Дом на Лунном озере

Понедельник

***

– Алло! Алло! Ты что, меня не слушаешь? – Да слушаю я! Мирэй[1], успокойся! Подыши! Дело выеденного яйца не стоит. – Это всё ты виновата! Я хотела поехать на Мальдивы[2], а тут вот... – Прошу, приди в себя! Ну какие Мальдивы?! Длинные перелёты тебе строго воспрещены. Наконец-то долгожданная ремиссия[3]. А ты хочешь всё испортить. Домик на озере – идеальный вариант. А Мальдивы подождут. – Никакой это не идеальный вариант! Всё совсем-совсем не идеально. Этот уродский дом напротив, под синим брезентом, как бельмо на глазу. А если там каждый день от рассвета до заката ещё и стройка... Мне это будет как обухом по голове. Разве не понимаешь? В такой обстановке я не смогу работать! – Мирэй! Ты поехала отдыхать, а не работать! – Ты же первая спросишь, не написала ли я чего-нибудь годного. – Я не только твой агент, я твой друг! Я хочу, чтобы ты окончательно поправилась. Эта бесконечная химия[4] тебя и так вымотала. Неужели я не понимаю?! Подыши свежим горным воздухом, вдали от городской суеты. И не переживай по пустякам. Даже если и стройка. Это ведь новые впечатления и... – О! Кто-то подъехал! Я спрошу, что там у них. – Спросишь? Как? Подожди, Мирэй! – Извини! Надо торопиться, вдруг уедут! – Подожди-подожди! Ты ведь чуть не заблудилась, пока к домику ехала. Не надо! Лучше позвони хозяйке. – Она не отвечает. Пока-пока! – Подожди! Я сама позвоню ей и... Алло! Алло! Чёрт! Чёрт тебя побери, Сирата!

***

Мирэй заглушила мотор своей «Тойоты»[5] и беспомощно огляделась. Только пару минут назад ей была прекрасно видна серебристая, исходящая лёгкой рябью поверхность воды, мелькавшая в просветах между стройными стволами сосен. И казалось, что так, придерживаясь береговой линии, можно в конце концов добраться до намеченной цели на противоположной стороне озера. Но сейчас лес как будто сомкнулся и встал непроглядной стеной. Грунтовая дорожка истончилась и сгинула. Повернуть? Навигатор упорно предлагал двигаться вперёд. Мирэй нервно поёрзала, поморщилась, уныло посмотрела на телефон, закреплённый на приборной панели, потянулась было к нему, но опустила руку. «Ну почему Эрипи всегда оказывается права!» – тоскливо подумалось ей, и представилась слегка снисходительная улыбка, с которой подруга принялась бы добродушно ей выговаривать. «Старушка Эрипи! – вздохнула Мирэй и сейчас же одёрнула себя. – Не такая уж и старушка. Мы с ней так-то ровесницы». Пятидесятилетняя Эрико Тода, или Эрипи[6] для всех своих друзей, знакомых и подопечных, с юности сохранила короткую мальчишескую стрижку и неизменную роговую оправу тяжёлых очков – менялась лишь толщина линз и седины прибавлялось. Эрипи никогда не гналась за модой, но мода сама нагнала её. И теперь её эксцентричный немного растрёпанный стиль, с вечно мешковатыми пиджаками и безразмерно широкими брюками, многим видился образцом элегантности. «Дама хоть куда! А энергии в ней ещё на две жизни. Что бы я делала без неё! Это ведь она меня за уши вытянула из развода и усадила за роман, – вспомнила Мирэй. – Прямо приказала. Пиши свои хождения по мукам – зря, что ли, страдаешь?» Мирэй усмехнулась. Написать-то она написала, но, как всегда, поступила по-своему, закрутив мрачный сюжет об отсечённой голове и богатом наследстве. «Неужели больше двадцати лет прошло?..» – риторически спросила себя она и снова почувствовала непреодолимое желание позвонить подруге. «Так! Хватит!» – пробормотала Мирэй и, сунув телефон в карман джинсов, решительно вышла из машины. Дверца хлопнула неожиданно громко и как будто переполошила всех затаившихся в окружающей зелени насекомых. На Мирэй обрушился поток по-летнему энергичного стрекотания. И невидимые птицы поддержали его меланхоличными криками откуда-то с верхушек крон. Несмотря на начало сентября, стояла жара, и воздух всё ещё был тяжёл и влажен. Мирэй почувствовала, как лоб под ставшей уже привычной за последний год косынкой немедленно вспотел. Захотелось вернуться в прохладу автомобиля, но, пересиливая себя, Мирэй осторожно прошла к багажнику и осмотрела дорогу, по которой заехала в эту глушь. Даже намёка на озеро не видно: только сосны и густой подлесок, неумолимо наступающий на две порыжевшие колеи. Незнакомые кусты вразнобой топорщили разлапистые ветви, словно каждый сигналил о чём-то своём. Мирэй глубоко вздохнула, начиная осваиваться со зноем и шумом, и внезапно зацепилась взглядом за яркое пятно, мелькнувшее в прорехе густой листвы. И в ту же секунду что-то гулко стукнуло о металл. Мирэй вздрогнула и немедленно отступила к передней двери. «Ах, шишка!» – с облегчением поняла она, разглядев сосновый дар, упавший в дорожную пыль у капота. – Наконец-то! Заждалась тебя! – весело прозвенел как будто за самым её плечом женский голос. Мирэй обрадованно повернулась к спасительной незнакомке. Как ни странно, приветствие её не удивило и не испугало, нет, даже успокоило: «Кто-то принял меня за местную и подошёл! Вот удача!» Женщина в цветастой косынке и широких джинсах встретила Мирэй доброжелательно вопросительным взглядом. «Не может быть!» – подумалось Мирэй, и она невольно потянула руку к моложавому, но необычайно бледному и немного отёкшему лицу. На висках виднелись коротко остриженные с проседью волосы. Губы такие сухие и бескровные, и глаза едва блестят. Лишь брови, брови всё ещё хороши, как в юности. «Не может быть! Это... я?» – в смятении соображала Мирэй. – Она здесь! – радостно объявил кому-то её загадочный двойник и засмеялся. Мирэй перемигнула, ощущая неловкое головокружение. – С Вами всё в порядке? В порядке? – озабоченно затараторила незнакомка. «Да что же это со мной, правда?!» – попыталась воззвать к своему разуму Мирэй и в тот же момент ясно увидела, что к ней с обеспокоенным видом склонилась совсем юная девушка, чья пышная шевелюра свешивалась на лицо, но не закрывала искренне милой улыбки. – С Вами всё в порядке? – ещё раз прокричал кто-то из чащи. Мирэй выпрямилась и для верности уперлась рукой в дверцу машины. Вокруг никого не было. А нет! На дальний конец дороги из зарослей выступил парень и приветливо помахал ей рукой. Высокий, поджарый, до невозможности загорелый парень в рабочем комбинезоне. Сделав несколько шагов навстречу Мирэй, он выжидательно остановился и мягким тоном прокомментировал своё появление: – Я видел, как вы ехали вдоль озера, а потом свернули в тупик. С Вами всё в порядке? – Всё в порядке. Я просто перепутала дорогу, – наконец отозвалась Мирэй и отошла от машины. – Вы ехали в деревню? – парень в два счёта оказался рядом с ней и, доброжелательно улыбнувшись – от этого лицо его стало совсем мальчишеским, – с лёгким кивком протянул Мирэй желтоватый прямоугольничек плотной велюровой бумаги[7]. «Ого! А молодёжь всё ещё чтит традиции. Интересно, сколько ему?» – успела подумать Мирэй и сейчас же потянулась за телефоном, в чехле которого по старой привычке неизменно хранила парочку своих визиток. Они обменялись церемонными поклонами[8]. – Китамура?.. – Рой[9]! – подсказал парень и торопливо, словно предупреждая нежеланные расспросы о своём заковыристом имени, уточнил: – А вы Мирэй Сирата? Та самая Сирата? – Та самая, – без ложной скромности, приосанившись, подтвердила Мирэй. Новый знакомый – «Рой Китамура. Все виды строительных и отделочных работ» – сразу же заслужил пару очков симпатии. – Я слышал, что дом Фудзии[10] на полгода сняла какая-то знаменитость. И всё прикидывал, кто бы это мог быть. И вот что оказалось! – пояснил парень. – Слышали, значит? – Да, у нас тут по-простому. Все свои. Всё друг о друге знаем, – с извиняющейся улыбкой ответил Рой. И Мирэй тоже улыбнулась, но тут же смущённо опустила голову. На самом деле, она уже ощущала неумолимо подступающую слабость. Она устала. И собеседник, как будто немедленно считав её самочувствие, сразу сменил тему: – Так куда вы ехали? В деревню? – Я... Я просто... – почему-то внезапно замялась Мирэй. – В любом случае, отсюда вы никуда не попадёте. Надо вернуться и не перепутать развилки, там есть ещё две-три. Выезжайте. Я подожду вас в своей машине. Хорошо? Там у первой развилки. И покажу, как вернуться к берегу. Мирэй с облегчением бухнулась на водительское сиденье и, секунду понаблюдав в зеркало заднего вида, как удаляется и исчезает в зелени крепкая фигура её неожиданного спасителя, попробовала завести мотор. Он недовольно заворчал и заглох. А Мирэй нервно рассмеялась. Индикатор уровня топлива ясно указывал на проблему: бензин на нуле.

***

Мини-грузовик «Судзуки»[11] резво вынырнул из леса прямиком к озеру. И Мирэй облегчённо вздохнула, отыскав взглядом «свой дом», то есть дом Фудзии: коричнево-серый особняк на высоком фундаменте, причудливо раскинувшийся над обрывистым берегом скоплением разнокалиберных кубов и параллелепипедов. От него вниз по склону тянулась крутая лестница, что вела к самой воде, заканчиваясь подле деревянного причала. – Это хорошо, что Вы приехали к нам. Если за вдохновением, то здесь у нас самое подходящее место. Сейчас такая красота начнётся! – воодушевлённо вещал Рой, ловко выруливая из крутого поворота. – Могу себе представить, – дипломатично отозвалась Мирэй, стараясь со своего пассажирского места как можно лучше разглядеть окружающий пейзаж и запомнить дорогу: она всё же надеялась повторить свою вылазку. – Золотая осень, тихое озеро в свете октябрьской луны – всё так поэтично. Но немного не по моей части. – Ах, ну, конечно! – с лёгкой иронией в голосе согласился Рой. – Ваш профиль – тайные страсти! Ну, страстей и тайн у нас тут тоже хватает! – Ого! Неужели?! Редкие кусты, стремительно мелькнув в окошке, хлёстко ударяли ветвями по дверцам, словно отсчитывали километры. Совсем рядом, наперегонки с машиной, бежала озёрная вода и нестерпимо сияла, и головокружительно рябила под лучами всё ещё высокого, добела раскалённого солнца. А дальний край водоёма статично расстилался на горизонте, маяча нескладным силуэтом того самого, затянутого синим брезентовым полотнищем дома. Удачный момент! Мирэй сглотнула, пытаясь сформулировать осторожный вопрос. – Слыхали? В полнолуние, но только раз в году, в озере можно увидеть отражение волка! Это очень древняя легенда, – с явным удовольствием поведал Рой. – Не слышала... – несколько разочарованно протянула Мирэй.

Пока она раздумывала, разговор свернул не туда, и скрепя сердце она приготовилась угоститься доброй порцией местного фольклора. – Говорят, что лунный волк – давний хранитель нашего озера. И пока он здесь, ничего нам не грозит, – неожиданно лаконично высказался Рой и с прежней беззлобной иронией уточнил: – Но, кажется, волки тоже не по Вашей части, да? Мирэй усмехнулась: – Да, верно. Я как-то больше на людях специализируюсь, – и решила идти в лобовую. – А тот дом? Что с ним? Вы случайно не там работаете? Для верности она даже ткнула пальцем в окно. И собеседник, отвлёкшись от дороги, посмотрел, куда она указывает, словно могли быть какие-то сомнения, о чём идёт речь, – других строений в округе не наблюдалось. – И да, и нет, – почему-то со вздохом ответил он. – Это не совсем работа. Это дом моей бабушки. Сгорел. Примерно лет десять назад. Вот пытаюсь его восстановить своими силами. – Сгорел? – на всякий случай переспросила Мирэй. Рой лишь коротко угукнул и кивнул. Любопытство подталкивало её разузнать подробности, но установившаяся в кабине тишина ясно говорила, что тема закрыта. – А лес? Тут медведи, кабаны водятся? – Насчёт медведей – туго, но кабанов хватает, – охотно поддержал новый разговор Рой. – Значит, опасно. – Как говорят, нет никого опаснее человека, – философски заметил парень. – Кстати, мне показалось, я кого-то видела. Там. В лесу, – дрогнувшим голосом сообщила Мирэй. – Видели? Да, скорее всего, показалось. Зелень рябит. Всё шумит, шевелится, – попытался развеять её страхи Рой, но тут же сам себя опроверг: – А вообще, моя бабуля любила говорить, что наш лес особенный, из него никто не уходит. – Что? – обеспокоенно воскликнула Мирэй. – Ну-ну! Мы-то с Вами вышли! – рассмеялся Рой, довольный своей шуткой. – А Вас легко впечатлить. – Просто звучит угрожающе. Ваша бабуля, она... – Не придавайте большого значения. Это я так вспомнил, – поторопился пояснить Рой, но, краем глаза уловив заинтересованность на лице Мирэй, вдруг добавил: – Бабуля часто говорила, что кто хоть раз побывал в наших лесах, останется здесь навсегда. Сам не понимаю, что это значит. Напишите об этом? – Скажите, а в том пожаре?.. – попыталась вернуться к тревожащему её предмету Мирэй. Но тут машина резко повернула и затормозила у железных ворот. – Гляньте-ка! А к Вам уже гости! – с преувеличенным энтузиазмом объявил Рой и кивнул в сторону топтавшейся у ограды длинноногой девушки.

***

Кира[12] ловко перехватила у Мирэй ключи и деловито направилась через палисадник к дому, по пути раздавая краткие, но ёмкие оценки: «Хм, кустики! Давно не стрижены. Фу, лилии[13]! Ах, циннии[14]! Набросали булыжников! Ого, гранит!» – А вообще, симпатично тут у тебя! Поздравляю, мам! – заключила она, добравшись до крыльца, и приглашающим жестом распахнула перед Мирэй входную дверь.

***

– Какими судьбами, Кики? – осторожно начала Мирэй. Наскоро ополоснув лицо и руки, она поспешила в гостиную и там, остановившись перед висевшим над камином зеркалом, сняла косынку. Пытаясь привести в порядок непослушный ёжик волос, Мирэй украдкой бросала через плечо незаметные взгляды на дочь. Та скинула сумку у дивана и, плюхнувшись на паркет, уже залипла в телефоне. «И ведь не скажешь, что ей давно уже не двадцать. Подросток подростком», – почему-то с досадой подумалось Мирэй, а вслух она повторила: – Ты почему вдруг нагрянула? – Эрипи позвонила. Ты всех нас с ума однажды сведёшь. И её – первую. Удивляюсь, как она, вообще, тебя от Мальдив отговорила. Во что ты опять ввязалась? – пробормотала Кира, не отрываясь от экрана и умудряясь одновременно что-то печатать. Её довольно широкое и немного веснушчатое лицо так сильно отличалось от тонкого бледного лица Мирэй, что порой эта непохожесть даже пугала, словно некая разобщающая их отчуждённость. Мирэй вздохнула, тряхнула головой – волосы не спасти – и снова накрутила косынку. – Со мной всё в порядке! Но я рада, что ты заглянула, – как можно спокойнее ответила она дочери и присела рядом с ней на диван. Кира тут же, как будто бы машинально, отвернула телефон в сторону. – Ну, да! Я так и думала. Поэтому непонятно кто везёт тебя непонятно на чем. Или я тебе помешала? Ты тут даром времени не теряешь, а, мам? – и она заговорщицки подмигнула. Захотелось, как в детстве, толкнуть нахалку в затылок, но Мирэй лишь примирительно взъерошила шелковистые каштановые пряди и торопливо поднялась, всем своим видом изображая полнейшее непонимание. – И что это за пятно было у парня на шее? А? Вы, кажется, договорились завтра снова встретиться? – не унималась Кира и даже хихикнула. Мирэй зашла в кухонный закуток, отделённый от гостиной лишь невысокой стойкой, и зашумела дверцами шкафчиков. – О чём ты? Он просто подгонит мою машину, – стараясь выглядеть безразличной, пояснила она.

Но Киру так просто было не переубедить, и она продолжила: – А шея? Красавчик ведь. Неплохой выбор, мам!

Мирэй с грохотом выставила на мраморную столешницу несколько мисок и пакет муки. Кира умеет вывести её из себя! – Это всего лишь родимое пятно у него. Ты так много внимания уделяешь каждому встречному парню! Это несерьёзно. Так отношения не построишь. – А ты, конечно, хотела бы видеть меня уже окольцованной? – презрительно парировала Кира. – Я не это сказала. Я сказала, что несерьёзно разбрасываться. Вот у тебя есть... – Да-да, Кота[15]! Отличный, замечательный, идеальный!.. – всё же не сдержалась Кира и наконец раздражённо подскочила с пола. – Какой он там ещё? – Мне просто жаль, что ты его так третируешь. Если он тебе так противен, то просто дай ему твёрдо понять, что отношений не будет. Пусть найдёт другую. – Я сама разберусь, кому и что давать. И Кота – взрослый мальчик. Нравится ему бегать за мной – кто я такая, чтобы портить ему удовольствие? – Это жестоко и инфантильно. – А не жестоко сватать меня этому Коте? Кто он такой, в конце концов? Художник-неудачник. Кира оценивающе заглянула в миски, где Мирэй уже успела замешать яйцо с сахаром и муку с молоком, и решительно завладела одной. – Венчик? – Тут только один, – Мирэй протянула ей свой, но дочь отыскала для себя вилку и принялась энергично взбивать. – Зря ты так, Кики! У него определённо есть талант. Думаю, он пробьётся и поднимется. – Ну вот когда поднимется... И, pardonne-moi[16], не на моём горбу! Кира мимолетно проверила вкус смеси, черпнув из миски кончиком пальца, и, посмаковав, со знанием дела подсыпала сахара и немного соли. – Ну, не кичись так своими деньгами... – несколько растерянно проговорила Мирэй. – Да-да, я маленькая избалованная богатая девочка! Ничего сама не заработала, а давно пора за ум браться. То есть за дело, то есть за мужской половой... – Кира! Миска скользнула по столешнице, загромыхала и, едва не перевернувшись, закрутилась на боку, расплескав содержимое. – Мама! – Кира деловито пришла на помощь и парой лёгких движений устранила хаос. – Ты совсем устала. Иди приляг. Я сама доделаю. – Там ваниль и разрыхлитель... Ты не знаешь... – робко заспорила Мирэй. – И корица, и масло! Всё я знаю! Через пятнадцать минут будет готово. Иди-иди! – и Кира мягко, но безапелляционно вытолкала мать из кухни к дивану.

***

Что-то звякнуло. А потом осуждающий шёпот: «Папа!» Мирэй прислушалась. И вдруг поняла, что уснула. Прилегла на минутку на диван, и вот! Сквозь веки пробивался совсем не дневной голубоватый, а тёплый электрический свет. «Сколько же я дрыхла?» – риторически вопросила она про себя и разлепила веки. Кира расставила угощение прямо на стеклянном журнальном столике. Пышные панкейки[17] и всё, что только душа пожелает: клубничный джем, масло, взбитые сливки, мёд и даже анко[18]. А ещё явственно пахнет душистой арабикой. – Ммм! – спросонья протянула Мирэй и сбросила на колени пушистый плед. «Кира накинула?» – промелькнула мысль, но тут... – Приветик! Хорошо поспала? – послышался до боли знакомый низкий голос. Мирэй едва успела подумать: «Неужели?..» – как Горо[19] дружелюбно чмокнул её в щёку. – Ты... ты? – замямлила ошарашенная Мирэй. – Я! Разве я мог не проведать любимую жёнушку! – бравурно воскликнул Горо. – Не обижайся, мам! Я его впустила – ты не против? – быстро пояснила Кира и укоризненно взглянула на отца. Мирэй тяжело вздохнула и, окончательно проснувшись, села. – А мне? – совсем как девочка, проканючила она и облизнулась, устремив просительный взгляд на панкейки. Горо немедленно пододвинул на край столика заготовленную тарелку. – Ой! Вот спасибо! С манго! Как я люблю! – растроганно пролепетала она и робко осведомилась: – А кофе остался? Кира с готовностью налила матери чашечку и, не спрашивая, добавила двойные сливки. – Вот оно счастье! – умиротворённо прокомментировала Мирэй, зажевав первую порцию. – Если бы я знал, что тебе так мало надо для счастья, то никогда бы не развёлся! – со смешком вставил Горо. Его всё ещё привлекательное, импозантно удлинённое лицо сейчас выражало искреннюю симпатию. Но Мирэй прекрасно знала это обманчивое впечатление: Горо, как никто, мог очень естественно говорить то, во что и сам почти верил, а через минуту опровергать сказанное своим отвратительным поведением. Поэтому Мирэй лишь хмыкнула в ответ. – Вот уж кого не ожидала увидеть! Что-то в больницу ты не рвался приходить, – нарочито холодно сказала она. Хотя, на самом деле, нисколько не желала видеть Горо в больнице. – Дорогая! Я просто всегда хочу помнить тебя сияющей. А в больнице... Вся эта ужасная, нездоровая атмосфера! Нет, не хочу это ассоциировать с тобой. И видишь, ты поправилась, и мы снова... – Папа приехал за мной, – Кира решительно прервала поток притворного душеизлияния и неловко опустила глаза, намазывая джем на кусочек панкейка. Но Горо ничуть не растерялся. Тряхнув своей пышной, хорошо прокрашенной шевелюрой (а на самом деле, уже давно полностью поседевшей), он лишь иронично хмыкнул и непринуждённо заговорил о другом: – А я приехал за своей малышкой! Сегодня она открывает мой клуб в Кобе[20]. – В Кобе? – не удержалась от удивлённого восклицания Мирэй и вдруг с каким-то щемящим чувством подумала: «А мы совсем как настоящая семья. Сидим, уминаем панкейки и обсуждаем новости». В высоких незашторенных окнах, за которыми уже уплотнился синий вечерний сумрак, ясно отражалась идиллическая группа вокруг низкого столика. – Да, у нас зафрахтован бизнес-джет[21]! – гордо объявил «отец семейства» и одобряюще похлопал дочь по плечу. – Папа волновался, что я не успею добраться сама, поэтому и заехал. Я приглашённая знаменитость на открытии его ночного клуба. – Вот как, – нейтрально проговорила Мирэй и побыстрее заняла рот сладким кусочком. – Да! Мой личный бренд имеет успех, поэтому папа меня и пригласил, – с затаённой улыбкой принялась рассказывать Кира. – И у меня уже вырисовывается контракт... Не хочу хвастаться раньше времени, но... Мне всего лишь нужно будет носить их одежду на мероприятиях и выставлять фотки в соцсетях! А? – Моя ты красота! – восторженно откликнулся Горо и чмокнул дочь в макушку. Мирэй попыталась состроить радостную мину, но идея личного бренда никогда не казалась ей перспективной: это всё равно, что продавать воздух, к тому же любовь публики так изменчива. Но вслух она сказала другое: – Значит, вам пора? Жаль... – Ну-ну, не так скоро! Не выпроваживай нас. Побудь хоть немного радушной хозяйкой. Мы тебя накормили, напоили! Мирэй больше не могла сдерживаться и взглянула на бывшего мужа с презрительно уничтожающим прищуром. А он театрально вскинул руки вверх: – Не вели казнить – вели слово молвить, госпожа! «Опять этот его выпендрёж! Уже под шестьдесят, а серьёзности ни на грамм!» – мысленно прокомментировала Мирэй и вопросительно вскинула брови. – Ты тут отлично устроилась, Ми! – издалека начал Горо. – Такая шикарная обстановка. Он обвёл взглядом просторную и стильно обставленную лаконичной мебелью гостиную, чья северная стена представляла собой сплошные окна, от пола до потолка второго этажа, выходившие на сейчас невидимое озеро. – И местечко живописное. А что если, подумалось мне, совместить приятное с полезным, а? Милая Ми скучает тут в одиночестве, хандрит после болезни. А что если пригласить самых близких друзей, устроить нечто вроде барбекю? Отличная ведь идея? – Близких друзей? – нахмурившись, переспросила Мирэй и одновременно краем глаза заметила, как Кира попыталась спрятать ухмылку, склонившись над чашкой кофе. – Да, только тех, кого ты хочешь видеть. И «плюс один», конечно, – вдохновенно вещал Горо и для наглядности поводил руками, словно уже приглашал толпу гостей насладиться красотами озёрного домика. – Папа предлагает устроить небольшую вечеринку по поводу твоей ремиссии, – извиняющимся тоном вставила Кира и бросила осторожный взгляд на отца. Но тот и не думал возмущаться из-за слов дочери, наоборот, энергично закивал и с надеждой уставился на бывшую жену. Мирэй нахмурилась сильнее. Где-то тут крылся подвох. Или личная выгода. – Что значит «плюс один»? – придирчиво уточнила она. – Хочешь привести свою новую пассию? Горо даже всплеснул руками, изображая оскорблённую невинность: – Ну как ты могла подумать! Я же не чурбан какой-то! Если и приглашу, то только партнёра. Или инвестора. Будущего инвестора. Есть одна дама... – Стоп-стоп-стоп! Одна дама меня не интересует. Меня интересует, кто этим всем будет заниматься? Мне это совершенно не с руки! Я приехала отдыхать! – с металлом в голосе отчеканила Мирэй. Но Горо сразу же истолковал ответ в свою пользу: – Если только в этом проблема, то беру всё на себя. Я не первый раз такое устраиваю, и мой ассистент тоже – всё предусмотрено. Организую в лучшем виде! – Но... но... но... – растерялась от такого напора Мирэй. «Ну вот! Как всегда, он всё решил за меня!» – Мама, не беспокойся! Я буду здесь, на подхвате. И приглашу Коту, – с многозначительным взглядом встряла Кира. И Мирэй обречённо откинулась на спинку дивана, изо всех сил стараясь получить удовольствие хотя бы от панкейков. А идиллическая картинка в окне была всё той же: мать, заботливо укутанная верблюжьим пледом, сидящие рядом на полу шутливый отец и смешливая дочь, – и все дружно наслаждаются сладким перекусом. Идеальная семья! И в довершение всего Кира поднимает над головой свой айфон: «Сделайте счастливые лица! Peace![22]»

***

Мирэй устало повернула задвижку замка, заперев входную дверь. В установившейся в доме тишине стало слышно, как снаружи, за слегка раздвинутыми рамами окон, трещат неугомонные сверчки и трубными голосами перекликаются лягушки. Казалось, что живая озёрная ночь со всеми своими переливчатыми звуками уже начала понемногу проникать в опустевшую гостиную. Вот-вот, и она окончательно вплывёт и заполонит всё тёплым пульсирующим мраком и характерным пряным запахом прохладной стоячей воды, вытесняя уже и без того истончившийся аромат выпечки и кофе. Встав у стекла, Мирэй невольно отметила, что дом на противоположном берегу светится желтоватым окошком. «Видно, какую-то часть Рой уже отремонтировал. Неужели он остаётся там на ночь?» – смутно подумала она и сейчас же непроизвольно вздрогнула – оставленный в виброрежиме телефон требовательно задребезжал на журнальном столике. – Мам! – на экране появилось улыбающееся лицо Киры. – Забыла сказать тебе! Судя по картинке, она уже устраивалась на пассажирском сиденье отцовской машины. И сам Горо влез в кадр со своей приторной улыбочкой: «Ещё раз спасибо, Ми!» – Я забыла сказать, что отключила домофон[23], – продолжила Кира. – Домофон? – глупо переспросила Мирэй, не до конца ещё отошедшая от своих мыслей. – Да, мам. То есть я звук отключила[24]. Понимаешь, ты уснула, а тут папа должен был подъехать. Ты включи обратно, а то проморгаешь своего молодого поклонника. – Кира! Он не поклонник, он... – попыталась возразить возмущённая Мирэй. Но тут её перебил жизнерадостный голос Горо: – Ну-ну! Ми! Не надо стесняться! Тем более я не ревную. Живи на полную катушку. Молодой поклонник – самое то для полной реабилитации! Горжусь тобой! И даже послал ей воздушный поцелуй. Мирэй почувствовала, что спорить бессмысленно: этот водевиль абсурда ей не победить. – Да-да! Большое спасибо, Кики! Хорошо, что предупредила! И желаю чудесного вечера – пусть открытие пройдет как по маслу! – Merci, maman[25]! – почему-то смущённо пролепетала Кира и, не прощаясь, отключилась. Мирэй опустила было телефон обратно на столик, но, передумав, кинула его в мягкие складки пледа на диван. А мысли её между тем обратились к Рою. Признаться, она заметила, что он симпатичный парень: хорошо сложен, ухожен, подтянут. «Ну нет! Как мужчина он совсем меня не заинтересовал. Я и пятно на шее заметила, только когда он уже уезжал – Кики подсказала. Да и потом, он мне в сыновья годится. Какая чушь! Увлечься мальчишкой. Любопытно только, что за тайну скрывает дом его бабушки? А это может быть началом...» Ей представилась типичная постройка в старом стиле: с черепичной крышей и белёными стенами[26]. А верхний этаж деревянный и уже изрядно почернел от времени. И герб[27] под коньком. Точно! Птица Хоо[28] – несгораемый феникс. А прямо напротив, на другом берегу – дом ласточки. Соседи и соперники. Канва драматического сюжета начала явственно вырисовываться из разрозненных деталей. «Надо всё же расспросить про пожар», – сказала Мирэй себе и машинально перевела взгляд на окно: ярко блеснул алый всполох. «Что?» – воскликнула про себя Мирэй и взволнованно приникла к стеклу: дом на противоположном берегу озера стоял в окружении горячего алого ореола. «Не может быть! Пожар? Или просто свет такой? Позвонить? Поехать?» – прошептала Мирэй, совершенно растерявшись. Но секунду спустя она уже бросилась к двери. На пороге её подхватила чёрно-белая ночь и увлекла в поток разноголосых шумов и невнятных образов. А Мирэй замерла. Видение полыхающего огня бесследно исчезло: на том берегу вырисовывался только потемневший силуэт дома – ни огонька, ни пламени. И вдруг явственно послышалось: «Сирата! Ты здесь? Впусти нас!»

***

Эрипи громко рассмеялась и пригубила кофе, пододвигая к середине стола открытую коробочку с глянцевитыми и пёстренькими макаронами[29]. – Ну, ты даёшь, Сирата! Домофон отключён, и ты в отключке! А мы там уже чуть не мумифицировались! «Как так могло произойти, что после звонка Киры уже прошло тридцать минут?» – с виноватым видом Мирэй проверила экран телефона, на котором высветилось аж пять неотвеченных вызовов. – Извини! И спасибо за десерт – давно не ела таких вкусных, – неловко промямлила она, откусив подаренное подругой пирожное. Мирэй явно потерялась во времени. Впрочем, не впервые: это был типичный писательский зуд. Надо немедленно садиться за новый роман! «Как некстати!» – сокрушенно подумала она, глядя на возмущённую Эрипи и её более скромную спутницу. – А ты? Не хочешь кофе, Хару? – всё же пытаясь войти в роль радушной хозяйки, с наигранным дружелюбием обратилась Мирэй к двадцатипятилетней Харуке[30], дочери давнего друга Горо – политического долгожителя Соты Игути[31]. Насколько Мирэй помнила, Харука уже пару лет трудилась в офисе Горо. Кажется, личным секретарём или ассистентом. – Нет-нет... – почему-то смутившись, затараторила в ответ девушка и натянула улыбку на своё невзрачно-беленькое лицо. Только глаза сияли поразительно чёрно и нервно. – Я, пожалуй, попью воды. Можно? – продолжила она, по-птичьи беспокойно покрутив головой, словно ей было некомфортно здесь находиться. «Интересно, зачем она пришла? Из-за вечеринки?» – строила догадки Мирэй, пока наполняла бокал для гостьи. – Горо уже всё распланировал? – в лоб спросила она Харуку. – Ты ведь из-за его вечеринки приехала? – Вечеринки? Да-да, вечеринки! – беспомощно пропищала Харука и приникла к спасительному бокалу. Эрипи бросила на девушку подозрительный взгляд, а та вытянула телефон из кармана сумочки. – Ой! Простите! Мне надо ответить! – извиняющимся тоном бросила она и ушагала в дальний конец гостиной, к пусто черневшему проёму гигантского камина, едва лишь перекрытому вышитым экраном. – Глянь-ка! – шёпотом воззвала к Мирэй Эрипи и протянула ей нечто, только что поднятое с паркета. Мирэй непонимающе уставилась на пустой серебристый блистер[32] в руке подруги. – Любопытно, да? Наша милочка принимает метоклопрамид[33]. Неужели добиралась сюда морем? – прокомментировала находку Эрипи. Но Мирэй никак не могла сообразить, что к чему. – Значит, господин Сирата уже уехал? – неожиданно вмешалась Харука. Эрипи успела зажать и спрятать улику в ладони, а Мирэй лишь кивнула. – Простите, что побеспокоила Вас! Я опоздала... – Так ты не из-за вечеринки приехала? Я думала... – окончательно растерялась хозяйка. А Эрипи ядовито хмыкнула. – Конечно! Конечно! Вечеринка. Но мы должны были всё обсудить с господином Сиратой. А так... Но вы не волнуйтесь! Я всё узнаю насчёт вечеринки. Всё будет устроено как надо! – вдвое быстрее забормотала гостья и, отдав пустой стакан, попятилась к двери. – Уже уходишь? – забеспокоилась Мирэй. – Мне пора! Да... Пора... Простите! – и, пискнув едва слышное «до свиданья», Харука почти бегом выскочила из дома. Эрипи многозначительно вскинула брови и посмотрела на подругу с особенным выражением, словно хотела сказать: «Неужели ты ничего не поняла?!»

***

От озера веяло совсем уже осенней прохладой. И Мирэй порадовалась, что накинула куртку. Поплотнее закутавшись в свою джинсовку, она придирчиво смела ладонью мусор с рассохшейся, давно не крашеной скамейки, стоявшей у края обрывистого берега, и осторожно присела. Рядом бухнулась Эрипи и зашарила по карманам. – Всё ещё куришь? – стараясь придать голосу безразличный тон, спросила Мирэй. – И не мечтай! – отрезала подруга, грозно сверкнув линзами очков, и вытянула из внутреннего кармана пиджака чупа-чупс в розовом фантике. – Думаешь, я бы позволила тебе травиться никотином? – Сахар – тоже яд! – обиженно парировала Мирэй и демонстративно насупилась. Но Эрипи примирительно толкнула её плечом и сунула ей в руки ещё один леденец, на этот раз ярко-жёлтый. – Ну? Дружба? – Вот это да! Эрипи! Где ты взяла? Манговый! Давным давно не видела в продаже! – радостно возопила Мирэй и, расчувствовавшись, прижала ладонь к лицу. – Эй-эй! Ты чего? – Все так добры ко мне! Кики приехала. И ты тоже, хоть у тебя и на работе завал из-за этой твоей..! Даже Горо старается. На свой лад, конечно. А я – бука. – Бука? Не больше, чем обычно, я думаю. Или ты лишила Киру ежемесячного довольствия, а Горо пинков выдала? – нарочито серьёзно осведомилась Эрипи. Мирэй рассмеялась. – Так что там за вечеринка? – вопрос прозвучал уже по-настоящему серьёзно. – Не знаю, стоит ли соглашаться? Это идея Горо. В честь моей ремиссии. Но, понятно, что он и своей выгоды не упустит. – И за чей счёт банкет? Мирэй пожала плечами. По правде говоря, она настроена была как-то отвертеться от мероприятия, поэтому частности её не волновали. – Если Горо оплачивает, то почему бы и нет! – деловито прокомментировала Эрипи. – Ты что! На его стороне?! – возмутилась Мирэй. – Причём здесь он? Я думаю о тебе. Тебе полезно будет отвлечься. Одиночество, знаешь ли, переоценено в плане своих целебных свойств. А если Горо всё берёт на себя... Кажется, берёт, а то зачем тогда он свою милочку прислал... Если он всё берёт на себя, то глупо отказываться. Мирэй промолчала. Её мысли вдруг заняла Харука. Эрипи была уверена, что та беременна. А вкупе с её странным растерянным состоянием это наводило на грустные предположения: неужели Харука попала в такую банальную и такую несчастливую во все времена переделку, как незапланированный и нежеланный ребёнок? И кто же отец? Эрипи между тем с наслаждением покусывала чупа-чупс и увлечённо вертела головой, совсем не удивлённая затянувшейся паузой. – Это и есть тот дом? – вторглась она в размышления Мирэй. Пришлось напрячь зрение, чтобы понять, подруга и правда указывала на тот самый сгоревший десять лет назад особняк. Сейчас противоположный берег был полностью погружен в синеватый мрак. А свет исходил лишь от осколка низкой луны, да от водной ряби. «Странно... – подумала Мирэй. – Разве там не...» – Э-гэй! Есть кто живой? – вдруг прогремел над озером скрипучий мужской бас. Подруги разом вздрогнули и вскочили.

***

– Извините, Сота... – промямлила Мирэй, неловко переминаясь у открытых ворот. – Да за что же тут извиняться! Бросьте, Мирэй! Не могли же вы её силой задержать, – нетерпеливо возразил Игути и в который раз взглянул на часы. – Я заметила, что она из-за чего-то нервничает... Хотя, возможно, из-за внезапной вечеринки. Горо, как всегда, надумал с бухты-барахты, загорелся, а бедной Харуке всё устраивать. Игути многозначительно покашлял и покачал головой. И Мирэй тяжело вздохнула. Они стояли в свете фар его тёмно-синего «Лексуса»[34], и по всему видно было, что гостю не терпелось уехать. Но Эрипи напросилась, чтобы её подбросили, и предательски сбежала в туалет. А Мирэй пришлось в одиночку держать ответ перед взволнованным отцом. – Не думаю, что дело в вечеринке. Харука уже пару месяцев сама не своя. Мне даже стало казаться, что я слишком давил на неё с карьерой. Сейчас у неё ничего нет, кроме её работы. Может, в этом дело? Выгорание? Жаль, что в университете она не сдружилась с вашей милой Кирой. Они ведь ровесницы. И Кира, похоже, живёт полной жизнью, – наконец, мрачно проговорил Игути и зачем-то постучал тупым кончиком ботинка по шине – привычка старого поколения. – Да, они с Горо улетели в Кобе. У них открытие ночного клуба, – попыталась сменить тему Мирэй. – Да-да, знаю. У Харуки все разговоры о боссе. Расстроилась, кстати, что он не позвал её в Кобе. Ничего не понимаю, что с ней. Может расплакаться на пустом месте. Или вот так сбежать посреди ночи. – Ну не такая уж и ночь... – вставила Мирэй. – Наверное, Горо ей поручил посмотреть дом, или что-то такое... – Круглосуточно на службе? Она же не врач скорой помощи. Что-то тут не так... Определённо... – Игути напряжённо потёр переносицу и пригладил редеющие на макушке пряди. Мирэй стало жаль его, несмотря на то, что он виделся ей не самым симпатичным человеком – ретроградом и консерватором.

«Впрочем, может, он и не всегда таким был. Я же не знала его до смерти жены. Кажется, Хару тогда было три или около того. Наверное, его можно понять», – попробовала смягчить своё суждение Мирэй, осторожно разглядывая непривычно растерянное выражение на грубоватом лице этого обычно непробиваемого политика.

Судя по всему, Игути и не догадывался о беременности дочери, а уж про отца ребёнка и говорить нечего. «Если кто и в курсе, то только Горо, раз уж вся жизнь Харуки на работе, – грустно подумала Мирэй и вдруг зацепилась за эту мысль. – Только Горо... А не может ли?» И ей вдруг до ужаса не захотелось дальше развивать эту тему. К счастью, в этот момент Эрипи, оправляя фалды широкого костюма, выпорхнула из ворот. Игути с облегчением распахнул перед ней дверцу машины. – Постой! Эрипи! Не можешь мне на время вернуть ключи от моей квартиры? Я кое-что забыла взять! – вдруг спохватилась Мирэй, когда подруга уже устроилась на кресле и даже пристегнула ремень безопасности. Эрипи бросила просительный взгляд на Игути, который как раз поворачивал ключ зажигания, и тот с понимающим видом выжидательно откинулся на спинку сиденья. – Мирэй! Не пытайся водить меня за нос! Всё, что тебе нужно, у тебя здесь есть. А если и нет, то ты легко можешь заказать доставку. – Но я просто должна взять... – Должна взять?... – Эрипи укоризненно приподняла брови. И Мирэй, не выдержав, по-детски топнула ногой. – И не надо на меня сердиться, – спокойно продолжила Эрипи. – Мы договаривались, что ты здесь будешь отдыхать. Никакой работы! Никакого нового романа! А то я тебя знаю, сразу все рекомендации и по питанию, и по режиму дня пойдут лесом. Будешь целыми днями и ночами цедить кофе с осоловелыми глазами и писать, как одержимая. Того и гляди – закуришь. Этого ещё не хватало! – Слушай! Ну, перестань! Я уже полтора года не курю! Я могу себя контролировать. – В творческом угаре? – со смешком уточнила Эрипи. – Да я же здесь с ума сойду от скуки! – почти в отчаянии возопила Мирэй и даже руками всплеснула. – Скучно? Займись вечеринкой, Сирата! – парировала подруга и подняла стекло на дверце, кивком обозначив, что разговор окончен. «Лексус» развернулся и довольно быстро скрылся за поворотом, напоследок мигнув габаритными огнями. Мирэй досадливо посопела и побрела к дому.

***

С иконки Киры в LINE[35] приветливо подмигивала зубоскальная Лабубу[36]. «Нет... Кики сразу всё Эрипи разболтает», – горестно подумала Мирэй и задумчиво прокрутила список чатов ниже. Она точно знала, что запасной ключ есть у бывшего мужа и у дочери. Но Горо она просто не желала видеть, а Кира... «Позвонить Тайге[37]? А вдруг?» – и Мирэй решительно нажала кнопку вызова. – Алло! Как ты, сестричка? – раздался неизменно жизнерадостный голос младшего брата. – Привет! Извини, что так поздно звоню.

– Звони в любое время! Как ты? – Потихоньку. Вот отдыхаю на озере. Красивое место. – Приглашаешь? – Конечно, приезжай! Тут, кстати, такой дом оригинальный: как будто детские кубики по берегу разбросали. – Современный конструктивизм[38]? Надо взглянуть. – Тебе лучше знать. Ты же у нас первоклассный архитектор. – Не льсти! А впрочем... Рад любой похвале. – Ну, Тайга! Не унывай! У тебя есть свои удачные проекты. – Спасибо, Мирэй! Но всё это так – местечково. Надо поехать поучиться в Европе. – Поезжай, конечно! – А финансы? Хочу вот дом продать, но мама против. – Она всегда против. Продавай! – Я так не могу. Она сказала, что это наша память предков. И мне не по себе. – Глупости! Если нужно, продавай! Никто там жить не собирается. И это же просто денежная яма – налоги, ремонт... А комфорта – ноль! Только романтика. – Это ты, Мирэй, так можешь, а я... – Ты тоже можешь. Хочешь, я возьму маму на себя? – Тебе только этого не хватало! Нет-нет, отдыхай, Мирэй! А кстати, зачем ты вдруг... – Прости, что так редко звоню! Хочу пригласить тебя на вечеринку, – Мирэй вдруг стало стыдно, что она впервые за несколько месяцев сама обратилась к брату, а ведь он постоянно навещал её и присылал в палату её любимые жёлтые герберы[39]. – Ого! Конечно, приду! А в честь чего? – Это Горо придумал. В честь ремиссии. – Замечательная идея! Нужна помощь? – Нет, просто приезжай! – Хорошо! Спасибо, Мирэй! – Все подробности – чуть позже. Мы только планируем. – Понятно! Буду ждать. – Рада, Тайга. Но ты и просто так приезжай! – Хорошо! – Хорошо! – Тогда до встречи! Заскочу на днях. – Ой! Подожди, Тайга, у тебя случайно нет ключей от моей городской квартиры? – От какой? Кажется, есть от той, что у парка. – В Оте[40]?! Ой, нет! Там я уже не живу! Туда Кира переехала. – Ах, точно! Из головы вылетело. Тогда извини! А тебе зачем? – Ничего! Не важно. Обойдусь! – Ну тогда – пока! – Да, пока-пока! Приезжай! – Приеду! И Тайга нажал отбой. А Мирэй разочарованно нахмурилась – мало того, что ключ она не нашла, так ещё и сама поддержала идею вечеринки. «Чёрт!» – в сердцах выругалась она, всё ещё глядя на иконку брата: молодой взъерошенный парень стоит у густо размалеванной цветастой стены – видимо, старое фото, сейчас ему уже сорок шесть, и живопись он забросил.

***

Мирэй нервно засопела. Некоторое время она оценивала перспективу поехать в Токио без ключей и потом добыть дубликаты у дежурного администратора. «Нет... Там столько формальностей: заявления, подтверждения, обращения, – что целый день уйдёт, не меньше! И Эрипи меня не только разоблачит, но и, чего доброго, перехватит. Но может, всё же ключи есть у матери... Ведь как на зло они у неё! Попробовать выманить их под благовидным предлогом. А потом можно даже и не ехать самой, а снова поговорить с Тайгой, – раздумывала она и опять задавалась главным вопросом: – Так всё же позвонить матери?» «Нет-нет-нет!» – снова засомневалась Мирэй и отправилась на кухню за новой партией кофе.

Машинально прижимая крышку кофемолки, измельчая крупные пахучие зёрна, она всё никак не могла отвлечься от мыслей о матери. «Звонить – чистое самоистязание! Она ведь сразу начнёт свои "я так и знала", "вот не послушала меня", "зачем ты только полезла в это"». А память между тем услужливо подкинула ей яркую картинку прошлого. Бесконечно ровные, полосчатые рисовые поля, ослепительно сияющие под солнцем водяными бороздами. И долгая, долгая охрово-серая грунтовка, уходящая за мглистый горизонт. Десятилетняя Мирэй возвращается из школы. Коричневый ранец[41] на плечах, а за спиной семенит Тайга. Он смешно тараторит дежурные утешения: – Ну, Ми! Не переживай так! Это же всего лишь контрольная. В следующий раз напишешь лучше. «Лучше! Много ты понимаешь!» – с ожесточением мысленно отзывается она, но вслух лишь грустно хмыкает. «Дурацкая математика! Числитель, знаменатель... Кому это надо! Тридцать баллов[42]! Мама будет в ярости. Что, что сказать?» – и в отчаянии она грызёт ногти. – Ми, перестань! – снова вмешивается Тайга и даже пытается отнять руки сестры ото рта. – Мама тебе не разрешает! «Не разрешает!» – эхом отзывается в голове Мирэй, и та вдруг взрывается. – Да замолчи ты наконец! Что ты всё нудишь! И без тебя тошно! Тайга растерянно моргает, неловко переминается, но не сердится. Он только расстраивается. И как преданная собачка, и дальше бежит за старшей сестрой, неловко твердя: «Прости, прости, прости!» Вдали показываются первые дома деревни. А Мирэй всё не успокаивается: то кусает ногти, то судорожно трясёт головой, пытаясь так избавиться от набегающих слёз. Мать встречает их прямо на пороге, и едва Мирэй успевает заметить исполненный злости и презрения взгляд, как тут же отлетает к стене. Мать отвешивает ей звонкую пощёчину. И Мирэй неловко скрючивается в попытках скрыть, что горькие рыдания сдавливают ей горло и неумолимо рвутся наружу. – Поплачь мне ещё тут! Думаешь, я не видела, как ты снова взялась за своё? А я тебя предупреждала! Будешь грызть ногти – получишь! – с металлом в голосе чеканит мать и жестом загоняет в дом Тайгу. Он не смеет спорить и лишь украдкой сочувственно посматривает на униженную, побитую сестру. И вдруг Мирэй решает: «Всё!» Резко отталкивает материнские руки и вырывается из дома на улицу. Она бежит, не разбирая дороги: сначала по грунтовке, потом через какие-то сухие луга, сквозь мелкие заросли, сквозь какие-то свалки и пустыри. Дальше, дальше, дальше! Лишь бы не видеть, не слышать, не соприкасаться со всепоглощающей, разрушительной ненавистью.

***

Кофе получился слишком крепким, даже сливки не спасли. Мирэй подержала во рту кисловато-горькую жидкость и сдалась: оставила чашку на кухонной стойке и побрела к заброшенному среди диванных подушек телефону. «И так каждый раз! Каждый раз я иду к ней. А ведь она не плохая мать», – напряжённо размышляла Мирэй, настраиваясь на нежеланный звонок. «Как же я мечтала убежать навсегда, к отцу, и всё-всё ему рассказать!» – думала она, живо вспоминая, как пряталась в заброшенной и насквозь проржавевшей трубе, сиротливо приютившись на своём верном ранце, как на подушке. «Ни у кого не было такого ранца. Коричневый, небольшой, лёгкий. Мать специально заказала его для меня у частного мастера. Фабричные были слишком велики и тяжелы. Как же так?! Как она могла быть такой заботливой и такой...» – не додумав тягостную мысль, Мирэй осеклась. Ей стало не по себе от осознания, что мать и сейчас крепкой хваткой держит при себе Тайгу. Да, она желает ему добра, она никогда не отказывает ему в помощи и заботе, но и не даёт ему свободы. «Тайга похож на меня в детстве. Мечтает о побеге, но слишком отвлечённо», – уныло усмехнулась про себя Мирэй. Когда-то она утешала себя несбыточными мечтами, что найдёт отца, они вызволят Тайгу и будут счастливы вместе, только втроём. Отец в её воображении был могущественной, но довольно смутной фигурой: даже до своего таинственного исчезновения он был лишь номинальным членом семьи, потому как триста шестьдесят из трёхсот шестидесяти пяти дней в году проводил в длительных командировках. И однажды из очередной такой просто не вернулся. Мать была уверена, что отец их подло предал и променял на другую семью, и рассорилась со свёкрами, обвиняя их в укрывательстве беглеца.

Лишь много лет спустя хитросплетения родственных цепочек ДНК сняли завесу тайны с безымянного государственного захоронения, в котором когда-то упокоились обнаруженные в далёком 1979 году неопознанные жировосковые останки[43]. Так стала известна горькая правда: отец сбежал, но совсем не к другой женщине, а в мрачный подземный мир канализационных коммуникаций. Возвращаясь навеселе из идзакая – привычным образом хорошенько расслабившись после утомительного трудового дня и заодно отпраздновав завершение очередного командировочного выезда в никому не ведомый глухой угол японской глубинки, – он по нелепому стечению обстоятельств шагнул в открытый люк, а потом почему-то ещё и прополз в одному ему ведомом направлении по тоннелям ливневой канализации. Так что вернувшиеся наутро к люку рабочие никак не могли его заметить. Впрочем, к тому времени он уже, вероятно, был мёртв.

Мирэй часто думала, что отец всегда подспудно хотел исчезнуть из суровой реальности, где он поневоле был главой семейства, пусть лишь формально, и мелкой сошкой в заштатном проектном бюро. И в пьяном угаре его желание осуществилось самым жестоким образом.

«Да, бежать нам всем, в сущности, некуда», – вздохнула Мирэй, пристально глядя на список контактов в своём айфоне.

Её детские попытки бунта всегда заканчивались примерно одинаково: приходил Тайга, неважно, сидела ли она надувшись в их общей спальне или пряталась в старой трубе посреди пустыря, он всё равно приходил к ней. И упрашивал вернуться. Порой Мирэй замечала на его пальчиках синевато-пурпурные полосы свежих ударов: мать отхлестала его линейкой по рукам. Но Тайга самозабвенно вещал о том, как маме плохо, как она волнуется, как ждёт Мирэй. И Мирэй возвращалась, потому что не могла позволить, чтобы мать срывала зло на брате.

«Жаль, что я не смогла его защитить по-настоящему», – мысленно упрекнула себя она и подумала о странных перипетиях судьбы своего милого маленького братишки.

Свёкры оставили ему отцовский дом. Мать изнывала от зависти и бессилия. Её родители, хоть и приняли её после исчезновения мужа обратно в отчий дом, завещали усадьбу старшей дочери. А матери Мирэй отписали посевные угодья. И она почувствовала себя обделённой и оскорблённой (несмотря на то, что землю удалось выгодно продать и, вообще, без крыши над головой она не осталась – у неё была доставшаяся от мужа городская квартира) и демонстративно порвала все связи с сестрой. Мирэй так и не узнала, что за человек была их тётя.

«Мы всё время пребывали в какой-то изоляции. У других – огромные семьи, полно родственников, дальних и близких – хоть у кого-то можно найти сочувствие и поддержку. А мы с братом всегда были один на один с материнским самодурством, – грустно подытожила Мирэй. – Неудивительно, что и личная жизнь у нас тоже пошла наперекосяк. Бедный Тайга! Даже его любимая Томми не вырвала его из лап заботливой мамочки!»

Мирэй припомнилось нежное лицо невестки. А двое его детишек-погодок – такие чудные карапузы! Но мать была неумолима: «Полукровка! Нищенка! Профурсетка!» И Томми не выдержала: забрала детей и уехала к своим в Бельгию. Тайга тайно от матери общается с ними, но не решился бежать вслед.

***

– Алло! Мама?!

– Ну, привет, Ми! Слава великому Будде[44] и всем святым бодхисаттвам[45]! Дочь вспомнила о матери! – голос прозвучал наигранно жалобно, но, на самом деле, бодро и напористо.

– Привет, мам! Не драматизируй! Я просто закрутилась, поэтому раньше и не позвонила.

– Вот-вот! Нет, чтобы попросить у матери помощи. Разве я когда-нибудь тебе отказывала?! Кто?..

– Да, мама, ты! Ты каждый день приходила в стационар, – смиренно закончила Мирэй, изо всех сил подавляя желание съехидничать: «Тебя и так слишком много!»

– И уж я-то знаю, что тебе нужно и как это устроить! Ну, почему?..

– Мам! Я просто не хотела тебя беспокоить. Тебе ведь тоже нужно передохнуть.

– Передохнуть? Ой! Не такая уж я и развалина! Я, если хочешь знать...

– Ты и меня ещё переживёшь! – всё же не удержалась от сарказма Мирэй.

– Что ты болтаешь?! – гневные нотки зазвенели нешуточным металлом. – Этого ты и добиваешься, да? Хочешь меня осиротить?

– Мааам! Я ведь не единственный ребёнок! Ну, что ты?! – как можно мягче возразила Мирэй и внутренне содрогнулась: «С какой обидой она говорит о моей смерти, как будто я делаю это ей назло».

– Да-да! Ты не единственный ребёнок, Тайга – не единственный ребёнок, а в итоге оставите меня в старости одну одинёшеньку!

– Да почему ты так решила?! Никто не собирается тебя оставлять!

– Только не делай вид, что Тайга тебе ничего не рассказал! Он спит и видит, как сбежит в Европу! – и снова мать перешла на эти нарочито слезливые нотки.

«Сбежит... – эхом отозвалось в мозгу у Мирэй. – Неужели только такой путь и остаётся? И откуда она уже знает?..»

– Думаешь, я не знаю, что он уже тебе пожалился? Давно хотел, но боялся тебя в больнице расстраивать. Небось сказал, как я на него давлю, да? А ведь это всё Томми его надоумила! Учиться в Европе! Что за чушь?! Можно подумать, что Япония какая-то страна третьего мира, и здесь учиться негде! – мать распалилась и уже не пыталась изображать невинную овечку: в её словах читалась неприкрытая ненависть к строптивой невестке.

– Мам! По-твоему, у Тайги нет своей головы на плечах?! Уж он-то лучше понимает, где ему учиться. И Томми тут ни при чём.

– При чём, при чём! Хочет, чтобы он был без кола, без двора. Как и она – голодранка! Бросила его! А теперь локти кусает. Вот осталась бы...

– Мам! Ты же первая радовалась, что она уехала, – выпалила Мирэй и тут же содрогнулась – сейчас начнётся!

– А как, по-твоему, не радоваться?! Что это за жена, которая сбегает и детей крадёт? Гнилой человек! Хорошо, что отвалилась. Но нет! Всё ещё присасывается! Всё ещё надеется опустить его до своего уровня! – на последних словах мать даже сбилась с дыхания, так она разволновалась и всего лишь при мысли о возможной победе ненавистной Томми.

– Давай не будем об этом! Я вообще не поэтому позвонила, – сдавшись, отступила и сменила тему Мирэй.

– Ах, ну да, вечеринка! Всё же вспомнила, что надо и мать пригласить?

«Чёрт! Теперь я уж точно не смогу отказаться от этой грёбаной вечеринки. Тайга! Ну почему ты не можешь хоть что-то утаить от матери?!» –напрасно вопросила себя Мирэй, а вслух очень мягко произнесла:

– Не сердись, мама! Я тебя приглашаю. Просто ещё не обговорены детали. Всем займётся Горо.

– Этот шут?! – немедленно отреагировала мать. – Опять показуху устроит!

«Что ни говори, а в вопросе развода она всегда была на моей стороне! – с неожиданной болью в сердце подумалось Мирэй. – Она ведь умеет поддерживать, почему же?..»

– Ми, родная! Я думаю, что не стоит класть все яйца в одну корзину – доверься мне: у меня уже есть несколько хороших идей насчёт вечеринки! – голос матери воспылал нешуточным энтузиазмом.

– Хорошо, мам! Может, лучше напишешь, что ты придумала, ладно? – поспешно отозвалась Мирэй, но про себя возопила от отчаяния: «Что за засада!»

– Ладно, отличная идея! Я пока только начерно наметила. Надо ещё немного всё хорошенько обдумать. Завтра напишу. Просто замечательно! Ты не пожалеешь!

– Мам! Я тут кое-что хотела привезти, но не знаю... – Мирэй, почувствовав, что мать внезапно обрела благостный настрой, наконец решилась заговорить о главном. – Кое-что из дома, но ехать...

– Ах! Я так и знала! Ты что-то забудешь!

«Я так и знала! Вот она, классика!» – мелькнуло в мыслях Мирэй.

А мать продолжила:

– Так и быть! Пришли мне ключи – я привезу, что тебе там понадобилось.

– Знаешь, я не уверена, – забормотала Мирэй, поняв, что ошиблась и сейчас придётся не только объяснять, почему она до сих пор не доверила матери запасных ключей, но и пообещать, что вскоре исправит эту оплошность. – Не знаю, может, у меня этого и нет...

– Нет чего?

– Помнишь, мы покупали оберег от диких зверей[46]? В шутку. Но сейчас он и правда не лишний. Тут в лесу водятся кабаны, а возможно, и медведи. Поэтому... – никогда Мирэй ещё не соображала так быстро, даже испарина на лбу выступила.

«Хуже, чем на экзамене!» – ядовито прокомментировала она про себя, но сейчас же облегчённо выдохнула: всё-таки её мать так и осталась деревенской девчонкой и вопросы талисманов, примет и знаков до сих пор воспринимает на полном серьёзе.

– Ах! Ну, конечно, он у меня! Ты же такая образованная: «Фу! Обереги! Фу! Талисманы!» А как припекло, так сразу!

– Ну, мам! – попыталась самым кротким тоном проговорить Мирэй.

И мать смилостивилась:

– Пришлю-пришлю! Не канючь! Какой адрес?

Мирэй замешкалась, но пока пыталась придумать, как снова выкрутиться, получила снисходительное разрешение:

– Ладно! Потом напишешь. И не забудь оповестить о вечеринке!

– Хорошо, мам! Как только, так сразу!

– Хорошо, Ми! Будь здорова!

– Спасибо! Пока, мам!

– Пока! Спокойной ночи!

Примечания.

[1] «Мирэй» (яп. 白田美玲) – имя персонажа «Мирэй Сирата».

[2] «Мальдивы» (от мальдивск. Dhivehi Raajje – «Мальдивское королевство») – Мальдивская Республика, государство в Южной Азии, расположенное на коралловых островах в Индийском океане к юго-западу от Индии и Шри-Ланки. Известны как элитное направление для пляжного и дайвинг-туризма благодаря белоснежным песчаным пляжам, лазурной воде и роскошным курортам, многие из которых занимают отдельные атоллы.

[3] «Ремиссия» (от лат. remissio – «ослабление») –　период течения хронического заболевания, характеризующийся временным ослаблением или полным исчезновением его симптомов. В онкологии различают полную ремиссию (отсутствие признаков рака после лечения) и частичную (значительное уменьшение, но не полное исчезновение опухоли).

[4] «Химия» – разговорное сокращение от «химиотерапия» (от лат. chemia – «химия» + др.-греч. χημεία, therapeia – «лечение»). Метод лечения злокачественных опухолей с использованием цитостатических (противоопухолевых) препаратов, подавляющих рост и деление раковых клеток. Часто сопровождается побочными эффектами (выпадение волос, тошнота, слабость).

[5] «Тойота» (яп. トヨタ)　–　здесь речь идёт об автомобиле марки «Тойота», произведённом одноимённой японской автомобилестроительной корпорацией (основана в 1937 году), одним из крупнейших автопроизводителей в мире. Название происходит от фамилии основателя Киитиро Тоёды (яп. 豊田喜一郎).

[6] «Эрико Тода, Эрипи» (яп. 戸田江里子 / えりぴ)　– имя персонажа.

[7] «Велюровая бумага» (от франц. velours – «бархат»)　–　бумага с мягкой ворсистой поверхностью, напоминающей тканевый велюр или бархат. Используется для изготовления дорогих визитных карточек, приглашений, обложек и другой представительской полиграфической продукции.

[8] «Они обменялись церемонными поклонами» – здесь речь идёт о традиционной форме приветствия и выражения уважения в Японии. Поклон (яп. 礼 «рэй») – ключевой элемент японского этикета. Его глубина и длительность зависят от статуса, возраста и степени знакомства собеседников (от лёгкого кивка до глубокого поклона, выполняемого из положения стоя или сидя). В данном контексте ритуал сопровождает обмен визитными карточками, что подчёркивает уважительный и официально-деловой характер первого знакомства героев.

[9] «Рой» (яп. 北村龍偉) – имя персонажа «Рой Китамура». Героиня уточняет чтение имени, так как иероглиф 龍 (значение «дракон») имеет варианты китайско-японского чтения «ро», «рю» и исконно японский «тацу». Иероглиф 偉 («великий») читается как «и». Соответственно, сочетание иероглифов 龍偉 может читаться и как «Рои», и как «Рюи», и как «Тацухидэ». В романе закреплено звучание «Рой» как авторское фонетико-стилистическое решение, обеспечивающее единый ритм транслитерации японских имён в тексте.

[10] «Фудзии» (яп. 藤井あこ) – имя персонажа «Ако Фудзии».

[11] «Мини-грузовик Судзуки» (яп. スズキ) – здесь речь идёт о продукции одноимённой японской автомобилестроительной корпорации (основана в 1909 году, автомобили производит с 1952 года). Название компании восходит к фамилии основателя Митио Судзуки (яп. 鈴木道雄). В тексте упомянут компактный грузовой автомобиль класса «кей-кар» («лёгкий автомобиль»), широко используемый в сельской местности Японии.

[12] «Кира» (яп. 白田季楽) – имя персонажа «Кира Сирата».

[13] «Лилия» (лат. Lilium) – род многолетних луковичных растений семейства Лилейные (лат. Liliaceae). Название происходит от древнегреческого слова «λείριον» («лейрион»), которым древние греки называли белую лилию. Крупный околоцветник лилии формой напоминает воронку или колокольчик.

[14] «Цинния» (лат. Zinnia) – род однолетних и многолетних трав и полукустарников семейства Астровые (лат. Asteraceae). Название дано в честь немецкого ботаника Иоганна Готфрида Цинна (нем. Johann Gottfried Zinn). Цветки отличаются яркой, разнообразной окраской (от белой и жёлтой до красной и пурпурной) и крупными соцветиями-корзинками.

[15] «Кота» (яп. 中島康太) – имя персонажа «Кота Накадзима».

[16] «Pardonne-moi» (фр.) – «Извини меня».

[17] «Панкейки» (англ. pancake – «блин») – разновидность толстых американских блинчиков, выпекаемых из жидкого теста на раскалённой сковороде (часто с минимальным количеством жира или на антипригарном покрытии). От классических русских блинов отличаются большей толщиной и меньшей эластичностью. Подаются стопкой с различными топпингами (сироп, мёд, ягоды, взбитые сливки, джем).

[18] «Анко» (яп. あんこ、アンコ、餡子 – буквально «сладкое содержимое») – сладкая паста из красных бобов «адзуки» (лат. Vigna angularis – фасоль угловатая), традиционная японская начинка для десертов (тайяки, дораяки, моти). Наряду с красными бобами иногда используют белую фасоль, каштаны, батат.

[19] «Горо» (яп. 白田五郎) – имя персонажа «Горо Сирата».

[20] «Кобе» (яп. 神戸市 «Кобэ-си») – город в Японии на острове Хонсю, административный центр префектуры Хёго (яп. 兵庫県 «Хёго-кэн»). Население – около 1,5 млн человек, что делает его восьмым по величине городом страны. Кобе – один из крупнейших портов Японии, центр международной торговли, известен своим экзотическим колоритом (открытость западной культуре с XIX века) и высококачественной мраморной говядиной (яп. 神戸ビーフ «Кобэ бифу» – «говядина Кобе»).

[21] «Бизнес-джет» (англ. business jet – «деловой самолёт») – малый реактивный самолёт, предназначенный для перевозки небольшого числа пассажиров (как правило, от 4 до 19 человек). Используется частными лицами и корпорациями для деловых поездок, обеспечивая гибкость маршрутов и экономию времени по сравнению с регулярными авиарейсами. Первые модели появились в 1950-60-х годах; в современном мире рынок бизнес-авиации активно развивается.

[22] «Peace» (англ. – «мир») – здесь речь идёт о так называемом жесте «пису сайн» (яп. ピースサイン – «знак мира»), то есть о V-образном знаке, образуемом указательным и средним пальцами, широко распространённом в Японии и странах Восточной Азии. В отличие от западной традиции, где он ассоциируется с победой (англ. victory), в японской поп-культуре жест символизирует мир, радость и дружелюбие, став стандартом для позирования на фотографиях в эстетике «кавайи» (яп. 可愛い – «милый»).

[23] «Домофон» (от лат. domus – «дом» + греч. φωνή, phonē – «звук») – устройство связи, позволяющее вызвать абонента от входной двери здания и дистанционно открыть замок. Первые прототипы появились в конце XIX века, массовое внедрение в жилой фонд произошло в 1950-60-х годах. Разновидностью является видеодомофон, оснащённый камерой для визуального контроля; первые модели были разработаны в Японии в конце 1960-х – начале 1970-х годов.

[24] «Звук отключила» – здесь речь идёт о функции раздельного отключения звука и видео в японских видеодомофонах: вызов отображается на экране, но не сопровождается звуковым сигналом. В контексте романа данная опция используется для сохранения тишины в комнате.

[25] «Merci, maman!» (фр.) – «Спасибо, мама!»

[26] «Типичная постройка в старом стиле» – здесь речь идёт о традиционной японской жилой постройке «коминка» (яп. 古民家 – «старый деревенский дом»). Этот архитектурный стиль сформировался в период Эдо и был широко распространён до активной вестернизации (конец XIX – начало XX вв.). В современном частном домостроении и коммерческих пространствах часто воспроизводится в упрощённом виде. Основной конструкционный материал – дерево (сосна, японский кипарис). Крыша массивная, черепичная (яп. 瓦 «кавара»), из обожжённой глины, нередко с характерным изгибом карнизов. Стены выполняются из известково-глиняной штукатурки (яп. 漆喰壁 «сиккуи кабэ»), придающей поверхности белый или кремовый оттенок. Внутреннее пространство традиционно зонируется раздвижными перегородками (сёдзи, фусума) и застилается матами «татами». Комплекс обычно дополняется ландшафтным садом.

[27] «Герб» – здесь речь идёт о родовом гербе «камон» (яп. 家紋), традиционной японской семейной эмблеме. «Камон» сформировался в эпоху Хэйан (794-1185 гг.) среди придворной аристократии, в эпоху Камакура (1185-1333 гг.) закрепился как атрибут самурайских родов. Наносился на одежду, утварь, флаги и фасады зданий. Композиционно обычно представляет собой один стилизованный мотив (растительный, геометрический, животный или предметный), вписанный в круглое поле. В отличие от европейской геральдики, не имел жёсткой иерархии и со временем стал доступен для создания и использования всеми слоями населения.

[28] «Птица Хоо» (яп. 鳳凰 – «китайский феникс») – мифическая птица в японской (и восточноазиатской) мифологии, часто отождествляемая с фениксом. Символизирует гармонию, удачу, добродетель и императорскую власть. Хоо часто изображают на императорских одеждах, храмовых росписях и семейных гербах («камон»). Внешне Хоо сочетает черты разных птиц: петушиный гребень, ласточкин клюв, змеиную шею, рыбью чешую, павлиний хвост и журавлиные ноги.

[29] «Макарон» (фр. macaron от итал. maccherone) – французское кондитерское изделие: два миндальных безе, скреплённых начинкой (крем, ганаш, джем). Отличается гладкой глянцевой поверхностью и характерной гофрированной «ножкой» у основания. Цвет обычно соответствует вкусу начинки.

[30] «Харука» (яп. 井口はるか) – имя персонажа «Харука Игути».

[31] «Сота Игути» (яп. 井口壮太) – имя персонажа.

[32] «Блистер» (от англ. blister – «волдырь», «пузырь») – герметичная контурная упаковка для дозирования и хранения лекарств. Состоит из прозрачных термопластичных ячеек (ПВХ, ПЭТ), запаянных алюминиевой фольгой или полимерной плёнкой.

[33] «Метоклопрамид» (лат. metoclopramidum) – лекарственное средство из группы стимуляторов моторики желудочно-кишечного тракта (прокинетики). Обладает противорвотным действием, применяется при тошноте, икоте, функциональных расстройствах желудка. Может назначаться для купирования тяжёлого токсикоза при беременности.

[34] «Лексус» (англ. Lexus) – японский автомобильный бренд класса «люкс», принадлежащий корпорации «Тойота». Название является маркетинговым неологизмом: первоначально рассматривался вариант «Алексис» (англ. Alexis), изменённый для благозвучия и фонетической ассоциации с лат. luxus («роскошь»). Создан в 1989 году для выхода на премиальный рынок Северной Америки, а затем и всего мира. Подчёркивает высокий социальный статус и достаток владельца.

[35] «LINE» (англ. «линия») – бесплатный кроссплатформенный мессенджер для обмена текстовыми, голосовыми и видеосообщениями, а также для звонков. Разработан южнокорейской компанией Naver Corporation и выпущен в июне 2011 года. К 2025 году является самым популярным мессенджером в Японии, Таиланде и на Тайване.

[36] «Лабубу» (англ. Labubu) – виниловая коллекционная фигурка-брелок, выпускаемая гонконгской компанией Pop Mart. Внешне Лабубу – это маленькое (остандартный размер ок. 17 см, выпускаются также миниатюрные брелоки и увеличенные версии) пушистое существо с кроличьими ушами, длинными конечностями и широкой улыбкой с острыми зубами. Мировой пик популярности пришёлся на 2024-2025 гг. после того, как Лабубу появились на сумках знаменитостей (Лиза из BLACKPINK, Рианна, Дуа Липа, Ким Кардашьян) и стали неотъемлемой частью уличной моды, а также предметом охоты коллекционеров.

[37] «Тайга» (яп. 森野大雅) – имя персонажа «Тайга Морино».

[38] «Современный конструктивизм» – здесь речь идёт об архитектурном стиле загородного дома, представляющем собой современную переработку эстетики советского авангарда 1920‑х годов, адаптированную под требования премиального комфорта. Полностью исключает декоративность, делая главными выразительными средствами функциональность, чистую геометрию и фактуру материалов. Ключевые признаки: модульная композиция (объёмы собираются из кубических и прямоугольных блоков), плоские эксплуатируемые кровли, масштабное остекление, выразительные консоли и навесы (выступающие этажи формируют террасы и зоны отдыха без массивных опор). В отличие от минимализма, стиль сложнее по пластике и строится на динамичном пересечении объёмов; в отличие от хай-тека, не выставляет инженерные системы напоказ, а интегрирует их внутрь стен и конструкций.

[39] «Гербера» (лат. Gerbera) – род многолетних травянистых растений семейства Астровые. Название дано в честь немецкого врача и ботаника Трауготта Гербера (нем. Traugott Gerber). Родина герберы – Южная Африка, тропическая Азия и Мадагаскар. Отличается крупными яркими соцветиями-корзинками на длинных цветоносах.

[40] «Ота» (яп. 大田区 «Ота-ку») – самый большой из 23 специальных районов города Токио. Площадь – около 60 км², население – более 755 тыс. человек (2026 г.). Район сочетает промышленную застройку, спокойные жилые кварталы и развитую городскую инфраструктуру. На его территории расположен международный аэропорт Ханэда, что обеспечивает высокую транспортную доступность и формирует особый ритм жизни, характерный для удалённых от центра, но хорошо обустроенных частей столицы.

[41] «Коричневый ранец» (яп. ランドセル «рандосэру» от голл. ransel) – жёсткая ортопедическая сумка для школьных принадлежностей, традиционный атрибут японского начального образования. Изготавливается преимущественно из кожи, имеет прямоугольную форму и откидной клапан с замком. В 1970-1980-е гг. в Японии доминировала строгая цветовая норма: чёрный ранец для мальчиков, красный – для девочек. В контексте романа коричневый оттенок обусловлен прагматичным решением: фабричные модели оказались слишком тяжёлыми для героини, а индивидуальный пошив требовал значительных расходов; мастер предложил доступный материал, что позволило избежать дополнительной платы за заказную красную кожу.

[42] «Тридцать баллов» – здесь речь идёт об оценке контрольных заданий в японских школах. Тесты оцениваются по 100-балльной системе, где проходным порогом считаются 60-70 баллов. Результат в 30 баллов – это катастрофический провал, означающий, что ребенок полностью забросил учебу.

[43] «Жировосковые останки» – здесь речь идёт о жировоске (адипоцир; от лат. adeps, adipis – «жир», «сало» и от лат. cēra – «воск»). Это вещество, в которое превращаются ткани трупа при полном отсутствии воздуха и высокой влажности (например, в воде или сырой земле). Так называемый процесс «омыления» консервирует форму тела на десятилетия, но полностью уничтожает внешние черты лица и отпечатки пальцев, делая классическое опознание невозможным.

[44] «Идзакая» (яп. 居酒屋) – тип традиционного японского питейного заведения, нечто среднее между баром и таверной. В отличие от западных баров, в идзакая подается большой выбор закусок («цукэмоно», «эдамамэ», «якитори»), которые заказывают к напиткам.

[45] «Будда» (санскр. बुद्ध, buddha, от корня budh – «пробуждаться», «постигать»; буквально «Пробуждённый») – в буддизме высшее состояние духовного развития, а также имя основателя буддизма Сиддхартхи Гаутамы (VI–V вв. до н. э.), достигшего этого состояния. В современной японской бытовой речи отсылки к Будде часто используются в светских восклицаниях облегчения или благодарности, утратив строгий религиозный смысл. В контексте романа конструкция работает как ироничный аналог русского «Слава Богу».

[46] «Бодхисаттвы» (санскр. बोधिसत्त्व, bodhisattva, от bodhi – «пробуждение» и sattva – «существо») – в буддийской традиции существо, стремящееся к Пробуждению ради спасения всех живых существ. В народном обиходе слово часто используется в риторических восклицаниях (например, «святые бодхисаттвы» как аналог «святые угодники» или «боже мой»), утратив строгий теологический смысл. В контексте романа конструкция выполняет функцию бытового восклицания облегчения, сохраняя ироничный тон и передавая смешанное чувство радости и наигранной патетики.

[47] «Оберег от диких зверей» – здесь речь идёт об «омамори» (яп. お守り, от глагола 守る «мамору» – «защищать»). Это традиционный японский амулет (талисман), продаваемый в синтоистских святилищах. Представляет собой небольшой парчовый мешочек с деревянной или бумажной вставкой, содержащей молитву, название святилища и назначение талисмана. «Омамори» различаются по функциям (успех в учёбе, здоровье, безопасность в пути, защита от болезней и диких животных) и традиционно носятся в сумке, крепятся к транспорту или ранцу. В современной Японии выпускаются и сувенирные версии «омамори» (брелоки, миниатюры), продающиеся в туристических магазинах и торговых сетях, часто выполняющие исключительно декоративную или памятную функцию. В контексте романа используется традиционный оберег, отражающий связь персонажа с аутентичной культурной практикой.

День второй

***

Озёрная гладь расходилась ленивыми тягучими волнами, медленно перекатывая ослепительно серебрящиеся блики. Мирэй чуть сдвинула на лоб широкополую, надетую прямо поверх шёлковой косынки шляпу и для верности подогнула её край, чтобы солнце уж точно не попадало в глаза: не верилось, что уже сентябрь. Близкий полдень наливался утомительной жарой, даже энергичный стрёкот насекомых время от времени устало стихал, и над лесом повисала густая и влажная тишь странного межсезонья, словно выпавшего из обычного календарного хода времени. Чувствуя, как шея и плечи покрываются липким потом, Мирэй подумала, что явно переоценила свои силы, когда рвалась на Мальдивы. «Эрипи, как обычно, была права: горное озеро, и то меня уморило. А девчонкам – всё нипочем», – сонно промелькнуло в мыслях Мирэй, пока взгляд её непроизвольно следовал за белым катамараном[1], со всех сторон облепленным лёгкими девичьими фигурками. Летящий муслин[2] их по-пляжному открытых и пёстрых платьев делал подружек похожими на ярких экзотических птиц, из которых статью, ростом и экстравагантностью выделялась, конечно же, Кира – заводила компании и главная затейница, спонтанно притащившая всю ватагу в глухомань «за природой и впечатлениями». Девушки картинно плескались, опуская в прохладную воду то глянцевито мраморные лодыжки, то холёные запястья, и заливались звонким смехом, кинематографично закидывая голову, и щёлкали бесконечные селфи, и вертелись, и толкались, и повизгивали. И только капитан – плечистый, неимоверно загорелый Рой, безучастно сидевший за рулём этого весёлого «балагана», сохранял видимую невозмутимость. «Интересно, он скептически улыбается или?.. – задалась вопросом Мирэй и тут же попыталась себя урезонить. – А какая мне, собственно, разница! Это всё Кики со своими намёками!» Надо же такому случиться! Кира, милостиво согласившаяся привезти матери из городской квартиры внешний диск для ноутбука, заявилась с утра пораньше с шумной свитой, включавшей и несчастного Коту, определённого на должность личного шофёра. И тут же она снова столкнулась с Роем, который, как и обещал, пригнал Мирэй её застрявшую в лесу «Тойоту». – А вы не расстаётесь! – лукаво подмигнула Кира и немедленно загорелась идеей покататься по озеру, ведь у Роя был катамаран! – Не благодарите так! Мне нетрудно сгонять в деревню. Постоянно за продуктами туда мотаюсь, а бензин – заодно. Я ведь не по берегу езжу, а напрямик – через озеро, – скромно преуменьшал свою помощь Рой, собираясь поскорее раскланяться. Но Кира вмешалась: – Через озеро? На чём? – На катамаране. Вон он – внизу у причала, – охотно пояснил Рой, с непонятной лёгкой усмешкой глядя на шикарно разодетую Киру, словно приехавшую не в заштатный медвежий угол, а на пляж Монте-Карло[3]. Но привычную ко вниманию публики городскую модницу оценивающие взгляды не смутили. Уже через пару минут пёстрая стайка из Ханы, Наны, Маны и Биби, возглавляемая неугомонной Кирой, слетев по крутой тропке с высокого берега, топталась у причала, а капитан Рой галантно помогал дамам взойти на борт. Кота был безжалостно оставлен на берегу и устроился рядом с Мирэй на деревянной террасе дома, откуда открывался отличный вид на озеро. Как всегда, молчаливый и закрытый, для Мирэй он сейчас был лучшей компанией. Она уже мысленно прорабатывала ключевые точки сюжета нового захватывающего романа о тайнах прошлого и страшном родовом проклятии. «Вероятно, читатель усомнится или даже разразится откровенным смехом, прочтя первые строки, повествующие о судьбах, связанных прихотливо и трагично по воле неведомых нам сил. Автор просит прощения и толику внимания. Сейчас, возможно, ни вдова Курокава[4], ни мастер Намбара[5] не кажутся достаточно реальными и выпуклыми на фоне заурядного исторического повествования, которое уже многим приелось и наскучило. Но – следите за руками – пустые образы нальются кровью, плотью, а главное – живым словом. Ведь только оно есть у автора в качестве инструмента и материала», – сами собой приходили в голову Мирэй фразы зачина. А Кота тем временем, задумчиво посопев и хорошенько потерев короткую, но довольно густую бородку, водрузил на колени картон и вооружился, как ни странно, углём. – Извини, Кота! Кажется, я перегрелась. Пойду, пожалуй, – осторожно поднимаясь с кресла-шезлонга, пробормотала Мирэй. Увлечённый наброском, Кота лишь тихо угукнул в ответ и снова размашисто проложил уверенную линию – очерк лица, как будто бы. Мирэй торопливо отвела глаза – не стоит пялиться на незаконченное – это она уже знает, и побрела к раздвинутым створкам окна гостиной.

***

– Мама! Я так и знала! Ты работаешь! И как я только повелась на твои уговоры! – осуждающий возглас неожиданно зазвенел прямо за спиной у Мирэй, отчего та судорожно застучала по кнопкам клавиатуры, едва не закрыв несохранённый файл. – Я просто посмотрела кое-что! – с наигранным возмущением возразила Мирэй и поспешно захлопнула ноутбук. – Ну да? Я ведь могу и забрать диск! – скептично хмыкнув, продолжила напирать Кира. – А я уже всё скопировала! – с довольным видом парировала Мирэй, но машинально пододвинула ноутбук поближе к себе. – Мама! – укоризненно воскликнула Кира и отступила, бухнулась на диван, устало раскинув руки. Лишь напоследок вяло, уже без особой надежды на успех пригрозила: – Ты не оставляешь мне выбора! Я Эрипи пожалуюсь! – Брось! Что её дёргать по пустякам – у неё сейчас и так в агентстве кавардак, – Мирэй облегчённо выдохнула, и, поднявшись из-за обеденного стола, где организовала себе временную рабочую зону, передислоцировалась к дочери. Кира, смешно поёрзав, подвинулась и пристроила голову на плече у матери. – Запарились там? – сочувственно пробормотала Мирэй, поправляя слетевшие на лицо Киры волосы. – Вот жара, да?! Удачно совпало, что получилось по озеру поплавать. Я планировала на террасе посидеть. А тут – класс! Фотки что надо вышли! А мы ещё постримили[6] немного! – Ааа! Вот зачем вы так нарядились. Контент! Совместили приятное с полезным, значит, – усмехнулась Мирэй. Она ведь и правда недоумевала, к чему это у девчонок такой парад. «Ну и отсталая я всё-таки! – мысленно пожурила себя Мирэй. – А ещё писательница! А впрочем... Я ведь о современности и не пишу». – Да, так это и работает! – с ноткой гордости отозвалась Кира. Кажется, ей хотелось сказать: «Так я работаю!» – но не хотелось задевать больную тему. И Мирэй тоже прикусила язычок – они так хорошо сидят, не стоит сейчас включать педагогический режим. Она даже мысленно упрекнула себя, что давно не следит за соцсетями Киры. Года полтора назад она ещё время от времени проверяла её посты, но потом стало как-то не до этого. «Надо исправляться!» – сделала себе выговор Мирэй и вместо напрашивавшегося упрёка вдруг вспомнила: – Ой! А где же твои... Сана, Анна?.. – Кана, Рана, Яна и Сиси? Уехали на такси. У них вечером показ. – Ах, трудяжки! – почему-то сказала Мирэй, хотя в голове крутилось «бедняжки». «И всё-таки я – язва! Правильно Эрипи сказала, что я обычная бука. Всё порчу. Сейчас она взорвётся», – горестно подумалось Мирэй. Но дочь против ожидания не возмутилась, только вздохнула: – Мама! Тебе же лучше! Уехали, а не остались очаровывать твоего красавчика. Мирэй с готовностью рассмеялась. Её даже не тянуло спорить и опровергать – главное, что Кира не рассердилась. – О! А где мой красавчик? – вдруг стрепенулась та и даже выпрямилась. «Зовёт его красавчиком, как будто в шутку, но ведь Кота и впрямь довольно симпатичный. Невысокий, конечно, но мускулистый. И лицо тонкое, умное. Сама ведь замечает!» – с усмешкой подумала Мирэй, но ничем не проявив своего ироничного настроя, она поспешила ответить: – Всё ещё на террасе. Рисует! – Ах, вот как?! А ещё ехать не хотел! А я говорила, что тут самое место ловить вдохновение! – и Кира с видом озабоченной воспитательницы поднялась и устремилась к раздвинутому окну. Но Кота, словно подслушав разговор, сам шагнул в гостиную, неся несколько, по-видимому, уже готовых набросков, оборотной стороной наружу. Кира немедленно нахмурилась: – Не хочешь показывать?! Не так уж и хотелось! – выпалила она и недовольно шлёпнулась обратно на диван. А Кота молча прошествовал к камину – в дальнем конце комнаты стену резал огромный прямоугольник камина с живописной мраморной полкой. И, не обращая внимания на сверлящие его спину обиженные взгляды, водрузил на мрамор три картона: средняя часть – очерк нежного улыбчивого лица в обрамлении летящих кудрей, а пара других – классический хоровод граций в свободных робах, почти туниках. – Это Вам, госпожа Сирата! Простите, что не навестил вас в больнице, – обернувшись к хозяйке, весьма учтиво пояснил Кота. – Хм... – презрительно прокомментировала Кира. – Вокруг такая красота, а ты Древнюю Грецию малюешь – умно! – Древний Рим[7]! Это грации[8], – холодно парировал Кота и снова обратился к Мирэй. – Я пришлю багеты[9] позже. Вовремя заметив, что Кира опять собралась вставить язвительную ремарку и даже рот раскрыла, Мирэй шумно подскочила и затараторила: – Ну, что ты, Кота! Ничего не надо! То есть я сама. Ты и так... То есть это такой чудный подарок. И я вижу портретное сходство. – А я не вижу! – буркнула Кира и демонстративно ушла на кухню. – Ах, верно! Давно уже полдень. Время обеда. А я вас даже не угостила ничем! – сглаживая неловкость, прощебетала Мирэй и подмигнула дочери. Но та, насупившись, достала из холодильника лишь кувшин с зелёным чаем. – Я не проголодался! Но в любом случае – спасибо! – отчеканил Кота. И Мирэй успела заметить, как он осторожно взглянул на Киру: мимолётно, почти незаметно, но проницательно и цепко. Лицо его мгновенно потемнело, и он, церемонно кивнув, направился к выходу. Как только он отвернулся, Кира прикусила губу и раздула ноздри, но упорно продолжила смотреть на то, как чайная струйка льётся в бокал, словно бы полностью поглощённая этим нехитрым процессом. – А ты будешь, мам? – нарочито беспечным тоном спросила она. Но в этот раз Мирэй не стала делать вид, что ничего не замечает. – Зачем ты принялась его отчитывать?! Что за издевательское отношение, Кира?! Дочь в ответ лишь громко хлопнула дверью холодильника. – Это было грубо! Ты его намеренно задеваешь? – Если это его задевает, то и поделом! – вспылила Кира, но тут же уткнулась в свой стакан чая. – И в кого ты только такая бесчувственная! – сейчас же бросила ей Мирэй и сама ужаснулась жестокой реплике, но отступать было уже некуда. – Опять ты отца ругаешь?! – возмутилась Кира и гневно загремела закинутым в мойку стаканом. – Можешь защищать его сколько угодно, но он постоянно перешагивает через мои желания! Думаешь, мне нужна эта вечеринка? – Мирэй чувствовала, что входит в раж. – Да от тебя же ничего не требуется! Сиди себе спокойно, а папа с Харукой всё устроят. Он же для тебя старается! – Кира уже не скрывалась на кухне, а сердито вышагивала перед камином и бросала на мраморную полку уничтожающие взгляды, словно во всём хотела обвинить стайку безучастных к людским проблемам, неизменно счастливых граций. – Старается! Просто сваливает свои хотелки на других! – ловко отбила удар Мирэй. – И бедную Харуку третирует. Она сама не своя. Даже её отец переволновался. – С чего это ты взяла, что Хару сама не своя? – дочь внезапно притормозила, и вопрос прозвучал не как очередная нападка, а по-настоящему озабоченно и задумчиво. – Она вчера приезжала сюда. Бледная и больная какая-то. Не застала вас и ужасно расстроилась. – Приезжала?.. – медленно проговорила Кира и сдвинула брови. – Странно... Отец сказал, что Харука пока ничего не знает о вечеринке. Зачем же она приезжала? Говоришь, она была странная? – Ну как, странная?.. – Мирэй вдруг поняла, что вступила на опасную территорию и неловко замямлила: – Это мне так показалось. Она вас искала... – А я не верила! – выпалила Кира и, глядя прямо в глаза матери, с самым серьёзным видом пояснила: – Отец мне рассказывал, что Хару ведёт себя как немного... ну, того... преследует его. И оказывается, правда! Он ей не говорил, что поехал со мной к тебе. А она его выследила! Слова Киры дышали почти осязаемым негодованием, а Мирэй между тем подумала совсем о другом: «И это всё очень хорошо укладывается в мою теорию. Харука беременна от Горо. Неужели это правда?!» – Что она говорила, мам? – Кира окончательно забыла о назревавшей ссоре и вкрадчиво уложила руки на плечи матери, мягко пытаясь поймать её взгляд. – Ничего такого, – Мирэй удалось сохранить внешнее спокойствие и почти безразличие. – Не думаю, что она какой-то там сталкер. Как бы она его выследила, если бы он ей сам не сказал о доме на озере? – По моему фото! Я выложила фото и геометку оставила! А отец предупреждал! – не успокаивалась Кира. – Знаешь? Теперь я понимаю, почему он боится её уволить напрямую. Он мне пожаловался, а я... – Что? Уволить?! – всё-таки не сдержавшись, воскликнула Мирэй. – Простите! Не увольняйте! – вмешался вдруг бодрый мужской голос. И мать, и дочь разом отступили в глубь гостиной, устремив глаза на входную дверь. – Извините, что так врываюсь! Меня ваш друг впустил, – торопливо пояснил внезапно появившийся в гостиной Рой и, пройдя к обеденному столу, выложил на него женские солнечные очки с золотистым символом GG[10] на широкой дужке. – Забыли? – вопросил он, посмотрев на Киру с несколько двусмысленным выражением. А Мирэй между тем немедленно узнала вещицу: дочь постоянно щеголяла брендами, демонстрируя всем и каждому свой статус. Но Кира вдруг неловко заморгала, словно растерялась. Впрочем, она довольно быстро взяла себя в руки и деловито проговорила: – А! Спасибо! Девчонки забыли – вот растеряшки! – Ну что? Я не уволен теперь? – не обращая внимания на странную реакцию, со знакомой скептической усмешкой уточнил Рой. Мирэй невольно удивилась, как спокойно и уверенно он держится перед нахальной Кирой: кажется, его нисколько не волновали ни её молодость, ни её красота. – Ты уже успела нанять господина Китамуру? – Мирэй тоже усмехнулась и устремила на дочь особенно пристальный взгляд, отчего та ретировалась на кухню и снова полезла в холодильник. – Ну это так... На всякий случай... – забормотала она, увлечённо наливая новую порцию зелёного чая. – Забронировали мой катамаран, на всякий случай, – с готовностью пояснил Рой и почему-то посмотрел не на Киру, а на Мирэй, как будто ждал именно её одобрения. – А! – только и сказала она. Смущение Киры выглядело как-то подозрительно, но что за ним крылось, Мирэй никак не могла уловить. – Просто я подумала, что прогулка по озеру – это классный вдохновляющий опыт. Почему бы и тебе не попробовать, мам? – наконец аккуратно призналась Кира в своём хитроумном сводничестве. «Похоже, и очки были забыты неслучайно», – догадалась Мирэй. А Кира протянула гостю стакан прохладного чая. Тот не отказался и, отхлебнув, с удовольствием поддержал тему: – Наше озеро вдохновляет! Это, да! Я видел, что и ваш друг вдохновился. Он художник? Речь, конечно, шла о Коте, и Мирэй машинально кивнула в сторону камина, где разместился набросанный углём триптих. – Ого... – выдохнул Рой и осёкся. Лицо его мгновенно помрачнело. Он поспешно поставил недопитый стакан на стол и, ещё раз нервно взглянув на рисунки, сухо извинился и распрощался. Мирэй от неожиданности даже не успела сказать «до свидания». Кира пожала плечами в ответ на недоумевающий взгляд матери. – Похоже, ему тоже претит Древний Рим, – скривив губы, прокомментировала она и убрала стакан. Мирэй чувствовала, что не всё так просто, но аргументов, кроме невнятного интуитивного ощущения, у неё не было, поэтому она лишь заметила: – Не стоит судить Коту по реакции обывателей. Хочешь, чтобы он листочки-цветочки рисовал на потребу публике? Разве это уровень самобытного артиста? – Скажи ещё, что Бернар Катлен[11] не достаточно самобытен! – парировала Кира. «Тут мне с ней не потягаться!» – с сожалением вздохнула Мирэй и устало опустилась на диван. – Ах, Кики! Ну не всем же быть Катленами... – Да, кому-то остаётся лишь роль личного водителя! – язвительно отозвалась Кира и, спеша поставить точку в набирающем обороты споре, скороговоркой выпалила: – Мам, ну всё! Мне пора! Да и Коту я выдернула всего на полдня. Он, наверное, уже сердится, что я никак не иду. Заеду к тебе снова, как только... – Ладно-ладно! – прервала её Мирэй, милостиво подставляя щёку под прощальный поцелуй. И Кира бодро направилась к выходу. Мирэй откинула голову на спинку дивана, но тут же невольно вздрогнула и выпрямилась – дочь внезапно ойкнула и застыла в дверном проёме. – Кота? Ты чего? Что это? – затараторила она, впуская в комнату нагруженного каким-то габаритным ящиком парня. – Это мини-бар! – торжественно объявила плотная пожилая женщина в леопардовом трико, вынырнув из-за спины Коты, и скомандовала: – Ставьте у окна!

***

– Познакомьтесь, госпожа Фудзии, это моя дочь – Кира. А это... – Мирэй указала на Коту, но... – Ах, да мы уже познакомились! – несколько фамильярно встряла хозяйка, тряхнув ядрёно махагоновой[12] короткой шевелюрой, но тут же устыдилась своей грубости и церемонно раскланялась с дочерью Мирэй. – Ловко вы его припахали! – ответив почтительным кивком, со смешком откликнулась Кира. – Ой! Да вот так уж вышло! Простите-извините! – затараторила Фудзии. – Я бы Китамуру попросила. Но он с таким лицом от вас вылетел – ровно призрака увидел. А вы уже с Китамурой связались – правильно-правильно! Он на все руки мастер. Зовите его, если что – он не откажет. Славный парень! Чем вы его тут запугали? Мирэй, Кира и Кота пару раз набрали было воздуха, чтобы вставить словечко, но тщетно. Хозяйка, окончательно отошедшая от первоначальной неловкости, завертев головой, немедленно наткнулась взглядом на новое прибавление в интерьере – три угольных рисунка на каминной доске, – продолжила свою вдохновенную болтовню:

– Вот так да! Вот это я понимаю! Ничего себе! – как из пулемёта, выпалила она, успев обвести публику выразительным взглядом. – Это же Рэйка[13]! Вылитая она! Одно лицо! Не могу поверить! Кто? Откуда? Как? До чего похоже! И Фудзии подобралась к камину ближе и, хитрым прищуром оценив картоны, снова осмотрела присутствующих, на этот раз с удивлением и как будто бы даже подозрением в пытливо суженных, густо зачернённых глазах. – Рэйка? – осторожно переспросила Мирэй, а Кира и Кота растерянно переглянулись. – Ну да! – с готовностью подтвердила Фудзии, словно это было само собой разумеющимся фактом, но тут же неожиданно громко хлопнула себя по лбу. – Ой! Вы же не знаете ничего! Рэйка – погибла она, в пожаре погибла, то есть... ну это не главное. Она вроде как Китамуру ждала. Из университета. Не дождалась бедняжка. Вот ведь ужас – хуже нет, когда молодые умирают. А Рэйка такая девочка была нежная, все её... – Погодите-погодите! – не выдержала Мирэй и даже поднялась с дивана.

Она тоже подошла к рисункам. Центральный был её портретом – несколько приукрашенным в отношении реальности, но всё же узнаваемым. А вот на правом и левом среди трёх граций обнаружилась не только бегло запечатленная Кира – ах, как же Кота искусно уловил эту её полуулыбку, – но и странным образом знакомая ей незнакомая девушка. «То самое лицо. Вчера в лесу, – оторопело соображала Мирэй. – А я-то думала, что галлюцинации!»

И она нервно сглотнула. – Да-да! Вот я и говорю! Вылитая Рэйка. Китамура столько слёз пролил после её смерти. Сдаётся мне, он и дом этот никак не отремонтирует, что всё в нём о Рэйке напоминает, – продолжила выдавать потоки информации Фудзии, глубокомысленно подняв татуированные брови. – Китамура увидел портрет и расстроился, – наконец втиснула реплику Кира и снова обратила на Коту недоумевающий взгляд. – Ах! Ну ясненько-понятненько! – всплеснула руками хозяйка. – Как же ему не расстроиться! Ну конечно, он расстроился! Вот же ж беда-бедища!

– Так эта девушка погибла в пожаре? В том доме напротив? – вклинилась Мирэй.

– Ну да, ну да! Как же всё ужасно получилось! Говорят, до сих пор иногда дом их красным становится. По ночам. Сама не видела – врать не буду. Но есть люди... – с удвоенным энтузиазмом заговорила хозяйка. – Но я слышала, что это был дом бабушки Китамуры, – нетерпеливо перебила Мирэй – она уже поняла, что ждать паузы бесполезно. – Конечно, бабушки! А чей же ещё?! Дементная была – она и подожгла, верно. Не уследила Рэйка. Досматривала её, но эти старики... Знаете, такие хитрые становятся. Дорвалась бабуля до сигарет – даром, что никогда не курила. Но кто их разберёт? Голова – уже всё. Впрочем, бабушка и до того странная была – видела в лесу всякое. А бедная девочка так и погибла – ни за что. Ужас просто!

– И она была девушкой Китамуры? Рэйка? – с неподдельным интересом уточнила Кира и машинально обернулась к окну, откуда хорошо виднелась, закутанная в синий виниловый брезент, полуразрушенная постройка. – Девушкой?.. – впервые затормозила Фудзии и неожиданно задумалась. Опустив голову, она отошла к окну и тоже посмотрела на противоположный берег озера.

– Ждала она его. Вот что могу сказать! – наконец изрекла она и горестно свела брови домиком.

***

Жаркий день клонился к вечеру. Но зной не спадал. Стоило Мирэй лишь приоткрыть дверцу своей «Тойоты», как в салон сразу же хлынула тяжёлая волна, как будто бы вырвавшегося из разогретой сауны, влажного воздуха. Мирэй не торопилась выходить из машины. Остановившись на безопасном расстоянии от соседского дома, она присматривалась, как Рой отреагирует на вторжение. Первой прощупать почву отправилась Фудзии. Она застала Роя выгружающим из кузова «Судзуки» какие-то громоздкие пиломатериалы. Парень с видимой неохотой оторвался от дела и слушал внезапно нагрянувшую гостью, низко опустив голову. Яркая и неугомонная Фудзии на фоне плечистого и стройного Роя выглядела до комичного округлой и крохотной. Тараторя без умолку, она активно жестикулировала и то и дело кивала в сторону дороги, очевидно, стараясь привлечь внимание собеседника к поджидающей в сторонке Мирэй. Содержание разговора расслышать было невозможно: назойливо трещали насекомые, озёрная вода с ритмичным плеском ударялась о берег и горячий ветер шумно налетал на прибрежные заросли и синее брезентовое полотно. Ожесточённый шелест пробегал по синим складкам, и временами взгляду открывалась то белая стена в трещинах, то край позеленевшей черепичной крыши. Мирэй напрягла зрение в попытках разглядеть, есть ли под коньком крыши герб. – Ну, порядок! – внезапно голос Фудзии прозвучал совсем рядом, а сама она ободряюще хлопнула ладонью по машине. – Он слегка обалдел – и понятное дело, конечно, – но не сердится. Говорила же, славный парень! Фудзии, удовлетворённая исходом миссии, даже многозначительно подмигнула, но сразу же заторопилась: – А я поеду! Если что-то ещё понадобится для вечеринки, только дайте знать. Всего Вам! Попрощавшись, Мирэй проследила, как хозяйка прошла к своему минивэну, запаркованному позади «Тойоты», и только тогда осторожно поднялась. Рой уже не делал вид, что не замечает её. Сняв суровые перчатки, он выжидательно стоял посреди дорожки. И по его загорелому лицу она никак не могла понять, что он чувствует сейчас: рад ли видеть её или хорошо скрывает раздражение. Кажется, он приветливо улыбался, но вполне возможно, что просто щурился от солнца, отчего его глубоко посаженные, оттенённые густыми ресницами глаза мягко поблёскивали, а губы невольно растягивались, играя кончиками. Мирэй мимолётно подумала, что вот этот добродушный великан уже много лет таит в своём сердце давнюю рану. И ничего в его облике не говорит о его слабости или страдании. Эталонный Бэнкэй[14]: косая сажень в плечах, рост под два метра, а уж о мускулах и говорить не стоит. Но нежная душа. И Мирэй ощутила, как что-то внутри неё томительно дрогнуло. Давно уже не случалось такого. Сочувствие, симпатия, влечение? Мирэй тряхнула головой и, захлопнув дверцу автомобиля, направилась к Рою.

***

Нога неловко скользнула по сухой листве, что предательски ровным слоем укрывала тропинку. И Мирэй порадовалась своей невольной прозорливости: надела кроссовки, а не сандалии, как сначала собиралась, – в открытой обуви такая вылазка точно стоила бы ей свёрнутой лодыжки.

Рой изо всех сил старался идти медленнее, но Мирэй прекрасно видела, что прогулочный шаг он настроил только ради неё. И всё же она ни капли не сожалела, что буквально напросилась сопровождать его в походе за водой. – Если это рядом, то почему бы вам не показать мне источник? Рой озабоченно навьючивал на спину пару пятилитровых бутылей. Как он пояснил, для коммерции. Вода из горного родника пользуется у местных спросом, но самим ехать за ней из деревни далеко и хлопотно. – Простите, Сирата, но Фудзии мельком упомянула... – бросив на гостью осторожный взгляд, начал было Рой. – Да-да, Фудзии, конечно, в курсе всего, но прогулки мне как раз полезны. Горный воздух, лесная зелень! – перебила Мирэй. – Или вы всё ещё сердитесь на меня? Хотите, я попрошу увезти эти рисунки? Кота не специально. Он уверяет, что и сам не осознавал. Говорит, когда они в лесу остановились пофотографироваться, то он уловил что-то в лицах девушек. И это словно осталось. Смотрел на них, а видел... – Угу! – хмуро откликнулся Рой и принялся увлечённо регулировать ремешки на плечах. – Ну да ладно... – демонстративно отступила Мирэй, одновременно уловив, что зря она упомянула лес. Но лишь только она повернула к своей «Тойоте», как до неё долетело: – Не надо ничего увозить из-за меня. И пойти к источнику я вам не могу запретить. Даже лучше, если мы пойдём вместе. «Почему он передумал?» – задавалась вопросом Мирэй, сосредоточенно разглядывая ухо и очерк скулы своего спутника.

Заглянуть ему в лицо ей при всём желании никак не удавалось: хоть он и не спешил, но Мирэй всё же постоянно была чуть позади. К счастью, ручей и правда показался очень скоро. Они прошли ещё немного, вверх по течению, и упёрлись в замшелую скалу, сплошь заросшую травой и кустарником. Из незаметной расщелины весело струилась вода. Крошечный водопад, журча, разбивался о глянцевитые белёсые камни, отчего поблизости от них в воздухе висело лёгкое облачко прохлады. Рой, сняв бутыли со спины, сейчас же набрал пригоршню свежей воды и с наслаждением ополоснул лицо. Край чёлки намок, и жёсткие волосы немедленно встали ёжиком, совсем как у школьника, который только что укоротил причёску к лету. Мирэй улыбнулась, и Рой ответил ей уже по-настоящему, белозубо и радостно, отряхивая с лица и ладоней тяжёлые сияющие капли. «Мальчишка!» – подумалось Мирэй, и вдруг она с необычайной ясностью ощутила, словно укол в самое сердце, щемящую тоску: чужая молодость, чужой мужчина, красивый и сильный, но такой далёкий. «Нет-нет-нет!» – испуганно спохватилась она и усилием воли подавила нарастающее чувство. Да, ошибки быть не могло. Это оно. И только этого ей не хватало. – Я тоже! – нарочито громко воскликнула Мирэй, словно могла этим заглушить все свои неуместные мысли, и Рой уступил ей место у водопада. – Кажется, вы были правы: прогулка пошла вам на пользу, – с этикетной обходительностью прокомментировал Рой и вдруг отважился спросить, наверное, потому что говорил ей в спину: – Так вы правда?.. – Правда-правда! – обратив к нему влажное лицо, с готовностью ответила Мирэй. – Химия, мастэктомия[15] и облучение[16] – джекпот! Если смотреть непредвзято, то я взяла от жизни всё. Но не волнуйтесь! Сейчас – ремиссия! И даже волосы отрастают! – Волосы не главное... Главное, что... – смущённо проговорил Рой, но взгляда не отвёл. Его глаза выражали тревогу и какое-то неожиданное восхищение. И Мирэй, как ни странно, поняла, что он хотел сказать. – Главное – жизнь, да? Она продолжается. И мы можем её проживать, ведь ничего сверх неё у нас нет, – закончила она за него. И Рой сжал губы, но не отвернулся. Он смотрел на неё, словно видел в первый раз. – Знаете, Сирата, я ведь читал Ваши книги. И порой думал, где же в них Вы? Та сильная героиня, которая распутывает клубок тайн? Или та нежная, которую нужно спасти? Или? – Я не та, не другая. Ведь я автор, – усмехнулась Мирэй. – Теперь я вижу, Сирата. Вы другая. – Я просто Мирэй. – Мирэй... – произнёс он и на секунду замер. Как томительно долго длилась эта секунда. Мирэй сглотнула и нервно кивнула на бутыли: – Мы ведь пришли за водой! – Ах, да! И Рой наконец отвернулся. А Мирэй поймала себя на том, что, как только он посмотрел в сторону, она невольно принялась поправлять косынку. «Ну что я за глупое существо!» – мысленно отругала она себя и отошла от ручья. – Я осмотрюсь немного, хорошо? – поспешила она прикрыть уважительной причиной своё тактическое отступление. – Не уходи далеко! Я недолго! – не оборачиваясь, крикнул Рой. А Мирэй уже брела по тропинке вдоль скалы.

Даже здесь, в чаще горного леса, день всё ещё цепко удерживал душноватую летнюю жару, и лишь отчасти смягчался глубокой тенью и густым ароматом свежей зелени. Путь Мирэй то и дело преграждали пушистые головки золотистого осота[17] и нежно-розовые соцветия леспедецы[18]. Отводя от себя очередной стебелёк, Мирэй отмахнулась от назойливой мошки и залюбовалась ярко-голубой бабочкой. «Бабочка-треугольник! Сарпедон[19]!» – неожиданно припомнила Мирэй и проследила взглядом за лёгкими взмахами чёрно-синих крыльев.

Как быстро мелькнул и исчез в хитросплетении ветвей и листьев тонкий трепетный силуэт! Но что-то там ещё мелькает. Что-то движется живое... и обретает человеческие очертания. И невнятные голоса. Точно-точно! Кто-то беседует, обмениваясь мягкими, вкрадчивыми репликами. Мирэй напрягла слух и постаралась приблизиться к незнакомцам, так некстати скрытым за буреломом и мощными вековыми стволами. Женская фигура! Видная со спины. Да! Высокая, стройная, совсем, как Кира, только волосы острижены короче. Словно ощутив посторонний взгляд, женщина чуть повернулась и обнаружила недвусмысленно округлившийся под ситцем цветастого летнего сарафана материнский живот. Мирэй впилась глазами в затылок незнакомки, но та лишь досадливо потёрла шею и что-то крикнула в лабиринт рябящих деревьев. И тут на её зов из-за сосен выступила пара. Неотразимо красивый, как с глянцевой обложки, парень и Рой. Вот это да! Это он! Широкоплечий, загорелый Рой сдержанно жестикулировал, как будто пытался объяснить дорогу, и бросал на собеседника выразительные взгляды. Но беременная женщина по-прежнему беспомощно вертела головой, как будто бы совершенно не замечая Роя, тянувшего куда-то красавчика. Переминаясь и подёргивая плечами, она вдруг обернулась. «Веснушки!» – оторопело сказала себе Мирэй. – Всё хорошо! Вот видишь? Всё будет хорошо! – задорно зазвенел рядом девичий голосок. Мирэй вздрогнула всем телом и попятилась. На краткий миг как будто бы знакомое лицо материализовалось перед ней с едва заметной улыбкой, но мгновенно рассыпалось на блики солнца и трепет листвы под отрывистыми ударами ветра. – Всё хорошо? – мягко осведомился Рой. Он стоял прямо за ней, на узкой, исчезающей в буйной траве тропинке и осторожно тянул её за край льняной рубашки, словно каким-то чудом ощутил, как Мирэй внезапно скользнула за край реальности, и этим простым дружеским жестом хотел удержать и вернуть её.

***

«Опять я провалилась в свои фантазии? Или что это было? То есть, кто? Рэйка? Кажется... На какую-то долю секунды... Но правда ли?..» – размышляла Мирэй, вышагивая за Роем по бегущей вниз тропинке. Взгляд её упирался в ритмично раскачивающиеся на широкой мужской спине пластиковые бутыли, вода в которых с меланхоличным плеском ударялась то в правую, то в левую стенку. Мирэй немного расслабилась и почти успокоилась: идти обратно было легче, да и спутник шёл намного медленнее.

К тому же перед возвращением Мирэй успела отдохнуть. У источника отыскалось довольно крепкое сухое бревно, на котором она удобно устроилась, пока Рой сосредоточенно готовил груз к транспортировке. Ей как будто и хотелось поделиться увиденным, и в то же время она сама не понимала как. Молчание затянулось, но не было тягостным. Переливчато шумел ручей. Листва волновалась с порывами ветра. Насекомые в преддверии вечера стихли, но птичьи голоса всё ещё доносились, выдавая то трели, то отрывистые крики, словно звали кого-то потерянного назад из темнеющей чащи. Низкое солнце пробивало кроны деревьев золотистыми пучками косых лучей и бросало пляшущие блики на листву и серебристую рябь ручья. Мирэй засмотрелась на витые струйки водопада, на неверно проступающие за его пеленой пятна моха на скале и высеченные временем и непогодой тёмные борозды в материи камня. «Как древние письмена... – пришло в голову Мирэй. – Не зря бабуля Китамура считала этот лес особенным. Что-то в нём осталось архаичное, первобытное, хтоническое[20]». – Не говори, если не хочешь, – не отрываясь от бутылей, сказал Рой. И Мирэй не сразу сообразила, о чём он. Казалось, что она уже целую вечность сидит вот так перед певучей водой, в сердце горного леса среди призрачных его обитателей, и живых, и давно умерших.

– Я просто не знаю, как сказать. Слишком странно, – наконец придя в себя, пробормотала Мирэй в ответ. «Как же у меня всё плохо со временем! Просто хронографический кретинизм какой-то! То думаю, что прошло пять минут, а на деле – час. То секунды на вечность растягиваются. А то вообще, в какое-то другое время уношусь», – смущённо отругала себя Мирэй и растерянно посмотрела на Роя. – Наверное, не стоило мне говорить тебе про лес. Сам-то я ничего здесь никогда не видел. Просто подумал, что интересные факты. Ты слишком близко к сердцу это приняла,

– со вздохом подытожил он. – Но... Кота ведь тоже. Ты же видел рисунки, – заспорила Мирэй и немедленно пожалела о сказанном, потому что Рой снова склонился к бутылям, словно, только что перетянутые ремешками, они успели высвободиться и могли вот-вот сбежать.

– Извини! – Нет-нет! Ты здесь не при чём, – голос его прозвучал так ровно и успокоительно, что Мирэй сразу же стало ещё стыднее за свою оплошность. А Рой пояснил: – Не надо было мне ничего скрывать. У нас ведь все об этом пожаре знают. Рано или поздно кто-нибудь всё равно тебе рассказал бы. – Ты не думай. Фудзии... – попыталась пояснить Мирэй.

Но Рой, видимо, уже всё хорошо обдумал и не дал себя сбить: – Неважно, что сказала Фудзии. Я примерно представляю. Но мои родители здесь ни при чём. Все винят их, что Рэйка погибла: мол, можно было устроить бабушку в заведение, где профессиональный уход и прочее. «А Китамура, такие сякие, воспользовались чувствами девушки и приставили её к больной. А сами её даже достойной парой своему сыну не считали. Конечно, она – деревенская простушка, а он в Тодай[21] поступил! Вот нос и задрали!» Нет, всё было не так. Не совсем так. Тут много моей вины. Я дал Рэйке надежду, что вернусь. Поэтому она хотела быть рядом с моей семьёй. Никто ею не брезговал, но... Рой неожиданно запнулся и опустил голову ещё ниже, но Мирэй всё равно заметила, как заходили желваки у него на скулах. И сердце Мирэй защемило. – Это я её предал, на самом деле. Там в Токио[22] был совсем другой мир. И я, признаться, уже не видел себя здесь. И хуже всего, я не видел Рэйку рядом с собой. Но я струсил. Не нашёл в себе сил поговорить с ней откровенно. Думал, если не приезжать, не навещать, реже отвечать на её звонки и письма, то она и сама поймёт. Вот как всё было. И Рой, вдруг выпрямившись, посмотрел на Мирэй открыто и пронзительно. Лицо его не выражало боли, лишь выглядело каким-то внезапно осунувшимся, словно постаревшим. Мирэй молча поднялась. – Да, пора возвращаться! – спохватился Рой и взвалил бутыли на спину. Мирэй подошла к нему ближе и протянула ему руку. Казалось невероятным, что он правильно поймёт этот жест, но он понял и осторожно положил поверх её открытой ладони свою – тяжёлую, мозолистую, широкую. – Знаешь, иногда по руке можно гораздо больше узнать о человеке, чем по его словам. Твои руки давно отработали твой долг, если он был. Посмотри!

Рой и правда задумчиво взглянул на свою ладонь. – Если ты о том, что я бросил учёбу и вернулся, чтобы прозябать здесь в глуши... – возразил было он. – Нет, я о том, что ты изменился. Разве это те самые руки студента Тодай, который строил честолюбивые планы? Он, может, и был виноват – тогда. Но не ты – сейчас. – Если бы это было так! Ты просто не знаешь всего! – Рой наконец отнял у Мирэй свою ладонь и суетливо затянул ремешки на плечах. – Всего никто не знает, Рой. Просто иногда кто-то видит чуть больше. Мне кажется, что я вижу... – не растерявшись, продолжила было Мирэй, но не закончила. – Я понимаю, что ты хочешь помочь. Но ты живёшь немного в другом измерении, Мирэй. Боюсь, ты видишь то, чего просто нет. – Ты просто не хочешь поверить! – Возможно! Давай возвращаться, а то стемнеет, – положил конец спору Рой и повернул вниз по тропинке.

И вот Мирэй смиренно топала за ним, а мысленно всё ещё спорила. Правда, больше с собой, чем с Роем. Ей было совершенно неясно, что значили её видения: «А что если это коллективное бессознательное[23]? Все переживания и сгустки подавленных эмоций, которые оживают именно здесь? Или наоборот, из-за того, что лес считают особенным, он и становится приютом всего сверхъестественного? Но почему Рой не верит и не видит? Или это его вина слишком давит и не даёт видеть?»

Увлечённая такими мыслями, она уже почти не следила за дорогой, позабыв о коварстве опавшей листвы и грунтовой тропинки. И когда ей в голову вдруг пришла занятная идея о том, как обыграть лес в наметившемся романе, Мирэй почувствовала, что носок кроссовки с силой ударился обо что-то твёрдое, а в следующее мгновение окружающий пейзаж завертелся бешеным калейдоскопом. Мирэй кубарем покатилась прямо под ноги Рою. Но тот удержался и даже ловко подхватил спутницу, попытавшись рывком вернуть её в вертикальное положение. Тщетно – колени Мирэй бессильно согнулись, и ей пришлось опуститься прямо на землю, чтобы снова позорно не упасть. Рой немедленно скинул со спины груз и присел рядом. – Ты сильно поранилась? – заботливо прошептал он, как будто боялся, что слишком громкий звук может причинить ей боль. – Нет-нет! Совсем нет! Прости! – виновато затараторила Мирэй. – Мне нужно немного отдохнуть. Я посижу, и всё – не волнуйся! Я такая неуклюжая... Она попыталась улыбнуться, но, похоже, вышло неубедительно, потому что Рой судорожно сглотнул и обвёл фигуру Мирэй пытливым взглядом. – Ты уверена? – уточнил он так тихо, словно ему не хватало дыхания. – Рой, не паникуй! Всего лишь ссадины. И Мирэй, гордо расправив плечи, продемонстрировала ему поцарапанные ладони, радуясь, что в слабеющем свете сумерек кровоточащие, отмеченные грязью и содранной кожей полосы не казались такими уж пугающе яркими. – Подожди! Я отдохну и снова смогу идти. Просто поддержи меня, – деловито добавила она, а внутренне сжалась от стыда: «Ходячая катастрофа! Вечно меня надо спасать! Чёрт! Какой из меня мудрый друг, не говоря уж!..» Даже про себя она не осмелилась закончить эту болезненно-жгучую мысль. А Рой между тем и не думал ждать. Он скрутил крышку одной из бутылей и требовательно кивнул. Ледяная вода обожгла ранки, но Мирэй не отдёрнула руки и, прикусив губу, сдержала рвавшееся наружу «Ой!» – Да, кажется, ты права! Вроде бы серьёзных повреждений нет, – довольный результатами своего вмешательства, прокомментировал Рой, но сейчас же опять засуетился: отодвинул свою поклажу подальше – с дорожки в кусты, – скинул куртку и набросил её на плечи Мирэй, а потом вдруг бесцеремонно ухватил её за руки.

– Держись за плечи! – безапелляционно скомандовал он и легко, одним неуловимым движением поднял обездвиженную спутницу себе на спину. – Ой! – всё же потеряла контроль над своими эмоциями Мирэй и растерянно завертела головой. – Держишься? – строго уточнил Рой и разом встал. «Какой позор! Этого просто не может быть! Немощная старушка!» – в отчаянии сжавшись до состояния тревожно-нервного комка, твердила про себя Мирэй, одновременно стараясь как можно меньше соприкасаться с телом Роя.

Бессмысленные потуги! Тем более что сам Рой властно прижимал свою ношу к спине, не забывая при этом проверять её состояние, время от времени через пару-тройку шагов бросая на неё через плечо пытливые взгляды.

Мирэй готова была поклясться, что это унижение длилось час, а то и больше. Но на самом деле, уже спустя пять минут крутой спуск закончился, лес поредел, и Рой вынырнул из зарослей к берегу озера.

– Вот и твоя машина! – ободряюще оповестил он.

Мирэй решительно заёрзала.

– Всё-всё! Я дойду!

– Не гневи меня, женщина! Думаешь, я такой слабак, что и до машины тебя не донесу! – иронично попенял ей Рой, но Мирэй почувствовала, что шуткой это было лишь отчасти: ему было необычайно важно довести начатое до конца.

Она примолкла и безропотно отдала ключи от машины, а потом позволила усадить себя на заднее сиденье. Рой по-хозяйски завёл мотор и, поймав в зеркале заднего вида усталый взгляд Мирэй, наконец облегчённо улыбнулся и торжественно объявил:

– Скоро в целости и сохранности будешь дома!

Она молча моргнула в знак благодарности и вдруг ощутила необычайное тепло и покой, словно уже ничто не могло ей навредить, словно рядом был кто-то, кому можно безоговорочно довериться. Мирэй опустила голову на спинку кресла и уже сквозь дремоту расслышала, как шины зашуршали по грунту – «Тойота» тронулась и покатила вдоль озера.

Примечания.

[1] «Катамаран» (от тамильск. Kattu – «связывать» + maram – «дерево») – судно с двумя параллельными корпусами, соединёнными общей палубой или рамой. Существуют моторные, парусные и гребные модели, применяемые для пассажирских перевозок, рыболовства, туризма и спорта. В массовой культуре термин часто сужается до обозначения прогулочных педальных лодок, однако в морской классификации охватывает суда любого тоннажа и назначения. В контексте романа обозначает полноценное моторное судно, обеспечивающее персонажам автономное передвижение и грузоперевозки по озеру.

[2] «Муслин» (от фр. mousseline, через итал. mussolina, от названия иракского города Мосул, где ткань производилась в средние века) – лёгкая, тонкая хлопчатобумажная ткань полотняного переплетения. Отличается мягкостью, воздухопроницаемостью и полупрозрачностью. В Европе стала популярна с конца XVIII века, особенно в одежде стилей ампир и романтизм.

[3] «Монте-Карло» (фр. Monte-Carlo, итал. Monte Carlo от лат. mons – «гора» + итал. Carlo – «Карл», в честь князя Карла III Гримальди)　–　один из административных районов княжества Монако, расположенный на берегу Средиземного моря. Известен своими казино, фэшенебельными отелями, яхтенными причалами. Символ аристократического досуга, высокой моды и роскошного образа жизни.

[4] «Курокава» (яп. 黒川美桜) – имя персонажа «Мио Курокава».

[5] «Намбара» (яп. 南原礼威) – имя персонажа «Рэй Намбара».

[6] «Стримить» (от англ. stream – «поток») – вести прямую видеотрансляцию в интернете в режиме реального времени. Зрители могут наблюдать за происходящим, комментировать, задавать вопросы и отправлять донаты (добровольные пожертвования). Самые популярные в Японии платформы для стриминга: глобальные YouTube, TikTok, Twitch и локальные SHOWROOM, TwitCasting.

[7] «Древний Рим» – здесь речь идёт об отсылке к вирусному интернет-мему 2022–2023 гг., набравшему массовую популярность в социальных сетях (преимущественно TikTok) и популяризировавшему стереотип о том, что мужчины якобы часто размышляют о Древнем Риме. В контексте романа реплика Коты выполняет функцию сознательного саркастического ответа: на замечание Киры о «Древней Греции» он намеренно произносит «Древний Рим», обыгрывая мем как риторический приём. Это позволяет герою парировать претензию оппонентки, несмотря на фактическую тождественность образов граций и харит в обеих античных традициях (см. примечание 8).

[8] «Грации» (лат. Gratiae от gratus – «благодарный», «приятный») – в древнеримской мифологии три богини красоты, радости и женского очарования, соответствующие греческим харитам. Их имена: Аглая («Сияющая»), Евфросина («Благомыслящая») и Талия («Цветущая»). В искусстве античности и Возрождения граций изображали обнажёнными или в лёгких одеждах, танцующими в хороводе как символ идеальной женской красоты и гармонии.

[9] «Багет» (от фр. baguette – «прут», «трость», «палочка») – здесь речь идёт о декоративной рейке для обрамления картины, зеркал или фотографий. Название закрепилось благодаря вытянутой форме, напоминающей французский хлеб-багет. Багеты различаются по материалу (дерево, металл, пластик, полиуретан) и форме сечения: классические (с высокой наружной кромкой), плоские (с равными кромками из цельного материала), обратные (с высокой внутренней кромкой) и кассетные (с высокими равными бортами и углублённой центральной частью). Кассетный тип традиционно относится к наиболее сложным в изготовлении.

[10] «GG» – стилизованная монограмма итальянского модного дома Gucci (ит. «Гуччи»), основанного в 1921 году Гуччио Гуччи (ит. Guccio Gucci). Переплетённые инициалы создателя, размещаемые на фурнитуре, аксессуарах и оправах, стали одним из самых узнаваемых логотипов в мире моды.

[11] «Бернар Катлен» (фр. Bernard Cathelin, 1919-2004 гг.) – французский живописец, представитель «Парижской школы». Известен яркими, насыщенными натюрмортами, пейзажами и портретами, в которых колористические эксперименты и геометризация форм превращают бытовые сюжеты в самостоятельную художественную ценность. Стилистически наследует традиции Анри Матисса, делая акцент на выразительности цвета и упрощении форм.

[12] «Махагоновый» (от англ. mahogany, восходящего к исп. Magan – «дерево» через порт. mogno или зап.-афр. m'ogano) – здесь речь идёт о цвете: насыщенный красно-коричневый оттенок с тёплыми подтонами. Название происходит от породы дерева «махагон» (в русской традиции именуемой «красным деревом»), исконно произрастающей в Центральной и Южной Америке.

[13] «Рэйка» (яп. 松下玲花) – имя персонажа «Рэйка Мацусита».

[14] «Бэнкэй» (яп. 弁慶, 1155–1189 гг.) – легендарный японский воин-монах, верный сподвижник полководца Минамото-но Ёсицунэ (яп. 源 義経). По преданиям, отличался выдающимся ростом, незаурядной физической силой и беззаветной преданностью. В японской культуре его образ стал устойчивым архетипом могучего защитника и верного слуги.

[15] «Мастэктомия» (от др.-греч. μαστός, mastos – «грудь» + ἐκτομή, ektomē – «удаление») – хирургическое удаление молочной железы, применяемое преимущественно при онкологических заболеваниях. Первичное восстановление занимает 3-6 недель; для компенсации физической утраты и сохранения эстетического баланса используются внешние силиконовые протезы или проводится реконструктивная пластика.

[16] «Облучение» – (разг.) бытовое название лучевой терапии (радиотерапии) – метода лечения злокачественных новообразований с помощью ионизирующего излучения (рентгеновских лучей, гамма-лучей, пучков электронов или протонов), которое повреждает ДНК раковых клеток, вызывая их гибель. Часто применяется после хирургического удаления опухоли, чтобы уничтожить возможные микроскопические остатки раковых клеток. В клинической и повседневной речи широко используется как синоним официального термина «лучевая терапия».

[17] «Осот» (лат. Sonchus) – род травянистых растений семейства Астровые (лат. Asteraceae). Включает около 70 видов, распространённых в Европе, Азии и Африке. Осот полевой (лат. Sonchus arvensis) – многолетний сорняк с жёлтыми соцветиями-корзинками; стебли и листья содержат млечный сок. В условиях континентального климата отцветает к концу лета, однако в Японии, благодаря более мягкому и влажному осеннему периоду, цветение может продолжаться волнами вплоть до октября, что объясняет его присутствие в сентябрьских пейзажах.

[18] «Леспедеца» (лат. Lespedeza) – род кустарников и полукустарников семейства Бобовые (лат. Fabaceae или Leguminosae). Название дано в честь испанского губернатора Восточной Флориды Висенте Мануэля де Сеспедеса (исп. Vicente Manuel de Céspedes 1721?-1794 гг.). Распространён в Восточной Азии, Северной Америке и Австралии. В Японии период цветения приходится на конец лета – начало осени; соцветия представляют собой поникающие кисти с мелкими розовыми, пурпурными или белыми цветками.

[19] «Сарпедон» (лат. Graphium sarpedon) – вид дневных бабочек из семейства Парусники (лат. Papilionidae), также известный как голубой парусник (в обиходе – «синий треугольник»). Назван по имени Сарпедона старшего (др.-греч. Σαρπηδών, Sarpédón) – персонажа древнегреческой мифологии, царя Ликии, сына Зевса и Европы. Широко распространён в Юго-Восточной Азии, включая Японию. На чёрных передних крыльях выделяется яркое голубое пятно с зелёным отливом, имеющее характерную треугольную форму и хорошо заметное в полёте.

[20] «Хтонический» (от др.-греч. χθών, chthōn – «земля», «почва») – в мифологии и религиоведении: относящийся к подземному миру, царству мёртвых, а также к древнейшим доолимпийским божествам (Гея, Тартар, Эринии). В переносном и литературном употреблении обозначает первобытное, тёмное или стихийное начало, связанное с неукротимыми силами земли и природы. В контексте романа термин носит исключительно субъективный характер: отражает внутреннее восприятие Мирэй, проецирующей на лесной ландшафт ощущение архаики и стихийной мощи.

[21] «Тодай» (яп. 東大) – распространённое сокращение от Токийский университет (яп. 東京大学 «Токё дайгаку»). Один из самых престижных университетов Японии и мира, основан в 1877 году. Выпускники Тодай традиционно занимают ключевые посты в государственном управлении, науке и бизнесе. Поступление в Тодай считается знаком исключительных интеллектуальных способностей и трудолюбия. В контексте романа статус Тодай как «альма-матер» Роя Китамуры служит маркером его интеллектуального уровня и благоприятных жизненных перспектив, усиливая драматизм его возвращения в деревню после пожара.

[22] «Токио» (яп. 東京 «Токё» – буквально «Восточная столица») – столица и крупнейший город Японии, один из самых населённых мегаполисов мира (более 14 млн жителей в самом городе и около 37 млн в агломерации). Политический, экономический и культурный центр страны. До 1868 года назывался Эдо. Современное название получил после переноса столицы из Киото.

[23] «Коллективное бессознательное» (нем. kollektives Unbewusstes) – термин глубинной психологии, введённый Карлом Юнгом (нем. Carl Jung, 1875–1961 гг.). Обозначает универсальную, общечеловеческую структуру психики, содержащую врождённые, общие для всех людей образы и мотивы (архетипы), передаваемые по наследству и не зависящие от личного опыта человека. В контексте романа термин используется героиней не в строгом научном, а в адаптированном, интуитивно-мистическом ключе: как «память места», которое аккумулирует сильные эмоции прошлого. Это внутреннее предположение Мирэй отражает её восприятие леса как среды, способной материализовать скрытое психическое содержание (переживания, страхи, надежды), и подчёркивает её повышенную чувствительность к атмосфере пространства.

День третий

***

Нет! Спальню никак невозможно было приспособить под кабинет. Мирэй резко выдохнула и отодвинулась от стола – ножки стула с неприятным звуком чиркнули по ковролину, и Мирэй поёжилась. Она поднялась и попыталась немного размять ноги, но через пару шагов задела декоративный пуф, а потом зацепилась штаниной за бельевой ящик в изножье кровати.

«Что за мода?! Зачем весь этот хлам?! Есть гардеробная и кладовка! Но нет – надо всё заставить стильными финтифлюшками, а потом спотыкаться о них! Чёрт!» – в бессильном раздражении выругалась про себя Мирэй и упала навзничь на широкую постель. Казалось бы, уединённая комната на втором этаже, с живописным видом на озеро! Но хлипкий и узкий столик неловко притулился сбоку от окна, так что любоваться в лучшем случае можно было лишь верхушками сосен. Чашка едва умещалась рядом с ноутбуком, да и то если ставить аккуратненько, впритык. А кофейник вообще пришлось сослать на прикроватную тумбочку. Ни пространства, ни воздуха, ни эстетики.

Мирэй хотелось от души чертыхнуться вслух, но где-то там внизу...

«Да! Спальня тут ни при чём!» – с тяжестью в сердце всё же призналась себе она и тоскливо подумала о своём чудесном утреннем настроении. Проснулась она с удивительной лёгкостью. В голове было светло и свежо. На потолке подрагивали солнечные зайчики, и славный прохладный ветерок раздувал прозрачный тюль оконных занавесок. Мирэй, сев в кровати, потянулась и не почувствовала в теле ни малейшего напоминания о вчерашнем падении. Царапины с ладоней, конечно, пока не исчезли, но это уже были сущие пустяки. Зажмурившись и набрав полную грудь душистого, ещё не прогретого беспощадным солнцем воздуха, Мирэй радостно рассмеялась. Она уже предвкушала, как, наскоро позавтракав сэндвичем, наварит себе побольше густого чернющего кофе и засядет за работу.

«Надо бы спросить у Эрипи, где она отыскала те манговые чупа-чупсы...» – подавляя в себе мысли о сигаретах, соображала Мирэй. И тут, как по заказу, переливчато заиграл домофон. «Неужели Эрипи?!» – беззаботно подумалось Мирэй, и, накинув шёлковый халат, она торопливо выскользнула из кровати.

***

Госпожа Морино[1] с тяжёлым вздохом демонстративно бросила на кухонную стойку охапку садовых цветов, завёрнутых в серую упаковочную бумагу. – Что? Вазы нет? – вместо приветствия осведомилась она и устремила на дочь укоризненный взгляд.

И Мирэй невольно засуетилась. Устраивая букет в хрустальном графине – ничего другого, более подходящего, не нашлось, – она исподлобья наблюдала за матерью, которая придирчиво осматривала обстановку арендованного жилища. «Бодра, как никогда! Семьдесят ей никто не даст!» – с какой-то болезненной завистью промелькнуло в голове Мирэй, но она постаралась отогнать от себя эти неподобающие мысли и с самым невинным видом поинтересовалась: – Мам, а ты почему вдруг решила приехать? – Ну вот и благодарность! Три часа тряслась в дороге, а дочь и не рада! – поджав губы, отозвалась мать и осторожно опустилась на краешек дивана. Её широкое, слегка веснушчатое лицо в обрамлении седых, но аккуратно уложенных волос («Мало того, что она приехала с утра пораньше, так ещё и при полном параде!» – промелькнуло в мыслях Мирэй) выражало снисходительный интерес и лёгкое раздражение. – Мам, я не то имела в виду! Я хотела сказать... – Для писательницы ты удивительно плохо облекаешь свои мысли в слова! – учительским тоном прервала её госпожа Морино и принялась перебирать цветы в поставленном перед ней на журнальном столике графине.

Мирэй натянуто улыбнулась и занялась кофеваркой. – Не поинтересуешься, почему я так долго добиралась? – тем временем продолжила свой натиск мать. – Прости! Я подумала, что ты просто... Мне показалось... – Что я вру?! – оскорблённо вскинула голову госпожа Морино. – Ну что ты?! Я подумала, что это фигура речи! И спасибо за милые цветы! Так как ты добралась, мама? – наконец исправилась Мирэй и подметила, как губы матери тронула сдержанная улыбка. – Заблудилась в этой глуши! Хорошо, что в деревне оказались такие отзывчивые люди – сразу познакомили меня с госпожой Фудзии.

– Что?! – не удержалась от восклицания Мирэй и едва не выронила пару чашек, которые как раз доставала из буфета.

«Хитра! Заблудилась, адреса-то ведь не знала, а мне и не подумала звонить – подозревала, что я могу сбежать», – с горькой усмешкой подумала она. – Ты удивляешься? А представь, как я была удивлена, когда от совершенно постороннего человека узнала, что дочь уже строит планы за моей спиной?! – драматично проговорила госпожа Морино и, стараясь не смотреть на Мирэй, нервно вздёрнула подбородок. – Ты имеешь в виду?.. – промямлила Мирэй, судорожно ища сахарницу. – Твоя эта подружка уже занимается вечеринкой, да? Мини-бар выпросила у хозяйки. Можешь не оправдываться – я всё знаю! – с чувством высказалась госпожа Морино и, как будто бы удовлетворившись состоянием букета, резко поднялась и отошла к окну. – Ах, мама! Не обижайся! Пожалуйста! Эрипи всего лишь немного помогла. Ей сейчас не до вечеринки. У неё в агентстве свои проблемы. Так что... – находчиво затараторила Мирэй, одновременно стараясь как можно аккуратнее разместить на подносе чашки с кофе, сахар, молоко и салфетки. – Да, знаешь ли, несколько обидно, когда ты вовлекаешься, вкладываешь душу, а это совершенно не ценят! – наконец озвучила суть своих претензий госпожа Морино и с милостивым видом присела за обеденный стол. – Я ценю! Очень ценю! Что ты придумала, мама? – елейным голосом вопросила Мирэй и поставила перед матерью свежесваренный кофе.

***

У госпожи Морино и впрямь было множество креативных идей: цукими[2], фейерверки и даже традиционные танцовщицы. К счастью, от последнего пункта удалось отвертеться под предлогом «ужасной тесноты» («Что за дом – места совсем нет!»). В остальном она уже успела заручиться поддержкой Фудзии, которая не поленилась лично сопроводить гостью до домика, а сейчас возилась в саду.

У Мирэй голова пошла кругом от обилия претензий и предложений: тут надо всё переставить, и наймём хорошего дизайнера, кухня такая маленькая, зачем сорить деньгами, ты хочешь всё свалить на кого-то, можно заказать в деревне, глупо полагаться на доставку из Токио! – Мам! Так славно, что ты этим займёшься! – время от времени повторяла Мирэй и кивала, кивала, кивала. Она собралась было стойко терпеть до последнего, проявляя мудрость, мягкость, понимание и всё, что там ещё полагается проявлять идеальной дочери, хотя прекрасно знала, как можно улизнуть. Единственным предлогом сбежать из этого ада была её работа. Увы, но утреннее творческое настроение улетучилось без следа. А дополнительно мучать себя...

Как ни странно, но мать всегда трепетно относилась к её творчеству. Она поддерживала его и словом, и делом: на самом видном месте в её гостиной красовался книжный шкаф, плотно заполненный изданиями остросюжетных романов Мирэй Сирата. И нередко друзья и знакомые, дабы пополнить славную коллекцию, дарили ей книги Сираты, опубликованные за рубежом.

«Вот удача – дочь знаменитость! Была бы она ещё учтивым и покладистым ребёнком... Ведь разве не мать нужно благодарить и превозносить за успехи дочери?!» – мысленно озвучивала Мирэй мотивацию госпожи Морино, угрюмо следя, как та при новом обходе дома азартно отмечала его совершенную непригодность для предстоящего мероприятия.

– Но я уже кое-что придумала! Если Тайга немного постарается и поможет нам... – вдохновенно вещала она и артистично поводила руками, словно уже перестраивала и обстановку, и стены, и сад.

«Ой! Ещё и брата хочет припахать! Нет, это уже слишком!» – всё же не выдержала Мирэй.

– Я так тебе благодарна! Ты всё предусмотрела! А то мне совсем не до этого – я как раз начала писать. Пойду поработаю! – обречённо свалив в раковину грязную посуду, с наигранной бодростью Мирэй решилась-таки прибегнуть к своему козырю и буквально сбежала в спальню.

***

«Интересно, что они там замышляют?» – от нечего делать Мирэй выглянула в окно спальни, желая подсмотреть или хотя бы подслушать, как Фудзии в паре с её матерью планирует «грандиозное событие». Но терраса первого этажа пустовала, полуденный пейзаж был тих и безмятежен. А взгляд Мирэй невольно устремился к противоположному берегу. Рой так предупредительно и галантно довёл её вчера прямо до дома. Да что уж там – даже до гостиной! – Не надо избавляться от рисунков... Если это из-за меня, то не надо! – подметив, что картоны убраны с камина, с ненаигранным добросердечием проговорил он. А потом... Потом Мирэй, свернувшись на диване клубочком, под пушистым верблюжьим пледом, наслаждалась упоительным зрелищем: Рой, засучив рукава, снимал мерки с рисунков. Было видно, как дело полностью поглотило его внимание, лицо его разгладилось и засветилось, руки ловко орудовали рулеткой и карандашом, на губах играла тихая улыбка, словно внутренним взором он уже хорошо представлял, как рамки из чёрного дерева подчеркнут красоту угольного триптиха. – Не могу ручаться, что будет готово быстро. Материал ещё должны доставить. Но как только, так сразу! – отрапортовал он, спрятав блокнот с мерками в нагрудный карман и для верности прихлопнув его ладонью. И Мирэй тоже хлопнула ладонью по драгоценному карману, по мускулистой сильной груди – ах, только в своих глупых фантазиях! В реальности же она попробовала подняться, но была тактично отправлена назад – укрыта и лишена права голоса. – Нет-нет! Отдыхайте-отдыхайте! Я сам найду выход! – со смешком попрощался Рой. Было ли то вежливостью, брезгливостью или подлинной заботой? Кажется, она уже не хотела в этом разбираться – ей просто было хорошо от одного воспоминания, от одной мысли о том, что там, на противоположном берегу, в полуразрушенном доме, возможно, сейчас он вытачивает и вырезает что-то для неё, помня о ней, думая о ней... И Мирэй отошла от окна. Ноутбук приветливо помигивал заставкой экрана – скользящей по чёрному фону Луной, нереалистично быстро сменявшей свои фазы. «А что, если это будет лунное заклятие?» – вдруг придумалось Мирэй, и она, подвигав мышку, уселась за стол.

***

– Ну, знаешь... – протянула Эрипи и многозначительно замолчала.

Вернув на нос очки, она оторвалась от ноутбука и пытливо посмотрела на Мирэй, словно старалась разглядеть в ней нечто до сих пор ею не замеченное. – Ну, знаешь, Сирата... – второй раз это прозвучало ещё менее определённо. Эрипи выхватила из коробки, стоявшей у её локтя, кругленькое пирожное-яйцо[3], встала и задумчиво заходила по спальне, медленно жуя кунжутный десерт, который сама же час назад и привезла в подарок подруге. Обосновавшаяся на стуле у окна, Мирэй наблюдала за подругой с некоторым беспокойством и уже готова была вернуться к ненавистной привычке грызть ногти («Чёрт! Ни сигарет, ни леденцов!») – вердикт опытного агента редко когда можно было предсказать. Сколько раз вместо похвалы и восхищения приходилось слышать: «Ты повторяешься! Ты топчешься на месте! Ты упрощаешь! Ты что, не веришь в себя?! Ты можешь лучше!» Никогда при этом Эрипи не прибегала к любимому аргументу всех дельцов от культуры – «Это не купят!»

Впрочем, Мирэй не тешила себя иллюзиями, что это доказывало, насколько подруга была уверена в лояльности издателей к её творчеству. Нет, Эрипи и правда могла пристроить всё, что угодно, и часто на очень хороших условиях. Просто не всегда хотела, а точнее – обычно не хотела, потому что дорожила своей репутацией и авторитетом в вопросах хорошей литературы. И именно поэтому её критика всегда была не коммерческого, а творческого толка. В писательстве она не терпела небрежности, лени и дилетантства и беспощадно рвала с «зазвездившимися». Порой с нею было нелегко, но она помогала расти.

– Так! Кто ты такая? И что сделала с Мирэй? – резко остановившись, наконец изрекла Эрипи и уставилась на подругу с хитрым выражением лица. – Ну прошу! Эрипи! Не томи! Что всё это значит? – взмолилась Мирэй. – Я сейчас рукав кофты начну грызть! – Не надо! – командным тоном отозвалась подруга и выудила из внутренних недр своего безразмерного пиджака целую горсть манговых чупа-чупсов. – О-о-о-о! – восхитилась Мирэй и с готовностью подставила ладони. – Надеюсь, это не утешительный приз, а? – Мирэй! Это меня надо утешать! – пересыпая леденцы в руки подруги, парировала Эрипи. – Я и не знала, и не подозревала, и даже вообразить не могла, что столько лет... Я, пустоголовая балда, считала тебя талантливым автором психологического триллера. Как слепа я была! Как заблуждалась! Эрипи замолкла и с драматичным видом нахмурилась, словно впала в глубокие размышления. – Так что? Что? – не вытерпела Мирэй, неловко срывая непослушно дрожащими пальцами фантик с конфеты.

– Ты не талант, Мирэй! Ты гений! Истинный гений! Это не просто психологический триллер, это культурный срез и метатекст[4]. Я не могу поверить, что читаю такое, что прикасаюсь к рождению шедевра!

– Не издевайся надо мной! – всё-таки справившись с обёрткой, растерянно проговорила Мирэй. – Я и не думала! Я серьёзно! – возопила Эрипи и радостно ухватила подругу за плечи, словно хотела этим ободряющим жестом вселить в неё уверенность.

Но та лишь сильнее смутилась.

– Ты же понимаешь, что это всего лишь начало? – замямлила она. – Возможно, концепция ещё изменится, и...

– Я всё понимаю! И я в восторге! Если ты так начала, то дальше будет ещё круче. Я же тебя знаю. Или не знаю, а? – Но...

– Не «но», а «и»! И мне нравится то, что я узнаю! Мирэй! Дерзай и не тормози! Если это новая «ты», то я не против – только так и пиши. Мирэй сунула чупа-чупс за щёку и вдруг успокоилась. А на самом деле, она забеспокоилась, как писать дальше. Она ведь была не уверена даже в том, что уже написала, а потом...

– Знаешь, Эрипи, это ведь всё написано по реальным событиям: две семьи, социальное расслоение, неодобряемая связь. Просто я отнесла всё это к эпохе Эдо[5], но местные легко узнают события.

– И? – удивилась Эрипи. – И я не знаю, этично ли всё это оставлять, как есть? Может, стоит получше переработать, чтобы не было узнаваемо. – Для кого ты пишешь? А? Для избранного круга сельских жителей? Или для всей страны? Или для всех, кто ценит настоящую литературу? – Риторический вопрос, Эрипи. – Вот именно! – подхватила она и снова уселась за ноутбук. – Так! Мне это надо! Тут уж Мирэй не усидела и подскочила к столу.

– Подожди, подожди! Ты же знаешь, я не люблю, когда неоконченное... – Вот именно! – с нажимом повторила Эрипи и недовольно посмотрела на подругу. – Неоконченное ты запросто переиначишь, а я не хочу, чтобы это потерялось. Это надо сохранить! Для истории! – Но... – заныла Мирэй и даже про леденец забыла. – Это только для меня! Клянусь! – торжественно объявила Эрипи и почтительно склонила голову, что было особенно комично при её босяцко-мальчишеском внешнем облике.

– Но... – уже с сомнением ответила подруга и сунула чупа-чупс в рот.

– Это и для тебя! Сравнишь потом, как было и как стало, – вдруг нашлась с изобретательной идеей Эрипи и вопросительно приподняла брови. – Ну... Ладно! – сдалась Мирэй и, лизнув леденец, потребовала. – Только больше никому! – Ага! – пробормотала подруга и активно застучала по клавиатуре. – Сама потом скажешь мне спасибо! – Через Гугл-документы[6] поделись, чтобы и у меня тоже копия осталась, – посоветовала Мирэй, наблюдая за действиями Эрипи. – Как хочешь! Ладненько! Ой! Что это тут у тебя за «Дракоша»? – смешно сморщив вздёрнутый нос, удивилась та. Мирэй присмотрелась: на главной странице Гугл-браузера[7] в круглой иконке пользователя красовался милый зелёный змей, а всплывающая надпись под ним гласила «DragonBig920815»[8]. – А! Это, кажется, аккаунт[9] Роя, то есть Китамуры. Он телефон забыл и моим ноутом воспользовался. Наверное, забыл выйти.

– Китамура? – переспросила Эрипи. – Да, он прототип Рэя. Он... – А! Мастер на все руки из твоего романа! – радостно догадалась Эрипи и украдкой бросила на подругу мягкий одобряющий взгляд. – Он мерки снимал... То есть для рамок... Кота нарисовал меня, Киру и... Ну, и я решила, что нужны рамки. И он тогда телефон забыл. Записал размеры в блокнот, но волновался, что потеряет... Поэтому... Ну, в общем, понятно... Понимаешь? – неуверенно промямлила Мирэй и с каким-то подозрительным смущением вгрызлась в леденец.

– Понимаю... Хотя... – подруга комично скосила глаза в сторону и, покашляв, снова обратилась к экрану. Мирэй сделала вид, что ничего не заметила. – Ах, да не важно! – с наигранным безразличием махнула она рукой и даже демонстративно отошла к окну, пробормотав: – Просто выйди и зайди в мой аккаунт.

– Угу! – отозвалась Эрипи, перейдя в учётную запись «Сирата»[10] и напоследок одарив подругу лукавой улыбкой.

***

Фудзии стояла с ошалело выпученными глазами, высоко приподняв перманентные брови, и смотрела на госпожу Морино с какой-то маниакальной преданностью, а в ответ на любые её слова радостно угукала, словно воспринимала всё сказанное как откровения небесного посланника.

А посланник тем временем, с покровительственным видом обходя прилегающий к арендованному дому ландшафт, вещала о необходимости перестройки чуть ли не всего и вся, а сада – уж точно, так как «без пары просторных беседок на предстоящей вечеринке никак нельзя будет обойтись». – Думаю, что Тайга за день-два вчерне набросает варианты. Я представляю тут что-то романтичное, но ведь надо быть архитектором, чтобы всё это гармонично увязать, да? Такой дом... – госпожа Морино несколько сбилась, подыскивая безобидное определение. – Такой экстравагантный дом и нечто традиционное. Но Тайга у меня профессионал! – Тайга? – с осторожной улыбкой уточнила хозяйка. И её фигура, облачённая в чёрную с ало-золотистыми маками тунику, подобострастно съёжилась. Мирэй глазам и ушам своим не могла поверить: как быстро эта парочка спелась. То есть да, её мать умела производить впечатление своими псевдоаристократическими манерами и заносчивым видом. Но Фудзии? Почему она так сразу и безоговорочно поддалась этому фальшивому обаянию?! Рассказать бы ей, что они такие же простые деревенские обыватели, как и она, лишь слегка залакированные деньгами и славой. В поисках понимания и сочувствия Мирэй взглянула на Эрипи. Та откровенно давилась смешками. – Эй! – рассерженно зашептала Мирэй. – Если я прямо сейчас ничего не сделаю, то в ближайшие недели прямо у меня под окном развернётся великая стройка! – Ну, Мирэй! – еле сдерживая хихиканье, отозвалась подруга. – Они такие милые! Я бы им присудила победу Гран-при «M-1»[11]! – Ах! Ну прости, что я тебя внезапно дёрнула: заставила ехать чёрт знает куда, ещё и работать пришлось. И никакого веселья! – обиженно проговорила Мирэй и даже демонстративно повернулась к дому, словно намеревалась попросту сбежать от царившего в саду беспредела. – А я и не в претензиях! Была только рада увидеть тебя в добром здравии, – ничуть не смутившись, с улыбкой ответила Эрипи. – Ты же меня чуть до инсульта не довела. Неужто старая добрая Мирэй кукухой поехала от передозировки свежего воздуха?! Сама просит посмотреть сырой материал! Но – ура! Санитаров тебе вызывать не надо! Новый материал – шикарный! А тут ещё и мандзай[12] бесплатный прилагается! – Издеваешься! – надувшись, буркнула Мирэй, но сейчас же прыснула. Уж больно комично семенила Фудзии по тропинке между низкими кустами за величаво вышагивавшей госпожой Морино. «Ах, Тайга – то, Тайга – сё!» – только и неслось из её уст. И вдруг она резко обернулась к дочери: – Милая! Позаботься, чтобы Тайга как можно быстрее взялся за проект! Знаю, тебя он послушает, – с неподражаемым сладким ядом озвучила она, казалось бы, невинную просьбу. – А то ведь у него какие-то глупые фантазии о Европе, хотя и тут дел полно! – А?! – неловко булькнула Мирэй. – Ты же понимаешь, что эти его планы – просто бред и нонсенс? Ну какая учёба? Он давно уже не в том возрасте, чтобы садиться за парту. А вот новая увлекательная работа – как раз то, что ему нужно. – Но... – попыталась поспорить Мирэй. – Госпожа Фудзии, разве мы уже не договорились? – призвала группу поддержки мать и выразительно поджала губы. – Садовые беседки – разве уровень Тайги? Он в своё время занимался проектами в Акасаке[13], – внезапно вмешалась Эрипи, и Мирэй посмотрела на неё с благодарностью. – Ах, госпожа Тода! Вы так любезны, что помните работы моего сына. Вы практически член семьи. Даже в трудные времена нас не бросаете. Кажется, у вас проблемы в агентстве? – наиприятнейшим тоном отозвалась мать Мирэй и успела метнуть на дочь убийственный взгляд. – Ваша помощница повёла себя так некрасиво! Ушла, переманила клиентов и к тому же грязью вас поливает! Как вы только при всём при этом находите в себе силы ещё и нас поддерживать?! – Не помощница, а партнёр... – холодно поправила Эрипи. Мирэй подметила, как лицо подруги мгновенно застыло в гримасе натянутой вежливости. – Ах, простите... – попыталась продолжить пикировку госпожа Морино, но не закончила. – А-ах! Вот так да! Так это вы мне всегда звонили? Вы и есть литературный агент госпожи Сираты? – ворвалась в разговор Фудзии, и её ярко подведённые глаза загорелись неподдельным удивлением. – Да, это она! Мой самый большой друг! Эрико Тода! Я ей стольким обязана! И ещё многие, многие другие именитые писатели! – торжественно провозгласила Мирэй, наблюдая за едва сдерживаемым раздражением матери. – А вы и с Уно знакомы? – не обращая внимания на общее напряжение, с восхищением затараторила Фудзии и, оправив тунику, поспешила к гостье. – Знакомы! Он милейший человек, хоть и чудак! – мгновенно смягчившись, ответила Эрипи. – Ой! А скажите, а его детектив Змей и правда погиб? Уно не будет писать продолжение? А Мая и правда дочь Змея? Она дело отца продолжит? Уно начнёт новую серию? – безо всякого стеснения начала сыпать вопросами Фудзии. А адресат её активности откровенно расхохоталась. И даже госпожа Морино не сдержалась: тихо выругалась в сторонку. Отчего Мирэй стало и смешно, и грустно, и стыдно. Стыдно перед Эрипи, которую попытались втянуть в семейные дрязги, перед Фудзии, которую беззастенчиво использовали, и особенно перед Тайгой, которого надо было срочно оградить от грозившей ему участи «придворного зодчего».

***

Совсем близко от воды пролетела проворная стрекоза. Замерла на пару мгновений над зеркальной поверхностью пруда, словно любуясь своим отражением, и взмыла. В саду царил покой. Даже насекомые потрескивали осторожно. Аккуратно подстриженные деревья и кусты картинно застыли в изящно изогнутых позах и листиком не шевелили под порывами неугомонного ветра. Мирэй присела на буро-зелёный древний валун и уставилась на серебристую водную рябь. Сад впечатлял размерами и красотой. Помнится, Фудзии что-то говорила о том, что во время реконструкции усадьбы – прежний дом, в традиционном стиле, холодный и неблагоустроенный, из-за ветхости пришлось снести, – они с мужем собирались перестроить и сад, но... Арендаторы, как оказалось, были в таком восторге от старинного японского колорита, что хозяева в итоге решили ничего не трогать. Да, это был типичный японский сад: извилистые тропки, пруд с яркими карпами, зигзагообразный мостик и цветы по сезону. Сейчас повсюду виднелись бело-розовые космеи[14] и огненно-рыжие метёлки[15]. Идеальная гармония! Не для отдыха тела, а для полёта души. Но что если захочется расслабиться и присесть? Да, тут госпожа Морино, пожалуй, права: лавочки, скамейки, беседки, конечно, пригодились бы. И да, органично вписать эти элементы в уже существующий пейзаж мог только хороший профессионал. Как Тайга.

Пригласить Тайгу было не только логично, но и в некоторой степени благородно – он действительно сидел сейчас без заказов. Понятно, что Фудзии была совсем не против, чтобы её недвижимость облагородили за счёт арендатора. Но Мирэй, несмотря на все пункты «за», твёрдо решила не ввязываться в эту затею. И совсем не из-за шума и гама, непременного атрибута подобных реноваций, на который демонстративно сетовала подруге. «Неужели я сделала это?» – крутилось в голове Мирэй, пока она крутила в руках конвертик с талисманами. «Она всё-таки не забыла. Привезла и «от диких животных», и «от страшных снов», и «от призраков», и «от всяческих хворей». Все купленные в разных местах и в разное время, но бережно сохранённые, собранные и выбранные по случаю.

Мирэй попыталась припомнить: «В Наре[16]? Нет, там же олени и всё такое. Я бы это не забыла!» Она ясно видела широкие зелёные просторы и Тайгу (он ещё учился в средней школе), что оголтело носился туда-сюда, словно впервые ощутивший свободу юный жеребёнок. А она уже была не робкой девочкой, а...

«А! Это было в старшей школе!» – наконец сообразила Мирэй.

Накануне поездки она подхватила норовирус[17] и всю ночь не спала, а исправно бегала в уборную. Под утро ей было и муторно, и тяжко. Но мать и не подумала ничего отменять. «Слишком поздно – деньги нам всё равно не вернут. А тебе уже лучше», – холодно и даже как будто с осуждением (как ты ухитрилась заболеть прямо перед путешествием!) пояснила она. Мирэй ответила ей нарочито ледяным молчанием. За всё время их пребывания в Асуке[18] они с матерью едва ли перекинулись парой слов, но госпожа Морино упорно делала вид, что всё идёт по плану. Кажется, это была её особенная тактика игнорирования. Но дочь к тому времени уже хорошо освоила материнские приёмчики и обходила её на «виражах» – через год Мирэй, вообще, покинет родной дом и окончательно сбросит с себя ненавистные путы. А мать, как будто бы предугадывая неизбежное, старалась выработать новую стратегию управления – открытое насилие и ругань уже не проходили, – но только всё больше отдаляла себя от дочери. И всё же теперь, почти сорок лет спустя – «Да нет же! Всего тридцать пять!» – Мирэй могла разглядеть не только плохое: Асука и правда заслуживала внимания. «Место силы», как сказали бы сейчас. «Место зарождения!» – торжественно поясняла госпожа Морино, обводя величественным взглядом древние постройки и реконструкции.

Тогда Мирэй казалось, что всё вокруг её лишь раздражает: унылый пейзаж, нагромождение серых валунов и однообразные постройки. Но что-то в её мозгу всё же осело, всё же зацепило волнительной историей прошлого: соперничество, любовь, предательство[19]. Это запало ей в душу. Специально ли мать так выбрала место или... А потом в святилище – «Как же оно называлось? Ниимасу[20]?» – они все вместе молча хлопали в ладоши, и торжественно кланялись, и писали пожелания на табличках[21]. Там, похоже, и были куплены талисманы ото всех несчастий. Тайга сразу же нацепил свой на рюкзак. А Мирэй, презрительно скривив губы, вернула парчовый лоскуток матери. И вот! Госпожа Морино не выбросила его в сердцах, злясь на строптивую дочь. Нет, припрятала до лучших времён.

«А ведь она любит меня. Любит как-то по-своему. А я?..» – задалась вопросом Мирэй, на самом деле, не особенно желая признавать, что её сегодняшний демарш был продиктован как раз-таки жгучей ненавистью.

«Тайга сказал, что никогда не забудет, как я ему помогла. Значит, я всё правильно сделала!» – начала вспоминать Мирэй недавний телефонный разговор.

Тайга долго не мог поверить, а потом принять, что вот его мечта сбывается таким простым образом – сестра одалживает ему деньги.

– Но послушай! Ты ведь понимаешь, что я не смогу вернуть их в ближайшие годы. Лучше мне продать дом. Так честнее! – пытался сопротивляться Тайга.

– Но признайся! Ты и сам не хочешь его продавать! – парировала Мирэй и по ответному вздоху поняла, что попала в яблочко. – Хоть мама и городит чушь о родовом гнезде, всё же дом – память об отце. Бабушка и дедушка понимали, что мы не виноваты в том, что мать предпочла поссориться и отдалиться. Они хотели, чтобы мы простили отца за его невольную вину. Это наш дом по праву. И жаль его потерять.

– Я... я не знаю... – замямлил брат, но голос выдавал его дрогнувшее сопротивление. – Я сам часто думаю об отце. Как он странно и страшно погиб, словно не нашёл лучшего способа сбежать, словно отчаялся.

– А я о чём?! Не позволяй! Не позволяй загнать себя в угол! Иначе тоже пойдёшь по кривой дорожке. Отчаяние – плохой союзник. Я хочу, чтобы ты нашёл правильный выход, а не сбегал в никуда, – с удвоенным энтузиазмом заговорила Мирэй и расслышала, как брат шёпотом чертыхнулся – хороший знак.

– А как же ты? – всё же возразил Тайга.

«Милый, милый младший братец! Всегда прежде всего беспокоился о других! Всегда хотел защитить меня!» – с горечью и умилением подумала Мирэй, но решимости её братская любовь не поколебала.

Речь шла, конечно же, о реакции госпожи Морино. Как она воспримет такое «подлое предательство» со стороны дочери? А ведь кажется, она только что удачно укротила её волю, навязав свои ценные услуги по организации пресловутой вечеринки.

– Нашёл о чём думать! Это уже мои проблемы! И вообще, я больной человек – мне надо делать скидку на неадекватность! – постаралась отшутиться Мирэй.

– Ах... Я никогда не смогу с тобой расплатиться. Никогда! Ты... ты... – брат неловко запнулся, но, видно было, всё же смирился с желанием сестры.

«Как же он хотел уехать! И как жестоко мучался!» – с необычайно острой тоской осознала Мирэй и поторопилась сгладить момент:

– Не думай об этом сейчас! Самое главное, что ты сможешь сделать то, что давно хотел: Европа, обучение, новые проекты!

Она не решилась упомянуть Томми, хотя это и напрашивалось.

– Я не могу поверить. Мне надо привыкнуть к этой мысли. Я так благодарен, я... – Тайга сделал ещё один заход, но снова сбился от волнения.

И Мирэй решительно объявила:

– Я сделала это и для себя! Так что не драматизируй. Я сделала это, потому что мне приятно это сделать для тебя. А если хочешь сделать мне приятное в ответ, то просто прими. И осуществи свою мечту!

– Я никогда не забуду, как ты мне помогла! – тихо, но твёрдо проговорил Тайга.

И перед мысленным взором Мирэй ясно встало его открытое, тонкое лицо, немного нервное, немного странное, но такое трогательное и родное.

«Счастья тебе, братец! Будь смелее!» – сказала она про себя и попрощалась.

«Неужели я сделала это?!» – мысль вернулась с новым приступом вины и паники.

Мирэй повозилась на неровной поверхности камня, выбранного ею для сиденья, и, прикрыв глаза, попыталась успокоиться.

Горячий воздух дышал ароматами садовых цветов и пряной зелени, побулькивала вода в пруду, разгоняемая движениями пёстрых рыб, ветер приносил крики лесных птиц и даже отзвуки гудящих авто, где-то далеко за периметром озера. День вечерел, но не умирал и не умолкал, а жил переливчато и богато, в красках, звуках и запахах, которые наслаивались причудливыми узорами в воображении Мирэй, рисуя картину пусть не идеальную, но удивительно милую усталому сердцу.

Примечания.

[1] «Госпожа Морино» (яп. 森野好美) – имя персонажа «Ёсими Морино».

[2] «Цукими» (яп. 月見 – буквально «созерцание луны») – японская традиция любования осенней луной (в сентябре-октябре). Восходит к обычаям эпохи Хэйан (IX–XII вв.), когда аристократия собиралась для созерцания полной луны, чтения стихов и музицирования. В современной культуре цукими сохраняет свою эстетику: помещения украшают ветвями мискантуса и выставляют традиционные рисовые шарики «цукими-данго», символизирующие благодарность за осенний урожай. В контексте романа предложение госпожи Морино устроить цукими на вечеринке работает как маркер традиционного «японского» колорита.

[3] «Пирожное-яйцо» (яп. ごまたまご «гоматамаго») – здесь речь идёт о «кунжутном яйце». Это японская сладость, имитирующая форму яйца. Состоит из бисквитного корпуса, покрытого белой глазурью или сахарной пудрой, и начинки из пасты чёрного кунжута. Является узнаваемым токийским сувениром («омиягэ»).

[4] «Метатекст» (от греч. μετά, metá – «после», «за», «через» + лат. textus – «ткань», «сплетение», «словесное единство») – в литературоведении произведение, рефлексирующее над собственным процессом создания, восприятия или художественной природой. Может включать размышления персонажей о нахождении внутри книги, авторские отступления о природе творчества, отсылки к другим произведениям или игру с правилами повествования. В контексте романа элементы метатекста проявляются в рассуждениях Мирэй о создаваемой ею книге («Дом Ласточки, дом Феникса») и фиксируются Эрипи как осознанный авторский приём.

[5] «Эпоха Эдо» (яп. 江戸時代 «Эдо дзидай») – период в истории Японии 1603-1868 гг. под управлением сёгуната Токугава со столицей в городе Эдо (современный Токио). Характеризуется политикой национальной изоляции, социальной стабильностью и расцветом городской культуры: театра кабуки, гравюры укиё-э и демократической литературы. В массовом сознании именно эта эпоха сформировала устойчивый образ «традиционной» Японии (самураи, гейши, чайные церемонии, строгая сословная иерархия).

[6] «Гугл-документы» (англ. Google Docs) – бесплатный онлайн-сервис для создания и редактирования текстовых файлов, входящий в экосистему Google. Позволяет хранить документы в облаке (на удалённых серверах), а также предоставлять к ним доступ другим пользователям для совместной работы в реальном времени.

[7] «Гугл-браузер» – разговорное название браузера Google Chrome (англ. «Гугл Хром»). Бесплатное программное обеспечение для просмотра веб-страниц, разработанное компанией Google на основе свободного проекта Chromium. Впервые выпущен в 2008 году, быстро завоевал популярность благодаря скорости, простоте интерфейса и интеграции с другими сервисами экосистемы.

[8] «DragonBig920815» – личный цифровой идентификатор (логин) Роя в онлайн-сервисе (в данном случае в Google). Состоит из dragon big (англ. «большой дракон») – прямого перевода иероглифов его имени 龍偉, где 龍 означает «дракон», а 偉 – «великий/большой», и числовой последовательности 920815, которая может быть интерпретирована как дата рождения «15 августа 1992 года». Подобная структура является стандартной практикой регистрации: к смысловому имени добавляются цифры для обеспечения уникальности в системе.

[9] «Аккаунт» (англ. account – «счёт») – учётная запись пользователя в цифровой системе. Включает уникальное имя (логин), пароль для доступа и часто дополнительную информацию: аватар, персональные данные, настройки приватности, историю действий. Аккаунт позволяет системе идентифицировать человека и предоставлять ему доступ к его данным, файлам и настройкам.

[10] «Перейти в другую учётную запись» – здесь речь идёт о быстром переключении между пользователями сервиса без завершения сеанса. В отличие от «выхода из аккаунта» (полного разрыва соединения, требующего повторной авторизации), переход сохраняет активные сессии и позволяет мгновенно сменить профиль.

[11] «Гран-при "М-1 "» (яп. M-1グランプリ «Эму ван гуран пури») – крупнейший и наиболее престижный ежегодный конкурс комиков в Японии в жанре мандзай (классический комедийный диалог двух исполнителей, см. примечание 12). Название происходит от английского Manzai-1 Grand Prix. Конкурс проводится с 2001 года и широко освещается в СМИ. Финал транслируется в прайм-тайм на национальном телевидении, собирая многомиллионную аудиторию.

[12] «Мандзай» (яп. 漫才) – традиционный жанр японской комедии, в котором выступают два комика: один в роли «бокэ» (создаёт комическую путаницу, отпускает абсурдные или нелепые реплики), другой – «цуккоми» (реагирует на партнёра, возвращает разговор в нормальное русло, часто сопровождая это резкими комментариями или лёгкими физическими акцентами). Жанр имеет корни в средневековых народных обрядовых представлениях, однако в современном виде сформировался в XX веке. Отличается высоким темпом, чётким распределением ролей и опорой на языковую игру и ритмический обмен репликами.

[13] «Акасака» (яп. 赤坂 – буквально «Красный склон») – престижный деловой и дипломатический район Токио, входящий в состав специального района Минато. Известен штаб-квартирами крупных корпораций, историческими особняками, дипломатическими резиденциями и концентрацией высококлассных ресторанов. Архитектурный облик района сочетает наследие эпохи Мэйдзи (1868-1912 гг.) с современными бизнес-комплексами.

[14] «Космея» (лат. Cosmos, от греч. κόσμος – «украшение», «мир», «порядок») – род однолетних и многолетних трав семейства Астровые (лат. Asteraceae). Родина – тропические и субтропические регионы Америки (Мексика, Центральная и Южная Америка). В Японии культивируется с конца XIX века. Отличается крупными соцветиями-корзинками розового, белого или пурпурного цвета на высоких (до 1,5 м) тонких стеблях с ажурной листвой. В Японии особенно популярна космея дваждыперистая (лат. Cosmos bipinnatus), которую называют «осенней сакурой» за яркое цветение в сентябре-октябре.

[15] «Метёлка» (лат. Celosia argentea var. plumosa – целозия серебристая перистая) – обиходное названия вида однолетнего растения из семейства Амарантовые (лат. Amaranthaceae). Название (от греч. κήλεος, kēlos – «горящий», «пылающий», «пламенный») целозия получила благодаря необычной форме и яркой окраске соцветий, которые напоминают языки пламени. Родина – тропические регионы Азии, Африки и Америки; в Европе культивируется с XVI века. Отличается пушистыми метельчатыми соцветиями красного, оранжевого или жёлтого цвета на прямостоячих стеблях.

[16] «Нара» (яп. 奈良市 «Нара-си») – город в Японии, административный центр префектуры Нара. Население – около 360 тыс. человек. Первая постоянная столица Японии (710-784 гг.), известна как «колыбель японской культуры». Главные достопримечательности – крупнейшая в мире бронзовая статуя Будды в храме Тодай-дзи (яп. 東大寺 – буквально «Великий восточный храм») и парк, где свободно обитают сотни оленей. В синтоистской традиции олени Нары считаются священными посланниками богов.

[17] «Норовирус» (лат. Norovirus) –　род вирусов из семейства калицивирусов, вызывающих у человека острую кишечную инфекцию (гастроэнтерит). Назван по городу Норуолк (англ. Norwalk), штат Огайо, США, где в 1968 году была впервые зафиксирована вспышка заболевания («вирус Норуолка»). Передаётся через загрязнённую пищу, воду, поверхности, а также контактно-бытовым путём. Симптомы включают тошноту, рвоту, диарею, боль в животе и слабость.

[18] «Асука» (яп. 飛鳥; совр. адм. 明日香村 «Асука-мура») – историческая область в Японии (современная префектура Нара), политический и культурный центр страны в период Асука (538-710 гг.). Считается местом зарождения японской государственности: именно здесь были приняты первые законы, введены буддизм, китайская письменность и созданы первые летописи. Главные достопримечательности: древние курганы-кофуны (включая гробницу императора Тэмму), уникальные каменные объекты («корабельный камень», «скала с диском» и др.), а также синтоистский комплекс Асука Ниимасу-дзиндзя (яп. 飛鳥坐神社). В современном ландшафте регион сохраняет статус историко-культурного заповедника, где археологические комплексы соседствуют с традиционным сельским пейзажем. Различие в иероглифическом написании (историческое 飛鳥 и современное 明日香) обусловлено административным оформлением территории в середине XX века и не меняет географической тождественности локаций.

[19] «Волнительная история прошлого: соперничество, любовь, предательство» – речь идёт об историко-литературном сюжете периода Асука (538–710 гг.), связанном с придворной поэтессой Нуката-но Окими (яп. 額田王), также известна как Нукада, и братьями-принцами Нака-но Оэ (яп. 中大兄皇子), будущий император Тэндзи (яп. 天智天皇), и Оама (яп. 大海人皇子), будущий император Тэмму (яп. 天武天皇). Согласно историческим преданиям и стихам Нукаты, вошедшим в классическую антологию «Манъёсю» (яп. 万葉集 – буквально «Собрание мириад листьев»), поэтесса была первоначально связана со старшим братом, а затем передана младшему, что породило мотивы личного и династического соперничества. Её поэзия зафиксировала темы утраты и ностальгии, ставшие устойчивым элементом японской литературной традиции.

[20] «Ниимасу» (яп. 飛鳥坐神社 – «Асука Ниимасу-дзиндзя») – синтоистское святилище в исторической деревне Асука, префектуры Нара (см. примечание 18). Традиционно относится к числу древнейших культовых мест, связанных с аграрными ритуалами и плодородием. Точная дата основания не установлена, однако первые письменные упоминания относятся к IX веку. Особенностью святилища являются священные камни «убуиси» (яп. 生石 – буквально «рождающие камни»), форма которых символизирует мужское и женское начала. Ежегодно в первое воскресенье февраля здесь проводится праздник «Онда-мацури» (яп. おんだ祭り), ритуалы которого направлены на обеспечение богатого урожая и благословение семей, ожидающих пополнения.

[21] «Молча хлопали в ладоши, и торжественно кланялись, и писали пожелания на табличках» – здесь речь идёт о традициях синтоистского святилища. Молитва, то есть ритуальное обращение к божествам «ками» (духам-хранителям) включает последовательность «два поклона – два хлопка – один поклон». После молитвы посетители обычно записывают просьбы или благодарности на деревянных табличках «эма» (яп. 絵馬) и размещают их на специальных стойках при святилище, что, согласно традиции, обеспечивает символическую связь пожеланий с божествами.

День четвёртый

***

Мирэй честно попыталась работать.

Утро выдалось даже лучше вчерашнего: ясное, синее, немного ветреное и оттого совершенно нежаркое, с радостным гомоном птиц и трепетом ярко-зелёной листвы. Озеро озорно переливалось серебристо-золотой рябью под лучами сентябрьского солнца. А дальний берег, казалось, всё ещё безмятежно дремал, подёрнутый белёсой дымкой густого горного воздуха. На первом этаже, в просторной гостиной, у раздвинутых окон, полностью предоставленная самой себе и полновластная хозяйка своего временного пристанища, Мирэй всё же никак не могла сосредоточиться на романе. Назойливо зудящее напряжение точило её изнутри и буквально не давало усидеть на месте. Не помогали ни кофе, ни леденцы, ни отупляющий котиково-щенячий TikTok[1]. И Мирэй понимала, в чём дело, хоть и до тошноты не хотелось себе в этом признаваться: её измучило и издёргало беспокойное ожидание. Она ждала, что скажет мать. Как отреагирует? «Тайга наверняка уже всё ей выложил! Что же она молчит? Ни звонка, ни сообщения... Ах, да! Она, скорее всего, запишет голосовое, чтобы посильнее досадить мне», – судорожно соображала Мирэй, едва не принявшись грызть ноготь указательного пальца.

Вовремя одёрнув себя, она вдруг возмутилась: «Да что со мной такое! А если она это специально? Специально тянет время, чтобы я гадала и места себе не находила? А я и ведусь! Вот дура!» И она снова попробовала усадить себя за ноутбук, но не смогла выдавить из себя и строчки. А в какой-то момент обнаружила, что залипает в поиске Гугл.

«Трагическое происшествие унесло две жизни в мирной горной деревушке». «Одинокий старый дом вспыхнул, как спичка». «Семья Китамура принимает соболезнования и скорбит по погибшим». Громкие заголовки – минимум подробностей, лишь давно знакомая ей информация. «Да, уже десять лет прошло. Похоже, подробности можно найти только в печатных изданиях». Мирэй обратилась к оцифрованным архивам, но безрезультатно. Кажется, до такой «древности» руки ещё не дошли. И, окончательно убедившись, что дело сегодня не продвинется (если только какое-то чудо не подкинет ей новый интригующий факт о старой истории), она захлопнула ноутбук. «Надо отвлечься! Вот бы сейчас!.. Нет, я же Эрипи обещала, и врачу, и самой себе, в конце концов. Нет!» – Мирэй решительно пресекла опасные мысли, что так и подбивали дать слабину. И внезапно при взгляде на утреннее озеро за окном её с непреодолимой силой потянуло наружу: уйти, уехать, сбежать. Возможно, по-детски, но какова альтернатива? Сидеть в четырёх стенах и дрожать от страха? Мирэй расправила плечи и тряхнула головой, увы, не прежними пышными кудрями, а всего лишь шёлковыми концами плотно затянутой косынки, но ведь главное – настрой. И, собравшись с духом, она торопливо подхватила телефон, ключи и сумочку. Входная дверь смачно хлопнула за её спиной, а день встретил ласковым приветливым ветерком. «Съезжу-ка в деревню!» – сбегая с порога, решила она и неожиданно почувствовала, что наконец-то расслабилась.

***

Больше полагаясь на интуицию, чем на память, Мирэй всё-таки в итоге успешно вырулила на широкую деревенскую улицу, откуда всего лишь три дня назад впервые отправилась в свою непредсказуемую озёрную авантюру.

Это был центр со всеми его признаками: домов больше, застройка плотнее и буквально через здание попадались ресторанчики и магазинчики. Краем глаза Мирэй уловила, что в начале улицы одиноко сереет бетонными стенами общественный центр. «Может быть, там есть библиотека», – успела подумать Мирэй перед тем, как переключиться на поиски парковки.

Пришлось остановиться у супермаркета, но закупаться в нём Мирэй не планировала: хотелось местной экзотики. Поправив косынку перед зеркалом заднего вида и после некоторых колебаний нацепив медицинскую маску – инфекции никто не отменял! – она решительно вышла в свет. И тут же нос к носу столкнулась с Фудзии. – Ах, госпожа Сирата! Вот так счастье! Вы тут у нас! Вот так удача! – затараторила она, сопровождая каждый восклицательный знак экспансивным всплеском рук. – Ну надо же! Я тут за покупками, и нате вам – собственной персоной! Мирэй постаралась стряхнуть с себя невольное замешательство и принялась старательно улыбаться и кивать в ответ, отлично понимая, что никаких её пояснений тут не требуется.

Весь следующий час она провела бок о бок со своей энергичной хозяйкой, которая, несмотря на «ужасную спешку» и то, что «дома ждут не дождутся свежего обеда», не поленилась провести Мирэй по всем близлежащим заведениям, включая класс фортепиано на дому у её старой знакомой «токийской» музыкантши и крошечную, всё ещё закрытую в ранний дневной час, идзакая. И повсюду Фудзии торжественно сообщала, что это: «Знакомьтесь! Мирэй Сирата! Ага! Та самая Сирата! Да! Читали? «Семья Кицунэ[2]»? А? Вот-вот! Лихо закручено! Приехала в наши края. И сейчас... госпожа Сирата пишет новый роман!»

Подмигивания и ужимки, сопровождавшие её интригующую речь, были призваны намекнуть, что роман пишется – «Да-да! Как вы догадались?!» – о них, то бишь об их деревне. Новые знакомцы воодушевлённо бормотали приветственные слова и спешили задарить гостью то овощами, то сладостями, а то даже шёлковым какимоно[3], от которого Мирэй еле-еле смогла всё же отказаться, приняв взамен фарфоровую куколку на серебристом волке.

– Это наш волк! Легенда такая, – с обаятельнейшим энтузиазмом пояснила Фудзии. – Уже слыхали? Легенду о лунном волке? На озере? – Он появляется в полнолуние, – находчиво припомнила и отозвалась Мирэй, отчего спутница так просияла, что едва не пустилась в пляс. – Ах! Ну, конечно! Конечно, Вы знаете! Вы ведь уже пишете! Ну да, ну да! Вы же профессионал! – с детской непосредственностью восхитилась она и потянула Мирэй к следующей цели. – Тогда вам надо обязательно зайти в нашу библиотеку! Приземистая, плотная, но удивительно подвижная Фудзии без единого признака усталости засеменила к бетонному сооружению. И Мирэй оставалось лишь смиренно последовать за своим самопровозглашённым гидом, с потаённой завистью подмечая, как органична она в своём молодящем ярко-розовом шифоновом облачении, как уверена и властна в своём стремлении причинять добро.

***

В прохладном коридорчике общественного центра их сдержанно встретила подтянутая и суховатая женщина, ровесница Фудзии, в строгом тёмном костюме, с гладко затянутыми в пучок седыми волосами. Мирэй сначала показалось, что зря они вот так вот ворвались без предупреждения: возможно, сегодня – выходной, возможно, как раз сейчас – обеденный перерыв. – Привела к вам гостью, Гото[4]! Где ещё можно всё о нашей деревне узнать?! Расскажите! Сделайте милость! – едва успев всех перезнакомить, сейчас же с места в карьер пустилась Фудзии, совершенно не обескураженная холодным приёмом. – Отлично! Как хорошо, что вы об этом подумали, дорогая Фудзии! Но не присесть ли госпоже Сирате с дороги? – с отчётливым киотским выговором[5] отозвалась Гото и сделала лёгкий приглашающий жест. «Вот это да! Как её судьба занесла в такую глушь?!» – немедленно поменяв своё мнение о хозяйке центра, подумала Мирэй. А вся компания уже проследовала в светлую просторную залу, немного пустоватую, но с уютным уголком в дальнем конце, где располагался массивный письменный стол, заставленный кипами книг. – Это комната для семинаров. Я люблю здесь готовить занятия для вечернего клуба, – пояснила Гото и каким-то волшебным образом, пока Мирэй рассматривала корешки разнокалиберных изданий, организовала новый стол, раскладные стулья вокруг и электрочайник с закипающей водой. – Прошу, госпожа Сирата! Не взыщите за скромную обстановку! – Вот я голова садовая! – усевшись, запричитала Фудзии и с виноватым видом уставилась на гостью. – Совсем не подумала, что вы устали! В Вашем положении... – А вы к нам по делу заглянули? – немного бесцеремонно вклинилась Гото. И Фудзии смущённо прикусила язычок, взявшись за приготовление чая, пока сама Гото раскладывала бумажные тарелочки и распределяла по ним сэмбэй[6].

***

Мирэй, заботливо усаженная за письменный стол в удобное хозяйское кресло, неторопливо, под краткие комментарии Гото, перелистывала внушительных размеров папку с файлами: импровизированный исторический альбом, в котором были собраны и аккуратно отсортированы по годам открытки, фотографии, ксерокопии и вырезки. – Первые упоминания нашей местности встречались ещё в хрониках XVI века. Из-за нашего живописного озера, конечно. В те времена где-то на берегу стояло синтоистское святилище[7], которое, увы, не сохранилось... Вот взгляните! – Гото вытянула из прозрачного кармашка красочную репродукцию. – Танец, который, со слов путешественников, раз в год в день весеннего равноденствия[8] исполняли служители святилища. На картинке, причудливо выряженные в костюмы из цветной соломы, в неком подобии хоровода кружили танцоры в пугающих масках. – Духи леса. Обратите внимание: зайцы, кабаны, олени и только один хищник – волк! – водя пальцем по фигурам, пояснила Гото. – Наверное, слышали уже про лунного волка? Он не совсем выдумка. Я, конечно, сужу по себе. Не всем, увы, удаётся его увидеть. А танец вводит духов в жизнь каждого человека, делая их живой реальностью. – Какой удивительный ритуал! Жаль, что святилище не сохранилось! – ничуть не кривя душой, со вздохом отозвалась Мирэй. – А вы знаете?! Мы работаем в этом направлении! По старым описаниям попытались восстановить хореографию. К счастью, три года назад нам удалось заполучить специалиста из столицы. И вот наши активисты в день весеннего равноденствия уже дважды смогли провести официальную историческую реконструкцию ритуала! С костюмами! Гото с гордостью пролистала альбом вперёд и предъявила гостье фотографии. – Это наши первые попытки! – с лёгким смешком прокомментировала хозяйка.

И действительно, снимки более чем десятилетней давности выглядели немного потешно: пожилые дамы в современных одеждах, но в аляповатых анималистических масках старательно позировали перед камерой, вытягивая в стороны руки и ноги.

– Но взгляните дальше! Мирэй сама перевернула несколько следующих страниц и невольно задержалась взглядом на газетной вырезке с фотографией сгоревшего на берегу озера дома. – Ах! Трагедия 2014 года! – с готовностью отвлеклась от прежней темы Гото. – Семья Китамура до сих пор не может оправиться от произошедшего. – Да... Какая-то мистическая история. Внезапный пожар... – осторожно начала Мирэй и примолкла, заметив, как посерьёзнело лицо её собеседницы. – Видите ли... – медленно проговорила она, словно собираясь с мыслями, придвинула к себе раскладной стул, осторожно опустилась на него и задумалась.

Мирэй не стала торопить её с ответом, а, воспользовавшись заминкой, быстро пробежала глазами короткую газетную заметку: ничего нового! – Видите ли, госпожа Сирата, эта история обросла слухами и домыслами, – наконец продолжила свою мысль Гото. – Подозреваю, вы уже слышали какую-то из версий. Мирэй энергично угукнула, и хозяйка понимающе кивнула в ответ: очевидно, она имела в виду словоохотливую Фудзии, которая покинула их по окончании чаепития – «Простите великодушно! Мне уже давно пора! Вы ведь не заблудитесь? Не заблудитесь, госпожа Сирата?» – Да, кое-что слышала, – согласилась Мирэй, надеясь, что это признание не помешает Гото высказать свою версию событий. – Понимаю. Но дело в том, что... Позвольте мне говорить без обиняков, – вдруг окончательно посерьёзнела Гото. – В какой-то момент... Семья Китамура... Я понимаю их состояние: они остро переживали потерю и, возможно, поэтому... В общем, они утверждали, что именно девочка виновата в пожаре. – Девочка? – Простите! Рэйка. Рэйка Мацусита.

– А! Рэйка. Она присматривала за бабушкой.

– Да! И Китамура утверждали, что она виновата в пожаре.

– Но ведь... Пожар начался из-за окурка... – Именно! Именно так, госпожа Сирата, – согласилась Гото и тяжело вздохнула. – Все знали, что Рэйка не курила. Но Китамура... Они подозревали, что девочка приводила кого-то в дом. – Что?! – ошарашенно воскликнула Мирэй и даже вздёрнула и расправила плечи, как будто приготовилась грудью встать против такого несправедливого заявления. – Да, они попытались обвинить её. Но никто не поверил, никто не принял такую версию, – поторопилась успокоить собеседницу Гото. – Мы не знаем, к каким выводам пришло следствие, но Китамура отступили, видимо, под давлением фактов и даже публично извинились перед семьёй Мацусита. И сейчас бытует мнение, что в пожаре виновата бабушка Китамура. – Она курила? – торопливо осведомилась Мирэй, опасаясь, что природная сдержанность Гото вот-вот возьмёт верх над откровенностью. – Нет, не курила. В том-то и дело. Но её муж – да. Он умер за несколько лет до трагедии, от последствий инсульта. Долго лежал парализованным. И уже после его смерти у Юко[9], – у бабушки Китамура, – развилась деменция. Очевидно, она уже и не помнила о смерти супруга, которого какое-то время досматривала. И вот дед, он как раз курил. Многие думают, что Юко нашла пачку сигарет, старую, оставшуюся ещё со времён её мужа, и раскурила одну по привычке раскуривать сигарету для своего лежачего супруга. На несколько секунд в комнате воцарилась тишина. – Какое ужасное стечение обстоятельств! Вы так добры, что всё мне рассказали! – с искренним волнением наконец проговорила Мирэй. – Вы удивительный человек! Так заботитесь о репутации здешних мест, о сохранности их истории, хотя родились...

Фраза прервалась сама собой, как только приобрела слишком личный оттенок. Но хозяйка не выказала и тени обиды: – Пожалуйста, не смущайтесь! Конечно же, я родилась не здесь. И конечно же, вы это сразу поняли. – Извините! Я хотела сказать, что вы человек широчайшей эрудиции и необыкновенной судьбы, – извиняющимся тоном пояснила Мирэй. – Я то же самое могу сказать о Вас, госпожа Сирата! – почтительно отозвалась Гото. – Я заметила, как вы сразу же, как только вошли, заинтересовались книгами. Да, вы писатель. Но поверьте, я знаю о чём говорю, далеко не всем писателям интересна чужая библиотека. Вы же смотрите глубже и тоньше. Вы читаете по деталям. Поэтому мне импонирует ваша проза. И даже те романы, которые не особенно на слуху. Моё любимое – это «Белая цапля в зеркальном отражении». Это не просто триллер. Это... Гото запнулась и устремила молчаливый взгляд в пустоту, словно перед ней всплыли все эпизоды её жизни, перекликавшиеся с сюжетом романа Сираты о женщине, оставившей свою семью, а потом из ложного чувства вины пошедшей на преступление. – Я понимаю... Понимаю Вашу главную героиню. Через какой прессинг она прошла... И понимаю, как она могла сдаться и повернуть назад. Это так правдиво написано! – с новым воодушевлением вдруг заговорила Гото. – Но вы не повернули, госпожа Гото, – осторожно вставила Мирэй, вглядываясь во взволнованное лицо этой закрытой и сдержанной, но такой страстной и стойкой женщины. – Что ж... Порой стоит рискнуть. Если бы не это, то разве я нашла бы такой райский уголок. Это лишь кажется, провинция и глухомань. Местные, госпожа Сирата, удивительно искренние, душевные люди, люди, которые умеют и любить, и ненавидеть по-настоящему. Наверное, со стороны кажется, что я несколько покровительственно отношусь к той же госпоже Фудзии, например. Но это всё моя неизлечимая наследственность. И вы заметили, как госпожа Фудзии легко прощает мне мои промахи. Она чудесный человек! Моя правая рука! Без её поддержки я бы ничего не смогла организовать! Только взгляните! – и Гото с неожиданным энтузиазмом пролистала альбом до страницы с самыми новыми фотографиями. Красочный хоровод в соломенных костюмах и устрашающих зооморфных масках. Потом ещё парочка в различных экстравагантных позах. И финальный снимок уже без масок: оказывается, волком всё время была Фудзии. Мирэй даже засмеялась. А Гото поддержала её и прокомментировала: – В этом году! Так хорошо прошло, что даже в Mezamashi[10] был репортаж! Фудзии просто блистала, интервью дала... Гото собиралась сказать что-то ещё, но тут её прервал настойчивый стук в дверь.

***

– Вот хорошо, что я вас застал! Фудзии мне рассказала, что вы у госпожи Гото, а я как раз... Вы извините, что помешал! Могу зайти позже! – церемонно раскланявшись, объяснился внезапно появившийся в дверном проёме Рой. – Не стоит извиняться! Вы как раз вовремя! А то я совсем забыла о времени со своими рассказами! – приветливо отозвалась Гото и поманила гостя внутрь приглашающим жестом руки. А Мирэй опешила. И поймала себя на том, что первым делом попыталась снять с лица медицинскую маску. «Зачем я её, вообще, надела после чаепития!» – мысленно проворчала она, но усилием воли заставила себя опустить руки и принять невозмутимый вид. Рой прошагал от порога к столу. Высокий. Стройный. В потоках золотых солнечных лучей, щедро лившихся на него из широких окон, его кожа отливала бронзой, а короткие густые волосы мягко поблёскивали, словно весь он состоял из сплошного жаркого света – лёгкий летний бог, хранитель прошлых тайн. Мирэй сглотнула, моргнула и сбросила с себя наваждение. – Рада вас видеть! – нейтральным тоном проговорила она, но не тронулась с места, как будто хотела показать этим, что не горит желанием следовать за неожиданно объявившимся спутником. – Я как раз собирался выбрать дерево для рамок! – с мягкой улыбкой, словно выложив главный козырь, закончил свою речь Рой. И Мирэй не осталось, чем крыть. – Ах! Вот как?! Ну, конечно... Да, мне стоит взглянуть... – неловко забормотала она, поднимаясь. – Как удачно, что вы зашли, Рой! Вижу, у Вас, госпожа Сирата, ещё много дел! Не смею задерживать! – говорила между тем Гото, многозначительно улыбаясь. Или Мирэй это только казалось. А на самом деле... У неё голова шла кругом! Она распрощалась на автомате и, почти ничего не видя перед собой, нарочито бодро направилась к выходу.

***

Сколько времени прошло? Да нет, пролетело! Час, два, три? Мирэй лишь по внезапному и давно забытому чувству голода вдруг осознала, что потеряла счёт часам. Но и тут Рой нашёлся. И вот они уже сидят за слегка облупленным складным столиком в крошечной лапшичной – другой столик занимал сладко дремавший вальяжный хозяйский кот. Заведение помещалось на узкой береговой линии, рядом с пёстрым причалом, заполненным и простыми утлыми лодками, и богатыми белыми катерами. Хмурый и чрезвычайно взъерошенный седой шеф-повар, по совместительству и владелец, суетливо крутился за стойкой, словно у входа толпилась целая вереница страждущих клиентов. Озёрная прохлада свободно проникала в импровизированное помещение – небольшой грузовой контейнер, кое-как переделанный в ресторанчик. Но неказистая обстановка с лихвой компенсировалась великолепным вкусом блюд. – Такого восхитительного рамэна[11] я в жизни не ела! Даже в Токио! – совершенно искренне воскликнула Мирэй, втянув первую порцию аппетитно дымящейся лапши. Старик-хозяин крякнул, кивнул в ответ и с натянуто холодным видом принялся полировать и без того чистую стойку. Мирэй усмехнулась и взглянула на Роя. Он увлечённо поглощал лапшу, явно не ощущая комичности момента. «Как он естественен! – подумалось ей. – Воплощение природной простоты!» Кажется, что лишь пару минут назад они стояли посреди столярной мастерской, под высокой крышей просторного ангара: в воздухе плыли и золотились мельчайшие невесомые опилки, а вокруг них осязаемо и плотно стоял густой, слегка смолистый запах свежей древесины. Пожилой, но крепкий и юркий мастер, с головы до ног припылённый охристой стружкой, перекрикивая визжащие станки, пояснял особенности их ремесла, широко поводя суровыми перчатками и яростно поблёскивая пластиковыми защитными очками. – Пожалуй, остановимся на чёрном дереве! – вставила Мирэй, переглянувшись с Роем. А тот, с заговорщицким видом подмигнув ей, преувеличенно серьёзно подхватил: – Да-да! Цейлонская хурма[12]! В крайнем случае индийская малабарика[13]! Не подведи, Комото[14]! – О чём ты говоришь?! – Комото зажестикулировал ещё ожесточённее. – Если нужно, то и габонский эбен[15]! Или макасарский[16]? Клиент в ответ глубокомысленно нахмурился и взялся за подбородок. И Мирэй едва не покатилась со смеху. – Красиво получится? – уже идя по улице, обратилась она к своему спутнику. – Я не очень-то в курсе: габонский, макасарский... Это важно? – Для красоты – да! – всё ещё мягко улыбаясь, отозвался Рой. – Макасарское дерево, например, весьма эффектное – с такими разводами. Но не думаю, что оно бы подошло. Рисунки и так хороши. Им нужна простая оправа. – Да? Но я думала, что чёрное дерево как раз для эффектности. Нет? – с озорным любопытством продолжила Мирэй.

– И да, и нет. Оно красиво, но и ещё очень долговечно. Поэтому и такое ценное, – посерьёзнев, ответил Рой и почему-то внимательно посмотрел на Мирэй. – И ещё редкое? Да? – облизнув губы, пробормотала она растерянно. – Очень редкое, Мирэй! – со значением подтвердил спутник, и взгляд его стал каким-то бездонным. Опять это проклятое головокружение! Мирэй резко отвела глаза и поправила маску на лице в надежде, что она всё же скрыла её замешательство. «Это всё его голос, когда он произносит моё имя. Так мягко, но уверенно, словно знает меня давным-давно. Словно это он старше меня на целую жизнь... Стоп!» – сбивчиво размышляла она и сама же себя одёргивала. – Хорошо! Доверюсь твоей интуиции! А как насчёт обеда? – резко сменила она тему, и Рой наконец отвернулся, чтобы оглядеться и определить, куда бы лучше сейчас зайти перекусить. Ресторанчик «Рамэн», другого названия не имелось, в разгар обычного рабочего дня пустовал, хоть и состоял всего из двух столиков и стойки, за которой сам хозяин встречал посетителей суровым и придирчивым взглядом. – Давай возьмём сёю-рамэн[17]. Это хит, – даже не взглянув в меню, шепнул Рой. А шеф в ответ что-то запальчиво забубнил себе под нос и с таким грозным видом, что Мирэй даже поёжилась. – Симидзу[18]! Старина! Мне как обычно! И гостье то же, что и мне! – не устрашённый сердитым настроем ресторатора, сделал заказ Рой и расслабленно улыбнулся. Рыжий кот за его спиной лениво повёл ухом, но не проснулся. Повар зашумел посудой и водой. Какая-то далёкая птица пропела одинокую трель, а ворона своим грубым голосом как будто бы передразнила её. И Мирэй неожиданно поняла, что совсем не устала, что день по-прежнему ясен и погож, что грозный хозяин совсем не зол, а просто хмур и серьёзен и что Рой просто хочет побыть с ней здесь и сейчас, ещё немного, непонятно почему, но пусть, пусть... Рамэн в янтарном бульоне, невероятно ароматный, наваристый! Кусочки мэммы[19], жирненькая свинина тясю[20] и, конечно, тонко нарезанный зелёный лук! Мирэй насытилась в два счёта, но доела всё до капли, даже чашку перевернула, допивая. И потом по старой привычке похлопала себя по карманам. «Чёрт!» – отругала она себя, но поздно. – Ты куришь? – проницательно спросил Рой, отодвинув от себя опустевшую посуду. – Да! – без заминки ляпнула Мирэй, чувствуя, что на лице выступает румянец. «Ничего! Это от обеда! Хорошо поела и раскраснелась!» – попробовала успокоить она себя и опустила глаза. – Забыла сигареты? – заботливо продолжил Рой. – Но только... Ты ведь... – Да-да, Рой! Вот именно! Все так обеспокоены моим положением, что я даже пачку сигарет не могу себе спокойно купить. Каждый считает своим долгом осведомиться, а можно ли, а не вредно ли, а... – Не надо, Мирэй! Не оправдывайся. Я куплю тебе сигареты, – прервал её патетическую речь Рой и сейчас же поднялся. – Там за пристанью есть комбини[21]. Пару минут подожди! – Стой-стой! – вдруг испугалась Мирэй. – Не надо! – Пустяки! Я быстро! – на ходу возразил Рой, и не думая останавливаться. – Эй! Ты бросишь меня тут? – в отчаянии крикнула ему вслед Мирэй, а когда он обернулся, скосила выразительный взгляд на Симидзу, воинственно трясшего кастрюльками под звонкой струёй воды. – Да! Точно! Вот тебе квест – попробуй расплатиться! – с загадочной усмешкой откликнулся Рой и удалился, выйдя на пристань. Мирэй провалила задание. Хозяин с молчаливым упрямством укрылся от настойчивой клиентки где-то в тёмных недрах контейнера и не показался на свет, пока в ресторане снова не появился Рой. А тот хлопнул ладонью по стойке, оставив на ней пятитысячную банкноту, и повлёк растерянную Мирэй к выходу, едва успев ускользнуть от возмущённого ресторатора. Симидзу ещё долго стоял у своего заведения, что-то покрикивая с видом оскорблённой невинности, между тем как, довольный своей выходкой, Рой торопливо тянул Мирэй прочь вдоль причала и нестройного, но красочного ряда разношёрстных судёнышек.

***

Исходящее мелкими волнами озеро нестерпимо сияло на солнце, отливая то серебром, то золотом. Мирэй прищурилась и приложила руку ко лбу, козырьком ладони прикрывая глаза от слепящего света. – Жара, как летом... – тихо проговорила она, окидывая неторопливым взглядом озёрный простор, что всё ширился и ширился, выскальзывая из-под кормы проворного катамарана. Судёнышко легко скользило по воде, почти не качаясь и не вздрагивая. И поэтому Мирэй могла свободно стоять на нём в полный рост, не страшась, что вдруг не удержит равновесие и улетит за борт. Берега стелились первозданно густой зеленью, словно поблизости не было ни единого очага цивилизации. – Садись под тент! – предложил Рой, наблюдавший за гостьей через плечо. Он старался одновременно и править, и комментировать простиравшиеся вдоль озера виды. – А это что? – проигнорировав совет, озабоченно заговорила Мирэй и даже рукой помахала в сторону интересующего её объекта. Среди пушистых крон неожиданным серым пятном проступила то ли скала, то ли какая-то старая полуразрушенная постройка. – А! Волчье Место! – отозвался Рой, едва взглянув на берег. – Говорят, раньше там стояло синтоистское святилище. Но сейчас просто камни. Ничего нет. Странно, что в таких дебрях строили святилища. – Волчье Место? – переспросила Мирэй и напрягла зрение. Она даже встала на цыпочки, как будто пара дополнительных сантиметров могла помочь ей взглянуть на местность с высоты. А Рой вдруг закрутил руль, сделал широкий круг по акватории и, развернувшись, остановил катамаран. – Это просто название, – пояснил он, выбравшись к Мирэй на корму. Они уже давно должны были добраться до особняка Фудзии. Во всяком случае так обещал сам Рой: «По озеру минут десять – не больше». И Мирэй согласилась, чувствуя хоть и приятную, но утомительную тяжесть в ногах и спине. Несмотря на ласковый и солнечный, погожий денёк, несмотря на все положительные эмоции и впечатления, она всё же ощутимо устала. И ей очень-очень не хотелось самой вести машину по хитросплетению лесных дорожек, напрягать память и внимание, одновременно пытаясь подавить волнение и мрачные мысли о неизбежном разговоре с матерью. И да! В прошлый раз она почти что заблудилась! А сейчас! Как хорошо было скользить по водной глади и ни о чём не заботиться! Как быстро мелькали отражения и блики! И до пункта назначения было рукой подать, но... Нет, они с Роем не заблудились – просто Мирэй не могла сдержать своего ненасытного любопытства, а потому то и дело вынуждала капитана тормозить и давать ей развёрнутые справки.

– Сама понимаешь, волков тут нет, и уже давно[22], – продолжил Рой, встав прямо за плечом у Мирэй. – Но легенда есть! Она ведь неспроста появилась! – уточнила она и в напряжении свела брови. – Волки были главными конкурентами людей за лесную дичь, поэтому их и пытались задобрить – ритуалы, почитание, подношения. А ещё волки – социальные существа. Наверное, это озадачивало и невольно завораживало наших предков, и они видели в волках неких аналоговых лесных «человеков». «Чёрт! А он умён! – мысленно восхитилась Мирэй и почувствовала, как по спине пробежали мурашки – предательский телесный рефлекс. – Красавчик-интеллектуал! Держись, старушка!» – Ведовское место. Понимаю древнюю логику. Святилище должно быть и тайным, и уникальным. Иначе духи не смилуются. Знаешь, может быть, рукотворное святилище было лишь внешним продолжением природной энергетики. Может быть, сила места никуда не исчезла с разрушением здания, – вдохновенно заговорила Мирэй.

– Может быть, и древняя магия всё там же, – подхватил Рой, но в его голосе явно сквозила ирония. – Проверим? – вдруг предложила Мирэй и посмотрела на спутника с вызовом. – Но... – он непонимающе свёл брови и уже открыто усмехнулся. И не дожидаясь, что подумает и решит Рой, Мирэй ловко скинула рубашку с косынкой и одним пружинистым движением отправила своё тело в воду. Успел ли Рой вскрикнуть, охнуть или ахнуть, ей услышать не удалось, но, вынырнув, она увидела, как он в панике срывает с себя рабочую куртку. – Мирэй! Ты что?! Вода холодная! – Я сгоняю посмотрю, что там, – весело пофыркивая, пояснила она и погребла к берегу. За её спиной раздался шумный всплеск. А через пару секунд рядом показалось мокрое мальчишечье лицо. Мирэй рассмеялась и прибавила скорости.

Впрочем, у берега она всё равно финишировала второй, и Рой галантно помог ей выбраться на скользкие камни. Не по сезону горячее солнце сразу же компенсировало прохладу горного озера, и Мирэй даже продрогнуть не успела. Наоборот, пропитанная влагой одежда – футболка и джинсы, хоть и липла к телу, приятно освежала.

Ещё ни разу за последний год Мирэй не чувствовала в себе столько неуёмной озорной энергии, что словно кипучие пузырьки шампанского, и будоражила, и пьянила. Она отдышалась, поправила лямки бюстгальтера – к счастью, протезы[23] с достоинством выдержали заплыв и не сместились, – смахнула воду с глаз и волос – «Наверное, ёжик встал торчком во все стороны. Ну и ладно!» – и огляделась.

Рой, по прихоти судьбы, оставшийся в тонюсенькой майке, тоже растерянно озирался. – Ты сумасшедшая?! – пробормотал он наконец. – Ты читал мои романы! – и не подумав обижаться, парировала Мирэй. – Прости, я тебя недооценил, – смиренно согласился Рой и изменился в лице, подметив, как спутница что-то активно выискивает взглядом в прибрежном кустарнике. А выискивала Мирэй дорожку, тропинку или хотя бы просвет в стене буйной зелени и, разглядев нечто подобное, немедленно нырнула в заросли. – Не может быть! Мы же не пойдём... – взмолился Рой, но судя по звуку, как раз-таки пошёл. – Может-может! Иначе зачем мы, вообще, сюда заявились?! – радостно поддержала перепалку Мирэй, продираясь по прихотливому лабиринту, а Рой, каким-то ловким образом протиснувшись вперёд, едва успевал отодвигать с её пути самые назойливые ветви.

– Там же ничего нет! То есть только скалы! – Скалы – это уже что-то! – не теряла энтузиазма Мирэй и, сделав ещё один решительный рывок, внезапно упёрлась прямо в серо-бурую каменную преграду. Чуть левее, образуя скромную полянку, растительность почтительно расступалась перед древним известняковым[24] исполином, что был густо исчерчен тёмными впадинами, увит сухими стволами плющей и причудливо расцвечен всевозможными мхами и лишайниками. – Я же говорил! – отдуваясь, воскликнул Рой и с укором уставился на Мирэй. Мелкие веточки и листики успели просыпаться ему на шевелюру и застряли в густых прядях. Мирэй хихикнула и осторожно вытянула из его чёлки особенно длинный прутик. – А! – смутился Рой и мгновенно растерял всю свою напускную серьёзность, принявшись до потешного суетливо ерошить волосы и похлопывать по штанинам. Мирэй же медленно пошла вдоль скалы. Она не была разочарована. Нет, ей стало волнительно и тревожно. Каменный великан восхищал и внушал трепет своей тёмной громадой, молчаливым, но сильным присутствием, а его шероховатое тепло ласкало и щекотило подушечки пальцев, которые Мирэй осторожно вела по грубой поверхности. Сверху, шурша, слетело несколько лёгких камешков или, скорее, комочков грунта, что, ударяясь о выступы утёса, постепенно рассыпались в пыль. – Смотри! – позвал Рой, вытянув указательный палец куда-то в середину скалы.

И Мирэй вовремя подняла глаза, чтобы заметить юркую беличью спинку, мелькнувшую среди плюща. Зверёк исчез за уступом, но напоследок всё же высунул любопытную узкую мордочку, словно озадаченно соображал, не опасны ли эти не весть откуда взявшиеся существа. «Уже приключение!» – весело подумала Мирэй и даже рукой помахала лесной живности, окончательно её перепугав и заставив скрыться. Скользнув взглядом по неровной верхушке каменной стены, почти отвесно уходившей в синий простор ясного неба, Мирэй собралась было двинуться дальше, но над самой своей головой вдруг явственно увидела сердце. Не нарисованное, не выбитое рукой туриста-вандала. А проступающий в серой породе ярко-бурый участок, словно внезапно обнажившаяся в тёмных складках природной памяти жгучая тайна. – Это гранит? – спросила Мирэй спутника. Тот с оценивающим видом рассматривал оставшиеся за их спиной заросли. – Нет! – откликнулся Рой, подошёл ближе и тоже положил руку на камень. – Скорее всего, гематит[25] или лимонит[26] – оксиды железа[27] такие. А вот эти прозрачные блёстки – похоже, кварц[28]. Занятно! – Сердце! – подсказала Мирэй и погладила красное пятно. Рой не сразу понял, вопросительно вскинул брови, но тут же заулыбался и закивал.

Это сердце не имело ничего общего со своим декоративным собратом, идеально симметричным и округлым – зато своей причудливо неправильной формой, напоминающей неровно сжатый кулачок, оно как раз походило на подлинное, живое сердце, из плоти и крови, спрятанное в человеческой груди. – Да! Точно! – с радостным узнаванием согласился Рой и плотнее прижал ладонь к шероховатой поверхности. – Загадаем желание! Мирэй никогда не слышала о такой примете, но промолчала, увидев, как сияющие глаза Роя вмиг потускнели, словно затуманились от глубокой задумчивости. Они стояли совсем рядом, и Мирэй даже показалось, что за тихим размеренным дыханием она улавливает биение его пульса: прерывистое и учащённое. «Как долго надо так стоять? – нервно подумала она и спохватилась. – Ах, да! Желание! Желаю, желаю... чтобы...» – Кар? – осторожно, но настойчиво осведомилась севшая прямо у их ног чёрная птица. Мирэй неловко вздрогнула от неожиданности и скользнула ладонью на руку Роя, хотела сейчас же отдёрнуть, но он мягко перехватил её движение. – Возвращаемся? – предложил он и потянул её в сторону от крылатой гостьи. – Кар! – одобрительно поддержал ворон и, не двигаясь с места, спокойно проследил, как Мирэй и Рой пробрались назад к кустарнику. – Прощай! – бросила Мирэй, в последний момент оглянувшись на птицу. И та наконец вспорхнула, тяжело взмахивая широкими шумными крыльями.

***

Мирэй медленно поднималась по крутой лестнице, что вела от деревянного причала прямо к воротам арендованного ею дома. Она всё же устала, но это была хорошая усталость, после целого дня приключений: деревня, пристань, озеро, Фудзии, Гото и Рой. Мирэй остановилась и заглянула в телефон. Нет, он не зазвонил и не завибрировал – просто ей захотелось снова перечитать сообщения, что Рой присылал ей сегодня. Ничего особенного, обычная переписка, почти деловая. Но почему-то ей было радостно, что в мессенджере осталось это скромное напоминание о проведенном вместе дне. «Прости, не спросил. Что тебе взять?» «А что есть?» «Есть Hope, Seven Stars, Hi-Lite. Из американских – Winston, Kool, Lark». «И всё?» «Ещё есть Pianissimo и Kent. И Mevius, конечно». Мирэй нащупала в нагрудном кармане пачку Mevius, «супермягкие с оригинальным вкусом».

«Интересно. Он упомянул Mevius последними, как будто не хотел их покупать. Или я надумываю...» – размышляла Мирэй, тихо улыбаясь и невольно припоминая, как вдруг начала беззастенчиво расспрашивать Роя, почему он догадался, что она курит. – Я ведь и сам курил когда-то. Начал тайком в старшей школе[29], – вздохнув, пояснил он. – Ого! Ты ещё долго держался. Я начала с третьего класса средней школы[30]. Приходилось ловчить, чтобы мать не узнала. Кажется, это и было самым приятным – натянуть матери нос, – с наигранным смешком отозвалась Мирэй. – А мне нравилось чувствовать себя взрослым. Так мне тогда казалось. Глупость, конечно. Ты не думаешь бросить?

– А как ты бросил? – внезапно ляпнула Мирэй и сама ужаснулась своей бестактности. Но Рой, против ожидания, не помрачнел и не возмутился, лишь немного помолчал. – Бросил, чтобы проучить себя. Ещё бо́льшая глупость, да? – наконец ответил он и посмотрел на Мирэй выразительно долго. – Знаешь... Иногда даже в самом плохом решении есть что-то хорошее. Да-да, «наивный оптимизм» скажешь ты. И будешь прав. Но как иначе? Как можно жить, не веря, что во всём есть хотя бы крупица хорошего? – Наверное... наверное, есть. Просто... просто не нам судить об этом, – совсем тихо возразил Рой и поспешил перевести разговор на другое. – Мы пришли! Ну что, решилась? Твоя дочь сказала, что берёт оплату на себя, если тебя беспокоит цена. Мирэй отыскала взглядом лёгкий белый катамаран, в направлении которого кивнул спутник. «Да, конечно, да! Отличное предложение! Поехали!» – мысленно воскликнула она. Но вслух спокойно произнесла лишь: – А почему бы и нет... «Почему бы и нет?» – спросила себя Мирэй и оглянулась на озеро.

Вечерело. Прохладная синь уже бежала по рябящей воде. А тяжёлое жёлтое солнце плыло совсем низко над верхушками дальних сосен. Катамарана видно не было.

Мирэй задумчиво прикусила губу и снова побрела вверх по лестнице.

***

Ключ в замке не хотел поворачиваться, и Мирэй нервно дёрнула дверь – не заперто! Она готова была поклясться, что закрывала. Почему же... Но не успела она толком обдумать случившееся, как её взору открылась гостиная с сидевшей на диване госпожой Морино. Она горделиво держала спинку и плечи, словно потомственная балерина, аккуратно попивая кофе из маленькой чашечки, и с каким-то снисходительным выражением лица следила за вечерними сводками новостей по ТВ. – Мама! – смешалась Мирэй. – А может, всё же «добрый вечер»? – язвительно отозвалась та и нажала кнопку «ВЫКЛ» на пульте. – Извини, это я от неожиданности. Конечно, добрый вечер! И как... – забормотала Мирэй и поспешила в кухню. – Как я вошла? Ключ – под чёрным камнем! – холодно отозвалась госпожа Морино. – Тебе Фудзии подсказала? – растерянно предположила дочь и отыскала в буфете хрустальную чашу. – Мне здравый смысл подсказал! Который у тебя, кажется, напрочь отсутствует. Мирэй промолчала, но в знак примирения поставила на журнальный столик целую горку светлых сэмбэй. Однако госпожа Морино не желала смягчаться. Она осторожно, но решительно отодвинула от себя угощение и пояснила суть своих претензий: – Ты так и не научилась вести себя разумно. Несмотря на все мои усилия! И мне от этого... по-настоящему грустно! «Вот так поворот! Умеет перетягивать одеяло на себя! Как будто вся эта история обо мне или о ней», – мелькнуло в голове Мирэй, но мать не собиралась давать ей время подумать.

– Я всегда старалась. Я делала всё возможное, чтобы ты... чтобы вы с Тайгой стали людьми. Хорошими, умными людьми. Но... – с трагическим пафосом продолжила госпожа Морино и поднялась. Поставив на обеденный стол полупустую чашку, она демонстративно выложила рядом с ней пару связок ключей. – Вот! С меня хватит!

– Мама! Давай не будем ходить вокруг да около! Что всё это значит? Ты зла на меня за помощь Тайге? – внезапно выпалила Мирэй и успела заметить, как мать на мгновение потеряла самообладание и раздражённо повела головой. – Ты называешь это помощью?! – чуть не вскрикнула она, но всё же собралась и вернулась к своему ледяному тону. – Но это медвежья услуга! Даже больше – вредительство! Ты намеренно разваливаешь нашу семью? Или просто так глупа, что не понимаешь, чем всё обернётся? – Ничем плохим! Тайга сможет поехать в Европу, и ему не придётся продавать дом отца. Упоминание давно сбежавшего из-под её железного контроля мужа опять пробило брешь в невозмутимом высокомерии госпожи Морино, и она торопливо отвернулась. – Не драматизируй, мама! – вкрадчиво произнесла Мирэй и попыталась подойти к матери. Но та, спиной ощутив движение, резко отступила и снова посмотрела дочери прямо в лицо: – Ты так мало понимаешь! Все твои решения всегда были сплошной катастрофой! Сбежала, вышла замуж – всё мне назло. А что в итоге? Горо – показушник и лгун! Дочь в него – такая же бездельница и выпендрёжница. И ты увязла в этом болоте. За двадцать пять лет у тебя даже любовника не случилось! И брату хочешь такого же? Ах, как много можно было тут возразить! Как ожесточенно, до пены у рта поспорить и о Горо, и о Кире!

«Нет-нет-нет! Именно этого она и добивается! Вывести меня из себя и посрамить! Добиться, чтобы я рвала и метала, ругалась и плевалась, как самая распоследняя базарная баба. А она будет снисходительно наблюдать за моей истерикой», – с необычайной ясностью осознала Мирэй и ничего не сказала.

– Нечего возразить?! – с нажимом спросила госпожа Морино и суетливо оправила костюм. – Я вижу, ты сердита, что я дала Тайге деньги. Вот и всё. Я сделала это не назло, я сделала это не из-за тебя, не из-за себя и даже не из-за Горо с Кирой. Я сделала это для Тайги. Всё! Точка! Можешь приплетать сюда всё, что угодно. Смысл от этого не поменяется. И решения своего я тоже не поменяю! – как можно спокойнее проговорила Мирэй и села на диван. Мать возвышалась посреди комнаты живым воплощением вины и укора, но Мирэй уже было всё равно. – Тебе кажется, что ты всё знаешь лучше всех, да?! – всё же не выдержав, выкрикнула госпожа Морино и даже неловко переступила, словно хотела топнуть ногой. – Очень скоро ты поймёшь, что зря так торжествуешь. Ты отталкиваешь от себя мать. Но все остальные... Кто останется с тобой? Тайга? Он будет со своей ненаглядной Томми. Горо? У него толпы женщин помоложе и поздоровее, впрочем как и всегда. Кира? У неё есть добрый папочка! Ах! Твоя жалкая лесбиянка Тода? Переметнёшься в её стан под старость лет? «Как низко поддевать бедную Эрипи!» – Мирэй почти не сдержалась, но каким-то чудом стиснула зубы и заставила себя не отвечать. – Ты даже близко не понимаешь, что натворила! И это твоя благодарность за всю мою заботу?! Ты просто не умеешь да и пытаться не хочешь жить нормально. А знаешь, почему? – зашла мать с другой стороны, чувствуя, что её приёмы не срабатывают. – Потому что ты злая изнутри. Тебя злоба изъела. Злоба на мать и на весь мир. Ты и заболела-то из-за злобы своей! И если у тебя осталась хоть капля совести, хоть немного сердца, то ты сейчас же... – Ну всё! Довольно! – Мирэй выпрямилась, но не встала. – Ты уже достаточно наговорила всякого, мама! Но суть в том, что тебе не нравится, как я поступила. Да! Именно так! И как бы ты ни старалась тут меня унизить и застыдить, я своего решения не поменяю. Точка! Тебе придётся смириться! Госпожа Морино смерила дочь тяжёлым взглядом.

– Ну что же, госпожа Пуп Земли! Раз мнение матери уже ничего для вас не значит. Раз моя доброта, забота, беспокойство – для вас помеха. То впредь обходитесь без них! С этого момента рассчитывайте только на себя! Точка! – ядовито передразнила она Мирэй и кивнула на стол. – Возвращаю тебе все твои ключи. Будь добра, верни мне мои. – Они не здесь. Я потом пошлю, – устало отозвалась Мирэй и посмотрела на мать мягко и просительно, в последней попытке помириться. Но та лишь громко шмыгнула носом, старательно изображая, что готова разрыдаться, но изо всех сил подавляет слёзы. – Ну, конечно, вечная твоя безалаберность! Я не удивлена! На этом – прощай! И можешь забыть о матери! – Ты говоришь это, чтобы сделать мне больно. Но я не собираюсь тебя забывать. Когда остынешь, мы можем обсудить всё... Госпожа Морино не стала дослушивать. Она пренебрежительно вздёрнула подбородок и вышла из гостиной. – До свидания, мама, – прошептала Мирэй в пустоту.

***

Мирэй решила просто посидеть в тишине и темноте. Кажется, внутри всё сжималось и подрагивало, но внешне это никак не проявлялось. И ещё успокаивала мысль, что у неё припасены Mevius. «Постыдная капитуляция!» – горько заключила Мирэй и потянулась к карману. – Опа! Кто это тут у нас совушка-сова? – внезапно ворвался в гостиную насмешливый голос, а затем в чёрном дверном проёме появился и его обладатель. Горо бесцеремонно включил свет и, не здороваясь, огляделся, особенно пристальным взглядом наградив бывшую супругу. – Ты ли это, Ми? Выставила старушку Ёсими на мороз. На ней лица нет. Предложили подвезти её до деревни, но она вся в агрессии, вся на негативе. Не волнуешься за мамочку? – Не паясничай, пожалуйста. Она прекрасно доберётся на такси. Как-то ведь сюда она доехала без посторонней помощи, – неожиданно холодно ответила Мирэй и даже не поднялась навстречу гостю. Похоже, сил у неё совсем не осталось. – Ну-ну! Тебе виднее! – хмыкнул Горо и, совсем расслабившись, прошёл на кухню, загремел там каким-то стеклом, а потом с радостным восклицанием обнаружил мини-бар и прошествовал к нему. – А знаешь! Я даже рад! Я в некотором роде опасался, что Ёсими, по старой своей, привычке начнёт вмешиваться во всё и вся. Ты уж не обижайся, Ми, но твоя мать невыносима, когда начинает командовать. А тут она самоустранилась, да? И мы можем устроить вечеринку на свой вкус! – придя в благостное расположение духа, с воодушевлением начал делиться своими соображениями Горо. – Кстати, ассортимент тебе стоит пополнить. Домашнее умэсю[31] это мило, конечно...

Он разочарованно захлопнул дверцу мини-бара и вернулся на кухню. – Пополняй, пожалуйста, – буркнула Мирэй и прикрыла глаза, но сейчас же их распахнула, потому что в гостиной раздался ещё один голос, высокий женский и немного неуверенный:

– Госпожа Морино благополучно уехала на такси! Добрый вечер, госпожа Сирата! «Проходной двор какой-то!» – выругалась про себя Мирэй и сделала слабую попытку встать. – Здравствуй, Хару! Извини, что так встречаю! – Ах нет-нет! Отдыхайте! Я ведь тут по делу! Господин Сирата просто хотел мне показать свои креативные идеи по поводу вечеринки, – торопливо пояснила Харука и тоже протиснулась на кухню. «Кажется, мамино проклятие начинает работать. Без неё я не справляюсь. А она бы сейчас мигом всех построила и выпроводила вместе с их креативными идеями!» – грустно размышляла Мирэй, наблюдая, как гости копошатся у холодильника. Харука выглядела гораздо лучше, чем позавчера, когда примчалась сюда в растрёпанных мыслях и чувствах. Лицо как будто порозовело и посвежело. Или это был эффект улыбки, которая не сходила с её лица: с кротким и почти что подобострастным выражением она следила за каждым жестом своего босса. А если он смотрел прямо на неё, то она буквально расцветала. «Ужас! Бедная девочка даже и не скрывает! А отец с ума сходит из-за её внезапных причуд», – подумала Мирэй, и тут в голову ей пришла одна утончённая хитрость. – Как хорошо, Харука, что ты уже чувствуешь себя лучше! А то в прошлый раз на тебе лица не было. Ты, кстати, знаешь, что тебя отец искал? Приезжал сюда, волновался. Я, конечно, не стала ему говорить, что ты выглядела из рук вон плохо и таблетки пила какие-то, но он всё почувствовал. Мне было так жаль... – состроив невинный вид, заговорила Мирэй и с удовлетворением отметила, как парочка мгновенно замерла на месте, словно окаменела. Первым пришёл в себя Горо и поспешно прервал душеизлияния бывшей супруги: – Как ты добра, Ми! А я и не подумал! Конечно, старик Сота волнуется. Хару, дорогуша, сходи позвони отцу. А то и правда поздно, – с присущей ему непринуждённостью распорядился он и, подождав, пока смиренная Харука, по-птичьи втянув голову в плечи, не удалилась на террасу, проворно подсел к Мирэй на диван. – Так что там Сота? Что он говорил? – как можно более вкрадчивым тоном осведомился он. – Чего ты так переволновался? Боишься его? И почему вдруг? – безжалостно вопросила вместо ответа Мирэй и сама ужаснулась своей жестокости. «Неужели это мама довела меня до такого садизма?» – с удивлением спросила она себя, но даже и не подумала идти на попятную. Наоборот, с каким-то странным наслаждением она созерцала душевные корчи Горо, который тщетно пытался скрыть нарастающую тревогу. И страх! Он испугался и не знал, как сейчас себя успокоить. «Видно, я правильно догадалась. Ребёнок от него. И он в панике, что всё раскроется. Как же мама была права: «показушник и лжец»! Смотреть противно!» – с необычайной ясностью осознала Мирэй и содрогнулась. А Горо между тем ласково погладил её по плечу и осторожно возразил: – Вовсе нет, вовсе нет, Ми! Я всего лишь хороший босс. Я и сам вижу, что Харука порой места себе не находит. И ты тоже заметила, да? Как считаешь, что с ней? А может, старина Сота уже знает? «Ну каков, а? Бесстыжий и подлый! Как я могла любить его?» – задалась риторическим вопросом Мирэй. И в её мыслях немедленно всплыло воспоминание об их первой встрече – знакомство в хостес-клубе[32]. Эрипи пристроила Мирэй за барную стойку – деньги голодной бедной студентке нужны были позарез, но развлекать клиентов за столиками Мирэй всё же была не готова. Подруга работала барменом уже давно и порекомендовала Мирэй как сменщицу. Казалось бы, всё устроилось ко всеобщему удовольствию. Безопасное место с коктейлями и лёгкими закусками и при этом вдали от похотливых поползновений. Но...

Однажды появился он – дерзкий золотой мальчик, которому всего было мало. И с таким же вкрадчивым ласковым взглядом, исполненным сердечного волнения, он садился у бара. День за днём. Настойчиво и неутомимо. Кто мог знать, что всё это была игра? Азарт охотника. Мирэй стойко держалась месяц, а потом поверила. Поверила, что и взгляд, и слова, и напор – всё взаправду, и всё это и есть та самая любовь.

Трюки Горо за прошедшие десятки лет мало изменились: доверительный тон, тревога в глазах и ненавязчивая близость: сама искренность, одним словом! Мирэй тряхнула головой, словно желала освободиться от дурного наваждения, и ответила нарочито расплывчато: – С Сотой мне не удалось толком поговорить, – вдруг, против всех своих моральных принципов, откровенно соврала она. – Но, конечно, я могу с ним связаться. Он даже сам просил меня писать ему, если что... – О! Нет-нет, не стоит его грузить. Возможно, Харука просто переутомилась. В последнее время было так много проектов. Надо будет дать ей отпуск. Сразу после вечеринки. Так и сделаю! – немедленно свернул свои манипуляции Горо и торжественно протянул Мирэй чупа-чупс. – Смотри, что нашлось на кухне! Твой любимый вкус! Манго! – Благодарю, – сухо отозвалась та и, забрав леденец, как бы между прочим отметила: – Да и сегодня пора бы уже на отдых. Давно уже вечер наступил. – Ах! Ну, конечно! Конечно, ты права. Прости, Ми! Я не подумал, закрутился. Конечно, мы должны дать тебе отдохнуть. А Харука приедет снова, в другой раз. И мешать тебе не будет. Я позабочусь! – горячо затараторил Горо. – Приедет снова? – переспросила Мирэй, принахмурившись. – Да-да, в другой раз. Пораньше. Ну хотя бы завтра утром. Идёт? – не теряясь подхватил он. – Надо ведь всё хорошо оценить и просчитать. Вечеринка уже на следующей неделе. – На следующей неделе? – опять переспросила Мирэй и нервно завозилась на диване. – В воскресенье! – с деланым простодушием подтвердил Горо. – Так это уже через два дня[33]! Ты!.. – Мирэй едва не подскочила от возмущения. Но тут в гостиную вернулась Харука. – Терраса действительно просторная. Вы правы, господин Сирата. Это лучшее место для столиков. И даже музыкантов можно будет разместить, – деловито отчиталась она и устремила на босса преданный, жаждущий одобрения взгляд. – Вот! Всё очень хорошо получается! – проговорил Горо с самым что ни на есть невозмутимым видом и поспешил к Харуке. – Дорогуша! Боюсь, нам пора! Милая Ми нуждается в небольшой передышке. Сама понимаешь... Она ведь... – весьма натурально изображая волнение и заботу, пояснил он своей подчинённой и, потянув её к выходу, попутно сгрёб что-то с обеденного стола. – Ах, да! Ключи возьму, чтобы тебя лишний раз не беспокоить, Ми. – Что?! – слишком поздно запротестовала Мирэй. – Спокойной ночи, госпожа Сирата! – растерянно попрощалась Харука. «Спокойной ночи! Спокойной ночи!» – эхом пронеслось по комнате.

И гости наконец-то удалились. Со вздохом облегчения Мирэй откинулась на спинку дивана, но тут же почувствовала, как в кармане рубашки завибрировал телефон. «Спокойной ночи!» – пожелали ей эмодзи бурундучка и чёрной птицы. Мирэй прочла и необъяснимым образом успокоилась.

Примечания.

[1] «TikTok» (от англ. tick-tock – «тик-так» звук хода часов) – социальная сеть для создания и публикации коротких видеороликов (от 15 секунд до 10 минут), запущенная китайской компанией ByteDance в 2016 году. Международная версия запущена в 2017 году. В 2020-х годах стала одним из наиболее популярных видеосервисов, особенно среди молодёжной аудитории, и сохраняет высокие показатели вовлечённости несмотря на региональные законодательные ограничения.

[2] «Кицунэ» (яп. 狐) – дух-лиса в японском фольклоре, обладающий способностью к перевоплощению (чаще всего в облик человека), долголетием и магическими способностями, которые усиливаются с возрастом и количеством хвостов (до девяти). В синтоистской традиции почитаются как посланники бога изобилия Инари. Воплощают двойственную природу: могут выступать как мифологические трикстеры, испытывающие людей, но также как духи-хранители, следующие строгому кодексу благодарности и «справедливости дара» – они вознаграждают искренность, верность и уважение к старшим, но наказывают жадность, гордыню и нарушение обетов.

[3] «Какимоно» (яп. 掛け物) – традиционный японский настенный свиток с живописью или каллиграфией. Изготавливается на шёлковой или бумажной основе, наклеенной на плотную подложку, и оформляется шёлковым или парчовым обрамлением. Снизу крепится деревянный валик для сворачивания, сверху – шнур или планка для подвешивания. Какимоно предназначено для вертикального вывешивания в нише («токонома») традиционной японской комнаты для создания художественного акцента. Свитки меняют в зависимости от сезона или события. В контексте романа отказ Мирэй от шёлкового какимоно в пользу фарфоровой фигурки отражает японский этикет дарения: свиток считается слишком ценным и формальным подарком для малознакомого человека

[4] «Гото» (яп. 後藤真穂美) – имя персонажа «Махоми Гото».

[5] «Киотский выговор» (яп. 京言葉 «кё-котоба») – обиходное название традиционного говора Киото, исторической столицы Японии. Фактически представляет собой региональный диалект с характерной мягкой интонацией, развитой системой вежливых оборотов и специфической лексикой, придающей речи оттенок утончённости и культурной архаики. Для жителей отдалённых провинциальных и сельских районов такое звучание часто воспринимается как излишне формальное, «столичное» и дистанцированное.

[6] «Сэмбэй» (яп. 煎餅) – традиционные японские рисовые крекеры. Изготавливаются из рисовой муки, формируются в лепёшки, затем выпекаются или обжариваются (часто на гриле или в печи) и покрываются соевым соусом, сахарной глазурью или листом нори. Бывают солёными и сладкими. Являются распространённым повседневным лакомством и популярным сувениром («омиягэ»).

[7] «Синтоистское святилище» (яп. 神社 «дзиндзя») – культовое сооружение традиционной японской религии синто (яп. 神道 – «путь богов»). В основе синто лежит анимистическое мировоззрение: почитание природных сил, культ предков и вера в духов-хранителей («ками»), присутствующих в горах, деревьях, камнях и водопадах. В отличие от буддийских храмов с их пагодами, скульптурными образами и сложной архитектурой, синтоистские святилища сохраняют архаичный облик: лаконичные деревянные постройки, ритуальные ворота «тории» и ритуальные верёвки «симэнава». Такая архитектурная и ритуальная простота подчёркивает прямую, неопосредованную связь человека с природой и сакральным пространством.

[8] «День весеннего равноденствия» (яп. 春分の日 «сюмбун-но хи») – государственный праздник Японии, ежегодно приходящийся на 20 или 21 марта. В этот день Солнце пересекает небесный экватор, а продолжительность дня и ночи становится равной. Традиционно связан с периодом «хиган» – временем поминовения предков и почитания сезонных циклов. С 1948 года закреплён как официальный выходной. В современной Японии сопровождается посещением семейных могил, местными фестивалями и календарными обрядами, сохраняющими аграрно-мифологическую основу. В контексте романа праздник служит фоном для ритуального танца духов леса, подчёркивая связь сельской общины с архаичным календарём и идеей сезонного обновления.

[9] Юко (яп. 北村祐子) – имя персонажа «Юко Китамура».

[10] «Mezamashi» – здесь речь идёт о Mezamashi TV (от яп. めざまし – «будильник», «пробуждение»), популярном утреннем информационно-развлекательном шоу на японском телевидении. Транслируется каждый будний день на канале Fuji TV с 4:55 до 8:00 утра. Включает новости, прогноз погоды, интервью со знаменитостями, обзоры событий культуры. Благодаря стабильно высоким рейтингам, упоминание или участие в программе считается значимым маркером общественного признания.

[11] «Рамэн» (яп. ラーメン, от кит. 拉面, lāmiàn – «тянутая лапша») – блюдо японской кухни: длинная пшеничная лапша, часто обработанная щелочным раствором («кансуй») для упругости и желтоватого оттенка, подаётся в наваристом бульоне с мясом, овощами, яйцом и листом нори. Классифицируется по основе бульона: «сёю» (на соевом соусе), «сио» (солёный), «мисо» (на ферментированной пасте) и «тонкоцу» (на долго вываренных свиных костях).

[12] «Цейлонская хурма» – см. примечание 16.

[13] «Индийская малабарика» – см. примечание 16.

[14] «Комото» (яп. 河本基司) – имя персонажа «Мотоси Комото».

[15] «Габонский эбен» – см. примечание 16.

[16] «Цейлонская хурма, индийская малабарика, габонский эбен, макасарский (эбен)» – названия разных пород чёрного дерева, ценимого за насыщенный тёмный цвет, плотность и прочность. «Цейлонская хурма» (лат.Diospyros ebenum) растёт на Шри-Ланке (бывш. Цейлон) и в Южной Индии; «индийская малабарика» (лат.Diospyros melanoxylon) происходит из региона Малабар; «габонский эбен» (лат.Diospyros crassiflora) – из Африки (Габон), «макасарский эбен» (лат. Diospyros celebica) – с индонезийского острова Сулавеси (Макасар). Породы различаются оттенками (от глубокого чёрного до коричневого с характерными полосами), плотностью и рисунком волокон, что учитывается при изготовлении элитной мебели, музыкальных инструментов и художественных изделий.

[17] «Сёю-рамэн» (яп. 醤油ラーメン) – классическая разновидность рамэна с прозрачным или слегка тёмным бульоном на основе соевого соуса («сёю»), отличающаяся сбалансированным солёно-умами вкусом. Считается одним из самых распространённых и исторически устоявшихся видов в Японии; традиционно подаётся с тясю, мэммой, нори и яйцом всмятку. Подробнее о рамэне см. примечание 11.

[18] «Симидзу» (яп. 清水) – имя персонажа.

[19] «Мэмма» (яп. 麺麻) – традиционная японская добавка к рамэну. Представляет собой отварные побеги бамбука, выдержанные в солёном рассоле или лёгком маринаде (часто дополнительно приправляются кунжутным маслом и перцем перед подачей). Отличаются упругой, хрустящей текстурой и солоновато-умами вкусом. Используются как один из ключевых ингредиентов для рамэна (особенно «сёю» и «тонкоцу») и некоторых других блюд.

[20] «Свинина тясю» (яп. 焼豚 – буквально «жареная свинина») – японская адаптация китайского блюда «чашао» (кит. 叉燒, chāshāo). Вопреки названию, традиционный японский тясю не жарят, а долго томят на медленном огне в маринаде на основе соевого соуса, мирина и сахара до полной мягкости. Тонко нарезанные ломтики тясю – обязательная добавка к классическому рамэну (особенно «сёю» и «тонкоцу»), а также широко используется в рисовых блюдах («домбури»).

[21] «Комбини» (яп. コンビニ от англ. convenience store – «магазин для удобства») – круглосуточный магазин шаговой доступности, распространённый по всей Японии. Представляет собой компактную торговую точку, сочетающую продажу продуктов и готовой еды (бэнто, онигири, выпечка, напитки) с широким набором бытовых услуг: оплата счетов, приём и выдача посылок, банковские операции, ксерокопирование, продажа билетов и самовывоз интернет-заказов. Благодаря доступности и широкому спектру услуг комбини стали неотъемлемой частью повседневной жизни Японии.

[22] «Волков тут нет, и уже давно» – здесь речь идёт об исчезновении волков на территории Японии. Последний эндемичный подвид, хондосский волк (лат.Canis lupus hodophilax), обитавший на островах Хонсю, Сикоку и Кюсю, был официально признан вымершим в 1905 году. К исчезновению привели государственные кампании по целенаправленному уничтожению волков в период Мэйдзи (1868-1912 гг.), масштабное сокращение лесных массивов и вспышка бешенства в конце XIX века. На сегодняшний день дикие волки в Японии полностью отсутствуют, и это общеизвестный факт, несмотря на то, что они часто фигурируют в произведениях современной поп-культуры (например, в аниме).

[23] «Протез» (фр. prothèse от др.-греч. πρόσθεσις, prosthesis – «приставление, прибавление, присоединение») – здесь речь идёт о внешнем протезе молочной железы (экзопротезе). Предназначен для визуальной и тактильной компенсации утраченной ткани после мастэктомии (см. «День второй» примечание 15). Изготавливается из медицинского силиконового геля в прочной полиуретановой оболочке, что обеспечивает естественное сходство с живой тканью по весу, форме и мягкости. Фиксируется в специализированном белье с внутренними карманами и требует регулярного гигиенического ухода.

[24] «Известняк» – осадочная горная порода, состоящая преимущественно из остатков древних организмов (органическое происхождение) или образовавшаяся при химическом осаждении минералов из воды (хемогенное происхождение). Состоит главным образом из карбоната кальция (CaCO₃) в виде кристаллов кальцита. Название связано с тем, что порода служит основным сырьём для получения извести. Цвет варьируется от белого и светло-серого до желтоватого и тёмно-серого. Легко растворяется в природной воде, что способствует образованию характерных карстовых форм рельефа: пещер, воронок и подземных полостей.

[25] «Гематит» (от греч. αἷμα, haima – «кровь») – минерал от красно-бурого до чёрного цвета, одна из основных железных руд. В порошкообразном виде даёт стойкий красный оттенок (в русской художественной и народной традиции известный как «кровяник»), что и послужило основой для названия.

[26] «Лимонит» (от греч. λειμών, leimōn – «луг», «пойма»; буквально «луговой камень») – собирательное название для природных образований, состоящих преимущественно из гидратированных оксидов железа. Название закрепилось, так как минерал часто добывали в пойменных и заболоченных местах. В российской геологической традиции известен как бурый железняк. Отличается жёлто-бурым или тёмно-бурым цветом, в порошке даёт характерный желтовато-коричневый оттенок. Часто формируется в результате выветривания других железосодержащих минералов или в осаждения болотистых и пойменных зон.

[27] «Оксид железа» – общее название группы минералов и соединений железа с кислородом (включая гематит Fe₂O₃ и лимонит FeO(OH)·nH₂O). Широко распространены в земной коре и выступают главными природными пигментами, окрашивающими горные породы и почвы в жёлтые, красные, бурые и чёрные тона.

[28] «Кварц» (от нем. Quarz, вероятно, восходящего к славянскому корню со значением «твёрдый») – один из самых распространённых минералов земной коры. Химически – диоксид кремния (SiO₂). В чистом виде прозрачен и бесцветен (горный хрусталь), однако примеси придают ему разнообразную окраску: розовую, фиолетовую, дымчатую, жёлтую и др. Отличается высокой твёрдостью, стеклянным блеском и широко встречается в горных породах в виде зёрен, жил или отдельных кристаллов.

[29] «Старшая школа» – см. примечание 30.

[30] «Третий класс средней школы» – здесь речь идёт о японской системе школьного образования, которая строится по модели «6-3-3»: начальная школа (6 лет, 6-12 лет), средняя школа (3 года, 12-15 лет) и старшая школа (3 года, 15-18 лет). В отличие от российской практики, средняя и старшая ступени являются отдельными учебными заведениями, куда учащиеся поступают по результатам вступительных испытаний. Упоминание «третьего класса средней школы» в романе соответствует возрасту 14-15 лет, а «старшей школы» – периоду 15-18 лет.

[31] «Умэсю» (яп. 梅酒 – буквально «сливовое саке») – традиционный японский ликёр, получаемый настаиванием плодов «умэ» (лат. Prunus mume; ботанически это японский абрикос, однако в переводческой традиции за ним прочно закрепилось название «японская слива») в сахаре и крепком алкоголе (обычно сётю или саке). Крепость ликёра обычно 10-15%. Отличается сладковатым вкусом с характерной фруктовой кислинкой и лёгким миндальным ароматом. Может подаваться охлаждённым, со льдом или с небольшим количеством горячей воды, а также в составе коктейлей.

[32] «Хостес-клуб» (англ. hostess club от hostess – «женщина, принимающая гостей») – тип ночного развлекательного заведения в Японии, восходящий к традиции профессионального гостеприимства и светского досуга. Посетители (как правило, мужчины) платят за время, проведённое в компании женщин-хостес, которые поддерживают светскую беседу, подливают напитки, поют караоке и создают атмосферу дружеского общения и отдыха. Заведения функционируют в сфере досуга: интимные услуги официально не входят в регламент и не предоставляются, однако на практике возможны неформальные схемы, а сами хостес не всегда защищены от клиентских приставаний. В Японии такие заведения часто называются просто «клубы» (яп. クラブ «курабу»), а их специфика определяется вывеской, позиционированием и внутренним уставом. В штат входят также бармены, музыканты и административный персонал.

[33] «На следующей неделе, в воскресенье, через два дня» – здесь речь идёт об особенностях японского календаря, в котором неделя традиционно начинается с воскресенья (в отличие, например, от принятого в России понедельника). В японских настенных и электронных календарях воскресенье стоит в ряду перед понедельником как первый день нового цикла. Поэтому, когда Горо в конце рабочей недели говорит о событии «на следующей неделе», имея в виду ближайшее воскресенье, он формально прав.

День пятый

***

«Пахнет кофе? Или мне снится?» – спросила себя Мирэй, ещё толком не проснувшись и не разлепив глаза. Она повернулась на бок, и аромат усилился. «Странно!» – подумалось ей, но загадка тут же разрешилась бодрым приветствием: – Доброе утро, мам! Кира, присев на пуф у кровати, с торжественным видом держала перед собой чашечку дымящегося кофе. – Пей, пока не остыл! – шутливо скомандовала она и пристроила чашку на тумбочку. Мирэй пробубнила приветствие и не спеша потянулась. – Как вы все сюда попадаете?! – чисто риторически осведомилась она и наконец выбралась из-под одеяла. – Как-как? Через дверь! Она открыта! – Что? – Мирэй подскочила. – Спокойно-спокойно, мам! Тебе вредно волноваться! Меня Хару впустила. Она уже там хлопочет. Какие-то измерения делает, – пояснила Кира и отошла к окну. Мирэй успела отметить, что сегодня дочь выглядит бледнее, чем обычно. «Не успела с макияжем. Не похоже на неё», – раздумывала Мирэй, глядя, как Кира машет кому-то, видимо Харуке, там внизу на террасе.

– Спасибо за кофе! А ты... – начала было Мирэй. – Да-да, мам, я по делу! – сейчас же отозвалась Кира и снова села на пуф. – Я хочу забрать рисунки. Где они? «Какая-то она блёклая и нервная», – мысленно озаботилась Мирэй, но вслух сказала лишь: – Рисунки Коты? Забрать? Это ещё почему?

И ей расхотелось пить кофе, а подумалось о сигаретах. Вчера она всё-таки удержалась и на всякий случай спрятала пачку в высокой напольной вазе с узким горлышком – чтобы не так просто было достать, если сила воли однажды подведёт. Но сейчас она уже ругала себя за это опрометчивое решение. Всё же стычки с матерью и Горо не прошли бесследно, а сейчас ещё и Кира добавляет ей седых волос. Надо ведь как-то расслабляться! – Мам! Ну что за допрос! – заныла Кира и даже закатила глаза.

Как это знакомо! Словно дочь и не переросла свои подростковые загоны! И Мирэй с особенно щемящим чувством припомнила, как пятнадцатилетняя Кира яростно швырялась вещами и хлопала дверью. В какой-то момент она даже ушла жить к Горо. Но через пару месяцев вернулась – вечно отсутствующий по делам отец не торопился менять свой образ жизни ради пубертатной дочери, и ей большую часть времени приходилось заботиться о себе самой.

Впрочем, покорности этот урок ей не прибавил. Как много ссор, и криков, и слёз пришлось им пережить. И Мирэй не могла даже толком вспомнить, из-за чего же они так ожесточённо конфликтовали тогда. Но, может быть, дело было не в сути, а в форме? Мирэй претила пренебрежительно-высокомерное поведение Киры, а дочь, в свою очередь, считала мать отсталой ретроградкой, которую стоило перевоспитать. Вот так они и жили, пока Кира не сбежала во взрослую жизнь, спонсировал которую, конечно же, добрый папочка! «Куда ты идёшь, Кики, и зачем?» – грустно подумала Мирэй. А Кира как раз пыталась ускользнуть от откровенного разговора: – Ну не надо, пожалуйста! Это же рисунки Коты! – И мои! Почему вдруг я должна их отдать? Кота их мне подарил. – Не глупи! Это же он из-за меня сделал! – Прости, Кира, но пока ты не объяснишь, почему тебе вдруг понадобилось забрать рисунки, я и не подумаю обсуждать это, – жёстко проговорила Мирэй, и, оставив чашку кофе на тумбочке, встала и прошествовала в умывальню. – Мам! Ты опять против меня! – решила надавить на жалость Кира. Но ответа не получила. – Почему ты мне не доверяешь? Снова молчание – Мирэй усиленно начищала зубы щёткой. – Я просто не хочу тебя волновать! – делано смиренным тоном продолжила дочь. Но мать была непреклонна: никакого ответа. И Кира взорвалась: – Ну если ты так хочешь знать! Я поссорилась с Котой. Очень серьёзно. И я больше не собираюсь его терпеть, ни в каком виде. Я так решила. И хочу вернуть ему все его «драгоценные» подарки! – последнюю фразу она произнесла с нарочитой издёвкой. И тут уж Мирэй никак не могла не ответить. Она вышла в спальню, всё ещё держа щётку за щекой и рискуя заляпать белыми пятнами чистенький чёрный ковролин. – Что? Парень наконец-то понял, что ты играешь его чувствами? Рада за него! – бросила она дочери и даже ухмыльнулась. «Чёрт! Ну я и мать года!» – немедленно отчитала себя Мирэй, но поздно. – Да-да! Защищай его! А мои чувства для тебя совсем ничего не значат? – вскрикнула Кира и в неподдельном отчаянии закрыла лицо рукой. Мирэй поспешила избавиться от распенившейся во рту зубной пасты и осторожно подобралась к дочери, присела прямо на пол и постаралась поймать её взгляд. – Кики, что случилось? Если он обидел тебя, то нет ему прощения. Что он сделал? Дочь поджала губы: – Это длинная и неинтересная история, – промямлила она. – Опасаешься, что я не дотяну до её окончания? Кира невольно хихикнула и наконец посмотрела на мать: – Он мне не доверяет. И критикует. И считает легкомысленной. И глупой. Этого достаточно? – сквозь слёзы проговорила она. – С чего это вдруг? Он умом тронулся? – Не важно, мам! Он злой. А я... – А ты?... Но Кира не захотела продолжать. Она порывисто встала и тряхнула головой. – Пусть катится теперь! Мирэй тоже поднялась и осторожно приблизилась к дочери: – Ты так переживаешь, Кики... Это неспроста... Кота не просто «мимокрокодил». Признайся уже, он тебе дорог, – как можно мягче произнесла Мирэй и вкрадчиво погладила дочь по плечу. – Ты всё-таки против меня! – с какой-то болезненной аффектацией вскрикнула Кира и отдернулась от прикосновения. Мирэй сделала ещё одну неловкую попытку приласкать свою великовозрастную бунтарку, но та лишь нервно ахнула и бросилась из спальни прочь.

***

Держа в одной руке недопитую чашку кофе, а в другой – ноутбук, Мирэй осторожно спустилась в гостиную. Она не была уверена, здесь ли всё ещё Кира. Но первое, что она увидела, сойдя с последней ступеньки, была преобразившаяся терраса, на которой уже разместились круглые столики с зонтиками. А среди них расхаживал Рой. «Чёрт! А я в пижамке и халатике! Мило!» – ошарашенно сообразила Мирэй и повернула было назад, но тут её окликнули. – Госпожа Сирата! Доброе утро! – радостно и почти нараспев поприветствовала её Харука. Она стояла рядом с Кирой, и обе они изучали содержимое мини-бара. Дочь взглянула на Мирэй рассеянно, словно и не было между ними никакого недоразумения всего лишь несколько минут назад, и снова занялась сортировкой алкоголя. – Привет, Хару! Ты уже так много сделала?! – постаралась придать голосу дружелюбия Мирэй, но сама смотрела лишь на дочь. – Ах! Да что Вы?! Это всё господин Китамура! Он как раз приехал, то есть привёз ваш автомобиль из деревни и узнал, что нам нужна помощь. Он и помост согласился сделать. Мы решили, что лучше пригласить диджея. А ему места много не нужно: пульт и колонки! А Кира как раз дала контакт одного знакомого. Всё отлично складывается! – воодушевлённо пустилась в объяснения Харука и в порыве энтузиазма даже потрепала Киру за плечо. А та сделала вид, что не заметила. – Спасибо, девочки! Как хорошо, что вы обо всём позаботитесь. А вы уже позавтракали? Харука собралась что-то сказать, но тут в окно постучал Рой. Он мельком кивнул Мирэй и жестами позвал Харуку выйти. – Кики, не хочешь позавтракать? – нерешительно переспросила Мирэй и сделала пару шагов к дочери. Кира резко выпрямилась, посмотрела на мать каким-то неопределённым взглядом и вдруг рассмеялась. – Мам, ну ты чего?! Расстроилась, что ли? Не хочешь – не отдавай эти дурацкие рисунки. Тем более твой Рой тебе рамки для них делает. – О! Кики... – Ерунда! Всё ерунда! – прервала её Кира и сама подошла к матери. – Ты голодна? Мы с Харукой приготовили гренки с омлетом. Я уже поела, а она не стала, наверное, из-за вечеринки волнуется. Поэтому тебе тут даже двойная порция осталась! Будешь? – Подожди, но ты поссорилась с Котой? – совершенно опешила Мирэй и позволила забрать у себя и чашку, и ноутбук. – Говорю же, ерунда! Никогда не относилась к нему серьёзно! Забудь! Я уже забыла! – успокаивающим тоном вещала Кира и легонько подталкивала мать к обеденному столу. – Но ты сказала... Вы помирились? – пробормотала окончательно сбитая с толку Мирэй и покорно села. – Вот ещё! – хмыкнула Кира и ушла на кухню. – Но может, ещё помиритесь? На вечеринке, например, – дипломатично предположила Мирэй, следя, как дочь отправляет в микроволновку тарелку с омлетом. – Сдался он тебе, мам! И на вечеринке ему нечего делать. – Ты его не пригласила? – Я его пригласила не так, как он хотел! – всё же не удержалась и сорвалась на язвительные интонации Кира. – Кики, не сердись, пожалуйста, а послушай. Кота любит тебя, и это видно всем. Любит тебя не за статус, не за отцовские деньги. Что-то он видит в тебе прекрасное. И это его не отпускает. Не будь к нему жестока. Я не могу поверить, что он на ровном месте рассердился на тебя и наговорил грубостей. Кира с помрачневшим лицом поставила перед матерью поднос: омлет, гренки, листовой салат, пара помидорчиков-черри, кусочек масла, чашка горячего кофе и приборы. – Давай не будем об этом! С Котой – всё! Он меня больше не интересует! – с напускным равнодушием отозвалась она и внезапно хихикнула. – Меня больше волнует, что твоего парня вот-вот уведёт молодая вертихвостка! – Что? – не поняла Мирэй, и дочь ласково повернула её голову к окну. На террасе Харука разглагольствовала о чём-то с широчайшей улыбкой, активно размахивала руками и то и дело, с горящими глазами, касалась то плеча, то груди Роя. А он смотрел на неё с высоты своего почти двухметрового роста вдумчиво, спокойно и немного озадаченно. – Какова? А? – хитро вопросила Кира и, состроив двусмысленное выражение лица, многозначительно закивала. Мирэй замерла, не донеся вилку до рта. А дочь находчиво прокричала: – Эй! Не поделитесь с хозяйкой планами? Харука торопливо пригладила прядь волос, смущённо поджала губы и вошла в гостиную. – Через час-полтора нам подвезут материалы, и господин Китамура займётся эстрадой. Он говорит, что будет готово к вечеру. Он лишь волнуется, что шум помешает Вам, госпожа Сирата, – затараторила она своим тонким голоском и со странной нервозностью продолжила поправлять причёску. Мирэй тем временем уже опомнилась и постаралась больше не смотреть на террасу, чтобы ненароком не пересечься взглядами с Роем: «Не хватало ещё, чтобы Кики и надо мной потешалась!» – Хару! Зачем так спешить? Зачем всё делать здесь и сейчас? Если сцена небольшая, то Китамура может сделать её у себя в мастерской, а завтра привезти сюда на своём грузовике. Останется только установить её и всё! Дело пяти минут! И шума – по минимуму, – вмешалась Кира. – Но тогда это растянется на два дня, – растерянно возразила Харука и, словно ища помощи, обернулась на Роя, занятого чем-то в телефоне. Кира лишь пожала плечами и снова выразительно посмотрела на Мирэй, а та уткнулась в тарелку. – Простите, госпожа Сирата! Наверное, это было бы лучшим решением, но завтра я никак не смогу приехать и проконтролировать установку сцены. Я хотела закончить всё сегодня, – Харука попыталась заручиться поддержкой у Мирэй. – Завтра я целый день буду в Фукуоке[1]. Господин Сирата планирует там открыть клуб. – А... Вот ты о чём! – удовлетворённо подхватила Кира и с типичным выражением стервочки подняла указательный палец. – Погоди немного! Она отошла к камину, вроде бы для приватности, но её разговор по громкой связи был прекрасно слышен и Харуке, и Мирэй. – Привет, пап! – Привет! Что-то случилось? – Ты завтра едешь в Фукуоку? – Да, забыл тебе сказать. – Ничего! Тебе не нужна там помощь? Я совершенно свободна и могу поехать с тобой. Горо ответил не сразу, слегка похмыкав и посопев: – Знаешь, а это идея! Втягиваешься в семейный бизнес! – Отлично! Значит, Харука может завтра с тобой не ехать? Дело в том, что кому-то нужно проследить за установкой сцены у мамы на террасе. – Ах, вот в чём дело! Конечно. Я напишу ей! – Спасибо, пап! Извини, что оторвала от дел. – Всё в порядке! Рад, что ты завтра поедешь со мной! – Пока! – Пока, Ки!

Мирэй почувствовала себя неуютно, а Кира, завершив разговор, вернулась к столу с совершенно невинным видом. – Кофе не подлить, мама? – непринуждённо проговорила она и потянулась к чашке. Харука по-птичьи дёрнула гловой, глотнула воздуха, но сейчас же выхватила из сумочки завибрировавший телефон и углубилась в чтение.

А Мирэй метнула на дочь хмурый взгляд, но та лишь сладко улыбнулась и отправилась на кухню. – Да! Госпожа Сирата! – отвлекла на себя внимание Мирэй Харука. – Я сейчас поговорю с господином Китамурой. А завтра снова приеду посмотреть, как он поставит эстраду. Разрешите согласовать с вами список гостей? Я пошлю вам по мессенджеру! И простите, пожалуйста, я заказала на вечер доставку домашней обуви[2], но могу отменить и перенести. Хорошо? – Ничего не отменяй, Хару! Я приму доставку! – отозвалась Мирэй, стараясь выглядеть приветливой, но на душе было как-то гадко.

Харука ушла на террасу к Рою. Он слушал её с серьёзным и немного озабоченным лицом, а когда ответил, то она рассмеялась и мгновенно пришла в прекрасное расположение духа. – Ну и фифа! Ни одного мужика не пропускает, да? А ты мне ещё не верила! – с нажимом прокомментировала сценку Кира, поставив перед матерью свежезаваренный кофе. Мирэй прокашлялась и посмотрела на дочь укоряюще. – Кира! Что ты к ней цепляешься? Мы же не знаем, о чём они говорят. На самом деле, всё немного сложнее, чем представляет твой отец. – У тебя всё сложно, мам! Папа – сложно, Харука – сложно, Кота – сложно... Бесконечные проблемы. От проблем надо избавляться и жить легко. Кстати, вычеркни Коту из списка гостей! – принеся себе с кухни стакан сока, покровительственным тоном высказалась Кира и уселась за стол напротив матери. А Мирэй проверила мессенджер. Среди гостей значился Горо с некой Макико Такахаси[3], Харука с отцом, Кира с Котой, Эрипи плюс один и госпожа Морино с Тайгой.

– Меня не пригласили! – хмыкнула Мирэй. – Ха-ха! – наигранно отозвалась Кира. – Я тебя приглашаю. У меня же освобождается «плюс один». – А если серьёзно? – Приглашу кого-нибудь из тусовки. Главное, чтобы настроение не портил. Кстати, а где бабуля? Она не участвует в устройстве вечеринки? – Бабуля со мной в контрах, – шмыгнула носом Мирэй и отодвинула пустую тарелку. Кира тут же потащила грязную посуду в мойку. – А! Отойдёт! Вечно вы цапаетесь по пустякам! Значит, дядя придёт один? Или пригласит кого-нибудь интересненького из своих знакомых. Чтобы ты не куксилась. – Мне и твоего отца хватает! – Да ладно тебе, мам! Опять усложняешь! В чём проблема – просто весело провести с кем-то время?! Ну сама пригласи, хоть Китамуру своего, пока его Харука не окучила. – Кира! – запротестовала Мирэй. – А что? Ему уже за тридцать где-то, да? Совсем не мальчишка. И вообще, успешные женщины часто выбирают себе мужчин помоложе. Так что дерзай! Устраивай свою судьбу! «И тогда будешь поменьше лезть в мою», – мысленно договорила за дочь Мирэй. А Рой как раз что-то показывал Харуке в своём телефоне и чертил в воздухе поясняющие знаки. Собеседница смотрела на него с неподдельным интересом. Мирэй поспешила отвести взгляд, но заметила, что от Киры ничего не ускользнуло. – Я с Тайгой ещё не говорила. И не знаю, кого Эрипи приведёт. Так что пока рано за меня волноваться, – перевела разговор на другую тему Мирэй. – А кто эта Такахаси? – Какая-то тётка при деньгах, – безразличным тоном откликнулась Кира. – Папе нужны новые инвесторы. C'est la vie[4]! Сама понимаешь. Только что открылся клуб в Кобе, и пока что это сплошные расходы. Она вышла из кухни, вытирая руки полотенцем и всё ещё с явным неодобрением наблюдая за парочкой на террасе. – Oh merde[5]! Знаешь, увезу-ка я эту красотку. От греха подальше! – вдруг заявила она и, не дожидаясь ответа, решительно направилась к окну. – Кира... – Мирэй вздохнула. Там за террасой расстилалась дивно спокойная озёрная гладь, на которой покоились опрокинутые сосны и взбитые до невероятной воздушности облака. Сияющий жаркий день звал забросить все дела и отдохнуть. Вместе с кем-то любимым, вместе с кем-то дорогим. «Показать бы Кики деревню. Мастерская, лапшичная, библиотека. Она бы оценила. И сколько бы славных шуточек придумала – это в её стиле. И лунный волк, и каменное сердце. Она ведь ничего не знает. Как бы хорошо было заманить её хоть на несколько часов!» – с тоской подумалось Мирэй, но надеяться на подобное чудо не стоило – она это понимала. А тут и сама Кира появилась в сопровождении окончательно стушевавшейся Харуки. «Игути ещё спрашивал, почему они в университете не сдружились. Да потому что Кира – командирша и манипулятор почище своей бабули! Кому нормальному это понравится?!» – разочарованно раздумывала Мирэй, автоматически угукая и кивая в ответ на формальные прощальные реплики. И девчонки ушли. Кира – победоносно, громко похохатывая и даже что-то напевая себе под нос, Харука – тихо и хмуро.

***

А вечера всё-таки были прохладные. Мирэй повела плечами и поплотнее запахнула на груди пушистую кофту. Облокотившись об ограду террасы, она умиротворённо обозревала сумрачный пейзаж: озеро слабо поблёскивало под осколком серебристой луны, тёмные сосны стройными силуэтами резали иссиня-чёрное небо и дом напротив светился во мраке загадочным желтоватым окном.

– Это там он живёт? Твой мастер на все руки? – мягко проговорила Эрипи и сделала приличный глоток кофе из чашки, что держала в руках. –Там Рой живёт. Рой Китамура, – стараясь говорить ровно и буднично, отозвалась Мирэй и сосредоточенно захрустела розовым печением-сэндвич[6]. – Ммм! Где ты раздобыла это клубничное чудо?! – Но ведь он и есть Рэй из твоего романа. Разве не так? –пропустив мимо ушей отвлекающий вопрос, не унималась проницательная подруга. – Ах... Ну в какой-то степени. Китамура – всё же современный мужчина, – неопределённо ответила Мирэй. – Ты о чём? – Знаешь, сегодня я была поражена: Рой заметил, что Харука беременна! Эрипи выразительно хрюкнула, побуждая подругу продолжить рассказ. – Он сам мне сказал: «Ваша милая помощница, похоже, в положении, а вы её совсем загоняли!» – пояснила Мирэй и отчётливо вспомнила, как смешалась, услышав такое из уст Роя, и саморазоблачительно замялась с ответом. – Я так и знал! – с удовлетворением отреагировал он и добавил. – Она такая испуганная и растерянная, что любое доброе слово для неё на вес золота. Даже жаль её! – Любое доброе слово? – растерянно повторила Мирэй. – Ну да. Стоило мне немного внимания проявить: сказать там «как вы молоды и умны» или «А вы профи», – так она буквально растаяла. Он произнёс это без позы и самолюбования, наоборот, как бы между прочим, попутно занимаясь сбором инструментов и почти не глядя на Мирэй. А та с необычайной ясностью увидела, как Харука восхищенно взирала на Роя, а Кира в это время строила догадки об их флирте. – Но... но как ты понял? – всё же спросила Мирэй, чувствуя себя полнейшей дурой за то, что воображала заигрывание между Харукой и Роем, в то время как он всего лишь пытался быть отзывчивым и человечным. – Да по ней видно! Я ведь не только старший сын, но и брат трёх сестёр! – не без гордости ответил Рой. – Старшей – сейчас двадцать три, а младшей – семнадцать! Так что я в некотором роде искушён в теме!

Эрипи задумчиво поводила челюстью, словно так же, как и Мирэй, немедленно представила Роя совсем ещё незрелым подростком, возившимся с младшими сёстрами, пока уставшая беременная мать улучала момент для короткого полуденного сна. Наконец она сформулировала: – И хорошо! Это показывает, что наши догадки о беременности Харуки неслучайны. – Это показывает, что наша реальность – грёбаный фарс, где я, кое-как справившись со своим членистоногим, теперь должна разбираться с Горо, с его любовницей, с его ребёнком и с дурацкой вечеринкой вдобавок! – Брось! – добродушно возразила Эрипи. – Зачем волноваться обо всём этом? Особенно о вечеринке? – Но это же дурдом, а не вечеринка! Кто устраивает такое всего за неделю! – принялась возмущаться Мирэй и даже руками развела. – И кто, вообще, соглашается прийти на таких условиях! – Те, кому ты дорога, Мирэй! – с особым нажимом ответила Эрипи и заглянула в лицо подруги. – Сама же видишь, пригласили в основном лишь самых близких.

Мирэй отвела глаза – в какой-то мере это было правдой, но не до конца, – и пробубнила себе под нос: – Да-да, Такахаси – в особенности... – Ну, её Горо, видимо, уже давно «зафрахтовал». Ему лишь требовался удобный повод и подходящее место, – рассудительным тоном предположила Эрипи. – Вот видишь! Это всё не для меня! – А как же все остальные? Мы тоже не для тебя? – Эрипи наигранно скорчила обиженную гримасу и, допив кофе, механическим движением поправила очки. – Но... но... Это всё так сумбурно, что... Тебе ведь тоже неудобно, разве нет? – попыталась оправдать своё нытьё Мирэй и забрала у подруги грязную чашку. – Тебе сейчас не до вечеринок. Эта Масуда[7]... – Не стоит, Мирэй! – дрогнувшим голосом перебила Эрипи и отошла от края террасы. – Масуда никого не касается. И пусть тебя она тоже не тревожит! – Но у тебя из-за неё полно проблем! – Она сама себе проблема. Думает, что осилит бизнес в одиночку. – Не понимаю, Эрипи, почему ты не хочешь судиться с ней: она ведь тебя фактически обокрала! Унесла с собой всю базу, все графики платежей и реестр прав[8] – всё, что ты нарабатывала годами! – запальчиво проговорила Мирэй и сейчас же почувствовала, что зря. Эрипи глубоко вздохнула.

«Ах, ну зачем я её расстраиваю!» – мысленно отругала себя Мирэй, видя, как подруга борется с противоречивыми чувствами. – Я не могу... Правда, не могу. Я не желаю Ито зла. А ещё – и это чрезвычайно глупо, – я не сжигаю мосты, потому что подспудно надеюсь на её прозрение и возвращение. Ужасная нелепость и чушь? Но... – Прости! Прости, Эрипи, что я заговорила об этом! – огорчённо затараторила Мирэй и придвинулась к плечу подруги. – Да о чём тут сожалеть! – рассмеялась Эрипи и даже хлопнула Мирэй по плечу. – Наоборот, надо радоваться! Я теперь свободна от любых обязательств и легко могу прийти на вечеринку с Тайгой, например. Раз уж госпожа Морино решила объявить вам бойкот. – А! Нет! – вдруг оживилась Мирэй и потянула подругу в гостиную. – С Тайгой я сама разберусь. Пригласи лучше Коту! Кира на него зла, но думаю, это временно – скоро сама пожалеет. Смотри! И она достала из-за каминного экрана три картона с угольными рисунками. – Это он для меня нарисовал! Какое у него чуткое сердце! Он настоящий гений! И Кира ещё будет локти кусать, если потеряет его. – Ого! Ты тут на десяток лет моложе! – воскликнула Эрипи и перехватила рисунки из рук Мирэй. – И зачем ты прячешь такую красоту? «Грации» были немедленно возвращены на полку. А сама Мирэй взволнованно покашляла. – Конечно, я приглашу этого умницу! Вот видишь наконец? Всё к лучшему. Не беспокойся по пустякам! – удовлетворённо прокомментировала Эрипи и, любуясь рисунками, присела на диван.

– Харука – тоже пустяк? – всё же поспорила Мирэй и устало бухнулась рядом с Эрипи, так и продолжая держать пустую чашку. – Понимаю твоё волнение, но... – Эрипи зевнула и заглянула в чашку, что сжимала в ладонях Мирэй, словно надеялась отыскать на её донышке ещё пару бодрящих капель. – Но она большая девочка, сама должна разобраться. – Должна?! Но как она может? – не согласилась Мирэй и попыталась сама вытянуть из чашки крошечные остатки кофе, нещадно шумя и хлюпая. – Если бы только Горо взял её в оборот, но он ведь и Киру настроил. Сдаётся мне, он хочет просто вышвырнуть её из бизнеса под благовидным предлогом. А она этого не вынесет. Понимаешь? Думаю, это и Горо понимает. На это и надеется. – Ну не такой уж он и подлец. Провоцировать выкидыш? Это уж слишком. – Такой-такой! Я насчёт Горо уже давно не заблуждаюсь! – зло проговорила Мирэй и порывисто встала. Ей срочно требовалось погасить нарастающее раздражение хоть какой-то физической активностью – и она понесла грязную чашку в мойку.

– Если ты не драматизируешь, Мирэй... – задумчиво откликнулась Эрипи и свела брови к переносице, отчего её моложавое мальчишечье лицо приобрело преувеличенно серьёзное, почти комичное выражение. – Если всё так и есть, то лучше Харуке уйти самой. – Куда? – Да хоть ко мне! – с каким-то радостным озарением заявила Эрипи и подмигнула подруге. – Хороший ассистент мне сейчас не помешает! – О! Ты ввяжешься в это ради меня? – растроганно сказала Мирэй и вернулась на диван. – Не ради тебя. Ради высшей справедливости и художественной гармонии, которую мы можем привнести в эту жестокую реальность! – торжественно произнесла Эрипи и, всё ещё любуясь угольными «Грациями», с готовностью приняла из рук Мирэй чупа-чупс.

– Кстати, о художественной гармонии. Тебе так легко удалось достать материалы из новостных архивов! Даже не ожидала! – с благодарностью проговорила Мирэй и сама вгрызлась в леденец. – Для тебя – хоть Луну с неба. А тут телеархивы – плёвое дело. Тем более ты дала все «ориентировки». Это для романа? – Да, хочу вдохновиться фактажом. Одно дело – сплетни о пожаре, и совсем другое – официальный репортаж. Ты, кстати, видела, что там? – немного настороженно осведомилась Мирэй и даже вытащила чупа-чупс из-за щеки. – Только Mezamashi. Грустненько, если честно. Не советую смотреть перед сном. – Вот как? Ты меня, наоборот, провоцируешь. А что там ещё? – FNN Speak, FNN Supernews и News Japan[9]. Весь комплект, короче! Посмотри завтра утром! – Так и быть! Уговорила! Надо побыстрее ознакомиться, – со смешком ответила Мирэй и правда потянулась к оставленному на столе ноутбуку.

***

Десять лет прошло, а по картинке так и не скажешь – никакой зернистости или артефактов. Мирэй, приникнув к экрану ноутбука, напряжённо всматривалась в безмятежно солнечное октябрьское утро. Ей хотелось останавливать буквально каждый кадр. Вот общий план: завалившиеся внутрь чёрные стены сгоревшего дома и волнующаяся толпа на некотором отдалении – пожарные и полиция держали оцепление. Мирэй с каким-то неожиданным для себя волнением узнавала знакомые лица: Фудзии, и Гото, и Комото, и даже хмурый Симидзу! «Так это было событие! Все собрались!» – отметила она про себя и двинулась дальше.

Репортаж сопровождался личными фотографиями погибших. С замиранием сердца Мирэй нажала на «Стоп» и впилась глазами в портрет Рэйки – Рэйка Мацусита (20 лет): снимок, похоже, вырезанный из какого-то коллективного, являл совсем юную девчушку, почти школьницу, с рассеянной улыбкой смотревшую в сторону, мимо камеры. Лицо Рэйки, видное в пол-оборота, почему-то показалось Мирэй необычайно бледным, словно прозрачным. «Цвет сакуры. Гибнет стремительно и бесплодно...» – пришло ей в голову печальное сравнение. Рэйка была именно такой, какой Мирэй и представляла её себе после всех странных видений в лесу и пронзительно достоверных рисунков Коты: тонкая, нежная, пышные волосы и ясный открытый взгляд. Банальные, но такие горькие мысли о жестокости и несправедливости судьбы приходили сами собой. И Мирэй пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжить смотреть.

А корреспондентам, как ни странно, удалось подснять и разрушенные огнём интерьеры. «Вот рисковые! Сейчас бы никто и близко к этим развалинам не подпустил!» – машинально восхитилась Мирэй, попутно прислушиваясь к комментарию эксперта, который шёл на фоне. Начальник пожарной команды высказал предположение, что причиной происшествия могло стать неосторожное обращение с огнём. Тут камера взяла крупный план какого-то обугленного хлама с фокусом на обгоревших остатках сигаретной пачки. И сразу же пошла информация от журналиста о том, что погибшая Юко Китамура (89 лет) в последние годы страдала деменцией.

В кадре появились супруги Китамура.

«Родители Роя! Вот это да – такие молодые! Им же чуть за сорок!» – пробормотала Мирэй, невольно пропуская мимо ушей их скорбные речи. А за парой Китамура последовала семья Мацусита: родители и старшие сестры – уже солидные тётушки. «Значит, Рэйка была поздним ребёнком. Такие обычно наивны и мало приспособлены к реальной жизни – заласканы общей любовью», – соображала Мирэй, разглядывая смуглые и обветренные, типично деревенские лица. Отец и мать говорили путано и нескладно, перескакивая с памяти о дочери к своему внезапному одиночеству: все разъехались по городам, одна опора и надежда была у стариков. Сёстры, поджав губы, смущённо кивали и прятали глаза. Кажется, репортаж заканчивался на этой неловкой, хотя и по-человечески трогательной ноте. Однако...

Внезапно у Мирэй перехватило дыхание. Рэйка, юная, энергичная, озорная, буквально ожила на экране: журналистской команде удалось заручиться согласием семьи Мацусита и показать фрагмент из личного видеоархива. В уголке кадра мелькнула дата «Май 2012 года».

«Значит, это ещё старшая школа», – сообразила Мирэй.

Девушка в лёгком белом платье бодро сновала по теннисному корту[10], то подпрыгивая, то замирая, то с огорчённым ахом, а то с торжествующим кличем, отбивая атаки соперника. И вдруг радостно подскочила, потрясая ракеткой – победа! И замахала рукой зрителям и беззаботно рассмеялась. Всего несколько секунд. Несколько коротких мгновений из жизни навсегда, безвозвратно утраченной. И такой светлой, такой невинной! «Эрипи, как всегда, была права... Не стоило смотреть это на ночь глядя...» – торопливо выключив плеер, подумала Мирэй и нервно поднялась из-за стола. «Не усну ведь теперь... Писать? Не-нет-нет! Надо переварить, освоить... Пока ещё слишком, слишком волнительно и реально. Так и чем же мне заняться? – пыталась как-то осмыслить она своё состояние и с отчаянием понимала, что поможет ей лишь одно. – Пара затяжек. Только чтобы успокоиться. Всего пара затяжек. Это ведь несерьёзно. Почти не считается». И, стараясь больше не думать и не анализировать, чтобы ненароком не пробудить в себе муки совести, Мирэй метнулась от стола к окну, где в уголке располагалась декоративная стайка круглобоких сосудов.

Рука не пролезала! Заветная пачка болталась на донышке, подскакивала и глухо ударялась в стенки, но даже при самой ожесточённой тряске не желала покидать керамические недра. И тяжеленная глиняная махина, которую Мирэй едва могла удержать, ухватив её в крепкие объятия, ещё и норовила предательски выскользнуть. А каждый раз, как Мирэй обессиленно опускала вазу на пол, сигареты шлёпались вниз с таким смачным звуком, словно откровенно издевались над бесплодными попытками выудить их на свет. «Чёрт!» – сдалась Мирэй, но в назидание строптивице перевернула её цитадель вверх донышком – должна же сила гравитации сработать! И вдруг ей стало смешно, смешно и горько: «Видела бы меня Эрипи! Старая неуклюжая дурында сражается с горшками за понюшку табака!»

Мирэй оправила рубашку, подхватила со стола ноутбук и, всё ещё немного посмеиваясь, поплелась на второй этаж – пора спать!

Примечания.

[1] «Фукуока» (яп. 福岡市 «Фукуока-си») – город в Японии, административный центр префектуры Фукуока на острове Кюсю. Население – около 1,6 млн человек (по данным 2020 г.), что делает его одним из крупнейших городов страны и главным деловым, транспортным и культурным узлом западной Японии. Известен историческими храмами и святилищами, современными торговыми кварталами, а также ежегодным летним фестивалем Хаката Гион Ямакаса (яп. 博多祇園山笠).

[2] «Домашняя обувь» – здесь речь идет о японской традиции: в японских домах и квартирах строго соблюдается разделение на уличную и домашнюю зоны, то есть по дому нельзя ходить в уличной обуви, а на улицу нельзя выходить в домашней. Таким образом, на виллах с панорамными террасами и патио при проведении закрытых светских приёмов логистика обуви организуется особым образом: гостям могут предлагаться гостевые тапочки для внутренних помещений, а уличная обувь доставляется персоналом непосредственно к выходам на террасу или в сад, чтобы не нарушать этикет и комфорт гостей.

[3] «Макико Такахаси» (яп. 高橋真希子) – имя персонажа.

[4] «C'est la vie» (фр.) – «Такова жизнь».

[5] «Oh merde!» (фр.) – «О, чёрт!»

[6] «Розовое печенье-сэндвич» (от англ. sandwich cookie) – здесь речь идёт о популярном токийском сладком сувенире («омиягэ») от кондитерской сети TOKYO BAKED BASE. Десерт (оригинальное название англ. Strawberry Parfait Sandwich Cookies – «печенье-сэндвич с клубничным парфе») представляет собой два ломтика хрустящего сахарного печенья, между которыми находится кремовая начинка со вкусом клубничного парфе и сушеными ягодами. Вкус описывают как сочетание хрустящей текстуры и лёгкой ягодной кислинки, а нежно-розовый цвет делает его визуально привлекательным.

[7] «Масуда» (яп. 増田依都) – имя персонажа «Ито Масуда».

[8] «Реестр прав» (от англ. rights registry, rights database – «правовой реестр», «правовая база данных») – в издательской практике конфиденциальная база данных литературного агентства, фиксирующая все интеллектуальные активы: действующие контракты с авторами, сроки их действия и продления, условия авторских прав и отчислений, а также статус прав на переводы, экранизации и иные адаптации. Является ключевым коммерческим инструментом: утрата или хищение реестра позволяет конкурентам перехватывать авторов в момент окончания договоров, а также контролировать финансовые потоки.

[9] «FNN Speak, FNN Supernews и News Japanреально» – реально существовавшие информационные выпуски телеканала Fuji TV, выходившие в эфир в 2000–2010-х годах. Аббревиатура FNN расшифровывается как Fuji News Network (англ. «Новостная сеть Фудзи»). Все три программы входили в сетку новостного вещания, различаясь форматом подачи и временем выхода. На сегодняшний день часть из них закрыта или заменена новыми проектами.

[10] «Теннисный корт» – здесь речь идёт о школьных спортивных площадках, типичных для японских средних и старших школ (см. «День четвёртый» примечание 30). Теннис, наряду с бейсболом, футболом, волейболом и другими видами спорта, входит в программу «внеклассной деятельности» (яп. 部活　«букацу» – сокращение от クラブ活動 «курабу кацудо» – «клубная активность») – систему обязательных школьных кружков, которые посещает большинство японских учеников. Собственные корты есть почти в каждом учебном заведении, а межшкольные турниры регулярно освещаются в местных новостях и снимаются на любительские камеры для семейных архивов.

День шестой

***

Тайга потёр лоб и огляделся. – Ты не устала? Может, присядем? – и он махнул в сторону темнеющего в траве поваленного ствола. Мирэй послушно кивнула. В прежние времена она, конечно же, гордо вздёрнула бы подбородок, но последний год поубавил в ней типичной для старшей сестры спеси.

Да, Тайга был младше на четыре года и, хоть сейчас эта разница лет уже не казалась такой значительной, Мирэй всегда воспринимала его как малыша. И вот она видит перед собой мужчину, немного потрёпанного жизненными невзгодами и обременённого опытом собственных ошибок. «Ты так повзрослел, мой маленький братик, а я и не заметила когда...» – с невольным удивлением размышляла Мирэй, разглядывая такое родное, продолговатое, мягко очерченное, слегка конопатое лицо.

«Вот истинный носитель семейных генов – утончённость отца и материнские веснушки», – усмехнулась Мирэй и села. Дерево было горячим и шершавым, и Мирэй медленно поводила ладонью по шероховатой коре, уже совсем сухой и ломкой, совсем неживой. «Как глупо жалеть мёртвое дерево. Это всего лишь жизненный цикл. Всего лишь извечный порядок – старое и больное уходит. На его место заступает новое, сильное и здоровое...» – Мирэй попыталась умерить внезапно нахлынувшую грусть незамысловатым рационализаторством.

К счастью, вмешался Тайга, который, устроившись рядом, сейчас же принялся засыпать её вопросами: а где, а что, а когда? – Так! А твой утёс? – энергично вертя головой, поинтересовался он. Перед ним во всей своей дикой красе расстилалось взволнованное лёгким ветерком озеро. Густая зелень обступала его со всех сторон. Лишь дом Фудзии и полуразрушенное строение, принадлежавшее семье Китамура, нарушали девственность природного пейзажа. Да под обрывистым берегом темнел едва приметный деревянный причал. – Не мой, а Волчий, то есть Волчье место, – терпеливо поправила Тайгу сестра. – Отсюда не видно. Он за этим выступом берега. – Как жаль! Тут у тебя на редкость интересно. – Так останься ещё на денёк – и всё посмотришь! – просительно сведя брови домиком, предложила Мирэй. Но Тайга стойко смотрел прямо перед собой, и жалостливые приёмчики на него не возымели никакого влияния. – Прости, Мирэй! Если я не уеду сразу, то потом не уеду никогда. К тому же вечеринка – такое искушение. Лучше мне воздержаться. – Ты о чём? Матери там не будет. – Я о выпивке. Полгода как стёклышко. Не хотелось бы сорваться, – мягко пояснил брат и бросил на Мирэй извиняющийся взгляд.

Мирэй, конечно, поторопилась с успокоительным доводом. В глубине души она понимала, что госпожу Морино в любом случае нельзя сбрасывать со счетов. Скорее всего, она уже ведет свою подрывную деятельность. Скандалы она Тайге вряд ли закатывает, потому как, к счастью, давно уяснила, что такие номера приводят сына к жесточайшим срывам и месяцам реабилитации в MAC[1]. Зато можно относительно безболезненно ныть, давить и жаловаться – в общем, методично капать на мозги. И так каждый день отсрочки станет смерти подобен. Только причём тут вечеринка?

– Я о выпивке. Полгода как стёклышко. Не хотелось бы сорваться, – мягко пояснил брат и бросил на Мирэй извиняющийся взгляд.

И она прикусила язычок. Да, Тайга приехал попрощаться перед отъездом в Европу. Конечно, ей очень хотелось, чтобы он пришёл на вечеринку, но он выдвинул непробиваемый аргумент: провоцировать его она не могла себе позволить. Завтра, как ни крути, будет море алкоголя. Искушение то ещё. А учитывая стресс и наследственность... – Знаешь, я иногда думаю, что отец тоже мог бросить, но... – Не вини его! – взволнованно отозвался Тайга. – Его жизнь – только его. А я в ответе за свою. – Я о том, что он ведь любил нас. Бабушка с дедушкой тоже так говорили. Как жаль, что этой любви оказалось недостаточно... – Тут дело не в любви... Думаешь, я такой герой, что очухался ради любви к детям? Просто рядом со мною оказалась ты. Сильная старшая сестричка! Ты всегда в меня верила. А в него не верил никто. То есть никто, кто мог бы быть ему опорой. – Тайга! В тебя многие верят! Все говорят, что ты талантлив! Эрипи, Кота, даже Горо. – Вот! Я об этом и говорю! Кто ещё мне такое скажет?! – Тайга улыбнулся и убрал с плеча сестры концы пёстрой косынки. – Прости, что я не могу так же поддержать тебя. Но все остальные ведь будут? – Ну да... Только... – Мирэй тяжело вздохнула. – Не думаю, что всё это пройдёт хорошо. Я с Горо – гремучая смесь! А Кира и Кота – тем более. Она совсем его не ценит, не видит в нём ни мужчину, ни художника. Вот скажи, я преувеличиваю? Кота – посредственность? – Моё мнение? Ты уже давно его знаешь: Кота – творец с большой буквы. А если хочешь убедить Киру, лучше спроси кого-нибудь со стороны. Авторитетного. Ну хотя бы Такахаси. – Макико Такахаси? Инвесторшу Горо? При чём здесь она? – и Мирэй даже хмыкнула, подчёркивая полнейшее непонимание. – Так ты не в курсе?! – усмехнулся брат. – Она же известный галерист. Очень влиятельная тётка в художественной среде. – Ты с ней знаком? – Шапочно. Она осмотрительна в знакомствах. Так что заполучить её на вечеринку – это большая удача. Думаю, Горо соблазнил её домом. Он у тебя и правда эксклюзивный. В такой глуши, и такой модерн. Сразу вспомнился... – Райт[2]? Да? Дом над водопадом[3]? – Памятник чистого искусства! – с готовностью подтвердил Тайга. – Сколько бы его ни критиковали, но он остаётся творением дерзким и прекрасным. – И безжизненным... Дом, который стоит лишь ценой неимоверных усилий. Реставрация, реставрация, реставрация... – И ведь усилия себя окупают! Порой надо приложить усилия, – проговорил Тайга с особым выражением и посмотрел на Мирэй пристально и многозначительно.

Она поняла его намёк: «Да, наверное. Наверное, стоит бороться за себя и за свою идею, даже если сама реальность против. Я ведь тоже не хочу сдаваться».

А Тайга просто взял в руки ладони сестры и осторожно пожал, словно хотел сказать этим: «И твои усилия не напрасны!» – Пойдём назад? – вдруг спросила Мирэй и поднялась.

Вообще-то, по плану предполагалось добраться до противоположного берега. Она сама сагитировала и увлекла брата рассказами о давнем пожаре. Но сейчас...

Даже после передышки она чувствовала, что явно не в форме для такой дальней прогулки, и особенно после столь непростого разговора. Хорошо, что Тайга увёл её из дома, где ей пришлось бы снова наблюдать, как бедняжка Харука суетится и хлопочет ради эгоистичных затей Горо. И всё же Мирэй переоценила свои силы: жаркий день, высокое солнце, горячий ветер и неровная полузаросшая береговая тропка быстро утомили её.

Тайга радостно встрепенулся, как будто и сам хотел предложить поскорее вернуться в прохладу кондиционируемых комнат.

Мирэй стряхнула с джинсов древесную крошку и замерла, потому что в пышных зарослях белёсого мелколепестника[4] заметила голубую бабочку. Да! Она припомнила, что это тот самый парусник. «Кажется, Сарпедон?» – напрягла память Мирэй и потянулась к цветам. – Вот возьмите! – ласково прозвучал звонкий девичий голос.

Мирэй не вздрогнула, а, наоборот, оцепенела, когда гибкая и тонкая фигурка в белом платье бесшумно склонилась над бабочкой и, не потревожив её, переломила стебелёк и передала растение вместе с насекомым в руку Мирэй.

– Спасибо... – пробормотала та и вгляделась в незнакомку.

Но нет, то была не случайная прохожая, не кто-то из местных, незаметно подкравшийся к городским гостям со спины. – Да, это я, Мирэй! – радостно подтвердила девушка и заулыбалась.

Кажется, что кроме её голоса больше ничего вокруг не было слышно. Кажется, что всё застыло и прислушалось, замерло и засмотрелось на прекрасное видение. – Тайга?.. – осторожно прошептала Мирэй и оглянулась.

Тайга топтался на тропке и беседовал со стоявшей рядом с ним Мирэй, увлечённо жестикулируя и ничуть не смущаясь тем, что его сестра в то же время глядела на него со стороны, всё ещё не отойдя от поваленного ствола.

Мирэй перевела взгляд на Рэйку, а та уже выпрямилась и заговорщицки кивнула в сторону чащи, откуда медленно и необъяснимо беззвучно появился высокий, донельзя загорелый парень. – О! Рой! Простите... Китамура! Вы уже здесь! – приветливо воскликнул из-за плеча Мирэй Тайга.

Мирэй наконец-то вздрогнула и снова посмотрела на брата, который устремился в её сторону и активно замахал рукой вынырнувшему из леса парню. – А вот вы где! – ворвался вдруг ещё один голос откуда-то снаружи.

И Мирэй растерянно закрутила головой. Тайга тоже завертелся на месте. По краю озера к берегу приближался катамаран Роя, скользя тихо, уже без мотора – капитан правил веслом. – Думал, вы уже на том берегу! – Но как? – озадаченно пробубнил Тайга и хмуро взглянул на Мирэй. «Он тоже видел?!» – успела удивиться она, но Рой уже спрыгнул на землю и энергично завладел их вниманием. – Я за вами, Морино, Сирата! Харука, Игути то есть, накрыла обед! Пальчики оближешь! Не будем её расстраивать. Да и мою работу надо принять – сцена готова! – отрапортовал он и требовательно протянул руку, приглашая компанию на борт своего судна.

***

Мирэй опустила подбородок на руку и уставилась на вянущий мелколепестник. Он понуро лежал на полированной поверхности обеденного стола, и его стебелёк уже совсем потерял форму, закрутившись какой-то невнятной запятой. – Ой! Налить водички для вашего цветочка? – засуетилась Харука, подхватив остатки грязной посуды. Мирэй только-только закончила обед, хотя и рис, и рыба были отлично приготовлены, аппетит в очередной раз подвёл. Тайга и Рой уже давно поели и распрощались, а Мирэй всё перебирала кусочки. И Харука с непринуждённым видом поддерживала неспешный темп хозяйки и тоже не торопилась расправиться со своей порцией.

«Какая ей радость торчать тут со мной? – мысленно вопрошала Мирэй, но сейчас же себя одёрнула. – Она старается быть полезной и милой. А я?! И, кстати, это ведь Кира сломала ей все планы – укатила с Горо в Фукуоку. И бедняжке приходится делать вид, что всё в порядке, хотя внутри наверняка всё сжимается от несправедливости». Перед лицом Мирэй появилась импровизированная вазочка – Харука изобретательно подобрала мелкую пластиковую ёмкость, как раз под длину стебелька. – Вот! Сейчас он придёт в себя! Эти цветы очень выносливы! – радостно прокомментировала она и даже покрутила туда-сюда всё ещё вялый букетик, словно демонстрировала его скрытые красоты.

А Мирэй подумала о том странном моменте, когда Рой нашёл её и Тайгу на берегу озера. Тогда они с братом дружно направились к воде. И вдруг Тайга удивлённо ойкнул: – Как ты?.. Ты как это?.. – забормотал он. Мирэй проследила за его недоумевающим взглядом и поняла, что он устремлён на её руки. – Как ты это делаешь, Мирэй? – наконец выговорил он и потянулся к ней.

Пальцы Мирэй сжимали тонкий стебелёк белёсого мелколепестника, на пушистом цветке которого картинно замерла бабочка-парусник, сложив яркие, отмеченные голубым треугольником крылья. Но стоило Тайге легонько тронуть сестру, как бабочка дрогнула и сорвалась прочь, исчезла вмиг, словно и не существовала. Мирэй тряхнула рукой – цветок остался при ней как напоминание, скромное дикое растение с тонкими бледными лепестками. – Выносливый? – переспросила Мирэй и взглянула на Харуку.

Сегодня её лицо было особенно бесцветным и слегка припухшим, глубоко посаженные глаза чернели тускло и устало. «Плакала всю ночь?» – предположила Мирэй и вдруг без видимой связи сказала: – Ты хороший ассистент, Хару. Любой босс был бы счастлив заполучить такого работника. Харука резко отпрянула и выпрямилась. Она явно растерялась. Но Мирэй решила не отступать. – Ты не думала, что легко можешь сменить место работы? – Зачем?.. Зачем мне думать об этом? Работа у господина Сираты меня полностью устраивает, – испуганно пролепетала в ответ Харука и зачем-то сложила руки на животе – саморазоблачающее движение. – Прости, Хару, но позволь мне говорить откровенно! – проговорила Мирэй и сама поразилась, как напористо это прозвучало. – Горо... Сирата, похоже, совсем не ценит твой профессионализм. Разве справедливо, что на ответственную встречу он берёт Киру, которая, скорее всего, совсем не в курсе дел? – Она... она попросила у меня наработки. Думаю, что она успела подготовиться, – зачем-то попыталась защитить соперницу Харука и отвела взгляд. – Ах! Она ещё и твою работу присвоила! И ты просто так это спустишь? Ты совсем не уважаешь свой труд? – в голосе Мирэй прозвучал металл.

И Харука, окончательно смешавшись, медленно опустилась на стул и тоскливо подпёрла кулаком осунувшееся лицо. – Хару, есть люди, которые только и ждут, чтобы переманить тебя. Зачем прозябать там, где тебя не ценят? – Вы преувеличиваете! – Харука тряхнула головой и нахмурилась. – Вы это так говорите. Наверное, жалеете меня. Но я сама виновата. – И в чём же ты виновата? В том, что слишком хорошо работала? Слишком сильно угождала боссу? – Мирэй чувствовала, что ступила на опасную территорию, но уже не могла остановиться.

А Харука вздрогнула и спрятала лицо в ладонях. – Это не твоя вина! Горо не имеет права так поступать с тобой! И поверь, он ещё раскается. Не стоит тебе держаться за него! – Мирэй смягчила тон и погладила Харуку по плечу. – Но... но как я всё это?.. Ведь отец тогда обо всём узнает. Если я ничего не решу с господином Сиратой, а просто уйду в никуда... – хрипло отозвалась она, всё ещё не глядя на Мирэй. – Я понимаю, Хару. Отец – для тебя всё, но... – Нет! Госпожа Сирата! Вы не понимаете! – Харука вскочила и нервно заходила по комнате. – Как вы можете понять? Вы со своим братом. А я одна, совсем одна у него. С тех пор, как мамы не стало, я его единственная родная душа. Вы можете это понять? И я подведу его. Разрушу все его надежды!

«Выносливый цветочек!» – вдруг подумалось Мирэй, и она невольно поднялась. – Так, Хару! Прекрати-ка истерику! Знаешь, что больше всего пугает твоего отца? Я говорила с ним и знаю.

Мирэй даже не пришлось перехватывать Харуку и трясти, ухватив за руки, – она сама остановилась и с удивительной ясностью вдруг посмотрела прямо на хозяйку, словно мгновенно осознала свои глупые заблуждения и страхи. – Твой отец боится, что ты несчастна. Понимаешь? И? Ты счастлива? – уже совсем тихо и вкрадчиво спросила Мирэй и подошла к Харуке вплотную. – Но... но что мне делать? Куда уходить? – прошептала она и прикусила губу в попытке сдержать слёзы, а они уже предательски заблестели в глазах. – Главное – уйти оттуда, где тебе плохо. А там всё наладится. Я же не зря говорю, что ты хороший работник, – сказала Мирэй с нажимом и чуть склонила голову набок.

И Харука не сдержалась – всхлипнула, по-птичьи тряхнула головой, посмотрела вверх, но слёзы уже было не перебороть. – Уйти... – с непонятной интонацией повторила она, и позволила притянуть себя в объятия, и, отчаявшись, зарылась лицом в шёлковую косынку Мирэй, и сдавленно зарыдала, что-то неразборчиво бормоча. – Куда? Куда? – каким-то чудом разобрала её слова Мирэй. – Да хоть куда! Эрипи, например, мечтает тебя заполучить. Много раз говорила мне.

Непонятно было, расслышала ли Харука сказанное, но плакать в голос перестала, лишь немного подрагивала плечами и спиной. И Мирэй успокоительно поглаживала её, глядя на стол, где в пластиковой вазочке уже полностью расправился и распрямился мелколепестник и жизнерадостно распушил свои скромные белёсые цветочки.

***

Непривычная тишина расползлась по комнатам и застыла вечереющим светом на глянцевитых боках мебели и ваз.

Мирэй оторвалась от ноутбука и поняла, что незаметно пролетело четыре часа, что день на закате и у неё почти не осталось времени, чтобы настроиться на завтрашнюю вечеринку.

«Уже завтра! – в смятении подумала Мирэй. – А я совсем-совсем не готова! Как? С каким лицом мне встречать их всех? Милая хозяюшка? Благосклонная знаменитость? Потревоженная отшельница? Чёрт! Зачем этот спектакль? Зачем я согласилась?»

Замешательство сменилось оцепенением. Мирэй просто хотелось по мановению волшебной палочки пропустить завтра, хотелось каким-то чудесным образом избежать и предстоящего столпотворения, и сопутствующих ему сумятицы и беспокойства. Какое-то гнетущее чувство неизбежной катастрофы, словно неприятно саднящая, но никому не заметная царапина, мучительно свербело в мозгу.

Мирэй поднялась и встряхнулась. Нет! Вечеринка – уже данность, от которой невозможно уйти. Вот на террасе теснятся столики и топорщатся зонты, а в уголке возвышается эстрада. И это реальность.

Вздохнув, Мирэй подошла к окну, словно хотела убедиться в том, что глаза её не обманывают, но взгляд сам собой устремился к озеру. Оно тихо остывало под ускользающим солнцем, переливаясь от тёплого золота в синеватое серебро. Зелёные берега бесшумно волновались под порывами невидимого ветра, а прямо напротив, в доме, наполовину затянутом брезентовым полотном, уже горел свет.

И Мирэй торопливо, прежде чем мысли успели потечь в неправильном направлении, отвернулась и озабоченно закрутила головой, якобы придирчиво осматривая интерьер гостиной. В глаза ей невольно бросилось, что накануне «наказанный» кувшин с заветной пачкой снова стоит как надо: донышком на полу.

«Видно, Харука заметила и перевернула», – решила Мирэй и заставила себя не останавливаться подле вожделенных сигарет.

Она посмотрела в сторону кухни.

«Пора поесть что-нибудь. Заодно отвлекусь. Айда готовить!» – скомандовала она себе и, гордо расправив плечи, миновала искусительный тайник.

Примечания.

[1] MAC (от англ. Mapping Alcoholism Center – «Центр картографирования алкоголизма» ЦКА; яп. マック «макку») – организация, также известная как Japan MAC (англ. «ЦКА в Японии»; яп. ジャパンマック «дзяпан макку»), основанная в июне 1978 года американским католическим священником отцом Джоном Мини (англ. John Meanea). Первой в Японии внедрила всемирно известную американскую программу реабилитации от алкогольной зависимости «12 шагов» (англ. The Twelve Steps). Главным инструментом в MAC являются ежедневные терапевтические группы (митинги), внутри которых пациенты и наставники делятся личным опытом и поддерживают друг друга. Помимо психологической помощи, центры MAC предлагают дневные и стационарные программы с проживанием. Пациенты вместе готовят еду, занимаются уборкой, волонтерской деятельностью и проходят трудовую адаптацию, заново учась структурировать день без алкоголя.

[2] «Райт» – здесь речь идёт о Фрэнке Ллойде Райте (англ. Frank Lloyd Wright, 1867-1959 гг.), американском архитекторе, основоположнике концепции «органической архитектуры» и одном из наиболее влиятельных зодчих XX века. Сформулировал принцип, согласно которому здание должно гармонично вписываться в окружающую среду, а не доминировать над ней. Автор более 1000 проектов, в которых уделял особое внимание интеграции интерьера и экстерьера, «растворению» стен и созданию непрерывного жизненного пространства. Его идеи оказали определяющее влияние на развитие мировой архитектуры.

[3] «Дом над водопадом» (англ. Fallingwater – буквально «Падающая вода») – частная резиденция в Пенсильвании (США), спроектированная Фрэнком Ллойдом Райтом в 1935-1939 гг. для семьи Кауфман. Шедевр «органической архитектуры»: здание встроено в скальный уступ над водопадом на ручье Беар-Ран, а консольные террасы визуально «парят» над водой. Однако прямая интеграция с ландшафтом породила серьёзные инженерные проблемы: Райт пренебрёг рекомендациями конструкторов, армирование консолей оказалось недостаточным, а постоянная влажность, вибрация от водного потока, конденсация и брызги привели к постепенному провисанию террас, коррозии и протечкам. С 1990-х по 2000-е годы проводилась масштабная реконструкция (включая установку постнапряжённых тросов), но сооружение до сих пор требует непрерывного ухода. В 2019 году включён в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. В контексте романа дом работает как развёрнутая архитектурная метафора: его эстетическая дерзость неразрывно связана с постоянным сопротивлением природным силам и необходимостью непрерывной реставрации. Это перекликается с темой личных усилий героев, подчёркивая идею о том, что сохранение красоты, отношений или собственной идентичности требует постоянной борьбы с «реальностью», которая не щадит даже самые совершенные творения.

[4] «Мелколепестник» (лат. Erigeron) – род травянистых растений семейства Астровые (лат. Asteraceae). Научное название восходит к др.-греч. ἦρι (ēri) – «рано» и γέρων (gerōn) – «старик», что отражает раннее цветение и белые волоски на семенах, напоминающие седину. Русское наименование указывает на многочисленные узкие язычковые цветки в соцветии-корзинке. В Японии повсеместно встречается мелколепестник однолетний (лат. Erigeron annuus). В русскоязычной традиции его также называют «американской астрой». Образует обильные соцветия от белого до нежно-розового или сиреневого оттенка. Встречается как сорное растение на обочинах, пустырях и лесных опушках.

День седьмой

***

Места за столами, оказалось, были распределены весьма хитроумным образом. Мирэй, как единственная без пары, попала в компанию к бывшему мужу и его гостье, но под предлогом того, что женщины между собой незнакомы, их разделил Горо, оказавшийся в центре, как будто он и был хозяином вечера. Вёл он себя соответствующе. Много говорил, балагурил, командовал, а время от времени завладевая микрофоном диджея, даже толкал длинные «проникновенные» речи, вроде бы отдавая дань благодарности истинной виновнице торжества. На деле же искусно красовался в «свете софитов», обольщая потенциальную инвесторшу размахом собственной личности. Мирэй неприятно резануло упоминание истории их знакомства. «Я, видимо, должна сказать спасибо, что Горо так вскользь затронул эту тему, а не принялся, как обычно, распинаться о том, что он, несмотря на все социальные барьеры, против всех предубеждений, отважно и прозорливо, доверившись сердцу!.. Тьфу! Из грязи, короче, меня подобрал, отмыл, обогрел и талант мой взрастил! Герой!» – злилась Мирэй, из последних сил подавляя в себе желание просто встать и уйти. «Нет! Такого спектакля я ему не подкину! – держалась она, успокаивая себя воображаемыми сценами, как госпожа Морино тут же разделала бы фанфарона под орех. – Мама нашлась бы! Ах, она наверняка бы ввернула что-то вроде «конечно, Сирата, Вашими стараниями и стараниями всех Ваших лю... любезных подруг выковался недюжинный талант!» Вот бы скандал приключился!» От этой мысли ей стало и смешно, и горько. Госпожа Морино была Горо не по зубам и всегда умела осадить, хотя он-то на первых порах высокомерно считал её деревенской клушей. Вот же просчитался! И потерпев пару поражений в мелких стычках по поводу свадьбы – как давно это было! – он в дальнейшем предпочитал не слишком отсвечивать в присутствии тёщи. «Я сама преподнесла ему подарок, рассорившись с матерью!» – вздохнула Мирэй и запила свою тоску безалкогольной имитацией шампанского. К столику немедленно подскочил официант с бутылкой и подлил Мирэй напитка. Ещё один официант, отвечавший за закуски, искусно сновал по террасе, разнося блюда с большой стойки. Гости не стесняли себя и бодро разбирали варёных крабов и порционный ростбиф под соусом, перемежая их верринами[1] и канапешками[2]. Тарелки мелькали только так – запасы деликатесов стремительно убывали. И Горо даже шутил, что к концу вечера придётся выносить хлебную нарезку. Только Харука, обратила внимание Мирэй, взяла себе пару крохотных тарталеток[3] с икрой и так к ним и не притронулась. Ей досталось сидеть с отцом. От столика босса её отделяла Кира со спутником, место которого чисто номинально занимал модельной внешности парень. Он отбывал номер с отрешённым и высокомерно-холодным выражением лица, которое, по наблюдениям Мирэй – она уже достаточно насмотрелась на подруг Киры из фэшн-индустрии, – означало, что тот чувствует себя не в своей тарелке и толком не понимает, как себя вести. При этом сидел он бок о бок с Харукой и порой бросал на неё какие-то подозрительные взгляды. Но та его нарочито игнорировала, прилежно исполняя роль добросовестного организатора: что-то выговаривала официантам, инспектировала запасы алкоголя и закусок, периодически подходила к диджею и лишь изредка пыталась поймать взгляд Горо, сидевшего от неё через стол.

Её брошенный на произвол судьбы отец, как невольно подметила Мирэй, неловко крутил головой, пытаясь не упускать Харуку из виду и, судя по всему, больше всего на свете хотел просто усадить дочь рядом. Но ради приличия и собственного комфорта всё же развлекал себя общением с Эрипи, что делила соседний стол с Котой. А тот, в свою очередь, мрачно нагружался спиртным, неотрывно глядя на Киру, беззаботно болтавшую с Такахаси. Во время пламенных речей Горо предполагаемая инвесторша откровенно скучала, и Кира старалась сгладить эти тягостные моменты светской беседой. «Ублажает денежный мешок ради папеньки! Как так вышло, что Кира – копия Горо?! Циничная манипуляторша. Ох! Хорошо, что она сейчас не рядом – я бы ей всё высказала!» – грустно подумала Мирэй и вдруг с содроганием представила, что госпожа Морино всё же пришла на вечеринку. Пришлось бы не только сидеть с нею за одним столом, но и выносить её начальствующий тон с поучающими нотками. Да, конечно, Тайга тоже был бы здесь. «Ах! Милый, милый братец! Как тебя не хватает!» Мирэй беспомощно повела головой. Прохлада позднего вечера приятно обвевала её разгорячённые виски. От озера тянуло тягучим пряным запахом илистых вод и время от времени долетали дремотные всплески волн, словно где-то вдалеке невнятно бормотало во сне неведомое гигантское животное. На террасе царил полумрак, разреженный лишь светом, лившимся из высокого окна гостиной. Обстановка уютная, почти интимная, располагающая к тихой дружеской болтовне. Особенно под меланхоличные мотивы электронных миксов, что не ленясь поставлял компании диджей. «В целом... Не так всё и плохо! Главное сейчас – перетерпеть любезности Горо. А там уж все устанут сидеть на одном месте и потихоньку разбредутся по дому», – уговаривала себя Мирэй, натянуто улыбаясь в ответ на очередную реплику бывшего мужа. – Ми, дорогая, ты не устала? Может, музыка слишком громкая? – самым галантным образом интересовался он, одновременно яростно играя бровями, что должно было намекнуть на тайный смысл показного беспокойства: Горо не мог дождаться момента, когда останется с Такахаси наедине. Из чистой вредности Мирэй ничего не понимала и с невинным видом отвергала все попытки выпроводить её из-за стола. Наоборот, подхватывая игру Горо, она как бы между прочим переадресовывала аналогичные вопросы гостье. А Такахаси, очевидно, не имея ни малейшего представления об истинных отношениях бывших супругов, отзывалась совершенно искренне: – Ах! Ну что Вы?! Как раз очень умно устроить вечеринку на террасе, пока погода позволяет. Совершенно не холодно! Свежий воздух! Природа! Это прекрасно! И музыка очень к месту. Цифровой стиль так подходит этому дому. Горо смущённо кивал, посылая гостье преданные взгляды. Она, к немалому удивлению Мирэй, была достаточно молода. Вряд ли старше сорока. И совсем не того чрезвычайно ухоженного и богато упакованного типа, который обычно представляешь при словах «известный галерист», «влиятельная фигура», «состоятельный инвестор». Такахаси выглядела очень просто. Как говорят? Словно «девушка по соседству». Минимум косметики, никакой сложной укладки – только чистые, гладкие и даже совсем не колорированные, обычные иссиня-чёрные волосы. И лицо её нельзя было охарактеризовать никак иначе, чем простое и обычное: немного пухлощёкое, слегка большеротое, бровастое и плосконосое. Тем разительнее была подача, с которой Такахаси преподносила себя: не то чтобы свысока, но как-то царственно, с мягкой доброжелательностью, в которой, как ни странно, читались твёрдость и уверенность в себе. Честно говоря, Мирэй даже не знала, как с ней себя вести, потому что заранее настроила себя на негатив, но расточать негатив в сторону сдержанной, корректной и абсолютно непретенциозной молодой женщины никак не получалось.

К счастью, вечеринка начала переходить в менее формальную стадию и гости стали понемногу рассеиваться по террасе. Мирэй вздохнула с облегчением. Теперь оставалось только проследить за Котой и Кирой.

А они как раз уединились у перил, но явно не для любования ночным озером. Дочь стояла очень прямо, напряжённо вздёрнув подбородок. Кота, против обыкновения, что-то эмоционально выговаривал ей, активно жестикулируя, словно старался донести свою мысль не только словами, но и всем телом.

Мирэй беспомощно огляделась. Харука снова раздавала указания официантам. Оставшийся без компании безымянный спутник Киры – Мирэй слышала, но не запомнила, как его зовут, – невозмутимо позировал с бокалом белого вина прямо за спиной у Харуки, как будто ожидая, что она вот-вот освободится и возьмёт руководство и над ним. Эрипи окончательно переселилась за столик к Игути, и они щедро угощались коктейлями, перебрасываясь, по-видимому, какими-то саркастичными фразами. Горо и Такахаси уже забрели в дом, и гостья медленно знакомилась с обстановкой.

«Неужели придётся самой вмешиваться?!» – без энтузиазма подумала Мирэй и всё же поднялась.

Но тут её перехватила Харука, перекрыв вид на ссорящуюся парочку. – Госпожа Сирата, мы сейчас спустимся к озеру. Вы с нами? Просто там лестница крутая, и мне кажется, что... – Харука замялась, не желая показаться бестактной. Мирэй сообразила, что речь идёт о фейерверках, которые договорились жечь у воды. Утром ей доставили пару коробок различных бенгальских огней и хлопушек. Горо придумал это развлечение под таким натужным предлогом как «проводы лета». Какие проводы в середине сентября?! Скорее всего, так он запланировал запасной вариант интимной обстановки, если в доме ему с Такахаси не удастся оторваться от толпы. И беспокойство Харуки было понятно: спускаться в темноте в целом небезопасно, а для Мирэй – тем более.

– Я, честно говоря, надеялась на помощь господина Накадзимы, но, кажется, он немного перебрал и не в духе, – Харука растерянно обернулась и кивнула на Коту и Киру.

И в ответ на её жест ожил и пришёл в движение парень-манекен. Эстетично вскинув бровь, он подплыл к Мирэй. В этот момент какое-то смутное чувство дежавю царапнуло её память. «Где-то я его видела. В постах Киры?» – подумала было Мирэй, но не успела ничего сообразить.

– Ваш разговор подслушал! Давайте помогу! – спутник Киры огорошил её деревенским говорком. Харука поперхнулась, Мирэй, улыбнувшись, опустила глаза, и лишь гость ничуть не смутился, а состроил проникновенный прищур. «Зато у него фактурное лицо! – отметила про себя Мирэй и захотела рассмеяться в голос. – Кики! Ну ты глупышка! Хотела вызвать ревность таким экземпляром?!» – Простите... Господин?.. – первой пришла в себя Харука и вопросительно воззрела на парня.

– Ив! Просто Ив! – с лёгким кивком напомнил он своё имя и одарил собеседниц сиянием белоснежных зубов.

– Господин, Просто Ив! Не беспокойтесь! Мне совсем не хочется спускаться к озеру. Возможно, Ваша помощь будет полезна Вашей спутнице? – сдерживая хихиканье, встряла Мирэй.

Намекала она, конечно, на дочь, которая в этот момент, полностью позабыв о том, какое чудо привела на вечеринку, на повышенных тонах выговаривала Коте своё недовольство. Ив взглянул на Киру и отмахнулся, но сделал это с такой природной грацией, что впору было приписать его к балету: – Да мы с Кики по дружбе! У неё вон дела с тем парнем. Так что я совершенно свободен!

«Заговорил как хост[4]. Может, он и не модель», – засомневалась Мирэй и хотела было ещё раз съязвить, но тут нашлась Харука: – Тогда проблема решена. Госпожа Сирата не будет скучать в одиночестве, пока мы займёмся фейерверками.

Ив понял намёк и по-детски надул красиво очерченные губы. Впрочем, это его нисколько не испортило, скорее придало изюминки его подвижному лицу. – Ой! А я тоже собирался это... фейерверки то есть... делать! – радостно подобрал он какой-никакой глагол и выразительно посмотрел на бледненькую Харуку. – Пойдём вместе, а? Харука, очевидно, проглотила первую пришедшую ей на ум реплику и ответила сдержанно: – Спасибо за приглашение! Но мне сейчас нужно отыскать господина Сирату. – Кто меня ищет? Я здесь! – бодро ворвался в разговор Горо. Его спутница мягко улыбнулась всем присутствующим и пояснила: – Господин Сирата показал мне дом. Впечатляет. На каминной доске такие талантливые эскизы. Жаль, нет подписи автора. А со второго этажа открывается потрясающий вид! И в ванной окно! Очень живописно! Жаль, что в доме только одна спальня. Я бы, пожалуй, и поторговалась за него. – Да-да, мне самой не всё тут нравится, но на втором этаже ещё есть кладовая и гардеробная. Тоже с окнами. Горо вам не показал? – не совсем отойдя от своего озорного настроя, ввернула Мирэй и сама удивилась своей дерзости. – Нет, не догадался! Господин Сирата, почему вы допустили такую оплошность? – вдруг ответила ей в тон Такахаси и Мирэй невольно подумалось: «А она всё понимает! Умна!»

– Рекомендую посмотреть сад, – вмешалась Харука, пытаясь нейтрализовать неловкость.

– Очень... колоритное место! – подхватила Мирэй, едва не ляпнув «романтичное». – Харука, проводишь госпожу Такахаси в сад? Харука явно растерялась. А Горо непонимающе нахмурился. Но Мирэй взглядом указала ему на выяснявшую отношения парочку.

– Мы тоже идём в сад! – внезапно пришла на помощь Эрипи в паре с дружелюбно настроенным Игути. Он окинул Харуку пристальным взглядом и хотел было вставить словечко, но тут Такахаси воодушевлённо проговорила: – Я с вами! – и с подкупающей непосредственностью встала как раз между Эрипи и Игути, словно говоря тем самым: «Перехожу под вашу опеку!»

Горо насупился сильнее, но сказал лишь: – Не забудьте! Через десять минут встречаемся у озера – фейерверки!

Пробормотав «да-да-да», троица раскланялась и ушла. А Харука извиняющимся тоном пояснила: – Мне надо проинструктировать официантов насчёт фейерверков. И тоже удалилась. Горо мрачно посмотрел на Мирэй, а она наконец расслабилась и села за стол.

– Пожелай мне удачи, что ли! – озабоченно проговорил он. – Удачи, милый! – отозвалась Мирэй и с лёгкой усмешкой проследила, как бывший муж направился к Кире и Коте. Впрочем, сомневаться в успехе Горо не приходилось – он отлично знал свою дочь и моментально заболтал обоих молодых людей, так что они и не подумали продолжать свою склоку.

Кота, конечно, больше сдерживался из вежливости, чем на самом деле проникся участием незваного миротворца. Мирэй ясно видела это, по гулявшим на скулах желвакам – парень всё ещё был очень зол, но, стиснув зубы, держал лицо. А вот Кира, наоборот, полностью расслабилась, заулыбалась и даже легкомысленно подхватила Коту под руку. Он странно напрягся, но и тут выстоял: молча перехватил движение Киры и аккуратно опустил её руку. «Всё же есть в нём и характер, и мудрость! – восхитилась Мирэй и сейчас же задумалась. – Восхваляю Коту и вечно корю Кики. Почему? Всегда кого-то ставлю ей в пример. Унизительно... Немудрено, что она не особо ко мне прислушивается. Чёрт!» – Будете? – внезапно вмешался в её размышления бодрый мужской голос. Ах, у Мирэй совсем вылетело из головы: Ив всё ещё обретался поблизости. Он как раз кивал на подошедшего к столику официанта. Мирэй сообразила, что официанты тоже сейчас спустятся к озеру, чтобы там обносить гостей закусками и напитками, и поэтому у неё сейчас есть последний шанс запастись вкусненьким. – Бутылку Finé[5]! – развеселилась Мирэй и подмигнула Иву, словно он должен был подхватить игру. И он, на удивление, не растерялся: – Две! И две Ruinart[6]! Гулять так гулять! Официант, смутившись, отошёл. А Мирэй посмотрела на Ива внимательнее и уточнила:

– Вы с Кирой друзья? А как?.. – В клубе познакомились. Примерно год назад, – простодушно поведал он, усаживаясь рядом с Мирэй. – Так значит? – осторожно начала она, уже понимая, откуда такая осведомлённость в напитках, и заодно соображая, что никак не могла видеть его раньше – память её обманула, видимо. – Я хостом подрабатываю. Но Кира меня здорово протолкнула! – Протолкнула?

– Ну да! Модельные контракты, помаленьку, понемножку... А там... Может быть... Вот на такую вечеринку попал! Знакомства всякие полезные. Кира – хороший друг! – Ив закончил монолог многозначительным взглядом на свою покровительницу и расслабленно глотнул из бокала.

Мирэй вдруг обнаружила, что уже не чувствует по отношению к этому странному созданию первоначального раздражения и даже начинает привыкать к его неуклюжей речи. – Знакомства – это, конечно, важно, но для карьеры, я думаю, вам стоит... – она попыталась подобрать слово помягче. – Подучиться? Ага-ага... – немедленно согласился Ив и загадочно потупился. А Мирэй хоть и озадачилась, но прежде всего поразилась: «Удивительный природный дар! Даже когда обижается – неотразим!» Ив между тем воспрял духом, и волна его обаяния покатилась куда-то мимо Мирэй: это на террасе появилась Харука и, подойдя к Горо, видимо, поторопила всю компанию.

– Так вы на Харуку глаз положили? – проследив за Ивом, шутливо бросила Мирэй. – Ой! Извиняюсь! Она Ваш менеджер! А я уж губу раскатал! Мне кровь из носу нужен менеджер. Правда! Я зарабатываю так-то прилично, но всё куда-то девается... А она... По всему видно... Ну, в общем, понятно... Извините, если что! «А! Не такие уж они с Кики и друзья, раз он даже Харуку не знает. И как некстати, что он хочет вмешаться со своими планами!» – успела подумать Мирэй, а вслух пояснила: – Нет, Харука – сотрудница господина Сираты. Вы не ошиблись, она хороший ассистент. Но сейчас у неё несколько сложная ситуация. Думаю, вам стоит обождать с деловыми предложениями. – А! Менеджер Вашего... Ну то есть... Ага! Конечно! Спасибо! – разочарованно выдал Ив, а на лице его застыла живописная меланхолия. – Но в любом случае, это тоже полезное знакомство! – приободрила его Мирэй. – Ой! Они уходят! – встрепенулся Ив. И Мирэй вновь тихонько усмехнулась: «Как в нём уживаются эта деревенская простота и внешняя изысканность?! Чудо природы!» И она поспешила ему на помощь:

– Горо! Дорогой! Гость тоже желает насладиться фейерверками! В компании возникло секундное замешательство, и Мирэй с удивлением заметила, что Кира почему-то попыталась задействовать Харуку. Но Кота с суровым выражением лица что-то выговорил подруге на ухо, и она, поджав губы, помахала Иву. Парень поднялся, картинно раскланялся с хозяйкой и, аккуратно подхватив под руку свою формальную пару, увёл её с террасы. За ними последовали Горо с Харукой. Лишь Кота помедлил и поглядел на Мирэй. – Я не пойду! – крикнула ему она. Тот грустно кивнул и направился нетвёрдой походкой к выходу. «Как бы чего не случилось! – встревожилась Мирэй, провожая взглядом покачивающуюся фигуру. – Да ладно! Эрипи там. Приструнит Коту, если что!» Она попыталась успокоить себя мыслями о том, что фейерверки – это фактически конец программы. А потом останется лишь всех поблагодарить и отправить по домам. И можно будет скинуть колюче-блескучее недоразумение, присоветованное ей доброхоткой Эрипи в качестве вечернего наряда, влезть в мягкий свитерок и джинсы и с чашечкой кофе покорпеть часик-два над романом. Мирэй повернулась в сторону озера. Оно было неприветливо темно. Противоположный берег лишь едва-едва вырисовывался зубчатыми верхушками деревьев, царапавших сизо-синее пересыпанное звёздами небо. Дом напротив будто исчез, растворившись в ночи. И Мирэй стало неуютно. Она нервно поправила на плече сползший ремешок золотистого клатча с телефоном и вздохнула.

Сегодня она заставила себя взяться за давно забытый макияж: тональный крем с эффектом сияния не подвёл, и брови особенно удались! Извлекла на свет свою бережно хранимую «Кавалькаду»[7] – сине-золотой платок Hermès[8] и затейливо скрутила его концы косичкой над висками. И туфли! Туфли! Пусть и на танкетке, но всё же каблуки, и носы острые, как кинжалы! Только кого она собиралась поразить?! – Никого! Это тебе для настроения! – настояла Эрипи. – Будешь чувствовать себя королевой, а не бедной родственницей, как бы Горо ни распускал свой павлиний хвост! «Так-то оно так... И всё же... Может, права была Кира? Стоило пригласить...» – но Мирэй не дала себе додумать, невольно вздрогнув от мелькнувшей в её воображении картины: Рой на фоне всей этой сегодняшней мишуры. – Поставить вам что-нибудь на остаток вечера? – отвлёк её от размышлений незаметно возникший рядом парень. И Мирэй только сейчас поняла, что всё это время за пультом оставался диджей, а над террасой ненавязчиво плыли мелодии какого-то мягкого лаундж-джаза[9]. – Вы разве не уходите? – Да, но аппаратуру увезут завтра. Могу оставить музыку, она потом автоматически выключится. Может быть, Саюри Исикава[10] или Фуюми Сакамото[11]? У меня есть подборки. «Старушки любят энка[12]! Вот так тебе! А то размечталась!» – горько рассмеялась про себя Мирэй. – Поставьте что-нибудь инструментальное. Из современного. – SkaPara[13]? – Отлично! На пару секунд повисла тишина, и вот ночь взорвалась бодрыми ритмами «Рая»[14]. А тут и небо громыхнуло и засветилось огненными брызгами.

***

Мирэй никак не могла сообразить, провалилась ли она снова в свои мысли и потеряла счёт времени или... Вроде бы фейерверки всё ещё рвались вверх и весёлый гомон голосов летел вслед за ними, но почему-то в гостиную вдруг вбежала Харука. Закрытые окна террасы не позволяли слышать, что происходило в доме, но картинка говорила сама за себя: Харука, нервно сжав руками плечи, принялась судорожно расхаживать из угла в угол. Лицо её было даже бледнее прежнего, а губы дрожали. Стряхнув с себя первоначальную оторопь, Мирэй вскочила и поспешила в гостиную, странным образом ощущая, как в спину ей бьётся «Белая бабочка»[15] SkaPara. – Хару, милая! Ты что? Что случилось? Ты в порядке? – сбивчиво затараторила она, пытаясь перехватить мельтешившую туда-сюда фигуру. А Харука внезапно сложилась пополам и закричала. Закричала в полный голос. Мирэй вздрогнула и отступила. Харука раскачивалась из стороны в сторону и вопила, словно хотела с криком выпустить из себя всё накопившееся внутри. – Милая! Не надо! Не надо так! Ты навредишь ребёнку! – едва осознавая, что делает, пробормотала Мирэй и опустила ладонь на вздрагивающую спину. И это подействовало: Харука громко сглотнула и, резко выпрямившись, подняла лицо. Из глаз её брызнули слёзы, обильные, беззвучные, горькие. – Ну-ну! Не плачь так! Ерунда какая! Ну уволили! Да ты враз новую работу найдёшь! – вмешался успокоительными репликами ещё один голос. Это Ив неожиданно возник рядом с рыдающей Харукой и даже попытался ободряюще встряхнуть её, ухватив за руки. Но та лишь сильнее зашмыгала и захлюпала, неловко отстраняясь от непрошенных прикосновений. А дальше... Мирэй показалось, что на пару секунд она выпала из реальности, потому что, сосредоточившись на Харуке и попытках её успокоить, она не поняла, как и почему Ив с грохотом рухнул на пол и закрутился волчком, а на него тут же посыпались ожесточённые толчки и пинки. Харука взвизгнула и зарыдала громче. Мирэй оцепенела от неожиданности. А нападавший, похоже, вошёл в раж и бил всё жёстче и злее, изрыгая невнятные ругательства сквозь плевки и тяжёлую одышку. Удивительно, но Ив только горбился, отползал и, как мог, уворачивался от града ударов, хотя одного его движения было бы достаточно, чтобы сбить с ног не в меру разошедшегося Игути. Мирэй с ужасом заметила, как опасно покраснел и запыхался отец Харуки. Кажется, ему помощь была даже нужнее, чем поверженному Иву. – Сота! – успела воскликнуть она. Но, к счастью, две пары крепких рук уже подхватили престарелого мстителя и потянули прочь, и он вмиг обмяк и, посвистывая на выдохе и вдохе, попытался освободиться от галстука. Эрипи и Кота оттащили Игути в сторону, а выскользнувшая из-за их спин Кира склонилась над пострадавшим Ивом. – Сердце? – немедленно догадалась Мирэй, адресуя вопрос Игути. – Лекарство есть? Тот растерянно закивал, дико хрипя и булькая, и хозяйка решительно (откуда только взялась в ней эта железная воля?!) выдернула Игути из толпы и потолкала прочь. – Ему надо успокоиться! – неопределённо бросила она всем, уходя, слыша лишь, как за её спиной по-прежнему безутешно заходится плачем Харука.

***

Игути никак не мог отдышаться и в конце концов просто сел на ящик для грязного белья, натужно сипя и неловко теребя намертво затянутый узел галстука. Мирэй чудом доволокла его до второго этажа, где можно было расположиться в спальне, но прежде стоило принять лекарство. И она, затащив пациента в ванную комнату, начала рыться в зеркальном шкафчике над умывальником: у неё было что-то от сердца.

– Простите! Я сам от себя не ожидал! – наконец сбивчиво зашептал Игути, всё ещё хватая воздух урывками. – У меня с собой есть... Сейчас... Непослушными руками он похлопал себя по груди и закашлялся. Мирэй налила стакан воды прямо из-под крана и вложила Игути в ладонь. И пока он судорожно глотал, мерила его суровым взглядом. Допив, он снова принялся шарить по костюму – без результата. – Чёрт! Были же! – Игути растерянно посмотрел на хозяйку и замер. Пришлось Мирэй влезть ему в карманы – начатый блистер обнаружился в нагрудном. – Сколько? – сухо осведомилась она. – Две. Можно ещё воды? Мирэй смотрела, как струйка, журча, бьётся о стекло, и, как ни странно, почувствовала странное ледяное спокойствие, хотя секунду назад всё в ней клокотало от бешенства. Она примерно представляла, что произошло там у озера, и можно было даже не расспрашивать Игути. Но по его осунувшемуся лицу видно было, что выговориться ему сейчас просто необходимо. Второй стакан он выпил спокойнее. – Сам не знаю... Я сорвался... Простите! Но она так плакала. Я не мог. Я видел... Он что-то сказал ей у озера, и она убежала. Эрипи меня задержала, а то я бы не дал ему... Как она плакала! – Хару плакала не из-за него. Этого парня она и знать не знает, – твёрдо проговорила Мирэй и забрала у Игути стакан, который он зачем-то стал катать по колену. – Не знает? – повторил он, словно не вполне понимал смысл сказанного. И вдруг совсем уже упавшим голосом спросил: – У вас ничего нет от изжоги? Мирэй вздохнула и опять открыла шкафчик: «В правильном доме ты оказался, дружище!» – Я думал... Я же сам всё видел... Этот парень. Он её за руки хватал. Она вырывалась. Я же видел... – безо всякой уверенности пробормотал Игути себе под нос и с облегчением принял из рук Мирэй ещё один стакан воды и таблетку. – Я всё понимаю, но вы ошиблись. Вам стоило сначала поговорить с Хару. А потом мордобой устраивать. – Простите! – пробулькал он, поглощая воду. – Чуть сами себя не угробили! – Глупо! Ужасно глупо! – Игути поник и закрыл глаза, как будто прислушивался к своему внезапно сдавшему организму. «Он ли пару минут назад рвал и метал?» – горько усмехнулась про себя Мирэй и попробовала подыскать успокоительные слова. Но тут в клатче у неё завибрировал телефон. «У Харуки истерика. Веду её наверх», – оповестила Эрипи в LINE.

«Хорошо! Я с Игути в ванной», – моментально набрала Мирэй – в голове у неё созрел план. «Но?» – засомневалась Эрипи. «Всё будет хорошо! Идите!» Не зря они дружат уже четвёртый десяток – понимают друг друга с полуслова. И Мирэй налила воды себе.

***

Игути встрепенулся, услышав шаги в спальне, и попытался встать. Но Мирэй осторожно опустила ему руку на плечо, да и ноги его пока ещё не слушались. – Сядь-ка! – донёсся до ванной голос Эрипи. Она говорила мягко, но уверенно. Заскрипели пружины матраса, но самой Харуки слышно не было. Если она и плакала, то теперь уже беззвучно. – Хару! Я не отпущу тебя, пока ты не придёшь в себя! Хочешь, принесу тебе чего-нибудь? Попить? Поесть? Раздался едва различимый всхлип. – Хару! Если ты не можешь успокоиться, то придётся вызвать скорую. Тебе очень вредно так волноваться в твоём положении!

Повисла напряжённая пауза. Мирэй мельком взглянула на Игути, который невольно подался вперёд и затаил дыхание. О существовании Мирэй он, кажется, забыл. – Но... но откуда вы всё знаете? – наконец послышался неуверенный шёпот. – Я ничего не знаю – это лишь догадка. А ты мне сама скажи, как всё есть на самом деле! – Эрипи звучала и вкрадчиво, и строго, как настоящая мамочка. «Сказывается опытный агент! Сколько раз она со мной нянчилась!» – радостно подумала Мирэй и окончательно расслабилась. Она тоже присела, но на край раковины и ободряюще похлопала Игути по спине. Но тот всё ещё нервно сжимал губы. «Так! Сейчас главное – не дать ему накуролесить снова!» – приказала себе Мирэй и прислушалась. Харука шмыгала. Эрипи, судя по шуму, снабжала её салфетками, а потом устроилась рядом на кровати. – Папа всё не так понял... – решилась всё же начать Харука, но сейчас же ойкнула. – Папа! Он? Игути дёрнулся, но Мирэй была настороже и вновь удержала героя в засаде. Эрипи тоже не сплоховала. – Мирэй о нём позаботится! Сейчас разговор не о нём. Я хочу помочь тебе. И я могу, но я правда ничего не понимаю. Что случилось? – Папа не понял. Я не из-за Ива расстроилась. Просто... – слова давались Харуке нелегко. Она опять захлюпала и высморкалась. Эрипи не давила. А вот Игути рвался в бой. И Мирэй даже пришлось тихонько шикнуть на него. – Господин Сирата сказал, что больше не нуждается в моих услугах! – наконец выпалила Харука и сорвалась на плач. Мирэй силой усадила Игути, ожесточенно шепча ему в ухо: «Рано! Рано! Дайте ей выговориться!»

– И это ужасно, потому что теперь ты безработная, бедная, никому не нужная?.. – медленно проговорила Эрипи. – И беременная, – неожиданно закончила Харука и подавилась странным смешком. Мирэй почувствовала, как Игути обмяк под её хваткой и впервые посмотрел на неё, словно ждал разъяснения. – Подожди! Я правильно всё понимаю? Сирата там у озера сказал тебе об увольнении и поэтому ты убежала плакать, да? – ещё медленнее продолжила расспрашивать Эрипи. – А уволил он тебя, потому что ты беременна? – Беременна от него! – с какой-то едкой горечью выдохнула Харука. И тут уж от Мирэй потребовалась вся её ловкость, чтобы перехватить внезапно взбодрённого услышанным Игути. Она подскочила к двери и преградила её, сурово скрестив руки на груди, тяжёлым взглядом давая понять, что ещё совсем-совсем не время. А из спальни долетели невнятные звуки: Харука плакала, а Эрипи что-то ласково бормотала ей, словно убаюкивала больного ребёнка. – Это всё так ужасно! Так ужасно! И папа ещё вляпался в этот скандал из-за меня! – наконец выпалила Харука. Мирэй выразительно покачала головой, глядя на Игути. И тот, похоже, правильно считал её посыл: «Вот видите! Дочь ещё и из-за вас волнуется! Не усугубляйте!» Он глубоко вздохнул и замер, впервые по-настоящему задумавшись. – Никуда он не вляпался! Не накручивай! – с непоколебимой уверенностью возразила Эрипи. – А из всего ужасного тут только твоя истерика. Взгляни на всё трезво! Даже хорошо, что сейчас тебе не придётся бегать по всяким поручениям. Самое время отдохнуть. – Я так не могу. Я чувствую... Я словно... – сквозь всхлипы попыталась объяснить Харука. Но Эрипи её поняла: – Да-да, знаю это чувство. Сидеть без дела. Я сама такая. Мы можем сработаться. Как смотришь на такую перспективу? Несколько секунд в спальне как будто бы ничего не происходило, лишь томитель нотянулась неясная тишина. – Но... но... Простите, у вас же Масуда. И... столько проблем, – наконец смущённо залепетала Харука. Игути нахмурился и устремил на Мирэй вопросительный взгляд. – Масуда была партнёром Эрипи, не помните? Она внезапно вышла из дела и сманила к себе многих клиентов, – осторожно прошептала Мирэй, наклонившись к своему пленнику. – Вздор! – отмахнулась Эрипи. – Я вам буду только в тягость, – всё ещё отнекивалась Харука, но в её голосе проскальзывала заинтересованность, как будто мысленно она уже примерялась к новому месту и просчитывала планы спасения агентства из кризиса. – Как может быть в тягость хороший ассистент?! – бодро возразила Эрипи. – Разве что по финансам ты немного просядешь. Я на первых порах не смогу платить тебе столько же, сколько Сирата. Но если тебя это беспокоит... – Нет-нет! Просто... У вас ведь своя специфика. Мне придётся учиться. Вам сейчас явно не до этого! – Да, тебя учить – только портить! Ну есть там пару заковык – ты за пару дней во всё вникнешь. Но если, конечно, ты хочешь отдохнуть... – Нет-нет! Я как раз с удовольствием, просто... Разговор начал сворачивать в деловое русло, словно и не было недавней бури. А Игути вдруг поднялся, пригладил редеющие на макушке волосы, оправил костюм и устремил на Мирэй спокойный взгляд. Она отступила, давая ему выйти.

***

Мирэй осторожно спускалась по лестнице, чувствуя, что усталость всё-таки накрыла её – внезапная слабость во всём теле и дрожащие ноги. Впрочем, от шедшей следом Эрипи это всё удавалось скрывать и, в частности, потому, что та была полностью поглощена радостным переживанием их успешно сработавшего плана: – Я своим глазам не поверила, когда он появился! – воодушевлённо вещала она. – Совершенно нормальный Сота! Как будто и не он только что берсерка[16] дал! Интересно, что он там себе накрутил в голове?! Какие-то ужасы криминальные... А тут вот просто ребёнок на подходе. «Умеет он собраться – политик со стажем всё-таки», – мысленно прокомментировала Мирэй.

А перед её глазами так и стояла сцена: Харука и Эрипи одновременно подскакивают, когда из ванной к ним, решительно расправив плечи, выходит Игути. Никто не знал, чего ждать. А он расплылся в широкой улыбке. – Хару! Милая! Я так рад! Так рад за тебя! Прости, что подслушал! Но... Новая работа, новые перспективы – новая жизнь! Это же чудесно! Просто чудесно! – Но папа... – оторопело промямлила Харука, похоже, не веря, что отец говорит всерьёз. – Да-да! И как же чудесно – новый член семьи! Я стану дедушкой! Хару! Я так счастлив! Ты не представляешь! Малыш – наше продолжение! Не могу дождаться! – Папа... – снова пролепетала Харука, но уже с умилением и на глазах у неё выступили слёзы. – Мы пойдём вниз! – спохватилась Мирэй и бросила на Эрипи красноречиво выпученный взгляд. Подруга с готовностью поддакнула. Игути попытался их задержать, но понятно было, что только из вежливости: конечно же, сейчас ему хотелось хоть пару минут побыть с дочерью наедине. – Харука просто расцвела от его слов! – продолжала восторгаться Эрипи. А Мирэй как раз открылся вид на гостиную, и он не давал поводов для оптимизма. Ив всё ещё сидел на полу, перебирая окровавленные салфетки, а под носом у него багровели свежие струйки. Над его головой шёл ожесточённый спор. – Я отвезу его в больницу скорой помощи! А потом во всём разберёмся! – запальчиво кричала Кира. Кота, бессмысленно вращая глазами, покашливал. У Горо заело пластинку: «Простите! Простите! Простите!» Но Такахаси ничего из аргументов не убеждало – она крепко держала Ива за плечо и твердила: – Нет-нет-нет! Я не могу этого допустить! Тут явно что-то произошло! И полиция должна разобраться! – Госпожа Такахаси! – почти срывалась на плач Кира. – Это просто алкоголь. Мы все сегодня выпили. «Ик!» – вставил Кота. – Обычное недоразумение! – пояснил приплясывающий вокруг пострадавшего Горо. Но Такахаси не ослабляла хватки и не обращала внимания, на всхлипы и хлюпы разбитого носа. – Нет-нет-нет! Этот парень что-то натворил! Что-то сделал Харуке! Я видела, как она вырывалась! Её отец не зря его уложил! – стояла она на своём и подчёркивала: – Надо вызвать полицию! Я не позволю это так замять! – Госпожа Такахаси! – встряла в разборки Мирэй и заметила, что голос её звучит отнюдь не по-хозяйски. – Госпожа Такахаси! – бодро подхватила Эрипи. – Госпожа Такахаси! – раздался с лестницы голос Харуки. И в гостиной воцарилась тишина. Только Ив всё ещё шмыгал и хрипел. Кира, воспользовавшись общим замешательством, подхватила парня и помогла ему перебраться с пола на диван. – Можно вас на пару слов! – весьма убедительным тоном проговорила Харука, окончательно спустившись в гостиную. Из-за её спины вынырнул Игути и немедленно устремился к дивану. А Такахаси, нерешительно оглянувшись на Горо, всё же подошла к Харуке. Мирэй интересовал Ив. – Вы как? – мягко вмешалась она в его разговор с Игути. Парень уже заручился целой коробкой салфеток и наконец закатал в ноздри плотные турунды. Он сидел запрокинув голову, но даже в этом странном положении выглядел на редкость живописно. – Он отказывается от госпитализации! – пожаловался Мирэй Игути, словно ища у неё поддержки. – Послушай! Правда, не мешает провериться! – взволнованно поддержала тему Кира и склонилась к самому лицу Ива. Но он лишь прикрыл глаза и отрицательно замычал. – Это очень, очень глупое недоразумение! Я готов полностью компенсировать все медицинские расходы! – настаивал Игути, пытаясь вложить в руку парня свою визитку. Карточку перехватила Кира и, сунув её Иву в карман, набрала в грудь воздуха для новой тирады, но у дивана появилась Такахаси. – Простите! Харука мне сейчас всё рассказала. Кажется, вышла какая-то путаница, и вы ни в чём не виноваты. Давайте я вас отвезу в больницу! – без обиняков заявила она, держась так просто и естественно, как будто признание собственной ошибки не доставляло ей ни малейшего дискомфорта. – Нет, не надо, не надо! – наконец озвучил отказ Ив, всё ещё держа лицо вверх. – Ничего страшного! Кости целы – хорошо! Мне бы умыться. Да и всё! – Туалет с умывальней в коридоре. Я покажу! – вспомнила о своей роли хозяйки Мирэй и даже взяла парня за руку. Он мягко отстранился и встал. – Дойду! – бросил он и неловко поплёлся прочь, глядя в потолок. Оставшаяся у опустевшего дивана группка смущённо переглянулась. – Прошу прощения, что доставил всем столько волнений и неудобств! – первым нашёлся Игути и церемонно поклонился. – Не стоит! – начала Мирэй. – Да уж, Сота, старина! Ну ты и дал прикурить! – встрял с легкомысленным замечанием Горо и как ни в чём не бывало пристроился к Такахаси. Лицо Горо излучало его обычное расслабленное благодушие. Впрочем, Игути лишь сухо кивнул и отошёл. Мирэй заметила, что он присоединился к болтавшим в сторонке Харуке и Эрипи. Мирэй тоже хотела удалиться, но тут почувствовала на своём плече женскую руку. – Да! Вот так вечеринка! Всё кувырком! – придвинувшись к хозяйке, многозначительно заметила Такахаси и с едва скрытой усмешкой посмотрела на Горо. Он умело скрыл волнение за улыбкой. – Кто мог предвидеть?! Чья вина?! – неопределённо отозвался он.

– Похоже, и моя тоже! – уже с откровенным смешком ответила Такахаси. – Я зачем-то потребовала Finé и Ruinart. А негодница Харука и не подумала запастись ими! Вот ведь казус! И это при том, что шампанское я вообще не пью, а о существовании Finé даже и не знала. Горо всё же смешался и комично вытянул губы, видно, собираясь как-то отшутиться. – Что? – невольно переспросила Мирэй. – Харуку уволили, потому что я не получила своё шампанское! – пояснила Такахаси и, пресекая попытки Горо вставить словечко, напрямую обратилась к хозяйке: – Кстати, как долго вы тут живёте? – Я тут не живу, – медленно ответила Мирэй и удивлённо вскинула брови. – Я сняла этот дом на полгода. – Так это не Ваш дом? – почти по слогам уточнила гостья. А Мирэй заметила, что Кира, до сих пор стоявшая рядом, прикусила губу и отошла, дёрнув отца за полу пиджака. Но он не внял и сделал последнюю отчаянную попытку выправить разговор. – Наш, не наш... Мы уже обжились! – с напускным простодушием прокомментировал он. – Это не наш дом: не Горо и не мой, – холодно возразила Мирэй. – Единственное, что тут моё – так это те эскизы на камине. – Ах! Вот так сюрприз! – театрально всплеснула руками Такахаси. – Да, жизнь преподносит сюрпризы... – зачем-то брякнул Горо и нервно сглотнул. – Ну что же, Мирэй! Спасибо за вечер! Позволь мне сопроводить нашу прекрасную гостью... – А! Эти эскизы! Они же чудо, что такое! – воскликнула Такахаси, полностью проигнорировав реплику своего спутника. Она демонстративно отвернулась от него к каминной полке. – А можно посмотреть ближе? Мирэй машинально кивнула и вместе с Такахаси оставила окончательно сконфуженного Горо. Он потерянно потоптался, повертел головой и, найдя взглядом Киру, направился к ней. И пока Мирэй озадаченно размышляла, почему Кира одиноко пьёт колу на кухне, в то время как Коты вообще нигде не наблюдается, Такахаси ловко сняла картоны с полки и принялась их рассматривать с дотошностью истинного оценщика. Эрипи, Игути и Харука стояли дружной компанией чуть поодаль от кухни, ближе к коридору, и, кажется, собирались уходить. – Где Кота? Не видели? – перехватила их Мирэй. Харука обеспокоенно завертела головой. – Не волнуйся, Мирэй! Он где-то здесь. Может, уснул. Он же здорово нагрузился, – отозвалась Эрипи. – Вы не заберёте его? – в свою очередь озаботилась хозяйка. – Мам, мы заберём Коту! – встряла Кира. Она бросила отца на кухне перебирать содержимое холодильника и встала за плечом Мирэй, словно демонстрируя с ней единую команду. – Это кто это меня заберёт?! Я сам – кого хочешь – заберу! – развязно парировал внезапно как из-под земли появившийся виновник обсуждения. Кота выглядел сносно: глаза немного покраснели, волосы растрепались, но стоял он на ногах твёрдо и даже костюм свой не помял и не испачкал, и похоже было, что он только что умылся, отчего лицо его румянилось и блестело. – Не паясничай! Мама волнуется, а ты! – немедленно распалилась Кира. И Эрипи поспешила раскланяться. – Прости, Мирэй! Мы уходим! – сверкнула она очками на Игути и Харуку. И те тоже, пробормотав церемонные прощания, удалились. Мирэй огляделась: Горо всё ещё пребывал в недрах холодильника, Такахаси придирчиво вглядывалась в эскизы, которые успела расставить на диване. Что же? Она с Кирой и Котой один на один – сможет помирить их или хотя бы не дать окончательно рассориться?

– Не прикрывайся матерью! Тебе ли не всё равно на всех? Ах нет! Свою ручную обезьянку ты, надеюсь, не забудешь! – между тем издевательским тоном выговаривал парень. – Что ты несёшь?! Какая ещё обезьянка?! Ты всё ещё пьян! Поехали лучше! – запальчиво возразила Кира. Мирэй заметила, как дочь нервно почесала переносицу и почему-то отвела взгляд. Но Кота и не думал униматься: – Ах! Так госпожа Сирата не в курсе твоих выходок, да? Всем сегодняшним непотребством мы обязаны нашей драгоценной Кире! Она ведь привела для Харуки утешение! Хорошо, меня предупредила. Боялась, что я заревную! Ха! Он говорил с издёвкой, но видно было, что его переполняют горечь и боль. – Чушь! Мам, не слушай его! – затараторила Кира и даже схватила Мирэй за плечо. Но та отстранилась. – Что это значит? Кира? – сурово вопросила она. – Ничего! Бред! – Понимаете, госпожа Сирата, Кира очень предусмотрительно запаслась, так сказать, громоотводом. «Симпатичная мордашка для неказистой девчушки». Так ты, кажется, говорила? – пояснил Кота и делано засмеялся. – Ничего я такого не говорила! И что плохого?! Я хотела, чтобы Харука не так переживала. А Иву тоже неплохо было бы с Харукой познакомиться, – наконец не выдержала Кира и даже ногой топнула от досады. – Так ты знала, что отец собрался её уволить? – ахнула Мирэй. – Она сама виновата! Ты ничего не знаешь, мама, как она себя вела! А Ив – как раз ей пара! – огрызнулась дочь. – А сам Ив что? Одобрил твой план? – вдруг сообразила спросить Мирэй, и Кира прикусила язык. – Ну и ну! Ты ему даже не сказала, что он утешительный приз! – поразился Кота и хотел хлопнуть себя по колену, но, промахнувшись, едва не потерял равновесие. – Да, пошёл ты! Пьянь! Будешь ещё меня судить! Кто ты вообще такой?! Непризнанный талантище! Думаешь, я не понимаю, что ты возле меня трёшься?! Не собираюсь я тебя тащить из грязи в князи! Ни гроша от меня не увидишь! Катись! Сам пробивайся! Гений! – Кира даже покраснела от бессильной злобы, сказать по существу ей было нечего. – Кира! – лишь вскрикнула Мирэй. – Справедливо! Справедливо! Сам покачусь! – скривился Кота и даже продемонстрировал собеседникам экран своего телефона. Мирэй успела понять, что это приложение такси. – Вот и славно! Наконец отвалишь от меня! Бездарность херова! – выпалила Кира и, театрально тряхнув волосами, оттолкнула Коту с пути. Она отправилась к Горо, который так и прятался за дверью холодильника. «Нельзя отпускать Коту так. Одного, – судорожно подумала Мирэй. – Кира ещё пожалеет. Она же любит его. А если с ним что-то случится?» – Кота, постой! Наша гостья осталась без сопровождения! – решилась она. Парень скептически нахмурился. – Просто подвезёшь её и всё! Сделай одолжение! – поднажала Мирэй, а для верности вцепилась Коте в рукав пиджака. – Это ведь Такахаси... А я... Я... Она ведь галерист и всё такое... – промямлил он с явным смущением. – Какая разница? Горо сплоховал. И что ей теперь ехать одной? Ещё после такой отвратительной вечеринки? – Мирэй чувствовала, что взяла верный курс. Кота опустил глаза и, вздохнув, закивал, а она, не испытывая судьбу промедлением, потащила его к дивану. – А вот и автор! Кота Накадзима! Прошу любить и жаловать! – скороговоркой выпалила Мирэй чуть ли не в самое ухо Такахаси. Но та даже не вздрогнула – наоборот, с живым интересом окинула Коту взглядом и представилась: – Макико Такахаси! Очень приятно! Вы, кажется... – Я, кажется, словил сегодня немного грусти! – подтвердил Кота и, уронив голову, поклонился. – Всю грусть этого мира, похоже! – пошутила Такахаси. – И сегодня я Ваш рыцарь печального образа! – ещё один неуклюжий кивок. – Госпожа Такахаси! Мне так неловко за сегодняшний вечер! Позвольте хотя бы мне быть уверенной, что вы благополучно доберётесь до дома! Кота вас сопроводит! – вмешалась в обмен любезностями Мирэй. – Но мы ведь можем подвезти нашу милую гостью! – раздался внезапно голос Горо. «А он не сдаётся! Вот сволочь!» – едва не выругалась вслух Мирэй. – Считайте меня уволенной из ваших гостей! – с самой сладкой улыбкой отказалась Такахаси. Кота подмигнул раскрасневшейся от гнева Кире, что стояла за спиной отца и с нарочитой галантностью предложил Такахаси руку. Пара распрощалась и ушла. Мирэй собрала с дивана рисунки. – Мам? – осторожно прошептала Кира. – Уходи. И отца захвати! – не оборачиваясь, ответила Мирэй.

– Мам? Я позвоню завтра?

– Посмотрим... Я устала. Уходите! – буркнула Мирэй, с преувеличенной аккуратностью расставляя картонки на каминной доске, и не позволила себе повернуться, пока не услышала, как хлопнула входная дверь.

***

В установившейся тишине Мирэй с удивлением расслышала, что с террасы всё ещё доносятся энергичные ритмы SkaPara. «Это ведь «Удар судьбы[17]». Какая ирония...» – устало подумала она, но даже не усмехнулась. Сил хватило лишь на то, чтобы рухнуть на диван. «Можно устроиться здесь. Где-то был плед», – прикрыв веки, успокаивала себя Мирэй, но музыка как будто дразнила: «Взбодрись! Взбодрись!» «С какой стати этот «Удар судьбы» такой жизнерадостный? Издёвка, что ли? Или нет – мотивация! Так-то, конечно, надо подсобраться – переодеться хотя бы», – уговорила себя Мирэй и волевым усилием открыла глаза. Гостиная ничем не напоминала о недавнем хаосе: ни грязных салфеток, ни посуды, вещи не разбросаны, мебель не перевёрнута. И Мирэй на миг показалось, что всё произошедшее было дурным сном. «Мир, отредактированный больным мозгом, больной фантазией. А я до сих пор лежу в больничной палате», – невольно увлеклась она тривиальной, в общем-то, мыслью, но от дальнейшего её развития Мирэй оторвал завибрировавший в клатче телефон. «Харука! Ну вот! Реальность всё-таки заявляет о себе», – почему-то с разочарованием заключила она. Возможно, потому, что отвечать совсем не хотелось. – Да, Хару! – Госпожа Сирата! Простите, что мы так рано уехали! Это всё по моей вине! Отец волновался о моём самочувствии. И простите за ужасную сцену. Я совсем не собиралась такое устраивать. Я хотела подняться на второй этаж – там ведь есть ещё одна туалетная комната. Но понимаете, так вышло... – Конечно, понимаю! Так уж вышло, что ты не железная. Хару! Брось извиняться! И лучше – отдохни хорошенько! – с плохо скрываемым смешком в голосе подхватила Мирэй. Но Хару не успокоилась: – Вы слишком добры, госпожа Сирата! Но я забыла вас предупредить. Там ещё осталось... – О чём ты говоришь?! Тебя же уволили, забыла? Я сама со всем разберусь. – Нет-нет! Не надо ни с чем разбираться. Клининг и носильщики приедут завтра после полудня. – Да знаю я! Ты мне уже говорила! И стоило волноваться и звонить из-за этого?! – Нет-нет! Я забыла вас предупредить... И тут заиграл домофон – на экране вырисовался какой-то молодой человек в униформе. – Извини, Хару, кто-то рвётся в мой теремок! Подожди секунду! – проговорила Мирэй и, уловив «Да-да!», поднялась и нажала кнопку, отперев ворота. Когда она добралась до коридора, мужской бас из-за входной двери уже голосил: – Доставка! – Я ничего не жду! – возразила Мирэй, открыв. Но курьер предусмотрительно держал наготове и сразу же предъявил форму заказа. – Странно... – пробормотала Мирэй, убедившись, что и адрес, и имя в бумагах её. – А что это? Не знаете? Работник пожал плечами: – «Хрупкое» написано. И тяжёлое, – пояснил он. – Поставьте печать[18], а я могу занести. Но Мирэй всё ещё сомневалась и медлила. – Хорошо, оставлю тут! – парень снял коробку с тележки и нацелился на порог. – Но ведь я ничего не заказывала! – сделала последнюю попытку отказаться от подозрительной посылки Мирэй. – Это я! Госпожа Сирата! Это я! – вдруг прорвался к ней голос из телефона. Мирэй поднесла аппарат к уху: – Я забыла вас предупредить! – затараторила Харука. – Это вода Finé и шампанское Ruinart. Госпожа Такахаси просила у официанта, а у нас не было. Вот я и заказала. – С чего ты взяла, что Такахаси это просила? – поразилась Мирэй, одновременно смутно припоминая, что гостья упоминала Finé и Ruinart, но как будто бы в негативном ключе. А доставщик тем временем уже почти избавился от груза, но Мирэй жестами загнала его в коридор и выхватила у него из рук квитанцию. – Официант сказал... – Официант сказал, что Такахаси хотела Finé и Ruinart? – Нет, он просто сказал, что кто-то просил. А потом я говорила с господином Сиратой, и от него узнала, что это была госпожа Такахаси. Наверное, надо ей переслать – в качестве извинения. Курьер, расположив заказ на полу, проследил, как Мирэй оставила оттиск своей именной печати на документе и, выхватив его, поспешил уйти. В коробке и правда обретались четыре бутылки: две белые пузатенькие и две тонкие с эффектом запотевшего стекла. – Ну ты даешь, Хару! Как ты их раздобыла! Ты не ассистент, а настоящая волшебница! – ошарашенно проговорила Мирэй, рассматривая доставленное. – Я, пожалуй, оставлю всё себе. – Но госпожа Такахаси... – растерянно возразила Харука. – Она шампанское вообще не пьёт, а про воду Finé до сегодняшнего вечера и не знала, – радостно процитировала Мирэй и, вынув одну матовую бутылочку, направилась на второй этаж. Этот приятный сюрприз под конец катастрофически неудачного дня неожиданно развеселил её и даже вдохновил на подвиги: сейчас она переоденется, наберёт ванну и расслабится в горячей воде, попивая элитную воду из чистейших артезианских источников. И всё за счёт Горо! «Ну хоть как-то он мне компенсирует!» – ухмыльнулась Мирэй, рассеянно слушая, как Харука всё ещё сокрушается по поводу Такахаси и предлагает новые изобретательные способы её ублажить. – Хару! Милая! Зачем ты голову ломаешь – теперь это не твоя печаль. – Но ведь неудобно получилось! – Ох! Хару! Пусть Горо беспокоится. В конце концов, это не мы хотели денежки из неё вытянуть. Ой! Последнее восклицание не относилось к предмету разговора. Мирэй как раз вошла в спальню и собиралась открыть гардеробную, что располагалась у входа, бок о бок с кладовкой, но из-за двери до неё донёсся хорошо различимый свист сонного дыхания. – Всё в порядке? Госпожа Сирата? – переполошилась Харука.

– Нет... не в порядке! Кажется... у меня в гардеробной грабитель! – с запинкой выдала Мирэй, почувствовав предательское головокружение и тошноту. Сердце лихорадочно забухало, отдаваясь оглушительной пульсацией в висках. Пришлось присесть прямо на пол и опереться о стену. Интерьер тёмной спальни поплыл перед глазами, а тревожно подмигивавший на стене у туалета ночник-выключатель расплылся в мутное пятно. Долетавшие из гардеробной равномерные вдохи-выдохи зазвучали ещё отчётливее, словно бы в насмешку гармонично вплетаясь в джазовый мотив «Ленточки»[19]. Музыка SkaPara задорно лилась в комнату через открытое окно и придавала сумеречной сцене оттенок сюрреализма. – Алло! Алло! Госпожа Сирата! – перекрикивая музыку, звала из телефона Харука. И, переведя дух, Мирэй наконец прошептала в ответ: – Да-да, Харука. Я здесь. – Скорее уходите! И вызывайте полицию! «Только полиции нам сегодня и не хватало! Бантик на ленточке! Тьфу! Что я горожу!» – пронеслось в голове у Мирэй. – Не могу... Если только ползком... Мне надо посидеть.

– Но госпожа Сирата!

– Я тихонько. Харука тоже понизила громкость:

– А что он? Он вас видел?

– Он в гардеробной, – Мирэй осторожно дотянулась до ручки и нажала – дверь не поддалась. – Он закрылся в гардеробной.

– Закрылся?

– Случайно, наверное. Там изнутри на ручке кнопка – заденешь, и защёлка срабатывает. – И что он там делает? – Не знаю. Похоже, спит. Мирэй наклонилась и прижала ухо к двери.

«Спит, как сурок! Вот нервная система у человека!» – даже позавидовала она. – Спит!? – тоже поразилась Харука, но сразу же переключилась на насущное. – А вы одна? Все уже разошлись? – Все разошлись, – машинально повторила Мирэй, но тут у неё проскользнула догадка. – А попробую-ка я... – Что? Что? – заволновалась Харука. – Кое-что... – нарочито неопределённым тоном отозвалась Мирэй и засопела, пытаясь встать. – Что вы задумали? Пожалуйста, лучше спуститесь вниз! – М-м... – лишь смогла ответить Мирэй, разминая успевшие затечь ноги и нерешительно глядя на слабо белеющую на тёмной стене кнопку. Пару секунд сомнений, и щелчок – из щели под дверью хлынул свет. А спустя ещё одно мгновение сонный голос с явным деревенским выговором пробормотал: «Эгэй! Кто там? Меня не вытащите?»

***

– А там, на первом этаже то есть, был тот парень. Да, он здорово накачался, но мне сказал про второй этаж. Что там тоже туалет есть. И вот тут я ступил! Зашёл и не посмотрел: а там у вас несколько дверей. Ну, туалет-то я сразу нашёл – там кнопка светится. А обратно пошёл и двери перепутал. Замок захлопнулся. А телефон, смотрю, – в хлам! Я покричал, конечно. Но вы же там не слышали ничего. А потом подумал: «Что я на нервяке? Кто-то в спальню придёт, тогда и позвать». Но тут, вот ведь, уснул. Кушетка такая удобная там у вас! Ив рассказывал спокойно, с совершенно очаровательной улыбкой, успевая при этом ловко разливать по чашкам свежезаваренный кофе. – А! Так это из-за того, что Кота занял туалет. Понятно! Хорошо, что вы ещё не в кладовку угодили – она тоже там рядом, – а то пришлось бы на полках устраиваться! – расслабившись, пошутила Мирэй. Она уже немного пришла в себя, а бодрящий горьковато-шоколадный аромат окончательно привёл её в доброе расположение духа. Устроившись за обеденным столом, она благостно наблюдала, как Ив по-свойски суетится на кухне. А с террасы всё ещё долетали мелодии SkaPara. «Это, кажется, новенькое... А «Цветок-однодневка»[20]! Какое название удивительное. Чудо на один день. Так бывает?» – лениво размышляла она, пока Ив расставлял чашки и блюдца на подносе, не прекращая подшучивать над своим нелепым заточением: – Вот бы я до утра у вас проспал! Обалдеть, как вы меня услыхали! Ну, отдохнул бы, да? Тоже неплохо! – А кстати, вы как? После... ну, после... – Мирэй замялась, потому что на язык просилось неуместное слово «драка», хотя произошедшее, скорее, походило на откровенное избиение. – Так ужасно вышло! Извините, пожалуйста. Вы нормально себя чувствуете? – Да что вы так тревожитесь! – немедленно отозвался Ив, легко разгадав смысл её неловких формулировок. – Думаете, деревенский парень ни разу не получал по физии? Мирэй не сдержала тихого смешка. «А он всё о себе понимает! Что за тип?!» – успела подумать она. – У меня всё схвачено! Если припрёт, Игути мне сразу денежки выложит, – хитро подмигнув, продолжил Ив. – Что? – только и смогла выдать растерявшаяся Мирэй. – Да я же шучу! – прыснул Ив, опуская поднос с кофе перед Мирэй. – Они меня завалили визитками, конечно. И не подумайте! Я не страдалец какой-то. Если завтра нос разбарабанит, то мне придётся недельку в клубе пропустить. И от компенсации я не откажусь. Просто слишком уж вы нагнетаете. Дело житейское ведь! – Дело житейское? Так вы не злитесь? Не хотите засудить Игути? – поперхнувшись, уточнила Мирэй и поспешила спрятаться за чашкой. – Ну, сорвался человек – бывает, – элегантно пожал плечами гость и в непринуждённой, но удивительно картинной позе опустился на стул напротив Мирэй. – Он весь вечер из-за дочери дёргался. А тут плач-крик, и я рядом околачиваюсь. Мирэй нерешительно помолчала и, покашляв, осторожно начала: – Ив, а вы в курсе, что Кира специально вас пригласила, чтобы вы, как вы сами выразились, рядом «околачивались»? – В смысле, чтобы я люлей получил? И чем же я ей так насолил? – искренне изумился парень. – Нет-нет! Простите! Я не так выразилась. Кира хотела вас с Харукой свести. Вот что я имела в виду. Готовила вас для Харуки в утешение, чтобы она не слишком расстроилась из-за увольнения. И выходит, что она виновата во всей переделке. Я хочу извиниться за неё. Наша семья втянула вас в этот скандал. Это очень некрасиво. – Н-да... – протянул Ив, видимо, переваривая информацию, но уже через пару секунд легко тряхнул головой. – Отчебучила, Кира, конечно! Вот лиса! – Вы опять не сердитесь?! Не злы на неё?! – поразилась Мирэй. – Ну, зря она мне ничего не сказала. Вот тут я прям зол! Очень зол! – Ив наигранно нахмурился и взглянул на собеседницу пронзительным взглядом исподлобья. И Мирэй расхохоталась. – А если бы сказала – согласились бы? – вдруг спросила Мирэй, прекрасно понимая, как фамильярно это звучит. Но Ив не подал вида, что бестактность его как-то покоробила, а, наоборот, добродушно улыбнулся в своей неотразимой манере. – Нет, – просто ответил он, но сейчас же добавил: – Но думаю, Кира не хотела ничего плохого. «Да-да! Благими намерениями!» – мысленно прокомментировала Мирэй и скептически хмыкнула. – И чего же она, интересно, хотела? – не смогла не съязвить она. – Вы сердиты на неё, потому что всё так вышло. А если бы получилось по-другому? Представьте: Харуку увольняют, а она такая, берёт красавчика под руку и нос задирает: «Да пошёл ты, старый хрыч!» И Ив очень живо изобразил и себя, и горделивую деву. Как было не засмеяться! Мирэй даже рот прикрыла рукой. А Ив лишь многозначительно поджал губы. – Умоляю! Хватит! А то у меня уже живот болит от смеха, – наконец смогла выговорить она и постаралась снова взять серьёзный тон. – Я сержусь на Кики за то, что она выдумала такую глупость. Разве можно так вмешиваться в чужую жизнь?! – Она ведь не со зла. Хотела помочь. – Кому такое могло помочь!? – Кому-то могло. Просто Кира ошиблась. Но ей было не всё равно. Мирэй ничего не сказала в ответ. Она вдруг заметила, что в гостиной стало совсем тихо. SkaPara больше не играл за окнами. Ночь окончательно заняла террасу безмолвием и темнотой, и только озеро слегка рябило под осколком серебристой луны. «А ведь правда. Кики не было никакого резона всем этим заморачиваться. Она спокойно могла просто устраниться. Горо в любом случае уволил бы Харуку. И почему она думала, что этот идиотский план сработает?» – невольно задумалась Мирэй. И она с удивлением пришла к мысли, что такой план мог сработать именно для Киры. Ей ничего так не хотелось, как найти опору и успокоение в любящем сердце. «Но как же она этого стесняется! Даже себе не признаётся, что так зависима от отношений! А ведь презрение Коты буквально её раздавило», – горестно заключила Мирэй и вздохнула. – Ну не всё так плохо... Даже вроде бы хорошо... А дальше... Кто знает... – философски изрёк Ив, попробовав как-то сгладить грустный финал разговора. Гость начал собираться. Попросил вызвать ему такси. Пришлось порыскать по дому в поисках телефона. Оказалось, что он был забыт в спальне. На экране светились тревожные сообщения от Харуки. Она тоже беспокоилась за обнаруженного в гардеробной пленника. Мирэй попыталась отговорить Ива от ночного возвращения – есть диван в гостиной, да в конце концов, удобная кушетка в гардеробной. Но тот наотрез отказался: – Поеду! Завтра с утра дежурство! – Поменяйтесь с кем-нибудь. И почему с утра? Вы же, кажется... – Это не в клубе. Не работа. Я просто помогаю. – Помогаете? – Да. Волонтёр, – пробормотал Ив как бы между прочим, сосредоточенно оправляя костюм и явно не желая вдаваться в подробности. Но Мирэй кое-что заподозрила и спросила напрямик: – Где? – В хосписе[21], – не стал уходить от ответа Ив, но сказал это единственное слово как-то удивительно мягко. Мирэй была уже готова, что оно прозвучит, и даже придумала, как ловко вырулить из неловкости: – Для обучения? Хотите потом работать в медицине? Но вышло ещё хуже. Мирэй впервые увидела, как Ив смешался: растерял свой выразительный лоск, на долю секунды став простым смущённым мальчишкой. «Едва ли ему двадцать пять есть. А казалось, что он ровесник Кики», – мелькнуло в голове у Мирэй. – Слишком жирно для меня! Мне бы для начала старшую школу одолеть, – состроив кривую усмешку, наконец отозвался Ив. «Так... Что-то тут не то...» – смутно подумалось Мирэй, но Ив уже говорил о другом: о мягких диванах и кушетках, о том, что уже неплохо отдохнул и взбодрился, о том, что завтра как раз разомнётся. – В хосписе полно физической работы: что-то разгрузить, передвинуть, переставить. И я проходил инструктаж! Жаль, что так совпало: что дежурство завтра утром. Я бы правда остался. Вы отличная хозяйка! – уже на выходе тараторил он. – Подождите! – вдруг воскликнула Мирэй, когда гость запнулся о коробку, оставленную в коридоре доставщиком. – Возьмите! Помните свой заказ? Она выудила из упаковки Ruinart. – Ого! – Ив взял из её рук белую бутыль и покрутил перед глазами. А Мирэй достала и вторую. – Давайте так! Я приеду снова и заберу! Хорошо? Сейчас мне даже везти их не в чем. И он вернул шампанское хозяйке. – В следующий раз, значит? – вздохнула Мирэй и качнула головой. – Завтра! Я приеду завтра! – бросил Ив на прощание.

***

Мирэй остановилась у ограды террасы и успела увидеть, как удаляются красные габаритные огни: Ив благополучно отбыл. Темнота быстро поглотила одинокое такси, и над озером снова разлилась безмятежная ночь, чья тишина нарушалась лишь мелодичным стрёкотом насекомых. Ветра совсем не чувствовалось, хотя облака в небе всё же медленно плыли, то пряча, то открывая кусочек поздней сентябрьской луны. Мирэй озаботилась шампанским, которое по инерции до сих пор держала в руках, а тут и телефон в клатче начал разрываться от оповещений LINE. Оставив бутылки на ближайшем столике, она всё же решила первым делом успокоить Харуку – наверняка это была она. Ну, конечно! Куча сообщений: от коротких фраз типа «С вами всё в порядке? Как господин Ив?» до длиннющих простыней. Мирэй невольно зацепилась взглядом за какие-то цифры и с удивлением обнаружила, что Харука уже собрала небольшое досье, начинавшееся со слов «Ив (Yves[22])».

«Ах! Так вот какой «Ив» имелся в виду!» – поразилась собственной недогадливости Мирэй – ей почему-то казалось, что имя было взято в подражание кому-то из современных музыкантов – кого-то типа Eve[23], например.

Дальше – интереснее: «имя при рождении Такэру Сато[24]».

«А... Ясно! В Японии лучше быть вторым Ивом», – усмехнулась Мирэй и продолжила читать:

«Родился 17 июня 2002 года в Фудзиока-мати, Яманаси[25]. Информации о родителях мало. Отец – Такума Сато[26] (?). Мать – Мио Хатори[27] (во втором браке; 1977 года рождения). Дед и бабка по матери: Юго Итии[28] (1933-2009 гг.) – сотрудник завода DAIKIN[29]; Сакико Итии[30] (1951-2018 гг.) – помощник педагога в средней школе».

«Ого! А вот это интересно! – совершила неожиданное открытие Мирэй, обнаружив иероглиф фамилии[31]. – Кажется, имя парень выбрал совсем не в честь модельера! «Yves» ведь переводится «тис». Во всяком случае, Кики так говорила. Однако!»

Остальные сведения были уже более предсказуемы:

«В 2017 году закончил среднюю школу Фудзиока. С 2019 года живёт и работает в Токио...»

Ответив разом на все послания кратким: «Благодарю! У нас всё хорошо!», Мирэй снова обратилась к неприкаянному Ruinart, но телефон требовательно завибрировал – теперь уже звонок!

– Госпожа Сирата, прошу прощения за то, что тревожу вас так поздно, но вы мне только что написали, и поэтому я позволила себе... – заговорила Харука, стараясь соблюдать баланс почтительности и поспешности.

– Хару, Хару! Всё в порядке! Если ты ради этого звонишь, то у меня всё хорошо!

– Я рада! Спасибо! И вы не могли бы передать господину Иву, что отец всё берёт на себя. Всё! Любые расходы! Он ни от чего не отказывается и снова приносит свои глубочайшие извинения! Мы так рано уехали – вышло чрезвычайно невежливо с нашей стороны! Но, пожалуйста, передайте, что мы, то есть отец... – Хару! Я не могу ничего из этого передать! – едва смогла вклиниться в поток извинений Мирэй. – Во-первых, он уехал. А во-вторых, у него разбит телефон.

– Уехал? – упавшим голосом переспросила собеседница.

– Да, у него завтра с утра дежурство в хосписе.

– А... Точно...

– Ты знала?

– Да, то есть не насчёт завтра, но вообще... Я же кажется, вам написала. Простите, если пропустила. Господин Ив ещё с девятнадцатого года регулярно... – снова затараторила Харука.

– Не извиняйся! Я просто не всё прочла. И кстати, об Иве. Немного странно, что о его бабушке и дедушке известно больше, чем о родителях, – вдруг решилась заговорить о действительно интересном Мирэй.

– А... Кажется, его воспитывала бабушка.

Мирэй стало как-то не по себе, но она всё же продолжила:

– И бабушка как будто умерла достаточно молодой, то есть не совсем старой.

– А... Да... От рака желудка, – Харука ответила с некоторой запинкой, словно на секунду смешавшись.

– И вероятно, поэтому он не смог поступить в старшую школу, – осторожно предположила Мирэй

– Я не думала об этом, но теперь, когда вы заговорили...

– Хару, ты не думаешь, что Иву не помешала бы помощь в этом деле? Может быть, курсы или учителя?

– Вы правы! Госпожа Сирата! Вы правы, как никогда! Я завтра же... сегодня же обсужу всё с отцом! Он ещё не спит – не беспокойтесь! Это просто замечательная идея! Благодарю за подсказку! – вдохновенно проговорила Харука и, кажется, снова набрала воздуха, чтобы продолжить.

Но Мирэй твёрдо положила конец её душеизлияниям:

– Спасибо тебе! Завтра расскажешь, что вы решили, хорошо? А я отправляюсь спать! Спокойной ночи!

– Ах! Ну, конечно-конечно! Простите, что заболтала Вас! Спокойной ночи, госпожа Сирата! – проворковала напоследок Харука и наконец отключилась.

«Фух! Мне положена премия! – восхитилась собственной стойкостью Мирэй и мужественно отогнала воспоминания о тайнике в вазе. – У меня есть чупа-чупсы и Finé!»

Осталось ещё одно усилие – убрать шампанское! Но телефон не унимался, точнее LINE.

«Неужели Харука опять что-то забыла?!» – чувствуя уже некоторое раздражение, Мирэй взглянула на экран.

«Фееричная была вечеринка! Мы всё видели в деревне», – гласило сообщение с россыпью эмодзи «хлопушка», «вертушка», «серпантин» и, конечно, «салют».

Мирэй немедленно повернулась к озеру, но берега его были по-прежнему темны и тихи. И это отозвалось в её сердце неожиданной грустью.

Надо было всё же собраться с мыслями и что-то ответить. А Рой уже отправил фото.

«Ого! – обрадовалась Мирэй, посмотрев на снимок. – Рамки готовы! Вот почему он был всё это время в деревне! Хорошо, что я не отдала Кики рисунки. А если бы отдала, то сегодня Такахаси...»

Странная тревога кольнула Мирэй. Но она не успела ничего подумать, потому что озеро вдруг потеплело, как будто непроглядно тяжёлая синь в его глубинах рассеялась до нежности драгоценного сапфира – в доме напротив загорелся свет.

Примечания.

[1] «Веррин» (фр. verrine – «стакан, склянка») – порционное многослойное блюдо, подаваемое в прозрачном стакане или креманке. Может быть как десертным, так и закусочным; каждый слой различается по вкусу, текстуре и цвету, создавая визуальную и гастрономическую гармонию. Формат популяризирован во французской кухне в конце XX века и быстро распространился благодаря эффектному виду, удобству подачи и возможности точного баланса ингредиентов.

[2] «Канапе» (фр. canapé – буквально «диван», «кушетка») – миниатюрная закуска, состоящая из небольшого ломтика плотной основы (тоста, крекера, теста или овощного ломтика) с гарниром, паштетом или морепродуктами, часто фиксируемая кулинарной шпажкой. В кулинарной традиции название связывают с визуальным сходством: начинка «расположена» на основе, подобно подушкам на диване. Подаётся «на один укус», обычно на общих подносах или фуршетных стойках, и широко используется в ресторанной культуре для лёгкого приёма пищи.

[3] «Тарталетка» (фр. tartelette, уменьш. от tarte – «пирог») – небольшая открытая корзиночка из песочного или слоёного теста, служащая основой для порционных закусок и десертов. Края часто оформляют фигурной или зубчатой каймой. Наполнители варьируются от паштетов, икры, сырных муссов и салатов до свежих фруктов, ягод и кремов. Благодаря устойчивой форме, удобству подачи и эстетичному виду стали неизменным элементом фуршетного и банкетного меню.

[4] «Хост» (от англ. host – «хозяин», «принимающая сторона») – профессия в сфере ночных развлечений Японии. В хост-клубах мужчины оказывают клиентам (преимущественно женщинам) услуги эмоционального сопровождения: поддерживают беседу, наливают напитки, создают атмосферу внимания и праздничности. Отрасль тесно интегрирована в медиа- и фэшен-индустрию: ведущие хосты позиционируются как стилисты, мастера коммуникации и публичные фигуры, а их коммерческий успех нередко привлекает общественное внимание. Профессия строится на эмоциональном труде, знании этикета и поддержании имиджа; интимные услуги официально не входят в регламент. Позиция может служить социальным лифтом: через клиентуру хост формирует связи и репутацию, полезные для продвижения в модельном и развлекательном бизнесе. В японском обществе профессия хоста воспринимается с меньшей стигмой, чем аналогичная женская роль. См. «День четвёртый» примечание 32.

[5] «Finé» (от фр. fin / fine – «утончённый, изящный»; в названии бренда используется стилизованное написание) – японская элитная бутилированная вода, добываемая из артезианского источника на глубине 600 метров в районе Сюдзэндзи (яп. 修善寺町 «сюдзэндзи-тё») на полуострове Идзу (яп. 伊豆半島 «Идзу-ханто») в префектуре Сидзуока (яп. 静岡県 «Сидзуока-кэн»). Вода формируется в течение десятков тысяч лет, проходя естественную фильтрацию через древние вулканические породы, что обеспечивает высокую степень чистоты и отсутствие контакта с современными антропогенными загрязнителями. Выпускается с 1998 года. Бренд позиционируется как символ элегантности и роскоши: дизайн бутылок часто сравнивают с парфюмерными флаконами, а стоимость (около 5 евро за 750 мл) подчёркивает эксклюзивный статус продукта.

[6] «Ruinart» (фр.) – старейший из действующих домов шампанского во Франции, основанный Николя Рюинаром (фр. Nicolas Ruinart) в 1729 году в городе Реймс (фр. Reims). Дом вошёл в историю как создатель первого в мире шампанского типа Blanc de Blancs (1846 г.) – вина, производимого исключительно из белого винограда сорта Шардоне (термин буквально означает «белое из белого»). С 1960-х годов входит в структуру, ныне являющуюся частью конгломерата LVMH (Louis Vuitton Moët Hennessy). Бренд известен приверженностью классическому стилю, историческими меловыми погребами и характерным дизайном бутылок, который подчёркивает чистоту, элегантность и премиальный статус напитка. Современная версия Ruinart Blanc de Blancs выпускается в характерных бутылках из белого матового стекла, которые стали визуальной визитной карточкой бренда.

[7] «Кавалькада» (фр. Cavalcadour) – дизайн легендарных шёлковых и кашемировых шарфов и шалей французского модного дома Hermès, созданный в 1981 году (по другим данным, выпущен в 1982-м) художником Анри д'Ориньи (фр. Henri d'Origny). Композиция посвящена конной теме: в её основе – утончённые узоры уздечек и элементов сбруи из коллекции Эмиля Эрмеса, дополненные геральдическими лилиями и французской короной. Каждый платок выполняется методом многоступенчатой ручной трафаретной печати, что обеспечивает ювелирную точность рисунка и глубину цвета. Дизайн периодически переиздаётся и высоко ценится коллекционерами; стоимость варьируется от $400 до $1500+ в зависимости от материала, года выпуска и состояния. Винтажные экземпляры выпуска 1980-х высоко ценятся коллекционерами и доступны преимущественно на вторичном рынке, что подчёркивает их редкость и инвестиционный статус; современные реплики периодически появляются в лимитированных сериях.

[8] «Hermès» (фр.) – французский модный дом класса «люкс», основанный Тьерри Эрмесом (фр. Thierry Hermès) в 1837 году в Париже как мастерская по изготовлению конной упряжи и сёдел высшего качества. Эмблема с каретой и лошадью сохраняет отсылку к этим аристократическим корням. Сегодня бренд известен изделиями из кожи, аксессуарами, одеждой, парфюмерией и ювелирными украшениями. Особую славу принесли шёлковые платки carré (фр. «квадрат») выпускаемые с 1937 года: каждый дизайн создаётся методом многослойной ручной трафаретной печати, на гравировку и подготовку одного рисунка уходит до двух лет. Культовые модели сумок Kelly (получила имя в 1950-х в честь Грейс Келли) и Birkin (создана в 1984 году для Джейн Биркин) остаются символами ограниченного тиражирования и инвестиционной ценности. Дом сохраняет философию приоритета ручной работы, использования редких материалов и отказа от массового производства, что формирует его статус эталона сдержанной роскоши.

[9] «Лаундж-джаз» (от англ. lounge – «гостиная», «комната для отдыха») – функционально-стилистическое направление музыки, сочетающее традиционные джазовые гармонии и импровизационную эстетику с элементами чилл-аута, эмбиента, босса-новы и лёгкой электроники. Характеризуется расслабленным темпом, плавными гармоническими переходами, мягкими тембрами и отсутствием резких динамических контрастов. Сформировалась как фоновое звучание для баров, отелей и премиальных пространств, где музыка создаёт атмосферу комфорта, не отвлекая от общения.

[10] «Саюри Исикава» (яп. 石川 さゆり, род. в 1958 г.) – японская певица, одна из самых известных и уважаемых исполнительниц в жанре энка, получившая неофициальный титул «королевы энка». Дебютировала в 1973 году, а всенародную известность ей принесла песня «Зимний пейзаж пролива Цугару» (яп. 津軽海峡・冬景色 «Цугару кайкё фуюгэсики», 1977 г.) – зимний хит, ставший её визитной карточкой и символом японской эстрадной классики. За свой вклад в культуру награждена медалью с пурпурной лентой (2019 г.).

[11] «Фуюми Сакамото» (яп. 坂本 冬美, род. в 1967 г.) – японская певица, одна из самых титулованных исполнительниц в жанре энка. Дебютировала в 1987 году с песней «Неистовые барабаны» (яп. 暴れ太鼓 «Абарэ дайко»), которая сразу принесла ей премию «Лучший новый артист» на Japan Record Awards. Известна стремлением расширять жанровые границы: записывает поп- и рок-каверы, сотрудничает с музыкантами разных направлений и ведёт собственный YouTube-канал (более 160 000 подписчиков), демонстрируя современную адаптацию традиционной эстрады.

[12] «Энка» (яп. 演歌 – буквально «исполнительская песня») – жанр японской популярной музыки, сформировавшийся в послевоенный период (1950-1960-е гг.) на стыке традиционных японских мелодий, городской эстрады и западной оркестровки. Характеризуется тягучим темпом, мелодраматизмом, минорной гармонией и специфической вокальной техникой («кобуси» – вибрато с резкими сменами высоты). Тексты традиционно посвящены темам неразделённой любви, ностальгии по малой родине, одиночеству, жизненным испытаниям и бренности бытия. Исполнители часто выступают в кимоно или классических костюмах, сохраняя сценическую эстетику сдержанной театральности. Несмотря на репутацию «музыки старшего поколения», энка остаётся устойчивым культурным кодом Японии, периодически переосмысляемым новыми артистами.

[13] «SkaPara» – здесь речь идёт о Tokyo Ska Paradise Orchestra (яп. 東京スカパラダイスオーケストラ). Японский музыкальный коллектив, основанный в 1988 году в Токио. Сочетает традиции ямайского ска с джазовой импровизацией, роком и латиноамериканскими ритмами, создавая энергичное духовое звучание. Широко известен среди поклонников под сокращённым названием SkaPara («СкаПара»). Группа стала одним из самых влиятельных ска-коллективов Японии, славится виртуозными живыми выступлениями и стабильным составом, сохраняющим авторский стиль на протяжении десятилетий.

[14] «Рай» – здесь речь идёт о сингле «Paradise Has no Border» (англ. «Рай не имеет границ»), выпущенном Tokyo Ska Paradise Orchestra в 2017 году.

[15] «Белая бабочка» – здесь речь идёт о сингле «Монсиротё» (яп. 紋白蝶 – «капустница», буквально «белая бабочка с тёмными отметинами»), выпущенном Tokyo Ska Paradise Orchestra в 2023 году в сотрудничестве с вокалистом группы Saucy Dog Синъей Исихарой (яп. 石原慎也). В японской культурной традиции образ «монсиротё» часто связывают с весенней лёгкостью, мимолётностью момента и тихой ностальгией.

[16] «Берсерк» (от др.-сканд. Berserkr – предположительно «медвежья шкура» или «без рубахи») – в скандинавской традиции воин, впадающий в боевое неистовство. Согласно сагам и средневековым хроникам, такие бойцы посвящали себя богу Одину, в схватке игнорировали боль и опасность, проявляли нечеловеческую выносливость, а их образ часто связывали с тотемным «обращением в зверя». В современном языке термин закрепился в переносном смысле: человек, действующий с неконтролируемой, разрушительной яростью, не считаясь с последствиями.

[17] «Удар судьбы» – здесь речь идёт о сингле «Stroke of Fate» (англ.), выпущенном Tokyo Ska Paradise Orchestra в 2005 году.

[18] «Печать» – здесь речь идёт о личной именной печати (яп. 判子 «ханко» или 印鑑 «инкан»). В Японии она повсеместно заменяет рукописную подпись для подтверждения личности и придания документам юридической силы. Сфера применения охватывает бытовые операции (получение писем, посылок, курьерских доставок), банковское обслуживание, заключение договоров и оформление крупных сделок. Японская система печатей имеет строгую иерархию: «митомэин» (повседневная, без регистрации) используется для текущих дел; «гинкоин» (банковская, фиксируется в конкретном финансовом учреждении); «дзицуин» (официально зарегистрированная в муниципалитете, сопровождается сертификатом и обязательна для операций с недвижимостью или транспортом). Печати изготавливают из дерева, пластика, кости или металла; на них обычно вырезают фамилию иероглифами, но для иностранцев предусмотрены варианты с катаканой или латиницей.

[19] «Ленточка» – здесь речь идёт о сингле «Ribbon» (англ.), выпущенном Tokyo Ska Paradise Orchestra в 2017 году.

День восьмой. Часть 1

***

Мирэй поёжилась: ей никак не удавалось согреться. Может, стоило встать и размяться? Она сделала неловкую попытку, но тут же снова опустилась в кресло. Надо ещё немного отдохнуть – долгая поездка из города сказалась не лучшим образом. Но всё же она чувствует себя гораздо бодрее, чем последние две недели. И жара давно нет.

Она даже смогла сама подкатить себя к окну, не используя мотора. За стеклом расстилалась белоснежная панорама, и Мирэй поискала взглядом знакомые очертания берегов. Но озеро выглядело совершенно чужим и каким-то потусторонним: густая чёрная гладь неподвижно стыла под низким облачным небом. А на противоположной стороне серые кусты уже совсем близко спустились к кромке воды, совершенно затянув любые намёки на когда-то стоявшее там строение.

– Сейчас станет теплее! Я включил камин! – бодро проинформировал Ив за спиной Мирэй и подошёл к ней ближе, словно тоже хотел разглядеть несуществующий дом. – Посмотри! Как покойно и бело. Здесь уже ничто нас не помнит, – медленно проговорила она, не отрываясь от зимнего пейзажа.

Её глаза устремились чуть выше, к тёмно-зелёным, слегка посеребрённым снегом, плотным лесным зарослям. Кроны пушились, круглились, а кое-где прорезали сплошной покров остроконечными верхушками. Мирэй знала, что под их сенью кроется узкая тропка, ведущая к маленькому водопаду.

«Интересно, источник не замёрз?» – успела подумать она. – Главное, что мы помним. Разве нет? – вмешался в её размышления Ив. – Это на том берегу был?..

«Нет-нет, только не это! Сейчас он заговорит о доме Китамура!» – ахнула про себя Мирэй, но тут же облегчённо выдохнула. – Как вы говорили? Святилище Волка? – Синтоистское святилище? Нет-нет, оно за изгибом берега. Отсюда не видно. Что-то шевельнулось в памяти: как будто уже был подобный разговор. Или просто она слишком сильно цепляется за свои воспоминания: она с Роем у высокой серой скалы и буровато-алое каменное сердце. «Кажется, я понимаю, что он загадал тогда. Прощение? Сейчас я бы тоже это загадала...» – смутно соображала Мирэй.

– Вот распогодится – съездим посмотреть! – Обязательно! Мне уже намного лучше. Думаю, что это был кризис. А сейчас пойду на поправку. Спасибо, что согласился поехать со мной сюда! – Мы ведь давно хотели! Всё моя занятость – простите! – Это хорошая занятость! Кстати, а твои экзамены? – Через две недели. Не волнуйтесь! Я просто плохо умею распределять время! Раньше с деньгами были проблемы, теперь со временем. Так жаль, что мы давно не общались. – Но я ведь тоже была занята! Знаешь, мне казалось, что в... что в хосписе я буду часами скучать и мучиться от безделья. Но время там какое-то другое, словно неполноценное. Словно не предназначено для обычных дел и разговоров. Оно утекает в какие-то щели. Стоит утром посмотреть в окно – и уже вечер. – Вы были заняты выздоровлением! Поэтому так казалось. – Наверное, – согласилась, чтобы не спорить, Мирэй и снова вгляделась в побелённые берега.

Какая-то крупная светлая птица закружилась вдалеке и, быстро слетев к мелководью, встала в озере, нахохлившись и поджав тонкую ногу. – Ого! Белая цапля! – восхищённо проговорил Ив. – Как на картине!

«А ведь он прав, – подумала Мирэй. – Всё такое ненатуральное. Словно сочиненное для моего приезда...»

Завершить эту странную мысль она не смогла, потому что в гостиной вдруг раскатисто прозвенело удивлённое восклицание: – О-ё-ёй! А вы уже здесь!

Ив и Мирэй разом обернулись: из дверного проёма, ведущего в коридор, на них глядело румяное лицо под жёлто-оранжевой шапкой с помпоном. – Здравствуйте-здравствуйте! И ты, сынок, тут?! Запамятовала, как бишь тебя... – со своей неизменной энергичностью выпалила Фудзии, втаскивая в комнату огромные баулы.

Ив немедленно бросился на помощь, бормоча по пути какие-то невнятные извинения и пояснения насчёт своего имени. «Вот же, Ив, добрая душа!» – мысленно усмехнулась Мирэй, любуясь его неизменной грацией, с которой он легко и ловко подхватывал и переносил на кухню многочисленный груз. – Пожалуйста, не беспокойтесь! – с самым любезным видом твердил он при этом.

Но Мирэй со смешком прервала этот парад великодушия: – Ив! Его зовут Ив, госпожа Фудзии! Совсем как Ива Сэн-Лорана[1]! Вы же модная штучка! Должны знать.

***

Фудзии сразу же занялась холодильником, попутно поясняя: – С утра ведь приезжала, всё тут прибрала! А потом подумала, что успею домой съездить! Но этот снегопад – будь он неладен! Вот и опоздала! А вы тут уж совсем замёрзли? Надо было обогрев пола включить. Я как раз в октябре установила. А камин-то больше для красоты! – Значит, в деревне тоже снега насыпало? – осторожно вклинился Ив, подавая хозяйке разнокалиберные пакеты и контейнеры. – Кажется, до конца зимы прогноз неутешительный.

Фудзии удивлённо крякнула и выпучила глаза. Над головой склонившегося к сумкам Ива она беззвучно, но очень выразительно изобразила губами: «Супер!» – и с лукавой ухмылкой переспросила: – Как ты говоришь, сынок? – Кажется, прогноз относительно осадков не внушает оптимизма, – простодушно продублировал Ив и, выпрямляясь, едва не наткнулся на восторженную жестикуляцию Фудзии.

С непонимающим, но совершенно очаровательным выражением лица он сначала испытующе воззрился на хозяйку, а потом бросил вопросительный взгляд на Мирэй. – Ах, Фудзии! Ив уже скоро экзамены будет сдавать, а вы всё удивляетесь! – едва сдерживая смех, отозвалась она.

И сейчас же отчётливо вспомнила, как при первой встрече Ив поразил своей незамысловатой речью даже деревенскую обитательницу Фудзии: та даже решила сперва, что парень так её передразнивает. А потом, раз за разом заставая его в гостях у Мирэй (Ив очень ловко пользовался предлогом забытого шампанского, но снова и снова ухитрялся его забывать), стала уже пенять: «Вот уж неужели не выучите его, госпожа Сирата? Паренёк-то смышлёный! Уж вы бы взялись, а?»

И теперь сердобольная хозяйка пребывала в состоянии, близком к экстатическому, и посылала Мирэй одобрительные улыбочки. Но одобрения тут заслуживал лишь сам виновник переполоха: ведь если Мирэй и сыграла хоть какую-то роль в облагораживании деревенского выговора Ива, то трёхлетняя программа старшей школы, пройденная за полтора года, была только его личной заслугой. – Ох! Уже экзамены?! – понятным образом впечатлилась Фудзии.

А Ив лишь скромно кивнул и выложил на стол очередной пакет. – А это, кажется, не в холодильник, – озадачился он, рассматривая свёрток. – Ах да! Это же вам пришло, госпожа Сирата. Сегодня утром. Оставили у ворот. А что ей было под снегом лежать? Вот я и забрала. Это, кажется, из вашего агентства! – сразу же переключилась на новую тему Фудзии и, подхватив посылку, передислоцировалась с кухни поближе к Мирэй, которая расположила своё кресло у спасительно тёплого камина. – Спасибо, спасибо! Это «Дом Ласточки, дом Феникса» – дополнительный выпуск, – прокомментировала Мирэй, припомнив, как Эрипи пообещала ей авторские экземпляры.

«Опять двадцать штук? Я сама могу всем разослать. Подписывать совсем не обязательно – поставлю печать и достаточно», – хмуро выговаривала она, протирая линзы очков краешком пиджака. «А мне? Мой личный экземпляр?» – всё же выпросила Мирэй, мысленно поблагодарив подругу за избавление от утомительной обязанности.

Хотя буквально пару недель назад сама настояла, чтобы Эрипи притащила книги прямо в хоспис, и заставила её наблюдать, как авторша с побелевшим от перенапряжения лицом чиркает каракули на титуле. «А я удивительно вредный клиент! Мало Эрипи было проблем с агентством и Масудой. Так ей ещё и с моими капризами пришлось возиться!» – грустно усмехалась Мирэй, разворачивая заботливо обёрнутый тремя слоями бумаги и пупырки мягкий томик. – О! Суперобложка другая! – радостно всплеснула руками Фудзии.

А Ив, аккуратно собрав обрывки упаковки, с готовностью сообщил: – Это рисунок Ю Сэкая[2]. То есть Коты Накадзимы. вы его помните?

Мирэй и сама загляделась на новое оформление. Удивительно точно Кота – ах, теперь-то он Ю, – уловил это настроение Эдо из её романа: нежные девичьи лица, прорисованные лишь тушью, и пёстрые, наслоённые расплывчатыми пятнами, кимоно.

«Он никогда не держал зла ни на меня, ни на Кики, а ведь она...» – смутно размышляла Мирэй, припоминая, как дочь чуть не швырнула угольных «Граций» в горящий камин.

***

Было ли это всерьёз – трудно сказать. Эрипи немедленно пресекла всю затею, решительно завладев картонами и на всякий случай отключив камин. А разбушевавшаяся поджигательница повторных попыток уже не делала, зато принялась вопить и изрыгать проклятия. В адрес Мирэй: «Это ты! Ты их свела! Мне назло!» В адрес Такахаси: «Старая стерва! Вцепилась в лакомый кусочек!» И, конечно же, в адрес самого виновника торжества: «Ю Сэкай! Что за имя! Позёр, грёбаный! Всё с подачи этой своей...!»

И, правду сказать, Мирэй остолбенела и онемела, но не потому, что никак не ожидала такого перформанса от дочери – в пубертате Кира ещё и не такое выдавала, – нет. Её поразила болезненная мысль: «А ведь Кики права. Я навязала Коте это знакомство. С тайной мыслью. И как же всё сбылось». Кира, размазав по глазам остатки макияжа, вдруг обмякла и ослабела: она опустилась на голый паркет у камина и тихо заплакала, уткнув лицо в руки.

Эрипи пребывала в некотором замешательстве – последнее время она была занята агентством и открытой войной с Масудой, поэтому драма Киры, Коты, то есть Ю, и Такахаси прошла мимо неё. Но всё же она заботливо пересадила Киру на диван и даже укрыла пледом.

Только тогда Мирэй очнулась и тоже засуетилась. Налила горячего чая, подхватила салфетки. Надо было, наверное, что-то сказать, но слова застревали в пересохшем горле. И Мирэй лишь нервно сглатывала. Ей хотелось поймать взгляд дочери, чтобы хоть так, без слов, пожалеть и приласкать её, такую запутавшуюся и озлобленную. Уже утро не обещало ничего хорошего, хотя... Ноябрьская погода неожиданно порадовала тишиной. Небо клубилось тяжёлыми лепными тучами, но пронизывающий ветер, с неделю навевавший тоску своим заунывным воем, наконец-то успокоился. И можно было даже пройтись вдоль озера, не рискуя закоченеть насмерть.

Берега, позолоченные первыми холодами, сияли торжественно и ярко на фоне хмурых облаков и тусклой озёрной глади. На воду то и дело слетали буроватые листья. Прохладный воздух дышал меланхолией.

Мирэй шагнула с порога и с наслаждением втянула ароматы влажной травы и прелой коры, предвкушая бодрящую прогулку, но очень скоро пришлось повернуть назад: едва отойдя от дома, она умудрилась забрести в лужицу. Уже в прихожей, сражаясь с мокрыми носками, Мирэй соображала, хватит ли ей сегодня настроения дописать главу, которую она мучила третий день. Она прислушалась: в доме царила подозрительная тишина. Казалось, что кроме неё здесь никого нет, но на самом деле, на втором этаже обреталась Кира. Во всяком случае, там она была до того, как Мирэй отбыла на свой неудачный променад. Сидела, как обычно, в гардеробной и подкрашивала губы перед экраном айфона. «Наверное, снимает влог», – решила Мирэй и не стала зазывать дочь на озеро, а осторожно вынырнув из дверной щели, бесшумно прикрыла её за собой. Впрочем, если бы Кира и не была занята, всё равно вряд ли согласилась бы куда-то идти.

Как Мирэй обрадовалась, когда около месяца назад дочь внезапно заявила, что поживёт «здесь», потому что в Оте у неё ремонт! Немедленно созрел замысел обширной развлекательной программы: прогулки вокруг озера, прогулки по озеру, с обязательным посещением деревни, источника, а возможно, и Волчьего места.

Однако очень скоро обнаружилось, что Кира не планировала совместного весёлого времяпровождения. Чаще всего она целыми днями безвылазно торчала на втором этаже, иногда даже запираясь от матери в гардеробной. И первое время Мирэй места себе не ходила от недоумения и волнения. А однажды, окончательно потеряв терпение, она устроила дочери допрос с пристрастием. И услышала много интересного: Кира не намерена участвовать в театральном представлении «Идеальная дочь для идеальной матери», а Мирэй должна хорошенько подумать, что и как она творит, вмешиваясь в чужие дела! – Кроме того, у тебя есть новый подопечный! Практикуй на нём свой педагогический талант! – зло выпалила Кира под конец.

Это был недвусмысленный намёк на ставшего постоянным гостем Ива, с которым она, если случайно сталкивалась во время своих редких вылазок к холодильнику, держалась преувеличенно вежливо и отстранённо.

Ив, впрочем, ничуть не обижался, а всегда успевал сказать что-то приветливое. Мирэй подозревала, что Киру подспудно мучает чувство вины перед Ивом за её прошлые выходки, и именно поэтому ей невыносимо его неизменное дружелюбие.

В конце концов в ответ на очередное безобидное замечание Ива о «погожем деньке» Кира сорвалась и, очевидно, несильно подумав, ляпнула: – Ив! Ты такой славный мальчик, что я вот-вот и усыновлю тебя. Если только мамочка меня не опередит!

И тут Мирэй в первый и последний раз стала свидетелем того, как невозмутимый и добродушный Ив вдруг заговорил абсолютно ледяным тоном: – Как мило, Кики! Но моя родная мать всё ещё жива. И, кстати, она твоя большая поклонница и подписчица.

Кира, похоже, знавшая о том, что мать Ива оставила его чуть ли не в младенческом возрасте, немедленно побледнела и – о, ужас! – проборматала сбивчивые извинения. С тех пор она старалась с ним вообще не пересекаться.

Постепенно Мирэй стало понятно, что Кира просто сбежала из города, где всё и все напоминали ей о Коте, который стремительно набирал обороты популярности. Такахаси отлично знала своё дело: за каких-то пару месяцев она раскрутила малоизвестного художника до завсегдатая всех популярных шоу и трендовых выставок.

Стоило лишь раз просмотреть в сети X[3] новость о Коте, о Ю Сэкае то есть, как в дальнейшем рекомендации уже потоком обрушивали все последние известия и сплетни о нём и Такахаси. И Мирэй с удивлением открыла для себя, как молниеносно в современном мире можно вознестись на художественный Олимп: Такахаси чрезвычайно искусно сопроводила своего протеже практически на самую вершину. И так, что имена их стали почти неразрывны.

Мирэй надеялась, что отшельничество Киры – это лишь стадия отрицания, которая в какой-то момент закончится её попыткой переломить ситуацию в свою пользу. Почему бы ненароком не столкнуться с Котой на каком-нибудь пафосном мероприятии, сделать вид, что всё в прошлом, быть лёгкой, весёлой и неотразимой? Наверное, в какой-то мере, это стало бы признанием собственной неправоты: зря Кира считала, что парень не достоин успеха. Но такое завуалированное извинение могло бы вновь их сблизить.

Однако чем дольше дочь играла свою роль затворницы, тем очевиднее становилась несбыточность фантазий Мирэй. Вот и сегодня Кира, по-видимому, собиралась переждать в своей норке.

Мирэй вздохнула и приготовилась засесть за роман. В гостиной она обустроила себе творческий уголок, убедив Фудзии в необходимости письменного стола (потом арендаторша увезёт его, чтобы не портил элегантный интерьер своей неуместной тяжеловесностью). Напоследок она заглянула в X. Не пришлось даже прокручивать ленту новостей – в первом же посте ей попалось фото Ю и Такахаси, примечательное характерными алыми кружками.

Мирэй усмехнулась было: «Кто лепит эти набившие оскомину кружки? Уже десять лет как мода на них прошла!» – но тут же осеклась, потому что разглядела, что увеличенные отметками фрагменты снимка фокусировались на руках. Пару запечатлели на выходе из какого-то клуба: Такахаси придерживала Ю за локоть левой рукой, и на её безымянном пальце было хорошо различимо кольцо с крупным розоватым камнем.

«Не может быть!» – ахнула про себя Мирэй и поспешила открыть комментарии. А там этих двоих уже наперебой поздравляли с помолвкой. Правда, встречались и мнения, что это какая-то ошибка или даже ИИ-генерация.

Мирэй поискала в официальных изданиях. Но кроме той самой фотографии, которую каждый трактовал на свой лад, ничего больше не находилось.

Мирэй успела с содроганием подумать о Кире и её возможной реакции. Однако от дальнейших размышлений её оторвал домофон: у ворот стояла Эрипи.

«А! Совсем вылетело из головы!» – чуть не вскрикнула Мирэй и бросилась открывать.

Ещё вчера они с подругой договорились встретиться. У Эрипи был важный разговор, и Мирэй догадывалась о чём. После прихода Харуки в агентство Масуда почему-то необыкновенно активизировалась: принялась в своих соцсетях делать многочисленные намёки на недобросовестность бывшего партнёра. Эрипи долгое время не могла понять причину её странных запоздалых нападок. А потом к Эрипи стали возвращаться клиенты, когда-то переметнувшиеся на сторону Масуды.

И буквально накануне Харука призналась, что всё это – дело рук её отца. Он, пользуясь своими связями и знакомствами, повёл атаку на клиентуру Масуды, убеждая перебежчиков, что условия на прежнем месте выгоднее в разы, а то и на порядок. А главным его козырем была, конечно, сама Харука – дочь влиятельного человека, которая вот-вот займёт вакантное место партнёра.

Харука вновь оказалась между двух огней. Она и не думала плести интриги, а уж тем более метить в совладельцы бизнеса. Но...

Эрипи хотела посоветоваться, как поступить и с новой сотрудницей, и с её не в меру предприимчивым отцом.

Подруги обосновались за обеденным столом, попивая кофе с привезённой Эрипи нежнейшей кастеллой[4] и как будто бы не особенно спеша приступить к главному, обсуждая погоду, природу, здоровье и прочие мелочи. Мирэй, по правде говоря, и не особенно хотела начинать серьёзный разговор, тем более что мысли её постоянно возвращались к Кире и сегодняшней фотографии.

«Может, она и не увидит. Может, она специально избегает новостей о Коте. Не зря ведь она носа из дома не кажет», – успокаивая себя, Мирэй старалась ухватиться за соломинку.

Сквозь навязчиво осаждающий её туман замешательства и тревоги она рассеяно улавливала, как Эрипи пытается безуспешно вырулить из досужей болтовни к волнующему её вопросу: – Хару тоже передавала тебе привет! – Как она? – машинально спросила Мирэй.

И подруге снова пришлось отвлечься: – На удивление, энергична и свежа. Ни единого признака токсикоза. А животик уже проступает. Знаешь, она становится похожа на такую сдобную булочку: румяная и округлая. Глаза горят, и даже цвет кожи выровнялся. – Рада за неё. Выходит, мы с тобой не зря старались, – пробормотала Мирэй, едва понимая, что говорит

А Эрипи, кажется, увидела тут возможность сменить тему и с энтузиазмом начала: – Я тоже рада, но...

И вот тут-то в гостиную и ворвался ураган. Кира вихрем слетела с лестницы и, не бросив ни единого взгляда ни на мать, ни на гостью, кинулась прямиком к камину. Он весело пощёлкивал газовым пламенем за высокой узорчатой решёткой, которую разъярённая Кира попробовала сдвинуть, но безуспешно. И эта заминка дала фору сообразительной Эрипи. Рисунки были спасены и переправлены в безопасное место – в ящик письменного стола.

Снабдив Киру салфетками, Мирэй улучила момент, пока та сосредоточенно прочищала нос, и быстро показала Эрипи пост из сети X. Дальнейших пояснений не потребовалось. Подруга деловито кивнула и присела на диван. – Говоришь, Такахаси вцепилась? А он против? – начала она вкрадчиво, но довольно-таки строго

Кира посмотрела на Эрипи с удивлением и недоверием. – Может, это ему и нужно, чтобы кто-то в него вцепился? – холодно продолжила та и многозначительно поправила очки на носу. – Но... но... – пробормотала Кира, шмыгнула и вдруг заговорила решительно и зло. – Это не может быть серьёзно. Это просто выпад против меня. Они оба знали, что я всё увижу. Всего два месяца прошло! А как же наши пять лет? Не может быть, что он по уши влюбился и уже предложение ей сделал. Они просто хотят меня унизить. И Такахаси, конечно, на руку покрасоваться с молодым любовником: успешная, богатая, и мужчины у её ног!

Мирэй хотела вмешаться, но понимала, что её соображения вряд ли успокоят дочь. А думала она о том, что порой чувства вспыхивают намного быстрее, чем можно представить. Что уж тут далеко ходить за примером! Горо в своё время буквально сразу же после знакомства звал её замуж, и если уж быть до конца честной перед собой, то стоит признать, что предложение его было самым что ни на есть серьёзным. Они бы и до сих оставались мужем и женой, не взбрыкни уже сама Мирэй.

И тут она ясно вспомнила, как впервые заговорили друг с другом Такахаси и Кота. Как будто ждали лишь предлога. Как будто понимали друг друга с полуслова и даже без слов.

Нет, кажется, Кира зря считает их притворщиками. Но вряд ли именно это она хотела сейчас услышать. Эрипи тоже не стала спорить, а весьма находчиво спросила: – Получается, они добились от тебя именно той реакции, какой хотели?

Кира фыркнула: – Это не так работает. Они добились реакции в соцсетях. И мне уже с десяток человек написали: «Как ты к этому относишься?» Я могу делать какое угодно лицо. Все всё равно считают меня бывшей подружкой, которую поматросили и бросили.

Но Эрипи не стушевалась: – Пока ты будешь вот так сидеть в четырёх стенах и психовать, такой ты и будешь!

И тут Кира неожиданно встала. Лицо её как-то странно побледнело. Мирэй успела подумать, что Эрипи перегнула, а дочь, бросив короткое «Ясно!», стремительно покинула гостиную. Через несколько секунд со второго этажа донёсся оглушительный звук захлопывающейся двери. И Мирэй охнула, обессиленно опустившись на диван рядом с Эрипи.

В то время казалось, что такой хитрый манёвр – взять Киру на слабо, – вполне может сработать и взбодрить её. Тем более что буквально через полчаса Кира всё так же быстро и резко покинула дом.

Мирэй бросилась на террасу, даже не накинув ничего тёплого на плечи, но зато успела увидеть, как к озёрному берегу вырулило такси и, набрав скорость, удалилось.

Тогда Мирэй решила, что наконец-то настал переломный момент и дочь одумалась. Если бы они могли предвидеть, какой ад устроит Кира своими выходками, то ни за что не стали бы утешать её ложными соображениями. Лучше бы она сразу поняла и приняла, что Кота больше в ней не заинтересован, а его роман с Такахаси вовсе не фикция, не пиар-ход и даже не злонамеренная пакость. Они пара, и это новая данность, с которой надо было просто смириться.

Но Кира мало того, что не смирилась – она принялась действовать.

Примечания.

[1] «Ив Сэн-Лоран» (фр. Yves Saint Laurent, 1936-2008 гг.) – французский модельер, совершивший революцию в мире моды. В 21 год возглавил Дом Dior после смерти Кристиана Диора, а в 1962 году основал собственный модный дом YSL. Он стал первым кутюрье, который наряду с высокой модой (от-кутюр) развивал линию готовой одежды прет-а-порте, разрушив барьер между высокой модой и повседневностью. Его новаторские решения навсегда изменили женский гардероб: смокинг Le Smoking, брючные костюмы, платья с геометрическими принтами и куртки-сафари превратили одежду в манифест свободы и элегантности. Для человека, следящего за модой и стилем, Сен-Лоран остаётся безусловным культурным кодом, знание которого воспринимается как норма хорошего вкуса.

[2] «Ю Сэкай» (яп. 世界憂) – псевдоним, который принимает художник Кота Накадзима. Иероглифы 世界 означают «мир, вселенная», а 憂 – «печаль, скорбь, тревога». Буквально – «мировая печаль» или «грусть, разлитая в мире». Имя сложилось из реплики, прозвучавшей при первой встрече Коты с Макико Такахаси – шутливого замечания о «всей грусти этого мира».

[3] «Сеть X» (англ. «Икс») – социальная платформа для публичных дискуссий и микроблогинга, основанная в 2006 году и носившая название Twitter (англ. «щебетать») до ребрендинга 2023 года. В Японии эта сеть традиционно сохраняет высокую популярность, особенно как инструмент оперативного обмена новостями, обсуждений и вирусного распространения информации. По оценкам на 2025 год, число активных пользователей в Японии составляет около 68-70 млн, что делает её одной из самых влиятельных цифровых площадок в стране.

[4] «Кастелла» (яп. カステラ «касутэра» от порт. Pão de Castela — «кастильский хлеб») – традиционный японский бисквитный пирог, завезённый португальскими миссионерами в Нагасаки в XVI веке. Готовится из пшеничной муки, сахара, яиц и мёда или густого сахарного сиропа («мизуамэ») без добавления масла. Отличается плотной, упруго-влажной текстурой и характерной глянцевой коричневой корочкой сверху. В Японии традиционно нарезается на порционные ломтики, упаковывается в подарочные коробки и является одним из классических «омиягэ» – региональных сладких сувениров.

День восьмой. Часть 2

***

Начиналось всё довольно безобидно и даже забавно, хотя и чересчур громко. Через пару недель после злополучного поста в X все СМИ зашумели вокруг нового инфоповода – вечеринки Cartier[1]. И Кира стала её звездой. На приветственную ковровую дорожку она явилась как самая настоящая драгоценность: в реплике знаменитого серебряного платья[2] Paco Rabanne[3], чьи металлические пластины были заменены на прямоугольные кристаллы. А в качестве украшения она надела скромный комплект белого золота, состоящий из чокера[4] и серёжек-пусетов[5] с полосочками мелких бриллиантов. Однако перстень на её руке полностью компенсировал сдержанность других аксессуаров: платиновая шинка[6] и массивный розовый камень – точная копия так называемого помолвочного кольца Такахаси.

Уже одно то, что вещица оказалась не уникальной, бросало тень на репутацию галеристки как ценительницы настоящего искусства, а не масс-маркета для широкого потребителя. Но Кира пошла дальше и в течение вечера заменила перстень на аналогичный, но с ещё более крупным бриллиантом чистейшей воды. Все эти ухищрения не ускользнули от внимания репортёров, которые не преминули пристать к моднице с расспросами, а потом растиражировали её не лишённые ехидства словоизлияния. На замечание о том, что она пришла с другим кольцом Кира с невинным видом пояснила, что просто спешила и перепутала коробки. Но первое было слишком дешёвым[7] и не соответствовало статусу мероприятия, поэтому спецдоставкой ей подвезли более подходящее украшение. А когда кто-то из журналистов с подковыркой уточнил, одна ли она здесь, Кира весьма находчиво парировала: «Я с бриллиантами! Или вы о том, что современная работающая женщина не может позволить себе Cartier, а должна полагаться на щедрость мужчины? Я не из таких. Я сама могу купить себе всё, что захочу, и даже не буду прикрываться декоративным бой-френдом ради какого-то там надуманного приличия!» И естественно, что этот вдохновенный спич многие расценили как намёк и откровенную насмешку в адрес Такахаси. Соцсети не утихали с полмесяца, на все лады обмусоливая скандальный перформанс Киры, но в целом больше одобрительно и сочувственно. И, наверное, первый раунд закулисной борьбы, если можно так выразиться, принёс победу именно ей: внимание публики и прессы, новые подписчики и новые контракты, повышение узнаваемости и прочее. Тут бы стоило и остановиться.

***

Но Кира не ставила своей целью шумиху и коммерческий успех – ей нужен был отклик от парочки Ю-Такахаси. А те молчали, словно и не замечали её потуг. Продолжалась рекламная кампания Ю Сэкая: многочисленные ток-шоу, интервью и пафосные мероприятия. Приближалась дата персональной выставки.

И следующая эскапада Киры не заставила себя ждать, но она уже не вызвала прежней восторженной реакции. Скорее, наоборот, возвысились критические голоса. И даже – о, чудо! – взволновался Горо и приехал к Мирэй для доверительного разговора. – Кажется, Кира затеяла какую-то глупую игру, – осторожно начал он, почему-то принюхиваясь к чашке свежесваренного кофе, словно не верил, что жена могла угощать его безо всякого подвоха. А Мирэй отметила про себя, как сильно он изменился с их последней встречи в сентябре. За три месяца Горо порядком запустил себя: у корней волос проступила седина, лицо посерело, а под глазами налились тяжёлые мешки. «Ночные излишества не проходят даром. И косметологи уже не справляются, что ли?!» – удивлённо подумала Мирэй, но вслух переспросила: – Игру? О чём ты? – Не делай вид, что ничего не знаешь! – нервно отреагировал Горо и всё-таки отодвинул чашку. Он встал и немного походил по гостиной, словно собирался с мыслями. Мирэй молчала, прекрасно осознавая, что бывший муж ждёт её реплики, но облегчать ему разговор совсем не хотелось. И, конечно, Мирэй прекрасно поняла, что имелось в виду под игрой Киры. Недавно, накануне романтичного декабрьского праздника[8], состоялось торжественное открытие выставки Ю Сэкая. Роскошное место в самом сердце района Сибуя[9]. Всё было устроено на широкую ногу и весьма модным образом: с прямой трансляцией в сети, с приглашёнными знаменитостями, с музыкой и фуршетом.

Но Кира ухитрилась подпортить триумф молодому художнику. В паре сотен метров от галереи она устроила стрим[10] из парка с шикарной рождественской иллюминацией, пригласив своих подписчиков и любых других зрителей для личной встречи. А главной приманкой для аудитории стала раздача призов: всем, успевшим прорваться на место, полагался пропуск в один из клубов её отца. И сверх того – среди пришедших Кира устроила розыгрыш годового клубного абонимента. Желающих поучаствовать в таком аттракционе невиданной щедрости нашлось немало. И Кира правильно рассчитала: посетители галереи оказались первыми, кто отправился в парк на встречу со стримершей. И пока презентация выставки стремительно теряла гостей, модная инфлюэнсэрша[11] злорадно транслировала в своём блоге восторженные лица всё прибывающего в парк народа. Сказать, что открытие выставки прошло пресно – это ничего не сказать. Немногие стойкие субъекты, не поддавшиеся на провокацию Киры, а дождавшиеся конца торжественной программы в галерее, вынуждены были признать, что зал выглядел ужасающе пустынным, а сам Ю Сэкай – чрезвычайно подавленным.

В результате соцсети вылили на Киру массу негатива, но, как ни странно, ругали её совсем не за «подставу с таймингом», которая знатно подпортила праздник её бывшему парню. Недовольство было вызвано тем, что и стрим, и акция, к нему приуроченная, не были анонсированы заранее, а поэтому кое-кто просто не успел приехать и остался без вожделенных подарков.

Некоторые даже пытались обвинить Киру в создании потенциально опасной толчеи. Хотя как раз-таки спонтанность предприятия поспособствовала тому, что пришедших было не так много, как могло показаться: никто не стоял в очереди с утра до вечера, никакие толпы фанатов не осаждали парк сутки напролёт, пытаясь стать первыми на раздаче. На самом деле, мероприятие прошло очень организованно и мирно, на что сразу же указали те, кому посчастливилось там побывать: на входе в парк дежурила охрана, да и в самом парке секьюрити[12] исправно следило за порядком, а особо возбуждённых участников вежливо выпроваживали.

В конце концов голоса разума возобладали, а обиженок подняли на смех: Кира вовсе не обязана была обеспечить всех своих подписчиков бесплатными пропусками – это же полнейший абсурд! Интересно было только то, что мало кого заинтересовала истинная причина, побудившая Киру устроить сомнительное с точки зрения морали и выгоды мероприятие. И даже журналисты, пытавшиеся поднять эту тему, не находили поддержки. На все вопросы, так или иначе намекавшие на желание Киры насолить Ю и саботировать открытие его первой выставки, она отвечала просто и лаконично: ни о чём не знала – это всё чистое совпадение и злые сплетни. Офису Такахаси, кстати, пришлось публично признать, что приглашение на выставку госпоже Сирате не отправлялось. Так что у приверженцев «теории заговора» из доказательств оставались только голые домыслы. Кира снова вышла сухой из воды, хотя и немного потрёпанной. Всё это Мирэй было прекрасно известно, но она не имела ни малейшего желания поддерживать разговор с Горо. Глядя на то, как он не находит себе места: то встаёт, то присаживается, то берётся за чашку, то, забывая о ней, начинает хаотично рыскать по карманам, – она чувствовала не жалость, а лишь тяжёлое глухое раздражение, но решила сдержать его – всё же речь шла об их дочери.

Однако Горо вдруг заговорил о себе: – Понимаешь, Ми, у меня сейчас такой период... Не лучший. Мне надо как-то всё наладить... – невнятно пробормотал он и наконец нашёл в карманах искомое – какие-то таблетки, одну из которых отправил в рот.

«А! Снова гастрит обострился, – догадалась Мирэй и всё же озаботилась. – Наверняка питается кое-как, сплошные перекусы всухомятку». – Что случилось, Горо? – осторожно спросила она. – Всё, Ми. Всё, что только могло случиться! Инвесторы требуют прибыли прямо здесь и сейчас! Как с цепи сорвались! А денег нет и не предвидится. Все шарахаются от меня, как от прокаженного. «Ого! Не удивительно, что он сам не свой», – сообразила Мирэй и насильно усадила его за стол.

– У меня есть ячменный чай[13]. Подожди, я налью, – быстро проговорила она и, уходя на кухню, заметила, что Горо наконец-то перестал дёргаться и, поникнув головой, как будто задумался. – Так у тебя трудности? – как можно нейтральнее спросила Мирэй, заваривая в кружке пакетик.

– Это не просто трудности – это... – Горо грязно выругался и притих.

– Ну, не преувеличивай! – назидательным тоном отозвалась Мирэй и поставила перед бывшим мужем готовый чай. А тот схватил его, словно самое настоящее спасение. – Мне придётся продать новый клуб в Кобе, а новые контракты в Фукуоке горят на глазах. Если так пойдёт и дальше, то даже Осака[14] не спасёт. Единственный выход – объявить себя банкротом, – судорожно затараторил Горо и приник к кружке. – Стал persona non grata[15], – констатировала Мирэй и тоже села за стол. Она попыталась поймать взгляд Горо, но его расфокусированные глаза скользили по её лицу бессмысленно и слепо.

«Как же ему жаль самого себя!» – усмехнулась про себя Мирэй, но озвучивать не стала, наоборот, посочувствовала:

– Как ужасно, когда все против тебя. – А ещё и Кира! – поддакнул Горо и горестно закивал.

– А я думала, она тебе помогает: публика с высоколобой презентации современного искусства ломанулась за пропусками в твой клуб – разве это не лучшая реклама изо всех возможных?!

– Не скажи, Ми! – внезапно запальчиво возразил Горо и даже стукнул кружкой о столешницу. – Эти её выходки! Она же окончательно настроила Такахаси против себя! И против меня заодно! – Ах! Вот в чём дело! – с облегчением отозвалась Мирэй и даже хихикнула. – А то уж я подумала, что Кира слишком много пропусков раздала. И ты в убытке. – Это она за свой счёт сделала. А вот Такахаси! Она и за мой счёт пошла! – раздражённо буркнул Горо и, отхлебнув чаю, посмотрел на Мирэй просительно и горестно. Но та уже окончательно оправилась от нахлынувшего на неё сочувствия.

«А Кики, оказывается, сама по себе. Откуда же у неё деньги на все её проделки?!» – сейчас же заволновалась она.

– Ты разве не понимаешь, Ми, какое влияние у Такахаси? Она любого может с грязью смешать в два счёта! Мирэй захотелось рассмеяться Горо в лицо. Насколько же он нарциссичен и недалёк, что у него не возникает и тени сомнения в том, что его несостоявшаяся инвесторша – это такое мелочное и мстительное существо, которое по совершенно нелогичным причинам стремится первым делом разрушить именно его бизнес, а не карьеру пакостящей ей молодой моськи!

А между тем Такахаси уже давно компенсировала ущерб от детских проказ папенькиной дочки.

Во-первых, у неё были козыри в рукаве: рисунки Ю стали основой для нового анимационного клипа всеми любимого Вонди, и он даже вставил отрывки из клипа в своё выступление на «Кохаку»[16]; кроме того в Такасимая[17] и ещё нескольких крупных торговых центрах на основе работ Ю были устроены бесплатные романтические фотозоны, действующие с Рождества по День Святого Валентина.

А во-вторых, и сам Ю, и Такахаси во всех ток-шоу и интервью упоминали неудачу с открытием в шуточном ключе: ах, этот провал был абсолютно предсказуем, ведь сам виновник торжества словил паничку и только рад был, что гости разошлись, ведь ему не пришлось выступать с речью перед тысячной аудиторией. Ну, а отзывы критиков о выставке были в общем и целом одобрительными. Вряд ли именно подобных последствий ожидала сама Кира. Но по всему было видно, что её потуги лишь раззадоривают такую опытную акулу медиа-бизнеса, как Такахаси. «Да-да, конечно... Именно тебе, Горо, она и стала вредить», – не без ехидства подумала Мирэй и ощутила внезапную усталость.

Ей захотелось поскорее выпроводить этого престарелого нытика и из дома, и из собственной жизни. «Подумать только! Через каких-то полгода у него родится ребёнок! Вот ведь молодой отец!» – мысленно припечатала она его и оторопела от догадки. – Милый? А ты не пробовал думать в другую сторону, а?

– А? – растерянно повторил Горо.

– Есть кое-кто, кто может злиться на тебя гораздо сильнее, чем Такахаси. – Кое-кто?... Но, Ми? – безо всякого намёка на понимание протянул Горо и выжидательно уставился на бывшую. – Дорогой, кое-кто – это тот, кто вот-вот станет дедушкой по твоей милости! Горо ошеломлённо сглотнул. На этом разговор и закончился. Через несколько дней будущий отец-молодец стратегически отправился в клинику неврозов.

***

Кира, между тем, не добившись от Ю и Такахаси стенаний и проклятий, кажется, распалилась ещё больше. И зря Мирэй так легкомысленно отнеслась к опасениям Горо, посчитав, что за ними кроется лишь беспокойство о собственной персоне. А вот о бывшем муже и его аховом положении она ещё долго размышляла и строила планы по спасению. «Сота, конечно, зол и поэтому строит козни Горо. Но всё же всем будет лучше, если они не станут враждовать, а как-то договорятся. Можно попробовать действовать через Эрипи. А она уже поговорит с Харукой. А та – с Сотой. В конце концов, Горо – отец её ребёнка», – озабоченно соображала она и чувствовала, что вынужденное бездействие – пока Горо в стационаре, ничего не предпримешь, – её саму вот-вот доведёт до невроза. Мирэй уже готова была сдаться и разбить свою табачную «копилку» (какими глазами потом смотреть в лицо Фудзии?), но, к счастью, как раз тогда ей пришлось заняться камином. То есть не ей, а Рою.

После достопамятной истерики Киры камин почему-то перестал включаться. – Даже техника против уничтожения высокого искусства! – остроумно прокомментировала Эрипи, когда подруги, чуть помолчав в честь отбытия юной бунтарки, попробовали опять разжечь газовое пламя. – Ну вот! Теперь ещё и у хозяйки проблемы! – невесело отозвалась Мирэй. – Возьми это на себя, Сирата! У тебя же есть мастер на все руки, а? – озорно заметила Эрипи и тряхнула своей мальчишечьей причёской. «Ах! Милая Эрипи! Всегда в гуще событий. И всегда первым делом думает о своих подопечных, а свои дела отодвигает», – с некоторым стыдом думала Мирэй, ожидая визита Роя. Она так и не поговорила с подругой ни о Харуке, ни о Масуде. А теперь хотела навесить на неё новые заботы о Горо. Рой ловко справился с непослушным розжигом, и буквально через пару минут после его прибытия в гостиной уже заиграло переливчатое пламя. Но мастер почему-то не спешил рапортовать об успехе, а, перекрыв газ, продолжил осматривать тёмные внутренности камина. Мирэй озадаченно наблюдала за его могучей фигурой, сгорбившейся на паркете: Рой был полностью поглощён исследованием каминной автоматики и не замечал устремлённого на него пристального взгляда. И, видимо, поэтому, а возможно, и просто по своей природе казался необыкновенно органичным в своей странной позе. Мирэй вдруг поняла, что одно его присутствие действует на неё успокоительно. И ей стало совершенно безразлично, что она так и не добралась до сгоряча спрятанных сигарет. – Розжиг засорился. Кажется, камин давно не чистили. Сажи много, она и забила отверстие, – наконец сообщил Рой, поднимаясь. – А... – неопределённо промямлила в ответ Мирэй, припоминая, как Кира ожесточённо пинала каминную решётку, одновременно пытаясь протолкнуть картоны через зазор поверх неё. «Похоже, Кики и Эрипи устроили небольшое землетрясение, пока сражались за рисунки», – со смешком сообразила она и порадовалась, что успела вернуть триптих на его законное место. Рой, хоть ничего и не сказал, всё же с довольной улыбкой посмотрел на подарок Коты, красующийся в обрамлении аккуратных кассетных багетов[18]. Лакированное чёрное дерево и филигранно точёная форма как нельзя лучше подчёркивали красоту угольных набросков. И Мирэй были понятны чувства Роя: его работа стала частью прекрасного творения. «А может, ему приятно, что это теперь часть моего привычного интерьера, моей повседневной жизни?..» – позволила себе размечтаться Мирэй, но мастер сейчас же вернул её на грешную землю прозаичным замечанием: – Этот тип розжига легко засоряется. Я почищу камин, но рекомендовал бы сменить розжиг, пока не стало совсем холодно. – Сменить? – машинально повторила Мирэй, всё ещё не до конца переключившись. А Рой уже начал извиняющимся тоном пояснять, что это не влетит в кругленькую сумму, «да и, вообще, он не настаивает», но просто лучше, и удобнее, и безопаснее, и можно сначала с Фудзии посоветоваться... – Конечно-конечно! Раз лучше, то лучше... Я всё оплачу. Не стоит перекладывать на хозяйку! – затараторила Мирэй, всё же очнувшись от созерцательного наваждения.

Или не очнувшись, потому что дальше она уже не слушала подробных пояснений о преимуществах разных типов розжига, а лишь следила за вдохновенным выражением подвижного слегка разрумянившегося лица. «Надо запомнить его таким. Он словно бы напрочь забыл о моём присутствии. Весь погружён в свою работу. Увлечён как истинный знаток: глаза горят, на губах улыбка. Мой персонаж. Мой герой...» – смутно раздумывала Мирэй.

Она спохватилась и сфокусировалась на разговоре, только когда Рой несколько раз позвал её по имени. – Э-эй! Мирэй! Мирэй! Ты здесь? – несколько театрально воскликнул он и рассмеялся. И она рассмеялась. И они договорились о переделке камина: займет с полмесяца, увы, потому что оптимальнее будет... И Мирэй снова не слушала, а лишь смотрела. И роман писался как никогда быстро и гладко: «Вдова Курокава нервно потянулась к иссиня-чёрным прядям, которые совсем не нуждались в каком-либо вмешательстве, потому как лежали в идеальной высокой причёске словно влитые. Но непослушные воле руки взметнулись к лицу трепетными белыми птицами, нечаянно обнажая нежную матовость бледной шелковистой кожи, доселе стыдливо скрытой длинными рукавами траурного наряда. Мастер Намбара немедленно опустил глаза, хотя, конечно же, уже успел заметить, как в тени рукава круглится изящный женский локоток».

***

Кира заранее предупредила, что заедет: ей вдруг вздумалось позаимствовать у матери её горячо любимую «Кавалькаду» Hermès. «Ты недавно надевала платок на вечеринку. Он ведь ещё у тебя?» – осведомилась дочь в LINE, даже не сомневаясь, что мать с готовностью снабдит её роскошной вещицей. Мирэй пришла в некоторое замешательство, но не потому, что не хотела одалживать платок. Как раз должен был снова прийти Рой, чтобы уже довести обновление камина до ума. И было совершенно непонятно, как теперь поступить с рисунками Коты, то есть Ю.

Кира прибыла первой и сразу же засела в гардеробной. Мирэй взволнованно расхаживала за её спиной, не решаясь прервать увлечённое перебирание старых коробок.

– Мам! Что у тебя за бардак?! Может, я зря тут роюсь?!

– Не зря, не зря... Он где-то здесь, – рассеянно пробормотала Мирэй, а сама в это время соображала, не стоит ли пойти и вытащить спрятанные перед визитом дочери картины – с минуты на минуту появится Рой, и ему будет обидно видеть опустевшую каминную полку.

– О! Ну наконец-то! – радостно возопила Кира и выхватила из очередной неприметной коробки глянцевитое шёлковое полотно, и оно взметнулось над её головой лёгким цветастым облачком.

Кира немедленно вскочила и подбежала к зеркалу, приложила платок к груди, проверяя, как его сине-золотая гамма сочетается с цветом её лица, и расплылась в довольной улыбке.

– Тебе идёт, – совершенно искренне прокомментировала Мирэй, встав у дочери за плечом.

И та сейчас же, словно смутившись, поспешно сложила шёлк и вернулась к коробке.

– О! Qu'est-ce que c'est?[19] – наигранно удивлённым тоном озвучила она и извлекла со дна ещё одну картонную упаковку.

Мирэй сразу же припомнила, что это был подарок к основной покупке – обычная бижутерия, хотя и с золотым напылением.

А дочь уже снова стояла у зеркала и прикладывала к мочкам ушей серьги, состоящие из тройных фирменных «H». Да, раскачивались они эффектно и к тому же были хорошо видны под длинными тёмными волосами Киры. «Какая же она красавица! Неудивительно, что Кота... Ю так долго не мог её оставить, – невольно подумалось Мирэй. – Как будто что-то большее есть в этой красоте. Как будто она должна таить некое откровение, вечный и нерушимый смысл. Но Кики... Ах, неужели Кики всего лишь?...»

Мирэй не дала себе додумать. А тут и домофон оповестил о приходе гостя. – О! Мам! Это твой юный поклонник! – не без смешка проговорила Кира, первая оказавшаяся у экрана. – Впускаем? «Ну вот и Рой!» – сообразила Мирэй и лишь тихо угукнула в ответ, стараясь скрыть своё неуместное волнение.

Кира нажала кнопку и вприпрыжку пошагала вниз. Кажется, она была в хорошем настроении.

И когда на первый этаж, припозднившись, спустилась сама хозяйка, дочь уже осаждала Роя потоком противоречивых вопросов:

– Так вы тут камин ремонтируете? Но вы же строитель? Или столяр? Или вы просто хороший сосед? Помогаете маме по доброте душевной?

– Кики! – ошеломлённо крикнула Мирэй, но это ничуть не приструнило проказницу.

– Да ты только посмотри, мам! Господин Китамура не с пустыми руками пришёл! Настоящий галантный кавалер! Кажется, так раньше выражались? – хихикая, сообщила та и с демонстративным усилием подняла с пола жестяное ведро.

Рой между тем скромно поприветствовал Мирэй кивком и пояснил: – Выловил утром. Увидел, что у Вас гости, и решил удивить озёрной рыбкой. – Вот, мам! Рыбка! – торжествующим тоном повторила Кира и покачала ведро. – Чёрный окунь[20], – немедленно согласился гость.

И Мирэй не нашла в себе сил усмирять разошедшуюся дочь.

«Как всё нелепо! Кики, Рой, рыба! Я только-только хотела поговорить серьёзно», – успела подумать Мирэй, а Кира уже заботливо тащила ведро на кухню. Конечно, ни о каком серьёзном разговоре не могло быть и речи. Кира развела бурную деятельность, с удивительной, для матери, сноровкой очищая и разделывая улов. А Рой как искушённый эксперт местной кухни терпеливо подсказывал рецепты, зорко наблюдая за стараниями поварихи:

– Лучше всего поджарить на решётке. Надрезать немного филе, посолить, поперчить и на огонь. Нет-нет, не сразу. Пусть немного полежит – даст сок. А лимон у вас есть? Или лайм. – Есть юдзу[21]! – вмешалась Мирэй, перед этим постаравшись как можно незаметнее выставить на камин рисунки Ю.

– Подойдёт! – одобрил Рой и шагнул к холодильнику. – А давайте натрём цедры и сразу посыплем, а? – предложила Кира. И Мирэй занялась поисками тёрки.

***

Окуни вышли на славу: и сочные, и зажаристые, с солоновато-кисленьким ароматом и пикантным привкусом цитруса.

Мирэй и не заметила, как расправилась с первой рыбёшкой. Вторую она уже решила посмаковать и медленно разделила на несколько кусочков, осторожно избавляясь от крупных косточек. Рой тоже ел неторопливо, время от времени сдабривая свою порцию соевым соусом. Они пристроились с тарелками и приборами на веранде, прямо на перилах ограды. Вышли посмотреть, как уезжает Кира, да так и остались.

День был погожим и солнечным. Озеро, поблёскивая, лениво катило широкие матовые волны. Но ветер не холодил, лишь слегка волновал окружающую зелень и гнал по небу аляповато рваные воздушные облака.

Мирэй поплотнее запахнула ворот шерстяной парки и тихонько вздохнула. Поговорить с Кирой так и не удалось. Она прихватила платок и серьги и распрощалась, как только плита просигналила о готовности окуней.

Мирэй пребывала в какой-то туманной отрешённости и сделала лишь слабую попытку удержать дочь хотя бы ради обеда. – Ах, мам, за кого ты меня принимаешь?! Не такая уж я махровая эгоистка! Не буду я вам мешать! – хмыкнула она и лукаво подмигнула.

А Рой сообразил передать Кире готовое блюдо в контейнере. «О! А тут и контейнеры есть!» – удивилась и смирилась Мирэй. Дочь уехала и не сообщила ничегошеньки о своих дальнейших планах, не узнала о беспокойстве отца, а главное не услышала от Мирэй вопросов о своих финансах.

«Ладно, платок. Он и правда редкий. Но эти латунные побрякушки! Зачем они ей?! Или?..» – пыталась сообразить мать, провожая хмурым взглядом удаляющееся такси.

– Волнуешься за неё? – осторожно проговорил Рой и заглянул Мирэй в глаза.

– Мне кажется, я должна что-то сделать, но...

– Знаешь, я заметил, как ты доставала картины, – ещё осторожнее продолжил он. – Похоже, дела сердечные?

Мирэй нерешительно хмыкнула и уткнулась в свою тарелку.

– Думаю, наши советы для неё будут пустым звуком. Мы же старики. Не мучай себя. Это я тебе как специалист по самобичеванию говорю.

Мирэй всё же усмехнулась.

«Как он ловко поместил нас в одну возрастную категорию. Но где-то он и прав. Даже если я что-то и скажу, то вряд ли она услышит», – мысленно согласилась она, но вслух всё же возразила:

– Она ведь сама приезжает ко мне, словно хочет моей помощи, но не решается просить. Все эти вещи – скорее всего, всего лишь предлог.

– Я для себя усвоил урок, что помощь надо просить. Так честнее. Понимаешь?

Мирэй покачала головой, но теперь уже промолчала. Она наконец ответила на его взгляд. Эти удивительно лучистые, как будто бы неизменно улыбающиеся глаза, смотрящие открыто, но не властно.

«А просить любви?» – вдруг подумала Мирэй и почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

Рой истолковал это по-своему: – Всё же холодновато! Пойдём! Камин как раз проверим!

– Пойдём! Но не скажи – очень тёплый январь! Даже озеро не замёрзло!

– А оно и не замерзает никогда! На моём веку такого точно не случалось.

– Ну да?!

– Оно же ведовское! Помнишь?!

– Ну да...

Мирэй задвинула створку окна и ещё раз посмотрела на тёмную воду и беспокойное небо над ней.

А Рой уже разжёг камин.

***

Медиапремия Event[22], учреждённая одноимённым интернет-изданием, была относительно молодой и не то чтобы слишком престижной. Но, видимо, Такахаси рассудила, что любая положительная активность – это полезное вложение в имидж успешного творца. Ю выдвинули в категории «Прорыв года», и было весьма вероятно, что именно ему и достанется победа. Всё же раскрутился он всего за два месяца!

Галеристка и её протеже присутствовали на событии лично и даже явились в парных пурпурных нарядах – ярких, но не вычурных.

О том, что Кира тоже будет участвовать в церемонии – но не как претендентка на приз, а как одна из соведущих, – Мирэй узнала всего за несколько часов до начала трансляции. Эрипи подсказала. И услужливо сообщила, что Кира будет объявлять победителя именно в той категории, в которой фигурировал её бывший парень.

Мирэй внутренне приготовилась, но всё равно не была готова к тому, что дочь буквально влетит в зал верхом на дико ревущем мотоцикле. Вся в чёрной коже, от остроносых лаковых сапог до стойки жёсткого наглухо застёгнутого воротничка. В идеально подобранном чёрном шлеме, горящем золотым принтом языков пламени. Промчавшись мимо зрительских рядов, Кира с необычайной ловкостью развернулась и затормозила, остановив машину ровнёхонько у ступеней, ведущих на подмостки. А поднявшись на сцену, байкерша эффектно сняла шлем и тряхнула пышными прядями шелковистых волос, обнаруживая ярко сияющие длинные серьги.

Публика яростно зааплодировала, словно Кира стала главным лауреатом вечера, а не одной из многочисленных гостей, приглашённых ради нескольких минут у микрофона. Кира между тем, сдержанно, но с явным самодовольством улыбнувшись, освободилась от перчаток и расстегнула молнию куртки. И Мирэй сейчас же узнала в её сине-золотом шёлковом топе свой любимый Hermès. Всё встало на места: платок Hermès, серьги Hermès и, видимо, кожа тоже Hermès (да, коллекция «Осень-Зима 2024-2025», как Мирэй выяснила чуть позже). Образ цельный, немного дерзкий и с акцентом на классике. Продуманно!

«Но она же могла и сама запросто купить необходимые аксессуары! Или не могла?» – озадачилась Мирэй.

На самом деле она смутно представляла, как много стоили дочери все её затеи: дизайнерское платье, причём эксклюзивное, пошитое под заказ, украшения Cartier – уже немало. Но ведь потом были подарки, аренда парка, обеспечение охраны. А теперь участие в премии. Вряд ли такое удачное для Киры стечение места, времени и обстоятельств могло устроиться одним лишь благоволением организаторов церемонии. Определённо пришлось сделать денежные вливания. И это без учёта антуража эффектного появления.

«Горо утверждает, что не помогает ей. Тогда что? Долги?» – напряжённо раздумывала Мирэй, наблюдая, как Кира, откровенно наслаждаясь произведённым фурором и всеобщим вниманием, с театральной аффектацией зачитывает имена претендентов на награду. И тут Мирэй пришлось прервать свои размышления и сконцентрироваться на трансляции – Кира спустилась в зал с микрофоном и начала обходить номинантов. Казалось бы, традиционный опрос перед награждением, но даже через экран чувствовалось, как в аудитории повисло напряжение. Последним респондентом стал Ю, и потом этот факт много раз припоминали во всех обсуждениях произошедшего: «Почему он оказался последним, если в списке значился вторым?» И простой ответ, что он дальше всех сидел от сцены, никого не устроил.

Интервью началось неловко, хотя вопрос прозвучал вполне невинно: «Господин Сэкай, вы – новое имя, но в мире искусства вы далеко не новичок, не так ли?» Однако Кира, сделав небольшую паузу, демонстративно заглянула в карточку с подсказками перед тем, как произнести фамилию.

Ю отреагировал спокойно, кратко обозначив свой творческий путь. Наверняка он был предупреждён о содержании разговора. Кира широко и натянуто улыбалась в ответ и продолжила уже чуть более провокационно: «Как удивительно, что вы внезапно стали настолько популярным! Буквально все твердят о Вашем таланте. Но почему никто не замечал его раньше? Как Вы объясняете себе случившееся?»

Ю не остался в долгу и тоже надерзил: «Вы слишком надумываете и много подозреваете! Это всего лишь каприз судьбы. На самом деле, я не гонюсь за успехом и наградами. Важнее – гармония с собой».

«Оригинально! – воскликнула Кира. – Интересно, а Ваша спутница придерживается таких же взглядов на успех?»

Микрофон повернулся в сторону Такахаси, что было уже чистой импровизацией, но гостья с готовностью его перехватила. И тут звук отключился. Видно было, что Такахаси начала что-то говорить, но потом завертела микрофон в руках, потрясла и даже постучала, а в итоге отдала его интервьюеру. Кира растерянно пробежалась пальцами по прибору и картинно развела руками. Звук так и не восстановился. А по залу пробежал гул недовольства. Мирэй похолодела. Эта техническая накладка не сулила ничего хорошего. На церемонии тем временем пустили музыкальную отбивку, возвещающую торжественный момент объявления победителя. И им стал Ю Сэкай.

Встав на сцене рядом с Кирой, он завладел её микрофоном и первым делом сказал: – О! Так быстро починился!

– Вы слишком надумываете и много подозреваете! – вернула ему его реплику Кира с делано шутливой интонацией.

«Может, ей стоило промолчать? Или скандал был неизбежен?» – много раз спрашивала себя Мирэй и не находила ответа.

Она отчётливо запомнила, как чат, сопровождавший трансляцию, буквально взорвался. Зрители наперебой начали ругать все стороны: кто-то утверждал, что микрофон испортила Кира, кто-то был уверен, что виновата Такахаси – никто до неё не забирал микрофон себе, и дружные проклятия лились на организаторов, которые не смогли сразу же разрулить инцидент. В конце концов, модераторы чата вмешались и оставили официальный комментарий, что случилась непредвиденная неполадка в программном обеспечении, и никто, в сущности, тут не в ответе.

Но возмущение в сети лишь набирало обороты. Многие отметили, как Такахаси захватила микрофон. Другие настаивали на изначальной враждебности Киры. Мнения разделились, и в сети разразилась настоящая локальная война.

Мирэй нестерпимо хотелось расспросить Киру, что же, собственно, произошло, но, памятуя об октябрьской отповеди, она всё же сдерживалась. Втайне она предполагала, что единственными виновниками происшествия были именно организаторы премии. Они попросту побоялись открыто признать, что сами прервали речь именитой гостьи. И пошли на это потому, что Кира, в надежде подколоть Такахаси какой-нибудь особенно язвительной репликой, слишком уж затянула интервью и начала выбиваться из графика.

К несчастью, среди ярых поклонников Киры было много молодых и безбашенных, и они наводнили медиапространство мемами[23] и вирусными картинками про Такахаси (например такими, где героиня с деланой неловкостью держит микрофон, как некий предмет из магазина для взрослых).

Несмотря на то, что происшествие и пустого чиха не стоило, постоянные обитатели интернета восприняли его очень серьёзно. И все аккаунты Такахаси подверглись набегу троллей[24] и хейтеров[25]. Однажды даже появилась информация – фейковая[26], как оказалось, – что один сумасшедший парень выследил, в какой гостинице остановилась галеристка, и попытался проникнуть в номер.

Безобразное поведение фанатов и особенно оголтелая травля, развёрнутая в отношении Такахаси, конечно, совсем не добавляли очков привлекательности имиджу Киры. Но она с самого начала и очень чётко обозначила своё негативное отношение к подобным действиям.

Лукавила ли она ради подобия порядочности или искренне сочувствовала сопернице, было уже не так важно. А вот молчаливая тактика Такахаси в этот раз не возымела успеха. Общественное мнение укрепилось в убеждении, что именно она отключила микрофон, чтобы выставить себя жертвой и уничтожить имидж Киры. А извинения организаторов премии продиктованы лишь давлением влиятельной персоны. Такахаси давно в бизнесе, и никто не хочет с ней ссориться. И вот она нападает на молодую инфлюэнсершу. И лишь потому, что та посмела быть более привлекательной на её фоне. И при этом она беззастенчиво увела её парня, переманив того славой и положением. Ну не змея ли?!

Кажется, Кира выигрывала и этот раунд. Но...

Примечания.

[1] «Cartier» (фр.) – французский ювелирный дом класса люкс, основанный в 1847 году в Париже. Назван в честь своего основателя, французского ювелира Луи-Франсуа Картье (фр. Louis-François Cartier 1819-1904 гг.). Символ роскоши, статуса и аристократического вкуса, официальный поставщик королевских дворов Европы. «Вечеринка Cartier» – это не просто рекламная акция, а закрытое элитное мероприятие (обычно в формате презентации новой коллекции), куда доступ возможен исключительно по персональным приглашениям. Посещение такого события выступает негласным маркером принадлежности к элитным социальным и медийным кругам. В контексте романа закрытый формат вечеринки создаёт идеальную среду для светского маневрирования, где каждый жест и контакт приобретают вес, а социальный статус становится инструментом давления.

[2] «Знаменитое серебряное платье» – здесь речь идёт о культовом творении из коллекции 1967 года модного дома Paco Rabanne, иначе называемом «платье-доспехи» (англ. armour dress). В оригинале представляет собой короткое прямое платье без рукавов, созданное из металлических прямоугольных пластин, соединённых кольцами. В прессе того времени его окрестили «лучезарной бронёй». В романе Кира надевает адаптированную версию платья, в которой металл заменён на огранённые прямоугольные кристаллы, что органично вписывает авангардный силуэт в ювелирную эстетику вечера Cartier.

[3] «Paco Rabanne» (исп. «Пако Рабан») – французско-испанский модельер баскского происхождения, основатель собственного дома высокой моды Paco Rabanne. Один из главных авангардистов 1960‑х: радикально изменил конструирование одежды, заменив традиционное шитьё на сборку из металлических, пластиковых и бумажных пластин с помощью заклёпок и цепей. Его наряды стали символом футуристической эстетики и активно носились иконами стиля эпохи. В профессиональной среде его часто называли «металлургом моды», а Сальвадор Дали высоко оценивал его визионерский подход.

[4] «Чокер» (англ. choker – «облегающий шею») – короткое колье или лента, плотно прилегающая к шее (обычно 30-35 см). В ювелирной традиции и высокой моде классический акцентный элемент, подчёркивающий линию шеи и декольте; часто выполняется из драгоценных металлов, камней, жемчуга или бархата.

[5] «Пусеты» (фр. pousette – «булавка», «гвоздик», от pousser – «вставлять», «толкать») – серьги-гвоздики, плотно прилегающие к мочке уха и не имеющие свисающей части. Крепление осуществляется с помощью застёжки-бабочки, винтового зажима или силиконового фиксатора. В ювелирной традиции и высокой моде классический минималистичный формат, подчёркивающий элегантность и сдержанность образа.

[6] «Шинка» (от нем. Schiene – «полоса», «металлическая лента») – ювелирный термин: ободок кольца (часть, которая охватывает палец). В классическом перстне шинка обычно массивная и служит конструктивной основой для декора: гравировки, эмали, инкрустации или крепления для камня.

[7] «Слишком дешёвое (кольцо)» – здесь речь идёт о том, что в традиционной ювелирной иерархии крупный бесцветный камень высшей чистоты остаётся эталоном инвестиционной ценности, тогда как стоимость цветных бриллиантов сильно варьируется в зависимости от происхождения окраски и сертификации.

[8] «Романтичный декабрьский праздник» – здесь речь идёт о католическом Рождестве (25 декабря), которое в Японии носит преимущественно светский и коммерческий характер. Для большинства населения (менее 5% исповедуют христианство) праздник лишён религиозного значения: 24-25 декабря воспринимаются как время для пар и семей, по настроению близкое ко Дню Святого Валентина. Традиционные атрибуты включают рождественский торт (бисквит со взбитыми сливками и клубникой), праздничную курочку (устоявшаяся традиция, во многом сформированная маркетингом KFC) и масштабные городские иллюминации.

[9] «Сибуя» (яп. 渋谷区 «Сибуя-ку») – один из 23 специальных районов Токио, мировой центр молодёжной моды, уличных субкультур и ночной жизни. Население составляет около 230 тыс. человек. Визитными карточками района являются легендарный пешеходный перекрёсток «Сибуя-скрамбл» (англ. Shibuya Scramble – буквально «Сибуйский диагональный»), статуя пса Хатико, масштабные экраны на фасадах зданий и высокая концентрация флагманских брендовых магазинов. Сибуя давно сохраняет статус культурного хаба, где рождаются и быстро распространяются новые визуальные и музыкальные тренды. В контексте романа выбор этого района для выставки Ю Сэкая неслучаен: проведение мероприятия в галерее Сибуи подчёркивает актуальный характер его творчества и встраивает персонажа в самую динамичную арт-среду Токио.

[10] «Стрим» – см. «День второй» примечание 6.

[11] «Инфлюэнсэр» (англ. influencer – «влияющий») – медийное лицо, чьё мнение, образ жизни или экспертиза формируют предпочтения и поведение значительной аудитории. В современной цифровой среде термин закреплён за блогерами, экспертами и селебрити, способными транслировать тренды через социальные сети. Функционально заменил традиционного «лидера мнений», сместив акцент с авторитета на медийный охват и коммерческий потенциал.

[12] «Секьюрити» (англ. security – «безопасность, охрана») – устоявшееся в русском языке заимствование, обозначающее сотрудника частной или корпоративной охраны, а также систему обеспечения безопасности на объектах и мероприятиях. В современной практике термин чаще относится к охране публичных и закрытых событий, а также к персональной защите VIP-персон, отличаясь от бытового понятия «охранник» более строгими стандартами подготовки и чёткими протоколами работы.

[13] «Ячменный чай» (яп. 麦茶 «муги-тя») – напиток из обжаренных зёрен ячменя, широко распространённый в Японии, Корее и Китае. Зёрна обжаривают до золотисто-коричневого цвета, затем заваривают. Напиток употребляют как горячим, так и охлаждённым. Обладает мягким, слегка хлебным вкусом, не содержит кофеина и дубильных веществ, что делает его безопасным для слизистой желудка. В восточноазиатской традиции его ценят за лёгкое пищеварительное действие, способность утолять жажду и снимать чувство тяжести после еды.

[14] «Осака» (яп. 大阪市 «Осака-си» – буквально «Большой склон») – третий по величине город Японии (после Токио и Йокогамы), административный центр одноимённой префектуры. Население – около 2,7 млн человек (2020 г.). Исторически известен как крупнейший торговый узел страны, сегодня сохраняет статус ключевого промышленного, логистического и делового центра. Главные достопримечательности: Осакский замок (современная реконструкция на историческом фундаменте), развлекательный квартал Дотомбори (яп. 道頓堀), а также тематический парк Universal Studios Japan и Океанариум «Кайюкан» (яп. 海遊館).

[15] «Persona non grata» (лат.) – «Нежелательная личность».

[16] «Кохаку» (яп. 紅白歌合戦 «Кохаку ута гассэн» – буквально «Песенный турнир Красных и Белых») – ежегодное музыкальное шоу телеканала NHK, выходящее в эфир 31 декабря и считающееся главной новогодней телепрограммой Японии. Участие в нём воспринимается как высшая профессиональная отметка: отбор осуществляет комиссия вещателя, и попадание в эфир означает общенациональное признание и неофициальный статус «артиста года». Исполнители делятся на две команды: «Красных» (женщины) и «Белых» (мужчины), соревнуясь в вокальном мастерстве и сценической подаче. Трансляция отличается масштабными декорациями и костюмированными номерами.

[17] «Такасимая» (яп. 髙島屋 «Такасимая») – одна из старейших и наиболее престижных сетей универмагов Японии, основанная в 1831 году в Киото как магазин тканей и кимоно. Названа в честь родного уезда (яп. 高島郡 «Такасима-гун», современная территория города Такасима в префектуре Сига) приёмного отца основателя сети Синсити Ииды (яп. 飯田新七 1803-1874гг.) Сегодня это не просто торговые комплексы, а многофункциональные культурно-досуговые центры: помимо бутиков люксовых брендов и знаменитых гастрономических залов, универмаги регулярно проводят художественные выставки, инсталляции и авторские коллаборации. В контексте романа размещение фотозоны с работами Ю Сэкая в Такасимая отражает реальную стратегию бренда: сеть давно использует современное искусство как инструмент привлечения аудитории, трансформируя торговое пространство в площадку культурного диалога.

[18] «Кассетный багет» – см. «День второй» примечание 9.

[19] «Qu'est-ce que c'est?» (фр.) – «Что это?»

[20] «Чёрный окунь» (англ. «black bass») – ообиходное название пресноводных рыб из рода чёрных окуней (лат. Micropterus – буквально «малопёрые») семейства центрарховых (лат. Centrarchidae), не родственных речным или морским окуням. В Японии этот инвазивный вид стал культовым объектом спортивной рыбалки. Несмотря на экологические ограничения, в ряде регионов рыба ценится за плотное белое мясо и используется в локальной кулинарии.

[21] «Юдзу» (яп. 柚子, лат. Citrus junos) – японский цитрусовый гибрид, внешне напоминающий небольшой мандарин с бугристой кожурой, которая меняет цвет от зелёного до жёлтого по мере созревания. Обладает выраженным кислым, терпким вкусом с цветочно-хвойными нотами; из-за высокой кислотности мякоть практически не употребляют в чистом виде, активно используя цедру и сок как ароматическую основу. В японской кулинарии юдзу служит ключевым ингредиентом для соусов (включая пондзу), маринадов и приправ к рыбе.

[22] «Event» (англ.) – «Событие».

[23] «Мем» (англ. meme) – здесь речь идёт об интернет-меме: единице вирусной культурной информации (изображении, тексте, видео или устойчивой фразе), которая спонтанно тиражируется и видоизменяется пользователями в сети. Изначально термин обозначал любую идею, передаваемую посредством подражания, но в современном обиходе он прочно закрепился за цифровым фольклором, служащим преимущественно для ироничного или развлекательного общения.

[24] «Тролль» (англ. troll) – здесь речь идёт об интернет-пользователе, который намеренно публикует провокационные, оскорбительные или бессмысленные сообщения с целью вызвать эмоциональный отклик, посеять хаос или развлечься за чужой счёт. В отличие от хейтера (см. примечание №195), тролль не обязательно испытывает личную ненависть к жертве: для него важен сам процесс «разжигания» конфликта и получение удовольствия от чужой реакции. В романе аккаунты Такахаси одновременно атакуют и тролли (ради забавы), и хейтеры (из искренней неприязни), что создаёт эффект полномасштабной сетевой травли.

[25] «Хейтер» (англ. hater – «ненавистник») – пользователь цифровой среды, систематически выражающий неконструктивную критику, агрессию или пренебрежение к личности, бренду или явлению. В интернет-пространстве часто действует анонимно или в составе скоординированных групп, превращая эмоциональный негатив в инструмент публичного давления. Термин вышел за пределы сетевого сленга и закрепился в медиапсихологии как обозначение деструктивной формы публичной реакции.

[26] «Фейковый» (от англ. fake – «подделка», «фальшивка») – прилагательное, обозначающее ложный, сфабрикованный или намеренно искажённый характер информации, объекта или события. В цифровой среде закрепилось как маркер недостоверного контента, созданного для манипуляции восприятием, дискредитации или вирусного распространения. В современном медиадискурсе термин сместил акцент с прямой лжи на имитацию достоверности: форма убедительности часто важнее фактической точности, что позволяет фейкам быстро встраиваться в публичную повестку.

День восьмой. Часть 3

***

Тогда тоже был февраль. «Получается, год назад», – подумала Мирэй, передавая книгу в руки нетерпеливой Фудзии.

И та сейчас же начала энергично её листать, словно проверяя, не изменилось ли содержание в дополнительном выпуске. А Ив поддержал её любопытство, пристроившись у неё за плечом.

Мирэй молча наблюдала за ними и изо всех сил старалась больше не вспоминать, но мысли сами собой возвращались в тот день: «Точно... Накануне я как раз отправила Эрипи первый драфт[1] романа».

Время тянулось нудно и монотонно. Ещё и за окном заунывно лил серый дождь. Он то чуть затихал, повисая над озером туманной мутью, а то вновь припускался, выбивая хаотично шумную дробь из досок потемневшего пола террасы.

Мирэй бессмысленно прослонялась по дому до самого вечера, вроде бы понимая, что за несколько часов Эрипи никак не сможет прочесть роман от корки до корки, но всё равно надеясь, что с минуты на минуту раздастся звонок. Так она и отправилась спать, в тревожном и томительном ожидании, не отключив на телефоне звук.

Мирэй не сразу поняла, почему проснулась среди ночи. Стояла тяжёлая безлунная темнота, подсвеченная лишь слабым огоньком настенного выключателя. Снаружи всё ещё бушевал ливень.

Мирэй потянулась к телефону на прикроватной тумбочке, и тот вдруг завибрировал и залился бодрой мелодией прямо у неё под рукой. Экран показывал два пропущенных от некоего «Кудзиро Андо»[2]. Несколько секунд Мирэй всматривалась в это имя, почти не осознавая, что всё происходит уже не во сне.

Звонок прервался так же внезапно, как и возник. И сейчас же пришло SMS-оповещение – начало сообщения уже не сулило ничего хорошего: «Я адвокат вашего бывшего мужа, господина Горо Сираты...»

Мирэй смутно припомнила, что да, как-то и когда-то Горо впутался в сомнительную историю со взятками и подкупом, но выкрутился, и был какой-то ушлый законник. «Неужели Горо опять во что-то вляпался? Или это из-за Харуки? Но при чём здесь тогда я?» – с трудом соображала она, пытаясь стряхнуть с себя сонное оцепенение.

И она перезвонила. – Госпожа Сирата! Прошу прощения за то, что тревожу вас так поздно, но я вынужден. Ваша дочь заявила вас как своего поручителя[3]. – Что? Поручитель?

– Да. Она нуждается в юридическом сопровождении, и я готов предоставить ей свои услуги, но...

– Подождите-подождите, я ничего не понимаю. Ваши услуги? Зачем?

– Госпожа Сирата, я не могу распространяться о делах моих клиентов. Но если вы выступите поручителем...

– Конечно-конечно! Я согласна! Что случилось? – Отлично, госпожа Сирата! Значит, мы договорились! Я это зафиксирую, хорошо? И теперь я могу раскрыть вам подробности: Ваша дочь – госпожа Кира Сирата – стала участницей дорожно-транспортного происшествия...

– Подождите-подождите! Она с вами? Что с ней? – Прошу прощения, но нет. Но не волнуйтесь, она не пострадала. Её жизни ничего не угрожает. Сейчас госпожа Сирата находится на государственной трассе... – Напишите мне точное место! Вы поедете? – Да, я как раз собирался, и поэтому... – Хорошо! Встретимся там!

Мирэй нажала отбой и, не дожидаясь нового SMS, вскочила с кровати.

***

Когда Мирэй прибыла на место, уже начинало светать, но дождь и не думал прекращаться: лил с неумолимой монотонностью, смазывая все краски и звуки.

Кира безучастно сидела в салоне своего «Форда Мустанга»[4] с совершенно незнакомым Мирэй серым лицом – максимально закрытая и мрачная. И особенно странным было то, что автомобиль казался абсолютно неповреждённым. Но под голубоватым светом его фар на асфальте поблёскивали какие-то неопознаваемые осколки: и огромные куски и совсем мелкая крошка.

Вокруг вились полицейские. А как раз позади бампера «Форда» в ограждении шоссе зияла рваная дыра, за которой внизу, на травяном поле угадывалась машина. Рядом с ней тоже толпились люди, среди которых Мирэй с удивлением и ужасом узнала Ю. Он жестикулировал и явно нервничал, порой переходя с увещевательного тона на возмущённый крик.

К дочери её не пустили, а она так и не посмотрела в её сторону, уставившись невидящими глазами прямо перед собой, в муть занимающегося хмурого утра.

Время бежало какими-то неадекватными рывками. Запомнился приезд адвоката, который, быстро поприветствовав Мирэй, немедленно устремился к клиентке, попутно отфутболивая с дороги каких-то чинуш в серых костюмах (следователей?).

Совсем посветлело. И вдруг, как грибы после дождя, на шоссе выросли нестройные ряды прессы. К счастью, полицейские оттеснили их и от виновницы аварии, и от потерпевших. Мирэй непроизвольно ссутулилась и надвинула платок на самые глаза.

Хоть она и стояла под зонтом, за пару часов всё же изрядно вымокла: в кроссовках хлюпало, а штанины джинсов уже начинали липнуть к телу. Но она и не думала о том, чтобы укрыться в своей «Тойоте». Ей казалось, что стоит лишь на миг отвлечься, и она уже ни за что не сможет выручить Киру. Тем более что до сих пор было совершенно непонятно, что произошло, кроме того, что Кира въехала в элегантный «Ягуар»[4] Такахаси и вышибла его с трассы.

Такахаси всё ещё сидела внутри покорёженной машины. Мирэй догадалась об этом по тому, как Ю время от времени заглядывал внутрь «Ягуара» через опущенное окно и напряжённо кивал в ответ на не слышные окружающей публике реплики. Но зато можно было уловить, как он нервно повторял: «Да-да, Макико! Не волнуйся, Макико! Да-да, Макико!»

Смахивая с лица дождевую воду, к Мирэй подбежал Андо.

– Сейчас госпожу Сирату увезут для медицинского освидетельствования и дачи показаний. Но это чистая формальность: она абсолютно трезва и не находится под воздействием каких-либо веществ. Уже днём она будет свободна. Это я гарантирую! – протараторил он и кинулся было назад. Но Мирэй вовремя вцепилась в его плечо.

– Как это случилось? Она вам рассказала? – чуть не прокричала она, затылком ощущая, как при её словах активировалась и пришла в движение журналистская братия.

Андо предусмотрительно подхватил Мирэй и увёл за полицейский кордон. Отсюда Мирэй уже могла рассмотреть силуэт Такахаси на заднем сиденье «Ягуара»: она сосредоточенно смотрела в телефон. А ещё Кира. Её глаза. Остановившиеся, пустые, но переполненные слезами. И эти беззвучные и безэмоциональные слёзы поразили Мирэй сильнее, чем вся сюрреалистичная сцена ночной аварии. Казалось, только вчера Кира стояла на на сцене, триумфально улыбаясь в свете софитов. А сегодня – это всего лишь дурной сон, но... Настойчивый голос прервал мысли Мирэй вдохновенном монологом:

– Поверьте! Такие дела решаются простой договорённостью: возмещение ущерба и всё. Никто не пострадал. Поэтому вопрос только в сумме. Я уже связался со страховой и с адвокатом господина Сэкая и госпожи Такахаси. Остаются лишь сущие формальности... – это Андо снова завёл свою канцелярскую шарманку. Мирэй прекрасно понимала, что всё не так радужно[6], как он пытается ей расписать, и поэтому сейчас её больше всего волновали подробности аварии: – Хорошо-хорошо! Я поняла! Но что произошло? Вы можете мне сказать? Андо почему-то ухватился за ручку её зонта, и Мирэй поняла, что её трясёт, и крупные капли с краёв зонта сыплются на непокрытую адвокатскую лысину.

Она глубоко вздохнула, слегка отступила, но не сдалась: – Прошу! Скажите! Андо неуверенно оглянулся на Киру, которая никак не реагировала на присутствие матери и сидела по-прежнему неестественно прямо и неподвижно, словно окончательно окаменев от шока и стыда. И Андо как будто бы решился: – Хорошо... Но это конфиденциальная информация. Поэтому прошу вас... – Да-да! Я всё понимаю. Но и вы поймите меня! Это моя дочь. И в конце концов, я ведь поручитель. Кира сама меня назвала. Так что? – Госпожа Сирата преследовала «Ягуар» госпожи Такахаси и в момент внезапного торможения последнего допустила опасное сближение и... – Господин Андо! – Мирэй не выдержала и дёрнула адвоката за вымокший насквозь рукав полосатого пиджака.

– Это чистое недоразумение. Всплеск эмоций. Молодость, любовь, страсть – простительно, – внезапно перешёл на доверительный шёпот тот, придвинувшись почти к самому лицу Мирэй. – Господин Сэкай пригласил мою клиентку на встречу для частной беседы, но разговор пошёл не по плану, а обернулся перепалкой. Госпожа Сирата, желая наладить отношения, поддалась чувствам и последовала за господином Сэкаем и госпожой Такахаси, но они предпочли скрыться, и...

Мирэй невольно всхлипнула. Ещё немного, и она бы разрыдалась.

Безжалостная журналистская свора бесновалась прямо за её спиной: мелькали вспышки фотоаппаратов, гудели и галдели вопрошающие голоса, грубо обрывали их полицейские окрики. И посреди всего этого замерла Кира, в ошеломительной печали и раскаянии. Так виделось Мирэй. И она не могла уже думать ни о чём другом, как о беззащитности дочери перед нахлынувшим несчастьем. Сейчас её разнесут в пух и прах, казнят и растопчут и не проявят ни капли жалости.

Андо вытянул из внутреннего кармана пиджака ещё не вскрытую упаковку сухих салфеток и протянул её Мирэй. И она поняла, что плачет.

***

Эрипи заправила за уши непослушно торчавшие короткие пряди и, сняв, протёрла очки, наблюдая с подслеповатым прищуром в зеркало заднего вида, как Мирэй неловко переодевается на заднем сиденье «Тойоты».

Подруга успела забросать Мирэй неотвеченными сообщениями и пропущенными вызовами ещё задолго до наступления утра. Но отозвалась Мирэй, лишь когда остановилась на служебной парковке отделения полиции. Андо уговорил её ждать снаружи: «Вы же не хотите, чтобы пресса накинулась и на вас?» Мирэй не просто не хотела – она сама уполномочила адвоката, чтобы всем любопытствующим он давал от её лица комментарий, что комментариев не будет.

Крыльцо здания уже взяли в плотное оцепление вездесущие репортёры, а вот на стоянку позади их не допускали. «Отсюда вы легко увезёте госпожу Сирату сразу после её официального заявления перед прессой», – пояснил он.

Мирэй хотелось хотя бы издали услышать голос Киры, но она смирилась и осталась в машине.

Эрипи приехала со сменными вещами и двумя стаканами горячего латте.

– Мне надо покурить! – решительно потребовала Мирэй. И подруга так же решительно вложила ей в руку манговый чупа-чупс.

– Она выдержит! Главное, что никто не пострадал. Сейчас придётся затихнуть и переждать. Может быть, поехать в длительное путешествие или снова пройти обучение за границей. Нет-нет, не сразу. Без суеты. Сначала уладить все юридические тонкости. Так чтобы никаких придирок, никаких хвостов. Заплатить всё и даже сверху. Полностью признать вину. Не спорить, не оправдываться. Андо – профессионал. Горо вытащил, а с Кирой всё намного легче! Не кисни, Мирэй! – бодро вещала она.

Но Мирэй не сильно прислушивалась. Больше всего её сейчас волновало, захочет ли Кира поговорить с ней, открыться, довериться. И сердце безотчётно точило горькое предчувствие, что не захочет.

Андо заботливо передал Киру прямо в руки Мирэй и даже помог усадить в «Тойоту».

– На сегодня всё! Я ещё свяжусь с вами! Но можете ни о чём не беспокоиться. Все переговоры я беру на себя! – отрапортовал он и откланялся.

Дочь молча устроилась сзади и демонстративно уставилась в окно. Мирэй повернула ключ зажигания, а Эрипи скомандовала: – Давайте-ка ко мне! Сейчас не помешает подкрепиться! – Нет! – внезапно резко заговорила Кира, всё ещё глядя в окно. – До Ногидзака[7]!

Голос её прозвучал неожиданно зло и холодно, словно предупреждая любые расспросы и сочувствие.

Эрипи бросила на Мирэй смущённый взгляд и сжала губы. А та, отчаянно борясь с подступающими слезами, пыталась аккуратно вырулить с парковки.

***

Кира действительно вышла на Ногидзака, но не направилась ни на станцию, ни на стоянку такси. Мирэй почему-то думала, что дочь решила добраться до дома в Оте кружным путём, чтобы запутать выслеживающих её папарацци. Но нет, она свернула в глубь квартала и, миновав музей, вошла в подъезд скромного семиэтажного жилого комплекса.

Мирэй и Эрипи, стараясь незаметно проследить за Кирой, судорожно поискали, где можно легально и безопасно остановить машину, но лишь потратили время, колеся по округе. Вернувшись к жилому комплексу, они с удивлением увидели, как Кира выходит на улицу, катя за собой огромный чемодан. И её уже встречало такси. Правда, едва устроившись в салоне, она сразу выскочила наружу с каким-то конвертом в руках и принялась донимать домофон.

Начинающим шпионам осталось лишь припарковаться у обочины и включить аварийные огни – про скрытность пришлось забыть.

А Кира между тем всё вела переговоры, иногда переходя на повышенный тон, так что время от времени до Мирэй и Эрипи долетали фразы, типа «Я всё хорошо посчитала!», «Я никуда не уйду!», «Лучше отдай всё прямо сейчас!»

Наконец к ней вышла растрёпанная девушка в мешковатой пижаме и с недовольным видом бросила в лицо Киры ещё один конверт. Мирэй узнала её – одна из вечных спутниц дочери, только имя вылетело из головы – Нана? Кана? Хана?

«Ничего не понимаю! Что это за дом?! Что за чемодан?! Почему она не поехала в свою квартиру?» – тревожно вопрошала себя Мирэй.

Но тут по верху «Тойоты» звонко хлопнули, а перед лобовым стеклом появилась сама Кира. – Оставьте меня в покое! Только вашей слежки мне не хватало! – раздражённо бросила она и хотела уже уйти. Но Мирэй ринулась вслед.

– Ты ничего не рассказываешь! Что мне ещё остаётся?

– Остаётся не лезть, когда не просят! Ты и так уже мне хорошо помогла, мама! – всё же обернувшись, выкрикнула Кира, и глаза её покраснели.

В словах звучала ненависть, но брови её нелепо вздёрнулись домиком, словно Кира едва сдерживала слёзы.

– Послушай! Но Андо... – Мирэй попробовала говорить вкрадчиво.

– Андо? Не знаю, что он тебе наговорил! Я тормозила! Запомни! Тебе не надо было никуда ехать и спасать меня от казематов! Поручителем я тебя назвала только для формы. И ничего платить тебе не придётся, если ты из-за денег переживаешь! – Кира произнесла это уже тише и даже шагнула Мирэй навстречу.

Но, как оказалось, не для того, чтобы продолжить разговор, а лишь ради утончённо унизительного жеста: она сунула матери в руки конверт.

– Компенсация! За нравственные страдания! – коротко пояснила она и сейчас же удалилась, пока Мирэй растерянно соображала, есть ли хоть какой-то способ сгладить ситуацию.

– Кики! Пожалуйста! Куда ты сейчас? Домой? – в отчаянии выпалила она.

– Нет у меня дома! – отрезала Кира и скрылась в такси.

***

Место за рулём заняла Эрипи. А Мирэй прилегла на заднем сиденье, но уснуть не смогла. Некоторое время они ехали в тишине.

– Как думаешь? Что всё это значит? «Нет дома» – это как? У неё больше нет её квартиры? Или это она меня так возненавидела?

– Сирата! Прекрати! Ты же понимаешь, что она это на эмоциях. Просто злится. И не на тебя, а на себя. Это же Кира! А ты поспи лучше! – попыталась воззвать Эрипи к голосу разума.

За окнами машины уже мелькали зелёные пригороды. День стоял зябкий, пасмурный, но уже не дождливый. И Мирэй почувствовала, что ужасно хочет побыстрее оказаться на озере, вдохнуть полной грудью прохладу и влагу горного леса, обступающего переменчиво живописный водный простор. Словно там и был её настоящий дом. Словно только там могло успокоиться её сердце.

«Я тоже осталась в том лесу?» – неожиданно припомнила Мирэй свой первый разговор с Роем, когда он пересказал суеверия его бабули.

«А может, всё проще? И я всего лишь скучаю по нему», – даже мысленно она не смогла сейчас назвать Роя по имени, как будто так она признала бы свои потаённые и совершенно неуместные чувства. – Посмотреть её соцсети? – вслух произнесла Мирэй, стараясь отвлечь себя от «неправильных» мыслей.

Эрипи сурово покачала головой, но всё же отозвалась:

– Ничего это не даст! И вообще, я уже смотрела. Она закрыла комментарии и сделала аккаунты приватными.

Речь, конечно, шла о Кире.

– Но всё равно уже понеслось, – грустно добавила Эрипи и поймала взгляд Мирэй в зеркале.

– Хочешь сказать, скандала не избежать? – уточнила та, но сама понимала, что вопрос был риторическим.

– Боюсь, это не просто скандал, это... – Да, это линчевание. Чёрт! Чёрт! Чёрт! И я ничего не могу сделать!

– Напиши ей! Это ты можешь. – Зачем? Она не ответит, – не подумав, возразила Мирэй, но тут же поняла. «Пусть не ответит! Главное, чтобы прочла!» – сказала себе она и даже поднялась и уселась поудобнее. Она много раз писала и стирала, придумывала и передумывала. И в какой-то момент ей показалось, что она не найдёт правильных слов, что всё будет звучать фальшиво и приторно. И уже готовая сдаться, Мирэй вдруг отправила всего одну фразу: «Пожалуйста, помни, что я всегда буду тебя любить!»

«Как банально! – подумала она и устыдилась. – Скажет, что я давлю на жалость? Или поверит? Ах, Кики, как мне тебя не любить – моя плоть, моя кровь, моя радость и горесть?! Поверь-поверь-поверь!»

– О! Кто-то тебя поджидает! – ворвалась в размышления Мирэй подруга и подрулила к воротам озёрного дома. «Уже приехали?! – ошеломлённо сообразила Мирэй и пожалела, что так и не поспала. – Я чувствую себя как полузомби. А тут ещё и гости какие-то!»

И правда, на подъездной дорожке стояла какая-то незнакомая светлая «Хонда»-седан[8].

– Не хочу никого видеть! – нарочито капризным тоном пробормотала Мирэй. И Эрипи уже почти миновала загадочный автомобиль, как из него вынырнул Кота, то есть Ю, и энергично замахал руками.

***

Вдруг стало невыносимо тяжело. Тяжело и одиноко. И Мирэй уже сто раз пожалела, что выпроводила Эрипи. – Поезжай! У тебя ведь дел невпроворот.

– Харука на подхвате. Я могу позволить себе прогулять денёк. – Ах да... Харука! Я тебе совсем не помогаю. И Горо... Кажется, он всё ещё продолжает прятать голову в песок. Всё так запуталось: Игути, Масуда, Харука, Горо. У тебя, наверное, голова кругом идёт. Мне так стыдно! – Прекрати! Харука, Игути и так далее, – это всё подождёт. И я тебя знаю, ты только храбришься, а сама уже готова сорваться. Вот-вот, и закуришь. Я уж не говорю о том, что весь этот стресс совсем тебе не на пользу.

– Даю слово! Провожу Коту... Провожу Ю и сразу лягу спать! Ты собираешься мой сон сторожить, что ли?

И Эрипи уступила. – Смотри мне, Сирата! – предупредила она, грозно сверкнув напоследок круглыми линзами очков, и уселась в такси.

Ю терпеливо поджидал Мирэй в гостиной, то есть в ожидании хозяйки мерил комнату шагами, одновременно разговаривая с кем-то по телефону.

– Мирэй! Простите за вторжение! И простите, что не поговорил с вами раньше. Я видел вас на шоссе, но тогда... – с места в карьер начал Ю.

Но Мирэй отрицательно затрясла головой. – Стоп-стоп-стоп! Не так сразу! – устало проговорила она и жестами заставила гостя опуститься на диван. – У меня немного мозги подтормаживают. Давай присядем!

Ю немедленно поник и смолк. Мирэй пристроилась рядом и потрепала парня по плечу. – Твои «Грации» всё так же хороши. Радуют меня каждый день. И даже Китамура – помнишь его? – их полюбил. Я так тебе благодарна, Ю!

Он хмыкнул в ответ:

– Зовите меня «Котой». Для вас я – «Кота». Мы же сто лет знакомы.

– И это не ты должен извиняться передо мной. Это...

Гость не дал ей договорить: – Нет-нет! Не берите на себя чужую вину. И чужой долг. Я знаю, что вы собираетесь покрыть ущерб. И я как раз приехал сказать, что не надо. Понятно, что страховка мало что покроет. Но мы договоримся. Договоримся с Кирой. Она гордячка, и не позволит спустить всё на тормозах. Знаю её! Даже если ей придётся продать последнюю рубашку, она всё равно предпочтёт платить за всё сама. Без скидок. Мы договоримся. Рассрочка. Без ограничения времени. Я хочу, чтобы вы не волновались об этом.

Мирэй не была готова к такому повороту и поэтому сначала лишь могла ошарашенно моргать и сглатывать. – Подожди, Кота! Ничего не понимаю. Ты не зол? – наконец проговорила она. – Я... я... Сложно сказать одним словом. Я обескуражен, и я в ужасе. Я всё это время думал, что Кира действует из чувства ущемлённого самолюбия. Но она сказала...

Он осёкся и сжал зубы. И Мирэй снова увидела эти напряжённые желваки на его скулах. Как же ей хотелось засыпать его вопросами, вытянуть из него все самые мелкие подробности их с Кирой встречи. Но каким-то неимоверным усилием воли она заставила себя промолчать и выждать. Серый февральский день, как будто бы напрочь забывший о существовании солнечного тепла и света, уже начал медленно угасать. В гостиной стоял невыразительный сумрак. А зимний холод, казалось, сковывал все яркие чувства.

– Она сказала мне, что ждала точки, ждала от меня честного объяснения. Я хотел ей сказать: «Хватит! Ты добилась своего! Ты победила! Публика сочувствует тебе, а мы жалкие лузеры. Остановимся на этом». Но она ждала совсем других слов. Она хотела, хотя и не говорила вслух, хотела моих извинений. Я должен был признать, что мы расстались неправильно. Мы фактически не расстались. И, Мирэй... Тут он посмотрел ей прямо в глаза, и печально, и решительно. – Я ошибался. Я считал её поверхностной и чёрствой. Не стоило так поступать с ней. Я не думал, не знал... Он так и не смог закончить свою мысль, и Мирэй договорила за него:

– Она всё ещё любит тебя, Кота. И любила тогда. Она капризная и вздорная, избалованная богатая девочка. Но она любит. Ты простишь её, Кота?

Он напряжённо молчал, глядя в пустоту. И Мирэй собралась уже подняться – стоило зажечь камин.

– Мне нужно время. Нам с Макико нужно время. Сегодня мы все были на грани. Я знаю, что она лишь отчасти виновата. Это мы затормозили, то есть я. Просто я хотел прекратить эту глупую гонку, а Кира не справилась с управлением. Случайность, но... Это не так просто пережить. Но я знаю, что не зол. Я чувствую... То есть я не хочу её уничтожить. На самом деле, она сама уже всё сделала для этого. Сейчас все будут против неё. Но вы не бросайте её, хорошо?

– Я и не собиралась, Кота. Я просто не знаю, как. Я даже не знаю, где она сейчас. Похоже, в квартире в Оте она больше не живёт.

Пришла очередь Коты озадаченно вскинуть брови. – Она продала её. Вы не знали? Ещё в октябре. Я тогда подумал, что квартира слишком сильно напоминает ей о нас. Но нас больше нет. Я так ей и сказал сегодня. Она начала: «Давай забудем Такахаси и поговорим о нас!» И я прямо сказал: «Нет никаких нас. И говорить не о чем!»

– Вот почему она поехала за вами... – наконец поняла Мирэй и попробовала представить ярость и отчаяние, которые овладели Кирой в тот момент.

Кота вернул её к реальности осторожным вопросом: – Так вы не знаете, где она живёт сейчас?

Мирэй просто покачала головой.

– У Сиси. Помните её? Они ещё в сентябре приезжали сюда на озеро.

– А... Так это была Сиси. Тогда получается, что и там она больше не живёт, – проговорила Мирэй, всё ещё размышляя о другом.

– Простите?

– Сегодня днём Сиси её выпроводила.

Кота нахмурился. – Вот так быстро, получается? Простите, а вы ничего не перепутали? Просто я сам говорил с Сиси. Кира заплатила ей за полгода вперёд.

«А! Вот что означали эти конверты!» – грустно подумала Мирэй.

– Не перепутала. Наблюдала собственными глазами. И даже не представляю, куда Кира теперь подалась.

– Я выясню! Кота решительно поднялся.

– Мне пора! Макико очень хотела поехать со мной. Но я подумал, что... – Ничего-ничего! Приезжайте вместе. В следующий раз. Я бы хотела с ней поближе познакомиться.

Мирэй тоже встала и сразу почувствовала, что бессонная ночь не прошла бесследно: тело налилось свинцом, голова кружилась. – Спасибо, Мирэй! Я вам напишу, как только всё выясню. А вы отдохните! Кота усадил хозяйку обратно на диван и, посмотрев по сторонам, отыскал на соседнем кресле плед. – Вот! – сказал он, укрывая Мирэй ноги. – Берегите себя! – Подожди! – уже ему в спину крикнула она. – Так вы с Такахаси?..

Кота сейчас же обернулся.

– Да, Мирэй. Я и Макико. Мы, – ничуть не смутившись, ответил он. – То есть всё серьёзно?

– Всё серьёзно!

«Значит, для Кики всё кончено...» – успела подумать Мирэй, смутно улавливая, как хлопнула входная дверь. Ещё она припомнила, что так и не включила камин, но вставать уже совсем не хотелось. Тем более что стало тихо и покойно. И тяжело, слишком тяжело.

Примечание.

[1] «Драфт» (англ. draft – «проект», «набросок», «черновик») – рабочая, неокончательная версия текста, рукописи или документа. В авторской и издательской практике обозначает промежуточный этап создания материала: текст, готовый для первичной оценки, редактуры или согласования, но ещё не прошедший финальную литературную правку. В отличие от чистового варианта, может содержать стилистические шероховатости, логические пробелы и неотредактированные фрагменты.

[2] Кудзиро Андо (яп. 九二郎安藤) – имя персонажа.

[3] «Заявила как поручителя» – здесь речь идёт о японском институте финансового поручительства (яп. 保証人 «хосёнин» – «поручитель»). В отличие от российской практики, где поручительство чаще ассоциируется с банковскими кредитами, в Японии оно является стандартным требованием для множества гражданско-правовых договоров: от аренды жилья до получения услуг в частных клиниках или юридических фирмах. Если платёжеспособность клиента вызывает сомнения, компания может на договорной основе потребовать указать поручителя (часто из числа родственников), который берёт на себя солидарные обязательства по оплате счетов в случае неисполнения клиентом условий соглашения.

[4] «Форд Мустанг» (англ. Ford Mustang) – американский спортивный автомобиль класса «пони-кар» (компактный автомобиль с лёгким кузовом, длинным капотом и коротким багажником), выпускаемый компанией Ford с 1964 года. Название получил в честь истребителя North American P-51 Mustang времён Второй мировой войны. За более чем шесть десятилетий стал одним из самых узнаваемых культовых автомобилей в истории, прочно закрепив за собой статус символа свободы, молодости и американской автомобильной культуры.

[5] «Ягуар» (англ. Jaguar) – британский автомобильный бренд, основанный в 1922 году (изначально как Swallow Sidecar Company). С 2008 года входит в состав индийского концерна Tata Motors. На протяжении десятилетий закрепил репутацию эталона британской автомобильной роскоши, сочетающей спортивную динамику с утончённым дизайном и вниманием к инженерным деталям. Модели марки традиционно ассоциируются с высоким статусом, элегантностью и спортивным характером.

[6] «Не так радужно» – здесь речь идёт о строгости японской правовой системы в отношении дорожных правонарушений. В отличие от многих стран, где ДТП без пострадавших регулируются в основном страховыми механизмами, в Японии даже незначительное происшествие может повлечь уголовное преследование, если будет доказана халатность или нарушение правил. Единственным легальным способом избежать суда и реального срока является заключение частного досудебного соглашения (яп. 示談 «дзидан») с выплатой значительных компенсаций пострадавшим и владельцам повреждённого имущества.

[7] «Ногидзака» (яп. 乃木坂駅 «Ногидзака-эки») – станция токийского метро на линии Тиёда (код C-05), расположенная в престижном районе Минато (между Акасакой, Роппонги и Аоямой). Открыта в 1972 году. Район известен современной архитектурой, частными галереями и штаб-квартирой Sony Music Entertainment Japan (SME Nogizaka Building), а также как место, давшее название популярной идол-группе Nogizaka46.

[8] «"Хонда"-седан» (яп. ホンダ) – автомобиль производства японской автомобилестроительной корпорации Honda, основанной в 1948 году Соитиро Хондой (яп. 本田宗一郎). Седан (англ. sedan от итал. sedia – «кресло») – классический тип кузова с закрытым салоном, четырьмя дверями и изолированным багажным отделением. В Японии модели Honda с кузовом типа седан традиционно ассоциируются с повседневной мобильностью.

День восьмой. Часть 4

***

Конец того дня запомнился каким-то сумбуром: звонки, звонки, звонки и лавина сообщений в LINE. И даже Горо, и даже госпожа Морино... Все-все-все, кроме той, кого Мирэй ждала сильнее всего.

Тайга прислал жёлтые герберы. Наконец-то хоть немного солнца! И Мирэй чуть не сорвалась, чуть не сказала ему: «Вернись! Мне так одиноко!»

Нет-нет, только не это. Пусть мать была права, и Тайга уехал навсегда, Мирэй не имела права давить на жалость и тянуть его обратно.

Когда позвонила госпожа Морино, отчаяние уже перешло все мыслимые границы, и Мирэй вцепилась в идею, что Кира может прятаться у бабушки и они обе скрывают это от неё. И впервые мать в разговоре с Мирэй дрогнула и испугалась. «Ми, милая, я ничего не понимаю... Ты, кажется, не в порядке... – растерянно прошептала она. – Приехать к тебе? Только я тут...»

Мирэй опомнилась и находчиво соврала: «Да, мама приезжай! Эрипи тебя встретит, если что. Она как раз у меня».

И госпожа Морино ретировалась. Эрипи она терпеть не могла и ни за какие коврижки не согласилась бы делить свою заботу о Мирэй с этой «неправильной» подругой. Тем более она всё ещё не до конца простила мятежной дочери её демарш с братом.

К счастью, вечером к Мирэй ворвалась Фудзии на пару с Ивом. «И сегодня тоже! – усмехнулась Мирэй, глядя, как Ив через плечо хозяйки тянет руку и что-то показывает ей в тексте романа. – В какой реальности, вообще, могла сложиться такая компания: высоколобая интеллектуалка, соль земли и модный хост?»

И не то чтобы ей было тяжело или неуютно в таком странном окружении. Ей было тревожно от того, как непредсказуемо и даже против её собственной воли жизнь привела её к людям и местам, которые никогда бы не показались ей близкими, но почему-то стали. А родные отдалились и как-то затуманились на расстоянии, словно и не было с ними подлинной связи.

«Я и сама тут в чём-то виновата. Сама расставалась и отпускала, не говоря, как сильно дорожу, как сильно люблю, – подумала Мирэй и прежде всего вспомнила о Тайге. – Как мы тогда попрощались? Болтали о каких-то глупостях: дом, архитектура, идеи... А надо было сказать, что я чувствую и как им дорожу».

Мирэй повернулась к окну. Снова пошёл снег, и стало сумрачнее. Дальние берега едва угадывались за пеленой кружащих хлопьев. Где-то там, уже не различить, они сидели у воды, отдыхая от зноя и любуясь жарко сияющей на солнце озёрной гладью. Было грустно и волнительно. Тайга жил будущей поездкой, она сама беспокоилась лишь о предстоящей вечеринке. Сейчас бы она...

Да, она бы встала и взяла Тайгу за руки. Вот и его милые глаза, утомленные, в окружении тонких лучиков мелких морщин. В них много боли, но ещё больше мягкости и доброты. – Ты лучший брат, о каком я только могла мечтать! И ты прекрасный сын! Нам будет не хватать тебя, но мы хотим тебе только хорошего. Мама тоже. По-своему, конечно. Но если ты будешь счастлив, то она смирится. А я верю, что будешь!

Тайга ничего не говорит и чуть заметно улыбается. Всё понятно без слов. Когда-то давно он отпустил Мирэй в Токио, поддержал её побег и бунт. Самое время вернуть долг. Но он молчит не об этом. Его лицо светится тихой радостью просто от того, что они вместе, что сестра здорова, что день погожий, а озеро живописно.

Мирэй жмёт ему руки и наконец слышит его голос, до боли родной и далёкий: – Ты лучшая, Мирэй! Самая лучшая!

Как славно это звучит. Как хорошо, что она смогла вернуться, пока голубой Сарпедон увлёк её в заросли мелколепестника.

– Госпожа Сирата! – вместе с торжествующим восклицанием Фудзии реальность обрела прежние очертания зимнего дня.

А хозяйка восторженно продолжила: – А то место! Не убрали-таки! – и просеменила из-за спины Мирэй поближе к свету, скупо лившемуся из заснеженного окна.

Ив встал рядом, помогая поддерживать раскрытую книгу. Фудзии артистически покашляла в кулачок и, компенсируя дальнозоркость, комично вытянула шею назад. Но ещё до того, как она начала читать, Мирэй уже знала, что за место и невольно заулыбалась. «Госпожа Морино со своей пуританской моралью чуть рассудка не лишилась, когда прочла!» – не без ехидства припомнила она.

Только-только они помирились, и как ни странно, благодаря происшествию с Кирой, как опять разругались в пух и прах. А потом ещё не раз, пока Мирэй не уступила уговорам Ива переехать в хоспис. Тогда это решение легло между ними, казалось бы, непреодолимой пропастью.

– Ты просто сдалась! Нельзя так! – твердила госпожа Морино, переходя с шёпота на крик. – Надо бороться! Ты что, старуха какая-то?!

– Ты неправильно понимаешь ситуацию, – почти на автомате возражала Мирэй, потому что и сама до последнего гнала от себя идею о хосписе.

***

Ещё перед сдачей романа в печать на неё начала наседать Эрипи и настойчиво отправлять на осмотр или хотя бы на консультацию с врачом. Но Мирэй казалось, что стоит ей сейчас расслабиться и отвлечься от книги, как она уже не вывезет. Надо было завершить работу с редактором и корректором, тем более что издательство всячески содействовало и не скупилось на специалистов и логистику: а у Мирэй имелись свои «тараканы» и «загоны» насчёт творческих процессов – никакого онлайна и электронных пересылок – только лично, только на бумаге!

И ради романа Мирэй даже сдвинула свой отъезд с озера, чего Эрипи уже совершенно не понимала: – Ты же здесь буквально умираешь! Каждый день! Я больше не могу тебя видеть такой.

Но Мирэй чувствовала совсем другое и теперь совсем по-другому смотрела на медленно исчезающий на противоположном берегу дом. «Вот почему Рой так к нему привязался и поселился в нём», – наконец нашла она для себя объяснение.

И после окончательного демонтажа, когда на месте дома осталась лишь невнятная проплешина в береговой зелени, заметная, пожалуй, только тем, кто был знаком с прежним пейзажем, и даже после этого Мирэй продолжала обращаться и взглядом, и мыслями к тому самому месту и ощущала, что становится и увереннее, и сильнее.

Именно тогда она обнаружила, что умеет возвращаться. Сначала как будто бы только в мечтах и воспоминаниях, но постепенно всё явственнее она вдруг находила себя снова у источника, видя, как Рой освежает прохладной водой разгорячённое лицо. Или переносилась к каменному сердцу, пугая шуструю белку и озадачивая мудрого ворона, своим двойным появлением.

И она не хотела расставаться ни с прошлым, ни с будущим, всё ещё лелея незабвенные дни, всё ещё продлевая их в параллельной вневременной эфемерности.

А плоть её собственной жизни неумолимо истончалась, пока к маю окончательно не выхолостилась до призрачной бескровности, ежедневных обмороков и регулярной послеобеденной тошноты.

Лечащий врач смерил Мирэй суровым взглядом и ледяным тоном отчитал за легкомыслие и наплевательское отношение к медицинским рекомендациям. А потом – безрадостные анализы и такие же малоутешительные госпитализации со всё более укорачивающимися интервалами улучшений.

К августу стало ясно, что по этому замкнутому кругу нельзя ходить бесконечно, а точнее, конец уже виднелся. Врачи давали полгода. И самым разумным решением было прекратить изматывающие метания между домом и стационаром. Но Иву ещё долго пришлось убеждать Мирэй, что переезд в хоспис сбережёт ей не только время, но и силы, а значит – это никакая не капитуляция, а просто новый этап борьбы. У Мирэй, конечно, закрадывались подозрения, что все доводы лишь маскировали горькую правду. Но будь она на его месте, разве поступила бы иначе?

***

Вот тогда-то госпожа Морино и закатила истерику, обвиняя дочь в стремлении делать всё ей назло. В хоспис она приходить наотрез отказалась.

«Как же она и Горо похожи! Не удивительно, что они так и не поладили!» – мысленно подытожила Мирэй и дала себе слово не расстраиваться ни из-за того, ни из-за другого. Тем более что от Горо она ничего и не ожидала. Особенно после того, как вскрылась его ложь. Оказалось, что после инцидента со столкновением, чуть ли не на следующий день Кира улетела в Нью-Йорк[1] – Андо действительно, уладив все формальности, помог очень быстро заключить досудебное соглашение. Улетела к отцу, который уже давно там обретался (а Мирэй полагала, что он всё ещё скрывался от кредиторов по клиникам Токио). Всё это выяснилось только три дня спустя и только через адвокатов. Но у Мирэй к тому времени не осталось сил ни на злость, ни на обиды.

Это поначалу она постоянно залезала в соцсети и до беспамятства крутила ленту рекомендаций. А рекомендовали ей, конечно, видеорепортаж от полицейского участка, снова, снова и снова, заснятый со всевозможных ракурсов и точек. Кира, бледная, блёклая и какая-то искусственная в отсутствие макияжа и в нелепой мешковатой куртке с чужого плеча (видно, это Андо принёс ей, чтобы прикрыть броские брендовые вещи), говорила свою речь без запинки и без листочка, но с пустыми остекленелыми глазами, монотонно и апатично, как механическая кукла. Мирэй было больно видеть дочь такой неузнаваемо отрешённой и изувеченной. Но ещё больнее было сознавать, что публика именно эту её чудовищную рану тиражировала как ярчайший пример её вины: «Безразличная, бездушная, эмоционально тупая и жадная до хайпа блогерша!»

Сколько желчи, сколько грязи, сколько необоснованных издевательств и обвинений вылилось на Киру в комментариях и постах соцсетей и в обсуждениях на телевидении в лицемерно-нравоучительных дневных ток-шоу! Мирэй не хотела, но не могла не натыкаться тут и там на язвительные и ядовитые ремарки: «зарвалась богатенькая девочка», «наплевала на чужую жизнь», «упоролась и набухалась».

А Кира молчала. Даже официальное обнародование результатов медицинского освидетельствования – «никаких запрещённых или стимулирующих веществ в крови не обнаружено» – по каким-то причинам появилось в СМИ так поздно, что только ленивый не успел потоптаться на репутации недавней всеобщей любимицы, подозревая её во всевозможных аддикциях[2].

И как будто этого всего было мало! В апреле на стриминге[3] Ulu вышла документалка, которую, скорее всего, и не заметили бы, но участие в ней Киры заново всколыхнуло общественность. На самом деле, интервью с Кирой было одним из нескольких, так как авторы постарались подобрать разных респондентов, которые могли дать интересный материал по теме токсичной культуры отмены[4]. Увы, Кира стала единственной азиатской представительницей пострадавшей стороны. И несмотря на то, что она лишь спокойно изложила факты (даже слишком спокойно, по сравнению с другими участниками, которые заикались, прерывались и даже плакали, вспоминая свой опыт) о самой аварии, о немедленном расторжении контрактов с местными брендами, о разрыве личных связей в привычном для неё кругу блогеров и медиаиндустрии, шквал критики обрушился на неё буквально за каждое сказанное слово.

Особенно всех взбесила та самая сдержанная подача: «Ничего она не прочувствовала!», «Не переживает даже», «Как была, так и осталась эгоцентричной непробиваемой стервой!»

А лейтмотивом обвинений было «предательство»: «Как у неё хватило совести выставить японскую публику неблагодарной, несправедливой и жестокой! Огульно замазала всех японцев! А сама не японка разве?! Где её гордость?! Продалась Западу за минуту славы и жалкую денежную подачку!»

А Кира снова молчала. Молчала с Мирэй, молчала в соцсетях. Молчала и, кажется, окончательно поставила крест на своём возвращении. Ведь такое интервью, сброшенное в инфополе безо всяких реверансов и преамбул, было ничем иным, как прилюдным самоубийством.

***

Можно было бы посчитать это добивающим ударом судьбы и окончательно рассыпаться и развалиться, но Мирэй научилась не пропускать через себя весь окружающий негатив: взглянула раз и отстранилась. Жестокие события февраля не прошли даром: если пережила их, то разве что-то ещё может её сломить?!

Впрочем, громко сказано, конечно. Ведь рядом в те дни была Эрипи. Госпожа Морино пыталась, но больше наводила нервозности и суеты. Милый Ив стал ничего не сознающей отдушиной для «просто поболтать». Фудзии горевала чуть ли не громче и безутешнее всей деревни вместе взятой. И только Эрипи держала баланс разумности и эмоциональности с той самой природной деловитостью, которая неизменно выручала Мирэй ещё со студенческих лет.

И она первой поддержала её идею дополнить уже законченный роман несколькими новыми сценами. Решение пришло не сразу. И в издательстве успели одобрить полученный текст. Но Эрипи отвоевала право своей подопечной на масштабную редактуру, которая по итогу сильно изменила как общее настроение, так и посыл романа. А ещё навела переполоха среди консервативно настроенных сотрудников издательства. «Ваш читатель не поймёт!» – настаивали они.

Но вот он читатель во плоти, то есть читательница! Увлечённая и восторженная Фудзии! И дополнительные эпизоды, как видно, весьма её порадовали. Как будто бы грубоватая и фамильярная, Фудзии всегда удивительным образом нащупывала верный подход к каждому, с кем общалась. И сейчас она весьма чутко принялась читать вслух волнительные строки романа, безошибочно угадав, что для автора нет ничего милее, чем слышать, как его произведение озвучивает живой взволнованный голос. Начала она немного издалека, с кусочка, предшествовавшего интересным событиям: «Вдова Курокава выскользнула из дома украдкой и не захватила с собой даже служанки, что тихо посапывала на циновке у раздвинутых сёдзи[5], накинув на голову старый истончившийся фартук. Ночь позвала к себе мелодичным стрекотом бессонных цикад, незримо притаившихся в неподвижном саду, чья замысловато остриженная зелень вырисовывалась на фоне звёздного неба рядами застывших в почтительном поклоне стражей: они словно благословляли вдову, оберегая её путь своими таинственными силуэтами. Луна скользила по озёрной зыби и ряби, отчётливо вычерчивая осыпанную живым дробящимся серебром дорожку из ниоткуда в никуда.

Курокава на миг заколебалась у кромки невнятно бормочущей воды. Здесь на берегу было прохладнее и тревожнее: темнота, прятавшаяся в прибрежных зарослях, осторожно подступала к ней со спины и как будто невзначай, но вкрадчиво нашёптывала повернуть домой.

Вдова качнула головой, пытаясь стряхнуть наведённый невнятными страхами морок, и припомнила все старые предания, что сулили ей благоволение добрых духов, щедрость и милость высших сил и ещё много-много бесценных даров судьбы, если она сумеет сейчас преодолеть свою робость и осмелиться шагнуть в тягучие объятия тихо набегающих волн. Искупаться с Лунным волком. Вот он мерцает и двоится, едва касаясь поверхности беспокойных вод, отливает то опалом, то оловом, и притягивает, и манит, гипнотизируя своей необъяснимой природой. Вдова глубоко вдохнула, втянув смешанные ароматы илистого дна и тяжёлой влажной зелени июньского леса, лишь немного оттенённой острым и свежим запахом хвои. И как будто бы вместе с густым воздухом ночи набрав в лёгкие запас отчаянной дерзости, она резкими движениями высвободилась из своего плотного юката[6] и, не медля, вошла в холодящие перекаты озёрного простора.

Тело немедленно дрогнуло, но Курокава заставила себя двинуться вглубь, ощущая, как постепенно расслабляются мышцы и разглаживается ощетинившаяся мелкими пупырышками кожа. И внезапно нахлынул восторг: почти детское упоение свободой и бесшабашная, бесстыдная радость от осознания собственной раскованности и даже оскорбительной нескромности. «Вот бы наши домашние кумушки ахнули, вздумай они заглянуть сюда!» – мысленно усмехнулась вдова и легла на спину.

Звезды окружили её и закружили. Свет высокой, уже сбросившей ранний лоск червонного золота луны залил её бледные упругие члены ласковой неопределённостью. Лунный волк плыл совсем рядом. И Курокава тихо улыбнулась, почти без остатка отдавшись стихии, растворившись в торжестве идеального полнолуния.

И внезапно до её слуха долетели явственные звуки равномерных всплесков. Ошибки быть не могло: это вёсла врезались в толщу воды и выныривали, образуя по пути мелкие воронки и шумные водопады. Кто-то вероломно вторгся в её мистическую ночь! Курокава резво крутанулась и успела спрятать своё тело под волной. И сейчас же в паре метров от неё проступил деревянный бок знакомой ей лодки. Мастер Намбара осторожно грёб, придерживая на коленях, горящий шар керосинового фонаря».

– Ох! – перевела дыхание Фудзии и даже протёрла ладонью лицо. А Ив всё ещё беззвучно шевелил губами, вглядываясь в печатные страницы. Мирэй прекрасно понимала, почему хозяйка вдруг взяла паузу: конечно же, не из-за усталости. Просто далее следовала сцена, совсем не характерная для творчества знаменитого мастера триллеров и саспенса. И Фудзии, видимо, набиралась смелости или остановилась, чтобы подумать: «А стоит ли?»

***

Но её колебания внезапно прервал озадаченный Ив.

– А этот иероглиф? Это «ма»[7]? – сведя свои выразительные брови, простодушно поинтересовался он и даже ткнул пальцем в нужное место. «А он продвинулся намного дальше! И его ничуть не смутила откровенность фрагмента!» – восхитилась Мирэй, но сразу же сообразила, что Ив, по-видимому, концентрировался исключительно на отдельных словах и выражениях, дабы заучить как можно больше в преддверии аттестационного экзамена. – Это как раньше... – первой отозвалась Фудзии и свободной рукой попыталась изобразить у себя на голове высокую шапку-эбоси[8].

– Да, верно, «маро»[9]! – поддержала Мирэй. – Старинное личное местоимение. Фактически то же, что и «я». О!

Вскрикнула она не потому, что перепутала, а потому, что внезапно вспомнила: с собой она специально прихватила маленькие подарки, только, кажется, оставила свою сумочку в машине. К удивлению Фудзии и Ива, Мирэй, не говоря больше ни слова, развернула коляску и направилась прочь из гостиной. К счастью, путь пролегал мимо обеденного стола, на котором и обреталась небрежно брошенная бочком коричневая дамская сумка. Мирэй стало смешно: «Вот я голова! Прошлогодние события помню до деталей. А что было пять минут назад...»

Она достала специально припасённый для особых случаев большой конверт из тиснёной бумаги и с торжественным видом обратилась к своим спутникам: – Ив! Скоро экзамены, поэтому не отказывайся, прими! – и протянула ему сине-золотой шёлковый талисман-омамори[10]. – А ещё этот – для успехов в карьере! И для материального благополучия! Ив и не думал возражать – забрал всё с довольной детской улыбкой, словно получил запоздалые отосидама[11], а потом ещё долго и внимательно рассматривал каждый.

Фудзии заинтересовалась было талисманами Ива, но Мирэй сейчас же отвлекла её: – Дорогая Фудзии, и для вас тоже! Это ото всех хворей и скорбей! Это на долголетие! Для крепкой семьи! И вот... Мирэй и сама не поняла, почему запнулась. На ладони лежал омамори неброского песочного цвета с аккуратной вышивкой «оленьи рога»[12] – защита от любого зверя и зла. Госпожа Морино когда-то так же привезла ей эти самые амулеты, так же выложила их на стол. И в тот день они даже умудрились не поссориться.

Но Мирэй подумала не об этом. На ум ей пришёл совсем другой момент: неожиданное знакомство с Роем – в какой реальности оно случилось? – их странная встреча в чаще леса и первый разговор в машине по дороге домой.

«Тогда он и сказал, что у них тут водятся кабаны, а ещё про Лунного волка и про пожар. Похоже, одни лишь воспоминания мне и остались. А я упорно пытаюсь подвязать к ним нечто осязаемое, нечто из материального мира. Словно Рой и правда имел какое-то отношение к этим талисманам. Словно он был частью всего. Словно...» Но тут взгляд её скользнул по стене над камином: там под небольшим углом было закреплено высокое в изысканной позолоченной раме зеркало, но сама полка пустовала. Фудзии так и не украсила её ни вазой, ни статуэткой. А угольный триптих Ю «Прекрасные Грации» давно перекочевал в неведомые Мирэй пространства выставочных залов.

Она сама так решила. Не потому, что была солидарна с Кирой, которая пыталась полностью отрезать себя от прошлого. Нет, но из-за странного смешанного чувства стыда и жалости. Если бы она не рассталась с рисунками, то ей пришлось бы запереть их либо в безлюдной городской квартире (Мирэй почти уже не жила там последний год, занятая то писательством, то лечением), либо в комнате хосписа, где они страдали и старились бы вместе с ней.

Поэтому, когда Ю навестил её снова, как и обещал, вместе с Такахаси, которая уже сменила помолвочное кольцо на обручальное, то Мирэй заставила себя расстаться с подарком. Ю был по-прежнему мил и дружелюбен, настаивал на обращении «Кота» и забрал триптих с клятвенным обещанием, что однажды всё равно вернёт его «домой» (что бы это ни значило). Такахаси вела себя просто и открыто. Говорили они обо всём и ни о чём, хотя Мирэй подозревала, что приехала пара из-за нового апрельского перформанса Киры, чтобы морально поддержать. И только перед самым уходом гостей догадка подтвердилась. Такахаси, на пару секунд оставшись с Мирэй наедине, успела шепнуть ей: «Кира – борец!»

Это прозвучало не как прощение, а скорее как утешение для материнского сердца. И Мирэй внезапно разгадала Такахаси: меньше всего она хотела оказаться в одном ряду с мерзавцами и посредственностями. Именно поэтому она была так избирательна в связях. Именно поэтому она готова была признать превосходство Киры, но не её низость.

На прощание Ю предложил возместить остсутствие «Граций» новым подарком: – А что если я нарисую обложку для вашего романа? Вы же как раз пишете новый роман. Это мне... – он осёкся, очевидно не желая упоминать при жене имя своей бывшей: «Это мне Кира говорила».

– Отличная идея! – безо всякой рисовки поддержала Такахаси. И они договорились: к сожалению, первая обложка уже была утверждена, но следующая – остаётся за Ю. «Как будто ему было важно присутствовать в моей жизни. И не только воспоминанием, но и в виде чего-то реального. Как будто только так мы и остаёмся живыми друг для друга», – смутно размышляла Мирэй. И внезапно осознала, что и дом, и озеро, и даже деревня – это Рой. Его следы во всём и везде. Не потому ли она вернулась? Ощутить его присутствие.

Вот там он сидел на паркете у камина, а на террасе собирал деревянный помост, пил чай у стола, суетился на кухне и даже к вазам прикасался.

Дом хранил его телесность. И здесь Мирэй могла легко её восстановить.

«Странно, что хрупкие глиняные сосуды стоят, как раньше, а Рой...» – подумалось Мирэй и тут же вспомнилось, как он пришёл к ней на следующий день после аварии, устроенной Кирой на февральском шоссе.

Примечания.

[1] «Нью-Йорк» (англ. New York City «Нью-Йорк сити») – крупнейший город США, расположенный на берегу Атлантического океана в штате Нью-Йорк. Население – около 8,8 млн человек млн человек (2020 г.). Один из главных финансовых (Уолл-стрит), культурных (Бродвей, Метрополитен-музей) и медийных центров мира. Город основан в 1624 году голландцами как Новый Амстердам, в 1664 году перешёл под контроль англичан и получил современное название. Состоит из пяти районов («боро»): Манхэттен, Бруклин, Куинс, Бронкс и Статен-Айленд.

[2] «Аддикция» (от лат. addictus – «связанный обязательством», «присуждённый») – клинический и психологический термин, обозначающий патологическую зависимость, характеризующуюся навязчивой потребностью в веществе или поведенческом паттерне и утратой способности к самоконтролю. Классифицируется на химическую (алкогольная, наркотическая, никотиновая) и поведенческую (игровая, компульсивные покупки, цифровая) формы. В контексте романа публичные подозрения в адрес Киры отражают механизмы медийной стигматизации: обвинения в употреблении психоактивных веществ и алкоголя используются как инструмент репутационного давления.

[3] «Стриминг» (англ. streaming – «потоковое вещание») – способ просмотра видео или прослушивания музыки напрямую через интернет, без предварительного скачивания файлов. В современном обиходе термин закрепился за онлайн-сервисами по подписке (Netflix, Spotify, Apple Music и др.), предоставляющими мгновенный доступ к обширным библиотекам фильмов, сериалов и аудиозаписей. Этот формат постепенно вытеснил традиционное телевидение и загрузку контента, позволив пользователям самостоятельно выбирать программу и время просмотра.

[4] «Культура отмены» (англ. cancel culture) – современное социальное явление, при котором публичные лица, компании или бренды подвергаются массовому осуждению и бойкоту за действия или слова, воспринимаемые как неприемлемые или противоречащие общественным нормам. Обычно начинается в социальных сетях: волна публикаций, хештегов и призывов к разрыву контрактов создаёт давление, заставляющее работодателей, партнёров и аудиторию дистанцироваться от героя скандала. Для одних это инструмент привлечения внимания к реальному вреду и восстановления справедливости, для других — форма «цифровой расправы», где общественное порицание опережает разбор обстоятельств. В контексте романа Кира оказывается в центре этого механизма после ДТП: её стремительно лишают проектов, партнёры замораживают сотрудничество, а любая попытка объясниться лишь подливает масла в огонь. Явление работает не как правовой процесс, а как социальный фильтр, где скорость реакции важнее фактов, а репутация становится главным уязвимым активом.

[5] «Сёдзи» (яп. 障子) – традиционные японские раздвижные перегородки и оконные проёмы, состоящие из деревянной решётчатой рамы, оклеенной полупрозрачной бумагой «васи» (изготавливаемой из лубяных волокон). Основная функция – мягко рассеивать естественный свет, обеспечивать естественную вентиляцию и гибко зонировать интерьер, сохраняя визуальную лёгкость и связь с внешней средой. В отличие от сплошных непрозрачных панелей «фусума», «сёдзи» создают полупрозрачную границу между помещениями.

[6] «Юката» (яп. 浴衣 – буквально «купальная одежда») – летнее хлопковое кимоно без подкладки. Изначально использовалась как домашняя одежда после бани, в современной Японии прочно ассоциируется с летними фестивалями, фестивалями фейерверков и уличными праздниками, где её носят мужчины и женщины всех возрастов. По конструкции проще и доступнее традиционного шёлкового кимоно, завязывается широким поясом «оби». Плотность ткани варьируется: помимо тонких вариантов, юката часто шьют из плотного высококачественного хлопка, что обеспечивает непрозрачность, прочность силуэта и комфорт в прохладные летние вечера.

[7] «Ма» (яп. 麿основное чтение «маро», в именах допустимо «ма») – здесь речь идёт о редком иероглифе, созданном в японской письменности самостоятельно, без китайского прототипа («кокудзи»). В древнеяпонском языке, в эпоху Хэйан (VIII-XII века), служил распространённым местоимением первого лица («я»), однако постепенно вышел из активного употребления и в современном языке воспринимается как исторический архаизм. Графическая нестандартность и отсутствие в современных учебных программах делают этот знак трудным для распознавания даже для носителей языка.

[8] «Эбоси» (яп. 烏帽子) – традиционный японский мужской головной убор: чёрный жёсткий колпак, надеваемый поверх пучка волос. С эпохи Хэйан (VIII-XII века) стал атрибутом придворной знати, позже перешёл в самурайский и синтоистский обиход, прочно закрепившись как визуальный символ «старой Японии» и аристократической культуры. В контексте романа жест Фудзии, изображающей эбоси на голове, служит точной невербальной подсказкой: и архаичное местоимение «маро», и этот головной убор принадлежат одному историческому и социальному пласту.

[9] «Маро» – см. примечание 7.

[10] «Омамори» – см. «Понедельник» примечание 47.

[11] «Отосидама» (яп. お年玉 – буквально «сокровище года») – традиционный новогодний подарок в Японии: денежные конверты, которые старшие родственники дарят детям. Сумма зависит от возраста и степени родства, но суть жеста остаётся символической – пожелание благополучия в новом году и укрепление семейных уз.

[12] «Оленьи рога» (яп. 鹿の角 «сика но цунэ») – здесь речь идёт о классическом японском орнаменте (яп. 日本の古典柄 «Нихон но котэнгара»), который часто используется в вышивке на амулетах («омамори») и бытовом текстиле. В синтоистской культуре олень почитается как посланник божеств, а его рога символизируют защиту, обновление жизненных сил и связь с природой: ежегодная смена рогов воспринимается как знак возрождения и стойкости. В контексте романа вышивка отражает традиционное пожелание безопасности в лесной местности.

День восьмой. Часть 5

***

Но её колебания внезапно прервал озадаченный Ив.

– А этот иероглиф? Это «ма»[1]? – сведя свои выразительные брови, простодушно поинтересовался он и даже ткнул пальцем в нужное место. «А он продвинулся намного дальше! И его ничуть не смутила откровенность фрагмента!» – восхитилась Мирэй, но сразу же сообразила, что Ив, по-видимому, концентрировался исключительно на отдельных словах и выражениях, дабы заучить как можно больше в преддверии аттестационного экзамена. – Это как раньше... – первой отозвалась Фудзии и свободной рукой попыталась изобразить у себя на голове высокую шапку-эбоси[2].

– Да, верно, «маро»[3]! – поддержала Мирэй. – Старинное личное местоимение. Фактически то же, что и «я». О!

Вскрикнула она не потому, что перепутала, а потому, что внезапно вспомнила: с собой она специально прихватила маленькие подарки, только, кажется, оставила свою сумочку в машине. К удивлению Фудзии и Ива, Мирэй, не говоря больше ни слова, развернула коляску и направилась прочь из гостиной. К счастью, путь пролегал мимо обеденного стола, на котором и обреталась небрежно брошенная бочком коричневая дамская сумка. Мирэй стало смешно: «Вот я голова! Прошлогодние события помню до деталей. А что было пять минут назад...»

Она достала специально припасённый для особых случаев большой конверт из тиснёной бумаги и с торжественным видом обратилась к своим спутникам: – Ив! Скоро экзамены, поэтому не отказывайся, прими! – и протянула ему сине-золотой шёлковый талисман «омамори»[4]. – А ещё этот – для успехов в карьере! И для материального благополучия! Ив и не думал возражать – забрал всё с довольной детской улыбкой, словно получил запоздалые отосидама[5], а потом ещё долго и внимательно рассматривал каждый.

Фудзии заинтересовалась было талисманами Ива, но Мирэй сейчас же отвлекла её: – Дорогая Фудзии, и для Вас тоже! Это ото всех хворей и скорбей! Это на долголетие! Для крепкой семьи! И вот... Мирэй и сама не поняла, почему запнулась. На ладони лежал «омамори» неброского песочного цвета с аккуратной вышивкой «оленьи рога»[6] – защита от любого зверя и зла. Госпожа Морино когда-то так же привезла ей эти самые амулеты, так же выложила их на стол. И в тот день они даже умудрились не поссориться.

Но Мирэй подумала не об этом. На ум ей пришёл совсем другой момент: неожиданное знакомство с Роем – в какой реальности оно случилось? – их странная встреча в чаще леса и первый разговор в машине по дороге домой.

«Тогда он и сказал, что у них тут водятся кабаны, а ещё про Лунного волка и про пожар. Похоже, одни лишь воспоминания мне и остались. А я упорно пытаюсь подвязать к ним нечто осязаемое, нечто из материального мира. Словно Рой и правда имел какое-то отношение к этим талисманам. Словно он был частью всего. Словно...» Но тут взгляд её скользнул по стене над камином: там под небольшим углом было закреплено высокое в изысканной позолоченной раме зеркало, но сама полка пустовала. Фудзии так и не украсила её ни вазой, ни статуэткой. А угольный триптих Ю «Прекрасные Грации» давно перекочевал в неведомые Мирэй пространства выставочных залов.

Она сама так решила. Не потому, что была солидарна с Кирой, которая пыталась полностью отрезать себя от прошлого. Нет, но из-за странного смешанного чувства стыда и жалости. Если бы она не рассталась с рисунками, то ей пришлось бы запереть их либо в безлюдной городской квартире (Мирэй почти уже не жила там последний год, занятая то писательством, то лечением), либо в комнате хосписа, где они страдали и старились бы вместе с ней.

Поэтому, когда Ю навестил её снова, как и обещал, вместе с Такахаси, которая уже сменила помолвочное кольцо на обручальное, то Мирэй заставила себя расстаться с подарком. Ю был по-прежнему мил и дружелюбен, настаивал на обращении «Кота» и забрал триптих с клятвенным обещанием, что однажды всё равно вернёт его «домой» (что бы это ни значило). Такахаси вела себя просто и открыто. Говорили они обо всём и ни о чём, хотя Мирэй подозревала, что приехала пара из-за нового апрельского перформанса Киры, чтобы морально поддержать. И только перед самым уходом гостей догадка подтвердилась. Такахаси, на пару секунд оставшись с Мирэй наедине, успела шепнуть ей: «Кира – борец!»

Это прозвучало не как прощение, а скорее как утешение для материнского сердца. И Мирэй внезапно разгадала Такахаси: меньше всего она хотела оказаться в одном ряду с мерзавцами и посредственностями. Именно поэтому она была так избирательна в связях. Именно поэтому она готова была признать превосходство Киры, но не её низость.

На прощание Ю предложил возместить остсутствие «Граций» новым подарком: – А что если я нарисую обложку для вашего романа? Вы же как раз пишете новый роман. Это мне... – он осёкся, очевидно не желая упоминать при жене имя своей бывшей: «Это мне Кира говорила».

– Отличная идея! – безо всякой рисовки поддержала Такахаси. И они договорились: к сожалению, первая обложка уже была утверждена, но следующая – остаётся за Ю. «Как будто ему было важно присутствовать в моей жизни. И не только воспоминанием, но и в виде чего-то реального. Как будто только так мы и остаёмся живыми друг для друга», – смутно размышляла Мирэй. И внезапно осознала, что и дом, и озеро, и даже деревня – это Рой. Его следы во всём и везде. Не потому ли она вернулась? Ощутить его присутствие.

Вот там он сидел на паркете у камина, а на террасе собирал деревянный помост, пил чай у стола, суетился на кухне и даже к вазам прикасался.

Дом хранил его телесность. И здесь Мирэй могла легко её восстановить.

«Странно, что хрупкие глиняные сосуды стоят, как раньше, а Рой...» – подумалось Мирэй и тут же вспомнилось, как он пришёл к ней на следующий день после аварии, устроенной Кирой на февральском шоссе.

***

На самом деле, в том, что Рой заехал к ней вечером, после трудового дня, не было ничего удивительного. За последние месяцы их взаимные визиты стали уже обыденностью. Сначала Рой обновлял камин, а Мирэй в благодарность отвозила ему разные гостинцы из Токио, которыми её баловала Эрипи: воздушные пирожные шу[7] с двойным кремом, набор фруктового желе конняку[8], знаменитые печенья-бананы[9] и прочее и прочее. А потом Рой и сам завёл традицию передавать ей подарки из деревни: свежие бататы, сушёную хурму, красную морковь кинтоки[10], весеннюю капусту и даже деликатесное цукэмоно[11] из «чёрных древесных ушек»[12].

В перерывах на обед Мирэй развлекала себя изобретением вкусненького с обязательным использованием деревенских ингредиентов, а вечером делилась своими кулинарными шедеврами с Роем. Часто она заставала его во дворе, занятого какими-то досками и железяками, и они садились просто на берегу и ели прямо из судков. Не стесняясь, как старые добрые друзья, болтали с набитыми ртами и порой едва успевали прикрывать их ладонью, когда вдруг дружно прыскали от смеха.

И всегда-то у Роя под рукой была пара банок холодного пива, безалкогольного, конечно: пузырьки, пена и характерный ячменный вкус – искусная имитация. Но им как будто бы хватало, чтобы насладиться незатейливым перекусом и прийти в отличное расположение духа: немного легкомысленное, немного медитативное, и философское, и юморное. А вот тем февральским вечером Рой вдруг принёс ей пятилитровую баклажку домашнего умэ-сю. Мирэй сделала вид, что в этом нет ничего особенного, но про себя подумала другое, смутилась и невольно заволновалась. Успокоить она себя попыталась мыслью, что вино, возможно, предназначается не ей, а её гостям. «Рой знает, что ко мне постоянно кто-то наведывается. Вот и привёз. А совсем не потому... – она заставила себя оборвать домыслы и переключиться. – Вообще, забавно, как мало Рой сталкивается с моими гостями. Кажется, Ив, например, его ни разу не встречал. Он как будто специально старается выбирать время, чтобы мы могли побыть наедине...»

Нет, кажется, Мирэй не способна была мыслить рационально, тем более что последние сутки, отягощенные переживаниями за Киру, привели её в крайне взвинченное и не совсем адекватное состояние. «Я просто всё преувеличиваю!» – сказала она себе и попробовала сконцентрироваться на разговоре. – От госпожи Симидзу! – между тем радостно объявил Рой, водрузив бутыль на стол. – Помнишь лапшичную? Мирэй лишь усмехнулась в ответ – как забыть сурового шеф-повара и по совместительству хозяина самого изысканного ресторана в округе?! А Рой поспешил пояснить, как он получил столь ценную посылку:

– Вчера мы с Симидзу весь день провозились с его оградой – из-за дождя грунт размыло, и всё поплыло. Его хозяюшка как раз тебе и передала подарок. А ещё нещадно костерила бедолагу за то, что он не позвонил ей, когда мы с тобой у них обедали. Она так хотела познакомиться. Но её муж-чурбан... А ведь это она, госпожа Симидзу, заготавливает лапшу, которая так понравилась известной писательнице! Мирэй немедленно представила всю сценку вживую: разгневанная супруга и шеф Симидзу, который выглядел таким грозным в своём ресторане, безропотно сносит все нападки и упрёки.

Мирэй рассмеялась в голос.

«Умеет Рой меня развеселить! Даже когда я в полном раздрае», – подумала она и сейчас же почувствовала, что больше не хочет размышлять, анализировать и нервничать, не хочет мучить себя из-за чужого безрассудства и чужих решений, на которые она не в силах повлиять.

– О! Чёрт! – вдруг с досадой воскликнул Рой.

Он пристально вглядывался в сумеречный пейзаж за окном: хмурые сизоватые облака подозрительно затуманились.

– Снова дождь! Сейчас будет ни пройти ни проехать. И так грунтовка раскисла. Вчера я чуть не забуксовал! – с явным разочарованием проговорил он и обратился к Мирэй. – Прости! Мне лучше поторопиться, а то потом не доеду. – А может, лучше, наоборот, не торопиться? – неожиданно для себя сказала Мирэй, и от собственного безрассудства у неё даже дыхание перехватило. – Пережди здесь! До утра...

Рой ответил не сразу. Он секунду смотрел на неё, но не озадаченно и растерянно, словно застигнутый предложением врасплох, а скорее с тихой нежностью и затаённым волнением. – Я буду рад, Мирэй! – наконец справившись с охватившими его переживаниями, спокойно и мягко произнёс он и кивнул, опустив взгляд, как будто лишний раз что-то хотел сказать самому себе. – Я только загоню машину под навес. Хорошо?

И, прежде чем Мирэй успела ответить, он быстро склонился к ней и мимолётно коснулся губами её губ, совсем легко, так что это почти и не было похоже на поцелуй, а лишь на успокоительную и бережную ласку.

Кажется, у неё потемнело в глазах, или в ушах зазвенело, или в голове мгновенно стало оглушительно пусто, а может быть, всё сразу, потому что она плохо запомнила, как решилась положить руки ему на плечи, такие крепкие от налитых силою мышц, хорошо ощутимых даже под толстой курткой. Мирэй не отпустила его, а продлила поцелуй уже по-настоящему. Она узнала вкус его кожи и тепло его дыхания. И забылась, позволяя его дерзкому и удивительно чувственному рту слиться с её ртом.

***

Между Фудзии и Ивом вдруг затеялась непонятная возня со взаимными попытками что-то отдать, или, лучше сказать, насильно всучить. Мирэй, отвлёкшись от своих путаных воспоминаний, наблюдала за странной кутерьмой со сдержанным интересом, выжидая, кто же победит. Но Фудзии вдруг прибегла к запрещённому приёму: – Госпожа Сирата! Ну уж Вы хотя бы его вразумите! Не хочет забирать талисман любви! – с нарочитым возмущением пожаловалась она и потрясла в воздухе амулетом из розового шёлка.

– Да ведь госпожа Сирата Вам его отдала! – попытался воззвать к голосу разума парень. – Как же я могу его произвольно присвоить! – Как это – «присвоить»? – горячо возразила хозяйка и даже глаза выпучила.

– То есть взять самовольно, – радостно пояснил Ив, довольный тем, что может блеснуть знаниями. – Ой! Тьфу ты! – досадливо фыркнула Фудзии. – Да я же не о том! Я же говорю «как так – присвоить, если я сама отдаю»! – Нет-нет! Я не могу! Этот подарок по праву ваш! – не сдавался Ив, и лицо его уже успело весьма привлекательным образом раскраснеться. «Вот что за счастливый дар?! – не преминула отметить Мирэй. – В любой момент – хоть сразу на обложку! Это ведь не просто внешность. Это...» Додумать ей не удалось, потому как Фудзии перешла к активным действиям и вложила «омамори» в руки Мирэй, дабы та уже рассудила спор по справедливости. – Госпожа Сирата! Ну уж Вы сами видите, какой он настырный! И ведь не хочет даже слушать. Так уж Вы хоть скажите ему, что это ошибка! Ну какой мне талисман любви! Старой-то кошёлке!

Мирэй бы рассмеялась, но хозяйка апеллировала к ней с полной серьёзностью.

– Я и правда ошиблась! Простите! – с глубоким вздохом раскаяния проговорила Мирэй и, к общему удивлению, вернула амулет в конверт. – Я случайно его Вам вручила, дорогая Фудзии! Я совсем не думала Вас расстроить или обидеть, просто... – Ой! Да я и не расстроилась вовсе. И не обиделась! – резво «переобулась» возмутительница спокойствия и выразительно зыркнула на Ива, словно именно он и поднял весь сыр-бор. – Значит, я таки была права! Это не мне!

– Прости, Ив! Это и не тебе, – нарочито грустно констатировала Мирэй и снова вздохнула. Но Ив не стал поддерживать отведённую ему роль и громко хихикнул. – И нечего смеяться! – немедленно рассердилась Фудзии. – Хорошо, что мы разобрались! Думаешь, госпоже Сирате не нужен талисман?

Ив прикусил губу и сейчас же потупился, всем своим видом демонстрируя сожаление. – Да, Фудзии, наверное, Иву талисман нужнее, но отдать его не могу! – торжественно продолжила Мирэй, сама поражаясь, как у неё выходит так искусно актёрствовать. Конечно, проще всего было бы сказать скучную правду, что она не перепроверила конверт и забыла его содержимое, но хотелось немного поддержать атмосферу лёгкого абсурда. – Понимаю! Понимаю! Как не понять?! – покачала головой Фудзии и тоже опустила взгляд. – В вашем романе...

Мирэй как раз хотела сказать, что хранила талисман для госпожи Морино, но оказалось, что шутка зашла куда-то не туда. Упоминание романа таило в себе прозрачный намёк на отношения персонажей, то есть, на самом деле, на её с Роем отношения. И меньше всего ей сейчас хотелось обсуждать их с Ивом и Фудзии. – Да-да! Роман как раз об этом! Об озере! – с воодушевлением перевела разговор на другое Мирэй и даже снова подрулила к окну. Фудзии растерялась, а Ив удовлетворённо заулыбался.

– У вас есть ваше озеро. Его сердце. Самый сильный талисман любви. Вы в любой момент можете к нему прикоснуться, – развернула свою мысль Мирэй и прижала ладонь к стеклу, за которым медленно кружили крупные пушистые хлопья.

– Ну... ну и Вы тоже, госпожа Сирата... – забормотала Фудзии. – Вы тоже... то есть озеро и ваше тоже. Вы тоже здесь... – Конечно! Как только, так сразу! – самым невинным тоном отозвалась Мирэй, поддерживая оптимистичный настрой. – Но сначала надо окончательно выздороветь. А потом я вернусь, конечно. Вот тогда всё и будет. А пока... – А смотрите! Снег ложится прямо в воду. Это как будто метафора времени, да? – вмешался Ив. – А ты поэт, Ив! – воскликнула Мирэй с искренним восхищением.

– Как-как ты сказал, сынок? – Фудзии даже присела и пытливо заглянула в лицо Ива.

– Снег ложится в тёмную воду и исчезает, как время исчезает в бездне вечности.

– Ого! – выдохнула Фудзии и с ошарашенным видом выпрямилась.

– Подожди-подожди! – снова встрепенулась она, немного придя в себя, и по-свойски ухватила парня за рукав. Парочка исчезла за спиной у Мирэй, опять затеяв шумную суету, но в этот раз, похоже, более мирного характера.

А Мирэй, оставшись наедине со своими мыслями, попробовала отвлечь себя разглядыванием заснеженного пейзажа: берега уже опушились белым, и небо побелело, слившись в одно сплошное облачное полотно, но озеро всё ещё таинственно чернело, ничего не отражая и не волнуясь. «Бесстрастная стихия. Не потому ли мы, люди, постоянно обращаемся к природе как к нашему идолу, что вечно чувствуем её независимость и превосходство. Она напоминает нам о тщете наших усилий. А я всё же стараюсь. Вопреки природе, вопреки разуму и реальности. Вот и Фудзии уже не сомневается, что вдова Курокава и мастер это...» – подумала Мирэй и не заметила даже, как увлеклась и позволила размышлениям увлечь себя туда, где особенно остро ощущались её бессилие и потеря.

«Но зато я дала нам жизнь. Теперь все, кто догадаются, будут знать о нас, и так мы может быть. Я отредактировала реальность. Так кто сильнее?»

И Мирэй хмыкнула от мысли, что госпожа Морино всё же была права, конечно, не по сути, но по содержанию своих обличительных речей: «Ты хоть понимаешь, что люди всё поймут?! Ты же просто выставила своё грязное белье на показ! Вдова Курокава и Рэй Намбара! Ну и маскировка! И не стыдно тебе?! Себя позоришь – ладно! Но хоть меня бы пожалела!»

***

По спокойному, чуть усталому лицу Намбары вдова сразу же поняла, что мастер не заметил её – горящий фонарь выхватывал из темноты лишь небольшой светлый круг, всё остальное погружая в ещё более густой мрак. Стоило попробовать осторожно отплыть и переждать внезапное вторжение в надёжном укрытии среди клонящихся к воде ветвей прибрежных зарослей.

И всё же Курокава помедлила в какой-то малообъяснимой нерешительности, которую она попыталась хоть как-то оправдать для себя слабой надеждой, что лодка вот-вот исчезнет сама. Но странно участившееся дыхание при взгляде на всё ещё ничего не подозревающего Намбару как будто свидетельствовало совсем об иной причине.

Но даже думать о чём-то неподобающем и крамольном она себе не позволяла, или, вернее, изо всех сил старалась не позволять. «Что бы сказали все мои высокородные родственники и предки?! А почтенный мой «свёкр», донельзя чванливый и напыщенный?!» – задалась вдова риторическим вопросом, немедленно вспомнив, как старый спесивец по своей неизменной привычке скрипучим и дребезжащим голосом выговаривает: «Мы[13], Дзюмпэй[14] Курокава, род свой ведём от самого Фудзивары-но Митинаги[15]».

Занятая столь увлекательными размышлениями, вдова невольно отвлеклась от происходящего вокруг и слишком поздно осознала, что сейчас произойдёт: Намбара опустил фонарь на дно лодки и начал избавляться от одежды. «Он тоже увидел Лунного волка!» – сейчас же поняла Курокава, но в тот же самый миг сердце её предательски дрогнуло и даже, кажется, замерло, так что всё её тело вмиг оцепенело, дыхание прервалось, а мысли смешались, обратившись в бестолковый белый шум на фоне её взбудораженного и растрёпанного сознания.

Она так и не сдвинулась с места, полуночно расширенными зрачками ошарашенно, но с потаённым наслаждением наблюдая, как обнажаются широкие, исчерченные выразительными буграми мышц плечи, как вырисовываются в тёплом керосиновом свете неровности плотной мужской груди, как, тускло поблёскивая, сжимается упругий пресс плоского живота с нежным углублением ямочки пупка.

Из состояния гипнотического ступора её вывело резкое, но лишь для её заторможенного мозга неожиданное движение – Намбара встал, вытянувшись во весь свой немалый рост, который из точки её наблюдения виделся по-настоящему исполинским. И перед ней предстали стройные узкие бёдра и беззаконно прекрасный пах. Курокава задохнулась и кинулась было прочь, но как раз в этот момент прозвучал раскатистый всплеск, означавший лишь одно – мастер, как и она сама, отважился осуществить волнительный и пугающий ритуал, сулящий исполнение самых заветных желаний – Намбара прыгнул в озёрную рябь, чтобы искупаться вместе с Лунным волком и заручиться его расположением.

Вдова едва успела остановиться и отпрянуть перед вынырнувшей из трепещущих волн мужской головой, чьё лицо пока ещё было плотно облеплено мокрыми волосами, и потому Намбара даже сейчас не имел ни малейшего представления, что прямо перед ним в исходящей лунными бликами воде обреталась насмерть перепуганная и в то же время завороженная его присутствием женщина. Отфыркиваясь и потирая щёки, он неторопливо разлепил замутнённые влагой глаза и тотчас вскрикнул, болезненно и тревожно, словно раненый прямо в обнажённую грудь. «Тише! Тише!» – опасливо зашептала Курокава и, прежде чем успела понять, что делает, успокоительно положила ладонь на видневшееся из воды мужское плечо.

– Госпожа! Госпожа! – понизив голос, растерянно проговорил в ответ Намбара.

– Тише! Это я! Всего лишь я! – продолжила Курокава и, кажется, можно было уже отнять руку, но, почувствовав, как напряжённое тело вдруг расслабилось и подалось к ней, она не смогла себя заставить.

– Но... Но что Вы... – Намбара уже немного пришёл в себя, но понятное смущение всё же не позволяло ему прямо посмотреть на внезапную спутницу, не говоря уже о внятном разговоре.

– Я пришла за Лунным волком. Как и ты. Или нет? Зачем ты здесь? – Курокава вдруг ощутила себя необычайно уверенной и сильной.

Её больше не волновали суждения семьи и общины, не обескураживала странность ситуации и даже не сковывала природная стыдливость. Неподдельный испуг и трогательная растерянность Намбары каким-то удивительным образом заставили её осознать собственную силу, силу женского естества, такого могущественного, что почти божественного или демонического.

И Курокава положила другую руку на плечо Намбары. – Да, да, госпожа! Это из-за Лунного волка. Я лишь хотел... – голос его всё ещё заметно подрагивал, но взгляд он уже устремил в бездонные, как звёздные колодцы, глаза Курокавы. – Зови меня «Мио», Рэй! – перебила она его и позволила себе придвинуться к Намбаре так, что даже в воде тепло его тела явственно достигло её. – Мио! – воскликнул он и перестал игнорировать их сближение, резким рывком притянув к себе трепетную женскую фигуру. Но тут же и замер в каких-то паре бу[16] от ей вспыхнувших жаром губ.

Курокава прильнула к нему сама, первая коснулась губ своего мужчины, давно любимого, и страстно желанного, и как будто бы абсолютно запретного и недоступного, но подаренного ей чудесной волей лунного волшебства. И Рэй не заколебался, не засомневался и ни на секунду не задумался в резонных сомнениях – он мгновенно отозвался на движение своей возлюбленной горячим и чувственным поцелуем и пылко прижал её к себе в таких крепких объятиях, что дыхание прервалось в сдавленной груди, а в потемневших глазах вспыхнули и закружились колкие звёзды. – Мио... Моя Мио! Ты?.. Я... – бессвязно забормотал Рэй, осыпая запрокинутое лицо вдовы лёгкими ласковыми поцелуями. А она наконец перевела дыхание, втянув в себя воздух ночи, густо смешанный с острым мускусным запахом грубоватой мужской кожи, и наконец снова могла говорить: – Да, Рэй! Это я, и я люблю тебя. Давно. С первой нашей встречи, с первого слова и взгляда. И я твоя!

– Моя Мио! Любовь моя! – потрясённым шёпотом отозвался Рэй и снова впился в губы Курокавы жгучим и неизъяснимо горьким поцелуем.

И не только руки их соединились и переплелись, подобно глубинным стеблям озёрной травы, но и ноги, и бёдра, и все разгорячённые, несмотря на освежающую прохладу полуночных вод, тела сблизились, и слились, и смешались в одно единое восхитительное целое.

Волны нежности и одержимости накатывали на них одна за другой, кружа в непостижимо сладостной и безумно изнурительной череде толчков и содроганий, интимнейших прикосновений и проникновений, пока не привели их к восхитительному до замирания в мгновенном исступлении восторгу.

Рэй держал её осторожно и почти неощутимо, а она вдруг так ослабела, что осела и опала, как бесплотная тень, затихла беззвучно на его горячей и мощной груди и чуть ли не забылась навсегда от невыразимого никакими, даже самыми возвышенными словами, простого и абсолютно земного счастья.

***

Комментируя очередную ссору Мирэй с матерью, Эрипи усмехнулась:

– Госпожа Морино, конечно, драматизирует. Но она не совсем неправа – ты ведь действительно описала вашу ночь. Пусть и под видом вдовы Курокавы. Все догадаются. И будут представлять. – Тебя это волнует? Удручает? Пугает? Расстраивает? – стараясь попасть в полусерьёзный тон подруги, отозвалась Мирэй.

– О! Я-то в полнейшем восторге. И читатели будут, поверь мне! Так что не слушай ворчунов! – Ну что же! Я, получается, сглупила, когда дала матери прочитать роман так рано. Ладно! Как только посыплются положительные рецензии – а ты мне их обещала, – госпожа Морино оттает! Жаль только, что она обиделась именно сейчас. Нам бы не помешала ещё пара рук. Этим сборам просто конца и края не видно!

И Мирэй, сбросив с колен картонную коробку с вещами, устало бухнулась спиной в кровать. Эрипи, сидевшая рядом, лукаво хмыкнула: – Тогда уже до обеда мы бы два корабельных контейнера загрузили!

– Слушай, откуда столько барахла, если я приехала с одной сумкой? Я сдаюсь! – с артистическим надрывом простонала Мирэй и дёрнула подругу за пиджак. Та тоже повалилась на пушистые одеяла и захихикала, как школьница:

– Ну! Давай ещё подушками подерёмся!

– Отличная идея! – немедленно отреагировала Мирэй и, вцепившись в шёлковую наволочку, изо всех сил потянула её из-под подруги. Но Эрипи оказалась проворней и пресекла атаку в зародыше, применив искусный щекотальный манёвр.

Мирэй залилась смехом и принялась кататься с боку на бок в напрасных попытках увернуться от коварной агрессии. Но Эрипи была неумолима и не отступила, пока жертва не капитулировала с отчаянным криком:

– Всё! Всё! Всё!

Подруги озорно переглянулись и взяли паузу на отдышаться.

– Сейчас бы... – начала было Мирэй и осеклась.

Эрипи затихла и поднялась, порылась по карманам и вздохнула: – Кажется, чупа-чупсы закончились...

А Мирэй никак на это не отозвалась, лишь едва слышно покашляла, словно в горле запершило от подступающих слёз. Да, не в леденцах, конечно, было дело, и Эрипи поняла подругу без слов.

«Как у неё это выходит. Даже когда она со мной не согласна, всё равно понимает и поддерживает, – подумала Мирэй, всё ещё глядя на озеро, темнеющее под серебристым снегопадом. – И постоянно выручает, даже когда у самой забот невпроворот».

Эрипи и упрашивать не пришлось помочь с переездом. Когда в мае Мирэй всё-таки решила распрощаться с озером, подруга сразу же явилась с неизменным сладким подарком – милые зайчиковые дораяки[17], – и набором разнокалиберных чемоданов. А ведь в агентстве как раз разворачивался настоящий аврал. Новоявленный партнёр, вопреки всем обещаниям и ожиданиям, ушла в декрет – апрельские роды прошли с осложнениями. Эрипи внезапно осталась без своей правой руки и в самый разгар медийной войны с приснопамятной Масудой, которая лишь сильнее раззадорилась, поняв, что её прежнее место рядом с Тодой прочно занято.

Впрочем, во всей этой изматывающей истории случилось и кое-что утешительное: Горо наконец-то очухался и засыпал палату матери своего сына корзинами цветов и фруктов. – Ми, ты представляешь! Хару решила назвать его «Госкэ»[18]! Ты понимаешь? Понимаешь? Это же!.. – от переполняющих его чувств бывший муж даже не смог договорить своей радостной тирады.

– Да-да, это потому что он сын «Горо». Поздравляю тебя, дорогой! – сдержанно отозвалась Мирэй. – Надеюсь, ты его скоро навестишь. – Ну, сейчас вокруг него и так людей хватает. Он ведь и не понимает пока ничего. А папочке нужно как следует встать на ноги. В конце концов, ты там, Ми. И если что, всё мне расскажешь в красках! Не зря ведь ты мастер слова! – самым мягким и подобострастным тоном проговорил Горо, веря, что его уловки хорошо замаскировали как его нежелание возвращать в Японию, так и лёгкое раздражение из-за неразрешенного конфликта с Игути.

Насколько Мирэй знала, сама Харука уже давно простила непутёвого любовника, а вот бывший друг лютовал, несмотря на робкие шаги к примирению со стороны самого Горо, который понемногу осваивался в Нью-Йорке и уже готовил к открытию клуб в Бруклине[19].

– Само собой! – не стала спорить Мирэй и осторожно добавила. – Передавай привет Кики!

– Конечно-конечно, Ми! И ты держи руку на пульсе! В конце концов, сын у меня! Ты ведь понимаешь! – Горо, как обычно перевёл разговор на своё и вскорости распрощался. «Значит, Кики не собирается назад», – сделала для себя вывод Мирэй.

И с прошлой весны мало что изменилось. Мирэй питала слабую надежду, что дочь как-то откликнется на публикацию романа. В одной из героинь, в образе младшей сестры вдовы Курокавы, был довольно недвусмысленно запечатлён образ Киры: непокорной и взбалмошной девицы, не стеснявшей себя условностями и в итоге сбежавшей от нежеланного брака в Китай.

– Это совсем не потому что сестрица Кико Ямано[20] вышла слабым персонажем! – успокаивала Эрипи подругу, когда Кира встретила публикацию прежним ледяным молчанием.

– Я начинаю думать, что дописала не всё. Надо было... – медленно ответила Мирэй, глядя в широкое, но невысокое окно, за которым зелень августовского сада едва прикрывала кирпичную кладку глухой ограды.

Сад был совсем крошечным, но вполне достаточный, чтобы утомить Мирэй утренней прогулкой, от которой она в конце концов смогла отказаться под предлогом жары, духоты и лени.

– Буду откровенна с тобой, Сирата, – грозно сверкнув линзами очков, начала Эрипи и даже присела на кровать в ногах подруги, которая расслабленно полусидела, опираясь на хорошо взбитые подушки. – Роман уже хорошо приняли и обласкали. Поэтому ты не расстроишься. Ты дописала лишнее! Конец был вполне определённым – вдова уезжает, уступая желанию семьи, покидая деревню и Рэя ради нового брака. На мой взгляд, уже достаточно печально. Я понимаю, что ты не хотела противоречить реальности. И тем более после сцены на озере тебе казалось, что нужно быть последовательной и написать уже «всю правду». Однако...

Эрипи говорила ещё долго и пространно, доказывая, как и почему стоило остановиться на первом варианте финала – «Не подумай только, что я хочу заставить тебя что-то изменить! Это лишь моё частное мнение!» – заодно мягко критикуя стремление Мирэй следовать перипетиям суровой действительности. Но слова её уже не долетали до адресата, смешиваясь с назойливым и бешеным стрёкотом обалдевших от зноя цикад и мерным гудом кондиционера.

В комнату заглянула сотрудница, оповещая дежурной улыбкой, что время посещений подходит к концу. Эрипи поправила на столике букет ярко-жёлтых гербер в скромной стеклянной вазе и, пожав Мирэй руку, ушла.

А Мирэй всё думала о том, что подруга не знала и не могла знать, где и как материя романа обрела собственное существование и задним числом переиначила жизнь.

Примечания.

[1] «Ма» (яп. 麿основное чтение «маро», в именах допустимо «ма») – здесь речь идёт о редком иероглифе, созданном в японской письменности самостоятельно, без китайского прототипа («кокудзи»). В древнеяпонском языке, в эпоху Хэйан (VIII-XII века), служил распространённым местоимением первого лица («я»), однако постепенно вышел из активного употребления и в современном языке воспринимается как исторический архаизм. Графическая нестандартность и отсутствие в современных учебных программах делают этот знак трудным для распознавания даже для носителей языка.

[2] «Эбоси» (яп. 烏帽子) – традиционный японский мужской головной убор: чёрный жёсткий колпак, надеваемый поверх пучка волос. С эпохи Хэйан (VIII-XII века) стал атрибутом придворной знати, позже перешёл в самурайский и синтоистский обиход, прочно закрепившись как визуальный символ «старой Японии» и аристократической культуры. В контексте романа жест Фудзии, изображающей эбоси на голове, служит невербальной подсказкой: и архаичное местоимение «маро», и этот головной убор принадлежат одному историческому и социальному пласту.

[3] «Маро» – см. примечание 1.

[4] «Омамори» – см. «Понедельник» примечание 46.

[5] «Отосидама» (яп. お年玉 – буквально «сокровище года») – традиционный новогодний подарок в Японии: денежные конверты, которые старшие родственники дарят детям. Сумма зависит от возраста и степени родства, но суть жеста остаётся символической – пожелание благополучия в новом году и укрепление семейных уз.

[6] «Оленьи рога» (яп. 鹿の角 «сика но цунэ») – здесь речь идёт о классическом японском орнаменте (яп. 日本の古典柄 «Нихон но котэнгара»), который часто используется в вышивке на амулетах («омамори») и бытовом текстиле. В синтоистской культуре олень почитается как посланник божеств, а его рога символизируют защиту, обновление жизненных сил и связь с природой: ежегодная смена рогов воспринимается как знак возрождения и стойкости. В контексте романа вышивка отражает традиционное пожелание безопасности в лесной местности.

[7] «Пирожное шу» (яп. シュークリーム «сю куриму») – японское название классического заварного пирожного с кремом. Термин восходит к французскому «chou à la crème» (буквально «капуста с кремом»): округлая форма теста напомнила кондитерам кочан капусты. В Японии десерт появился в эпоху Мэйдзи (конец XIX века), а название естественно адаптировалось. Начинки варьируются от классического заварного крема и взбитых сливок до авторских сочетаний с «маття» (японский порошковый зелёный чай), красной фасолью адзуки, сезонными фруктами и даже солёной карамелью. В современной практике часто используется комбинированная начинка, где плотный заварный крем сочетается с лёгкими сливками.

[8] «Желе конняку» (яп. こんにゃくゼリー «конняку дзэри») – это популярный японский низкокалорийный десерт, который изготавливают из клубней растения конжак (лат. Amorphophallus konjac – аморфофаллус коньяк). Ценится за крайне низкую калорийность, высокое содержание пищевых волокон и специфическую плотную текстуру, непохожую на европейское желе. Само по себе желе конняку безвкусно. Для придания вкуса в желе могут быть добавлены фруктовые соки, кофе, «маття» (японский порошковый зелёный чай), бобовая паста «анко» (см. «Понедельник» примечание 18) и прочие ингредиенты.

[9] «Печенье-бананы» – здесь речь идёт о так называемом «токийском банане» (яп. 東京ばな奈 «токё банана», англ. Tokyo Banana), известном японском сувенирном десерте. Несмотря на обиходное название, представляет собой не печенье, а бисквитное пирожное бананообразной формы с начинкой из бананового заварного крема. Выпускается с 1991 года компанией Grapestone. Изначально реализовывался преимущественно в Токио и на столичных транспортных узлах, что закрепило за ним статус одного из главных гастрономических символов города.

[10] «Кинтоки» (яп. 金時) – здесь речь идёт о традиционной группе японских сортов красной моркови (яп. 金時人参 «кинтоки ниндзин»), отличающихся веретеновидной формой, тёмно-красной кожурой, оранжевой мякотью и выраженным сладким вкусом. Название восходит к образу народного героя Кинтаро (яп. 金太郎), прототипом которого является самурай эпохи Хэйан Саката-но Кинтоки (яп. 坂田金時, 956-1012 гг.), чьё «румяное» лицо в фольклоре стало эталоном для окраски этих овощей. Выращивается преимущественно в осенне-зимний период, ценится за мягкость без характерной для обычной моркови горечи и традиционно используется в домашних и праздничных блюдах.

[11] «Цукэмоно» (яп. 漬物 – буквально «замачиваемые/квашеные продукты») – обобщающее название традиционных японских солений и маринадов из овощей. Подаются практически к каждому приёму пищи вместе с рисом и мисо-супом, выполняя роль вкусового акцента, естественного очистителя нёба и средства, облегчающего пищеварение. Технологии приготовления варьируются от быстрого засола и маринования в уксусе до длительной ферментации в рисовых отрубях («нука»), пасте мисо или на осадке сакэ.

[12] «Чёрные древесные ушки» – речь идёт о древесном грибе (лат. Auricularia heimuer), который на Востоке называют по-разному: в Китае – «чёрное древесное ухо» (кит. 木耳 «муэр»), в Японии – «древесная медуза» (яп. キクラゲ «кикурагэ»). Это съедобный гриб, широко используемый в восточноазиатской кухне. Ценится за необычную упруго-хрустящую текстуру, которая сохраняется при любой тепловой обработке, и за нейтральный вкус, отлично впитывающий маринады и соусы. Содержит клетчатку и микроэлементы, традиционно считается лёгким диетическим продуктом. Цукэмоно (см. примечание 11) из чёрного древесного гриба – довольно распространённый сувенир («омиягэ») в некоторых регионах Японии.

[13] «Мы» – в японском тексте «мы» передано старинным местоимением «маро» (яп. 麿). См. примечание 1.

[14] «Дзюмпэй Курокава» (яп. 黒川淳平) – имя персонажа.

[15] «Фудзивара-но Митинага» (яп. 藤原 道長, 966-1028 гг.) – влиятельнейший аристократ эпохи Хэйан, глава клана Фудзивара и фактический правитель Японии в период расцвета системы регентства. Добился беспрецедентного политического влияния, выдав трёх своих дочерей замуж за императоров, благодаря чему стал дедом трёх императоров. Его имя исторически закрепилось как синоним высшей аристократической славы, близости к императорскому трону и беспредельного кланового могущества. В контексте «романа в романе» ссылка на происхождение от Митинаги служит маркером родового престижа.

[16] «Бу» (яп. 分) – японская мера длины (около 3,03 см, 10 бу = 1 сун).

[17] «Дораяки» (яп. どら焼き, от 銅鑼 «дора» – «гонг») – традиционный японский десерт: два небольших круглых коржа из сладкого теста, по текстуре напоминающие панкейки, скреплённые бобовой пастой «анко» (чаще из красных бобов «адзуки», см. «Понедельник» примечание 18). Начинка может дополняться каштанами, бататом или сливками. В современной Японии дораяки широко доступны в кондитерских, супермаркетах и кафе. Особую известность получили изделия токийской кондитерской «Усагия» (яп. うさぎや), чьи дораяки с фирменным изображением зайчика отличаются влажным бисквитом и умеренно сладкой домашней пастой.

[18] «Госкэ» (яп. 井口五亮) – имя персонажа «Госкэ Игути». Содержит тот же начальный иероглиф «го» (яп. 五), что и имя его отца, Горо Сираты (яп. 白田五郎). В японской традиции использование общего графического элемента в именах родителя и ребёнка (яп. 通字, «цудзи») символизирует преемственность, семейную связь и молчаливое благословение старшего поколения. Несмотря на различие в фамилиях, совпадение иероглифа превращает имя в скрытый маркер родства, подчёркивая непрерывность семейной линии.

[19] «Бруклин» (англ. Brooklyn) – один из пяти и самое населённое боро (административный район) Нью-Йорка. Расположен на западной оконечности Лонг-Айленда. Население – около 2,7 млн человек. Название происходит от нидерландского Breukelen («болотистая земля»). Это один из пяти и самый населённый административный район Нью-Йорка («боро»), расположенный на западной оконечности Лонг-Айленда. Название восходит к нидерландскому Breukelen (1634 г.). За последние десятилетия прошёл путь от индустриального центра с высоким уровнем преступности до глобального эпицентра альтернативной культуры, независимого искусства и ночной жизни. Особую роль в этой трансформации сыграл район Бушуик (Bushwick), где бывшие фабричные здания и склады превратились в пространство для независимых самоорганизованных площадок, андеграундных клубов, стрит-арт галерей и творческих коммун, созданных самими художниками и музыкантами.

[20] «Кико Ямано» (яп. 山野喜子) – имя персонажа.

День восьмой. Часть 6

***

Конечно, и сама Мирэй лишь воображала, что всё знает. На самом деле осознание пришло намного позже. Вспоминать это было томительно больно, но в то же время по каким-то странным почти мазохистским причинам непреодолимо, сродни тому, как сдирать едва затвердевшую корочку на ссадине. Во всяком случае, именно так это ощущала Мирэй, когда неожиданно возвращалась в тот день, конечно же, лишь мысленно. Но не менее явственно, чем в первый раз, её накрывали противоречивые чувства стыда и бессильной ярости.

Стыд возникал, наверное, оттого, что Мирэй никак не могла, даже при всём своём желании, в полной мере пережить случившееся. Хотя разум при этом ловко совершал подмену, постоянно сближая, а то и сливая воедино, её невнятную печаль с истинным и безутешным материнским горем.

«Вот так же она стояла у окна. Устремив вдаль невидящий взгляд», – снова подумала Мирэй о госпоже Китамуре, привычным образом сравнив её с собой и так же привычно вздрогнув от ужасающего несоответствия.

«Я гляжу на милый сердцу пейзаж, пусть холодный и зимний. И пусть я грущу о прошлом, но есть и будущее, о котором я могу мечтать. А вот мать Роя...» – горько упрекнула себя Мирэй, а мысли уже унесли её назад в комнату хосписа. Сентябрь только-только перестал лить удушающий жар, и по ночам уже можно было открывать окна, впуская природную прохладу тихо наступающей осени.

Госпожа Китамура приехала с утра, в сопровождении младшей дочери. Но девушка по большей части молчала и почти не отходила от двери, бросая опасливые взгляды на пациентку, словно та представляла собой некое олицетворение злого рока, преследовавшего её семью вот уже второе десятилетие.

Сама Китамура почти не смотрела на Мирэй. Кажется, для неё эта встреча была важна не содержанием, а лишь формальным фактом того, что она наконец-то состоялась. Худощавая, ухоженная и предупредительно вежливая, но при этом необъяснимо отсутствующая и натянутая, как готовая вот-вот лопнуть тетива, Ёсико Китамура[1] говорила больше для себя, чем для Мирэй, и совершенно не ожидала, да и не нуждалась в каком-либо ответе или отклике. – Вы, наверное, удивлены моим визитом, госпожа Сирата, – с церемонной вежливостью начала Китамура после положенных по случаю приветствий. – Но на самом деле, я уже давно должна была навестить Вас. И прошу прощения, что не нашла времени сделать это раньше.

Мирэй растерянно попыталась подобрать уместные слова утешения, но Китамура не дала ей заговорить: – Нет-нет! Не беспокойтесь! Это очень вредно. Я просто пришла выразить вам свою признательность. Знаете, до того, как я прочла «Дом Ласточки, дом Феникса», я и не подозревала, как много вы значили для Роя. То есть я слышала... и он иногда говорил о Вас. Но последние годы он уже был не так близок с нами, как раньше. Это после... после...

Тут посетительница запнулась и смешалась, а её дочь, всё ещё тушевавшаяся в сторонке, встрепенулась и неловко улыбнулась Мирэй. Китамура отошла к окну: сад пока не начал редеть, но в листве уже проглядывали жёлто-бурые пятна, и от этого пейзаж казался даже не скромным, а невыразительно унылым.

– После того случая, – Китамура так и не решилась прямо сказать «пожар», – после того, как погибли... Да, после гибели бабушки он немного отстранился, закрылся. В этом есть доля и нашей вины. Я тогда почувствовала, что потеряла сына. То есть...

– Мама! – наконец не выдержала дочь, но сейчас же испугалась собственной смелости и, замолчав, снова вжалась в дверь.

– Я хотела сказать, что вижу свою ошибку. Я как мать должна была понять его чувства и принять его выбор: вернуться в деревню. Наверное, поэтому всё так и сложилось в конце концов. Мы были семьёй, но он как будто бы и не был с нами уже давно, – необычайно медленно, словно через силу, проговорила Китамура и вдруг взглянула Мирэй в глаза. – Но вы тоже в чём-то правы. Я имею в виду ваш роман. Вы написали о судьбе или, вернее, о древнем проклятии. Что-то в этом есть. Ведь не может быть случайным такое совпадение. Сначала с бабушкой, а потом... Разрушенное святилище, дух волка. Может быть, это и есть ответ...

– Мам! Не надо! Это просто несчастный случай! – опять вмешалась девушка и от волнения даже чуть двинулась от входа к окну. – Ран[2]! Не спорь! – внезапно жёстко отозвалась мать, и лицо её мгновенно потемнело, отчего показалось неожиданно старым и измученным, хотя Китамуре вряд ли минуло шестьдесят. – Какой ещё случай?! Бабушка вдруг закурила! А ведь это даже не были дедовские сигареты!

– Но Рой всё объяснил! Мама, прошу! – преодолевая смущение, всё же продолжила спорить дочь. – Ничего он не объяснил! – отрезала мать. – Но он же сказал, что эти сигареты...

– Мало ли что он сказал! Они не его! Это не правда! Он специально так сказал, чтобы мы не обвиняли... Чтобы мы никого не обвиняли. Понятно? И давай покончим с этим! – ледяной тон и суровый взгляд Китамуры наконец привели Ран в себя, и та, вспыхнув от осознания неловкости момента, отступила.

– Простите, госпожа Сирата, за эту безобразную сцену! – переведя дыхание, сухо извинилась Китамура и нервно поправила короткую причёску.

– Не стоит! Я всё понимаю. И я очень благодарна, что вы пришли! – успела вставить Мирэй. А посетительница поспешила вернуться к прежнему разговору: – Нет, это я, это мы все вам благодарны. За то, как вы поняли Роя. Я подозреваю, что вы не могли написать всего, но то, что вы написали... Это бесценно, бесценно для нас! Так много лет ничто не могло сделать его счастливым. Он, то есть вы с ним... близость и тепло, которое...

Она сглотнула и, прикрыв рукою губы, стихла.

Она стояла и смотрела на скудную растительность за стеклом, но, похоже, видела что-то другое: глаза её посветлели, напряжённые скулы смягчились и мышцы шеи расслабились. Может быть, она даже улыбнулась. Этого Мирэй уже не могла рассмотреть. Но главное, что в установившейся тишине удалось расслышать шёпот, который, возможно, вырвался у Китамуры случайно: – Я должна была дать Рою это... Но хорошо, всё же хорошо... Ран всхлипнула.

***

Сумбур, воцарившийся в голове Мирэй сразу после визита Китамуры, кажется, каким-то фантастическим образом перекинулся и на внешний мир. Уже на следующий день в комнате хосписа началась нехарактерная суета с приездами, отъездами, возвращениями, спорами, уговорами и даже с хлопаньем дверей.

И дирижировал хаосом, как ни странно, Ив. Он и сейчас ловко справлялся с фонтанирующей энергией Фудзии. «И надо уже наконец сказать ему, что госпожа Морино тоже почтит нас своим присутствием», – подумала Мирэй, чувствуя лёгкий укол вины за то, что так и не решилась предупредить о приезде матери заранее.

Госпожа Морино в любой компании неизменно становилась всеобщей головной болью и по большей части оттого, что не могла и не хотела избавляться от собственной предвзятости в отношении тех, кто мог хоть как-то влиять на её дочь (да и на сына тоже). Проще говоря, она их всех априори недолюбливала. Единственным человеком, удостоенным её сдержанной благосклонности, стала Фудзии.

«Наверное, отчасти из-за своего счастливого нрава: она не принимает близко к сердцу такие глупости, как чьё-то надутое лицо. Маму это изрядно встряхнуло!» – усмехнулась про себя Мирэй и с каким-то смешанным, тёплым, но щемящим чувством, припомнила, как хмурая и недовольная госпожа Морино явилась на праздник весеннего равноденствия.

Всем своим видом мать демонстрировала, что находится здесь по нелепой случайности и при первой же возможности удалится.

Погода стояла довольно прохладная для марта, но в сквере общественного центра пышно цвели розовые сливы, и прозрачное небо синело ярко и радостно. Во всём чувствовалось особое волнительное настроение торжества. Дорогу перед центром перекрыли. На обочинах выстроились заманчиво пестревшие торговые палатки, что предлагали слоняющейся по округе в ожидании зрелища публике разнообразные лакомства: тайяки[3], рамен и особенно любимую всеми детьми сладкую вату. Были и прилавки с сувенирами, в основном с веерами и бумажными масками дикого зверья. А шумные ребятишки осаждали бассейны с шариками-попрыгунчиками и крутящиеся шестигранные барабаны с гарантированным выигрышем: любой мог заполучить леденец, а счастливчики становились обладателями заветных мягких игрушек, изображающих персонажей из «Истребителя демонов»[4], из «Фрирен»[5] и даже из «Человека-бензопилы»[6].

Госпожа Морино уныло слонялась от лавочки к лавочке, постоянно нудя, что ей холодно и скучно.

Каким-то чудом Мирэй выдержала её бесконечное нытьё и заставила перетерпеть рутину типичных деревенских гуляний до начала главного события дня – представления с костюмированными танцами. Та самая реконструкция древнего языческого ритуала под тягучую мелодию деревянных флейт и отрывистый ритм барабанов в сочетании с пугающими образами лесных духов, среди которых, конечно же, выделялся огненно-алой оскаленной пастью серебристый волк. Госпожа Морино невольно увлеклась и притихла. А уж когда после выступления к ним подскочила сама звезда шоу – Ако Фудзии в гриме и образе священного волка, то привередливая зрительница почувствовала себя самым настоящим особо важным гостем. Тем более, что Фудзии в своей обычной манере сейчас же принялась громогласно представлять всем и каждому «многоуважаемую мать нашей горячо любимой писательницы». Тут уж госпожа Морино окончательно растаяла и позволила увлечь себя к толпе восторженных почитателей. А потом были фотографии – с местными старожилами, со всевозможными сувенирами и самое забавное и трудно предсказуемое – с маской волка на голове. «А мама ведь умеет находить контакт даже при всём своём неудобоваримом характере. И постоянно прощает меня. Конечно, все мои проступки – это лишь её искажённое восприятие реальности. Но для неё-то они по-настоящему оскорбительны: дерзила и бунтовала в детстве; сбежала в Токио; вышла замуж без благословения, ещё и родила от своего непутёвого муженька; несмотря на развод, не отвадила бывшего; постоянно помогала брату, то есть «настраивала его против матери»; так и не нашла себе подходящую пару – никому такая обуза не сдалась; а потом и заболела, точно, чтобы жизнь матери мёдом не казалась; под конец рассорила её с сыном и разлучила; испортила жизнь внучке, а в итоге не стала толком лечиться и легла умирать в дом призрения. Не дочь, а катастрофа, если так поглядеть. Но она всегда возвращается, всегда готова прийти на помощь, хоть это и будет выражаться в её полном контроле и удушающей заботе», – с горькой улыбкой раздумывала Мирэй и слишком поздно осознала, что опять потеряла счёт времени.

Внезапно незатейливая мелодия домофона ворвалась в явь февральского дня и прервала установившуюся в доме идиллию: Фудзии и Ив о чём-то ворковали за обеденным столом, а Мирэй спокойно предавалась своим бессвязным воспоминаниям-размышлениям.

Госпожа Морино, встреченная сразу и хозяйкой, и её гостем, торжественно вплыла в гостиную с царственно вздёрнутым подбородком и снисходительным выражением лица и немедленно приковала к себе всё внимание. – Добрый день! Добрый день! Давно не виделись! И вы тут, молодой человек?! Ну как же? Помню! Это же вы тогда после вечеринки умудрились в доме заблудиться. А ещё Соте под горячую руку попали, – мимоходом подколола она Ива, освобождаясь от массивного пушистого шарфа. И, не дослушав ответные приветствия, обратилась к дочери: – Ну и погодка! Ми! Рада тебя видеть! Но неужели нельзя было подождать денёк! Еле доехала! – энергично пожаловалась она, но Мирэй это не рассердило и не расстроило. Мать здесь, хотя во время последней ссоры клятвенно пообещала отречься от дочери навсегда. Мать здесь и снова суетится и распоряжается, таким способом – единственно возможным для неё – проявляя свою парадоксальную любовь. – Тайга сказал, что «жёлтые герберы». Но, Ми, не понимаю этой твоей страсти! – продолжала укоризненно выговаривать госпожа Морино, пристраивая в поданную ей вазу ранние нарциссы-тацетты[7], срезанные, по-видимому, в собственном саду. – Спасибо, мама! Такие яркие! – мягко отозвалась Мирэй, любуясь золотисто-солнечным букетом. А Фудзии уже затараторила о дополнительном издании, бойко демонстрируя саму книгу и расписывая свои охи, ахи и восторги. Госпожа Морино слушала со сдержанной улыбкой. «Как будто хвалят её саму. Видно, все матери таковы: все мы хотим слушать о наших уникальных детках. Наших высоковозрастных непутёвых малышах», – грустно подумала Мирэй.

Госпожа Морино с нарциссами в руках подошла к дочери то ли для того, чтобы дать ей поближе полюбоваться полупрозрачными ажурными лепестками, то ли потому, что хотела заглянуть Мирэй в глаза. Они обе попробовали улыбнуться: мать – несколько сухо и церемонно, дочь – осторожно и устало. И на мгновение – Мирэй успела заметить – во взгляде матери проскользнула тревога. «Да... За последние месяцы я не помолодела», – мысленно вздохнула Мирэй, одновременно отметив, что госпожа Морино почти не изменилась: энергична, подтянута, с лёгким макияжем и укладкой. – Я просто мало выхожу в последнее время. Поэтому цвет лица... – зачем-то начала оправдываться Мирэй. Но мать не стала дослушивать и решительно тряхнула головой: – Значит, надо навёрстывать! Там, наверное, и погулять негде! Вот здесь – другое дело. Поживём тут месяц-другой. Свежий горный воздух! Он во все времена лечил. Ах, да! Поставьте на камин!

От планов госпожа Морино уже перешла к распоряжениям, и Фудзии расторопно водрузила вазу на давно пустовавшую мраморную полку. «Интересно, она это сделала, потому что понимает и помнит?» – Мирэй снова подумала о картинах. Мать была против того, чтобы Ю их забирал даже на время, выдвигая разные надуманные предлоги, вроде того, что их могут потерять при перевозке или украсть прямо с выставки. «Могла бы напрямую сказать, что против того, чтобы я избавлялась от прошлого. Это для неё было признаком того, что я начинаю сдаваться и не держусь за жизнь в её материальности. А она ведь так и не дала Тайге продать дом отца, хотя в глубине души считала последнего предателем. Удивительно, как она укоренена в реальных вещах. Может, это дает ей силу. А вот Эрипи меня поддержала. Наоборот, после всего, что произошло, она возмущалась, что я продолжаю сидеть в этом доме и смотреть на эти картины», – углубилась в новый водоворот раздумий Мирэй.

***

Узнав, что в хоспис наведывалась мать Роя, Эрипи, можно сказать, закатила натуральный скандал, пеняя и самой Мирэй, и персоналу, и даже Иву, к которому всегда относилась довольно снисходительно. – Сирата! Ну ты даёшь! Как ты вообще собираешься выздоравливать, если постоянно устаиваешь себе краш-тесты[8]?! – нарочито жёстко выговаривала подруга, пока мерила нервными шагами комнату от окна до двери, то и дело поправляя то волосы, то полы широкого пиджака.

Конечно, можно было указать ей на её собственную непоследовательность: Эрипи негодовала из-за привязанности Мирэй к травмирующему прошлому, хотя сама так и не смогла абстрагироваться от Масуды.

Но Мирэй промолчала, прекрасно понимая, как сильно такие слова могут ранить подругу. Ведь Масуда всё ещё и не думала униматься. Она изо всех сил старалась хоть как-то навредить бывшему партнёру: в ход шли не только двусмысленные посты в соцсетях, но и многочисленные интервью, видеоразоблачения, подкасты и документальные блоки различных телепрограмм с массой преувеличений, а порой и просто ложных обвинений Тоды в непорядочности и стяжательстве.

И пусть Эрипи делала вид, что «собака лает, а караван идёт», но, на самом деле, переживала чрезвычайно. Это была и её личная неудача, и угроза для агентства. А конца и края ситуации не предвиделось: Масуда, хоть и прославилась скандалисткой, против всех ожиданий, держалась в литературном бизнесе на плаву и даже умудрялась регулярно привлекать новых клиентов. Эрипи, замерев на пару секунд, грозно сверкнула на Мирэй круглыми линзами очков и выжидательно хмыкнула, как бы спрашивая: «Ничего не возразишь?» – Пойми, пожалуйста... Это же Рой... – смогла лишь промямлить Мирэй в ответ. Удивительно, как Эрипи не делала никаких скидок на болезнь подруги, а говорила с ней всё так же резко и прямо, как в прежние времена. А Мирэй и не обижалась: в таких препирательствах она чувствовала себя даже более живой и энергичной, чем после хорошего восьмичасового сна. – Нет! Я не могу понять! Ты намеренно себя изводишь! И это неправильно! Прости, Сирата! Мне надо успокоиться! – раздражённо бросила Эрипи и, не прощаясь, вылетела прочь, напоследок укоризненно хлопнув дверью. Впрочем, буквально через минуту она ворвалась назад и к тому же в сопровождении Ива. А точнее, Ив оказался в комнате Мирэй под конвоем разгневанной Эрипи. – Итак! Потрудитесь объясниться! Вы двое! – скомандовала она. И по смущённому виду Ива Мирэй поняла, что объяснение Эрипи и так уже получила. Ей просто хотелось выпустить пар. А дело было в том, что ещё утром, хорошенько обдумав визит Китамуры, Мирэй связалась с Ивом, прекрасно осознавая, что просить помощи у Эрипи – затея напрасная и опасная. А недавняя взбучка только подтвердила справедливость подозрений. Но бездействовать Мирэй тоже не могла. Воспоминание о вчерашней короткой перепалке между матерью и дочерью засело у неё в голове мучительной занозой. «Не дедовские сигареты...» – бесконечно повторяла она про себя и почти так же, как и сама госпожа Китамура, упорно гнала от себя мысль о том, чьи же тогда были те злополучные сигареты. «Тут, кажется, и в мистику поверишь», – попыталась она усмехнуться, но гнетущая тревога не отступала. Особенно сильно Мирэй терзала страшная догадка, что Ран невольно выболтала неприглядную и жуткую тайну. «Надо выяснить! Да! Тот репортаж в новостях Mezamashi – там же были съёмки дома. Надо пересмотреть!» – наконец решилась Мирэй, но загвоздка была в том, что видео осталось на ноутбуке, который не разрешалось держать при себе в комнате хосписа. «Чёрт! Что за идиотские правила! Понятно, почему телефон нельзя, но вот ноут!» – выругалась она про себя и первым делом подумала об Эрипи, но быстро отвергла идею снова просить её прислать ей архивные записи новостей. К сожалению, у Ива, который таким образом из запасных помощников был повышен в ранг необходимых, не было ключей от её квартиры. Так они и потеряли время: сначала Ив приехал в хоспис, Мирэй попыталась сразу же вручить ему ключи, но потратила ещё добрых двадцать минут на то, чтобы уговорить его пойти на «преступление», а пока он ездил за ноутбуком, явилась Эрипи. И, по закону подлости, их встреча, хоть и казалась маловероятной, как раз и состоялась в самый неподходящий момент! Долгие и нудные полчаса вся компания провела в спорах и пререканиях. Ив, как обычно, выдавая первоклассный модельный перформанс изящно вздёрнутыми бровями и выразительно поджатыми губами, пытался держать нейтралитет и хоть как-то всех примирить. Эрипи окончательно вошла в роль строгой мамочки и отчитывала напроказивших ребятишек, не желая ничего слушать и вдаваться в частности. А Мирэй жалобно тянула то извинения, то оправдания. Ну а в итоге ноутбук был водружён на придвижной столик над кроватью, где обреталась Мирэй, а посетители облепили пациентку справа и слева, напряжённо вглядываясь в картинку видеоплейера. – Вот здесь! Стоп! Стоп! – перепугала всех своим криком Мирэй и судорожно затыкала в экран пальцем.

– Тихо-тихо! Сирата! – всё ещё сердясь, отозвалась Эрипи, но ролик, однако же, поставила на паузу. Все трое сосредоточились на застывшем кадре и усиленно засопели: руины полусгоревшего дома с малоразличимым, слегка почерневшим и залитым водой и пеной пёстрым хламом. – Ох! Это же Mevius! Значит, да! – обречённо выдохнула Мирэй. – Похоже... – осторожно прошептал Ив, не отрываясь от монитора. – Ты хочешь сказать?.. – начала, но осеклась Эрипи и постаралась заглянуть в глаза подруги. – Да, это не могли быть сигареты деда Китамуры! – выпалила Мирэй и захлопнула ноутбук.

***

Ив и Эрипи мрачно переглянулись, словно сговариваясь о дальнейшей тактике. А Мирэй, напротив, закрыла глаза, давая понять, что на сегодня с неё достаточно. – Послушай-ка, Сирата! Раз уж начала – договаривай! Мы тут не статисты, всё-таки! – намеренно игнорируя все невербальные сигналы, тихо, но твёрдо потребовала Эрипи. – А я, если честно, ничего не понял. Вы что-то увидели на пачке? Она же сгорела почти. Ну... Mevius, и что? – принахмурившись, проговорил Ив более мягким тоном. Мирэй со вздохом поёрзала, усаживаясь поудобнее – пришлось держать ответ.

– Это потому что ты не куришь. Я со средней школы курю. И только Mevius. Но до двенадцатого года его не было[9]. – Подождите... До двенадцатого... Но как тогда? – чуть сильнее нахмурился Ив.

– Так, Мирэй! Хватит ходить вокруг да около! Оставим твои сентиментальные воспоминания. Что я поняла? Дед Китамура умер до двенадцатого года – факт. Сигареты не его – факт. Но ты-то почему из этого трагедию делаешь? Вот о чём я тебя спрашиваю? – вмешалась Эрипи.

– Ты сама понимаешь. Если это Mevius, тогда... – нехотя начала Мирэй. – Да! Тогда чьи это сигареты? – обрадованно воскликнул Ив, довольный тем, что понял проблему, хотя никто так и не удосужился ему толком объяснить ни про сигареты, ни про деда, ни про других подозреваемых. И он так искренне и очаровательно просиял при этом, что злиться на него за неуместное веселье было совершенно невозможно. Даже Эрипи хмыкнула и промолчала. – Я начинаю думать, что это... – после неловкой паузы всё же решилась заговорить Мирэй, но дрогнула. – Всё! Достаточно! Нечего больше об этом думать! – резко бросила Эрипи и вскочила на ноги. Но Ив, наоборот, замер на месте и лишь растерянно переводил недоумевающий взгляд с поникшей Мирэй на её категорично настроенную подругу. – Это Рой! – горестно бросила Мирэй и, словно враз обессилев, откинулась на высокие подушки.

– Нет! – единодушно возопили Ив и Эрипи.

Последняя даже снова присела на край кровати и, состроив лицо терпеливой учительницы, произнесла почти по слогам: – Ты не можешь и не должна кого-то винить. Тем более того, кто сам себя винил в произошедшем. Мы не «Конаны»[10], чтобы разбираться в запутанных делах. Рой был для тебя особенным человеком, вдохновляющим и светлым. Не стоит! Не стоит сейчас всё это рушить. – Я не могу не думать. Ты же меня знаешь. Если мысль засела, то уже не отпустит, – прошептала в ответ Мирэй, не поднимая глаз. – Ты с ума себя сведёшь! И меня тоже! Хоть Ива пожалей! – опять перешла на более жёсткий тон Эрипи и кивнула парню, как бы призывая его поддержать её аргументы. – Да-да! Зачем себя мучить?! – поспешно вступил Ив. – Сейчас уже ничего не изменишь. Всё равно. А так... Можно поспрашивать. Можно поговорить с этой... с Ран. Хотите, я ей напишу?

– И что ей можно написать такого? – возмутилась Эрипи, явно разочарованная речью своего ненадёжного напарника. – А это неплохая идея! – вдруг оживилась Мирэй. – Кажется, сестра Роя не хочет поддерживать фантазии госпожи Китамуры. Я могу и сама ей написать. Только... – Нет-нет! Это глупая идея! С чего она тебе вдруг всё выложит в переписке?! – заспорила Эрипи, но почему-то внезапно остановилась и задумалась. Теперь уже Мирэй и Ив начали обмениваться многозначительными взглядами. – Но мы можем залезть в переписку Роя, – наконец выдала Эрипи и выразительно посмотрела на собеседников. Мирэй встрепенулась и хотела было стащить ноутбук со стола, но Ив оказался проворнее и ловко перехватил его. – Это реально шанс! – скороговоркой выпалил он. – И как ты собираешься это сделать? Взломаешь его почту? Ты что, хакер? – скептично отозвалась Мирэй, глядя на Эрипи исподлобья.

– Может быть. Ты позволишь? – пристально взглянув на ноутбук, каким-то странным голосом выдала Эрипи, то ли шутя, а то ли всерьёз на что-то намекая. Мирэй озадаченно затихла, а Ив ослабил хватку. Эрипи завладела лэптопом, и, раскрыв его, привычным движением переместида очки с носа на лоб, и немедленно застучала по клавиатуре.

В комнате повисло томительное и гнетущее ожидание, в безмолвии которого на фоне щёлкающих кнопок отчётливо раздавались шелестящие порывы осеннего ветра, прореживавшего блекнущую листву за окном. Ив и Мирэй дружно устремили настороженные взгляды на Эрипи, которая так плотно увлеклась задачей, что лицо её приобрело практически непроницаемое выражение и оживлялось только слабо мерцающими бликами монитора в её очках. – Есть! Август 2014 года! – вдруг выдохнула она, вернула очки на нос и повернула экран к Мирэй, которая от волнения даже успела погрызть ноготь указательного пальца. И та начала читать, беззвучно шевеля губами. Ив, трагически сведя живописные брови, наблюдал за Мирэй, затаив дыхание. А подруга потупила хмурый взгляд. И оба они каким-то непостижимым образом пропустили момент, когда Мирэй заплакала, и очнулись лишь от её судорожных рыданий.

– Ну-ну! Ты чего?! Он ведь... Рой ведь не виноват! – ошарашенно проговорила Эрипи и привлекла к себе дрожащую от непрерывных всхлипов подругу. Но Мирэй забормотала: – Нет... Нет... Я не могу... Это всё я... Я так виновата... Я ничего не поняла... Я... – Ты не виновата! Это письмо не о тебе. Ты что, не дочитала? – не выпуская подругу из рук, напряжённо зашептала Эрипи и энергично повела подбородком в сторону Ива. А тот не сразу понял, что от него требуется. Но сквозь удушающие слёзы и вздохи Мирэй смогла промямлить: – Сама прочти... Читайте... Ив неуверенно придвинул к себе ноутбук. «Милый-милый мой Рой!» – процитировал он, но тут же замолчал, подняв на Эрипи вопросительный взгляд. Но она красноречиво выпучила глаза и махнула рукой, в смысле «Продолжай!» «Как ты поживаешь? Уже началась учёба? Очень жаль, что ты так и не смог вырваться в августе. Мы все тебя ждали. Прости, если пишу одно и то же – просто я ужасно-ужасно скучаю по тебе. Почти каждый день я заглядываю в свою сумочку и вдыхаю запах твоих сигарет. Твой Mevius всё ещё у меня и тоже ждёт твоего приезда. Ты, наверное, совсем забыл, как попросил купить тебе пачку. А потом мы слишком заболтались на платформе, помнишь? Ты чуть не пропустил свой поезд. Сигареты так и остались у меня. Я всё помню так ярко: твои слова, твои глаза, твой голос. Впрочем, не волнуйся за меня! Мы тут с бабулей Юко живем очень весело, хоть она меня уже и не узнаёт. Ей всё кажется, что в старой спальне лежит дедушка Хиродзи[11], и она порывается его кормить и мыть. Бедняжка! Не может его отпустить. Или это он её не отпускает. Прости, если расстроила тебя этими разговорами. На самом деле, у нас всё хорошо. Только тебя не хватает! Я знаю, что последний курс самый важный. Но всё же, может, ты приедешь на Новый год? Обещаю не донимать тебя лишний раз своими жалобами. Просто желаю тебе всего самого хорошего! Твоя Рэй».

Примечания.

[1] «Ёсико Китамура» (яп. 北村好子) – имя персонжа.

[2] «Ран» (яп. 北村らん) – имя персонажа «Ран Китамура».

[3] «Тайяки» (яп. たい焼き – буквально «жареный лещ») – традиционная японская сладость, популярная уличная еда. Представляет собой пирожное, по виду напоминающее рыбу-тай (морской лещ) и выпекаемое в специальных рельефных металлических формах. Тесто на основе пшеничной муки, яиц и сахара по консистенции напоминает мягкий бисквит или тонкие блины. Классическая начинка – сладкая паста «анко» из бобов адзуки (см. «Понедельник» примечание 18), однако современные версии включают заварной крем, шоколад, сыр, батат или маття. Тайяки традиционно продаются в передвижных лавках на фестивалях и улицах, где их готовят на открытом огне в присутствии покупателя.

[4] «Истребитель демонов» (яп. 鬼滅の刃 «Кимэцу но яиба» – буквально «Клинок, уничтожающий демонов») – манга (японский комикс) Коёхару Готогэ (яп. 吾峠 呼世晴), публиковавшаяся в журнале Weekly Shonen Jump (2016–2020, 23 тома). После выхода аниме-адаптации в 2019 году серия приобрела статус глобального культурного феномена: совокупные тиражи превысили 150 млн экземпляров, а фильм «Истребитель демонов: Поезд Бесконечный» (2020 г.) установил абсолютный рекорд кассовых сборов для аниме-проектов. Помимо первого, выходили 2-й сезон (2021-2022 гг.) «Квартал красных фонарей», 3-й (2023 г.) «Деревня кузнецов» и 4-й (2024 г.) «Тренировки со столпами». Даже спустя несколько лет после завершения манги, серия остаётся одним из самых узнаваемых брендов в японской поп-культуре.

[5] «Фрирен» – здесь речь идёт о «Фрирен, провожающей в последний путь» (яп. 葬送のフリーレン «Сосо но Фурирэн» – буквально «Фрирен-провожающая») манга (японский комикс) Канэхито Ямады (яп. 山田鐘) и Цукасы Абэ (яп. アベツカサ), выходящая с 28 апреля 2020 года в журнале Weekly Shonen Sunday. Первый том вышел в августе 2020 года, на 2025 год издано 15 томов. После выхода аниме-адаптации студии Madhouse (осень 2023 г.) серия приобрела статус устойчивого культурного феномена: проект стабильно лидирует в международных рейтингах, а совокупный тираж превысил 32 млн копий. Второй сезон стартовал в январе 2026 года.

[6] «Человек-бензопила» (яп. チェンソーマン «Ченсоман») – манга (японский комикс) Тацуки Фудзимото (яп. 藤本 タツキ), закрепившаяся как один из главных коммерческих и культурных хитов 2020-х годов. Серия выделяется смелой жанровой эклектикой, динамичной графикой и способностью удерживать внимание как подростковой, так и взрослой аудитории. Выход аниме-адаптации (2022 г.) и последующие релизы франшизы (анимационный фильм «История Резе» 2025 г.; анонс второго сезона сериала) катализировали рост совокупных тиражей (свыше 23 млн экземпляров) и сформировали устойчивый рынок лицензионного мерчендайза. Манга получила 66-ю премию «Сёгакукан» в категории «сёнэн» (2021 г.), а также премию Harvey Awards в категории «Лучшая манга» в 2021 и 2022 годах.

[7] «Нарцисс-тацетта» (лат. Narcissus tazetta) – нарцисс букетный, или тацетта, многолетнее луковичное растение семейства Амариллисовые (лат. Amaryllidaceae). Латинское видовое название tazetta происходит от итальянского «tazzetta» («чашечка»). От других нарциссов отличается тем, что на одном цветоносе распускается не один, а от 5 до 15 цветков – отсюда и видовое название «букетный». В Японии носят название «суйсэн» (яп. 水仙) от иероглифов «вода» и «бессмертный отшельник», что отсылает к традиционным ландшафтам, где растение часто встречается у берегов рек и прудов. Период активного цветения длится с декабря по февраль.

[8] «Краш-тест» (англ. crash test – «испытание на столкновение/разрушение») –процедура проверки безопасности транспортных средств путём контролируемого удара о препятствие. В переносном, бытовом смысле термин закрепился как обозначение намеренной проверки собственных физических или психологических пределов, часто граничащей с самоповреждением или игнорированием рекомендаций по восстановлению.

[9] «До двенадцатого года его не было» – здесь речь идёт об истории японской сигаретной марки Mevius. Выпускаемая концерном Japan Tobacco, она с 1977 года продавалась под названием Mild Seven (англ. «Мягкая семёрка»). В 2012 году прошёл ребрендинг и переименование в Mevius (искусственное слово, созданное с учётом ориентации на международный рынок); продукция под новым именем поступила в розничную сеть в 2013 году.

[10] «Конан» – здесь речь идёт о Конане Эдогаве (яп. 江戸川 コナン), главном герое культовой манги и аниме «Детектив Конан» (яп. 名探偵コナン «Мэйтантэй Конан»). Имя персонажа отсылает к двум классикам детективного жанра: Артуру Конану Дойлу (англ. Arthur Conan Doyle) и японскому Эдогаве Рампо (яп. 江戸川 乱歩). Манга автора Госё Аоямы (яп. 青山 剛昌) выходит с 1994 года в журнале Weekly Shonen Jump (издательство Shueisha) и продолжается по сей день, насчитывая более 100 томов. Аниме-сериал (студия TMS Entertainment) транслируется с 1996 года по настоящее время. За более чем три десятилетия франшиза превратилась в устойчивый поп-культурный феномен: совокупные тиражи превысили 270 млн копий, а сериал и фильмы стали эталоном долголетия в аниме-индустрии. В японском языковом обиходе имя «Конан» стало нарицательным для обозначения сверхъестественной дедуктивной проницательности, способности мгновенно видеть скрытые связи и распутывать самые сложные загадки.

[11] «Хиродзи» (яп. 北村博二) – имя персонажа «Хиродзи Китамура».

День восьмой. Часть 7

***

Может, потому что письмо зачитал Ив, ровно и почти спокойно, к тому же всё ещё немного сбиваясь на свой деревенский говорок, оно прозвучало так естественно и отстранённо, словно сама Рэйка вернулась, чтобы защитить своего Роя. Мирэй потом много раз повторяла её слова, находя в них тревожные предзнаменования будущего, разящие знаки, которые становились всё яснее и невыносимее. «Что же тогда чувствовал Рой? А ведь он признался мне с самого начала. Он сразу сказал, что это его вина. И я ничегошеньки не поняла тогда», – смутно и почти беспредметно размышляла она, прекрасно осознавая, что какие бы вопросы она себе ни задавала и какие бы объяснения ни подыскивала, – всё тщетно. «Наверное, Эрипи была права: стоило остановиться. А я лишь разбередила рану. Сама она явно обрадовалась, что нашла это письмо. Но я... Как ей рассказать? И нужно ли? – думала Мирэй. – Кажется, Эрипи даже немного расстроилась из-за моей реакции. А я-то совсем не обрадовалась и к тому же не поинтересовалась, как она ухитрилась всего за пару минут влезть в его почту». Зато Ив потом до самого прощания сидел тихо, очевидно, пребывая под сильным впечатлением от увиденного, и лишь экспрессивно поводил бровями. «Бедолага! Он вообще ничего не мог разобрать в этой сумятице! Я делаю невинное лицо и прошу помочь ради одного моего видео, которого больше нигде нет. А потом – допросы, скандалы, упрёки, нотации от Эрипи и в довершении отличного дня – мои вопли и стенания! Я бы после такого издевательства над моей психикой поставила бы всех в жёсткий блок. А он? Он не только не возмутился, он даже стал добровольным буфером. Если бы не Ив, то мы с Эрипи точно поссорились бы! – Мирэй покачала головой при этой мысли и усмехнулась, хотя весёлого тут было мало. – Вот и сейчас спокойно что-то там выясняет с двумя сумасбродками». Краем уха она улавливала, как госпожа Морино в своей обычной царственной манере повелевает писать так, а не эдак. Фудзии всецело и громогласно соглашается, но к неудовольствию повелительницы, опять делает не то. Ив, как всегда, между двух огней.

«Ого! Они уже и кисть раздобыли, и тушь!» – оторвавшись от размышлений, подметила Мирэй. Творческий процесс был в самом разгаре: отбракованные листы так и слетали на пол, над новыми вариантами размашисто трудились чуть ли не в четыре руки. А затем, волевым решением очередные пробы пера передоверили Иву, но не забыли донимать его подсказками и правками сразу с обеих сторон. – Лучше вот тут отступить! – уверенным тоном указывала госпожа Морино. – И повыше, повыше «вечность», сынок! – давала прямо противоположные инструкции Фудзии. Ив держался стойко и удивительно спокойно, словно имел некую сверхспособность выживать в любом тайфуне. А Мирэй наконец догадалась, что затеяла неунывающая компания: по горячим следам изобразить какимоно, используя сегодняшнюю поэтическую импровизацию Ива. «Почему он всегда готов помочь? – задалась Мирэй риторическим вопросом. – Потребность быть нужным? Быть в семье? Мы столько проблем на него сваливаем. А он и не возражает».

***

Буря, разразившаяся в столь неподходящей для этого тихой комнатке хосписа, потом ещё не день и не два мучила Мирэй флешбэками[1]. И самое главное – она никак не могла решиться на разговор, который ей казался совершенно необходимым. Постепенно отходя от стресса, она явственно ощутила, что бессилие перед прошлым не должно обернуться бездействием. Да, она слишком поздно узнала о том, что могло бы ей помочь и могло бы предотвратить трагедию. Но не подсказка ли это? Пока ещё есть время, надо не опускать руки, надо стучаться в закрытую дверь или хотя бы продолжать изливать свою безответную любовь и заботу. Мирэй думала о Кире. Приближался октябрь, а о ней не было ни слуху, ни духу. Строит ли она карьеру в Нью-Йорке? Или просто прячется там, пережидая общественный гнев? А может, она выбрала путь вечной затворницы? Горо искусно увиливал от ответа на любые вопросы о дочери: то не расслышал, то неудачно отвлёкся, а то внезапно вспомнил что-то очень важное, которое необходимо обсудить прямо сейчас. И Мирэй в конце концов сдалась и перестала приставать к нему, сильно подозревая, что он просто и сам не в курсе дел Киры, а признаться в этом спесь не позволяет. Так что же остаётся ей, матери? Смириться с молчанием и отчуждением? Кажется, что сама жизнь подталкивала её хоть к какой-то активности. «Как там сказала Эрипи? – попыталась она припомнить далёкий день автокатастрофы. – Напиши! Это ты можешь!» И Мирэй как никогда ясно понимала: написать – это как раз единственное, что она сейчас может.

«Только как?» – пыталась она сообразить, но мысленно вновь и вновь возвращалась к Иву.

И в тот момент, когда она уже почти решилась опять обратиться к нему за помощью («Стыдно, конечно, что я в прошлый раз так его подставила, но теперь всё будет по-другому», – сказала она себе в успокоение.), именно в тот момент, четыре дня спустя, Ив явился сам и с места в карьер сам заговорил о важном: – Госпожа Сирата, простите меня! Я совершенно не представлял, какую боль причинял вам, когда агитировал «расследовать дело о сигаретах». Но я прочел «Дом Ласточки, дом Феникса» и теперь вижу всё немного иначе. Сочетание поразительной природной красоты с эмоциональной выразительностью и, самое неожиданное, с каким-то неистребимым простодушием опять, уже в который раз, умилило Мирэй. И она даже засомневалась и дрогнула: «Стоит ли снова втягивать его в мои личные проблемы? К тому же, кажется, у него сейчас тоже не самое лёгкое время...»

Недавно Ив радостно сообщил ей, что новые курсы, которые ему посоветовала Харука («А они всё ещё общаются», – машинально отметила про себя Мирэй), – чистое золото, и через полгода, если не лениться, конечно, можно будет попробовать сдать экзамены и получить аттестат об окончании старшей школы. И это при том, что он не оставлял работу (хотя Игути не отказался от всех обещанных денежных компенсаций, да и учёбу тоже оплатил), а в хосписе на него даже навесили ответственность за других волонтёров. Когда в начале августа Мирэй всё-таки согласилась перебраться сюда, Ив первым делом пришёл к ней просить прощения за то, что они не смогут видеться так же часто, как раньше, несмотря на то, что он вроде бы где-то здесь рядом: ему надо делиться с новичками опытом и по мере сил присматривать за ними, пока не освоятся. И вот после всего этого Мирэй самым эгоистичным образом обрушивает на него трагедии одну за другой. До её ли романа ему сейчас, не говоря уже о Рое или Кире? А вместо раскаяния, благодарности и извинений она готовится обременить его очередной просьбой. Ив между тем, не подозревая о душевных терзаниях Мирэй, продолжал беспечно распространяться о своих впечатлениях и соображениях, заодно занимаясь букетом гербер – у них вода помутнела. – Теперь уже назад не отмотаешь. И мои слова мало, что решают. Но знаете... Я вот, что подумал, когда прочитал ваш роман. Да, конечно, сначала я подумал, что Эрипи недаром нас останавливала. Но потом я подумал: что дело не в сигаретах, дело в правде. Кажется, если узнаешь всю правду, то... – тут он замялся, делая вид, что обеспокоен состоянием цветов. – Кажется, что сможешь всё изменить. Но... надо уметь... То есть, я хочу сказать, с правдой бывает труднее. Я восхищен, как вы не побоялись. Наверное, это потому что Рой...

Ив окончательно спутался и стушевался и уткнулся в вазу. Но Мирэй уже не нужно было его дослушивать. Она и сама долго раздумывала о силе и правде. О себе и о матери Роя. Та знала гораздо больше о старом пожаре, но не хотела знать. Может быть, поэтому её так тронула и осчастливила художественная правда романа – для неё она была ценнее и реальнее истины. И Мирэй уже ни за что на свете не смогла бы открыть ей всего произошедшего. Роман сотворил новую материю прошлого, которая казалась и прекрасной, и справедливой. Но самое главное – считалась правдой.

И только Мирэй держала в руках все эти запутанные нити сюжетов, подлинных и приукрашенных литературным нарративом[2], но не из чувства собственного могущества, а как раз из бессилия.

Она отредактировала свои воспоминания и создала новую правду и для себя, и для Роя, и для всех, кто их знал. И даже сейчас, после всех открытий и разоблачений, она ничуть в этом не раскаивалась.

***

Рой вышел, чтобы переставить свой грузовичок «Судзуки» под навес, пока дождь ещё не разыгрался. А Мирэй тоскливо огляделась: будничная обстановка гостиной совсем не располагала к романтике. Стоило немного подкорректировать. Первым делом Мирэй достала пару бокалов и плеснула в них немного сливового вина – из пятилитровой бутыли это было не так-то легко сделать, – а подумав, разбавила напиток горячей водой. «Зимний вариант!» – довольная своей находчивостью, пояснила она про себя и задумалась над светом.

«Люстру немного приглушить не помешало бы, но тут можно только совсем погасить. И свечей нет. Чёрт! Я скатываюсь в банальность! – выругала она себя и даже горько хмыкнула. – Жалкое я существо! Восстаю против стереотипов, а сама следую избитым клише!» Но тут ей припомнилось, что в уголке на террасе она вроде бы видела садовый фонарь. Мирэй выключила верхний свет в гостиной и выскользнула в сумрак промозглого февральского вечера. Ветер набирал силу, и сразу же просквозил её тонкий домашний свитер, бросив в лицо редкие, но обжигающе холодные капли начинающегося дождя. Несколько секунд Мирэй беспомощно повертела головой, сунулась то вправо, то влево, но тут неожиданно сильный шквал ударил её в грудь, засвистев и завыв. И немедленно хлынул ливень, сразу стеной. Мирэй бросилась назад, почти моментально промокнув до нитки, но ещё нелепее было то, что разразившаяся буря никак не давала ей закрыть окно: видно, от давления ветра раму перекосило, и створка не хотела скользить по стальным желобкам. Мирэй навалилась на конструкцию всем телом, неистово дёргая ручку и стараясь смахнуть с глаз дождевую воду, щедро лившуюся с платка на лицо. Наконец рама поддалась и поехала – это пара сильных мужских рук, протянувшись поверх её плеч, подтолкнула непослушную фрамугу, и окно с характерным всхлипом захлопнулось, а в комнате воцарилась тишина. Мирэй медленно повернулась. Рой смотрел на неё сверху вниз, не с насмешкой или жалостью, хоть сейчас она, скорее всего, выглядела самой настоящей клоунессой – мокрая, продрогшая и растерянная. Он устремил на неё взгляд радостный и необычайно мягкий. Лёгкие лучики морщин залегли в уголках его жгучих, глубоко посаженных глаз, а кончики губ волнительно задрожали. – Я тоже промок! – с едва слышным смешком сообщил он и тряхнул коротко стриженными волосами, что уже ощетинились жёстким ёршиком. Мирэй осмелилась провести ладонью по его вихрастой макушке и в тон ему отозвалась: – Согреемся? Захватив бокалы, они устроились у догорающего камина. Темнота обступила их со всех сторон, и только беспокойное слабеющее пламя разливало расплывчатым полукругом неровный свет. Мирэй, поёжившись (от мокрого платка она избавилась, а вот свитер остался и всё ещё немного холодил), пригубила сладкого вина, а Рой с удовольствием отпил сразу половину. – Госпожа Симидзу знает своё дело! – выразительно проговорил он и взглянул на бокал, выставив его напротив неуверенно пляшущих язычков огня. Желтоватая жидкость засветилась соблазнительно тёплым янтарем. Мирэй не хотелось ничего говорить. Она лишь желала продлить этот тихий момент в сиянии меркнущего золота и трепетных бликов, что, дрожа, ложились на лицо и шею Роя, необъяснимым образом превращая всю его мощную, но сейчас расслабленную фигуру в часть уединённого зимнего вечера, чья потаённая суть казалась и пугающе властной, и отчаянно притягательной. – Я боялся, что ты никогда не начнёшь воспринимать меня всерьёз, – сказал Рой, всё ещё глядя в камин. Мирэй вздрогнула, как будто что-то неуловимо рухнуло. И это было и странно, и желанно.

– Я никогда... – начала она, но сбилась, потому что Рой перевёл взгляд на неё. И она невольно напряглась и по привычке попыталась поправить платок, забыв, что его пришлось снять. – Ты всегда была недостижимой мечтой. Нереальной! – совсем тихо произнёс он и, оставив свой бокал на полу, вдруг привлёк Мирэй к себе. И она снова ощутила его восхитительно бережные прикосновения на своих веках, щеках и губах. Нежность нахлынула и переполнила её сердце. И на глазах выступили светлые слёзы. Рой осторожно стёр их своими загрубевшими, но такими чувственными пальцами. – Не веришь мне? – спросил он, чуть запнувшись. – Не верю себе. Я ведь не знаю, что со мной будет завтра, – призналась Мирэй и попробовала унять бешеное сердцебиение, пару раз глубоко и медленно вздохнув. – Пусть это тебя не беспокоит. Мне достаточно сегодня. Просто мы ведь не живём одним днём. – Ты слишком... Слишком... Я не то хотела сказать. Я... Ты ведь знаешь, что со мной. Но пусть! Я, правда, правда, очень хочу, чтобы у нас было не только завтра, но и послезавтра, и ещё много-много дней. Но разве я могу обещать?! Я могу только отвечать за свои чувства сегодня: и сегодня я прошу тебя быть со мной. Рой опустил голову и немного покрутил стоявший на полу бокал, отчего дробные частицы радужного опала заискрились и запрыгали по паркету, а затем резким движением подхватил и разом допил остатки вина.

– Я всё понимаю, Мирэй. Я не претендую. Быть тем, кем ты хочешь меня видеть? Разве мне что-то ещё остаётся?! Принимать и ждать. В конце концов, я оказался на том же самом месте, что и... Мирэй поспешила прикрыть ему рот рукой. Но он уже проговорил «Рэйка». – Это не так! Всё не так! – заспорила Мирэй. – Я не собираюсь заставлять тебя ждать. Просто... – Просто всё повторяется, да? И мы никак не выучимся на своих ошибках. Связываемся с теми, кто нам не по судьбе, а потом мучаем себя, не признавая, что ошиблись, – он больше не смотрел на неё, а, казалось, вглядывался куда-то глубоко в себя, в потаённые закоулки своей жестокой памяти, и лицо его в этот миг осунулось и посерело. – Я не ошиблась, Рой! – в отчаянии воскликнула Мирэй, но уже видела, что он её не слышит. Ей нужно было собраться, отважиться, и найти единственно верное и правильное слово, и сказать его с предельной откровенностью, с самой искренней душевной ранимостью и прямотой. И Рой всё ещё медлил, словно надеялся, что такое слово существует, что оно всё исправит, когда прозвучит. И вечер снова станет только их убежищем среди бурного февральского ливня, чей заунывный гул пробился в гостиную, пользуясь их неловким молчанием.

– Я ошибся! – коротко бросил Рой и поднялся.

Мирэй поняла, что теперь уже напрасно пытаться что-либо изменить, и всё же засуетилась и затараторила: – Подожди-подожди! Прошу! Хотя бы до конца дождя! Дорогу ведь наверняка размыло. – Ты права! Лучше ехать сейчас, пока окончательно не развезло! – хмуро отозвался он. Надо было вцепиться ему в рубашку, повиснуть на шее, впиться губами в его губы. Неужели он бы оттолкнул её? Но внезапно Мирэй почувствовала, как горькая досада и раздражение подкатили, словно тошнота к самому горлу. – Вот как? Оставишь меня? В такой момент? Когда у меня всё хуже некуда? – выпалила она и ужаснулась. – Прости, что не стал твоим утешением, – слишком ровно отозвался Рой и только тут посмотрел в лицо Мирэй. Она навсегда запомнила это мучительное выражение в его глазах: тоска и бессилие. А потом он сделал нечто совершенно неожиданное: пройдя к окну, легко подхватил громадную глиняную вазу, ту, что до сих пор хранила давным-давно купленные самим же Роем сигареты. Он без видимых усилий перевернул тяжёлый сосуд и, держа его одной рукой на весу в таком положении, вытянул другой рукой из узкого горлышка пачку. Она немного смялась, но послушно скользнула в его мощную ладонь. Мирэй ахнула и, кажется даже, вслух. «Так это он тогда поправил вазу перед вечеринкой, а не Харука. И заметил в вазе сигареты», – зачем-то подумала она, не вполне осознавая, для чего Рой всё это проделывает. – И не говори, что я не забочусь о тебе! Я не хочу тебе ничего плохого! Я просто не тот человек! И, сунув пачку в карман куртки, он церемонно и почти холодно кивнул – это было прощание. «Нет! Нет!» – крикнула про себя Мирэй, но на самом деле тоже кивнула в ответ. И Рой вышел.

***

«Тогда я никак не могла понять почему, – спокойно и почти уже без горечи раздумывала Мирэй, всё ещё глядя в окно, за которым снегопад постепенно редел, открывая строгий, аскетично чёрно-белый пейзаж. – Винила его, винила себя. Даже Рэйку винила. Но всё было не то и не так. И, наверное, понять умом это было невозможно. Хорошо, что я почувствовала». Мирэй снова припомнила, как настояла на изменении романа. Вдова Курокава без колебаний призналась мастеру в любви. А вот она так и не сказала этих слов. Её чувства были не столь сильны? Нет! Просто обстоятельства были сильнее. «И это не из-за Рэйки. Рой заговорил о ней, но он не имел в виду, что она всё ещё присутствует в его жизни мстительным призраком. Это всё моя неуверенность. Он заметил, как мне трудно говорить о чувствах. И подумал, что когда-нибудь я окончательно вернусь в свою столичную жизнь, а его оставлю в ожидании и неопределённости. Совсем как он Рэйку. Поэтому он и сравнил себя с ней. И не захотел тяготить меня выбором и необходимостью разрываться между правильным и желанным. Сам он так и не выбрал когда-то... Как же ужасно я поступила с ним! А он до последнего беспокоился лишь о моих чувствах. И сделал выбор за нас двоих», – меланхолично размышляла Мирэй, глядя на стылую тёмную воду озёрной шири. Когда он уехал тем ненастным февральским вечером, её беспокоило лишь то, что он успел выпить перед отъездом. На плохой дороге в плохую погоду, это легко могло привести к аварии. А вчерашние приключения Киры только усугубляли страхи.

Не рискуя выйти на террасу под яростно хлеставший ливень, Мирэй стояла у заплаканного и затуманенного окна, неотрывно следя за расплывчатыми рубинами габаритных огней, которые то вдруг ныряли куда-то во тьму, а то резко выскакивали, алея неровными отметинами. И ей начинало казаться, что их кровоточивый свет – это лишь плод её разыгравшегося воображения и воспалённых глаз, окрасивших жгучей болью неуловимый блеск дождевых капель. А самой машины, как и её огней, давно уже нет ни там за пеленой беснующейся бури, ни где-либо ещё в этой холодной и жестокой реальности. Но в конце концов, непонятно сколько времени спустя, сквозь неприветливый зимний мрак пробился ясный прямоугольник затеплившегося ярким электричеством окна. Рой благополучно добрался до дома. Мирэй так отчётливо и до странности точно запомнила все свои мысли, досужие и легковесные. Успокоившись насчёт Роя и его пьяной поездки вдоль озера, она озаботилась судьбой умэсю и долго решала: ставить его в холодильник, в мини-бар или просто в кухонный шкаф. Но как только она определилась, то сразу же выяснилось, что ни в одно из трёх мест пятилитровая бутыль не войдёт. И Мирэй начала подумывать о том, чтобы перелить вино в более скромные ёмкости. Ей пришло в голову, что можно воспользоваться случаем и подобрать красивые графины, в едином стиле, но разных форм и объёмов, а потом оставить их Фудзии в благодарность за все её хлопоты. И эта идея так её увлекла, что она сейчас же, несмотря на поздний час, попыталась её реализовать. Отыскав свой телефон на кресле под пледом, она хотела было открыть Rakuten[3], но на экране светилось сообщение от Роя: «Прости за испорченный вечер! Завтра будет лучше! Просто поверь мне, что так будет лучше. И ты чудесный, чудесный человек, необычайная женщина и мой самый дорогой друг. Я правда так думаю. А не потому что люблю тебя. Спокойной ночи!» Мирэй невольно взглянула на озеро: дом на противоположном берегу светил слабо желтеющим квадратом – видно, Рой действительно собирался спать и оставил гореть лишь ночник. «Всё в порядке, Рой! Спокойной ночи!» – написала Мирэй в ответ и, решив, что, наверное, и ей пора, побрела на второй этаж. Уже закончив все положенные медицинские и косметические процедуры, Мирэй снова посмотрела в окно: снаружи воцарилась тьма. Всю ночь её преследовало видение дома Китамура, красноватого, как в её самый первый день на озере. Время от времени просыпаясь, Мирэй повторяла себе, что это лишь лунное наваждение, даже Фудзии предупреждала её об этом. И когда, измученная переживаниями о Кире, о Коте, о Рое, она всё же выпила снотворного и только так и наконец смогла крепко уснуть, то незаметно для себя продрыхла аж до полудня. Первое, что она осознала, открыв глаза: было не только слишком светло, но очень-очень шумно. И это были не природные звуки дождя или ветра – до неё доносился суматошный визг автомобильных шин. Кажется, мимо дома непрерывно сновали машины. И пока ещё не вполне осознавая, проснулась ли она окончательно, Мирэй подошла к окну. Красный цвет пожарной машины резнул её полусонные глаза. Дом напротив чернел и слегка дымился, пятная серо-пепельными полосами прояснившееся синее небо.

***

Глухое гнетущее оцепенение овладело Мирэй. Единственное, что она могла, – так это тупо пялиться в окно и подмечать: вокруг выгоревшего дома толпились не только пожарные и полицейские, но и просто местные, которых старательно держали на расстоянии от догорающих останков. Но люди всё прибывали и прибывали. Это их машины с рёвом проносились мимо. А вот скорой помощи видно не было. И Мирэй не понимала, хороший ли это знак. А ещё её беспокоило, что она не слышит голосов людей: картинка есть, но она немая. Человеческие фигуры двигались, жестикулировали, сталкивались и расходились, как на кадрах старинных кинохроник. И Мирэй никак не могла взять в толк, почему до неё не долетало ни слова.

Удивительно и странно, наверное, что сейчас она смотрела на чёрное февральское озеро и оставалась совершенно спокойной: болезненные образы прошлого не изводили её и не мучили. И на самом деле, не мучили и прежде. Эрипи же была уверена, что переживания и стресс от того, что Мирэй каждый день вынуждена лицезреть злополучный пейзаж, окончательно подточили её. Но Мирэй видела всё иначе: ей казалось, она сама поставила своё здоровье на кон и только так выторговала для себя у судьбы силы вмешиваться и творить реальность. Хорошо ли она распорядилась ими – другой вопрос. Но меньше всего ей хотелось жалеть себя. Наоборот, она стремилась выжать из роковой сделки все возможное и трудиться, пока жизнь окружающего мира поддерживает её своей осязаемостью. Озеро как раз и было частью материального, частью всех уникальных узлов, скрепляющих разрозненные нити фэнтезийного и подлинного в единое пёстрое полотно. Оно не убивало, а питало её, и только там она могла писать и переписывать. Сегодня это было очевидно, как никогда. Как жаль, что она тогда уехала! Как жаль, что вернулась так поздно! Но больше она этой ошибки не повторит. А Рой? Он ведь тоже здесь и только здесь. Даже в её памяти он не покидал своего дома, своего озера и леса. Эрипи поддержала её тогда в решении посетить панихиду перед похоронами и даже отправилась вместе с ней, но Мирэй не прошла дальше стойки ресепшена, где у дверей в зал всех встречали родители Роя. Они поприветствовали Мирэй, дежурно и устало, очевидно, окончательно вымотанные всеми свалившимися на них испытаниями: пожар, разрушенный дом, гибель сына и новое полицейское расследование.

Тут же заплаканная Фудзии схватила Мирэй за руки и что-то долго и утешительно твердила сквозь общий невнятный гул и монотонно печальную музыку, доносившуюся из зала. Мирэй не запомнила ни слова – её вниманием завладели сновавшие по коридору дети, может быть, племянники Роя, а, может, просто ребятишки из деревни. Кажется, школьники, первый-третий класс – не старше, они не были удручены и подавлены мрачной атмосферой и траурными костюмами, а даже ухитрялись во что-то играть вроде салок или пряток. И Мирэй думала, что Рой обрадовался бы при их виде. Какая неловкая мысль! Но для Мирэй она стала поворотной: Рой для неё живой, и пока она не вошла в зал, пока не увидела его неподвижным и тихим, она может легко представить, как он носится вместе с ребятнёй и поддерживает их шумную возню. И они с Эрипи ушли. Заплакала Мирэй только в машине, а подруга, у которой глаза тоже были на мокром месте, старательно похлопывала её по плечу, приговаривая: «Ну-ну! Болтушка Фудзии! Может, и не в сигаретах дело было!» Эрипи думала, что Мирэй поразила «новость» о причине пожара, крывшейся, как и много лет назад, в не затушенном до конца окурке. Но местные слухи о причинах пожара Фудзии доносила до Мирэй регулярно, поэтому подумать о злополучной пачке времени было предостаточно. И хорошо ещё, что Эрипи не догадывалась, откуда эти сигареты взялись, и не была в курсе того, что вся округа так и гудит из-за того, что некурящий Рой вдруг решил вернуться к давно забытой привычке. Нет, слёзы хлынули от стыда и злости, пока Мирэй ловила себя на гадком желании вывалить прямо здесь и сейчас на голову такой заботливой и понимающей Эрипи все подробности того самого несчастливого февральского вечера. И Мирэй даже знала, что услышит в ответ: что это всё совпадение, непредсказуемое и трагичное, что никто тут ни при чём, даже сам Рой, который просто слишком сильно устал, слишком расстроился и слишком расслабился – поэтому и закурил. Но Мирэй и сама могла всё это себе сказать, а легче не становилось. А ещё и грузить подругу?!

Всю тяжесть вины и знания Мирэй оставила себе, сказав лишь коротко: «Нет, Эрипи. Не в сигаретах дело. Просто я недостаточно сильно его любила». Ещё тогда, до всех разоблачительных старых писем, она почувствовала, что так бы и поступил сам Рой. Он бы не позволил, чтобы его жалели и сокрушались из-за несправедливости судьбы, которая допустила нелепую и губительную случайность.

***

И Эрипи, и Ив, изо всех сил сочувствовавшие ей после того, как они все вместе нашли и прочли сообщение от Рэйки, они своей жалостью и смятением, только подтверждали, что Мирэй поступила правильно: уже сейчас им приходится переживать и волноваться, а что было бы, узнай они всё. И Мирэй опять подумала: «Да и я никогда не знала всего... Когда Рой уходил, в тот последний вечер... Помогло бы мне это тогда, знай я всё? Подобрала бы верные слова?» Но ей надо, ей необходимо в конце концов найти такие слова, найти способ не оставить Киру один на один с саморазрушительным чувством вины.

Ив как раз, пристраивая жёлтые герберы на столик у кровати, рассуждал о моральном грузе правды и вины, сокрушаясь, что своим глупым поведением ещё и вынудил Эрипи взломать чужую почту. – Хотя бы об этом не беспокойся! Она ничего не взламывала. Просто в браузере был открыт аккаунт Роя. Уже давно. Я и забыла. А Эрипи вспомнила, – вмешалась Мирэй, решив хоть немного сместить тон невесёлого разговора. Ив удивлённо хмыкнул, но не дал сбить себя с толку и продолжил со всей серьёзностью: – Эрипи – просто высший класс! А мне ничего не сказала! Но понятно, что она больше о вас думала. А я вот немного не подумал! Это урок мне! Я, наверное, слишком часто говорю, когда толком не понимаю или не разбираюсь. «Везде он видит возможность поучиться!» – усмехнулась про себя Мирэй и попыталась осторожно перейти к своей просьбе. – Ив, я сейчас тоже кое-чему научилась. И мне нужна твоя помощь. Но можешь не отвечать сразу. Как Мирэй и опасалась, лицо Ива приобрело то самое отрешённо-непробиваемое выражение, что постоянно встречается в рекламе так называемых высоких брендов.

– Простите, госпожа Сирата, вы опять вовлекаете меня во что-то? «Ух ты! «Вовлекаете» – каково словечко! А курсы даром не проходят!» – мысленно восхитилась Мирэй, но поспешила сфокусироваться на главном. – Я бы не просила, если бы это не было важно. Я хочу, то есть мне совершенно необходимо кое-что написать. Но не думай, это не роман или что-то такое, против чего будет восставать Эрипи. Это личное. – И для этого вам нужно?.. – всё ещё не оттаяв, осведомился Ив.

– Хотя бы телефон. В идеале, конечно... – Простите, но нет! – глубоко вздохнув, отрезал Ив, продолжая играть высокобюджетный манекен. – Я понимаю, понимаю, что всё это звучит крайне подозрительно, но... – попыталась она расшевелить его. – А может, тогда лучше диктофон? – внимательно наблюдая за реакцией Мирэй, предложил Ив. – Да нет же! – она нетерпеливо вздёрнула подбородок. – Я так никогда не работала. Надиктовывать поток мыслей, всё в кучу, все эти лишние звуки, вздохи, оговорки... А потом такая мука – слушать и разбирать! Я сама голосовые ненавижу. Пойми, пожалуйста! Ив опустил глаза и покачал головой. – Но... это не совсем для меня. Это... для Киры, – наконец открыла все свои карты Мирэй и впилась взглядом в фактурное, безэмоциональное лицо. Ив засопел и сбросил маску. – Это нечестный приём! И вы сами знаете, что так не стоит говорить, – словно проглотив какой-то удушающий комок, проговорил он. – Вам нужен телефон. Но вы и так можете им пользоваться, просто согласно правилам. – Ив! – Мирэй чувствовала, что начинает раздражаться и держалась, как могла. – Мне ведь не пару слов нужно написать «люблю, скучаю». Мне нужно остаться наедине с письмом и продумать все фразы до самых тонких нюансов. – То есть вы ещё не знаете, что будете писать. Да? – Ив произнёс это скороговоркой, как будто старался скрыть свои истинные чувства. Но Мирэй внезапно поняла, что его встревожило, или, как любят сейчас выражаться, «стриггерило»[4]. Она говорит от лица матери и апеллирует к материнским переживаниям. Но для Ива фигура матери – сомнительный герой. И если хорошенько подумать, то и Мирэй не выглядела образцовой матерью, особенно в разговорах с Ивом. Даже при знакомстве она обсуждала с ним Киру в негативном ключе. – Кажется, ты мне не веришь, да? – в отчаянии озвучила свои мысли Мирэй. Но Ив и тут не дрогнул. – Я хочу вам верить. Давайте договоримся так: вы решите, что хотите написать, и я вам помогу. Телефон, ноутбук или на бумаге. Как вам будет угодно, – медленно, но уже не пряча взгляда, проговорил он. – Не торопитесь и не волнуйтесь, а всё досконально обдумайте. И Кики, то есть Кира, ваша дочь, госпожа Сирата, я думаю, всё поймет и оценит. И я даю слово, я вам помогу! Мирэй почувствовала за его словами твёрдое желание пусть не вмешиваться, но хотя бы контролировать процесс и сдалась. Закрыла глаза и тряхнула головой. – Не сердитесь! Прошу! – прошептал Ив и мягко положил руку ей на плечо. – Сейчас самое главное – ваше самочувствие. И Эрипи о вас беспокоится. Она уже приходила сегодня? – Нет, она завтра с утра придёт, – всё ещё хмуро произнесла Мирэй. – Что, опасаешься её теперь? Можешь не бояться – твоя совесть чиста! – Ну, да... Но просто, – неопределённо пробормотал Ив. – Да я же шучу! Я и не думала, что ты Эрипи боишься. С чего бы?! И ты ведь всегда про неё спрашиваешь. Вы, наоборт, в одной команде теперь, – хмыкнув, пояснила Мирэй, имея в виду, что «в команде против неё».

Ив покивал, глядя куда-то в пустоту, и вернулся к главному: – Мирэй, прошу, вас! Если вы настроитесь на простые мелочи и не будете изводите себя великими планами, то, поверьте, почувствуете себя гораздо лучше. И мы все будем радоваться вместе с вами. И ещё выпьем по бокалу Ruinart! Всё-таки он смог её развеселить! И Мирэй улыбнулась.

***

Глядя на постепенно проясняющийся заснеженный пейзаж, Мирэй не могла не думать о том, как же быстро прошло полгода с того сентябрьского разговора: время словно утекло в песок. «Нет, кануло в бездну, как снежинки в тёмную воду», – поправила она себя и отвлеклась на подошедшую госпожу Морино. – Мы решили приготовить обед. Как насчёт одэна[5]? Дайкон[6] очень хорош, по словам Фудзии, – деловито сообщила мать и замерла у окна. «Мы – значит, Фудзии и Ив», – тихонько усмехнулась Мирэй, но сдержалась и в ответ просто утвердительно качнула головой. Госпожа Морино тем временем как будто бы и забыла, зачем подошла: внимательным и отчасти меланхоличным взглядом она обводила изменившиеся под февральским покровом окрестности и машинально теребила ворот кашемирового кардигана. – Печально, Ми... – наконец глубокомысленно изрекла она. – И ещё грустнее из-за твоего романа. Зачем ты «убила» Намбару? Он в любом случае не мог быть со вдовой. Пусть бы жил и довольствовался воспоминаниями об их... об их встрече.

«Теперь ей не нравится финал! Однако! А «встреча» – уже окей, – хмыкнула про себя Мирэй и мысленно заспорила. – Увы, но без смерти невозможно было написать любовь».

– Знаешь, мам, а мы похожи гораздо сильнее, чем мне казалось, – совсем невпопад выдала Мирэй. И госпожа Морино даже вздрогнула от неожиданности, обратив к дочери озадаченное лицо: суховатое, ухоженное, с аккуратно прореженными и сейчас высоко вздёрнутыми бровями, а лёгкая россыпь веснушек, всё ещё проглядывавшая на скулах, молодила и смягчала её извечно суровые черты. – Ты не замечала, как мы обе стремимся всё исправлять? – спокойно продолжила свою мысль Мирэй. Странно, но пояснение сразу же успокоило или, скорее, удовлетворило привередливую собеседницу, и она милостиво и как-то примирительно погладила Мирэй по руке. – Всегда-то ты была не от мира сего, – констатировала она и, сжав узкие губы, поспешила на кухню.

«Ну и что? Это она хотела мне сказать? – озадачилась Мирэй. – Или не поверила? Что в итоге мы с ней наисправляли? Если взглянуть трезво, то и моя, и её жизнь – самый настоящий кавардак. А я всё ещё уговариваю себя, что не зря старалась». На долю секунды её охватило неприятное тянущее чувство, похожее на распространяющийся под ложечкой холодок, когда внезапно обнаруживаешь себя на краю десятиметровой пропасти, а внизу бурлит и ярится шумный поток.

***

Когда Ив отказался помочь, хоть и облёк это в удобоваримую и даже дружелюбную форму, Мирэй внезапно пронзила мучительная и пугающая мысль: «А что если он не просто не поверил мне? А что если со стороны я выгляжу как та самая ненавистная манипулятивная мать?» – Да не бери в голову! – легкомысленно отозвалась Эрипи (Мирэй пришлось рассказать ей правду о попытках заполучить телефон). – Он точно подумал, что ты собираешься снова взяться за роман. Такой ведь повод появился после того письма: юношеская любовь, тайны, разоблачение. – Хорошо! Допустим. Но значит, я использовала дочь как предлог. Так получается? На это Ив намекал? – не отставала Мирэй. И Эрипи со вздохом присела на край кровати и терпеливо возразила: – Ни на что он не намекал. Не такой он человек. Разве не знаешь? – Но ведь его мать... То есть я никогда его не спрашивала, но кажется, его мать... – Мирэй вдруг осознала, что подруга, возможно, не в курсе перипетий биографии Ива, и попыталась обозначить их как-то обтекаемо. – Мать его сбросила на бабушку и ушла «в замуж», – закончила Эрипи и пояснила: – Я спрашивала. Он сказал, что у неё сейчас своя жизнь, но она знает, где его можно найти. – Вот видишь! У него плохие отношения с матерью. И я думаю, что напомнила ему его мать. – Чушь! – бросила Эрипи и, чтобы показать, насколько бессмысленным было такое подозрение, сняла и медленно протёрла очки.

Так же медленно вернув их на нос, она смерила подругу скептическим взглядом и добавила:

– В каком месте ты могла её напомнить? Ты хорошая, заботливая мать.

– Это ты так думаешь. Но со стороны!..

– Я ведь тоже сужу со стороны! Не надумывай!

– Нет, ты судишь изнутри. Но попробуй абстрагироваться: я постоянно критикую Киру – её занятия, её личную жизнь, её решения; я вмешиваюсь и пытаюсь заставить её действовать по-моему; я испортила её отношения с Котой и не нашла слов поддержки, когда она оказалась в беде.

– Слушай! Это какое-то кривое зеркало. Перестань!

– Но ведь по фактам так и есть. Разве ты не видишь?

– Я уже сказала, что вижу. А что до обид Киры, так это я могу тебе сказать как дочь: они были, есть и будут. У тебя тоже есть свои претензии к матери, да и у меня тоже. Меня вон вообще давно списали со счетов в убытки: не оправдала надежд, холостячка и бобылиха. И что? У меня плохая мать? Нет! Просто вот такая, старой закалки. И её не переделать. Да и меня тоже.

– Прости, Эрипи. Я что-то совсем уже. Только о себе думаю, – спохватилась Мирэй и попыталась поймать взгляд подруги.

Но та, глядя в пустоту, не заметила этого и только тряхнула головой.

– Забудь! Я пережила. У меня есть своё детище и надёжный тыл – Харука. За неё я просто на руках должна тебя носить. Поэтому давай прекращай панику и самоедство!

Мирэй поняла, что разговор начал ходить кругами и Эрипи уже хочет сменить тему. И правда, что они всё об одном! Как там агентство? Как там новая детективная серия Уно? Как там ненавистница Масуда?

«Нет, про неё лишнее!» – решила Мирэй и заговорила о детективах.

– Кстати! Не принесёшь мне диктофон? – попросила она Эрипи перед уходом, припомнив предложение Ива.

– Хорошо! Если это отвлечёт тебя от самоедства!

Примечания.

[1] «Флешбэк» (англ. flashback – буквально «обратная вспышка», то есть «возврат к прошлым событиям») – повествовательный приём, при котором хронологическая последовательность временно прерывается для показа сцен, предшествующих текущему моменту сюжета. Служит для раскрытия скрытых мотивов персонажей, объяснения их психологического состояния или воссоздания причинно-следственных связей. В психологии и повседневной речи – непроизвольное, внезапное и яркое возвращение в память травмирующих событий, сопровождающееся эмоциональным и физиологическим откликом, как если бы событие происходило вновь.

[2] «Нарратив» (от англ. narrative – «повествование», «рассказ») – способ выстраивания разрозненных событий в связную историю. В современном обиходе термин означает не просто пересказ, а определённый взгляд или систему смыслов, через которую человек объясняет происходящее. В контексте романа выражение «литературный нарратив» используется, чтобы отделить художественную версию событий от сухой фиксации фактов.

[3] «Rakuten» (яп. 楽天 – «оптимизм», «доверие») – японская интернет-компания, основанная в 1997 году. Её основной бизнес – Rakuten Ichiba, крупнейшая в Японии онлайн-торговая площадка. Платформа работает не как единый магазин со складами (по типу Amazon), а как виртуальная торговая улица: каждый продавец самостоятельно оформляет витрину, общается с покупателями и формирует собственную репутацию. Экосистема охватывает финансы, мобильную связь, путешествия и развлечения, объединённые программой лояльности (баллы Rakuten Points), которые можно тратить в любом сервисе компании. В контексте романа выбор Мирэй отражает привычку старшего поколения: им ближе модель, напоминающая традиционный квартал с индивидуальными лавками, а накопленные баллы и замкнутый цикл услуг создают ощущение надёжности, предсказуемости и личного контакта, которое ценится выше скорости доставки.

[4] «Триггерить» (от англ. trigger – «спусковой крючок», «запускать») – вызывать внезапную и острую эмоциональную реакцию на событие, слово или образ. Изначально термин использовался в психологии для описания ситуаций, пробуждающих болезненные воспоминания о пережитой травме. Сегодня слово вышло за пределы профессионального языка и закрепилось в повседневной речи: им обозначают всё, что резко выводит человека из равновесия, вызывает страх, гнев, стыд или тревогу.

[5] «Одэн» (яп. おでん) – традиционное японское блюдо: ассорти из продуктов, медленно томимых в лёгком бульоне «даси» с соевым соусом и мирином. В классический набор входят варёные яйца, дайкон (см. примечание №247), рыбные колбаски и лепёшки, тофу, желе «конняку» и лапша «сиратаки». Одэн считается символом зимнего уюта: его готовят в уличных киосках, подают на фестивалях и продают в круглосуточных магазинах. Готовый одэн едят с японской горчицей «караси» или соусом.

[6] «Дайкон» (яп. 大根 – буквально «большой корень») – японская белая редька (представляет собой сортогруппу в составе подвида Редька дикая подвид посевная – лат. Raphanus raphanistrum subsp. sativus), один из базовых овощей национальной кухни. В отличие от европейских сортов, обладает мягким, слегка сладковатым вкусом и сочной мякотью, что делает его универсальным ингредиентом. Его подают тёртым или свежим как гарнир к рыбе и рису, долго томят в наваристых бульонах (где корнеплод впитывает ароматы и становится нежным), а также маринуют, превращая в закуску «цукэмоно» (см. «День восьмой. Часть 5» примечание 11) – «такуан».

День восьмой. Часть 8

***

К сожалению, успокоительная стратегия Эрипи не сработала, и Мирэй начала сомневаться ещё сильнее.

«Если Кики считает меня тираном и манипулятором, то... Я попытаюсь, а она решит, что я снова вмешиваюсь в её жизнь. Есть ли, вообще, те самые правильные слова? Или они всё пустое? Ведь сделать я ничего не могу. Не могу вернуть прошлое и исправить уже сделанное», – размышляла Мирэй и чувствовала, как её охватывает парализующий страх.

А время текло неумолимо. «Но, наверное, иначе я и не смогла бы ничего понять», – сказала она себе, оглядываясь из побелённого февраля на медленно остывающий сентябрь. Ей казалось, что она должна как можно скорее найти в себе, расковырять и изничтожить ту гниль и грязь, что против её воли сделали её копией госпожи Морино. И начать с чистого листа. А если опоздать, то выйдет как с Роем. «А ведь так всё и вышло, в конце концов», – подытожила Мирэй и горько улыбнулась. Какие только планы не приходили ей в голову: благотворительность, и не отдельная акция, а целый фонд, или конкурс, или стипендия для начинающих писателей, или... – Замечательные идеи! А можно фонд с конкурсом и стипендиями! – восторженно поддержал Ив. Но Эрипи сразу заподозрила неладное: – Да! Замечательные! Но зачем? Что и кому ты пытаешься доказать? Мирэй промолчала, внезапно осознав, что её затеи – лишь громкие эскапады, лишь отчаянные попытки привлечь к себе всеобщее внимание, и они ничем не лучше тех, что в своё время выдавала сама Кира, чтобы вновь завоевать Коту. Они не сделают её другим человеком и уж тем более ничего не докажут дочери.

А значит, оставалась только искренность.

«Я неидеальный человек. Надо признать и признаться. Сказать Кики обо всех моих ошибках и обо всех неумелых потугах быть хорошей. Вот о чём стоит написать, но...», – решила наконец Мирэй. Но в чужой и замкнутой обстановке хосписа у неё уже не было на это сил. И Мирэй захотелось вернуться: не отмотать время назад, но уехать туда, где она чувствовала себя сильной и свободной, где всё помогало и поддерживало, где даже время было её союзником. Озеро и дом Фудзии! Мирэй ухватилась за эту мысль как за своё единственное спасение. Но пока она обедает половинкой яблока и прогуливается лишь в четырёх стенах своей комнаты, о дальней поездке можно только мечтать. Стоило рискнуть и ещё раз побороться. И тут её горячо поддержала госпожа Морино, которая, кажется, только и ждала, что дочь одумается и вернётся в терапию. Она уже разведала множество альтернативных и экспериментальных методик. А дом Фудзии, по её словам, исцелит Мирэй одной своей атмосферой. «Как нам хорошо жилось там вместе весной!» – настраивала она дочь на позитивный лад, полностью игнорируя или искренне забывая, что они почти каждый день ссорились и цапались по пустякам, так что даже вынудили хозяйку разделить спальню временной перегородкой. «Фудзии, кстати, сказала, что перепланировку сделали постоянной и добавили третью – гостевую спальню: объединили кладовую и гардеробную!» – радостно сообщила госпожа Морино, видимо, намекая, что Мирэй сможет приглашать кого-нибудь с ночёвкой, если им вдвоём станет совсем уж невмоготу.

«Хорошо, что я попробовала!» – сказала себе Мирэй, когда в декабре пришлось отказаться от очередных безумных планов по «самоуничтожению опухоли за счёт её собственных токсинов». Асцит[1] и непрекращающийся жар окончательно уложили Мирэй в кровать. Впрочем, ни Эрипи, которая изначально была против новой гонки за чудесным исцелением, ни госпожа Морино, которая и сейчас не думала признавать поражение, – никто уже не устраивал выговоров, по типу «я же говорила», и сцен, в духе «не отступать, не сдаваться». «Видно, я и правда разыграла все свои шансы», – усмехнулась Мирэй, слушая, как подруга расхваливает её решение «отдохнуть». – Ты сейчас наберёшься сил. И мы с тобой ещё Новый год отпразднуем! – Здесь? – спросила Мирэй, имея в виду комнатку хосписа, за окнами которой как раз дрожали обвеваемые декабрьским ветром голые ветви опустевшего сада. – Госпожу Морино придётся везти сюда под наркозом, – рискнула пошутить она, памятуя о неистребимой ненависти матери к этому «окаянному», по её словам, месту, но заметила, что Эрипи внезапно помрачнела, хотя и попыталась это скрыть, отвернувшись к окну.

«Да уж... Юмористка-то сама без дозы не может и часа протянуть», – истолковала её реакцию Мирэй и погрустнела.

К счастью, Ив быстро нашёлся со своей неизменно успешной ремаркой: – А я принесу шампанское! И он сдержал слово. Хотя Мирэй потом ещё долго возмущалась: – Подлог и обман! Безалкогольная шипучка! Где мой Ruinart? – Это для особого случая! – не тушуясь, пояснял он, видимо, намекая на непременное выздоровление. И Мирэй делала вид, что верит.

***

В начале января Эрипи где-то умудрилась подцепить коронавирус[2], и вместо неё к Мирэй внезапно наведалась Харука. – Простите! Давно надо было навестить Вас, но... – начала оправдываться она. Но Мирэй не стала дослушивать: – Да-да! А как там Госкэ? И сейчас же лицо гостьи полностью преобразилось. Мирэй сразу отметила, что Харука выглядит гораздо спокойнее и увереннее, чем раньше. А при упоминании сына она вся просияла так, что даже привередливая Кира не посмела бы назвать её «неказистой».

– А он здесь! – гордо объявила Харука и с мягкой улыбкой кивнула в сторону окна. За стеклом упитанный и бойкий бутуз, облаченный в ярко-синий зимний комбинезон, делал дерзкие попытки удрать от своей озабоченной няни. – Уже ходит! – восхитилась Мирэй и, не удержавшись, продолжила. – Горо так много пропускает! Она тут же пожалела о сказанном: щекотливая тема. Но, к её удивлению, Харука не расстроилась и не заволновалась. – Я тоже из-за этого переживала. Раньше. А теперь думаю, что всё к лучшему, – медленно пояснила она, всё ещё наблюдая за своим шалуном. – Это моя ответственность. Мой сын. Госкэ Игути[3]! Кажется, в моём возрасте уже пора иметь что-то своё.

Мирэй нахмурилась, и Харука поспешила её успокоить: – Нет-нет, Горо участвует. И не только деньгами. Звонит постоянно. Госкэ уже узнает его. Но теперь я больше не жду, что он вот-вот приедет, и всё станет... Она осеклась, как будто едва не проговорилась о том, что для неё всё ещё оставалось болезненно личным. «Конечно, Горо – тот ещё подлец, но, видно, сердце его не отпустило», – грустно подумала Мирэй, вспоминая, как ей самой нелегко далось решение о разводе, хотя свои измены Горо уже и не находил нужным скрывать.

– Знаете? Это ведь вам я обязана почвой под ногами. Я всегда была при ком-то: при отце, при Горо, а потом при Эрипи. И мне было ужасно страшно, когда отец заговорил о том, что выкупит часть агентства для меня. Я думала, что это не моё, я не смогу, я не соответствую. А вы усадили нас всех за один стол и заставили договориться. И в итоге оказалось... Как лучше сказать... Я полюбила это. Мне нравится иметь своё дело. Что-то решать. Это чувство свободы и... не знаю... Такая радость, что дело зависит от меня. И Госкэ тоже. Он моя ответственность, – Харука даже зарумянилась, пока говорила, но неожиданно смолкла и смутилась, видимо, поняв, что болтает уже довольно долго и только о себе. – Спасибо тебе, Хару! Хорошие вести для меня сейчас лучше любого лекарства. Сама понимаешь, – постаралась со смешком ответить Мирэй, бросив многозначительный взгляд на установленную капельницу. – Мне жаль... Жаль, что всё так вышло с Кирой, – как будто бы намеренно проигнорировав намёк, заговорила совсем о другом Харука. «Наверное, мысли о сыне подтолкнули её к этому разговору», – позже подумала Мирэй. – Я иногда спрашиваю Эрипи и Ива, как у вас обстоят дела. И я чувствую, что в произошедшем есть доля и моей вины. Вы ведь до сих пор не помирились. – Какая твоя вина?! Ты что, Хару?! – с неожиданным даже для себя возмущением воскликнула Мирэй. – Я всегда завидовала вам. Как вы любите друг друга. И даже когда вы ссорились и спорили, видно было, что волнуетесь друг за друга. И я прекрасно видела, как вы с Кирой по-разному воспринимали нашу ситуацию с Горо. Мне так стыдно, что я встала между вами. – Хару, перестань! Ты, конечно, видела то, что ты видела. Но в наших с Кирой разногласиях ты ни при чём. Мы очень на многие вещи имеем очень разный взгляд, – немного сбивчиво заспорила Мирэй, чувствуя, что звучит совсем не убедительно. – Я бы хотела... Это глупо, конечно... Но вы мне так помогли, госпожа Сирата. И может быть... Может, мне связаться с Кирой. Я не уверена, что́ она сейчас думает обо мне. Но стоит попытаться. Мне бы хотелось как-то помочь, – ещё более путано и отрывочно отозвалась Харука, но устремлённый на Мирэй открытый и ясный взгляд говорил об искренности. И Мирэй наконец решилась: раскрыла свой сокровенный план и попросила помощи. В следующий свой визит Харука принесла упаковку отличнейшей бумаги Midori[4], коробку мягких карандашей, точилку, стёрку и даже пластиковую доску[5], чтобы подкладывать под листы во время письма. – Если что, прячьте под подушку! Вот обложка, чтоб не помялось! – заговорщическим тоном предложила гостья, похоже, заметив, как Мирэй растерялась от обилия подарков. – Будете как Сэй-Сёнагон[6]! – О! Да она о таком богатстве могла только мечтать! Спасибо, Хару! – спохватилась Мирэй. – Только не забывайте про нашу договорённость! Хорошо! – Тут тебе не о чем беспокоиться, – грустно усмехнулась Мирэй. – Строчить день и ночь я точно не буду. Тем более я всё ещё не знаю, что писать. Жду вдохновения. – А знаете, я сейчас, когда к вам шла, вдруг услышала голос Киры. В коридоре. Обозналась, конечно. Какая-то другая девушка, волонтёрка, кажется. Ив ей как раз что-то объяснял. Но это я к чему? Хорошая примета! Как будто Кира мысленно здесь. Да? Мирэй покачала головой и заговорила об Эрипи.

***

Харука ушла, а Мирэй ещё долго не выпускала из рук тяжёлую стопку листов, поглаживала их, ощущая их приятную плотность и прохладу. Кажется, что их честная белизна так и просилась в дело. И Мирэй как будто уже чувствовала, как грифель с характерным сочным шуршанием скользит по лёгкой шероховатости, выводя простое, но сакраментальное «Дорогая Кики!» Так и осталась эта фраза висеть одиноким зачином, и даже не на бумаге, к которой Мирэй до сих пор не решилась притронуться. – Дорогая Кики! Вот я и снова здесь... – беззвучно проговорила Мирэй, вглядываясь в оснеженные перила террасы, что загадочными линиями резали озёрный пейзаж. Если чуть сменить угол зрения, то можно вообразить, что они закрывают вид на противоположный берег как раз в том самом месте... «Как мне не хотелось видеть его в самом начале! Вот жестокая ирония!» – припомнила Мирэй и отчётливо уловила пахнувший ей в лицо жар раннего сентября. День влажный и душный в самом зените, и даже в тени зелёных крон почти нет прохлады. Зато всё живёт: шумит переливчатым стрёкотом насекомых, звонкими голосами птиц, порывами неугомонного ветра, и движется, и дрожит, и причудливо меняется от перехода из тени к свету. Мирэй вышла из сумятицы цвето-световых бликов на лесную прогалину и не сдержала восторга: – Наконец-то! Заждалась тебя! – крикнула она озадаченно застывшей у крыла «Тойоты» женщине в пёстрой косынке. Та радостно встрепенулась и завертела головой, выискивая глазами в сосновой чаще случайного встречного. «Ой! Я же её напугаю!» – немедленно сообразила Мирэй и отступила, пропуская вперёд Рэйку, постаравшись негромко оповестить её: – Она здесь! А где-то в хитросплетениях густых веток уже замелькал тёмный мужской силуэт. И Мирэй поспешила сделать ещё шаг назад и покорно вернулась к холодному окну гостиной. – Вот я и снова здесь, – задумчиво повторила она, и в кончиках пальцев ожило прежнее чувство: манящая упругость матовых листов. Мирэй нащупала на коленях сумочку и внезапно поняла, что пора. – Ив! Можно тебя? – осмелилась она нарушить царившую на кухне гармонию. Госпожа Морино милостиво распоряжалась, а Фудзии и Ив прилежно повиновались. Нехотя, одного из команды передали во владение Мирэй. – Скоро будет готово! Не слишком там! – вместо напутствия прокричала строгая начальница. А Фудзии доброжелательно добавила: – Отпразднуем встречу! Сынок как раз и шампанское привёз! – Надеюсь, наконец-то Ruinart? – с наигранной обидой осведомилась Мирэй. И Иву пришлось продемонстрировать элегантно белую бутылку.

***

Мирэй постаралась говорить как можно тише: – Ты мне не поможешь? Ив сразу же выхватил взглядом сумку, которую Мирэй аккуратно пристроила на коленях. – Вам нужна инъекция? – тоже шёпотом взволнованно уточнил он. Мирэй захотелось невпопад пошутить о новой дозе, но она заставила себя сконцентрироваться на главном: – Нет-нет, я в порядке. Пока не надо. Но ты обещал мне помочь, помнишь? Эта фраза явно застала Ива врасплох. Он резко выпрямился и застыл с удивительно фотогеничным, но загадочным выражением на лице: не то изумление, не то испуг. И Мирэй поспешно добавила: – Давай выйдем на террасу! Ив беспомощно посмотрел в сторону кухни, но Мирэй не дала ему подумать и требовательно дёрнула за рукав пуловера. – Ив! Помоги мне выйти на террасу! – четко и твёрдо сформулировала она своё желание и даже для наглядности двинулась вперёд и уперлась колёсами в стекло. И он покорно кивнул в ответ. – Мы будем снаружи! – озвучил он для госпожи Морино и Фудзии и накинул куртку. Мирэй утепляться не требовалось, ведь она так и сидела в верхней одежде, но мать всё же крикнула: – Шарф! Шарф! Не забудь! – и кивнула на свой, оставленный на спинке дивана. Закутавшись в пушистую ангору, Мирэй дёрнула створку рамы, а Ив перехватил движение её руки и одним махом легко раздвинул окно. Холод дохнул в лицо вместе с лёгким, пропахшим влажной хвоей ветерком. День ещё не тускнел, хотя небо по-прежнему было затянуто серой пеленой. На террасе, плотно занесённой снегом, чувствовалось зимнее запустение: лавки, стулья, шезлонги были давно убраны, лишь по углам громоздились какие-то неказистые ящики, на одном из которых Мирэй заметила старый садовый фонарь. «Вот тут-то ты и нашёлся!» – со смешком подумала она и подрулила к краю, оставляя за собой две чёрные параллельные колеи. Следы Ива пролегли редкой цепочкой наискосок – он, хоть поначалу и замешкался, переобуваясь, обогнал Мирэй и первым встал у перил. – О! Какой же воздух! Наслаждение! – воскликнула Мирэй и затормозила рядом с Ивом. Он как-то странно промолчал, не глядя на собеседницу, и лишь слегка покашлял. – Готов? – бодро проговорила Мирэй, прекрасно видя, что Ив в замешательстве, но искусно демонстрируя наивную неосведомленность.

Не дожидаясь ответа, она достала из недр сумки свои сокровища: нетронутые листы Midori и остро заточенный карандаш. – Я готова! А ты подстрахуй, хорошо? – с самым невинным видом бросила Мирэй и смахнула снег с ограды, пристраивая на неё пластиковую подложку для письма. – Подождите! Госпожа Сирата! Я должен вам кое-что сказать, то есть признаться! – внезапно выпалил Ив, наконец посмотрев Мирэй прямо в глаза.

И она снова увидела то самое, такое редкое на его лице растерянное мальчишеское выражение, совершенно не подобающее опытному хосту и модели. – Я должен кое-что сказать... о Кире, – запнувшись, всё же договорил он и от волнения даже потёр кончик носа, чего Мирэй за ним никогда не замечала. – Успокойся, Ив! Я всё знаю. – Знаете? Откудова? – охнул тот, невольно перейдя на свой родной деревенский выговор.

И хотя ситуация была совершенно не смешная, всё же Мирэй едва не рассмеялась в голос. – Спокойно, Ив! Вы с Кирой не такие уж искусные маскировщики, как вам кажется. Очки и короткая стрижка? Пф! И не забывай, что у меня была куча времени, чтобы всё разведать! – бодро отчиталась она, изо всех сил строя серьёзный и строгий вид. Ив овладел собой и, печально сжав красиво очерченные губы, смиренно пробормотал: – Простите, госпожа Сирата! Простите меня! Я опять всё неправильно понял... – Перестань! Я не сержусь на тебя. Ты ведь, скорее всего, связал себя обещанием ничего мне не рассказывать, да? – смягчив тон, спросила Мирэй и, не дожидаясь ответа, продолжила. – Давай не тянуть время – у меня его не так уж и много. Ив коротко кивнул. И Мирэй разгладила лист. Зажатый в пальцах карандаш ощутимо задрожал и оставил на бумаге невнятную каракулю. – Давайте я Вам... – начал было Ив, но Мирэй грозно сверкнула на него возмущённым взглядом и попробовала снова. «Дорогая Кики!» – вывела она и торжествующе посмотрела на своего чересчур озабоченного спутника. – Простите, что я вмешиваюсь, но... Простите... Сейчас ведь можно воспользоваться и телефоном, я думаю. Мы уже не в... То есть холодно, а в телефоне быстрее. Напишите ей в LINE, например! – попробовал Ив облегчить Мирэй задачу и для наглядности потер руки, как будто уже успел продрогнуть.

– Кто знает, Ив, может быть, Кики уже везде меня заблокировала. А бумажное письмо ты передашь ей прямо в руки. Передашь ведь? – парировала Мирэй и для верности грозно нахмурилась. – Да-да! – поспешил отозваться Ив. И Мирэй вернулась к письму: «Вот я и снова здесь. На озере. Это место стало для меня родным. Я чувствую, как оно даёт мне силу и уверенность. Хочу остаться здесь. Наша любимая госпожа Морино намекала, что я могла бы купить дом Фудзии, но мне этого совсем не хочется. Мне нравится чувствовать себя желанной гостьей. А насчёт недвижимости... Бабушка думает, что ты была бы не против получить в наследство загородный дом. Но мне кажется, у тебя с ним связаны совсем не радостные воспоминания. И к тому же я выкупила твою квартиру в Оте и оставляю её тебе. Не знаю, насколько она тебе дорога, но я всё же решила сохранить её: там ведь мы жили с тобой, пока ты не поступила в университет. И, конечно, 90% романов Мирэй Сираты тоже перейдут к тебе. За бабушку не волнуйся: я завещаю ей мой первый (и её любимый) роман «Смерть приходит тихо», а также всю коммерческую недвижимость (пару складов, гараж, парковки). И да, не удивляйся – я думаю, ты поймёшь, – все черновики и последний роман «Дом Ласточки, дом Феникса» останутся Эрипи. Она заслужила это, как никто. Харуке я завещаю свой старенький, но удачный «Белая цапля в зеркальном отражении». Не забывай, Кики, она мать твоего брата. Надеюсь, вы с ним подружитесь! Я не шучу! Госкэ я завещаю роман «Семья Кицунэ». Ах, да! Твой отец! Горо я разрешаю опубликовать нашу переписку. Сейчас у меня уже нет к нему ни злости, ни ревности. Я хочу лишь, чтобы он наконец разобрался со своими проблемами и снова стал опорой и для тебя, и для Госкэ.

Дядя Тайга, возможно, так и останется в Европе. По нашему с ним соглашению, он должен вернуть свой долг, если не приедет жить в Японию в течение ближайших пяти лет. Но я оставляю ему свою новую квартиру. Пусть бабуля знает, что я изо всех сил хотела возвращения брата. Кое-что я оставляю Иву, Фудзии и Коте. И небольшие суммы пожертвую в разные фонды, в том числе в историческое общество, созданное госпожой Махоми Гото (ты, наверное, её не знаешь – она из деревни). Остальные мои накопления отходят тебе. Наверное, я тебя уже утомила всем этим нотариатом[7]. Не такое письмо мне полагается писать. Но эта часть для моего успокоения. Прости, Кики, я должна знать, что позаботилась обо всех. И мне важно было обсудить это с тобой. Впрочем, Эрипи (она моё доверенное лицо) тоже в курсе всех моих решений. Если что, она всё пояснит. А теперь – дальше! Сейчас та самая часть, в которой мне полагается сказать тебе особенные слова. И я думала над ними не день и не два. Я искала их с того самого дня, как ты уехала и замолчала. Я думала, что есть какое-то заклинание, которое всё исправит и восстановит. И оказалось, что его нет. Нет у меня особенных слов. И всё, что я могу написать тебе, – это простое и банальное «я люблю тебя, моя Кики». Потому что мои чувства к тебе самые что ни на есть простые и банальные. Я просто мать. И не самая хорошая, не образцовая уж точно. Я часто забывалась, ошибалась, давила. Мне казалось, что я знаю лучше, мне казалось, что ты не понимаешь, как надо. Да, конечно, это звучит как жалкие потуги оправдать себя. Но я пишу это не в оправдание. Я хочу дать тебе знать, что вижу, как много и как часто я поступала неправильно. И сейчас я больше всего боюсь, что ты воспримешь моё письмо как манипуляцию. Нет, я ничего не хочу добиться. Я лишь говорю с тобой, пусть и в моём воображении. Когда ты родилась, Кики, самым сложным для меня было принять, что ты пока мало что понимаешь. Да, у меня есть Тайга, но всё же я не настолько старше, чтобы помнить его младенчество. Поэтому твоя абсолютная когнитивная беспомощность стала для меня настоящим шоком. И я силой приучала себя к мысли, что ты не различаешь лиц, мест, слов. Ты так мало понимала тогда, лишь тепло, сухость и сытость. И хотя тебе уже 26, я, как мне кажется, всё ещё не до конца изжила то своё первое состояние материнства. Я научилась не говорить, а действовать. И любовь стала чем-то само собой разумеющимся, а моя забота абсолютно необходимой. Мне казалось, что важнее не говорить тебе о том, как ты мне дорога, а помочь тебе освоить этот мир. Я перестаралась. Ты уже давно могла обойтись без моих ценных советов, без моего глупого вмешательства. И мне очень-очень жаль, что я поняла это так поздно. А сейчас я перехожу к самой главной для меня части этого письма. Здесь я хочу сказать тебе, как я благодарна тебе и счастлива, что ты была рядом в самые мои трудные моменты. И прежде всего за то, что ты была здесь, в доме боли и смерти, куда даже наша стойкая госпожа Морино отказалась ступать. Спасибо, Кики! Спасибо, что тихо присутствовала в моей жизни. Мне кажется, что я чувствовала это, и потому так легко перенесла переезд. А если я тебя сейчас удивила и озадачила (вряд ли, конечно, ведь Ив тебе всё перескажет), то знай, что твоя маскировка раскрылась. Тебя заметила Хару. Я расспросила персонал, и добилась, чтобы мне показали доску сотрудников, ту, что в конференц-зале. Да, такая вот я психанутая! Оказалась там, где вы с Ивом и не думали, что я окажусь! Очки, короткая стрижка, каштановый цвет волос, даже веснушки загримированы! Но я всё равно тебя узнала! «Кико Ямано»! Ты весьма изобретательно выбрала себе новое имя (Спасибо, что прочла «Дом»)!

Мне довольно было только узнать. Если ты не хотела общаться, не хотела услышать от меня новые нотации и увидеть разочарованный взгляд (клянусь, такого не будет), то ты была совершенно вольна ничего никому не открывать. Я и правда слишком редко тебя хвалила. И понимаю, что ты ожидала от меня лишь упрёков. Но я хочу исправиться. Поверь, я всегда видела, какая ты лёгкая, весёлая и чрезвычайно креативная. Ты, как никто, можешь разрядить атмосферу, придумать что-то совершенно невообразимое, организовать всех и создать непринуждённую дружескую обстановку. Ты умеешь поражать. Думаешь, я осуждаю твои выходки? Я восхищаюсь, сколько фантазии и сил ты вложила в них и как идеально всё воплотила. Ты талантлива и смела. Не всем это нравится. Но ты найдёшь своих людей. Ты найдёшь своё место. Мне сказали, что ты волонтёришь лишь по вечерам, потому что занята в школе менеджмента. Это отличный выбор, Кики! Я чувствую, что это твоё! И меня тронуло написанное на доске сотрудников. Там под твоей фотографией я прочла твои слова о том, почему ты пришла в хоспис. Это очень честно и очень по-твоему: «Потому что здесь я по-настоящему нужна».

Ты нужна этому миру, Кики. Нужна мне, отцу, бабушке, брату. И прости, что не сказала тебе этого раньше! И прости, если написала путано.

Знаешь, Ив (я его не осуждаю, что он тебя покрывал), наверное, уже завтра передаст тебе это письмо. А мы с госпожой Морино (и, возможно, вместе с Фудзии) как раз обосновались в домике у озера. Я бы не хотела никуда отсюда уезжать. Приезжай к нам, Кики! Ив привёз Ruinart. И одна бутылка точно останется назавтра. Приезжай!»

– Подожди! А ты не забыл Ruinart? – опустив листки на обтянутые ярким ситцем колени, внезапно озаботилась Кира и пристально посмотрела на примостившегося рядом с ней на мшистом валуне Ива.

– Ты уже сто раз спрашивала! Не забыл! – со смешком отозвался тот и смахнул с глаз Киры отросшую чёлку.

Но назойливый сентябрьский ветер сейчас же снова растрепал её шелковистые волосы. И Кира, пригладив их сама, аккуратно сложила письмо и вернула его в сумочку.

Примечания.

[1] «Асцит» (от греч. askites – «водянка», «брюшная водянка») – патологическое скопление жидкости в брюшной полости, возникающее как осложнение тяжёлых заболеваний, чаще всего цирроза печени или онкологических процессов (в частности, при поражении брюшины). Сопровождается увеличением живота, ощущением распирания, одышкой и общей слабостью, существенно ограничивая подвижность и качество жизни. Требует постоянного медицинского контроля: регулярного удаления жидкости, приёма диуретиков и терапии основного заболевания. В онкологическом контексте часто указывает на позднюю стадию болезни.

[2] «Коронавирус» (от лат. corona – «корона», «венец») – семейство вирусов, получивших название за характерные шиповидные отростки на поверхности. В обиходе с 2019 года – официальное название инфекции COVID-19 (CoronaVirus Disease 2019). В России чаще используют сокращение «ковид». В Японии же, где происходит действие романа, в бытовой речи прижилось другое сокращение – собственно «коронавирус» (яп. コロナウイルス «коронауирусу»), образованное от полного официального названия 新型コロナウイルス («сингата коронауирусу») – «новый тип коронавируса». В романе Эрипи «подцепила коронавирус», что означает, что она заболела COVID-19.

[3] «Мой сын! Госкэ Игути!» – здесь речь идёт о японской правовой практике присвоения фамилии. Согласно семейному праву Японии, ребёнок, рождённый вне брака, автоматически регистрируется под фамилией матери. Чтобы получить фамилию отца, требуется либо официальная регистрация брака, либо сложная судебная процедура установления отцовства и изменения фамилии через семейный суд. В контексте романа эта деталь раскрывает асимметрию отношений: несмотря на эмоциональную готовность Харуки к браку и совместному будущему, именно Горо не предпринял практических шагов для оформления родства. Полное имя сына – не просто юридический факт, а показатель разрыва между словами и действиями Горо.

[4] «Бумага Midori» – высококачественная японская писчая бумага от компании MIDORI (яп. ミドリ – «зелень»), основанной в 1950 году. Особо ценится линейка MD PAPER (аббревиатура от англ. Midori Diary Paper – «Бумага для дневников Мидори»), которая изначально была разработана для собственных дневников и блокнотов компании, но впоследствии стала настолько популярной, что её начали продавать и как самостоятельную продукцию.

[5] «Пластиковая доска» – здесь речь идёт о ситадзики (яп. 下敷き – «подложка») специальный твёрдый, чаще всего пластиковый, лист, который подкладывают под бумагу во время письма. Это не коврик или подставка, а специфическая канцелярская принадлежность, характерная для Японии. Благодаря своей твёрдой поверхности, ситадзики не даёт грифелю карандаша или стержню ручки продавить бумагу и оставить следы на следующем листе. Доска защищает поверхность стола от царапин. Создаёт идеально ровную, гладкую основу для письма, так как поверхность стола может быть неровной или иметь выбоины, что особенно важно при японском иероглифическом письме.

[6] «Сэй-Сёнагон» (яп. 清少納言, ок. 966-1025 гг.) – знаменитая японская писательница и поэтесса конца эпохи Хэйан (IX–XII вв.), автор классического произведения «Записки у изголовья» (яп. 枕草子 «Макура но соси» – буквально «книга у подушки»). Книга представляет собой собрание эссе, списков, наблюдений и забавных случаев из придворной жизни, которые Сэй-Сёнагон вела для себя. По словам самой писательницы, начать дневник её сподвиг полученный ею от её госпожи, императрицы Тэйси/ Садако (яп. 定子) подарок – «превосходная тетрадь прекрасной китайской бумаги». Само название не принадлежит автору: оно закрепилось позже, отсылая к традиции той эпохи хранить самые сокровенные личные записи и дневники в специальном ящике у изголовья ложа, куда не должен был заглядывать посторонний взгляд. В контексте романа шутка Харуки о том, чтобы прятать подаренную бумагу «под подушку», является прямой и изящной отсылкой к этому историческому факту.

[7] «Нотариат» – здесь речь идёт о двойственном значении термина в восприятии героини. В узком, юридическом смысле это система государственных органов и должностных лиц, удостоверяющих сделки и оформляющих наследственные права. Однако в широком, ироничном смысле, который вкладывает в это слово Мирэй, «нотариат» становится собирательным образом всей совокупности формальных, бюрократических процедур, сопутствующих оформлению завещания (проверка документов, подсчёт долгов и имущества, утверждение в банках и т.п.).

День девятый

***

Некоторое время они просто молчали, то ли обдумывая прочитанное, то ли наслаждаясь клонящимся к вечеру уже совсем не знойным днём, всё же пестревшим летними красками и переливчато шумевшим неустанными цикадами. Озеро расстилалось перед ними взволнованно и серебристо, уводя в даль рябящие солнечными бликами воды и изобильные зеленью берега. Обрывистый берег, что высился слева, был отмечен одиноким домом, серым, строгим, состоявшим как будто бы из отдельных, геометрически выверенных блоков. А справа озёрная вода взбегала на глянцевитую гальку пологого берега, затянутого плотной порослью молодых и ветвистых деревец.

– И вы, правда, пили шампанское? – вдруг спросила Кира. – Конечно, пили, ты же знаешь... – снисходительно начал Ив, но сразу же, словно что-то припомнив, утвердительно качнул головой и принялся рассказывать заново. – Да! Нас позвали к обеду. И сама госпожа Морино. Она выглянула на террасу и сказала: «Что вы тут копаетесь? Всё стынет! А шампанское греется!» Мирэй сложила письмо и оставила на потом, чтобы дописать, как мы отметили встречу. Она так и сказала: «Распишу в красках наши посиделки. Пусть Кики обзавидуется!» И стол был накрыт просто на диво, как будто мы ждали полдеревни на банкет. Какой там одэн! Фудзии успела наготовить гору хрустящих креветок в панировке и овощную темпуру[1]. А мне понравилась лакедра[2]-терияки[3] – пальчики оближешь! Мирэй тоже ела, понемногу, но ела и очень хвалила цукэмоно. А больше всего, конечно, она ждала десерта. Я привёз шоколадные фудзи-мандзю[4], ведь на носу был День Святого Валентина[5]. Но к концу обеда подоспела Эрипи с гостинцами. Она где-то отыскала манговые монбланы[6]. Мирэй, хотя всё и не осилила, была в полнейшем восторге. Мы ещё шутили, что её легко подкупить: стоит лишь предложить ей манго. «Обожаю в любом виде! Такое солнышко!» – говорила она. А после обеда мы немного отдохнули. Я помог сделать инъекцию, и Мирэй прилегла. Уже смеркалось, но никто не расходился. И Мирэй вновь попросила вывезти её на террасу. Я сказал: «Вечер, похолодало!» Но она и слушать не стала: «Смотри! Зато прояснилось! И луна выглянула. Что может быть красивее лунного озера?!» Эрипи её поддержала. И я уступил. Мы вышли. Было и правда ясно и безветренно. И луна отражалась в озере. Мирэй тихо любовалась лунной дорожкой. И так же тихо ушла. Как будто просто уснула. Она не мучилась, не страдала. Она осталась с той красотой. Ив замолчал и осторожно посмотрел на Киру, которая слушала как будто бы немного отстранённо, пристально глядя куда-то вдаль. Как только он договорил, она судорожно вздохнула, но быстро собралась и улыбнулась в ответ на его встревоженный взгляд. – Спасибо! Ты так хорошо это рассказываешь. Я каждый раз как будто сама всё вижу, – сказала она и снова вздохнула, но чуть спокойнее. – Всё в порядке? – спросил Ив и взял Киру за руку. – Да. Всё в порядке. Я даже рада, что наконец решилась приехать сюда. Мне кажется, что я поговорила с ней. Пусть и через это письмо, но здесь я вдруг почувствовала её. Она ведь и сама сказала, что останется здесь. Так и вышло, – поспешила пояснить Кира и пожала руку Ива. Он молча кивнул. – Нелепо, наверное, со стороны выглядело, как я себе под нос бормочу, – хмыкнула она и опустила голову. – Очень трогательно выглядело. Как прощание, – возразил Ив и тихонько дунул на её непослушную чёлку. Кира неловко тряхнула волосами и заговорила ещё сбивчивее: – Как ритуал, да? Мама всегда говорила, что это особенное место. И сейчас это чувствуется. Может, и правда что-то тут такое есть. И если мы будем помнить её, то она и правда тут останется, да? – Как и другие, – добавил Ив. – Ты в это веришь? Мне хотелось бы спросить её... Жаль, что она так мало об этом написала. – Сколько бы она ни написала, всё равно было бы мало. – Ну да... Вроде бы много, но... – Да... Я даже удивился, как быстро ты дочитала. Думал, оно длиннее. – Удивился? Ты не знал? – Откуда? – О! Чёрт! Вот я балда! Мне почему-то казалось, что ты его тоже читал. Наверное, я так много раз его перечитывала, что мне стало казаться будто и все вокруг его тоже знают, – неловко хмыкнув и тем подавляя неуместный смешок, проговорила Кира. Но Ив сейчас же признался: – Вообще-то, кое о чём я догадывался. О том, что Мирэй напишет о наших с тобой неудачных попытках скрываться. – О моих! – поправила Кира и всё же рассмеялась, в порыве веселья даже толкнув Ива плечом. А тот легонько толкнул её в ответ и посмотрел на неё так, словно видит впервые после долгой разлуки и не может сдержать радости и восхищения. – Знаешь? А я думала, что ты сразу расколешься. Уже в августе готовилась объясняться и с мамой, и с администрацией, – сквозь хихиканье выговорила Кира. – Ну... был один момент... Сама знаешь. Когда Мирэй впервые заговорила о письме. Но я вспомнил, как ты мне сказала, что хочешь настоящего разговора, а не «подачек» из жалости, – внезапно посерьёзнев, отозвался Ив. И Кира тоже погасила улыбку. – Чёрт! Какая же я была упрямая гордячка! Какая глупость! Как стыдно! – скороговоркой забормотала она и, прежде чем Ив успел как-то отреагировать, обхватила его лицо ладонями и приникла к его губам поцелуем.

***

Из прибрежных зарослей донёсся тревожный возглас испуганной птицы и парочка, вздрогнув, оборвала поцелуй. Они удивлённо переглянулись и повертели головами, словно всерьёз намеревались отыскать виновника переполоха. «Надо держаться подальше!» – сказала себе Мирэй и укоризненно посмотрела на синего дрозда[7], сверлившего её подозрительным взглядом пуговично-чёрного зрачка. А Кира и Ив уже заговорили о другом. Он волновался, что они достаточно давно гуляют и она, возможно, утомилась. Но Кира, поглаживая свой мило круглящийся живот, бодро отказывалась возвращаться, с капризной гримаской перечисляя свои «против»: «Госпожа Морино слишком суетится, Фудзии суетится ещё больше и гости к тому же явятся совсем не скоро». – Сам ведь не особо горишь желанием встречаться с бабулей! – озорно заключила она. И оба посмотрели на дом, поблёскивающий широкими панорамными окнами на высоком берегу. Сейчас в подвижном свете ясного полудня он казался хотя и немного диковиной, но всё же частью пейзажа, отчасти напоминая цветом известняковый утес, отчасти сливаясь с рябью стволов, ветвей и буйной зелени. А Мирэй смотрела на Киру, на её отросшие шелковистые волосы, на гордую посадку плеч, на нежную россыпь веснушек, усеявших чуть тронутые солнцем скулы. Дочь выглядела одновременно и более юной, и более зрелой. Может быть, из-за отсутствия макияжа и простого, почти домашнего сарафана в мелкий цветочек, а может, потому что сама Мирэй видела Киру уже по-другому и за её разительной и дерзкой красотой чувствовала и глубину, и силу. – Надо же, как бабушка держится за этот дом! Но Фудзии не уступает! Даже с переплатой не соглашается продавать. Наверное, это уже превратилось в самоцель и своего рода развлечение, – озвучила свои мысли Кира и вдруг энергично поднялась. Ив подскочил за ней. – Нет! Увильнуть тебе не удастся! Веди меня к роднику! – провозгласила она и генеральским жестом указала на тянущуюся по берегу дорогу. – Я и не собирался увиливать. Я просто думал... – забормотал Ив, осторожно подхватывая Киру под руку, и они медленно побрели вдоль озера. – Да, прежде чем спешить назад, подумай вот о чём: а не стоит ли уже сообщить нашему матриарху, что ты у нас соучредитель маминого фонда? Она сразу смягчится в отношении тебя, вот увидишь! – продолжала подтрунивать Кира. – Знаешь, я не думаю, что это из-за денег или из-за моего положения. В конце концов, большую часть работы в фонде делаешь ты, так чем мне гордиться? Я думаю, госпожа Морино просто не любит быть в стороне. А мы немного сами по себе, – мягко возразил Ив. – Терять контроль она не любит! – отрезала Кира и хихикнула. – Но поверь мне, положение и состояние на неё тоже впечатление произведут. Или боишься расспросов от неё? Я вот тоже всё больше задумываюсь, сколько же денег тебе моя maman[8] оставила? Кажется, мне тоже надо было задавать вопросы. И судиться[9]. А я шляпа! – Ты хитрая лиска! – ласково отозвался Ив. – Вместо долгих тяжб быстро охомутала выгодного женишка! – Да-да! Я такая! Хищница! Так что осторожнее в следующий раз, когда вздумаешь завести меня в чащу и бросить! – Я не заводил! – запальчиво возразил Ив. – И не бросал! – Ну ладно... Мы заблудились. Но это потому, что ты говорил, что знаешь дорогу. – Всё! Обещаю – не повторится. Теперь я точно знаю! Мне тот парень всё хорошо объяснил! – Я не видела никакого парня! – Он, правда, там был! Кажется, Кира что-то ещё шутливо пеняла Иву, но за шумом леса уже было не разобрать отдельных слов. До Мирэй доносились только весёлые возгласы вперемешку со смешками. Можно было попробовать последовать за ними, стараясь держаться на приличном расстоянии, чтобы потревоженные насекомые и редкие робкие птицы своим внезапным громким оживлением не нарушали идиллическую атмосферу. Но Мирэй уже догадалась, куда они направлялись, и засомневалась. Снова побывать у источника? А если Рой тоже там? А если и она сама там? Довольно нагонять страху на живых и не давать покоя мёртвым.

***

И всё же любопытство взяло верх: «А что, если не подниматься к самому источнику, а подстеречь Киру с Ивом на развилке?» Хотя то место, как раз перед сгинувшим после февральского пожара домом, не казалось таким уж привлекательным, но Мирэй сказала себе: «Это просто озеро, просто берег, давно заросший, давно успокоившийся». Она застала праздно слонявшегося по локации Ива и занятую телефоном Киру. – Бабуля сообщает, что Ю приедет минут через тридцать, – наконец озвучила она и вопросительно взглянула на спутника. – С Такахаси? Готова с ними встретиться? – несколько напряжённо спросил Ив, глядя на Киру исподлобья. Мирэй подумала было, что дочь сейчас пошутит про ревность, но Кира вдруг стала чрезвычайно серьёзной. «Кажется, она не до конца пережила историю с Котой», – поняла Мирэй. – Пора взглянуть своим ошибкам в лицо. Ведь если не кривить душой, то надо признать – я их чуть на тот свет не отправила. Не мне тут выкаблучиваться, – с металлом в голосе отозвалась Кира и посмотрела на спутника странно заблестевшими глазами. – Но... – попытался что-то вставить Ив. – Да ладно! Хватит меня жалеть! Заслужила! – отрывисто заговорила Кира, однако, бросив мимолётный взгляд на побледневшее лицо Ива, сейчас же усилием воли сменила тон. – Они ведь в гости едут, а не на разборки. Ещё и с подарком, по словам Ю. Думаю, договоримся. Нам есть, что предложить: новые имена, благотворительные акции. А у них – репутация, средства. Взаимовыгодно! Надо уметь переживать прошлое. – Ки... Котёнок! – живописно сведя свои выразительные брови, с трогательной запинкой прошептал Ив. «Совсем забыла, какой он фактурный красавчик!» – подумала Мирэй, а парочка между тем тихо обнялась и замерла, словно прислушивалась к обоюдному биению сердец. – Пойдём! – спросила Кира, не поднимая головы с плеча Ива. – Понимаешь... Я хотел тебе сделать сюрприз на обратном пути. То есть сначала пойти к роднику, а потом сюда. Но оказалось, что отсюда короче и проще. Поэтому... поэтому вот! – с непривычной растерянной миной проговорил Ив и попытался, не выпуская Киру из рук, кивнуть куда-то себе за спину. Мирэй сразу же поняла, о чём речь. На прежнем месте старого белёного особняка посреди молодых зарослей была расчищена небольшая поляна, в центре которой возвышался аккуратный гранитный монолит. Кира тоже быстро подметила выдающийся камень, ведь на нём были фигурно вырезаны какие-то письмена. – Подожди! Это из сада Фудзии? Как он сюда попал? – встрепенувшись, затараторила она и высвободилась из объятий. – Это не он. Это новый. – Но стихи те же! Твои стихи! – заспорила Кира, устремив на Ива испытующе пронзительный взгляд. – Да, мои стихи. Но ты прочти внимательно! – со сдержанной улыбкой ответил тот. «В тёмную воду слетает время и сияет со дна колодца драгоценными звёздами», – Мирэй прочла вместе с дочерью, которая встала перед гранитом, уложив руки на свой выпуклый живот, и медленно шевелила губами, беззвучно проговаривая загадочные строки. – Что это? Это твоё? – удивлённо осведомилась она. – Моё. И наше. Наш участок. А камень для метки, – с неловкой улыбкой пояснил Ив, видимо, не совсем уверенный, как сюрприз воспримет Кира. – Ты купил этот участок? – ахнула она. – Он продавался за бесценок. Я подумал, пусть будет, на память. Но если это слишком, то пусть стоит так, – заволновавшись, поспешил объясниться Ив. – Это не слишком. Это... Это... – Кира даже задохнулась от избытка чувств. – Это взрыв мозга! – Ты не рада? – Да нет же! Я очень рада! Я только должна немного привыкнуть к этой мысли, – нервно отозвалась Кира и, шумно втянув полную грудь воздуха, снова уставилась на камень, словно надеялась вычитать на нём какую-то подсказку. – Знаешь? Мне кажется, я долго не решалась ехать сюда, потому что раньше сюда все как будто тянулись за мамой. А сейчас рассеялись. Буквально разлетелись по миру, как будто исчез какой-то центр притяжения. Папа в Нью-Йорке, дядя – в Брюсселе[10], даже Эрипи как-то отдалилась. Я и не знаю толком, где она сейчас, – опять заговорила она, но уже намного ровнее. – Ей просто нужен отдых. Она в Японии. Путешествует. Харука отлично справляется с агентством сама. Тем более Госкэ уже подрос: по большей части теперь в садике[11], – вставил Ив. – Да-да. Но я не о том, не о делах. Я о нас всех. Нас стало... не знаю... мало, что ли. И я боялась, что здесь, на озере это будет чувствоваться сильнее. Но всё наоборот. Тут мне спокойнее. А ещё и ты со своими сюрпризами. Как будто всё мне говорит: «Вот оно! Вот то самое место!» Как у мамы в письме. Это так странно! – Если странно, то можно пока ничего не решать. Пусть будет как есть. Посмотрим! – вкрадчиво предложил Ив. Но тут Кира неожиданно нахмурилась и сузила глаза: – Подожди! А с каких пор ты у нас заделался миллионером? Не то чтобы я была против, но ты начинаешь меня беспокоить. – Да, об этом я тоже хотел поговорить. Но это очень щекотливый вопрос, – нерешительно начал Ив и даже опустил голову. – Беспокойство усиливается! – совсем не взволнованным, а скорее командным голосом начала подгонять Кира. – Дело в том... Ну... Это не моя какая-то личная прихоть, а коммерческая тайна, – наоборот, ещё сильнее замедлился Ив. – Ребенку вредно беспокоиться! – почти прикрикнула Кира и топнула ногой, но в её положении это вышло не грозно, а, скорее, забавно. Ив хмыкнул и прикусил губу. А Кира подошла к нему вплотную и попыталась сурово заглянуть ему в лицо. Он не выдержал и рассмеялся. – Ты разыгрываешь меня, да? – обиженно бросила Кира и собралась отвернуться, но Ив удержал её за плечи. – Нет! Я не знаю, как сказать. В общем! Мирэй оставила мне не деньги. Она оставила мне Уно! – на выдохе скороговоркой выдал он. И теперь уже рассмеялась Кира: – Ну ты и выдумщик! Как можно завещать человека? – Не человека, а имя. Точнее, товарный знак[12]. – Подожди... Ты хочешь сказать, что маме принадлежал?.. Что мама – это?.. – запинаясь, никак не могла подобрать формулировку Кира. – Да! Мирэй Сирата и Уно – это одно лицо! Но это тайна! – не отпуская плечи Киры, с готовностью подтвердил Ив. – Это шутка? «Детектив Змей»? Это мама писала? – всё ещё не могла смириться Кира и комично морщила лицо, как будто пыталась вызвать в памяти хоть какие-то намёки на подобное обстоятельство. – А тебе не показалось странным, что Фудзии она оставила собрание сочинений Уно с его личным автографом в каждом томе? – подсказал ей Ив. – Ну... Фудзии, кажется, любит романы про Змея. Я думала мама как-то договорилась насчёт автографов через Эрипи. – Ага! И насчёт начала новой серии «Мая Змей и святилище Серебряного Волка», которая вышла в апреле? – Ну... Наверное, мама знала, что будет новый роман, и поэтому... Да я вообще об этом не думала! Ты меня сейчас просто огорошил. Я не знаю, на каком я свете. И что думать. Кира растерянно заморгала и, тряхнув головой, всё ещё недоверчивым тоном переспросила: – «Мая Змей и святилище Серебряного Волка»? Так если он вышел в апреле, то как мама могла?.. – Тираж отпечатали уже в феврале, ещё до того, как Мирэй решила поехать сюда, и она успела подписать авторские экземпляры именем «Уно», – с готовностью пояснил Ив.

– Подожди! Но разве Уно не продолжает писать? Как раз вот про эту самую Маю? – Да, продолжает. И это тоже коммерческая тайна, – как-то неопределённо отозвался Ив и посмотрел на Киру, выразительно вздёрнув брови.

А та медленно расширила глаза и вдруг хлопнула его по груди. – Как ты мог от меня это скрывать?! Ты – Уно?! – взвилась она. – Спокойно, Ки! Спокойно! Ребёнку вредно беспокоиться! – затараторил Ив, пытаясь увернуться от новых хлопков, которые посыпались на его плечи и бока. – Вредина и врун! – Я не врун! Я должен был молчать! – Обманывать родную жену! – Да я же не обманывал! – И неизвестно, где ты ещё меня надуваешь? – не унималась Кира. – Ки, Котёнок! Прости! Но я сейчас закон нарушил, когда тебе рассказал[13]. Кира посмотрела на мужа, демонстративно надув губы, а он примирительно чмокнул её в чёлку. – А знаешь, теперь становится совершенно очевидно, что ты постоянно что-то выдумываешь. Вот признайся, что парня ты тоже выдумал! – смягчаясь, перевела она разговор на другое. – Какого парня? – Того, который тебе дорогу объяснил. – Не выдумал. Высокий загорелый парень. – Ага-ага! – Да, такой, знаешь, деревенский. – Ну-ну! И теперь ты знаешь, куда идти, – с недоверчивым видом приговаривала Кира и покачивала головой. – Да, конечно. Пошли! – согласился Ив и бережно взял Киру под руку. – Деревенский парень, значит... – продолжала подкалывать она. – Может, он и Волчье место знает? Спросишь у него? – Вот-вот! Именно! Обязательно спрошу! – Смотри, не перепутай! – Не перепутаю! Деревенский парень, стрижка короткая, улыбчивый... Кира и Ив уже свернули на тропку, ведущую к источнику, голоса их начали теряться и тонуть в лесной трескотне. Но Мирэй всё ещё могла расслышать, как Кира язвительно переспрашивала, а Ив терпеливо припоминал новые детали: – В комбинезоне. Плечистый. И на шее родимое пятно. Глаза глубоко посаженные. А вот речь городская, без говорка...

***

«Значит, Рой тоже здесь. Как я, – поняла Мирэй и почувствовала, что не готова с ним встретиться. – Я ещё не привыкла к этому миру. Пока не время!» Она всё ещё смотрела на камень, слегка поблёскивающий на солнце слюдяными крупинками. «Надо же! Я думала, он случайно тогда... про снег и про время, а он... Эрипи думала, что выкупит у Ива права на Уно и так обеспечит ему надежную финансовую подушку. А он... Надо же! Ив – теперь Уно!» – усмехнулась она и сейчас же захотела увидеть другой камень, в саду Фудзии. «Они, как братья, теперь соединяют берега», – думала Мирэй, проходя по замшелым плитам, прихотливо выложенным среди кустов камелий[14] и падуба[15]. И воздушные головки бело-розовой космеи приветственно кивали ей навстречу. «А зачем я иду по дорожке?» – вдруг озадачилась она и потянулась вверх. Вверх, вверх и чуть в сторону. Это оказалось даже легче, чем во сне. Листва бесшумно наплывала и оставалась позади, не задерживая и не цепляясь. Мирэй сделала рывок – ослепительная синева врезалась в глаза, расслабилась – и снова зелень сада подхватила её в свои объятия. Даже водная гладь крошечного пруда приняла её без дрожи и ряби, и без отражения. Мирэй едва не засмеялась от восторга, но сейчас же ощутила на себе чей-то пристальный взгляд и скользнула прочь. «Ох! Это же я!» – удивилась она, рассматривая своё задумчивое лицо: подёрнутые печалью глаза, чуть сведённые, красиво, совсем как в юности, вычерченные брови, едва заметная улыбка на тонких губах. Мирэй, живая и почти здоровая, сидела у пруда, не проявляя ни малейшего беспокойства и, видимо, даже не заметив, что прямо перед ней промелькнула её призрачная копия. И вдруг на миг возникло дикое желание соединиться, вернуться в своё прежнее тело, в свою прежнюю жизнь. И Мирэй даже уловила, что в этот самый момент она как раз думает и вспоминает о поездке в Асуку. Но нет! Она здесь не за тем, чтобы прожить заново. Ей хочется испытать новую свободу, новый мир. И она не уйдёт, пока не насладится им. «Нет-нет! Это же тот день, когда я одолжила денег Тайге! Ну и промахнулась же я! Назад!» – скомандовала себе Мирэй и устремилась по зеркалу вод из одного сентября в другой. И только тут в перевернутой перспективе она рассмотрела, что над прудом парит стрекоза!

Всё! Больше нет уже необходимости прятаться и хитрить. Можно свободно облететь сад, не боясь столкнуться с прошлым и с будущим. А вот и камень! Действительно, у изгиба насыпного бережка темнели очертания гранитного валуна. Смеркалось, но вырезанные на полированном боку иероглифы всё ещё читались: «Снег ложится в тёмную воду и исчезает, как время исчезает в бездне вечности». «Так и было, но так не стало», – подумала Мирэй, присев на шероховатую вершину гранита, чтобы дать отдых непривычно лёгкому телу. Отсюда ей было видно, как в доме включили свет, и он полился из гостиной на террасу мягким янтарным потоком. И Мирэй не удержалась: через секунду она уже была у распахнутого окна.

***

– Нет-нет, это и было изначальное название – «Фонд поддержки творческой молодёжи имени Мирэй Сирата». Мы сразу планировали, что стипендии и премии будут выделяться не только в области литературы. И как раз сейчас подключаем экспертов по изобразительному искусству, – увлечённо поясняла Кира, стоя посреди комнаты в окружении хозяев и гостей. – Ах да! Я припоминаю! Ваш дядя – Тайга Морино – выдающийся архитектор. У вас такая разносторонняя семья! Так что естественно! Конечно! – тактично подхватила тему гостья – внешне неброская, но удивительно притягательная своей спокойной и уверенной энергетикой женщина. Мирэй немедленно узнала в ней Такахаси, которая почти не изменилась с их первой встречи, разве что глаза сияли ярче и улыбка выглядела душевнее. Рядом с ней расслабленно стоял Кота, то есть Ю, и отрешённо смотрел в пустоту, похоже, совсем не прислушиваясь к оживленной беседе. А Ив, наоборот, заинтересованно переводил взгляд с одного лица на другое, как будто бы был начеку и только и ждал момента, чтобы вставить что-то от себя. Госпожа Морино и Фудзии дружно и наперебой кивали, пряча лица за высокими бокалами, в которых играл пузырьками благородный напиток. Мирэй обвела гостиную пристальным взглядом: первое, что бросилось в глаза, был её тяжеловесный письменный стол, вернувшийся на свое прежнее место у окна. «Ого! Интересно, чья это была инициатива? Фудзии стол никогда не нравился, а теперь она приняла его назад. Ну и ну!» – удивилась Мирэй и продолжила осмотр.

Наконец она поняла, о каком подарке говорила Кира: на каминной полке снова стояли в ряд три картона, обрамлённые багетами чёрного дерева. А ведь в завещании она распорядилась оставить «Граций» Ю, но, кажется, он решил сдержать своё обещание и вернул-таки рисунки домой. «Интересно, как Кира к этому отнеслась?» – озадачилась Мирэй. Однако ни дочь, ни её бывший парень не давали никакой пищи для воображения. Они даже не смотрели друг на друга. А вот Такахаси и Ив постоянно обменивались и взглядами, и репликами. – Верно-верно! – говорил он. – И вы ведь тоже не чужды творчества. Вы ведь актёр? – любезно осведомлялась она. – Громко сказано! Какие-то эпизоды! А вот моя дорогая половина – настоящий искусствовед! Она и в Сорбонне[16] училась! Целый год! – отмахивался он, качая головой в сторону Киры. И Такахаси церемонно с ней раскланивалась. «Кики! Кики! Держи ухо востро с этой экспертной дамочкой!» – усмехнулась Мирэй. А разговор уже перешёл на другое. – Вот и ночь совсем! – объявила Фудзии. – Пора мне и честь знать! – Мы, пожалуй, тоже... – начала было Такахаси, ища поддержки у Ю, но тот лишь недоумённо вздёрнул брови и погладил свою бородку. «Как всегда, весь в себе», – подметила Мирэй и переместилась ближе к стеклу. – Ну что вы?! Оставайтесь! Сейчас погуляем вдоль озера! Ночью такие виды! – озабоченно вступила госпожа Морино, казавшаяся ещё более сухой и подтянутой, чем Мирэй её помнила. – Но ведь спальня... – начала было Такахаси. – Тю-у-у! Нашли о чём волноваться! Там уже давно всё переделано! Да-да! Теперь там три комнаты наверху! – с готовностью вмешалась Фудзии, которая успела уйти на кухню, но нить разговора, похоже, не теряла. – Да! – подтвердила госпожа Морино, всем видом давая понять, что она тут постоянный арендатор. – Две большие, с видом на озеро. И ещё одна, поменьше, с окнами в сад, – перестроили из кладовой и гардеробной. Пожалуйста! Располагайтесь! – Мы собирались остановиться в деревне, – вдруг вмешался Ю. – Да, очаровательное местечко! – поспешила вставить Такахаси. – И мы заехали в столярную мастерскую Мотоси Комоты. Это ведь там брали дерево для багетов, – продолжил Ю, как будто и не заметив ремарки жены. – Для «Граций», я имею в виду. Мы подумали: «А вдруг?» И там и правда вдруг! Я бы сразу полмастерской скупил. Мы с Макико просто обалдели, какое качество! А когда мы напомнили Комото про «Граций», он такую удивительную вещь сказал. Что здесь, у озера всякое можно увидеть. Он и сам видел. Поэтому люди сюда и возвращаются. Интересный человек! И мастерская у него интересная! Такахаси тихо и радостно улыбалась, мелкими кивками поддерживая рассказ мужа, хотя он совершенно забыл о первоначальной теме. «А нет! Всё же любит она своего отрешённого гения!» – поменяла мнение Мирэй и посмотрела на Такахаси благосклоннее. – Ой! Ну, конечно! Ещё бы! Комото в своём деле – дока! – восторженно отозвалась Фудзии, которая, судя по сияющему лицу, не просто была польщена похвалой в адрес местных мастеров, но уже сгорала от нетерпения, предвкушая, как разнесёт эти лестные слова по всей округе. – Ах, да! Господин Комото! – повторила госпожа Морино с благостным видом. – Кстати, он передавал вам привет! – вдруг встрепенулась Такахаси и бросила на мать Мирэй выразительный взгляд. А та, несвойственным ей образом, смешалась и даже закашлялась, отвернувшись к письменному столу, с которого внезапно понадобилось смахнуть никому не видную пылинку. – Ах, да, да... Я, то есть мы с госпожой Фудзии заказывали в его мастерской обновление скамейки. Очень ответственный работник, настоящий профессионал! – наконец нашлась она, но всё же говорила, глядя в сторону и непроизвольно поглаживая шершавую поверхность деревянной столешницы.. – Там ещё причал нужен... новый. Так что... «О! Мама! А талисман любви работает, да?» – развеселилась Мирэй, но тут же вздрогнула, потому что вся компания устремилась на террасу. Конечно, опасаться было нечего. Мирэй лишь немного посторонилась, наблюдая, как все облепили перила, пытаясь разглядеть скамейку у края обрывистого берега. – О! Вижу! – воскликнула Такахаси и для верности помахала в направлении искомого рукой. – Можно пройтись туда. А? – предложила Кира. – И тогда оставайтесь на ночь! – продолжила госпожа Морино. – Да, мы ведь остаёмся. Берём маленькую спальню! – добавил Ив. – Ах! Ну, вам, Ив, не привыкать спать в гардеробной! – ввернула госпожа Морино и сама первая рассмеялась своей шутке. – Бабушка! Пожалуйста! Хватит уже вспоминать! Это было просто недоразумение! – возмутилась Кира. А гости тем временем озадаченно переглянулись, безуспешно пытаясь состроить невозмутимый вид. – Ах, милая! Брось! Это ведь просто потрясающая история! – ни капли не смущаясь, вмешался Ив и, приняв неотразимую позу, начал увлекательное повествование. – В тот самый день, когда мы впервые встретились... Да-да, в том сентябре... Но Мирэй уже не слушала. Она смотрела на берег, резко исчезающий вдали, в сгустившейся тьме тёплой осенней ночи. Одинокая скамья невнятно вырисовывалась у самого обрыва. Там они сидели с Эрипи, грызя манговые леденцы. Они и до сих пор там. Или... Широкая, обтянутая светлой рубашкой мужская спина и миниатюрная женская фигурка. Совсем рядом. На узком сиденье. Пушистые волосы девушки легко волнует ветерок. А парень кажется монументально мощным и немного напряжённым. Но вдруг она кладет голову ему на плечо, и он сразу же расслабляется. – А вот и луна! – говорит Рэйка и тянет ладонь к ночному небу. – Луна! – соглашается Рой и решается опустить свою руку на девичью талию. А луна действительно уже засияла розовато и прохладно, разгоняя бликами близлежащие облака. – Смотри! Смотри на озеро! – услышала Мирэй такой родной задорный голос. Гордая осанка, ровные шелковистые пряди. Да это же Кира! Это она сидит на скамейке у обрыва. А с нею Ив. Это они смотрят на бегущие по тёмной ряби воды лунные блики. – Волк! – восторженно проговаривает Ив и вскакивает. И Кира не медлит. – Смотри! Он бежит к Волчьему месту! Пойдём, пойдём скорее! – тараторит она и тянет мужа к лестнице. Он устремляется было за ней. – Ruinart не забудь! – внезапно напоминает Кира, но не останавливается. Ив шарит под лавкой, поднимая какой-то габаритный пакет, и на миг замирает, обратившись к неправдоподобно огромному диску низкой сентябрьской луны. – Эй! Ты где? Давай быстрее – пока Мицуки[17] спит, – донёсся откуда-то снизу зов Киры и вывел Ива из задумчивости. Через секунду и он тоже исчез на лестнице. Мирэй вгляделась в отливающую редким теплом необычайно ровную огромную луну. Холодный воздух освежал, но не проникал под кожу. Слабость казалась отдаленной и неправдоподобной. Может быть, она была лишь отголоском недавней инъекции. Зато тело почти не ощущалось и не тяготило. И Мирэй была готова скользнуть в ночь за лунным светом, за серебристой россыпью дробящихся волн, что, разбиваясь друг о друга, рисовали затейливый силуэт скользящего по озёрной глади призрачного зверя.

Апрель, 2026

Примечания.

[1] «Темпура» (яп. 天麩羅) – категория блюд японской кухни из рыбы, морепродуктов и овощей, обжаренных в лёгком кляре во фритюре. Подаётся с соусом «тэн-цую» (на основе соевого соуса, мирина и бульона даси), солью или с тёртым дайконом. Название блюда происходит от португальского «tempora» («времена»), которым иезуитские миссионеры в XVI веке обозначали дни поста (католические Quatuor Tempora – «четыре времени года»). В пост разрешалось есть рыбу, овощи и морепродукты, в том числе жаренные в кляре. Португальцы завезли этот способ приготовления в Японию, он органично вписался в местную кулинарную традицию, став одним из её главных гастрономических символов.

[2] «Лакедра» (лат. Seriola quinqueradiata; яп. 鰤 «бури») – рыба семейства ставридовых (лат. Carangidae), известная также как желтохвост (или «канадский желтохвост»). В японской кулинарии эта рыба высоко ценится за нежную текстуру и насыщенный, маслянистый вкус. Особым деликатесом считается «пухлая», жирная рыба, выловленная в холодное время года (так называемый «кан-бури»). Она идеально подходит как для сырых блюд (сашими и суши), так и для термической обработки. В частности, филе лакедры часто готовят методом терияки (см. примечание 3), обжаривая в сладком соевом соусе до образования глянцевой корочки, что является классическим и очень популярным в Японии способом подачи.

[3] «Терияки» (яп. 照り焼き) – в японской кулинарии так называют не сам соус, как часто принято считать на Западе, а способ приготовления. Сам термин (яп. 照り – «блеск» и 焼き – «жарка») описывает процесс, при котором рыбу, мясо или овощи маринуют в смеси соевого соуса, мирина и сахара, а затем обжаривают на гриле или сковороде, сахар при этом карамелизуется, покрывая продукт характерной глянцевой глазурью. Изначально, с XVII века, этот метод применялся преимущественно к рыбе. Лишь в XX веке, адаптируясь на Западе, слово «терияки» стало восприниматься как название самого маринада или бутылочного соуса.

[4] «Фудзи-мандзю» (яп. 富士まんじゅう) – традиционная японская сладость («вагаси»), разновидность мандзю: паровых пирожках из рисовой муки с начинкой из сладкой бобовой пасты «анко» (см. примечание №18). Изделие изготавливается в узнаваемой форме горы Фудзи (яп. 富士山 «Фудзи-сан») и является визитной карточкой и популярным сувениром («омиягэ») префектуры Яманаси (см. примечание №161). В контексте романа появление именно шоколадных фудзи-мандзю работает на нескольких уровнях. С одной стороны, это прямая отсылка к приближающемуся Дню Святого Валентина. С другой – это тонкий, глубоко личный жест Ива: будучи уроженцем Яманаси, он привозит не стандартный токийский подарок, а аутентичный сувенир своей малой родины.

[5] «День Святого Валентина» – здесь речь идёт о специфике празднования 14 февраля в Японии, где исторически сложилась уникальная традиция дарения исключительно шоколада. Классический ритуал предполагает дарение строго от женщин мужчинам и разделяет подарки на «гири-тёко» (яп. 義理チョコ – «шоколад по долгу вежливости») для коллег и начальства и «хоммэй-тёко» (яп. 本命チョコ – «шоколад истинных чувств») для возлюбленных. В последние годы гендерные границы размываются: нормой стали «томо-тёко» (подарки друзьям и подругам) и «дзибун-тёко» (сладости в качестве поощрения себя самого). В формальной и деловой среде традиционное разделение по-прежнему соблюдается. Однако в молодёжной среде считается устаревшим.

[6] «Монблан» (от фр. Mont Blanc) – японская адаптация классического французского десерта (состоит из безе, взбитых сливок и каштановой пасты), названного в честь одноимённой горы (белая «шапка» сливок на «горе» из каштановой «лапши»). В 1933 году кондитер Тимао Сакота (яп. 迫田千万億) создал уникальную локальную версию, заменив традиционную бледную пасту на пюре из карамелизированных японских каштанов. Это нововведение придало десерту характерный насыщенный жёлтый цвет и более глубокий вкус, превратив его в самостоятельный гастрономический феномен. Сегодня классический монблан в Японии часто соседствует с авторскими версиями со вкусом матча, шоколада или сезонных фруктов.

[7] «Синий дрозд» (лат. Monticola solitarius – синий каменный дрозд) – вид певчих птиц из семейства мухоловковых (лат. Muscicapidae), распространённый в скалистых местностях Европы, Азии и Северной Африки. В Японии встречается в прибрежных и горных районах. Взрослые самцы имеют характерный ярко-синий окрас, за что и получили своё название. Пение синего дрозда – это выразительная, мелодичная трель, которую орнитологи описывают как «красивую, флейтовую, с меланхоличным оттенком». Песня часто состоит из коротких, повторяющихся фраз, может включать имитацию голосов других птиц и быть слышна на расстоянии до 200 метров. Тревожный крик дрозда отрывистый и резкий, похожий на «так-так» или «пии».

[8] «Maman» (фр.) – «Мама».

[9] «Судиться» – здесь речь идёт о механизме защиты наследственных прав в Японии, в частности о понятии «обязательная доля» (яп. 遺留分 «ирюкэн») и строгих сроках её истребования. По японскому праву, если завещание отсутствует, единственный ребёнок наследует 100% имущества (дети относятся к первой очереди наследования, а родители, включая пенсионеров, – ко второй. Вторая очередь призывается к наследованию только при полном отсутствии наследников первой. В отличие от РФ, где родители имеют право на обязательную долю независимо от наличия детей, в Японии госпожа Морино, как наследница второй очереди, при живой дочери наследодателя не имеет ни законной, ни обязательной доли). Если же завещание составлено в пользу третьих лиц, закон всё равно гарантирует ребёнку минимальную защищённую часть (для единственного наследника это 50% от общей массы имущества). Однако право подать иск о восстановлении этой доли имеет жёсткий срок: он истекает через 1 год с момента, когда наследник узнал о начале наследования и ущемлении своих прав. В контексте романа шутка Киры о том, что она не стала судиться с Ивом, опирается именно на эту правовую реальность.

[10] «Брюссель» (фр. Bruxelles, нидерл. Brussel от др.-герм. bruoc – «болото» и sella – «поселение») – столица Бельгии и де-факто административный центр Европейского союза. Население города составляет около 1,2 млн человек. Исторически возникший на заболоченных землях, Брюссель сегодня представляет собой уникальный градостроительный палимпсест: здесь соседствуют средневековая готика, барокко, революционное ар-нуво (родина стиля и его создателя – архитектора Виктора Орта) и ультрасовременные кварталы европейских институций. Город считается одним из важнейших центров архитектурного образования и практики в Европе, где архитектуру можно изучать в её живой исторической эволюции – от шедевров Гран-Плас (фр. Grande-Place) до новаторских решений XX и XXI веков.

[11] «Детский сад» (яп. 幼稚園 «ётиэн») – в Японии учреждение раннего образования для детей от трёх до шести лет. В отличие от яслей (яп. 保育園 «хоикуэн»), где приоритетом является присмотр и уход в рабочие часы родителей, детский сад ориентирован на учебную программу, социализацию и подготовку к начальной школе. Стандартный курс рассчитан на три года, хотя существуют и сокращённые варианты. В современной Японии активно развивается система интегрированных центров, совмещающих функции обоих типов учреждений.

[12] «Завещать товарный знак» – здесь речь идёт о специфике японского законодательства в сфере интеллектуальной собственности. Вопреки бытовым представлениям, товарный знак – это не только графический логотип. Японский Закон о товарных знаках позволяет регистрировать в этом качестве текстовые элементы, включая имена и творческие псевдонимы, если они используются в коммерческих целях (например, для защиты бренда книжной серии). Зарегистрированные права признаются полноценным имуществен активом. Их обладатель может распоряжаться ими наравне с недвижимостью или финансовыми счетами, в том числе включать в завещание и назначать правопреемника. В контексте романа эта правовая деталь объясняет механику передачи наследия: псевдоним здесь выступает не как личная тайна, а как юридически оформленный бизнес-актив, переход права на который требует строгой процедуры.

[13] «Закон нарушил, когда тебе рассказал» – здесь речь идёт о строгости японского законодательства в сфере защиты коммерческой тайны. Конфиденциальная информация издательств регулируется «Законом о предотвращении недобросовестной конкуренции» (яп. 不正競争防止法 «фусэи кёсё боси хо»). Литературный псевдоним и реальная личность автора за ним официально признаются коммерческой тайной. Как преемник Ив был обязан подписать строгое обязательство о неразглашении. Умышленная передача таких сведений третьим лицам (включая близких родственников) влечёт за собой не только крупные иски о возмещении ущерба, но и уголовную ответственность – вплоть до 5 лет лишения свободы или значительных штрафов. В контексте романа эта правовая специфика подчёркивает масштаб поступка Ива: его признание – это не просто нарушение корпоративной этики, а осознанный юридический риск, на который он идёт ради эмоциональной поддержки и спокойствия жены.

[14] «Камелия» (лат. Camellia) – род вечнозелёных кустарников и деревьев семейства Чайные, названный в честь моравского ботаника Георга Йозефа Камела (Georg Joseph Kamel). В Японии известна как «цубаки» (яп. 椿). Камелия японская (лат. Camellia japonica) цветёт с февраля по апрель. Благодаря своей красоте, морозостойкости и гладким, будто покрытым воском, лепесткам, камелии широко используются в ландшафтном дизайне.

[15] «Падуб» (лат. Ilex) – род вечнозелёных деревьев и кустарников семейства Падубовые (лат. Aquifoliaceae). В Японии наиболее распространён падуб круглолистный (лат. Ilex rotunda). Растение примечательно мелкой, тёмно-зелёной глянцевой листвой и яркими красными ягодами, созревающими в кистях, наподобие рябиновых, поздней осенью. Поскольку ягоды ядовиты для человека и большинства животных, они часто сохраняются на ветвях всю зиму.

[16] «Сорбонна» (фр. la Sorbonne) – историческое и собирательное название Парижского университета, одного из старейших и наиболее престижных учебных заведений мира. Основанный в 1257 году богословом Робером де Сорбоном (фр. Robert de Sorbon) как коллеж для малоимущих студентов, со временем он стал символом европейской науки и свободомыслия. После студенческих волнений 1968 года и реформы 1970-го единый университет был разделён на 13 автономных учреждений, три из которых сохранили имя «Сорбонна» в своём официальном названии.

[17] «Мицуки» (яп. 美月) – имя персонажа. Может присваиваться как мальчикам, так и девочкам.