Дом Корней

Пролог

После сообщения Вирена дом Греев уже не был просто домом, из которого исчезла Лада. Он стал местом, где к каждой вещи приходилось относиться с осторожностью. К пустому футляру от амулета на кухонном столе, или к серому следу пепла у входной двери, а особенно к метке на запястье Элены и тетрадям Аглаи, наконец вынутым из тайника, куда Марк слишком долго прятал не только бумагу, но и собственную трусость.

Кухня всё ещё пахла озоном, гарью и мокрым камнем. Чайник лежал на боку, обиженный и окончательно бесполезный, а на полу темнел круг, которого не было видно обычным зрением, но от которого Элена отступала всякий раз, когда проходила мимо, будто могла случайно наступить на место, где дочь исчезла.

Теперь они уже знали главное: Лада жива. Она не рядом с ними, и скорее всего не в безопасности, не там, где материнская рука могла бы поправить одеяло или погладить по голове, но жива. К сожалению, это знание не спасало от ужаса, оно делала его прочнее.

Элена сидела на краю кровати Лады и держала правую руку на коленях. Метка Соль больше не давала о себе знать, но теперь было ощущение, что это не просто символ договора, а «шпион», приставленный подслушивать. Лучше бы она болела. Боль хотя бы принадлежала телу, метка же принадлежала тому, кто уже не выглядел безопасным милым парнем, способным защитить её дочь.

Марк стоял у стола, перед раскрытыми тетрадями Аглаи. Он не был спокоен и на этот раз даже не пытался делать вид, что всё в порядке. После конверта Вирена, бело-золотого жара в прихожей, слов о предварительной невесте, стабилизации и праве вернуть Ладу домой спокойствие стало бы очередной ложью.

— Мы должны читать дальше, — глухо сказал Марк.

— Читать нужно было раньше. — Элена не смотрела на мужа.

— Да, — ответил он. Не оправдываясь и не споря. — Но раньше я выбирал не знать.

— А я выбирала верить не тем. — сказала она и по щекам снова потекли слёзы.

Метка точно услышала, тонкая золотая искра прошла под кожей, будто договору не понравилось, что его сочли ошибкой. Элена зажмурилась, но не опустила руку.

— Не отвечай ему, — сказал Марк.

— Я больше не хочу отвечать ни ему, ни за неё, — прошептала Элена.

Эти слова прозвучали тише, чем ей хотелось, но дом услышал. Дверь в комнату Лады, до этого неподвижная, тихо приоткрылась, словно подтверждая, что второе слово наконец сказано правильно.

Марк открыл тетрадь Аглаи на странице, отмеченной засушенным стеблем ромашки. Почерк был неровным, быстрым, злым; чёрные строки будто до сих пор спорили с бумагой.

“Если Соль говорят о защите, спросите, кто будет защищён и главное от кого, когда заговорят о стабилизации, спросите, кто решил, что живого человека можно закрепить, как треснувшую раму. И если они назовут себя Соль, не верьте имени. Не ищите Соль. Ищите Соларин.”

Метка на руке Элены вспыхнула белым. Она вскрикнула, но не отдёрнула руку. Воздух над запястьем исказился, и знакомый договорный голос попытался прорезаться сухой, официальной формулой:

— Повторение скрытого имени нарушает условия закрытого соглашения.

Марк поднял голову.

— Значит, имя настоящее.

Голос дрогнул. Не ответил. И этим ответил. Элена смотрела на строчку, не моргая.

— Соларин, — прошептала она. — Что такое Соларин?

Метка погасла не спокойно, не постепенно, а резко, будто кто-то на другой стороне зажал ладонью огонь, который не следовало показывать.

В коридоре стало темнее. А потом случилось странное, будто дом ответил. Сначала скрипнула лестница, потом в гостиной ударили часы, хотя они давно стояли. Затем одновременно открылись все двери первого этажа: кухня, кабинет, кладовка, комната Аглаи, старая гостиная, входная дверь. Никакого ветра не было. Створки распахнулись ровно и бесшумно, а это точно не могло быть просто так. Элена вцепилась в руку Марка.

— Что происходит? — испуганно выдохнула Элена.

На стене у лестницы, где обои давно отошли от сырости, проступила линия — тёмная, тонкая, похожая на корень под кожей дома. Линия поползла вверх, разделилась на несколько ветвей, коснулась дверных косяков, прошла по потолку, спустилась к полу и вдруг сложилась в карту. Не похожую ни на карту города, ни на карту страны. Там не было дорог, голубых жилок рек или знакомых границ. Карта показывала корни, уходящие из одной двери в другую, из дома в дом, из мира в мир. В самом центре карты билось маленькое серебряное сердце.

Элена узнала форму моментально. Фамильный амулет. Тот самый, который они считали семейной реликвией Грей, и тот самый, из-за которого слишком часто ссорились, потому что Лада носила его так, будто он был не дорогим и ценным украшением, а единственной вещью, которую она не боялась ни разбить, ни потерять, ни обидеть.

Серебряное сердце на стене ударило один раз, и где-то далеко — так далеко, что звук прошёл не через воздух, а через саму землю под домом, и этому удару ответило что-то другое. Старое, тяжёлое, пахнущее землёй, пеплом и истлевшей от времени бумагой.

Элена не понимала, что это и не знала, как назвать. Она только почувствовала: где-то раскрылись окна, не открывавшиеся веками, сдвинулись корни, древняя дверь, давно считавшая себя забытой, испуганно пискнув петлями, приоткрылась.

Это не было пробуждением, скорее ответом на то, что уже случилось далеко отсюда, там, куда исчезла Лада и куда больше не могла дотянуться ни материнская рука, ни родительский страх. Марк тоже это понял. Он смотрел на карту, на корни, на серебряное сердце, и в глазах его впервые за много лет не было попытки переждать.

— Аглая знала, — еле выговорил он. В горле резко пересохло, воздуха не хватало, он немного пошатнулся и присел на край постели.

— Аглая говорила, что многое знает. Это разные вещи, — почему-то рассердилась Элена.

— А мы думали, что она просто пугает нас. Или бредит.

Элена засмеялась. Тихо и сломленно.

— Нет, Марк. Мы решили, что удобнее считать её опасной и психически больной.

Он не возразил. В комнате Лады что-то упало, всколыхнув воздух за их спинами тихим шелестом. Они оба повернулись. На полу у кровати лежал лист бумаги, ещё минуту назад его там не было. Старый, пожелтевший, с неровным краем, не из Аглаиной тетради. Почерк был другим, более ровным, уверенным и твёрдым. Марк с осторожностью поднял лист. На нём было всего несколько строк.

“Старый Дом помнит первое слово, но не всегда помнит живых, которые сказали второе. Если корень ответил, значит, договор коснулся Порога. Если Порог ответил, значит, дверь снова нашла ту, кто может изменить закон.”

Ниже стоял неразборчивый след, не подпись, не имя, а будто отпечаток руки, слишком старый, чтобы бумага смогла сохранить его целиком, остался просто непонятный блик. Чернила в этом месте потемнели, расползлись тонкими корнями и сложились в знак двери, приоткрытой ровно настолько, чтобы стало страшно смотреть дальше.

Элена не знала, кто написал эти строки, так же как и Марк, который тоже в ужасе смотрел на старую бумагу невесть как упавшую буквально им на головы. Но они оба совершенно отчётливо поняли только одно: Аглая боялась не зря.

***

Где-то под корнями, между первыми договорами и последними страхами, открылся зал, которого давно не видел ни один живой. Камни под старым полом вспыхнули зелёным светом, пепел поднялся с невидимых ступеней. И в центре этого зала, там, где Дом Корней хранил не души, а слепки выбора, проснулась женщина, которую все двери запомнили первой.

Она не была живой, но и мёртвой в полном смысле этого слова не была. Она была тем, что осталось от первого договора с дверями: волей, вложенной в Порог, голосом, который когда-то сказал, что переход не имеет права открываться без живой просьбы, памятью о мире, где двери слушались не страха, не крови и не печати, а тех, кто стоял по обе стороны.

Она открыла глаза. Они были серыми, как рассвет над камнем, и спокойными так, как бывает спокойна сила, которой не нужно доказывать себя лишним шумом.

— Ты услышал поздно, — произнесла она, величественно поднимаясь со своего каменного ложа.

Дом Корней ответил суетливым шорохом стен. На камне проступили слова:

ПЕРВОЕ СЛОВО СНОВА ПРОИЗНЕСЕНО.

— Нет, — сказала женщина. — Первое слово повторили те, кто испугался.

Корни дрогнули.

ДОМ ХРАНИТ ДОГОВОРЫ.

— Дом должен был помнить, зачем они заключались.

На стенах вспыхнули старые знаки: дверь, крыло, огонь, сердце. Женщина увидела и своё имя среди множества замысловатых символов. И именно рядом с ним, тонкими огненными линиями, проступило второе имя. То от которого её давно не бьющееся сердце будто дрогнуло, напоминая о том, что когда-то она была живой. «Каэрн Первого огня». Она долго смотрела на него, и впервые в её спокойствии появилась боль. Такая, что Дом Корней не смог распознать её.

— Мы заключили договор не для тебя, — сказала она дому. — Не для тех, кто однажды захочет поставить печать быстрее, чем живой человек успеет испугаться. Дверь должна была спрашивать, огонь должен был запечатывать только то, что дверь признала угрозой.

На камне проступил новый ответ:

ОГОНЬ ПОТЕРЯН. ПОРОГ ОСЛАБ. ДОГОВОРЫ УДЕРЖАЛИ МИРЫ.

— Договоры удержали стены, — сказала она. — Но не всегда сохраняли тех, кто за ними жил.

Дом Корней загудел. Ему не нравились возражения, он слишком долго спал среди старых обещаний, а теперь, разбуженный, был голоден до сильного договора, который снова заставил бы его почувствовать себя нужным. Договор Ладалии Грей и Вирена Соль оказался именно таким: кровь Грей, Сердце Порога, право стабилизации, отклик Первого огня и старая связка, имя которой люди сократили до удобного “Соль”, забыв, что в корне горит Соларин.

Женщина устало подняла руку, в воздухе перед ней раскрылась серебряная дверь за ней на миг показалась Лада. Девушка с Сердцем Порога под кожей, со страхом, который не стал согласием, и с законом, который она изменила, даже не понимая, что делает невозможное. Дверь должна спрашивать. Она смотрела на девушку непозволительно долго. Потом улыбнулась, очень слабо.

— Она услышала, — прошептала наконец она.

Дом Корней ответил:

НОСИТЕЛЬНИЦА СЕРДЦА.

— Нет. Она не только носительница. — женщина улыбнулась шире и уже увереннее. Корни на потолке замерли.

***

Далеко, в мире Лады, все двери дома одновременно тихо закрылись. В комнате стало так спокойно, что Элена услышала собственное дыхание, Марк стоял рядом, всё ещё держа лист с непонятным посланием, и не мог отвести взгляд от строки, которая начала проявляться ниже. Чернила проступали медленно.

“Когда дверь меняет закон, ищите не носительницу сердца. Ищите ту, чей голос слышат двери.”

Элена опустилась на край кровати Лады.

— Ту чей голос слышат двери? — прошептала она.

Метка Соль на её руке снова вспыхнула, но теперь свет был неровным и тревожным. Будто договор, который привык считать Ладу нестабильной линией, вдруг столкнулся с тем, для чего у него не было формулировки. Предварительная невеста, нестабильная линия, объект для стабилизации, носительница реликвии. Ни одно слово не подходило.

Марк положил тетрадь Аглаи рядом с листом. Две бумаги, два предупреждения и ни одного ясного ответа.

— Мы должны предупредить Ладу, — уверенно сказал Марк.

— Они не дадут, — Элена с отчаянием сжала руку в области метки. — Ты же слышал. Всё, что идёт через Соль, они услышат раньше неё.

— Значит, будем искать другой способ.

— Как? — охрипшим голосом спросила Элена.

Марк посмотрел на карту на стене. На тёмные линии, похожие на корни, на серебряное сердце в центре, на странную тонкую нить, уходящую от комнаты Лады к старой двери в кладовую. Ещё час назад он решил бы, что это просто очередная семейная странность, опасная, непонятная и слишком поздно замеченная, теперь он уже не мог позволить себе такую роскошь, как закрывать глаза на странности.

— Не знаю, — честно сказал он. — Но Аглая наверняка что-то оставила. Возможно, мы найдём какой-то след.

Элена медленно поднялась. На её лице ещё был страх, он не исчез и уже не исчезнет, но впервые за долгое время страх перестал быть самым главным в комнате.

— Если мы попробуем воспользоваться этим следом, нас могут услышать не только Лада, — сказала она с отчаянием глядя на мужа.

— Могут, — согласился Марк. — Но мы не можем не попытаться, не можем оставить её там совершенно одну. Она точно сходит с ума от всего, что с ней произошло! Это наша дочь, Элли, наша дочь, — на последних словах голос Марка сорвался.

Элена закрыла глаза. Перед ней вдруг возникла Лада — маленькая, упрямая, с растрёпанными волосами и зелёной лентой в руке, потом взрослая Лада, стоящая на кухне перед разломом, потом та, которую она уже не видела, но почему-то чувствовала: живая, далеко, среди чужих дверей.

— Я хочу, чтобы она жила, — сказала Элена.

— Я тоже.

— Даже если она не вернётся?

Марк не смог ответить сразу, ему было слишком тяжело произносить такие вещи в слух. Он взял жену за руку, осторожно, чтобы не коснуться метки и внимательно посмотрел в её красные от слёз глаза.

— Даже если она выберет не нас, даже если она сама захочет остаться там, даже если никогда не простит.

Метка Соль ударила болью. Элена согнулась, но не отпустила его руку, голос договора снова попытался заговорить из воздуха:

— Родительский контур не имеет права…

— Родительский контур плевать хотел на тебя, — прорычал Марк.

Голос оборвался.

***

В Доме Корней, проснувшаяся женщина, подняла голову, будто услышала это короткое человеческое “плевать хотел” сквозь корни, метки и страхи. Она посмотрела туда, где в зелёном свете всё ещё дрожал след Лады.

— Теперь она должна узнать, — сказала она.— Она должна узнать, что двери уже слушают её.

На стенах древнего зала проступил новый знак. Серебряное сердце, вокруг него — круг дверей и каждая дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы стало ясно: они ждут не приказа, они ждут выбора.

В мире Лады карта на стене погасла, оставив только одну тонкую линию. Она тянулась от комнаты Лады к старой двери в кладовую, потом уходила дальше, под пол, через землю, через память, через договор, который когда-то назвали защитой.

А где-то далеко, в Доме Между, Ладалия Грей ещё не знала, что один её выбор заставил старый Дом под корнями ответить, испугал род, потерявший крылья, и заставил двери вспомнить имя женщины, жившей задолго до всех известных хранительниц. Она ещё не знала, что может открыть любую дверь. И что самая страшная из них однажды окажется той, за которой можно просто спастись.

Глава 1. Двери, которые начали слушаться

Утро после спасения мира началось с того, что дверь моей комнаты отказалась выпускать меня в коридор. Я стояла перед ней уже одетая, умытая, с влажными после душа волосами, собранными кое-как на затылке, и с твёрдым намерением впервые за последние дни сделать что-нибудь простое, например, дойти до столовой. Выпить чай, съесть что-нибудь, не менять законы мироздания до завтрака. Дверь была против.

— Откройся, — уже раз пятый попросила я.

Ручка не шелохнулась, сколько бы усилия я ни прилагала. Я посмотрела на неё внимательнее. Дверь выглядела совершенно обычной: тёмное дерево, серебристая ручка, тонкие прожилки света по косяку, совсем ничего угрожающего. Никаких надписей вроде “входящие добровольно соглашаются на судьбу”. После вчерашнего это уже считалось хорошим знаком.

— Я очень надеюсь, — сказала я медленно, — что ты просто заела.

На дереве проступила строчка, которая просто сама проступила на двери, древесина потемнела, складывая буквы: ТЫ ГОТОВА ВЫЙТИ?

Я закрыла глаза и постояла так несколько секунд. Открыла. Надпись никуда не делась.

— Нет, — ответила я. — Я абсолютно не готова выходить в новый день, полный живых домов, нервных дверей и возможных последствий вчерашнего подвига, но мне нужно в столовую, я же человек и хочу есть.

Дверь подумала. Я это почувствовала! Это было жутко, ведь раньше двери просто были дверями. Ну хорошо, в Доме Между двери могли быть капризными, опасными, живыми, неприлично любопытными и иногда слишком буквально воспринимать просьбы, но всё равно они были проходами, а сейчас дверь передо мной именно думала. Не как человек, не как Дом, даже не как Мирайя, которая хотя бы делала вид, что её раздражающие уточнения продиктованы технической необходимостью. Дверь слушала меня и прямо сейчас решала, достаточно ли честно я ответила. Надпись изменилась. ТЫ ХОЧЕШЬ ВЫЙТИ ИЛИ ХОЧЕШЬ СПРЯТАТЬСЯ?

— Я хочу завтрак, — сказала я уже раздражённо. — Это не философская категория, это булочка, или яичница с сыром, или каша, например! — в желудке предательски заурчало.

Ручка щёлкнула и дверь открылась сама. Но коридора не было! За ней была столовая. Я уставилась на огромный стол, на медные чайники, на корзину с булочками, на Мелиссу, которая стояла у плиты с чашкой в руке и смотрела на меня так, будто я только что вышла не из двери, а из легенды сомнительного содержания.

— Доброе утро, — удивленно сказала я.

Мелисса медленно поставила чашку на стол.

— Ладалия? — почему-то уточнила она.

— Да, это я. В слегка влажном и морально неустойчивом виде.

Она посмотрела за мою спину. Я тоже обернулась, за мной больше не было моей комнаты, да и двери-то не было, вообще никакой. Обычная кухонная дверь, та самая, через которую все нормальные люди входят на кухню из коридора, а не из своей комнаты, находилась в противоположном конце зала.

— Так, — сказала я. — Это уже не смешно.

На моём запястье вспыхнула Мирайя.

— Уточнение: с точки зрения Дома Между ситуация не классифицируется как юмористическая.

— Мирайя, если ты сейчас скажешь, что это новая стабильная норма, я сниму тебя и положу в суп. — пригрозила я.

— Я не предназначена для термической обработки. — сразу же ответила Мирайя.

— Многие неприятные вещи для нее не предназначены, но жизнь полна неожиданностей. — Я прекрасно придумываю злые ответы, особенно когда голодна.

Мелисса подошла ко мне. Вблизи она выглядела ещё старше, чем я успела рассмотреть раньше, хотя я так и не понимала, как определять возраст у людей, которые помнили слишком много чужих трагедий, ощущалось будто столько не живут. Её серебристые волосы были собраны на затылке, лицо оставалось спокойным, но взгляд стал острым и пытливым.

— Что ты сказала двери? — спросила Мелисса.

— Что хочу завтрак. — честно призналась я.

— А до этого. — чуть прищурилась она.

— Что не готова выйти, но мне нужно на кухню.

Лицо Мелиссы совсем немного изменилось, я не смогла распознать это выражение, но после всего, что я успела пережить здесь, уже научилась замечать эти маленькие изменения и они мне не нравились. Если человек, который может спокойно обсуждать межмировые разломы над кастрюлей, меняется в лице из-за двери, значит, день всё-таки решил не быть нормальным.

— Это плохо? — робко спросила я.

— Это… необычно.

— Мелисса, у меня вчера под кожей билось Сердце Порога, Дом Между меня признал, Пепельная звезда пыталась превратить в отмычку и я изменила закон дверей. Слова “необычно” уже себя исчерпало.

— Дверь не должна была переносить тебя туда, куда ты сказала “нужно”, только потому что это нужно есть. — в итоге ответила она, не глядя мне в глаза.

— А куда должна была? — на всякий случай уточнила я.

— Туда, куда она ведёт.

Мирайя мигнула.

— Фиксация: дверь изменила конечную точку в ответ на сформулированную потребность Ладалии Грей.

— Мне не нравится, как ты это сказала. — сообщила я браслету.

— Уточнение: мне тоже. — отозвалась Мирайя.

— Дом теперь должен спросить. Но дверь не должна перестраиваться под ответ. — Мелисса медленно перевела взгляд на кухонную дверь.

— Может, она просто очень заботливая? — предположила я, мысленно внушая себе, что это просто какой-то сбой и ничего страшного всё-таки не произошло.

— Заботливые двери открываются в коридор и позволяют человеку дойти до кухни ногами. — отрезала Мелисса.

Из коридора послышались быстрые шаги. Я ещё не увидела Эйдана, но уже поняла, что это он, по тому, как воздух рядом с дверью стал плотнее, теплее, будто Дом Между сам задержал дыхание перед появлением дракона, который очень не любит, когда с утра что-то нарушает безопасность Ладалии Грей.

Эйдан вошёл в столовую. В чёрной рубашке, с влажными после душа волосами, собранными небрежнее обычного, чем-то тёмным в глазах и таким выражением лица, будто он уже успел узнать три плохие новости и теперь пришёл за четвёртой.

Он увидел меня, упрямо стоящую возле Мелиссы, где раньше была дверь, которая только что доставила меня в столовую вместо коридора, с выражением лица человека, который уже понимал, что даже завтрак пытается втянуть в разбирательство последствий вчерашнего подвига. Он смотрел мне в глаза и его взгляд на миг стал другим. Не тревожным, как обычно, а живым, обжигающе горячим, но тут же снова собрался в опасную сдержанность. Я почувствовала, как от этого взгляда по коже прошёл жар, совершенно не связанный с кухонной плитой.

— Что случилось? — спросил Эйдан, быстрыми шагами пересекая кухню.

— Дверь решила, что мне слишком тяжело идти до кухни. — отчиталась я.

— Откуда она вышла? — он вопросительно посмотрел на Мелиссу.

— Из своей комнаты прямо сюда, — ответила она. — коротко ответила та.

Эйдан перевёл взгляд на кухонную дверь. На дереве проступила новая надпись: ОНА ХОТЕЛА ЗАВТРАК. Селеста, появившаяся в коридоре за Эйданом, остановилась на пороге.

— Я тоже хочу завтрак, но меня почему-то никто не переносит прямо к булочкам. Дискриминация. — Дверь не отреагировала. Селеста прищурилась. — Хамство.

Эйдан подошёл ко мне, не спеша. И именно поэтому я почувствовала каждый его шаг. Пространство между нами сокращалось, а вместе с ним исчезала моя способность делать вид, что утренний беспорядок, мокрые волосы и рубашка, явно слишком большая для меня — это обычное дело. Он остановился близко, слишком близко для кухни, где стояли Мелисса, Селеста, корзина с булочками и плита с закипающей на ней кашей. Но не настолько близко, чтобы это можно было назвать неприличным. Эйдан вообще умел быть на опасной границе всего: расстояния, голоса, взгляда, терпения.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Меня перенесло из комнаты в кухню. С точки зрения удобства и скорости передвижения — да. С точки зрения устройства мира — не уверена.

Он поднял руку, его пальцы остановились у моего виска, где мокрая прядь прилипла к коже и убрал прядь за моё ухо. Короткое движение, тёплые пальцы., ничего особенного, если забыть, что рядом стоял настоящий дракон, который вчера держал меня за руку так, будто от этого зависело не только моё равновесие, но и его собственное, а сегодня пытался не показать, насколько его пугает дверь, исполнившая моё желание. Селеста закашлялась.

— Я правильно понимаю, завтрак подаётся вместе с угрозой межмирового масштаба и неловким напряжением у стола? — привычно съязвила она.

— Завтрак подаётся тем, кто не комментирует, — предупреждающе сказала Мелисса.

Селеста сразу прошла к столу.

— Я молчу. Внутренне конечно нет, но в целом всё же молчу.

— Больше ничего не произошло? — Эйдан продолжал смотреть исключительно на меня.

— Пока я чистила зубы или вообще за последние восемь часов?

— Лада. — серьёзно выдохнул он.

— Дверь спросила, хочу я выйти или сбежать. — со вздохом ответила я.

Эйдан напрягся, не сильно, но я стояла слишком близко, чтобы не заметить, как его грудь застыла на выдохе.

— И что ты ответила? — настороженно спросил он. Так будто мой ответ касался напрямую его, а не простого выхода из комнаты.

— Что хочу завтрак.

— Правильный ответ. Любая магическая сила должна уважать еду. — Селеста отсалютовала нам булочкой.

Эйдан не отвёл от меня взгляда.

— Она задала вопрос не о проходе, а о намерении. — не обращая внимания ни на что вокруг, проговорил он.

— Двери начали спрашивать глубже. — кивнула Мелисса.

— Не просто глубже, — поправил Эйдан. — Они меняют путь по её ответу.

В кухне стало тихо и вот это мне уже совсем не понравилось. Когда люди шутят, спорят, раздражаются или даже угрожают домам, всё ещё можно делать вид, что ситуация под контролем. Когда все внезапно начинают молчать, потому что дверь отвела тебя к еде, становится понятно: контроль ушёл пить чай в другую реальность.

— Может быть, это временно, — предположила я. — После вчерашнего. Дом перестраивается, двери волнуются, все имеют право на нервный срыв.

Мирайя вспыхнула.

— Фиксация: двери Дома Между не демонстрировали подобных реакций после предыдущих структурных изменений.

— Спасибо, ты как всегда на моей стороне. — простонала я.

— Я на стороне точности. — деловито отозвался браслет.

— Фанат точности однажды останется без друзей. — обиделась я.

Мелисса уже хотела подойти к двери, но Эйдан вдруг поднял руку, останавливая её.

— Подожди, — глухо произнёс Эйдан.

Мелисса остановилась у самой двери и медленно повернулась к нему.

— Что-то чувствуешь? — настороженно спросила она.

— Нет, — ответил он, не сводя взгляда с меня. — И именно поэтому не хочу, чтобы Дом первым начал объяснять то, что должен был сказать я. Лада, — тихо произнёс он моё имя. — Мне нужно поговорить с тобой. До того, как Дом покажет нам что-то ещё.

Я медленно посмотрела на него, потом на дверь, потом на булочку, которую так и не успела доесть.

— Если ты хочешь поведать мне о ещё какой-то непонятной очень старой проблеме, пожалуйста, можно она подождёт до второй булочки? — настороженно попросила я.

— Нет, — ответил Эйдан.

Одно короткое слово, но в нём было столько напряжения, что даже Мирайя на моём запястье не рискнула ничего уточнять.

— Это что-то настолько плохое? — уже едва не плача, спросила я.

Эйдан на мгновение опустил взгляд, будто выбирал, сколько правды можно произнести в комнате, где нас слушали Мелисса, Селеста, Дом Между и, возможно, ещё несколько любопытных дверей.

— Это не кухонный разговор, — наконец сказал он.

Селеста подняла обе руки.

— Я внезапно стала образцом тактичности. Даже отвернусь, если потребуется. Внутренне.

— Селеста, — сказала Мелисса.

— Всё, молчу. Уже почти отсутствую.

Но Эйдан не улыбнулся. И я поняла: если он просит о разговоре не здесь, значит, дело не только в древней магии, скорее всего дело в нём.

— Хорошо, — сказала я тише. — Где?

Дверь в дальнем конце столовой открылась сама, и вела она не в коридор. За ней оказалась маленькая боковая комната, которой, насколько я помнила, вчера здесь точно не было: узкая, с высоким окном, двумя креслами и круглым столиком, на котором стояла чашка с давно остывшим чаем. Дом Между, видимо, счёл, что если люди не умеют выбирать место для тяжёлых разговоров, он поможет. Как обычно, без спроса.

— Очень мило, — сказала я дому, даже не сомневаясь, что он услышит. — Но не нужно так больше.

Дом не ответил, дверь и подавно. Только свет по косяку дрогнул так, будто она всё услышал и сделал выводы.

Эйдан вошёл первым, но не отошёл далеко, оставив мне достаточно пространства, чтобы я могла не чувствовать себя загнанной в угол. Дверь за нами закрылась не полностью, а мягко прикрылась, оставив тонкую полоску света. Видимо, Дом решил, что приватность понятие гибкое. Эйдан бросил на неё такой взгляд, что полоска света стала тоньше.

— Так, — сказала я, складывая руки на груди. — Теперь можешь пугать, я готова.

Эйдан повернулся ко мне. Несколько секунд он молчал, будто собирался с силами, или с духом. Я уже почти успела пожалеть, что оставила булочку в кухне одну, без защиты, когда он наконец произнёс:

— Я обещал рассказать тебе об Элиане.

Эти слова легли между нами осторожно, как хрупкая вещь, которую нельзя поставить на край стола и нельзя больше держать в руках.

Я сразу вспомнила, как менялось его лицо, когда речь заходила о ней, как он замолкал, словно внутри него открывалось место, куда он никого не пускал потому что там было слишком много всего чрезвычайно личного.

— Той самой Элиане, при упоминаниях которой у тебя меняется лицо? — спросила я уже тише.

— Да. — коротко, вполне себе в стиле дракона.

— И ты решил рассказать о ней сейчас?

— Да.

— Потому что дверь спросила, хочу я выйти или спрятаться? — уточнила я. Меня уже начало раздражать, что поговорить хотел он, а разговариваю в основном я.

— Потому что Дом начал задавать вопросы глубже слов, — сдержанно ответил Эйдан. — И если он покажет тебе то, что связано с Сердцем, со старым законом или с прошлым Дома, ты можешь увидеть её раньше, чем услышишь от меня.

Раздражение отступило, не полностью, конечно. Полностью со мной, кажется, уже давно ничего не делала, но оно отступило, оставив после себя неприятную, холодную ясность.

— Она была твоей женой. — напомнила я. Не только ему, даже не ему вовсе — себе.

— Да. — просто ответил он.

Ответ был коротким, но за ним стояло столько всего, что маленькая комната вдруг показалась слишком тесной. Жена. Не легенда, не чужая история из старых записей, не женщина, которую можно будет обсудить позже с Орисой за столом, раскладывая факты, как бумаги. Живой человек, которого он потерял.

— Но сейчас я о другом, — глухо сказал Эйдан. — Сердце порога было связано с ней, но не так, как сейчас с тобой. Я пока не знаю, что именно изменилось. Знаю только, что оно не должно было откликнуться в твоём мире и не должно было проснуться так рано, да и в принципе не должно было слиться с тобой так буквально, как это произошло, — он кивнул в сторону моей руки.

Я обхватила себя за плечи.

— Ты смотришь на меня и видишь её? — сама не знаю почему спросила об этом. Не о сердце и её связи с ним, а именно об этом. Вопрос вышел резче, чем я хотела, но мягче уже не получилось.

— Нет, — резко ответил дракон. — Потом добавил тише: — И от этого мне страшнее.

Я не сразу нашлась с ответом. За дверью было тихо. Даже Селеста, к счастью или к несчастью, на этот раз решила не спасать нас язвительностью.

— Объясни, — сказала я коротко.

Эйдан провёл ладонью по лицу. Очень человеческий жест для дракона, который обычно умел держаться так, будто у него внутри не кровь, а выдержанное вино.

— С Элианой я слишком поздно понял, где заканчивается защита и начинается попытка удержать всё силой. Я думал, если буду рядом, если закрою достаточно дверей, если успею раньше, то смогу сохранить то, что важно. Но мир не становится безопасным только потому, что ты запер всё опасное.

Он говорил ровно, но каждое слово давалось ему с трудом, это было заметно.

— И теперь ты боишься сделать то же самое со мной? — спросила я.

— А ещё я боюсь, — продолжил Эйдан, не отводя взгляда от моих испуганных глаз, — что Дом, Сердце или Первый огонь однажды попытаются сделать из тебя продолжение её истории. Не потому, что ты похожа на неё. Ты не похожа. Не потому, что я ищу её в тебе. Я не ищу. А потому, что старые силы любят узнавать знакомые формы даже там, где перед ними уже совсем другой человек.

Я молчала. Он шагнул ближе, но остановился прежде, чем расстояние стало невозможным.

— Я не буду делать из тебя продолжение её истории, Лада. Но если кто-то другой начнёт это делать, ты должна знать, почему я могу сорваться быстрее, чем должен.

— Вот это уже похоже на предупреждение, — сказала я. — И на признание того, что ты можешь решать быстрее, чем спрашивать.

— Да. — выдержав мой пристальный взгляд, ответил он, — Можешь назвать это рефлексами, или привычной реакцией, но я действительно чувствую, что могу сорваться.

От его честности не стало легче. Зато стало правдивее, а после вчерашнего правда, даже неудобная, почему-то стоила дороже спокойствия.

— Тогда рассказывай, что хотел, — сказала я. — Но только без лжи, или недоговорок.

— Элиана никогда не изменяла закон дверей, как ты вчера. Двери не слушали её так, как сегодня слушают тебя. Она удерживала Сердце, пока могла, потому что Дом тогда уже слабел, а Порог начинал рваться.

— Удерживала? — перебила я. — Звучит так, будто это было не очень добровольно.

— В начале она согласилась. Потом поняла, какую цену с неё требуют за то, что она просто носит сердце на груди, как амулет.

— И какую? — поинтересовалась я. У меня эта штука, на минуточку, была не просто амулетом, она стала частью меня собой, поэтому вопрос цены за такое странное и не совсем согласованное соседство, был для меня очень даже актуален.

Он посмотрел в сторону высокого окна. Там было пусто, но на стекле дрожал тонкий серебряный свет, будто Дом тоже слушал и старался не вмешиваться, при чём давалось ему это явно не просто.

— Сердце не просто даёт силу, оно слышит слишком много всего. Боль Дома, страх тех, кто стоит у дверей, разрывы между мирами, чужие просьбы, чужие ошибки, чужие попытки открыть то, что должно было остаться закрытым. Элиана выдерживала это дольше, чем должна была. Я думал, если буду рядом, если закрою опасные проходы, то смогу ей помочь.

— И не смог, — тихо сказала я.

Эйдан закрыл глаза на один вдох.

— Не смог, — признал Эйдан.

В этот раз признание далось ему, кажется, легче, чем раньше, но не потому, что боль стала меньше. Скорее потому, что он слишком долго носил её внутри и наконец перестал делать вид, будто камень в груди можно назвать частью характера.

— Я не знаю всего, — произнёс он после паузы, и голос у него стал ниже, глуше. — Тогда я тоже не знал. Думал, что понимаю больше других, думал, что если буду достаточно быстрым, достаточно сильным, достаточно внимательным к каждой двери, к каждому разрыву, к каждому знаку, то смогу удержать всё.

— И её? — спросила я тихо.

Эйдан посмотрел на меня.

— И её. — кивнул он.

— Ты её любил? — вопрос вырвался сам собой и я почти сразу пожалела, что задала его.

Я спросила резче, чем следовало, но мягче уже не получилось, потому что мы стояли в маленькой комнате, рядом с дверью, которая слушала лучше воспитанных людей, а передо мной был мужчина, который потерял жену, душа которой по мнению старинного амулета была похожа на мою.

— Не так, как ты сейчас думаешь, — ответил он после паузы, за которую моё сердце два раза попыталось остановиться и три раза напротив, изъявляла поразительное рвение вырваться из моей груди.

— Это очень неоднозначный ответ. — нахмурилась я.

Эйдан провёл ладонью по лицу, и этот жест был таким человеческим, усталым, что на короткий миг я увидела в нём просто мужчину, а не стойкого, сильного и невозмутимого в любой ситуации дракона.

— Наш брак не был любовной историей, Лада. Не такой, о которых пишут в книгах и из-за которых люди теряют рассудок. Он был решением, оговорённым заранее союзом, обещанием удержать Дом, когда слишком многое уже начинало трещать по швам. Элиана была умной, сильной и слишком честной для времени, в котором мы тогда жили. Я уважал её, потом доверял ей, заботился о ней. Со временем она стала мне близким человеком. Очень близким. — Он замолчал, будто выбирал слова, которые не предадут ни Элиану, ни меня. — Но я не был влюблён в неё так, как должен быть влюблён мужчина, если его жена становится для него не частью долга, а единственным человеком, к которому он тянется раньше, чем успевает подумать.

— А она? — судорожно выдохнув воздух, который комом стоял в лёгких, пока он говорил, спросила я. Голос сорвался, но мне было уже всё равно.

Эйдан отвёл взгляд к окну. На стекле дрожал тонкий свет, и мне показалось, что даже Дом Между сейчас старается не вмешиваться.

— Элиана знала, — тихо ответил он. — Думаю, раньше меня. Она вообще многое понимала раньше, чем я был готов признать.

— Ей было больно?

— Да. — Ответ как обычно был коротким. Без попытки смягчить то, что смягчать нельзя.

— И тебе? — спросила я уже тише.

— Мне стало больно слишком поздно. — глядя вдаль, на небо Айреля, ответил он. — Я понял цену нашей близости, когда начал её терять. Понял, сколько в ней было не долга, не привычки, не решения, а настоящего человеческого тепла. Элиана не была моей великой любовью, Лада, но она была человеком, которого я не должен был потерять так, как потерял.

Мне почему-то стало легче и больнее одновременно. Легче — потому что он не сказал то, чего я боялась. Больнее — потому что теперь Элиана перестала быть тенью из прошлого и стала женщиной, которая жила рядом с ним, понимала больше, чем ей говорили, и, возможно, тоже ждала того, чего он не мог ей дать.

— Ты говоришь это, потому что я сейчас, условно, на её месте? — я подняла руку с Сердцем Порога.

— Нет. — Он ответил сразу. Так быстро, что я поверила раньше, чем успела подумать.

— Тогда почему ты так боишься? — спросила я.

Эйдан сделал шаг ко мне и аккуратно обхватил руками моё лицо. Его пальцы были тёплыми и очень уверенными.

— Потому что рядом с тобой я впервые за очень долгое время хочу не только защищать. — выдохнул он, глядя прямо в мои глаза. Я не нашла, что сказать. Он тоже, кажется, на мгновение пожалел, что произнёс это вслух, но отступать не стал. — С Элианой я слишком часто был тем, кто удерживает, прикрывает, принимает решения, закрывает угрозы раньше, чем они доходят до неё. Мне казалось, так и выглядит забота, так и выглядит ответственность. А потом я понял, что иногда защита становится стеной, если человек за ней уже не может сам сказать, чего хочет.

— И ты боишься сделать это со мной? — прошептала я.

— Да, — глухо ответил Эйдан. — С тобой особенно.

Он посмотрел на мою руку, туда, где под кожей слишком глубоко билось Сердце Порога, но почти сразу снова поднял взгляд к моему лицу. И это почему-то оказалось важнее всех слов.

— Потому что ты не позволяешь мне спрятаться за долгом, — сказал он. — С тобой я не могу честно сказать себе, что просто выполняю обязанность, не могу сказать, что стою рядом только потому, что Дом признал тебя важной, или потому, что Сердце проснулось, или потому, что тебя нужно защитить от Вирена, разломов и всего остального, что уже успело решить, будто имеет на тебя право. Я стою рядом, потому что хочу, — произнёс Эйдан тише. — И именно это делает меня опаснее для тебя, если я однажды испугаюсь слишком сильно.

Сердце Порога под кожей ударило. Или мне показалось. В этой комнате вообще стало слишком трудно отличать магическое влияние от обычного человеческого потрясения.

— Я не боюсь потерять прошлое. Я боюсь потерять тебя. — очень серьёзно сказал он и легонько коснулся губами кончика моего носа, после чего опустил руки.

Воздуха стало мало. Совершенно нелепо мало для маленькой комнаты с высоким окном, двумя креслами и дверью, которая, конечно же, слушала всё.

— Эйдан…— начала было я, но поняла, что совершенно не понимаю, что сейчас могу сказать. Я не понимала собственных чувств ни к нему, ни к ситуации.

Несколько секунд мы стояли молча, глядя друг другу в глаза. Я чувствовала его дыхание на своём лице, его напряжение и что-то ещё, мне до конца не понятное. Потом за дверью очень деликатно кашлянула Селеста.

— Я просто напоминаю, что булочки остывают, а я героически не слушаю уже так долго, что почти заслужила награду.

— Она права, — тихо сказал Эйдан.

— Не говори ей этого. Она станет ещё хуже. — попросила я.

Он впервые за весь разговор улыбнулся.

Когда мы вернулись в столовую, Мелисса не стала задавать вопросов. Только посмотрела на Эйдана, потом на меня, и в её взгляде было достаточно понимания, чтобы не лезть туда, где чувства ещё не успели стать словами.

— Теперь? — спросила она.

Эйдан медленно кивнул.

— Теперь.

Мелисса подошла к двери и положила ладонь на косяк. Дерево под её пальцами светилось слабее, чем рядом со мной. Я заметила это, Эйдан тоже. Селеста, к сожалению, тоже, потому что немедленно перестала жевать.

— Дом, — тихо сказала Мелисса. — Покажи.

Сначала ничего не произошло, потом кухонная дверь закрылась. Селеста замерла с булочкой у рта.

На двери проступила линия. Серебряная, тонкая, как царапина от иглы. Она прошла от ручки вверх, разделилась на несколько ветвей, коснулась косяка и вдруг стала похожа на схему. Дверь. Другая дверь. Третья. Коридор. Лестница. Круглая комната. Снова дверь. Знак Сердца Порога. А в центре — маленькая фигура. Я.

— Очень лестно, — сказала я. — Я стала частью интерьерной навигации.

Эйдан поднял руку к карте, но остановился, не касаясь.

— Это не навигация.

Мелисса смотрела на линии так, будто видела не дерево, а что-то такое, что очень старалась забыть, но так и не смогла.

— Это отклик. — проговорила она.

— На что? — спросила я.

Она не ответила. И впервые за всё утро Селеста отложила булочку. Старшая хранительница Дома Между медленно провела пальцами над серебряной фигурой, не касаясь двери.

— Я видела такое всего один раз. — наконец сказала она.

Эйдан резко повернулся к ней.

— Когда?

— Даже не видела сама. Слышала, когда была моложе, старые драконы спорили с Домом о запертом зале. Один из них сказал, что Дом уже открывал свои двери не по приказу, не по ключу и не по крови. Он слушал женщину, которая не просила власть, но двери всё равно признавали её голос. У меня по спине пробежал холод.

— Какую женщину? — продолжил допрос Эйдан.

— Саэру Первого Порога. — и Мелисса почему-то посмотрела на меня.

Имя прозвучало негромко, но Дом Между ответил так, будто его произнесли в самой глубине стен. Далеко за кухней, где-то в коридорах, открылась дверь, потом ещё одна, потом третья…

Весь Дом на миг наполнился тихим, последовательным звуком открывающихся замков. Почтительным и старым. Сердце Порога под моей кожей ударило трижды. Я пошатнулась, Эйдан тут же оказался ближе и его рука легла мне на спину бережно удерживая.

— Я в порядке, — сказала я.

— Знаю. — коротко ответил он, но руку убирать не спешил. Только большой палец едва заметно двинулся по ткани рубашки у меня на спине, и от этого короткого движения мир стал как будто живее.

— Кто такая Саэра? — спросила я, возвращая своё внимание Мелиссе.

— Первая из тех, кого слушались двери, — напряжённо ответила Мелисса. — Не носительница на время, не защитница по обязанности. Та, чей вопрос двери признавали раньше любого приказа.

— Та кого слушались двери? — переспросила я.

— Порог, двери, дома. Та, кто мог поддерживать равновесие между мирами. — глядя на дверь как заворожённая, ответила она.

Я почувствовала, как внутри поднимается протест. Нет, вот именно этого мне сейчас не хватало: ещё одной древней женщины, с которой меня начнут сравнивать, ещё одного имени, которое все знают, кроме меня, очередного намёка, что я не просто Лада, которая хотела завтрак, а внезапно оказалась ответом на вопрос, заданный до её рождения.

— И какое отношение это имеет ко мне? — слишком резко и раздражённо спросила я.

Дверь ответила раньше Мелиссы. Серебряная карта изменилась и фигура в центре стала ярче. Вокруг неё появились слова:

ДВЕРЬ СЛУШАЕТ ТОГО, КТО ПОМНИТ, ЧТО ПО ОБЕ СТОРОНЫ ЖИВЫЕ.

Я медленно прочитала фразу. Эйдан рядом со мной перестал дышать. Интересно, сколько времени драконы могут обходиться без кислорода?

— Это сказала Саэра? — спросила я, наверное, у двери.

— Так говорили старые драконы. — ответила Мелисса. Дверь вопрос напрочь проигнорировала.

— Старые драконы вообще любят говорить так, будто у них есть личный договор с пафосом, — сообщила Селеста. Все мы одновременно повернулись к ней, — В защиту старых драконов: некоторые молодые тоже этим страдают. — невозмутимо добавила она.

— Я не говорю пафосно. — тут же оскорбился Эйдан.

— Разумеется. Ты просто произносишь обычные фразы так, будто за ними стоит несколько веков трагедий.

— За некоторыми стоит! — воскликнул он.

— Вот. Об этом я и говорю.

В другой ситуации я бы вмешалась, но сейчас не смогла. На двери своеобразная карта со мной в центре, а под ней, едва заметно, проступил какой-то знак. Не имя, сначала только символ: крыло, обведённое огнём, потом уже буквы. КАЭРН ПЕРВОГО ОГНЯ.

Эйдан резко убрал руку с моей спины. Белая искра мелькнула рядом с именем Каэрна и тут же погасла, будто Дом Между показал больше, чем собирался.

— Каэрн, — тихо сказала Мелисса.

— Ещё одно древнее имя с плохими последствиями? — лениво поинтересовалась Селеста.

— Дракон Первого огня, — ответил Эйдан.

Голос у него стал ниже.

— Ты знаешь его? — спросила я.

— Имя. Легенды. Обрывки. — отрывисто ответил он и пристально посмотрел на дверь, потом на меня.

— Его всегда упоминали рядом с Саэрой. — будто вспомнила Мелисса.

Мирайя вспыхнула.

— Фиксация: обнаружена древняя парная формула. Порог и Первый огонь.

— Парная? — переспросила я.

Дверь потемнела, словно Дом Между пожалел, что начал говорить. Мелисса сжала пальцы на краю стола.

— Дальше я не знаю. Старые драконы не любили рассказывать эту историю. Они говорили только, что при Саэре двери слушались, а при Каэрне огонь ставил печать, вместе они держали равновесие.

— Вместе как союзники? — спросила Селеста.

Мелисса не ответила. Эйдан ответил вместо неё:

— Как пара.

Все замолчали. Я не сразу поняла почему. Саэра и Каэрн жили кто знает когда и ко мне, да и ко всем нам, это не имело никакого отношения, ну, кроме того, что двери внезапно решили видеть во мне отголосок Саэры, а Сердце Порога ударило под кожей при её имени.

Я попыталась разложить это по полкам: Саэра — Порог, Каэрн — Первый огонь, между ними не цепь, а связь. Получилось плохо. Полки внутри головы трещали, а на верхней уже нервно сидел Вирен с табличкой «не сейчас».

Но Эйдан смотрел на белую искру рядом с именем Каэрна так, будто видел не прошлое, а новую угрозу.

— Почему тебя это пугает? — спросила я.

Он повернул голову. На секунду его лицо стало слишком открытым: страх, злость и что-то мне пока не понятное, сдерживаемые с таким трудом, что от этого было жарко. Потом он снова собрался.

— Потому что если Дом вспоминает Саэру, он вспоминает и то, что было рядом с ней.

— Каэрна?

— Первый огонь.

Сердце Порога снова ударило, на этот раз больнее. Я невольно прижала ладонь к груди, хотя Сердце билось под кожей руки. Нелогично, но тело вообще редко советуется с анатомией, когда пугается. В этот момент на кухонной двери вспыхнул другой знак. Золотой круг и белая искра. Знак рода Соль.

Мелисса отступила. Селеста вытащила нож так быстро, будто всё время держала его в руке и ждала повода. Эйдан встал передо мной, закрывая собой полностью.

— Вот это уже невежливо, — прорычала Селеста.

Знак Соль дрогнул и превратился в тонкую линию света. Это было бы очень красиво, если бы из этой линии не послышался голос, при чём очень знакомый.

— Ладалия. — голос Вирена звучал будто из-под толщи воды.

Я замерла. Эйдан не двинулся, но всё в нём стало опасным, будто хищник затаился и готовился к броску. Я обошла его и посмотрела на знак.

— Вирен?

Белая искра вспыхнула мягче.

— Канал снова держится, — выдохнул Вирен. В его голосе ощущалось облегчение. Я почувствовал, что Нижний Порог отпустил тебя. Потом связь провалилась так глубоко, что род решил считать её потерянной. Я не согласился. — сообщил голос моего несостоявшегося мужа.

Эйдан рядом со мной не шелохнулся, но воздух вокруг него раскалился.

— Как трогательно, — сказал он сквозь зубы.

Голос Вирена изменился. Мягкость осталась, но под ней появился металл.

— Эйдан Эверет, полагаю. Мне сообщили, что вы помогли моей невесте справиться с определёнными…неприятностями. Благодарю.

— Вирен Соль. — почти прорычал Эйдан.

Дверь между ними вспыхнула бело-золотым. Мирайя коротко пискнула.

— Предупреждение: резонанс Сердца Порога и внешнего договорного контура.

— Не сейчас, — сказала я. Не знаю кому. Мирайе, двери, Вирену, Эйдану или всему миру. Вирен заговорил снова:

— Ладалия, я не буду ничего спрашивать, я знаю достаточно. Просто хотел убедиться, что тебя не удерживают там силой.

Эйдан сделал шаг вперёд.

— Осторожнее с выражениями. — предупредил он.

— Я говорю с ней, а не с вами, — Вирену было легко быть смелым, говоря из линии света на двери, ведь это не рядом с ним стоял дракон в состоянии бешенства.

— Через договор, который считает её предварительной невестой и нестабильной линией. — заметил Эйдан.

— Я не называл её так, — после небольшой паузы сказал Вирен.

— Но твой род называл.

— Мой род многое делает без моего согласия.

— А ты? Что делаешь ты? — зло спросила я, глядя на белую искру.

— Я пытаюсь помочь нам обоим. — уверенно ответил он.

Эти слова прозвучали слишком живо, чтобы отмахнуться от них, и, что хуже того, Эйдан тоже это услышал.

— За вас обоих? — тихо переспросил он.

Белая искра дрогнула.

— Наш договор не расторгнут, Ладалия, — сказал Вирен, напрочь игнорируя разъярённого дракона, — Это не угроза. Я говорю это потому, что если род Соль активирует старший контур, они смогут использовать его без моего полного согласия и без твоего подавно.

— Очень удобный договор, — сказала я. — Но не для меня.

— Я хочу объяснить, — произнёс он. — Не вернуть, а просто объяснить. Потому что после вчерашнего они больше не будут ждать.

Голос Вирена становился тише с каждым словом, будто связь отдалялась, а Эйдан смотрел на знак так, будто хотел прожечь в нём дыру.

— После вчерашнего? — медленно переспросил он.

— Она изменила что-то, что не должна была суметь изменить, — сказал Вирен. — Если мой род это почувствовал, значит, почувствовали и другие.

Сердце Порога ударило под кожей. Белая искра на двери вспыхнула и рядом с ней на миг проступил другой след — крыло, обведённое огнём. Мирайя резко пискнула:

— Фиксация: повторный отклик Первого огня.

Вирен замолчал. Теперь уже он услышал то, чего, кажется, не ожидал услышать. Эйдан медленно повернулся к двери.

— Почему твой договор отзывается на знак Первого огня?

Белая искра погасла не сразу. Вирен молчал. И я уже отчаялась услышать ответ, но его голос снова прозвучал:

— Не говори с Домом об этом, Ладалия. — только и сказал он.

В столовой потянуло холодом, дверь за моей спиной тихо скрипнула, а Вирен продолжил:

— Если Дом Между уже показывает старые знаки, значит, вы задели то, о чём в моём роду предпочитали говорить шёпотом, — очень быстро заговорил Вирен. — И не каждый дом, который предлагает ответ, отдаёт его бесплатно.

Белая искра дрогнула. Связь начала рваться.

— Вирен! — крикнула я резко. — Что ты знаешь?

— Достаточно, чтобы просить тебя не идти туда одной. — слова прозвучали уже совсем-совсем далеко, словно его накрыла волна.

— Куда? — воскликнула я.

— К корням договора. — голос Вирена прозвучал как эхо.

И связь оборвалась. Дверь резко потемнела, по серебряной карте пробежала белая искра, а под именем Каэрна, там, где сиял знак крыла в огне, проявилось слово, которого раньше не было. Не полностью, как будто только начало. СОЛА...

Потом Дом Между резко закрыл карту и дверь стала совершенно обычной.

— Что это было? — шокировано спросила Селеста.

— Дом не захотел показать дальше. — прошептала Мелисса.

— Или не смог, — предположил Эйдан.

— Ты знаешь, что это значит? — я резко повернулась к нему, — Хоть кто-нибудь здесь знает, что всё это значит?!

Он смотрел на дверь, а не на меня. И это уже было ответом.

— Нет, — сказал он. — Но связь с Виреном не обычная. Потому что когда прозвучало его имя, дверь показала Каэрна.

Я хотела возразить, но не смогла. Сердце Порога под кожей всё ещё билось слишком глубоко, слишком тревожно, будто тоже услышало не просто Вирена, а что-то за ним. Слово «Соль» вдруг перестало быть фамилией Вирена и стало крышкой над чем-то старым. Не ответом — пока только щелью, из которой пахнуло тем самым бело-золотым огнём, о котором говорили так, будто боялись даже согласных звуков.

— Он Соль, — сказала я.

— Возможно, это не настоящее имя.

Мелисса резко подняла голову.

— Аглая.

— Что? — я не сразу поняла при чём здесь моя мёртвая родственница со странностями.

— В доме твоих родителей должно быть хоть что-то! Если она говорила много странного, на ваш взгляд, то очевидно знала многое и я имею все основания думать, что она могла вести что-то типа дневника, — слишком эмоционально высказалась Млисса.

— Мне всё меньше нравится завтрак. — Селеста убрала нож, но не далеко.

— Я вообще не успела поесть, — пожаловалась я.

Эйдан взял со стола булочку и протянул мне. Жест был такой простой, что я растерялась сильнее, чем от всех дверей, имён и Виренов вместе взятых.

— Ешь, — сказал он.

— Ты сейчас серьёзно? — я вопросительно изогнула бровь. Ситуация, мягко говоря, к продолжению завтрака, не располагала.

— Я похож на того, кто говорит не серьёзно? — Эйдан вполне мог посоревноваться со мной в игре бровями.

— Мы говорим о Саэре, Каэрне, Вирене и дверях, которые решили, что я могу менять географию. — напомнила я.

— Именно поэтому нужно поесть. — спокойно ответил Эйдан и отодвинул для меня стул.

Селеста кивнула.

— В этом он прав. Исторический момент становится хуже, если переживать его голодной.

Я со вздохом опустилась на стул и принялась есть булочку. В целом, сейчас утро казалось вполне обычным, ароматная сдоба, почти как дома, душистый чай и солнечные лучи, рисующие узоры на столе передо мной. Я могла бы забыть, что нахожусь в другом мире и что вся моя жизнь перевернулась на триста шестьдесят градусов, но напротив меня стоял мужчина с невероятными глазами, рядом пыхтела Селеста и все в этой комнате сейчас просто ждали пока я доем свой завтрак. Вздохнув, я посмотрела туда, где только что была щель из света из которой со мной говорил Вирен.

— Что бы ни стояло за его именем, — проследив за моим взглядом, сказал Эйдан тихо, так, чтобы услышала только я, хотя, конечно, Селеста услышала всё, потому что у неё талант, — ничто не сможет заставить тебя делать то, чего ты не хочешь.

— Ты сейчас убеждаешь меня или себя? — задумчиво спросила я.

— Обоих.

Я почувствовала, как воздух между нами снова становится заряженным. Не магией и не Сердцем, чем-то гораздо более опасным: его страхом, моей злостью, его желанием закрыть все двери, моим нежеланием позволить кому-либо это сделать, и притяжением, которое не спрашивало, удобное ли сейчас время. Время было очень неудобное.

— Я хочу узнать, что скрывается за Соль. — наконец перестав разглядывать место контакта с Виреном, сообщила я.

— Значит, узнаю. — тут же отреагировал Эйдан.

— Не ты. Мы.

— Мы, — эхом повторил он.

Слово прозвучало просто. И почему-то стало очень важным. Мелисса кашлянула.

— Если вы закончите превращать кухню в место опасных обещаний, нам нужно идти к Орисе. — сказала она, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— А я говорила, что завтрак недооценён. Всё важное всё равно происходит рядом с едой.

Дверь в коридор открылась сама. На этот раз она не спросила. Просто открылась. Но на её внутренней стороне, тонко и бледно, как шрам на дереве, сияло уже знакомое имя: САЭРА. А ниже — почти стёртая белая искра, похожая на начало ответа, который Дом не решился дописать. Я посмотрела на неё и поняла: день только начался, а Дом Между уже сказал мне больше, чем я хотела знать. Но не всё и далеко не главное.

Где-то между именем Вирена, знаком Соль и крылом Каэрна прятался ответ, который мог объяснить, почему мой договор с человеком из прошлого вдруг отозвался в древней памяти дверей. И почему Эйдан смотрел на это так, будто впервые увидел не просто соперника. А закон, который мог попытаться выбрать за меня.

Глава 2. Вопрос, который помнят старые двери

К Орисе мы пошли не сразу. Сначала меня всё-таки коллективно заставили доесть булочку, выпить что-то похожее на травяной чай и сделать парочку глубоких вдохов. Наверное, в этом и крылась какая-то мудрость Дома Между, потому что если твой договор с человеком из прошлого начинает отзываться на знак Первого огня, дверь пишет имя женщины, которую помнят старые драконы и слишком обветшалые здания, а завтрак проходит под пристальным взглядом старших Дома Между и потрясающе красивого дракона, который делает вид, что не хочет сжечь чужую родовую печать прямо на кухонной двери, то лучше хотя бы не быть голодной. Тёплая булочка в моей руке пахла корицей и была совершенно невиновной во всём происходящем.

Я съела половину, прежде чем поняла, что всё это время смотрю не на стол, не на чашку с чаем и даже не на Эйдана, что уже само по себе было почти подвигом, а на дверь в коридор. Она стояла открытая. Обычная, тёмная, спокойная, с тонкой светлой жилкой по косяку, будто несколько минут назад на ней не проступали ни Саэра, ни крыло в огне, ни знак Соль, ни тот обрывок, который Дом Между показал и тут же спрятал, словно сам испугался собственного ответа. СОЛА… Всего четыре буквы, совершенно ничего не объясняющие. И всё равно от них внутри было холодно.

Эйдан сидел напротив, но каким-то невозможным образом всё равно занимал слишком много пространства рядом со мной. Даже когда молчал, даже когда не приближался. У драконов, видимо, существовал особый талант быть неподвижными так, что это ощущалось как действие. Его чашка стояла нетронутой, пальцы лежали на краю стола спокойно, почти небрежно, но я уже начинала понимать: если Эйдан выглядел слишком спокойным, значит, внутри он как минимум мысленно выбирал, какую опасность устранить первой.

Я встала слишком резко.

— Пошли. — почти скомандовала я.

Селеста отряхнула пальцы от крошек и с деловито поднялась следом.

— Вот теперь верю, что мы идём к древней тайне. С таким лицом обычно либо спасают мир, либо выясняют отношения. — невесть чему обрадовалась она.

Мелисса поправила рукав платья, но взгляд у неё был совсем не насмешливый.

— Иногда одновременно.

Эйдан посмотрел на меня так, будто очень хотел закрыть меня в маленькой комнате с очень плохим освещением и полным отсутствием всяческих дверей, но каким-то образом пока сдерживался. Он ничего не сказал. Но выражение его лица очень ясно сообщило, моя внешняя бравада не прошла внутреннюю проверку дракона.

Коридор встретил нас тишиной. Не обычной утренней тишиной Дома Между, где за закрытыми дверями кто-то мог спорить с зеркалом, лечить оживший чайник или доказывать лестнице, что она обязана вести на третий этаж, а не в зимний сад, нет, это была тишина ожидания. Дом слушал. Теперь я это знала и от осознания каждый шаг звучал слишком отчётливо. Дерево под ногами отдавало мягким теплом, свет в настенных лампах дрожал, когда мы проходили мимо. Одна дверь в конце коридора слегка приоткрылась, но, когда я повернула голову, тут же закрылась, как ребёнок, пойманный за подслушиванием.

— Дом, — сказала я, — если ты собираешься делать вид, что не следишь за нами, делай это менее оскорбительно для моих умственных способностей.

Что-то в стене тихо щёлкнуло. Селеста усмехнулась.

— Он обиделся. — сообщила она.

— Пусть встанет в очередь. — устало посоветовала я.

Мирайя на моём запястье вспыхнула голубым.

— Фиксация: эмоциональная активность Дома Между повышена на двадцать семь процентов относительно обычного утреннего состояния.

Я посмотрела на браслет.

— У Дома есть обычное утреннее состояние?

— Да.

— И какое?

— Скрытое любопытство, умеренное вмешательство, лёгкая архитектурная непоследовательность. — отчитался браслет.

Я никак не смогла прокомментировать её ответ, привыкнуть к эмоциональному живому дому оказалось очень не просто.

Мы свернули к западной галерее и воздух изменился. Стал суше, старше, прохладнее. Стены, обычно украшенные живыми узорами, словно выцвели на несколько тонов. На стекле высокого окна проступила тонкая серебряная линия, похожая на след от ногтя, и я уже собиралась спросить, нормально ли это, когда линия сложилась в знак двери. Не в конкретную дверь, просто контуры: прямоугольник, порог, вертикальная черта посередине и точка там, где должна была быть ручка.

Мелисса остановилась первой. Даже не остановилась — застыла, как человек, который увидел не рисунок, а старое и уже знакомое предупреждение.

— Этого не должно быть здесь, — выдохнула она.

Селеста выглянула через её плечо.

— Вчера, позавчера или последние триста лет? — поинтересовалась она.

— Никогда. — отрезала Мелисса.

Я посмотрела на Эйдана, он стоял очень спокойно, даже слишком.

— Ты это узнаёшь? — спросила я.

— Нет. — Эйдан не отрывал взгляда от рисунка.

— У тебя такое лицо, будто узнаёшь. — не поверила я.

— У меня лицо человека, который не любит неизвестные знаки на пути к Орисе.

— Очень специфическое лицо. — заметила я.

— Я долго живу. У меня богатый выбор выражений лица. — ответил Эйдан впервые за всё это время моргнув.

Селеста фыркнула.

— Вот. А говорил, что не пафосный.

Знак на стекле вспыхнул и тут же исчез. В дальнем конце галереи открылась дверь. Я была готова поклясться, что секунду назад её там не было в принципе! Вместо неё была глухая стена с потемневшим гобеленом, на котором какой-то крылатый зверь смотрел на кого-то осуждающе. Теперь зверь исчез, гобелен разошёлся по краям, а за ним стояла узкая тёмная дверь с круглой ручкой. На ручке серебром светилась фраза:

НЕ СПРАШИВАЙ, КУДА ВЕДЁТ ДВЕРЬ. СПРОСИ, ЗАЧЕМ ТЫ ХОЧЕШЬ ЕЁ ОТКРЫТЬ.

— Мы идём к Орисе. — уже почти простонала я, глядя на возникшую дверь.

На двери сразу же проявилась новая строка:

ОРИСА ЖДЁТ ТАМ, ГДЕ ТЕБЕ НУЖНО СПРОСИТЬ.

Мелисса медленно выдохнула, глядя на тёмную дверь так, будто западная галерея только что совершила личное предательство.

— Это западная стена. — как-то обречённо сказала она, — За ней нет комнат.

— Уже есть. — я развела руками.

— Ладалия, не спеши открывать. — попросила она, внимательно рассматривая новую дверь.

— Я и не собиралась.

На самом деле собиралась, но зачем-то соврала. Где-то глубоко внутри, под раздражением, страхом и злостью на слишком умные двери, было чувство, что именно за этой дверью действительно находится ответ. Возможно, не главный, но тот, без которого мы будем ходить кругами вокруг Саэры, крыла Каэрна и договора Вирена, делая вид, что понимаем хоть что-то.

— Что ты чувствуешь? — спросил Эйдан, подойдя ближе.

— Кроме желания вернуться к булочкам? — спросила я, и , дождавшись кивка дракона, постаралась прислушаться к себе.

Я посмотрела на дверь. Она не пугала и это было подозрительно. После вчерашнего я уже знала: самые опасные вещи не всегда выглядят как трещины, бездна или чужой голос из темноты, иногда они выглядят как дверь, которая вежливо ждёт, пока ты сама возьмёшься за ручку.

— Ничего, — ответила я после паузы, — Обычная дверь, ничего пугающего, или тревожного.

Эйдан повернулся ко мне. Взгляд был внимательным, слишком тёплым для такого холодного коридора и слишком серьёзным для вопроса, который мог бы звучать просто.

— Ты хочешь её открыть?

Вопрос был простой, но за ним стояло слишком много. Я хотела ответы, а дверь явно намекала на то, что за ней я смогу спросить. Я хотела понять, почему имя Вирена отозвалось на знак Первого огня, хотела узнать, кто такая Саэра и почему Дом Между вдруг ведёт себя так, будто помнит меня в истории, которая началась задолго до моего рождения, ещё хотела найти способ разорвать договор, который всё ещё связывал меня с человеком из прошлого и конечно же понять, можно ли однажды разорвать связь с Сердцем Порога. Но ничего из этого я не сказала. Не сейчас, не при Мелиссе и Селесте. И особенно не при Эйдане, который смотрел на меня так внимательно, будто уже слышал половину того, что я не произносила вслух.

— Да, — сказала я вместо всего этого. — Хочу.

Дверь щёлкнула, но не открылась. На дереве проступили слова:

ТЫ ХОЧЕШЬ ОТВЕТ ИЛИ РАЗРЕШЕНИЕ?

Я застыла. Селеста за моей спиной тихо присвистнула.

— Хамоватая дверь, но конкретная. — оценила она.

Эйдан ничего не сказал, но его молчание я почувствовала сильнее, чем любое предупреждение, ответ, или разрешение.

Сколько раз за свою жизнь я путала одно с другим? Сколько раз хотела, чтобы кто-то объяснил мне, что правильно, чтобы потом либо подчиниться, либо взбунтоваться и всё равно остаться привязанной к чужому решению? Сколько раз спрашивала не “что я выбираю?”, а “кто наконец скажет, что я имею право поступить так, как хочу”? Я с силой сжала пальцы. Сердце Порога под кожей ответило тихим ударом.

— Ответ, — уверенно сказала я.

Дверь открылась. За ней не было комнаты. Сначала мне показалось, что там клубится густой туман, очень плотный и почти неподвижный. Потом внутри тумана проступили каменные стены, высокий свод потолка, пол, выложенный плитами разных оттенков серого, а в центре зала стояла очередная дверь.

Одинокая, старая, без косяка, без петель, с тёмной ручкой, которая была одновременно с обеих сторон. За ней ничего не было видно, но я почему-то сразу поняла: это не просто проход.

Мелисса сделала шаг внутрь и тут же остановилась, будто не решалась потревожить даже пыль в месте, которое само выбрало, кого впустить.

— Зал Первого Вопроса, — произнесла она так тихо, что я едва услышала.

— Ты знала, что он существует? — Эйдан резко посмотрел на неё.

— Я слышала, что Дом когда-то прятал зал, который не открывался никому после Саэры, — Мелисса побледнела, было видно с каким трудом ей удаётся говорить спокойно. — Я считала это сказкой.

Селеста осторожно выглянула из-за моего плеча, с любопытством всматриваясь в открывшуюся картину.

— У Дома Между плохая привычка превращать старые добрые сказки в текущие проблемы. — задумчиво проговорила она.

Мирайя вспыхнула на моём запястье ярким бирюзовым огнём.

— Фиксация: помещение отсутствует в известных схемах Дома Между.

— Конечно отсутствует, — пробормотала я. — Иначе было бы слишком просто.

Естественно мы вошли внутрь. Все вместе, потому что любопытство было сильнее страха. Серебряный туман сомкнулся за спиной, и дверь в галерею исчезла. Я резко обернулась. Эйдан оказался рядом почти сразу, и словно невзначай закрыл меня собой.

— Спокойно. — совершенно не спокойно приказал нам всем он.

— Мы заперты? — осторожно поинтересовалась я.

В центре зала одинокая дверь тихо щёлкнула. На её поверхности проявилась надпись: НИКТО НЕ ЗАПЕРТ, ПОКА НЕ СКАЗАЛ, ЧТО ХОЧЕТ ОСТАТЬСЯ.

— Я начинаю ненавидеть умные двери. — сообщила Селеста.

— Только начинаешь? — спросила я.

— Я была оптимисткой. Раньше.

Мелисса медленно прошла к стене. На камне проступали линии, словно следы движений, оставшиеся лишь тенями: ладонь на дереве, огонь вокруг крыла, серебряный круг, шаг через порог. Каждая линия появлялась, исчезала и снова возвращалась, словно зал не показывал историю, а пытался вспомнить её, не без труда.

— Здесь нет обычных записей, — Мелисса говорила осторожно, будто боялась, что любое лишнее слово тоже станет записью. — Дом показывает не слова. Отпечатки прошлого.

— Отпечатки чего? — спросила я, не понимая ослышалась ли я.

Она провела пальцами над линией, но не коснулась камня.

— Выбора. Отпечатки прошлого выбора, если быть точной. — припечатала она.

Эти слова задели что-то глубоко внутри. Выбор.

В центре зала одинокая дверь повернулась сама, без петель и без скрипа, словно ей не нужно было подчиняться обычным правилам вещей. Теперь она стояла к нам другой стороной, хотя обе стороны выглядели одинаково. На тёмном дереве проявились две строки:

САЭРА ПЕРВОГО ПОРОГА.

КАЭРН ПЕРВОГО ОГНЯ.

Между ними вспыхнула серебряная линия. Она не выглядела, как цепь, скорее как тонкая линия между двумя ладонями.

Сердце Порога ударило так резко, что я невольно схватилась за край ближайшей каменной плиты. Эйдан тут же поддержал меня за плечи.

Он не стал ничего говорить, только положил ладонь на камень рядом с моей рукой, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его пальцев.

Дверь в центре зала открылась и за ней вспыхнул свет.

Я увидела женщину. Она не была призраком, но и не казалась живой. Скорее след, оставшийся в самом первом мгновении перед открытием двери. Тёмные волосы были заплетены в длинную косу, на висках серебрились тонкие нити, а лицо казалось спокойным до невозможности. Она стояла перед огромным порогом, за которым переливались чужие небеса, чужая вода, чужие звёзды. Рядом с ней был дракон. Огромный, светлый, с чешуёй цвета белого золота и крыльями, по краям которых горел ровный огонь. Не пожирающий и не яростный, а спокойный и собранный, как печать.

Женщина положила ладонь на дверь, а дракон тем временем склонил голову к огню и в зале прозвучал голос. Не этой женщины, или дракона. Самого Дома, который повторял то, что когда-то запомнил.

— Дверь спрашивает.

— Тех, кто стоит по обе стороны. — тихо ответила женщина. Её голос был глухим и в то же время завораживающим, как журчание воды.

Огонь вокруг крыльев дракона вспыхнул яре и голос Дома произнёс:

— Огонь запечатывает.

— Только угрозу. — раскатисто отозвался дракон вполне себе человеческим, мужским голосом.

Между драконом и женщиной вспыхнула яркая нить, словно сотканная из раскалённого железа и тут же погасла. И я вдруг поняла, почему Эйдану было страшно. Связь между женщиной, очевидно Саэрой, которую слушались двери и Каэрном, который оказался драконом неожиданно для меня, не выглядела как приказ, или как договор о собственности и даже не как брачная клетка и не как чужая фамилия, в которую тебя пытаются вписать, пока ты ещё не решила, хочешь ли вообще быть частью этой истории. Это выглядело правильно. Слишком правильно. Две силы, которые не подчиняли друг друга, а держали между собой равновесие. Порог и огонь. Вопрос и печать. Дверь и крыло.

Если старые законы помнили такое, то что они могли увидеть во мне и Вирене? Я не хотела додумывать сама. Но и не пришлось, разумеется, зал додумал за меня. Свет изменился, становясь более жёлтым и тёплым. Саэра исчезла, Каэрн тоже. На миг перед дверью возникла я и рядом со мной — не лицо, не тело, не человек, а бело-золотой знак рода Соль.

Эйдан резко выдохнул. Селеста выругалась сквозь зубы.

— Пока не очень понятно, — несмело сказала я. Хотя, говоря откровенно, понятно мне было уже достаточно.

Зал дрогнул. Серебряная линия между мной и знаком рода Соль вспыхнула, но тут же треснула, словно не была настоящей, не древней, как у Саэры и её дракона, не той самой. А какой-то искажённой, неправильной.

Мелисса шагнула ближе, и по её лицу я точно поняла, что она очень не хотела понимать увиденное, но уже поняла.

— Это не повторение. — прошептала она.

— А что? — спросила я, хотя ответ почему-то уже лежал внутри холодным камнем.

— Попытка повторить. — мелисса сжала руки в кулаки.

Эйдан смотрел на треснувшую линию так, будто хотел запомнить каждую её слабость.

— Договор Вирена цепляется за старый уклад. — прорычал он.

— Не Вирена, — сказала я слишком резко. Дракон повернулся ко мне так стремительно, что я вздрогнула. — Ты же сам слышал, — я сама услышала, как дрогнул голос, и разозлилась ещё сильнее. — Он сказал, что род может использовать договор и без его полного согласия.

— И ты веришь ему?

Вопрос был слишком спокойным и это настораживало.

— Я не знаю, чему верю, — сказала я. — Но мне лучше чем кому-либо здесь известно, что желание рода не всегда желание самого его представителя.

— Ненавижу такое признавать, но это разумно. — неожиданно поддержала меня Селеста.

— Я не хочу, чтобы ты оправдывала его. — Эйдан продолжал не моргая смотреть на меня.

— А я не хочу, чтобы ты заранее решил, что он только угроза.

— Он связан с тобой договором, который отзывается на Первый огонь. И этот договор может дать его роду право действовать через тебя. И ты всё равно хочешь отделить его от рода? — упорствовал дракон.

Я посмотрела на треснувшую линию, на знак Соль, на место, где рядом со мной пытались поставить не человека, а просто родовое имя.

— Я хочу понять, кто держит цепь, прежде чем решать, по чьим пальцам бить. — ответила я.

Одинокая дверь чуть скрипнула, отвлекая внимание Эйдона от меня и снова повернулась. На камне проступили новые линии.

Саэра и Каэрн стояли у порога уже не одни. За ними мелькали силуэты других женщин: кто-то слабее, кто-то дальше от света, кто-то держал Сердце Порога двумя руками, будто оно было слишком тяжёлым. Потом появилась женщина с печальными глазами и светлыми волосами, лицо которой я уже знала.

— Элиана, — выдохнул Эйдан.

После утреннего разговора это имя уже не было пустым звуком. Я знала: Элиана была его женой, его болью и той частью прошлого, которую он слишком долго носил как вину. Но знать это словами оказалось совсем не тем же самым, что увидеть, как Дом показывает её рядом с Сердцем Порога. Зал услышал это имя и ответил тишиной, от которой даже воздух стал плотнее.

Женщина держала Сердце Порога, но свет вокруг неё был другим, не таким, как вокруг Саэры. Будто не отвечающим всем дверям сразу. Она стояла перед бело-золотым огнём, который тянулся к Сердцу не как рука, а как требование. Рядом возник силуэт дракона, белое золото, крылья в огне. Каэрн? Возможно ли такое в принципе?

Я посмотрела на Эйдана. Он не сводил взгляда с видения, на его лице не было ревности к прошлому, не было любовной тоски, которую я, возможно, боялась увидеть. Там была страшная, сдержанная боль человека, который снова смотрит на момент, где когда-то не успел понять главное.

Видение дрогнуло. Элиана прижала Сердце к груди и отступила от белого огня. Голос Дома повторил чужую фразу, и в ней было столько усталости, что даже Селеста перестала язвить:

— Не всякая печать является спасением.

Огонь вспыхнул и видение оборвалось.

Эйдан стоял неподвижно. Я хотела коснуться его руки и потянулась к нему, он заметил мгновенно и сам взял мою руку. Коротко, быстро, без слов.

Мелисса всё ещё смотрела на место, где исчезла Элиана.

— Если Элиана была не той, кого двери слышали полностью, а только носила Сердце…— Эйдан сжал мою руку чуть сильнее, но голос его не дрогнул. — То Сердце не должно было уходить к Первому огню.

— Почему? — спросила я.

Он посмотрел на закрывшуюся дверь видения, будто ответ лежал не в словах, а в том, что он слишком долго не понимал.

— Потому что без вопроса Порога огонь мог начать запечатывать всё, что считал угрозой.

— Даже если угроза живая? — тут же спросила я.

— Особенно если живая. Так обычно и начинается самое страшное спасение. — опустив взгляд, ответила Мелисса.

Я подумала о родителях. О Соль. О “стабилизации”. О страхе, который можно назвать заботой, если произнести достаточно уверенно.

— Значит, Элиана отказалась? — спросила я.

— Возможно. — ответил Эйдан.

— Ты не знал?

— Нет.

Одно слово, но за ним было так много, что я не стала спрашивать дальше.

Зал снова изменился. На центральной двери проступила фраза:

НЕ СЕРДЦЕ МЕНЯЕТ ЗАКОН.

Под ней появилась вторая строка:

ЗАКОН МЕНЯЕТ ТА, ЧЕЙ ВОПРОС СЛЫШАТ ДВЕРИ.

Я выдернула руку из руки Эйдана и подступила вплотную к двери, ожидая увидеть продолжение.

Новая строка не появилась, что было ещё хуже. Иногда молчание Дома Между пугало больше чем открываемые им тайны. Мелисса осторожно повернулась ко мне.

— Никто не собирается объявлять тебя кем-то.

— Все не собираются, — я почувствовала, как голос становится выше, и всё равно не смогла остановиться. — А потом дверь переносит меня в столовую, Дом показывает древнюю женщину, Мирайя фиксирует невозможное, Вирен говорит о корнях договора, а на дверях появляются фразы, которые выглядят так, будто я опять кому-то что-то должна. А если без меня двери начнут разваливаться? — я почти сорвалась на крик.

Эйдан ничего не сказал. Никто ничего не сказал, хотя все всё понимали. Селеста подошла к центральной двери и сложила руки на груди. На этот раз в её позе не было обычной ленивой насмешки, только усталое раздражение человека, который слишком хорошо понимает, как именно красивые слова превращаются в цепь.

— Значит, что мы имеем? Саэра была той, кого слушались двери. Каэрн — огненным драконом, который ставил печать только там, где дверь действительно признала угрозу. Вместе они держали равновесие, потом всё испортилось, Элиана, вероятно, отказалась отдавать Сердце огню, договор Лады с Виреном притворяется древней связкой, но сделан криво, а дверь намекает, что Ладу могут попытаться поставить на место Саэры, хотя сама Лада предпочла бы завтрак и юридически чистое расторжение помолвки. Я ничего не упустила?

— Формулировка грубая и неполная. — устало ответила Мелисса.

— Все формулировки сегодня неполные, — Селеста махнула рукой на дверь. — Дом недоговаривает, Вирен недоговаривает, Эйдан недоговаривает, Лада делает вид, что не хочет знать, но стоит слишком близко к каждой опасной двери, чтобы ей поверили.

Центральная дверь тихо открылась, но за ней появился не новый зал, а коридор. Обычный коридор Дома Между. И в нём стояла Ориса. Высокая, строгая, с серебряными нитями в волосах и таким выражением лица, будто она давно ждала, когда Дом наконец решит впустить нас туда, куда сам же и не впускал.

— Вы долго, — сказала она.

— У нас была беседа с мебелью. — Селеста выразительно указала на дверь в центре комнаты.

Ориса посмотрела на дверь так, что даже Селеста чуть заметно прикусила язык, хотя, уверена, ненадолго.

— Это не мебель. — Ориса перевела взгляд на меня. — Что он показал?

Я вдруг поняла, что не хочу отвечать. Некоторые вещи, если произнести вслух, становились реальнее. Саэра. Каэрн. Элиана. Вопрос, который слышат двери. Договор, который пытался повторить древнюю связку. Сердце, которое, возможно, слушало меня так же внимательно, как двери.

Эйдан ответил вместо меня. Он сказал ровно столько, сколько нужно было, не забирая у меня право продолжить. Я ухватилась за эту паузу, как за поручень. Если бы Ориса сразу начала объяснять древний закон, я, наверное, перестала бы слышать слова и услышала только одно: меня снова куда-то вписывают. А мне нужно было хотя бы несколько секунд, чтобы остаться собой, а не схемой на двери.

— Дом показал Саэру Первого Порога, Каэрна Первого огня и старое правило: дверь спрашивает, огонь запечатывает только угрозу, — Эйдан говорил спокойно, но пальцы его всё ещё были напряжены. — Он также показал, что договор Лады с Виреном отзывается на первый огонь, но не является настоящим повторением старого сценария.

Ориса вздрогнула. Вот теперь всё стало по-настоящему плохо. Потому что Ориса, в отличие от меня, явно понимала больше.

— Зал Первого Вопроса открылся сам? — спросила она.

Все почему-то посмотрели на меня.

— Не надо так делать, — попросила я.

— Значит, Дом признал, что вопрос вернулся. — выдохнула Ориса.

— Какой вопрос? — спросила я, хотя уже устала от всех вопросов на свете.

— Тот, который старые двери перестали слышать уже давно. — она неотрывно смотрела на центральную дверь.

Смотрительница Дома Между чуть склонила голову, будто сама не была уверена, имеет ли право произносить это вслух.

— Кто имеет право открыть дверь между мирами, если по обе стороны живые? — ни к кому не обращаясь, спросила она.

Зал ответил сам. На центральной двери проступила строка:

ТОТ, КТО СПРАШИВАЕТ ОБЕ СТОРОНЫ.

Я устала. Внезапно, резко, до дрожи в коленях. Всё утро держалось на злости, юморе, булочке, упрямстве и слишком горячем взгляде Эйдана, а теперь внутри что-то просело. Эйдан заметил первым.

— Всё, — сказал он. — Мы уходим.

— Я могу…

— Можешь, — перебил он. — Но сейчас уходишь.

Я хотела возмутиться, правда хотела, но не смогла. И дверь за спиной, предательница деревянная, тут же спросила:

ТЫ ХОЧЕШЬ ОСТАТЬСЯ?

Я посмотрела на неё. Потом на Эйдана. Потом на Орису, Мелиссу и Селесту.

— Нет, — сказала я. — Сейчас не хочу.

Дверь открылась шире. Без спора и лишних уточнений, без попытки сделать из моего отказа новую философскую задачу. Мы вышли в коридор Дома Между.

Воздух в нём был теплее, живее и в целом обычнее, если это слово вообще можно было применять к дому, который за последние полчаса открыл несуществующий зал, процитировал древний закон и почти поставил меня в центр истории, начавшейся задолго до моего рождения.

Ориса шла впереди, Мелисса рядом с ней тихо что-то говорила, наверное, пересказывала детали. Селеста держалась чуть позади и делала вид, что не следит за мной и Эйданом. Получалось плохо. Эйдан шёл рядом, напряжённый, усталый и безумно красивый.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— За что? — он посмотрел на меня.

— За то, что вывел. И за то, что не сказал: “я же говорил”.

Его взгляд чуть смягчился.

— Я ещё могу.

Я криво улыбнулась и мы прошли несколько шагов молча. Потом я всё-таки спросила:

— Ты правда думаешь, что договор с Виреном пытается повторить связь Саэры и Каэрна?

Эйдан посмотрел вперёд. В профиль его лицо снова стало почти непроницаемым, но я уже знала, что это не отсутствие чувств, а попытка сдержать их так, чтобы они не сожгли ближайшую дверь.

— Я думаю, что кто-то очень давно взял часть старого закона и решил: если Порог и Огонь когда-то держали равновесие вместе, значит, их можно снова связать договором.

— Даже если Порог против? — уточнила я.

— Особенно если Порог не успели спросить.

— А если это не только договор с Виреном? — я нервно сжала руки в кулаки.

Эйдан остановился и повернулся ко мне слишком резко и я с силой врезалась в его грудь, чтобы тут же оказаться заключённой в крепкие, тёплые объятья.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Эйдан, всматриваясь в мои глаза.

Я посмотрела на свою руку. На Сердце Порога под кожей. На серебристый свет, который был красивым ровно до тех пор, пока не вспоминалось, что никто не спросил, хочу ли я носить его внутри себя.

— А если моя связь с Сердцем — тоже договор?

— Тогда, — произнёс Эйдан наконец, и каждое слово далось ему тяжелее, чем он хотел показать, — мы узнаем, кто его заключил.

— И как его разорвать? — прошептала я.

Он продолжал смотреть в мои глаза, но взгляд стал тяжёлым, опасным.

— Если ты захочешь разорвать его, — сказал Эйдан, — мы узнаем и это.

Я кивнула, сделав вид, что этого достаточно, но внутри что-то тихо дрогнуло. Потому что впервые с момента пробуждения Сердца я произнесла вслух то, чего боялась сильнее, чем договор Вирена, род Соль и древние знаки на дверях. Я хотела знать, можно ли освободиться не только от чужого жениха, но и от силы, которая выбрала меня без спроса.

Усталость накатывала волнами, не давая возможности здраво мыслить. Эйдан подхватил меня на руки и уверенно двинулся вперёд, сказав лишь короткое:

— Не спорь, ты еле на ногах держишься.

Я уложила голову ему на плечо и правда решила не спорить. Ориса и Мелисса, шедшие впереди нас, вдруг резко остановились, заставляя меня приподнять голову.

За спиной смотрительницы Дома одна из дверей едва заметно почернела по краям, будто где-то глубоко под Домом Между шевельнулся корень, которому очень не понравился мой вопрос. На дереве проступила короткая фраза:

КОРЕНЬ ПОМНИТ ВСЁ.

Я посмотрела на неё и не поняла ровным счётом ничего.

Глава 3. Договор, который разбудил корни

Дверь с надписью исчезла сразу после того, как я прочитала её второй раз. КОРЕНЬ ПОМНИТ ВСЁ. Не погасла, не закрылась, не растворилась в стене с обычным для Дома Между театральным намёком на то, что он знает больше всех и очень этим доволен. Просто стала обычной дверью: тёмное дерево, тонкая светлая прожилка у косяка, серебристая ручка, от которой больше не тянуло ни холодом, ни землёй, ни тем странным ощущением, будто где-то очень далеко под полом шевельнулось что-то древнее.

Я смотрела на неё и пыталась решить, что именно раздражает меня сильнее: то, что дверь снова сказала загадочную фразу, или то, что я не поняла ровным счётом ничего.

— Корень чего? — спросила я у всех дверей сразу. Дверь промолчала.

— Вот именно этого я и боялась, — сказала Селеста, останавливаясь рядом со мной. — Сначала мебель начинает говорить, потом молчит в самый неудобный момент, а потом все делают вид, что это было что-то важное.

Ориса стояла перед дверью, держась прямее обычного, и смотрела на потемневший край древесины так, будто видела не дверь, а чью-то руку, протянутую из-под земли.

— Это не Дом Между, — сказала она, нахмурившись.

— Мы в Доме Между, — заметила я. — Дверь тоже в Доме Между. Но это не Дом Между?

Ориса перевела взгляд на меня.

— Не полностью он.

— Кто-нибудь в этом доме когда-нибудь отвечает так, чтобы после ответа вопросов становилось меньше? — уровень моего раздражения стремительно рос.

— Редко, — сказала Селеста.

Мелисса, которая до этого тихо стояла в стороне, подошла ближе и коснулась косяка. Дерево под её пальцами не вспыхнуло, как в столовой. Только чуть потемнело, будто внутри него проступила старая влага. Мелисса тут же убрала руку.

— Земля, пепел и сухие чернила, — сказала она.

— Очень уютно, — сказала Селеста. — Прямо хочется зайти и остаться навсегда.

Эйдан молчал, только крепче прижав меня к себе, от его молчания мне было гораздо тревожнее, чем от всех слов Орисы. После Зала Первого Вопроса он изменился. Не стал холоднее, а скорее наоборот — слишком многое внутри него подошло близко к поверхности, и теперь каждая сдержанная фраза, каждый взгляд, каждое движение казались тонкой оболочкой над тем, что могло вспыхнуть.

— Дом Корней, — сказала Ориса, нарушая всеобщее молчание.

— Он существует? — спросила Селеста.

Ориса посмотрела на Мелиссу, потом на Эйдана, и только после этого ответила:

— Существовал. Это не одно и то же.

— Я очень прошу, — сказала я, чувствуя, как раздражение помогает мне не думать о том, что под кожей Сердце Порога снова бьётся слишком медленно и глубоко, — сейчас без “иногда”, “возможно” и “старые дома существуют иначе”. Он есть или его нет?

— Если дверь отвечает его корнем, значит, он проснулся. — ответила Ориса.

В коридоре стало тише. Даже Дом Между, кажется, решил не щёлкать дверными замками ради атмосферы.

— Проснулся из-за меня? — спросила я, очень надеясь, что ошибаюсь.

Ориса не ответила и я очень быстро поняла, что это и есть ответ.

— Прекрасно, — сказала я. — Просто замечательно. Вчера я изменила закон дверей, сегодня разбудила дом, который пахнет пеплом и сухими чернилами. Если к обеду появится ещё что-нибудь древнее, я официально отказываюсь быть удивлённой.

— Он проснулся не только из-за тебя, — сказала Мелисса.

— Почему это не звучит лучше?

— Из-за договора. — сказал Эйдан, опуская меня на пол, м твоего договора с Виреном. Скорее всего.

Он сказал это слишком спокойно, но я видела, как дрогнуло золото в его глазах. Нет, даже не дрогнуло, а загорелось глубже.

— Почему ты так решил? — спросила я.

— Я увидел достаточно.

— Ты увидел треснувшую линию и знак Соль. — не успокаивалась я.

— Я увидел, как твой договор отозвался на старое правило союза Порога и Первого огня. — в голосе дракона проступила сталь.

— Это не значит, что Вирен…

— Я сейчас не о Вирене. — отрезал Эйдан.

Я только открыла рот, чтобы ответить, но Ориса подняла руку.

— Договор Ладалии с Виреном Соль мог быть сильнее, чем обычное брачное соглашение. После того, что показал Зал Первого Вопроса, мы обязаны предположить, что он связан с более старой структурой.

— С какой? — спросила я.

— С той, которая пыталась повторить Саэру и Каэрна.

Мне стало неприятно от самого сочетания этих слов. Повторить. Меня и Вирена пытались поставить на место людей, которых я не знала, в историю, которую я не выбирала и выглядела настолько древней и правильной, что от неё хотелось держаться подальше.

— Я хочу разорвать этот договор, — сказала я.

Эйдан резко посмотрел на меня. Вот теперь его спокойствие треснуло. Не сильно, но достаточно. Ориса замолчала. Мелисса тоже. Селеста, конечно, не замолчала, но хотя бы сделала вид, что изучает дверную ручку.

— Полностью, — добавила я. — Не ослабить, не обойти, не временно заблокировать. Разорвать.

— Да. — медленно выдохнул Эйдан и взгляд его наполнился какой-то мрачной решимостью. Одно слово и в нём было слишком много. Облегчение, злость, что-то тёмное и горячее, что он, кажется, сам не хотел выпускать на свет. Я прищурилась.

— Ты очень быстро согласился.

— Ты ожидала, что я буду спорить?

— Я ожидала, что ты скажешь: “Это опасно, Лада. Нельзя разрывать древние договоры без подготовки. Нужно понять структуру контура, собрать защиту, позвать Орису, Мелиссу, половину Управления, желательно ещё пару старых драконов с трагическим прошлым”.

— Очень похоже. — тихо фыркнула Селеста.

Эйдан подошёл на шаг ближе. Всего на шаг, но мне сразу стало труднее дышать.

— Это опасно, — сказал он, наклоняясь ко мне. — Нельзя разрывать древние договоры без подготовки. Нужно понять структуру контура, собрать защиту, позвать Орису, Мелиссу и, возможно, несколько старых драконов с трагическим прошлым. Так?

— Эйдан… — я стушевалась под его очень пристальным и серьёзным взглядом.

— Но если есть способ разорвать то, что связывает тебя с ним, я хочу его найти.

Слова прозвучали тихо, но так уверенно, что заполнили собой всё пространство вокруг. Мелисса отвела взгляд. Ориса посмотрела на дверь так внимательно, будто дверь внезапно стала самым приличным предметом в коридоре. Селеста смотрела прямо на нас, разумеется, потому что у неё, кажется, не было ни стыда, ни жалости к чужим неловким чувствам.

— Вот теперь можно было бы попросить Дом открыть окно, потому что напряжение в коридоре становится пожароопасным. — задумчиво проговорила она.

Я хотела сказать Эйдану что-нибудь резкое. Например, что “с ним” прозвучало слишком выразительно. Или что драконам с трагическим прошлым, возможно, стоит выдавать памятки по спокойному обсуждению бывших женихов. Но дверь за спиной вдруг тихо скрипнула, и все слова сами собой остались где-то в горле. На тёмном дереве, которое только что было обычным, проступили тонкие зелёные линии.

Сначала одна, потом вторая, третья…

Они не светились, как магия Дома Между, не складывались в аккуратную карту и не пытались нам понравиться. Они ползли под древесиной, как корни под кожей земли, медленно, терпеливо, слишком уверенно для того, что вроде бы не имело права двигаться. Мирайя на моём запястье вспыхнула так резко, что я невольно прикрыла глаза.

— Фиксация: внешний отклик не принадлежит Дому Между.

— Спасибо, — пробормотала я. — А то мы почти расслабились.

Ориса шагнула к двери, но остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Не касаться. — предостерегла она всех нас.

— С удовольствием, — Селеста убрала пальцы от ручки с таким видом, будто и не собиралась трогать ничего древнего, корневого и потенциально смертельного. — Я сегодня вообще за здоровую дистанцию с дверями.

Эйдан стоял рядом со мной, но плечо его оказалось так близко, что я чувствовала тепло даже через ткань своей рубашки и вид у дракона был, мягко говоря, взбешённый.

На двери проступила первая строка: ПЕРВОЕ СЛОВО ПРОИЗНЕСЕНО.

Я посмотрела на надпись и почувствовала, как Сердце Порога под кожей ударило медленнее, глубже, но не больно, а так будто оно узнало язык, на котором говорили корни.

— Какое ещё первое слово? — спросила я, хотя уже почти не надеялась, что кто-то ответит нормально.

Дверь на удивление ответила. ДОГОВОР КОСНУЛСЯ ПОРОГА.

— Мой договор? — тихо спросила я.

Зелёные линии переплелись. Между ними проступили новые слова:

КРОВЬ ГРЕЙ. ИМЯ СОЛЬ. ПРАВО СТАБИЛИЗАЦИИ. СЕРДЦЕ ПОРОГА. ОТКЛИК ОГНЯ.

Я читала медленно, потому что каждое слово было тревожнее предыдущего.

Кровь Грей — это была я.. Имя Соль — Вирен. Право стабилизации — клетка, которую называли заботой. Сердце Порога — сила, которая выбрала меня, не спросив, удобно ли мне быть выбранной. Отклик огня — то самое бело-золотое, что весь день держалось рядом с моим договором, будто чужая подпись на документе, который я никогда не читала.

Имя Соль вспыхнуло и на миг исказилось, будто под ним было что-то ещё. Не новое слово, а старое, спрятанное под более коротким, удобным и безопасным.

СОЛА…

Обрывок из сегодняшнего утра вернулся в память таким резким холодом, что я невольно сжала пальцы.

— Что скрывается за Соль? — спросила я.

Дверь не ответила. Зато где-то далеко — за древесиной, за стенами Дома Между, за корнями, уходящими туда, куда никакой нормальный коридор уходить не должен, — раздался женский крик.

— Лада?!

Я застыла. Селеста мгновенно вытащила нож. Мелисса резко отступила. Ориса сказала что-то короткое и резкое на языке, который я не знала, но смысл был понятен без перевода: не подходить. Эйдан шагнул вперёд, и на этот раз уже встал между мной и дверью. Но меня уже не интересовало ничего, кроме голоса, голоса с той стороны.

— Мама! — крикнула я, бросившись к двери.

Эйдан резко перехватил меня за талию, не позволяя добраться до двери.

— Это моя мама! — воскликнула я, пытаясь освободиться из стальной хватки дракона, — Пусти!

— Я слышу. — очень спокойно, ответил Эйдан, ни на грамм не ослабив хватку.

Дверь потемнела и на её поверхности проступило мутное отражение. Не зеркало, нет, скорее влажное окно, за которым дрожал другой дом. Мой дом.

Комната, моя кровать, стол, знакомый плед на кресле, книги, оставленные так, будто я могла вернуться к ним через час, а не исчезнуть в другой мир, где двери задают вопросы, драконы носят слишком много боли в голосе, а родовые договоры пытаются сделать из человека строку в чужом соглашении. И родители.

Мама стояла у стены, прижимая ладонь ко рту. Отец был рядом, с тетрадью в руках. Он выглядел так, будто не спал несколько суток.

— Лада, — выдохнул папа.

Я не смогла ответить. Глупо. После всех таинственных дверей, огненных драконов, Нижнего Порога и Сердца под кожей меня ударило не страхом, а видом собственного пледа.

— Я жива, — единственное, что пришло мне в голову, и, пожалуй, самое важное для родителей. В горле пересохло на столько, что каждое слово отдавалось болью.

Мама закрыла лицо руками и согнулась, будто эти два слова наконец позволили ей не держаться. Отец взял её за плечи, но сам смотрел на меня так, словно боялся моргнуть.

— Ты не ранена? — спросил он.

— Нет. Я… нет.

— Где ты?

Эйдан тихо произнёс моё имя. Я подняла руку, не глядя на него.

— Я не могу объяснить точно. — честно ответила я. У меня просто не было такого количества слов, чтобы описать всю суть места в которое я попала.

Папа услышал не только меня. Он посмотрел мимо моего плеча, и взгляд его стал жёстче. Будто он вдруг понял, что дочь, которую он привык искать по комнатам, уже стоит в месте, где рядом с ней есть чужие люди, чужие силы и кто-то, кто имеет право говорить “Лада” в таком тоне.

— Кто там с тобой?

Мама опустила руки. Её глаза были красными, но взгляд уже стал яснее, будто она пыталась разглядеть сквозь дрожащее отражение не только меня, но и тех, кто стоял рядом.

Эйдан вышел из-за моего плеча сам. Сделал шаг так, чтобы родители увидели его, и в этом движении было столько спокойной силы, что даже Селеста на мгновение перестала изображать готовность зарезать дверь.

— Эйдан Эверет, — сказал он. — Хранитель Дома Между.

Что-то на той стороне, в районе руки мамы ярко вспыхнуло. Она вскрикнула явно от боли. Я дёрнулась вперёд, но так и не смогла рассмотреть, что именно причиняет ей такую боль. По отражению пробежала бело-золотая трещина, и изображение на миг перекосилось так, будто кто-то с той стороны попытался втиснуться в чужой разговор. Ориса резко подняла ладонь.

— Канал держится через корневой отклик, но род Соль слышит! — воскликнула она. — Я чувствую какую-то метку.

Мама прижала руку к груди, а потом медленно повернула её так, чтобы нам всем стало видно метку на её руке.

— Метка, подтверждающая договор с родом Соль, — очень тихо сказала она, дрожащим голосом.

— Закрыть связь! — тут же приказал Эйдан Дому.

— Нет! — слишком быстро воскликнула я.

— Лада, через метку они могут дотянуться сюда. — Он резко повернулся ко мне.

— Это мои родители!

— Именно через них тебя уже пытались удержать. — Прорычал дракон. Сейчас это был именно дракон, который не слышал никаких аргументов, а лишь чувствовал и устранял опасность.

Его слова ударили очень больно и прямо в цель. Мама побледнела. Отец сжал тетрадь, которую держал в руках, так, что бумага хрустнула.

— Мы должны сказать ей, — произнёс он.

— Не через метку, — отрезал Эйдан. — Ничего важного говорить нельзя!

Папа посмотрел на него так... Я никогда раньше не видела такого его взгляда. Не испуганно, не растерянно, почти зло.

— Через что угодно. Мы слишком долго молчали.

Мама подняла руку с меткой, хотя свет явно причинял ей боль.

— Лада, слушай меня. Если голос изменится — не верь ему.

Я обошла Эйдана и подошла ближе к двери. Он не удержал, только двинулся следом, так близко, что если бы отражение рванулось наружу, первым оно встретило бы не меня.

— Что происходит? — спросила я.

— Соль начали розыск, — сказал папа. — Они назвали тебя предварительной невестой, нестабильной линией и объектом стабилизации.

В груди стало холодно. Каждое слово звучало так, будто я снова стою в своём доме, а взрослые люди за стеной обсуждают, как лучше сделать меня безопасной.

— Они могут меня найти? — насторожилась я.

— Они ищут, — мама сжала запястье с меткой. — Но это не главное.

— Для меня звучит достаточно главным. — возразила я.

— Они хотят не просто найти тебя, — папа говорил быстро, глухо, с той злостью, которая появляется у человека, слишком поздно заметившего ловушку под собственными ногами. — Они хотят подтвердить право вернуть и стабилизировать тебя через старший контур договора.

Эйдан рядом не шевельнулся, но воздух вокруг него стал ощутимо горячее.

— Какого именно договора? — спросил он.

— Того, который мы считали брачным соглашением. Мы думали, что это защита. Что если с Ладой снова начнут происходить странности, Соль помогут удержать её здесь. В этом мире и главное живой. — ответила мама.

Я молчала. Слово “живой” вдруг оказалось больнее всех остальных. Потому что я понимала, почему мама его произнесла. Понимала — и от этого не становилось легче. В её мире я исчезала, видела двери там, где их не должно быть, тянулась к амулету, спорила с невозможным и пугала взрослых людей тем, что не помещалась в их представление о нормальности. Они хотели удержать меня живой. Только почему-то для этого снова нужно было связать меня с кем-то, кто лучше знает, как именно я должна жить.

— Я не оправдываюсь, — поспешно заговорила мама так, будто всё равно оправдывалась. — Не сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знала: они используют наш страх как основание.

Сердце Порога ударило под кожей. Я вспомнила вопрос двери. Ответ или разрешение.

— Что вы нашли? — спросила я. Уже понимая, что родители что-то знают, возможно то, чего не знаю я.

Папа поднял тетрадь.

— Записи Аглаи. Мы читаем их с той минуты, как Вирен связался с нами. И чем дальше читаем, тем яснее понимаю: она не пугала нас. Она предупреждала.

При имени Аглаи Мелисса тихо вдохнула. Я тоже напряглась. Аглая всегда была в нашей семье чем-то вроде неудобной комнаты, все делали вид, что не замечают её. Её имя произносили редко, а если произносили, то с той осторожностью, с какой говорят о болезни, странности или семейном стыде, который лучше не выносить за порог. Теперь её тетрадь выглядела как единственная вещь, которая не побоялась назвать страх страхом.

— Она знала про Соль? — спросила я.

Папа перевёл взгляд на страницу.

— Она подозревала, что это не настоящее имя.

Отражение двери дрогнуло. Метка на руке мамы вспыхнула белым. Голос, который вырвался из воздуха рядом с ней, уже не был её голосом:

— Повторение скрытого имени нарушает условия закрытого соглашения.

Мама вскрикнула. Снова, очевидно от боли!

— Мама!

Эйдан шагнул к двери. Я резко выставила руку, не давая ему закрыть обзор.

— Не закрывай!

— Лада…

— Не закрывай!

Он замер. Пальцы на его правой руке сжались так, что костяшки побелели. В коридоре запахло горячим металлом, но он не закрыл.

— Говорите, — сказала я родителям. — Быстро.

Папа раскрыл тетрадь.

— Аглая написала: “Если они называют себя Соль, не верьте имени”.

Белая искра метнулась по отражению. Мама зажала запястье другой рукой. Папа продолжил громче, почти перекрывая треск света:

— “Не ищите Соль. Ищите Соларин”.

Слово ударило в дверь. Ослепительно ярким светом. СОЛА… Обрывок, который Дом Между спрятал в столовой, вспыхнул перед глазами и наконец стал полным. СОЛАРИН.

Сердце Порога под кожей ударило так сильно, что я пошатнулась. Эйдан подхватил меня за локоть. Его пальцы остались рядом — горячие, напряжённые, готовые в любую секунду сдвинуть меня за спину.

— Соларин, — повторила я.

Дверь почернела по краям. Мирайя резко вспыхнула.

— Фиксация: совпадение с ранее неполным фрагментом. СОЛА. Вероятное завершение: Соларин.

— А вот теперь завтрак действительно был последним нормальным событием дня. — тихо сказала Селеста.

Эйдан смотрел на слово так, будто оно было не словом, а лезвием, приставленным к его горлу.

— Что ещё? — спросил он.

Папа торопливо листал тетрадь.

— Аглая пишет, что договор Лады и Вирена не ограничивается брачным контуром. В нём есть родовая часть, право стабилизации, право розыска и… — он запнулся, и эта пауза была страшнее продолжения, — право действия от имени нестабильной линии до завершения процедуры.

— От моего имени? — спросила я.

Мама закрыла глаза.

— Да.

— Без меня?

— Если будет подтверждение старшего контура. — произнёс папа.

Внутри что-то стало очень спокойным. Не хорошим спокойствием, а тем, которое приходит за секунду до решения, когда злость уже перегорела и остался только холодный, простой вывод.

— Я хочу разорвать этот договор, — сказала я.

Мама вскинула голову.

— Лада…

— Да, — сказал папа. — Его просто необходимо разорвать!

Я замерла. Отец сжал тетрадь так, что страницы согнулись.

— Да, — повторил он, голос у него сорвался, но не ослаб. — Если есть способ, разорви его. Не ослабь, не отложи, не дай нам, Вирену Соль или кому-то ещё испортить твою жизнь.

Метка на руке мамы вспыхнула так ярко, что отражение почти побелело. Договорный голос начал:

— Родительский контур…

— Нет! — крикнула мама. — Родительский контур не даёт никаких подтверждений! — Слова дались ей с болью. По лицу прошла судорога, но она всё равно выпрямилась. — Мы больше не говорим за неё!

Трещина света прошла по отражению. Я стояла перед дверью и смотрела на женщину, которая слишком долго любила меня так, будто страх давал ей право. Сейчас страх никуда не исчез. Он был в её лице, в дрожащей руке, в каждом вдохе. Но она всё равно сказала “нет”. Не мне, а тому, что говорило через неё.

— Мам, — сказала я, и голос предательски дрогнул.

Она попыталась улыбнуться. Не получилось.

— Я должна была сказать это раньше.

Дверь между нами потемнела. Папа быстро поднял тетрадь, будто боялся не успеть.

— Аглая оставила карту, — сказал он. — Не полную. Мы не понимаем, что именно она показывает, но там есть фраза: если договор тянется глубже крови, ищи не подпись, а корень. То, что помнит корень, семьи предпочитают забыть.

Ориса за моей спиной тихо произнесла:

— Значит, старый Дом действительно был свидетелем.

— Чего? — спросила я.

Ответила дверь. Слова проступили на древесине между мной и родителями: ДОГОВОР КОСНУЛСЯ ПЕРВОГО ОГНЯ.

Эйдан сделал шаг вперёд.

— Конечно, Соларин … Соларин связаны с Первым огнём. — с трудом выговорил он.

Белая искра на руке мамы вспыхнула и тут же погасла, будто кто-то зажал ей рот.Эйдан повернулся ко мне. Ничего не сказал. Только смотрел так, что мне стало жарко и холодно одновременно.

— Я знаю, — сказала я, хотя знала не всё. Почти ничего, если честно. Да и вообще не знаю почему сказала именно это.

— Нет, — ответил он.

Он подошёл ближе. Слишком близко для Орисы, Мелиссы, Селесты, моих родителей в отражении и двери, которая пахла землёй и чужими договорами. Но почему-то не слишком близко для меня.

— Ты слышишь слово и уже думаешь, как разорвать договор, — сказал Эйдан тихо. — А я сейчас слышу, что за Соль стоит Первый огонь. Не Вирен и не его род в понятном тебе смысле. Старый огонь, старый закон. То, что когда-то стояло рядом с Порогом.

— Я не Саэра. Вирен не Каэрн.

— Надеюсь. — после задумчивой паузы, сказал Эйдан.

Его глаза вспыхнули. Мои родители за дверью, кажется, перестали дышать. Селеста, конечно, не упустила ни секунды, но впервые промолчала.

— Если этот закон считает, что Вирен имеет на тебя право, — Эйдан произнёс это так тихо, что сами слова будто стали горячее, — я захочу разорвать его руками.

— Закон или Вирена? — глядя в его глаза как заворожённая, спросила я.

— Не заставляй меня отвечать. — хрипло выдохнул Эйдан.

Жар поднялся по шее. Я должна была отступить, но не отступила.

— У драконов вообще бывают не опасные ответы?

— Редко.

— Прекрасно. Значит, ты тоже вписываешься в общую концепцию Дома Между. — заметила я, всё ещё не отрывая взгляда от глаз Эйдана.

На этот раз уголок его рта едва заметно дрогнул. Очень ненадолго. Мама за дверью тихо произнесла:

— Лада, если ты хочешь разорвать связь с этим сердцем…

Она не закончила. Метка вспыхнула. На этот раз не белым, а золотым. И где-то далеко послышался другой голос. Это был не голос договора, и не Вирена, а что-то старое, хриплое и очень холодное.

— Обнаружен несанкционированный канал к нестабильной линии.

Папа резко захлопнул тетрадь.

— Уходи, — сказал он. — Сейчас.

— Папа…

— Лада, слушай меня. Они нашли канал. Не через нас. Через метку. Уходи.

Мама шагнула ближе к отражению.

— Мы попробуем передать записи иначе. Не отвечай Соль. Не соглашайся ни на одно их предложение. И если дверь спросит…

Она зажмурилась от боли. Папа подхватил её.

— Элена!

Мама всё равно договорила:

— …не путай дом с домом.

Я замерла. Эта фраза зацепила меня больше, чем весь разговор. Потому что именно этого я боялась, хотя ещё сама не облекла в слова свои чувства. Мой дом был там — за дрожащим отражением, рядом с мамой, папой, пледом, книгами, кухней, где чайник когда-то был просто чайником. Но Дом Между тоже уже стал чем-то большим, чем чужое место. Здесь меня держали не стены, здесь меня держали люди, двери, странные завтраки, Селестины ножи, Мирайины уточнения и Эйдан, который стоял рядом так, будто готов был спорить с любым законом, но всё равно ждал моего шага.

Отражение рванулось. Белый свет залил комнату по ту сторону двери. Я шагнула вперёд. Эйдан схватил меня за руку.

— Нет. — твёрдо произнёс он.

— Мама!

— Сейчас нельзя. — упорствовал Эйдан.

— Отпусти! — я попыталась вырваться из мёртвой хватки дракона.

Не отпустил. Папа в отражении так же держал маму, а тетрадь Аглаи лежала у его ног, раскрытая на странице, где я успела увидеть только одну строку:

“Корень не даёт свободу. Он показывает, где цепь вошла в землю.”

Потом отражение оборвалось. Дверь стала чёрной. Полностью. Сердце Порога билось под кожей так сильно, что мне казалось, его слышат все. Я стояла перед дверью и дышала слишком часто. Никто не говорил. Даже Селеста.

Потом на чёрном дереве проступила зелёная линия. За ней вторая. Третья. Корни складывались не в карту. Скорее в вопрос. На двери появились слова:

ТЫ ИЩЕШЬ СВОЙ ДОМ ИЛИ БЕГСТВО?

Я рассмеялась. Не потому что было смешно. Потому что иначе я могла закричать.

— Серьёзно? — спросила я у двери. — Ты решил начать знакомство с удара под дых?

Слова не исчезли. Селеста в этот момент перестала изображать равнодушие. Не резко, не театрально — просто её пальцы легли на рукоять ножа так, будто слово “дом” коснулось не моего договора, а её собственной старой двери.

Эйдан молчал. На этот раз не подсказывал и не предупреждал, да что говорить, он даже не спорил с дверью. Только стоял рядом, и этого почему-то было достаточно, чтобы я не сделала шаг назад.

Я посмотрела на чёрное дерево. Потом на свою руку. Потом туда, где только что были родители.

— Я не знаю, — сказала я. Дверь промолчала. — Вот тебе честный ответ, старый дом. Я не знаю. Я хочу домой. Я хочу остаться. Я хочу увидеть маму и папу не через дверь, которая в любой момент может стать ловушкой. Я хочу, чтобы Соль убрались из моей жизни. Я хочу понять, почему Сердце Порога живёт под моей кожей. И ещё я хочу, чтобы хотя бы один день начался и закончился спокойно.

— Амбициозный план. — заметила Селеста.

— Спасибо, я старалась. — нервно ответила я.

Зелёные линии на двери дрогнули. Я сделала вдох, потом ещё один, просто пытаясь предотвратить надвигающуюся истерику.

— Я ищу корень, — сказала я уже тише. — Думаю, без этого я не пойму, что меня держит.

На чёрной древесине появились новые слова:

ТРИ ДОГОВОРА. ТРИ КОРНЯ. ТРИ ГОЛОСА.

Селеста шагнула вперёд.

— Четыре. — твёрдо сказала она.

Все повернулись к ней. Она подняла подбородок, и обычная насмешка на её лице стала тонкой, почти прозрачной.

— У меня тоже есть договор. И если ты действительно помнишь всё, старый дом, ты помнишь дверь, которая слишком много раз пыталась вернуть меня туда, где моё “нет” записали как временное неудобство.

Корни на двери дрогнули. Селеста усмехнулась.

— Вот. Узнал.

На чёрной древесине проступила ещё одна линия. Тонкая. Синевато-серая. Не серебряная, не бело-золотая, не зелёная. Другая. Дверь написала:

ЧЕТЫРЕ ГОЛОСА.

Селеста выдохнула так, будто только что удержалась от того, чтобы выругаться.

— Приятно быть официально включённой в программу катастрофы.

Ориса резко сказала:

— Никто никуда не идёт без подготовки.

Дверь ответила раньше нас:

ПОДГОТОВКА НЕ ОТМЕНЯЕТ ВОПРОС.

— Зато отменяет глупую смерть, — отрезала Ориса.

На этот раз дверь промолчала. Я медленно повернулась к ней.

— Мы подготовимся. Возьмём защиту. Ориса проверит контуры. Мелисса расскажет всё, что помнит. Селеста перестанет делать вид, что ей всё равно. Эйдан перестанет смотреть на дверь так, будто хочет её убить.

— Это маловероятно, — сказал Эйдан.

— Это про какую часть?

— Про дверь.

Селеста хмыкнула.

— Про мою тоже.

Я снова посмотрела на корни.

— Что бы там ни было, я пойду. — сказала всем.

— Я пойду с тобой. — тут же заявил Эйдан.

— Я знаю. — вздохнула я.

Он наклонил голову, и на мгновение мне показалось, что сейчас мы снова начнём спорить. Но он только посмотрел на дверь. Дверь дрогнула и впервые открылась. За ней не было комнаты. За ней стоял лес.

Не солнечный, не тёмный, не осенний и не зимний. Он был таким, каким могли быть только места, которые выросли не из земли, а из памяти. Корни лежали поверх почвы, как старые жилы. Листья на деревьях казались тонкими, почти бумажными, и на некоторых виднелись бледные строки. В глубине леса мерцали огоньки: серебряные, бело-золотые, зелёные, синие. Воздух пах дождём, пеплом, сырой корой и чернилами, которые слишком долго сохли на договоре. Селеста тихо сказала:

— Лес, которого нет.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Потому что если бы он был, я бы точно постаралась никогда туда не ходить.

Ориса подошла к краю двери и остановилась.

— Сейчас никто не входит.

Дверь не спорила. Она просто держала проход открытым. Спокойно. Терпеливо. Так, будто знала: мы всё равно придём.

На внутренней стороне косяка проступила последняя строка:

ПРИХОДЯТ НЕ ЗА ОТВЕТОМ. ПРИХОДЯТ ЗА КОРНЕМ.

Я смотрела на лес, на дорогу между корнями, на серебряную нить, которая уходила куда-то вглубь и тянула не тело, а вопрос. Мой договор с Виреном, Сердце Порога, договор Селесты, родители, оставшиеся по ту сторону дрожащего отражения, Эйдан, который стоял рядом и не спрашивал, пойду ли я одна, потому что, конечно, не собирался позволять мне идти одной.

И я вдруг поняла, что вопрос двери был хуже, чем казался. Я не выбирала между свободой и клеткой. Я выбирала между домами. Между теми, кто любил меня страхом, и теми, кто уже успел стать рядом, хотя я ещё не знала, имею ли право назвать это домом. Я сделала шаг назад, потому что впервые за день ответила честно самой себе.

— Не сейчас, — сказала я двери. — Но скоро.

Лес за дверью шевельнулся.

Будто услышал, будто улыбнулся, и в самой глубине, между корнями и бело-золотым светом, что-то старое терпеливо ответило тишиной.

Глава 4. Дом, который нельзя выбрать вслух

Я продержалась до комнаты. Это, наверное, можно было считать личным достижением. Не очень впечатляющим на фоне того, что вчера я изменила закон дверей, утром увидела Саэру Первого Порога, потом узнала, что мой почти жених может быть связан с древним огнём, а где-то между завтраком и полным разрушением нормальности поговорила с родителями через дверь, которая пахла пеплом, сырой землёй и чужими договорами. Но всё равно достижением.

Я дошла, хотя последние шаги Эйдан фактически нёс меня на себе, хотя формально это всё ещё считалось “идти рядом”, если очень щедро относиться к словам. Он не спорил с Орисой, не отвечал Селесте, не объяснял Мелиссе, почему сейчас нельзя задавать мне вопросы, просто обхватил меня за талию крепче, чем требовала приличная поддержка уставшей девушки, и повёл по коридору так уверенно, будто любая дверь на пути заранее была предупреждена: если она попробует написать ещё хоть одну фразу, её снимут с петель и вынесут в сад на перевоспитание. Двери молчали. Очень разумно с их стороны.

Комната открылась сама. Без вопросов, без надписей, без “ты хочешь войти или спрятаться”. Я даже оценила этот редкий приступ воспитанности, но вслух ничего не сказала, опасаясь, что Дом Между решит продолжить общение.

Внутри всё было почти так же, как утром. Кровать, кресло, узкое окно, мягкий свет на полу, чашка с остывшей водой на столике. Моя одежда, брошенная на спинку стула. Полотенце, которое я небрежно оставила после душа, потому что тогда ещё думала, что самый странный момент дня уже случился.

Какая милая, наивная Лада из прошлого. Я сделала два шага внутрь, остановилась посреди комнаты и вдруг поняла, что не знаю, что делать с руками. Совершенно глупая проблема. Руки были на месте, при чём обе. Одна обычная, вторая с Сердцем Порога под кожей, которое билось уже почти спокойно, будто именно оно сегодня не втянуло меня в разговор с древним домом, родителями и наследием огня, которым старшие Дома явно предпочли бы не делиться до следующего конца света.

Я посмотрела на ладони. Потом на дверь. Потом на кровать. Потом снова на ладони. Эйдан закрыл дверь за нами. Тихо. Слишком тихо для человека, который до этого весь наш путь выглядел так, будто готов разрушить здесь всё если потребуется.

— Лада, — произнёс он.

И всё. Этого хватило. Что-то внутри сорвалось не как в книгах, где героиня роняет одну слезу, отворачивается к окну, а сильный мужчина понимает всю глубину её страдания по дрожанию ресниц. Нет. Меня просто затрясло.

Крупная, неприятная дрожь охватила сначала руки, потом плечи, потом колени, и я успела подумать только: “Нет, только не сейчас, только не перед ним”, а потом воздух в груди сжался до боли и лопнул. Я начала плакать так некрасиво, резко и судорожно, что первые несколько секунд даже не сразу поняла, что это вообще плач.

— Не надо, — выдавила я, хотя Эйдан ещё ничего не сказал, а лишь сделал плавный шаг ко мне.

— Что не надо? — спросил он, остановившись.

— Ничего. Говорить. Трогать. Смотреть так. Вообще всё не надо.

Голос сорвался на последнем слове. Я закрыла лицо руками, но это, конечно, не помогло. Слёзы всё равно текли, дыхание сбивалось, в горле стоял ужасно глупый ком, а перед глазами снова и снова вспыхивала мамина рука с меткой, папина тетрадь, строчка Аглаи, бело-золотая трещина на отражении и фраза: “Не путай дом с домом”.

— Я хочу домой, — всхлипнула я в ладони. — И не хочу. И хочу. И не знаю. И мама… она там… они нашли канал, они могли ей что-то сделать, она кричала, а я стояла здесь. Я просто стояла здесь, Эйдан!

— Ты не могла пройти через эту дверь. — Эйдан оставался до безумия спокойным, будто был готов к тому, что сейчас происходило.

— Я знаю! — Я вскинула голову, и, кажется, почти закричала. — Я всё знаю! Вот в этом и проблема! Я теперь всё время что-нибудь знаю. Нельзя через дверь, нельзя говорить через метку, нельзя верить Вирену, нельзя трогать Дом Корней, нельзя идти в лес, которого нет, нельзя оставаться, нельзя возвращаться, нельзя нормально позавтракать, нельзя даже просто скучать по маме, потому что где-то рядом обязательно стоит что-то древнее и не имеющее ко мне отношения, но почему-то влияющее на мою жизнь!

Я задыхалась. Слова вылетали слишком быстро, цеплялись друг за друга, падали на пол, как разбитые чашки, но остановиться уже не получалось. Из груди то и дело вырывались сдавленные всхлипы. Ну здравствуй, истерика, ты припозднилась, но всё-таки пришла!

— И все что-то знают! Ориса знает, Мелисса знает, ты знаешь, Дом знает, двери знают. Аглая знала и оставила тетради, конечно, теперь, когда я уже в другом мире, с сердцем под кожей и бывшим женихом, который, возможно, не совсем бывший, а какой-то огненный… не знаю кто! Родители тоже что-то знают, но слишком поздно. Вирен что-то знает, но говорит обрывками, будто у него аллергия на нормальные объяснения. Даже Селеста что-то знает, просто делает вид, что ей всё равно, пока её договор не вылезает из стены синеватой линией!

Я шагнула к столу, схватила чашку с водой и тут же поставила обратно, потому что пальцы дрожали так сильно, что вода выплеснулась на столешницу.

— Я не могу так, — сказала я уже тише. — Я правда не могу. Я не древняя Саэра. Я не ключ, не Порог, не вопрос, который слышат двери, не чужая невеста, не нестабильная линия, не человек, который обязан разобраться в родовых договорах до обеда. Я просто хочу… я не знаю, чего я хочу. — Я обессиленно опустилась на постель, обхватив себя руками.

— Лада. — ласково позвал Эйдан, подходя ближе.

— Нет, ты не понимаешь. — сказала я, поднимаясь. Я не могла найти себе места, поэтому просто переминалась с ноги на ногу.

Эйдан обхватил меня за плечи, поворачивая к себе. Не грубо и не мягко, просто крепко и уверенно. Так, чтобы я перестала ходить по комнате, как человек, пытающийся убежать от собственного дыхания.

— Смотри на меня. — вглядываясь в мои глаза, попросил он.

— Не командуй. — всхлипнула я, пытаясь остановить слёзы, которые сами по себе текли по щекам.

— Смотри на меня.

Я подняла взгляд, злясь, плача, почти ненавидя его за этот спокойный голос и за то, что он стоял так близко, настоящий, тёплый, упрямый, невозможный, когда всё остальное вокруг превращалось в корни, метки и древние формулы.

— Дыши, — приказал Эйдан.

— Я дышу.

— Не так. — спокойно ответил дракон.

— Прекрасно. Теперь у нас ещё и моё дыхание неправильное. Какой же ты невыносимый! — я снова попыталась опустить голову, чтобы просто не видеть его. Эйдан не позволил, удержав меня за подбородок.

— Дыши, Лада.

Я хотела ответить. очень хотела, но вместо этого всхлипнула так жалко, что сама бы над собой посмеялась, если бы могла. Эйдан притянул меня к себе, так, что моя голова оказалась прижатой к его твёрдой, такой надёжной, груди. И вот тут я всё-таки попыталась сопротивляться. Не сильно, так, скорее из уважения к собственному характеру. Уперлась ладонями ему в грудь, хотела сказать, что не надо меня обнимать как пострадавшую в землятрясении, но слова снова сорвались в плач, и я просто вцепилась пальцами в его рубашку.

Он молчал. Я плакала. Долго. Наверное, слишком долго для гордости, но гордость, если честно, могла встать в очередь рядом с обиженным Домом Между.

Эйдан держал меня, не гладил по голове, не говорил, что всё будет хорошо, не пытался объяснить, что мама жива, родители справятся, Ориса найдёт защиту, Дом Корней подождёт, а неизвестный пугающий огонь не ворвётся в комнату прямо сейчас. Возможно, он мог бы сказать всё это. Возможно, что-то из этого даже было правдой. Но он не сказал, и я наконец начала дышать ровнее.

Пальцы на его рубашке разжались не сразу. Я стояла, прижавшись лбом к его груди, и слушала, как под тканью бьётся сердце. Обычное, живое, не Сердце Порога, не серебряная штука под кожей, из-за которой двери вдруг решили, что имеют право задавать мне вопросы с утра до вечера, просто сердце.

— Она сказала не путать дом с домом, — прошептала я.

Эйдан чуть опустил голову. Его дыхание коснулось моих волос.

— Я слышал.

— А если я уже путаю? — с отчаяньем выдохнула я.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Слёзы ещё текли, нос наверняка покраснел, волосы выбились из того жалкого подобия причёски, которое утром казалось приемлемым, рубашка была мокрой у воротника, и вообще, если кто-то когда-нибудь хотел выглядеть достойно перед драконом, он должен был делать всё ровно наоборот. Эйдан молчал и просто смотрел на меня.

— Ты знаешь про Соларин, — сказала я.

Его лицо почти не изменилось. Только челюсть стала жёстче.

— Да. — честно ответил он.

— И Ориса знает, Мелисса знает, уверена, что все старшие Дома знают.

— Те, кто достаточно долго живёт, чтобы помнить далёкое прошлое, знают это имя.

Я всхлипнула уже почти без слёз и криво усмехнулась.

— Замечательно. А я, как обычно, единственный человек здесь, которому забыли выдать краткую справку перед тем, как втянуть в не шуточную заварушку.

— Тебя не втягивали. — возразил Эйдан.

— Дверь в странный лес с этим не согласна.

— Дверь показала корень. Это не одно и то же. — снова возражение.

— Для двери, возможно. Для меня разница пока чисто декоративная. — вздохнула я.

Эйдан отпустил мои плечи, но не отошёл. Провёл рукой по лицу, коротко, устало, и это движение было таким человеческим, что злиться стало труднее. Не невозможно, конечно, в таких вопросах я талантливая, но стало труднее.

— Соларин были связаны с Первым огнём, — сказал он наконец. — Очень давно. Старше большинства договоров, которые Дом Между ещё помнит без искажений.

— Были? — переспросила я.

— Их настоящее имя почти не произносили после раскола. В разных мирах оно сокращалось, пряталось, менялось. Соль — одно из таких имён. Удобное, мягкое, почти безобидное.

Эйдан посмотрел на дверь, будто проверял, слушает ли она. Учитывая последние события, это было не паранойей, а вполне обоснованным опасением.

— Соларин считали себя наследниками огня, который когда-то стоял рядом с Порогом. Не самим Первым огнём, не Каэрном, а родом, сохранившим часть старых печатей, формул и права действовать там, где Порог слабел. — попытался объяснить он.

— Действовать как? — уточнила я.

— Запечатывать. — Слово отозвалось звоном в ушах. Я вытерла щёку тыльной стороной ладони. — Сейчас это называют стабилизацией.

— А раньше?

— Закрывать угрозу. — ответил он.

Я вспомнила фразу из Зала Первого Вопроса: огонь запечатывает только угрозу. Потом вспомнила мамину метку. “Нестабильная линия”, “объект стабилизации”, “право действия от имени”…

— А кто решал, что это угроза? — спросила я. Эйдан молчал слишком долго и я нервно рассмеялась. — Дай угадаю, те, у кого был огонь?

— Так стало позже. Сначала Порог спрашивал. Была Саэра, и те, кто пришёл после неё, пока двери ещё слышали вопрос полностью.

Я обхватила себя руками. В комнате вдруг стало прохладнее, хотя Эйдан стоял рядом, и от него по-прежнему тянуло теплом.

— Значит, если Соларин решили, что я угроза…

Эйдан не стал говорить ничего, чтобы утешить меня.

— Могут, — просто и совсем обыденно, сказал он.

— И ты знал?

— Я знал о Соларин. О том, что часть их линий могла сохраниться под другими именами. О том, что они опасны, если получают доступ к Порогу. Я не знал, что твой договор с Виреном связан с ними настолько глубоко. Но когда увидел СОЛА… Понял, что это не случайный обрывок.

— И ничего не сказал. — я с укором посмотрела на него.

— Сказал бы. — ответил Эйдан.

— Когда?

— Когда вокруг нас не стояла бы дверь, которая слушает корнями, старший Дом, который отвечает не бесплатно, и договорная метка, способная вывести на тебя тех, кто ищет старший контур. — слишком эмоционально ответил он.

Я открыла рот. Закрыла. Потом всё-таки сказала:

— У тебя ужасно раздражающие причины.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Я вдруг почувствовала, что злость не ушла, она просто перемешалась с усталостью, страхом, облегчением от того, что он рядом, и тем самым опасным теплом, которое поднималось каждый раз, когда Эйдан был слишком близко.

— Ты знаешь больше, — сказала я.

Он не отвёл взгляд.

— Да.

— Про Соларин, про Первый огонь и про то, почему все так реагируют на это имя. — уверенно проговорила я.

— Да.

— И всё равно не расскажешь всего?

— Нет.

Вот за это хотелось ударить его чем-нибудь мягким, но обидным. Подушкой, например, или своей гордостью, если бы она не лежала где-то под дверью после истерики.

— Ты невыносим. — обессиленно выдохнула я.

Он подошёл ближе, совсем немного, но достаточно, чтобы воздух между нами снова стал плотным.

— Если я начну спорить, ты решишь, что у тебя есть силы продолжать. А у тебя их нет. — как маленькой объяснил он мне.

— Это звучит очень самоуверенно.

— Ты держишься за мою рубашку уже десять минут и, кажется, не заметила. — Эйдан провокационно улыбнулся.

Я опустила взгляд. Действительно держалась, причём довольно крепко.

— Это не аргумент. — смутилась я.

— Для меня — вполне.

Я хотела убрать руку. Честно. Уже даже начала разжимать пальцы, но Эйдан вдруг накрыл их своей ладонью, и движение оборвалось.

— Не надо, — сказал он тихо.

Это было совершенно нечестно. Если мужчина выглядит как воплощение всех твоих девичьих мечтаний, говорит голосом, от которого у дверей наверняка должны плавиться петли, и при этом произносит “не надо” так, будто просит не отпускать не руку, а что-то гораздо более важное, спорить с ним становится труднее. А я, между прочим, только что пережила разговор с родителями через корневую дверь и имела полное право на слабость. Маленькую и очень ограниченную по срокам.

Я подняла взгляд. Он был слишком близко. Настолько, что я видела золотые прожилки в радужке, тёмную тень усталости под глазами, едва заметное напряжение у рта и ту неподвижность, которая появлялась в нём каждый раз, когда он ждал моего следующего слова, словно от него зависело больше, чем он собирался признавать.

— Эйдан, — сказала я, и голос прозвучал совсем не так сердито, как следовало.

— Лада. — хрипло отозвался он.

Ничего лишнего, только моё имя и всё. Я потянулась первой, совсем чуть-чуть. Может быть, даже не потянулась, а просто перестала удерживать то расстояние, которое весь день держалось на упрямстве, страхе и чьём-то дурном чувстве своевременности. Эйдан замер на долю секунды, потом его ладонь легла мне на щёку, большой палец осторожно стёр мокрый след под глазом, и он наклонился к моим губам. Поцелуй не был осторожным, или робким и несмелым, о каких я читала в романах. Он был похож открывающуюся дверь, которую оба слишком долго держали закрытой.

Сначала его губы коснулись моих так осторожно, что я успела почувствовать собственный вдох, его пальцы на щеке и то, как Сердце Порога под кожей ударило один раз — не больно, а глухо, будто старый Дом где-то далеко прислушался. Потом я вцепилась в его рубашку сильнее. Эйдан тихо выдохнул, и на этом осторожность закончилась.

Он прижал меня к себе так, что между нами больше не осталось места для всех тех слов, которые мы всё равно сейчас не могли произнести. Я целовала его с отчаянной злостью на двери, на договоры, на Соларин, на родителей, на себя, на то, что миры почему-то рушатся именно тогда, когда ты впервые находишь человека, рядом с которым можно перестать держаться хоть на несколько секунд.

Эйдан отвечал так, будто тоже слишком долго молчал. Горячо. Сдержанно и несдержанно одновременно. С пальцами в моих волосах, с другой рукой на моей спине, с коротким движением, которым он притянул меня ближе, а потом сразу остановился, словно вспомнил, что я и так стою на краю всего, что сегодня смогла выдержать. Я сама поднялась на носки. Он глухо произнёс что-то мне в губы, кажется, моё имя, или предупреждение, возможно, и то и другое, но я не слушала.

Впервые за всё утро я вообще ничего не хотела слушать. Когда мы отстранились, я дышала почти так же сбито, как во время истерики, только теперь причина была совсем другая. Щёки горели, губы тоже. Эйдан всё ещё держал меня, но уже легче, оставляя возможность отступить. Я, разумеется, не отступила.

— Это было очень плохое время для первого нормального поцелуя, — сказала я, глядя куда-то в район его воротника, потому что смотреть в глаза оказалось слишком сложной задачей.

— Да. — выдохнул он, обхватывая рукой мой подбородок, чтобы я снова утонула в его глазах.

— У нас за дверью старый Дом. — срывающимся шёпотом напомнила я.

— Да. — подтвердил Эйдан, прокладывая дорожку из поцелуев от моей щеки до ключицы.

— Род Соль ищет меня через метку на маминой руке. — говорить было всё сложнее, внутри всё горело, а колени предательски подкашивались от удовольствия.

— Да. — почти промурлыкал он, подхватывая меня на руки и продолжая покрывать поцелуями мою шею.

— Соларин связаны с Первым огнём, ты знаешь больше, чем говоришь, и я всё ещё злюсь.

— Знаю. — Эйдан опустился на мою постель и я оказалась лежащей на нём.

Я подняла взгляд. Его глаза, губы, сердце, бьющееся под рубашкой так быстро, и горячее дыхание на моих губах. Я сама поцеловала его снова. На этот раз никакой осторожности не было вовсе, он прижимал меня к себе так, будто мы уже стали одним целым, а я сама рвалась к нему на встречу, утопая в безумном, лишающем рассудка, желании.

— Лада.. — простонал он мне в губы.

Я отстранилась с трудом, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

— А ты очень доволен для человека, который знает всё это. — сказала, как только смогла говорить. Дракон выглядел так, будто, как минимум, получил в наследство полмира.

Уголок его губ дрогнул.

— Я не доволен. — тем не менее сообщил Эйдан.

— У тебя лицо довольного дракона.

— У меня богатый выбор выражений лица. — Эйдан Эверет улыбался. Очень искренне и очень довольно!

— Не воруй мои наблюдения. — я улыбнулась тоже.

Мы лежали улыбаясь друг другу несколько секунд, потом взгляд дракона снова стал серьёзным, и я сразу вспомнила всё, от чего мы пытались на минуту отгородиться.

— Лада, — Эйдан провёл пальцами по моей щеке и убрал руку, будто заставил себя. — То, что произошло сейчас, не отменяет разговор о Соларин.

— Я как раз надеялась, что отменяет хотя бы часть неприятностей. — вздохнула уставшая ислезла с Эйдана, уютно устраиваясь рядом с ним на постели.

— Не говори так, если не хочешь, чтобы разговор снова сорвался. — предупредил дракон, перебирая пальцами мои волосы.

Вот теперь стало жарко уже совсем неприлично и я постаралась просто глубоко дышать.

— Ладно, — сказала я, стараясь вернуть себе хоть какое-то подобие достоинства. — Говори про Соларин, но только нормально. Не так, как все здесь любят: тремя словами, после которых хочется залезть в шкаф и потребовать переводчика с древнего пафосного.

Эйдан посмотрел на дверь. Потом на меня.

— Соларин не просто род, а остаток старого огненного порядка. Когда Саэра и Каэрн держали равновесие, Порог спрашивал, а Огонь запечатывал угрозу. После того как первый союз был разрушен, часть тех, кто служил огню, решила сохранить право печати без полного вопроса Порога.

— То есть они оставили себе половину закона. Самую удобную. — сразу поняла я. — Никто же никогда не оставляет себе неудобную половину.

Я попыталась встать, но Эйдан удержал меня, перехватил и поднялся сам, усаживая меня к себе на колени. Очень нечестный приём и очень действенный.

— Вирен знает? — спросила я.

— Вероятно знает какую-то часть.

— Откуда ты знаешь? — напряглась я.

— Он предупредил тебя не говорить с Домом о корнях договора. Сказал, что не каждый дом отдаёт ответ бесплатно. Это не слова человека, который ничего не понимает. — объяснил Эйдан.

Я вспомнила голос Вирена из двери. Облегчение, металл под мягкостью. “Я пытаюсь помочь нам обоим”. И теперь всё это стало ещё менее понятным, чем раньше.

— Он на их стороне?

— Я не знаю. — после паузы ответил дракон.

— Ты же хочешь сказать “да”.— заметила я.

— Хочу.

— Но не скажешь?

— Не скажу.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Почему?

— Ты всё равно спросишь сама, когда увидишь его. — выдохнул он.

— Когда?

Эйдан поднял взгляд к двери моей комнаты. Я тоже посмотрела. На дереве не было надписей. Но тонкая светлая жилка по косяку пульсировала чаще обычного.

— Соларин уже знают, что канал был. Твои родители успели дать нам больше, чем должны были. Дом Корней открыл лес. И Вирен, если он действительно не хочет, чтобы старший контур перешёл полностью к его роду, снова попытается связаться.

— А если не попытается? — предположила я.

— Тогда это сделает кто-то старше него.

Комната вдруг стала слишком маленькой. Я провела ладонью по лицу и почувствовала, что глаза снова щиплет. На этот раз плакать уже не хотелось. Хотелось спать трое суток, проснуться в мире, где слово “договор” означает скучный документ с подписью внизу, а не лес из памяти, который ждёт за дверью и, возможно, знает, где в твою жизнь вошла цепь.

— Что будет дальше? — спросила я.

Эйдан не стал делать вид, что вопрос простой.

— Ориса соберёт защиту. Мелисса поднимет старые записи Дома Между. Я поговорю с теми, кто ещё помнит Соларин без сокращений и сказок. Селеста, скорее всего, сделает вид, что не волнуется, и наточит все ножи.

— Очень рабочий план. — улыбнулась я. — А я?

— Ты поспишь. — совершенно серьёзно ответил он.

— После всего, что произошло? — не поняла я.

— Особенно после всего. — он легко коснулся губами кончика моего носа.

— А если я не смогу?

Эйдан переместил меня на постель, подошёл к креслу, снял с него плед и накинул мне на плечи. Не мой домашний, конечно, не тот, что остался там, у родителей. Но мягкий и тёплый.

— Тогда я посижу рядом.

Сердце Порога под кожей ударило тихо. Я подтянула плед ближе к себе.

— И будешь молчать?

— Постараюсь.

— Ты сегодня удивительно часто обещаешь невозможное. — устало улыбнулась я.

— День располагает. — дракон улыбнулся в ответ.

Я легла не сразу. Сначала сняла обувь, потом долго смотрела на собственные пальцы, будто они могли объяснить, как за одно утро человек превращается из девушки, которая хотела завтрак, в ту, за кем охотится древний огненный род. Потом всё-таки улеглась на кровати и укрылась пледом до подбородка.

Эйдан остался в кресле рядом. Дверь молчала. Дом Между тоже. И впервые за весь день эта тишина не казалась ожиданием ловушки.

— Эйдан, — позвала я уже почти шёпотом.

Он сразу поднял голову.

— Да?

— Если я всё-таки перепутаю дом с домом… Напомни мне, что я могу любить оба.

Эйдан смотрел на меня долго. Потом ответил так тихо, что даже Дом, кажется, должен был наклониться ближе, чтобы услышать:

— Напомню.

Я закрыла глаза. И впервые за всё это невозможное утро позволила себе не держаться.

— Значит, Дом Корней показал четыре голоса не случайно, — сказала я.

— Ничего из того, что показывает Дом Корней, не случайно, — ответила Ориса.

Я посмотрела на свиток. На четыре знака, на Селесту, которая уже снова пыталась выглядеть скучающей, хотя нож в её руке говорил гораздо честнее лица.

— Если договор Селесты связан с Соларин, почему двери Дома Между просто прятали её? Почему не искали корень раньше?

Мелисса и Ориса переглянулись. Эйдан не переглянулся ни с кем.

— Вы знали, — уверенно сказала я.

Селеста медленно повернула голову.

— Про мой договор?

— Не всё, — поспешно проговорила Ориса.

— Любимое выражение старших Дома. Его нужно вышить на занавесках. — Селеста хихикнула. Я вообще не могла понять, как ей удаётся хихикать в таких ситуациях. Невероятный талант.

— Мы знали, что двери, пытавшиеся забрать тебя, шли не из обычного семейного соглашения, — Мелисса говорила тихо, но не прятала взгляд. — Но огненный контур не проявлялся. Дом Между мог сбивать след и закрывать проходы. Этого хватало.

— Этого хватало кому? — спросила Селеста.

На этот раз никто не ответил. Селеста кивнула, будто именно такого ответа и ждала.

— Понятно.

— Нет, — я посмотрела на Орису. — Не понятно. Если всё это связано, почему никто не сказал ей?

— Потому что иногда знание открывает дверь, которую незнание держит закрытой, — сказала Ориса.

Селеста медленно захлопала одной рукой по ладони, в которой держала нож.

— Браво. Вот это уже почти шедевр. “Мы не сказали тебе правду ради твоей безопасности” — где-то я это уже слышала, только с другими интонациями и более дорогими занавесками.

Мелисса побледнела. Ориса же не отступила.

— Да. И если бы я могла вернуться назад, возможно, снова выбрала бы молчание, пока у нас не было способа защитить тебя от того, что могло услышать твоё знание. — сердито сказала она.

— Как удобно. — протянула Селеста.

— Не удобно, — сказала Ориса. — Не правильно и не чисто, возможно не честно даже. Но иногда живые остаются живыми именно благодаря таким непопулярным решениям.

Селеста открыла рот и тут же закрыла. Мне стало вдруг очень холодно от этой фразы, потому что в ней было всё, что я ненавидела и понимала одновременно. Родители, договор. Дом Между, Эйдан, который знал больше и молчал, Ориса, прячущая Селесту за закрытыми дверями. Все они в какой-то момент выбирали молчание и называли это защитой. Иногда это действительно спасало, но иногда ломало, а чаще и то и другое происходило сразу.

Дверь комнаты тихо стукнула. Все обернулись. На древесине проступила тонкая бело-золотая линия. Эйдан оказался между мной и дверью быстрее, чем я успела моргнуть.

— Не открывать, — тут же приказал он.

— Я даже не вставала, — возмутилась я.

— Это было не тебе. — говоря это он даже не смотрел на меня.

Дверь вздрогнула. Мирайя вспыхнула.

— Фиксация: входящий внешний запрос. Источник не принадлежит Дому Между. Сигнатура частично совпадает с ранее зафиксированным голосом Вирена Соль.

— Частично? — переспросила я.

Линия на двери стала ярче. Селеста подняла нож, будто он мог помочь что-то исправить.

— Если это он, я предлагаю начать разговор с угроз. Для экономии времени. — пояснила она.

— Нет, — прорычал Эйдан. — Я сказал: не открывать.

Ориса подошла к двери с левой стороны. Мелисса встала у стола и положила ладонь на свиток с четырьмя знаками. Эйдан даже не посмотрел на меня, но его рука поднялась ровно настолько, чтобы остановить, если я вдруг решу подойти ближе. Я подойти ближе, конечно, хотела, но после утреннего канала к родителям даже моё упрямство решило сначала посмотреть, взорвётся ли что-нибудь без моего непосредственного участия, а потом уже решать, что делать.

— Что значит “частично”? — спросила я у Мирайи.

— Голосовой след совпадает. Магический контур искажён. Дополнительная сигнатура не распознана. — отрапортовал браслет.

— То есть с ним кто-то есть? — уточнила я.

— Вероятность: семьдесят три процента.

Эйдан тихо произнёс что-то на языке, который стены явно предпочли не переводить. Дверь заговорила. Просто заговорила голосом Вирена! Предательница.

— Лада.

Я вцепилась пальцами в край пледа. Голос был его. Мягкий, усталый, с металлической нитью под каждым словом. Но теперь, после рассказа о ветви розыска, этот металл звучал иначе. Не как характер, а как наследство, неизбежное, как Сердце Порога под моей кожей.

— Вирен, — отозвалась я.

Эйдан бросил на меня короткий взгляд. Да, я всё знала. Не подходить, не обещать, не отвечать на предложения, не произносить ничего, что может быть принято за согласие. Внутренний список запретов стал таким длинным, что его уже можно было оформить отдельным договором и сжечь для профилактики.

— Твой канал к родителям засекли. — сообщил Вирен.

— Кто засёк? — сурово спросил Эйдан, делая шаг к двери.

Пауза. Голос Вирена изменился почти незаметно. Словно он улыбнулся, но без радости.

— Эйдан Эверет тоже всё ещё жив. Значит, слухи правдивы. — послышалось из двери.

— Какие именно? — спросила я.

— Что рядом с тобой дракон, который не любит переговоры.

Эйдан не отвёл взгляда от двери.

— Назови того, кто с тобой. — потребовал он.

Вирен молчал. Потом по дереву прошла вторая линия, темнее, уже не бело-золотая. Почти красная. Мирайя резко вспыхнула.

— Дополнительная сигнатура усиливается.

— У меня мало времени. Старший контур запущен. — голос Вирена стал ниже.

— Уже? — воскликнула Ориса и в глазах её явственно читался ужас. Это пугало.

— После канала к родителям они получили подтверждение метки Элены Грей, отклик Сердца Порога и произнесение корневого имени. Этого достаточно, чтобы начать процедуру розыска.

— Процедуру чего? — флегматично переспросила я уже вообще ничему не удивляясь. Хотя, возможно это всего лишь действие успокоительного чая от Эйдана.

В комнате никто не ответил. Ненавижу, когда так, но возможности разозлиться просто не было.

— Лада, — Вирен произнёс моё имя тише. — Не входи в Лес Корней без меня.

Эйдан издал короткий звук. Даже не рычание, что-то хуже.

— Ты не пойдёшь с ней. — более угрожающей интонации я у Эйдана ещё не слышала.

— Тогда она не выйдет. — коротко ответил Вирен.

Воздух в комнате вспыхнул жаром. Мелисса резко подняла руку, и по стенам пробежала серебряная сеть.

— Эйдан! — воскликнула она.

Он не двинулся. Но пламя в лампе у кровати стало выше.

— Объясни, — сказала я Вирену. — Быстро. Без недомолвок.

— Лес Корней покажет не договор, а место, где договор вошёл в землю. Если войти без второго голоса контура, Дом может принять чужое право за отсутствующее.

— Это что значит? — снова мне приходилось задавать вопросы.

— Что он покажет тебе цепь. Но не обязательно даст понять, кто держит другой конец. — разъяснил Вирен.

Я посмотрела на Эйдана, его лицо было неподвижным, только глаза стали совсем золотыми, будто в них что-то расплавилось.

— Он врёт? — спросила я.

— Не полностью, — сухо сказал Эйдан.

Конечно, снова я чего-то не знаю и если бы не Вирен, никто и не планировал рассказывать мне подробности.

— Девушка с ножом, — неожиданно сказал Вирен. И мы сразу поняли, что он говорит о Селесте, — Ты тоже там, я знаю, тебе нельзя к Лесу тем более. — добил он.

Селеста перестала улыбаться сразу.

— Твой договор связан с четвёртой ветвью. Если Дом Корней уже вписал тебя в голоса, они услышали и это. — припечатал Вирен. Он сегодня был поразительно щедр на жуткие предостережения.

— Откуда ты знаешь? — Ориса резко повернулась к свитку.

Пауза. И вот после неё голос Вирена стал другим. Тише и жёстче.

— Потому что мой род всю жизнь учил меня находить то, что другие прятали.

В комнате опять стало тихо. Я медленно сделала два шага в сторону двери. Эйдан повернул голову, но не сказал “стой”. Очень мудро, после всего, что произошло, это слово вполне могло закончиться подушкой в лицо дракону.

— Вирен, — сказала я, — ты из ветви розыска?

Дверь молчала несколько ударов сердца.

— Да. — честно признался он.

Мне вдруг стало жутко, даже сильнее чем было в нижнем зале, ведь когда человек из твоего прошлого оказывается частью старой системы, которая умеет искать тебя по крови, метке и страху родителей, прошлое начинает выглядеть не просто ошибкой. Оно начинает выглядеть дорогой, которую кто-то заранее проложил к твоей двери.

Эйдан медленно повернулся к двери всем корпусом.

— Кто с тобой? — повторил он свой изначальный вопрос.

Вторая линия на двери стала ярче. Вирен заговорил быстрее:

— Лада, слушай внимательно. Они попробуют говорить через родительскую метку снова. Не отвечай. Даже если услышишь мать. Даже если увидишь свой дом.

Я почувствовала, как желудок сжался.

— Ты сказал “они”. Кто они? — воскликнула я, понимая, что разговор близится к завершению.

Вирен молчал, а потом из двери прозвучал другой голос. Старый, хриплый, холодный до дрожи. Тот самый, который ворвался в канал к родителям.

— Ладалия Грей.

Эйдан поднял руку, и вокруг двери вспыхнуло золото.

— Назови себя. — потребовал он.

Голос не сразу ответил. Зато на двери проступил знак: круг, перечёркнутый огненной линией. Третий знак со свитка. Удержание.

Мелисса побелела. Ориса сказала едва слышно:

— Астэр Соларин.

Эйдан не переспросил. Я посмотрела на него, потом на дверь. Голос за дверью продолжил, не обращая внимания ни на кого, кроме меня:

— Старший контур принимает твоё состояние как нестабильное. Родительская метка дала основание. Брачный договор дал связку. Отклик Порога дал право розыска.

— Как мило, — сказала я, хотя голос прозвучал слишком тонко. — А моё мнение у вас в каком разделе?

— Мнение нестабильной линии фиксируется после стабилизации. — разъяснили мне.

Селеста резко рассмеялась.

— О, узнаю семейный подход.

Эйдан сказал одно слово на незнакомом языке. Дверь вспыхнула золотом так ярко, что я отступила на шаг.

— Не говори с ней этим языком, — произнёс он уже на понятном мне.

Старый голос впервые изменился. В нём появилось что-то похожее на удовольствие.

— Хранитель Дома Между всё ещё помнит запреты.

— Я помню тех, кто их нарушил. — ответил Эйдан.

— И тех, кто позволил Порогу ослабеть?

В комнате стало жарко, не уютно, не приятно, как-то даже опасно. Мелисса сжала свиток так, что бумага хрустнула.

Я посмотрела на Эйдана. На прямую линию плеч, на руку, в которой уже горел тонкий золотой свет, на лицо, ставшее таким спокойным, что мне захотелось встать перед ним так же, как он весь день вставал передо мной. Но старый голос не дал мне сделать ни шага.

— Ладалия Грей, предварительная невеста Вирена Соль, линия Порога, носитель Сердца. Тебе предложат добровольное возвращение для стабилизации. Отказ будет принят как подтверждение нестабильности.

— Как удобно, — сказала я. — Соглашусь — вы меня заберёте. Откажусь — тоже заберёте, только насильно.

— Сопротивление увеличит ущерб для родительской линии. — голос перешёл к угрозам. Действенным, должна отметить.

Мир сузился до двери. Я перестала слышать сад за окном, дыхание Селесты, тихий шорох свитков. Только это: родительская линия. Мама и папа.

Эйдан шагнул к двери.

— Угрожать ей родителями было ошибкой.

— Это не угроза. Это описание последствий.

— Нет, — сказала я. Все посмотрели на меня. Я сама удивилась, что голос не дрогнул. — Нет, — повторила я и сделала шаг вперёд. Эйдан резко повернул голову, но не остановил. — Если вы хотите говорить со мной, говорите со мной. Не через маму, или папу. Не через Вирена. И не через непонятные мне законы, которые звучат так, будто их писал человек, никогда не пытавшийся нормально попросить.

Старый голос молчал. Я подошла ещё ближе к двери.

— Я не соглашалась быть вашей невестой.

— Договор подписан родительским контуром. — возразил голос.

— Я не соглашалась быть объектом стабилизации.

— Нестабильность подтверждена. — снова опровержение.

— Я не соглашалась быть линией Порога.

— Сердце выбрало.

Вот тут что-то внутри дрогнуло.

— А вот с Сердцем я сама разберусь. — выдохнула я.

Дверь потемнела. Мирайя вспыхнула так ярко, что на стенах появились бирюзовые тени.

— Фиксация: внешняя сигнатура усиливает давление на канал.

Эйдан уже стоял рядом.

— Назад, Лада.

Я повернула к нему голову.

— Если я сейчас отступлю, он будет говорить с моими родителями.

Эйдан смотрел на меня долю секунды. Потом встал ближе. Плечом к плечу.

— Тогда говори быстро.

Это было глупо, опасно и, возможно, совершенно неправильно, но почему-то именно в этот момент мне стало легче. Я снова посмотрела на дверь.

— Передайте своему старшему контуру, Астэр Соларин, что Ладалия Грей получила ваше предложение, сочла его отвратительным и временно отклоняет до получения нормального объяснения человеческим языком.

— Боги, как красиво. — восторженно прошептала Селеста за моей спиной.

— Также передайте, — продолжила я, чувствуя, как голос становится увереннее с каждым словом, — что если кто-то ещё раз причинит боль моей матери, я перестану быть вежливой.

Старый голос ответил после задумчивой паузы:

— Угрозы нестабильной линии не учитываются.

— А угрозы дракона? — спросил Эйдан.

Золото вспыхнуло по краям двери. Астэр Соларин замолчал. Вот это уже было приятно. Вирен вдруг заговорил резко, будто прорвался через чужую руку:

— Лада, у тебя есть время до заката, прежде чем они попробуют открыть розыск силой. Когда пойдёшь в лес, не ищи Сердце первым, ищи то, что легко потерять.

— Что это значит? — спросила я.

— Я не могу…

Голос Вирена оборвался, на двери вспыхнула красная линия, а потом и вовсе всё исчезло. Дерево стало обычным. Тишина вернулась так резко, будто комнату выдернули из чужой хватки и бросили обратно в Дом Между.

Я стояла перед дверью и понимала, что на этот раз меня не трясёт. Странно. Наверное, организм решил: истерика уже была, повторять программу так быстро нерационально. Селеста первой нарушила молчание:

— Мне одной кажется, что “до заката” — это очень невежливо короткий срок?

— Нет, — сказала Ориса.

— Прекрасно. Обожаю единодушное отношение к плохим новостям.

Мелисса раскрыла свиток с четырьмя знаками. Пальцы у неё дрожали.

— “Не ищи Сердце первым”, — повторила она. — Он говорит о порядке входа.

— В Лес? — спросила я.

— Да.

Эйдан всё ещё смотрел на дверь.

— Он говорит, что Дом Корней начнёт с самого сильного договора. Если первым отзовётся Сердце Порога, Лес поведёт нас к твоей связи с Сердцем, а не к договору с Виреном. — сказал он.

— А нам нужен договор с Виреном, — отметила я.

— Или мой, — тихо напомнила Селеста.

Мы повернулись к ней. Она подняла подбородок.

— Что? Он сказал: “тот договор, который легче потерять”. Если Дом начнёт с моего, никто не умрёт от потери древнего Сердца Порога. Скорее всего.

— Нет, — резко сказала Ориса.

— Я ещё не предложила. — возмутилась Селеста.

— Уже предложила. Ты не будешь приманкой. — отрезала старшая Дома Между.

— Конечно не буду. Я буду стратегически выбранным первым голосом. — Селеста возмущённо развела руками.

Эйдан наконец повернулся к нам.

— Никто не входит в Лес до полной подготовки.

— До заката, — напомнила я.

— До заката мы подготовимся. — уверенно сказал он.

— Ты говоришь так, будто можешь приказать времени подождать. — раздражение всё же пробивалось сквозь действие успокоительного.

— Времени — нет. Но могу некоторым дверям.

— Вот за это я почти люблю Дом Между. Тут даже безумные планы имеют архитектурную поддержку. — улыбнулась Селеста.

— Через час в Зале карт. — деловито проговорила Ориса, — Ладалия, ты ешь. Потом Мелисса проверит Сердце. Эйдан, ты не покидаешь этот коридор без предупреждения. Селеста…

— Я очаровательна и полезна?

— Ты отдаёшь мне металлический крючок. — разбила все мечты Селесты она.

Ориса протянула руку, Селеста вздохнула и достала из рукава крючок, потом второй. Потом маленький тонкий нож, потом ещё одну штуку, которую я предпочла бы никогда не видеть вблизи. Мелисса смотрела на неё с усталой нежностью человека, который давно подозревал худшее, но всё равно был поражён масштабом.

— Это всё? — спросила Ориса.

— Конечно нет. — оскорбилась Селеста.

Я впервые за утро рассмеялась. Эйдан посмотрел на меня и этого взгляда хватило, чтобы вспомнить: комната, постель, поцелуй, его руки, моё имя у него на губах. Вспомнить и тут же отвести глаза, потому что вокруг стояли Ориса, Мелисса, Селеста, свитки, старый род Соларин и до заката оставалось, по всей видимости, преступно мало времени.

— Я поем, — сказала я, беря с подноса хлеб. — Но только чтобы никто не сказал, что я вошла в страшный Лес на голодный желудок.

— Это было бы непочтительно, — кивнула Селеста.

Ориса направилась к двери.

— Через час. — выходя напомнила она.

Дверь открылась перед ней сама. Очень тихо и почти виновато. Селеста задержалась у порога и посмотрела на меня чуть серьёзнее обычного.

— Лада. Если там действительно нужно будет выбрать первого, не решай за меня, что мой договор слишком страшный.

Я замерла с хлебом в руке. Селеста улыбнулась, но глаза её не улыбались.

— Я тоже хочу узнать, где моя цепь вошла в землю. — добавила она и вышла.

Мелисса ушла следом, унося свитки. Дверь закрылась, оставив нас с Эйданом вдвоём. На этот раз тишина была другой. Боевой, наверное. Так могла молчать комната перед тем, как её превратят в место подготовки к выходу туда, куда никто в здравом уме не пошёл бы добровольно. Я откусила хлеб, почти ничего не почувствовала.

— Ты думаешь, Вирен сказал правду? — устало спросила я.

Эйдан подошёл к окну. На сад уже ложился более тёплый свет. Сколько там оставалось до заката Дома Между, я не знала. В этом доме время могло иметь собственное чувство времени, и мне оно заранее не нравилось.

— Он сказал достаточно правды, чтобы мы не могли её проигнорировать. Сейчас я хочу сначала понять, кто стоит за его спиной.

— А потом? — спросила я.

— Лада, просто ешь. — посоветовал он.

Я посмотрела на хлеб, потом на него.

— Ты уходишь от ответа. Очень зрелое поведение.

— Я древний. Мне можно. — усмехнулся Эйдан.

— Невыносимый дракон.

— Ешь, Лада.

Я закатила глаза и откусила ещё кусок. Дверь молчала, Сердце Порога под кожей тоже. Но где-то далеко, так глубоко, что это можно было принять за сон, за память или за шорох корней под землёй, Лес, которого нет, будто сделал первый вдох. И начал ждать.

Глава 5. Голос, который не должен был найти дорогу

Проснулась я от тишины. Это было жутковато, потому что Дом Между, как я уже успела заметить, редко предлагал тишину без скрытого смысла. Обычно где-то щёлкал замок, переговаривались ступени, тихо вздыхали стены, спорила с пространством очередная дверь или Мирайя на моём запястье считала нужным сообщить, что уровень невозможного снова превысил допустимые значения. Сейчас же молчало всё.

Комната, дверь, Дом и даже Сердце Порога под кожей билось так тихо, будто решило притвориться обычной частью моего тела и посмотреть, поверю ли я. Я не поверила. Глаза открывались тяжело, в первые секунды я не сразу поняла, где нахожусь. Потолок был не мой, свет из окна был не мой, плед, укрывающий меня, тоже не мой, хотя за время сна он успел стать тёплым настолько, что почти обманул тело. Потом память вернулась вся и сразу. Дверь, родители, метка на маминой руке, Соларин, “Не путай дом с домом”. И Эйдан, который держал меня, пока я плакала, а потом целовал так, что на несколько минут все дома мира, договоры, леса и родовые неприятности действительно потеряли право голоса.

Я медленно повернула голову. Эйдан сидел в кресле рядом с кроватью. Разумеется, он не спал. У драконов, видимо, существовал отдельный талант выглядеть бодро после бессонной ночи, чужой истерики, опасного разговора и поцелуев, от воспоминания о которых меня бросало в жар. Он сидел, повернувшись боком, локтем опираясь на подлокотник, пальцы одной руки лежали на рукояти кинжала, которого раньше, кажется, у него не было. На коленях у него лежала раскрытая книга с тёмной обложкой, но взгляд был направлен не на страницы, а на дверь. Я осторожно шевельнулась. Он тут же повернул голову.

— Проснулась.

— Очень проницательно, — хрипло сказала я и тут же поморщилась, потому что голос звучал так, будто я не спала, а спорила с Домом Корней лично и на повышенных тонах. — Сколько я спала?

— Чуть больше трёх часов. Для человека, который за одно утро пережил древний зал, разговор с родителями через корень, истерику и попытку разобраться с Соларин, неплохо. — попытался подбодрить Эйдан.

Я приподнялась на локтях.

— Ты только что перечислил это всё так, будто это нормальное расписание.

Дракон улыбнулся, едва заметно, но потом взгляд снова ушёл к двери. Я села, подтянув плед к груди, и только тогда заметила, что на столике рядом с кроватью стоит чашка. От неё пахло травами, мёдом и чем-то терпким, явно предназначенным для людей, которым надо перестать дрожать от страха, паники, или банального холода.

— Это что? — на всякий случай, спросила я.

— Чай. Я принёс. — горделиво сообщил дракон.

— И сколько там успокоительного?

Эйдан посмотрел на чашку так, будто она лично его подвела.

— Достаточно, чтобы ты не начала снова ходить по комнате кругами.

— То есть много. — вздохнула я.

— Да. — не стал отрицать он.

Я потянулась к чашке, и отпила пару глотков, напиток был горьковатый, тёплый и подозрительно полезный даже на вкус.

— Ужасно, — сказала я, сделав третий глоток.

— Пей. — спокойно посоветовал Эйдан.

— Опять командуешь. — заметила я. — Я ведь могу обидеться.

— Можешь, но лучше не стоит.

— Ты стал слишком уверен после... — договорить я не смогла.

Эйдан посмотрел на меня так, что я сразу пожалела о сказанном, а потом, разумеется, не пожалела совсем. В комнате снова стало жарче, хотя окно оставалось закрытым, а плед — слишком плотным для подобных разговоров.

— После всего, — произнёс он медленно, — я стал намного менее уверен в том, что способен сидеть в кресле на приличном расстоянии от твоей кровати и не делать глупостей.

Я чуть не подавилась чаем.

— Предупреждать надо. — откашливаясь, выговорила я.

— Я предупредил. — коротко ответил дракон.

И тишина перестала казаться спокойной. Я поставила чашку на столик.

— Что случилось? — спросила, понимая, что Эйдан слишком напряжён, а его взгляд то и дело возвращается к двери. Ещё и кинжал этот.

— Ориса проверяет коридор. Мелисса подняла архивы. Селеста исчезла на полчаса и вернулась с тремя ножами, одним странным металлическим крючком и называла это “разумной подготовкой”.— отчитался Эйдан.

— А ты? — продолжила спрашивать я.

Эйдан закрыл книгу. На обложке я успела увидеть выдавленный знак: крыло в круге огня и тонкую линию двери перед ним. Ни названия, ни имени автора. Конечно, нормальные книги в этом доме, видимо, считались чем-то неприличным.

— Я искал старые упоминания Соларин. — проследив за моим взглядом, сказал он.

— В книге, которую случайно нашёл в кресле в моей комнате?

— В книге, которую Мелисса принесла и велела читать здесь, чтобы я не ушёл к Орисе и не начал сам вскрывать закрытые хранилища. — поправил Эйдан.

— Очень умная женщина. — восхитилась я.

— Временами.

Я посмотрела на тёмную обложку.

— И что там?

Эйдан положил ладонь на книгу, но не открыл. Просто накрыл, словно страницы могли услышать вопрос и решить проявить инициативу.

— Много лишнего. Много вымаранного временем. Много написанного так, чтобы читатель понял меньше, чем понимал до чтения. — он старался не показывать вида, но его это явно злило.

— О, узнаю стиль старших Домов. — улыбнулась я. Он буквально описал всю мою жизнь в этом мире.

— Есть упоминание о четырёх ветвях Соларин. Не все сохранились, но и не все исчезли. Одна ветвь считалась связанной с правом печати. Вторая — с розыском. Третья — с удержанием огня. Четвёртая…

Он замолчал.

— Четвёртая что? — нетерпеливо спросила я, чувствуя, что все важные ответы сейчас снова могут сбежать от меня.

— Четвёртую старались не записывать. — наконец подобрал слова он.

— Великолепно. Значит, именно она нам и нужна! — я уже поняла, что здесь действует принцип: нужно ковырять то, что максимально скрыто, только там есть толковые ответы.

Эйдан не ответил. Я откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Скажи честно, это когда-нибудь станет менее раздражающим? Когда все древние записи либо уничтожены, либо написаны загадками, либо съедены чьим-то родовым стыдом?

— Нет.

— Спасибо за поддержку.

— Ты просила честно. — Эйдан был невозмутим, как обычно.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Ты знаешь больше, чем эта книга. — уверенно сказала я.

Он встретил мой взгляд спокойно. Слишком спокойно для человека, которого только что поймали не то чтобы на лжи, но на привычке складывать правду в запертые ящики.

— Да.

— И что из этого ты собирался сказать мне до того, как я снова начну плакать, кричать или целовать тебя, чтобы выбить информацию нестандартным способом?

Эйдан очень медленно поднял бровь.

— Последний метод может помешать разговору. — взгляд его неожиданно стал очень мечтательным и задумчивым.

— Зато у него высокая мотивационная ценность. — заметила я.

Он встал, прошёл к окну и отдёрнул занавеску. За стеклом был сад Дома Между. Неправдоподобно спокойный. Дорожки, мокрые листья, тонкий туман над травой. Где-то на дальней ветке сидела синяя птица и смотрела прямо в окно, словно ей тоже было интересно, что мне наконец расскажут.

— Соларин не просто сохранили часть старого огня, — сказал Эйдан. — Они считали себя исправлением ошибки Саэры.

— Какой ошибки? — моё дыхание предательски сбилось.

— Саэра дала двери право спрашивать. — ответил он.

— Это была ошибка? — уточнила я. Ведь не далее, чем вчера я сделала фактически то же самое…

Эйдан повернулся ко мне. Его лицо, как обычно, мало, что выражало, только глаза стали темнее, золото ушло глубже.

— Для тех, кто хотел закрывать угрозы быстро, да. Они считали это ошибкой.

— Быстро — это без вопросов? — снова уточнила я.

— Без сомнений.

— И без мнения живых людей. И без учёта их безопасности, — уже уверенно, продолжила я.

Он кивнул. Мне стало холодно, даже под пледом.

— То есть теперь для них я не просто Лада, которая отвергла надежду их рода?

— Точка доступа, — сказал он наконец. — Человек, через которого можно снова дотянуться до Порога. Через тебя двери начали слышать иначе. Через Сердце Порога старый закон получил отклик. Через договор с Виреном Соларин могут заявить, что имеют право вмешаться. Для них ты не Лада. Ты место, где сходятся Порог, Сердце и их старый огонь.

Я смотрела на него, не сразу понимая, что от этих слов стало холоднее, чем от “нестабильной линии”.

— То есть не человек.

— Для них — нет. Для них ты связь с дверями, Сердце под кожей и договор, за который можно потянуть. Если старший контур признает тебя нестабильной, они смогут заявить, что не забирают тебя, а возвращают порядок. — слишком честно для моего состояния ответил Эйдан.

Я посмотрела на свою руку. Сердце Порога под кожей ответило тихим ударом, будто не согласилось с формулировкой, но и предложить более приятную не смогло.

— Прекрасно, — сказала я. — Обожаю, когда мою личность сокращают до уровня простого способа достижения целей.

— Для них важно не то, кто ты, какая ты, — Эйдан опустился на колено передо мной и бережно взял меня за руку, — Им важна власть, которой ты обладаешь. Важно, что двери тебя слышат.

Я провела пальцами по краю пледа.

— И что я уже связана с Виреном очень им на руку.

Эйдан промолчал, а лучше бы сказал что-нибудь. Любое. Даже “да”, или “это сложнее”. Молчание в его исполнении слишком часто звучало громче слов и точно уж красноречивее.

— И из какой ветви Вирен? — после довольно долгой паузы, спросила я.

Он поднялся и снова отвернулся к окну. Вот теперь мне очень захотелось бросить в него подушкой. Не так чтобы сильно, но для воспитательного эффекта.

— Не делай так. Будто я спросила, где хранится самое опасное оружие Дома, а ты решаешь, достаточно ли у меня ума не выстрелить себе в ногу. — попросила я.

— Вопрос примерно такого же уровня. — вздохнул Эйдан. — Род Вирена, насколько я понимаю, идёт от ветви розыска. — тем не менее ответил он.

— Розыска? То есть они умеют искать? — не совсем поняла я.

— По следу крови, по следу договора, по метке, по отклику Порога. — перечислил он.

До меня стало многое доходить. Всё-таки это кое-что объясняло.

— Именно поэтому они смогли выйти на родителей? И поэтому метка на маминой руке услышала моё имя? —перечисляла я, а потом меня накрыло ещё одно осознание, — И поэтому ты хотел закрыть связь?

— Да. — просто ответил Эйдан.

— Хорошо. А право стабилизации? — вспомнила я.

Эйдан подошёл обратно к кровати, но не сел. Остановился рядом, будто ему тоже было трудно находиться далеко, но слишком близко сейчас означало совсем другой разговор.

— Это не только их ветвь. Старший контур собирает несколько прав сразу. Розыск, печать, отклик огня и слабость Порога.

— Слабость Порога — это я?

— Сейчас — связь Сердца с тобой. Она новая. Непроверенная. Старые законы любят называть всё новое слабостью. — Эйдан был информативен как никогда ранее.

— Старые законы могут встать в очередь за Домом Между. — фыркнула я.

В этот момент дверь комнаты тихо щёлкнула. Мы повернулись одновременно. На дереве ничего не появилось, просто щёлкнул замок. Один раз, второй, потом, когда мы уже были готовы ко всему, с той стороны раздался голос Селесты:

— Если вы там снова милуетесь, я могу подождать. Если обсуждаете Соларин без меня, я войду и буду обиженно на вас смотреть.

— Дом Между, пожалуйста, открой ей другой коридор. Желательно в пруд. — нервно попросила я.

Дверь распахнулась. Селеста стояла на пороге с подносом в одной руке, ножом в другой и выражением лица, которое явно сообщало: “я всё знаю, но хочу услышать подробности лично”. За её плечом виднелась Мелисса с пачкой свитков, а чуть дальше — Ориса, мрачная, собранная и такая прямая, будто весь Дом Между сейчас держался на её позвоночнике.

— Пруд отказался, — сказала Селеста. — Видимо, тоже считает, что мне нужно участвовать во всём этом.

— Ты принесла еду или угрозу? — спросила я, глядя на нож.

— Да.м кивнула Селеста и решительно вошла в мою комнату.

Мелисса протиснулась в комнату следом и положила свитки на стол.

— У нас мало времени. — засуетилась она.

— Конечно, — я откинула плед и села ровнее. — У нас когда-нибудь будет много времени? Просто любопытно.

— Было вчера до завтрака, — сказала Селеста. — Мы бездарно его потратили.

Ориса вошла последней. Дверь за ней закрылась сама и в этот раз не издала ни единого звука.

— Дом Между заглушил коридор вокруг твоей комнаты, — сказала она. — На какое-то время здесь можно говорить безопаснее.

— Безопаснее — это насколько? — поинтересовалась я.

— Настолько, насколько возможно, когда Дом Корней уже ответил, а Соларин знают, что канал был открыт. — совершенно серьёзно ответила она.

Я взяла с подноса кусок хлеба, посмотрела на него и поняла, что есть не хочу.

Мелисса раскрыла первый свиток. На нём были линии, похожие на корни, но более строгие, почти геометрические. В центре — знак двери. Справа — крыло в огне. Слева — четыре тонких луча, расходящихся от круга.

— Соларин, — сказала она, и от того, как спокойно прозвучало имя, мне стало неуютно. — До раскола их называли не родом, а служением. Они не владели огнём, а отвечали за то, чтобы огонь не запечатывал без вопроса Порога.

— А потом решили, что могут и без вопроса, — заключила я.

Мелисса посмотрела на Эйдана.

— Он рассказал?

— Не думаю, что всё, — ответила я и посмотрела на Эйдана. Тот тут же отвёл взгляд.

Ориса встала у стола и развернула второй лист. Там были четыре знака. Первый — круг с точкой внутри. Второй — тонкая нить, похожая на след. Третий — ладонь, перечёркнутая огненной линией. Четвёртый был размыт. Не вымаран — скорее закрыт поверх другого слоя бумаги, словно сам лист отказывался его показывать.

— Четыре ветви, — сказала Ориса. — Печать. Розыск. Удержание. И та, о которой записи расходятся.

— Как неожиданно, — пробормотала я. — Самая важная часть снова решила уйти в туман.

Селеста наклонилась к четвёртому знаку.

— А мне он не нравится. — сообщила она.

— Он никому не нравится, — поддержала Мелисса.

— Нет, я имею в виду, он мне знаком. — совершенно буднично сказала Селеста.

В комнате стало очень тихо. Селеста замерла над листом. Лицо у неё осталось почти обычным, только пальцы на рукояти ножа легли плотнее.

— Где ты его видела? — спросила Ориса.

— На двери. Той, которая пыталась вернуть меня домой, пока я спала. — мы все уставились на неё, — Не нужно сверлить меня взглядами, — она махнула ножом, но без прежней лёгкости. — Это было давно. Почти. Относительно.

— Ты уверена? — спросила Мелисса.

— Я могу не помнить лицо жениха, потому что мой мозг, видимо, иногда проявляет милосердие, но знак на двери, которая тянулась к моей кровати, я запомнила прекрасно.

— Значит, твой договор тоже мог проходить через огненный контур. — Ориса устало прикрыла глаза ладонью.

— Чудесно, — Селеста взяла с подноса кусочек сыра и съела его с невозмутимым видом,— Приятно узнать, что моя семейная беда не просто мерзкая, а ещё и исторически значимая.

Я встала с кровати. Голова тут же слегка закружилась, но я сделала вид, что просто поправляю плед. Эйдан, конечно, увидел, но не сказал ничего, только мгновенно оказался ближе.

— Я не понимаю, они что драконы? — спросила я, глядя на бело-золотую искру, которая мелькнула в корнях впереди и тут же погасла. Если это знак первого огня и Каэрна, который очевидно был драконом и выглядел соответствующе, а род Вирена его потомки, то по логике вещей…

Эйдан чуть повернул голову.

— Кто?

— Род Вирена. Соларин. Соль. Как бы они там ни назывались, чтобы звучать менее угрожающе.

— “Соль” действительно звучит почти мирно. Пока не выясняется, что ею можно посыпать чужую жизнь, чтобы она больше не росла. — хмыкнула Селеста.

— Были драконами, — ответил Эйдан после паузы, и я сразу поняла по этой паузе, что сейчас он выбирал слова не для красоты, а чтобы не сказать больше, чем знает наверняка. — Или частью драконьих родов, связанных с огнём. После раскола они потеряли крылья.

— Потеряли как? — я резко остановилась, немного шокированная услышанным.

— По-разному говорят, — вмешалась Ориса, прежде чем Эйдан успел ответить слишком коротко. — Одни записи утверждают, что крылья исчезли физически. Другие — что род перестал принимать полную форму. Третьи вообще говорят не о теле, а о праве быть теми, кем они были раньше. Мы не знаем, какая версия точна.

В голове не укладывалось, что Вирен, которого я знаю, был того же вида, что и Эйдан, я никак не могла их сравнить и найти что-то общее. Стараясь не думать обо всём этом, я пошла дальше, потому что стоять на месте стало тяжелее, чем двигаться. Корни под ногами будто слушали, но не вмешивались. Лес показывал нам не прямую картинку, а запахи, тени, намёки: белая занавеска, мелькнувшая между деревьями; угол книжного шкафа прямо в стволе, детский смех, слишком далёкий, чтобы понять, мой он или просто похож, стук ложки о чашку, такой домашний, что я чуть не свернула с дорожки. Эйдан сжал мою руку.

— Ты шагнула не туда. — сообщил он.

— Я знаю!

Голос сорвался, и я остановилась, заставляя себя смотреть не в сторону звука, а на дорожку под ногами.

— Это был наш кухонный стол, — сказала я уже тише. — Там мама всегда ставила чашку слишком близко к краю, а папа ругался, что однажды она разобьётся. Она говорила, что чашки для того и существуют, чтобы жить опасно.

Селеста молчала. Эйдан тоже. Мелисса выдохнула почти неслышно, а Ориса сказала:

— Это всё игры леса, хоть и очень реалистичные.

Дорожка вывела нас к первой двери. Она стояла между двумя деревьями, хотя никакой стены вокруг не было. Небольшая, белая, с облезшей краской у ручки и тонкой царапиной внизу, которую я узнала сразу, потому что когда-то сама сделала её металлической линейкой, пытаясь доказать, что умею открывать замки, если очень надо. Не умела.

Это была моя детская. Я остановилась так резко, что Эйдан почти налетел на меня.

— Это она, — сказала я, голос слышался как чужой.

— Твоя дверь? — спросила Мелисса.

Я кивнула.

— Только она не должна быть здесь. И она не должна… — Я замолчала, потому что из-за двери донёсся тихий звук.

Плач не человеческий. Так могла бы плакать дверь, если бы ей было больно быть закрытой.

— Вот это уже совсем неприятно. — Селеста перестала улыбаться.

— Я слышала это в детстве, — прошептала я. — Наверное. Или не слышала. Я не помню.

Белая дверь дрогнула. На ней проступила тонкая линия, похожая на мамину метку, только ещё слабая, почти свежая. Линия шла от ручки вверх, обвивала замочную скважину и исчезала в косяке, которого тоже не должно было быть, потому что косяк упирался прямо в корни деревьев.

— Не открывать, — напомнил Эйдан.

— Я знаю! — Я повернулась к нему слишком резко, но тут же заставила себя говорить тише, потому что он не был виноват в том, что вся моя жизнь внезапно решила вылезти из земли и заплакать дверью. — Я не открою. Но мне нужно увидеть.

Ориса подошла ближе к двери, держа пластинку с меткой перед собой.

— Не рукой. Карта сама откроет то, что согласится показать.

— Очень утешительно, — сказала Селеста. — Мне всегда спокойнее, когда за нас решает карта, лес или посуда с чёрной водой.

Пластинка в руках Орисы нагрелась так, что воздух над ней задрожал. Дверь перестала плакать и открылась внутрь. За ней была моя комната. Как будто кто-то взял воспоминание, вырезал из него середину и оставил только то, что болело. Кровать с одеялом, слишком ярким с детскими рисунками, стол с карандашами, ночник в форме луны, белая занавеска, шевелящаяся без ветра. И маленькая девочка в ночной рубашке, стоящая босиком перед другой дверью, которой в комнате быть не должно было. Конечно это была маленькая я.

Семь лет, может восемь. Тёмные волосы сбились на одну сторону, глаза огромные, лицо сонное и испуганное , а рядом стояла мама. Молодая, безумно красивая и очень бледная. На её запястье уже белела метка! Я сделала шаг вперёд, но Эйдан тут же удержал меня за руку.

— Это память, — сказал он. — Не входи в неё.

— Я знаю, Эйдан! — раздражение не контролировалось и вырывалось само собой.

Маленькая девочка подняла руку к чужой двери.

— Мам, — сказала она, и мой собственный детский голос ударил по мне так, что колени чуть не подогнулись. — А почему эта дверь плачет?

Мама резко перехватила её руку.

— Не трогай, Ладочка, — сказала она, и в её голосе было столько страха, что взрослая я вдруг поняла: мама боялась не двери. Мама боялась того, что я слышу её.

За спиной мамы проступила фигура мужчины. Высокий, светловолосый, красивый, наверное, если бы лицо не расплывалось каждый раз, когда я пыталась рассмотреть черты. На нём был строгий костюм, совсем не похожий на одежду Дома Между, и тонкая бело-золотая линия шла от его руки к маминой метке, будто он держал её не пальцами, а правом. А за его спиной, на стене моей детской, лежала огромная тень раскрытых крыльев. Чёрно-золотая, неровная, похожая не на настоящую тень, а на память о том, чего больше нет.

Я краем глаза взглянула на Эйдана. Его лицо стало неподвижным, но пальцы на моей руке сжались крепче, так, будто он сам удерживал себя от того, чтобы шагнуть в эту картинку и выжечь из неё мужчину без лица вместе с его тенью. Мужчина тем временем наклонился к маме.

— Ваша дочь видит то, что не должна видеть, — сказал он мягко, почти сочувственно, — Двери будут тянуться к ней снова и снова. Вы не сможете всегда быть рядом, рано или поздно…

— Она ребёнок. — мама прижала маленькую меня к себе и перебила его.

— Именно поэтому её нужно защитить.

Я закрыла глаза и шумно выдохнула, стараясь держать себя в руках.

— От чего? — спросила мама, и её голос дрогнул так знакомо, что я увидела в ней не женщину из прошлого, а ту самую маму за дверью, которая кричала, отказываясь говорить за меня.

— От исчезновения, — сказал мужчина.

— Я никуда не исчезаю. — сообщила маленькая я.

Он улыбнулся ей, улыбка была красивая. Ложь тоже бывает красивой, если её достаточно долго тренировали перед зеркалом.

— Пока нет. — он присел на колени перед ребенком.

— Что вы хотите этим сказать, что вы предлагаете? — нервно спросила мама.

Мужчина посмотрел на метку на её руке, и бело-золотая линия вспыхнула.

— Вы уже знаете ответ. — улыбнулся он.

Я услышала, как Селеста за моей спиной тихо выругалась.

— Какая мерзость, — сказала она уже громче, будто хотела, чтобы блондин её услышал.

Мелисса стояла неподвижно, но глаза у неё блестели. Ориса смотрела на память так, словно каждое слово подтверждало худшее из того, что она подозревала, но до последнего не хотела произносить. Маленькая я снова потянулась к плачущей двери.

— Там кто-то есть, — сказала она. — Ему больно.

Мама почти резко развернула её к себе.

— Лада, не слушай.

— Но она зовёт! — возмутилась девочка.

— Не слушай!

Я вздрогнула. Не потому, что мама повысила голос. Она делала это редко, и поэтому в детстве такие моменты запоминались лучше любых наказаний. А взрослая я вдруг поняла: этот крик в моей памяти был. Я помнила, как мама однажды сказала “не слушай” так страшно, что я потом неделю боялась подходить к двери в свою комнату, но не помнила, почему. Теперь вспомнила. Мужчина протянул маме тонкий лист бумаги. Договор. Он был почти прозрачным, как высушенный лепесток, и строчки на нём появлялись только там, куда падал свет от маминой метки.

— Это временная защита, — сказал мужчина. — Никакого брачного решения сейчас. Никакого насилия над её волей. Только право рода Соль помочь, если девочка снова окажется между дверями.

— Между дверями? — переспросила мама.

— Если её начнёт забирать не тот дом. — уточнил он.

Я задохнулась. Не тот дом. Фраза прошла сквозь меня ледяной иглой, потому что теперь мамино “не путай дом с домом” переставала быть просто предупреждением. Ей это когда-то сказали, ей вложили эти слова в страх, а она потом прожила с ними столько лет, что они стали почти её собственными.

— Они использовали это с самого начала, — прошептала я. — Они сказали ей, что меня может забрать не тот дом! И предложили себя как защиту.

— Да. — шепнул Эйдан, подтверждая все мои выводы.

Мне захотелось закричать. Но маленькая я стояла в своей комнате, мама держала её плечи дрожащими руками, и если бы я закричала, мне показалось, что испугается не только память, но и та девочка, которая всё ещё верила, что взрослые знают, что делают.

— Не подписывай, — сказала я, хотя знала, что она не услышит.

Мама, конечно, не услышала. Она смотрела на договор, на меня маленькую, на дверь, которая плакала всё тише и на мужчину с тенью крыльев, которых у него не было.

— Если я подпишу, она останется дома? — спросила мама.

— Так у неё будет реальный шанс. — слишком быстро ответил мужчина.

— Лжёт, — сказала Селеста. — Даже не старается, чтобы звучало убедительно.

Глава 7. Дверь, которая плакала в детской

Дорожка в чаше вела домой, и это было, пожалуй, самым нечестным из всего, что мог показать Лес, которого нет.

Потому что к Вирену я была готова, ну примерно. К Сердцу Порога — плохо, но хотя бы теоретически. К Селестиной семейной драме — с ножами, сухофруктами и искренним желанием стоять рядом, пока она будет делать вид, что ей совершенно всё равно. Но дом… настоящий дом, тот, где мама когда-то ставила чашку на край моего стола и говорила, что чай остывает, тот, где папа мог часами сидеть над бумагами, а потом внезапно вспомнить, что у него есть дочь, которой срочно нужно объяснить устройство мира на примере шкафа и криво прибитой полки, тот дом был запрещённым ударом куда-то под дых. И Лес, конечно, ударил именно туда.

— Мы идём прямо сейчас? — спросила я, глядя на тонкую светлую дорожку под чёрной водой, хотя ответ и так был ясен: если до заката оставалось всё меньше времени, никто не станет предлагать мне ещё один чай, одеяло и возможность передумать, потому что Дом Между, кажется, уже исчерпал лимит мягкости на ближайшие несколько поколений.

— Сейчас, — ответила Ориса, и её голос прозвучал так ровно, что я сразу поняла: ей тоже страшно, просто она всю жизнь тренировалась выглядеть так, будто страх не положен ей по должности.

— Прекрасно, — сказала Селеста, поправляя нож в рукаве с таким видом, будто собиралась на прогулку в парк, где парк ненавидит посетителей, деревья ведут грязные дела, а тропинки могут подать в суд за неверный шаг. — Ненавижу откладывать неприятное. Оно от этого начинает считать себя важным.

Мелисса взяла чашу обеими руками и осторожно повернула её так, чтобы светлая дорожка совпала с линией на полу. На мгновение весь Зал карт будто вдохнул. Серебряные линии дрогнули, зелёные потянулись к двери, бело-золотые вспыхнули у самого порога, а серо-синяя, та самая, похожая на Селестин след, прошла сбоку и исчезла под столом, словно решила пока не спорить с главным маршрутом, но оставить за собой право вернуться в самый неудобный момент.

— Не нравится мне это, — сказала я.

— Конкретизируй, — попросила Селеста. — А то здесь так много вариантов, что можно растеряться.

— Всё. — отрезала я.

— Прекрасная конкретика. Лаконичная. Ёмкая. Почти научная. — похвалила Селеста.

Эйдан подошёл ко мне сзади, и я почувствовала его раньше, чем увидела, тепло рядом, запах горячего металла и дождя, напряжение, от которого воздух за плечом стал плотнее.

— Если станет слишком тяжело, скажешь, — произнёс он.

— И что будет?

— Мы остановимся.

Я повернулась к нему.

— Правда?

Он посмотрел на дверь, которая уже начинала темнеть по краям, будто за ней не было привычного коридора, а росло что-то сырое, живое и очень старое, хотя это слово я уже мысленно запретила себе употреблять чаще двух раз в день.

— Если сможем, — честно добавил Эйдан, и за эту честность мне захотелось его чем-нибудь стукнуть, а потом, возможно, поцеловать, но оба варианта сейчас были неуместны.

Тем временем Ориса подошла к двери Зала карт и приложила к косяку пластинку с отметкой родительской метки.

— Ладалия, — сказала она, не оборачиваясь, — когда дверь откроется, ты не идёшь первой. И не споришь. И если увидишь родителей…

— Я не побегу к ним, — перебила я, а потом тут же пожалела о резкости, потому что голос прозвучал громче, чем нужно, и дрогнул там, где не должен был. — Я поняла. Не открывать прошлое руками, не трогать корни, не идти одной, не отвечать на зов из дома, если он не ведёт туда, куда надо.

Ориса наконец повернулась и посмотрела на меня без обычной строгости, и от этого стало ещё тяжелее.

— Я не запрещаю тебе хотеть к ним, Лада. — напомнила она.

Я вздохнула и захотела снова спрятаться под плед, который остался в моей комнате, не мой домашний, но уже достаточно тёплый, чтобы тело в него поверило.

— Спасибо. А то я уже почти начала чувствовать себя нарушителем правил за то, что люблю родителей.

— Любовь не нарушение правил, — сказала Мелисса, и в её голосе было столько усталой нежности, что я не сразу нашла, чем защититься.

Селеста нашла.

— Смотря в какой семье, — заметила она и улыбнулась, когда Мелисса посмотрела на неё не пытаясь спрятать боль. — Что? Я же не сказала, что в хорошей.

В этот момент дверь открылась. Без торжественного света, который был бы вполне уместен, если уж нас отправляли в место, где моя жизнь, судя по всему, начала завязываться в узел, когда я ещё даже не умела правильно подозревать людей в нехороших намерениях. За дверью был Лес.

Он не выглядел так, как в прошлый раз с порога. Тогда я увидела корни, бумажные листья, огни, похожие на потерянные мысли, и дорогу, которая тянула не ноги, а вопрос. Теперь же всё стало ближе, резче и неприятно настоящим: влажная тёмная земля, корни толщиной с руку, уходящие под ноги и выползающие обратно, листья, тонкие как страницы, на которых иногда проступали строчки, но тут же исчезали, стоило попытаться прочитать, и воздух, пахнущий мокрой корой, пеплом, чернилами и чем-то домашним, от чего у меня сразу сжалось горло. Там пахло нашим коридором после дождя. Не Домом Между, а моим родным домом.

— Ну, — сказала Селеста, стоя у порога и глядя на дорогу между корнями, — если кто-нибудь хотел сделать место максимально неприятным лично для Лады, поздравляю, получилось очень неплохо.

Эйдан шагнул первым. Лес принял его неохотно. Это было заметно и очень, воздух перед ним стал плотнее, корни под ногами шевельнулись, где-то в глубине вспыхнула бело-золотая искра и тут же погасла, словно Лес заметил огонь и сделал пометку, что его надо будет рассмотреть отдельно. Эйдан остановился на шаге от порога и протянул мне руку.

— Теперь ты.

Я посмотрела на его ладонь. Очень сильная, большая, тёплая ладонь человека, который мог приказать двери замолчать, удержать меня, когда я рассыпалась на куски, и при этом почти никогда не превращался в дракона, хотя я всё чаще ловила себя на мысли, что за его спиной как будто всегда есть тень крыльев, просто он удерживает её слишком крепко, чтобы она не коснулась мира. Я вложила руку в его.

— Если Лес попытается вести себя как ещё один родственник с правом решать за меня, я уйду.

— Попробуем уйти вместе, — сказал Эйдан.

Я шагнула за порог. Лес не ударил, не схватил, не закричал моё имя и не показал сразу маму, папу, Вирена, Сердце или того светлого мужчину без лица. Он просто сомкнулся вокруг нас влажным воздухом, запахом земли и таким вниманием, от которого хотелось поправить волосы, встать ровнее и сказать: “Да, я знаю, что выгляжу не готовой, зато хотя бы пришла”.

За мной вошла Селеста, затем Мелисса и Ориса. Дверь не закрылась. Она осталась позади тонким прямоугольником света из Зала карт, и это было хорошо ровно до того момента, пока я не поняла: свет стал тусклее, чем должен был быть, будто расстояние уже начало растягиваться.

— Не оглядываться слишком часто, — сказала Ориса.

— Вы говорите это так, будто за спиной обычно появляется что-то, на что лучше не смотреть, — заметила я.

— Иногда появляется. — подбодрила она.

— Она всё равно будет, — сказала Селеста.

— Я буду, — согласилась я.

Дорожка под ногами была не дорожкой в обычном смысле. Она складывалась из тонких светлых прожилок, которые то уходили под корни, то вспыхивали впереди, то исчезали совсем, заставляя нас останавливаться и ждать, пока Лес решит, что мы достаточно нервничаем для продолжения.

Несколько минут мы шли молча. Потом молчание стало слишком тяжёлым, и, конечно, разрушила его я, потому что в критические моменты мой организм выбирал между паникой и разговором, и разговор хотя бы создавал иллюзию участия в происходящем.

— Старается, — возразила я, не отрывая взгляда от мамы. — Просто мы уже знаем, куда смотреть, а мама нет.

Мужчина повернул голову, будто услышал. Все замерли. Он никак не мог нас видеть, не должен был. Это была память, прошлое, просто след. Но его лицо, расплывчатое и светлое, на секунду стало чуть резче.

— Иногда дверь открывается не туда, куда смотрят, — сказал он.

Ориса резко подняла пластинку.

— Назад.

Комната дрогнула. Белая детская стена пошла трещинами, но не разрушилась. Тень крыльев за спиной мужчины расправилась шире, и я вдруг увидела, что у тени края неровные, будто крылья когда-то не просто исчезли, а были оторваны или сожжены до кости. Маленькая я заплакала.

— Мама, я не хочу, чтобы дверь плакала.

Мама опустилась перед ней на колени, взяла её лицо в ладони и сказала:

— Ты останешься со мной. Слышишь? Ты останешься дома.

И подписала. Я почувствовала это всем своим существом. Словно где-то глубоко под ногами в землю вошёл первый тонкий крючок. Маленький, почти незаметный, оправданный любовью, страхом и обещанием “так будет безопаснее”.

Маленькая Лада вдруг замолчала. Плачущая дверь закрылась. Метка на маминой руке вспыхнула и стала тоньше и светлее. Мужчина поспешно убрал договор в красивую папку из коричневой кожи.

— Вы всё сделали правильно, Элена. — заверил он.

— Уходите, — устало сказала мама.

— Если двери вернутся, зовите нас. — очень сочувственно сказал он.

— Уходите!

Вот теперь это была моя мама. Не испуганная и сломленная, а моя. Та, которая могла бояться до дрожи, ошибаться до боли, любить так, что становилось тесно, но всё равно в какой-то момент находила внутри себя силы сказать “нет”, даже если произносила его слишком поздно. Мужчина почтительно поклонился и тень крыльев на стене за его спиной исчезла вместе с ним.

Комната начала тускнеть. Я смотрела на маленькую себя, которая стояла посреди детской, не понимая, что с этой минуты часть её жизни перестала принадлежать только ей. Потом девочка вдруг подняла глаза и посмотрела прямо на меня.

— Ты кто? — спросила маленькая Лада.

У меня похолодели руки.

— Она не должна видеть тебя, — резко сказала Ориса.

Эйдан шагнул вперёд, закрывая меня плечом, но маленькая я всё равно смотрела мимо него, будто взрослую меня невозможно было спрятать никаким драконом, даже очень упрямым.

— Ты из другой двери? — с любопытством спросила девочка.

Я не знала, можно ли отвечать. Не знала, что будет, если отвечу. Не знала, не является ли это ловушкой, проверкой, очередным “если дверь спросит, не путай дом с домом”. Но это была я. Маленькая, испуганная и она смотрела на меня так, как дети смотрят на взрослых, когда ещё верят, что взрослые обязаны знать, что делать.

— Я… — начала я.

Эйдан сжал мою руку. Я сглотнула.

— Я та, кто потом всё равно найдёт дорогу.

Маленькая Лада моргнула.

— Домой?

Вот тут всё во мне чуть не сломалось во второй раз за сутки.

— И домой тоже, — сказала я, чувствуя, как голос становится влажным и непослушным. — Только, пожалуйста, если дверь плачет, не думай, что это твоя вина.

Девочка смотрела на меня ещё мгновение, потом память схлопнулась. Детская исчезла, белая дверь между деревьями закрылась, и на её поверхности осталась тонкая линия маминой метки. Она больше не светилась белым, стала серой, как остывший пепел, и очень тонкой.

— Ты ответила памяти, — сказала Ориса. В её голосе не было осуждения, что пугало сильнее, чем если бы она начала возмущаться. — Так делать нельзя.

— Тогда надо было написать это шестым правилом. — развела руками я.

Эйдан всё ещё держал меня за руку.

— Что изменилось? — спросила он Орису.

— Пока не знаю. — ответила она, задумчиво сверля дверь взглядом.

— Хороший, бодрый ответ, — сказала я. — Очень хочется продолжать.

Дверь снова дрогнула, на этот раз не детская. В корнях рядом с ней проступила другая сцена. Не такая яркая, не моя, словно Лес показывал не память, а чужой след, случайно зацепленный тем же договором. Тёмная комната, стол, бело-золотой знак на стене. Мужчина без лица, старше, чем в моей детской и Вирен.

Моложе, чем сейчас, совсем молодой, наверное, почти мальчишка по сравнению с тем Виреном, которого я знала. Бледный, злой, с рассечённой губой и таким выражением лица, будто он уже понял, что родная семья может улыбаться тебе и одновременно подталкивать к краю.

— Нет, — сказал юный Вирен.

Я не сразу поняла, кому он отвечает. За столом сидел другой мужчина, видимый только как тень с тонким светом вокруг пальцев.

— Это не просьба, — сказал тот.

— Она совсем ребёнок! Мне уже четырнадцать, а ей сколько, семь?! — Вирен возмущался совершенно искренне.

У меня пересохло во рту. Селеста медленно повернула голову ко мне, но ничего не сказала.

— Она станет связью, когда вырастет, — ответила тень. — Тебя готовят к ней.

— Я не буду её держать. — насупился парень.

— Ты будешь делать то, что должен. — в голосе тени проступили рычащие нотки.

Вирен шагнул вперёд, и на секунду за его спиной вспыхнула тень крыльев. Не настоящих, такая же, как у мужчины в моей детской, только слабее, рванее, почти прозрачная. Память о том, что род хотел вернуть. Обещание, которым его, наверное, кормили с детства.

— Если крылья возвращают так, — сказал Вирен, и голос его дрогнул не от страха, а от злости, — значит, мы заслужили землю вместо неба!

Тишина стала такой резкой, что даже Лес замер. Потом тень за столом подняла руку. Вирена отбросило назад, он ударился о стену, но почти сразу поднялся, стирая кровь с губы.

— Ты ещё попросишь о ней сам, — сказал мужчина. — Когда поймёшь, что она единственная дорога обратно к небу.

— Тогда лучше я останусь без неба, — упрямо ответил Вирен.

Сцена оборвалась резко, корни погасли. Я стояла, не двигаясь. Эйдан рядом стал совершенно неподвижным.

Первой пришла в себя Селеста.

— Вот теперь, — сказала она тихо, без привычной насмешки, — всё стало ещё хуже. Я так понимаю, они хотят вернуть крылья?

— Да, — коротко ответил Эйдан.

Очень просто. “Хотят вернуть крылья” было понятнее, чем любые старшие контуры, права, печати и родовые оправдания. Это была не сухая магическая схема, скорее всего это была боль. Очень большая, очень старая, очень опасная боль людей, которые однажды потеряли не просто власть, а часть собственной природы, а потом решили, что чужая жизнь — приемлемая цена за возвращение неба.

— Через меня? — поинтересовалась я.

Эйдан посмотрел на светлую дорожку под ногами.

— Через то, что связано с тобой.

— Не уходи от ответа! — возмутилась я.

— Да. Они думают, что через тебя можно вернуть старую связь Порога и Огня. А если связь вернётся, может вернуться и то, что они потеряли. — он сказал всё это глядя в мои глаза. Я медленно выдохнула. — Крылья, силу, право стоять рядом с дверями и закрывать то, что они считают опасным. — беспощадно добавил он.

Я смотрела на место, где только что был Вирен, и пыталась соединить в голове всё сразу: его мягкость, его недомолвки, его попытки предупредить, его род, который искал меня, и мальчика с рассечённой губой, сказавшего, что лучше останется без неба, чем будет держать ребёнка ради чужих крыльев.

— Он знал меня с детства? — спросила я не обращаясь в общем-то ни к кому.

— Возможно, знал о тебе, — осторожно сказала Мелисса. — Не тебя.

— Не начинайте с “возможно”.— устало попросила я.

Эйдан смотрел в погасшие корни так, будто ему очень не нравилось то, что Лес только что показал, но спорить с увиденным было нечем.

Белая дверь впереди начала медленно растворяться, а за ней неожиданно проступила другая дорога, уже глубже, темнее, с корнями, которые уходили вниз так далеко, будто там под землёй лежал не лес, а весь мой дом, вся мамина ошибка, весь папин страх, все тетради Аглаи и чужие крылья, за которые кто-то решил заплатить моей жизнью. На одном из бумажных листьев рядом с тропой проступила строчка. “Первый договор всегда выглядит как забота.”

Я прочитала вслух, никто ничего не сказал, не пошутил, даже Селеста. Эйдан взял лист осторожно, не касаясь корня, только края, и строчка тут же потускнела, но не исчезла.

Я оглянулась назад. Свет Зала карт был уже совсем далёким, как окно в конце чужого коридора. Впереди пахло домом ещё сильнее. Чаем, пылью, мамиными духами и ещё чем-то горелым, едва заметным.

— Ладалия, — сказал Эйдан.

Я посмотрела на него. Он молчал секунду, и в эту секунду я почему-то подумала, что он скажет про Вирена, или про Соларин, или про то, что увиденное ничего не меняет, потому что опасность всё равно остаётся. Но он сказал другое:

— Я могу стать драконом.

— Сейчас? — удивлённо моргнула я, совершенно не понимая к чему это он.

— Если придётся.

— Это должно меня успокоить? — поинтересовалась я.

— Нет.

— Тогда зачем ты это сказал?

Эйдан посмотрел туда, где только что мелькали тени потерянных крыльев.

— Потому что они будут показывать тебе крылья. Свои. Мои. Утраченные. Сохранённые. Украденные. Обещанные. Они захотят, чтобы ты думала о крыльях как о цене, которую кто-то должен заплатить.

Я медленно кивнула, хотя всё равно мало. Что поняла.

— А ты?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я не становлюсь драконом рядом с тобой не потому, что не могу.

— А потому что твои крылья могут подвергнуть меня опасности? — предположила я.

— Да. Если я приму полную форму рядом с Сердцем Порога, они могут решить, что нашли не только тебя.

— А что ещё? — теперь стало ещё более непонятно.

— Порог и Огонь рядом.

Селеста подняла руку.

— Простите, я правильно понимаю: у нас теперь есть бескрылые драконы, которые хотят вернуть крылья, дракон с крыльями, который не может ими пользоваться рядом с Ладой, потому что всем сразу станет ещё хуже, и Лада, которую все эти крылатые и бескрылые семейства считают удобной лестницей к своим небесным проблемам?

— Примерно так, — сказала Ориса.

Селеста кивнула.

— Чудесно. Простота наконец достигнута.

Я вдруг рассмеялась, истерично, нервно и , наверное, немного безысходно. Эйдан посмотрел на меня, и в его взгляде было столько напряжённой нежности, что я сразу отвернулась, потому что сейчас, посреди Леса, рядом с детской дверью, маминой меткой и воспоминанием о Вирене с кровью на губе, я совершенно не могла позволить себе ещё и это.

— Идём, — сказала я.

— Куда? — спросила Селеста, хотя дорожка уже вспыхивала впереди.

Я посмотрела на тёмные корни, на листья со строчками и на едва заметный прямоугольник света в глубине, очень похожий на дверь в папин кабинет.

— Туда, где мама решила всё окончательно.

И пошла первой. На этот раз Лес не стал ждать.

Глава 8. Там, где мама решила всё окончательно

Дорога к папиному кабинету оказалась короче, чем должна была быть, потому что в моём настоящем доме, в том самом, где я выросла, до кабинета нужно было пройти через коридор, мимо кухни, где почти всегда пахло чаем, хлебом, мамиными травами и чем-нибудь совершенно случайным, что она называла “я просто быстро перекушу”, хотя потом оказывалось, что на столе почему-то стоят тарелки для всех, потом свернуть к книжному шкафу, у которого папа однажды почти торжественно заявил, что он “давно стал частью несущей конструкции семьи”, и только после этого дойти до тёмной двери с царапиной возле ручки. В Лесу, которого нет, всё было гораздо проще.

Корни разошлись почти беззвучно, светлая дорожка под ногами вспыхнула, листья над головой зашуршали, будто кто-то перелистывал тонкие страницы, и прямо перед нами появилась дверь папиного кабинета, такая знакомая, такая невозможная и такая настоящая, что сначала я даже потеряла дар речи.

— Это папин кабинет, — всё-таки выговорила я, сама слыша, как голос стал тише, будто в этом месте даже взрослая я по привычке боялась говорить громко. — У него вот здесь была царапина. Я её сделала, когда решила, что умею вскрывать замки металлической линейкой.

— Умела? — спросила Селеста с таким искренним интересом, будто это был единственный практически важный вопрос во всём Лесу.

— Нет, — призналась я, не отрывая взгляда от двери. — Зато дверь пострадала, папа читал мне лекцию о чужом имуществе, а мама потом сказала, что если уж я собираюсь заниматься преступностью, надо хотя бы не оставлять такие очевидные следы.

— Хорошая женщина, — с уважением сказала Селеста, и на этот раз её усмешка была мягкой.

Я хотела ответить, но не успела. Тёмная дверь дрогнула, и царапина у ручки на мгновение стала светлой, как будто Лес тоже решил, что именно эта мелочь важнее любых других символов.

— Не трогай, — сказал Эйдан, когда я ещё только подумала о том, чтобы поднять руку, и в его голосе было не раздражение, не приказ и даже не привычное драконье “я лучше знаю”, а слишком спокойная осторожность, которая всё равно возмущала, потому что в последнее время всё, что начиналось словами “не трогай”, обычно заканчивалось очередной частью моей жизни, о которой мне забыли сообщить.

— Я уже сама себя остановила, — сказала я, сжав пальцы в кулак и отступив на полшага, хотя на самом деле мне безумно хотелось положить ладонь на эту ручку, открыть дверь как раньше и увидеть папу за столом, не как воспоминание, не как след или чужую картинку из Леса, а папу, который поднимет взгляд от бумаг и скажет: “Лада, ты почему не спишь?”

— Я впечатлён, — сказал Эйдан после короткой паузы, и только по тому, как уголок его рта едва заметно дрогнул, стало понятно, что он всё-таки пытается меня поддержать, просто делает это в своём драконьем стиле, где каждая нежность сначала проходит проверку на безопасность.

— Лжёшь, — вздохнула я. — Но выглядит очень трогательно.

Селеста прислушалась к двери и вдруг перестала улыбаться, что само по себе было тревожным событием, потому что Селеста без улыбки в опасном месте выглядела так, будто опасное место должно было срочно пересмотреть свои жизненные планы.

— В кабинетах всегда слишком много бумаги, — сказала она, поправляя нож в рукаве и глядя на тёмную дверь так, будто уже заранее подозревала все документы мира в дурных намерениях. — А где много бумаги, там рано или поздно кто-то обязательно решает, что чужую судьбу удобнее оформить письменно.

— В твоей семье тоже? — спросила я, хотя ответ уже знала, но разговор с Селестой помогал держаться за настоящее, за её язвительность, за ножи, за сухофрукты и за всё, что не было дверью в папин кабинет.

— В моей семье бумага обычно означала, что кто-то уже решил мою судьбу, оставил место для подписи и страшно удивился, когда я не оценила такой заботы, — ответила Селеста слишком легко, но нож в её пальцах повернулся остриём вниз, и это движение сказало больше, чем её улыбка.

Ориса подняла пластинку с маминым следом. Линия на ней стала серой, тонкой, будто не хотела светиться, но всё равно не могла исчезнуть совсем.

— Это следующий след, — сказала Ориса, и после её слов дверь будто стала тяжелее, темнее и как-то ближе.

— След чего? — спросила я, хотя уже начинала понимать и заранее ненавидела это понимание.

— Того момента, когда первая подпись перестала быть только попыткой удержать тебя дома и начала превращаться во что-то более прочное, — ответила Ориса, не смягчая слова и не украшая их.

Я посмотрела на дверь и медленно выдохнула. Значит, теперь Лес собирался показать то, что случилось позже, когда дома стало больше вопросов, чем воздуха, когда мама всё ещё слышала плач той двери даже в тишине, когда папа пытался удержать хоть какую-то разумную линию, а люди из рода Соль поняли, что одного листа им мало.

— Я не хочу это видеть, — сказала я честно, потому что сил делать вид, что я сейчас вся такая собранная, смелая и готовая к очередному семейному удару, уже не осталось.

— Я всегда буду рядом, — Эйдан взял меня за руку.

— У тебя сегодня уже опасно много амбициозных целей, — сказала я, потому что молчать не хотелось, а благодарить вслух — слишком честно.

— День располагает, — ответил Эйдан, и в его голосе появилась та самая сдержанная мягкость, от которой мне почему-то всегда становилось теплее и злее одновременно.

— Простите, — Селеста всё-таки не выдержала и подняла руку, глядя то на нас, то на дверь. — Я понимаю, что обмен невозможными обещаниями — важная часть подготовки к семейным потрясениям, но дверь, кажется, уже решила, что ей надоело ждать, пока вы будете страдать у порога.

Дверь действительно изменилась. Тёмное дерево покрылось тонкими светлыми прожилками, похожими на трещины в старом лаке, ручка дрогнула, а потом повернулась сама — не до конца, а только настолько, чтобы стало ясно: нас уже пригласили, и отказаться можно, конечно, но вряд ли Лес оценит нашу вежливость.

— Помните правила, — сказала Ориса.

— Не трогать, не бежать, не соглашаться, не считать любой родной голос настоящим только потому, что он родной, не открывать двери руками и не отвечать маленьким себе, если она вдруг решит задавать вопросы через прошлое, — перечислила я, стараясь говорить уверенно, но на последних словах всё равно споткнулась, потому что шестое правило мы придумали уже после того, как я его нарушила.

— Последнее особенно, — сказала Ориса, и в её голосе прозвучало столько усталого терпения, что я даже не стала спорить.

— Тогда надо было выдать список на бумаге, — буркнула я.

— Бумаге мы сегодня не доверяем, — очень серьёзно напомнила Селеста.

И дверь открылась. За ней был кабинет: стол у окна, папино кресло, лампа с зелёным абажуром, которую я в детстве считала невероятно взрослой и поэтому некрасивой, шкаф с папками, стопка бумаг справа, чашка слева, хотя папа всегда говорил, что чашкам не место рядом с документами, и всё равно ставил их именно туда. Всё было таким знакомым, что на несколько секунд я почти забыла, где нахожусь, и ждала, что сейчас папа поднимет взгляд прямо на меня, нахмурится поверх очков и скажет, что босиком по дому ходить нельзя, потому что пол холодный, а потом сам пойдёт на кухню босиком, потому что “мне можно, я взрослый”.

Папа действительно сидел за столом. Моложе, чем сейчас, но уже с той усталостью в плечах, которая появляется не от возраста, а от долгих ночей, когда человек пытается найти правильное решение и всё больше понимает, что любое правильное решение может опоздать. Перед ним лежали не записи Аглаи, не её тетради и не какие-то семейные документы из будущего, а обычные листы с его собственным почерком: несколько фраз, обрывки вопросов, имя Аглаи, подчёркнутое дважды, и рядом короткое “позвонить снова”, написанное так резко, будто он уже звонил, уже говорил, уже слышал её предупреждения и всё равно не смог вынести из них ничего, что можно было бы положить на стол и сказать: вот, Элена, это ответ.

Мама стояла у окна. Она смотрела не на папу, а в стекло, где отражалась совсем не комната. В отражении мелькала моя детская дверь. Та самая, белая, плачущая, только теперь за ней не было звука.

На маминой руке не было яркой метки. Сначала я даже не поняла, где именно она должна быть, и только потом заметила у запястья тонкую светлую полоску, почти незаметную, похожую то ли на старый шрам, то ли на след от тесного браслета. В детстве я могла видеть её сотни раз и не понять ничего. Мама часто носила часы, браслеты, длинные рукава, а если я спрашивала, она наверняка говорила что-нибудь будничное, вроде “давно царапнула” или “след остался”, и маленькой мне этого хватало, потому что дети слишком долго верят взрослым в мелочах, из которых потом вырастают целые договоры.

— Это после той ночи, — сказала я еле слышно, и Эйдан сжал мою руку, напоминая не словами, а теплом пальцев, что я стою не в папином кабинете, а в Лесу, и что эта комната уже не может забрать меня обратно.

Папа перевернул лист со своими заметками, и шелест бумаги прозвучал так резко, будто кто-то провёл ножом по ткани.

— Аглая сказала, что если двери приходят к ребёнку до первого выбора, нельзя отдавать право ответа тому, кто сам стоит по другую сторону, — произнёс папа, и я вздрогнула, потому что его голос был настоящим до боли, до желания шагнуть внутрь кабинета и сказать: “Пап, пожалуйста, слушай её внимательнее, пожалуйста, не пропусти главное”.

— Аглая много чего сказала, — ответила мама, не оборачиваясь, и в её голосе было столько усталости, что я вдруг увидела не просто женщину из прошлого, а маму после бессонной ночи, маму, которая держала маленькую меня за плечи перед плачущей дверью и теперь снова слышала этот плач даже тогда, когда в доме было тихо. — Она сказала “не отдавайте право”, “не соглашайтесь сразу”, “не верьте тем, кто приходит после двери”, “дом должен научиться не звать первым”. Она говорит так, будто у нас есть время разбираться, ждать, проверять, спорить с дверями и надеяться, что всё само успокоится, а у нас в комнате стояла дверь, которой там быть не должно, и наша дочь её слышала.

Папа снял очки, потёр переносицу и устало посмотрел на маму.

— Элена, мы не знаем, кем был тот человек.

— Знаем достаточно.

— Мы знаем только то, кем он представился, — напомнил папа, и после фразы его пальцы легли на край листа так крепко, будто он удерживал не бумагу, а собственное желание тоже поверить хоть кому-нибудь, кто говорит уверенно.

— И знаем, что после его ухода дверь перестала плакать, — мама сказала это резко, почти зло, но сразу отвернулась к окну, словно сама не хотела смотреть на этот довод.

— На время, — тихо парировал папа.

Мама резко повернулась, и в её глазах было столько боли и обиды на весь мир, который заставил её выбирать между неизвестностью и чужой помощью, что мне стало трудно дышать.

— На время — это уже больше, чем у нас было до него, Марк!

Папа посмотрел на листы, потом на мамину руку, потом на окно, где в отражении всё ещё стояла моя белая дверь.

— Аглая велела нам вызвать её, если он вернётся, — сказал папа уже мягче, как будто пытался не спорить, а вернуть маму в ту часть разговора, где ещё можно было действовать, а не только бояться.

— Аглая живёт на другом конце города, Марк, — мама произнесла имя Аглаи почти отчаянно, будто злилась на неё за то, что та не могла стоять сейчас в детской вместо неё. — Она говорит: “Не впускайте их”. Хорошо. А если дверь снова появится ночью? Если она не будет плакать, а позовёт? Если Лада опять потянется к ней рукой?

— Мы будем рядом.

— Всегда?

Папа не ответил, но его молчание было красноречивее любого ответа.

— Вот именно, — сказала мама тихо.

Селеста за моей спиной едва слышно выдохнула.

— Ненавижу, когда мерзавцы приходят туда, где люди уже напуганы до полусмерти, и просто ждут, пока за них всё скажут, — пробормотала она. В её голосе не было обычной игры, только злость, хорошо спрятанная, но всё равно острая.

Мама подошла к столу, взяла один из папиных листов и ткнула пальцем в строчку, где было написано “не отдавать право ответа”.

— Что это значит, Марк? Как выглядит это право? Как мы поймём, что отдали его? Аглая говорит загадками, а эти люди хотя бы предложили способ остановить дверь!

— Эти люди, — папа поднял взгляд на неё, и его голос стал ниже, — вошли в комнату нашей дочери с тенью крыльев за спиной.

— Тем более. — пролепетала мама.

— Тем более? — переспросил папа, и я услышала в этом коротком вопросе почти такое же недоверие, какое сейчас чувствовала сама.

— Если они не люди, значит, они понимают больше нас, — мама сказала это не уверенно, а почти умоляюще, будто просила мир согласиться с ней, потому что иначе ей пришлось бы признать, что она поставила подпись в темноте.

— Или они умеют пугать лучше нас, — ответил папа. После этих слов в кабинете на секунду стало совсем тихо.

Мелисса сжала цепочку с камнем на моём запястье, проверяя, наверное, держится ли след, а Селеста тихо выдохнула сквозь зубы.

— О, знакомая беда. Если кто-то страшнее тебя, ему сразу начинают верить, потому что страшные обычно очень убедительны и преподносят всё так, будто точно знают, что делают.

— Они предложили ей именно то слово, которое она хотела услышать, — сказала я, глядя на маму, и слово само вышло почти шёпотом: — Защита.

Эйдан ничего не сказал, только его ладонь на моей стала тяжелее, будто он тоже услышал в этом слове слишком много чужого права.

Папа встал из-за стола и подошёл к маме не как к человеку, которого нужно победить в споре, а как к человеку, стоящему слишком близко к краю. Он говорил мягче, чем до этого, но каждое слово давалось ему тяжело.

— Мы не должны подписывать ничего больше, пока не поймём, что уже подписали.

— А если дверь вернётся сегодня ночью? — спросила мама, закрывая глаза, как будто сама устала от собственного вопроса, но не могла его не задать.

— Я буду сидеть у её кровати. — ответил папа.

— А если тебя не будет дома?

— Будешь ты.

— А если нас обоих не будет, Марк?

— Элена…

— Нет, ответь мне! — мама сорвалась почти на крик и тут же прижала ладонь к губам, будто испугалась, что маленькая я услышу из соседней комнаты. — Если она исчезнет, потому что мы решили быть осторожными, ты сможешь жить с тем, что мы просто ждали Аглаю, ждали объяснений, ждали правильного решения, а дверь тем временем снова пришла за нашей дочерью?

Папа молчал. Я ненавидела это молчание, потому что понимала его. Если бы кто-то пришёл ко мне сейчас и сказал, что можно спасти маму, нужно только подписать один маленький, временный, почти безобидный лист, без передачи, без насилия, просто право помочь, если всё станет плохо, я очень хотела бы верить, что сразу послала бы этого человека к ближайшей говорящей двери, причём так подробно, чтобы дверь тоже смутилась. Но если бы мама плакала за этой дверью? Если бы папа исчезал? Если бы Эйдан стоял на краю чего-то, откуда я не могла его достать? Я не знала.

Злиться было проще, чем признавать: мама ошиблась не потому, что любила мало, а потому, что любила так сильно, что чужой человек смог сделать из этой любви удобную ручку. Кабинет дрогнул. У двери появилась ещё одна фигура.

Не тот мужчина из детской. Другой. Старше, седой у висков, с гладким лицом и холодными глазами, которые Лес почему-то показал слишком ясно. Он стоял у входа так спокойно, будто вошёл давно, но позволил родителям заметить себя только сейчас. Мама резко обернулась.

— Как вы вошли? — спросила она, и в голосе её впервые прозвучал испуг не за меня, а за сам дом, потому что чужой человек стоял уже не в детской, не у плачущей двери, а в папином кабинете, куда никто не входил без стука.

— Ваш дом уже знает наш след, Элена, — сказал мужчина мягко, словно объяснял простую вещь капризному ребёнку. — Это облегчает путь.

Папа шагнул вперёд и закрыл маму собой. Вот это был мой папа. Не сказочный герой, не великий воин, не человек, который сразу понял всё правильно. Обычный папа, уставший, растерянный, с очками в руке и листами на столе, но когда кто-то вошёл в его дом без приглашения, он всё-таки встал перед мамой.

— Уходите, — сказал папа.

Мужчина посмотрел на листы, где папа записывал слова Аглаи, и на его лице впервые мелькнуло что-то похожее на раздражение, слишком быстрое, чтобы мама с папой заметили, но достаточно явное для нас, стоящих по другую сторону памяти.

— Вы слушаете женщину, которая слишком любит двери и слишком мало понимает людей. — брезгливо проговорил он.

— Нам не нужно ваше мнение об Аглае, — ответил папа, и я горько улыбнулась, потому что он мог быть растерян, мог ошибаться, мог не понимать половины происходящего, но если чужой человек приходил в его кабинет и начинал разговаривать о его семье глядя сверху вниз, папа становился принципиальным.

— Всем нужен тот, кто говорит прямо, когда в доме ребёнок, которого слышат двери, — сказал мужчина, подходя к столу без приглашения.

Эйдан рядом напрягся. Воздух у моего плеча стал горячее, и этого хватило, чтобы я поняла: фраза ему не понравилась так же сильно, как и мне. Мужчина положил ладонь рядом с папиными листами, будто имел право касаться всего, что лежало в этом доме.

— Первый договор защитил девочку от немедленного ухода. — припечатал он.

— Откуда вы знаете? — спросил папа.

— Потому что она всё ещё здесь, — ответил мужчина.

Мама закрыла глаза. Она хотела, чтобы я была здесь. И я была здесь. В её измученной логике договор уже работал, даже если папа мог сколько угодно говорить, что они ничего не понимают, что Аглая предупреждала, что нельзя подписывать дальше.

— Что вам нужно? — спросил папа, и после этой фразы его рука легла на край стола так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Уточнить защиту.

— Нет, спасибо, но мы не станем ничего уточнять.

Мама посмотрела на него.

— Марк…

— Нет, — повторил папа, даже не взглянув на неё, и я услышала в его голосе то, чего так ждала от него в детской сцене: позднюю, но настоящую твёрдость. — Мы уже подписали один лист, не понимая всех последствий.

— Именно поэтому нужно понять, — сказал мужчина, доставая из папки новый документ. — Первый лист был срочным. Неполным. Он дал право закрыть зов, но не дал права найти Ладалию, если дверь всё-таки окажется сильнее дома.

Холод медленно прошёл по спине. Вот оно. Не сложное, не красивое, не обёрнутое в непонятные слова. Они пришли не просто “защитить”, а получить право искать.

— Розыск, — сказала я, и собственный голос снова показался мне чужим.

Ориса кивнула, неотрывно наблюдая за разворачивающейся сценой.. Мужчина положил новый лист на стол. Этот был плотнее, белее, и строки на нём уже не появлялись от маминого следа, а лежали открыто, будто документ перестал прятаться за срочностью и теперь спокойно показывал зубы.

— Это не брак, — сказал мужчина, заметив, как мама отшатнулась. — И не передача ребёнка. Это право поиска. Если Ладалия окажется между домами, род Соль сможет найти её раньше тех, кто пожелает забрать.

— Кто пожелает забрать? — переспросил папа.

Мужчина улыбнулся.

— Вы уже слышали дверь.

Мама схватилась за край стола, и я увидела, как тонкая полоска у её запястья стала чуть ярче, всё ещё не похожая на явную метку, скорее на шрам, в котором на мгновение проснулся свет.

— Она плакала, — прошептала мама.

— Сегодня плакала, — сказал мужчина. — Завтра может позвать.

Папа взял лист и начал читать. Его лицо менялось медленно, но я знала это выражение, сначала он искал ловушку, потом находил её, потом пытался понять, можно ли вытащить её так, чтобы не разрушить всё вокруг.

— Здесь имя мальчика, — сказал папа.

Мама замерла. Я тоже. Эйдан рядом стал совершенно неподвижным.

— Какого мальчика? — спросила мама, и я услышала в её голосе первый настоящий ужас перед тем, что “защита” вдруг начала поворачиваться другой стороной.

— Вирен Соль, — прочитал папа. — Предварительная связка линий в случае повторного ухода.

Селеста медленно повернулась ко мне, но ничего не сказала. Я смотрела на лист и чувствовала, как внутри поднимается холодная, тяжёлая злость. Вот он. Момент, когда временная защита начала получать форму будущего договора.

Не сразу брачного, конечно. Они были осторожнее и умнее. Они не пришли к родителям семилетней девочки и не сказали: “Когда она вырастет, отдайте её нашему мальчику”. Они сказали: если она потеряется, он найдёт. Если дверь позовёт, он услышит. Если дом не удержит, род Соль поможет вернуть. Звучит почти как забота. Пока не понимаешь, что забота, в которой заранее вписано чужое имя, уже перестаёт быть заботой.

— Мне не нравится эта идея, — сказал папа.

Я вдохнула. Мама тоже. Мужчина не изменился в лице.

— Марк, — тихо сказала мама, — если он сможет найти её… Если она исчезнет…

— Элена, мы не знаем этого ребёнка и это всё выглядит как какой-то бред! — возмутился папа.

— Я понимаю! — воскликнула мама.

— Тогда почему ты слушаешь его? — папа зло кивнул в сторону седовласого мужчины.

Мама ударила ладонью по столу, и светлый след у её запястья вспыхнул так резко, что маленькие буквы на договоре зашевелились.

— Потому что я слышала, как дверь звала моего ребёнка! — сказала она, и голос у неё сорвался, но она уже не остановилась, потому что слишком долго держала всё это внутри. — Потому что я держала её руку и чувствовала, что если отпущу, она уйдёт туда, куда я не смогу пойти за ней! Потому что Аглая говорит “подожди”, “пойми”, “разберись”, но дверь не ждала, Марк! Она была в её комнате!

Тишина после её слов была страшнее крика. Мужчина у двери молчал, как человек, который умеет ждать, пока чужая боль сделает за него половину работы. Папа стоял очень прямо. Я смотрела на маму и вдруг перестала злиться. Теперь рядом со злостью появилось другое: мама не выбирала род Соль вместо меня. Она выбирала любой способ не потерять меня. Именно поэтому её выбор оказался таким удобным для тех, кто прекрасно знал, на какую рану нажать.

— Они не заставляли её, — сказала я едва слышно.

— Нет, — ответил Эйдан.

Папа неожиданно взял лист и разорвал его. Резко, поперёк. Мама вскрикнула, будто он порвал не бумагу, а ту самую слабую надежду, за которую она держалась обеими руками. Мужчина впервые перестал улыбаться.

— Это было неразумно. — прорычал тон.

— Зато понятно, — сказал папа, и я увидела в нём того самого человека, который в детстве мог объяснять мир через шкафы, полки и криво вкрученные шурупы, а потом одним движением выбрасывал сломанный механизм, если наконец понимал, что чинить уже опасно.

Мужчина посмотрел на разорванный лист.

— Вы думаете, отказ отменяет первый договор?

— Я думаю, что второй вы здесь не получите, — ответил папа, открывая дверь кабинета.

— Сегодня — нет, — сказал тот и странно улыбнулся.

— Вон отсюда. — папа умел быть категоричным.

Мужчина сделал шаг к выходу, но у самой двери остановился, и его взгляд снова скользнул по листам на столе отца.

— Двери вернутся.

— Тогда мы справимся сами.

— Аглая тоже так думала.

Папа побледнел, а мама резко вскинула голову.

— Что вы знаете об Аглае? — спросила она, и в её голосе появилось то самое настороженное внимание, которое, наверное, должно было появиться раньше, но раньше ей мешала надежда.

— Она слишком поздно поняла, что некоторые двери нельзя просто закрыть, — сказал мужчина. — Их нужно кому-то доверить.

— Кому? — спросила мама.

Мужчина посмотрел прямо на неё.

— Тому, кто сможет найти вашу дочь, даже если ваш дом уже потеряет её.

Мама посмотрела на разорванный лист, на тонкую светлую полоску у запястья, потом на папу и наконец на дверь кабинета.

Она молчала так долго, что я почти услышала, как в этом молчании борются две её половины, одна всё ещё хотела броситься к разорванной бумаге, сложить её обратно, попросить новый лист, любую гарантию, любую нитку, лишь бы не стоять перед мыслью, что однажды меня может не стать в её мире, а другая, та самая, которая много лет спустя через дверь будет кричать “мы больше не говорим за неё”, уже тогда пыталась поднять голову.

— Мы не подпишем это, — сказала мама., вышло крайне неуверенно

— Как пожелаете. — мужчина чуть склонил голову на бок.

Он вышел. Дверь кабинета закрылась. И память не исчезла. Она продолжилась, не давая мне удержаться за отказ как за финал сцены, где папа оказался твёрдым, мама всё-таки сказала “нет”, а чужой человек ушёл ни с чем. Лес, конечно, не собирался давать мне только ту часть, с которой легче жить. Мама медленно опустилась в кресло. Папа стоял у двери ещё несколько секунд, потом повернулся, подошёл к столу и посмотрел на разорванный лист так, будто хотел сжечь его взглядом окончательно, до пепла, до места, где даже память не найдёт строк.

— Мы всё сделали правильно, — сказал папа. Мама молчала. — Элена! — позвал он.

— А если он прав? — спросила она, не поднимая головы.

— Он не прав.

— Ты не знаешь.

— Я знаю, что он хотел привязать нашу дочь к мальчику из своего рода.

— Чтобы найти её если мы её потеряем!

— Чтобы иметь право на неё.

Мама закрыла лицо руками.

— Я не могу потерять её, Марк. — почти простонала она.

Папа опустился перед ней на колени. Он не был холодным, не был равнодушным, не был тем человеком, который просто сказал “нет” и оставил маму одну со всем, что её разрывало. Он взял её руки, осторожно отвёл от лица и сказал:

— Я тоже не могу.

Мама заплакала. Сломлено, устало, как плачут люди, которые слишком долго пытались быть сильными.

— Тогда что нам делать? — спросила она, держась за папины руки так крепко, будто он был единственным, что ещё не превратилось в дверь, договор или предупреждение.

Папа посмотрел на лист, где было написано “позвонить снова”.

— Позвонить Аглае. — уверенно сказал он.

— А если она опять будет говорить загадками? — мама явно не считала это хорошей идеей.

— Тогда мы заставим её говорить нормально!

— Аглаю? — переспросила мама.

— Да.

— Да ты оптимист. — криво улыбнулась она.

— Нет, — сказал папа после паузы, и в его голосе впервые за время этого воспоминания появилось что-то почти упрямо-живое. — Я отец девочки, которую слышат двери. Мне некогда быть оптимистом.

Я улыбнулась сквозь боль. Это тоже был папа: не всегда быстрый, не всегда решительный, но если он наконец понимал, что нужно копать, он копал до фундамента, а потом ещё немного, на всякий случай. Один из папиных листов на столе вдруг дрогнул.

Строки, записанные его почерком, расплылись, и поверх них проступила новая фраза, не похожая на запись прошлого, скорее на то, что Лес вытащил из памяти разговора, из чужого предупреждения, из сказанного Аглаей когда-то слишком резко, чтобы родители сразу захотели поверить:

“Если Соль предлагают найти, спросите, что они уже потеряли.”

Мама перестала плакать. Папа медленно взял лист.

— Что они потеряли? — прошептала мама.

И в отражении окна за её спиной на секунду появились крылья. Не тень мужчины и не настоящие крылья. Огромные, рваные, горящие по краям, распахнутые над домом так, будто кто-то очень давно пытался взлететь, не смог и с тех пор решил, что небо должно заплатить ему долг через чужих детей.

Память погасла. Кабинет исчез. Дверь осталась стоять между деревьями, но теперь она была уже не папиной. Просто тёмной. Пустой, без ручки, да и без царапины, без лампы с зелёным абажуром за стеклом.

Я стояла и не могла вдохнуть. Всё оказалось одновременно хуже и легче. Мама подписала первый договор, папа отказался от второго. Мама тоже отказалась, хотя ей хотелось верить, что этот лист спасёт меня. Соль не получили всё сразу, но они уже вошли в дом. И, судя по тому, что я всё-таки выросла с Виреном рядом, они потом возвращались снова и снова — терпеливо, красиво, с правильными словами, с аккуратными документами, с заботой, которая всё больше напоминала ошейник, если смотреть на неё не мамиными глазами из той ночи, а моими: из Леса, рядом с Эйданом, Селестой, Мелиссой и Орисой.

— Папа отказался. — прошептала я, — И мама тоже… потом.

— Да, Лада. — подтвердила Мелисса. Её слова подтвердили, что мне не показалось.

Мне было важно это услышать. После детской комнаты мне казалось, что родители просто испугались и всё испортили, а теперь я видела, что они сопротивлялись. Не идеально и конечно же не без ошибок. Но сопротивлялись. И от этого становилось легче дышать. Селеста, конечно, сказала то, что никто другой не решился бы сказать:

— Поздравляю. Семейная картина стала не лучше, зато объёмнее.

Я нервно рассмеялась.

— Спасибо. Очень трогательно.

— Я стараюсь быть полезной в пределах испорченного характера.

Эйдан всё ещё смотрел на тёмную дверь.

— Что? — спросила я, потому что уже научилась бояться его молчания почти так же, как надписей на дверях.

— Память прервалась не там, где должна была, — настороженно сказал Эйдан наконец. Это было произнесено так, будто дракон очень хотел ошибиться, но уже понимал, что не ошибся.

Ориса подняла пластинку с маминым следом. Серая линия на ней стала темнее, будто после увиденного след не ослаб, а наоборот, вспомнил, что однажды его уже оборвали и он всё равно нашёл способ продолжиться.

— Он прав, — сказала Ориса. — Если второй лист не был подписан тогда, должен быть следующий момент. Тот, где Соль всё-таки нашли другой путь.

— Сколько их ещё? — спросила я и услышала в своём голосе усталость, которая уже не хотела быть ни храброй, ни язвительной, ни собранной.

— Столько, сколько потребовалось, чтобы получить по их мнению своё, — сказала Ориса.

Я открыла глаза и посмотрела на неё. Дорожка под ногами вспыхнула снова. На этот раз она разделилась. Одна линия пошла вперёд, к темноте между деревьями, где пахло мамиными духами, папиным кабинетом и горелой бумагой. Другая ушла в сторону, к узкому просвету, где на мгновение мелькнул коридор незнакомого дома, высокий мальчик с рассечённой губой и бело-золотая печать на его запястье. Вирен.

— О, как мило. Лес предлагает два кошмара на выбор. — вздохнула Селеста.

Я посмотрела на две дороги. К родителям и к Вирену. Обе, как ни странно, вели не в разные стороны, а к одному и тому же вопросу: когда люди, которые говорили, что хотят меня удержать, начали решать, кому я должна принадлежать?

— Ладалия, — позвала Ориса осторожно, — Мы шли через след твоей матери. Нельзя слишком далеко сходить с главной линии.

— А если Вирен связан со следующим шагом? — спросила я, не отрывая взгляда от боковой дороги.

Эйдан посмотрел туда же, и в его лице не было ни ревности, ни привычной злости при упоминании Вирена, только очень неприятное понимание, что Лес сейчас показывает не лишнее.

— Тогда это может быть не отклонение, — сказал он. — Это может быть место, где Соль попытались обойти отказ твоего отца через самого Вирена.

— Через его подготовку? — спросила Мелисса, и после фразы её пальцы сжались на цепочке с камнем так крепко, будто она хотела удержать не меня, а весь маршрут.

— Теоретически такое возможно и даже логично, — ответил Эйдан.

Я посмотрела на боковой просвет. Мальчик исчез, но на земле остался слабый бело-золотой след, похожий на оборванную нить.

— Мы можем посмотреть и вернуться? — спросила я.

Ориса не ответила. Селеста подняла руку.

— Предлагаю считать молчание Орисы плохим знаком, но не окончательным запретом, потому что иначе мы вообще никогда ничего не узнаем и умрём от осторожности прямо здесь, между родительской болью и мальчиком без неба.

— Это опасно, — отметила Мелисса.

— У нас есть варианты, где не опасно? — нервно спросила я.

Никто не ответил. Понятно. Я посмотрела на Эйдана.

— Что думаешь? — спросила у него.

Он смотрел не на меня, а на боковую дорогу, и я видела, как сильно ему не нравится сама необходимость отвечать.

— Думаю, если Лес показывает Вирена сейчас, значит, он связан с тем, что случилось после отказа твоего отца.

Защита на моём запястье, та самая золотая пластина с крылом, вдруг стала чуть теплее, как будто напомнила, что Эйдан рядом, что его огонь тоже здесь, что его крылья, которые он не раскрывает, всё равно каким-то образом участвуют во всём этом, даже если он делает вид, что может держать их вне истории.

— Тогда идём, — сказала я.

— Не первая, — сразу возразил Эйдан и шагнул на боковую тропу раньше меня.

Лес под ним вспыхнул бело-золотым, но на этот раз искра не погасла сразу. Она скользнула по корням, поднялась по стволу ближайшего дерева и превратилась в тонкую линию, похожую на очертание крыла. Потом линия надломилась и из темноты впереди донёсся голос Вирена. Не нынешнего, а того, ещё совсем юного и очень злого.

— Я сказал, что не подпишу!

Я почувствовала, как сердце ударило в горло, потому что после папиного “нет” это второе “нет” прозвучало так, будто Лес нарочно ставил их рядом.

Папа отказался за меня, Вирен, возможно, отказался от меня и если это было правдой, то всё становилось ещё больнее.

Селеста тихо вздохнула и сказала уже без насмешки:

— Похоже, нас всё-таки ждёт мальчик без неба.

И мы все дружно пошли на его голос.

Глава 9. Мальчик без неба

— Я же уже сказал, что не подпишу!

Голос юного Вирена ударил из темноты так резко, что бело-золотая дорога под ногами вспыхнула, будто Лес сам вздрогнул от чужого упрямства, и я, конечно, сделала ровно то, что Эйдан, Ориса и вообще любой человек с остатками здравого смысла запретили бы мне делать: шагнула вперёд.

— Не первая, — уже в который раз повторил Эйдан, успев перехватить меня за руку, и сделал это так быстро, что я даже не успела возмутиться качественно, только открыла рот, закрыла его и решила, что иногда быть спасённой от собственной решительности очень унизительно.

— Я не шла первая, — буркнула я, хотя мы оба прекрасно понимали, что именно это я и делала.

— Ты шла и очень убедительно. — упрямый дракон отказывался мне подыгрывать.

— У меня выразительная походка.

— У тебя опасная походка, — возразил Эйдан и вышел вперёд, а я поймала себя на том, что смотрю не на дорогу, не на деревья и даже не на темноту, откуда звучал Вирен, а на то, как легко он закрывает меня плечом, словно это уже стало очередной драконьей привычкой, такой же как дыхание.

— Я бы записала “опасная походка” в личные достижения, — сказала Селеста, обходя корень, который явно пытался сделать вид, что случайно оказался на её пути. — В моей семье это считалось бы комплиментом, особенно если после такой походки кто-нибудь отменял свадьбу.

— У нас тут, кажется, как раз что-то связанное с отменой, — пробормотала я, глядя вперёд, где между деревьями уже проступала комната.

Не кабинет моего отца и не детская, а совершенно другое место. Высокие окна с тяжёлыми шторами, длинный стол, белый свет на стенах и несколько взрослых мужчин, стоящих вокруг мальчика лет четырнадцати, может пятнадцати, худого, бледного, взъерошенного и такого злого, что весь этот безупречно холодный зал рядом с ним казался не величественным, а просто плохо проветренным.

Юный Вирен стоял посреди комнаты с разбитой губой, прямой спиной и тем выражением лица, которое я уже видела у взрослого Вирена только однажды — когда он предупреждал меня не идти в Лес без него и одновременно понимал, что Эйдан, скорее всего, предпочёл бы выбросить его из любой ближайшей двери.

— Ты не понимаешь, что отказываешься принять, — сказал седовласый мужчина у стола, и голос его был таким ласковым и обволакивающим, что мне сразу захотелось уронить ему на ногу что-нибудь тяжёлое.

— Я понимаю достаточно, — ответил Вирен, стирая кровь с губы тыльной стороной ладони. — Вы хотите вписать меня в жизнь девочки, которую я даже не знаю.

— Не в жизнь, а в защиту. — терпеливо, явно не в первый раз, проговорил мужчина.

— У вас всё защита, пока не читаешь мелкие буквы, — сказал юный Вирен, и я вдруг почувствовала совершенно неуместное желание улыбнуться, потому что, оказывается, привычка говорить красиво и раздражающе у него была не приобретённой, а врождённой. Талантище одним словом.

— О, мальчик был перспективный. — тихо присвистнула Селеста.

Эйдан не отреагировал, но его пальцы на моей руке чуть сжались, и я поняла: он тоже услышал это “девочку, которую я даже не знаю”.

— Тебя готовили не для того, чтобы ты спорил, — очень раздражённо сказал другой мужчина, более молодой, с тонким лицом и бело-золотой линией на воротнике. — Ты должен стать тем, кто найдёт её, если двери заберут.

— А если двери не заберут? — поинтересовался Вирен.

— Тогда ты подождёшь пока заберут. — упрямо продолжал давить молодой мужчина, — Это в любом случае неизбежно.

В комнате стало очень тихо. Да что там в комнате, даже Лес вокруг нас притих, и бумажные листья перестали шуршать.

Седовласый мужчина медленно обошёл стол, остановился напротив Вирена и посмотрел на него ласково. От такой ласки даже мне здесь, искренне захотелось отступить.

— Ты говоришь как ребёнок, которому позволили слишком много читать не те книги.

— Зато я умею читать, — сказал Вирен и кивнул на лежащий перед ним документ. — Здесь не написано “защитить”. Здесь написано “первое право поиска”, “согласование будущей связки” и “приоритет огненной линии при повторном уходе”. У вас даже ложь скучная и плохо завуалированная, между прочим.

— Вирен, — произнёс третий мужчина, и по тому, как мальчик чуть повернул голову, стало ясно: это кто-то близкий, возможно, отец или тот, кто имел право говорить с ним мягче остальных. — Ты знаешь, что мы потеряли.

Я присмотрелась к говорящему, который был дальше остальных и потому его лицо в воспоминании было видно хуже, но сразу узнала, да, это определённо был отец Вирена.

— Знаю, — ответил Вирен, и злость на его лице на секунду стала другой, не острой, а больной. — Мне об этом рассказывали раньше, чем сказки.

На стене за ним вспыхнула тень крыльев. Огромных, рваных, неровных, не настоящих, а будто вырезанных из родовой тоски. Вирен даже не обернулся, похоже он видел эту тень всю жизнь.

— Тогда ты знаешь, что она может стать дорогой назад, — сказал отец Вирена.

— Она не дорога, — ответил Вирен. — Люди вообще редко становятся дорогами.

— Она связь. — твёрдо произнёс седовласый.

— Она просто ребёнок.

На мгновение я перестала дышать. Слова юноши оказались слишком простыми, слишком прямыми, без прекрасных оправданий и родовых дел. Он видел то, что взрослые вокруг него очень старательно перестали видеть.

— Подпиши, — сказал седовласый мужчина, и в его голосе наконец проступил металл. — Иначе ты пожалеешь.

— Уже жалею, что родился в семье, где слово “нет” приходится повторять так часто и его всё равно никто не слышит!

— Мне нравится этот ребёнок. Жаль, вырос и стал проблемой. — тихо выдохнула Селеста рядом.

— Он и тогда был проблемой, — сказал Эйдан так спокойно, что я покосилась на него.

Эйдан не стал ничего пояснять. Сцена впереди дрогнула. Седовласый мужчина поднял руку, и Вирена отбросило к стене. Он ударился плечом, стиснул зубы, но не упал, только выпрямился ещё упрямее, хотя видно было, что ему больно.

— Ты подпишешь, когда поймёшь, что без крыльев наш род станет землёй под чужими ногами, — сказал седовласый, подходя ближе. — Ты подпишешь, когда поймёшь, что девочка — не случайность, а возвращённая возможность.

— Если крылья возвращают через ребёнка, — сказал Вирен, и голос у него дрогнул от злости, но не сломался, — значит, нам и правда лучше остаться на земле.

Мужчина ударил его снова, на этот раз не рукой, на мгновение воздух в комнате вспыхнул, и Вирен рухнул на одно колено.

Я дёрнулась вперёд, Эйдан удержал меня сразу.

— Это прошлое, — сказал он, но сам смотрел так, будто прошлому повезло, что оно уже случилось и его нельзя придушить.

— Я знаю, — голос получился совсем не уверенным.

Вирен в воспоминании поднялся. Медленно, с явным трудом, он посмотрел на документ, потом на мужчин, потом на тень крыльев за своей спиной.

— Я не подпишу, — сказал он в очередной раз.

И тогда тень крыльев вдруг шевельнулась. Не там на стене, в Лесу! Прямо рядом с нами…

Белый свет вспыхнул сбоку, корни поднялись, бумажные листья сорвались с ветвей и закружились так быстро, что комната с юным Виреном стала распадаться на куски, а из этого вихря шагнул человек, которого я уже видела взрослым, мягким, слишком красивым для спокойствия и слишком опасным для доверия.

Настоящий Вирен Соль стоял между деревьями живой. Не как воспоминание, или картинка, аижвой, бледный, растрёпанный, с расстёгнутым воротом и бело-золотой линией, уходящей от запястья под рукав. Вид у него был такой, будто Лес не впустил его, а вытащил через несколько стен, пару чужих запретов и один очень плохой семейный разговор.

— Не иди дальше по этому месту без меня, — сказал Вирен, глядя исключительно на меня.

И вот это “на меня” почему-то оказалось не таким, как раньше. Раньше в его взгляде всегда было слишком много рода Соль, чужой вежливости, чопорной осторожности и того неприятного знания, которое человек прячет не потому, что не хочет сказать, а потому, что слишком долго учился молчать. Сейчас всего этого тоже хватало, но под ним было что-то другое, живое и кажется злое, будто он сам не ожидал увидеть меня здесь, в Лесу, с чужим огнём на запястье и драконом рядом, и это неожиданно задело его сильнее, чем должно было.

Эйдан это заметил. Воздух рядом с ним стал теплее ещё до того, как он шагнул вперёд.

Селеста первой пришла в себя, что, впрочем, никого уже не удивило.

— Поздновато, — сказала она, окинув его взглядом с головы до ног. — Мы уже почти успели решить, что ты несчастный мальчик без неба. Почти сочувствием прониклись. Да даже симпатией!

Вирен перевёл на неё усталый взгляд.

— Это самое лестное из того, что обо мне сегодня говорили? — приподняв бровь, спросил он.

— Не расслабляйся, я могу исправиться.

Эйдан шагнул вперёд. Он просто шагнул, но после этого вокруг стало заметно теплее, корни у его ног чуть отступили, а Вирен посмотрел на него так, как смотрят на человека, которого ожидали увидеть с мечом, но всё равно надеялись, что он задержится в другой комнате.

— Ты всё-таки пришёл, — сказал Эйдан, и в его голосе было столько спокойной угрозы, что даже Лес, кажется, решил вести себя тише.

— Я же говорил, что без меня она не выйдет, — ответил Вирен.

— Ты говорил много неприятного. — напомнил дракон.

— Прекрасно, — перебила я, поднимая руку между ними, хотя оба были выше, злее и в целом больше подходили для драматичного противостояния, чем я. — Мы в Лесу, которого нет, вокруг нас чьи-то крылья, за нами, возможно, гонится твой род, а вы уже начали обмениваться любезностями. Очень зрелые мужчины. Это сейчас очень нам помогает.

Сказать, что я была в шоке от происходящего — это не сказать ничего. Но объективно, времени разбираться сейчас не было. Просто Вирен Соль, просто в Лесу, которого в общем-то не существует, ничего не обычного.

— Я не начинал, — тем временем сказал Вирен.

— Он начал, — наябедничал Эйдан одновременно с ним.

Селеста закрыла лицо ладонью. Мелисса, кажется, хотела сделать ей замечание, но вместо этого вдруг тихо рассмеялась, совсем коротко, устало, и от этого смешка мне почему-то стало легче. Видимо, состояние всей нашей компании было близко к моему, это радовало.

Я посмотрела на Вирена. Он был рядом, совсем настоящий. Теперь, после всего увиденного, я невольно стала воспринимать его немного иначе. Не как вселенское зло, скорее, как того у кого тоже не особо много было выбора.

— О тебе — да, — ответил Вирен без улыбки. — Тебя — нет.

— Это должно меня утешить?

— Нет, — сказал он и вдруг посмотрел так прямо, что я на секунду забыла, какой именно колкий ответ собиралась сказать. — Но, если это вообще что-то меняет, ты оказалась совсем не той, кого мне много лет внушали.

Эйдан поставил ноги чуть шире, словно дорога под нами внезапно стала уже.

— Осторожнее, — сказал он.

Вирен даже не повернул головы.

— С чем? — безэмоционально поинтересовался он.

— С тем, как ты на неё смотришь.

Селеста медленно вдохнула, будто ей только что подали не пирожок, а целое театральное представление.

— О, — протянула она почти благоговейно. — Наконец-то.

— Я просто предпочёл начать с правды, пока дракон не решил начать с моего горла. — Вирен говорил это спокойно, но взгляд его, тем не менее, переместился на Эйдана.

Эйдан совершенно неожиданно улыбнулся. При чём так спокойно, что я сразу поняла: горло действительно где-то обсуждалось, просто пока без официального решения.

— Вирен, — сказала я, и он сразу посмотрел на меня, словно всё остальное в Лесу стало фоном. — Почему ты пришёл?

— Потому что вы пошли по моей дороге.

— А ты ревнуешь свои дороги? — язвительно поинтересовалась Селеста.

— Обычно нет. Но эта ведёт туда, где мой род оставил не воспоминание, а приманку.

Ориса резко подняла голову.

— Какую приманку?

Вирен посмотрел на неё и, кажется, на секунду решил, сколько правды можно сказать так, чтобы нас не похоронить под новой горой объяснений.

— Если Лес показывает мой отказ, значит, рядом есть то, что они спрятали после него, — сказал он наконец. — Ещё одно место.

— Какое место? — тут же спросила я.

— Дом Корней. — ответил Вирен.

Лес вокруг нас стал ещё тише, будто деревья тоже знали это название и не любили, когда его произносят без причины. Селеста медленно подняла палец.

— Так. Подождите. Мы всё это время шли к семейным документам, плачущим дверям, мальчикам без неба и родительским решениям, а теперь выясняется, что впереди наконец дом? Настоящий дом? Со стенами? Полом? Возможностью сесть?

— Не рассчитывай на удобные стулья, — припечатал Вирен.

— Значит, опять разочарование.

— Дом Корней не похож на дом в обычном смысле, — сказала Ориса, и по тому, как она произнесла эти слова, стало ясно, что ей одновременно хочется увидеть его и никогда к нему не приближаться.

— Конечно, — вздохнула Селеста. — Было бы слишком щедро дать нам обычное здание после всех этих воспитательных ужасов.

Я смотрела на Вирена.

— Зачем твой род спрятал что-то рядом с Домом Корней?

— Потому что Саэра была первой, кого слушались двери, — ответил Вирен, и впервые за всё время его голос стал не мягким и не ироничным, а простым. — А ты, Лада, можешь стать следующей, кого услышат без договора, рода и чужого разрешения.

— Наследницей, — почти простонала Мелисса.

Слово прозвучало тихо, но Лес отозвался сразу: где-то впереди повернулась ручка, зашуршали листья, и под ногами вспыхнула новая дорога, зелёная, белая и золотая одновременно.

— Нет, — сказала я сразу. — Даже не начинайте. Мне не нравится это слово. Оно пахнет сундуками, завещаниями и родственниками, которые появляются после похорон.

— Хорошее чутьё, — отметил Вирен.

— Спасибо. У меня сегодня вообще день неожиданных талантов.

— Наследница — слово Соларин, — объяснил он коротко, и взгляд его на мгновение стал жёстче. — Им удобно так говорить. Если есть наследница Саэры, значит, к ней можно поставить наследника огня.

— Тебя, — глухо сказал Эйдан.

Не спросил, а сказал утвердительно. Вирен посмотрел на него.

— Так они хотели. — кивнул он.

— А ты? — чёрт знает зачем, спросила я, заслужив опаляющий взгляд Эйдана.

Вирен же задержал взгляд на мне чуть дольше, чем нужно было для простого ответа.

— Я слишком поздно понял, что не хочу быть поставленным рядом с тобой. Я хочу иметь право стоять, только если стану достойным.

Эйдан шагнул ближе.

— Красиво. — прорычал он.

Я же чуть не поперхнулась воздухом от охватившего меня удивления. Чего-чего, а такого заявления я никогда не ожидала услышать от Вирена Соль. Этот самый Вирен Соль, кстати, Эйдану не ответил, но по тому, как они буравили друг друга взглядами, стало ясно— дорога дальше точно не будет скучной.

— Мужчины, — сказала Селеста с тихим восторгом. — Дом ещё даже не появился, а они уже меряются правом стоять рядом.

Вирен посмотрел на неё.

— У тебя очень обширный опыт в очень разных сферах.

— У меня очень плохая семья. — сообщила Селеста.

— Сочувствую.

— Не надо. Мне нравится использовать её как объяснение скверного характера.

— Хватит, — отрезала Ориса, но сказала так, будто сама еле удержалась от улыбки. — Вирен, что именно твой род хотел сделать у Дома Корней?

Вирен посмотрел на дорогу за нами, потом на Эйдана, потом на меня. Он явно не хотел говорить при всех, но, видимо, уже понял, что вариант “Лада, отойдём на минуту” закончится тем, что Эйдан действительно начнёт с горла.

— Они хотели, чтобы Дом признал тебя не просто девочкой, которая слышит двери, — сказал Вирен. — А продолжением Саэры. Если бы это случилось, рядом с тобой нужно было бы поставить огонь. Их огонь.

— Тебя, — сказала я.

— Да.

— А ты не подписал.

— Тогда — нет.

— А потом?

Он выдержал мой взгляд.

— Потом я подписал другое.

Эйдан шагнул ближе.

— Что именно? — напряжённо спросил он.

— Не то, что даёт мне право на неё, — ответил Вирен, и на этот раз в его голосе впервые появилась резкость. — Я не подписывал её как вещь, как дверь, как дорогу или как способ вернуть крылья. Я признал лишь право искать, если она исчезнет между домами.

— То самое, которое мой отец разорвал? — уточнила я.

— Позже они сделали его иначе. Через мой род. Через меня. Без твоих родителей.

Вот это было неприятно, но не смертельно. Странно, да, но после всего увиденного я уже не провалилась в очередной внутренний обвал. Просто стало ясно: цепь действительно собирали долго, с разных сторон, разными руками, иногда через любовь, иногда через долг, иногда через мальчика, который сопротивлялся, пока не нашёл способ подписать не клетку, а, как ему казалось, меньшую беду.

— Ты думал, что сможешь меня найти и не отдать им? — предположила я.

Вирен посмотрел на меня так устало, что на секунду стал совсем не похож на безупречного, мягкого Вирена Соль.

— Да.

— Очень самоуверенно. — заметила я.

— Мне было шестнадцать. — вздохнул он.

— Мне начинает нравиться этот разговор. Впервые мужчина признаёт, что был глуп в шестнадцать лет. Обычно они называют это “сложным решением юности”.— оживилась Селеста.

Эйдан не сводил тяжёлого взгляда с Вирена.

— Почему ты пришёл сейчас, а не раньше? — спросил он.

— Потому что раньше я мог только говорить через двери, и то пока мой род не слушал слишком внимательно, — ответил Вирен. — А сейчас Лес открыл мою линию, и я смог пройти.

— Смог или тебя отправили? — спросила Ориса.

Вирен посмотрел на деревья.

— Не уверен. Всё произошло само собой.

— Великолепно, — сказала я. — Наш новый помощник не уверен, пришёл сам или его доставили как подозрительную посылку.

— Я бы тоже предпочёл знать. — раздражённо бросил Вирен.

Все вокруг замолчали, каждый погрузившись в свои размышления. Молчание получилось чудесное. Редкое, полное, даже Лес, кажется, заинтересовался. Эйдан повернул голову ко мне очень медленно. Вирен тоже. Отлично, теперь на меня осуждающе будет смотреть не только один истинный дракон, но и один недодракон.

— Нам нужно идти, — сказала Ориса, возвращая всех к делу с тем видом, с каким взрослые обычно забирают у детей опасные предметы. — Если Дом Корней действительно открыл дорогу, задерживаться нельзя.

— А если Саэра не захочет нас видеть? — спросила я.

— Захочет, — ответил Вирен.

— Ты так уверен?

— Если бы не хотела, Лес бы вас уже запутал. — от развёл руками так, будто говорил очевидные вещи и не понимал, почему я не понимаю.

Но и Ориса и Мелисса подтвердили правоту Вирена, поэтому не став задерживаться на месте, мы пошли дальше. На этот раз не медленно, не как люди, которых тащат по чужой боли, а быстрее, собраннее, будто вся эта странная компания наконец поняла: да, прошлое ужасно, да, все успели приложить руку к чужим ошибкам, но впереди есть конкретное место, конкретная женщина, конкретный вопрос, и, возможно, конкретная возможность перестать быть документом, дорогой, лестницей к небу и семейной головной болью сразу для нескольких родов.

Эйдан шёл рядом со мной, Вирен — чуть впереди и левее, Селеста — справа, с таким видом, будто если Дом Корней попробует признать наследницей не того человека, она лично объяснит дому, где он ошибся. Мелисса и Ориса держались позади, но я чувствовала их присутствие как две разные нити спокойствия: одна мягкая, другая строгая.

Лес менялся. Деревья становились выше, корни шире, воздух светлее. Бумажные листья уже не показывали строки, только шуршали над головой, словно переговаривались о нас, и один раз мне даже показалось, что в шорохе прозвучало моё имя, но я тут же решила, что сегодня не буду разговаривать с растительностью без крайней необходимости.

— Ты слышала? — спросил Эйдан.

— Нет. Я выбрала не слышать. — угрюмо ответила я.

— Это не так работает.

— Сегодня будет работать так, потому что я устала. — ответила я.

— Если Лес зовёт, лучше отвечать. — бросил Вирен через плечо.

— Спасибо, человек из рода, который превратил “звать” в юридическую угрозу. — крикнула ему я.

— Заслуженно, — признал он и отвернулся.

Селеста посмотрела на меня с уважением.

— Хорошо ударила. Мягко, но в лицо.

— Я развиваюсь.

Дорога впереди вдруг поднялась вверх. Земля стала уходить к свету, корни переплелись в широкие ступени, и между ними потёк зелёно-золотой свет, тёплый, не похожий на белый свет Соль и не похожий на огонь Эйдана. Он был живой, древесный, с запахом дождя, коры и чего-то старого в хорошем смысле, как шкаф с письмами, который никто не открывал много лет, но всё равно берег.

— Вот он, — сказала Ориса.

Дом Корней стоял там, где Лес расступился. Нет, не стоял. Скорее рос. Из земли, из дверей, поставленных друг в друга, из камня, похожего на порог, из широких корней, уходящих под стены и поднимающихся по ним, как жилы, из окон, которые не отражали нас, а смотрели куда-то внутрь. У дома не было одного лица: с одной стороны он казался маленьким, почти деревенским, с другой — высоким, как дворец, с третьей — вообще не домом, а огромным деревом, которое однажды решило, что ему надоело быть деревом и пора попробовать архитектуру.

— Ну наконец-то, — сказала Селеста, глядя на переплетение дверей, лестниц, окон и корней. — Здание с кризисом самоопределения. Как раз такого нам не хватало.

— Это Дом Корней, — сообщила Мелисса тихо, и в её голосе было столько уважения, что даже Селеста не стала сразу добавлять ничего ужасного.

— Он красивый, — сказала я и сама удивилась тому, как просто прозвучали эти слова.

Дом действительно был красивый. Как бывает красива вещь, которая слишком долго хранила боль, вопросы, дороги, решения и всё равно не развалилась.

На верхней ступени сидела женщина. Я не сразу поняла, что она там, потому что сначала увидела двери за её спиной: десятки дверей, маленьких, высоких, белых, чёрных, золотых, треснувших, новых, узких, широких, с круглыми ручками, с тяжёлыми засовами, без ручек вообще. Они были закрыты, но всё в них слушало.

Потом женщина подняла голову. Тёмные волосы были убраны назад, руки спокойно лежали на коленях, лицо казалось усталым и одновременно насмешливым, будто она уже знала все наши великие проблемы, заранее считала половину из них глупостью, но всё равно собиралась выслушать, потому что хорошее воспитание иногда переживает даже смерть, память и превращение в женщину на ступенях невозможного дома.

— Саэра, — восторженно прошептала Ориса.

Женщина открыла глаза и посмотрела прямо на меня. Не на Эйдана, не на Вирена, не на Селесту, хотя Селесту обычно трудно не заметить, особенно когда у неё нож, выражение лица и личное мнение обо всём. На меня.

— Наконец-то, — сказала Саэра так просто, будто я опоздала не к первой из тех, кого слушались двери, а на семейный ужин, где все уже съели горячее.

Я моргнула.

— Простите, я не знала, что у нас назначено.

— Знала, — ответила она, и двери за её спиной чуть дрогнули. — Просто называла это неприятностями.

Селеста рядом тихо прошептала:

— Кажется, она мне нравится.

Саэра перевела на неё взгляд.

— Девушка с ножами и плохим брачным договором?

— А вот теперь уже меньше. — медленно выпрямилась Селеста,

— Не переживай, — сказала Саэра. — У тебя хороший нож.

Селеста посмотрела на свой рукав, потом на Саэру, потом на меня.

— Всё. Снова нравится.

Вирен стоял очень тихо. Саэра посмотрела на него, и на её лице не появилось ни удивления, ни злости, ни того величественного осуждения, которого я почему-то ожидала.

— Мальчик без неба, — сказала она мягко.

— Я уже не мальчик. — развёл руками Вирен.

— Так обычно отвечают те, кому всё ещё больно в том же месте. — парировала она.

— У вас необычное гостеприимство, — сказал он после паузы.

— Дом такой, — ответила Саэра.

Эйдан сделал шаг ближе ко мне. Саэра, конечно, заметила и это. Она посмотрела на его руку, на золотую пластину с крылом на моём запястье, потом на его лицо, и улыбнулась так, будто увидела наконец что-то действительно интересное.

— А вот это неожиданно, — сказала она.

— Что именно? — спросила я, уже заранее не доверяя её улыбке.

— Огонь, который стоит рядом без договора.

Эйдан ничего не сказал, но его пальцы на моей руке сжались крепче. Вирен заметил, Селеста заметила и я заметила, что они заметили, и решила, что сейчас самое время вести себя как взрослая, разумная и спокойная женщина, поэтому сказала первое, что пришло в голову:

— Если сейчас кто-нибудь начнёт обсуждать мою личную жизнь с дверями за спиной, я уйду.

Саэра улыбнулась шире.

— Вот поэтому двери тебя и слышат. — сообщила она.

— Потому что я угрожаю уйти? — удивилась я.

— Потому что ты не спрашиваешь разрешения быть живой.

Я хотела ответить что-нибудь остроумное, но не сразу нашла, что именно, а Селеста, видимо, почувствовала, что комедийная пауза не должна пропадать.

— Хорошая формулировка, — сказала она. — Можно вышить на подушке и бросать в родственников.

— Можно, — согласилась Саэра.

Ориса выглядела так, будто её мир немного пострадал от того, что Саэра Первого Порога обсуждает подушки с Селестой.

— Мы пришли за ответом, — сказала Ориса, собирая себя обратно в строгого уверенного человека.

— Нет, — ответила Саэра. — Вы пришли за выходом. Ответы вы уже видели и устали от них, что вполне разумно: слишком много ответов подряд утомляют.

— Наконец-то хоть кто-то это сказал, — прошептала я.

Саэра поднялась и двери за её спиной разом повернули ручки. Звук был тихий, но у меня мурашки пошли по рукам.

— Наследницу нельзя назначить, — сказала Саэра, спускаясь на одну ступень ниже. — Нельзя вписать в договор. Нельзя передать от рода к роду. Нельзя поставить рядом с ней удобный огонь и объявить, что теперь всё стало как раньше.

Вирен опустил взгляд. Эйдан стоял неподвижно. Я почему-то выдохнула.

— Отлично, — сказала я. — Уже люблю эту систему.

— Но наследницу можно узнать, — добавила Саэра.

— Всё, разлюбила.

Саэра рассмеялась. Легко и живо, будто эта давно умершая женщина была живее всех здесь присутствующих. И от этого Дом Корней вдруг стал меньше похож на место, где меня сейчас объявят частью чужой судьбы, и больше — на дом, где хозяйка слишком хорошо понимает, как неприятно приходить без приглашения и сразу слышать серьёзные слова.

— Не бойся, Лада Грей, — сказала она уже мягче. — Я не собираюсь делать тебя тем, чем ты не станешь сама.

— А если я не хочу становиться вообще ничем? — поинтересовалась я.

— Тогда начнём с чая. — она подмигнула.

Селеста резко повернулась ко мне.

— Я говорила про пирог и кресла. Чай уже близко. Продолжаем давить на реальность.

— В Доме Корней есть чай? — спросила я, потому что после всех дверей, крыльев, договоров, взрослых решений и мужчин, которые хотят вернуть небо через чужую жизнь, именно этот вопрос почему-то стал самым важным.

— Есть, — кивнула Саэра.

— Нормальный? — не верила я.

— Смотря у кого спросить. — всерьёз задумавшись над вопросом, ответила она.

— Ты правда сейчас спрашиваешь о чае?

— Да, — ответила я, не отводя взгляда от Саэры. — Потому что если меня всё-таки собираются узнавать как наследницу, я хочу делать это сидя и с чашкой. У меня уже был тяжёлый день.

— Она теперь всегда такая? — с усмешкой спросил Вирен.

Эйдан посмотрел на него.

— Тебе лучше не привыкать.

— Ревнуешь? — поинтересовался Вирен почти без улыбки.

Воздух нагрелся. Селеста радостно закрыла глаза.

— Спасибо, Дом Корней. Я знала, что ты не зря рос.

— Я не ревную, — отрезал Эйдан.

— Конечно, — ответили мы с Селестой одновременно.

Мелисса не выдержала и отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Саэра смотрела на нас так, будто всё это было не отклонением от важного разговора, а важным разговором и было.

— Заходите, — сказала она, и двери за её спиной открылись одна за другой.

Внутри Дома Корней вспыхнул тёплый свет. Не бело-золотой и не огненный, а какой-то совсем домашний.

Я посмотрела на Эйдана, потом на Вирена, потом на Селесту, которая уже явно пыталась решить, можно ли украсть из Дома Корней что-нибудь маленькое и символически важное, и впервые за долгое время мне стало не страшно сделать следующий шаг. А это, после всего пережитого, уже было почти чудом.

— Ладно, — сказала я, поднимаясь на первую ступень. — Но если чай окажется плохим, наследницей я быть отказываюсь.

— Справедливо, — согласилась Саэра.

И Дом Корней впустил нас внутрь.

Глава 10. Чай для тех, кого слушают двери

Дом Корней впустил нас внутрь так спокойно, будто мы были не странной, слегка помятой компанией, пришедшей через Лес, которого нет, после семейных воспоминаний, драконьих потерь, родовых договоров и одного внезапного появления Вирена Соль, а обычными гостями, которые немного опоздали к чаю и теперь пытаются не смотреть виновато на хозяйку. Получалось, кстати, плохо. Особенно у Орисы. Она вошла первой после Саэры, держа спину так прямо, будто собиралась отчитаться перед всем Домом Между сразу, и при этом смотрела вокруг с таким выражением лица, которое очень плохо сочеталось с её привычной строгостью. Я даже не сразу поняла, что это было. Восхищение, наверное. Или ужас, воспитанный в хороших манерах.

Дом внутри был больше, чем снаружи. Я уже почти перестала удивляться подобным вещам, потому что если место выросло из корней, дверей, чужих вопросов и старой женской иронии, ждать от него нормальной планировки было бы слишком наивно даже для меня.

Коридор, в который мы вошли, одновременно походил на прихожую, библиотеку, оранжерею и чей-то очень странный семейный архив, которому однажды надоело лежать на полках и он решил прорасти. Стены были тёплыми, не деревянными и не каменными, а какими-то живыми на вид, будто их сделали из коры и света, окна смотрели не наружу, а в разные времена суток, двери стояли там, где им нравилось, и ни одна не выглядела готовой объяснять, куда ведёт, пока её не попросят правильно.

— Не трогать? — уточнила я, глядя на ближайшую ручку, которая очень подозрительно напоминала маленького серебряного жука.

— Умница, — сказал Эйдан, и его голос прозвучал с такой довольной нежностью, что я сразу пожалела, что вообще проявила благоразумие.

— Не хвали меня таким тоном, я начинаю хотеть тебя разочаровать. — неожиданно даже для себя самой, выдала я.

— Я рискну. — улыбнулся дракон. И я забыла где мы, зачем мы вообще сюда пришли и кто нас окружает. Его глаза заполнили весь мой мир, который предательски качнулся.

Вирен тихо усмехнулся за спиной.

Эйдан даже не повернулся, но воздух вокруг него стал заметно теплее, и я поняла: вот так теперь, видимо, будет выглядеть наша новая повседневность — я говорю что-нибудь неосторожное, Вирен улыбается, Эйдан делает вид, что не реагирует, корни под ногами, возможно, делают ставки. Селеста, в отличие от корней, ставки комментировала вслух.

— Я чувствую, что в этом доме мне будет хорошо, — сказала она, внимательно рассматривая узкую дверь с тремя замками. — Здесь слишком много вещей, которые нельзя открывать, а значит, есть смысл жить.

— Ты не будешь ничего открывать, — отрезала Мелисса, и в её голосе уже появилась та усталость, которую Селеста умела вызывать быстрее любых дальних походов.

— Мелисса, я в гостях у женщины, которая назвала мой нож хорошим. — заговорщицки напомнила она.

Саэра шла впереди и, кажется, всё слышала, потому что её плечи чуть дрогнули от беззвучного смеха.

— Нож действительно хороший, — сказала она, не оборачиваясь. — Но дверь с тремя замками кусается.

Селеста застыла.

— В прямом смысле? — уточнила она.

— В зависимости от того, с какой рукой к ней подойти.

— Всё, окончательно нравится, — прошептала Селеста.

— Не подавай ей идеи, — попросила Ориса, обращаясь, кажется, уже не к Селесте, а к Саэре, Дому и всем дверям сразу.

Саэра остановилась у широкой арки, которой секунду назад точно не было, и повернулась к нам с видом хозяйки, решившей, что гости успели достаточно испугаться прихожей и теперь можно переходить к более серьёзным формам гостеприимства.

— Чай, — сказала она, указав рукой в сторону арки.

И арка открылась в комнату. Я не знала, чего ожидала от Дома Корней, но точно не уютной гостиной. Большой круглый стол стоял у окна, за которым виднелся не Лес, а сад с низкими деревьями, мокрой травой и дорожкой из белого камня. На столе уже были чашки, чайник, тарелки с чем-то похожим на маленькие пироги, миска с ягодами и блюдо, на котором лежали тонкие ломтики какого-то золотистого хлеба. Пахло мятой, печёными яблоками, дымом и ещё чем-то таким домашним, что я на всякий случай сразу насторожилась.

— Это настоящее? — спросила я.

— Чай? — уточнила Саэра.

— Всё.

— Насколько вообще может быть настоящим в доме, который помнит больше, чем должен, — сказала Саэра и села во главе стола так естественно, будто не была женщиной из корневой памяти, первой из тех, кого слушались двери, и возможной причиной половины наших нынешних неприятностей.

— Прекрасный ответ, — сказала я. — Почти не тревожный.

— Пей. Тревога с мятой переносится легче. — посоветовала она.

Селеста уже сидела. Когда успела — никто не понял. Она взяла пирожок, поднесла к носу, осторожно понюхала, потом посмотрела на Саэру.

— Если это ловушка, я признаю её одной из лучших, — сказала она и откусила.

— Селеста! — тут же вспыхнула Мелисса.

— Что? Если я умру, вы будете знать, что пирожки подозрительные.

— Пирожки не ядовитые, — заверила Саэра.

— Теперь они ещё и вкусные, — сообщила Селеста с набитым ртом, но достаточно благородно, чтобы всё равно выглядеть прилично.

Я села осторожно, выбирая стул рядом с Эйданом, хотя делала вид, что это просто ближайший стул, а не стул, который позволял его плечу иногда касаться моего, если кто-нибудь, например я, случайно сдвинется на пару сантиметров. Эйдан заметил, но ничего не сказал, только поставил свою чашку ближе к моей, как будто это тоже было каким-то заявлением, но настолько бытовым, что спорить с ним было бы уже совсем смешно.

Вирен сел напротив. Очень неудачно. Или очень удачно, если спрашивать Селесту, которая тут же посмотрела на нас троих с таким выражением лица, будто в её руках оказался не пирожок, а билет в первый ряд.

— Я уже чувствую, как эта рассадка сделает историю богаче, — сказала она.

— Ешь, — велела Мелисса.

— Я ем и наблюдаю. У меня талант делать несколько дел одновременно.

Саэра налила чай. Не магией, а просто руками. И это почему-то успокоило меня лучше, чем любые уверения. Чай тек тонкой янтарной струёй, пар поднимался над чашками, Дом вокруг тихо поскрипывал, двери за стенами перешёптывались ручками, и всё это было так странно и так буднично одновременно, что я вдруг поймала себя на мысли: может быть, именно так и должен выглядеть разговор о наследстве, которое ты не заказывала, не на фоне грома, печатей и торжественных слов, а за столом, где кто-то ест пирожки раньше чем получил на это разрешение.

— Итак, — сказала я, взяв чашку обеими руками и посмотрев на Саэру. — Я пришла, чай есть, пирожки Селеста проверила, Дом пока никого не укусил. Что дальше?

— Дальше ты задашь вопрос, — буднично ответила Саэра.

— Какой? — удивилась я.

— Тот, который привёл тебя сюда.

Я задумалась. Это было неприятно, потому что вопросов у меня было много, и половина из них начиналась с “почему все вокруг считают нормальным решать мою судьбу”, а вторая половина — с “можно ли всё это отменить и уйти спать”.

— Как перестать быть удобной лестницей к чужим крыльям? — сходу спросила я, устремив взгляд на Вирена.

Вирен опустил свой взгляд в чашку. Эйдан, наоборот, посмотрел на меня внимательно. Саэра наклонила голову.

— Ты спрашиваешь так, будто главное — уйти от чужого. — протянула она задумчиво.

— А это не главное?

— Нет. — твёрдо ответила она.

Я поставила чашку на стол.

— Смотрите, Саэра, я очень уважаю чай, Дом, двери, вашу историческую значимость и пирожки, которые пока не убили Селесту, но если вы сейчас скажете, что мне нужно принять себя, открыть сердце, услышать корни и перестать убегать, я не выдержу.

Селеста подняла пирожок.

— Поддерживаю. Мы уже достаточно открывали сердца, двери и семейные проблемы. Я голосую за практический подход.

— Наследница — не та, кто принимает красивое слово, — сказала Саэра, и, к счастью для всех, без всякого торжественного тона. — Это та, кто может спросить дверь, кого она держит по обе стороны.

— То есть опять вопросы! — воскликнула я.

— Да.

— У вас тут всё держится на вопросах.

— А у других всё держится на приказах. Выбирай. — жёстко сказала она.

— Ладно, вопросами лучше. — подумав, согласилась я.

— Вот, — сказала Саэра, будто я только что сделала первый разумный вывод за день.

Вирен осторожно поставил чашку.

— Если Дом признает её, Соль попробуют заявить, что рядом с ней должен быть огонь их рода, — сказал он, и, надо отдать ему должное, говорил спокойно, но слишком уж аккуратно, словно каждое слово могло задеть сразу трёх драконов, одну женщину из памяти и меня, что, в общем, соответствовало действительности.

— Попробуют, — согласилась Саэра.

— Как им помешать? — спросил Эйдан.

Саэра посмотрела на него поверх чашки.

— Ты уже мешаешь. — сообщила она.

Я поперхнулась чаем.

— Простите? — переспросила, откашлявшись.

Саэра перевела взгляд на меня.

— Огонь, который пришёл по договору, легко назвать частью старого порядка. Огонь, который стоит рядом сам, мешает всем продуманным заранее схемам.

Селеста довольно прикрыла глаза.

— Какая восхитительная фраза. Эйдан, поздравляю, ты официально признан неудобством.

— Благодарю, — иронично ответил Эйдан.

— Ты ведь верил им, — я обратилась к Вирену, когда все замолчали и чай в чашках вдруг стал казаться слишком обычным для разговора, где меня опять пытались поставить между Порогом, Огнём и чужими родовыми обидами. — Как я уже поняла не полностью, но всё же верил. Вполне поддерживал их взгляды!

Вирен не стал сразу отвечать. Он провёл большим пальцем по краю чашки, посмотрел на дверь за спиной Саэры, потом на меня, и в этот раз в его лице не было ни привычной мягкости, ни сдержанной вежливости.

— Я верил, что если найду тебя первым, смогу выбрать, что делать дальше, — сказал он наконец. — Мне было удобно думать, что это защита.

— А теперь? — поинересовалась я.

— Теперь я видел, как они назвали твою мать основанием, твой дом слабым местом, а тебя — тем, что нужно вернуть. После этого слово “защита” стало слишком похоже на замок.

— И ты вдруг решил стать хорошим? — не скрывая ехидства, спросила я.

— Нет, — Вирен устало усмехнулся. — Я решил перестать быть полезным для них.

Эйдан молчал, но молчание было нехорошее, я чувствовала его напряжение.

— И всё? — спросила я.

Вирен поднял глаза.

— Нет.

Селеста очень медленно положила пирожок обратно на тарелку.

— О, — сказала она. — Вот теперь мне особенно интересно.

— Не надо, — тихо сказал Эйдан.

Вирен впервые посмотрел на него прямо.

— Поздно. — устало сообщил он.

— Вирен, — сказала я, чувствуя, как разговор вдруг стал слишком личным, а комната слишком внимательной.

— Я много лет знал тебя как обязанность, — уверенно продолжил Вирен, и голос его остался ровным, но пальцы на чашке побелели. — Потом как опасность. Потом как человека, которого нужно найти раньше тех, кто назовёт это спасением. А потом ты стояла в Лесу, спорила с дверями, защищала родителей, которых могла бы ненавидеть, и смотрела на меня так, будто я всё ещё могу сам выбирать, кем быть.

Я не сразу нашла ответ. Вирен смотрел на меня уже не как на договор и не как на дорогу, даже не как на девочку из чужого плана.

— Я не знаю, когда ты перестала быть для меня долгом, Лада, — прошептал он. — Но сейчас ты совсем не долг.

Следующее произошло молниеносно быстро, я даже не успела вздохнуть. Эйдан ударил его. Не огнём, не магией, а просто кулаком!

Так быстро, что я успела только вскрикнуть, а Вирен лишь повернуть голову в последний миг, и всё равно удар пришёлся по скуле. Чашка подпрыгнула на столе, одна дверь за спиной Саэры возмущённо хлопнула, Селеста вскочила с таким восторгом, будто её наконец пригласили на праздник, которого она ждала всю жизнь.

— Эйдан! — крикнула я.

Вирен отступил на шаг, провёл пальцами по губе, посмотрел на кровь и усмехнулся.

— Значит, всё-таки ревнуешь. — произнёс он.

— Я предупреждал, — прорычал Эйдан.

— Нет, — сказала я, вставая между ними и чувствуя, как внутри одновременно вспыхивают злость, испуг и совершенно неуместное желание рассмеяться. — Нет-нет-нет. В Доме Корней никто не будет драться за мою сложную судьбу, пока я не допила чай!

Саэра посмотрела на стол, на Вирена, на Эйдана и, кажется, осталась довольна происходящим гораздо больше, чем следовало бы приличной женщине.

— Интересно, — протянула она.

— Что именно интересно? — возмутилась я.

— Дом ещё не задавал третьего вопроса, а вы уже начали отвечать.

Саэра наконец поставила чашку на стол, и двери в комнате притихли уже не из вежливости, а с явным интересом, будто Дом Корней тоже решил, что после удара, крови и недопитого чая разговор стал значительно содержательнее.

— А теперь, когда мужчины почти вспомнили, что они не в тренировочном зале, — сказала Саэра, посмотрев сначала на Эйдана, потом на Вирена, — можно вернуться к тому, ради чего Лада всё-таки пришла сюда.

— Спасибо, — сказала я, всё ещё стоя между ними. — Хоть кто-то помнит, что я здесь не просто случайная причина драки.

— О, нет, — сказала Селеста с восторгом. — Ты главная причина драки. Это гораздо почётнее.

Свет за окном стал теплее, почти закатным, и улыбка Саэры исчезла так быстро, что комната сразу вспомнила: чай, пирожки и ревность — это прекрасно, но за пределами Дома Корней всё ещё кто-то собирался постучать в двери, которые не должен был трогать.

— Что будет на закате? — спросила Мелисса, проследив за взглядом первой женщины, которую слушали двери.

— Соларин попробуют войти не через Лес, — ответила Саэра. — Через право, которое они уже собрали.

— Простыми словами, — попросила я.

— Они постучат в каждую дверь, где ты уже была названа их.

— Но если Дом Корней признает меня до заката? — с надеждой спросила я.

— Тогда они смогут стучать сколько угодно, — сказала Саэра. — Двери сначала спросят тебя.

Я медленно поставила чашку. Вот это уже было понятно. Не приятно, но хотя бы понятно.

— То есть если Дом признает меня, я смогу сама сказать “нет”?— решила уточнить на всякий случай, потому что здесь почти у всего было двойное дно.

— Сможешь спросить, кто стоит по обе стороны. А потом сказать “нет” так, чтобы дверь услышала не только голос, но и право.

Вирен подался вперёд.

— Они не остановятся после первого “нет”.— вкрадчиво сообщил он.

— Род, который веками страдает без крыльев, редко останавливается после первого неудобства, — сказала Саэра. — Но это уже будет не охота за девочкой, которую можно вернуть. Это будет спор с той, кого двери услышали.

— Звучит всё ещё неприятно, но хотя бы менее унизительно, — сказала я.

Ориса, которая до этого почти не трогала чай, вдруг посмотрела на Саэру очень внимательно.

— Как именно Дом узнаёт наследницу?

— Через три двери, — ответила Саэра.

— Конечно, — сказала я. — Я только начала привыкать к стулу.

— Первая дверь покажет, кого ты хочешь вернуть, — продолжила Саэра, не обращая внимания на моё страдание, которое я, между прочим, подавала очень выразительно. — Вторая — кого готова отпустить. Третья — где ты сама стоишь, когда тебя не тянут ни домой, ни к долгу, ни к любви.

— К любви? — переспросила Селеста с таким интересом, будто весь этот поход наконец оправдал её ожидания.

— К любви, — спокойно повторила Саэра.

Эйдан взял чашку. Вирен тоже взял чашку. Оба одновременно. Я посмотрела на них и очень медленно повернулась к Саэре.

— Вы специально? — с подозрением спросила я.

— Что именно?

— Это. — я обвела руками, получается драконов.

— Я перечислила возможные силы. — невозмутимо ответила она.

Селеста отложила пирожок.

— Так, нет, теперь я точно хочу смотреть проверку. Особенно третью дверь. Там, кажется, намечается культовое событие.

— Ты не будешь смотреть мою дверь любви, — отрезала я.

— Я буду морально поддерживать с безопасного расстояния. — взмолилась Селеста. — У меня тоже плохой договор, я имею право на чужую романтическую компенсацию.

Мелисса устало прикрыла глаза.

— Иногда мне кажется, что Лес должен был сначала проверить тебя.

— Он побоялся, — сказала Селеста с гордой улыбкой.

Саэра улыбнулась так, будто не исключала такой возможности.

Я посмотрела на три двери, которые начали проступать на дальней стене. До этого их там не было. Теперь были. Первая — белая, с тёплым светом по краям. Вторая — тёмная, но не страшная, скорее тихая, как комната, где кто-то уже давно ждёт прощания. Третья — зелёная, с золотой ручкой, и я почему-то сразу поняла, что с ней будут самые большие проблемы, потому что она выглядела не опасной, а слишком красивой, а красивые двери в моей жизни редко вели туда, где можно просто посидеть и ничего не решать.

Три двери, — мысленно проговорила я. — До заката. С двумя мужчинами, один из которых назначенный огонь, второй — самовольный, Селестой, которая хочет смотреть мою дверь любви, и Саэрой, которая делает вид, что это обычное чаепитие.

— Ты быстро схватываешь, — сказала Саэра глядя на меня так, будто услышала каждую мою мысль.

— Я в ужасе, но схватываю.

— Это хорошее сочетание. — похвалила она.

Эйдан повернулся ко мне. Вирен смотрел на первую дверь.

— Если начнут стучать раньше, я почувствую. — словно ни к кому не обращаясь, сказал он.

— Твой род? — спросила я.

— Да.

— И что сделаешь?

Он посмотрел на меня.

— Постараюсь стучать громче.

Саэра поднялась.

— Чай можно взять с собой.

— Что? — я резко оживилась.

— Чай. Можно взять. — повторила она.

— Вот теперь я действительно готова к проверке. — совершенно неуверенно улыбнулась я.

— Наследница, мотивированная напитком, — сказала Селеста. — Очень близко народу.

Саэра подошла к первой двери, коснулась не ручки, а воздуха рядом с ней, и та открылась сама. За ней не было комнаты. Только тёплый свет, запах нашего дома после дождя и далёкий голос мамы, который произнёс моё имя так, будто она всё ещё стояла по ту сторону двери и ждала, смогу ли я её услышать.

Эйдан сразу оказался рядом. Вирен встал тоже.

— Я готова. — неожиданно, подскочила Селеста, прямо с пирожком в руке.

— Ты не идёшь, — отрезала Ориса.

— Почему? — возмущённо спросила Селеста.

— Потому что это первая дверь Ладалии.

— Мне уже снова меньше нравится этот дом, — сказала Селеста и медленно опустилась обратно на стул.

Я хотела возразить, но Селеста покачала головой раньше, чем я успела открыть рот.

— Иди, Лада. Пока я не передумала быть благородной.

— Ты благородная? — с наигранным удивлением спросила я, чтобы немного разрядить обстановку.

— Иногда. Мне самой неприятно. — уныло ответила Селеста.

Я улыбнулась.

Вирен тоже поднялся, но Саэра чуть повернула голову, и он остановился, будто наткнулся на очень вежливую стену.

— Эта дверь не твоя, мальчик без неба, — спокойно сказала Саэра.

— Я знаю, — ответил Вирен, но смотрел не на дверь, а на меня.

Эйдан заметил этот взгляд.

— Ты останешься здесь, — приказал он слишком спокойно.

— Сейчас останусь, но не радуйся, это временно, — Вирен произнёс это почти устало, но уголок его губ дрогнул, так, будто он очень старательно скрывал злость.

Эйдан же взял две чашки, мою и свою, совершенно серьёзно, будто идти через дверь, где тебя ждёт вопрос о том, кого ты хочешь вернуть, с чаем в руках было нормальной, даже необходимой стратегией.

— Ты берёшь чай? — поинтересовалась я.

— Саэра сказала, можно.

— Ты иногда пугающе буквально воспринимаешь разрешения.

— Хочешь без чая? — он удивлённо изогнул бровь.

— Нет. — искренне ответила я.

Эйдан коротко пожал плечами и продолжил двигаться ко мне с чашками в руках. Вирен тихо усмехнулся.

— Вот это я называю настоящей защитой. — мне показалось, что в его тоне отчётливо прослеживался сарказм.

— Я защищу её, когда это потребуется, не сомневайся. — прорычал он.

— Нужно перестать с тобой разговаривать, ты весьма неприятный собеседник, — усмехнулся Вирен.

— Поздно, — сказала я, забирая свою чашку из рук Эйдана. — Вы оба уже разговариваете, и мне очень жаль сообщать, но иногда это даже полезно.

— Лада, — сказал Эйдан, и по тому, как он произнёс моё имя, я поняла: он предупреждает, но не сердится.

— Что? Я же за мир! — возмутилась я.

— Скорее за хаос, — поправил Вирен.

— За живой процесс, — я решила найти компромисс.

Саэра рассмеялась. Первая дверь раскрылась шире и тёплый свет коснулся пола у моих ног.

— Иди, Ладалия Грей, — сказала Саэра. — Вернуть можно не всех. Но иногда достаточно понять, кого ты всё ещё не отпустила.

Я сделала шаг к двери, держа чашку обеими руками, потому что это было, наверное, самое нелепое оружие против старых домов, родовых прав и приближающегося заката, но зато тёплое.

Эйдан пошёл рядом и мне это понравилось гораздо сильнее, чем я собиралась признавать вслух. За дверью пахло дождём, родным коридором и маминым чаем.

— Если дверь попытается пробить меня на слёзы, — сказала я, не оборачиваясь, — я её укушу.

— Это будет несправедливо по отношению к двери, — донеслось из гостиной голосом Селесты.

— Она справится, — сказала Саэра.

И первая дверь закрылась за нами.

Глава 11. Дом, который пах дождём

Первая дверь закрылась за нами без щелчка, без грохота, без торжественного вздоха старого дерева, которому очень нравится производить впечатление, и я даже немного обиделась, потому что если уж дверь собиралась пробивать меня на слёзы, то могла хотя бы не делать вид, что она тут самая воспитанная.

За ней был коридор моего родного дома. Лес, Дом Корней или кто там отвечал за это безобразие явно не собирался заниматься скучной работой памяти и расставлять всё по местам с музейной точностью. Стены были родными, но чуть теплее на вид, чем должны были быть, половицы помнили мои шаги, но лежали не там, где я привыкла, свет из кухни падал так, как падал вечерами в детстве, когда мама забывала выключить маленькую лампу у окна, а за входной дверью шумел дождь, хотя я точно знала: никакой улицы там быть не может.

Пахло домом. Не тем домом, который стал частью договоров, чужих прав, родовых планов и Соль, а самым обычным: мокрыми куртками в прихожей, чаем, хлебом, мамиными травами, папиными книгами, чем-то сладким, что мама всегда успевала испечь “просто так”, и этим невозможным запахом после дождя, когда кажется, что весь мир вымыт заново и можно начать день сначала, даже если день уже успел испортиться.

Я стояла с чашкой в руках и не двигалась. Эйдан тоже не торопил. Он просто поставил свою чашку на маленькую тумбочку у стены, ту самую, где у нас дома всегда лежали ключи, чеки, одинокие перчатки и папина фраза “это нужно не выбрасывать, а разобрать”, которая обычно означала, что вещь останется там до следующего века.

— Узнаёшь? — спросил Эйдан.

— Да, — сказала я и сделала осторожный вдох, будто если вдохну слишком глубоко, этот дом решит, что я поверила, и захлопнет за нами ещё три двери на всякий случай. — Только у нас тумбочка была ниже.

Эйдан посмотрел на неё очень серьёзно.

— Это важно?

— Сейчас — невероятно. — выдохнула я.

— Тогда будем считать, что дверь уже допустила первую ошибку.

— Хорошо. Мне нравится начинать проверку с морального преимущества.

Он усмехнулся и подошёл ближе, забрал у меня чашку, хотя я не просила, поставил рядом со своей, а потом развернул меня к себе так спокойно и естественно, словно мы стояли не внутри вопроса Дома Корней, а в обычном коридоре, где я опять слишком долго делаю вид, что всё под контролем.

— Лада, — сказал Эйдан.

— Что? — спросила я и подняла взгляд, заранее готовая к чему-нибудь вроде “дыши”, или “не кусай дверь без крайней необходимости”.

Он не сказал ничего из этого. Эйдан просто провёл большим пальцем по моей щеке, убирая влажную прядь волос, которой секунду назад там, кажется, не было. Видимо, этот дом, кроме прочего, решил добавить эффект дождя для убедительности.

— Ты можешь немного расслабиться. Я здесь, я рядом, всё под контролем,, — сказал он тихо.

Он смотрел на меня без улыбки, и от этого неожиданно стало труднее отшучиваться. В его взгляде было столько спокойного присутствия, что я почувствовала себя не героиней странной проверки, не объектом чужого розыска, не будущей или не будущей наследницей, а просто Ладой, у которой мокрые волосы, дрожат пальцы и которая очень давно хочет, чтобы кто-то не объяснял, не спасал, не решал, а просто видел.

— Я не знаю, что эта дверь хочет от меня, — призналась я.

— Знаешь. — уверенно произнёс он. — Она спрашивает, кого ты хочешь вернуть, —и взял меня за руку. — Но это не значит, что ты обязана вернуть.

— Это звучит подозрительно разумно.

— Я иногда умею. — улыбнулся дракон.

— Не увлекайся, я привыкла к другому образу.

— К какому?

— Мрачный дракон, который командует, греет воздух и делает вид, что не ревнует. — выпалила я.

Он опустил взгляд на наши руки.

— Я не делал вид. — признался Эйдан.

— Ты правда не ревновал?

— Я не это сказал. Я сказал, что не делал вид.

Мне следовало возмутиться. Наверное. Немедленно, с достоинством, возможно, даже с чашкой в руках, чтобы произвести более взрослое впечатление. Но вместо этого я рассмеялась. Не громко, не долго, но так неожиданно, что коридор вокруг чуть дрогнул, а где-то на кухне тихо звякнула ложка о чашку, будто дом тоже удивился, что я могу смеяться в месте, где меня собирались проверить на самые болезненные желания.

Эйдан улыбнулся. Когда он улыбался не краем губ, не драконьей снисходительностью, не той едва заметной улыбкой, которую приходилось угадывать по изменению температуры воздуха, а по-настоящему, тепло и чуть устало, мне совершенно переставало хотеться держаться за умные мысли. Хотелось шагнуть ближе. Что я, собственно, и сделала. Он не стал спрашивать, просто обнял меня. Крепко, но не так, будто я сейчас рассыплюсь и он должен собрать меня обратно, а так, будто у него наконец появилась минута держать меня не от опасности, не от Леса, не от чужих дверей, а для себя. И это было так просто, что в груди стало горячо и спокойно одновременно.

— Я злюсь на Вирена, — сказала я ему в плечо.

— Я заметил.

— Но, кажется, я уже не могу злиться на него так же сильно, как раньше. — я была щедра на признания.

— Это проблема?

— Очень большая. Мне нравилось, когда всё было проще: один подозрительный жених, один мрачный дракон, один Дом Между, который хотя бы делал вид, что на моей стороне.

— Дом Между на твоей стороне. — подтвердил Эйдан.

— Он иногда странно это выражает.

— Как и я.

— Да, но ты красивее. — уточнила я.

Эйдан замер. Всего на мгновение, но я почувствовала. Потом его рука медленно поднялась к моим волосам, и он осторожно коснулся косы, словно не был уверен, можно ли ему трогать такую обычную, человеческую вещь в таком невозможном месте.

— Повтори, — твёрдо сказал он.

— Нет. — я улыбнулась. — Я сказала это в минуту эмоциональной слабости.

— Мне понравилось. — признался дракон.

— Тебе многое сегодня нравится. Например, бить людей за столом.

— Одного человека.

— Это не улучшает статистику.

— Он знал, что делает.

— Да, — вздохнула я и отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Но ты тоже знал.

Эйдан не стал отводить взгляд.

— Знал.

— И всё равно ударил.

— Да.

— Потому что он сказал, что я не долг?

— Потому что он сказал это так, будто хочет узнать, кем ты можешь стать для него.

Я открыла рот, закрыла, снова открыла и решила, что надо срочно вернуть юмор, пока разговор не стал слишком честным для людей, стоящих в коридоре моего почти дома.

— Ты сейчас очень не помогаешь мне быть разумной. И это не комплимент.

— Я всё равно приму, как комплимент. — дракон продолжал хитро улыбаться.

— Драконья наглость.

— Драконья ревность, — выдохнул он мне в макушку.

Я застыла. Вот так просто. Без рычания, без отрицаний, без “я предупреждал” и “он сам виноват”. Эйдан сказал это так, будто наконец решил не прятаться за спокойствием, и коридор вдруг стал меньше, теплее, ближе.

— А, — сказала я, потому что весь мой богатый словарный запас куда-то ушёл пить чай без меня. — Ты мог бы сказать это менее внезапно?

— Мог.

— Но решил меня добить? — поинтересовалась я.

— Решил не лгать.

Я посмотрела на него, и всё, что собиралась сказать, развалилось на тихий вдох. За кухонной дверью снова звякнула чашка.

Дом напомнил о себе не громко, но настойчиво, как мама, которая даёт тебе две минуты на личную драму, а потом всё-таки зовёт к столу, потому что чай остывает и вообще в доме приличные люди.

— Кажется, нас зовут, — предположила я.

— Я слышу.

— И ты не скажешь “не ходи”?— уточнила на всякий случай.

— Нет. Я просто пойду с тобой.

Он взял наши чашки, одну протянул мне, вторую оставил себе, и мы пошли по коридору к кухне. Идти с чаем через волшебную дверь к вопросу о тех, кого хочешь вернуть, оказалось немного менее ужасно, чем идти без чая. Возможно, Саэра всё-таки что-то понимала в подготовке людей к бедствиям.

Кухня была почти нашей. Стол у окна, занавеска с мелкими листьями, хотя у мамы были цветы, старый чайник на плите, папина кружка возле хлебницы. На подоконнике горшок с базиликом, который мама каждый год пыталась выращивать заново, потому что предыдущий либо засыхал, либо превращался в странный куст с характером.

У стола стояла мама. Не та, из прошлого с белой дверью и дрожащими руками. Не та, которую я видела через дверь в Доме Между, измученную, испуганную и всё равно упрямую. Обычная. В домашнем свитере, с собранными волосами, с усталым лицом человека, который слишком долго ждал, пока вода закипит, хотя чайник уже давно был готов. Она держала в руках полотенце, смотрела на окно, за которым шёл дождь, и тихо говорила:

— Лада?

Я не ответила. Мама повернулась и увидела меня. Не взрослую, наверное, или взрослую. С этим местом сложно было договориться о возрасте, правде и нормальном поведении. Но она смотрела так, будто узнала. Просто узнала, как узнают того, кого слишком долго держали внутри каждого “а вдруг”.

— Лада, — сказала мама, и полотенце выпало у неё из рук.

Я сделала шаг. Эйдан не удержал меня. Не остановил. Только шёл рядом, и этого хватало, чтобы я не бросилась к маме так, будто можно было перепрыгнуть всё: мирвы, двери, договоры, мамины ошибки, мои обиды и тот факт, что это, скорее всего, не настоящая мама, а вопрос, надевший её лицо.

— Мама, — сказала я.

Она улыбнулась и я почти пропала. Мама улыбалась так, как в детстве, когда я приходила на кухню среди ночи и уверяла, что “просто попить воды”, хотя на самом деле мне снился плохой сон. Она никогда не говорила сразу “ты испугалась”, никогда не заставляла признаваться. Просто ставила чашку, двигала ко мне печенье и говорила, что вода ночью вкуснее, если пить её на кухне.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала мама.

Эйдан едва заметно напрягся. Я тоже. Не “я надеялась”. Не “я ждала”. “Знала”.

— Кто тебе сказал? — спросила я.

Мама нахмурилась, будто вопрос был странным.

— Никто. Дом сказал.

Кухня стала тише. Дождь за окном пошёл сильнее, капли застучали по стеклу, и на секунду мне показалось, что это не дождь, а чьи-то пальцы по ту сторону.

— Какой дом? — спросил Эйдан.

Мама посмотрела на него впервые, и выражение её лица изменилось. Не испуг, скорее осторожность. Та самая, которой я научилась у неё и долго считала просто семейной привычкой.

— Ты не из нашего дома. — нахмурилась она.

— Нет, — сказал Эйдан.

— Но пришёл с ней.

Мама посмотрела на наши руки. Я даже не заметила, что мы до сих пор держались за руки.

— Хорошо, — тем не менее сказала она.

— Мам, — я осторожно поставила чашку на стол, потому что держать чай и одновременно пытаться не расплакаться было сложнее, чем казалось в Доме Корней. — Ты настоящая?

Мама вздохнула, подняла полотенце, аккуратно положила его на спинку стула и посмотрела на меня с такой знакомой укоризной, что у меня защипало в носу.

— Лада, если бы я знала, что значит “настоящая” после всего, что случилось с нашей семьёй, я бы сейчас выглядела гораздо увереннее.

Я всхлипнула и засмеялась одновременно.

— Это очень мамин ответ.

— Значит, хоть что-то у меня получается.

Я села. Потому что ноги вдруг решили, что стоять они больше не умеют. Эйдан сел рядом, не спрашивая, и придвинул ко мне чашку. Свою тоже поставил ближе, как будто чай мог служить границей между нами и тем, что начнётся сейчас. Мама села напротив.

— Ты выросла, — сказала она.

— Удивительно, да? Люди иногда делают это, когда родители заключают странные договоры с ещё более странными родами.

Эйдан чуть повернул голову ко мне. Мама закрыла глаза.

— Я знаю. — выдохнула она.

И вот это было хуже, чем если бы она начала оправдываться. Я приготовилась к “мы хотели как лучше”, “ты не понимаешь”, “у нас не было выбора”, но мама сказала другое:

— Я не прошу тебя простить меня.

Я замолчала.

— Почему? — спросила я.

— Потому что если это место спрашивает, кого ты хочешь вернуть, оно может попытаться подсунуть тебе самый лёгкий ответ. А самый лёгкий ответ — это мама, которая всё поняла, всё признала и теперь наконец говорит правильно.

Я смотрела на неё почти не дыша. Эйдан тоже молчал. Мама улыбнулась грустно.

— Видишь? Я всё-таки чему-то научилась у Аглаи. Правда, поздно и с огромным раздражением.

— Аглая жива? — спросила я. Просто, чтобы понять в каком временном периоде мы находимся.

— Жива— кивнула мама..

— То есть ты… это ты из того времени? Или моя память? Или Дом?

— Да. — устало ответила она.

Я уставилась на неё.

— Это был отвратительный ответ. — кое-как выговорила я.

Горло словно сковало спазмом и слезы всё-таки потекли, но не как обвал, не как очередное разрушение, а как дождь за окном: просто шли, потому что небо решило, что хватит держать воду. Мама не бросилась ко мне. Не стала гладить по голове. Она понимала, что если сейчас сделает это, я могу забыть, зачем пришла.

— Я хочу вернуть тебя, — сказала я.

Слова вышли сами. Мама опустила взгляд.

— Знаю. — просто ответила она.

— И папу. И кухню эту дурацкую. И занавеску, хотя она неправильная. И базилик, который у тебя всё равно умрёт через неделю. — продолжила я всхлипывая.

— Две недели, если поставить ближе к свету. — возразила мама.

— Нет, мам, он обречён.

— Не спорь с женщиной в её собственной кухне.

— Это не твоя кухня.

Мама посмотрела вокруг.

— Тогда тем более мне здесь нужна поддержка, а не спор.

Я сжала пальцы на чашке.

— Я хочу вернуть всё так, как было.

— Нет, — сказала мама мягко.

И это “нет” ударило сильнее, чем я ожидала.

— Хочу, — упрямо повторила я.

— Ты хочешь вернуть то, что любила, — сказала мама. — Это не одно и то же.

Я отвернулась к окну. Дождь стекал по стеклу тонкими дорожками. За ним не было улицы. Только свет, расплывчатый и тёплый, как память о вечере, в котором никто ещё не знает, что однажды его будут пытаться вернуть.

— Тогда что спрашивает эта дверь? — окончательно запуталась я.

— Лада, я могу сказать тебе только то, что сказала бы, если бы была рядом. Вернуть нас домой ты не можешь, потому что мы и так дома. В своём доме. Ты можешь вернуть себе право любить нас без того, чтобы идти за нами через каждую дверь.

Я закрыла глаза. Вот оно. Не больно до крика, не страшно до пустоты. Просто точка, в которую дверь вела меня с самого начала. Я хотела не маму вернуть, я хотела вернуть уверенность, что если я выберу Дом Между, Эйдана, Саэру, двери, свою странную силу и эту невозможную жизнь, то не предам кухню после дождя, папины книги, мамины руки и то детство, где меня любили, пусть даже иногда ужасно ошибались.

— Я не предам вас? — спросила я.

Мама покачала головой.

— Нет.

— Даже если останусь там?

— Там, где ты живая? — уточнила она.

Я кивнула. Мама посмотрела на Эйдана. Он ответил ей взглядом спокойно, без вызова, без попытки доказать, что имеет на меня право, и от этого мне вдруг стало тепло. Так тепло, что я почти не выдержала.

— Тогда останься там, где ты живая, — сказала мама.

Эйдан медленно выдохнул, будто не имел права вмешиваться, но эти слова тоже ждал. Я взяла чашку и вдруг поняла, что чай всё ещё тёплый.

— А если я буду скучать?

— Конечно будешь. — фыркнула мама, — И мы будем!

Мама протянула руку через стол. Я посмотрела на неё, потом на Эйдана.

— Можно? — спросила я.

Он не стал отвечать вместо двери, вместо Дома, вместо Саэры или здравого смысла.

— Ты спрашиваешь меня? — переспросил дракон.

— Да.

— Я рядом. — уверенно напомнил он.

Это было не разрешение. Лучше. Я протянула руку и коснулась маминых пальцев. Они были тёплыми. Настоящими настолько, насколько это место вообще позволяло чему-то быть настоящим.

Кухня вспыхнула мягким светом, дверь за нашей спиной тихо дрогнула, а дождь за окном стал совсем прозрачным. Мама сжала мои пальцы, но не потянула к себе.

— Вот, — сказала она. — Теперь ты знаешь.

— Что?

— Что можно коснуться и не остаться.

Я заплакала снова. Совсем некрасиво. Эйдан придвинулся ближе, положил руку мне на спину, и я вдруг поняла, что больше не стыжусь плакать при нём. Не потому, что слёзы стали красивыми или значительными, а потому что он не превращал их в событие. Он просто был рядом, тёплый, живой, с чайной чашкой у локтя и драконьей ревностью где-то совсем недавно за плечами. Мама посмотрела на него.

— Береги её.

Я мгновенно подняла голову.

— Мам! Я не вещь, чтобы меня беречь по поручению! — слёзы никогда не мешали мне возмущаться.

— Я знаю. Поэтому прошу, а не поручаю.

Эйдан посмотрел на меня, и в этом взгляде было всё: Дом Между, огонь, коридор, его удар Вирену, его рука на моей спине, его невозможное спокойствие и то, как он сказал, что ревнует.

— Буду, — пообещал он.

— Эйдан! — воскликнула я, потому что сердце вдруг стало слишком большим для рёбер.

— Я не подписываю договор, — ответил он тихо. — Просто говорю твоей матери правду.

Мама улыбнулась.

— Хороший ответ.

— Не поощряй его, — попросила я. — Он и так сегодня опасно уверен в себе.

— Имеет основания.

— Мам!

Она рассмеялась. И кухня стала ещё светлее. На столе появилась маленькая тарелка с печеньем. Круглым, с корицей, тем самым, которое мама пекла, когда у неё было плохое настроение, а потом делала вид, что это просто совпадение.

— Это нечестно, — сказала я, глядя на тарелку. — Это же проверка.

— И что? Разве в проверке нельзя есть печенье? — улыбнулась мама.

Я медленно повернулась к Эйдану.

— Если окажется, что всё великое устройство дверей держится на чае, вопросах и печенье, я начну уважать его гораздо сильнее.

Эйдан взял одно печенье, надломил, попробовал и только потом протянул мне вторую половину.

— Безопасно. — сообщил он.

Я посмотрела на него.

— Ты только что проверил печенье на себе?

— Да.

— В маминой кухне?

— В двери Дома Корней. — напомнил дракон.

— Романтика у нас, конечно, своеобразная. — заметила я.

Я взяла половинку печенья прямо из его пальцев, и на этот раз между нами не было ни шутки, ни двери, ни чужого взгляда, хотя мама, конечно, всё видела и делала вид, что смотрит в окно. Очень плохо делала вид. Просто ужасно.

— Мам, — позвала я.

— Я ничего не сказала.

— Ты слишком громко молчишь.

— Мне можно, я память. — ответила она.

— Ты только что стала удобной в споре.

— Пользуюсь редкой возможностью.

Эйдан тихо рассмеялся. Я съела печенье. И, как ни странно, оно не разорвало меня на части, не показало очередную страшную правду, не превратилось в символ родовой ошибки. Просто было сладким, тёплым, с корицей. Иногда вещам всё-таки удавалось быть только собой.

Дверь за нашей спиной мягко щёлкнула. Мама посмотрела туда.

— Тебе пора.

— Уже? — удивилась я.

— Ты же не думала, что сможешь выпить весь чай спокойно здесь? — спросила она.

— Надеялась.

— Это у тебя от отца.

Я встала, но руку не отпустила.

— Я не хочу снова тебя терять. — шепнула маме.

— Ты не теряешь меня каждый раз, когда уходишь, — сказала она. — Ты уходишь с тем, что я успела тебе дать. Даже если я дала не всё правильно.

— А если я злюсь?

— Злись.

— А если люблю?

— Люби.

— А если одновременно?

— Значит, ты моя дочь.

Я кивнула. Горло сжимало, но уже не так, как раньше.

— Что мне сказать тебе настоящей? — спросила я.

Мама задумалась.

— Скажи, что дверь не забрала тебя.

— Она и так знает.

— Тогда скажи, что ты сама откроешь следующую.

Я посмотрела на Эйдана. Он поднялся рядом, взял наши чашки, поставил их в раковину, и этот маленький нелепый жест почему-то окончательно добил меня. Дракон в несуществующей кухне ставит чашки в раковину перед тем, как уйти через дверь, где решается моё право не быть чужой собственностью.

— Ты что делаешь? — спросила я.

— Не хотел оставлять посуду. — развёл руками тот самый дракон.

Мама посмотрела на него с таким одобрением, что я застонала.

— Всё, теперь ты ей точно понравился.

— Это плохо?

— Это опасно.

— Я рискну, — сказал он тем самым голосом, и мне пришлось отвернуться, потому что улыбаться в момент прощания было неприлично приятно.

Мама подошла ко мне. На этот раз я сама шагнула к ней навстречу. Она обняла меня крепко. Не как в детстве, когда я могла уткнуться носом ей в плечо и решить, что весь мир подождёт за дверью. И не как взрослую, которой нужно говорить правильные слова. Просто обняла, и я обняла её в ответ, зная, что сейчас отпущу. И отпустила.

— Я хочу вернуть не тебя, — сказала я тихо, хотя сердце, конечно, возмущённо заявило, что я говорю полную ерунду и оно вообще не давало согласия. — Я хочу вернуть себе право любить тебя и не возвращаться каждый раз назад.

Мама коснулась моего лица.

— Вот теперь дверь услышала.

За её спиной кухня начала светлеть. Стол, окно, базилик, чайник, печенье, полотенце на стуле — всё стало прозрачным, как дождь на стекле. Мама тоже стала светлее, но не исчезла сразу. Она смотрела на меня до последнего, и я впервые не пыталась удержать её глазами, пальцами, дыханием, памятью. Эйдан взял меня за руку.

— Идём? — спросил он.

— Да. — всхлипнула я, вытирая слёзы.

Мы повернулись к двери. Она была там, где и должна была быть: не в стене, не в коридоре, а прямо в тёплом воздухе кухни, белая, с мягким светом по краям.

Я оглянулась. Мама улыбнулась.

— Лада. Не забудь печенье. — сказала она с улыбкой.

Я посмотрела на стол. На тарелке лежали два круглых печенья. Я взяла оба.

— Это не нарушает правил? — спросил Эйдан.

— Если Дом Корней хотел проверить мою способность отпускать, ему не следовало добавлять выпечку, — сказала я и сунула одно печенье ему в руку.

— Справедливо.

Мы вышли. Дверь закрылась за нами, и шум дождя оборвался не резко, а как песня, которую кто-то допел до конца. Комната Саэры встретила нас тёплым светом, запахом мяты и Селестой, которая сидела на краю стула так, будто за время нашего отсутствия успела прожить целую отдельную жизнь без развлечений и считала это личным оскорблением.

— Ну наконец-то! — воскликнула она, вскакивая. — Я уже почти решилась идти вас спасать!

— Не надо таких жертв, — сказала я и положила перед ней печенье.

Селеста замолчала. Посмотрела на печенье, потом на меня, потом на Саэру.

— Это из двери? — спросила она благоговейно.

— Да.

— Ты вынесла из проверки печенье? — восхищению Селесты не было предела.

— Два печенья. — это был шах и мат.

— Лада Грей, — сказала Селеста после короткой паузы. — Я никогда ещё не была так близка к тому, чтобы признать в тебе истинную лидершу.

Саэра смотрела на меня внимательно.

— Первая дверь ответила, — сказала она.

— Да.

— И кого ты хотела вернуть?

Я посмотрела на печенье в руке Эйдана, на пустое место за дверью, на свет за окном, который становился всё более закатным.

— Не маму, — сказала я. — Точнее, да, маму. И папу, и дом, и всё, что было. Но больше всего я хотела вернуть себе право уходить, не переставая любить.

Двери на стенах тихо повернули ручки. Не открылись, просто услышали. Саэра кивнула.

— Один вопрос. — произнесла она.

— Осталось два? — спросила я.

— Да.

Селеста медленно подняла руку.

— Я всё ещё надеюсь, что одна из дверей будет с ужином.

Вторая дверь, тёмная и тихая, вдруг дрогнула. Саэра посмотрела на неё.

— Не с ужином.

Селеста вздохнула. И вторая дверь открылась.

Глава 12. Дверь, которая не любила спасателей

Вторая дверь открылась так тихо, будто заранее знала: если хлопнет, Селеста воспримет это как личный вызов и попытается хлопнуть в ответ. За ней не было ни коридора, ни кухни, ни сада, ни гостеприимного намёка на ужин, который Селеста, судя по выражению лица, ещё не оставила надежды получить от мироздания в качестве компенсации за хорошее поведение.

Там была темнота. Не страшная, как подвал, где кто-то обязательно дышит в углу, и не торжественная, как зал, где сейчас начнут объявлять приговоры, а мягкая, густая, почти бархатная, как занавес перед сценой, за которым актёры уже стоят на местах, но спектакль ещё не начался.

Эйдан стоял рядом со мной, всё ещё с печеньем в руке, которое держал с таким серьёзным видом, будто это была не выпечка из двери, а важный артефакт, и я поймала себя на том, что смотрю на его пальцы дольше, чем требовалось для оценки стратегической обстановки.

— Лада, — шепнул он, слегка наклонившись ко мне. — Ты опять думаешь не о двери.

— Я многозадачная. — буркнула я, обиженно отведя взгляд.

— Ты смотришь на печенье. — не унимался дракон.

— Оно пережило проверку, имеет право на уважение.

Селеста подняла руку.

— Поддерживаю. Печенье прошло больше, чем некоторые мои родственники.

— Вторая дверь ждёт, — напомнила Ориса, и её голос снова стал таким же строгим, как обычно в Доме Между. Адаптировалась получается.

Я посмотрела на дверь. Темнота за ней шевельнулась, и по полу комнаты скользнула тонкая тёмная полоса. Она не дотронулась до меня и не потянулась к Эйдану. Даже на Вирена, что было бы вполне логично после всего, что он успел устроить своим признанием, не обратила внимания. Полоса остановилась у ног Селесты. Селеста удивлённо посмотрела вниз, потом на меня, следом на Саэру.

— Я же говорила, — сказала Саэра с мрачным удовлетворением. — Никакого ужина.

— Это вторая дверь Ладалии, — напомнила Ориса, и в её голосе прозвучало предупреждение.

— Но смотрит она на меня, — Селеста указала печеньем на тёмную полосу. — Очень невежливо смотрит, между прочим.

— Потому что Лада не только держит то, что любит, — сказала Саэра, и на этот раз говорила уже без улыбки. — Иногда она держит тех, кого боится потерять после того, как уже однажды вытащила из беды.

Я медленно повернулась к ней.

— Это сейчас было про Селесту?

— И про тебя. — добавила она.

Селеста нахмурилась.

— Подождите. То есть дверь считает, что Лада меня держит?

— Дверь считает, что Лада не всегда понимает разницу между “быть рядом” и “решать за другого, потому что так безопаснее”, — ответила Саэра.

Мне очень не понравилось, как точно это прозвучало.

Селеста медленно повернулась ко мне. В её взгляде не было обиды, только интерес, осторожность и то самое неприятное веселье, с которым она обычно смотрела на чужие ловушки перед тем, как проверить, можно ли разобрать их ножом.

— Лада… — начала было она.

— Я не решаю за тебя! — резко перебила я.

— Иногда решаешь. — не согласилась Селеста.

— Я беспокоюсь.

— Иногда это одно и то же, ты сама это знаешь. — она улыбнулась. Вышло не весело.

Эйдан тихо кашлянул, будто пытался спрятать улыбку. Я посмотрела на него осуждающе и дракон проглотил фразу, которую явно уже приготовил по данному случаю. Вирен, который до этого стоял чуть в стороне, провёл пальцами по скуле, где после удара Эйдана уже проступала тёмная тень, и посмотрел на Селесту внимательнее.

— Эта дверь может зацепиться за твой договор, — сказал он.

— Спасибо, — Селеста мило улыбнулась. — Всегда мечтала, чтобы мужчина после драки за чужую сложную судьбу сообщил мне очевидное.

— Не очевидное, — ответил Вирен, не обидевшись. — Если она открылась для Лады, но смотрит на тебя, значит, там не твоя проверка в чистом виде. Там место, где Ладе придётся не вмешаться.

— Прекрасно, — сказала я. — Моё любимое занятие. Не вмешиваться, просто ни во что не вмешиваться. Это легко!

— Не вмешиваться? — уточнил Эйдан, иронично изогнув бровь.

— Терпеть мужчин, которые задают неудобные вопросы в неудобный момент. — выпалила я.

— Я тоже здесь, — напомнила Селеста.

— И тебя терпеть я тоже буду героически. — пообещала я.

Темнота за дверью дрогнула и из неё донёсся звук. Словно звон металла о камень. Селеста резко перестала улыбаться. Буквально в одну секунду её лицо осталось почти тем же, но всё живое веселье ушло глубже, за глаза, за приподнятый подбородок, за привычку стоять так, будто весь мир можно встретить ножом, если достаточно быстро вытащить его из рукава.

— Что там? — спросила я уже начиная волноваться.

— То, что я не просила показывать, — ответила Селеста и сунула остаток печенья в рот, будто решила войти в неприятное место с максимально оскорбительным для него видом.

— Может быть тебе не идти? Останься здесь, проверка всё равно моя, — быстро проговорила я, всем сердцем желая, чтобы она действительно не пошла. Для чего ей смотреть воспоминания, которые явно причиняют ей боль, если это моя проверка моя дверь.

Она медленно посмотрела на меня. И я сразу поняла, что сказала что-то не то.

— Вот об этом дверь, да? — спросила Селеста слишком спокойно. — Ты не успела войти, а уже начала решать, что мне нужно остаться.

— Я не это имела в виду, — попыталась оправдаться я.

— Я знаю, — повторила она мягче, и от этой мягкости стало ещё хуже, потому что с колкостями было проще, они привычнее. — Но если дверь собралась учить тебя отпускать, давай хотя бы не будем облегчать ей работу.

Я сжала пальцы.

— Она не идёт одна, — твёрдо сказал он окинув оценивающим взглядом и меня, и непривычно нервную Селесту..

— Конечно нет, — спокойно ответила Саэра. — Ладалия идёт с ней.

— Я тоже, — сразу решил Эйдан.

— Ты не её огонь, — Саэра посмотрела на него спокойно.

— Я рядом с Ладой. Всегда. — в голосе дракона послышались рычащие нотки.

— Тогда будь рядом с Ладой. Но не становись стеной перед Селестой.

Эйдан на секунду замолчал. Потом быстро кивнул, соглашаясь. И вот это, пожалуй, было одним из самых привлекательных его качеств: он мог быть упрямым, ревнивым, огненным, опасным и иногда совершенно невыносимым, но когда понимал, что защита превращается в клетку, он останавливался быстрее, чем многие люди, которые вообще не умели дышать огнём.

— Я пойду с вами, — сказал Вирен.

— Нет! — одновременно воскликнули Эйдан, Ориса и я.

Селеста подняла брови.

— Какая редкая гармония.

Вирен посмотрел на меня.

— Я знаю, как выглядят договоры, которые притворяются выбором. — сообщил он.

— Ты останешься, —произнёс Эйдан даже не пытаясь скрыть угрозы.

— Это ревность или здравый смысл? — самодовольно улыбнулся Вирен. Он совершенно не скрываясь провоцировал дракона, только я ещё не совсем понимала зачем.

— Да. — мрачно согласился Эйдан, как я поняла, согласие выражалось по всем пунктам.

Саэра рассмеялась тихо, почти довольно.

— Мальчик без неба останется здесь, — сказала она. — Ему полезно иногда ждать.

— Мне начинает казаться, что у вас ко мне личная неприязнь, — сказал Вирен, взглянув на неё. Он всегда был поразительно проницательным.

— У меня ко всем личное отношение и это не обязательно неприязнь,— ответила Саэра. — Просто не все выдерживают.

Селеста шагнула к двери.

— Лада?

Я подошла к ней.

— Я рядом.

— Отлично, — сказала она и протянула мне руку. — Тогда рядом, но не сверху, не впереди, не с героическим лицом и не с фразой “я тебя спасу”, потому что если кто-нибудь сегодня скажет мне “я тебя спасу”, я, возможно, спасу всех от этого человека.

— Поняла.

— Не верю. — честно сказала она.

— Постараюсь. — тоже более честно ответила я.

— Лучше.

Мы вошли вместе. Эйдан пошёл следом, и темнота приняла его неохотно, с лёгким жарким шорохом, будто дверь не была рада лишнему огню, но решила, что спорить с ним сейчас себе дороже.

За дверью оказался зал. Большой, светлый и совершенно незнакомый мне. Белые стены, высокий потолок, узкие окна, по которым стекал не дождь, а холодный свет. На стенах висели длинные полотна с гербами, чужими для меня, но, судя по тому, как Селеста сжала мою руку, совсем не чужими для неё. В центре зала стоял стол, а на столе лежал договор, перевязанный серебристой лентой.

Он там не просто лежал, он ждал и это было настолько очевидно, что я тут же почувствовала желание уронить на него что-нибудь тяжёлое. Например, ближайшего родственника Селесты, если он здесь появится.

— О, — сказала Селеста. — Мой любимый кошмар. С декором.

— Это твой дом? — спросила я.

— Один из.

— У тебя их несколько? — удивилась я. Селеста не была похожа на девушку из богатой, или влиятельной семьи, но если этот эпичный зал с невероятно дорогой отделкой находился в её доме, то очевидно, что семья не была бедной.

— У моей семьи было много красивых мест, где можно испортить человеку жизнь. — с грустью ответила она.

В глубине зала зашевелились фигуры. Люди без лиц. Очень удобно. Я уже начала ценить места, которые не тратят время на портретное сходство мерзавцев и сразу показывают суть. Одна фигура встала у стола, высокая, сухая, в тёмной одежде, с руками, сложенными так, будто она всю жизнь училась держать власть даже над собственными пальцами.

— Селеста, — сказала фигура женским голосом.

Селеста выдохнула.

— Мама.

Я повернулась к ней.

— Это она? — невежливо ткнула пальцем в фигуру у стола.

— Не настоящая. Надеюсь. — настороженно отозвалась Селеста.

— Дочь не должна заставлять семью ждать, — сказала женщина у стола, и её голос был гладким, как замёрзшая вода. — Особенно когда для неё уже выбрали выход.

— Выбрали? — Селеста улыбнулась. — Как мило. Я всегда так радовалась, когда меня избавляли от лишней мыслительной деятельности.

— Не дерзи! — по этой фразе сразу стало ясно, что мать Селесты не была ни нежной, ни милой.

— Мам, мы в воспоминании внутри двери несуществующего дома, куда я пришла с девушкой, которую слышат двери, и драконом за спиной, — Селеста сказала это почти ласково. — Мне кажется, сейчас уместно дерзить масштабнее.

Я не выдержала и фыркнула. Эйдан тоже, кажется, едва заметно улыбнулся. Женщина у стола подняла руку, и серебристая лента на договоре ожила. Она скользнула со стола, вытянулась тонкой змеёй и поползла к Селесте. Я сразу же шагнула вперёд, не хватало ещё, чтобы вовремя моей проверки что-то случилось с настоящей Селестой. Однако Селеста резко сжала мою ладонь и дёрнула меня назад, ближе к себе..

— Нет. — совершенно не глядя на меня, прошипела она.

Я остановилась. Ненавидела это всем телом. Лента обвилась вокруг запястья Селесты, и та побледнела, но не отступила так же как и не отпустила моей руки.

— Твой выбор всегда был слишком шумным, — сказала женщина. — Поэтому мы решили выбрать за тебя тишину.

— Как любезно, — ответила Селеста, но голос стал чуть хриплым. — А я-то думала, мне просто не повезло с родственниками.

— Ты подпишешь договор сейчас. — очень твёрдо заявила безликая фигура.

— Я уже отказалась.

— Ты убежала это другое.

— Это был очень выразительный отказ. — заметила Селеста.

— У бегства нет права. — не согласилась её мать.

— Зато есть скорость.

Серебряная лента затянулась. Я почувствовала, как у меня внутри всё рванулось к действию. Сделать шаг, перерезать, окликнуть Эйдана, какого чёрта он вообще не вмешивается, он же дракон, вполне мог бы сжечь здесь всё к демонам! Сказать двери, чтобы она подавилась своим воспитательным спектаклем и вообще, я хотела и могла сделать многое!

Эйдан незаметно оказался рядом, его ладонь легла мне на плечо, тёплая, тяжёлая, удерживающая не силой, а присутствием.

— Лада, — позвал он. — Просто смотри.

— Это издевательство! — воскликнула я.

— Возможно, в некоторой мере. — дракон соглашался со мной не полностью, это бесило.

— Я ненавижу эту дверь! Ненавижу! — выдохнула, сжав пальцы в кулак до боли.

— Она справится.

Я повернула голову и посмотрела на него так, чтобы он понял всё, что я думаю о его внезапной солидарности с Саэрой. Он понял. Но всё равно не отпустил.

Селеста тем временем подняла свободную руку и достала нож. Маленький. Не тот, с которым она обычно выглядела как человек, готовый испортить вечер любому злодею, а совсем тонкий, почти игрушечный, спрятанный, наверное, там, где даже Ориса не стала бы искать.

— Я же сдала оружие, — сказала она мне, заметив мой взгляд. — Это не оружие. Это эмоциональная поддержка.

— Селеста, — женщина у стола произнесла её имя так, будто это было не обращение, а крышка гроба. — Опусти нож.

Селеста посмотрела на ленту, потом на фигуру матери.

— Не-а.

Лента дёрнулась, потянув её к столу. Я снова дёрнулась, готовая прямо сейчас, лично, вступить в физический конфликт с фигурой у стола. Эйдан тихо наклонился ко мне.

— Она должна сама. — шепнул он мне на ухо.

— Я знаю, — процедила я сквозь зубы. — Но это знание не делает меня счастливой.

— Такое вообще редко случается. — напомнил дракон.

— Ты миролюбивый для человека, недавно ударившего Вирена!

Селеста рассмеялась. Не весело, конечно, и мне это не понравилось. Мне вообще ничего здесь не нравилось!

— Вы там обсуждаете драку, пока меня тянут к семейному договору?

— Мы поддерживаем живую атмосферу, — ответила я.

— Продолжайте. Мне нравится чувствовать, что моя жизнь проходит в компании людей с правильно расставленными приоритетами.

Лента потянула её сильнее. Селеста сделала невольный шаг к столу, потом ещё один. На третьем она резко наклонилась, провела ножом по серебру, и лента взвизгнула. Не разрезалась, но взвизгнула, как живая!

— Хороший звук, — сказала Селеста.

— Ты не можешь резать то, что подписано родом, — прошипела женщина не хуже настоящей гадюки.

— Могу портить настроение. Начну с малого. — не стала унывать Селеста.

Из темноты по краям зала вышли ещё фигуры. Мужские, женские, высокие, тонкие, безликие, но все с одинаково прямыми спинами и одинаковой уверенностью, что Селеста обязана быть удобной, благодарной и красиво сломанной.

— Селеста, — сказала одна фигура мужским голосом. — Твой договор сохранил бы мир между семьями.

— Мой договор сохранил бы вам лицо, — ответила Селеста. — А я слишком долго была лицом, которое можно повесить на стену.

— Ты принадлежишь роду в любом случае. — очень ласково, как разговаривают с диким зверем, продолжил мужчина. — Ты принадлежишь слову, которое было дано за тебя. Так же как ты принадлежишь тому, кто согласился принять тебя.

Селеста вдруг замолчала. Это стало для меня настоящим ударом, хуже любого крика. Я посмотрела на неё и впервые увидела не только злость, не только привычную насмешку, не только девочку с ножами, которая умеет превращать страх в остроумие, а человека, которого слишком долго называли чьим-то будущим, чьей-то выгодой, чьей-то обязанностью.

— Нет, — сказала она наконец.

Тихо и почти спокойно. Лента на её руке потемнела.

— Слабый ответ, — усмехнулась женщина.

— Это потому, что я берегу голос, — ответила Селеста и вдруг улыбнулась. — Сейчас будет громче.

Она развернулась ко мне.

— Лада.

— Что?

— Не спасай меня. — она улыбнулась и подмигнула мне.

Я вдохнула. Это прозвучало страшно. Зачем она это сказала? Я прекрасно понимала, что люди с таким выражением лица планируют совершать какие-либо безумства. Он этого было больно, и страшно, и вообще…

— Хорошо. — тем не менее выдохнула я.

— И не делай такое лицо. Как будто тебя заставили отдать последнее печенье.

Я рассмеялась, коротко, нервно и совершенно неуместно. И дверь дрогнула.

Селеста услышала этот смех, будто он был не случайностью, а верёвкой, за которую можно держаться. Она повернулась к столу, подняла нож и вонзила его не в ленту, не в договор, не в серебро на запястье, а прямо в дерево стола рядом с листом.

— Я не принадлежу тому, кто согласился принять меня, — сказала она громко. — Я принадлежу себе, даже если это всем ужасно неудобно.

Стол треснул. Фигуры отступили. Серебряная лента вспыхнула, рванулась к её горлу, и вот тут уже я дёрнулась так резко, что Эйдану пришлось поймать меня за талию.

— Нет, — сказал он мне в волосы.

— Эйдан! — кричала я, вырываясь.

— Она слышит.

— Ей больно! Как же я ненавижу эти воспитательные двери! — из глаз полились слёзы бессилия. Селеста задыхалась, пытаясь отцепить ленту от своей шеи, а я ничего, совершенно ничего не могла сделать! Дракон был сильнее, спокойнее и в разы упрямее меня, а ещё обладал мёртвой хваткой.

— Потом укусим. — тем временем предложил Эйдан.

Это было настолько неожиданно, что я застыла.

— Что? Ты сейчас меня успокаиваешь обещанием укусить дверь?

— Работает? — уточнил он.

— К сожалению, да.

Селеста тем временем схватила серебряную ленту голой рукой, она зашипела от боли, но не отпустила.

— Ты хочешь, чтобы я подписала? — спросила она женщину у стола.

— Ты должна. — очень спокойно и уверенно, ответила та.

— Тогда подойди и вложи мне перо в руку, — сказала Селеста с такой сладкой улыбкой, что у меня сразу стало легче на душе. — Только близко подойди.

Женщина не двинулась.

— Вот именно, — сказала Селеста. — Даже в собственной памяти вы боитесь подходить ко мне без договора.

Она выдернула нож из стола и разрезала не ленту, а заодно и свою ладонь. Я вскрикнула. Кровь упала на серебро. Лента вспыхнула тёмно-красным, отпрянула, будто её обожгли, и Селеста быстро, почти весело, словно всю жизнь ждала именно такого момента, приложила окровавленную ладонь к договору.

— Моя рука, — сказала она. — Моё решение. Мой отказ.

Договор загорелся. Не огнём, а ровным, белым светом без дыма. Фигуры зашипели, зал начал распадаться, а Селеста пошатнулась. Я всё-таки бросилась к ней, и на этот раз Эйдан меня не удержал.

Селеста упала мне в объятия почти театрально, что совершенно не помешало ей тут же прошептать:

— Если скажешь, что я молодец, я укушу тебя первой.

— Ты невозможная, — сказала я, обнимая её крепче. — Ты очень невозможная.

— Почти идеально. — прошептала она.

Эйдан подошёл и посмотрел на её ладонь.

— Глубоко.

— Это медицинское заключение или комплимент? — спросила Селеста.

— Первое. — ответил дракон.

— Жаль.

Зал исчез. Мы снова стояли у второй двери в комнате Саэры. Нет, даже не совсем у двери, скорее на пороге. Селеста всё ещё держалась за меня, её ладонь кровоточила, Эйдан уже доставал из-за пояса кусок ткани, а Мелисса неслась к нам так быстро, что даже пирожки на столе, наверное, почувствовали себя забытыми.

— Покажи руку! — потребовала Мелисса.

— Как властно, — сказала Селеста. — Мне нравится, но сейчас неподходящий момент.

— Селеста!

— Показываю, показываю. Только не кричи, я только что героически отказалась от семейного ужаса, мне полагается ласковое обращение.

Мелисса схватила её руку и побледнела.

— Ты порезала ладонь. Зачем?

— Потому что договор хотел руку. Я решила, что пусть получит самую неприятную её часть.

Ориса закрыла глаза.

— Это безрассудно. — менторским тоном проговорила она.

— Спасибо. — улыбнулась Селеста.

— Это не похвала.

— У тебя плохо получается не хвалить.

Вирен стоял у стола, очень тихий. Его взгляд был прикован не к Селесте, а к двери, которая закрылась за нами. И в этом взгляде было что-то странное: не удивление, не жалость, не очередная родовая осторожность, а узнавание.

— Что? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Она сделала то, чего я тогда не смог. — хрипло ответил он.

Селеста подняла голову.

— О, нет. Не начинай сравнивать травмы, я устала и ранена.

— Я не сравниваю.

— Хорошо, потому что я победила.

Вирен усмехнулся, и на этот раз в этой усмешке не было ни защиты, ни красоты, только честное признание её победы.

Мелисса перевязала ладонь Селесты, бормоча что-то очень сердитое и очень заботливое, а Селеста делала вид, что ей не нравится, хотя по тому, как она не отдёргивала руку, я поняла: нравится. Просто признаться было бы слишком просто для человека, который только что устроил семейному кошмару кровавый отказ. Саэра смотрела на меня.

— Вторая дверь ответила. — сказала она.

Я опустила взгляд на свои руки. На одной ещё оставалось тепло маминой кухни, на другой — кровь Селесты, немного размазанная по пальцам.

— Я ничего не сделала, — сказала я.

— Именно.

— Это теперь считается достижением?

— Иногда самое трудное — не спасать того, кто должен выбрать сам.

Селеста фыркнула.

— Прекрасно. Лада героически ничего не сделала, я героически истекла кровью, а ужина всё ещё нет.

— Ты получила печенье, — напомнила я.

— Одно.

— Ты сама его съела до двери.

— Не перекладывай ответственность на раненую.

Эйдан тихо рассмеялся. И я вдруг почувствовала, как его рука легла мне между лопаток — ненадолго, без слов, просто тёплым касанием, которое сказало: ты справилась. Не идеально, не спокойно, не без желания броситься и всё исправить, но справилась. Я прислонилась к нему на секунду. Всего на секунду. Достаточно, чтобы Вирен заметил. Достаточно, чтобы Эйдан заметил, что Вирен заметил. И, конечно, достаточно, чтобы Селеста, умирающая от собственной героичности в кресле, заметила всё сразу.

— Если вы сейчас опять начнёте, — сказала она, — я напомню, что истекаю кровью и имею право первой смотреть романтическую сцену.

— Ты не истекаешь кровью, — сказала Мелисса, затягивая повязку.

— Не мешай мне давить на жалость.

Саэра подошла к третьей двери. Зелёная дверь с золотой ручкой стояла на дальней стене и выглядела слишком красивой для места, где люди уже плакали, дрались, ели печенье и резали ладони. Свет вокруг неё был мягким, почти ласковым, а от этого лично мне хотелось отойти подальше.

— Третий вопрос, — сказала Саэра.

— Может, завтра? — спросила я без особой надежды.

— Закат не ждёт. — напомнила она.

За окном свет стал медовым и низким. Где-то далеко, уже не в комнате и не в Лесу, кто-то постучал. Один раз. Двери на стенах насторожились. Вирен резко поднял голову.

— Началось, — сказал он.

Саэра посмотрела на меня.

— Тогда времени на страх не осталось.

— Удобно, — сказала я, хотя сердце всё равно успело испугаться и, как обычно, сделало это с размахом.

Эйдан взял меня за руку. Вирен шагнул ближе с другой стороны, но остановился, не касаясь, словно теперь уже слишком хорошо понимал, что каждое движение рядом со мной имеет значение. Зелёная дверь сама повернула ручку. Селеста вытянулась в кресле, прижимая перевязанную ладонь к груди.

— Вот теперь, — сказала она с бледной, но торжествующей улыбкой, — я точно смотрю.

— Нет, — одновременно сказали мы с Мелиссой.

— Я ранена!

— Именно поэтому, — сказала Мелисса.

Селеста посмотрела на Саэру.

— Вы же понимаете, что это бесчеловечно?

— Очень, — согласилась Саэра. — Но полезно.

Зелёная дверь открылась. За ней не было комнаты, не было кухни, не было зала с договором. Там стояла я. Только не одна. И мне сразу стало ясно: третья дверь не собиралась спрашивать мягко. Она собиралась показать, кого я выбираю, когда все перестают делать вид, что не тянут меня к себе.

Глава 13. Дверь, которая слишком хорошо всё видела

Сначала мне показалось, что это зеркало, и я даже успела обидеться, потому что если третья дверь собиралась показать мне очередную версию меня с угрюмым лицом, красиво развевающейся косой и взглядом “я поняла всё, но слишком поздно”, то я была готова не просто укусить дверь, а оставить на ней подробную карту своих претензий. Но это было не зеркало.

Перед нами лежала широкая дорожка из зелёного камня, вокруг стоял сад Дома Корней, странный, светлый, влажный после невидимого дождя, а посреди дорожки стояла другая я. Такая же, как есть и в то же время не такая. В дорожном плаще, с косой через плечо, с упрямо поднятым подбородком и с выражением лица, которое я прекрасно знала: именно так я выглядела, когда собиралась сказать “я всё контролирую”, хотя контроль в этот момент обычно уже собирал вещи и уходил жить к кому-нибудь более спокойному. Рядом с той Ладой стояли двое. Эйдан и Вирен.

— О нет, — сказала Селеста за моей спиной с таким счастьем в голосе, будто её больная ладонь, семейный договор и отсутствие ужина внезапно перестали иметь значение. — Дверь решила не ходить вокруг пирожков.

— Ты всё-таки смотришь? — возмутилась я, не оборачиваясь.

— Я ранена, мне можно нарушать запреты.

— Это не так работает. — сообщила я.

— В моей версии работает.

Мелисса что-то сердито прошептала, видимо, пытаясь усадить Селесту обратно, но та, судя по звуку, просто придвинула стул ближе к двери, потому что даже истекая, по её собственному мнению, кровью, она умела расставлять приоритеты.

Эйдан, настоящий Эйдан, стоял рядом со мной, и его рука всё ещё держала мою. Не крепко. Не так, будто он собирался не пустить меня вперёд. Просто держал, тёплый, живой, слишком настоящий для места, где всё вокруг пыталось выглядеть символично. Вирен остановился по другую сторону порога и смотрел внутрь так тихо, что даже его обычная красивая сдержанность казалась лишней. На его скуле темнел след от удара, и мне очень не хотелось признавать, что синяк делал его ещё более похожим на человека, который умеет быть проблемой даже молча.

— Это что ещё за проверка? — спросила я у Саэры, которая стояла чуть позади, совершенно спокойная и, как мне показалось, неприлично довольная.

— Третья. — хитро улыбнулась она.

— Спасибо, я бы никогда не догадалась. — моё раздражение росло с каждой секундой, которую я смотрела на троицу за дверью.

— Ты спросила.

— Я спросила с надеждой, что ответ будет менее раздражающим. — призналась ей.

— В Доме Корней люди часто переоценивают надежду. — как по мне, так Саэра просто ушла от ответа.

Селеста тихо ахнула.

— Мне нужно записывать её фразы. Потом буду продавать родственникам как оскорбления в подарочной упаковке.

— Селеста, — устало одёрнула её Ориса.

— Что? Рука болит, настроение поддерживаю как могу.

Другая я на дорожке повернула голову. Не к нам. К Эйдану и Вирену, что всё ещё были рядом с ней. Тот Эйдан, из двери, стоял слева. Тёмный, спокойный, с огнём в глазах и таким выражением лица, будто он уже решил половину проблем, а вторую половину сожжёт, если она будет плохо себя вести. Тот Вирен стоял справа. Светлый, уставший, с тонкой улыбкой и взглядом, в котором было слишком много невысказанного. Не права и не договора. Не старого “я найду тебя первым”, просто чувства, которое он, кажется, сам не до конца понимал, а дверь, разумеется, решила показать всем присутствующим, потому что у дверей, как выяснилось, с тактом были большие проблемы.

— Мне не нравится, — сказала я.

— Потому что дверь показывает неправду? — спросила Саэра.

— Потому что дверь показывает слишком много для слишком многих.

— Это не мы решаем, — развела руками Саэра.

Эйдан рядом молчал. Вот это мне действительно не нравилось.

— Ты сейчас очень тихий, — сказала я, не глядя на него.

— Я смотрю. — ответил Эйдан. Ответил спокойно, но в этом спокойствии спокойствия не было вовсе. Я уже чувствовала и волны жара, исходящие от него и напряжение, ставшее почти осязаемым.

Вирен за моей спиной хмыкнул. Другая Лада же, на дорожке, сделала шаг вперёд и сад дрогнул, а вокруг неё появились двери. Три. Первая — белая, с запахом дождя и кухни. За ней мелькнули мама, папа, свет родного коридора, печенье с корицей, папина кружка возле хлебницы и то самое “дом”, которое не требует объяснений, потому что сначала входит в лёгкие, а уже потом в голову.

Вторая — серебристо-тёмная, с холодным залом и кровью на ладони. За ней стояла Селеста, бледная, злая, живая, и держала нож так, будто даже собственную боль собиралась заставить работать на себя.

Третья — зелёная. Та самая, через которую мы смотрели. В ней отражались Эйдан, Вирен и я.

— Великолепно, — сказала я. — Дверь решила устроить пересказ недавних событий.

— Нет, — ответила Саэра. — Она показывает, что тебя уже тянет.

— Меня не тянет. — раздраженно ответила я.

Эйдан посмотрел на меня, да и Вирен посмотрел на меня, Селеста из комнаты издала короткий звук, похожий на подавленный смех.

— Что? — спросила я, резко обернувшись.

— Ничего, — сказала она слишком невинно. — Просто женщина, стоящая между родным домом, драконом, назначенным женихом, живым Домом и третьей дверью, сказала, что её не тянет. Очень убедительно.

— Ты ранена. Я не могу на тебя злиться. — отмахнулась я.

— Именно этим и пользуюсь. — воодушевлённо отозвалась Селеста.

Тишина в саду стала гуще. Другая Лада подняла руку и белая дверь открылась первой. Мамин голос позвал:

— Лада, чай остынет!

Я вздрогнула. Не из-за того, что хотела броситься туда сию же секунду. Уже нет. После первой двери этот зов больше не разрывал меня пополам. Конечно он всё ещё болел, но иначе: как место, которое можно любить, не возвращаясь в него на коленях. Другая Лада посмотрела на белую дверь, улыбнулась и не пошла. Дверь закрылась сама.

— Хорошо, — прошептала я.

Эйдан большим пальцем погладил тыльную сторону моей ладони. И в этот момент серебряная лента Селесты выползла из темноты. Не к Селесте, а ко мне. Я отступила на полшага. Эйдан сразу двинулся, но остановился, едва я сжала его пальцы. Лента, в этот момент коснулась другой Лады на дорожке. Та не стала её резать, не стала звать на помощь. Она просто подняла руку, на которой остался тонкий красный след, будто чужая кровь тоже умела учить.

— Не моё, — сказала другая Лада. Лента зашипела. — Не мне решать, — добавила она.

Серебро отпрянуло, дверь закрылась, Селеста в комнате громко выдохнула.

— Мне понравилось, — сказала она. — Кратко. Обидно. Элегантно. Я бы добавила нож, но в целом неплохо.

— Спасибо за экспертную оценку, — ответила я.

— Всегда пожалуйста!

Я не стала отвечать, продолжив неотрывно смотреть на двери и на другую себя. Осталась лишь третья дверь. Она не открывалась. В саду поднялся ветер. У другой Лады распустилась коса, волосы взметнулись по плечам, и на секунду она стала похожа не на меня, а на кого-то, кого Дом Корней очень долго ждал. Эйдан из двери шагнул к ней и Вирен тоже. Оба остановились на одинаковом расстоянии с разных сторон.

— Какая синхронность, — восхитилась Селеста. — Видно, обоих уже били. Одного кулаком, второго жизнью.

— Селеста! — шикнула Мелисса так, будто пыталась быть строгой, но у неё уже не очень получалось.

— Что? Я ценю симметрию! — возмутилась наша раненая.

Эйдан из двери тем временем протянул руку ко мне, стоящей там. Так, как настоящий Эйдан делал в самые важные моменты: ладонью вверх, без приказа, без “иди сюда”, без “я знаю лучше”. Выбор оставался перед Ладой. Из-за этого рука была опаснее любого требования.

Вирен из двери неожиданно тоже протянул руку! И видеть это оказалось невероятно странно. Раньше Вирен неоднократно брал меня за руку, проводя к столику в ресторане, например, помогая спуститься по крутой лестнице и так далее, но сейчас, в видении, всё выглядело иначе. Потому что в его жесте не было прежнего права, не было рода Соль, брачного договора, родовой уверенности и взгляда охотника, заманивающего жертву в капкан. Он смотрел на другую Ладу так, как в гостиной смотрел на меня, когда сказал, что я уже не долг. И это было честно. Неудобно, несвоевременно, не слишком безопасно для общего душевного состояния Эйдана, но честно. Я видела искренность в его взгляде и трепет, с которым он смотрел на ту меня.

И самым неприятным было то, что я уже знала, почему эта рука меня задевает. Не потому, что я хотела выбрать её. А потому, что за ней стоял не только Вирен Соль из договора, но и мальчик, который не подписал, мужчина, который слишком поздно перестал быть полезным своему роду, и человек, которому я, кажется, уже не могла желать боли так легко, как раньше.

— Лада, — тихо позвал настоящий Вирен за моей спиной. — Я клянусь, я всё исправлю. Мы можем вернуться домой вместе, ты знаешь меня, мы сможем узнать друг друга заново…

— Не сейчас, — бросил Эйдан через плечо, продолжая буравить взглядом Вирена в видении. И это было странно, ведь настоящий Вирен сейчас говорил опасные вещи, но дракона почему-то интересовал исключительно соперник из видения.

— Я обращаюсь не к тебе. — мне показалось, что Вирен начинал злиться.

— Тем более. — прошипел Эйдан.

Я закрыла глаза на секунду, просто, чтобы выдохнуть.

— Вы можете хотя бы во время моей проверки не меряться своими честью и достоинством?!

— Я могу, — тут же ответил Вирен.

— Сомневаюсь, — парировал Эйдан.

— Эйдан! — воскликнула я.

В этот момент Саэра неожиданно рассмеялась.

— Хорошо. Значит, дверь выбрала удачный момент. — сквозь смех, проговорил она. Я же совсем не поняла, что сейчас было смешного.

— Вы тоже не помогаете. — просто сказала я.

— Я не обещала помогать. — Саэра была самой жизнерадостной из мёртвых женщин, которых мне доводилось видеть.

Другая Лада всё ещё стояла между двумя протянутыми руками и не брала ни одну. Сад начал темнеть. Где-то далеко снова постучали. Один раз, потом второй. Двери в Доме Корней, оставшиеся за нашей спиной, ответили глухой дрожью. Соларин приближались, и мне совершенно не нравилось, что они решили выбрать момент, когда я смотрю на романтическую версию самой себя между двумя мужчинами, потому что даже для рода, веками страдающего без крыльев, это было невежливо.

— Саэра, — напряжённый голос Орисы послышался из комнаты. — Они пробуют крайние двери.

— Пусть пробуют, — ответила Саэра, не отрывая взгляда от меня. — Ладалия ещё не ответила.

— Можно побыстрее? — спросила Селеста. — Я очень поддерживаю личный выбор, но не хочу умереть до ужина.

— Никто не умрёт до ужина, — заявила Мелисса.

Я смотрела на другую Ладу, и раздражение вдруг стало уходить. Не исчезло совсем, конечно, я не настолько быстро становлюсь мудрой, но где-то под ним появилось ясное, ровное понимание. Третья дверь пыталась спросить не “кого ты любишь”, естественно, и не “кого выберешь” и даже не “кто достоин стоять рядом”. Если бы вопрос был таким, всё было бы проще и гораздо глупее. Можно было бы ткнуть пальцем в Эйдана, сказать “вот этот мрачный ревнивый дракон, который ставит чашки в раковину и проверяет мамино печенье на себе”, после чего дверь, возможно, вспыхнула бы сердечками, Селеста расплакалась от счастья, Вирен ушёл красиво страдать под дерево, а Дом Корней наконец выдал бы ужин. Но дверь спрашивала другое.

Где я стою, когда меня тянут. Домом, долгом, любовью, жалостью, чужими чувствами, собственной привычкой спасать всех, пока сама стою где-нибудь на краю и делаю вид, что у меня там удобный обзор.

— Я поняла, — медленно проговорила я.

Эйдан повернулся ко мне. Вирен тоже.

— Уже? — улыбнулась Саэра.

— Не радуйтесь. — попросила я, — Мне это не нравится.

— Обычно правильные ответы не самые приятные.

Я отпустила руку Эйдана и сделала шаг через порог.

— Лада! — тут же окликнул он.

— Я рядом, — ответила я, не оборачиваясь. — Просто не за твоей спиной.

Он замолчал, а я вошла в сад. Другая Лада посмотрела на меня и самым бессовестным образом исчезла! Остались только Эйдан и Вирен из двери, оба всё ещё с протянутыми руками, оба слишком красивые для моего спокойствия и слишком разные для того, чтобы это можно было списать на плохой вкус Дома Корней.

— Нет, — сказала я им обоим сразу. Обе фигуры замерли и удивлённо уставились на меня. — Даже не начинайте так смотреть. Это не отказ от вас, это отказ от выбора.

Эйдан из двери чуть склонил голову, а Вирен улыбнулся краем губ.

— Я не пойду туда, куда меня тянут только потому, что кто-то тянет незаметно, — сказала я. — Не к дому, который я люблю. Не к долгу, который мне пытаются вручить. Не к человеку, которому больно без меня. И даже не к человеку, которого я сама люблю, если для этого нужно перестать стоять на своих ногах.

Сад замер. За моей спиной настоящий Эйдан очень тихо выдохнул. Вирен не проронил ни слова.

— Я могу взять руку, — продолжила я, взглянув сначала на Эйдана из двери, потом на Вирена. — Могу отпустить, могу вернуться, могу остаться, но сначала я должна стоять здесь. Сама.

Под ногами вспыхнул зелёный свет. Не яркий. Он поднялся по дорожке, коснулся моего плаща, волос, рук, и на секунду мне показалось, что где-то далеко, в самой глубине Дома Корней, повернулись сотни ручек.

Дверной Эйдан исчез первым, стал тёплым тёмным огнём, который вернулся к настоящему Эйдану за моей спиной.

Дверной Вирен исчез следом. Но перед тем как раствориться, посмотрел на меня так, будто услышал именно то, чего боялся и чего хотел одновременно.

— Хорошо, — сказал настоящий Вирен очень тихо.

Я обернулась. Он стоял у порога, бледный, с синяком на скуле и странным выражением лица. Не побеждённым, скорее свободным настолько, насколько может быть свободен человек, которому только что показали: его чувство не даёт ему права.

— Хорошо? — переспросила я.

— Да.

— Это неожиданно зрелая реакция. — похвалила я. Вирен улыбнулся.

Эйдан подошёл ко мне.

— Ты выбрала стоять одной сейчас, — сказал он. — А потом?

— А потом я могу выбрать, рядом с кем идти. — ответила я.

— Могу узнать заранее? — дракон выглядел настороженным, нетерпеливым и очень нервным одновременно.

— Ты очень наглый, — сообщила я.

— Это не наглость, а драконья надежда. — улыбнулся Эйдан.

Я улыбнулась снова и, возможно, дверь уже получила ответ, но я всё равно сделала то, что хотела сделать с того момента, как он сказал “драконья ревность” в коридоре моего дома. Я поднялась на цыпочки и поцеловала его. Не так, как раньше, когда нас подталкивали страх, усталость, чужие договоры и ощущение, что мир может рухнуть прямо сейчас, если не удержаться друг за друга. А проще. Яснее. Сама.

Эйдан замер лишь на долю секунды, а потом его рука легла мне на талию, вторая поднялась к моей щеке, и он ответил так бережно, что у меня внутри всё стало мягким и горячим одновременно. Сад, двери, Соларин, Вирен, Саэра, Селеста с её раненной ладонью — всё отступило на два вдоха. Ровно на два, а потом из комнаты донёсся голос Селесты:

— Я знала! Я знала, что третья дверь будет лучшей!

Я отстранилась и уткнулась лбом Эйдану в грудь.

— Я её убью. — прошипел он.

— Она ранена. — напомнила я.

— Тогда позже. —не стал спорить дракон.

— Я помогу спрятать тело, — пообещала, подняв взгляд на Эйдана.

— Это очень романтично. — заметил мой дракон.

Вирен кашлянул, не громко, но достаточно, чтобы напомнить о себе. Я повернулась. Он стоял всё там же, и улыбка у него была странная: больная, настоящая и, как обычно очень красивая.

Зелёный свет под ногами собрался в тонкую линию и ушёл к двери, которая стояла в воздухе за моей спиной. Но прежде чем она открылась обратно в комнату Саэры, весь Дом Корней вздрогнул. Не сильно, но так, что с ветвей посыпались светящиеся капли, а где-то в глубине сада громко, уже без всякой вежливости, постучали. Три раза. Вирен резко побледнел.

— Они нашли внешние двери, — как-то обречённо сказал он.

— Уже?! — удивилась я.

— Закат, — напомнил Эйдан.

Небо над садом действительно стало низким, медовым, почти красным у самого края, и этот красивый свет совсем мне не понравился. Саэра появилась на пороге зелёной двери.

— Третья дверь ответила.

— Отлично, — сказала я, всё ещё держась за руку Эйдана. — Можно теперь часть, где Дом Корней говорит всем, что я сама, двери меня слушают, Соларин идут лесом, а мы наконец ужинаем?

— Почти. — улыбнулась Саэра.

— Мне не нравится это “почти”.

— Дом услышал тебя, Ладалия Грей. Но теперь ты должна ответить тем, кто стучит.

— Прямо сейчас? — испугалась я.

В глубине сада снова ударили. Один раз. Двери вокруг нас открылись щелями, и в этих щелях вспыхнул бело-золотой свет. Вирен выругался. Очень тихо, очень красиво, очень не по-джентльменски. Селеста из комнаты восхищённо сказала:

— О, я точно хочу выучить это слово.

Ориса резко ответила ей что-то строгое, Мелисса снова потребовала не шевелиться, а я посмотрела на Саэру.

— Они требуют вернуть то, что считают своим. Право на тебя. — напомнила она.

Я выдохнула и неожиданно осознала, что боюсь далеко не так сильно, как должна была. Может быть, потому что первая дверь уже вернула мне право уходить, не переставая любить. Вторая — право не спасать вместо другого. Третья — право стоять самой, даже если рядом любовь, долг и чужая боль. А может быть, потому что Эйдан держал меня за руку, Вирен стоял рядом и больше не тянул, Селеста, наверняка, уже пыталась встать с перевязанной ладонью, чтобы “просто посмотреть”, а где-то в комнате Саэры ещё оставались пирожки.

— Ну что ж, — сказала я. — Пусть стучат.

Эйдан улыбнулся. Опасно.

— Ты уверена? — поинтересовалась Саэра.

— Нет. Но я уже выпила чай, вынесла печенье из проверки, пережила семейную кухню, не спасла Селесту, поцеловала дракона перед свидетелями и решила, что в целом день располагает.

Вирен усмехнулся.

— Кажется, я понимаю, почему двери тебя слушают.

— Потому что я угрожаю их укусить? — спросила я.

— В том числе. — хмыкнул он.

Саэра подняла руку. Зелёная дверь распахнулась шире, и за ней снова появилась комната Дома Корней: стол, чай, Селеста в кресле, Мелисса с повязкой, Ориса с лицом человека, который уже знает, что сейчас будет ужасно, и всё равно собирается стоять прямо. А дальше, за стенами, за Лесом, за всеми дверями, которые пока ещё держались, бело-золотой свет ударил снова.

— Тогда иди, — сказала Саэра. — И спроси их.

— Что спросить?

Саэра посмотрела на меня так, будто ответ был простым.

— Кто дал им право стоять по ту сторону твоей двери.

Я улыбнулась и шагнула обратно.

Глава 14. Те, кто стояли по ту сторону

Комната Дома Корней встретила меня не торжественным светом, не гулом сотни дверей, не прекрасной музыкой победившей самостоятельности, что, на мой взгляд, было бы вполне уместно после трёх проверок, одной семейной кухни, Селестиной кровавой драмы и поцелуя с драконом перед свидетелями, а очень простым и крайне неприятным звуком. Стуком снаружи. И не в одну дверь, а во все сразу. Он шёл по стенам, по полу, по столу, по чашкам, по зелёным прожилкам в корнях, по тем самым дверям, которые ещё недавно с огромным интересом подслушивали мои личные решения, и каждая ручка от этого стука дрожала так, будто по ту сторону стоял кто-то терпеливый, воспитанный и совершенно уверенный, что ему сейчас откроют.

— Ненавижу воспитанных врагов, — сказала Селеста из кресла, прижимая перевязанную ладонь к груди. — Хамов хотя бы сразу понятно, куда бить.

— Тебе нельзя бить, — резко напомнила Мелисса, даже не обернувшись к ней, потому что как раз проверяла повязку и выглядела так, будто готова привязать Селесту к креслу, если та дёрнется.

Ориса стояла у дальних дверей и смотрела на бело-золотой свет в щелях, словно могла удержать его одним выражением лица, если достаточно строго напомнит ему о правилах приличия. Вирен стоял рядом с ней, бледный, собранный, с тенью от удара на скуле и тем особым напряжением, которое бывает у человека, узнающего шаги собственной семьи ещё до того, как те войдут в комнату. Эйдан же оказался рядом со мной сразу. Даже не подошёл — просто был. Слишком спокойный, молчаливый, с пальцами, которые нашли мою руку так естественно, будто после третьей двери у него тоже появилось какое-то новое право, которое мне нравилось.

— Дышишь? — спросил Эйдан.

— Пока да. — с улыбкой ответила я. Это был странный вопрос, но почему-то приятный. — Ты спрашиваешь для статистики или потому что если я перестану, ты пойдёшь разбираться со всеми дверями сразу лично?

— Да. — коротко кивнул дракон.

— Универсальный ответ. — я продолжала улыбаться не смотря ни на что.

На самом деле мне было хорошо и почти не страшно. Эйдан улыбнулся в ответ, и я успела подумать, что у драконов совершенно несправедливое устройство лица: человек говорит один слог, выглядит так, будто собирается поджечь род Соларин до пепла, и всё равно умудряется выглядеть безумно привлекательным.

Стук повторился, уже громче. Чашки на столе звякнули, одно печенье, оставшееся после Селестиной проверки, сдвинулось к краю тарелки, и Селеста мгновенно потянулась к нему здоровой рукой.

— Селеста, — предупредила Мелисса.

— Что? Если сейчас нас будут осаждать древние крылатые родственники без крыльев, я имею право на углеводы.

— Не древние, — машинально поправила Ориса.

— Правда? Сейчас мы будем уточнять возраст врагов? — удивилась я.

— Я нервничаю, — призналась Ориса так сухо, что Селеста чуть не подавилась печеньем.

— Вот теперь мне страшно, — сказала я. — Ориса призналась в человеческих эмоциях.

Саэра, которая стояла у зелёной двери и смотрела на меня. Смотрела так, будто я наконец принесла ей ответ, которого она ждала очень долго. Мне это не понравилось, и ещё больше не понравилось, когда она подняла руку, не высоко, не так, как поднимают руку перед заклятием, а скорее как хозяйка дома, которая просит гостей на секунду не греметь ложками, потому что за порогом появились невежливые посетители. Стук тут же оборвался.

— Они хотят войти? — сказала я. Ну так, на всякий случай, а вдруг всё же не хотят, просто стучат…

— Конечно, — ответила Саэра.

— И если я скажу “нет”, они уйдут?

— Нет. — Саэра улыбнулась мне, как глупому наивному ребёнку. Вот теперь стало страшновато.

— Я всё ещё надеюсь на мир, где ответы иногда бывают приятными. — всё-таки сказала я.

— Ты выбрала не тот дом для таких надежд. — отрезала Саэра.

— Они будут говорить через старшее право. — выдохнул Вирен, после того, как на пару секунд будто прислушался к себе.

— А можно без слов, от которых хочется найти табуретку и сесть? — попросила я.

Он посмотрел на меня и на секунду стал прежним: мягким, красивым, слишком вежливым Виреном, который наверняка умел объяснять даже неприятности так, чтобы они сами стеснялись собственной грубости. Потом взгляд его соскользнул к зелёной двери, где совсем недавно исчезла его вытянутая рука из видения, и мягкость ушла.

— Они скажут, что имеют право искать тебя, потому что твоя мать когда-то приняла их защиту, твой дом признал их след, я был назначен подходящим огнём, а Дом Корней теперь услышал тебя, значит, ты стала для них не потерянной девочкой, а возможностью, которую нельзя оставить без надзора.

— Прекрасно, — сказала я. — То есть если я не понимаю правил, мной можно распоряжаться, а если понимаю, тем более нельзя отпускать.

— Примерно так. — покачал головой мой несостоявшийся супруг.

— Удивительно удобная философия.

— Поэтому она так долго живёт, — сказал Вирен.

Эйдан повернулся к нему.

— Ты слишком хорошо её знаешь. И слишком долго пользовался. — напомнил он.

Вирен не вспыхнул, не усмехнулся, не спрятался за вежливостью, а просто кивнул соглашаясь. Это согласие было сложнее спора, или попытки оправдаться. С ним нечего было делать. Его нельзя было ударить, хотя Эйдан, судя по температуре воздуха, всё ещё рассматривал такую возможность как универсальный способ общения. Я сжала легко его пальцы.

— Не сейчас. — шепнула так, чтобы слышал только мой дракон.

— Я молчу.

— Ты громко нагреваешь комнату. — сообщила я очевидное.

— Это моё естественное состояние. — невозмутимо соврал Эйдан.

— Неправда, — сообщила Селеста, которая каким-то удивительным образом всё прекрасно расслышала, запивая печенье чаем. — Естественное состояние Эйдана — “я контролирую ситуацию, но если кто-то ещё раз посмотрит на Ладу, ситуация будет контролировать свои останки”.

— Ты ранена, но я всё ещё могу пожалеть, что не посадил тебя за вторую дверь обратно, — ответил Эйдан.

— Не можешь. Я там победила.

Саэра рассмеялась и стук снаружи ударил снова, будто стоящие по ту сторону тоже решили, что с них хватит нашего чаепития, романтической неразберихи и Селестиного проветривания побед.

На дальней стене раскрылась узкая бело-золотая щель. Не дверь, а пока только щель и через неё в комнату вошёл голос.

— Ладалия Грей. — вещал он.

Голос был мужским, низким, ровным и неприятно красивым. Не Астер, кажется, или Астер, но пропущенный через Дом Корней так, чтобы звучать не человеком, а решением, которое давно принято и просто пришло уведомить живых о своей неизбежности.

— О, — сказала Селеста. — Голос “мы здесь не спорить, мы уже всё решили”. Узнаю породу.

— Ладалия Грей, — повторил голос, не обращая внимания на Селесту, что было ошибкой, потому что на Селесту нельзя было не обращать внимания без последствий для гордости и, возможно, мебели. — Дом Корней услышал тебя. Следовательно, старшие договоры должны быть восстановлены.

— Мне отвечать сейчас или дать им ещё немного насладиться собственной важностью? — поинтересовалась у Саэры.

— Как хочешь, — равнодушно ответила та.

Я сделала шаг к щели и Эйдан конечно шагнул вместе со мной. Вирен тоже двинулся, но остановился, едва я посмотрела на него. Для меня видеть это было очень странно. Человек, которого всю жизнь учили приходить первым, впервые остаётся на месте не из бессилия, а из уважения. Надеюсь, что из уважения ко мне и моим решениям, пусть и негласным, а не от страха получить фингал под второй глаз от безумного дракона, который бьёт раньше, чем думает.

— Ладалия, — снова произнёс голос.

— Да слышу я! — крикнула я. — У вас вообще есть короткая версия? Потому что день был длинный, у нас раненая, ревнивый дракон, недопитый чай и всё такое.

На секунду в щели стало тихо. Селеста прижала здоровую руку ко рту, но плечи её тряслись хоть и беззвучно.

— Ты находишься в Доме Корней, — сказал голос уже чуть холоднее. — Дом услышал тебя, но он не отменяет того, что было заключено раньше.

— А должен? — уточнила я.

— Он должен признать порядок. — отозвался голос. Ох, чувствую мне снова планировали основательно запудрить мозги.

— Дом Корней никому ничего не должен, — сказала Саэра лениво, и все двери в комнате чуть дрогнули, будто им понравилось, как она это произнесла.

Голос немного помолчал.

— Саэра Первого Порога.

— Не говори так, будто сам придумал моё имя, — сказала она. — Продолжай. Ты был в самой скучной части.

Бело-золотой свет в щели стал ярче, и из него появилась рука. Мужская, тонкая, с длинными пальцами и кольцом, на котором горел знак Соль. Или Соларин. Я уже начинала ненавидеть их символику с той усталой основательностью, с какой люди ненавидят налоги, холодный чай и родственников, приходящих без приглашения. Рука держала тонкую полоску света.

— Род Соларин требует открыть розыск, — сказал голос. — Девочка была оставлена под нашей защитой. Дом матери дал основание. Огненная линия дала ответ. Дом Корней подтвердил вопрос. Наш старший круг принимает её как найденную.

— Девочка? — переспросила я.

Эйдан рядом стал совсем тихим, Вирен закрыл глаза.

— Не цепляйся к словам, — сказал он.

— Поздно. — прошипела я

— Лада…

— Нет, Вирен, правда поздно!

Я шагнула ближе к щели, и бело-золотой свет потянулся ко мне, как вежливая верёвка. Выглядело почти ласково и безобидно, вот это, пожалуй, раздражало сильнее всего.

— Девочка выросла, — заявила я.

Свет замер.

— Девочка была потеряна между домами, — ответил голос. — То, что выросло без надзора, требует возвращения.

— Я передумала. Мне можно бить. — сказала Селеста, поднимаясь из кресла.

— Сиди! — рявкнула Мелисса.

— Но он мерзкий! — возразила Селеста.

— Сиди!

— Ты стала чудовищно убедительной. — Селеста со вздохом опустилась в кресло.

Вирен шагнул вперёд.

— Кто говорит? — спросил он.

— Вирен Соль. — протянул голос, после недолгой паузы.

— Кто говорит? — повторил Вирен, и в его голосе вдруг появился тот самый металл, которого я раньше почти не слышала, потому что он прятал его под мягкостью, улыбками и красивыми паузами. — Назовись.

Бело-золотая щель расширилась и в ней появилось лицо. Наверное даже скорее очертание лица. Высокий лоб, светлые волосы, холодные глаза, строгая линия губ. Мужчина был похож на тех, кого Лес показывал в кабинете родителей и в воспоминании юного Вирена, только этот выглядел не прошлым, а очень даже настоящим.

— Элиан Соларин, — сказал он. — Голос старшего круга.

— Разумеется, — пробормотала Селеста. — У них даже имена звучат так, будто ими можно резать бумагу.

— Ты не имеешь права говорить с ней напрямую, — твёрдо произнёс Вирен.

— Ты утратил право ограничивать круг, когда нарушил назначение.

— Я не нарушал назначение. Я отказался быть поводком.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как Эйдан медленно вдохнул. О, ему понравилось. Не Вирен, конечно, не будем преувеличивать, но фраза явно понравилась. Я бы даже сказала, что где-то внутри дракон на секунду уважительно кивнул, а потом сразу вспомнил, что уважение к Вирену нарушает его личные принципы.

— Твоё желание не имеет значения, — сказал Элиан.

— И как же я устала от людей, которые произносят это так уверенно, — вздохнула я.

Элиан перевёл взгляд на меня и это было неприятно. Он смотрел не на меня, не на Ладу, не на девушку, которая стояла в Доме Корней с печеньем в биографии и поцелуем на губах. Он смотрел на положение, на возможность, на открытую дверь, которой слишком долго не пользовались.

— Ладалия Грей, — сказал Элиан. — Ты не понимаешь, что открыла.

— Зато я отлично понимаю, что мне не нравится, когда со мной разговаривают как с найденной вещью, а не как с человеком.

Саэра улыбалась, я почувствовала это даже не глядя.

— Ты была защищена, — сказал Элиан. — Твоей матерью. С нашей помощью.

— Из любви и отчаяния, а не потому, что хотела подарить вам мою взрослую жизнь с бантиком.

Белый свет вспыхнул резче, Эйдан положил ладонь мне на поясницу и успокаивающе погладил по спине. Легче не стало, но по его уверенным движениям я поняла, что если свет решит стать верёвкой, он станет пеплом. Не самый мудрый план, наверное, но очень поддерживающий.

— Твоя мать дала основание, — сказал Элиан.

— Моя мать ошиблась.

— Ошибка тоже имеет силу.

— Тогда слушайте мою, — сказала я. — Я ошибочно считаю, что вы сейчас должны уйти.

— Слабая насмешка, — равнодушно сказал Элиан.

— Я только разогреваюсь. — предупредила я.

Он долго смотрел на меня. Потом медленно, но очень убедительно сообщил:

— Мы не просим твоего желания, мы требуем исполнения своего права.

Вот теперь в комнате стало жарко. По-настоящему, а не метафорически. Эйдан даже не двинулся, но огонь поднялся вокруг него тихим тёмным дыханием, не касаясь пола, стола, дверей, людей, только показывая, что у терпения бывают края, и этот край уже горит.

— Осторожнее, — сказал Эйдан.

Элиан посмотрел на него впервые как на угрозу.

— Дракон Дома Между не является стороной старшего договора.

— Я являюсь стороной её выбора. — парировал Эйдан.

У меня сердце совершенно не вовремя решило сделать что-то глупое и радостно затрепетало, пытаясь вырваться из груди. Вирен вдруг подошёл к щели и встал рядом с Саэрой, с другой стороны, оставляя мне середину, и это простое движение почему-то оказалось важнее любой его фразы. Он просто занял своё место так, чтобы его род видел: он здесь и не тянет.

— Огненная линия не даёт ответ, — сказал Вирен. — Потому что я больше не отвечаю за неё в отношении Лады.

Элиан даже не моргнул.

— Ты не имеешь права отказаться. — отмахнулся от.

— Имею. — Вирен был твёрд в своих словах и, похоже, в решении.

— По какому основанию? — Элиан уже начал раздражаться поведением родственника, но не более, чем жужжанием назойливой мухи.

Вирен посмотрел на меня, потом снова на Элиана.

— По её желанию. — заявил он.

В комнате стало совсем тихо.

— Неожиданно. Почти достойно. Меня пугает этот день. — тишину как всегда нарушила Селеста.

Элиан презрительно усмехнулся.

— Чувства делают тебя бесполезным. — выплюнул он.

— Да, — согласился Вирен. — Наконец-то.

Я моргнула и уставилась на него, Эйдан тоже очень медленно повернул голову.

— Что? — спросил Вирен, не глядя на нас. — Я учусь отвечать короче.

— Ужасно, — сказала я. — Скоро начнёшь нравиться Орисе.

— Не будем торопиться, — сухо отозвалась Ориса.

Саэра шагнула к щели и в этот момент Дом Корней изменился, будто вся комната вдруг вспомнила, что Саэра здесь не гостья, не хозяйка чаепития, не женщина, которая умеет обсуждать печенье, ножи и плохие надежды, а та, перед кем двери однажды научились слушать.

— Ты требуешь права, Элиан Соларин? — спросила она.

— Старшие договоры требуют.

— Старшие договоры часто очень много требуют, если никто не спрашивает живых.

— Живые ошибаются.

— Конечно, — Саэра улыбнулась. — Поэтому им и дали возможность спрашивать, а не только подчиняться.

Элиан поднял полоску света.

— Дом Корней услышал Ладалию Грей. Если она продолжение твоего вопроса, значит, старый порядок должен быть восстановлен.

— Ну нет же! — воскликнула я.

Все посмотрели на меня. Даже Саэра.

— Простите, — пробормотала я, хотя не была уверена, кому именно. — Но я уже устала слушать, как вы обсуждаете, что значит, если Дом меня услышал. Вы стучали? Вот я открыла. Вы требуете? Вот я отвечаю. Нет.

— Отказ должен быть обоснован! — Элиан впервые повысил голос.

— Обосновывается моим нежеланием. — устало ответила ему.

— Этого недостаточно.

— Для вас — возможно. Для моей двери — должно хватить.

Я повернулась к ближайшей двери на стене. Обычной тёмно-зелёной, с ручкой, похожей на лист, она вздрогнула, будто не ожидала, что её внезапно втянут в спор с родом Соларин.

— Простите, — сказала я двери. — День такой.

Ручка повернулась сама.

— Кто стоит по ту сторону? — спросила я.

Комната ответила светом. Щель с Элианом расширилась, и за ней вдруг стали видны не только он, но и другие фигуры: мужчины, женщины, молодые, старые, бело-золотые, строгие, красивые, пустые, усталые. За их спинами мелькали тени крыльев. Не настоящих, рваных, обожжённых, потерянных так давно, что сама потеря стала для них привычной и на секунду мне стало их жаль. Вот совершенно некстати. Потому что они были ужасны. Потому что они входили в чужие дома, пугали матерей, учили мальчиков быть поводками, называли защитой право вернуть живого человека, и всё равно за их спинами стояло небо, которого они лишились. Огромное, больное и больше недосягаемое.

— Они стоят по ту сторону с потерей, — сказала я. Саэра смотрела внимательно. Элиан не перебил. — С болью, — продолжила я. — С обидой. С крыльями, которых нет. С уверенностью, что если у них отняли небо, они имеют право взять у кого-то дверь.

Двери Дома Корней зашуршали.

— И что ты спрашиваешь? — спросила Саэра.

Я посмотрела прямо на Элиана.

— Кто дал вам право лечить свою потерю моей жизнью?

Бело-золотой свет ударил так резко, что Мелисса вскрикнула, Селеста выругалась, Ориса подняла руки, Вирен шагнул вперёд, а Эйдан вспыхнул огнём — не полностью, не той силой, которую он боялся раскрывать рядом со мной, но настолько ярко, что на миг его тень за спиной стала крылатой.

Настоящей, чёрно-золотой, живой и очень пугающей. Соларин увидели. Все. И в этом была беда.

— Эйдан, — позвала я. — Они видят.

— Пусть.

— Ты же сам говорил…

— Я же не стал драконом. — напомнил он.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

— Если это не дракон, то у меня вопросы к классификации! — выкрикнула Селеста, которая непонятно как оказалась за креслом.

— Селеста! — воскликнула Мелисса.

— Что? Я ранена, но не слепая.

Элиан медленно поднял голову, и впервые на его лице появилась не холодная уверенность, а жадность. Вот она. Не злость, не страх, именно жадность.

— Порог и Огонь, — протянул он.

Вирен побледнел сильнее.

— Не произноси!— приказал он.

— Рядом, — продолжил Элиан, и бело-золотой свет за его спиной вспыхнул сотней крылатых теней. — Значит, восстановление возможно. Но ты уже бесполезен. — это было адресовано Вирену.

— Возможно, — ответил Вирен. — Но я всё ещё стою между вами и ошибкой, которую сам слишком долго называл долгом.

Он шагнул в бело-золотой свет.

— Вирен! — крикнула я.

Эйдан выругался. Селеста из кресла восхищённо добавила:

— Вот это слово я тоже хочу выучить!

Вирен не обернулся. Свет обвился вокруг его рук, плеч, горла, и на мгновение за его спиной вспыхнула тень крыльев — слабая, рваная, прозрачная, совсем не такая, как у Эйдана. Не крылья даже, память о крыльях. Желание, которому веками не давали умереть.

— Род Соларин требует ответа, — сказал Элиан.

— Тогда слушай ответ своей линии, — Вирен говорил уже с трудом, но голос его не дрожал. — Я отказываюсь быть огнём, поставленным рядом с Ладалией Грей. Я отказываюсь искать её как вашу. Я отказываюсь возвращать её туда, где её назовут возможностью.

— Ты не можешь говорить за род.

— Я говорю за себя.

— Этого мало.

— Нет, — уверенном сказала я и шагнула к нему.

Эйдан удержал меня за руку, на этот раз крепко.

— Я иду не вместо него, — сказала я быстро, глядя на Вирена, на свет, на Элиана, на эти жадные тени крыльев.

Эйдан посмотрел мне в глаза. Один удар сердца, второй. Потом отпустил, но и сам пошёл со мной. Я подошла к Вирену, встала рядом, как совсем недавно обещала себе у зелёной двери, и бело-золотой свет попытался коснуться меня. Дом Корней ударил зеленью снизу и свет отпрянул.

— Я спрашиваю ещё раз, — сказала я, и теперь голос мой звучал громче, чем должен был звучать голос человека, который всё ещё не получил ужин. — Кто дал вам право стоять по ту сторону моей двери?

Элиан молчал, за ним шевелились тени крыльев.

— Моя мать? — спросила я. — Она просила защиты для ребёнка, а не цепь для взрослой дочери. Мой отец? Он рвал ваши бумаги. Вирен? Он стоит здесь и отказывается. Дом Корней? Он только что услышал, что я сама стою на ногах. Саэра? Она, кажется, вообще считает вас скучными.

— Несомненно, — подтвердила Саэра.

— Тогда кто? — спросила я. — Кто дал вам право?

— Небо. — совершенно неожиданно ответил Элион, глядя мне в глаза.

Повисла удивлённая тишина. Даже Селеста, что уже многое говорило о серьёзности момента, промолчала.

— Небо? — переспросила я.

— То, что было отнято, должно быть возвращено. — твёрдо заявил он.

Я посмотрела на его крылатые тени, на Вирена, который стоял рядом, с бело-золотым светом на руках и лицом человека, которому больно, но который наконец не отступает, на Эйдана, чья тень всё ещё была крылатой, но огонь держался у него под кожей, не вырываясь наружу. На Саэру, на двери… И вдруг рассмеялась. Нервно, немного безумно, возможно, не в самый подходящий момент. Но после всего, что случилось, услышать, что право на меня им дало небо, было уже за пределами моей способности сохранять достоинство.

— Простите, — сказала я, пытаясь отдышаться. — То есть вы веками ходите по чужим домам, пугаете детей, ломаете своих же мальчиков, пишете договоры, называете людей возможностями, потому что небо вам что-то должно?

— Ты смеёшься над потерей, которую не понимаешь, — холодно сказал Элиан.

— Нет. Я смеюсь над тем, что вы перепутали боль с правом.

Саэра закрыла глаза и двери Дома Корней распахнулись все и сразу. Не наружу, а внутрь. В комнату хлынул зелёный свет, запах дождя, коры, чая, крови, печенья, огня и всех вопросов, которые были заданы живыми, а не написаны за них. Ручки повернулись, петли запели, корни под полом поднялись, и Дом Корней наконец перестал быть вежливым.

— Дом услышал, — сказала Саэра.

Элиан отступил на шаг.

— Это не конец.

— Конечно нет, — сказала я. — У нас ещё ужина не было.

Селеста вскинула здоровую руку.

— Вот! Вот это я называю правильным завершением спора!

Бело-золотой свет рванулся в последний раз, но теперь двери стояли между ним и нами открытые. И это было, наверное, самым страшным для Соларин: дверь не захлопнулась у них перед носом, не спрятали меня, не заперли Дом, не сделали вид, что их нет, их просто заставили отвечать. А отвечать им было нечем, кроме боли.

— Мы вернёмся, — сказал Элиан.

— Принесите нормальный аргумент, — посоветовала я. — И ужин, если хотите начать с хорошего.

Саэра рассмеялась. Эйдан уронил голову, будто пытался скрыть улыбку и не смог. Вирен, всё ещё опутанный остатками света, вдруг тоже усмехнулся.

— Лада. Никогда не веди переговоры от имени королевств. — серьёзно посоветовал он.

— Почему?

— Ты можешь случайно объявить войну из-за ужина.

Белый свет схлопнулся. Не исчез полностью — я видела, как тонкие искры ушли в щели, в крайние двери, в Лес, куда-то туда, где Соларин ещё стояли и наверняка собирали остатки достоинства в очень дорогую коробку. Но комната Дома Корней снова стала нашей. Стол, чай, пирожки, Селеста снова в кресле, Мелисса, которая смотрела на всех так, будто собиралась лечить и ругать в порядке очереди, Ориса, очень бледная, но прямая и Саэра, довольная до невозможности. А ещё Вирен. Он пошатнулся, я успела только повернуться, но Эйдан оказался быстрее и поймал его за плечо. На секунду все замерли. Вообще все. Даже двери, кажется, затаили петли. Вирен посмотрел на руку Эйдана на своём плече, потом на него.

— Если это начало дружбы, — сказал он слабым голосом, — я предпочёл бы предупреждение.

— Не надейся, — ответил Эйдан, но всё-таки удержал его, когда тот снова качнулся.

Селеста медленно приложила ладонь к груди.

— Я сейчас заплачу. От боли, конечно, но повод выберу этот.

— Он сгорел бы, если бы упал в свет, — рыкнул Эйдан, не глядя на неё.

— Ты его спас? — поинтересовалась я будто невзначай.

— Я не спасал. — насупился дракон.

— А что это было? — не унималась я.

— Предотвратил падение полезного свидетеля. — выкрутился Эйдан. Конечно, помня бюрократию Айреля, не удивительно, что дракон мог выкрутиться из любой словесной перепалки.

Вирен усмехнулся, но губы у него были почти белыми.

— Как трогательно.

— Молчи, пока я не передумал. — предупредил Эйдан.

— Мужчины, — сказала Саэра так мягко, что оба почему-то замолчали. — Если вы закончили доказывать, что один из вас удержал другого исключительно из стратегических соображений, Вирена нужно посадить.

— Мне не нужно… — начал было Вирен.

— Нужно, — сказали мы с Эйданом одновременно.

Селеста хлопнула здоровой рукой по подлокотнику.

— Редкая гармония возвращается!

Вирена посадили в кресло рядом с Селестой, что, по-моему, было наказанием для них обоих, но оба решили не показывать слабость. Мелисса тут же оказалась возле него, Ориса подошла к Саэре, Эйдан вернулся ко мне и, не говоря ни слова, взял мою ладонь. И вроде как чувство стабильности и победы уже заполняло пространство, но в то же время, я понимала, что Соларин ушли не навсегда, Дом Корней только начал отвечать, Вирен был бледный, Селеста ранена, Саэра слишком довольна, а за Лесом, скорее всего, собирался новый чужой план. Но впервые за долгое время я чувствовала не то, что меня тащат по событиям, а то, что я сама шагнула туда, где нужно было стоять. Саэра подошла к столу и подняла чайник.

— Теперь, — сказала она, — можно ужинать.

Селеста так резко выпрямилась, что Мелисса ахнула.

— Я знала! Я знала, что этот дом не окончательно жесток!

— Ужин не награда, — сообщила Саэра.— Это всего лишь передышка.

Я физически почувствовала, как все вокруг напряглись, но Саэра не стала говорить ничего более. А на столе уже начали появляться блюда. Не из воздуха с сиянием, как, возможно, полагалось бы месту, которое только что отразило Соларин. Просто там, где секунду назад стояли чашки, появились тарелки, хлеб, сыр, горячий суп в глубокой миске, пироги с травами, ягоды, ещё печенье, и я вдруг поняла, что после всех проверок, дверей, вопросов и переговоров с бело-золотыми фанатиками неба самым большим чудом дня может оказаться нормальная еда.

— Я люблю Дом Корней, — заявила Селеста.

— Пять минут назад ты хотела его укусить, — напомнила Мелисса.

— Любовь сложное чувство. — уже жуя, пробормотала Селеста.

— Это не любовь, это голод. — устало вздохнула я.

Вирен взял чашку обеими руками, и пальцы у него дрожали. Я это заметила, да и Эйдан тоже заметил. И сделал вид, что не заметил, что в его исполнении было почти милосердием.

— Что с ним? — спросила я у Саэры тихо.

— Он оторвал от своего рода кусок права, который держал слишком долго, — ответила она так же тихо. — Это больно.

— Он будет жить? — испуганно спросила я. Откровенно говоря, вид у Вирена был ужасный.

— Если перестанет говорить красивые глупости и поест. — успокоила она меня.

— Значит, шансы средние.

Вирен поднял взгляд.

— Я всё слышу. — голос у него был слабым.

— Отлично, — сказала я. — Ешь.

— Ты приказываешь?

— Забочусь.

Саэра села во главе стола и посмотрела на нас всех по очереди: на Орису, которая наконец позволила себе опуститься на стул, на Мелиссу, всё ещё сердитую, но уже кормящую Селесту взглядом, на Селесту, которая явно собиралась выжить из принципа и благодаря пирогам, на Вирена, который держался за чашку так, будто она была последним приличным предметом в его разрушившейся системе координат, на Эйдана, чья рука под столом нашла мою и осталась там без всяких объяснений. Потом на меня.

— Первый ответ дан, — сказала она.

Я перестала жевать.

— В каком смысле первый?

Селеста тоже замерла, но с пирогом во рту.

— Простите, — сказала она невнятно. — А сколько их планируется? Я ранена и эмоционально привязалась к супу.

— Соларин отступили от внешних дверей, — сказала Саэра. — Но они не отказались от крыльев.

— Конечно, — вздохнула я. — Было бы слишком приятно.

— Теперь они знают, что Порог и Огонь стоят рядом.

Эйдан сжал мою руку, Вирен как-то печально опустил взгляд.

— И что это значит простыми словами? — спросила я, уже заранее не доверяя ответу.

Саэра улыбнулась.

— Они перестанут просить дверь.

— А начнут?

Где-то далеко, очень далеко, за Лесом, за Домом, за всеми зелёными стенами, прозвучал ответ. Это был рёв, не человеческий. Суп в ложке Селесты дрогнул.

— О, — сказала она. — Ужин с продолжением.

Саэра посмотрела на меня.

— Теперь они попробуют вернуть не тебя, Лада Грей.

— А что?

— То, что потеряли.

За окнами Дома Корней медовый закат на мгновение стал огненно-белым. Эйдан медленно поднялся. Вирен тоже попытался, но ноги явно не держали его и он упал в кресло снова. И больше всего мне не понравилось то, что они оба одновременно посмотрели не на двери, не на Саэру и даже не на меня, а на свои руки, будто почувствовали… зов? Не мой и не какого-либо из Домов. Осознание пришло само, резко, болезненно и неожиданно, едва я взглянула в глаза Эйдана, золото в которых сейчас плескалось расплавленной лавой. Это был зов к небу.

— Нет, — простонала я.

Селеста отложила ложку.

— Мне кажется, это было “нет” очень большого размера.

Вирен посмотрел на меня.

— Лада…

— Нет, — повторила я. — Мы только сели ужинать.

Эйдан улыбнулся так опасно, что у меня внутри всё сжалось и, к сожалению, немного восхитилось.

— Тогда поедим быстро. — сказал он и заговорщицки подмигнул мне.

Саэра рассмеялась, а за окнами снова взревело небо.

Глава 15. Дракон, который ответил небу

Где-то в мире наверняка существовали женщины, которых успокаивает, когда мужчина с расплавленным золотом в глазах, крылатой тенью за спиной и выражением лица “сейчас я сделаю что-то опасное, но буду выглядеть при этом безупречно” предлагает просто быстро поесть перед тем, как небо снова начнёт рычать. Я к этим женщинам не относилась.

— Нет, — сказала я ещё раз, на всякий случай, потому что мало ли, вдруг у большого “нет” есть накопительный эффект. — Эйдан, даже не думай.

Я поняла это не потому, что внезапно стала специалистом по драконьим намерениям, хотя, кажется, жизнь уверенно толкала меня именно в эту профессию. Просто золото в глазах Эйдана уже двигалось, тень за спиной становилась шире, воздух рядом с ним нагрелся, а сам он ел с таким спокойным видом, будто уже принял решение и теперь пытался выглядеть так, будто ни при чём.

— Я ем, — сказал он и совершенно невозмутимо взял кусок хлеба.

— Ты не ешь. Ты планируешь.

— Одно другому не мешает. — отозвался дракон, продолжая нагло жевать.

— Мешает, если план включает в себя стать драконом посреди ужина!

Селеста, уже успевшая придвинуть к себе тарелку с пирогами так, будто в любой момент собиралась защищать её телом, медленно подняла голову.

— Простите, — сказала она, и в её голосе прозвучало то самое счастье человека, которому жизнь только что подарила новый повод не сидеть спокойно. — А вариант “стать драконом посреди ужина” у нас действительно на столе? Рядом с супом?

— Нет, — отрезала я.

— Да, — сказал Саэра.

— Возможно, — добавил Вирен, который выглядел, будто ему вообще нельзя было участвовать в разговоре, потому что его лицо всё ещё было слишком белым, руки дрожали, а глаза упрямо смотрели туда, за окна, где небо ревело так, будто вспоминало всех, кто когда-то умел летать.

— Я ненавижу демократию в моменты, когда все голосуют против моего спокойствия, — сообщила я.

Эйдан положил хлеб на тарелку. Не съел. Конечно не съел. Я знала.

— Ты сам говорил, что рядом со мной нельзя становиться драконом, — напомнила я и, кажется, сказала это слишком быстро, потому что слова едва не запутались друг за друга. — Ты сам, не я придумала.

— Я говорил, что это опасно, — ответил Эйдан.

— Отлично! Значит, ты помнишь! — обрадовалась я.

За окнами снова ударил рёв. На этот раз от него дрогнул не только суп в ложке Селесты, но и весь стол. Тарелки стукнулись друг о друга, зелёные прожилки в полу вспыхнули, а Вирен резко согнулся, вцепившись пальцами в край стола так крепко, что костяшки побелели.

— Вирен! — я шагнула к нему раньше, чем успела подумать.

Эйдан тоже двинулся, но остановился. Потом Вирен застонал сквозь зубы, и оценивать ситуацию стало некогда. Бело-золотой свет пробежал по его рукам, поднялся под рукава, тонкими нитями скользнул к горлу, и за его спиной на миг дрогнула тень крыльев — слабая, рваная, прозрачная, такая жалкая и такая злая одновременно, что у меня внутри всё сжалось.

— Они тянут его, — настороженно сказала Саэра.

— Куда? К небу? — ошеломлённо выдохнула я. — Он даже не дракон!

— Не тело, Лада, — ответила она уже проще, чем раньше, но от этой простоты легче не стало. — То, что осталось в его крови от крыльев.

Я посмотрела на Вирена и совершенно не поняла, как можно тянуть к небу человека, который не умеет летать, не обращается в дракона и вообще сейчас выглядел так, будто его главная цель — не упасть лицом в суп.

— У меня нет крыльев, — выдохнул он, будто услышал мои мысли.

— Зато у твоего рода есть память о них, — напомнила Саэра.

Вирен поморщился. Бело-золотой свет снова пробежал по его рукам, поднялся под рукава, скользнул к горлу, и за его спиной на секунду дрогнула та самая рваная тень, не крылья, а больная попытка вспомнить, как они должны выглядеть.

— Они хотят не утащить его в небо, — сказал Эйдан, поднимаясь.

Медленно, кстати. И это было хуже, чем если бы он вскочил, хлопнул крыльями, которых пока ещё не было, и заявил что-нибудь героически ужасное. Нет, он поднялся спокойно, слишком спокойно, а золото в его глазах уже не просто светилось, а двигалось, как расплавленный металл под тонкой чёрной коркой.

— А что? — спросила я, хотя ответ мне уже заранее не нравился.

— Заставить его ответить, — сказал Эйдан, глядя не на Саэру, не на Вирена и даже не на меня, а туда, где за окнами ревело небо. — Если огненная линия Соларин откликнется на зов, они смогут открыть себе дорогу. Через него.

— Через меня они ничего не откроют, — выдохнул Вирен, хотя держался он примерно как человек, который уже висит на краю пропасти и из вежливости сообщает, что просто любуется видом.

— Тогда удержим его! — воскликнула я.

Я всё ещё не понимала половины слов про огненную линию и её ответ, но совершенно точно видела, что Вирену плохо, а если его нужно удержать, то я готова была удерживать хоть его, хоть стол, хоть весь Дом Корней, если кто-нибудь объяснит, за что хвататься.

— Удержим, — сказал Эйдан.

— Прекрасно. Мне нравится этот план. Сидим, держим Вирена, едим суп, никто не превращается в огромное крылатое бедствие, — сказала я и сама услышала, что голос звучит слишком бодро, хотя внутри уже начиналась паника.

Селеста подняла ложку.

— Я официально поддерживаю часть про суп.

— Но сначала им нужно показать, что здесь есть огонь сильнее их зова, — договорил Эйдан.

Я очень медленно повернулась к нему.

— Нет, Эйдан! — воскликнула я, и в комнате все замерли, даже Селеста, что уже можно было считать редким явлением. — Ты сам говорил, что рядом со мной нельзя становиться драконом. Сам! Не я придумала! Ты говорил, что если Соларин увидят Порог и настоящий Огонь рядом, они смогут назвать это своим доказательством!

— Смогут, — сказал Эйдан. — Но они уже видели.

— Прекрасно! Очень зрелый план! Дать бело-золотым фанатикам именно то, что они хотят увидеть, только крупнее, с крыльями и, скорее всего, в прекрасном освещении!

— Если я не отвечу, они будут тянуть Вирена, пока он не сломается, — сказал Эйдан уже жёстче. — Если отвечу я, они получат не его слабый отклик, а мой огонь. И мой отказ.

Я открыла рот. Закрыла. Потому что это прозвучало слишком логично, а я ненавидела логичные причины для опасных глупостей.

— А если они решат, что твой огонь теперь тоже можно взять? — спросила я тише.

— Мой огонь принадлежит мне, его невозможно взять, Лада, — снисходительная улыбка промелькнувшая на губах дракона бесила. И я уже собиралась озвучить своё бешенство и мнение о смелых драконах, которые хотят лететь к ревущему небу, но заговорил Вирен:

— Лада, — сказал он с трудом. — Он прав.

— Ещё один, — я развернулась к нему. — Ты вообще сейчас должен молча сидеть, выглядеть ужасно и есть то, что тебе положат.

— Я могу делать это и быть правым.

Я возмущённо вдохнула. Эйдан неожиданно подошёл ко мне и обхватил моё лицо в ладонями. Посреди комнаты Дома Корней, под рычащим небом, рядом с Виреном, который едва держался на стуле, Селестой с перевязанной ладонью, Мелиссой, готовой ругать всех по очереди, Орисой, бледной и собранной, и Саэрой, которая, по-моему, совершенно бесстыдно ждала, чем всё закончится. Тёплые пальцы, горячее дыхание, золото в глазах, где уже расправлялось что-то огромное.

— Я не уйду от тебя, — произнёс он тихо.

— Ты не можешь этого обещать, — глядя на него, как завороженная, сказала я.

— Могу. — уверенно сказал он, — Я не отвечу им. Я отвечу тебе.

У меня пропали все слова. Абсолютно все. Даже те, которыми можно было ругаться, угрожать двери, требовать ужин, обвинять небо в хамстве и Селесту в плохом влиянии. Остался только вдох, который я сделала слишком поздно.

— Что это значит? — спросила я наконец.

— Если я стану драконом рядом с тобой, они решат, что Порог и Огонь снова соединились, — сказал он. — Так пусть ошибутся в главном.

— В чём?

— Огонь не вернулся к Порогу по их праву. Я стою рядом с тобой, потому что сам выбрал. И потому что ты выбрала меня.

Селеста издала тихий звук. Очень подозрительный.

— Это было красиво, — простонала она.

Вирен поднял голову, хотя это явно стоило ему усилий. Эйдан коснулся лбом моего лба, на одну короткую секунду.

— Доверься мне, — попросил он.

— Я доверяю. Я доверяю тебе, но одновременно считаю, что ты собираешься сделать глупость огромного размера.

— Драконьего размера. — подтвердил мои опасения он и улыбнулся. Вот совершенно не вовремя. Так, что у меня внутри всё расплавилось.

— Ненавижу, когда ты такой красивый в опасный момент. — прошептала я.

— Запомню.

Он отпустил меня и отступил на шаг, потом ещё на один. Комната Дома Корней вдруг стала тесной. Стены стояли на месте, стол тоже, Селеста всё ещё удерживала пирог как последний бастион здравого смысла, но Эйдан перестал помещаться в человеческой форме ещё до того, как хоть что-то изменилось. Воздух густел вокруг него, тень за спиной становилась шире, огонь поднимался тёмно-золотыми прожилками по полу, двери дрожали, но не от страха, а от узнавания.

— Дом, — сказала Саэра.

И Дом Корней открыл крышу. Иначе я это назвать не могла. Над нами больше не было потолка. Были ветви, переплетённые так высоко, что казались чёрными прожилками на медовом небе, были распахнутые двери, стоящие прямо в воздухе, был бело-золотой свет Соларин за краем Леса и огромная пустота, в которую веками смотрели те, кто потерял крылья. Эйдан поднял голову.

Огонь вспыхнул. На месте Эйдана расправилось что-то огромное, чёрно-золотое, живое, невозможное. Крылья раскрылись над Домом Корней, закрывая нас от белого света, когти упёрлись в зелёные корни, чешуя блеснула тёмным металлом, и весь Дом, весь Лес, все двери, которые ещё секунду назад дрожали от чужого зова, замерли перед ним.

Дракон. Настоящий. Не тень за спиной, не угроза в человеческих глазах, не “я же не стал драконом”, сказанное нагло и неубедительно. Эйдан. Я стояла и смотрела на него, как полная идиотка. С открытым ртом, кажется. С мокрыми глазами, возможно. С сердцем, которое должно было испугаться, а вместо этого решило, что если уж погибать от потрясения, то хотя бы красиво.

— О, — сказала Селеста очень тихо. — Я забираю все свои претензии к ужину с продолжением.

— Селеста, сядь, — прошептала Мелисса.

Вирен выдохнул и этот выдох был болезненным. Не завистливым даже и не злым. Скорее отчаянным, так вздыхают, когда видят то, что могло бы быть твоим по крови, по сказкам, по детским ночам, по всем рассказам о потерянном небе, но никогда не было. Мне стало жалко его так резко, что я разозлилась на Соларин и и их небо! На то, что боль одного рода превратили в повод ломать детей, мужчин, женщин, чужие двери, собственных мальчиков и мою нормальную способность ужинать.

Дракон опустил голову. Горячее дыхание коснулось моей косы, но волосы, слава всем богам, не загорелись. Я подняла руку, не думая, и положила ладонь ему на морду, там, где чешуя была тёплой и гладкой, как тёмный металл, нагретый солнцем. Он прикрыл глаза и это добило меня окончательно. Огромный, чёрно-золотой, опасный, настоящий дракон стоял под раскрытым небом Дома Корней и закрывал нас крыльями, а я гладила его по морде, как будто мы оба были нормальными людьми в нормальном доме с нормальным ужином.

— Я всё ещё злюсь, — сказала я ему. Дракон глухо выдохнул. — Не смей звучать довольным.

Он выдохнул ещё раз. Селеста где-то за моей спиной шепнула:

— Кажется, дракон смеётся.

— Кажется, я сейчас буду ругаться, — сказала я.

— На дракона?

— На всех.

За раскрытым небом бело-золотой свет взвился так жадно, что даже Дом Корней стал тише.

— Порог и Огонь, — донёсся голос Элиана, и в нём больше не было прежнего холода, но и радости там не было. Скорее жадность.

Такая жадность, от которой меня передёрнуло сильнее, чем от любого крика, потому что Элиан смотрел не на Эйдана и даже не на меня, а на саму возможность, которую только что увидел.

— Значит, это возможно, — сказал он. — Даже теперь.

Я вышла вперёд, прямо под крыло Эйдана, и дракон мгновенно опустил его ниже, закрывая меня от белого света.

— Нет! — крикнула я в ревущее небо. — Не “возможно”. Не “восстановлено”. Не “ваше”. Вы опять пытаетесь назвать чужой выбор своим возвращением.

Бело-золотой свет дрогнул.

— Огонь ответил, — сказал Элиан.

— Он ответил не вам.

— Огонь рядом с Порогом.

— Не ваш Огонь, — сказала я. — И не ваш Порог.

В голосе Элиана наконец прорезалась злость.

— Всё, что возвращает небо, принадлежит тем, у кого его отняли.

— Нет, — возразила я. — Вот именно это у вас и сломано. Вы видите крылья — и сразу называете их долгом. Видите выбор — и называете его правом. Видите живого дракона — и уже решаете, как вписать его в свой старый план.

Эйдан над моей головой глухо зарычал.

— Осторожнее, Элиан, — сказал Вирен хрипло. — Это не тот огонь, который можно поставить рядом по договору.

— Тогда его можно сломать, — ответил Элиан.

— Я рядом с Эйданом, — сказала я. — И если вы не видите разницы, это ваша проблема с глазами, а не моё основание для нового договора.

— Проблема с глазами, — восторженно прошептала Селеста. — Записываю.

— Ты ничем не владеешь, девочка, — голос Элиана стал жёстче. — Даже смыслом того, что открылось рядом с тобой.

— Ошибаетесь. Смыслами я сегодня как раз владею лучше всех, потому что вы всё время пытаетесь их украсть.

Небо взревело и тут я вспомнила, что Соларин не просто смотрят. Они тянут. Белый свет обвился не вокруг меня, а вокруг раскрытых крыльев Эйдана, тонкими нитями цепляясь за воздух, за огонь, за само слово “крыло”, словно пытался не отобрать, нет, сначала примерить, попробовать, вспомнить. Дракон рыкнул, и от этого звука у меня под ногами задрожали корни.

— Эйдан!

Он не ответил. Конечно, как он ответит, он дракон. Но голова его чуть повернулась ко мне, и в золотых глазах было достаточно человеческого, чтобы я поняла: слышит.

— Они тянут его! — крикнула я.

— Не его, — отозвался Вирен, пытаясь подняться и тут же хватаясь за стол, потому что ноги явно считали героизм преждевременным. — Его крылья. То, что они узнают.

Саэра посмотрела на меня с интересом.

— Что ты хочешь сделать?

— Понятия не имею! — честно ответила я.

Эйдан расправил крылья шире. Белый свет натянулся. Вирен пошатнулся, но всё-таки поднялся. Мелисса попыталась его удержать, он осторожно убрал её руку.

— Я должен, — сказал он.

— Если ещё один мужчина в этой комнате скажет “я должен”, я начну бросаться тарелками! — предупредила я.

— Я не должен тебе, — Вирен посмотрел на меня, бледный, упрямый и до злости красивый в своей почти разрушенной выдержке. — Я должен себе перестать быть их дверью.

И, как назло, это прозвучало хорошо. Очень хорошо. Даже Эйдан-дракон повернул голову.

— Не смотри так, — сказала я ему. — Он сказал разумную вещь, это бывает.

Дракон глухо фыркнул, и от этого на столе дрогнули ложки.

— Он фыркнул на меня? — спросил Вирен.

— Прими как форму общения. Он сейчас большой.

— Я заметил.

— Не спорьте с драконом, — посоветовала Ориса, хотя по лицу было видно, что эту фразу ей самой приходится осмысливать в реальном времени.

Вирен подошёл к краю зелёного света. Бело-золотые нити тут же потянулись к нему, и за его спиной снова дрогнула рваная, почти прозрачная тень. Эйдан зарычал.

— Нет, — сказал Вирен ему. — Не закрывай.

Я моргнула.

— Простите?

— Если он закроет меня, они снова смогут сказать, что настоящий огонь оттеснил слабую линию, — Вирен говорил быстро, но на этот раз без пауз, и от этого становилось понятно: сил у него почти не осталось, а времени совсем мало. — Мне нужно ответить самому.

Он посмотрел на меня. И вот здесь, под крылом Эйдана, рядом с Домом Корней, перед ревущим небом, я впервые увидела в нём не того, кто тянется ко мне, не назначенного жениха, не проблему с красивым лицом, не человека, которому я не могла желать боли так легко, как раньше. Я увидела того мальчика, который когда-то сказал “нет” и не смог сделать это достаточно громко, потому что был один. Теперь он был не один и мне вдруг стало важно, чтобы он это понял.

— Я рядом, — тихо сказала я.

Вирен замер.

— Что?

— Ты отвечаешь сам. Но не один.

Эйдан-дракон медленно опустил голову к нам обоим. Очень медленно. Так, чтобы даже Вирен не смог решить, что его сейчас собираются случайно съесть из ревности.

— Видишь? — сказала я Вирену. — Он тоже согласен.

Дракон глухо выдохнул.

— Или хочет тебя укусить, — добавила Селеста. — Но в целом поддерживает.

— Спасибо, — сказал Вирен.

— Не мне. Это Лада приручила невозможное.

— Я не приручала! — возмутилась я.

Эйдан-дракон посмотрел на меня так выразительно, что я вдруг поняла: вот это он тоже запомнит.

— И ты не запоминай!

Селеста восхищённо вздохнула.

— Она ругается с драконом за право не считаться его дрессировщицей! День прекрасен!

Белый свет ударил снова. На этот раз не ласково. Нити рванулись к Эйдану, к Вирену, к раскрытому небу, к самой возможности крыльев, и Дом Корней застонал корнями. Я почувствовала, как под ногами дрожит зелёный пол, как двери держатся, как Саэра резко поднимает руку, как Ориса что-то говорит Мелиссе, как Селеста пытается встать и получает от Мелиссы такой взгляд, что снова садится без спора.

— Сейчас! — крикнула Саэра.

Я не спросила, что именно сейчас. Плохая привычка начинает уходить, когда на неё уже нет времени. Я подняла обе руки, одну положила на горячую чешую Эйдана, вторую — на плечо Вирена. Вирен вздрогнул. Дракон замер. Белый свет вспыхнул так ярко, что я почти ослепла.

— Нет! — так громко, как только могла, крикнула я.

Смешное слово, короткое. После всех наших разговоров, проверок, дверей, договоров, родов, прав и неба — всего лишь “нет”. Но Дом Корней услышал. И Эйдан услышал, и Вирен. И, кажется, даже бело-золотые фанатики по ту сторону на секунду вынуждены были прислушаться.

Вирен вдруг выпрямился, белые нити на его руках вспыхнули.

— Я отказываюсь быть вашей дорогой к небу, — сказал он.

Эйдан поднял голову и заревел. Вот это уже было не похоже ни на что. Рёв дракона прошёл сквозь Дом Корней, сквозь Лес, сквозь бело-золотой свет, сквозь меня, но не разрушил. Наоборот, будто поставил всё на место: крылья — там, где выбрали расправиться, дверь — там, где её спросили, я — на своих ногах, Вирен — рядом, но не на поводке, Дом — вокруг нас, и Соларин — по ту сторону.

Белые нити лопнули. Сразу, очень резко, одна за другой, как струны, которые слишком долго натягивали чужими руками. Где-то за раскрытым потолком Элиан закричал от ярости.

— Это не конец! — донеслось до нас.

— Да мы поняли! — крикнула Селеста. — Вы очень повторяетесь!

Эйдан расправил крылья ещё шире и выдохнул огромную струю огня прямо в небо. Тёмно-золотое пламя ушло в медовый закат и встретило белый свет Соларин там, где он пытался снова собраться. На секунду небо стало двойным: белым и чёрно-золотым, чужим и нашим, потерянным и выбранным.

Потом белый свет отступил и Дом Корней закрыл крышу. Сначала Эйдан ещё стоял драконом в центре комнаты, с крыльями, которые уже не помещались под ветвями, с когтями на зелёных корнях, с золотыми глазами, направленными туда, где Соларин исчезли, и мне вдруг стало совершенно ясно, что теперь они не забудут его. До этого они видели Эйдана как препятствие. Теперь увидели как ответ и захотят использовать его в своих целях. Эта мысль была настолько неприятной, что я тут же решила её отложить. Ненадолго, минут на десять, или до супа.

— Всё? — осторожно спросила Селеста. — Можно продолжить ужин или сейчас ещё что-то будет?

Дракон повернул к ней голову. Селеста замерла.

— Я с уважением, — быстро сказала она. — Огромным. Размером примерно с тебя.

Дракон фыркнул. Селеста довольно кивнула.

— Контакт установлен.

— Эйдан, — позвала я.

Он посмотрел на меня, потом опустил голову ниже, коснулся носом моей ладони, будто проверяя, цела ли я, потом посмотрел на Вирена, потом на двери, потом снова на меня. В золотых глазах всё ещё был он. Мой Эйдан, мрачный дракон, но человеческой формы не было и я поняла, что если сейчас кто-то скажет “он не может вернуться”, я лично укушу не дверь, а весь Дом Корней целиком.

— Саэра… — насторожилась я.

— Он вернётся. — уверенно ответила она.

— Когда?

— Когда перестанет держать небо зубами.

Я медленно повернулась к ней.

— Это образно?

Саэра посмотрела на дракона.

— Не совсем.

Ориса, которая до этого молчала, вдруг подошла ближе к Саэре.

— Что теперь?

Саэра смотрела на закрывшееся небо.

— Теперь Соларин знают, что вернуть крылья через Ладу не получится, — ответила она.

Я удовлетворённо кивнула. Это был очень и очень положительный момент, и я уже почти позволила себе почувствовать что-то вроде облегчения.

— И знают, что рядом с ней есть крылья, которые можно попытаться сделать ключом.

Облегчение тут же передумало и ушло.

— Плохо, — сказала я.

— Очень, — согласилась Саэра.

— В каком смысле “сделать ключом”? — спросила я, потому что формулировка мне категорически не понравилась. — Они же не могут просто забрать у Эйдана крылья и подарить их, к примеру, Вирену?

Эйдан посмотрел на меня так, будто сама мысль о ком-то, кто попытается забрать у него крылья, была не опасной, а оскорбительно глупой. Вирен поперхнулся и закашлялся.

— Они не смогут отнять у дракона крылья как вещь, Ладалия, — сказала Саэра. — Но они могут попытаться повторить то, что только что увидели. Порог рядом, настоящий Огонь рядом, крылья раскрыты, небо отвечает. Для них это уже не чудо, а схема.

— Схема? — переспросила я, потому что слово мне очень не понравилось.

— Если они смогут заставить Эйдана раскрыть крылья рядом с тобой не по его воле, а по их зову, — продолжила Саэра, — они попробуют сделать его драконью форму проходом. Не забрать крылья себе в руки, не пришить их Вирену и не сложить в красивую коробку, а заставить эти крылья открыть дорогу туда, куда они сами больше не могут подняться.

Вирен тихо выдохнул.

— К небу.

— К тому, что они называют небом, — поправила Саэра.

Мне стало холодно, хотя Эйдан стоял рядом и, кажется, всё ещё был горячее любого разумного существа в радиусе пары миль.

— То есть они не могут забрать его крылья, — медленно проговорила я. — Но могут попытаться сделать так, чтобы его крылья сработали вместо двери?

— Именно.

— Прекрасно, — выдохнула я. — Просто прекрасно. Мне уже почти нравилась часть, где они ушли.

Дракон издал такой звук, что у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Эйдан, — сказала я строго. — Даже не начинай делать вид, будто ты сейчас полетишь за ними сам.

Он посмотрел на меня слишком внимательно.

— Нет, — сказала я. — Я знаю это лицо. Точнее, морду. Я запрещаю.

Селеста захлебнулась смешком.

— Она запрещает дракону. Прямо дракону. У меня лучший день в жизни!

Эйдан наклонил голову. Я упёрла руки в бока.

— Не смотри на меня так. Ты сам сказал, что отвечаешь мне, а не им. Вот и отвечай. Здесь. Рядом. Желательно в человеческом виде и за ужином.

Дракон смотрел ещё пару секунд, потом лениво прикрыл глаза. Огонь под его чешуёй стал мягче, крылья медленно сложились, тень уменьшилась, и воздух вокруг него снова начал сгущаться, заворачиваться, прятать огромное в человеческое. Это было не менее красиво, чем обращение, что, конечно, было совершенно нечестно. Через несколько вдохов передо мной стоял Эйдан. Без плаща, с растрёпанными волосами и золотом в глазах.

Я посмотрела на него, он посмотрел на меня, Селеста медленно прикрыла глаза здоровой рукой.

— Если сейчас будет ещё один поцелуй, предупредите, я хочу смотреть правильно.

— Селеста! — в очередной раз воскликнула Мелисса.

— Я ранена!

Я шагнула к Эйдану и ударила его кулаком в грудь. Не сильно, ну, наверное. У меня всё равно рука заболела больше, чем у него грудь.

— Больше так не делай без предупреждения, — сказала я.

— Я предупреждал.

— Ты сказал “доверься мне”. Это не предупреждение, это эмоциональный шантаж! Нужно сначала предупреждать, потом превращаться в огромную легенду с крыльями!

Он улыбнулся. Устало и совершенно невозможно.

— Хорошо. — мягко согласился он.

Я хотела сказать ещё что-нибудь сердитое, но он вдруг обнял меня, и вся моя сердитость позорно растаяла где-то между его руками и моим носом, уткнувшимся в его грудь. От него пахло дымом, горячим металлом и ветром, которого в комнате не было.

— Ты в порядке? — спросила я уже тише.

— Да.

— Не ври.

— Почти в порядке.

— Вот это уже ближе к правде.

Он поцеловал меня в висок и я решила, что пока не буду убивать его за самовольное драконье великолепие. Потом, возможно, но не сейчас. Вирен кашлянул.

— Простите, что вмешиваюсь в очень трогательный момент, но если я сейчас упаду со стула, это будет менее красиво, чем у Эйдана.

— Ешь. — велела ему.

— Снова приказ?

— Забота. — отрезала я.

— Ты удержал свою линию. — Эйдан перевёл взгляд на Вирена и в его тоне слышалось почти уважение, или похвала.

Вирен замер, а затем медленно кивнул.

— Ты удержал небо. — ответил он с достоинством.

Селеста прижала ладонь к сердцу.

— Я не выдержу. Они говорят друг другу уважительные вещи. Мелисса, проверь, может, у меня жар?

— У тебя характер, — устало ответила Мелисса.

Саэра села во главе стола и наконец взяла ложку.

— Ешьте, — сказала она. — Следующий рёв будет ближе.

Мы сели. На этот раз действительно сели, хотя Эйдан всё ещё держал мою руку под столом, Вирен ел медленно и выглядел так, будто суп победил его гордость, Селеста требовала добавки “исключительно в лечебных целях”, а Мелисса ругалась уже почти ласково.

За окнами небо молчало. Пока. Но меня радовало уже то, что Эйдан был рядом, в человеческом виде, живой, с крыльями, которые теперь видели все. И если Соларин решили, что могут забрать у него небо, им придётся сначала объяснить это мне. А я сегодня уже очень хорошо тренировалась задавать неудобные вопросы. Я погладила руку Эйдана под столом, дракон повернулся ко мне и ласково поцеловал в макушку. Вирен посмотрел на нас, потом опустил взгляд в свою чашку.

— Я, кажется, всё-таки рад, что не стал твоим огнём. — выдохнул он и устало улыбнулся.

Селеста, конечно, не выдержала.

— Вот теперь мне точно нужен десерт.

И Дом Корней, как ни странно, дал десерт. На этом я окончательно решила, что всё-таки не буду его кусать. Сегодня.

Глава 16. Крылья, которые нельзя обещать

Десерт в Доме Корней оказался подозрительно прекрасным. Я сначала даже не хотела его есть из принципа, потому что, на мой взгляд, после всего, что этот Дом успел устроить за один вечер, принимать от него сладкое было примерно как брать у врага цветы после покушения: красиво, ароматно, но внутренне ты всё равно ищешь, где спрятан нож. Потом я посмотрела на тарелку, на мягкие золотистые пирожные с ягодами, на тонкие листочки мяты, которые, кажется, сами легли сверху с неприличной уверенностью в собственной уместности, и решила, что некоторые принципы могут подождать, особенно если Соларин всё равно наверняка уже придумывают, как превратить крылья моего дракона в ключ к своему небу.

Моего дракона. Эта мысль пришла спокойно, почти буднично, пока я держала ложку, и чуть не заставила меня подавиться воздухом. Эйдан сидел рядом, в человеческом облике, с золотом в глазах, которое уже не кипело, как во время обращения, но всё равно оставалось слишком& Его рука лежала под столом поверх моей, тёплая, тяжёлая, живая, и я периодически сжимала его пальцы, просто чтобы убедиться, что он действительно здесь, а не где-то под закрывшимся небом, всё ещё держит его зубами, как очень большая и очень упрямая проблема.

— Ты опять проверяешь, не исчез ли я? — тихо спросил Эйдан, не глядя на меня, но большим пальцем всё равно провёл по моей ладони.

— Нет, — ответила я слишком быстро. — Я проверяю, не решил ли ты снова стать огромной легендой без предварительного уведомления.

— Я сижу.

— Ты можешь сидеть и планировать.

— Одно другому не мешает.

Я медленно повернула голову. Он улыбнулся. Нагло, устало и как-то совсем обезоруживающе.

— Даже не начинай, — предупредила я.

— Уже начал.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла, потому что эта ужасная, самодовольная, драконья улыбка внезапно оказалась крепче моей готовности спорить. Он был рядом, держал мою руку, и, возможно, если человек после обращения в дракона, схватки с бело-золотым зовом и угрозы стать чужим ключом хочет немного невыносимо улыбаться, то у него действительно есть какое-то право. Небольшое и очень временное. До следующей глупости.

Селеста, которая сидела напротив и ела десерт, прищурилась.

— Вы так тихо шепчетесь, что мне приходится напрягаться, а я ранена, между прочим.

— Не напрягайся, — посоветовала Мелисса, даже не поднимая взгляда от новой повязки, которую всё-таки решила наложить поверх старой, потому что, видимо, доверяла Селестиному умению находить опасность меньше, чем Дом Корней доверял нашим шансам нормально поужинать.

— Но там явно что-то романтическое! — возмутилась Селеста.

— Там явно что-то личное. — напомнила мелисса.

— Личное и романтическое часто живут в одном доме, просто в разных комнатах.

— Селеста, — сказала Ориса таким тоном, будто слово “Селеста” уже давно стало полноценным предупреждением.

— Что? Я улучшаю атмосферу.

— Атмосфера только что пережила дракона в столовой, — заметила Мелисса. — Её лучше не трогать.

— Наоборот, теперь она многое выдержит.

Вирен сидел рядом с Селестой, и наказание это, как я уже успела заметить, работало в обе стороны. Он ел медленно, почти аккуратно, но слишком бледное лицо, чуть дрожащие пальцы и то, как он иногда смотрел на свою правую руку, выдавали его с головой. Там, под кожей, всё ещё то вспыхивал, то гас бело-золотой свет, слабый, уже не способный тянуть, но достаточно упрямый, чтобы напоминать: Соларин не ушли насовсем. Они просто отступили на расстояние, с которого удобнее придумать новую мерзость.

Саэра сидела во главе стола и пила чай. Спокойно. Это бесило. Не так, как бесили Соларин, конечно, у тех была отдельная категория, но всё равно бесило. Есть люди, которые спокойны, потому что ничего не понимают. Есть люди, которые спокойны, потому что слишком хорошо всё понимают. Саэра явно относилась ко вторым, и мне очень хотелось узнать, есть ли в Доме Корней отдельная дверь для тех, кто слишком много знает и мало предупреждает.

— Ты смотришь на меня как на следующую дверь, которую хочешь укусить, — сказала Саэра, не поднимая взгляда от чашки.

— Неправда, — ответила я.

Эйдан чуть сжал мою руку. Предатель.

— Ладалия, — Саэра всё-таки посмотрела на меня, и в её глазах было слишком много смеха для женщины, которая только что сообщила, что крылья моего дракона могут попытаться сделать ключом. — Если хочешь спросить, спрашивай.

— Хочу, — сказала я и отложила ложку, потому что десерт с тревогой сочетался плохо, хотя всё равно был вкусным, мерзавец. — Вы сказали, что Соларин теперь попробуют повторить то, что увидели. Порог рядом, настоящий Огонь рядом, крылья раскрыты, небо отвечает. Прекрасно. Звучит так, будто мы случайно устроили им обучающий урок.

— Не случайно, — ответила Саэра.

Я моргнула.

— Простите?

Эйдан тоже повернул голову к ней. В комнате стало тише, чем если бы кто-то снова постучал снаружи.

— Не случайно, — повторила Саэра и поставила чашку на стол. — Они должны были увидеть.

Я очень медленно выдохнула.

— Сейчас я начну злиться.

— Ты уже начала. — отмахнулась она.

— Нет, это была подготовка. Сейчас будет основная часть.

— Лада, — тихо сказал Эйдан.

— Я знаю, — ответила я, не глядя на него. — Не сжигать Дом, в котором дают десерт. Но я ничего не обещала по поводу хозяйки.

Селеста осторожно подвинула свою тарелку дальше от меня.

— Я бы поддержала, но сначала хотелось бы услышать объяснение. Вдруг оно ужасное, но полезное.

— Оно будет полезным, — сказала Саэра.

— А ужасным? — спросила я.

— Это зависит от твоего вкуса.

— Мой вкус сегодня испорчен угрозами, драконьим великолепием и недостатком предупреждений.

Вирен вдруг тихо усмехнулся.

— Драконье великолепие, — протянул он. Эйдан посмотрел на него.

— Ты слишком хорошо себя чувствуешь после всего пережитого, — опасно прищурившись, сказал он.

— Я постараюсь выглядеть хуже. — парировал Вирен.

— Они снова разговаривают! Мелисса, ты видишь? Раньше это было угрозой драки, теперь почти обмен заботой. — Селеста сияла.

— Я вижу, что ты опять слишком оживилась, — сказала Мелисса.

— Потому что меня не пускают ни драться, ни вставать, ни смотреть романтику без комментариев. Мне нужно хоть что-то.

Саэра подняла ладонь, и разговоры стихли не сразу, но всё же стихли, потому что даже Селеста, как выяснилось, могла остановиться, если вокруг становилось достаточно тревожно.

— Соларин увидели Эйдана не потому, что Дом Корней ошибся, — сказала Саэра. — И не потому, что дракон потерял выдержку. — Саэра чуть улыбнулась.

— Они веками гонятся за тем, чего не могут назвать правильно. Небо. Крылья. Возвращение. Право. Они путают потерю с долгом мира перед ними, боль — с законом, память — с дорогой. Пока они верили, что путь лежит через тебя, Ладалия, они стучали в твои двери. Теперь они увидели, что путь через тебя закрыт.

— И решили стучать в двери Эйдана, — мрачно сказала я.

— Они несомненно решат попробовать. — подтвердила она. Саэра продолжила, — Чтобы остановить Соларин, мало закрывать двери. Закрытая дверь для них — вызов, запрет, повод искать обход. Им нужно было увидеть, что Порог и Огонь могут стоять рядом и не принадлежать им. Что настоящий дракон может раскрыть крылья рядом с тобой и не стать их ответом. Что их зов может быть сильным и всё равно остаться по ту сторону.

— То есть, — медленно сказала я, — Эйдан должен был стать драконом, чтобы они не просто услышали мой отказ, а увидели, что даже если Огонь рядом с Порогом, это всё равно не их схема?

— Именно. — кивнула она.

— И вы не могли сказать это заранее?!

— Ты бы согласилась?

— Нет! — воскликнула я.

— Поэтому нет.

Я уставилась на неё, а Эйдан вдруг тихо рассмеялся. Я резко повернулась к нему.

— Тебе весело?

— Нет. — с честным видом соврал он.

— Ты сейчас на тонком льду. — предупредила я.

— Я дракон. Лёд обычно беспокоится больше меня.

Я снова посмотрела на Саэру.

— Хорошо. Они увидели, что это не их схема. Почему тогда они всё равно могут использовать Эйдана?

— Потому что они не умеют признавать чужой выбор, — ответила она. — Они умеют искать слабое место в воле.

Эйдан выпрямился, Вирен опустил взгляд на свои руки.

— Воля, — повторила я.

— Если крылья дракона раскрылись рядом с тобой по его решению, это выбор. Если они найдут способ заставить его раскрыть крылья под их зов, это уже проход. Не потому, что крылья станут их собственностью, а потому, что момент будет назван иначе.

— Назван иначе? — переспросила я.

— В магии старых дверей имя действия важно не меньше самого действия, — сказала Ориса, и по тому, как Саэра посмотрела на неё, я поняла, что Ориса только что очень точно сформулировала то, что Саэра собиралась объяснять дольше и неприятнее. — Одно и то же движение может быть выбором, приказом, ответом или сдачей. Двери слышат разницу.

— Прекрасно, — сказала я. — Даже двери теперь придираются к интонации.

— Не к интонации, — поправила Ориса. — К праву.

Вирен поставил чашку.

— Соларин попытаются изменить смысл его обращения, — сказал он, и голос у него был слабым, но уже не таким ломким, как раньше. — Сейчас Эйдан стал драконом по своей воле и ответил тебе. Если они смогут заставить его сделать то же самое через боль, угрозу или ловушку, они скажут, что Огонь ответил их зову. А если рядом будешь ты, Лада…

— Порог, — закончила я.

Он кивнул.

— Тогда у них появится не право на тебя, а проход через вас обоих.

Мне стало так холодно, что я даже руку Эйдана сжала сильнее. Он сразу наклонился ближе.

— Они не заставят. — шепнул он мне на ухо.

— Не говори так уверенно.

— Лада, — сказал он мягко, и вот эта мягкость была гораздо страшнее его самоуверенности, потому что я слишком хорошо уже знала: если мне будет грозить опасность, он снова станет драконом, даже если я привяжу его к столу всеми скатертями Дома Корней. — Они могут придумать схему. Это не значит, что она сработает.

— А если сработает?

— Тогда я сломаю их схему. — очень уверенно ответил дракон.

— А если схема будет пытаться сломать тебя?

Он не ответил. Саэра вдруг поднялась.

— Повторится, — сказала она ни с того ни с сего.

Мы все посмотрели на неё.

— Что повторится? — спросила я.

— Зов.

За окнами было тихо. Слишком тихо, неестественно и пугающе. Дом Корней тоже это чувствовал: корни под полом стали плотнее, двери на стенах повернули ручки внутрь, словно запирались не от врага, а от собственного желания ответить. Эйдан встал. Я не успела даже возмутиться, потому что он не шагнул к окну, не стал опять смотреть в небо и не начал подозрительно красиво становиться огромным драконом. Он просто встал рядом со мной так, чтобы его плечо закрывало меня от дальней стены, где появились первые тонкие белые трещины света. Вирен тоже попытался подняться.

— Сидеть, — рявкнула я. — Ты недавно чуть не стал дорогой к небу, поэтому сегодня у тебя ограничение на героизм.

— Оно официальное? — уточнил мой несостоявшийся супруг.

— Я его только что ввела.

— Тогда я подчиняюсь временно.

— Отлично, мне достаточно. — согласилась я.

Селеста медленно подняла здоровую руку.

— А мне можно героизм?

— Нет, — сказали мы с Мелиссой одновременно.

Белая трещина на стене стала шире, но из неё не пришёл Элиан. Не было голоса, или света. На пол упала чешуйка. Одна, но очень внушительная. Бело-золотая, полупрозрачная, переливающаяся, как будто её выдернули не из крыла, а из воспоминания о крыле. Она коснулось зелёного пола и осталась лежать неподвижно. Саэра не двигалась. Ориса побледнела. Вирен поднялся всё-таки, несмотря на мой запрет, но даже я в этот раз не успела его остановить.

— Не трогай, — предупредил Эйдан.

Голос его стал низким. Драконьим. Чешуйка дрогнула и вдруг, будто подгоняемая неощутимым порывом ветра, немного подкатилась к Эйдану.

— Это что ещё такое? — спросила я, хотя ответ, как обычно, уже собирался мне не понравиться.

Вирен смотрел на неё так, будто видел не предмет, а приговор, написанный слишком знакомым почерком.

— Приглашение, — сказал он.

— Ненавижу приглашения от людей, которые не умеют проигрывать.

— Не людям, — тихо сказала Саэра.

Я повернулась к ней.

— А кому?

Чешуйка вспыхнула ослепительным золотом, и на стене за ним проступила дверь. Высокая, тонкая, почти прозрачная, с крылатым узором вместо ручки. За ней не было комнаты, Леса или сада. Только небо. Огромное, чужое, зовущее так тихо, что я почти не услышала, но Эйдан сжал кулаки, а Вирен резко побледнел снова.

— Им, — сказала Саэра.

— Эйдану и Вирену, — поняла я и почувствовала, как внутри поднимается очень спокойная, очень нехорошая злость.

— Да.

Дверь на стене раскрылась на тонкую щель, из неё ударил ветер. Пахнуло высотой, холодом, солнцем над облаками и чем-то таким прекрасным, что я впервые за всё время почти поняла, почему Соларин веками сходили с ума по небу. Понимание не делало их менее мерзкими. Эйдан сделал шаг вперёд, я схватила его за руку. Он посмотрел на меня.

— Я не собирался входить. — заверил меня он.

— Ты сделал шаг! — воскликнула я.

— Чтобы закрыть дверь.

— Двери у нас закрываются руками, словами, вопросами, иногда чаем. Не надо закрывать её собой.

Вирен вдруг тихо сказал:

— Гон и не сможет закрыть её.

Я повернулась.

— Почему?

— Потому что это не дверь в Дом. Это зов.

— Тогда тем более пусть идёт лесом! — возмутилась я.

— Лес здесь на нашей стороне, — заметила Селеста.

— Значит, пусть идёт за пределы Леса и там падает в кусты.

Дверь раскрылась чуть шире, и я услышала голоса. Много. Мужские, женские, детские, старые, шепчущие, зовущие, плачущие, поющие на языке, которого я не знала, но почему-то понимала одно: они звали не Эйдана по имени и не Вирена по имени. Они звали крылья. Любые. Свои, чужие, возможные, утраченные…

— Это ловушка, — озвучила я очевидное.

— Да, — ответил Эйдан.

Я прищурилась.

— Почему у меня ощущение, что знание о том, что есть подвох не означает, что ты не собираешься туда пойти?

Эйдан посмотрел на дверь. Вирен тоже. И я поняла страшное: не то, что они хотели туда пойти. Они не хотели. Они оба понимали, что это ловушка, оба были достаточно умны, чтобы не радоваться бело-золотому приглашению, и достаточно усталы, чтобы мечтать не о небе, а о супе, кресле и, возможно, десяти минутах без всяких происшествий, но дверь всё равно звала, и вызывала она не желание. Боль.

У Эйдана — драконью часть, которая слышит небо даже тогда, когда не хочет отвечать. У Вирена — пустоту там, где у его рода когда-то были крылья. А это гораздо хуже приказа. Приказу можно не подчиниться из злости. А вот противостоять боли почти невозможно.

— Саэра, — позвала я очень тихо. — Как это закрыть?

— Нельзя закрыть то, что они уже бросили внутрь. — она посмотрела на злосчастную чешуйку. — Потому что это не их сила.

— А чья? — не поняла я.

Вирен ответил вместо неё.

— Наша. Они бросили не зов Соларин, — сказал он, и голос его стал совсем глухим. — Они бросили память. То, что осталось от нас. От тех, кто когда-то летал.

— И что, теперь эта память будет лежать у нас на полу и звать всех к самоубийственному небу?

— Не всех, — сказала Саэра. — Только тех, кто может ответить.

Эйдан шагнул вперёд и я удержала его руку крепче.

— Я сказал, что не войду, — произнёс он.

— А я сказала, что не доверяю твоим словам!

Он чуть повернул голову.

— Я хочу уничтожить этот зов.

— Ты можешь? — удивилась я.

— Да. — уверенно отозвался он.

— Цена? — тут же спросила я, прекрасно понимая, что в этом мире у всего есть цена и часто она непосильная.

Он промолчал.

— Вот! — воскликнула я, ткнув пальцем ему в грудь. — Вот это выражение лица я тоже уже знаю. Это лицо “цена есть, но если я промолчу, Лада, может быть, не спросит второй раз”.

— Ты спросишь. — обречённо вздохнул дракон.

— Конечно спрошу!

Селеста подняла руку.

— Я тоже хочу знать цену. Исключительно чтобы заранее решить, куда падать в обморок.

— Ты не падаешь в обмороки, — напомнила Мелисса.

— Не обесценивай мой потенциал. — возмутилась Селеста.

Ориса подошла ближе к двери, остановилась на безопасном расстоянии и посмотрела на чешую так, будто она нарушила не только магические законы, но и её личные представления о порядке.

— Если уничтожить зов силой дракона, он может отозваться обратно, — сказала она. — Не в Соларин. В Эйдане.

— То есть? — спросила я.

— Он сожжёт это, — она указал на сияющую золотом частичку неизвестного дракона, — Но память о зове останется в нём. Глубже, чем сейчас.

Я почувствовала, как рука Эйдана под моими пальцами стала неподвижной. Дверь раскрылась ещё на палец, ветер стал сильнее. На этот раз от него дрогнули волосы у меня на висках, а Эйдан вдруг сжал мою руку так, что стало почти больно. Я не отдёрнула. Если ему сейчас нужно было держаться за меня, пусть держится. Я только сжала его пальцы в ответ и посмотрела на Вирена. Он стоял очень прямо, как человек, который держится не потому, что есть силы, а потому что если согнётся, то уже не встанет.

— А если не Эйдан? — спросила я.

Все посмотрели на меня.

— Что? — переспросил Вирен.

— Если это ваша память, — сказала я, чувствуя, что идея мне не нравится ещё до того, как я её договорила. — Не Соларин как старшего круга, а всего рода. Тех, кто летал, тех, кто потерял, тех, кто превратил боль в повод ломать других. Если Эйдан сожжёт — зов останется в нём. А если ты сожжёшь?

Вирен побледнел ещё сильнее. Саэра смотрела на меня уже без улыбки. Это, честно говоря, было тревожным знаком.

— Она права, — сказала Саэра.

Вирен закрыл глаза.

— Если я отвечу зову как Соларин, но откажусь не от Лады, не от договора, не от назначения, а от самого зова к крыльям, оно потеряет здесь основание.

— А ты? — спросила я.

Он усмехнулся. Слабо.

— А я, вероятно, потеряю последнюю надежду на то, что возможно когда-нибудь...

Я только сейчас поняла, что предложила: Вирену нужно отказаться не просто от роли в договоре. Он это уже сделал. Ему нужно отказаться от мечты, которую ему не дали выбрать, но всё равно вшили под кожу, в детские сказки, в родовые слова, в боль отца, в удар, в тот момент, когда мальчик без неба смотрел на чужие крылья и ненавидел способ, которым ему предлагали их вернуть.

— Что нужно делать? — пока я размышляла, спросил Вирен у Саэры.

— Взять чешую, — начала руководить она.

Вирен сделал шаг к чешуйке, та тут же повернулось к нему. Эйдан шагнул рядом.

— Нет, — остановил его Вирен. — Мне нужно самому.

Я медленно повернулась к Эйдану. Он даже не посмотрел на меня, но я почти физически почувствовала, как он напряжён и готов встать на защиту Вирена в любую секунду, что было довольно необычно.

Вирен наклонился и взял чешуйку голыми руками. В этот же миг дверь распахнулась. Небо за ней стало огромным. Не таким, как над Домом Корней, не медовым, не вечерним, а бездонным, высоким, почти белым от света, и в этой высоте я увидела тени. Десятки, сотни. Не людей, не драконов, крылатых существ, которые когда-то, возможно, действительно были прекрасны. Они летели так свободно, что на секунду я забыла, как дышать. Потом одно из них упало. Просто сорвалось вниз, и за ним потянулись другие, а небо, ещё секунду назад огромное и живое, стало пустеть. Крылья вспыхивали, ломались, исчезали, превращаясь в бело-золотой пепел. Селеста выругалась и на этот раз никто её не остановил. Вирен стоял перед дверью с чешуёй в руке. Его лицо исказила маска боли.

— Вот что они помнят, — сказал он.

— Не всё, — тихо ответила Саэра. — Только то, что им выгодно помнить.

Небо за дверью изменилось. Теперь там стояли просто люди, без крыльев. И кто-то первый сказал, что если небо отняли, его можно вернуть через дверь. Кто-то второй сказал, что дверь должна быть живой. Кто-то третий сказал, что если живой Порог не согласится, его нужно защитить от собственного незнания. Кто-то четвёртый назвал ребёнка возможностью. Вирен сжал чешуйку так, что она вспыхнула. Голосов становилось всё больше и больше. Они говорили о долге, о роде, о возвращении, о детях, которые должны вырасти полезными, о мальчиках, которые должны быть огнём и о девочках, которых нужно найти первыми. Я не выдержала и шагнула ближе.

— Вирен, — позвала я.

— Я слышу.

— Нас? — уточнила на всякий случай.

— Да. — он медленно, с трудом оторвав взгляд от происходящего за дверью, повернулся ко мне.

— Я рада. Пожалуйста, постарайся слышать меня лучше, чем их.

Вирен слабо улыбнулся.

— Я отказываюсь от неба, которое требует чужих дверей, — произнёс он. — И я готов отказаться даже от крыльев, которые можно вернуть только через чью-то жизнь.

За дверью что-то вспыхнуло так сильно, что белый свет стал резать глаза. Эйдан неожиданно положил руку Вирену на плечо. Вирен подозрительно взглянул на ладонь дракона, но ничего не сказал.

— Я отказываюсь быть вашей дорогой, вашим огнём, вашим ответом и вашим оправданием, — сказал он, уже громче. — Если у меня когда-нибудь будет небо, оно не будет стоять на чужом пороге.

Я почувствовала, как Дом Корней поднимается под ногами, как зелёный свет идёт по полу, по стенам, по столу, по нашим рукам. Я не знала, нужно ли мне что-то говорить, и впервые за долгое время не стала лезть со словами просто потому, что мне страшно. Вирен был в состоянии выразить свои мысли сам. Чешуйка на ладони Вирена испарилась, оставив после себя лишь белое облачко дыма, а дверь в небо схлопнулась так резко, что ветер ударил мне в лицо, а потом всё стихло так резко, что тишина, повисшая в комнате, глухо зазвенела в ушах.

— Кажется, я больше не хочу летать. — посмотрев на свою опустевшую ладонь, глубокомысленно признался Вирен.

И никто не нашёлся, что ему ответить, даже Селеста. Вирен пошатнулся, но Эйдан удержал его снова. На этот раз никто не стал шутить по этому поводу.

Я удивлённо рассматривала Вирена, он был всё ем же кого я знала, кто всегда чтил долг и пытался навязать эту мысль и мне, чья матушка постоянно рассказывала мне как сидеть, как стоять, говорить, или молчать и он всегда поддерживал её, а не меня. Но сейчас что-то неуловимое в нём изменилось. Вирен стоял с таким лицом, будто отказался не от семейной идеи, не от мерзкого бело-золотого пера, а от мальчика, который когда-то смотрел в небо и всё ещё надеялся, что там для него осталось место.

— Сядь, — попросила я тихо.

Он посмотрел на меня.

— Это приказ? — попытался пошутить он.

— Нет, — сказала я. — На этот раз просьба.

Эйдан помог ему дойти до кресла, и это уже не казалось чем-то странным. Кается, хрупкий мир, в котором мой дракон и мой несостоявшийся супруг пока что не били друг друга и даже не спорили, был достигнут в этой комнате Дома Корней.

Саэра взяла чайник и налила Вирену чай.

— Вот теперь второй ответ дан, — сказала она.

Я медленно повернулась к ней.

— Второй?

— Первый был твой. Второй — его.

— Сколько ответов ещё нужно? — насторожилась Селеста, — Просто чтобы я понимала, стоит ли мне доедать десерт или написать завещание на пирожные.

Саэра посмотрела на Эйдана и мне это очень не понравилось. Все поняли всё без слов.

— Третий ответ будет его, — припечатала Саэра.

Я вцепилась в руку Эйдана.

— Он уже отвечал! Он стал драконом, рыкнул, выдохнул огонь в небо и вообще устроил такое, что у меня до сих пор сердце дрожит!

— Он ответил Соларин, — сказала Саэра. — Но ещё не ответил себе.

Эйдан молчал и это было плохо, по его молчанию я поняла, что он как обычно знает больше чем говорит. Это бесило.

— Что это значит? — спросила я глядя не на Саэру, а на дракона.

За окнами Дома Корней небо снова стало медовым, спокойным и совершенно невинным, как будто минуту назад не пыталось украсть чью-то волю.

— Он должен решить, что его крылья значат рядом с тобой. Защиту, угрозу, ключ или дом. — ответила всё-таки Саэра, в то врем как наглый дракон вообще старался на меня не смотреть и усердно делал вид, что изучает лепнину на стене.

— И когда? — продолжила спрашивать я.

— Не сейчас. — Саэра мягко улыбнулась. Я выдохнула так резко, что Селеста одобрительно кивнула. — Сейчас, — продолжила Саэра, — вы доедите десерт.

— Я снова люблю Дом Корней, — сказала Селеста.

— А потом? — спросил Эйдан.

Саэра посмотрела на дверь.

— Потом Дом покажет дорогу обратно.

— В Дом Между? — с надеждой спросила я. Никогда не думала, что буду так мечтать туда вернуться, но я мечтала. Поэтому, когда Саэра утвердительно кивнула, я чуть не взвизгнула от радости. — Просто так? — уточнила на всякий случай, потому что что-то слабо верилось, что ответ Эйдана будет отложен на недельку другую, или хотя бы до ближайшего вторника.

Саэра улыбнулась шире.

— Нет, конечно.

— Я знала, что нельзя было расслабляться. — почти простонала я.

— Дорога обратно всегда берёт плату и платой будет правда, — сказала Саэра.

Я посмотрела на Эйдана и встретилась с изучающим взглядом золотых глаз. Он всё это время рассматривал меня.

— Правда? — переспросила я, продолжая смотреть в глаза дракона.

— Похоже на угрозу, — усмехнулся он.

— Ужасно, когда мы начинаем одинаково думать.

— Мне нравится. — не согласился он.

— Конечно тебе нравится.

Он улыбнулся и поднёс мою руку к губам и быстро поцеловал, так, будто это было обещание без слов. И я поняла, что третий ответ Саэра отложила не потому, что он не важен, а потому, что Эйдан ещё сам не готов произнести, чем для него стали крылья рядом со мной. Защита, угроза, ключ, или дом. Я сжала его пальцы.

— Ешь десерт, — сказала я. — Раз уж правда подождёт, пусть хотя бы ждёт сытая.

Эйдан тихо рассмеялся. Вирен, бледный и почти прозрачный после своего отказа от неба, впервые за вечер спокойно взял ложку. Селеста посмотрела на всех нас с видом человека, который пережил слишком много символов за один ужин и теперь собирается мстить пирожным.

А Дом Корней дал ещё чай. Щедро. Подозрительно даже, но я решила не придираться.

Глава 17. Дорога, которая берёт правду

Дом Корней, как выяснилось, умел быть милым. Очень недолго, ровно столько, чтобы дать нам доесть десерт, налить ещё чая, позволить Селесте торжественно объявить, что она пережила слишком много символов за один ужин и теперь заслуживает отдельную тарелку пирожных в лечебных целях, а потом со всей своей зелёной, корневой, древне-вредной душой напомнить, что дорога обратно всегда берёт плату. Я, конечно, надеялась, что платой окажется что-нибудь простое. Например, чашка, или ложка, или торжественное обещание никогда больше не угрожать дверям укусами, которое я бы дала с очень честным лицом и нарушила при первой же возможности. Но нет. Платой должна была стать правда, что, на мой взгляд, было куда хуже ложки.

— Я всё ещё считаю, что это нечестно, — сказала я, когда Саэра поднялась из-за стола. Все двери в комнате разом повернули ручки, будто внезапно стали зрителями, которым очень интересно, кто сейчас начнёт говорить первым и как сильно всем станет неловко.

— Правда редко кажется честной тому, кто хотел пройти без неё, — совершенно спокойно ответила она.

Селеста, уже почти полностью вернувшая себе боевой дух благодаря десерту, подняла здоровую руку.

— Я предлагаю платить правду мелкими частями. Например, я честно признаюсь, что собиралась украсть ещё два пирожных, но не успела, потому что Мелисса уже заранее смотрела на меня как на преступницу.

— Это не та правда, — сказала Саэра.

— У этого дома очень завышенные требования к качеству признаний, — мрачно заключила Селеста.

Мелисса, которая к тому моменту уже проверила её ладонь, дважды приказала не размахивать рукой, один раз почти ласково поправила повязку и теперь выглядела так, будто больше всего мечтает оказаться в мире, где раненые люди молчат, едят и не пытаются превращать каждую фразу в спектакль, тихо вздохнула.

— Может быть, хотя бы сейчас ты просто пойдёшь молча?

Селеста посмотрела на неё с таким искренним ужасом, будто Мелисса предложила ей не дорогу в тишине, а жестокую казнь.

— Молча? По дороге, которая берёт правду? Ты хочешь лишить меня последних средств защиты?

— Я хочу довести тебя обратно живой. — выдохнула она.

Ориса прикрыла глаза на несколько секунд.

— Я прошу прощения у всех дверей, которые нас слышат, — сказала она очень тихо.

Двери, кажется, приняли извинения, потому что ни одна не хлопнула.

Эйдан стоял рядом со мной, уже в плаще, который Дом Корней, видимо, решил вернуть ему из каких-то своих запасов, потому что после обращения в дракона вопрос одежды почему-то стал для меня слишком личным, чтобы обсуждать его вслух при Вирене, Селесте и Саэре, которая и без того слишком многое замечала. На лице Эйдана держалось то самое спокойствие, от которого мне становилось очень тревожно. Он не спорил с Саэрой, не требовал подробностей, не пытался заранее выяснить цену, а значит, наверняка знал, что цена будет его касаться. Я взяла его за руку.

— Я рядом, — сказал он. — Не переживай и ничего не бойся.

Я только коротко кивнула. Вирен, который сидел в кресле и выглядел уже не так ужасно, как после отказа от неба, но всё ещё достаточно бледно, чтобы моя совесть периодически шипела на меня за любые резкие мысли в его сторону, поднялся медленно.

— Я могу идти. — сообщил он, заметив наши взгляды, направленные на него и вероятно очень оценивающие.

— Не переоценивай себя, если станет хуже, не молчи,— посоветовал Эйдан.

— Не переоцениваю. После сегодняшнего вечера я вообще предпочёл бы лечь на пол и считать потолочные корни, но, боюсь, Дом Корней сочтёт это новой формой философского вопроса.

— Сочтёт непременно — мягко улыбнулась Саэра..

— Вот поэтому я и стою.

Перед нами открылась дверь. Не зелёная, не белая, не серебристая, не та высокая дверь с крылатым узором, из которой шёл зов. Обычная на первый взгляд дверь, тёмная, деревянная, с круглой ручкой, но за ней не было ни комнаты, ни Леса, ни коридора. Там начиналась тропа. Узкая. С корнями под ногами, ветвями над головой и светом, который был одновременно закатным и домашним. Вдалеке я увидела что-то похожее на стены Дома Между, но они то появлялись, то исчезали, будто Дом смотрел на нас из-за угла и решал, стоит ли открывать сразу или сначала немного повредничать.

Я поняла, что очень по нему соскучилась. По его вредности, по его невозможным комнатам, по Айрелю, по дверям, которые хотя бы уже были нашими, если, конечно, о дверях вообще можно было говорить “наши” без риска получить дверной протест.

— Дорога короткая? — спросила я.

— Если идти честно, да, — ответила Саэра.

— А если не честно?

— Длиннее. — после коротких раздумий, ответила она.

— Насколько?

— Иногда навсегда.

— Прекрасно, — сказала я. — Очень мотивирующе.

Селеста вздохнула.

— Вот почему нельзя просто сказать “идите прямо и не сворачивайте”? Обязательно нужно добавить “или навсегда”, чтобы люди шли сразу с плохим настроем.

— Ты всё равно пошла бы с плохим настроем и ножом, — сказала Мелисса.

— Конечно. У меня так лучше получается.

Мы вошли в дверь почти одновременно, но тропа сразу расставила нас так, как ей было удобно. Не далеко друг от друга, нет, видимо, Дом Корней всё-таки понимал, что если попытается разлучить нас после всего пережитого, я могу выполнить давнюю угрозу и начать кусаться без разбора. Но всё же не так близко, как за столом. Саэра же осталась на пороге.

— Вы не идёте? — спросила я, оглянувшись.

— Это ваша дорога. — улыбнулась она, — Мой дом здесь.

И Саэра закрыла дверь. Вот так просто закрыла, но звук всё равно прошёл по тропе так, будто нам мягко напомнили: назад дороги нет, пока дорога не решит, что мы достаточно правдивы для возвращения.

Я сделала первый шаг. Корень под ногой вспыхнул зелёным.

— Отлично, — сказала я. — Дорога ещё и светится от каждого движения?

Тропа дрогнула. На этот раз не под нами, а перед Мелиссой. Она остановилась. Я обернулась, потому что зелёный свет вдруг поднялся от корней к её рукам, мягко обвился вокруг пальцев и тут же исчез, будто дорога спросила что-то очень тихое. Мелисса немного побледнела.

— Что? — спросила Селеста, сразу забыв про шутки.

— Ничего. — отмахнулась Мелисса.

Корень под её ногами вспыхнул ярче.

— Ой, — сказала Селеста. — Кажется, дорога не любит ответ “ничего”. Мелисса поджала губы.

— Я испугалась, — сказала она быстро, будто хотела отдать правду сразу, пока та не стала тяжелее. — Когда ты взяла нож, когда пошла к договору, когда резала ладонь. Я испугалась так сильно, что хотела остановить тебя, даже понимая, что нельзя.

Селеста замерла. На её лице появилось выражение, которое она обычно прятала быстрее, чем доставала нож. Растерянное.

— Это не страшная правда, — сказала она наконец.

— Для тебя нет, — ответила Мелисса. — Для меня да. Потому что я всегда думала, что умею помогать. А сегодня поняла, что иногда помощь — это стоять рядом и не делать то, что кажется правильным.

Селеста посмотрела на неё , потом протянула здоровую руку и Мелисса взяла её. Дорога под ними погасла. Они пошли дальше вместе, и я решила не комментировать, хотя могла бы. Очень могла бы. Иногда взросление проявляется в том, что ты не произносишь очевидную глупость вслух, даже если она уже лежит на языке.

Тропа приняла нас глубже. Ветви над головой стали ниже, свет — теплее, а Дом Между впереди вдруг показался ближе. Я уже почти решила, что, возможно, всё будет не так ужасно, как обещала Саэра, но в этот момент дорога вспыхнула перед Виреном. Естественно, путь, который берёт правду, не мог пройти мимо человека, который ещё недавно отказался от неба, держался на честности и супе и, по-хорошему, должен был получить право поспать лет двенадцать. Вирен замер. Я, разумеется, тоже остановилась, потому что смотреть, как человек снова платит болью, после того как уже отдал почти всё, было выше моего терпения.

— Не надо, — жалобно попросила я дорогу.

Корни вспыхнули у моих ног.

— Лада, — сказал Вирен. — Всё в порядке.

— Это стало самой подозрительной фразой вечера.

Он улыбнулся, но очень устало. Дорога перед ним подняла тонкую бело-золотую нить. Не такую, как зов Соларин, слабее, спокойнее, больше похожую на шрам, который показывает не для того, чтобы снова резать, а чтобы наконец перестать прятать. Вирен посмотрел на неё и выдохнул.

— Я хотел отказаться от них, но не только это, — сказал он.

Нить дрогнула.

— От Соларин? — спросила я.

— От них, от договора, от роли мне в этом договоре отведённой, да от всего, что они пытались через меня сделать. Это правда.

— Но не вся? — тихо спросила я.

Он посмотрел на меня, а затем и на Эйдана. И, к его чести, не спрятался за улыбкой.

— Не вся. Ещё я хотел, чтобы после этого ты посмотрела на меня иначе, — сказал Вирен.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось неприятным узлом.

— Вирен…

— Я знаю, — сказал он быстро. — Это не просьба и не ожидание. Просто правда, раз уж дорога требует именно её. Когда я отказался от неба, я хотел сделать это для себя. И сделал. Но где-то внутри всё равно была часть, которая хотела, чтобы ты увидела меня не только человеком из договора.

— Я и так вижу, — сказала я.

Эйдан чуть повернул голову ко мне, Вирен усмехнулся, но глаза у него остались серьёзными.

— Знаю. — выдохнул он, — Но от этого уже не легче. — Вирен не смотрел ни на кого, кроме меня. — Я не буду тянуть, — сказал он мне. — Не буду стоять по ту сторону твоей двери и ждать, пока ты перепутаешь жалость с выбором. Но мне нужно было признать, что часть меня всё ещё хотела быть увиденной тобой.

Дорога погасла.Видимо, правды иногда достаточно самой по себе, и это было одновременно милосердно и невыносимо. Я подошла к Вирену.

Не слишком близко. Так, чтобы не дать лишней надежды, но и не сделать вид, что он сказал что-то пустое.

— Я вижу, — сказала я. — И мне жаль, что тебе пришлось так долго становиться собой. Но это не значит…

— Знаю, — перебил он.

— Хорошо.

— Не очень, — честно сказал Вирен. — Но лучше, чем было.

Мы пошли дальше и чем ближе становился Дом Между, тем сильнее мне хотелось ускориться. Я видела его теперь яснее: тёмные стены, странные окна, крыши под разными углами, двери, которых точно не было на нормальных домах, и всё это выглядело до такой степени родным, что у меня вдруг защипало глаза. Не потому, что Дом Между заменил мой прежний дом. Не заменил. После маминой кухни я знала это гораздо лучше, чем раньше. Один дом не обязан выталкивать другой из сердца, как мебель из слишком маленькой комнаты. Оказалось, сердце вообще гораздо менее приличное помещение, чем я думала: оно может держать несколько домов, людей, драконов, несостоявшихся женихов, раненых подруг, строгих женщин, вредных дверей и всё равно находить место для тревоги о следующем ужине. Корень вспыхнул под моей ногой. Я остановилась. Эйдан сжал мою руку.

— Похоже, твоя очередь. — сказал он.

— Я уже отвечала. — отмахнулась я.

— Видимо, дорога считает, что ты ещё что-то прячешь, — сказала Ориса.

— Дорога слишком много о себе думает.

Но зелёный свет под ногами не погас, я посмотрела на Дом Между впереди, потом на Эйдана, потом на Вирена, Селесту, Мелиссу, Орису и тропу, которая явно решила, что без моей правды мы никуда не пойдём.

— Хорошо, — сказала я. — Я боюсь возвращаться.

Эйдан нахмурился.

— В Дом Между?

— Да.

Это оказалось странно произнести. Потому что я правда мечтала вернуться. Я хотела увидеть его двери, его невозможные коридоры, Айрель, хотела оказаться там, где Эйдан не чужой, где я не найденная девочка, не Порог для Соларин, не вопрос Дома Корней, а просто Лада, которая уже слишком многое пережила и хочет лечь лицом в подушку. Но именно поэтому было страшно.

— Я боюсь, что вернусь и пойму, что он стал моим домом, — сказала я тише. — Не временным и не случайным. Не тем, куда меня занесло дверью, а настоящим. И тогда всё станет окончательно. Я не смогу делать вид, что просто ищу дорогу обратно.

Эйдан смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но не смел перебить. Умный дракон. Иногда.

— Я люблю свой дом, — сказала я. — Тот, где мама и папа. И Дом Между тоже люблю. И меня всё ещё пугает, что я могу любить оба, не разрываясь пополам.

Дорога под ногами потеплела. И где-то впереди Дом Между, кажется, тихо щёлкнул дверью.

— Он рад, — сказал Эйдан, который, кажется, тоже услышал щелчок.

Я посмотрела на него, он улыбнулся, и мне стало легче. Свет под ногами погас, и тропа вдруг стала шире. Дом Между приблизился так резко, будто мы не шли, а он сам сделал шаг навстречу. От этого я чуть не споткнулась, но Эйдан удержал меня за локоть.

— Спасибо.

— Всегда.

Глава 18. Дом, который не принял приглашение

Дверь на лестнице не открывалась. Она просто стояла. Тонкая, высокая, почти прозрачная, с крылатым узором вместо ручки, в том самом месте, где раньше точно не было ничего, кроме поворота, тени от перил и очень упрямой ступени, которая однажды попыталась отправить меня в кладовую вместо библиотеки, потому что, видимо, решила, что я недостаточно выспалась для знаний. Теперь на её месте горело чужое приглашение. Дом Между молчал. Не щёлкал замками, не возмущался, не скрипел лестницей, не переставлял коридоры с видом “я, конечно, рад вас видеть, но вы принесли домой плохую энергетику, и теперь мне нужно подумать, куда её поставить”. Он просто был вокруг нас тихий, напряжённый, живой, и от этой тишины у меня Сердце Порога под кожей ударило медленнее, глубже, так, будто тоже прислушивалось не к двери, а к тому, что за ней.

А потом Мирайя на моём запястье вспыхнула. Не так, как раньше, когда она раздражающе бодро сообщала, что где-то опять внешний отклик, неизвестная сигнатура или вероятность символического укуса двери не поддаётся расчёту. Сейчас она сначала нагрелась так резко, что я невольно дёрнула рукой, потом по её тонкому ободку пробежал бирюзовый свет, за ним серебряный, за ним короткая зелёная искра, и только после этого браслет заговорил знакомым ровным голосом, от которого мне почему-то стало легче.

— Фиксация: контур Дома Между восстановлен. Связь с основными дверями частичная. Связь с Сердцем Порога нестабильная. Внешний отклик активен.

— О, — сказала я, опуская взгляд на запястье. — А ты, значит, всё это время была не мёртвой, а просто молчала и, вероятно, подуслушивала?

— Формулировка неточная, — отрапортовала Мирайя. — В Доме Корней диагностика осуществлялась в ограниченном режиме. Основной контур Дома Между был недоступен.

— То есть пока я спорила с Саэрой, Соларин, небом, дорогой, своими чувствами и драконом, ты была в режиме “извините, связь плохая”?

— Формулировка эмоциональна, но допустима.

Селеста, которая стояла рядом с Мелиссой и выглядела так, будто ранение руки пока мешает ей только аплодировать жизни обеими руками, оживилась.

— Я скучала по ней. Она единственная здесь умеет оскорбить человека протоколом.

— Я тоже почти скучала, — сказала я, хотя браслет на моём запястье в этот момент потеплел так, будто принял это за признание. — Не радуйся. “Почти” — важная часть фразы.

— Эмоциональная оговорка зафиксирована, — сообщила Мирайя.

Эйдан не улыбнулся. Он смотрел на дверь, и я видела, как золото в его глазах стало тоньше, острее, не драконьим огнём, а вниманием, от которого любой разумный человек, или даже предмет, должен был бы извиниться и исчезнуть. Дверь не исчезла. Что ещё раз доказывало: разумной она не была, только наглой.

Вирен стоял чуть позади, держась за перила, будто пытался выглядеть лучше, чем чувствовал себя на самом деле. После дороги правды он уже выглядел значительно более живым, но белизна под кожей всё ещё оставалась, а в глазах держалась усталость того, кто отказался от неба, но не успел привыкнуть к земле.

— Это не зов, — сказал Эйдан.

— Да, ты уже говорил, — машинально ответила я, не отрывая взгляда от двери. — Но мне всё ещё не нравится слово “приглашение”. В моём опыте приглашения бывают на чай, на свадьбу, иногда на неприятные семейные ужины. Дверь на лестнице, которая появилась сразу после шёпота неба, выглядит как приглашение только для людей с очень плохими социальными навыками.

— Тип воздействия: внешний запрос, — сказала Мирайя. — Не взлом. Не принудительное открытие. Не зов. Форма: приглашение с условным правом ответа.

— С правом чьего ответа? — поинтересовалась я. Мирайя замолчала ровно на один вдох. Этого хватило, чтобы мне стало не хорошо и понятно. — Моего, — ответила я сама.

Браслет вспыхнул в подтверждение. Сердце Порога под кожей ударило. Дом Между тихо щёлкнул где-то в стене.

— Ладалия задала вопрос тем, кто стоял по ту сторону двери, — сказала Ориса, подходя ближе к лестнице, но останавливаясь на расстоянии вытянутой руки от первой белой полосы света. — Дом Корней услышал. Дом Между теперь тоже слышит продолжение. Соларин не ломают дверь. Они отвечают на открытый вопрос.

— Я не приглашала их отвечать у меня в доме, — возмутилась я.

— Ты спросила, кто дал им право, — тихо сказал Вирен. — Они решили, что это вызов.

— Какая удобная у них жизнь. Любой чужой вопрос можно принять за приглашение, любой отказ — за слабость, любую боль — за право, любого дракона — за ключ. Может, мне тоже начать так жить? “Эйдан, ты посмотрел на меня слишком выразительно, я принимаю это как обещание не совершать глупостей до конца недели”.

Эйдан наконец посмотрел на меня.

— До конца недели? — удивлённо уточнил он.

— Уже торгуешься. Плохо начал.

Селеста тихо фыркнула. Мелисса тут же сжала её плечо, потому что Селеста в последние часы явно считала, что если рядом опасность, нужно обязательно придвинуться к ней ближе, иначе опасность может почувствовать себя одинокой.

Мирайя вдруг вспыхнула очень ярко.

— Фиксация: внешний запрос меняет форму.

Дверь над лестницей дрогнула. Не открылась, нет. Просто по её поверхности прошла тонкая линия, как если бы кто-то провёл пальцем по воде с другой стороны. Крылатый узор на ручке стал ярче, а затем на ступени перед нами начали проступать буквы. Очень красивые, невероятно ровные и в то же время мерзкие. Я даже не успела попросить, чтобы кто-нибудь прочитал первым и взял на себя удар чужой вежливости, потому что Сердце Порога под кожей вдруг ответило этим буквам так резко, что я выдохнула сквозь зубы.

Эйдан сразу оказался ближе и это было важно, потому что после дороги правды я была готова ценить даже маленькие признаки того, что драконы всё-таки поддаются воспитанию, если очень сильно любить их и регулярно угрожать списком условий.

— Больно? — спросил Эйдан.

— Нет, — сказала я и тут же поморщилась, потому что Мирайя вспыхнула голубым. — Немного.

— Фиксация: болевая реакция умеренная. —тут же сдала меня Мирайя.

— Предательница.

— Диагностика не является предательством.

— В твоём исполнении — почти. — парировала я.

Ориса опустилась на одно колено перед первой ступенью, но не касалась света.

— Не читай вслух полностью, — предупредила она. — Потому что приглашение с правом ответа может принять прочтение как признание формы.

— То есть даже текст у них ловушка?! — возмутилась я.

— Это вполне возможно.

— Я всё больше уважаю неприличное слово, которое Селеста хотела отправить им вместо ответа.

— Спасибо, — сказала Селеста с достоинством.

Вирен шагнул ближе, прищурился и посмотрел на свет так, будто пытался увидеть не буквы, а швы между ними.

— Там будет формула старшего круга, — заключил он. — Они назовут тебя Ладалией Грей, линией Порога, носительницей Сердца. Эйдана — Огнём Дома Между. Меня — ветвью Соль или огненной линией Соларин. Потом предложат явиться на Порог Возвращения и дать окончательный ответ.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Потому что я видел такие приглашения в книгах семьи, — ответил он. —К тем, кого семья считала спорным правом.

В комнате похолодало, даже Эйдан ничего не сказал. А я очень ясно представила мальчика без неба, который в чужих книгах читает красивые формулы, где живые люди превращаются в “спорное право”, “линию”, “ветвь”, “основание”, и понимает, что когда-нибудь его самого тоже впишут туда без дрожи в руке.

Мирайя снова вспыхнула.

— Фиксация: сигнатура текста частично совпадает с ранее зарегистрированным контуром Соларин. Дополнительная структура не распознана.

— Что значит дополнительная? — спросил Эйдан.

— В запрос вплетён не только контур Соларин, — сказала Мирайя. — Присутствует след старого вопроса. Совпадение с залом, отсутствующим в известных схемах Дома Между: восемьдесят семь процентов.

Ориса резко подняла голову.

— Зал Первого Вопроса?

Дом Между щёлкнул всеми замками сразу. Вот теперь уже знакомо. Не спокойно, конечно, но хотя бы знакомо.

— Я правильно понимаю, — сказала я медленно, — что эта дверь зовёт нас не просто к Соларин, а туда, где они смогут перевернуть мой вопрос? Я спросила, кто дал им право, а они хотят привести меня в место, где сами объяснят, что право у них было всегда?

— Да, — не очень уверенно покачал головой Вирен.

— Прекрасно. Очень люблю, когда меня зовут на разговор, где за меня уже написали мою реплику.

Эйдан поднял руку и провёл по воздуху перед дверью. Мирайя вспыхнула так резко, что бирюзовый свет лег на стены острыми тенями.

— Предупреждение: драконий огонь усилит связь запроса с крылатой сигнатурой.

Эйдан замер, как воришка, которого поймали рядом с чужим кошельком.

— Ты собирался сжечь дверь?! — возмущённо спросила я.

— Да, думал, немного… Это просто дверь!

— Это дверь-ловушка, которая только что ждала, чтобы ты добавил в неё драконий огонь! — воскликнула я.

Он замолчал. Я указала на Мирайю.

— Видишь? Вот для чего в моей жизни существует говорящий браслет. Не только чтобы портить мне самооценку диагностикой, но и чтобы вовремя сообщать, что мой любимый дракон собирается сделать какую-нибудь глупость.

Селеста издала тихий звук.

— “Любимый дракон” прозвучало вслух. Я фиксирую для истории.

— Не ты фиксируешь, — сказала я. — У нас для этого Мирайя.

— Эмоциональная формулировка зафиксирована, — отрапортовала Мирайя.

Я закатила глаза.

— Вот зачем.

Эйдан наконец улыбнулся. И это, конечно, было совершенно нечестно, потому что я злилась, боялась, стояла перед очередным приглашением, которое могло превратить любой наш шаг в чужую выгоду, а он улыбался так, будто услышал что-то личное, тёплое и драконье-невозможное. Что собственно и произошло.

— Не отвлекай меня, — задумчиво сказала я, рассматривая его лицо.

— Я молчу. — ухмылка дракона стала шире.

Я устало махнула рукой и с усилием отвернулась. Как раз в этот момент Дом Между вдруг дрогнул. Пол под нашими ногами, стены рядом с лестницей и дальняя дверь холла, которая раньше вела, кажется, в коридор с окнами на дождь, содрогнулись очень ощутимо. Дверь сама повернулась к нам, как живая, тёмное дерево стало глубже, на нём проступила тонкая серебристая линия, затем зелёная, затем бледно-золотая. Сердце Порога под кожей ответило ударом, и я невольно прижала руку к груди.

— Ну конечно, — сказала я. — Потому что одной двери было мало.

— Это не их дверь, — настороженно сказала Ориса.

Но в её голосе впервые за весь вечер прозвучало облегчение. Мирайя естественно вспыхнула.

— Фиксация: внутренний отклик Дома Между. Запрос на перенос ответа.

— Перенос куда? — поинтересовалась я.

Дальняя дверь открылась. За ней стоял Зал Первого Вопроса. Я узнала его сразу, хотя видела совсем иначе и совсем в другое время.

— О, — сказала Селеста. — Дом Между решил достать тяжёлую мебель.

— Это не мебель, — прошептала Мелисса.

— Я знаю. Но если скажу “древний зал вопросов, который, вероятно, может изменить законы дверей”, мне станет хуже.

— Он не древний, — возразила Ориса.

Я посмотрела на Зал Первого Вопроса, потом на дверь на лестнице. Разница была существенной. Дверь на лестнице меня пугала, а за дверью Дома Между был вопрос. Не удобный и, возможно, не безопасный, но наш. Тот самый, который не говорил: “явись”. Он спрашивал: “что ты выбираешь назвать правдой?”

— Дом не хочет, чтобы мы шли к ним, — сказала я.

Дом Между тихо щёлкнул.

— Он хочет, чтобы ответ был дан здесь, — согласилась Ориса. — Не на Пороге Возвращения Соларин. В Зале Первого Вопроса.

— А Соларин согласятся? — спросила Мелисса.

Вирен криво улыбнулся.

— Они уже прислали приглашение. Если Лада изменит место ответа, но не откажется отвечать, им придётся либо прийти голосом сюда, либо признать, что им нужен не ответ, а власть над местом.

— То есть мы можем поймать их на собственной ловушке? — уточнила Селеста.

— Очень грубо, но да, — сказал Вирен.

— Мне нравится грубо.

— Никто не сомневался, — вздохнула Мелисса.

Эйдан смотрел на Зал Первого Вопроса слишком пристально. Я это заметила.

Глава 19. Крылья, которые выбрали дом

Как оказалось, хорошая часть началась с того, что дверь в центре Зала Первого Вопроса треснула. Не торжественно, или символично и, к счастью, не с очередной надписью, которую кто-нибудь непременно запретил бы читать вслух. Просто по тёмному дереву прошла длинная светлая трещина, будто кто-то с той стороны ударил в неё не рукой, а всей своей обидой на мир. Зал дрогнул, Сердце Порога под кожей ударило так сильно, что я невольно прижала ладонь к груди, а Мирайя на запястье вспыхнула и заговорила быстрее обычного.

— Внешнее давление. Три точки входа. Правая стена, пол у двери, лестничный пролёт за спиной.

— Переведи нормально! — испуганно выкрикнула я.

— Они лезут сразу с трёх сторон.

Вот теперь понятно. Дом Между тоже понял. Пол под нами пошёл волной, как будто огромный зверь поджал лапы перед прыжком. Двери по стенам Зала Первого Вопроса распахнулись, но за ними не было комнат. Там темнели коридоры, лестницы, куски других помещений, какие-то окна в дождь, шкаф с метлами и, кажется, та самая кладовая забытых зонтов, которую Дом решил выставить на войну просто из вредности.

— Отлично, — сказала Селеста. — У нас есть метлы. Я чувствую преимущество.

— Ты стоишь за мной, — приказала Мелисса.

— Я стою за тобой и немного тактически выглядываю, — подтвердила Селеста.

Дверь в центре снова треснула, и в щель ударил свет Соларин. Не тот мягкий свет, который можно было бы перепутать с рассветом, а чужой, жёсткий, режущий, будто кто-то взял боль, отполировал её до блеска и решил, что теперь она имеет право командовать всеми вокруг. Элиан появился первым. Его лицо и плечи проступили в щели, как отражение в мутном зеркале, но глаза были живыми и слишком уверенными.

— Ты не переписываешь приглашения, Ладалия Грей.

— Уже переписала, — ответила я. — Отстали от событий.

— Дом Между не удержит старший круг.

Дом Между глухо стукнул всеми замками. Я даже не стала переводить. Смысл был понятен: “повтори, если не жалко двери”. Элиан окинул взглядом стены. За его спиной двигались другие фигуры, много фигур, и у каждой за плечами тянулась рваная тень крыльев. От этого зрелища снова хотелось пожалеть их, и я почти разозлилась на себя за эту жалость, потому что рядом уже потрескивал пол, Эйдан стоял слишком напряжённо, а Вирен побледнел так, будто из него выбили весь воздух.

— Не смотри на них, — напряжённо сказал Эйдан.

— Не буду, — согласилась я.

Зрелище было так себе, поэтому согласиться с драконом оказалось не сложно. Мирайя вспыхнула.

— Левая дверь. Сейчас.

— Что левая дверь? — не поняла я.

Ответ пришёл сам: из стены слева, прямо из одной из распахнутых дверей, вылетела тонкая светлая нить и рванулась к моей груди. Эйдан успел ударить по ней ладонью. Не огнём, просто рукой, но воздух всё равно полыхнул жаром, нить лопнула и рассыпалась искрами.

— Я сказал, не трогать её, — прорычал Эйдан.

— Мне кажется, дверь испугалась. — восторженно прошептала Селеста.

— Не дверь, — сказала Мирайя. — Крючок.

— Ещё лучше, — неожиданно усмехнулась я. — Меня теперь пытаются ловить рыболовными принадлежностями.

Из щели донёсся голос женщины, вероятно, из старшего круга:

— Сердце Порога уже отвечает. Её можно закрепить.

— Попробуйте, — сказала я.

Эйдан резко повернул ко мне голову.

— Лада.

— Что? Мне можно угрожать, а отвечать нельзя?

— Можно, но не приглашай их! — рыкнул дракон.

— Я не приглашаю. Я бросаю вызов. — уже не так уверенно, фыркнула я.

Вирен шагнул вперёд. В этот раз он не пытался закрыть меня, не бросался в чужой свет, а смотрел на щель так, будто наконец видел знакомую комнату и знал, где в ней слабые стены.

— Они цепляют Сердце через вопрос, — сказал он быстро. — Не через Ладу. Через тот момент, когда она спросила, кто дал им право. Им нужно, чтобы вопрос остался открытым.

— Тогда закроем вопрос, — сказала я.

— Не словами.

— А чем?

Вирен посмотрел на дверь.

— Ответом, который Дом признает действием.

И конечно, в тот же миг пол у центральной двери взорвался светом. Одна плита поднялась, вторая треснула, третья ушла вниз, и из щелей поползли тонкие линии, уже не к моей груди, а к Эйдану. К его рукам, плечам, спине. Туда, где в человеческом облике крыльев не было, но все в зале прекрасно знали, что они есть. Эйдан замер. Золото в его глазах начало стремительно плавиться, прямо как тогда, перед обращением. И я совершенно чётко осознала, что чужой свет снова тянул его. На этот раз он делал даже хуже: гладил по месту, где должны раскрыться крылья, звал не словами, а памятью тела, высотой, ветром, тем самым небом, которое дракон слышит даже тогда, когда отказывается слышать. Я с отчаянием вцепилась в его рукав.

— Не отвечай.

— Я держусь. — выдохнул Эйдан, но золото в его глазах уже расплавилось окончательно.

— Плохо держишься, — прошептала я, не понимая мне бояться, или продолжать восхищаться красотой золота, плещущегося в его глазах, — У тебя лицо опасное.

Вирен рванулся к линии у пола.

— Не руками! — крикнула Мирайя.

Поздно. Он схватил светящуюся нить, и его тут же скрутило так, будто по телу прошёл разряд. Вирен упал бы, но Дом Между подставил под него ступеньку. Просто выдвинул из пола. Очень вовремя и так органично, будто ступенька тут всегда была и вообще не надо удивляться.

— Благодарю, — выдохнул Вирен.

Дом щёлкнул.

— Потом благодарности, — сказала я. — Сейчас просто не умирай.

— Постараюсь.

— У меня уже длинный список претензий к мужчинам, которые “постараются”.

Я хотела ещё что-то сказать, про Виренов, которые делают всякие глупости, про драконов, которые пытаются сворачивать горы в одиночку, но в этот момент Эйдан зарычал. На этот раз уже не как человек. Пол под ногами стал горячим. Мирайя вспыхнула красным.

— Драконья форма разнесёт зал первого вопроса ориентировочно через пятнадцать секунд.

— Я вижу! — крикнула я.

— Рекомендация: определить цель обращения до начала.

— Эйдан! — я резко повернулась к нему. — Слышал? До начала. Не после. Не в процессе. До.

Он дышал, но по моим ощущениям, уже очень плохо. Золото в глазах уже двигалось, тень за плечами стала шире, и Дом Между, кажется, тоже приготовился к тому, что ему придётся думать, куда девать крылья внутри помещения.

— Если я не стану драконом, они будут тянуть, пока что-нибудь не откроется, — сказал он.

— А если станешь?

— Смогу разорвать.

— Они этого и хотят!

— Нет, — сказал Вирен сквозь зубы, всё ещё удерживая нить через рукав, потому что голыми руками он, к счастью, больше не трогал. — Они хотят, чтобы он обратился от их зова. Пусть обратится раньше.

— Что значит раньше? — спросила я.

— По своему решению, — ответила Ориса, и голос у неё дрожал, но не ломался. — Если он сам назовёт цель, зал услышит её до Соларин.