Долгождана и князь-отступник

Глава 1

Жданка и Потычиха

Жданка топталась у двери колдовки Потычихи и не смела войти. Такой ужас навалился, хоть домой беги. Ни руку к скобе поднять, ни постучать. Но ведь явилась к заранее оговорённому времени, не самозванкой. Скоро ноги оцепенели от осеннего холода, а ещё больше заледенила мысль: а что будет, если она вот так и останется на ночь у чужой избы, с места не тронется? И кто знает, что случится ночью. Люди-то про Потычиху болтали разное. Разное, но всегда нехорошее.

А в избе что-то творилось: постукивало, громыхало, звучали низкие хриплые голоса.

Жданка закусила губу, пытаясь сдержать слёзы. И ещё ей стало стыдно и горько, что купилась на россказни подруженьки Голубы, солгала матери, что пойдёт на беседу в просторную избу старосты, где время от времени собиралась несемейная молодь. Обмануть родителей — это же всё равно, что обмануть свой Род. И теперь он от неё отступится, не поможет и не защитит.

Жданку затрясло. Еле набралась сил, чтобы сунуть руку за пазуху кацавейки, — не согреться, а хотя бы чуть унять дрожь пальцев. Они нащупали засохший бутон, пришитый с обратной стороны. И прикосновение к подарку Военега сразу поставило всё на свои места.

Она здесь, чтобы поспорить с судьбой, отвоевать место в сердце одного из самых видных парней в селе. И хорошо, что Голуба её пожалела, навела на мысль обратиться к Потычихе. А то Жданка так и лила бы слёзы ночами, а днём от тоски ходила полоротой дурочкой на потеху всем, на злобу родной матушке. И не случайно цветок, однажды брошенный ей Военегом, снял оторопь и дрожь, подарил ощущение тепла. Не такого, как от солнышка или печи, а того, которое родится в сердце.

Жданка сошла с низкого крыльца, будто и не удерживала её там какая-то сила. Путаясь в траве, пробралась вдоль заросшей мхом завалинки. Заглянула в низкое оконце. В избе горела не лучина, не свеча, а настоящая масляная лампа. По печке, по стенам метались чёрные тени. Так бывает, когда в доме толпится много людей. Однако изба пуста.

Одна из теней вдруг бросилась на окно, заслонила его чернотой. Жданка от неожиданности отпрянула, оступилась и съехала на заднице по траве вниз. Эх, поди, на панёве останется след. Матушка прибьёт, и не отговоришься, что просто упала. Но сейчас в селе люди ужинают, никто не закричит вслед обидное: «Зелёный зад! Зелёный зад!» После такого позора одна дорога — в Девичий пруд.

Жданка поднялась, развязала панёву, стала осматривать. Так и есть — среди тканых полос, родового знака, зелёный мазок. Невелик, но в самый раз для злых языков, которым ничего нет слаще, как опозорить девку, уличить её в любодействе до свадьбы. Жданка стала оттирать пятно рукавом рубахи.

— Долго ещё мне торчать у двери, тебя, такую важную княжинку, ожидаючи? — раздался зычный голос от двери.

Жданка вздрогнула, оправила панёву, перепоясалась и шагнула к Потычихе. Срывающимся от волнения голосом сказала:

— Так я… я сама ждала у двери, когда ваши гости уйдут…

— Мои гости?! — повысила голос худосочная и маленькая ростом колдовка. — Пошто облыжно говоришь? Не было у меня никаких гостей! Виданное ли дело — одинокой женщине на ночь глядя гостей принимать!

— Я слыхала звуки в избе… в окошко тени видела… — робко сказала Жданка.

— А нечего в чужие окошки заглядывать! — буркнула Потычиха. — Или заходи, или ступай до своей избы да панёву застирывай. Ишь ты, сама с кем-то на травке прилегла, а в моей избе ей голоса почудились.

— Не ложилась я ни с кем… — заплакала Жданка. — Упала, съехала по траве.

— Так пятно-то вот оно, все увидеть смогут, — ехидно ответила Потычиха. — А гости в моей избе только тебе почудились. Ну как, хорошо это, когда люди не знаючи всякую чушь городят?

— Прости… — всхлипнула Жданка.

— Заходи, — велела колдовка.

Дальше маленьких сенцов она Жданку не пустила, потребовала:

— Ну, принесла откуп за мою работу? Предупреждала, что будет дорого стоить.

Жданка выпутала из концов девичьей ленты кусочек серебра — «честной рубль», который каждый отец дарил дочери на пятый годок рождения.

— Не возьму! — отшатнулась Потычиха. — Ты, девка, умом тронулась! Что свахам предъявишь, когда они тебя после венца станут обряжать? Покажешь себя порченой? Да вся свадьба тут же разбежится!

— Не будет никаких свадеб, если Военег меня не полюбит. А коли полюбит, то докажу свою чистоту кровью, — твёрдо ответила Жданка.

И откуда только силы-то взялись противоречить колдовке.

— Ох, дурная твоя голова, — сокрушённо ответила Потычиха. — Ты же знаешь его заносчивую родову. До кровей дело не дойдёт, если что-то случится против правил.

— Военег… он такой… сильный и смелый. Ему ни князь, ни родова не указ… — еле вымолвила Жданка, а у самой щёки запылали от гордости за любимого.

— Дурная девка, ох дурная, — тихо сказала Потычиха. — Разве тебе мать не говорила, что честным рублём баба сможет отвести беду: ребёнка излечить или сердце мужа воспламенить, если он вдруг охладеет. Но только один раз. А ты из-за любовной блажи хочешь лишить себя того, что всяких любовей сильнее.

— Если Военег меня в жёны выберет, то мне больше ничего не нужно. Без него весь белый свет не мил, — так же тихо ответила Жданка.

А у самой по спине побежали мурашки: а вдруг её сейчас слышат Род, другие боги и духи? Может, даже проклинают, насылают на неё погибель. И всё равно она готова повторить свои слова.

Потычиха покачала головой, но открыла дверь в избу:

— Ну раз так, то заходи. Рубль-то свой прибереги, с дураков платы не берут.

В чистой избе Потычихи пылали дрова в печи, красовались застеленными покрывалами лавки вдоль стен, сиял поставец с посудой. Ни чугунков, ни ухватов и кочерёг, ни квашни с опарой, ни кросна с будущим полотном. И пахнет так, будто шиповник цветёт. В голове Жданки завертелись лишние мысли: когда же колдовка успела растопить печь и где чадящая масляная лампа?

Потычиха дёрнула Жданку за рукав: садись. И тут же со стола исчезло странное полотенце во всю его ширину и длину. Зато появилось маленькое зерцало и много всяких склянок, пучков травок.

— В последний раз тебя спрашиваю: на всё ли ты готова, чтобы привязать к себе Военега?

— Да! — ответила Жданка.

— Отрекись тогда от Рода! — зычно гаркнула Потычиха.

И снова Жданку пробрало ознобом, словно она выскочила из тёплой избы на мороз.

Потычиха показала ей зерцало. А в нём Военег, весело скаля зубы, отбивался от девок, которые хотели набросить ему на шею поясок — захомутать. Так и было в самом деле на беседах, на которые недавно стали ходить шестнадцатилетние Жданка и Голуба. Среди девок они считались перестарками — ко многим уже сватались, а кто-то из ровесниц в своей избе уже тетешкал дитя. Но отец Жданки был суров, а Голубина родова — бедна.

И Жданка отреклась.

Колдовка подала ей склянку с тёмной жидкостью, велела: «Пей, только один глоток. Чуть больше хлебнёшь — сомлеешь, а то и помрёшь».

Жданка пригубила остро пахнувшее, отвратное зелье. Как сквозь сон, она услышала повелительные слова колдовки:

— А теперь приказывай своему любушке, да от души. Говори всё, что хочешь. Чтоб в каждом твоём слове звучала любовь.

Но Жданка, дурная голова, от волнения не смогла высказать ничего, что у неё было на сердце. Только промямлила:

— Военег, люблю тебя… Будь со мной до самой смерти…

Ночами такие слова в мыслях повторяла, такие клятвы давала, а вот как настало время произнести их — так у Жданки словно язык отсох.

А в зерцале всё так же веселился на беседе Военег. Одной девке удалось захомутать его. По блёклой ленте, тёмным волосам и сарафану с чужого плеча Жданка признала подружку Голубу.

— Не получается, — сказала Потычиха. — Не слышит тебя молодец. Так оно и понятно: за колдовство ты не заплатила.

Жданка снова затеребила ленту.

— Оставь свой честной рубль, — велела Потычиха. — Заплатить можешь, выполнив мои три просьбы. Но это будет нелегко.

Жданка быстро-быстро закивала.

— Знаешь Девичий пруд? — спросила колдовка.

Ну кто ж в селе не знал проклятого гиблого места? Днём оно манило прохладой под разросшимися ивами, высокими берегами, с которых можно было и ловить на уду здоровенных карасей, и прыгать в тёплую воду. А вот по ночам от блестящей глади поднимался густой молочный туман, чудились в нём те бедняги, которые не смогли снести обид и разочарований несчастной любви. После заката солнца народ на пруд не ходил. Боялся.

— Хочешь по-прежнему в мужья Военега? Тогда сходишь на пруд, покличешь Нежу. Не сразу, но она к тебе выйдет. Отдашь ей мой подарочек. И ответный дар примешь. Принесёшь мне. Да не вздумай холстинку развернуть и полюбопытствовать, что в ней. Сразу зрения лишишься. А то и того хуже — в пруду окажешься. Ну как, согласна?

Жданка снова кивнула.

— Первую просьбу выполнишь — сердце Военега от всех отвернётся. После другой — он сватов зашлёт. А уж после третьей — навек твоим будет.

— А какая третья просьба? — спросила Жданка.

— Ну и торопыга ты, девка. Сначала первую выполни, — сердито ответила колдовка.

Она подошла к печке и вытащила из закрытого шестка рогожку с какой-то вещью, перевязала её ниткой, взявшейся словно из ниоткуда, протянула Жданке вместе со склянкой:

— Родителям подольёшь, чтобы не хватились среди ночи.

Растерянная девка не глядя взяла всё. Её внимание было приковано к зерцалу, в котором Военег снял Голубин поясок с шеи, отстранил других шутниц и стал пристально глядеть перед собой, даже прищурился от усилий. Показалось, что он старается разглядеть Жданку, которая замерла по другую сторону зерцала.

Потычиха грубо вытолкала свою гостью из избы, в спину крикнула:

— Сроку тебе три дня! Ступай к пруду босая, в одной рубахе, без оберегов. После поймёшь, для чего это нужно.

Вечерняя прохлада быстро выветрила колдовской угар из Жданкиной головы, и девка снова стала сама собой — сильной, смелой, решительной красавицей, у которой на пути не стой — кувырком полетишь. Эх, если б не её судьба родиться вместо третьего сына, который по правилам должен был заботиться о родителях до самой их смерти! Старшему брату, Радомиру, достанется всё богатство старика Ждана, когда родитель сольётся с Родом и ляжет рядом с предками в священной роще. Средний Радовлад отправился в княжью дружину добывать себе славу. А третьего сына не случилось. Появилась на свет Жданка. Вот отец и замыслил взять в семью примака, который не уведёт дочку за собой, станет жить в доме жены. Подыскать достойного было трудно. А между тем Жданка сохла от любви и мечтала выйти замуж за своего избранника. И против неё было всё на свете.

Жданка припустила домой. Нужно было миновать заросли кустов и высоченных трав. В сумерках там никто не ходил: люди опасались тетюнников, зловредных тварей, которым всласть было напакостить человеку. Жданка и сама не раз видела их красные глаза, высматривавшие добычу.

Только подумала о тетюнниках, глядь, а они уже зашевелились в лопухах. Раньше Жданка бы просто убежала, сжимая обереги на шее. А теперь спокойно и важно прошла мимо, презрительно прищурившись на красные огоньки. И они замигали, погасли! Колыхнулись почерневшие по краям лопухи — это тетюнники скрылись в своих норах. Испугались Жданки. А ей самой стало весело от невесть откуда взявшейся силы и власти над нечистью. Ай да Потычиха! Поди, знала, что Жданке будет страшно идти к Девичьему пруду, и чем-то наделила её. Значит, и помочь сможет, привяжет до смерти к ней Военега.

Военег… Голуба… На сердце у Жданки словно кошки заскребли. Не ожидала она от подружки, которая всё знала о её сердечных муках, заигрывания с Военегом. Может, потому Голуба помогала, что её родова бедна, и чванливые зажиточные родители княжьего дружинника никогда не допустят женитьбы на голытьбе? Помогала, и тут же пыталась захомутать Военега…

Жданка скользнула меж соседских дворов к огородам. Там её должна была встретить двуличная злодейка Голуба. Вот сейчас бы задать ей трёпки, сдёрнуть ленту с головы, разодрать ворот рубахи. Обереги забросить подальше… Да какие там обереги-то? Хорошая ведовская работа стоила дорого, вот мать Голубы и насобирала на шею дочки сушёного шиповника, ореховых скорлупок да лягушачью лапку. Людей только смешить такими оберегами, а не нечисть отпугивать и в делах помогать.

У самого тына к ней навстречу кинулась Голуба:

— Ну как? Рассказывай!

Жданка ненавидяще глянула на неё и обронила свой вопрос:

— Лучше ты расскажи, как пыталась захомутать Военега!

Голубины глаза налились слезами:

— Как ты могла подумать, что я замыслила недоброе против тебя! Девки к нему пристали, каждая хотела перед его глазами покрасоваться. И я их стала отталкивать!

Жданкин гнев испарился, как лужа под солнцем. Ведь и вправду, человека нужно выслушать и понять, прежде чем набрасываться с обвинениями. Не могла добрая и отзывчивая Голуба пойти против подруги.

— А что я могла подумать, когда увидела тебя с Военегом в колдовкином зерцале? Ты бы сама на моём месте так же подумала! — сказала Жданка.

Голуба затряслась под материнским изношенным платком. Подруга было решила, что Голуба замёрзла. Это только сильную розовощёкую Жданку осенний вечер не мог пробрать морозцем. А вечно голодная, синелицая Голуба всё время дрогла. Но она вымолвила:

— В колдовкином зерцале беседу видела?! Меня с Военегом?! Правду люди сказали: могуча Потычиха! Ну как, она согласилась тебе помочь? И почему зерцало показало не всё? Если бы ты знала, почему я на Военега поясок накинула, то не серчала бы на меня.

— Это тайна! — важно ответила Жданка.

Голуба с восхищением и страхом глянула на неё.

— Ах вот вы где, гулёны-полуночницы! — раздался притворно-сердитый голос матери Жданки. — Всё бы по задворкам шушукались! Небось, про женихов говорите. А мать стой возле ворот, доченьку выглядывай с единой мыслью: только бы быстрей с беседы явилась, не обидел бы кто, не спуталась бы с кем негодным.

Ольга, статная и красивая, погрозила им и швырнула Жданке ведро:

— Собери репки для завтрашней похлёбки! И ты, Голуба, ступай домой. Материнский платок, поди, не греет, иззябла вся.

Своим именем Ольга была обязана дальним родством с княжьим родом. Не княжинка, конечно, но всё равно знатна. Оттого и привычна насмехаться над бедным людом. Жданка всегда сердилась на мать за это. С другой стороны, не могла не уважать за поступки: Ольга, увидев на ярмонке силача Ждана, влюбилась в него и пошла против своей родовы, связала свою жизнь с простолюдином. Правда, Ждан был с богатого двора, да ещё преумножил достаток в княжьей дружине.

Голуба порскнула в сгущающуюся темень, а Жданка согнулась над грядкой, выбирая крутобокую, медово-жёлтую репку. Мать стояла над ней, не отходила. Словно бы чуяла, что Жданка ввязалась во что-то.

Доить коров пришлось поздно. Ольга предупредила дочь:

— С этого дня ты работаешь на скотном дворе. Наймак-скотник поутру взял у отца гривну в долг и не вернулся, коров не встретил. Даже если завтра явится, отец его не примет из-за обмана. Он уже сказал старосте про гривну.

Жданке стало жалко скотника Тита. Хромой и хворый Тит тянул работу на чужих дворах, чтобы прокормить ребятишек сестры. Своей семьи не имел, жил в чужом углу. Такому бы село подсобило в его бедности, но Тит прикладывался к бражке или медовухе. Пьянство всеми осуждалось. И вот теперь против него проведут сход, чтобы наказать за обман и стребовать долг.

А ещё жальче было белых рук, на которых Жданка кислым молоком выводила мозоли. Смазывала их на ночь жиром, чтобы кожа не загрубела. По ночам она представляла, как будет ласкать своего любушку…

— Почему молчишь, дочь? Ты целый год сама не своя… Ровно как подменили тебя. Нужно сходить к ведуну, спросить совета, как извести твою грусть-печаль, — с досадой сказала Ольга, попытавшаяся обнять Жданку. — О тяготах работы не беспокойся, скоро отец что-нибудь придумает. Коровок-то шесть голов, да ещё стадо свиней, овцы, куры. Сразу двух наймаков приведёт. Торговля маслицем и сыром в базарный день хорошую денежку приносит. Всё тебе пойдёт. Будешь жить с мужем и детками, как княжинка. А мы с отцом за тебя порадуемся…

Жданка дёрнула густой, красиво выписанной бровью и отстранилась от материнской руки. Какое маслице, сыр и денежка?! Не нужно ей ничего, коли нет рядом Военега. И в лубяной избушке прожить можно, лишь бы рядом с любушкой. Вон Голубино семейство — семеро по лавкам в худой избёнке, при хозяйстве, которое ещё гаже… А смех и песни не стихают. И мать дочке как лучшая подруга.

Жданка ухитрилась плеснуть в тюрю заговорённой на сон водицы, и в громадной избе, почти хоромах, очень скоро всё стихло. Даже две кошки куда-то спрятались. Девка постаралась не шевелиться, глядя в окошко на робкие лунные лучи. И когда они залили избу мертвенным сиянием, тихонько поднялась. Колдовка велела идти к Девичьему пруду в одной рубахе и босой. Даже в тёплой избе Жданку пробрала дрожь: каково это телешом в осенний лес идти? Но она вспомнила тетюнников и решила, что властью Потычихи не продрогнет. А если даже и замёрзнет, то важно ли это? Ведь наградой ей будет любовь Военега.

И тут Жданка спохватилась, что на ночь не поставила за печку плошку с молоком. Ай, нехорошо! Домушник может прогневаться! Сделает так, что опара не будет подниматься, нитки запутаются, а то и вся семья захворает. И Жданка впотьмах плеснула в особенную плошку из кувшина с молоком, прошла за печь, прошептала:

— Батюшка домушник, вот тебе еда, а из избы прочь беда!

Когда повернулась, будто кто-то ткнул в спину и сказал:

— Не ходи!

Жданка выскочила из-за печки как ошпаренная. Домушника ей никогда видеть не довелось, но его помощь была видна во всём: и семья здорова, и изба что полная чаша. Её мысли вдруг повернулись в другую сторону: а так ли уж нужно было привязывать к себе Военега? Жданка — одна из самых завидных невест в селе, и собой хороша, и работяща, и родова крепкая, богатая. Неужто не достойна княжьего дружинника? Правда, Военег ни за что бы не согласился войти в избу примаком, как хотел того Ждан. Но ведь время бежит, а человек меняется. И ещё вспомнилась другая часть поговорки, которую ей сказала Потычиха: «С дураков денег не берут… они сами всё отдадут!» Что же придётся отдать за колдовской обряд? А всё батюшка… у него полушки не выпросишь. Прижимист и хитёр, его провести трудно. Для дочки ничего не пожалеет: ни ярких дорогих бус с базара, ни заморского тонкого полотна, ни расписного платка. Но с денежкой невесть на что не расстанется. Украсть Жданка бы не смогла даже ради Военега.

Жданка тряхнула головой. Если решила, значит пойдёт.

Село, залитое яростным лунным светом, показалось ей одурманенным: не было слышно ни собачьего лая, ни других звуков с тёмных подворий. Жданкины ноги не зябли, не ощущали ни камешков, ни щепок на дороге. И она помчалась к лесу, словно полетела.

Лес встретил её кромешным мраком. Однако удалось не наткнуться на ветки, стволы и пни, не свалиться, запнувшись о выступавшие корни. Даже бурелом не помешал: Жданка легко перемахнула через поваленные деревья. Какая-то удаль кружила голову, придавала уверенность: её не тронут ни зверь, ни лихой человек.

А вот когда между стволами показались языки плотного тумана, весь кураж пропал. Бежать придётся вслепую. Жданка глянула вверх, на шатёр переплетённых ветвей. Сквозь их черноту были видны кусочки ночного неба. И свет луны, иглистые огоньки звёзд словно путались в ней, не достигая земли. А ещё показалось, что туман живой: вон кто-то протягивает к Жданке белейшую руку, но ногти на ней чёрные… Или силится ухватить её за рубаху…

Тонкий горестный вой разогнал тишину. Ему откликнулись другие голоса. Туман стал ещё плотнее, окружил Жданку. Те, кто прятался в нём, готовились к нападению!

Жданка привычно поднесла руку к сердцу — но на ней не было кацавейки с засохшим подарком Военега. В голове закружились странные мысли: спастись от страха нельзя, лучше сразу слиться с вязким туманом… Он излечит от сердечной боли, даст покой… и вечность.

Жданка вздрогнула оттого, что возле ног шевельнулись папоротники, прибитые к земле осенним холодом. Сверкнули красные глаза. Но замигали, словно бы от страха. Да это ж тетюнник! Как он очутился в лесу?! Не за ней ли погнался? А может… И Жданка приказала ему дрожавшим от страха голосом:

— Веди меня, тетюнник, к озеру!

Приказала и замерла: а вдруг тварь на неё набросится? Сил-то уже никаких нет её укротить.

Но тетюнник зашуршал сохлыми папоротниками, двинулся вперёд. Над ним раздвинулся туман, луна вырвалась из плена ветвей и пролила робкий свет на тропинку. Жданка ринулась вслед.

И вот уже перед нею блеснула гладь пруда, а над ней, на высоте в полсажени, заколыхался, как живой, туман. Жданка воочию увидела тех, кто когда-то отдал гиблым водам свою жизнь. Все они приглашающе махали ей.

— Нежа! Выйди ко мне! — крикнула Жданка изо всех сил, но тишина как будто съела её голос, таким он прозвучал глухим и слабым.

Жданка облизнула губы: они стали мокрыми, точно она сама только что из воды. И рубаха промокла, и с волос полились струйки. Теперь от обитательниц тумана её отличало только сердце, гнавшее судорожными толчками кровь по жилам. Но она знала: если даст слабину, позволит бесплотным рукам обнять себя, утешить и пожалеть, то навсегда останется возле пруда. Может, и Военег когда-нибудь придёт сюда, вспомнит ту, которой подарил цветок и заронил в её душу сильнейшую любовь. Поймёт дружинник, что ради этой любви и погибла Жданка. И уронит Военег слезу, в мыслях повинится перед умершей и познает, от какого счастья отказался… А вдруг да кинется в пруд и обретёт вечную жизнь со Жданкой в таинственных глубинах…

Жданка почувствовала укол в лодыжку, опустила взгляд вниз. Возле неё сидел тетюнник и сердито мерцал красными глазами. Как ни жаль было расставаться с печальными и приятными грёзами, Жданка ещё раз позвала Нежу.

От тумана отделилось белейшее облако, и перед Жданкой предстала прозрачная красавица. Краем сознания Жданка отметила, что рубаха на ней вышита по вороту, рукавам и подолу узором, похожим на цветы шиповника. А на лебединой шее нет оберегов и бус.

— Вот, возьми, тебе Потычиха передала, — сказала Жданка и протянула Неже увязанную в холстинку вещицу.

Нежа протянула руку и приняла вещицу. Нитки сами по себе упали на травянистый берег. А внутри оказалась часть венца, который надевают на голову невесты перед тем, как идти в священную дубовую рощу, где ведун и староста объявят её женой. До увенчания невеста предъявляет свахам честной рубль.

Жданка почувствовала, что рядом с Нежей ей так же холодно, как и зимой, когда дрогнешь без шубейки на ветру, а босые ноги утопают в снегах.

— Это не всё… — вымолвила Нежа и растаяла.

Жданке сразу стало теплее, будто она и не стоит на пожухлой траве.

Тетюнник снова чем-то кольнул Жданку. И в её голове раздалось: «Беги! Что есть мочи, беги!»

И Жданка помчалась. Только наговорная сила исчезла. Пришлось бегунье надеяться на скорость ног да ловкость. Ей не было равных средь девок в разных играх. Да и с иным парнем могла поспорить. А вот тягаться с густым лесом было тяжко. Жданка два раза полетела кувырком, оставила клочья рубахи на ветках, зацепилась косой о кусты. И если бы не тетюнник, который указывал ей путь, то застряла бы в лесу до рассвета и явилась бы пред строгие очи сельчан вся истрёпанная. Вот разговоров бы потом было! И отцовой плети бы отведала.

У околицы Жданка, едва переводя дыхание, шепнула тетюннику:

— Спасибо… помог… молочка принесу…

Тварь цвиркнула по-птичьи, сменила кровавый цвет глаз на розоватый и шустро скрылась в обжитых лопухах.

Остаток ночи Жданка провела, приводя себя в порядок: отмылась, причесалась, переоделась в свежее. Надела лёгкий кафтан. Тут и утренняя зорька рассеяла полумрак избы. А голоса отца всё не было слышно, видимо, заговорённая водица оказалась сильной. Или Жданка перестаралась и плеснула лишку.

Цепные псы, задорого купленные у горцев, загремели железом, подняли остервенелый лай. Значит, кто-то подошёл к воротам. Жданка отправилась открыть. Псов не утихомирила: мало ли какой человек явился ещё до солнца.

Она открыла калитку и увидела зарёванную сестру бывшего наймака Тита с двумя подростками. У Ждана было много наймаков, но с животинкой лучше всех управлялся Тит.

— С батюшкой твоим бы словом перемолвиться, — сказала женщина без приветствия, впопыхах. Потом стала быстро-быстро кланяться.

Жданка поздоровалась со старшей первой. Она ещё не хозяйка, такая же прислуга во дворе, только дочь Ждану.

— Отец ещё от постели не встал, — сурово ответила ей Жданка. — Мне говори, с чем пожаловала.

Женщина снова заревела, утираясь платком. Парнишки тоже слезу пустили, как малые детки.

— Тит в соседнее село вчера уехал. Матушка померла, а следом за ней и вторая наша сестра. Он задержится. Пусть твой батюшка на него не серчает и не гонит. Суровый он и стребовать работу умеет, но копеечкой нас, бедолаг, не обижает. Вернётся Тит и отработает.

Жданка и посочувствовала сельчанам, и обрадовалась, что Тит гривну не пропил. Однако Ждан и вправду суров, данного слова никогда не меняет. А если вместо него добросердечие проявить? Получится, что отец вроде слово сдержал, только вот дочь поперёк поступила. В сердце-то Ждан справедлив, зачем невиновного заработка лишать.

Сестра Тита истолковала Жданкино молчание по-своему: прогневался на их семью хозяин. Бросилась на колени перед хозяйской дочерью и попросила:

— Мои сынки трижды за вчерашний день отработают! Они сильные, хоть и недоростки!

Жданка пристально оглядела парнишек. Не просто худые, а костлявые. Но в плечах широкие, а мослатые руки все в мозолях. Стало быть, к труду привычные. К тому же наймакам нужно платить больше, чем детям. Жданка сама не подозревала, как оценивающим, расчётливым взглядом напоминает отца.

— Пусть заходят, — важно сказала она. — Станут играть или лениться — выгоню! И долг за Титом останется.

— Не станут! Они сызмальства при хозяйстве! — обрадовалась их мать, вытащила из кармана два сухарика, сунула сыновьям. — Работайте так, чтобы руки-ноги мелькали. Иначе я сама вас вожжами выпорю!

У Жданки защекотало в носу, когда она увидела эти жалкие сухарики. Но она сдержала слёзы, сурово ответила:

— На нашем дворе работников досыта кормят за одним столом с хозяином. — И кивнула парнишкам: — Идёмте.

Она отвела их под навес, где тёплыми месяцами трапезничали хозяева и работники, принесла из чулана горшок со вчерашней кашей, кринку молока и калач. Не успела выставить бадейки из дубовой клёпки для утренней дойки, как со стола исчезла вся еда, которой можно было накормить двух взрослых наймаков. Жданка снова расчувствовалась и хотела было принести ещё калач, но потом решила: «Сытое брюхо от работы тухнет». В обед больше хлеба на стол подаст. Сварит щи с курицей. А на ужин… как поработают, так и поедят.

Вышла мать и повязала голову белым платком — пора доить коров. Удивлённо глянула на парнишек за тыном, которым был огорожен скотный двор, но ничего не сказала. Зато Ждан, появившись на крыльце, гаркнул на жену:

— Это кто такие?

Ольга пожала плечами. Отец перевёл грозный взгляд на дочку.

— Это Титовы парнишки отрабатывают за вчерашний день. У него мать с сестрой разом померли. А платить им нужно меньше, чем наймакам, — зачастила Жданка.

— Так… кто на дворе не знает хозяина? Кому тут слово дано? Кто плётки давно не получал? — с показной злобой произнёс Ждан.

Жданка ринулась со всех ног к бадейкам, подхватила их и скрылась в коровнике на скотном дворе. Отец, сдвинув брови, поглядел ей вслед. Но под его усами мелькнула довольная усмешка. Из дочки выйдет хорошая хозяйка: расторопная, рачительная… Конечно, он как отец должен расстараться, чтобы дочь после замужества не возилась с коровами да в огороде. Жила княжинкой в хоромах. Для этого и копятся денежки. А пока пусть трудится.

Ольга подошла к нему и тихо сказала:

— Ждан… Ты бы не гремел словами на дочку. Она, почитай, уже год тоской исходит…

Ждан охнул:

— Заболела?! Так чего ты молчала! Приведи бабёнку из села для чёрной работы, чтобы дочь отдыхала больше. Лент, всяких полушалков ей накупи… бус и сарафанов… К родне съезди на праздники. У ведуна была? Снадобий принесла?

Ольга рассердилась:

— Ты, Ждан, жизнь прожил и мало что понял. Здорова дочка, на ней воду возить можно. Боль её вся здесь!

И Ольга хлопнула ладонью в грудь.

Ждан высоко поднял кустистые брови и моргнул округлившимися глазами.

— Любит она кого-то… — сказала со слезой Ольга. — Мается ночами, бредит… Помню себя в её годы, когда вся родова против тебя была. Это больно… разрываться надвое.

Ждан тут же из испуганного отца превратился в расчётливого торговца, крепкого хозяина и грозного неприятеля для всех, кто посягнёт на благополучие его семьи. Он поднял выше густую бороду и рявкнул:

— Раньше всё нужно было рассказать! Я б давно дочь замуж выдал, чтобы не маялась ночами! Готовь приданое, а я поговорю с кем нужно. Будет Жданке муж! Любого улещу деньгами. Пусть хоть из княжьего рода. Но жить станут с нами. Хоромы им позже отстроим.

— А если по бедному человеку Жданкино сердечко тоскует… — начала было Ольга.

Но Ждан сжал пудовый кулак и вознёс его повыше, грозя воротам или небу:

— А вот тому, кто наимилейшую мою дочку, красавицу и умницу, хочет заполучить как работницу в полях и на скотном дворе! В порошок сотру!

Потом он одумался, разгладил морщины, привлёк к себе Ольгу и сказал виновато:

— Я себе простить не могу, что свою жену обрёк на простолюдинский труд. А уж кому-то испортить дочкину долю тем более не позволю.

— А если он, наоборот, знатен? И не захочет связать жизнь с дочкой торговца сыром и маслом? — шепнула Ольга.

— Сторгуемся, — уверенно возразил Ждан. — Готовь приданое.

— Всё давно готово, — сказала Ольга и отстранилась от мужа. — Как ты ей честной рубль подарил, так я и начала копить полотна, дорогую утварь, вышивки и украшения. Четыре сундука в горнице видел? Всё Жданкино. И её труда там много.

— Вот только и дела мне, что на женские сундуки заглядываться. Пойду к овинам, проверю, как просохли хлеба. Овёс давно пора на молотилку везти, — ответил Ждан и, казалось, забыл про неприятный разговор.

Но Ольга знала: её муж никогда ничего не забывает.

И точно, после обеда он переоделся в самый лучший кафтан и съехал со двора на двуколке, запряжённой красавцем Лебедем, которого он задорого перекупил у кого-то.

А Жданка подоила коров, вытирая слёзы рукавом. Родители обо всём покричали. Не упомянули только любовь. Без неё Жданка — только в омут, а не замуж.

Потом она готовила обед, перекладывала на грядах лук для лучшей просушки, копала морковь и свёклу, ломала хрусткие толстые листья капусты для кур и свиней. Сама распорядилась работникам вести коней в ночное по подросшей отаве на лугу, разрешила мальцам сбегать домой, чтобы предупредить мать. А ещё сунула им старый калач и два печатных пряника с базара — гостинец от хозяев. Отец, наверное, раскричался бы из-за такого расточительства. Но Жданке понравились парнишки. Они не то что работали на совесть, а просто жилы рвали. Такое старание Жданка, как и её отец, особо ценили. За него ребята и получили в ночное репки — печь на костре, ещё хлеба и кусочек старого мёда.

И только по темноте Жданка вспомнила, что за ней невыполненное обещание — принести тетюнникам молока. Но как со двора-то уйти? Не получится без обмана. Да и ладно. В первый раз что ли? Жданка крикнула матери, что она ненадолго сбегает к Голубе и умчалась, не дождавшись разрешения.

Она не могла видеть, что Ольга бессильно уронила руки на шитьё, горько покачала головой, а потом вытащила из маленького ларца одну-единственную ценность, которая там хранилась — кусочек серебра. Честной рубль. Но он не принадлежал Ольге. Его дала ей чернавка тётки, на чьём подворье выросла сиротка. Ольга знала только то, что этим рублём она может единожды укротить беду или совершить чудо вместо бывшей хозяйки. Но на нём чужая кровь и злодейство. Поэтому Жданкина мать никогда не трогала заговорную вещицу. А вот теперь пришло время помочь единственной дочери.

Жданка подошла к побитым осенними дождями лопухам, улыбнулась без всякого страха, увидев россыпь светящихся красных точек. Её ждали.

Она поставила на землю кринку и сказала:

— Благодарствую за помощь. Вот ваше молоко.

Но тетюнники не двинулись к лакомству. Жданка подумала, что твари остерегаются человека, и собралась уйти. Но окинула взглядом заброшенное, гиблое место. Не зря сельчане обходили его стороной. Чуть дальше лопухов чернел остов сгоревшей избы. То ли от небесной молоньи, то ли от недосмотра хозяев этот дом вспыхнул ещё до Жданкиного появления на свет. Никто не захотел заново строиться на развалинах. А дальше вилась тропка к жилью колдовки Потычихи.

Чёрная печка, потерявшая часть кирпичей, почти полностью скрывалась в могучих полынях с красной жухлой листвой. Жданка передёрнула плечами, потому что не любила разрухи, и повернула назад. Но тут раздался знакомый голос:

— Тетюнники не возьмут подношения, пока не капнешь в молоко своей кровью. Просто уйти тебе нельзя: ты им должна за помощь.

Жданка обернулась так быстро, что взвихрились полы кафтана:

— Вячко?!

— Я самый и есть, — приветливо сказал человек, до невозможности грязный, в лохмотьях вместо одежды.

— Тебя же волки задрали! — воскликнула Жданка, не веря своим глазам.

— Значит, плохо драли! — засмеялся Вячко.

— Где же ты был два года? Почему в селе не объявился? — Жданка засыпала вопросами своего ровесника, сироту, который воспитывался всем селом, но жил в избе Ждана. — Отец так горевал, когда ты исчез. Облаву с княжьей дружиной на волков устраивал, искал твои косточки по лесу, чтобы в дубовой роще земле предать. Нет-нет, даже сейчас иногда вспомнит.

— Я никуда не уходил. Вон там жил в землянке, — ответил Вячко и указал на горелое место.

— И как же ты никому не попался на глаза? А пропитание-то где добывал?

— Не захотел, вот и не попался. Пропитание мне теперь не очень-то нужно, — сказал Вячко, и Жданка заметила, что его глаза сверкнули, как у тетюнников, только жёлтым пламенем.

Она отшатнулась, но всё же преодолела мгновенный страх и храбро ступила на то место, где стояла. Вячко улыбнулся и сказал:

— Теперь понимаешь, почему я прятался от людей? Но село мне родное. Вот и не смог уйти. Все столько мне добра сделали…

— Чем же ты занимаешься? — прошептала Жданка непослушными губами.

— Тем, к чему моё сердце лежит, — коровками. Летом помогаю вашим пастухам-засоням, которые без меня уже всё стадо бы порастеряли. Зимними ночами за скотом приглядываю. Разве дядька Ждан не заметил, что животинку как подменили?

— Отец всё заметил. Даже ведуну в рощу отнёс золотую монетку. Подумал, что это его радение помогло.

Вячко только усмехнулся.

Жданка пошевелила бровями, как отец в минуту раздумья, и решительно задала самый главный вопрос:

— А мне-то почему явился?

Лицо Вячко в сумерках показалось старым и угрюмым. Видимо, он не захотел больше разговаривать с Жданкой. Но после раздумья всё же ответил:

— Ты мне как сестра была. А сейчас ввязалась в страшное дело. Не смог бы я перенести твою погибель. Вот и нашёл тебе помощников.

— Так это твой наказ выполнил тетюнник? А я думала, что Потычиха наделила силой управлять тварями.

— Потычиха наделит… Так наделит, что с бела света сживёт, — добавил Вячко.

— Но она сделала так, что я лесным зверем мчалась, птицей по лесу летела…

Вячко расхохотался, закинув голову. На его шее даже сквозь грязь просвечивал страшный чёрный шрам. И смех был похож на плач.

— Как же так?.. — оторопела Жданка. — Неужто ты и в этом мне помог?

— Неважно, — отмахнулся Вячко. — Сейчас капни крови в молоко и уходи. И да пребудет с тобой Род и благо.

В ответ на его слова зарокотало сумеречное небо, будто собиралась гроза.

— Отреклась я от Рода… — повинилась Жданка, опустив глаза в землю. — Нет теперь мне защиты и поддержки. Попросила Потычиху сделать приворот, чтобы Военег полюбил меня. Она заставила идти к Девичьему пруду.

А когда подняла взгляд, то Вячко исчез, будто и не бывало его. Тетюнники сверкали красными глазами из-под лопухов. Они выжидали.

Жданка подобрала обломанную ветку и её острым концом проткнула палец. Выжала несколько капель крови в кринку и повернулась, чтобы уйти. В спину саданул порыв ветра, и в шелесте сухих трав ясно прозвучали слова Вячко:

— У матери спроси про Нежу…

Жданка остановилась от неожиданности, но не обернулась. А потом зашагала к дому.

Во дворе стояла нераспряжённая двуколка, гневно косил глазом Лебедь, весь по брюхо в дорожной грязи. Жданка громко выругалась, распрягла коня, увела его на скотный двор. Насыпала овса, поставила ведро с водой. А потом сердитая прошла в избу. Даже в сенях воняло медовухой. Что за пир-то средь будних дней?!

Выскочила полусонная мать и отправила дочь на вечернюю дойку, а сама снова ушла в избу. И только слушая, как упругие струйки ударяют с шипением в бадейку, Жданка поняла, что смертельно устала. Шутка ли — двое суток без сна! Но она была согласна не спать ещё столько же, чтобы размотать клубок всех тайн. Однако дела одно за другим цеплялись за руки, и Жданка не остановилась, пока не отлила молока в глиняный подойник для домушника и на утро для родителей и работников.

Хмельные родители спали на лавках у неубранного стола. Это было такое невиданное окаянство, что Жданка топнула ногой, поставила плошку домушнику и прошла в свою горенку.

И ночь наградила её странным и чудесным сном. Жданке привиделась пышная свадьба, только вот среди гостей она не распознала ни одного знакомого. Когда свахи поднесли ей необыкновенной красоты венец, она выпутала из ленты свой честной рубль. Но он оказался кусочком золота, так ярко сверкнувшего, что пришлось зажмуриться. Ей убрали волосы, почему-то оказавшиеся не пшеничного цвета, а тёмными, как у Голубы. Поверх венца накинули фату из шёлка, надели сразу несколько кафтанов, а ноги обули в невиданные сапожки с загнутыми носками. И повели не в священную рощу, а в терем. К ней вышел Военег, который одарил её ларцами с монетами и другим добром. Потом им связали руки расшитым полотенцем. И Военег повёл её в опочивальню, к богато убранному ложу шириной в несколько лавок. Жданка всё оглядывалась в поисках родителей. Но они не вышли к молодым.

И многое другое случилось не по заведённому предками порядку. Военег, лицо которого почему-то каждый миг менялось, стал раздевать её, с каждым снятым убором бросая на ложе золотую монету. Когда Жданка осталась совсем нагая, он показал ей последнюю, громадную, как плошка. Мягко опустил на тончайшее покрывало, которое холодило кожу, приник душистыми усами к её губам. Жданка ощутила прикосновение горячих рук к бедрам. От него по телу пошла такая сладкая щекотка, что Жданка не смогла терпеть мужних ласк, заметалась под тяжёлым телом, пышущим жаром, обхватила Военега руками и ногами, прижалась так, чтобы двое слились в единое целое. Ей показалось, что она истекает мёдом в предчувствии ещё большей радости. Даже краткая боль была сладкой, а когда мир исчез для Жданки и стал лишь одним острым наслаждением, перед глазами мелькнули разноцветные огни.

Военег оторвался от неё, положил ей на живот холодную большую золотую монету и сказал: «Я купил твою жизнь, блеск глаз, улыбку и лоно, которое подарит мне детей. Клянусь быть хорошим хозяином того богатства, что ты мне принесла, моя возлюбленная жена Голуба…»

Жданка проснулась до свету, дыша со всхлипами. По её щекам текли слёзы. Она плакала редко, только от страха или боли. Но сейчас рыдала от сна, который явил ей радости разделённой плотской любви. Ей было всё равно, что Военег назвал её во сне чужим именем. Может, и не именем вовсе. «Голуба» значило кроткая, послушная. Главное — он был этой ночью с ней. И Жданка сделает всё, чтобы сон оказался явью.

Глава 2

Сватовство

Ольга ходила по избе тихо, чтобы не разбудить Ждана. С головой, перевязанной мокрым платком. Хмельного мать никогда не пила. Оттого сейчас прятала от дочери глаза под отёкшими веками. Но Жданка спросила у неё про «праздник». Вообще-то это было дерзостью — младший в семьях не смел вопрошать. Но Ольга притянула к себе дочь, заглянула в её глаза, провела ладонью по разгорячённой щеке и тихо шепнула:

— А как матери не пригубить хмельного, если отец мужа нашёл своей дочери?

И повлекла помертвевшую Жданку в горенку, усадила на лавку и ласково заговорила:

— Благодари, дочь, своего отца. Он только о тебе радеет. Поэтому отказался брать в дом примака, решил отпустить тебя в воеводин терем.

Жданка уставилась на мать с ненавистью:

— Так воевода уже много лет женат, не помню, на которой по счёту.

Ольга ответила:

— Не сверкай на меня глазами. Старший воеводин сын, который от кипчанской полонянки, прославился в походах, преуспел в торговле и вот теперь замыслил жениться. Воевода ему терем отгрохал, долю в доходах выделил. Беда — сынок от всех девок нос воротит, прошло, говорит, его время женихаться. Но тебя он на ярмонке видел. И шепнул батюшке, что готов такой цветок в свой сад перенести. Ждан на радостях согласился тебя отпустить. Теперь будем сватов ожидать. Всё время до свадьбы в пирах пройдёт.

Жданка наморщила лоб, припоминая весеннюю ярмонку, всадника на вороном коне, который надменно проехал мимо, и его наглых слуг, расталкивавших перед хозяином народ. Вскочила и крикнула:

— Лучше в Девичий пруд, чем замуж за кого-то! Коли батюшка отказался от примака, только за Военега пойду!

Мать сначала охнула, прижала ладонь к губам, а потом тоже встала и осерчала так, что ногой топнула:

— Дурья голова! Это ты по Военегу слёзы лила и сохла?! Да если бы ты знала, что его родова давно к Ждану подкатывала вас поженить! С чего ты взяла, что он примаком не пошёл бы на наш двор? Побежал бы, шапку потеряв! Беден он, как амбарная мышь по весне, гол как сокол. Не славен в дружине! Не может себе на снаряжение собрать. Разорил родителей, которые ему каждый год коня покупают, а он от князя всякий раз пешим возвращается. Только и знает, как с девками заигрывать, выгодную невесту высматривать.

Ольга выпустила наружу гнев и удивление, снова потянулась к дочери:

— Военег и Ратдор — сверстники. Да, знатны. Но один — перекати-поле, другой что молодой дуб в роще. Один по сию пору в родительской избе, другой — в своём тереме.

— Нет! — твёрдо сказала Жданка.

Она и вправду думала, что княжий дружинник ни за что не согласится жить в избе торговца-простолюдина. И тут же осознала, что наделила Военега всеми достоинствами, которые ценила, совсем не зная его самого. Да, красив, ловок, обходителен, может шепнуть приятное словцо, поразить силой в кулачном бою или на сходках-стенках, когда парни хвастались друг перед другом силушкой. Но о том, что у него на уме и в сердце, Жданка и не догадывалась.

А мать нашла ещё и другую причину:

— Военег многим люб, вот и ты, дурья голова, за всеми потянулась!

Но Жданка упрямо тряхнула головой:

— Только за Военега пойду!

Мать прищурила на неё глаза:

— Да чем же он привязал тебя, пустоголовую? А ну признавайся, говорил с тобой? Сулил что-нибудь? Улещал?

Жданка приложила ладонь к груди в том месте, где с обратной стороны кацавейки был пришит подарок Военега.

— Ну-ка покажи, что у тебя там! — потребовала мать, и Жданка не посмела противиться.

— Вот так подарочек! — расхохоталась Ольга. — Это ж сорная трава, что растёт по пустырям. Марьин татарник, который даже скотина стороной обходит!

Жданка заупрямилась, подняла выше подбородок и очень напомнила этим своего отца, твёрдого в словах и решениях, как камень. Пусть марьин татарник растёт по пустырям, но его цветок так и горит на солнце цветом одной полоски радуги. А радуга, всем известно, знак Рода, знамение, которое является после бури и означает обновление мира. А ещё это цвет счастья, которое коснулось Жданкиного тела ночью…

И тут ей в голову пришли слова Вячко. И Жданка попросила:

— Матушка, расскажи мне про Нежу.

Она не ожидала, что Ольга вздрогнет и побелеет, как льняное полотно на траве под солнцем. Но матушка взяла себя в руки и сказала:

— Расскажу, дочь, расскажу… После… А сейчас иди погуляй. С девками песни пораспевай… В хороводе походи… Недолга девичья волюшка…

— Не знаю я песен, — откликнулась Жданка, стараясь досадить Ольге. — И в хороводе хожу последняя. Ты меня, матушка, ни песням, ни пляскам не научила.

Ольга опустила голову и глухо сказала:

— Твоя правда, наимилейшая дочь. Отец растил тебя, как сына: сильного, умелого, расчётливого и смелого. Я передавала тебе умение вести хозяйство, учила женскому рукоделью. Не до песен и плясок было на таком-то дворе: всё бы переделать да денежку преумножить… Ведь единой мыслью жили — детям должна достаться лучшая доля!..

Жданка вспыхнула от негодования и наговорила матери такого, отчего бы, наверное, содрогнулся Род и навлёк на неё беды. Если бы она уже не отреклась от него.

— Ну и как? Довольны ты с батюшкой? Старший брат в купцы выбился, у княжьего города хоромы отстроил, да всё равно его за ворота не пускают жить: не знатен! Средний с дружиной ездит, дань собирает, только горек его достаток, с чужих дворов взятый! Да ещё и ранен четырежды. Ни семьи, ни своей избы… Как цепной пёс при князе! — раскричалась Жданка. — И мою судьбу сломать хотите!

Ольга закрыла лицо руками и прошептала из-под мокрых пальцев:

— Иди, доченька, погуляй, развейся… На дворе я сама управлюсь…

Жданке стало так жаль мать, что защемило сердце. Но сказалась отцовская привычка не брать сказанного слова обратно. Она повернулась к двери и тихо вымолвила:

— Про Нежу-то не забудь рассказать.

И вышла.

На подворье к ней сунулись было парнишки-работники с довольными, перепачканными золой лицами. Ещё бы: у Тита не то что коней, захудалой коровёнки не было, только шелудивые козы. Поди, ребята впервые в ночном оказались. Жданка рявкнула на них:

— Хозяева выйдут, распорядятся, что нужно делать! А пока Лебедя почистите! Грязен, точно на нём пахали. И двуколку помойте.

Она зашагала по пустынной улице. Это хорошо, что мать освободила её от трудов. Можно и Голубу навестить, и к Потычихе отправиться за вторым заданием. Ай!..

Жданка хлопнула себя по бокам. Колдовка-то востребовала ответного дара от Нежи! А мёртвячка из пруда ничего ей не дала! Сказала что-то… Но Жданка забыла её слова! Что же теперь делать? Разве что Вячко поможет. Не дозволит он пропасть названой сестрице, если не делом, то словом направит. Присоветовал же расспросить мать об этой Неже.

Трижды она позвала Вячко, стоя над уже чёрными, жухлыми лопухами. Ни тетюнников, ни Вячко-отшельника не дождалась. Жданка зашагала к Потычихе.

Колдовка, наверное, узнала о её приходе загодя и теперь стояла на худом крыльце с лицом тёмным, как туча.

— Явилась? Давай сюда ответный дар.

— Не было никакого дара, — честно сказала Жданка. — Нежа что-то сказала, но пришлось спасаться. Позабыла я её слова.

— Где уж тебе… — проворчала Потычиха и повернулась, чтобы скрыться за дверью.

— А вторая ваша просьба? — напомнила Жданка.

— Тебе мало первой оказалось? — спросила колдовка. — Живи как жила при родителях и в колдовские дела не суйся.

— Нет уж. На что решилась, то и сделаю, — ответила Жданка.

— А чего не сделать-то при помощниках? — ехидно возразила Потычиха. — Сама бы ты после первого раза возле пруда навечно осталась.

— Так ты меня на погибель отправила? — рассердилась Жданка. — А сулила любовь Военега.

— Ты ведь не спросила, какая судьба у Военега! Дорога ты ему или нет? Хочет ли он с тобой жизнь связать, нет ли у него любушки-зазнобы? О нём самом не подумала, решила, как быка на верёвке, под венец вести!

Жданка опустила глаза. И что с того? Потом бы у них всё было: и любовь, и чудесная, невиданная свадьба, и любовь, и сладкие ночи.

— Так вот, знай: Военегу самому суждено было утоплым стать! Не дожил бы он до первого снега! — продолжила с какой-то злобной радостью Потычиха. — Вот и обрели бы общую судьбу да любовь на дне пруда!

Жданка вскинула на неё яростный взгляд:

— Какой будет твоя вторая просьба?

— Вот дурная девка! — с досадой топнула по порогу Потычиха. — Её впервой помощники еле спасли, а она в другой раз в пруд с головой лезет! Не скажу, ничего не скажу! Не с руки мне и не по силам тягаться с князем-отступником!

— Каким ещё князем? — удивилась Жданка. — При чём здесь какой-то князь?

Потычиха сверкнула глазами из-под платка и сказала, чуть не плюясь от злобы:

— Ступай отселе и не показывайся на мои глаза! А то пожгу всех твоих помощников!

Сегодняшнее утро оказалось неудачным для Потычихи. Жданка была простой девкой, пугливой и слезливой, наверное, не очень умной. Но зачем было сулить гибель Военегу-любушке, грозить тварям, которые ей помогли? Она без боязни ответила колдовке:

— А я всё отцу-матери расскажу, повинюсь, они простят. Но до старосты донесут твои угрозы. Догадайся, кто запылает? Кого по всем сёлам и княжеству ославят?

— Ах ты… — затряслась колдовка.

И вдруг Жданка полетела наземь. Попыталась подняться и снова расстелилась.

Потычиха захохотала:

— Вот так и ползай до скончания своего века!

И Жданка, отталкиваясь локтями сильных рук, поползла. Но не прочь, а на Потычиху. Иначе бы она не была бы дочерью Ждана, который мог в одиночку разметать топором волчью стаю, обороняя свой обоз. Девка уже протянула руку, чтобы ухватить колдовку за подол, подтянуть к себе и сомкнуть пальцы на шее: а не губи людей и тварей, населяющих белый свет! Но поймала только струйку чёрного вонючего дыма. Из-за дверей донёсся хриплый смех Потычихи.

Земля подпрыгнула под Жданкой, подбросила её. И девка покатилась, словно с горы.

Там, где начиналась тропинка к колдовкиному дому, Жданку отпустило. Она пришла в себя и поднялась. Отряхнулась — вроде цела. Что же теперь делать? Кому поплакаться, у кого попросить совета? Конечно же, у того, кто помог ей в первый раз!

Она несколько раз позвала Вячко, но снова никто не откликнулся. Значит, он, как и тетюнники, появится только к вечеру. А кто так делает? Вестимо, всякая нечисть, которая белым днём под ясным солнышком не является людям. Но Вячко-то, который любит всякую живность и заботится о ней, который с благодарностью вспоминает село, вскормившее его, нечистью быть не может. И ещё он без корысти позаботился о Жданке. Не всякий человек так поступит. Колдовка Потычиха намного хуже.

Жданка направилась к избе Голубы. Издали увидела её на огороде. Лопата так и мелькала над грядками с морковкой. Голуба наклонялась, тягяла из земли чахлую ботву с небольшими корнями, а меньшие сестрёнки ей помогали. Работа спорилась быстро, да ещё с песней.

Жданка пнула носком чирка ком серой земли. Эх, плоха она, неплодородна. Назьма не хватает с соломой. Поэтому и урожаи худые, и морковь с палец размером. На отцовых огородах всё росло огромным и сочным, в саду яблони роняли крупные красные яблоки. Но Жданка почему-то с завистью посмотрела тощее весёлое семейство. Случись что с Голубой, ей есть с кем разделить и горе, и радость. Только в отцовом доме каждый наособицу: и хозяин, и мать с её тайной, и Жданка с мучительной любовью к Военегу.

Голуба уже закончила копать и пошла навстречу Жданке, вытирая лицо застиранным блёклым платком. Её тёмные глаза радостно сверкнули: дорогая подружка пожаловала! Но когда Голуба разглядела Жданкину одежду, её тонкие брови поднялись: почему она вся в пыли? Не похоже на Жданку, которая даже на грязную работу в чистом выходила. Умная девка сразу поняла, что подруга явилась с бедой и крикнула матушке:

— Мама, я к ручью помыться!

— Дочушка, пора-то осенняя, водица холодна! Простынешь! — ответила мать.

— Помнишь, в перезимок у меня подошва валенок отвалилась? Целый день по снегу без неё бегала — и ничего! — расхохоталась Голуба.

Мать откликнулась добродушным смехом.

Да, посмеяться над своей бедностью не каждый сможет. Такое всегда заставляло Жданку оторопеть. Но сегодня она точно не услышала разговора. Ей жгли сердце слова Потычихи о том, что Военегу суждено умереть. И неизвестно, чем эта смерть окажется: то ли судьбой, то ли злодеянием колдовки.

Голуба окунулась в ручей прямо в сарафане и стала синей от холода, как поздние васильки. Жданка отдала её свою кацавейку, и подруга блаженно вздохнула:

— Вот всегда бы такую одёжку носить: и тепло, и красиво!

— Будет милостив Род, замуж за человека имущего выйдешь, купит тебе воз одежды. А вот я… на дне Девичьего пруда всё равно в чём лежать… — вымолвила Жданка и залилась слезами.

Голуба — задушевная подруга, перед нею и слабость проявить можно.

— Что случилось-то? — задала вопрос Голуба и уставилась на Жданку тёмными всепонимающими глазами.

— Потычиха обманула. Не сделала приворот, а Военегу смерть предрекла.

Голуба быстро закрыла рот ладонью, горестно помотала головой и сказала глухо:

— Как же так? Она всем помогала… А за Военега не переживай: если уж он в княжьих походах уцелел, так и против предсказаний обманщицы устоит.

Жданка не увидела в глазах подруги уверенности в том, что только что от неё услышала. Наоборот, Голуба испугалась, да ещё как! Жаль, что нельзя рассказать её всего. Ну да ладно, хоть один человек разделил с ней горе, посочувствовал…

— Колдовка, наверное, и тебе что-то плохое посулила… Или сотворить плохое заставляла… Что она с тобой сделала, Жданка?! — выкрикнула догадливая Голуба. — Почему ты о Девичьем пруде заговорила?

Жданка плотно сжала губы, чтобы не сболтнуть лишнего. Просто сидела и молчала рядом с единственным человеком, которому было важно лишь то, что у неё на сердце, который не думал о лишнем, желал Жданке лишь того, чего хотела она сама.

— Ты ведь не собираешься тягаться с колдовкой? — осторожно спросила Голуба.

Но она знала, что так и будет. Такова уж Жданка…

— Как же я корю себя за то, что дала тебе плохой совет! — со слезой продолжила Голуба. — Но сил не стало смотреть, как ты мучаешься. Подумала, что колдовство помогает в любой беде, там, где люди не властны. Теперь вижу: не так это! И ведун не поможет. Он только и делает, что твердит: молись Роду, терпи, живи по заведённому предками порядку…

Жданка перевела на подругу застывший взгляд.

— Матушка моя наимилейшая к нему ходила… просила сделать так, чтобы отец отвернулся от хмельного, стал больше радеть о семье… Перестал бить её и нас… — пояснила подруга.

На её всегда бледных щеках появился слабый стыдливый румянец.

— А ведун каждый раз говорил: твой муж тебе послан Родом, а ты этого не ценишь! За то и наказана! Только село нам и помогло. Кабы не люди, нам полгода бы голодать. Но в сердечных делах народ не поможет… — продолжила Голуба.

Жданка, сердитая на весь белый свет, сказала:

— Отчего же не поможет? Злыми языками такую помощь окажет! Обсудит и осудит. А ещё, когда кто-нибудь неженатый провинится, скажет: бери в жёны сироту или неимущую без приданого, искупляй содеянное! А если девка по велению сердца, а не по правилам предков поступит, что тут начнётся? Оттого и полон Девичий пруд несчастными.

Голуба глухо, с усилием не залиться слезами, ответила:

— Ты права… Отца село заставило жениться на матушке, когда он, хмельной, заснул и стравил волкам из-за недосмотра овец. Но все хотели как лучше… Нельзя, нельзя, подруга, в сердце носить ненависть к людям!

Жданку такой разговор отвлёк, и она впервые подумала о том, почему подруга так кротка, незлобива и готова услужить каждому. Так это она благодарна тем, кто обрёк её мать, сироту, на муки и вечные унижения! Нет уж, сама Жданка поступит так, как говорит её разум, на пользу себе. Потягается она и с Потычихой, и с Родом, от которого уже отреклась!

Голуба ощупала кацавейку на груди и нашла засохший цветок. Сначала улыбнулась, а потом встревожилась:

— Марьин татарник, который год назад тебе Военег бросил? Подружка, может, ты этим цветком сама себя к Военегу привязала?

Жданка задумалась. Тогда, в конце жаркого месяца червеня, когда девки села собрались водить хоровод в последний раз перед Ильиным днём, Военег ехал с реки весь мокрый. Он любил купать коня верхом. Его взгляд упал на Жданку.

— Вот это красавица подросла в доме дядьки Ждана! — крикнул, скаля белые зубы, Военег. — Глаза ярче смарагдов, щёки розовее корольков, стан гибче веточек берёзовых! Осыпал бы тебя каменьями и жемчугами, да вот сума дома осталась. Держи пока что…

Нагнулся, сорвал цветок марьиного татарника и кинул пятнадцатилетней Жданке, полыхнувшей огнём от смущения. Она поймала цветок, но после поступила по правилам: отвернулась, голову опустила, уши закрыла ладонями — всё, как и положено хорошо воспитанной девке на выданье.

Жданка тогда не услышала ни восхищённого возгласа Голубы, ни завистливого шёпота девок. Её сердце пустилось в пляс, а голова пошла кругом. И долго ещё в хороводе путались её ноги, а грудь, ставшую твёрдой и горячей, под рубашкой жёг подаренный цветок. Она перестала спать ночами, вновь и вновь переживая сладостные воспоминания. Но при виде Военега сразу убегала — пусть знает, что Жданка скромна и не развязна, понимает, какая хорошая жена из неё получится. А потом красавец-дружинник ушёл в поход. Когда вернулся, стал обращать внимание на других девок. Отец всё чаще твердил о примаке, о человеке имущем и удачливом; мать ругала за полоротость и непонятливость, и только Голуба знала о том, что Жданка сгорает от любви. Эх, если бы Жданка была смелее, плюнула бы на дурацкие правила и поговорила с Военегом! Или родители были с ней откровеннее и рассказали бы о переговорах с роднёй дружинника! Может, она бы уже была замужем и носила под сердцем дитя Военега… И не было бы Потычихи с её злодейством.

Её мысли прервал голос Голубы:

— Смирись, подруга. Я знаю, ты не привыкла к этому. С тобой даже отец и мать считаются…

— Не очень-то они считаются, — возразила Жданка. — Всё за меня заранее решили. Отец больше с жеребцом Лебедем разговаривает, чем со мной, а мать… относится ко мне, как позолоченной утвари в сундуках — закрыть под крышкой и беречь от других глаз. Нет, неверно — как к коровкам, из молока которых сыр варит.

И она неожиданно добавила:

— А ты поможешь мне? Не забоишься?

Голуба отстранилась от подруги, помолчала и ответила, прикусывая губу, чтобы не разреветься:

— Я не для себя живу — ради матери и сестрёнок. Большего мне судьбой не дадено. Сгинуть ради твоей любви не могу. Кто о них позаботится, кроме меня?

Жданка ни слова сказала, подскочила и ринулась прочь. Вот это подруга! Горазда только языком болтать и советы раздавать. А как дошло до дела, сразу на попятную. Ну ничего, Жданка сама попробует за себя и любимого постоять. Есть у неё ещё один помощник — Вячко. Кто он такой ныне, не понять. Но и от нечисти помощь принять можно, коли среди людей одна.

Она долго бродила в рощах и лесу вдоль села, таясь от всех. А потом горе сменилась досадой на саму себя: из печали моста не построишь, в радость её не превратишь, щита для себя и Военега не изготовишь. Нужно с ним поговорить, узнать, готов ли он… Да, бежать из села нужно. Туда, где ни родители, ни Потычиха не достанут.

А потом пришли мысли о возлюбленном. Она ведь и в самом деле ничего о дружиннике не знает. И права была колдовка, когда сказала о том, что Жданка его привязать хочет, как бычка к колу в тыне. А если она ему не нравится? Эх, матери когда-то легче было: она была хотя бы уверена в любви Ждана.

И Жданка отправилась домой, чтобы поговорить с матерью. Пусть расскажет о Неже, как-то связанной с Потычихой и ею самой. А после уже Жданка сама решит свою судьбу.

Она окинула острым придирчивым взглядом двор: всё ли сделано, всё ли на своих местах. Не ошиблась она с работниками. Как говаривал отец, «шёл, камень нашёл, потрудился-наклонился, а он оказался золотом». Зато подруженька обернулась предательницей.

К Жданкиному удивлению, родитель оказался дома. Он был трезв, но сердит. Буркнул, не глядя в глаза дочери:

— Мать мне всё рассказала. Хоть я и сговорился с роднёй Ратдора, твоё счастье мне дороже данного слова. Будет тебе в мужья Военег.

Жданка окаменела. Вот так просто закончились её муки? И всё выстраданное, пережитое оказалось зряшним? Наверное, нужно бы радоваться… Но сперва показать, как она благодарна отцу.

Жданка бросилась в ноги батюшке, поцеловала его огромную руку. Но он её не обнял, отстранил и прошёл во двор. Понятно, за нарушение сговора придётся ответить. И если этому Ратдору она на самом деле нравилась, то он может отомстить. И всё созданное Жданом за долгую жизнь превратится в прах. Бывало, что в таких случаях проливалась кровь. Но обычно слово было твёрже камня и крепче железа. Теперь бы сохранить жизнь суженого, устоять против козней Потычихи… Материнские тайны и дружба с Вячко будут ей поддержкой.

Ольги нигде не было. Она нашлась в горенке дочери. Уселась на её лавке, прижав к сердцу Жданкину подушу, и уставилась сухими красными глазами на причудливо вытканные застилки на полу.

— Мама… — тихо, но требовательно сказала Жданка.

Ольга подняла на неё полный муки взгляд, так же тихо вымолвила:

— Садись… Не спрашиваю, от кого ты узнала про Нежу… Всё равно ведь не скажешь, так?

Ольга замолчала. Жданка ощутила, как матери сейчас нужно, чтобы дочь обняла её или взяла за руку, но не двинулась. Может, это сурово и даже плохо, но Жданка оказалась одна против всего мира: против Рода, которому все поклонялись, против заветов ведуна, который только и делал, что напоминал правила предков. А народ ему в рот глядел. Против семейных устоев, против судьбы, против колдовки… Каково ей, Жданке, которая уже было решилась на невиданное отступничество — убежать из родительского дома? Так что пусть мать терпит груз своих тайн и не ищет поддержки у дочери.

Голос Ольги стал мягче, глаза заблестели от слёз памяти, когда она продолжила:

— Я сиротой выросла… Отец сгинул в походе, через месяц матушка скончалась в родах до сроку. Взяла меня на свой двор тётка Любица. Нрава она была добрейшего, но умом совсем дитя — годков десяти в колодец упала, еле вытащили. Думали помрёт, но ведун-странник в неё жизнь вдохнул. Так и осталась Любица вечным ребёнком. Но её, красавицу писаную и богатую наследницу, взял замуж сын воеводы Молчан. И берег, и любил до последнего вздоха. Всему потакал. Тётка так и прожила свой век, стараясь радовать всех, кто рядом — от детей чернавок и работников до своего мужа.

Жданка сделала нетерпеливое движение — к чему ей сейчас материнские воспоминания о родове? Все и так знают, что взросла она в княжьем городе.

Ольга поняла дочку, смахнула слёзы и заговорила быстрее:

— Тёткин двор всегда был полон ребятишек. Всех привечала, всех куском каравая наделяла. Разницы не видела между простолюдинами и своими детьми. Я и сдружилась с Нежей, тоже из нашей родни, и Забавкой, дочкой одной из чернавок-полонянок. Забавка сызмальства была матерью многому научена. Но отдали её замуж рано, за выходца из кипчакского племени — Потыка. Однако она через год к нам вернулась — помер злобный и старый Потык от какой-то хвори. Ещё и перед князем перед смертью провинился, отобрали у него всё нажитое. Забавка очень скоро стала самой близкой для тётки, только что верёвки из неё не вила.

А тут пришла пора и нам с Нежей заневеститься. Увидели мы однажды Ждана на ярмонке, как он камни тягал, соперничая с лошадьми, как с улыбкой в кулачном бою всех побеждал. Да и влюбились обе. Тётке все уши прожужжали похвалами Ждану, просьбами сговорить за него. Но Ждан был один, а нас двое. Дядька Молчан выбрал Нежу — и родство пожиже, никто не обвинит, что за простолюдина девку со знатного двора просватали, и приданого за ней отдавать не нужно. У Нежи-то полушки за душой не было, если бы довелось ей идти за кого-нибудь из знати, пришлось бы дядьке раскошелиться. Иначе нельзя.

Уж как я рыдала, тёткин подол слезами омывала, но слово Молчана была законом и для слабой умом Любицы. Забавка однажды шепнула мне, что готова помочь, если я с ней добром своей матери поделюсь. Я и рубанула: бери всё, мне не жалко. И мои сундуки перекочевали в комнатку-темнушку без окон, где жила Забавка.

Только Нежу уже свахи к свадьбе готовили. Я скараулила Забавку и сказала ей, что всё расскажу дядьке, если она посулов не исполнит. Забавка засмеялась: погоди, вот только венец Неже станут надевать… В каком-то помрачении я её послушалась.

И точно: в день свадьбы в покоях поднялся вой: венец оказался сломанным на части. Больше всех кричала Забавка: беда, позор, Род не хочет бесчестья, девка не целая, гнать её со двора! Нежа от всего сил и чувств лишилась, упала, словно мёртвая. Свахи сами распутали её ленту и не нашли честного рубля. Дядька Молчан пришёл в страшный гнев, велел хватать всех подряд и пытать: кому Нежа честной рубль отдала, с кем легла до свадьбы? Родня Ждана, хоть и простолюдины, быстро со двора уехала. А он сам так и прождал напрасно свадебного поезда в роще.

Перед ночью Забавка сунула мне чужой честной рубль и сказала, что я Нежину долю забрала. Оказалось, что не только долю: больше Нежи никто не видел.

— Какое окаянство! — выкрикнула Жданка. — Как ты могла человека сгубить!

— Околдовала меня Забавка… — глухо ответила Ольга. — Тётка всему поверила и долго плакала, мол, обманула Нежа, позор навлекла. После я уже хотела идти к Молчану с повинной, но тут в терем приехал Ждан. Увидел меня на лесенке и замер. Дядька вышел к нему, а он бросился на колени и закричал:

— Не пойду к князю с челобитной рассудить обман и поношение, отдай за меня другую девку! Вон ту!

И указал на меня пальцем.

Его прогнали, но к князю он не пошёл. Бродил возле городской стены два дня, пока я к нему украдкой не вышла. А потом и совсем из терема сбежала. Тётку упросила уговорить Молчана не мстить и не жаловаться.

Пошли мы с Жданом к ведуну в рощу. Он долго ругал и колотил Ждана клюкой, но вскоре смилостивился. Не при свахах, а при старике я показала мужу честной рубль. А венец мне потом Ждан сплёл из лесных цветов. Дядька позже дознался, откуда в Забавкиной темнушке сундуки, отослал их мне с наказом не появляться на дворе. Саму Забавку прогнал. А Любица вовсе ума лишилась.

Теперь ты всё знаешь, дочь, про Нежу. Мне хочется думать, что нет её среди мёртвых, и она нашла себе другую долю.

— Нежи нет среди живых, — ответила Жданка. — Я это точно знаю.

— Ты видела её?! — испуганно вскрикнула Ольга.

— Возьми свой вопрос назад, матушка, — твёрдо сказала Ольга. — Соврать тебе не могу, правду сказать тоже. А где теперь Забавка?

— Она возле нашего села теперь живёт, — с ненавистью сказала Ольга.

— Потычиха?! — удивилась Жданка.

— Она заявилась сюда, когда ты только что народилась. Стала просить меня отдать Нежин честной рубль. Ждан с поля приехал, заметил гадину, схватил горшок и бросил ей в голову со словами, мол, зашибёт до смерти, если ещё раз её возле меня увидит.

— Так батюшка всё знал? — ещё больше изумилась Жданка.

— У меня от мужа секретов не было и не будет, — ответила Ольга.

— И Потычиха не грозилась, смерти не сулила?

— Грозилась, конечно. Но ты сама знаешь, что нашему батюшке такие угрозы как трава под сапогами. Он, кроме Рода, никого не чтит и не боится. К старосте и ведуну сходил. Потычихе запретили в селе жить. Но она уехать отсюда почему-то не может. Пообещай мне, дочка, что ты к её избёнке не подойдёшь!

— Я не подойду к её избе, — ответила Жданка.

И подумала: «Больше не подойду».

— Помни, наимилейшая моя дочь, что каждое твоё слово, каждое решение отразится не только на твоей судьбе, но и на доле родных. Могла ли подумать я, глупая влюблённая девка, что из-за меня будет страдать моё дитя!

— Матушка, — мягко возразила Жданка, — не ты виновна в смерти Нежи и моих слезах. Это всё козни Забавки, мерзейшей колдовки Потычихи. Однако она не так уж сильна: убить старого мужа, подчинить скорбного умом человека, твоей тётки, стравить пятнадцатилетних девок — для этого особого могущества не нужно. Злодейство довело её до одиночества и изгнания.

— Ты говоришь, как твой отец, — впервые за долгое время улыбнулась Ольга.

Но Жданка не забыла все чудеса, которые она видела в колдовкиной избе, запомнила, как её подбрасывала земля. Значит, всё же могуча Потычиха. Но ответ-то ей всё равно придётся держать.

— Мама, я к Голубе ещё схожу, — сказала она, чувствуя, что мать после разговора дозволит ей больше, чем обычно.

— Не наговорились? Сходи, Жданка, пошепчись с подружкой в последние свои девичьи денёчки, — разрешила мать. — А я подумаю, как избу к приходу сватов подготовить. И знай: после сговора ты дом не покинешь ни на миг.

Жданка ринулась со двора. Ей нужно встретить Вячко, предупредить Военега. А Голубе, изменнице их дружбы, она больше слова не скажет. На полпути Жданка остановилась. Может, стоило бы принести молока или хлеба тетюнникам? Твари, по её ещё неясному замыслу, должны ей помочь в борьбе с Потычихой. Или лучше сначала поговорить с Военегом?

Вон он, тихо едет на коне рядом с двумя запряжёнными телегами, которые его брат направляет к общему овину. Жданке уже не было зазорно заговорить с суженым первой. Однако она решительно направилась к лопухам и горелой избе за околицей. Нельзя полагаться на дружинника, который ратным трудом не может себе заработать на коня, каждый год ему родова покупает нового… Жданка снова сбавила шаг: отчего же она стала так плохо думать про будущего мужа? Разлюбила? Не может быть… Однако её уже не обдаёт жаром только при одной мысли о любимом. И сердце не выпрыгивает из груди при виде его. Наверное, потому что сначала нужно спасти Военега, самой уцелеть, а потом уже о любви думать.

Клятое место оказалось совсем чёрным от осенних зябких ветерков. Но кое-где сверкали красные глаза. Жданка впервые задумалась: а почему тетюнников все считают нечистью? Они вовсе не хуже овинников, пугавших девок и женщин, но не являвшихся мужчинам. И не вреднее банников, которые не делали большего зла, кроме наказания нерадивых хозяев. А домушники? Тоже ведь иногда причиняли вред тем, кто не любит трудиться. Красноглазые могли лишь спугнуть прохожего. А если судить по тому, кто помог Жданке устоять против морока Девичьего пруда и леса, то они достаточно могущественны… И слухов об их злодействе не было!

— Правильно рассуждаешь, Жданка… — за спиной раздался голос Вячко.

— Здравствуй, Вячко! — Быстро обернулась к нему Жданка. — Я звала тебя сегодня.

— Знаю. Но ты и сама неплохо справилась, так? — усмехнулся Вячко.

Он сел на засохшие лопухи. Жданка плюхнулась рядом.

— Скажешь тоже… На ногах устоять не смогла, тропинку одеждой подмела, — откликнулась она. — А ты мысли слышать умеешь?

— Отчего же не слышать, если их слышно? — засмеялся Вячко и добавил непонятное: — Мир вообще разговорчив.

— Потычиха-то меня на смерть отправляла, — пожаловалась Жданка. — И Военегу смерть предрекла. И приворот не закончила, отказалась со мной дело иметь. А потом и вовсе сделала так, что земля меня подбросила.

— Знаю, — повторил Вячко.

— Ещё она сказала, что не будет связываться с князем-отступником. Не знаешь ли ты, кто этот князь? Я бы ему в ноги поклонилась, лишь бы помог.

— А ты посмотри на меня, Жданка: может ли безродный и бездомный пастух-скиталец что-то ведать о князьях? Вот о скотинке я всё знаю. Про лес и реки могу рассказать много нового любому страннику или охотнику. Могу в самое сердце человеку заглянуть. А князья… это чужой мир.

Жданка не стала смотреть на лохмотья Вячко, на его грязные руки и ноги. Она поймала его взгляд: лукавый и мудрый одновременно. В детстве у Вячко были травянисто-зелёные глаза. А теперь они горели жёлтым огнём. Такие бывают у лесного зверя. Или у самой опасной нечисти, слуг врага всего живого — Мораны. Но Вячко — не враг и не нечисть. Он кто-то другой. Может, слуга Перуна или Даждь-бога.

— Говоришь, в сердце человеку можешь заглянуть? — сказала она задумчиво. — Вот ты и заглянул… Какое оно, моё сердце?

— Честное, отважное, как у дядьки Ждана, — ответил Вячко. — Доброе и преданное.

— Да уж, дядька Ждан очень добр, — пригорюнилась Жданка. — Единую дочку, как корову, хотел передать на скотный двор побогаче. Сейчас одумался, но не знаю, к худу или добру.

— Твой отец умён. Может, это и к лучшему. Ну что, узнала про Нежу?

— Узнала. Поэтому и пришла у тебя помощи просить. Хочу с Потычихой поквитаться. Военега спасти.

— Помогу, раз просишь, — равнодушно откликнулся Вячко.

— Только скажи, откуда тебе самому известно про Нежу? Или ты с каждой утоплой в Девичьем пруду знаком? — коварно спросила Жданка.

В её голове заплутала одна мысль.

Вячко захохотал, откинувшись назад и показывая чёрный шрам на горле:

— Ишь ты какая… умницей выросла…

— Ты сейчас меня похвалил или посмеялся надо мной? — рассердилась Жданка. — Не хочешь — не говори. И без твоих слов понимаю: у тебя самого с Потычихой вражда. Поэтому и согласился мне помочь. А чтобы я в решении с ней воевать укрепилась, сказал мне про Нежу. Вот разведаю про злодейство, учинённое над ней колдовкой и людьми, и не отступлюсь.

Улыбка исчезла с безбородого и безусого лица Вячко. То ли разводы грязи, то ли морщины сделали его похожим на старца.

— Ещё что ты разведала? Без моих слов? — спросил он.

Жданка заторопилась сказать: а вдруг Вячко совсем рассерчает и откажется помогать?

— Эта колдовка не может уйти отсюда. Но не село её держит — она должна отдать Неже то, что забрала у неё. Уже вернула треть венца. Остались две его части и честной рубль. Может, она подманила меня на Военега. Захотела заполучить рубль, который хранится у матушки. К ней самой она из-за отца не может подступиться. Или замыслила умертвить меня на пруду — тогда матушка сама ей его принесёт, чтобы жизнь в дочь вдохнуть. А может, просто захотела мучений нашей семьи. Или просто зло творила — кто знает, сколько людей ради желаемого от Рода отреклись, как я?

Морщины на лбу и у рта Вячко разгладились. Глаза тепло засветились жёлтым светом. И он спросил некстати:

— По-прежнему любишь Военега?

— Да, — сурово ответила Жданка. — И хочу его спасти от Потычихиных козней. Ты дал слово — помогай!

— Не очень-то мои старания тебе помогают… Всеми силами хотел тебя отпугнуть от колдовки. Но ты же вся в отца — не отступишь от решения.

Жданка только высоко подняла брови. Да, Вячко отправил тетюнника с ней в лес и на пруд. Но отпугнуть?.. А если та чёрная тень в её избе — тоже дело рук или наваждения самого Вячко? Жданка тогда так испугалась, что кувырком полетела от окна.

Вячко покивал, глядя ей в глаза.

— Зря ты это сделал, — тихо вымолвила Жданка.

— Понимаю, — откликнулся Вячко. — Так вот тебе мои советы: сначала вызови домушника. Передай ему мой наказ — беречь избу и двор. Потычиха — ещё и оборотница, умеет перекинуться в любую вещь. Она по своей избе скакала веретеном, когда я пытался с ней договориться перед тем, как ты пришла.

«Так вот что это был за стук», — подумала Жданка.

— Пусть запечный любитель поспать и полакать молока глаз не смыкает, но не допустит чужой вещи в избе. За скотиной и конями сам пригляжу. А ты скажи правду Военегу про назначенную ему Потычихой гибель. Не бойся правил нарушить, сейчас не до древних заветов. А теперь ступай. Слышишь?.. — И Вячко поглядел в сторону.

И Жданка голову повернула. В тот же миг Вячко исчез.

Жданка отправилась домой. Она не усомнилась, что старый друг, кем бы он теперь ни был, ей поможет. А ещё кружил голову необычный азарт. В детстве слышала от братиков, что перед дракой исчезает страх, притупляется боль и каждый чувствует себя героем-победителем. Они всегда смеялись, когда мать обмывала им раны, полученные на праздничных сходках-стенках. Отец никогда сыновей не жалел, одобрительно покряхтывал и притворно ругался:

— Ну что за кулаки у теперешних бойцов? Хрупкие, как куриные яйца. Бывало, как выйдешь, как размахнёшься!.. И супротивник, и глазеющий люд летят во все стороны!

И Ждан в приятных воспоминаниях жмурил глаза.

Жданка ступила на дорогу, вдоль которой были рассыпаны избы с дворами, и неожиданно наткнулась на Военега. Бравый дружинник изумлённо крутил головой и прищуривался, словно не понимал, как оказался здесь. «Странно, что Военег пеший. Как же ему без коня-то, роднёй купленного?» — подумала Жданка.

Она смело, не отворачиваясь и не прикрываясь платком, подошла к нему и заметила на его руке свою кацавейку.

— Здравствуй, Военег, — сказала Жданка. — Ты мою одёжку захотел примерить?

— Здравствуй, Долгождана, — откликнулся дружинник.

Это неслыханная и опасная для Жданки дерзость — назвать её полное родовое имя. И как он только смог узнать его? Да ещё произнести на дороге, под вечер, когда всякая нечисть так и кружит возле незамужней девки в надежде испортить её жизнь! Но Жданка подавила страх.

— Вот, на дворе стало шумно, я и пошёл прогуляться к ручью… Гляжу, знакомая кацавейка… Подумал, что Голубина… Сюда забрел…

И Военег потёр лоб.

У Жданки при имени подруги-изменщицы сразу похолодело в груди, но она выдернула из рук дружинника свою кацавейку, игриво спросила:

— А почему на дворе стало шумно? Небось, твоя родова надумала засылать сватов?

Но её сердце уже почуяло неладное.

— Нет… Отец и дядьки шумели, что это опасно — тягаться за девку с самим сыном воеводы… Лучше отступить… — сказал Военег и сморщился, точно от боли. — Но я и перед кипчакским выкормышем Ратдором не отступлю… Вот вернусь из похода… И не отступлю…

— Думаю, девка станет ждать тебя, — глухо и горько откликнулась Жданка.

— Какая девка?.. — удивился Военег и тут же, будто очнувшись от сна, продолжил: — Цветок лазоревый, Долгождана, неужели ты передо мной стоишь и глаз не прячешь?

«Помутился разумом, — решила Жданка. — И что теперь делать? Люди бы сказали: ожидать решения Рода и назначенной им судьбы. Но Жданка отказалась от него. Теперь один путь — предостеречь Военега, спасти человека. И положиться на время, которое всё меняет».

— Военег, остерегайся воды! — сказала она. — Возьми мой оберег от силы волны и жадности любого омута, от водной нечисти и злого умысла врага.

Сняла с шеи вязку речного жемчуга вперемешку с ракушками и протянула дружиннику.

Военег принял оберег в широкую ладонь и поклонился Жданке. Она припустила домой чуть ли не бегом, глотая слёзы и кусая губы. Может, и удастся ей спасти дружинника, только вот для кого?..

Во дворе мать только что убрала со стола под навесом, где кормила ужином Ждана с наймаками и скотниками. Тотчас указала дочери на бадейки и шепнула:

— Завтра важный день, дочка. Станем сыры варить… Праздничные! Тебе обряд передам, будущей хозяюшке.

Жданка чуть снова не пустила слезу. Родители-то не знают о будущем отказе и поношении. Они ни в чём не виноваты… Только её любовный угар и упрямство заставили отца нарушить слово, заслать старосту к Военеговой родне. Что за мысли-то у неё в голове? Точно она за этот день состарилась вдвое!

Она долго ворочалась на лавке без сна. И вдруг запахло сушёными цветами и травой. Раздался ласковый голос:

— Спи, девка. Спи крепко. Ночь тебе силы даст, худое из мыслей прогонит. А сон успокоит сердце.

Тотчас веки налились тяжестью. Жданка зевнула, прикрыв рот ладонью, чтобы зевотка не замешкалась и не пропустила в нутро какой-нибудь вредный дух. И тут же тихонько спросила:

— Домушник, ты ли это?

— Вестимо, я.

— А покажись хоть раз!

— Не можно мне являться добрым людям. Только злым… — тихонько засмеялся журчащий, словно ручей по камням, голос.

— Вячко велел тебе передать, чтобы ты за избой и двором приглядывал. И ещё чтобы посторонних вещей не было. Одна колдовка-оборотница хочет нам навредить. Вячко велел… а я позабыла… — неудержимо зевая, прошептала Жданка.

— Да я и без тебя всё знаю, — голос зажурчал быстрее.

— Хорошо ли молоко-то наше? Доволен ли ты? — уже во сне спросила Жданка.

— Доволен… — откликнулось белое, точно из облаков, пространство.

…Жданка долго плыла в белейшем тумане. Грудь распирало ощущение счастья и полёта. Она свободна! От тяжкой работы, от строгих батюшки и матушки. Их заботы о ней остались где-то внизу, на земле. А ещё не нужно тягаться со злобной колдовкой — в этом воздушном мире её просто нет. Рода тоже нет, сейчас Жданка не связана никакими правилами предков. Она стала самой собой.

Прохладные потоки тумана медленно кружили её, колыхали. И сердце билось так же мерно и ровно. Мешал только жар, который оно гнало по жилам. Это было так странно… Чего же не хватает сердцу в этой бездне счастья? Жданка закрыла глаза — не хотелось видеть ни мир с его повседневной жизнью, ни снов, ни тумана. Наслаждение полётом склеило её ресницы светлыми слезами. Вот было бы так всегда! Вечно!

Чья-то горячая рука коснулась её пальцев лёгким ласкающим движением. Сначала Жданка возмутилась: кто это ещё нарушил её покой? Но от чужой руки по коже прошла такая нега…

— Военег? — спросила Жданка, не разжимая губ.

Её не смутило, что она оказалась нагой. Наверное, здесь так и должно быть…

— Называй как хочешь… — откликнулся голос.

Кому он принадлежал, она так и не разобрала.

Чужое тепло пробежало по руке, плечу, шее. Защекотало ухо, щёку, спустилось к грудям. Жданка почувствовала, как напряглись соски, налился тяжестью живот.

— Я каменею! — воскликнула Жданка. — Не хочу! Пусть я буду маслом или мёдом!

И вдруг жар тяжёлого мускулистого тела накрыл её. И растопил…

И они стали солнцем.

— Моя Долгождана!

— Твоя!

Жданка проснулась оттого, что солнечный луч гулял по её телу с бесстыдно задранной к подмышкам рубашке.

«Вот же окаянство! — подумала она. — А если матушка войдёт?»

Жданка быстро оделась, распахнула окошко, которое смотрело на сад и огород. Утренний холод быстро выгнал из её головы сонный морок. И место счастливого полёта заняли совсем иные мысли. Донеслось всхрапывание чужих коней, гудение незнакомых голосов, гул шагов внизу дома. И топот матери.

Дверь распахнулась, и в Жданкину горенку ворвалась Ольга.

— Дочка! Наряжайся! Сваты приехали!

Вошёл, скрипя новыми сапогами, Ждан и крикнул им обеим:

— Сидите здесь и не выходите! Это Ратдоровы сваты…

— Кто же на стол накроет, людям есть-пить подаст? — возмутилась Ольга.

— Титовы парнишки и накроют, и подадут, — сказал Ждан. — Коли ладом всё решим, кликну ещё соседку. А уж коли нет, так и угощение не понадобится.

Жданка заметила, что отцов кафтан топорщится от кожаного нательника, на котором были нашиты железные бляхи, а за широким поясом прячется его любимый кинжал. Ждан был хмур и готов ко всему, даже к возможному смертоубийству. Шутка ли — сговориться, а следом отказать самому воеводиному сыну!

— Батюшка, не прогневайся! — внезапно для самой себя бросилась ему в ноги Жданка.

Отец посмотрел на неё, как на пустое место. Девка поняла, что не от ненависти к дочери-строптивице, а потому, что ему предстояло очень трудное и опасное дело.

— Батюшка! Соглашайся! — хрипло, как придушенная, сказала Жданка. — Только тяни со свадьбой до весеннего солнцеворота!

Суровые морщины на лбу Ждана разгладились. Он схватил свою бороду в ладонь, помял её и пытливо глянул на дочь.

— Время бежит, а человек меняется… — пробормотала Жданка ею же придуманную мудрость.

Ждан кивнул и вышел.

— Что ты задумала, дочь? — спросила Ольга. — То кричишь: только за Военега пойду, то «батюшка, соглашайся»?

— От Военега сватов не будет, — сказала, насупившись, Жданка.

— Это ещё почему?! — взвилась Ольга.

— Его родова Ратдора забоялась.

— Откуда знаешь? — Прищурилась на дочь Ольга.

— Сам Военег сказал.

— Говорила с ним? Позорница, — осудила Жданку мать и тут же обругала Военегову родню нехорошими словами. Потом приказала: — Наряжайся. Заварила кашу — расхлёбывай.

Внизу залились звонкими голосами свистульки, им ответил перелив гудка, а после рожки радостно возвестили о начале сватовства. Жданка знала, что Ратдора она не увидит до встречи у ведуна в роще. Сегодня только покажется сватам. И принялась наряжаться.

Вытащила из сундука три слежавшиеся рубашки: первую тончайшего, просвечивающего на солнце полотна; вторую из заморского шёлка, а третья, стоявшая колом от вышивок, была из плотной ткани. Жданка выругалась сквозь зубы, надевая их одну на другую: теперь она напоминала себе капусту. А ещё длинный кафтан, панёва, душегрейка…

Дорого стоили отцу невестины праздничные одежды. Ради них он работал, не щадя ни себя, ни мать, ни работников. Всё для того, чтобы предъявить сватам свой самый дорогой товар — родную дочь.

Жданка вытащила из сундука очелье. Печально звякнули позолоченные подвески. Богато расшитая повязка норовила соскользнуть со лба. Пришлось держать голову прямо. Серьги оттянули мочки ушей, мониста и бусы улеглись грузом на шею и грудь.

Теперь понятно, почему невесты всегда плачут: в таком наряде ни повернуться, ни развернуться. Жданка с грустью посмотрела на сброшенную повседневную одежду. Одно хорошо — в сватовстве с его долгими пустыми обрядами её роль невелика: выйти, поклониться и скрыться в горнице. Это совсем не то, что вытерпеть само венчание, когда к делу приступят женщины — одевать с песнями, смотреть рубль с причитаниями, с плачем провожать до священной рощи.

Она не заметила, что за ней уже какое-то время наблюдает отец. Он должен вывести Жданку к сватам, показать дочь и проводить назад. И зачем нужно самым уважаемым мужам села и сватам глянуть на копну из нарядов и украшений, которой сейчас была Жданка? Они же будут договариваться о приданом, убеждать отца в благосостоянии жениха, обсуждать грядущую свадьбу.

Отец утёр слезы с багровых щёк и повёл дочку вниз. Жданка постаралась не подвести мать и соблюсти все правила. Смотрела только вниз, кланялась в пояс, двигалась плавно. А мысли были только о будущем столкновении с Потычихой.

Уже солнце двинулось на закат, протянулись длинные тени от заборов, а сватовство всё не заканчивалось. Мать с соседкой принесли Жданке еды: каши, чёрного хлеба и водицы в глиняном кувшине. Невеста принялась жевать, хмуря брови: как ей подлить Потычихиного зелья отцу и матери, чтобы ночью сбежать для переговоров с Вячко? Без его помощи не обойтись даже в первом сражении с колдовкой.

— Невкусна еда, доченька? — спросила обеспокоенная Ольга. — Придётся терпеть. Так заведено. Чтобы свадебные пироги показались слаще мёда.

Жданку осенило:

— Матушка наимилейшая, и вправду, рожь на воде с ржаным же хлебом в рот не лезет. Вот если бы ты и батюшка со мною за стол сели… И ты, Луша-заботница…

— Конечно, доченька… Луша, сбегай, попроси Ждана зайти в горенку к нашей невесте, — обрадовалась Ольга тому, что хоть чем-то может скрасить горькую долю дочери. — А потом сама с нами садись повечерять.

Соседка Луша быстро выскочила за дверь.

Родители преломили чёрный хлеб с дочкой. Жданка увидела, как им полегчало на сердце. И стала дожидаться ночи.

Глава 3

Жданкины долги и помощники

Ранняя темнота накрыла мир плотным покровом туч, которые засочились мелким дождиком. Жданка захлопнула окошко горенки и прислушалась: тихо ли в доме? Да, все звуки будто растворились в темноте. Значит, можно уйти из избы. Собираться пришлось при свете лучины впопыхах. Неизвестно, как в этот раз подействует зелье, в долгий ли сон погрузятся родители и соседка-помощница. Наверняка не все сваты покинули двор Ждана. Кто-нибудь да остался.

Только Жданка хотела выйти, как ощутила движение за дверью. Странно, но расслышать что-нибудь большее было невозможно как раз из-за оглушающей тишины — точно меховой малахай на голову надели.

Кто-то слабо касался Жданкиной двери ладонями, не в силах открыть её. Затаиться или открыть? Наверное, лучше затаиться — мать и отец знали, что полотнище двери слишком туго сидит на петлях и нужно толкать его изо всех сил. И они не входили к дочери — врывались.

Скоро Жданке надоели странные полузвуки. Вот возьмёт сейчас и откроет. Если это кто-то из бывших на сватовстве, то быть большой ругани. Отец никогда такого окаянства не простит. Но может статься, что к ней хочет и не может войти какая-нибудь нечисть, которую послал Вячко.

Любая бы девка в селе уже завопила от страха, но только не Жданка, которая недавно узнала, что нечистый не значит окаянный и опасный, а добрый человек может и не быть таким на самом деле. Взять хотя бы предательницу Голубу… И она дёрнула дверь на себя.

За нею стояла… Ольга. В рубашке, простоволосая, босая. Глаза были полузакрыты, а между ресниц мелькали бегающие белки глаз, как во сне.

— Матушка?! — опешила Жданка.

— Нежа… возьми свой честной рубль… я не крала его у тебя… — прошептала Ольга. — Нет моей вины…

И она протянула дочери кусочек серебра.

— Не серчай на меня, не мсти моей дочке… Прости белый свет… он стал для тебя чёрным из-за Забавки… Помилосердствуй, не губи доченьку мою… Она ни в чём не виновата… Возьми мою жизнь вместо её, Нежа!..

Жданка приняла из холодной руки матери серебро.

Ольга поклонилась ей ниже пояса. Медленно повернулась и пошла прочь.

Жданка схватилась за обереги на груди. И вместо того, чтобы бежать прочь из дома, вернулась к лавке у окна. Нужно было обдумать случившееся. Род простил её отречение и прислал к ней мать? Или это помощь Вячко? Ей ведь неизвестно, на что он способен. А может, домовушник постарался и напустил на Ольгу сон, полный чар? В любом случае кто-то могущий направлял Жданку к пруду, к несчастной Неже, которая много лет назад лишилась доброго имени, семьи и будущего из-за жадности Забавки. Если уж Забавка-Потычиха хочет вернуть Неже части венца и рубль, то обычному человеку тем более так нужно сделать.

Жданка сошла вниз из горницы. На лавках храпели гости. Наверное, кто-то из сватов перебрал бражки.

Из-за печки послышался смешок.

Жданка хлопнула себя по бокам: а про домашнего духа-то, наверное, никто и не вспомнил! Она поискала взглядом целый калач или пирог на столе. Но все были надкусанные. В погреб за молоком спуститься? Но тогда она упустит время…

— Я сыт, девка… — донеслось до Жданки. — Сыт и весел. Хозяин велел жене медовухи мне налить в блюдце. Пойду сейчас к коням гривы заплетать лентами. Только вот скотники угомонятся…

Жданка подумала: «Как бы завтра домовушник после медовухи-то не осерчал да не начал чудесить»

— Не бойся, не начну чудесить, — заявил уже совсем трезво домашний дух. — Хозяевам хорошо, значит, и мне положено повеселиться. Ты иди, куда пошла… Все будут спать крепко и долго.

— Спасибо, батюшка-домовушник. — Поклонилась домашнему духу Жданка.

И вышла в осеннее ненастье.

На скотном дворе были распахнуты ворота конюшен, горели два факела, испуская дым. Во тьме он казался седым, а лица скотников, занятых чисткой коней, — по-неживому белыми.

«Бедолаги, — подумала Жданка. — Днём надрывались в избе, а теперь и поспать им некогда: коней грязными на ночь оставлять нельзя. Отец увидел их радение, и со взрослых наймитов перестал спрашивать работу».

Уж что-что, а выжимать из работников пот Ждан умел.

Парнишки увидели Жданку, стащили шапки и бросились к ней, стали кланяться:

— Будь здрава, хозяюшка!

— И вам здравия, — ответила Жданка, понимая, что сейчас творит окаянство: просватанной невесте нельзя быть на улице и разговаривать с кем попало.

Только ей было плевать на правила. Люди с душой трудились. Как их не поприветствовать?

Но парнишки не уходили в конюшню, переминались с ноги на ногу, а потом и вовсе стали толкать друг друга локтями.

— Говорите, — рассердилась Жданка. — Мне недосуг с вами в молчанку играть.

— Хозяюшка, мы с матушкой по конец жизни тебе благодарны, что к работе допустила, — начал один из них, тот, что был посмелее. — Хотим присягнуть тебе в верности.

Жданка и вовсе пришла в гнев. Почти крикнула, но потом сбавила голос:

— Я вам что, князь?! Работайте ради себя, ради своей матушки, порядок на дворе — вот лучшая благодарность хозяевам.

— Не серчай, хозяюшка… Мы с тех времён, как себя помним, всегда при чужом скоте. У коровок и лошадок научились понимать, какое нутро у человека. Ты гневлива, но добра… Хотим отплатить за добро!

И парнишка так расчувствовался, что пустил слёзы и стал их размазывать по лицу. Тут и брат с речами подоспел:

— Староста Евсеич, что среди сватов был, привёз от нашего дядьки Тита подарочек.

И он протянул Жданке грязную руку с плоским камешком, внутри которого был изъян — круглая дырочка.

— Это камень Волоса. Он помогает человеку знать язык скота и зверя лесного.

«Так вот почему пьяница Тит так хорошо на скотном дворе управлялся», — подумала Жданка.

— Прими камень, хозяюшка, тебе он сейчас нужнее… — сказал первый скотник, который уже справился со слезами.

«Парнишки и без камня работали, как заговорённые. Ущерба им никакого не будет», — решила Жданка.

Но взять вещь от самого Волоса не решилась, ответила:

— Благодарствую и за труд, и за то, что добро помните. Но камень вам нужнее.

— Нет-нет, хозяюшка! Тебе он очень скоро понадобится. А как станет не нужен, вернёшь, если захочешь.

— Этому камню и лесной зверь подчиняется, — перебил брата второй парнишка. — Камень Волоса тебе пригодится. С ним по темну как днём ходить можно. Мы хоть при скоте, но многое видим…

Жданка досадливо топнула по схваченной морозцем земле — дождик только помочил землю и перестал ещё до того, как она вышла из дома:

— Вам не нужно ничего видеть, кроме скотного двора. Целее будете.

Парнишки горестно опустили головы.

— Хорошо, давайте, — отчего-то вопреки своему решению сказала Жданка, взяла камень и ощутила тепло, которое шло от него. — Только молчок обо всём!

Ребята дружно закивали.

Жданка при свете факелов сняла один из оберегов, добавила на кожаную ленточку камень, махнула рукой и пошла прочь. У ворот к ней без обычного громкого визга-приветствия бросился один из злобных горских псов.

«Кто это отвязал зверя? — возмущённо подумала она. — А если кто-то из сватов по нужде выйдет? Быть тогда сраму: на Ждановом дворе пёс гостя задрал».

Но громадная собака плюхнулась на брюхо, поползла к калитке, то и дело оглядываясь.

«Со мной напрашивается, — поняла Жданка. — И боится, что прогоню».

Пёс тихо заскулил.

— Пойдём уж, Серко, раз ты хочешь, — сказала Жданка и открыла калитку.

Пёс побежал трусцой по дороге впереди неё, поглядывая по сторонам так часто, что стало ясно: он охраняет хозяйку. А за околицей, по направлению к лесу, верный Серко ещё и стал указывать тропинку, совсем не видную среди ночного мрака.

Жданкины сапожки стучали подмётками по редким камешкам, разгорячённое лицо овевал ветерок, разодравший тучи над головой. И только за пазухой холодил грудь честной рубль, когда-то принадлежавший Неже.

Вступив в подлесок, Жданка услышала всхрапывание коня, тихий звон перевязи. Да и запах бросился в ноздри. Здесь рядом всадник! Чужой всадник, ибо сельчане давно спали под усыпляющую осеннюю непогоду.

Жданка остановилась, Серко прижался к её бедру и тихо зарычал, словно предупреждая конного: не тронь хозяйку, порву! Но ощущения опасности не было. Всадник явно не собирался её останавливать или даже подъезжать к ней. Жданке почудилось, что это любушка Военег приехал сюда, чтобы вместе пройти опасный путь до Девичьего пруда, оборонить её от любой нечисти и лихого человека. Думать так было приятно, но Жданка не ощутила прежней острой радости и сладкого томления, которые перебивали дыхание, как при прежних встречах с Военегом. Может, в её сердце затаилась обида на него и его родову, оказавшихся от сватовства из-за страха перед Ратдором и воеводой?

Не успела миновать кусты и молодые деревца подлеска, как снова учуяла кого-то. Да что сегодня с лесом?! Какая-то толчея скрытных людей в нём! Серко расстелился на брюхе, пополз в заросли тоненьких стволов, едва слышно повизгивая, словно перед хозяином. Но далеко не уполз, поднялся на могучие лапы, коротко тявкнул и вернулся к Жданке на тропу. И вновь она не ощутила никакой опасности. Двинулась за Серко, не думая ни о ветках, которые могут располосовать щёку или сучках, о которые можно выткнуть глаз. Эх, хорош новый дарёный оберег! Но нужно обязательно вернуть его скотникам.

Пёс умчался вперёд, а Жданка почему-то сбавила ход. Ну вот показалось ей, что здесь, в начале чащи, человеку не нужно торопиться.

Глухо треснула кора на одном из деревьев бурелома. Жданка вздрогнула от неожиданности, поглядела в ту сторону, откуда донёсся звук. Странное дело: темнота кругом кромешная, а она видит! Нечётко, будто в сумерки сквозь ресницы, но видит.

Из груды бурелома протянулась к ней тонкая лента зеленоватого тумана. Почти коснулась её лба, груди, спустилась к ногам и разлеглась на тропе.

Что делать? Так и стоять здесь, неизвестно чего ожидаючи? Жданка осторожно обошла туман, но дальше двинуться не смогла. За спиной раздалось:

— Вот так девка! Учтивая девка! Мою бороду не стала топтать, обошла. Ну так что ж, живи теперь.

Жданка обернулась. Никого… Ну не груда же поваленных деревьев с ней разговаривает!

Оказалось, что именно так и было.

Над буреломом зазмеилось множество туманных лент, но вскоре они улеглись, как нечёсаные волосы пьяницы-забулдыги — копной.

— Извиняй деда Лешего, тебе объявиться не могу. Добрым людям не показываюсь: пусть бредут по своим надобностям. Даже помогу. А вот лихому человеку — беда. Не выберется он из моих владений. Знаешь, сколько вокруг меня человечьих косточек? Сладка кровь людей. Хе-хе-хе… Да ты не обмирай, за обереги свои не хватайся. Не помогут они здесь.

Жданка попятилась.

— Прощай, дед Леший, — сказала она голосом, задребезжавшим от страха, развернулась и бросилась к Серко, который забегал кругами от тревоги.

— Ну, прощай так прощай, — раздалось ей вослед. — А то бы осталась… Жён у меня не счесть. Ты была бы любимой. Сокровищ у меня много, тебя осыплю лучшими. Сверкающими, как звёзды, адамантами покрою твой венец, руки и шею; лалами и смарагдами украшу одеяние; перлами обовью твою косу… Не будет краше тебя на земле…

Ноги Жданки стали заплетаться, коса оттянула голову назад, будто бы её кто-то останавливал. И тут в голове возникла чья-то мысль:

— Уши закрой, недотёпа. Леший горазд девок и баб уговаривать, улещать. Если ты, конечно, не хочешь стать его новой женой.

Жданка прижала к ушам руки и припустила за Серко.

Вскоре между деревьями показались молочные разливы тумана от Девичьего пруда, который так напугал Жданку в первое путешествие к обители несчастных утопленниц. Только теперь он стелился по земле. Понятно, осенние холода не дали ему подняться. А вот наступит предзимок, затем придут морозы, и до Нежи станет не добраться. Вся нечисть уснёт под снегом и льдом, а на смену ей явятся слуги Мораны-смерти…

Но и сейчас туман наводил страх: по-прежнему в нём скрывались синеватые руки с чёрными ногтями, стремившиеся схватить, утянуть под воду, погреться о живое.

И тут произошла третья встреча неведомо с кем, совсем невидимым и донельзя сердитым. Тот же голос, который присоветовал поберечься от ядовитых речей Лешего, сказал:

— Эх, не вовремя Леший со своего лежбища поднялся… Здесь, в лесу и на пруду, бродит твой злейший враг.

— Потычиха?! — не удержалась и вскрикнула Жданка.

— Не перебивай. Упустила лучшее время, силы потратила на бесполезные слова лесного владыки. Чувствуешь слабость? Вот-вот… это он тобой напитался. Дальше я не пойду. Полагайся на себя и Серко. Это вернейший пёс, нечисти и нежити он не забоится. Кроме одного из них… Покличь Нежу, а если будет нужно, то защити её.

— От кого защитить-то?

— Увидишь. Отдашь ей рубль. Может, и сдвинется что-то в небесах, и судьба твоя изменится. А потом беги во всю мочь! Ты теперь невеста, и твоя жизнь и судьба тоньше волоска перед тёмным миром. Нужно было дома сидеть, дурная голова!

— Пошто ругаешь меня?.. — со слезой спросила Жданка. — Я как лучше хочу! Спасти матушку от наказания за невольное душегубство, Военега от смерти. Мне так друг присоветовал. Я ему поверила.

— И твой друг — дурак с ярмонки…

И голос растаял в темени. Или канул в туман. Жданка была не из тех, кто стерпит зряшное поношение. Но в этот раз проглотила справедливые оскорбления. И вправду, она и Вячко не додумали что-то, плохо рассчитали, что нужно делать. Наверное, он не совсем доверял ей, а она — ему. Или получилось так, как в семействе Ждана: родители не захотели открыться дочери, а дочь — им.

Жданка подошла к пруду вслед за Серко. В горле пса зарокотало рычание. В неровном сиянии луны, которая, похоже, не исчезала с неба над прудом в любую погоду, воды сотрясала зыбь. Похоже, что они гневались. Но такого не было в первое посещение Жданки! Она чем-то прогневила это место и его обитателей? Но звериное чутьё, которое появилось у девки после того, как ей дали Волосов камень, подсказало: здесь она не одна. Жданка даже огляделась, но никого не увидела. Наверное, соглядатай затаился. Ладно, после можно разобраться. А сейчас — главное:

— Нежа! — Её голос птицей пролетел над водами.

Всё та же зыбь.

— Нежа! Я принесла твой рубль!

Зыбь обернулась бурлением.

— Нежа, выйди, я всё тебе расскажу! Я знаю, твоё сердце успокоится, после того, как ты всё узнаешь.

С середины пруда помчалась на берег высокая волна, но рассыпалась брызгами о крутой берег.

Жданка стала молча дожидаться. Наконец из вод поднялся слабо светящийся силуэт. Голова утопленницы была склонена к плечу, руки перекрещены у груди.

— Нежа! — обрадовалась Жданка. — Вот твой рубль, который украла дочь чернавки Забавка. И венец она тоже сломала. Оболгала тебя. Всё из-за матушкиных сундуков с добром. Забавка никому не хотела добра.

Жданка протянула руку с рублём в кулаке, но Нежа тихо колыхалась над водой. Её облик словно таял, казался всё печальнее и печальнее.

«Боится она кого-то, что ли? — подумала Жданка. — Или прощать не хочет?»

Серко ухватил Жданку за левую руку, потянул. Она глянула на его глаза, полыхнувшие жёлтым огнём и сказала:

— Погоди, после отправимся домой.

Серко выпустил её руку, зарычал, снова прихватил зубами кожу. И тут Жданку пронзило понимание: Нежа, как и всякая нежить, не может ничего принять от человека. Нужно окропить дар кровью! Утопленница приняла часть венца в первый раз, потому что он был не от неё, а почти от такой же нежити — колдовки, которая только наполовину человек. И Жданка сказала псу:

— Кусай уж, только быстро. А то я и пришибить могу. Эх, не взяла с собой кинжал дарёный.

И тут же взвыла так, что Нежин облик над водами отнесло в сторону. Похоже, Серко ничего не умел делать вполсилы: охранять хозяйку или кусать её. Зато Жданка обильно обмазала честной рубль кровью и вновь протянула его призрачной красавице.

Кусок серебра обжёг пальцы ледяным холодом и стал таять, стекать сверкающими каплями в воду. Маленькие звёздочки падали в тёмную глубину, озаряя её мягким светом, скрывались в илистом дне. И Жданкино сердце переполнялось покоем. И ещё она думала о матери, которая настрадалась за всю жизнь от чувства вины. Какие же сны приходили к ней ночами, когда она мучилась от того, что невольное душегубство может сказаться на доле детей! Жданка обвинила мать, что она не научила её песням. А грудь матери была переполнена горем. Может и права она была в том, что каждый шаг должен быть осторожным: как бы не навредить будущим детям. И эти ненавистные правила, обряды, которые так трудно перенести, тоже защищали девок от чьего-то зла. И тем самым оберегали их грядущие дни.

Вдруг Серко ухнул с крутого берега в воду, подняв буруны, на миг скрылся и вынырнул с какой-то вещицей в пасти. Долго не мог забраться на крутой берег, так что Жданке пришлось тащить его за загривок. Наконец пёс, отряхнувшись так мощно, что хозяйка оказалась вся в брызгах воды и ошмётках грязи, бросил к её ногам крохотный ларец, который умещался на ладони. Значит, это и есть ответный дар. Вот только для кого — Жданки или Потычихи? Серко гавкнул так гулко и возмущённо, что хозяйка поняла: теперь она владелица ларца.

Жданка вскинула взгляд на пруд. Нежа исчезла. И Жданка поклялась:

— Я верну тебе части венца, если смогу. А если не смогу… отдам тебе свой!

Серко так рванул полу её кафтана, что плотная ткань с подкладкой затрещали. Жданка поняла, что она вновь сделала глупость. Подумаешь, отдаст утопленнице свой венец. Ну не мужа же будущего, не отца с матерью. Просто обруч с головы… Ими на ярмонке с возов торгуют. Попросит отца, он купит два: один Неже, другой Жданке. Давно нужно было так сделать.

Жданка сунула ларец за пазуху и повернулась к лесу. Ой, лихо лихое! У деревьев стояла Потычиха… Колдовка изменилась, она стала выше ростом и оказалась почти вровень с голыми верхушками берёз, мрачными хвойными лапами елей. Её глаза закатились и в лунном свете посверкивали белками. Руки удлинились, стали как ветви. Пальцы похожие на ужей, шевелились.

— Отдай… отдай… моё! — вырвалось из её рта, похожего на пасть лесного чудища.

Серко взвился, потом разбросал задними лапами дёрн, вместо лая захрипел от злости и ринулся на колдовку.

— Беги! — раздалось со стороны пруда.

Жданка лишь спустя время осознает, что это был не один голос. Много несчастных существ, навечно привязанных к пруду, умоляли её бежать. Но как бросить пса, купленного отцом задорого? И не просто пса, а друга, почти равного человеку умом и превосходящего его в силе и отваге?

Жданка подхватила корягу, которая валялась на берегу, и двинулась на Потычиху. Грош цена хозяйке, которая за своего пса не постоит…

Серко уже завизжал, отброшенный чудовищной рукой-ветвью. Но Жданка не отступила. И тут с Потычихой схватился кто-то, больше похожий на сгусток ночи. Да ещё в лесу раздался дикий вой…

— Бегите, дурьи головы!

Серко поднялся, оглянулся на Жданку, мол, бежим, хозяйка, и длинными прыжками направился к лесу. Жданка припустила за ним. Откуда-то она знала, что тому, кто напал на Потычиху, помощь не нужна.

Пёс нёсся по их следам к пруду. Жданка точно повторяла его бег: перепрыгивала пни и поваленные деревья, не уклонялась от ветвей и стволов, которые уже ободрали её платок, исхлестали щёки, наставили шишек на лоб и руки. Она не только ради своей жизни мчалась, убегала. Было ещё что-то важное, которое нужно сохранить. Но думать некогда…

В ушах раздалось:

— Куда спешишь, краса неописуемая?.. Погоди, остановись, послушай Лешего…

Зелёное свечение закрыло от неё убегающего пса, сделало мир вязким. Жданка уже с трудом переставляла ноги, не видя ничего перед собой. Понятно, тягаться с хозяином леса бесполезно… Но и остаться она не может, не по сердцу ей жизнь в лесу с чудовищем, без отца с матерью, без людей. Откуда-то издали послышался отчаянный лай Серко. Не поможет ей верный пёс. Никто не поможет. Неведомый заступник у пруда остался…

Жданка уже была готова упасть на облетевшую листву берёз, отдать заколдованному месту плоть, кровь, остаться в нём навсегда. Но тут тягучий зелёный свет разорвало стремительное движение чёрного коня, топот гигантских копыт, и её подхватила рука всадника.

Жданка очутилась животом вниз на холке коня, почувствовала запах его пота и жёсткий волос, мощное движение плечевых мускулов. Аргамак пустился вскачь, а потом пошёл намётом.

Через мгновения тряски, от которой у Жданки перемешалось всё внутри, мелькнула мысль: «А если это кипчак? Скарауливал у села добычу, присматривался, кого бы в полон захватить».

И она отчаянно забилась, закричала.

Аргамак пошёл рысью, а потом и вовсе остановился. Всадник спешился и бережно снял Жданку с холки коня. А у неё в глазах ещё мелькали чёрные стволы деревьев и палая листва на тропе. Так что она не успела разглядеть своего спасителя.

Топот копыт удалился. Жданка, очутившись на земле, проверила, на месте ли ларец за пазухой. К её удивлению, вещица уцелела. А вот платок она потеряла.

Жданка уселась на подмороженную траву. Тут же из леса выскочил мокрый Серко и чуть не повалил её от собачьей радости: хозяйка жива-здорова! Он вылизал её лицо, голову. Жданка подумала: «Поди вон, Серко». И пёс послушался, как будто понял слова, полные недовольства.

Она решила не идти сразу домой, а повидаться с Вячко, пока не кончилась эта сумасшедшая ночь. Ведь изначально собиралась к нему, пока в горницу не заявилась мать в зачарованном сне. Пёс радостно заскакал, и она поняла, что приняла правильное решение.

Жданка, покачиваясь от слабости из-за пережитого, зашагала прямо по мёрзлому бурьяну к горелой избе. Под ногами хрустел первый ледок в колдобинах, остовы высоких трав и опадень. А ей казалось, что это хрустят её косточки. Хотя сама она ничего сама не сделала: пёс за ларцом нырнул, на Потычиху набросился. Потом тень затеяла бой с колдовкой. Леший попытался её остановить, но спас всадник. А она про него гадкое подумала, за разбойника-кипчака приняла. Серко по обыкновению нёсся впереди, постоянно оглядываясь и скаля громадные клыки.

Тетюнников не было видно в погибших лопухах: видно, спрятались в норы, ожидая предзимка, заснули до весны. А если и Вячко, или как его теперь прозывать, тоже скроется? Не с кем ей будет словом перемолвиться… Но Серко первым почуял защитника и радетеля сельского скота. Подпрыгнул, плюхнулся на брюхо и пополз, жалобно поскуливая. Жданка приостановилась в размышлениях: а точно ли пёс в первый раз видит Вячко? Собак, которые стоили так дорого и отпугивали трубным рыком, злобным лаем лихого человека и всякую нечисть, со двора не отпускали. Да, Жданка совсем забыла: Вячко же говорил, что всякой скотинке помогает. Вот и на отцовском подворье побывал. Только ни разу ей не объявился. Разве так поступают настоящие друзья? Хотя помочь согласился, и за это спасибо. И ещё: Вячко заслуживает только откровенного слова, без него Жданке не разобраться в клубке тайн и чужих злых умыслов. Ведь и стрела, пущенная по совету, летит дальше; лодка плывёт ровнее; изба строится быстрее; песня поётся веселее. А человек живёт лучше.

Когда Жданка подошла к сидевшему у горелых бревён Вячко, то увидела, что он дует собаке в нос. Ждан запрещал дочке даже подходить к злобным иноземным псам, чтобы не испортить их игрой да лаской. А тут такое окаянство! Но умница Серко вырвался из чужих рук, подбежал к ней, крутанулся и вновь ринулся к Вячко. И Жданка увидела, что на боках пса нет кровавых ран. Она тронула свои ссадины и шишки на щеках и лбу. Может, Вячко и человека излечит? А то как ей явиться пред очи отца и матушки?

— Конечно, излечу. Подойди сюда, — сказал Вячко в ответ на её мысль.

Он оттолкнул башку громадного пса, который изо всех сил показывал благодарность.

Жданка села рядом. Вячко протянул руку, и Жданка тихо вскрикнула: ей показалось, что его пальцы увенчаны тёмными когтями, какие бывают у зверя-ведающего-мёд. Но сморгнула, и наваждение исчезло. Немудрено испугаться несуществующего, когда она пережила тяготы ночного хождения на пруд.

Вячко коснулся её ран так легко, словно любушку приласкал. И Жданка почувствовала, что они перестали болеть. А ещё её щёки запылали от стыда: вот так просватанная невеста! Чуть ли не жмурится от удовольствия, когда её касаются пальцы чужого мужика, или нечисти, или просто ловкого проходимца, который сторонится людей и живёт без дома. Пусть он и верный друг с детства. Вячко усмехнулся и опустил руку.

Жданка рассердилась на что-то, а может, на себя и сказала:

— Сейчас уйду. И ты не узнаешь, что на пруду и в лесу случилось. А я, видно, погибну, потому что мне одной не под силу справиться. Уже давно бы погибла, если бы не незримые защитники. Один обругал, другой от Лешего защитил.

Вячко расхохотался, откинув голову, и Жданка снова увидела страшный чёрный шрам. Когда он снова посмотрел на неё, Жданка удивилась: в его жёлтых горящих глазах появились зелёные отблески.

Он сказал:

— Незримые защитники просто так не появляются. Как и незримые враги. Люба ты им, дочь Ждана.

Жданка вспыхнула: не можно слышать девке, которую просватали, такие речи! Но потом отвлеклась, потому что от одной мысли, что среди защитников мог оказаться князь-отступник, перешибло дыхание. Кто же, как не он, дожидался мига, когда ей будет грозить настоящая опасность? Потычиха — это другое дело, с ней, наверное, ещё можно было справиться. К примеру, огнём, если уж она деревом обратилась. А вот одолеть древнего лесного духа, который чтим всеми богами: и Перуном, и Мораной, — простому человеку не под силу. Точно, её спаситель — тот самый князь-отступник! А может, это был Ратдор? Он ведь сын воеводы от кипчакской полонянки, а кипчаки — все как один колдуны. Иначе бы их давно извели князья в общих походах. И она просватана за него… С какой бы стати хитрому и богатому кипчаку заботиться о дочке простолюдина? И откуда он мог узнать о том, что Жданка решит идти к пруду? Впервые за всё время после сватовства Жданка не ощутила горя оттого, что жизнь её жизнь разбита. Даже сердце учащённо забилось в предчувствии нежданной радости.

Жданка очнулась от раздумий. Вячко смотрел на неё погасшим взглядом, потому что исчезли не только зелёные отблески в его глазах, но и жёлтый свет.

Ей снова стало жалко друга, бездомного скитальца, который живёт только для чужой скотины в чужих дворах. Пусть он лечит раны, слышит мысли, видит в темноте, властвует над тетюнниками, но не ждёт его любушка… Наверное, такой и на свете быть не может… какая ж девка полюбит молодца за грязную рожу и обноски?

Вячко опустил голову и сказал глухо:

— Хочешь, я сделаю так, что твои мысли станут не слышны мне?..

Но в Жданкиной голове вспыхнуло озарение, и она спросила не в лад настроению Вячко:

— А не ты ли был вторым защитником, который меня обругал? И мне же признался в своей дурости?

Но Вячко не ответил. Он поднял лицо к небу и сказал:

— Ступай домой. Скоро рассвет. Избы не покидай.

Его слова были такими суровыми и отстранёнными, словно бы нежить имела право приказывать ей, девке с богатого двора, дочери силача Ждана, почитаемого даже воеводой. Но изнурённая Жданка уже не нашла сил возмутиться. Кликнула Серко, который где-то поблизости шуршал мёртвой травой, и поплелась к избе. Вот и старого друга, видно, потеряла… Одна теперь, совсем одна…

Жданка шагала по улице не оступаясь. Камень Волоса помогал ей видеть и чуять любую колею на развороченной телегами дороге, замечать чужую кошку на заборе, понимать, в каком доме хозяйка встала до свету, чтобы присмотреть за квашнёй или выйти к коровке, ожидая отёла. Село просыпалось, а её клонило в сон. Как любую нечисть. Как человека, которому доступны чары.

Она тихо скользнула в открытую калитку — Титовы парнишки позаботились, чтобы ей было легко войти. Поднялась к себе, морщась от густых запахов избы, где храпят хмельные гости. Переоделась, посидела над ларцом, в неверном утреннем свете оказавшимся всего лишь оловянной безделицей. Открывать не стала — впереди белый день, когда любые тайны становятся обыденностью. И не успела склонить голову к подушке, как заснула.

Ей снился ночной бег коня, мелькание сёл, собачий лай. Костры в темноте. Запах крови, чьи-то крики.

Жданка проснулась внезапно, будто кто-то под бок толкнул. Горница была залита застенчивым осенним солнышком. На столе — ларец. Ой, а если матушка войдёт? Не догадалась вчера спрятать Нежину вещицу.

Она взяла подарок утопленницы, повертела в руках. Ларец-то из олова, а ночью сиял, будто из начищенного серебра. Как же открыть его? Крышка словно припаянная… Жданка сжала ларец в ладонях, и он открылся сам, рассадив ей палец. Внутри — зерцало. И только-то? Такое же, но из серебра, есть и у неё. Батюшка подарил на обряд заплетания девичьей косы. Тогда же и честной рубль дал. Жданка тогда так гордилась, так прыгала и смеялась!.. Не о том она сейчас подумала, совсем не о том.

А на ручке-то — клеймо! Жданка хорошо знала родовой княжий знак на матушкиных вещах. Только этот почему-то в круге. Значит, зерцало принадлежало кому-то из её рода. Но по знатности эта женщина была прямым княжьим потомком. Им не могла быть Нежа, которую хотели выдать за простолюдина.

Жданка еле успела сунуть в ларец зерцало и спрятать, как натужно крякнула дверь и вошла мать. В руке у неё — только кувшин. Понятно, теперь вместо заутрока у невесты только вода. Да что это за обычай-то такой дурной! До свадьбы и ноги протянуть можно. А есть хотелось ужасно!

Бледная мать поставила на стол кувшин и сказала:

— Теперь с тобой, наимилейшая дочь, есть буду. На заутрок, обед и вечерю пить воду, жевать чёрный хлеб да овощи. Самой невестиного пути не довелось разделить, так хоть с дочкой его пройду.

— Заболеешь, матушка. У меня после вчерашней вечери руки трясутся от голода, но я в горнице сидеть буду. А тебе ещё работать.

— Ничего, отец договорился с наймитами. Потакает он мне во всём. Лишь бы нам с тобой хорошо было…

И Ольга утёрла рукой заблестевшие от слёз глаза.

А Жданка рассердилась: хорошо — это вместе впроголодь сидеть?! Да ещё свадьба назначена на весенний солнцеворот! Да она успеет помереть за это время!

— Недолго ждать осталось… — вздохнула мать. — Сговорились о свадьбе сразу вслед за Радогощью… Так воевода и жених пожелали. Отец согласился.

Жданка обмерла. Да это же обман! Она ясно видела, что отец понял её замысел и принял его. Вот уж не ожидала она такого от любящего батюшки… По её лицу потекли слёзы. Жданка этого даже не заметила и не утёрлась.

Мать скорбно вздохнула, глядя на дочку, попыталась утешить:

— Зато на Сварога будешь в нашей избе девок принимать. Тогда и сладкий кусок перепадёт. Честь и хвала той невесте, которая удостоится быть на пиру хозяйкой.

Но Жданка не захотела слушать. Заголосила:

— Обманул батюшка! Обманул!

Мать строго сказала:

— Не поноси отца. Он тебя не обманул. Только тебе обманывать себя не дозволил. Не было бы тебе счастья и хорошей доли за Военегом. Не тот он человек, чтобы семейно жить, деток растить. Он такой же, как цветок, тебе подаренный, — красивый, да пустой, без пользы.

— Не хочу деток растить! Любить хочу! — раскричалась Жданка. — Этот Ратдор, может статься, ещё хуже! Его мать из кипчаков-разбойников!

Ольга стукнула кружкой о стол и поднялась. Сидеть, когда старший, тем более, родительница, стоит, Жданка не могла. Но она вскочила и уставилась матери в глаза таким взглядом, что Ольга отшатнулась. Что она увидела в дочкиных очах: причастность к нежити и колдовству, окаянное отречение от Рода, гневливый нрав и ослушание — неизвестно. Но ещё больше побледнела, затряслась всем телом и вымолвила:

— Не любишь ты Военега…

— Спасти его хочу! С Потычихой поквитаться, которая много зла сделала тебе и Неже! — не сдержалась Жданка.

— Вот оно как… — обмерла Ольга.

Им обеим показалось, что в горенке померк белый свет.

Но тут послышались за дверью тяжёлые шаги отца.

Он так шибанул дверь, что её петли жалобно скрипнули, а полотнище ударилось о стену.

Лицо его было перекошено гневом, а в могучий кулак сжимал Жданкин платок.

— Чей платок? — взревел он.

Жданка от страха словно превратилась в камень. Врать отцу она непривычна, всегда могла ответить за свои дела. И наказания не боялась. Но батюшка впервые поднял на них с матерью голос.

— Мой, — спокойно ответила Ольга.

— А люди… — Ждан от ярости поперхнулся. — Люди сказали, что дочкин.

— Люди много чего могут сказать. Только не всегда правду, — так же невозмутимо ответила Ольга. — Что случилось, мой грозный муж? Отчего кричишь в своём доме, в горнице дочери-невесты, как зверь по весне? Сейчас дни богини Лады. Зачем вредишь домашним своим гневом?

Разумные слова матери немного остудили гнев Ждана. Окаменевшая от страха Жданка поняла, что мать готова всё взять на себя.

— Смертоубийство!.. Смертоубийство случилось! — снова стал закипать Ждан. — Мужики пошли на пруд морды на осеннего карася ставить и нашли мертвячку. А рядом — Жданкин платок.

— Кем была мертвячка? — спросила Ольга.

— Колдовкой, которую в село не пустили. Той падалью, что тебе угрожала!

— У таких всегда врагов полно, — стала увещевать мужа Ольга. — Ты сам её чуть горшком не пришиб. И платок этот мой.

— Как же он там оказался?

— Всяко бывает… — продолжила Ольга. — Я всю ночь хмельному мужу квас подавала, лицо холодной водицей обмывала. Устала и подумала: дай-ка на пруд сбегаю, колдовку убью! И платок рядом брошу, чтобы сразу на меня подумали. Сбегала, убила, бросила. И назад к мужу под бок вернулась. Самое время смертоубийство совершить накануне дочкиной свадьбы!

Ждан высоко поднял брови, похлопал округлившимися глазами. Потом уже спокойно спросил:

— Как же ты убивала колдовку, наимилейшая моя жена?

Жданка поняла, что отец не так уж прост и вертеть собою никому не позволит, даже любимой жене. Вот и задал вопрос-ловушку. И мать в неё точно угодит!

И Ольга это поняла. Выход был один — довериться мужу и защитнику.

— Ты же знаешь, Ждан, как колдовка сгубила Нежу, на которой ты сперва хотел жениться. У меня остался честной рубль несчастной девки. И этой ночью мне снилось, что я иду к пруду, зову Нежу, отдаю ей рубль и кланяюсь, прося прощения. И ещё умоляю не вредить нашей наимилейшей дочери. Я проснулась — а рубля-то и нету! Стало быть, всё же была у пруда сонной. И платок там оставила. Колдовку не видела и не убивала её. Знать, попалась она лихому человеку, и он с нею расправился. Но я ни при чём. Вот скажи, были ли на этом клятом месте следы драки? Колдовка-то просто так ни за что бы не сдалась.

— Были, жена, были. Деревья повалены, земля разворочена.

— Есть ли на мне отметины той драки?

И Ольга протянула мужу разбитые работой руки. На них были только мозоли.

Ждан расчувствовался:

— Верю тебе! Пусть хоть весь белый свет скажет: виновна. А я встану против: нет!

И тут же добавил:

— И дочь моя невиновна — личико как ясно солнышко, ручки — как чистая реченька.

— Ступай, Ждан. От платка отрекись: он подброшенный. Нам многие завидуют и облыжно всякого наболтать могут как раз накануне свадьбы. А нам с дочкой о женском поговорить нужно.

Ждан смачно поцеловал семейство и вышел, готовый рвать всех, кто посмеет причинить вред жене и дочери.

Ольга обернулась к дочери и сказала:

— Покажи мне вчерашний сарафан и кафтан. Потом сапоги.

Жданка, холодея, вытащила из сундука одежду. Ольга перетряхнула ей, удивлённо подняла бровь: она была целой. Потом потребовала:

— Сапоги!

Увы, их закрывал ночью подол, и колдовской взгляд Вячко не касался сбитой, измазанной грязью обуви. А Жданка забыла почистить её и сунула за сундук.

Ольга сурово кивнула и приказала:

— Садись! Будем говорить.

Жданка покорно уселась рядом с матерью.

— Я ни о чём не спрошу тебя, как не спросила, кто тебе рассказал про Нежу. Всё равно не скажешь. И поговорить хочу не об убитой колдовке, а о твоём женихе.

Жданка строптиво нахмурилась, но мать продолжила:

— Да, кипчаки — разбойный и воровской люд, нам враги. Грабят, убивают, угоняют в полон женщин и девок, а потом торгуют ими, как скотом. Живут, как хищные звери, по законам их предков. Наш князь, да будет славен и долог его Род, долгие годы ходит на них с дружиной, обороняет свой народ. Их женщин и детей забирает, обчищает кибитки до последней нитки, угоняет табуны. Это воинский закон — врага победить и его добро себе забрать. Оттого много в нашем краю чернявых детишек от кипчакских полонянок. И заметь: никто из них назад в степи не бежит. Все свою долю в нашем краю находят.

Но не так случилось с бедняжкой Гулдар, ханской дочкой. Я девчонкой была, но всё запомнила. Отец её нарочно со слабым отрядом к родственникам отправил, чтобы князю на пути попалась и была в плен взята. И наказ ей дал — князя убить. Но наш князюшка, хоть и молод, но разумен, ханский замысел разгадал. Не стал приближать к себе кипчакскую девку, велел разыграть её среди товарищей: кто из богатырей победит в кулачном бою, тому она и достанется. Бились дружинники, как за княжество, — уж очень была собой хороша Гулдар. Остался один, по имени Доброгнев, всех разметал, а из кого-то и вовсе дух вышиб. И вот вышел против него наш нынешний Красносельский воевода, который тогда простым дружинником ходил, неудачливым и болезным, весь в ранах. Народ расхохотался: полудохлый козлёнок-недобиток против могучего тура встал. Доброгнев стукнул его кулаком по голове, он и упал. А Гулдар в ноги князю бросилась. Толмач ему объяснил, что полонянка просит отдать её в рабыни тому, кто за неё на верную смерть шёл. Живой ей возвращаться к отцу нельзя: казнят тотчас. И в дом того, кто всех сильнее, она тоже идти не хочет, потому что насмотрелась на кровавых силачей в своём племени. А за это пообещала князю оказать услугу и заманить в засаду хана, своего отца.

Наш князюшка прогневался: как можно отца и его заветы предать? Доброгнев слишком хорош для такой худой девки, пусть к слабосильному идёт.

Гулдар спасителя вылечила, выходила, своими чарами удачу к нему привлекла. За год он был назначен воеводой. Сына ему родила. А когда воевода задумал жениться, ушла со двора и в лесах поселилась.

Не было у воеводы лучшего сына, чем Ратдор. Одна беда: он не торопился свой род продолжить. А тут ты ему на глаза попалась… Он, как и его мать, во всём мире свою единственную искал. И ни родство, ни богатство для него не важны. Я горжусь тем, что он к моей дочери посватался, что бы ты своей дурной головой ни решила…

Жданка всё внимательно выслушала. Но потом снова рот сковородником сделала и залилась слезами:

— Это вы за меня всё решили!

Ольга хлопнула себя руками по коленям:

— Где твои глаза были, когда на ярмонке Ратдора встретила? Неужто Военег его краше?

— А что хорошего в этом Ратдоре? На чёрном коне, в чёрной одежде. Ворон вороном. Головы не повернёт, поверх народа смотрит. А Военег весёлый, всем улыбается…

Ольга ткнула кукишем в лоб Жданке:

— Дурья голова!

И тут же спросила так неожиданно, что Жданка растерялась и сказала правду:

— Так где ты сегодня ночью была? На Девичьем пруду?

— Да…

— Зачем?

— Неже честной рубль отдала…

— Как он к тебе в руки попал?

— Ты сама ко мне пришла сонная, говорила, как с Нежей, кланялась…

— А Потычиха?

— Она меня напугала. Я убежала, платок уронила.

— Хорошо, если так… Теперь с тобой в горенке будет спать Луша.

И Ольга вышла, посмотрев на дочь сквозь прищуренные ресницы.

Глава 4

Жданка и Дальносельская ведунья

Жданка уселась возле окна. А что ей, заточённой в горнице, делать? Только таращить глаза на белый свет и плутать в думах. Потычиха мертва. Её, наверное, зароют подальше от священной рощи. И слёз над ней никто не прольёт, и мудрое слово ведуна не проводит её в те дали, где она сольётся со своим Родом. Вот же глупости-то! Нет и не может быть Рода у дочери чернавки-полонянки, которая хитростью и злодейством хотела укрепиться на княжьем дворе. Поэтому и велела Жданке отказаться от своего. А сколько таких отчаявшихся ей встретилось за всю её жизнь? Сколько пришло к ней просить помощи и лучшей доли? С ними-то сейчас что будет? С самой Жданкой…

И ясный денёк перед глазами девки, которая взвалила на себя непосильную ношу, сменился теменью. Она вновь пережила события страшной ночи. Не услышала голосов наймитов, делавших ямы для овощей, таскающих мешки в клети и лари, которые стояли в сенях. И лишь появление Титовых парнишек, скотников, отдавших ей оберег-камень самого Волоса, заставило её прийти в себя.

Куда отец смотрит-то? Даже скотине положено отдыхать, а взрослые кряжистые мужики, которые тягают скотников помогать им, запрягли в работу почти ребятишек. Ведь они почти всю ночь не спали, обихаживая коней. Утром, наверное, чистили скотный двор, помогали матери с дойкой, таскали бадейки. Отец, конечно, требовал от работников многого, но никогда не поступал, как некоторые хозяева: сделай на гривну, получи полушку.

Жданка бессильно треснула кулаком по колену. Несправедливость и бесхозяйственность почему-то рассердили её чуть ли не так же, как происки Потычихи.

Вошла Луша с большой плошкой, заговорила ласково:

— Матушка нашей невестушке целебной водицы приготовила. Пусть пьёт да здоровьице поправляет!

Жданка удивилась: о здоровье в их избе никто не заботился. Они, поди, не четырежды раненый брат Радовлад, к ним хвори не пристают. Но взяла ложку: отчего не похлебать пахнувшей яблоками водицы с листьями мяты и веточками смородины, которые плавали поверху.

И тут же с благодарностью подумала, что матушка готова на многое ради дочери. Под листьями скрывались ломтики яблок. А как ещё поддержать голодную невесту?

Но Луша не уходила, ласково подгоняла: «Да ты пей, пей!» А у самой глаза косили на сундуки.

— Потом выпью, — как можно равнодушнее сказала Жданка. — Ты, Луша, ступай. Голова болит.

— А когда сундуки будем разбирать? — поинтересовалась соседка, нанятая отцом для помощи по дому на время свадебных хлопот. — Нужно же всё проветрить, почистить. Подарки жениху приготовить. Не сегодня-завтра приедут от воеводы с дарами невесте. А ты им должна ответный дар передать.

Жданка сморщилась. Три прошлые зимы матушка заставляла сидеть за рукоделием, шить рубахи для неведомого жениха. Сама наблюдала за работой и часто кричала на неловкую дочь, которая делала неверные стежки. Внизу, во всю светлицу, были поставлены скрипучие кросна. На них нанятые молодки ткали бесчисленные полотна для будущих постелей. Всё это добро складывалось в холодной светёлке под крышей, а летом отряхивалось и проветривалось.

— Отдохну, Луша, и начнём разбирать, — сказала Жданка и покраснела.

Какой отдых? Её тело просило работы, глаз — пригляда за зимними запасами, руки — тяжёлых чугунков с едой для родителей и наймитов. А тут сиди и смотри на белый свет, открыв слюдяное оконце. Может, какой-нибудь княжинке это любо, а ей, выросшей на земле, противно!

Луша ушла, а Жданка наконец-то утолила зверский голод. От мяты потянуло в дрёму, но она решила бодрствовать. Для начала перепрятала ларец в «чёрный сундук» для повседневных вещей, вытащила и развесила полотенца с вышитыми оберегами. Про них матушка забыла. Вот увидит дочкино радение и станет добрее. Тогда можно будет расспросить про родовые знаки. Жданка уверилась, что в зерцале, которое передала ей утопленница Нежа, и скрывается разгадка всех тайн. Как лесной орех в скорлупе!

Между этих пустых хлопот Жданка несколько раз ощутила чужое присутствие. Холодок пробежал между лопаток, будто кто-то встал за спиной и уставился в сундуки. Вроде шевельнулись полотенца на стене, в красном углу и над лавкой. Может, это ветерок из распахнутого окна?

Жданка захлопнула створки, сожалея, что ей мало перепало свежести воздуха и запахов убранной землицы. Но задумалась: точно ли это сквозняк был? А если не померла Потычиха и обернулась нежитью? Коли так и есть, то она не отступится и придёт в избу за ларцом. Но не оглядываться же на каждый шорох! Только в отчем доме у Жданки защитников нет… чёрный всадник где-то далеко, Вячко прячется в развалинах горелой избы. И неизвестно, поможет ли в другой раз. Ночью Жданка чем-то его разобидела и оттолкнула от себя. Военег? А что Военег — он, поди, давно себе другую любушку нашёл, раз родни послушался и отступился от Жданки.

Придётся ей самой постоять за себя!

Тут вошли родители и Луша. В руках женщины несли воду, похлёбку из репы с пшеницей и чёрный хлеб. Все быстро сели за стол и принялись за еду. Только Луша мусолила корочку во рту и не опускала в общий чугунок свою ложку. Понятно, наелась с наймитами калачей и тушёной утки.

Жданка не выдержала и спросила о новостях:

— Батюшка, а что сделали с Потычихой? Ищут ли головника, который у неё отнял жизнь?

Ждан только крякнул от дочкиной дерзости, но уважил её, не стал ругать, ответил:

— Головника, видать, не найдут — кипчаки стали по лесам шалить, за ними не угонишься. А Потычиху зарыли там, где лежала. Так ведун сказал. Ещё он не велел людям около этого места бродить.

Глянул на дочь из-под густых бровей и добавил:

— Смотри мне, дочь!

Жданка похлопала круглыми глазами: а при чём тут я? За что меня упреждают? Сижу в горенке взаперти…

Ольга положила ладонь на мощное запястье мужа со словами:

— Забудь, Ждан про платок. Подброшенный он. Не тревожь дочку.

Но Жданка-то знала, что мысли отца всегда бегут впереди событий. Чутьё у него было звериным. Иначе бы не смог стать уважаемым человеком, сосватавшим дочь сыну самого воеводы.

И Ольга это знала лучше, чем её заполошная дочка. Поэтому с тревогой всматривалась в осунувшееся лицо Ждана.

После обеда женщины унесли посуду, И Жданка осталась наедине с отцом. Ей стало страшновато за свой несдержанный язык, который почти всегда действовал без рассудку. Отец помолчал и попросил глухо и жалобно, как страждущий и болящий просит помощи:

— Пообещай мне, дочь, что если случится с тобой беда, то ты в первую очередь обратишься ко мне. Не к мужу будущему, не к другу старому, не к милому человеку.

Жданка кинулась в ноги батюшке и поцеловала его руку.

— Обещаю, батюшка!

— Храни тебя Род, наимилейшее дитя моё!

— Можно и мне попросить тебя, батюшка?

— Проси, моя красавица. И как нам с матерью в этой избе жить, если не будет слышно вскорости твоих речей, не видно ясна личика?

И Ждан взрыднул, свесив буйную голову на огромный кулак.

— Батюшка! — Жданка любила сначала главное сказать, договориться о деле, а только потом уж слёзы лить. — Наймаки тягают в помощь Титовых парнишек-скотников. Они и так жилы рвут, работают днём и ночью. А потом ещё и взрослым мужикам помогают. Пусть каждый своим займётся.

Дочка не заметила, что при слове «ночь» отец из-под прядей волос быстро глянул на неё. Но Ждан сказал довольно:

— Плох тот хозяин, который не радеет о своих работниках. Мой дед, что меня взрастил, всегда говаривал: сперва корми коня; наймита сажай рядом с собой за стол; а после не забудь о куске для собаки. Будут у тебя не слуги, а верные товарищи, будет тебе во всём добро. Отправлю-ка я после свадьбы Титовых парнишек с тобой в мужние хоромы. Одену-обую их, оплату положу хорошую. Матери их помогу. Пусть тебе верой-правдой служат. Это ведь первые твои работники, тобой же найденные.

— А как же ты без скотников? Скотина что человек, ей забота и понимание нужны. Хорошие скотники по дороге не ходят, в кустах не сидят. Их ещё отыскать и проверить нужно, — сказала Жданка, почему-то подумав о Вячко.

— Верно говоришь, наимилейшая дочь. Но не беспокойся: Тит скоро вернётся. Вот тут-то я и выжму с него старание.

Отец и дочь не заметили за разговором, что Ольга наблюдает за ними, подняв брови от удивления. Она-то боялась, что отец начнёт Жданку допрашивать или ругать, а он с ней накануне свадьбы завёл разговоры о хозяйственных делах! Когда-то, с самого появления на свет, вся родня считала Жданку отцовой дочкой: лицом в мать, а громким требовательным криком — в батюшку. Теперь Ольга увидела, что это так и есть. И ей стало тошно от мысли, что дочь скоро уедет с мужем. Из её груди вырвался тихий стон.

А Жданка с отцом так разошлись, что не заметили материнского горюшка, принялись судить-рядить о праздновании в их избе дня Сварога.

— Братчину со дворов собирать не станем, — заявил Ждан. — Всё сам оплачу! Один раз в жизни единственную дочь замуж выдаю, пусть моя щедрость будет основой твоей счастливой жизни!

— Ой ли, батюшка, — стала перечить Жданка. — Всегда на угощение складывались. А я не княжинка какая, чтобы меня выделять. Да и Сварогов день — праздник кузнецов и умельцев, пусть каждая хозяйка из села покажет себя на деле.

— Тогда два десятка кур прирежу для жертвы в священной роще! — Чувствам и щедрости отца не было предела.

— Батюшка! — Подскочила Жданка. — У нас все несушки старые. Как раз после Сварога нужно сыры на всю зиму варить. Где ж нам взять яйца-то? Не на ярмонку же за ними ехать! Денег прорву потратим, сырами тогда и половины не вернём.

Она, конечно, преувеличила убытки, но как быть, если всегда мудрый отец склонялся к расточительству!

— Кур всё равно резать придётся, — подала голос Ольга. — Лапшу для угощения варить нужно.

— А вот и нет! — заявила Жданка. — В клетях есть старое сало, натопим шкварок. С лапшой в самый раз. Пирогов с капустой и яблоками напечём, калачей. Чем не угощение?

— А ты прижимиста, дочь! — сказал Ждан.

Ольга только махнула рукой, а Жданка взгрустнула:

— Как справиться-то с работой? Я же не назначенная на праздник невеста, а настоящая. Сижу в горнице, как на привязи. Матушке трудно будет.

Отец ответил ей мягко:

— Ни о чём не тревожься, дочка. Найму матери помощниц.

Но по суровому блеску его глаз Ольга и Жданка поняли: отец что-то задумал. Из горницы он дочку не выпустит.

В дверь толкнулась заполошная Луша: ей не терпелось увидеть, как Жданка будет разбирать сундуки. Отец вышел, и невеста с помощницами занялась подготовкой подарков для жениха.

Это нудное, по мнению Жданки, занятие длилось слишком долго. А Ольга и Луша, наоборот, казались вполне довольными. И только когда Жданка стала зевать во весь рот, они оставили невесту в покое — пусть отдохнёт, сном сердце успокоит, сил наберётся.

Как оказалось, зря они это сделали. Недаром правила предков велели с невест глаз не спускать, беречь их от тех, кто обычно кроется во тьме да вредит девкам, готовящимся к самому главному в их жизни — стать женой и дать жизнь новому человеку.

Жданку вновь потянуло рассмотреть даренный Нежей ларец. Так потянуло, что она стремглав бросилась к сундуку, открыла его, расшвыряв старую одёжку, годную только для работы, и вынула вещицу. Не открыла её, а, ведомая чьей-то волей, подошла к окошку. За ним вился дымок жжёной сухой ботвы.

— Нужно выбросить этот ларец. Зачем он в доме? Чужая вещь, которую держали холодные руки мертвячки. Не будет от него добра. Выбросить, выбросить… — пришла ей в голову мысль. — Сейчас наймиты ещё ботвы подкинут. Взовьётся пламя, и почернеет олово, а то и поплавится. Его потом прочь уберут…

Жданка изо всех сил сопротивлялась: ну не для того же она ходила ночью к пруду, что-то отдавала кому-то… А потом бежала через лес…

Но чужая мысль оказалась сильнее. Девка уже открыла окошко и примерилась швырнуть ларец. Всё, как братья когда-то научили её, совсем маленькую: ноги расставить, правую вперёд выдвинуть; левую руку, шуицу, вытянуть перед собой как раз по линии полёта, а десницей замахнуться пошибче.

Она так старательно повторяла старые уроки братьев, что не увидела, как в углу горницы словно закипели тени. Они понаползли, когда солнышко ушло от окошка горенки, и просторное девичье обиталище потемнело. Вскоре шевеление прекратилось, и из сумеречного угла вышла одна…

— Стой! — раздался голос, и чумазая рука перехватила Жданкину десницу с ларцом.

Девка почувствовала такое изнеможение, словно целый день махала вилами над навозными кучами.

— Вячко?.. — удивилась она. — Как ты…

— Просто так, — ответил её друг-нечисть. — Положи ларец на место. Не поддавайся дурным мыслям. Думаешь, что если Потычиха сдохла, то мир от неё избавился? Это только человека Род забирает быстро и навсегда. Безродным тварям такого не дадено. Ты не раз увидишь колдовку. Я сделал ещё одну ошибку, прикончив её. Теперь она может войти туда, куда ей путь был заказан. Оттого я здесь — исправить содеянное.

— Я о Потычихе раньше тебя догадалась, — Жданка ввернула в речи Вячко своё словцо.

А друг посмотрел на неё с насмешкой.

— Почему же я хотела выбросить ларец? — удивлённо спросила Жданка.

— Не ты хотела, а Потычиха всё сделала для того, чтобы ты швырнула ларец в окошко. Она бы ночью его подобрала.

— Да что такого в этой вещице? Ничего нет, кроме простого зерцала, правда, с княжьей печатью. Если знаешь что-то, скажи.

— Не знаю, — ответил Вячко и склонил голову к Жданкиной руке с ларцом, которую он всё ещё держал перехваченной.

«Укусит или… поцелует?» — вдруг подумала она.

Вячко хохотнул и отпустил Жданкину десницу со словами:

— Всё ещё боишься меня и не доверяешь?

— Не боюсь и доверяю, — твёрдо ответила Жданка. — Я ведь прошлой ночью шла к тебе рассказать всё, что случилось в лесу. Совета спросить хотела. А когда поняла, что ты там был и меня оборонил, всё пошло не так. И я подумала, что старый друг на меня зол и больше не поможет.

— Не можно злиться на то, что дороже всего на свете. Не можно не помочь человеку, который лучше всех на земле. Не можно заставить сердце не любить, — тихо молвил Вячко с потухшим взглядом жёлтых глаз. — Хоть и говорят, что у нежити нет сердца.

Жданке стало стыдно, что она думала о Вячко так же, как, к примеру, о предательнице Голубе. Хотя, если поразмыслить, подруга поступила верно: всякий прежде собственной головы должен радеть о семье. Этому всех с малых лет учили… Только Жданка, ослеплённая любовью, про главную науку забыла. Что же сделать для Вячко, который тоже мучится любовью, хоть он и нечисть?

И девка ляпнула со всей своей дури, но зато от души:

— Не горюй, брат Вячко! Наверное, к твоей любушке путь будет долгим. Но пусть он счастливо закончится. Я могу с отцом договориться, чтобы на зиму он тебе в клети пожить разрешил. Будешь скотником, а не скитальцем. Денег заработаешь на подарки. Авось красавица тебя оценит.

Вячко дёрнулся, будто его в спину ужалила стрела. Лицо под разводами грязи стало ещё бледнее, на впалых щеках заходили желваки. Но взял себя в руки и сказал встревоженной Жданке, которая корила себя за очередную глупость:

— Спасибо, что братом назвала, с отцом поговорить пообещала… Не нужна мне клеть. Да и терем не нужен… Нежить я. Нечисть. Так что слушай: к вашему двору сейчас идут ведуны с трёх ближних сёл. А с ними — ведунья Дальнего села. Если она попросит у тебя ларец — отдай и ничего не бойся. Это на благо.

— Дальносельская ведунья?! — вскрикнула от удивления Жданка.

— Помни! — С этими словами Вячко растаял в воздухе.

Жданка в растерянности уселась на лавку. Что нужно от неё могущественной ведунье, единственной женщине, которой было позволено жить в священной роще? Ведуны покидали рощи только для усмирения пожара. Народ сам шёл к ним при повальном море или когда князь собирал рать с каждого двора для обороны. А тут просто шествие отшельников, в руках которых было и общее Родовое древо, и жизнь любого из сельчан…

Жданка вспомнила всё, что говорили про эту ведунью: она сама пришла в беднейшее из сёл княжества, вытерпела много издевательств и поношений. Её не раз побивали камнями и всем, что подвернётся под руку, только за то, что родилась в кипчакской кибитке. Но ведунья сделала столько добра для сельчан, что они уверовали: лучше неё никого быть не может. И это оказалось истинной правдой. Ведунья защитила Дальнее и от кипчаков, и от князя с его податями, и от пожаров, и от мора. Слова её стали законом, а дела — примером для людей, которые были ей инородцами.

Так-так… А ведь матушка рассказывала, что Жданкин жених Ратдор — кипчак по матери… Уж не за единородца ли идёт вступиться ведунья? А может, за сына?.. Дескать, не достойна Жданка — не знатна и, по княжеским меркам, не богата. Да и пусть! У неё Военег есть… Если нет, всё равно — пусть! Не хочет она покидать отцовский двор, хочет всю жизнь прожить подле батюшки и матушки! А коли они помрут, уйдёт к Вячко, станет скитаться! И вообще ей никто не нужен, коли она никому не нужна!

И Жданка разрыдалась.

Она не могла видеть, что в калитку ворвались Титовы парнишки и бросились к Ждану, в одиночку грузившему мешки с зерном на телеги. Наймиты любовались на своего хозяина и загадывали — на каком десятке он остановится и переведёт дух.

Парнишка бросился хозяину в ноги, что-то сказал, а потом попытался шепнуть на ухо, но не дотянулся. Хозяин крякнул и согнулся в пояснице. И тогда от сказанного мальцом, стоявшим на цыпочках, у него округлились глаза.

— Прочь телеги, прочь! — заорал Ждан.

Но поднялось ещё большее столпотворение.

И тут вошли ведуны во главе с женщиной под чёрным покрывалом. Это показалось Ждану невиданным: обычно обитатели священных рощ носили белое, цвет смерти и близости к корням Родового древа. А чёрный — цвет колдовок или горьких вдов. Но он стянул шапку и низко, в пояс поклонился.

— Будь здрав и славен добрыми делами, Жданко, — обратился к нему ведун родного Межреченского села. Да будут благосклонны к тебе предки и небо, да пошлют тебе хорошей пашни и всходов.

Ждан не посмел разогнуться, застыл в поклоне, ожидая, пока ведун поднимет его касанием клюки к спине. И вовсе не тарабарщину понёс мудрейший, осенью говоря о пашне и всходах. Так было принято скрывать под другими словами приготовление к свадьбе дочери. Чтобы не услыхала нечисть и не вздумала навредить.

— Прослышали мы о птице-зарянице, что попала в чужие силки, пришли на неё посмотреть, — продолжил ведун.

Лицо согнутого в три погибели Ждана стало багровым от натуги, с кончика носа закапал пот. Уж скорей бы ведун заканчивал свои речи. Понятно, что он, услышав о сватовстве, пришёл поглядеть на невесту. Ему, вековому старцу, это дозволено. Зачем другие-то мудрейшие пожаловали?

— Веди нас в дом, Жданко, подай водицы. А сестра наша Гулдар примерит вашей птице-зарянице цепочку золочёную, чтобы из клетки не улетела.

Ждан не выдержал и вытер залитые потом глаза и нос о плечо. Да уж позволил бы выпрямиться мудрейший! И так ясно, что подарок прибыл то ли от матери жениха, то ли от родственницы.

И только в этот момент он удостоился прикосновения клюки к спине. Выпрямился и важно повёл ведунов в избу, не обращая внимания на множество голов, глазеющих поверх забора на шествие.

Умница Ольга успела и в окошко на ведунов наглядеться, и на стол выставить два вида квасов, кувшин воды и новенькие глиняные кружки. А когда муж ввёл мудрейших, упала им в ноги, ткнувшись лбом в пол.

— Встань, Ольгица, честная жёнка, — важно произнёс ведун.

Но Ольга не только не встала, ещё и начала подвывать. Ведун, с виду довольный уважением и покорностью богатых сельчан, сделал благосклонный жест рукой — поднимай, мол, Жданко, свою бабу.

А закутанная в чёрные платки Гулдар прошла наверх в горницу.

Родители невесты бросили вслед ей обеспокоенные взгляды, но не посмели и слова вымолвить.

Строптивая дверь распахнулась перед ведуньей, будто её петли были смазаны маслицем. Жданка в этот миг только что вытерла распухший нос и заплаканные глаза. Но всё перед ними ещё казалось смазанным и расплывчатым. Что она смогла разглядеть? Только чёрную фигуру. И Жданка вскочила, выхватив из маленьких ножен кинжальчик, который всегда был при ней. Ещё и успела намотать на руку свой платок — для обороны.

— Никак ты, девица, решила со мной сразиться? — произнесла чёрная женщина немного гортанно.

Жданка вдруг вспомнила слова Вячко, что к ним идёт ведунья и вконец растерялась: то ли повиниться за неучтивую встречу, то ли в ноги упасть, то ли руку поцеловать.

— Я Гулдар, ведунья Дальнего села. Пришла посмотреть на невесту моего сына Ратдора. Сесть пригласишь?

К Жданкиному оцепенению добавилось удивление от начала разговора. Обычно ведуны уничижали людей, показывая им положение человека в мире: он ничто перед предками, общим Родом, богами и мудрейшим. «Ко всему нужно идти через смирение», — вспомнились ей слова матушки. Или батюшки. Девка только повернула голову к лавке, не в силах раскрыть рта.

Гулдар усмехнулась, прошла и уселась, похлопала рукой рядом с собой. Жданка на деревянных ногах подошла и упала пышным задом на лавку.

Ей стало не по себе под пристальным взглядом ведуньи. Чёрные глаза проникали в самое нутро, выворачивали наизнанку, сверлили голову. И тут дочь Ждана, и без того наделавшая ошибок, внезапно для себя рассердилась. Что нужно ведунье, отчего она молчит? Ведь знает же, что Жданке первой говорить не позволено. Так и будет сидеть, уставившись на неё? Пусть уж скажет быстрее, что она недостойна её сына и ступает себе дальше.

Гулдар еле заметно улыбнулась, скользнула взглядом по груди Жданки, которая давно уже распирала рубашку и сарафан, хоть перевязывай её, и снова поглядела в глаза.

— Ты не из-за выгоды за моего сына идёшь, — сообщила она.

Кровь бросилась Жданке в голову. Что?! Выгоды она сроду не искала. Выгода — это для родителей, которые всё боялись, что дочке придётся в трудах жить, хотели для неё княжинских теремов да пустого сидения у окон. Да за своим любушкой Жданка в горелую избу пойдёт!

— И одной из знати стать не хочешь, — продолжила ведунья.

Жданка вздёрнула подбородок с ямочкой. Ведуньины слова развязали ей язык.

— Я любовь выше всего ставлю! — заявила она. — А ещё честное имя! Ну и батюшку с матушкой… Свой двор, подругу и друга… Смелость, силу и красоту… Веселье… Нет, свобода выше. Или не выше?.. Какая у девок свобода-то? Всё за них решат и не спросят.

Гулдар коснулась прохладными тёмными пальцами Жданкиного лба и сказала непонятное:

— С виду яблочко наливное, да только рановато его вкушать: кислое и неспелое. Дозреть бы ему на ветке. Но что уж поделать, если сын мой ни о каком другом думать не хочет…

Пока Жданка шевелила бровями в раздумье, ведунья снова начала говорить:

— Ты видела моего сына. И он не глянулся тебе. Но сердце твоё сейчас свободно, я это вижу, меня не обманешь.

— Я дружинника Военега люблю, — буркнула Жданка.

Ведунья улыбнулась и покачала головой:

— Не противься, девка, родителям. Это хорошо, что они тебе мужа выбрали. Опытный пахарь знает, когда отаву жечь, когда за плуг браться, как глубоко сошник в землю вонзать. А молодой таких борозд наворотит, что всходов не будет.

— Хорошо? — взвилась Жданка. — Вон, мужа Голубиной матери всем селом выбрали. А он бражку пьёт и семью бьёт!

— Бывает и такое, — сказала ведунья. — Я здесь для того, чтобы мой сын для тебя не был что порося в мешке. Хочу тебе рассказать о нём. Ты ведь этого сама желаешь. Так?

Голова Жданки против её воли мотнулась: мол, да, хочу.

— Ну так слушай! — завела звучным голосом свои речи ведунья. — Он внук кипчакского хана. Князя по-нашему. Но присягнул своему князю как старший сын воеводы и добрый воин. Мог бы ханом быть, много раз к нему подсылали людей, чтобы сбежал и своё место занял в шатре. Он выбрал Род и отеческую землю. Ему не простили отступничества…

— Так Ратдор — князь-отступник?! — Голос Жданки радостно зазвенел.

Ведунья нахмурилась и сказала:

— Прощаю тебе неучтивость в том, что перебила мои слова. Про князя-отступника я слышала… Много раз слышала… Не спрашиваю, откуда ты о нём знаешь. Это твоя тайна, ты её и храни. А Ратдор честно служил своему князю и доброму народу…

Перед Жданкиными глазами вдруг возникли степи, обозы и вереница всадников. Она даже попыталась проморгаться, отогнать видение, но ледяные пальцы ведуньи сжали её запястье. И девка словно бы сама очутилась в княжьем походе…

… — Что-то не видать кипчаков. Мне донесли, что вокруг нет ни следа костровищ… Ну-ка, давайте сюда перемётчика. Ещё раз хочу спросить про этот овраг, который, по его словам, поможет нам незаметно настигнуть ворога, — сказал князь, сердито блестя глазами из-под вырезов шелома.

Клёпаный наносник придавал ему сходство с хищной птицей. «Сокол наш», — называли его воины за быстрый пристальный взгляд.

Воевода Миловид, звякая бармицей, развернулся и махнул кому-то рукой в ратной рукавице.

Вскоре к князю и его свите приволокли избитого, в рванье и путах, перемётчика.

— Где, падаль, должны стоять кипчаки? — спросил Миловид. — Разведные сторожеставцы сказали, что степь пуста.

Перемётчик выплюнул струю крови из разбитого рта и сказал:

— Здесь должны стоять… Где и стояли два дня назад… Неведомо мне, куда они делись…

— Так зачем же ты, стервятничий корм, сказал, раз тебе неведомо? — закричал Миловид, снова выпустив поводья из руки и сделав ею резкое движение повдоль.

На перемётчика обрушились кожаные плети.

Бедолага сомлел, откинув голову, уставив в небо остатки выдранной бороды.

На него вылили три ведра воды, прежде чем он очнулся и едва внятно заканючил разбитыми губами. Ему была обещана гривна серебром и свободный путь в леса.

Но князь решил по-другому: а нечего предавать своих! Если же он подослан, то тем более ему полагалась смерть.

— Возьми своих самых верных дружинников и езжай первый тем самым оврагом, — обратился князь к Миловиду. — Если не врал перемётчик, то ты увидишь впереди кипчакские кибитки и шатры. Значит, к ним можно незаметно подобраться. А если врал, то сложишь голову за нашу землю и Род. Только тебе, Миловид, такую честь оказываю. Мало проверенных людей осталось. Не дружина и рать, а чужой люд, польстившийся на жалованье и доход с грабежей.

И князь тронул поводья коня.

Миловид оглядел тех, кто всегда закрывал его собой в бою. Первый из них — старший сын. Свой и одновременно чужой. Даже рядился всё время не как все, а в чёрное и лёгкую кольчугу. Зато и быстр в бою, словно молонья. А на навершии шелома — чёрные же перья какой-то птицы. Только за это можно бы отсыпать ему отцовской плети. Но герой!

— Ратдор, за мной! — крикнул воевода и поскакал к оврагу.

В устье оврага шестеро всадников спешились, потянули носами воздух, как звери; прислушались. Со склонов тянуло степными запахами, по дну журчал ручей. Он станет красным, если слова перемётчика окажутся враньём. А в вершине оврага, там, где он начинается, их может ждать засада.

— Поведём коней шагом, — распорядился Миловид — Я первый. Ратдор — позади. Если что… постарайся уйти, доложить князю.

И воевода сурово глянул в чёрные глаза сына, на щеках которого, не скрытых бармицей, вздулись желваки. Ведь ослушается строптивец! Дома ещё четверо сыновей, воеводин род продолжится… А вот с гибелью Ратдора рухнет белый свет. Или остатки его, потому что пришлось расстаться с его матерью…

Воевода приложил руку к груди. Через рукавицу, кольчугу, кафтан и рубашку от почувствовал вещицу, подаренную ему Гулдар. И вдруг словно заново услышал слова любимой, которая велела ему давным-давно, в ненастоящей и счастливой жизни: «Вперёд, воин! Даже смерть можно одолеть, если ты воин!» И он одолевал её раз за разом. Возвысился, стал товарищем князя, на всех пирах сидевшим рядом с ним, как брат. Привела его к этому любимая Гулдар… И после своего ухода из терема она не оставила его. Не оставит и сейчас.

Миловид не заметил, что сын не только осматривает овраг, но и наблюдает за отцом. Ратдору были понятны каждое его движение, каждый взгляд и вздох. Он любил отца, несмотря на то, что однажды в тереме не нашёл свою мать. Несмотря на женитьбу на княжьей сестре, княжинке Поняне. Несмотря на четверых визгливых братьев, которые заняли его место в сердце отца. Ратдор остался человеком степи, который без ропота принимает всё, что ему принесёт судьба: боль, предательство, сечу или праздник.

Его ноздри уловили запах кипчакской кожи, выделанной особым способом: замачиванием в кислом молоке, вылёживанием в свежеснятой шкуре животного, а потом просушиванием на костре из навозных плиток. Ратдор глянул на товарищей, ведь они были не менее чуткими, чем он сам. Но никто не встревожился.

Ратдор подошёл к отцу:

— Батюшка, прикажи обернуть копыта коней ветошью.

— Приказал бы, сын, так вот только тряпья мы не запасли. Думали, встреча будет короткой.

Ратдор стянул кольчугу, которая с виду была слишком лёгкой для боя, снял походный кафтан, разрезал его кинжалом и попросил:

— Пусть Звероблик согнёт колено. Меня он не послушается.

Сын обмотал тряпьём копыта отцовского коня.

— А ты что же? — спросил Миловид.

— Чую, мне это не понадобится, — ответил хмурый Ратдор. — Что-то шепчет мне в уши: путь мой будет иной.

И он смерил взглядом высокие склоны оврага.

«Не что-то, а кто-то шепчет», — подумал Миловид и предупредил:

— Сын, конь не удержится. Даже такой, как твой Чёрнокрыл. Это же не горный козёл.

Он понял замысел Ратдора. До такого додуматься мог только отчаянный храбрец. Или глупец, полагающей себя сильнее всего на свете. Впрочем, иногда то, что он сам поступал вопреки здравому смыслу, спасало его и дружинников.

Отряд спокойно пошёл по дну оврага.

Но Ратдор снова огляделся: запах кожи стал сильнее.

Он успел скомандовать вместо отца:

— К склонам! Живее!

Пение тетивы луков застало отряд у спасительных склонов. Ещё бы миг — и полегли бы все. И ручей на дне оврага на самом деле стал бы красным.

Град стрел иссяк. Видно, вороги решили подойти поближе. И не похоже, что их много. Наверное, такие же разведные сторожеставцы, как они. Видать, ждали княжьей дружины…

Эх, отряд совершил ошибку: прилепился вместе с воеводой к левому склону. Без этого хоть кто-нибудь смог бы уцелеть… С правой стороны вороги подошли ближе, даже показались их островерхие шапки. Не дожидаясь ливня стрел, гортанно, пронзительно и страшно вскричал Ратдор. Пришпорил Чернокрыла и стал носиться возле товарищей, заслоняя их собой, своим мечом и верным другом-конём. Он принялся косить стрелы на лету, как высокую луговую траву.

Кипчаки тоже допустили ошибку: стали пускать стрелы вразнобой, не так, как в сражении — все разом по команде бея. И Ратдор, и Чернокрыл, хоть и облились кровью, но не были сражены.

Те из кипчаков, кто был на правом склоне, отпрянули. А Ратдор погнал коня наискосок по склону левого вверх и внезапно выскочил перед ворогами, как кровавый дух сражений. Погнал их, и без того сомневавшихся в исходе обстрела, пеших, не успевших вытащить мечи. Ему на подмогу поднялись три отчаянные головы, братья из княжьего города.

Ратдор развернулся, и Чернокрыл так же наискосок, скользя копытами, нырнул в овраг. Правобережные кипчаки не стали упорствовать, ожидать, пока перед ними вынырнет дух войны. Побежали прочь. Миловид и его отряд за полдня отловили их среди холмов и положили всех…

В Жданкиных ушах звучал воинственный вопль. Но она не осознавала, что это был её крик. Она стояла с красными, как кровь, щеками, мечущими синие молоньи глазами, высоко подняв крохотный кинжальчик, подаренный ей отцом даже не для защиты, а для хозяйственных нужд. Ну не могла дочь силача Ждана, который вместе с дедом дважды ходил пешим в княжьей рати; сестра четырежды раненного дружинника, смолчать, когда кипчаки грозили убить соотечественников! И пусть это было не на самом деле, кровь защитников родной земли заиграла в её жилах.

Гулдар изумлённо глядела на шалую девку, не знавшую ни походов, ни воинского дела. Как под коровьим вымнем, за кроснами и рукоделием смогла она впитать боевой дух мужчин её Рода?

Жданка наконец очнулась и глянула на гостью. Продолговатые, как чёрные речные камешки, глаза ведуньи стали круглыми от небывалого зрелища.

Внизу, в светлице, тоже все услышали Жданкин вопль. Отец вскочил так быстро, что никто и глазом не успел моргнуть. А обычно Ждан поднимался из-за стола долго, потягиваясь и пожмуриваясь.

— Сядь, Жданко, не тревожься. Это твоя дочка в видениях Гулдар плутает. Ничего плохого в этом нет, наоборот, лучше такое видение, чем разговоры и сплетни, — сказал ведун.

— Но это наш с дедом боевой клич! — возмутился Ждан. — На дочь кто-то напал!

— Или она на кого-то, что ближе к правде, — возразил ведун. — Гулдар — мастерица вызывать видения. Через них человек познаёт мир и себя самого. Даже жизнь народов, которых уже нет на земле, становится доступной любому.

Кровь прилила к шее и голове Ждана, он засверкал глазами. Его рука легла на кинжал.

— Ты что, нечестивец, не веришь, что в твоём доме, где находятся лучшие ведуны, твоя дочь в безопасности? Никто не причинит ей вреда! — загремел ведун, стукнув о пол клюкой.

— Верю, — выдавил из себя силач. — Но пойду и проверю!

— Сядь, Ждан, — ласково сказала Ольга. — Нашей наимилейшей дочери ничего не грозит. Она сейчас со своей будущей свекровью.

Ждан уселся, но сверкать глазами не перестал.

Ведун спокойно продолжил беседу.

А в это время Жданка думала: «Ой, стыд-то какой!» Она выронила кинжальчик, закрыла лицо руками и завертелась: куда бы спрятаться в тесной горенке? Что ж это она разоралась, как бесноватая? Вот ведунья и скажет князю-отступнику, дескать, без ума Жданка, плохо воспитана, такую только по ярмонкам водить напоказ, как зверя. Матушка ведь учила её, как показать свою стыдливость и благосердие! Только для Жданки любая наука не впрок.

Ведунья снова повелительно похлопала по лавке рядом с собой. Девка плюхнулась на красивое покрывало, не отнимая рук от лица.

— А ты воинственна, красавица! — улыбнулась ведунья.

— Батюшка сказал, что прижимиста, — возразила девка.

— Знать, много в тебе скрыто полезного для жизни, — тихонько засмеялась Гулдар. — Тебе бы парнем родиться.

— Так батюшка и ждал сына. А родилась я.

— Наверное, это твоя матушка вымолила у Рода дочку, Долгождана.

Жданка вздрогнула. Похоже, родовое её имя известно всем. Теперь даже гадать не нужно, почему все беды и неприятности так и сыплются на неё.

— Ну что ж, насмотрелась я на тебя. Прими за погляд подарочек. Он из рук в руки переходит. Его мне пленник дал за помощь, а я отцу Ратдора передала. Теперь твоя очередь принять его.

И ведунья сунула в руку Жданке маленькую, но тяжёлую вещицу.

— Да будет ваш век долог, — прошептала Жданка, которая даже не надеялась на такую милость.

Если бы сейчас мать жениха ушла, не одарив её, это означало бы разрыв всех договоров.

— Ну а теперь спроси у меня о чём хочешь.

Жданка поняла, что ведунья ждёт вопросов о своём сыне, о свадьбе, их совместной жизни с Ратдором, о будущих детях, наконец. Но Жданку занесло, как санки на горке, под полозья которых попала деревяшка.

— У меня есть вещица, тоже дар. За ним охотится злая колдовка. Я бы сохранила его, но не знаю, для чего он! — выпалила одним духом Жданка, боясь, что если станет раздумывать и подбирать слова, то вообще ни слова не скажет.

— Что за дар? — холодно и отстранённо спросила ведунья.

А вот теперь девка уже не смогла остановиться. Хотела бы, но её повела к сундуку с ларцом какая-то сила. Может, пристальный и чуть угрожающий взгляд этой Гулдар.

Жданка достала ларец и положила на лавку. Ведунья спросила:

— Это дар мёртвой девы?

Жданка кивнула.

— Охотится за ним мёртвая колдовка?

Девка с удивлением уставилась на Гулдар. Такие знания точно не мудростью собраны. Это колдовство!

— Никакого колдовства тут нет, — ответила ведунья. — Не бойся уже меня. Просто этот ларец и зерцало в нём когда-то были моими. Изготовил их наш кипчакский колдун, ещё когда я была маленькой. Зерцало выполняет желания, но по-своему. Человек получает свою мечту, но в таком виде, что думает: лучше бы и не мечтал. Я подарила его подруге Любице, женщине простой, как дитя. Подумала, что только таким блаженным, как она, дозволительно мечтать без плохих последствий. А она, бесхитростная и неумная, отдала его девушке, которая у неё воспитывалась. Да ещё и поклеймила его. Девушка умерла. А злодейка-колдовка и не знала, что зерцало искажает желаемое. Вот и стала охотиться за ним.

Я не спрашиваю, откуда у тебя ларец и зерцало. Это неважно. Только прошу: спрячь его подальше от людей и от себя.

Жданка наконец всё поняла. И повороты судьбы Нежи, и дурость Потычихи, которая всю жизнь гналась за зерцалом. А ещё — опасность для себя.

Ведунья покивала ей и добавила:

— Мой сын защищает тебя. Будь его достойна.

Жданка ответила ей честным взглядом. Она за последнее время уже привыкла к таким взглядам.

Гулдар вздохнула тяжко и вышла.

Жданка сидела в глубоком раздумье. А ведь и в жизни мечты часто оборачиваются не тем, чем нужно. К примеру, Потычиха — хотела разбогатеть за счёт Ольгиных и Нежиных чувств. А что получила? Даже в селе ей жить не разрешили. В этом, вестимо, батюшка ей пособил: пошёл к старосте и ведуну и всё рассказал. До этого муж Любицы её разоблачил, добро ворованное отобрал и выгнал. Или взять её, Жданку… Так мечтала о любви Военега! А ей судьба подсунула Ратдора. Ой, не станет она даже думать о свадьбе с героем! А то вдруг снова её жизнь обманет.

Но против девкиной воли голову заполонили сладкие мысли о князе-отступнике. Грудь тяжело задышала, по спине дрожь пошла. Нет-нет, прочь обманные мысли!

Жданкины пальцы повертели ларец, да и вытащили из него зерцало. Девка из боязни повернула его обратной стороной, чтобы не навредить себе. А потом наоборот. Само так получилось. Ничего ужасного не произошло — зерцало как зерцало… И чем же она Ратдора смогла пленить? Глазища огромные, коровьи. Ресницы тоже. Не чёрные, подобно ресницам Гулдар, а рыженькие. Брови, как у отца, широкие. Волосы до того кучерявые, что их даже постным маслом не пригладишь. Косища толще руки…

Жданка тихонько засмеялась, вспомнив, как она в детстве резко в игре повернулась и косой саданула по спине Вячко. Он так в траву кубарем и полетел!

А щёки… Щёки — Жданкин позор. Красные даже под загаром. Вот кнзязь-отступник белолиц и темноволос. И это ничуть не красиво. По-настоящему хорош Военег — глаза травяной зелени, белые, как лён, кудри. Хорош, да ни на что не гож! Не нужно было ему от сватовства отказываться. А теперь Жданка его видеть не желает. Ой!.. Вот первое желание и появилось! Ничего страшного, если Военег в поход уйдёт и в чужих краях женится. А если всё наоборот получится? Да Жданка его метлой со двора погонит!

Глава 5

Любовь и слёзы

Не успела невестушка налюбоваться собой и выдумать наказание пострашнее для предателя Военега, как в горницу вошли родители. Лицо отца было покрыто пятнами, а губы дрожали. Никто на свете не знал, что эта дрожь означает страх. В материнских руках издавало резкий полынный запах варево. Понятно, полынь отпугивала нечисть, отгоняла чужое колдовство.

Жданка сразу стала рассказывать о видении, наведённом Гулдар. Она так увлеклась, что принялась размахивать руками, изображая полёт стрел, заметалась по горенке, показывая, как Ратдор мечом рубил стрелы, что не заметила: её родители крайне удручены её рассказом. Они грустно смотрели на неё и не радовались спасению отряда Миловида. Жданка наконец успокоилась.

— Выпей, дочка, полынной водицы. Это на благо тебе будет. Успокоишься, отдохнёшь, — сказала мать.

Девка одним глотком осушила плошку и сморщилась: очень горько!

Отец с матерью всё чего-то выжидали, вздыхали тяжко, пока до Жданки не дошло: они хотят узнать, одарила ли ведунья дочку, не отвратил ли её неукротимый нрав и порывистость невесты. Если дара нет, то свадьба расстроится. И выдать Жданку за другого будет очень трудно, несмотря на богатство отца.

Девка спохватилась и показала им свёрточек:

— Вот дар этой Гулдар. Она мать Ратдору.

Отец кивнул — мол, знаем. Он принял во вздрагивавшие ладони тряпицу и удивлённо спросил дочь:

— Ты ещё не смотрела, что за подарок?

Жданка отмахнулась. Её больше занимало то, что было получено от Нежи. Подумать только, какие чудеса бывают на свете: кипчакская вещица таких бед наделала со своими владельцами! А у Потычихи точно ума не было, раз хотела её заполучить.

И тут по стенам горницы заиграли солнечные зайчики. Девка посмотрела на ладони отца. В них лежало чудо чудное, диво дивное — маленькое белое солнышко. Бляха, покрытая камешками, которые искрились и переливались.

— Что это? — шёпотом спросила Ольга. — Никогда таких не видала. Даже в доме тётушки.

— Наверное, камни-адаманты. Про них много слышал, — ответил Ждан.

Жданка с позволения отца взяла вещицу, повертела в руках. Ну и на что она годна? На обратной стороне вычеканены какие-то знаки. Да ещё иголка с крохотным колечком. Девка ойкнула, потому что случайно укололась.

— Княжеская вещь? — спросила Ольга.

— Не знаю… — ответил Ждан. — Хорошо, если княжеская. А вдруг колдовская? Дочь, на ночь ты мне её отдай. Где адаманты, там и разбойные люди. Скольких уже порешили за камешки-то…

— Вот так наградила будущая свекровушка! — возмутилась Ольга. — И правда, дочка, у отца вещичка сохраннее будет. И ты целее.

Жданка пожала плечами. Ей блестящие камешки ни к чему. На праздники у неё своих бус полно. Особенно любимы деревянные, крашенные в разные цвета. И вдруг она заявила:

— Обедать не буду, вечерять тоже.

— Расхворалась? — испугался отец.

И в самом деле, поесть повкуснее Жданка всегда любила. И приготовить для всех тоже — кашу, жёлтую от масла; щи с мясом густые, чтобы ложка в них стояла; ушное из телятины; утку тушёную. А какие пироги и калачи она пекла! За такую искусность дочери Ольга обижалась на домушника: почему он не ей, хозяйке, помогает, а девке неразумной?

— Не допрашивай, Ждан, невесту — пусть насладится покоем родительского дома. В последние денёчки-то, — расстроилась Ольга.

Отец бережно передал сверкающую бляху дочери и повёл жену в покои — утешать.

Жданка стала любоваться вещичкой, пускать по стенам горницы радужные блики. Солнце уже давно перешло на другую сторону отцовского двора, по углам скопились тени, но бляха сама была в её руках ярким солнышком. И девка на него засмотрелась, залюбовалась…

И вот уже она не в родной избе, не в горнице, где ей стали стелить на ночь, как только она получила от отца честной рубль, а в странной и вызывающей дрожь темнице без окон, стены которой затянуты расписными полотнищами. И темница эта круглая, с очагом посередине. Чуть поодаль — возвышение, которое ей почему-то страшно рассмотреть. А ещё дым от очага плавал у самого потолка без матицы и брёвен, и этот потолок тоже был затянут тканями. И пах этот дым очень странно, сильнее, чем шиповник, и гораздо приятнее.

— Не бойся, Долгождана, посмотри на меня… — прозвучал знакомый вроде бы голос, но только нежный и звонкий.

Жданка не любила, когда её называют родовым именем. К тому же рассердилась. Ишь ты, за боязливую её приняли. А она и к Девичьему пруду ходила ночью, и с лешим говорила, и рядом с безжалостным ворогом — злодейкой Потычихой сталкивалась. И кто ж это такой дерзкий с ней заговорил? И девка взяла да глянула.

Оказалось, на возвышении сидела красавица. Брови стрелами, глаза — чёрными звёздами. На голове высокая, украшенная камнями шапка. Нелепо сие! Шапки только мужики носят, а жёнкам полагаются платки. Сама красавица в рубахе, поверх неё — бармы. И почему-то в мужских портках, но из узорчатой блестящей ткани. Жданка застыдилась за неё — негоже девке быть одетой наполовину, как мужик. Но это ладно, терпимо. А вот то, что нос и рот красавица скрыла платком, совсем плохо. Это неуважение к тому, с кем она находится рядом. Лица не можно прятать даже за таким дивным дырчатым платком! Хочешь показать свою скромность — голову ниже опусти, отвернись, краем платка прикройся до уголка рта. Эх, матушку бы сюда, она бы красавицу всему научила.

В темнице прозвучал тихий смешок, будто бусинки стеклянные рассыпались. И красавица рукой в перстнях, с обручами до локтя, отцепила свой платок.

Перед Жданкой была Гулдар! Наверное, всё же не Гулдар, а её сестра, потому что очень молода.

— Ещё раз здравия тебе, дочь Ждана, невеста моего сына! — сказала красавица.

Жданка сверкнула глазами. Здоровается, а сама её за дурочку держит. Да красавице столько же лет, сколько ей самой — шесть на десять, не больше! Кожа-то гладка и бела, как яблоневый цвет. А у Гулдар по всему лицу морщинки.

— Не удивляйся, Долгождана. Мы ведь не в настоящем мире, а в грёзах, которые вы называете видениями… или снами. В них к нам приходят прошлое и будущее, оживают память и мечты. В них возможно всё: и в яростной сече побывать, и на чужой свадьбе, и в облаках полетать…

Жданкины щёки полыхнули костром от стыдобы. В её-то снах такое творилось, такое… что и просыпаться не хотелось!

— Не стыдись самой себя, Долгождана… — улыбнулась красавица, которую Жданка ну никак не хотела признавать за Гулдар. — Ты ещё главного не видела… Мы здесь, чтобы ты всё-таки задала мне вопросы, которые я от тебя не услышала. Ну же, спрашивай!

Жданка пошевелила бровями. Ей очень хотелось узнать всё про своего жениха. И про Гулдар тоже. Но она выпалила:

— А что это за бляха с камешками? На что она нужна? За неё разбойные люди могут голову снять.

Гулдар склонила голову к плечу и покачала ею.

— Какой у тебя пытливый ум, Долгождана. Ничего не хочешь принять на веру, просто так, потому что это нужно… Недаром Ратдор тебя выбрал, ты особенная. А мой подарочек — фибула, которой в иных, далёких землях застёгивают плащи. Её можно приколоть и на одежду, и тогда моя защита будет всегда с тобой. Досталась она мне от пленника, который научил меня языкам людей, живущих очень далеко. А ещё передал знания, выучил читать и писать.

— А зачем ты отобрала её у Миловида, отца Ратдора? Воеводе эта… фибула нужнее, — спросила Жданка.

— Я не отбирала её, он сам передал, чтобы я тебе подарила. В подарок невесте сына он отдал самое дорогое, что имел.

— Что-то здесь не так… — непримиримо произнесла Жданка. — Давече ты сказала, что эта фибула всегда передаётся. Значит, я её должна отдать кому-то ещё… Какой же это дар? Обман получается.

— Ох, Долгождана… Время кончается, а ты спор затеваешь. Но подумай: в твоём племени дочерям дарят честной рубль, чтобы она потом кого-то или что-то спасла. Фибула такая же, только спасает дорогого человека много раз.

Жданка снова вспыхнула от стыда за свою глупость и закрыла лицо руками.

— Ты ещё молода, дочь Ждана. Не укоряй себя за недогадливость. Всему научишься, как время придёт. А сейчас спрашивай…

Ну что ты будешь делать, в голове Жданки заворочались вопросы, совсем не связанные со свадьбой и жизнью с Ратдором! Она отняла руки от лица и сыпанула ими так, что Гулдар привстала со своего возвышения.

— Матушка говорила, что ты своего отца хотела заманить в князеву ловушку. Хан, конечно, нам ворог, но свою кровь предавать нельзя! Не простят этого боги, до седьмого колена род накажут, пока предательство не искупится кровью. Почему так случилось? Почему тебе Миловид глянулся, а не богатырь Доброгнев? Почему без ропота из воеводиного терема ушла? — спросила Жданка и снова ладонями заслонилась, потому что Гулдар грозно нависла над ней.

Но красавица успокоилась и ответила:

— Думаю, ты достойна знать правду. Мой хан-отец имел много жён, только сына ни от одной не было. Воины и беи стали роптать, что боги не желают его правления. Даже частые кровавые набеги и богатая добыча не спасали его положения. Хан решил, что кровь племени требует обновления, и ему привезли из-за моря и гор молоденькую невольницу. Он не выпускал её из шатра и даже кибиток, когда делал набеги. Истязал своею любовью так, что невольница просила слуг дать ей яда. Она понесла, но родить не смогла. Тогда он сам рассёк ей чрево. Так появилась на свет я. Хан впал в бешенство, но не убил меня и отослал своему дяде, который правил всей степью и жил в шатрах оседло. Я была вскормлена молоком кобылицы, не узнала ласкового материнского слова, выросла при дядюшке, который полюбил нас, троих выживших дочерей свирепого брата. Пятнадцать других умерли.

Отец захотел укрепить своё положение при помощи родства и затребовал старших сестёр к себе, выдал одну за баксака, вторую — за бея. Таких же зверей, как он сам. Одну в приступе бешенства зарубил баксак, другую отравили старшие жёны бея. Я осталась одна. Книги пленника открыли мне другой мир — знаний о мире и добрых помыслов. Но мне пришлось испытать горе от потери наставника. Слуги донесли дяде, что меня учат не жить по законам кипчакского племени. Учителя на моих глазах казнили, привязав за руки и ноги к лошадям. А я, удерживаемая удавкой на шее, взмолилась небесам, чтобы зло было наказано. В тот же миг случилась невиданная доселе буря, разметавшая шатры. Я сбежала. Но отец через соглядатаев нашёл меня и заставил учиться у его колдуна, который всё-таки сделал так, чтобы у хана появился наследник. Колдун передал мне свою науку и множество волшебных амулетов, которые сделал сам. Но это была злая наука и кровожадные вещи, потому что исходили от человека, который умирал от своего же яда — ненависти к миру.

Отец решил сделать меня приманкой для давнего врага. Он потребовал, чтобы я убила князя. Я выбрала другой путь.

Жданкины щёки стали белее молока во время рассказа Гулдар. И она выпалила:

— Прости за плохие мысли! Я бы сделала точно так же!.. Нет, не так: сначала бы убила колдовством твоего отца!

— Я хотела, но… у меня был маленький брат… Он родился совсем больным… С большой головой, неспособным даже сидеть. Кипчаки таких убивают сразу же. Пока жив мой отец, жив и брат. И его несчастная седьмая жена, моя мачеха…

Жданка не смогла устоять на месте. Она заметалась по шатру, вскидывая руки и выкрикивая советы:

— Забрать парнишку у хана вместе с матерью! У нас в селе блаженных не обижают. Предки отняли у них разум и лишили движения, но никто не знает, что передали взамен. Обидишь скорбного головой, неимущего или блаженного — от тебя отрекутся боги! Корень рода загниёт, и вкусишь того же, за что обижал невинного!

А потом она накинулась на Гулдар:

— Ты же ведунья! Чудеса творишь. Выкради и вылечи брата!

— Всё не так просто, Долгождана… Ты же не знаешь жизни кипчаков. И я когда-то путалась, не знала разницы между светлицей и светёлкой, — улыбнулась Гулдар. — Приняла вашу веру, стремясь больше узнать о мире. А теперь у меня на руках Дальнее село, Миловид и его семейство, сын Ратдор, ты… Не могу всем пожертвовать ради спасения брата.

— Я помогу тебе! — вскричала Жданка. — Пусть я ничему не обучена, но у меня есть друзья: Вячко, который сразу нежить и человек, красноглазые тетюнники… Нежа тоже поможет, хоть и утопленница. А ещё Титовы парнишки, они люди, зато камень Волоса мне дали!

Гулдар стала бледнеть, стены шатра начали растворяться во мгле.

— Ратдор сделал правильный выбор… Ты суть этих земель, заменивших мне родные степи. Добрая и отважная… притягивающая добро и отвагу… Может, сын позже тебе расскажет…

— Постой-ка, не исчезай! — крикнула Жданка и проснулась.

В горнице уже почти темно, за окошком — осенняя морось и ветер. Проспать белый день — это окаянство, которое она допустила впервые. День для работы и дел, для радости человека быть на этом свете. Теперь ночь умучает лежанием на лавке без сна. А то ещё и нечисть наползёт — шепотники и шушурницы. Девок, любящих прикорнуть днём, ночь накажет криксами, когда они станут матерями. Будут их ребятишки заходиться плачем и криком, который только самый сильный ведун сможет излечить. А у Жданки ещё и враг есть — Потычиха, умерщвлённая Вячко.

Жданка не боялась шепотников и шушурниц. Сама-то она, наработавшись за день, спала, как трава под сугробом. Матушка её с детства научила: как услышишь шорох и поскрёбывание, злые голоса или увидишь в углах что-то мохнатое, сразу обратись в мыслях к домушнику, закрой глаза крепче и не открывай, что бы ни творилось. Домушник сам с нечистью расправится. Так что заведённый предками порядок и обряд кормления домушника — самое лучшее средство от бессонных ночей.

Потычиха — другое дело. Она — нежить, поднятая от смертного сна своей неправедной жизнью. Нежить всегда обижена на людей и готова причинить им зло. Она не с тёмной стороны жизни, рождена не силами природы, с ней не так легко справиться. Нечисть-то иногда и на добрые дела способна. Нежить всё плохое от человека и тьмы взяла.

А Вячко?.. Сам сказал, что он — нежить и нечисть… Но лучшего друга и не сыщешь. Есть у него сердце, которое тоже кого-то любит. Нет у него в нём нечистого и неживого.

Вошёл отец, и Жданка передала ему подарок Гулдар со словами:

— Эта вещичка фибулой называется. Ею иноземцы полы своих плащей скрепляют.

Отец ответил:

— Да, мне уже староста рассказал. Он ходил в рати с Миловидом. Тебе-то откуда знать это?

Жданка пожала плечами, но ответила честно:

— Привиделось во сне.

Отец ничего на это не сказал, только замешкался у двери, а потом склонил голову. Перед ней, младшей дочерью, словно она княжинка! Жданке такое вовсе было ни к чему, но она смолчала.

Только с запоздалым стыдом подумала, что такому отцу, как Ждан, она за всё должна быть благодарна по свой последний вздох. И за строгость воспитания, и за плётку из-за всякого баловства, на которое Жданка была горазда. И за хозяйственность, привычку к труду. И за будущего мужа.

Она даже приложила руку к строптивому сердцу, которое томилось по любви. А кого ей любить-то? Уж точно не предателя Военега. Эх, и зачем она только послушалась Голубу и пошла к Потычихе? Ладно, хоть какие-то тайны распутала да спасла бывшего любушку от безвременной смерти в воде.

— Вячко, ну где же ты, Вячко? Появись, давай с тобой болью в сердце померяемся. Ты не можешь быть рядом с любимой, а у меня никого нет. Будет муж, внук кипчакского хана. А вдруг он жесток не в свою мать, а в деда? Вдруг тоже колдун, как Гулдар? Вдруг в его сердце есть место только отцу, и берёт он меня в жёны лишь для потомства? Чем тогда он лучше своих кипчакских родственников? — со слезой в голосе сказала Жданка.

— Уж всяко разно не хуже нашего народа. Все так делают. И любовь на земле для того и есть, чтобы Род продолжился, — сердито ответил ей голос Вячко.

Но сам он не объявился.

— Выйди ко мне, Вячко, — жалобно попросила Жданка, протягивая в темноту руки.

— Вот делать мне нечего, как чужих невест забавлять разговорами. Слушай: ничему не удивляйся и делай то, что скажут. Поступишь поперёк — сама потом пожалеешь. А если будешь покорна — ещё две части Нежиного венца найдёшь. Ждать нам нельзя. Я Потычиху и в образе нежити поколотил. Кто ж знал, что она, презрев все законы, к Моране отправится!

Жданка охнула, засыпала Вячко вопросами, но тёмные углы горенки не откликнулись. Снова одна…

Глухая ночь встала за окном, дохнула горьким ненастьем, тленным запахом земли, умиравшей ради весеннего пробуждения. В такую ночь только спать, отгородившись снами тёплой избы от таинств природы, или помереть средь хрусткой травы, покрытой инеем.

Под окном вроде фыркнул конь, звякнули поводья, тяжёлые копыта переступили по мёрзлой земле.

Выглянуть? А зачем? Жданка сегодня досыта насмотрелась всяких чудес. Но если так и сидеть на лавке, то не узнаешь, кто там: то ли Титовы ребята сотворили окаянство, чьего-то нераспряжённого коня в стойло не увели, то ли… чёрный всадник здесь! Её спаситель, защитник… князь-отступник. Жених и будущий муж, выбранный ей мудрым батюшкой. Не выглянуть будет нечестно. Это значит добра не помнить. Такое она себе простить не сможет.

И Жданка с трудом, будто примороженную стужей, распахнула створку окна. На груди среди других оберегов потеплел Волосов камень. И девка ясно увидела того, которого, наверное, всю жизнь ждала.

Ратдор протянул к ней руки, прыгай, мол. И снова Жданка замерла в нерешительности. Жених ведь слова ей не сказал, куда он собрался везти её, увидит ли она потом родительский двор, отца с матушкой. Да и останется ли живой. Ведь за такое ослушание — быть с женихом до свадьбы — полагалось страшное наказание. Невеста без чести! Место такой в Девичьем пруду!

Руки Ратдора, протянутые к ней, дрогнули. Он будто услышал её трусливые мысли.

Да, она забоялась так, как ещё не случалось. И это худо. Значит, она не достойна той доброты, с которой к ней отнеслись и люди, и всякая нежить с нечистью. И храбреца Ратдора, который в овраге косил мечом вражеские стрелы, тоже недостойна.

И Жданка, даже не накинув кафтана, полезла в окошко.

Вот беда, её раздавшийся зад чуть не застрял в тесных створках. Она выругалась тихонько, и от этого вспомнила слова Вячко, который советовал ей быть покорной лишь судьбе. А её судьба такая — не платить чёрной неблагодарностью за спасение от лешего, спрыгнуть к жениху в руки.

И Жданка прыгнула. И чуть было не промахнулась. Но Ратдор ухватил её, удержал, посадил на коня впереди себя. Жданкина голова пошла кругом, она закинула лицо и посмотрела в глаза жениху.

Он тоже глядел только на неё, а конь сам выбирал дорогу. Когда жеребец вышагивал вдоль скотного двора, где его нежным ржанием поприветствовали кобылицы, Жданка увидела Титовых парнишек, помахавших ей вслед. Вот стервецы! Она ведь не навсегда уезжает! Ревниво взоржал красавец Лебедь. Но конь Ратдора даже головы не повернул.

За воротами, которые тоже кто-то оставил открытыми, Жданка спросила:

— Куда ты меня везёшь?

— Здрава будь, моя наимилейшая невеста Долгождана, — приятным голосом откликнулся жених. Оказывается, его речь может журчать, как ручеёк. На поле боя его слова больше походили на рёв зверя.

— Здрав будь… — и Жданка растерялась, путаясь в правилах, своих страхах и в том, что подсказывало ей сердце.

Ратдор чуть улыбнулся, потом ответил:

— Ты уже многое узнала о моей матери, обо мне. И я решил рискнуть, как тогда в овраге, защищая своего отца. Сегодня единая ночь в году, когда мне дозволено воспользоваться тем, что дала мне мать, пытаясь сохранить мою жизнь. Она хотела, чтобы я из любой беды мог выбраться. Всегда. Но я отказался от дара. Степная кровь оставила мне только эту ночь. Разделишь ли ты её со мной?

Жданка убрала руку жениха, обнимавшую её стан, пошевелила бровями. Хотела уже спрыгнуть на дорогу, но спросила:

— А что за дар-то? Что за ночь?

— Дар взлететь над землёй на моём Игрунке, увидеть другие земли и даже страны.

— Не можно человеку летать, как птица… — недоумённо пробормотала Жданка. — Противно это природе человека. Земля притянет и убьёт отступника.

— В эту ночь можно, — снова улыбнулся Ратдор.

И тут в девке пробудился норов её батюшки, которого невозможно было обхитрить и прельстить.

— Так через год после свадьбы снова будет такая ночь, — сказала она.

Ратдор нежно склонил к ней лицо. Его глаза засияли звёздами, скользнули по Жданкиной груди и животу. Девка поняла и вспыхнула. Любовные страсти терзали её уже целый год. Но она почему-то никогда не думала о детях. И ей стало страшновато. Быть матерью — это столько хлопот. А уж женой воина и купца — ещё больше. Некстати вспомнились ночи, когда матушка не могла спать, дожидаясь отца с обозами из княжьего города. А если князь снова призовёт Ратдора в дружину?! Да она же тогда с ума сойдёт! И тут же в голову закрался вопрос. Ну не могла Жданка жить без этих вопросов, которые принесли ей столько неприятных минут!

— Ты, как ведун, видишь то, что будет?

— Я не ведун и ничего не вижу. Я просто знаю, — серьёзно сказал Ратдор какую-то несуразицу.

— Значит, ты твёрдо можешь сказать, быть ли нашей свадьбе?

— Сказать можно всё, что угодно, — со вздохом ответил Ратдор. — Но тебе отвечу прямо: любому событию и предсказанию даже такой ведуньи, как моя матушка, может что-то помешать. Или поспособствовать. Таков уж мир. Иначе бы он напоминал высеченные на камне изображения. Такие однажды ты нашла со своим другом Вячко, когда вы были детьми.

— Ты знаешь Вячко? — удивилась Жданка.

— Его знает моя мать. И те изображения тоже знает. Мне самому приходилось видеть Вячко. В лесу, издали…

— А то, что меня соберётся забрать к себе леший, ты тоже знал заранее? Или матушка подсказала? — Жданка перескочила на другой вопрос, который тоже мучил её со дня последнего посещения пруда.

— Знал, моя наимилейшая невеста, что за тобой, как за настоящим сокровищем, будет охотиться всякая нечисть, нежить и чёрное ведовство. И твой норов знал, что не уклонишься от опасности, сделаешь всё для спасения достойного и недостойного ближнего.

— Так ты соглядатайствовал?

— Конечно. Я против обычая сватовства втёмную. Ведь не покупают же на ярмонке порося в мешке. А ты бы соглядатайствовала, если бы у тебя была возможность?

— Конечно! — рассмеялась Жданка.

Всё почему-то уже не казалось небывалым и странным. Наоборот, стало понятным и веселым. И Жданка спросила:

— Ну так чего мы ждём? Полетели!

— Погоди, до околицы доедем! — хохотнул Ратдор.

В сонном селе не проснулась ни одна живность. Только сосед, Лушин муж, почёсывал лохмы на высоком крыльце родительских полуразвалившихся хоромов.

Игрунок встал на дыбы, отчего Жданка завалилась на Ратдора, махнул передними копытами и взлетел. Девка с визгом вцепилась в его гриву, зажмурившись от холодных брызг дождя. Но ей не было ни холодно, ни страшно. Наоборот, в крови закипела радость, а сердце пронзило невиданное наслаждение полётом в черноте ночи. В ней тоже есть красота! Вот тёмной щетинистой громадой внизу застыл спящий лес. Вот блестящей лентой сверкнула река.

— Не бойся, не упадёшь. — Тёплое дыхание Ратдора щекотнуло шею.

— А я и не боюсь! Не боюсь! — крикнула Жданка в ночь.

Лес оборвался серыми ковылями степи. Красные огоньки, как глаза тетюнников, робко замигали в ненастье.

— Это костры кипчакского племени. Я знаю его бея, — сказал с раздумьем Ратдор. — Он дружествен князю. Но отчего ночью жгут костры? Их обычно поддерживают, когда ждут прихода единородцев. А такое бывает перед нападением.

— А где княжий город? — спросила Жданка.

— В стороне по десницу, — задумчиво ответил Ратдор. — А давай-ка повернём туда.

Он только шевельнул поводья, и Игрунок накренился, изменил направление полёта.

Жданка почувствовала, как напрягся Ратдор. Под ними на небольшом расстоянии сверкала ещё одна россыпь костров, как земные звёзды войны, опасных набегов и близкой смерти…

— Долгождана, — почему-то прошептал Ратдор, будто люди у костров могли услышать его, — мы сейчас опустимся на землю возле княжьего города. Ты побудешь с Игрунком, а я зайду к князю.

Жданка не ответила, просто кивнула. Ну вот, Ратдор отвлёкся на всегдашних ворогов, и чудеса закончились. Ей бы очень хотелось побольше чего-то иного… тёплого шёпота в шею, чтобы вздрагивала каждая жилка в теле. Сильной руки, ласково обнимающей стан. Слов, которые ещё не были сказаны. Счастья, к которому ещё не удалось прильнуть.

— Обещаю, у нас ещё всё будет, — сказал ей Ратдор, когда копыта Игрунка застучали по дороге.

Жданка неожиданно для себя произнесла:

— Ступай, воин.

И тут же подумала: вот зря она это сказала! Поди, у князя полно дозорных, соглядатаев, скрытных людей по всему княжеству. Жених теперь купец, и это князь должен защищать его жизнь, в не Ратдор радеть о безопасности князя. Но смолчала, побоялась, что жених о ней нехорошо подумает.

А он спешился, взял её руку, и Жданка с удивлением заметила, что её ладонь, привыкшая к тяжёлой чёрной работе, очень мала по сравнению с лапищей Ратдора. Но какими же нежными были его словно выкованные из железа пальцы! А потом Жданку затопило мёдом — это Ратдор поцеловал её руку. И тут же возник проклятый вопрос! Она, не в силах о чём-либо рассуждать, полная истомой, брякнула по обыкновению:

— Пошто руку, а не лицо целуешь? Страшна что ли?

Ратдор уже громко расхохотался:

— А если не смогу остановиться и зацелую до смерти?

И быстро скрылся во тьме. А Жданка с трудом переводила дыхание, представляя себе смерть от поцелуев жениха и желая непременно такой смерти.

Игрунок отошёл к обочине и стал пастись. Жданка уткнулась в его гриву и смежила глаза.

Ей ничего не снилось, потому что не было ничего на свете лучше полёта. Не среди облаков, а рядом с любимым. Теперь облака и туман прошлого сна были не вокруг, а в ней самой.

Игрунок затоптался под ней, шумно зафыркал, и Жданка подняла голову. Ратдор вернулся. Его брови стрелами, как у матери, сдвинулись, глаза прищурились. Но он обратился к ней ласково:

— Туман над землёй поднялся. Скоро утро. Тебе пора домой, наимилейшая моя Долгождана.

Вскочил в седло, Игрунок помчался по дороге и взмыл вверх, перебирая копытами и взбивая темноту в дорогу, видную ему одному.

И только сейчас Жданка припомнила слова Вячко о частях венца Нежи. А ещё о том, что времени мало. Может, не до рассвета, а до конца чьей-то жизни.

— Ратдор… у меня просьба есть… — сказала она, не оборачиваясь к жениху.

Побоялась, что если обернётся, то не захочет больше думать ни о чём, что не касалось её радости лететь рядом с любимым.

— Знаю, милая… Я бы всё сделал раньше, если бы не вражеские станы кругом княжества, — ответил Ратдор, касаясь губами её мокрой макушки. — Попробуем обратиться к матушке.

Морось сменилась снежными хлопьями. Но они не долетали до земли, кружились возле летящего в темень Игрунка. Ратдор спохватился, стал снимать свой летний кафтан.

— Не нужно, — сказала Жданка. — Мне совсем не холодно. Наоборот, я сейчас пышу жаром, как печка. Кажется, что если возьму в руку тесто, положу его сюда, — она коснулась груди, — то оно испечётся.

Ратдор засмеялся:

— Какая же ты юная и чистая, моя Долгождана!

Он всё же укутал девку кафтаном, вдруг сильно прижал её к себе и шёпотом спросил:

— А коли придётся отложить свадебные пироги, дождёшься ли меня? Не остынешь ли?

Жданка дёрнулась так, что чуть не вырвалась из руки жениха и не свалилась с холки Игрунка. Она хотела посмотреть в глаза Ратдора, а он не давал ей развернуться, прижимал всё сильнее. Брови его хмурились, глаза щурились, но шёпот оставался ласковым:

— Что скажешь, Долгождана?

— А то скажу, что ты вдруг в поход собрался, хотя и не обязан. Значит, дело плохо, значит, князь снова не обойдётся дружиной, станет собирать рать. И ждать я не собираюсь!

— Вот как… — промолвил печально Ратдор.

— С тобой пойду! — заявила Жданка. — И не отговаривай, у тебя отговорить не получится. Я пока ещё не жена тебе, мне сейчас только батюшка указ.

— Ты думаешь, Ждан отпустит тебя? В своём ли ты уме, моя красавица?

— Отпустит, — уверенно заявила девка. — Скажу ему, что я или в Девичий пруд вниз головой, или с тобой в поход!

— И ты не пожалеешь отца, который только тобой и дышит? — удивился Ратдор. — Из какой же стали твоё сердце, Долгождана?

— От этой стали содрогнутся и побегут вороги земли нашей! Не думай, что если девка, то слаба и глупа. Меня по детским годам братья всему научили: и стрелять, и пращой камни метать. Мечом не владею. Радовлад перед первым своим походом сделал мне деревянный, захотел обучить. Но батюшка увидел, как брат моё оружие из руки выбил и к горлу своё приставил, и плёткой его взгрел. Мне тоже досталось.

— Сколько ж тебе тогда годков было?

— Семь. Мы с Вячко, который тогда у нас жил, всё равно на палках бились, когда никто не видел. Всерьёз бились. Иной раз седмицу дышать больно было из-за ударов по рёбрам. Но мне-то что, доить коров и полоть огород и побитой можно. А вот Вячко тяжёлой работой был занят. Сам белее снега, из глаз слёзы рекой, губы искусаны… но не отлынивал.

Игрунок бросился в сторону леса, за которым было Межречное, где жила Жданка, полетел нал островами и двумя рукавами реки, что рождалась на горах. Там среди каменистых холмов и очёсков лесов раскинулось небольшое село Дальнее. Конь почти отвесно упал в просвет жиденькой осиновой рощи, где жила ведунья Гулрад.

— Далее пешими пойдём, — сказал Ратдор. — Если матушка скажет что-то небывалое или печальное, не удивляйся и не кручинься.

— Хорошо, — ответила девка и захотела прижаться к жениху.

Но он отстранился и взял её за руку. Жданка опомнилась: они в священной роще, и вести себя нужно подобающее. Жених сильнее сжал её ладонь. Значит, понял, что невеста учтива, просто на миг забылась. От его пальцев струились жар и нежность. Девка подумала: вот бы не откладывать свадьбу, а прямо сейчас отдать ведунье честной рубль. И венца не нужно. Ратдор пусть хоть из прутиков его сделает, как когда-то батюшка сплёл венец для невесты из полевых цветов.

Тропинка, покрытая хрустящей коркой мёртвой травы, привела их к жилу ведуньи. Такому же, как у всех обитателей священных рощ: вросших в землю брёвен, покрытых крышей из земли же. Перед ним возвышались камни. Это алтарь.

Радор опустился на колени и потянул за собой девку. Так поступали все, кто обращался к ведунам. Иногда люди ждали появления человека, связывающего их с Родом, очень долго, даже несколько дней. А как иначе? Поодаль средь травы белели камни. Под ними в священной земле лежали те, кто жил в селе до них. И всем пришедшим казалось, что мёртвые поднимаются, встают и судят их: достойны помощи или нет. Нельзя торопить или негодовать, за это накажут боги. А Род навсегда отвернётся.

Но ведунья вышла к ним сразу, будто ждала их. Благодаря камню Волоса Жданка увидела, что из её глаз струятся слезы, а щёки блестят от них. И девкино сердце сжалось от нехороших предчувствий. Гулдар не сделала знак клюкой — поднимайтесь, мол. Она прошла к алтарю и священным кресалом зажгла огонь, не боящийся ни мороси, ни ветра. Травы вспыхнули синим пламенем и ярко запылали. Языки огня дотянулись до небес. Они высветили угрюмые тучи.

Жданке стало страшно. Уж очень походило пламя на указующий перст, который был направлен на будущую бурю с ветрами и снегом. А если чуть оторваться от бурь и туч, которых девка достаточно навидалось, то чудилось, что огонь указывал на беду.

А Ратдор почему-то облегчённо выдохнул.

Когда от трав повалил душистый дым, ведунья сказала:

— Род прощает вас и благословляет. Это единая хорошая весть, которую я могу сказать вам. А за плохой пойдёмте от священного места.

Жданка при упоминании о благословлении Рода попыталась сказать, что она отреклась от него. Но некстати её рот захлопнулся, и получилось мычание.

— Это ты по дурости и неопытности отреклась, а Род никогда не отрекается от достойнейших. И от недостойных, к несчастью. Смотри, не разболтай эту ведовскую тайну непосвящённым. Нам нужно народ держать в узде страха, иначе слабые начнут поступать не по правилам и не по совести, — сказала ведунья не оборачиваясь.

Жданке полегчало. А вот упомянутая ведуньей совесть стала сверлить ей грудь.

И Гулдар двинулась прочь, по тропинке, ведущей от жила. Шли долго, Жданка всё оглядывалась на тонкий язык синего огня, а Ратдор успокаивающе сжимал её руку.

На берегу бурливой порожистой реки ведунья присела на камень, долго глядела на грохочущую воду, а потом спросила:

— В сердце ли твоём мой сын, Долгождана?

— В сердце, — твёрдо ответила Жданка. — Я за ним хоть в огонь, хоть в полымя. Но сначала — в поход. Мы видели кипчаков, которые жгут костры по степи. Значит, собираются напасть. Моё место рядом с Ратдором. Не стану его в избе сидючи дожидаться, с ратью пойду. Собой от стрел прикрою, от меча заслоню.

Жених же её молчал, склонив голову. Девка поняла: не от того, что мыслей не имеет, а потому, что ведунья ему слова не давала. А она хороша! Снова её язык помелом закрутился и опозорил! Ладно, что хоть вопросов не задал. И что ты будешь делать, Жданка помимо своей воли ляпнула:

— Странно это! Полтора года кипчаки непотребства не творили, дружество показывали. Их даже на ярмонку допускали. Батюшка говорил, задёшево дорогие товары отдавали. А теперь вдруг подхватились воевать. Всё наоборот повернули.

Ратдор скрипнул зубами, и Жданка замолчала, хотя ещё хотела поведать о многих своих мыслях.

— Готов ли ты, мой единый сын Ратдор, обжечь свои ладони огнём, тебе не предназначенным, взять в жёны Долгождану? — спросила ведунья, не обращая внимания на девкины слова.

Жданка замерла, а потом засияла от радости, когда услышала:

— Готов, матушка. В сердце у меня Долгождана до самой смерти.

— Готов ли, хотя времени твоему счастью — один лишь миг? — сурово спросила Гулдар, несмотря на то, что у самой слёзы потекли рекой по щекам.

— Готов!

Ведунья не глядя протянула руку к Жданке. Девка потопталась в растерянности, посмотрела на жениха, который стоял, не отрывая глаз от мёрзлой земли и покрытых ледяными наплывами камней. А потом до неё дошло: сейчас вершится обряд, связывающий воедино жизни жениха и невесты! Жданке бы разрыдаться, что всё происходит не по правилам, что нет рядом людей, среди которых взросла; нет богато накрытых столов и подарков, толпы завидующих девок. Батюшки и матушки нет! Но шалая Жданка чуть не запрыгала от нахлынувших чувств, быстро размотала ленту и достала честной рубль. Положила его в руку ведуньи и замерла, стараясь удержать те силы, которые, казалось, сейчас поднимут в воздух без Игрунка.

Ведунья подержала рубль и вернула его жене своего сына, тихо сказала:

— Теперь вы вместе до последнего вздоха. И этот рубль один раз выручит тебя, Долгождана.

— В поход его возьму! — радостно завопила Жданка. — Теперь Ратдору раны не страшны!

— Приказываю тебе, жена моя, дожидаться меня в избе твоего батюшки! — строго сказал Ратдор, хотя и не поднял глаз от земли.

Жданка почувствовала, будто с небес, до которых вознеслась, полетела на землю и больно треснулась о неё. Миг она молчала, беззвучно открывая рот, как рыба на берегу, а потом еле вымолвила:

— Слушаюсь, мой муж…

Как же её провели! Обманули! И кто теперь защитит любимого?!

— Венец будет позже, — тихо сказала Гулдар. — Когда Нежа вернёт тебе то, что ты ей передала. Две его части у меня…

И она достала из чёрных одежд неполный обруч с вырезанными на нём цветами шиповника, протянула его Жданке.

Девка молча приняла вполне обычную вещицу, про которую она недавно думала — на ярмонке с возов продают.

— Но… как?.. — только и смогла произнести Жданка.

— Велением Рода и небес только он сможет украсить твою голову, Долгождана… — сказала ведунья. — Только им можно исправить то, что натворила злобная колдовка. Она выбросила его после кражи в три двора, чтобы собрать было невозможно. Одну часть сама нашла, выкупила у людей. Две других через многие руки оказались у кипчаков. Я их добыла… Чем это закончилось, расскажу позже. А сейчас присядьте на дорогу… Я уже больше не могу задерживать наступление дня. Скажу только то, что из-за этих обломков, ставших орудием Рода, да из-за моего брата Наздыра вся наша земля будет втянута в кровопролитные побоища…

— Матушка! — вскричал Ратдор. — Как могут начаться побоища из-за моего несчастного дяди, который даже ходить не может!

Гулдар так сильно покачала головой, что слёзы с её щёк брызнули в разные стороны:

— Твоя юная жена пеняла мне, что я не могу вылечить брата. Но я давно связалась с кипчакским камом, и мы вместе подняли наследника хана. Теперь он ездит на коне, говорит, отдаёт приказы… Но голову его мы исцелить не смогли… Теперь Наздыр ведёт племена на наши земли!.. И быть жестоким сечам, потому что Наздыр не ведает ничего, кроме своего желания! — с болью выкрикнула Гулдар.

— И это нельзя остановить? — спросил Ратдор.

— Его остановит только кровь… И ты давно знаешь, чья она… Уезжайте! — вдруг дико вскричала Гулдар.

На этот вопль из лесочка вышел Игрунок, цоканьем копыт выбивая искры из многочисленных камней. Ратдор хотел посадить Жданку на его холку, но девка увернулась, шагнула к ведунье, открыла рот. Ну не могла она жить, когда оставалась невыясненной какая-нибудь тайна. Тогда Ратдор вскочил в седло, подхватил жену. И конь взвился в чужое нахмуренное небо.

— Чья кровь может остановить сечи? — спросила Жданка мужа.

Но он закрыл её рот поцелуем. Девка разом позабыла обо всех тайнах. Она даже не представляла, как сладок поцелуй обветренных мужских губ. Тысячи раскалённых страстью иголок пронзали её тело, причиняя сладостную боль. И с каждым мигом Жданке хотелось большего. Она изнемогала в руках Ратдора, вскрикивая каждый раз, когда его губы касались её щёк, шеи, груди.

Когда Игрунок опустился на сельскую дорогу, Ратдор отстранился от жены.

— Я буду верить, что ты не перестанешь любить меня, Долгожана! За миг счастья, что ты дала мне, я готов сдвинуть горы. А если… если тебе станет тяжко или чёрное ведовство переступит твою дорогу, ты позови меня. Увидишь тень — это я рядом. Прольётся дождь — это я беру твои слёзы на себя. Грянет гром — это я веду небесную рать тебе на выручку, — завёл странные и тревожные речи Ратдор.

Жданка сквозь пронзительную негу и радость разбуженного лаской тела захотела уточнить смысл его речей, но почему-то заснула. Очнулась в своей постели. Но глаза сами снова закрылись.

Она спала крепко и не знала, что ещё до свету, когда Ольга собирала бадейки под молоко с кольев, на которых они сушились, в ворота раздался стук. Собаки гавкнули пару раз и снова выстелились под телегой.

Вышел Ждан, всклокоченный, даже не подпоясанный, сердито махнул одному из Титовых парнишек — открывай, мол. Малец, сняв шапку, бросился хозяину в ноги: давай не откроем, мало ли люду праздного работникам спать мешают; да и забыли смазать ворота, не сразу растворятся. Лепо ли это для купцового двора?

Это пробудило подозрительность Ждана, он оттолкнул парнишку носком сапога и затопал сам к воротам.

В калитку ввалился Лушин муж с лицом, отёкшим от бражки.

— Чего грохочешь с утра? — зверем посмотрел на него Ждан.

— А потому стучу, соседушка, что тебя ночью грабить приходили.

Брови Ждана, козырьком нависавшие на глаза, поползли на лоб:

— Меня? Грабить?

Ждан обернулся к вышедшим из клетей наймитам, зыркнул на скотников:

— Всё ли цело в хозяйстве? За что вам, вражьим детям, копейку плачу?

Работники заверили, что всё в порядке. Тогда Ждан со словами: «Сам не проверишь — не узнаешь» — снова обернулся к соседу:

— Ну и кто меня приходил грабить? И почему ты тревогу не кричал?

— Тревогу не кричал, потому что сил не было… Уснул на своём крыльце.

Ждан посмотрел на пропитую рожу соседа и сплюнул на чисто выметенный двор. Уже хотел вытолкать пьяницу, но он выкрикнул:

— Грабить приезжал конный! А навела его твоя дочь Жданка! Он с ним ехала! Я…

Договорить соседушка не успел. Мощный кулак Ждана с хрустом вдавил ему нос между одутловатых щёк.

Ждан взял несчастного за шиворот и выбросил за калитку. А вослед сказал с тихой угрозой:

— Кому-нибудь слово молвишь — ноги повыдерну! И все твои долги разом взыщу! Ты меня знаешь…

… Жданка проснулась от голосов родителей.

— Жена! Почему дочь мокрая, как будто всю ночь под дождём бродила!

Перед глазами девки рассеялась сонная мгла, и она увидела взбешенного отца с багровым лицом и мечущими огни глазами. Рядом стояла бледная, как молоко, мать.

— Так вспотела доченька. В горенке-то жарко, а тело молодое, горячее…

— Так кто ж натопил-то так? Дрова, как и всё, счёт любят и бережный расход.

Жданка почувствовала печной жар и сама удивилась: домушник это постарался или Вячко озаботился? Она ведь и в самом деле всю ночь мокла под моросью, а потом и под снегом.

А потом вспомнился Ратдор, его ласки и то, что она теперь мужняя жена. Но родителям об этом знать необязательно.

На лице девки расцвела такая счастливая улыбка, что в темноватой горнице всё засияло. Отблески молодой радости легли на лица родителей, разгладили морщины, унесли прочь прожитые трудные года.

Ждан увидел в ярком блеске синих глаз дочери нежный взгляд своей Ольги после самой первой их ночи. И не смог удержаться, чтобы не улыбнуться в ответ.

А вот Ольга сразу о многом догадалась. Прослезилась и порадовалась. Чему? А тому, что известно лишь немногим счастливцам, узнавшим, что такое любовь.

Глава 6

Беда

Отец, шмыгнув носом и утёршись рукавом, сказал:

– Дочь, сегодня канун Сварогова дня. Разрешаю тебе спуститься вниз и помочь матери. Но из избы ни ногой.

Развернулся, хотел было ещё что-то сказать, и только махнул рукой.

Ольга обратилась у Жданке:

– Ты свои сочни испеки. Они мне не удаются. И ещё опару поставь. Вчера попробовала сама, так всё скисло, словно я и не хозяйка уже в своём доме.

– Матушка, тесто слёз не любит. Сама же учила меня: пусть на сердце кошки скребут, а к квашне подходи с радостью, ибо родных будешь хлебом потчевать, силу и здоровье им с каждым куском передавать, – с этими словами Жданка подскочила с лавки.

Завтра отметит село любимый праздник, всякий похвалится ремеслом и рукоделием. Девки в избе соберутся, будут угощаться братчиной, рассказывать сказки. А потом уже скоро заветная Родогошь. Лицо Жданки засияло, щёки вспыхнули пожаром. Потом она подумала: «Ай, получается, что моя свадьба с Ратдором придётся на Моранин день?» И тут же отмахнулась от тревожных мыслей: Мокошь и Святогоров день, которые отмечаются рядышком, не дадут случиться злу.

И как же зачесались руки, прося обычной домашней работы, которую она скоро будет творить для своего мужа, а потом и для деточек! Жданка еле успела плеснуть воды в лицо, как ноги понесли её вниз, к печке. Она улыбалась всему: жёлтому маслу в бадейке, которое мяла толкушкой; белейшей муке из княжьего зерна, пшеницы; тягучему мёду, похожему цветом на камень алатырь, который добывают в иных странах возле моря; рассыпчатому творогу. Слышала, как её работу нахваливают женщины-помощницы:

– Жданка-то ровно солнышко сияет. И всё в её руках спорится. Хорошая хозяйка будет!

А Ольга возражала:

– Поди, в тереме сына воеводы не придётся у печки стоять. Иначе для чего мы дочь растили?

Жданка не возражала матери, не беспокоила упрямством. Сидеть возле цветного окна с настоящим стеклом она не станет. Большому хозяйству пригляд нужен. И радение. Как наймитам хорошо трудиться, если хозяйка у окна прохлаждается? А вообще она с мужем в поход пойдёт. Вчера Ратдор ей запретил, после свадьбы поупрямится, а потом и согласится. Жданка докажет ему, что нет ей замены ни на дворе, ни в ратном сражении. Ещё она вспомнила про супружескую постелю и снова залилась жаром.

Сочни даже на столе, непечёные, заставляли живот урчать от предвкушения. А вот сунет она их в печь, такой дух пойдёт, что за забором каждый прохожий будет принюхиваться и завидовать!

Жданка не забыла поклониться печке и вспомнить добром домушника, перед тем как посадить сочни в самый жар. И только потом присела, соображая, какой травы подмесить в тесто. Для девок – солодки; для гостей – толчёных луковых перьев. А всем духам, которые жили при хозяйстве: домушнику, баннику, Ладиным трудням, шепотникам, шушурницам – травы нельзя. Она испечёт им маленькие колобочки и польёт их мёдом. И даже когда уедет из отчего дома, все они будут помогать родителям в хозяйственных делах.

Со двора донеслись рассерженные голоса женщин. Жданка усмехнулась: видать, кто-то мужеска пола захотел сунуться в избу, где находилась просватанная невеста. Послышались робкие оправдания Титовых парнишек. Не станет Жданка вступаться за них, пусть привыкают к строгости. На Ратдоровом дворе и в тереме, поди, правила ещё более строгие.

Луша внесла корзину с луковыми перьями и уже промытыми, ободранными корнями солодки. Вот, значит, как племянники Тита угодили хозяйке: только она подумала, а ребята уже сделали!

И тут на Жданку что-то напало, стало терзать, зудеть на сердце, какая-то тоска: как же она любила, оказывается, отеческий дом, повседневную работу и толчею! Как же ей вскоре жить без этого?

Но дочь Ждана не станет понапрасну лить слёзы, она делом займётся! И, показалось, ей сам Сварог помог со всем управиться.

Когда девка поднялась в свою горенку, грусть-тоска накинулась с новой силой. Не спасали ни чудесные воспоминания о прошлой ночи меж небом и заснеженной землёй, ни гордое счастье быть женой князя-отступника, героя Ратдора, ни строптивое стремление быть рядом с мужем в грядущем походе. Что-то точило её, съедало изнутри.

Жданка подскочила: она поняла, что её терзало острое предчувствие беды. Что-то должно случиться: ворог ли внезапно нападёт на Межречное; пал ли пойдёт стеной на избы; боги ли прогневаются и лишат жизни людей, как в Мёртвом селе.

Сразу вспомнились рассказы стариков о проклятом месте на пути к княжьему городу. Когда-то там было богатое село, народ в котором мало пахал и сеял, все жили ремеслом и рукоделием. Истово чтили Род, не бражничали, работали до поту в кузницах, шорнях; мастерили и по дереву, и по камню; валили лес, ставили избы в соседних сёлах, ходили с обозами в самые дальние города. На ярмонках все ждали топоров, кос, сошников из Двуглавого — так тогда называлось село из-за двух гор неподалёку.

Люди не гневили небо и богов, блюли порядок. Никто из Двуглавого не приходил к князю за решением тяжб или просьбой об отмщении. Дружинники Двуглавого не бегали от смерти на полях брани, храбро сражались, щедро проливая кровь за князя. Воеводы знали: нет крепче и вернее ратников, чем двуглавцы.

Но дорога к селу стала проклятой. Кто туда заезжал или заходил, там и оставались. Ярмонки опустели без славных товаров, а за оставшийся купцы драли втридорога. Воевода с верными людьми поехал на разведку, да и не вернулся. Князь собрал отправил людей за данью, но они примчались в страхе. На пути им встретился ведун Двуглавого, замахал посохом, мол, поворачивайте назад. Но кто ж повернёт-то? Его схватили и увидели, что с ведуна плоть стала облезать, а языка он лишился. Вскоре рассыпался прахом.

Село назвали Мёртвым, путь туда стал запретным, проторили новый в объезд. Кто-то забрался на гору, а после разнёс весть: нет больше народу в Мёртвом, одни кости возле изб. Даже кипчаки поостереглись с набегами и грабежами.

Жданка с детства, слушая сказки, верила, что в судьбе Мёртвого села виновны сами люди. Наказан был их Род за превосходство. Или они в чём-то прогневили богов. Но теперь она подумала, что это был злой умысел колдуна или колдовки. Да не такой зловредной мелочи, как Потычиха, которая всё пыталась одержать верх над людьми, губила им жизнь, а кого-то гораздо могущего. Может, равного богам. И так Жданке стало плохо, что она крикнула:

– Вячко! Друг мой верный! Помоги!

Сначала ни одна тень в углах горницы не шевельнулась. Жданка вытерла слёзы со щёк. Неужто Вячко не явится? Да быть того не может! Он нежить, и ни один человек не причинит ему вреда. А если всё же нашлась сила, которая его одолела? Кого тогда звать на помощь? Своего мужа Ратдора – он ведь обещал заслонить её от любой беды. Но на нём сейчас – спасение княжества, близкий поход на кипчаков. Посмеет ли Жданка отвлечь его от главного дела мужчины – обороны всего края? Нет, конечно. Только один Вячко был при ней, свободный от всего, не связанного со Жданкой.

И всё-таки старый друг объявился. Но в таком виде, что пришлось забыть о своих страхах и тревожных предчувствиях о судьбе княжества.

Вячко упал на одно колено, склонив голову, точно припорошенную инеем. Он весь истаял то ли от раны, то ли от другой хвори. Проговорил хриплым, больным голосом:

– Чего изволишь, Долгождана, жена Ратдора?

Но не зря матушка часто ругала дочь, мол, у неё ветер в голове. Столькими делами могла увлечься, сколько у неё пальцев на руках; каждым человеком, что на глаза ей попался, заинтересоваться; всем хотелось помочь. Ну а уж про друга детства и говорить не стоило – его вид ранил её сердце.

– Вячко, что с тобой, Вячко? Здоров ли ты?

Вячко помотал головой, точно инеем присыпанной, но взгляда не поднял.

Жданка крепко переплела пальцы, покачала головой, как мать, когда она видела синяки и ссадины непоседы-дочки. Тихонько спросила:

– Сердце ли болит у тебя по твоей любушке? Отказала она в своём внимании? Резким словом стегнула?

– Разве у нежити есть сердце? – горько спросил Вячко. – А если б и было… Кому оно нужно?..

Жданка подошла к нему и присела рядом, как бывало в детстве. Хотела было обнять по-сестрински, но застеснялась. Она ведь теперь мужняя жена. Вдруг это бы не понравилось Ратдору?

Не успела она подумать о муже, как вздрогнул Вячко, словно под плетью.

– Ты не прав, Вячко, – начала она. – Иной человек хуже нежити. А ты лучше всех людей, вместе взятых. Знаю, что говорю.

– Лучше Ратдора? – усмехнулся Вячко.

– Ратдор – супруг мне. Мы Родом повязаны в священной роще. Любовью повенчаны.

– Вот и не повенчаны… – оскалил зубы Вячко и закряхтел.

Только миг спустя Жданка поняла, что это был злой, отрывистый смех, отодвинулась, прижала руку к сердцу.

– За третьей частью своего венца сегодня ночью пойдёшь к Девичьему пруду. Сама дозовёшься Нежу, сама её уговоришь отдать тебе то, что она получила от Потычихи, – сказал чужим голосом Вячко. – А не дозовёшься или не уговоришь – не сможешь считать себя женой Ратдора.

– Почему же ты… ты, мой друг, не пойдёшь со мной? – едва не заплакав, спросила Жданка.

– У тебя теперь другой защитник. Твоя любовь разделила нас. Понимаю: какой может быть выбор между старым другом и новой любовью? А я теперь не нужен, – проговорил Вячко, уронив голову на колено.

– Неправда! – возмутилась Жданка. – Нет никакого раздела, ты это выдумал из-за своей печали. В сердце человека всё едино: и родители, и друзья, и… муж.

– Ты просто не понимаешь пока… – уронил Вячко и словно растаял в сумерках.

Жданка снова прослезилась: ну что это у неё за доля такая? Вся жизнь словно из огня да в полымя. Может, и в самом деле наказана за отречение от Рода? Но Гулдар же говорила… говорила… что Род никогда не бросает достойнейших. Значит, ей нужно доказать, что она – достойна своих родителей, братьев, земли, где появилась на свет и выросла. И она сделает это, отправившись с мужем в поход. А чтобы не было позора, чтобы в отца с матерью никто не тыкал пальцем, у них-де дочь бесчестная, гулящая, за чужим мужиком убёгшая, нужно завершить обряд венчания. И прав был Вячко, что отказался идти к пруду с ней: сама кашу заварила, сама и расхлёбывай.

На ночь к ней заглянули родители – насмотреться на дитятко, которое скоро их покинет, утешить слёзной радостью своё сердце.

Жданка обратилась к отцу:

– Батюшка, отдай мне фи… ту бляху с камешками, что подарила Гулдар.

Ждан прищурил на дочь глаз в пышных, выцветших на солнце ресницах:

– А зачем? Только не говори, что не насмотрелась, не наигралась с подарочком.

Но и Жданка была не лыком шита, ответила отцу:

– От сглазу эта вещица защищает. Завтра ведь придётся принимать в доме братчину. Кто знает, какие духи явятся с чужими людьми? Может, девки позавидуют. Может, переменчивая судьба решит испытать меня.

Ольга шепнула в ухо мужу:

– Жданка дело говорит. Обычные обереги перед многим бессильны. Ты грабителей боишься? Они к нам не сунутся. Но зло и чужие духи только и ждут прорехи, в которую можно пролезть.

– Сходи и принеси… Она под периной, где ты волосики ребятишек от беды хранишь… – буркнул Ждан себе под нос.

А когда остался наедине с дочерью, спросил прямо:

– Говори, что задумала! Я не мать, в сглаз не верю.

– Батюшка, но ты ведь не запрещаешь матери и мне верить в домушников, овинников и других духов, так? И сам Род чтишь.

– Это на пользу вашему духу. Я вас не везде могу защитить. А Род не всегда за вашими делами уследит. Говори!

– Мне больше нечего сказать…

И Жданка опустила долу покорный взгляд.

– А вот знаешь, верну тебе эту треклятую бляху. Ещё я верю в силу своей крови, которая течёт и в твоих жилах. Верю в то, что этой силе нужно преодолевать что-то и обороняться от кого-то. Иначе она не сила.

Вошла Ольга и передала мужу тряпицу с фибулой. Он протянул её дочери со словами:

– Помнишь, что я тебе говорил? При любой беде ко мне обращайся. И обычаи чти. Они наша защита.

Жданка поцеловала отцовскую руку. Она услышала, как мать сказала за дверью:

– И почему ты не можешь с единственной дочкой не спорить, словно у тебя их десять, одной не станет – девятеро останутся?

Отец ответил с гордостью:

– Жданка десятерых стоит!

От отцовских слов у шалой девки потеплело в груди. Она много раз ошиблась: обманулась в любви Военега, поддалась колдовству Потычихи, отреклась понапрасну от Рода, связала свою судьбу с Ратдором, так и не поняв толком, кто такой её муж… И всё это не считая столкновений с всякой нежитью и нечистью. И всё равно она осталась честной дочерью своего отца!

Но не бывать бы этому, если б не помощь Вячко… Ох, как худо все доблести приписывать себе. Вот и Вячко отказался пособить ей в главном – добыть третью часть венца, чтобы перед людьми, богами и Родом слыть мужней женой. Не из-за обид отказался – Вячко не из тех слабых людей, что за личного от главного отказываются. Вот Ратдор… он воин, и не на битвы Жданкину любовь разменивает, а жить не сможет, если родную землю не защитит. Так и у Вячко тоже есть что-то важное… Кто ж он, старый друг, товарищ в детских играх и верный помощник?..

Сумерки соткали покров из теней, набросили его на светлицу, на девку, которая застыла в воспоминаниях, силясь вытянуть из них всё, связанное с Вячко. Как ни мала она была, но всегда прислушивалась к миру, стремилась разузнать и понять. Конечно, от этого появлялось только больше вопросов.

…Вячко появился в их доме в страшную годину. Горе стучалось почти в каждую избу, зубчатые верхушки лесов освещались огнями пожаров. Раздор среди князей, набеги кипчаков, недород на полях, голод… Дом Ждана опустел: сыновья, едва доросшие взрослым воинам до плеч, ушли в дружину, отец отправился с ратью. Ольга, по самые глаза укутанная в платок, ходила, опираясь на охотничью рогатину мужа; ругалась с наймитами, работала до седьмого пота; не тетешкала последнюю отраду – дочку Жданку, заставляла её сидеть за печкой-защитницей, под покровительством домушника.

Вернулся Ждан, хвала Роду, лишь раненый. Но в чужой телеге, в которую был запряжён лядащий конь, Ольга увидела связанного мальца.

– Кто это? – спросила она мужа. – В полон взял или дитя сродственников пригрел?

Ждан сердито посмотрел на ребёнка и сказал:

– Пожалел уже, что связался. Воевода отправил раненых по сёлам, чтобы там порядок и посильную оборону держали, выделил три телеги. Я с последней со товарищи возвращался. И тут набрели на побитых мужиков. При них – этот малец. Повязанный крепко, не слабее, чем ворогов вяжут. Один из мужиков ещё дышал, просил прикончить гадёныша. Уверял, что все беды от него.

– От этого что ли?! – не смогла поверить его словам Ольга.

На неё из-под кудлатых волос смотрели глазёнки обычного мальца. Впалые щёки, выступившие косточки на висках и скулах… Да дитя не ело, поди, уже как седмицу! Под слоем грязи на мордашке – иссиня-белая кожа, какая бывает у людей от плохой крови. Морили почему-то ребёнка, может, избивали или травили.

– От этого, – с неприязнью подтвердил Ждан. – Мужик ещё успел сказать, что сучий выродок их побил. Я удивился: каким же оружием? Мужик ответил – взглядом. Должно быть, он в смертной горячке был. И испустил дух. Но не бросать же дитятю в лесу? С собой взяли. Ратники, товарищи мои, отказались его в свои сёла брать. Вот и привёз к нам.

– Отчего же отказались-то? – ещё больше удивилась Ольга.

– Из-за речей его, – буркнул Ждан.

– Из-за речей?! – еле вымолвила ошеломлённая Ольга. – Из-за дитячьих речей?

– А ты послушай сама, – сказал Ждан и обратился к мальцу: – А ну, скажи, где твоя родова и из-за чего тебя связали?

Глаза парнишки сверкнули. Он явно понял, о чём его спрашивали. Но из его бледных уст посыпались непонятные звуки.

Странствующие люди говорили, что в ближних землях народ говорит по-разному, но всё равно понятно. Даже кипчачью речь разобрать можно. А вот есть земли иные, заморские. Если человек туда попадёт, то ни одного слова не поймёт.

– Из заморских стран он, что ли… – пробормотала Ольга. – Отбился от родителей или потерялся. Вот и мается теперь безродный и безъязыкий… Повязанный, как головник какой, жестокосердными людьми…

– Ты дальше слушай, – велел Ждан.

Глаза парнишки, зеленей травы, уставились в небо. И он запел – протяжно, сбиваясь на череду непонятных слов. Через миг в небе закружились вороны, стайки лесных птах, подняли грай и щебет. Из хлевов трубно откликнулась скотина, в конюшнях заржали лошади.

Ждан сморщился и покачал головой:

– Вот тебе и речи малого… На ведовство похожие.

Ольга неожиданно возразила:

– И ты вслед за всеми против дитяти восстал. Из-за того, что он не по-нашему говорит и поёт-жалуется небушку на свою судьбину непонятого изгнанника? Лучше скажи, отчего малец голоден? Почему его не кормили?

– Пытались накормить. Не ест! – рассердился Ждан на жену: с какой это поры она его за дурака держит?

– Эх ты… Может, он к другой пище привык, – упрекнула его Ольга.

Прошла к бадейкам с утренним надоем и плеснула в плошку молока. Потом поднесла её к губам пленника. Малец стал пить жадно, захлёбываясь, еле переводя дух.

– Вот видишь? – обратилась она к мужу. – Все ребята от мала до велика молоко пьют. А ты ему, поди, походные вонючие сухари в рот совал или куски мяса, жаренного на костре.

– Прости, жена великомудрая, коровок не догадались в поход гнать. Теперь так и поступать будем: впереди воевода или князь с дружиной, за ними обозы и стадо. А вороги пусть обождут, пока мы коровок подоим, – уже вовсю разгневался Ждан. – Кто хочет есть, и корку погрызёт, коли добрый человек. А коли певун-колдун заморский…

Он не договорил, потому что случилось небывалое: парнишка выхлебал плошку… и обнюхал, как зверь, Ольгину руку! Посмотрел ей в глаза и улыбнулся так, что на его впалых щеках появились дитячьи ямочки.

Вот они-то и решили судьбу пленника. Такие же ямочки были на щеках дочки Жданки.

– Развязывай мальца! – строго сказала Ольга мужу. – Да отнеси его в клеть, где наймиты ночуют. Поди, он из-за верёвок идти не сможет. Оправится, потом решим, что с ним делать. Пусть хоть у нас живёт, если захочет.

– А если он зверёныш-оборотень – ишь как твою руку обнюхал? Или отродье заморского ведуна? Мужики же говорили, что он взглядом их побил, – возразил, насупившись, Ждан.

– Так отчего ж ты по сю пору жив-то? – съехидничала Ольга. – А те мужики, может, бражки прогорклой напились и друг друга порешили. И, если малец таков, как ты сейчас сказал, зачем ты его сюда привёз, в свой дом, где тебя дожидается малая дочь Жданка?

И тут грозный муж выпучил глаза от внезапного испуга.

– Где моя наимилейшая меньшая дочка? – взревел он. – Почему отца не встречает? Если с ней что случилось, я сейчас…

– Не греми словами попусту, – спокойно ответила Ольга, вытирая концами платка щёки пленнику. – Твоя дочь наказ исполняет – за печкой сидит и носа во двор высунуть не смеет в смутное время. Как ей и было велено.

Ждан огромными шагами заторопился в избу, Ольга махнула рукой наймитам – развязывайте пленника.

А Жданка, которая наблюдала за сценой в чуть приотворённую дверь из сеней во двор, тотчас по-заячьи порскнула за печь. Показав отцу послушание и благонравие, она чинно вышла из укрытия и с визгом бросилась на шею раненому, стараясь не задеть перевязанной руки. А Ждан, утирая радостные слёзы, вытащил из-за пояса сучочек в виде птички. Он никогда не забывал что-нибудь привезти любимице. В тот раз подарком оказалась деревяшка – а что ещё мог найти в лесу раненый ратник? Но дочка шумно обрадовалась, а потом и сохранила памятный подарочек на долгие годы.

Когда мать отправилась в баню помогать раненому отцу мыться, Жданка не утерпела и заглянула в клеть. Конечно, это было неразумно – а вдруг пленник оказался бы скрытным ворогом? Но шалая девка сызмальства позволяла своему любопытству обойти все запреты и наставления.

Она внимательно рассмотрела пленника, пока он спал, и выступающие косточки на лице, и бледную кожу, и тихо, редко поднимавшуюся грудь под рваной чудной рубахой. А вот при виде свесившейся руки с распухшим, в корках ран запястьем, рассердилась. Братья говорили, что если долго держать человека в путах, то руки-ноги начнут отсыхать. Зачем мужики поступили так с этим парнишкой?

И она метнулась в избу. За печкой у матери хранился кувшинчик с целебной мазью от всяких болячек. Он неё плохо пахло дёгтем, поэтому кувшин после использования всякий раз заливали свечным воском. Жданка схватила посудинку и смело вошла в клеть. Там уже находился один из наймитов. Он ласково сказал хозяйской дочке:

– Ты что здесь позабыла, младёшенька? Ворожьего мальца развязали, вдруг он набросится. Ступай, младёшенька, отсюда. Сам боюсь прилечь.

Жданка сверкнула на него яростным взглядом синих глаз, плюхнулась на земляной пол, открыла кувшинчик и стала смазывать раны на руке пленника. Уж она-то знала, что мазь едкая и неприятная, но пленник не шевельнулся.

– Помер он, что ли? – спросил наймит, подойдя к Жданке: вроде бы за хозяйской дочкой присмотреть, а на самом деле полюбопытствовать, как пленник сдюжит эту мазь.

Но парнишка не дрогнул, даже его длинные чёрные ресницы не колыхнулись.

Жданка принялась за другую руку, а вот ноги смазать ей наймит не разрешил, сам взялся за дело, потому что на лодыжках расцвели страшные чёрные язвы.

– Тут мазь не поможет, – сказал он. – Нужно огнём прижигать, иначе малец без ног останется. Пойду Ждана позову.

И вышел.

Жданка уже знала из разговора родителей, что пленник не знает их речи, но всё же попыталась что-то объяснить мальцу:

– Я знаю, ты не спишь. Ты всё понимаешь. Сейчас батюшка придёт, будет тебе огнём язвы жечь. Это больно, очень больно. Взрослые воины кричат. Но ты потерпи. Не думай, что тебя станут калечить. Это для твоего же здоровья нужно.

Зелёные глаза пленника открылись. И Жданка поняла, что он давно живёт в такой муке, что и огонь ему нипочём. Она схватила, жалеючи, ладонь пленника и ощутила слабое пожатие. И тут что-то словно соединило семилеток, связало узами.

Пришёл Ждан с жаровней, рявкнул на дочь:

– Ты что тут делаешь? А ну прочь! Матушка хвалилась своей послушницей, а она эвон что вытворяет: в клеть с опасным головником зашла да ещё расселась.

Жданка подскочила и, глядя отцу в глаза, выпалила:

– Не ворог это, не головник, а парнишка раненый! Род велит всем помогать, а того, кто облыжно на слабого наговаривает, накажет!

– Брысь отсюда! – рявкнул Ждан.

Но его полоумная дочь стащила с головы платок, намочила в бадейке и накрыла лицо пленника. Да ещё и шумнула на отца с наймитом:

– Жгите уже скорей рану!

Отец сузил сердито глаза и сказал:

– Мальцу в зубы нужно ветку сунуть, чтобы не орал и губу себе не откусил. А ты со своим платком…

– Батюшка, я знаю, что нужно делать, – возразила Жданка, с ужасом подумав о расплате за такую дерзость.

Когда зашипела плоть и по клети разлился зловонный запах, она чуть с ног не свалилась, но устояла, шепча в ухо пленнику:

– Потерпи… потерпи…

Ждан только покрутил головой:

– Чудеса… Только глянь на мальца – не дрогнул… А скольких воинов я повидал, которые дыхания лишались или орали, как олени лесные по весне… Ну, целительница, перевязывай рану да ступай отсюда побыстрее, пока я тебя не отшлёпал за непослушание.

Пленник быстро пошёл на поправку и скоро стал ковылять по двору, по малости помогая наймитам и Ольге то там, то тут. А потом и вовсе впрягся в работу. Сначала Жданке кланялся, как княжинке, а потом осмелел и стал ей самым лучшим другом.

А она помнила о той связи, которая возникла между ней и раненым, и в душе называла его третьим братом.

Пленник научился разговаривать на междуреченском наречии. И его слово было понятно не только людям, но любой скотинке – самого буйного жеребца мог усмирить, самая бодливая коровка при нём стояла смирно. Вячко умел поднять на копыта заболевшую животинку, отыскать в лесу заблудившегося телёнка. Не терпел только, когда резали скот, уходил со двора.

На хозяйство Ждана пролилось благополучие, словно бы вдруг Род вспомнил о трудяге и ратнике и решил его отблагодарить за всё. Все полюбили Вячко – таким именем наградил его ведун в роще под дубами, тем самым приняв в родичи всему селу. И позабылась пустая молва о том, что парнишка – отродье ворога, дитя колдуна.

Между ним и хозяйской дочкой возникла крепкая дружба – Вячко без слов и просьб знал, когда Жданке нужно помочь по хозяйству или в мелкой подростковой беде. На игрища-то у них времени не было, ибо Ждан дармоедов не терпел. Но при любой отлучке из избы, в лес ли по грибы и ягоды, на речку или пруд за рыбёшкой, всюду шёл за Жданкой, точно привязанный. И Ольга, видя в окно, как долговязые подростки сверкают пятками, убегая со двора, была спокойна: Вячко, названый сын и брат, защитит дочь лучше любого ратника – проворен, силён и, что самое главное, предан всем сердцем. Ольга хмурилась, размышляя, во что может превратиться эта преданность с годами, но верила в то, что приёмыш своё место не позабудет. И завидовала дочке, что она растёт не в тереме, а на приволье. Ей-то самой такой свободы испытать не довелось. И от этого была излишне строга к ребятам. Жданка не сразу, но поняла материнские чувства. И они стали таить свою дружбу от взрослых. Пока не случилась страшная гроза…

Она пришла ранней весной, ещё до посевов хлебов, с гневом и грохотом небес, сверканием Перуновых огней, которые подожгли несколько изб и лишили жизни троих сельчан. Всё Междуреченское притаилось, молясь Роду и трясясь в укрытиях, сжимая в руках обереги и давая зароки на тот случай, если великий бог, покровитель славных сражений и сечь, их помилует. Именно тогда Ждан, оглядывая собравшихся в горнице, пообещал принести в жертву самого лучшего бычка. И тут он заметил, что среди семейства и наймитов не оказалось Вячко. Как быть? Позволить названому сыну сгинуть? А если самому доведётся быть сожжённым Перуновым огнём? Ждан размышлял меньше мига, пока ослепительно белый свет освещал его жилище. Он кинулся к чугункам, нагрёб в один углей из печи и, бросив на Ольгу предупреждающий взгляд, не мешай, мол, крепись и будь опорой семье, если что. Считалось, что домашние угли могут вызвать милость небес. И побежал бы искать приёмыша куда угодно, если бы не нашёл его прямо посредь двора.

Жданка ринулась за ним. Ольга хотела ухватить дочь за косу, но только сорвала с её головы платок. И тут грянуло так, что земля вздрогнула.

Вячко стоял, глядя в небо, распрямив плечи и сжав кулаки. Он не услышал, что крикнул Ждан, не почувствовал его крепкого тумака и с места не сдвинулся. Небо пролилось таким дождём, что по двору поплыли ручьи. Однако гроза стихла.

Ждан поволок Вячко в избу, ещё раз тряханул и ударил его за непослушание. Приёмыш всё вытерпел. А Жданка заметила, что в зелёных глазах названого брата словно продолжают буйствовать молоньи. Ей почему-то показалось, что Вячко отвёл беду от села. А на следующий день все узнали, что эта гроза была не только с ливнем, но и камнепадом. Люди собрали камни и унесли в рощу к ведуну, сложили возле испепелённого грозой молодого дуба. Ведун воскурил травы и предрёк ещё большие беды, перед которыми у села не будет защитников. Он сказал, что вмешались чуждые силы, возможно, не здешние боги, и на небе столкнулись две рати. Неясно, кто кого победил, и народу нужно поберечься в страшную годину.

Жданка и Вячко спустя время отправились к реке за кислицей – вкусной травкой, которая очень скоро становилась жёсткой и непригодной для пищи, однако могла окрасить полотно или протравить железо. Ольга наказала им поберечься, но подростки только отмахнулись: что может случиться с ними в родных местах? Вот тогда-то они и обнаружили самый большой небесный камень.

Жданка взвизгнула от восторга, но Вячко грубо оттолкнул её за спину, предупредил:

– Не подходи к нему! Может, в нём до сих пор хранится небесный огонь.

Девка не стерпела такого и отбросила руку Вячко с плеча. А он только взглянул на неё очами, в которых снова мелькали молоньи. И Жданка почему-то смирилась.

Вячко подошёл к камням, стал водить по странным высеченным знакам ладонью, огрубевшей от работы, и шептать незнакомые слова.

– Вячко! Ты чего?.. Пойдём отсюда, – позвала оробевшая Жданка.

– Беда… Беда… Беги в село, расскажи всем, пусть мужики или староста скажут ведуну, что нашу землю отметил…

Жданка в тот же миг забыла имя того, кто отметил их село, но помчалась, бросив корзинку с кислицей на берегу реки. На бегу поняла, что ей никто не поверит, и свернула к полям, где под присмотром Ждана наймиты пахали землю.

– Батюшка! – бросилась она на колени в борозду земли перед отцом. – Вячко нашёл на камне имя того, кто наше село отметил грозой и камнепадом! Нужно тотчас ведуну сообщить!

Ждан утёр рукавом пот со лба, поднял дочь, развернул к дому и поддал ладонью, похожей на лопату, пониже дочкиной спины:

– Ступай домой, делом займись.

Жданка залилась слезами, но не от обиды, а оттого, что её не понял единственный человек, в которого она верила пуще, чем в неведомый Род. И до отца что-то дошло: не посмело бы чадо отвлечь его от работы в страдную пору. Значит, в самом деле случилось что-то важное. Он махнул рукой наймитам, чтобы продолжали пахать, схватил дочку за плечо и зашагал семимильными шагами к лесу и реке. Жданка несколько раз споткнулась и упала, но без жалоб поднялась и бегом припустила за отцом.

А на берегу они увидели страшное: возле камня словно бы неизвестный великан вырыл борозды, вывернул пласты дёрна. И в одной борозде лежал лицом вниз бездыханный Вячко.

Ждан подбежал к приёмышу, встряхнул его, пошлёпал по щекам, которые были белы, как снег. Голова парнишки мотнулась несколько раз, из-под длинных чёрных ресниц мелькнули белки закатившихся глаз. Жданка завыла: помер названый брат, горюшко! И зачем она только оставила его одного! Отец шикнул на неё, подхватил Вячко и понёс в село.

А на дворе приёмыша долго отливали холодной, прямо из колодца, водой. Когда он затрясся, заплевался и попробовал подняться, Ждан спросил его:

– Кто?

Вячко поднял взгляд к небу, но промолчал.

Жданка, у которой от слёз опухли глаза и раздулся, как картошка, нос, ничего не поняла. Кроме того, что отцу и приёмышу что-то известно. И они о чём-то будто бы поговорили без слов.

– К ведуну нужно? – спросил батюшка.

Приёмыш покачал головой.

– Сам справился?

Вячко кивнул и повернулся набок. Из его рта хлынула струйка тёмной крови.

Приёмыша оставили в покое – обсыхать на лавке и приходить в чувства. Жданка завертелась возле него, но, когда Вячко уснул, не выдержала и позволила окаянному любопытству взять верх над собой – отправилась подслушивать, о чём шептался Ждан с Ольгой.

По батюшкиным словам, выходило, что за Вячко охотятся чужие боги, могучие и гибельные для людей. Но парнишка и сам не промах: во всех несчастьях выстоял и, кажется, все село спас от грозы с камнепадом.

– Кто же он? – дрожавшим голосом спросила Ольга.

– Наш приёмыш, – сурово ответил Ждан. – И защита ему полагается, как для своего. По воле Рода он под нашей крышей, возле нашей печи.

Такие речи не остудили Жданкино любопытство, она все годы пыталась дознаться у Вячко, откуда он взялся в Междуреченском. Но парнишка молчал, и это породило первый холодок в отношениях между назваными сестрой и братом.

Сначала ведун осмотрел камни и велел к ним не подходить. Потом явились и другие, из разных сёл. Поговорили и решили, что эти камни занесены в княжество из чужих земель, которые ещё дальше, чем заморские. И трогать их не следует: где упали, пусть там и лежат.

А через год пришла новая беда.

Летом Междуреченское окружили стаи чёрных волков. Все думали, что они бывают только в старушечьих сказках да в рассказах странников. На деле оказалось, что и на обозы, и на охотников нападают, а пуще всего режут скот на пастбищах. Обычные волки так вели себя только зимой, в лютые холода, когда в лесах им не хватало пропитания. Чёрные волки приходили мстить людям, хотя их самих редко задирали. Как будто для того, чтобы выжившие разнесли молву о них, неуловимых и опасных хитниках. Обозники рассказывали, что у чудищ косматая шерсть и вгоняющие в оцепенение жёлтые глаза. Они выскакивают невесть откуда и так же быстро исчезают, порезав коней. Мяса вроде бы не жрут, лакают с урчанием живую струящуюся кровь. Пастухи говорили, что внезапно посреди бела дня им начинает казаться: за ними кто-то следит. А потом наваливается неодолимый сон. И в этом сне видится, как громадные чёрные твари режут скот, лакают с земли кровь и неожиданно будто растворяются в воздухе. Чёрные волки оставляли после себя обильные клочки шерсти, от которых воняло хуже, чем от болотных пузырей или гнойных болячек.

И охотится на этих волков было бесполезно: они не шли на приманки, не боялись стрел самых лучших охотников, не страшились даже огней.

Именно тогда Вячко о чём-то пошептался с Жданом, который затем отправился к ведуну. А после Вячко стал пасти сельские стада. Как в сказке, волки пропали. Но осенью исчез сам Вячко. Горю семьи не было предела; Ждан испросил помощи у воеводы и князя. Дружина и пешие мужики с рогатинами и луками обходили все доступные леса, но ни тела, ни костей знаменитого пастуха так и не нашли…

…Всё это вспомнила Жданка, вернее, она словно за короткое время вновь прожила годы с названым братом в родительской избе, перенесла страдания, когда по ночам не могла спать, кропила слезами подушку. Ведь у неё после исчезновения Вячко словно сердце из груди вынули! И больно было так же, как если бы её саму волки раздирали. Родители тогда на неё смотреть без муки не могли, мать пыталась приласкать, отец задаривал лентами и бусами, но Жданка ходила с чёрным лицом, порывалась убежать в лес на поиски места гибели Вячко… Да она и свою недолгую жизнь бы отдала, только бы вернуть названого брата!

А после вся её судьба пошла наперекосяк, всё стала делать для того, чтобы рассориться с родителями, связаться с Потычихой, отречься от Рода, стать невенчанной женой, пойти против основ мира. Только сейчас до Жданки дошло, что Вячко был для неё самым лучшим оберегом. А она сама? Думала ли хоть раз о том, что ему самому нужно, поддержала ли его, помогла по-сестрински? Да никогда!..

Как только Вячко явился ей в виде нечисти, тотчас обратилась к нему за помощью, втянула в опасные и страшные игры с неведомым. Его, такого доброго и безотказного. И ведь приняла бы его второе исчезновение ради себя, любимой! Да ещё по привычке заставила врать себе, что, мол, Вячко сохнет по какой-то любушке, отвергнувшей его. Не было и нет у Вячко никакой любушки, кроме Жданки. Только ею жил изгнанник чужих земель, чудом оказавшийся в отцовском доме. Ради неё и вернулся после смерти в волчьих зубах.

Но размышления о том, какое место в её жизни занимал Вячко, прервались решимостью идти на Девичий пруд и потребовать третью часть венца. Она докажет, что не зря названый брат рисковал собой.

Жданка приколола фибулу к рубашке, ощутив кожей холодное и тяжёлое прикосновение металла, и стала собираться: вытащила повседневный кафтан, разношенные старые сапожки, переоделась и только тут заметила, что мир потерял все звуки, а она сама сделалась лёгкой и словно прозрачной.

Вот захлопнулась крышка сундука, а она не услышала удара. Жданка толкнула створку окна – она бесшумно распахнулась в глухую осеннюю темноту. Беззвучно стучал дождь о землю, беззвучно метался ветер в кронах яблонь, беззвучно приоткрылась дверь её горницы и точно так же захлопнулась за Жданкой.

По ногами не скрипнула лестница. Даже из печи без треска вылетел уголёк.

Жданка вышла на крыльцо. Дождь обернулся туманом, скрывшим от неё весь двор. Через миг она уже мерила быстрыми шагами сельскую улицу. Разобрать во мгле по-прежнему ничего не могла, но верила: эти тишина и туман для того, чтобы она смогла совершить главное – добыть третью часть венца.

Туман поредел перед самым лесом, и Жданка храбро заспешила вперёд знакомым путём. Шла без страха: леший засыпает со своими жёнами перед приходом Мораны-зимы, зверь в окрестностях села не водится, лихой человек не встретится. Нет Вячко, да зато весь мир, пропитавшийся колдовством, ей сейчас в помощь.

Странно: завтра Сварогов день, а холодно, как на Карачун, когда трещат от мороза деревья и на лету окоченевают птицы. У Жданки онемели щёки и кончик носа. Пришлось растереть их не гнувшимися от стужи руками. Кафтан залубенел, и его полы стали стучать по ногам. Платок, казалось, примёрз к волосам, а ресницы склеил иней от дыхания. Но оно почему-то перестало виться парком у губ, точно сама Жданка превращалась в часть этой колдовской, до времени наступившей зимы.

И тут Жданку с головы до ног ошпарила мысль: вот он, её враг, который хочет помешать добыть венец, – сама Морана! Это она сейчас в знакомом с детства лесу пытается заледенить Жданку, не дать ей и шагу ступить! И на самом деле зимнее сонное оцепенение сковывало, заставляло желать только одного: упасть у корней дерева, свернуться калачиком и забыться – навсегда, навсегда…

Но Жданка, пошатываясь и неловко переступая ногами, потерявшими чувствительность, всё шла и шла вперёд. Наконец перед ней открылся застывший берег и чёрное зеркало пруда.

– Нежа!.. – попыталась крикнуть Жданка.

Но её голос увяз в холодном плотном воздухе, едва сорвавшись с губ.

Да и звать наверняка было некого: все утопленницы спали под чёрным гладким льдом. Хитра Морана, ох как хитра! Чтобы помешать Жданке, напустила на землю зиму до времени!

Отчаяние было хуже препятствия, оно заставило девку подумать о том, что без венца она никому не нужна: ни опозоренным отцу с матерью, ни герою Ратдору, ни всему миру… Был бы здесь Вячко, что-нибудь да придумал…

И Жданка не додумалась ни до чего лучшего, чем прыгнуть на лёд, чтобы проломить его. Да только её попытка осталась неудачной: всего лишь расшиблась да подвернула ногу. Боли не было, оно и понятно: на таком холоде кровь у человека стынет в жилах. Подняться не удалось, и Жданка поползла по зловещей глади, сама не зная, для чего.

Над нею хохотали искристые звёзды в таком же чёрном, как пруд небе; скорбно потрескивали деревья в лесу, пророча гибель неразумной девке; всё тише билось сердце; всё труднее было оторвать руки от обжигающей холодом глади и сделать хотя бы ещё одно движение. Жданка уже хотела припасть щекой ко льду, да и остаться так навсегда, но заметила…

Прямо напротив неё, под ледяной толщей, белело лицо Нежи! Знать, утопленница ждала её появления на пруду, была готова расстаться с отданной ей частью венца… Может, решила простить мир, повернувшийся к ней самой чёрной своей стороной, может, подчинилась воле судьбы – помочь такой же обманутой, как она сама… А может, и в мёртвом теле, как во всякой нечисти, тлела и не могла погаснуть часть того небесного огня, который вкладывается при рождении в сердце каждого человека.

Жданка с силой хлопнула по льду, чтобы разбудить утопленницу. Но где уж там её ладони, похожей от холода на деревяшку, пробить колдовскую ледяную броню. Девка стала дышать на гладкую твердь. Но и дыхание ей не помогло. Одно остаётся – взять да помереть здесь…

И тут шалая Жданка перевалилась на бок и стала стаскивать с себя кафтан. Блеснула на рубашке, покрытой инеем и взявшейся колом, дарённая Гулдар фибула. Девка приникла ко льду всем телом. Если не расплавит его сейчас, значит, слабачка она, недостойная ни Рода, который всегда стоял за ней, несмотря на дурацкое отречение; ни друга своего Вячко, который смерть преодолел и вернулся в край, ставший ему домом; ни невенчанного мужа Ратдора, занятого сейчас ратным трудом для спасения отечества; ни матери и отца, прошедших свой жизненный путь с честью.

Сначала она почувствовала тепло и только потом осознала, что лежит в талой луже, а лицо Нежи стало ближе. Жданка принялась ногтями царапать поддавшийся лёд, бить его кулаками. Мелькнула мысль: а если она оплошает, не найдёт сил и не справится? Вмёрзнет тогда в лёд и так и останется до самой весны в колдовской толще. А потом, с первыми тёплыми лучами, уйдёт на дно и разделит судьбу всех несчастных обитательниц пруда. Тотчас вода вокруг неё обернулась льдинками, которые острыми краями стали резать её тело. Ну уж нет, нужно верить, что ей поддастся ледяное препятствие, созданное могучей неодолимой богиней смерти и зимы. Жданка ведь не против неё восстала… Не против миропорядка…

Наконец рука пробила тонкий слой льда. Но лицо утопленницы стало опускаться ниже. Девка в последнем усилии, отдавая последнее дыхание, потянулась к нему, но потеряла себя в полной черноте, безмолвии и бесчувствии…

Очнулась от того, что кто-то шлёпал её по щекам. Жданка затряслась под овчинным тулупом. Странно, что спина уже ощущала колкие будылья травы и комки земли.

Над нею склонился Вячко. Его глаза горели тревожной желтизной.

– Вячко… Где… ты был раньше?.. – еле прошептала девка.

У неё не было сил ни сердиться на друга, который оставил её одну, ни горевать о том, что не удалось взять у Нежи третью часть венца. Да что там, вообще жить не хотелось. Счастье, любовь, отец и мать остались где-то по другую сторону мира.

– Прости… Но против Мораны я бессилен. Поверь мне… Это была твоя битва.

Глава 7

Победа

Вячко помог подруге подняться, бережно поддерживая её, но при этом стянул тулуп и бросил его на стылую землю.

– Странный тулуп… – пробормотала Жданка, удивляясь самой себе: как это она ещё в силах думать о каком-то тулупе.

Однако овчина так согрела её, напитала такой силой, что хоть сейчас снова растапливать своим телом колдовской лёд, наведённый жестокой богиней, которую боялись не только люди, но и ведуны в рощах. Даже Род и боги трепетали перед Мораной, признавая за ней право владеть миром и его судьбами.

Жданка бросила взгляд на пруд, на котором уже не было треклятого льда. Но и без него было ясно, что холодные воды мертвы до того времени, когда Ярило обогреет всё своими лучами и призовёт любую жизнь из-под снегов. И тулуп словно хранил цвет яростного солнца, его мездра, необыкновенно искусно выделанная, словно светилась жёлтым.

И тут девка услышала:

– Это не тулуп… Руно.

Жданка удививлась:

– Какое руно? Откуда оно здесь?

Вячко нехотя ответил:

– Из далёких краёв. Оно не простое. Когда-то согрело и защитило меня. Во времена, когда пришлось бежать и скитаться. Если бы не оно, я бы умер. Или меня бы нашли и убили.

– Зачем же ты его бросил здесь? – спросила Жданка. – Значит, это был твой оберег. Негоже разбрасываться вещами, в которых есть сила.

– Сейчас я бы хотел быть умерщвлённым в младенческие годы, чем спасённым, – с горечью ответил Вячко. – Так что вся сила Руна напрасна. Но, может быть, оно поможет ещё одному человеку.

Жданка двинулась к лесу, давя сапогами хрусткую траву, которая временно освободилась от власти Мораны. И в этом хрусте ей послышались тихие слова Вячко:

– Или не совсем человеку…

Они миновали лес в молчании. Жданка мысленно обращалась к батюшке и невенчанному мужу Ратдору: где же их посулы быть всё время рядом и защитить её? Но шаги рядом говорили ей, кто есть настоящий её защитник. И она не хотела этому верить.

Вячко растаял в темноте, как только она шагнула в калитку.

Подворье и изба спали могучим наведённым сном. В избе в кутьем углу, на широких рушниках красовалось всё, чем богат дом Ждана. Его дочь словно приросла к полу от удивления: кто же это расстарался-то так? А может, она, отправившись к пруду за третьей частью венца, даже не обратила внимания на подготовленное к Сварожьему дню?

За печью кто-то чихнул так, что посыпалась извёстка с кирпичей. Раздался знакомый голос:

– Будь здрава, Долгождана!

Девка уже открыла рот, чтобы тоже поприветствовать домашнего помощника, но вспомнила: пожелание здравия для домашних духов обидно, ибо не такие они, как люди. Лишь доброе слово от тех, кому они служат, приятно нечистым.

– Благодарствую, незаменимый помощник, избяной дух! Даже не заметила, уходя, что всё к празднику готово, – сказала с поклоном Жданка.

– Многое можно заметить, лишь вернувшись туда, откуда ушёл, – ответил загадкой домушник и замурчал, как кошка.

От этого мурчания у Жданки всё помутилось в голове, и она еле добралась до своей лавки в горнице, чтобы упасть и заснуть мёртвым сном.

Она проспала тот важный момент, когда Ждан с наймитами и Титовыми парнишками затемно свёл со двора жертвенную скотину. Она не ревела, чувствуя близкую смерть, значит, Сварогу будет угодно смиренное подношение. А когда мать спустилась вниз с грудой рушников, то остолбенела, глядя на уже украшенный кутий угол. Ольга долго не могла унять светлых слёз. Она думала, что это дочь-заботница и трудолюбица выполнила часть её работы. Как же прожить без наимилейшей красавицы? Пусть хоть последние деньки в отчей избе поспит сладко…

Жданка же без снов, в полном забытье пролежала на постели до того момента, как праздничное солнце не выстветило все углы горницы. Она подскочила с одной мыслью: не проспала ли свой день хозяйки Сварожьей братчины? Её страдания по Ратдору, по другу Вячко, бессилие перед судьбой, грядущие муки мира отступили перед обязанностью – исполнить свою часть великого обряда. Она даже сама не подозревала, что сможет подчинить буйное сердце долгом перед всем селом.

И она успела, наряженная и полная сил, встретить первых гостий. Сама, без подсказки матери, которая ушла к избе старосты встречать мужиков из священной рощи, сказала все нужные слова, отбила нужное число поклонов, сделала все нужные движения – во имя сытой и мирной жизни сельчан под покровительством Сварога. Всем успела улыбнуться: и испуганным девчушкам, в этом году уронившим первую кровь и прошедшим обряд надевания панёвы, и просватанным девкам. С достоинством показала дары отчего дома для братчины, с великой благодарностью приняла чужие доли в празднестве. И всё это – с заговорными словами на здоровье и удачу для каждой гостьи. Слова сами слетали с языка, а сердце раскрывалось навстречу каждой.

Потом девки уселись на лавки и завели нужные обрядовые «беседы», которые скоро переросли в хихиканье, шепотки и обычное подзуживание. Жданкино сердце нехорошо сжалось: она не увидела бывшей подруги Голубы. Что случилось-то? Так сердита на неё самая близкая из девок, что пренебрегла правилом, заведённым в незапамятные времена? Или новая беда пришла в дом самого бедного семейства?

Но тут раздались лёгкие шаги в сенях, и Жданка кинулась навстречу той, перед которой почему-то ощущала свою вину.

Голуба вошла с горшочком в руках. Среди девок послышалось хихиканье: не могла ничего посытнее киселя принести, бедолага. Но Голуба будто не услышала, проговорила свои гостьи речи с отрешённым взглядом счастливых глаз, с улыбкой на вспухших губах. Жданка сердцем поняла: подруге сейчас нет дела до насмешниц. Она любит и любима. Возможно, и в её бедной избе скоро раздастся пение рожков, означающих сватовство. Жданка так обрадовалась за неё, что даже чуть запуталась в ответных речах. Но Голуба ничего не заметила, прошла павой-птицей с гордо поднятой лебединой шеей к краю лавки и уселась, положив руки на колени под старым латаным сарафаном. И девки почувствовали силу, власть и превосходство любви, перестали насмешничать, приготовились петь песни. Так было положено делать до обеда, когда мать хозяйки братчины принесёт жареные поросячьи ноги с общего стола. Тогда наступит время пира.

Голуба дважды пропускала свою очередь начать новую песню. Её толкали под локти, и она с таким же отрешённым взглядом принималась петь. Но её тонкий приятный голос то и дело сбивался, а она не стыдилась, словно бы не обряд прерывала.

Наконец, когда певуньи уже изрядно подустали, в открытую дверь вошла Ольга. Соседка помогала ей нести громадное деревянное блюдо с горой румяных ног. Ох, и щедро же одарило село будущих жён и матерей! Чтобы не засиживались в девках, быстрей убегали замуж, рожали крепких сильных деток.

Проголодавшиеся девки восхищённо охнули, а по избе поплыл сытный запах мяса. Жданка глянула на Голубу, и её сердце сжалось: подруга побледнела, отвернула голову в сторону и стала тяжело дышать. О таких признаках девкам рассказывали сызмальства, готовя их к материнству. Да и в избах, где иногда жили по две-три семьи, состояние женщины было как следы на песке или снегу – сразу всё ясно. Неужели?.. Неужели Голуба… Но тогда ведь, согласно обычаям, нужно вытолкать взашей из праздничной избы гулящую девку, которая посмела сеть рядом с главным достоянием Междуреченского – девушками чистыми и достойными всех благ от Рода, залогом будущей жизни села. Решать ей, хозяйке братчины…

Жданка нахмурилась: хватит с Голубы страданий, нельзя осквернять то, что она носит под сердцем, дурной молвой. Авось не убудет от села, если не прогонит хозяйка от стола влюблённую девку. Не тому ли, что плодоносящее чрево священно, учил ведун? Разве сейчас в роще не прорастает семя, из которого потом получится мощное сильное древо? Род силён, пока есть те, кто пополнит его.

А когда гостьи уселись за стол и затаили дыханье в ожидании, чей же кусок преломит хозяйка первым, Жданка важно указала на горшочек, отодвинутый на самый край. Считалось, что сейчас её действиями и голосом управляет сам Сварог. И та, чей вклад в братчину будет опробован первым, получит от бога лучшую долю в жизни. Поэтому девки только завистливо вздыхали, передавая хозяйке горшочек. А Голуба словно и не заметила оказанной ей чести, так и сидела, отворачиваясь от стола.

Жданка разлила по кружкам кисель, густой от разваренной лесной ягоды. Он был плохо заправлен мукой, поэтому и ржаного духа не чувствовалось. А сыты-то, медового отвара, наверное, и вообще в напиток не добавили. Хозяйка пригубила кисель: и вправду, кисло! Но сказала важно и властно, обведя взглядом девичьи лица:

– Сласть невиданная!

Гостьи отхлебнули из кружек и не посмели ни скривиться, ни бросить косого взгляда на Голубу. А хозяйка стала пробовать все угощения, приговаривая лаковые слова и похвалы дарительницам. Они запоминали, ведь это пожелания самого Сварога! И расцветали их лица улыбками: бог любит их, желает им добра.

А потом пошёл пир горой! Жданка подошла к бывшей подруге и шепнула на ухо:

– Кто?

– Военег… – счастливо выдохнула Голуба.

Жданка отшатнулась. Не от ревности или прошлой обиды, просто удивительно было узнать, что заносчивый дружинник будет свататься к Голубе. Как же стерпит это его родня?

– Пойдём, поможешь мне нитки и верёвки принести, – сказала она Голубе.

Девка шустро выскользнула из-за стола.

Жданка понимала, что сейчас настал тот час, когда она сможет отплатить Голубе добром за детскую дружбу, оказать ей помощь.

– И когда же успели-то? – спросила она.

Голуба опустила голову, а потом прямо глянула в глаза Жданке без прежнего счастья во взгляде:

– До того, как присоветовала тебе идти к Потычихе.

Жданкины руки застыли в мешке, из которого она хотела достать нитки, пряжу, верёвки, тряпичные мячики, дощечки для девичьих игр, которыми все будут заниматься до той поры, пока придёт черёд рассказывать байки и сказки.

Значит, подружка всё же захомутала Военего, пусть и на короткое время запретного соития. Тогда зачем же она настояла, чтобы Жданка обратилась к Потычихе? А вдруг бы приворот сработал? Осталась бы тогда без любимого…

Голуба сама ответила на невысказанные вопросы:

– Знала ведь, кто я такая, и кто такой Военег. Волей Рода я обречена на судьбу сорной травы в огороде – сорвали, смяли и выбросили… А тебя счастья лишать не захотела. Вот и решила хотя бы им утешиться.

– И что же Военег? – спросила, прищурившись, Жданка.

– Сама знаешь… – выдохнула с прежней полуулыбкой Голуба. – Я бы давно головой вниз в пруд бросилась. А сейчас не могу… И на мою долю Род радости выделил. Вот, подумала, зайду к тебе на праздник, в последний раз погляжу на наимилейшую подругу, а потом побреду со странницами или каликами перехожими по свету.

И Голуба прижала руку к ещё плоскому животу.

Кровь бросилась Жданке в голову. Ну видывал ли свет, по которому собралась идти Голуба, такую глупость?! Хотя её правда – в селе ей спокойно не доносить ребёнка. О ком, интересно, она больше радеет, собираясь в бега, – о будущем дитяте или Военеге, которому тоже достанется и от родни, и от сельчан, и от ведуна?

Знать, в прошлом своём сне Жданка неслучайно видела Военега, который называл её Голубой. И всё счастье и радость плоти предназначались не ей… И тут шалая девка вместо обиды вдруг пожелала обречённой подруге именно того, чего вдруг лишилась. Видно, и в самом деле Жданкина жизнь была как бурный ручей весенней воды – никогда не узнать, какие он преграды снесёт своим потоком, куда повернёт и где разольётся, впитавшись благодатью в ждущую влаги землю.

Не успела Ольга вновь вернуться к пирующим во дворе старосты сельчанам, а девки – приняться за первую игру «обознатушки-перепрятушки», как в избе резко похолодало. Скрипнула дверь, которая вела в сени. Ольга схватилась за сердце – она почуяла, что в избу сейчас войдёт беда… И Жданка насторожилась: она видела, как до синевы выцвели щёки матери, а стрельчатые брови сдвинулись под богато вышитой кикой. И девки что-то притихли, прервали игру, встали друг к другу поближе.

Ещё чуть отворилась дверь, и вошла одетая в белое рубище фигура. Жданку будто иголкой кольнуло в грудь. Это была её личная гостья, возле подола которой тотчас натекла лужица воды. Именно ей она протянула на ладони гнутую часть венца с цветами шиповника. За спиной Жданки раздался стук: это свалилась без чувств соседка, помогавшая матери.

Тонко и пронзительно закричала Ольга. Она знала, что этот час, время мести и расплаты, настанет. Виновный всегда о нём знает. Но закрыть грудью наимилейшую дочь не смогла, оцепенела. Жданка же, наоборот, почуяла в себе силы заслонить от покойницы всех, кто был в избе, и отважно шагнула вперёд со словами, которые сами собой пришли на ум. Видно, и в самом деле могущий Сварог наделяет хозяйку братчины недюжинной силой.

– Какие бы силы не подняли тебя из пруда, я тебе рада, Нежа. Ты принесла мне то, что я просила? – Благодарствую, но не могу дать тебе место у стола.

– Не рада я тебя видеть, Долгождана… Не хотела отдавать тебе венец… Но меня вынудили… Возьми и знай: он всё же принесёт тебе венчанного мужа и счастье… – Слова утопленницы прозвучали словно бы в голове Жданки, потому что чёрные губы не шевелились.

– Поблагодарю великого Сварога за милость, – ответила Жданка. – Чем могу отдарить тебя взамен?

– Не боги и не твой Род привели меня сюда… – Голос Нежи налился мощью и гневом, но потом вновь едва зашелестел. – Бери то, что просила…

Жданка, твёрдо ступая праздничными сапожками, подошла к утопленнице. В нос шибануло прелой водой и гнилостной тиной, захотелось отвести глаза от синей ладони с чёрными пальцами, в которой лежала часть заветного ободка. Но шалая девка нашла силы не сморщиться от отвращения, не заплакать от страха, а спокойно взять гнутую и почерневшую вещицу. Она показалась ей ледяной. Жданка не кинулась прочь, во все глаза смотрела на покойницу, лихорадочно размышляя: не причинит ли нежить вреда девкам, матери и соседке.

В этот миг за окнами стемнело так, что день обернулся ночью. И только фигура Нежи чуть светилась призрачной синевой. Утопленница повернула голову к Ольге:

– Я никогда не винила тебя, Ольгица… Подойди, давай обнимемся.

Жданка не успела оттолкнуть мать, и Ольга шагнула к Неже, как заворожённая, покачиваясь на неверных ногах. Но шалая девка сильно шибанула родительницу в бок и строго сказала:

– Не гневи богов, матушка. Не мёртвое тело дарует прощение, а Род и боги. Они судьи всем земным делам.

Вода потекла с подола утопленницы ручьями. Её белые, без зрачков глаза засветились зеленоватыми огоньками, но потухли. Мертвячка на глазах превращалась в слабое подобие себя: кожа обвисала складками, отслаивалась, губы теряли форму и обтягивали выступившие жёлтые зубы, скулы проваливались.

– Надень венец при мне. Так велено. И не бойся, что обещано, то и сбудется, – прозвучал её голос.

Жданка вытащила из-за пазухи те части венца, которые ей дала Гулдар, кое-как соединила хрупкие от времени части. Она знала: утопленница говорит правду. И если сейчас наденет венец, то станет наконец настоящей женой, сможет отправиться вслед за своим мужем Ратдором на побоище за родную землю. Вдобавок где-то вдалеке послышался страшный удар грома. Это было неслыханно и невиданно – гром на Сварога…

Именно в этот миг в голову Жданке стукнуло невесть откуда взявшееся решение: а на что ей венец? Она и без него всё равно покинет отчий дом. Её судьба – идти за мужем. Их повенчают битвы. За ней отец и мать, которые никогда от неё не откажутся. Друг Вячко, который последует за названой сестрой. А вот Голуба… бедная подружка, каково ей придётся?

И Жданка быстро, чтобы не пожалеть о добром поступке, надела коряво скрепленную вещицу прямо на Голубин платок.

Фигура покойницы стала таять и через миг исчезла. За окном посветлело. В печи снова загудело пламя, и прежнее тепло, сытные запахи поплыли по избе. Девки оживились, снова принялись за игру как ни в чём ни бывало. Соседка уселась, потирая шишку на затылке. И только Жданка с матерью глядели на лужицу воды на полу, которая тоже вскоре исчезла.

Голубин венец не исчез. Девка трогала его и чему-то улыбалась.

А потом были сказки, прощальные песни, проводы гостий. Девки, расхватав остатки угощения, разошлись по домам.

Явился недовольный Ждан: жена так и не появилась на пиру. Жданка сказала отцу, что мать внезапно приболела, и грозные морщины на его лбу разгладились; нехороший огонёк в глазах, предвестник гнева, сменился заботой. Он схватил горшок с киселём и стал жадно пить через край – то ли мяса переел, то ли захотел отбить запах медовухи, чтобы болящую жену не мутило.

– Что за кислятина? – удивился отец, разглядывая гущу из ягод. – Никто из девок не позарился на эти помои? Правильно, чрево всю ночь дух выпускать будет, а то и до ветру бегать замучишься.

– Голубина часть братчины, – со вздохом ответила дочь.

– Вот тебе новость: на пиру к её отцу подсел Военегов дядька. Скоро сговор будет, а потом, глядишь, и сватовство, – сообщил Ждан.

– Рада за подружку, – засветилась от удовольствия Жданка.

Кто бы мог подумать, что так быстро сработает чудесная сила венца утопленницы!

– Чему радоваться-то? – буркнул отец. – Из огня девку да в полымя сговаривают. Такой ветроног, как этот Военег, семье ничего не принесёт, кроме бед.

Перед сном Жданка решила подготовить узел с вещами, которые возьмёт с собой на побоище. Только что в него класть-то? Не сарафаны же с рубашками… Допустим, рубашки сгодятся. Кацавейки – прочь. Лучше полотна положить – на перевязку ран. Подушку старую, плоскую, как блин. Где же взять мужскую одежду – шапку, кафтан-терлик, плащ-вотолу, штаны, пояс? А нечего раздумывать, вот настигнет дружинников, или до сборной рати доберётся, или ранее мужа встретит, тогда вопрос и решится. Мелькнула мысль о едкой мази на берёзовом дёгте, целебных сушёных травах. Не забыть бы! Даренный отцом нож тоже отправился в узел. А теперь стоит подумать о колдовских вещицах… Их осталось всего две. Жданка быстро вытащила ларец с зерцалом. Пожалуй, она для возможного ворога или татя-вора, головника-убийцы дорожного, любого разбойника, ведь Гулдар предупреждала: зерцало исполняет желания так, что становится только хуже. Ещё бы фибулу отыскать… Так она ж её на нательную рубаху приколола, когда в лес отправилась!

Увы, сброшенная ранее впопыхах рубаха оказалась без чудесной застёжки. Потеряла Жданка оберег, утратила то, что могло бы спасти её…

– Вот ты и спаслась… – прозвучало за спиной.

Жданка радостно обернулась. Когда рядом Вячко, других оберегов не нужно!

Друг появился чернее грозовой тучи, опалённый не то огнями, не то великим горем. И тут же отвернулся от девки, уткнулся лицом в плечо. Рана на его шее вскрылась, обнажив давно мёртвые жилы и серую плоть. Вячко опомнился и натянул на шею рубище.

– Давай я помогу тебе, – сквозь жалостливые слёзы сказала Жданка. – Помнишь, как в детстве?..

– Не нужно, – отпрянул от её протянутой к ране руки Вяко. – Скорее бы рассыпаться пылью на дороге, или сгореть в пламени, или стать землицей… Это единственное, чего сейчас желаю.

Такой уж была Жданка, с ветерком в голове, изменчивой, как весенние бурливые ручьи. Свои заботы всегда отступали, когда близким требовалась помощь. Ей бы сосредоточиться на чём-то одном, тогда, глядишь, и счастьице своё быстрее нашла. Но шалая девка дозволила горю старого друга вползти в своё сердце. А после и вся пропала в нём.

– Расскажи мне! – почти приказала она. – Ты меня знаешь, я не отстану.

Вячко помотал головой, а потом заговорил медленно:

– Помнишь байку о могучем непобедимом богатыре и море-окияне?

– Конечно, помню. Мы ещё с тобой спорили до хрипа, как должно было поступить непобедимому. Но ты о своём расскажи, – потребовала Жданка.

– Шёл по земле богатырь… – тихо начал Вячко без прежних боли и горя в голосе. – Встретил страшного зверя – победил его. Набрёл на вражеское войско – всё разметал. Для реки, что могла залить целый край в половодье, вырыл новое русло. Засыпал трещину в земле, в которую должно было упасть целое село. Встретил смерть – и её перехитрил, согласился помереть только тогда, когда она отгадает, что было первым: курица или яйцо. И подошёл он к морю-окияну. Сказал: я тебя тоже засыплю, только не сразу. Ответило море: а ты знаешь, что детёныши убитого зверя рвут сейчас народ из мести? Застонал богатырь. Море-окиян продолжило: ведаешь ли, что в защищённых тобой землях люди убивают друг друга с жестокостью, неведомой ворогам? На глазах богатыря появились слёзы. Когда же он узнал, что река залила другие края, а трещина в земле возникла на новом месте, то прыгнул в море вместе с конём и утонул.

– Ты говорил, что море-окиян просто обмануло богатыря. Нельзя верить слову, – подхватила Жданка, пытаясь понять, что заставило Вячко вспомнить старую байку. – Может, на самом деле, всего, о чём болтало море, и не было.

– А ты спорила, мол, нужно делать своё дело. Вот засыпал бы богатырь море-окиян, и не в чем было бы утонуть, – тихо откликнулся Вячко.

– А сейчас?.. Как ты думаешь сейчас? – ещё тише спросила Жданка.

Вячко вскинул голову и посмотрел ей прямо в глаза со словами:

– Думаю, что главный враг богатыря – это боги, которые создали мир таким, какой он есть. И противиться этому бесполезно.

Жданка долго молчала, опустив ресницы. А потом заявила:

– Я всё равно бы продолжила делать своё дело!

– Даже зная правду о будущем? Даже страдая от того, что всё может оказаться зря? Не страшась богов? – уже в полный голос, зазвеневший сталью, спросил Вячко.

– Да! – почти выкрикнула Жданка. – Род и другие боги нас любит именно такими! Мы – люди, их подобие! Для чего ты мне заговариваешь зубы старыми байками? А ну рассказывай, что с тобой случилось! Мне некогда, собираться на побоище нужно. В эту ночь отправлюсь следом за мужем.

– Соловей или ворон? – неожиданно спросил Вячко.

Жданка даже хлопнула себя по бокам и топнула ногой от досады. Ну что это за детские побасёнки да игры? Разума лишился старый друг, что ли? Но потом задумалась. Был в словах Вячко какой-то зловещий смысл, связанный вовсе не с играми.

Об этом шуточном, на первый взгляд, вопросе ребятишки Междуреченского узнали, когда однажды в лесу нашли раненого, измученного странника. Вячко в то время уже пас стадо, и верховодила в ребячьей стайке Жданка. Она дала напиться страннику из меха, который теперь всегда, как со старшей, был с ней, тёплой, затхловатой воды. Странник попросил добежать до села, чтобы кто-нибудь из мужиков отправился к ведуну в рощу со странным вопросом: соловей или ворон. А потом бы ответ сообщили ему. У Жданки словно пониже спины припекло, и она принялась расспрашивать изнурённого человека, какая ему разница знать выбор ведуна. Тогда несчастный рассказал байку о двух братьях, которые отправились в путь. Присели они под деревом повечерять, а на нём устроился ворон. Один из братьев ушёл в лес, потому что решил: для отдыха важнее щебет птиц и пение соловья. А второй не захотел: ворон своим граем всегда предупредит об опасности. Эта баечка и стала основой вопроса со смыслом: соловей и возможная гибель от врагов, или ворон и предупреждение о них. Запыхавшийся парнишка принёс ответ ведуна: соловей, птица, которая селится на ветвях дубов в священной роще. Странник поблагодарил ребятишек и поплёлся себе дальше. Междуреченское осталось в неведении о грядущих бедах. Таков был выбор ведуна, который всё равно что выбор судьбы. И в этот же год начались нападения чёрных волков, а на другой – пропал Вячко.

Жданка помолчала и сказала:

– Значит, ты спрашиваешь меня, утешение ли мне нужно или страшные вести? Я выбираю ворона… Говори всё, как есть; всё, что удалось тебе узнать.

Вячко глухо ответил:

– Слышала гром не по времени года?

Жданка кивнула, похолодев, сжала руки, чтобы не задрожали.

– Этот гром означает, что Гулдар мертва. А её брат Наздыр идёт на наш край.

– Как же могла погибнуть та, которой всё было подвластно: и небо, и земля, и время? Та, которая в снах человеку могла явиться; чья сила меняла судьбы людей и княжеств? Не верю… – громко, не заботясь о том, что могут проснуться родители, заговорила Жданка.

– Она была не богиней, а всего лишь дочерью бога. Как и я только сын… – вымолвил Вячко, но Жданка пропустила мимо ушей его слова.

Её мысли неслись вскачь к одной цели: а что же с Ратдором, её мужем? Шалая девка схватила приготовленный узел и бросилась было бежать – скорее, скорее встать рядом с любимым, устоять в сече с врагами или упасть рядом на землю, на которой их кровь сольётся в один ручей.

– Сядь, Долгождана… – сказал повелительно Вячко. – Ты сама выбрала крик чёрного ворона, крик правды. Выслушай, а потом прими решение. Знай, что я всегда буду рядом…

Жданка опустилась на лавку, не чувствуя тела.

– В том мире, откуда мы с Гулдар, всё по-другому: боги, как люди, гневаются и любят, сражаются и гибнут, предают и спасают. Они имеют детей от смертных мужчин и женщин, иногда бросают их или убивают, преследуют или покровительствуют им.

– Да как же такое можно-то?.. – не могла не удивиться Жданка. – Боги заботятся о мире, наказывают за добро или мстят за зло…

– Боги заботятся только о себе, своей власти и превосходстве. Как и боги моей земли, которая очень, очень далеко отсюда, – перебил её Вячко. – Один из них ничего не сделал для дочери, которую злодейским обманом похитили и увезли в чужие земли, где несчастная попала в руки кипчакского хана и стала матерью Гулдар. Другой решил, что его сын от смертной женщины должен стать царём небольшого племени, и стал преследовать беглянку с ребёнком. А она хотела одного – чтобы дитя жило для себя и по своей воле. За свободу она заплатила жизнью…

Жданка кое-что начала понимать, но её размышления, как всегда это бывало, прервал внезапно возникший вопрос:

– А кто такой царь?

– Князь по-нашему, – ответил Вячко.

– Значит, ты князь-отступник? Так? – спросила Жданка.

– Верно, Долгождана, – ответил Вячко и дальнейшее проговорил, опустив голову: – За моё отступничество пришлось дорого заплатить тому, что я полюбил больше жизни… что считаю настоящим отчим краем – Междуреченскому… его людям… той, что мне дороже всего белого света.

– Зря грустишь! – заявила Жданка. – Это всё Междуреченское тебе должно быть благодарно за процветание! Ты думаешь, что если я ношу платок и сарафан, заплетаю косу, то плохо слушаю с самого детства странников и калик перехожих? Не знаю, как живёт народ в других княжествах? Да, я не бывала нигде дальше ярмонок, но ведь необязательно побывать в других землях, чтобы узнать многое о них? Ещё скажи, что я разумом не владею и не знаю, что ты нашему отечеству не служишь. Как нарочно, то пастухом, то вовсе нечистью. А ведь это значит, что ты лично для себя ничего не просишь, для других стараешься!

– Ты особенная, Долгождана… – так тихо, что разобрать слова можно было только по шевелению губ, ответил Вячко.

– Да никакая я не особенная, – отозвалась Жданка. – Ничего в моей жизни не получается. Хотела замуж за Военега, а он достался Голубе. Вышла за Ратдора и оказалась невенчанной. Скажи, ты знаешь, что с моим мужем?

Вячко уткнулся лицом в свой рукав и глухо сказал:

– Знаю!

– Так говори же! – выкрикнула Жданка и заходила кругами по горнице в нетерпении.

– В плену он… вместе со стариком-воеводой Миловидом. После смерти матери его защитить некому. Наздыр, его беи, камы и войско идут сюда.

Жданка остановилась от боли – ей словно рассекли грудь мечом и вынули сердце. Потом схватила приготовленный узел и было бросилась из горницы – спасать мужа. Но споткнулась и еле удержалась, чтобы не рухнуть снопом. Обернулась – Вячко смотрел на неё пылающим взглядом жёлтых глаз.

– Зачем ты меня остановил? – только и спросила она.

– Затем, что мы идём вместе, – ответил Вячко таким голосом, что ему нельзя было не подчиниться. – Если ты так много думала обо мне, если поняла, кто я такой, то не откажешь мне в чести защитить тебя и помочь.

Гнать прочь мысли было не время, и Жданка наконец приняла то, что упорно гнала от себя:

– Ты полюбил меня, да?.. Не отвечай. Скажи, почему ты стараешься вернуть мне Ратдора? Твоя любовь в том, чтобы отдать?

Вячко кивнул.

– Ну так идём!

– Что у тебя осталось из вещиц, подарков Гулдар?

– Венец…

– Который на голове Голубы…

– Фибула…

– Которая теперь у Мораны…

– Ларец с зерцалом!

– Это твой выкуп за Ратдора и его отца. Наздыру наверняка захочется иметь то, что исполняет желания, – сказал Вячко и зловеще усмехнулся.

Жданка поняла: он знает свойство подарка, который все мечты обращает в ничто.

– А ещё у меня Волосов камень… Но его дали Титовы парнишки. Больше ничего, – ответила Жданка, чувствуя, как глаза начинает жечь от горьких слёз.

– Не плачь, Долгождана. Пусть плачут вороги и их пособники, которые, как зараза, проникли в княжью дружину и отравили помыслы бывших храбрецов, превратили их в предателей. Они не знают, что с другой стороны степей надвигается другая рать, ведомая железной рукой и невиданным колдовством. Она сметёт кипчаков. Они сами познают, каково быть преданным своими же.

Жданка испытывала такое отчаяние, что облик разгневанного Вячко потерялся в тумане слёз, а уши заложило настоящее горе, от которого, ничего, кроме биения раненого сердца не услышишь.

– Сейчас мы выйдем из избы, – продолжил меж тем Вячко. – Не удивляйся и не бойся. Тебе же не впервой летать, так?

Жданка собралась с силами и шагнула к двери. Но за своей спиной не услышала шагов. Князь-отступник снова стал тенью.

Во дворе было так тихо, что она услышала толчки крови в жилах. Потом разом налетели холодный вихрь и кромешный мрак, закружили её, лишили дыхания и чувств.

Её со страшной силой ударило о землю. Жданка еле поднялась. Она стояла посреди Мёртвого села, про которое столько слышала, что ничуть не удивилась избам, чуть ли не сравнявшимися с землёй. Повернулась: с правой стороны пылал громадный костёр, валялись на земле кипчаки. У некоторых послетали их островерхие шапки. Странные кафтаны подпалили языки пламени, и вороги, визжа, принялись их тушить. Невысокие мускулистые жеребцы с отчаянным ржанием стали рваться прочь, таща за собой кипчаков, которые, видно, так и спали, намотав поводья на локоть.

Все вороги испугались Жданки, но потом, присмотревшись и осознав, что перед ними обычная девка русичей, схватились кто за кривую саблю, кто за лук.

– Вот и смертушка меня настигла, – подумала Жданка.

По воинственным воплям, по странным словам, звучавшим с такой лютой ненавистью, она поняла, что, скорее всего, ей не удастся пройти несколько шагов до невысокого шатра. Может, там находился кто-то из беев или камов. А может, и сам хан Наздыр.

Сначала Жданке показалось, что налетел ревущий вихрь. Но движения воздуха не почувствовалось. Это заорало встревоженное войско. И вот этот рёв испугал её по-настоящему, даже больше сознания близкой смерти, больше боли от сабли или стрелы, которую она вот-вот испытает. Однако она увидела, что на истоптанной копытами земле колышется не только её тень. И сразу успокоилась: верный друг Вячко рядом!

Полог шатра, подбитый овчиной, откинулся, из проёма выкатился невысокий человечек без шапки, с лысой головой, блестящей в свете факелов и костра. В носу у него было громадное металлическое кольцо, даже больше того, которое продевают в нос бычкам. Следом появились чудища – не то птицы, не то волки. Жданка еле-еле удержалась, чтобы не закрыть глаза руками.

Скорее всего, это камы, которые любят рядиться в животных. И действительно, «чудища» залопотали о чём-то между собой. Потом тот, что таскал в носу железное кольцо, сказал на наречии, понятном Жданке:

– Ты кто такая?

Шалая девка забыла про свой ужас. Она крикнула громко, стараясь, чтобы голос не дрожал:

– Я честная жёнка дружинника Ратдора, сына воеводы Миловида! Выкуп принесла!

Авось, пленники услышат её.

Лысый присел на корточки и ответил:

– Миловид бежал. Кто с ним вместе был, не знаем. У нашего хана, светлого солнца степей и повелителя лесов, нет пленных. Только след из тел вашего слабого воинства и безрукий князь в клетке.

Жданка хотела было завыть от горя, но одумалась. Может, братья говорили, может, ещё от кого-то слышала: кипчаки горазды бахвалиться. Значит, нужно победить в разговоре этих ряженых, может, тогда её пустят к хану.

– Каков выкуп? – поинтересовался лысый и сплюнул на землю, показывая, что всё принесённое жёнкой дружинника наверняка дешевле пыли на дороге.

– Пусть хан посмотрит, – заявила она и тут же почувствовала, как в затылок ей ткнулось острие сабли.

Где же Вячко, друг-защитник? Жданка не показала страха и не дрогнула. Пусть ей сейчас снесут голову. Дочь Ждана сумеет умереть не дрогнув.

Кто-то из кипчаков подполз на коленях к каму и пробормотал что-то.

Кам поднялся и засеменил к Жданке, но подойти ближе не рискнул, заговорил уже почти льстиво:

– Наверное, невестка дохлой отступницы Гулдар, да пожрут её останки черви, которая прилетела с ветром, приготовила особый выкуп. Но пусть поймёт: мы не можем никого допустить до хана.

– Я буду говорить только с ханом, – сказала Жданка. – Только он может понять ценность выкупа.

В отблесках костра и факелов Ей показалось, что в глазах кама при упоминании хана сверкнуло презрение.

– Наш хан, солнце степей и повелитель лесов, отдыхает! – так же твёрдо ответил кам.

Однако ряженные невесть в кого другие камы уже откровенно усмехнулись. Жданка не успела даже подумать, почему они так издевательски улыбаются, как оставшиеся у полога колдуны разлетелись в стороны от пинков, которыми их наградил какой-то уродец.

Над кривыми, колесом, ногами возвышалось бочкообразное тело с длинными руками. На широченных плечах сидела плоскомордая голова с выступающей нижней челюстью, сквозь редкие зубы которой сочилась слюна. Казалось, что крохотных глаз вообще не видно, а вместо носа зияли две неравные дырки.

Уродец протянул к Жданке длинную руку и сказал чистым и ясным голосом, напоминающим голос его сестры Гулдар:

– Что у тебя? Дай!

Жданка покачала головой:

– Нет. Сначала освободи воеводу Миловида и моего мужа дружинника Ратдора. И всех, кто с ними. Тогда получишь зерцало и ларец, которые раньше принадлежали Гулдар. Они исполняют все желания.

Уродец восхищённо взвизгнул и махнул рукой воинам.

Лысый подполз к нему, обнял сапог и что-то горячо залопотал, словно бы отговаривая.

– Моя сестра поделилась со мной разумом, голосом, а потом и жизнью. Не ты ли уговорил её на это? Отчего ж я должен остерегаться того, что ей принадлежало? – сказал Наздыр. – А вот отобрать у девки ценности мы не сможем. Как раз в этом, думаю, заключается хитрость Гулдар.

И он обратился к Жданке:

– Клади ларец на землю и ступай туда, – он махнул рукой, – там твой муж и все остальные, вся сволочь.

У Жданки аж прервалось дыхание. Она слышала, что кипчаки торгуют её соплеменниками, связывая их воедино, а для этого волокут их по степи вслед за повозками не один месяц. Люди мрут, но оставшиеся в живых долго тащат мертвецов. Бывало, что вся сволочь погибала.

Жданка вытащила из-за пазухи ларец, мысленно обратилась к Гулдар:

– Ты видишь того, кого подняла со смертного ложа; кто теперь владеет твоим светлым разумом; кто говорит твоим голосом. Пусть же всё, о чём подумает эта нечисть, обернётся ужасом и наказанием для него.

Тень у её ног откликнулась шорохом песчинок, взвившихся в воздух:

– Она не слышит тебя. Никто не услышит. Это твоя битва, Долгождана…

– Тогда я желаю тебе, Наздыр, пропасть! – подумала Жданка.

Она поставила ларец на землю и пошла, куда показал ей уродливый брат светлой ведуньи Гулдар.

За спиной раздался его восхищённый вопль.

У последнего, совсем небольшого костра, у запряжённой телеги, темнела груда тел.

Жданка всмотрелась и вскрикнула: у связанных воедино не было голов. Они лежали горкой в плоской телеге. Обманул-таки Наздыр… Нет предела его подлости: устроил торг, зная, что пленники мертвы. А это значит…

Она не стала рассуждать. Вытащила отцовский нож, разрезала кожаные путы. Невидимые руки Вячко помогли перебросить тела в телегу. Жданка чуть не упала, когда коснулась чёрного, взявшегося коркой кафтана Ратдора. Всю тяжесть его тела принял на себя Вячко.

Жданка уселась в телегу и взяла было в руки поводья, но бессильно уронила их. Лошадь сама пошла вперёд. Она привыкла возить мёртвых.

Когда шум вражеского лагеря стих и путь уже не освещало пламя чужих костров, позади послышались звуки. Жданка опознала их по видению, когда-то подаренному ей Гулдар, – это были десятки взвившихся в воздух стрел. Она была готова к такому. Но воздух загудел и с её стороны. Не поворачивая головы, Жданка знала, что стрелы, почти долетев до телеги, повернули назад. Завопили раненые и убитые кипчаки.

Она всё же обернулась. Лежавшие неподалёку тела стали подниматься. Тихо, корчась и падая, снова вставая, потянулись вслед за телегой.

– Вячко… Они хотят догнать нас? – спросила Жданка.

Её голос прозвучал так же тихо и скорбно, каким был и снег, поваливший на мир.

– Нет. Они помогут тебе совершить обряд тризны, – откликнулся голос Вячко.

Через некоторое время она ощутила, что телега повернула в лес. Это её друг стал самим собой и направил лошадь в глубину леса по широкой тропе.

– Почему же ты не поразил мерзкого клятвопреступника Наздыра? – с неожиданной злобой спросила Жданка.

– Ты бы хотела, чтобы я убил и ту часть Гулдар, которая сейчас находится в хане? Избавил бы его от возмездия, которого он на самом деле заслужил? – мягко ответил Вячко.

– Нет… – подумав, ответила Жданка. – Ты прав…

Скоро они достигли конца тропы, которую преграждал бурелом. Вячко сверкнул глазами на трупы кипчаков, и они стали медленно складывать погребальный костёр, водружать на него тела воинов.

– Ты не попрощаешься? – с тревожным удивлением спросил Вячко.

– Нет, – ответила Жданка. – Если я подойду, я уже не расстанусь с Ратдором… Сгорю вместе с ним…

– Что же ты собираешься делать… потом?

– Пойду в Междуреченское. Стану собирать рать, поднимать народ. Не буду ждать, пока на голову Наздыра упадёт возмездие.

– Тебе придётся нелегко. Как бы тебя снова не заперли в избе в ожидании нового сватовства. Или ты тоже станешь отступницей?

Жданка посмотрела на Вячко. Свет от падавшего снега не смог приглушить яростный блеск её глаз. И старый друг поверил ей. Он резко выбросил руку вперёд, с неё сорвались огоньки и подожгли костёр. Трупы кипчаков, корчась, упали рядом.

Потом Жданка и Вячко шагали под снегом, который уже шапками лёг им на головы, запорошил плечи.

Девка остановилась и сказала, протянув руки вперёд:

– Вот таким же, как снег на моих руках, было моё счастье…

И стряхнула капельки воды.

– Не горюй по талому снегу, наимилейшая Долгождана, – ответил Вячко. – Вообще не горюй. В мире нет ничего вечного. Всё проходит свой путь: возникает в жизни, а потом уходит из неё.

Он протянул ей ларец.

Жданка вздрогнула: она же прокляла эту вещицу!

– Не бойся... Вся сила зерцала сохранится до того часа, когда придёт время погибнуть Наздыру. Сейчас оно ещё не пришло. Вот подтянутся все беи для решительного боя...

Жданка оглянулась на лес. Видимо, они долго шли, потому что уже не было видно пламени костра. И вдруг в сыплющее снегом небо взвился стол искр.

– Видишь? Вот так мы вспыхиваем и исчезаем… – сказал Вячко.

– Ну уж нет, – возразила девка. – Моих искр придётся кому-то долго ждать.

Она снова зашагала чуть впереди приотставшего Вячко.

– Странно, – проговорила она. – Когда ты пропал, я только год продержалась, а потом как с ума сошла. Решила, что мне нужен Военег. Поверила, что мне без него жизни нет. На всё готова была пойти, лишь бы привязать его к себе. Даже не подумала, нужна ли ему. Потом словно упала в омут страсти к Ратдору. Видела же слёзы Гулдар, слышала её слова, мол, предназначена кому-то другому. Тоже была готова на всё: и за венцом к утопленнице идти, и на сечу с невенчанным мужем отправиться. Силу мне придавало то, что я люба ему. Получается, всё было, как ты только что сказал: вспыхнуло и прошло. Но ты ошибся – один человек был всегда рядом. Это ты, Вячко. Почему так?

– Не знаю, наимилейшая Долгождана, – проговорил Вячко. – Я ведь не человек…

Девке показалось, что его голос задрожал. Она остановилась так резко, что Вячко, шагавший вослед, чуть не наскочил на неё.

– А что это у тебя за рана на шее? Чёрные волки, да? – спросила она.

Вячко почему-то рассмеялся. Девке это показалось обидным, и она размахнулась, чтобы врезать ему по уху. Вячко не стал уворачиваться, только после крепкого удара перехватил её руку.

– Скажи, а то шагу больше не сделаю. Так и буду стоять здесь, на дороге. И ты дальше без меня не двинешься, так ведь? – сердито спросила она. – Как тебя волки задрали?

– Никакие волки меня не драли, – посмеиваясь, ответил Вячко. – Это я сам, вилами…

– За-а-ачем? – так изумилась Жданка, что чуть не повалилась с ног.

– Ну, слушай. Я полюбил тебя как сестру. Потом – ещё больше. Ты знаешь, какая это мука – чувствовать, что с каждым днём любовь словно рвёт тебя на части? Дядя Ждан тебя бы мне ни за что не отдал, он метил со знатным семейством породниться. Да и ты… А тут волки… Думал: уйду плутать по свету, удачу искать. Если найду – посватаюсь. Нет… так тем более уходить нужно. Возле Дальнего повстречал Гулдар. Многое от неё узнал, и о том, что на земле скоро станет беспокойно, тоже она рассказала. А когда услышал, что её сыну ты приглянулась, но это не понравилось злым силам, решил возвращаться. Если я сын бессмертного, то нужно убить в себе человека. Тогда совсем стану как бог. Ну и убил… Помирать больно, а оживать и вовсе тошно. Зато и вправду многому сразу научился. Мир открыл для себя с другой стороны. Тебе помог. Что мне ещё нужно для счастья?

Жданка долго смотрела на него во все глаза. А потом проговорила:

– Ты хоть и сын бога, князь-отступник, но лишён ума. Знаешь ругательство – дурень? Вот ты и есть дурень. Пошли уж. С батюшкой долгая беседа предстоит. Сход созывать нужно. У ведуна благословления на битву просить. Ворогов с отчей земли гнать. Дальше жить. И… ты давай ногами шевели, бессмертный. Учись заново быть человеком.

***

Минуло больше полутора лет. Жданка снова пришла к Девичьему пруду. Не позвала Нежу, просто стала ждать, когда утопленница почует её и сама появится. Если ей будет угодно. За пазухой у Жданки колол грудь кривоватый ободок с цветами шиповника из дешёвого металла. Такие скоро на вновь появившихся ярмонках будут продавать с возов. А этот, плохо скрепленный, передала ей подруга Голуба. Муж её Военег был убит в сражении, и она решила вернуть венец Жданке. Только он ей оказался ни к чему. Вот тогда и пришла мысль отдать его Неже, безвинно сгубленной людскими подлостями.

Наконец по поверхности пруда, на самой его середине, стали расходиться круги. Вода вскипела ключом... А Нежа так и не появилась. Тогда Жданка вытащила венец, размахнулась широко и твёрдой рукой забросила вещицу, из-за которой произошло столько раздоров, прямо в буруны. Через миг ей показалось, что из воды по пояс высунулась прозрачная фигура, а на её голове сверкнул ободок. Только цветы шиповника стали живыми, розовыми, с трепетавшими на ветру лепестками.

Жданка вздохнула с облегчением, развернулась и пошла через лес к родному Междуреченскому.

– Что хочешь за свою доброту и справедливость? – с пруда донёсся голос.

Жданка только рукой махнула – не нужны ей всякие морочные благодарности, помощь утопленниц или иной нежити. За всё, чего она достойна, её отблагодарила жизнь. Отец и брат Радовлад в последнем побоище были покалечены, но выжили. Хозяйство выстояло благодаря трудам Титовых парнишек и матери. Тайное гнездо кипчаков в Мёртвом селе вместе с ущербным ханом Наздыром и камами-злодеями провалилось в тартарары. А всё Вячко, её герой, храбрый и преданный своему краю.

Жданка на воинском сходе рассказала сыну князя о колдовском ларце и зерцале, которое исполняло желание наоборот. Наздыр захотел возвыситься над всеми народами, захватить чужие земли? Так пусть получит бездну за злодеяния, нарушение договоров с русичами, за клятвопреступление. Но кто бы решился доставить ларец кипчакам? Даже Жданка, в сердце которой ещё пылало пламя тайной тризны по Ратдору, призадумалась. И тут вызвался Вячко. Все зашумели, а молодой князь поинтересовался, знает ли ратник, что он идёт не просто на смерть, а на мученическую гибель? Вячко отшутился: "Я уже два раза помер, надо бы в третий раз попробовать!" Дружинники засмеялись. И только Жданка знала, что речи Вячко – чистая правда. Но она ни слова не сказала, подчинилась одному движению руки Вячко. Он имел власть над нею... ибо Жданка уже носила под сердцем его дитя. Она не боялась людского суда, ложась без сватовства и свадьбы с героем, потому что Вячко не побоялся своих мстительных богов из-за любви к ней. Он разделил с приютившим его народом страдания и смерть. А что может быть сильнее любви? Весь мир поклоняется ей, ибо одной ею и жив.

Но как же ей было тяжко, пока наконец её герой не вернулся!

– Сколько раз умер? – только и спросила.

– Три, не считая двух прежних, – отмахнулся Вячко так легко, будто речь шла о принесённых из колодца вёдрах воды.

И в эту же ночь началось землетрясение, поглотившее Мёртвое село, когда-то бывшее Двуглавым, вместе с великим воинством кипчаков.

Когда Жданка проходила мимо пня, обители лешего, раздался противный голос: "Ветреница!" Ей стало весело: рассердился старый сластолюбец, державший под землёй своих жён. Она дурашливо откликнулась: "Вовсе не ветреница! За первым гонялась сама, не разглядев его; второй гонялся за мной, обманув мечтами; и только третий жил мною и для меня!" Жданка весело зашагала дальше, удивляясь глупости лесной нечисти.

Глава 8

Даромир

Послевоенное время тяжким бременем придавило междуреченцев. Мужиков было мало: кто остался увечным после битв, кто постарел и ослаб, кто был готов разорваться на нескольких хозяйствах — своих да родительских. Ведь и семьям погибших ратников подсобить нужно. А те, кто не вернулся, ещё были в сердцах родных да близких. Не только телесные раны кровоточат, но и потери сыновей, отцов и братьев гложут тоской, сил лишают.

Как стаял снег, решили собрать не обоз, а только две телеги товаров и поехать на ярмонку, выручить денег для весенних работ, коней купить для пахоты. Всё село лило слёзы над этим «обозом», в котором было только женское тряпьё из сундуков, сушёные грибы, мочёные ягоды да цыплята. Род помиловал муждуреченцев, село не было разграблено, но много за такой товар не выручить. А из торговцев поехали хворый Ждан да парнишки Титовы.

Жданка скорбела сердцем, глядя на отца: где прежний богатырь Ждан? Выпили из него кровь отравленные стрелы, всё тело в шрамах от калёного железа, которым прижигали раны. Но перешибла природная сила вражьи увечья, оклемался отец, впрягся в хозяйские дела. Да только возвращение с ярмонки стало не праздником, как бывало раньше, а новой бедой: не было у людей денег на покупки, все ходили возле телег, приценивались, даже торговались, а кошели из-за пазухи не доставали. Голодные ребятишки шныряли возле товаров, норовя что-нибудь стащить. А то и зёрнышки овса с земли поднимали, прямо из-под котомок, из которых коней кормили.

Междуреченцы купили только старую кобылу, хоть какая-то помощь на полях. Титовы парнишки присоветовали, мол, Вячко животинку подлечит да взбодрит. А ещё наслушались разговоров о том, что новый князь скоро за данью пойдёт.

Ждан повидал жену Ольгу, которая ещё по зиме уехала лечить раненых сыновей. Сначала глазам не поверил, так постарела и сдала писаная красавица. Но ранения братьев и в самом деле были тяжёлыми, старший даже ещё в полный ум не вошёл, бредил да кричал.

Он принял невенчанного мужа дочери, обнял и затрясся в рыданиях. Не по своим прежним мечтам, не по утраченному богатству лил слёзы отец. Его сердце чуяло, что судьба дочери наимилейшей обернётся многими тяготами. Одно славно — любят молодые друг друга, их жизни — не вместе составленные половинки, а единое целое. Отец не рассказал беременной Жданке подробностей о матери и братьях — лечатся, мол, Ольга за ними ухаживает. Но кого он захотел обмануть? Дочь, у которой сердце стало вещим, и зятя, сына чужого бога? Только близкие роды помешали Жданке уехать спасать братьев от хвори.

Вячко уходил из дому затемно, возвращался ночью. Он на окраине села сделал загон из осиновых стволиков. Собирал по окрестностям раненую, обезножевшую скотину и коней, лечил-выхаживал. Ему дали общинную подводу, коней он взял с разрешения Ждана с его двора. Одна беда — кормить больных животных нечем. Не по дворам же сено и зерно собирать, людей бездолить? Вячко выпаивал их заговорённой водой вместо еды. Животные были тощи — шкура да кости, но жили.

А однажды он привёз прямо на двор тестя чёрного коня, громадного, но почти без дыхания. Ноги у него были переломаны, рубленых ран на морде не счесть, да ещё шея мечом перерезана. Вячко смазал раны особой мазью, которая быстро улетучивалась на воздухе. Она должна была снять боль. И стал зашивать шкуру огромной иглой и суровой нитью. Но конь всё равно всё чувствовал, из-под его закрытых век катились крупные мутные слёзы.

Жданка узнала этого коня. И он её признал — вздохнул тяжко так, что поднялись под шкурой рёбра, но глаз не открыл.

— Зачем привёз? Не милосерднее было бы умертвить его? Пусть бы воссоединился с хозяином… — сказала сквозь слёзы Жданка.

Ратдор, его мать, ночные полёты до сих пор были в её памяти.

Вячко не ответил. Только во время еды перестал есть хлеб, коня подкармливал. И скоро он стал поднимать голову, шумно втягивать ноздрями воздух. И Жданко, и Вячко знали, что животное хочет уловить запах Ратдора. Не почувствовав в этом мире хозяина, конь собрался умирать, перестал пить заговорённую воду, брать с руки Вячко корочки хлеба. Но просто так расстаться с жизнью волшебному коню не было дано. Он воспрял лишь после одного события.

Жданке подошла пора рожать. Её живот, высящийся горой, опустился. Все сельские опытные женщины набивались в повитухи. Не за награду, которую должны были получить после рождения дитяти. Из-за глубокого уважения к семье Ждана. Вячко сказал жене:

— Не тревожься, любая моя, часть твоих мук я возьму на себя.

Жданка рассердилась:

— Даже и не думай! Не боюсь я бабьей судьбы и мук! Всё выдержу сама. А ты свои силы береги. Чует моё сердце, беды вокруг ходят и только мига стерегут, чтобы навалиться.

Наконец Жданку под руки увели в жарко натопленную баню. Женщины осмотрели её и только головами покачали: крупное дитя, легко ли ему будет явится на свет?

Ждан в это время приносил жертвы роженицам, духам, которые помогали при родах, с тревогой прислушивался к возне и поскуливанию домушника за печкой. Этот дух явно почуял несчастье и убивался по любимой молодой хозяйке. Несмотря на распахнутые двери и ворота, третий день мучилась Жданка. Бабы охрипли, распевая родильные песни. Титовы парнишки в вывороченных наизнанку тулупах бродили по двору, отпугивая беды. Ждан с мечом обходил дом и огород с садом, грозился нечисти. Вячко за баней прислушивался к любому звуку: при криках и стонах жены он бы смог уцепиться за голос и вытянуть боль на себя. Но ведь не позволила Жданка!

Но она молчала, терпела, когда её попытались протащить через хомут, чтобы выдавить дитя. Дышала тяжко и глазами сверкала на баб, которые советовали ей:

— Покричи, милая, покричи.

Наконец сомлела молодая женщина, закрыла глаза, потеряла дыхание. Случилось это на третью ночь. С воем выбежала одна из бабёнок, кинулась к Ждану:

— Помирает твоя дочка. Нету у неё, исхудавшей, сил вытолкнуть дитятю.

Взревел Ждан, бросился в баню, что делать было запрещено Родом. Женщины загородили от него роженицу, закричали:

— К ведуну в рощу беги, авось отмолит Жданке сколько-то времени и к Роду обратится, чтобы среди своих предков ей можно было упокоиться.

Жестокий обычай не позволял умерших родами хоронить со своими, потому что женщина считалась порченой.

Это услышал Вячко, задрал голову к небу и закричал страшно:

— Отец мой, помоги!

Видно, услышал его бог чужих земель, потому что тотчас молния разодрала чуть ли не всё небо, грянул такой гром, что вздрогнула земля. А потом всё стихло.

И в этот же миг разродилась Жданка сыном. Повитуха еле успела поймать младенчика. Когда его обихаживали с обрядами, он так орал, что во дворе было слышно. А Ждан, обняв Титовых парнишек, сам плакал, как дитя.

Раздался ещё один звук: в закутке, отведённому слепому коню в лубках на ломаных ногах, послышалось слабое ржание. Вячко прошептал: «Приветствие новому хозяину от слуги» и, тоже утирая слёзы, пошёл в баню принимать на руки своего сына.

Жданка лежала белее снега, но глаза её сияли, а синеватые губы улыбались. Сын! Отцова гордость, материнская любовь вошли в их жизнь. Вячко взял ребёнка на руки. Кроха посмотрела на него голубыми глазами, а потом вдруг разинула рот и трубно заорала. Пора прикладывать к материнской груди, отпрыск потребовал молока.

— Нарекаю тебя Даромиром, — сказал Вячко и передал младенца матери.

Женщины сразу возмущённо забормотали: нарекает дитятю ведун из рощи. Иначе его Род не примет.

Вячко наклонился к жене и прошептал:

— Ты слышала удар молнии и ропот грома? Его дед пожелал, чтобы мы сына назвали Даромиром. Он внук бога и сын князя-отступника.

— Я ничего не слышала и не чувствовала… — прошептала Жданка. — Но верю тебе, любый мой.

Многое в эти минуты, когда первенец чмокал у материнской груди, сказали друг другу Жданка и её муж. Но не словами, а мыслями.

Когда родильницу и ребёнка стали готовить к переносу в избу, Вячко вышел и сразу попал в железные тиски рук Ждана.

— Ты зачем ребёнка нарёк до времени? — закричал Ждан, выпучив ещё красные от слёз глаза. — Теперь его Род не примет! Ух, как двинул бы тебе промеж глаз за невежество! Только из-за наимилейшей моей дочери тебя прощаю. И ради внука своего долгожданного.

— Не шуми, дражайший тесть. Всему есть причины. Спроси у дочери, если хочешь. А завтра мы с дарами отправимся к ведуну. Будет у Даромира два имени — от вашего Рода и от моего.

— Непорядок это, — высказался уже помягче Ждан и крепко обнял отца своего внука.

Наутро Ждан, Вячко и наймиты вышли со двора с подарками ведуну и обомлели: возле забора собрались все мужики Междуреченского, кто ходить мог. Такого почёта ещё никому не оказывали! Будто на сход или на праздник народ собрался. Так и двинулись с песнями к дубовой роще. Первая посвящалась князю, вторая — отчему селу, а следующие — в честь каждого героя, кто сложил голову на ратных полях.

А когда пришли в рощу, обомлели от ужаса. Из земли показывалась первая травка, только возле древа Рода сохранился сугроб. А ведуна не было. Исчез… И не оставил преемника…

Вячко подбежал к сугробу, разбил корку наста, поворошил снег и потянул что-то грязно-серое. Потом поднял под микитки замёрзшего старца. Его одежда стала как берёста, остатки бороды и волос превратились в сосульки. Вячко прижал к себе ведуна, дунул ему в лицо.

Старец открыл промороженные глаза, прошептал чёрными губами:

— Уходить я собрался… было мне видение страшное… Нет больше нашей Родовой рощи… умер мой преемник, не покинув лона матери…

— Погоди помирать-то, — сказал Ждан. — Живо Междуреченское, роща на месте. А пришли мы просить наречения моего новорожденного внука от дочери Долгожданы. Нельзя оставить нового члена Рода без имени.

Глаза старца блеснули жизнью, он пробормотал, что, дескать, обманула его Морана, уговорила помереть.

— Где мой жезл? — спросил ведун, всё ещё находясь в руках Вячко.

Кто-то из мужиков шустро нашёл в снегу жезл.

— Помолимся Великому Роду! — слабым голосом сказал ведун и попытался стоять сам.

Все упали на колени, только Вячко отошёл в сторону.

После молитвы ведун провозгласил:

— Нарекаю нового жителя Междуреченского… Даромиром! Мир нужен нам всем, и новонаречённый его принесёт. Он станет моим преемником! А я не помру, пока его не выучу.

Ждан сначала облегчённо выдохнул, а потом досадливо крякнул. Он уже воображал себе, как растит помощника на пашне и в торговле. Воинов-то с их семьи хватит, послужили князю, еле живы остались. И мысль, что внука, когда ему исполнится пять лет, ведун заберёт в рощу, ему совсем не понравилась.

У Вячко тоже потемнели и сузились глаза. Другого он хотел для сына. Но время ещё есть, всё может измениться.

А сельчане чуть не подавились жуткой завистью: повезло же Ждану! Это ведь такой почёт, выше княжеского. Даже властители перед ведунами шапки ломают и на коленях ползают. Но потом всё же порадовались.

После имянаречения начался пир горой и подношение подарков. Каждый старался из своей избы принести что-то получше. Но это было трудно сделать: мальчик ведь не девчонка, для которой достаточно и бусиков, и ленточки. Несли боевые трофеи, амулеты, оружие и деньги. Ждан только кряхтел, понимая, что кусочек-то серебра или полушка могли оказаться последними. Но отвергнуть дары нельзя.

Причём их сначала брали в руки Титовы парнишки, переодетые в тулупы наизнанку, потом три старицы, которые умели опознать порчу, затем Ждан. И только после складывали в красном углу. До матери с ребёнком никого не допустили.

Вячко раздобыл где-то куски дерева разных оттенков: красноватого, белого и жёлтого — и с большим искусством вытесал забавки и трещотки для сына. Через три месяца Мирко вовсю ими тарахтел, брыкался в люльке и больше всего любил сидеть на руках у отца и деда. Про мать вспоминал, только когда есть хотел. Няньку не жаловал и норовил стянуть с неё платок или больно дёрнуть за волосы. Вся семья в нём души не чаяла. А любовь домашних духов, в особенности домушника, перешла с Жданки на мальчика. Он был не криклив и не плаксив, и когда просыпался от голода, с печки летели чугунки. Это домушник буйствовал — поднимайся, мать-засоня, корми богатыря!

Чёрный конь, которого теперь называли Слепым, выздоравливал с каждым днём, и вскоре Вячко уже снял лубки с его ног, стал выводить. Раны давно зажили, но на их месте остались проплешины.

Однажды, несколько месяцев спустя, Ждан вспомнил слова зятя при рождении внука и спросил:

— А про какого слугу ты говорил? И нового хозяина?

Вячко ответил:

— Про Слепого и Мирко.

Ждан возмутился:

— С ума сошёл ребёнку Слепого в слуги назначать?! Да я… я ему тройку скакунов куплю на первый же день рождения!

— Это не простой конь. Он служил раньше Ратдору, наречённому Жданки. Раз в год конь мог летать по небу быстрее мысли. Когда Ратдора тремя копьями сразу сшибли, то первым делом стали убивать коня. И не простые кипчаки, а камы проклятого Наздыра. Они выкололи коню глаза, чтобы он не мог увидеть хозяина и помочь ему, — сказал Вячко. — Я не мог его вылечить, потому что он жить без Ратдора не хотел. А когда Мирко родился, заржал. Значит, нового хозяина почуял. Теперь даже рысью бежать пытается.

— А ты откуда знаешь? — поинтересовался Ждан, которому бесполезно было зубы сказками заговаривать.

— Сам конь и рассказал, — ответил Вячко. — Да ты, тесть мой, и сам знаешь, что я со скотиной говорить умею. Разве не так?

— Посмотрим, что на это Жданка скажет, — усмехнулся тесть.

— Моя наимилейшая жена сына уже несколько раз по двору катала. Тихо и плавно шёл конь, словно по воздуху.

— Чтобы… чтобы никаких мне воздухов!!! — рявкнул Ждан.

Но увидел тёмный и непреклонный взгляд зятя и потупил свой гневный взор. Родительская воля есть родительская воля. Никто ей противостоять не может. Ждан сам так жил и не мог запретить поступать так же другому отцу. Но от работ в поле стал отлынивать, боясь, как бы младенца снова на коня не посадили.

Но что тут поделаешь: услышав ржанье Слепого, семимесячный Мирко начинал орать так, что хоть уши затыкай. И не переставал, пока мать не выносила его к коню и не высаживала на попонку. К десяти месяцам Мирко перестал разрешать придерживать его, катался сам. И Ждан принёс однажды сделанное на заказ маленькое седло.

К месяцу Просиню-Трескунцу в калитку вошла нищенка. Псы было разъярились, но потом поползли к ней на брюхах. Жданка выбежала неодетая, прямо от печи — в сарафане, переднике и кацавейке. Закричала:

— Мама моя наимилейшая!

Высыпали все домашние и наймиты, гревшиеся от холода в клетях. Никто не смог узнать в измождённой седой нищенке в обносках хозяйку, которая уезжала год назад на коне, в шубах, шалях и куньей шапке.

Она, отогревшись горячим сбитнем, не пошла смотреть внука, нужно было сначала выпарить дорожную грязь в бане. Но успела рассказать, что братья здоровы, новый князь им пожаловал терема в городе и земли, взял наставниками для молодых дружинников. А с ней случилось вот что: в лесах не перевёлся разбойный люд. Двух сопровождавших её воинов убили, швырнув метко топорики с высоких елей, саму Ольгу спасло то, что она с испугу свалилась с коня, только услышав первый крик. Она поглядела и увидела, что напали обычные мужики, в рванье, голодные и злые. Убивать не стали, швырнули какое-то тряпьё из узлов и показали тропу, по которой можно идти не боясь. Но Ольга заблудилась, бродила по лесам, пока не наткнулась на дорогу. Проезжавший люд в сани не садил, но куском хлеба не обделял. Так и добралась до дома.

Ждан, слушая её, не рыдал — он выл во весь голос. Зря он отпустил жену, у сынов-то, поди, свои имелись для ухода. Но Ольга поджала губы: она была недовольна невестками — крикливыми, балованными, обжористыми бабами-засонями из княжьего терема. И плевать на их высокую родовитость, если они не могут ходить за ранеными мужьями. Да и красой они так себе…

Жданка напарила мать в бане, дивясь, как она, так исхудавшая, смогла пройти по зимней дороге, ночуя в сугробах, растапливая снег для питья своим теплом. Не побоялась останавливаться в брошенном жилье, не попалась на растерзанье волчьим стаям. А мать сказала: «Зверь-то добрее человека бывает». Три раза выбегали на неё волки, но останавливались, а потом скрывались в чаще. Жданка знала, что не зверь добр, просто кое-кто на матери свою печать оставил. Она и позволила добраться до дома.

Наконец-то Ольга смогла увидеть своего внука. Он сидел в светлице на вытканных ещё для Жданки половиках и играл забавками и трещотками. Бабку не удержали ноги, она опустилась на колени и подползла к внуку, шепча ему самые ласковые слова. Мирко ответил ей широкой улыбкой, показав четыре новых зубика. Ольга хотела расцеловать малыша, но он стукнул её по лбу одной из трещоток и внимательно стал наблюдать. И дед, и отец, и мать наказывали его за такие «игры», показывали кулак, а то и шлёпали. А бабка умилилась, какая крепкая у внучка ручонка. Так и подружились старый да малый. Мирко больше не дрался, но бабку не слушался, всегда получал от неё желаемое. Ольга пела ему столько песенок, рассказывала столько сказок, что Жданка только дивилась. Её в детстве воспитывали строго, не шептали на ушко ласковые слова, не голубили и не тетешкали. Она и сама ни одной потешки или колыбельной не знала, напевала ребёнку «славы» о Роде, родном селе и его героях.

Жданка пожаловалась Вячко, что мать вырастит из Мирко девчонку. Муж усмехнулся: уж не ревнует ли жена бабку к внуку?

Как и до войны с кипчаками, полгода прошло в трудах и редких праздниках. А потом грянула беда. Да ещё оттуда, откуда её не ждали. Высох Девичий пруд, оставив после себя вонючую бурую грязь. Земля от этой лужищи треснула, достигла берега и стала превращаться в овраг. Первые ливни наполнили его водой, и лес стал заболачиваться. Вместо статных сосен и берёз теперь торчали чёрные остовы. Земля пошла кочками, на которых не росла ни одна травинка. И эти кочки становились всё выше и выше.

Ведун сказал, что такие перемены на земле встречаются, нужно просто принять изменившийся облик знакомых мест. И только Вячко заподозрил что-то, попросил на совете общины, чтобы к поганым местам не подходили люди. Но ему, как всегда, поверили не сразу — чужак ведь, хоть и герой. Пруда высох? Так река есть, широкая, быстрая и полноводная, с заводями и плёсами. Лес болотом стал? Так не весь же… Чего тут горевать? А потом пропала сестра Голубы, уже сговорённая невеста. Всё междуреченское искало беглянку в лесах по дороге к княжьему городу. Видно, не там искали… Скоро почти каждый день стали исчезать бесследно люди, в том числе и малые ребята.

Вооружённые Жданка и Вячко однажды ближе к ночи пошли к тому проклятому месту. Вдруг в стороне показался туман, послышалось печальное пение. Воинственные супруги свернули с пути и увидели, что туман ползёт языком прочь от болота, в сторону густого леса. Над туманом виднелись головы прекрасных женщин в коронах, от которых исходило сияние с искрами из-за драгоценных камней.

— Леший здесь больше жить не хочет, — догадалась Жданка. — В другое место своих жён уводит. Плохо это.

Вячко хмыкнул, но потом тоже признал: везде должны быть свои духи, добрые и злые — таков мир. Муж и жена снова повернули к болоту. Потянуло тухлятиной или падалью. Вячко положил руку жене на плечо — пригнись, мол. Сам тоже опустился на корточки, стал всматриваться в кромешную темень.

— Что там, Вячко? — прошептала Жданка, у которой было обычное человеческое зрение.

Муж приложил ей руку к губам. Так они просидели довольно долго, пока Вячко не подал сигнал подняться. Они направились к селу, и Вячко признался:

— Многих богов и духов знаю, но таких уродцев не видел. Ростом взрослому мужику по пояс, безобразны. И мне кажется, что днём это кочки, а ночью — невиданные чудища.

— Откуда они здесь взялись-то? — заговорила в полный голос Жданка. — И долго ли в своём болоте сидеть будут? Не двинутся ли на село?

— Двинутся, моя наимилейшая жена, — ответил Вячко. — Они, как худое семя, сюда каким-то колдуном заброшены. И размножаются. Думаю, пропавшие люди — дело их рук и злобы.

На выходе из леса вдруг меж стволов деревьев мелькнуло что-то белое.

— Оставайся здесь, — приказал Вячко, а сам скрылся во тьме, как это бывало раньше. Через какое-то время он вышел, держа на руках спящую девочку. Она и во сне двигала босыми грязными ногами, словно куда-то шла.

— Это же младшая Голубина сестрёнка! — вне себя от ужаса воскликнула Жданка.

— Теперь понятно, как твари заманивают людей. Являются к ним в снах и заставляют идти на болото, — отрывисто и зло сказал Вячко.

— Я видела такой зачарованный сон у матушки, ещё когда девкой была, — заметила Жданка. — Проснувшись, она ничего не помнила. А во сне называла меня Нежей.

— Этот сон попавшиеся люди не вспомнят по другой причине. Потому что будут пожраны кочеврёжниками, — добавил её муж.

— Почему ты их так назвал?

— Да они всё время корчатся, изгибаются, их морды перекашиваются…

— Что делать будем? — спросила Жданка. — Отнесём дитятю на Голубин двор?

— Нет, сейчас двинемся к старосте с ребёнком, а потом объявим сход. Без девочки нам просто не поверят, отмахнутся от беды, как всегда, — сурово высказался Вячко.

Они прошли в дому старосты, еле достучались до его наймитов. Староста долго не мог взять в толк, что произошло. А когда понял, тотчас, прямо в рубахе до пят, побежал стучать в звонкоголосый бубен, который висел у него во дворе. Не сразу пришли люди, да и не все. Пожару не видно, а другие вести и до утра подождать могут. Расслабился народ после победы над кипчаками.

Дом старосты был построен по-особому, с большой неотапливаемой горницей, со многими лавками. На одной из них крепко спала Голубина сестра. И её никто не смог разбудить, как ни трясли и ни звали по имени. Самой Голубы не было: женщин, коме Жданки, на сход не пускали. Голубин муж Военег погиб, а отец сгинул неизвестно где.

Вячко сказал:

— Дитя не проснётся, пока мы кочеврёжников не изведём.

— Кто бы знал, как их извести, — откликнулся староста. — Мы же впервые с такой напастью столкнулись.

— Днём я в разведку пойду, — стал размышлять Вячко. — Погляжу на эти кочки на болоте. А пока мы не решили, что против кочеврёжников применить: оружие или огонь, нужно нести дозор перед болотом, перехватывать людей, которые во сне идут прямо к своей гибели.

— А ещё к ведуну сходим, спросим совета. Может, ему что-то о такой беде известно, — добавил староста.

Вячко к ведуну не пошёл. Он покатал на Слепом сынишку, а потом долго обнимал израненную морду коня. Жданка знала: её муж с любой живностью поговорить сумеет, и с нетерпением дожидалась его возвращения. Но муж вернулся из загона такой мрачный, что она не решилась на расспросы. Ничего, после сам всё расскажет. Она же с ним одно целое…

— Намилейшая моя жена, — сказал он. — Я отправляюсь к болоту. Без тебя. Не хмурь брови и за мной не смей ходить. Не потому, что я не верю в твою силу и мудрость… Просто я облик свой менять буду. И не хочу, чтобы ты это увидела.

— Мне всё равно, в каком облике я тебя увижу, — сердито возразила Жданка. — Хоть змеем огненным обернись. Одного тебя не отпущу. Мне хватило горя, пока тебя от кипчаков дожидалась. Тогда я решила: мы всюду будем вместе. Мне без тебя не жить. Случись что, Мирко отец с матерью вырастят.

— Не в опасности от кочеврёжников дело… А в том, что я сам для тебя опасным стану. Поверь, правду говорю, — закончил этот тяжкий разговор Вячко.

К вечеру он вернулся и рассказал:

— Эти твари и днём промышлять могут. Каждая кочка — кочеврёжник. И у каждого есть маленькие красные глаза, которыми они и днём видят. Подманивают всё живое: и зверьков, и пичужек малых. А потом открывают рты, что лукошко, и хрумкают своих жертв. Двойная беда в том, что таких кочек стало ещё больше: среди громадных есть и малые. Пойдём к старосте, спросим, что ведун насоветовал.

Старец ничего о тварях не знал, но согласился, что ночные дозоры — путь верный. Дал трав, чтобы запаривать их и не поддаваться наведённому сну. А Голубину сестру забрал в рощу, в шалашик, чтобы спала там до тех пор, пока тварей не изведут. В первую же ночь Вячко и молодой пришлый мужик Достатко схватили старуху Мелентьевну. Она брыкалась во сне не слабее девчонки. И её отнесли к старцу.

На вторую ночь двое дозорных, славных воинов, воевавших с кипчаками, исчезли сами. Отвар оказался слаб, или кочеврёжники разгадали людскую хитрость? Больше медлить было нельзя.

Путь к болоту перегородили брёвнами, политыми смолой.

— Знаете ли, други, что биться с тварями нам придётся за стеной огня, которая село защищает? И отступить будет некуда: позади огонь, впереди кровососы, про которых мы ничего не знаем — ни как от них оборониться, ни чем их убить. Если кто-то откажется в оборонный отряд идти, я осуждать не буду. Потому что это поспешное дело, да ещё наобум, — сказал Вячко сельчанам.

Многие остались, но не из-за страха, а немощи — боевые раны не скоро заживают.

— А ещё мы займём места для боя засветло. Ночь хороша для засады, которую нам могут устроить, — добавил Вячко.

Но междуреченцы далеко от брёвен не ушли. Бабы пришли кто с чем — топором или колуном; подростки шустрые втихаря колчаны и стрелы отцовские стащили. И ничем нельзя было отогнать воинственную толпу. Конечно, впереди всех стояла Жданка, затыкавшая уши, потому что на неё грозно орал отец: иди домой, тебя младенец ждёт.

Подожгли брёвна, сначала испустившие смолистый чёрный дым, а потом и полыхнувшие ярко. Всемогущий огонь отвоевал у густых синих сумерек побольше света, показал людям тех, с кем они собрались сражаться. Это были мерзкие корявые твари, их тела казались словно скрученными из ветвей и кусков дерева. И они уже приготовились к битве — встали на четвереньки, как животные, сверкая красными глазами. Никакого оружия у них не имелось. Воины обрадовались: победа будет лёгкой. Но Вячко так не думал.

Отряд, вынув мечи, смело двинулся на тварей. Они с диким визгом кинулись на людей. Вячко рассёк самого крупного кочерёжника пополам. Но тварь продолжала жить: часть туловища с руками вцепилась ему в ногу, пасть с единственным зубом попыталась проткнуть ратный сапог, чтобы добраться до живой крови. А отрубленные ноги твари стали подпрыгивать, норовя сбить наземь кого-нибудь из бойцов.

Вячко исхитрился и ткнул мечом сначала в один глаз твари, потом в другой. Пасть кочеврёжника издала жуткий рёв, и половина туловища помчалась на руках к кочкам, нырнула в одну из них. Вячко бросился помогать воину, которого свалили на колени. И снова поразил глаза тварей. Все они, завывая, побежали к кочкам.

Тогда Вячко сказал двум лучникам: «Стреляйте врагам в глаза!» А сам бросился кромсать мечом кочеврёжников. Потом вдруг опустил меч и крикнул зычно:

— Не тех бьём! Нужно рубить кочки! За мной пятеро, остальные наши спины прикрывайте!

Твари не знали человечьей речи и поздно поняли опасность, когда Вячко со товарищи стал срубать чёрные кочки. Каждая из них оказалась древесно-земляным коконом, в котором скорчился кочеврёжник, тут же издыхавший.

И вдруг каждый из воинов ощутил слабость. Тела просили сна, сна, сна… И глаза закрывались сами собой, и руки норовили опустить мечи. Но запоздалая хитрость кочеврёжников им не помогла. Слишком поздно они прибегли к своему главному оружию, да и мало их осталось.

— В огонь кочки! — совсем негромко сказал Вячко.

Но все и без команды поняли, что нужно делать. Брёвна частью уже превратились в угли, но жару хватило, чтобы кочки занялись синеватым пламенем. Повалил едкий дым. Междуреченцы по ту сторону костра стали забрасывать в костёр выкатившиеся части кочек, разбивать комки пепла. А когда всё закончилось, перепрыгнули через пышущее жаром место казни кочеврёжников и помчались колупать палками, лопатами и всем подручным болото, проверяя, не остались ли маленькие кочки. Воины хотели остановить народ, да куда там! Каждый хотел поучаствовать в разгроме тварей, не говоря уже о родне пропавших.

Вымазанный с головы до ног, покрытый пеплом и кровью Достатко подошёл к Вячко и спросил:

— А не родит ли это место новых тварей?

Вячко хищным взглядом жёлтых глаз обвёл бывшее болото и сорванным от криков на сельчан голосом ответил:

— Мы завтра попробует овраг завалить чем придётся, а бывшее болото распахать. Я ещё не понял, были ли у кочек корни. Может, хоть косточки пропавших найдём.

Вячко со старостой пошли к ведуну в рощу советоваться. Он уже отпаивал настоем сестрёнку Голубы и Мелентьевну, которые ничего не помнили с того времени, как легли спать. Они очнулись сразу же, когда защитники стали рубить кочки.

Ведун сказал:

— Думаю, эти твари — порождение проклятого Девичьего пруда и самой земли. Не боги, не духи, а силы природы дали жизнь хитникам-кровопийцам. Видать, после сражений земля, напитавшаяся нашей и вражеской кровью, стала такой — требующей людских жизней.

— А можно ли её как-то очистить? — спросил староста.

Ведун долго молчал. Его голова и руки тряслись, а из глаз выкатывались мутные слезинки. А потом сказал:

— Наверное, только мир и покой без людских распрей смогут её очистить. Но много лет должно пройти.

— А сейчас-то что нам делать? От Междуреченского и так осталась половина, если не четверть. А если другая напасть случится? Не устоим же… — сказал староста.

— Сейчас будем земле давать то, что она просит — кровавые жертвы. Как раньше вы снопы на полях оставляли для будущей жатвы, теперь будем кровь лить. Птичью, скотскую… С природой шутки плохи. Она кормит нас, одевает. Должна что-то получать взамен.

— А с прудом что делать? Высох он, одна поганая лужа осталась, — добавил свой вопрос Вячко. — Может, когда овраг завалим, он снова от дождей наполнится?

— Сейчас, когда в деревьях началось движение соков, нужно нарубить ивовых прутьев и воткнуть их там, где не топко. Это для душ тех, кто там погиб. Они ведь могут в кусты и деревца переселиться. Кто знает, не муки ли утопленниц вызвали к жизни кровожадных тварей. Русалки никогда не были добры к людям. А ивы — самое лучшее пристанище для ушедших из жизни по своей воле. Только это место следует объявить запретным.

— Эх, пахота-то задержится! — воскликнул с досадой староста. — Недород может случиться, заголодаем.

— Так выбирайте: недород или жизнь, — закончил беседу ведун. — Видение мне было, что это не последняя беда.

Весны выжала из междуреченцев последние силы: пахота, сев, да ещё овраг с прудом. Но чего не сделаешь ради жизни? Глубоватый пепел, в который превратились кочеврёжники, оказался плодородным. Его разнесло ветром, и там, где он упал, выросло множество полезных трав, появились настоящие заросли костяники и земляники.

Втихаря от взрослых ребятня собирала щавель, набивала им брюхо, тащила домой на летние щи. А потом и женщины стали захаживать. А уж когда появились ягоды, в любую свободную минуту все собирали землянику. Старухи, няньки с малыми ребятами, привязанными передниками к спине, каждый ясный день ходили с корзинками.

И Ольга, которая не расставалась с внуком, отправилась по ягоду, никого не спросив. Все домашние хлопоты она переложила на Жданку. Мирко уже крепко стоял на ножках, ходил бойко, пытался бегать. Отец выстругал ему сабельку из осины, и малыш воевал с зарослями полыни и крапивы у заборов на улице.

Жданка в это время варила летние сыры, была сосредоточенна и сердита. Титовы парнишки пасли скотину, а Ждан и Вячко заканчивали борьбу с оврагом, который казался бездонным. Вот Ольга с внуком и присоединилась к ягодницам.

Жданка придавила гнётом деревянные круги с сыром, стала носить их в клети. Вдруг тревожно и громко заржал Слепой, стал рыть копытом землю.

— Чего тебе, вражья сила? — неласково спросила Жданка, которая сновала по двору.

Конь сильно забеспокоился, стал бить загон, словно просился выпустить его. Жданка погрозила ему кулаком и ушла в дом.

С печки повалились чугунки. И только тогда Жданка встревожилась, крикнула:

— Мама, с Мирко всё хорошо? Слепой в загоне бесится, домушник сердится!

Ей никто не ответил.

Жданка, не обращая внимания на то, что в последнем чане уже перекипал творог, сбросила передник и холщовые рукавицы, ринулась на улицу. Она была пустынна — рабочий лень в разгаре, ребята постарше помогали взрослым, малые куда-то подевались. Жданка побежала вдоль домов, зовя мать и сына: может, к кому-то на двор зашли? В одном из дворов сидела на крыльце избы Мелентьевна. Она после того, как ночью отправилась к кочеврёжникам и была спасена, перестала ходить — отнялись ноги.

— Так Ольга с мальцом вместе с ягодницами к лесу пошла! — крикнула старуха.

Жданка побежала к лесу, не чуя под собой ног. Ягодницы сидели кружком вокруг ребятни, пили из туесков квас и ели хлеб — полдничали. Жданка увидела Ольгин платок, перешла на шаг, облегчённо вздыхая.

— Мама! — крикнула она ещё издалека. — С Мирко всё хорошо?

Ольга улыбулась дочери, махнула рукой, мол, садись с нами, глянула на ребятишек и вдруг стала белее своего платка. Всё ясно — пропало дитя.

Поднялся переполох, женщины похватали ребят, забегали между деревьев, стали звать малыша. Но ребёнка нигде не было. Ольга свалилась без чувств. «Вячко! — подумала Жданка. — Где же ты? Сын пропал!» Она тоже неистово искала ребёнка, но он как сквозь землю провалился. Через какое-то время прибежал Вячко. Его лицо стало тёмным, глаза метали жёлтые огни. Он, работая на овраге, услышал зов жены. Огляделся, шумно втягивая ноздрями воздух, и бросил Жданке: «Здесь нечисть была! Я чую!» И помчался домой за конём и вооружением. Ольга припустила за ним.

У своего дома они на миг остановились как вкопанные: ворота были выбиты, загон Слепого сломан. Верный слуга не мог оставить маленького хозяина в беде. Не успели родители оседлать коней и вооружиться, как на улице раздался топот.

Слепой нёсся плавной рысью, а на его спине сидел Мирко без его седла, одной рукой вцепившись в шкуру животного. Он был очень доволен и весел.

Вячко снял сынишку с коня, прижал к себе, зажмурив веки, из-под которых показались слёзы. Жданка обняла шею Слепого и зарыдала, шепча ему в ухо ласковые слова.

Мальчика расспросили, где он был, кто его увёл от бабки. Но малыш смог только сказать:

— Бабы играли…

При слове «бабы» он покачал головкой и чмокнул губёнками, мол, очень красивые бабы. А когда Жданка, осматривая дитятю, разжала его кулачок и нашла громадный, полыхнувший багровым пламенем камень лал, то крикнула:

— Это проделки Лешего! Он украл ребёнка! А Слепой его нашёл и отбил!

Вячко тут же взвился в седло и поскакал изрубить нечисть в куски. До него связываться с Лешим никто не смел, поэтому сердце Жданки зашлось от ужаса. Но ей нужно было остаться дома и не спускать глаз с сына.

Через какое-то время женщины ввели в ворота Ольгу. Она была в полубеспамятстве и только шептала: «Мирко… Мирко…» Жданка попросила уложить её на лавку в горнице, а сама унесла Мирко к себе, думая, что же станется с его отцом. Вячко ведь не допустит того, чтобы кто-то крал его ребёнка! А Леший силён… Очень силён…

К вечеру приехал Вячко, живой и здоровый. Оказалось, что лесной нечисти понадобилась помощь людей: его жёны не захотели жить в подземной пещере, просились в свой дворец. Да и самому Лешему потребовалось его старое волшебное бревно. Оно только казалось трухлявым, на самом деле его нужно было выкопать из земли, поднять и перенести на новое место. А это было под силу только пятидесяти здоровым мужикам. Вот он и решил украсть малыша и поставить условие: или ребёнок, или новый деревянный дворец и бревно. Сам-то он мог только лесом управлять, принимать любой облик, людей оморачивать и похищать, пакостить им понемногу.

Тогда Вячко сказал, что если Леший даст слово жить с людьми в мире и не вредить, то сегодня же ночью у него будет всё, что он потребовал. Леший не поверил. Тогда Вячко сказал, что болота больше нет, овраг завален, пруд засажен ивами, которые любит нежить, и Леший может спокойно отвести жён назад и занять своё волшебное бревно. Леший понял, что продешевил, но уговор есть уговор: быть теперь между ним и людьми миру. Так Даромир, сам того не понимая, принёс мир лесу и селу.

Вернулся с работ Ждан, узнал обо всём и впервые так осерчал на жену, что велел ей убираться вон из дома, если она за внуком присмотреть не может. Вячко и Жданка долго мирили родителей, объясняя, что Ольга не виновата в том, что ей нечисть отвела глаза и оморочила.

Луна и звёзды глядели на спящее Междуреченское. Это была тихая и светлая ночь. Вот бы и вся людская жизнь была полна мира и света!