Долговая расписка

ДОЛГОВАЯ РАСПИСКА. Книга первая цикла «Красные цифры»

Внутренняя Сфера, 3041–3044

Содержание

1. Пролог. Пункт 11-с

2. Глава 1. Пятьсот мест

3. Глава 2. Кредитный офис

4. Глава 3. Третий корпус

5. Глава 4. Тепловая шкала

6. Глава 5. Четыреста к-билов

7. Глава 6. Угол атаки

8. Глава 7. Котлован

9. Глава 8. Расход

10. Глава 9. Остаточный ресурс

11. Глава 10. Четыре единицы

12. Глава 11. Сорок шесть на двенадцать

13. Глава 12. Тридцать дней

14. Эпилог. Тот же дождь

Пролог. Пункт 11-с

На Галатее хоронили без тел так часто, что для этого существовал отдельный обряд.

Его не придумывала ни одна церковь. Он сложился сам, за двести лет, из необходимости: когда человек уходит на контракт за восемь прыжков и не возвращается, а возвращается только строчка в реестре потерь, надо что-то делать с теми, кто остался. Поэтому в порту Галатея-Сити, на северной окраине, за складами, существовало поле с шестью тысячами табличек и без единой могилы.

Табличка стоила девяносто к-билов. За установку брали ещё сорок.

Двенадцатого июня три тысячи сорок первого года на этом поле стояли одиннадцать человек, лил дождь, и семнадцатилетний Каспар Рейн смотрел, как рабочий вкручивает в мокрый грунт табличку с именем его отца.

МАТИАС РЕЙН. 3002–3040.

Ниже было место ещё для одной строки — стандартное поле, куда обычно вписывали название подразделения. Оно осталось пустым, потому что подразделения больше не существовало, а вписывать имя мёртвого отряда рабочий отказался: за это брали отдельно, восемнадцать к-билов, и у Каспара их не было.

Из одиннадцати пришедших девять были соседями и знакомыми матери, умершей четырьмя годами раньше.

Десятым был представитель страховой компании.

Одиннадцатым — Хенрик Соммер.

Соммер водил Vindicator в Dumont’s Sabres одиннадцать лет и не улетел на тот контракт, потому что за две недели до отправки уронил на ногу домкрат и лежал с раздробленной пяткой в госпитале Галатея-Сити. Он был единственным выжившим из сорока трёх человек, и он это знал каждый день своей оставшейся жизни.

Он подошёл после, когда все разошлись, и молча протянул Каспару свёрток.

Внутри был нейрошлем.

— Его, — сказал Соммер. — Личный, не казённый. Он его на Ирианe купил в двадцать восьмом, за свои. Хранился у меня, потому что перед отправкой он его отдал в переборку, а забрать не успел.

Шлем был тяжёлый, потёртый, с гелевым подшлемником, потрескавшимся по краю. Модель сняли с производства ещё до рождения Каспара.

— Спасибо.

— Не за что.

Они постояли под дождём.

— Как они погибли? — спросил Каспар.

Соммер долго молчал.

— Плохо, — сказал он наконец. — Их наняли на охрану транспортного узла в Периферии, на четыре месяца, а через шесть недель заказчик попросил сходить на два прыжка дальше и разобраться с пиратами, которые этот узел щиплют. Логично же. Причина боли — там, значит, надо туда.

— И?

— И там оказались не пираты, — сказал Соммер. — Там оказался кто-то, у кого было два штурмовых меха и полк пехоты. Дюмон потерял всё за девять часов.

Он вытер лицо ладонью — то ли дождь, то ли нет.

— Мальчик, послушай меня один раз, — сказал он. — Дюмон не был дураком. Он двадцать два года в деле, он читал контракты лучше меня. Он просто согласился сходить на два прыжка дальше, потому что заказчик попросил, а заказчик платил, и потому что все всегда соглашаются. Это единственное, что он сделал неправильно за двадцать два года.

Представитель страховой компании ждал в машине и не выходил под дождь.

Он был вежливый, немолодой и очень усталый, и разговор занял двадцать минут.

Полис Матиаса Рейна предусматривал сто двадцать тысяч к-билов в случае гибели при исполнении. Компания предлагала тридцать две.

— На каком основании? — спросил Каспар.

— Пункт одиннадцать-с, — сказал представитель и повернул к нему планшет. — Читайте, я подожду.

Каспар прочитал.

Пункт одиннадцать-с занимал шесть строк и был написан совершенно понятным языком. Страховое покрытие в полном объёме действует при наступлении смерти в пределах зоны операций, определённой действующим контрактом застрахованного лица. При наступлении смерти за пределами указанной зоны выплата производится по редуцированной ставке, поскольку страховщик не имел возможности оценить принимаемый риск.

Редуцированная ставка составляла двадцать шесть и семь десятых процента.

— Это законно? — спросил Каспар.

— Абсолютно, — сказал представитель без всякого злорадства. — Более того, это справедливо. Мы посчитали премию исходя из одной зоны, а погиб он в другой. — Он забрал планшет. — Молодой человек, я делаю эту работу девятнадцать лет. Хотите бесплатный совет?

— Хочу.

— Судиться можно. Шансы процентов сорок. Срок — от двух до пяти лет, издержки — примерно как предмет спора. — Он пожал плечами. — А теперь настоящий совет, не про суд. Пункт одиннадцать-с есть в каждом полисе всех шести компаний, которые работают на Галатее. Он есть и будет. Если вы когда-нибудь пойдёте по стопам отца — а вы пойдёте, тут все идут, — читайте не полис. Читайте контракт. Полис только повторяет то, что вы подписали в другом месте.

Он дал Каспару на подпись отказ от дальнейших претензий.

Каспар подписал.

Это была первая бумага, которую он подписал в своей жизни.

Тридцать две тысячи разошлись за одиннадцать дней.

Табличка и установка — сто тридцать. Долги отца в трёх местах, все мелкие и все документально подтверждённые, — четыре тысячи двести. Аренда бокса, в котором Матиас Рейн держал инструмент и который он не оплачивал восемь месяцев, — три девятьсот. Похоронный обряд без тела — восемьсот сорок.

Каспар посчитал остаток и получил двадцать две тысячи девятьсот.

Двадцать второго июня он пошёл в наёмный зал.

Наёмный зал Галатеи занимал бывший терминал прибытия старого космопорта: полтора гектара под крышей, тридцатиметровые потолки, сквозняк со всех сторон и постоянный гул трёхсот голосов. Вдоль восточной стены шла доска — не электронная, бумажная, потому что за электронную объявление стоило дороже, а половина тех, кто вешал объявления, экономила на всём.

Каспар прошёл вдоль неё от начала до конца, дважды, и записал в блокнот то, что видел.

Пилот боевой машины, свой корпус, гарантированная занятость: 8 000 – 9 500 к-билов в месяц арендной ставки плюс жалованье.

Пилот боевой машины, без корпуса, в кабину нанимателя: 1 800 – 2 400 к-билов в месяц.

Он стоял перед доской и смотрел на эти две строчки минут двадцать.

Разница между ними была вчетверо, и она не имела никакого отношения к тому, кто как стреляет. Она имела отношение к одной-единственной вещи: есть у тебя одиннадцать метров железа или нет.

Стоимость двадцатитонной машины на вторичном рынке начиналась от миллиона трёхсот.

У него было двадцать две тысячи девятьсот.

В тот же вечер он нашёл в справочной сети информационный пакет Института Эллисона, Нью-Олимпия, Лига Свободных Миров.

Частная академия. Приём открыт для всех желающих. Пятьсот мест в год. Обучение три года. Оплата — собственными средствами либо в кредит. Выпускной пакет с приобретением боевой машины по внутренней цене арсенала.

Приёмный сбор — четыре тысячи к-билов, невозвратный.

Каспар читал этот документ четыре ночи подряд, до самого конца, включая приложения, включая мелкий шрифт на девятнадцатой странице, где говорилось про сверхнормативный расход боеприпасов, и включая раздел про то, что происходит с задолженностью в случае отчисления.

На пятую ночь он взял лист и написал сверху одно слово.

Расчёт.

Потом столбиком: билет третьим классом, приёмный сбор, восемнадцать суток в общем отсеке, остаток на первый месяц.

Сумма сошлась с запасом в две тысячи сто.

Он подчеркнул её дважды, погасил свет и лёг, и последнее, о чём подумал, засыпая, было не про мехи, не про отца и не про Периферию.

Он подумал о том, что пункт одиннадцать-с стоил семье восемьдесят восемь тысяч к-билов, и что прочитать его можно было заранее, и что на это ушло бы шесть строк и одна минута.

Он улетел с Галатеи двенадцатого июля три тысячи сорок первого года.

Дождь шёл и в этот день тоже — на Галатее в июле идёт дождь почти каждый день, это климат, а не судьба, хотя все местные считают наоборот.

Он вернётся сюда через три года и три месяца, тем же третьим классом, с дипломом в картонном тубусе, с боевой машиной в грузовом трюме и с долгом в два миллиона сорок тысяч к-билов.

И дождь будет тот же.

Глава 1. Пятьсот мест

Очередь на медкомиссию была короче очереди на финансовую проверку, и это было первое, что Каспар Рейн узнал об Институте Эллисона.

Он стоял в правой, длинной. Она начиналась у ворот с бетонными пилонами и красным транспарантом, на котором выгоревшими буквами значилось «Приём 3041», и уходила через площадь, изгибаясь дважды, к самому краю парковки, где кончалась тень и начиналось солнце Нью-Олимпии — белое, сухое, ничем не похожее на галатейское. За четыре часа очередь продвинулась на восемьдесят метров. Каспар считал.

Впереди него дважды поменялись люди: одни уходили, другие вставали. Позади стоял здоровенный парень в вязаной шапке, несмотря на жару, и ел. Он ел непрерывно с того момента, как Каспар его заметил, — сначала что-то в фольге, потом что-то в бумаге, потом просто орехи из кармана. За четыре часа он не сказал ни слова, только один раз протянул Каспару карандаш, когда у того сломался грифель, и потом так же молча забрал его обратно.

— Две тысячи триста, — сказала девушка через два человека впереди, ни к кому не обращаясь. — Я спросила у регистратора. Две тысячи триста заявок. Пятьсот мест.

Кто-то присвистнул. Кто-то произвёл в уме простую операцию и сказал результат вслух, потому что результат был неприятный и хотелось разделить его с окружающими.

— Один из пяти.

— Один из четырёх и шести десятых, — сказала девушка.

Она была невысокая, смуглая, с коротко остриженными чёрными волосами и с очками — настоящими, стеклянными, каких Каспар не видел уже года три, потому что все, кого он знал, либо ставили линзы, либо не видели вовсе. Очки в очереди на медкомиссию смотрелись как костыль в очереди на марафон.

— Тебя срежут, — сказал ей парень в форменной куртке Ллойд-Марик-Стэнли, повязанной на поясе. Он сказал это без злобы, скорее с сочувствием человека, который просто экономит чужое время. — На нейросовместимости срежут. Шлем не любит корректирующую оптику.

— Шлем не любит очки, — согласилась она. — Шлем терпит очки. Проблема не в очках.

— А в чём?

— Узнаем через час, — сказала она и повернулась обратно.

Каспар посмотрел ей в затылок и подумал, что человек, который знает, что его срежут, и всё равно четыре часа стоит в очереди на солнце, либо дурак, либо у него нет другого варианта. За последний год он научился отличать одно от другого довольно быстро.

Приёмный сбор составлял четыре тысячи к-билов. Невозвратных.

Это было написано мелким шрифтом в информационном пакете, который Институт рассылал по всем мирам Лиги и по половине Внутренней Сферы: четыре тысячи за право пройти испытания, и если ты их не проходишь, деньги остаются у Института. Две тысячи триста кандидатов — это девять миллионов двести тысяч к-билов, полученных Институтом до того, как хоть один симулятор был включён. Каспар посчитал это ещё на Галатее, ночью, на обороте страховой выписки, и от этой цифры у него было странное чувство: не возмущение, а что-то вроде уважения. Отец говорил, что в наёмном деле выигрывает не тот, кто лучше стреляет, а тот, кто лучше составляет договор. Отец, впрочем, проиграл и там и там.

Четыре тысячи к-билов были ровно восьмой частью того, что осталось от страховки.

Матиас Рейн погиб четырнадцать месяцев назад на контракте в Периферии, в составе подразделения, которое называлось «Dumont’s Sabres» и которого больше не существовало. Полис предусматривал сто двадцать тысяч в случае боевой смерти. Страховщик выплатил тридцать две, сославшись на пункт 11-с: подразделение вышло за пределы оговорённой в контракте зоны операций, следовательно, смерть не являлась боевой в смысле полиса, а являлась следствием нарушения условий найма. Юрист, к которому Каспар сходил один раз, объяснил, что оспорить это можно, что шансы неплохие и что процесс займёт от двух до пяти лет и будет стоить примерно столько же, сколько предмет спора.

Тридцать две тысячи. Минус похороны без тела. Минус долги отца в трёх местах. Минус билет до Нью-Олимпии третьим классом с двумя пересадками и восемнадцатью сутками в общем отсеке. Минус четыре тысячи приёмного сбора.

В кармане у него оставалось шестьсот сорок к-билов и нейрошлем, снятый с производства ещё до его рождения.

Медкомиссию он прошёл за сорок минут.

Она была унизительной ровно настолько, насколько положено: раздеться, дышать, не дышать, следить за точкой, не следить за точкой, стоять на одной ноге с закрытыми глазами, пока пол под тобой едет в четырёх направлениях по очереди. Потом кресло, и шлем — институтский, тяжёлый, с гелевым подшлемником, который прилипал к коже, — и полтора часа тестов, которые к медицине уже не имели отношения.

Нейросовместимость — это не про мозг. Это про вестибулярный аппарат и про то, готов ли он поверить, что находится в теле высотой одиннадцать метров, весом пятьдесят тонн и с центром тяжести на уровне четвёртого этажа. Шлем брал сигнал с внутреннего уха и отдавал обратно поправку. Двадцать восемь раз в секунду. Если внутреннее ухо соглашалось — ты становился пилотом. Если нет — тебя рвало, ты падал, у тебя лопались сосуды в глазах, и ты становился кем-то другим.

Каспара не вырвало. Его повело на седьмой минуте, на симуляции бокового крена сорок градусов, и он поймал себя, и техник за пультом хмыкнул и что-то отметил. На двадцатой минуте, когда шлем начал давать преднамеренную рассинхронизацию — сначала на восемьдесят миллисекунд, потом на двести, — он обнаружил, что перестал бороться с ней и начал её учитывать. Не подавлять, а закладывать в расчёт, как поправку.

— Интересно, — сказал техник.

Больше он ничего не сказал. В графе стояло: «допущен».

Марту Веласкес срезали через полтора часа.

Он нашёл её на скамейке во дворе, у водоразборной колонки, в тени. Очки она держала в руке. Правый глаз был красный целиком, от края до края, как будто в него залили краску.

— Вестибулярная декомпенсация под нагрузкой, — сказала она, не поднимая головы. — Красиво звучит. Означает, что при кренах больше тридцати градусов у меня отваливается связь между тем, что видит глаз, и тем, что думает ухо. Шлем это чувствует и начинает нас мирить. Мирит примерно как посредник, которому платят обе стороны.

— Сколько ты продержалась?

— Одиннадцать минут. — Она наконец подняла лицо. — Средний срез — четыре. Я почти чемпион.

Каспар сел рядом. Он не знал, что говорят в таких случаях, и поэтому сказал правду:

— Четыре тысячи.

— Четыре тысячи, — согласилась Марта. — Плюс билет с Ориенте. Плюс год подготовки. Я знала. Мне сказали на медосмотре ещё в шестнадцать, что шансов процентов пятнадцать. — Она надела очки и посмотрела на него сквозь них, и красный глаз за стеклом стал больше. — Знаешь, что смешно? Я лучше всех на своём потоке считала теплоотвод. Я в двенадцать лет могла на бумаге сказать, сколько секунд Griffin продержится на полном ходу с непрерывной стрельбой из PPC. Мне не нужен шлем, чтобы понимать мех. Шлем нужен, чтобы в нём сидеть.

— И что теперь?

— Теперь я иду в третий корпус, — сказала она. — У них двести сорок вакансий техников и приёмный сбор ноль. Потому что техников никто не хочет. — Она встала, отряхнула штаны, забрала со скамейки сумку. — Как тебя зовут?

— Каспар Рейн.

— Марта Веласкес. Ты пройдёшь, Каспар Рейн.

— Ты меня видела двадцать секунд.

— Я видела твои руки в очереди, — сказала она. — Ты четыре часа считал шаги. Люди, которые считают на нервах, обычно проходят.

Письменный шёл три часа в зале, где не работала половина вентиляции.

Математика была нетрудная и очень конкретная: баллистика в вакууме и в атмосфере, поправки на гравитацию от 0,7 до 1,4 g, время полёта снаряда автопушки на восемьсот метров, потребная упреждающая поправка при боковой скорости цели шестьдесят километров в час. Инженерия: соотношение массы двигателя и тоннажа, ёмкость теплоотвода, почему одиннадцатый теплоотвод стоит дороже десятого. Тактика — с картинками.

На последней странице был вопрос без вариантов ответа, на половину листа пустого места:

«Ваша машина — Shadow Hawk SHD-2H. Противник — Hunchback HBK-4G. Опишите ваши действия.»

Каспар посмотрел на него дольше, чем на все остальные вопросы вместе.

Hunchback весил пятьдесят тонн и нёс на правом плече AC/20 — автопушку самого крупного из ходовых калибров. Это была самая простая машина во Внутренней Сфере и самая честная: она била на двести семьдесят метров и на этой дистанции сносила Shadow Hawk половину корпуса одним попаданием. Дальше двухсот семидесяти она не доставала вообще ничем, потому что оба Medium Laser в её левом борту били ровно туда же.

Он написал:

«AC/5 на моей машине уверенно достаёт на пятьсот сорок метров. AC/20 противника — на двести семьдесят. Между этими цифрами лежит полоса шириной двести семьдесят метров, в которой он не может сделать мне ничего, а я ему — могу. Задача сводится к тому, чтобы войти в эту полосу и не выйти из неё.

Он не быстрее меня. Hunchback идёт сорок три километра в час и разгоняется до шестидесяти пяти. Я иду пятьдесят четыре, бегу восемьдесят шесть и перекрываю прыжком сто пятьдесят метров, а он не прыгает вовсе. Значит, дистанцию выбираю я, а не он, и выбираю её каждые десять секунд заново.

Ограничение — боекомплект. К AC/5 у меня одна тонна, и в этой тонне двадцать выстрелов: снаряд лёгкий. Если я не убью его двадцатью, придётся сближаться, а сближаться — значит умереть. Поэтому огонь только с остановки и только в правый торс: там и сама пушка, и её боезапас. У него боекомплекта две тонны, но снаряд AC/20 вчетверо тяжелее моего, и это всего десять выстрелов. Ему хватит одного.

Если рельеф не даёт двухсот семидесяти метров — лес, город, ущелье — задача не имеет решения в мою пользу, и я отхожу.»

Последнюю фразу он перечитал и не вычеркнул.

Симуляторный зал был в подвале, и капсулы в нём были старые: списанные тренажёры Лиранского Содружества, судя по клеймам, — их продали сюда лет пятнадцать назад, когда Содружество переходило на новое поколение. Гидравлика шипела. Пахло горячей проводкой и чужим потом.

Кандидатов вызывали по четверо. Каспар ждал у стены рядом с парнем, которого он до этого видел дважды: в очереди и в письменном зале, где тот сдал работу через час сорок и вышел, ни на кого не глядя.

— Тадеуш, — сказал парень и протянул руку. Ладонь была сухая. — Ро.

— Каспар Рейн.

— Галатея?

— По акценту?

— По ботинкам, — сказал Тадеуш. — Такие носят только там. — Он улыбнулся, и улыбка была хорошая, без снисхождения. — Мой дед оттуда. Он говорил, что на Галатее два сорта людей: те, у кого есть мех, и те, кто хочет мех.

— Дед был прав.

— Дед был бухгалтером. — Тадеуш кивнул на дверь капсулы. — Ты знаешь, что там?

— Нет.

— «Оборона переправы», сценарий четыре-бис. Он у них с прошлого года, его слили на форумах. Тебе дают Shadow Hawk, против тебя два Wasp и Hunchback. Пятнадцать минут. — Он смотрел прямо, без хитрости. — Я говорю это всем, кто спрашивает. Мне не жалко. Мне интересно, что вы будете делать, когда знаете.

Каспар кивнул и ничего не ответил, потому что в этот момент открылась дверь и назвали его фамилию.

Внутри было тесно. Кресло чужое, кокпит имитационный, обзор — три экрана вместо реального панорамного остекления, и качество картинки такое, что дальние объекты рассыпались в квадраты. Шлем институтский, тяжёлый.

Пятьдесят пять тонн. Пятьдесят четыре километра в час шагом, восемьдесят шесть на бегу, сто пятьдесят метров одним прыжком.

AC/5 в правом торсе: одна тонна боекомплекта, двадцать выстрелов, уверенное поражение до пятисот сорока метров. LRM-5 в левом: одна тонна, двадцать четыре залпа по пять ракет, дальность до шестисот тридцати — и минимальная дистанция сто восемьдесят, ближе ракета просто не успевает встать на курс и уходит в никуда. Один Medium Laser — двести семьдесят метров, не дальше. Пусковая SRM-2, одна тонна, пятьдесят залпов по две ракеты, тоже двести семьдесят.

Броня — восемь тонн. Стандартная плита даёт шестнадцать единиц на тонну, итого сто двадцать восемь по всей машине, из которых в передней части правого торса — четырнадцать. Один попавший снаряд AC/20 снимает двадцать.

Река. Брод шириной сорок метров. Западный берег пологий, восточный — с уступом. Задача: не пустить противника через брод в течение пятнадцати минут.

Каспар не пошёл к броду.

Он развернул машину и пошёл назад, вверх по склону восточного берега, на уступ, и встал там — в четырёхстах десяти метрах от воды. Экран показывал брод целиком.

Первый Wasp появился на второй минуте. Двадцать тонн, девяносто семь километров в час на бегу, Medium Laser и SRM-2 — он проскочил бы брод секунд за пятнадцать. Каспар дал по нему залп из LRM-5, промазал, дал второй, попал в ногу, и Wasp ушёл под уступ, в мёртвую зону, и оттуда начал забирать вправо, во фланг.

Каспар его отпустил.

Это было неправильно. Он знал, что это неправильно, и всё равно отпустил, потому что на брод в этот момент вышел Hunchback.

Пятьдесят тонн, короткие ноги, горб на правом плече. Он вошёл в воду по колено и пошёл через брод на своих сорока трёх километрах в час, и Каспар начал стрелять.

Первые три снаряда прошли мимо: четыреста десять метров — это уже дальний бой для AC/5, а качество картинки не помогало. Четвёртый попал в левую руку. Пятый и шестой — в корпус, не туда. Седьмой ушёл в воду. Hunchback шёл, не отвечая, потому что отвечать ему было нечем, и в этом молчании было что-то очень неприятное: машина, которая просто идёт к тебе и ждёт, когда ты ошибёшься в расстоянии.

Триста восемьдесят метров. Триста пятьдесят.

Восьмой снаряд вошёл в правый торс. Девятый туда же. Броня на горбу была толстая — Hunchback всегда таскал на нём больше, чем полагалось бы по весу, — но она была не бесконечная.

Триста двадцать. Ещё двадцать секунд, и он войдёт в свои двести семьдесят.

Каспар отступил на десяток метров, потом ещё, держа дистанцию, и обнаружил, что уступ кончается: за спиной начинался обрыв в старое русло. Отходить было некуда, кроме как в сторону, а в сторону — значит потерять линию огня.

Он прыгнул.

Пять прыжковых двигателей подняли пятьдесят пять тонн, пронесли над обрывом сто пятьдесят метров и уронили на другую сторону старого русла, и Shadow Hawk сел неудачно, с креном, и шлем врезал ему по вестибулярному аппарату так, что на секунду картинка стала белой. Тепловая шкала прыгнула на треть.

Когда он поймал горизонт, до Hunchback было четыреста семьдесят метров, а между ними лежало русло, в которое тот не полез бы никогда.

Десятый снаряд. Одиннадцатый. Двенадцатый — и правый торс Hunchback вскрылся, и Каспар увидел то, что видел на схемах сотню раз и никогда вживую: как из пробоины бьёт короткая жёлтая струя, когда детонируют оставшиеся снаряды AC/20. Горб исчез вместе с плечом и рукой. Машина осталась стоять — с двумя Medium Laser и без единого шанса.

Оставалось восемь снарядов и девять минут.

Второй Wasp вышел на брод в открытую, и Каспар взял его на седьмом снаряде. Первый — тот, которого он отпустил, — нашёл его сзади на одиннадцатой минуте, подошёл на девяносто метров и всадил в спину полный залп SRM-2 и Medium Laser. Броня со спины у Shadow Hawk тонкая.

На девяноста метрах LRM-5 был бесполезен — вдвое ближе минимальной дистанции, ракеты уходили бы в грунт. Оставались Medium Laser и SRM-2, то есть ровно то оружие, которым Каспар владел хуже всего.

Он развернулся слишком медленно, дважды промахнулся лазером, попал одним залпом SRM-2 из двух, получил ещё один в упор — и добил Wasp только с четвёртой попытки, с сорока метров, потеряв левую руку и больше половины бронирования корпуса.

Экран погас на тринадцатой минуте сорок восьмой секунде. Переправа удержана.

Он вылез из капсулы мокрый насквозь, и первое, что услышал, был голос инструктора — не громкий, скорее скучающий:

— Пассивно.

Инструктор был молодой, в форменной рубашке с закатанными рукавами, с планшетом. Он не смотрел на Каспара, он смотрел в записи.

— Ты отдал ему инициативу с первой минуты. Ты не вышел на брод. Ты отпустил лёгкую машину во фланг и получил в спину — заслуженно получил. Агрессия — три. — Он что-то отметил. — Задачу выполнил. Оценка средняя.

Каспар кивнул. Спорить было не с чем и не о чем.

В глубине зала, у дальней стены, где стояли стеллажи со снятыми шлемами, сидел ещё один человек — пожилой, седой, с рубцом от ожога, уходившим из-под воротника на шею. Он не был в форме. Он ничего не говорил весь этот час и, кажется, вообще не имел отношения к приёмной комиссии. Он сидел на перевёрнутом ящике и держал на коленях блокнот — бумажный, что было ещё страннее очков Марты.

Когда Каспар проходил мимо, старик поднял глаза и посмотрел на него секунды две.

Потом опустил голову и что-то записал.

Списки вывесили через четыре дня, в семь утра, на стене у ворот — на бумаге, потому что так было заведено с основания.

Каспар пришёл в половине шестого и всё равно оказался не первым. К семи на площади стояло человек шестьсот. Здоровяк в вязаной шапке был там же, всё в той же шапке, и всё ещё ел.

Список был длинный. Пятьсот фамилий в алфавитном порядке, по колонкам, и рядом с каждой — номер потока и номер койки. Он нашёл себя в третьей колонке сверху.

Рейн, К. — поток 4, каз. 2, к. 118.

Он стоял и смотрел на строчку, и не чувствовал ничего похожего на радость. Он чувствовал сквозняк — как будто за спиной открыли большую дверь в помещение, где холоднее.

Первой в списке шла фамилия Ро, Т. — не потому, что на «Р» больше некому было быть, а потому что рядом с ней стояла пометка: первый результат приёма.

— Двадцать три сотых процента, — сказал знакомый голос сбоку. Марта Веласкес стояла в трёх шагах, в серой куртке технического корпуса, которая была ей велика на два размера, с планшетом под мышкой. Глаз у неё был уже почти нормальный. — Разница между тобой и человеком на пятьсот первом месте. Я посмотрела ведомость. У меня теперь доступ к ведомостям, представляешь? Технический корпус, третий этаж, архив. Я всего третий день, а уже знаю про этот институт больше, чем половина курсантов узнает за три года.

— Ты осталась.

— Я же говорила, что останусь. — Она посмотрела на список, потом на него. — Поздравляю, Каспар Рейн.

— Спасибо.

— Не за что. — Марта поправила планшет. — Ты в четвёртом потоке. У четвёртого потока куратор — Дитер Ланге. Отставной капитан, стрелковая специализация, двадцать два года в «MacKinnon’s Hussars», выведен по ранению в тридцать четвёртом. В институте ведёт факультатив, на который никто не ходит, потому что он не влияет на выпускной балл. — Она сказала это ровно, тем же тоном, каким говорила про теплоотвод Griffin. — Он сидел у вас на симуляторах в четверг. С блокнотом.

Каспар вспомнил старика на перевёрнутом ящике.

— И что?

— И ничего, — сказала Марта. — Просто он смотрел четыреста двадцать человек и записал восемь фамилий. Я видела ведомость.

Она развернулась и пошла к третьему корпусу, и на ходу, не оборачиваясь, добавила:

— Кстати, тебя ждут в финансовом отделе. Сегодня, до двенадцати. Всех зачисленных ждут в финансовом отделе.

Каспар посмотрел ей вслед. Потом снова на список. Пятьсот фамилий, три года, семьдесят пять процентов доходят до выпуска.

Про остальные двадцать пять процентов в информационном пакете не было сказано ничего. Но Каспар уже понял главное правило этого места и подозревал, что оно распространяется и на них: деньги остаются у Института в любом случае.

Он снял с плеча мешок, перехватил его поудобнее и пошёл через площадь искать финансовый отдел.

Глава 2. Кредитный офис

Финансовый отдел занимал первый этаж административного корпуса, и очередь в него была ровно такая же, как четыре дня назад у ворот, только теперь в ней стояли пятьсот человек вместо двух тысяч трёхсот, и настроение у неё было другое. У ворот люди нервничали. Здесь — молчали.

Каспар отстоял час десять и за это время увидел, как из кабинетов вышли двадцать восемь человек. Двое смеялись — громко, с облегчением, как смеются те, за кого платит семья. Один плакал, не скрываясь, и никто на него не смотрел, потому что смотреть было неприлично. Ещё один вышел, дошёл до конца коридора, вернулся, взял со стойки свой пакет документов, аккуратно положил его на подоконник и ушёл — насовсем, через двор, к воротам, с сумкой. Место в списке освободилось. К вечеру его заняли.

В четверть двенадцатого назвали фамилию Рейн.

Кабинет был маленький, чистый и совершенно обыкновенный. Стол, терминал, два стула, шкаф. На подоконнике стоял горшок с каким-то растением, чахлым, но живым, — и почему-то именно это растение окончательно убедило Каспара, что здесь всё всерьёз. В кабинетах, где решают понарошку, цветов не держат.

Женщине за столом было под пятьдесят. Серый костюм без знаков различия, короткая стрижка, лицо, которое ничего не выражало и, судя по всему, никогда особенно и не старалось.

— Ирина Хоффман, — сказала она. — Кредитный дом Донегала, представительство на Нью-Олимпии. Садитесь, курсант Рейн. Вы лиранский подданный, я тоже, поэтому дальше мы можем говорить по-лирански и не мучить друг друга. — Она открыла бумажную папку. Настоящую. — У меня к вам восемнадцать минут. Обычно хватает двенадцати, но у вас нестандартный случай, поэтому я заложила запас.

— В чём нестандартный?

— В том, что за вас никто не поручился. — Хоффман развернула к нему первый лист. — Из пятисот зачисленных в этом году триста девяносто один имеет либо семейное поручительство, либо спонсора, либо государственную квоту какого-нибудь провинциального лорда, которому нужен пилот в милицию. Сто девять человек стоят сами по себе. Вы — один из ста девяти. У вас, кроме вас, нет ничего.

— У меня есть шестьсот сорок к-билов.

— Шестьсот двадцать, — сказала она, не поднимая глаз. — Вы вчера ели.

Каспар промолчал.

— Я не издеваюсь, — Хоффман наконец посмотрела на него. — Я показываю, что читала ваше дело. Это важно, потому что дальше я скажу вам несколько вещей, и мне надо, чтобы вы поверили: я знаю, о чём говорю, и я не пытаюсь вас обмануть. Обманывать вас не нужно. Правда работает лучше.

Она достала ручку и чистый лист.

— Я не продаю вам образование. Образование вам уже продали — четыре тысячи к-билов вы отдали за одно только право его купить, и эти деньги не вернутся ни при каком развитии событий. Я продаю вам разницу между пилотом с машиной и пилотом без машины. Смотрите.

Она разделила лист вертикальной чертой.

— Вариант первый. — Слева она начала писать столбиком. — Обучение — сто восемнадцать тысяч в год, три года, итого триста пятьдесят четыре. Общежитие, довольствие, форма, симуляторное время сверх программы, страховой взнос за травмы на полигоне — шестьдесят две в год, итого сто восемьдесят шесть. Пятьсот сорок тысяч. Проценты в период обучения вы не платите, они капитализируются: на выпуске это шестьсот сорок восемь.

Она подчеркнула цифру.

— Ставка двенадцать. Срок двадцать лет. Ежемесячный платёж — семь тысяч сто.

— Это подъёмно, — сказал Каспар.

— Это неподъёмно, — сказала Хоффман. — Вы выпускаетесь без машины. Пилот без машины во Внутренней Сфере нанимается на жалованье от тысячи восьмисот до двух тысяч четырёхсот к-билов в месяц, потому что подразделение, которое сажает вас в свой мех, несёт весь риск и всю амортизацию, а вы не несёте ничего. Из этих денег вы должны платить семь тысяч сто.

Она отложила ручку.

— Из двух четырёхсот платить семь сто нельзя. Это не сложная финансовая ситуация, курсант. Это арифметика для десятилетних. Вариант первый — это медленная гарантированная неплатёжеспособность, растянутая на двадцать лет, в течение которых вы будете просыпаться каждое утро с мыслью о том, что вчера стали должны больше, чем позавчера.

— Тогда зачем вы его предлагаете?

— Затем, что я обязана предложить оба, — сказала она. — И затем, что примерно каждый девятый его выбирает. Люди с семьёй. Люди, которые думают, что через три года всё как-нибудь устроится. Люди, которые боятся большой цифры и поэтому берут маленькую. — Она чуть повела плечом. — Маленькая цифра убивает медленнее, но убивает надёжнее.

— Вариант второй.

Справа она написала первую строчку и обвела её.

— Всё то же самое. Плюс выпускной пакет. Институт Эллисона имеет собственный арсенал и продаёт выпускникам восстановленные машины — по своей цене, не по рыночной, и это единственное, в чём Институт по отношению к вам порядочен. Вам по вашей кредитоспособности доступен один тип: Wasp WSP-1A. Двадцать тонн, Medium Laser, пусковая SRM-2 с тонной боекомплекта, прыжковые двигатели, шестьдесят пять километров в час шагом, девяносто семь на бегу. Машина, которую собрали в две тысячи четыреста семидесятом и с тех пор чинили четыреста раз. Цена — миллион триста девяносто две тысячи.

— Мне нужен PNT-9R, — сказал Каспар.

Хоффман подняла бровь — впервые за разговор проявив что-то похожее на интерес.

— Panther. Тридцать пять тонн, PPC, SRM-4.

— Да.

— Два миллиона сто восемьдесят за корпус. Ваш кредитный лимит — два миллиона сорок, и это уже с учётом того, что я поставила вам повышенный коэффициент за результат приёмных испытаний. — Она вернулась к листу. — Через три года лимит пересчитают по выпускному баллу. Если вы выйдете в первой полусотне, Panther станет доступен. Не станет — возьмёте Wasp. Запомните эту фразу, курсант Рейн: между вами и оружием, которое вам подходит, стоит не ваш талант. Стоит ваш рейтинг.

Она подвела черту.

— Итого по второму варианту: шестьсот сорок восемь плюс миллион триста девяносто два. Два миллиона сорок тысяч. Ставка двенадцать. Срок двадцать три года. Двадцать одна тысяча восемьсот по телу и проценту, плюс шестьсот к-билов ежемесячного сбора за обслуживание и страхование залога. Двадцать две тысячи четыреста в месяц.

Цифра легла на лист и осталась там.

— Это втрое больше первого варианта, — сказал Каспар.

— Да.

— И вы говорите, что первый неподъёмный.

— Оба неподъёмные, — сказала Хоффман спокойно. — На жалованье не выплачивается ни один. Разница не в том, что одна строчка выполнима, а другая нет. Разница в том, что в первой у вас нет ни одного источника дохода, кроме жалованья, а во второй их три.

Она загнула палец.

— Первое. Пилот, который приходит со своей машиной, получает не жалованье, а жалованье плюс арендную ставку за мех. Подразделение платит вам за то, что использует ваше имущество. Для двадцатитонника это восемь-девять тысяч в месяц, для тридцатипятитонника — двенадцать-шестнадцать. Ремонт и боекомплект при этом ваши. Второе. Доля в трофеях. В договорах наёмников есть раздел о правах на добычу, и человек со своей машиной получает полную долю, а человек в чужой машине — половинную либо не получает вовсе, по усмотрению командира. Третье, и самое важное: залог можно продать. Мех — это не оружие, курсант. Это актив, который умеет стрелять. Через шесть лет вы сможете взять под него второй кредит, купить вторую машину и посадить в неё кого-то ещё. Так делаются подразделения. Так, к вашему сведению, начинали Wolf’s Dragoons.

— А в первом варианте?

— В первом варианте вы всю жизнь арендуете чужой актив и платите за право на это. — Она сложила руки. — Восемь-девять тысяч аренды плюс две с половиной жалованья — это одиннадцать с половиной. Платёж — двадцать две четыреста. Вам не хватает десяти тысяч девятисот к-билов каждый месяц, и взять их можно ровно в одном месте.

— В трофеях.

— В трофеях, — согласилась Хоффман. — Поэтому я и говорю вам правду вместо того, чтобы вас уговаривать. Вы подписываете не кредит на образование. Вы подписываете обязательство двадцать три года находиться там, где стреляют, потому что там, где не стреляют, ваш платёж не берётся ниоткуда.

Каспар долго смотрел на лист.

— Сколько ваших клиентов доходит до конца?

Хоффман посмотрела на него ещё раз — тем взглядом, каким смотрят, когда собеседник задал именно тот вопрос, которого от него не ждали.

— По второму варианту договор закрывается полностью в семидесяти двух случаях из ста, — сказала она. — Средний срок закрытия — девять лет и четыре месяца, а не двадцать три.

— Быстро выплачивают?

— Тридцать один процент договоров закрывается страховым случаем, — сказала Хоффман. — Не выплатой. Залог застрахован в мою пользу, курсант, а не в вашу. Если вас убивают, а машина остаётся на поле — я забираю машину. Если машину уничтожают вместе с вами — я получаю страховое возмещение. Мои деньги защищены при любом исходе. Ваши — ни при каком.

Она сказала это ровно, без нажима, как читают температуру.

— В вашей анкете указан покойный отец. Наёмник. Полис выплачен частично, тридцать две тысячи из ста двадцати, отказ по пункту о зоне операций. — Хоффман закрыла папку. — Я подняла это дело перед нашей встречей. Не потому, что мне интересна ваша биография, а потому что мне надо было понять, придётся ли вам объяснять, как устроен этот бизнес, или вы уже знаете.

— Уже знаю.

— Тогда я дам вам единственный совет, который дам бесплатно. — Она положила ладонь на закрытую папку. — Во всех контрактах, которые вы будете подписывать, самый опасный раздел — не о деньгах. О деньгах спорят все и читают все. Самый опасный раздел — географический: где вам разрешено воевать. Ваш отец умер не от выстрела. Он умер от одной строчки, в которую его подразделение вышло на четыре прыжка дальше положенного, и страховщик воспользовался этим совершенно законно. Читайте зону операций, курсант Рейн. Всегда. Даже когда очень хочется подписать.

Договор был на двадцать две страницы.

Каспар прочитал их все. Хоффман не торопила — сидела и работала с терминалом, и один раз, когда он на четырнадцатой странице поднял голову с вопросом про пункт о досрочном погашении, ответила подробно и без раздражения.

Восемнадцать минут превратились в час.

Он подписал на восьмой строчке последней страницы, и в подписи у него дрогнула вторая буква.

— Первый платёж — через тридцать суток после выпуска, — сказала Хоффман, убирая экземпляр в папку. — Не после найма. После выпуска. Найдёте вы контракт или нет — меня не касается.

— Понял.

— И ещё. — Она протянула ему тонкую пластиковую карточку с номером. — Здесь график. Все двести семьдесят шесть платежей, по месяцам, до апреля три тысячи шестьдесят седьмого года. Большинство ваших однокурсников выбрасывают её в первую же неделю. — Хоффман пожала плечами. — Мой опыт говорит, что те, кто её сохраняет, закрывают договор чаще. Не знаю, причина это или следствие.

Каспар взял карточку. Она была лёгкая, миллиметра полтора толщиной, с матовой поверхностью и мелким шрифтом.

Апрель три тысячи шестьдесят седьмого. Ему будет сорок два.

— Спасибо, — сказал он и сам не понял, за что.

— Не за что, — сказала Ирина Хоффман. — Следующий.

В коридоре, на скамейке у окна, сидел здоровяк в вязаной шапке и держал в руках такую же карточку, разглядывая её на просвет, как будто там могло быть что-то ещё, кроме цифр.

Каспар сел рядом. Некоторое время они молчали.

— Йонас, — сказал наконец здоровяк. — Кау.

— Каспар Рейн.

— Сколько?

— Два ноль сорок.

— Два девяносто, — сказал Йонас.

— Почему больше?

Йонас подумал.

— Я тяжелее, — сказал он. — Мне нужна машина побольше.

Он снял шапку — впервые за всё время, что Каспар его видел, — вытер ею лицо и надел обратно.

— У меня мать на Ориенте, — добавил он неожиданно. — Она думает, что я тут учусь. — Он посмотрел на карточку в своей руке. — Я не знаю, как ей это назвать, чтобы она не расстроилась.

— Скажи, что учишься.

— Я и учусь. — Йонас поднялся, здоровенный, заслонив собой окно. — Просто теперь я ещё и стою два миллиона девятьсот тысяч. Тяжело быть таким дорогим и таким глупым.

Он пошёл по коридору. Через три шага обернулся:

— Рейн. Ты в четвёртом потоке?

— В четвёртом.

— И я, — сказал Йонас Кау. — Ну, значит, вместе.

Каспар вышел во двор в первом часу.

Солнце Нью-Олимпии стояло высоко и било в глаза, курсанты таскали через плац матрасы и вещмешки, кто-то у второго корпуса ронял ящик и на трёх языках объяснял, что он об этом думает. Всё было живое, громкое и совершенно нормальное.

Каспар постоял, привыкая к свету, и достал карточку.

Двести семьдесят шесть строчек. Первая — май три тысячи сорок четвёртого. Двадцать две тысячи четыреста.

Он аккуратно убрал её во внутренний карман, застегнул его и пошёл искать вторую казарму, комнату сто восемнадцать.

Карточку он не выбросил. Она пролежит у него в кармане следующие одиннадцать лет — через четыре подразделения, две арены, семь миров и одну войну, о которой в этот день ещё никто во Внутренней Сфере не подозревал.

Глава 3. Третий корпус

Ему было девятнадцать, ей двадцать, и в тот вечер обоим было по столько лет, на сколько они себя чувствовали, — то есть примерно по сорок.

Он пришёл в третий корпус в начале двенадцатого, когда все нормальные люди в институте уже спали, а ненормальные сидели в мастерских. Днём он подписал бумаги у Ирины Хоффман. Она была вежлива, терпелива и подробна; она объяснила ему схему трижды, потому что видела по лицу, что первые два раза он не понял. Сумма основного долга. Ставка. Капитализация. Двадцать две тысячи четыреста в месяц. Двести семьдесят шесть платежей.

Ему было девятнадцать. Последний платёж приходился на год, в котором ему будет сорок два.

Мастерская во втором подвале пахла металлом, окалиной и остывающим маслом. Горело только дежурное освещение — жёлтые лампы через одну, — и в дальнем конце, под ними, на стенде лежала разобранная нога учебного Chameleon: колено, привод, стойка гидравлики, всё вскрытое, как анатомический препарат. Марта сидела на низком ящике рядом, в комбинезоне, спущенном до пояса, в майке, с руками по локоть в чёрном.

— Ты знаешь, что тут вообще-то нельзя находиться курсантам, — сказала она, не оборачиваясь.

— Знаю.

— И всё равно пришёл.

— И всё равно пришёл.

Она вытерла руки о ветошь — без особого успеха — и наконец повернулась. Посмотрела на него секунды три и всё поняла.

— Финансовый.

— Финансовый.

— Сколько?

— Два миллиона сорок тысяч. — Он сказал это ровно, потому что репетировал по дороге. — Под двенадцать. Двадцать три года.

Марта присвистнула. Потом встала, подошла к верстаку, достала из-под него пластиковую бутылку без этикетки и два стакана из тех, что бывают только в мастерских — с несмывающимся налётом на дне.

— Местная. Гонят в четвёртом ангаре, из чего — лучше не знать. — Она налила. — За твои двадцать три года.

— За твои четыре тысячи.

Они выпили. Оно было отвратительное и очень тёплое, и обожгло горло так, что на секунду стало легче.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала Марта, садясь обратно на ящик и подтягивая колени. — Не то, что меня срезали. Я знала, что срежут. Обидно, что я оказалась права насчёт себя. Всю жизнь надеешься, что ошибаешься в худшую сторону. А оказывается, ты просто считаешь точно.

— Ты сегодня три раза меня посчитала, — сказал Каспар. — Список, Ланге, ведомость.

— Четыре. Ты ещё не знаешь про четвёртый.

Он сел на пол, спиной к ножке верстака, потому что стоять было незачем, а больше сесть было некуда. Отсюда она была выше него, и свет падал сзади, и он видел линию плеча, ключицу, тень под ней, тонкую полоску кожи между майкой и сползшим комбинезоном. Он смотрел дольше, чем собирался, и она это заметила и не отвела глаза.

— Каспар.

— Да.

— Ты пришёл сюда в полночь не за спиртом.

Он мог соврать. Он подумал об этом отчётливо, целую секунду, и решил, что за один день уже достаточно наврал самому себе.

— Нет, — сказал он.

Марта поставила стакан на верстак. Звук получился громче, чем нужно, в пустой мастерской.

— Мне сегодня объяснили, что я никогда не буду пилотом, — сказала она. — Тебе сегодня объяснили, что ты будешь платить за то, что им станешь, до сорока двух лет. Я не хочу утешать тебя и не хочу, чтобы утешали меня. Мне нужно вспомнить, что я существую, а не являюсь строчкой в чьей-то ведомости. Это не начало чего-то.

— Понял.

— Ты понял? — Она усмехнулась, и усмешка вышла злая и очень усталая. — Тебе девятнадцать. В девятнадцать никто ничего не понимает.

— Тогда объясни.

Она соскользнула с ящика и опустилась перед ним на колени, на бетон, и это было первое движение за вечер, которое она сделала без своей обычной экономности.

— Объясняю, — сказала она и поцеловала его.

Целовалась она так же, как считала теплоотвод: точно, уверенно и с полным знанием того, куда всё пойдёт дальше. У неё был вкус той дряни из четвёртого ангара и металла — от рук, от воздуха, от всего в этом помещении. Каспар поймал её лицо ладонями, и она на секунду отстранилась, сняла очки и, не глядя, отправила их куда-то на верстак, и они звякнули о стакан.

Без очков у неё было другое лицо. Незащищённое.

Он потянул вниз лямку майки, и она сама помогла — вытащила руки, стянула через голову, отбросила куда-то в темноту. Комбинезон уже висел на бёдрах. Под жёлтой лампой её кожа была тёплого, почти рыжего оттенка, и на левом плече шёл длинный белый шрам — старый, аккуратный, хирургический. Каспар провёл по нему большим пальцем, а она поймала его запястье и повела его ладонь вниз, к рёбрам, под грудь, где колотилось быстро и часто, а потом выше, накрыв его руку своей и не отпуская.

— Не спрашивай про шрам, — сказала она ему в губы. — Сегодня — не спрашивай.

— Не спрашиваю.

Она была небольшая и тёплая, и когда он наклонился и коснулся губами её груди, у неё оборвалось дыхание на середине вдоха и пальцы сжались у него в волосах. Он не спешил. Ему хотелось, чтобы у неё сбилось всё — счёт, точность, вся её беспощадная аккуратность, — и это получилось: она выдохнула его имя, потом что-то на ориентском наречии, чего он не понял и не переспросил, и потянула его на себя так сильно, что он ударился локтем о ножку верстака и не заметил.

Дальше говорить стало нечем и незачем.

На бетоне было холодно, и она, не прекращая целовать, вслепую стащила со стенда чей-то рабочий бушлат и бросила под них — жест до того будничный и до того по-хозяйски здешний, что у Каспара перехватило горло сильнее, чем от всего остального. Она знала это место. Это было её место. Ей отказали в кокпите, и она за три дня взяла себе весь подвал.

Он целовал её шею, ключицу, ниже, вёл губами по животу, и она выгибалась под ним и коротко смеялась от того, что щекотно, и тут же переставала смеяться. Комбинезон уехал с бёдер и остался лежать где-то у колен, а потом и вовсе исчез. Её руки были в масле, и на его коже оставались тёмные отпечатки — на боку, на плече, на пояснице, — он обнаружит их утром и не станет смывать до вечера.

Она первой добралась до его ремня, и не справилась, и разозлилась, и засмеялась от злости, и в итоге он справился сам, а она за это время успела прикусить ему кожу на плече — несильно, но с явным намерением оставить след.

Она была сверху и хотела быть сверху, и он понял это раньше, чем она сказала; он лёг, и она опустилась на него медленно, глядя в лицо, и на первом же движении у неё закрылись глаза и запрокинулась голова, и в жёлтом свете это было самое красивое, что он видел за девятнадцать лет.

Дальше было медленно, потом не медленно, потом совсем не медленно. Он держал её за бёдра, помогая, потом за поясницу, притягивая, потом просто держал, потому что она сама знала лучше. Она наклонилась к нему совсем близко, лоб ко лбу, дышала ему в рот и повторяла его имя — не нежно, а как будто проверяла на прочность, работает ли. Он поймал её грудь губами, и она замерла на полудвижении, вцепилась ему в плечи и пошла быстрее, срываясь с собственного ритма.

Где-то в глубине корпуса гудел компрессор, ровно, на одной ноте, и этот звук потом на всю жизнь остался у Каспара сцеплен с этой минутой: гидравлика, жёлтый свет и её голос.

В самом конце она уткнулась ему в шею и укусила — уже всерьёз, — и он почувствовал, как её всю выгнуло, свело и отпустило, и сам отпустил следом, обхватив её обеими руками так, что она потом сказала: рёбра.

Потом они долго лежали на чужом бушлате и молчали.

— У тебя спина в масле, — сказала Марта наконец.

— У меня спина в бетоне.

— И в бетоне.

Она нашарила очки, но надевать не стала — держала в руке, как раньше, во дворе. Каспар смотрел в потолок, где шли трубы, и считал их, потому что не мог не считать.

— Двенадцать, — сказал он.

— Одиннадцать. Две крайние — один контур, просто разведён. — Она приподнялась на локте, и волосы у неё стояли дыбом с одной стороны. — Слушай. Про четвёртый раз.

— Что?

— Я сказала, что посчитала тебя четыре раза, а ты знаешь только три. — Она села, нашла майку, натянула, и голос у неё сразу стал прежний, деловой, и от этого перехода Каспару стало почему-то тоскливо. — Я смотрела твою экзаменационную ведомость. Инструктор Пеллас поставил тебе три по агрессии и написал «пассивен». А в графе «расход боекомплекта» у тебя лучший результат из четырёхсот двадцати человек. Двенадцать выстрелов AC/5 на пятидесятитонную машину. Средний по потоку — девятнадцать, и это у тех, кто вообще её убил.

Каспар сел.

— И что это значит?

— Это значит, что в институте тебя три года будут учить быть хуже, — сказала Марта просто. — Потому что выпускной балл здесь считается через агрессию, время выполнения и число поражённых целей. Боекомплект в балл не входит. Он входит в счёт. А счёт приходит потом, когда тебя уже выпустили и платить за всё тебе самому.

Она встала, влезла в комбинезон, застегнулась, взяла ветошь и снова принялась за руки — оттирала, будто ничего не было.

— Ланге ведёт факультатив по стрелковой подготовке. Вторник и четверг, двадцать один ноль-ноль, корпус два, аудитория без номера. — Она бросила ветошь на верстак. — Он записал восемь фамилий. Твоя четвёртая.

— Ты говорила, что не знаешь, зачем он их записал.

— Я соврала, — сказала Марта. — Мне надо было понять, придёшь ты сюда или нет.

Каспар медленно натянул рубашку. На боку у него, чуть выше пояса, отчётливо чернел отпечаток пятерни.

— А если бы не пришёл?

— Тогда я сказала бы тебе это завтра в столовой, — она пожала плечами, — и мы были бы просто двумя людьми, которым не повезло в один день. — Она подняла свой стакан, посмотрела на дно, поставила обратно. — Мне так больше нравится.

— Мне тоже.

— Это по-прежнему не начало чего-то, Каспар Рейн.

— Я знаю.

Он был не прав, и она была не права, но выяснять это им предстояло ещё лет пятнадцать — через два развода, четыре подразделения, одну арену, одну потерянную базу и один мир по имени Токкайд.

Он поднялся по лестнице из второго подвала в половине третьего ночи. Во дворе было холодно, и небо Нью-Олимпии стояло чужое и очень ясное.

Во вторник в двадцать один ноль-ноль он пришёл в корпус два, в аудиторию без номера.

Глава 4. Тепловая шкала

У аудитории не было номера, потому что до девяносто седьмого года это была котельная.

Каспар нашёл её с третьей попытки: коридор второго корпуса заканчивался тупиком, из тупика вниз уходили шесть ступенек, и за ними была стальная дверь с надписью «ТУ-2», закрашенной поверх прежней. Внутри оказалось просторно, гулко и очень чисто. Вдоль стен стояли двадцать стульев, из которых занято было пять. В торце — старая грифельная доска на треноге и человек с рубцом на шее.

Восемь фамилий. Пришли пятеро.

Йонас Кау сидел во втором ряду и занимал его весь. Каспар сел рядом. Ещё была девушка с первого потока, худая, с обкусанными ногтями, и двое парней, которых Каспар не знал. И был Тадеуш Ро — он сидел отдельно, у самой двери, откинувшись, с видом человека, который зашёл посмотреть.

Ланге не представился. Он не стал считать присутствующих, не спросил фамилий и вообще, кажется, не собирался вести никакого учёта.

— Кто хочет Warhammer? — спросил он.

Поднялись пять рук. Каспар поднял свою последней, но поднял.

— Хорошо. — Ланге взял мел. — WHM-6R. Семьдесят тонн. Два PPC, два Medium Laser, два Small Laser, пусковая SRM-6, два пулемёта. Восемнадцать теплоотводов. Представьте, что вы в нём и что перед вами противник. Что вы делаете?

— Стреляю, — сказал один из незнакомых парней.

— Из чего?

— Из всего.

— Прекрасно. — Ланге начал писать столбиком. — PPC — десять единиц тепла. Второй PPC — ещё десять. Medium Laser — три, второй — три. SRM-6 — четыре. Два Small Laser — по одной. Итого тридцать две единицы тепла за один залп.

Он подчеркнул цифру и написал рядом вторую.

— Восемнадцать. Столько ваша машина сбрасывает за то же время. — Он обвёл разницу. — Плюс две единицы, если вы при этом бежали. Итого вы ушли в плюс на шестнадцать за один залп. Вопрос: сколько раз вы можете так выстрелить?

Молчание.

— Второй залп загонит вас за тридцать, — сказал Ланге. — На тридцати реактор глушится автоматически, и вы стоите семьдесят тонн неподвижного металла посреди чужого поля. До этого, начиная с четырнадцати, вы уже стреляете хуже, потому что оптика плывёт от собственного жара, а с девятнадцати есть неплохой шанс, что у вас сдетонирует боекомплект SRM. Так что ответ на вопрос «сколько раз» — один. Один раз, а потом двадцать секунд вы ничего не делаете и ждёте, пока остынете, и всё это время вас бьют.

Он положил мел.

— Все вы умеете стрелять. Вас за этим сюда взяли. Никто из вас не умеет считать, сколько у него осталось.

Он стёр доску рукавом, не глядя, и написал три слова, одно под другим.

Тепло. Боекомплект. Расстояние.

— На поле боя есть три расхода, которые нельзя пополнить, — сказал Ланге. — Тепло вы тратите каждым выстрелом. Боекомплект вы тратите каждым выстрелом. И то и другое вам объяснят на общем курсе, плохо, но объяснят.

Он ткнул мелом в третье слово.

— А вот это вам не объяснят вообще. Расстояние вам дают бесплатно, в начале, целиком, и вы его выбрасываете в первые же секунды, потому что вас всю жизнь учили, что война — это сближение. Расстояние — единственный расход, который вы можете тратить медленно. И единственный, который вам никто не считает.

Тадеуш у двери подал голос:

— Расстояние не выигрывает боёв.

— Верно, — сказал Ланге, не оборачиваясь. — Стрелок не выигрывает бой. Стрелок решает, где бой начнётся. Дальше бой выигрывает или проигрывает кто-нибудь другой — но начнётся он там, где решил стрелок, и это половина всего.

— А если противник не согласится?

— Тогда он быстрее вас, — сказал Ланге, — и тогда вам действительно нечего здесь делать, потому что мой предмет для тех, кто медленнее.

Тадеуш подумал секунду и рассмеялся — коротко, без злости.

— Честно.

— Я стар для другого.

Занятие шло два часа. Никаких симуляторов, никаких мехов — бумага, мел и цифры.

Ланге раздал по листу с таблицей: тридцать одна машина Внутренней Сферы, по столбцам — вес, тип и число теплоотводов, полный залп в единицах тепла, боекомплект по каждой системе и дальность каждого ствола в метрах. Он не требовал это учить. Он требовал этим пользоваться.

Первая задача была простая и подлая: дано — Thunderbolt TDR-5S против Dragon DRG-1N, ровное поле, шестьсот метров. Кто выиграет?

Все пятеро написали «Thunderbolt», потому что он тяжелее.

— Оба напишут «ничья», — сказал Ланге. — На шестистах метрах Thunderbolt достаёт своим Large Laser и пятнадцатью ракетами LRM. Dragon достаёт автопушкой и своими LRM. Оба царапают друг другу краску примерно с одинаковым успехом, и через шесть минут у Dragon кончаются снаряды, а у Thunderbolt — нет, потому что его основное оружие энергетическое. Вот теперь скажите мне, кто выиграл.

— Thunderbolt, — сказал Йонас.

— Через шесть минут, — согласился Ланге. — Не за счёт брони и не за счёт веса. За счёт того, что он не платит за каждый выстрел. — Он посмотрел на них поверх листа. — Записывайте: энергетическое оружие стоит тепла и стоит бесконечно долго. Баллистическое стоит денег и кончается. Ракеты стоят и того и другого. Ваш выбор оружия — это выбор того, чем вы будете расплачиваться. Кто-то из вас через пять лет станет наёмником и обнаружит, что расплачивается собственными деньгами. Тогда вспомните этот вечер.

Каспар записал.

Он записал всё, целиком, и потом переписал дома набело, и эта тетрадь потом проживёт дольше, чем половина людей, сидевших в тот вечер в бывшей котельной.

К третьему занятию их осталось трое.

Девушка с первого потока ушла после второго: факультатив не влиял на выпускной балл, а на выпускной балл влияла групповая тактика, где она была слаба и куда нужно было ходить дополнительно. Один из незнакомых парней просто перестал появляться. Тадеуш продержался ровно два вечера.

— Он хорош, — сказал Тадеуш в столовой, без всякого высокомерия, скорее констатируя. — Но он учит проигрывать медленно. Мне это не нужно.

— А что тебе нужно?

— Выигрывать быстро. — Тадеуш пожал плечами и отпил из кружки. — Слушай, Рейн. Я не соперничаю с тобой, если ты об этом думаешь. Мне не с кем тут соперничать. Мне просто скучно. — Он сказал это без бахвальства, и от этого было хуже. — Приходи в спарринг-зал по субботам, если хочешь. Там хотя бы что-то происходит.

Каспар пришёл дважды. Оба раза Тадеуш разобрал его за минуту.

Остались Каспар, Йонас и парень по фамилии Дрейк, который почти не разговаривал. Ланге ни разу не отметил, что группа сократилась. Он вёл занятия для троих точно так же, как для пятерых, и, судя по всему, вёл бы их для одного.

— Я поэтому и не даю за него баллов, — сказал он однажды, когда Каспар спросил напрямую. — Если бы за это ставили оценку, ко мне ходили бы сорок человек, и тридцать восемь из них — за оценкой. А так ко мне ходят те, кому надо.

Марту он видел в те недели редко и всегда при людях: она в серой куртке технического, он в курсантском комбинезоне, между ними полтора метра и правила, за нарушение которых её увольняли, а его отчисляли. Один раз она передала ему через стол в столовой сложенный вчетверо лист — расписание ремонтных работ ангара номер два, где на полях карандашом было выписано, в какие дни какие машины стоят на профилактике. Он не сразу понял, зачем. Понял через месяц, когда впервые захотел посмотреть на разобранный Chameleon вблизи и знал, куда идти.

Ни один из них ни разу не заговорил о ночи в подвале. Это была не неловкость. Это было соглашение.

Первый выход на плато Аргирос был в конце ноября, на пятой неделе.

Chameleon TRC-4B стоял в ангаре восемнадцатым в ряду одинаковых машин, серо-зелёный, потёртый, с номером на голени и с клеймом изготовителя на бедренной плите: «Defiance Industries, Hesperus II».

Каспар остановился и смотрел на клеймо дольше, чем следовало. Гесперус II был Лиранским Содружеством. Это была первая вещь во всей Нью-Олимпии, сделанная дома.

— Рейн, не спи, — сказал техник.

Он полез наверх.

Пятьдесят тонн. Шестьдесят пять километров в час шагом, девяносто семь на бегу, прыжок сто восемьдесят метров — для пятидесятитонника это было почти неприлично быстро. Один Large Laser, два Medium Laser, четыре Small Laser, два пулемёта. Десять теплоотводов.

Десять. На всю машину.

Он посчитал в уме прямо в кресле, ещё до запуска, потому что уже не мог иначе: Large Laser — восемь единиц тепла, два Medium Laser — шесть, четыре Small Laser — четыре. Полный залп — восемнадцать. Сброс — десять. Если при этом бежать — плюс два.

Двадцать против десяти. Один залп — и ты уже на десять в плюсе.

— Она специально такая, — сказал в наушнике голос техника, который, видимо, наблюдал за ним по камере и по лицу всё понял. — Все спрашивают. Она сделана, чтобы вы научились не жать всё сразу. Если бы у неё было двадцать теплоотводов, вы бы выросли идиотами.

— А броня?

— Брони на ней как на тридцатипятитоннике, — жизнерадостно сказал техник. — И тонна пулемётных патронов в левом торсе. Если словите туда крит — будет громко. Поэтому катапульту проверяем перед каждым выходом, вот эту скобу видите? Дёргаете вниз и вбок, не на себя. Не на себя, Рейн, повторите.

— Вниз и вбок.

— Умница.

Реактор пошёл вверх, и мир изменился.

Симулятор врал во всём. Он врал в весе, во времени отклика, в том, как машина отвечает на движение головы. Настоящий Chameleon был живым и очень большим, и первые двадцать секунд Каспар просто стоял, потому что его тошнило от собственного роста.

Потом он сделал шаг, и земля ударила снизу вверх через ступню, колено, бедро и кресло, и это было самое честное ощущение в его жизни.

— Четвёртый поток, слушать вводную. — Голос инструктора Пелласа в общем канале. — Сегодня «Маскарад». У каждой машины включён комплекс имитации. Ваша сигнатура на чужих сканерах — не ваша. Ваш профиль движения на чужих сканерах — не ваш. И ваше вооружение на ваших собственных экранах — тоже не ваше. Работайте с тем, что показывает система.

Каспар посмотрел на панель вооружения.

Там значилось: PPC. LRM-10.

Это был не его набор. Комплекс сообщал ему, что он Griffin GRF-1N — пятьдесят пять тонн, PPC, десятиракетная пусковая, прыжковые. Дальность, отдача, тепловыделение, звук — всё будет имитировано. Реально в него будут стрелять учебными лазерами пониженной мощности, реально он будет стрелять ими же, а вся остальная война произойдёт в электронике.

— Четверо в квадрате, — продолжал Пеллас. — Выбывает тот, у кого система засчитала критическое поражение. Время — сорок минут. Вопросы?

Вопросов не было.

Первые двадцать минут были унизительными.

Плато Аргирос — это шесть километров сухого камня, три гряды и русло пересохшей реки, и Каспар сразу пошёл туда, куда его тянуло: на северную гряду, наверх, откуда просматривались подходы. Он занял позицию, поймал дыхание и стал ждать.

На шестистах метрах сканер дал контакт.

Atlas AS7-D. Сто тонн.

Каспар почувствовал, как у него холодеют ладони, и это было смешно, потому что он знал — знал! — что никакого Atlas на плато Аргирос нет и быть не может, что это один из трёх таких же курсантов в такой же облезлой пятидесятитонной учебке. Знал — и всё равно похолодел.

Он дождался, пока дистанция упадёт до пятисот двадцати — внутрь того, что панель называла дальностью его PPC, — и выстрелил.

Прицел дал захват. Индикатор дал чистое попадание. Система не засчитала ничего.

Он выстрелил ещё раз, с пятисот. То же самое: захват, попадание на экране, ноль в зачёте. Каспар решил, что мажет, и разозлился на себя, и потерял на этом полторы минуты.

«Atlas» пошёл на него, и пошёл странно: слишком легко для ста тонн, но система честно рисовала на экране стотонный профиль и стотонную скорость, и мозг верил экрану, а не глазам, потому что глазам на пятистах метрах верить было нечего.

Каспар начал отходить, и отходил слишком долго, и не заметил второй контакт — с юга, снизу, из русла. Тот подошёл на двести и всадил в него очередь, и сигнатура у него была Locust LCT-1V, двадцать тонн, а бил он так, что система записала Каспару потерю левой руки.

Он развернулся и ударил в ответ всем, чем было.

Тепловая шкала прыгнула сразу.

Восемнадцать за один залп. Стрелка пошла в жёлтое, потом дальше. Оптика поплыла — по-настоящему, картинка задрожала и потеряла резкость, как бывает над раскалённым асфальтом, и Каспар вдруг понял всей кожей то, что три недели переписывал в тетрадь: тепло — это не строчка в таблице. Тепло — это когда ты видишь хуже.

«Locust» ушёл. Каспар остался стоять на склоне, ослепший на восемнадцать единиц, и следующие сорок секунд был ровно тем, о чём говорил Ланге: неподвижным металлом посреди чужого поля.

Его добили бы, если бы «Atlas» не ушёл за другим контактом на юг.

Он спустился в русло и присел там за камнями — остывать.

Стрелка ползла вниз мучительно медленно: десять единиц сброса, восемнадцать набранных, и каждая секунда стоила ему обзора. Он сидел и злился, и от злости начал делать то, что делал всегда, когда злился: считать.

Сигнатура врёт. Профиль движения врёт. Вооружение врёт.

Что не врёт?

Он смотрел на гряду, где двигался чужой силуэт — тот самый, помеченный как Atlas AS7-D, — и вдруг увидел.

Он тормозит слишком коротко.

Сто тонн не могут так останавливаться. Сто тонн, идущие под уклон, гасят инерцию метров тридцать, приседая на опорной ноге, и разворачивают корпус отдельно от таза, потому что иначе опрокинутся. Эта машина останавливалась в пять метров и разворачивалась всем телом сразу.

Комплекс имитации подделывал сигнатуру. Комплекс имитации подделывал показания скорости. Комплекс имитации не мог подделать физику — потому что под всей этой электроникой ехали настоящие пятьдесят тонн, и они тормозили так, как тормозят пятьдесят тонн.

И сразу следом — второе, обидное своей простотой.

Комплекс умеет врать только в одну сторону. Придержать машину он может: заставить пятьдесят тонн ползти со скоростью ста — это ограничитель тяги, две строчки в управляющей программе. Разогнать пятьдесят тонн до скорости двадцати он не может никак, потому что это уже не программа, а двигатель. Любая маска тяжёлой машины держится на скорости и сыплется на инерции. Любая маска лёгкой машины сыплется сразу, на первом же открытом участке.

А потом пришло третье, и вот от него Каспару стало по-настоящему нехорошо.

Панель врёт ему самому.

Комплекс сообщал, что у него PPC. У PPC предельная дальность пятьсот сорок метров. Но никакого PPC на этой машине не было и быть не могло — под всей имитацией стоял штатный Large Laser, а Large Laser достаёт на четыреста пятьдесят и ни метром дальше. Всё, что он высветил за этой чертой, ушло в воздух: с отдачей, со звуком, с индикатором захвата и с честной отметкой о попадании на его собственном экране. Он не мазал. Он стрелял в пустоту, а машина ему поддакивала.

Каспар выключил маркер цели, погасил индикатор дальности стрельбы и стал считать расстояние по дальномеру отдельно, вручную, как считают по бумажной таблице.

«Atlas» он взял на четырёхстах десяти.

Не потому, что не мог раньше, — потому что раньше было нечем. Он подпустил его внутрь настоящих четырёхсот пятидесяти, внутрь честной дальности Large Laser, и только тогда нажал.

Первый импульс ушёл выше: дрожали руки. Второй лёг в правый борт. Третий — туда же, и система засчитала критическое поражение, и вокруг стотонного силуэта на экране развернулась красная рамка, и машина встала посреди склона, нелепо задрав ствол.

«Locust» он взял на арифметике.

Тот самый, который резал ему фланг из русла. Каспар нашёл его через шесть минут и не стал стрелять — он засёк по секундомеру, за сколько тот пересечёт открытый участок между двумя грядами. Триста метров. Одиннадцать секунд. Девяносто восемь километров в час.

Настоящий LCT-1V делает сто тридцать. Девяносто восемь — это предел Chameleon, и ни один комплекс имитации в мире не поднимет его выше.

Значит, под маской двадцатитонника ехали такие же пятьдесят тонн. Значит, пилот в ней считает себя быстрым, а быстр он ровно настолько же, насколько Каспар. Значит, он полезет туда, куда полез бы Каспар, — коротким путём, через горловину русла, уверенный, что успеет проскочить.

Каспар встал на выходе из горловины в двухстах сорока метрах, где работали оба Medium Laser, и подождал двадцать секунд.

Тот успел выстрелить один раз.

Третьего он не тронул.

Сигнатура у третьего была Panther PNT-9R — тридцать пять тонн, PPC, пусковая SRM-4. Та самая машина, которую Каспар хотел и которую ему не дала Хоффман, и от этого совпадения на секунду сделалось гадко.

А потом «Panther» полез на осыпь.

Он полез на неё наискось, длинным пологим траверсом, вместо того чтобы взять склон в лоб или обойти понизу. На середине остановился, приставил ногу — и только после этого развернул корпус, отдельно, вторым движением.

Каспар видел эту походку три недели подряд: в симуляторном зале, где Йонас Кау неизменно заходил на препятствие боком, и один раз на плацу, где он шёл через штабель плит и обходил каждую вторую, потому что весил сто десять килограммов и всю жизнь боялся упасть.

Комплекс подделывал машину. Человека в машине он не подделывал никак. Нейрошлем снимает у пилота не команды, а рефлексы — всё, к чему он привык и чего боится, — и отдаёт это в приводы без всякой цензуры. Маску можно надеть на сигнатуру, на скорость, на силуэт. На страх упасть — нельзя.

Каспар опустил ствол и ушёл за гряду.

«Panther» постоял, повернул голову ему вслед и тоже не выстрелил.

Об этом они потом молчали оба.

К концу сорока минут тепловая шкала стояла на четырёх. За весь выход он выстрелил девять раз.

Сводку вывесили в раздевалке через час, и в ней впервые были расшифрованы маски: «Atlas AS7-D» — курсант Дрейк, «Locust LCT-1V» — курсант Веттер, «Panther PNT-9R» — курсант Кау.

Каспар прочитал третью строчку дважды и ничего не почувствовал, кроме тихого удовлетворения человека, у которого сошёлся расчёт.

— Медленно, — сказал Пеллас, глядя в планшет. — Двадцать две минуты в укрытии из сорока. Ты половину упражнения просидел в яме, Рейн.

— Я остывал.

— Ты остывал двадцать две минуты. — Пеллас отметил что-то. — Инициатива — три. Задача выполнена, оценка средняя.

— Понял.

— Не понял, — сказал Пеллас без раздражения, скорее устало. — Ты вечно всё делаешь правильно и всегда с опозданием. Так проигрывают, курсант. Не на поле — по баллам.

Он ушёл.

Каспар сел на скамейку и обнаружил, что у него до сих пор дрожат руки, и не от страха, а от чего-то другого, чему он ещё не знал названия.

Во вторник в аудитории без номера Ланге выслушал его молча, до конца, ни разу не перебив. Про сигнатуры, про торможение, про пять метров вместо тридцати.

Потом взял мел и написал на доске одно слово.

Инерция.

— Электронику можно подделать, — сказал он. — Массу нельзя. Всё, что вам врёт на поле, врёт в диапазоне сигналов. Всё, что скрипит, тормозит, приседает и роняет камни, — говорит правду, потому что за него отвечает не программист, а закон Ньютона. — Он положил мел на полку. — Вы додумались до этого сами на пятой неделе. У меня в тридцатом году до этого дошёл человек с одиннадцатью годами выслуги, и то потому, что я ему подсказал.

— Это хорошо?

— Это опасно, — сказал Дитер Ланге. — Люди, которые рано начинают доверять себе, обычно доживают до второго контракта. А потом им начинает казаться, что они правы всегда.

Он оглядел троих сидящих.

— На сегодня — таблица номер шесть. Расход боекомплекта в зависимости от дистанции огня. Рейн, раздайте.

Каспар взял стопку листов.

В левом внутреннем кармане комбинезона у него лежала пластиковая карточка с двумястами семьюдесятью шестью строчками, и до первой из них оставалось два года и семь месяцев.

Глава 5. Четыреста к-билов

Институт Эллисона и Аэрокосмическая школа Ллойда Марик-Стэнли стояли в одной долине, в тысяче четырёхстах метрах друг от друга, и ненавидели друг друга сто девяносто лет.

Ненависть была институциональная, наследуемая и совершенно бессмысленная. Мехводы называли лётчиков фанерой. Лётчики называли мехводов сапогами. Раз в год проводился Кубок долины — три дня соревнований по стрельбе, бегу, ремонту на время и математике, — и раз в год кто-нибудь из проигравших делал что-нибудь такое, за что потом обеим администрациям приходилось писать объяснительные в столицу провинции.

Историю про семнадцатый год знали все. В семнадцатом группа курсантов Эллисона, в которой был сын тогдашнего графа Орлоффа, покалечила в баре троих первокурсников-лётчиков — троих, серьёзно, с госпиталем. Графского сына не отчислили. Отчислили двоих других. С тех пор в обеих школах висел один и тот же приказ, в одинаковых рамках, с одинаковой формулировкой про немедленное отчисление без возврата средств, и обе школы одинаково его не соблюдали.

Каспару всё это было неинтересно ровно до третьего марта.

Третьего марта с плато Аргирос пропали калибровочные маяки.

Их было двенадцать — приземистых серых ящиков размером с чемодан, которые расставляли по квадрату перед стрельбами. Маяки давали полигону эталонную сетку: без них система не могла засчитать ни одного попадания, потому что не знала, где что находится с точностью до метра.

Их сняли ночью, аккуратно, все двенадцать, вместе с креплениями. На месте седьмого лежала пластиковая курица.

Стрельбы четвёртого марта отменили. Стрельбы одиннадцатого — тоже, потому что запасной комплект оказался расконсервирован не полностью и половина маяков не выходила на связь.

Восемьдесят курсантов второго и четвёртого потоков потеряли по два полигонных выхода.

— Курица! — Тадеуш Ро смеялся так, что чуть не выронил поднос. — Пластиковая курица, Рейн. Они привезли её с собой. Кто-то ночью, в марте, тащил через канал пластиковую курицу. Я не могу.

— Мне не смешно.

— Тебе всегда не смешно. — Тадеуш сел. — Это лучшая вещь, которая случилась в этом семестре.

— Это восемьсот к-билов.

За столом стало тише. Йонас, жевавший напротив, перестал жевать.

— В смысле? — сказал Тадеуш.

— Полигонный выход стоит четыреста, — сказал Каспар. — Он в счёте отдельной строкой. Не в обучении — сверху. Их два. Восемьсот.

— За выход, который не состоялся?

— За слот, который был забронирован.

Тадеуш посмотрел на него, и на его лице проступило что-то, чего Каспар раньше не видел: не насмешка и не сочувствие, а полное, чистое непонимание. Как будто ему сообщили, что вода мокрая, и он не мог решить, шутка это или нет.

— Ты серьёзно платишь за полигон отдельно?

— Все платят.

— Я не плачу, — сказал Тадеуш просто. — У меня пакет. Всё включено, любые дополнительные часы. Мой… — он замялся впервые за всё знакомство, — за меня платит человек с Атреуса, и он взял пакет.

Он не хвастался. Ему было неловко, и это было хуже, чем если бы хвастался.

Каспар посмотрел в свою тарелку и не сказал ничего.

— Восемьсот, — повторил Йонас с набитым ртом. — У меня тоже восемьсот.

Он пошёл в администрацию на следующее утро.

Женщина в окне номер четыре выслушала его вежливо, набрала что-то, повернула к нему экран и показала пункт 6.4 договора: слот полигонного времени, забронированный курсантом, оплачивается вне зависимости от того, состоялось ли занятие, за исключением случаев, когда занятие отменено по причине неисправности оборудования полигона.

— Маяки украли, — сказал Каспар.

— Кража не является неисправностью, — сказала женщина. — Оборудование исправно. Оно просто отсутствует.

— И что будет, если оно перестанет отсутствовать?

Она пожала плечами.

— Тогда занятие проведут по резервному расписанию, и слот зачтут. Ваши четыреста никуда не денутся, они просто отработаются. — Она посмотрела на него поверх экрана. — Курсант, вы четвёртый за два дня, кто пришёл сюда с этим вопросом. Первые трое кричали. Вы первый, кто дочитал до шестой страницы.

Каспар вышел на улицу и постоял на ступеньках.

Читайте пункты, сказала Ирина Хоффман. Он читал. Пункт был скучный и совершенно однозначный, и из него следовала одна-единственная вещь.

Нужны не извинения. Нужны маяки.

Он потратил на подготовку девять дней.

Это было не мщение и не приключение, это была задача, и он решал её тем единственным способом, которым умел, — считая. Первые четыре вечера он вообще не выходил за территорию Института: он сидел на крыше третьего корпуса с блокнотом и биноклем из ремонтного склада, который ему без единого вопроса выдала Марта, и смотрел на школу Ллойда Марик-Стэнли через полторы тысячи метров сухого воздуха.

Он записывал.

Патруль дежурного взвода — каждые сорок минут, по внешнему периметру, против часовой стрелки, двое. На третьем обходе они срезают угол у топливного склада, потому что там ветер. С двадцати трёх сорока до нуля десяти патруля нет вообще: пересменка, и никто её не прикрывает.

Освещение: двадцать два фонаря, из них четыре не горят с прошлой недели и, судя по всему, гореть уже не будут.

Ангар технического обслуживания — единственное здание, где по ночам свет, и там же единственное место, куда можно спрятать двенадцать серых ящиков так, чтобы их не нашли свои же. У ангара с северной стороны есть пристройка без окон. Мусор из неё выносят по вторникам и пятницам, и с прошлого вторника оттуда вынесли восемь мешков вместо обычных трёх.

— Восемь мешков, — сказал Йонас, когда Каспар выложил всё это на стол. — И что?

— То, что там что-то разгребали, — сказал Дрейк. Он редко говорил, и когда говорил, было по делу. — Освобождали место.

— Может, они просто убрались.

— В пристройке без окон? Перед проверкой? — Каспар покачал головой. — Проверка в мае.

Йонас подумал. Потом снял шапку, вытер ею лицо и надел обратно — жест, который у него означал согласие.

— Ладно, — сказал он. — Что от меня надо?

— Носить. Каждый ящик — четырнадцать килограммов. Их двенадцать.

— Это я умею.

Пошли вчетвером: Каспар, Йонас, Дрейк и парень с шестого потока по фамилии Вебер, у которого был грузовой электрокар из хозчасти и который согласился участвовать за долю в двух будущих полигонных выходах.

Ночь с двадцать первого на двадцать второе марта. Двадцать три сорок пять.

Канал они перешли по бетонной трубе, о которой знали все и которой пользовались обе школы уже лет сто. Дальше — четыреста метров вдоль забора, в тени, к четырём неработающим фонарям. Каспар шёл первым и считал шаги, потому что не мог иначе, и от этого счёта ему было спокойно.

Забор они не резали. Они перелезли в том месте, где старая секция просела и верхний край уходил на полметра ниже, — Каспар заметил это на седьмой день, с крыши, в бинокль.

Пристройка была заперта на висячий замок, который Дрейк открыл за сорок секунд куском проволоки, и открыл он его так спокойно и так буднично, что Каспар решил не спрашивать, где он этому научился.

Внутри, под брезентом, аккуратными рядами, стояли двенадцать серых ящиков с институтской маркировкой.

— Есть, — сказал Йонас с настоящим уважением.

Дальше всё пошло правильно ровно шесть минут.

На седьмой минуте Йонас исчез.

Каспар обнаружил это, когда обернулся за очередным ящиком и увидел вместо Йонаса пустоту. Дрейк молча кивнул в сторону плаца.

Посреди плаца школы Ллойда Марик-Стэнли на бетонном постаменте стоял тридцатитонный Sparrowhawk — списанный ещё до Третьей Наследной войны, вылизанный до блеска, с открытым фонарём кабины. Это был памятник. По их традиции каждый курсант перед первым самостоятельным вылетом поднимался на постамент и брался за ручку управления — за настоящую, ту самую, оставленную в кабине специально.

Йонас стоял на постаменте, и в руке у него была ручка управления.

— Йонас!

— Они привезли курицу, — сказал Йонас сверху, очень довольный. — Я привезу это.

— Положи на место.

— Не положу.

— Йонас, нам нужны маяки, а не война.

— Одно другому не мешает, — сказал Йонас Кау и спрыгнул с постамента, и в этот момент включились четыре фонаря, которые не горели с прошлой недели.

Их было семеро.

Они вышли из-за угла технического ангара — не бегом, спокойно, как выходят люди, которые ждали здесь минимум час, — и Каспар с холодной ясностью понял, что четыре неработающих фонаря были не поломкой.

Впереди шла невысокая девушка в лётном комбинезоне без знаков курса, с фонарём в левой руке и с чем-то похожим на монтировку в правой. Стриженая коротко, под самый минимум, как стригутся те, кому шлем важнее вида.

— Сапоги, — сказала она с удовлетворением. — Четверо. Я ставила на двоих.

Йонас двинулся вперёд, и она, не меняя выражения лица и не замахиваясь, ударила его в горло основанием ладони — коротко, снизу вверх. Йонас сел на бетон и захрипел.

Каспар успел увидеть, что она делает это без злости, технично и явно не в первый раз, и успел подумать, что это плохо, и после этого думать стало некогда.

Он оказался на земле секунд через восемь. Локоть у него в горле был её; фонарь лежал рядом, светил в стену и очень мешал.

— Лежи, — посоветовала она.

Он лежал.

Дрейк с Вебером стояли у стены, подняв руки, и на них никто особенно не смотрел.

— Ручка, — сказала девушка, не оборачиваясь. — У кого?

— У меня, — прохрипел Йонас с бетона.

— Отдай.

— Нет.

Она вздохнула — тяжело, как вздыхает человек, которому предстоит скучная работа.

— Стой, — сказал Каспар.

Он сказал это в потолок, потому что смотрел в потолок, и голос вышел хриплый.

— Восемьсот к-билов, — сказал он. — Мне нужны маяки. Ручку забирайте.

Локоть у него в горле стал чуть легче.

— Что?

— Полигонный слот, — сказал Каспар. — Четыреста за выход. Их два. Восемьсот. Не возвращаются, потому что кража оборудования не считается неисправностью оборудования, пункт шесть-четыре. Единственный способ вернуть деньги — вернуть маяки, чтобы стрельбы провели по резервному расписанию. Я пришёл за маяками. Ручку взял он, и взял по глупости, и он её отдаст.

Тишина стояла секунд пять.

Потом локоть убрался совсем.

— Сядь, — сказала девушка.

Каспар сел. Горло драло. Она присела на корточки напротив, поставив фонарь на бетон между ними, и в этом свете снизу он наконец разглядел её лицо: острое, обветренное, лет двадцати, с длинной царапиной вдоль челюсти и с ожогом на запястье — розовым, свежим, характерным, от плохо подогнанной манжеты противоперегрузочного костюма.

— Ты за деньгами пришёл, — сказала она.

— Да.

— Не за флагом, не за честью потока, не потому что вы нам должны за прошлый Кубок.

— Мне всё равно, кто кому должен за Кубок. У меня платёж.

— У тебя платёж, — повторила она, и что-то в её голосе изменилось. — Сколько всего?

Каспар посмотрел на неё и почему-то ответил правду.

— Два миллиона сорок тысяч. Двадцать три года. Двенадцать процентов.

Девушка присвистнула — точно так же, как когда-то Марта.

— А у тебя? — спросил он.

— У меня квота, — сказала она. — Государственная. Дом Марик платит за меня всё, до последнего к-била, включая полётные часы. — Она усмехнулась одной стороной рта. — И шесть лет обязательной службы после выпуска. Либо выкуп по остаточной стоимости обучения, а остаточная стоимость лётного обучения — это, для справки, три с половиной миллиона. Так что у нас с тобой примерно одно и то же, сапог. Только я не могу перестать платить, даже если очень захочу.

Она встала и протянула ему руку.

Маяки они вывезли той же ночью — все двенадцать, на том же электрокаре, только теперь загружали их вместе, в десять рук, включая четверых лётчиков.

Она объяснила логику коротко: маяки взял третий курс, из-за проигранного Кубка, и взял по-дурацки, потому что теперь их надо было куда-то деть, а деть было некуда. Проверка в мае. Двенадцать чужих ящиков в пристройке — это отчисление всему курсу.

— Вы их держали как гранату без чеки, — сказал Каспар.

— Именно. — Она захлопнула борт кара. — Я третью неделю ищу способ вернуть их так, чтобы это не выглядело как «мы испугались». Ты пришёл и предложил способ. Считай, я тебе благодарна.

— А ручка?

— Ручку он отдаст.

— Отдам, — мрачно сказал Йонас, потирая горло.

— И правильно. — Она наконец посмотрела на него без враждебности. — Ты, здоровый. Ты бил бы меня?

Йонас подумал. Йонас всегда думал.

— Нет.

— Вот поэтому я тебя и уронила первой, — сказала она. — Те, кто не бьёт, всегда идут вперёд.

Стрельбы провели двадцать девятого марта, по резервному расписанию. Слоты зачли. Восемьсот к-билов остались в счёте отработанными, а не сгоревшими.

Официально ничего не произошло. Обе администрации ничего не заметили, что само по себе было чудом и означало, что кто-то с обеих сторон очень аккуратно ничего не заметил.

Тадеуш узнал через неделю и не поверил.

— Вы пошли туда за ящиками?

— Да.

— Не за флагом.

— Не за флагом.

— Рейн, — сказал Тадеуш с непритворной печалью, — ты самый скучный человек, которого я встречал, и я начинаю думать, что это опасно.

Ланге во вторник выслушал изложение обстоятельств — сокращённое, без имён, — и не сказал ничего примерно минуту.

— Девять дней наблюдения ради двенадцати ящиков, — произнёс он наконец. — Патрули, освещение, вынос мусора, просевшая секция забора. — Он взял мел, покрутил его в пальцах и положил обратно. — Курсант Рейн, вы понимаете, что вы только что провели разведку объекта и налёт?

— Я думал, я возвращаю имущество.

— Все так думают, — сказал Дитер Ланге. — Каждый второй наёмный контракт в Лиге называется возвращением имущества. — Он повернулся к доске. — Таблица одиннадцать. Дальность и время подлёта ракет класса «земля-земля». Дрейк, раздайте.

В апреле она нашла его сама.

Он возвращался с полигона, грязный, с шлемом под мышкой, и она стояла у канала, в том месте, где бетонная труба, и жевала что-то.

— Барсукова, — сказала она. — Ксения. Второй курс.

— Каспар Рейн.

— Я знаю. Я спросила. — Она протянула ему половину того, что жевала; это оказалась лепёшка с чем-то острым. — Слушай, сапог. У вас в четвёртом потоке стреляют по воздушным целям?

— Раз в семестр. Плохо.

— У нас работают по наземным. Тоже раз в семестр и тоже плохо. — Она откусила. — Я подумала: если ты умеешь считать так, как ты считал те фонари, то ты, наверное, можешь посчитать, куда мне заходить, чтобы твои по мне не попали.

— Могу.

— А я могу посчитать, откуда я к тебе зайду так, что ты меня не увидишь.

Каспар посмотрел на неё.

— Это будет нарушением примерно шести пунктов внутреннего распорядка обеих школ, — сказал он.

— Семи, — сказала Ксения Барсукова. — Я считала.

Глава 6. Угол атаки

Задача была нерешаемая, и именно поэтому Каспар взялся за неё с удовольствием.

Они изложили её друг другу в конце апреля, сидя на бетонном оголовке трубы над каналом, — он с блокнотом, она с планшетом, оба грязные после своих занятий.

— Ты не можешь в меня попасть, — сказала Ксения. — Это не хвастовство, это арифметика. На боевом заходе я иду двести пятьдесят метров в секунду. Твой лазер достаёт на четыреста пятьдесят. Значит, я нахожусь в твоей зоне три и шесть десятых секунды. Три секунды, если считать по-честному, потому что первые полсекунды ты меня ещё не опознал.

— Мало.

— Мало — это ещё не самое плохое. — Она развернула к нему планшет. — Плохое вот. Смотри: я иду мимо тебя, не на тебя. Дистанция четыреста. Угловая скорость получается двести пятьдесят делить на четыреста — ноль шестьсот двадцать пять радиан в секунду. Это тридцать шесть градусов в секунду. Тридцать шесть, Каспар. Твой корпус доворачивается на сколько?

Каспар посчитал молча.

Chameleon доворачивал корпус относительно таза примерно на шестьдесят градусов в обе стороны, и делал это, если не жалеть привод, секунды за две. Тридцать градусов в секунду.

— На тридцать, — сказал он.

— Вот. — Ксения откинулась назад, очень довольная. — Я иду быстрее, чем ты можешь повернуться. Ты меня физически не проводишь. Ты можешь только выстрелить туда, где я буду, и ждать, что я туда приду.

— А ты не придёшь.

— Я не дура.

Он думал над этим одиннадцать дней.

Он думал над этим на построениях, на общей тактике, в столовой и в койке перед отбоем, и однажды на теплотехнике его вызвали к доске, и он вышел с блокнотом, в котором вместо конспекта были нарисованы стрелки.

Ответ пришёл на двенадцатый день, и пришёл он из того же самого места, откуда пришло всё остальное.

Не сигнатура. Инерция.

Каспар нашёл Ксению вечером у канала и заговорил прежде, чем сел.

— Ты не можешь передумать.

— Что?

— Истребитель не может передумать, — сказал он. — Ты идёшь двести пятьдесят метров в секунду. Чтобы сменить направление, тебе нужен радиус. При твоей скорости и при перегрузке, которую ты выдержишь, — какой у тебя предел?

— Семь. Восемь на пару секунд, потом темнеет в глазах.

— Значит, радиус разворота — восемьсот метров минимум. — Он сел рядом и раскрыл блокнот. — Это значит, что последние четыре секунды перед тем, как ты по мне отработаешь, твоя траектория уже определена. Не тобой. Воздухом и массой. Ты в них ничего не решаешь, ты только смотришь.

Ксения молчала.

— И дальше простое, — сказал Каспар. — Ты права, я не могу проводить тебя, когда ты идёшь мимо. Тридцать шесть градусов против тридцати. Но когда ты идёшь на меня — угловая скорость почти ноль. Ты стоишь на месте, ты просто растёшь. Это единственный момент, когда я попадаю.

— И это ровно тот момент, когда я стреляю.

— Да, — сказал он. — Поэтому тебе придётся выбрать. Либо ты работаешь по мне и даёшь мне свои четыре секунды, либо ты работаешь по кому-то другому и проходишь мимо, где я тебя не достану. Одновременно нельзя.

Ксения долго смотрела на его чертёж. Потом сказала:

— Сволочь ты, сапог.

— Почему?

— Потому что я третий год летаю и никто мне этого не объяснял.

Это была не совсем правда — им объясняли, но объясняли как правило, а не как арифметику. Разница между «на боевом заходе ты уязвима» и «на боевом заходе твоя траектория определена на четыре секунды вперёд и ты не можешь этого изменить» была примерно та же, что между молитвой и расчётом.

Дальше они стали работать всерьёз.

Схема была простая и абсолютно незаконная. Раз в две недели у четвёртого потока был полигонный слот на Аргиросе. Раз в две недели у второго курса школы Ллойда Марик-Стэнли был навигационный вылет с маршрутом, часть которого проходила над той же долиной. Ни то ни другое не запрещалось. Запрещалось совмещать — потому что совмещать положено было по заявке, за подписью двух начальников курсов, с планом взаимодействия и с инструктором в воздухе.

Заявки они не подавали.

Ксения смещала точку разворота на маршруте на два километра к северу — в пределах допуска по навигации, объяснимо ошибкой, если спросят. Каспар выводил свой Chameleon на северную гряду и оставался там, отставая от группы. Пеллас за это ставил ему очередную двойку по инициативе и очередное «пассивен» в графу, и это было выгодным обменом.

Они проделали это одиннадцать раз за лето.

К пятому разу он начал попадать. К восьмому она перестала давать ему такую возможность. К одиннадцатому он научился угадывать, на кого именно она пойдёт, — по тому, как она входила в долину.

— Ты меня читаешь, — сказала она по радио на восьмом заходе, злая и восхищённая одновременно.

— Я читаю воздух.

— Ты читаешь меня, не льсти себе наоборот.

Ретрансляторная будка стояла на северной гряде с довоенных времён — бетонный куб три на четыре, с выбитой дверью, с ржавой стойкой антенны и с окном на всю долину.

Они начали встречаться там в мае, чтобы разбирать записи. Разбор занимал минут сорок. Оставались они на два часа.

В июне разговоры про угловые скорости стали заканчиваться разговорами про другое: про Галатею, про Ориенте, про её мать, которая была диспетчером в порту Кальяри и которая расплакалась, когда пришло уведомление о квоте, и не могла объяснить, от радости или нет. Про его отца. Про пункт 11-с. Про то, что оба они в девятнадцать и двадцать уже точно знают, где будут в тридцать, и что это, если вдуматься, довольно редкая для человечества роскошь и довольно паршивая штука.

— Шесть лет, — сказала она однажды. — Первого августа сорок четвёртого я выпускаюсь, и меня распределяют. Куда — узнаю за две недели. Может, Атреус. Может, дыра на границе с Конфедерацией, где два звена и одна взлётная полоса.

— А потом?

— А потом сорок девятый год, и я свободный человек тридцати лет с тремя тысячами часов налёта. — Она сказала это ровно. — Считается, что мне повезло. Мне действительно повезло. Просто я иногда думаю про то, что между «сейчас» и «повезло» лежат шесть лет, о которых я ничего не решаю.

Каспар молчал.

— А ты будешь платить до сорока двух, — сказала она.

— До сорока двух.

— Мы с тобой очень весёлая пара, сапог.

Она сказала это раньше, чем поняла, что сказала, и оба сделали вид, что не заметили.

Двадцать девятого июня было душно, и полигон закрыли на день раньше из-за грозового фронта, который так и не пришёл.

Они сидели в будке до темноты. Внизу лежала долина, две школы горели своими огнями в полутора километрах друг от друга, и в воздухе стояла та сухая июньская тяжесть, когда кажется, что если что-нибудь не случится, то лопнут стёкла.

Ксения дочитала распечатку, отложила её и сказала, глядя в окно:

— Я тебя сейчас поцелую, и если ты начнёшь говорить про то, что нам за это будет, я тебя ударю.

— Про шесть пунктов внутреннего распорядка?

— Про семь. — Она повернулась. — Я считала.

Она целовалась совсем не как Марта — не точно и не заранее знающе, а жадно, неаккуратно, со стуком зубов в первую секунду, и засмеялась от этого стука прямо ему в рот. От неё пахло озоном от кабинной вентиляции и потом, и это оказалось лучшим сочетанием, которое Каспар знал в жизни.

— Погоди, — сказала она через минуту, отстраняясь.

— Что?

— Комбинезон. Он у меня застёгивается сзади, я не… — Она развернулась к нему спиной, сгребла волосы в горсть, открыв шею. — Сверху вниз. И там ещё внутренний слой, там липучки, они орут. Не пугайся.

Липучки действительно заорали на всю будку, и оба замерли, и потом Ксения сползла на бетон, задыхаясь от смеха, и он рядом с ней, и минуты полторы они просто лежали и хохотали как идиоты, и это было именно то, чего ему не хватало последние девять месяцев.

Под комбинезоном она была вся в следах от лямок противоперегрузочного костюма — розовые полосы через плечи, через рёбра, через бёдра, свежие, часа три как оставленные. Каспар прошёл по ним губами, по одной, сверху вниз, и она перестала смеяться и вцепилась в его волосы обеими руками.

— Не жалей, — сказала она.

— Больно же.

— Мне всё равно.

Ему было не всё равно, и он всё равно не жалел, и она выгибалась под ним и говорила короткие злые слова, которых не говорят на построении, и один раз потребовала, чтобы он не смел останавливаться, и он не остановился.

Она была сильная — по-настоящему, жилисто, как бывают сильны люди, которые три года подряд тренируют шею и пресс, чтобы не терять сознание на восьми g. Она перевернула его на спину без всякого труда, и села сверху, и упёрлась ладонями ему в грудь, и в темноте он видел только очертания и блеск глаз.

— Вот теперь, — сказала она, — угловая скорость ноль. Попадай.

Он засмеялся, и она наклонилась и заткнула ему рот своим, и дальше было не смешно и очень долго.

Бетон был тёплый, нагретый за день. Внизу горели две школы. Гроза так и не пришла.

Отказ случился восемнадцатого июля, на девятом их заходе, на выходе из низкой петли над руслом.

Каспар слышал по радио, как изменился звук, — не рёв, а какой-то короткий сухой хлопок, и сразу за ним визг, который не был похож ни на что.

— Отказ левого сопла, — сказала Ксения в эфир, и голос у неё был совершенно ровный, и от этой ровности у него встали дыбом волосы на руках. — Управление вектором ушло. Тяга несимметричная. Я её не держу.

— Высота?

— Сто сорок. Гашу.

Она заглушила двигатели.

Тридцать тонн без тяги — это не планер, это кирпич с крыльями, и следующие одиннадцать секунд Каспар стоял на гряде в пятидесятитонной учебной машине и не мог сделать ровным счётом ничего, кроме как смотреть.

Она посадила её в русло.

Не идеально: снесла подкрыльевой пилон, прочертила брюхом сто восемьдесят метров гальки и встала боком, задрав одно крыло. Но она посадила её целой, и сама вылезла на крыло сама, и стояла на нём, маленькая, в белом лётном, посреди сухой реки.

Каспар подвёл Chameleon и присел на одно колено, и открыл фонарь, и заорал сверху, потому что снаружи ничего не было слышно:

— Живая?!

— Живая! — заорала она в ответ. — Каспар! Где мы?!

Он посмотрел вокруг и понял, что она спрашивает не про географию.

Они были в квадрате «Аргирос-южный». В двух километрах к югу от той точки, где по её полётному заданию она должна была развернуться на курс двести семьдесят.

Аварийную посадку она обязана была доложить немедленно, и она её доложила — с координатами, потому что координаты передаёт сам аварийный маяк, и подделать их из кабины нельзя.

Спасательный борт пришёл через двадцать две минуты. Каспар к этому моменту уже был на своей стоянке в трёх километрах, с идеально правдоподобным журналом маршрута.

Проблема была не в нём.

Проблема была в том, что двадцать девятого марта, после истории с маяками, полигон Аргирос перевели на постоянную запись. Двенадцать калибровочных ящиков теперь стояли на позициях круглосуточно и круглосуточно писали всё, что двигалось в квадрате: время, координаты, массу, сигнатуру. Это была прямая инициатива администрации, принятая, чтобы больше никто ничего не крал.

В архиве Института лежала запись, на которой тридцатитонный аэрокосмический объект одиннадцать раз за лето заходил на квадрат, где стояла одна отставшая от группы пятидесятитонная учебная машина.

Одиннадцать раз. С точностью до секунды.

Если бы кто-нибудь эту запись открыл, Ксению Барсукову лишили бы квоты. Не отчислили — квоты. То есть перевели бы шесть лет обязательной службы в остаточную стоимость обучения, три с половиной миллиона к-билов, единовременно, с её матери-диспетчера из порта Кальяри.

Каспар пришёл в третий корпус в час ночи, второй раз за год.

Марта была в архиве на третьем этаже, одна, среди стеллажей, и подняла голову, когда он вошёл, и по его лицу поняла всё — как всегда, за две секунды.

Он рассказал.

Он рассказал всё, целиком, включая то, чего мог не рассказывать, потому что врать ей было бесполезно и потому что просить, не выложив всего, было бы подло.

Марта слушала, не перебивая, сидя на своём вращающемся стуле и медленно поворачиваясь то влево, то вправо.

Когда он закончил, она сняла очки и потёрла глаза.

— Одиннадцать заходов, — сказала она.

— Одиннадцать.

— Ты понимаешь, что я сейчас должна сделать, если правильно? Я должна сказать тебе «нет» и пойти спать.

— Понимаю.

— А если я это сделаю, у меня в архиве останется файл, за который человека разденут до нитки, и я буду про него знать. — Она надела очки обратно. — Я ненавижу знать такие вещи.

Она развернулась к терминалу.

— Запись за восемнадцатое июля я трогать не буду, — сказала она, набирая. — Её уже открывали, комиссия по аварии. Там всё честно: она садилась, ты стоял в трёх километрах, вопросов нет. Опасны десять предыдущих. Они лежат в холодном архиве, их никто никогда не открывал и, скорее всего, не откроет.

— И что ты сделаешь?

— Ничего не сделаю, — сказала Марта. — Я не буду их стирать. Стёртое видно. — Она печатала. — Я перенесу их в раздел технической отбраковки. У калибровочных ящиков есть штатный сбой — когда два маяка расходятся по времени больше чем на сорок миллисекунд, запись помечается как некондиционная и уходит в отбраковку, откуда её раз в год вычищают целиком, не глядя. Такое случается сотни раз за сезон. Это не подделка. Это переклассификация.

— Марта.

— Не говори ничего. — Она не обернулась. — Мне за это дают увольнение по статье и запрет на работу в системе образования Лиги. Не отчисление — я уже не курсант. Профессиональный запрет. Я это знаю, я посмотрела, прежде чем начать.

— Тогда не надо.

— Уже.

Она откинулась на спинку.

Он стоял и не знал, что сказать, и в итоге сказал самое глупое из возможного:

— Спасибо.

— Не за что. — Марта наконец повернулась к нему, и в её лице не было ни обиды, ни насмешки, а только очень взрослая усталость. — И имей в виду одну вещь, Каспар, чтобы потом не выдумывать себе лишнего. Я не для неё это сделала.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, — сказала Марта Веласкес. — Но это ничего.

Комиссия по аварии работала девять дней.

Отказ признали техническим: разрушение уплотнения в контуре управления вектором тяги на левом сопле, машина с налётом двадцать две тысячи часов, ресурс узла выработан на сто двенадцать процентов. Курсанту Барсуковой объявили благодарность за грамотные действия в аварийной ситуации и посадку с сохранением машины. Старшему инструктору Пассосу объявили выговор за допуск к полётам техники с просроченным ресурсом.

Про два лишних километра к северу не спросил никто, потому что никому не пришло в голову, что двухкилометровое отклонение на навигационном упражнении может что-нибудь значить.

Ксения нашла Каспара у канала первого августа.

— Мне сказали, что я молодец, — сказала она.

— Ты молодец.

— Я знаю, что я молодец. — Она села рядом. — Каспар. Меня не спросили про маршрут.

— Я знаю.

— Меня должны были спросить.

Он молчал.

— Что ты сделал? — спросила она.

— Ничего.

— Каспар.

— Я ничего не делал, — сказал он, и это было чистой правдой, и от этого было ещё хуже. — Это сделал другой человек. И я не скажу тебе кто, потому что этому человеку за это дают профессиональный запрет.

Ксения долго смотрела на воду в канале.

— Ладно, — сказала она наконец. — Тогда так. Когда-нибудь я узнаю кто, и когда-нибудь я этому человеку отдам. Я не люблю быть должна.

— Никто не любит.

— Ты-то как раз привык.

Первый курс кончился двенадцатого августа.

Каспар Рейн вышел по итогам года на сто девятнадцатом месте из четырёхсот шестидесяти двух оставшихся — тридцать восемь человек за год отсеялись или ушли. Тадеуш Ро был первым. Йонас Кау — двести восьмидесятым и очень этим доволен.

По стрельбе на дальних дистанциях Каспар был первым на потоке. По инициативе и ближнему бою — в последней трети.

В графе задолженности к двенадцатому августа стояло шестьсот девяносто четыре тысячи двести к-билов: капитализированный процент за год прибавил к телу долга сто пятьдесят четыре тысячи, и это была самая большая сумма, которую он когда-либо видел рядом со своей фамилией.

До первого платежа оставалось двадцать один месяц.

Во вторник, на последнем перед каникулами занятии, Дитер Ланге раздал троим оставшимся по листу с новой таблицей и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Между прочим, за лето кто-то одиннадцать раз работал по воздушной цели на Аргиросе. Судя по расходу учебного боезапаса — с седьмого раза начал попадать.

Каспар не поднял головы от листа.

— Я не спрашиваю кто, — сказал Ланге. — Я говорю, что это правильная задача, и что её никто в этом заведении не преподаёт, и что тот, кто её решал, потратил лето с толком. — Он взял мел. — Таблица двадцать. Огонь по цели, выходящей из-за укрытия. Дрейк, раздайте.

Глава 7. Котлован

На втором курсе их пересадили на настоящие машины, и половина потока обнаружила, что три года мечтала не о том.

Учебный парк Института состоял из ста двадцати корпусов, купленных по цене металлолома у четырёх государств и доведённых до ходового состояния силами технического корпуса. Там были Wasp и Stinger, у которых броня местами держалась на сварке. Там был Hermes с отрубленной и заново приваренной левой рукой. Там был один Vindicator, привезённый неизвестно откуда, на который ставили в очередь за три недели.

И там был дуэльный класс.

Дуэльный класс — двенадцать машин Phoenix Hawk PXH-1, сорок пять тонн, одинаковых до последней заклёпки: их держали отдельно, обслуживали отдельно и выкатывали шесть раз в год. Смысл был в том, чтобы убрать из уравнения технику. Одинаковый вес, одинаковая скорость — шестьдесят пять шагом, девяносто семь бегом, прыжок сто восемьдесят. Одинаковое вооружение: Large Laser и два Medium Laser, плюс два пулемёта, которые никто не считал за оружие. Одинаковый теплоотвод, который не поспевал: полный залп давал четырнадцать единиц тепла, а сбрасывалось меньше.

Оставался только пилот.

Три раунда за учебный год, по жребию, площадка тоже по жребию. Пятнадцать минут. Побеждает тот, чей противник первым получил критическое поражение.

И — главное — результат шёл в выпускной балл отдельной строкой, с весом в одну восьмую.

Каспар посчитал это в первый же вечер. Одна восьмая балла — это, по шкале Института, примерно двадцать позиций в рейтинге. Двадцать позиций — это разница между первой полусотней и второй. А первая полусотня — это, если верить Ирине Хоффман, пересчитанный кредитный лимит и Panther PNT-9R вместо Wasp.

Три драки против всей его будущей карьеры.

Жребий первого раунда свёл его с Тадеушем Ро.

Первый раунд был в октябре, на макете городской застройки — восемь бетонных коробок, узкие проезды, сплошные тупые углы.

Он продлился девяносто четыре секунды.

Каспар успел выстрелить дважды. Первый выстрел ушёл в стену, за которой Тадеуш уже не находился. Второй попал в плечо и не сделал ничего.

Тадеуш работал в застройке так, как будто вырос в ней. Он не выглядывал из-за углов — он прыгал через здания, приземляясь там, где его не ждали, и делал это трижды подряд, не давая опомниться. На третьем прыжке он оказался в сорока метрах, сбоку и сверху, и вложил в спину Phoenix Hawk полный залп, и система засчитала пробитие корпуса.

В раздевалке он подошёл первым и протянул руку.

— Хороший второй выстрел, — сказал он совершенно искренне. — Ты меня в плечо достал. Никто обычно не достаёт.

— Спасибо.

— Не за что. — Тадеуш вытер лицо. — Слушай, Рейн, без обид: тебе там нечего делать. В коробках. Ты в них слепой.

Он ушёл, и Каспар остался сидеть, и злость пришла не сразу, а минут через двадцать, зато уже надолго.

— Девяносто четыре секунды, — сказал Ланге во вторник. — Разберём.

Он развернул на доске схему площадки — по памяти, мелом, и схема получилась точнее, чем на официальном плане.

— Ваша ошибка не в застройке, — сказал он. — Ваша ошибка в том, что вы приняли его задачу. Он вам предложил драться в коробках, и вы согласились.

— Площадку дали по жребию.

— Площадку дали обоим. — Ланге постучал мелом по восточному краю схемы. — Вот здесь у вас за спиной двести десять метров пустого поля. Вы за все девяносто четыре секунды не сделали в ту сторону ни шагу.

— Там нет укрытий.

— Там нет укрытий и у него.

Каспар открыл рот и закрыл обратно.

— Вы боитесь открытого места, — сказал Ланге. — Все боятся. Вас всех приучили, что открытое место — это смерть. Открытое место — это смерть для того, кто хуже стреляет. — Он положил мел. — Дальше. Он вас переиграл на прыжках. Сколько раз он прыгнул?

— Три.

— Сколько тепла даёт прыжок на сто восемьдесят метров?

Каспар посчитал.

— Шесть.

— Три прыжка — восемнадцать. Плюс залп — четырнадцать. Плюс перемещения. — Ланге посмотрел на него поверх очков, которых у него не было. — Курсант Ро закончил бой при тепле около тридцати двух. То есть ещё двадцать секунд — и он бы вырубился сам, без вашего участия.

— Бой закончился раньше.

— Бой закончился раньше, — согласился Ланге. — Всегда заканчивается раньше. Он выстроил себе всю технику вокруг этого «раньше». Запишите это где-нибудь, Рейн. Не сегодня — пригодится потом.

Второй раунд был в феврале, в сосновом редколесье на южном склоне, и получился ещё хуже.

Он продлился шестьдесят одну секунду.

Тадеуш не просто выиграл — он выиграл, показав, что читает Каспара. Он начал с того, что демонстративно занял позицию на дальней дистанции, как будто собирался играть в его игру, и Каспар поверил, и стал выцеливать, и в этот момент Тадеуш ушёл в мёртвую зону и оказался рядом.

— Ты слишком долго целишься, — сказал он потом в раздевалке, снова первым, снова без злобы. — Полторы секунды на доводку. У всех остальных полсекунды и мимо, у тебя полторы и в точку. Мне надо просто не находиться там полторы секунды.

— Логично.

— Ты не злись.

— Я не злюсь, — сказал Каспар.

Он злился, и Тадеуш это видел, и от того, что Тадеуш это видел и всё равно говорил с ним по-доброму, было хуже вдвойне.

Ксения выслушала описание по связи — она была на третьем курсе, у неё начались ночные полёты, и виделись они теперь раз в две недели.

— Он тебя не побеждает, — сказала она. — Он тебя не пускает в бой. Это разные вещи.

— Разница есть?

— Огромная. Побеждает тот, кто лучше дерётся. Не пускает тот, кто лучше знает, где ты хочешь драться. — В динамике зашуршало. — Каспар, у меня вопрос. Он вообще когда-нибудь дрался долго?

Каспар остановился.

— Что?

— У нас на курсе есть такой же, — сказала Ксения. — Его зовут Лоран, он лучший на потоке, и он ни разу в жизни не был в схватке длиннее двух минут. Все его победы — до второй минуты. Я как-то раз затянула с ним учебный бой до девяти минут, и он поплыл. Не потому что устал. Потому что у него на девять минут нет плана. У него есть план на девяносто секунд, и он гениальный.

Каспар потратил на подготовку к третьему раунду четыре месяца.

Он не тренировал ближний бой. Он попробовал — три недели, в спарринг-зале, с Тадеушем же, — и понял на четвёртой, что за оставшееся время не догонит и что вообще, возможно, не догонит никогда.

Вместо этого он стал считать.

У него была тетрадь, начатая ещё на первом курсе, и с января в ней появился новый раздел на двадцать страниц, озаглавленный просто: Ро, Т.

Он выписал туда все известные бои Тадеуша Ро за два года. Их набралось сорок один — учебные схватки, дуэльный класс, зачётные упражнения, спарринги, даже приёмные испытания, запись которых Марта нашла в отбраковке и переслала без комментариев.

Из сорока одного боя сорок закончились быстрее двух минут.

Сорок первый длился четыре минуты десять секунд — это был групповой зачёт на первом курсе, где Тадеуш вытаскивал звено. Он его выиграл. Каспар просмотрел запись одиннадцать раз и обнаружил, что на третьей минуте Тадеуш перестал прыгать, а на четвёртой перестал стрелять из Large Laser и работал только средними.

Он не изменил тактику. Он просто уже не мог платить.

Каспар подчеркнул это дважды и написал ниже:

Он не умеет проигрывать медленно. Он умеет только выигрывать быстро. Задача — не победить его. Задача — не дать бою закончиться четыре минуты.

Третий раунд был двадцать девятого мая.

Жребий дал Котлован.

Котлован — это заброшенный карьер в трёх километрах к востоку от плато, шестьсот метров в поперечнике, глубиной под шестьдесят, с тремя уступами по стенкам и с дном, засыпанным битым камнем. Сплошные короткие дистанции, ломаный рельеф, десяток мест, где можно спрятать сорок пять тонн.

Идеальная площадка для Тадеуша Ро.

В раздевалке перед выходом он посмотрел на Каспара с искренним сожалением.

— Не повезло тебе с жеребьёвкой.

— Да, — сказал Каспар.

Он не соврал ни словом.

Стартовали с противоположных концов дна.

Первые сорок секунд Тадеуш потратил на то, чтобы выйти на дистанцию, — грамотно, короткими перебежками, через камни, и Каспар за эти сорок секунд не сделал ни одного выстрела.

Он поднимался.

Три уступа, три прыжка. Первый — шестьдесят метров вверх и в сторону, второй — восемьдесят, третий — сто двадцать, на самый край. Восемнадцать единиц тепла за три прыжка, ровно как в октябре у Тадеуша.

И потом он встал.

Он встал на кромке карьера, на голом краю, на фоне неба, и это было самое неправильное место, какое существовало на этой площадке. Никаких укрытий. Полный силуэт. Пятьдесят с лишним человек курса, смотревших трансляцию в аудитории, увидели пилота, который добровольно вышел на открытое и остановился.

В аудитории засмеялись.

До дна карьера было четыреста метров по наклонной. Внутри четырёхсот пятидесяти. Каспар медленно, не спеша, дал тепловому счётчику упасть до нуля и стал ждать.

Тадеуш пошёл через двадцать секунд.

Он пошёл правильно: не в лоб, а по дуге, прижимаясь к северной стенке, где кромка нависала и стрелять сверху было нельзя. Он выиграл этим сто двадцать метров и вышел из мёртвой зоны только на двухстах восьмидесяти.

Каспар к этому моменту уже переместился на восемьдесят метров вдоль кромки — шагом, не бегом, одна единица тепла, — и встретил его выстрелом.

Попал в правую руку.

Тадеуш прыгнул.

Это был первый прыжок, и он был вынужденным, и стоил шести единиц.

Дальше пошла арифметика.

Каспар стоял. Стоящая машина не набирает тепла от движения вообще. Он стрелял только из Large Laser, один раз в цикл: восемь единиц. Сброс — десять. Каждые десять секунд он был на две единицы холоднее, чем в начале.

Он платил ноль.

Тадеуш бежал, прыгал и стрелял в ответ, и на четырёхстах его средние лазеры не доставали, а Large Laser бил на пределе и мазал. Бег — две единицы. Прыжок — шесть. Large Laser — восемь. Он платил четырнадцать за цикл и сбрасывал десять.

Плюс четыре каждые десять секунд.

На второй минуте Тадеуш понял.

Каспар видел это по машине: она сбилась с ритма, остановилась на семь секунд — гасила, — и пошла снова, уже без прыжков, только бегом. Умно. Правильно. Но бегом по битому камню вверх на уступ было в два с половиной раза дольше, и все эти лишние секунды Каспар с кромки бил по нему сверху из совершенно спокойного, холодного орудия.

Он попал одиннадцать раз за четыре минуты. Не в одно место — куда придётся, сверху, в плечи, в спину, в бедро. По отдельности это не значило почти ничего.

По совокупности это значило всё.

На третьей минуте пятидесяти Тадеуш вышел на второй уступ, в двухстах сорока метрах, и первый раз достал средними.

Залп лёг Каспару в левый борт и снял с него сразу много.

Тепло у Каспара подскочило от попаданий — броня отдаёт тепло внутрь, — и он впервые за бой ушёл в жёлтое. Он не стал стрелять в ответ. Он сделал восемь шагов назад, за перегиб кромки, разорвал линию огня и простоял одиннадцать секунд, остывая.

Одиннадцать секунд, за которые Тадеуш Ро должен был подняться на последний уступ.

Он поднялся. Он не мог не подняться — стоять на месте при его температуре означало проиграть по времени.

И когда Каспар снова вышел на кромку, между ними было сто восемьдесят метров, а на схеме противника горело число, которое Каспар считал в уме последние четыре минуты и которое сошлось с его расчётом на две единицы.

Двадцать девять.

Тадеуш выстрелил. С такой температуры оптика уже врала, и он промахнулся с полутора сотен метров — первый промах в упор за два года.

Он выстрелил ещё раз.

Тридцать один.

Phoenix Hawk PXH-1 с номером шесть на голени сделал полшага, качнулся и встал: реактор ушёл в автоматическую глушку. Сорок пять тонн застыли на открытом уступе в ста восьмидесяти метрах от неподвижно стоящего стрелка.

Каспар положил в него три выстрела подряд, в одну точку, в правый борт.

На четвёртой минуте двадцати двух секундах система засчитала критическое поражение.

В аудитории не смеялись.

Тадеуш вылез из машины сам, без техников, и сел на гусеничную платформу, и минуты две просто дышал. Лицо у него было красное, волосы мокрые насквозь, и от лётного комбинезона шёл пар.

Каспар подошёл.

— Ты цел?

— Цел. — Тадеуш поднял голову. — Ты меня не победил.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Он говорил медленно, потому что ещё не отдышался. — Ты в меня одиннадцать раз попал, и ни одно из этих попаданий меня не убило. Меня убил мой собственный реактор. Ты просто стоял и ждал, пока я сварюсь.

— Да, — сказал Каспар.

— И тебе не стыдно?

— Нет.

Тадеуш посмотрел на него, и вот тут в первый раз за два года у него в лице появилось что-то, чего Каспар раньше не видел. Не злость. Злость Каспар выдержал бы.

Растерянность.

— Я бы тебя убил, — сказал Тадеуш. — В бою. По-настоящему. Я бы тебя убил за девяносто секунд.

— Если бы я дал тебе девяносто секунд.

— Ты не всегда сможешь их не дать.

— Не всегда, — согласился Каспар. — Но сегодня смог.

Тадеуш встал, постоял, глядя куда-то мимо, и потом сказал совсем другим голосом:

— Мне нужно было первое место в этом семестре.

— Ты и так первый по году.

— По году — да. По семестру ты меня сейчас уронил на второе. — Он вытер лицо ладонью. — У меня контракт, Рейн. Не такой, как у тебя. Дом Орлофф платит за меня всё, включая машину на выпуске, и в контракте написано: три года подряд в первой тройке потока и не ниже первого места ни в одном семестре второго и третьего курса. Первое место, Рейн. Не третье. Первое.

Каспар молчал.

— Мне сегодня напишет управляющий, — сказал Тадеуш Ро. — Не граф. Управляющий. И спросит, что произошло. И я напишу ему, что мне не повезло с площадкой.

— Тебе повезло с площадкой.

— Я знаю! — Он сказал это громко, в первый раз. Потом взял себя в руки. — Я знаю. В том и дело.

Он поднял с платформы свой шлем и пошёл к ангару.

На середине пути обернулся.

— Слушай, — сказал он почти нормально. — Я не буду тебя ненавидеть. Это глупо и это дорого стоит. Но я хочу, чтобы ты понимал одну вещь. У тебя долг перед банком, и банку всё равно, как ты его отдашь. У меня долг перед человеком, которому не всё равно. Твой считается в к-билах. Мой — в том, насколько я его устраиваю.

— Я понял.

— Ничего ты не понял, — сказал Тадеуш и ушёл.

Во вторник в аудитории без номера Ланге не стал ничего разбирать.

Он просто написал на доске одну строчку и сел.

4:22.

— Четыре минуты двадцать две секунды, — сказал он. — Ваш противник рассчитан на полторы минуты. Вы продали ему бой втрое длиннее его умения и заплатили за это тем, что четыре минуты стояли на голой кромке под огнём, где вас видели все, включая пятьдесят человек в аудитории, которые сначала смеялись.

Он помолчал.

— Мне сорок девять лет, — сказал Дитер Ланге. — Я двадцать два года прослужил в полку, где половина офицеров считала меня трусом, потому что я не сближался. Я похоронил одиннадцать человек, которые сближались. — Он посмотрел на троих сидящих. — Вы сегодня сделали правильно и получите за это ровно то, что получают за такое: одну восьмую балла и репутацию человека, который выигрывает некрасиво. Я вам не сочувствую, потому что вторая половина этой сделки — вы будете живы.

Он взял тряпку и стёр цифру.

— Таблица тридцать один. Тепловой баланс при подъёме на уклон. Дрейк, раздайте.

По итогам семестра Каспар Рейн поднялся с сто девятнадцатого места на восемьдесят четвёртое.

До первой полусотни оставалось тридцать четыре позиции и один учебный год. До первого платежа — четырнадцать месяцев. Тело долга к концу мая перевалило за восемьсот тысяч.

А через две недели, в середине июня, четвёртому потоку объявили летнюю практику: прикомандирование к планетарной милиции Нью-Олимпии, восточный сектор, шесть недель.

С боевым боекомплектом.

Глава 8. Расход

Лейтенант Феррейра встретила их фразой, которую Каспар потом вспоминал одиннадцать лет.

— Мне не нужны курсанты, — сказала она. — Мне нужны две единицы техники и один тягач. Мне прислали вас. Я не буду делать вид, что рада.

Ей было около сорока, она была маленькая, широкая в плечах и с обгоревшим до кирпичного цвета лицом человека, который двадцать лет служит в восточном секторе Нью-Олимпии, где летом сорок два в тени. Смешанная группа под её командованием состояла из шести танков, двух транспортёров с пехотным взводом, четырёх грузовиков и одного Locust LCT-1V, который выкатывали только на праздники, потому что у него текла гидравлика в левом колене.

Теперь у неё было ещё четыре меха.

— Рейн, Trebuchet пятьдесят тонн. Кау, Hunchback пятьдесят. Дрейк, Wasp двадцать. Вебер, Wasp двадцать. — Она читала с планшета, не поднимая головы. — Суммарно сто сорок тонн. Стоимость по институтской ведомости — одиннадцать миллионов двести тысяч к-билов. Вся моя группа вместе с людьми, топливом и годовым содержанием стоит четыре с половиной.

Она наконец подняла глаза.

— То есть каждый из вас дороже, чем половина всего, чем я командую. Это не значит, что вы ценнее. Это значит, что если вы что-нибудь сломаете, платить буду не я. Всё, идите разгружаться.

Первые три недели они не воевали.

Они стояли на постах.

Восточный сектор — это две тысячи километров дорог, четырнадцать посёлков, три перевала и один порт, через который с орбиты шёл германий. Германий уходил на кораблестроительные верфи Атреуса и стоил столько, что за килограмм можно было купить дом. Половина германия шла по накладным. Вторая половина ехала теми же дорогами, но без накладных, и её ловили, и ловили плохо, потому что тот, кто её возил, платил больше, чем платила милиция.

Мехи ставили на перекрёстках. Официально — для устрашения. Фактически потому, что пятидесятитонная машина, стоящая на въезде в посёлок, видна за восемь километров, и всякий, кто вёз что-то не то, просто ехал другой дорогой.

Каспар отстоял на перекрёстках девятнадцать смен по восемь часов, ни разу не выстрелив.

Зато он начал разговаривать.

Экипаж Vedette номер три состоял из четырёх человек, и все четверо были из одного посёлка в семидесяти километрах отсюда.

Механик-водитель Тавареш, наводчик Прието, заряжающий Мбеки, командир — сержант с фамилией такой длинной, что все звали его просто Сержант. Они возили с собой примус, три раскладных стула и клетчатую скатерть, и когда стояли, накрывали её прямо на моторном отсеке.

— Пятьдесят тонн, — сказал Каспар в первый вечер, разглядывая их машину. — Столько же, сколько у меня.

— Ага. — Прието усмехнулся. — Только у тебя две пусковые по пятнадцать, а у нас одна автопушка. И у тебя восемь тонн брони, а у нас три с половиной.

— Почему так мало?

— Потому что мы стоим четыреста тысяч, а ты пять миллионов шестьсот. — Сержант разлил чай. — Хочешь фокус? Возьми лист. Пиши: что можно поставить на пятьдесят тонн танка, если не тратиться на ноги, на гироскоп и на кокпит, в котором человек стоит вертикально.

Каспар взял лист.

Цифры сошлись быстро и вышли неприятные. Танк той же массы нёс примерно вдвое больше вооружения, чем мех, — потому что не платил тоннами за гироскоп, за приводы двенадцати суставов и за то, чтобы всё это держало равновесие. У Demolisher, восьмидесятитонного тракторного чудовища, стояли две автопушки двадцатого калибра. Восемьдесят тонн. Две AC/20. Ни один мех такого не носил, кроме штурмовых машин вдвое дороже.

— И почему тогда все воюют мехами? — спросил он.

— Потому что мы не ходим там, где ходите вы, — сказал Тавареш. — Лес, город, крутой склон, болото. Мы там садимся. А ещё потому, что нам хватает одного попадания в гусеницу, и всё, мы неподвижная коробка с четырьмя людьми внутри. У тебя ногу отстрелят — ты упадёшь и встанешь. У нас гусеницу собьют — мы уже покойники, просто ещё не знаем, сколько ждать.

Мбеки, который до этого молчал, сказал:

— Нас четверо. Тебя один.

— В смысле?

— В том смысле, — сказал заряжающий Мбеки, — что когда горит мех, хоронят одного человека. Когда горит танк, хоронят четверых. Мы дешевле по деньгам и дороже по людям. Это все считают неправильно.

Пехота была ещё хуже.

Взвод сержанта Отеро, тридцать два человека, ездил в двух Goblin и вылезал из них там, куда не проходило ничего. Каспар первую неделю смотрел на них как на обслугу.

На восьмой день Отеро предложил ему поменяться местами на учении.

— Ты постоишь у меня в цепи. Просто постоишь. Мех поведёт мой человек, он умеет, у него допуск.

— Зачем?

— Затем.

Каспар лёг за камень с чужой винтовкой в руках и стал ждать. Через четыре минуты из-за гребня вышел его собственный Trebuchet.

Он не был готов.

Пятьдесят тонн шли на него сверху, и звук был не такой, как из кабины, — из кабины ты слышишь гидравлику, а снаружи ты слышишь землю. Земля била в грудь через камень при каждом шаге. Тень накрыла его метров за сорок. Он лежал и физически не мог заставить себя встать и куда-то бежать, потому что бежать было некуда: эта штука видела на восемь километров и доставала на шестьсот тридцать.

Мех прошёл в двенадцати метрах и не заметил его.

— Ну? — спросил Отеро потом.

— Я чуть не обделался.

— Это первое, — согласился Отеро. — А второе?

Каспар подумал.

— Он меня не увидел.

— Вот, — сказал сержант Отеро с удовлетворением. — Он тебя не увидел с двенадцати метров, потому что он смотрит на восемьсот. У вас в кабине оптика настроена на дистанцию, на которой вы работаете, и всё, что ближе двухсот, для вас — сплошная серая каша. А я в этой каше живу. — Он похлопал по ранцу. — Здесь три килограмма пластида. Мне надо добраться до твоего колена и вернуться. Тридцать секунд.

— И часто получается?

— Раз из десяти, — сказал Отеро. — Но, курсант, у меня тридцать два человека, и мне не нужно десять раз. Мне нужен один.

Двадцать третьего июня им выдали боевой боекомплект.

Каспару — две тонны на пусковые LRM-15. Тонна ракет — это сто двадцать штук, то есть восемь залпов. Две тонны — шестнадцать залпов. Шестнадцать раз он мог нажать гашетку, и после шестнадцатого у него оставались три средних лазера на двести семьдесят метров и пятьдесят тонн живого веса.

Йонасу выдали две тонны к AC/20 — десять снарядов.

— Десять, — сказал Йонас, глядя в лоток. — Я думал, будет больше.

— Снаряд весит четыреста килограммов, — сказал техник. — Хочешь больше — бери калибр меньше.

А ещё в тот день Каспар впервые увидел Inferno.

Их подвозили отдельно, в жёлтых ящиках с двойной маркировкой, и грузили в Pegasus — тридцатипятитонный катер на воздушной подушке с пусковыми SRM. Ракеты выглядели совершенно обычно.

— Что это? — спросил Каспар у Прието.

— Это то, чем не хвастаются, — сказал наводчик. — Загущённое топливо. Прилипает и горит при две тысячи двести. Броню не пробивает вообще, ни грамма. Просто облепляет и греет.

— И что?

— И то, что внутри у меха сидит человек, — сказал Прието. — Тепловая шкала за один залп уходит в красное. Реактор глушится. Система жизнеобеспечения глушится вместе с ним. — Он закрыл ящик. — Дальше зависит от того, насколько быстро он вылезет.

— А по пехоте?

Прието посмотрел на него.

— По пехоте, — сказал он, — этим не стреляют. Это вообще-то придумали против пехоты, лет четыреста назад. Потом посмотрели, что получилось, и решили, что против пехоты не надо.

Транзитную точку взяли двенадцатого июля, в посёлке Каштелу-Велью, в четыре утра.

Она была не складом, а деревней: сорок домов, элеватор, ремонтная мастерская и бетонная площадка, на которой стояли три большегрузных ховера. Германий шёл через мастерскую — там его перекладывали из транспортной тары в тару под зерно.

Охрана у транзита была. Феррейра предупредила заранее, и предупредила честно.

— Два меха, — сказала она на постановке. — Locust, ободранный, и Firestarter. Firestarter — тридцать пять тонн, четыре огнемёта, два средних лазера, два пулемёта, прыжковый. Он сожжёт мне пехоту за минуту, если подойдёт. Плюс человек сорок с оружием, из них половина местные, которых наняли на неделю.

Она посмотрела на четверых курсантов.

— В посёлке живут люди, которые к этому отношения не имеют. Их около двухсот. Запомните это сейчас, потому что через два часа вы это забудете.

Каспар встал на юго-восточном скате, в семистах двадцати метрах от элеватора, и это было единственное место на карте, откуда он видел всю площадку.

Дальность LRM-15 — шестьсот тридцать. Он подвинулся на девяносто метров вперёд.

В четыре ноль девять с площадки начали стрелять по Vedette.

В четыре десять Каспар отработал первый залп.

Пятнадцать ракет ушли с воем, который слышно даже сквозь бронестекло, и легли по бетону вокруг грузового ховера, и ховер сложился внутрь и загорелся. Он видел, как от него побежали — маленькие фигурки, размером с рисовое зерно на таком расстоянии, — и одна из фигурок не побежала, а осталась лежать.

Он посмотрел на это через оптику, отметил, что цель поражена, и дал второй залп по мастерской.

И только на четвёртом залпе, минут через шесть, до него дошло, что он убил человека.

Он ждал, что что-нибудь почувствует.

Он не почувствовал ничего.

Ни тошноты, ни торжества, ничего. Была отметка на семистах метрах, был расчёт упреждения, был расход: четыре залпа из шестнадцати. Оставалось двенадцать.

И вот от того, что он ничего не почувствовал, ему стало по-настоящему страшно — впервые за всё это утро.

Firestarter вышел в четыре двадцать две, и вышел правильно: он прыгнул.

Тридцать пять тонн перелетели через элеватор и приземлились в тридцати метрах от цепи Отеро, и Каспар увидел с семисот метров, как из четырёх стволов пошли струи.

Он не мог стрелять. Пусковая LRM-15 имеет минимальную дистанцию сто восемьдесят метров, но дело было не в этом — до Firestarter было шестьсот, всё в порядке по дальности. Дело было в том, что в тридцати метрах от него лежали тридцать два человека сержанта Отеро, а рассеивание пятнадцатиракетного залпа на шестистах метрах — это круг диаметром метров сорок.

— Не стрелять по нему! — заорала Феррейра в эфир. — Мехи, не стрелять! Прието!

Pegasus вышел из-за элеватора на девяноста километрах в час и всадил в Firestarter полный залп SRM с сорока метров.

Ничего не взорвалось.

Ракеты лопнули на броне, и Firestarter облепило чем-то, что горело белым и не гасло, и тридцатипятитонная машина сначала продолжала идти, потом остановилась, потом начала мотаться из стороны в сторону, как человек, которому что-то попало в глаза.

Он горел одиннадцать секунд, и всё это время из него ничего не выходило.

На двенадцатой откинулся фонарь, и оттуда вылез пилот, и упал с четырёх метров на бетон, и остался лежать.

Firestarter простоял ещё секунд двадцать и завалился вперёд.

— Вот так, — сказал в эфире голос Прието, ровный и совершенно мёртвый. — Вот так это работает, курсант.

Вебер погиб в четыре тридцать одну, в трёхстах метрах от Каспара, и Каспар видел это целиком, от начала до конца.

Вебер пошёл к мастерской.

Никто ему не приказывал. Он был на Wasp, двадцать тонн, самый быстрый в группе, и он увидел, что из мастерской вытаскивают ящики и грузят на второй ховер, и решил, что успеет.

Он подошёл к зданию на пятнадцать метров.

Из окна первого этажа вылетело три человека.

Они не стреляли по нему. Они бежали. Двое к правой ноге, один к левой, и они добежали, потому что двадцать тонн — это одиннадцать метров высоты, а оптика Wasp на пятнадцати метрах не видит ничего, кроме серой стены.

Каспар видел, как один из них присел у голени, что-то делая руками.

Он видел, как второй перебежал на другую сторону.

Он видел, как Вебер начал разворачиваться — слишком медленно, потому что мех нельзя развернуть быстро, — и как третий уже поднимался по опоре к колену.

До них было триста метров.

Минимальная дистанция его пусковых — сто восемьдесят. Он мог стрелять. Он поймал в прицел точку в двух метрах от ноги Wasp, и палец лежал на гашетке, и он не выстрелил, потому что рассеивание пятнадцати ракет на трёхстах метрах накрыло бы и Вебера тоже.

Он переключился на средние лазеры.

Двести семьдесят метров.

Ему не хватило тридцати.

Он побежал вперёд — Trebuchet выжимает шестьдесят пять километров в час, это восемнадцать метров в секунду, — и ему нужно было две секунды, чтобы войти в дальность.

Заряд сработал через полторы.

Wasp сел на разрушенное колено, качнулся и упал на левый борт, и кокпит пришёлся на бетонный угол погрузочной эстакады.

Каспар вошёл в дальность через полторы секунды после этого и сжёг всех троих средними лазерами, поочерёдно, с двухсот сорока метров, и вот тут он почувствовал всё сразу.

Германия взяли на четыреста двадцать тысяч к-билов. Задержали девятнадцать человек. Убитыми у контрабандистов — четырнадцать, у милиции — двое: рядовой Кинтеро из взвода Отеро и курсант Института Эллисона Марсель Вебер, восемнадцати лет.

Феррейра писала рапорт четыре часа.

— Он полез сам, — сказала она Каспару вечером, не поднимая головы от планшета. — Я это напишу, потому что это правда. Ты хочешь, чтобы я написала что-то другое?

— Нет.

— Тогда садись и напиши свою часть. Что видел, с какого расстояния, во сколько.

Каспар сел и написал.

Он написал про триста метров, про минимальную дистанцию сто восемьдесят, про рассеивание, про двести семьдесят у средних лазеров и про полторы секунды. Он писал это как расчёт, потому что иначе не мог, и, дописав, обнаружил, что рука не дрожит совсем.

Феррейра прочитала.

— Ты правильно не выстрелил, — сказала она.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Она отложила планшет. — Ты сейчас думаешь, что если бы выстрелил, был бы шанс. Не было бы. Пятнадцать ракет на трёхстах метрах — это гарантированно он и, может быть, они. Ты бы убил своего и, вероятно, никого больше. — Она потёрла глаза. — Я двадцать лет служу, курсант. Я похоронила девять человек. Из них шестерых убили те, кто хотел помочь.

Обратно они шли молча.

Hunchback Йонаса за всю операцию выстрелил один раз, снёс двадцатым калибром угол мастерской и потом четыре часа стоял без дела, потому что стрелять было некуда и потому что у него оставалось девять снарядов, а тратить их лейтенант запретила.

Дрейк не выстрелил ни разу.

Инвентаризацию боекомплекта провели в лагере, вечером, при свете фар.

— Рейн, — сказал техник, сверяясь с ведомостью. — Израсходовано девять залпов LRM-15. Сто тридцать пять ракет. Плюс средние лазеры, они бесплатные. Распишись.

— Что значит распишись?

— Это значит, что ты подтверждаешь расход. — Техник пожал плечами. — Норма практики — четыре залпа на курсанта. Ты отработал девять. Пять сверх нормы.

— И?

— И сверхнормативный расход боевых боеприпасов курсантами выставляется курсанту, — сказал техник тем же тоном, каким говорил про катапульту. — Это в приложении к договору, страница девятнадцать. Ракета LRM в закупке Института — восемьдесят к-билов. Пять залпов по пятнадцать — семьдесят пять ракет. Шесть тысяч.

Каспар стоял и смотрел на ведомость.

Шесть тысяч к-билов. За те залпы, которыми он поджёг грузовой ховер и убил человека, которого видел размером с рисовое зерно.

Он расписался.

Тело Вебера отправили на Ориенте за счёт Института — это было предусмотрено, отдельным пунктом, и Каспар потом нашёл этот пункт и прочитал. Страховка выплатила семье тридцать тысяч. Задолженность Марселя Вебера перед Институтом на день смерти составляла четыреста шестьдесят две тысячи и была погашена страховым покрытием залога, потому что залога у него ещё не было и страховалась сама жизнь.

Долг закрылся. Разница осталась семье.

«Тридцать один процент договоров закрывается страховым случаем», — сказала когда-то Ирина Хоффман, и Каспар, стоя над этой бумагой в конце июля три тысячи сорок третьего года, впервые понял, что это не фигура речи, а нормальный, рабочий, заложенный в модель исход.

Ксения приехала в лагерь на выходной, в конце практики, — сама, на попутке, восемьдесят километров по жаре.

Она ничего не спрашивала первые четыре часа. Они сидели у реки, и она рассказывала про ночные полёты, про инструктора Пассоса, который так и не оправился после выговора, про то, что распределение будет в июне и что она уже знает три худших варианта.

Потом сказала:

— Расскажи.

Он рассказал. Всё, включая шесть тысяч.

Ксения долго молчала.

— Знаешь, что самое мерзкое? — сказала она наконец. — Не то, что тебе выставили счёт. То, что ты его заплатишь и через год перестанешь об этом думать. Я тебя знаю, сапог. Ты всё раскладываешь по строчкам, и оно у тебя перестаёт болеть, как только попадает в строчку.

— А как надо?

— Не знаю, — сказала она честно. — У нас в этом смысле проще. Мы не видим, куда попали.

Она легла на спину и стала смотреть в небо, где над долиной ходили два учебных борта её же школы.

— Каспар. Пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Когда-нибудь ты будешь командовать. Ты не бросай своих туда, куда полез Вебер. — Она не повернула головы. — Просто не бросай. Даже если по расчёту выходит, что надо.

Он пообещал.

Он нарушит это обещание дважды: в третьей книге на Бенджамине и в девятой — на своей же базе, при эвакуации, когда выбора не будет вообще. Но в июле три тысячи сорок третьего года он этого ещё не знал и пообещал совершенно искренне.

Второй курс закончился в конце августа.

Каспар Рейн вышел на семьдесят первое место из четырёхсот двадцати девяти. До первой полусотни оставалось двадцать одна позиция и один год.

Тело долга на первое сентября: девятьсот двенадцать тысяч восемьсот к-билов, включая шесть тысяч за боеприпасы и сорок к-билов комиссии за их проведение отдельной строкой.

До первого платежа — девять месяцев.

Глава 9. Остаточный ресурс

Работать курсантам было нельзя, и поэтому работали примерно семьдесят человек с потока.

Схема была общеизвестна и полулегальна. Ремонтные доки Института брали сторонние подряды: Нью-Олимпия стояла на второстепенном торговом маршруте, мимо шли караваны, а вместе с караванами шли мелкие наёмные отряды в две-три машины, у которых вечно что-нибудь текло. Институт чинил их за деньги — это была отдельная статья дохода, и статья хорошая. Подрядчиком выступало ремонтное управление, юридически отдельное от учебной части, и оно нанимало ночные руки за наличные, не спрашивая, кто ты и что у тебя написано в договоре на четырнадцатой странице.

Восемь к-билов в час. Смена — с двадцати двух до четырёх.

Каспар вышел в первую смену третьего сентября три тысячи сорок третьего года.

— Ты понимаешь, что это бессмысленно? — спросила Марта.

Она сказала это не зло, а с профессиональным интересом человека, который любит, когда цифры сходятся.

— Восемь в час, шесть часов, четыре смены в неделю. Сто девяносто два в неделю, восемьсот тридцать в месяц. Ты должен девятьсот двенадцать тысяч, и они растут на восемь тысяч в месяц только за счёт процента. — Она подняла бровь. — Ты работаешь ночами, чтобы отставать медленнее.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Затем, что я хочу знать, из чего это всё состоит, — сказал Каспар. — Восемьсот тридцать в месяц — это плата за обучение, а не заработок. Просто в другую сторону: обычно платишь ты, а тут платят тебе.

Марта посмотрела на него поверх очков — долго, оценивающе.

— Ладно, — сказала она. — Тогда я тебя учу не тому, чему учат ночные руки.

Ночные руки таскали, драили и держали фонарь.

Марта Веласкес за первые два месяца научила его считать.

Она начала с простого. Броня: стандартная плита даёт шестнадцать единиц на тонну и стоит около десяти тысяч к-билов за эту тонну в закупке, а с работой по установке — тринадцать. Wasp WSP-1A несёт шесть тонн. То есть полная перебронировка двадцатитонной машины — семьдесят восемь тысяч, что составляет пять с половиной процентов её цены, и это надо делать примерно раз в два года при активной эксплуатации.

Теплоотвод — две тысячи за штуку, плюс работа. Их на машине от десяти до двадцати.

Дальше пошло сложнее.

— Вот это, — сказала Марта на третьей неделе, положив перед ним на верстак толстый серый жгут, похожий на пучок мокрых канатов, — миомер. Мышца. Он сокращается, когда через него идёт ток, и именно из-за него мех ходит, а не ездит. Ресурс — примерно восемь тысяч часов работы под нагрузкой. Стоит по-разному, для лёгкой машины комплект на одну ногу — тысяч сорок.

— А если не менять?

— А если не менять, он не рвётся, — сказала она. — Он теряет отклик. Постепенно. На пять процентов, на десять, на двадцать. И пилот ничего не замечает, потому что привыкает вместе с ним. Ты просто с каждым годом чуть медленнее разворачиваешься, и однажды на четверть секунды опаздываешь, и всё.

Каспар записал.

— Гироскоп, — продолжала Марта. — Подшипники. Ресурс, ремонт, замена — сто восемьдесят тысяч на среднюю машину. Реактор: сам по себе вечный, но экранировка деградирует, и когда она деградирует, у тебя падает КПД теплоотвода, потому что часть его мощности уходит на то, чтобы отводить тепло от того, что не должно греться. Внешне всё в порядке. По приборам всё в порядке. Просто машина стала на две единицы тепла хуже.

— Это можно проверить?

— Это можно проверить, — сказала Марта. — Тепловым тестом под нагрузкой. Тридцать минут, стенд, восемь тысяч к-билов за процедуру, и его никто не делает при покупке, потому что восемь тысяч жалко.

Она посмотрела на него.

— Запомни эту фразу, Каспар. «Восемь тысяч жалко». Это самая дорогая фраза в нашей профессии.

К декабрю он умел то, чего не умел никто на потоке.

Он умел оценивать.

Марта притащила его на разбор — так называлась площадка за четвёртым ангаром, куда свозили корпуса, не подлежащие восстановлению. Там стояли одиннадцать машин разной степени мёртвости, и половина из них была не мёртвой, а просто нерентабельной.

— Вот, — сказала она, показывая на изувеченный Locust без обеих рук. — Что это стоит?

— Металлолом.

— Неправильно. — Она полезла внутрь. — Реактор целый — двести тысяч отдельной позицией, и на него всегда есть покупатель. Гироскоп целый. Ноги целые, а ноги для двадцатитонника — это дефицит, потому что их вечно отстреливают. Кокпит разбит, приборка вдребезги, обшивка на списание. Итого он стоит примерно триста сорок тысяч по частям и ноль как машина.

— И зачем это знать?

Марта вылезла, вытирая руки.

— Затем, — сказала она, — что через семь лет ты будешь стоять на поле после боя, и у тебя будет двадцать минут и одна платформа. И вокруг будет лежать двенадцать корпусов. И тебе надо будет решить, что грузить.

Она сказала это так буднично, что он не сразу понял, насколько она серьёзна.

— Все берут целые машины, — продолжала она. — Целые машины красивые. А умный человек берёт три реактора и ящик приводов, потому что три реактора весят меньше, грузятся быстрее и продаются дороже, чем один разбитый Griffin. Вот это и есть наёмное дело, Каспар. Не стрельба.

Он записывал всё это в ту же тетрадь, где были таблицы Ланге, и к Новому году тетрадь пришлось поменять на вторую.

Во второй тетради появился новый раздел, который он вёл сам, без чьей-либо подсказки. Он назывался просто: Цены.

Туда шло всё. Стоимость тонны брони в закупке у Института и стоимость той же тонны на стороне — разница составляла девятнадцать процентов не в пользу Института. Часовая ставка техника первого разряда, второго, третьего. Стоимость нормо-часа стендового теста. Цена реактора Pitban 320 в сборе и цена его же после переборки. Расценки на транспортировку неисправной машины: тягач, платформа, километр.

И — отдельным столбцом — то, что он подслушивал у наёмников, которые приводили машины в ремонт.

Их было немного, человек по пять-шесть в месяц, и все они разговаривали примерно об одном: о том, что ремонт дороже, чем контракт, о том, что заказчик задерживает выплату, о том, что кто-то где-то потерял всё на плохо составленном разделе о трофеях. Каспар кормил их чаем в ночную смену и слушал.

Один, немолодой лиранец с изуродованной кистью, водивший Centurion в отряде из четырёх машин, объяснил ему за две ночи больше, чем весь курс контрактного права за семестр.

— Пацан, — сказал он на прощание, — правило одно. Никогда не подписывай контракт, в котором ремонт за твой счёт, а сроки задаёт заказчик. Он тебя загоняет так, что ты сожжёшь ресурс за полгода, и он ничего не нарушит.

Каспар записал это дословно.

Тадеуш Ро в ту зиму перестал быть первым.

Не по году — по году он держался, — а вообще: перестал быть тем Тадеушем, который заходил посмотреть.

Он выиграл оба дуэльных раунда осеннего семестра, оба меньше чем за две минуты, и оба раза после победы уходил в раздевалку молча, не подходя к противнику. Он стал ходить в спарринг-зал по три раза в неделю. Он стал хуже спать — это было видно.

В феврале Каспар случайно услышал обрывок разговора у административного корпуса: Тадеуш стоял с планшетом и говорил кому-то, кого не было в кадре, ровным голосом человека, который повторяет заученное.

— …в первой тройке по году, да. По семестру второе место один раз, весной. Больше не повторится. Нет. Нет, я понимаю. Я понимаю, господин управляющий.

Он увидел Каспара, договорил, отключился и подошёл.

— Слушай, — сказал он без предисловий. — У тебя нет случайно тетради с таблицами Ланге?

— Есть.

— Дашь переписать?

Каспар посмотрел на него.

— Ты же говорил, что он учит проигрывать медленно.

— Говорил, — сказал Тадеуш Ро. — Мне тогда было девятнадцать.

Каспар отдал ему тетрадь на неделю. Тадеуш вернул её переписанной от руки целиком, до последней строчки, с двумя исправленными ошибками в таблице по расходу боекомплекта.

Больше они на эту тему не разговаривали.

Открытие случилось в марте, ночью, случайно.

Выпускной арсенал стоял отдельно, в пятом ангаре, и туда ночные руки не пускали. Но в марте пятый ангар встал на плановое обслуживание, и в помощь техникам бросили всех, кого нашли, включая Каспара.

Двенадцать машин. Восемь Wasp WSP-1A, три Stinger STG-3R, один Commando COM-2D. Всё, что Институт продавал выпускникам «по своей цене».

Они были прекрасны.

Свежая краска, вычищенные приводы, вылизанные кокпиты, новая амортизация в креслах. Каждая выглядела так, как выглядит машина, которую только что собрали.

Каспар полез внутрь четвёртого Wasp с фонарём, потому что ему велели проверить крепёж кабельного жгута, и посветил на клеймо реактора.

И остановился.

Клеймо было закрашено. Не грубо — аккуратно, тем же цветом, что и весь отсек, ровным слоем. Но клеймо реактора не красят никогда, потому что на нём выбит серийный номер и наработка.

Он поскрёб ногтем.

Под краской была наработка: 31 400 часов.

Он нашёл Марту в четыре утра и вытащил её из-за терминала за рукав.

— Тридцать одна тысяча четыреста, — сказал он. — Это много?

Марта помолчала.

— Это очень много, — сказала она наконец. — Расчётный ресурс экранировки — двадцать четыре тысячи. После двадцати четырёх её надо менять, это двести десять тысяч к-билов для двадцатитонной машины и полтора месяца стенда.

— А если не менять?

— А если не менять, ничего не случится, — сказала Марта. — Реактор будет работать ещё лет тридцать. Просто у тебя постоянно будут лишние две-три единицы тепла на ровном месте, и ты никогда не поймёшь почему, потому что все приборы будут в норме.

Каспар молчал.

— Их двенадцать, — сказал он. — Я проверю все.

— Каспар.

— Я проверю все, — повторил он.

Он проверял их одиннадцать ночей, по одной, под предлогом проверки кабельных жгутов, и записывал в тетрадь наработку, состояние миомера на бедренных сборках, следы сварки на несущих элементах и год последней замены гироподшипников — этот год Марта доставала из архива и передавала ему на бумажках.

К концу марта у него был список.

Из двенадцати машин выпускного арсенала девять имели наработку реактора выше расчётного ресурса экранировки. Семь несли миомер, отходивший больше шести тысяч часов. Четыре имели ремонтную сварку по несущим балкам корпуса — то, что в отчётности называлось «восстановление после боевых повреждений» и что означало, что машина однажды была разорвана и собрана обратно.

Две были в порядке.

Wasp WSP-1A, бортовой номер семь: наработка девятнадцать двести, миомер меняли два года назад, сварки нет.

Stinger STG-3R, бортовой номер два: наработка двадцать одна тысяча, всё родное, состояние отличное.

Все двенадцать продавались по одной цене.

— И что ты будешь с этим делать? — спросила Марта.

Они сидели в той же мастерской во втором подвале, где всё началось полтора года назад, и всё было так же: жёлтые лампы через одну, запах окалины, разобранный узел на стенде. Только теперь на верстаке лежала тетрадь.

— Не знаю, — честно сказал Каспар.

— Знаешь. Просто тебе не нравится.

Он знал.

Арифметика была отвратительно простой. Машину на выпуске выбирают в порядке рейтинга: первый номер выбирает первым. Если Каспар выйдет в первую полусотню и попадёт, скажем, на сорок пятое место — до него отберут сорок четыре человека. Wasp с номером семь и Stinger с номером два уйдут в первую же десятку, если кто-нибудь узнает, что они лучше.

Если не узнает — их разберут случайно, как повезёт. И тогда у Каспара будет один шанс из шести, что достанется хорошая.

Один из шести — это плохо. Но если он расскажет всем, будет ноль из шести гарантированно.

— Ты можешь это продать, — сказала Марта ровно. — Список из двенадцати позиций. Я тебе прямо сейчас назову четверых с потока, которые дадут за него по двадцать тысяч, и один из них — Ро, у которого пакет от дома Орлофф и который выбирает вторым или третьим.

— Восемьдесят тысяч.

— Восемьдесят тысяч, — согласилась она. — Десять процентов твоего годового процента по кредиту. И ты гарантированно останешься с гнилой машиной, потому что те, кому ты продал, заберут хорошие.

Каспар долго смотрел на тетрадь.

— Я скажу Йонасу, — сказал он наконец. — И Дрейку.

— И всё?

— И всё.

Марта кивнула.

— Понятно.

— Ты меня осуждаешь?

— Нет, — сказала Марта Веласкес. — Я тебе сочувствую. Это разные вещи и вторая хуже.

Ланге он рассказал в апреле — не про список, а про принцип, обезличенно, как задачу.

Ланге выслушал.

— Вы описываете рынок с асимметрией информации, — сказал он. — Продавец знает состояние товара, покупатель не знает, цена одна. Этому явлению лет пять тысяч, и оно никуда не денется.

— Это законно?

— Абсолютно, — сказал Ланге. — Никто ничего не скрывал. Данные лежат в архиве, доступ по запросу, запрос подаётся в двух экземплярах, срок рассмотрения четырнадцать дней. Вы можете хоть завтра подать заявление и получить полную наработку по каждой машине арсенала.

Каспар моргнул.

— Что?

— За три года, — сказал Дитер Ланге, — этот запрос подавали одиннадцать человек. Из четырёх тысяч выпускников. — Он взял мел. — Вам не нужно было лазить туда ночью с фонарём, курсант Рейн. Вам нужно было прочитать регламент. Тем, кто читает регламент, никто не мешает — просто их так мало, что на них не рассчитывают.

Он повернулся к доске.

— Таблица сорок четыре. Стоимость восстановления брони по секциям. Дрейк, раздайте.

Ксения получила распределение восемнадцатого июня.

Она сообщила ему это не по связи, а лично: приехала, села рядом на бетон у канала и сказала:

— Атреус. Двести двенадцатое авиакрыло. Штурмовая эскадрилья.

— Это хорошо?

— Это очень хорошо, — сказала она без всякой радости. — Это лучшее, на что можно было рассчитывать. Настоящая часть, настоящие машины, боевые вылеты, а не патруль над кукурузой. Мне все завидуют.

Она смотрела на воду.

— Тысяча двести световых лет, Каспар. Восемь прыжков. Отпуск раз в четырнадцать месяцев, и его не всегда дают.

Он молчал, потому что говорить было нечего.

— Шесть лет, — сказала Ксения Барсукова. — Первое августа пятидесятого. Мне будет двадцать восемь, тебе двадцать шесть. — Она наконец повернулась. — Я не буду тебя просить ждать. Это глупо и это нечестно, потому что я сама не знаю, чего захочу через шесть лет.

— Я знаю.

— И не смей ничего обещать.

— Не буду.

— Вот и хорошо, — сказала она и заплакала — единственный раз за всё время, что он её знал, — и очень на себя за это разозлилась.

Третий курс закончился двадцать девятого июля три тысячи сорок четвёртого года.

Каспар Рейн вышел по итогам года на сорок первом месте из трёхсот девяноста восьми.

Первая полусотня.

Тело долга на день окончания курса: один миллион девяносто восемь тысяч четыреста к-билов. За вычетом четырнадцати тысяч двухсот, заработанных ночными сменами за одиннадцать месяцев.

До распределения машин оставалось девять дней. До первого платежа — тридцать девять.

В левом кармане у него лежала карточка с двумястами семьюдесятью шестью строчками, а во внутреннем — тетрадь с двенадцатью позициями, из которых две были хорошими.

Глава 10. Четыре единицы

Выпускные манёвры Института Эллисона шли четыре дня и весили в итоговом балле одну треть.

Триста девяносто восемь выпускников делили на две стороны, «синих» и «красных», давали каждой по сто девяносто девять машин из общего парка, шестьдесят километров изрезанной местности к востоку от плато и по одному складу снабжения — квадрату двести на двести метров, обозначенному на карте и охраняемому реально.

Правило было одно и оно было жестокое: сторона, потерявшая склад, проигрывала манёвры целиком, независимо от того, сколько машин она к этому моменту вывела из строя. Можно было выбить у противника сто пятьдесят корпусов из ста девяноста девяти и проиграть, потому что двенадцатитонный разведчик проскочил в тыл и посидел двадцать минут в нужном квадрате.

— Это не условность, — сказал Ланге на последнем занятии. — Это единственное, что в вашей программе за три года соответствует действительности. Войны выигрывают не те, кто убил больше. Их выигрывают те, у кого на пятый день осталось чем стрелять.

В помощь обеим сторонам придавали технику и пехоту планетарной милиции — по два взвода на сторону, на условиях аренды, за счёт Института. Восточный сектор прислал группу лейтенанта Феррейры.

Она увидела Каспара на построении, узнала и сказала:

— Ты подрос.

— На год.

— Я не про год, — сказала Феррейра и пошла дальше.

Машины разыгрывали жребием за сутки до начала.

Каспару выпал Griffin GRF-1N.

Пятьдесят пять тонн. Пятьдесят четыре километра в час шагом, восемьдесят шесть на бегу, прыжок сто пятьдесят метров. Один PPC и одна пусковая LRM-10 — то есть ровно то, о чём он мечтал последние три года и на что у него не хватало кредитного лимита.

PPC доставал на пятьсот сорок метров и давал десять единиц тепла за выстрел. Машина сбрасывала двенадцать.

Две единицы запаса. Весь его тактический бюджет — две единицы.

Он проверил машину сам, как проверял теперь всё: залез внутрь с фонарём, посмотрел клеймо реактора (наработка семнадцать восемьсот, нормально), прощупал миомер на бедренных сборках, посветил на сварочные швы. Всё было в порядке.

Тепловой контур он не проверил.

Тепловой контур нельзя проверить фонарём. Его проверяют на стенде, тридцать минут, восемь тысяч к-билов за процедуру.

Проблему он почувствовал на второй час первого дня.

«Синие» шли на юг, вдоль русла, и Каспар держался в хвосте колонны, как обычно, — ему это было разрешено официально, потому что за три года его роль в групповых упражнениях устоялась: он был дальней огневой точкой, и все привыкли.

На втором часу он отработал первый PPC — по разведчику «красных» на четырёхстах восьмидесяти. Попал.

И посмотрел на шкалу.

Четырнадцать.

Он смотрел на цифру секунд пять. Десять — это выстрел. Ещё четыре — это ничто. Это не движение: он стоял. Это не солнце: было утро. Это машина.

Он дал второй выстрел через полторы минуты и снял показания заново, аккуратно, с секундомером.

Сброс шёл не двенадцать. Он шёл восемь.

Четыре единицы уходили в никуда — как будто у него было на треть меньше теплоотвода, чем написано в формуляре.

Первые двадцать минут он думал, что машина просто старая.

Потом посчитал.

Деградация экранировки давала две-три единицы и давала их постепенно, а не разом. Забитый радиатор давал бы перепад по секциям, а перепада не было — грелось всё ровно. Оставалось одно: контур байпаса.

В тепловом контуре меха стоит перепускной клапан. Его прикрывают при холодном пуске, чтобы машина быстрее вышла на режим, и открывают, когда она вышла. Это не поломка, это регулировка. Её делают рукой, за сорок секунд, без единого инструмента, и она не оставляет никаких следов, кроме положения самого клапана.

Каспар сидел в кресле, посреди сухого русла, за сто двадцать километров от чьей бы то ни было помощи, с машиной, которая была исправна и при этом хуже себя на треть.

Он мог доложить. Доклад означал вывод из упражнения, разбирательство и переигровку — через две недели, после распределения машин.

Он посмотрел на шкалу, на карту и на часы.

И начал считать заново — уже не машину, а себя.

Четыре дня он воевал в двух единицах.

Не в двух единицах запаса — в двух единицах убытка. Выстрел из PPC стоил десять, сброс давал восемь, значит, каждый выстрел оставлял на нём плюс два, и они не рассасывались. Бежать он не мог: бег добавлял ещё две, и тогда убыток становился четыре. Прыгать он не мог совсем: прыжок на сто пятьдесят метров — это пять единиц, и после него он на грани.

Он не бежал за четыре дня ни разу.

Он не прыгнул ни разу.

Он стрелял из PPC один раз в две минуты — и между выстрелами работал пусковой LRM-10, у которой минимальная дистанция сто восемьдесят, дальность шестьсот тридцать и всего один шестизарядный лоток на тонну, то есть двенадцать залпов на две тонны.

Он выбрал шесть позиций за четыре дня и просидел на них девяносто один час из девяноста шести.

К вечеру третьего дня посредники насчитали ему четырнадцать поражённых целей — второй результат по «синим». Первый был у Тадеуша Ро: двадцать две, и все на дистанции меньше двухсот метров.

А на четвёртый день «синие» проиграли.

Они проиграли складом.

На рассвете четвёртого дня «красные» бросили в обход два лёгких копья — восемь машин, все двадцати- и двадцатипятитонные, все быстрые, — и повели их через северный отрог, по маршруту, который на карте был обозначен как непроходимый и который они прошли за пять часов.

«Синие» узнали об этом в семь сорок.

Склад стоял в двадцати шести километрах.

Всё, что могло дойти за час, — это машины со скоростью выше восьмидесяти километров в час и с возможностью прыгать через ущелье в северной части маршрута. Griffin GRF-1N мог и то и другое.

Griffin GRF-1N с четырьмя лишними единицами тепла не мог ничего.

Каспар посчитал это за сорок секунд: двадцать шесть километров бегом — это восемнадцать минут непрерывного бега, две единицы в цикл, при сбросе восемь и стартовой нагрузке от бега… Он вышел бы к складу с температурой около двадцати восьми, то есть слепым, с оптикой, которая плывёт, и без единого выстрела в запасе.

Он вышел в эфир и сказал:

— Рейн. Не иду. Не дойду в состоянии.

В эфире была пауза.

— Причина? — спросил командир «синих» — курсант Ортега, назначенный на манёвры старшим.

Каспар посмотрел на шкалу.

— Машина, — сказал он.

— Уточни.

— Машина не тянет режим.

— Принято, — сказал Ортега без выражения. И, через две секунды: — Записываю в журнал.

Пошли шестеро. Дошли четверо. Не успели.

В восемь пятьдесят три посредники объявили, что квадрат склада «синих» удерживается противником двадцать минут, и манёвры закончились.

Клапан нашли на пятый день, при приёмке машин обратно в парк.

Техник, принимавший Griffin, прогнал штатный тест на стенде — это делали со всеми, входило в регламент — и увидел расхождение по сбросу, и полез в контур, и нашёл перепускной клапан, стоящий в положении холодного пуска.

Он не мог не оформить это. Расхождение по машине, участвовавшей в оцениваемом упражнении, влекло за собой форму И-4, а форма И-4 подавалась в учебную часть автоматически, в течение суток, без права техника решать.

Каспара вызвали шестого августа в десять утра.

Комиссия сидела втроём: заместитель начальника учебной части, представитель ремонтного управления и юрист.

— Курсант Рейн. Вы знали о состоянии теплового контура?

— Со второго часа первого дня.

— Почему не доложили?

— Потому что доклад означал вывод из упражнения.

— Вы понимаете, что скрыли неисправность?

— Я понимаю, что использовал исправную машину с неправильной регулировкой, — сказал Каспар. — Это разные вещи. Машина была технически исправна все четыре дня. Она просто была хуже.

Юрист что-то записал.

— Хорошо, — сказал заместитель начальника. — Второй вопрос, и он важнее первого. Клапан не переводится сам. Он переводится рукой. Вы кого-нибудь подозреваете?

Каспар молчал две секунды.

Он знал одну вещь, которой не знала комиссия, и знал он её потому, что провёл год ночами в доках. Положение, в котором стоял клапан, было не «закрыто». Оно было «холодный пуск, минус тридцать» — конкретное, промежуточное, отмеченное на шкале риской. Так его ставят перед запуском в мороз.

Техник ремонтного управления не поставил бы клапан в это положение никогда, потому что технику незачем: он гоняет машину в ангаре, где плюс двадцать.

Так ставит пилот. Тот, кто хоть раз в жизни заводил мех на морозе.

— Нет, — сказал Каспар. — Не подозреваю.

— Вы уверены?

— Уверен.

— Тогда для протокола, — сказал заместитель начальника. — Ваша версия?

— Регулировка после холодной прогонки, которую забыли вернуть, — сказал Каспар. — Машину принимали в конце июля, ночью, температура в ангаре восемь градусов, тепловой стенд у них один и очередь на нём. Это обычная халатность.

Он врал, и врал хорошо, потому что говорил цифры, а цифры звучат как правда.

Он врал не ради себя.

Он врал потому, что понимал, куда пойдёт разбирательство, если сказать правду. Доступ к машинам в парке имели двести сорок человек технического корпуса. Расследование по саботажу означало проверку каждого — допуски, журналы доступа, дисциплинарные записи, архивные операции.

Архивные операции.

В холодном архиве Института лежали десять записей полигонного контроля за лето сорок второго года, переклассифицированных в техническую отбраковку рукой техника Марты Веласкес, и лежали они там ровно до того момента, пока кто-нибудь не начнёт смотреть, кто и что переносил.

Профессиональный запрет. Не отчисление, потому что она уже не курсант.

Каспар подписал протокол и вышел.

Форма И-4 ушла в учебную часть шестого августа, и заключение по ней было «халатность при подготовке техники, виновные не установлены, дисциплинарных мер не принимать».

Но форма И-4 — это форма. Она регистрируется, ей присваивается номер, и она попадает в сводку происшествий за неделю, которая рассылается по четырнадцати адресам, включая попечительский совет.

В попечительском совете Института Эллисона сидели представители четырёх домов Лиги, и одним из них был дом Орлофф.

Восьмого августа Тадеуша Ро вызвали в учебную часть.

Его продержали там два часа. Ему задали шестнадцать вопросов и отпустили с формулировкой «к настоящему происшествию отношения не имеет».

К вечеру об этом знал весь выпуск.

Он нашёл Каспара на плацу, у ворот, в сумерках.

— Это был не я, — сказал Тадеуш Ро.

— Я знаю.

— Ты знаешь. — Тадеуш засмеялся, и смех вышел ужасный. — Ты знаешь, Рейн. Как чудесно. Управляющий дома Орлофф тоже знает, наверное. Он мне написал сегодня в четыре часа. Хочешь прочитать?

— Нет.

— Там четыре строчки. — Тадеуш держал планшет в опущенной руке и не смотрел на него. — «Ваше имя фигурирует в сводке происшествий Института за неделю с первого по седьмое августа. Вне зависимости от результатов проверки, дом Орлофф не заинтересован в публичной ассоциации с инцидентами такого рода. Условия соглашения о выпускном пакете пересматриваются. С вами свяжутся.»

Он наконец поднял голову.

— Пересматриваются, — повторил он. — Знаешь, что это значит? Это значит, что послезавтра, когда будут раздавать машины, я выйду первым в списке — первым за три года, я держал это первое место как проклятый — и мне скажут, что моего пакета больше нет. И мне придётся брать в кредит, как тебе. Только я в отличие от тебя не умею жить в кредит. Меня этому не учили. Меня учили быть первым, потому что за первое место платят другие.

— Тадеуш.

— Не надо, — сказал Тадеуш. — Я не думаю, что это сделал ты. Я не идиот, я знаю, что тебе от этого хуже, чем мне: ты потерял манёвры. — Он сунул планшет в карман. — Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь, и я тебе её скажу один раз.

Он говорил очень спокойно.

— Мне было бы легче, если бы это сделал ты. Понимаешь? Если бы это сделал ты, у меня был бы враг. А так у меня просто не стало ничего, и виноват в этом никто. И вот с этим «никто» мне теперь жить, а рядом стоишь ты, и ты каждый раз, когда я тебя вижу, будешь напоминать мне про сводку за первое-седьмое августа.

Он пошёл к казармам.

— Я тебя не ненавижу! — сказал он через плечо, не оборачиваясь. — Просто больше не разговаривай со мной, ладно?

Ланге выслушал всё это в аудитории без номера, на последнем в их жизни занятии, и долго молчал.

— Вы правильно решили с клапаном, — сказал он наконец. — Я говорю не про то, кого вы прикрыли. Про это я вообще ничего не знаю и знать не хочу. Я про манёвры.

— Я проиграл манёвры.

— Ваша сторона проиграла манёвры, — поправил Ланге. — Вы за четыре дня на машине, потерявшей треть теплоотвода, дали второй результат по стороне и ни разу не вышли за пределы возможного. — Он посмотрел на него. — А теперь скажите мне: как называется то, что вы сделали в семь сорок утра четвёртого дня?

Каспар подумал.

— Отказ выполнять задачу.

— Оценка обстановки и доклад о невозможности, — сказал Дитер Ланге. — Разница между этими двумя формулировками — это разница между офицером и покойником, и я вам её объясняю в последний раз, потому что послезавтра вы уйдёте. — Он положил мел. — Курсант Ортега записал вас в журнал. Записал правильно, я бы тоже записал. Но Ортега шёл двадцать шесть километров с шестью машинами и потерял двоих по дороге, и ни одна из них не была вашей, и когда через десять лет он будет об этом вспоминать, он поймёт.

Он оглядел троих сидящих — Каспара, Йонаса и Дрейка.

— Всё, — сказал он. — Больше таблиц не будет.

Итоговый выпускной рейтинг вывесили девятого августа три тысячи сорок четвёртого года, в семь утра, на той же стене у ворот, на бумаге.

Каспар Рейн — тридцать восьмое место из трёхсот девяноста восьми.

Он поднялся на три позиции против годового результата: манёвры дали ему второй личный результат по стороне, но треть балла шла за исход, а исход был проигран.

С исправной машиной он вышел бы, по его собственному расчёту, в первую пятнадцатку.

Йонас Кау — двести шестое. Дрейк — сто двенадцатое. Тадеуш Ро — первое.

Распределение машин назначили на десятое, на девять утра, по порядку рейтинга.

Каспар постоял перед списком, посчитал ещё раз и получил то же, что получал все три дня.

Тридцать восемь.

До него будут выбирать тридцать семь человек, и Wasp с бортовым номером семь и Stinger с бортовым номером два уйдут задолго до того, как назовут его фамилию, — просто по теории вероятностей, потому что тридцать семь человек разберут больше половины арсенала, а хороших машин там две из двенадцати.

Он вынул из внутреннего кармана тетрадь и открыл на странице с двенадцатью позициями.

Потом закрыл.

Потом пошёл искать Марту.

Глава 11. Сорок шесть на двенадцать

— Сорок шесть, — сказала Марта.

Она развернула к нему экран. Список заявок на выпускной пакет, поданных до срока, отсортированный по итоговому рейтингу.

— Из трёхсот девяноста восьми выпускников машину покупают сорок шесть человек. Остальные берут вариант «А»: доучились, вышли без ничего, нанимаются пилотами в чужие кабины. Это, кстати, нормально. Так уходит девять из десяти.

— А сорок шесть?

— А сорок шесть — это те, у кого хватило кредитного лимита и хватило наглости. — Она пролистала. — Тадеуш Ро подал заявку четвёртого августа, через два дня после письма от управляющего. Первый в списке.

— А я?

Марта промотала вниз.

— Тринадцатый.

Каспар посмотрел на строчку со своей фамилией. Тринадцать. Машин двенадцать.

— Одна позиция, — сказал он.

— Одна позиция, — согласилась Марта. — Причём заметь, как красиво: первые двенадцать заявителей — это рейтинг от первого до тридцать пятого места. Все, кто выше тебя и при этом покупает. Ты тридцать восьмой, ты тринадцатый, ты за бортом ровно на один корпус.

Она сняла очки.

— И ещё две вещи, которые тебе не понравятся. Йонас Кау — тридцать четвёртый в этом списке. Дрейк — двадцатый. То есть те двое, которым ты в марте отдал свою тетрадку из принципа, не получат машину ни при каком раскладе. Твоя честность обошлась тебе ровно ни во что и им дала ровно ничего.

Каспар молчал.

— А вторая вещь? — спросил он.

— Вторая вещь в том, что ты завтра можешь всё исправить, — сказала Марта Веласкес. — И я тебе очень не советую спрашивать меня, как.

Он не спросил. Он посчитал сам, ночью, на койке, глядя в потолок сто восемнадцатой комнаты второй казармы, которую занимал три года.

Двенадцать машин. Из них две хорошие: Wasp номер семь и Stinger номер два. Остальные десять — от посредственных до откровенно плохих: девять реакторов за расчётным ресурсом экранировки, семь изношенных миомеров, четыре корпуса с ремонтной сваркой по несущим.

Двенадцать заявителей впереди него.

Все двенадцать будут выбирать вслепую. Они посмотрят на свежую краску, на чистые приводы, на тоннаж, — и возьмут то, что больше и красивее. Commando COM-2D, единственный двадцатипятитонник с двумя пусковыми SRM, уйдёт первым. Дальше начнётся лотерея между тремя Stinger и восемью Wasp, потому что различить их без формуляра нельзя.

Но брать машину — это не выбрать её. Это подписать на миллион триста девяносто две тысячи.

И вот тут была щель.

Человек, который узнаёт, что покупает за миллион четыреста корпус, требующий двухсот пятидесяти тысяч работ в ближайшие два года, — этот человек может передумать. Не факт, что передумает. Но может.

А если передумают трое-четверо, Каспар поднимется с тринадцатого места на девятое или восьмое.

Он лежал и смотрел в потолок, и в голове у него сама собой сложилась мерзкая, но абсолютно исполнимая схема.

Он придумал себе правило и держал его весь следующий день.

Правило было такое: он отвечает честно на всё, о чём его спросят, и не говорит ни слова о том, о чём не спросили.

Это была тонкая, скользкая грань, и он прекрасно понимал, где именно она проходит и почему он её выбрал. Он выбрал её потому, что она позволяла ему остаться честным и одновременно получить машину. Это было не благородство. Это была бухгалтерия совести.

Обход он начал с конца — с двенадцатого заявителя и вверх, к первому. Логика была простая: те, кто ближе к обрыву, охотнее отказываются, потому что им и так достанется самое худшее.

Двенадцатый. Курсант Морено, тридцать пятое место. Каспар нашёл его в столовой и сел напротив.

— Что ты собираешься брать?

— Wasp. Какой достанется. — Морено пожал плечами. — Мне последнему выбирать, там уже ничего не останется.

— Спроси меня про наработку реакторов.

Морено посмотрел на него, как на сумасшедшего. Потом что-то в его лице изменилось.

— Ты серьёзно?

— Спроси.

Морено спросил.

Каспар выложил тетрадь, открыл на нужной странице и повернул к нему.

Морено читал шесть минут. Потом закрыл тетрадь, отодвинул от себя и сказал:

— Я отзываю заявку.

— Ты уверен?

— Я подписываю на миллион четыреста корпус, которому нужно двести пятьдесят тысяч через полтора года, — сказал Морено. — У меня нет двухсот пятидесяти тысяч. У меня и миллиона четырёхсот нет, у меня есть кредит на миллион четыреста. — Он встал. — Я пойду в вариант «А». Спасибо, Рейн.

— Не за что.

— Есть за что, — сказал Морено. — Ты же не обязан был.

Отозвались пятеро.

Морено, потом Тьяго с тридцать первого места, потом Ковач, потом парень по фамилии Бранко — этот сначала кричал на Каспара минут десять, обвиняя его в том, что он всё выдумал, чтобы расчистить себе дорогу, а потом посидел, посчитал и отозвался тоже. Пятым был Ортега.

Ортега — тот самый, который командовал «синими» и записал Каспара в журнал, — выслушал молча и очень внимательно.

— Значит, четвёртого дня ты не соврал, — сказал он в конце.

— Я не соврал.

— Я знаю, — сказал Ортега. — Я посмотрел форму И-4. — Он забрал тетрадь, пролистал, вернул. — Ладно. Я отзываюсь. Мой отец держит транспортную компанию, я всё равно шёл в милицию офицером, машина мне нужна была для понта.

Он протянул руку.

— Извини за журнал.

— Ты правильно записал.

— Я знаю, что правильно, — сказал Ортега. — Мне всё равно неприятно.

Семеро не отозвались.

Четверо просто не поверили. Двое поверили и решили, что справятся. А один — первый в списке — задал единственный правильный вопрос.

Каспар нашёл Тадеуша Ро вечером девятого августа, в спарринг-зале, где тот молотил грушу в пустом помещении.

— Я просил не разговаривать со мной.

— Я знаю.

Тадеуш остановил грушу ладонью и обернулся. Лицо у него было мокрое.

— Ну?

— Спроси меня про машины из арсенала.

— Что?

— Просто спроси, — сказал Каспар. — Я тебе отвечу честно на любой вопрос, который ты задашь.

Тадеуш Ро посмотрел на него долго и очень внимательно.

Он был умный. Он всегда был умный — умнее Каспара во всём, кроме одной узкой области, и он за две секунды понял и про тетрадь, и про обход, и про то, зачем Каспар пришёл именно к нему последним.

— Ты обошёл всех, — сказал он.

— Да.

— Пятеро отозвались. Я слышал.

— Пятеро.

— И ты приберёг меня напоследок, потому что я первый и потому что я возьму то, что возьму, в любом случае. — Тадеуш взял полотенце. — И теперь ты пришёл, чтобы честно ответить на мой вопрос и уйти с чистой совестью.

— Да, — сказал Каспар.

— Хоть не врёшь.

Тадеуш вытер лицо, бросил полотенце на скамейку и повернулся.

— Хорошо, — сказал он. — Задаю вопрос. Какая машина в арсенале лучшая по состоянию?

Каспар почувствовал, как у него внутри всё опустилось.

Он мог соврать. Одно слово — назвать любую из десяти, и Тадеуш ушёл бы с гнильём, а Stinger номер два и Wasp номер семь достались бы тем, кто идёт следом.

— Stinger STG-3R, бортовой номер два, — сказал он. — Наработка двадцать одна тысяча при расчётном ресурсе двадцать четыре. Миомер родной, ни разу не менялся, но и не выработан. Сварки по несущим нет. Гироподшипники меняли в сорок первом. Из двенадцати это лучшая, и лучшая с большим отрывом.

Тадеуш моргнул.

— А вторая?

— Ты спросил про лучшую.

— Я спрашиваю про вторую.

— Wasp WSP-1A, бортовой номер семь, — сказал Каспар. — Наработка девятнадцать двести. Миомер меняли два года назад.

Тишина стояла секунд десять.

— Ты сейчас отдал мне обе, — сказал Тадеуш.

— Ты спросил.

— Я спросил, потому что ты мне велел спросить! — Он сказал это громко, и эхо в пустом зале вернуло его собственный голос. — Ты сам пришёл! Ты сам сказал «спроси меня»! Ты что, идиот?

— Возможно.

Тадеуш сел на скамейку и обхватил голову руками.

— Господи, — сказал он в пол. — Рейн. Ты понимаешь, что я сейчас беру Stinger, а следующие шесть человек разбирают всё остальное, и тебе не остаётся ни-че-го? Ты понимаешь?

— Понимаю.

— И зачем?

Каспар подумал. Он честно подумал, потому что вопрос был хороший.

— Затем, — сказал он, — что я весь день ходил и уговаривал людей отказаться, и убедил себя, что это порядочно, потому что я не врал. А потом дошёл до тебя и понял, что если я тебе не скажу, то всё, что я делал сегодня, было не порядочностью, а способом.

Тадеуш поднял голову.

— И как?

— Плохо, — сказал Каспар. — Мне очень нужна эта машина.

Тадеуш Ро долго смотрел на него.

— Знаешь, что самое поганое? — сказал он наконец. — Мне теперь тебя жалко. Я три месяца хотел тебя ненавидеть, а ты пришёл и всё испортил. — Он встал. — Иди отсюда. И на распределении рядом не стой, я не хочу тебя видеть.

Распределение шло десятого августа с девяти утра, в пятом ангаре, при двенадцати выкаченных на бетон машинах и при семи оставшихся заявителях.

Каспар был восьмым.

Восьмым из семи.

Он стоял у стены и считал.

Первый — Ро, Т. Вышел, посмотрел на строй машин секунды три и сказал: «Stinger STG-3R, номер два». Не подошёл, не осмотрел, не потрогал. Подписал и ушёл, ни на кого не глядя.

Второй — Дельгадо, восьмое место. Взял Commando COM-2D. Потому что он двадцатипятитонный и потому что у него две пусковые. Каспар знал про этот Commando то, чего не знал Дельгадо: ремонтная сварка по обеим несущим балкам левого борта, наработка тридцать три тысячи. Дельгадо его не спросил.

Третий — Аюсо. Wasp, номер четыре. Наработка двадцать девять тысяч.

Четвёртый — Ямада. Stinger, номер девять.

Пятый — Кабрал. Wasp, номер одиннадцать. Четыре тонны сварки в анамнезе.

Шестой — Пинту. Wasp, номер три.

Седьмой — Ассис.

Ассис вышел вперёд, и Каспар перестал дышать.

Ассис прошёл вдоль строя. Остановился напротив седьмого. Постоял. Потрогал ногу. Потом прошёл дальше, вернулся к пятому и сказал:

— Wasp, номер пять.

Каспар не понял, что произошло, ещё секунд десять.

Потом посмотрел на седьмую машину и увидел то, чего не замечал одиннадцать ночей подряд, потому что смотрел не туда.

У седьмого Wasp был косой шов на левом бедре — старый, некрасивый, заваренный неровно и закрашенный поверх. Косметика.

Косметика, из-за которой машина выглядела хуже одиннадцати остальных, при том что была лучше их всех.

— Восьмой, — сказал распорядитель. — Рейн, Каспар.

Он подошёл к машине с косым швом, положил ладонь на броню бедра — она была тёплая от солнца, — и сказал:

— Wasp WSP-1A, бортовой номер семь.

Двадцать тонн. Один Medium Laser на двести семьдесят метров. Пусковая SRM-2 с тонной боекомплекта, пятьдесят залпов по две ракеты, тоже двести семьдесят. Прыжковые двигатели на сто восемьдесят метров. Шестьдесят пять километров в час шагом, девяносто семь бегом.

Лучший стрелок выпуска на дальних дистанциях получил машину, у которой самое дальнобойное оружие било на двести семьдесят.

Он подписал акт и не почувствовал ничего похожего на радость — только очень сильную, ровную усталость, как после четвёртого дня манёвров.

Хоффман приняла его в тот же день, в два часа.

Тот же кабинет. То же чахлое растение на подоконнике, которое за три года не выросло ни на сантиметр и не засохло.

— Тридцать восьмое место, — сказала Ирина Хоффман, не здороваясь. — Первая полусотня. Ваш кредитный лимит пересчитан: два миллиона восемьсот пятьдесят тысяч.

Она положила перед ним лист.

— Panther PNT-9R. Тридцать пять тонн. PPC, дальность пятьсот сорок метров. Пусковая SRM-4. Прыжковые. Два миллиона сто восемьдесят за корпус на рынке Нью-Олимпии, есть два предложения, оба от перекупщиков, оба машины с Синдиката, обе через третьи руки.

Она посмотрела на него.

— Три года назад вы сидели на этом стуле и сказали мне: «Мне нужен PNT-9R». Я вам ответила, что между вами и оружием, которое вам подходит, стоит ваш рейтинг. Вы взяли рейтинг. Вот ваше оружие.

Каспар посмотрел на лист.

Он смотрел на него долго.

Panther. PPC. Пятьсот сорок метров. Всё, ради чего он три года считал, стоял на кромке карьера и не спал ночами в ремонтных доках.

— Условия? — спросил он.

— Общая сумма договора — два миллиона восемьсот двадцать восемь тысяч, — сказала Хоффман. — Двадцать три года. Ежемесячный платёж — тридцать одна тысяча сто.

— Против двадцати двух четырёхсот.

— Против двадцати двух четырёхсот, — согласилась она.

— Осмотр?

— Осмотр по договорённости с продавцом. Обычно дают полтора часа и не дают вскрывать.

— Тепловой стенд?

— Перекупщики не дают тепловой стенд, — сказала Хоффман. — Никогда. Ни один.

Каспар кивнул.

Он взял лист, аккуратно сложил его вдвое и положил обратно на стол.

— Нет, — сказал он.

Ирина Хоффман откинулась на спинку стула.

Это было первое движение за три года, которое она сделала не по делу.

— Обоснуйте, — сказала она.

— Тридцать пять тонн неизвестного состояния за два миллиона сто восемьдесят, без стенда, без формуляра, через двух перекупщиков, — сказал Каспар. — Наработка реактора неизвестна. Ресурс экранировки неизвестен. Состояние миомера неизвестно. Сварка по несущим — неизвестна, потому что за полтора часа осмотра я найду только ту, которую не закрасили.

— И?

— И я знаю распределение по арсеналу, — сказал он. — Девять из двенадцати машин там за ресурсом экранировки. Семьдесят пять процентов. И это машины, которые Институт держит у себя, обслуживает своими техниками и продаёт своим выпускникам под своей репутацией. Если у них три четверти брака — сколько будет у перекупщика с Синдиката?

Хоффман смотрела на него.

— Дальше.

— Дальше арифметика, — сказал Каспар. — Разница в платеже — восемь тысяч семьсот в месяц. За двадцать три года это два миллиона четыреста тысяч сверху. Я плачу два миллиона четыреста за то, чтобы моё оружие било на пятьсот сорок вместо двухсот семидесяти. — Он помолчал. — И плачу вперёд, на двадцать три года, за машину, у которой через полтора года может обнаружиться двести пятьдесят тысяч работ, которых я не потяну, потому что весь мой запас уйдёт в платёж.

— Значит, Wasp.

— Значит, Wasp, — сказал Каспар. — Наработка девятнадцать двести. Миомер меняли два года назад. Сварки по несущим нет. Я лазил в неё одиннадцать ночей и знаю про неё больше, чем знает Институт.

Он посмотрел на неё.

— Она мне не подходит. Она вообще не для того, что я умею. Но я знаю, что покупаю, и через два года я не разорюсь на ремонте. А Panther я куплю потом, за наличные, посмотрев формуляр и прогнав стенд.

Ирина Хоффман молчала секунд двадцать.

Потом сделала то, чего не делала за три года ни разу: улыбнулась.

Улыбка была короткая и совершенно не радостная.

— Курсант Рейн, — сказала она. — За одиннадцать лет работы в этом представительстве я оформила четыреста двенадцать выпускных договоров. Из них по варианту с машиной — сто девяносто. — Она сложила руки на папке. — Сто восемьдесят два человека взяли самое дорогое, что позволял лимит. Восемь взяли дешевле.

— И что с ними стало?

— Из ста восьмидесяти двух договор закрыли шестьдесят один процент, — сказала она. — Из восьми — семеро.

Она открыла папку и достала бланк.

— Вы восьмой, — сказала Ирина Хоффман. — Ну, девятый.

Он подписал в четыре часа дня десятого августа три тысячи сорок четвёртого года.

Два миллиона сорок тысяч к-билов. Двенадцать процентов. Двести семьдесят шесть платежей. Двадцать две тысячи четыреста в месяц. Первый — через тридцать суток после выпуска.

Wasp WSP-1A, бортовой номер семь, перешёл в его собственность с одновременным оформлением залога в пользу Кредитного дома Донегала.

Хоффман забрала свой экземпляр, убрала в папку и сказала, не поднимая глаз:

— И последнее, бесплатно, как в прошлый раз. Вы сегодня отказались от машины, которая вам подходит, ради машины, которую вы понимаете. Это правильное решение, и вы будете принимать его ещё много раз, и почти всегда правильно.

Она наконец подняла голову.

— Просто имейте в виду, что однажды вы примете его в ситуации, где надо было наоборот. Все восемь принимали. Семеро выжили.

— А восьмой?

— Восьмой умер богатым, — сказала Ирина Хоффман. — Это не всегда лучше. Следующий.

Вечером он пришёл в пятый ангар один.

Wasp номер семь стоял в дальнем углу, отдельно от остальных, уже с переклеенным бортовым и уже без институтской маркировки. Одиннадцать метров. Двадцать тонн. Косой шов на левом бедре.

Каспар постоял, глядя на него снизу.

Потом сел на бетон, прислонился спиной к опоре ноги и достал из внутреннего кармана пластиковую карточку с двумястами семьюдесятью шестью строчками.

Первая строка: май три тысячи сорок четвёртого. Двадцать две тысячи четыреста.

До неё оставалось двадцать девять дней.

Он сидел так довольно долго, и потом произнёс вслух, в пустом ангаре, обращаясь к собственному имуществу стоимостью миллион триста девяносто две тысячи:

— Ну здравствуй.

Машина, разумеется, ничего не ответила.

Глава 12. Тридцать дней

Проблема, которую никто не объяснял три года, выглядела так.

У Каспара Рейна была машина стоимостью миллион триста девяносто две тысячи к-билов, диплом, которого ещё не выдали, и одиннадцать тысяч восемьсот к-билов наличными — всё, что осталось от ночных смен за минусом еды, обуви и двух зимних курток.

Первый платёж наступал через двадцать девять дней.

Контракта не было.

Между этими фактами лежала пропасть, которую в информационном пакете Института описывали фразой «выпускники Института Эллисона традиционно востребованы на рынке наёмных подразделений Внутренней Сферы».

Рынок приехал на четырнадцатый день августа и занял два зала административного корпуса.

Вербовщиков было девятнадцать. Каспар обошёл всех и записал в тетрадь всё, что ему предложили, столбиком.

Милиция Нью-Олимпии, восточный сектор. Арендная ставка за двадцатитонник — четыре тысячи двести в месяц. Жалованье пилота — тысяча девятьсот. Ремонт за счёт нанимателя, боекомплект за счёт нанимателя. Итого шесть тысяч сто.

Милиция Кампоса, соседняя планета. Четыре тысячи ровно. Жалованье две сто.

Marik Militia, вербовочный пункт. Только вариант «А»: машину сдаёшь в казну, садишься в казённую, получаешь жалованье две тысячи четыреста. Строго говоря, для человека с залоговой машиной это было юридически невозможно, и вербовщик, узнав про кредит, потерял к нему интерес за двадцать секунд.

Два наёмных отряда, оба местные, оба по четыре-пять машин, оба брали на условиях «доля с контракта, аренда по факту». Расшифровывалось это как «мы заплатим, если нам заплатят».

Один лиранец, вербовавший в гарнизон на Штайнерских мирах. Шесть тысяч восемьсот аренды. Хорошая цифра. Гарнизон в трёхстах световых годах отсюда и в двухстах от Галатеи, контракт на четыре года без права выхода.

Каспар подвёл черту и посмотрел на столбик.

Шесть тысяч сто. Платёж — двадцать две четыреста.

Ни одна строчка не покрывала даже трети.

— Это нормально, — сказала Марта. — Ты не понял главного. На Нью-Олимпии не платят за мех. Здесь их некуда девать: тут институт, тут двенадцать выпускных машин в год плюс всё, что тащат перекупщики. Предложение больше спроса.

— А где платят?

— Ты сам знаешь где.

Он знал.

На Галатее арендная ставка за двадцатитонник шла от восьми до девяти с половиной тысяч, потому что на Галатее сидели сорок наёмных подразделений и постоянно кому-то не хватало пилота под конкретный контракт. Так было при отце. Так, судя по сводкам, оставалось и сейчас.

Восемь с половиной против четырёх двухсот. Разница — четыре с лишним тысячи в месяц, пятьдесят тысяч в год.

Он поднял перевозку.

Коммерческий маршрут Нью-Олимпия — Галатея: девять недель, шесть прыжков, две пересадки. Место для одной боевой машины двадцати тонн на грузовой палубе — сорок девять тысяч. Плюс пассажирский билет третьим классом — четыре восемьсот. Плюс погрузо-разгрузочные, крепёж, страховка перевозки — около двух.

Пятьдесят шесть тысяч.

У него было одиннадцать восемьсот.

Йонас Кау уезжал восемнадцатого, на Ориенте, к матери.

Он не получил машину — тридцать четвёртый из сорока шести, — и подписался в планетарную милицию Ориенте по варианту «А»: казённая кабина, жалованье две тысячи двести, кредит четыреста восемьдесят тысяч и платёж семь тысяч сто.

— Не сходится, — сказал Каспар.

— Не сходится, — согласился Йонас. — Мать даст три. У неё пенсия и огород. Ещё три я буду где-то брать.

— Йонас.

— Я знаю, Рейн. — Он сидел на своём мешке у автобусной остановки и смотрел на дорогу. — Я всё посчитал ещё в марте, когда ты дал мне тетрадку. Я тогда две ночи не спал и понял простую вещь: у меня всё сходится только в одном случае. Если через два года я окажусь там, где стреляют и платят за трофеи. — Он пожал плечами. — Милиция Ориенте — это на два года. Потом я уйду в наёмники.

— Через два года меня, скорее всего, уже…

— Не говори этого, — сказал Йонас. — Ты живучий. Ты всё считаешь.

Автобус пришёл.

Йонас встал, взвалил мешок и вдруг сказал, не оборачиваясь:

— Слушай. Если у тебя когда-нибудь будет своё — возьми меня. Я плохо стреляю и медленно думаю, но я не бегу и я всё донесу.

— Возьму.

— Ты не обещай.

— Я не обещаю, — сказал Каспар. — Я говорю, что возьму.

Они не увидятся четыре года.

Он пришёл к Ирине Хоффман шестнадцатого августа, без записи, и прождал в коридоре два часа.

— У меня семь минут, — сказала она. — Излагайте.

— Мне нужна отсрочка первого платежа на три месяца.

— Нет.

Она сказала это раньше, чем он договорил.

— Я даже не объяснил причину.

— Причина — перевозка на Галатею, — сказала Хоффман. — Вы третий за неделю с этим вопросом, и ответ был «нет» всем троим. Отсрочка первого платежа означает, что кредит выходит на просрочку с первого дня. Такой договор переклассифицируется в проблемный, и по нему меняется ставка резервирования. Я не могу этого сделать, даже если очень захочу, а я не хочу.

Каспар кивнул. Он этого и ждал.

— Тогда второе, — сказал он и положил на стол тетрадь.

Хоффман смотрела на неё, не прикасаясь.

— Что это?

— Оценка. — Каспар открыл на нужном развороте. — Двенадцать машин выпускного арсенала за август сорок четвёртого. По каждой: наработка реактора, состояние экранировки по расчёту, износ миомера по бедренным сборкам, наличие ремонтной сварки по несущим, год замены гироподшипников. Плюс расчёт предстоящих работ на два года вперёд, в к-билах.

Он перевернул страницу.

— Итог. Из двенадцати машин девять имеют наработку выше расчётного ресурса экранировки. Четыре имеют сварку по несущим. Средняя недооценённая потребность в ремонте на горизонте двадцати четырёх месяцев — двести тридцать одна тысяча на машину.

Хоффман взяла тетрадь.

Она читала одиннадцать минут — молча, ровно, переворачивая страницы, и лицо у неё не менялось. На четвёртой странице она достала калькулятор.

— Все двенадцать проданы по одной цене, — сказала она наконец.

— По одной.

— И профинансированы мной по этой цене. Под залог этих же машин.

— Да.

— То есть у меня в портфеле, — сказала Ирина Хоффман, — лежит десять договоров, где залог переоценён в среднем на семнадцать процентов, и я об этом узнаю от двадцатилетнего курсанта, которого сама же и посадила на два миллиона сорок.

— Двадцатилетнего выпускника.

— Не умничайте.

Она отложила калькулятор.

— Что вы хотите?

— Пятьдесят шесть тысяч, — сказал Каспар. — Стоимость перевозки на Галатею.

— За тетрадь?

— За методику, — сказал он. — Тетрадь — это двенадцать машин на одной планете за один август. Через год она стоит ноль. Методика — это как это делается: что смотреть, в каком порядке, за какое время, без стенда и без вскрытия. Я потратил на неё год ночных смен и одного очень хорошего техника.

— Который останется без имени.

— Который останется без имени.

Хоффман постучала пальцем по столу.

— Пятьдесят шесть тысяч — это дёшево, — сказала она. — Вы понимаете, что дёшево?

— Понимаю.

— Тогда почему просите столько?

— Потому что мне нужно ровно столько, — сказал Каспар. — А если я попрошу больше, вы начнёте торговаться, и мы потратим три дня, а у меня их нет.

Ирина Хоффман посмотрела на него.

— Хорошо, — сказала она. — Но я не покупаю методику. Я покупаю вас.

Условия она изложила за четыре минуты, и они были такие.

Кредитный дом Донегала выплачивает Каспару Рейну шестьдесят тысяч к-билов единовременно — не пятьдесят шесть, а шестьдесят, потому что четыре она добавила сама, «чтобы у вас была неделя на еду по прибытии, а то вы сдохнете, и мне придётся возиться со страховкой».

Взамен банк получает методику в исключительное пользование.

И — главное — Каспар Рейн становится внештатным оценщиком банка. Не сотрудником: корреспондентом. Где бы он ни находился, на любой планете, где у банка есть интерес, он по запросу осматривает машину и даёт заключение по установленной форме. Ставка — три тысячи за осмотр, оплата в течение шестидесяти дней. Обязательств по количеству нет. Обязательство одно: не отказываться, если запрос пришёл и он физически в состоянии его выполнить.

— Это на весь срок договора? — спросил Каспар.

— Это бессрочно, — сказала Хоффман. — Я специально не привязываю к кредиту. Вы его когда-нибудь закроете, а мне вы будете нужны и после.

Он подумал ровно одну минуту.

Три тысячи за осмотр — это, при пяти-шести осмотрах в год, тысяч восемнадцать. Ничто против двадцати двух четырёхсот в месяц. Но это были деньги, приходящие независимо от того, стреляет он или нет, и это было первое в его жизни, что от боя не зависело вообще.

А ещё это означало, что Кредитный дом Донегала будет знать, где он, всегда.

— Согласен, — сказал он.

— Разумеется, согласны, — сказала Ирина Хоффман и достала бланк.

Выпускная церемония состоялась пятнадцатого августа на плацу и продолжалась сорок минут.

Триста девяносто восемь человек в парадной форме, которую выдавали напрокат и сдавали в тот же вечер. Речь начальника учебной части про традиции. Речь представителя попечительского совета — от дома Орлофф, что вызвало у нескольких человек в строю нехорошие переглядывания. Вручение дипломов по алфавиту.

Каспар получил свой между Рамосом и Рибейру.

Тадеуш Ро получил свой с отметкой «первый в выпуске» и с ним же — короткое рукопожатие представителя попечительского совета, который смотрел мимо него.

Дитера Ланге на церемонии не было.

Каспар нашёл его вечером в аудитории без номера. Ланге сидел на подоконнике и разбирал стопку старых листов с таблицами, откладывая половину в мусорный ящик.

— Поздравляю, — сказал он, не оборачиваясь.

— Спасибо. Вы почему не пришли?

— Я никогда не хожу, — сказал Ланге. — Я двадцать два года подряд ходил на построения. Мне хватило.

Он отложил очередной лист.

— Что взяли?

— Wasp. Двадцать тонн.

— Средний лазер на двести семьдесят.

— Да.

Ланге усмехнулся — впервые за три года.

— Забавно, — сказал он. — Мне на выпуске тоже дали не то. У меня был Locust, а я был артиллерист по складу ума. Я потом четыре года копил на Rifleman и, когда накопил, обнаружил, что мне уже двадцать восемь и я привык воевать на двадцати тоннах. — Он посмотрел на Каспара. — Это, между прочим, оказалось лучшим, что со мной случилось. Человек, который научился стрелять с дистанции на лёгкой машине, потом стреляет с дистанции на любой. А человек, который сразу сел на дальнобойную, никогда не узнает, что делать, когда её отстрелят.

Он протянул руку.

— Идите, Рейн. И не пишите мне писем, я на них не отвечаю.

Каспар пожал руку и ушёл.

Через восемь лет, на Соларисе, он получит уведомление о смерти Дитера Ланге, пятидесяти семи лет, от последствий давнего ранения, и обнаружит, что упомянут в завещании: ему отойдут четыре ящика бумажных таблиц и блокнот за тридцать девятый год, в котором на седьмой странице будет восемь фамилий, и его — четвёртая.

Последнюю ночь они провели в ретрансляторной будке на северной гряде.

Это было глупо и неудобно: до неё надо было идти два часа пешком, и бетонный пол за два года не стал мягче. Но других мест у них не было — общежития обоих школ они уже сдали, и оба ночевали в транзитных казармах по восемь человек.

Ксения принесла одеяло, украденное из аэрокосмической школы, и бутылку, украденную оттуда же.

— Хорошая, — сказала она. — Не то что ваша из четвёртого ангара.

Внизу лежала долина. Две школы горели своими огнями в полутора километрах друг от друга, и всё было в точности как двадцать девятого июня сорок второго года, только теперь было прохладно и в воздухе не стояло грозы.

Они долго не говорили о завтрашнем.

Потом Ксения сказала:

— Я не буду плакать. Я уже отплакала в июне, у канала, и мне до сих пор стыдно.

— Тебе не должно быть стыдно.

— Мне стыдно не за слёзы, — сказала она. — Мне стыдно за то, что я плакала не о тебе. Я плакала о себе.

Она поставила бутылку.

— Иди сюда.

Она раздевалась сама и медленно, и в этом не было ни спешки, ни смеха, ни того июньского бешенства, из-за которого они когда-то оба ободрали локти о бетон.

Он помнил её тело лучше, чем собственное: жилистые плечи, полосы от лямок противоперегрузочного костюма поперёк рёбер и бёдер, — на этот раз свежие, потому что она отлетала последнюю программу два дня назад, — крохотный шрам на подбородке, который она получила в детстве об угол стола и о котором рассказывала четыре разные версии.

— Не спеши, — сказала она.

Он не спешил.

Он целовал её очень долго, по одной этой полосе за раз, от плеча вниз, и она лежала, запрокинув голову, и дышала, и один раз попросила его остановиться на секунду, просто чтобы запомнить.

Потом она притянула его к себе, и они лежали лицом к лицу, ближе, чем нужно, чтобы что-нибудь видеть, и он чувствовал каждый её вдох рёбрами.

— Так, — сказала она. — Медленно. Не двигайся.

Он не двигался.

Она сама задавала весь ритм, ужасно медленно, обхватив его ногами и не отпуская лица, и это было совсем не похоже на всё, что было до, — не жадно, не смешно, а с какой-то мучительной тщательностью, как будто она составляла опись.

В какой-то момент она уткнулась лбом ему в лоб и сказала, задыхаясь:

— Я хочу запомнить не то, как это, а сколько.

— Сколько?

— Долго. Пусть будет долго.

Было долго.

Под конец она всё-таки заплакала — беззвучно, не переставая, и он почувствовал это только по мокрому виску, и не сказал ни слова, потому что говорить было нельзя.

Потом они лежали под краденым одеялом, и она курила — единственный раз за всё время, что он её знал, — и стряхивала пепел в дырку в бетоне.

— Каспар.

— Да.

— Помнишь про угол атаки?

— Помню.

— Я всё время про это думаю, — сказала Ксения Барсукова, глядя в потолок. — Что когда я легла на боевой, у меня уже нет выбора. Четыре секунды, и всё решает воздух, а не я. — Она затянулась. — Знаешь, что самое странное? Мне это нравится.

— Что тебе нравится?

— Что решаю не я, — сказала она. — Я всю жизнь всё решаю сама и всё считаю, как ты. А там — четыре секунды, когда можно не считать. Просто идёшь, куда идёшь.

Он повернулся и посмотрел на неё.

— Не надо, чтобы тебе это нравилось.

— Поздно, — сказала Ксения и потушила сигарету о бетон.

Транспорт на Атреус уходил восемнадцатого августа в одиннадцать сорок.

На космодроме Тегеи было людно, жарко и совершенно буднично. Она стояла в форме, с одним вещевым мешком, среди двадцати таких же выпускников школы Ллойда Марик-Стэнли, и ничем от них не отличалась.

— Ну, — сказала она.

— Ну.

— Не пиши каждую неделю. Это невыносимо. Раз в месяц.

— Раз в месяц.

— И не пиши, если найдёшь кого-нибудь. — Она посмотрела на него в упор. — Просто перестань писать, и я пойму. Не надо объяснять. Я не хочу читать объяснения.

— Хорошо.

— И ты тоже, — сказала она. — Если я перестану — не спрашивай почему.

Она обняла его — коротко, жёстко, по-мужски, — и пошла к трапу, и на трапе не обернулась.

Она обернётся через шесть лет, на Галатее, восьмого сентября три тысячи пятидесятого года, войдя в наёмный зал без предупреждения, в гражданском, с двумя чемоданами и с долгом в три с половиной миллиона к-билов, который она к тому моменту сама на себя навесит, выкупившись из квоты за полтора года до срока.

Но об этом ни он, ни она восемнадцатого августа сорок четвёртого не знали.

Марта Веласкес провожала его двадцать шестого.

Wasp номер семь уже стоял в трюме грузового челнока, закреплённый по четырём точкам, застрахованный на миллион триста девяносто две и оплаченный деньгами Кредитного дома Донегала.

— Два года, — сказала Марта. — Мне нужно два года, чтобы закрыть третий разряд и получить допуск к силовым узлам. Без допуска меня никуда не возьмут, а с допуском возьмут куда угодно.

— А потом?

— А потом я уеду отсюда, — сказала она. — Не знаю куда. Туда, где машин больше, чем техников. — Она поправила очки. — На Галатее, кстати, машин больше, чем техников.

— Марта.

— Я не напрашиваюсь, — сказала она быстро. — Я говорю факт.

Каспар посмотрел на неё.

Ей было двадцать три года, она была на голову ниже его, в форменной куртке технического корпуса, которая всё ещё была ей велика на два размера, и она за три года дважды сделала для него то, за что её могли лишить профессии.

— Через два года, — сказал он, — я, скорее всего, буду ходить в чужом подразделении на своей двадцатитонной машине и должен буду банку миллион девятьсот. У меня не будет ни отряда, ни базы, ни возможности кого-то нанять.

— Я знаю.

— Но если у меня когда-нибудь будет хоть один лишний мех, — сказал Каспар Рейн, — я тебя найду. Где бы ты ни была.

Марта долго молчала.

— Ты второй за неделю, кто мне это обещает, — сказала она. — Первым был Йонас, по связи, из Ориенте.

— И что ты ему ответила?

— Что он идиот. — Она поправила очки ещё раз, хотя они не съезжали. — Тебе я этого не скажу. Иди, у тебя посадка.

Челнок оторвался от Нью-Олимпии в семнадцать двадцать восемь по местному времени двадцать шестого августа три тысячи сорок четвёртого года.

Каспар сидел в третьем классе, у переборки, без иллюминатора, с вещевым мешком между ног. В мешке лежали: две смены белья, ботинки, бритва, нейрошлем отца, диплом Института Эллисона в картонном тубусе и вторая тетрадь — первую он продал.

В левом внутреннем кармане лежала пластиковая карточка с двумястами семьюдесятью шестью строчками.

Первый платёж — через тринадцать дней, все тринадцать он проведёт в дороге.

Он достал карточку, посмотрел на первую строку и убрал обратно.

Девять недель до Галатеи.

Эпилог. Тот же дождь

Он вернулся на Галатею двадцать девятого октября три тысячи сорок четвёртого года, в четверг, в двенадцатом часу дня, и дождь шёл.

Разгрузка заняла шесть часов. Wasp WSP-1A, бортовой номер семь, сошёл с грузовой палубы на своих ногах — это было дешевле, чем платформой, — и Каспар провёл его через таможенный терминал сам, в шлеме отца, потому что институтский шлем остался в институте.

На выходе с ним произошла вещь, к которой он оказался не готов.

Портовый диспетчер, немолодая женщина в дождевике, посмотрела на подходящую машину, сверилась с планшетом и сказала в громкую связь совершенно буднично:

— Рейн, Каспар. Двадцать тонн. Бокс двести четырнадцать, четвёртый ряд. Триста сорок в неделю, оплата вперёд за четыре недели.

Тысяча триста шестьдесят к-билов.

Он не подумал об этом. Ни разу за девять недель.

Мех надо где-то держать. Одиннадцать метров железа нельзя припарковать у обочины и нельзя оставить в поле: его снимут за ночь, до последнего привода, и на Галатее это делают профессионально. Отапливаемый бокс с охраной, электропитанием и правом доступа к подъёмнику стоил триста сорок в неделю, и это была самая дешёвая ставка в порту.

Он заплатил.

Финансовое положение на вечер двадцать девятого октября выглядело так.

Из шестидесяти тысяч Кредитного дома Донегала и одиннадцати восьмисот собственных ушло пятьдесят пять на перевозку. Осталось шестнадцать восемьсот.

В транзите он выполнил две оценки по запросам банка: на пересадочной станции Гарнет-3 осматривал Centurion CN9-A, идущий в залог по чужому договору, и на Кобурге — пару Vedette. Три тысячи за каждую. Шесть тысяч, оплата в течение шестидесяти дней.

Шестьдесят дней. Деньги придут в декабре.

Первый платёж наступил восьмого сентября, на двадцать восьмой день пути, когда он спал в общем отсеке транспорта где-то между Гарнет-3 и Кобургом.

Он перевёл со станции всё, что было: шестнадцать тысяч восемьсот, оставив себе ноль.

Недоплата — пять тысяч шестьсот.

Сообщение из представительства банка на Галатее ждало его в порту, доставленное на регистрационный адрес по прибытии, и было предельно коротким.

«Договор № 44-0838. Платёж 1 из 276 исполнен частично. Недоимка 5 600 к-билов. Начислена неустойка по ставке 0,15% в день с 09.09.3044. На 29.10.3044 — 5 936 к-билов. Договор переведён в категорию наблюдения. Хоффман И., Кредитный дом Донегала.»

Ни слова больше. Ни упрёка, ни предложения, ни «свяжитесь с нами».

Каспар прочитал это дважды, стоя под козырьком у бокса двести четырнадцать, и понял, что она сделала.

Она не стала ничего писать, потому что писать было нечего. Она три года объясняла ему одно и то же и один раз дала бесплатный совет, и теперь просто выставила счёт.

Второй платёж — восьмого ноября. Через десять дней.

Двадцать две тысячи четыреста плюс недоимка.

В кармане у него было четыреста к-билов.

Наёмный зал за три года не изменился ни на сантиметр.

Тот же бывший терминал прибытия, те же тридцатиметровые потолки, тот же сквозняк и тот же гул. Бумажная доска вдоль восточной стены, и вдоль неё те же люди: молодые, стоящие слишком прямо, и немолодые, стоящие слишком расслабленно.

Каспар прошёл вдоль доски дважды, как три года назад, и на этот раз читал другое.

Восемь с половиной тысяч арендной ставки за двадцатитонник он нашёл в четырёх объявлениях. Все четыре требовали два года подтверждённого боевого опыта.

Семь тысяч — в шести. Год опыта.

Без опыта, выпускнику, с одной машиной, немедленно — было три позиции.

«Barlow’s Dragoons». Гарнизонная служба, Периферийная марка, контракт восемнадцать месяцев. Аренда двадцатитонника — четыре тысячи восемьсот. Жалованье — тысяча девятьсот. Ремонт за счёт подразделения, боекомплект пополам. Права на трофеи — общие, доля по тоннажу.

Шесть тысяч семьсот в месяц.

Против двадцати двух четырёхсот.

Каспар стоял перед объявлением и очень отчётливо понимал, что три года считал, стоял на кромке карьера, лазил ночами в чужие реакторы и отказался от Panther — и вышел ровно на ту же цифру, которую ему предлагали на Нью-Олимпии в августе, за вычетом пятидесяти пяти тысяч за перевозку.

Он всё сделал правильно. Это не помогло.

Вернее — помогло. Просто не сейчас.

Он снял объявление с доски и пошёл искать вербовщика.

Вербовщика звали Ковач, он сидел в третьем боксе восточной галереи, и у него было девятнадцать заявок на четыре места.

— Двадцать тонн, — сказал он, глядя в анкету. — Wasp. Институт Эллисона, тридцать восьмое место из трёхсот девяноста восьми. Боевой опыт — шесть недель практики с планетарной милицией, одна операция.

— Одна операция.

— Кто-нибудь погиб?

— Двое. Один наш.

Ковач поднял глаза.

— Хорошо, — сказал он, и это прозвучало искренне. — Половина ваших рассказывает про практику так, будто там был парад. Берём. Подписывать будете?

— Дайте прочитать.

Ковач положил перед ним контракт и включил чайник, потому что знал, сколько это займёт.

Он ошибся. Это заняло час двадцать.

Каспар читал так, как его научили: не с начала, а с конца, где приложения, а потом уже с начала.

Раздел о ремонте — нормальный. Раздел о боекомплекте — пополам, паршиво, но терпимо. Раздел о трофеях — доля по тоннажу, то есть двадцатитонник получает свою двадцатку от общей массы отряда, что для лёгкой машины плохо, но так пишут все.

Раздел четвёртый, «Зона операций».

«Периферийная марка Лиранского Содружества и прилегающие системы».

Он перечитал это три раза.

«Прилегающие системы» не были определены нигде. Ни в контракте, ни в приложениях, ни в глоссарии на последней странице. Формулировка означала всё, что угодно, — и означала, что любой полис, выписанный под этот контракт, содержит пункт одиннадцать-с, который не сработает никогда, потому что зона не определена.

Именно так погиб Матиас Рейн.

— Четвёртый раздел, — сказал Каспар. — «Прилегающие системы». Что это?

Ковач посмотрел на него с искренним удивлением.

— Это стандартная формулировка.

— Я знаю, что стандартная. Что она значит?

— Она значит, что если заказчик попросит сходить на соседний мир, мы сходим.

— На соседний — это на сколько прыжков?

— Слушайте, — сказал Ковач уже без улыбки. — У меня девятнадцать заявок на четыре места. Вы восемнадцатый, кто читает контракт, и первый, кто дочитал до четвёртого раздела. Мне это, честно говоря, нравится, но у меня нет полномочий менять формулировки. Она типовая, она в семи наших контрактах, и переписывать её ради двадцатитонника я не пойду.

— Я не прошу переписывать зону.

— А что вы просите?

Каспар перевернул страницу и показал пальцем на пустое место под четвёртым разделом.

— Впишите одну строку, — сказал он. — «Задействование пилота за пределами явно поименованных в приложении систем допускается с его письменного согласия. При отсутствии согласия — с применением коэффициента два и семь десятых к арендной ставке и жалованью за период задействования».

Ковач посмотрел на него, потом на пустое место, потом снова на него.

— Два и семь десятых, — повторил он. — Почему такая цифра?

— Потому что двадцать шесть и семь десятых процента — это редуцированная страховая ставка при смерти вне зоны операций, — сказал Каспар. — Я хочу, чтобы вы платили мне ту разницу, которую в этом случае не заплатит страховщик.

Ковач молчал секунд десять.

Потом засмеялся — не издевательски, а как смеются, когда что-то по-настоящему понравилось.

— Знаете, — сказал он, — я в этом кресле шесть лет. Мне никто ни разу не пытался вписать в контракт коэффициент. Ни разу. — Он взял ручку. — Ладно, Рейн. Строчку впишу. Не потому что вы правы, а потому что мне интересно, что скажет наш юрист.

Он вписал, поставил дату и подпись, развернул лист.

— Только имейте в виду, — сказал он. — Вы сейчас не защитились. Вы просто назначили цену. Если им очень надо будет — они заплатят два и семь и всё равно отправят вас куда захотят.

— Я знаю, — сказал Каспар.

— Тогда зачем?

— Затем, что отец не назначил цену вообще, — сказал он. — И его отправили бесплатно.

Он подписал в семнадцать сорок девятого дня.

Восемнадцать месяцев. Гарнизонная служба. Периферийная марка. Явка на погрузку — четвёртого ноября, порт Галатея-Сити, третий терминал.

Шесть тысяч семьсот в месяц.

Второй платёж — восьмого ноября, двадцать две четыреста плюс недоимка пять девятьсот тридцать шесть плюс неустойка.

Он не закроет и его. И третий не закроет. И четвёртый.

Он выйдет в ноль по текущим платежам только в мае три тысячи сорок шестого года, после второго контракта и первого настоящего боя, и произойдёт это не из-за жалованья и не из-за аренды, а из-за одного разбитого корпуса, который он оценит за двадцать минут и погрузит вместо целого.

Но это будет через полтора года.

Он вышел из наёмного зала в шесть вечера.

Дождь шёл — тот же самый, что три года назад, что двенадцать лет назад, что двести лет назад, потому что на Галатее в октябре идёт дождь почти каждый день. Это климат, а не судьба, хотя все местные считают наоборот.

За складами, на северной окраине, стояло поле с шестью тысячами табличек и без единой могилы, и на одной из табличек было написано МАТИАС РЕЙН, 3002–3040, и вторая строка на ней была пустой, потому что вписать название подразделения стоило восемнадцать к-билов.

Каспар туда не пошёл.

Он пошёл в бокс двести четырнадцать, четвёртый ряд, за который было заплачено вперёд на четыре недели, и залез внутрь двадцатитонной машины, которая ему не подходила, которую он выбрал сам и о которой знал больше, чем знал кто-либо во Внутренней Сфере.

Он сидел в темноте, не запуская реактор, и слушал, как дождь бьёт по броне над головой.

Потом достал из левого кармана пластиковую карточку с двумястами семьюдесятью шестью строчками.

Первая была помечена как исполненная частично.

Он посмотрел на последнюю — апрель три тысячи шестьдесят седьмого, двадцать две тысячи четыреста, — убрал карточку обратно и застегнул карман.

— Ну, — сказал он в темноту. — Двести семьдесят пять.