Дом на холме
Глава 1
За исключением видневшегося впереди через листву моста, – если это не было обманом зрения, не примерещилось в надежде на спасение, – вокруг было всё то же, взор обволакивало море раззолоченной лучами пышной зелени; тропа, покрытая клокастыми травинками, кренилась как утлый чёлн; сучкастая опора шаркала по ним, проскальзывала, – стоило лишь оступиться, росшие по обе стороны кусты, веником шероховатых листьев били по щекам, перед глазами плавали круги и только приступ острой боли в ноющем подвернутом суставе, вновь приводил в себя, мешал свалиться от кровопотери. Режущих саднящих ощущений в раненной руке он уже не чувствовал; а левая нога, даже если он не оступался и осторожно подволакивал ее, набрякла от отёка и гудела. Зачем он здесь? Какого дьявола залез так далеко? И что это? Еще одна проверка на выносливость или возмездие за раж, за глупую самоуверенность и любопытство? И почему не кто-нибудь другой, а именно тот человек, каким он знал себя, зачем-то оказался в этом гиблом месте? Или же не знал в себе чего-то, лишь думал, что немного знает? Но все равно – вперед, вперед туда, где этот мост, где жизнь. Идти, чтоб испытать себя, чтоб пересилить эту вражью боль; идти, во что бы то ни стало...
Лесной массив, который значился на карте города природным заповедником, располагался между двух жилых, застроенных однообразными высотками районов. Он включал три живописных озера, несколько бегущих по извилистым ложбинам ручейков с суглинистыми берегами, множество крутых овражков, поверху обросших диким желтоватым тальником, и окаймленную орешником сеть травянистых стежек и широких, рачительно снабженных указателями троп. Озера были без названия; все с пестрыми цветастыми грибками и отлогими песчаными мысками для купания, они шли с интервалом друг за другом и вместе с дополнительными службами досуга были самой оживленной и любимой частью зоны отдыха. От дома Тушина до лесопарка было минут двадцать ходу, еще примерно столько же – хотя, когда идешь уже под сенью крон, то времени не замечаешь, – до места, где он находился час назад, до среднего из трех озер. Когда он после продолжительного перерыва еще раз побывал тут, ему мгновенно приглянулся этот уголок, он поразился чувству легкости, которое возникло у него потом. И вот едва не каждый день в последнюю неделю приходил сюда, чтобы развеяться. Все водоемы были в вытянутой с севера на юг, по берегам лесистой балке. Для поддержания необходимой глубины они были перегорожены плотинами с каскадным водосбросом; а через плотины, или дамбы, были переброшены мостки. Такой же палубный настил из досок для праздно отдыхавшей публики, а также совершавших ритуальный променад пенсионерок с лыжным атрибутом в виде палок и разминавшихся спортсменов был оборудован по правой стороне всех трех озер.
Чтобы перед взглядом то и дело не маячили фигуры, Тушин разместился в стороне от пешеходного участка, утроился на том же старом липовом бревне с остатками коры и гладкой плешью посередке. Давая относительный обзор и видимость уединения, оно дичком лежало на лужайке чуть повыше водоема, под бледно-розоватыми, еще только наливавшимися гроздьями рябины на убранных фигурчатой листвой склоненных ветвях. До зеленевшей заводи, покрытой мелкой рябью от ширявших за добычей птиц и шелухой с деревьев, было метров восемь. Птицы были беспокойные, все с сизовато-белым оперением, издали похожие на чаек, но размером меньше, как синицы. Еще здесь были утки, которые группировались стайками у дальних камышистых берегов, а с нынешнего лета, как было начертано орнаментальной вязью в памятке перед плотиной, разводили карасей и карпов. В общем, несмотря на некоторые элементы сервиса, картина была пасторальная и расслабляющая; такая же, подумал он, как в прошлый раз, и за три дня до этого и за неделю... Сначала, ради познавательного интереса и чтобы легче было зрительно ориентироваться, он решил обследовать всю прилегавшую к озерам местность; ходил по стежкам вдоль оврагов до того, что появился зуд в ногах. А после, как уж все облазил, приходил сюда, садился на бревно у берега, рассеянно поглядывал по сторонам и старался ни о чем не думать. Сюжет как целое был должен появиться сам, вспыхнуть в голове от совокупности всего того, чего уже в ней отложилось, ожить и расцвести от красок окружающей природы, питавшей душу ленной неги, прочувствованного созерцания неуловимых мелочей, каких за повседневностью не замечаешь. Он знал, что если неотступно ищешь, ждешь чего-то, оно не заржавеет и аукнется, в один момент как добрая отзывчивая фея вознаградит тебя за ожидание... Первый из его романов выдался удачным; после утверждения ему прислали корректуру, которая была почти, что без купюр, и книгу быстро напечатали. Тираж был невелик. Хотя редакция сочла за благо (чего в ее интерпретации надо было понимать считай как милость) заключить с ним договор на следующий год. Книгу уже продавали, он видел ее на прилавках. Если посмотреть на ее выход проще, без слащавых сантиментов, то для самого него она была теперь, как если бы он дал ей вольную, выпустил по океану жизни на свободу, ну, можно сказать, как отрезанный ломоть, и вместе с тем по факту своего издания – приманка честолюбия. Да, его роман читали. Полдела вроде сделано, он рассуждал. Но у него была идея нового романа, которая, еще не оперившись, витала вроде эмбриона в шхерах и извилинах сознания. Хотя по ряду обстоятельств это было легче, он не стремился к показной дешевой популярности. Попросту писал, чего хотел, что волновало душу. В издательствах такой подход ценили с оговорками на интерес читательской аудитории и прочее, что представляло interests; взыскательность же публики хитро регулировалась теми же издательствами, суммой барышей и предложением. Короче, в книжной индустрии все было отлажено как в электронном утюге. Да, идея у него была; и честолюбие как борзый конь томилось у порога. И вот об этом он хотел не думать.
Выпрямивши ноги, он выставил ладонь под пробивавшийся через листву луч солнца. У частокола камышей поверхность озера играла блестками. Прохожие из тех, кто мог это себе позволить, шли мимо нараспашку и обмахивались ветками. Сам он был в походных, стертых до белесого денима на коленях джинсах, в темно-кремовой рубашке поло и в кожаных расхоженных кроссовках с синими носками, которые периодически выбрасывал, чтобы не стирать. Он был непритязателен к своей одежде, ходил в таком же виде и по городу, что отвечало его складу и в той же мере сочеталось с его внешностью. Из тех, кто видел его в первый раз, никто бы не сказал, что он особо привлекателен; так, шатен лет 27-ми, с открытым бледноватым лбом и узким, как точеным черепом. (С возрастом обычно ошибались, давая ему года на три меньше, а к черепу черт знает, почему приглядывались, словно измеряли его штангенциркулем). И после паузы – не все, а через одного могли добавить: однако с бодрым огоньком в глазах! Он знал все это о себе по отзывам. Да, его глаза как ониксы горели, кого-то, может, даже согревали. И люди отмечали эту черточку в его натуре, хотя никто не мог сказать, что затаилось в ней. Чего до бицепсов, то сколько раз он их не пробовал накачивать, ну, чтобы уж этим слету взять прекрасный пол, – не впрок. Не по сексуальной стати, со временем тут и без гантелей все наладилось, а по части мышц. Кто чем владеет, тем владеет. Играть на публике литой мускулатурой было – не его.
Нагнувшись, он поднял сломанную ветку из-под ног и тоже стал обмахиваться ей от мошкары. Если не считать спортсменов, трусцой прошмыгивавших по настилу в запотевших майках, культурные прохожие шли мимо парами, вразвалочку и в основном с детьми. Раздавшийся жилой микрорайон был у границы лесопарка, поэтому здесь часто можно было встретить молоденьких и симпатичных мам с колясками, которые возили своих чад на «чистый воздух», и между делом, коль уж некуда деваться, – что сразу было видно по их лицам, – похоже, размышляли о превратностях судьбы. Другие приезжали на автомашинах семьями: с правой стороны массива к озерам вел кружной асфальтовый подъезд. Центральная часть зоны отдыха и подступы сюда были оформлены затейливым манером, в духе не устаревавшего словесного фольклора. Повсюду были указатели на грубо тесаных столбах. Стрелка с клиновидным текстом «Водяные» указывала на постройку посреди плотины с медицинской службой, то есть – полноватой женщины в приталенном халате и в очках, и двух дежуривших спасателей, которые сидели на скамейке в полосатых плавках вместе с ластами и без конца жевали жвачку. «Русалки» торговали освежавшими напитками, сластями и мороженым. У «леших» был свой промысел на обрешеченной террасе под навесом, откуда иногда потягивало запахом восточных пряностей и жарящихся на мангале шашлыков. После двух часов «лешие» включали свою музыку, что-то наподобие лезгинки: видимо, они считали, что ее арпеджо разгоняют аппетит. Хотя вблизи это нещадно било по мозгам, но очередь туда не просыхала. Недалеко от средней дамбы были и другие дива. Скажем, стрелка вверх от озера, куда-то в заросли на правом берегу, меж устрашающих замшелых валунов, указывала на очевидное присутствие в том направлении нечистой силы. Некоторых граждан, искавших что-то поострее, похоже, это привлекало; часто озираясь, они туда рысцой тянулись, да и пропадали, по крайней мере, этой же тропой уже не возвращались. Тушин всё хотел проверить, что там есть, да забывал. На пляже по пути сюда он еще видел загоравших девушек в крошечных купальниках, составленных из треугольников цветных тряпиц: такая бережливость была в женской моде. Но взгляд сейчас туда не доставал. На протяженном берегу за озером, над изумрудно переливчатыми купами листвы стояли золотистыми комками ваты облака. Они казались неподвижными, но мало-помалу их махристые края соединялись, на озеро и на листву ложилась робко набегающая тень, ее вуаль скользила вслед за облаками и убегала дальше, таяла; небо очищалось, опять смотрело вниз искрящимся шатром своей лазури... Как многие, кто дружен с музами искусства и наделен хоть бы каким-нибудь талантом, Тушин был мечтательным художником в широком смысле слова. Глядя на ту сторону, в дремучую листву столетних вязов и ольхи, он видел одинокий дом на океанском побережье. Хижина стоит у краешка скалистого обрыва, под ним грохочут и бушуют вспененные волны. А наверху, лицом к стихии, всего одна и слабая и непреклонная фигура человека. Он не противник ничему, что испокон веков отпущено земле, но дух, который его окрыляет, наперекор порывам ветра, даря надежду тем, кто оказался в бурном море, неукротимым ореолом светится над ним. Вот-вот он развернется и уйдет назад в свое жилище, в котором вероятно его кто-то ждет. Но это состояние как миг самопознания, слияния со всем, чего тебе даровано природой, со временем не позабудется, отложится в сознании навечно. Округло говоря, жизнь очень сложная материя. Но, может, ради одного того, когда ты целостен, не отделим от окружающего мира со всеми его спазмами, и нищетой и показушным блеском, при этом в силах противостоять превратностям судьбы, и стоит жить? Хотя в своих исканиях, основанных на здравой логике повествования, он так далеко не забирался, но эта мысль, являвшаяся отголоском как из юношеских грез, была его душе созвучна. Да, пока это была идея только, не сюжет. Известно, что в реальной жизни все совпадения с художественным вымыслом до некоторой степени случайны. И все же это было образующим зерном, которого не доставало первой его книге.
Размышляя о своем романе, он перевел тоскливый взгляд на прохлаждавшуюся публику. Он с целью не следил и, тем не менее, картина как реклама на стритбордах повторялась, – ну, ровно бы марионетки в театре кукол. Чем-то озабоченная девушка с коляской, за ней два-три легкоатлета в майках, какая-нибудь женщина с подростком, который лижет языком мороженое, гуляющая парочка в обнимку и вновь мадемуазель с завернутым в пеленки чадом. Скучное и безразличное однообразие текущей жизни, безостановочная карусель, которая меж тем кому-то нравится. Неблагодарное и непростое это дело: глядеть вокруг, всё примечать, видеть в людях некое несоответствие их имиджу и ни о чем не думать! Стройность образа нарушил рыхловатый пожилой мужчина в полотняных брюках, который на ходу одной рукой чесал затылок, а в другой держал газету. Какая кому разница, чего там пишут?
Беззлобно отыгравшись на прохожих, он бросил ветку, сел свободнее и приподнял глаза к внезапно помрачневшей кромке небосвода. Пуховых облаков уже и след простыл, со стороны той части лесопарка надвигалась грозовая туча. Было неприметно, как она крадется по небу, подминая своей взбухшей серой массой нижний клочковато-водянистый слой. Но через несколько минут краски по обоим берегам поблекли, вокруг все стихло как при мизансцене братских похорон; день погрузился в сизые, понурые, издали раскатом громыхающие сумерки. Начало накрапывать, дождь был пока подветренным, косым, на лоб через листву упало несколько приблудных капель. Дорога к дому Тушина была в том направлении, через грозу; так что если даже он и будет поторапливаться, то, очевидно, весь насквозь промокнет. Выходит, надо было как-нибудь устраиваться здесь. Решив, что, в крайнем случае, можно будет спрятаться в кафе, у этих «леших» на террасе, он встал со своего бревна и пересел поближе к берегу, где лиственные кроны над пустующей скамейкой были гуще. Из-за нежданного ненастья фланирующая публика тотчас же поразбежалась. Сутра ничто не предвещало непогоды, что подтверждал и метеопрогноз. Стихия налетела издали нахрапом и нескладно, как сбившись по дороге с предусмотренного графика. В свинцовом небе глухо рокотало; вздымая рябь, над озером пронесся шквалистый шальной порыв, сорвал с деревьев слабый жухлый лист – и вновь все стихло, как за мгновение до бури. Но ветра больше не было, и под слоеный многоярусный шатер ветвей на узкую скамью дождь не проникал. То, что он идет, было видно по султанчикам воды на озере; но капли были редкие, гроза была пока что в стороне. Радуясь тому, что не ушел, Тушин с настроением потер ладони: прохожих стало мало, а обзор был замечателен. Отсюда перед взором отрывалась идущая бахромчатой дугой центральная часть балки до плотины, другой ее конец тонул в листве у более высокого и смурого, как разом выцветшего берега. Перед мостками через дамбу была суета. Стройные фигурки девушек в купальниках бежали стайкой в сторону ближайшего укрытия, бревенчатой постройки с общепитом, который значился на указателе как «Колдовская кухня». Избушка, видимо, была двойного назначения, так как перед дверью общепита была стрелка вбок: «Прием Бабы-яги. Строго конфиденциально». Пытаясь угадать, куда свернут девчонки, Тушин ощутил пупырышки на коже и поежился. У водоема сделалось прохладно. Со стороны наверно выглядело глупо, что он тут сидит и ждет, когда его окатит с головы до ног. Но вид был хоть куда. Над дальней частью лесопарка небо продолжало озаряться молниями. Один раз громыхнуло совсем близко, так что отдалось в ушах; по правилу дождь должен был бы лить как из ведра. Но ничего подобного: дощатая скамья около него была еще сухая. При новой вспышке на противоположном берегу, значительно левее того места, где сидел, в открывшемся прогалке меж деревьев он неожиданно увидел дом, ряд показавшихся на миг, сапфиром отливавших окон, и наличников. Он, было, подумал, что ему привиделось: подобно миражу тот появился как из сгустков воздуха при электрическом разряде – и исчез. Жилых построек в лесопарке не было, во всяком случае, до этого он их не видел. Но за озера он не заходил: в той стороне могли бы быть гражданские сооружения. А если так, там кто-то проживал... Удары молний и раскаты грома медленно сдвигались вправо, в сторону микрорайона с иглой уже второй по счету, более высокой телебашни, гордости властей, но все еще не утихали и чередовались. Не доверяя своим чувствам, Тушин продолжал смотреть туда, где появилась часть фасада, и начал ощущал зуд рыбака на берегу. Дождавшись следующей вспышки, он вновь увидел этот дом. Укрытый в ретушь пеленой дождя, тот стоял совсем один на возвышении и при разрядах молнии влаственно парил над хмурой омертвевшей водной гладью, неявственно таинственно очерченный, манил своей загадкой. Думая получше приглядеться, он стал считать секунды от полыхания в разверзнувшемся небе до раскатов грома. Но вспышки молний стали слабыми, счет с каждым разом увеличивался, и дом уже не появлялся. Гроза еще немного погремела и ушла, не удосужившись всех измочить до нитки. Из-за взлохмаченного края уплывавшей тучи выглянуло солнце. И палубный настил у берега стал вяло заполняться. Идти на то же место, стараться «ни о чем не думать» и смотреть на пешеходов больше не хотелось. Он посмотрел туда, где меж листвы открылся этот дом, и перевел глаза к плотине. Под проглянувшим солнцем пролитая влага быстро испарялась, и от мостков на переправе, где снова появились в полосатых плавках два спасателя с биноклем, кверху поднимался легкий пар. Гроза была как показательной, ненастоящей, погода что-то прошептала и взяла таймаут. Тушину подумалось, что если он попробует найти то место, так, по меньшей мере, разомнется. Издали дом выглядел жилым, туда наверняка должна вести тропа, если не грунтовая дорога. Придерживаясь левой стороны вдоль берега, с пути он не собьется. А если ничего и не увидит там, то, сделав крюк по лесу, должен будет после выйти к первому из трех озер. В душе он смутно сознавал, чего его туда влечет, но чтобы не отбить охоту, пробовал не углубляться в этот предмет сильно. Конечно, контур дома мог привидеться при вспышке, но чтобы не гадать, проще было лично убедиться в этом. Он знал себя достаточно и понимал, что, если загорелся чем-нибудь, то лучше не противиться своим желаниям, а потихоньку контролировать их импульсы. Думая о том, что взбалмошная любознательность часом неподвластна тому органу, который принято считать умом, он ухмыльнулся и поднялся.
Прежде надо было перебраться через дамбу на соседний берег. Перед скамьей дощатые мостки еще поблескивали влагой. Но за то время, что он шел по ним вдоль кромки озера, с чувством превосходства минуя толчею на обрешеченной террасе с одетыми в кафтаны «лешими», и мимо обезлюдевшего пляжа, они не поленились и просохли. Когда он поравнялся с домом колдовского общепита, из бокового флигеля, где был апартамент гадалки, вышли те девицы, которые спасались от дождя, и наперебой чего-то щебетали. Судя по глазам, все за исключением одной счастливые.
Сразу за плотиной на левом берегу была череда естественных препятствий, для преодоления которых требовались мужество и олимпийская сноровка. Перед простирающимся дальше взгорьем была низина с растекшимся в траве ручьем, чего напоминало паводковые плавни; вброд – не пойдешь, а брошенные сверху жерди при продвижении ходили ходуном и хлюпали. Когда он был здесь года три назад, так было то же самое; должно быть, с этим топким местом ничего нельзя было поделать и его как самобытный уголок оставили нетронутым. Перебравшись на другую сторону низины, цепляясь за стволы деревьев, по вьющейся между корней, расквашенной тропе он выбрался на гладкую широкую дорожку. Здесь проходил маршрут для стайеров: легкоатлетическая база располагалась перед лесопарком. Делая машистую петлю в обход оврагов, как и узенькие стежки, что, прыгая по буеракам, сокращали путь, дорога выводила к первым корпусам микрорайона; значит, если он всё правильно прикинул, в скором времени придется где-то повернуть. После пролетевшего дождя лес серебрился влагой, тропа с остатками блестящей пленки на неровностях уверенно бежала под ногами. В ветвях перекликались птицы; куда ни глянь, всё было пестро от обилия цветущих трав и воздух свеж. Мысль о новой книге стала внятней, но отступила на второй план, в душе он знал, что все равно ее напишет. Ну а сейчас, шагай себе, дыши всей грудью, гони все заморочки прочь и наслаждайся! Не зная, сколько еще предстоит пройти, Тушин шел размеренно и прытко. Когда он подходил уже к развилке, навстречу в качестве навязчивого бзика и здесь попалась сосредоточенная девушка с коляской, а следом шествовали два кудлатых парня с заправленными в раструбы сапог штанами – как дровосеки. Помеченной на указателе развилкой это место не было: перед поворотом ограждения садового товарищества нахоженная колея тянулась дальше, а перпендикулярно к ней вдоль повернувшей стороны забора шла тропа поменьше. Тушин тоже повернул и зашагал по ней. Пока он шел, забор еще два раза поворачивал, но неуклонно приближался к цели, к началу верхнего из трех озер, то есть где-то подле того места, где он увидел этот дом. Тропа была натоптанной; время он не засекал, но шел уже минут пятнадцать и чувствовал, что сильно удалился от знакомых мест. Слева простирался лес, а справа взгляд все время упирался в стену. Кто разрешил в общедоступной заповедной зоне натыкать частные садово-огородные плантации, тем самым напрочь истребив природный древостой, вопрос туманный. Если принять во внимание длину забора, те занимали не меньше четверти удобной, не овражной части лесопарка. Сам забор был без щелей, высоким и глухим, а также через каждые сто метров стращал корявой надписью, сделанной, должно быть, местным сторожем с похмелья: «стреляю солью без предупреждения». В конце концов, он дошел до пересечения тропы с щебеночной дорогой. Здесь за другим забором начиналось новое садовое товарищество. А справа от того виднелось за оградой кладбище, известное как «Марьин бор». Тушин понял, что неслабо уклонился в сторону. Сначала по дороге, а потом опять тропой он зашагал вдоль самого забора. По времени маршрут, который он до этого проделал, повторился: забор два раза поворачивал, а слева началась глубокая ветвистая лощина. За ней тропа, как он рассчитывал, должна бы повернуть. И либо он окажется у цели, либо, если ничего там не найдет, вернется окружной дорогой к озеру. Он обратил внимание, что полоса кустов, смыкавшихся над головой не доходя забора, стала гуще, лучи как через сито пробивались сквозь листву и делали дорожку крапчатой как шея у жирафа. Проделав еще сотни две шагов, он остановился на краю овражка, впадавшего в лощину. Тропа тут обрывалась. Овражек был как усеченная воронка, около двух метров до ложбинки, но по бокам злонравным; справа от него тянулся вдоль кустов забор. И продолжения тропы на зеленевшей над откосом бровке не было, разве что пробраться дальше можно было бы через лощину. Сквозь молодые липовые поросли он подобрался к ее краю. Внизу она была вся сплошь заросшей, так что человеку в этих буйных травах было бы по пояс. И никакого признака того, что там ступали чьи-то ноги. В один момент он оказался как в непроходимой чаще; с минуту покружил еще перед овражком, думая глазами отыскать пропавшую тропу, произнес два непечатных слова, чтобы уж не просто так, и раздосадовано повернул обратно.
Ему пришлось идти вдоль того самого забора, который вывел его в это место, и от нежданного облома в чаяниях он чувствовал кисель в ногах. Паршиво, когда ты пробуешь прийти куда-то, почти уже дошел, а дорога перед самым носом обрывается! Этот как двойной щелчок – и по упущенной желанной цели и по самолюбию. Но против бытового невезения в таких вопросах не попрешь. Бывает, что и хорошо знакомая дорога обрывается. Может быть, и к лучшему и неспроста, знающие люди уверяют. Фортуна, как считается, слепа. Но человек, попавший в переплет, стремится отыскать тут чьи-то происки или же свой жребий, рок. Стремится, думает, что наконец-то внял подсказке... и нередко ошибается. А почему? А потому что не потребность в поиске, не вольный дух им движет, а наведенный жупел в облике Фортуны, гнусавая прыщавая тоска! Так вот и живешь, словно ты не властен над собой, в чем внешне прозябаешь, в том и существуешь. Дойдя до этого момента в своих размышлениях и вместе с этим до проломленной доски в заборе, Тушин, чертыхнулся, сплюнул и пошел назад. Хотя он в ту минуту не раскидывал умом так широко, но это было неизбежным противоречивым свойством человеческой натуры, когда душой руководит потребность сделать что-то, а инстинктивная предосторожность останавливает. Он был уверен, что элементарно поленился отыскать в кустах пропавшую тропу, не приложил для этого добавочных усилий. Но и окажись на его месте кто-нибудь другой, разве он сумел бы угадать, что будет дальше?
На этот раз, встав у окончания тропы, он более внимательно окинул взглядом преграждавший путь овражек. По склонам тот был без растительности, с припорошенной сморщенными листьями пятнистой землисто-лысой коркой. Близ устья углубления, которое подныривало под забор, из-под сухой слежавшейся листвы на дне торчало горлышко бутылки. Из прилегающих землевладений сюда, наверно, сбрасывали всякий хлам, чтобы не везти его куда подальше. Он мог спуститься в три ступенчатых прыжка, но понял, что не сможет сразу же остановиться, – дно было тесноватым, – и с маху носом врежется в соседний скат. Составив с края одну ногу и балансируя на ней, он подтянул к себе вторую, ее ребром уперся в землю и сделал следующий шаг... Но тут подошвы обуви поехали; чувствуя, что падает, чтобы удержаться в равновесии, он для упора выставил пониже ногу, – кроссовка проскочила бугорок, неподконтрольно заскользила по сухой листве, лодыжка подвернулась; боясь разбить лицо, чтобы приземлиться на руки, он инстинктивно выбросил вперед их. И в полный рост всем телом грохнулся на дно, что отозвалось помрачением в глазах и резью в позвоночнике. И грудь, и ногу заломило. Он так упал, что согнутая левая нога стопой была развернута наружу и находилась, чуть ли не у пояса. Задрав край джинсов, он осмотрел ее. Ему почудилось, что при падении в ней что-то торкнулось, но звук был приглушенным, по ощущению не походил на хруст. Разглядывая ногу, он отметил, что внутренняя часть лодыжки возле щиколотки здорово раздулась под носком. Но кости были целы, не выпирали из-под кожи, он их ощупал и решил, что это либо вывих, либо опухоль возникла от разрыва связок. Какая из двух зол лучше, он не знал; и все же вывих он самостоятельно не сможет вправить. Перевернувшись на бок, он осмотрел другие части тела. Ушибленная грудь болела, правая рука от кисти до локтя была порезана, кровоточила. Под листьями на дне были осколки кирпичей и что-то жесткое еще. Свой телефон, который был в кармане джинсов, он разбил, тот треснул пополам, он безуспешно покрутил его и выбросил. Одна отрада все-таки была: за счет листвы одежда при падении не загрязнилась, так что если кто-то здесь пойдет и он попросит помощи, его авось не примут за бомжа. Он попытался сесть и встать, но от внезапной резкой боли тут же повалился на землю. Левая стопа как налилась свинцом, не огрызалась, только если ей не двигать. И все же надо было как-то выкарабкиваться, не обустраиваться же на ночь в этой яме? Метрах в двух от места, где лежал, он заметил в листьях старый узловатый сук, который можно было бы использовать как посох. Вытянув вперед больную ногу и опираясь на руки, он переполз туда. Сук был и длинным и довольно крепким. Он подобрал тот, расположил по левой стороне и, опираясь на него и на другую ногу, встал. Смежный склон овражка был не таким стервозным, с проплешинами по мелкотравью. При помощи клюки – делая упор той у подвернутой ноги, переставляя одну ногу выше и не спеша подтягивая к ней другую, минут за пять он через силу выбрался наверх. Взглянув назад, он понял, что мог проделать это только сгоряча под действием адреналина. И все же левая нога еще могла служить ему: если он не шевелил стопой, то мог опираться на нее как на костыль. Передохнув, он сделал несколько шагов и понял, что выбраться отсюда в одиночку будет трудно. Он забрел в такой медвежий угол, что ожидать, когда здесь кто-нибудь появится, придется так и до утра. Где-нибудь пристроиться и, сложа руки, полагаться на счастливый случай было глупо. А до оживленного участка лесопарка, хотя бы до оставшегося сзади кладбища, – что-нибудь с полкилометра. В пылу он еще вылез на другую сторону овражка, так что предстоит опять его форсировать. Еще не полностью осознавая свое положение, он начал ощущать гнетущую тупую безнадегу, надежды выбраться отсюда быстро угасали вкупе с силами. Осматриваясь, он прислонился боком к стволу дерева и обнаружил, что не узнает то место, где он был до этого. Лысый каверзный овражек находился за спиной, а впереди все непонятным образом переменилось. Теперь перед собой он видел ту пропавшую тропу, которую искал, а еще дальше, метрах в тридцати сквозь жидкую листву он заприметил деревянный мост через заросшую лощину. Если все это ему не снилось, то тропа вела туда. Пытаясь здраво рассуждать, он заключил, что эта чертова тропа с мостом была и раньше, просто не могло их тут не быть; и что такая каша в его голове от потрясения. В чрезвычайных ситуациях сознание, понятно, мигом приспосабливается к настоящему, хочешь или нет, а принимай это за чистую монету: в корне мысль была отвратной, но пришлось смириться с ней. Да, если б он не видел ничего на этой стороне в деревьях, зачем бы стал тогда переправляться? В то же время этот мост через овраг был его спасением, ибо означал присутствие поблизости людей. А если так, ему помогут...
При этих обстоятельствах Тушин в полном одиночестве и оказался здесь – и в городской черте и как на отшибе. И пока он, пересиливая боль, ковылял между кустов, мысль о том, что так не может быть, что всё это случилось будто бы не с ним, не покидала. Ну, как если бы он грезил или находился при смерти. Но он держался.
Кое-как дойдя до переправы, он, было, усомнился в своем оптимизме. Мост с покоробленным настилом находился в явном запустении, словно по нему никто ни разу не ходил, или он служил своеобразным украшением из ряда тех причуд, что можно встретить в лесопарке. Но, проковыляв до середины, впереди он разглядел солидный каменный забор с калиткой. До этого тропа шла под уклон, но от моста дорожка ревностно тянула в гору, и он отметил, что подниматься ему проще, чем спускаться. В отличие от примыкавшего угрюмого забора калитка была выкрашена в приветливый цвет кофе с молоком, но оказалась запертой. Над притолокой была прибита жестяная вывеска: «Смотритель». Решив, что ему крупно повезло, он дернул за металлическую скобку у дверного косяка. Калитка не открылась, но где-то в отдалении послышался звон колокольчика. Тушину подумалось, что первым делом надо попросить у здешних обитателей какое-нибудь средство связи и вызывать сюда медиков. Перед забором подъезда к дому не было, выходит, главная дорога где-нибудь с обратной стороны и, стало быть, домовладение большое. Боясь, что зоркие хозяева примут его за страдающего алкаша, он пробовал умерить дрожь в коленях и руках, держался из последних сил и чувствовал, как эти силы убывают. Но ждать пришлось недолго. Калитка отворилась внутрь, в образовавшемся проеме возникли две мужских фигуры в белом... Дальнейшее происходило безотчетно, как в бреду. В горячке он мгновенно заключил, что эти люди – лекари, и, значит, за оградой расположен неотложный медицинский или санитарный пост. Он только тут заметил, что его правая рука все еще кровоточит, наверно было выпачкано и лицо, с которого он смахивал бежавший пот. Крови было много, она без остановки капала с пораненной руки, и в голове был звон, как возвещавший, что он скоро свалится. В чужих глазах он, вероятно, вправду походил на подгулявшего бродягу, из-за глотка вина ввязавшегося с кем-то в драку. Но это в ту секунду ничего не значило. При виде двух благожелательно смотревших на него людей в ногах он сразу ощутил такую слабость, что было наплевать, чего о нем подумают, и сбивчиво сказал, чего случилось.
— Хм, в овраге? — с сомнением переспросил один из двух мужчин. — Хотя это неважно. Мы вам поможем, надо в дом пройти.
Они посторонились, открыв за спинами обсаженную розами садовую дорожку у крыльца. Но, видя, что он морщится от боли и едва передвигается, встали по бокам, забрали из рук скрябающий по асфальту сук и, ненапористо старательно поддерживая за плечи, ввели внутрь дома. Чувствуя, что силы его покидают, Тушин плохо различал слова еще двух появившихся людей, которые его о чем спрашивали и, судя по распоряжениям, которые те отдавали первым двум, были в доме старшими; слабо различал и перемену обстановки. Последнее, чего он помнил, это что в передней его уложили на топчан, сказали, что немедленно окажут помощь, и предложили что-то выпить. Он залпом пропустил в себя все содержимое протянутой ему мензурки и, ничего не видя, продолжал сжимать ее так же, как до этого свой посох... Дрожь в мышцах скоро прекратилась, боль стала утихать; но в этот же момент и он куда-то провалился.
Глава 2
Открыв глаза, он обнаружил себя на кровати перед занавешенным камчатным полотном окном в казавшейся пустой за вычетом стола и стульев квадратной чистой комнате. Он понял, что когда заснул под действием тех препаратов, которые ему всучили, в беспамятстве его перенесли сюда. От этой мысли ему сделалось не по себе; кое-как доковыляв до этого пристанища, он обессилел, это верно, но не настолько, чтоб с ним обращались как с бесчувственным поленом. Джинсы с него были сняты, он лежал под простыней, из-под которой выступала забинтованная до колена левая нога; пораненная часть руки от локтя была тоже забинтована, и от нее попахивало запахом медикаментов. Но слабости и боли больше не было. Круглые настенные часы у окантованного пластиковой рамкой зеркала показывали двадцать минут пятого. И никаких подсказок, что это за место, где он находился: людские голоса и звуки с улицы сюда не приникали. От выкрашенных нежно-бирюзовых стен и теплого рассеянного света веяло умиротворяющим покоем. Комната была похожа на больничную палату в частной клинике. Ладонью опираясь о столешницу, справа от него стоял солидных лет и выразительной наружности мужчина, следил за выражением его лица и улыбался.
— Позвольте отрекомендоваться, меня звать Герман Поликарпович, я в одном лице хозяин всего местного хозяйства и уполномоченный смотритель лесопарка. Прошу простить, что мы вас, так сказать, без вашего согласия раздели и перенесли сюда. Но это было вызвано необходимостью. Как я понимаю, вы немало сил потратили на то, чтобы дойти до нас, и не заметили, что потеряли много крови. Когда мои помощники вас привели, вы были в таком состоянии, что дать вам болеутоляющие средства вместе со снотворным, представилось нам лучшей панацеей. К счастью, у меня как раз гостил приятель, отличный, в прошлом практикующий хирург. Пока еще вы не уснули, но были не в себе, он осмотрел вашу лодыжку и убедил меня, что травма неопасная, ни вывиха, ни перелома нет. Он диагностировал ушиб и повреждение сосудов, из-за чего возник отек. Ходить вам будет тяжело, стопе необходим покой и, чтобы вы не шевелили ей, мы из подручного материала сделали лангет. Пару-тройку дней на эту ногу лучше бы не опираться. Вот, пока ничем вас не могу порадовать. В общем-целом, как-то так.
Он со смущенной миной замолчал, взял стул и сел напротив в ожидании вопросов. На вид ему было под пятьдесят, он был с живыми карими глазами и полным, источавшим добродушие лицом. И от его одежды – светлых, обтянувших бедра брюк, когда он сел, поддернув те, и трикотажной синей блузы попахивало дорогим одеколоном.
Боясь пошевелить больной ногой, Тушин сделал неудачную попытку повернуться.
— Не знаю даже, что сказать. Все это свалилось на меня как снег на голову. Я чрезвычайно благодарен вам за помощь. Мой телефон разбился при падении. Ждать, что на лесной дорожке кто-нибудь появится и вызовет бригаду медиков, мне показалось делом безнадежным. Они бы и подъехать туда не смогли. Не знаю, как этот трагический нелепый случай привел меня сюда. Но если бы не вы...
— О, случайности бывают, и еще какие! — с миной сожаления вставил Герман Поликарпович.
Фраза прозвучала так, что подразумевалось продолжение, но, произнеся это, он резко смолк.
— Так вот, — добавил Тушин. — Спасибо за участие. Но мне бы не хотелось вас обременять, вы уже и так немало сделали. Я непременно расплачусь потом. Думаю, отсюда можно заказать такси по телефону?
Герман Поликарпович сверкнул глазами вбок; из-за морщин под веками они казались мягкими, с проблескивавшей искрой теплого участия и понимания, но иногда взгляд как-то отрешенно замирал на том или другом предмете, то на занавешенном окне, то на изножье забранной с торца ореховой полакированной доской кровати.
— Хотите поскорей домой, к родным пенатам? Я так и думал, что вы это скажете! Да, телефон имеется. Один, стационарный, но им теперь почти уже не пользуются. А портативный сотовый могу вам одолжить. Можете звонить, куда сочтете нужным. Но прежде, не взыщите на нахальство, но раз уж вы тут оказались, позвольте поинтересоваться: вы человек семейный?
Вопрос был задан мимоходом, с такой необязательностью, что можно было бы не отвечать. Интерес к его персоне был в данном случае закономерен, и все же Тушину не нравилось, когда его об этом спрашивали.
— Нет, я живу один. А что это меняет?
— Думаю, что кое-что для вас меняет. Если вас никто особенно не ждет и волноваться некому, тогда вы можете не торопиться. Я вот это к чему. Да, можно заказать такси, но навигатор этот адрес не найдет – уже не раз проверено. А до шоссе придется метров триста топать. Я дал своим помощникам задание, они найдут для вас удобное подспорье, чтоб вы могли самостоятельно передвигаться. И все-таки мой друг хирург, которому в таких делах я доверяю, сказал, что лучше этого пока не делать. По меньшей мере, пару дней.
При упоминании об этом умудренном друге, который что-то больно кстати оказался здесь в гостях, у Тушина возникло любопытство.
— Мне показалось, что те люди, которые открыли мне калитку, тоже медики. Вы имели в виду их, когда сказали о своих помощниках?
Хозяин хохотнул в кулак.
— Нет, боже сохрани! У них свои обязанности. Они халаты надевают, когда над сложной электронной техникой колдуют. Но если вам пришел на ум такой вопрос, то вы, насколько я могу судить, любите все выяснять до тонкостей, так сказать, до существа вещей? Но на прокурора и на сыщика вы не похожи.
Тушин понял, что его зондируют, чтобы выяснить его гражданский статус. Вдаваться в откровения на этот счет он не любил. Но уклоняться от вопроса было глупо.
— Да, я не представился, простите. Меня зовут Сергей, ну, или Сергей Михайлович. Вы хоть и в шутку угадали, я не сыщик и не прокурор. Первый мой роман недавно напечатали, сейчас я думаю о следующей книге. Так и оказался в этом заповеднике, надеялся, что шелест местных тополей и лип мне чего-нибудь нашепчет.
Взгляд гостеприимного хозяина сердечно увлажнился.
— О, как поэтично вы сказали! Да, шелест этих лип, шелест старых тополей и лип... Мне это знакомо. Тем более. Думаю, что как писателю вам будет небезынтересно погостить у нас. Скажу вам откровенно: я, как и вы, живу один. Кроме двух помощников общаться мне тут не с кем. Бывают, правда, регулярные наезды местного бомонда, любителей потусоваться. Публика с понятием, как нынче говорят. Но с ними ни о чем существенном не потолкуешь. Так что если вы не против, то можете остаться под присмотром у меня, пока нога не заживет.
— Пока не заживет? Но это же не пара дней? Вы так легко об этом заявили... Это ведь не лазарет.
— В казенных стенах, думаете, лучше будет? Ну, все равно, надеюсь, что недолго. Если вы чего-то сочиняете, то вы должны быть наблюдательным и любопытным человеком, так что временная перемена обстановки с учетом вашего занятия, возможно, благотворно скажется на вашем восприятии, даст новые ростки фантазии и прочее, простите за избитость фразы. А коль уж вы заговорили о возмещения моих издержек, то считайте, что не безвозмездно: в обмен на тесное словесное общение. В мои обязанности входит поддержание порядка в лесопарке. Так что взгляд на эту область человека такой нерядовой профессии, как ваша, будет для меня полезен. О материальной стороне, пока вы здесь, вам тоже беспокоиться не стоит, в тягость вы тут никому не будете, поверьте. Скучать единственно в мужской компании, надеюсь, что вам тоже не придется. Но это так, аперитив, чтоб вас увлечь. Ну что, согласны? или вызывать двух парамедиков с носилками?
Чувствуя, что в предложении есть свой подвох, то положение, которое лишит его свободы поступать, как вздумается, Тушин колебался. Было очевидно, что бригада скорой помощи отвезет его в травмпункт, нового ему там ничего не скажут, выдадут какую-нибудь справку и спровадят на такси домой. А дома в этом состоянии без помощи придется туго. Приятели на роль сиделок не годятся: придут разок-другой с бутылкой бренди, поболтают о работе, о погоде, о делах любовных, да и всё. Он мог бы позвонить последней своей пассии, рыжеволосой Танечке, с которой у него еще не полностью порвались связи. Но та по-своему рассудит, что он одумался, что пробует таким путем наладить отношения, и, разумеется, приедет. При необходимости она могла быть чуткой и заботливой; но реанимировать, что отцвело в душе, он не хотел. А если эти два помощника где-то раздобудут ему костыли, то он, как только что-то не понравится, сразу же уедет. То, что ему оказали помощь, к моральным жертвам вовсе не обязывало.
— Ну, перевес на вашей стороне, вы уговаривать умеете, да и летать я не умею, — шутливым голосом ответил он. — Но ваша доброта и искренность в моем несчастном положении как миро на душу. На эти пару дней, как вы сказали, я – так и быть – готов воспользоваться вашим предложением. Хотя излишняя опека будет меня здорово смущать.
— Ну вот и славно! — с живостью воскликнул Герман Поликарпович. — Насчет назойливого обхождения не беспокойтесь. Я накажу Айфалу с Фролом, чтоб они не докучали вам. И знайте, что когда вы на ноги подниметесь, у вас тут будет полная свобода. У дома сад и парк, можете гулять там, сколько вам угодно, или, если пожелаете, рыться в залежах моей библиотеки. А по вечерам – прошу покорнейше на рыцарский турнир, к беседе. Вы из напитков что предпочитаете?
Подумав, как бы при столь щедром обхождении сильно не застрять в гостях, Тушин посмотрел на стену с циферблатом черных цифр и стрелок.
— Что, в обмен на разговоры с вами полный пансион и медицинское обслуживание? Вы меня избаловать хотите? По настроению. Пожалуй, белый сухой джин, коньяк и красное вино... Так сколько же я спал?
— Ого! У вас спортивный вкус и деловое чувство юмора. С таким набором качеств вы не пропадете! — поднявшись, молвил Герман Поликарпович. — Вы спали почти ровно три часа, я уж начал волноваться. Чуток перехватили лишнего от переутомления. Думаю, что вам сейчас перекусить бы не мешало. Айфал отправился искать для вас служебную опору, а Фрол чего-нибудь вам принесет. Может быть, хотите полистать какие-нибудь книги или периодику? Телевизора здесь нет, да если бы и был, не стал бы предлагать. Думаю, что к этой технике вы равнодушны.
— Вы правы, я не в восторге от телепрограмм. Нет, книг пока не надо, надеюсь, скоро я и сам начну ходить. Но если вас не затруднит, то от бумаги с ручкой я не откажусь. Хотелось бы по свежей памяти запечатлеть, чего со мной случилось.
— Боитесь после позабыть? или это авторский прием такой?
— Нет, не то, чтобы прием, а так. Там есть одна неясность.
— Неясность?
— Да. Неясность при падении. Видать, от шока невразумительная каша в голове. Когда начну писать, авось все встанет на свои места.
— Понятно. Тогда не буду больше вам мешать, к тому же у меня свои дела. Фрол принесет вам телефон и все необходимое. Надеюсь, вам у нас понравится. Не унывайте и скорее поправляйтесь!
Это было сказано с таким голосовым подъемом, что за портьерой отозвались стекла... Когда он вышел, Тушин, напрягая память, стал припоминать, как шел от озера вдоль бесконечного, кружившего по засеке забора, потом, когда упал на дно овражка и поднялся, как добирался вдоль ложбины по тропе сюда. Врачи обычно списывают спутанность сознания на посттравматический синдром. Но голова работала все так же, как и раньше, пенять на помутнение рассудка он не мог. Прикидывая, сколько миновало времени с тех пор, он пришел к обескураживающему выводу: его падение в овражек, затем дорога до калитки – все вместе занимали полчаса, от силы минут сорок. Плюс три часа он спал. Примерно часа не хватало. И что он в это время делал, он не знал.
Лежа на кровати, он еще прокручивал все эти непонятности в своем уме, пока его скептичные раздумья не прервал стук в дверь. На пороге с желтоватым металлическим подносом гарсоном появился один их тех услужливых субъектов, что отперли ему калитку. При входе у забора белые халаты с лихвой добавили обоим лет. Должно быть, это был тот Фрол, о каковом сказал хозяин. Теперь он был в морщинящих спортивных шароварах и в косоворотке. На первый взгляд он был того же возраста, что Тушин, ну, или на год старше. Бочком протиснувшись через на треть отворенную дверь, носком отставленной ноги он ее прикрыл и чуть заметно поклонился.
— Добрый вечер! Хорошо поспали? Герман Поликарпович мне не сказал, какой гарнир вы захотите к мясу, поэтому я приготовил все на выбор: тушеная капуста, жареный картофель и ассорти из овощей. Вы апельсиновый сок любите? он свежевыжатый. Я захватил еще бутылку минералки. Вы ведь после захотите пить? Да, туалет и умывальник за соседней дверью. Там есть и душ. Но мокнуть вам пока не стоит. Айфал звонил, сказал, что раздобыл вам костыли у своего приятеля, которому те больше не нужны. Как он приедет, вы с ним познакомитесь. Но по продовольственным вопросам и порядку в доме лучше обращаться прямиком ко мне. В ведении Айфала – ряд других вопросов, к тому же он не больно разговорчив. У нас у каждого своя посменная работа, но мы кооперируемся, если надо что-то починить. Да, и вы должны нас называть по именам, а мы должны всех называть по отчеству. Так в договоре сказано, мы уже привыкли и нас это не задевает. К тому же отчество Айфала один черт не выговоришь. Если вам понадобится что-то из одежды, то это тоже можно провернуть. Герман Поликарпович любит запасаться всем необходимым впрок. В кладовой есть не меньше дюжины рубашек разного фасона и нательное белье. Если вам чего понадобится, сразу сообщите. Вызвать нас в любое время вы можете по телефону, который я вам дам. И сами можете звонить куда хотите. Не думайте, что залезаете в карман смотрителя, все накладные и текущие расходы оплачивает муниципалитет.
Похоже, он решил выложить все разом, чтобы не забыть. Пока он говорил, одновременно накрывая стол, Тушин постарался лучше разглядеть его. Фрол был кареглаз, широколиц и скуловат, с русыми и на прямой пробор расчесанными волосами. Кончик носа был немного вздернут, а молочно-розоватый пухлый разрез губ казался точно не его, как детским. Природа обделила его богатырским складом, но наградила энергичным темпераментом. Он был проворен, долговяз и долгорук. Причем его рукам с похожими на растопыренные спицы пальцами, кажется, всегда хотелось что-то делать. Когда он все приготовления уже закончил, то будто бы любуясь созданным этюдом, и так и сяк еще переставлял тарелки и приборы на столе.
— Ну вот, Сергей Михайлович, готово. Два шага до стола я помогу вам сделать. А будут костыли, так вы и сами справитесь. Да, что до одежды. Я мог бы принести вам что-то попросторнее, чем ваши джинсы. Так вышло, что пришлось их снять, когда вам ногу бинтовали. Смотрите, в запасе есть такие же штаны, как у меня. Цвет можно подобрать любой. Но я решил, что вы не захотите их носить.
— Думаете, что это превратит меня в прислугу или что-то вроде этого?
Фрол как из вежливости не ответил и положил на стул перед кроватью полиэтиленовый пакет, который навесу держал, когда вошел.
— Здесь телефон и письменные принадлежности, как вы просили.
Взглянув на свои джинсы, которые висели на соседнем стуле, Тушин пятерней откинул простынь, сел в постели и тут же ощутил давление в опущенной больной ноге.
— И что, мы так и будем согласно местным правилам общаться? вы того же возраста, что я, и не слуга здесь. Мне неловко.
— Вас не должно это смущать, — смиренным голосом ответил Фрол. — Да, мы не слуги. Айфал и я помощники смотрителя. Но иногда по его просьбе мы выполняем не рутинную работу. Ну, раз уж вы спросили... Согласно пунктам договора все пожелания гостей здесь тоже надо уважать. Так что если вы настаиваете, наедине я буду называть вас кратко.
— Договорились, — буркнул Тушин.
Садиться ужинать в трусах да еще при этом парне было как-то несолидно, унизительно. Но джинсы были узковатыми, натягивать их на раздавшуюся забинтованную ногу – было бы еще смешней. На выбор у его кроссовок под кроватью были замшевые шлепанцы. По оформлению и обхождению все было предусмотрено как в фешенебельном отеле, ну, если бы он в тех когда-нибудь еще гостил. Не забинтованной стопой он один из шлепанцев нащупал и надел. Стоило ему подняться, как тукающее ощущение в ноге сразу дало себя знать. Кривясь от этих колик, он пошевелил припухшими, торчащими из-под повязки пальцами, но боли не почувствовал. Лангет был ладным и тугим, стопа сидела в нем как в сапоге. Глядя на ту с чувством бедуина потерявшего верблюда, он припоминал свое фатальное падение, думал и не понимал, как угораздило его разбиться. Лесной овражек был всего-то ничего, на подступах к озерам встречались рытвины куда покруче. А в этой его угораздило, как черт попутал! По отношению в своей беде и к случаю, который вызволил его, он в меру сил старался быть самокритичным. Да, благодарить судьбу за избавление горших испытаний было преждевременно, а ломать голову над незадачливостью этого падения еще придется.
Опершись о костлявое плечо приставленного к нему камердинера, он по-казачьи пересел за стол и обозрел расставленные разносолы, лакомо смотревшиеся на отдельных мисочках в цветной рисованной глазури.
— А вы, смотрю, неплохо тут живете. Давно мечтал пожить на полную катушку за казенный счет!
Через плечо он бросил взгляд на парня, который как в ожидании распоряжений стоял навытяжку у двери.
— Простите, просто надо было что-нибудь сказать в знак благодарности, вот я и брякнул. Вы мне помогли, а эта норма отношения несоизмеримо выше, ее дотаций не предусмотришь.
— Мы помогаем всем, кто к нам обращается, — ответил Фрол.
— Выходит, я уже не первый?
— С травмой, как у вас, еще никого тут не было. Нет, люди иногда с вопросами приходят. В зоне отдыха не каждый знает, что здесь есть смотритель, и как его найти.
— Да? А почему так? Это, что, секрет? В дорожных указателях про это место ничего не сказано.
— Нет, не секрет. Но у нас особый статус, мы не подчиняемся дирекции, также как она нам. Вот они по себялюбию и не указывают, что тут есть смотритель. Дела житейские, как Герман Поликарпович ни скажет. Вам об этом лучше с ним самим поговорить. Да, в путеводителе по лесопарку это место не отыщешь, дорожек с указателями нет. Но кому надо позарез, так тот находит.
— И что, всех, кто ни придет, вы так же принимаете и угощаете?
— Ну что вы, нет. С учетом вашей травмы смотритель для вас сделал исключение. К тому же, как мне кажется, вы ему понравились.
У Фрола была уникальная манера говорить, едва приоткрывая рот, словно бы он лузгал семечки, при этом он еще поокивал; но речь была членораздельной, не гнусавой. Чувствуя себя неловко в полуобнаженном виде, Тушин начал жадно уплетать жаркое и приправу из тарелок. Ему хотелось больше выспросить у парня, но он боялся с этим делом перегнуть, спросить о том, чего ему знать не положено, и таким образом прервать свободную беседу.
— Герман Поликарпович сказал, что здесь порой еще бывают вечеринки.
— Да, бывают. Они тут регулярно в первую неделю месяца по пятницам проводятся. Если погостите здесь подольше, так увидите. Публика шикарная, они сюда съезжаются, чтобы друг на друга посмотреть и от пяток до бровей расслабиться.
— О пяток до бровей? Стало быть, у вас тут весело бывает?
— Ну да, бывает. Хотя, по-моему, так ничего хорошего, — нехотя сказал от двери Фрол и подтянул свои штаны, давая знать, что его служебное терпение закончилось. — Простите, Сергей, но если у вас больше нет вопросов, тогда я пойду. От стула до кровати два шага, как поедите, так и без меня управитесь. Я подожду Айфала, принесу вам костыли и заодно все уберу. Но если что, так позвоните.
Когда он вышел, Тушин наскоро умял всю снедь. С разными приправами, которых в его рационе дома не было, или от проснувшегося голода пища показалась ему очень вкусной. Насытившись, он захватил бутылку принесенной минералки, стоя на одной ноге и упираясь в спинку стула, перебрался на кровать и лег. В пакете, принесенном Фролом, он нашел десятка три листов бумаги, две шариковых ручки, картонку для подкладки, чтоб писать, и телефон. Вынув аппарат, он обнаружил в памяти того всего два адресата – Фрола и Айфала. Бумагу ему все же дали; меж тем едва ли в доме не было какого-нибудь завалящего планшета или ноутбука. Спрашивать было неловко, но их ему не предложили. Во всем была такая скрупулезная предусмотрительность, будто бы его здесь с нетерпеньем ожидали, имели к его замечательной особе сумасшедший интерес и всеми средствами хотели изолировать от мира. Мысль вышла из-под спуда самочинно, задетое воображение бродило по сусекам мозговых извилин и шалило. Кроме семизначного офисного телефона Танечки наизусть он еще помнил засекреченный, выбранный как из таблицы логарифмов, номер своего литературного агента, которого воочию ни разу не видал, но каждую неделю получал по электронной почте сообщения с одним единственным вопросом между строк: «Ну как?». Телефон у Влада был служебным и, если того не было на месте, просил на басурманском языке оставить сообщение. Когда он позвонил, то так и оказалось. Тушин известил автоответчик, что написал одну главу, но из-за травмы вынужден взять отдых. Со слов разоткровенничавшейся секретарши, с которой он единожды имел вербальный деловой контакт, в верхах редакции, с которой она находилась в «очень добрых отношениях», на него поставили как на счастливого коня в заездах. Понятно, следующего она не сказала, но если этим хищникам не напоминать про ожидаемую выручку, тебя, в конце концов, забудут. Покончив с этим делом, он вынул несколько листов бумаги, положил их на картон для жесткости и стал раздумывать. Хронологически описывать, как он сидел у озера, виделось излишним. В последующем приключении и в преддверии к тому, как представлялось, была вереница узловых моментов. Он стал припоминать. Гроза; при вспышке молнии он видит этот дом на дальнем берегу; и сразу чувствует желание отправиться туда. У озера дождь еле капал; когда он поднимал глаза, то отмечал разительный контраст между двумя соседними участками; но это были рядовые мелочи. Так что им двигало? Ну, что любознательность, понятно. А что расшевелило эту падкую и пагубную деву? Чего еще он видел? Ну, гуляющих вдоль берега или совершающих спортивную разминку граждан, которые казались ему заводными, как ненатуральными; девчонок в фиговых купальниках на пляже и эти сказочные указатели. Все это было там и раньше. Нет, он вроде бы о чем-то размышлял, прежде чем увидел этот дом... Итак, на том же месте, где сидел, он сразу же воспринял импульс своего желания как нечто неотложно-должное, поднялся и пошел. Кроме инвазивных образов – смазливой девушки с коляской и двух попавшихся детин, напоминавших дровосеков, в дороге ничего не происходит – вплоть до окончания тропы перед овражком. Одна особенность: вокруг все полнится от буйной зелени, а этот мерзопакостный овражек абсолютно лысый. Возможно, с его восприятием уже тогда произошло чего-то. Ведь поначалу он повел себя благоразумно, – увидел, что дороги дальше нет, и повернул обратно; дошел до места, где в заборе была сломана доска, и возвратился. Почему? Какие мысли его теребили? Или же, увидев эту сломанную доску, поймал себя на малодушии? Кто-то до него тут захотел пройти, но потерял тропу и выместил злость на заборе. Пускай в чужом поступке было мало оправдания, но самолюбивый повод был. Он сделал паузу в своем анализе: если придавать значение всем тонкостям, то выходила ахинея! Положим, что он сразу заприметил за овражком продолжение тропы и этот мост; но что-нибудь, чего не удержалось в памяти, его остановило. И если он потом так намертво забыл об этом, то выходила снова ахинея. Мысленно он попытался воспроизвести ландшафт. Нет, за листвой тот мост от места, где он был, навряд ли было видно, – не мог же он и это позабыть? В самом лучшем случае он мог заметить краешек тропы. А вслед за этим – глупое падение; мало того, он еще вдобавок разбивает телефон. В цепи последующих действий это был немаловажный пункт. Если б телефон работал, то он немедля бы воспользовался тем, не стал предпринимать дальнейшие шаги. В службе неотложной помощи его координаты по сигналу телефона смогли бы отследить и вычислить. До их приезда он мог бы вообще не двигаться. Но вследствие утраты телефона он был вынужден подняться, выкарабкаться из овражка, затем увидел продолжение тропы с мостом и кое-как пошел. Чего им двигало на этот раз? Нет, никаких абстрактных мыслей уже не было: одна надежда – на спасение... При этом почти час куда-то потерялся; выйдя из овражка, он как пересек границу собственного времени, незримую границу между псевдо-будущим и настоящим, если что-нибудь такое существует. Делая пометки на листе, снова он сделал остановку. Следующая шаткая несообразность: когда он был у озера, над этой частью лесопарка была сильная гроза. Меж тем дорожка, что вела к калитке, была вся сухая. Или ему это показалось? От пережитого шока и от боли он мог тогда быть невнимателен. Пусть так. Но сколько же он шел на самом деле? И тот ли это дом, который он увидел с берега? С этого момента странности все множились. В том, что ему здесь помогли, ничего загадочного не было, люди в этих случаях становятся отзывчивы. Хотя со стороны формальной логики все то, чего происходило дальше, как с целью подводило это происшествие к тому, чтоб он здесь задержался. По крайней мере, так это воспринималось. Итог пока был очень скромным, предварительным. Причем, ничто не вынуждало его здесь остаться, он мог бы взять, да и уехать; посиживал бы дома и разговаривал по телефону с Танечкой, слыша, как та в трубке ахает и говорит, что тут же бросит все свои дела и через «две минуты» будет... И все же уезжать, не разобравшись, не хотел. Как выразился остроумный господин смотритель, в общем-целом, как-то так.
Пробуя восстановить провал в сознании, он продолжал припоминать, как шел сюда, на что рассчитывал, что видел по пути, и ставил галочки в сомнительных местах. Таких мест по его прикидкам было несколько, все они перемежались в голове и были как-то связаны между собой. «Прямо-таки мистика, бредятина какая-то!» – мысленно поругивался он. Ничто без мышечных и умственных усилий не дается. С кондачка он мог бы написать еще слюнявые стихи, но не роман. По части подсознательных процессов он знал это по опыту. До той поры пока ты смотришь на события со стороны, художественные образы приходят сами, по наитию, не ждут, когда ты это испытаешь на самом себе, и облекаются в сюжет. Но текст был нехудожественный, да и смотреть со стороны на все это, как ни крути, не удавалось. Такая выходила ситуация и это положение ему не нравилось, он ощущал себя как человек, в глазах которого двоится и он не знает чему надо верить... Когда в дверь постучали, он исчеркал второй листок и без особого энтузиазма принялся за третий.
Фрол поменял свои мышастые штаны на новые, такого же покроя, но более живого цвета, и его лицо под тон штанам выглядело как свежеиспеченный корж. На этот раз уже смелее, он вошел с двумя дюралевыми костылями и с пустым подносом.
— Вот. Айфал принес. Здесь внизу переключатель, я выставил на глаз длину, прикиньте, будут ли по росту.
Тушин не заставил себя уговаривать. Костыли, как видно, залежались в чьем-нибудь чулане, но были вымыты, начищены и оказались ему впору. Кувшином стоя у стола, Фрол с самодовольным выражением поглаживал свой подбородок и наблюдал за его действиями. Поджав больную ногу, он выдвинул трубчатые выступы с резинками вперед и сделал несколько размашистых шагов по комнате, от неумения едва не налетев на парня. Тот отшатнулся, вытаращив на него глаза.
— Здорово не увлекайтесь, не стоит ими так размахивать. Они надежные и прочные, но мало ли чего. А отвечать известно уж кому придется.
У двери Тушин переставил костыли и прошел обратно. Пол был паркетным, но его опора не скользила, была легкой.
— Вот! Спасибо вам, конечно. Но вы говорите, что не слуги здесь, а получить хозяйский нагоняй за то, что делать не обязаны, боитесь.
Фрол развернулся и начал складывать в поднос посуду.
— Ну, это вам так может показаться, что я боюсь чего-то. Нет, мы уважаем правила и самого смотрителя. Знаете, чего я более всего боюсь? Не нагоняя, нет. А потерять достоинство. Если что-нибудь, пусть даже это и не входит в круг моих прямых обязанностей, сделано не так, значит, я отвлекся, позабыл себя. Все, что неестественно, не от присущего тебе, то дурно. Если я когда-то делаю ошибки, то вся причина в этом. Ну, я так считаю.
Тушин добродушно рассмеялся.
— Ого, в тебе заговорил философ! Надо полагать, я многого еще не знаю. Прости, что я так беспардонно перешел на «ты». Но, может быть, оставим местные формальности? Так было бы гораздо проще.
— Да ничего. Когда одни, то можно и оставить. Ты сообщил уже своим родным, сказал, чего случилось, где находишься?
— Сообщил, — неискренне ответил Тушин. — Хотя такая фраза, как "за меня не беспокойтесь, я поживу недельку у смотрителя в той местности, куда нельзя подъехать, а дома нет на карте", воспринимается с трудом.
Фрол хмыкнул и что-то пробурчал себе под нос.
— Завтра утром я пойду в обход с проверкой. По заведенному порядку это делает Айфал, но он, когда искал тебе опору, и так уж свое расписание нарушил, просил, чтоб я подменил его. Ну, мы иногда меняемся местами. Дома ты встаешь во сколько?
— Дома в девять. А как здесь, не знаю.
— Ну, ты тогда уж как проснешься, потяни с подъемом. Смотрителю мы говорить не будем, не станем отвлекать. А я за два часа управлюсь. Но в случае чего звони Айфалу, он тебе поможет.
— Ладно, потяну. А что, вы ежедневно эти самые обходы делаете?
— Нет, раз в неделю. Этого вполне достаточно. Оперативную разведку местности для вывода на пульт мы получаем с телекамер. Но те, понятно, не на каждом дереве, возможности у нас тут ограничены. Статические изменения приходится самостоятельно отслеживать.
— Статические изменения?
Тушину хотелось расспросить про «пульт» и для чего тот предназначен, но, помня, что Фрол уже остановил его однажды, он решил пока не углубляться в эти дебри.
— Так ты пойдешь по той тропе, которой я пришел? Она, чего, всего одна тут?
— Которой ты пришел? — парень повернулся в сторону кровати, хотел добавить что-то и замялся. — Нет, есть дорога покороче, тропой ее не назовешь, просто надо местность знать. Справа от забора есть проход к первому из трех озер. Камерой там непорядок обнаружен, надо выяснить, в чем дело. Кстати, ты по утрам разминку можешь делать в коридоре, ну, чтоб не атрофировались мышцы. На ногу не опирайся только. Тебе на щиколотку как не целый тюбик мази положили, чтобы поскорее зажило, и спал отек. Так и повязку скоро снимут. Глеб Эдуардович сказал, что травма пустяковая.
— Глеб Эдуардович – это тот хирург, приятель вашего хозяина?
— Да. Он здесь бывает иногда. Но в этот раз, сказал, приедет раньше, чтобы осмотреть тебя. Герман Поликарпович давненько с ним знаком, он представляет сферу здравоохранения в правительстве. У них там строгая отчетность, в том числе, по нашему хозяйству. Если у кого-то в зоне отдыха случился обморок или вот как у тебя физическая травма, то это тут же отражается в бумагах, портит показатели. Так что не волнуйся, тебя махом на ноги поставят.
— Да я по поводу своей ноги и не волнуюсь, — меланхолично, со своим расчетом вставил Тушин. — Надеюсь, скоро заживет. Уж до шоссе-то как-нибудь доковыляю. Герман Поликарпович сказал, тут триста метров?
— Ну, что-то около того. Но там дорога тоже непростая. Тебе бы сперва надо сил набраться. А то еще как сложится. На той неделе в пятницу очередная ассамблея будет, ну, званный вечер то бишь. Может, как посмотришь, так еще и не захочешь уходить.
Несмотря на отвлеченность темы, от слуха Тушина не ускользнула та сердечная естественность, сочувствие его беде, с которой парень произнес это.
— Ну, это верно, как получится. Хотя на званный бал меня еще никто не приглашал. Но я, когда спросил о той тропе, то вот о чем подумал. В том, что ты сказал до этого и в том, что знаю я, мне видится одна натяжка, рассогласование. Сам же признаешь, дороги в лесопарке непростые. Чтобы подобраться, скажем, к среднему из трех озер, можно, если уж не ноги поломать, так вместе с обувью увянуть. Там на пути – разлившийся ручей и топкая трава как на болоте. И это место не одно, за исключением кружной дорожки, что идет в обход оврагов, здесь таких немало. А на столбах меж тем указан и прямой путь. Ты говоришь, что вы тут наблюдаете за всем, следите, чтобы был порядок. А эти малопроходимые местечки разве показатели не портят? Пусть здешняя администрация вам не подчиняется. Но что ей стоит осушить их или хоть бы мостик сделать?
Фрол уже взялся за наполненный тарелками поднос, чтобы уйти, – отставил тот и обернулся.
— Да, всё такое есть. Но это с целью сделано. Не то чтобы для антитезы, как говорит смотритель, а чтобы выглядело натурально, как в живой природе. Каждый должен сам решать, как ему идти: то ли по нахоженному месту, то ли тропкой по оврагам. Он может сэкономить время, зато затратит больше сил. На взгляд смотрителя, такое обустройство отражает будничную жизнь. А перед средним озером – последнее препятствие, это чтобы вспомнили, зачем пришли сюда. Бубликов без дырок не бывает, как ни скажет Герман Поликарпович. Но мы внимательно следим за всеми этими местами. Ни травм, ни жалоб еще не было. Те, что постарше, так приноровились, а молодежи – море по колено, лишь бы до озер добраться. Местный гандикап – ну, это тоже выражение хозяина, им даже нравится, мы проверяли, делали опрос.
Ход этих рассуждений, сделанных, как и стилистика, со слов смотрителя, Тушина застал врасплох; чего-то слабо верилось, что в зоне отдыха за каждым шагом праздной публики следят.
— Насколько сведущ я в подобных статистических отчетах, верность отражаемых в них сведений завит от того, как сформулирован вопрос. А люди в большинстве своем склонны отвечать, чего от них хотят услышать. Разве ты не знаешь?
— Знаю. У нас на этот счет особые поправки есть. С учетом их ошибки минимальны, мы на компьютере обкатывали. Да, места здесь прихотливые, но есть ведь и другие. Как тебе цвет персонажей из былин? Разные там лешие, русалки, водяные. Это все Айфал придумал. Он в таких делах искусен.
Сидя на кровати, Тушин поворачивал легонько костыли за поручни, смотрел на разговорчивого парня в отглаженной косоворотке, какие теперь встретишь разве что на иллюстрациях, и слышал себя как со стороны.
— Да, эти надписи и указатели разнообразят отдых. Детям, ясно, нравится бывать там, да и родителей от черных мыслей отвлекает. Ну, если не учитывать наличие нечистой силы. Я на одном столбе прочел. Граждане бывают суеверны.
В глазах у Фрола промелькнули сатанические искорки.
— Ну, им не привыкать, извечная проблема! — нравоучительно заметил он. — Пора бы поумнее быть, цивилизованнее. Надпись о нечистой силе – шутка. Смотритель не хотел устраивать такое развлечение, считал, что не поймут. Айфал его уговорил, так, в качестве эксперимента. Там за камнями – платный туалет с надушенным фонтанчиком и девушки в передниках. Хочешь, в туалет иди, хочешь, пялься на девиц. Кому чего по нраву.
— Девицы тоже платные?
— Нет, они все волонтеры, вроде фей. Совсем не то, что ты подумал.
На этом дальнобойном комментарии Фрол счел за благо сразу же раскланяться, схватил поднос как зазевавшуюся девку за бока и вышел.
Стрелки на часах показывали 8.42. Встав на костыли, Тушин обошел коричное ребро кроватного изножья, приткнулся боком у стены в углу и отодвинул штору у окна. Когда он только что очнулся здесь, от полной тишины казалось, что эта комната – на крыше небоскреба; но это был второй этаж, и за стеклом все утопало в зелени. Поскольку никаких дорожек видно не было, он заключил, что подошел сюда с обратной стороны. А дом-то должен быть богатым, глядя за окно, подумал он, – богатым и с просторным дополнительным пространством, если здесь устраиваются эти ассамблеи. Так что кроме двух помощников смотрителя, обыкновенно занятых другой работой, кто-то должен был следить за поддержанием порядка. Но никакой прислуги он пока не видел. Была ли некая загадка в этом доме, в том, как его тут приняли чуть не с распростертыми объятиями? или всё это игра воображения? Да, ему здесь оказали помощь, приютили, но он не понимал, где в точности находится, не мог, как следует, передвигаться, осмотреться. Когда он был на берегу у озера, его не покидало чувство предопределенности; думая о следующей книге, которая должна быть лучше первой, он как в облаках витал... Так как же относиться к случаю, благодаря которому он оказался здесь? И если все это теперь вросло в его сознание, то можно ли самостоятельно найти ответ, разгадку?
Было еще слишком рано. Прежде чем улечься спать, он решил разведать обстановку, проковылял до двери, открыл ее и вышел в коридор. Вдоль стен тот освещался сдвоенными электрическими канделябрами с витыми синеватыми плафонами и из конца в конец был долог. Первая из комнат, что поближе, была разделена на три отсека. Здесь был туалет, мужской и женский. А через проход – сияла белизной вместительная ванна с душем за перегородкой. На подзеркальнике у умывальника лежал в пакете новый бритвенный прибор со всеми принадлежностями для этой процедуры. Щетина Тушина несильно отросла, и он решил заняться ей на следующее утро. Повсюду были заготовленные полотенца на никелированных держателях, и обоняние ласкал душистый запах. Другие двери были заперты. Чтобы размяться, он прошелся по устилавшей коридор дорожке в розовую шашечку. На лестничной площадке перед закрытой дверью справа была маленькая балюстрада. А по ступеням идущей полукругом лестницы стелился рубчатый красно-коричневый ковер. Внизу все было тихо, не доносилось ни малейших звуков. Должно быть, эта часть постройки предназначалась для гостей и через лестничный проход была отделена от остальных. По аналогии со сказочным устройством лесопарка такая гробовая тишина навеивала мысль о том, что здесь по исторической традиции должны водиться тени лесных обитателей и привидения. В мифологических сюжетах так бывает. Но что есть сон и что есть явь; как отказаться от того, что ощущаешь, видишь? Или же – он сам стал привидением? С тех пор как стал писать рассказы и начал проводить все время дома за компьютером, то, не считая краткосрочных передышек, в общем-то, он жил отшельником. Но, обладая даже развитой фантазией, не мог вообразить, что с ним самим произойдет чего-то из того, как если бы он оказался персонажем своей книги, которая была пока в виде идеи. И дело было не в подвернутой ноге, вопрос, как представлялось, был гораздо шире. Ну, если представления о долготе и широте по состоянию его сознания здесь вообще чего-то значат!
Держась за костыли, он сделал еще шаг вдоль балюстрады и от неожиданности приостановился. За дверью в тупике площадки что-то скрипнуло; но это не могло быть вызвано его перемещением: вытканная здесь лилиями по краям, дорожка была с ворсяным начесом, упоры костылей пружинили на ней. И все же он не мог ослышаться, – звук, словно кто-то ходит рядом, вместе с ним передвигается по коридору, был. Ни в бытовую мистику и ни в реальность перевоплощений он не верил; но если что-нибудь произошло с его сознанием, то отрицание экстрасенсорных ощущений мало что меняло. По правде говоря, он не отказался бы сейчас немножко пропустить, сделать глотка три-четыре, чтобы поскорей заснуть, а утром встать с нормальной головой. Фрол был так услужлив, что не отказал бы в этой просьбе, но беспокоить его в эту пору было бы нелепо. А сам хозяин вряд ли явится, чтоб поднести стаканчик и пожелать спокойной ночи. Хоть бы и с допуском на безусловный интерес к его особе, это было бы уже чрезмерно.
Когда он возвратился в свою комнату, на камчатой гардине за кроватью у окна была густая колыхавшаяся тень, в природе все поблекло и смеркалось. Он не стал включать ни верхний свет, ни тот изогнутый светильник, который был у изголовья; скинул с себя тенниску и лег. Острых нервных импульсов в подвернутой ноге он ни сейчас, ни при ходьбе не ощущал, ушибленная грудь тоже не болела. Если завтра с его организмом будет все в порядке, к вечеру он разбинтует ногу, утром разомнется и отчалит. Учитывая всё, чего он тут увидел и услышал, пожалуй, долее не стоило задерживаться здесь... Сон навалился на него так властно и стремительно, что если бы он мог спросить себя об этом, то усомнился бы, закрыл ли он глаза. В одних трусах он стоял у края того лысого овражка. И как он ни присматривался, не мог заметить ничего, за что бы можно было уцепиться взором, повсюду было море непроглядной зелени. Он был на непомерно длинных костылях. И перед ним куда-то сквозь кусты вела тропа.
Глава 3
— Да, да. Вы, безусловно, правы. Ничто в подлунном мире не дается даром. Если кто-нибудь нечаянно сорвал свой куш, скажем, получил солидное наследство, так еще вопрос – даром ли пришло оно, не может ли случиться так, что вам потом придется его отрабатывать? Известно, что в анналах человеческой истории все уже прописано. Как говорили древние, мудрость хороша при наследстве и помогает радоваться солнцу. Ну, я это по памяти, неточно процитировал. Главенствующая мысль тут, правда, несколько туманно выражена. Но чего есть, то не отнимешь.
— Об этом, если я не ошибаюсь, в Экклезиасте сказано?
— Вот именно, вот именно. Еще в Экклезиасте! Но если человек глупец, наследство не поможет. Такой выходит парадокс: наследство есть, а заветный ключик от него тю-тю, куда-то потерялся. А если человек не в состоянии с умом распорядиться всем своим добром, тогда приходит тот, кто может им реально управлять.
Сделав жаркий речевой пассаж, Герман Поликарпович истово сверкнул очами и сделал полглотка из своего бокала. Пока он говорил, Тушин начал ощущать давление в опущенной больной ноге; не зная, как облегчить свое состояние, передвигая пальцами, он так и эдак поворачивал лодыжку, пробовал приладить ее по-другому и думал, как бы приспособить костыли, одним концом лежавшие на подлокотнике.
— Понятно. Вопросу о наследстве вы придаете более пространное значение. В одном я с вами точно соглашусь: сколько книг об этом ни написано, а тема актуальна до сих пор. Религиозная тематика лишний раз подчеркивает это. Как в головах людей, так и в догматах христианства все еще преобладают расхождения: Дух святой от одного Отца исходит или и от Сына тоже? Иначе говоря, могу ли сам я строить что-то новое на том же месте или должен всепокорно опираться на наследство в выраженном вами смысле? А ведь под этим, если вдуматься, подразумевается взгляд на завоеванную потом и все же на – исконную свободу человека. Я не имею в виду здравый, не воинствующий консерватизм, с этим еще можно жить без опасений, что тебя впрягут в одну упряжку. Я имею в виду разные сладкоречивые увертки со ссылкой на бытующую норму, на традицию. Но люди же не овцы, чтобы постоянно их держать в узде и управлять.
Герман Поликарпович раскатисто расхохотался, что выходило у него обычно заразительно и смачно.
— О, еще какими овцами люди иногда бывают! В вас просто говорит слегка мятежный самостийный дух писателя. Вы молоды, "консерватизм" звучит для вас едва не как ярмо, как обветшалый хлам, который вы не знаете, как приспособить. Могу признаться, что и я когда-то так же рассуждал. Эквилибристика, словесная эквилибристика, мой дорогой! Вы с целью все утрируете. Держать народ безвылазно в узде необязательно, такие формы устарели. Но жизнь не так текуча, как это может показаться, и общий принцип остается тем же. Возможно, вам знаком трактат одного из реформаторов древнего Китая: "Когда люди просты, но их не используют, они накапливают много силы, а если у людей много силы, и ими никто, как следует, не управляет, появляются паразиты".
— Шан Ян? Когда же это было? Его трактат написан ведь еще до Новой эры. И что, вы полагаете, что с той поры в сознании людей ровно ничто не изменилось?
Герман Поликарпович внушительно тряхнул кустистыми бровями.
— Все правильно. В четвертом веке, если быть уж точным. Неважно, изменилось что-нибудь формально или нет, я говорю о принципе, руководящий принцип остается. Но согласитесь, когда люди рассуждают о сознании, – простите на попутную отсылку к вашей реплике, – то не скрывается ли тут такая же сладкоречивая увертка, как вы только что заметили? Можете ли вы сказать, что ваше личное сознание такая уж константа? или что вы можете им управлять по своему желанию? Да, вы можете гордиться тем, чего достигли, эта память вас удерживает в равновесии, не дает от преходящих передряг сместиться, раздвоиться или, боже упаси, негоже выпачкаться вашему сознанию. И так до первой незадачи, катастрофы, когда все то, чего вы знали прежде, колеблется как бланманже на блюдечке, двоится. Ладно, лично вы умны, просвещены, оправитесь и восстановитесь. А как быть с теми, кто ни книг толковых не читал, да и о смысле своей жизни хоть однажды на досуге не задумывался? Скажете, им некогда, они увязли в бытовых заботах и невзгодах? Да нет, у них для этого есть свой аршин размером с пядь. Для них, что в данную минуту происходит, то и есть вся правда. И правда жизни и сознание.
— Вы правду и сознание тоже в один ряд с овечьим послушанием поставили?
— Да бросьте! Ну, коли пример с овечьим стадом вам не по душе, давайте назовем это энергосбережением людских ресурсов, это нынче модно. Не думайте, я не противник человечества, наоборот. В своих масштабах, так сказать, стремлюсь создать вокруг, что люди сами ищут, но сделать этого самостоятельно не могут. Увы, средь подавляющего большинства еще не каждый сознает, чего он в эту самую минуту делает. Думает, что это – настоящее и правда. А для чего она, зачем он что-то делает, не знает. И что же в том плохого, если попытаться не позволить людям замыкаться на своих невзгодах, дать то направление, которое позволит им и в трудностях держаться наплаву, поможет указать душевный стимул, чтобы радоваться жизни, что в состоянии отвлечь от горестей и тягот?
Чувствуя в лодыжке онемение, Тушин положил подвернутую ногу на отставленный костыль, подмышечный упор подсунул под бедро, взял со столика стаканчик с выпивкой и, прежде чем пригубить, поверх рифленого стекла взглянул на чинно восседающего по соседству человека в кресле.
— Душевный стимул? И полное единодушие до однообразия. Ну, в этом отношении за демонстрацией поддержки, положим, что не надо далеко ходить. Аналогичные воззрения в истории нет-нет да прорывались на житейскую поверхность в разных сочинениях на Западе и на Востоке. Критика беспечно причисляла этих сочинителей к кругу глашатаев правды, к непризнанным передовым мыслителям. Но как мне кажется, смесь отвлеченной философии с социологией или с политикой приводит к нравственному пароксизму. Один Леонтьев чего стоил. Прочно у людей все то, что по существу противоречит демократической свободе. Смесь страха и любви – вот чем должны жить человеческие общества, если они жить хотят. Примерно так, насколько помню. Если ограничить всю историю рамками жестокости и наслаждения, то можно придти к выводу, что этот господин был прав. Но так ли это? Если глубже заглянуть в сознание людей, оно полно страстей, но в то же время – к слову о сознании – у каждого есть свои чаяния, надежды. Жизнь хороша за счет разнообразия, какими-либо рамками ее не ограничишь.
Герман Поликарпович уперся в собеседника расширенными черными зрачками, выдержал секунды две и вновь расхохотался.
— Я так и думал, что из вас хороший спорщик выйдет! Ради бога, не сочтите это за проявление неуважения, но для писателя вы даже чересчур начитаны. Слушая ваши возражения, я сердцем отдыхаю от непроходимой глупости некоторых своих знакомых и воздаю вам искреннюю похвалу. Надеюсь, я не шибко утомил вас нынче? Кстати, чего вам посоветовал Глеб Эдуардович? Мы вчера мельком виделись, он специально приезжал с той целью, чтобы повторно осмотреть вас.
Надо было полагать, что главная полемика на этом отступлении закончилась.
— Глеб Эдуардович сказал, что можно потихоньку опираться на ногу. Благодаря его волшебной мази, отек почти сошел. Я очень благодарен и вашему ученому приятелю и вам, без посторонней помощи я бы не управился. Жесткую повязку на лодыжке заменили мягкой и раненную руку вот, разбинтовали. Айфал нашел мне где-то трость. Я смотрю, что у него бескрайние возможности по этой части. С завтрашнего дня передвигаться буду налегке.
Герман Поликарпович с польщенным выражением заулыбался и переместился в кресле, закинув ногу за ногу.
— Да, Айфал в оперативных действиях находчив. Сами понимаете, чувствуешь себя куда спокойнее, если можно на кого-то положиться. Что ж, душевно рад за вас! Рад и тому, что вы мой гость и вашему физическому состоянию, скорому процессу заживления...
Сидя через стол, оба разом подняли стаканы с коньяком, салютонули ими вверх и выпили. В качестве ершисто-несговорчивого собеседника Тушин был уж третий раз здесь. Встречи начинались сразу после ужина и, если тема разговора была острой, так в словопрениях затягивались и до полуночи. Несмотря на прозаические неудобства, связанные с данным обязательством, долгие беседы его не изматывали, можно утверждать, захватывали даже, так как позволяли краем глаза заглянуть за плотный занавес того, чего происходило здесь, той неподдающейся рассудку тайны, что окружала этот дом и самого хозяина. В своей полемике они пока что не затрагивали то, что было на виду у всех – полипы и везикулы текущей жизни, беседы шли о философском взгляде как о целом. Слушая предметные сквозистые цитаты и трюизмы собеседника, он понимал, что тот играет с ним; желая выяснить, что он за птица, провоцирует своими рассуждениями и, хотя вслух не говорит об этом, но хочет сделать так, чтоб он как можно дольше задержался здесь в гостях. Из выделенной комнаты на верхнем этаже Тушина сюда сопровождал Айфал. Этот парень выглядел постарше Фрола и своим смуглым, как чумазым при густо-черных волосах лицом, внешне походил на вышколенного домового. В отличие от своего немного простоватого коллеги, который ежедневно сообщал какие-нибудь новости из жизни подопечной зоны отдыха, он был всегда до тонкостей учтив, внутренне сосредоточен, несловоохотлив и распорядителен. Так что оставалось утешаться тем, что он не пристает с малоприятными расспросами, не пробует узнать подробности дурацкой травмы. Комната, в которой вечерами проходили встречи, была в другом крыле, примерно в десяти шагах по коридору, и преобладавшим монотонным интерьером отвечала своему названию – библиотека. За исключением двух кресел и стола она вмещала три настенных книжных стеллажа, от пола и до потолка; выгнутыми полками – доступ к верхним обеспечивала приставная лесенка – те соединялись по углам и строгим встроенным футляром картинно обрамляли стены. Вход был один; хотя при взгляде на стоящие рядами корешки являлась мысль, что где между ни ними есть еще и потайная дверка. Книги были в основном энциклопедической или исторической тематики. Было также несколько оригинальных и перепечатанных работ античных авторов в тесненных золотом обложках. Со слов хозяина, большая часть книг досталось ему по наследству, он это всячески подчеркивал и говорил, что как зеницей ока дорожит своей библиотекой. При всем своем культурном багаже и эрудиции заядлым книгочеем он, похоже, не был. Но на его солидном презентабельном лице в глазах играли озорные чертики, когда гость доставал со стеллажа какой-нибудь из ветхих манускриптов и расхваливал. Тушин не кривил душой: библиотека по охвату знаний была редкостной, он не отказался бы иметь часть этих книг в своем распоряжении и, перелистывая их, искренне завидовал хозяину. Герман Поликарпович имел особенность немало повидавших на своем веку людей: за его радушным обхождением и разговорами с уклоном в ироническую демагогию, не так-то просто было разглядеть фактический портрет, из-за чего тот выглядел пока недорисованным, в общих чертах как бы собирательным. В досужих импульсивных мыслях Тушина об этом доме и его хозяине пока все тоже было приблизительно. За пару дней он выяснил всего одну подробность, – что раз в неделю для наведения порядка сюда по договору приезжает группа клининга из муниципалитета; они же поливали клумбы и делали уборку во дворе. Возможно, заезжали иногда и важные особы, чтобы обсудить чего-нибудь с хозяином. Но кроме Фрола и Айфала до этих пор он больше никого не видел. Думая о том, как оказался здесь, он называл свои предположения досужими, поскольку внешне ни к чему нельзя было придраться. Его никто тут не держал, от ежедневных разговоров со смотрителем он тоже мог бы отказаться, тот шел ему навстречу в этом: через своих помощников каждый раз осведомлялся, охота ли ему придти на «чашку чая», чтобы интеллектуально поразмяться; а если нет, так, дескать, воля ваша. Пока что договор о проведении таких бесед во многом представлялся Тушину взаимовыгодным, пренебрегать гостеприимством было неразумно, и он ни разу не отказывался. Сухой, похожий больше на чиновника, хирург, который вчера днем его осматривал, был до предела лаконичен, закончив процедуру длительной пальпации его лодыжки фразой в нос, что при падении ему еще чертовски повезло. Он был одновременно с вострыми и юркими глазами, которые ему как бы мешали, кося в сторону, когда он нагибался; пока ощупывал, до глубины души пронял своим академическим погмыкиванием. И перед уходом сообщил, что если за неделю Тушин не поправится, то этот казус может негативно отразиться на показателях работы департамента. За выпуском все еще не рассосавшегося стресса от падения и всего того, чего случилось дальше, пожаловаться Тушин ни на что не мог, с ним обходились как с желанным драгоценным гостем. Днем, чтоб время зря не пропадало, он упражнялся в том, что делал краткие наброски сцен, подмеченных им в лесопарке. Но после трех часов, когда помощники смотрителя были неотлучно заняты, от полной изоляции в доме становилось точно в склепе тошно. Спускаться лестницей во двор ему не запрещалось, но костыли были помехой. И он решил, что если с завтрашнего дня передвигаться с клюшкой станет проще, то можно будет предварительно разведать ту дорогу, которая ведет от дома до шоссе. Затем он сможет заказать такси, поблагодарит любезного хозяина, простится и уедет... Да, в его естественном стремлении скорее выбраться отсюда и оказаться вновь в своей квартире, где ожидал его компьютер с начатой главой, все выглядело проще некуда. Но если он хоть на минуту отвлекался, начинал припоминать, как оказался здесь, его чего-то останавливало; сам этот дом магически притягивал к себе какой-то спрятанной загадочной и властной силой, которая была навязчивей и крепче всех рациональных рассуждений. Он понимал, что если до конца чего-то там не прояснит в своем уме, уедет, то это будет после долго тянуть за душу, не даст покоя. По некоторому опыту, имевшему, однако, больше романтический характер, он знал, что так бывает, и не хотел, чтобы в его сознании осталось что-то нерешенным. Так говорил рассудок. А связанные с этой мыслью чувства были – как та злосчастная тропа, которая под самым носом у овражка обрывалась... По этой аналогии ему казалось, что нынешняя тема разговора могла быть неслучайно выбрана смотрителем: ничто в подлунном мире не дается даром; связь была прямая и более глубокая, чем подразумевалось просто невезением.
Вскользь думая об этом и механически разглядывая стеллажи, он сделал два глотка из своего бокала.
— Спасибо за коньяк, он очень мягкий, с тонами шоколада и черешни, если я не ошибаюсь.
— Не ошибаетесь, — поглядывая на него виском, ответил Герман Поликарпович. — Вижу, вас чего-то все же беспокоит? Я понимаю, наши разговоры отвлеченного характера, они не могут полностью рассеять ваше состояние. Фрол говорил, что вы расспрашивали о той лесной дорожке, которой шли сюда из лесопарка. Само собой, место, где вы получили травму, никак не думая, что можете попасть в такую передрягу, вызывает любопытство и растерянность. Вы говорили, там овражек был, и что тропа на его бровке обрывалась. Но вы ведь после как-то все же добрались до нас?
Тушин переставил ногу на пол; когда он двигался, трубчатый костыль немного тер и щекотал перебинтованную голень.
— Да, эта мысль меня не покидает. За тем овражком тропы не было: как будто не было. Сами понимаете, что означает это «будто». Идти на поводу эмоций было бы нелепо, естественно, я пробую не придавать мистической окраски картине своих ощущений. Скорее всего, я поначалу не заметил продолжения тропы или же увидел, но не захотел идти по ней. А как оказался в незавидном положении, так сразу же воспользовался первым, чего могло бы мне помочь, как утопающий схватился за соломинку. Одно я до сих пор не в силах объяснить: пока я шел сюда, то целый час из времени как выпал.
— Что, целый час?
Герман Поликарпович наморщил лоб, взгляд его проехал по шеренге книг и заострился.
— Так получается, что от того овражка вы с вашей травмой добирались сюда больше часа? Интересно! Но вы же ведь писатель. В вашей голове наверняка должны были родиться свои соображения о том, как это могло случиться. Подозреваю, что вы гоните подальше такие мысли, что это нереально, что это плод работы вашего сознания и восприятия. Художественный вымысел – одно, вы в этом мастер. А тут выходит подлинно реальный план, вот вы и теряетесь в догадках.
Тушин усмехнулся.
— Хотите учинить по мою душу экспресс-сеанс психоанализа?
— Ох, что вы? нет, я не сторонник этих методов! — вывернулся Герман Поликарпович. — Разными небесными кругами на чужих полях пускай другие занимаются. Я думаю, что каждый человек, тем более такой продвинутый, как вы, вполне способен делать выводы самостоятельно, коли отбросит свое самолюбие и внешние помехи. Ну, справиться с коростой самолюбия не каждому в два счета удается, это верно. Но это будто возвращает нас к началу нынешнего разговора. Не обижайтесь, но почем наследство?
— Ловкий полемичный ход! Вы о специфике сознания?
— Сознания и разума, все слитно. Думаю, пока вы сами что-то не решите, искусственно подталкивать вас к этому не стоит. Надеюсь, скоро вы придете к заключению, что в жизни так бывает, и ваш невропатический сидром пройдет.
Разговор не в первый раз крутился возле этой темы. Тушин до сих пор не знал, как внутренне воспринимает его состояние смотритель, тот никогда не говорил об этом прямо. Но завуалированное мнение о том, как он оказался здесь, нет-нет, да и проскальзывало в их беседах.
— Думаете, что у меня – невропатический синдром?
Герман Поликарпович взглянул на его ногу и сделал извиняющийся жест стаканом.
— Ну, я имею в виду шок, не придирайтесь, я же ведь не медик. А чтоб вы не ломали голову напрасно, завтра у вас будет целый день целительной разминки. Должна приехать девушка, дизайнер, которая следит за садом и за парком. Я вас непременно познакомлю. Она покажет вам все экзотические уголки и заодно ответит на вопросы, которые вы захотите ей задать. Думаю, что захотите. Завтра, как я понимаю, вы ведь будете в более мобильной форме?
Ну да, все, как и обещано, придраться не к чему, подумал Тушин. Приезд прекрасной незнакомки, как видно, должен был смягчить и нивелировать все узловые расхождения по ходу их бесед. Ну а пока перед его глазами были костыли, которые отматывали в подневольной жизни второй срок. Кто-то ими до него уже воспользовался, но никакого дела до такого кругооборота этим железякам не было. Здесь те выглядели так, словно он в один прекрасный день сорвался с лестницы у верней книжной полки.
— Хотелось бы надеяться. А что, эта дизайнер, тоже здесь по совместительству, подарок муниципалитета?
— О, нет. Я нашел ее по объявлению. Довольно умненькая, лишними вопросами не докучает, с моими сорванцами не кокетничает и уже здесь осмотрелась. Думаю, что вы друг другу будете полезны. Все лучше погулять в ее компании, чем под опекой Фрола. Он, поди, уж разболтал вам обо всех секретах нашего хозяйства?
Попусту словами господин смотритель не разбрасывался. Несмотря на несколько игривый дружелюбный тон, вопрос был задан с видимым расчетом на перспективу, чтобы позондировать умонастроение дотошного и наблюдательного гостя. Тушин ожидал, когда его об этом спросят.
— Не знаю, что вы называете секретами. Фрол сказал, что в лесопарке установлена сеть телекамер, которые отслеживают все изменения; что поддержание определенного порядка там входит в круг обязанностей в основном Айфала, а он заведует лишь общими вопросами. Еще с присущим ему юмором он живописал о месте в зоне отдыха, отмеченном на указателе присутствием нечистой силы, о симпатичных волонтерах – девушках в передниках. Мне показалось, что он искренне гордиться всеми местными новациями. И он отнюдь не так наивен, как это можно было бы предположить из сказанного вами. Я отмечал уже не раз: стоит лишь спросить о чем-то посущественнее, как он сразу же переадресовывает вопрос на вас.
Герман Поликарпович чуть улыбнулся в складчатые отрога своей одежды. Этим вечером он был в оранжевом, мохнатом и свободном пиджаке, что-то наподобие шлафрока, который ладно подходил к его фигуре.
— Фрол – классный парень, при этом очень исполнительный и необидчивый. Я уж это так сказал.
Держа перед собой бокал, Тушин видел скрещенные пальцы его рук у пояса, перед строченой полосой белеющей рубашки. В общении он пробовал держаться просто и демократично, но в его изнеженно-свободной позе в кресле было что-то барское.
— Хотелось бы ответить реверансом. Но коли судить по нашим встречам, то просто так вы ничего не говорите. Я не пытался разузнать все досконально, выведать служебные секреты. Но кое-что в его отрывочных высказываниях представилось мне не совсем понятно. Он сказал, что данные с тех камер наблюдения выводятся на пульт. Но я пока что ничего такого здесь не видел. Потом, коли уж вас это интересует, он мне сказал, что здесь у вас как у смотрителя особый статус, что вы не подчиняетесь дирекции, также как она вам. Я не пытаюсь влезть в ваши дела. Но разве передать в ведение самой дирекции вопросы поддержания порядка было бы не проще? Или, скажем, в лице ваших функций совместить одно с другим?
Герман Поликарпович развел руками.
— Что проще, извините, не всегда бывает лучше. Местная администрация заведует строительством, благоустройством, наймом персонала и всеми прочими, рутинными делами. Не новость, что культурно-воспитательный аспект из поля зрения любой дирекции при этом выпадает. Я освобожден здесь от других обязанностей, поэтому располагаю временем смотреть на все происходящее со стороны. И если вижу, что пора вмешаться, то даю свои рекомендации. Строго говоря, по тем или другим соображениям дирекция имеет право все эти пожелания не принимать в расчет. Знаете, как у чиновников? Служебную отметку сделали, что получили письмецо, и всё. Вначале так и было. Но вскоре они убедились, что не выполнение того, чего могло бы показаться пустяком, приводит к ухудшению нравственного климата в подведомственной зоне лесопарка, возникновению стяжательства среди обслуги, лености, спекулятивному обману отдыхающих и прочим, вытекающим отсюда непорядкам. Так что теперь они к моим рекомендациям прислушиваются. Чего касается вашего вопроса о схеме видеоконтроля, то вы, возможно, все это еще увидите. Вся аппаратура сосредоточена в рабочей части дома, там же мой рабочий кабинет. А остальные помещения, как вы вероятно уже догадались, служат здесь для проживания и гостевых приемов. Да обеспечение у нас хорошее, полагаю, вы об этом тоже уже думали. Но и результаты, как показывает время, неплохие. Вот, в общем-целом, как-то так. Уважил я вашу пытливость?
Перебирая взглядом шеренги книжных корешков на полках, которые по ходу разговора выглядели здесь как театральным реквизитом, Тушин попытался удержаться от прямого выпада. Если местное хозяйство целиком отрегулировано, то что бы он не возразил, это будет как щепоть песка под зимний полоз.
— Да как сказать? Поверху туман рассеяли и дыму напустили. Притом, что ведь о вашей деятельности здесь, как и об этом электронном форпосте, доподлинно никто не знает, насколько понимаю?
— А для чего всем знать? — поглаживая свой шлафрок, промолвил Герман Поликарпович. — Мы сами делаем, что можем. Когда мне предложили здесь работу, такая практика была еще нова, пришлось ее оттачивать. Ни дома и ни парка здесь тогда еще в помине не было. Зато по сей поре все есть и слаженно работает. Причем, не так, чтобы за счет одних дотаций, на что вы вроде намекали, но в основном благодаря усилиям моих помощников. И нынче это уж не пробная затея, не эксперимент. О первой брачной ночи ведь по результатам судят?
— Весьма пикантная метафора!
— Ну, вы же не девица? Вы вот говорите, что о нас никто не знает. Но сам-то вы сумели как-никак найти нас?
Тушин пару секунд колебался. Вопрос касался его самолюбия. Смотрителя должна была премного забавлять та сдержанность и изворотливость, с которой он пытался маневрировать по траверсу иных высказываний в их беседе. В более нормальной ситуации, заговори так кто-нибудь другой на эту тему, то он заведомо не удержался бы, нашел чего сказать и дал отпор. Но кроме этого от резких возражений его еще удерживала мысль, что, будучи скромнее, он, может быть, узнает больше.
— Знаете, я этот дом – ну, если это он и был, – увидел при разряде молнии. Над этой частью леса шла гроза, хотя сюда она, насколько я заметил, не достала. Да, до моего несчастного падения меня манил сюда дух приключений. Я любознателен и ничего уж с этим не могу поделать. Так что не взыщите, что я задаю вопросы, вторгаюсь в область, которая меня нисколько не касается.
Герман Поликарпович обиженно вздохнул и снова скрестил пальцы на груди. Если его что-то задевало, то это очень редко отражалось на его лице. Напротив, было видно, что дискуссионный стиль беседы в целом ему нравится.
— Ну, что уж вы, Сергей Михайлович? Для человека вроде вас, – разумного и грамотного, я подразумеваю, – тут никаких запретов нет. Спрашивайте, что хотите, и я охотно вам отвечу. Так говорите, что при вспышке молнии наш дом от озера был виден? Других таких домов поблизости, насколько знаю, нет. Следовательно, вы его и видели. А если вы увидели, могли увидеть и другие. Одни увидели – и позабыли. А вы поднялись и направились сюда. Вы уж извините, что я повторяюсь. Да так ли уж один дух приключений и фаянсовое любопытство могли вас зацепить и привести сюда? Поверьте, я все понимаю и не прошу, чтоб вы ответили. Чего у вас в душе вам лучше знать. Но это так, ремарка к слову. И вот чего еще хочу добавить, чтобы вам не думалось. Что бы вы ни говорили и ни спрашивали, мне очень нравится общаться с вами. Такому собеседнику, как вы, можно позавидовать. Считайте это отражением реальности и комплиментом впрок. Да, нас свел несчастный случай. Но я решительно не прогадал, что предложил вам здесь остаться. И вы, надеюсь, что не прогадали, во всяком случае, наполовину залечили ногу, да и на руке, смотрю, всего ничтожная царапина осталась.
— Да, царапины на теле живо зарастают, это не рубцы.
Тушин пожалел, что легкомысленно сорвался, хоть и имел объектом своей реплики больше самого себя. Разговор вошел в такую фазу, что начал тяготить его; но говорить, чего он думает, как и разбирать сейчас глубинные причины его состояния, было бы неосмотрительно, да и бессмысленно. Во время этих диспутов он ощущал себя как в перевернутом пространстве, в котором все казалось чуточку гипертрофированным, утопичным. Справа от него было осененное налетом жизненного знания и не афишируемого делового продвижения лицо смотрителя. Тот глядел куда-то в книжный угол комнаты и мимикой как повторял конец последней фразы.
— Да, рубцы на теле остаются на всю жизнь. Увы, но так бывает, это разговор отдельный... Однако же мы с вами нынче засиделись!
Ни окон, ни часов среди библиотечных полок не было. Откинувшись назад, он достал из брючного кармашка на цепочке свой брегет, отщелкнул крышку с римским циферблатом, взглянул и сразу же убрал на место; вынул из нагрудного кармана телефон и стал звонить Айфалу.
Взяв в руки костыли, Тушин приподнялся с кресла. Хозяин никогда не провожал его. По правилам регламента он уходил отсюда первым.
— Простите, если я вас уколол своей последней фразой. Жизнь сложна и не настолько коротка, чтобы сгоряча судить о людях. Меж тем моя нога, похоже, в этом деле главный камень преткновения. Не получи я травму или если б не разбился телефон, так разговора этого и не было бы. Чего это, закон стехиометрических случайностей?
Опершись в подлокотники, Герман Поликарпович поднялся тоже.
— Ну, своя алхимия тут есть. Я не обиделся на вас, вы правильно сказали. Хотя, на мой взгляд, дело все же не в царапинах. Они, бывает, и на ровном месте возникают. Подумайте, так ли уж случайно вы упали, получили эту травму?
Фраза прозвучала как апофеоз, в такой тональности, что можно было и не отвечать.
Заполучив команду к действию, Айфал явился мигом и вошел без стука. Чтобы подняться на второй этаж, в комнату, что отвели для Тушина, надо было, следуя по коридору, сделать два зигзага и через тамбур выйти к полукруглой лестнице, перед комнатенкой с топчаном, где бинтовали ему ногу; приостановиться, посмотреть наверх и прежде чем взбираться, отдышаться. Тушин ковылял по коридору впереди. В отличие от Фрола, с Айфалом, который четко следовал корректной форме обращения, он был по-прежнему на «вы», что выглядело, как ему казалось, несколько несообразным. И когда начал подниматься по неподатливым, норовисто ползущим вверх ступеням, опираясь на один костыль и на перила, чувствовал, как этот жилистый чернявый парень дышит ему в спину и шебаршит подошвами по толстому ковру. Если его ни о чем не спрашивали, Айфал предпочитал помалкивать, при этом пунктуально исполнял, что наказал ему смотритель, и был мимически разочарован, если его натиск останавливали. У Тушина не было большой уверенности в том, что если он нажмет на болевые точки этого благонадежного служаки, то разузнает что-то новое или расположит того к менее официальному общению. Но если завтра он начнет передвигаться с клюшкой, то подходящей для того возможности могло уже не подвернуться. Он думал, что сказать, чтобы ненароком сильно не обидеть доблестного провожатого, и спросил первое, чего пришло на ум.
— Скажите, а если бы вам приказали на руках меня поднять наверх или сказку на ночь рассказать, вы бы это тоже сделали?
Его ирония как будто бы ничуть не оскорбила парня.
— Смотрителю виднее, — с некоторой задержкой прозвучал ответ. — Ну, на руках еще поднял бы, вы не такой тяжелый. А сказок я не знаю.
— Полноте, из детства так-таки чего-нибудь и не запомнили. Разве вам их не читали? У вас и имя непростое, сказочное. Оно чего-то означает или вас так в честь кого-то из родных назвали?
— Если это вас интересует, мое имя переводится – неувядающий, ну, или что-то вроде этого, — из-за спины сказал Айфал. — Моя мать гречанка. Про остров Тасос на Эгейском море слышали? Так вот, я там и вырос. Потом, когда родителей не стало, сюда уж перебрался. Не из-за денег, так сложилось.
Тушин понял, что попал своим вопросом в точку, и, переступая по ступеням, продолжал допытываться.
— Ну вот, выросли на родине Эдипа и Тесея, а говорите, что легенд не знаете!
— Легенды знаю. Но вы меня о сказках спрашивали.
— То есть вы в них верите, в легенды?
— Верю. Так когда-то все и было. Это их потом уже водой разбавили.
При воспоминании о своем доме парень стал заметно разговорчивее, чего с ним раньше не случалось. Хотелось заглянуть в его лицо, увидеть, что написано в глазах, но он шел для страховки в шаге сзади, а озираться было затруднительно. Выкрашенные в черный цвет перила под ладонью становились влажными; подъем наверх по спотыкавшимся ступеням все еще давался нелегко.
— Думаете, древние легенды после исказили?
— Нет, не исказили, а разбавили водой для понимания невежд.
Тушин все-таки не утерпел и оглянулся боком, увидев твердый тонкогубый полупрофиль парня.
— Да, когда нет полной ясности в чем-либо, то это порождает суеверие, младшую сестру невежества.
— Младшую сестру? — переспросил Айфал. — А старшая какая?
Тушин, ковыляя по ступеням, промолчал. Айфал помедлил и, делая как бы поблажку за его мучения, добавил:
— Да, проще было лифт тут сделать. С вами еще полбеды, а когда бывают вечеринки, барышень наверх приходится подчас и впрямь чуть не на руках нести.
— Едва ли это так уж неприятно.
— Не в этом дело. Они хотят, чтоб их аж до постели донесли. Ну, и так далее... А нам ни в коем случае нельзя. Я это так уж спонсорскую помощь им оказываю, у нас совсем другие здесь обязанности.
— Сочувствую! — подтрунивая, вставил Тушин. — Знаете, в первый день я немного походил на костылях по коридору и неожиданно услышал где-то рядом шорохи. А что в другом конце на этом этаже, за балюстрадой? проход в соседнее крыло? Там кто-нибудь живет?
— Да, там комнаты хозяина. Но дверь туда с хорошей изоляцией, да и мышей здесь нет. Боюсь, что шорохи вам показались.
На лестничной площадке задумчивый Айфал отдал ему второй костыль и, пожелав спокойной ночи, распрощался.
От лунного мерцающего неба за окном в комнате был сизый полумрак. Не зажиная света, Тушин подошел к кровати, сунул под нее прискучившие костыли и положил на стул у изголовья раздобытую Айфалом трость, чтобы уж начать подъем с ней утром. Из-за возможного приезда этого дизайнера завтрашние планы нарушались, вылазку к шоссе придется отложить. Но он решил, что сможет сделать это послезавтра. Конечно, можно было подосадовать на то, что его отъезд по изволению каких-нибудь незначащих причин каждый раз откладывался. И все-таки по внутренним мотивам отсрочка запланированной акции в этот раз его как будто воодушевила даже. После разговора со смотрителем цепочка смутных образов роилась в голове. Возможно, Фрол и прав: дальнейшее зависит от того, как лягут, сложатся события, как знать, чего еще он тут увидит и узнает. В мистический, ничем необоснованный сюжет происходящего рассудок верить запрещал. И все же с самого начала вокруг него или внутри него происходила непонятная игра, мистификация. Смотритель даже не скрывал, что занимается контролем настроения людей, манипуляцией их поведения и потайным надзором в зоне отдыха. Не дом, а чертов черный ящик!
Глава 4
День от избытка солнца щурился и заливался радужными бликами на стеклах, вокруг все хорохорилась сочными природными цветами красок, в которых можно было потеряться, и в глазах рябило. Асфальтовой дорожки, которая шла от крыльца до утопавшей в зелени калитки, было не узнать. Идя немного под уклон, вся она была в густом бордюре высаженных роз и красных гладиолусов, зрительно кайма цветов метрах в двадцати сходилась по обеим сторонам перед шатром плакучих ив, ныряла в них и пропадала. Забора за растительностью видно не было, контуры его угадывались по плотной окаймлявшей полосе кустов и невысоких моложавых елей. Вглубь парка от крыльца вели еще дорожки, поуже и песчаные, обложенные по краям разводчатым булыжником, и друг за другом тоже исчезали в тени крон. Стараясь вспомнить, как помощники смотрителя под руки вели его сюда, Тушин удивлялся, что едва не все забыл. Опираясь на резную буковую клюшку, которую в знак уважения к нему все называли тростью, он стоял у деревянной лавочки перед крыльцом и ожидал при своем глупом положении трагикомичного момента презентации. После завтрака Фрол с хитрым видом сообщил, что тот специалист, который занимается здесь цветоводством и декоративным оформлением, приехал и что смотритель, отложив свои дела, хочет лично выйти, чтобы должным образом представить их друг другу. Так что без пятнадцати одиннадцать Тушину пришлось проковылять по коридору в ванную, чтоб в аэрозольной пене сбрить отросшую щетину; затем окинуть взглядом в зеркале свою неколоритную фигуру с этой тростью, что делало его похожим на молоденького старичка с подагрой, и после этого самостоятельно спуститься вниз по лестнице. Психически еще была боязнь неверно опереться на ногу, вышагивал он неказисто, – со стороны так, видно, как паук на трех ногах. Но хромота была по преимуществу остаточной защитной функцией, последствием перенесенной травмы и при ходьбе, когда он наклонял и поворачивать стопу, та больше не болела.
Герман Поликарпович ни в чем не изменял себе, как и во время регулярных встреч по вечерам был пунктуален. Ровно без одной минуты до назначенного срока где-то в глубине коттеджа отворилась дверь, и стали слышны голоса с лидирующим женским смехом. Похоже, господин смотритель рассказывал дизайнеру какой-то презабавный анекдот, который должен послужить своим вступлением к последующей церемонии знакомства. Пробуя придать себе счастливый вид, Тушин сунул телефон в карман, отставил свою трость левее и неуклюже повернулся лицом к застекленной двери. Через секунду как на авансцену из-за занавеса статно вышли две фигуры: литой абрис смотрителя, наполовину в белом и наполовину в синем и около него, как вешний одуванчик девушка в цветастом светлом платье. Ей можно было дать лет двадцать с хвостиком, от силы двадцать пять. Понятно, что у некоторых девиц, пока ты их не знаешь, всё искупает внешность. В том, что она говорливая и миловидная, существенной помехи тоже не было. И все же Тушин ожидал, что этот садоводческий специалист окажется постарше.
Герман Поликарпович шагнул назад и вбок, чтоб было видно каждого, и сделал светский жест.
— Вот, позвольте вам представить нашего, неволей обстоятельств, пленника и дорого гостя. Сергей Михайлович, писатель. Я стороной навел тут справки, — подмигнул он Тушину. — Все книги нарасхват и критика нахваливает. А это, прямо скажем, редкость.
— Да, если критика играет на литаврах, это редкость, — процедила девушка. — Меня звать Ксенья. И прошу без отчеств, по-моему, они все портят.
— Ну, глядя на вас, с этим трудно согласиться, — слащаво молвил Герман Поликарпович. — Я всех называю по старинке, как заведено. А вы уж сами тут решайте. Ксенье Николаевне я вкратце рассказал, чего случилось, и попросил, чтобы она вам уделила время, чтобы показала парк и заодно рассеяла возможные недоумения, А сам я вас на этом покидаю. Извините, служба!
Он благодушно помахал рукой с крыльца, шаркнул парусиновыми туфлями и удалился.
— Так что, пойдем гулять по парку? — посмеиваясь вслед ему, спросила девушка. — Прикажете вас называть по отчеству, как велено? или обойдемся именами?
Пробуя не придавать значения ее изящным формам, Тушин с деланно бесстрастным выражением поковыривал концом своей клюки песок.
— Думаю, что обойдемся. Помощники смотрителя меня уже достали местными формальностями.
— Да, здесь так заведено. Но вы не думайте, что Герман Поликарпович так свято чтит регламент, с глазу на глаз он иной раз называет меня Ксюшей.
Тушин к ней из-подо лба присматривался, передвигая клюшкой.
— Ксюша звучит ласково и по-домашнему. Не удивлюсь, если вам самой такое имя больше нравится. Герман Поликарпович – психолог.
Покачивая головой, девушка заулыбалась.
— Еще он мне сказал, — добавил Тушин, — что здесь есть экзотические уголки. Выходит, парк довольно протяженный?
— По площади примерно восемьдесят соток. Здесь много чего есть. Плодовые деревья с левой стороны от дома. А здесь естественный лесной массив, насколько можно, разрядили, высадили завезенные растения, ну, и снабдили разными удобствами с декоративным оформлением. Но в основном осталось все как раньше. Так вы хотите сразу в эти экзотические уголки отправиться?
— Надеюсь, с вами я не заблужусь.
Она стрельнула на него глазами.
— А вам хотелось бы? — и двинулась вперед по убегавшей под листву дорожке.
Некоторое время Тушин созерцал ее фигуру с двуцветными в отлив рыже-каштановыми волосами, занятными кудельками и прядями разбросанными по плечам; пробовал представить только что увиденный, похожий на цыганский, скругленный книзу профиль с темными масличными глазами, и понимал, что она ощущает его взгляд, а про себя сама его оценивает. Делать преждевременные выводы он не хотел. И все же не исключено, что у смотрителя в таком знакомстве был свой умысел, тактический расчет. И что тот думает, когда иной раз называет ее Ксюшей, тоже было ясно.
Дорожка не была достаточно широкой, передвигаться по ней можно было лишь гуськом, что создавало для обоих неудобства, если девушка смущенно невзначай оглядывалась. Похоже, что подобную экскурсию она тут проводила в первый раз, поэтому была напряжена, обдумывая тему разговора. Вскоре тропка вывела к раскидистому тису, перед которым в окружении берез была скамейка и лужайка. Березы шелковисто шевелили листьями, где-то в ветвях почирикивала птица и в воздухе от расстилающихся трав попахивало мятой. Место было в непосредственной близи от дома и уединенным; природа льстиво убаюкивала своим видом, хотелось разом отрешиться от всего мирского, забыться среди этого благословенного покоя, забыть и то, зачем ты здесь. Уголок был щедровитым и обманчивым.
Расставив пальцы, стараясь ими будто дотянуться до травы, девушка пересекла лужайку и остановилась перед тисом, поджидая Тушина. Пока он ковылял, она смотрела себе под ноги, пробуя не замечать, как он хромает.
— Это, надо думать, первое из экзотических местечек? — спросил он, приближаясь. — Я такие тисы в детстве на картинках видел. Когда же он был высажен? Ему не менее ста лет, поди?
— Думаю, гораздо больше. Тисы до трех тысяч лет живут. Не знаю, как он оказался здесь. Я не дендролог, а дизайнер, историей происхождения всего, чего тут есть, не занималась.
Она взглянула на его клюку.
— Петлять по тропкам и переговариваться тяжело. Пойдемте лучше по лужайкам, если вам это ваша нога позволит.
Выслушав ее наждачную учтивость, Тушин рассудил, что сразу лезть в бутылку не к чему.
— Я понимаю ваши опасения, у меня не лучший вид. Но эта хромота психологическая, надеюсь, скоро расхожусь.
— Тогда не отставайте, начнете падать, я вас поддержу. Так, значит, вы гуляли в лесопарке, потом случайно забрели сюда, упали в яму и сломали ногу?
— Нет, к счастью, не сломал, а подвернул. Теперь уже все зажило, так что могу вот обходиться одной тростью.
При слове «трость» она внимательнее посмотрела на его клюку и отвернулась. Оставив позади лужайку перед тисом, они прошли вдоль клинышка берез, в которых почирикивала птица, затем густой подстриженный кустарник, по сторонам которого стояли вязы, и побрели меж лиственных деревьев. Лужайки были неглубокими, с четкими декоративными границами; растительным ковром с бордюрами они кружились по бокам, то расходились, то смыкались, извиваясь у стволов, и создавали дальше новые лужайки. Боясь на ровном месте оступиться, Тушин концом клюшки упирался в дерн и ждал, когда тот, наконец, закончится.
— Да, любопытный парк! Воображаю, сколько надо было сил и времени потратить, чтоб все вокруг благоустроить.
Девушка шла рядом, стараясь обходить участки с бугорками, и изредка поглядывала по сторонам с тем выражением, как будто делала обход своих апартаментов.
— Знаете, мне кажется, что вас не так уж трогают местные растения. Но если вы хотите, то могу вас просветить. Герман Поликарпович когда-то по каталогу сам подбирал все саженцы. Ну, и как у вас мужчин бывает, – высадил и позабыл, решил само расти обязано. Когда я появилась тут, все было подзапущено. Группа женщин, которых сюда присылают, делает уборку и стрижет траву с кустарником. Цветы они еще, бывает, поливают, но как чего растет, какой уход положен, их нимало не заботит. Так что да, вы правы, мне пришлось изрядно повозиться, чтобы из заросшего участка местность возле дома превратилась в сад.
— Причем, похоже, вы вложили в приусадебный ландшафт не только силы, но и душу, — думая расположить ее, заметил Тушин. — Но и обустроив все, внутренне вы не остыли. Насколько вижу, вы здесь сердцем отдыхаете и ищите, что следует поправить.
— А разве у людей, которые весь день проводят за столом и что-то сочиняют, чтоб после можно было это прочитать и насладиться, происходит по-другому? Разве вы не вкладываете душу в то, о чем вы пишите?
Тушина приятно поразил ее ответ, девушка была и впрямь сообразительна.
— Это в основном стихийный акт, почти что бессознательный. С вложением души и не у всех и не всегда как надо получается. Герман Поликарпович маленько перегнул, когда знакомил нас. Книга у меня пока всего одна, не несколько, как он сказал. Но ее и в самом деле хвалят.
— Да? По-моему, количество здесь мало чего значит, — растянуто произнесла она. — Хотя, среди моих знакомых нет писателей. Признаюсь, что знакомство с вами для меня в диковинку. Сейчас у вас, выходит, вынужденный перерыв в работе? Но вы же не лишились своего конька, живете тут, все примечаете, запоминаете? А после? как это бывает? Вот мы идем, о чем-то говорим, все вроде буднично. И вдруг потом вас осенит, и вы опишите это в каком-нибудь рассказе? Так?
— Может быть и так, как вы сказали. Идея иногда является внезапно. Или она связана с каким-нибудь курьезным случаем или все увиденное где-то ранее служит для письма катализатором и фоном. Да, дома у меня уж начата одна глава. Но, взявшись за нее, я еще плохо представлял себе, что будет дальше. А скопом все выкладывать, что накопилось на душе, и этим делать книгу неблагодарственно заумной или с утопическим сюжетом мне бы не хотелось. Ведь согласитесь, что человеческих утопий того или другого рода в жизни без того хватает. Разные абсурдные идеи, которые грозят всерьез осуществиться, не надо в залежах библиотек искать, порой они у нас под окнами.
Тушин думал, ухватиться она за краешек подсказки или нет. От более прямых вопросов он пока воздерживался. Но эта умненькая Ксенья вполне могла быть засланным шпионом. А если так, то все, чего он скажет, будет в ее редактуре передано дальше, тем более, если со смотрителем она в коротких отношениях. Какой-нибудь смертельной подоплеки в этом не было, для самого себя он не усматривал угрозы; но остеречься бы от заявления своей критической позиции не помешало. Во время полемических вечерних разговоров со смотрителем он не стремился до последнего скрывать, что думает; но и не собирался раньше срока все выкладывать наружу.
Оброненная фраза вроде бы ее задела. Она могла бы пропустить, что он сказал, не подавая виду переключиться на другую тему; но, очевидно, рассудила, что это выставит ее особу в ложном свете.
— Это вы на деятельность местного хозяина, что ли, намекаете?
В голосе ее не прозвучало ничего, чего могло бы вызвать подозрение в сарказме. Она сказала это, сделала шажок вперед, перевела глаза на джинсы Тушина, взглядом поднялась по ним и торопким прикосновением пожала ему руку.
— Не беспокойтесь, под пытками я вас не выдам! И все же вы хватили через край, по-моему. Да, Герман Поликарпович горит своей идеей. Но почему вы называете ее абсурдной? Если люди перестанут думать о своих невзгодах, то, сколько сил они при этом сберегут? Не думаете, что этот сэкономленный резерв можно было бы употребить на что-нибудь полезное? Иные люди, правда, что ни сделают, всё криво.
— К вам это не относится, насколько вижу.
— Ну, это ваше мнение. Вы мало меня знаете.
— Вы подаете мне надежду.
— Да? — Она опять взглянула на его опору и хихикнула.
Кроме всего прочего она была еще находчивой; правильнее было бы сказать – находчиво-упрямой. Достаточно уж изучив характер Тушина, смотритель, видно, решил сделать ему тут троянский маленький подарок.
— Вы угадали, я хотел узнать, чего вы скажете. Но я имел в виду не отвлеченные идеи, а те методы, с помощью которых те или иные умствования воплощаются. Мы тут откровенно разговариваем вечерами. По-моему, Герман Поликарпович сполна не открывает свои карты; я тоже прямо ничего не говорю пока. Мы спорим по отвлеченным философским направлениям, в этом есть своя интрига, недосказанность, игра ума, которая щекочет любопытство каждого. Вместе с тем все то, чего я вижу в этом доме, мне мнится, ну, как бутафорией, внутренней мистификацией. Я как оказался персонажем книги, которую еще не написал. Но я уже тут не хозяин образам и действию, все происходит и со мной и без меня по загодя известному сценарию.
— Тому, что воплощает Герман Поликарпович?
— Да. Но, невзирая ни на что, я ото всей души признателен ему за помощь
Выслушав, она хотела вроде рассмеяться.
— Нет, ей-богу, вы слишком мрачно все обрисовали. Я понимаю, ваша неожиданная травма и то, как вы оказались здесь, дает вам право строить несусветные предположения. У вас богатое воображение и вы рисуете себе едва не заговор. Но все, о чем вы говорите, осуществляется официально. Ну да, народ не посвящают во все тонкости, не говорят, что иногда подглядывают, следят за настроением и поведением. Да и зачем кому-то знать об этом? Людям правду никогда не говорили. А жизнь как шла, так и идет. Потом, каким бы утопическим вам ни представлялось что-нибудь, но для человека занятого делом это все равно мечта. Я имею в виду то, чем занимается здесь Герман Поликарпович. Мечта как воплощение каких-то своих давних упований и желаний. Чего плохого в том, что он пытается осуществить это, не фантазируя, а действуя?
Тушин пробовал понять, зачем она произнесла такой помпезный монолог. Слов было многовато; ее красноречивость выглядела так, что она хочет убедить его в своем чистосердечии, хотя сторонкой думает иначе. Он не был на все сто уверен, что поступает правильно, делясь своими впечатлениями. Но что-то в тоне ее голоса располагало, не позволяло думать, что она не больше чем притворная пустышка, тупо заучившая, что надо отвечать при случае.
— Да, я понял ваше замечание. Но я и говорил об этом преимущественно с позиций своего ума или сознания. Ведь согласитесь, так или иначе все исходит из наших представлений и сознания и через них проходит. Допустим, что после многократных посещений лесопарка, в особенности в зоны отдыха со всеми тамошними выдумками, мне и могло бы придти в голову на свой манер перекроить это и сочинить чего-нибудь подобное тому, чего я вижу здесь. Но это вымысел, я никому бы не поверил, что все такое может быть в реальной жизни.
— В реальной?
— Вас что-нибудь смущает в этом выражении?
— Ну, вы же ведь художник, – как вы понимаете реальность? Или вы считаете, что в том, чего вы нарекли реальной жизнью, ничего такого нет?
— Конечно, есть. Но это частности. Я говорил о воплощении идеи.
— Ага, о воплощении!
Его ответ привел к глубокой паузе и вызвал выражение раздумья на ее лице. Опрятные лужайки по бокам закончились, оба вышли на дорожку, по которой можно было идти тоже вровень, но теснее.
— Так, может, у вас просто авторское самолюбие задето? — лукавым голосом добавила она. — Сами же сказали, что могли бы описать что-нибудь такое. А тут оно само взяло да и явилось, как будто кто-то вас опередил?
Тушину подумалось, что она будет поумнее тех романтически настроенных особ, которые ему до сей поры встречались, по крайней мере, рассудительнее. И все же быть с ней слишком откровенным ничего другого кроме неприятных неожиданностей не сулило.
— Простите, это чисто женский вывод.
— Так что же, я попала пальцем в небо?
— Ну, одна десятая от правды в этом есть.
В ее глазах, которые она не прятала, как это обычно делают девицы, еще поигрывало тонкое лукавство.
— А вам не приходило в голову взять и переделать все по-своему? Ну, если вам чего-то не по вкусу.
По-видимому, это надо было понимать как стеб.
— Так вот, взять и переделать? И как вы себе это представляете?
Она показывала женственный овал лица в каштановых волнистых прядях и не отводила взгляд.
— Не знаю. Это вы писатель... Все переделывать не надо.
Идя наизволок от дома, они приблизились, должно быть, к самой удаленной точке парка. Изрешеченный сверху лиственными кронами, вдоль каменных декоративных горок с вьющимися белыми цветками и ряда голубевших елок у беседки в стороне, здесь протекал ручей. Мерное журчание воды то затихало как от подхватившего звук ветерка, то вновь вторгалось в шелест лип над головой, играло с ними в мелодичный консонанс, струилось двуединой песней и на все лады перекликалось. Созвучием и силой красок это место отличалось от того, где они были раньше. На всем вокруг лежал тот упоительный покой, какой нечасто встретишь в черте города. Было ощущение, что это таинство ручья и шелеста листвы существовало тут из века в век и никогда не прекращалось. Но тонкое очарование природы нисколько не навеивало грусть. На память приходили поэтические строки изо всего того, что было сказано об этом прежде. Здесь словно бы кончались все житейские пути с их суматохой, тщеславным поиском чего-то «главного». Перед природной негой разум пасовал, всё призывало здесь к такой же простоте, открытости, к такому дарственному состоянию души, что ищешь сердцем меж хлопот и ждешь. Тушин относился настороженно к таким восторженным мгновениям, когда утрачивал самоконтроль, и все-таки ему знакомо было это чувство. Он неподдельно услаждался тем, что видел, хотел сказать об этом, но, не желая выглядеть сентиментальным, старался сдерживать свои эмоции.
Заметив его любопытство, Ксенья показала на цветы.
— Это – моя гордость, солнцецвет. В наших краях уникум. Не знаю, как другие, а я частенько прихожу сюда. То место перед тисом, где мы были, в трех шагах от дома. А сюда мало кто приходит. Журчание ручья и тишина вокруг. Как сяду в перголе, так сразу забываю, где я нахожусь.
Она сама была как переменчивый ручей, а ее вьющиеся волосы, в два цвета, делали растительной природе вызов.
— Значит, вам порой забыться тоже хочется? А то я, было, заключил, что вы рациональны. Да, здесь восхитительно. Не удивлюсь, если вы вдруг превратитесь в фею. Главное, что это не мираж и не утопия. Действительно, можно обо всем забыть и наслаждаться.
— О, как вы заговорили! Хотите, чтоб я вас зачаровала?
Она поправила свою прическу, заулыбалась и взяла его под локоть.
— Вы не устали? Пойдемте в перголу, там не печет и можно отдохнуть.
Выше, через камни у ручья был перекинут мостик. Они по очереди перебрались на соседний берег, дошли до арочного входа и сели на скамью в беседке. Поверху с обвитой жгутиками листьев деревянной обрешеткой, внутри конструкция была уютной и глядела аркой в сторону озер. Присев, девушка перекрестила ноги, выставив округлые колени с оголившимися бедрами. Затем, взглянув на Тушина, видать, решила, что эта поза – вызывающая; одернула подол и села поровнее.
— Что? так уже лучше?
— Как будет вам удобнее. Могу предположить, что вы уже не раз сидели с кем-нибудь здесь и о чем-то разговаривали. Вопрос лишь с кем? Помощникам смотрителя, насколько знаю, такие вольности запрещены.
Он перевел взгляд с выреза на лифе ее платья в направлении бежавшего меж мшистых бугорков потока.
— Ручей впадает в озеро?
— Да. Неясно, что хотели вы сказать до этого, но рада, что вам тут понравилось. Говорят, от этого ручья некогда произошли три местных водоема. Герман Поликарпович на свой лад называет их Великими. И знаете, при ветре поверхность одного, бывает, что проблескивает сквозь листву.
Возможно, что ей было это невдомек; но от ее близости Тушин начал ощущать знакомую чесотку в грудной клетке. Всего как в полуметре от себя он видел линию упругих бедер и контур бюста под слегка просвечивающим лифом платья. Вертя в руке свою клюку, он стал прикидывать, когда в последний раз имел контакт такого рода, и понял, что с тех пор прошло уже два месяца. Чего б она ни говорила, размышлял он, но в этом райском уголке серьезный разговор того гляди переползет в другую плоскость, все кончится заученным верчением вокруг ее фигуры и какой-нибудь банальностью. Надо было чем-то остудить свой раж, нельзя же было так вот обок с ней сидеть, сопротивляться самому себе и рассуждать на пафосные темы.
— Знаете, бывает, что и в людях что-нибудь проблескивает сквозь напускное равнодушие или хладнокровие. Вы так привыкли получать тут комплименты? Не поняли, что я хотел сказать, а сердцу все равно приятно?
Она расхохоталась.
— Прекрасно поняла, не сомневайтесь! Думаете, что со смотрителем у нас тут шуры-муры? Вы сам ничуть не лучше. Признайтесь, что вы слушали меня до этого, развесив уши. Вы вроде бы хотите отыскать во мне, чего вам импонирует, а видите – сквозь призму того положения, в котором оказались, совсем не то, что есть. Да, я вас привела сюда не просто так, хотелось посмотреть, как это на вас подействует, и что вы скажете. Вы все еще хотите, чтоб я превратилась в фею? или видите во мне шпиона?
Тушина и удивил и умилил ее воинственный напор.
— Ну, не совсем. Вы по своим служебным функциям близки к смотрителю, заминка только в этом. Но вы пообещали, что будете молчать под пытками.
— Выходит, есть чего-нибудь такое, чего вас основательно тревожит?
— Есть.
— Тогда скажите, что заставляет вас задерживаться в этом доме? Причина та же самая, которая вас привела сюда? И это как-то связано с той вашей книгой, которой пока нет. И вы боитесь, что, уехав раньше, до того, как что-нибудь произойдет или до того, как вы очнетесь, извините, вы так и не закончите ее? Или это будет что-нибудь совсем другое, к чему вы раньше побоялись бы и прикоснуться. Когда вы пишите, то ловите себя на чувстве двойственности?
— То есть, исчезаю ли я как субъект при этом?
Пусть не по форме, а по сути дела она выразилась метко. Покручивая клюшку, Тушин начал представлять, что будет, если она вправду превратится в фею. В народных сказках и в легендах так бывает. Но как это проявится в реальной ситуации? Окажется ли панацеей, выходом из положения? Он мог увлечь ее каким-нибудь рассказом, чтоб она быстрей сдалась и разомлела. Он поступал так иногда. С той целью, чтобы разузнать побольше, это бы сейчас сгодилось. Но после, как это бывает в жизни, все вновь бы возвратилось на круги своя.
— Не знаю. В том, что вы сказали, слишком много демонизма, мистики. Я предпочел бы относиться ко всему, что вижу здесь, более рассудочно, спокойно. Но чувство, о котором вы сказали, ну, – что я тут пленник собственного вымысла и что того гляди очнусь от этого, и верно, нет-нет, да и мелькает.
Держа ладони на коленях, она смотрела в сторону бежавшего потока, на купы изумрудных крон, в которых стальной блеск ручья терялся из виду, и улыбалась своим мыслям.
— Что если Герман Поликарпович и сам в плену такой идеи или вымысла? Конечно же, он понимает, для чего он что-то делает. Но я говорю о чувстве. Что, если вы ему нужны тут для контраста? Простите, но, по-моему, мужчины так и остаются взрослыми детьми до самой смерти, играют в те же побрякушки, хотя и называют их идеями. А женщины лишь приспосабливаются.
Тушин недоумевал над круговыми поворотами высказываний, чего будило в нем разноречивые желания. Он чувствовал взрывоопасность этой темы, которая могла остановить поток ее самосознания, придать беседе пустоватый вид; но не желал, чтобы она одерживала верх над ним. Он думал, что если скинуть ее с пьедестала, который она потихоньку возводила, то она, глядишь, собьется со своих честолюбивых мыслей, вспомнит о своем естественном начале и скорей проговориться.
— Ладно, если бы вы приспосабливались, это от природы. Но вы еще и вдохновляете. Мужчины простофили, у них это на лбу написано. Чем больше комплиментов получаете от них, тем они глупее в ваших глазах выглядят. Скажете, не так?
Она восприняла это, как он и ожидал.
— Вы это с умыслом сказали, чтобы обозлить меня? Чего вы привязались к этим комплиментам? На женоненавистника вы не похожи. Мужчины или женщины, мы все участвуем в одном широком представлении, но с разными ролями.
— Да, и многим это нравится: думать ни о чем не надо.
Глупо было бы винить ее за это, и все же вырез ее платья, в котором была своя недомолвка, действовал на нервы. Умные девицы обладали той особенностью, что их припрятанная за стерильными словами сексуальность мутила разум еще больше.
— Нас постоянно что-то в сторону уводит. Еще раз повторяю, я говорил лишь о своем сознании, рассчитывал, что вы чего-то проясните. Но вы все время уклоняетесь и вынуждаете меня сказать, чего я думаю. Что ж, хорошо, я сделаю попытку. Хоть это и прискорбно, но до известной степени мы все находимся в плену своих идей. Нас это изнутри подпитывает, не дает вконец расклеиться. Личные невзгоды и несклепистые частности политики – одно. Но если чья-нибудь идея выползает из тени на свет и как поветрие распространяется, то это всякий раз приводит к катастрофе. Хуже, если человек становится пожизненным рабом своей идеи и начинает вкладывать в нее все силы, живет ей, если он и не маньяк, а потому, что ничего другого больше не умеет. Наши разговоры со смотрителем крутятся вокруг одной и той же темы. Во взглядах мы расходимся. Но тут еще как посмотреть. Одно бесспорно: человечество не хочет наступать на те же грабли, считает, что пусть уж лучше будет социальный допинг, легкая приободряющая марихуана, видимость того, чего в действительности нет.
Думая, как отнесется она к этой отвлеченной выкладке, он покрутил в ладони клюшку.
— Я понимаю, все такие вещи не для женского ума, у вас другое восприятие. Но вы хотели, чтоб я высказался.
— Да? — произнесла она. — Я вас не просила ни о чем таком, мне было интересно, что у вас в сознании. Но хорошо, что рассказали, я запомнила.
Тушин делал над собой усилия, чтобы не размякнуть, и все никак не мог приноровиться к ней. Дело было не аскезе его воздержания и не в интриговавшей женской внешности, не только в этом, а буквально в том, что исходило изнутри нее, точно всепрощавший материнский свет, который можно было молча впитывать в себя, как в подростковом возрасте, и, незаметно покоряясь ему, восхищаться. Или уж она и вправду видела в нем взрослого ребенка? Слушала, перебирая пальцами по складкам платья, и, ожидая как чего-то невозможного, поглядывала вдаль.
— Да, три озера. Верхнее, среднее и нижнее. Даже собственных названий нет, не удосужились придумать. Но почему-то всех к ним тянет... Взять хотя бы вас. Вы там сидели и о чем-то думали, чего-то представляли, потом пошли сюда. Зачем? Будто вы не понимаете, что тамошняя зона отдыха служит как бы демонстрационным зеркалом, наглядным представлением о жизни в целом. Поэтому за ней так смотрят, берегут. Что лучше: отвратительная правда или вымысел? Разве вам не хочется сейчас обнять меня? Вот вам и ответ на все вопросы!
Переход был чисто в женском стиле, хотя и с дарственной отдачей. Внутренне она держалась, но ее внешняя защита стала, как ослабевать.
— Допустим. А вам от этого бы стало легче? Не думаю, что это все решит. Вопросы те же самые останутся.
Она с проворностью оборотилась в его сторону.
— Да, тогда вопросов будет еще больше. Так вы считаете, что я таюсь от вас? Ладно. Скажите, почему все думают, что если Герман Поликарпович порой мне отпускает комплименты, то я непременно должна быть с ним в интимных отношениях?
— Выходит, не один я так подумал?
— Я говорю о людях, которые сюда съезжаются в начале месяца по пятницам. О, вы их еще не видели! Хоть в мантию монашки облачись, разденут до гола!
Тушин убедился, что его маневр сработал. Ну, если только он чего-то видел в этой девушке, если он не выдавал, чего хотелось, за действительность!
— Да, про эти ассамблеи я уже наслышан. Они не вызывают никакого интереса у меня. Но Герман Поликарпович прикладывает все усилия к тому, чтоб я задержался здесь до пятницы.
— Думаю, он хочет испытать вас. Он ведь также председатель местного садового товарищества, ну, так это называется. Наверно в эту пятницу я и сама там буду. Но если вы останетесь до пятницы, то будьте начеку. Знаете, кто занимает близлежащие плантации? Эти его гости. Вы сюда по лесопарку вдоль забора шли? Я сама там не была, но мне рассказывали. Забор невзрачный, может показаться, что за ним обычные садовые участки. Хотя на самом деле, там у каждого лесистые наделы по гектару. И вдоль всего периметра лазерные датчики, чтобы не пролез никто. Плохо представляю, что это такое, но говорят, что охраняет их надежно.
— А от кого их надо охранять?
— Да чтоб никто не видел, как они живут. Это в ноту с тем, чем занят Герман Поликарпович. Озера для народа, а закрытые огромные плантации для избранных. Думаете, отчего тут содержание такое? Отчисления из местного бюджета, чтобы сохранялось равновесие.
— Для поддержания баланса сил?
Тушина не удивило, что она сказала; неясно было вновь: зачем? Для твердости он переставил свою трость меж ног и кистями оперся на нее.
— Вы неиссякаемый источник информации! А не боитесь, что я все это под каким-нибудь предлогом передам смотрителю? ну, или невзначай проговорюсь?
— Нет, вы этого не сделаете. Да и чего такого я сказала? Думаю, что вы и сам все это знаете, ну, или догадываетесь. Если люди ничего не могут изменить, им не припудренная правда уши режет. Когда я здесь, мне хочется быть проще. Вот и все.
— Вы так уверены в себе?
— Уверена.
Глядя на бегущий вниз ручей, Тушин думал о перипетиях жизни, о том, чего случается между людьми, когда совсем не ожидаешь этого. Девушка желала близости, он это чувствовал; но не телесного сближения в обычном смысле, а душевного. А компромисса между тем и этим он пока не видел. Всё то, что было у него на этом фронте прежде, более напоминало легкий скетч, раскрашенную пылкостью ума карикатуру отношений, на протяжении которых он перед собой оправдывался тем, что слишком занят для более серьезных дел в таких вопросах. Так что если он гипотетически попробует ее обнять, чего ей, несомненно, хочется, то этот акт закончится практической пощечиной. Пощечиной не действию, которого она желает, а тому, что он чего-то проглядел в ней, извратил.
— Любопытно, о чем вы думаете, когда вот так глядите в сторону? — спросила она, цаплей снова залезая в его мысли. — Что, перед вашими глазами уже витают будущие образы романа? Или вы в своем уме все-таки желаете раздеть меня, поэтому глаза отводите?
Вопрос был как замысловатый многослойный торт с начинкой.
— Прямо уж раздеть? Мне кажется, что вы не так податливы. А что бы вы предприняли, если бы я все же попытался сделать это? Нас ведь здесь никто не видит.
Тушину хотелось испытать ее; любая девушка, скажи он так, должна была ответить дерзостью или, отведя взгляд, промолчать.
— А что, есть какая-нибудь разница? — ответила она. — Если б я хотела, могла бы сделать это и на людях. Или вы и тут подводите все к своему сознанию?
— Да, и к своему и к вашему. Герман Поликарпович намного старше вас, у одиноких деловых холостяков такого возраста отеческое чувство часом переходит в нечто большее. Неудивительно, что вас считают его пассией. Бывают и такие женщины, которым это нравится.
— Думаете, что я рассчитываю что-то выиграть на этом?
— У вас таких расчетов, полагаю, нет. Но люди выбирают то, чего понятнее. Психологически им так удобнее.
Видимо, она хотела получить такой ответ, пожала его локоть и кивнула.
— Да, им так удобнее. Они находят во мне что-то отличительное, поэтому хотят меня упростить, свести, чего понять не могут, к рядовой интрижке. А Герман Поликарпович им в этом потакает. Я не в обиде на него, а просто так.
Тушин ощутил себя гораздо легче от ее признания, хотелось заодно уж разобраться и в других вопросах, посеявших двоякую неясность в голове.
— Не думаю, что просто так. Причем, вы тут самой себе противоречите! Когда это коснулось вас, вы заговорили по-другому. Разве вы не строго судите о людях? Я понимаю, вам здесь тошно, а деваться некуда.
— Что значит некуда?
Голос ее дрогнул, она ждала, чего он скажет. И он рискнул продолжить.
— Хотите, поделюсь своими рассуждениями? Вы ведь для того и привели меня сюда?
— Возможно, — ответила она, не поднимая глаз.
— Еще до того, как я направился по лесопарку в эту сторону, при вспышке молнии я вдруг увидел этот дом. А еще ранее, когда сидел на берегу, то представлял как самого себя в своем романе. Такое иногда бывает, когда сочиняешь; до этого вы правильно сказали. Так вот. Мне кажется, что вы примерно в том же положении. Внутри нас охранительный рубеж, завеса, которая нас отделяет от действительных самих себя, но руководит поступками. Мы думаем, что искренни с собой, поскольку заглянуть за эту грань опасно. Вот мы и крадемся, как по лезвию ножа, и выбираем поукромнее местечки, в которых можно отсидеться. А если попадаем в сходственную с этой ситуацию, то думаем, что это нам приснилось.
Ее взгляд медленно поднялся.
— Понятно. То есть я сама тут пребываю в омрачении, поэтому смотрю на вещи искаженно?
— Может быть и так, а может, нет. Не знаю, насколько вы смирились с тем, что есть. Вы вот говорите, что приходите сюда, к ручью, любите здесь посидеть и обо всем на свете забываете. А что вы забываете? Задумайтесь, спросите у себя хоть раз. Уверен, что, как сделаете это, сразу же почувствуете зыбкость почвы под ногами. Все такие уголки мы наделяем флером романтичности, чтобы уйти от жизни, спрятаться на время в них. Сказать по правде...
Не зная, как она отреагирует на это, он осекся.
— Нет, вы уж продолжайте, коли начали! — поспешливо произнесла она. — Если скажете чего-нибудь не то, так я остановлю.
— Ну, за время нашей встречи я кое-что открыл для самого себя.
— Кое-что открыли?
На вид она была в том замешательстве, как если б сказанное относилось к ней, и она раздумывала, как относиться к этому.
— Что ж, если вам здесь так понравилось... А если бы вы тут оказались не со мной?
— С Фролом или же с Айфалом, что ли?
Она тихонько рассмеялась.
— Ну что это? Необязательно. Вы тоже на меня по-своему воздействуете. Но лучше эту тему нам не развивать.
— Чего, проблема в ваших отношениях с хозяином?
— Не только.
Искоса она взглянула на фигуру Тушина, словно бы желала угадать, понял ли он то, чего скрывается за этой репликой, и снова устремила взор куда-то вдаль... Чего хотелось в ту минуту этой славной девушке, и что она сейчас там видела? Или вместо трех искусственных озер перед ее глазами открывалось море? Сидя подле нее Тушину представилось, что они без долгих слов объединились и высоко парят в бескрайнем небе, несутся как во снах, что дух захватывает; и что он хочет дотянуться до нее, понять, как она относится к нему и почему он мысленно с ней рядом. «Надо рассказать ей все, надо рассказать, что в этом доме я совсем один и о неминуемой беде, которая ей угрожает!» Порыв был искренним, он не ожидал, что беглая беседа здесь, в беседке, так его захватит. Да, ему сейчас хотелось бы сказать, о чем он думал, вслух; открыться куда больше, чем полагается при первой встрече; высказать все то, чего ему казалось важным, нужным для себя и для нее. Но изнутри его чего-то сдерживало. Пока он размышлял, плененный чувством ее близости, и, позабыв в руке свою опору, в кармане его джинсов ожил телефон.
Он удивленно вынул трубку. Здесь ему на этот номер еще никто ни разу не звонил. Это был Айфал. «Герман Поликарпович приглашает вас и Ксенью Николаевну разделить с ним трапезу. Весь сад облазил, но нигде вас не нашел. Пожалуйста, поторопитесь!»
— Летим на всех парах!
Тушин сунул трубку в джинсы и с обескураженной гримасой повернулся к девушке:
— Нас приглашают на обед. Думаю, что это ради вас. Меня такой высокой чести еще не удостаивали.
Она хихикнула.
— Я слышала, чего он вам сказал. Не удивляйтесь! То ли еще будет. Но если Герман Поликарпович нас ждет, тянуть не стоит. Уж таков порядок. Вставайте, отсюда к дому есть дорога покороче.
— А вам охота, чтоб она была короче?
Ксенья поднялась, стоя перед ним, зарделась от настырных глаз и сделала шаг к выходу.
Глава 5
Айфал в заметном возбуждении, – что так же мало отвечало его складу, как снежная метель в засушливой Сахаре, стоял перед крыльцом, водил по сторонам лохматой гривой смоляных волос и переминался с ноги на ногу как разгоряченный конь. Он был в штиблетах без носков, в испачканной на рукавах косоворотке и в таких же форменных штанах, что и его напарник.
— Я думал, вы гуляете по саду, — сказал он напряженным голосом, переводя взгляд с Тушина на Ксенью. — В следующий раз не уходите далеко. Герман Поликарпович не любит ждать. Пойдемте, я вас провожу.
Минуя лестницу и боковые ветви коридора, он в кавалеристском темпе провел обоих в левую часть дома, услужливо открыл перед фигурой девушки отделенную темным шпоном дверь, расшаркался и удалился.
— А, ну вот! Милости прошу к столу! Входите и рассаживайтесь.
Герман Поликарпович был у окна, разглядывая что-то. Синюю рубашку, в которой вышел утром на крыльцо, он поменял на дымчато-вишневую, такого же свободного фасона. И в его живых глазах, как от удовольствия вновь видеть Тушина и девушку, плясали зайчики. Он энергично обогнул накрытый стол, галантно помог девушке усесться и, дожидаясь, когда Тушин займет место слева от него, как метрдотель стоял в торце стола, держась рукой за черную резную спинку стула.
— Судя по тому, сколько времени вы провели в моем растительном хозяйстве, вы должны были проголодаться, — промолвил он, присаживаясь. — Вот, чем Бог послал, как говорят...
На застланной столешнице, не меньше чем на пятерых по габаритам, был ряд фарфоровых сосудов – продолговатых импозантных супниц, зарытых и прикрытых клинышком матерчатых салфеток круглых мисок и стопа тарелок.
— Прислуги у меня на этот счет не предусмотрено, так что уж, пожалуйста, берите сами, что кому по вкусу. Мясной бульон с яйцом и расстегаями, суп-пюре из шампиньонов, дальше – фаршированные отварные луцианы и телятина с рассыпчатым картофелем и каперсами. Сам еще не пробовал, но меня заверили, не пожалею.
— Я не сильно голодна, — сказала девушка. — Ну, бульона бы немного съела.
Герман Поликарпович привстал, чтобы поухаживать за ней. Она следила за его движениями и щурилась как кошка на припеке. Ей, несомненно, нравились признаки внимания к себе, причем она нисколько не скрывала это. Оглядывая стол, Тушин положил себе из супницы половник аппетитного густого варева из шампиньонов. К гурманам он себя не причислял, но когда снял крышку, протертое грибное содержимое еще дымилось и источало такой сытный запах, что он решил добавить еще половину порции. Луцианы были на овальном блюде с бортиком, через который была перекинута салфетка, и тоже выглядели соблазнительно.
— Так это, что же, Фрол все приготовил? Он у вас тут на все руки. Как он поспевает – и по своим прямым обязанностям управляться и хозяйничать?
Налив бульона Ксенье, Герман Поликарпович присел и взялся за графинчик с водкой.
— Ну что вы? Фрол и сам хороший гастроном. Но всю кулинарию можно заказать по телефону. По рюмочке для аппетита не откажетесь?
— Разве только по одной. Я вижу, что у вас тут красное вино. Я бы лучше предпочел его с телятиной.
— Понятно. Вам, Ксенья Николаевна, я выпивки не предлагаю, я знаю, как вы к этому относитесь.
— Ну, что уж вы так? — улыбнулась девушка. — Я не столь категорична в этом отношении. Есть такие женщины, которые с предубеждением относятся к тому, когда мужчины выпивают. Видимо, они считают, что это умаляет их природу и лишает пальмы первенства. Нет, я крепкие напитки не люблю. А красного вина потом бы тоже выпила.
Герман Поликарпович осклабился.
— Ого, это на вас так наш гость подействовал?
Свою тарелку он наполнил до краев мясным бульоном, в котором бельмом плавало разрезанное пополам яйцо; разлил по рюмкам водку. Оба выпили и стали есть. Герман Поликарпович уписывал всё с настроением и быстро.
— Ксенья Николаевна, смотрю, молчит, — заметил он через минуту, придерживая ложку перед подбородком. — И говорит, неголодна. Могу предположить, Сергей Михайлович увлек вас разговором так, что вы и не заметили, как пролетело время.
— Представьте, вы не зря его нахваливали. Я еще не видела перед собой живых писателей. Несмотря на свою травму, Сергей Михайлович был очень мил и оказался так любезен, что приоткрыл мне некоторые тайны творчества.
— Скорее ремесла или занятия, — поправил ее Тушин. — Я тут рассуждаю прагматично: насколько это было творчеством, пускай потомки судят. Да, не сочтите мое замечание за проявление неуважения к тому, что вы сказали, но мне претит, когда литературную работу загодя уж называют творчеством. Если уж использовать такой эпитет, так творчеством можно было бы назвать ваш зримый вклад в благоустройство парка, все то, чего с таким отменным вкусом было сделано.
Кончиками пальцев девушка согнула и расправила бумажную салфетку, и на ее ланитах проступил румянец.
— Ну, это ваше личное суждение, спасибо. Но я имела в виду не конечный результат, хотя от и него немалое зависит, а то, что человеком движет. Я думаю, что в этом главное, то есть – квинтэссенция любой работы. Неважно, как это воспринимается другими. Ведь если человек талантлив...
— Талантлив? Нет, как воспринимается со стороны, так все и пишут, — снова внес свою поправку Тушин. — Вы бы эту проповедь в каком-нибудь издательстве произнесли! В мужском подходе можно усмотреть расчет, желание заполучить побольше. Но женские сентенции пленяют. Глядишь, чего-нибудь да изменилось бы.
— Эге, у вас еще не кончилась полемика? — воскликнул Герман Поликарпович. — Вижу, вы друг другу приглянулись. Нашла коса на камень? Забыл предупредить вас, дорогая, наш гость – великолепный спорщик.
— Вы преувеличиваете мои возможности на этот счет, — ответил Тушин. — Если меня вводят в искушение, то я воспринимаю это как вторжение в свои владения и защищаюсь.
Выслушав его кудрявый комментарий, Герман Поликарпович поднял кверху руку с ложкой.
— Вот видите, Ксенья Николаевна, каков наш гость? Помилуйте, уже сдаюсь!
Пикировка вежливыми колкостями Ксенье, кажется, была не по душе.
— Да, время пролетело незаметно, удивительно, — произнесла она, надкусывая из салфетки маслянистый расстегай. — По поводу устройства парка Сергей Михайлович наговорил мне множество любезностей, притом, что он, по-моему, уж не такой большой любитель флоры.
— Да, флора это как аккомпанемент, который действует на нас и иногда фальшивит, — ответил Тушин. — Возможно, что когда я целый день просиживал у озера и упивался флорой лесопарка, со мной так и случилось. Но я и вправду нахожусь в необычайном восхищении ото всего, чего увидел здесь, — добавил он, стараясь поддержать ее. — Вы провели огромную работу. Но ведь идея была ваша, Герман Поликарпович?
Смотритель вновь наполнил свою рюмку водкой, разочарованно взглянул на Тушина и залпом выпил.
— Идея, разумеется, была моя. Не думайте, что все идеи – вредные. А то вы так сказали, что я, было, подумал...
— Нет, нет, я это от души сказал. Я не считаю, что все абстрактные идеи вредные. Тут все зависит от того, с какой приправой они преподносятся. Ну, может быть, у вас и не Эдем тут, но похоже.
Ксенью эта фраза отчего-то привела в смущение.
— Эдем? Ну, вы уж тоже скажете! Воображения у вас хоть отбавляй. А гуляющих павлинов с распущенными перьями вы тут не увидели?
— Нет, павлинов я пока не видел, возможно, они испугались моей клюшки и попрятались.
Девушка хихикнула.
— Так сколько же нас не было, Герман Поликарпович?
— Да больше трех часов. Подозреваю, что Айфал вас не нашел, но мне он это преподнес иначе. И где, позвольте уж тогда полюбопытствовать, вы были?
Ксенья откусила расстегай и пол-ложки зачерпнула из тарелки. Ела она очень медленно, как без удовольствия.
— Мы были у ручья. Сергей Михайлович устал, и мы расположились в перголе, чтоб отдохнуть. А вас не затруднит еще подать мне тот стакан с салфетками?
Герман Поликарпович прищурился на голубой стакан с веером торчавшими салфетками, достав его, учтиво приподнялся и перенаправил свою ношу девушке. Ксенья мягко обхватила его руку у запястья и взяла стакан.
— Так вот. Мы там сидели, слушали журчание ручья и наслаждались видом. Хотя, Сергей Михайлович считает, что долго наслаждаться чем-нибудь опасно. Ну, как он ранее сказал, чего-то там фальшивить начинает.
— Я почему-то так и думал, — ответил Герман Поликарпович как бы сразу же на оба заявления. — Да, там романтично. Возможно, что Сергей Михайлович и прав. Нельзя всю жизнь беспечно любоваться роскошью природы. Чтоб не раствориться без остатка в ее прелестях, требуется что-то делать. Я имею в виду, нам, мужчинам. Вас, женщин, это, извините, не касается, вы сами украшение. А украшению необходим источник, чтоб можно было сравнивать одно с другим и пополнять из его недр силы.
Черпая в тарелке ложкой, он остановил на ней свой взгляд.
— Увы, но это не на всех распространяется. Иные как не замечают то, чего у них перед глазами. Вот и приходится их незаметно направлять. Послушаешь разнузданных невежд, с ума сойдешь. И все кричат, что двигатель прогресса в знаниях, в свободе самовыражения, хотят на этих даровых хлебах вперед пролезть. Ни разумом, ни статью до оракулов не доросли. А метят все туда же!
Он произнес эту филиппику, как часто делал, – ни на кого не глядя, как бы между прочим. Не собираясь за столом муссировать еще раз эту тему, Тушин разобрался с первым блюдом и ощутил, что не наелся. Вынув из посудной горки чистую тарелку, он положил в нее кусок телятины с гарниром и налил себе в бокал вина, решив оставить право поухаживать за девушкой хозяину, чего той вроде очень нравилось. Он видел «свадебную» перемену в ней. Она стремилась быть раскованной, но здесь, в присутствии смотрителя вела себя отлично от того, когда сидела с ним в беседке, как будто чуть кокетничала, когда хозяин что-нибудь ей подавал. Если это было связано с ее служебным договором и вытекающей из этого зависимостью, то за уж столом она могла бы воздержаться от проявления того, чего со стороны воспринималось личным предпочтением одному из двух мужчин. По меньшей мере, Тушин предпочел бы заблуждаться в отношении того, что выглядело тонкой много обещавшей женской лестью и шло вразрез с тем противоречивым состоянием, которое у девушки проглядывало в парке, в особенности с тем, чего он прочитал в ее глазах перед уходом из беседки. Строить на таком почти сухом песке негожие предположения он не хотел и, перейдя к куску телятины, настроился на то, чтоб увести застольный разговор от скользкой темы.
— Вы говорили, что у вас тут всего два помощника. А как же вы обходитесь, когда здесь собирается целая компания гостей, бывают эти ассамблеи, как мне Фрол сказал? Прислугу нанимаете?
— О, нет. Прислуга приезжает после, чтоб убраться, — ответил Герман Поликарпович. — С провизией – все так же, делаем заказ по телефону. Гости мои, к счастью, едят мало, сытыми приходят. Зал для их приема в этом же крыле, подальше. Столы с фуршетом, немного разной выпивки для тонуса. И все. Надеюсь, что до пятницы мы с вами не расстанемся? Тогда вы сам же все увидите. Насколько я успел заметить, вы в некоторых вопросах щепетильны. Так что если вам так надо, считайте, что я вас приглашаю, так сказать, официально. Само собой и вас, конечно, дорогая, — сказал он девушке. — Хотя вы не в восторге от таких мероприятий, но я хочу, чтоб вас тут видели почаще, желательно чтоб вы и сами были в курсе дел. И сад, и парк и эти ассамблеи, и то, чего я делаю, коль провести тут линию, так связаны между собой. Это как конструкция из сложенной мозаики: выкинь что-нибудь одно, фигура распадется. Но это так уж, бытовая философия. Вы ведь, разумеется, придете?
— Да, я приду, — сказала девушка. — Но в этот раз, если вы не возражаете, я приведу свою подругу, чтобы не пришлось скучать. Ну, вы понимаете, о чем я? А то, как в прошлый раз...
— Да, да, я понимаю, — поспешно вставил Герман Поликарпович. — Что ж, если симпатичная, то приводите. По-моему, чертовски верный ход, простите за такое выражение. А что до вечеринки, так скучать ни вам, ни нашему писателю здесь не придется, я этого не допущу. В этот раз сбор будет, впрочем, скромным. Многие на время отпускных каникул поразъехались. Но это ничего. Здесь все друг друга знают, все эти ассамблеи проходят без каких-либо затей. Но вам потом, поверьте, будет чего вспомнить! — добавил он как-то устало, повернувшись к Тушину. — Надеюсь, вы не пожалеете. А как ваша нога?
— Моя нога почти в порядке, еще прихрамываю, но больше не болит. Благодаря вашим помощникам, вашему приятелю, хирургу, и вашему гостеприимству я совсем неплохо коротаю время здесь. Когда вы предложили мне остаться, погостить у вас, то оказались правы: наши разговоры вечерами дают хороший стимул для развития ума, воображения. Боюсь перехватить с такой гиперболой, но будто споры в философских школах древности напоминают. Дома я ведь в основном общаюсь со своим компьютером и проживаю как затворник.
— Ох, и не такой уж вы затворник, как мне кажется! — сказала Ксенья. — Все одинокие мужчины, которые, как вы, заняты каким-нибудь неординарным ремеслом, любят напустить тумана. Уж будто вы не знаете? Для женского воображения такое слово как «затворник» звучит интригующе. Вы не находите?
От ее ремарки, которая была похожа на крюшон с полынью, Герман Поликарпович развеселился.
— Вижу, вы не наговорились в парке? Ну, вот и славно, что вы оба будете на этом вечере! Тогда хоть бы сейчас не спорьте. По части наших разговоров, хотя, вы тут и льстите мне, дорогой Сергей Михайлович, я получаю много больше, чем вы думаете. И вот еще чего, коль вы уж вспомнили об этом. Я пригласил вас нынче на обед, так сказать, не из одной любезности. Хотел взглянуть, насколько вы сошлись во вкусах и понравились друг другу. Я имею в виду ваши предпочтения. Вы представляете два направления, в своих дерзаниях никак не связанных с коммерцией и биржевыми махинациями: одна дизайнер, вы писатель. И у обоих глаз наметан. Ксенью Николаевну я знаю лучше. И знаете, что я заметил? Похоже, вы наговорили нашей милой барышне столько увлекательных историй, что она теперь полночи спать не будет. Простите за аляповатость выражения, — сказал он девушке. — Я это безо всякого желанья обидеть вас, вы тоже знаете меня. Но каково же было ваше впечатление от разговора? Или я неправ?
Такого оборота Тушин не предвидел. Та, которую назвали милой барышней, по-видимому, не ожидала тоже. Она ответила смотрителю взволнованным покорным взглядом и потупилась.
— Ну, вам со стороны виднее. Да, это знакомство было для меня в новинку. В силу, видимо, своей профессии Сергей Михайлович смотрит на житейские вопросы по-другому, как бы несколько с обратной стороны. Мне было интересно пообщаться с ним. Но чтоб еще не спать полночи?.. Не знаю, что хотели вы сказать. Но тут вы, извините, чуточку переборщили!
Герман Поликарпович убрал налет усталости с лица, взмахнул бровями и довольно крякнул.
— Однако, как я вас? Кинул наугад крючок, вы тут же и попались! Не обессудьте за такой подвох. Да, вы оба – люди от искусства, в этом-то и заключается вся соль. Думайте себе и говорите что хотите. Перемывайте косточки моим помощникам и мне, коль пожелаете. Ничто что от души – не всуе, было б с пользой. Я в людях не слава ценю, а их поступки.
Не думая, что к этой апофтегме будет сделано какое-либо пояснение, Тушин отпивая из бокала, бросил осторожный взгляд на девушку и на красовавшегося перед ней смотрителя.
— Вы так виртуозно направляете наш разговор в ту или другую сторону, что за полетом вашей дирижерской палочки не уследишь! Вы нас и лелеете и как несущихся наседок щупаете. А что, по-вашему, коль люди представляют непроизводительные в материальном смысле слова сферы жизни, так им все можно? Разве не на представлении, воображении и слове пирамиды строились? По истечении тысячелетий уж не скажешь, что двигало каким-нибудь масоном, когда он первый камень положил, – его стремление к гармонии, к порядку или заткнутый за поясок подол его прислуги.
— Эге, куда хватили, дорогой Сергей Михайлович! — воскликнул Герман Поликарпович, размахом рук как охватив весь стол. — Да нам, чтоб это выяснить, и месяца не хватит. Заткнутый за поясок подол! Ага, воображения у вас хоть отбавляй, Ксенья Николаевна права. Но я понимаю ваш посыл. Ведь вы считаете, что, занимая пост смотрителя и занимаясь обустройством лесопарка, я создаю как бы иллюзию покоя, ввожу сограждан в заблуждение. А разве вы, когда чего-то сочиняете, не делаете то же самое? Ответьте-ка вот мне и Ксенье Николаевне, что требуется вам как автору, чтобы роман – любой роман, в литературном отношении сложился?
— Хм, Ксенья Николаевна меня почти о том же спрашивала, когда мы с ней гуляли. Вопрос такой, что и ответ неоднозначен. Ну, если не считать способностей, для этого нужна оригинальная идея и наличие конфликтов.
— Вот. Как видите, и там и здесь все держится на полюсах, — возвысил голос Герман Поликарпович. — Не будет этих полюсов, хорошая идея не поможет и сюжет сломается или раскиснет. Я знаю, что не вправе это спрашивать, и все же не об этом ли вы думали, прежде чем направились сюда, когда сидели где-то там, у озера, на берегу? Я это просто к слову уж сказал, можете не отвечать, — поправился он тут же с миной извинения.
Тушин посмотрел на Ксенью, которой приходилось поневоле вслушиваться в разговор, чего ей, безусловно, не мешало делать свои выводы.
— Ну, отчего же? Я отвечу. Сейчас мне уже трудно вспомнить, о чем я думал, когда там сидел. Допустим, что об этом. Но, так или иначе, когда роман написан, то для его читателей все то, о чем вы говорите, уже отвлеченная материя. Никто не мучает себя вопросами о том, чего руководило автором: важно, что они увидели, что получилось.
— Ну да. А в чем первопричина? — не унимался Герман Поликарпович. — Это как яйцо и курица. Я то же самое имел в виду. Искусство держится на допущениях, на помочах и косметических подтяжках, с позволения сказать. Так что не взыщите, стройте на здоровье свои замки, устраивайте в них хоть сплошной стриптиз, и говорите, что хотите, срывайте маски лицемерия и ниспровергайте с самочинных пьедесталов всех отъявленных злодеев. Пока народ читает, он не ищет неудобные ответы, поскольку автор за него уж все продумал. Вдумчивый читатель, согласитесь, редкость. А рядовая публика, коль все разложено по полочкам, не тяготится тем, чего не в состоянии понять, и грешным делом отвлекается. Скажите, разве я не то же делаю?
Его лицо было самоуверенно спокойным, как портретным; но в остановившихся зрачках вместо пушистых беленьких зайчат при встрече появились чертики. Комната, где они сидели, была, наверное, тем местом, где он занимался ежедневной трапезой и по временам устраивал для круга избранных такие же застолья. Кроме двухметрового дубового стола, покрытого под пленкой скатертью, и створчатого шкафа для посуды возле раковины, мебели в ней не было. А в числе избранных были теперь Тушин и непостижимая, полная загадок Ксенья. Изредка почесывая ноготком свой нос, она сидела, отпивала из бокала кьянти, которое налил ей обаятельный хозяин, и с постным выражением, как водится у симпатичных девушек, когда им перестали уделять внимание, поглядывала на обоих. Если это было миной показного нетерпения, то очень натуральной. По разговору состоявшемуся в парке Тушину навязчиво казалось, что она скрывает что-то, но – не какие-либо темные дела, в которые ее, естественно, не посвящали, а свое истинное положение и при смотрителе и в этом доме, где она была на роли точно заколдованной принцессы с перспективой стать хозяйкой... Образ выглянул как месяц из небесной мглы, налился, округлился и самопроизвольно стал развертываться в действенную форму. Когда вокруг все скверно, легко представить себя с огненным карающим мечом на резвом скакуне. Каждый, кто хоть что-то видит, возможно, думает такой наездник, – в силах сделать то, что от него зависит, бросить вызов внешним обстоятельствам; но он в душе свободен, его ведет вперед своя звезда, вода и пламя, как известно, очищают... То время, пока он гарцевал с мечом и развивал свою фантазию, заняло в сознании не более секунды. Подняв бокал, он посмотрел опять на девушку и обомлел. Она как вся светилась изнутри, словно на ее челе был чистый изумруд, а на голове корона. Причем, казалось, что она осознает сейчас себя и свою силу. С тем же выражением, держа за ножку свой бокал, она взглянула на смотрителя, остановила на его фигуре взгляд. И на лицо тот будто сник, убого сжался от ее сияния. «Да, все суета сует! – почудилось, что судорожно прошептали его губы. – Вот та, ради которой стоит жить!» Произошло это в мгновенье ока. Если б кто-нибудь сейчас смотрел на всех троих со стороны, то ничего бы не заметил, за целым образом не уловил бы внутреннее действие; поняли его лишь те, что были за столом. Как, опасаясь, что его могли услышать, и, прося быть снисходительным к непредусмотренной заминке, смотритель бросил взгляд на Тушина, немного передвинулся на стуле и неудачно звякнул вилкой по тарелке. На этом выглянувший месяц снова закатился в облако, и ощущение рассеянного в доме волшебства пропало. Когда он вновь увидел девушку, то исходившего от нее света уже не было. Она была вполне земной и правильной, если можно так назвать ее восточный профиль, и, поглядев из-под бровей на каждого, капризным голосом сказала:
— Если вы намереваетесь и дальше разговаривать между собой в таком же духе, боюсь, мне станет скучно!
Герман Поликарпович, как, находясь еще под действием ее гипноза, воздел глаза в пространство, как рыба хватанул ртом воздух и не сразу же нашелся. Он взял попавшийся ему под руку нож, коснулся пальцем лезвия и отложил. Затем достал платок и вытер взмокший лоб и губы.
— Вы совершенно правы, дорогая. Спасибо, что напомнили. Думаю, Сергей Михайлович кое-что вам рассказал уже о наших разногласиях. Шлейф околонаучного и, в общем-то, никчемного на самом деле спора тянется от наших разговоров вечерами. Пытаемся найти взаимовыгодные, так сказать, позиции и точки соприкосновения.
— Я не хотел лезть на рожон, вы меня немилосердно распалили, — счел нужным внести ясность Тушин. — То, чего вы делаете, и то, чем занимаюсь я, вне всякого сомнения, имеет свою корреляцию. Но ту или другую связь можно отыскать повсюду. Это как те пазлы, о которых вы сказали. Вытащи чего-нибудь одно и вся фигура распадется.
— Ну вот, и эти пазлы тут же мне припомнили! — вывернулся Герман Поликарпович. — Слово ни скажи, а вы уж тут как тут. Но я увлекся, признаю. Если случай выдастся, то обстоятельно на эту тему мы еще поговорим. И не при дамах. Еще раз извините, дорогая!
Но девушка определенно не хотела, чтобы ее смешивали с кем попало.
— Я не такая бестолковая, можете вести беседу и при мне. Но без того азартного напора, как вы это делали. А то при взгляде на вас стало жутко. Когда мужчины спорят из-за пустяков, нам, женщинам, бывает неуютно.
Она с таким изяществом и дидактически произнесла это, что Тушин получил возможность вставить замечание.
— А если они спорят из-за женщин, какой-нибудь одной из них, то вы это охотно сносите?
— Представьте себе, не имею никакого представления! Я не была еще в подобном положении. Но по существу вы правы. Уж такова природа.
Герман Поликарпович поочередно примиренчески обвел обоих взглядом, вздохнул и вилкой постучал по краешку стола.
— Ну, теперь мы все вопросы обсудили? Не знаю, как пришелся вам обед, но мне было приятно с вами пообщаться. Вы, Ксенья Николаевна, еще задержитесь, чтобы отдохнуть? Можно приготовить комнату.
— Нет, что надо сделать, я уже отметила, когда мы шли по парку. И у меня сегодня еще деловая встреча. Спасибо за обед и приглашение, но я должна уехать.
— Что ж, тогда я позвоню Айфалу, чтоб он проводил вас до шоссе.
— Ох, не беспокойтесь, я дорогу знаю!
Комкая в руке салфетку, она произнесла две благодарных фразы, формальным образом отметив чуткость каждого мужчины. И все встали.
— Вас, Сергей Михайлович, я нынче утруждать уже не буду, отдыхайте, — сказал у двери Герман Поликарпович. — Или ближе к вечеру можете по саду погулять. Там не менее приятно побродить, чем в парке.
Тушин рассудил, что это может ему пригодиться.
— Ладно, или нынче или завтра утром. Я подумаю.
Ему хотелось под каким-нибудь предлогом увязаться вслед за Ксеньей, чтобы разузнать дорогу. Но он решил, что в свете их трехчасовой беседы в парке это может вызвать подозрения. Думая о любопытном разговоре в перголе, он был раздосадован из-за того, что девушка не пожелала задержаться, и что обед закончился так быстро.
Айфал как знал, что ему могут позвонить, уже прохаживался в коридоре и, когда все вышли, подошел к смотрителю как верный умный пес к хозяину. Герман Поликарпович отдал ему несколько распоряжений и, распрощавшись, скрылся за соседней дверью.
— Надеюсь, что я вас еще увижу, — сказала Ксенья у крыльца — Не предпринимайте сами ничего. Я имею в виду, будьте осторожны при ходьбе, если все же захотите погулять по саду.
Это было сказано с расчетом. Сопроводивший их до выхода Айфал никак не мог дождаться, когда они расстанутся, – стоял в сторонке и с безучастно хмурым видом изучал цветы на клумбе. Тушин встал принципиально спиной к парню.
— В вашем парке мне кое-что еще неясно, хотелось бы еще разок туда сходить. А что у вас в саду посажено?
— Вишни, сливы, яблони и груши, еще крыжовник есть. Но вам ведь наплевать, что там посажено? Вы ведь не поэтому спросили?
Тушин побоялся, что она еще чего-то скажет, и в голову Айфала вкрадется черт-те что.
— Поверьте, не могу и выразить, как рад тому, что встретил вас. То, о чем вы рассказали в парке, подействовало на меня транквилизатором. Признаюсь, что и для меня знакомство с вами явилось полной, но приятной неожиданностью.
Ксенья как не почувствовала его намека.
— Полной, но приятной? Это на вас Герман Поликарпович влияет так? нравится играть словами? Не придавайте веского значения тому, о чем подумали сейчас. Пока!
Бросив «до свидания» угрюмому Айфалу, она пошла вдоль дома по дорожке. Тушин взглядом провожал ее фигуру; по впечатлению та была настолько же прелестна, как и душа у этой девушки; а походка – связанной, ей как хотелось оглянуться... и она бы это сделала, не будь свидетеля, который тоже искоса смотрел ей вслед; смотрел упрямо и украдчиво, пока она не повернула за угол. Тушин мог и ошибиться, но он отметил некоторую ревность парня.
— Чего, вам велено меня наверх сопровождать? — спросил он у Айфала.
— Да так, на всякий случай, мало ли чего. Герман Поликарпович о вас печется.
— А если бы я с Ксеньей Николаевной пошел?
— Я понимаю, вам хотелось проводить ее.
— А что это, запрещено?
— А как бы после возвращаться стали? Там сложная дорога.
— Ну, наверное, уж не сложнее той, которой мы петляли, когда гуляли тут по парку?
Айфал нахмурил брови, будто усмотрел в таком вопросе что-нибудь избыточное.
— Нынче, если что понадобится, так к вам уж Фрол зайдет. И завтра тоже. Работы и хлопот по горло. Эти ассамблеи прям беда! У нас у каждого свой график, плохо, если он сорвется.
Он посторонился, пропуская Тушина вперед. Они взошли по двум ступенькам на крыльцо и стали друг за другом подниматься лестницей. С тех пор как оказался в этом положении, Тушин констатировал, что и в хромоте имелись свои преимущества, на пару с кем-то можно было двигаться по своему желанию, неторопливо и с пользой для себя употреблять то время. Но чтобы выудить из этого неразговорчивого парня кроху информации, надо было чем-нибудь разжечь, расшевелить его. В данной ситуации отдельный интерес давно уж вызывал один вопрос.
— Скажите, а вам тоскливо не бывает в этом доме? Здесь и люди и природа не такие, как на вашей родине. Поди, живете здесь, а вспоминаете о Греции?
— Я никогда о ней не забываю, — сказал из-за спины Айфал. — Поэтому и скучно не бывает.
Видимо, он в этот день перетрудился на ниве командорских поручений и был немногословен. В больной натруженной Тушин чувствовал усталость. Но подниматься с клюшкой было все же легче, чем с нерадиво задевавшим за ступени костылем. Он думал, что сегодня лучше отлежаться, а завтра утром под предлогом, что пойдет гулять по саду, сделать запланированную вылазку. Само это мероприятие, без ведома помощников смотрителя, виделось ему лазейкой на свободу вроде самоволки, моральным послаблением себе и, предвкушая это, он испытывал мальчишеский задор.
— Знаете, Герман Поликарпович, похоже, догадался, что вы звонили нам по телефону. И что, теперь вас ожидает строгий выговор?
— Нет, такого за смотрителем не водится. Ну, вы могли бы и предупредить, куда направились. Это, что ли, Фрол про нагоняи вам наговорил? Нет, Герман Поликарпович мне ничего не скажет, но он все запоминает.
— А Ксенья Николаевна часто здесь бывает?
Тушин с целью сделал резкий переход. Айфал шел сзади, думая, чего ответить, и посапывал.
— У Ксеньи Николаевны свободный график. Она сюда наведывается по собственному усмотрению. Следит за тем, чтобы в саду и в парке был порядок.
— Да, судя по всему, она отлично с этим управляется. И что, вы так-таки ни разу и не разговаривали с ней? Не обязательно же шашни затевать. Разве вам не хочется узнать, что она тут делает?
Айфал опять помешкал.
— Согласно договору наши интересы в этом отношении разнятся. Я уж говорил вам: вступать на этой территории в контакты с женщинами нам нельзя. Не то, чтобы совсем. А для себя же хуже, от работы отвлекает.
— Да вам тут ничего нельзя, как посмотрю!
— Ну почему? — чувствительно сказал Айфал. — Глядеть по сторонам никто не запрещает. — И помолчав, добавил:
— Да, очень впечатляющая девушка!
Глава 6
Наутро Тушин обнаружил, что состояние его подвернутой ноги как по мановению волшебной палочки улучшилось; также, видно, оказали свое действие нормальное питание, хороший крепкий сон и чистый лесной воздух. Благодаря той мази, которая была в повязке, отек едва не весь сошел, стопа на ощупь не болела и была почти настолько же подвижна, как и раньше. Он поворочал забинтованным суставом, но кроме легкого покалывания и связывающей мышцы марлевой повязки ничего такого, что напоминало бы о травме, не почувствовал. Поднявшись, он решил оставить бинт на месте, рассудив, что если сможет запросто передвигаться, то афишировать это не стоит, пускай все думают, что он не может обойтись без клюшки. Хотя эта уловка и была наивной и претила самолюбию, как бы умаляя чувство независимости, но в силу обстоятельств представлялась вынужденной. Пройдясь по комнате, он убедился, что непроизвольно все еще прихрамывает. Значит, тот период времени, который у него займет нынешняя вылазка к шоссе под видом утренней прогулки и осмотра сада, будет выглядеть довольно натурально. В ванной комнате он по пояс окатился из навесного шланга душа и побрился. Заодно проверил убедительность своей неотразимой мины перед зеркалом. Произведя это по ходу туалетной процедуры, он должен был признать, что у худощавого, стоящего напротив человека с рядовыми маскулинными чертами и темно-васильковыми глазами было выражение подавленной растерянности. Не вырисовываясь четко, это выражение или то, что можно было бы принять за таковое, сидело где-то меж бровей, свившейся улиткой пряталось в сознании. Такая была антреприза собственной физиономии. Когда ты ежедневно смотришь по утрам на самого себя, то постепенно привыкаешь к выражению лица того субъекта, который смотрит на тебя из зазеркалья. Но чаще видишь или же того, каким тебя во всеуслышание воспринимают, или же того, каким ты хочешь показаться (что собственно почти одно и то же). Так что надо угодить в какую-нибудь передрягу, упасть с восьмого этажа, встать на переломанные ноги, если сможешь, и посмотреть на свое отражение. Тогда, возможно, что-нибудь увидишь... Глядя на лицо малознакомой личности, он сделал вывод, что переаттестация его моральных сил была небесполезной. Стало быть, желательно держать себя в руках, шибко не зевать по сторонам, от женских чар не падать ниц и внутренне собраться.
Когда он возвратился, его, расшаркиваясь, встретил Фрол, принесший на подносе завтрак. Уже составив все тарелки с кушаньем на постланную кружевную мини-скатерть, которую он каждый раз менял, парень колдовал перед столешницей с посудным полотенцем через руку.
— Герман Поликарпович распорядился, чтобы я принес тебе на выбор две рубашки и нательное белье. А то твоя, спортивная, уже заношена. Женщины, которые придут в субботу, все постирают, и опять наденешь. Ну, на эти ассамблеи никто как на королевский бал не наряжается, да телу в свежем хлопке все одно отрадней будет. Герман Поликарпович сказал, что с нашим ослепительным дизайнером у вас союз наметился? Айфал к ней раньше тоже потихоньку клинья подбивал. Но эта тема нехорошая. Чем кончилось у них, никто не знает. Она отдельно от своих родителей живет, смотрителю удобно, что она сама себе хозяйка, не надо никому докладывать, куда идешь, и сразу же приехать может. По ней не скажешь, но я слышал, что в ее жилах – голубая кровь, что ее род заслуженные почести имеет. Во. В любовном деле это еще как проявится, но все ж. Ты не подумай, что я намекаю на роман с ней. Смотритель попросту сказал, что вы пришлись друг другу. Он так и сказал – пришлись. Хоть ты у нас и гость, но ему нравится, когда вокруг него сплоченная команда. А вообще, сдается мне, она из тех, которые своих партнеров сами выбирают. Но это так уж, только между нами.
Чтобы подчеркнуть строго доверительный характер информации, Фрол поднял кверху палец, как это обычно делал Герман Поликарпович (что, впрочем, получилось у него чертовски натурально).
— У нас с Айфалом маетное время наступает, к концу недели тут завсегда делов невпроворот. А тут еще и ассамблея будет. Но с упущениями в зоне отдыха разобрались, там все теперь в ажуре. Так что вот.
Он имел манеру излагать все что надо и не надо залпом и при этом что-то делать на столе руками. Тушин терпеливо выслушал его, прошел к столу, присел и начал завтракать. В меню сегодня был омлет с беконом и творожный пудинг. Для большей выразительности все блюда на тарелках были тщательно расставлены и сервированы как на торжественных приемах; десертных ложек было две, а лезвие ножа обернуто салфеткой. У Фрола был врожденный вкус к изяществу, что дополнительно постегивало аппетит. Тушин чувствовал, что начал привыкать к такому обхождению, и эта адаптация к беспечно-праздному существованию ему не нравилось: и отупляла и по-своему закабаляла. И все-таки смотреть, как Фрол артистично сервирует стол, было в своем роде развлечением, рассеивало тягостное чувство на душе и позволяло в это время думать. За несколько последних дней он вывел заключение, что два приставленных к нему помощника смотрителя разнятся как по своей служебной роли в этом доме, так и по характерам, амбивалентным, если приглядеться. Неразговорчивый Айфал был тверже Фрола, обычно провожал его до двери, но в комнату не заходил: вороном заглядывал с порога, как выманивая. А этот парень никогда не уходил, пока его не отпускали.
— Мне показалось, что Герман Поликарпович и Ксенья Николаевна в более приватных отношениях, чем это предусмотрено договорным регламентом.
— Ага, не одному тебе так кажется, — с нечаянной готовностью ответил Фрол. — Герман Поликарпович вдовец, его супруга мало прожила, какая-то болезнь неизлечимая, и умирала страшно. А дети где-то за границей. Они уж взрослые, но он всё одно о них заботится, родительским вниманием не обделяет. Нельзя сказать, чтоб он был сильно верующим человеком, но перед большими праздниками в церковь ходит, тут неподалеку. Исповедуется. Понимаешь? И рядом этот лесопарк. Так, на вере в справедливость всё и держится.
— Это Герман Поликарпович тебе сказал?
— Ну почему? Так и другие думают. И то и это не для кого уж не секрет. Хозяйки в доме нет, вот всем и кажется, что между ними что-то есть. Ксенью Николаевну он очень ценит как специалиста. Может быть, он и тебе предложит поработать здесь.
— Он что-то говорил уже на эту тему?
— Нет, не говорил, но я предполагаю. Ты ему понравился. Он любит о своих владениях потолковать. А больше не с кем.
— Да? И в качестве кого он может пригласить меня?
— Ну, в качестве писателя. Ты ведь сочиняешь, книги пишешь. А специалисты по словам везде нужны.
Тушин взял кусок омлета с вилки, представил себя в этой ипостаси и едва не поперхнулся.
— Спасибо, просветил. Да вы как будто бы и сами хорошо справляетесь. Или вам нужна еще широкая литературная поддержка? Знаешь, как обычно говорят? Поменьше слов и больше дела.
— Так-то оно так, — философически промолвил Фрол. — Но с профессионалом будет все же лучше, как я думаю. Так у тебя вопросы еще есть? А то я через полчаса зайду, чтобы убрать посуду.
— Ладно. Я наверно после в сад пойду, — ввел его в курс дела Тушин. — Хочу сравнить одно с другим. Вчера мы были в парке, в сад уж не успели.
— Понятно. Ты, как пойдешь гулять, так надевай уж свою тенниску, — хозяйственно заметил Фрол перед уходом. — Не жалко, если и запачкаешь, после постирают.
— Ну-ну. Сам бы я не догадался!
Этот круглолицый парень был с виду только простоват, наговорил с три короба, о чем его не спрашивали, а сам следил, как это будет принято. При всем своем расположении и более сердечном отношении, чем малоразговорчивый Айфал, он также как и Ксенья был связан договором найма и вытекающими из того обязанностями. А дисциплина тут была железная. Так что если этот парень чего-нибудь и говорил, что выглядело лишним, то он мог делать это с ведома хозяина.
Заправившись, Тушин пересел на край кровати и стал разглядывать обнову, которую ему доставил Фрол. Рубашки – светло-кремовая, по цвету, как и та, которая была на нем, и серо-фиолетовая в клетку – были уже распакованы, поглажены и бережно повешены на спинку стула. Пакет с бельем был на сидении. Все вещи оказались по его размеру. Он переоделся в чистые, в вишневую диагональ, трусы зауженными шортами и поменял носки, с натугой натянув второй, голубоватый, в белый ромб, на забинтованную ногу. Телефон он сунул под пакет с бельем, как будто в спешке позабыл тот. Было не к чему, чтобы ему звонили, напоминали, что он должен делать, а чего не должен, и каждый час справлялись, где он. Понятно, что рациональный элемент в его сознании перестраховывался. Сильно выраженной надобности в конспирации и не было, но он боялся, что в провожатые ему кого-нибудь приставят, он будет вынужден идти, куда ему укажут, и лишится некоторой самостоятельности. Другой возможности, чтобы, разведав местность, после можно было незаметно выбраться отсюда, он не видел. Смотритель, ясно, станет уговаривать, чтобы он еще тут задержался. А объясняться с тем он не хотел.
Стрелки на часах показывали полдесятого, когда в дверь постучали. Прекрасных незнакомок, которые могли бы ошибиться дверью, и залетных визитеров не предвиделось. На пороге с тем же полотенцем через руку появился Фрол, сделал неопределенный жест расставленными пальцами и начал торопливо убирать посуду.
— Так, значит, хочешь погулять по саду? — осведомился он, словно разговора раньше не было.
— Герман Поликарпович вчера мне предложил сходить туда. Так, поброжу между деревьев, хотя бы разомнусь.
— Да, сад неплохой, Ксенья Николаевна на славу постаралась. Тебе помочь спуститься?
— Нет, я приноровился сам уже. Вчера спускался. Спасибо за рубашки, мне понравились, все в пору.
— Ну. Я старался. В случае чего, звони.
Когда он вышел, Тушин подождал минуты три, взял для вида свою трость и лестницей спустился на крыльцо. Где-то с тыльной стороны должен был располагаться сквозной выход, но он не знал, где тот находится, так что предстояло обойти по кругу левое крыло постройки. Это было ему на руку: сад был в том же направлении и, если кто-нибудь увидит его из окна, то заключит, что он пошел гуда. Когда он крался вдоль фасада той дорожкой, которой вчера проходила девушка, чувство было отвратительным: самолюбие роптало на такую скрытность, как если бы он был тут пленником. Он знал, никто не сможет ему воспрепятствовать пойти, куда он хочет, а то и вовсе распрощаться и уехать. Но, согласившись с предложением смотрителя, и заключив с тем договор о проведении вечерних встреч в библиотеке, он вместе с этим принял на себя часть обязательств, сделался участником затеянной психологической игры и в совокупности – того загадочного действия, которое происходило здесь. С понятием «загадочности» был вопрос, ибо кроме чувства некой несуразности, словно он попал как персонаж в свой собственный роман, никаких указок на нереальность здешней обстановки не было. Он понимал, что, поневоле оказавшись в этой ситуации, мог кое-что внушить себе, дорисовать; и это кое-что полубессознательно крутилось в голове, давало пищу для воображения, мешало более легко смотреть на те же вещи. Ксенья была просто славной и весьма неглупой девушкой, которая вчера до слез его растрогала своей защитой универсальной доморощенной идеологии смотрителя. Понятно, как и любой немного переросшей девушке, ей хотелось выйти замуж. Вот и все. Так было в беглых рассуждениях, но в ощущениях не все сходилось.
Обогнувши левую часть дома, он прошагал еще по этой же тропе под пологом раскидистой листвы и вышел на разряженный участок, вроде старой просеки, через которую вела грунтовая полузаросшая дорога. Он думал сразу же увидеть признаки того, что здесь не раз ходили. Коль верить Фролу, гостей на этих ассамблеях собиралось, что не протолкнешься. И если они прибывают на автомашинах, то на земле должны были остаться оттиски протекторов. Но никаких отметин, что тут проезжали, видно не было; не было заметно и следов, которые вчера могла оставить Ксенья. Должно быть, где-то сбоку от другого крыла дома была еще одна дорога, которой чаще пользовались. Девушка наверно где-нибудь свернула, чтобы туда выйти. Вчера ей проще было бы пойти в другую сторону вдоль правого крыла фасада. То ли она от волнения пошла в обратном направлении, то ли ей еще чего-то помешало; возможно, ее несколько сконфузил разговор в присутствии Айфала. Но что такого он сказал, чего ее смутило? При всем уме и осторожности была какая-то неясность в ней!
Попутно думая об этом, он наудачу шел между деревьев. Шоссе, как ему сказал смотритель, проходило в трехстах метрах. Если напрямую, то расстояние не столь уж велико. Но ни малейших звуков, подтверждавших близость городского шума, слышно не было. Вокруг был будничный лесной покой. Солнце золотило листья кленов в вышине и от бегущей дальше травянистой бровки обдавало пряной свежестью. Можно было тихо радоваться некоторой свободе, когда, забыв все хлопоты, один бредешь по утреннему лесу. Но состояния покоя не было; увязываясь с собственными мыслями, вид рощи ворожил, по-своему воздействовал на чувства... Если здорово не всматриваться, то создавалось впечатление, что концы ветвей движутся навстречу солнцу, трепетно колышутся, а мнимо-черные стволы меняются местами, бегут перед глазами, то заслоняют, то приоткрывают сероватый древостой своих собратьев. Но и те торопятся укрыться за кустами, чтобы их не видно было, как норовят прикинуться, что их тут вовсе нет, не показать своё смятение или бессилие перед пилой. Растительность была как недовольна своей участью, чего-то ее здесь томило и удерживало вместе. На этом перед пламеневшим богом-солнцем и держался лес. Аллегоричный образ был со вкусом вяжущей оскомины. Тушин шел и вспоминал, как в предвкушении того, что может дать свой стимул для работы, шагал по лесопарку и с нетерпеньем ожидал, когда закончится забор по правой стороне. Смотритель, так любезно принявший его, был прав. Им двигало отнюдь не только любопытство.
Пока он размышлял, дорога раз от разу поворачивала, на небольшом отрезке ее жидко травянистый почвенный настил сменил асфальтовый участок и также резко оборвался. Зачем кому-то тут понадобилось положить асфальт и, не доделав, бросить? Еще одна химера! Из-за предпринятой конспиративности дурные мысли лезли в голову. Его б не удивило, если бы, в конце концов, он вышел к тому злополучному овражку, падение в который послужило незадачливым началом приключения. Но это было уже полным вздором, навеянным той чертовщиной, которая происходила здесь. Коли отбросить мистику, вопрос был чисто умозрительным, при этом точно согласовывался с внутренней причиной его травмы. И, тем не менее, хотелось все переиграть, вырваться из плена собственного восприятия и времени. У следующего поворота, отмеченного мощным раскоряченным стволистым дубом, он остановился, опираясь на свою клюку. За окружающей растительностью было не видать, куда ведет дорога, транспортного шума все также слышно не было и это выглядело странно. Путь был и вправду непростой, не зря его предупреждали. Он не считал свои шаги, но полагал, что триста метров он уже проделал.
Оставив в стороне корявый дуб, он повернул, прошел еще с десяток метров и подумал, что если тотчас же не соберется, то может заблудиться, забрести куда-то в сторону от автомагистрали и от дома. Грунтовая дорога вскоре перешла в тропу, но более широкую, чем та, которой он шагал до этого. Он шел по ней – и так же, как и в первый день, когда он оказался в этом доме, им овладевали противоречивые сомнения. Ему казалось, что он намеревается сбежать от самого себя; удрать ото всего недоразгаданного, хотя бы в виде этого прелестного дизайнера, уйти от нерешенного чего-то, что будет после камнем на душе. Думая о девушке, мысленно он возвращался к разговору с ней в беседке. Если он не ошибался в своем чувстве, то она играла в этом доме не одну, а двойственную роль, ту, которая и тяготит и манит. А если так, тогда она сама нуждалась в нем. Об этой милой барышне, якобы дворянской крови, что делало ее вращение в кругу смотрителя пикантным, он старался думать без излишних дифирамбов и метафор, как о таком же, как и сам он, человеке, который оказался в сложном положении. В придачу ко всему тому, чего могло придти на ум, это вытекало из того, что ей вчера хотелось с ним поговорить, в чем она сама призналась. Теперь, когда пролог к сближению был сделан, можно было бы при случае попробовать еще разок уединиться с Ксеньей. Хотя ее едва ли посвящали во все тонкости, но она наверняка могла знать что-то из того, чего до времени придерживал добросердечный осмотрительный хозяин. Он чувствовал, девушка недоговаривает что-то, и поступала она так, кажется, не из боязни выдать местные секреты, нарушить установленные правила, а потому что трепетно стеснялась за себя, за роль, которую тут исполняла. Из двух помощников смотрителя лучше ее вроде знал Айфал. Он парень видный и не промах, девушка ему, бесспорно, нравилась. И он кривил душой, когда сказал, что им тут увлекаться преходящими интрижками нельзя. Скорее всего, после этих званных вечеров он не единожды уж занимался тем, чего тут делать не положено. И было бы нелепо полагать, что предприятие смотрителя от этого проигрывало! Вертепом в дурном смысле оно не было. А так, легкая любовная фривольность для разнообразия негласно дозволялась. Герман Поликарпович определенно знал про эпизодические отклонения от жестких правил и про амурные дела Айфала, которые могли одним крылом затрагивать и Ксенью. Не исключено, что их роман, о котором сказал Фрол, еще не кончился, спрятавшись под коврик, втайне продолжался. Но главной нераскрытой картой представлялась сама девушка и то, чего происходило где-то в недрах дома, что делало его, при всех фантасмагорических чертах, длительно устойчивым и уважаемым.
Кустарник, росший по краям сужавшейся тропы, был с крупными цветками и с шипами, что-то наподобие гигантского шиповника без запаха. При следующем повороте впереди между стволов он увидел ярко зеленеющий просвет, взял свою клюку наперевес и заковылял ловчее. Когда он выходил уже на поперечную дорогу, откуда-то издалека до слуха донеслись людские голоса и пение под перебор не то гитары, не то лютни. Выбравшись из колющих разросшихся кустов, он на мгновение прислушался. Но в гуще куп всё стихло; чье-то женское сопрано зефиром пронеслось между ветвей и улетело дальше. Вызванное им сказочное видение чего-то задушевного, тоскливо-нежного – на миг явилось среди рощи, словно бы чуть приоткрыв ее загадку, и растаяло. Дремавшая листва как не хотела отпускать пронесшийся через ее сплетенья голос, очнувшись, все еще шуршала, колыхалась, кротко перешептывалась... Лес был, как заколдован, в нем всё было полно своих секретов, точнее говоря – загадок своего сознания и восприятия. Да и чего с таких позиций представлял собой весь этот лес? Он чувствовал, что с той минуты как ступил под эти кроны, наполовину потерял связующие нити с настоящим, мысленно унесся в облака и находился под воздействием художественных образов, которые еще невнятно, в слабых красках проступали в голове. Так иногда случалось, если он раздваивался – и созерцал чего-нибудь и был погружен в себя.
Оглядевшись, Тушин понял, что, сделав крюк, стоит сейчас на той дороге, по которой проходил уже. На мягкой, влажно травянистой почве можно было разглядеть рифленые следы его кроссовок и точечные вмятины от клюшки. А в стороне через листву был виден красноватый угол дома. Тропа, что ответвлялась от дороги, пряталась в кустах; задумавшись, он проскочил ее до этого. Выходит, точно также он мог не заметить нужную развилку, дорога от которой выводила бы из леса. Это было дурным знаком: ноги точно сами привели его обратно. Стало быть, всё дело в его восприятии, которое не подчинялось голосу рассудка, вело куда хотело, против воли помыкало им. Стоя посреди лесной дороги, он снова ощутил ту слабость в мышцах, с которой уже распростился, и вспомнил, что испытывал перед овражком в первый раз... Да, местечко по пути отсюда тоже было своенравным, нечего не скажешь! Дав волю своим чувствам, он все же чертыхнулся и, опираясь на клюку, пошел по направлению к виднеющейся нижней кладке дома.
Похоже, что его блуждание по прилегающим глухим окрестностям осталось незамеченным. Айфал не караулил у крыльца, ничто вокруг не выдавало беспокойства. Поднявшись в свою комнату, Тушин посмотрел на циферблат часов, которые висели на стене. По собственной оценке он должен был отсутствовать недолго, тогда, как стрелки уверяли, что прошло уж два часа с избытком. Было десять минут первого. Отставив в сторону свою клюку, он измождено плюхнулся в кровать. Нет, не со временем, а с его собственным сознанием по-прежнему происходили странности. Метаморфозы восприятия. Дома, когда работал за компьютером, он мог на время отключаться от реальной обстановки: пальцы сами бегали по клавишам, а он воображением витал среди своих героев. С перемежавшимися интервалами, чтобы отхлебнуть из чашки кофе и размять в суставах пальцы, он мог выпадать из времени, случалось, и на час, когда подхватывало вдохновение. Нужные слова и фразы складывались в голове и вылетали из-под пальцев сами. Как правило, он сразу забывал, что написал до этого, в уме держался только стержень изложения, текущая сиюминутная канва событий. Метафорически он был как следовавший своему чутью трудолюбивый мотылек, порхающий над клумбой. Когда он около двенадцати, гасил свой ноутбук, ложился спать и засыпал, то ранее намеченные образы, страдая от хронической бессонницы, еще кружились в голове. Чувство целостной картины всего сделанного приходило утром, когда он перечитывал, что написал до этого. Дюжина рассказов вышли из него как из набухшей почки завязь самотеком. Но когда взялся за роман, потенциал его способностей прорезался на середине книги. Он научился выражаться точно, мог почти не изменять и не вымарывать на четверть, что было уж написано. — Так, метаморфоз художественного ремесла: от угнетавшего падения при неудачах до окрылявшего блаженства. Технически, высокопарно говоря, это было медитацией на образе и слове. Работая, он отдыхал и уставал одновременно. Но даже если иногда работа двигалась с заминками, ему не приходило в голову, сделать перерыв на пару дней и разобраться в этом состоянии фундаментально, докопаться до его первопричин, истоков; понять не что он пишет, а что им движет в этом вообще. И если здесь он видит отголоски некоторых своих переживаний, как будто вывернутую наизнанку явь, то прежде чем эта мистическая дымка не рассеется, он отсюда ни под каким предлогом не уедет. Черта с два!
Немного приподнявшись, он достал из-под подушки телефон и увидел на экране красный тег с входящими звонками. Фрол, как ни странно, не звонил ни разу. Пришедшая депеша была от его литературного агента – Влада, который возлагал высокие надежды на его скромный дар, тайные договоренности с издательством и свой весомый гонорар. «От всей души сочувствую! Руки-то хоть целы? Номер у тебя еще переменился, до этого звонил и все впустую. Редакцию держу за жабры. Скорее поправляйся!». Коротко и ясно. Если кто другой прочтет, так не поймет. Но всю эту тираду можно было сжать до пяти букв: «ну как?». Поглядывая на мерцающий экран, он, было, подумал, не позвонить ли, чтоб взбодриться, своей бывшей пассии, рыжеволосой Танечке, которая всегда работала в «солидном офисе» и отвечала на звонки hallo-o, что в переводе можно было понимать и как «ату!» и как «алло!». Она имела свои виды на него и была удручена, когда они расстались. Ее вины в том не было, но он терпеть не мог, если его по какой-нибудь безделице каждый раз, как загорелось, отвлекали от работы. Наверстывать, чего ушло, он не хотел и, представляя ее изумление, когда она узнает, что случилось, заключил, что разговор с ней может затянуться. Обед Фрол приносил обычно в два часа. Он, поразмыслив, позвонил тому, сказал, что разгулялся и хочет еще побродить по саду.
«Тогда я в половине третьего приду, – ответил парень. – Герман Поликарпович интересовался, где ты. Вечером хочет обсудить с тобой чего-то».
Ну что ж, авось до вечера чего-нибудь да проясниться. Всеведущий и зоркий господин смотритель доподлинно захочет разузнать, чего ему понравилось в саду, раз уж посоветовал сходить туда. Стоило этот пробел восполнить. Поднявши с пола свою клюшку, он дошел до ванной, ополоснул лицо для свежести над раковиной. И лестницей опять спустился на крыльцо.
Сад начинался через промежуток с живой изгородью за левым крылом дома. От занимающей гораздо больше места зоны парка он был отгорожен елями и ровными кустами барбариса. Между деревьев – слив и вишен с недозревшими и перезревшими, оставшимися на ветвях плодами, была всего одна дорожка. По обе стороны ее была лужайка с каплеобразными сиреневатыми цветками и стволы других деревьев, которые или стояли друг за другом в ряд, зрительно соприкасаясь кронами, или были высажены порознь, – должно быть, в том художественном беспорядке, как это представлялось Ксенье. В общем-то, она была права: в отличие от парка сад не блистал природной уникальностью, ничем, чего могло запомниться, не выделялся, разве что был более разряженным, да и ухоженным получше. Медленно идя между деревьев по дорожке, Тушин не рассчитывал увидеть здесь ни парников с высаженными для продажи огурцами или помидорами, ни вскопанных и крупно зеленевших гряд с капустой. Сад был высажен не столько ради преимуществ натурального хозяйства, в чем господин смотритель не нуждался, а для красоты, отдохновения от бренных тягот мира. Не доходя забора, который метрах в двадцати гребнем выступал над полосой нестриженой акации, он остановился. Плодовые посадки здесь закончились, и был устроен сдвоенный, по обе стороны от зеленеющей межи розарий. Высаженные ромбами и чередовавшиеся в радугу соцветия давали тонкий томный аромат и по своему разнообразию – за счет оригинальной геометрии и густоты раскрытых лепестков были восхитительны. Насколько Тушин разбирался в этом, здесь было несколько сортов, что вероятно требовало кропотливого ухода. Слегка поодаль, через дорожку от розария была продолговатая ажурная конструкция из столбиков и пересеченных реек. Снизу до верху она была обвита лианами какого-то растения с цветками в длинных кистях, а справа от нее благоухал кустарник распустившейся магнолии. Не без удивления полюбовавшись ее розовато-белой шапкой, Тушин зашел внутрь. Здесь была дощатая скамейка, он присел и стал разглядывать свисавшие, похожие на змей лианы. Давая новые побеги, они ползли сначала вверх по стойкам, свисали в прорезях меж перекрытия и искривленной сетью сплошь опутывали крышу. Ксенья почему-то не упомянула ничего об этом месте, может быть, решила, что он должен сам увидеть этот домик, и то ли пройти мимо, то ли захотеть войти сюда. Такая это была девушка, – чего подчас руководило ее мыслями, не угадаешь! Он не заметил, сколько времени прошло, но вместе с обволакивающим ноздри ароматом начал ощущать приток энергии, как изливавшейся от эманации цветов и сконцентрированной в воздухе над этим местом. Смешиваясь с тонкими оттенками жасмина и магнолии, запах опьянял и будоражил, струился и навеивал раздумья. Чувствуя, что как отделился от земли, парит, он весь отдался этому благоуханию, рождавшему в воображении красочную вереницу образов. Их было около десятка. Вполне жизнеспособные и внятные, они выстраивались в ряд и снова расходились сообразно отведенной роли, вплетались в целостный сюжет, который самопроизвольно вспыхнул в голове. Это было то, чего он ожидал, когда сидел у озера или гулял по лесопарку. Как он ни хотел, там это почему-то не пришло. И он был озадачен тем, что проблеск вдохновения случился здесь, среди обилия цветов, которые его дразнили и смущали, как напоминали что-то в прошлом и рождали образы. Прислушиваясь к голосам, которые опять, как полчаса назад, заговорили в нем, он до того забылся в этом состоянии, что встрепенулся только лишь при приближавшихся шагах. Это был Айфал. То ли не заметив Тушина в переплетении лиан, то ли оттого что так спешил, он шустро прошагал по направлению к забору. Оттуда погодя донесся звук открывавшейся калитки и щелчок замка. Запахи цветов кружили голову, и ободряли и укачивали. И Тушин рассудил, что дольше оставаться среди них не стоит; фантазия была на взводе, мало ли чего могло ему тут показаться? Но время, что он тут провел, уже проделало свою работу. Когда он выбрался наружу, то ощутил разительную перемену: его сомнений и растерянности как не бывало, а с глаз как пелена сошла. Он четко понял, что не хочет уходить отсюда. И то, что он, пытаясь отыскать обратную дорогу, сделал круг по лесу, било в ту же лузу, не было случайным невезением: так было загодя запрограммировано где-то у него в мозгу... Стоя у розария, он оглянулся на цветочный домик. Ксенья чуточку лукавила, когда он спрашивал ее о местных насаждениях: сад тоже был с изюминкой, притом еще, что высаженные тут растения были чисто южными, и надо было как-то изловчиться, чтобы они здесь прижились.
Он отдышался и по дорожке подошел к калике в ближней стороне забора. Та была закрыта, без щелей, в которые хоть что-то можно было бы увидеть, и с врезным замком. Прикинув, как он шел по лесопарку, он предположил, что за забором, должны находиться те частные владения, что были справа от ложбины, и о которых говорила девушка. А если их хозяева здесь собираются по пятницам раз в месяц, то могут пользоваться этой же калиткой. Конечно, все они друг с другом связаны узами взаимных интересов и, когда проходят через этот сад, чувствуют себя едва не ангелами. В этом плане хозяйство у смотрителя выглядело более обширным, сложносоставным и многомерным, чем могло бы показаться. Житейский упрощённый взгляд тут ни о чем не говорил. «Только не увязнуть бы в сопоставлениях, не поддаваться мистике!» – подумал он.
Пока он предавался отвлеченным рассуждениям, калитка лязгнула замком, и перед ним во всей своей аттической красе предстал Айфал. Они грудь грудью чуть ли не столкнулись. Грек охнул, удивленно посмотрел на Тушина, но сразу же нашелся.
— А, вы все еще гуляете? — спросил он таким тоном, словно они тут сутра расстались. — Герман Поликарпович просил, чтобы я уладил одно дело с нашими соседями. В мою служебную обязанность такой вопрос не входят, но, если что-то неотложное, так достается.
Тушин шагнул в сторону, чтобы пропустить его. И они вдвоем пошли между деревьев по дорожке.
— Прихрамывать вы вроде стали меньше, — поглядывая вниз и вбок, заметил парень (меж тем ни словом не обмолвившись о том, что Тушин делал у калитки). — Еще одна неделька и трость вам будет не нужна.
— И я надеюсь, — согласился Тушин. — Хотя еще неделю находиться здесь на вашем иждивении я не собираюсь.
— Что, сразу после этой пятницы уедете?
— Пока не знаю.
— Стало быть, вам здесь понравилось?
— Думаю, что в данном случае такое слово неуместно. Мало ли кому где нравится? Ну, погостил, пора и честь знать.
Тушин посмотрел на смуглый профиль парня. Тот был чего-то не по штатному уставу разговорчив. Он увязал это как со своим решением еще остаться здесь, так и с сегодняшним гулянием по саду. Смотритель, видимо, не всех пускал сюда, и то, что Тушину здесь в одиночку разрешили погулять, можно было расценить как привилегию с развернутой перспективой.
Айфал, как правило, всегда раздумывал, прежде чем чего-нибудь ответить.
— Ну, наше настроение, бывает, что меняется со временем, — сказал он. — Герман Поликарпович просил вам передать, что приглашает вас сегодня на беседу. Ну, если вы не возражаете.
— Нет, не возражаю. Фрол мне говорил уже. Да, я пробуду здесь до пятницы. А как вы совершаете закупки? Шоссе не так чтобы рукой подать. Что, на своих плечах таскаете?
— Зачем же на плечах? С правой стороны от дома есть гараж с парковкой и от него дорога через рощу. Если знать, как ехать, не заблудишься. Но это Фрол обычно делает.
Айфал из деликатности помалкивал, не спрашивал, но Тушину хотелось все же выяснить, как тот расценивает, что он пытался выйти за пределы сада.
— А та дорога, по которой я пришел сюда, она ведь где-то рядом? Я думал, что калитка отперта, решил, что вдоль забора тоже есть тропа, как и от той калитки, что напротив дома, и после можно будет ей воспользоваться.
— Нет, это ход служебный. Если вящей надобности нет, мы сами тут не ходим. А та дорога... как бы вам сказать? Фактически ее не существует, лесопарк через нее не связан с нами. Для того чтоб выйти в зону отдыха, есть окольные пути. Но мы туда выходим, если уж что-нибудь из ряда вон случается, по указанию смотрителя. Надзорные проверки раз в неделю, правда, происходят, но за всем порядком камеры следят. Не знаю, как вы нас нашли. Та калитка отпирается легко, можете проверить как-нибудь. За ней – дорожка вдоль забора, да и все.
— Ладно, я попробую. А то я находился в таком состоянии, когда вы встретили меня, что чуть не все запамятовал. Фрол говорил, что и другие иногда находят вас?
— Случается, но очень редко. Фрол любит что-нибудь сболтнуть.
— Да? Но я не только от него это узнал. Ксенья Николаевна мне тоже что-то в этом роде говорила, — взял его на пушку Тушин.
Когда они прошли между кустами барбариса с рядом елей, ограничивающих сад, Айфал чего-то приумолк, до самого крыльца не проронил ни звука. Кажется, он был и сам рад, что невзначай разговорился.
— Вам ведь помогать подняться вверх уже не надо?
— Нет, я справлюсь сам, спасибо.
— Тогда я передам смотрителю, что вы согласны на вечернюю беседу и около семи зайду.
— Хорошо. Я слышал, Ксенья Николаевна тоже будет в эту пятницу.
— Не знаю, это от нее зависит, — нехотя сказал Айфал.
— Не знаете? А что, это такая редкость, когда она тут остается и на этих званных вечерах бывает?
— Ну, обыкновенно она избегает их, не любит шума. Думаю, что это ради вас.
Тушину пришло на ум еще разок поддеть его, чтобы испытать на прочность.
— Вы, случаем, уж не ревнуете ли? Ее просил приехать Герман Поликарпович. Не убежден, что это было сделано из-за меня. Потом вам так и так тут ничего нельзя. Но если у нас что получится, я всенепременно вам перескажу.
Айфал метнул колючий взгляд из-за виска, отвесил чернобровой головой поклон и удалился.
Здесь, дорогой читатель, место небольшого отступления. Уже немало времени спустя после описываемых сцен Тушин спрашивал себя, в какой момент и, главное, благодаря чему события, происходившие вокруг него в том доме, стали развиваться при его участии – вроде бы и сами по себе и как по его произволению. Внешне выглядело так, что он лишь следовал тому порядку, который был тут до него, в известной мере даже приспосабливался, чтобы утолить свою потребность в информации (которая меж тем спускалась на него как снежная лавина с гор, давила своей массой и обескураживала). Но в результате выходило так, что, несмотря на разные препоны, дальнейшая канва событий, включая поворотные моменты в жизни некоторых людей, складывалась, как он представлял это себе, как думал в глубине души чего-то изменить, поправить. Пускай не всё и не всегда, но что-то сделать ему все же удавалось. Достаточно самокритичный, он пробовал найти в своей рассудочной реакции сугубо личные мотивы, но полагал, что на его месте мог бы оказаться, в общем, каждый. Для иллюстрации нелишне привести выдержку из поучительной статьи, которая была опубликована спустя полгода после всех описанных событий.
«Известно, что причина недопонимания тех или других общественных явлений часто коренится в скудной информированности общества о таковых, а также в склонности народа верить в то, чего находится на острие, на пике моды, на поверхности гуляющей молвы и слухов. Вопрос существования авторитарных «сект», разных тайных «орденов» и действующих по такому принципу сообществ, которые как будто бы орудуют под покровительством властей, плетя свои интриги и ведя надзор за населением, хотим напомнить, уже неоднократно обсуждался в прессе. Отметим, что и на страницах нашего издания такой взгляд получил детальное разоблачение и однозначную оценку. Вместе с тем, поскольку, как гласит пословица, нет дыма без огня, мы допускаем, что некие зачатки вышеназванных сообществ, составленных из отщепенцев, человеконенавистников и маргиналов, в самом деле были. Но к настоящему моменту все такие группы обезврежены, а их зачинщики и главари заслуженно наказаны. Также, насколько нам известно, Департаментам культуры и образования дано указание об усилении контроля и разъяснительной работы в этой сфере. И все же, как нам представляется, в ракурсе означенной проблемы есть одна особенность, внутренняя подоплека. Подумайте, не наделяем ли мы сами окружающую жизнь своими неудачами и слабостями, ни слепо ли идем на поводу своих душевных страхов, ожиданий и эмоций?..» («Губернские ведомости», № 193, с.26).
Тушин этот номер не читал, но краем уха слышал, что чего-то для успокоения народа все же напечатали. Похоже, что ему это было до лампочки. Хотя он многократно задавал себе такой вопрос и раньше, но, как ему потом казалось, во внутренней взаимосвязи всего происходившего с его сознанием не было налета дурной мистики, что превращало человеческую жизнь в игру. Он знал, что если бы когда-нибудь с ним приключилось то же самое, то он повел бы себя точно так же. В других географических координатах и в другой среде его реакция и действия могли бы ненамного различаться. Но в том, что было, если это все же было, он ни на йоту не раскаивался.
Глава 7
Бог недоступной большинству непосвященных, уединенно процветающей усадьбы был, несомненно, прав в одном: в отсутствии психологических конфликтов сюжет мельчал как тесто без закваски и разваливался. Ровно в семь часов, одетый в ту же бархатистую накидку наподобие шлафрока и в белую с незакрепленным выступавшим воротом рубашку, смотритель озорной улыбкой встретил Тушина в библиотеке. Кажется, он был слегка навеселе и находился в деловом приподнятом настрое.
— Добрый вечер! Входите, дорогой, располагайтесь. Для пущего разнообразия и если вам угодно будет, в придачу к коньяку я сегодня приготовил для вас мальбек и белый сухой джин, на выбор. Сам я в этих случаях коньяк предпочитаю. Но я запомнил, что вы мне сказали в первый раз. Да, наши вкусы неизменны, а предпочтения меняются по настроению. Не парадокс ли, что у человеческих существ, которые так тщатся своим интеллектом, все зависит от расположения души? Couleur locale, как говорят французы.
Присев, Тушин повертел в руках уже открытую, пузатую и оплетенную бутылку, которая стояла ближе.
— Я помню, что я вам сказал. Но у французов есть другая идиома: coup de téâtre. Хотите выяснить, в каком расположении ума я нахожусь? Не знаю, как далеко идет ваша ирония о человеческих наклонностях, но подозреваю, мальбек у вас неплохой.
— О, самый лучший, самый лучший! С одной оказией из Аргентины.
Кроме трех бутылок и бокалов на полированном столе были еще две тарелки с миндалем и дырчатыми ломтиками сыра. Зауженный стакан смотрителя был уже на четверть полон. Тушин взял бокал, налил до середины красного вина, чутка взболтал перед лицом, чтобы усилить ощущение, и отпил.
— Вино и в самом деле превосходное! Ну, как, вдыхая аромат, идешь по саду; тонкие плодовые тона и восхитительное послевкусие. Я знаю, что чем лучше сорт вина и правильнее выдержка, тем менее оно пьянит. Конечно, если знаешь меру.
— Да, с чувством меры у людей всегда беда! — с юмором поддакнул господин смотритель.
— По вашей предыдущей реплике я вижу, что вы склонны к аллегориям сегодня, — в тон ему добавил Тушин. — Да, от личных предпочтений у нас многое зависит, но внутренне так или иначе мы все стремимся к совершенству, к искренней открытости перед собой, хотя, бывает, что и запоздало. Не потому ли у людей всегда так воспевалась виноградная лоза, растущая под солнцем?
— О да, вы, безусловно, правы! — смакуя свой коньяк, воскликнул Герман Поликарпович. — В прежние века монахи вино даже разбавляли; нынешнее нечета тому. Я имею в виду, что оно не теряло аромата, вкуса. Ну, а как вам наш фруктовый сад? Мне кажется, что вы не зря о нем упомянули. Айфал сказал, что встретил вас, когда вы там гуляли. Ему представилось, что вы бродили там довольно продолжительно.
Тушин перевел глаза на источавший блеск край снифтера в руке смотрителя. Несложно было догадаться, что его интересует.
— По правде говоря, у меня возникло смешанное чувство. Ксенья Николаевна из скромности хотела меня убедить, что там ничего диковинного нет. Но оказалось, что сад не исключительно фруктовый. Две роскошных клумбы с розами и экзотичные растения в цветущем домике. Я слабо разбираюсь в цветоводстве, но тонкое богатство красок, подобранных, как видно, неслучайно, меня поразило. Каким изысканным и вкусом и талантом надо обладать, чтобы создать такой чудесный уголок! Айфал вам правильно сказал. Не знаю, сколько я провел там времени, но уходить мне не хотелось. Красноречиво говоря, ловил волшебное мгновенье в том благоуханье.
— Ну что ж, спасибо за столь лестный отзыв, — промолвил Герман Поликарпович. — Рад, что вам понравилось. Цветы, что там растут прелюбопытные. Но более детально вам лучше с Ксеньей Николаевной поговорить, я сам в них ничего не смыслю.
Поглядывая на шеренги книг на стеллажах, он повольготнее расположился в кресле, расставив в стороны колени в светлых брюках.
— А как вам вообще у нас живется? К Фролу и Айфалу нет претензий? Скажите, не стесняйтесь. Если что не нравится, исправим. И как ваша нога?
Думая, куда он клонит, Тушин тоже несколько переместился, откинулся на спину, чтобы было проще разговаривать, и подпер рукой щеку. О состоянии его здоровья смотритель знал доподлинно со слов своих помощников, но приходилось ожидать, когда закончится любезная преамбула.
— Нога почти в порядке. По лестнице уже легко и поднимаюсь и спускаюсь. Претензий никаких, здесь все на высшем уровне, ваши расторопные помощники меня и кормят и оберегают. Живу как у Христа за пазухой. Меж тем у них забот и так здесь выше крыши. А тут еще и я на голову свалился. Неловкость только в этом.
— Не беспокойтесь, я им хорошо плачу!
Как, подытоживая этим сказанное, Герман Поликарпович отставил от бокала кверху палец.
— Чего по поводу работы... Сегодня не успеем, но после я вам покажу, чем мы занимается. Собственно тут никаких секретов нет. В этом же крыле находится пункт наблюдения. Мне не хотелось залезать под землю как кроту. Но чтобы сократить помехи и наводки на аппаратуру пришлось расположить его в подвале. Мои помощники называют это место по-армейски штабом. Но это преувеличение, обоим хочется поважничать, выставить свою работу в ореоле тайны. Согласно лексикону нынешних чиновников мы там ежедневно мониторим. Вы ведь с телевизором не дружите. Слышали, как теперь на зарубежный образец язык ломают?
— Вы это о наблюдении за зоной отдыха?
— Ну что это? За всем массивом лесопарка, где есть пешие маршруты. Вся эта область уже давно картографирована и оцифрована, в электронном виде с помощью компьютерной программы ее можно как угодно масштабировать. Если тот или другой участок вызывает у нас опасения с точки зрения его воздействия на психику людей, чего мы устанавливаем с помощью видеокамер, или появились отклонения от заведенных правил, мы это регистрируем и даем дирекции рекомендации для исправления.
— Что ж, выходит, у вас есть перед глазами отточенный оригинал, или шаблон, которого вы тщательно придерживаетесь, путь в целях общего благополучия. Звучит заманчиво. Хотя такое выражение как общее благополучие меня всегда смущало. И вы на шаг не отступаете от застолбленных правил?
Герман Поликарпович будто бы хотел насупиться, но, поглядев на Тушина, смягчился и сделал разворот у рта приподнятым стаканом.
— От правил мы не отступаем, это верно. Смотря, что понимать под правилами. Общая идея или цель или задача – как хотите это называйте, – неизменна. А вот карту иногда приходится переправлять. Нет, костному шаблону мы не следуем. Благодаря тому, что есть возможность отследить манеру поведения людей и, если надо, то направить их культурный отдых в правильное русло, нет-нет да происходят положительные сдвиги. Мы отмечаем эти изменения, вносим соответствующие коррективы, так сказать, в материальную среду, и поправляем карту. Еще время от времени мы добавляем и в электронное отображение и в живую обстановку в качестве эксперимента то, чего нам представляется перспективным. То, чего вы видели у озера, и то, чего еще не видели, поскольку мало двигались, в одном и том же месте были, так тоже наша разработка.
— Да? А из чего вы заключили, что я был в одном месте? Разве наблюдение за зоной отдыха не имеет анонимный, статистический характер? Как относиться к вашей оговорке? Вы, что, за мной следили?
— Ну, что вы? Нет, конечно. Камеры там есть, могли попасть в их объектив и вы. Но я предположил все вышесказанное из ваших слов. Ведь вы сказали, что приходите туда поразмышлять. А на одном и том же месте думается легче. Знаете, как о старой церкви говорят в народе, – что она намолена; а о постоянном месте, что оно насижено. Вы так не считаете?
Тушин, размышляя, отпил из бокала. Закравшееся подозрение и самому ему виделось бредовым. Так или не так, и все же для того чтобы следить за каждым человеком по отдельности, в распоряжении смотрителя было недостаточно людских ресурсов. Но если бы в такой гипотезе и содержалась правда, проверить ее было невозможно.
— Да, Фрол мне кое-что рассказывал о ваших новшествах. При этом у вас только два помощника. Не удивительно, что они оба так загружены. Как же вы справляетесь?
Держа перед собой приподнятый стакан, как, взвешивая тот в руке, Герман Поликарпович чуть усмехнулся.
— По-моему, вы мало искренни. Мне больше по душе, когда возражаете и спорите. Да нет, все чего мы делаем, так это наблюдаем и даем свои рекомендации. Осуществлением практической реализации ведает дирекция. Им эта обязанность под силу, у них есть специальный штат и материальные возможности. По всем другим вопросам мы друг друга не касаемся.
Следуя за взглядом хлебосольного хозяина, Тушин тоже посмотрел на корешки теснившихся рядами книг на полках стеллажей, что окружали комнату, и в первый раз подумал, что выбор для вечерних разговоров пал на это место неслучайно. Что, если перед их ведическим и историческим лицом смотрителю хотелось зорче заглянуть в его сознание; и заглянуть и обанкротить все, чего он раньше почерпнул из книг, что было за века на этот счет представлено, написано? В художественном плане так могло быть, но в реальности?.. Пришедшее на ум предположение было двояко негативным и имело свойство некоего маниакального синдрома. И все же если Герман Поликарпович всерьез рассчитывал в такой манере повлиять на собеседника, то в глубине души он или в чем-то сомневался или имел намерение использовать для своих целей Тушина.
— Так вы хотите, чтобы я поспорил? Ладно. Я не берусь судить саму идею. На первый взгляд она вполне пригожая, если в разговоре об идеях это слово применимо. Но разве вы не думали о тех последствиях, к которым хоть бы и при всех благоприятных обстоятельствах, когда-то может привести такая деятельность? Ведь вы же понимаете, что результат того или другого акта может оказаться не таким, на что мы внутренне рассчитывали. В реальной жизни существует много факторов, побочных и подчас незримых, под действием которых прежняя реальность и вместе с этим психика людей ортогонально перестраиваются. Толпа слепа, как говорят. Бывают разные житейские коллизии, или чаще мелкие накладки, которые, суммируясь, влияют на дальнейший разворот событий. И все такие случаи людьми запоминаются. Когда я шел по лесопарку, разве я предполагал, что подверну в овражке ногу?
Как не всецело, неохотно соглашаясь, Герман Поликарпович легко качнул лобастой от залысин головой.
— Ну, в том, чего касается вашей ноги, не думаю, что это была мелкая накладка. Да и неслучайная, хотя сознательно вы вашу травму не могли предвидеть. Но это разговор скорее уж для психоаналитиков, простите. Вы упомянули о последствиях. Да, последствия... Я предполагал, что вы так скажете. Но разве кто-то думал о последствиях, когда людей придумал? Да ведь придумал все-таки, как следует из Библии. Создал одну парочку для удовольствия. А как до деревца запретного дошло, так исправлять уж стало поздно. И вот, смотрите, они попрали и природу и создателя. Хотят жить сами по себе. И им все мало! Я вовсе не противник частного предпринимательства, я о морали говорю. Да, если бросить взгляд назад и посмотреть, что в результате получилось, то в голову приходит скверный вывод. Сдается, что в какой-то точке нашего развития жизнь пошла не по тому сценарию. Уж тут что есть, то есть, как говорится. Но, к счастью, на изломах жизни находились люди, которые не позволяли этому сценарию зайти в тупик. Я знаю, вы противник этого, но жизнью надо управлять, чтобы она вконец не захирела.
В начале его реплики Тушину послышалась ирония, он рассуждал как бы в эзоповой манере, чтобы придти затем к противным выводам; но по глазам, которые внимательно остановились на узорчатом паркете, стало ясно, что это не было эпюрами риторики.
— Я понимаю, что вы думаете, — не поднимая глаз, добавил он. — Но речь идет не о зомбировании населения, а о коррекции морали, бытового поведения в разумных рамках. Понятно, что негласно. В прессу попадет, сразу же сыр-бор поднимут.
Слушая, чего он говорит, и как усердно подбирает выражения, которые оправдывают такой взгляд на вещи, Тушин попытался возразить, хотя и видел тщетность этого.
— В тех рамках, которые вы установите? Хотите скорректировать весь предыдущий ход истории? А древо знания колючкой обнесете? То, что вы сказали, обусловлено не непролазной тупостью народонаселения, как закосневшие чиновники для простоты считают, а биологической концепцией развития всего разумного. Человеческий прогресс не без издержек, но, тем не менее, он есть. Как и в органической природе, в нем все построено на вложенной спирали эволюции, на методе проб и ошибок.
— Проб и ошибок? — Герман Поликарпович потер ладонью подлокотник, будто гладил кошку. — Ага, концепцией. Заметьте, это вы употребили слово метод. Вот именно, концепцией! Не слышал, чтобы был какой-нибудь закон на этот счет. Невеждам так еще простительно, но ведь убогая тлетворная корысть и помыслами людей просвещенных движет. И что же, так сказать, пустить все это безобразие на самотек?
Тушин опустил глаза в бокал с вином. Полемика была занудной, с заведомо известным одному лицу исходом, но слушать все это пассивно было уж невмоготу.
— Необязательно. Чтобы не пускать на самотек, есть же ведь общественные институты права и законы.
— Общественные институты права? Хм, эко занесло вас! — сделал контрвыпад Герман Поликарпович. — О нет, бумажные законы не помогут. Известно, из политиков пророки никудышные. Их интересуют ощутимо видимые цели. Но интриган в лохмотьях и в чалме всегда стоял за кадром. Латинское язычество убило себя тем, что исчерпало как движущую силу веру. Вера у них превратилась в лозунг, для плебса – в слепое поклонение богам и в сытый светский ритуал для знати. Современник той эпохи, известный Марк Аврелий прямо хоть и не писал об этом, но подразумевал. Насколько мы в вещах, настолько же и вещи в нас. Ну, или что-то в этом духе. Что перед этим стоят все институты права и законы?
Тушин не был склонен строить из себя ханжу или делать вид, что он ослышался.
— Странно, что из рассуждений человека, стоика по убеждениям, который правил Римом сорок с лишним лет, вы вывели такое заключение. Так что же, и политиками надо управлять? Вы вроде бы опять подводите к тому, что есть такие люди или группы, которые то ли за сценой, то ли из суфлерской будки контролируют весь исторический процесс? Я не сторонник конспирологических теорий, мне в это верится с трудом.
Герман Поликарпович с кислым выражением повел глазами в сторону.
— Ну почему же так уж конспирологических? Словечко-то, какое, извините, выбрали затюканное! Вы же не профан какой-нибудь и понимаете, что есть такие судьбоносные вопросы, о которых всем не скажешь. Или, может быть, общественные сети с их пустоватой болтовней и крючковатые придумки ловкачей массмедиа не создают иллюзию реальности, ни капают вам ежедневно на мозги? Стоит ли кто за всем этим сценарием, или же тот развивается сам по себе, – вопрос, возможно, риторический, отдельный. Но ведь никто не жалуется? Да, на вере много что основано, но это тоже не всегда полезно. Политиками управлять не надо, они все это сами знают. Политики хотят, чтоб им преподнесли уже готовенькое что-нибудь и лучше бы в красивой упаковке. Внутренний замес у них такой. Они это перед своим электоратом друг на друга зубы точат. Сами же сказали в прошлый раз, – сюжет в отсутствие конфликтов плохо ладится, необходима движущая сила, полюса. Более глобальными вопросами в этом направлении, насколько мне известно, другие люди занимаются. А мы здесь создаем, что в наших силах. Только и всего.
Слушая его, Тушину хотелось выругаться.
— Только и всего? И вы так запросто об этом говорите, как будто речь идет о рядовом эксперименте с белыми мышами?
— Да, только и всего. Мне кажется, вы пробуете отыскать задоринку в чужом глазу. А все потому, что это уже сделано, работает. И вас как человека пишущего и, значит, до известной меры либерального, должно быть, раздражает, что это сделано без вашего электорального согласия. Известно, горе – от ума, а до продвинутого разума некоторые особи пока не доживают. Не преуспели исторически. Вот так.
С терпкостью на языке отслеживая все эвольвенты разговора, Тушин отпивал хорошее вино и между делом думал, не захватить ли после с собой всю бутылку, чтобы вдрызг напиться. Если бы не исключительная явь всего происходящего с полным вовлечением и самого его в эту игру, смотрителю похвастаться тут было нечем. В силу тяговой модернизации теории, положенной на практику, слово эпигон к нему не походило. Но со стороны сюжета все было ремейком.
— Ну, положим, что среди писателей встречались люди далеко не либеральных убеждений, но они хоть выражались прямо. А это же мистификация, обман. Я имею в виду то, что следует из ваших замечаний и высказываний. И вы и те, что занимаются такой стратегией, – хотя я слабо верю, что чего-то в этом роде существует, – вводите людей и в искушение и в заблуждение. Думаете, что они когда-нибудь за это вам спасибо скажут?
Снова бросив взгляд на книги, Герман Поликарпович внезапно оживился. По его виду можно было бы подумать, что Тушин со своим вопросом попал точно в яблочко.
— Поверьте, они об этом не узнают, а подавляющему большинству так вовсе наплевать. История вершится на победах и ристалищах, ну, а какой ценой – потом обычно забывают. Людям безразлично, что кто-то делает за их спиной для их же блага. Сам же говорите, – о том, что было сделано, пускай далекие потомки судят.
— Ну, положим, что по поводу потомков я не забегал настолько далеко. Но, поступая так, решая что-нибудь за спинами людей, вы пренебрегаете их социальным статусом и собственным сознанием.
Подняв и задержав у рта стакан, смотритель остро глянул как осетр на блюде.
— Во-первых, не пренебрегаем, корректируем. А во-вторых, на чем, по-вашему, оно построено, сознание?
— Не знаю, что хотите вы услышать, — чувствуя подвох, ответил Тушин. — Сознание по трем координатам не разложишь. Ну, в широком смысле оно построено на осознании себя, чего бы в этом нашем «я» не заключалось; на осознании себя и представлении о том, что есть.
— И по каким тогда критериям судить, насколько может быть реально это представление? Взять хотя бы случай с вами?
Тушин понял, что попался на уловку.
— Мой случай можно пока вынести за скобки, я еще не разобрался. Ну, психолог бы, наверное, сказал, что между тем и этим нет особой разницы. Главное – не причинять вреда другим.
— Вот! Не причинять вреда. Я целиком согласен с вами. Тогда, позвольте вас спросить, какой же вред я причиняю? Я вас не неволил, вы признались сами. Апория!
Чувствуя, что одержал моральный верх, он триумфатором взглянул на полки с книгами, затем опять на собеседника. Он был на своем объезженном коньке, но этот конь стоял на черепахе. В такой манере можно было дискутировать хоть до утра. Снобизм абстрактных построений был до того невыносим, что портил вкусовой букет вина. Притом, что сам хозяин, рассуждая так, в своих глазах выигрывал.
— С позиций логики возможных представлений так и есть, — попробовал перевернуть это на свой лад Тушин. — Но вы же не откажетесь от утверждения, что та идея, которую вы здесь пытаетесь осуществить, не что иное, как продукт таких же представлений?
Герман Поликарпович сделал глоток коньяка и хохотнул.
— А вам палец не клади в рот, сразу же откусите! Ладно, оставим в стороне дебаты. Если вы заметили, ваше право иметь иную, чем моя, позицию я ни в коей мере не оспариваю. Вы человек разумный и можете иметь свою концепцию, — уступчиво сказал он и махнул рукой, давая знать, что все это пустое. — Ну, а сейчас, если вы не возражаете, поговорим немного о делах насущных. Фрол вам принес одежду, чтобы вы посимпатичней выглядели завтра?
— Да, принес. Но он сказал, что на эти вечера все преимущественно скромно одеваются. Если вы хотите, чтоб я чем-то выделялся, тогда уж надо было смокинг или фрак мне принести.
— А что, в контексте вашего литературного занятия вы видите себя во фраке? Шучу, мой дорогой, не обижайтесь! Вы выделяетесь и так, если с вами дольше побеседовать. У меня на вас немалые надежды, но после как-нибудь погорим об этом. Так вот. Встречают, как известно, по одежке. Они друг друга знают, а вас увидят в первый раз. Внешность у вас несколько субтильная, простите. Впрочем, ваша хромота и эта трость делают вас более солидным, при этом свежая рубашкам вам не помешает. Ксенья Николаевна сказала, что вы привлекательны и что у вас высокий лоб. Но это женские причуды, я вас их глазами не разглядывал.
Тушин осушил бокал с вином, подумал и налил еще.
— Спасибо за такую тонкую универсальную характеристику моих достоинств. Так что, вы ждете завтра от меня каких-нибудь конкретных действий, надо, чтобы я кого-нибудь очаровал?
— Нет, боже упаси! Ничего такого я от вас не жду. Немудрено походите, осмотритесь. Если кто вас будет спрашивать, можете сказать чего хотите, но не вдавайтесь в рассуждения о том, как вы сюда попали. Я имею в виду не физическую, а психологическую обрисовку. Моим гостям знать это не к чему, пустое. Вопросов будет без числа, а толку пшик. Вам это тоже ничего не даст. Я понимаю, что по своей профессии вы посещаете шумные собрания нечасто. Но не придирайтесь к людям, если вам покажется чье-то поведение развязным. Все они уже не раз бывали здесь и могут говорить и делать чего им в голову взбредет. Ну, в общем-то, такая разбитная публика. Единственно, что я хочу, так это вас предупредить, чтоб вы не принимали все, чего увидите, буквально. Нормальный хайп, как нынче говорят, и светская тусовка, только и всего.
Несмотря на то, что это было сказано с растяжками, комическим вальсирующим тоном, Тушина немного удивило, что такому заурядному вопросу смотритель уделил отдельное внимание. Чопорность и некая таинственность, стоявшая за обтекаемыми фразами, накипью брала за сердце и смешила. По соображениям, которых тот пока не раскрывал, похоже, было надо, чтобы он понравился гостям.
— Что ж, насколько это в моих силах, постараюсь следовать вашим инструкциям. Но это положение тогда уж и меня от некоторых условностей освобождает?
— Вот именно, вот именно, мой дорогой! — воскликнул с жаром Герман Поликарпович. — Делайте что пожелаете, флиртуйте, если кто вам приглянется, и будьте пораскованнее. В их глазах вам это еще вес добавит.
Решив, что разговор окончен, Тушин встал, опершись на свою клюку, которая была у кресла.
— Если у вас есть еще вопросы, так задавайте, не стесняйтесь, — рачительно поглядывая снизу вверх, сказал смотритель. — Мы сегодня разговаривали меньше, но это все равно в зачет. Главное, чтоб вы ушли без ощущения того, что я от вас чего-то скрыл, не пожелал ответить на какой-нибудь вопрос. Так что не таитесь, настоятельно прошу, – какие-то неясности в душе у вас еще остались?
— Я думаю, вы знаете, что они есть. Но я попробую самостоятельно в них разобраться. А как сегодняшняя встреча и беседа удовлетворили вас?
— Вполне! Вполне! — не замечая первой фразы, опять воскликнул Герман Поликарпович, словно у него не кончился завод. — Еще раз повторяю: общаясь с вами, я получаю драйв, истинный подъем. Ментально, но не фигурально, я хочу сказать.
— Ну, отрабатываю хлеб...
Прежде чем подняться вслед за Тушиным, Герман Поликарпович обиженно развел руками.
— О чем вы говорите? Полноте, это я в долгу у вас! Я вижу, вам понравился мальбек? Я позабочусь, Флор попозже принесет бутылку. Айфала надо вызывать, чтобы он помог вам?
— Нет, не беспокойтесь, я уже выучил обратную дорогу.
Реакция смотрителя перед уже открытой дверью была неожиданной. Он поднял кверху палец и прищурился:
— Обратную какую? Здесь дорог много, дорогой... Ладно, думаю, что в доме не заблудитесь!
Тушин вышел в коридор, проделал все необходимые зигзаги по тому, дошел до лестницы, взглядом пробежал по застланным ступеням и остановился. Выпитый бокал вина взбодрил, спать не хотелось, и он вышел на крыльцо. Свет за спиной мешал глазам освоиться. Он шагов на десять отошел от дома по асфальтовой дорожке, окаймленной цветником, и развернулся. За исключением трех освещенных окон по бокам и в центре весь фасад лежал во мраке, иссиня-агатовый, с невидимой кирпичной кладкой, он был как охраняющая сад и парк ночная птица с распростертыми крылами, которая того гляди издаст сигнал тревоги и взлетит. Куда она взлетит и что-то еще будет, если так случится?.. Сопоставление было довольно неожиданным и неприятным: не подчинявшееся здравой логике воображение подыгрывало чувствам, имевшим длинный послужной бэкграунд. Но ничего вокруг не нарушало изредка колышимого собственными звуками природного покоя. В летнем теплом воздухе был рассеян сладковато-терпкий запах роз, мягкого дремотного дыхания листвы и хвои. Бархатное в просинь небо отливало бисером; то с той, то с этой стороны, до слуха доносились шорох в ветвях и порхание. Дом, стоявший перед скатом на холме, по азимуту был расположен против трех озер, точнее против первого из них. Тушин более не сомневался в том, что при разряде молнии его-то и увидел с берега. А как он в результате оказался здесь – загадка. Ему подумалось, что если ближняя калитка наглухо не запирается, как ему сказал Айфал, то днем он мог бы выйти посмотреть, откуда он пришел, и есть ли там дорога. Но, припоминая свой сегодняшний вояж к шоссе, он временно отбросил этот вариант, думая, что может пропетлять и оказаться в том же положении, как уже было. На основании того он рассудил, что до субботы и до завтрашней возможной встречи с Ксеньей лучше никаких самостоятельных шагов не делать. Думая о разговоре со смотрителем, он не узнавал в себе того бумажного литературного червя, к которому привык. При несколько гротескных допущениях, он сам был как бы в стороне от этой драмы и мог спокойно следовать за линией сюжета. Но что могло случиться с тем почти счастливым человеком, который незадолго до того сидел на берегу лесного озера, не верил ни в какие чудеса и в случаях противоречащих его рассудку мог послать кого угодно к черту? Да, теперь в сознании была одна загвоздка, которая была как палка в колесе, не позволяла взять да и уехать. И стоя перед домом, который выглядел как сторожевая вскормленная птица, он пытался разобраться в своих чувствах. Но сколько он ни пробовал понять и самого себя и то, чего им движет, попытки сполна вникнуть в это были безуспешными.
Любуясь звездным небом, он так и топтался все на том же месте у фасада, когда услышал переливчатый и тихий звон. Звук доносился с левой стороны, из парка. Кроме одного ручья других источников, которые могли бы издавать такую стройную мелодию, там вроде не было. Он был поражен феноменом природы: звук вырос словно из его сознания, как происходит иногда в забывчивости, реминисценцией того, чего когда-то слышал. Это было не журчание, а именно мелодия, по образу напоминающая плавающий звон цикад, но более богатая, тонированная подголосками. В сумраке ночи ее переменявшиеся звуки завораживали, как если б кто-то, для кого день был не мил, сидел на бережку перед беседкой и изливал свою тоску, играя на свирели. Боясь пошелохнуться, думая, что эта песнь природы тут же оборвется, он, затаив дыхание, стоял напротив дома, пока струившаяся в воздухе мелодия сама собой не стихла. Несмотря на некоторый налет субъективизма и мистицизм возникших ощущений, он был уверен, что она была, что все это ему не показалось, как прежде неразборчивые звуки в коридоре. Прислушиваясь к самому себе, он взад-вперед прошелся по дорожке, вернулся в то же место и снова уловил мерное порхание в ветвях и шорох листьев... И сад, и парк здесь были каждый со своим сюрпризом. Так же как теперь, еще до этого он думал и не мог понять, чего случилось с ним в исполненном благоухания цветочном домике в те несколько минут, которые текли как вечность. И та же вечность словно бы прошла с тех пор, как он оказался здесь. Хотя смотритель напрямик не задавал таких вопросов, но интересовался, несомненно, этим. При всем своем наигранном величии, Герман Поликарпович был опытным и умным человеком. Могло ли выйти так, что он невольно стал заложником своей идеи? С учетом его возраста и нескрываемых воззрений это выглядело несуразно. И все-таки, не столько ради самого смотрителя, как для себя хотелось верить в то, чего все разом упрощало. Вялость и сонливость от инсомнии, которая бывала дома; и невероятный сон во сне! Да, по мелочам вопросов была прорва, но по существу – всего один, тот что заключался в нем самом, и на который он пока не находил ответа.
Еще немного постояв перед крыльцом, но, так и не дождавшись повторения лесной мелодии, он вернулся в дом и лестницей поднялся в свою комнату. Свет был зажжен, и на столе его ждала пузатая бутылка мальбека. Но Фрол, работавший тут сразу на два фронта, запамятовал захватить бокал. При всем соблазне Тушин отказал себе в таком сомнительного рода удовольствии как пить чудесное вино из горлышка. Выключив свет матовой, с изогнутым плафоном люстры, он снял с себя одежду, сложил ее на стул и лег, чувствуя приятную ломоту во всем теле. Насколько все это мистификация, на трезвый ум, авось да проясниться завтра, проваливаясь в сон, подумал он... и усмехнулся. Такая контрадикция была в сознании: он точно знал, что спящий человек во сне глаза не закрывает.
Глава 8
Часовые стрелки на выкрашенной в бирюзовый цвет стене напротив показывали ровно десять, когда он разлепил глаза, отметив, что продрых на тридцать минут дольше, чем, бывало, перед завтраком. Он вспомнил, что почти уже неделю проживает в этом доме, но мысль была как не его, холодной, посторонней. Дивясь себе, он констатировал это как данность, с которой надо примириться, чтобы не свихнуться от гнетущих размышлений. И вслед за тем увидел Фрола, который в своей неизменной форменной одежде с конфузливой гримасой копошился у стола.
— Я не решился вас тревожить, — сказал тот, отчего-то перейдя на «вы». — После разговора со смотрителем вы вчера еще гуляли, я видел из окна вашу фигуру. Но Герман Поликарпович распорядился особливо вас не опекать и не докучать расспросами, если вам приспичит погулять по парку.
— Ты мне и так не докучаешь, — спросонья буркнул Тушин, подтягивая на себе трусы и поднимаясь.
Делая подъем при этом парне, чего от страха неверно опереться на подвернутую ногу еще сочеталось с некоторыми трудностями, он чувствовал себя немного не в своей тарелке.
— Да, сегодня денек будет жаркий, — не обратив внимания на его реплику, промолвил Фрол, расставил руки граблями и стал по своему обычаю передвигать посуду на столешнице, стараясь не смотреть, как он встает и одевается.
— Вчера на нижнем озере один из отдыхающих едва не утонул. Раньше и такое приключалось, но дело в антураже, как Герман Поликарпович ни скажет. Парень тот договорился с одной девушкой, из волонтеров, из того местечка в лесопарке, о котором я рассказывал. Они вдвоем у берега забрались в воду и стали заниматься, чай, известно чем. А у одной почтенной загоравшей дамы был бинокль, она увидела, как они там плещутся и тешатся, и у нее случился обморок. Ну, как бы солнечный удар.
Тушин морщился, натягивая на больную ногу джинсы.
— Так и кого из них спасать пришлось?
— Да в том-то и беда, что аккурат обоих. Девушка-то эта, как вошла в азарт, обвила парня всеми четырьмя конечностями, губами присосалась к нему и не отпускала. Он под ее весом опрокинулся, хлебнул воды и потерял сознание. Сами эти волонтерши тренированные, могут и на дерево залезть и под водой дыхание задерживать умеют. Она так и была как грузило на нем, не сразу поняла, чего случилось. А ее партнеру водный кайф временной потерей пульса обернулся. Ну, спасатели не подвели, обоих откачали, и парня и ту даму. Теперь вот разбираться надо. Им по взаимному согласию можно этим делом заниматься, но не в общественных местах, не на озерах. Если та мадам напишет жалобу, так будет еще хуже. Айфал боится, что его любимое экспериментальное местечко с якобы нечистой силой, смотритель может упразднить. Пойдет сегодня сам уж разбираться.
Одевшись, Тушин встал и подошел к столу, отметив около бутылки мальбека два свежевымытых бокала с каплями воды на стенках. Второй бокал – видать, в расчете на какую-нибудь снятую на ассамблее кралю из числа гостей – долженствовало понимать как возмещение вчерашнего ущерба, что также проливало свет на вежливое обращение к нему.
— Давай без фокусов. Я не в обиде, что ты забыл вчера бокал. А от величания на «вы» меня коробит. И что же будет с этой девушкой? Она же не нарочно того парня чуть не утопила?
Фрол ощутимо подобрел глазами и стал опять переставлять тарелки. На завтрак он принес баранью отбивную, круассан и джезву с кофе.
— Тебе перед вечерним раутом побольше сил набраться надо. Так Герман Поликарпович сказал. Не знаю, что с ней будет. Айфал уж сам решит. Думаю, он проведет еще раз инструктаж и возьмет расписку с каждой об ответственности. Девушками тоже зря разбрасываться ни к чему. Они там все с такими данными подобраны, что подходящую замену так и не найдешь. Тут главная задача, как Герман Поликарпович сказал, – уладить все таким путем, чтоб ни у кого к администрации претензий не было. Айфал в таких делах способный, все разрулит.
Он выразительно взглянул на ногу Тушина.
— Что, тебе уже получше стало? Почти что не хромаешь, до стола и так дошел.
Тушин спохватился, что забыл взять клюшку, которая была под стулом. Прихрамывая, подошел, поднял с пола и оперся на нее.
— Во сне я не хромаю. Лучше б не напоминал, а то вот хромота вернулась. Ты подождешь, пока я умываюсь?
— Как хочешь. Я лучше погодя зайду, — сказал Фрол от двери уже и снова вперился глазами в ногу Тушина:
— Так не болит уже, а хромота осталась?
— Почти что не болит.
— Ну-ну. Не парься, я не проколюсь!
После возвращения из ванной Тушин через силу съел мясной обильный завтрак и проверил телефон, гудки которого он на ночь отключал. Больше никаких входящих сообщений не было. Если Влад, стреляный в таких делах посредник, не утратил к нему меркантильный интерес, то должен был напомнить о себе своим «ну как?» в течении недели. Он мог соврать, сказать, что написал обещанный роман уже наполовину. Но как он будет после все наверстывать, неясно. Если замысел был хорошо продуман, в день иной раз выходило пять страниц формата A4, или в переводе на сухой технический язык чего-то с 18 тысяч знаков, чего по графоманским меркам было и не так уж много. Но голова потом работала как нерадивый браузер. Чтобы двигаться такими темпами и угодить в приемлемый объем издательства ему понадобится вместе с перерывами на релаксацию не менее двух месяцев. Задача была трудновыполнимая. При всем при том, сюжет того, о чем он собирался написать, в общих контурах почти уже оформился. Он размышлял на этот счет и не особо уповал на то, что за оставшееся время сможет написать хотя бы треть. Но стоило попробовать. Сев на кровать, он пододвинул к себе стул, убрал с того все лишнее, достал листы бумаги из пакета и стал набрасывать развернутый, по главам, план сюжета. Привыкшая к черненым клавишам компьютера рука писала неразборчиво и загогулинами, но, переходя с абзаца на абзац, не зависала над строками, почти не отрывалась от бумаги. Он не ожидал, что у него так хорошо пойдет. Идея была та же, но за счет того, чего он испытал за эти дни на своем опыте, фабула выстраивалась натурально, по мелочам не отклонялась в сторону, и была без лицемерной мистики, которая, если уж сказать начистоту, по временам напрашивалась. При всем своем неуважении к таковской чепухе, он знал, что этот финт прельщает избалованную публику как золоченый фантик. И сделав на секунду остановку, заключил, что если до отъезда так и не сумеет разобраться с теми заморочками, какие тут имеют место, то после можно будет что-нибудь добавить ради «крутизны и блеска». Когда в дверь постучал вернувшийся с пустым подносом Фрол, он исписал по смежным сторонам не меньше десяти листов и, быстро просмотрев те, убедился, что внутренний костяк повествования сложился.
— Айфал отправился расследовать вчерашнее чепе, — с порога доложил вошедший парень. — Так что мне придется одному крутиться, перед ассамблеями всегда запарка. А ты, чего, уже придумал что-нибудь и сочиняешь? или записываешь, что вчера увидел? Может, принести еще бумагу?
Чтобы он не продолжал расспрашивать, Тушин сунул блок исписанных листов в пакет.
— Да так, пока обдумываю, делаю наброски. Бумагу, впрочем, принеси. А что я мог вчера увидеть? В саду розарий, правда, восхитительный. Еще я заходил в цветочный домик перед кустами распустившейся магнолии, которая здесь вроде не растет. Полная экзотика. Чего у вас тут только нет!
— Ну, это Ксенья Николаевна сумела так наладить, не знаю, как ей удалось, — почтительно заметил Фрол. — Нет, я имел в виду, что ты увидел поздним вечером вчера, когда стоял напротив дома.
Тушина ввело в недоумение, что он сказал.
— Это вы все видите и примечаете. Я, что, сова, чтоб видеть ночью? Я любовался звездным небом, сюда свет новостроек не доходит. Я там стоял и как оказался в девственной лесной глуши за городом. Один звук, впрочем, поразил меня, вскружил воображение и почти тут же оборвался.
— Это вроде пенья водопада? или кто-нибудь на дудочке играет?
— Ну, что-то вроде этого.
— Я про него и спрашивал. Этот звук не каждый раз бывает и не всякий его слышит. Считается, что он исходит от ручья. Хотя, никто не проверял, кому захочется идти туда в потемках? Я всего раз его и слышал. Пробовал порасспросить у Ксеньи Николаевны, да она молчит. Знает она или нет, откуда этот звук, но хочет сохранить секрет. Парк – ее детище, легкая завеса тайны ему не помешает.
— Так-таки и тайны? Ты перед сном, чего, дрянной литературы из киосков начитался? Этот звук может быть от изменения температуры воздуха, — нетвердым голосом ответил Тушин. — Там, у ручья, нагревшиеся за день камни остывают и создают такой эффект. Природа иногда чинит проказы с нашим восприятием.
— Может быть, и так, — с сомнением ответил Фрол. — Ты книги сочиняешь, больше в разных закавыках смыслишь. Хотя ни разу не слыхал, чтоб камни эдак пели. Да и потом, когда все по науке объясняешь, так становится безвкусно.
— В том, что без волшебной мишуры неинтересно, я с тобой согласен, — наполовину искренне ответил Тушин. — В наших душах есть чего-то неразгаданное, мы переносим это на природу, тоже видим в той какое-нибудь таинство, хотим понять себя, но от избыточных фантазий, бывает, заблуждаемся. А почему ты думаешь, что камни петь не могут?
— Я думаю, что если б это они пели, то звук другой бы выходил. А этот прямо за душу берет. Я сколько раз хотел еще его услышать, все впустую. Видать, он появляется по своему хотению, когда его не ждешь. Айфал так якобы ни разу не слыхал. Но он не скажет, если и услышал; самолюбив, не хочет, чтобы кто-нибудь считал, что он по своей Греции тоскует.
Тушин с любопытством посмотрел на парня. Тот в первый раз так высказался о своем напарнике.
— Я как-то спрашивал его об этом. Он сказал, что его родина – всегда при нем, ну, в сердце то есть. Выходит, он скучает?
Фрол переложил остатки завтрака в поднос и зримо колебался, прежде чем ответить.
— Ну, к Айфалу в душу мимоходом не заглянешь. Я хоть сам и не из Греции, но будь оттуда, тосковал бы. То, что близко сердцу, но далёко – манит. Мое село всего за двести километров, сел в машину и через три часа уж там. Да и природа одинаковая. Айфал рассказывал, там у подножья гор растут чинары, кипарисы и дубы вечнозеленые. И девушки с красивыми глазами, с цветками в волосах. И пляжи точно жемчуг мраморные. Его там добывают... Я имею в виду мрамор.
Тушин ожидал, что он проговорится чем-нибудь еще, чего могло дополнить его внутренний портрет, и не без злокозненного умысла спросил:
— Так ведь не одна природа сердце манит? Есть дом, в котором вырос, и родные. Есть то, чего всегда любому человеку дорого.
— Ну да, и это есть, — ответил Фрол. — Но у меня теперь все здесь.
Он будто все сказал, чего хотел, и, вытянувшись, встал с наполненным подносом у двери.
— Так я пойду? И то работы нынче навалилось.
— Ладно, заходи еще, когда охота будет.
Тушин поблагодарил его и отпустил. Фрол был обыкновенно прямодушен, но в этот раз не досказал чего-то важного. Оба этих расторопных парня, конечно, не могли быть вечно у смотрителя на побегушках, и в то же время были слишком простоваты, чтоб их когда-нибудь перевели из послужного списка, подняли по служебной лестнице и посвятили в высший ранг. Хорошее вознаграждение, которое им тут выплачивали, могло служить гарантией их будущей свободы, того, что после они смогут поселиться, где хотят. Вывод был не столь оригинален, но рикошетом привлекал внимание к фигуре Ксеньи. Прельщало ее гордую натуру что-то здесь или она тоже лишь ждала удобного момента, чтоб уехать? Размышлять о скрытом как шкатулка женском образе было канительнее, но и заманчивее. Хоть предпосылки к таким мыслям были, не верилось, что она может быть любовницей смотрителя. В этом потаенном среди леса и шикарном доме роль ее, насколько виделось, была в другом, в решении такой задачи, которая намного выходила за круг ее прямых обязанностей. Вопрос был в том, взяла она такую ношу добровольно на себя, или же ее каким-то образом принудили, чем-то урезонили ее самолюбивую натуру? Хотя, коли взглянуть на это без прикрас, подумалось, в душе у девушек одно с другим могло прекрасно уживаться, они не выносили грубого насилия над своим телом, но если то же самое происходило с их душой, испытывали страсть и любопытство.
Он снова пододвинул к себе стул, достал листы бумаги и до обеда занимался перспективной разработкой следующих глав. В итоге у него осталось всего два не полностью, неряшливо исписанных листа и пять-шесть «белых» пятен в сделанном наброске, которые без выяснения реальных причинно-следственных взаимосвязей спонтанно уводили в мистику. Чем и как заполнить эти пятна, он не знал. И когда Фрол принес немного раньше, чем всегда, обед вместе с дополнительной стопой бумаги в пачке, уведомив, что гости нынче съедутся к семи, решил до вечера хоть что-то разузнать, чтобы не думалось. Поскольку со слов Фрола выходило, что ему тут предоставили полную свободу, не надо никому докладывать, куда идешь, то, пообедав, он решил пройтись по парку до ручья, взглянуть, чего могло производить вчерашней ночью этот звук. Также как и Фрол, он сомневался в том, что это пели камни. В физических явлениях он тоже мало смыслил. Но если он увидит там потрескавшиеся валуны, которые весь день лежат под солнцем, то почему и нет? Некие феномены в своем сознании – еще, куда ни шло, а сольные рулады Пана с флейтой отдавали уже полной чертовщиной!
Спустившись на крыльцо, он стал припоминать ту более короткую дорогу, которой девушка вела его обратно от ручья. Но они шли тогда так быстро, минуя яркие однообразные лужайки и кусты, что он начисто забыл этот маршрут. Поэтому, чтоб не запутаться, решил пойти по той же тропке, что и в первый раз, которая брала в диагональ направо и налево от крыльца, наискось от той дорожки, что шла под окнами фасада к гаражу. Зрительная память его редко подводила, а передвигаться с клюшкой, которая служила больше декорацией, чем шанцевой опорой, было легче. Через минуту он вышел к старому развесистому тису на лужайке, вдоль берез прошел по вьющимся газонам у деревьев, увидел впереди тропу, которая вела примерно в нужном направлении, и, пропетляв по ней между кустов сирени и боярышника, потом, вновь окунувшись под тенистый лиственный покров, вышел к каменистому ручью. Вокруг все было так же, как и когда он был тут с девушкой: те же каменные горки с белыми цветками и голубые елки у беседки. Выше мостика через ручей ползущих стежек не было, но берег был таким, что можно было вдоль него забраться еще выше, где хмуро зеленели две стоявших рядом ели. Если б кто-нибудь его сейчас увидел, помахивающего для баланса клюшкой, то тут же понял бы, что он симулянт. У елей было несколько больших камней, в метре от ручья они лежали башней друг на друге. Боковые камни были с трещинами; а поверхность верхнего, обтесанного ветром и почти квадратного, – на вид сухой и гладкой. С задней стороны, где уровень земли был выше, он обошел их, с помощью своей клюки забрался на вершину усеченной пирамиды и присел. Отсюда – до кудрявых крон, шатром стоявших над извилистой ложбинкой ниже, перед взглядом открывался весь ручей, делающий, где ровнее, небольшие заводи; один уж вид того был царственно обворожителен. В первый раз игра бежавших струй и шелеста листвы так его очаровала, что он, еще и под влияньем стоявшей рядом девушки, чуть не потерялся, не забыл себя. На этот раз, глядя на искрящийся поток, он пробовал не поддаваться отвлекавшим ощущениям: журчание было спокойным, монотонным и, если вслушиваться, убаюкивало. Какого-нибудь махонького водопада, который мог бы создавать в камнях протяжный звук, издали напоминавший пение, он, сколько ни смотрел вокруг, не обнаружил. За его спиной, скрывая из виду исток ручья, была стена кустистой лиственной растительности вперемешку с можжевельником. На дне ручья проглядывали перламутром треснувшие пополам ракушки и булыжники; увесистые камни были только там, где он сидел. Местечко было тоже непростым, душевно интригующим и очень живописным. Непроизвольно все-таки прислушиваясь к мерному журчанию воды, он стал смотреть вперед, в сонм нежно колышимой воздушными потоками листвы... и неожиданно в просвете той увидел озеро, глянцевый, блестящий как стекло овал; правый берег с разобщенными, как неподвижными фигурками едва просматривался, то возникал, то исчезал за ветвями. Двух нижних водоемов видно не было, урезанной чертой на золотистой глади виднелись вроде обожженной спички рябые очертания плотины; и ближе к середине были две фигуры в лодке. Как через глазок, проделанный листвой в пространстве, он с захолонувшим сердцем созерцал чего в реальности навряд ли было видимо, да еще так детально различимо. Застывшая картинка была как на оказавшемся прямо перед взглядом панорамном слайде. Думая, что все это ему мерещится, что это плод его воображения, он закрывал глаза и снова открывал их. И до того увлекся этим зрелищем, припоминая, как недавно сам сидел на берегу, разглядывая мельтешащую перед глазами публику и пробуя сосредоточиться на ускользавших мыслях, что потерял счет времени. Раздавшийся неподалеку женский смех заставил его вздрогнуть и очнуться. Придя в себя, он обратил внимание, что как не присматривайся, но глади озера между деревьев уже нет, и было ощущение той вялости, как если б он до этого с открытыми глазами бредил.
Две женские фигуры вышли ниже на берег ручья. Первой, в оливковом открытом платье была Ксенья, и следом за ней девушка в обтягивающих джинсах с белым джемпером, причем, такая же рыжеволосая и остроносая, как та легкомысленная пассия, с которой он недели за три до того расстался. Без умолку о чем-то щебеча, они направились по мостику через ручей к беседке. Ложбинка там меж елок изгибалась, и фигуру Тушина было уже невозможно не заметить. Ксенья посмотрела в его сторону, остановилась и, маша рукой, расхохоталась. Их разделяло метров двадцать с лишним, но девушка не удержалась от эмоций.
— Вы там точно лесной бог сидите, совсем слились с камнями! — крикнула она. — Спускайтесь к нам, я своей подруге только что о вас рассказывала.
Взбираться в горку было проще, Тушину понадобилось время, чтобы элегантным образом, не сильно припадая на больную ногу, но, прихрамывая, спуститься к мостику и проковылять по деревянному настилу.
Вежливо поглядывая, как он передвигается, то есть зыркая глазами на него и вбок, девушки под руку стояли у беседки.
— Вот, познакомьтесь. Это моя лучшая подруга, Оля, — представила рыжеволосую девицу Ксенья.
— Увидев вас, я так и понял, что вы лучшие подруги, смех был непрерывный! — назвавши свое имя, шутливо отрекомендовался Тушин. У Оли были светлые глаза и крашеные губы бантиком, которые особым женским методом сразу забирались в душу или чуть пониже.
— Имей в виду, что при гостях и при самом хозяине его надо зазывать по отчеству – Сергей Михайлович. Глупость, но уж так тут принято, — сказала Ксенья. — И чем же вы тут занимались в гордом одиночестве? — спросила она Тушина.
Ему подумалось, что стоит все же рассказать, чего он видел.
— Не знаю даже и с чего начать. Порой я вижу или слышу здесь такое, что и самому не верится. Вчерашним поздним вечером, стоя перед домом, я вдруг услышал будто пение ручья, но оно было необычным. Ручьи так не журчат. Этот мелодичный звук всего минуту длился, как появился, так же и пропал. Фрол говорит, что тоже его слышал, но окружил это такой таинственностью, что я решил сходить сюда, проверить. Поднялся берегом повыше, но никакого водопада не нашел. Думаю, такое пение может исходить от разогревшихся и остывающих камней, но до конца я не уверен.
— Вы не уверены в себе или в камнях? — насмешливо спросила Ксенья. — Не доверяете тому, чего почувствовали?
— Не знаю. А вы что скажете? Не может быть, чтоб вы его не слышали.
— Ой, так здесь и чудеса бывают? А ты мне нечего не говорила! — ломающимся голоском сказала Ольга, но взглядом адресуя это Тушину.
— Кое-что, чего не поддается объяснениям, здесь есть, но я бы не приписывала это баснословным чудесам. Не все что скрыто, то закрыто, — задумчиво сказала Ксенья. — Я редко остаюсь тут на ночь, но однажды тоже слышала похожий звук. Я думаю, его происхождение связано с воздушными потоками и неровностью ландшафта парка. Другого объяснения не нахожу. А вы к какому выводу пришли, пока сидели там, на пирамиде из камней?
Тушину казалось, что она не все сказала, чего знала. Но если ей чего-нибудь хотелось утаить, выведывать это едва ли стоило. После можно было бы остаться с ней вдвоем и подождать когда она сама расскажет.
— Я старался ни о чем не думать. Если мозг расслаблен, решение порой само приходит. Но я доволен, что вы это рационально объяснили. А то, чем дольше я гощу здесь, тем больше возникает всяческих загадок. Скажем, пока я там сидел, я видел верхнее из трех озер, краешек его. Вы говорили, что при ветре из беседки иногда его бывает видно. Но то, чего я видел, было вроде миража.
— Ну, то место, где вы были, более высокое. Что удивительного в том, что вы увидели кусочек зоны отдыха? Просто вы не ожидали этого. Примите во внимание и то, что в окружающей нас повседневной жизни, бывает, возникают те явления, которые мы принимаем за мираж. Я понимаю, что вы пишите, поэтому хотите разобраться во всех тонкостях, не плод ли это вашего воображения. Я не права?
Нельзя было сказать, насколько она искренна сейчас, делая окольные маневры при своей подруге.
— Да, вы угадали, — вынужденно уступил он. — Со стороны моя повышенная любознательность может незаслуженно восприниматься как вызов неким объективным данностям. И все же кое-что дается объяснениям с трудом.
Слушая их отвлеченной диалог, Ольга теребила кончики своих распущенных волос и на этой фразе не сдержалась.
— Блин! Мне кажется, вы оба обсуждаете, о чем до этого уж говорили. Да, Ксюша мне сказала, что вы пишите. Значит, вы должны быть прозорливы и пытливы. Я ничего плохого в этих качествах не нахожу. Но разве вам не проще было бы представить то, что непонятно, так, чтоб вышло и понятно и занятно? Я думала, что все писатели как раз таким художеством и занимаются. Зачем нам знать, как было что-то там в реальности? Надо, чтобы получилось увлекательно и капельку правдиво.
Глядя на ее потрясную фигуру и чувственные губы, Тушин уж никак не ожидал, что она произнесет такой проникновенный монолог.
— Ну, я и стремлюсь к правдивости, по шею залезать мистические дебри не хотелось бы. Поэтому, все, что в моих силах, пробую разумно объяснить. Да, художественная техника и навык позволяют описать все так, как вы сказали. Но если это превращается в беллетристическую тягомотину, то за потраченное время становится обидно. Читатели разнятся друг от друга; для тех, кто меньше искушен, чего из пальца высосано, может быть и незаметно.
— Ой! — сказала Ольга. — Прямо в точку. Слушая, о чем вы говорите, я так взволновалась! И мне захотелось знать, что вы ответите.
Тушин обласкал глазами ее выпиравший джемпер.
— А я уж, было, думал, вы серьезно!
— Что, не ожидали? — улыбнулась Ксенья. — Оленька у нас с сюрпризами. Мы один и тот же факультет оканчивали. Да, и можете при ней высказываться прямо, если вас чего-нибудь интересует. Мы с ней как сестры, без слов друг друга понимаем. Давайте лучше перейдем в беседку?
— Истинная правда! — направившись за ней, со смехом подтвердила Ольга. — О том, чего услышу, молчу как рыба. Прямо наказание! Если не целуюсь, держу рот на замке.
Зайдя в беседку, девушки присели на одну скамью у боковины, а Тушин – по другую руку. Расположиться вместе устройство внутренней конструкции не позволяло, оно было четырехместным и зеркально-симметричным. Ольга поводила взглядом по бордюрному аканту сверху, смерила глазами расстояния до Тушина и фыркнула.
— Ага, скамеечки тут со своим расчетом, на двоих! Теперь нас примутся упор разглядывать и сравнивать.
— А что еще мне остается? — ответил на ее насмешку Тушин. — Разве вам не нравится, что вас разглядывают?
— Не нравится, что сравнивают с кем-то. Но с Ксюшей можно. Она вам правильно сказала. Если приложить воображение, то мы во всем похожи.
— Не берите в голову, чего она вам говорит. От перепадов чувств с ней это бывает, — поглядывая на свою подругу, вмешалась Ксенья. — Признаться, пока я не сказала, что познакомлю ее с молодым писателем, она не больно-то рвалась сюда.
Внешне на мужской взгляд непохожие, одна – как фея гор, другая – лесной чащи, девушки примерно-образцовыми голубками сидели рядом. Сказать, что они – копия одна другой, можно было лишь в потемках. Похоже, скука этих регулярных вечеров, подумал Тушин, была для той, которая казалась феей гор, не больше чем предлогом. Зачем понадобилось Ксенье приводить сюда свою подругу, пока что было непонятно, но некоторые мысли приходили.
— Ладно, постараюсь сдерживать свое воображение. Хотя вы обе очень привлекательны и, как я вижу, сами себе нравитесь.
Склонивши набок голову, Ксенья с чувством посмотрела на него.
— Надеюсь, это ваше наблюдение не увеличивает круг загадок? Из того, что вы сказали раньше и что пришли сюда за разъяснением, я поняла, что вы вчера осматривали сад и забрели в пассаж с глицинией. Тамошние запахи вас обуяли, вы потеряли голову и заключили, что здесь творится что-то невообразимое. Но запахи на всех по-разному воздействуют, и волшебства тут никакого нет. Я хочу сказать, что многое зависит от наших предпочтений и воображения. Скажите, вы ведь были там?
— Да, после того, как осмотрел ваш восхитительный розарий, я зашел туда. Присел внутри на низкую скамеечку, сделал пару вдохов, да и целиком ушел в себя, забылся в том благоухании. И знаете, мне показалось, будто вечность пролетела. Мое сознание переменилось, словами этого не передашь. Ну, как на ходу перескочил во встречный поезд.
— Во встречный поезд? — хмыкая, переспросила Ольга. — И часто с вами так бывает? Это вы как зайцем мысленно в другую сторону поехали?
— Ну, это образно, по ощущениям в пространстве и во времени. Я ведь говорю, такое было чувство. Понятно, что многое от собственного восприятия зависит. С тех пор как по пути сюда я угодил в дурацкий переплет, некие явления воспринимаются мной, может, слишком настороженно и обостренно.
— Как это, слишком? Разве вы во все такое верите?
Глаза у Ольги заблестели, она как будто собралась еще чего-то брякнуть. Тушин рассудил, что стоит сразу осадить ее, чтоб она не строила далеких планов.
— Я вижу, что вы тоже обращаете внимание на разные детали. Но и детали могут друг от друга отличаться. Вот, скажем, этот белый джемпер вам к лицу, вы знаете, как выглядите в нем, и потому надели.
Ольга сделала губами что-то вроде «фр-р!», но не сказала, что хотела, и напоказ одернула свой джемпер. При взгляде на нее казалось, что она вела себя так по тактическим соображениям, чтоб не обнаружить свои чувства, в которых была некая рассогласованность как при пересадке после океанской качки на туземный берег. Эта спрятанная черточка в ее натуре забавляла, но и вызывала интерес. Он перевел глаза на Ксенью.
— А как вам удалось привить эти растения к нашим климатическим условиям? Они ведь южные?
— Да, они южные, на зиму приходится их укрывать, чтобы не замерзли, особенно глицинию. А в том, что они прижились тут, ничего такого. Думаете, если посадить тут ананас и соответствующим образом за ним ухаживать, то он расти не будет?
Девушка помедлила, погончиком ладони поглаживая по своим коленям, и снова посмотрела в лицо Тушина.
— Вот видите, свое состояние в то время, что там провели, вы сам же объяснили. Не знаю, как вы истолкуете, что я скажу. Возможно, что и в этом вы увидите загадку. Мне попросту хотелось там, в саду, создать еще одну отдушину тому, с чем я ежедневно сталкиваюсь. Только, чур, не спрашивайте, с чем, этого я не скажу.
— Да? А первая отдушина, какая?
— Первая вот эта пергола. В тот раз, когда мы были здесь, по-моему, вам тут понравилось, и никаких галлюцинаций у вас не было.
— Про ту свою отдушину, которая в саду, ты мне не рассказывала, — прытко заявила Ольга. — Хотелось бы самой почувствовать, как это, на ходу перескочить во встречный поезд! Это как в таинственных мультяшках.
— Я еще свожу туда тебя сегодня, думаю, за час до вечера успеем, — сказала Ксенья. — Сама увидишь, там чудесный запах и красиво. А после, коль захочешь, сможешь передать нашему дотошному Сергею, чего ты там почувствовала.
Тушину пришлось изобразить приличествующую этой эпиграмме мину: кажется, заочно девушки его уже приватизировали.
— Ну, если он, как следует, попросит, и не будет больше пялиться на мою грудь, то расскажу, — кокетливо сказала Ольга. — Я так поняла, что в этот твой живой пассаж, лучше с кем-нибудь другим зайти и лучше бы другого пола, кого меньше знаешь. Еще почувствуешь не то, чего всегда? Будет чего после вспомнить.
— А вам хотелось бы почувствовать не то, чего всегда? Разочароваться не боитесь? — досадуя, что ее джемпер не имеет выреза, поинтересовался Тушин. Вне связи с ее репликами, девушка устойчиво напоминала ему его прошлую любовницу, причем, в весьма приятном образе, а не в тот день, когда они расстались. Такое было положение в сознании и почему, он сам не знал.
— Это вы себя имеете в виду? — глазом не моргнув, сказала Ольга. — Прежде надо что-то ощутить. А там посмотрим.
Бессмысленные фразы вылетали из нее как против воли; видно, у нее было известное противоречие души с характером, чему она была как будто и сама не рада. Ксенья искоса стрельнула на нее глазами.
— Вы с самого начала так активно поддеваете друг друга, что я начинаю ощущать себя здесь лишней. Но если мы пойдем еще и в сад, то надо подниматься, иначе не успеем. Гости могут тут и до восьми часов тянуться. Но Герман Поликарпович не любит, если из его команды кто опаздывает.
— Не думаю, что я вхожу в его команду, — заметил Тушин, поднимаясь. — Хотя кое-какие круглые намеки в этом направлении уж были. А что вы так торопитесь? Сколько сейчас времени?
— Когда мы с Оленькой приехали, так было три часа. Сейчас, наверно, около пяти уже. Мой телефон остался в сумочке, — сказала Ксенья.
Ее подруга тоже поднялась и обе с удивлением уставились на Тушина.
— Не представляю, как это могло произойти, — растерянно сказал он, стоя перед ними. — Я еще до трех сюда пришел и пробыл тут не больше получаса. Не мог же я на этом камне полтора часа сидеть?
— И все же просидели, — язвительно сказала Ольга. — О ком-то вы, сдается, очень думали. Считайте, что еще одна загадка, которую вы после обыграете в своем шедевре. Смотрю, чего-то вы и побледнели. Может, взять вас под руку? Здесь уйма симпатичных кустиков. Не сомневайтесь, если упадете в обморок, мы живо приведем вас в чувство.
— Видимо, у вас в таких делах немалый опыт! — огрызнулся Тушин.
Он ощущал свой глупый вид, видел, что они его разыгрывают, и не знал, как с этим справиться.
Все трое вышли из беседки, переправились через ручей и по тропе, которой он пришел сюда, порознь зашагали к дому. Девушки шли впереди, поочередно озирались на его фигуру с клюшкой и между собой посмеивались. Тушин немного раздражало это. Причина их насмешек была объяснима: когда он берегом ручья спускался к мостику, обе, видно, догадались, что при больной ноге он так высоко взобраться бы не смог. Девицам маленькие шалости простительны, они имеют привилегию не придавать значения тому, что говорят. Но в том, как отражалась в нем текущая действительность, он нимало не прикидывался и не фантазировал. Если разбирать все эпизоды по частям, то выходило проще некуда: чего-то он внушил себе, чего-то проглядел или, задумавшись, запамятовал. Но сколько он ни пробовал соединить отдельные умственно расплывчатые эпизоды в целое, цепочка трезвых рассуждений рассыпалась, в ней недоставало то ли одного звена, то ли даже нескольких. Если бы он знал, что девушки приедут рано, то предпочел бы лучше подождать их, чем идти сюда; тогда, возможно, он сумел бы улучить момент, чтобы остаться с Ксеньей с глазу на глаз. От их беседы в прошлый раз и когда потом прощались, в душе возникло чувство недосказанности, поэтому хотелось еще раз остаться с ней наедине. И он, похоже, не обманывался в своем чувстве. Когда все трое были в этой перголе, казалось, она тоже хочет что-то сообщить ему, но при своей подруге, все время уклоняющейся в сторону интима, сделать это не решалась.
Перед крыльцом девушки остановились, чтобы подождать его; выразили взглядом одобрение его хромающей фигуре, и зашагали дальше. Сделав несколько шагов и видя, что он мешкает, Ксенья оглянулась.
— А вы разве не пойдете с нами?
Она сказала это полувопросительно, как знала уж, какой последует ответ. Ей вроде бы не так хотелось, чтобы он сопровождал их.
— Спасибо и прошу меня простить, — ответил он. — Но я уже там был. А перед вечером хочу еще разок побриться и переодеться.
— И что? Мы вас теперь увидим в наряде Фавна и под маской? Знаете, в связи со всем, что вы сказали, это выглядело бы так заманчиво! — не изменяя амплуа очаровательной развратницы, проворковала Ольга.
— Нет, я только заменю рубашку.
— Понятно. Стало быть, у вас уже тут целый гардероб? — ревнивым голосом сказала Ксенья. — Как знаете. Тогда до вечера.
И взявшись под руки, они пошли дорожкой к саду.
Тушин был премного счастлив, что отделался от двух насмешливых девиц. В паре они тотчас же подстраивались друг под дружку, тогда как он испытывал потребность переговорить с одной из них. Поднявшись в свою комнату, он обнаружил на столе поданный пораньше ужин и записку: «В семь часов за Вами явится Айфал, чтобы проводить на вечер. А я еще зайду уж, как придется. Пожалуйста, наденьте свежую рубашку!» Фрол был до того заботлив, что предусмотрительно накрыл тарелки крышками, а стул с рубашками выдвинул на середину. Настенные часы показывали полшестого. Решив, что после вечеринки закусить не сможет, Тушин сел за стол и с удовольствием умял уже остывшую тушеную капусту с мясом. Щетина у него могла похвастаться врожденной ленью, была еле заметна, поэтому еще раз бриться он не собирался. Поев, из двух доставленных ему рубашек, чтоб не выделяться меж гостей, он выбрал серо-фиолетовую в клетку, переложил ее со стула на кровать, разбинтовал свою больную ногу и направился, чтоб освежиться, в ванную. По пути он заодно решил проверить, где расположились девушки. Надо думать, где-то в нижней или в смежной половине дома были и другие помещения для этого; но было бы чрезмерно расточительно размещать всех по отдельности, места было предостаточно и здесь. За исключением одной все двери в коридоре оказались заперты. Открыв ее, он увидел брошенную на стол сумочку на заплетенной в косу ручке и другую на кровати, перед которой было обрамленное резными завитушками трюмо на ножках. Комната была наискосок от его двери и предпоследней в коридоре. Он с подозрительным щемящим чувством все это отметил. И отправился под душ.
Айфал явился с деловитой, не оставлявшей места для раздумий пунктуальностью, за пять минут до установленного срока. Он постучал, но по своему обыкновению входить не пожелал, – швейцаром стоя у порога, приоткрыл пошире дверь, как, выпроваживая гостя. В отличие от намозолившей глаза рабочей формы, он был в черных брюках и в сверкающей рубашке.
— Добрый вечер! Я вижу, вы уже готовы? А пишите чего? Если вам чего-нибудь не нравится, скажите прямо, мы исправим. Как ваше самочувствие? Фрол передал, что не застал вас, когда принес вам ужин.
— Я гулял по парку, делаю сейчас по свежей памяти наброски, если вам так интересно, — ответил Тушин, еще сидя на кровати.
Ему хотелось сбросить маску выхолощенной вежливости с этого служаки, сделать или же сказать чего-нибудь не так, чего заставило бы парня позабыть, чего наказывал ему смотритель.
— Я понял, что более не должен никому докладывать куда иду, до туалета тоже добираюсь сам. И ничего, лоб не расшиб, не спотыкаюсь. Да, и ваше отношение меня во всем устраивает, не беспокойтесь. А что вы так сердечно справились о моем самочувствии? У меня, чего, не лучший вид? Или мне придется скоро гири поднимать?
В первый раз при своем подопечном Айфал расхохотался, что, впрочем, более напоминало то, как если б он проскрежетал зубами.
— Нет, гири не придется. Живые гири после мне достанутся! Вас ожидает долгое и трудоемкое веселье.
Глава 9
Спустившись вниз, они прошли в соседнее крыло, где была библиотека, и почти сразу же услышали за спинами цоканье высоких каблучков и голоса. С крыльца их лихо нагнала веселая и шумная компания. Всем вместе коридор не позволял без остановки разминуться, Тушину пришлось посторониться. Одна из девушек чего-то напевала и, проходя, спросила у Айфала:
— Ты ведь на меня не сердишься за прошлый вечер? Я вроде что-то делала, когда ты провожал меня, но ничего не помню. Ну, а фейерверк сегодня будет?
— Нет, тогда одна петарда в сад попала. Смотритель запретил их, — скомкано ответил парень.
— Что, прямо в сад? в кустиках кого-то напугала, а?
Бросив несерьезный взгляд на Тушина, девица рассмеялась и проследовала дальше. Когда они прошли, Айфал остановился перед дверью и заглянул через порог.
— Спасибо, милый! Можешь быть пока свободен, — донесся изнутри знакомый властный баритон.
Герман Поликарпович в парадном бежевом костюме с атласной бабочкой у ворота темно-малиновой рубашки значительно и энергично вышел из-за неприкрытой двери.
— Добрый вечер! Неизменно рад вас видеть и в такой отличной форме, дорогой Сергей Михайлович.
Тушин про себя отметил его преобразившийся лощеный вид.
— Чтобы не зачахнуть, делаю спортивный променад по парку. Чистый воздух и природа вносят свою лепту.
— О, безусловно, безусловно! Простите, что я повторяюсь, и все же следует отметить, что эта трость вам даже несколько к лицу.
Ласково оглядывая Тушина как свою любовницу, он сделал извиняющийся жест руками.
— Пойдемте, я должен вас представить. Так полагается, они довольно избалованы, не любят чужаков. И помните, о чем мы говорили накануне.
За поворотом коридора в глаза ударил яркий свет. Обе створки двери были настежь. Внутри по залу, из шпалер с геометрическим орнаментом меж окон и серо-бордового напольного паласа, прохаживались десятка три фигур. Все находились в позах ожидания, на лицах проступала чопорная заторможенность как перед большим торжественным событием. Ближние к распахнутому входу дамы были в удлиненных платьях, с темным шелковистым палантином на плечах. По двое и по трое они стояли с правой стороны от двери как богини и с благовоспитанными минами встречали тех, кто заходил. Казалось, что помимо этикета чего-то заставляет их держаться в стороне и вместе; своей манерой поведения и светскими улыбками они как задавали общий тон. Но церемонный вид этих нарядных, особнячком стоявших дам – был исключением: у остальных гостей преобладал свободный стиль одежды. Для большего уюта немалый по своим размерам зал с боков был разделен тремя декоративными перегородками и стойками с напитками. Возле кресел и диванов тоже были столики с закусками. И отливало пунцовым сфероидом блестящее стекло в руках бродивших между кресел с тлеющими сигаретами меж пальцев, предупредительно кивающих по сторонам или беседующих у столов мужчин. Публика была не одного покроя, пестрая. Но, несмотря на некоторый тон общей сдержанности, многие вели себя непринужденно; попеременно раздавался чей-то заводной вальяжный тенор и ручейком аккомпанирующее женское стаккато.
Смотритель на пороге приостановился, дав Тушину возможность оглядеться. Но только лишь его заметили, все передвижения и разговоры прекратились. Наклоном головы не отпуская гостя, Герман Поликарпович вышел в центр зала, трижды во все стороны раскланялся и призывая всех собравшихся к вниманию римским выразительным приветствием поднял кверху руку.
— Ну, хотя не все еще пришли, но на моих часах пробило ровно семь, и я обязан объявить открытие сегодняшнего вечера. Позвольте также мне представить нового участника нашего собрания. Прошу любить и жаловать, – мой гость и, я надеюсь, что приятель, Сергей Михайлович, прозаик...
Произнеся это, он с хитрой миной повернулся к Тушину и подмигнул.
— Сергей Михайлович, чего, инкогнито сюда пришел? — раздался от дивана чей-то голос. — Если он писатель, так назовите уж фамилию, чтобы не гадать.
— Ага. Писатель без фамилии, — добавил в ту же ноту женский альт. — Или он такая знаменитость, что мы должны узнать его в лицо? Нам, что, придется скромничать, гадать, не ревизор ли это?
По залу прокатился смех. Герман Поликарпович тоже подхватил его, заулыбался.
— Я так и думал, что вы чего-нибудь такое скажете. Сергей Михайлович считает, что делать однозначно верный вывод о достоинствах писательской работы могут лишь потомки. И думаю, что он тут прав. Мой друг не пользуется литературным псевдонимом, так что без его согласия назвать его фамилию я не могу. Спрашивайте сами, возможно, перед дамами он не устоит. — Он обернулся к одному из столиков. — В частности я имею в виду вас, милейшая Софья Александровна. И скромничать вам, дорогая, не к чему, ваша красота сама пленяет взор. Итак, отменного здоровья и веселья всем! Vivat, crescat, floreat. Ну, и так далее!
— Ну, оставляю вас на растерзание, крепитесь! Нынче позже или завтра мы еще увидимся, поговорим, — шепнул он Тушину. И стал по кругу обходить гостей, не пожимая руки, лишь кивая.
Чувствуя, что стал на время средоточием всеобщего внимания, Тушин подошел к одной из винных стоек, где было просторнее, нашел среди представленных напитков бутылку с белым сухим джином, наполнил треть бокала и вполоборота к залу примостился на соседнем стуле. Следуя инструкциям смотрителя, он сел намеренно с таким расчетом, чтоб было видно вход и чтоб со стороны не выглядело так, что он желает тут уединиться. Внутренней потребности смотреть на то, как развлекаются другие, не было, но это как бы тоже предусматривалось договором, и, значит, стоило такой момент использовать. Понятно, чем раньше он завяжет с кем-то легкий куртуазный треп, чтобы его не воспринимали инородным телом в этом винегрете, тем проще будет получить какую-нибудь информацию, а также, не вставая с места, отсюда было легче наблюдать за предстоящим представлением. Среди непритязательных одежд гостей оливкового платья Ксеньи и впечатляющего джемпера ее словоохотливой подруги он не видел. Если б они были где-то у соседней стойки, то уж наверно не заставили бы их разыскивать, до этого они должны были увидеть его в центре зала. Выходит, их здесь еще нет. То, чего сказала Ксенья о косном соблюдении тех правил, которым следовал хозяин, по отношению к самой ее персоне было, видимо, фигурой речи. Смотритель – словом не обмолвился о девушках. То ли это было сделано с прицелом, чтобы Тушин прежде тут освоился, не уединялся с этой парой; или же на этих вечерах Ксенья обладала статусом служебной независимости, поэтому могла придти, как уйти, когда хотела. Джин был хорошим, охлажденным и он с блаженным выражением, к которому со стороны нельзя было придраться, смаковал тот. О том, чтобы, поддавшись состоянию, напиться с тем, чтоб оглушить свой мозг, речи не могло быть. Обычно от малых порций этого напитка голова лишь прояснялась, обостряя восприятие, чем он и занимался, наблюдая за реакцией собравшихся. Пытаясь подавить похожую на сплин растерянность, и представляя тот ажиотаж в умах, который внес своей рекомендацией смотритель, он ожидал, кто первым подойдет к нему, чтобы раскрыть его инкогнито и выяснить житейские подробности. Оглядывая зал, в который все еще входили новые персоны, он думал, что едва ли это будут дамы в удлиненных платьях с палантином. Выстроившись строгим и картинным оформлением при входе, время от времени они поглядывали в его сторону, словно бы соизмеряя его внешность с обстоятельствами; но предпочитали обсуждать издалека и занимались изучением входящих. Сам он ощущал себя тут как шпионом, который был на грани полного провала, и, чтоб не обнаружить свое отношение, требовалась некоторая наглость, выдержка. Он не ожидал столь многоликого собрания и был не готов к тому, что местной публике его представят с такой помпой, что было сделано смотрителем, естественно, не без расчета. Наконец, к выбранному им месту перед винной стойкой причалила светловолосая девица с величественной пышной грудью. Она была, похоже, в одном платье без белья и с подведенными в ультрамарин очами. Остановившись рядом, она держала руку на плече явившегося с ней жгучего брюнета, по виду, лет под сорок, который был с лениво-праздным выражением лица и, пока его раскрашенная спутница приценивалась взглядом к Тушину, флегматично обнимал ее у талии.
— Ты мне проспорил, месье писатель обожает джин! — хихикая, произнесла она.
Тушин видел, как они до этого направились к нему по залу, и по их разболтанной походке понял, что эта парочка устроит ему маленький экзамен.
— Да, вкус можжевельника мне нравится, но на спиртное я несильно налегаю, если вы об этом. А на что вы спорили, если не секрет?
— Меня зовут Кларисса, — сказала девушка. — На тех из нас, которые моложе двадцати семи, тутошний фасон при обращении не распространяются. А это – Виктор Алексеевич, мой романический партнер на этот вечер, как вы уж сами догадались, думаю. Ну, если б я проспорила, то мне пришлось бы полчаса ходить раздетой. Я могу это и так, но тут есть женщины, которые гораздо старше. Глядя на меня, кому-то может придти в голову тоже подурачиться. Но те, что старше, чтобы не попасть в конфуз, раздеться донага не смогут. Ну, липоксация не все решает, следы на теле остаются. А виновата буду я. Зато теперь... Сказать, чего ты должен будешь сделать?
Она пихнула бедрами того, кто был ее партнером, поймала его пятерню, которая гуляла ниже ее талии, с острасткой хлопнула и подняла повыше.
— Ну, некоторым мужчинам это нравится. Ладно, сходим после в кустики, чтобы не при всех! Вы тут один сидите, — сказала она Тушину. — Хотите, мы вас познакомим с кем-нибудь? Думаю, никто не сможет отказаться, всем охота пообщаться с вами. Вы понимаете, о чем я? Вы ведь, когда сочиняете, воображаете, как что-то происходит? У вас должна быть классная фантазия. Надеюсь, вы не об ударницах какой-нибудь молочной фермы пишете? Знаете, глядя как вы отпиваете свой джин, я даже ощущаю легкий кайф.
— Это оттого что я тебя пониже поясницы тискаю, и на тебе нет белья, — глубокомысленно заметил Виктор Алексеевич. — Ты, моя краса, чувствительна, как порох вспыхиваешь, стоит только спичку поднести. Вы не принимайте во внимание, чего она наговорила, — сказал он Тушину. — Но мы и в самом деле можем с кем-нибудь вас познакомить. Здесь поведение без жестких рамок, насилие и грубости не допускаются, но если пожелаете, можете хоть на полу эротикой заняться. Если выйдет натурально и со вкусом, так вам еще поаплодируют. Ничто, что от души, не возбраняется.
— Он оптовой торговлей промышляет, дамской парфюмерией и бижутерией для народа, — вставила Кларисса. — Копается как гинеколог в женских принадлежностях и говорит, что этот бизнес его так достал, хоть в петлю лезь. Чего, не так? Как явишься сюда, на всю катушку расслабляешься. Чья это была идея – куни в кустиках заняться?
— А что в этом плохого? — отозвался ее спутник. — Свобода от условностей в мозгу чего-то прочищает. На твоем клиторе, моя краса, свет клином не сошелся. Зато как побываешь тут, работается и живется легче.
Оба получали видимый запал, делая нажим на сексе. В народе это называлось штыриться. По их манерам Тушин понял, что выглядеть вульгарным циником здесь модно.
— Спасибо за столь исчерпывающую информацию и предложение. Но у меня тут уже есть знакомые, я как раз их дожидаюсь, они еще не подошли. Я оценил ваше внимание к моей профессии и остроумие. Но о надоях молока и об ударницах труда я не пишу. Да, эротика немаловажна в жизни человека, она нас стимулирует, раскрепощает, распахивает душу миру. Знаете, каков труд у писателей? Словно бы ты без конца рожаешь. Так вот и живешь. А на нормальную эротику и времени уже не остается. Но думаю, что я сегодня это наверстаю.
— Ой, я уже тащусь! — воскликнула Кларисса. — Когда у вас выходит что-нибудь из-под пера, то вы как бы рожаете? Так, может, у вас и оргазм от этого бывает?
— Нет, оргазма не бывает, — заверил ее Тушин.
— А что тогда? Вербальный эксгибиционизм? Ну, когда вы все по пунктикам раскладываете?
— Ну, ты даешь! — брюнет похлопал девушку как лошадь по бедру. — Пойдем, не приставай к писателю! А то придут его знакомые и уши надерут тебе.
Тушин провожал глазами их фланирующую через зал походку. Оба, пока были тут в обнимку, рисовались перед ним. Все их ужимки с намеками на групповую порнографию имели цель заставить его высказаться. Намереваясь раскрутить его, они могли сказать чего угодно, но что б они ни говорили и ни думали, да только люди в этих случаях ведут себя ненатурально, напоказ. Хотя его контузия и не бросалась так в глаза, его об этом не расспрашивали; но клюшка его все же выручала: пожалуй, что без уважительной причины он бы не сумел от них легко отделаться. Когда они ушли, в зале раздались негромкие аккорды лившейся как отовсюду музыки. Ее источники располагались, видно, по всему периметру за драпировкой стен. Тушин не был знатоком классических шедевров, это вроде было попурри из вальсов Штрауса, в вольной и замедленной, с глухими электронными интерпретациями аранжировке. Некоторые пары стали танцевать, выделывая неклассические па и пируэты с выбрасыванием обнаженных ног, попеременным расхождением танцующих партнеров и с обязательным раскручиванием девушек за талию. Со стороны это было похоже на бесформенный фокстрот или галоп. Когда в зал заходили запоздавшие, они по кругу обходили столики, поднятой рукой салютовали отдыхающим и около кого-нибудь пристраивались. Три-четыре парочки, выбрав поуютнее местечки, чтобы им никто там не мешал, любовно тискались и целовались. Одна девица у свисающей шпалеры, расставив согнутые ноги, верхом сидела на коленях тучного сложения мужчины и умиленно гладила его по биллиардной лысине. Покачивая ее как на качелях и обхватив ладонями за налитые бедра, вытянутыми полными губами тот пробовал достать до ее бюста, который был повыше его подбородка, и, раскрасневшись, заливался поросячьим визгом. Оба, видно, находились в состоянии той экзальтации, что были неспособны контролировать себя: другие делали все то же, но без шума. В отличие от размалеванных девиц мужчины выглядели более степенно, но преимущественно все были в начале зрелых лет. Немощного вида старичков в академических пенсне и с белыми бородками тут не было; пожалуй, было бы совсем гротескно, если бы такой сценический типаж вращался меж гостей и делал то же, что и все. Те дамы, которые стояли группами отдельно, теперь расположились на диванах и, изредка бросая в зал оценивающие взгляды на танцующие пары, затеяли между собой игру: судя по отдельным долетавшим восклицаниям и выражению их лиц, – с угадыванием слов и пересаживанием на другое место. За вычетом эффекта макияжа всем было лет по тридцать пять. Утратившими вкус к веселью или преждевременно увядшими назвать их было бы нельзя. У всех были ухоженные руки, унизанные кольцами с браслетами, и, когда они, согласно правилам своей игры встали, чтобы пересесть, платья с разрезным подолом показывали стройные, обтянутые светлой лайкрой ноги. От большинства других их отличал не возраст, а преобладавший стиль одежды и выработанная временем салонная манера поведения.
Разглядывая публику, Тушин выпил половину налитого джина и для куража плеснул себе в бокал еще. На увеселительных мероприятиях, устроенных с таким размахом, он еще ни разу не был и, откровенно говоря, плохо представлял себя живым участником тех сцен, которые эпизодически развертывались перед глазами. Дело не сводилось к одному вопросу, что в пересчете на скупую лицемерную мораль вкратце можно было бы назвать развратом. Насколько он сумел понять, Герман Поликарпович имел свои соображения насчет того, чтобы на этой ассамблее все могли запечатлеть его присутствие. Так что у него при виде бурно развлекающейся публики закономерно возникал вопрос, зачем он здесь? и с какой целью вообще устраивались эти вечеринки? По стратегическому замыслу смотрителя вольность поведения гостей могла быть психотропным средством, как приманкой; свободный образ жизни и проведения досуга выделял их, чинно выводил за рамки социально насаждаемой морали. Это был круг избранных, которые, участвуя в совместном кутеже, и получая право делать, что хотят, должны были по памяти об этих вечерах держаться вместе, служить опорой для хозяина и быть лично преданы ему. Такой напрашивался бородатый вывод.
— Чего-то вы один тут в одиночестве сидите? Размышляете? — вывел его из задумчивости мужской голос.
Это был одетый в клетчатые дудочки субъект, не старше тридцати, с отпущенной косматой шевелюрой и с перевитыми шнурками на рубашке вместо рядового галстука. Ресницы парня были, как подведены под голубой оттенок глаз, а волосы покрашены. Наружность его показалась Тушину знакомой.
— Меня все называют Сван. Хотя по паспорту я – Эдуард Андреевич, — представился тот, прежде чем присесть. — Не возражаете?
Тушин думал, где мог видеть этого пижонистого типа с броской театральной внешностью. Среди его знакомых людей такого круга не было, и он гадал, откуда взялся этот образ.
Решив, что он не возражает, Сван поднялся, налил в стакан скотча и опять присел.
— Меня, случается, с одним актером путают, – я вижу, как вы смотрите. Нет, я солист ансамбля. Я думал, имя Сван вам что-нибудь подскажет. Группа выступает тоже под таким названием.
— Да, теперь я вспомнил вас, простите, — сказал Тушин. — Пока мой телеящик дома не сгорел, я как-то видел ваш концерт. Вы ведь в стиле авангардного фолк-рока о красоте земли поете. А слова песен тоже сами пишите?
— Да, я все песни сам пишу, — сделав маленький глоток, ответил Сван. — Герман Поликарпович тоже как-то раз меня услышал, и ему понравилось. Вот, с тех пор бываю здесь на общих вечерах. Он тяготеет к людям, которые одарены и представляют новую волну в искусстве. В пику моде нас разрекламировали круто, но о своих задатках я говорю без ложной скромности. Слова для песен я начал сочинять еще, когда в консерватории учился. Прошлым летом гастроли нашей группы за кордоном слабо окупились, они там еще не расчухали чего почем. Так он все накладные компенсировал.
— Да, Герман Поликарпович, насколько знаю, оказывает покровительство личностям художественного склада и талантам. И сколько времени вы здесь?
— Да около двух лет.
— Так что, у вас поблизости и свой участок есть?
— Да, у всех, кто здесь, прямо или косвенно – я имею в виду женщин, есть свои наделы в лесопарке. Такая близость к резиденции смотрителя ни к чему особому нас не обязывает. Но для здоровья безо всякого полезно. И днем и ночью свежий воздух, и натуральные продукты с грядок. Но огородами и овощами отдельно мало кто тут занимается. Каждый пробует на свой глазок создать вокруг экваториальный уголок природы, так сказать, с дымком отечества, как говорит смотритель. Ну, чтоб зря валютой на поездки не сорить. В общем-то, мы все тут патриоты. У некоторых с этой икебаной все же получается. Я слышал, что вы получили травму по дороге и до сих пор живете в этом доме? Соболезную!
— Спасибо. Думаю, что я тут ненадолго.
— Да? — с сомнением в глазах промолвил Сван. — Я понимаю ваше положение, наверно вам тут одиноко? Жаль, что вы не можете приять участия в веселье!
По разглагольствованиям предыдущей пары Тушин уже понял, что эти ассамблеи принято тут от души расхваливать.
— Мне тоже крайне жаль, такого ослепительного вечера я еще не видел. Но это ведь начало? После, как я понимаю, будет горячее?
— Ну. Хайп хайпу не чета, кому чего по вкусу. Я понимаю, вы писатель, наблюдать за ходом действия со стороны для вас должно быть даже интереснее. Возможно, что у вас другие представления, или вам чего-нибудь не нравится. Но мы тут просто отдыхаем, не надо понимать все в лоб.
Он сделал паузу, чтоб выпить скотча, и с аффектацией замедленно провел рукой по опускавшимся до плеч курчавым золотистым волосам.
— Простите, а можно ли узнать вашу фамилию или название какой-нибудь из ваших книг? Может, я читал чего-то, сейчас вот разговариваю с вами и не знаю.
— Моя фамилия простая, — представившись, уважил его Тушин. — Не знаю, какого рода книги вы предпочитаете. Но если ничего не слышали о том, что мной написано, я не обижусь.
— Ну что вы? Я слежу за тем, чего выкладывают в Интернете, и ваши книги знаю. Тушин – это ведь не псевдоним?
— Нет, не псевдоним. Не буду спрашивать, что вы читали. Я не до того тщеславен.
Сван был неглуп и произвел движение бровями к переносице, напоминая барсука. Он явно понимал, почему его об этом не спросили.
— Признаюсь, разузнать о вас побольше меня уполномочила пока еще незанятая часть девиц. Они на вас уж глаз тут положили. Ну, как по нашим весям говорят: очи имут паки мана, вот и невтерпеж.
— По смыслу ясно, — согласился Тушин. — Хотя я не такой знаток народных говоров. Меня от этих взглядов меж лопаток уж щекочет. А эти женщины, что выглядят постарше и на диванах словно бы в шарады меж собой играют, они, чего, тут вроде надзирающих матрон?
Сван оттопырил губы и рассмеялся мелодичным голосом.
— Да нет, какие там матроны! Некоторые вдовы, мужья других отбыли на время за границу, как принято считать, по государственным делам. И у каждой бабок на счету немерено. Пускаться в откровенные интрижки им нельзя, ну, или пока нельзя. Вот они тут и выпендриваются. Но погодя, увидите, они еще развеселятся. Главная у них тут – Софья Александровна, местная жемчужина. При этом до сих пор с упругой грудью как бейсбольный мяч и с осиной талией. Я танцевал с ней как-то раз, так извивалась, что аж до печенок проняла. — Он сделал выразительную паузу, дав ощутить оклад своей метафоры. — Сам я это время не застал. Но говорят, что восемь лет назад она такие выкрутасы тут выделывала, что эти пигалицы могут еще позавидовать. Притом она совсем неглупая и не развратная, не слушайте, что говорят. Но если на нее такая блажь находит, то, как стихарь с себя снимает. Мужики так вереницей за ее подолом вьются, в очередь встают. Коли хотите, могу все в красках расписать.
— Нет, спасибо. Боюсь, что не усну потом.
— Ну да. Хайп хайпу не чета, — заметил Сван. Должно быть, это выражение было у него дежурным.
— А чем другие гости занимаются? — спросил небрежным тоном Тушин. — Я имею в виду род их деятельности вне этих вечеров?
Он думал, что его собеседник уклонится от ответа. Если здесь существовал свой клан, который был необходим смотрителю, тогда должны быть и свои секреты. То, что он сидел среди гостей, еще не означало, что он в доску свой; любезность, с какой его представили, вовсе не обязывала к сильным откровениям. Но его предосторожность оказалась лишней. Саван округлил глаза, как если бы его спросили о чем-нибудь таком, чего и так все знают.
— Герман Поликарпович разве вам не говорил? Трое возглавляют банки, двое подвизались на дипломатической стезе. Но этих пятерых сегодня нет. По одному инкорпорированному члену из рекламного агентства и полиции. А все остальные, так или иначе, представители богемы. Здесь как при постройке Вавилонской башни, смешение рабочих языков общения и стилей. Мы здесь и собираемся, чтобы научиться толерантности, лучше понимать друг друга и выработать общую стратегию, как говорит смотритель. Ну, и чтобы эта башня дольше продержалась.
Он замолчал, искоса поглядывая в зал.
— Да, реклама нынче тоже двигатель прогресса, — тихо процедил сквозь зубы Тушин. — Бог Яхве упустил это. Хотя смешение рабочих языков, насколько знаю, произошло не при начале возведения той башни, а позднее.
— Ну, необязательно, не одного прогресса, — по-своему истолковал его ремарку Сван. — Навар с рекламы тоже ничего. Так что, я надеюсь, наше дело выгорит.
Он с уважением взглянул на буковую клюшку Тушина, допил остатки скотча и поднялся.
— Может быть, вам все же двух смазливых чик сюда доставить. Так, для конкуренции. Брюнетку и блондинку. Ваша травма не помеха. Они искусницы, все сами сделают, только намекните. Вы по вечерам, каких предпочитаете?
Тушин был готов к тому, что он чего-нибудь предложит в этом роде.
— Они, чего, тут по призванию, вольнонаемные?
— Да нет, не все. Вольнонаемные, которые совсем молоденькие, некоторым нет еще и восемнадцати. Но это – между нами. Они подписку дали, что не возражают; у них свой чёс на этих вечерах.
Чтобы облегчить понимание, Тушин поводил глазами по ассортименту зала.
— Нет, я вечерами рыженьких люблю.
Сван пожелал ему скорее поправляться и ушел.
Одной рукой покручивая свою трость, и помаленьку отпивая джин, Тушин в ожидании двух девушек поглядывал на широко распахнутые двери. Почему ни Ксенья, ни ее подруга все еще не появились, было непонятно; они были нужны ему сейчас, необходимы позарез, как освежающий глоток воды. Не представляя, что могло случиться, и сколько времени он еще должен находиться в этом зале, он начал глупо нервничать. Что, если с их приходом его ожидал еще какой-нибудь сюрприз? Только что ушедший и отшлифованный как галька Сван в своих причесанных высказываниях с отсылками на мнение смотрителя был похож на Фрола, но у него не доставало натурального простосердечия и безыскусной доброты как у того. За время их беседы Тушин видел в зале младшего помощника смотрителя, также как Айфал одетого в парадную одежду. Фрол заходил с подносом, менял закуску на столах и исчезал за ширмой в конце зала, где был запасный выход. При видимой прозрачности происходивших сцен была какая-то невразумительность, недостающий винтик в этой ассамблее. По складу своего ума он был чувствителен к тому, что с виду непонятно, и тяготел к анализу. Абстрактный взгляд на вещи уводил его к вполне конкретным вехам своей жизни, к оставшимся болячкам на душе, к вольности фантазии, когда он рисовал в своем воображении картины эротичных ласк, которые желал бы получить от приходящих и быстро исчезавших из интерьера его спальни девушек. По обхождению он всех любил, то есть имел удовольствие смотреть, как они заискивают перед ним и обнажаются, гламурно задирают свои юбочки, что позволяло оценить фасон их нижнего белья, и говорят слова, в которые не верят. Они производили это инстинктивно, но все хотели получить его сполна, хозяйственно прибрать к рукам. Их пневматический стриптиз служил одной заветной цели, был лакомой расчетливой затравкой, занятием, в котором они с малолетства упражнялись. Они в нем видели перспективу, а своим телом делали дивертисмент... Если поподробнее остановиться на интимной стороне вопроса, то половая зрелость пришла к Тушину позднее, чем галопирующая избалованность и изобретательность по этой части. Соседский долгоносый, с прыщавым рябоватым лицом парень, который был на несколько лет старше и которого все звали Моисей (что было производным от фамилии, а, Боже упаси, не коннотацией на Библию), устраивал для малолетних отпрысков надомные сеансы полового просвещения. Из-за своей нескладной внешности для уличных девиц он был непривлекателен и компенсировал это рассказами о вариантах женской анатомии и конституции, описанием разнообразных поз любви и кроме этого наглядной демонстрацией своего природного достоинства, почти до самого колена. В первый раз он предлагал очередному неофиту для простоты и подкрепления теоретических основ не тушеваться, показать себя, раздеться донага; а во второй – переходил к практическим занятиям, что проявлялось у него в попытках удовлетворить свою насущную потребность анальным и оральным образом. В привычном смысле слова он не был педофилом, так как пассивной стороной во время этого экзамена всегда был он. По своему психическому складу он и извращенцем не был. Склонность к педерастии была в нем обусловлена личной невозможностью осуществить естественный позыв к совокуплению иначе. Но с точки зрения воздействия на психику несовершеннолетних то, чего он делал, было преступлением. Так что он старательно маскировался от чужих глаз и всячески задабривал азартных и несведущих подростков. А в промежутках между передачей своих навыков, почерпнутых из теневой литературы, рассказывал о совершенстве платонической любви. Педагогически он был последователен и чтоб его не упрекали в половинчатости, обещал, что после краткой подготовки приведет и девушек. Он говорил об этом каждому по одиночке, и всем было понятно, что он врет. Но это было лестно, и Тушин заявил, что ему надо сразу двух: одну для наслаждений, другую для перспектив взаимного культурного общения. Такая вычура была в сознании. Образ умной доброй феи даже и в том возрасте не смешивался в нем с манящим буколическим изображением очаровательной распутницы. Отчасти он мог вывести это из «взрослых» книг, но больше опирался на свою фантазию, которая уже тогда ключом бурлила. Само собой, он плохо представлял, что будет делать, если они вправду явятся; но обе были равно притягательны. Обе были точно Свет и Тень, как лучезарный день и полная загадок ночь. В таких тонах и красках наедине с собой он рисовал себе обеих и погодя еще подретушировал. Он понимал, что где есть свет, то там должна бы быть и ночь; но эмоционально разделял их, «свет» ставил на ступеньку выше. Ясно, что этого подарка от своего наставника он так и не дождался. Наверно тот посмеивался над его возросшими запросами, когда проводил свои уроки по ликбезу, и всеми ухищрениями пробовал придерживаться выбранного курса. О промискуитете и о том, что связано с таким понятием, уместно было бы заметить, в этих просветительных беседах не было ни слова. Хотя они и продолжались меньше месяца (потом в душе стремящегося к знаниям подростка что-то воспрепятствовало «порнографии и свинству»), но все вместе взятое не могло не оказать влияния на своеобразное развитие воображения и отношение к другому полу. Был ли в том повинен Моисей, было ли все дело только в нем, вопрос, как представлялось, спорный. Со временем Тушин от кого-то слышал, что этот проводник из рабства плоти, так и не женившись, скоро спился, где-то подхватил инфекцию и рано умер. Но ключевой вопрос был в том, насколько эта память актуальна до сих пор и каким образом запечатлевшиеся с детства сцены и рассказы воздействовали на него уже во взрослом возрасте. От прочных связей со случайно оказавшимися в поле его досягаемости девушками он отгораживался причиной своей высоко-духовной занятости и отвращением к тому, что, как ему казалось, выхолащивает дух. В общем, следуя такому принципу, он был нормальным эгоистом и никогда не перешагивал за красную черту. Но сколько он себя со времени отрочества не помнил, – пол, не как телесное соитие, а как желание познать себя пленял его воображение как выступавшая над облаками горная вершина. Он думал, что его последний, красиво растянувшийся по времени, но резко оборвавшийся роман помимо тех причин, которые лежали на поверхности, можно было также увязать с его не доведенной до прогорклой стадии распущенностью. Когда он видел, что его сердечная привязанность начала сводиться к скотскому зоологическому действу или к повторению, чего по памяти в нем вызывало чувство родственное отвращению, то, не раскаиваясь, прекращал все отношения и уходил. Такая скрытая и уязвимая черта его натуры не доминировала прямо, но отражалась на иных поступках и на том, когда что-либо противоречащее его внутреннему складу совершали окружающие люди. Но и при всем при том он был к ним менее взыскателен, чем к самому себе. Да, порой он мог позволить себе думать отвлеченно о своей натуре с потайным карманом и судьбе. Он знал, чего таится у него внутри, и не гордился этим. И то, чего сейчас он видел, ущемляло в нем другого человека, скрябало по самолюбию как теркой... Что ж, таков он был в какой-то мере, но, стоило б заметить, даже не на половину. Ну и довольно откровенных описаний, оставим что-нибудь на посошок! На этом опусе в его харизматичных размышлениях лучше было бы поставить предварительную точку.
Глава 10
Под залихватский акустический аккомпанемент общее веселье в зале развивалось по спирали, ухарски, сплоченно и не без фантазии. Тушин отстраненно наблюдал за переменой декораций. Подвыпившие гости образовали в центре ручеек, согнувшись половиной корпуса вдоль пола, и поочередно с протяжным гиканьем с разбега прыгали друг через друга. У драпированной голубоватым полотном стены цепочка разворачивалась и в том же разудалом темпе двигалась по кругу. Девушкам, которые пришли не в джинсах, хотелось тоже принимать участие в игре, но им мешали юбки. Они старались подтянуть подол повыше, но когда руками упирались в согнутую спину близстоящего мужчины, юбки парашютом опускались, и они в них путались. В конце концов, те, что были поазартнее, разделись до ажурных трусиков и, вызывая всплеск эмоций, прыгали через почтительно согбенных игроков или застревали, свесив ноги, на закорках, что приводило к взрыву хохота, а со стороны водящих делалось умышленно. Если так случалось, избранный счастливчик разгибался и уносил застрявшую на нем девицу в сторону диванов. Девушки и там господствовали, сначала подставляли свои животы для поцелуев, потом садились на колени своего партнера и в этой позе занимались птичьей имитацией любви. Группа привлекательных почтенных женщин на стоявших под углом диванах закончила играть в свои шарады, и тоже приступили к обоюдным ласкам. Перекрестив под шлицевым подолом ноги, они любовно обнимались, чмокали друг дружку в щеки, гладили, куда-то запуская свои руки, и делали размякшие сластолюбивые колечки крашенными, как коралл, губами.
Сам не участвуя в процессе развернувшегося действия, Тушин ощущал себя до некоторой степени ущербно. Брезгливость вызывала не эротика, а то, что эта неотъемлемая продуктивная потребность человека напоказ выпячивалась и выворачивалась наизнанку, была как надувная кукла Барби в рекламе писчих принадлежностей. Сидеть и отстраненно созерцать весь этот шабаш виделось накладным для здоровья и обременительным. Он думал, что поскольку ему не сказали, сколько времени он должен провести здесь, то со спокойным сердцем мог уйти в любое время. Допив свой джин, он уже собрался это сделать, когда увидел перед входом фигуры двух пропавших девушек. Не обращая ни малейшего вниманья на впечатлявший марафон страстей, Ксенья, только лишь заметив Тушина, сразу же направилась к нему. Ее подруга от порога еще наблюдала за переменявшимися эротическими сценами с кульбитами, похлопала ресницами и тоже подошла.
— Чего-нибудь бы выпить, в горле пересохло! — вспыльчиво произнесла она, нашла бутылку сока в баре, наполнила бокал и жадными глотками выпила до половины.
Тушин встал и пододвинул третий стул, чтобы обе девушки могли присесть.
— Куда вы так запропастились? Я уже собрался уходить.
— Герман Поликарпович хотел поближе с Олей познакомиться, — сказала Ксенья. — Мы были в той же комнате, где в прошлый раз обедали. Не то, чтоб он не доверял так незнакомым людям, но у него такой порядок.
— Похоже, он решил, я до того неискушенная, что как увижу, что тут происходит, так сразу закачу глаза и грохнусь в обморок, — сказала Ольга.
По ее просьбе Тушину пришлось опять подняться, чтобы налить в бокал вина, которого ей «жутко» захотелось. На стойке было полное разнообразие; вслух перечислив, чего бы ей сейчас не так хотелось, она остановилась на полусухом мартини. Кто бы мог подумать, что эта цыпочка так разбирается в напитках! Думая, что если уж они во «всем похожи», то у них и вкусы совпадают, он начал наполнять второй бокал. Но Ксенья от спиртного отказались. Присаживаясь, он оглядел часть зала, где, ерзая коленями, злачно миловались на диванах парочки, и, чтобы снизить отвратительную трезвость, еще добавил себе джина из бутылки.
— Вы вроде сильно не в восторге от того, чего тут происходит? — спросил он Ольгу.
Она взяла стакан с мартини и прежде чем ответить, бросила взгляд в зал.
— Не знаю даже, что сказать. Один раз еще можно посмотреть. Но там, в саду, где мы до этого сидели с Ксюшей, было лучше. Мы тут как белые вороны.
— Вас это стесняет?
— Нет, нисколечко. Но парочку глотков для бодрости я все же сделаю.
— Она почувствовала там, кстати, то же что и вы, — сказала Ксенья.
— Да, — кивнула Ольга. — Время будто перестало течь, и я стояла перед вечностью. Вот, так я почувствовала. Ну, а для этого нет никакой нужды все себя снимать или прыгать через чью-то голову.
Тушину казалось, что в выражении ее лица переменилось что-то, оно стало мягче и достойнее. Полного спокойствия в нем, впрочем, не было: тонко подведенные глаза смотрели на него, и в них был заковыристый вопрос. Она хотела что-то у него спросить и не решалась. Должно быть, ей хотелось увести беседу от тех сцен, что были в зале, но ее смущала Ксенья, которая держалась независимо и хладнокровно, и она не знала, какую тему выбрать.
— Я искренне доволен, что вам там понравилось. Но весь вопрос – как это происходит? Вы нам не подскажете ответ? — придя на помощь ей, спросил он Ксенью. — Что может в этом домике с цветами так воздействовать на психику?
Девушка была спиной к центральной части зала и сидела так, что локти их соприкасались.
— Я уж говорила что: воображение. Запахи на всех по-разному воздействуют. Странно, что у Оли и у вас одно и то же.
— Ну, почему же странно? Если люди одного хотят, то так бывает. А как они на вас воздействуют, если не секрет?
Ксенья осторожно разогнула руку, поправила свою прическу и положила руку локтем так, чтоб больше не касаться Тушина. Было видно, что ей не охота отвечать.
— Я уже привыкла. Но я ведь и об этом тоже говорила. Мне хотелось сделать там еще одну лазейку, ну, или отдушину. Я там забываюсь, отдыхаю. Вот и все.
Она была неоткровенна. В присутствии своей подруги ей как не доставало смелости сказать, что она думает.
— Я помню то, что вы сказали. Но по временам мы и без запахов имеем свойство забываться. И вот чего меня еще смущает... Вы ведь говорили, что я могу высказываться без затей, если мне чего-то непонятно?
— Смотря, о чем вы спросите. Я кое-что сама не понимаю.
Тушин видел рядом ее почти лишенное косметики лицо. Если мельком посмотреть, оно было двояким: фас – типично европейский, а в профиль – как цыганский. Почему ему в ней виделась цыганка, а не еврейка или, скажем, древняя филистимлянка, тоже закавыка. Проще говоря, в профиле ее лица угадывалось что-то как заимствованное по крупицам у других народов, связанное с ветхими преданиями, гаданием и ворожбой. Да, обе этих девушки отображались в нем как «свет» и «тень». Но он старался убедить себя, что это лишь поверхностный, компилятивный образ.
— Вчера я сделал вылазку к шоссе без уведомления помощников смотрителя. Мне хотелось разузнать дорогу и вернуться. При этом у меня еще возникло ощущение, что перед своим уходом вы не досказали что-то. И я подумал, что это связано с дорогой. Спустившись вниз, я повернул за левым крылом дома, там же, где и вы до этого. Вышел на тропу, потом пошел по лесу. Не буду красочно вдаваться в свои поиски. Но до шоссе я так и не добрался, сделал круг по зарослям и к полному разочарованию вернулся в то же место. Я понимаю, чего могло мной управлять на безотчетном уровне. В жизни так бывает: хотел куда-нибудь вернуться и вернулся. Но согласитесь, что в этом доме и вокруг него чего-то больно много всяких непонятностей, которые тем или другим невнятным образом накладываются друг на друга. Поэтому, хоть вы в беседке и подшучивали надо мной, все вместе взятое дает картину некоторой загадки, ответа на которую я до сих пор не нахожу. Дело не в моем предвзятом отношении, а в этой сумрачной неясности.
Ксенья предпочла пластично уклониться от ответа.
— Сумрак вы тут сами нагоняете. Дуб большущий по дороге видели? За ним еще одна тропа есть. Вы не туда свернули, поэтому пришли обратно. Нет тут никаких загадок, разве что у вас в сознании. Вам показалось, что я вам в прошлый раз не досказала что-то? Хм. Возможно, если б вы меня в тот раз догнали, я бы вам чего-нибудь сказала. А сейчас – не знаю. Не знаю, что было на душе тогда. Вы же ведь писатель. Будьте снисходительны к женским настроениям!
Она рассчитывала этой фразой отшутиться, но в тоне ее голоса Тушин уловил глухие нотки ревности. Причиной этого предположительно могла быть Ольга, которая сидела в своем белом джемпере с рыжеющей копной волос, спадающей на грудь; цедила из бокала красное мартини и выразительно, как, не замечая этого, смотрела на него. Знала ли она сама, о чем при этом думала? Но выражение лица было таким, что невозможно оторваться.
От Ксеньи это тоже не укрылось, внимательно взглянув на свою лучшую подругу, она поднялась.
— Я вас оставлю ненадолго, надо обойти гостей. Хотя бы тех, кого я знаю. Мне эта рутина надоела, но Герман Поликарпович настаивает. Так полагается.
Тушин видел, что изнутри ее чего-то гложет. Когда вопрос касается разноречивых чувств, женская природа, как известно, нередко может поступать назло, наперекор самой себе. Он думал, что если она вознамерилась из противоречивых побуждений оставить их наедине, то это была истинно волюнтаристская затея, такая же, как привезти сюда свою подругу, о чем она, наверное, уже жалела. И все-таки, насколько он заметил, натура этой девушки была такая, что ее поступки вряд ли ограничивались сугубо личными соображениями. Он это отмечал уже, пытаясь угадать, чего стоит за тем или другим мотивом ее поведения, и все никак не мог определиться в своем отношении.
С ее уходом Ольга локтем оперлась о стол, уздечкой пальцев обхватила щеку с подбородком и выпустила через губы воздух.
— Уф! При Ксюше не хотелось говорить. Еще немного и у меня самой начнутся глюки.
— Вы о местной публике? Или вас так поразил цветочный домик, где вы были?
— Нет, я обо всем. Публика на вечерах всегда дурачится, я еще и не такое видела. А этот Герман Поликарпович, ей-богу, кот в мешке. Расспрашивал меня о том, чем занимаются мои родители, и нравится ли мне бывать одной. Помилуйте, какой же девушке такое нравится? Он как с луны свалился. Я думаю, он провоцировал меня, играл на чувствах, чтобы выспросить побольше. А вы один живете?
— Да, один. Но когда усаживаюсь за компьютер, также как и Ксенья в этих ее двух отдушинах, сразу забываюсь.
— Так что, вы напролет весь день среди своих героев, спорите и говорите с ними? Наверно это увлекательно. Знаете, когда я была маленькой, мне жутко нравилось разглядывать картинки в детских книжках, ну, всяких там зверюшек, человечков. Я погружалась в этот выдуманный мир, жила среди своих фантазий и мне было спокойно. Потом это пропало, и появились люди, более реальные, чем на картинках, и иногда жестокие. Ну, так уж происходит в жизни, так у всех.
Она была не той, что раньше, как бы утратила защитную словесную броню и тот шаловливый образ, к которому привыкла Ксенья.
— Да, люди не всегда являются такими, какими мы воспринимаем их, или как бы нам хотелось. Знаете, если откровенно, мне тоже кажется, что здесь происходит некая игра. Игра как слаженное постановочное действие. Если это – фикция, лишь видимость, тогда откуда все это взялось в сознании? Не знаю, как у вас, я говорю о своем восприятии. Я ни о чем таком не думал и ничего такого не писал. Но это есть.
Ольга провела глазами по узору клеток на его рубашке и остановилась посреди груди.
— Да, незадача: вроде ни о чем таком не думали, а это есть. Скажите, а вас совесть никогда не мучает? Ну, вы ведь не с рождения сидели за своим компьютером. Чего, в реальной жизни так уж ничего и не было?
— Ну, не совсем. В реальной жизни тоже было. Вы на романтические связи намекаете?
— Приблизительно.
— Но вы же не хотите получить такой же приблизительный ответ?
— Конечно, нет.
В своих высказывания она была сейчас так простодушна и очаровательна, что Тушин ощутил потребность рассказать, кого она ему напоминает, чтобы хоть таким путем покаяться перед собой. К своей рыжеволосой прошлой пассии он больше не испытывал такого тяготения как раньше, да и когда они встречались ничего не обещал ей. Нелепо вышла их размолвка, когда он так, одним рывком порвал с ней отношения. Он понимал, что если станет объясняться, то ему придется что-нибудь для убедительности выдумать. Врать он не хотел. И в результате Танечка так и осталась в искреннем недоумении.
— Ну, порой становится невыносимо делить себя между хождением по чьим-нибудь знакомым, болтанием о всякой чепухе и приостановленной работой, которая тебе нужна. Я в этом не подарок.
— Понятно. Значит, у вас был роман, и вы расстались, — уверенно сказала Ольга. — Жаль эту девушку. Может, вы решили, что она вам снится? С мужчинами это бывает. Но вы молодец, спасибо, что признались. Я имею в виду то, что вы сказали о себе. Так, стало быть, вы думаете, что я и Ксюша тоже не совсем реальны?
— Как это, не совсем?
— Ну, что вы нас создали в своем уме, придумали меня и Ксюшу. Мне кажется, она вам нравится. По-моему, вы и хотите выбраться отсюда, но и боитесь что-то потерять, коли уедете.
Тушин видел, что она старательно подобрала слова, чтобы не задеть его. Прежде такой проницательности она не выказывала.
— Ксенья рассказала массу замечательных подробностей, когда мы познакомились и шли по парку, — уклончиво ответил он. — Мы не касались ее обязательств в этом доме, но пару раз поспорили. Ее чего-то держит изнутри, она все понимает, но не хочет говорить, что думает.
— Хм, не хочет говорить? — переспросила Ольга. — Может, вы не с этого конца зашли?
— Мы о сердечных отношениях не говорили, если вы об этом.
— Не говорили, но подумали. Что, скажете, не так?
Сделав глоток джина, Тушин промолчал.
— Да, Ксюша очень умная и привлекательная, — как бы продолжая свою мысль, сказала Ольга. — Вести себя и рассуждать, как это делает она, я не умею, то тут, то там на полвершка не сходится.
— На полвершка?
— Вы думаете, это мало?
— Да нет, я это не к тому сказал. Я это в том смысле, что сомооценочка у вас того, занижена. Мы же вот беседуем. И все, о чем вы говорите, уж поверьте, вместе с вашим внешним обликом великолепно гармонирует и сходится. При Ксенье вы и вправду по-другому держитесь. Ну, так и что с того? Как вам удобней, так и преподносите себя, чтобы изо рта воробушек не вылетел. Не так? Ей-богу, вы на себя напраслину наводите.
— Да?
Вертя в руке бокал с вином, Ольга поглядела в зал, отметила чего-то про себя и вновь перевела глаза на Тушина.
— Да, я понимаю. Понимаю, что вы от души сказали. А что вы сами думаете обо всем, что происходит здесь, об этом доме и его хозяине?
— Если вы об этой одиозной вечеринке и о том, как к этому причастен Герман Поликарпович, то при его официальной должности это как на ленную зависимость похоже; точно из другой эпохи.
— Ленная зависимость? Это разные там феодалы и вассалы? Круто! — девушка опять взглянула в зал. — Нет, что б они не вытворяли тут, а Ксюша правильно сказала: здесь с тоски усохнуть можно! Как думаете, если мы поднимемся и станем танцевать, как это у простых людей заведено, нас, что, отсюда выгонят?
— Думаю, не выгонят. Согласно правилам здесь каждый может делать, что он хочет. Но вы забываете, что я для танцев непригоден.
Ольга покосилась на его клюку.
— Да ладно. Я видела, как вы с горы спускались! Значит, не хотите пригласить меня?
— А вы хотите, чтобы я вас пригласил и потом украл отсюда как принцессу с бала?
Ольга, очевидно, не рассчитывала, что кто-то собирается ее украсть, но была по уши довольна.
— Ну да, а кто не хочет? Да только знаете, принцесс сейчас уж больше не крадут. Принцессы нынче сами в гости ходят. Ну, скажут, второпях ошиблись номером, а у вас, простите, была дверь открыта. Ах, разве вы меня не помните?.. И всякое такое.
Ксенья возвратилась в тот момент, когда ее подруга стала в лицах вспоминать о том, как «было у нее однажды», и так увлеклась, что перестала поминутно поправлять свой непревзойденный белоснежный джемпер. Фигура у нее была располагающая. И все же Тушин должен был признаться, что ему приятно было еще и поболтать с ней – как принято считать, по-человечески. Душа у этой куколки тоже была со своим секретом.
— Вами тут интересуются, — присев, сказала Ксенья. — Одна из женщин хочет с вами ближе познакомиться.
— Да? Кажется, она тут не одна такая! — сделал тщетную попытку увернуться Тушин.
— Не ёрничайте! Софья Александровна пользуется здесь авторитетом, ей не полагается отказывать. А чтоб вам проще было сориентироваться, она отсядет на другой диван в сторонке...
Девушка откинулась на стуле, показывая головой куда идти.
— Видите ту женщину в углу в светло-шоколадном платье? Не знаю, что ей надо, но думаю, вам стоит подойти, хотя бы засвидетельствовать свое почтение. Представитесь, поговорите о погоде и уйдете.
На ее шее возле уха была скрытая под волосами родинка. Как, ощутив, что Тушин изучает ее шею, она встряхнула головой, чтобы расправить волосы, и снова устремила глаза в зал. В том направлении, куда она смотрела, на диване вырисовывалась одинокая фигура.
— Про эту даму мне уже рассказывали, — заметил он без воодушевления. — Видимо, той информации, которую озвучил Герман Поликарпович, ей мало.
— Не больно слушайте все сплетни. Одно могу вам сообщить: пять месяцев назад она овдовела и распоряжается теперь огромным состоянием. Не мешкайте, ступайте!
— Ну что ж. Надеюсь, по дороге меня не разденут...
В просьбе девушки была такая настоятельность, что Тушин счел за благо не отнекиваться. Ясно, что, выполняя тут двойную и, может быть, посредническую роль, она сама была зависима от обстоятельств. Перспектива пообщаться тет-а-тет с местной королевой бала не вызывала у него восторга. При официальных встречах он обыкновенно ощущал неловкость, так как приходилось прибегать к пустым банальным выражениям, а в ответ чью-то глупость толерантно улыбаться, словно ты со всем согласен.
— Смотрите, не застряньте там, в случае чего кричите караул! — прощебетала в спину ему Ольга.
Опираясь на свою клюку, он стал сторонкой обходить резвящихся гостей. Чехарда, похожая на массовый стриптиз, уже закончилась. В этот раз по тем же правилам, с отловом и уводом кого поймали на диван, они играли в жмурки. Чтобы его сослепу не ухватили за руку, пришлось едва не боком пробираться вдоль задрапированной стены. Женщина сидела у свисающей шпалеры на кожаном, развернутом от публики диване. Она приветливо взглянула и показала подле на лоснящееся в свете люстр сиденье. Он отметил ровные и властные черты лица, на тонкой шее ожерелье из граната и на предплечье след рубца, затертого с помощью тонирующего крема.
— Добрый вечер! Я Сергей Михайлович. Ксенья Николаевна сказала...
— Я все это знаю! — перебила дама. — Садитесь же скорей. Она сказала, как меня зовут, и что я недавно потеряла мужа?
— Да, она мне вас представила заочно и сообщила то, чего касается вашей утраты. Примите уверения, мне очень жаль. Не знаю, что вызвало у вас к моей персоне интерес, но мне и самому хотелось бы...
— Ах, бросьте! — снова перебила Софья Александровна. — Здесь полно молоденьких. Не думаю, что вам охота было подходить. Но свой интерес к вашей профессии и к достижениям на этом поприще у меня имеется. Разговор приватный, но можете высказываться, здесь нам никто не помешает.
Вокруг дивана, на котором оба были, и впрямь возникла буферная зона, ближе, чем на семь шагов к ним никто не подходил. По-видимому, дама обладала нимбом своей избранности и неприкасаемости. Она сидела в полу-бок, перекрестив под облегавшим всю фигуру платьем ноги, и, положив у выступавшего колена кисти рук, разглядывала их.
— Герман Поликарпович кое-что мне рассказал о вас. По тем или другим вопросам я его, бывает, критикую, но это стилистические расхождения, в основном мы сходимся во взглядах. Вы сколько здесь, уже неделю? Начали писать вторую книгу?
Тушин машинально поводил глазами по обтянутой объемным сландексом ноге, проглядывавшей под разрезом платья.
— Не знаю, откуда вам известны все это и то, что книга, будь она написана, вторая. Герман Поликарпович решил, что у меня их больше.
— Герман Поликарпович великий льстец! Но лесть по временам бывает продуктивна. Я имею в виду для талантливых людей, бездарности от лавров зазнаются. Я прочитала ваш роман и все еще под впечатлением. Такие авторы, как вы, нам без сомнения нужны.
Тушин заглянул в ее красивое лицо: оно было волнующе серьезным.
— Пока я делаю наброски. Хотя идея уже есть. А можно ли узнать, кого имели вы в виду под словом «нам»? Местоимение пространное.
— Ах, сразу видно, вы не дипломат! Ну, не могла же я сказать, что мне нужны? В культурном обществе так прямо говорить не принято. После смерти мужа я вложила деньги в новое издательство. Подбор специалистов уже есть, редакция работает. А дельных и перспективных авторов пока что кот наплакал. Мы сделали широкую рекламу и покаялись. Почтовый ящик тут же был завален беллетристической макулатурой. Все нынче подались в писатели.
— Могу предположить, что людям чего-то сильно не хватает в жизни, если они много пишут, — решился сделать скромную ремарку Тушин.
Не глядя на него, Софья Александровна впервые улыбнулась.
— Ой, Сергей Михайлович! Спасибо, что напомнили. Ценю ваш юмор. Судя по тому, что я читала, он у вас бесспорно есть. А юмор не отыщешь в словарях и справочниках, он от Бога. Так вот, прежде чем вам что-нибудь нашепчет ваша муза, я предлагаю заключить на все ваши литературные шедевры договор. Учитывая наше личное знакомство и мой частный интерес, роялти для вас на пять процентов будут выше. Вы согласны?
Тушин на мгновение опешил. За выражением о «частном интересе» могли стоять отнюдь не только деньги и даже не интим, а что-нибудь похлеще. Сколькая расплывчатость кольнула слух.
— Знаете, мне лестно получить от вас такое предложение, но следует признаться, я растерян. Дело в том, что у меня уже заключен долгосрочный договор с одним издательством и в этом договоре третьей стороной указан мой агент, посредник. Без уважительной причины мне будет трудно отказаться.
— Полноте, не заставляйте меня вас упрашивать!
Софья Александровна приподняла с колена руки, сделала ладони домиком, поигрывая пальцами, и опять сложила их.
— В договорах всегда содержится абзац об экстраординарных обстоятельствах. А таковые, как я понимаю, были...
Под ее взглядом резная клюшка в руке Тушина, если уж не расцвела, то стала золоченой.
— Все сопряженные расходы я, конечно, оплачу.
Тушин чувствовал склизкую подвешенность вопроса и лихорадочно соображал, чего ответить, чтобы не обидеть собеседницу и не сесть какой-нибудь своей промашкой в лужу.
— Да, я понимаю. Ваше предложение невероятно щедрое. А вы хотите получить ответ незамедлительно? Потом, у каждого издательства есть свой уклон. В справках об издательствах указываются жанры, с которыми они работают. Но я имею в виду внутреннюю линию, тенденцию, в подразумеваемом значении этическую.
— Ох, ну, разумеется, вы можете подумать. Ответ давать сейчас необязательно, — сказала Софья Александровна. — А что это вы о тенденциях заговорили? Если вас рекомендует Герман Поликарпович, мне этого достаточно. То, что вы живете здесь, и получили приглашение на этот вечер тоже дорогого стоит. Я думаю, вы понимаете, чего нам надо, и какой ценой мы к этому стремимся. Но я не стала бы по вашему примеру называть это уклоном. Это просто жизнь, которая идет по своим правилам. Вы разве не идете в ногу с ней, не замечаете, откуда ветер дует? Не стройте из себя такого простачка невинного. Вот так.
— Ладно, я подумаю, коли позволите, — сглотнув перчинку в горле, вставил Тушин. — Герман Поликарпович наверно мне подскажет, как связаться с вами?
— Да, у него есть мои координаты. Но все нюансы нынешней беседы, пожалуйста, ему не сообщайте. Для вас же будет лучше: он ревнив. Можете сказать ему, что это что-то личное. Я думаю, он не удивится.
Она внезапно положила кисть своей руки на руку Тушина, лежавшую на рукоятке клюшки, и растянула крашеные губы.
— Исподтишка разглядывали мои ноги, пока сидели тут? А если бы я показала что-то большее?
В ее глазах сверкнуло выражение знавшей себе цену светской львицы. С намеком как бы на аванс ногой она раздвинула подол на толщину ладони, – намерившись добавить что-то, с жадностью разжала губы; но тотчас же остыла и произнесла самой себе в раздумье:
— Да, что только в этой жизни не бывает... Вижу, вы и так уж озадачены? Все, теперь идите, я вас больше не держу.
Чувствуя в руке свою клюку, Тушин встал с дивана, чтобы соблюсти приличия, чуть поклонился статной даме и вдоль стены заковылял на то же место.
Девушки сидели на соседних стульях и переговаривались; по их ядовито-кислым минам можно было бы подумать, что они обсуждают веселящихся гостей.
— Ну, вас там не убили? — спросила с подковыркой Ксенья.
— А по его виду так не скажешь! — протянула Ольга. — Я ведь говорила, надо было звать на помощь!
Похоже, что в его отсутствие они уж эту тему обсуждали. При виде их разгоряченных лиц Тушину подумалось, что Ксенья могла сделать дальний ход, – забросить его к этой Софье Александровне еще и по своим соображениям, которые, как и все прочее, чего творилось здесь, не раскрывала.
— Если бы не ваша настоятельность, то я вернулся бы гораздо раньше.
— Так и уходили бы. Мало ли чего я вам сказала? У меня тогда одно на сердце было, а теперь другое.
— И что это теперь?
— Неважно!
— Что-то вы уж больно вольно с этим органом обходитесь! — буркнул он, присаживаясь.
Пока его тут не было, девушки, видать, повздорили. Ольга отводила взгляд, когда он по ее глазам пробовал понять, чего произошло. Собравшись выпить, но, не отпивая, она держала возле губ бокал с мартини. И, наконец, как взорвалась.
— И что вам эта пожилая фурия сказала?
— Да не такая уж она и пожилая. А из чего вы вывели, что у нее дурной характер?
— А потому что большинство замужних женщин, когда мужья перестают их домогаться, стервенеют. Вы уже мне поверьте! То, что она овдовела, ерунда. Руки развязались, ищет кто послаще.
Слушая свою подругу, Ксенья проявляла неустойчивую сдержанность, поглядывала вбок и теребила пуговицу на своем платье. Пытаться примирить их – было делом абсолютно безнадежным, вмешательство того, о ком они предположительно судачили до этого, могло бы обернуться новым осложнением. Имея горький опыт в этом, Тушин не желал влезать в их отношения. И все-таки хотелось чем-нибудь отвлечь обеих, чтоб они не пререкались, чтобы выиграть на этом время, и чтобы после можно было бы наедине остаться с Ксеньей. После лицемерно-делового недоношенного разговора с Софьей Александровной доверительная встреча и беседа с той, которая его туда направила, виделась вдвойне необходимой. Покручивая в руке трость, он соображал, как поскорее вытащить отсюда девушек, и с чувством безысходности оглядывал беснующийся зал.
— И долго еще будет продолжаться все это? Что если нам уйти и погулять под звездами?
— Втроем под звездами? — переспросила Ольга. — Ой!
— Вечер может продолжаться хоть всю ночь, — не глядя на нее, сказала Ксенья. — На первом месте тут – войти, представиться, а уходить – уж как кому и с кем приспичит.
— Так, значит, все же можно, как и кто с кем хочет? Ты не возражаешь? — уточнила Ольга.
— А тебе уж так не терпится?
— Ну, я готова хоть сейчас.
— Не рано ли?
— Да нет. По мне так в самый раз!
Своими шпильками и сбивчивыми репликами, вкладывая в те понятное лишь им значение, они пытались уязвить друг друга, причем, старались сделать так, чтоб вышло побольнее. Боясь вмешаться, Тушин начал чувствовать себя меж них каким-то междометием или бревном, которое несет течением. Запальчиво увлекшись своей перебранкой, предмет которой и выеденного яйца не стоил, девушки, как перестали замечать его.
Разрядку в грозовую обстановку внес как нельзя ко времени выросший перед столом посланцем от смотрителя Айфал. До этого он ненадолго появлялся на пороге зала как для того чтобы удостовериться в отсутствии каких-либо эксцессов, и с хладнокровно-ублаготворенным видом, как уполномоченный распорядитель бала, удалялся. За проведенное здесь время он был хорошо обучен и воспитан. То, что вытворяли гости, в число эксцессов, очевидно, не входило.
— Простите, Ксенья Николаевна, что отвлекаю вас от разговора, но вас срочно хочет видеть Герман Поликарпович. Он в библиотеке. Если вы позволите, я провожу вас.
Он нерешительно умолк, глядел на девушку и переминался с ноги на ногу. С Тушиным в тех случаях, когда ему давал распоряжения смотритель, он обходился менее галантно.
— Я знаю, где библиотека, и, думаю, смогу дойти туда сама, — с норовом сказала она парню.
Айфал нахохлился, обвел всех кровожадным взглядом и ушел.
— Что, этот тип тот самый, о котором ты рассказывала? — спросила Ольга. — А он довольно ничего! Что уж ты его отшила так?
— Замолчи! — отрывисто сказала Ксенья.
Она была взволнована и пробовала это скрыть, чего ей слабо удавалось; но в голосе ее не прозвучало раздражения. Поднявшись, она подошла к своей подруге и положила руку на плечо той.
— Боюсь, что этот разговор затянется. Вы можете пока вдвоем идти. В саду по вечерам чудесный аромат. Возможно, я потом присоединюсь к вам.
Стоя около своей подруги, она старалась не смотреть на Тушина.
— Но как бы ни было, надеюсь, я еще увижу вас? — спросил он до того, как она успела развернуться.
— И я надеюсь. Мы расположились на ночь рядом с вашей комнатой. Разве вы еще не знаете?
— А я обязан это знать?
— Ну, вы же любопытны, может пригодиться.
— Вы так уверены?
— Уверена.
Она из-за плеча с лукавинкой взглянула на него и зашагала к выходу.
Глава 11
Полночный сад был напоен томительным смешением различных запахов; пряно-сладковатыми, тминными и горьковато-мятными полутонами те насыщали вязкий воздух, легкими пахучими волнами исходили от тускло голубеющих лужаек, от сизых, как причудливая паутина крон с неразличимыми плодами, и от благоухания цветочных клумб, которые должны были располагаться дальше. Небо было, как и накануне, звездным. И над верхушками деревьев веял заплутавшийся, спускавшийся к озерам, с ленцой шуршащий в листьях ветерок.
— Как тут хорошо! Давно уж надо было бы удрать оттуда, а то плохие мысли стали приходить. Ты не рассердился, что я так сказала, когда ты предложил уйти?
— С чего ты это вывела? Нет, не рассердился. Мне показалось, что у тебя и Ксеньи возникли неувязки в отношениях. Чтобы примирить вас, я и предложил пойти на свежий воздух. Тебе моя затея вроде не понравилась?
— Ну, кое-что на части не разделишь. Если б мы пошли втроем, так... Будто ты не понимаешь?
— Как будто понимаю.
— Понимаешь? А если мы дойдем до клумб, то после будем заходить туда? Ну, где ты и я до этого уж были?
Не оборачиваясь к Тушину, девушка глядела на серебрящуюся впереди дорожку. И, кажется, ждала, когда он, наконец, ее обнимет.
— Ты имеешь в виду тот цветочный домик? Там сейчас не видно ничего.
— А что тебе хотелось бы увидеть?
— Ну, твои глаза хотя бы, которые тебя нередко выдают. Все остальное как-нибудь и в темноте найду.
— Не ошибешься?
— Нет, не ошибусь. Но если ты так хочешь ощутить, что в прошлый раз, можно сходить туда завтра.
Он пожалел, что, когда вышли на крыльцо, он сократил дистанцию меж ними, случайно перейдя на «ты». Чего б она не говорила, как бы отрицательно не относилась к этой вечеринке, солянка откровенных эротичных сцен с примесью бурлеска могла сказаться на ее состоянии, разжечь воображение и чувственность. Он видел, что она настроена решительно, желает погулять подольше, и жаждет от него ответных действий. Нельзя сказать, чтобы такого рода приключение было против его правил или чтобы эта девушка физически его не привлекала. Но переходить к дальнейшему сближению он не хотел. То есть и желал – и сдерживал себя, думая, что после он уже не сможет запросто общаться с Ксеньей, что та от своей ревности, недолго думая, поймет его интрижку со своей подругой так, что ничего другого ему и не надо было. Одно являлось несомненным: если они на одну минуту окажутся вдвоем среди тех запахов, в домике, шатром укрытом зеленью, то до утра уже не выйдут.
— Да? — сказала Ольга. — А для чего же мы тогда пошли сюда? Могли бы погулять где-нибудь по парку.
— Где-нибудь? Я не настолько изучил его, чтоб ночью наобум идти туда. Отправиться сюда нам Ксенья предложила. А почему, не знаю. Она сама призналась, что говорит экспромтом, что ей в голову приходит. Ее душа – темница. В конце дорожки есть калика, за ней такие же участки, частные владения сегодняшних гостей. Не знаю, сколько еще этот карнавал продлится. Но они будут разбредаться парочками и мимоходом могут забрести в тот домик.
— Думаю, им под завязку хватит и того, что было в зале. Я со стороны на эту порно-имитацию смотрела. Но как представлю, так что-то уж и обниматься-то не хочется. Ксюша так сказала, видно, потому, что здесь светлее, нет густой листвы над головой как в парке и невозможно заблудиться. Знаешь, а в другой раз до того охота...
Ища взаимопонимания, она скользнула по его лицу блестящими глазами. В такой интимной обстановке у каждой девушки взгляд равно обалденный. Видя ее устремления и понимая, как она воспринимает его сдержанность, Тушин вел себя как деспот. Он ждал, когда ее терпение закончится, ей надоест терзать его нелепыми вопросами, она чего-то скажет на прощанье, пошлет его подальше и уйдет. По отношению к ней это было некрасиво, но как бы ни было, ему хотелось здесь дождаться Ксенью. Хуже всего было то, что она сейчас не флиртовала.
— Чего тебе охота?
— Ладно, не прикидывайся, что ничего не понял! Конечно, Ксюша тебе по сердцу пришлась, но ты ее еще не знаешь. Охота иногда бывает заблудиться ненадолго. Ну, так чтоб можно было выбраться. Зато увидишь или ощутишь чего-нибудь такое, о чем потом всю жизнь уж будешь вспоминать. Разве тебе никогда не хочется того же?
Пытаясь разглядеть хоть что-то в окружавших ветвях, Тушин пробовал и сам не увлекаться и отвлечь ее.
— Во-первых, можно заблудиться и не выбраться. А во-вторых, до этого я уж заблудился в лесопарке. И в результате оказался здесь. В прозе это называется двоичным встроенным сюжетом. Можно опускаться лесенкой по уровням сознания до бесконечности. А что потом? Дна нет и времени, чтобы осмыслить, тоже. Ведь если с нами что-нибудь случается, то для чего-то это было надо. Да, абсолютные случайности, ну, когда все зиждется на чистом совпадении, бывают. Но думаю, что эта – неслучайна.
Гностические выкладки малость поубавили пыл Ольги, она обеими руками потянула ниже джемпер на себе, так что резче выступили груди, хотела что-то возразить, но воздержалась. За крупными посадками стало посветлее. Они дошли до первой клумбы и остановились. Такого буйства красок, как при свете дня, видно сейчас не было. Розарий был похож на переливавшуюся ночными пастельно-побежалыми тонами заводь, которая казалась мертвенно-спокойной. Тушин концом клюшки чуть поворошил цветы, поверху одетых в лунном свете буро-красной бархатистой лайкой. Ноздри тут же ощутили полусонный настоявшийся букет соцветий.
— Ой, даже голова вскружилась! — восторженно сказала девушка. — И все-таки, будь у этих роз душа, им было бы обидно, что кто-то подошел, поворошил их только чтоб понюхать. И ушел.
— Думаю, своя душа у некоторых растений есть. Одни меж них дают лишь аромат, другие своим видом могут послужить для пробуждения прекрасного в душе. Хотя предполагаемый прохожий мог поворошить их не бездумно.
Тушин понял смысл того, чего она сказала раньше, чувствовал, что сам находится в последней фазе, и пробовал держаться от нее подальше.
— Нет, не только, чтоб понюхать. Да, после этой ассамблеи все воспринимается немного нереально. В том, что мы сейчас вдвоем стоим у этой клумбы, можно отыскать свое значение и смысл. Кое-что, как ты сказала, поровну не делится. Вот, мы сейчас одни, никто нам не мешает. Но если заниматься чем-то, походя, и каждый день, то смысл, который должен был бы принести свои плоды, иссякнет.
— Ты это вообще о смысле или в частности? — спросила Ольга.
— И вообще и в частности.
— Хм. Так вот и иссякнет? Может, его просто не было? Или ты глаза открыть боишься? Думаешь, если ты меня обнимешь, так все разом оборвется? Я имею в виду это, что духовное. По-моему, если оно есть в тебе, то уж не исчезнет, причем ты можешь передать его еще кому-то. Не стану уточнять, чего и как, но у людей, когда они вдвоем, обычно так и происходит. Я понимаю, ты ждешь Ксюшу, хочешь с ней поговорить.
— А ты не хочешь, чтоб я с ней встречался?
Девушка стояла сбоку, в шаге от него и контуром своей фигуры около цветочной клумбы источала сногсшибательный соблазн.
— Нет, не потому. Я кое-что скажу тебе, чтоб ты не мучился. С этим парнем, греком, – как его? – Айфалом у нее роман. Я тебе святую тайну выдала. Дай слово, что никому не скажешь!
Тушин повернулся к ней, стараясь разобрать в потемках выражение лица.
— Об их романе я и сам догадывался, но если хочешь, даю слово. Я здесь один, мне и говорить-то некому.
Лицо у Ольги было недоверчивое.
— Смотри не проболтайся Ксюше, а то она мне голову снесет. Он пообещал, что увезет ее отсюда. Ну, так далеко от этих мест, что навсегда. Но у него пока что денег мало. А этот Герман Поликарпович, пронюхал, что между ними что-то есть, и ставит разные препятствия, не хочет отпускать. И Ксюше и Айфалу он помог однажды. У Ксюши была операция на сердце, он дал ей денег на митральный клапан. А у Айфала мать болела, и он помог достать какое-то ужасно дорогое средство. Так что он считает, что оба ему до гробовой доски обязаны.
Глядя на ее подсинённый небом профиль, Тушин думал и не понимал, с какой такой задачей она могла все это выложить.
— Знаешь, то, что я услышал, и неожиданно и нет. Я подозревал, что в отношениях всей этой троицы есть еще одна, невидимая связь. Теперь понятно и поведение Айфала и то, чего удерживает здесь Ксенью. Этот нелюдимый грек вполне мог втрескаться в нее. Ну, а самому смотрителю она зачем? В качестве дизайнера она уже все сделала, за парком и за садом, надо продолжать ухаживать и все. А это могут делать и другие.
Ольга на полшага отошла и как, осерчавши на саму себя, топнула ногой.
— Ты затуманил мне мозги своим значением и смыслом! Вот я и купилась, лишнего наговорила. Думала предостеречь тебя от опрометчивых шагов, чтобы ты насчет нее не обольщался. Попробуй сам спроси... Едва ли она только скажет. Ну, может быть, она нужна ему так же, как тебе была нужна вот эта клумба. Поворошишь – и снова свежий запах.
Глядя на фигуру Тушина с отставленной клюкой, она истомно потянулась, выгнув спину, так что захотелось подойти к ней и погладить. В душе она наверно его проклинала. И то положение, в котором оба оказались, но, прежде всего – он, выглядело крайне незадачливо. Девушка была значительно умнее и сердечней, чем казалась раньше. И с Ксеньей их роднило что-то большее, мало уловимое, скрывавшееся за вереницей слов и плотскими порывами, но через эту мишуру как призывавшее узнать ее. Она сама была как дремлющий цветок, показывала завязь, а стебель ждал, когда его разбудят. Стоя перед ней, Тушин начал ощущал неловкость. Польстившись ее предложением пойти в цветочный домик, он чуть было не попался на искус сиюминутной слабости; но если б он так сделал, то так и остался бы в неведении, в недопонимании упрятанных сторон ее натуры, как и всего того, чего по логике вещей могло быть дальше.
— Не обращай внимания, мне уж это так на ум пришло, — добавила она. — Может, ты и правильно сказал: для этого еще душевный стимул нужен, секс без какой-нибудь приправы скучен.
На Тушина смотрели маслянистые глаза в оправе рыжеватых распушившихся волос. Он видел ее взгляд и думал, что причина, по которой она так разоткровенничалась, была не в самолюбивой женской прихоти с тем, чтобы отвадить его от своей подруги, и не в плотском вожделении. Причина была в том, о чем она не говорила, думая, что он когда-нибудь поймет это, в том, что ставило ее портрет в один ряд с Ксеньей, и в том, что отличало, чего она таила про себя, в надежде, что кто-нибудь когда-нибудь заметит это; главная причина была скрыта в ее сердце. И с того часа как они увиделись на берегу ручья перед беседкой, она ждала лишь одного, чтоб он заметил это в ней. Минута озарения была внезапной и по-особому пленительной. Тушин много бы отдал за то, чтоб это чувство не ушло, как можно дольше продержалось в памяти и сохранилось бы в душе; по выражению оно было и коротко и неизъяснимо емко. Образ девушки как на мгновенье вышел из тени. Он понял, что когда они расстанутся, то в мыслях оба будут возвращаться в этой сцене.
— Поверь, ты зря клевещешь на себя! Прости, что я неверно тебя понял. Я бы с удовольствием поговорил с тобой еще. Приправа тоже есть, попросту сейчас она не к месту.
— Да? — сказала Ольга.
Оба молча постояли, глядя друг на друга и не различая лиц, и каждый при своих соображениях пошли обратно. Когда они шагали мимо затемненных окон левого крыла, оттуда еще доносилась музыка; гости как не собирались расходиться. Должно быть, общее веселье достигло чувственного апогея или у них была какая-нибудь новая игра. Перед крыльцом Ольга приостановилась, шагнула на одну ступеньку выше и по-сестрински потрепала по макушке Тушина. Казалось бы, что после этих откровений она вполне имеет право что-нибудь потребовать, хотя бы попытаться сделать так, чтоб он провел остаток ночи с ней. Но она и тут решила поступить по-своему.
— Знаешь, я пойду, не стану изводить тебя. Чего бы между нами не было на деле или на словах, но Ксюша моя лучшая подруга, имей это в виду. Я кое-что тебе сказала, потому что ты мне нравишься. Не тот, кого тут изображаешь, а другой. Реально это или нет, уж сам решай. Над этим тоже можешь поразмыслить. Не знаю, что за разговор у вас получится, но ты уж лучше сам дождись ее.
Тушин бессердечно пожелал ей сладких снов и по обсаженной бордюром из цветов дорожке спустился от крыльца пониже. Он не надеялся еще услышать тот же мелодичный плавающий звук, как прошлой ночью. Но если бы тот появился вслед за тем, что рассказала Ольга, то, как нельзя лучше бы вписался в мистерию всего происходящего внутри и вне этого труднодоступного большого дома; и дома как живой вещественной субстанции и заодно его сознания. Он думал, что после разговора с Ксеньей завтра он все же сходит вдвоем с Ольгой в тот цветочный домик. В своем желании на пару с ним сходить туда она была вполне естественна, не лжива и нисколько не повинна в своих чувствах. Будь по-другому, в ночном саду до этого она могла вести себя иначе, более настойчиво. Он знал, что если бы она предприняла чего-то, как это безотчетно умеют делать девушки, то он не устоял бы перед ее колдовскими чарами. К ее подруге он такого чувства не испытывал, там было совсем другое, чего не поддавалось описанию. Но к Ольге его бессознательно тянуло. Ко всей ее фигуре, к чувственным губам и к голосу, к манере выражаться он чувствовал такое притяжение, которое за отвлеченным красноречием не спрячешь, казалось, что оно выходит даже за предел обыденной физиологии, как иногда случается в счастливых полудетских грезах, снах. И Ольга не могла не видеть этого. Но если бы он отклонился от поставленной задачи, то это бы нарушило канву сюжета, расхолодило бы его. И думая о том, чего могло бы быть, утрать он образующую вязь событий, был ей благодарен за проявленную милость. Да, Ольга по своим задаткам была ближе к Ксенье, чем могло бы показаться; внешность этой девушки была обманчива, можно было потешаться над ее манерой говорить, ввертывать площадные словечки ради смака; но недопустимо было обходить вибрирующий чуткий строй души, который прятался в таких одеждах. В общем-то, он был и рад, что разглядел в ней это, и недоволен на себя из-за того, что так пренебрежительно с ней разговаривал.
Со стороны слабо освещенного левого крыла звуков музыки сюда не доносилось; чуть-чуть шуршала в ветвях парка темная листва и иногда с прерывистым чередованием, между порханий птиц, в нее вкраплялись чьи-то голоса. Сначала он подумал, что кто-то вышел, чтоб пройтись перед крыльцом со своей пассией; они не поделили что-то и завели горячий спор. Но голоса – мужской и женский, доносились не оттуда. Ассоциативно они могли принадлежать той сладкой парочке, что первой подошла к нему на ассамблее. Ему представилось, как эти двое вожделенно что-то делают в кустах, да еще обмениваются замечаниями. Но по оттенкам голосов он сообразил, что это не они; к тому же, чтоб на пять минут задрать подол, не надо было забираться в парк. Голоса то пропадали, заглушаемые лиственными кронами, то как, пробившись из их гущи, вроссыпь долетали до ушей. Одно уж обстоятельство того, что кто-то пожелал укрыться в парке, чтобы объясниться, виделось курьезным. Чего могло заставить не таких застенчивых гостей уйти в ночную глушь, чтобы выяснять там отношения? И тут по воздуху разлился тот же переливчатый протяжный звук, что и накануне ночью. На этот раз он был похож на грустную тягучую мелодию волынки; но голоса – мужской и женский – не потонули в ее пении, напротив, словно обрели в ней крылья и доносились вместе с лившейся мелодией как в унисон, в одном метрическом строю. Фактически едва ли это был единый контрапункт, но окружавшая листва и тонкая игра фантазии усиливали восприятие и воссоздавали в точности такой эффект. По образцу того, как это было в прошлый раз, казалось, что нечаянно возникшая мелодия вот-вот утихнет, оборвется; но она лилась, щемила душу тонкими возвышенными нотами и не прерывалась... Тушин рассудил, что если он тихонько подойдет поближе, словно бы прогуливается перед сном, то даже если эти двое его и заметят, это не создаст им неудобства, в ночи не видно лиц, он извинится и уйдет. Никто не запрещал гулять по парку, гости еще не разъехались, и на его месте мог бы оказаться кто угодно.
Обойдя газон дорожкой, он у крыльца нашел тропу, которая вела в том направлении, и как слепой, постукивающий оземь своей палочкой, пошел по ней. Пройдя с минуту под деревьями, он понял, что идет не там, где пару раз уж проходил до этого. В кромешной тьме он проглядел ту самую дорожку, и шел теперь левее, вьющейся между стволов и постепенно делавшей дугу к источнику двух голосов песчаной тропке. Шарахаясь впотьмах, он сбился с направления, забрел в траву, уперся в сучья, но клюшкой снова отыскал песок. Когда до уединенного местечка стало уж так близко, что можно было разобрать, кому принадлежат те голоса, он остановился у куста перед покрытой лунной просинью поляной. Слева исполинской тенью высился ветвистый тис, а у скамьи под деревом стояли две фигуры. Это были Герман Поликарпович и Ксенья. Девушка стояла боком к месту Тушину, глядела на смотрителя и как оправдывалась в чем-то. Но по тому, как терпеливо тот выслушивал ее, можно было заключить, что главная персона здесь она.
— Что делать, если так сложилось? Я не потеряла голову, люблю его. И я уже все сделала, чего могла. Не могу же я до самой смерти вдохновлять тебя и совершать этот обряд? Я понимаю, что тебе необходимо это. Но почему нельзя найти еще кого-то? Выбери хоть из своих соседей, там далеко не все глупышки и распутницы. Думаю, любая согласится.
Герман Поликарпович был в двух шагах от девушки, как изваяние стоял не шевелясь. В отличие от утопавшего в потемках силуэта Ксеньи, бежевый костюм контрастно выделял его фигуру на поляне.
— Еще раз повторяю, дорогая, это лишь слова. Ты знаешь, что мне тебя сама судьба послала. Я не могу представить, что здесь на этом месте как-нибудь со мной окажешься не ты. Да, не все из них глупышки и распутницы, но у них нет такой же чистоты и силы. Мы ведь, если помнишь, однажды уже обсуждали это. И ты тогда же согласилась, что этот наш обряд проникновеннее и выше всего, что можно было бы вообразить, с чем сталкиваешься каждый день, могущественнее, чем любовь в расхожем смысле. Ты согласилась с тем, что он и тебе дает чего-то. И ты превосходно знаешь, как он мне необходим. Если ты уедешь, я умру, утрачу равновесие. Ты здесь как ангел, который придает мне силы и через то священнодействие, которое мы тут выполняем каждый месяц, защищает. Нет, до самой смерти быть со мной необязательно. Зачем ты вообще заговорила о таком финале? Ну, хоть пару лет еще, пока мы не окрепнем, не возьмем все в свои руки. Но не сейчас, только не сейчас, родная! Это будет как самоубийство для меня!
— Самоубийство? А для меня, по-твоему, на что это похоже? — настойчиво сказала Ксенья. — Чего ты дожидаешься? Хочешь, чтоб от безысходности я вправду наложила руки на себя?
— Ох, нет, не говори так, не будь такой жестокой!..
Герман Поликарпович порывисто шагнул вперед, упал на землю и стал целовать ее колени.
— Нет, ты не посмеешь сделать это! Айфал пускай уедет. Но как я отпущу тебя? Душа моя, о чем ты говоришь? Сколько мы уж тут с тобой? Зачем эти слова? Пожалуйста! Пение еще не кончилось, мы можем опоздать.
— Оно закончится, когда я пожелаю, — стоя перед ним, значительно сказала девушка. — Хорошо, я сделаю еще раз это. Так пару лет? Потом ты нас отпустишь и не начнешь преследовать?
— Клянусь!
— Клянись перед священным тисом.
— Клянусь перед священным тисом, — промолвил Герман Поликарпович. — Хотя священным этот переросток стал благодаря тебе!
Похоже, что к нему вернулось чувство юмора. Он встал, чтоб снова опуститься на колени, и его грузный силуэт склонился перед девушкой.
— Давай уж, милая, скорей?
Как показалось Тушину, Ксенья глубоко вздохнула и положила руку на опущенную голову смотрителя, как в библейской сцене покаяния. Оба в этой позе замерли. Не было вокруг сияния и ничего такого, чего могло бы навести на мысль о нереальной сказочности действия, но продолжал все так же изливаться на обоих перед тисом плавающий над поляной мелодичный звук. Когда тот оборвался, девушка убрала руку с головы смотрителя, пальцами приподняла ее за подбородок, ту же руку тыльной стороной ладони поднесла к его губам и дала поцеловать. Казалось, что вся эта процедура ей далась не без усилий, она как задыхалась, шагнула в сторону и, кашляя, помахивала у лица ладонью. Но Герман Поликарпович своей осанкой разом точно сбросил половину своих лет. Он бодро прошагал на край поляны, повернулся лицом к тису, как если бы увидел меж ветвей того весь лесопарк с лежавшими вдоль балки черными озерами. И его лицо, что было ощутимо даже издали, как озарилось ореолом силы и блаженства. Может быть, душой он в этот миг парил над всем, что окружало его дом, парил над жизнью, которая с его высот могла казаться жалкой, мысленно парил над миром, над людьми... Тушин содрогнулся, когда внезапно понял, что это – отражение того, о чем он думал, что он и сам желал бы так же вот стоять перед необузданной бушующей стихией мира и сознавать всю власть над ней. Наволока ночи над поляной как не стало, и он увидел океан; но это был не водный океан, а море человеческих несчастий и страданий. И он был должен это море – нет, не выпить, пересечь... Как далеко он в это время был! как далеко, чтоб без боязни заглянуть в себя! Он понимал, что этот образ лишь метафора, что воспаленная спираль в его сознании дает такую острую чреду ассоциаций. И все же под воздействием явившего образа подумал, что пока он еще в этом доме, то может попытаться разорвать последующую связь событий, перекроить в них что-нибудь по-своему как на духу, не дать произойти беде, пусть даже и бескровной. Стоя над челом смотрителя при совершении обряда, Ксенья словно и ему передала часть сил. Сейчас ему казалось, что он может это сделать, – сделать, чтобы доказать свою решимость и боеспособность. При этом или выйти победителем или разом погубить и эту девушку и самого себя. Пока он упивался этим состоянием, предощущая себя все же победителем и рядом с Ксеньей, секунды шли и шли... и на поляне что-то изменилось. Из своего укрытия он не различал лица и губ смотрителя, но услыхал, что речь того преобразилась.
— Ну вот, теперь я вновь обрел и свет и силу! Спасибо, дорогая. Неделю можешь хоть совсем не приходить. Но своему Айфалу ничего не обещай, а то задастся, лодырничать станет. Эх, красавица моя, был бы я моложе, я бы всюду на руках тебя носил! Скажи, ну, как же я могу с тобой расстаться?
— Смотри, ты обещал! — сказала Ксенья. — И на этом дереве поклялся.
Герман Поликарпович вышел из тени и запрокинул голову на тис с поднятой серпом рукой, словно бы хотел снести тот.
— Помню, дорогая, помню. Что пообещал, то сделаю. Но почему Айфалу ты должна достаться, непонятно. Он необразован, неотесан. Тут нынче и другие есть.
— Хотите поженить меня на этом Тушине, чтобы мы все время были под рукой у вас?
— Ну, так уж сразу поженить? Он парень одинокий, ночку проведете вместе, слюбитесь.
— Не будьте циником, я этого не выношу! — сказала Ксенья. — К тому же эта ваша Софья Александровна его как будто заарканила уже.
— Вот как? Ну и что? — Герман Поликарпович развел руками, как обычно делал, если его что-то удивляло; видимо, он окончательно пришел в себя. — Она типичная самовлюбленная зловредная шалава, между нами говоря. Ну, заарканила и заарканила, одно другому не помеха. Не знаю как тебе, а мне он мне нравится, в нем что-то есть. и ??????милая, без долгих слов начнем?
даря тебе.тишь и не начнешь преследовать?
Ксенья, то ли соглашаясь, то ли нет, склонила набок голову и поглядела в сторону кустов, где притаился Тушин.
— Думаю, помеха в нем самом. Ну, так мы идем или будем до утра об этом рассуждать?
Герман Поликарпович расхохотался, взял девушку под локоть и их фигуры скрылись за листвой.
На некоторое время ноги Тушина как приросли к земле; выкрашенная млечной синевой поляна опустела, но вдоль нее словно бы еще блуждали чьи-то тени. Он не был до того придирчив к своей нравственности, чтобы испытывать неловкость от увиденной случайным образом экстравагантной сцены, которая к тому же косвенно касалась и его. Так ли отражалось все это в его сознании, но Ксенья, как догадывалась, что он где-то рядом, но не стремилась помешать, изобличить его перед смотрителем. Стало быть, хотела, чтоб он все увидел, ей для чего-то надо было это. Она была умна, могла предусмотреть, что, нагулявшись с Ольгой, он потом останется один, станет поджидать ее перед крыльцом, услышит эти звуки... и любопытство приведет его сюда. Возможно, что ей нужен был какой-нибудь живой и независимый свидетель. Но если так, тогда все то, чего он тут увидел, сущая реальность, истина до кончиков ногтей. То, что можно было счесть за наваждение, – если б это было, скажем, в книге, – отчасти хоронилось в нем самом, отчасти в двух других, милых и не очень его сердцу персонажах. Отсылка к книге, которая им не была еще написана, была весьма парадоксальной, но ничего другого, что укладывалось в рамки объяснения, он в этот миг не мог придумать. Ксенья могла черпать силы из окружающей природы и периодически передавать ее смотрителю в той форме, которая тому казалась действенной и подходящей. В том, как он, присевши, целовал ее колени, не было животной похоти, он падал ниц перед богиней. Ксенья хоть и жаждала скорее выбраться отсюда, но одно то, что она сама могла повелевать, не могло не сглаживать такой порыв, не могло хоть мало, но не льстить ей, так как возвышало над хозяином, а в совокупности и над его гостями, которых она презирала. При всех противоречиях они были нужны друг другу.
Без толку оглядываясь по сторонам впотьмах, он вылез из своей засады и этой же тропой заковылял обратно. Хотя в глазах и под ногами расстилалась мга, но тот же путь он преодолел без отклонений, механически. Перед крыльцом особняка было мельтешение фигур, гости наконец-то стали расходиться; часть удалялась по дорожке через сад, другие, пересмеиваясь, шли вереницей к правому крылу: у гаража, как говорил Айфал, была просторная парковка. Остановившись в тени дерева, он подождал, когда толпа у дома рассосется, ускоренно добрался до крыльца и лестницей поднялся в свою комнату. Переводя дыхание, он понял, что, чуть было, не поплатился за свой шаг, когда при лунной ночи прятался в кустах: если бы его заметили, к каким непредсказуемым последствиям могло бы это привести! Он отряхнул с себя прилипшую древесную труху и огляделся. В его отсутствие Фрол заходил: оставшаяся после ужина посуда была убрана, но оплетенная бутылка мальбека, как и два бокала были с неким умыслом предусмотрительно оставлены, да еще дополнены тарелкой с жареным арахисом. Тушин налил полбокала, выключил свет люстры и, пока снимал с себя одежду, мелкими глотками отпивал вино. Когда он лег, то понял, что сразу же заснуть ему сегодня не удастся. В коридоре временами раздавались чьи-то голоса, фыркающий пьяный смех, шаги и шорохи. Айфал, должно быть, выполнял свою авральную работу; была надежда, что он делал это не на ощупь: было б неучтиво, недобросердечно с его стороны, если бы он перепутал двери! Затем дом погрузился в зыбкое безмолвие, и стало слышно, как на стене идут часы... Тушин думал, что если завтра выбраться отсюда не сумеет, так как предстояла встреча со смотрителем и разговор, скорее всего, будет нелицеприятный, то он покинет это теплое местечко послезавтра утром. И лучше уходить не той дорогой, которая была за домом, и где он ненароком снова может заблудиться, а по дорожке за калиткой, что привела его сюда. Ушлые помощники смотрителя хоть и уверяли, что с той стороны от лесопарка прямой дороги к дому нет, но это могло говориться не без цели, чтобы он подольше задержался здесь. Пускай он шел сюда и дольше, чем ему казалось: час пропал; но в этом тоже виделся абсурд. С натяжкой на полученную травму он еще мог бы оказаться ненадолго тут в своем сознании, в воображении; но перелететь по воздуху и после целую неделю здесь прожить не мог. Еще он понял, что уйти отсюда раньше было выше его сил... Да, при всем при том, что он увидел на поляне перед тисом, проклятые вопросы еще оставались, ввиду чего ему по-прежнему хотелось с глазу на глаз пообщаться с Ксеньей. Ему подумалось, что если бы он, скажем, в красках написал о том, что происходит здесь, то эта девушка могла бы оказаться увлекательным, оригинальным и несколько мистичным персонажем. Так могло бы выйти в книге, где все подчинялось его вымыслу и воле. Но в жизни он ни разу не встречал таких натур. Да и захочет ли еще она сама с ним разговаривать после всего, что было в этот вечер?
Он лежал с открытыми глазами и не обратил внимания, в какой момент дверь щелкнула, и в звездный сумрак комнаты из коридора проскользнула чья-то тень. Хотя после общения с Айфалом он был готов уже к такому эпизоду, но это не было бродячим загулявшим привидением. Когда она на цыпочках приблизилась к кровати, он разглядел изящную фигуру в одних трусиках.
— Хочешь, чтобы больше не было загадок? — шепотом произнесла она.
По отозвавшемуся эхом в голове вопросу он, было, решил, что это Ксенья. Но это была Ольга. Откинув в сторону край одеяла, она калачиком легла на край, но тут же распрямилась и прильнула.
— Не возражаешь?.. Как у тебя теперь со смыслом?
В волнах пришедших вместе с нею запахов Тушин ощутил упругость ее груди, еще прохладный, жадный и податливый живот.
— Со смыслом теперь ничего! И что мы будем делать?
— А ты как думаешь? Я пересмотрела, что ты мне сказал, и вот решила сделать это, чтоб спасти тебя.
— Спасти меня?
Ольга медленно и смачно перекинула через него одно бедро.
— Ага. От самого себя.
Осуществлением своей подвижнической миссии она предпочитала заниматься сидя и, сфинксом пахтая над ним, смотреть в глаза.
Глава 12
На следующий день, когда он после завтрака и предварявшей это искрометной встречи с Ксеньей спустился по делавшим ковровый пируэт ступенькам лестницы, то у крыльца лоб в лоб наткнулся на Айфала. Одетый уже в свою будничную форму – морщинистые дымчатые шаровары и синюю косоворотку, тот стоял перед скамеечкой и ковырял носком туфли песок, чего он делал, как заметил Тушин, во время крайней озабоченности.
— Добрый день! — отвесил он взаимное приветствие. — Я собирался уже к вам подняться. Ксенья Николаевна пропала. Герман Поликарпович просил, чтоб перед своим уходом она зашла в библиотеку. Он подготовил для нее презент в знак благодарности за этот вечер. Я всю округу обошел уже. И в той беседке, где вы в прошлый раз сидели, ее нет, и на звонки не отвечает. Комнаты у вас неподалеку. Она вам ничего не говорила?
Тушин встал напротив парня и, чтобы скрыть тревогу, тоже начал концом клюшки поковыривать песок.
— Да, я совсем недавно видел ее в коридоре. Куда она могла пропасть потом? Мы обменялись парой фраз, я понял, что до обеда она здесь еще пробудет. Но она так торопилась, что ничего о том, куда пойдет, не сообщила. Как понимать, что вы не можете найти ее? Может быть, она уединилась где-то со своей подругой?
— Нет, ее подруга с самого утра уехала, Фрол на машине до шоссе ее довез и посадил в такси.
То, что Ольга после бурно проведенной ночи сразу же уехала, хотя они и собирались провести весь день вдвоем, ввиду причудливости женской логики не поразило Тушина; но привело к раздумьям. Ему казалось, что исчезновенье Ксеньи и стремительный отъезд ее подруги должны быть как-то связаны между собой.
— Я знаю, что Ксенье Николаевне нравится еще бывать в цветочном домике в саду.
— Да, я заходил туда, ее там нет. Парк у нас такой, что и за час не обойдешь, все уголки его я сам не знаю. Камеры слежения там не установлены. Учитывая частный интерес гостей, смотритель отказался от такой затеи. Надеюсь, Ксенья Николаевна сама объявится, если она не уехала. А вы не отметили, в каком расположении она была, когда вы разговаривали? Она не страх как любит эти вечера.
— Из десяти возможных баллов больше трех я бы в этом ей не дал. Но я не могу сказать, что она была расстроена, скорее чем-то взбудоражена. А тут еще и я ей подвернулся под руку.
— Да, пренеприятная история! — сказал Айфал. — Она всегда прощается, если уезжает. Ну, Герман Поликарпович уж точно знает о ее отъезде. Скоро женщины из службы сервиса приедут, начнут уборку делать. Их тоже надо по местам расставить. Если Ксенья Николаевна сама не возвратится, так отвечать, известно, буду я.
Зауженным концом своей клюки Тушин вычертил у ног равносторонний треугольник и стал вычерчивать вокруг того окружность. При рассуждениях о девушке, которая согласно разведданным Ольги была любовницей Айфала, тот придерживался строгой конспирации.
— Простите, вас больше беспокоит нагоняй начальства или то, что с ней могло чего-нибудь случиться?
— Ну, одно с другим, бывает, что и связано, не в нагоняе дело. Если вы чего-то знаете или же подозреваете, так лучше мне скажите. Можете на мое слово положиться, я никому не передам.
— Я вам охотно верю, — черкая клюшкой на песке, ответил Тушин. — Но я и сам в недоумении. Так, может, Ольга что-то знает? Вы говорите, ваш напарник провожал ее. Знаете, у девушек, когда они не в духе, бывает, что эмоциональные словечки вылетают. Если они поругались, она могла чего-нибудь сказать на этот счет.
— Нет, Фрол говорит, что Ольга Викторовна всю дорогу улыбалась. Если бы она сказала что-то важное, он бы передал мне. Он сейчас за пультом в нашем штабе, вчерашний день наверстывает. С мостков у первой дамбы вчера человек упал. Администрация нас уверяет, что он был пьян, хотя спиртным там не торгуют. Да и со свидетельскими показаниями не сходится. Якобы он рассуждал о чем-то сам с собой, пророчил конец света, да сгоряча в чем был и в воду бросился. Придется разбираться.
Выслушав его, Тушин обождал секунду, чтобы поставить в центре вычерченного круга точку.
— Да, у вас хлопот тут видимо-невидимо! Пойду легонько разомнусь, кругами поброжу по парку. Если встречу Ксенью Николаевну, скажу, что все ее разыскивают, или позвоню вам.
Айфал закончил ковырять ногой песок, и на его непроницаемом лице нарисовалось многообещающее выражение как у конферансье на сцене. Хотя он нажимал на свой служебный долг, но все же нервничал из-за пропажи девушки, актер был из него неважный.
— Буду вам признателен. А то мне самому нельзя надолго уходить, эти женщины опаздывают что-то, я должен их дождаться.
Оставив парня ожидать перед крыльцом расхлябанную службу сервиса, Тушин, опираясь для порядка на свою клюку, пошел по той дорожке, которая вела к поляне с тисом. При свете дня ему хотелось еще разок взглянуть на это место. Тропа, которой он вчера ходил туда, была левее и, когда он отклонился от нее, скрылась за кустами из виду. Было ли в том месте действительно чего-нибудь такое, чего могло воздействовать на психику, или оно было выбрано случайно? С учетом человеческих страстей можно было строить домыслы и так и эдак. Меж тем по здравым рассуждениям загадка этого местечка вполне могла быть объяснима. Если Герман Поликарпович некогда впервые оказался вдвоем с девушкой на той поляне, и Ксенья от игривости ума проделала под звездами тот ритуал, то он, конечно, должен был запомнить это состояние. И место, где к нему пришло такое чувство, могло восприниматься с этих пор священным. Сбрасывая со счетов сомнительные элементы волшебства и мистики, можно было опереться хотя бы на тот факт, что склонность к повторению в знакомой обстановке тех отправных моментов, которые нам даровали наслаждение и силу, психологически присуща человеку. Так что в желании смотрителя раз в месяц возвращаться к этой процедуре и всеми силами пытаться удержать здесь девушку, не было чего-то аномального, что было бы не свойственно обычной человеческой морали. А то, что этот их обряд вчера сопровождался мелодичным пением ручья или чем-то там еще, могло быть чистым совпадением... Размышляя, Тушин знал, что он сверх меры упрощает очевидность фактов, желает подогнать их под реальный ход событий просто, чтоб утешить себя этим и не думать. Но еще глупее было бы пространно рассуждать о том, чего он все еще не понимал, как на кофейной гуще строить разные догадки. Кроме несколько чудаковатого ночного поведения смотрителя раздумья вызывало и другое обстоятельство. После того, что он услышал вчера на поляне, довольно странно выглядел тот факт, что Ксенья не уехала наутро, как хотела, а для чего-то здесь осталась и таинственно исчезла. То, с какой задачей она привезла сюда свою подругу, было общим мутноватым свойством женской психологии, любыми средствами желавшей «все уладить», чего-то предпринять на свой хохряк и посмотреть, что будет. Хотя после того, чего он видел в парке, этот ее шаг очерчивался более рельефно. Разумеется, что с Ольгой ни о чем таком они не говорили ночью, обоим было не до этого. Явившись, чтоб спасти его от «самого себя», она с избытком наградила его своим жарким гибким телом с поцелуями и улизнула из постели, когда он еще спал. А Ксенью он увидел, когда выходил из ванной.
«Ну, как вам спалось?» – произнесла она невинным голоском.
Он был еще спросонья, и от сарказма его покоробило.
«Спасибо за подарок!»
«Думаю, подарки еще будут. Не тешьте себя тем, что это была моя жертва!» – ответила она и поспешила отвязаться.
Умные девицы умеют сделать так, что от их слов потом звенит в ушах. И ни малейшего намека не на их вчерашний разговор и не на то, чему он стал свидетелем последней ночью. Если верить в провидение, то за время его пребывания на этой территории своеобразной кульминацией мог оказаться не прошедший вечер со всеми парадоксами того, а что-нибудь другое, к чему упрямо подводили факты.
Выйдя на лужайку перед старым тисом, занимавшим своей хвойной шапкой половину дальней стороны поляны, он сделал полукруг по ней и осмотрелся. Посередине трава была еще слегка примята ногами двух людей, но приютившего его куста вчера он так и не нашел: на взгляд вся окружающая зелень была одинаковой, еще одной тропы, которая бы выходила на поляну, не было. Он подошел к скамье, составленной из двух отесанных досок, и сел на край. Ему хотелось мысленно представить, что мог испытывать вчера смотритель, когда стоял, склонившись, перед девушкой, и, что тот чувствовал, уставившись поверх листвы на звездный небосвод, потом, уже по завершении обряда. Он хорошо запомнил, что подумал, когда смотрел на эту сцену. Он ощутил тогда, что было в его мыслях, чего, по сути, близко каждому, но по своим деяниям и цели как опрокинутое, перелицованное шиворот-навыворот. Видеть это было омерзительно. И все-таки в настойчивости, с которой господин смотритель добивался этого обряда, ему не откажешь, в нем как вскипели разом умственный напор и страсть. Да и какой из смертных не пожелал бы оказаться на месте человека перед всевидящей и целомудренной богиней, которая одним прикосновением дает и власть и силу? Другое дело, мог ли он воспринимать это буквально? Так ли уж он верил в магию, чтобы слепо следовать тому обряду и беспрекословно подчиняться девушке? Сидя на скамье, Тушин пробовал глазами самого смотрителя представить это состояние и сцену. Но, может, оттого что Ксенья не была настолько целомудренной, как это представлялось раньше, и сейчас был ясный день, цепочка зрительных ассоциаций распадалась, ускользала. Точного ответа он не находил и те же мысли продолжали теребить разгоряченный мозг. Была ли этой девушке и впрямь дана такая сила, которую она могла передавать другим? Насколько та мистерия, которую он наблюдал вчера, была реальна, то есть, не являлась только ритуальным действием? И от кого могла таиться Ксенья в этом парке, если перед ней тут все благоговели и заискивали? И почему она еще с прошедшей ночи будто избегала Тушина? Все это также представляло путаный клубок загадок.
Опершись, чтоб подняться, о шершавый край доски он ощутил под согнутыми пальцами гладкую поверхность, похожую на лист бумаги. Сунув руку дальше, он нащупал край листка и, оторвав полоску липкой ленты, вынул тот из-под скамьи. Это была сложенная пополам записка. «Если Вам захочется меня увидеть, я выше по течению ручья, за пирамидой из камней». Он так и эдак повертел литок, словно между строк должно было еще чего-то появиться. Он уже отметил, что девушка была изобретательна, и все же был настолько поражен, случайно обнаружив под рукой это послание, что перечел его еще два раза. Судя по упоминанию о пирамиде, записка Ксеньи была предназначена ему, при этом аккуратно спрятана, чтоб со стороны ее никто не видел. Можно было изумляться практическим чутьем и рассудительностью этой девушки. Выходит, она все-таки заметила его вчера в кустах и знала наперед, что он опять придет сюда, станет все вокруг разглядывать и сядет на скамью. То, что он нащупал под доской это послание, было вообще-то делом случая, он мог и не найти листок. И все-таки такая прозорливость была выше человеческих возможностей, и это озадачивало: то ли у него в сознании, то ли в голове у девушки возможный вариант развития событий был расписан поминутно. Но почему она ждала его, если у нее тут был дружок, которому она ни слова не сказала, куда направляется? Еще одна загадка. А чтобы разрешить ее, придется лазать по горам и по камням!
До живописного ручья – в том месте, где к перголе был перекинут мостик, по памяти в ногах он добрался скоро. Акробатически опасный трюк предстояло только сделать, чтобы вновь карабкаться вдоль берега к двум росшим на возвышенности елям, которые стояли над замшевшей снизу, неправильной и слитной пирамидой из камней. Берег здесь был иссечен ветвящимися трещинами, и клюшка застревала в них как в решете. Со стороны ручья к тем елям хода не было. Минуя каменную груду, он залез в высокую колючую траву и, сделав крюк по ней, вышел на пологую лужайку у деревьев. Журчание воды здесь сделалось отчетливее, но исходило вроде бы не так от самого ручья, как от находившегося где-то за стеной кустов источника. Под нависающий проход меж тех в траве змеилась мало хоженая стежка. Чтобы пролезть под ветвями ему пришлось перехватить свою клюку пониже и пригнуться. Дальше тропка забиралась в горку с ровным, образующим ступеньку местом. Здесь под ивой был скалистый монолит, из-под которого струей текла в овальный маленький бассейн, промоину в земле, гремучая вода ключа; сделав кратковременную остановку, она бежала по откосу дальше, где было русло главного ручьистого потока. Уголок был в полном смысле уникальным, что-то наподобие предгорного оазиса как на старинных масляных полотнах или фотографиях. Под ивой у бассейна было еще несколько камней. И на одном из них, сомкнув в коленях и наклонивши набок ноги, была Ксенья.
— Я слышала, как вы карабкались, — посмеиваясь, произнесла она. — В прошлый раз вы едва не добрались сюда, наверное, вам ваша травма помешала. А как теперь? Там, где поровнее, вы идете ничего. Мне представляется, что вы могли бы обойтись уже без клюшки.
Переведя дыхание, Тушин примостился на соседнем камне.
— Что с ней, что без нее, я все еще прихрамываю, вот и ношу ее с собой, боюсь расстаться.
— Ясно. Значит, для отвода глаз. Но ничего, умеренная хромота вам придает солидность.
— Спасибо. Я от кого-то уже слышал этот комплимент. Но вы же не для этого меня сюда позвали? Вас все разыскивают. Здесь, что, еще одна ваша отдушина от скорбных дел смотрителя?
— Не так, чтобы отдушина, и не от скорбных дел. Но об этом уголке никто не знает. Простите, что я так сказала вам сутра. Во-первых, пустая бабья ревность, а во-вторых, я не хотела, чтоб вы лгали, если вас начнут расспрашивать.
Тушин поглядел на булькавшее вспененное устье водоема.
— Какая новость! Разве здесь не все построено на лжи, ну, или уж на фальши и на лицемерии, видимости важного чего-то, на позерстве?
Ксенья сделала рукой движение, как удаляя из его ответа все второстепенное.
— А в ваших отношениях с моей подругой тоже была фальшь? Сдается, нет. Утром она пришла от вас в таком восторге, что мне пришлось скорей ее спровадить. Герман Поликарпович не любит, если посторонние любовные интрижки меняют ритм уклада жизни и мешают его планам.
— А если это не было интрижкой?
Девушка в упор взглянула на него.
— Да? Думаю, что Оля тоже будет рада вас увидеть. Знаете, до этого я не была уверена, так ли гладко сложится у вас, поэтому в душе сопротивлялась, ревности тут было меньше.
— Признаться, это было ощутимо. Я имею в виду вашу ревность. Боялись, что она меня растлит?
— Ну что вы? Я сказала "сложится" в том смысле, в каком это от вас зависит. На самом деле Оля славная, кое-что в ее манерах напускное, для самозащиты. Не придавайте этому значения.
— Я уже заметил, — усмехнулся Тушин. — Она сказала, что приходила, чтоб спасти меня. Так, стало быть, вы вчера перед разговором со смотрителем не без корыстной цели отправили нас в сад, чтобы мы случайно не увидели вас в парке на поляне?
Она сцепила руки на колене, легонько хрустнув пальцами.
— Какая тут корысть? Я не хотела, чтобы нас там Оля видела, она чувствительна, могла бы не сдержаться, и в результате это всем бы навредило. Но я предполагала, что вы потом останетесь один, чтобы подождать меня; услышите тот звук, ну, наши голоса еще. И не устоите перед искушением, решите подойти. Я вас не видела в кустах, но чувствовала, что вы там.
Та прямолинейность, с какой она все это высказала, немного уязвила Тушина.
— Вам для чего-то было надо, чтоб я запечатлел в своем мозгу всю эту сцену?
— Ну. Вы же ведь писатель. Хоть кто-нибудь когда-нибудь, может быть, узнает правду?
— Вот как? Знаете, эта Софья Александровна вчера, сделала мне тоже предложение, хочет, чтоб я заключил бессрочный договор с ее издательством на все свои произведения. Несложно было догадаться для чего. То, что она хочет от меня под видом прозаических буколик, вписывается в круг здешних стратегических и меркантильных интересов. Не знаю, состоится ли еще с ней разговор, но все, что кроется за ним, обыденно и до омерзения рационально. А если в вашей правде окажется переизбыток мистики, никто ей не поверит. Если вам так надо, чтобы кто-то написал об этом, может быть, расскажете побольше? Что хочет от вас Герман Поликарпович, с учетом человеческих страстей и слабостей, еще укладывается в круг объяснимого. Но каким образом этот ваш обряд по времени соединятся с таким волшебным звуком? Да и откуда тот берется? Я в чудеса не верю, но загадки остаются. Я и у вас об этом спрашивал. Но вы пытались вразумить меня, внушить, что все это неправда, и уклонялись от ответа. Разве что откроете секрет на этот раз?
Щеки Ксеньи чуть порозовели.
— Да, я меньше знала вас и, откровенно говоря, боялась, что вы тут же все опошлите, ну, развернете это как-нибудь по-своему. Вы с таким упорством хотели всё рационально объяснить. Но я сама не знаю, откуда возникает этот звук. То, чего вы видите перед собой, – неукротимый маленький приток ручья, как из-под земли наружу вырывается, поет. Но почему-то не всегда и только ночью. Со временем я заприметила одну особенность, периодичность этих звуков и кое-что еще. Ну, вы ведь в чудеса не верите, не знаю, как придется вам, что я скажу. Я обнаружила, что появление и мелодичная окраска пения ключа, зависят от меня, от внутреннего чувства, состояния. Можете считать, что это мои выдумки, но с некоторых пор я это так воспринимаю.
Глядя на бассейн, в котором отражались ветви ивы, Тушин ненамеренно замешкался с ответом. Девушка была так откровенна, что это не могло не подкупать, но в той же мере и смущало, поскольку требовало от него того же.
— Если вы чего-нибудь воспринимаете иначе, более прочувствованно, что ли, тогда для вас это не выдумки. Вы так не думаете? Вы столько сил вложили в этот парк. Вложили, а сами мучаетесь здесь как журавль в неволе. Все это мистика, конечно, – то, во что я ни на грош не верю. И все же, может, это ваша светлая душа поет?
Ксенья нервно рассмеялась.
— Бросьте! Не такая уж моя душа и светлая. Но вы отчасти правы: я могла внушить это себе, также как и Герман Поликарпович, когда мы совершаем наш обряд. Он думает, что на него с моим прикосновением нисходит откровение, и он получает приток новых сил, которые ему нужны.
Тушин перевел взгляд на ее фигуру в крамольно обнажавшем бедра коричневато-желтом платье. В первый раз, когда они сидели на скамье в беседе, она держалась за приличия, сейчас же, видимо, не придавала этому значения. В икрах ее ноги были тонкими и крепкими, а цвет оливы платья натурально подходил к глазам и волосам.
— Вы так об этом говорите, как будто жарите яичницу! Нет, я все же думаю, что ваша душа светлая, иначе вы не захотели бы встречаться здесь со мной, не пожелали разговаривать. Но разве вам не приходило в голову, на что вы вдохновляете его во время вашей процедуры? Он ведь этим занимается не от пустой забавы, он оприходует, что получил от вас, и действует.
Как показалось, Ксенья с горечью вздохнула.
— Да, я думала об этом. Герман Поликарпович нисколько не скрывает, зачем ему все это надо. Пусть делает что хочет. Но если б не было Айфала, я все равно стремилась бы отсюда вырваться...
Нечаянно проговорившись, она разжала кисти рук и потерла пальцами висок.
— Думаю, вы знаете уже, Оля вам чего-нибудь сказала?
— Надеюсь, что она так поступила из самых лучших побуждений. Я пообещал не говорить вам, иначе, как она сказала, вы ей голову снесете.
— Ладно, я ничего ей скажу. Хотя этот пассаж о ее лучших побуждениях, пожалуй, сильно приукрашен. Чего уж тут? Ясно, что она желала с вами где-нибудь уединиться. В оранжерею, где глициния, звала? Вы для нее как заповедный ларчик с малахитом, понимаете?
Она сказала это так, словно бы сама была вчера в саду.
— Да, я понимаю. Намеки в этом смысле были. Но мне хотелось вас дождаться.
Поглаживая свои ноги у коленей, и ласково поглядывая, будто ожидала, что и он присоединился к ее действиям, Ксенья опустила глаза на воду.
— Да, я бы так и так уехала. Мы неоднократно обсуждали эту тему. Но Герман Поликарпович каждый раз изыскивает новые причины, чтобы удержать меня. В этот раз поклялся, что отпустит. Но два года?.. Надо еще как-то выдержать их, чтобы не сорваться! Пока я здесь под неусыпным оком Фрола и смотрителя, Айфал ничем не может мне помочь. В общем-то, я тут совсем одна.
В ее последней фразе Тушину послышался более вопрос, чем утверждение.
— Так что, простите, ваши отношения с Айфалом – до некоторой степени предлог, чтоб выбраться отсюда?
Девушка как ожидала, что он это скажет.
— Предлог? Ну, до некоторых пор, ладно, но не больше. Он вправду меня очень любит и он талантливый, способный. Не принимайте во внимание, что он нередко плоско изъясняется и что у него интрижки происходят с пьяными девицами. Здесь их обоих так уж вымуштровали. Но если мы уедем в Грецию, я знаю, что за его спиной не пропаду.
— Я вижу, вам не достает уверенности в том, что вы сказали.
— Нет, почему вы так решили?
— Час назад я разговаривал с ним у крыльца. Он переживал, но пробовал представить ваши розыски буквой протокола, как свою служебную обязанность. Герман Поликарпович хочет вам преподнести подарок и ждет для этого в своей библиотеке. А почему вы самому Айфалу не сказали, где вы? Уж он бы ни за что не выдал вас.
Ксенья улыбнулась и вновь сцепила руки на своем колене.
— Не выдал бы, но знал, а этого, увы, достаточно. Причина не одна. Мне надо было вас увидеть, а Айфал, пока ему не растолкуешь все, ревнивый. Потом, Герман Поликарпович настолько изучил своих помощников, что видит каждого насквозь. Я не хочу, чтобы у Айфала были неприятности, пусть выполняет, что обязан. Иначе Герман Поликарпович поймет, что мы задумали, возникнут осложнения. И это может помешать отъезду.
— Так вы хотите выбраться отсюда все же раньше, чем пообещал вам Герман Поликарпович?
— Ну, он сказал про эти пару лет. А сбудется ли то, что он пообещал? За это время всякое случиться может. Я ему не стала возражать, а то бы он еще какой-нибудь предлог придумал. Я знаю, у него повсюду связи, стоит раз рукой махнуть, и тут же на подносе принесут, чего он хочет. Как бы не воспринимались наши отношения, он со мной не так открыт. Но мне понятно, для чего все это надо. Он рассчитывает полностью распространить свое влияние на все что только можно, но наряду с тем оставаясь теневой фигурой, вне всеобщего внимания, так же, как сейчас. Они тут от свинячьего восторга на уши встают на этих ассамблеях. А для меня здесь каждый месяц пытка!
В ее ответе Тушин уловил меж ноток горечи смертельную и беспросветную усталость как у людей, которых вынуждают заниматься тем, что им противно. Он видел, что ей нелегко еще раз ворошить свои переживания, связанные с ее обязательством перед смотрителем, и она ищет если не сочувствия, то понимания. Возможно, пожелав еще раз встретиться, она хотела, чтоб ее хотя бы прямо, вслух не осуждали, испытывала бремя на душе и говорила сейчас через силу. И все же в этом уголке с бежавшей ключевой водой она была предельно откровенна, поэтому хотелось довести уж разговор до полного уразумения.
— Скажите, а этот ваш обряд? Вы говорите, что смотритель мог внушить себе, что получает через это силу. А вы не думали, что в вас от природы есть чего-то экстраординарное, такое, что присуще лишь немногим? Герман Поликарпович при всем своем энтузиазме богиней вас не называл, вослед ему и я не буду это делать. Но может, вы наделены таким природным даром, который сами плохо сознаете? Вчерашней ночью я не разобрал, чего было написано на ваших лицах, насколько искренне вы отдавались чувству, когда стояли перед ним. Но человек, который сам не верит в то, что делает, ничего не может передать другим. А вы ведь совершаете такой обряд, наверное, уже не первый год? И Герман Поликарпович в вас верит. С точки зрения банальной психологии его реакция на ваши действия понятна. А сами вы при этом, что, так-таки и ничего не чувствуете?
Одернув платье, девушка переменила положение своих коленей и передвинулась, позволив обнаружить на щербатом плоском камне край вафельного полотенца под собой.
— Вот, взяла на всякий случай, — перехватила она взгляд Тушина, — скажу, что детство вспомнила, в ручье плескалась.
Не зная, как он отнесется к ее выдумке, она потупилась, но прежде этого из ее глаз излился точно сноп лучей.
— В ручье, которому вы можете приказывать? Я понимаю, что вы пошутили. Но вы так запросто сказали о свом купании, что мне пришло на ум сравнение с наядой, одной из тех, которые считались нимфами источников.
— С греческими нимфами?
— Да. Если уж мы окунулись в таинство мистерий, то почему бы не предположить такое? И не оттого ли вас еще к Айфалу тянет, что он из той страны, где появился этот миф?
Глядя на родник перед собой, Ксенья как гадала, то ли рассмеяться, то ли нет.
— Не передергивайте! Надеюсь, у нас все же несколько другие отношения. Вы хотите знать, чего меня так тянет в Грецию? Не знаю, хотя бы, потому что он оттуда. И потому что я его люблю.
Сказав это, она опять потупилась, умолкла. И будто вторя ее мыслям, лилась из щели в монолите чистая гремучая вода. Она сама была как незамутненный круговертью жизни освежающий источник. Видя в этот миг ее, нельзя было сказать, чтобы момент был самым подходящим. Своей бестактностью, граничащей с нахальством, Тушин мог бы враз испортить отношения, но искушение понять загадку этой девушки было до того настойчивым, что он рискнул.
— Простите, но на первом месте, как я понимаю, перед вами ваш отъезд, стремление во что бы то ни стало выбраться отсюда. А этот грек при всех его достоинствах – как проездной билет. Конечно же, вы любите его. Но вы ведь думаете сразу обо всех и обо всем. Так что для сердечного созвучия и для меня вот Ольгу привезли. Простите, но у вас типично женский взгляд на вещи: в конце все пары поженились и были несказанно счастливы.
Девушка из-под бровей кольнула его как острогой.
— Кому-нибудь другому, скажи он так, я бы это не спустила с рук! Но вас прощаю. В душе вы добрый человек и я понимаю, почему вы так сказали. А с Олей разбирайтесь сами, она не дурочка и просто так к вам ночью не пошла бы. Мало ли зачем я привезла ее? Мы с ней похожи, это верно. Думаю, что вы это уже заметили. А выводы уж после сделаете, причем, надеюсь, не в таком ключе, как вы сказали. Да, надеюсь, что со временем вы в ней откроете чего пока не видите. Я не собираюсь в чем-либо оправдываться, вы лучше знаете, о чем до этого с ней говорили.
— Мы говорили о цветах.
— Понятно. А она сказала, что о смысле жизни... Да, я замечаю за собой что-то из того, о чем вы ранее упомянули. Предметы меня уважают, словно бы поют в душе, когда я нахожусь одна среди природы. Я и при том обряде что-то чувствую, как соединяюсь с пением источника. Но это тоже может быть самовнушением. Ну, посмотрите на меня? Какая из меня наяда? Только не просите, чтобы я разделась, хватит с вас моей подруги!
Тушин иронично покосился на нее.
— Ну вот, а я уж губы раскатал! Так, значит, вы сбежите скоро? И не страшно? Герман Поликарпович дал вам целую неделю отдыха, но своего помощника он тут же хватится. Учитывая его связи, по-моему, вы тут играете со смертью.
— Ну, уж вы хватили тоже! Я не из числа пугливых, но риск есть. Иногда он уезжает на весь день. Надо лишь дождаться этого и на самолет успеть. Айфал сумел через кого-то сделать два фальшивых паспорта. А в Греции, пока все не уляжется, мы будем жить в горах. Не думаю, что Герман Поликарпович всю местную полицию на наши поиски поднимет. Потом, он ведь понимает, что силой заниматься этим ритуалом меня не заставишь. Некоторое время после моего отъезда, я думаю, он будет рефлекторно получать все то же и один на той поляне с тисом. Он называет это место своей крепостью. А что потом, не знаю. Было бы наивно полагать, что на моем магическом воздействии здесь только все и держится.
— Да, не только лишь на нем, — боясь ее обидеть, сказал Тушин. — Но свою лепту в это положение вы все же вносите.
— И что? Вношу помимо воли. А внутренне хочу, чтоб вся их чертова затея с треском провалилась!
Она с такой энергией сказала это, что по поверхности бассейна точно пробежала рябь. В своей решимости она была совсем не так слабохарактерна и замкнута, как это прежде представлялось; если не вдаваться в некоторые частности ее обязанностей, с ней было просто и занятно разговаривать. Встреться они раньше и не здесь, они могли бы стать друзьями. Могли бы, если бы она осталась. И легкая сумятица, вызванная мыслью об ее отъезде, в душе у Тушина была. Он не ожидал от самого себя такого чувства: внутренний мир девушки был, как сродни, ну, или почти сродни его исканиям; он сам был в этом доме нужен ей. Понятно, что вопрос был не в избитой плоскости телесных отношений: секс в этом тоже проступал и принимал участие, но стоило с ней пообщаться, как отходил на задний план. Он мог бы заявить об этом прямо, дать ей почувствовать, насколько встреча с ней немаловажна, внутренне необходима для него. И все же обсуждать такой вопрос было бы нелепо, ее бы разочаровала его толстокожесть. Согласно поговорке у женщин это выходило проще: с глаз долой, из сердца вон.
— Ну, если у вас есть на это некий дар, то вам виднее, — сказал он неуверенно. — Но Герман Поликарпович действует в такой манере не один. И у него полно сторонников, которых он как ястребов прикармливает. До этого вы были откровенны, хочу ответить тем же. По складу я не так чувствителен к воздействию эмоциональных факторов. Но все чего я вижу здесь, мной воспринимается как жуткая галлюцинация. И это не эмоциональный сбой, а целиком ментальный. В вас с Ольгой я вижу точно свет и тень, в душевных красках вы друг друга дополняете, за краткий срок вы стали здесь моим убежищем, спасением. Сегодня у нас будет разговор, Герман Поликарпович хочет мне чего-то показать. А завтра попытаюсь убежать. Для передачи этого желания другое слово не подходит: хочу уйти, а на ногах оковы. Я настолько встрял во все происходящее, что надо поскорее выбираться, пока я еще вижу разницу меж тем и этим, пока еще есть силы. Знаете, даже, если б находясь в дурмане, я и написал чего-нибудь такое, то, перечитав наутро, удалил бы. Чувство отвратительное: смесь гаденького любопытства с малодушием.
— Вас это чувство сильно гложет? — участливо спросила девушка.
— Да, как я оказался здесь, не понимаю! Вы знаете, из лесопарка сюда есть дорога? Чего за той калиткой, перед домом?
— Нет, я никогда не пользовалась той калиткой, — сказала удивленно Ксенья. — Не знаю, что за ней. Айфал и Фрол ходят той дорогой на озера.
— Они представили мне это по-другому. Но дело не в калитке, а в моем сознании. Мне мнится, я, как сплю и не могу очнуться.
— Спите и осознаете, что вы спите? А у меня во сне такого не бывает. Так что, по-вашему, я тоже нереальна? И Оля нереальна? и все, о чем мы говорим сейчас, как дым?
Ее слова звучали точно прорицание.
— Надеюсь, что не всё как дым, надеюсь, что чего-нибудь останется во мне, если это правда, если я очнусь. Но это – выражение, не больше. Чего реально, а что нет? Все – плод работы нашего сознания. Герман Поликарпович пару раз уже мне намекал на это. Коль так, то многое, казалось бы, зависит от меня, но как всерьез подумаю, так путаюсь и содрогаюсь. Подумайте? ну, каково это – думая, что спишь, очнуться и ощутить, что это – тоже сон?
Тушину подосадовал, что заговорил на эту тему. Девушка могла истолковать абстрактность умственной гиперболы превратно, перевести все то, что его беспокоит в собственных сомнительных догадках, на свой счет. Думала ли она сейчас об этом? Нет, она смотрела на него с такой же нежностью в глазах, с которой гладила дл этого свои колени.
— Ну, хорошо. Представьте, что вы спите и спрашиваете у меня во сне, правда ли все это? Какой ответ вас больше бы устроил?
— Если я во сне, то это ничего не даст. Чего б вы не сказали, в любом из вариантов путаница может выйти.
— Вот, то-то и оно. Я понимаю ваше состояние. И тем не мене, все это – явь. А субъективно уж воспринимайте ее как угодно. Ну, за исключением нас с Олей.
Она задумалась, покачивая головой, и подняла глаза к склонившимся над камнем ветвям ивы.
— Так вы хотите, чтобы я пока не уезжала, а предприняла чего-нибудь, используя свои способности, ну, как бы в обратном направлении, чтобы помешать им?
Тушин чувствовал, что сам же подтолкнул ее к тому, чтобы задать такой вопрос. В душе он не желал прощаться с ней, умом же – опасался за нее, если она тут останется. Надо было как-нибудь выкручиваться, попробовать отговорить ее.
— Не знаю, как вы сможете осуществить это. Но уезжать вам надо. Вы в одиночку здесь погибнете и только растеряете свой дар, который у вас есть, я это чувствую.
Она скосила на него глаза.
— Вы просто так сказали? Это комплимент моим способностям или метафора такая?
— Нет, это не метафора.
— Да? И как вы это чувствуете?
Тушину казалось, что она произнесла это не ради баловства, чтобы подурачится и разыграть его, но рассудил, что лучше отшутиться.
— Ну, может быть, примерно также как и Герман Поликарпович. Сидя перед вами, словно бы витаю за горами и морями, вижу, что от нас далече.
— А ближние озера видите?
Та сторона была укрыта листьями кустов и хвоей елей, широкого обзора не было. Но Тушину на миг представилось, что он летит, и что под ним лежит, играя золотистым позументом, поверхность трех искусственных озер. То выше, а то ниже, девушка – не воплоти, а как ее свободная душа, летела вместе с ним, чего-то напевала, манила чувства и стремилась вдаль. Он силился понять, что она хочет. И, наконец, уразумел. Она звала его туда, где куда дальше за озерами от края и до края простиралось море. Оно было необычайно ярким, сине-изумрудным и игривым; можно было разглядеть седые гребни волн, сновавший между ними челн, и даже мерный плеск прибоя меж утесов доносился. Если это был мираж, то очень явственный и красочный, какого в жизни не увидишь, как неземная красота, что на один момент, открывшись перед взором, тут же завораживает... В том возрасте, в котором он при этом ощущал себя, он грезил о заморских странах и омывающих скалистые брега морях, хотел когда-нибудь увидеть все это вблизи, под парусом отправиться в рискованное плаванье. И вот как будто бы во всей реальности явился, оказался там. Но то, что находилось перед ним, не было обычным морем. И это море ему надо было одолеть, не выпить, а испить как чашу боли.
— Ну как, увидели чего-нибудь? Вас ободрило это?
Спокойный плотский голос разом опустил его на землю. Девушка, как и до этого, сидела около него на камне. Она ни слова не добавила к шутливому вопросу. Но Тушин был готов поклясться, что пять секунд назад они парили вместе в небе.
— Хотите тут же получить ответ?
— Ну, пускай не сразу, а когда напишете. Знаете, у вас такой забавный вид был! Может, я и в самом деле что-нибудь могу? Ладно, как в самолете окажусь, так попытаюсь что-то сделать, мысленно подую в эту сторону. Так, что ли, это делается? Заодно и вам привет пошлю.
Пробуя не уделять серьезного внимания мистической картине ощущений, Тушин чувствовал комок у горла. Ее глаза уж больше не светились, ничто вокруг и ни в ее лице не выдавало, что на один момент оба оказались где-то за пределами реальной обстановки.
— Не перестарайтесь только, если дуть начнете! Так мы уж больше не увидимся?
— Думаю, что нет. Разве что вы погодя опишите меня и этот разговор в каком-нибудь своем романе. Я сейчас пойду, взгляну, чего мне приготовил Герман Поликарпович, и сразу же уеду. Но между собой нам надо бы договориться. Если будет спрашивать, где я была, скажу, что вылезала из ручья как раз в то время, когда вы подоспели. Ну, и так далее. Если помните, он нас сосватать хочет. Ему такой сюжет понравится.
— Вы допускаете, что это все же нереально, что это более – сюжет?
— Ну, как вы мне сказали? Если у вас есть на это дар, то вам виднее. Как вы опишете, так все и будет.
Больше никакого толку в словах не было, все чего ни скажешь, выглядело мелким. Тушин встал и протянул ей руку, чтоб помочь подняться с камня. Оба друг за другом вышли из сплетения кустов и стали не спеша спускаться вдоль ручья. Помахивая полотенцем, Ксенья шествовала первой и озабоченно оглядывалась на прихрамывавшего Тушина. Сбоку от похожей сверху на могильник пирамиды из камней, где он пробирался сквозь колючки, оказывается, был тупик еще одной дорожки. Девушка подождала, когда он спуститься. И вскоре более прямым маршрутом оба вышли к дому. Ни Фрола, ни Айфала видно не было. А вдоль всего фасада, в фартуках и с метлами, сновала группа мусороуборочного сервиса. Женщины приветливо кивали Ксенье и при их проходе расступались.
За всю обратную дорогу не обмолвившись ни словом, они поднялись на крыльцо, вошли в прихожую и остановились у ступенек лестницы. В последнюю секунду Тушин не рассчитывал, что их прощание окажется таким чувствительным. Глядя на него, Ксенья тоже неудачно силилась придать лицу корректную бесстрастность.
— Вы сейчас к себе пойдете? Ляжете и, глядя в потолок, будете припоминать наш разговор?
— А вам хотелось бы, чтоб я об этом вспоминал?
— Хотелось бы. Приятно было с вами пообщаться. А Оле мне чего сказать? Она ведь будет спрашивать о вас.
— Скажите, что хотите.
— Так вы хотите с ней еще увидеться?
Тушин видел выражение тоски в ее глазах.
— Ну, вы ведь лучшие подруги...
— Ладно, я чего-нибудь придумаю. Прощайте!
Глава 13
Поднявшись в свою комнату, Тушин, скинув обувь, плюхнулся в кровать, отметил, сколько еще времени осталось до прихода Фрола, и, прикрыв глаза, забылся. Сюжет, в котором главным персонажем была Ксенья, выстраивался в сложную мозаику, только был не до конца прописан. Думая о разговоре с ней и о проведенной с Ольгой ночи, невольно сравнивая двух вроде непохожих девушек и про себя пробуя их поменять местами, он понимал, что Ольга по своей натуре более реальна. Но не потому, что более приземлена или доступна, чем ее подруга, а потому что на размеренном отрезке жизни, охватывающем больше, чем проведенное здесь время, она была нужна ему. Он видел в ней все те же качества, что и у Ксеньи, но так же вольно не раскрывшиеся, не показавшие еще всю силу. При размышлениях ее портрет не уплывал, наоборот, расцвечиваясь красками, которых он еще не знал, был притягателен и стоек; тогда как фееричный образ Ксеньи перед устремленным в будущее взором невнятно размывался как удаляющийся парусник в прибрежной мгле. Этот ускользавший парусник не искушал, не звал его с собой, а заставлял задуматься. При всем своем практическом уме и проницательности, она была явлением не из вещественного мира, как специально данным для того, чтобы очухаться, понять, что, невзирая на преграды и превратности, жизнь движется не взад-вперед, а поступательно, и в действиях конкретного лица должна иметь логическое продолжение. Да, к тому, что видела вокруг, она была по-своему терпима, снисходительна. И все же в этой удушавшей атмосфере, даже и не будь Айфала, она бы не сумела долго продержаться, зачахла, заживо сгнила бы здесь. По светлому, оставившему шлейф в душе воспоминанию она была как вольный ветерок: дала чего могла и улетела... Думая о ней, он машинально дорисовывал ее портрет. Образ получался символическим, но ярким. Видя как бы сон во сне, который бессознательно все больше вытеснялся чувственным портретом Ольги, он все еще лежал с закрытыми глазами, пробуя понять, что именно ему в ней нравится. И ошарашено очнулся от раздавшейся возни у двери.
Уже войдя с обеденным подносом и водрузив его на стол, Фрол вернулся за лежавшим на полу листком.
— Простите, не заметил, из-под двери вылетел. Сердечное послание, как я понимаю, после ассамблеи.
— Чего-то поздновато...
— Женщины уборку делают, видно, кто-то попросил, они под дверь и сунули. Я слышал, ты держался молодцом. Герман Поликарпович доволен.
Тушину пришлось подняться. На сложенном конвертиком листе бумаги с пометкой «Лично господину Тушину», губной помадой был написан номер телефона: надо думать, Ольгин. Верно полагая, что разговор их может затянуться, Ксенья не отважилась зайти сама. Изобретательность ее депеши умиляла: лучшей конспирации, но чтобы посвященным было все понятно, она не смогла придумать.
— Герман Поликарпович после обеда ожидает вас. Просил вам передать, — освобождая свой поднос, с нотами официальности оповестил Фрол. — Ты люля-кебабы любишь? Я к ним еще растительный гарнир принес.
— А из-за чего такая перемена графика? Мы беседуем по вечерам, и за мной является Айфал. Он сказал, в какое время будет ждать меня?
— Нет, он не уточнил. Иной разок он эдак делает как для проверки на чутьё: поди, мол, догадайся сам. Айфала нет и неизвестно, когда будет. Он пошел с очередной накладкой разбираться в зоне отдыха. Кто-то там с мостков упал...
— Айфал мне говорил уже об этом, — упредил его драматургический треп Тушин. — Он утром Ксенью Николаевну разыскивал. Она ведь вроде бы нашлась?
— Нашлась. Со всеми попрощалась и уехала. В этот раз бригада женщин расторопная попалась, перед фасадом все прибрали, теперь приемной залой занимаются. Пока тебя не будет, и здесь порядок наведут. Ну, а самому-то тебе как пришелся вечер?
— По правде говоря, чего-то скучноватым показался.
— Ну, они еще маленько сдерживались, хотели посмотреть, как ты поведешь себя, не выскочишь ли сразу. Ты для тутошних завсегдатаев птица новая. Но то, чего ты видел, пустяки. Скажи спасибо, что девушки штаны с тебя не сняли.
Тушину понадобилось несколько напрячься, чтобы въехать в тему.
— Да, девицы бойкие. Они, чего, из волонтерского отряда в зоне отдыха?
— Частично. Но в основном – все молодые жены или дочери влиятельных персон. Короче говоря, бомонд и шантрапа, по-моему. Завтра ты весь день один тут будешь. Герман Поликарпович уедет по своим заботам, все текущие дела на наши плечи лягут. Загодя я все продукты принесу в столовую, так что ты уж сам справляйся. Ты вино-то допил, я смотрю. На ужин принести еще?
Сидя на кровати, Тушин наблюдал, как Фрол занимается никчемной деликатной сервировкой, чего он совершал на протяжении недели по три раза в день. Он был по-своему галантен и предусмотрителен: хотя и делал это механически, но относился к нему как к завидному клиенту с увеличенной заботой. Будь он более внимателен, его могло бы озадачить, что Тушин за ночь выпил чуть не всю бутылку, а также вид неприбранной кровати с двумя красноречиво смятыми подушками рядком, которые до этого всегда лежали друг на дружке. Утром Тушин их не удосужился переложить, чего могло бы парня навести на размышления. Стеклянная посуда тоже могла выдать. Но к счастью, Ольги накануне пила мальбек с ним из одного бокала.
— Вино хорошее, не откажусь. И унеси, пожалуйста, второй бокал. А то, как поднимусь, такое чувство, что ночью кто-то побывал здесь.
Фрол ухмыльнулся.
— Что ж, если хочешь, можно и такое провернуть. Девицы эти, что из волонтерского отряда, регулярно медосмотр проходят. Так что волноваться нечего. Так они это не делают, но для своих всегда, пожалуйста. Ну, часа на два, не дольше. А то у них по договору свой регламент.
Парень был в своем обычном амплуа. Тушин по его глазам пробовал понять, знает ли он что-то.
— Ладно, я подумаю. Но не сегодня... Тогда второй бокал пока не уноси.
Он думал, что Фрол может передать смотрителю, чего он говорил, и эта байка с девушкой по вызову может пригодиться. Если завтра все удачно сложится, то уже ничто не сможет помешать ему уйти отсюда. Но одна неясность в этом отношении была. Если за калиткой все же не окажется дорожки, которой он пришел сюда, так чтоб можно было выйти после в лесопарк, тогда придется возвращаться и пробовать добраться до шоссе с задней стороны от дома. Ксенья хоть и объяснила, как найти дорогу, и все же пользоваться этим каверзным маршрутом не хотелось.
— Айфал сказал, что когда утром ты отвозил к шоссе подругу Ксеньи Николаевны, она была в приподнятом веселом настроении. Чего ее так распотешило? Ты ей, что, соленые истории рассказывал, пообещал чего-нибудь или хотел свидание назначить?
Округлое, как никогда неунывающее лицо Фрола сделалось тоскливым.
— Нет, с гостями нам крутить не велено. Она сказала, что наша ассамблея ей до чертиков понравилась, припоминала сцены, что в душу ей запали, и жалела, что так мало. Но Герман Поликарпович ее как будто тоже на учет поставил. Присмотрится получше и что-нибудь предложит.
— Да у нее уж есть свое занятие. Чего он может предложить?
— А что тут непонятного? Фигура у нее хорошая. Такие прыткие красотки нам нужны.
— А если она не захочет и откажется?
— Хм. Герман Поликарпович умеет так вопрос поставить, что обыкновенно не отказываются. Ну, она с таким восторгом прошлый вечер вспоминала, жалела, что новой ассамблеи еще месяц ждать придется, вот я и подумал. Она ведь тоже, кажется, дизайнер? Он может предложить ей на пару с Ксеньей Николаевной работать, подменять, когда той некогда. Было бы неплохо, если б она согласилась. Трогать нам тут никого нельзя, но женское разнообразие не помешает.
Руками делая всё что-то на столе, Фрол говорил ленивым, чуть поокивающим говорком. По его манерам и высказываниям нельзя было предположить, знает он чего-нибудь о планах своего напарника и Ксеньи или нет.
Когда он вышел, Тушин пообедал и, не дожидаясь, когда Фрол явится, чтобы убрать посуду, спустился лестницей к крыльцу. Если перед домом вообще и был какой-то мусор, теперь все было прибрано, подметено, песчаные дорожки как на пограничной полосе по всей длине разровнены и цветочные газоны политы. Насыщенный парами влаги воздух был душист и свеж, хотелось примоститься где-нибудь в безлюдном месте, пройтись по саду, еще раз заглянуть в цветочный домик, куда его вчера так настоятельно влекла подруга Ксеньи, вновь ощутить то изумительное состояние, чувство своей действенной реализации, что все это не сон, и что он просто есть. По впечатлению где-то в другом царстве находился его дом с привычными заботами, вместе со стоявшим на столе зевавшим ноутбуком и торчащими пакетами прокисшего кефира в холодильнике. Эта территория была отделена от внешней жизни как броней лестным самолюбию комфортом и уверенностью в том, что пока в твоих услугах здесь нуждаются, ты можешь пользоваться всеми преимуществами местного гостеприимства, сколько пожелаешь жить в гостях и не тужить. Но лесть была с горчинкой, по содержимому недалека от штамма пресмыкательства.
Поскольку время встречи со смотрителем ему не указали, то он решил, что может сделать это не откладывая, хоть сейчас, чтобы уж зараз освободиться от такой обязанности. А если так и не найдет нигде смотрителя, тем лучше, без толку кружить по всем апартаментам он не будет. Вернувшись в дом, он дошел по коридору до знакомой двери и, постучав, вошел в библиотеку. Как он и ожидал, хозяина здесь не было, так же как и винного ассортимента на столе между двух кресел. А на идущем ниже полок стеллажей подставочном карнизе в подарочном лощеном переплете лежала книга Хаггарда «Она». Выглядело так, что Герман Поликарпович вначале собирался подарить ее на память девушке, но передумал, решив, что это будет слишком уж напыщенно, и заменил каким-нибудь другим презентом. Тушин подошел и полистал старинное издание с картушем на титуле и иллюстрациями. На последнем из шести офортов, проложенных в вуаль полупрозрачными листками, в столбе огня и пламени было лицо женщины. Нет, это был не шабаш изнурявшей страсти, это было как прощальное напутствие любимой девушке. Должно быть, господин смотритель так воспринимал литературный образ, перенося его на Ксенью, и словно бы хотел сказать той как предмету своего мистического преклонения: все, чего пришло с глазами, с глазами и уходит. Он мог предположить, что Тушин, как зайдет, увидит эту книгу и захочет просмотреть ее. Было в этом замысле одно его тщеславие или проступала тонкая сентиментальность, чтобы показать, каков он есть? что двигало на этот раз его недюжинным умом? И все же здравый смысл подсказывал, что ожидать его тут бесполезно (в чем, впрочем, тоже виделся расчет). Знал ли он заранее, как поведет себя пришедший раньше гость, но он мог сделать это и нарочно, чтобы учинить проверку на сообразительность.
Тушин усмехнулся про себя над этим новым ребусом и вышел в коридор. Вдоль того располагалось несколько дверей, из них незапертыми оказались только две – в столовую, где они обедали однажды, и на площадку с лестницей, которая вела наверх и вниз. Вверху были приватные покои, а внизу подвал. При выборе пути была такая же дилемма, что и в лесопарке. Тем самым ему вроде предлагали проявить смекалку и решительность, проверить, насколько он стремится встретиться и что-то выяснить. С той стороны, где находился зал для гостевых приемов, доносились голоса уборщиц, которые чего-то напевали за работой. А сам хозяин, вероятно, должен находиться в том подземном помещении, которое они тут называли штабом. Лестница была с двумя пролетами, но проще, что при входе в дом; хотя до этого ее так истово надраили, что она как медный пушечный лафет сверкала. Сойдя по ней, он оказался перед следующей дверью, которая была не заперта, и он вошел. Внутри был зал с громадным, установленным под потолком жидкокристаллическим экраном, отображавшим карту местности. Он сразу же отметил, что это был топографический рельеф центральной части лесопарка со всеми пунктами досуга и тремя озерами – как при съемке сверху. Напротив, за столом со сдвинутым немного в сторону открытым ноутбуком и неработающим вентилятором, сидел в дремотной позе ожидания Герман Поликарпович. Он был в расстегнутой от ворота и до груди фланелевой рубашке и в бескаркасных снизу, золотых очках. При виде Тушина он заулыбался, снял очки и показал на кресло по другую сторону стола.
— Входите, дорогой, входите! Надеюсь, я не крупную головоломку задал вам? Если помните, я собирался показать вам, чем мы занимаемся. Но вы нашли дорогу сами. Так что вот смотрите, спрашивайте, если вам чего-то непонятно. Любое ваше слово и недоумение уважу.
В той интонации, с которой это было сказано, упоминание о том, что Тушин отыскал дорогу сам, выглядело неслучайным. Кресло поворачивалось и каталось на шарнирах. Присев, он расположился так, чтоб можно было видеть и подвешенный экран, справа от которого был вход в другое помещение, и самого смотрителя.
— Это, что, проверка дедуктивных качеств моего ума? Хотели посмотреть, смогу ли я вас отыскать?
— Не только отыскать, не только! Могли бы не разыскивать. Увидели, что меня нет на прежнем месте, для совести минуту подождали и ушли бы.
— Для совести? Думаете, что, если я сюда пришел, то с моей совестью не все благополучно?
— Господи, да что вы все к словам цепляетесь?
Герман Поликарпович был в боевом настрое и, если главная причина была в этом, то неимоверно счастлив, что Тушин разыскал его.
— Я не кокетничаю с вами, а, глядя на вас, говорю, что в голову приходит. Скажите лучше, чего вам наша Софья Александровна сказала? Намеками звала отведать ее чресла и ногой качала?
Кресло было с лошадиным норовом: стоило переместиться, сделать одно легкое движение, как оно куда-то ехало по рыжеватому линолеуму или разворачивалось в произвольном направлении. Надо было делать рефлекторное усилие ногами, чтобы удержать его и возвратить на место.
— Софья Александровна предложила заключить с ней договор, точнее говоря, с ее издательством, чего, по-моему, одно и то же. Но вас она просила в эти обстоятельства не посвящать, сказать, что между нами была чисто личная беседа – сообразно с тем, как вы сказали.
— Ох, да кто же эту бестию не знает? — не замечая, как он ерзает, воскликнул Герман Поликарпович. — Хитрющая лиса! Сунетесь в ее нору, да так там и останетесь. Пока она вас досуха не выжмет, не отпустит. И каждый раз будет новенькие фортеля выкидывать. В таких делах она большая мастерица. Поверьте, через пару месяцев весь ваш писательский энтузиазм как мартовский снежок растает. Сами знаете, плотские услады убивают дух, тут следует быть крайне осмотрительным. Женщина не приземлять на свою грудь, а возвышать и вдохновлять должна, она не столько своим телом должна звать, как мягкой недосказанностью, спрятанной загадкой. Талантливый мужчина видит эту самую загадку, хочет разгадать ее. И вот тогда-то его творческий потенциал и раскрывается.
Пытаясь обуздать строптивость кресла, Тушин ощутил перхоту и закашлялся.
— Вы прямо-таки форменную проповедь по воздержанию мне прочитали! Думаете, я до того замаялся без женских ласк, что сразу же польщусь на ее чары?
Герман Поликарпович с сомненьем пожевал губами, как бы оценивая степень его искренности.
— Да как бы вам сказать? Наша вдовствующая обер-дама не только чарами берет, она расчетлива, умна – и не заметите, как в ее силках окажетесь. То, чего она вам предложила, – я имею в виду этот договор, – в принципе разумно и осуществимо. Какому автору не хочется, чтоб все его работы без дополнительных хлопот и промедления печатали? Признайтесь, пока вы говорили с ней, такая мысль крутилась в вашей голове? Но это можно обыграть иначе. И договор и все другое.
Тушин между тем отметил, что карта на экране монитора не была статичной, по временам в ней что-то изменялось, одни кружки подсвечивались зеленоватым цветом, а другие метки гасли.
— В том, чего касается издания, понятно. Из вашей фразы можно сделать вывод, что вы по части договора тоже можете чего-то предложить. А все другое – это что?
Герман Поликарпович повел бровями и как, защищаясь этим жестом, приподнял пухлые ладони над столом.
— Тема деликатная. Но раз уж вы спросили, позвольте высказаться прямо. Ксенья Николаевна пришлась вам вроде бы по вкусу? В известном отношении, по устремлениям души, вы оба одного фасона, но мыслите по-разному: она воспринимает то, что видит, сердцем и глазами, вы умом. Я думаю, что вам двоим и разговаривать-то проще. Вот и форсируйте амуры с ней. Конечно, к этой девушке подход особый нужен, фривольностей и пустозвонства она не допустит. Да ведь и вы не лыком шиты? Я прочитал одну из сцен в вашем романе, и, знаете, увлекся. Так метко все отражено, что сердце трогает, не оторвешься. С такими, милый мой, талантами, вы скоро знаменитым станете. Вы правильно отметили: я без посторонней помощи, могу похлопотать за вас, чтобы надлежащим образом пристроить ваши сочинения. Будете под моей пастырской защитой. А от Софьи Александровны, мой дорогой, со всем ее отлакированным под цвет ее вечерних туфелек издательством, советую держаться дальше.
Тушин видел его скрещенные пальцы с ровными белесыми ногтями; они были короткими, холеными, но сильными, как будто некогда держали рудокопный заступ и кирку. О прошлом этого незаурядного по обыкновенным меркам человека он знал единственно со слов болтливого услужливого Фрола; но кроме этого в нелегкой жизни нынешнего штатного смотрителя публичной зоны лесопарка наверно были и другие памятные вехи, которые могли бы наложить свой отпечаток на его пристрастия и мировоззрение. Даже и вполне благополучная, материально обеспеченная жизнь не без своих издержек. Ведь в чем-то он наверно все же кается, когда по праздникам приходит в церковь?
Кресло было просто отвратительным! Тушин чувствовал себя на нем как на брыкавшейся невзнузданной кобыле. Упоминание о складе Софьи Александровны, скорее всего, было лишь вступлением, но он не ожидал, что разговор и тут коснется продвижения его литературных изысканий.
— Ладно, я прислушаюсь к тому, что вы сказали. Но как вы понимаете, у каждого издательства те иди другие предпочтения и вкусы. Неплохо было бы заблаговременно узнать, что захотят они увидеть. Я знаю, что среди издательств есть такие, – как правило, кормящиеся регулярно на чью-нибудь дотацию, которые из года в год печатают вполне определенных авторов и прозу. И дело тут не так в таланте или в жанре, сколько в том, что в просторечье называют конъектурой.
Герман Поликарпович слегка наигранно всплеснул руками.
— Ох, слово-то, какое подобрали! Это после разговора с Софьей Александровной вы такой минорный вывод сделали? Пишите, что хотите, главное, чтоб публике понравилось. Первый ваш роман имеет в целом нравственно-аллегорический уклон. Вот и пишите в том же духе. Грамотному рядовому обывателю не нравится, когда приходится чрезмерно думать. А посмотреть, что может выйти, если свыше меры думаешь, – не вредно!
Поглядывая на экран, он что-то записал в лежавшем перед ним еженедельнике, движением руки размашисто обвел кружком и бросил рядом черный «Erich Krause». Тушину подумалось, что к этой обстановке и к лицу смотрителя больше подошел бы такой же черный галстук, с портретом какого-нибудь светоча политики над головой, а не фланель расстегнутой рубашки. Сейчас тот вроде со своим расчетом тянул время. Но ему уже порядком надоело слушать дифирамбы о своих литературных дарованиях, он размышлял о сцене перед тисом прошлой ночью, и ему хотелось перевести беседу вновь на девушку.
— Знаете, с Ксеньей Николаевной мы разговаривали на эту тему в парке. Она считает, что в том, чем занимаюсь, скажем, я, когда чего-то сочиняю, и в том, что делаете вы здесь в качестве смотрителя, нет принципиальной разницы. Мы оба пробуем создать – в своем воображении или на делах, ту самую реальность, которая нас привлекает. И оба можем потеряться в ней, со временем придти к тому, когда первоначальная идея вне сюжета начнет повелевать его создателем. В художественной прозе тоже так случается, там это еще поправимо. Но если то же происходит в жизни, а сюжет в ущерб всем персонажам неоправданно затягивается, тогда, простите, может выйти кавардак, реальная утопия. По крайней мере, с войнами так часто происходит. Я не имею в виду непосредственно тут вас или себя. Но то, чего сказала Ксенья Николаевна, мне показались нелишенным смысла.
Герман Поликарпович задумался, поглядывая в стол. Похоже, мысленно он выпал из текущей обстановки и на его располагающем живом лице возникло то же выражение, которое, как показалось, было прошлой ночью на поляне. Оно скользнуло маслянистой тенью по его губам, по сеточке морщинок под глазами, застряло в складках возле носа и пропало.
— Ксенья Николаевна – звезда, — тихо произнес он. — С виду ничего не скажешь, а в душе огонь. Да, как и любая молодая женщина, она мечтательна, парит в своих эмпириях. Чего уж там, ей многое тут видится не так. Она и мне чего-то в этом роде говорила. Но мало ли чего ей от тоски могло взбрести на ум? Девицы в ее возрасте, случается, самих себя не знают. Догадываетесь, к чему я это говорю? Ей нужна надежная оправа, справный кормчий, который бы ее повел. Вот, если породнитесь, забеременеет – и вся такая шелуха спадет.
«Справный кормчий» в его фразе прозвучало как оглобли или еще круче.
— А вы не боитесь, что вместе с этим пропадет и то, что так притягивает в ней? Сами же сказали, – в душе у девушки должна быть недосказанность, загадка.
Герман Поликарпович пришел в себя и с расстановкой крякнул.
— В душе у девушки – ага. Но жизнь не испечешь на этом масле, так ведь?
Он растопырил локти на столе, чуть было, не сшибив блокнот.
— Я понимаю, на что вы тонко намекаете. Да, мне для работы тоже нужен стимул. Коли не станет рядом Ксеньи Николаевны, будь ей не в обиду это сказано, тогда появится другая. Да, пусть не такая, как она, но по деловым способностям не хуже. Поверьте, я их не ищу, они, как надо, сами объявляются. Звезды с неба ведь, бывает, тоже падают? У всех честолюбивых девушек особый нюх на это место. Но как бы то ни было, следует отдать ей должное: дизайнер из нее – отменный!
Было впечатление, что он сейчас припоминает разговор с ней на поляне и про себя отсчитывает дни, когда опять придет под этот тис во время ассамблеи. Он мог подозревать, что Ксенья без его согласия когда-нибудь уедет, и, хотя пробовал найти предлоги, чтобы дольше задержать ее, внутренне уже смирился с этим. Девушка преувеличивала его власть над ней. Как это свойственно рациональным увлеченным личностям, с тылов он был раним, и был неимоверно ей признателен за то, чего она тут делала, поэтому едва ли стал бы ей чинить препятствия или преследовать.
— А Ксенья Николаевна бывала здесь? — поинтересовался Тушин. — Вы ей что-нибудь показывали?
— Нет, женщинам техническая сторона без надобности, они пасуют перед сложной техникой, в них это ущемляет чувство превосходства, — меланхолически заметил Герман Поликарпович.
С этими словами он откинулся на спинку кресла и сделал рукой жест вперед:
— На этом вот экране – весь лесной массив, который можно сделать мельче, чтобы увидеть всю перспективу, или по желанию крупнее. Если где-то возникает непорядок, то он фиксируется установленными камерами, транслируется на рабочий пульт в соседней комнате, там мои помощники определяют, насколько это важно, и переносят соответствующе метки на этот вот экран. На нем представлен сложносоставной рельеф – и натуральный и до той поры, пока не будет все реализовано, искусственный. Скажем, две зеленых точки, которые там появились, означают, что инцидент, случившийся вчера, локализован и исчерпан.
— В технике я тоже слабо разбираюсь, — глядя на экран, признался Тушин. — Не затруднитесь объяснить мне кое-что? С этими отметками о нормализации какой-либо тревожной ситуации понятно. Но вы говорили, что и сами вносите в жизнь лесопарка некоторые коррективы?
Вопрос пришелся вроде в ноту с настроением смотрителя.
— Да, после обсуждения с Фролом и Айфалом, я могу со своего компьютера вносить в отображаемую на экране карту изменения. Затем мы эти данные с сопроводительными разъяснениями передаем в администрацию. Если они выполняют наши пожелания, то первоначально голубой цвет меток исчезает, на этом месте восстанавливается очертание ландшафта с нашим добавлением.
— Выходит, вы работаете тут совсем без выходных? Ведь дублирующей службы, как я понимаю, нет?
От обходительных вопросов о своей работе Герман Поликарпович явно получал психофизическое удовольствие.
— О, если бы была еще какая служба, так междуведомственных дрязг было бы не избежать, поверьте! Власти рассудили правильно, установив единый целостный контроль над лесопарком. А для моих помощников дневальная работа тоже не помеха, разглядывают девушек в купальниках на мониторах, да и живут на всем готовом. Чего уж лучше? Еще ни разу не один не жаловался! Не думайте, что мы стремимся к поддержанию порядка и режима поведения лишь в зоне лесопарка, а люди, что бывают здесь по вечерам раз в месяц, относятся к числу неприкасаемых. Если кто, бывает, наломал дров и проштрафился, от органов правопорядка и судебных разбирательств их никто не прикрывает.
— Разве наблюдение за ними тоже входит в вашу компетенцию?
— Буквально нет. Но если поступил сигнал о правонарушении, законы должны равно соблюдаться. Этим занимаются другие службы.
Выслушав это настолько же категоричное, как и сомнительное заверение, Тушин попытался сделать упредительную вылазку.
— Так вы решили показать мне все это, чтобы я сумел получше оценить ваши возможности, ну, и чтобы это подтолкнуло меня заключить сотрудничество с вами? Вы говорили, что хотите предложить мне что-то, но не уточнили, чего именно.
Как того и следовало ожидать, Герман Поликарпович ничуть не удивился этому вопросу.
— Да, работа по контракту в рамках вашей основной профессии. Подпишите одну бумажку ради формы, что согласились, да и все. Могу заверить, что каких-либо невыполнимых требований или просьб заняться чем-нибудь неподходящим, не существует и не будет. Ваша подпись будет означать одно, – что в случае чего я могу на вас рассчитывать. Прошу учесть, что я ни в коей мере не настаиваю. Это дело чисто личное и добровольное.
— То есть я могу подумать? А можно уточнить, что это за случаи, в которых вы ко мне возможно обратитесь?
Герман Поликарпович пренебрежительно пожал плечами.
— Помилуйте, да самые обычные! Что уж вы? ищите все пуков в стакане со сметаной? Ну, как я вам помог, когда вы повредили ногу? Мало ли что в жизни не бывает? А если знаешь, на кого при этом можно опереться, так сами понимаете, как это. Пойдемте, я лучше покажу вам следующую комнату, дневальную. Здесь у меня чего-то вроде кабинета.
Как только Тушин встал, сноровистое кресло сразу же поехало куда-то по полу, с радостью избавившись от седока.
— Да, черт знает что! — с досадой молвил Герман Поликарпович.. — Другого нет, простите. До перемены мебели все руки не доходят.
Поднявшись, он пошел вперед между столов с не распакованной микроэлектроникой в оклеенных коробках и сложенными стопкой папками. Вторая я комната была в два раза больше и вся была уставлена соединявшейся жгутами проводов аппаратурой. Кабели в пенальных сдвинутых держателях из пластика в несколько рядов крепились на стене под потолком. Перед расставленными мониторами было два рабочих места. На том, что ближе к двери, сидел Фрол. Когда они вошли, он сделал угловатое движение, словно бы и впрямь разглядывал гуляющих красоток.
— Вот, — промолвил Герман Поликарпович, — сейчас он все покажет. Фрол, выведи, пожалуйста, какой-нибудь из уголков у озера.
Фрол ткнул по клавишам, и на экране появилась декорированная обрешеткой точка общепита, где промышляли «лешие». По случаю субботы желающих полакомиться было многовато.
— Можно укрупнить, — сказал Фрол Тушину. — Ну, чтобы посмотреть, что происходит в очереди или за столами.
— Ладно, этого сейчас не надо, покажешь после как-нибудь, — распорядился Герман Поликарпович. — Думаю, Сергей Михайлович не без интереса поглядит на место, где он сидел обыкновенно. Долго это?
— Нет, оно на автомате у меня, — ответил Фрол.
Он пальцами нажал на клавиши. Изображение переменилось и вдоль экрана по мосткам пошли фигуры отдыхающих. Четкость их изображения была такая, что можно было разглядеть махристые стежки и петли ниток на одежде. Точка с камерой была на дереве у берега, но было видно и мостки и то бревно между ветвей, где Тушин пробыл до того, как началась гроза. На бревне сейчас сидела молодая парочка и ела жареные пирожки с повидлом, что было видно по тому, что девушка облизывала пальцы.
— Так что, вы так же и меня до этого разглядывали? — глядя на задравшийся подол девицы, спросил Тушин.
— Нет, вы не подумайте, что мы тогда за вами с самого начала наблюдали. Эта запись в памяти осталась, потом по вашим описаниям мы ее нашли. Сюда от камер можно выводить события в реальном времени и то, что было за прошедшую неделю. А когда заменим чип, так можно будет и за весть истекший месяц контролировать. — Сделал беглый комментарий Фрол.
— Айфал, как я понимаю, тоже сейчас где-то там?
— Нет, он сейчас не там. Он сейчас...
— По соседству с нами с одним почтенным человеком чуть было не произошла беда, — вмешался Герман Поликарпович. — Айфала я с озер туда отправил, чтобы все разведал. Так что извините, пока и сам не знаю нечего.
— В наркотиках все дело. У этих музыкантов как чего, так сразу суицид! — не удержался Фрол. — Насилу откачали, говорят.
Герман Поликарпович степенно кашлянул.
— Пока что все расплывчато.
— Если не из-за наркотиков, так все одно.
— Что – все одно?
— Все одно печально.
Чувствуя себя неловко при служебной перебранке, Тушин посмотрел на шедшие в обнимку или друг за другом расслабленные пестрые фигуры на экране.
— А то, о чем они беседуют, тоже можно слышать?
Фрол зыркнул на смотрителя, но тот доброжелательно кивнул.
— Да, в ряде случаев бывает еще надо посторонний фон отсеять. Без жесткой надобности мы этого не делаем, разве что из соображений безопасности других людей. Вот, например...
Произведя неуловимые манипуляции, он переключился на другую камеру, за дамбой, у заболоченного места с чернеющими жердями, брошенными там поверх затопленной травы. Наверно он по памяти о разговоре с Тушиным решил продемонстрировать этот участок.
— Чтобы не слышать брани, я не стану звук включать, но по губам и мимике и так все ясно.
Подтягивая брюки, по хлюпающим жердям пробирался молодой мужчина в расстегнутой до пояса рубашке и определенно чертыхался, шевеля губами. Но на его лице была улыбка.
— Вот, видите? Они это с улыбкой делают, мы неоднократно проверяли, — вставил Фрол. — Легкое препятствие народу по душе. И девушки при этом не внакладе: их чаще на руках несут. А между тех нет-нет встречаются...
— Ладно, про девушек нам все понятно, — пресек его треп Герман Поликарпович. — У вас вопросы еще есть, Сергей Михайлович?
— Нет, того, что я увидел, мне достаточно. Да, у вас тут все до мелочей отлажено, мышь не проскочит и комар не пролетит. И все-таки я вот о чем подумал. А ведь наверно если б люди знали, что за ними наблюдают, то лесопарк бы вымер, опустел?
Фрол тут же вперился глазами в монитор, как ничего не слышал.
— Не опустел бы, уж поверьте, — глядя вбок, с серьезным выражением сказал смотритель. — Неделю посудачили бы, поострили и забыли. Но мы, поэтому и держимся в тени. Тут уж как кому придется. Никто не просит добрых граждан говорить и делать что-то непотребное.
Оставив Фрола одного, они вернулись в первую из комнат и вновь расположились у стола. Герман Поликарпович, приглядываясь к Тушину, чего-то поискал в своем блокноте.
— Вот, как видите, мы держим марку. Все в русле той же парадигмы, хотя она вам и не нравится. Но ничего лучшего пока что, чтобы поддерживать порядок, люди не придумали.
Не выпуская взглядом кресло вместе с гостем, он сделал выжидательную паузу.
— Да, по поводу того, о чем мы говорили с Фролом. Не стоит обращать внимание на это происшествие. У музыкальных дарований есть одна проблема. Парень неплохой, перегулял, чай, в прошлый раз, да и сорвался.
— Так он хотел повеситься? По тому, чего я видел прошлым вечером, никто бы не сумел подумать, что у кого-то из гостей есть такие мысли.
Герман Поликарпович вновь поднял над столом ладони.
— Помилуйте, Сергей Михайлович, не вынуждайте меня рассуждать о том, чего я сам не знаю. Айфал вернется, все расскажет. Вы же понимаете, такие мысли, случается, и с кондачка приходят. Знаете, как это?
— Знаю. Они приходят, когда в жизни цели нет. Все, чего хотелось, получил. Что дальше? Даже у бомжа надежда есть на то, что этой ночью он согреется. Да, по связи с этим случаем меня поразил контраст тому, чего я видел. Принято считать, что у обеспеченных людей одно желание – прожить как можно дольше.
Смотритель с миной снисхождения следил за ходом его рассуждений и покашливал.
— Да, да. Все так. При своем развитом воображении вы тут же всё по составляющим распишите и сделаете удручающие выводы. Но это – единичный случай. Да, жизнь не без контрастов. И хватит уж об этом!
Он перевел взгляд на экран под потолком, как если бы увидел там кого-то из своих знакомых.
— Так вот. Я думаю, вы догадались, что я неслучайно просил Фрола показать вам то местечко, где вы проводили время. Используя спортивную терминологию, могу сказать, что это не конец игры, а только лишь ее начало. А как она пойдет, от вас зависит. И это также, позвольте уточнить, возвращает нас к довольно любопытному и щекотливому предмету разговора во время наших предыдущих встреч.
— К тому, как я оказался здесь? Да, я понял, зачем вы показали это, — чувствуя, чем вызвана заминка в разговоре, сказал Тушин. — Ведь вы рассчитывали, что мое знакомство с Ксеньей Николаевной окажется для дела продуктивным? Ну, что я чего-то вспомню или от чего-то откажусь. Но, знаете, и после разговора с ней в моем рассудке в этом плане мало чего прояснилось. Я у вас до некоторой степени уже прижился, поэтому воспринимаю все происходящее как данность. Притом, что я вам очень благодарен за оказанную помощь, я до сих пор не понимаю, как сумел до вас добраться. Скоро будет десять дней, как я живу здесь. Но никого из посторонних, кроме женщин, которые тут делают уборку, я еще не видел. То ли людям в лесопарке никакого дела нет, что здесь же есть смотритель и к нему можно обратиться с жалобами, то ли сюда верно нет прямой дороги. А мне каким-то чудодейственным манером повезло.
Из-подо лба поглядывая, Герман Поликарпович взял ручку и стал черкать ей то-то на бумаге.
— Нет тут никаких чудес. Если б вы не так желали, не пришли бы. А вот чего желали, так и верно презанятная история. Я все стараюсь подвести вас к одной мысли, но мне охота, чтоб вы сами ее выразили. Все повторяется. Как я посмотрю, вы уже не в первый раз круги выписываете. Не станете же вы снова утверждать, что вами движет только любопытство?
— Да, мной руководит не только любопытство, но как это определить точнее, я не знаю, так же как и ваше замечание о тех кругах, которые я якобы выписываю.
Смотритель приподнял блокнот, чтоб было видно.
— Вот, я в нем круги рисую по ходу своих мыслей. А то еще решите, что я кондуит веду, записываю все, чего вы скажите. Вы щепетильный человек, Сергей Михайлович. Чего бы не было, а не желаете меня обидеть. Думаете, я не знаю, что вы втихомолку пытались до шоссе добраться?
Тушин был готов к тому, что разговор коснется этого вопроса. То ли с тыльной стороны от дома на деревьях тоже были камеры, то ли его дерзкую и неудачную разведку сумели вычислить по времени отсутствия.
— Я хотел всего лишь разузнать дорогу и заодно размяться. Я не собирался уезжать. А почему вы спрашиваете? Я, что, не вправе был самостоятельно решать, чего мне делать?
— Помилуйте, конечно, вправе. Никто вам не препятствует решать и поступать, как вы хотите. Ну, взяли и пошли. А почему не обратились к Фролу? Он бы вам помог. Я не в претензии. Но если бы случилось что? Пока вы здесь, я за вашу безопасность отвечаю.
Его игривая настойчивость с подтекстом била в одну точку и это Тушину не нравилось.
— Простите, но я не люблю, когда меня так опекают. Вопрос, на мой взгляд, не первостепенный, методический. Если у вас нет претензий, то в чем дело?
— К тому, что вы пошли туда, претензий нет. Но вы ведь до шоссе-то так и не добрались? Шли, шли да и вернулись.
— Еще раз повторяю: я не собирался уезжать, поэтому и возвратился. И что, вы видите тут некое противоречие?
Герман Поликарпович потер край подбородка.
— Не то, чтобы противоречие, а так. Я допускаю, что вы не собирались сразу покидать нас, но планировали сделать это в скором времени. И как я понимаю, пока вы по лесу петляли, ваши планы изменились. Я хочу сказать, они принципиально изменились. Также, между прочим, как и в первый раз, когда вы шли по лесопарку в нашу сторону. Все дело в этом.
— То есть, исходя из ваших предыдущих замечаний, вы предполагаете, что в моем сознании есть скрытый механизм, из-за чего меня все вновь и вновь притягивает в этот дом?
Герман Поликарпович старательно провел ладонью по столу, как смахивая сор.
— Да, в целом так и есть в пределах небольшой погрешности. Как вы до этого сказали, – творчески, функционально мы похожи. Хоть на словах вы и противитесь тому, чего здесь видите, но вас не может не притягивать сюда, кое-что щекочет ваше честолюбие и воображение. Не знаю, что вы видите во мне просто как в обычном человеке. Я говорю о том, чего у вас перед глазами. Вы сочинитель. А кто-то взял да и свершил на деле чего-то из того, о чем вы можете лишь написать. Когда вы с Ксеньей Николаевной гуляли в парке, разговор у вас не заходил на эту тему? Вы ведь то и дело на нее ссылаетесь, она у вас авторитет. Не знаю, но могу предположить, чего она ответила.
— Да, она ответила почти что также. В другой раз я бы мог и согласиться с этим. Но то, о чем вы говорите, так глубоко засажено в сознании, что не найдешь истоков. Аналогично можно было бы сказать, что если человеку нравится бродить по лесу, то это говорит в нем атавизм от обезьян. И в этом обстоятельстве, скорее – в подозрительной догадке, что так может быть, вы вновь усматриваете неувязку, рассогласование?
Герман Поликарпович сделал над столом вираж руками, гмыкнул со страдальческим оттенком и привстал, желая, видимо, на этой ноте завершить беседу.
— Я имею в виду то, что для нас обоих будет лучше, если никаких противоречий и недопонимания ни у меня и ни у вас не будет. Хочу, чтоб вы об этом знали. Как-нибудь за рюмочкой вина мы еще продолжим этот разговор. А в этот раз спасибо, что не пожалели время, что разыскали меня и пришли.
Он пронаблюдал, как Тушин поднимается с неврастенического кресла и, опираясь на клюку, тщательно прихрамывая, передвигается к открытой двери... захохотав, догнал и, с шутками похлопывая по плечу, проводил до следующего выхода по лестнице.
— Вы чаще бы на воздухе бывали, а то, поди, сидите в четырех стенах, и пишите чего-нибудь.
— Думаете, я что я и здесь чего-то сочиняю?
— Ну, если уж не на бумаге, так в уме, так сказать, по свежему стаффажу. Неистощимая инерция профессии.
— Инерции бывают разные.
— Ну да, ну да. Простите, что я лезу со своими наставлениями. Но это от вас никуда не денется, оставьте хоть на время умственную канитель, не перегружайте организм. Природа-то, какая! Зимой здесь этого не будет.
Не полагаясь на его заботу, Тушин концом клюшки распахнул дверь в коридор.
— Спасибо за совет! Вашими молитвами на свежем воздухе мне, может, наконец, удастся разобраться в своих чувствах. Вы много рассказали в этот раз, подумать есть над чем. Надеюсь, до зимы я что-нибудь решу.
Расставшись со смотрителем и встретив перед поворотом коридора женщину в рабочем фартуке с узлом белья, он снова вышел на крыльцо. Природа, в самом деле, услаждала чувства гаммой запахов и красок, она шептала о суетности всего, что ей противоречило, шло от избыточных потуг рассудка; и в ее воздействии, как самолюбиво представлялось Тушину, был свой капкан, ловушка, казусный самообман. Он не отказался бы еще разок увидеть Ксенью или Ольгу: после затяжного и хотелось бы надеяться – последнего по уговору разговора со смотрителем нужна была моральная разрядка, ушат воды или глоток нектара. Чего из этого набора, с какой персоной сопрягалось, он теперь уже и сам не знал: обе девушки вне всяких аллегорий и уподоблений нравились ему; в душе он радовался им как проблеску лучей ненастным утром, а если умозрительно пытался раздеть, выставить одну как «свет» повыше, то заходил в тупик, терялся. Он думал и не представлял, к чему бы привели и как бы отразились на нем встречи со смотрителем, если ни Ксеньи и ни Ольги здесь не оказалось.
Бригады выездного сервиса перед фасадом не было, но от последних фраз беседы являлось ощущение, что те рассредоточились по парку вокруг дома и глядят, что он намерен делать. Решив взглянуть на место, где он прошлой ночью прятался в кустах, он нашел перед крыльцом тропу, которая извилисто шла в направлении поляны, и заковылял по ней. Может быть, для лучшей видимости ночью тропа перед крыльцом была посыпана песком с ракушечником, который далее заканчивался. Пока он шел, каждые три метра тропа ныряла под раскидистые, низко опускавшиеся ветви, а по бокам ее росла душистая цветущая трава; не удивительно, что он вчера впотьмах сходил с пути, сбивался. Когда из-за деревьев показался мощный тис, он понял, почему сегодня днем не мог найти то место. Тропа не выходила на поляну, перед кустом отцветшей, но густой сирени, она круто поворачивала и шла в обход лужайки с тисом. Тушин не был бы самим собой, если бы не захотел узнать, куда она ведет. Он был уверен, что долго идти не придется, и зашагал, скрябая по выступавшим корням своей клюшкой. Спускаясь под гору, таинственная стежка вывела его к постройке наподобие сарая для подсобного инвентаря, без окон. Обросший по краям репейником, домик стоял ниже уровня поляны, был всего на локоть выше человеческого роста, поэтому, со стороны лужайки развесистая крона тиса его полностью скрывала. Уголок был диким, неухоженным; было поразительно увидеть здесь такое запустение рядом с обустроенным красивым парком. Он обошел сарай вокруг. Дверь была с обратной стороны, и по потертой скобке ручки было видно, что ей часто пользовались. Пол внутри был земляным, рябивший утрамбованной щебенкой; другую половину занимал настил из плохо пригнанных досок. На нем стояла старенькая раскладушка со сложенным у изголовья одеялом, около нее – два стула и по бокам, на полках было в банках несколько свечей с отеком стеарина. Тушин поискал у входа выключатель, но электричества здесь не было, и ему пришлось оставить дверь открытой. Каких-либо предметов, которые могли бы указать на тех людей, которые бывали здесь, он не заметил: все было прибрано, чтоб не осталось никаких улик. Похоже, это было тем укромным местом, где Ксенья и Айфал тайком встречались и замышляли план побега. Смотритель то ли знал о месте их свиданий, то ли по каким-нибудь наметкам мог догадываться, что такое существует. Когда он вчера ночью так смотрел на тис, словно бы желал спилить тот, то видел, вероятно, это потайное гнездышко. Какие душераздирающие страсти должны были обуревать им, когда он и желал продлить свои обряды с девушкой и мучался от осознания того, что скоро все закончится и он останется один! Пробуя хоть что-то разглядеть в углах у тусклых стен, Тушин сделал еще шаг от двери, увидел скомканный листок и поднял его с пола. Тот был знаменательно пустым, как если б человек, собравшись что-то написать, вдруг передумал. Это было в духе женской эмоциональности: единственное, что выдавало принадлежность мятого клочка бумаги. В том, как эта пара вынужденно здесь встречалась, было что-то романтичное и архаичное, как выпадавшее из современной обстановки дома, словно из другого века. Аллюзия была занятной, прежде это ему в голову не приходило. Собравшись уже выйти, в раздумье он стоял у раскладушки, вид которой вызывал брезгливость, и, услышав шорох, вздрогнул.
— Привет! Я тебя не напугала? — раздался женский голос за спиной.
В дверном проеме была гибкая фигура в обтягивающих серых джинсах и в зеленовато-клетчатой рубашке. Волосы ее были взъерошены. Сдвинувшись не шаг, поближе к ослепляющему свету, Тушин сразу не узнал ее. Это была Ольга.
Глава 14
Девушка была сама напугана и во все глаза смотрела на него.
— Я думала, ты слышал, как я каралась за тобой, поэтому решил укрыться здесь, чтоб нас никто не видел, — дрожащим голосом произнесла она, все еще стоя перед дверью и не двигаясь. — Ксюша отговаривала меня делать это. Но она тоже думает, что если со своим дружком уедет, то оставаться тебе здесь нельзя, опасно. Вот. Так что я решила вывезти тебя отсюда. Она мне объяснила все и про это место рассказала, так, на всякий случай. Я хотела незаметно на второй этаж подняться. Но тут повсюду бродят эти женщины, уборщицы. Так и пришлось в деревьях прятаться, ждать пока ты не появишься. Сначала я стояла за березой возле правого крыла. Оттуда было видно весь фасад и этих женщин с метлами и граблями. Я думала, что их уборка никогда не кончится, и все ждала, когда ты выйдешь. Но после поняла, что от крыльца меня заметят; нашла укромный уголок в кустах...
Переступив порог, она остановилась, – не отрывая пламенного взгляда, сделала еще полшага и с жадностью поцеловала его в губы.
— Ты на меня не сердишься?
— А для тебя сейчас так важно это? — наскоро обрел дар речи Тушин. — Если бы тебя здесь кто-нибудь заметил, опасность после угрожала бы тебе. Смотрителю я нужен, мне он ничего не скажет. Но двойной побег по сговору может его чрезвычайно огорчить, унизить, ущемить достоинство хотя бы в глазах Фрола. Сколько ты была здесь? К самому крыльцу не подходила? Насколько ты уверена, что тебя никто не видел?
— Уверена. Я сюда не по дороге шла, а рядышком, тропой в кустах. И здесь, когда пришла, все время за ветвями пряталась. Если бы меня заметили, давно бы уж поймали и изобличили как лазутчицу. У них тут паранойя, боятся, если слух пойдет, прикроют эту лавочку и все их ассамблеи. Ксюша говорит, что сунула тебе под дверь записку с моим телефоном. Ты получил ее?
— Да, получил. Она была написана губной помадой. Это, что, твоя помада или общая для аналогичных случаев?
— Нет, не моя. А почему не позвонил?
Сделав шажок в сторону, девушка пошарила глазами по сараю и при виде раскладушки хмыкнула.
— Да, милое местечко, ничего не скажешь! Зато уж при свечах.
Она была в ударе, старалась выказать такую же браваду, как и день назад при их знакомстве. Но от своего удачно завершившегося приключения была возбуждена и, кажется, сама не сознавала, что говорит и делает. Не отпуская Тушина, она намеревалась, было, сесть на стул, потом, горя глазами, сделала движенье к раскладушке... Но он остановил ее.
— Сейчас не время, ты ведь не для этого приехала? Никто тебя изобличать не будет, наоборот, примут с распростертыми объятиями, да еще за стол посадят. Последствия потом возникнут там, где ты их и не ждешь. Не сомневайся, я очень рад тебя увидеть. Ведь, если помнишь, мы хотели провести весь день вдвоем? Жаль, что ты напрасно рисковала.
— Почему напрасно?
Тушин обхватил ее за талию, та была упругой как лоза, влекущей и податливой.
— При всем своем желании я не могу уйти с тобой. Во-первых, тебя все же мог здесь кто-нибудь заметить. И тогда ответственность за то, что ты сюда тайком проникла и подсматривала, будто бы хотела разузнать, чего твориться в этом доме, ляжет на тебя и на твою подругу. А во-вторых, я хочу уйти отсюда той дорогой, которой и пришел, через калитку перед домом и дальше, через лесопарк. Не буду объяснять чего да как, но мне так надо.
Чувствуя его ладонь, Ольга закивала головой, но не сдавалась.
— Думаешь, я не пойму, если ты чего-то скажешь?
— Думаю, поймешь. Но не хочу тебя пугать. Последствием твоей затеи, если она вскроется, может быть чего угодно. В распоряжении смотрителя несметные возможности по этой части. То, что ты предприняла, весьма опасно. Потом, как встретимся еще, так расскажу.
— Как встретимся еще? Но я сейчас приехала. Ты, что, совсем уж больше ничего не хочешь?
Щеки девушки зарделись, она и понимала неуместность своего желания, и не могла в два счета справиться с собой. Не зная, как уговорить его, любыми средствами ей надо было убедиться в том, что она приехала не зря. Одной рукой держа ее за талию, чувствуя, как льнет она к нему, и, упираясь клюшкой в пол, Тушин пробовал сосредоточиться, не заострять внимание на отвлекающих деталях.
— Дело не в моем желании, не в том, что я утратил интерес к тебе. Своей отзывчивостью, сердечной чуткостью к тому, чего со мной случилось тут, ты все показала. Но не сейчас, не здесь, у нас нет времени. Ксенья говорила тебе что-нибудь еще?
— Да. Билет на самолет у них на завтра. Она переживает за Айфала, не знает, под каким предлогом он сумеет улизнуть отсюда. Еще она сказала, что у тебя мистические представления о том, как ты оказался в этом доме, и чтобы я тебя особенно не слушала. Знаешь, а ведь она была права, что ты откажешься. Ей-богу, от того, чего она сказала, крыша едет! И ты еще добавил. Какая разница, какой дорогой ты уйдешь?
Тушин чувствовал, что исчерпал едва не все возможности переубедить ее. Она хотела много больше, чем просила. Но поддаваться льстивым уговорам, чтоб вместе с ней сейчас уехать, чревато было новой неурядицей в душе и неприятностями.
— Это так запутано, что в двух словах не объяснишь. Возможно, если б ты была не так возбуждена...
— Не так возбуждена? А как еще могу я себя чувствовать после того, чего услышала?
Ольга отстранилась и передвинулась на месте; она была еще захвачена своей идеей умыкнуть его отсюда и ни в какую не желала уезжать одна.
— Я могу и так понять, чего ты скажешь. Ты же ведь не думаешь, что я приехала за тем, чтобы заняться тут с тобой любовью?
— Не думаю. Хотя ты так ведешь себя, что эта мысль приходит в голову.
— Ну, у меня это на нервной почве, не придавай значения всему, чего я говорю. Да, признаться, что было у нас ночью, мне понравилось, я б не отказалась это повторить. Но я – о тебе, о том, что мне сказала Ксюша. Значит, ты считаешь, что это – что-то вроде сна и, если ты очнешься, то мы уж больше не увидимся?
Более всего Тушин не хотел ей лгать или кривить душой, чтобы после оправдать себя в своих глазах шагом целесообразной легкости и благоразумия, чего обыкновенно совершалось в жизни полубессознательно. Он видел, что в ее намеренье тайком сюда пробраться ей двигал не рассудочный поверхностный мотив, а интуитивное желание его спасения, освобождения от всех соблазнов этого вместительного дома и от самого себя, спасения его больной мятущейся души. Она не верила, что это нереально, и вместе с тем боялась, что он сделает чего-нибудь не то, такое, что нарушит их совместную идиллию, и они больше не увидятся. Вопрос «зачем?» он опускал. Но это было самым главным в ее сердце.
— Так это – сон? Чего ты замолчал? — спросила Ольга.
Не выпуская ее, Тушин думал что ответить, чтоб она поверила.
— Надеюсь, это не относится к тебе, ты же вот приехала, увидела меня? Выходит, все пока реально. Да, мне хочется очнуться от того, чего я вижу здесь, стряхнуть это с себя как наваждение. Поэтому я и хочу пойти по той дороге, что и раньше. Там, словно бы осталась моя память, осколок некоторой утраченной действительности, если я это не выдумал. Уж как случиться, так и будет. Но что бы ни было, ты не рассматривай это как нежелание еще раз встретиться с тобой. Даже если и случится так, как я сказал, в мыслях ты останешься со мной, такие сны запоминаются.
С умыслом сгущая краски, он добивался только одного, чтобы она прониклась состоянием опасности, больше не задерживалась здесь. Пылкая, охваченная страстью по памяти о прошлой ночи, сейчас она об этом не задумывалась, но после могла сильно пожалеть.
Выслушав, она мотнула головой, опять прильнула к нему и поежилась.
— Я не хочу, чтоб это было только в мыслях!
— Я тоже не хочу. Но если мы еще протянем время, мое отсутствие заметят, хватятся и в ходе поисков найдут тебя. Придется объясняться, а это не к чему хорошему не приведет. Так что, пока нас вдвоем никто тут не застукал, тебе следует безотлагательно уехать.
— Ты так говоришь, что мне становится чего-то страшно, — взволнованно сказала девушка. — Если это... сон? Не знаю, чепуха и всё. Мне кажется, сном было то, чего я видела вчера на этой ассамблее, а то, что было у нас ночью, – полной явью. Но ты не думай, я не имею в виду только, что у нас в постели было, я по всему сужу. Не понимаю, как ты здесь останешься один. Ксюша-то уедет, шум поднимется.
— За меня не беспокойся. И неважно, что это такое, хотя, на мой взгляд, лучше, если б это было сном. А если это – явь, то страшно будет, если ты останешься. До поляны дойдем вместе, мне будет так спокойнее.
Глаза у Ольги загорелись.
— Это ты, чего, переживаешь за меня?
— Переживаю. А дорогу дальше ты найдешь?
Ей было мало голословных уверений; задравши нос, она увидела чего-то у него в глазах и вроде бы немного успокоилась.
— Обратную дорогу я найду, Ксюша мне нарисовала план всех тропок и дорожек, я его запомнила. Но если бы ты только знал, как мне неохота уходить! Боюсь, с тобой чего-нибудь случится.
— Больше того, чем случилось, вряд ли уж произойдет. В том же, что касается тебя...
— Меня? А ты, что, по другую сторону?
— Нет, и я по ту же сторону, в этом я не разделяю нас.
Глядя на него, Ольга сделала волнительный каприз фигурой и губами.
— Тогда, выходит... Ты разобрался в смыслах и задачах?
— Разобрался.
— Точно разобрался?
— Точно.
От беглого обмена репликами в душе у каждого осталась недосказанность. Также как и Ксенья перед лестницей, когда они прощались, Ольга интригующе и чуть недоверчиво смотрела, оценивая степень этой недосказанности. Но все же рассудила, что с выяснением их отношений следует до лучших пор повременить.
Оба друг за другом вышли из сарая и гуськом поднялись по тропе. Девушка шла первой, и все время оборачивалась, показывая в прорезь ветвей бледно крашенные губы. Но Тушин делал знаки, чтоб она молчала. Перед кустом сирени, где цеплявшейся растительности было меньше, он помог ей выбраться из зарослей. Она трусцой пересекла лужайку, махнула на прощенье и как лесная фея скрылась в гуще листьев.
Немного подождав, он в том же месте кое-как продрался через ветви на поляну и по ухоженной дорожке вышел к дому. Вместе с Ольгой их никто не видел. А вот если эти женщины заметили тут девушку одну и в отсутствии Айфала доложат самому смотрителю, тогда все завтрашние планы могут рухнуть. Герман Поликарпович наверняка захочет расспросить, о чем они вчера беседовали с Ольгой, и чего доброго может срочно вызвать сюда Ксенью. Тогда полумистический сюжет с одним центральным персонажем мог превратиться в подлинную драму. При видимом благообразии его взаимоотношений со смотрителем анализ ситуации попахивал дымком... Но перед фасадом было все спокойно, женщины, должно быть, занимались стиркой и уборкой внутри дома; а распоряжавшейся работами Айфал еще не возвратился. Остановившись у крыльца и предполагая, что Ольга к этому моменту находится уже на полпути к шоссе, Тушин продолжал раздумывать, строя всевозможные догадки. Фрол был чистосердечен, предан, но болтлив. В тех случаях, где надо было проявить дипломатическую выдержку и гибкость, смотритель больше доверял Айфалу и потому тем тяжелее ему будет так внезапно потерять того. Если б Герман Поликарпович подозревал о тайных планах этой пары, то он по-всякому предпринял бы уж что-нибудь, чтобы воспрепятствовать побегу. Но по разговору с ним и по тому, что он отправил своего помощника к соседям улаживать какой-то инцидент, было непохоже, что он чего-то знает. Фрол из логической цепочки выпадал; цепь рассуждений замыкалась на Айфале, который был детально посвящен и в планы Ксеньи и в тоже время ведал здесь служебными делами. После выяснения мотивов и последствий того злоключения, которое имело место у соседей, пойти обратно тот был должен через сад. Тушин рассудил, что если перехватит его по дороге и как-нибудь, попробует предупредить, то отвратит беду, которая могла грозить и самому Айфалу и двум девушкам. Он не был альтруистом, но наряду с тем и не преувеличивал опасности. Если это было то, о чем он с недоверьем думал, – что все происходящее хоть в малой степени было создано его воображением, больной спиралью внутренней реальности, тогда за результаты отвечал он сам. После бегства Ксеньи и Айфала он мог бы под шумок, без риска, что его увидят, запросто уйти отсюда. Но Ольга со своим приездом перевернула все вверх дном. Она тут пробыла не меньше часа, поэтому еще не факт, что ее перебежки под деревьями остались незамеченными. А оставаться здесь еще на день или портить отношения с местным прокуратором он не рассчитывал. Была еще одна причина для тревоги. Из разговора с Фролом выходило, что Герман Поликарпович своими отработанными методами может вместо Ксеньи закабалить здесь Ольгу. Узнай он о намеченном побеге и вовлеченность в эти планы Ольги, он мог сыграть на чувствах всех троих и предложить тот вариант, который бы его утроил. Пусть Ольга не была наделена «магическим» воздействием на водоемы и не смогла бы исполнять во время их обрядов ту же роль, что Ксенья; но для достижения психоделического результата в совместной процедуре перед тисом нужен был лишь бессловесный чувственный экстаз. Ольга с ее пылкими глазами и губами в этом плане даже больше подходила. Она была податливей и сексапильнее своей подруги. И мыслимая сцена на ночной поляне с участием обоих выглядела скверно... На этой точке рассуждений он остановился. Возможное развитие сюжета было чересчур закручено, почти что нереально. Но чувство было нехорошее.
Соображая, чего можно предпринять, он постоял еще перед крыльцом и зашагал вдоль дома к саду. С целью или нет, но шедшие рядами, как нарисованные правильные елки и колючая ограда барбариса были высажены так, что от крыльца нельзя было увидеть, чего творится и находится за ними. Вся территория у дома была, как преднамеренно разделена по своему предназначению: парк для просветлявших размышлений и гуляний, а сад для фееричных наслаждений и земных утех. Проход сюда был только в одном месте. Тушин миновал его, прошел дорожкой между слив и вишен и, подойдя к розарию, свернул через газон в цветочный домик, где можно было незаметно подождать Айфала. Он был заранее готов к своеобразному воздействию лиан глицинии с магнолией, что так внезапно ощутил до этого. И верно, едва лишь он вошел, как обоняние пленил пьянящий аромат, стоявший в воздухе под решеченным перекрытием. Скамейка тут была всего одна, он сел и, поворачивая в руке клюшку, старался каждую секунду ощущать ее, не поддаваться тонким одурманивающим запахам. Пункт для наблюдения за частью сада был хороший. Отсюда сквозь сплетения ползущей по каркасу домика глицинии было видно и дорожку и краешек калитки у кустов акации и обе клумбы с розами. Поглядывая на идущую меж цветников дорожку, чтобы своевременно заметить появление Айфала, в какой-то момент времени он все же потерял связь с настоящим, увлекся и задумался, невольно представляя, что находится здесь с Ольгой. Прошлым вечером она ведь так упрямо добивалась этого, звала его сюда. Ну, чтобы поцеловаться, это ясно. Но что еще могло таиться за ее желанием? Уединиться вместе с ним и ощутить, что ощущает он? Возможно, что когда она до этого была здесь с Ксеньей, то та могла ей что-нибудь сказать, определенным образом настроить. Или же она сама почувствовала то, что трудно передать словами, и это было тем, чего она лелеяла в душе, давно желала? Действительно, ее подруга облюбовала этот домик неслучайно. Словно бы вобрав в себя стремления всех побывавших тут людей, это место было, как наделено нематериальной вещей властью над рассудком и соблазнами, одаривало красками и запахами, мягко окружало своей аурой и делало, чего ни пожелаешь, легкодостижимым, сбыточным. Вместе с чувством некой нереальности происходящего Тушин ощущал это воздействие, пробовал отвлечься от химеры здешних отношений; и его не покидала мысль о двух подругах. Да, не все, о чем он думал, развивалось как по писаному. И все-таки сегодня днем ему хотелось еще разок увидеть Ольгу, и она пришла. Значит, даже в этой обстановке что-то от него зависело. Может статься, что и в прошлый раз она звала его сюда никак не для того, что лезло в голову, с чем по простоте душевной связывался ее образ, к чему он более всего привык. Думая об этой девушке, он ясно видел ее рядом. Сидя как бы тут же, на скамье, она не спрашивала ни о чем и не подставляла ему свои губы, держала его за руку, словно бы боялась выпустить и потерять. Она была и как сестра и как любовница и как охранявший его ангел. И вот, через одно мгновение также как ее подруга уже парила вместе с ним высоко в небе. Они летели над изумрудно-яхонтовой кроной лесопарка, над глянцевитыми озерами с застывшими фигурками людей, над каменистым капищем с «нечистой силой», где были миловидные девицы в кружевных передниках; и после – над тем морем, которое он должен пересечь. «Нет разницы, чего и как мы делаем, – будто шелестевший ветерок шептали ее губы. – Ты твердо должен знать одно: зачем?» И эхо вторило: зачем? зачем?.. Как от эманаций и вибраций окружавшей флоры Ольга материализовалась, то ли уж и впрямь летела обок с ним, то ли это говорили его мысли. «А как же Ксенья? – спрашивал он у нее. – Ведь даже и сбежав с Айфалом, она будет одинока». Но Ольгина душа заведомо уж знала все, чего он спросит и захочет. «Ксюша указала тебе направление, она не пропадет, не беспокойся за нее. А я останусь до конца с тобой». – «До самого конца?» – «Да, пока ты не очнешься». – «Пока я не очнусь? И что тогда?» – «Когда это случится? Ну, тогда уж сам решай!..» Время как остановилось, он ощутил смертельный холодок перед неведомым, куда так опрометчиво стремился, заранее уж зная, что придется нелегко. Но чей-то голос говорил, что истинная смерть – не в невозможности чего-то сделать, не в преодолении своей природы, а в том животном страхе, который точно нищий попрошайка у порога как всегда канючит, просит спасовать и сдаться. Он не собирался раньше срока хоронить себя; но оттого что он задумал, это выглядело чем-то вроде эпитафии... Хотя он и сопротивлялся натиску цветов, для стойкости покручивая свою клюшку, но благоухание магнолии с вкраплением жасминовых тонов глицинии все-таки подействовало на него, расширило границы допустимого в воображении; видение чувствительно прошло сквозь мозг и ослепило. Казалось, что они еще парят вдвоем и разговаривают, когда из-за решетки домика выплыли две женские фигуры в строгих черных платьях.
Это уже не было художественным вымыслом и галлюцинацией. Нежданно появившись в поле его зрения, девушки ходили перед клумбами и, наклоняясь, что-то в них искали. Зрительная перемена была до того разительна, что он не сразу же пришел в себя, и колебался, стоит ли до срока покидать свое укрытие. Стряхнув оцепенение, он все же встал, проковылял до входа с бело-розовой фатой магнолии и, еще чувствуя кружащий голову дурман, вышел из цветочных арок.
Прелестницы увидели его, переглянулись и с любопытным выражением замедлили перемещения у клумб. Лицо блондинки с сильно поведенными под цвет морской волны глазами, которая работала над клумбами секатором, было Тушину знакомым. В руках второй, которая стояла, павой изогнувшись вбок, был пучок свежесрезанных роз.
— А, насколько понимаю, господин писатель? — произнесла она не то кокетливо, не то насмешливо. — Простите, что нарушили ваше сакральное уединение. К вам здесь приходит ваша муза?
— Его Сергей Михайлович зовут, — ответила вторая. — А это – Дарья Алексеевна, моя подруга. Но можно и без отчества, здесь никто не слышит. А как зовут меня, вы не забыли?
— Нет, не забыл, — ответил Тушин. — Я помню, вас зовут Кларисса, вы вместе с вашим кавалером ко мне на ассамблее подходили.
— Сразу видно, что писатель, слово-то, какое откопали! — хихикнула Кларисса. — Кавалеры в позапрошлом веке были, а этот, забыла уж как звать его – обычный шалопай и... — Она со смехом повела зрачками на свою подругу и произнесла ядреное похабное словечко. — Вас не заводит, когда девицы перед вами всё своими именами называют? На некоторых это как виагра действует. Коли хотите, так мы можем и проверить.
— Если хочешь, проверяй одна, — сказала Дарья. — Тебя, чего, так искушает его клюшка?
У Дарьи были грустные глаза и завитые под овечью шкурку волосы, из-за чего она сама была похожа на овцу. Обе были в джинсах и в разноцветных кофточках: на Дарье была бежевая с сердцевидным вырезом, а на Клариссе синеватая, глухая.
— Издали мне показалось, что на вас обеих траурные платья, — разглядывая их туалеты, сказал Тушин. — Я знаю, что Айфал пошел на вашу территорию, чтобы разобраться со вчерашним происшествием. Вы его не видели?
— Он вместе с нами возвращался, но его соседи задержали, — ответила Кларисса. — Вам показалось, что мы обе в трауре? Хм! А ведь могло бы быть, если б его из петли не вынули. Я о муже Дарьи говорю. Ну, это уж она его так называет, они еще не расписались.
— И что? Он мне кольцо уж подарил. Если б я пошла с ним в этот раз, так ничего такого не случилось бы. Нагляделся тут на малолетних потаскух, чего-то, видно, еще по дороге принял, и решил повеситься.
— Думаешь, у Свана это в первый раз? А как он за кулисами в петлю залез? Спасибо та гнилая оказалась. Быстрей роди, глядишь, его это проймет.
— Знаете, со Сваном, если это тот, о ком вы говорите, я разговаривал прошедшим вечером, — заметил Тушин, недоумевая, что они тут делают. — Он показался мне вполне уравновешенным. Не верится, что так случилось.
Кларисса плотоядно хрястнула секатором в руке.
— Ну, это Дарье выскочить за музыкальную звезду приспичило, чего-то она в нем увидела. А так у нас тут все в свободных отношениях. Полное анатомическое разнообразие. Да сердца малость не дотягивает, но тоже ничего, приятно. Ну, а родить всегда успеешь.
Ее подруга улыбнулась, показывая ряд фарфоровых зубов.
— Ты своим секатором можешь вызвать обморок у нашего писателя. Вы не пугайтесь, — сказала она Тушину. — Это она шутит так. Я хоть не была на прошлом вечере, но мне о вас рассказывали. Говорят, вы все с какой-то милой девушкой сидели, не из наших. Жаль, что я сама там не была, с писателями я еще ни разу не общалась, а хотелось бы. Ну, чтобы узнать, как книги пишут.
— Знаю я, как ты общаешься! — с нажимом вставила Кларисса. — Он так до сих пор бы и ходил с распухшим членом.
— Да ладно, перестань! Месье писатель должен быть утонченной натурой, а у таких людей могут быть другие представления. Ввиду ночного происшествия господин смотритель милостиво разрешил нам срезать десять роз на этих клумбах. Такие только здесь растут. Мы втроем хотим отпраздновать со Сваном его воскрешение. А вам какие больше нравятся, красные или фиолетовые?
Тушин по причине некой невменяемости обстоятельств находился в замешательстве. Слух о том, что он в ближайшем времени войдет в число завсегдатаев на регулярных вечеринках, за день разошелся по округе. Дарья неслучайно называла его «нашим».
— Десять роз мне еще не приходилось никому дарить, от положения зависит. Но я, пожалуй, предпочел бы белые.
— Вот видишь, если он так говорит, а у него как пить дать есть на это вкус, давай еще три белых срежем.
Окинув Тушина скользящим взглядом, Дарья забрала секатор у Клариссы и оживилась так, что он на шаг посторонился. Девушки опять склонились над цветами; копошась и выбирая лишь махровые цветки, срезали еще три розы, включили их в число других и с выражением самодовольства встали по бокам от Тушина.
— А вы не желаете сегодня вечером присоединиться к нам? — ласково спросила Дарья, перебирая в руках розы, хлопая ресницами и обнажая белый ряд зубов.
— Больше никого не будет, думаю, не пожалеете, — авансом промурлыкала ее подруга.
Тушин сделал твердый росчерк в воздухе своей клюкой.
— Спасибо. Свану передайте от меня привет. Но сам я, к сожалению, придти к вам не смогу. У меня уже назначено свидание.
— О, у вас тут с вашей музой шуры-муры? — сверкая маслеными глазками, сказала Дарья. — Ладно, мы как будем выпивать, и вас помянем. Отличного вам вечера... И не переусердствуйте там с этой музой, а то она вам больше ничего не даст!
Не в такт повиливая бедрами и перебрасываясь острыми словечками две разомлевших барышни направились к забору. Тушин думал, что они вот-вот оглянутся, увидят его трость и снова рассмеются. Был ли у них, в самом деле, траур или нет, но, кажется, своим оторопевшим видом он приподнял настроение обеих. Когда они уж подошли к калитке, та открылась и перед ними появилась жилистая стройная фигура шедшего с той стороны Айфала. Девушки сказали ему что-то и проследовали дальше.
Стоя возле клумбы, Тушин подождал, пока Айфал не подойдет. Тот был в своей повседневной форме и со следами пота на груди косоворотки.
— Весь день сегодня сумасшедший! Запарился из одного конца в другой ходить, — сказал он, поздоровавшись. — Давно вы здесь? Две этих мамзели к вам не сильно приставали?
— Нет, все обошлось.
— Одну из них я как-то на ночь тут оставил, самостоятельно идти была уже не в состоянии. А как до комнаты донес, опомнилась, вцепилась и не отпускала. Стоит разок спуску дать – живьем съедят и ничего потомству не достанется!
Вид у парня был усталый, но глаза светились; перед намеченным отъездом внутренне он как возрос в свободе самовыражения, сбросил ярлычок служебной бдительности.
— А вы уже мечтаете обзавестись своим потомством?
— Ну, это женщины мечтают. Моя ответственность не в этом. Известно, с растленными и сам растленным станешь. Я только это и хотел сказать. Герман Поликарпович их приючает, – понятно, у него своя политика, хозяйская. Я не в претензии. Да мне и Фролу камушки и плевелы все чаще достаются. Зрительной перспективы не хватает. Я говорил смотрителю. Но он сказал, что золото дается потом. Вот я и потею.
Тушин думал, как осторожно подвести его к тревожной обоюдоважной теме.
— Я сегодня был в подвальных помещениях. Герман Поликарпович показывал ваш штаб. Фрол вывел на экран то место подле озера, где я сидел, прежде чем отправиться сюда. А также показал еще два места, перед которыми есть камеры. Насколько понимаю, работа здесь у вас поставлена с размахом. Слово лишнее сказал или сделал что не так, сам за это и расплачивайся. Я имею в виду заболоченный участок после дамбы. Но есть ведь и другие, куда лучше не соваться или уж помалкивать, когда идешь там.
Парень вопросительно взглянул, но от переспрашивания воздержался. Тушин это зафиксировал, не зная, впрочем, правильно ли понял он намек. И оба зашагали по дорожке.
— Герман Поликарпович сказал, куда он вас отправил. С Фролом они разошлись во мнениях по этому вопросу. Я понимаю, это дело не мое. Но может быть, вы скажете: случилось что-нибудь ужасное?
— Вам лучше у хозяина об этом спрашивать, — с паузой сказал Айфал. — Не то чтобы секрет, а так. Не видя целиком всего на протяжении всех лет, что я провел тут, можно сделать преждевременные выводы. Да, я тут уже давно, привык и ничему не удивляюсь. А вы – писатель, у вас широкое воображение, вы можете чего-нибудь не то представить.
Но если Тушин что-нибудь хотел, от него было непросто отвязаться.
— Так что же этот музыкант, – мы разговаривали с ним на вечеринке, – он вроде как не до конца повесился, воскрес?
Глядя себе под ноги, Айфал изобразил суровость на лице. Тема была то ли под запретом, то ли он и сам не знал, чего ответить.
— Ну, если вам так хочется, считайте, что воскрес.
Прикидывая, как прозвучит вопрос, и сколько им еще осталось до крыльца, Тушин, опираясь на свою клюку, пробовал использовать ее как тормоз.
— Я вот из-за чего об этом спрашиваю. До этого я был в цветочном домике. Возможно, на меня подействовал дурман растений. Но мне показалось, что девушки нарезали букет из роз не для того, чтобы отметить чье-то исцеление или воскрешение, – как не называй это, – а на поминки или похороны. В первую минуту мне даже померещилось, что они одеты в траурные платья.
Айфал помешкал, прежде чем ответить; в угоду Тушину умерил шаг и почесал под вымокшей косовороткой грудь.
— Вообще-то я не должен обсуждать такие темы с вами. Герман Поликарпович сейчас к вам расположен, а чего будет дальше, я не знаю.
— Думаете, все может враз перемениться? — поддел его гордыню Тушин. — А разве вам не все равно, что будет дальше? Не век же вы здесь будете? Встретите какую-нибудь обаятельную девушку, полюбите ее, да и уедете. Конечно, я вовсе не хочу этим сказать, что вы откроете секреты, расскажете кому-нибудь о том, что видели и слышали из чьих-то уст. Мали ли что люди говорят? И вам же может быть от этого несладко, да и никакого проку нет.
Айфал повел бровями как зверек, который на ходу принюхивается к следу. В сделанном вступлении он вроде что-то заподозрил, но сделал вид, что не придает значения такой ремарке.
— В жизни все бывает, это верно. Что ж, если вам так хочется... Есть такие вещи, о которых прямо тут не говорят, не принято. Публика своеобразная, надо лучше знать ее.
— На прошлой ассамблее я уже заметил это.
Парень поглядел куда-то меж ветвей и фыркнул.
— То, чего вы видели, так это только как хлопушка с конфетти. А под ней такое, коль уж без утайки, что и в кошмарном сне не каждому привидится. Ну, скажем, прежде чем отпеть покойника, некоторые из местных фавориток с ним в постель ложатся.
— В постель с покойником? Зачем?
— Ну, чтобы еще разок обнять и попрощаться. Но они не только обнимаются. Поди, уж от пресыщенности все утехи надоели, желают поострее что-нибудь.
Тушин ожидал услышать какие-нибудь грязные подробности о том, чего творится в этих латифундиях, и все же был ошеломлен.
— Из ваших слов гротескно жутковатый образ складывается. Я видел, что они выделывали в прошлый раз. Но то, что вы сказали, это уж за гранью! Я не такой поборник строгой нравственности. Но вы своим рассказом подбросили в костер соломы. В художественной прозе еще можно отыскать аналогичные примеры. Но в жизни я не слышал, чтобы люди делали с усопшими такое. Невольно возникает мысль: сами-то они хоть живы? Или представляют, что все еще живут?
— Ну, может быть, они так любят.
— И что же это за любовь? Стремление взглянуть за окоём, проникнуть в таинство загробной жизни? По их манере поведения уж никак не скажешь, что они религиозны.
— Да, они и в этой жизни все имеют. Религия тут не при чем, но в силу магии они все верят: разные там привороты, отвороты, заговоры... Уж, чего есть, то есть. Я видел, как одна местная красавица умершего мужа в гробу целовала, брюки с него приспустила, в одной руке зажженную свечу держала, а другой рукой пыталась оживить. Ну, как она это при его жизни делала. Такой у них тут колер. Когда они сюда переселяются, так держатся все вместе, едят и пьют одно. Не знаю, может, есть какой-нибудь микроб, который в этом месте так на психику воздействует. Вы же вот сказали, что как посидели в домике с цветами, так тоже под дурманом вышли.
— Я назвал это дурманом образно. До этого я там бывал уже. Благоухание цветов будит во мне чувства, никак не связанные с тем, о чем вы говорили. Ну, красноречиво выражаясь, их можно было бы назвать возвышенными, что ли. Они зовут меня в дорогу, к дерзким начинаниям и к покаянию, не знаю, как это точнее передать. И все же думаю, что многим людям покаяния перед своей душой как раз и не хватает.
— Покаяния перед собой? Вы говорите как пророк.
Тушин сделал вид, что он польщен.
— Ну, насчет пророка это уж неправда, преувеличение. Но я все думаю о том, что вы сказали, это ведь относится едва ли не ко всем, в какие бы одежды люди не рядились. Знаете, плюгавая дурная мистика – не то, чего приходит в виде магии ума, а то, чего при помощи ума становится абсурдом.
Приостановившись, парень изумленно посмотрел и снова зашагал.
— Да, лихо закрутили! Ксенья Николаевна мне тоже что-то в этом роде говорила. Но тот микроб, коли он есть, наверное, на всех по-разному воздействует, — упрямо гнул он свою линию. — Я предполагаю, что наши гости тоже в этом домике бывают, когда уж после вечеров в свои хоромы возвращаются. Сван тоже вчера мог зайти туда. Но это всего-навсего моя догадка, – я вам ничего не говорил!
Хотя конец тирады звучал мрачно, при упоминании о Ксенье его лицо – как из печной трубы, на миг преобразилось, и он бессознательно ускорил шаг. До дома было уже близко. И Тушин поспешил воспользоваться случаем, пока не поздно.
— Знаете, мне кажется, что Ксенье Николаевне вы нравитесь, она высокого мнения о вас.
Айфал насупился; понятно, вопрос касался его личных отношений с девушкой, а он был вынужден скрывать это.
— Она вам, что, так прямо и сказала?
— Ну, я пришел к такому выводу по разговору с ней.
— По разговору?
— Да, когда мы виделись в последний раз.
Время уходило, и было непонятно, что творится в голове у парня. Уборщиц перед домом не было, но Айфал мог сам найти их, расспросить.
— Я вижу, вы устали за день, — сказал Тушин. — Но вам ведь предстоит теперь еще со службой клининга общаться?
— Нет, нынче они до пяти часов тут были. Да мне и не до них уже, хватило и того, что было.
Они прошли строй елочек в начале сада и вдоль фасада подошли к крыльцу.
— Я знаю, что вы с Ксеньей Николаевной в ее тайном месте были, — внезапно заявил Айфал. — Смотрителю она сказала, что до этого в ручье плескалась.
— Да, я нечаянно нашел ее. Она вам что-нибудь еще рассказывала?
— Нет, она сказала, что вы были с ней, и все. Герман Поликарпович об этом тоже знает.
— А вы не знаете, чего он подарил ей?
— Она сказала, что Герман Поликарпович ей подарил браслет из жемчуга. Он ей и раньше что-нибудь дарил. А почему вас заинтересовало это?
— Да так, обыденный вопрос. Я думал, что он подарит ей какую-нибудь книгу.
— Книгу? Почему?
По поведению Айфала можно было бы предположить, что он еще не знает, что завтра они уезжают. Боясь, что Герман Поликарпович по поведению помощника может догадаться о побеге, девушка могла бы сообщить об этом незадолго перед вылетом.
— Ну, книгу прочитал, да и на полку положил. А с драгоценностями девушки не расстаются. Я, впрочем, слышал, что жемчуг от ежедневной носки на руке мутнеет. Не знаю, увижу ли ее еще, но вы ей передайте, скажите, есть такие вещи, которые не стоит увозить из дома.
— Это, что, примета есть такая?
— Легенда вроде есть. Вы же ведь в легенды верите? Но и приметы иногда сбываются. Так уж передайте обязательно, даже если думаете, что вас это нисколько не касается. Желаю вам удачи. И будьте осторожны!
Айфал пронзительно взглянул. В одну секунду до него как будто бы дошло что требовалось.
— Да, в этой жизни всякое бывает! — сказал он более определенно, чем такая фраза означала.
И они расстались.
Тушин лестницей поднялся в свою комнату и, бросив клюшку на пол, растянулся на кровати. Кажется, он сделал все возможное, что от него зависело, чтоб эта пара завтра мирно улетела, и чтоб в связи с таким исходом не было побочных возмущений. Если Герман Поликарпович утром уезжает по своим делам, то о побеге своих подчиненных он узнает только к вечеру; больше они не увидятся. А со своим напарником Айфал уж как-нибудь договорится. Было бы неплохо, думал он, если бы и Фрол удрал отсюда. Тогда, глядишь, вся эта авантюра просочиться в СМИ и предприятие смотрителя прикроют. Для полного спокойствия ему хотелось бы перед своим отбытием поговорить и с Фролом, но тот из-за своей психической болтливости, которой прикрывался как щитом, был для делового диалога недоступен. Тушину был симпатичен этот парень, хотелось ему чем-нибудь помочь. И он прикидывал, как это можно сделать. Лишившись сразу двух своих помощников и Ксеньи, Герман Поликарпович окажется без рук и стимула; понадобится время, чтобы взамен найти кого-нибудь.
Фрол оказался легок на помине, в последний раз переступив порог с подносом, на котором также красовалась новая бутылка мальбека, он поклонился и был необычайно молчалив. Похоже, что смотритель сделал ему взбучку за излишние высказывания в местном штабе.
— Завтра вы себя обслуживаете сами, не забыли? — ревностно напомнил он, накрывши стол.
Поднявшись, Тушин оперся о спинку стула с еще одним пакетом, в котором было чистое белье.
— Нет, не забыл. Я смотрю, мою одежду уже постирали и погладили? Когда они успели?
— Ну, их тут много было. Все как полагается. Приятного вам аппетита! — Фрол снова поклонился, подождал кивка, что может быть свободен, и ушел.
Прежде чем поужинать Тушин сделал несколько кругов по комнате без клюшки. Хотя он все еще прихрамывал, нога не ныла при ходьбе, так что завтра днем он мог обойтись и без искусственной опоры. Перекусив, он сел на кровать, вынул из пакета все листы с наброском книги, перечитал, что написал до этого, добавил еще несколько фрагментов и сунул свои записи обратно. Перебирая в голове те дни, которые провел здесь, он пробовал перед своим отбытием немного заглянуть вперед, собраться с мыслями. Последняя глава вчерне им не была еще закончена, и это обстоятельство казалось символичным.
Фрол явился полседьмого, чтоб забрать посуду, и кроме как «желаю вам спокойной ночи» более не проронил ни звука.
— Ты, что, уж не заглянешь завтра и в столовую, чтобы посмотреть чего да как? — спросил перед его уходом Тушин.
Стоя уже у отрытой двери, Фрол с недоумением пожал плечами, зыркнул на валявшуюся у кровати клюшку и по-солдатски развернулся. Глядя ему в спину, Тушин всеми силами старался больше ни о чем не думать. Чтобы мысли не теснились в голове, он выпил бокал мальбека из дополнительной поставки и стал рассеянно смотреть в окно на быстро погружавшуюся в сумерки листву деревьев и выцветающее, в блеклых рваных тучах небо... Природа была самой заурядной и, сколько ни прислушивался он к самому себе, лиственные кроны как уснули, больше уж не ворожили, не нашептывали ничего. Пока он не сомкнул глаза, остаток вечера казался страшно длинным.
Глава 15
По сумме первых ощущений, которые, случается, не отпускают и коверкают потом весь день, следующее утро выдалось как невпопад невзрачным. Проснувшись, Тушин обнаружил против изголовья черно-белый циферблат часов, показывающих семь минут девятого, откинув одеяло, встал, сделал для разминки пару приседаний у кровати и с любопытством подошел к окну. Вокруг все также буйно зеленело, небо отливало кипенной лазурью, солнце из-за крыши золотило листья кленов... но в собственной душе было уныние как хлипкой осенью в распутицу. Психологически он увязал это с финальной частью своей миссии и с неокончательным, не полным завершением своей задачи, – реально или в голове, как ни понимай это. Да, вчерашняя беседа с Ксеньей не прошла бесследно, внесла свой вклад в сегодняшний настрой, как масла подлила в огонь. Состояние было дурным, как виделось, еще и потому что все происходящее вокруг за эти десять дней, хотя он и сопротивлялся этому, включало в качестве сознательного персонажа и его. Если б это был действительно сюжет его романа, то он распорядился бы судьбой героев несколько иначе, сделал бы их более активными, жизнелюбивыми и стойкими. За малым исключением все те, которых он успел узнать, пока здесь был, по его мнению, нуждались в этом. Особенное чувство, хоть по своим душевным устремлениям стояла выше и отличалась некоторым даром, вызывала Ксенья. Ее здесь больше не было и все-таки о том, сколько времени протянет она в паре с этим греком, не надо было длительно гадать. Как представлялось, эта девушка была обречена на то, чтобы дарить себя кому-то, может, даже горячо любить того, с кем быть при всем своем желании не может, всю жизнь жалеть об этом и оставаться одинокой. По крайней мере, вырвавшись на волю со своим любовником, она вкусит недостающую свободу, найдет себя в каком-нибудь занятии и возвращаться уж едва ли пожелает; ее прямой чувствительной натуре здесь было тяжело как в мутном омуте и тесно. Метафоричный образ Ольги за пару дней претерпевал в его сознании полярные метаморфозы: то она казалась не такой, какой предстала перед ним сначала, то – снова той очаровательной растленной девой, которая явилось к нему ночью, чтоб «спасти» его и ублажить свою потребность. Первая была ему гораздо ближе; но представлять ее в податливо-влекущей ипостаси было для мужского эго легче и сподручнее, проще потерять и отказаться, даже, безусловно, лицемеря себе в этом. Он понимал, что как уйдет, окажется вне этой обстановки, может безвозвратно потерять и то хорошее, что связывалось в его мыслях с этим образом. А вот кого он в самом деле не желал в ней потерять, – еще вопрос. Так незатейливо напоминавшая ему о прошлом, о неудачно оборвавшемся романе и о своих не состоявшихся мечтах и планах, была ли она только тенью Ксеньи, когда привиделась вчера в цветочном домике? Или эту тень, сознательную копию того, чего недостижимо, лепил вокруг нее самолюбивый разум? Лепил по памяти, как делал каждый раз, и внутренне противился, чтобы не брать ответственность за будущую жизнь, не утруждаться. Он задавал себе такой вопрос – и не хотел об этом думать. Обе эти девушки были, как дарованы, ниспосланы ему здесь; ниспосланы не провидением, а собственными грезами, утратами за прожитую жизнь и неотвязчивыми мыслями. А самые разумные из них умеют сделать так, чтоб вы их после долго вспоминали. Тут, как и в классическом романе, все зависит от какого-нибудь случая. Конечно, если этот случай внутренне причастен вам.
Заметив радужную брешь в унылом скарбе своих рассуждений, он ощутил, что его настроение улучшилось; вернулся на кровать и начал одеваться. Сунув ноги в джинсы, он вынул из пакета свою старенькую тенниску, выстиранную и поглаженную доброй невидимкой, и с удовольствием надел. Затем проверил, нет ли в телефоне новых сообщений. Но таковых не оказалось. Неугомонный Влад, удачливый посредник в делах литературной индустрии и его агент как позабыл о нем. Не зная, насколько это будет действенно, он удалил из электронной памяти любвеобильную депешу от того, сунул телефон под мятую подушку, от которой еще пахло Ольгиной косметикой, и, отгоняя связанные с этим запахом ассоциации, поднялся. В ванную он натощак отправился без клюшки. Хотя он и прихрамывал, но мог легко передвигаться без опоры. Как реквизит она была еще нужна, и он решил пока не расставаться с ней, – оставить у калитки, если вдруг придется возвращаться. Не то, чтобы он начал верить в мистику, но в самую последнюю минуту перед намеченным уходом могло произойти чего угодно. Произойти могло чего-то из того, о чем он с самого начала думал: где-то в недрах дома и его сознания была заключена как магнетическая сила, которая стремилась воспрепятствовать ему, во что бы то ни стало удержать здесь. Умом он в это чувство ни на грош не верил, но, положа руку на сердце, должен был признаться, что оно в нем есть. Звук лившейся воды из крана легким эхом отражался от голубоватой облицовки стен и разгонял патологический ход мыслей. Ванна, душ и раковины были общими, а двери в туалет с эмблематическим изображением асимметричных плеч и бедер. Если знаешь принадлежность частей тела, то не перепутаешь. С душой было сложнее. И когда он упражнялся с бритвенным станком, лицо зеркального субъекта в мыльной пене, было через меру жизнерадостным, хотелось хорошенько съездить по нему. Но ради справедливости следует сказать, что он такой позыв преувеличивал.
Вернувшись в свою комнату, он поднял с пола клюшку, опробуя, постукал ей по равнодушному паркету и то, опираясь на нее, то нет, направился в столовую.
Ковровая дорожка на ступенях заканчивалась в трех шагах от коридора, который в два колена шел вдоль здания; за первым поворотом была комната, где его осматривали в первый раз. Он заглянул в нее: покрытый простыней топчан у кафеля стены, и стол в углу под оргстеклом. Все как во врачебном кабинете, только на белесом топчане не было его, того тщедушного подавленного человека, как из позапрошлой жизни. (Но тут он вроде вновь слегка преувеличивал). Пройдя еще по коридору, он остановился у знакомой двери, припоминая, как они тут были с Ксеньей, вдогонку пожелал ей всяческой удачи и вошел. После отъезда службы клининга здесь все сверкало чистотой. У навесного шкафчика были на подставке банки и продукты в упаковках, которые любезно подготовил Фрол. Зрелищное приснопамятное действо, как тот занимался сервировкой, вызвало сейчас улыбку. Фрол на поверку был не так уж плох, да и весьма сообразителен; и все же, если лучше приглядеться, была какая-то природная заминка в этом парне! Немного похозяйничав, он сел за стол, сделал себе крепкий кофе и два бутерброда с ветчиной. Пока он ел, мелькало ощущение, что здесь еще кого-то не хватает. Место во главе стола и то, что справа, пустовали. Чего бы ни было, а легкая тоска по связи с тем, что некогда происходило, чему ты был свидетелем, присуща человеку. Разлука с тем, к чему успел привыкнуть, хотя бы это элементы обстановки, почти всегда сопровождается психической потерей равновесия. Элементы обстановки были те же; но из числа людей он знал, кого ему не достает. Конечно, это были Ксенья и ее подруга, хотя последняя при нем здесь не была. В пространстве его представлений и желаний, то есть, вписываясь в некоторый сюжет и занимая свое место в его жизни, они были настолько же реальны, как и символичны. Допустим, что пришло с глазами, с глазами и уходит; пускай порой бывает так. Но не у всех и не всегда. Это было просто импульсивной констатацией момента. Где спят и принимают пищу два помощника смотрителя, точно было до сих пор неведомо. Фрол говорил, что в этом же крыле, но этажом повыше им выделены комфортабельные комнаты и «все необходимое». От спальной половины для гостей коридор перегораживала запертая дверь, которой почему-то никогда не пользовались. Насколько Тушин знал, за ней были покои скрытного хозяина. Наверно оба парня почивали где-нибудь под боком от того.
Он уже заканчивал свой куцый завтрак, когда в дверь постучали, и на пороге появился Фрол в своей косоворотке. Тушин сразу же отметил его необычный вид, – и возбужденный чем-то и сконфуженный. Он был не обязан приходить без веской надобности, сам же говорил, что накопилось много дел; стало быть, запомнил, что ему вчера сказали, и у него проснулся интерес. Войдя, он бросил взгляд на полочку с продуктами и его глаза остановились на столешнице.
— Доброго вам утра! Все, что я припас, нашли?
Голос был как не его, слащаво-деревянный. Тушин рассудил, что если чем-то прошибить его служебную предупредительность, то он не будет мяться и скорей разговорится.
— Брось эти лакейские приемы, Фрол! Мы ведь перешли на «ты». Я понимаю, тебе нагоняй устроили за то, что ты разоткровенничался, когда показывал мне вашу технику. Но это не меняет наши отношения.
— Да вроде не меняет, — понуро согласился тот.
— Ну и отлично. Хочешь, вот, садись и тоже кофе выпей. Герман Поликарпович уже уехал, как я понимаю?
— Да, он рано поднимается, и с самого утра уехал. Я тут один, за главного теперь. Айфал пошел последний инцидент улаживать. По нашим данным там волнения не улеглись еще.
Фрол подошел к столу, поколебался для проформы и присел.
— С Айфалом мы случайно встретились вчера. Он кое-что мне рассказал. Не удивительно, что он опять пошел туда, — радуясь за изворотливость его напарника, ответил Тушин.
Было очевидно, что Фрол упомянул о том, что он сейчас один тут, не случайно и то, что он посетовал на большую самостоятельность Айфала, тоже было кстати. Как видно, тот решил подстраховаться, прежде чем отправиться в аэропорт, где его ожидала Ксенья. Использую свою служебную обязанность, он мог по уважительной причине мимоходом заглянуть к соседям, а своего напарника, стало быть, решил в дела не посвящать.
— Ну, если ты не возражаешь, чтобы уж не просто так сидеть, — промямлил Фрол.
Поднявшись, он нашел у шкафа чашку, налил в нее кипятку из чайника и тоже сделал себе кофе. Присев, он положил на край стола ладони, взглянул на Тушина и торопко добавил в чашку молоко из принесенного пакета.
— Пустой он горький, так вкуснее, — прокомментировал он свои действия. — А что тебе Айфал сказал?
Он пробовал держаться как обычно, но немного нервничал. Причина, по которой он пришел сюда, видимо, была важнее, чем загруженность работой, на что он без конца ссылался.
— Две девушки вчера в саду срезали розы с разрешения смотрителя. Вот мы о них и говорили, ну, и о других соседях.
Одной рукой Фрол поднял блюдце вместе с чашкой, пальцами другой – снял чашку за фарфоровую дужку, поднес к губам и отхлебнул.
— Айфал, чего, был не в себе? Нам запрещено такие темы обсуждать. Чего-нибудь болтать по пустякам – одно. Я тоже иногда болтаю. Но делать обобщения нельзя, на Айфала это непохоже.
Чувствуя, что разговор затянется, Тушин ненадолго встал из-за стола, чтобы сделать себе еще кофе.
— Не знаю, что так на него подействовало. Да, обычно он бывает очень сдержан. Но он ведь чаще ходит по различным поручениям, чтобы улаживать конфликты, наверное, и больше знает. У вас тут должен быть бы установлен свой порядок и режим конфиденциальности: то ли он докладывает о результатах одному лицу, то ли у вас происходят обсуждения. Но разговор у нас имел в большей степени пространственный характер. И никаких секретов вашей службы он мне не открыл.
Бережно отхлебывая кофе, точно экономя, Фрол и в разговоре проявлял ту же осмотрительность.
— Думаешь, что я чего-нибудь не знаю? Да, Герман Поликарпович порой беседуют с Айфалом с глазу на глаз. Он и со мной, бывает, также говорит. И что? Глупо что-нибудь скрывать от человека, который каждый день сидит за пультом и следит за обстановкой в лесопарке. Если я чего-нибудь прямым путем не знаю, то всегда могу спросить об этом у Айфала. И с ним делюсь, если он о чем-то спрашивает. Но что до своих личных похождений, так он дюже осторожен, скрытен как глухарь. Думает, что я не знаю о его романе.
— С Ксеньей Николаевной?
— Да. А ты откуда знаешь? Это он сказал?
— Нет, он не говорил, но догадаться было можно. Когда она вчера куда-то потерялась, он здорово переживал. А почему ты вспомнил о его романе? Думаешь, что эти отношения боком могут вылиться в какую-нибудь неприятность для тебя?
Фрол что-то поискал перед собой глазами.
— Ну, все романы чем-нибудь кончаются, или уж разрывом или свадьбой. Айфалу хорошо с ней миловаться. Если у них что получится, так я здесь без напарника останусь. Они поженятся – и фьють, как ветер в поле. А если поругаются, в рабочих отношениях создастся напряженность. Герман Поликарпович вроде обо всем догадывается, но молчит. А когда он что-то знает, терпит, но молчит, то это тоже плохо.
Слушая его, Тушин вспоминал последний разговор с Айфалом, который знал всю подноготную местных неформальных отношений, но в тайну ритуального обряда не был посвящен. А Фрол так и подавно не подозревал, что происходит каждый месяц на поляне перед тисом между смотрителем и Ксеньей. Было искушение открыть ему глаза. Но эта новость могла бы так подействовать на парня, что он бы тотчас позабыл, зачем пришел. Меж тем ему зачем-то надо было вновь увидеть Тушина – и уж никак не для того, чтоб просто поболтать!
Сидя через стол, он наблюдал, как Фрол аккуратно поднимает чашку вместе с блюдцем, чтоб не расплескать ни капли: видать, в семье его так приучили. Но пальцы у него подрагивали.
— Я вижу, что тебя чего-то беспокоит. Помню, ты с таким восторгом говорил об этом острове, откуда Айфал родом. Об этом он ведь рассказал? А говоришь, что он ничем, что не относится к делам, с тобой не делится. Может быть, он думает, что ты чего-то можешь передать смотрителю, поэтому не говорит всего? Мне кажется, ты пробуешь найти самолюбивую манеру подражания ему, но не представляешь выхода из этого, того, как это скажется на ваших отношениях. Да, вы с Айфалом разные, но только ли привычный круг обязанностей вас разделяет? Ты и о своем доме вспоминал тогда, потом сказал, что у тебя теперь все здесь. Что ты имел в виду, ты лучше знаешь. Но думаю, что это не зарплата. Думаю, тебя прельщает то, что ты здесь как бы в числе избранных, можешь наблюдать за поведением других людей и некоторым образом влиять на них. Согласен? Но как мне видится, в такой работе есть один подводный камень.
Фрол плавно опустил блюдце с чашкой на стол и освободившейся рукой поскреб за ухом. По юркавшим глазам было заметно, что эта тема вызывает его озабоченность, но он не знал, как лучше подступиться к ней, чтоб не остаться в дураках и не сболтнуть чего-то лишнее.
— Подводный камень? Ну, со стороны, как говорят, виднее. Ты не раз уж разговаривал и с Ксеньей Николаевной, да и с Айфалом. Герман Поликарпович к тебе с почтением относится. Ты же ведь романы сочиняешь. И как ты все это оцениваешь? Какой из вариантов может тут со временем проклюнуться? Я имею в виду эти отношения.
Тушин пробовал прислушаться к тому, что он сказал. Похоже, отношения Айфала с Ксеньей служили лишь прикрытием.
— Дался тебе этот их роман! Но ты же неспроста так нажимаешь на него, поскольку понимаешь, что эти отношения как кончик ниточки, за который надо только потянуть. Мне думается, ты просто-напросто, чего претит тебе, не знаешь и не хочешь знать. Но ты желаешь убедить себя, что осведомлен не меньше чем Айфал или даже Герман Поликарпович.
Фрол косо посмотрел и увернулся.
— Ну, так он ведь тоже кое-что не знает. Я не обо всем докладываю, что вижу на экране, а только то, чего считаю нужным. Признайся, Айфал чего-нибудь еще тебе сказал? Уж больно мне не нравится, что он ушел сегодня, чего-то неспокойно. Ксенья Николаевна ему сутра звонила, он не сказал, зачем. Но я по разговору догадался, что вопрос незряшный, на кило потянет. Так, как ты думаешь, чем для моей карьеры это может обернуться?
— Ты имеешь в виду, если они вдруг уедут вместе?
— Ну. Эти отношения и то, что Герман Поликарпович их как не замечает, меня уже не первый месяц напрягают. Любовные интриги здесь запрещены, это отвлекает от работы. Он мог бы разом положить конец их шашням, ну, или сделать так, чтобы они реже виделись. Но он им будто потакает в этом.
Парень опустил глаза и стал водить по блюдцу ложкой. В своих прижимистых и путаных предположениях он ходил перед открытыми вратами, но внутрь входить остерегался, чувствуя, что выбраться назад уже не сможет. Отхлебывая кофе, Тушин подождал, не скажет ли он что-нибудь еще, чего упростит разговор.
— Вопрос такой, что односложно не ответишь. Да, Айфал кое-что еще мне рассказал вчера. И то, что я услышал, добавило в картину еще больше дегтя. Надеюсь, ты поймешь, поэтому отвечу без обиняков: то, чего я видел тут за это время, воспринималось так, что все это не наяву. Многие знания, многие печали, говорят. Но я не об Айфале и не о себе это, а о тебе.
— Обо мне? Думаешь, меня это со временем коснется?
— Да, о тебе. Пожалуй, хорошо, что ты иных подробностей не знаешь.
Для вида прикрываясь своей функцией блюстителя порядка в зоне отдыха, Фрол был неподатлив. Чтобы подвести его к решению, которое вертелось в его голове, но толком еще не дозрело, надо было сдвинуть с места как пудовый камень.
— Ты прав, я стараюсь не совать свой нос туда, чего потом сторицей обойдется, — ответил он скороговоркой. — В любой работе можно отыскать какие-нибудь минусы. Если разобраться, так везде чего-нибудь не так. Но я работаю по договору и отвечаю лишь за то, что вижу.
Он пытался обелить себя и сам же понимал неубедительность того, что говорил.
— Да уж одного того, чего ты ежедневно видишь здесь и регистрируешь, влезая самозванцем в жизнь других людей, и так хватает, — стараясь быть помягче, сказал Тушин. — Тут, пожалуй, может выйти ситуация такая. Но чтобы решить чего-то, надо исходить из частностей, хотя бы на примере этого романа. В силу своей должности Герман Поликарпович должен обладать такой обширной информацией и связями, что предугадать ближайшие шаги Айфала с Ксеньей ему ничего не стоит. Но из того, что он молчит об их романе, следует, что эти отношения ему пока что на руку. Он может их использовать, чтоб не привлекать внимания к тому, чего еще здесь приходит, к тому, о чем ты, может быть, не знаешь. Ну, или он чего-то все же проглядел. И в этом случае все тяготы последствий лягут на тебя. Не оттого что Герман Поликарпович плохой. Но у людей такая психология: если получил под дых, кого-то надо сделать козлом отпущения.
Он соображал, как донести до парня свою мысль, чтобы до того дошло и не задело бы, не причинило бы ущерба. Сказать всё в лоб было нельзя, его обидело бы это, но и ходить вокруг да около кругами тоже виделось излишним.
— Чего тебя удерживает здесь? Ты башковитый и с руками, новую работу без хлопот найдешь. Но ни ладьей, ни проходной пешкой в этом доме ты никогда не станешь, уж поверь. Короче говоря, я думаю, что если ты в один из дней заявишь о своем уходе и возьмешь расчет, сославшись, скажем, на болезнь кого-то из родных, то Герман Поликарпович тебя удерживать не будет. Ты ему, конечно, нужен здесь, но не настолько, чтобы расточать посулы и этим завышать твою самооценку. Так, без долгой маяты сложишь все свои пожитки и уедешь. Ну, а всё твое с тобой останется, с этим после сам уж разбирайся. Как?
Фрол, видно, счел это за провокацию и попытался защититься.
— Это еще как сказать! Я хотя и дал подписку о неразглашении служебной информации, но если я уеду, так...
— Вот и хорошо, не разглашай ее. Герман Поликарпович разумный человек, он понимает, что если будет тебя чем-нибудь запугивать, давить на психику, то это может обернуться против него самого. Зарплата здесь приличная, замену он тебе найдет. Насколько долго при его обширных связях еще просуществует это предприятие, не знаю. Но думаю, что ваша деятельность здесь вскроется со временем. К тебе как к человеку подневольному вопросов мало будет. В договоре ведь не сказано, чем именно ты должен заниматься?
— Там указаны лишь общие задачи и принципы субординации, — с готовностью ответил Фрол. — Кто же станет все по пунктам там расписывать? Человек прочтет, и отказаться может.
— Ну вот. Думаю, что для тебя все обойдется. Сможешь после еще мемуары написать.
На вид Фрол не был сильно озадачен, по-видимому, он и сам нет-нет раздумывал об этом. Более всего ему, без сомнения, претило то, что в этом доме он находится еще и в личном услужении, как камердинером при барине. Но было бы бесчеловечно нажимать на это. Не будь Айфала, он бы ощущал себя здесь по-другому, главенствующая роль и честолюбие могли бы перевесить здравость рассуждений, скрасить, компенсировать частицу унижения. Если Ксенья сделала все правильно, тогда Айфала больше тут не будет. И Фрол возможность этого предвидел, кумекал, сможет ли он в чем-то выиграть на этом, или окажется тут на бобах. В общении он был покладист. И все же, зная его хитроватые замашки, нельзя было рассчитывать, что он немедленно воспрянет от того, чего услышал, или хоть покажет вид, что намотал это на ус. Поглядывая в сторону, он с полминуты, сгорбившись, сидел, будто ожидал, что Тушин в роли адвоката скажет заключительное слово. И поднялся.
— Молоко закиснет, надо в холодильник бы убрать... Я после приберу тут. Ты на обед придешь?
— Пока не знаю.
— Ясно. Хочешь, значит, тоже до дому податься? Спасибо, что поговорил со мной. Ну, так я пойду? Может, как-нибудь еще увидимся. Служебные дела, сам понимаешь.
— Как бы ты не поступил, считай, что этот разговор был строго между нами, держи его в уме и помни о самом себе, — с чувством облегчения ответил Тушин. — Всего хорошего тебе. Пока!
Стараясь не смотреть в глаза, Фрол браво развернулся у стола и вышел. Глядя на оставленную им чашку, Тушин продолжал задумчиво сидеть на месте. Из-за неприкрытой двери было слышно, как Фрол спускается в подвал, шаркая своими кедами по лестнице. В художественном плане это не было развязкой, он просто сделал, что считал необходимым; последняя часть драмы в этом доме, должно быть, состоится уже без него. Методу суперпозиции он редко следовал. Хотя он и описывал поступки вымышленных персонажей, но никогда не представлял себя героем, хотелось бы взглянуть сейчас на самого себя со стороны. Против ожиданий разговор не ободрил его, наоборот, своей сентиментальностью и витиеватостью расслабил. Надо было, больше не оттягивая время, уходить. В том, чтоб возвращаться в свою комнату он не видел никакого смысла, но у него остался там пакет, в который он упрятал свои записи. В целом он и так все помнил, но точечные зарисовки, сделанные им с натуры, могли бы после пригодиться. Взяв стоявшую у края стола клюшку, он по коридору вышел к лестнице, поднялся в свою комнату и, захватив пакет со стула, теми же ковровыми ступенями, затянутыми на изгибах как в ливрею, спустился на крыльцо.
Небо становилось жарким, и когда он шел между полос нарядного бордюра по опускавшейся немного вниз дорожке, к нему опять вернулось чувство настоящего, он радовался дню, обилию природных красок, которые его, бывало, что смущали, и с наслаждением вдыхал цветочный аромат. Перед металлической, окрашенной внутри в цвет сурика калиткой рос куст пурпурно-красного лабазника; дверь была на накладном замке с защелкой. Оставив клюшку под кустом, он поворотом круглой ручки отодвинул язычок замка и закрепил, чтоб тот не выдвигался; взглянул в последний раз на дом смотрителя, который вечером казался хищной остроглазой птицей, и, не колеблясь, вышел. По данным Фрола и Айфала прямой дороги в лесопарк отсюда не было. Тем не менее, влево от калики вдоль забора шла дорожка, по всей длине припорошенная пожухшими сухими ветками и листьями. Было непохоже, что ей регулярно пользовались. Как пробирались на озера Фрол с Айфалом, он не знал, так что другого варианта, чтобы выбраться отсюда, не было. Стараясь умственно не раскисать, метров пятьдесят, отсчитывая про себя шаги и припадая на ногу, он прошел вперед и оказался у обросшей с краю деревцами зеленеющей ложбины. Как он и думал, никаких мостов тут не было. Дорожка ухолила вдоль забора влево дальше, а вниз, на дно мелеющей ложбины ступеньками сбегала тропка. Воспользовавшись ей, он спустился в заросли бурьяна, пробрался через тот и вышел на соседний берег. Для того, чтобы предположительно дойти до места, из которого он в первый раз пришел сюда, оказывается, надо было сделать длинный крюк в обход лощины. Как он сумел с подвернутой ногой пройти тут, непонятно, но тот «пропавший» час в его расчетах легко мог объясняться этим расстоянием и, значит, никуда не пропадал. Когда он, чертыхаясь, проделал несчетное число шагов под кронами деревьев, слева из кустов выглянул глухой забор соседской территории. Пройдя еще полстолько, он, наконец, увидел тот овражек, на дно которого свалился. В памяти провалов не было: соседний склон был совершенно лысым и крутым, но справа оба скоса шли положе, так что можно было без опаски и спуститься и подняться. Мнительно-рассудочное чувство говорило, что не надо оборачиваться. Но он не удержался. Вокруг все утопало в зелени... а сквозь листву, будь он неладен, был виден мост через ложбину! От полной неожиданности, он потер глаза и машинально сделал шаг в том направлении. Тот же это мост был или же другой, – он не запомнил никаких примет, было и так уж важно. Важно было то, что этот виртуальный мост тут был; причем тот виден был не из одной позиции, стоило шагнуть немного в сторону, – как непоседливая птица меж ветвей, скрывался в окружающей листве и появлялся. Отчаянно хотелось верить в то, что он сейчас вполне здоров, а чего видит, лишь остаточный мираж в сознании по прошлой памяти. Но если на секунду обернуть вспять настоящее, – предположить, что одинокий путник, проходивший здесь, хоть раз увидел этот реющий фантом, то, как он отнесется к этому, зависело от меры восприятия, желания пробраться на ту сторону, где был спасительный приют, самовнушения и дерзости воображения. Это была лишь случайная догадка, он непроизвольно снова фантазировал. Направившись сюда, он ожидал какого-нибудь мерзкого подвоха своего сознания, но не предполагал, что это будет так душещипательно. В художественном плане обстояло так: по логике из призрачного факта нахождения здесь этого моста, скорее всего, вытекало то, что все, чего он пережил за эти десять дней, со временем должно стереться в его памяти. Должны померкнуть чьи-то лица, образы, а господин смотритель будет отражаться в голове как человек, которого он видел где-нибудь на улице. Во всяком случае, так выходило по сюжету, который он задумал, предусмотрительно оставив в том лакуны, чтоб можно было после чем-то их заполнить. Другое дело, если ничего такого не случится, если все, что он увидел раньше, было не в его сознании, а наяву; хотя кто знает, где граница между тем и этим? она порой так иллюзорна! В одной действительности, которая казалась более реальной, до этого он мог идти не по мосту: преодолевая боль, он шел в обход лощины; мост просто нужен был, чтоб он пошел. Весь парадокс был в том, что мост, который сокращал дорогу, опять явился взору в том же месте в его мыслях. Что ж, пускай, пока он шел, ему чего-нибудь привиделось и стало как бы явью. Но в его памяти остались запахи цветов, тот жаркий поцелуй, которым наградила его Ольга; добрые проникновенные глаза ее подруги; и кроме этого в пакете были записи, которые он сделал здесь. И вот что поразительно: стоило ему увидеть этот мост, – неважно, что тот был фантомным, – неведомая сила стала влечь его назад в тот добровольный плен размеренной беспечной жизни, всех тамошних противоречий с их притягательной ненатуральностью, умственным улаживанием всех конфликтов и чудодейственной наградой перевоплощения. Его тянуло ко всему тому, чему он мог считать себя сторонним наблюдателем и вместе с тем бестрепетным вершителем, способным или же оставить все как есть или же переписать все начисто. Чего бы это состояние не означало, но так было.
В конце концов, он оторвался от видения летучего моста в прообразе порхающей жар-птицы, спустился по тропе в овражек и по слежавшейся листве пробрался до той ямки, что была в двух метрах от забора, где упал. Было впечатление, что с той поры прошло не больше часа. Когда он увидал на ворохе листвы свой телефон, тот замерцал и запиликал, как ожидал, когда он тут появится. Стряхнув с панели мелкую древесную труху, он поднял аппарат. Трещина была с обратной стороны пластмассового корпуса и, судя по всему, тот был исправен. О том, чего заставило его признать, что этот гаджет вдребезги разбился при падении, можно было размышлять до умопомрачения; чего-то было с ним не так тогда, после своего падения он грезил тем, чего могло произойти, и в нервном шоке принял это за действительность. Возможно, что ему необходим был этот шок. Но мог ли он предполагать, чего случиться дальше? Сознание его водило за нос; а ощущение двоящегося времени было еще хуже. Зато его ничуть не удивило, что звонившим оказался Влад, который, надо думать, весь истосковался без него. Гундосый тенор был исполнен вдохновляющего пафоса.
«Ну что там у тебя с ногой? Срослось? Тот номер, на который я звонил, не отвечает. Чего-то ты их без конца меняешь. Больше не волынь, садись за стол и вкалывай. Издательство меня уж задолбало!»
— Считай, уже сижу. А ты чего гнусавишь?
«Я на приеме у врача, сутра зубная боль замучила. Терплю из-за тебя!»
— Ну, у всех свои напасти. Ладно, выздоравливай!
Влад, к счастью, тоже был немногословен, без напоминания простился.
Он сунул телефон в карман, спустился дном пониже и неторопливо вылез из овражка. Чтобы выйти на то место, откуда он спускался в первый раз и так неудачно приземлился, надо было обогнуть кустарник и по нахоженной тропе, которая была за тем, вернуться к краю. Сделав это, он, как и думал, не увидел, ни тропы, которой шел сюда, и не фантомного моста за ней, призрачное видение того, как огрызнулось на прощанье и пропало. С левой стороны через листву проглядывало дно ложбины, а с правой стороны стоял забор добропорядочных соседей, среди которых кто-то то ли умер, то ли заживо воскрес. Да, сооружение в виде моста, что было спереди, исчезло; психологически это возвращало всё как бы в исходную позицию, лукавая Фортуна опять предоставляла право выбора. Но даже если бы на месте Тушина был вымышленный персонаж, то он едва ли захотел бы повернуть, проделать то же заново, только чтоб удостовериться, что все это и вправду было. Он не секунду замер, думая о некоторой альтернативе. Затем, ловя себя на терпком чувстве неизбежности, вынул из кармана джинсов сложенный листок, который Ксенья сунула ему под дверь... По правде говоря, он не рассчитывал, что наспех обозначенный губной помадой Ольгин телефон по сговору с мостом исчезнет, иначе бы пришлось признать, что не было и ничего, что было с этим телефоном связано. В душе он не желал, чтоб тот пропал. Буквально так и оказалось: след губной помады с запахом клубники даже отпечатался на развороте. Пальцем он растер помаду, надпись была натуральной. В другой раз это надо было бы воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Хотя при некоторой игре ума тут можно было усмотреть еще один момент: догадливая Ксенья как предвидела, что он захочет убедиться в подлинной реальности того, что было, вспомнила о нем, подула через иллюминатор в эту сторону. Пусть это отдавало мистикой, но уже сам факт связующей последовательности прошлого и настоящего наполовину вырывал его из ков придуманной действительности – той, которая еще задолго до такого приключения в проблесках витала в голове. Да, ему так было надо, когда он проводил часы на берегу лесного озера и размышлял, когда сквозь пелену дождя увидел этот дом... Ну, с долей вероятности положим, что чего-то из случившегося дальше он мог создать в своем воображении, также как и призрак этого моста, навеянный увиденным вблизи озер. Но где заканчивалась субъективная реальность и начиналась полная действительность? К какой их этих категорий можно отнести движение души в той невещественной субстанции, в которой складываются отношения между людьми, их чуткость, понимание и добрые улыбки? Храни в себе, что уберег, что дорого тебе, чего такими силами досталось; храни всё это и иди вперед!
Он переложил листок в пакет, поближе к своим записям, и, развернувшись, зашагал тропой по лесопарку к дому. Он знал, дорога будет вдумчивой и долгой. Пусть кто-то где-то наблюдал за ним сейчас, – ему было плевать на это. Перед собой он видел четкий женский профиль, который больше не раздваивался, и море, которое необходимо пересечь. Он был уверен, что даже если вдруг окажется совсем один, не пропадет. Но он отлично знал, что не окажется. И он всё помнил.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге