Дом каменный

Пролог

Все правила диктуют Дома. Они мудрые и никогда не ошибаются. По их желанию весь город обнесён высокой стальной Стеной.

«Вот этот человек трудился весь день. Сдирая кожу на руках, он носил во двор огромные валуны - для моего собственного Сада камней. Думаю, от него будет прок. А вот у первого Дома просто ленивый, просто ужасный жилец! Фу... Он не жертвует ничем ради своего милого Дома! Он не вырастил во дворе ни единого цветка, не принёс ни одного валуна к Саду камней, а всё пишет и пишет!». Ату его! Так его! Взашей такого человека гонит от себя мудрый старый Дом под смех толпы горожан, и человеку остаётся лишь один путь.

- Собирай вещи – я ждать не буду, - грозит Дом.

- Мы ещё поживём! – беззвучно подбадривает отражение в зеркале.

Деревянный патефон встаёт посередине стола, загораживая своим звучанием уличные голоса. Старые обои теряются за лабиринтами крючкообразных узоров. Первая дверь открывает угрюмый коридор, коридор коротким трапом приводит на лестничную площадку, а потом ноги понесут по серым пролётам.

- Ну, иди, - говорит вслед Дом, злобно сверкая одними окнами, - раз ты не умеешь правильно жить. Двигайся – это полезно.

- Сэр, у Вас лицо как линолеум! И закройте уже эту Вашу дырень в груди, смотреть уж больно.

- Хорошо... так не видно?

- Спасибо... Стойте, сэр, а где Ваше сердце?

Вопрос остаётся без ответа.

Ветром шарфы развеваются то книзу, то кверху, то назад, и никогда – вперёд. Серыми брылами Домов заслоняется солнце, светлые окна глядят глазами серых жильцов. Все вокруг привязаны к своим Домам. Воротник сюртука лишь остался – придерживать голову на шее – значит, голова на месте. А вот шарф челюсть не держит:

- Извините, у Вас голова на месте? Моя идёт кругом.

- Это как посмотреть...

- А Вы поверните шею и посмотрите.

- Куда посмотреть?

- В сторону Дома.

- Он меня отпустил.

- Друг по несчастью... Идёмте на вокзал – там нынче кантуются брошенные... Простите – отпущенные.

Идти необходимо – Александр знает. Необходимо, если не хочешь, чтобы тебя приволокли туда силой. Кассир из своей картонной будки отпускает билеты на постоянное проживание. Проживание на вокзале зарабатывают не все. На билетах красуются вычурные эпитафии в плену золотых оправ: «Жилец Дома каменного». Не жилец. Совсем не Дома...

- Что для вас Дом? – спрашивают громкоговорители, смакуя каждое слово как сладкую ягоду.

Сгущается насквозь пропахший формалином воздух.

- Для нас Дом – это забота... – отвечают громкоговорители.

- Дом, милый Дом... – продолжают громкоговорители.

Приторно оседают эти слова во рту, но их не выплёвывают, а смиренно проглатывают – к церковному порядку станции должна быть церковная чистота. Дымки от паровозов уносятся вверх, колёса стучат по рельсам в такт кассирскому «Ундервуду» Морнингстару, множащему билеты с невероятной скоростью. Но работа окончена, нужное количество билетов уже вышло из-под конвейера старого Морнингстара. Все сторонятся его, властного, жестокого Морнингстара, исполняющего ещё и обязанности управляющего. Никому не известно имя кассира, зато в памяти свежо имя «Ундервуда», и потому его зовут так же. Эти тёзки работают не покладая рук и кнопок, оба неопределённого возраста и безупречной деревянной осанки, со скрипучими дробными голосами. Крючковатыми пальцами кассира впору вязать носки. Не пальцы, а загогулины.

Железнодорожный вокзал стоит на краю города. Большой, но серый и неприметный. Он представляет собой круглое, как Колизей, каменное здание, куда приходят таинственные грузовые паровозы, чтобы отбыть с полным багажом неизвестного груза в неизвестном направлении. Дом каменный был построен так давно – возможно, раньше, чем сам город. Старейшины, считающие себя всезнающими Древними, только теряются в ответ на, казалось бы, несложный вопрос – когда и кем был построен вокзал? Знают они – кот наплакал.

Охранники церберами ходят среди жильцов, сверкая револьверами на поясе. Они чего-то нетерпеливо ожидают, чего-то волнующе-неизбежного: беспокойно теребят кобуру, нервно чешут руки, будто все вместе заражены хронической чесоткой.

Александр каждую минуту проверяет пульс, прикладывая пальцы то к шее, то к запястьям – и ничего не находит. Бледная кожа напоминает эмалированный таз. Обычное дело – лишиться сердца. Как денег. Так говорят.

- Это обычное дело, - уверяет старик-сосед, расстёгивая рубашку и показывая давно зарубцевавшийся шрам. – Оно скоро вырастет, не бойся, но я не советую тебе появляться до этого в городе. Если ты решишься отсюда сбежать, дружок.

- Почему?

- Горожане не любят таких маргиналов, как мы, - бледно усмехается старик, - тебе стоит это уяснить... да... зарубить на носу, что ты больше не в числе горожан... – он тыкает своим покрасневшим пальцем Александру в лицо, - ты как будто в муку нырнул! Кхе-хе-хе-хе...

Он смеётся, будто проглотил дюжину ржавых болтов, и они громыхают в его бездонном горле, сталкиваясь все вместе, стоит старику сказать слово.

- Как зовут хоть?.. Александр?.. Меня называют Шерифом. Если что, Саша, обращайся ко мне.

Александр не собирается оставаться в окружении этих людей надолго – помешанные на всём, на чём можно помешаться, они похожи на стаю диких обезьян, не способных измениться ради своих Домов. Вернуть Дом, снова стать уважаемым горожанином – вот, что самое важное и что никто здесь упорно не хочет понять. Он изменится. Перестанет писать бесполезные романы. Но заслужит прощения Дома. Может быть, отсюда выпускают тех, кто хорошо себя ведёт.

Нарушая порядок станции, слышится утробная сирена – она доносится не из громкоговорителей, а снаружи, из-за неприступной железной стены, откуда через несколько секунд валит рваными облачками дым, и он всё приближается и приближается, становится гуще. Эта сирена – сигнал освободить станцию и уйти в приготовленные комнаты. Толпа послушно стекается к правому корпусу здания, подгоняемая криками и угрозами охраны применить пистолеты. Один человек вдруг отрывается от толпы и бросается к дверям, сбивая с ног застигнутого врасплох охранника. Он бросается к воротам, над которыми уже почти нависает призрачным зонтом купол из дыма. Морнингстар делает охране знак своей костлявой рукой, и они расступаются, а на их зверских лицах оскалы жажды. Предвкушение свежей крови. Стервятники косо улыбаются, понимая, что конец бунтаря близок. Ворота остаются закрытыми. Поезд за стеной, издав долгий тормозящий звук, останавливается. К бедняге только в этот момент приходит осознание собственной глупой ошибки. Его полураскрытые губы быстро шепчут молитвы и мольбы, глаза бросают умоляющие взгляды в толпу. Но слова слышны только Морнингстару. Люди с взглядами загипнотизированных змей, качающихся под дудку, глядят на происходящее. Не слышно даже дыхания. Они следят за тем, как... Морнингстар достаёт из рукава церемониальный нож и без промедления вонзает человеку прямо в грудь на радость немым зрителям. Обоюдоострое лезвие бережно движется по ровно начерченному невидимому кругу. В крови пачкается обувь. Она дождиком брызгает на стоящих в первых рядах зевак, но они не замечают неудобств.

Ещё раз сердце не вырастет. Морнингстар вытирает нож носовым платком, который когда-то точно был белым, но теперь тёмно-вишнёвого цвета. Тупо уставившихся жильцов, как еле стоящих на ногах пьяниц, без труда загоняют в коридор, подталкивая в спины. Только в своей комнате, за дверью под шестым номером, за закрытой дверью, получается очнуться от наваждения. Не чувствуя опоры, Александр падает на железную кушетку, оцарапав лицо о голую сеть. В шею и под лёгкую одежду пробирается сквозняк. Кровь (которой нет) не греет, и сквозняк становится леденящим. Александр поднимает глаза. Прямо напротив его белого лица в деревянной стене зияет тонкая щель, очевидно, появившаяся здесь не случайно.

Давай, приподнимись на локтях, прищурь один глаз (хочешь – левый, хочешь – правый) – и ты увидишь паровоз, тянущийся чёрной дымодышащей гусеницей через всю длину станции. Исчезающий доброй долей хвостового состава за тяжёлыми воротами. Вагоны его гостеприимно открыты для нового груза. По опущенным створкам согнувшиеся в три погибели люди вкатывают тяжёлые бочки. А потом закрывают двери. И многотонная машина, скрипя составами, проползает дальше, подставляя новые и новые вагоны. Погрузка продолжалась долго: солнце подходило к горизонту, когда паровоз дал последний гудок. Уже только слабые силуэты виделись в темноте. Тогда Александр в первый раз отчётливо услышал, как Дом каменный вздохнул.

Из газеты «Вести Молибденса»

...ие горожане Молибденса, после двух долгих месяцев приготовлений Дом каменный продолжил работу по очищению нашего общества от тунеядцев и потенциально опасных безумцев. В тот же самый день, вчера, было выявлено сразу аж четыре случая тунеядства – четыре человека, а значит, четыре потенциальных преступника добровольно сдались в руки Морнингстара. Его руки правосудия, представляющие собой квинтэссенцию законопослушности, десятилетиями изолируют общество от подобных субъектов.

Недавно со мной произошёл один смешной случай. Я как обычно утром, после развоза всех газет, возвращался домой. И я бы уже шмыгнул за калитку, если б не тот мальчуган лет пяти (родители, следите за своими детьми! Я напоминаю о Правиле – не выпускать детей младше восьми лет за пределы улицы без сопровождения), ошарашивший меня странным вопросом. Он спросил меня, почему никто из взрослых не помнит, что происходило несколько лет назад. Вот так новости! Он, значит, говорит: «Все взрослые теряются, когда я спрашиваю у них об их детстве»!

Все мы, конечно же, помним – мы выросли и всегда жили в наших родных Домах...

Глава 1

Из газеты «Вести Молибденса»

...Загляните в свои мысли. Вы когда-нибудь хотели узнать, что творится в Доме каменном? С виду он представляет собой обычную тюрьму для безумцев, для которых условия проживания созданы слишком щадящие. Подумайте! У каждого отдельная комната, комплект одежды, а на территории вокзала работает квалифицированный, хоть и немного двинутый врач – слишком хороший набор для предателей.

Когда я наведался в Дом каменный с твёрдым намерением устроить вам по нему экскурсию, возникли непредвиденные проблемы, мне пришлось ждать у входа до вечера. Как вы поняли, увидеть удалось совсем немногое, но я мило побеседовал с управля...

Морнингстар уходит ночью, забирая с собой своего вечного кнопочного спутника – бережно кладёт в чехол и уходит. Он живёт, точнее, обитает на окраине Молибденса, возле реки Азема, в древнем поместье Флигели. Уже за полночь он поднимается по скрипучим ступеням на последний, третий этаж, по пути сбрасывая поношенный сюртук, из-за которого с глухим стуком выпадает тонкая дубовая доска, сорочку и все прилегающие к ним тряпки. Морнингстар из ночи в ночь садится перед огромным зеркалом, зажигает аквамариновую свечу на столе. И, пока плавится воск, он снимает накладные пальцы, обнаруживая под ними молодую кожу, ставит перед собой заранее подготовленный таз с водой и смывает с себя грим, пока вода не становится молочно-белой и не обнажается молодое лицо. Его никто не потревожит. Плотные занавески прикрывают окна, дубовые двери заперты на засовы, цепи, замки. Эта тайна не попадёт в историю ни этого маленького городка, ни города побольше, если город побольше вообще есть за стеной.

Его дом уже давно с маленькой буквы. К счастью, эти твари тоже могут умирать, превращаясь в безжизненную груду догнивающих досок. Флигели этого заслужил. Он был жестоким, даже ужаснее, чем остальные Дома. Впору почившему хозяину, которого Янель мог лишь после смерти - и то однажды - назвать своим отцом.

Темнота за окном кормится незажжёнными фонарями и блеклыми лучами луны. Ей надо много и сытно есть, чтобы наутро хватило энергии устоять перед силами света. Чтобы в тот момент, когда из-за горизонта выйдет солнце, успеть доползти до ближайшего подвала или навеса и быстрее скрыться там.

Трясущиеся руки точно выверенными автоматическими движениями достают из футляра «Ундервуд», ставят на стол и принимаются скользить по кнопкам, пока последняя бегущая строка не упирается последний раз в тугую границу бумаги. Тогда он отставляет пишущую машинку в сторону, спускается на первый этаж, в огромную кухню. Трухлявое дерево, в которое превратилась за два года мебель, сыплется на пол. Полы поют соловьями, стены не держат краску, Морнингстар буквально идёт по бездыханному трупу, который вряд ли не развалится в ближайшие месяцы. Тёмно-красный винный напиток, прямиком из подвальных бочек, льётся в пустой бокал, а бокал так и остаётся забытым на краю стола. Морнингстар падает в кресло и незаметно для себя засыпает. К нему, как давно знакомые люди, без приглашения приходят кошмары, чтобы гостить всю ночь, и всегда снится то, что запряталось глубоко внизу. Там, где кончается фундамент... Начинаются они. Уже мёртвые. Но всё же такие живые. Накрытые брезентом.

Янель просыпается под утро. Времени хватает, чтобы привести себя в порядок и нанести грим. Страшно становится, когда штрих за штрихом в зеркале его молодое лицо превращается в лицо старика. Это чудодейственный грим, но утром он действует наоборот: всё, что не сокрыто одеждой, покрывается морщинами за минуты. Янель стареет на глазах. И он всегда вздрагивает, видя в своём отражённом лице лицо отца. Зачем это? Потому что необходимо. Иначе не выжить.

Когда Янель в обличье Морнингстара идёт по светлеющей улице, он собирает недружелюбные взгляды горожан. Все в городе знают Морнингстара. Про него и его единственный мёртвый Дом рассказывают страшилки детям. Будто ходит по ночным улицам и ловит загулявшихся детей, будто он сам Дьявол и он ночью что-то ужасное осторожно нашёптывает спящим Домам. Попробуйте взглянуть в его дьявольские глаза или хотя бы пройти с ним по одной улице – мигом в памяти всплывут все страшилки, пугавшие вас с самого детства, преследовавшие с детсадовского порога, провожавшие ночью до Дома, догонявшие в школе и вскоре вылезавшие тёмными скелетами из шкафа детской. Напуганные дети забегают в Дом, жалея, что родились в Доме, мимо которого по злой случайности лежит путь Морнингстара, взрослые подозрительно поглядывают на проходящего из-за штор и из затенённых участков улиц. В Домах как бы сами собой перегорают лампочки, а вместо них вспыхивают детские плачи. Город Молибденс маленький, жилую его часть можно обойти за полчаса пешком, и все горожане знают друг друга – если не в лицо, то по имени. Домохозяйки, завидев вдалеке идущего Морнингстара, вывешивают из окон красные полотенца – безотказный знак детям идти домой, а также знак родителям в округе быть настороже: мало ли, на что способен этот привыкший каждый день видеть смерти старик.

Утром Морнингстар задумывается о прошедших днях – это полезно, чтобы не сойти с ума. Вчера впервые пришлось убить, и то, что рука не дрогнула, его пугает. Да, он убил. Если б не убил, возникли бы лишние разговоры, а лишние разговоры рождают сомнения. Тогда он испытал не похожее ни на что чувство, как будто все клетки его тела отмерли и сошли с него шелухой, оставив голое сердце. Поэтому сразу же он поспешил удалиться, боясь чужих взглядов.

Билеты (своеобразные идентификаторы жильцов) приходится печатать часто. Жильцы умирают пачками на тяжёлых работах, загружая паровозы бочками с секретным содержимым. Тот, кто заглядывает в бочку, не проживает дольше нескольких секунд. Дом не прощает любопытства. Шериф – местный контуженый доктор – констатирует смерти и утром приносит списки на исключение мёртвых жильцов. Он по глупости своей надеется на то, что ему удастся спасти кого-то, ведь билет в Дом каменный – в один конец. Без исключений.

Доктора, бродягу без места жительства, приволокли под ночь несколько лет назад. Выложили из его старой офицерской формы вылинявшую жёлтую книжицу (удостоверение полевого хирурга), переодели в рабочий костюм и кинули на кушетку в шестую комнату. Благодаря своим умениям он быстро перекочевал на постоянное место жительства в Местечко Исключённых (так называют медблок жильцы) и вскоре заслужил уважение как старейший житель Дома. Когда Шерифа впервые спросили про его военную форму, он завёл разговор о войне. О том, что на фронте служил врачом. Охранники только посмеялись, посчитав старика сумасшедшим - до такой степени им прочистили мозги, что не помнят и вчерашнего дня. Янель немного помнит: война была, но её так сокрыли, так утрамбовали глубоко в сырую землю, под самые фундаменты Домов, что о ней знают единицы. Эта война уже шла, непонятно почему начавшаяся, когда Шериф был пока простым рядовым, а Янеля не было вовсе. На людей накатывало безумство, город воевал с городом, соседи убивали соседей. Всё как в обычной войне. Ничего, что могло бы быть за пределами человеческого существа. Старый Морнингстар стал первым человеком, услышавшим голос Дома. Случилось ли это потому, что Дома почувствовали в нём такое же каменное сердце, родственную душу – неизвестно, хоть такое объяснение всех бы устроило.

Шериф остаётся при своём уме (как бы все ни считали наоборот) усилиями молодого Морнингстара. И старик умно держит язык за зубами. Но молчать старику непросто. Его ранняя молодость застала ещё те времена, когда город не был обнесён железным занавесом, – его только начинали возводить, - а Дома были слишком слабы, чтобы погружать в забвение жильцов. Проходили годы. Города отгораживались друг от друга, полностью уходя в себя. Дом за Домом появлялся там, где было для того место. Дома становились божественными созданиями. Шериф прятался в лесах пригорода, и его спящего лесорубы нашли под деревом, укрытого еловыми ветками и кустарничком. Глупо попался. Когда Шерифа вносили в Дом через единственный вход – скрипучую железную дверь в шесть сантиметров толщиной и решёткой, острой, как тёрка – он вцепился в решётку необычайно сильными руками. Обычно люди приходят сами, добровольно попадая в ловушку, потому что единственное, что они знают наверняка после Тотальной прочистки мозгов: все дороги, если ты всё-таки оказался на стыке двух улиц, зажатый рамками пыльного пути, ведут в Дом каменный. Поэтому Хит, охранник, попавший в ту смену по воле случая, никак не ожидал сопротивления.

- Почему он сопротивляется? – Хит посмотрел на Шерифа так, словно тот превратился из человека в Йети, и хотел сказать что-то кроме этого, возможно, более глупое, но осёкся, увидев проклятого Морнингстара.

Лицо старого управляющего напомнило Хиту маску из белого мела, или из пудры. Медные глаза Морнингстара напомнили ему о работе, и Хит, подозвав помощь, начал отскребать орущего Шерифа от дверной ручки, потом от стен и от себя. Следующие полторы недели Шериф был при смерти. Его тело, целиком покрытое чернично-клюквенными пятнами крови, нельзя было назвать телом живого человека, старик доживал, харкал кровью вперемежку с комками ужасно невкусной каши из столовой Местечка Исключённых. В блокнот Исключённых он был заранее записан карандашом, пока в один день (один из тех дней, на которые доктора чаще, чем вы думаете, делают ставки на вашу смерть) не случилось чудо.

- Принимаю ставки, ребята, - сказал Хит и поставил на стол маленькую картонную коробку (у охранников не так много денег, чтобы коробка была большая). – Смерть старика из шестой комнаты против смерти того Зиля, упавшего под мои кулаки. Как обычно, кто быстрее умрёт.

В коробочку посыпались талоны на еду, которые здесь были в ходу вместо денег, но их всё равно называли «деньгами».

- Ставлю пять «денег» на старика! – крикнул Ножницы из другого конца комнаты. Он разглядывал в окно паровоз.

Клички, так или иначе, получают все охранники. Хит носит свою кличку из-за серой гитары «хитовая», выбитой на плече, а Ножницы – с того случая, когда его маникюрные ножницы побывали в левом глазу уличной дворняги, пролезшей каким-то образом на вокзал. Ножницы рыдал всю ночь, оплакивая затупившиеся о крепкий череп собаки лезвия, но успокоился, купив новые ножницы, больше, острее и с мягкими ручками, чтобы было удобнее их держать.

- Не знаю, Ножницы, не знаю, я поставлю на Зиля. Не зря же я старался. – Хит почесал раскрасневшиеся костяшки пальцев под хохот друзей.

Убийца Двух Женщин кинул в общий чан две штуки «денег» - поставил на старика. Всем было понятно – этой ночью умрёт старик. Потому что иначе никак. Если большинство ставок сделаны на тебя, то ты понимаешь, что твоей смерти хочет сам Мир, это беспричинно, но страшно гнетёт, и рано или поздно ты вынужден умереть с целью волей-неволей удовлетворить весь мир.

- Как думаете, он действительно раньше был доком? – спросил Ножницы, плюхаясь на табуретку.

- Если и был, то лишь в прошлой жизни, - хихикнул Убийца. – В Доме каменном жизнь приобретает совсем другой вкус. Становится прошлой.

- Я слышал, он отказался от врачей и готовит себе лекарство сам.

Ножницы занимался любимым делом – вырезал своим «оружием» узоры на деревянном столе. Сейчас он счищал предыдущий рисунок, не найдя на столешнице свободного места. Хит сначала пытался предотвратить подобное варварство, ведь когда-то им захочется здесь попить чай, а стол треснет, став слишком тонким, но Ножницам читать морали было бесполезно. И стол продолжал уменьшаться в размерах.

- Из чего готовит? Из подорожника? А то был у нас такой шаман из лесов, любитель нетрадиционной медицины.

- И что?

- Ну, лечился травками и ягодками всякими, а потом скопытился от отравления волчьей ягодой.

Все засмеялись. Паровоз, отъезжая, дал гудок. Ножницы покосился в сторону станции. Его почему-то пробрал холод при виде исполинской махины, питавшейся вкатывающимися в вагоны бочками. Как будто, переварив тонны еды, паровоз извергал её излишки через трубу локомотива.

Чух-чух! Не скачи по рельсам. Чух-чух! Тебя переедет паровоз.

- Ребят, а вы не знаете, чего туда грузят? – опять задал глупый вопрос Ножницы.

- Не надо нам таких вопросов, пока мы на работе, - помотал головой Хит. – У стен есть уши.

И он был прав. Хит оглянулся по сторонам, осмотрел стены, словно в поисках ушей, висящих, сколь известно из детской песенки, под самым потолком. Дом мог слушать.

- Повезло нам. - Продолжил Хит, укорительно посмотрев на Ножницы. Ножницы в руках Ножниц упёрлись в стол, вспоров дерево до опилок, и Хит поморщился от звука – как мелом по доске. – Он спит и ничего не слышит.

Тут Хиту показалось, что кто-то из присутствующих прошептал: «Лучше б он никогда не просыпался». Хит прищурился и оглянул Убийцу и Ножницы, но они просто сидели, уставившись в стол: Убийца медленно мешал ложечкой в алюминиевой кружке чая, а Ножницы вычерчивал каллиграфическим почерком на освобождённом месте два слова: «Судный день Судный день Судный день». Хит зевнул, чувствуя, как сводит мышцы шеи и скулы. На часах была полночь – пора проверять ставки. Трое охранников одновременно скрестили взгляды на настенных часах с кукушкой и встали из-за стола.

За десять шагов от Местечка Исключённых неприятно несло лекарствами, запах лекарств оседал на языке мятным леденцом с привкусом смерти. Мятная смерть пахнула в лицо Хиту, когда он открыл дверь. Вернее... нет, там пахло не смертью. Её отсутствием. Хит и представить не мог, что в Местечке может быть такой запах: не постоянный гнилой запах подбирающейся к сердцу пациента гибели, а парфюм постепенного выздоровления. Лицо старика, недавно готовое скукожиться и навеки побледнеть, очистилось. Старик безмятежно спал, не думая умирать и будто хитро улыбаясь во сне.

- Он... – Ножницы растерялся, подбирая слова. Он, будучи самым высоким из троих, без проблем выглядывал поверх головы Хита. Убийца смотрел из-за плеча.

- Он приготовил себе лекарство. – Закончил Хит. – Оно ему помогло.

Тут Хит огляделся. Он увидел на столике для медицинских инструментов несколько разноцветных горстей: алое вера, семена конопли и много чего ещё. В Доме каменном этого не водилось. Ножницы и Убийца подумали о том же: Хит увидел это по переменам в их лицах. Ножницы, стоявший за порогом, протиснулся в дверь и, подскочив к кровати старика, приставил своё орудие для убийств к его горлу. Старик проснулся, и до него сразу дошло, что происходит, и Хит подумал, что тому не составит труда сломать Ножницам руку и вылезти из мёртвой хватки (судя по тому, как он успешно сопротивлялся у входа в Дом). По шее старика потекла кровь, но он всего лишь беспомощно застыл, не предоставив Ножницам удовольствия созерцать шоу – как он станет извиваться и звать на помощь в месте, где сопротивляться и звать на помощь бесполезно.

- Где ты раздобыл ингредиенты для лекарства? – рыкнул Ножницы, надавив лезвием сильнее. Благо для Шерифа, новые ножницы (уже третьи) были менее острыми. Старик захрипел, как ведро с болтами, пущенное по ступеням.

- Эй, Ножницы, он же ничего не сможет сказать, пока ты не дашь ему это сделать, - сказал Хит. Хиту было не меньше остальных интересно, чем всё закончится. – Тем более, нельзя убивать тех, на кого поставил.

Ножницы ослабил хватку. Кровь потекла быстрее, шлёпаясь мелким дождиком на пол. Рана всё же была не смертельная.

- Говори! – приказал Ножницы, понимая, что его «деньги» теперь перейдут в карман Хита.

Старик захрипел, вцепившись сильными руками в сетку, натянутую между металлическим каркасом кровати. Он сказал:

- Когда я проснулся, ингредиенты... были на столе.

- Кто их тебе принёс?

- Настоящий ангел. Не знаю, кто... но он самый настоящий ангел.

Имя «ангела» стало известно много позже.