Дом Дракона. Том первый. Бремя проклятия

Глава 1

Холод.

Все мои воспоминания неразрывно связаны с ним.

Холод в глазах отца. Холод в голосах гостей. Холод понимания, что ничего нельзя изменить. Холод неизбежности. Промозглый холод башни, мёртвый холод подземелья.

Моё личное проклятие…

Мне нечем заняться, и я плету из соломенной подстилки подобие одежды и обуви, чтобы удержать крохи тепла, подаренные скудной пищей. Темнота давно не мешает моим рукам.

Когда я ложусь, заворачиваясь в своё рукоделие, и дышу на исколотые пальцы, от них едва ощутимо пахнет соломенной пылью. У неё сладковатый запах, когда она попадает на кожу. Так пахли мамины руки, когда в имении давили ореховое масло. Я принюхиваюсь, чтобы уловить почти забытый аромат, и оживить в памяти воспоминания. Подумать только, тогда я считала себя несчастной!

Эти колючие одеяния служат недолго, когда я проснусь, всё придётся начинать сначала. Но они помогут мне хоть немного согреться, чтобы я могла уснуть.

Хотя бы во сне я могу быть свободна…

Говорят, смертельно больные люди свыкаются с тем, что они обречены. Смерть обязательно придёт, скорее, чем к прочим, но всё равно не сейчас, не сию минуту. А значит, надо что-то делать: возделывать землю, пасти скот, ткать одежду, растить детей...

Жить.

И с каждым днём неизбежное всё призрачнее, всё дальше, повседневные дела и заботы заслоняют его, так что со временем просто перестаёшь думать о нём. Особенно если болезнь о себе не напоминает. Только принимай лекарства вовремя, а там будь как будет.

Проклятие сродни болезни. Проклятый род точно так же ищет способы обмануть судьбу, отсрочить её приход, точно так же занимается своими делами. Проклятие проклятием, а заботу о поместье никто не отменял. Пока оно не сбылось, надо держать землю. Держать крепко.

Когда-то мой предок, Ланс Волчья Грива, взял эту землю в свои руки, и стал первым таром Келма. Келма и есть Волчья Грива, по имени основателя. Он был скор и на доброе дело, и на недоброе, и смеялся над теми, кто страшился судьбы. Он говорил, что судьбу каждый творит сам, своими руками, а что там прядут Пряхи, и какие узоры создаёт Ткач - не наше человеческое дело. Но однажды он сделал то, чего делать нельзя. Никому.

Он обидел Плетельщицу.

Говорят, он встретил её на празднике Светлых Ночей. Она плела счастливые судьбы молодым, и Ланс подстерёг её, когда она ушла, чтобы вернуться в свой шатёр до рассвета. Он забрал её прямо с возка, вырвал из рук матери и отца, привёз в свой дом и взял силой. Год он держал её взаперти, пока она не родила ему дочь. Тогда Ланс освободил её, рассудив, что никуда она теперь не денется - дитя привязывает крепче любых оков, запирает надёжнее любого замка.

Он ошибся.

В ту же ночь Плетельщица ушла, и никто не смог отыскать её след. Она оставила тару Келма дочь и проклятие. Говорят, Плетельщица вложила в это плетение весь свой дар, до последней капли, и с тех пор все Плетельщицы теряют его вместе с невинностью, самое позднее - с родами. Мужчины же сохраняют на всю жизнь. Потому Плетельщиц не берут в жены и не нарушают их девства, что рождаются они редко. Реже, чем белые вороны.

Когда пришли на плач голодной дочери тара, то увидели в её колыбели сплетённую судьбу. Никогда ещё такого сложного плетения не бывало, видно, с самого первого дня своего плена творила его Плетельщица. Позвали умеющих читать знаки, и когда разобрали они, что оставила беглянка насильнику, в один час поседел тар. С тех пор его звали Ланс Алма - Ланс Белая Грива. Но поместье осталось с прежним его именем.

Посулила она ему, что род его прервётся, когда родится в доме Келма дочь-Плетельщица. Тот, кто с ней ляжет, умрёт, и умрёт не человеком, и не будет у него ни могилы, ни плачущих по нему. Тот, кто её убьёт, выпустит в мир тварь, страшнее которой не было и не будет. И не оставила Плетельщица тару ни одного способа обойти проклятие или снять его, чтобы избежать кары.

Прерванный род - это страшно. У нас верят, что каждый род - это нить основы в полотне, которое созидает Ткач. Не оставишь наследника твоей крови, и оборвётся нить, останется в полотне прореха. Кто знает, что придёт в мир живых через эту дыру?

Семейное предание я знаю хорошо. Много раз слушала, пока была маленькой, когда меня учили прясть и ткать. Потом, когда я стала старше, и меня начали учить шитью и вышивке, другие мастерицы рассказывали другие истории. А бабушка Седайна говорила о самых давних временах.

Это от неё я знаю, что Ланс обманул страшную судьбу. Однажды бродячий торговец, расхваливая товар, сказал, что его благословили в доме Тарна. В доме "рождающих таров". Есть, оказывается, на старой родине, там, за морем, дом, женщины которого рождают только сыновей. А от сыновей рождаются уже и дочери, но они, в свою очередь, снова рождают только сыновей. И если кто хочет иметь наследника и не опасаться, что прервётся его род, тому нужно посылать сватов за женщиной из этого дома.

Ланс собрал дары и ушёл за море. Через год он вернулся с женщиной из дома Тарна, и она родила ему сына. Бабушка Седайна говорила, он заключил договор с главой этого дома, и с тех пор каждый новый тар Келма посылал дары в обмен на невесту, которая подарит ему сына и продлит род.

На этом месте она всегда вздыхала и вытирала глаза рукавом. Я думала, это свечи коптят, и оттого у неё слезятся глаза. Пока не стала старше и не поняла, что мой отец тоже взял жену из этого дома. Моя мать - "приносящая сыновей".

Вот только я - не сын.

Сколько помню себя, рукоделие всегда давалось мне легко. С самого первого веретена, маленького, под детскую руку. Бабушка Седайна показала мне, как тянуть кудель, как закреплять на оголовке веретена начало нити, как его крутить - и дело пошло. С самого начала нитка потянулась ровная и тонкая, и бабушка качала головой, проверяя первую мою работу. Я думала тогда, что она недовольна, и старалась изо всех сил, чтобы нитка шла ещё ровнее и тоньше. Теперь-то я знаю, что её тревожило моё мастерство, которому неоткуда было взяться. А тогда я только кусала губы, вытягивая нить в волосок, пока девочки болтали, смеялись и пели песни за работой. Одно веретено за другим освобождали, сматывали в клубки пряжу, укладывали в короба, пересыпая травами от моли, и приносили охапки шерсти. Всю долгую зиму. К весне я так набила руку, что мне доверили драгоценный пух.

Его приносили из леса охотники и дровосеки, и каждый говорил своё о том, какому зверю он принадлежит. Потом бабушка Седайна сказала мне, что на самом деле никто не знает, кто оставляет длинные белоснежные клочья на ветках и стволах деревьев. Потому что белого зверя нет в наших лесах, а пух собирают, когда сходит снег, и след уже не отыскать. Как бы то ни было, из этих шелковистых прядей делали самую дорогую пряжу. Её никогда не использовали для себя, всю, до последней пушинки, отправляли за море с торговыми кораблями. Дороже был только устричный шёлк, но его я даже не видела, и никто не мог рассказать мне, на что он похож.

Бабушка на все вопросы отвечала, что делают его из нитей, которыми хищные устрицы ловят добычу, словно сетью, и добыть эти нити можно только зимой, когда море уходит далеко, обнажая дно. Устрицы зарываются в песок, а нити остаются на поверхности, и их обрезают аккуратно, чтобы не повредить саму устрицу. Потом море вернётся, устрицы покинут свои укрытия, и отрастят новые нити. Этот шёлк доверяют только самым искусным мастерицам, а одежду из него носят во дворце, и то не все. Только самые знатные. Потом бабушка вздыхала и говорила, что нам повезло: мы живём далеко от побережья. Я удивлялась, потому что не понимала. Побережье - это ведь не только устричный шёлк. Это ещё и жемчуг, почти прозрачный, на просвет в нём можно разглядеть песчинку, от которой он родился. Янтарь, жёлтый и чёрный. Крохотные морские улитки, которыми красят ткани. Рыба, морской зверь... Да много всего, о чём мы тут только слышим! А у нас только скучные равнины, с холмами и речками, стада и поля. А как было бы здорово жить на берегу... Выйти на берег и прямо под ногами собирать сказочные сокровища...

Когда я однажды сказала об этом бабушке, она только головой покачала, но не сказала, почему.

Это я узнала уже потом, когда пришло время учить меня всему, что положено знать тарье. Но прежде наш дом посетила беда.

Беда приехала к нам на тонконогом коне в начале весны, едва просохли дороги. Мастер, так называли этого человека. Он носил одежду из тонких тканей, от него пахло, как от летнего луга - цветами и мёдом. У него была лютня в красивом чехле и золотая цепь с медальоном. Он остановил коня и спросил, дадут ли ему приют, чтобы отдохнуть. У нас не принято отказывать путникам, а этого гостя приняли с почётом. Мы побросали веретёна и высыпали к воротам, чтобы поглядеть на него. Мастер улыбнулся, потрепал по волосам тех, кто попался под руку. А потом увидел меня и остановился. Я до сих пор слышу его голос так ясно, словно он снова стоит передо мной и спрашивает, знают ли хозяева, что их дом благословила Пряха, послав им своё дитя. Он сказал, что я - Плетельщица. И во дворе стало очень тихо.

В доме повешенного не говорят о верёвке. В нашем доме не говорили о Плетельщиках. Гость не знал о проклятии, но он подтвердил, что оно исполнилось.

Конечно, в отдыхе ему не отказали. Но я видела, как у мамы блестят глаза, когда она сдерживала слёзы, и как у отца проступали желваки на лице. А когда мастер уехал по дороге к морю, они переглянулись, и мне почему-то стало очень холодно и страшно. Я убежала в сад, но меня нашли.

Потом к нам приехали другие гости. Плетельщики, так мне сказали. Они должны были меня отметить. Мне было страшно, но эти люди смотрели на меня так, как никто никогда не смотрел. Они видели во мне - меня. Они сказали мне не бояться, и я перестала бояться.

На моих ладонях нарисовали красивые узоры. Я огорчилась, что они пропадут. Узоры мне понравились. Седая высокая женщина сказала мне, что эти рисунки никогда не смоются, и показала мне свои ладони. На них тоже были нарисованы знаки. Не такие, как у меня, но тоже красивые. Потом мне надели на голову тонкую вуаль и сказали, что я не должна её снимать. Только когда ложусь спать, можно без неё. И объяснили, что знаки и вуаль скажут всем, кто я такая, и никто не посмеет меня обидеть.

Это мне понравилось, потому что мальчишки из села кидались в нас репьями. Было больно выпутывать колючие клубки из кос. А теперь, даже если кинут, репьи прицепятся к вуали. С неё проще их убрать.

Я не понимала тогда, что эта вуаль отгородила меня не от мальчишек с их репьями. Она встала стеной между мной и всем миром.

Я до сих пор не знаю, кто стал отцом моего брата. Дети бывают жестоки, и маме пришлось пролить много слёз из-за моей глухой враждебности. Но теперь я понимаю, что на измену её толкнуло отчаяние. "Приносящая сыновей" родила дочь-Плетельщицу, исполнила проклятие, висящее над родом. Каково было ей в чужом краю, в семье, которую она погубила вместо того, чтобы спасти? Кого бы она ни пустила на своё ложе, это была попытка обмануть судьбу, а не распущенность и не предательство, как шептались все, от стряпухи до пахаря. Я думаю, отец понимал это, потому и не отослал её обратно за море вместе с ребёнком, оставил в доме, и даже места в своих покоях не лишил. Не знаю, чего ему стоило это решение. Мне оно стоило чёрной обиды. Может быть, так я защищалась от собственной невольной вины, как знать. Всегда легче обвинить кого-то другого...

Отец мог бы признать ребёнка от другой женщины, и передать ему родовые права. И я знала, что моя мать, скрепя сердце, сама позволила ему нарушить брачные узы. Но проклятие делало своё дело. Ни одна из женщин, которых он брал в свой дом, не понесла от него. Они потом выходили замуж, их брали охотно, потому что отец давал им хорошее приданое, и уже через год каждая качала колыбель. Судьба смеялась над ним. А я не понимала, за что эта женщина, которая родила нежеланную дочь так много лет назад, наказывает его. Она имела право наказать Ланса. Но что ей сделал мой отец, который ни разу в жизни никому не сказал худого слова? Что ей сделала моя мать? Что ей сделала я, наконец?

Мне никто не мог дать ответа.

Для себя я решила, что никогда никого не прокляну. Ну, разве что самую малость, если что-то сделают совсем несусветное. И так, чтобы никто, кроме виновного, не понес проклятие. Но как же было трудно сдержать это данное самой себе обещание, когда стан матери начал округляться, и стало очевидно, что она в тягости! Я перестала разговаривать с ней, чтобы даже ненароком не выплюнуть слова, которых потом не вернуть обратно. Нет у проклятий Плетельщиков обратного хода... Ограничить - можно, если оно не смертное. Отвести - можно, если придумаешь, на что направить его силу. Но отменить - нет.

Я молчала, мама плакала, отец почти не появлялся дома, пропадая то на выпасах, то на полях, то на вырубках. Бабушка Седайна качала головой, вздыхала, и рассказывала старые сказки. Про братьев рассказывала особенно часто.

Были, говорила она, в стародавние времена два брата, великих волшебника. Один из них служил Ткачу, и так горел этим служением, что стал его Голосом и Дланью. И всего шаг ему оставался на этом пути, чтобы пройти последнее посвящение. Никто не знает, что бывает с тем, кто так возвысился, потому что уходят такие посвященные из нашего мира, и где их пути - одному Ткачу ведомо. А брат его служил людям. Его властью рождались удивительные вещи, некоторые из них, говорят, ещё есть на свете, не утрачены. В самых тайных сокровищницах хранятся они, потому что много бед натворят, если попадут не в те руки. И было искусство его так велико, что никто не мог с ним сравниться ни тогда, ни после.

А потом, говорила бабушка, вышло так, что переступил он некую черту, которую людям переступать заказано, посягнул на власть Ткача. И тогда Ткач послал к нему дракона, чтобы тот остановил преступника. Однако волшебник не послушал вестника, напал на него, и пришлось дракону убить ослушника, чтобы тот не разорвал полотно мира, не впустил голодную Бездну, не погубил всех живущих под небом.

Брат же его, Голос и Длань, в тот же миг узнал о гибели близнеца своего, и боль потери была так велика, что затмила его разум. Он оставил служение, и всё, чего достиг, вложил в месть. Не посягал он на работу Ткача, но всем вестникам его объявил войну.

Четыре рода созданных вышло из рук Ткача до того, как сел он ткать полотно мира, рассказывала бабушка. Три рода челноков и Пряхи. Драконы были одним из них, и дивные кони - другим, а третий род был так ужасен, что имени его не сохранилось в веках, потому что даже называть его вслух боялись люди, и записывать тоже, чтобы не призвать случайно.

Решил осиротевший брат, что не должны люди верить и поклоняться тому, кто убивает рождённых, чтобы сохранить власть. Назвал он себя Освободителем, и всюду, куда приходил, учил иной вере: в свои силы, в свой разум и свою волю. И везде, где находил, убивал посланников Ткача - драконов, и дивных коней, и тех, неназываемых. И в конце концов Ткач отступился. Драконы перестали прилетать, и опустело небо. Дивные кони ушли, и заросли их тропы, которыми можно было в один день дойти до края света. А последнего из неназываемых поразил он мечом, откованным из мести, но не убил, а погрузил в смертный сон, чтобы не порвалась последняя связь мира с Ткачом. С тех пор Ткач сам по себе, а люди сами по себе, и нет у Ткача власти над ними. Только полотно мира ткёт он из нитей, что прядут ему Пряхи, но нет в том полотне людских судеб.

Но говорят ещё, что успел Ткач наделить некоторых людей малой частью своей силы, чтобы помогали они, когда не достанет людям своих сил, своего разума и своей воли, чтобы не остались рождённые совсем без высшей помощи. И были то первые Плетельщики. Обращаются к ним, когда не остаётся иного выхода, и не иначе. Но раз в году, в праздник Светлых Ночей, они сами приходят, чтобы подарить молодым семьям добрую судьбу, как напоминание, что Ткач любит всех, кто живёт под солнцем и звёздами.

Я запомнила эту легенду. Может быть, она и дала мне силы исполнить обещание и не проклясть собственную мать. Если брат так любил брата, что сверг божество, могу ли я ненавидеть маленькую жизнь у неё под сердцем? Она-то ведь ни в чём не виновата...

Мой брат родился с рассветом. Всю ночь я пряталась в дальнем углу сада, зажимая уши, чтобы не слышать криков и стона. И как бы ни была сильна моя обида, я не могла отделаться от чувства, что это из-за меня так страдает мама. Но ведь она заслужила эти муки, разве нет? Я думала так, но каждый отдалённый крик вцеплялся в моё сердце колючим комком репьёв. И этих колючек становилось всё больше.

Когда стало светать, меня отыскала бабушка Седайна. Она не стала меня ругать. Села рядом, обняла и прижала к себе, как делала это, когда я была маленькой. И тихо попросила:

- Селин, внученька... Прости её.

В её голосе было столько любви... Слёзы, которые так долго копились, сжигая меня изнутри, хлынули наружу. Я прижималась к бабушке, и плакала, плакала, плакала... Пока она не сказала всё так же тихо:

- Слушай...

Между рыданиями до меня долетел крик ребёнка.

Мне было восемь, когда он родился. Я видела детей, хотя мне и не приходилось с ними заниматься. Да и кто бы доверил дитя Плетельщице, не умеющей управляться с собственным даром? Но это сейчас я знаю, что могла навредить малышу, не желая того, а тогда не задумывалась ни о чём. Мне и так хватало занятий: меня учили вести хозяйство, я помогала бабушке, меня наконец посадили за ткацкий стан, и я постигала искусство, благословлённое Ткачом...

Бабушка Седайна тихонько подтолкнула меня в спину, и я вошла, глядя в пол, хотя кто бы мог разглядеть сквозь вуаль мои заплаканные глаза? Я не хотела смотреть. Не хотела видеть. И всё равно видела: тяжёлые свечи, сгоревшие за ночь почти до самых подсвечников, смятые простыни в углу, лохань с мутной водой... Бессильно вытянутые руки матери поверх покрывала. И колыбель у изголовья.

Они спали оба. Я подошла на цыпочках, ведомая болезненным любопытством, и заглянула под вышитую накидку, заранее готовая ненавидеть. Но он был такой крохотный, такой беззащитный, такой... Я смотрела и не могла отвести взгляда, впитывая каждую черту его лица, каждый маленький завиток золотистых волос, тень улыбки, ещё не привязанной ни к чему земному, и острая жалость, острее, чем все колючки на всех землях Келма, разрывала мне сердце. Жалость - и зависть. Он был так чист... Никакие проклятия не висели над его колыбелью. Никакие долги перед прошлым и будущим. Кем бы он ни вырос, это будет его судьба. Только его. Ничья больше...

Только будет ли она лёгкой? Незаконнорождённый, дитя измены, какая жизнь его ждёт в наших землях?

- Его зовут Юлтан, - услышала я негромкий голос отца. И только теперь заметила его, сидящего в по другую сторону изголовья.

Юлтан. Прекрасный, как рассвет.

Такие имена дают детям, когда хотят защитить. Но что может имя? Я смотрела на собственные руки, и у меня тихонько звенело в голове от внезапной пустоты внутри. У меня есть власть. Я могу сделать так, чтобы его судьба была доброй. Я могу то, чего не могут они оба - и мать, и отец. Я только не знаю, как это сделать. Пока не знаю. Но я научусь.

- Позови их, - так же тихо ответила я. - Пусть они научат меня.

Отец посмотрел на меня, потом кивнул. Я знала, что он меня понял. Ему никогда не мешала вуаль.

Уходя, я легонько качнула колыбель.

Мой маленький брат...

Мне было двенадцать, когда моё обучение у Плетельщиков завершилось, и наставник покинул наш дом. Мне было жаль прощаться с ним, но вместе с тем я испытывала облегчение. Теперь у меня было больше времени, которое я могла уделять хозяйству, обучению шитью и вышивке, плетению кружев и украшений из мелкого жемчуга... И веселью.

С весельем сразу не задалось. Мои подруги детства были заняты помощью матерям, некоторых успели просватать, а когда пришла зима, и они собрались на супрядки, я с глубоким удивлением поняла, что им не о чём со мной говорить. А мне - с ними. О чём я могла рассказать им? О том, как дрожащими пальцами выплетала первые узлы судьбы брата? Как замирало сердце, когда наставник внимательно читал каждый узелок, каждое перекрестие сложного узора, и как оно пустилось вскачь, когда Плетельщик кивнул и положил мою работу под подушку в детской кроватке? Как беззвучно плакала мама, когда нашла ее там? Как было легко и совсем не страшно плести счастливые судьбы молодым в Светлую Ночь, и как странно было даже думать о том, чтобы повредить кому-то?

Они говорили друг с другом совсем о другом - о том, как растут их младшие, чем кормить скот долгой зимой, чтобы не ослабел, как принялись яблоньки и лесной виноград, найденный лесорубами, что успели приготовить в приданое, а что ещё нужно соткать, сшить и вышить, чтобы уложить в заветный сундук... На меня они смотрели с жалостью и каким-то очень взрослым превосходством, и впервые я осознала страшный смысл слов проклятия: "тот, кто с ней ляжет, умрёт, и умрёт не человеком, и не будет у него ни могилы, ни плачущих по нему".

Их всех просватают и выдадут замуж. У них будут семьи и дети, может быть, они даже попросят меня сплести им счастливые судьбы - но кто сплетёт мне счастливую судьбу? Кто пришлёт сватов в наш дом, кто назовёт меня женой? Кто даст мне детей? Мой маленький брат останется единственным родным мне существом, единственным ребёнком, которого я держала на руках...

Мне хватило сил не зарыдать от бессилия. Но на супрядки я больше не приходила.

Глава 2

В середине зимы приехал гонец. Его сразу провели в покои отца. Юлтана мама увела, но я попросила позволения остаться, и отец разрешил. Я была уже достаточно взрослой, чтобы начинать вникать в дела имения помимо хозяйственных проблем.

Гонец был немногословен и очень утомлён. Он сообщил, что в морских воротах собирают ополчение, передал просьбу прибыть со всеми, кто сможет держать оружие, отказался от отдыха и помчался дальше. Ему было нужно передать тревожную весть другим тарам. Отец ушёл, велев разослать новость по всем селениям Келма. А я задержалась в его покоях, у стены, на которой висела карта Шардана, со всеми освоенными землями и линией берега.

Когда-то я мечтала жить на берегу и собирать под ногами жемчуг и устричный шёлк, и удивлялась, когда бабушка говорила, что нам повезло поселиться далеко от побережья. Теперь я знала, что нам действительно повезло. Потому что морские ворота заливает каждое лето так, что дома там строят только на сваях, а зимой вода уходит очень далеко, и всякое сообщение с метрополией прерывается. Но оттуда, из-за моря, каждую зиму приходят чёрные корабли.

Они привозят не товары, а жадных до нашего добра чужаков. Им не нужны шерсть и мясо, ткани и зерно. Они приходят за тем, что весит мало, а стоит дорого. За янтарём, жемчугом и устричным шёлком. Они грабили, но не убивали, чтобы ограбленные успели собрать для них ещё богатств к следующей зиме. Тогда обитатели морских ворот стали увозить собранное вглубь материка. Ближе к нам. И морские разбойники пошли следом...

Я смотрела на карту. Шардан - материк-шкатулка, с единственной замочной скважиной, дающей доступ вглубь материка. Окольцованный неприступными горами по восточной стороне, по западной он заболочен на многие дни пути. А когда вода уходит, и непролазная топь становится проходимой, всё западное побережье отрезает от большой воды затопленный горный хребет. Он появляется на поверхности, и горе тому, кто окажется поблизости от каменных клыков Шардана...

Больше всего этот материк похож на миску с трещиной, брошенную кем-то и оставшуюся лежать, как упала - с креном на целый край, сколом кверху. И с большим камнем посередине. Через расселину в горах, которую мы зовем морскими воротами, воды моря вливаются в большую бухту. Там наш единственный порт. Чем дальше от берега, тем плодороднее земли. Их много, но на всех не хватает. И они - главное богатство Шардана. Жемчуг не подашь к столу, шёлком не накормишь семью...

А теперь и они под угрозой.

Я отвернулась от карты и пошла в подвалы. Убедиться, что у нас достаточно припасов, чтобы пережить эту зиму.

Это было беспокойное время. Мужчины ушли, и мы остались одни. Женщины, старики, дети... Мама собрала тех, кто был слабее всех, в наш дом. Самых маленьких, самых старых. Больных. Я не сразу поняла, зачем. Потом увидела, как старики, которым отдыхать бы, разбирают жерди, заготовленные к весне для мелкой починки, и делают из них колья. Как малыши разбирают очёски шерсти и смешивают их со смолой. Как больные режут старые ткани на длинные полосы, складывают в мешки, а потом эти мешки уносят на поварню - кипятить... И всё поняла.

Не все тары откликнулись на призыв. Те, чьи земли примыкали к лесам, остались. У них были все основания полагать, что до них набег не дойдёт. А пока ушедшие сражаются, их поместья остаются без защиты. Значит, нам нужно ждать набега. Не с моря, откуда идут грабители, а со спины, от своих же. Когда чужаков отбросят, многие не вернутся, и некому будет отвоевать захваченное. А кто вернётся... Достанет ли сил у того, чтобы доказать своё право на земли?

Кто помоложе и посильнее, те уйдут, спрячутся. Захватчикам не нужны пустые дома, в которых нечего взять. Скотину угнали подальше, к стогам в рябиновых рощах, припасы надёжно спрятали, а следы замели, и первый же снегопад выбелил землю так, словно никого здесь и не было.

Захватчики придут сюда, к нашему дому.

Ланс был из первых поколений поселенцев. Об этом не пишут в хрониках, но все знают, кем они были, первые. Там, на старой родине, их ждала петля или плаха. И они были бы казнены, если бы не шторм, который занёс рыбачье судёнышко слишком далеко на запад. Прямо в морские ворота Шардана. Когда буря улеглась, рыбаки смогли вернуться и рассказать о богатых новых берегах. Им никто бы не поверил - рыбаки мастера складывать байки, но они привезли янтарь и жемчуг, собранные в бухте. И тогда тем, кто ждал своего последнего часа, предложили выбор. Смерть или новая жизнь по ту сторону моря. Без права на возвращение. Они могли приплыть к родному берегу, привезти товары. Но не ступить на него... Они выбрали жизнь, созвали ватаги таких же, как они сами, отчаянных головорезов, и уплыли за солнцем.

Когда Ланс обосновался здесь, он построил не дом, а крепость. Небольшую, но хорошо защищённую. Врытую в скат одинокого холма, обнесённого стеной, с источником внутри стен и большими кладовыми в подвалах. Земля и камень из его недр пошли на укрепления, ворота он сделал двойными, толстыми, с тяжёлым тройным засовом из морёного дуба каждые. Их не закрывали обычно, потому что сделать это было непросто, но держали в исправности. И когда отец уехал, а те, кого мама позвала, собрались, первым, что она велела сделать, было - закрыть ворота.

Я видела, как тяжёлые створки толкали вдесятером, чтобы сдвинуть, как потом притягивали их толстыми канатами друг к другу, и на тех же канатах опускали засовы в железные скобы, толщиной в мою руку каждая. Как они застывали наконец в неподвижности, превращая наш дом снова в то, чем он был изначально. В крепость. Первые, наружные ворота, закрыли вечером. Вторые, внутренние, утром.

А к полудню на санном пути от лесного края показались первые всадники.

Никакой суеты не было. Мама всем загодя раздала указания, где быть и что делать. Заострённые жерди обожгли в большой дворовой печи, почерневшие острия стали крепкими, как наконечники копий. Ими вооружились самые сильные из оставшихся мужчин. Мама послала их на стену у ворот, сбрасывать тех, кто полезет. За стену на заднем дворе можно было не беспокоиться, она высилась над обрывистым скатом, летом кто-нибудь ловкий и лёгкий ещё мог бы попытаться взобраться по склону, но не теперь, когда снега навалило по пояс.

В людской настелили солому прямо на пол, накрыли небелёными холстами. Бабушка Седайна возилась на поварне, парила отвары целебных трав. Из погребов несли горшочки с мазями - их я только начала учиться готовить. Теперь придётся учиться применять.

На стену меня не пустили. Швырять подожжённые смоляные шарики в осаждающих - тоже. Меня это не огорчило. Горящая смола - страшная вещь... Прожигает одежду, затекает между звеньями кольчуги, и не погасишь, и не сбросишь.

Меня и еще нескольких девочек послали готовить людскую для раненых и помогать бабушке. Так что боя я не видела, хотя слышала всё, и могла догадаться, что происходит. Тяжелое буханье тарана не услышать было невозможно. Вопли горящих людей тоже. Я старалась не думать о том, как им больно. А потом думать стало некогда.

К нам привели первого раненого.

Я никогда не боялась крови. Не раз видела, как бинтуют раны, когда кто-нибудь оказывался неосторожен и падал с лошади, или неудачно брал нож, или его кусал зверь. Но видеть - одно, самой этим заниматься - совсем другое. Мне было страшно прикоснуться к торчащей из руки стреле. Это был наш конюх, уже немолодой, и ему было очень больно. Как вытащить стрелу, не причинив ещё больше страданий?

Бабушка показала, как. И как обработать рану, чтобы не загноилась. И как перевязать. И успела сказать ещё, как нам повезло. Потому что зима, и сейчас нет ни пыли, ни мух. Воздух чист от заразы.

А потом привели ещё одного, и ещё, и ещё... И мне стало некогда думать, так ли уж нам везёт. Легко раненые снова уходили на защиту стены. Те, кто пострадал сильнее, оставались, и их надо было поить целебными отварами, и менять повязки, и выносить грязные бинты на поварню, к чану, где их стирали и кипятили...

А потом мерное буханье стихло. Я выглянула из людской и поняла, что уже вечер. Из-за стены доносились стоны, кто-то раздражённый командовал отойти. Я спросила бабушку, всё ли это.

Она ответила, что это было только начало. Проба сил. И оказалась права.

Иногда осаду снимали. Уходили на день-другой, обыскивать окрестности. Искали стада - им же надо было что-то есть, искали зерно для своих лошадей. На костры для обогрева срубили наш сад. Бабушка и мама столько в него вложили... Мне хотелось плакать, когда топоры стучали по стволам яблонь, привезённых из-за моря. Но бабушка сказала, что сад вырастет снова. Когда они уйдут насовсем. Нам надо только дождаться.

И слёзы высохли.

Нам действительно везло. У нас всё ещё никого не убили. Припасов хватало. Но мама распорядилась забить почти всю птицу, которую держали на птичнике. Им было нужно зерно, этим курам, гусям и уткам. Нам оно тоже было нужно.

Одного из мальчишек мама одела потеплее, дала ему своего коня. И когда в очередной раз отряд убрался из-под стен, его вместе с лошадью подняли на подъёмнике и спустили по ту сторону стены. Он ускакал на восток, к морю. Искать отца, чтобы передать ему весть.

Ворота мы не открыли ни разу. И ни разу не сняли ночного караула. Несколько раз нас пытались атаковать ночью, но мы отбили эти нападения.

Время шло, вестей не было. Наш посыльный не вернулся, и мы поняли, что он, скорее всего, не добрался. Иначе отец уже был бы здесь. Я надеялась, что он умер легко. Репьи в косах не стоят страданий.

Дело шло к весне, морозы прекратились, снег стал тяжёлым и мокрым. Ещё неделя, и начнётся распутица, по дорогам будет не проехать.

Мама сказала, что не сегодня-завтра нас постараются взять штурмом. Я поднялась на стену, в первый раз за всю осаду. Посмотреть, что же там, по ту сторону. В хрониках битвы всегда красивы и величественны, а я в людской не видела ничего, кроме ран. Одно и то же день за днём: перевязать, накормить, унести бинты, принести чистые...

Я увидела срубленные яблони, чёрные оспины кострищ на вытоптанном, буром снегу. Наспех прикопанные поодаль тела. Обгорелый таран. Его закидали горящей смолой, а новый было негде взять, разве что привезти издалека. Чтобы его тоже сожгли. Привязанных к яблоневым пенькам тощих лошадей. И лица. Много лиц. Грязных, изрытых морщинами. Обмороженных. Они смотрели на меня с такой ненавистью...

- Проклятая! - крикнул кто-то из толпы. - Это из-за неё всё!

- Убейте проклятую! Это она нам мешает!

- Смерть ей!

Меня успели сдёрнуть назад прежде, чем стрела достала меня. Послышался тупой удар. Это наконечник впился в опору крытой галереи, там, где я стояла секунду назад.

- Шли бы вы, тарья, - проворчал спасший меня старик. - Подстрелят ведь.

Он не видел моё лицо под вуалью. Но я видела его. Ненависти на его лице не было, там было усталое упорство и готовность стоять столько, сколько придётся. И уверенность, что всё это действительно из-за меня.

Вечером, бросив грязные бинты в чан, я собралась идти за общий стол, но остановилась в тени у входа в трапезную. Мне показалось, говорили обо мне. Подслушивать нехорошо. Но мне было нужно знать, что думают люди, с которыми я оказалась по одну сторону крепостной стены.

- Верно лесовики сказали. Из-за тарьи всё, - вполголоса говорил кто-то. - Не было бы её, и они не пришли бы.

Его поддержали. Припоминались все большие и малые беды, и в каждой находили мою вину. Я до боли вцепилась в края плаща, не в силах ни войти, ни убежать. Мне хотелось бросить им в лица все обвинения, заставить их подавиться их же собственными словами... Но тогда выйдет, что они правы. Во всём.

Я бесшумно отступила от двери и побежала в свою комнату. Мне хотелось есть, за весь день у меня не было времени перекусить. Но сесть за один стол, есть один хлеб с теми, кто видит в тебе врага...

Это было выше моих сил.

Я захлопнула и заперла за собой дверь. Сбросила тяжёлый промокший плащ на пол. Его надо было почистить и просушить, но - потом, всё потом. Сначала - проглотить жгучие слёзы непонимания.

За что они со мной так?

Из обморочного, глухого небытия меня вырвал стук в дверь. Я подняла голову, не понимая, когда и как уснула - сидя за столом. Не приснился ли мне этот стук? Но он повторился.

- Тарья, - послышался негромкий голос. - Тарья, откройте!

Одна из девочек, с которыми я ухаживала за ранеными. Я проспала новый приступ, и у нас ещё кого-то ранили? Или всё-таки привезли новый таран и пробили ворота, а я не услышала? Пришлось встать и идти к двери. Каждый шаг давался с трудом. Сбросив щеколду, я открыла дверь. Почему так холодно?

- Тарья...

- Что случилось?

- Я вам поесть принесла...

Девочка держала накрытую ломтем хлеба миску. Я посторонилась, пропуская её и мучительно пытаясь вспомнить имя. Хотя и в собственном была не уверена сейчас. Инги?

- Ох, тарья...

Девочка заметила плащ на полу, поставила миску на стол и засуетилась, подбирая плащ, заглядывая в печь...

- У вас и дрова давно прогорели... Сейчас, вы поешьте, я дров принесу.

Она и правда вернулась быстро. Пока я глотала похлебку, не чувствуя вкуса, Инги растопила заново печь и принялась за чистку, поглядывая в мою сторону.

- Вы бы не слушали их, тарья, - сказала она вдруг. - Они не злые. Им просто очень страшно. И хочется думать, что всё могло бы быть по-другому. Но эти лесовики всё равно бы пришли. Кто знает, может, и правда, вы им мешаете. Вы же Плетельщица. Вы и не такое умеете.

Я чуть не подавилась коркой.

Плетельщики действительно могут многое. Выправить лихую судьбу. Переплести её наново. Но месяц управлять осадой, даже не видя её?! Да с этим все Плетельщики разом не справятся! А я одна, и опыта у меня с воробьиный нос. Только желанием тут не справиться.

Но всё же мне стало легче от её слов.

- Спасибо, Инги, - сказала я ей. - Оставь плащ, я сама. Ты не меньше меня работала, иди, отдохни.

Она ушла. А я осталась - чистить и сушить плащ, силясь не уснуть от сытости и усталости. И думать, как мне жить дальше, если от меня будут ждать только бед.

Будь я просто Плетельщицей, может, и не относились бы так. Но я была проклята.

Какое добро от проклятой?

У меня не получилось выспаться. Мама снова оказалась права, ещё до рассвета на стене закричали. Я вскочила, подбежала к окну. Отсюда был виден только кусок стены справа от ворот, но всё равно можно было понять, что нас атакуют. По стене метались неровные отсветы пламени. То ли несут факелы, то ли мы горим. Дом, выстроенный из камня, огня не боялся. Но дворовые постройки, конюшни и людская - из дерева. Я схватила непросохший плащ и кинулась вниз по лестнице. Внизу в ноздри ударил едкий запах дыма.

На наше счастье, мама предусмотрела и это. До сих пор нас не пытались поджечь, дом тара слишком ценен, чтобы пустить его прахом. Родовые гнёзда берут нетронутыми, чтобы передать своим сыновьям, если им недостало отцовской земли. Но мама велела весь снег сгребать к стенам построек.

У людской дымилась крыша, дым по коридору несло в поварню и дальше, в трапезную и нижний зал. Раненые выбирались во двор, помогали швырять снег на крышу. Но из-за стены летели новые стрелы с пучками подожжённой коры. Нас жгли нашими же яблонями...

Сейчас они полезут, поняла я. Сейчас, пока мы тушим пожар...

- На стену! - вырвался у меня отчаянный крик. - Бросьте крышу, отстроим! На стену!

Удивительно, но меня послушались. Расхватали колья, бросились наверх. И вовремя... Уставшая топтаться у стен ватага лезла по связанным жердям, по верёвкам с крюками, по срубленным в рощах рябинам... Крыша людской понемногу разгоралась. Я заглянула внутрь, убедиться, что там никого не осталось.

Сильный толчок в спину бросил меня на пол, на смятое полотно поверх соломы. Дверь захлопнулась за спиной. Я кинулась к двери, толкнула, но её подперли снаружи. Вторая дверь, на поварню, тоже была закрыта. Её заперли, чтобы дымом не несло в дом.

Окна засыпаны снегом. Крыша горит. Выхода нет...

Я села на пол.

Меня оставили тут умирать. Кричать бесполезно, никто не услышит меня в пылу боя. Все сейчас там, у стены. И среди них тот, кто обрёк меня на страшную смерть. Скоро стропила прогорят, и крыша рухнет на меня.

Это будет очень больно?

Солома колола загрубевшие руки. Я разжала кулаки, посмотрела на знаки на ладонях.

"...тот, кто её убьёт, выпустит в мир тварь, страшнее которой не было и не будет..."

Мне нельзя было умирать! Эти люди в своём страхе забыли, что сулит проклятие за мою смерть. Но я-то как могла забыть?!

Пока у меня ещё было время, я сгребла солому в дальний угол. Потом стащила к окну полотно, сложила каждое несколько раз, чтобы получилось толстое одеяло. Выставила окно. За ним был слежавшийся снег, но я ковыряла его, сколько могла, сбрасывая на ткань. Он таял, но мне того и надо было. Мокрое полотно не загорится. Когда сверху стало трещать, я потащила своё укрытие к дверям в поварню. Их откроют, обязательно откроют, чтобы залить огонь, не впустить в дом. Там, у самого порога, я уложила полотно, влезла под него, подоткнула со всех сторон, и приникла ртом к щёлочке под дверью.

А потом обвалилась крыша.

Я не знаю, сколько пролежала там, придавленная невыносимой тяжестью. С того самого момента, как начала действовать, я не испытывала страха. Злости, впрочем, тоже не было. И надежды. Ничего не было. Совсем ничего. Время для меня остановилось. Не могу сказать, что потеряла сознание. Я всё слышала, но это были просто звуки, которые меня не касались. Я не узнавала их, не понимала, что они означают.

Я дышала. Весь мир был - только дыхание.

Первым звуком, который пробился сквозь эту полную отстранённость, был плач. Детский плач. Я пыталась закрыться от него, но он всё продолжался, бился в мои уши, не давал покоя. И я в конце концов узнала его.

Там, за дверью, плакал Юлтан. Мой маленький брат.

Губы с трудом двигались, но я его позвала. Попросила не плакать. И он замолчал. А потом с криком бросился бежать по коридору. Он кричал, что нашёл меня. Что я здесь. И его услышали.

Дверь открыли, меня вытащили, поставили на ноги. Наскоро закрыли дверь в пылающую людскую, обложили её моим мокрым полотном. Спрашивали о чём-то. Я ничего не говорила. Просто не могла. Юлтан подбежал ко мне, я опустилась на колени и обняла его. Когда-то я ненавидела маму из-за того, что он должен был появиться на свет. Сегодня он спас мне жизнь. И если бы только мне...

Я попросила воды, мне дали напиться. В голове немного прояснилось. Я узнала маму - она всё это время была рядом, но я её не узнавала. Я спросила, как наши дела.

Мы отбились, сказала она мне. Но это ещё не конец. Они ещё не ушли. Я кивнула и попросила собрать во дворе всех, кто ещё жив. Я думаю, она поняла меня, потому что немедленно распорядилась выполнить просьбу. Когда меня позвали, и я вышла к людям, держась за мамино плечо, на меня смотрели со страхом.

- Я не знаю, кто из вас хотел меня убить, - сказала я им, и показала свои ладони. Сквозь сажу и кровь проступали синие знаки. - На моих руках написано, что моя смерть разбудит чудовище. Сегодня оно могло проснуться. Я слышала, о чём вы говорите, когда думаете, что я не слышу. Вы боитесь моего проклятия, но страх отнимает разум.

У меня перехватило дыхание. Я пыталась сглотнуть вставший в горле комок, а они прятали глаза.

- Я вас прощаю, - выдохнула я наконец.

А потом на стены снова полезли. И стало ясно, что на этот раз нам не отбиться. Потому что к врагу шло подкрепление.

Мы собрались в доме, в нижнем зале. Закрыли тяжёлую дверь на засовы. За поварню можно было не бояться, никто не полезет через неё, пока не догорит пожар. Это ненадолго отсрочит конец, но всё же отсрочит. Не знаю, на что надеялась мама. Думаю, она вообще не надеялась. Просто была так воспитана: никогда не сдаваться.

Сквозь узкие окна-бойницы мы видели, как двор заполняется людьми, перебравшимися через брошенную стену. Они бросились открывать ворота. Провозились довольно долго, но всё же открыли. Мама обняла меня и Юлтана, когда во двор хлынули всадники.

А всадники начали убивать тех, кто их впустил.

- Элпис! - выдохнула мама, когда первый из всадников развернул коня, и на миг стало видно его лицо. Мой отец, тар Келма, вернулся, чтобы дать отпор посягнувшим на его имение. Мы спасены - это было в воздухе, которым мы дышали. Дым, которым тянуло из поварни, едкий дым беды теперь казался сладким, как ветерок из весеннего сада. Чатай, конь отца, плясал по двору, перепрыгивая через тела убитых, и этих тел становилось всё больше. Но и всадников, с которыми отец прискакал на выручку, сбивали с коней, доставали стрелами. Нам было видно не всё, порой мы теряли из виду тара, и с замиранием сердца ждали, когда он снова появится у ворот. Он исчез, и несколько минут его не было. А когда он показался вновь, он был пешим, и на его одежде была кровь. Он сражался с кем-то, кого я не знала. Но от другого окна кто-то крикнул, что противник отца - тар этих лесовиков.

Отец отступал, отражая выпады, пока не споткнулся о тело и не упал. Мама сжала пальцы на моей руке так, что стало больно. Юлтан заплакал, наверное, она и ему причинила боль. Лесной тар занёс меч и со всей силы всадил в грудь отца. А тот в последний миг успел ударить его в живот. И все остановились, и наши мужчины, и захватчики. Они смотрели, как умирают двое мужчин, за которыми шли, и молчали.

Мы тоже молчали. Не знаю, что чувствовала мама. Юлтан вряд ли что-то понял. А мне стало пусто. Так пусто бывает, когда стоишь на стене, и за спиной - ничего, кроме воздуха. Отец был опорой. На нём всё держалось. А теперь...

Не помню, как сняли засовы. Как оказались во дворе. Лесовики отнесли в сторону тело своего тара, и мы смогли подойти к отцу. Он уже остывал. Ветер шевелил его волосы. Я впервые увидела, сколько в них седины. С серого неба сыпал лёгкий снег. Снежинки падали на его лицо и не таяли. Я почему-то не видела никого. Ни маму, ни брата, ни всех остальных. Я видела эти снежинки, седые на седом. И аккуратно стряхивала их, опустившись на колени в окровавленный, изрытый копытами снег. Это казалось самым важным - чтобы их не было. Нерастаявших.

- Два тара убили друг друга, - сказал кто-то из наших людей. - Теперь без Совета не обойтись.

Совет. До сих пор я только читала о нём в хрониках. Когда первые прибыли на Шандар, первым законом этой земли был закон силы.

- Тебе принадлежало только то, что ты мог отстоять, - говорил мне отец. Он часто рассказывал мне то, чего нельзя было прочитать в свитках. - Если ты не можешь удержать землю - это не твоя земля. Не можешь отстоять семью - это не твоя семья. И так было, пока первые не поняли, что их становится всё меньше. И бойцов у них всё меньше. Земли, за которые они деру, чтобы урвать кусок получше, зарастают бурьяном, а скот некому пасти, и его истребляют звери.

Тогда тары впервые собрались на совет, читала я дальше. Они выбрали семерых из своего числа, бросив жребий. Семеро по жребию разделили земли между остальными. Было решено, что с этого дня все споры о землях решают только эти семеро, все вместе. Их стали называть Советом. Если один из них умирал, нового избирали жребием. Решения Совета не оспаривались никем. Если бы кто-то отказался подчиниться, его ждало лишение всех прав на имение. На первом совете тары поклялись обрушить все свои силы на того, кто осмелится не принять волю семерых. И если кто-то плохо вёл дела, и имение в его руках разорялось, его землю передавали другому.

То, что случилось с нами, нарушало все устои. Совет утвердил за отцом имение его предков. Мелкие разногласия из-за границ тары решали сами. Но тот лесной тар убил моего отца и погиб сам. Теперь два имения перейдут в чужие руки. Люди - люди останутся. Им нет разницы, какому тару служить, лишь бы он толково управлял. Я наследница, но женщины не правят. Не знаю, что решит Совет в отношении меня. Но мама и Юлтан...

К ним Совет будет беспощаден.

Глава 3

Снег ещё не успел сойти, когда к нам приехали Семеро. С имением на границе леса проблем не возникло. Его передали одному из сыновей соседа, и на том закрыли дело. С нами всё обстояло гораздо сложнее. Юлтан был слишком не похож на отца, хотя, если бы наши люди молчали...

Но они не молчали. Они не забыли, что благодаря ей без серьёзных потерь пережили осаду. Что скот, спрятанный в дальних рябинниках, так и не нашли, а зерновые ямы не разорили. Что раненых было много, но хоронили только моего отца и его бойцов. Но они не забыли и её измену.

- Прости, госпожа, но Совету не лгут.

Так они сказали ей, когда их позвали отвечать на вопросы Семерых. И один за другим подтвердили, что жена тара прижила ребёнка на стороне. Что тар Келма дал ему имя, и не отослал жену. Что других детей, кроме меня, у него нет.

Мама была бледна, но спокойна. Она словно была не здесь, не в нижнем зале господского дома. Я знала, где она сейчас. Там, возле тоненькой яблони, посаженной над свежей могилой. Этот прутик не будут прививать. Могильная яблонька вырастет дичком и будет давать горькие яблоки. Горькие, как потеря...

Семеро спросили маму, будет ли она отрицать свою вину. Она не отрицала. Только крепче сжала пальцы на подлокотнике кресла. Я видела, как побелели суставы на них.

Совет вполголоса обсудил услышанное. Мы сидели у входа в зал, и я не могла разобрать, о чём они говорят. Они говорили долго, но наконец договорились между собой. Самый старый из Семерых поднялся.

- Покойный Элпис, тар Келма, мог оставить при себе изменившую ему женщину, - сказал он. - Это было его право. Но он умер, и его право потеряло силу. Селин, дочь Элписа, ты его законная наследница и останешься в доме своего отца. Ты тарья Келма, твоё право не может быть у тебя отнято. Хельми, жена Элписа, ты и твой сын Юлтан - оскорбление наших устоев. С вами поступят по закону.

Мне хотелось кричать, но я не могла проронить и звука. Меня сковало ужасом. По закону - это значит, их выгонят прочь, оставив им только ту одежду, что на них. Никто не примет их. Никто не окажет им помощи. Им повезёт, если маме доверят хоть свинарники чистить, за корку черствого хлеба и угол в хлеву. В большинстве случаев это означало верную гибель.

Мама поднялась тоже.

- Верно ли я понимаю, что Совет собирается обречь на верную смерть княжну и княжича из дома Тарна? - спросила она, и голос у неё был холоднее снеговой воды. - Я, моя дочь и мой сын по рождению выше вас всех на этой земле, потомки висельников. Вы забыли, кто я и откуда, и кто стоит за моей спиной. Так я вам напомню. Из уважения к договору, заключённому между моим домом и домом Келма, я согласилась на этот брак, приехала на чужие для меня берега, и вышла замуж за тара. Как вы сами сказали, тар умер, и этот брак более не имеет значения. Теперь я не жена вашего тара. Я - княжна из дома Тарна, мои дети - княжичи из дома Тарна, и вы не будете решать нашу судьбу. Ваше решение обязательно для всех, но не для нас. У вас нет никаких прав что-то нам приказывать. Но у вас есть обязательство предоставить нам безопасный проезд к морским воротам, и дать нам возможность отплыть на первом же корабле, поскольку ваши предки, прежде чем отправиться на Шардан, обязались содействовать любому человеку из домов высшей знати Хемма. Я имею право требовать и требую, чтобы вы выполнили это обязательство.

Я никогда не видела её такой и смотрела во все глаза. Точно ли это моя мама? Сначала её слова о моём отце потрясли меня, но я тут же поняла, почему она так говорит с ними. Она спасала не себя. Она спасала нас, меня и Юлтана. Потому что неизвестно, как сложится здесь моя судьба, если они уплывут, а я останусь.

Это было так странно - думать о себе не как о дочери тара, но как о княжне. Я никогда, ни разу в жизни, не задумывалась о том, что я принадлежу и княжескому дому. Что мой отец - сын такой же княжны, как моя мать. Из другой ветви, но всё равно дом Келма, начиная с сына Ланса, был единственным знатным домом на континенте!

Судя по тому, как остолбенели Семеро, об этом не задумывалась не только я.

В сказках моего детства хорошие всегда побеждали плохих. Правые неправых. И я надеялась, что сейчас будет так же. Мы ведь правы? Значит, Семеро извинятся, соберут свои книги с записями решений, и уедут. А мы пойдём собираться в путь. Я успела ещё подумать, что надо обязательно положить с игрушками Юлтана деревянную лошадку. Отец вырезал ему конька, когда Юлтан захотел себе Чатая. Пусть у него останется память о таре Келма... Самого Чатая мы вряд ли сможем забрать. Он всё ещё хромал, и рубец на боку заживал плохо. Повезло, сказала бы бабушка Седайна. Повезло, что нет мух и пыли. Чатай не выжил бы.

Жаль, бабушка уже ничего не скажет. Она не пережила смерти ребёнка, которого выкормила грудью. Их похоронили рядом. Под одной яблонькой на двоих.

А потом Семеро сказали своё слово. Нет, они не зря столько лет управляли землями Шардана и тарами, которые не слишком стеснялись в выборе средств. У мамы был только её титул. У них - сила.

- Позвольте кое-что вам объяснить, госпожа Хельми, - старик говорил почти с жалостью. И смотрел так же. - То, чего вы требуете, никак не противоречит закону Шардана. Вы и ваш сын покинете эти земли, и нас всех это полностью устроит. Вы уедете как княжна, а не как неверная жена, и в метрополию, а не в самую убогую лачугу? Что ж, мы не звери. Это нас тоже полностью устроит. Но тарья Селин - наследница вашего покойного мужа. Его смерть отменяет ваш брак, но не отменяет того, что Селин - его дочь. Она княжна вашего дома, но и наша тарья тоже. Вы не можете её забрать.

Мама подалась вперёд, он остановил её властным жестом.

- Не советую спорить и настаивать, госпожа. Я знаю, что вы хотите предложить. Отпустить с вами тарью, а имение передать кому-то другому, как мы поступили с землёй напавшего на вас тара. Но у него не было наследника. Здесь наследник есть. Это не обсуждается. Не вынуждайте нас на крайние меры. Сейчас весна, половодье, овраги под снегом так опасны... Будет жаль, если вы с сыном не доберётесь до морских врат. Смиритесь с тем, что вам позволяют избежать позора и сохранить жизнь себе и сыну. Это всё, что мы готовы вам уступить.

Это была не пустая угроза. Они убьют маму и Юлтана, если она будет продолжать требовать. А она будет. Я видела это в её глазах. Они убьют их, а меня всё равно оставят здесь. И им ничего за это не будет. Даже если в доме Тарна узнают о случившемся - что они смогут сделать? Отомстить? Но месть не вернёт убитых. Так нельзя.

- Я согласна.

Это вырвалось у меня само, я даже обдумать не успела, что я им скажу.

- Я останусь и подчинюсь решению Совета. Но если я узнаю, что с мамой и Юлтаном что-то случилось...

Внутри что-то ворочалось, глухо и страшно. Это оно говорило сейчас моим языком, оно смотрело моими глазами. И то, что я сказала, испугало меня саму.

- Тогда я прокляну вас. Всех. До последнего вашего потомка. Как прокляли меня.

Меньше всего Совету нужно было проклятие ещё одной обиженной Плетельщицы. Они бы, может, и передумали отпускать маму и брата, придержали их, чтобы я вела себя смирно, но уже не могли пойти на попятную - опасались, что я действительно их прокляну. Правильно опасались.

Маме разрешили забрать её вещи и вещи Юлтана. Я пыталась помогать, но у меня всё валилось из рук. В конце концов мама отложила все дела, села на кровать и поманила меня к себе. Было так тепло лежать у неё на груди...

- Я вернусь за тобой, - сказала она. - Или пришлю кого-нибудь, если не смогу приехать сама. Мы вытащим тебя отсюда, Селин.

Я верила. Хотела верить, хотя знала, что вряд ли это случится. Но, может быть, они и впрямь смогут приехать навестить меня? Когда-нибудь это всё равно бы случилось: я вышла бы замуж, стала жить своей семьей...

Ты проклята, напомнила я себе. Никто не возьмёт тебя в жёны. У тебя никогда не будет семьи.

Отца я уже потеряла, и его кормилицу тоже. А теперь и мамы рядом не будет. И Юлтана...

У меня останется только Чатай.

Но ещё одно я могла сделать и сделала. Тот мальчишка, Колум, которого мама послала гонцом - он вернулся со всеми. Отец не отпустил его назад, чтобы он не погиб. И теперь его посылала гонцом уже я. Он должен был сопровождать маму до самой Хеммы, а потом вернуться назад и подтвердить мне, что они добрались благополучно. Семерым это не понравилось, получалось, что я не доверяю им. Но и запретить мне они не могли. Вышло бы, что моё недоверие оправдано.

Мне, конечно, сказали, что их забота о моём будущем заслуживает большего доверия. Я ответила, что всего лишь хочу, чтобы рядом с мамой подольше был кто-то, кого она знает. Чтобы она и Юлтан не остались совсем одни в далёком плавании. Да и Колум был не прочь ещё раз отправиться в путешествие. Ему понравилось быть гонцом. Может быть, он ещё послужит Совету, как посланник? Это их успокоило. Они оставили нескольких людей, присмотреть за сборами и помочь с восстановлением имения, и уехали.

До первого корабля оставалось ещё время, чтобы побыть с мамой. Я не отходила от неё, и она говорила со мной так, как никогда не говорила раньше. Меня учил отец, она никогда не вмешивалась, и я думала, что она не знает ничего такого, чему можно меня научить. Теперь я видела, что совсем не знала собственной матери.

Княжна по рождению, она получила блестящее образование. Мне оно не пригодилось бы, и мама не стремилась передать мне всё, что знала. Но она учила меня другому. Как разгадать, о чём думает и чего хочет человек. Как скрыть собственные мысли и желания, чтобы их не разгадали. Как выживать среди людей, которые не желают тебе добра.

Я была Плетельщицей, я была проклята, и меня нельзя было убивать. Но есть множество способов превратить жизнь в невыносимое страдание... Я слушала. И запоминала.

- Не этой науке я хотела бы тебя учить, - сказала на прощание мама. - Надеюсь, Пряхи спрядут нам добрую встречу, и я смогу научить тебя не только тому, как выживать, но и как жить.

- Селин, не плачь, - попросил меня Юлтан и погладил по щеке. - Я вырасту, приеду, и накажу всех, кто тебя обидит. Так им и передай.

Мой маленький брат...

Потом они уехали - мама и Колум с Юлтаном на седле. Я смотрела со стены, пока они не исчезли за перелеском. Тогда я спустилась во двор и пошла на конюшню. Мне надо было рассказать Чатаю, что в седельной суме уехал маленький деревянный коник.

Последнее, что сделали для нас руки отца.

Весна пролетела так быстро, что я едва её заметила. Мне сравнялось тринадцать, ещё год, и к нам начали бы засылать сватов, если бы жив был отец. И если бы я не была Плетельщицей, которую прокляли. Меня, конечно, занимало, как Совет распорядится моим имением, ведь я не могла оставить наследника. Проще всего было оставить Келма под моим управлением, поглядеть, как я справляюсь. Если не справлюсь - лишить меня права на землю и передать другому тару. Если справлюсь - останусь тарьей, пока не умру от старости или болезни.

Очень хотелось не справиться. Тогда я перестала бы быть тарьей и стала княжной. И меня отослали бы вслед за мамой. Но меня воспитывали не так. Если я не справлюсь, значит, отец плохо учил меня. Я не могла его подвести.

Имение требовало постоянного присмотра. Сгоревшую людскую отстроили в первую очередь, чтобы работникам не приходилось терять время на дорогу до господского дома. Вырубленный сад будут заново сажать осенью. Но кроме этого было столько всего, за чем нужно было проследить... Глубокой ночью я наконец добиралась до кровати и падала без сил. А с рассветом нужно было подниматься, и всё начиналось снова.

К середине лета всё наконец наладилось. Люди без моих указаний знали свою работу, но очень многое лежало на маме и бабушке. Теперь, когда все их обязанности обрушились на меня одну, мне пришлось очень нелегко. Но когда приехали Семеро, мне было что им показать. Хозяйственные записи в идеальном порядке, подвалы готовы принимать новый урожай, поля ухожены, скот и птица здоровы и сыты, сад расчищен, люди не жалуются... Я тоже не жаловалась, хотя мне очень хотелось.

Осмотрев имение и проверив расходные книги, Семеро позвали меня в нижний зал. Я хотела прийти как была, в рабочем, но представила, как посмотрела бы на меня мама, и бегом поднялась к себе. Переоделась в скромное, но чистое платье, причесала волосы, сменила вуаль на более нарядную. Вымыла руки и намазала ореховым маслом. И только тогда спустилась к Совету.

- Тарья Селин, - сказали мне. - Совет оценил ваш труд. Ваш отец воспитал достойную наследницу. Мы подтверждаем ваше право на земли Келма. Я поблагодарила лёгким поклоном. Так, как учила мама. Села в кресло и стала ждать продолжения.

- Как вы наверняка знаете, у нас не принято, чтобы женщина правила, - продолжал старик, разлучивший меня с родными. - Кроме того, имеются определённые трудности с вашим положением. Вы Плетельщица. Обычно девушки с вашим даром не создают семьи, и мы бы охотно предоставили вам самой решать, как вам жить дальше. Однако вы ещё и тарья. Вы остались без попечения родителей, и Совет считает своей прямой обязанностью обеспечить ваше будущее.

Мне хотелось ударить его. Этот человек был причиной того, что я осталась без родителей. Ладно, он не виноват в смерти отца. Но это он не дал мне уехать с мамой! А теперь проявляет заботу. Какое лицемерие...

Но я только ещё раз слегка склонила голову в поклоне. Мама была бы мной довольна. Так было легче: представлять, что она сидит рядом и видит, как я справляюсь.

- Для вас нам пришлось пойти на определённые отступления от законов Шардана, - продолжал старик. - Род вашего отца прервался, но его кровь течёт в ваших жилах. Вы по матери - княжна Тарна, а этот род известен чёткой сменой пола в потомстве. Возможно, ваше рождение - результат долгого смешивания крови разных ветвей одного дома. Если вы родите сына, как этого следует ожидать от княжны Тарна, он унаследует и кровь тара Элписа, как его внук. В этом случае Совет признает за ним право на земли Келма, и династия продолжится. Но над ней уже не будет тяготеть проклятие вашего дома.

Они ожидали от меня согласия. Но я спросила:

- Совет помнит о той части проклятия, которая обрекает на смерть любого мужчину, который прикоснется ко мне как к женщине?

Этого вопроса они ждали.

- Совет помнит и рад слышать, что вас тревожит участь человека, который решится связать свою судьбу с вами. Но мы позаботились и об этом. Есть человек, который не является таром по рождению, но хотел бы, чтобы его потомки унаследовали титул. Кроме того, в проклятии не сказано, когда именно вашего супруга настигнет смерть. Он готов рискнуть.

У меня внутри похолодело. Кому они собрались отдать меня?

- Я могу хотя бы увидеть этого человека, прежде чем решать, хочу ли я выходить за него замуж?

- Совет счел необходимым ответить ему согласием за вас.

Мой муж приехал в конце лета, когда поля были уже убраны, зерно обмолочено и ссыпано в наши подвалы и деревенские зерновые ямы. Самое трудное позади, а значит, самое время играть свадьбы. Мои люди уже знали о решении Совета, и я ловила шепотки и косые взгляды. Они считали, я должна была отказаться. И от права на землю, и от замужества. Я не могла объяснить им, что мне не позволили отказаться. Они бы не поверили. Я ухватилась за шанс создать семью, так думали они обо мне. Им было жаль моего мужа, который, скорее всего, не знал о проклятии. Даже Инги встала на их сторону.

Мне оставалось молчать, делать вид, что я ничего не слышу и не замечаю, и заниматься своими делами. Привезли привитые саженцы яблонь, их нужно было высадить в саду, и я показывала, как их разместить, чтобы они лучше опыляли друг друга. Нужно было отобрать в цыплятнике самых крепких и здоровых молодых курочек и петушков на племя, и договориться, с каким из крестьянских хозяйств меняемся петухами в этом году. Нужно было проследить, чтобы моим сверстницам, которые выходили замуж вместе со мной, дали хорошее приданое, как подругам тарьи. Чтобы Чатаю отвели хорошее место на выпасе. Столько всего было нужно...

Я была так занята, что пропустила его приезд. Он нашёл меня на конюшне, с соломинками на вуали и щёткой в руках. Я показывала Колуму, как чистить Чатая, чтобы не задевать рубец на его боку. Колум вернулся накануне, он привёз мне добрые вести. Мама и Юлтан благополучно добрались до берегов Хеммы, и он сам видел, как за ними в порт прибыл княжеский эскорт. Мама передавала мне слова любви и поддержки, и обещание, что всё будет хорошо. Мне хотелось верить, что так и будет.

- Вы и есть тарья Келма? - услышала я незнакомый голос за спиной. В дверях конюшни стоял невысокий, худощавый мужчина. Я отдала щётку Колуму и пошла к нему.

- Я Селин, тарья Келма, - сказала я ему. - Кто вы?

- А я Тод Твала, ваш муж, - ответил он, разглядывая меня. Мне не понравился его взгляд. - Мы можем поговорить в более подходящем месте?

- Разумеется, - я пошла к дому, испытывая странное чувство. Мне был неприятен этот человек. Его острые черты лица, его лисье имя. Выражение его лица. Он уже считал имение своим. Он шёл по внутреннему двору как хозяин. И он говорил со мной, как говорят с кем-то недостойным.

Но я молчала. Только в нижнем зале предложила подождать, пока я приведу себя в порядок, и ушла. Переодеваться, умываться, менять вуаль... Неудивительно, что он так смотрел. Замарашка.

Вниз я спустилась, одетой и причёсанной, как подобает. Тод приподнял бровь, когда я вошла.

- Могу я видеть ваше лицо? - спросил он, когда я подошла ближе. Я не сразу поняла, о чём он говорит. Потом до меня дошло, что все вокруг так привыкли к моей вуали, что не замечали её. А он видит впервые. Я откинула тонкую полупрозрачную ткань с лица. Мама говорила, что я похожа на отца, а он был красивым мужчиной. Но я вдруг задумалась, будет ли выглядеть красивой девушка, похожая на мужчину, пусть даже красивого? Тод смотрел на меня несколько минут. Мне они показались вечностью.

- Как жаль, - сказал он наконец.

И это были последние слова, которые я от него услышала в тот день.

Тод привёл с собой несколько десятков людей. Моих работников он отослал к их семьям в тот же день. Не думаю, что они расстроились. В деревне каждая пара рабочих рук на вес золота. Конечно, они получали жалованье, работая в имении, но те же деньги они получат, продавая плоды своих трудов.

Меня заперли в моей комнате. Снаружи навесили засов, чтобы я не могла выйти. Окно было слишком высоко, чтобы пытаться бежать из него. Но я могла видеть, что делается во дворе. Там теперь распоряжались чужие руки, и мне не нравилось, как они это делали. У людей Тода не было опыта.

Иногда я видела там женщину. Она была яркой и красивой, и держалась как госпожа. Потом я увидела, как Тод целует её, прямо напротив моего окна, и у меня не осталось сомнений. Он уже был женат, и скрыл это, или же привёз с собой женщину, которая делила с ним ложе. Он обманул Совет. Не скажу, что была огорчена этим. Скорее я испытывала облегчение. Мне не придётся ложиться с ним и брать на себя его смерть.

Мне приносили еду и воду, раз в день, по утрам. Раз в неделю приносили горячей воды, чтобы я могла помыться. У меня было моё рукоделие, чернила и бумага, и единственным, на что я могла жаловаться, была всегда запертая дверь.

Когда мне в очередной раз принесли еду, я попросила, чтобы Тод пришёл ко мне. Я хотела с ним поговорить. Видимо, он ждал этой просьбы, потому что вскоре дверь открыли, и он вошёл, остановившись на пороге.

- Что вам угодно? - спросил он меня, и я насторожилась. Я помнила мамины уроки, и сейчас видела: этот человек опасен.

- Я предлагаю вам соглашение, - сказала я, подбирая слова. - Ваши люди неопытны. Они разорят имение. Позвольте мне вести дела, и я обещаю, что у вас не будет проблем ни с хозяйством, ни со мной.

- Соглашение? - он приподнял бровь. - Тарья Селин, мне не нужны ваши услуги. Ни как жена, ни как управляющая, вы меня не интересуете.

- Тогда зачем вы меня здесь держите? - я была удивлена. - Дайте мне возможность, и я уеду к моей матери.

- Вы моя страховка. Если Семеро вздумают приехать с проверкой, вы скажете им то, что я велю говорить. А скажете вы им, что всем довольны, что я с вами ласков и обходителен, и вам не на что жаловаться. Если вы не подчинитесь...

Он усмехнулся. Жёстко, зло.

- Я заметил, вы очень привязаны к этой кляче. Как её там - Чатай? Так вот, если вы будете докучать мне или дадите Совету понять, что вы здесь на положении узницы, с вашей клячи снимут шкуру. Заживо. Вы меня поняли, тарья?

Одними губами я ответила, что поняла. Но он услышал. И ушёл.

Больше я его не беспокоила.

Когда первые прибыли на Шардан, они не стали брать себе титулы Хеммы. Князи, герцоги, короли... В их жилах не было и капли благородной крови, и они знали это. Тары - так они стали называть себя. Держатели. Они брали землю, сколько могли удержать своими силами, и порой у того, по кому на родине плакала плаха, было больше земель и богатства, чем у иного герцога. Со временем метрополия стала признавать за переселенцами их титулы. Тем охотнее, что не приходилось именовать одним и тем же словом брата короля и потомка преступника, не имеющего права ступить на землю Хеммы.

Коротая дни и недели в заточении, я много думала об этом. Мне нечем было занять мой ум, и я не позволяла ему угаснуть, строя догадки. Почему метрополия до сих пор блюдёт запрет на посещение Хеммы шарданцами? Почему тары соглашаются с этим положением дел? Нет, им и без поездок за море есть чем заняться. Но разве их это не задевает?

Почему разрешили вернуться Юлтану? Мама - княжна, с ней всё понятно. Она уроженка Хеммы, ей никто не может запретить вернуться домой, к родным. Но Юлтан? И я? Не потому ли Совет так вцепился в меня, что я - дочь тара и тарья? Что, если этот старик знал: если они отпустят меня, мне придётся вернуться назад, на Шардан? Они оторвали меня от матери или спасли от боли унижения? И почему Юлтана впустили?

Потому что знали что-то о нём? О том, кто его настоящий отец? Мама родила Юлтана не от мужа. Но от кого она его родила? Будь его отцом любой из жителей Шардана, путь на Хемму моему брату был бы закрыт, княжич он там по матери, или не княжич. Да хоть принц крови. Шарданец не может ступить на землю Хеммы.

Значит, его отец - из метрополии. Как и мама. Но у нас не было гостей из метрополии. Кроме того мастера, который признал во мне Плетельщицу...

И тут меня осенило.

Мастер видел мою маму. Он мог рассказать, где она живёт теперь. Кому? А хотя бы тому, кто любил её, когда она ещё не стала невестой тара и не отправилась за море, чтобы исполнить проклятие дома Келма. Что, если он тайно прибыл с морскими разбойниками, разыскал её? И оставил ей сына... Дитя не долга, а первой любви.

Прекрасный, как рассвет.

Рассвет.

Хемма на востоке. Оттуда приходит солнце. Отец дал моему брату это имя. Что, если мама всё рассказала отцу, и он нашёл в себе силы понять и простить её? И принять Юлтана...

Если так, с Юлтаном всё будет хорошо. Его отец позаботится о нём и о маме. А мне нужно позаботиться о себе. Как минимум - выжить.

Как максимум…

Глава 4

Никакой связи с миром за дверью Тод мне не оставил. Да если бы она и была, эта связь, что я могла сделать? К кому обратиться? Я помнила толчок в спину, бросивший меня под горящую крышу людской. Никто не будет помогать проклятой. Ещё и Тоду посоветуют лучше за мной глядеть. Я могла рассчитывать только на себя. Но прежде, чем я смогла придумать способ, как получить хоть немного свободы, моя жизнь вновь изменилась.

Я уже довольно давно не видела во дворе женщину Тода. Она не появлялась там, где я могла её видеть, или совсем не покидала дом? Может быть, мой муж и её запер? Или она наскучила ему, и он её отослал? Я не держала на неё зла. По доброй воле она была с ним, или нет, её вины в моих бедах не было.

Вечером в доме поднялась суета. Я слышала встревоженные голоса, кто-то кричал во дворе, торопя невидимых мне людей. Потом всё затихло. А через некоторое время я услышала знакомые звуки. Они всё ещё были слышны мне сквозь память, с той ночи, проведённой в саду.

Крики и стоны роженицы. А спустя время - детский крик.

У Тода родился ребёнок. Дочь или сын? Мне не у кого было узнать. Но всё объяснилось утром.

С рассветом дверь открылась. Мне приказали идти следом и отвели в подвалы. Не те, в которые можно попасть из господского дома. У нас были ещё другие, за конюшней, не такие большие. Там хранился овёс для лошадей, кожа и железо для починки сбруи, жерди для ремонта стойл... Тод нашёл им ещё одно применение.

Меня втолкнули в клеть с охапкой соломы на полу, деревянным ведром в углу, с узким, в ладонь, оконцем под самым потолком. И захлопнули дверь. Лязгнул засов, ложась в скобы. Я осталась одна, в чём была. В каморке скорняка, превращённой в тюрьму.

Здесь пахло дёгтем, конским потом и сыромятной кожей. И пыльной соломой прошлого или даже позапрошлого обмолота. Я села на солому, плотнее натянула подол платья на колени, обхватила их руками. Я ничего не понимала, мне было страшно и холодно. И некому было объяснить мне, почему я здесь.

Тод пришёл под вечер. Он был пьян и злобно весел. Стоял в дверях моей камеры и рассказывал, что у него родился сын. Что я больше не нужна. И мне становилось всё холоднее.

- А как же Совет? - спросила я без всякой надежды. Просто чтобы что-нибудь спросить.

Он рассмеялся.

- Совет увидит моего сына и его кормилицу, - сказал он мне. - И скорбящего вдовца. Как жаль, что тарья была так молода, она не пережила родов, скажу я им. Бывает, скажут мне они, крепитесь. И уедут, а я буду растить сына и радоваться жизни.

- Но меня нельзя убивать, - не сдавалась я.

- А тебя никто и не убьёт. Сама умрёшь рано или поздно. Но тебя никто и пальцем не тронет.

- Зачем ты это делаешь? - спросила я его. - Я не сделала тебе ничего плохого. Отпусти меня, и клянусь, ты обо мне больше не услышишь.

- Клятвы имеют свойство забываться, - услышала я в ответ. - Моему сыну не нужны соперники. Прощай, тарья.

Дверь закрылась.

Я не знаю, как долго продолжалось моё заточение. Тод хотел уморить меня голодом и жаждой, но среди его людей оказался кто-то, у кого было не каменное сердце. Каждую ночь, иногда через ночь в окошко под потолком просовывали кусок хлеба, иногда - немного мяса или пирога. Следом падал кусок льда из подвалов. Наверное, этот человек оставлял часть своей пищи, чтобы поделиться со мной.

Когда вместо льда мне стали сбрасывать слепленный снег, я узнала, что осень кончилась и началась зима. В моей камере стало так холодно, что я боялась замёрзнуть насмерть. Наверное, мой неизвестный благодетель тоже подумал об этом. В одну из особенно холодных ночей под потолком зашуршало, и вниз упало старое, но тёплое одеяло.

- Подожди! - попросила я, и испугалась звука собственного голоса, так хрипло и страшно он прозвучал. - Подожди...

Мне не ответили, но я слышала дыхание наверху. Тот, кто помогал мне, не ушёл, он был там и слушал, что я скажу.

- Скажи мне твоё имя, - попросила я. - Чтобы я знала, кого благодарить.

- Ты не будешь благодарить, если узнаешь, - долетел сверху едва различимый шёпот. - Но прошу... Умоляю - не проклинай моего сына. Ни он, ни я не желали тебе зла.

Я должна была догадаться. Только мать пожалеет чужого ребёнка, обречённого на смерть от голода и жажды. Только мать отломит от своего куска, чтобы накормить кого-то ещё. Среди всех этих чужих людей, захвативших Келма, была только одна мать...

- Не прокляну, - ещё ни одно обещание я не давала с таким чистым сердцем. Сверху послышался всхлип - Не плачь, госпожа. Тебе нельзя плакать. Молоко пропадёт.

- Девора, - услышала я. - Меня зовут Девора. А моего сына - Бруни.

Она убежала. Я куталась в одеяло в холодной темноте и улыбалась. Девора. Пчёлка. Знает ли Тод, как ему повезло с этой женщиной? Он желал мне смерти, но я никогда не прокляну его, потому что мать его сына была добра ко мне, а проклятие, ударив по отцу, неизбежно заденет и его ребёнка.

Я не хотела, чтобы кто-то другой страдал из-за моей мести.

Наверное, кто-то заметил её, или за ней остались следы на свежем снегу. Но больше она не приходила. Я могла только надеяться, что Тод не убил её, не запер, как заперли меня. А ко мне зашли, впервые за долгое время, и забрали одеяло. На моё счастье, морозы ослабли, но холод всё равно оставался почти нестерпимым. Нестерпимее голода. И я начала плести из соломы то, что могло хоть как-то меня согреть. Каждый раз, засыпая, я надеялась, что это в последний раз. Что больше я не проснусь, и эта пытка прекратится.

Но Пряхи спряли для меня слишком крепкую нить.

Меня разбудил лязг засова. В подвале что-то происходило, но я, оцепеневшая от холода и голода, не могла ничего понять. Дверь открылась, в мою каморку кого-то втолкнули. Дверь снова захлопнулась, засов закрыли. Я услышала, как кто-то вполголоса переговаривается в темноте. Мужские голоса, мужской запах... Я забилась в угол, гадая, что ещё выдумал мой муж.

Голоса стихли, едва я шевельнулась.

- Эй, да тут кто-то есть, - услышала я.

- Крыса, поди?

- Нееет, человек. Ну-ка...

В соломе зашарили руками. Я вскрикнула, когда до меня дотронулись. Рука показалась мне горячей, как уголь.

- Девка, - рука отдёрнулась, но тут же вернулась, нащупывая меня. - Только застыла вконец. Ну-ка...

В каморке было тесно для нескольких мужчин. Они мешали друг другу, сталкивались, но быстро выкопали меня из соломы и принялись ощупывать.

- Да это и не девка... Девчушка совсем. Чем это так провинилась, что погибать сюда бросили? Тару в миску соли пересыпала, что ли? Или в постели не угодила?

Я ничего не могла им ответить. У меня зуб на зуб не попадал от внезапного озноба. Пока до меня не дотронулись тёплыми живыми ладонями, я не понимала, насколько замёрзла. Может, эта ночь и впрямь стала бы для меня последней.

- П-п-пожалуйста, з-з-заб-б-берите меня отс-с-сюда, - выдавила я наконец.

- Да уж не оставим! Раз тару не нужна, авось, кому попроще сгодишься!

Они смеялись и говорили, кто-то стащил с себя плащ, меня завернули в него - всё наощупь, сунули обратно в солому - там теплее, сели так, что я оказалась со всех сторон укрыта широкими спинами. И продолжили разговор, который я невольно прервала.

Поначалу до меня не доходило, о чём они говорят. Но когда я согрелась достаточно для того, чтобы не только слышать, но и понимать, что именно я слышу, у меня похолодело внутри. Хотя куда ещё было холодеть...

Эти мужчины - они были разведчиками. Они должны были всё разузнать и дать сигнал своим товарищам, которые ждали в перелеске у дороги. Но их схватили. И хотя плохо обыскали, и кое-что у них осталось, но план был под угрозой провала.

- Я могу вам помочь, - предложила я им. - Я знаю здесь всё. Только пообещайте мне...

Меня тут же вытащили из соломы и велели говорить.

- Я скажу вам, где взять самое ценное. Только обещайте не трогать госпожу и её ребёнка, - повторила я. - Она хорошая. Не трогайте её.

- Если хорошая, чего же тебя тут оставила?

- Она тут не своей волей, - я могла только предполагать. Но пусть лучше думают, что она такая же пленница, как я, чем причинят ей вред. - И она меня кормила, пока тар не поймал её. Боюсь, что она тоже в беде.

- Звери мы, что ли, бабу с дитём обижать, - пробурчала темнота. - Ну, может, серьги снять заставим. А бить-то её зачем? На это ваш тар, гляжу, и без нашей подмоги скор.

Он говорил как селянин, этот человек. Они все - селяне, поняла я.

Что же заставило их стать разбойниками?

Не знаю, чем думали люди Тода, когда запирали здоровых, крепких мужчин, плохо обыскав их. Может быть, не рассчитывали, что кто-то полезет грабить замок, и им было просто некуда деть пленников? Не в нижний зал же их тащить. А я, по их разумению, уже могла замёрзнуть, мёртвым всё равно, что там рядом происходит.

Не знаю, где прятали мои соседи по каморке всё то, что у них оказалось. Может, в рукавах? Но длинная, тонкая и прочная верёвочка у них нашлась, помимо прочего. Её спустили в щель над дверью, после нескольких попыток подцепили петлёй засов и подняли его над скобами.

Когда тяжёлый брус упал на пол с глухим стуком, все замерли. Стало так тихо, что было слышно, как в конюшне захрапели и насторожились лошади. Но никто не пришёл проверить, что тут происходит. Дверь тихо приоткрыли, все вышли, и засов вернули на место. Это они хорошо придумали. Так дольше не хватятся.

- А теперь говори, что обещала, а не то назад вернём, - сказали мне.

Не вернут, я это слышала. Просто поторапливают. Но я действительно обещала.

За несколько минут я рассказала им, как попасть в господские подвалы, как найти тот, что им нужен, с казной. Где лежат запасные ключи. Что лучше всего забрать: медь и серебро. С золотом их сразу поймают, на любой ярмарке. А мелочь и серебро не привлекут внимания. Мужчины похмыкали и пошли. Мне велели посидеть тихо, а потом выбираться к воротам. Не выберусь - рисковать не будут, за мной не придут.

Я им поверила. Но тихо сидеть не стала, прокралась на конюшню, прикрывая лицо от порывов ветра. Снег обжигал едва согревшиеся ноги, стегал по лицу. Я знала, где взять обувь. Мои валяные сапожки, в которых я обходила конюшню и птичник, всегда хранились у входа, и я нашла их там. Никому не понадобились. Слишком маленькие...

В конюшне пахло навозом. Плохо убирают, так у лошадей и стрелки загнить могут. Забрать бы их всех... Но я пришла только за одной лошадью. За Чатаем. С моего мужа станется и впрямь снять с него шкуру, с живого. Просто чтобы причинить мне боль. А разбойники наверняка не пешком пришли, где-то за стенами их ждут лошади. Не пешком же мне за ними бежать.

Моё седло так и висело у него в стойле, но у меня не хватило бы сил даже снять его, не то что заседлать коня. Чатай всхрапнул гулко, когда я зашла, шарахнулся, но тут же узнал меня и потянулся к моим ладоням.

- Мне нечего тебе дать, - прошептала я. - Но это ненадолго. Сейчас мы с тобой уйдём отсюда, и нас никто не найдёт...

Его не чистили. Я почувствовала это, когда гладила его в темноте. Шерсть слиплась сосульками. Наверное, и стойло не чистили. Ничего. Искупается в снегу, и снова будет самым красивым конём на свете. Только бы удалось уйти...

- Чатай, ложись.

Он послушно лёг, чтобы я могла взобраться на него. Без седла, без уздечки - на любой другой лошади я бы далеко не уехала. Но Чатай не даст упасть всаднику.

Из конюшни я выехала верхом. Так будет легче проскочить в ворота, если нас заметят. Боевого жеребца не остановить, если он пошёл вскачь, лишь бы самой удержаться на нём. Но поехала я не через освещённый факелами двор, а вдоль стены, в глубокой тени. Туда сталкивали снег со двора, вместо того, чтобы вывозить. Лентяи...

Конские бока были тёплыми. В плащ я завернулась с головой, укрыла полами колени. Сердце колотилось так громко, мне сделалось почти жарко от страха - вдруг его услышат?

Когда мы с Чатаем добрались до ворот, вдоль другой стены уже крались мои освободители. Меня заметили, махнули рукой - давай быстрее. Один за другим они выскользнули за ворота, невидимые со стен в пелене пурги. И мы последовали за ними.

Я не ошиблась, в ближайшем перелеске ждал отряд человек в десять, с лошадьми. Они заржали, когда почуяли Чатая. Ржание наверняка потонуло в свисте вьюги. Но даже если нет, кто в такую погоду пойдёт за ворота, выяснять, что происходит? Точно не люди Тода. Они даже не закрыли ворота, когда поймали разведчиков!

Зимой постоянно нужно подвозить сено и дрова, в одном месте мы такие припасы не держим. Случись пожар, и скотина погибнет от голода, а люди замёрзнут. То, что хранится в самом имении, расходуют в последнюю очередь, весной. Поэтому ворота всегда открыты, каждый день ворочать двойные створки слишком тяжело. Но почему сейчас они оставили их настежь и даже не усилили охрану?!

А почему мама так хорошо знала, что будет, когда мужчины уйдут? Мы ведь выдержали эту осаду только благодаря ей. Если бы она не приказала закрыть ворота, если бы не распорядилась засыпать снегом стены дворовых построек, если бы не забили почти всю птицу по её приказу... Женщина с мирной Хеммы знала о войне больше, чем тары Шардана, потомки не знавших жалости преступников.

Пока не появились морские разбойники, мы не слышали о нападениях. Возник спор о границах земель? Совет решит, как она проходит. Наследники не могут поделить имущество и земли? Совет разделит, и все останутся если и не полностью довольны, то хотя бы удовлетворены. Крепости стали просто родовыми гнёздами, символами прошлого.

У волков Шардана выпали зубы... Но тогда почему лесные тары начали нападать на старые имения, а селяне подались в разбойники?

- А это кто с вами?

Я так задумалась, что не заметила, как оказалась среди этого отряда.

- Девчонку прихватили. Её в подвале раздетую бросили погибать. Не оставлять же на смерть... Пригодится. Готовить будет, одежду чинить.

- А с делом что? Разведали? Пройти можно?

- А с делом нам эта пигалица и помогла. Всё уже сделали, не надо никуда идти. Правда, неувязочка вышла...

Разведчики сгружали в седельные сумы мешочки с монетами. Один подбросили на ладони, он звякнул иначе, чем остальные.

- Это всё золото, какое там нашлось. Уж прости, прихватили. Не пропадать же добру.

- Это всё?! - вырвалось у меня.

Этого не могло быть. Сундук был полон таких мешочков, когда я видела его в последний раз. Что сделал Тод с казной Келма?

- По коням, - велел главный у них. - Девочка, верни плащ Харцу. И садись к нему на седло. У него конь крепкий, свезёт обоих.

Я не стала спорить. Тот, кто отдал мне свою одежду, замёрзнет в такую погоду без плаща. А так будет тепло обоим. Чатаю я свистнула, как учил отец, и он пошёл рядом, как привязанный. Здоровенный ломовой мерин будто и не заметил моего веса.

- Ишь ты, умный конь, - похвалил Харц, укутывая меня поплотнее. - Жаль, что такой доходяга. Не выдержит зиму.

- Выдержит, - ответила я. - За ним плохо смотрели. Я его поставлю на ноги.

- А ты и это умеешь? Лошадей лечить.

- Немного...

Сказал ли разбойник что-то ещё, я уже не слышала. Мне было тепло, я была на свободе, Чатай был в безопасности. Сон сморил меня на полуслове.

Мне снился летний сад.

Я проснулась в темноте. На миг меня накрыло отчаянием: мне всё это приснилось. Разбойники, Чатай, побег, разорённое имение... Я снова в каморке, жду своего конца.

Но мне было тепло. Пахло здесь не старой соломой и кожей, а потом и едой. Желудок свело, я скорчилась, прижимая руки к животу. И упала. Правда, не ушиблась.

- Проснулась, никак?

С меня сдёрнули плащ, поставили на ноги. Стало светло, я прикрыла глаза рукой, пытаясь разглядеть, где я и что происходит. Невысокая изба, скамейки вдоль стен, полати, очаг, длинный стол посреди избы...

И люди. Все - мужчины.

Мне ничего не приснилось.

- Сморило тебя, - пробасил Харц, - будить не стали. Ну, рассказывай, кто такая, и почто тебя тар казнить хотел.

- А можно... - я сглотнула. - Госпожа последний раз приносила мне поесть два дня назад. Или три... Не помню...

- Не понял...

Их старший поднялся, подошёл ко мне.

- Тебя голодом уморить хотели? Это что же ты натворила, что так люто с тобой обошлись?

Я замотала головой. Как было объяснить им, что единственная моя вина - моё рождение?

- Погоди, Бо, - остановил старшего Харц. - Если её три дня не кормили, она с голоду умирает. Пусть поест сначала, потом расспросим.

Старший кивнул, соглашаясь. Мне сунули деревянную миску с похлебкой, сухарь. Я с трудом заставила себя есть медленно, понемногу, вместо того, чтобы проглотить всё разом, давясь. Но и так в желудке ворочался ёж. Когда я отставила пустую миску, Бо сел напротив и велел говорить.

- Всё дело в том, - сказала я, - что я тарья Келма. Мой отец, Элпис, погиб в конце той зимы, когда на нас напали лесовики. Совет отослал мою мать в Хемму, к её роду, а мне нашёл мужа из простых, чтобы я могла родить наследника моему отцу.

- Тарью - в жёны простецу? - Бо недоверчиво посмотрел на меня. - Ты ври, но меру-то знай. Что, не нашлось тарича тебе в мужья, если ты и впрямь тарья? Да у господ младших сыновей - что мышей в амбаре, только свистни, что место тара свободно, их сотня набежит, выбирать устанешь.

- А ты бы отдал своего сына на смерть? - тихо спросила я, и положила на стол руки. Ладонями вверх. Синие знаки отчётливо проступали на коже. - Я Плетельщица из проклятого рода, кто со мной ляжет, как с женщиной - умрёт. Тот, кого мне дали в мужья, обманул Совет. Он привёз с собой женщину, отослал всех моих людей и заменил своими. Меня заперли в моей комнате. А когда его женщина родила сына, бросили туда, где вы мы меня нашли. Это было осенью, перед началом зимы. Я давно должна была умереть. Это женщина моего мужа спасла меня. Она меня кормила, пока её не поймали за этим делом. Он бы сказал Совету, что этот ребёнок от меня, что я умерла родами. И его люди подтвердили бы это. Сам думай, Бо, для чего мне говорить о себе, что я тарья? Ты ведь можешь отвезти меня обратно в Келма и отдать мужу, чтобы он смог довести до конца начатое. Если бы я хотела солгать, я сказала бы, что пыталась отравить госпожу, например. Или ошпарила тара, уронив на него тарелку.

В избе было тихо. Кто-то из разбойников подошёл, склонился к моим рукам, разбирая рисунок.

- Я не всё понимаю, - сказал он, - но девочка не врёт. Она Плетельщица. Только они так расписывают ладони. И что её муж умрёт, тоже верно. Тут так написано. А вот это мне непонятно. Смерть и страх из темноты. И что-то ещё.

- Тот, кто меня убьёт, разбудит спящее чудовище, - тихо объяснила я. От сытости и тепла меня снова клонило в сон. - Поэтому муж оставил меня умирать от голода. Хотел обмануть проклятие. Вышло бы, что меня никто не убивал, я сама умерла.

Бо смотрел на меня, подперев щеку кулаком.

- Всё было так хорошо, - вздохнул он наконец. - И что нам с тобой теперь делать?

Я могла ожидать от этих людей чего угодно. Кроме, пожалуй, насилия. Рисковать жизнью ради того, чтобы проверить, сбудется ли проклятие, никто бы не стал. Но к мужу меня не отвезли. В лес не выгнали, уносить подальше от них моё проклятие. Поручили готовить на всех, чинить одежду, как и собирались. И ещё расспрашивали, какими травами лечиться, если захворали.

Я была ещё очень слаба, поэтому с меня не спрашивали строго, и помогали со стряпней. Большой котёл мне не то что поднять - повернуть или наклонить было не под силу. Я нашла дресву и белую глину над ручьём, где брали воду, отчистила котёл внутри и снаружи, и пока мужчины были на промысле, нагрела в нём воды. С таким удовольствием я не мылась даже в своём доме. Пусть и пришлось поливаться из ковшика, и вместо мыла и мочалки оттирать кожу крупным песком, а волосы мыть глиняной болтушкой, но я словно заново родилась.

Навести порядок в нехитром мужском хозяйстве было нетрудно. Я истосковалась по делу, а эти люди - по домашнему уюту. Мне хватило пары дней, чтобы понять, почему они стали разбойничать. Бо рассказал, что лесных таров погнал на наши земли голод. Не мы одни тогда оказались под ударом.

- Мы ведь чем жили, - говорил он мне, пока я нарезала мелкими кусочками лосятину. - Лес рубили, сплавляли по рекам к морю. По пути тарам продавали, кому нужно на постройку или на дрова. А землю из-под леса пахали, засевали. Хороший был урожай. А потом что-то разладилось. Дождей стало мало. Засухи пошли. Реки начали мелеть. И остались мы с пустой пашней и с рубленым лесом, который деть некуда. Сплавить - не сплавишь, подводами везти - себе не то что в убыток, а в чистое разорение. И есть нечего. Не дерево же грызть, мы ж не бобры... Вот и пошли в ватаги к тарам. А там кого убили, кто убежал... Так и пошли по чужим закромам шарить. Семьи по деревням остались, скотину держат, сколько могут, мы то дичью, то монетой поможем. А всё равно тошно от такой жизни. Но коренным тарам нас не надо, своих бы доглядеть. А наши... Ну, ты сама видишь, до чего дожили.

- А что же Совет? - спросила я.

- А что Совет? Совету надо, чтобы границы не двигали. А чем ты там в этих границах живёшь и какой хлеб жуёшь, Совету до того дела нет. Хоть совсем пропадай, как собака бездомная...

Было в его словах столько горечи, что я не нашлась, что ему ответить.

Они не были злыми или испорченными, эти люди. Они были... Потерянными. А нужда погонит не только на разбой. Особенно когда голодная семья за плечами.

Сейчас я понимала своего мужа. Для того, чтобы обеспечить своему сыну будущее, он пошёл на такое преступление... Я его не оправдывала. Но и зла на него держать уже не могла.

Одно не давало мне покоя.

Тод Твала, что ты сделал с моей казной?

Не прошло и недели, как мой муж напомнил о себе. Харц вернулся из деревни, где жила его семья, обеспокоенным. Мне он ничего не сказал, но отозвал в сторону Бо и что-то начал говорить ему вполголоса. Но сдерживать могучий бас у него получалось плохо. Кое-что до меня долетело.

Харц рассказывал, что в деревне побывал тар Келма, искал девочку лет тринадцати. Обещал большие деньги тому, кто укажет, где её искать. Его люди рыщут повсюду, с теми же посулами.

Я не подала виду, что всё поняла. Но отсюда надо было уходить. И этих людей не искушать возможностью обеспечить своим семьям достаток, и под удар их не подставлять. Почему-то мне думалось, что Тод заплатит им не золотом, а сталью. Просто потому, что они знали его тайну. Свидетели, знающие, что тарья Келма жива, ему были не нужны.

Я дождалась, когда они уедут в очередной раз, взяла плащ, который мне привезли из деревни, огниво, мешочек сухарей, и пошла к загону для лошадей. Там оставался только Чатай. Седлом и уздечкой я так и не обзавелась, да и не нужны они были с ним. Мне ведь в бой на нём не скакать. А в лесу и так сойдёт.

Я вывела его из загона, с ограды забралась на спину, и мы отправились прочь. Он тоже немного окреп, хотя в лесу ему перепадало только сено. Я вычистила его пучком бурьяна, теперь он не был похож на еловую шишку. У ручья он напился. Пока Чатай тянул ледяную воду, я думала. К людям мне было нельзя. В лесу одной не выжить, Чатая заморю и сама погибну. Но что дальше, за лесом? Там синели горные вершины, но я никогда не слышала, чтобы кто-то туда добирался. Может быть, там кто-то всё-таки живёт?

Я помнила про драгоценный белый пух, который приносили охотники. Никто не видел зверя, оставляющего его. Но пух дикой козы, например, короткий и грубоватый против пуха козы домашней. А эти пушинки были нежнее и длиннее любого самого лучшего козьего пуха.

Это животное не могло быть диким. Нужно долго и тщательно отбирать скот, чтобы улучшить породу, чтобы добиться такого результата. Если я найду тех, кто разводит пушного зверя, может быть, они примут меня?

Если я не найду их, я погибну. Но здесь я погибну наверняка. А так хоть никто не будет виновен в моей смерти.

Моё проклятие не сбудется.

Очень хотелось совсем в другую сторону. К морю. Но меня ищут, по дорогам не пробраться незамеченной. Одинокая девочка на приметной лошади будет привлекать внимание. И если даже мне повезёт, и я доберусь до моря, что мне там делать? Зимой приходят только корабли разбойников. И даже если бы ходили торговцы с Хеммы, чем мне заплатить за проезд?

Я проехала немного по тракту, чтобы следы Чатая не указывали, куда мы с ним ушли. А потом послала его в кусты у дороги, за которыми начинался заросший густым лесом распадок. В нём снега по уши коню, но по гребню выше вполне можно проехать. А потом только держать на горы да смотреть по сторонам.

Вдруг я найду их следы?

Глава 5

Чем дальше от тракта, тем больше встречалось звериных следов. Зимний лес совсем не был пуст. Некоторые следы я знала. Зайцы, лисы - эти встречались и у нас. Некоторые узнавала только по догадке. Вот заячий след - скачки вдруг удлиняются, становятся неровными, зверёк бросается из стороны в сторону... А потом след исчезает, и только два веера по сторонам от последнего отпечатка заячьих лап. Это ведь птица, сова или филин? Их крылья нарисовали на взмахе такие следы. Вот только какой же величины была эта птица, если я могу лечь, раскинуть руки, и всё равно не достану пальцами до кончиков её крыльев?

Стало немного не по себе. Не совершила ли я страшную ошибку, уходя от людей? Никто не знает, кого можно встретить в глубокой чаще диколесья. Охотники обычно не заходят дальше, чем на день-два пути. А у меня даже лука с собой нет. Да и не умею я из него стрелять. А маленьким ножиком, который мне Харц подарил, разве что курицу зарезать можно.

Ошибка или нет, но мне не к кому было идти. К Совету? Семеро уже выдали меня замуж. Их заботой я едва не погибла. Лучше не станет. Бо верно сказал: их заботит только соблюдение закона. Как ты живёшь под гнётом этого закона, их не касается. Тарья Селин, ты замужем? Отправляйся обратно к мужу. Он тебя убьёт?

Чатай остановился. Я испугалась, потом поняла, что он устал пробираться по глубокому снегу. Погладила взмокшую шею, раскинула пошире плащ, чтобы накрыл ему бока и спину. Застудится - попадём оба. Легла на гриву и задумалась.

А может, Совету и надо было, чтобы Тод от меня избавился? Я была слишком неудобной. Хемма меня, скорее всего, не примет. Я тарья, право на землю у меня запрещает отнять тот самый закон, который они охраняют. Меня оставили одну справляться со всеми обязанностями держателя земли, если бы я не смогла поддержать порядок в имении, вот тогда это право у меня могли отнять. Но я справилась, на свою беду. И тогда они нашли мне мужа. Не тара, который мог бы сам управлять и делать это хорошо. Простеца, понятия не имеющего об управлении имением.

И за всё время моего заточения Совет ни разу не проверил, как идут дела в Келма. Семеро ждали, чем кончится наш с Тодом брак? Либо я рожу, а он умрёт, либо я умру, и имение передадут другому тару, как выморочное? И Тод это, похоже, понимал. Иначе как он смог бы потратить столько золота?

Он его не тратил, поняла я. Он его вывез. Пусть не всё. Но значительную часть. А ещё есть его люди, которым вовсе не нравится выполнять работу как следует. Они наверняка требовали денег за молчание. И их не могла удовлетворить медь.

Бедный лис, попавший в ловушку, которую сам же устроил мне...

Чатай переступил с ноги на ногу, шумно вздохнул и снова пошёл вперёд, вспахивая глубокую борозду в снежной целине.

Волки нашли нас к ночи.

Я выбирала место для ночлега загодя, чтобы потом не суетиться в потёмках. Густые заросли на берегу ручья - и укрытие, и дрова. Я завела Чатая в просвет между кустами, там скрывалась маленькая полянка. Несколько шагов от края до края. Как раз хватит для нас и для костра. Первым делом надо было насухо растереть вспотевшего коня. Потом накрыть плащом. И только тогда заниматься дровами.

Тонкие веточки с почками я отдавала Чатаю. Тепла от них не будет, а ему сойдёт вместо соломы. Долго он, конечно, на таком корме не протянет, но я надеялась, что долго блуждать по зимнему лесу не придётся. Пока никаких следов, кроме звериных, я не видела, но и отошли мы всего на день пути. Зимой по снегу это очень недалеко.

Толстые ветки шли в костёр на выходе из кустов. Смолистая кора и хвоя горят жарко, даже сырое дерево займётся. Длинные тонкие ветки, слишком грубые для Чатая, пошли на укрепление нашего убежища. Между кустами, понизу, можно было пробраться. Эти просветы я загородила на скорую руку сделанным плетнём.

Теперь можно было сесть, привалившись к ноге Чатая, поделиться с ним сухарём и закусить снегом. Постель из лапника была готова, костёр горел, потрескивая и стреляя искрами. Они летели прочь и тонули во мраке.

Когда Чатай захрапел, я поняла, что некоторые искры не гаснут. Они пропадают и снова появляются, и с каждой минутой всё ближе. А потом в свете костра увидела непрошеных гостей. Поджарые, сильные звери. Острые уши, роскошные воротники. Мощные лапы и тяжёлые головы.

Я никогда не видела живых волков. Мёртвых тоже, но волчьи шкуры отцу привозили охотники. Только живые звери казались намного больше тех шкур. Может быть, из-за темноты? Они кружили у входа, но костёр отгонял их. Я слышала, как они рыщут по кустам, и радовалась, что не поленилась заплести просветы. По крайней мере до утра это сохранит нам с Чатаем жизнь. Если волки не уйдут утром, то до тех пор, пока у меня хватит дров. Потом...

Потом нам будет уже всё равно.

Чатай беспокоился, но я не боялась, что он поддастся страху и помчится куда глаза глядят. Его хорошо учили. Но сидеть и ждать было нельзя. Дрова быстро кончаются, их нужно было наломать ещё. И при этом следить, чтобы не проделать вход для стаи.

Эта работа не то чтобы отгоняла страх, но позволяла от него отвлечься. Толстые ветки - в костёр, тонкие - Чатаю.

До утра мы будем жить.

Утром волки всё ещё были здесь. А у меня начинали слипаться глаза от усталости. Всю ночь я поддерживала огонь и следила, чтобы звери не нашли лазейку к нам. Они обследовали кусты, убедились, что пробраться между ними не получится, и улеглись перед входом.

Серые сумерки их не прогнали. Когда совсем рассвело, я смогла разглядеть их лучше. Волки были светлыми, почти белыми, лишь немного темнее снега. Местами видна была серая и рыжеватая шерсть. Расцветка не совсем обычная, но что я могла знать о волках диколесья? Их было шестеро, хотя ночью мне казалось, что их намного больше.

Самый крупный из волков поднялся, задрал голову и завыл. Ему откликнулось отдалённое эхо. Остальные молчали, но прислушивались. Ещё несколько раз я слушала тягучий, долгий вой, пока мне не показалось, что отклик становится ближе. Чатай начал тревожиться. Он оглядывался туда, откуда слышался ответный вой, всхрапывал. Оттуда шла ещё одна стая?

Я подумала, что нашему с Чатаем путешествию пришёл конец. Нам от одной-то не отбиться. А две стаи сожрут нас наверняка. Почему-то больше всего мне было жаль моего коня. Надо было оставить его у разбойников. Так он остался бы жив.

Скоро я услышала ворчание и взвизгивание. Волки поднялись, навострили уши. К ним подбегали всё новые звери, они обнюхивались, некоторые начали играть. Вожак подошёл ближе к нам. Он стоял в самом проходе, всего в двух шагах у костра, и смотрел на нас. Я хорошо видела его янтарные глаза. Эти волки не боятся огня?

А потом рядом с ним появился человек. Он прошёл сквозь стаю, и волки расступились, пропуская его. Они повизгивали и ласкались к нему, совали под руку носы и уши. Человек рассеянно погладил особо настойчивого зверя, остановился рядом с вожаком, и что-то сказал.

Я не сразу поняла, что именно я слышу.

Среди хроник, которые мне приходилось читать, были несколько очень старых. Отец говорил, им несколько тысяч лет, их привезли ещё первые поселенцы с Хеммы. Их язык был таким древним, что я не всё понимала. Отец объяснил мне некоторые слова, которых уже не было в нашей речи. Остальные можно было угадать по смыслу.

Этот человек говорил на языке древних хроник.

Он сказал мне: "Здравствуй".

Этот человек был странно одет. Вся его одежда, от шапки до сапог, была из выделанных шкур мехом внутрь. На ногах у него были привязанные к сапогам опоры, сплетённые из прутьев и ремешков. Он ходил на них, не проваливаясь в снег.

Он был в лесу как у себя дома.

Я давно так не плакала. С тех пор, как родился мой брат. Когда погиб отец, я не проронила ни слезинки. Когда уехала мама и увезла брата. Когда меня оставили умирать в подвале. Когда я оказалась у разбойников. Я не плакала всё это время.

Я тарья. Я должна быть сильной, чтобы удержать взятую землю. Сильные не плачут.

Но сейчас я рыдала взахлёб - и сама не знала, отчего плачу. Оттого ли, что страшные лесные звери оказались охотничьими и сторожевыми псами, которые нашли нас с Чатаем, проверили, насколько я хорошо защитилась, и вожак остался охранять нас от настоящих зверей, а остальная свора ушла за подмогой? Оттого ли, что мой безумный побег от людей оказался спасением? Или оттого, что мой конь сейчас, кося на псов диковатым глазом, ел с рук чужого человека, и я могла быть уверена, что теперь он точно не погибнет от голода?

Я знала только, что если не буду плакать, то умру. Слёзы меня задушат.

Лесной человек не мешал мне. Он накормил Чатая зерном из мешочка, достал из заплечного мешка тонкий войлок и накрыл им лошадиную спину и бока. Потом похлопал коня по шее и сел мастерить для меня такие же опоры для ходьбы. Он назвал их снегоступами. Он делал это всё и говорил. Спокойно, негромко, добродушно. Я даже не знаю, с кем он говорил. Со своими собаками, с Чатаем, со мной?

Мне было мало что понятно. Про собак я поняла. Про то, что лошадь сюда не стоило вести, тоже. Но почему он назвал себя пастухом? Кого можно пасти в зимнем лесу? Не собак же...

Пастух достал из мешка рукавицы и протянул мне. Я сунула в них озябшие, исцарапанные руки, и обомлела. Пальцы узнали этот мех. В рукавичках он был коротким, но оставался всё таким же упругим и шелковистым, как те клочья пуха, который я пряла с детства.

У меня даже слёзы высохли.

- Кто это? - спросила я, вывернула рукавичку наизнанку, показала на мех и снова спросила: - Кто?

Пастух меня понял, но ответил странно:

- Хинто.

До пастушьего лагеря мы шли два дня. Это потому, что Чатаю тяжело было пробираться по глубокому снегу. Я и сама уже понимала, насколько переоценила свои и его силы. Но он был последним, что осталось у меня от прежней жизни, я не могла потерять ещё и его. И чуть не потеряла. Если бы Геда, лесного пастуха, не привели к нам собаки, мы бы не ушли далеко.

Пастух вёл нас самой лёгкой для Чатая дорогой, по гребню водораздела. Там снег был не таким глубоким, как ниже по склону. Без него мы дошли бы куда быстрее, но я ни о чём не жалела. Было ли это чудом, счастливой случайностью, или моя судьба вела меня, но сейчас мы были в безопасности. Хейты - каменные волки - так называл Гед своих псов. Они охраняли нас днём и ночью, ловили и приносили зайцев, и Гед жарил их на углях. А однажды собаки подняли страшный шум, и пастух поманил меня на звуки рычания. Я боялась оставить Чатая одного, вдруг он уйдёт куда-нибудь без меня? Но конь никуда не пошёл, он остановился и стоял, пока мы не вернулись. Он очень устал.

Хейты собрались у высокого дерева и рычали на кого-то наверху. Гед показал мне на светлое пятно в развилке сучьев, которое я приняла за снег, таким белым оно было. Но пятно шевельнулось, и я поняла, что это большой зверь. Он был похож на кошку, но эта кошка была крупнее любой из собак, даже вожака. У неё были большие круглые уши и толстый мохнатый хвост. И длинные клыки. Их я увидела, когда зверь оскалился на нас.

- Кьярра, - сказал Гед. Потом, помогая себе знаками и рисунками на снегу, объяснил, что этот кот охотится на его животных. Он спускается за ними с гор, когда пастухи приводят свои стада в зимний лес. Может убить собаку и человека. Лошадь тоже, но у них нет лошадей.

Я смотрела на его рисунки. Они были похожи на детские, но по ним было легко понять, что он хочет мне передать. И я спросила, как выглядят хинто. Показала на снег, на палочку в его руках. Он понял.

Больше всего загадочный скот Геда был похож на коз. И на зайцев тоже. На рисунке я видела козью голову с длинными заячьими ушами, с пышной гривой на шее, груди и животе. И что-то на ногах...

- Это когти? - спросила я. Скрючила пальцы и сделала жест, словно кого-то царапаю.

Гед засмеялся и показал на свои снегоступы. Они привязывают к ногам животных такие же сетки из прутьев и ремней, чтобы те не проваливались в снег? Тогда почему мы мучаемся и мучаем моего коня?

- А ты можешь такие же сделать Чатаю?

Увы, снегоступы для лошадей Гед не умел делать. Да я и сама потом посмеялась над собой. Козы даже по деревьям лазить могут, я сама видела. Они маленькие и лёгкие, им и небольшие снегоступы сойдут. А коню что нужно, чтобы он в снег не провалился? Створки ворот к ногам привязывать придётся, не меньше. Хорошо, что хейты бежали впереди нас и разведывали путь. Они хорошо чувствовали, где под снегом ровная земля, а где овраг, и вовремя предупреждали, куда идти не стоит.

За два дня, что мы провели в дороге, я начала немного лучше понимать речь лесного пастуха. Меня очень занимало, как так вышло, что наши древние предки и эти лесные люди говорили на одном языке. Пастухи раньше нас приплыли на Шардан и остались тут? Но почему они не заселили его побережье, почему пасут своих зайцекоз в лесу, а не на пастбищах равнины?

Я пыталась спрашивать его, но Гед меня не понял. А может быть, не захотел отвечать.

К исходу второго дня хейты убежали вперёд. С нами остался только вожак, Хал. Я ещё не умела слушать лес, как слушал его Гед, но вдалеке завизжали псы, радуясь друг другу. Хейты почти не лаяли. Они визжали, скулили, ворчали и рычали на все лады, но я только раз или два слышала от них хриплый лай.

В лесу пахло дымом и чем-то ещё, похожим на запах овчины. Чатай почуял близость жилья и ободрился, у него будто сил прибавилось. Здесь снег был совсем неглубоким, мы поднимались понемногу все эти два дня, и теперь добрались до ровного места. Повсюду были видны незнакомые мне следы, рассыпанные по снегу хвоинки. Объеденные кусты, сгрызенный вровень с настом подлесок. И все деревья словно подстрижены снизу на высоту моего роста.

Я не успела спросить Геда, почему лес тут выглядит так странно. Потому что из-за дерева появилось самое удивительное создание, какое я видела. Рисунок на снегу очень точно передал облик хинто, каменной козы. Но он не мог передать расцветку. Белый кудрявый лоб, золотисто-серый мех на спине, белоснежная грива - я наконец-то видела, откуда берутся те клочья пуха! И роскошные густо-коричневые щётки на ногах, которые я на рисунке приняла за когти. Так вот какие снегоступы имел в виду Гед... Действительно, с такими ногами можно бегать по любому снегу. Не провалишься.

Козочка побежала к нам. Я думала, она будет ласкаться или выпрашивать лакомство, как это делают наши козы. Но она промчалась мимо, встала на дыбы, наклонила голову.

И боднула Чатая.

До начала весны я успела хорошо узнать и полюбить этих забавных животных. Хинто были весёлыми, всегда готовыми на игры и проказы, и совершенно бесстрашными. Чатая они изводили просто за то, что он был крупнее. Стало быть, нужно было показать ему его место в стаде. После самого мелкого козлёнка. Потому что даже самый мелкий козлёнок норовил его забодать.

Это продолжалось, пока у боевого жеребца не лопнуло терпение. Он взял маленького наглеца зубами за воротник, поднял и спустил кубарем с невысокой горки. Мать козлёнка кинулась в атаку и последовала за отпрыском. После этого в стаде волшебным образом воцарился мир и покой. За Чатаем признали право на молодые веточки и зерно. А потом оценили его умение разгребать копытами снег на гребнях водоразделов, Чатай искал там зимующую траву. Помимо травы, порой находились орехи, грибы, и за конём начал таскаться табунчик охочих до лакомства козлят.

Так Чатай стал табунной нянькой.

Сами хинто разгребать снег не умели. Щётки на ногах помогали им бегать, не проваливаясь, но они же мешали им добираться до травы на зимних пастбищах.

Тонгари - так себя называли их пастухи. Я немного выучилась их языку, понимала многое, говорить, правда, получалось хуже. Мне казалось странным, что они называют себя так. Сначала я думала, имя их народа означает люди камня. Или каменные люди. Как хейта - каменный волк, хинто - каменая коза. Но Гед сумел растолковать мне, что тонга - не человек камня, а певец камня. Этого я не могла понять.

Приняли меня на удивление спокойно. Это тоже было непонятно. Если бы к нам в имение пришёл лесной пастух со своими хинто, вся округа сбежалась бы поглядеть. А они встретили меня так, будто каждый день к ним заходят на огонёк девочки из другого народа, с боевой лошадью в поводу.

Но мне это скорее понравилось. Мне не хотелось лишнего внимания, я отвыкла от людей, и вот так, вприглядку, мне было легче снова начинать жить. Уже не как тарье. Как приёмышу, который прибился к другому народу и пытается стать одним из них.

Первым делом мне сшили одежду. Я внимательно наблюдала, как они это делают. Среди пастухов не было женщин, но мужчины умели шить ничуть не хуже меня. Выделанные шкурки хинто раскроили, сшили жильными нитками, не отказались показать мне, какие швы кладут, и доверили самой сшить себе шапку. Насколько эта одежда легче и удобнее моего плаща и платья, я поняла, едва переодевшись.

А ещё мне впервые за многие месяцы было тепло.

У пастухов было много работы. Доить коз, которые потеряли козлят, чтобы не перегорело молоко. Отгонять зверей - с этим справлялись собаки, но не всегда. Собирать и перегонять стадо, когда хинто съедали всё, до чего могли дотянуться, встав на задние ноги. А это значило - разведать новые пастбища, свернуть лагерь, пройти со стадом на новые угодья, снова разбить лагерь - и так примерно каждую неделю.

Я спрашивала, и мне рассказывали, что летом хинто пасутся в горах. Там много корма, луговой травы и хвойных стлаников, и совсем нет насекомых. Хинто бесстрашны, но против туч комаров и мошкары не спасает ни характер, ни шерсть. Козы задыхаются, потому что насекомые забивают им ноздри. А когда наступает осень, и в горах выпадает снег, тонгари гонят свои стада вниз, в леса. Снега в предгорьях ещё нет, и к этому времени исчезают комары. А когда зима придёт и в леса, хинто просто начнут есть нижние ветки деревьев. Там они остаются до весны, чтобы потом вернуться на горные пастбища.

Я помогала им, как могла. Присматривала за новорождёнными козлятами, чинила одежду, училась готовить их пищу. Молоко, козий солёный сыр, скатанный в шарики и высушенный, мясо, орехи, грибы, зерно - это они ели каждый день. Было непривычно, но после того, как едва не умерла от голода, перебирать не станешь. Я ела, и у меня прибывало сил.

А с ними прибывало и вопросов.

Тонгари не говорили, почему наши языки похожи. Я быстро поняла, что это что-то вроде запретной темы. Они не отвечали, что не знают, они просто переводили разговор на другое. И я перестала спрашивать. У них было зерно. Они перевозили его в небольших вьюках на спинах хинто, для еды себе и для подкормки козам. И это было не то зерно, которое выращивали мы на полях Шардана. Мы выращивали пшеницу, овёс, ячмень. Зерно лесных пастухов было похоже на крупный песок, у него был ореховый привкус, и оно было очень сытным. Горсти хватало, чтобы чувствовать себя сытым половину дня. Они называли его амарна. Душа земли.

Я спрашивала, как оно растёт. Гед рисовал мне что-то похожее на дерево, показывал ладонью высоту - до его груди. Он рисовал склон горы, и на нём ступени. Каждая ступень - узкое длинное поле. Если подумать, это было удобно. Не нужно поливать, достаточно отвести талую воду с ледников. Но как они делают, чтобы она не смывала землю вместе с растениями? И сколько надо труда, чтобы создать такие поля?

Я уже с нетерпением ждала, когда пастухи соберутся в обратный путь. Я хотела увидеть, как живёт этот народ.

Увидеть и понять.

Козлята появлялись каждый день. Стадо росло, хейты и пастухи сбивались с ног. Я бегала вместе с ними по лесу в поисках коз и их детёнышей, и начинала понимать, почему тонгари время родов пережидают именно здесь. В горах я никогда не была. Но хинто прятались, чтобы произвести на свет потомство, и если бы они делали это в горах, мы все не просто с ног бы сбились. Это было бы попросту опасно для жизни. Это даже мне было очевидно.

А так большинство мы находили и возвращали к стаду. Остальные приходили сами, спустя день или два. Чаще всего с козлятами, иногда без них. Пару раз собаки приносили в пасти живого детёныша без матери, и тогда я увидела, для чего пастухи доили коз без малышей. Осиротевших козлят подпускали к ним. Хинто оказались покладистыми матерями, они принимали чужих малышей.

Гед сказал, это потому, что маленькие хинто не пахнут, и козы не могут отличить малышей по запаху, их ли это козлёнок. Это потом, когда он оботрётся о мех кормилицы, и станет пахнуть ею, она уже безошибочно будет находить его среди десятков других, чтобы покормить.

А потом хинто перестали рожать, беременных самок в стаде не осталось. Зато они начали линять. Белый пух полетел во все стороны клочьями, его собирали и вычёсывали, набивали им вьюки, но пух всё не кончался. Ветер уносил его прочь, туда, где потом его найдут охотники и лесорубы Шардана. И продадут мастерицам таров...

Если бы хинто погнали в горы сейчас, козлята не выдержали бы дороги, а пух был бы потерян. Да и снег стал рыхлым и ненадёжным. Тонгари знали, что делали, оставаясь в лесу. Но мне хотелось чем-то занять руки вечером, когда всё затихало, хинто засыпали под бдительным присмотром собак и сторожей, а все дела были переделаны.

Я скучала по супрядкам, по нашим девичьим посиделкам под песню веретён и сказки бабушки. Пришлось поискать подходящую веточку, срезать её и долго обстругивать, прежде чем у меня получилось грубое, но пригодное для работы веретено. Я потёрла его о рукав, чтобы убедиться, что на нём нет заноз, выпросила у Геда тючок пуха, вытянула начало нити.

В шатре стало очень тихо. Я не сразу заметила это, увлечённая тем, чтобы нитка ложилась как надо. Потом подняла голову. На меня смотрели так, словно видели в первый раз. Пастухи поднялись, подошли, сели рядом. Гед знаком попросил меня продолжать. Мне стало неловко, но я снова закрутила веретено. Они смотрели, я пряла, и в голове у меня в такт движению веретена кружила одна мысль: у пастухов вся одежда была или из шкур, или из очень тонкого войлока.

Тонгари не умели прясть.

Этот вечер изменил очень многое и показал мне, как мало я понимала тонгари. Я судила обо всём, опираясь на собственный опыт. Если наши языки похожи, то и обычаи тоже, так я думала.

Я никогда ещё так не ошибалась.

Когда пастухи попросили разрешения посмотреть на мою работу, а Гед передал эту просьбу мне, я не догадывалась, что в эту минуту происходит нечто очень важное. Я остановилась, чтобы размять отвыкшие от прядения пальцы, а тонгари начали вертеть в руках веретено и пробовать наощупь нитку. Потом они спросили, что я хочу с ней делать, ведь войлок из неё уже не получится.

Драгоценный пух они пускали на войлок... Из которого у нас делали рабочие сапоги. Хотя, если задуматься, этот войлок не уступал в мягкости самой лучшей ткани. И была ли нужда им изобретать ткачество и вязание, если они были так искусны в валянии шерсти? Я, как могла, объяснила им, что из нитки можно связать красивые и тёплые вещи. А можно соткать. Хотя ткацкий стан я не могла сделать, но попросила несколько кожаных шнурков и объяснила принцип переплетения нитей. Пастухи переглянулись, кто-то принёс из угла мой плащ. Они сравнили его с моим образцом, снова переглянулись. Потом Гед сказал:

- Мы думали, его спели.

- Сплели? - переспросила я.

Но Гед настаивал - спели.

Я давно заметила, что меня редко просят о чём-то напрямую, а когда что-то нужно, передают это через Геда, хотя я могу быть в это время рядом. Сейчас это особенно бросалось в глаза. Я спросила, почему они не обращаются ко мне, если хотят что-то узнать. Тонгари ответили мне удивлёнными взглядами.

- Но ведь ты девочка, - сказал наконец один из них.

- Это значит, я не могу отвечать?

- Нет, - сказали мне. - Это значит, тебя может спрашивать только Гед. А мы можем только отвечать, если ты спросишь.

- Почему? - только и получилось у меня выговорить. Я догадывалась, что отсутствие большого интереса к моему появлению имело причины. Но не подозревала, какие...

Глава 6

Я воспользовалась правом задавать вопросы. Чем больше я их задавала, тем глубже мне казалась пропасть, возникшая буквально на моих глазах между нашими народами. У них всё было иначе.

Как выяснилось, у тонгари всем заправляли женщины. Они решали всё, от того, как вести хозяйство, до того, кого выбирать в мужья. Статус женщины определялся её семьёй. Насколько умён и умел её муж, насколько хороших мужчин выбрали её дочери, насколько хорошие хозяйки выбрали в мужья её братьев и сыновей... Если за пять лет ни одна женщина не остановила свой выбор на мужчине, он становился лесным пастухом. Пасти хинто - это всё, на что он годился.

Гед был таким же пастухом, как все его братья по ремеслу. Ниже упасть было некуда. Но он нашёл меня.

По их обычаям, найденный ребёнок входил в семью того, кто его спас. У Геда не было семьи. Поэтому я стала его семьёй. Для тонгари я была его дочерью! На этом месте я невольно вспомнила козлят, которых принимали хинто, потерявшие детёнышей. То же самое делали люди.

Его статус тут же поднялся от никому не нужного пастуха до отца девочки. Которая вырастет и будет решать, что делать. Которая расширит его семью. И, как сегодня выяснилось, умеет то, чего не умеет никто из тонгари. Сейчас мой собственный статус был выше, чем у всех пастухов зимнего леса, вместе взятых. И статус Геда вырос вместе с моим.

- Когда мы придём на летние пастбища, женщины будут драться за право сделать Геда своим мужем, - сказал пастух, который всё ещё держал мой плащ. - Потому что ты можешь научить нас чему-то новому.

Я не повернула голову, хотя мне нестерпимо хотелось это сделать. Мне казалось - мама сидит рядом со мной и говорит, хотя её никто не слышит, кроме меня.

- Ты помнишь, почему мы обмениваемся с селянами и другими тарами скотом и птицей? - сказала она. - Чтобы не испортилась порода. У небольших народов, которые не имеют связей с другими, та же проблема. Они вырождаются. Они думают, что ты можешь принести в их жилы свежую кровь. Поэтому их женщины будут соперничать за право назвать тебя дочерью. Ведь именно ты выберешь лучшего из мужчин, и твои дочери тоже. Это сделает женщину Геда самой важной у тонгари.

Ее облик таял, отдалялся. Но голос я ещё слышала.

- Воспользуйся этим с умом.

Весь путь до подножия гор я думала о том, что услышала в тот вечер в пастушьем шатре. И от пастухов, и от мамы. Нет, я понимала, что её не было там. Это всё моё воображение. Я представляла её, когда мне было трудно, чтобы понять, как бы она мне посоветовала поступить. Но на этот раз совет был таким неожиданным, что я засомневалась, одно ли воображение сыграло свою роль.

Конечно, это не могло быть советом с умом выйти замуж. Но вот сделать всё, чтобы Гед женился на женщине, которая будет меня поддерживать - наверняка. Только как мне понять, кто будет надёжным союзником, если я ничего почти не знаю об этом народе?

Когда мы вслед за стадом выбрались из леса на простор горных лугов, у меня захватило дух. До сих пор я видела только вершины, смутно синеющие вдали, да и то не часто. А теперь передо мной распахнулся такой простор... Неба на равнинах больше, спору нет. Но там не понять, насколько оно высокое. А здесь голова кружилась, когда взгляд скользил всё выше по горным склонам.

Прямо перед нами раскинулось каменное кольцо. Высокие скалы обрамляли долину, расступаясь только в одном месте, словно открытые ворота. Снег ещё не весь сошёл в долине, но чуть выше, на склонах, уже зеленела трава. Хинто устремились туда, и пастухи последовали за ними.

Гед сказал мне, что здесь мы проведём несколько дней, чтобы стадо окрепло и отдохнуло перед подъёмом выше. Здесь можно было не бояться ни волков, ни кьярр. Неприступные утёсы надёжно защищали со всех сторон, даже горному коту было не спуститься незамеченным. А вход в долину охраняли хейты.

В самой середине долины поднимался одиночный утёс. На нём не было ни леса, ни снега. Когда мы разбили лагерь, развьючили хинто, и они разбежались по склонам, щипать молодую траву, я взобралась на эту скалу. Сверху долина удивительно напоминала мне карту Шардана. Кольцо неприступных гор, морские ворота, и этот утёс - как горы посередине.

Какая бы получилась прекрасная крепость, если бы здесь, на скале, можно было поставить замок, думала я, сидя на тёплом камне. А проход в скалах перекрыть воротами. Такими же тяжёлыми, как в Келма. Двойными. Чтобы не выбить никаким тараном. Научиться у тонгари делать террасы, привезти зерно, которое выращивают на равнинах. Амарна была довольно приятной на вкус. Но я скучала по настоящему хлебу.

Если бы у меня были люди, я бы поселилась здесь, думала я. И жила спокойно, вдали от Совета и на всё готовых ради власти хищников. Я держала бы эту землю в порядке, заботясь о ней и обо всех, живущих ею.

Я была бы тарьей…

Козлята быстро окрепли на свежей зелени и талой воде вместо снега. Чатай тоже заметно повеселел. Эти месяцы в лесу он жил впроголодь. Зерно и тонкие веточки - не то, на чём можно нагулять лоснящиеся бока. Через неделю мы покинули Кесан - Ладони Матери, так называли пастухи эту долину. Она и впрямь казалась зелёным лоскутком, который держат заботливые руки скал. Я ехала верхом, а козлята, привыкшие повсюду бродить за Чатаем, скакали вокруг, прижимая длинные уши и подёргивая задорно торчащими хвостиками. Остальное стадо брело, растянувшись широкой волной, на ходу хватало траву и веточки стлаников. Хейты подгоняли отстающих и следили, чтобы хинто не разбредались слишком далеко в стороны.

Подъём был постепенным, земля довольно ровной. Но уже попадались торчащие выступы скал, неглубокие русла, по которым бежали кристально чистые ледниковые ручьи. И вскоре мне пришлось идти пешком: Чатай начал уставать. Я пустила его пастись на ходу вместе со стадом, а сама пошла с пастухами.

Они рассказывали мне о жизни в горах. О пещерном городе, который находится выше, о горячих ключах, которые бьют из сердца горы. О целебных травах, за которыми надо спускаться в зияющие пропасти, и о горькой чёрной крови скал. Она лечит многое, говорили тонгари, но добыть её - большой риск. Горы неохотно делятся кровью с людьми.

Они рассказывали, что жила когда-то очень злая женщина, которую звали Шактара. У неё была такая чёрная душа, и она принесла столько зла людям, что мудрые женщины обратили её в камень. Иногда в каменных осыпях попадаются осколки чёрного камня. Они бывают прозрачными, как стекло, и из них получаются самые острые ножи, острее железа. Это осколки каменного сердца Шактары. А бывают непрозрачные. Они жарко и долго горят, и это осколки её души, всегда готовой загореться гневом и злобой. Она была злом, но теперь служит своему народу.

Я знала, о каком горючем камне они говорят. Мы звали его углём. Иногда его находили большими пластами, и тогда целые имения можно было отапливать им, не тратясь на дрова. Но добыча портила землю, где его добывали, там долго потом ничего не росло. Как если бы действительно чья-то чёрная душа отравила почву. Поэтому уголь добывали редко. Земля была дороже дерева.

Мне было интересно слушать легенды и сказки тонгари. Некоторые были похожи на наши. Другие - как эта, про Шактару, оказались совсем новыми для меня. Но меня занимала не её душа, а мудрые женщины. Я спросила Геда, кто они такие. Ответ меня удивил.

- Они умеют петь, - сказал мой приёмный отец.

- Я тоже умею петь, я тоже мудрая?

- Это другое, - ответил Гед. - Есть песни для души. Их все поют. Есть песни для обрядов. Их поют, когда праздник или похороны. А есть песни мудрых. Их никто не может петь, кроме них.

- Потому что нельзя? - спросила я.

- Потому что не могут, - повторил Гед. Задумался. Потом показал на козлёнка, который крутился под ногами у Чатая. - Вот он может бегать рядом с твоим конём. Он ест одну траву с ним, пьёт одну воду, дышит одним воздухом. Но никогда не поскачет так, как скачет твой конь. Он не может.

И тут меня осенило. Женщины, умеющие то, чего не может сделать никто другой. Мудрые, переплетающие судьбы людей. Только у тонгари они не плетут, а поют, например.

- Плетельщицы, - сказала я. - Ты говоришь о Плетельщицах?

Гед удивил меня ещё раз.

- Кто такие Плетельщицы? - спросил он.

Остаток пути до вечерней стоянки я рассказывала ему о наших мудрых. Гед слушал внимательно, но я видела: не понимает. Он действительно не понял. Когда мы закончили с работой, он подошёл ко мне, сел на камень и спросил:

- Я много думал над тем, что ты мне сказала. Но я не могу уместить это в голове. Вот есть ты. Есть я. Есть твой конь и мои хейты. Есть мой народ и твой народ. Есть мир, в котором мы все живём. Вот как этот камень, на котором я сижу. Пусть это будет наш мир. Время его сотрёт в песок, но сейчас эти песчинки в нём, и пусть это будем мы. Мы живём, мы решаем, что делать. Мужчина, которому тебя отдали, мог стать твоим мужем, и жить честно, но не захотел. Теперь у него нет жены. Ты могла прятаться у твоего народа, но ушла в лес, и теперь ты с нами. Я мог не послушать собак, которые звали меня ночью за собой, и тогда ты и твой конь умерли бы, и твоя история кончилась. Но я встал и пошёл с ними, и нашёл свою судьбу.

Он морщил лоб, подбирая слова так, чтобы мне было понятно.

- Моя судьба была - пасти коз. Теперь моя судьба будет другой. И твоя судьба будет другой. Но мы выбрали её сами, и ты, и я, и нашли друг друга. Я правильно говорю?

- Правильно.

- А ты говоришь, что ваша мудрая женщина или мудрый мужчина может сделать так, чтобы наши судьбы стали другими?

- Могут.

Я чуть не сказала, что сама делала это с другими судьбами. С судьбой моего брата. С судьбами тех влюблённых в Светлую Ночь. Но вовремя прикусила язык. Мало ли как тонгари отнесутся к тому, что я не только прясть умею. Вдруг у них это страшное преступление?

Гед вздохнул. И повторил:

- Не понимаю.

Признаться, я и сама не всё понимала. Какими силами надо было обладать, чтобы все вот эти песчинки в валуне сошлись на мне в проклятии Ланса? Сколько всего надо было учесть, когда оно создавалось? А ещё, когда я задумывалась об этом, мне становилось страшно. Всё ли я предусмотрела, когда переплетала судьбу брата? Он не умрёт от голода и холода вместе с мамой. У него будет долгая и хорошая жизнь. Но что, если за это благополучие мне пришлось заплатить жизнью отца и своим заточением?

Проклятие на мне кончилось. Дальше меня оно не пойдёт. Но всегда будет влиять на мою судьбу. Я не стану матерью, я должна всегда опасаться за собственную жизнь...

И я не могу переплести сплетённое не мной.

А точно ли мы, Плетельщики, что-то можем менять? Что, если наши плетения - не влияние на узор жизни, а отражение увиденного в грядущем? И та несчастная девушка на самом деле никого не проклинала, а только увидела судьбу моего рода на много поколений вперёд? И тогда...

Получается, тогда я хозяйка собственной судьбы. В точности как сказал Гед. Всё, что со мной происходит с тех пор, как я научилась говорить и ходить, только результат моих же поступков.

- Знаешь, - сказала я Геду, - я думаю, ты очень мудрый человек. Ты правильно говоришь. Никто не может выбрать за нас, как мы поступим.

- Буду всем говорить, что твой народ назвал бы меня Плетельщиком, - улыбнулся человек, заменивший мне отца. - Стану важный, как весенний глухарь, буду ходить повсюду, задрав голову, споткнусь о мелкий камешек и расшибу нос. Ой, скажут женщины, это ты неправильно узелок завязал. Да не на судьбе, а на шнурках своих сапог. И станет мне стыдно-стыдно. Хинто хотя бы не станут надо мной смеяться. Давай я лучше пастухом останусь.

- Разве ты не хочешь, как остальные, чтобы тебя уважали, и тебя выбрала хорошая женщина?

Я была очень удивлена. Ему завидовали, я же видела. Без злобы, но завидовали. Кто угодно из пастушьей братии поменялся бы с ним местами и был бы счастлив.

- Кто же не хочет семью? - ответил мне Гед. - Но, видишь ли... Мне просто нравится пасти коз.

Когда Гед говорил о пещерном городе, мне представлялось разное. То огромная полость в горе, в которой выстроен целый город. Города я видела только на картинках в хрониках, такими и представляла. Башни, дворцы... То это были узкие извилистые коридоры, целый лабиринт, в котором потеряется любой враг. А где-нибудь за лабиринтом... Тут у меня кончалась фантазия. Потому что пещер я никогда не видела, даже на картинках.

Но меня смущало не это. В конце концов, я увижу, как они живут, и всё узнаю сама. Уже скоро. Я беспокоилась о другом. В наших погребах всегда холодно. Даже летом. Там не тает лёд, на котором мы храним мясо и рыбу. А как тонгари согревают свои каменные жилища? Всегда ходят в шкурах хинто, чтобы не мёрзнуть? Это же горы, там и летом на вершинах снег не тает! Правда, Гед говорил о горячих ключах... А спросить я почему-то боялась. Вдруг он скажет, что они действительно живут в ледяных камнях? У меня сразу начинали ныть все суставы от одной мысли об этом.

Реальность оказалась совсем не похожей на мои представления. За очередным перевалом распахнулась просторная зелёная долина. Там курились дымки, пахло жильём и горячей пищей. Хинто с радостным блеянием устремились вниз по склону, собаки покатились следом, навстречу бежали псы и дети - встречать...

Мы с Чатаем остановились на гребне. Я смотрела вниз, чтобы увидеть сразу всё. Жилища, загоны для скота, поля на склонах долины, цветущие сады, проходы для стад между скалами - на летние выпасы, Гед мне рассказывал. Дым шёл от больших каменных печей у почти отвесной скалы. Там ставили длинные столы, конечно же, для вернувшихся пастухов. Но дым был виден и в других местах. Лёгкие облачка вырывались кое-где из расщелин. Кто и что там готовил?

Дома тонгари оказались врезаны в скалы. Каменные ступеньки наверх, двери, за ними, очевидно, жильё. Никаких огромных пещер и лабиринтов. Просто источенная, похожая на сыр скала, которую обжили люди.

- Пойдём? - позвал меня Гед.

Я только теперь поняла, что всё это время он стоял рядом и ждал, пока я насмотрюсь. Правда, он же говорил, что я его семья. Ему не к кому было торопиться.

- Пойдём.

И мы начали спускаться вниз.

Чем ниже, тем теплее становился воздух. На перевале было свежо, ветер с ледников был холодным и влажным. А в долине - почти лето. Когда мы спустились, мне было уже жарко. Но я не стала снимать сшитую для меня одежду. За месяцы в лесу моё платье износилось. И как я ни пыталась его стирать в талой воде, выглядело оно ужасно. А пастухи успели рассказать обо мне, и навстречу шли люди.

Женщины тонгари были невысокими, но красивыми. И одеты были так, что я совсем застыдилась своего вида. Они делали тонкий войлок узорчатым. Их одежда была украшена вышивкой из тонких шнурков и каменных бусин. В волосах цветы, на шее бусы, на запястьях браслеты. Длинные серьги, от которых не отказалась бы и мама...

Мужчины вовсе не казались подавленными. Я думала, что увижу их прячущими глаза, словно прислуга, ведь они не были тут главными. Но никакой разницы с нашими мужчинами не заметила. Открытые, приветливые лица, уверенные взгляды. И тоже очень нарядная одежда.

Они вообще были очень красивыми, эти люди. Они не были похожи на нас, может, это добавляло им привлекательности. А может, для меня сейчас все были прекрасными, потому что не желали мне зла.

Нас окружили, но я не видела враждебности на лицах этих людей. Только сочувствие и живой интерес. Они видели во мне потерянного ребёнка, которого нужно приютить и обогреть. От этого щипало в глазах. Хотя, может быть, это было от дыма?

Дети уже бесстрашно шныряли под брюхом у Чатая, их поражало, что они могут проскочить под ним, почти не пригибаясь. Мужчины гладили бока и шею. Мой конь прижимал уши, но вёл себя смирно. Он тоже отвык от людей, и теперь жался ко мне. А женщины оглядели меня, повздыхали, отчитали Геда, что так плохо за мной смотрел, и позвали с собой, оставив мужчин самих разбираться с готовкой и накрыванием столов.

Мне стало неприятно, потому что Гед очень много для меня сделал. Но даже в том, как женщины ругали его, не было злости. Мама могла бы так пожурить Юлтана, что перепачкал новую одежду.

Я оглянулась на Геда, он кивнул - иди. Взял за гриву Чатая. И я пошла.

Две женщины повели меня от толпы, остальные разбежались кто куда. Меня отвели в одну из расщелин, откуда поднимался дым. У них тут моются, догадалась я. Пастухи мылись в отдельном шатре, там нагревали воду, парились. Наверное, и здесь так. Не будешь же в каждый дом таскать горячую воду. Но это оказался не дым.

Это был пар.

В расщелине скрывался источник. Он курился, исходя паром, и когда я потрогала воду, она оказалась почти горячей.

- Раздевайся и полезай, - велела мне одна из женщин. И для верности показала на каменную чашу с водой.

Я растерялась. Прямо здесь? На улице, можно сказать? И во что мне потом одеваться? Снова в грязное? Женщины поняли меня по-своему.

- Мужчины сюда не ходят, - сказали они мне. - У них свои купальни.

Деваться было некуда. Я сняла шубку из шкур, начала стаскивать платье. И услышала за спиной слитный вздох. Что-то не так? Я оглянулась на них и увидела, что они смотрят на меня почти со страхом, прикрыв ладонями рты.

- Какая худая, - выдохнула одна из них, постарше. - Что же Гед, совсем не кормил её?

- Гед хорошо обо мне заботился, - не выдержала я. - Это не он. Это мой муж. Он хотел, чтобы я умерла от голода или замёрзла.

Наверное, если бы сейчас у меня волосы превратились в змей, а изо рта начал вылетать огонь, или камни вдруг превратились в хлеб, эти женщины были бы не так потрясены. Это я могла понять. Для них муж - это тот, кто всё сделает, чтобы женщина была им довольна. И чтобы он захотел убить жену, да ещё так мучительно?!

Меня в четыре руки сунули в воду и принялись оттирать песком. По тому, как они переговаривались, я поняла, что меня хотят поскорее отмыть и начать откармливать. Вскоре подошли ещё женщины. Они принесли с собой что-то, но я не могла оглянуться, чтобы посмотреть, что. На голову мне вылили что-то душистое, похожее на мыло, но жидкое. И я совсем перестала что-либо видеть, мне пришлось зажмурить глаза.

Когда меня наконец выпустили из купальни, я смогла увидеть, что мне принесли. На краю каменной чаши лежали вышитое платье по моему росту, шапочка, мягкие сапожки. И бусы.

- Моя дочь выросла и больше не носит это, - сказала женщина с тёплыми зелёными глазами. - Теперь она сама жена и мать. Пусть это будет твоё.

Я заплакала.

Пастухи ушли через несколько дней. Харсан - Сердце Матери, так тонгари звали эту долину - принимал их ненадолго. Только чтобы отдохнули, осмотрели стада, разделили их по назначению - на откорм перед забоем, на племя. И отправились дальше, на горные луга, где уже поднимались травы. Домашняя долина не для выпаса, здесь постоянно остаются только дойные хинто.

Гед тоже ушёл. Рано утром, ещё до рассвета, когда долина тонула в молочном тумане, и было удивительно, как вообще пастухи находят свои стада и дорогу. Но они нарочно выбирали такое время, потому что хинто боялись тумана и жались к своим пастухам и собакам. Их не нужно было собирать по всей долине.

Гед помахал рукой и исчез в тумане. А мы с Чатаем остались в его доме на окраине этого удивительного города. Теперь это был мой дом. Мне предстояло учиться вести хозяйство, как это принято у тонгари, изучать их обычаи и ремёсла. И просто жить. Это казалось труднее всего. Меня никто не научил, как просто жить, не думая об огромном хозяйстве имения, о том, как за всем уследить.

Тут я не была тарьей. Мне нечего было держать, кроме маленького дома, отцовской лошади и тех знаний, которыми я могла поделиться с тонгари. И это казалось таким удивительным...

Я вернулась в дом, оставив Чатая пастись возле скалы. Можно было не бояться, что он уйдёт искать свою конюшню. Я была его домом.

У меня было много дел. Днём придут женщины, до этого времени мне нужно было как следует осмотреть жилище Геда и решить, какие изменения я хочу сделать. Я не совсем понимала, что имел в виду Гед, когда говорил про изменения. Сменить мебель? Она была простой, но удобной и по-своему красивой. Войлок на стенах и на полу? Ну, да, можно бы и повеселее. Но для этого не нужно его полностью менять. Достаточно вышить. Или как они делали эти узоры на своей одежде?

Я села на край деревянной скамьи, погладила тёплое дерево. Зачем что-то в ней менять? Потом начала разглядывать своё новое платье, подаренное мне той женщиной, Хен. Войлок был совсем тонким, но мягким и прочным. Узоры на нём... Я заглянула на изнанку подола. Там узора не было. Значит, они делают однотонный войлок, а потом как-то украшают его, накладывая узоры сверху?

Я подняла голову.

А если они меня научат, как это делать, я же смогу превратить стены нашего с Гедом дома в целые картины? В окна, через которые можно смотреть на сады и луга. На горы. Даже на море, хотя я его не видела.

Или на долину Кесан.

Глава 7

Женщины пришли не с пустыми руками. Каждая принесла что-нибудь для нашего дома. Глиняную или деревянную посуду, мешочки из кожи и войлока для пряных трав, сами травы, семена... Мне принесли даже игрушки. Кукол, игрушечных хинто. Кьярру из настоящего меха. Я думала, что это мне, и очень удивилась. Но Хен сказала, это для моих будущих детей. Потом, когда я научусь, я смогу сделать свои игрушки. А пока пусть будут эти.

Я не посмела сказать, что в них некому будет играть.

Первым делом я спросила, как они делают узоры на войлоке.

- Смотри, - сказала Хен, и достала из мешочка на поясе иголки. Я внимательно рассмотрела их. Они были без ушка для нити, и кончики у них были разными. Я не сразу поняла, что они мне напоминают. Потом вспомнила.

Стрелы. Эти иголки были похожи на наконечники стрел. У каждой своё предназначение: одна пробивает доспехи, вторая должна вонзиться как можно глубже, но вытащить её будет нельзя, потому что зубцы не позволят...

- Мы раскладываем шерсть, - Хен забрала у меня иголки, - и делаем так.

Иглы в её руках замелькали быстро-быстро. Она показывала мне, как втыкает и снова вытаскивает их.

- Иглы прибивают шерстинки к основе, и они уже не отвалятся.

Так просто?!

- А чем вы красите шерсть?

- Этим занимаются в красильне. Но мы тебе всё покажем. Только сначала давай-ка сходим вон туда.

Женщины оставили свои подарки и позвали меня на другой край долины. Там, сказали они, мне отведут часть террасы, чтобы я могла сама выращивать для нас с Гедом пищу, и мне надо было запомнить, где эта земля, которая станет моей.

В садах у них тоже были деревья для меня. Моей работой будет ухаживать за ними, следить, чтобы они не болели, собирать плоды. Что делать с плодами, сказала Хен, они научат меня потом.

Долина была большой, здесь всем хватало места и земли. Чистая горячая вода в купальнях, изобилие пищи, надёжное жилище - что ещё нужно для счастья?

Только новое ремесло.

Иногда мне казалось, будто я попала в сказку. Так не бывает, чтобы всё было хорошо. Я радовалась каждому дню, и мою радость омрачали только мысли о том, что мама не знает: я в безопасности. Мне никак было не рассказать ей и Юлтану, что со мной всё в порядке. Что меня любят и балуют, помогают, подсказывают, учат. Охотно учатся.

Прядение и впрямь прижилось у тонгари. Они решили, что войлок для одежды им нравится больше, чем ткань, но вот вязание - это они подхватили без раздумий. И мужчины, и женщины. Разобрались, как набирать петли, как вывязывать основные узоры - и пошли дальше. Не знаю, почему они не додумались до всего этого сами. Но когда получили новое знание... Я смотрела на кружевные накидки, вязаные юбки и жилеты с теми же узорами, которые они выкладывали на войлоке, и думала, что к осени уже мне нужно будет учиться у них вязанию.

А пока был конец весны, на моей земле поднимались всходы, Гедовы хинто давали молоко, дети брали меня с собой в горы, за зеленью к столу и красильными травами, и мне порой становилось страшно от того, насколько всё было хорошо.

Я училась красить пух, потому что мне нужны были цвета, которых не соберёшь с хинто. Училась набивать узоры по войлоку, чтобы превратить простые войлочные завеси на стенах в картины. В домах у женщин, где я бывала, завеси были яркими, но это были узоры. Никто не делал картин. Тонгари не знали не только прялки, но и рисования. Орнаменты они рисовали, чтобы разметить будущий ковёр. Но никогда не изображали животных или людей. И это казалось мне странным.

В очередной поход в горы мы с детьми забрались высоко над Харсаном. Долина была как на ладони. Отсюда мне был виден весь тот путь, который я прошла с пастухами от предгорий до города тонгари. Я видела и каменное кольцо Кесана, и совсем далеко, на горизонте, синеватую дымку диколесья. Почему-то мне было тревожно видеть её.

За ней осталось всё то плохое, что было в моей жизни. Моя боль. Мой холод. Моё проклятие.

Но что, если оно придёт за мной?

Красильщикам было нужно много травы и корней. Мы собирали их мешками и охапками, но всегда оставляли самые сильные растения нетронутыми, чтобы они дали хорошие семена, и нам не пришлось уходить всё дальше от дома следующим летом.

Когда было собрано достаточно, чтобы мы могли это унести, не надрываясь под тяжестью, мы садились перекусить перед обратной дорогой. Находили ледниковый ручей, набирали воды, от которой ломило зубы - но какой же она была вкусной... Грызли горный чеснок и солёный сыр, сочные мясистые стебли дикой редьки, кислые листики щавеля. Болтали и смеялись. Я спрашивала, как называются травы и камни, которые мы находили, и мне рассказывали.

- А это что?

Камень, на котором я сидела, был больше похож на дерево. Отчетливо были видны волокна.

- Горный пух, - сказали дети. - Бесполезный камень, из него строить нельзя. Он рассыпается.

Рассыпается, значит...

Я взяла горстку щебня из-под ног, растёрла в ладони. Камень действительно крошился, но местами осколки слегка пушились. А если его растолочь?

Я запомнила место. И когда мы отнесли травы, вернулась сюда с мешками и хинто. Горной козе не очень понравились тяжёлые вьюки, но горсточка соли её утешила. А я получила достаточно каменного пуха для проверки, так ли уж он бесполезен.

Я не стала рассказывать о том, что затеяла. Получится - расскажу. Не получится - значит, и незачем говорить.

После нескольких неудач я наконец нашла способ извлечь из камня пух. Для этого нужно было тереть камни друг о друга, и они рассыпались слоями. Потом толочь эту осыпь и промывать, пока в решете не оставалось немного волокна. Наощупь оно было действительно похоже на тонкую шерсть. И его можно было прясть.

Тонгари заметили мои походы с хинто. Они не задавали вопросов, но в середине лета Хен зашла ко мне.

- Селин, ты что-то нашла? - спросила она. - Можешь рассказать?

И я положила перед ней обломок камня, каменную кудель, моток тонкой пряжи - и начатую кружевную накидку.

- Каменный пух, - сказала я женщине, которая так заботилась обо мне. - Я хотела закончить работу, прежде чем показать всем.

Хен с интересом рассматривала моё вязание. Потом подняла голову.

- Я думаю, это нужно показать мудрым женщинам, - сказала она.

Каменные кружева мы решили отложить до осени. Мудрые женщины придут на праздник урожая, это я уже знала из рассказов Геда. Жили они где-то в горах, не со всеми. Не как наши Плетельщики. У них были семьи, а женщины-Плетельщицы жили с родителями или семьями братьев и сестёр. Поэтому я не могла обратиться к ним за помощью. Ну кто будет рад, если к нему в дом придёт беглая тарья и попросит укрыть её от Совета?

А пока я решила показать Хен свою задумку. Первая завесь была почти готова. Я набила на войлоке окно в сад. Это было проще всего сделать: коричневая шёрстка годилась для того, чтобы изобразить дерево, серая - камень. А белая - цветущие ветви. Мне оставалось дождаться, когда достанут из чана зелёную шерсть, для листьев.

Хен долго смотрела на завесь и молчала. Я всё ждала, пока она заговорит, но не выдержала и спросила:

- Я что-то сделала не так? У тонгари не принято рисовать что-то, кроме узоров?

Она вздрогнула, и я поняла, что Хен задумалась так сильно, что забыла про меня.

- Что? - переспросила она.

Я повторила вопрос. Хен улыбнулась и обняла меня. Потом села на скамью перед завесью и посадила меня рядом.

- Нет, конечно же, нет, - сказала она. - Мы очень любим красоту. То, что ты сделала, очень красиво. Но это как пряжа. Не приходило в голову.

- Почему? Я хочу на каждой стене сделать свою картину. Горы, лес, ещё что-нибудь... Это ведь красиво, почему же никто не догадался?

- Почему? Ну, вот скамья. Видишь, как красиво подобран рисунок прожилок? И резьба их дополняет. Вот платье. Его сделали, чтобы оно было тёплым, и украсили, чтобы оно стало нарядным. Вылепили горшок - украсили перед обжигом, чтобы радовал глаза. И так во всём. Вещь должна быть красивой. Всё вокруг должно быть красивым. Иначе будет трудно жить.

Она помолчала немного.

- Но когда мы смотрим вокруг, мы видим горы. Деревья в цвету. Хинто. Они не красивы. Они прекрасны. Их не нужно украшать, чтобы любоваться ими. Достаточно выйти за дверь. Никому не приходило в голову занести в дом сад и горы, чтобы смотреть на них.

Хен рассмеялась.

- Может быть, кому-то и приходило, но он решил, что тогда ему станет лень выйти на улицу?

- А люди? Почему вы не рисуете друг друга, себя? - не отставала я.

- А зачем? - удивилась женщина. - Если я захочу посмотреть на себя, я возьму зеркало. Если захочу обнять мужа, детей или внуков - обниму их.

- А когда они далеко? Вот как Гед.

- Ты скучаешь по нему?

Хен снова обняла меня. Тонгари этим тоже отличались от моего народа. Они очень много обнимали друг друга. Свою семью, друзей. Тех, кому стало грустно. Тех, у кого горе. Они не говорили вежливых слов сочувствия, они просто садились рядом и обнимали...

- Когда наши близкие далеко от нас, мы всё равно их видим, Селин. Ты рассказывала про свою маму и брата. Разве ты не можешь увидеть их, когда они далеко? У нашей памяти есть глаза и уши. Когда мы хотим увидеть и услышать их - мы видим и слышим.

- Но ведь можно оставить на память своё лицо для других? Для правнуков, для тех, кто будет потом. У нас целые залы бывают отведены для портретов предков.

- Зачем?!

Хен была потрясена, почти шокирована.

- У моих потомков будут свои семьи. Пусть смотрят друг на друга, а не в прошлое. Зачем им помнить моё лицо? Нет уж, девочка, пожалуйста, рисуй деревья и горы. Но меня не надо!

Пришлось пообещать.

Летом пастухи менялись. Несколько мужчин ушли на горные луга, а те, кого они заменили, вернулись в Харсан. Среди них был и Гед. Он подивился на то, что я успела сделать для украшения нашего дома, а потом впрягся в работу. Его помощь была как нельзя более кстати. Амарна выросла выше меня, и теперь её не было нужды пропалывать, она глушила даже самые живучие сорняки. Зато начали созревать первые семена. Мы расстилали кожу под каждым кустом, чтобы зерно падало на неё, а не на землю. Кустов было много, и я теперь понимала, насколько драгоценны хинто для своих хозяев.

- А с тканью было бы удобнее, - сказала я. - Она легче кожи, и хранить её проще.

- Зерно слишком мелкое, - Гед покачал головой. - Ткань его не удержит. В войлоке оно будет застревать. Подходит только кожа.

Раз в неделю мы обходили наше поле и собирали с кож осыпавшееся зерно. Его надо было провеивать и ссыпать в мешки. Гед сказал, что мы оставим себе столько, сколько нужно нам для еды. Остальное пойдёт в хранилище. Из него раздавали семена на посев, зерно пастухам, когда они уйдут осенью в леса. И помогали другим поселениям, если там случится недород или какая другая беда.

Я сначала удивилась, потом улыбнулась собственному удивлению. Конечно, Харсан не мог быть единственным поселением тонгари. Их тут было всего несколько сотен человек. А горы велики... А потом пошла помогать - Гед звал меня подержать мешок.

И всё бы хорошо. Но с приближением осени меня начала томить неясная тревога. Когда мы ходили в горы, я ловила себя на том, что взгляд сам собой ищет синюю кромку леса далеко на горизонте. Будто кто-то или что-то смотрело оттуда на меня, и я чувствовала этот взгляд.

А потом пришли сны.

Геду много раз приходилось успокаивать меня, когда я просыпалась с криком по ночам. Я не помнила ничего из того, что видела. Кроме одного.

Я видела горящие горы.

Мудрые женщины приехали на рассвете. Я в первый раз увидела, чтобы кто-то из тонгари ездил верхом. Но под седлом у них были не хинто и не лошади, а коровы. Только рога у этих коров были такие, что смотреть было страшно. Гед мог бы достать их кончики, раскинув руки, я - нет. Длинная густая шерсть свисала почти до земли. Коровы были серо-голубыми, на раскрашенных рогах у них звенели колокольчики, уздечки и сёдла были из вышитой ремешками кожи. И на шее у каждой коровы висели снизки бус.

Сами мудрые женщины выделялись среди своих соплеменников очень сильно. Они не носили никаких украшений. Ни бус, ни серёг, ни колец. Их одежда была ничем не украшена. Волосы, заплетённые в простую косу, не были покрыты. На щеках и лбу синели знаки, нарисованные той же краской, что пятнала мои ладони.

И я понимала эти знаки!

Эти женщины смотрели на меня, как смотрят хищные птицы. Они были другими. Совсем другими.

- Так это и есть найденное дитя? - спросила старшая из них. Её волосы были совсем седыми, кожа на лице и руках стала сухой и морщинистой. Но голос не утратил силы. - Подойди, милая. Нас не нужно бояться.

- Я не боюсь, - вырвалось у меня. - Я вас знаю.

Я не это хотела сказать. Я думала сказать им, что понимаю, что написано на их лицах, что они всё-таки Плетельщицы, как и я. Но язык не послушался меня.

Я молча протянула вперёд руки и показала им свои ладони.

Какими же пронзительными стали их взгляды...

Старшая подняла голову, окинула взглядом собравшихся тонгари. Когда она заговорила, голос у неё был холоднее снега, холоднее того подвала, в котором меня оставили умирать.

- И вы молчали?!

Для мудрых женщин - бану, как их называли здесь, - поставили шатёр. Их коров пустили пастись на лугу под присмотром хейт. Грозные с виду, эти ездовые бурёнки оказались кроткими и смирными. Щипали траву, пока малышня карабкалась по мохнатым бокам и вешала на рога венки. Венки падали и попадали на длинный и ловкий коровий язык, под восторженный детский писк.

Пока накрывали столы к празднику, мудрые позвали меня к себе. Им нужно было поговорить со мной. А мне с ними.

Я начала с того, что попросила не винить жителей Харсана в молчании. Откуда им было знать, что это так важно, если я сама не говорила о своём даре? Да и обычаи у нас разные. Плетельщики не наносили знаков на лица.

- Это не важно, - старшая из бану сделала жест, приглашая меня садиться на покрытую ковром скамью. - Если бы мы знали, что ты не просто найденное дитя, мы бы давно были здесь. Надеюсь, что время ещё не потеряно.

- О чём ты говоришь, госпожа?

Я действительно не понимала. Они что, ждали, когда к ним явится кто-то вроде меня?

- Ты можешь называть меня Бахмат.

Бану села напротив, налила воды в чашку, поставила её на низкий деревянный столик.

- Скажи мне, бани Селин, как долго ты шла, прежде чем встретила своего названного отца?

- День, - я поморщилась, вспоминая. - Но потом ещё два дня до лагеря, потому что Чатай, мой конь, не мог идти напрямик.

Бану переглянулись. Я размышляла, почему Бахмат назвала меня так. Бани - это же, вроде, умница? Или они так называют молодых бану?

- Это день-два на снегоступах, - заговорил Бахмат. - Нужно сказать пастухам, чтобы больше не пасли в тех краях. Немые подошли слишком близко.

Я снова подумала о разнице в наших дарах.

- Вы называете нас немыми, потому что мы не умеем петь?

Бану воззрились на меня, словно с ними заговорил стол.

- Смотря что понимать под пением, дитя. Ты можешь нам спеть?

Они меня испытывали, поняла я. На способность быстро думать. Слышать то, чего не сказали, но подразумевали. И на их дар?

Я послушно запела. Как-то я догадалась, что они хотят услышать. Те песни, которым меня учила бабушка, когда я была маленькой. В них даже были слова, похожие на речь тонгари. Когда я замолчала, Бахмат сказала:

- Приятно, что вы ещё помните музыку, хотя слова забыли. Но эти песни нужно петь не так. Слушай...

Не знаю, что бану делают со своим горлом. Но тот звук, который они порождали, был как шатёр. Он окружал со всех сторон, пробирал до самых крохотных косточек, заставлял всё тело дрожать и вибрировать. Я видела, как бегут круги по воде в чашке, но в тазу для мытья рук, у входа, вода даже не дрогнула. Звук кончался на расстоянии протянутой руки.

Бахмат пела ту же песню, но как она пела! Это было как... Слов я не находила, но сознание подсказало образ. Детьми мы с Колумом строили снежные запруды на пути весенних ручьёв. Талая вода прибывала, пропитывала снег, давила на него, пока в какой-то момент не сдвигала всю плотину целиком. И по скату холма вниз начинал двигаться поток из воды и снега, сметая всё на своём пути. Я видела, как он уносил даже камни, которые мы не смогли бы поднять и вдвоём. Отец тогда отругал нас и сказал Колуму, чтобы больше никогда не устраивал таких забав. Мы могли погибнуть, сказал он.

Голоса бану были таким потоком. Запой Бахмат в полный голос, и её песня смела бы шатёр, коров с колокольчиками на рогах, сады... Может быть, даже ту скалу, в которой мы все жили.

- Теперь я понимаю, - тихо сказала я, когда песня отзвучала. - Нет, госпожа. Мы так не умеем. Мы и впрямь немы. Но искусство плетения судеб не требует слов.

- Ты ещё можешь научиться, бани Селин. Но сейчас нам нужно поговорить о другом.

Это был трудный разговор. Бану хотели знать всё о том, как живёт народ Шардана. Какими силами мы располагаем. Из-за чего у нас происходят стычки. Кто и как решает споры.

- А теперь ты нам скажи, дитя, что будет, когда твой прежний народ узнает о тёплых долинах Кало-но-Дан?

Я впервые услышала, как тонгари называют свои горы.

Кало-но-Дан. Кейлданн, сказали бы у нас.

Огненное сердце.

Я знала, что будет, если слух о долинах с горячими ключами пройдёт по землям Шанкара. Каждый, кто мог собрать отряд бойцов - собрал бы. Зубами прогрыз бы дорогу сквозь диколесье. И пришёл бы сюда. Кровью тонгари поливать эту землю, чтобы лучше рос урожай.

Так я и сказала мудрым женщинам.

- Где прошёл ребёнок, пройдёт и войско.

После этих слов в шатре повисло молчание.

- Найденное дитя может помочь нам, если захочет, - сказала наконец одна из бану. - Народ тонгари - хинто на зелёных лугах Кало-но-Дан. Но бани Селин не хинто.

- Бани Селин не хинто и не хейта, - отозвалась Бахмат. - Даже не кьярра. Её прежний народ - сель, гремящий в распадке, и она плоть от плоти и кровь от крови этой грозы.

- О чём вы говорите, бану? - решилась спросить я. Мне было страшно. Я знала уже, что такое сель. Когда мы ходили в горы, дети показали мне небольшую долину по ту сторону хребта. Там когда-то жили, сказали они мне. Но горы дрогнули во сне, и обвал перекрыл русло ледниковому ручью. Никто не узнал об этом, пока вода не набрала силу и не сдвинула камни. Хинто и псы предупредили людей. Они успели уйти из долины, и с гребня смотрели, как вал снега, воды и камней захлёстывает их жилища. Как в нашей с Колумом игре. Только здесь была не игра...

- Ты умеешь думать, как твой прежний народ, бани Селин. Что бы ты сделала, чтобы не пропустить сюда голодных до чужого добра?

Я задумалась.

- Уже давно мне не даёт покоя один сон, - сказала я, когда сумела придумать, как передать своё беспокойство. - Я не знаю, что мне снится, но когда Гед меня будит, я вижу горы в огне и кричу.

Мудрые женщины переглянулись.

- Продолжай, дитя.

- Когда мы ходим в горы за травами, я всё время чувствую взгляд. Как будто кто-то смотрит на меня из леса. Он так далеко, что видно только синюю полоску у самого края земли. Оттуда ничего не разглядеть. Но я всё равно чувствую этот взгляд. И я думаю, как сделать, чтобы оттуда никто не пришёл в наши горы.

Бану снова переглянулись.

- У меня есть одна мысль. Она не даёт мне покоя с того времени, как мы пришли в Кесан.

- Говори, - подбодрила меня Бахмат. - Мы слушаем тебя, бани.

- Ладони Матери - природная крепость, - сказала я. - Если перекрыть воротами проход в долину со стороны леса, а со стороны гор сделать второй проход, получится сквозное кольцо. Зимой пастухи смогут пасти хинто в лесу, и если их начнут преследовать, они смогут укрыться в долине. На гребне каменного кольца можно устроить помосты. Там будет скапливаться снег. Мне рассказывали, что в горах зимой нельзя шуметь. Даже от громкого голоса снег может обрушиться вниз. Это может быть оружием против тех, кто попытается обойти Кесан зимой. Летом... Летом будет труднее. Мы обходили кольцо по склону, стада там проходят, значит, пройдут и люди. Но если перекрыть проходы к перевалу, то останется только одна дорога - через долину.

- Продолжай.

- В центре долины есть утёс. На нём можно сделать небольшую крепость для тех, кто будет жить там, чтобы охранять проход. Я бы сказала, что это идеальное место для опорного замка. Но для него нужно много людей. Они могли бы, конечно, сделать террасы на внутренних склонах долины, чтобы обеспечить себе пропитание, и пасти хинто в окрестностях. Но тонгари мало, и они привыкли жить иначе. Замок будет их угнетать.

- А кого ты предложила бы там поселить? - ласково спросила Бахмат.

- Разбойников, - тихо ответила я. В горле пересохло, и мне пришлось сделать глоток из чаши. - Тары грызутся из-за земли, потому что земля на границе леса перестала родить, и реки иссякли. Их люди голодают и занимаются разбоем. Но если этим людям дать землю и умелое управление, научить их вашему способу добывать пропитание... Они сами загрызут любого, кто попытается у них эту землю отнять.

- Ты предлагаешь впустить чужаков на наши земли?

- Да, - ответила я. - Я предлагаю сжечь Кало-но-Дан. Потому что люди, которые придут, принесут свои обычаи и свою кровь. Они сплавятся с обычаями и кровью тонгари, как кузнецы сплавляют разные металлы, чтобы получить надёжный инструмент или крепкое оружие. Они изменят тонгари, но защитят их. Если этого не сделать - рано или поздно за мной придут другие. И защиты от них не будет. Кало-но-Дан сгорит в любом случае. Но мы можем выбрать, как именно он сгорит.

Глава 8

Мне было страшно.

Я не верила в то, что говорила. Я не верила в то, что разбойники пойдут со мной и станут живым щитом для Кало-но-Дан. Я не верила, что люди гор и люди равнин смогут стать одним целым. Я была уверена: когда я закончу, эти мудрые женщины ужаснутся. Потому что ребёнок, которым я была в их глазах, не мог говорить все эти вещи. Про крепость в предгорьях, про рукотворные лавины, про использование своих соплеменников... Они ужаснутся и прогонят меня. Или закроют где-нибудь, откуда я точно не убегу, и никто не придёт освободить меня. И кончится моя безоблачная жизнь у тёплого очага.

Но меня воспитывали и обучали как тарью.

Я не могла остановиться.

Бану молчали и слушали, как тринадцатилетняя девочка вслух подсчитывает, сколько людей прокормит долина Кесан без помощи извне. Сколько потребуется железа, камня и хорошего дерева на ворота в долину. Где расположить дома для поселенцев, чтобы их не могли достать стрелами, если атакующие всё же поднимутся на верх каменного кольца. И безжалостно добавляет, где на пути в Харсан разместить укрепления на случай, если эти поселенцы примкнут к нападающим и вместе с ними пойдут против тонгари.

- Детей ваших владык учат такому? - негромко сказала Бахмат. - Но не учат любви... Хотя чему я удивляюсь. Ваших женщин отдают мужчинам, как скот, и всё, что от них нужно, это продолжение рода. Какие дети родятся от такого союза?.. Иди ко мне, дитя...

Я встала и подошла. В глазах нестерпимо щипало, но я проглотила слёзы и встала перед старшей бану, не опуская взгляда. Да, я дочь горного селя, у меня даже имя - Селин - созвучно с гремящей смертью. Но я знала, что мама любила меня. И Юлтана. И отца. Что бы ни говорили мудрые...

Но Бахмат ничего не сказала мне.

Она меня обняла.

Крепко, как обнимают любимого ребёнка, который был в беде и спасся. Она спрятала меня в объятиях от меня самой.

И слёзы высохли. Не ушли вглубь, оседая горьким камнем на сердце, как это бывает с невыплаканным горем, а просто исчезли, растаяли, незаметно и бесследно, как лёгкая облачная дымка на рассвете.

Я была дома.

И знала, что за этот дом я пойду на всё.

Мои задумки с украшением дома понравились бану. Каменный пух заинтересовал их, они подробно расспросили, как я добыла волокно, и сказали, чтобы я попробовала сделать из него войлок.

- Если не получится, то нужно будет сделать, или купить и привезти ткацкий станок, - добавила Бахмат.

- Купить можно в любой деревне у границы леса, - сказала я. - Трудно будет привезти, это большая вещь, а телега по горам не пройдёт. Но это можно решить. Разобрать и привезти на вьючных лошадях, например. А вот чем заплатить? Я не видела у тонгари денег, госпожа.

- Это не значит, что их у нас нет, - улыбнулась Бахмат.

Она развязала кошель на поясе и достала из него горсть монет. Протянула мне.

- Этого хватит, не так ли?

Я взяла несколько монеток. Одного взгляда хватило, чтобы понять: это золото хорошей пробы. Монеты, которые унесли из казны Келма люди Бо, были не такого качества. Но выглядели деньги тонгари странно. Размером и формой они напоминали лепестки или рыбьи чешуйки. Даже прожилки проступали на золоте. Ни герба, ни номинала... Просто золотая чешуя.

- В ручьях водятся золотые рыбы? - недоверчиво спросила я.

- В горах бывают не только ручьи, - ответила бану. - У нас есть святилище... Тот, кто обитает там, помогает нам в нужде, когда ничто иное помочь уже не может.

- Так у моего прежнего народа говорят о Плетельщиках, - я вернула монетки Бахмат, оставив только одну, самую маленькую. - Этого хватит, чтобы купить не один, а десять станков. Но если госпожа позволит...

- Говори, дитя.

- Если бану хотят, чтобы это золото приняли как деньги, его нужно отчеканить. На каждой чешуйке сделать одинаковый рисунок. Иначе люди, как и я, подумают, что в горных реках можно наловить золотых рыб. Или что на горных лугах цветут золотые цветы. А лучше - переплавить золото. Оно не потеряет в стоимости, но не вызовет вопросов. Золото в мире, где я родилась, стоит дорого, госпожа.

- Но честность стоит дороже, верно?

- Моя - да, - ответила я. - Честь тарьи не продаётся. Но... Можно спросить, госпожа?

- Конечно, - Бахмат ободряюще улыбнулась.

- Для чего вам ткань или войлок из горного пуха? Я его делала, потому что мне было интересно узнать что-то новое. Но оно не может заменить шерсть хинто.

- А оно и не должно. У горного пуха есть своя магия, дитя. Очень слабая. Но ты добыла те волокна, которые её источают. Смотри.

Я чуть не вскрикнула: бану бросила мою кружевную накидку в огонь очага. Сейчас она вспыхнет и сгорит, и труды целого лета рассыплются пеплом...

Но каменный пух не горел. Он наливался слепящей, снежной белизной, и чем светлее становились кружева, тем холоднее делалось в доме, а в очаге угасал огонь. Словно каменный пух поглощал его, пока не поглотил совсем.

- Ты видела горящие горы, дитя. Но никто не сгорит, если будет одет в платье из горного пуха. В нём наше спасение.

Когда закончились праздники, бану не уехали в своё селение где-то в горах. Они сказали собираться тем, кто будет пасти хинто в предгорьях, взяли Геда и меня. И мы отправились к Ладоням Матери. Мудрые женщины на своих мохнатых коровах ехали не быстро. Пастухи поспевали за ними без труда. Я ехала на Чатае, где это было безопасно, а где тропа становилась трудной, шла пешком. Иногда бану тоже покидали сёдла. Мы шли другой дорогой, более прямой, потому что с нами не было стада.

Я попросила Бахмат научить меня петь, но она сказала, что прежде я должна научиться дышать. Без этого у моего голоса не будет силы. И я училась. Это оказалось целым искусством, я и представить не могла, что от простого вдоха может так много зависеть. В свою очередь, я показывала бану основы искусства Плетельщиков. И дорога показалась мне совсем короткой.

Когда с гребня я увидела каменное кольцо Кесана, у меня замерло сердце. Именно таким я видела его в своих мыслях, таким изобразила на войлочной завеси. Широкая долина, ещё зелёная, ещё нетронутая осенью, острые зубы скал, одинокий клык утёса в центре. Шардан в миниатюре.

- Пусть пасущие хинто скажут, где хотели бы видеть ворота, - предложили бану. - Где стаду будет удобно пройти к пастушьим тропам?

Меня это тоже занимало. Для прохода стад через долину нужно будет оставить коридор, и то, как он проляжет, определит всё остальное. Пастухи отправились вниз, бану остались на гребне, и я с ними - нам нужно было разбить лагерь. Хейты разбежались по склонам, и мы могли не опасаться, что горный кот подберётся незамеченным. Псы предупредили бы нас рычанием о том, что поблизости прячется кьярра.

Придерживая полотнище шатра, я думала, как бану собираются строить крепость. То, что они вообще согласились на это строительство, меня удивляло. Но ведь они говорили, что времени у нас не много. А превратить Кесан в опорный замок - это несколько лет потребуется. И многие сотни рабочих рук. И огромное количество камня и леса. Хорошо, камень вот он, нагнись и бери. Но его нужно обтёсывать, лес - рубить и везти снизу, из диколесья. Хинто не годятся для перевозки. Рогатые коровы, пожалуй, справились бы...

От раздумий меня оторвал вернувшийся Гед.

- Внизу кто-то был, - сказал он мудрым женщинам. - Хейты нашли место стоянки. И это были не тонгари.

Пастухи были неплохими следопытами. Они скоро узнали, что люди пришли снизу, из диколесья. Незваные гости провели здесь всё лето, исследуя окрестности, и ушли не так давно - неделю или две назад.

- Госпожа, боюсь, мы не успеем, - честно сказала я Бахмат. - Они уже нашли дорогу в горы. Взгляд мне не мерещился.

- Узнай мы о тебе к весне, опоздали бы, - бану была спокойна. - А сейчас даже лучше, что они увидели Кесан и ушли. Они расскажут, что Кало-но-Дан беззащитен.

- Но он беззащитен!

- Всему своё, дитя, - улыбнулась Бахмат. - Потерпи до утра.

Не знаю, что мне снилось, но я снова проснулась от того, что Гед прижимал меня к себе, гладил по голове и шептал, что всё хорошо. Отец никогда так не делал. Но и я не кричала во сне, когда жила в Келма. Мудрые женщины тоже проснулись.

- Часто она так? - негромко спросила Бахмат. Я слышала сострадание в её голосе.

- С тех пор, как мы пришли в горы - часто. В последний месяц почти каждую ночь, - ответил Гед.

- Пожалуй, стоит поспешить.

Я не понимала, о чём она говорит.

Гед поднялся, оставив меня лежать на войлоке, откинул край входной завеси. Горы чернели на сером небе. Начинался рассвет.

- Всегда в это время.

Когда совсем рассвело, бану Бахмат достала из седельной сумы мешочек мокрой глины. Она расчистила место на краю гребня и быстро вылепила точное подобие долины. У неё были очень ловкие пальцы, я засмотрелась на её работу и не сразу поняла, что она обращается ко мне.

- Дитя, - уже не в первый раз, видимо, повторила Бахмат, и продолжила, когда поняла, что я её слушаю. - Пастухи хотят, чтобы дорога для стада пролегала здесь.

На дно глиняной долины легли две невысокие стены, отгораживая путь для перегона хинто. Их перекрыли соломинки.

- Мы сделаем его крытым, чтобы хинто не пытались выскочить, а люди могли переходить по верху на другую сторону. Здесь и здесь будут ворота.

Она перегородила вход в Кесан со стороны леса плоским камнем, и такие же ворота сделала там, где начинался короткий путь к перегонам.

- А теперь изобрази то, что нужно тебе.

Я задумалась. Крытый проход для стад - до такого я не додумалась. Это было плохо и хорошо. Плохо - я должна была догадаться сама. Мне надо думать не только как тарье, но и как тонгари. Хорошо - если я ошибусь, меня поправят. Но лучше не ошибаться.

Путь хинто разделил долину на две части. В той, что меньше, имело смысл разбить сады. Там были источники, а деревья любят воду. Я проложила несколько террас по склону, вдавив в глину камешки, и воткнула в дно долины несколько соломинок. По склонам второй части тоже легли поля-террасы, ниже я отгородила загоны для скота, ближе к утёсу - выложила камешками будущее поселение, и обнесла его дополнительной стеной.

А потом занялась самим утёсом.

Мне никто не мешал, и я увлеклась. Сначала мне хотелось повторить крепость Келма, пристроить к скале замок. Но эта скала сама по себе была крепостью, её бы немного обработать... И я обрабатывала, лепила глину, забыв, что с камнем такое не проделать. Пока из-под моих рук не вышел взмывающий в небо замок, встроенный в скалу. Дикий камень дополняла кладка, внутри скрывались покои, хранилища и арсенал, и свой источник воды, и...

- Ой... - вырвалось у меня.

- Прекрасно, - сказали бану.

А потом пастухи отозвали из долины хейт. Собаки примчались, свесив языки, и крутились рядом, повизгивая и покусывая друг друга за бока. Гед отозвал их дальше, вверх по склону, пастухи тоже поднялись выше. Чатая мой названный отец увёл с собой. Бану остались на гребне, рядом с глиняным замком в рукотворной долине. Бахмат сделала мне знак держаться позади них. Я была удивлена, но послушно встала, где было велено. Мудрые женщины разошлись по гребню кольца в стороны, поодаль друг от друга, встали лицом к утёсу в центре Кесана.

И воздух задрожал.

Низкий рокочущий звук плыл отовсюду, я чувствовала его всем телом. Сверху послышался визг - собаки поспешно взбирались по склону, подальше от нас. Тревожно заржал Чатай. Я на них не оглядывалась, мой взгляд был прикован к бану. Мудрые женщины не открывали рта, но кто, кроме них, мог вот так... петь?

Там, где я стояла, мощь звука была достаточной, чтобы у меня под ногами начала подрагивать земля. Впереди же и внизу, там, куда смотрели бану, камень оживал. Осыпи вспучивались, змеились, сползая дальше по склонам долины, обнажали матёрый камень. Звук нарастал, и камень начал трескаться.

Тогда бану запели. Этот рокот ещё не был пением, только подготовкой к нему. Я уже слышала их пение в шатре, но тогда от него только круги шли по воде. А теперь голоса звучали в полную силу. Каждая повела свою причудливую мелодию, но вместе они переплетались, сливались и подхватывали друг друга, и это было страшно и прекрасно одновременно. У меня перехватывало дыхание и слёзы наворачивались на глаза от желания подхватить этот распев невероятной красоты и сложности. Но мой голос потерялся бы в нём, как капля воды в гремящем потоке...

В долине дрожал воздух. Так летом дрожит над горячей пылью знойное марево. Я видела, как начинают подниматься вверх щебень и песок, потом всё более крупные камни. Разум говорил мне, что это невозможно, камни не могут летать, но глаза видели: воздух в Ладонях Матери стал таким густым, что валуны всплывали щепками. И они не просто поднимались. Я не могла разглядеть, что происходило с мелкими обломками, но крупные камни видела отчётливо. У меня на глазах они меняли форму.

Воздух и звук лепили их, как руки лепят глину, превращая её в сосуд или детскую свистульку. Они плыли вдоль склонов долины, закручиваясь водоворотом, их становилось всё больше, так много, что дальний край долины с проходом было уже не рассмотреть. Но я ещё могла видеть, как меняется, оплывая, теряя очертания, утёс в середине Кесана.

Движение камня становилось всё стремительнее. Теперь не было видно и утёса, скала под ногами уже не дрожала - она пела вместе с бану, и тело пело с ней - без голоса, без слов, всем существом, всей сутью. Если бы я могла, я бы, наверное, бежала сейчас в горы, наверх, вслед за хейтами, не чуя ног под собой. Но я не могла. Я была - камень. Я была - песня.

Я была - Кесан, и в моих ладонях рождалась опорная крепость, щит Кало-но-Дан.

Много позже, годы спустя, я так и не смогла сосчитать, сколько времени длился каменный танец. Иногда мне казалось, миг. Иногда - что он всё ещё длится, и камни ложатся в мои ладони, чтобы занять своё место, лечь и застыть, обретя окончательную форму. Тогда это были камни стен Кесана, теперь - камни фундамента Империи, но какая между ними разница, если задуматься?

Ровным счётом никакой.

А тогда я смотрела, как редеет каменный круговорот, как последние поднятые в воздух камни плывут на свои места, ложатся плотно, один к другому, и наконец замирают в неподвижности. Долина полностью преобразилась. Всё то, что бану с моим участием вылепили из глины, теперь воплотилось в камне. Террасы на склонах, ворота в каменном кольце, замок, вросший в утёс, крытый проход для хинто - всё было как на ладони, спускайся и живи.

Но небо над Кесаном было иным, низким и серым, набрякшим тяжёлыми тучами, и диколесье у подножия гор, которое мы застали зелёным, теперь сохранило зелень лишь там, где начинались хвойники. И ветер стал холодным и резким, пробирающим сквозь войлочную одежду.

Бану ложились без сил на голые камни там, где стояли, да и у меня самой мелко подрагивали ноги. Но песня гор тут была уже ни при чём.

Что-то коснулось волос, и я подняла лицо к небу. Оттуда на мои ресницы опускался первый снег.

Гед пришёл с Чатаем в поводу. Сколько времени прошло, если он успел сделать вьючную упряжь и приучить к ней коня? На боках жеребца висели тюки, и Гед доставал из них тёплую меховую одежду, дрова, еду... Мы нуждались во всём этом. Но больше всего я нуждалась в том, чтобы мне объяснили, как возможно было сделать подобное - и остаться в живых. Сколько мы были без пищи, воды, сна? Месяц? Два? Или для нас время остановилось, но весь остальной мир ушёл далеко вперёд?

Бану не могли мне сказать. Они слишком устали.

Гед в одиночку развернул для нас шатёр, помог мудрым женщинам добраться до меховых постелей, и они засыпали, едва коснувшись изголовий, а может, и ещё раньше. Я спать не могла. Куталась в одеяло, пила горячий травяной чай, и не понимала ничего.

- Гед, - спросила я названного отца, - если мудрые женщины могут такое, зачем нужна я? Зачем вам замок в предгорьях? Они же могут вырастить горы до неба, и никто не придёт сюда с войной!

- Мудрые женщины спели тебе крепость, - ответил Гед. - Посмотри на них. Они будут долго спать, и проснутся не способными спеть хотя бы маленькую кладовку для дома. Зима должна пройти, прежде чем их голоса наберут силу. А если они возьмутся петь такие горы, которые защитят нас, они умрут не закончив. И у нас не останется бану.

Я опустила голову. Я и подумать не могла, чем обернётся для мудрых женщин моя затея. И мне снова подумалось, что я ничего не знаю о собственных братьях и сёстрах по дару. Бану отдают свои силы, когда поют. Что отдают Плетельщики?

Мне некого было спросить об этом. И я спросила о другом.

- Как это выглядело? То, что мы делали.

- Как сель, - отозвался Гед. - Не остановить. Не убежать. Не отвести взгляда. Гром и дрожащие горы. А потом тишина...

- Ты был тут всё время? Остальные ведь ушли?

- Да, - просто ответил он.

- Почему? Ты ведь мог уйти с ними. И пришёл бы, когда всё закончилось.

- Остальные принесли для вас одежду, - пояснил Гед. - И вернулись к семьям. А моя семья - ты, куда же мне было идти?

Я задумалась. Пастухи в лесу говорили, женщины будут драться за него. Но лето прошло, осень прошла, а его семья по-прежнему только я?

- Гед, а почему ты не женился?

- Наверное, потому, что не нашлось никого по сердцу? - улыбнулся он.

- Но разве не женщина решает?

Мне было всё ещё непонятно, как тонгари живут с такими обычаями. Если женщины всем заправляют, разве мужчинам не обидно, что они не главные? И если женщины решают, то почему Гед говорит о сердце?

Мой названный отец рассмеялся. Мне нравилось, как он смеётся - весело и как-то по-доброму.

- Ты никак решила, что можно взять мужа, как хинто, за ухо, да отвести в загон? - спросил он сквозь смех. - Нет, девочка, так это не делается.

- А как?

- Что за радость жить с человеком, если он не снится тебе во сне? Если его душа не говорит с твоей душой? Надо, чтобы одно сердце застучало - другое откликнулось... А вот тогда уже смотрят, чем хорош человек, каков его нрав, радостно ли будет с ним жить, делить ложе, качать колыбель... И если обоим в радость - тогда и семье быть. А неволить... Это не по-нашему.

Я кивнула. Это было понятно и просто. Одно сердце стучит - другое отвечает. И тогда всё по плечу. А у нас так и было: за ухо и в загон. С той лишь разницей, что всё решали мужчины. Я была уверена, что мои отец и мама если и не любили, то не были друг другу в тягость. Может, когда-то и Тод не был таким жестоким. Может, его сердце всё-таки стучало для Деворы...

Радостно ли было ей качать колыбель?

Бану уехали через неделю, когда достаточно окрепли, чтобы удержаться в седле. Гед привёл их коров с пастбища. Ездовые коровы обросли густым длинным мехом и стали совсем уж косматыми, рога и копыта едва выглядывали из зимней шерсти.

Мудрые женщины попрощались и велели дождаться тех, кто будет меня сопровождать. Я не знала, кого они пришлют. Уж точно это не будут пастухи, ведь бану уже решили, что сюда больше не пригонят стада. А пока я попросила Геда спуститься вместе со мной в преображённую долину. Мне хотелось увидеть свой замок не со стороны.

Мы спускались по каменным террасам, пустым и голым. Мудрые женщины собрали на них всю землю со склонов, за зиму она уляжется, станет плотной, и останется только бросить в неё семена, чтобы поднялись всходы первого урожая. Я присела на корточки, взяла комок земли, растёрла пальцами. Песок и перегной, глины мало. Такая земля пропустит влагу на каменное ложе, и корни дотянутся до неё, не загнив.

Обходя пустые, гулкие покои, я пыталась представить, какими они будут, когда наполнятся голосами, запахами, теплом. Когда застучат топоры плотников, и окна закроются слюдой или стеклом, а полы и стены - войлоком, как это принято у тонгари. На самом верху, на дозорной башне, я увидела то, чего не могла разглядеть с гребня. Бану не просто перекроили долину по вылепленному образцу. Они обрушили пастушьи тропы по обе стороны каменного кольца. Теперь на многие дни пути единственным проходом к домашним долинам тонгари был Кесан. Опорную крепость больше нельзя было просто обойти, оставив за спиной.

Бану позаботились и о том, чего я вылепить не могла. Я полагала, что хранилища можно будет пристроить потом, ведь сейчас здесь нечего было хранить. Но когда я спустилась, каменные ступени привели меня в глубокие подвалы под замком. Гладкие своды, ровные полы, готовые зерновые ямы... И собственный источник. В самом низу я нашла каменный колодец, из которого бежал ручей, исчезая в темноте. У него наверняка был сток наружу, а это значило, что проблем с водой у моих людей не будет.

Поднимаясь из подвалов в нижний зал, где терпеливо ждал меня Гед, я подумала, что мне никто не поверит. Скорее сочтут, что соглядатаи солгали, не могли же они не заметить крепости? Но никогда не поверят, что за месяц или два кто-то мог создать такое чудо. Решат, что замок здесь стоит с незапамятных времён, и построен какими-нибудь великими правителями древности, от которых не осталось даже легенд.

А потом создадут легенду.

Глава 9

Когда идёт армия, под ногами бойцов вздрагивает земля. Так написано в хрониках. Никогда прежде я не понимала, как это - дрожь земли у тебя под ногами. Чатай шёл между деревьями, хейты рыскали впереди, отыскивая следы, а я покачивалась на тёплой лошадиной спине и думала. Разведчики нашли путь в Кало-но-Дан, и появление армии - вопрос времени. Возможно, не одной армии. Слишком много будет желающих захватить землю. Ничью в их представлении. И только щит Кесана будет стоять на их пути.

Будет ли земля вздрагивать, когда они подойдут к воротам?

Будут ли они потрясены видом этих ворот, как была потрясена я?

Бану спели их не из дерева, которого не было в долине. Не из железа, которое пришлось бы добывать и обрабатывать. Воротами служили каменные плиты, которые покоились на каменных же шарах, уложенных в жёлоб. Такой же жёлоб был на нижней стороне плиты. Когда я навалилась на неё, ничего не произошло. У меня было слишком мало сил, чтобы сдвинуть её. Но когда рядом встал Гед, я почувствовала, как плита едва заметно подалась. А потом медленно отодвинулась в сторону, в щель, вырезанную в теле скалы.

- Налить сюда масла, и эти ворота сможет закрыть даже ребёнок, - сказал мне Гед. - А если потом вбить клин изнутри между скалой и плитой - их уже никто не откроет снаружи.

Я бы до такого не додумалась. Для этого нужно было жить горами, камнем. На равнинах жили землёй и деревом, железом и стеклом. Здесь всё было иным. И я не знала, сколько ещё открытий мне предстоит сделать.

Охотники-следопыты пришли спустя неделю. Они привели с собой собак, которые были похожи на пастушьих только мастью. Более крепкие, коренастые, с мощными челюстями и широкой грудью, они легко свалили бы Чатая, если бы им приказали. Охотничьи хейты помогали своим хозяевам выследить зверя, сбивали его с ног и душили или держали, пока охотник не забьёт добычу.

Я видела, как хейта перекусила ногу оленю одним движением челюстей. Страшный противник... И надёжный телохранитель. Если бы у меня был такой пёс в Келма, никакой Тод не смог бы меня запереть. Ни в башне, ни в подвале. Правда, даже такого пса можно убить... Но если защитить его шею и грудь...

- Гед, а я могу завести такую собаку? - спросила я названого отца.

- Охотничью хейту? - уточнил он. - Можешь, конечно. Но зачем? Ты хочешь сама охотиться?

- Я хочу, чтобы она меня охраняла.

Он понял. Мужчины тонгари не могли меня обидеть. Но те, кого мы искали, жили разбоем. И были способны на всё. Пожалуй, мне очень повезло, что люди Бо, хоть и промышляли чужим добром, но не озлобились и не опустились. Попади я к другим - всё могло кончиться для меня очень плохо. Я втайне надеялась, что Бо и его отряд живы. Если они согласятся... У меня будет целая деревня преданных мне людей.

Первую стоянку мы нашли в дне пути от окраины леса. Мои спутники осмотрели её и сказали, что здесь жили охотники, и она давно заброшена. Но я всё-таки оставила на заимке приглашение тара для безземельных: кусок кожи с моим гербовым знаком, оттиском волчьей лапы, и рисунком пути к Кесану. Такие приглашения на равнинах Шардана читать умели все. Даже те, кто не знал, как написать собственное имя.

Я заготовила их немало, пока мы пробирались через диколесье. Обрезки кожи, которые охотники и пастухи всегда носили с собой для починки одежды и обуви, как раз подошли. А угольки от костра заменили раскалённое тавро. На весь Шардан не хватило бы, но если я найду гонца, полсотни приглашений, оставленных вдоль тракта по харчевням, кого-то да привлекут.

Теперь мы двигались быстро, но осторожно. Грань между осенью и зимой, когда распутица ещё не сменилась санными дорогами, удобное время, чтобы застать лихих людей там, где они обычно скрываются. Но это и опасно. Если бы они заметили нас первыми, то ушли бы или напали. Ни то, ни другое в мои планы не входило. Найдя очередную стоянку, мы выжидали, когда её покинут, оставляли там приглашение и уходили - искать следующую.

К моему облегчению, стоянка Бо не была заброшена. В загоне стояла пара лошадей, угли в очаге не остыли. Я попросила Геда и охотников ждать поодаль, отвела Чатая в загон, сняла доху и принялась наводить порядок. Мужчины в моё отсутствие изрядно запустили свой лесной дом.

Они вернулись довольно скоро и, судя по голосам, были весьма озадачены лишней лошадью в загоне.

- Где-то я её видел, - послышался чей-то голос.

- Я тоже, - а этот голос был мне знаком, и у меня быстрее застучало сердце.

Обладатель голоса пригнулся, чтобы не удариться о притолоку, протиснулся в дверь и обрадованно воскликнул:

- А, это ты, птаха! Кто ещё способен приняться за уборку, едва придя в дом?

Следом за ним ввалились ещё трое, среди которых я узнала Харца. Двое были мне незнакомы, но слышали обо мне наверняка, потому что переглянулись и шёпотом спросили Харца, та ли это бедовая тарья, которую муж с собаками искал по всему Шардану. Вся остальная ватага, видимо, была на промысле. Или на подходе.

Я была рада видеть их. Бо не изменился с тех пор, как я покинула эти места, можно было надеяться, что и его отношение ко мне не изменилось.

- Здравствуй, Бо, - сказала я ему. - Мне было скучно сидеть без дела, дожидаясь вас. Всё ли благополучно?

- Твой бывший нас не нашёл, если ты об этом, - отозвался Бо и поставил воду на огонь. - Но в остальном... Лесом больше не поторгуешь. На дорогах неспокойно. Добыча тоже... Попадается большей частью с кулаками.

Я кивнула. Нерадостные новости для многих, кто разделил с ним одну судьбу. Но для меня - хорошие.

- Я вернулась спросить тебя, не захотите ли вы покинуть эти земли. Вам тяжело, и дальше будет только тяжелее. А мне есть что вам предложить.

- Продолжай, - хозяин дома присел на топчан, откинулся спиной на стену дома и переплёл пальцы на колене.

- Земля, - сказала я, перебирая крупу для похлебки. - Достаточно земли, чтобы с неё кормились несколько тысяч человек. И это хорошая земля, которая не истощится через несколько лет. Надёжные укрепления, которые не взять ни штурмом, ни осадой. Возможность жить спокойно, не тревожась, чем прокормить семью. Для тебя, твоих людей. Для всей вашей деревни, если захотите. И для тех, кто захочет прийти вместе с вами.

Если до сих пор товарищи Бо переговаривались вполголоса за нарезкой мяса и кореньев, прислушиваясь к разговору, то после слова “земля” в доме повисла тишина. Даже ножи стучать перестали.

- Если где-то есть такая земля, то скоро там будет не протолкнуться от тех, кто захочет присвоить её богатства, - Бо не пошевелился и продолжил рассуждать. - Женщины не правят, это закон, и желающих его исполнить найдётся больше, чем блох на шелудивой собаке. А ты предлагаешь такое, даже не задумавшись о последствиях.

Там, куда я звала его, именно женщины и правили. Но этого я говорить не стала. Потому что законы тонгари были для тонгари, не для переселенцев. Если захотят - примут их, но только если захотят.

- Её не так уж просто будет присвоить, - я подняла голову от работы. - О каких последствиях ты говоришь?

- Шардан беднеет, - отозвался Бо. - Если ты предлагаешь землю и надёжные укрепления, значит, они у тебя есть. Впрочем, это же можно понять и по тебе, и по твоему коню. Я ещё помню, как вас обоих ветром шатало. Так вот. Если люди услышат о богатых землях и новом замке, к тебе пойдут сначала переселенцы, из тех, кому настал совсем край. Следом за ними потянутся любители поживы. Им ты и твои люди дадите отпор. Но это начнёт войну, отголоски которой дойдут до Совета Семерых. Совет захочет разобраться, как так вышло, что тарья правит отдельно от мужа. Вот он-то и придёт к тебе с войском.

Я снова кивнула. Бо был прав, Совет не упустит возможности наложить руку на новые владения. Но было кое-что, чего он не знал.

- Всё верно. Он придёт. А мы его встретим...

Я смотрела ему в глаза, вновь ощущая, как что-то ворочается внутри, тёмное и страшное, при мысли о том, что кто-то посмеет попытаться отнять у меня - моё.

- Видишь ли, Бо, меня удочерили. И хотя я истинная дочь крови Ланса, мой названный отец принадлежит к другому народу. С другими законами и обычаями. И Совету будет сложно доказывать ему, что земли его народа - не его земли, а на его дочь кто-то может иметь права... Ты прав и в том, что придут отчаявшиеся. Но скажи мне, что сделает отчаявшийся, когда ему дадут землю и кров? Безропотно отдаст всё захватчику? Или возьмётся за оружие?

- А это значит, что тебе потребуются не только переселенцы, но ещё и воины, - сказал Бо и отпустил колено. - Но это даже интересно. Покажешь?

- Покажу.

Крупа отправилась в закипающий котёл. Я отряхнула ладони, смела со стола горсть мелкого сора и бросила в огонь.

- Тебе и Харцу. Вы пойдёте с нами, увидите всё своими глазами и вернётесь обратно. Я оставлю вам это...

Из поясной сумки я достала стопку кожаных лоскутов-приглашений. Положила на дощатый стол перед товарищами Бо. Они тут же принялись разглядывать выведенную угольком линию пути к обещанным землям. Можно было не сомневаться - эти придут. Узловатые пальцы землепашцев и лесорубов чуть подрагивали, разглаживая тонкую кожу.

- У вас будет зима на раздумья и сборы. А к весне я жду вас в моих новых владениях. Берите семьи, имущество, скот. И обязательно - зерно.

И жалобно добавила:

- Знал бы ты, как я соскучилась по простой ячменной лепёшке…

В обратный путь мы отправились спустя неделю. Дальше искать стоянки я не стала - люди Бо вызвались сами поработать моими вестниками. К весне наверняка придут не только желающие жить под моей защитой, но с этим ничего нельзя было поделать. Только пообещать выслать отряды проводников, когда начнутся Светлые ночи, и готовиться к обороне. За зиму мне предстояло перевезти в закрома Кесана то, что выделят для моих людей тонгари - зерно и сушёное мясо, меха и кожи, шерсть для войлока и ткачества... Всё то, без чего не обойтись в хозяйстве на первых порах. Мы заплатим за эти дары тем, что не пропустим дальше стен Кесана ни одной чужой души. Бо и его товарищи не читали древних хроник, и понимать Геда и охотников им было трудно. Мне пришлось переводить им все разговоры, объяснять шарданцам, почему тонгари поступают не так, как им привычно, а тонгари - почему шарданцы так ведут себя со мной. Случилось несколько стычек, к счастью, обошлось без крови, и желания получить надел у моих соотечественников не отбило. Но заставило меня задуматься о том, как поддерживать порядок в Кесане. Девушкам Шардана наверняка придутся по вкусу обычаи гор. Но вот мужчинам... Вряд ли хоть одна женщина тонгари согласится перейти в дом шарданца и жить в подчинении. А это наверняка вызовет ропот: наших женщин сманивают, своих нам не отдают.

Где взять столько женщин, чтобы за ними не начали устраивать набеги? Женщин, готовых бросить всё и пойти на край света с чужим человеком?

Тихий голос внутри подсказал, где.

Вдоль всего тракта тут и там на расстоянии нескольких часов пути стояли харчевни и постоялые дворы. Путники могли остановиться на отдых, перекусить, помыться, сменить лошадей... И за пару медяков позвать в комнату девушку из прислуги.

Сидя на супрядках с веретеном, я слышала, как обсуждали этих девушек. Их толкала на позорный промысел нужда. Хорошо, если тарья возьмёт в свой дом, прислуживать. Но покои у тарьи не бесконечные... На всех не хватит. Когда нет ни приданого, ни зажиточной родни, одна дорога - на тракт. Женой после этого не бывать, но и работницу никто замуж не позовёт. А так хоть не надрываться на непосильной работе, да и младшей сестре, глядишь, на приданое наберётся кошелёк... Их не осуждали. Но будто вычёркивали из жизни.

Что, если я смогу дать им то, в чём им было отказано? Какая из них не задумается, задирать ли юбки дальше, или ухватиться за шанс стать женой и матерью? Я бы точно ухватилась. Но мне и такого шанса никто не даст. Проклятие не оставило мне выбора...

Уезжая с разбойничьей стоянки в диколесье, я грустно улыбалась. Если однажды моё имя впишут в хроники, что там будет значиться? Я догадывалась, что. Селин Кесан, тарья шлюх и разбойников...

Дорога в Кесан была недолгой. Нам не нужно было никого искать, с нами не было стада, и снег ещё не лёг окончательно. И мы шли почти прямо, как летит птица, делая остановки только для ночлега. Днём ели на ходу. Если Бо и Харцу и было тяжело выдерживать такую скорость, они не жаловались. Понимали: им нужно успеть вернуться прежде, чем глубокие снега отрежут путь назад.

Труднее всего было преодолевать не преграды на пути, вроде оврагов или поваленных бурями и старостью деревьев, а различия между нами. Препятствие можно обойти, но как обойдёшь характер или традицию? С охотниками тонгари я вела себя как женщины тонгари, Гед много дней был рядом со мной и знал, насколько далеки друг от друга наши народы. Но следопытам пришлось нелегко. Бо был разбойником, и разбойником очень удачливым, раз уж его не отыскали ищейки Тода. А ещё он был старшим в своей ватаге. И с первого дня пути начал вести себя с ними как старший - распоряжаться, учить и выговаривать. Мне охотники слова бы не сказали, разве что вежливо объяснили бы, где я не права, если выговор не по делу. Но признавать старшинство чужака-мужчины? Как бы не так.

Положение спас Гед, взявший на себя роль посредника. Он был названым отцом будущей бану, его тонгари согласны были признавать старшим. А мудрость, рассудительность и спокойный нрав Геда смягчали распоряжения Бо. Постепенно следопыты убедились в том, что мой соплеменник вполне достоин руководить нашим отрядом, и уже не огрызались и не ворчали на него и Харца. А Бо перестал проезжаться по "бабьим прихвостням", когда один из охотников снял стрелой кьярру, прыгнувшую на него с дерева. Зверь обрушился на плечи Бо, и оба они упали на снег, но Бо поднялся, а горный кот - нет.

В тот день, когда мы дошли до предгорий, и перед нами открылся вид на Кесан, воздух был чист и прозрачен. Ни снег, ни дождь, ни туман не скрывали от нас величия твердыни. Каменная плита ворот высотой в десять человек, вставших друг другу на плечи, а то и выше, потрясала воображение. Невольно думалось: какие великаны здесь жили? Куда ушли? Вернутся ли?

Сказать, что Бо был потрясён, это не сказать ничего. Я видела его лицо, распахнутые глаза, и могла читать его, как книгу. Он видел гигантскую плиту. Встроенную в скалу. Открытую ровно настолько, чтобы можно было пройти.

- Каким... - спросил он сорвавшимся голосом. - Каким колдовством это сделано?!

- Мудрыми женщинами тонгари, - тихо ответила я. - Они пришли сюда, встали на гребне и спели эти ворота, и замок за ними, и дома для тех, кто придёт ко мне, и... Ты увидишь. Когда войдёшь.

За эти несколько недель я успела отвыкнуть от вида колоссальной крепости. И теперь смотрела на врата Кесана с не меньшим трепетом.

- Тонгари называют это место Кесан. Ладони Матери.

Я тронула пятками бока Чатая, и жеребец, аккуратно ступая по каменной тропе, направился к проходу. Уходя, мы с Гедом оставили врата приоткрытыми, и теперь я радовалась этому. Снег замёл жёлоб, закрой мы за собой проход, и пришлось бы ждать весны, чтобы войти. А стадо, проходя здесь, затопчет углубление в камне. Нужно будет чистить ложе каменных шаров от снега, пыли и щебня, чтобы плита могла легко двигаться.

- Спели?! - Бо поспешил следом, не забывая оглядываться по сторонам, да так, что хруст шеи слышался не только ему. Харц остановился у плиты, заглянул под неё, потом в паз, вырезанный в скале, почесал затылок и поторопился догнать нас.

- Спели, - подтвердила я. - У нас есть Плетельщики, имеющие власть над судьбой. У тонгари их нет. Зато есть бану - мудрые женщины. Им дана власть голосом творить чудеса.

Кесан и был настоящим чудом. Первый снег здесь уже лежал не тая, и под его покровом долина казалась зачарованным царством зимы. Укрытые снегом террасы ступенями поднимались по склонам, замок-утёс далеко впереди казался сотканным из ледяного кружева, деревня у его подножия, скованная белым сном, ждала, чтобы её разбудили...

- Вот, - просто сказала я своим спутникам. - Это всё будет вашим. Если вы захотите здесь жить.

Бо и Харц пробыли с нами несколько дней. Осмотрели замок и природные стены крепости, выстроенные для переселенцев дома, будущие поля. Они ещё не отправились в обратный путь, когда в верхние ворота вошёл первый караван вьючных хинто. Бану прислали зерно для посева.

Ушастые мохноногие хинто удивили моих соплеменников. Я им рассказывала, конечно, откуда на самом деле берётся драгоценный лесной пух, но увидеть своими глазами - совсем не то, что услышать. В зимних нарядных шубках, отъевшиеся на зерне и сухой траве, едва избавившись от вьюков, хинто разбредались по долине в поисках корма. Но после волшебства бану здесь ничего не росло. Только весной поднимутся травы и всходы амарны. И шарданской пшеницы, и ячменя...

- Это, выходит, наши женщины теперь будут одеваться как заморские госпожи? - усмехнулся Бо. - Добро...

Видно было, что ему по сердцу эта мысль.

Перед тем, как уйти, уже за воротами, Бо позвал охотников. Он хотел знать, останутся ли они со мной, или же вернутся к своим семьям. Вен, старший из охотников, ответил, что они останутся до весны. Им поручили добыть побольше мяса и высушить его на морозе, чтобы к приходу поселенцев для них было достаточно пищи. Но двое из них проводят гостей до их убежища.

- Это хорошо, - сказал Бо. - У меня будет для вас ещё одно дело. Крепость защищена, но край диколесья нужно перекрыть засеками. Там, где лес переходит в луга.

- Что такое засека? - спросил его Гед.

Бо сел, насыпал горку снега и начал объяснять, втыкая в склон стебельки сухой травы.

- Те деревья, которые верхушками вровень с пологой землёй, будут границей. Всё, что выше по склонам, надо вырубить. Деревья с развилкой роняете на нетронутые, так, чтобы развилка опиралась на ствол. Без развилки - между ними, ветками вниз. А всё, что ещё выше, настилом на упоры, вдоль склона. Вот так. Тогда снизу армии будет не пройти, не обойти, а подрубят упоры - настилы повалятся им на головы. Для нас можно оставить узкие проходы, один-два, не больше. Когда пройдём, закроем за собой.

Гед кивнул, план ему понравился. Охотникам тоже. Я смотрела, слушала, и представляла себе, как это будет выглядеть для врагов: нацеленные на них голые острые ветки, а выше - накат из деревьев, который не взять с наскока... Мне представлялись удивление и растерянность тех, кто придёт отнять мою землю, мой Кесан. И что-то внутри отзывалось злой, тёмной радостью.

Мне не нравилось это чувство. Я не понимала его. Келма тоже был моей землёй, но даже когда я умирала в заточении, во мне не было этой злобы. Ни к Тоду, ни к его женщине и сыну. Откуда же она взялась теперь, когда всё складывалось так хорошо? Мне очень нужно было поговорить с кем-нибудь из бану.

Но они были далеко.

Хорта, охотничья собака Вена, ощенилась в самом начале зимы. Вен позвал меня, когда я рисовала карту окрестностей с выходами слюды. Для окон замка её будет нужно очень много, и я хотела заранее прикинуть, откуда удобнее добывать и доставлять. Но когда охотник поманил меня, я оставила свои рисунки, накинула доху и пошла. Меня никогда не тревожили по пустякам, если зовёт, значит, надо идти.

В кладовке дома, который охотники выбрали для себя на эту зиму, было почти темно. Я слышала тихое повизгивание и писк, но пока Вен не поднял выше светильник, не могла разглядеть, откуда исходят звуки. Теперь мне стало видно вытянувшуюся на шкуре хейту и несколько копошащихся подле неё комочков.

- Щенки, - сказал Вен. - Бани хотела собаку.

- Они такие маленькие, - я оглянулась на него. - Они только родились, разве не рано?

- Для того, чтобы выбрать, самое время, - ответил мне охотник. - Твой запах должен быть первым, который учует щенок. Тогда он будет знать, что он твой.

Я подошла к подстилке и села на корточки, разглядывая щенков. Вен сказал, мой запах должен быть первым. Это значило, что я не могу брать их на руки, пока не выберу. Я даже не смогу узнать, кого выбрала, пса или псицу, пока не остановлюсь на одном из них. И мастью они одинаковы - в мать. Хорта заворчала, когда я оказалась так близко, и я не глядя погладила тяжёлую голову - всё хорошо, я не обижу малышей. Позади судорожно вдохнул и выдохнул Вен, но я не стала спрашивать, что не так. Я смотрела на щенков.

Они толкались у сосцов, скулили и пытались подняться на дрожащие, разъезжающиеся лапы. Совсем одинаковые. Как мне выбирать? Кого спрашивать о правильном выборе? Прях, которые вытянули мне такую узловатую нить? Ткача, который оставил людей с их свободой, как они того хотели?

Сердце, ответило мне то тёмное и страшное, поселившееся во мне. Только у сердца есть глаза, способные увидеть нити судьбы, сплетённой с твоей собственной. Неважно, чьей - человеческой, лошадиной, собачьей...

И я спросила.

Я перестала разглядывать щенков, я потянулась к ним своим сердцем, предлагая его, как лакомство на протянутой ладони - кому? Кто хочет разделить его со мной? Кто готов отдать мне своё крохотное сердечко взамен?

Один из щенков, почти добравшийся до материнского молока, замер. Его отталкивали, и он повернулся и пополз ко мне, с отчаянным, почти детским плачем, разрывающим душу. Так плакал когда-то Юлтан под дверью горящей людской... Я схватила его на руки, прижала к себе неуклюжий меховой комочек, и он затих. Я слышала, как часто он дышит, принюхиваясь ко мне.

А потом моей щеки коснулся крохотный язычок.

- Я назову её Чара.

После тёмной кладовой глаза слезились от света. И от воспоминаний. Вен только кивнул, глядя на меня с таким странным выражением, будто видел в первый раз.

- Я что-то сделала не так? - спросила я, вытирая глаза.

- Хорта, - ответил охотник. - Ты её гладила, ты взяла её щенка, и она тебя не тронула.

- А должна была?

- Щенная псица не подпускает к себе никого, кроме хозяина, - Вен покачал головой. - Мне пришлось бы держать её, чтобы ты могла прикоснуться к выбранному щенку. Но она не шелохнулась. Как ты делаешь это?

- Не знаю...

Я была удивлена, мне и в голову не приходило, что мне может что-то угрожать.

- Может быть, это потому, что я бани?

- Бану она отхватила бы руку точно так же, как любому другому.

- Значит, просто она очень умная и поняла, что я не хочу обидеть её щенков.

Вен ничего на это не ответил. А я задумалась.

Сколько я себя помнила, ни одна живая тварь меня не обижала. Кроме человека. А что, если это потому, что я Плетельщица? И тогда моё бегство в диколесье выглядело уже не таким безумным поступком.

Но это следовало проверить.

Проверять я отправилась до рассвета. Гед спал, и я тихо, чтобы не потревожить названого отца, прокралась к выходу. Мороз был не сильным, но я плотнее закуталась в пушистый козий мех. Это здесь воздух почти недвижен. Наверху будет ветер.

Где-то у верхних ворот охотники видели кьярру. В этом году стада ушли на другие лесные выпасы, и горные коты крутились поблизости, в надежде украсть одну из наших хинто или Чатая. Если они достаточно оголодали, то могут рискнуть напасть. Напала же одна из кошек на Бо, когда мы шли через лес. Я куда более слабая добыча.

Карабкаясь на гребень, я удивлялась самой себе. Хорошо, у меня были шансы пробраться через диколесье и выйти к людям, не знающим власти Семерых. Очень маленькие, но были. И тогда меня гнало отчаяние. Но какая сила тащит меня в горы, ночью, в зубы голодному зверю?! Это даже безумием не назовёшь.

И всё-таки я продолжала взбираться. Камешки сыпались вниз, когда я поскальзывалась на осыпи, снег попадал в рукавички, когда я цеплялась за крупные камни. Когда я наконец выбралась наверх, мне хотелось не кутаться, спасаясь от холодного пронизывающего ветра, а скинуть доху и платье, и валяться в снегу, так жарко мне было.

Я потянулась к горлу - развязать шнурки, чтобы свободнее дышалось, и замерла. Совсем рядом в темноте послышалось глухое клокочущее рычание. Потом под нависшим камнем загорелись два бледных огня.

Я вышла к самому логову кьярры.

Глава 10

Было очень тихо. Так тихо, что я слышала, как шуршат на ветру снежинки, пересыпаясь через гребень позёмкой. Я стояла, не двигаясь, в нескольких шагах от меня припала к земле горная кошка, и не было ничего, что могло остановить смертельный бросок зверя.

Но кьярра не прыгала. Она глухо рычала, сверкая на меня жёлтыми глазами, и не двигалась с места. Ветер понемногу выдувал из-под меха тепло, недавний жар ушёл, по спине крался озноб, а я всё не могла отвести взгляда от кошачьих глаз. И чем дольше я смотрела, тем глуше становился рык.

Начинало светать, небо над горами стало серым, потом по снегу плеснуло розовым, и я смогла разглядеть кьярру. Кошка была крупной, но худой, она прижималась к земле, с прижатыми ушами и поджатым хвостом... Я видела, как домашние кошки выражают покорность более сильному противнику. Они ложились точно так же, когда уступали без боя. Но я была девочкой, а кьярра - зверем крупнее, сильнее и тяжелее меня, и всё же она меня боялась до такой степени, что лежала в позе покорности?! Ладно, хейта пусть и опасный, но всё-таки домашний пёс, и Хорта меня знала. Но кьярра?

Кто я такая?

Я медленно опустилась на колени перед камнем, под который забилась горная кошка. Как только я начала двигаться, кьярра снова начала рычать. Но не напала. Я завернулась в доху и накинула меховой капюшон, чтобы согреться, и опять замерла, глядя на зверя. Под моим взглядом вскинувшаяся было кошка начала пригибаться к земле, опуская голову на лапы. Каждая из которых могла бы оторвать мне голову одним ударом...

Невозможно.

Но я уже протягивала к ней руку. Не думая, не представляя, что за этим может последовать. Чтобы не успеть испугаться самой.

Укротителя диких зверей из меня не вышло. Прежде, чем я дотронулась до неё, кьярра серебристой молнией метнулась в сторону, вниз по склону. Прочь от Кесана. Я слышала, как посыпались камни, потревоженные её прыжками, и не знала, огорчаться мне или радоваться. Было бы здорово, наверное, привести за ухо горную кошку и небрежно сказать ошеломлённым мужчинам что-то вроде "это Мурка, она будет ловить мышей". Но остаться после своей выходки целой и невредимой - пожалуй, куда лучше.

Я села туда, где минуту назад лежала кьярра. Под прикрытием камня ветер не забирал остатки тепла, и я быстро согрелась. Над горами появился огненный краешек солнца, ещё холодного, не обжигающего глаза, на него можно было смотреть, не боясь ослепнуть. И я смотрела.

Меня не трогают звери. Ни домашние, ни дикие. Даже очень голодные или защищающие детёнышей. Что это - дар или проклятие? Свойство Плетельщиков или наследие дома Келма? Чтобы только человек мог оборвать мою жизнь... Или не мог? Когда Тод толкнул меня в ледяные объятия смерти, разве не пришли люди Бо и не забрали меня с собой? А когда я ушла от них - меня отыскал Гед.

Если я сейчас прыгну со скалы в чернильную тень внизу, я разобьюсь? Или там окажется каменная осыпь, по которой я съеду вниз, оцарапанная, но живая? Моя жизнь принадлежит мне.

Но кому принадлежит моя смерть?

Мелкие камешки зашуршали под чьими-то шагами. Краем глаза я уловила движение и немного повернула голову, чтобы лучше видеть, кто пришёл разделить со мной рассвет. В трёх шагах от меня на снегу лежала кьярра.

Зима прошла без особых перемен. Подвалы понемногу заполнялись, я училась выделывать шкуры и обучать щенка, охотники делали засеки и раз в неделю оставляли у верхних ворот часть оленьей туши. Мне пришлось потребовать от них повиновения на правах бани, потому что мысль о прикорме хищника казалась им неправильной. Они подчинились, но сокрушённо вздыхали всякий раз, когда наступало время отдать кьярре хорошее мясо. И вздыхали до тех пор, пока собаки не подняли тревогу.

Мы выскочили из домов на звуки воя и рычания, доносившиеся от загона для животных. Было раннее утро, но уже достаточно рассвело, чтобы можно было разглядеть происходящее. У изгороди катался чёрно-белый клубок, в котором едва можно было распознать сцепившихся в смертельной схватке горных кошек. Вокруг рычали хейты, но близко не подходили - умные псы не стремились получить когтями. Пусть за них сделают работу, а они потом разберутся с победителем.

Поединок кьярр был коротким, но жестоким. Спустя минуту на окровавленном снегу вытянулась мёртвая кошка. Выжившая, с разорванным ухом и длинной царапиной на морде, встала на лапы, оглядела нас, дёрнула толстым пушистым хвостом. И одним прыжком взлетела на крытый переход для скота, где ни одна собака не могла её достать. Мостки были далеко, и как ни были умны хейты, убежать на сотню шагов в сторону они не догадались. Кьярра принялась умываться и вылизывать растрёпанный мех, время от времени шипя на хейт. Людей она словно не замечала. Зато мы могли рассмотреть её совсем близко.

Когда мы с ней встречали рассвет, она была такой худой, что рёбра угадывались под толстым мехом. Сейчас это был сильный, сытый зверь, способный убить другого хищника, почти не пострадав.

- Теперь я понял, бани, - сказал Вен. - Прикормленная кьярра не тронет скот. Но не пустит другого зверя в долину, а если тот прокрадётся мимо неё - убьёт. Это мудро. Кошка поднялась, облизнулась и исчезла за переходом.

До весны мы ещё несколько раз находили убитых горных котов. Охотники больше не вздыхали, оставляя для нашего сторожа мясо, и я заметила, что они откладывают для неё мелкие кости и обрезки. К концу весны кьярра округлилась, стала медлительной и осторожной - она носила котят. Но в окрестностях не осталось ни одной кошки, которая решилась бы заглянуть в Кесан за добычей.

А потом сменился ветер, принёс тяжёлые дождевые тучи. И снег сошёл всего за неделю.

Пора было ждать гостей.

Первыми, как я и надеялась, прибыли односельчане Бо. Они снялись и ушли всей деревней, оставив голые стены своих домов, как только земля достаточно просохла, чтобы колёса не вязли. Волы с трудом, но тащили по лесу телеги со скарбом от одной зарубки до другой. Охотники сказали мне, что на обратном пути Бо и Харц отметили дорогу, по которой могли пройти телеги. Хорошо, что мы позаботились оставить им достаточно широкий проход, иначе провести тяжело гружёный обоз через засеку было бы невозможно.

О том, что они близко, мы узнали за несколько дней, по сизым дымкам от костров, которые поднялись над диколесьем. К этому времени всё необходимое уже свезли в мой замок, и я с волнением смотрела каждый вечер, как над деревьями стелется дым. С каждым новым днём - всё ближе. Когда обозу осталось идти около дня, я не вытерпела. Сказала Геду, что поеду навстречу, бросила на спину Чатаю войлочный потник и шкуру кьярры, запрыгнула на него и выехала за ворота.

Чара увязалась следом, я не стала запирать её. Маленькая хейта - всё равно хейта, пусть будет рядом. Я больше не боялась зверей, а ей не помешает долгая прогулка. Пора было посмотреть, как она выучилась за долгую зиму брать след. И Чара справилась. Когда до обоза оставалось ещё довольно далеко - если мерить неспешным воловьим шагом - моя хейта заворчала едва слышно. Так охотничьи псы предупреждали, что поблизости человек. Чужой человек. Будь это кто-то из охотников-тонгари, я услышала бы такое же тихое повизгивание.

Тут и Чатай навострил уши, всхрапнул, но без тревоги. Он знал человека, которого почуяла собака. Я остановила коня и спрыгнула на землю.

- Бо, с прибытием. Трудна ли была дорога?

Он появился из лесной тени совсем неслышно, словно сам был тенью. Чара шарахнулась от него под ноги Чатаю, и я её не винила. Не знай я этого человека, я бы, пожалуй, и сама за ней кинулась. Каждый раз, встречая его после долгой разлуки, я поражалась тому, как он был огромен. Но моя храбрая маленькая хейта тут же метнулась обратно, загородила путь чужаку. Страх заставлял щенка вжиматься в мои ноги, кровь многих поколений защитников и добытчиков толкала вперёд - остановить, прогнать... Она дрожала, но рычала на великана, явившегося в наши леса.

- Какая храбрая малышка, - усмехнулся Бо, присев на корточки перед Чарой. Было непонятно, о ком он говорит - о собаке или обо мне? - Здравствуй, птаха. Я думал сбегать наскоро, разведать проход. А тут и ты навстречу.

- Я проследила, чтобы ширины хватило. Пойдём к твоим? Харц с вами? Все ли здоровы? Чара, хватит рычать. Это свои.

Своим признавать пришельца маленькая хейта не спешила. Стоило Бо слишком близко, по её мнению, подойти ко мне, и в щенячьей глотке начинало клокотать предупреждающее ворчание. Но когда впереди показался первый воз, Чара замолчала, прижалась к моим ногам, и только щерила зубы на людей, окруживших нас.

Моих людей.

Они переговаривались вполголоса, и я слышала тревогу в их голосах. Женщины вздыхали - совсем девчонка ещё, только-только заневестилась, управится ли? Мужчины оглядывали непривычную одежду, Чатая, щенка... Углядели и мех кьярры.

- Бо, а это не с той лесной страхидлы шкура? Ты сказывал, чуть не заломала тебя.

- Не с той, - ответила я вместо Бо. - Эту мне моя кошка добыла.

Мне не поверили. Даже Бо взглянул с недоумением. Он был в Кесане и не видел там никаких кошек. Я улыбнулась и не стала объяснять, сами увидят, кто ловит таких мышей. Но улыбку люди приняли на свой счёт и приободрились. Я заметила несколько неуверенных ответных улыбок. На простых, открытых лицах можно было видеть всё, что они думают сейчас.

Госпожа не чванится, сама приехала встречать, читала я по их глазам. Не заискивает, не робеет - сила за ней есть, это главное. Опять же, вуаль на голове, Плетельщица ведь, неужто своим людям не выплетет жизнь в достатке?

- Добро пожаловать в Кесан, - сказала я им. - Бо вам наверняка всё рассказал, я добавлю не много. Вы пришли первыми, вы сможете выбирать себе жильё по нраву. Не понравится готовое - камня и леса достаточно, построите, какое захотите. Платы за это я не возьму. До первого урожая припасов хватит на всех. Охотники могут охотиться на любую дичь, но два запрета я положу и не потерплю нарушения. Эти земли принадлежат народу тонгари. Они согласились уступить их нам. У них другой уклад, другие обычаи. Тонгари не задевать, не обижать, не трогать их скот. Есть в чём нужда - говорите мне, не самочинствуйте. Это первый запрет.

Это было им понятно и справедливо по любому укладу. Я не увидела несогласия, не услышала ропота.

- Добро, - за всех ответил Бо. - А второй запрет?

- В долине Кесан живёт кьярра. Горная кошка.

Я стянула с потника шкуру, разложила её на земле. Стало видно, как она велика, и в толпе послышались опасливые шепотки.

- Это добыла моя кьярра. Я велела каждую неделю оставлять для неё достаточно мяса. За это она оберегает Кесан от всех других зверей. Сейчас у неё котята. Охотники тонгари уйдут, когда вы поселитесь в долине, и обязанность кормить кьярру с выводком станет вашей. Я запрещаю отдавать ей плохое, испорченное мясо. И запрещаю трогать и кошку, и её котят. Если кто не хочет соблюдать мои условия - может разворачивать своих волов прямо сейчас.

Желающих вернуться не нашлось. Где-то глубоко внутри удовлетворённо молчала тёмная злоба.

Сидя на спине Чатая, я смотрела, как проходит обоз. Бедняги забрали с собой даже солому с крыш, чтобы накормить скот, и всё равно рёбра волов, коров и лошадей угрожали прорвать шкуру. Под ярмом и хомутами у многих были кровавые раны - стёрли мало не до живого мяса. Хорошо, что гнус ещё не поднялся, сожрал бы до костей...

Когда последняя телега, скрипя и подпрыгивая на корнях, прокатилась мимо меня, я оглянулась на лес. Между деревьями темнела утоптанная дорога. Никто не заблудится, не собьётся с пути. По такому следу можно идти с завязанными глазами... И с этим я ничего не могла поделать.

- Проход надо будет закрыть, - сказала я Бо, когда догнала его, идущего во главе обоза. - И поставить караульных. Вы проложили новый тракт.

- Есть такое, - согласился великан. - Сделаем. И закроем, и поставим. Я с твоими ярлыками несколько человек послал по всей лесной границе. Кто вдоль тракта живёт, тем сниматься будет боязно. Они до нашей нищеты не дошли ещё. А полесье придёт, почитай, всё. Хватило бы места.

- Место найдём. Но следить придётся во все глаза...

Я задумалась. Среди тех, кто явится следом за Бо, будут и лихие люди, и соглядатаи Тода и Семерых. Как мне их распознать, если я никогда не имела с ними дел? А вот Бо имел.

- Я тебя ещё попрошу, Бо. Ты в людях разбираешься, сильную ватагу собрал. И твои слова про моего мужа и Совет из головы не идут. Хочу поручить тебе присмотреть за теми, кто позже явится. Возьмёшься?

- Присмотрю, - кивнул Бо. - Уже о том думал. Не тревожься, птаха.

Проехав ещё раз вдоль обоза, я сказала переселенцам поглядывать на деревья и собирать потёки смолы, где попадутся. Объяснила удивлённым, что тонгари делают из живицы мазь для животных. И уже вскачь пустила Чатая к проходу в засеке, прикидывая, хватит ли у меня трав.

Мне предстояло вылечить почти три сотни измождённых, израненных животных.

Не знаю, как бы я справилась без помощи мужчин - Геда, Бо и Харца. Тонгари относились ко мне так, как у них было принято. Но шанкарцы, как ни манила их добрая земля, не могли положиться во всём на женщину, хотя бы и тарью по рождению. Я была слишком молода, и рядом со мной не было мужа, который мог бы взять на себя распоряжение всеми делами за пределами господских покоев. Люди слушались, но я видела сомнение в глазах, и слышала, как они советуются друг с другом, выполнять ли им то, что я говорю, или спросить ещё кого-то.

Конец этому разброду положил Бо. Несколько дней он просто ходил рядом со мной, и если видел, что люди колеблются, негромко, внятно и весомо повторял мои распоряжения. Передать что-то он отправлял Харца. А Гед просто собрал мужчин, сказал им, что он мой названый отец, и увёл землепашцев учиться сеять амарну на террасах. Про наше зерно он их выспросил очень внимательно, выделил самые подходящие новым культурам склоны. Потом его можно было видеть повсюду. В загонах для хинто, в подвалах замка, среди охотников...

Люди поняли, что рядом со мной есть мужчины, знающие своё дело. И если они поддерживают мои решения, значит, их можно спокойно выполнять. Больше с этим проблем не было. Конечно же, я не оставила без внимания эту помощь, такую нужную и своевременную. Моя благодарность, высказанная с глазу на глаз, была искренней.

Поначалу людей смутила голая земля в долине. Где пасти скот, спрашивали они, если здесь не растёт ни травинки? Но горные луга их успокоили. Скот не погибнет от бескормицы, его не заедят слепни. Мазь хорошо заживляла сбитые шеи и холки, мы не потеряли ни одного вола, ни одной лошади.

Охотники тонгари задержались. Я их не просила, они сами решили остаться на несколько недель, чтобы научить моих людей охотиться на местную дичь. В лесу они бы и сами справились. Но охота в горах требовала других навыков, которых не было у пришельцев с равнин Шардана. Учились поселенцы охотно, а спустя некоторое время я заметила, что Вен показывает им, как натаскивать на дичь щенков хейты. И мне стало ясно, что два народа всё-таки смогут договориться.

С моих плеч упала половина горного хребта.

Что-то просыпалось во мне всякий раз, когда я запускала пальцы в густой мех Чары. Для меня это был любопытный и ласковый щенок, который стал моим самым близким другом. Для того, что дремало где-то в непроглядном мраке моей собственной души, это было...

Оружие.

Я была далека от мысли, что во мне может жить какое-то иное существо. Страшные сказки - для детей. Я перестала быть ребёнком, когда умер отец, и с тех пор не видела никого, кто был бы страшнее человека. Я тоже человек, с чего бы мне отличаться от прочих? Я женщина, моё дело - дети и хозяйство, мне Ткачом отведена такая доля. Но Пряхи выпряли мне другую жизнь. И если придётся защищать мой новый дом и моих людей - кто может знать заранее, на что я окажусь способна?

Девора, золотая пчёлка, нашла в себе силы пожалеть меня, прямую угрозу будущему её сына. Великодушие, какого я не видела вне семьи. Но Девора не была тарьей по рождению...

В который раз, глядя с гребня над Кесаном, я думала над тем, что не давало мне покоя уже давно. Законы. Наши законы. И запрет на возвращение в метрополию. Хемма выслала преступников на берега Шардана, избавилась от отбросов, и навсегда запретила и им, и их потомкам ступать на земли метрополии. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы поколений ни сменилось. Почему? Хорошо, им не нужны приговорённые к смерти на своих землях, я могла это понять. Но это было так давно! Шардан больше не приют каторжан и висельников. У нас свои законы, своя знать, свои обычаи. По сути - у нас общего только язык и хозяйство. Скот и зерно наши предки привезли с родины. Так что мешает позволить шарданцам хотя бы ездить торговать в метрополию?

И что заставляет Хемму до сих пор учить своих знатных отпрысков, как выдерживать осаду и вести бои? Даже женщин... Мы, шарданцы, оставили военное дело мужчинам, и дальше набегов на соседей да защиты от морских охотников за наживой дело не шло. Впрочем, соседей и тех давно не тревожили, набег на наше имение был событием, о каких не слышали уже много лет. А Хемма чего-то боится?

Мы выдержали осаду только благодаря знаниям моей матери. И я была рада, что эти знания у неё нашлись. Но не могла понять...

До этого дня.

Я смотрела, как возятся в нескольких шагах от меня подрастающие котята кьярры, как их мать краем глаза приглядывает, чтобы не скатились вниз - но всем существом следит за тем, что вокруг. За небом - горный орёл мог унести неосторожного котенка. За горным склоном - другая кьярра могла загрызть её детей, вожак стада мог затоптать их. За долиной - люди могли начать охотиться на её выводок. И то, что эти люди кормили её, не меняло ничего. Они оставались угрозой. Когда котята подрастут, она выучит их опасаться людей, не подпускать их близко.

Как жители метрополии. Неважно, как давно Шардан перестал быть разбойничьим гнездом. Кровь не меняется. Яблоня не приносит сливы, корова не рожает жеребят. И тары, свято чтущие закон и решения Семерых, всё равно потомки тех, кто был выслан. Всё равно угроза. Настолько серьёзная, что...

Что её выгодно поддерживать. Пока жители Хеммы боятся за собственное горло, они не присматриваются к глотке соседа. Их взгляды обращены на запад. И они учатся военному делу с младенческих ногтей, чтобы быть готовыми отразить эту угрозу. Потому что не сомневаются, ни на миг не сомневаются: однажды мы придём.

Через неделю дозорные прислали гонца. Через леса, по следам деревни Бо, шли ещё люди. Шли налегке, без скота и обозов. Их было два десятка, но оружия, кроме охотничьего снаряжения, при них не было. Я послала Бо встретить и расспросить их. Не разбойники наверняка, иначе бы таились, и заметили бы их куда ближе к засекам. Скорее разведчики, посланные теми, кому тоже нужны добрая земля и безопасность. И разведывают они не путь, а судьбу тех, кто ушёл первыми. Сгинули ли те в диколесье, перебиваются ли случайной добычей, не имея припасов, чтобы вернуться назад, или же вправду получили всё обещанное, и тогда нужно сниматься и идти следом, пока есть куда идти?

Бо ушёл и вернулся с ними. Со всеми двумя десятками.

- Ходоки из прилесья, - доложил он, - собрались по несколько человек с деревни, пришли посмотреть, как мы тут устроились.

- Ну, раз пришли - покажи им?

Ходоки и так смотрели во все глаза. По глазам видно было, как потрясли их врата Кесана и замок, а были ещё хинто с их драгоценным пухом, и зеленеющие всходами террасы, и добротные каменные дома, как у господских людей, и будущие сады... И женщины, успевшие оценить тончайший узорный войлок и бусы из дорогих камней. Таких ожерелий, какие учились низать недавние полунищие селянки, не у всякой тарьи в ларце найдётся...

Я знала, с какими глазами они отсюда уйдут, чтобы передать вести своим односельчанам. И знала, о чём спросят, уходя.

- А в чём подвох, госпожа?

Они увидели всё, что получили мои люди. Узнали, что всё это им дали даром. Что даже отрабатывать это не придётся. Но они знали, что ничего не даётся просто так. И потребовали ответа.

- Нет подвоха, - сказала я им. - Всё так, как вам сказали. У меня есть крепость, у вас будет земля и пастбища, и скот. Но защищать это всё нам придётся самим. Вам и мне. Это плата не мне - тонгари, которым принадлежали эти земли. У меня нет бойцов, кроме тех, что придут сами. И если вы захотите жить здесь, вам придётся сражаться за свой дом, потому что найдутся те, кто захочет его отнять. Скажите это тем, кто вас послал. И решайте, нужно ли вам это.

Ходоки переглянулись, попрощались. Бо проводил их за засеки.

- Как думаешь, что они решат? - спросила я его, когда он возвратился.

При людях великан звал меня госпожой. Но когда мы были одни, я вновь становилась для него птахой.

- Думаю, они будут крепко думать, - сказал Бо. - Это моя ватага привычна по головам кистенями стучать. А они - простые пахари, охотники да лесорубы, птаха. Толку с них, что на воротах, что на стене... И они сами это знают. Там - нищета и голод, но никто не придёт их грабить, потому что нечего взять. Тут - достаток, богатство, по нашим меркам. Но и риск сложить голову. Они будут крепко думать, птаха. И я не берусь гадать, что они решат. Разве что ты им наплетёшь решение?

Я покачала головой.

- Этот дар не для того. Даже Ткач не нарушает свободы выбора. Я могу сплести добрую судьбу. Но не стану принуждать к выбору, которого человек не хочет.

- Но разве тебе дают выбирать? - тихо спросил Бо.

Я долго смотрела на дверь, которая закрылась за его спиной.

Глава 11

Первого соглядатая поймали у самой засеки. Притащили избитым и связанным, бросили под копыта Чатаю. Жеребец всхрапнул, принюхался, завизжал - и вздыбился, едва не выбросив меня из седла. А потом заплясал вокруг, отгоняя людей ударами копыт. Я не поверила собственным глазам: боевой конь защищал лежащего на земле человека! Спрыгнула, опустилась на колени, перевернула лицом вверх...

- Колум?!

- Госпожа...

Узнать его было трудно. Глаза заплыли, кровь из разбитой губы перепачкала лицо. Но только его мог так яростно защищать мой конь. Потому что только его трудами мог выжить Чатай в те страшные месяцы, когда меня держали взаперти.

- Мы его хотели там и прикопать, - дозорный увернулся от просвистевших возле него копыт. - Но он кричал, что ты его знаешь, госпожа.

- Знаю.

Я протянула руку, Бо вложил в неё нож. Тратить время на распутывание тугих узлов я не стала. Верёвки не стоили и лишней минуты боли. Морщась, Колум с трудом приподнялся, сел, растирая посиневшие руки. Потом усмехнулся криво.

- Хорошие у тебя сторожа, госпожа. Ещё бы немного, и проспали всё на свете.

Чатай обнюхал его, потянул зубами за ворот, помогая встать. И только когда Колум утвердился на ногах, держась за седло, жеребец перестал отгонять людей.

Бо сделал знак остальным отойти. Мне явно не нужна была защита от человека, который стоять не мог без опоры, и одного Бо хватило бы на него с лихвой, если бы тот вздумал дурить. Но взгляд у великана был тяжёлый и недобрый.

- А теперь говори, - обронил он. - Я тебя видел, когда имение смотрел. Ты из людей нынешнего тара Келма. Что ты тут делаешь? И не вздумай врать. Госпожа добрая, а я нет.

- То же самое, что ты делал, когда меня видел, - скривился Колум. - Разведываю, где можно пройти, чтобы не заметили.

Почему-то стало очень горько во рту. Будто в пучок пряных трав затесалась полынь. Колум, спутник моего детства...

Как ты мог?!

Он снова усмехнулся, будто знал, о чём я думаю.

- Куда мне их вывести, госпожа? Так, чтобы никто не ушёл?

С моих плеч упала вторая половина гор.

Совет пришлось собирать быстро. Бо был и так при мне, за Харцем и Гедом послали. А пока ждали их, я расспрашивала Колума. Промыть и перевязать свои раны он мне не позволил, согласился только прилечь на скамью в ещё не занятом доме.

- Оставь, госпожа, - сказал он, - так лучше. Иначе кто мне там поверит?

- Почему Тод послал именно тебя? - спросил Бо.

- Он не хочет рисковать своими людьми. Если я пропаду, для него невелика потеря.

- Наверняка за тобой кто-то шёл, - это сказал уже Гед, заходя в дом. - Что ты скажешь тем, кто тебя послал, если видели, как тебя схватили?

- Что я наплёл госпоже, будто хотел снова ей служить. А когда она поверила, вызнал всё и сбежал.

Это было тяжело слушать. Мальчик, которого я знала столько лет, стал хлёстким, как пастуший кнут. Знающим, как втереться в доверие. Способным на предательство. Тод, как ни крути, был его таром. И верность мне могла быть такой же обманной, как верность ему. Что, если сейчас он говорит то, что намерен сделать на самом деле? Добиться, чтобы ему поверили. И привести в Кесан смерть.

- Что, если ты и вправду собираешься предать госпожу? - глухо спросил Бо. - Кто докажет, что ты сейчас не делаешь то, за чем тебя послали?

- Никто, - Колум взгляда не отвёл. - Ты можешь поверить мне, госпожа. Можешь не поверить. Но я никогда не предавал дом Келма. Тод - не Келма. Совет может посадить таром хоть свинью, но не может требовать верности свинье. Я бы служил ему, если бы он не старался тебя убить...

- Это ты стоял на страже, когда Девора приносила мне еду? - спросила я вдруг. Сама от себя не ожидая этого вопроса. Просто вдруг поняла, что он не мог не сделать хоть что-то для того, чтобы я выжила.

Колум кивнул. Потом сел на скамье и начал стягивать через голову разодранную рубаху. Гед поперхнулся, но промолчал. Харц невнятно булькнул горлом. Я не могла понять, что с ними, пока Колум не повернулся ко мне спиной.

Я не смогла сдержать крика.

Тод вырезал ремни из спины провинившегося сторожа. Страшные рубцы ещё не зажили до конца, местами разошлись - дозорные его не щадили, когда вязали и тащили в замок.

- Что с Деворой? - я не могла не спросить. Женщина Тода была добра ко мне. Чем она расплатилась за свою доброту?

- Он высек её, - произнёс Колум, снова надевая рубаху. - Он подумал, она ко мне бегает... Высек и отдал своим...

- Она жива?

Колум кивнул.

- Я отвёз её к своим родителям. Когда смог встать.

Воздух колом стоял у меня в горле, когда я пыталась выдохнуть. Тод отдал мать собственного сына другим мужчинам. Бросил, как тряпку для протирки сапог...

- Привези её ко мне.

Это сказала не я. То, чёрное и страшное, бывшее внутри меня. Наверное, мой голос очень изменился, потому что они все смотрели на меня и будто не узнавали.

- И ребёнка. При первой возможности.

- Но как?..

Мне не надо было объяснять, что женщину и ребёнка просто так не провезти через диколесье. Что с обозом надо ещё подгадать, а возможности вовремя увезти их может и не оказаться. Мне вообще ничего не надо было сейчас объяснять. Я знала, что нужно сделать.

- Ты возьмёшь Чатая. Скажешь, что угнал его, потому что конь тебя узнал и послушался. Заберёшь ребёнка, отвезёшь его к матери. Отдашь ей Чатая. Он найдёт дорогу. Харц, пойдёшь на окраину диколесья, дождёшься там госпожу Девору. И проводишь сюда. А ты, Колум, останешься при моём муже. Ты скажешь ему, что среди моих людей есть те, кто его поддержит. И приведёшь его туда, куда тебе покажет Бо.

Они ответили. Все трое.

- Да, госпожа.

Колум задержался у нас на четыре дня. Раньше ему было нельзя уехать. Если за ним следили, то видели, как его схватили и били. В таком состоянии какая разведка, если даже я приняла бы его с распростёртыми объятиями? Надо встать на ноги, хоть немного окрепнуть... Я не удержалась от маленькой мести мужу. Просто не смогла. Когда Тод будет смотреть на раны своего соглядатая, он увидит, чем они перевязаны. Вязаными бинтами из тончайшего пуха хинто, поверх целебного мха с живичной мазью. Таких перевязок не было, пожалуй, и у короля Хеммы.

Хотя чем ещё я могла его перевязать? Ткацкие станки были в обозе Бо, но у поселенцев сейчас было так много работы на земле, что их до сих пор не собрали. Осенью, когда будет собран и засыпан в подвалы и хранилища урожай, настанет их время...

А пока я смотрела, как вдоль границы леса, мимо засек, летит серебристой птицей Чатай. Отец дал ему это имя. Маленький серый стриж, самый быстрый из всех крылатых... Я смотрела, и у меня разрывалось сердце. Миг знания, точного, не знающего сомнений, давно прошёл, и теперь меня терзали тысячи "а что, если?" Что, если Тод убьёт Чатая? Что, если Колум не сможет увезти малыша? Что, если Девора настолько пострадала, что не сможет ехать? Что, если она не захочет ехать?

Во мне не было ненависти к Тоду, когда он убивал меня голодом и морозом. Но после рассказа Колума...

Теперь я знала, что такое ненависть. Это не злоба, нет. Это даже не желание убить. Ненависть - это когда тебе и тому человеку нет места на одной земле двоим. Когда одного неба вам двоим мало. Когда воздух, которым вы дышите, должен достаться только одному...

Тод должен перестать дышать.

Я жертвовала ради этого последним, что осталось у меня от прошлого. Конём и другом. Тод знал, как я люблю Чатая. Когда он приехал в Келма, то нашёл меня на конюшне, занятую чисткой жеребца. Убегая из подвалов, я забрала Чатая с собой. Муж никогда не поверит, что я могла отдать его кому бы то ни было. На этом строилось всё.

Серебристая птица взлетела на пригорок и скрылась из виду. Необъятное небо Кесана - всё, что мне осталось на много дней, пока Чатай не вернётся и не привезёт ко мне два чистых сердца, которым я задолжала так много и так страшно.

Тары Келма всегда возвращают долги.

Тревогу подняли птицы.

Они не кричали так, даже когда Бо шёл с обозом через диколесье. Может, им нравилось ловить мух, роившихся вокруг израненных животных? Во всяком случае, теперь их крик был слышен издалека. Дозорные сходили на разведку, очень быстро, бегом вернулись, и до стен Кесана долетел звонкий стук топоров.

Дозор закрывал засеки.

К вратам высыпало всё поселение, мне даже не пришлось никого посылать туда. Мужчины, женщины, даже дети - они все навалились на каменную плиту, торопясь закрыть проход в долину. Для тех, кто будет отступать, оставили небольшую щель - только-только протиснуться. А пока через неё уходила за стены ватага Бо.

Когда я прибежала к вратам, Бо уже распоряжался. Детей и женщин с арбалетами он отправил наверх, велел не высовываться и бить только наверняка по тем, кто будет преследовать отступающих. Стариков послал подносить им стрелы. Мужчин забирал с собой, кроме Геда. Тот куда-то исчез. Когда Бо увидел меня, то на секунду словно запнулся.

- А ты, птаха, - сказал он так тихо, что услышала только я, - сплети нам победу.

Моё ополчение тонким ручейком потекло за ворота. Как же мало их было, защитников Кесана...

Я взобралась на стену, забрала арбалет у самого маленького. Таким был Юлтан, когда мама увозила его... Он же даже прицелиться толком не сможет...

- Давай я буду стрелять, - предложила я. - А ты будешь давать мне стрелы.

У мальчишки были испуганные глаза. Но он не плакал. Только кивнул вихрастой головой и приготовил пучок стрел - подавать. Теперь оставалось лишь ждать. Гонца от дозорных - кто там идёт по наши души? Боя. Победы или поражения. Время тянулось так медленно, что я принялась перебирать пряди волос малыша.

Сплети победу, сказал мне Бо. Но из чего? У меня не было ни шнурков, особым образом изготовленных, ни трав для курения, ни...

Гонец приехал к воротам на пузатой крестьянской лошади, но не стал заходить. Снизу прокричал то, с чем его послали, и трусцой уехал обратно к засекам. Вскачь не пустил, как ни торопился - берёг лошадиные ноги. Этому коньку ещё пахать... Теперь я знала, кто к нам пожаловал. Не Тод, как я опасалась. Мои приглашения для безземельных и обнищавших, оставленные по тавернам вдоль тракта, заинтересовали не только тех, кого я хотела здесь видеть. Судя по тому, что видели дозорные, к нам шли все разбойники Шардана.

Рядом кто-то улёгся на тёплый камень. Я повернула голову.

Гед деловито снаряжал охотничий лук тонгари.

- Я зажёг сигнальный огонь, - сказал он мне. - Охотники увидят, бану тоже.

Я оглянулась.

С гребня у верхних ворот в небо поднималась отчетливо видимая струйка дыма.

Ждать да догонять - хуже нет, говорила бабушка Седайна. Я не понимала её поговорки, пока Келма не осадили. Как же мы ждали тогда возвращения отца... С каким страхом, с какой надеждой, с каким отчаянием! Ожидание выматывало душу, вытягивало её, как паук вытягивает жизнь из пойманной мухи.

Я снова ждала. Вестей, отступления, наступления, прихода тонгари - хоть чего-нибудь. Но солнце палило с небес, дым таял в синеве, щебетали потревоженные нами птахи - и ничего не происходило. Совсем ничего. Я бы дорого дала за то, чтобы видеть, что происходит в лесу. Но мне оставалось только выплетать сложные косички из светлых, выгоревших на солнце волос. Просто чтобы чем-то занять руки. Мальчик устал бояться, его разморило на солнце, и он заснул. Я не стала его будить.

- Началось, - тихо выдохнул Гед.

Я подняла голову. Над засеками клубился дым. Он стремительно взмывал в небо, его догоняли новые, более густые клубы, тонули в ещё более тёмных...

- Они жгут засеки. Гед, они же выжгут диколесье!

- Не выжгут, - мой названный отец покачал головой. - Ветер в нашу сторону. Хорошо, что до засек далеко. Был бы лес под самыми стенами, нам бы туго пришлось.

Он был прав. Даже так в горле першило от дыма, когда его доносило ветром.

- Но они сами не смогут пройти, пока пожар не утихнет.

- А куда им спешить? - спросил Гед. - Они пришли за добычей. Кесан не встанет на ноги и не убежит, пока они ждут.

Я усмехнулась. Усмешка вышла невесёлой. Грабители не знали, что всё богатство Кесана сейчас - земля и люди. Унести с собой они могли только шерсть хинто. Ничего другого, чем они могли поживиться, здесь не было. Ну, ещё скот угнать. Мясо сушеное вывезти... И снять с женщин бусы. Совсем не то, что они ожидали найти, когда собирались для набега.

- Возвращаются, - крикнул кто-то из детей на стене.

И правда, вдалеке мелькали всадники. Дозорные оставили засеки. Там нечего было делать сейчас. Стена огня задержит разбойников на какое-то время. А нам нужно было готовиться к осаде.

Скоро дозорные были уже близко. И тут я поняла, что их слишком мало. Только те, кто стоял на страже.

- А где Бо?!

Бо ушёл.

Так мне сказали дозорные.

Со всей ватагой вместе. Прошёл мимо них и растаял в лесных сумерках. И кто знает, разбойники ли подожгли засеки, или люди Бо расчистили путь тем, с кем промышляли одним ремеслом? Известно ведь, сколько волка ни корми...

Они говорили. Я не верила. Только не Бо. Не мог он предать. Не меня даже - тех, кого привёл под мою руку. Здесь была его семья, здесь были семьи тех, кто вместе с ним сейчас таился в горящем лесу.

- Замолчите, - велела я наконец. - Он ради вас вышел на тракт. Ради вас запачкал руки кровью. Вы ели то, что он добывал. Одевались в то, что он снимал с других. И благодарили. А теперь торопитесь отречься от него? Стыдитесь...

Не знаю, было ли им стыдно. Но выкрики про разбойника, который сбежал к разбойникам, едва припекло, прекратились.

Я послала за водой и пищей для тех, кто будет на стенах. Отправила детей к их матерям, изнывающим от страха за них. Женщин сменили мужчины, вернувшиеся от засек. Я сидела на стене у самых врат, на солнцепёке, и вспоминала крепость Келма. Узкие окна-бойницы. Крытые галереи на стенах. То, о чём я не думала, когда бану создавали мой Кесан. О подвалах и источнике воды я подумала. О том, как защитить людей на стенах, нет.

- Нужно будет сделать галерею вдоль стены, - сказала я Геду. - Хотя бы у врат, по обе стороны, чтобы люди не страдали от солнца. С крышей и бойницами.

- Сделаем, - согласился Гед. - Вот закончим с этим набегом, и займёмся. С посевом закончили, время будет.

Я была готова расцеловать его за эту уверенность, что всё будет хорошо, что мы выдержим, победим, и построим всё необходимое. Мне самой её очень не хватало...

Бо не появился. Ни этим днём, ни к вечеру. Ночью стало понятно, почему. С башни замка было видно огненную полосу вдоль всей границы леса. Даже если это Бо поджёг засеки, он выиграл нам пару дней. Пока не остынут угли, там никто не пройдёт. Ни разбойники, ни сам Бо с его людьми. И почему-то мне думалось, что они там не сидят по кустам, дожидаясь, пока враг уйдёт.

- Кьярра не взяла мясо, - сказал Гед. Он, как всегда, появился неожиданно и бесшумно. - Котят я тоже не видел.

Если моя кошка увела свой выводок, это могло быть плохим знаком.

- Я должна что-то сделать.

При Геде я могла позволить себе проявить слабость. При нём я могла не быть тарьей. Один Ткач знает, как я дорожила этой возможностью.

- Но я не знаю, что. Меня не учили воевать.

Гед посмотрел на меня. Я не повернула головы, глядя на тлеющее в ночи ожерелье, но знала - сейчас он на меня смотрит. Внимательно.

- Тебя учили петь.

Я бы никогда не решилась испробовать то, чему меня учили мудрые женщины тонгари, на людях. Их дар служил созиданию. И это было первое, о чём мне сказали, когда взялись за обучение. Не для себя - для других. Не для смерти - для жизни. Никогда не забывать об этом.

Но мне пришлось выбирать между жизнью для моих людей и смертью для тех, кто пришёл к нам со смертью. Бану были слабы после того, как спели нашу крепость. Даже если успеют на сигнальный дым, что они сделают?

У меня одной был голос. И не было ни знаний, ни умения достаточно, чтобы сделать всё, как надо. Гед знал это. И всё равно советовал петь. Потому что знал - и я знала - с такой горстью защитников нам не отстоять Кесан. Где-то, да найдут лазейку, место, где можно взобраться на скалы, и зайти нам в спину.

То, что я собиралась сделать, пугало меня саму.

Но когда страх останавливал таров?

Мои люди изготовили для меня щит и подняли его на стену. Сплетённый из кустарника, с кусками слюды, не пошедшими на окна, он был достаточно прочным, чтобы стрелы не могли меня достать, и достаточно прозрачным, чтобы я могла видеть, что происходит по ту сторону стены. Я видела удивлённые взгляды, но ничего не стала объяснять. Сами всё увидят и услышат. И поймут. Если я справлюсь. Если нет - понимание уже не будет иметь никакого значения.

Разбойники пришли до рассвета. Я спала тревожным сном под войлочным плащом у стены, когда меня тронули за плечо.

- Они близко, госпожа.

Сон как рукой сняло. Я слышала, как рядом просыпаются, поднимаются люди. Молчаливые, собранные. Никто не проронил ни слова. Огня не зажигали, чтобы не выдать себя. Пусть думают, что мы спим.

Я поднялась на стену, к щиту. Небо на востоке только начинало сереть, землю внизу заливал густой туман, и было совсем не понятно, как дозорные могли хоть что-то там разглядеть. Но до слуха донёсся звук - будто кто-то оступился на камне, потом тяжёлое дыхание. И я поняла - разбойники выдали себя тем, что не умели ходить по предгорьям. В лесу или на равнинах их никто не заметил бы. Там они были у себя дома. Но Кесан был высоко. Мы уже привыкли, а им не хватало воздуха.

На стену взбирались защиники. Раскладывали стрелы, запасные тетивы, готовились со всей серьёзностью. Я тоже готовилась. Пение бану требовало подготовки дыхания и горла. Я у них кое-чему научилась, но они были не единственными моими учителями. Одним из упражнений со мной поделилась кьярра. Поначалу это было развлечением - подражать ей, пока я не поняла, что некоторые из её звуков очень похожи на распевки бану.

Я несколько раз глубоко вздохнула, медленно выдыхая воздух. Опустила голову, вытянула шею...

В туманных предгорьях от пригорка к пригорку покатился низкий гортанный звук, не то плач, не то рык огромного зверя.

Ответом ему стал слитный вопль ужаса.

Признаться, я не ожидала такого результата от первой же попытки. Но дело было сделано: нападающие себя раскрыли и были до смерти перепуганы. Со стены в туман ушли несколько стрел, одна или две нашли себе цели. Люди не стали тратить выстрелы дальше, не видя, в кого стрелять. Ещё одна волна рыка разбилась о пригорки и ушла гулять долгим эхом. Но всё это не могло нас спасти.

Солнце поднималось, туман редел. Разбойникам стало видно, что на стене стоит девочка с вуалью на голове. Мне же стало видно, что не я одна позаботилась о защите. У них тоже были щиты.

- Плетельщица, что ли? - донеслось снизу. Голос был опасливым. - Вроде тарья Келма из них была?

- А если и Плетельщица, - ответили ему. - Всех скопом не проклянёт. Не успеет.

Я успела спрятаться за щит. Сразу несколько стрел застряли в переплетениях веток. Моя вуаль их не остановила. Повторять рычание не имело смысла - поймут, что это была я, а не ночное чудище, живущее в горах, и весь страх пропадёт.

- Успею, - пообещала я им из своего укрытия. - Всех, кто доживёт до вечера. Кто хочет сменить разбойный промысел на землю и достаток, могут остаться, сложить оружие и жить среди нас. Все прочие - уходите, пока живы.

- А мы все хотим! - мне ответил издевательский смех. - Открывай ворота, Плетельщица, видишь, за достатком пришли!

- Что ж, ваше право...

Ткач свидетель, я этого не хотела. Но видеть, как умирают мои люди, которым я обещала защиту, я не хотела больше.

Выдох.

Вдох.

Первая долгая нота песни, которая никогда не должна была прозвучать.

- Чего это она? Колдует, что ли?

- А ну-ка...

Ещё одна стрела воткнулась в мой щит. Потянуло дымом. Я даже не успела понять, что стрела была горящей, как та, зашипев, погасла. Кто-то за моей спиной не пожалел воды.

- Зар-раза...

Глава 12

Так оно и шло.

В меня стреляли, пытались поджечь щит. Про возможность поискать обход забыли - перед ними была девчонка, которая обещала их убить, а кто выживет - проклясть. Её нужно было заставить замолчать. Защитники Кесана отстреливались, но берегли стрелы. А у меня всё никак не получалось сделать то, что бану называли "открыть голос". Дошло до того, что мне начали снизу подавать советы и сочувствовать: беда-то, мол, какая, не выходит у ведьмы проклятие...

Может быть, именно этого мне не хватало, чтобы добиться своего.

Ярости.

Я задохнулась на миг, а потом голос сам рванулся из горла, расправляя крылья, и стало очень тихо. Так тихо, что стало слышно, как шелестит, поднимаясь в воздух, каменная осыпь. Щебень и песок взмывали вверх, начиная медленное кружение, и голос рос вместе с высотой и скоростью их полёта.

- Под стену! - заорал кто-то, соображавший быстрее прочих. - Щиты на головы!

Каменный вихрь стегнул по тем, кто зазевался, выкосил несколько человек и двинулся дальше. К стене, под которой пытались прятаться разбойники. Вся храбрость с них слетела, когда они поняли, что их предупреждали всерьёз. Что шансов выжить у них не очень много.

Смерч уже завывал и свистел, в его вое тонули крики погибающих. Ни стена, ни щиты не могли спасти от летящих на бешеной скорости камней. И я стояла на пути этого смерча.

В какой-то миг я почувствовала, что он больше не повинуется мне, и меня охватил страх: если я позволю ему вырваться на свободу, он пройдёт через весь Кесан. Что будет с домами и скотом, с полями на террасах? Но тут же поняла, что его ведёт чья-то воля, более умелая, чем моя.

Вихрь описал дугу, отошёл от стены и рассыпался, оставив груду щебня. А я услышала звук, какого не знала прежде никогда в жизни. Услышала - не то слово... Слух его не воспринимал, но от него противно ныло и дрожало всё внутри, в глазах мутилось, и дикий, звериный ужас поднимался изнутри, требуя бросить всё и бежать, бежать, покуда хватит сил...

Я бы так и шагнула со стены, убегая от этого звука, если бы не Гед. Он сдёрнул меня оттуда, прижал к себе и съехал по верёвке, в кровь обдирая ладонь. Под прикрытием стены звука не было, разум больше не захлёбывался от страха, и я поняла.

Мудрые женщины успели.

Убежать удалось не многим. Два дня мы вместе с вернувшимся Бо и его людьми собирали тела в общую могилу. На тех, что лежали дальше всех, были видны следы чудовищных когтей и клыков, и стало понятно, куда уходила кьярра. Моё рычание так напугало разбойников потому, что кто-то убивал их в темноте.

Когда мы закончили этот скорбный труд, Гед позвал меня в шатёр. Одного взгляда хватило, чтобы понять: хвалить меня бану не будут. Да я и не ждала похвал. Не за что было меня гладить по голове...

- Я должна была защитить моих людей.

Я не оправдывалась. Но и задать себе трёпку, как провинившейся шавке, не могла позволить.

Мудрые женщины переглянулись. Этот их разговор взглядами, без слов, был мне непонятен и заставлял нервничать. Я заставила себя успокоиться, села на войлок и приготовилась слушать.

- Бани Селин, - спросила меня бану Бахмат, - говорил ли тебе твой отец, что зажёг сигнальный огонь?

Он говорил, и я это подтвердила.

- Но он говорил ещё, что мудрые женщины отдали много сил, - добавила я. - И что не ранее осени вы сможете петь. Я не могла знать, что вы так скоро восстановите силы. Я думала, мне придётся справляться с этим самой.

Они снова переглянулись.

- Пожалуйста, - попросила я, - вы не могли бы говорить вслух?

- Что?!

Как бы ни были сердиты на меня мудрые женщины, моя просьба их поразила. Они уставились на меня так, будто видели впервые.

- Вы говорите друг с другом глазами, - пояснила я. - Мне непонятно, но речь идёт обо мне и моих людях. И я хотела бы знать...

Договорить я не успела. Бану расхохотались.

Это был не обидный смех. Заливистый и заразительный, до слёз. Но в нём не было и тени издёвки.

- Ох, дитя... - выдохнула Бахмат, вытирая рукавом глаза, - я всё забываю, где ты росла... Нет никакого разговора глазами. Мы просто удивились тому, что ты сказала. Наш дар ты применила во зло, и мы много спорили о том, что подвигло тебя так поступить. Но ни одна из нас не предположила, что ты всего лишь хотела уберечь не только своих людей, но и нас...

- Но это не делает проступок менее тяжёлым, - напомнила одна из мудрых женщин. - Бани Селин могла исходить из самых благих побуждений, но результат...

- Я пыталась их испугать.

Выдержать взгляды бану было непросто.

- У меня не получилось. Может быть, если бы я умела так пугать голосом, как вы... Но я не успела даже узнать о такой возможности, не то что овладеть ею. Кроме того... Они ведь пришли убить нас.

- И теперь они мертвы, - согласилась бану. - Но скажи мне, бани Селин, знаешь ли ты, как сложилась бы их жизнь, если бы они ушли отсюда живыми? Кем могли бы стать их дети, которые уже никогда не родятся?

Я качнула головой. Я не Пряха, откуда же мне знать?

- Не в нашей власти возвращать отнятую жизнь, дитя, - тихо сказала Бахмат. - Не нам и отнимать её. У кого бы то ни было. А если уж без этого никак... Пусть это будет не дар. Пусть это будет бой, который оставляет шансы для всех.

- Шансы убивать?! - не выдержала я. - Шансы войти в Кесан и вырезать там всех, вплоть до младенцев?!

- Шансы уйти живыми, - всё так же тихо поправила меня Бахмат. - Всегда оставляй возможность уйти тому, кто на тебя нападает. Дар этих шансов тем, кто им не владеет, не даёт...

- Но вы прогнали выживших, - напомнила я. - Даже я чуть не бросилась бежать вслед за ними, прямо со стены вниз.

Мудрые женщины переглянулись. Но больше никто не смеялся.

- Гед не солгал тебе, бани Селин. Мы едва смогли все вместе остановить разбуженную тобой стихию. И то, что ты слышала - не наш дар.

- Что же это такое?

- Оружие.

В арсенале Келма хранилось немало оружия. На картинках хроник можно было увидеть и то, чего в арсенале не было. Возможно, не было никогда. Но ни разу мне не попадалось ничего подобного тому, что привезли мудрые женщины. Некоторое время я в глубоком удивлении рассматривала то, что они называли оружием. Потом подняла на них взгляд.

- Но это же... Трубы?

- Да.

- И вы говорите, что это оружие?

- Да.

- Я ничего не понимаю...

Бахмат подняла конец огромной трубы, тот, на котором был загубник, и подула. Я ожидала услышать резкий звук, как от сигнальных труб на дозорных башнях. Но вместо этого ощутила прилив панического страха и уже знакомую противную дрожь. Так вот что едва не заставило меня шагнуть со стены в пустоту...

- Видишь, дитя... Их совсем не обязательно было убивать. Поставь эти трубы на стены, по одной на несколько сотен шагов. И любая армия побежит, теряя шапки и сапоги, когда в них подуют.

Я подумала над этим.

- Бану Бахмат, но зачем тогда вам Кесан? Вы могли вырастить стену на границе с диколесьем, поставить там эти трубы. И отгонять любую армию прочь.

- Может быть, потому, что время перемен пришло? - вопросом на вопрос ответила Бахмат. - Трубы отгонят армию. Но не судьбу.

Я ещё думала над её словами, когда шла, спотыкаясь от усталости, по ступеням замка в свои покои. И не сразу поняла, чего от меня хотят двое моих людей.

- Госпожа...

Я едва узнала их. Родители того малыша, у которого я забрала арбалет. Мальчишка был с ними.

- Всё в порядке? - спросила я.

- Да, госпожа. Мы очень благодарны...

У меня невольно поползли вверх брови. За что они меня благодарят?

- ...но мы бы хотели знать... Если можно...

- О чём вы говорите?

Мать подтолкнула ребёнка вперёд.

- Вы что-то сплели ему, госпожа. На голове, из волос. Можно узнать, какую судьбу вы ему дали?

- Ох...

Я и думать забыла, как перебирала мягкие льняные пряди в ожидании боя. Это помогало мне ждать. И напоминало о брате. А они решили, что я...

Но одного внимательного взгляда на украшенную сложными узорами голову малыша хватило, чтобы понять: родители не зря пришли ко мне с вопросами. Я отвела его под светильник, чтобы лучше видеть дело своих рук. Долго смотрела на переплетённые косички. Потом спросила:

- Как тебя зовут?

- Синал, госпожа, - подсказала мать.

- Синал, значит... Соколёнок...

Я присела перед ним на корточки, заглянула в глаза.

- Не знаю, как у меня это вышло, Синал. Но эти узоры на твоей голове говорят, что однажды тебе покорится небо.

Могилу засыпали, бану вернулись в своё селение, кьярра снова забирала подношения мясом, и её котят можно было видеть по утрам играющими на гребне. Днём становилось слишком жарко, и они прятались в тень. Мои люди туда не ходили, чтобы не тревожить огромных кошек, и я больше не слышала шепотков о том, что мясо изводится впустую. Кьярра госпожи сражалась за Кесан, и у неё было право на пищу и тихое логово.

Жизнь снова шла размеренно и спокойно. Но мне всё так же снились горы в огне. И теперь чаще, чем прежде.

Мы ещё не успели восстановить сожжённые засеки, когда вернулся Харц. С ним были Девора с сыном и Чатай. Я увидела с башни, как на взгорке показалась серебристая лошадь с седоком, и бегом кинулась по лестницам вниз. Пока Чатая не было, мне подобрали молодую тонконогую кобылу, ещё не испорченную тяжёлой работой, и я повсюду ездила на ней. Я не просила о новой лошади, мои люди сами привели и попросили принять - за то, что Кесан остался за нами. Да и негоже, сказали они, чтобы госпожа по камням ноги сбивала пешком. Извинились, что масти не благородной - грязно-бурая. Кобылка была ласковой и спокойной, и мне было всё равно, какого цвета у неё шерсть. Я приняла подарок с благодарностью и назвала её Велга. Ласточка на наречии тонгари.

У ворот я оказалась первой. Чатай почуял меня издали, заржал и пустился вскачь. Мне пришлось скакать навстречу. Я торопилась перехватить Девору, пока та не упала и не расшиблась вместе с ребёнком - я видела, как она укрывает сына плащом от солнца. Но она прекрасно держалась на лошади.

Я обняла её прямо с седла. Кони кружили под нами, а я прижимала к себе женщину, которой была обязана жизнью, и просила у неё прощения. За то, что не подумала о ней, когда бежала из Келма. За то, что даже не пыталась узнать о её судьбе. За то, через что ей пришлось пройти. У Деворы были каменные плечи...

Кто-то взял под уздцы наших лошадей и повёл. Мне пришлось выпустить её, и сердце у меня болезненно сжалось и защемило. Я помнила её яркой, жизнерадостной. Не пчёлка - бабочка, присевшая на ладонь, чтобы дать отдых роскошным красочным крыльям. А теперь видела на спине Чатая бледную тень с погасшими глазами. Ах, муж мой, сколько раз мне придётся тебя убить за то, что ты сделал со своей женщиной?

Эта мысль пришла сама по себе, естественная и простая, как дыхание.

Она меня не испугала.

Я старалась не трогать Девору, пока мы ехали к замку. Не позволила Харцу помочь ей сойти с лошади. И даже Бруни не стала забирать у неё, когда мы поднимались по лестницам в мои покои, хотя видела, как утомлена она долгой и трудной дорогой. Я не знала, не было у меня такого опыта, но что-то, живущее во мне, подсказало: Девора боится прикосновений. Любых, даже женских и детских. Только за своего сына держится, как утопающий за тонкую веточку. Удержит ли её малыш?

Комнату для Деворы и её ребёнка приготовили уже давно. Начали сразу, как уехал Колум. Я позаботилась о том, чтобы там было уютно и безопасно: мягкий войлок на полу, с цветами и узорами, одна из моих войлочных картин на глухой стене - окно в цветущий сад, тонкие занавеси на окнах. Тогда это было просто желание сделать новый дом Деворы красивым. Теперь, глядя в пустые глаза юной женщины, я надеялась, что красота вернёт её к жизни.

В покоях нас встретил Гед. Я было испугалась - он был мужчиной, но Девора едва заметила его. Подъём по ступеням вымотал её, она дошла до кровати и без сил опустилась на неё, положив Бруни рядом. Мальчик тут же сполз на пол, и я порадовалась своей предусмотрительности: на голом камне холодно и жёстко. А войлок защитит его ладошки и коленки. Малыш огляделся и бесстрашно направился к нам. Через несколько секунд я поняла, что он ползёт к моей собаке.

Хейта была умна, как все её сородичи. Она привыкла, что вокруг меня постоянно что-то происходит, рядом постоянно люди, и не мешала мне управлять Кесаном. Но до сих пор ещё никто не пытался вскарабкаться на неё. Не знаю, кто из нас испугался больше: Девора, я или Чара, которая аккуратно взяла Бруни за ворот рубашки, чтобы отнести его к матери. Онемевшая от ужаса женщина схватилась за сердце, я за ошейник хейты, Гед бросился к Деворе...

Бруни висел в собачьих клыках, болтал ногами.

В моих покоях впервые звучал счастливый детский смех.

Я до сих пор не знаю ответа на вопрос: как вышло, что застывшая от моих объятий Девора не отшатнулась, когда её обнял Гед? Повинуясь моему знаку, Чара легла у кровати, позволив мальчику ползать по ней, виснуть на шее и тащить в беззубый рот её ухо. Я сама сидела рядом с ней на полу, держала в руках холодные пальцы, и слушала. Гед прижимал к груди черноволосую голову, гладил спутанные пряди, в которых тускло серебрилась ранняя седина, баюкал, как баюкают испуганного ребёнка.

А Девора плакала. Говорила и плакала, надрывно, взахлёб, выплёскивая боль и ужас, на которые обрекло её милосердие ко мне.

По тому, что удалось разобрать из бессвязного лепета между рыданиями, выходило, что родители Колума не приняли Девору. Даже не потому, что она досталась десятку мужчин - или больше, кто их считал? Она изменила своему мужчине, так о ней думали. Изменит и Колуму. Прямо её в этом не обвиняли, но глухая враждебность отравляла каждый кусок хлеба, каждый глоток воды. Она бралась за любую, самую тяжёлую и грязную работу, не выходила за ворота, чтобы даже взглядом не встретиться ни с кем из сельчан, но не могла изменить отношение к себе. Когда у неё пропало молоко, ей не позволили взять даже капли молока для ребёнка. И единственной, кто пожалел несчастную, оказалась старуха-лекарка. Как она узнала, Девора не спрашивала, не до того ей было. Но старуха явилась на подворье, не спросясь, вошла в дом, забрала ослабевшего от голода малыша из колыбели. И пошла восвояси. А за ней, как привязанная, Девора...

Старуха не держала скота. Но с того дня, как у неё поселилась мать с младенцем, каждое утро на пороге появлялся горшок парного молока. Кто его приносил, Девора не спрашивала. Молча поила Бруни, молча помогала старухе с её мудрёным хозяйством. Она вообще не сказала ни слова после того, как покинула дом, где её сына обрекли на голодную смерть.

Знахарка пела колыбельные Бруни. Знахарка учила его говорить "мама" и заваривала для Деворы злые травы, от которых болели груди. Знахарка велела сцеживать вновь прибывшее молоко первые несколько дней - в нём была отрава. А когда подвыпившие люди Тода гуртом сунулись к ней на порог - за потехой, вышла к ним. И так посмотрела, что те гнали вскачь, нахлёстывая коней, до самой крепости. И больше к избе на отшибе не совались на перестрел. Там и нашёл её Колум, когда вернулся из предгорий.

Всё это время, пока она рассказывала, ни я, ни Гед не проронили ни слова, ни звука. То, чёрное, живущее во мне, тоже молчало. Но оно тоже слушало.

Я знала - оно не пропустит ни слова. Не забудет.

И не простит.

Урожай удался на славу. Земля, не знавшая ни сохи, ни мотыги до этого лета, вернула сторицей всё, что в неё упало. Колосья клонились до земли, налитые тяжёлым зерном, амарна выросла вдвое выше Бо, и каждая из множества её веточек была сплошь покрыта бугорчатыми наростами с драгоценными семенами. С одного куста можно было намолотить мешок, а то и больше.

Скот к осени нагулял гладкие бока, с горных лугов навезли душистое сено для долгой зимы, и у каждого дома высилась пара-тройка стогов. Кесан оказался благодатным местом. Моих людей было не узнать, и не только потому, что они сменили одежду на принятую у тонгари, оценив её удобство и красоту. Они иначе смотрели. Когда они только прибыли, на каждом лице читались тревога и беспокойство: что с ними будет? Не совершили ли они страшную ошибку, сменив нищету на полную неизвестность? Теперь это были уверенные, довольные лица людей, знающих, что до весны будут жить в достатке, не считая каждую горсть муки и кусок мяса.

У меня этой уверенности не было. Те из разбойничьего набега, кто сумел уйти живым, донесли до жителей Шардана весть о новых землях по ту сторону диколесья. Там все, от мала до велика, знали, когда приходит время собирать урожай. Закончат со своими полями, выждут неделю-другую, чтобы мы успели свезти собранное в закрома. И придут за нашим хлебом и скотом. За нашими домами и землями.

С чем мы их встретим?

Среди моих людей нашлось несколько кузнецов. Всё лишнее железо, какое нашлось, они перековали на оружие. Длинные ножи, наконечники копий. Наконечники для стрел ладили из камня и кости, их было в достатке. Железа не хватало. Несколько рудных жил нашлось в окрестных предгорьях, но добыть из руды металл - не быстрое дело. Нужен уголь, нужны печи... Не раньше следующей зимы до этого дойдёт дело.

За лето многие из переселенцев обзавелись хейтами. Охотничьи псы, способные и косулю взять в одиночку, и за ребёнком присмотреть лучше любой няньки, пришлись им по душе. Охотники тонгари учили моих людей натаскивать молодых собак на разного зверя. Я тоже училась - мне нужно было хорошо подготовить Чару и для охоты, и для моей охраны. Но мне всё казалось, я упустила что-то в обучении. Хейты могли больше.

Много больше, чем мы от них хотели.

Колум приехал, когда жатва была в разгаре. Под ним была крепкая пегая кобыла, я не видела такой на конюшне Келма. Купил, угнал или взял с боем - это было не моё дело. За дружинников Келма и их проступки отвечал Тод, вот пусть он и разбирается, если охота придёт. А я хотела знать, что происходит на землях Шардана, и чем грозит Кесану.

Колум вылил на себя пару вёдер воды и сменил одежду, прежде чем идти ко мне. Волосы у него были мокрые, и рубаха липла к телу. Я смотрела на него, уже не мальчишку - молодого мужчину, и что-то ныло внутри, будто невзначай потревожили незажившую рану. В нём проявилась стать, которой не было, когда мы виделись в последний раз. Может быть, это потому, что зажили его раны, и он больше не страшился боли при неловком движении?

- Госпожа?

До меня не сразу дошло, что я смотрю на него и молчу, и это продолжается уже довольно долго.

- Рассказывай, - велела я ему.

Он рассказал.

Сразу после того, как я отпустила его, Колум хотел идти к Деворе, но она сама вышла к нам. Одетая как тонгари, с бусами замужней женщины на груди, с Бруни на руках. Читать по бусинам Колум не умел, но смог прочитать по её лицу, что опоздал. Поклонился и сбежал вниз, прыгая через две ступени. Я видела из окна, как он идёт к террасам - помогать с жатвой.

- Какие вести он привёз? - спросила моя названная мать.

Я через силу отвела взгляд от одинокой фигуры на тропе.

- Всё плохо, Девора. Тод собирает войско.

Она прижала к губам ладонь. Ей было страшно.

Мне тоже.

Глава 13

Бо был прав кругом. До Семерых дошли слухи о том, что тарья Келма собирает людей на поселение за диколесьем. Уж не знаю,что их больше обеспокоило: то, что я жива, или то, что я правлю вдали от мужа. Но они наконец соизволили прислать в Келма доверенных таров, чтобы те разобрались, что там происходит.

Колум рассказал мне, какой неприятной неожиданностью стал их приезд для Тода. Тот совсем перестал ждать каких-либо сюрпризов, счёл себя полновластным таром. Даже взял новую женщину, отняв её у мужа. И тут - целое посольство, задающее неприятные вопросы. Где тарья? Умерла? Могилу покажите. Свежая могила была одна. В ней лежал мужчина, который никак не мог быть тарьей. Где наследник? В деревне? У знахарки? Ах, приболел... А почему он у знахарки там, а не знахарка у него тут? Кормилица так захотела? Так кто тут распоряжается - кормилица?

Когда стало очевидным, что Тод лжёт на каждом слове, тары взялись за кнуты. Он был простолюдином, пусть ему и вверили имение. Его сын стал бы таром, но не он сам. Любой из его гостей имел право спустить с него семь шкур. Но это не понадобилось. Едва просвистел первый кнут, ещё не по спине - по воздуху, для острастки, как люди Тода наперебой бросились перечислять его грехи. Всплыло всё: и тарья, которую он запер и чуть не уморил, и сын, прижитый не в браке, и отданная на позор мать этого сына, и разграбленная казна...

Тары только записывать успевали. С записями и отправились к Семерым. Они бы и Девору с сыном привезли в Совет, но тех уже не было в деревне. Едва началась неразбериха с проверкой, Колум незаметно убрался из крепости, и в тот же вечер Девора уехала навстречу новой жизни.

Что решил Совет, Колум не знал. Уехал, когда узнал, что Тод на остатки казны набирает людей. Но Колум не был таром, обученным и воспитанным как тар. Я была. Я знала, что означают эти сборы.

У Тода отбирают имение. Келма он потерял. Но я всё ещё оставалась его женой.

А женщины не могут править.

Долгими часами, сидя над своими расчётами, я думала, как справиться с этой новой бедой. К нам придут не разбойники, которых можно напугать большой кошкой и рычанием в ночи. Это будут не самые лучшие - на лучших у Тода не хватит денег - но всё же обученные воины. У нас не было обученных. Не хватало оружия. Я не могла снять людей с уборки зерна, потому что скоро оно начнёт осыпаться, и мы останемся без хлеба на зиму. Ситуация была безвыходной.

- Что мне делать, Бо?

- Не бывает безвыходных положений, птаха, - отозвался великан, всегда наедине называющий меня так. - Есть такие, выход из которых не приходит в голову, и такие, против которых восстает всё твоё естество.

Он немного помолчал, не увидел понимания на моём лице, и продолжил:

- Проблема в том, что у нас людей нет, верно?

Я кивнула.

- Отправлю людей делать оружие - потеряем хлеб. Можно, конечно, потом попытаться закупить в Шардане продовольствие. Но платить этим нельзя.

Я положила перед ним золотую чешуйку.

- И даже переплавить и платить слитками нельзя. Узнают, что у нас есть золото - сомнут, и мудрые женщины не справятся. Отрезать горы от Шардана они не могут. Убить всех - тоже. Да и есть ли там хлеб на продажу?

- Так повелось, что пашут и жнут хлеб мужчины, - отозвался Бо. - Но ведь то же самое могут делать и женщины, пока мужчины воюют.

Я думала над его словами. Женщины не работают в поле. Женщины Шардана. Их труд - в доме. А когда мужчины воюют, в поле вообще никто не работает. Потому что до сих пор никто не воевал, пока зерно грозит потечь из колоса. Что пользы захватить чужое имение, если свои люди потом перемрут от голода?

Но женщины тонгари делят работу на земле с мужчинами. Может быть, потому, что у них никогда не было много земли. И никогда не было много рабочих рук.

А ещё я вспоминала детей, лежавших рядом со мной на стене. И мою мать, которая бестрепетно раздавала указания. Женщинам. Старикам. Детям. Которая помогла нам выстоять. Работают ли женщины Хеммы наравне с мужчинами?..

- Женщины могут. И дети, кто постарше. Если придётся - старики тоже. Даже если не справятся вовремя и затянут с уборкой, потеряем не всё.

- Будет тяжело, но продержаться можно, - подтвердил Бо. - Тут есть что защищать.

- Значит, защитим. Собери людей.

Мне предстоял непростой разговор. Пока он не начался, я вспоминала.

Маму. Её лицо, взгляд. Как она держала руки, как стояла, как двигалась... Мои люди должны увидеть не испуганную девочку.

Они должны увидеть княжну Тарна.

Мне до сих пор иногда снятся те дни. Палящее солнце, стёртые до кровавых мозолей руки, прилипающий к нёбу язык. Тёплая вода с привкусом пыли. Выедающий глаза пот. Ноющая спина... И полновесные зёрна в натруженной ладони.

Женщины и дети, сказала я. Тарья - тоже женщина. Я пошла со всеми убирать наш общий хлеб. Бо забрал мужчин и ушёл с ними туда, где ближе всего от диколесья до рудных жил. Выпрямляясь, чтобы глотнуть воды, принесённой стариками и самыми маленькими из детей, умеющих ходить и понимать, что их просят сделать, я видела далеко в предгорьях струйки дыма. Там жгли уголь. А если напрячь слух, наверное, стало бы слышно, как звенят молотки. Мне хотелось верить, что станет слышно. Это значило бы, что всё не напрасно. Все наши усилия. Весь этот труд.

Я никогда не думала, что труд на земле лёгок. Но только теперь узнала, насколько он тяжёл. Рукава промокли от пота, который я вытирала, не прекращая работы. Одна из женщин оторвала полосу ткани от юбки, сложила её и протянула мне.

- Перевяжи лоб, госпожа. Не будет течь в глаза. Так и ослепнуть можно ведь.

Я с благодарностью приняла её помощь. Стало и вправду легче. Вуаль, превратившуюся в грязную тряпку, я давно сняла - она только мешала, да и кого мне тут было предупреждать о своём проклятии? Все и так знали, что я Плетельщица... Если бы только я могла сплести нам всем мирную жизнь...

Один за другим срезая стебли амарны, я думала. Почему Плетельщики ограничены в своём даре? Бану с их песнями могут куда больше... Хотя и они ограничены тоже. Плетельщику не сплести каменный замок. Бану не спеть другую судьбу.

А они пробовали?

Мысль была такой неожиданной, что я остановилась с пучком амарны в руке. Они пробовали выйти за пределы того, чему их учили? Что, если даров не два? Что, если их больше? Вот стебель амарны. Толстый, я едва могу обхватить его пальцами. На нём побеги с зерном. Как ветви у дерева. Что, если с нами так же? Один народ, который распался на разные племена, и каждое племя унесло с собой частичку когда-то единого дара? И поколение за поколением утратили память о том, что умели когда-то их предки...

- Госпожа?

Я не сразу поняла, чего от меня хотят обеспокоенные моей неподвижностью женщины. Они боялись, что я перегрелась на солнце, что слишком устала, предлагали сесть в тени, отдохнуть...

- Всё в порядке. Я просто задумалась.

Это было странно, но у меня будто прибавилось сил. В моих руках только два побега. Два кусочка мозаики.

Я найду остальные.

Мне понадобилось несколько дней, чтобы решиться на первый опыт. Всё это время я продумывала то, что собиралась предпринять. Днём наравне со всеми работала на террасах. Вечерами сидела, обложившись пластинками слюды, и чертила на них узоры плетений. Потом накладывала их друг на друга и смотрела на просвет. Что-то откладывала, что-то выбрасывала, некоторые исправляла и снова смотрела, что выходит.

Опытные Плетельщики могли составить рисунок в уме. Я не была опытной, и слишком давно не упражнялась в своём искусстве. Мне было не обойтись без рисунков на том, что нашлось под рукой.

- Что ты делаешь, госпожа? - спросила меня Девора.

Названная мать наедине так и называла меня госпожой, как я ни убеждала её, что она и подлинно моя мать. В конце концов, кто, как не она, подарила мне жизнь своим милосердием? Но для неё я оставалась тарьей. В Деворе слишком много было от Шардана...

- Хочу попробовать облегчить наш труд. Женщины выбиваются из сил, матушка. На детей уже не глянешь без слёз. Так нельзя.

- Но не заставишь же ты ветер собрать за нас всё зерно?

Я подняла голову. Такой неожиданной была посетившая меня мысль, что я не сразу смогла ответить женщине моего названного отца.

- Ветер, говоришь... Спасибо!

Оставив удивлённую Девору заглядывать мне через плечо, я снова склонилась над рисунком. Теперь мои движения были уверенными и быстрыми. Не нужно это всё. Плетение не должно выполнять работу. С этим справится мой голос. Я уже знала, как подчинять ветер. Пусть работает он. А плетения будут делать то, что им положено: ограничивать, направлять, указывать путь. Подумать только, решение всё это время было у меня под носом, а я его не видела! И не увидела бы, если бы не подсказка Деворы.

Не иначе, Ткач послал её мне в утешение и наставление. В который раз золотая пчёлка меня выручает? Теперь я точно справлюсь.

У меня всё получится.

Утро застало меня на террасе, с исколотыми соломой пальцами. Вот когда пригодилось умение плести из неё в полной темноте... Могла ли я подумать, замерзая в холодном подвале, что однажды буду делать это не для того, чтобы сохранить последние крохи жизни, а чтобы накормить своих людей?

Хотя... Была ли хоть какая-то разница? Эта работа тоже спасала наши жизни.

Женщины пришли с рассветом и были очень удивлены, найдя меня уже в поле. Они начали было спрашивать меня, что я делаю здесь так рано, но я остановила все расспросы.

- Потом. Разложите войлок между рядами.

Они удивились ещё больше, но послушались и начали раскатывать тонкий войлок вдоль стеблей амарны. Я знала, что они увидят по ту сторону террасы. Маленьких человечков из соломы, сидящих с вытянутыми руками.

Я плела их всю ночь.

- А теперь отойдите назад. Между мною и полем никого не должно быть.

Они повиновались, глядя мне в спину с любопытством и страхом. Сейчас я знала, о чём они думают. Их тревожило, не сошла ли с ума их тарья. Кукол плетёт, войлок стелет до обмолота...

Хотела бы я сама не бояться того же...

Первое дуновение рассветного ветра легло в ладони невесомым пухом. Я вплела его в песню, которую частью помнила по колыбельным бабушки Седайны, частью додумала сама. Тонкий смерчик скатился с моих рук и побежал к террасе, на бегу обрастая соломинками, пылью... Я слышала слитный вздох, когда он натолкнулся на куст амарны, и тяжёлые побеги исчезли в танцующей пыли. Но мне некогда было оглядываться, я держала ветер в узде и не могла отвлекаться. Ошибка, допущенная у ворот Кесана, не должна была повториться.

Второй вздох прозвучал, когда смерчик выпустил куст из объятий и рассыпался над войлоком. Там, где он только что был, лежала горка чистых, обмолоченных и провеянных семян. Их оставалось только собрать и отвезти в зерновые ямы.

Но вместо вздоха облегчения женщины услышали только новое указание.

- Приведите хинто. И лошадей под вьюками.

У меня получилось...

Этот день был очень долгим.

После нескольких пробных вихрей я решилась на большее. Порыв ветра, пойманный в тенёта песни, закрученный в тугую спираль, не распался сразу, едва покинув куст, а двинулся вдоль ряда, набирая силу. Я погасила его, только когда он докатился до самого конца, и собранное зерно едва уместилось на войлоке.

Пришлось приноравливаться.

Когда очередной смерчик научился рассыпать добычу не сразу одной кучей, а валом посередине подстилки, я добавила к нему ещё один. Потом ещё. И ещё... На пяти пришлось остановиться. Я опасалась утратить контроль и потерять всё, что будет собрано. Амарна не пшеница, с земли не подберёшь...

Так у нас и пошло. Ветер собирал за нас зерно, я пела, делая передышки только для того, чтобы смочить водой пересохшее горло, женщины и дети грузили собранное во вьюки... К вечеру терраса была убрана. Ветер оставил голые стебли без единого зёрнышка. Они топорщили в небо пустые побеги, будто жалуясь на нас темнеющему небу. Горло саднило, ноги подгибались от усталости.

- Пусть дети соберут кукол, - попросила я. - Они нам ещё понадобятся.

Ближе к вечеру усталость начала брать своё, и я несколько раз едва не упустила осёдланный ветер. Женщины не видели, но я знала, почему сбросивший оковы смерч послушно возвращался на войлок, натолкнувшись на протянутые к нему слабые соломенные ручки. Плетения работали. Они работали лучше, чем я смеяла надеяться. Но делать их для каждого поля было выше моих сил. У меня и так закрывались глаза после бессонной ночи и целого дня напряжённой работы.

Буквально закрывались. Я только на секунду позволила векам сомкнуться. А когда открыла их, было уже утро.

Я лежала на сложенном в несколько раз войлоке, укрытая мехрвым одеялом, и мне было тепло. Но едва я пошевелилась, одеяло заворчало, заворочалось и разбежалось в разные стороны. Кьярры. И Чара. Этой ночью меня согревали мои звери. Поодаль были сложены кучкой соломенные человечки. Накрытый чистым полотном нехитрый ужин рядом с ними не дождался моего пробуждения, теперь ему предстояло стать завтраком. Запивая молоком успевшую остыть лепёшку, я чесала за ушами довольную хейту и думала о том, что вручную было легче. Но эту битву за сытую зиму мы выиграли.

Оставшиеся террасы убрать было просто. Мы не тратили время на обмолот и провеивание, не прошло и недели, как последний мешок зерна был засыпан в хранилище. А солома и кусты амарны не требовали спешки. Террасы можно было очистить от них, уже никуда не торопясь. Лишь бы перед пахотой не начались дожди. А если и начнутся - я знала,что делать. У меня был мой дар. Мои дары. Две грани драгоценного камня.

Или больше?

Я помнила, как холодной ночью дикие кошки согревали меня вместе с собакой. Кьярры меня не трогали, я это знала. Но они уже однажды помогли нам отстоять Кесан. А теперь показали, что могут делать что-то вместе с псами. По крайней мере, с одним псом. Что, если это - ещё один кусочек мозаики?

Я должна была это проверить. И, едва отдохнув после уборки зерна, отправилась навестить мужчин. Мне были нужны собаки, а они все были при своих хозяевах. Кроме того, я хотела знать, как обстоят дела с оружием. Вдруг там тоже не обойтись без моего искусства?

Была ещё одна причина, по которой я хотела наведаться в лагерь углежогов. Но в ней я не хотела признаваться даже самой себе.

Лагерь встретил меня дымом и рыком. Свора молодых псов кинулась мне навстречу, но рычание тут же сменилось заискивающим повизгиванием: хейты меня узнали. Мужчин было мало, большинство сейчас везли измельчённую руду, пояснил Гед, когда я нашла его среди перемазанных сажей углежогов. Бо был с ними, и Колум тоже. Их ждали к обеду, у меня как раз осталось время, чтобы присмотреться к собакам и выслушать, как идут дела. Но прежде мне надо было посоветоваться с Гедом о другом, и я увела его подальше от шума и дыма.

Я рассказала ему, как нам удалось так быстро справиться с уборкой зерна.

- Я всё сделала правильно. Но не могу отделаться от мыслей, что упускаю что-то важное. Помоги мне разобраться.

- Ты соединила две ветви Дара, - Гед сощурился, потирая подбородок, а я поняла вдруг, как мне его не хватало все эти дни. - Раньше этого не делал никто. И если ты права, и это единый Дар, расколотый на части, возможно, те его осколки, о которых мы не знаем, тоже пришли в движение. Чем это обернётся, один Ткач знает... Но есть одна вещь, и не надо быть Ткачом,чтобы понять, как она опасна...

- Какая же?

- Человеческая неблагодарность и ненасытность, - тихо ответил мне названный отец. А мне вдруг почудилось, что рядом с нами сидит мама, слушает внимательно и строго, и согласно кивает Геду. Как же давно я не видела её! Даже таким призраком...

- Я много наблюдал за народом, к которому ты принадлежала, - продолжал Гед. - Есть у него одно свойство, которого и ты не избежала, Селин. Твоим людям никогда не бывает достаточно. Дай им поле - они захотят два. Дай пять хинто - они захотят десять. Дай Кесан - рано или поздно они решат, что им нужен весь Кало-но-Дан.

Я хотела возразить, но промолчала, знала - он прав. Если бы не это свойство, Шардан не был бы заселён. Келма осталось бы за мной, Тодом и его сыном от Деворы - отвергла бы я прижитого вне брака малыша? Вряд ли, пример моего отца был слишком памятен, а Бруни, пусть и не похожий на Юлтана, навсегда поселился в моём сердце. Мой маленький названный брат...

- Я могла бы жить среди вас, - тихо сказала я. - Стать мудрой женщиной. Может, однажды принять осиротевшее дитя и стать ему доброй матерью. Но мне было мало. Меня воспитали тарьей. Все мои предки были тарами и княжнами. Мне нужна моя земля и мои люди, и как знать, может, однажды мне покажется мало Кесана... Ты предупредил меня, и я буду готова, если это искушение однажды меня посетит. Но ты ведь не это считаешь главной опасностью?

- Не это, - Гед покачал головой. - Женщины увидели, как легко ты справилась с непосильной работой. На их взгляд легко, - предупредил он мои возражения. - Они расскажут мужчинам. А те задумаются. Зачем тяжело трудиться, когда есть госпожа? Спела песенку - и работа сделана. Сначала они будут просить. Потом начнут требовать. Затем найдут другие работы, с которыми ты справишься шутя - так они будут считать. И в конце концов ты из госпожи станешь прислугой. Которой вечно недовольны.

Меня передёрнуло от нарисованной им картины. Не хотелось верить, что мои люди окажутся на это способны. Но Гед так часто оказывался прав, так часто...

- Что же мне делать?

- Надеяться. На то, что расколотый Дар проявит себя, и твои люди поймут - лучше работать до седьмого пота, чем разгребать последствия. Что твоя помощь - на крайний случай, когда уже ничего хуже просто быть не может. Как сейчас, например.

- А если не проявит? - тихо спросила я, догадываясь уже, что услышу сейчас.

- Тогда ты поможешь ему проявиться.

Мама кивнула согласно. И растаяла. А я с пронзительной ясностью поняла, что не увижу её больше.

Ей было теперь кому меня доверить.

Бо привёл вьючных хинто ближе к полудню. Работа закипела: надо было разгрузить руду, подготовить печи... Я удивилась, что не слышу ударов молота. Но Бо, ухмыляясь в усы, показал мне полные меха наконечников стрел. И это была хорошая, прочная бронза. Только без единого следа молотка.

- Как вы успели?

- Помнишь - некоторые вещи не сразу приходят в голову, птаха? Вот и сам не враз додумался. Тут неподалёку обвал случился, мы с Гедом сходили посмотреть, а там зарод наружу вышел. Самородная медь! Олово мы раньше нашли, по ручью его много. Ну и решили – а что мы будем с железом маяться, если хорошая бронза с ним поспорит, а кое-где и переспорит? Хоть корабли возьми – кузнецы сказывали, их только на медный или бронзовый гвоздь собирают, железо солёной воды не терпит… Решили попробовать. Правда, опыта особого не было… Перегрели печь, она и лопнула. Бронза вылилась на камень. Мы её, конечно, сняли, а на той стороне, где она к камню прилегала, каждый бугорок отпечатался, каждая ямка. И тут меня как обухом приложило. Стою, глазами хлопаю, слова подобрать не могу... В общем, нашли плоский камень, нарезали в нём канавок... Да чего я объясняю? Сама всё увидишь.

Я и правда увидела. Как пробили глиняную затычку, и от печи пахнуло нестерпимым жаром. Жидкий металл потёк по жёлобу на каменную плиту, заполняя выдолбленные углубления, тускнея, остывая, скрывая пламенеющее нутро под тусклой окалиной...

- Вот и всё, - Бо улыбался, как ребёнок, счастливый своей выдумкой. - Можно собирать готовые наконечники. Лишние прутки обрубим, переплавим... Останется заточить и насадить на древко.

У них были плиты и под наконечники копий, и под то, что Бо назвал чесноком - куски металла с торчащими во все стороны шипами.

- А это для чего?

- Для гостей непрошеных, - теперь улыбка великана была злой и жгучей, как ожог крапивой. - Раскидаем между тропами, сунутся - только кованые сапоги и спасут. А с пропоротой ногой много не навоюешь.

- Но как же хинто? - испугалась я. - А лесное зверьё?

- Дикий зверь к тому, что в человечьих руках побывало, не подойдёт, не бойся, птаха. А коз будем выше пасти. Да они и сами умные, как собаки.

Собаки.

Я вспомнила, ради чего сюда явилась.

- Спасибо, Бо.

Моя благодарность была искренней. То, что они тут творили, намного ускоряло работу. Может, литые бронзовые наконечники будут и не так хороши, как кованые железные, но их будет достаточно, чтобы заслонить солнце над людьми Тода. А главное - Бо не потребовалось для этого никаких волшебных даров. Только смекалка и способность проделывать выход там, где его и не предполагали найти.

И я бы поспорила, что из наших с ним задумок большее чудо.

Но сейчас мне были нужны собаки.

Свора охотничьих псов, созванная хозяевами, оказалась больше, чем я ожидала увидеть. Взрослые собаки сидели бы тихо у ног, но эти были совсем молоды, они вертелись и повизгивали, предчувствуя что-то значительное.

Вроде охоты на крупного зверя.

Инстинкт их не подводил. Я собиралась предложить им действительно крупную добычу. Но растерялась при виде нескольких десятков жизнерадостных охотников, готовых сорваться по горячему следу. Как управлять ими всеми сразу?

На помощь пришёл Бо. Когда я объяснила мужчинам, чего я хочу от их псов, великан наклонился ко мне и вполголоса посоветовал:

- Свалка получится, госпожа. Ты выбери им вожака и начни с ним. А остальные научатся, на него глядя.

Совет показался мне дельным. Вот только хейты - не люди, им не скажешь: вот вам старший, его слушайте. Они подчинятся только тому, кто способен встать во главе своры. И как мне его угадать?

Чара, выученная оберегать меня, на роль вожака не годилась. Нужен был один из этих псов. Я велела мужчинам отпустить пока собак, чтобы можно было понаблюдать за ними со спины Чатая. Но взгляд помимо моей воли то и дело останавливался не на играющих собаках.

Колум привёл второй караван с углём, помог с разгрузкой, и теперь вместе с остальными дробил крупные куски угля для засыпки в печь. Рубаху он снял, чтобы не пачкать, и теперь на чёрной от угольной пыли спине ярко белели полосы шрамов. Кончики пальцев ещё помнили, как накладывали мазь на лопнувшие рубцы...

- Почему ты ему не скажешь? - спросил меня Гед.

Вопрос застал меня врасплох. Я даже не услышала, как подошёл мой названный отец, и теперь чувствовала, как заливает лицо краска.

Меня поймали на разглядывании полуобнажёного мужчины!

Стыд-то какой...

Но для тонгари в этом не было ничего постыдного. Любая из их женщин просто сказала бы своему избраннику, что он ей по сердцу. Вот только я не была любой из них...

- Я не могу, Гед. Ты же знаешь... Я проклята. Мужчина, который ляжет со мной, умрёт.

- А в проклятии что-то сказано о том, когда он умрёт? - спросил Гед.

Мне нечего было ему ответить.Мне пришлось просидеть на лошадиной спине около часа, пока я не начала различать псов по сложению и отметинам. Гед смутил меня, но и привёл в чувство. Теперь мои мысли были заняты делом. И на Колума я больше не смотрела. Мне нельзя было на него смотреть. Пока только в моей груди трепетал слабый огонёк влечения, я могла с ним справиться. Но что я буду делать, если мой взгляд заронит в его сердце искру того же пламени?

И дело было совсем не в том, что Гед был по-своему прав. И не в том, что все смертны, и по большому счёту нет особой разницы, когда умирать. Мой отец, Элпис, тар Келма, ушёл из полотна не молодым, но и не старым. Он мог прожить ещё долгие годы, может быть, у него появились бы ещё дети от моей матери. Но этого не случилось. Он умер как мужчина и воин, как истинный тар. Потерял ли что-то мир с его уходом?

В старых хрониках было написано, как появился титул, который я ношу по праву рождения. Тар - от древнего "тари", держать. Тар - тот, кто держит землю. Тот, кто может, кто в силах её удержать. Когда наши предки приплыли к берегам Шардана, они оставили позади титулы знатных родов Хеммы. Они решили, что среди них не будет ни королей, ни князей, ни кого бы то ни было ещё. Землёй должен владеть тот, кто в силах её удержать. Всё остальное - пыль. Мужчины не гордятся пылью.

Я смотрела, как хейта с надорванным серым ухом вклинивается между собратьями - два пса разыгрались и сцепились не на шутку. Короткий укус одному, толчок плечом, сшибающий с ног - другому. Драка прекратилась, едва начавшись, оба пса прижали уши и опустили головы.

Я смотрела и думала, что на всём Шардане сейчас я одна могу с полным правом называть себя тарьей. Потому что я одна сражаюсь за свою землю - сама, не оглядываясь на Семерых. Я держу Кесан в слабых женских руках, не знающих тяжести оружия. И я его удержу. Я знала это теперь совершенно точно, потому что только что нашла средство защитить мою землю.

Я нашла вожака.

Глава 14

Каждый раз, глядя, как Явор, пёс Харца ведёт свою свору охотиться на всадника, я благодарила Ткача, пославшего мне этих мужчин. Геда, Бо. Харца. Кузнецов, распознавших нужные руды. Углежогов. Всех. Пусть принято считать, что Ткач больше нас не слышит, ведь мы отвернулись от него. Но мне хотелось верить, что слова благодарности всё же до него доходят. Я благодарила его не ради того, чтобы он помогал мне и дальше. Просто...

Мне это казалось правильным.

Чатай был единственной боевой лошадью в Кесане. Колум - единственным, кто знал приёмы верхового боя. Кроме них, некому было изображать вражеского всадника. Я боялась всякий раз, отпуская их прятаться в лесу, но как иначе было обучить хейт справляться с врагом и оставаться в живых?

С каждой охоты Чатай приносил несколько царапин на ногах и шее, Колуму везло больше. Его псы не трогали, только прижимали к земле и ждали команды отпустить. Но повалить боевого жеребца, не поранив его, они не могли. И мне оставалось только вновь благодарить Ткача, вложившего в звериные тела почти человеческий разум: и собаки, и мой конь очень быстро поняли, чего от них хотят, и не держали зла друг на друга и на нас, понуждавших их сражаться.

Учение было для них игрой. Опасной, но всё-таки игрой.

Для нас оно стало спасением.

А пока я натаскивала Явора, а тот - остальных псов, мужчины сделали достаточно оружия, чтобы мы могли продержаться до зимы. Зимой по диколесью отряду не пройти - без дорог, по глубокому снегу, на тяжёлых боевых лошадях... Пеших тоже можно было не опасаться. Снегоступов у них не было, продовольствия много на себе не утащить, одной охотой прокормить всю дружину невозможно.

А весной у шарданцев будет слишком много дел в полях.

У всех.

Кроме дружин таров.

Но до весны ещё нужно дожить.

Дожди пришли раньше времени. Мы едва успели сложить в подвалы последние меры зерна и сушеного мяса, как с гор наползли тяжёлые тучи. Они перевалили через кольцо скал, волоча брюхо по острым каменным клыкам, легли в долине и остались с нами надолго. От мелкой мороси, висящей в воздухе, не было никакого спасения. Оставь мы зерно в зерновых ямах, плесень сожрала бы наш хлеб в считанные недели. К счастью, в замковых подвалах было сухо. А в домах от сырости спасались оставшимся от выплавки углём.

Он жарко горел при любой погоде.

- Это из-за того, что ветер заставили убирать наше зерно, - обронил как-то Гед, когда его спросили, всегда ли тут осенью так дождливо.

Люди удивлялись, но не ворчали. Тем, кто собирался на нас войной, внезапная непогода доставила куда больше неприятностей, чем нам, это было очевидно. Идти по непролазной грязи - мало удовольствия. Но ещё меньше - ночевать в этой грязи, под непрестанным дождём, без всякой возможности развести костры, согреться и приготовить пищу. Даже хвоя не могла заставить гореть ветви, пропитанные водой, как губка.

- Пока грязь не замёрзнет, гостей можно не ждать, - сказал Бо.

Но дозорных на засеки отправил, и несколько человек из своей ватаги на ту сторону леса послал. Бывшим разбойникам не привыкать было к лесной жизни. Их задачей было дождаться появления дружины Тода, отправить в Кесан гонца, и незаметно следовать за врагом, чтобы вовремя узнавать о его планах.

А мы тем временем спешно готовились к обороне.

Строить под дождём трудно и ненадёжно. Даже самое сухое дерево отсыреет, покривится. Но нам нужна была крытая галерея на стене у ворот, и несколько дозорных башен по всему каменному кольцу Кесана. Без защиты стену не удержать.

- Может быть, смазать дерево жиром? - предложила я, когда мы начали разбирать заготовленные для этого брёвна. - Тогда дождь будет не страшен.

- Огонь будет страшен, - ответил Бо. - Сожгут. Сырое дерево не загорится, сколько ни пускай горящие стрелы.

- А строить из него вообще никак нельзя, - добавил Харц. - Скользить будет, перекалечимся, госпожа.

Пришлось признать их правоту.

Меня хорошо учили. Но военное дело в список того, чему положено учить будущую тарью, не входило.

К моему огромному сожалению.

Предусмотрительность Бо оказалась спасительной. Один из его людей возвратился с полдороги, сказать, что за три дня пути дождей нет, дальше дорога сухая. Это значило, что Тод если и задержится с выступлением, то ненадолго, и нам следовало поторопиться.

Я узнала эту весть вместе со строителями укреплений на стене, когда приехала посмотреть, кто вернулся.

- Госпожа, - сказал мне отец Синала, - ты ведь можешь приказать ветру поднять брёвна на стену. Это бы сильно помогло нам.

Я сразу вспомнила слова Геда. Названный отец предупреждал меня, что такое случится. Что он мне советовал, я тоже помнила.

- Тебе мало, что дожди начались на две недели раньше, и только вокруг Кесана?

Я спросила тихо, но знала, что ни одно моё слово не пройдёт мимо ушей всех, кто там был.

- Я могу приказать ветру не только поднять, но и сложить брёвна на стене так, как нужно. Но чем мы за это заплатим? Может быть, тем, что весна в долину придёт через пару лет, или дождя не будет целую вечность? Я только начала учиться искусству бану. Я не умею ещё избегать последствий. Может статься, и мудрые женщины нас не смогут спасти, если я начну применять их дар направо и налево.

Ждать ответа я не стала, повернула Чатая и уехала в замок. Женщины хотели начать супрядки, мне нужно было выделить им комнаты для работы, поближе к выходу из подвалов, чтобы не приходилось носить тюки пуха и шерсти через весь замок. Ни одна из них не умела прясть драгоценный пух, собранный с линяющих хинто, и мне придётся учить их этому. Ах, бабушка Седайна, как же мне пригодятся твои уроки... Я помнила их все, до последнего слова, потому что воспоминания эти согревали меня в те страшные дни, когда мне нечем было согреться, кроме них, да охапки старой соломы.

Сидя с веретеном, я слушала его нехитрую песню, и мне казалось - бабушка рядом. Что вот сейчас она обнимет меня натруженными старыми руками, прижмёт к себе, погладит по голове, шепнёт в макушку: "Селин, внученька..."

Слёзы сами брызнули из глаз, капая на рукава, на нитку. Пух темнел, впитывая соль моего горя. Женщины всполошились, бросились меня утешать. Вытирали мне мокрые щёки, наперебой убеждали, что всё будет хорошо, что мужчины у нас сильные, стены крепкие, нипочём не возьмут их, что урожая взяли сам-сто.

- Полно, госпожа, - это пришла Девора, подала мне Бруни, ловко забрала веретено и пустила его кружить по гладкому полу. - На каждом столе будет вдосталь хлеба и мяса, никому не придётся думать, чем накормить детей. Это самое страшное, что может быть - когда твой ребёнок плачет от голода, а тебе нечего ему дать...

Она знала, о чём говорила. Женщины согласно закивали, возвращаясь к брошенным прялкам. Я прижала к себе малыша, вдохнула тёплый, чистый запах. Им всем больше не придётся бояться услышать голодный детский плач.

Пока я жива - не придётся.

Второй гонец от разведчиков приехал через неделю. И он, и его лошадь были забрызганы грязью по уши.

- Идут, госпожа, - сказал он с седла. - Дошли до грязи, ход сбавили. Дня четыре в запасе есть. Везут с собой не много, в одну сторону припасов взяли. Насчитали пять сотен, пара наших остались по ту сторону, на случай, если ещё кто в нашу сторону двинется. Снаряжены толково, но порядка нет, каждый лезет в командиры. Несколько стычек видели.

- Хорошо. Возвращайся, следи за ними дальше.

Гонец замялся, кивнул на стену, где затихла работа - мужчины слушали нас.

- Там есть кому смотреть за ними, госпожа. Я бы остался - ещё одни руки тут лишними не будут. Хоть немного, да быстрее справимся.

Я не стала возражать.

Четыре дня - это мало. Не успеем закончить дозорные башни на стене в удалении от ворот. Но сами ворота уже прикрыли. Пять сотен - тоже мало для такой крепости, как Кесан, но они обучены. Это не разбойники, так просто их бежать не заставить. Однако они грызутся за главенство, и это значит, что Тод им не указ. Они идут не за ним. За тем, что могут взять у нас. Припасов в один конец - возвращаться не рассчитывают. Их не взять на испуг. Не повернуть против того, кто их сюда привёл. Не испугать вуалью Плетельщицы.

Я гладила шею Чатая и думала. Что бы сделала мама? Увы, я была княжной Тарна лишь по крови, не по знаниям. А кровь не спросишь.

То, что дремало на самом дне моей души, я спрашивать не хотела.

Знала, что услышу в ответ.

Они пришли утром.

О приближении отряда мы знали загодя, по стуку топоров. Они застучали вечером и стучали всю ночь - люди Тода прорубали проход в засеке, заваленный вернувшимися разведчиками. Перед рассветом всё стихло.

Я стояла на стене над воротами, вглядываясь в свинцовые утренние сумерки. Мелкий непрекращающийся дождь пропитывал войлочный плащ, и я думала о том, что он дал нам два лишних дня. Не позови я ветер собирать наш хлеб, сейчас я, возможно, была бы уже мертва. И неведомая тварь начала бы охоту на всё живое в этом мире.

Слабое движение на границе леса я скорее угадала, чем увидела. И тут же рядом с шумом выдохнул Бо.

- Идут...

Они шли спокойно, не торопясь. Поругивали дождь - беззлобно, весело. Им не надо было спешить и злиться, стены были перед ними, крепость никуда не уйдёт. А горстка селян - не противник опытным бойцам. Уже сегодня, возможно, они будут спать в тёплых постелях, с женщинами, не успевшими оплакать мужей.

Потёмки мешали им разглядеть, что из себя представляет Кесан. Но когда они дошли, стало достаточно светло, и я услышала несколько переливчатых посвистов. Люди Тода оценили увиденное.

На виду стояли только мы с Бо. Остальные прятались в галерее, готовые стрелять по первому моему слову. Я тоже не спешила - куда мне было спешить? Пусть посмотрят, какую стену собрались штурмовать, оценят свои силы. Вдруг решат, что не стоит связываться?

Они оценивали. Молча, внимательно оглядывая неприступные скалы, каменную плиту ворот и нас над ними. Я тоже оценивала. Снаряжение и оружие, выражение лиц, долетавшие до меня шепотки.

И всадника на лошади с конюшни Келма.

Долгое молчание нарушил Тод. Тронул конские бока пятками, выехал вперёд.

- Открывайте ворота! Не дело держать хозяина под дождём.

Я молчала. Ответить ему - признать за ним право на ответ и власть. Не дождётся.

Его бойцы ждали, прислушиваясь. Когда прошло несколько минут, а ему так и не ответили, послышалось несколько приглушённых смешков. Тод их тоже услышал. Дёрнул поводья, конь под ним вскинулся, заплясал.

- Я сказал - открывайте ворота! - рявкнул мой муж. Я отчётливо слышала неуверенность в этом крике. И молчала.

- Ладно...

Пришпоренная лошадь понеслась назад, к бойцам. И тогда я заговорила.

- У вас мало припасов. Я дам вам хлеба и мяса на обратную дорогу. Возвращайтесь к своим семьям.

Что бы они ни ожидали услышать, мои слова в список не входили. Я не ответила Тоду, но к ним обратилась. Не как осаждённая преступница - как хозяйка, желающая избежать ненужного кровопролития под своими стенами.

- Эй, госпожа! - прозвучало снизу. - Давай по-другому! Ты нас впускаешь, а мы никого не убиваем и ничего не рушим! И все довольны!

- Зачем вы мне? Я не звала вас.

- Зато муж твой позвал. Не женское дело защищать имение.

- У меня достаточно защитников.

Молчание было недолгим.

- Ну что ж, проверим.

Обученными воинами мои люди не были. Но хороший охотник мало чем уступит бойцу по части меткости стрельбы. Особенно из укрытия на стене, откуда противник как на ладони. Первый же залп уменьшил войско Тода на десяток. Существенная потеря для такого малочисленного отряда.

Следующие выстрелы пришлись в выставленные щиты. Войско откатилось назад, и Бо велел прекратить стрельбу. Незачем было впустую тратить стрелы. Я оглянулась на долину. Дозорные башни молчали. На них Бо отправил мальчишек, не способных натянуть лук, но чтобы высыпать горящие угли на политые жиром зелёные ветки, много сил не надо. Густой белый дым хорошо будет видно даже в такую пасмурную погоду.

Значит, обойти нас пока не пытаются. Но попытаются непременно. Стены Кесана между нижними и верхними воротами неприступны, однако даже несколько человек, сумевших вскарабкаться по скале, станут большой проблемой.

А что, если дозорные заснули? Хотя какой там сон под дождём... И всё же у меня было неспокойно на сердце.

- Я проверю стены, - сказала я Бо. - Ворота на тебе.

- Я не подведу, птаха, - пообещал великан.

Чатай стелился по каменной тропе от башни до башни, высекая подковами искры. Чара неслышной тенью мчалась рядом. В другое время я не стала бы рисковать любимой лошадью, единственной памятью о прежней жизни. Споткнётся, оступится - в лучшем случае, захромает. А то и ногу сломает. Или шею. Мою, например... Но сейчас я была готова жертвовать. Им. Своими людьми. Собой тоже готова была бы, если бы не проклятие. Мне нельзя было умирать. По крайней мере, не так глупо. И не глупо - тоже. Не от чужой руки. Не в самом начале войны. Не знаю, о какой твари думала та Плетельщица, но лучше будет, если это так и останется тайной...

Мальчишки не подвели, ни одного я не застала спящим. Узнала, что Бо не только велел им смотреть во все глаза, но и на соседние башенки поглядывать, друг за другом присматривать, и рогульками снабдил - сталкивать тех, кто захочет влезть. Успокоенная, заехала в замок - предупредить, чтобы послали к дозорным ещё кого-нибудь, хоть девочек, чтобы не так страшно было мокнуть под дождём в одиночку. Опять же, четыре глаза лучше, чем два, и смотреть будут внимательнее. Кто захочет опозориться перед девочкой, проморгав врага?

На воротах ничего не изменилось. Разве что совсем рассвело, и бойцы смогли рассмотреть, куда их привёл Тод. Шуточек больше не было слышно, они поняли, что лёгкой победы не будет. Но и уходить не собирались.

- Всё в порядке, - сказала я Бо, поднявшись к нему на стену. - Ты хорошо придумал. Здесь что-нибудь было важное?

- Твой муж увёл полсотни всадников в лес.

Бо был спокоен. В лес - не в обход, хотя если он отправился за подкреплением, это может стать поводом для тревоги. Но пока эта подмога придёт, многое может измениться.

Например, я успею завершить обучение хейт.

Тод ходил не за подкреплением. До нас долетал стук топоров и треск падающих деревьев.

- Лестницы будут делать, - предположил Бо. - Иначе им на стену не взобраться.

Бывший разбойник знал, о чём говорил. Ему приходилось в прошлом брать стены. Не приступом, конечно, а ночами, крадучись, с крюком и верёвкой. Стены Кесана не были сложены из камня, они были сплошной скалой, и никакой крюк не мог зацепиться за гребень. Мы об этом позаботились, стесали все подходящие выступы. Бо сам проверил работу каменотёсов и остался доволен.

Но он ошибся.

Люди Тода не стали вязать лестницы. Они притащили волоком срубленные деревья, обрубили ветки, и под прикрытием щитов покатили стволы к воротам.

- Что они затеяли? - пробормотал великан, глядя, как понемногу приближается враг. - Не заложить же ворота они собрались, чтобы мы тут передохли, как мыши под горшком?

- Не знаю, но мне это не нравится, - ответила я. - Подойдут ближе - бросайте камни.

Камнемёт мы успели построить только один. Я помнила лишь картинку из хроники, без деталей механизма. Мужчины разобрались в итоге, как его можно сделать, но времени хотя бы на два-три орудия нам не хватило. Поднять его наверх мы тоже не успели. Придётся стрелять через стену, не видя цель, наугад... Пристрелка займёт время.

- Дым! - крикнул кто-то снизу.

Я оглянулась.

Над одной из дозорных башен в дождливое небо поднимался белый столб.

Полтысячи бойцов - не большое войско. Но оно достаточно велико, чтобы десяток-другой мог исчезнуть из виду, не привлекая внимания. И пока я объезжала дозоры, кто-то успел пробраться незамеченным вдоль стены.

- Харц!

Похоже было, что и это мои защитники предусмотрели и обсудили. Бо ничего не стал больше говорить, и вернулся к пристрелке камнемёта. А Харц и ещё несколько ватажников вскочили на коней и пустились к башне, подавшей сигнал.

Я была возмущена.

Я понимала, что у меня нет никаких знаний, никакого опыта в том, как надо сражаться. Но где я должна этот опыт брать?! Они даже не сказали мне ничего...

Возмущаться было не время и не место. Я им выскажу всё, что думаю о своём неведении, но потом. Всё - потом. Когда мы останемся живы. А пока я спрыгнула со стены прямо на спину Чатая, свистнула псам, и помчалась догонять ускакавших. От меня там не было толку, я знала это. Но вот от своры, которая потекла следом за мной, толк был. И ещё какой...

Чатай легко догнал простых упряжных лошадей, потом обошёл их. К башне я поднялась первой. Псы взбежали следом, покрутились - и все разом вытянули головы, ловя чужой запах. Они чуяли кого-то внизу, по ту сторону скалы.

На этой башне дозорным был Синал. Я видела его огромные испуганные глаза, когда он шёпотом говорил мне, что не видел никого, но дерево закачалось, а потом перестало, и сразу замолчали птицы. Он не был уверен, что надо поднимать тревогу, но решил, что лучше пусть его накажут, чем всех убьют.

- Ты молодец, - таким же тихим голосом сказала я ему. И подняла руку, призывая к молчанию тех, кто наконец добрался до башни вслед за мной. - Харц, там кто-то есть. Собаки их чуют. Синал видел, как дерево качалось.

- Влезали посмотреть, заметили башню и не стали подниматься выше, - вполголоса отозвался Харц. - Постараются обойти и подняться между башнями. Собак в обе стороны, самим ходить скрытно, чтобы не спугнуть.

- Хорошо, что хейты не брехливые, - добавил кто-то. - А ты, сынок, молодец...

- Гед тебя не слышит, - усмехнулся Харц. - По их закону, ты сейчас мать мальчонки нехорошим словом назвал.

Я не смогла не улыбнуться.

Не знаю, кем были эти лазутчики, когда служили своим тарам, но учили их хорошо. Очень хорошо. Они смогли не только подняться по скале, но и обмануть собак. Выждали, пока мужчины разойдутся в стороны, забрав с собой хейт. Со мной и Синалом была одна Чара, когда совсем рядом с башней на край скалы легли ладони, а следом, одним рывком подтянувшись, выбрались люди.

Я не успела испугаться. Я видела тусклый блеск ножей - мечи против нас доставать не стали, на девушку и мальчишку хватит по удару коротким клинком. Чара прыгнула вперёд, не дожидаясь команды, и взвизгнула, покатившись по камням. Тяжёлый нож по рукоять вошёл в густой белый мех. Я понимала, что сейчас мы тоже умрём, я и Синал, которому я обещала, что он покорит небо. Я знала, что псы уже бегут со всех ног, и знала, что они не успеют.

Но страха не было. Был тот, кто внутри меня. Он поднялся во весь рост, и я шагнула вперёд, на занесённый нож. Успела увидеть, как что-то мелькнуло в тёмных глазах убийцы. Даже маленький рубец, перечеркнувший его бровь, успела рассмотреть. Потом в его лицо ударила рогулина, острый, срезанный на угол сучок ушёл в глаз. Синал сделал, что мог: пустил в ход единственное своё оружие. Но не успел разжать пальцы. Ослеплённый лазутчик взревел, перехватил ветку и вместе с повисшим на ней ребёнком отшвырнул прочь.

Синал падал молча. И так же молча исчез среди ветвей. Сзади и спереди накатывалась немая мохнатая лавина, следом бежали ватажники... Но мне было уже всё равно, успеют ли они добежать.

Я протянула руку и сказала единственное слово, которого ни разу не говорила, когда натаскивала собак на Чатая и Колума. Этим словом охотник-тонгари приказывает убить добычу.

- Да-той!

Когда всё кончилось, я подняла голову и посмотрела в бледные до синевы лица мужчин. Я знала, кого они видят, глядя на меня. Не тарью Келма и Кесана, не Плетельщицу, не княжну Тарна.

Того, кто во мне.

И тот, кто во мне, сказал чужим, незнакомым голосом:

- Соберите это. И выбросьте за ворота.

Они не посмели ослушаться.

Бойцы Тода почти дотолкали брёвна к воротам, когда сверху на них посыпалось то, что недавно было людьми. Оторванные чудовищными укусами конечности, головы, истерзанные тела... Помню, я отстранённо подумала, что хейты так рассвирепели из-за Чары. Они видели, как она упала и не поднялась. И не сразу остановились, когда я приказала им прекратить.

Криков испуга по ту сторону стены я не услышала. Но на какое-то время стало тихо. Потом движение возобновилось: тела собрали и оттащили прочь, и снова покатили стволы. Им оставалось не так уж много, и как охотники ни выцеливали любой удачный момент для выстрела, под воротами вырос завал. На него притащили отрубленные ветки, а потом к воротам покатились бочки.

Я услышала, как выругался Бо.

- Они хотят поджечь ворота!

- Но камень же не горит, - возразил Харц.

- Не горит. Но раскаляется. С одной стороны огонь, с другой ледяной дождь. Расколется.

Я ничего не сказала на это. Я вообще ничего не говорила с того последнего приказа Харцу. Не хотела снова услышать, как чужой голос продирается сквозь моё горло. Но тот, кто во мне, знал - и я вместе с ним - что ничего из этой затеи не получится. Только не здесь, не у врат Кесана, где полотно Ткача перекроено так, что жизни не хватит разобраться в его узоре.

Горящая стрела прочертила дымную дугу и со стуком вошла в залитое маслом дерево. Поднялась жиденькая струйка копоти, переросла в жирный столб чада... И сникла, прибитая хлынувшим как из бездонной бочки ливнем.

Среди брани, проклятий и угроз, долетевших до нас, я отчётливо разобрала одно слово.

- Ведьма...

Глава 15

Синала нашли быстро. Посланные за ним самые ловкие древолазы-бортники спустили с собой хейту. Собака привела их к нему, ещё живому, но страшно искалеченному, застрявшему в развилке толстого сука. Так его и принесли к талям - привязанным к отпиленной ветке, чтобы не мог пошевелиться, не повредил себе что-нибудь внутри. Как будто там было чему ещё вредить...

Он был жив, когда его подняли на гребень. Там ждал Гед с парой вьючных хинто. Козы ходили мягче, чем лошади, и увереннее чувствовали себя на горной тропе. Сук с мальчиком привязали между ними и отвезли в замок. Гед его не провожал. Он взял Велгу и уехал в горы - так быстро, как мог.

Я шла следом за хинто - пешком. Мне было очень тяжело, но когда у меня попытались забрать мою ношу, я посмотрела на непрошеных помощников. Взгляда хватило. Больше мне не мешали, и я была благодарна им за это. Я не могла ничего объяснять, мне перехватило горло, потому что впереди хинто бережно несли мальчика, который умирал как лучший из мужчин, а на руках у меня лежала собака, моя Чара, и я не могла позволить, чтобы её несли чужие руки.

- Госпожа...

Я не сразу поняла, кто встал рядом и принял часть моей ноши.

- Я помогу, - сказал Колум, подставляя руки под ещё тёплый бок. Мне оставались голова и шея. - Ей так будет удобнее.

Ей. Не мне. Он хотел облегчить дорогу Чаре. И я не стала его прогонять.

Когда мы внесли её в мою комнату и положили на скамью, Колум быстрым движением выдернул нож и тут же прижал рукой рану.

- Селин, дай бинт!

Я замерла, потрясённая. Не знаю, чем больше - тем, что он потребовал, или тем, как ко мне обратился? А друг моего детства поднял голову и повторил:

- Бинт. Давай же, пока она не истекла кровью!

- Но она же....

Бинт я ему дала - их много было заготовлено у нас. Но всё ещё не могла поверить в услышанное. Тогда Колум взял мою ладонь и приложил поверх моховой подкладки к ране.

- Прижми... - и начал бинтовать прямо поверх моей руки.

Я прижимала и почти не дышала, боясь ошибиться.

У меня под ладонью медленно, едва уловимо стучало собачье сердце.

В комнате, куда отнесли мальчика, было людно. Туда сбежались все женщины, и когда я вошла, они уже успели отвязать его от ветки.

- Не трогайте, - тихо велела я. Горло всё ещё саднило, но голос был моим, и мне стало легче.

Мать Синала стояла на коленях рядом с сыном, едва касаясь, гладила слипшиеся от крови волосы. Она подняла голову, услышав меня. Глаза у неё были сухими, но я знала, чего ей стоят такие глаза.

Не меньше, чем стоили мне.

Я боялась увидеть в них немой вопрос: почему он? Почему он, а не я? Но не увидела. Она скорбела, но не винила меня.

Если бы я могла не винить...

- Его надо раздеть, госпожа, - прошептала она. - Обмыть. Нельзя, чтобы...

Голос у неё сорвался, она не смогла договорить, но я поняла. Она уже хоронила сына. Я опустилась с ней рядом на колени, обняла за плечи, притянула к себе. Любое прикосновение могло оборвать ниточку его дыхания. Я не могла позволить ей убить собственного ребёнка, пока ещё оставалась надежда.

- Твой сын спас нас всех, добрая женщина. И он ещё жив. Помнишь, ты спросила меня, какую судьбу я ему сплела... Что я тебе ответила?

- Что ему покорится небо, госпожа...

- Я Плетельщица. Это значит, что небо ему покорится. Я не знаю, как это произойдёт. Но знаю, что это будет. Сплетённые судьбы никто не в силах изменить.

Она смотрела на меня, и я видела, как медленно сквозь глухую пелену отчаяния и скорби проступает робкий свет надежды.

- Гед уехал к тонгари, - сказала я. - Он привезёт кого-нибудь, кто умеет лечить такие раны. Тонгари живут в горах, но и они не рождаются способными лазить по скалам, как ящерицы. Однако ни одного погибшего ребёнка я у них не видела... Если мы будем трогать Синала, мы можем ему повредить, и целителю будет труднее поставить его на ноги.

Женщины отпрянули от мальчика, я слышала слитный испуганный выдох.

- Что же тогда нам делать, госпожа? - спросила одна из них.

Я ответила просто:

- Молитесь.

Только выйдя за дверь, я поняла, как изменили меня эти месяцы, проведённые среди тонгари. Жители Шардана и Хеммы верили в Ткача и Прях. Так верят в существование земель, которых не видел, но знаешь, что они есть. Пряхи прядут, Ткач ткёт. Дожди идут, трава растёт. И только. Со времён братьев-близнецов никто не молился Ткачу. Никто ни о чём его не просил. Он сам по себе, люди сами по себе. Могли верить в каких-то местных духов и покровителей, пытаться договариваться с ними - мы тебе горшок масла и овцу, а ты наш скот не трогай и другим не давай. Но насколько это помогало, никто не мог сказать.

Тонгари молились. Они знали, что Ткач оставил людей их собственной свободе, но совершенно искренне просили у него помощи в делах, выздоровления, удачи на охоте, приплода в стадах, урожая... И так же искренне верили, что получают просимое. Я не могла сказать, правы ли они, утверждая, что всё ими получаемое - его помощь, но не могла не уважать их силу веры. Синалу никто не мог помочь. Никто из нас. Но Гед уехал, значит, он видел возможность спасти мальчика. Положа руку на сердце - я не верила, что целитель способен вылечить такие раны. Если кому это и под силу, то только Ткачу. И я не могла честно ответить себе, почему сказала женщинам молиться: потому, что от всей души желала Синалу выздоровления, или потому, что его смерть выбьет у меня из-под ног последнюю опору - мою веру в собственный дар? Если он умрёт - что будет с моим плетением?

Что будет со всеми нами?

Я не знала, что они будут делать. Действительно ли обратятся к Ткачу, впервые за многие сотни лет? Или будут просто ждать, чем всё закончится? У меня не было времени выяснять это. Меня ждало неотложное дело. Я больше не могла рисковать детьми на дозорных башнях. Даже если кровавый подарок отбил охоту лезть в обход на наши стены, оставались ворота, которые мы вынуждены были держать закрытыми. Оставались враги на моей земле. На нашей земле.

Мне нельзя было петь, не рискуя вызвать ещё какие-нибудь последствия? Что ж.

Бану оставили мне оружие.

Дождь не унимался.

Он то затихал, повисая в воздухе едва ощутимой моросью, то вновь набирал силу. Под ним ничто не могло оставаться сухим, и если поначалу дружина Тода посмеивалась над неприветливой погодой, то уже через день шутки стихли. Костры было невозможно развести без смолы, и те скоро гасли, приготовить пищу стало непосильной задачей. Мокрая одежда не согревала, оружие стремительно ржавело, и я слышала со стены, как всё чаще звучат сдавленные проклятия тому дню, когда бойцы купились на посулы моего мужа.

Тод обещал им богатую добычу, землю и женщин. Земли у них теперь было вволю - пропитанной потоками дождя, расползающейся под ногами. С добычей и женщинами не сложилось. Слабый ветер доносил до них запахи жилья и горячей пищи, и ночлег под дождём, в сырой одежде и обуви, со скудным ужином всухомятку, становился невыносимым.

Они могли слышать возню на стенах у ворот, но вряд ли разглядели, чем мы заняты. А подходить ближе им отбили желание наши стрелы. Когда всё затихло, на стене остались только я и те, кого бану научили управляться с трубами. Все остальные спрятались внизу. Убедившись, что никто из моих людей не пострадает, я отдала приказ начинать.

У меня всегда было живое воображение. Ночь была непроглядной, но крики ужаса рисовали мне происходящее так ясно, словно вокруг был солнечный день.

Я видела, как падают палатки, поваленные барахтающимися в них людьми. Как они бьются, отшвыривая друг друга, в поисках выхода. Как бегут, спотыкаясь, скользя и падая, не видя ничего вокруг себя, охваченные паникой, роняя оружие... Как умирают, когда от страха разрывается сердце.

А над всем этим во тьме ревут, заставляя вздрагивать скалы, смертоносные трубы тонгари...

Но думала я при этом совсем не о том, что мы победили без боя.

Зачем всё-таки бану отдали мне Кесан?

Жидкое серое утро высветило ужасающую картину. Лагерь был разгромлен. Повсюду лежали тела. Я подумала, что выжившие бежали, но они возвращались, выбираясь из леса, поднимаясь из луж и промоин, в которых нашли неуютное, но спасительное укрытие от ревущего ужаса. Они шли к воротам. Мои люди взялись за луки, но дружинники Тода остановились на безопасном расстоянии. Только один пошёл дальше, волоча за собой упирающегося человека, в котором трудно было признать их предводителя. Он остановился в дюжине шагов от стены, толкнул в грязь своего пленника. Тод попытался подняться и снова был сбит с ног.

- Ведьма, мы уходим! - крикнул переговорщик. - Сражаться с колдовством мы не нанимались. Ты обещала припасы, если мы уйдём. Так выполни обещание. И останови этот проклятый дождь!

- Когда я обещала, ещё никто не пострадал, - ответила я. - В моём замке сейчас умирает мальчик, в котором мужества больше,чем в вас всех, вместе взятых. Убирайтесь с моей земли, пока я позволяю вам уйти живыми. Придёте ещё раз - останетесь здесь удобрением для моих полей.

- А с этим что делать? - боец указал на Тода.

- А он пусть сам решает, - мне дорого дался этот ответ. Тот, кто во мне, требовал расплаты за всё. Но я помнила слова бану - оставлять возможность уйти даже врагу. - Его сюда не звали, сам пришёл. Хочет - пусть остаётся. Место в подземельях замка ему найдётся. И содержать его будут так же, как он содержал меня. А хочет - пусть убирается прочь. Но в другой раз я не буду такой щедрой.

Тод выбрал свободу.

Чужаки покинули предгорья в этот же день. Но ушли не все. Полтора десятка бойцов остались. Они собрали тела и похоронили их, как могли. Потом смыли грязь в чистом ручье, прополоскали и отжали одежду, хотя им наверняка было очень холодно приводить себя в порядок. И подошли к воротам. Я видела сквозь бойницу, какими синими были их губы, и как их сотрясает дрожь. Но держались они с достоинством.

Стрела ударила в грязь в шаге от них, приказывая остановиться. Они не пошли дальше, но тот, что шёл впереди, поднял руку, показывая, что хочет говорить. Я поднялась на ноги. Это было непросто сделать - я не спала уже вторые сутки, почти не ела, и не могла позволить себе вернуться в замок, пока всё не закончилось.

Я боялась возвращаться в замок. Пока я не знала, что с Синалом, я могла верить, что всё обойдётся.

- Говори.

- Госпожа, позволь нам остаться, - он просил, но не заискивал. - Нам некуда идти. Нас никто не ждёт. Твой муж заплатил нам, но сбежал. А мы не привыкли брать плату и не выполнять работу. Мы можем служить тебе за те деньги, что уже получили, и если ты останешься довольна, то мы продолжим службу.

- Вы собираетесь служить женщине? - спросила я. - Как же быть с правилом "женщина не правит"?

Он не замедлил с ответом.

- Мы уже видели, кто из вас двоих мужчина, госпожа.

Велга вернулась на закате.

Я к тому времени оставила на попечение Бо оставшихся с нами бойцов - расселить их по пустующим домам, выдать одежду из войлока и продукты можно было и без меня, и уехала в замок. Я больше не могла терзаться неизвестностью, она грызла меня сильнее усталости, голода и жажды. Есть я не стала, только глотнула воды, согретой для меня Деворой, и спросила, не вернулся ли Гед, и что с мальчиком.

Моя названная мать покачала головой. Что ж, Синал по крайней мере был жив. Надежда оставалась. Отмывая руки в воде, казавшейся с холода крутым кипятком, я попросила принести мне сухую одежду, умылась, переоделась в сухое, и почти бегом поднялась в комнату, где ждал своей участи Соколёнок.

Женщины разошлись - им было нужно заняться своими семьями. С Синалом были только его родители. Они поднялись было, когда я вошла, но я велела им сидеть, не до церемоний, когда твой ребёнок на грани смерти. И сама села рядом, взяв мальчика за руку.

Он упрямо цеплялся за жизнь, едва теплившуюся в нём. Его не трогали, так и оставили лежать на ветке, послужившей ему носилками. Я видела в окно, как гаснут отсветы солнца на клыках скал, и не могла не думать о том, что и мальчик вот так же гаснет. Этой ночи ему не пережить. Если Гед задержится, если Велга оступится на каменистой тропе...

Я держала маленькую руку и молилась. Не зная, как, не умея этого делать, молча, без слов - я просила Ткача взять у меня столько сил, сколько нужно, чтобы Синал смог выжить, и передать ему. Усталость была такой сильной, что я не опасалась заснуть, но и реальность уже искажалась в моём сознании. Мне чудилось - я вижу что-то, похожее на нити, опутывающие Синала, его отца и мать, меня, комнату... Не знаю, были ли это те нити, что прядут Пряхи, но на какой-то миг мне привиделось, что две нити сплелись, обвивая друг друга, чтобы выдержать, не порваться. И в этот же миг до моего слуха долетел звук быстрых шагов.

Кто-то бежал по коридору.

Это не был Гед. Уже немолодой тонгари в простой одежде без единого украшения, узора или вышивки, но по-юношески ловкий и быстрый, вбежал в комнату и остановился, глядя на нас блестящими тёмными глазами. Ему хватило одного мгновения, чтобы всё рассмотреть. А потом он начал отдавать приказы.

Уже потом, лёжа в своей постели, на грани яви и сна, я пыталась понять, почему у меня даже тени сомнения не возникло в его праве распоряжаться. Нет, я всё равно бы сделала как он велел. Но почему?

Вокруг кипела суета, несли горячую воду, крепкое вино, травы из вьюков, снятых с седла, крепкие жильные нитки, что-то ещё. А посреди этой сумятицы лекарь тонгари стоял на коленях над худеньким телом, распростёртым на толстой ветке, напевал и гладил воздух над Синалом, словно расправлял смятое покрывало. Или плёл что-то?

Движения его пальцев, быстрые, едва уловимые, напоминали мне мои собственные, когда я плела чью-нибудь судьбу. Но его голос... Такого я не слышала и у мудрых женщин. Глубокий и монотонный, он тянул одну ноту, и казалось, всё вокруг звучит вместе с ним - пол, плоть, дерево, нити... Те нити, которые чудились мне вокруг, и на которых целитель играл сейчас, как на струнах, задевая их пальцами, смещая, сплетая и расплетая, связывая оборванные концы...

И успевая говорить нам, что делать.

Всю одежду с мальчика срезали, чтобы можно было добраться до ран, не тревожа его. Промыли раны вином, наложили повязки из паутины и серебристого мха, наложили шины на сломанные кости. Только после этого лекарь велел просунуть под спину мальчика длинные крепкие ветки и на них поднять и перенести на скамью.

Синал застонал, и это был первый звук, который я от него услышала после падения.

А потом кто-то сказал:

- Дождь кончился...

Понимание, что я вижу ещё одну грань расколотого Дара, пришло ко мне подобно вспышке молнии в ночную грозу. Только что вокруг была густая тьма, и вдруг всё вокруг залито ослепительным, режущим светом, и видно сразу всё, с болезненной чёткостью... Номолния гаснет, и вокруг снова непроглядный мрак.

До следующего озарения.

Лечение было долгим. По капле вливались в рот отвары трав и раствор целебной чёрной крови гор. Менялись повязки и разминались мышцы, чтобы в них не застаивалась кровь. И каждый день, по несколько часов подряд, по замку плыл низкий гул песни целителя.

Синал заново учился владеть своим телом. Слишком сильно он пострадал, и пока срастались кости, его тело забыло, как двигаться. Лекарь сказал, что ему очень повезло упасть на эту ветку. Если бы он долетел до земли, то погиб бы на месте.

Шли дни, недели, и первый снег Соколёнок встретил на смотровой площадке замка. Мы вынесли его туда, чтобы целитель мог помочь ему справиться со страхом высоты. Синал даже сделал несколько шагов, опираясь на мою руку, прежде чем ослабевшие ноги перестали его держать.

Он не боялся высоты. Падение сломало его кости, но не его душу. Мальчик смотрел на вершины, запрокинув голову, и снежинки таяли на его ресницах. Он улыбался. Целитель сделал всё, чтобы маленький герой дожил до этой улыбки.

Но одного сделать тонгари не смог.

Он не смог заставить Синала говорить.

Мы могли не опасаться нового вторжения на наши земли по крайней мере до следующей весны. Зимой никто не придёт к нам с войной - войску не пробраться сквозь бескрайнее диколесье. Не следовало забывать и о зимних набегах на побережье. Никто не станет оголять земли и отдавать их на разграбление морским разбойникам, чтобы наказать мятежную тарью.

Армия не двинется в путь, пока не просохнут дороги, и не будут засеяны поля. Но после этого нападение неминуемо, и мы все понимали неизбежность этого.

Я позвала к себе Бо.

Великан явился по первому зову. От него веяло морозом и потом - он нещадно гонял свою маленькую дружину в полсотни человек, добиваясь слаженности действий. Колум был его советчиком по части боевых приёмов, но и ему приходилось выкладываться до предела. Впрочем, он не жаловался. Понимал, что от этой подготовки зависит всё.

Разговор у нас вышел коротким. Бо не надо было объяснять, что война - вопрос времени. Он сам год назад предупредил меня, что я застряну костью в горле у Семерых. Нам нужен был разведчик. Ни Колум, ни перебежчики не годились - слишком многие знали их в лицо.

- Я пошлю Харца, - пробасил Бо. - Он моя левая рука, справится.

- А правая кто? - удивилась я.

Он усмехнулся в бороду.

- Гед, кто же ещё. Мы справимся. Не бойся, птаха.

Я не боялась. У нас были трубы бану и мой Дар. Мои Дары.

Не хватало только знания планов Совета.

Бану приехали, когда снег лёг окончательно. Целитель сказал, что передаст им лечение Синала. Тело он вылечил, но вернуть ему речь могли только они.

Косматые коровы спустились по снежной целине, разгребая снег копытами и позвякивая колокольчиками на рогах, и гуськом втянулись в ворота. Я встретила мудрых женщин у ступеней, втайне надеясь, что увижу Бахмат. Она нравилась мне, с ней было спокойно и тепло, в то время как от остальных тянуло холодком. Но её не было среди прибывших. Наверное, у бану тоже были свои целители, свои строители, и Ткач знает, кто ещё. Бахмат с её сёстрами построили мне крепость, но вряд ли из каменщика вышел бы хороший лекарь, а из лекаря зодчий.

- Здравствуй, бани Селин, - приветствовала меня мудрая женщина, старшая из трёх, спускаясь с седла. - Меня зовут бану Ахсар. Распорядись, чтобы наших коров расседлали и накормили, мы ехали быстро, без остановок. Животные устали.

Если устали животные, как же устали их хозяйки? Отдав распоряжения, я повела бану к покоям, которые отвела для них. Мудрые женщины не отказались ни от горячей воды, ни от пищи. Пока они ели, я рассказала им о Синале, хотя целитель наверняка сделал это сам, и сделал лучше, чем я. Но он не знал, каким был мальчик до падения со стены. Слушали они внимательно. Но потом бану Ахсар стала расспрашивать меня о сражении.

- Бану Бахмат оставила нам трубы, - сказала я. - Они принесли победу. Но я не могу понять...

- Чего?

- Мудрые женщины могут оградить Кало-но-Дан неприступной стеной. Могут прогнать целое войско рёвом труб. Зачем на самом деле им было нужно дать мне Кесан? Мы будем отражать нападение за нападением с помощью вашего оружия. Но то же самое вы могли бы делать и без нас. Так почему?

Бану Ахсар отставила кружку с горячим чаем.

- А что ты сама можешь ответить на этот вопрос, бани Селин?

Сколько раз я это делала... Сколько вариантов перебрала...

- У меня много ответов, бану Ахсар. Я использовала Дар для сбора урожая - и получила много дней непрерывного дождя. Если вы будете использовать его слишком много и часто, вы нарушите ход времён года? Но трубы не требуют Дара, ими может воспользоваться кто угодно. Поставить их вдоль границ диколесья, и любое войско убежит, придерживая мокрые штаны...

Я всерьёз увлеклась, выкладывая ей свои размышления. Бану тихо заканчивали трапезу и не перебивали меня.

- Я думала о том, что вам противна война, и вы не хотите брать на себя лишнюю кровь. Но ведь ваше оружие и призвано обращать в бегство, не проливая крови. Значит, и этот ответ не подходит. Я думала о том, что вы хотите обезопасить себя от нашего влияния. Пока мы тут держимся за Кесан, а Шардан пытается его захватить, вы можете спокойно укреплять свою оборону. Я не езжу к вам и не вижу, что там происходит... Но вам незачем было для этого тратить столько сил. Я могла остаться с вами и жить по обычаям тонгари, или вы могли предоставить меня моей судьбе, изгнав из своих владений - в любом случае я не смогла бы повлиять на народ, которому обязана жизнью.

Ахсар улыбалась, слушая меня. Улыбка была понимающей и тёплой. Нет, они не хотели избавиться от меня. Но они хотели знать, как я мыслю.

- И тогда я подумала, что вам нужно горло кувшина. Кало-но-Дан - чаша, Шардан - кувшин. А Кесан - горло кувшина, сквозь которое вливается новое. Чтобы процедить молоко, его льют сквозь редкую ткань или волосяную плетёнку. Мы - эта ткань. Мы отделяем молоко от волосков, соринок и мух. И мы определяем, сколько влить, а сколько оставить.

Послышались звонкие хлопки в ладоши.

- Умница, бани Селин. Бану Бахмат не преувеличила твой ум. А теперь покажи нам мальчика.

- Посмотри.

Это было первое слово, которое я услышала от бану Ахсар после того, как она вышла от Синала. Мудрая женщина поднялась со мной на обзорную площадку и долго стояла молча у парапета, вглядываясь в небо над диколесьем. Солнце село, погасли закатные краски, а она всё смотрела в темноту, и мне оставалось лишь гадать, что она там видит.

- Сражаются ли горы с лесом? Деревья не могут расти там, где правит камень. Но есть предгорья, где они встречаются и дают опору друг другу... Ты сказала, что будешь отражать нападение за нападением, бани Селин. Ты сказала, мы могли бы делать это и сами... Но ты не знаешь, как появился мой народ. Мы - всё, что осталось от некогда могущественных людей, управлявших целым миром, от Севера до Юга. Мы помним, что такое война, и что она делает с теми, кто вступает в неё...

Я слушала, затаив дыхание. Все мои попытки узнать хоть что-нибудь о прошлом, где оба наших народа брали начало, оказались тщетными, и теперь бану Ахсар сама заговорила со мной об этом!

- Когда-то эти земли принадлежали тем, о ком у вас не осталось даже воспоминаний. Я знаю, ты думала, мы пришли сюда до твоего народа. Но правда в том, что мы никуда не уходили. Это твои предки ушли, бани Селин, чтобы однажды вернуться домой... Твой народ - не чужой нам. Но забывший всё, растерявший то, что забрал с собой, и теперь мы - горы, а они - дикий лес. А ты - предгорья, где мы можем встретиться, чтобы поддерживать друг друга.

- Бану Ахсар... - я не сразу осмелилась заговорить. - Что это была за война? Почему мои предки ушли? И почему вы остались?

- Однажды ты узнаешь, - пообещала мудрая женщина. - Когда придёт время. Мы здесь под покровительством источника великой мудрости, но твоему народу пока рано встречаться с ним...

И тут же заговорила о другом.

- На рассвете мы уезжаем. Распорядись, чтобы животных хорошо накормили перед дорогой.

- Как?! - вырвалось у меня. - Разве Синал... Он заговорил?!

- Нет.

- Тогда почему?

- Бани Селин...

На площадке не было факелов, но я видела, как в глазах бану отражаются звёзды.

- Когда люди оказываются на грани жизни и смерти, порой сквозь эти врата они видят нечто такое, о чём им нельзя рассказать никому. Потому что от этого слишком многое зависит. Одно слово - и всё рухнет, и последствия будут ужасными... Мальчик здоров. Он молчит не потому, что не может говорить. Он молчит, потому что знает: он не должен говорить. Пока не случится то, что он увидел, он не произнесёт ни одного слова, потому что он так решил.

- Но... Он же такой маленький...

Я была растеряна. Синал был совсем ребёнок, не старше Юлтана, как он мог принять такое... Такое взрослое решение?

- Наши души больше наших тел, бани Селин, - тихо сказала Ахсар. - Помни это. Помни всегда.

На рассвете, провожая взглядом маленький караван, я думала о том, кто во мне. Было ли это моей душой? Было ли во мне две души? Или это всего лишь две стороны одного целого?

Последний звон колокольчиков на рогах растаял в утренней тишине.

Источник мудрости, сказала бану Ахсар. Моему народу рано к нему, сказала она.

А мне?

Глава 16

Харц вернулся к нам незадолго до Долгой ночи. Я знала, что он идёт, по слабому дымку, который каждый вечер поднимался над лесом. Для отряда такого дыма было слишком мало, только-только согреться ночью одному человеку.

Он пришёл на закате, с трудом переставляя ноги, добрался до саней, которые ждали его на опушке диколесья уже с полудня, и упал на меховое одеяло. Лошади резво донесли его до ворот, потом до замка. Я спустилась к нему в гостиный зал, чтобы не заставлять подниматься измотанного и уже далеко не молодого человека. Бо, Гед и Колум уже были там, расспрашивали Харца, но при моём появлении замолчали и поднялись. Я жестом велела им садиться, и села сама, потому что разговор мог быть долгим. Но вышло иначе.

- Они придут, госпожа, - сказал Харц. - Семеро послали гонцов ко всем тарам. Собирают даже поморских, и я слышал, разбойникам обещают прощение, если они примкнут к сборному войску.

- Когда? - спросила я.

- Как только закончится сев, - ответил он. - Сельских работников тоже берут. Весь Шардан будет здесь, госпожа.

Это была плохая новость. Но следующие оказались ещё хуже.

- Они поставили дозорных, - сказал Харц. - Больше никто не пройдёт в диколесье, даже охотников не пропускают. Я прорывался с боем.

Он отвёл полу дохи, и я увидела наскоро перевязанную прямо поверх рубахи грудь.

- Повезло, стрела была на излёте, и только скользнула по ребру. И ещё одно. Они нашли управу на трубы, госпожа.

- Как?!

Я подумала, что ослышалась.

- Шлемы, шиты, броню подбивают войлоком, для всего войска. Осенью не продали ни одного тюка шерсти за море, весь настриг ушёл на снаряжение. Говорят, сквозь войлок слышно, но не так страшно, можно совладать с собой. Надо искать другое оружие, госпожа.

Я молча кивнула. Потом велела Харцу идти к лекарю, которого прислали нам бану вместо того, что лечил Синала, и отдыхать. А сама задумалась.

Если трубы нам не помогут, мы не выстоим. Такие силы не одолеть без применения Дара. Но, чтобы смести с лица земли подобную армию, придётся приложить не меньше усилий, чем при постройке Кесана. И тогда бану, и я вместе с ними, окажутся бессильны на несколько месяцев, а какими будут последствия, я боялась даже гадать. А кроме того, если мы победим, Шардан останется без мужчин, способных держать оружие и возделывать землю. Я обреку на непосильный труд, голодную смерть и набеги морских разбойников всех женщин и детей, оставшихся ждать исхода сражения.

Я не была готова платить такую цену, и даже тот, кто во мне, тоже не хотел подобных жертв.

- Что нам делать? - спросила я наконец. - Мы не можем убить их всех, такой крови нам не простят ни земля, ни небо, ни мы сами.

Мужчины думали о том же. Я видела их глаза, и то, как посветлели их лица, когда я сказала, что недопустимо полное истребление войск. Но и у них не было ответа на мой вопрос.

- Пока ты жена Тода, госпожа, он вправе требовать от Совета помощи, - сказал наконец Колум. - И ты не можешь потребовать развода, потому что вместо него тебе мигом навяжут в мужья кого-нибудь другого, и он явится, чтобы забрать у тебя Кесан, как забрали Келма. Во главе всего этого войска.

- Пока ты считаешься тарьей Шардана, ты обязана подчиняться Семерым, - тихо проговорил Бо. - Ты и твои люди. Гед, могут ли тонгари принять нас всех?

- Могут, - ответил мой названный отец. - Но тогда вам придётся забыть свои порядки и обычаи, и жить так, как живут тонгари. Смогут ли это сделать все жители Кесана?

Ему можно было не отвечать. Мы все и так знали ответ.

Не смогут.

Выход из безвыходного положения нашёлся сам.

Во сне.

Мне снова снились горящие горы, вершины, танцующие подобно языкам пламени, и столбы дыма, подпирающие грозовое небо. Я смотрела на них, прижимая к себе ребёнка.

Своего ребёнка.

У меня никогда не было детей в ночных видениях, но этой ночью на моих руках спал младенец. Мой сын.

Я проснулась с криком, ощупывая кровать, и не сразу поняла, что уже не сплю, что малыш не упал с ложа и не запутался в складках одеяла - что его просто нет. Он не родился.

Пока не родился.

Но он пришёл в мой сон, и тем подсказал, что мне делать.

Был способ расторгнуть брак и не получить новый, едва освободившись. Грязный, бесчестный способ, но он был. И Ткач свидетель - я не хотела им пользоваться. Потому что отец моего ребёнка умрёт. Но мой сын станет наследником, закон будет соблюдён, и Совету ничего не останется, кроме как оставить наконец нас всех в покое.

Вот только на моих руках будет кровь человека, который заплатит за этот покой своей жизнью. Мне не отмыть её до конца моих дней. Но долг правителя в том, чтобы обеспечить своим людям возможность жить мирно. И если для этого один должен умереть...

Он умрёт.

Это тоже мой долг.

Я не могла только решить, кем я должна пожертвовать ради остальных. В Кесане не было молодых холостых мужчин, кроме Колума. И я не могла предложить ему себя, потому что именно ему хотела доверить сына. Мальчика должен воспитывать мужчина. Тот, кто во мне, считал, что я напрасно отпустила Тода. Можно было лечь с ним и потом убить, когда дело будет сделано. Но я не могла вернуть его, и не могла даже представить себе, чтобы он стал отцом моего сына.

Оставалось только просить совета у бану. Мудрые женщины могли что-то знать, что могло бы помочь нам. А если не знали - пусть обратятся к своему источнику мудрости.

Он был мне очень нужен.

Я выехала на рассвете. Со мной был только Гед на Велге. Я бы и его не взяла с собой, но без надёжного проводника нам с Чатаем не найти было дорогу в заснеженных горах.

Мы почти не разговаривали. Мне не хотелось обсуждать с названным отцом предстоящую измену мужу, а он по обыкновению тонгари считал, что я сама заговорю, если мне будет нужно что-то сказать. Кроме того, зимние горы были так прекрасны, что поневоле казалось святотатством нарушить их величавое безмолвие разговорами о чём-то менее возвышенном.

Несколько раз я видела, как сходят лавины. Одна из них прошла прямо перед нами, когда Гед остановился, сложил ладони у рта и издал громкий звук, от которого по горам пошло гулять гулкое эхо. Когда оно затихло, несколько секунд ничего не происходило. А потом родился слабый гул, и земля дрогнула под конскими ногами. Чатай захрапел и попятился, и Велга тоже, и я их не винила. Страшно смотреть, как целый склон неожиданно приходит в движение, отрывается от вершины и скользит вниз, увлекая за собой валуны и ломая редкие деревья, как сухой бурьян.

Когда села снежная пыль, и затих грохот лавин далеко внизу, Гед дал знак, что можно ехать дальше. Испуганные кони стригли ушами, всхрапывали, и не сразу согласились ступить на оголившийся склон. В несколько скачков преодолев опасное место, мы продолжили путь, но прекрасная и ужасающая картина сходящей лавины ещё долго стояла у меня перед глазами.

Окажись на её пути - и не будет силы в этом мире, способной остановить смертоносный бег, выхватить тебя из летящего с гор снежного потока. Будешь лететь вместе с ним, пока он не похоронит тебя у подножия гор, и никто не узнает, где твоё последнее пристанище...

В точности как моя судьба.

Я ещё ни разу не видела поселение бану, и была удивлена, увидев, что живут они в войлочных шатрах, которые привозили с собой, а не спетых в толще скалы. Для меня было откровением узнать, что это не походное жилище, а они всегда так живут. Ездовые коровы паслись на склонах, разгребая снег широкими копытами, и оттуда долетали поднятые в воздух снежинки и нежный перезвон колокольчиков. В долине клубился морозный пар от источников, ветер относил его прочь, и от каждого источника тянулся длинный сугроб.

- Я вернусь, когда меня позовут, - сказал Гед, разворачивая кобылу. - Мужчины здесь бывают только по приглашению, а меня никто не звал.

Мне пришлось спускаться в долину одной. Тропа была здесь хорошо натоптана, и Чатай не скользил и не спотыкался. Но мне всё равно было не по себе. Меня ведь тоже никто не звал.

Я остановила коня у первого же шатра, спрыгнула в снег, и тут же услышала знакомый голос.

- Ты задержалась, бани Селин. Мы ждали тебя ещё неделю назад.

Откинув войлочную покрышку, в проёме двери стояла бану Бахмат.

К моему удивлению, то, с чем я приехала, не вызвало у мудрых женщин осуждения. Они не сказали мне, что я поступаю дурно, хотя я знала, что тонгари свято чтут супружескую верность. Пожалуй, даже более свято, чем обитатели Шардана. Я не сдержала любопытства.

- Знаешь, что означает твоё имя? - спросила Бахмат.

- Меня назвали в честь луны, - удивлённо ответила я, и тут же прикусила язык. Потому что на языке тонгари это имя имело и другое значение. И меня уже однажды так называли.

- Дочь горного селя.

- Да, - просто ответила мудрая женщина. - Кто скажет селю, что он идёт не той дорогой? Он всё равно сойдёт, и лучше знать, какое русло он выберет, чтобы убраться с его пути.

Но ответа на вопрос, кем я должна пожертвовать, они мне не дали.

- Бану Ахсар упоминала об источнике мудрости, - сказала я. - Могу ли я обратиться к нему за ответом? Если нет, то спросите его за меня.

Мудрые женщины переглянулись, и я ощутила лёгкое раздражение. Опять они говорят взглядами, а я не могу их понять.

- Мы предпочли бы, чтобы ваша встреча произошла позже, - сказала одна из не знакомых мне бану. - Когда ты будешь более подготовлена. Но твоё положение и впрямь требует действовать, а не ждать... Завтра. Проведи эту ночь в размышлении, чтобы точно знать, о чём спрашивать. Потому что там тебе не выдержать долго.

Я удивилась, но подумала, что причина может быть во мне самой. Я только постигала начатки Дара тонгари, и не была ещё уверена, что мне не почудилось, и целители моего нового народа не используют ещё один осколок некогда единого сокровища. Что, если источник требует большего владения голосом, чем было мне доступно? Или источник - огромная книга с каменными страницами, и мне придётся её читать, а перевернуть я смогу только одну страницу?

- Что мне будет нужно там делать? - спросила я.

- Только задать вопрос и выслушать ответ, - сказали мне.

Бану не хотели говорить о том, что мне предстоит. Тогда я спросила о другом.

- Когда целитель лечил Синала, мне показалось, я вижу что-то. Нити, которые он расправлял и соединял в нужном порядке. Но я тогда очень устала, и мне могло почудиться...

Женщины переглянулись.

- Тебе не почудилось, Селин.

Я думала всю ночь. Бану ничего не сказали мне больше, и мне все отчетливее казалось, будто они не говорят не потому, что не хотят, а потому, что кто-то запретил им. Кто-то, имеющий власть запрещать тем, кто властен над целым народом.

Мне было нужно о многом подумать. Утром должна была решиться судьба шарданцев и тонгари. Я не просила такой ответственности, не хотела её, но она досталась мне, и я не могла переложить её на других.

Я была тарьей. Я держала больше,чем могла, и у меня не было иного выбора, кроме как держать дальше мой Кесан и два народа. Оба моих народа. Может быть, источник даст мне ответ, которого не могли дать мудрые женщины...

Почему-то он представлялся мне живым. Кипящий, горячий источник, в котором вместо воды бурлит мудрость. Зачерпывай и пей, но помни - каждый глоток обожжёт твои руки, горло и душу... Может, поэтому мне сказали, что я не продержусь долго? Сколько раз выйдет черпать и пить крутой кипяток?

- Просыпайся, бани, - сказал мне ласковый голос, и я поняла, что всё-таки заснула. Бану пришли за мной, чтобы отвести к источнику. Я поднялась, потянулась за тёплой одеждой, но мне сказали оставить её.

- Здесь недалеко, ты не замёрзнешь.

Идти и впрямь оказалось совсем недалеко. То, что казалось мне выступом скалы, было устьем пещеры. Тёмный ход уводил в недра горы, и оттуда веяло запахом обожжённого в костре камня. Неужели мне не просто приснился бурлящий источник?

Бану Бахмат пошла со мной, освещая путь жировым светильником. Этот коридор не был спет - изломы дикого камня явственно говорили о природном происхождении расселины в толще горы. Наши шаги отдавались эхом, которое терялось вдалеке, и конца пути всё не было видно. Но бану вдруг остановилась, подняла что-то с каменного пола.

- Надень это и дальше иди одна. К источнику приходят, чтобы задать вопрос только с глазу на глаз. Хорошо, что мы успели сплести это для тебя, иначе ты бы не смогла туда добраться...

Прежде, чем я успела что-то сказать, она отдала мне поднятую вещь и факел, и исчезла в темноте пещеры. Я посмотрела на то, что держала в руках.

Это была накидка из каменного пуха.

Это было давно, но даже теперь, много лет спустя, закрывая глаза, я могу вспомнить и увидеть будто воочию каждый шаг моего одинокого пути вглубь горы. Мне было страшно тогда, по-настоящему страшно, потому что я знала - каменный пух не горит в огне. Куда же меня послали, что нужна такая одежда? Что там будет со мной, какой я вернусь, и вернусь ли вообще? Но, по крайней мере, я теперь понимала, почему не смогу продержаться долго. Сколько можно простоять в пламени?

Если бы я могла, я бы развернулась и со всех ног бросилась бежать назад, окликая Бахмат и задыхаясь от ужаса и слёз. Но я не могла. На подгибающихся ногах, сжимая зубы, чтобы не закричать, я продолжала идти вперёд, чувствуя себя такой маленькой и ничтожной в этом бесконечном мраке, от которого меня отделяло только пламя факела. Когда же кончится этот коридор?

Я вся покрылась потом от страха, и не сразу до меня стало доходить, что воздух становится всё жарче, что запах горячего камня так силён, что першит в горле, и тьма впереди уже не так непроглядна - в ней виделись слабые багряные отсветы. Я отвела факел за спину, и отблески сразу стали заметнее.

Впереди что-то было. Что-то горячее и светящееся.

Я пошла вперёд, внимательнее глядя под ноги, и плотнее закуталась в каменную накидку. Не хотелось неосторожно наступить на что-нибудь раскалённое. Пол под ногами стал подниматься, я сделала ещё несколько шагов, и замерла, не в силах сдвинуться с места.

Коридор кончился. Впереди был каменный мост, выгнувшийся дугой над глубокой расселиной. А под мостом, тускло светясь, текла раскалённая, похожая на вязкое тесто, масса. Она то темнела, остывая, то лопалась под напором, и тогда по глазам бил обжигающий жёлтый свет. Воздух был так горяч, что опалил бы мне горло, если бы не накидка, которую я торопливо накинула на лицо, едва дохнуло обжигающим жаром. Сквозь неё было плохо видно, но всё же мост можно было различить, и воздух нагревался, но не так сильно, как снаружи.

На источник мудрости это мало походило, и вряд ли от огненной реки можно было ждать ответа. Нужно было перейти на ту сторону, и я не уверена, что смогла бы сделать это вновь. Но тогда мною двигала безысходность. И я собралась с силами и пошла, стараясь дышать как можно медленнее и реже, чтобы не задохнуться, опалив себе лёгкие.

За мостом коридор продолжился, но стал извилистым. Дышалось там легче, и я рискнула убрать с лица ткань, чтобы не упасть на острые камни. То, что я могла пораниться, меня не пугало. Но острые края могли повредить накидку, а я меньше всего хотела оказаться на мосту с прорехами в ней.

За очередным поворотом стены коридора раздались в стороны. Я оказалась в гроте, пределов которого не видела. Но через несколько шагов вперёд наткнулась на то, что поначалу показалось мне стеной, покрытой странным чешуйчатым рисунком. Я пошла вдоль неё, освещая себе путь факелом, и скоро увидела, что стена меняет очертания и рисунок. Ещё немного, и я поняла, что иду вдоль изваяния.

Кто-то в незапамятные времена пришёл сюда и высек из камня статую. Может быть, это были те великие люди, о которых упоминала бану Ахсар? А мудрые женщины нашли её и теперь ходят к ней за ответами на вопросы?

Я шла вдоль каменной головы дракона, скользя пальцами по чешуе, пока не остановилась у глаза. Неведомый ваятель высек дракона спящим - я видела плотно сомкнутые веки. Можно было поражаться искусству древнего мастера, но я не могла справиться с горечью бессилия. Я так надеялась, что здесь мне помогут! Что я смогу обойтись без кровопролития. Что никто не умрёт, что мы будем свободны, что я не буду всякий раз, глядя в личико сына, вспоминать, какую страшную пришлось заплатить цену!

А нашла только камень.

Факел медленно лизал мелкие камешки, на которые я его уронила. Я села рядом, обняла колени и спрятала в них лицо. Я не знала, что мне делать дальше. Возвращаться ни с чем? Бессмысленно. Не возвращаться вовсе? Предать всё и всех, кто мне доверился. Жить дальше, драться - ради чего? Не будь над моей смертью проклятия, я бы просто шагнула с каменного моста вниз, в текучее вязкое пламя. Но я даже этого не имела права сделать...

У меня вырвался судорожный всхлип, и пещера ответила глубоким вздохом. Я замерла. Это не было эхом, но кто мог так вздыхать там, где не было никого, кроме меня и статуи? Или я тут всё-таки не одна? С чего я вдруг взяла, что бану ходят говорить с каменным драконом? Ребёнку ясно, что изваяние не ответит, почему же я решила, что мудрые женщины глупее детей?

Я торопливо вытерла мокрое лицо и подняла голову, но сама превратилась в изваяние.

Каменный глаз был открыт.

Огромный золотой глаз, перечёркнутый вертикальным зрачком, до верхнего края которого я не дотянулась бы, даже подпрыгнув, внимательно смотрел на меня.

И ждал.

А я всё никак не могла вдохнуть вдруг сделавшийся вязким воздух...

Вечность спустя, когда прошло потрясение, и я смогла подняться, я обнаружила, что все вопросы вылетели у меня из головы. Всё, что я так хорошо продумала ночью и разложила по полочкам, исчезло. Осталась зияющая пустота. И вместо заготовленных, подогнанных, как кирпичики, слов из меня хлынул бессвязный поток вопросов, жалоб, сетований на судьбу и страха за будущее людей, вверивших мне это будущее.

Когда он иссяк, и не осталось даже этого словесного мусора, я могла только стоять и смотреть в отражение факела на золотом зеркале драконьего глаза.

И ждать.

Но дракон заговорил со мной не словами. Его голос отдался в моём сознании, как удар тарана в крепостные ворота, и я присела, закрывая руками голову, когда в ней раскатилось оглушительное:

- Что ты от меня хочешь?

Рокот затих, я выпрямилась. И сказала только одно слово:

- Ребёнка.

Хохот дракона сотрясал меня изнутри. Дрожала гора, в которой он был заточён, колыхался под ногами камень, и я вдруг поняла, зачем бану войлочные шатры вместо надёжных каменных стен. Здесь войлок был надёжнее камня. Дракон смеялся, и тот, кто во мне, знал - он хохочет не надо мной. Это был смех не оскорбителя - победителя.

- Тебе нужно дитя, чтобы обрести свободу, - наконец зарокотало у меня в голове. - Но ты не хочешь жертвовать чужой жизнью ради этого. Что ж... Я могу тебе помочь. Но я хочу ответной услуги, маленькая сестра...

- Всё, что будет в моих силах, - твёрдо ответила я. Твёрже, чем держалась на ногах.

- Мне нужна твоя кровь.

- Всего-то?

Я наклонилась подобрать острый длинный осколок камня, но дракон остановил меня.

- Не так.

Я в немом удивлении смотрела в золотой глаз.

- Вы всё забыли, - отдалось долгим вздохом. - Подойди. Встань ближе. Положи руку на мою кожу.

Я сделала, как он хотел, и спросила:

- Что дальше?

Каменная чешуя под моей ладонью дрогнула, разошлась, открывая горячую, пульсирующую плоть.

- Вот теперь - бей! Сквозь руку!

Кажется, я закричала, когда замахивалась осколком, быстро, не раздумывая, чтобы не испугаться ещё сильнее и не передумать. Я закричала снова, когда каменное остриё пробило мою ладонь и вонзилось в драконью кожу. Но когда зашипела, смешиваясь, кровь, это уже не было криком...

Руку словно опалило огнём, жар тёк всё выше по венам, и я кричала, не помня себя от боли, пока рокот в моей голове не приказал повторять за ним слова на языке, которого я не знала, но почему-то знала их смысл.

Этими словами я отдавала дракону свою кровь и принимала его собственную, как свою. И речь шла не о той красной жидкости, что вытекает из ран, о чём-то большем, что связано с ней, и чего нельзя ни отдать, ни принять иным способом, чем смешав в одной ране две природы. Я знала, что во мне зарождается новая жизнь, и что дракон получает то, что было ему обещано кем-то - и я принесла ему обещанное.

Я повторяла слова, которые были старше, чем мир, и горела, пока незримый огонь не охватил меня всю. Только тогда дракон сказал мне:

- Довольно.

Я не знаю, сколько времени провела там, и как долго шла обратно. Факел догорел и погас, и я плыла в непроглядной тьме, не слыша даже звука собственных шагов. Я слышала только собственное сердце, грохочущее у меня в груди. Тьма всё не кончалась, и только когда меня обхватили чьи-то руки, я поняла, что вышла из пещеры, и что вокруг ночь. Морозная горная ночь с редкими звёздами.

- Наконец-то! Как же ты нас напугала, девочка...

Было очень странно слышать голоса, которые приходят снаружи, а не гремят, перекатываясь, в голове. Было странно ощущать холод вместо обжигающего пламени - оно ещё горело под кожей. Кто-то накинул мне на плечи тёплую доху, кто-то зажёг факел, и я увидела рядом Геда. Значит, они позвали его, когда я не вернулась из пещеры так скоро, как они ожидали. Зачем? Чтобы он пошёл и отыскал меня?

- У неё кровь, - сказал кто-то.

Я не узнавала голоса, только лица. Мою руку быстро обтёрли снегом, перевязали, повели меня от пещеры к шатрам. Не помню, как я оказалась внутри, не помню, как меня укладывали в постель. Сквозь войлок шатра я видела звёздное небо, вершины, танцующие в огне, и столб золотого света от земли в небо. И золотые крылья... И золотые звёзды с вертикальными зрачками...

И...

Я очнулась утром, не в силах вспомнить ничего из того, что мне виделось ночью. Меня разбудил запах горячего хлеба. Ещё не открыв слипающиеся глаза, я пошарила рукой и вскрикнула, когда её обожгло острой болью. Сразу вспомнилось каменное остриё, и я едва поверила самой себе - как у меня хватило решимости это сделать?

Сейчас всё случившееся казалось дурным сном, в котором делаешь то, что после пробуждения предстаёт диким и невозможным.

- Не надо, рана ещё не зажила, - услышала я ласковый голос, и на этот раз узнала его. Бану Бахмат. - Вот, держи...

Есть одной рукой было трудно, но я справилась. Мудрая женщина терпеливо ждала, пока я наемся. И только тогда спросила:

- Что было с тобой?

Я честно ответила:

- Я не знаю.

Глава 17

Я не стала скрывать от бану случившееся со мной. Я не знала ничего о том, что происходило, и надеялась, что они объяснят мне. Но и они оказались удивлены не менее меня. Дракон отвечал им, но никогда не смеялся и не предлагал обмен кровью. Что касается последнего, здесь они знали больше.

- Кровь - больше, чем видно, бани Селин, - сказала мне Бахмат. - В ней есть составляющая, которой не разглядеть человеческим глазом. Но именно она является основой многих проявлений Дара. Ты дала свою кровь дракону, и он взял именно эту её часть. И такую же часть своей отдал тебе. Я не могу сказать, к чему это приведёт. Но одно могу сказать точно. Ты понесла дитя, и ни один мужчина не умрёт из-за этого.

Большего мне и не было нужно. Как только я окрепла, и моя рана стала заживать, мы с Гедом отправились в обратный путь в Кесан. Не могу описать словами то умиротворение, которое поселилось во мне. Больше никакие беды не казались мне страшными, предстоящая война не пугала... А зачем вообще ждать войны? Зачем дожидаться, пока войска придут к нашим стенам? Я носила дитя дракона, никогда не принадлежавшего к родам Шардана, и у Семерых не было никаких прав на моего наследника. Так почему бы не опередить их?

Едва сменив одежду с дорожной на домашнюю, и приведя себя в порядок, я послала за Бо.

- Я думаю, нам не стоит дожидаться весны и нашествия, - сказала я великану. - Нам нужно отправить посольство к Совету и заявить о себе, как о независимом от них наделе. Что посоветуешь?

- Умно, - усмехнулся Бо. - Нанести удар первыми и заявить о том, что мы им не подчиняемся. Очень умно. Правда, над воплощением придётся подумать. Хотя бы над тем, кого послать. Тут все - беглые.

- Шарданцы - да, - я улыбнулась. - А союзники тонгари, люди... ну, скажем, бани Селин, дочери Геда из Харсана? Какое право у Семерых распоряжаться их судьбами?

- Бани Селин, значит, - откровенно расхохотался великан. - Некто неизвестный и потому не обязанный им подчиняться. Засылает посольство - не хочет зря проливать кровь, хотя уже разок показала свои зубы и, возможно, покажет ещё. Хорошая задумка. Остаётся посольство. Посылать надо того, кого они могут знать, или хотя бы слышали, и вместе с тем...

Бо задумался, мысленно перебирая людей. Потом посмотрел на меня.

- А ведь некого нам посылать. Не Колума же.

- Так прямо и некого...

Я задумалась, но ненадолго. Подошла к двери, выглянула и попросила позвать ко мне Колума. И того из перебежчиков, которого примкнувшие к нам бойцы считали своим старшим. Вернулась в комнату, подошла к окну, глядящему на диколесье. После той ночи, когда бану Ахсар сказала мне о Синале, я часто смотрела в сторону оставленной родины.

- Бану Ахсар как-то сказала мне: наши души больше наших тел. Чем плох Колум? Он вырос в Келма, послужил гонцом к моему отцу, был в дружине, его знают в лицо.

- Гонец дело одно, посол совсем другое, - вздохнул Бо. - Прям, не всегда держит язык за зубами, что плохо сказывается на его шкуре. Плюс, - он припечатал руку к столу. - Не обучен грамоте. Да и то, что был в дружине Келма, это скорее не плюс, а минус.

- Это так, - была вынуждена признать я. И повернулась к нему. - Тогда у меня к тебе будет поручение, Бо. Очень важное. До конца зимы ты должен выучиться грамоте.

К чести Бо, соображать он умел быстро.

- Меня в послы? - спросил он, и хищно ухмыльнулся. – Впрочем, ты права, птаха. Другого выбора нет. С другой стороны, послы в одиночку не ездят. Нужна свита. Человек пять из молодых и желательно неизвестных во владениях.

- Их тебе подберёт Табо, - я уже слышала шаги за дверью. Через несколько секунд Колум и старший перебежчиков уже входили в комнату.

- Что случилось, госпожа?

- Табо, - я подошла к бойцу. - Ты не ушёл со всеми, потому что тебе заплатили, и ты счёл долгом отработать плату. Ты не бросил на потраву зверью и птицам погибших, и похоронил их. Ты не пришёл предлагать свои услуги покрытым грязью... Я ошибусь, если скажу, что ты один из младших сыновей?

- Нет, госпожа, - ответил тот. - Мы все - младшие сыновья. Нас так воспитали, и то, что нашим уделом стала наёмная служба, ничего не меняет.

- Ты сказал - если я останусь довольна, вы сможете служить мне и дальше, - я отвернулась, снова пошла к окну. - Я довольна, и мне нужна твоя служба.

- Приказывайте, госпожа...

- Ты выберешь пятерых из своих друзей. Колум, поможешь им собраться.

- Куда нужно ехать и зачем? - уточнил Табо.

- Я отправляю посольство к Совету Семерых, - ответила я. - Вы будете сопровождать Бо. Вы будете моими глазами и ушами. И его щитом. Вас обучили всему, что должен знать тар. Вы не дадите Совету обмануть моего посла или подсунуть ему что-нибудь невыгодное для нас. Бо?

Тот хмуро кивнул, пробормотав что-то вроде: "Зима покоя не обещает."

- Колум, - я посмотрела на друга детства. - Ты не поедешь. Без Бо я могу положиться только на тебя и Харца. Ты бывал на моих уроках, видел хроники. Мне будет нужна твоя помощь.

- В чём? - с любопытством спросил Колум.

- Нам нужно придумать, как оденутся наши послы.

Всю зиму мы были очень заняты.

Кольцо стен Кесана понемногу одевалось в крытые галереи и дозорные башни, выступающие за край скального основания. Теперь никто не сможет взобраться снизу и попасть на стену так легко, как это случилось осенью. Мужчины везли лес, расчищая диколесье там, где нужно было видеть подступы к крепости, и строили укрепления, конюшни, новые дома... В этом не было неотложной нужды. Дома пустовали, даже каменные. Но если Семеро решатся приехать, они должны увидеть быстро растущий городок под защитой крепостных стен. Они наверняка предположат, что нам известно о перекрытой границе по краю диколесья. И если мы ведём строительство, то рассчитываем не на нищих переселенцев из Шардана.

Остриё копья, нацеленное в тощий зад таров полесья - вот что они увидят, если войдут во врата Кесана. Нашей задачей было успеть превратить это копьё в таран. Тогда Совет трижды и четырежды подумает, хватит ли у него сил сдержать напор этого тарана, и надо ли раскачивать его, или для всех будет лучше решить дело миром.

Женщины отбирали лучшие шкуры, самый нежный пух, самый тонкий войлок, и до хрипоты спорили, какой оттенок набивать узором на белоснежную основу - красноватый, ореховый, золотистый? Они шили несколько смен одежды для будущего посольства по тем рисункам, которые сделали мы с Колумом, собрав воедино всё, что помнили из древних хроник. Щеголеватые расшитые сапоги с отворотами, богато украшенные пояса, рукава и воротники, лихо заломленные шапки, и пышная меховая отделка из грив хинто - можно было не сомневаться, что такое зрелище Шардан забудет не скоро. Если вообще забудет.

Охотники спешно пополняли запасы жира и мяса в ледниках замка, вялили, коптили звериные и птичьи тушки. Если всё же войны не удастся избежать, нам должно хватить пищи до следующей зимы.

Молодых лошадей осматривали, отбирали лучших, но ни одна даже близко не могла равняться статями с Чатаем. Беспородная рабочая лошадь останется рабочей лошадью, как за ней ни ухаживай.

- И что нам делать? - в сердцах сказала я, когда стало очевидно, что достойных посольства лошадей у нас просто нет. - На смех же поднимут. Да и Бо ни одна лошадь не снесёт, а его битюг... Слишком неказист.

- А чем тебе бакары не нравятся? - спросил Гед.

- Кто? - не сразу поняла я. И тут до меня дошло.

Мой названный отец говорил о коровах, на которых ездили в горах. Хинто слишком хрупкие и лёгкие для взрослого человека, на них ездят только дети и подростки. Взрослые садятся на ездовых коров. Я представила себе это зрелище: пышные меховые юбки, из которых видны только острые раздвоенные копыта, такие же пышные гривы, огромные рога, увешанные ленточками и бубенцами, и в седле великолепный Бо в своём одеянии...

И взвыла от восторга так, что Чара взлетела со своей лежанки, щёлкая зубами спросонок.

- На кончики рогов - серебряные насадки! - потребовала я. - И копыта посеребрить! Мех промыть, расчесать и подкрасить!

Гед звучно приложил ладонь ко лбу.

Когда зима повернула на весну, я уже не могла скрывать своё положение. Все мои платья и юбки стали мне тесны. Девора давно поняла, что я в тягости, по тому, как изменились мои пристрастия в пище, но молчала об этом. Теперь знали все, и я ловила тревожные шепотки. Моё проклятие не было секретом ни для кого, и женщины гадали, кто стал отцом моего ребёнка, кому готовить погребальный наряд. Когда малейшая хворь стала вызывать панику, я решила, что с меня довольно, и велела позвать женщин ко мне.

Всех.

Они собрались, встревоженно перешёптываясь, расселись, как принято у тонгари - на полу, застланном толстым войлоком. Я дождалась, пока усядется и расправит юбки последняя из них, и хлопнула в ладоши, призывая к молчанию.

Стало так тихо, что можно было услышать, как ноет где-то высоко под потолком попавшая в паутину муха.

- Мне стало известно, что вас беспокоит моё положение, - я не стала заходить издалека, у меня было слишком много дел, чтобы тратить время на пустые разговоры. - Вы все знаете, что любой мужчина умрёт, если ляжет со мной. Пожалуйста, перестаньте изводить ваших мужей и сыновей. Братьев тоже оставьте в покое. Ни один из них не ложился со мной, и не умрёт из-за меня.

Вздох облегчения был таким дружным, что я почти позавидовала. За меня никто так не переживал. Но теперь в женских глазах сверкало любопытство. Они хотели знать, кто отец. Обойдутся.

- И раз уж вы все здесь, я хочу сделать две вещи...

Женщины напряглись. Девора, сидящая у стены с Бруни, покачала головой.

- Во-первых, поблагодарить вас за ту работу, которую вы сделали для наших послов. Ничего красивее я в жизни не видела.

Они улыбались, польщённые похвалой.

- А во-вторых, попросить сшить для меня несколько новых платий.

Я поднялась, показывая туго обтянутый живот, и жалобно добавила:

- Мне же скоро совсем нечего будет надеть. Вот приедут Семеро, и что они скажут? Что у вас тарья одевается хуже свинарки...

Женский смех заглушил несчастную муху.

Когда они ушли, пообещав немедленно заняться моим гардеробом, я подошла к Деворе.

- Я сказала что-то не так?

- Госпожа... У женщин в тягости бывают разные причуды, - сказала она. - Кого на кислое тянет, кого на красное... Но то, что происходит с тобой, меня пугает. Ты принимаешь решения, от которых зависит вся наша жизнь, между выбором платья и постройкой конюшни. И эти решения всегда очень неожиданны. Я не оспариваю их. Ты тарья, госпожа, тебе виднее. Но... Не могла бы ты быть хоть немного серьёзнее при этом?

Тот, кто во мне, сладко потянулся, зевнул широко, во всю пасть - почему-то я была совершенно уверена, что пасть у него есть. И пообещал:

- Я постараюсь.

К весне мы были готовы. Молодые быки, приведённые с горных пастбищ, сверкали серебряными рогами. От серебрения копыт меня отговорили, дороги Шардана - не горные тропы, серебро погаснет в дорожной грязи. Я отыгралась на рогах. Бакары были вычесаны, шелковистый длинный мех так и переливался на солнце. Новенькая сбруя пахла дёгтем и сыромятной кожей, оставалось пуститься в путь. И тут случилась катастрофа.

- Госпожа, - сказал мне Табо, - а где ваш стяг?

Ничем, кроме беременности, я не могу объяснить свою рассеянность. Но даже беременность не может быть оправданием тарье, которая забыла о самом главном. О стяге с родовым знаком.

Отрекаясь от всего, что могло сделать меня подвластной Совету, я не могла, разумеется, использовать знак Келма. Было и ещё одно обстоятельство. Я больше не дочь седого волка. В моём чреве зреет кровь дракона, и она будет править, когда придёт её срок.

- Пока не готов, - ответила я Табо. - Но он будет.

Эту работу я не доверила никому. Делала всё сама, отнимая время у отдыха и дел, у сна, которого мне и так не много оставляли горящие горы. Самая яркая синяя и золотистая шерсть, самые чистые камни, которые в солнечных лучах переливаются, и внутри проступает вертикальный зрачок...

В день, когда мой стяг развернулся над замком, было ясное небо, и было хорошо видно, как расправляет крылья золотой дракон на фоне глубокой синевы.

Такой же стяг, только меньший по размеру, я вручила моим послам вместе со свитком, скреплённым печатью с драконом. Текст я тоже составляла сама, и до последней буквы помнила, что там написано.

Когда Семеро получат моё послание и развернут тонкий пергамент, они прочтут:

"Я, бани Селин из дома Кейси..."

Пожалеют ли они тогда, что не отпустили с матерью маленькую княжну Тарна, пока волчонок не подрос, и не сменил Дом Седого Волка на Дом Дракона?

Что знают двое, знает даже свинья. Старая поговорка. В Кесане только я и Гед знали, как вышло, что я понесла. Но в том, что Гед не проговорится даже Деворе, я была уверена. В себе у меня такой уверенности не было. Трудно, очень трудно удержать бьющую через край радость, когда хочется кричать на весь мир, что проклятие надо мной больше не властно, что мне не придётся на вопрос сына, где его отец, отвечать, что он умер ради рождения ребёнка. Когда знание о том, как зародилось это дитя, заставляет высоко нести голову вместо того, чтобы стыдливо краснеть и прятать выпирающий живот.

Стяг с драконом навёл моих людей на мысль, что у тонгари есть Дом Дракона, и один из них стал отцом моего ребёнка. Среди Домов Шардана не было такого родового знака, оставалось думать, что есть среди горных людей. Но Колум поглядывал на стяг, на меня, и вид у него был задумчивый. Он достаточно общался с тонгари, чтобы понимать: у них вообще нет никаких Домов, и знак дракона появился только после того, как Табо спросил о стяге.

- Мне ты тоже не скажешь? - спросил Колум, когда я поехала с ним осматривать поля. Снег ещё не весь сошёл, но склоны, глядящие на солнце, уже были готовы к севу, и мне нужно было решить, что мы будем сеять здесь в этом году.

- Что не скажу? - не сразу поняла я его вопрос.

- Кто твой мужчина, - прямо сказал он. - Ты уехала к тонгари, а вернулась с перевязанной рукой и светом в глазах. Я не слышал, чтобы ты смеялась, с того дня, как погиб тар Элпис... Если он тонгари, почему не живёт с тобой? Это было бы и по нашим, и по их обычаям.

Мне стоило немалых трудов сдержаться. И потому, что он упомянул отца, и потому, что с ним меня связывало так многое.

- Нет никакого мужчины, - сказала я наконец. - Некому жить со мной.

- Это был какой-то обряд? - снова спросил Колум. - Твоя рука...

- Я и отец моего ребёнка смешали кровь, - по крайней мере, это не было ложью. - Больше я его не видела, и вряд ли снова увижу.

- Он умер? - допытывался Колум со странной настойчивостью.

- Он погребён в пещерах Кало-но-Дан, - и это тоже было правдой. - Не спрашивай меня. Я не могу говорить об этом.

Я действительно не могла. Если я скажу, что понесла от дракона, кто мне поверит?

- Прости. Я не подумал...

Он и впрямь больше не спрашивал об отце моего ребёнка. Наши лошади шли бок о бок по каменистой дороге, щёлкая подковами, отгоняли хвостами первых мух. Где-то высоко звенел хрустальным колокольчиком жаворонок. Колум молчал. Но я могла бы поклясться жизнью нерождённого сына, что он доволен. Он думал, я смотрю на террасы и не вижу его лицо.

И улыбку на нём.

Мы заканчивали сев, когда над лесом появился первый дымок. Я с тревогой всматривалась в сизую струйку. У нас не было никаких известий от наших послов, с тех пор, как они ушли из диколесья. Харц провожал их и вернулся сообщить, что посольство пропустили. Потом нам оставалось только ждать. И вот наконец-то дым... Я ждала, не появится ли ещё несколько. Это значило бы, что послы не справились с задачей, и к нам идёт войско. Но время шло, а новых дымовых столбов не было. Можно было перевести дыхание и перестать то и дело невольно прикрывать руками живот, ощутив слабые толчки.

Бо возвращался, и армия врага не шла за ним по пятам.

Через несколько дней быки входили в ворота Кесана, утробным рёвом оповещая долину о своём возвращении. Мы встречали их, как самых дорогих и долгожданных гостей. Свита Бо не успела обзавестись семьями. Но сам он был женат, и его семья первой обняла вернувшегося отца и мужа. Я радовалась вместе с ними, и не спешила прерывать их встречу. Великан выглядел довольным, значит, всё было хорошо, и можно не торопить его с докладом.

Но Бо поторопил себя сам. Оставив быка на произвол восторженной детворы, он шепнул что-то на ухо зардевшейся жене, на секунду обнял её за плечи, и пошёл ко мне. Я подавила вздох. Мне ли жаловаться? Судьба дала мне такую возможность, о какой я и мечтать не смела всю мою недолгую жизнь. Желать, чтобы рядом был кто-то такой же надёжный, было бы неблагодарностью с моей стороны к Пряхам, сумевшим впрясть в мою нить дитя. Да если бы и был... Я сама отказалась бы от него.

Не дело это - до конца своих дней не иметь возможности прикоснуться к жене и обнять своего ребёнка. Пусть женятся на тех, чьё ложе не стелет смерть. Я и так обманула проклятие.

- Рада видеть тебя, Бо, - я улыбнулась великану. - Давай не будем заставлять твою семью ждать, пока мы съездим в замок, поднимемся по всем этим лестницам, поговорим, потом ты поедешь обратно... Рассказывай здесь. В конце концов, ты посол Кесана, а весь Кесан здесь.

Осмотревшись и приметив место для праздничных гуляний, которым мы занимались до сева, Бо не спеша двинулся к нему. За ним с жалобным рёвом потрусил его бык, отчаявшись стряхнуть с себя малышню.

- Скамьи - это вы хорошо придумали. И своим воинам есть где присесть перед атакой, и конница вражья все ноги переломает, и свои, и лошадиные. Если сможет проехать в ворота...

Откинув полу кафтана, Бо уселся на одну из скамей. Его свита расселась рядом, приготовившись слушать с не меньшим интересом, чем мы.

- Рассказывать, значит, - он с удовольствием снял с себя шапку, расправил её на колене и взглянул на стяг. - Дом Дракона, значит. Признаться, я сам мало верил в эту задумку с Домом Дракона. Однако, когда мы на этих быках выломились из леса и попали аккурат на дозорных...

Он посмотрел на своих товарищей, и над Кесаном взвился дружный смех.

- Настолько квадратных глаз я не видел никогда. А ещё эти церемониальные топорики у моей свиты. Церемониальный-то он церемониальный, а таким перепадёт - мало не покажется. И вот представьте себе, ждут они воинов, а из леса выламывается свита на этих быках, в белых кафтанах, да ещё и с этими цепями. Тому, кто придумал эти цепи повесить, я сначала руку пожму, а потом носить их заставлю.

Цепи придумал Гед. Сказал, что нашим послам не хватает пышности. Вылепил горный цветок, по нему отлили серебряные бляхи для Бо, бронзовые - для его свиты, соединили их в цепи, и каждую бляху украсили крупным цветным камнем. Вышло роскошно, но крест-накрест надетые поверх кафтанов цепи оказались такими тяжёлыми, что носить их можно было только в наказание.

Гед в шутливом ужасе запрыгнул на быка и сказал, чтобы цепи складывали к нему на седло.

- В общем, как выломились мы из леса, - продолжил, просмеявшись, великан, - старшой их передового дозора дар речи потерял, и не скоро отыскал. Но всё-таки разделил отряд пополам, и половину отправил с нами, - Бо опять разгладил шапку. - Нас, конечно, всю дорогу пытали - где это мы в горах прятались, и откуда там взялся Дом Дракона? Я им наплёл, что мы тут чуть ли не на драконах пашем, драконьим огнём в кузнях горны разводим, и с неба видим, когда на нас идут, ещё как только они за порог выходят. Нагнал, в общем, страху... Но до Семерых мы добрались без приключений. А уж там... Узнав про дракона, наши трубы обозвали "драконьим голосом", но защиту действительно нашли. Войлоком щиты подбили, они тяжелее обычных, но перед собой поставил - и как за стеной за ним. Шлем с войлоком хорошо гасит и звук, и удар. А что команды в нём плохо слышно, ну, так на то сигналы есть. И тут мы. На быках, которых раньше не видывали, да в этой одежде. Да с этими самыми цепями. Да с рассказами, как метко драконы сверху огнём палят, да целые скалы кидают. В общем, они сначала посмотрели на наше богатство, а потом приуныли. Если уж на после и его свите цепи толщиной в палец - какие наёмники удержатся от такого лакомого приза? А что им самим после этого достанется? Да ещё дракон, которого многие слышали, а кое-кто оказывается, даже и видел. Как с такими сражаться?

Не ржали, кажется, только быки. Потому что не умели.

- В общем, уговорили мы Семерых не бузить, - подвёл итог своему рассказу Бо. - Потому что нас штурмовать - себе дороже выйдет... да и передерутся ещё до взятия крепости. Сказали, ждать их через месяц после нашего возвращения.

- Вы прекрасно справились, - сказала я. - Сегодня отдыхайте, набирайтесь сил...

- А потом что? - с опаской спросил Бо.

- А потом - праздник!

Ткач свидетель, мы нуждались в этом. Год, целый год мы все работали, почти не зная отдыха, разрываясь между защитой своих земель, полями и стадами, и даже в те редкие дни, когда не нужно было спешить, как на пожар, всё равно находилось множество дел, которые некому было сделать, кроме нас. И только времени на праздники не находилось.

У нас и сейчас было полно работы. Но всё это были уже обыденные дела, вошедшие в привычную колею. Конечно, никто не мог гарантировать нам, что Семеро выполнят обещание, данное Бо, и войска Шардана не придут к вратам Кесана. Уже завтра над диколесьем могли подняться зловещие дымные хвосты множества костров. Уже к исходу этого лета, возможно, все мы будем мертвы, или нас будет ждать жизнь беглецов, прячущихся по горным распадкам от ищеек Совета. Всё могло быть.

Но умирать, ни разу не собравшись за общим столом, не благословив по праву и долгу тарьи и Плетельщицы хлеб и новую жизнь?!

Да ни за что.

Утро началось с сигнальных костров на утёсе, который был виден издалека. Три белых столба дыма чётко выделялись на фоне утреннего неба, и можно было не сомневаться - тонгари увидят приглашение на пир. А внизу, в пока ещё тёмном кольце скал, кипела самая радостная из работ. Подвернув рукава повыше и прихватив их шнурками, чтобы не макать в муку, я впервые благословляла хлеб моих людей - замешивала тесто для праздничного стола. Это всегда было обязанностью мамы, а я так и не успела сделать это в Келма после неё.

Топились печи в каждом доме, по жёлобу от горячего источника текла в бочки вода, заливая охапки трав, собранных детьми на увалах, варился сыр, сбивалось масло, тёк из кувшинов зелёный мёд, самый первый, собранный по бортям в этом году, томилось в кореньях и зелени мясо...

И над всем этим, расправив крылья, реял в лазури золотой дракон. Люди нет-нет, да обращали взгляды к стягу, и я видела, как после они переглядывались, и улыбки расцветали на лицах.

Мы больше не были переселенцами, бежавшими от нищеты и смерти.

У нас был Дом.

Меня бережно оттеснили от огромной каменной чаши, в которой вздыхало подходящее тесто - спасибо, госпожа, за благословение, дальше мы сами, а ты не надрывайся, дитя побереги, и крепкие, привычные к тяжёлой работе женские руки по локоть ушли в то, что станет пирогами, и ноздреватыми караваями, и лепёшками со сладкими заедками. Девора завела песню, её подхватили, и чистые, высокие голоса полетели в небо - выше стен Кесана, выше стяга, выше самых высоких гор. Туда, где Пряхи прядут наши нити, чтобы Ткач соткал из них полотно.

Я смотрела вверх и улыбалась, обхватив руками свои же плечи от зябкого рассветного ветерка. У женщин были красивые голоса. Пряхи будут довольны, спрядут нам красивые судьбы, богатым выйдет узор на полотне. Я думала о том, что это - тоже молитва, ничем не хуже тех, что у тонгари. Просто делаем мы это по-разному, но результат-то один: мир становится лучше.

Кто-то набросил тёплый мех на мои плечи. Я оглянулась и встретила взгляд Колума, вернувшегося с сигнального утёса. От него ещё пахло дымом.

- Не застудись, госпожа, - бросил он мне, и тут же затерялся среди весёлой суеты. Пошёл вносить свою долю в общее дело - рубить дрова, носить воду, ворочать тяжёлые котлы...

У всех было чем заняться, но я своё уже сделала. Теперь мне оставалось только сидеть в сторонке, чтобы не мешать им. И делать то, что никто не сделает, кроме меня.

Я поднялась на воротную башню, села у бойницы, поплотнее закуталась в плащ. И расправила на коленях связку тонких ремешков. Их я делала сама, из кожи и цветных нитей, наугад, по наитию подбирая и сочетая цвета, подвязывая бусины и перья, кусочки слюды и золотые чешуйки, собранные мудрыми женщинами в той пещере... Я ещё не знала, что и как сплету из них. Но знала, что хочу получить в итоге.

Тихий напев уводил меня прочь от доносящегося издалека шума, позволяя прикоснуться к неведомому прежде. К тем мерцающим нитям, которые я впервые увидела под руками целителя. К тем силам, которые повиновались голосу. Ещё никто не пробовал соединить их с моим Даром Плетельщицы.

Ещё никто не плёл судьбу целым народам.

Глава 18

Длинные столы начали накрывать ближе к вечеру. В бочках настоялись дикие травы, из печей начали доставать пироги и хлебы, мясо пропеклось, и дозрели на углях большие котлы с похлебками и кашами. Новая посуда, ещё ни разу не бывшая на столе, новые полотенца с новыми узорами, подсмотренными у тонгари, придуманными, подсказанными именем Дома - и новая одежда. Люди успели отдохнуть и помыться, подменяя друг друга, и теперь по всему Кесану перекликались пастушьи свирели, зазывая на пир.

А с перевала им отвечала флейта козьего пастуха. Тонгари спускались в долину.

Тонкие полумесяцы выставили прозрачные рожки, слегка накренясь, как заздравные чаши. На рисунках в старых хрониках они похожи на паруса, а совсем в незапамятные времена были как ладони, прикрывающие мир от беды. Их так и называли - руки Прях. Говорят, полный круг замкнётся, когда миру придёт время угасать. Но это будет не скоро...

В открытые верхние ворота входил гружёный караван. Гости приехали не с пустыми руками, им было что поставить на общий стол. Вьюки и кувшины снимали со спин хинто, животных отправляли пастись на горный склон, а приношения со смехом и шутками тащили к столам. Ягодные вина, вываренные в меду пряные коренья и дикие яблоки, и всё то, чего у нас не было. Пока не было. Вырастим и научимся готовить, но - потом, когда придёт время, а пока - Светлая Ночь, первая ночь после новолуния, и есть только здесь и сейчас. Есть смех и песни, травяные настои и вино, ломящиеся от припасов столы, взгляды, встречающиеся, чтобы больше не разлучаться...

Я смотрела, как кружат в задорном танце горские девушки, как подпрыгивают снизки бус на расшитых рубашках, как гибкая горная козочка протягивает руку смущённому Табо и уводит его в круг, как девушки Кесана присматриваются к молодым горцам, и вдруг, решившись, приглашают кого-то, и строгие родители только качают головами - время пришло... Как самая молодая из мудрых женщин, бану Атлаис - Осколок Эха - поднимает руки и увлекает танцующих за собой, раскручивая живую спираль вокруг столов, вокруг домов, пританцовывая и распевая весенние песни тонгари, пока не догоняет последнюю пару в этом хороводе и не замыкает круг...

Этот танец был знаком и нам, а значит, он был старше наших народов, и расколотое прежде становилось единым - время пришло...

Время пришло.

Не все тонгари уехали, и не все холостяки остались в Кесане. Это было неизбежно, и я была рада, что это случилось именно так. Без противостояния, без обид. Мужчины, которые хмурились, глядя на наших девушек, танцующих с чужаками, были немало удивлены, что не они покинули дом, а их избранники остались с нами. А тем, кто приглянулся девушкам тонгари, пришлось выбирать - ехать с ними, или оставаться дальше одинокими. Табо и ещё трое его сотоварищей покинули нас, но обещали вернуться, если в них возникнет нужда, когда прибудет Совет.

Новый народ - новые обычаи, так всегда было.

Но помнят ли об этом Семеро?

Я думала об этом, глядя с обзорной площадки, как на границе леса появляется первый всадник со стягом. Семь звёзд на чёрном полотнище, чёрный вестник для любого тара. Но я больше не была тарьей.

Разведчики уже донесли, что обмана нет. Семеро ехали с большой свитой и личной охраной, но армии с ними не было. Я думала, как мне встретить их, и не могла решить - следовать обычаям тонгари, или же Шардана?

- Зачем тебе это? - разрешил мои сомнения Гед. - Делай как удобно тебе. Это они у тебя в гостях, пусть сами думают, как подстроиться.

- Что бы я без тебя делала? - задумчиво спросила я. И сама ответила себе: - Замёрзла бы в лесу. И ничего этого не было бы.

- Но это есть, и ты так легко не отделаешься, - усмехнулся мой названный отец. - С чего начнём?

Мы начали с одежды. У моих людей могла не болеть об этом голова, но мне надо было соответствовать званию ученицы, превращённому в титул. Мудрые женщины очень веселились, когда я рассказала им о нашем посольстве от бани Селин, и я веселилась с ними. Но веселье весельем, а мне пришлось снова отвлекать Колума от его дел, и тратить слюдяные пластинки на наброски платьев.

- Если однажды нас отсюда выгонят, ты сможешь заработать состояние, - сказала я ему, когда примеряла готовые одеяния. - Достаточно будет назваться портным. Все тарьи Шардана выстроятся в очередь, чтобы заказать у тебя платье.

- Им всем придётся очень долго ждать, - ответил он.

Я видела, что в Светлую Ночь его приглашали в хоровод, но он не пошёл, и сам не пригласил никого. Мне казалось это плохим знаком. Девора стала женой Геда, и если Колум до сих пор не мог смириться с этим, дело могло кончиться бедой. Я пообещала себе поговорить с ним, когда Семеро нас покинут, и занялась подготовкой.

Теперь, бросив последний взгляд на посольский поезд, я отошла от края площадки и спустилась в свои покои. Пора было одеваться.

Платье из тонкого войлока повторяло крой нарядов древних правительниц, но золотой дракон, набитый по белому полотну плаща, не принадлежал ни одному из Домов древности. Венец мне вылепил Гед - всё тот же серебряный горный цветок. Но его укрывал крылом дракон из золота, обручем обвивающий голову. Отливку сделали буквально накануне, и только сегодня утром вставили в розетку камень, который мне передала в Светлую Ночь Хен, маленькая женщина, подарившая мне детские бусы своей дочери.

- У нас принято считать, что это камень правителей, - сказала она, положив на мою ладонь каменное сердечко. - Когда-то его носила та, что доверила нам жизнь дракона. Мы сохранили его, теперь он твой.

Теперь этот камень лучился в середине серебряного цветка, наливаясь тревожным багрянцем в сиянии светильников, и сменяя окраску на глубокую зелень в солнечных лучах. Хен сказала - он один такой, в мире нет другого, подобного ему. Венец был тяжелым, и я радовалась, что мне не придётся носить его постоянно. Других украшений на мне не было, хотя Колум поначалу и пытался изобразить что-то роскошное. Я просто позвала Бо и попросила его надеть на Колума свои посольские цепи. Больше он не пытался меня убедить, что это мне очень пойдет.

Дракон на голове, дракон на плаще - и чистый белый цвет всего остального, только золотистая грива хинто, стекающая по плечам, спине и груди, оттеняла эту белизну. Такой я встретила Семерых на верхних ступенях замковой лестницы. Из вежливости я спустилась им навстречу ровно на семь ступенек. По одной на каждого из них. Крой платья и складки плаща скрывали фигуру, и они ничего не заметили.

Как и Тод, которого они привезли с собой.

Мой муж смотрел на меня снизу вверх, и я видела, какими жадными были его глаза. Он отправил умирать девочку, которая сама чистила свою лошадь и не боялась никакой работы. Теперь перед ним стояла юная женщина с золотым венцом на голове, стояла на ступенях собственного замка, над селением, которое стремительно превращалось в городок, а вокруг простирались нетронутые, ничьи земли, способные вместить десять таких имений, как Келма, которое он потерял. Он видел серебряные цепи Бо, ясно говорившие о том, что я ношу один венец вовсе не потому, что не могу позволить себе ничего другого. Видел диковинных животных, молодые сады в первом цвету, и зеленеющие террасами склоны природных стен моей цитадели.

И всё это принадлежало ему по праву.

Он пришёл, чтобы забрать всё это и распоряжаться здесь, как хозяин.

Тот, кто во мне, оскалился, и я почти не удивилась, когда Семеро вдруг замерли и попятились назад по лестнице, рискуя оступиться. Но смотрели они не на меня, а куда-то мне за спину.

Шаги кьярры были совершенно бесшумны. Я угадала, кого испугались Семеро, когда у моих ног послышалось шипение разъярённой кошки.

- Тихо, - велела я ей, и она замолчала, но легла рядом на ступеньке, не сводя с гостей горящих глаз.

- Вы можете подняться, - сказала я Совету. - Но этот человек не войдёт.

Семеро недоверчиво смотрели на меня и кьярру. Потом самый старый из них, тот, что разлучил меня с матерью и братом, начал подниматься. Кьярра не двигалась, и остальные пошли за ним следом. Но стоило Тоду сделать шаг, и она приподнялась, обнажая клыки.

- Тебе здесь не рады, - пробасил Бо. - Зря ты сюда вернулся. Госпожа предупреждала тебя.

Я пригласила Семерых идти со мной, и повела в гостиный зал. Тод остался стоять на ступенях.

И кьярра осталась тоже.

Переступив порог зала, Семеро замерли. Я знала, что так будет, когда велела повесить на стену напротив входа войлочный ковёр. Среди того, что осталось после отъезда бану с праздника, были слюдяные пластинки с набросками. Расположение хребтов и вершин Кало-но-Дан, русла основных рек. Всё очень приблизительно, но я и не стремилась к точности, выкладывая разноцветной шерстью рисунок по чёрной основе. Цельноваляная карта моих предполагаемых владений - вот что заставило Совет остолбенеть.

Потому что ниже Кесана там была узкая полоска леса и границы имений таров полесья. И выходило, что за моей спиной - территория, которая покрывает весь Шардан, как бычья шкура овечью.

Мы не зря потратили две недели, чтобы свалять этот ковёр, а потом расшить камнями там, где мне вздумалось разместить знаки городов и селений. Кто мог проверить, есть ли они на самом деле?

Даже рассевшись в удобных креслах, покрытых шкурами хинто, Семеро нет-нет, да бросали взгляды на карту. Я смотрела на них и думала, что если бы мама видела меня сейчас, она бы мной гордилась. Я хорошо усвоила её уроки.

Круглый стол, укрытый скатертью, сотканной из каменного пуха, был уже накрыт. Никаких излишеств, только напитки и фрукты, дань вежливости. Всегда удобно сделать паузу в разговоре, чтобы обдумать свои слова, пока в руках яблоко или кубок. Но Семеро имели возможность обдумать всё по дороге, и карта выбила у них землю из-под ног ненадолго. В Совет попадают не за умение красно говорить. Скоро оторопь пройдёт, и они кинутся в бой. С одной разницей.

Если раньше они намеревались добиться передачи Кесана Тоду - одним имением больше, одним меньше, какая в сущности разница? - то теперь об этом не могло идти и речи. Они столкнулись с силой, которая превышала их собственные. Ткач с ним, с драконом, он то ли есть, то ли нет. Но отдать простецу целое королевство?! Которое вполне может завернуть весь Шардан, если повести себя неосмотрительно? Буквально закатать в ковёр. В войлочный. Так недолго и места в Совете лишиться.

Если Совет вообще уцелеет.

- Итак, достопочтенные тары, - я не стала дожидаться, пока они соберутся с мыслями. Придерживаться веками сложившихся правил таких встреч я тоже не стала. - Я пригласила вас, чтобы мы могли обсудить сложившееся положение.

Вот так. Не они прибыли призвать к порядку зарвавшуюся тарью - я их пригласила. И они приехали.

Интересно, проглотят или нет?

Семеро проглотили. Скривились, но проглотили.

Я не обманывала себя. Если я ошибусь, они меня сожрут, чтобы перебить гадкий привкус, но пока им было выгоднее смолчать.

- Ваш супруг обратился к нам с жалобой на ваше самоуправство, - неспешно начал старейшина. - Вы отказались впустить его в ворота крепости, не передали ему управление имением, как этого требует закон. Это верно?

- Верно, - я была спокойна. - Совет уже отдавал ему под управление Келма. Совет доволен тем, как он управлял имением?

Они снова скривились. Им нечего было возразить мне на это. Тод менее чем за год полностью разорил Келма, я это знала, и они знали, что мне это известно.

- Вы могли бы, по крайней мере, соблюсти приличия, - этого советника я не знала. Среди тех, кого я видела в Келма, его не было. Кто-то из Семерых умер? Это новость. - Формально Тод Твала являлся бы правителем, а управление осуществлялось бы опытными людьми. Вы ведь не сами занимаетесь всем...

- Вообще-то занимается, - сообщил Бо. - Госпоже помощники не нужны, сама всё решает. Мы делаем.

Я начала загибать пальцы под скатертью, считая, сколько раз скривился весь Совет.

- Женщины не правят, -- напомнил советник. - Вы же знаете закон, тарья Селин.

- Бани Селин, - холодно поправила я. - Позвольте напомнить вам один интересный момент, который я хорошо помню по урокам истории. Допускаю, что уважаемый Совет так много времени посвящает изучению и соблюдению Закона, что на исторические хроники не остаётся ни времени, ни сил. Но в хрониках упоминаются Владычицы. Именно так, с большой буквы. Имеются упоминания их огромной власти. Им подчинялись даже князья и короли. Это история народа, к которому, как ни выкручивай формулировки, принадлежал народ Хеммы, а потом и Шардана. Женщины правили, и вполне справлялись. "Женщины не правят" - куда более позднее правило, и о том, как и по каким причинам оно было введено, нет ни слова. Интересно, почему?

Я задумалась, не загнуть ли сразу два пальца - так сильно скривились советники. Значит, хроники они знали... Прекрасно.

- Правило "Женщины не правят" имеет силу на землях Хеммы и Шардана, - Гед, молчавший до сих пор, заговорил. - Но оно не имеет никакой силы на землях Кало-но-Дан, к которым относится Кесан.

- Посла Бо мы уже знаем, - вежливо заметил старейшина. - Но хотелось бы знать, кто наш второй собеседник.

- Позвольте представить вам Геда из Харсана, уважаемый Совет, - я улыбнулась одними губами. - Моего названного отца, и в настоящий момент главу Дома Дракона.

Совет не скривился. Он подобрался, как хейта, вставшая на горячий след. Перед ними был мужчина, с которым можно было вести дела, и это совершенно меняло ситуацию. Так они думали.

Так они думали ровно до следующих слов Геда.

- Кало-но-Дан придерживается древних традиций. У нас правят именно женщины. И я, как глава Дома Дракона, подчиняюсь решениям моей дочери.

Интересно, подумала я, глядя на лица советников, хватит ли мне двух сжатых кулаков?

- А теперь поговорим, как мужчины, - безжалостно продолжил мой названный отец. - Когда я нашел бани Селин, она умирала. Человек, которому вы отдали её, как племенную козу, пытался убить её самым мучительным способом. Он морил её голодом в каменном мешке, где у неё не было никакой одежды. Поздней осенью. Хотите ли вы знать, уважаемый Совет, как в землях Кало-но-Дан поступили бы и с ним, и с вами, если бы вы принадлежали к нашему народу?

К чести Семерых, держать удар они умели.

- Думаю, это необходимо знать, - ответил новый советник. - Если нашим народам предстоит иметь в будущем какие-то взаимоотношения, знание правил, обычаев и законов - дело первостепенной важности.

- Вас, как виновников сложившейся ситуации, поставили бы в те же условия, в которых оказалась бани Селин, - ровно проговорил Гед. - Вас поместили бы в то же время года в тот же подвал, без одежды и постели, без пищи и воды. На тот же срок, который она провела в заточении. Выжившие считались бы искупившими свою вину.

- Совет учтёт это, - кивнул старейшина. - А что ожидало бы мужа тарьи Селин?

- Бани Селин.

Я и не знала, что мой названный отец умеет ТАК говорить... До сих пор я полагала, что виртуозное владение голосом - удел мудрых женщин. Но когда со всех сторон, отражаясь от стен и потолка, загрохотал полный гнева горный обвал, даже мне захотелось спрятаться под стол, прикрывая голову руками.

Советники не попрятались, но пригнулись и побледнели.

- Не советую уважаемому Совету испытывать моё терпение, - тихо сказал Гед. - Если я ещё раз услышу от вас такое явное пренебрежение к её титулу, можете забыть о переговорах.

- Совет приносит извинения, - старейшина слегка поклонился. - Но мы просим принять во внимание, что ваша названная дочь является по рождению дочерью тара Элписа, и поэтому...

- По законам Шардана, женщина, которая получила развод и снова вышла замуж, остаётся женой первого мужа? - спросил Гед.

- Но это же совсем другое!

- Ничуть. Жена и дочь имеют равные степени родства по отношению к мужу и отцу. С момента, когда бани Селин стала моей дочерью, все прежние узы родства потеряли силу. Соответственно, Совет не имеет никакого права называть мою дочь тарьей. Такого титула на землях Кало-но-Дан нет, никогда не было и никогда не будет.

Слова падали в мёртвую тишину, подобно камням. Я смотрела, как над планами Семерых вырастает надгробие.

Мне не было их жаль.

- Хорошо, с отцовством вопрос решён, - вступил третий из советников. - Но как быть с вопросом замужества... бани Селин? Или вы и другого мужа ей нашли?

- Наши женщины сами выбирают себе мужчин, - сообщил им Гед. - Бани Селин способна решить этот вопрос без нашей помощи.

- Каким образом? - третий из Семерых явно был законником по призванию. Ему действительно было интересно, как законодательство тонгари решает такие проблемы.

- Она поставит нас в известность о сделанном выборе, - вежливо ответил Гед.

- Но пока она формально замужем, - настаивал советник.

- Позволю себе поправить уважаемый Совет, - вот уж кого не ожидала, так это названную мать.

- Позвольте представить уважаемому Совету Девору, жену моего названного отца...

Где бы ещё загнуть палец?

- Позвольте, Девора - это не та ли Девора, которую мы безуспешно искали в Келма? - оживился Совет.

- Та самая, - женщина подошла, и Гед поднялся, уступая ей своё место рядом со мной. - Мне пришлось покинуть Келма при очень неприятных обстоятельствах. Тод Твала был моим мужем и скрыл это от Совета.

- Что, простите? - это их проняло. - Госпожа Девора, Совету не лгут!

- Я и не лгу, - она пожала плечами. - Солгал Тод. Брак Селин недействителен и по этой причине, и ещё по одной.

- Мы слушаем.

- Когда я прибыла в Кесан, бани Селин была девственницей.

Я покраснела. Вообще-то я ей и оставалась... но кто же в это поверит?

- Таким образом, даже если бы я лгала о своём первом замужестве, брак бани Селин всё равно не был совершён.

- Во время расследования в Келма нам рассказали, что Тод Твала собирался выдать вашего общего ребёнка за сына та... бани Селин. Это правда?

- Это правда, - кивнула Девора. - Мальчик приехал сюда со мной, он жив, и теперь является названным братом бани Селин. По законам этой земли Дом Дракона обеспечен наследниками.

- Позвольте вопрос... Дом Дракона принимает дочь тара Элписа. Жену и сына Тода Твала. Его право. Но мне одному кажется странным, что Дом Дракона не нашёл наследников среди представителей собственного народа?

Законник очнулся первым. И ринулся в бой. Я его понимала. Очень неприятно сознавать, что был обманут проходимцем, признавать это ещё неприятнее. Куда проще обвинить во лжи тех, кто раскрыл неприятную правду.

- Остальные представители моего народа имеют свои Дома.

Я могла в полной мере оценить то, что говорил Гед. Он не лгал Совету. Но его правда превращала мягкие шкуры на креслах в острый щебень.

- Значит ли это, что другой представитель вашего народа не может быть усыновлён?

- Нет, не значит, - ответил Гед. Он стоял у стола, но выглядело это так, будто не он отвечает сидящему Совету, а они просят поделиться с ними знаниями, и он нисходит к их просьбе.

Похоже, я очень многое не знала о козьих пастухах...

- Я мог бы усыновить ребёнка тонгари, если бы нашёл его в тех же условиях, в каких нашёл мою дочь. В условиях смертельной опасности. Преследуемым теми, кому его доверили. Умирающим от голода и холода. Да, я взял бы его, и он стал бы мне родным. Но видите ли, уважаемый Совет...

Он обвёл советников взглядом, полным жалости.

- Тонгари никогда не поступают так друг с другом.

Глава 19

На этот раз Совету понадобилось немного больше времени, чтобы собраться с силами и продолжить. Появление Деворы смешало их планы, и новая атака пошла по ней.

- Госпожа Девора. - вступил старейшина, - вы готовы повторить то, что сказали нам, лицом к лицу со своим... теперь уже очевидно бывшим мужем? Хотя, почему бывшим? Вы ведь не получили развода?

- Тод дал мне его.

Не знаю, чего стоили моей названной матери её спокойный голос и невозмутимое выражение лица. И ни за какие блага на свете не хотела бы это узнать на собственном примере.

Старейшина посмотрел на меня.

- Госпожа Селин, вы сказали, что Тод Твала не войдёт в этот зал. Возможно, вы сделаете исключение и отмените своё решение? Здесь очевидно нужна очная ставка.

- Вас устроит, если ваши кресла перенесут к ступеням? - спросила я.

- Ответ, очевидно, "нет", - пробормотал один из молчавших до сих пор советников, вставая из-за стола. - На оба вопроса. Потом придётся ждать, пока кресла вернут сюда... проще сделать всё стоя. Мужчины мы, в конце концов, или нет? Глава Дома стоит, чем мы хуже?

Гед кивнул, приглашая их к выходу, и подал руку жене. Так они и вышли к парадным ступеням, на которых до сих пор стоял Тод. Теперь я могла не думать о нём, как о своём муже. Хотя и не понимала, почему Девора никогда не говорила мне о том, что Тод был двоеженцем. Или всё-таки не был?

Я совсем запуталась, и решила подумать об этом потом. Пока нужно было решать более важные проблемы.

Тод, может, и рад был бы сбежать, пока Семеро были заняты в зале. Но при малейшей попытке сделать шаг кьярра шипела на него, и он снова замирал. Вспотевший на солнцепёке, красный от жары и несчастный, он обрадовался нам, как родным.

- Уберите эту проклятую кошку! - потребовал он, ничуть не сомневаясь, что всё решено в его пользу.

И тут узнал женщину, стоявшую об руку с Гедом и глядящую на него. Я видела, как он меняется в лице, как с него сползают все краски, оставляя мертвенную, синюшную бледность. Я впервые видела, чтобы мужчина был до такой степени напуган.

Совет видел тоже. Семеро обменялись понимающими взглядами.

- Девора из Дома Дракона, - заговорил старейшина, - кто этот человек, стоящий перед нами?

- Тод Твала, - не колеблясь, ответила моя названная мать. - Мой бывший муж.

- Она лжёт! - завопил Тод. - Эта шлюха лжёт! Она бегала к дозорным, пока я не поймал её!

- И как же ты поступил с ней? - спросил советник.

- Как она того заслуживала! - огрызнулся Тод. - Раз ей меня мало, пусть получает, сколько влезет!

- Он отдал меня всем мужчинам, сколько их было в замке, - ровным голосом произнесла Девора. - Я знаю законы, мой отец был судьёй до того, как я вышла замуж и уехала с мужем. Что с ним стало потом, я не знаю, возможно, он до сих пор разбирает дела в порту Шардана. Его зовут Руо. Руо Парла. Он заключал наш брак.

- Это можно проверить, - негромко сказал законник. - Даже если делать скидку на то, что он отец, и будет свидетельствовать в защиту дочери...

- Он судья, - отозвался старейшина. - Он не станет лгать Совету.

Тод слышал это.

- Пусть сначала докажет, что она и впрямь его дочь! - выкрикнул он. - Её мать сама не знала, от кого родила!

- Довольно...

Здесь не было такого эха как в зале, но силы голоса Геда хватило, чтобы ступени дрогнули под ногами.

- Ещё одно оскорбление...

- Если мужчина сам отдаёт жену другому, он расторгает брак, - сказала Девора.

Законник кивнул.

- Факт измены не отменяет этого закона.

- Не было никакой измены, - когда и откуда подошёл Колум, я не заметила. Но он был здесь - и он вступился за Девору, опередив её мужа.

- А тебя я знаю, - кивнул старейшина. - Это к тебе она бегала?

- В мою стражу, - ответил Колум. - Но бегала госпожа Девора не ко мне.

- А к кому же?

- К ней, - сказал Колум. И указал на меня. - Бани Селин выжила только потому, что госпожа Девора приносила ей немного еды. И тёплое одеяло. Она знала, что я позволю ей пройти. Но она никогда не изменяла мужу.

Тод завыл.

Новый советник оторвался от записей, которые торопливо вёл, положив тетрадь на руку с крохотную чернильницей в пальцах, и посмотрел на рвущего волосы Тода.

- Таких женщин дала судьба... - мне показалось, или в голосе у него прозвучала зависть? - Сына, жену... Имение получил! И всё своими же руками разрушил... Бани Селин, что говорит закон тонгари о приоритете судебных систем? Кто будет его судить, Шардан или Дом Дракона?

- Я.

Ветер откинул полу плаща, под платьем проступили очертания моего живота, но всё это меня уже не заботило. Совет признал Дом Дракона независимым от него. Мне больше не смогут никого навязать в мужья. Нам можно не бояться войны.

Оставалось только одно нерешённое дело. И его я не могла передать никому.

Я остановилась рядом с кьяррой, в трёх ступенях от Тода.

- Тод Твала.

Мне почти не было нужно прибегать к искусству бану. чтобы меня слышали все - и Семеро наверху парадной лестницы, и скорчившийся в ожидании приговора низкий, жадный, жестокий человек, и мои люди, собравшиеся внизу, когда мы вышли.

- Ты обрёк меня на смерть. За это я тебя...

Было очень тихо. Так тихо, что я слышала, как дышит кьярра.

- Прощаю.

Советники перестали переговариваться и подняли головы, глядя на меня. Они не верили тому, что услышали. Тод тоже поднял голову, и я увидела злобную усмешку. Я знала, о чём он думает. Что я прощу его и отпущу. Что он сможет найти ещё одну ватагу таких же негодяев, каким был он сам. И однажды вернётся.

Вернётся, чтобы взять своё.

- Но за то, что ты сделал со своей женой, матерью твоего сына, за то, что ты сделал с Келма, за то, что ты вернулся сюда, после того, как я предупредила тебя, что пощады не будет - за всё это ты умрёшь.

- Вместе с тобой, сука! - выдохнул он, выбрасывая вперёд руку.

Я увидела отблеск. На мгновение стало трудно дышать. Я ещё успела удивиться тому, какими жёсткими оказались ступени.

Потом всё утонуло в рычании - полузадушенный и быстро оборвавшийся вопль, крики где-то наверху. Так далеко наверху...

А затем закричали трубы.

Я плохо помню то, что было дальше. Кто-то нёс меня по ступеням, кто-то кричал, кто-то требовал лекаря. У нас не было лекарей, только целитель тонгари, который вылечил Синала и уехал. Я слышала, как летят со стола, разбиваясь, кувшины и блюда. Их сбросили, чтобы освободить место для меня.

- Сколько крови...

Я помню лицо Деворы, сосредоточенное и спокойное, словно ничего не происходило такого, из-за чего стоит переживать, и мне вдруг стало спокойно. Только очень больно.

- У нее начинаются схватки. Принесите горячей воды. Чистые бинты. Нитки. Иглу. Вино.

- Огурцов не принести?! - это был Колум, злой и бледный.

- Нет, - спокойно ответила Девора. - Но вино принеси.

Не знаю, приходилось ли советникам раньше принимать роды. Но вели они себя выше всяческих похвал. Так мне потом сказала Девора. Делали то, о чём их просили, не путались под ногами, не лезли с расспросами, и самое главное - не падали в обморок.

А я из всего этого помню только, как жаль мне было моё белое платье. Мы столько над ним трудились - а теперь оно было залито кровью, разрезано... Это уже не отстирать и не сшить. Если только закрыть вышивкой пятна, и добавить шнуровку?

Это так удивительно - умирать, надеяться, что сумеют спасти хотя бы ребёнка, не надеяться даже успеть его увидеть - а думать о платье...

Я поняла, что буду жить, когда услышала, как поёт Девора. Мне был знаком этот напев, я слышала его, когда целитель отбирал у смерти маленького Синала. Моя названная мать выучилась целительству. Сколько я ещё пропустила, с головой уйдя в работу?

Мне казалось, я уснула, глядя будто со стороны на всё вокруг - по крайней мере, так бывало лишь во сне. Девора уже не одна была рядом со мной - я видела других женщин, и среди них - Геда и почему-то Колума. Не знаю, что они делали со мной, но из сна меня вырвал самый прекрасный звук, который мне приходилось слышать.

Плач моего ребёнка.

- Дайте...

Они не услышали, и я повторила, и повторяла, пока не поняла, что мне лишь кажется, что я говорю. Отчаяние и злость придали мне сил.

- Дайте мне посмотреть...

И на этот раз меня услышали.

Теперь, когда я лежала, укрытая плащом, и мой ребёнок лежал у меня на груди, я могла понимать, что происходит вокруг. Что вообще произошло. Только теперь я поняла, что Тод пытался меня убить, и почти преуспел в этом. На глазах у моих людей. На глазах у Совета. Он бросил нож мне в живот!

Страх догнал меня наконец, страх за крошечную жизнь, которую я носила под сердцем. Я задохнулась в беззвучном крике. прижимая к себе малыша.

- Жив?! Он жив?! - хотела я спросить, и не могла. Но Девора поняла меня.

- С ним всё в порядке. У тебя чудесный сын, Селин, - она убрала с моего лица прилипшие пряди. - Нож оставил след у него на руке. Но это заживёт, только шрам останется. скорее всего.

- Какой-то он странный, этот шрам, - старейшина подошёл посмотреть, и теперь с любопытством смотрел на крохотную руку. А я не могла даже поднять голову, чтобы посмотреть!

- На дракона похоже, - согласился законник. - Бани Селин, а кто отец вашего ребёнка? Не подумайте, нам для записей...

- Я.

Мне не надо было поворачивать голову, чтобы посмотреть, кто это сказал. Этот голос я узнала бы где угодно.

- Юноша, Совету не лгут... - мягко напомнил старейшина.

- А я не лгу, - нахально заявил друг моего детства, пока я изо всех сил пыталась удержать рвущийся на волю протест. - Это мой ребёнок.

И ведь не лгал, паршивец... С момента, когда он назвал моего сына своим, он стал ему отцом. По закону Дома, чтоб его, Дракона...

- Так и запишем... - донеслось сквозь угасающее сознание.

Я очнулась в своих покоях, и не сразу поняла, что меня обеспокоило. Мои руки оказались умнее меня - они уже шарили по одеялу, отыскивая что-то очень важное для меня. бесценное. И не находили.

"Где мой ребёнок?!"

Я вскинулась и тут же с болезненным стоном упала обратно в подушки. Живот резануло острой болью, но я уже увидела колыбель рядом с моей кроватью. Я хотела позвать сына... и поняла, что не знаю его имени. Хуже того - я не имею представления, какое имя ему дать! Не называть же Сыном Дракона. И Драконом не назовёшь. И...

Возмущённые голоса за войлочной завесой, отгораживающей спальню от кабинета, отвлекли меня от раздумий.

- Чем вы думали, когда везли его сюда? - я не сразу узнала голос Геда, явно продолжавшего начатый где-то в другом месте разговор. - Он уже пытался её убить! Только моя жена была причиной, что попытка не удалась! Вы на что рассчитывали?! На то, что он с ней разделается, и вы получите ещё одно имение, в которое сможете посадить нужного человека?!

- Да им вообще всё равно, кто управляет, - а вот это был уже Колум. Нежданный-негаданный отец моего сына. Пусть только Семеро уедут. Я ему...

Додумать мне снова не дали.

- Отнюдь не всё равно, юноша, - отозвался, судя по голосу, старейшина. - Тод Твала не получил Келма в свои руки. Как только выяснилось, что тарья... И не надо так на меня смотреть! На момент побега бани Селин была тарьей, хоть это-то не отрицайте! Нам было не всё равно, но нас поставили следить за исполнением закона...

- У девочки погиб отец, - услышала я мягкий голос Бахмат. - А вы отняли у неё ещё и мать, и брата. И вручили её последнему мерзавцу, какого смогли найти...

- Единственному мерзавцу, - вздохнул советник. - Вы думаете, нам нечем больше было заняться, как делать невыносимой жизнь госпожи Селин? Но только младенцы, не умеющие говорить, не знали о проклятии. Никто не согласился умереть, чтобы у Келма появился законный наследник. Кроме этого, как вы выразились, последнего мерзавца... Кстати, как вышло, что ребёнок родился, а вы ещё живы, юноша? Не подумайте, мне просто интересно, что пошло не так?

- А что, все, кто не ложился с госпожой, теперь бессмертны?

Нахал.

- Вы хотите сказать...

- Отец моего внука хочет сказать, что вам меньше нужно было думать о всяких проклятиях, - отрезал Гед. - Тогда и Селин, и мальчик не пострадали бы.

- Справедливости ради, - старейшина деликатно кашлянул, - если бы мы меньше думали о всяких проклятиях, у вас не было бы ни дочери, ни внука... По крайней мере, не эта дочь и не этот внук. А бани Селин была бы сейчас тарьей Селин, хлопотала бы в Келма, и думать не думала о правлении целым государством. Так что мы будем делать с этой ситуацией? Тод очень осложнил положение, и мы при всём желании не можем доказать, что в наши планы вовсе не входило причинить вред госпоже Селин.

- Собирать войско - это не планировать вред?

Умница. Но всё равно нахал.

- Если бы госпожа Селин была мятежным таром, её судьба была бы предрешена, - не стал отрицать советник. - Но она - мятежная тарья... ещё раз простите, но я говорю о том, как ситуация выглядела с нашей стороны. Мятежная тарья - это, простите, фиолетовый осёл. Восьминогая лошадь. То, чего не существует в природе. И это не было предусмотрено законом. Ну, кто воюет с женщинами и может после этого называться мужчинами?

- Уж точно не Тод Твала, - буркнул Гед. - Да и вы под вопросом...

Я загнула палец, представив, как скривился старик.

- На самом деле прибытие посла Бо было воспринято как подарок небес. Это позволило нам перевести ситуацию в дипломатическое русло. Нам уже не надо было создавать никому не нужный прецедент. Потому что, объявляя войну госпоже Селин, мы тем самым признавали саму возможность женщины поднять мятеж и править. Менее всего нам нужен был Шардан, в котором тарьи хотят командовать...

- Я слушаю вас, - сказала Бахмат, - и мне всё сильнее кажется, что ваш закон хуже любого беззакония.

Голос советника, когда он заговорил, был печальным.

- Господин Гед сказал нам - тонгари не поступают так друг с другом. Но вы забыли, кто населяет Шардан... Преступники, приговорённые к смерти - вот кем были первые поселенцы. Для них существовал только закон силы. И пока они не перегрызлись до такой степени, что и сами уже не могли справиться с положением, они не признавали никакого иного закона. Наш закон - это ошейник, цепь и клетка для озверевших от крови, госпожа Бану. А яблоко падает под яблоню, а не под грушу. Должно пройти ещё много лет, прежде чем такие, как Тод Твала, перестанут ходить среди нас. Мы предлагаем мир, торговые отношения, надёжную охрану границ...

- Как вы будете её обеспечивать? - невежливо перебил Колум.

- Уравнять в правах полесье с приморьем, - ответил старейшина. - И за каждый прорыв границы, который допустил тар, отнимать у него землю. Но при этом - давать право на беспошлинную торговлю, и выделять средства на содержание дружины. Они скорее лягут костьми, чем согласятся потерять такой жирный кусок.

- Это может сработать, - согласился Колум.

И тут я не выдержала.

- А меня кто-нибудь планирует пригласить к обсуждению?!

Когда все пункты соглашения между тонгари, Домом Дракона и Советом устроили все заинтересованные стороны, а договаривающиеся охрипли, я выгнала их из спальни. Мой сын проснулся и призвал меня к самым важным обязанностям. Со мной осталась только Бахмат.

- Ты знаешь, - сказала я, - мне никак не приходит в голову имя, которым можно было бы его назвать.

- Оно и не может прийти, - ласково улыбнулась бану. - Ты ведь знаешь, чьё это дитя. Он сам себе должен выбрать имя.

- Ему что, быть безымянным, пока он не научится говорить?!

- Зачем? В древние времена таким, как он, давали выбрать какой-нибудь предмет из множества других. То, что выбирал ребёнок, определяло его суть. Только тогда можно было назвать его.

Я задумалась. Потом кивнула.

- Это было бы замечательно. Но ты сказала - такие, как он. Уже случалось, что рождались дети дракона?

- Нет, Селин... Но были те, кто мог совместить несовместимое, смешать две чуждых друг другу природы. В результате на свет появились дети, которые стали очень сильными магами, и мир перевернулся и рухнул...

Я невольно прижала к себе сына, со страхом глядя на мудрую женщину.

- Значит, и он тоже...

- Совсем не обязательно. Вы обменялись кровью. Это совсем другое.

Долетевшие из кабинета голоса заставили нас прислушаться к ним.

- не хотелось бы покидать это место, так и не увидев вашего защитника, - говорил старейшина. - Я уже стар, вряд ли моих сил хватит на новое путешествие сюда. Вы не могли бы...

Бану поднялась, вышла, откинув тяжёлую завесь из пёстрого войлока.

- Довольно того, что вы потревожили его, - сказала она. - Когда бани Селин едва не погибла... Он очень, очень разгневан. И если он сюда явится, боюсь, будет уже некому рассказывать о том, что он видел.

Послышался вздох.

- Но я могу дать вам его частицу, - продолжала Бахмат. - Возьмите.

Несколько секунд было тихо. Потом послышался неуверенный голос:

- Но... это же...

- Это его чешуя.

Судя по голосу, старейшина был потрясен и растроган.

- Признаться, я не верил до конца... Но именно так выглядели чешуйки на рисунке в одной хроник. Значит, они действительно ещё живы?

- Разве может Челнок Ткача умереть? - слышно было, что бану улыбается.

- Я буду беречь ее, - обещал советник. - Благодарю вас.

Вместо эпилога

Это были, пожалуй, самые странные переговоры за всю историю. В спальне, у кровати с колыбелью... Я такого в хрониках не читала. Что ж, значит, нам предстоит войти в хроники. Так я думала, глядя в окно на посольский поезд. Мне уже разрешили вставать, но о том, чтобы подняться на обзорную площадку, не могло идти и речи. Я держала на руках сына, слушала его тихое дыхание, и думала о том, как было бы хорошо, если бы нас теперь просто все оставили в покое.

Советник Торвен остался с нами на год. Он сам вызвался быть залогом мирных отношений, а кроме того, ему очень хотелось узнать как можно больше о тонгари. Теперь он стоял рядом и смотрел в ту же сторону.

- Это так удивительно, - сказал он, глядя, как скрываются из виду стяги Совета. - Два разных народа, а язык у нас один...

И только тут я осознала, что всё это время Семерым ни разу не потребовался переводчик.

Девора, золотая пчёлка моя, где ещё ты успела подстелить мне мягкой соломы?

- Знаете, советник, - я смотрела на него с самой невинной улыбкой, на какую была способна. - Вас ждёт незабываемый год.