Долговая механика

Часть 1. Запах гари и масла

За час до рассвета над Кредисом висела тишина особого рода. Не отсутствие звука, а безмолвие, сквозь которое можно было различить глубинный, утробный гул. Он складывался из тысяч малых шумов. Шипение фонарей на перекрестках, где вместо пламени тлели крошечные осколки отработанных сердечников. Далёкий перестук поршней на насосных станциях каналов. Монотонное тиканье, доносившееся из-за плотно закрытых ставен бесчисленных часовых лавок. Город дышал механикой. Это дыхание никогда не прерывалось.

Елена проснулась за четыре минуты до того, как зазвонил её личный хронометр. Старая привычка, отточенная годами аудиторской работы. Минута промедления могла означать потерю важной улики или дать подозреваемому время замести следы. Она лежала в темноте своей квартиры на пятом этаже доходного дома в квартале Литейщиков и смотрела в потолок.

Хронометр на прикроватной тумбе тихо звякнул. Елена протянула руку и нажала на кнопку, погружая механизм обратно в молчание. Села на кровати, спустила босые ноги на пол и замерла, прислушиваясь к ощущениям в кончиках пальцев. Пол покрывал дешёвый плетёный ковер, но даже сквозь него камень отдавал холодом, накопленным за ночь. Пальцы её ног слегка поджались, улавливая мельчайшие неровности поверхности, микроскопические частицы пыли, едва заметное дрожание, передававшееся от фундамента здания. Эта чувствительность была одновременно даром и проклятием её профессии. Для «щупача» не существовало полностью нейтральных поверхностей. Каждая несла информацию о материале создания и процессах, происходивших с ней, а также людях, которые к ней прикасались.

Она встала и прошла к умывальнику. Вода в кувшине была холодной и пахла металлом. Обычное дело для квартала, где трубы проложили ещё при строительстве первой очереди Литейных цехов. Умываясь, Елена машинально отметила температуру воды и её жёсткость, а также лёгкий маслянистый привкус, говоривший о неполадках в системе фильтрации на городской станции. Её разум постоянно, без усилий с её стороны, фиксировал и анализировал тактильную информацию. Это не было магией в том смысле, в каком её понимали Часовщики. Это был навык, взращённый долгими целенаправленными тренировками и ежедневной практикой, граничащей с одержимостью.

Наставник Грегор вдалбливал этот навык годами. Заставлял часами сидеть в подвалах с завязанными глазами и слушать, как работают насосы.

— Ты должна слышать не механизм, а душу внутри него, — повторял он своим скрипучим голосом. — Механизм лжёт. Его можно настроить, смазать, подделать. Но душа не лжёт. Научись слушать её. Тогда ты всегда будешь знать правду.

Воспоминание было таким ярким, словно разговор состоялся вчера. Елена закрыла глаза и позволила себе провалиться в прошлое. Ей было семнадцать. Она стояла в подвале старого архива, дрожа от холода и волнения. Грегор сидел перед ней на перевёрнутом ящике. Его глаза, выцветшие от многолетней работы с кварцем, смотрели испытующе. В руках он держал сердечник, тускло мерцавший в полумраке.

— Протяни руки, — сказал он.

Елена повиновалась. Её ладони легли на прохладную поверхность кварца. Сфера была гладкой, почти скользкой, но под пальцами ощущалась крошечная вибрация, словно внутри билось сердце какого-то маленького существа.

— Что ты чувствуешь?

— Холод, — ответила Елена, запинаясь. — Ещё дрожь. Очень слабую.

— Это не дрожь, — покачал головой Грегор. — Это пульс. Душа внутри этой сферы принадлежала мужчине. Ему было около сорока. Он умер от лихорадки. Его последней мыслью было сожаление о неоплаченном долге. Он боялся, что его дети пойдут по миру. Этот страх остался в нём, теперь пульсирует здесь, — он постучал костяшкой пальца по кварцу. — Ты должна научиться читать такие вещи. Не гадать, не предполагать. Воспринимать. Как открытую книгу.

— Я не понимаю, как это возможно.

— Твоё тело понимает, а вот разум нет. Ты месяцами тренировалась, чтобы твои пальцы стали чувствительнее, чем у любого другого человека. Теперь ты должна соединить эту чувствительность с головой, — Грегор помолчал и вдруг спросил совсем другим тоном. — Ты знаешь, почему нас называют щупачами?

— Потому что мы всё щупаем?

— Потому что мы ищем истину на ощупь, — старик усмехнулся и убрал сердечник в ларец. — Остальные полагаются на документы, на печати, на чужие слова. А мы полагаемся на то, что невозможно подделать. Душа всегда говорит правду. Вопрос только в том, хочешь ли ты эту правду слышать.

— Почему вы спрашиваете? — Елена нахмурилась. — Разве можно не хотеть правды?

— Можно, — Грегор поднялся и положил руку ей на плечо. Его ладонь была тяжёлой и сухой, как кора старого дерева. — Очень даже можно. Правда не всегда приятна. Иногда она разрушает. Иногда она убивает. Я знаю людей, которые сошли с ума, потому что коснулись сердечника и увидели в нём такое, чего не должны были видеть. Но если ты хочешь стать аудитором, а не просто щупачом, ты должна принять правду. Какой бы горькой она ни была.

Грегор поднял палец.

— И ещё, запомни раз и навсегда: не у всякого человека есть что изымать. Люди любят думать, будто душа у всех одинаковая и просто спрятана глубже, но они врут. У одного душа как горн, жаркая и плотная, её хватит на целую мастерскую, и за такую Менялы удавятся, не задумываясь. У другого тлеющий уголёк, который согреет разве что лампу в коридоре. А у третьего пустота, не злая и не чёрная, а просто пустая комната, из которой вынесли всё. Из такого не вытянешь ничего, хоть пропусти его через десять резонаторов, останется только пыль.

— А как отличить одну душу от другой?

— Пальцами и головой, потому что тело врёт, бумаги врут, даже память врёт, а пустота не врёт. Она всегда одинаковая и тихая, как будто слушаешь комнату, из которой вынесли всё. И запомни: чем сильнее душа, тем дороже, но и тем опаснее. Сильная душа не хочет в кварц, она бьётся, кричит, иногда убивает того, кто пытается её вскрыть. Потому и платят нам, щупачам, не за жалость, а за точность. В Кредисе любят говорить, что у каждого есть душа, и это красиво, но неправда. У некоторых есть только место, где она должна была быть, а у некоторых такая, что за ней придут раньше, чем за телом.

— И что с ними делают?

— С сильными душами поступают просто: их покупают, а иногда забирают силой. С пустыми от рождения не делают ничего, потому что они никому не нужны, разве что как рабочая сила, пока живы.

Грегор снял руку с её плеча.

— Вот поэтому ты и должна чувствовать разницу: не всякая смерть товар, но всякий товар когда-нибудь становится смертью.

Открыв глаза, воспоминание растаяло, оставив после себя привкус горечи. Грегор был прав. За пятнадцать лет практики она насмотрелась на такое, что обычному человеку не приснится и в кошмаре. Она касалась сердечников, в которых души умирали в агонии, разорванные на части неправильно настроенными резонаторами. Она чувствовала боль, страх, ярость, оставшиеся в кварце после насильственной смерти. Видела, как люди теряли рассудок, пытаясь заглушить голоса, звучавшие из сфер. Но продолжала держаться. Потому что больше ничего не умела. Потому что эта работа была её единственным капиталом. Если она его потеряет, от неё ничего не останется.

Она оделась в свою обычную рабочую одежду. Темно-серое шерстяное платье строгого покроя, высокие ботинки на шнуровке с усиленными носками (необходимая мера предосторожности при работе на местах аварий), плотная куртка с множеством карманов для инструментов. На левый рукав куртки был нашит знак Гильдии Менял Душ. Стилизованные весы, чаши которых имели форму человеческих глаз. Только её весы были серебряными. Не золото Кредиторов и не бронза нотариусов. Серебро означало аудиторский корпус, который тщательно всё проверяет, а не просто заключает сделки.

Выйдя из дома, Елена попала в предрассветный сумрак улицы. Навстречу ей, откуда-то со стороны канала, шёл сосед. Елена знала его в лицо много лет, хотя они редко разговаривали. Звали соседа Сергей. Когда-то он работал в литейном цехе, теперь был на пенсии, жил один и каждое утро выгуливал свою собаку.

Собака была крупная, рыжая, лохматая, без породы. Звали её Ози. Одну переднюю лапу псу заменял грубый механический протез, который тихо поскрипывал при ходьбе. Ози ступал уверенно, словно железо было его собственной костью. Сергей держал поводок в одной руке, а в другой короткую палку, которую собака время от времени пыталась отнять.

— Лена? Ты чего ни свет ни заря? Опять на службу?

— Доброе утро, Сергей. Да, дела.

— Дела-дела... — Он покачал головой. — Знаю тебя с тех пор, как ты вот такая вот была. С папками бегала. Всё одна да одна. И всё никого. Неужели только о работе и думаешь?

— Мне одной хорошо.

— Ох, Лена... — Сергей потрепал Ози по холке. — Завела бы собаку, а? Глянь на него. Лапа железная, а душа живая. С ним и утро веселее. И вечер не такой пустой. Собака не предаст. Не то что люди.

Ози, словно поняв, что говорят о нём, поднял голову и посмотрел на Елену большими, влажными глазами. Механическая лапа тихо щёлкнула, когда он переступил с ноги на ногу.

— Может быть. Но пока у меня есть работа. Этого достаточно.

— Ну-ну. — Сергей хмыкнул и потянул поводок. — Смотри, не останься одна к старости. Работа работой, а живое тепло ничем не заменишь.

Он пошёл дальше, к своему дому. Ози семенил рядом, его металлическая лапа постукивала по булыжнику, как маленький молоток. Елена постояла мгновение, глядя им вслед, потом поправила воротник куртки и зашагала в сторону центра. Фонари ещё горели, их свет становился всё тусклее, над крышами уже начинала разливаться серая полоса рассвета.

В воздухе висел сложный запах, к которому она давно привыкла, но который приезжие из южных провинций находили удушающим. Пахло горячим металлом из круглосуточно работающих литейных печей, едким дымом от сжигания отходов и машинным маслом, которым обильно смазывали бесчисленные механизмы, и кисловатой гнилью, поднимавшейся от сточных канав, куда сбрасывали отходы со всего квартала. Ещё пахло тонким, почти неуловимым ароматом воска, доносившимся от храма Менял, возвышавшегося своей белой громадой в нескольких кварталах отсюда. Воск использовали в ритуалах очистки. Его запах был здесь знаком высшей власти, напоминанием о том, что даже воздух в этом городе кому-то принадлежит.

Улица уже оживала. Подмастерья часовщиков в промасленных фартуках спешили к открытию мастерских. Разносчик воды толкал перед собой тяжёлую тележку с бочонками. Мусорщик в кожаном плаще с капюшоном подцеплял длинным крюком кучи отходов, сваленные у сточных канав, и густой запах гнили тянулся за его тележкой, расползаясь по улице.

По мостовой прогрохотала конка. Рельсовый экипаж, запряжённый парой тягловых големов, тащился к центру. Немногочисленные пассажиры дремали на жёстких скамьях, укрывшись от утренней сырости. Елена проводила её взглядом. Можно было доехать до Офиса за медяк, но она предпочитала ходить пешком. Так думалось лучше.

У ворот литейного цеха номер три, что стоял чуть дальше по улице, собралась группа рабочих. Смена должна была начаться ещё час назад, но после вчерашнего обрушения моста ввели дополнительные проверки оборудования. Цех пока не открывали. Люди не расходились, ворчали, кто-то уже начал стучать по закрытым створам.

Елена как раз поравнялась с ними, когда к воротам подошёл утренний патруль городской стражи. Впереди шагал сержант, за ним двое рядовых с дубинками. Следом двигался боевой голем, тяжело ступая по булыжнику. Голем был собран из тускло поблёскивающих металлических пластин, скреплённых заклёпками. Человека напоминал лишь отдалённо. Массивный торс, длинные руки, достававшие до колен, маленькая голова с единственной кварцевой линзой вместо глаз. В груди у него мерно гудел сердечник. От каждого шага по мостовой разбегалась лёгкая дрожь.

Сержант что-то негромко приказал. Голем вытянул руку. Из встроенного в ладонь излучателя вырвался короткий ослепительный сноп пламени, рассёк воздух и с шипением врезался в груду металлолома у стены цеха. Вспышка на мгновение осветила улицу, рабочие шарахнулись врассыпную. Елена прищурилась и проводила патруль взглядом. Она знала, что это предупредительный выстрел, призванный напомнить, что стража вооружена не только дубинками. Следующая вспышка может полететь не в металлолом.

Боевые големы были редкостью в этом районе. Их чаще использовали для подавления бунтов в Безымянном квартале или охраны Большого Колеса. То, что одного из них направили сюда, свидетельствовало об обеспокоенности Гильдий.

Елена пошла дальше. Она знала этот маршрут наизусть, каждый его булыжник, каждую выбоину в мостовой. Знала, что у мастерской зеркальщика всегда пахнет аммиаком. Что нищий, сидящий у входа в переулок Позолотчиков, не настоящий калека, а нанятый кем-то соглядатай. Его якобы отсутствующая нога на самом деле подогнута под рваным плащом. Все эти детали оседали в её памяти, не требуя сознательного анализа. Её разум работал как накопитель, постоянно пополняя картину мира новыми мазками.

Поворот. Перед ней выросла громада Главного Офиса Гильдии Менял Душ. Здание построили двести лет назад. С тех пор оно неоднократно достраивалось и перестраивалось, пока не превратилось в причудливый конгломерат архитектурных стилей и эпох. Первоначальное ядро, сложенное из массивных блоков белого известняка, всё ещё угадывалось в центре. К нему с течением времени приросли крылья из красного кирпича, пристройки из серого гранита, башни, увенчанные медными куполами. Новейшей частью был стальной каркас с огромными окнами, за которыми располагались операционные залы для массовых сделок. Над главным входом висел барельеф знакомых весов с глазами, вырезанный из чёрного дерева и инкрустированный перламутром. Глаза следили за каждым, кто приближался к ступеням.

Елена миновала главный вход, предназначенный для клиентов и просителей, свернула в боковой проезд, где находился служебный вход для сотрудников. У тяжёлой дубовой двери стоял привратник в серой ливрее. Привратник узнал Елену и молча отступил, пропуская её внутрь. Звали его Пётр, служил здесь уже тридцать лет. За это время научился безошибочно определять настроение и статус каждого входящего по едва уловимым признакам. С Еленой всегда был подчёркнуто нейтрален. Она не принадлежала к числу тех, перед кем заискивают, но и не к тем, на кого можно смотреть свысока. Она была аудитором. Это ставило её в особое положение.

Внутри здания царил вечный полумрак, разбавленный светом редких ламп. Коридоры здесь были узкими и с низкими сводами, стены обшиты тёмными деревянными панелями, впитавшими за десятилетия запахи старой бумаги. Под ногами глухо звучали каменные плиты пола. Елена поднялась по винтовой лестнице на четвёртый этаж, где располагался Аудиторский корпус. В отличие от роскошных апартаментов Кредиторов, отделанных бархатом и позолотой, здесь всё было функционально и аскетично. Голые каменные стены, простая деревянная мебель, стеллажи, забитые папками с делами. Воздух стоял спёртый, с примесью бумажной пыли и чернильного запаха.

Её кабинет был маленькой комнатой в конце коридора. Единственное окно выходило во внутренний двор-колодец, куда никогда не заглядывало солнце. На подоконнике лежал слой копоти. Елена зажгла настольную лампу. Старый механизм с затемнённым стеклянным абажуром, внутри которого тлел осколок сердечника. На столе лежала стопка бумаг, доставленная вчера вечером из канцелярии. Сверху был приколот листок с надписью «Дело № 1784-А. Обрушение Железного Моста. Назначенный аудитор Елена из Дома Оценщиков».

Она вздохнула и потянулась к верхнему документу. Её длинные, тонкие пальцы с коротко остриженными ногтями скользнули по шершавой поверхности бумаги. Бумага была дешёвой и с ворсинками, цеплявшимися за кожу. Чернила немного расплылись от сырости.

Из предварительного рапорта следовало, что катастрофа произошла вчера, в три часа семнадцать минут пополудни. Железный Мост, соединявший промышленный район с торговым кварталом, обрушился в канал. В момент обрушения по мосту двигался плотный поток транспорта. Грузовые телеги, запряжённые тягловыми големами, пассажирские кареты, пешеходы. Точное число жертв ещё уточнялось, но по предварительным оценкам погибло не менее трёхсот человек. Мост построили сорок один год назад по проекту тогдашнего Главного Калибровщика, мастера Берхарда. Основой конструкции служили четыре опоры, в каждую из которых был вмурован чугунный цилиндр с печатью «Прочности». Эти цилиндры питались от сердечников с душами, которые должны были обеспечивать структурную целостность моста. По регламенту замена сердечников требовалась каждые десять лет. Последняя задокументированная замена была произведена восемь лет назад. Ответственным за обслуживание был мастер-часовщик Гаспар Нокс из цеха Мостовых Укреплений.

Отложила рапорт и откинулась на спинку стула. Восемь лет. Значит, формально срок замены ещё не вышел. Но сердечники должны были оставаться в удовлетворительном состоянии. Если они выгорели раньше срока, это указывало либо на брак самих душ, либо на неправильную эксплуатацию механизма. В любом случае кто-то нес за это ответственность. Теперь Менялам, поставлявшим души, а также Часовщикам, обслуживавшим мост, предстояло выяснить, кто именно этот «кто-то». Вернее, не выяснить, а возложить вину на противную сторону. Так бывало всегда. Аудитор же требовался для того, чтобы создать видимость объективного расследования, результаты которого, впрочем, можно будет интерпретировать в нужную сторону, если аудитор окажется сговорчивым. Или проигнорировать, если не окажется.

Елена прекрасно понимала правила этой игры. Она работала в Аудиторском корпусе уже одиннадцать лет, если не считать время работы помощником. За это время расследовала десятки аварий, случаев мошенничества и нарушений регламента. Её отчёты редко кому нравились, потому что она имела обыкновение писать в них правду. Это не принесло ей ни богатства, ни высоких покровителей. Но создало репутацию, которой она дорожила больше всего. Её ценили как честного и дотошного специалиста, которого невозможно подкупить или запугать. Из-за этого её и назначали на самые сложные и взрывоопасные дела, когда обе стороны хотели не столько сокрыть правду, сколько использовать аудит как дубину против оппонентов. В таких случаях честный аудитор был удобен. Его выводы, какими бы нелицеприятными они ни были, можно было предъявить противнику.

Она снова взяла рапорт. К нему прилагалась схема моста, выполненная тушью на плотной бумаге. Разложила чертёж на столе и принялась изучать. Мост был арочной конструкции, с тремя основными пролетами. Четыре опоры обозначались литерами А, Б, В и Г. Опоры А и Г были береговыми, Б и В русловыми, стоявшими непосредственно в воде. Сердечники установили в основании каждой опоры, в специальных герметичных камерах. Схема показывала также расположение магистральных линий, соединявших сердечники с печатями в теле моста. Это была сложная сеть из медных жил и кварцевых резонаторов, по которой энергия душ распределялась по всей конструкции.

Прикрыла глаза и попыталась представить себе этот мост. Она проходила по нему много раз. Широкий, с проезжей частью, вымощенной брусчаткой, с пешеходными дорожками по бокам, огороженными чугунными перилами. По вечерам на столбах зажигались фонари. Под мостом, в его каменном чреве, должны были тихо гудеть механизмы, поддерживающие печать прочности. Этот гул был знаком каждому жителю Кредиса. Низкий, успокаивающий звук, сливавшийся с общим хором города. Теперь вместо него была тишина и груды искорёженного металла на дне.

В дверь постучали. Елена открыла глаза.

— Войдите.

Дверь отворилась. На пороге стоял молодой клерк, бледный, с капельками пота на лбу.

— Госпожа аудитор. Вас ожидают в зале совещаний. Господин Магистр Корнель и представители Гильдии Часовщиков прибыли.

Елена кивнула.

— Скажите, что я сейчас буду. Ещё принесите мне сводку погоды за вчерашний день и сводку сейсмической активности за последний месяц.

Клерк удивлённо моргнул, но спорить не стал. Он исчез за дверью, а Елена встала и подошла к узкому зеркалу, висевшему на стене. Из глубины стекла на неё смотрела женщина с острыми, резкими чертами лица. Тонкие губы, прямой нос, высокие скулы. Тёмные волосы, убранные в тугой узел на затылке, уже тронутые сединой на висках. Глаза светло-серые, почти бесцветные при тусклом свете лампы, но цепкие и внимательные. Взгляд человека, который привык замечать то, что другие предпочитают не видеть. Она одёрнула куртку, захватила папку с делом и вышла из кабинета. Ей предстояло встретиться с теми, кто уже, без сомнения, подготовил свои версии произошедшего. Ей нужно было быть готовой услышать в их словах то, о чём они умолчат.

Коридор четвёртого этажа был пуст. Елена спустилась по лестнице на второй этаж, где находились представительские залы. Чем ближе она подходила, тем громче становились голоса за дверью. Спор уже кипел.

Зал совещаний находился на втором этаже, в представительской части здания. За дверью ещё слышались голоса. Елена на мгновение задержалась, прижав папку к груди, и прислушалась.

— ...ваши «независимые эксперты», это два подмастерья, которых выгнали из цеха за пьянство! — гремел знакомый голос. — Я требую, чтобы анализ сердечников проводила наша лаборатория!

— Чтобы вы там всё подчистили? — ответили ледяным тоном. — Нет уж. Мы привлечём городскую инспекцию. Пусть незаинтересованная сторона подтвердит, что души из вашего хранилища мусор.

— Незаинтересованная сторона в Кредисе? — вклинился сухой женский голос. — Советник, вы меня смешите. У городской инспекции уже полгода нет главы, потому что вы трижды блокировали назначение.

— Потому что вы предлагали своих марионеток!

— Господа! — резкий окрик Корнеля перекрыл шум. — Аудитор уже здесь.

Дверь распахнулась. Елена вошла, делая вид, что ничего не слышала.

Это была просторная комната с высокими окнами, выходившими на парадный двор. В отличие от аскетичного четвёртого этажа, здесь всё говорило о богатстве и власти Гильдии. Стены затянуты ткаными гобеленами с изображениями сцен из истории Кредиса. Подписание Первого Договора между Менялами и Часовщиками, закладка Большого Колеса, битва при Ржавом Холме, где боевые големы решили исход войны с северными варварами. Пол устилал толстый ковёр, заглушавший шаги. Посередине стоял длинный овальный стол красного дерева, окружённый тяжёлыми креслами с высокими спинками.

Когда Елена вошла, за столом уже сидели пятеро. Трое были ей знакомы, двоих она видела впервые. Во главе стола, по центру длинной стороны, восседал Магистр Рамис Корнель. Ему было около шестидесяти лет, но выглядел он старше. Глубокие морщины изрезали его высокий лоб и впалые щёки. Редкие седые волосы зачёсаны назад. Одет в строгую чёрную мантию Кредитора высшего ранга, на груди висела тяжёлая золотая цепь с символом весов. Глаза у него были тёмные, глубоко посаженные, с тяжёлыми веками. Когда-то, много лет назад, именно Рамис Корнель взял молодую Елену под своё покровительство и обучил её основам аудиторского ремесла. Он был строгим и требовательным наставником, но никогда не пытался влиять на её выводы. По крайней мере, так ей тогда казалось.

По правую руку от Корнеля сидел Магистр Михаил, мужчина с красным лицом и пышными усами, глава Отдела Снабжения. По левую была сухая, похожая на цаплю, женщина в сером, Магистр Ирма, хранительница Архива Сделок. Оба они были высокопоставленными функционерами Гильдии, имели славу людей, умеющих обрабатывать дела, не оставляя следов. Их присутствие на совещании не сулило ничего хорошего. Это означало, что Гильдия намерена жёстко отстаивать свои интересы.

Напротив Корнеля, через стол, сидели двое из Гильдии Часовщиков. Один пожилой, с седой бородой и мозолистыми руками мастерового. На его серой рабочей куртке был нашит знак скрещённых гаечных ключей, эмблема цеха Мостовых Укреплений. Второй моложе, лет сорока, с холёным, надменным лицом и холодными голубыми глазами. Он был одет не в рабочую куртку, а в строгий сюртук из тонкого сукна. Знак на его воротнике изображал не просто ключи, а ключи, вписанные в шестерню, знак Административного Аппарата Часовщиков. Очевидно, это был кто-то из приближённых Главного Калибровщика.

Чуть поодаль, в дальнем торце слева, сидел молодой клерк с блокнотом. Он что-то торопливо записывал, не поднимая головы. Его присутствие не вызывало ни у кого вопросов, на таких совещаниях всегда кто-то ведёт протокол. Елена машинально отметила его, но тут же забыла о нём, переключив внимание на спорщиков.

Все замолчали и повернули головы в её сторону. Она прошла к столу и села в торце, по левую руку от Корнеля. Место Елены оказалось особым. Не среди своих, но и не на стороне визитёров. Так традиционно садился аудитор.

Магистр Корнель слегка кивнул ей. В его тёмных глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на теплоту.

— Госпожа аудитор Елена, благодарим, что присоединились к нам. Позвольте представить вам наших коллег из Гильдии Часовщиков. Мастер-смотритель Феликс (он указал на седобородого мастерового) и господин Советник Гельмут из Административного Совета.

Советник Гельмут слегка склонил голову, не меняя выражения лица. Мастер Феликс просто кивнул, глядя на свои руки.

— Цель нашего собрания, — продолжил Корнель, — предварительное обсуждение обстоятельств катастрофы на Железном Мосту. Как вы понимаете, это дело имеет исключительную важность для обеих Гильдий. Город взбудоражен. Жители требуют ответов. Эти ответы должны быть даны быстро и недвусмысленно.

— Не было никакой катастрофы, — резко произнёс Советник Гельмут. Его голос был сухим. — Была диверсия. Или по меньшей мере преступная халатность поставщиков. Это брак. Причём ваш, господа Менялы. Вы понимаете, что такие сердечники ставят не только в мосты? Боевые големы городской стражи, доспехи рыцарей, башенные орудия, всё это питается душами. Если вы поставляете негодное, то под ударом окажется не только транспортная артерия, но и обороноспособность Кредиса. Когда в следующий раз толпа в Безымянном квартале пойдёт на штурм, а големы встанут посреди улицы с пустыми сердечниками, кто будет отвечать? Вы, Магистр Михаил? Или ваша Гильдия в целом?

Магистр Михаил побагровел и стукнул ладонью по столу.

— Это наглая ложь! Наши души проходят тройную проверку перед установкой. Каждый сердечник, покидающий стены Хранилища, имеет сертификат качества за подписью трёх независимых оценщиков. Мы не поставляем брак! Это ваши люди, господин Гельмут, не провели своевременную замену, теперь пытаются переложить вину на нас!

— Сертификаты можно подделать, — холодно возразил Гельмут. — А вот механизмы не лгут. Я готов предоставить отчёт наших экспертов. Выгорание неравномерное, с характерными признаками. Это не естественный износ. Такое происходит, когда в сердечник заключена душа низкой ёмкости, возможно, уже бывшая в употреблении. Переупакованная, проще говоря.

В зале поднялся гул. Магистр Ирма что-то зашептала на ухо Корнелю. Михаил продолжал возмущаться, брызгая слюной. Мастер Феликс сидел, опустив голову. Елена наблюдала за ними, переводя взгляд с одного лица на другое. Она не вмешивалась. Её задача сейчас была не спорить, а слушать и запоминать. Кто что говорит, как говорит, куда смотрит. Гельмут был слишком спокоен, слишком уверен. Он явно пришёл сюда не для диалога, а для ультиматума. Михаил, наоборот, был искренне взбешён, но его возмущение могло быть и защитной реакцией на правду. Феликс, напротив, хранил молчание и смотрел на свои руки. Это было интересно. Что он знает такого, чего не хочет произносить вслух?

Магистр Корнель поднял руку и призвал к тишине.

— Господа, прошу вас. Мы собрались здесь не для того, чтобы обмениваться обвинениями. Для установления истины назначен аудитор. Госпожа Елена, вы ознакомились с предварительными материалами дела?

Елена кивнула.

— Да, Магистр Корнель. Я изучила рапорт и схему моста.

— Каковы будут ваши первоочередные действия?

— Мне необходимо осмотреть место катастрофы лично. Изучить обломки, извлечь уцелевшие сердечники, если это возможно. Провести тактильную диагностику, — ответила она ровным, бесцветным голосом. — Только после этого я смогу сделать какие-либо предварительные выводы.

Советник Гельмут усмехнулся.

— Тактильная диагностика, — протянул он с откровенной издёвкой. — Ах да, наслышан. Это у вас, Менял, есть такие специалисты, «щупачи», кажется? Они на ощупь определяют, сколько душа прожила и что ела на завтрак. Впечатляет непосвящённых, но к серьёзному расследованию имеет такое же отношение, как гадание на кофейной гуще.

Феликс неловко кашлянул. Михаил побагровел ещё сильнее, уже открыл рот, но Елена опередила его, слегка подняв ладонь.

— Знаете, господин советник, — произнесла она всё тем же ровным тоном, разглядывая свои пальцы, — когда я нахожу бракованный сердечник, я не «гадаю». Чувствую то, что чувствовала душа внутри. Холод. Боль. Иногда ужас от того, что её разрывают на части, чтобы скормить прожорливому механизму. — Она подняла глаза на Гельмута. — Это, согласитесь, несколько точнее кофейной гущи. А ещё, в отличие от ваших экспертов, я не беру взяток. Мне это просто неинтересно.

В зале повисла тишина. Гельмут сузил глаза, его усмешка стала жёсткой.

— Вы забываетесь, аудитор.

— Нет, я помню своё место. — Елена чуть склонила голову. — Оно между вами и правдой. Я намерена там оставаться, сколько бы вы ни ворчали.

Мастер Феликс вдруг фыркнул в бороду, попытался скрыть это за кашлем, покраснел. Корнель тяжело вздохнул и потёр переносицу, но в уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на усталую гордость.

Елена продолжила, ведь её действительно задели слова, сеющие сомнения в навыках анализа и глубокого понимания устройства сердечников.

— Это единственный метод, который позволяет оценить качество души без разрушения сердечника. Если вы предпочитаете вскрытие механизма с полным уничтожением улик, я могу ходатайствовать об этом перед Советом. Но тогда мы никогда не узнаем наверняка, что было внутри.

Гельмут поджал губы и ничего не ответил. Корнель снова вмешался.

— Решено. Госпожа Елена получает полный доступ на место крушения и ко всем вещественным доказательствам. Мастер Феликс, вы обеспечите аудитору сопровождение и техническую поддержку со стороны вашего цеха. Надеюсь, это не вызовет возражений у Гильдии Часовщиков?

Гельмут дёрнул плечом.

— Пусть смотрит. Нам скрывать нечего. Но я настаиваю на том, чтобы при осмотре присутствовал независимый эксперт с нашей стороны.

— Разумное требование, — согласился Корнель. — Госпожа Елена?

— У меня нет возражений. Чем больше глаз, тем меньше вероятность ошибки.

На этом совещание закончилось. Все поднялись со своих мест. Гельмут поднялся первым, одёрнул сюртук. Проходя мимо Елены, на мгновение задержался. Наклонившись к самому её уху, тихо, чтобы не слышали остальные, произнёс.

— Я бы на вашем месте не слишком полагался на свой дар, госпожа аудитор. Пальцы, знаете ли, вещь хрупкая. Их можно сломать. — Он не стал дожидаться ответа, зашагал к двери, бросив через плечо уже громче. — Мастер Феликс, вы идёте?

Феликс виновато взглянул на Елену, пожал плечами, засеменил следом. Магистр Корнель задержался, когда остальные вышли, подошёл к Елене.

— Я хотел бы переговорить с вами наедине. Зайдите ко мне в кабинет через час.

Елена кивнула и вышла. В коридоре её догнал запыхавшийся клерк с бумагами в руках.

— Госпожа аудитор, вот сводки, которые вы просили.

Она взяла листы, быстро пробежала их глазами. Погода вчера была сухой и безветренной. Сейсмическая активность нулевая. Значит, никаких внешних факторов, которые могли бы способствовать обрушению.

Елена сунула кальку в папку, чтобы более детально её изучить. До разговора с Корнелем оставался час, тратить его на пустое ожидание она не собиралась. Направилась в архив Аудиторского корпуса, комнату без окон, заставленную стеллажами с папками прошлых расследований. Её интересовало всё, что касалось мостов и цеха Мостовых Укреплений за последние десять лет.

В архиве не было посетителей. Только в углу, привалившись к стопке пыльных папок, дремал старый архивариус Григорий. При появлении Елены он вздрогнул и сделал вид, что перебирал бумаги.

— Госпожа аудитор! — Он поправил очки. — Я как раз раскладывал дела по алфавиту.

— По алфавиту? — с сомнением посмотрела на хаотичную груду папок, сваленных у его стула. — И на какой же букве вы остановились?

Григорий проследил за её взглядом и виновато пожал плечами.

— На букве «С». Сон...

— Не осуждаю, с документами порой и правда работать довольно утомительно, — согласилась Елена. — Мне нужны дела по цеху Мостовых Укреплений за последние десять лет. Ещё отчёты о всех авариях на мостах, даже мелких. Мне нужно это как можно скорее, я буду ожидать у себя.

Григорий вздохнул, но поднялся, зашаркал между стеллажами. Оставив его, прошла в свой кабинет. Там, разложив на столе полученные от клерка сводки погоды и сейсмической активности, она принялась за методичное сравнение дат. Никаких аномалий. В день обрушения ветер был слабым, дождя не было, подземных толчков не фиксировали уже несколько месяцев. Выходит, мост рухнул не из-за стихии, а из-за того, что происходило внутри него.

Она откинулась на стуле и позволила себе короткую передышку. Мысли возвращались к советнику Гельмуту. Слишком уверен и на редкость агрессивен. Его угроза «пальцы можно сломать» была не пустой бравадой. Елена машинально пошевелила пальцами правой руки, затем левой. Её дар требовал целости. Без него она просто дотошная женщина с неудобным характером.

Минут через двадцать зашёл Григорий с охапкой папок. Она быстро пролистала их, выискивая закономерности. За последние восемь лет в цехе Мостовых Укреплений сменилось три мастера-смотрителя. Двое ушли на покой, третий, Гаспар Нокс. При нём количество мелких аварий на мостах выросло вдвое, но все они списывались на «естественный износ». Заключения инспекции были одинаковыми: «нарушений не выявлено».

Елена закрыла последнюю папку и посмотрела на хронометр. Уже скоро встреча с Корнелем. Она собрала бумаги, заперла их в стальном шкафу и направилась в кабинет Магистра. По дороге мысленно повторила всё, что знала. Фактов было мало, но подозрений хоть отбавляй. Всё это собиралась высказать ему.

Спустя пару минут она сидела в кабинете Магистра Корнеля. Это была большая угловая комната с панорамными окнами. Из них открывался вид на площадь Кредиторов, где журчали фонтаны и стояли лавочки. В отличие от зала совещаний, здесь было мало роскоши. Голые белые стены, стеллажи с книгами и папками, массивный письменный стол, заваленный бумагами. Единственным украшением служил старый, потемневший от времени портрет основателя Гильдии, Первого Кредитора, изображённого в полный рост, с весами в одной руке и кварцевым сердечником в другой.

Корнель сидел за столом, сцепив пальцы перед собой. Выглядел он уставшим.

— Я не буду ходить вокруг да около, Лена, — произнёс он, и в его голосе не было прежней официальной холодности. Он обращался к ней по имени, как в старые времена, когда она была его ученицей. — Это дело худшее из того, с чем нам приходилось сталкиваться за последние годы. Мост рухнул в час пик, унеся сотни жизней. Для нас это не рядовая авария, а удар по репутации обеих Гильдий. Что ещё хуже, это создаёт угрозу стабильности всего Кредиса.

Он помолчал, глядя куда-то в окно, поверх её плеча.

— Ты слышала, что говорят на улицах? Люди напуганы. Они больше не доверяют механизмам. Некоторые кварталы уже отказываются платить городской налог, утверждая, что их дома небезопасны. Если мы не найдём виновных, не покараем их быстро и публично, начнутся волнения. Ты понимаешь, о чём я?

— Понимаю, — ответила Елена. — Но вы, кажется, уже знаете, кого именно нужно покарать?

Корнель слабо усмехнулся.

— Ты всегда была проницательной. Да, Совет Гильдии склоняется к тому, чтобы признать виновной сторону Часовщиков. Конкретно, цех Мостовых Укреплений. Мастер Феликс, которого ты видела, хороший инженер, но плохой управленец. Его цех за последние годы неоднократно срывал сроки обслуживания. Есть документальные подтверждения. Если ты в своём отчёте укажешь на халатность с их стороны, это будет самым простым и логичным решением.

Елена молчала. Она чувствовала, куда он клонит.

— Я не прошу тебя лгать, — продолжил Корнель, словно угадав её мысли. — Я лишь прошу тебя учесть... политический контекст. Если ты найдёшь доказательства того, что в катастрофе виноваты Часовщики, это позволит нам решить проблему с минимальными потерями. Если же ты, не дай бог, раскопаешь что-то, что бросит тень на нашу Гильдию... последствия могут быть непредсказуемыми. Для всех нас.

— То есть вы просите меня провести не объективное расследование, а целенаправленный поиск вины Часовщиков, — произнесла Елена тем же ровным тоном.

— Я прошу тебя быть реалисткой. Правда, Лена, не всегда то, что написано в отчётах. Иногда правда — это то, что позволяет сохранить мир и порядок. Ты ведь знаешь не хуже меня.

— Я знаю, Магистр Корнель, что мир и порядок, построенные на лжи, рушатся гораздо быстрее, чем Железный Мост. — Она помолчала, затем подалась вперёд. — Но раз уж вы заговорили о реализме, позвольте и мне быть реалисткой. Я изучила рапорт. Четыре сердечника установлены восемь лет назад при норме замены в десять лет. Даже с поправкой на нагрузку они не могли истощиться до критического уровня все разом. Это технически невозможно, если только кто-то намеренно не вмешался в их работу.

Корнель не ответил. Его лицо осталось неподвижным, но пальцы, сцепленные на столе, слегка побелели.

— Ещё меня настораживает Советник Гельмут, — продолжила Елена. — Он явился на совещание с готовым обвинением. Он не искал причин, он искал виноватых. Очень настойчиво пытался убедить всех, что проблема в бракованных душах, хотя экспертиза ещё не проводилась. — Она выдержала паузу. — Как по-вашему, на что это похоже?

— На политическую игру, — нехотя произнёс Корнель. — Гельмут всегда был политиком.

— Или на попытку отвести подозрения от кого-то ещё. — Елена встала. — Я не знаю, кто за этим стоит. Но я намерена выяснить. Когда я это сделаю, то напишу правду в отчёте. Независимо от того, кому это понравится или не понравится. Спасибо за совет. Я учту его. Но следовать ему не стану. Вы ведь знали это с самого начала, верно?

Он направил на неё долгий, задумчивый взгляд, в котором читалась не злость, а скорее глубокая печаль.

— Знал, — сказал он едва слышно. — Поэтому боялся за тебя и гордился тобой одновременно. Иди, Лена. Будь осторожна. Особенно с Гельмутом.

Елена поднялась. Корнель не пытался её остановить. Выйдя из кабинета, аудитор направилась прямо к выходу из здания. Решила немедленно отправиться на место крушения, пока туда ещё не наведались другие заинтересованные лица. Требовался личный осмотр. Нужно было коснуться обломков и сердечников. Только так можно было узнать правду. А правда, как Елена давно для себя решила, стоила усилий. Даже если эта борьба была заранее проиграна.

Она спустилась по чёрной лестнице и вышла в боковой проезд. Улица встретила её привычным гулом. Поправила воротник и зашагала в сторону канала. До места катастрофы было не меньше получаса ходьбы. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями и отстраниться от липкого осадка, оставшегося после разговора с Корнелем. Слова наставника всё ещё звучали в голове. Она методично, слой за слоем, убирала их в дальний угол сознания. Как старые дела в архив. Силы уже не имеют и уничтожить нельзя.

Улицы, ведущие к каналу, перекрыли кордоны городской стражи. Люди в стальных нагрудниках и шлемах, вооружённые короткими дубинками и свистками, пропускали только жителей близлежащих домов и должностных лиц. Елена предъявила серебряный знак аудитора. Её пропустили без лишних слов.

За кордоном воздух стал другим. К привычной смеси городских запахов добавился новый, резкий и неприятный. Запах ила со дна канала, перемешанного с машинным маслом и ржавчиной. К этому примешивалось что-то ещё. Елена почувствовала его не обонянием, а скорее кожей. Едва уловимое покалывание. Присутствие остаточной магической энергии, всё ещё сочившейся из разрушенного механизма.

Сам мост представлял собой чудовищное зрелище. Два центральных пролёта обрушились в воду, увлекая за собой телеги и десятки людей. Береговые опоры А и Г стояли, но были покрыты сетью трещин. Железные балки, вырванные из каменной кладки, торчали в разные стороны, как сломанные кости гигантского зверя. Часть брусчатки проезжей части висела над водой, удерживаемая только чудом и арматурными прутьями. На поверхности канала медленно покачивались обломки дерева, обрывки ткани, плавали пятна масла. Несколько малых спасательных лодок всё ещё сновали между обломками. Было очевидно, что поиск живых уже завершён. Теперь работали водолазы в тяжёлых медных шлемах, поднимавшие тела со дна.

На берегу стоял тягловый голем, похожий на огромного железного краба. У него было четыре руки-манипулятора. Голем мерно гудел, поднимая из воды обломки балок. Елена заметила, что одна из его рук двигалась рывками, а вторая и вовсе безвольно висела. Сердечник явно истощался.

У временного навеса её встретил мастер Феликс. Выглядел он ещё более подавленным, чем в зале совещаний. Седую бороду всклокочило, глаза покраснели. То ли от бессонницы, то ли от дыма.

— Госпожа аудитор. Я распорядился, чтобы обломки опор Б и В пока не трогали. Но водолазы уже подняли несколько сердечников из воды. Они вон там, под тентом.

Направилась к столам, но на полпути остановилась и обернулась к руинам. Взгляд сам собой скользнул по искорёженным балкам. Потом на берега канала и то, как далеко друг от друга они находились.

— Мастер Феликс, — произнесла она задумчиво. — Всё хотела спросить. Я понимаю, зачем печати прочности ставят на купола или башни. Но это ведь просто мост. Люди строили мосты без всякой магии за тысячи лет до нас. Зачем они понадобились здесь?

Феликс подошёл и встал рядом, проследив за её взглядом.

— Видите длину центрального пролёта? Двести метров без единой промежуточной опоры. В старые времена, чтобы перекрыть такое расстояние, строили арки толщиной с дом. Но когда прокладывали этот канал, требовалась широкая судоходная полоса. Поэтому архитектор, мастер Берхард, предложил революционное решение. Облегчённую каменную арку, стянутую магическими печатями прочности. Они работают как невидимые тросы. Связывают блоки в единое целое, гасят колебания от нагрузки, не дают мосту трескаться.

— То есть мост без печатей просто развалился бы под собственным весом? — уточнила Елена.

— Не сразу, но да. Пошли бы микротрещины. Через год-два он стал бы опасен. Через пять уже непригоден. А с печатями он должен был стоять века. Если бы их вовремя меняли. — Феликс тяжело вздохнул и кивнул в сторону стола под тентом. — Пойдёмте, покажу сердечники.

Она кивнула, бросив последний взгляд на руины. Теперь Елена понимала. Тот, кто истощил печати, знал, что делал. Он убивал мост не грубой силой, а отняв у него невидимый скелет. Ждал, когда камень не выдержит.

Простой брезентовый тент натянули на деревянные стойки. Под ним на грубых деревянных столах лежали предметы, извлечённые из воды. Искорёженные детали механизмов, куски медной проводки, три цилиндрических предмета, каждый размером с человеческое предплечье. Те самые чугунные цилиндры, в которых размещались сердечники. Два из них были сильно деформированы, один расколот пополам. Рядом, отдельно, лежали три кварцевых сферы, оплетённых металлической сеткой. Сердечники. Два из них были мутными, серыми, с явными признаками полного истощения. Третий, из опоры В, ещё слабо светился изнутри тусклым, желтоватым светом.

Елена подошла ближе. Пальцы слегка дрожали от предвкушения. Она сняла перчатки, которые носила на улице, и аккуратно положила их на край стола. Мастер Феликс и несколько его подмастерьев наблюдали за ней с почтительным любопытством. Слухи о «щупачах» ходили по городу разные. Большинство людей испытывали перед ними смешанное чувство уважения и суеверного страха. Считалось, что те могут не только определить качество души, но и почувствовать её боль, последние мгновения. В этих слухах была доля истины.

Протянула руку к первому сердечнику, тому, что был полностью серым. Кончики пальцев легко коснулись прохладной, гладкой поверхности кварца. Металлическая оплётка, выполненная в виде тонкой сетки, была шершавой, кое-где покрыта налётом окисла. Закрыла глаза и сосредоточилась.

Сначала ничего. Только физические ощущения. Температура поверхности, её текстура, микротрещины на кварце. Затем, как это всегда бывало, пришло «второе касание». Оно не было осязанием в обычном смысле. Скорее это было как эхо, отзвук, передававшийся через кончики пальцев прямо в глубину сознания. Елена ощутила пустоту. Этот сердечник был мёртв. Душа, некогда заключённая внутри, полностью выгорела, не оставив после себя ничего, кроме тончайшего слоя ржавой пыли на внутренних стенках. Но даже в этой пустоте была информация. Она ощутила, как именно умирала душа. Медленно, равномерно, без рывков и скачков. Так горит свеча в безветренной комнате. Ровно и спокойно. Это была нормальная, естественная смерть души-батарейки.

Убрала руку и перешла ко второму. Ощущения были почти идентичными. Та же пустота, ровное и предсказуемое выгорание. Эти две души умерли так, как им и было положено умереть. Отдав всю свою энергию на поддержание печати прочности. Качество душ было средним, но достаточным для выполнения задачи. Никаких признаков брака.

Елена нахмурилась. Если эти два сердечника были в порядке, то почему мост рухнул? Срок службы должен был истечь ещё через два года. Ёмкости должно было хватить.

Подошла к третьему. Тому, что ещё светился. Его свечение было неровным, пульсирующим. Осторожно взяла его в руки. Кварц был горячим, почти обжигающим, несмотря на то, что сердечник пролежал в холодной воде канала всю ночь. Это само по себе было аномалией. Выгорающая душа не генерирует тепло сама по себе. Жар идёт от механизма, который она питает. Но мост разрушен.

Приложила к сфере всю ладонь и замерла.

То, что пришло на этот раз, оказалось иным. Не плавное, спокойное угасание. Судорога. Агония. Энергия внутри не вытекала равномерно, а высасывалась рывками. Словно кто-то снаружи приложил огромный, ненасытный насос. Ощутила боль. Не свою, а отголосок чужой. В этом ощущении был ритм. Не равномерный, а циклический. Сначала долгая пауза. Затем резкий, мощный отток, от которого кварц вибрировал. А потом снова пауза.

Открыла глаза и медленно, очень осторожно положила сердечник обратно на стол. Пальцы дрожали. Она сжала их в кулак, чтобы скрыть это.

— Что-то не так, госпожа аудитор? — спросил Феликс, заметив её состояние.

— Этот сердечник был истощён искусственно, — сказала Елена. Голос прозвучал глухо, даже для неё самой неожиданно. — Кто-то подключился к силовому контуру моста и выкачал из него энергию. Не всю сразу, а порциями. Это произошло вчера, незадолго до обрушения. Первые два сердечника истощились сами. А этот нет. Его просто выкачали.

Мастер Феликс побледнел. Его помощники тревожно переглянулись.

— Но это невозможно, — пробормотал он. — Силовой контур моста замкнут и загерметизирован. Чтобы подключиться к нему, нужен специальный ключ-резонатор и доступ к распределительному узлу, который находился в опоре Б. А она сейчас разрушена.

— Значит, тот, кто это сделал, имел доступ к распределительному узлу, — ответила Елена. — У него был ключ-резонатор. Кто отвечал за обслуживание моста в последние месяцы?

— Мастер Гаспар Нокс. Он... он пропал. Мы не можем найти его со вчерашнего дня.

Резко повернулась к Феликсу.

— Почему вы не сообщили об этом на совещании?

Старый мастер опустил глаза.

— Советник Гельмут запретил. Сказал, что это может быть истолковано как признание вины нашей Гильдии. Он надеялся, что тело Нокса найдут среди погибших. Тогда всё спишут на несчастный случай. Но его нет ни среди живых, ни среди мёртвых.

Внутри начала закручиваться тугая пружина гнева. Скрывать исчезновение ключевого свидетеля и главного подозреваемого было уже не просто нарушением процедуры, а прямым препятствованием расследованию.

— Мастер Феликс, — сказала она медленно, чеканя каждое слово. — Вы немедленно предоставите мне полный доступ к личному делу Гаспара Нокса, к журналам обслуживания моста за последние два года и к документации по всем ключам-резонаторам, выданным вашему цеху. Если вы этого не сделаете, я буду вынуждена указать в своём отчёте, что Гильдия Часовщиков намеренно саботирует расследование. Тогда репутационные потери для вас будут гораздо серьёзнее, чем от признания вины одного мастера.

Феликс сглотнул и кивнул.

— Я сделаю всё, что нужно. Но господин Гельмут...

— С господином Гельмутом я разберусь сама. Жду документы в моём кабинете завтра к утру.

Развернулась и пошла прочь от навеса к шатким деревянным мосткам, перекинутым спасателями через груду обломков. Ей нужно было увидеть опору Б, где находился распределительный узел. Именно оттуда, как она поняла по сердечнику, кто-то выкачивал энергию.

У кромки воды двое водолазов готовились к очередному спуску. Один из них, коренастый мужчина с обветренным лицом, заметил Елену и приветственно поднял руку.

— Госпожа аудитор! Вы вовремя. Мы тут кое-что нашли на дне. Не знаю, важно ли для вашего расследования, но...

— Что именно?

Покопался в брезентовом мешке и достал маленький, оплавленный кусочек металла, похожий на фрагмент монеты.

— Лежало прямо под опорой Б. В иле. Не из моста. Слишком лёгкий сплав. Может, кто-то из погибших имел при себе.

Елена взяла фрагмент. Кончиками пальцев она ощутила странную, прерывистую вибрацию. Словно металл хранил отголосок сильного испуга. Не душа, скорее эхо эмоции, впитавшееся в сплав. Так бывает с вещами, которые долго носили при себе.

— Я сохраню это, — сказала она, убирая находку в карман. — Спасибо. Ещё, если найдёте что-то похожее на ключ-резонатор или инструменты часовщика, немедленно сообщите мне. Не Феликсу и не Гельмуту. Лично мне.

Тот понимающе кивнул.

— Госпожа аудитор, туда нельзя! — окликнул её один из спасателей. — Конструкция нестабильна.

— Я ненадолго, — бросила через плечо. — Если мостки выдержали вас, то уж меня и подавно.

Мостки заскрипели под её шагами. Внизу, в мутной воде, ещё плавали обломки досок и маслянистые разводы. Елена дошла до края уцелевшего фрагмента опоры Б. Массивное каменное основание, от которого в воду уходили треснувшие блоки. Верхняя часть была разрушена, но нижняя, где находилась герметичная камера с механизмом, уцелела. Спасатели уже частично расчистили доступ.

Присела на корточки и заглянула в пролом. Внутри камеры, среди спутанных медных жил и обломков кварцевых резонаторов, угадывалось гнездо. Четвёртый цилиндр был на месте. Его не подняли вместе с остальными, потому что опора Б ещё лежала в завале и спасатели до нижней камеры не добрались. Кожух цилиндра треснул, как у того, что подняли последним. Сквозь трещину виднелся мутный кварц. Елена просунула руку в пролом, дотянулась до самого края, коснулась кварца кончиками пальцев. То же самое. Выгорание, доведённое до предела. Энергию выкачали и здесь. Вокруг гнезда, на металлических пластинах, темнели подпалины. Характерные следы перегрузки. Рядом, на оплётке одной из жил, блестели свежие царапины.

Протянула руку и коснулась царапин кончиками пальцев. Металл был холодным, но тактильная память уловила слабый, затухающий отзвук вибрации. Ритм рваный, как она ощутила в третьем сердечнике. Здесь явно орудовали неопытной рукой. Возможно, в темноте или в спешке.

Выпрямилась и оглядела камеру ещё раз. Никаких следов взлома снаружи. Крышка распределительного узла была аккуратно откручена, а не сорвана. Значит, у того, кто это сделал, был доступ и ключ-резонатор. Он знал, что делает. Почти.

— Что вы там нашли? — крикнул с берега Феликс.

— То же, что и в третьем. Выкачали всё, — отозвалась Елена, вытирая пальцы о полу куртки. — Но тот, кто это устроил, торопился. У него дрожала рука.

Она вернулась на берег и направилась к выходу с оцепленной территории. Теперь у неё было две зацепки. Следы спешки на узле и исчезнувший мастер. Пора было навестить его дом и найти Гаспара Нокса. Живого или мёртвого.

Елена почти не сомневалась, что он мёртв. Человек, способный на такое хладнокровное убийство сотен людей ради выкачки душ, не стал бы оставлять в живых сообщника. Но труп мог рассказать не меньше, чем свидетель. А иногда даже больше.

Елена вышла за кордон и остановилась на углу. Мимо прошла конка. Големы тянули её к центру, пассажиры дремали на скамьях, укрывшись от сырости. Проводила её взглядом и пошла дальше. Аудитор могла доехать до квартала Часовщиков за медяк, но предпочла нанять извозчика. Служебная карета Гильдии ждала её у чёрного хода Офиса, но возвращаться туда не хотелось. Слишком много глаз.

Подняла руку. Извозчик на облезлой карете, запряжённой старым големом, притормозил у тротуара. Елена назвала адрес и забралась внутрь. Пахло пылью и старой кожей. Голем мерно катился по булыжнику, карета вздрагивала на выбоинах. Аудитор откинулась на жёсткую скамью и закрыла глаза. Тряска убаюкивала, но она не позволяла себе расслабиться. Слишком многое нужно было обдумать.

Квартал Часовщиков разительно отличался от того места, где жила Елена. Здесь не было литейных цехов и мастерских с их дымом и грохотом. Улицы были чище, вымощены аккуратным булыжником. Дома выше и добротнее, сложены из красного кирпича, с черепичными крышами и опрятными палисадниками. Почти на каждом доме висела вывеска с изображением часового механизма, знак принадлежности к цеху. Воздух здесь был пропитан запахом масла. Не едкого машинного, а лёгкого, почти парфюмерного, используемого для смазки точных приборов.

Извозчик остановился у нужного дома. Елена расплатилась и выбралась на тротуар. Дом мастера Нокса был трёхэтажным, с узким фасадом и высокой мансардой. Окна первого этажа закрыты ставнями, на двери висел тяжёлый замок. Она подёргала дверь. Заперто наглухо. Обошла дом сбоку, пытаясь найти чёрный ход или открытое окно. Всё было закрыто. Тогда постучала в дверь соседнего дома. Ей открыла пожилая женщина.

— Простите, госпожа, — начала Елена, предъявляя знак. — Я из Гильдии Менял, расследую обстоятельства аварии на мосту. Вы знали вашего соседа, мастера Гаспара Нокса?

Женщина нахмурилась и оглядела Елену с головы до ног.

— Знала, как не знать. Тихий был господин, вежливый. Жил один, с тех пор как жена умерла три года назад. А что с ним?

— Он не появлялся дома в последние дни?

— Да нет, почитай, неделю уже как не видела. Думала, может, уехал куда по делам цеха. У них, у часовщиков, вечно какие-то выезды. То на Ржавые Пустоши, то ещё куда. А что случилось-то?

— Благодарю вас, — Елена уклонилась от ответа. — Вы не замечали в последнее время у его дома каких-нибудь посетителей? Может, необычных?

Старуха задумалась.

— Да вот недели две назад, вечером уже, подъехала к его дому карета. Чёрная такая, без гербов. Из неё вышел господин в плаще, лица не разглядела, темно было. Постучал, Нокс ему открыл, они вдвоём куда-то уехали. Вернулся только под утро. Я слышала, как дверь хлопнула. А на следующий день был сам не свой. Я его встретила, поздоровалась, а он даже не ответил. Будто сквозь меня смотрел. Испуганный был.

Елена кивнула, запоминая каждое слово.

— Большое вам спасибо. Если вспомните что-то ещё, сообщите в Аудиторский корпус Гильдии Менял.

Елена отошла от дома и задумалась. Чёрная карета без гербов, ночной визит, испуганный вид мастера на следующий день. Это не вязалось с образом хладнокровного диверсанта. Скорее походило на человека, которого втянули во что-то против его воли. Или которому угрожали.

Нужно было попасть внутрь дома. Взламывать замок без ордера она не имела права. Но в экстренных случаях, когда существовала угроза уничтожения улик, аудитор мог действовать по своему усмотрению. Елена решила, что такой случай настал. Вернулась к дому Нокса и внимательно осмотрела дверь. Замок был старым. С ним мог справиться любой подмастерье слесаря. Но у неё не было с собой инструментов.

Обошла дом и обнаружила, что окно в задней части, выходившее в крошечный внутренний двор, прикрыто неплотно. Створка отошла на несколько миллиметров. Поддела её пальцами, затем использовала кусок металла, найденный тут же во дворе, чтобы отжать шпингалет. Через минуту уже протискивалась в тёмную комнату.

Внутри было тихо и сумрачно. Пахло пылью, старым деревом и всё тем же вездесущим маслом. Зажгла маленький ручной фонарь, который всегда носила с собой. Цилиндр с осколком сердечника, дававший тусклый, но ровный свет. И начала осмотр.

Гостиная на первом этаже была обставлена скромно, но со вкусом. Книжные полки, заполненные технической литературой. Большой рабочий стол у окна, на котором лежали чертёжные инструменты и листы кальки с незаконченными схемами. Всё выглядело так, словно хозяин вышел на минуту и должен вот-вот вернуться. Просмотрела бумаги на столе. Ничего необычного. Текущие проекты цеха, расчёты нагрузок, графики замены сердечников на городских объектах. Поднялась на второй этаж, где находилась спальня. Тут заметила первое нарушение порядка. Ящики платяного шкафа были выдвинуты, часть вещей валялась на полу. Кто-то уже обыскивал дом до неё. Причём этот кто-то не особенно скрывался. Обыск был быстрым и грубым.

В ящике прикроватной тумбочки нашла маленький медальон. Внутри выцветший портрет женщины с добрыми глазами. На обороте гравировка «Гаспару от Элизы. Жди меня дома». Осторожно закрыла медальон и положила обратно. Она знала, что жена Нокса умерла. Но он всё ещё хранил её портрет у кровати. Значит, не был бездушным преступником.

Опустилась на колени и провела ладонью по полу. Пыли было немного. Обыск произвели совсем недавно, максимум день назад. Прошла в дальний угол спальни и увидела то, что искала. В стене была небольшая ниша, скрытая за картиной. Она висела криво, за ней угадывался сейф. Но он был открыт. Внутри пусто. Тот, кто обыскивал дом, знал о тайнике.

Собираясь уходить, её взгляд упал на мусорную корзину в углу спальни. Среди обрывков бумаг и сломанного пера что-то тускло блеснуло. Наклонилась и осторожно, двумя пальцами, извлекла маленький металлический предмет. Это была круглая печать, размером с ноготь большого пальца, с выгравированным на ней сложным символом. Поднесла ближе к фонарю. Символ изображал стилизованную шестерню, внутри которой находилась не змея, как на знаке Часовщиков, а капля. Очень похожая на слезу или на каплю расплавленного металла. Такой печати Елена никогда раньше не видела. Она не принадлежала ни одной из официальных Гильдий.

Спрятала печать в карман куртки и покинула дом тем же путём, что и вошла. Пора было возвращаться в Офис и ждать документов от Феликса. Но у неё было ещё одно дело в квартале Часовщиков. Хотела заглянуть в архив цеха Мостовых Укреплений, который находился в подвальном этаже Большого Колеса. Это было рискованно. Находиться на территории чужой Гильдии без приглашения. Но формально, как аудитор, ведущий расследование, она имела право доступа к любой технической документации, имеющей отношение к делу. А Советник Гельмут на совещании сам сказал, что им скрывать нечего. Что ж, она проверит, так ли это.

Большое Колесо было не просто зданием. Это был символ могущества Гильдии Часовщиков, её сердце и мозг одновременно. Огромная круглая башня из серого камня возвышалась над центром города. На её вершине постоянно вращалось гигантское зубчатое колесо, соединённое с главным городским хронометром. Вокруг башни, на несколько кварталов, раскинулись мастерские, склады, лаборатории и административные корпуса. Весь комплекс обнесли высокой стеной, у ворот круглосуточно дежурила стража. Но Елена не собиралась идти через главный вход.

Она знала, что под Колесом существует сеть подземных ходов, соединяющих его со всеми важными механизмами города. Эти ходы использовались для обслуживания магистральных линий и скрытой транспортировки особо ценных сердечников. Входы в них были разбросаны по всему городу. Один из них находился в подвале старой часовой лавки в двух кварталах отсюда. Эти слухи Елена слышала ещё во время одного из прошлых расследований. Она запомнила координаты.

Владельцем лавки был древний старик, который помнил ещё те времена, когда вместо сердечников использовали водяные колёса. Дремал за прилавком, когда Елена вошла.

Он приоткрыл один глаз.

— Аудитор? — проскрипел он. — В такую-то пору? Обычно вы, гильдейские, по вечерам спите. Или в бумажках копаетесь.

— У меня особое задание, — коротко ответила Елена, показывая знак. — Мне нужно пройти в подсобку.

— В подсобку? — старик прищурился. — Там только хлам. Крысы, знаете ли, не любят гостей.

Она шагнула было к подсобке, но старик неожиданно проворно выбросил руку и ухватил её за рукав.

— Там ход, — сказал он тихо, уже без тени старческого дребезжания. — Вы ведь за этим пришли? Я не дурак, госпожа аудитор. Знаю, куда ведёт эта дверь.

Елена осторожно высвободила рукав.

— Мне нужно туда. Я веду расследование.

Старик отпустил её и откинулся на спинку стула.

— Дело ваше. Если вас поймают, я вас не видел. И никакого хода в моей лавке нет. Понятно?

— Разумеется. — Елена уже взялась за ручку двери в подсобку. — Вы просто спите и ничего не видели.

Старик хмыкнул и закрыл глаза. Через мгновение он уже размеренно посапывал.

Она прошла в подсобное помещение. Там, за грудой старых шестерёнок и сломанных хронометров, действительно обнаружилась низкая дверь, ведущая на крутую винтовую лестницу вниз.

Елена спустилась. В подземном ходе было сыро и темно. Стены, выложенные старым кирпичом, покрывала плесень. Где-то капала вода. Шла вперёд, ориентируясь по слабому току воздуха и едва слышному гулу, который по мере продвижения становился всё громче. Этот гул был знаком каждому жителю Кредиса. Ритмичный звук работающих механизмов Колеса. Ход привёл её к тяжёлой металлической двери.

Остановившись перед дверью, приложила к ней ладонь. Металл был холодным, но не мёртвым. Она чувствовала вибрацию, передававшуюся от работающих где-то наверху механизмов. За этим проходом была территория чужой Гильдии. Если её поймают, арест, допрос, возможно, обвинение в шпионаже. Серебряный знак аудитора здесь не имел силы.

— Ну и что? — прошептала она себе под нос. — Тебя уже пытались запугать. Так что одним обвинением больше, одним меньше.

Потянула за ручку и вошла.

Здесь было светлее. На стенах горели фонари. Вдоль коридора тянулись трубы и кабели. Пахло металлом и озоном. Елена знала, что архив находится где-то на этом уровне. Ей повезло. В этот поздний час коридоры были почти пусты. Лишь раз она услышала шаги за поворотом и успела скрыться в нише. Мимо прошёл молодой подмастерье с охапкой чертежей, насвистывая что-то себе под нос.

Дверь архива была обита железом, естественно заперта на механический кодовый замок. Она осмотрела его. Простая дисковая модель, которую умела вскрывать. Не самое законное действие, но теперь, после находки печати, она уже не сомневалась, что расследование вышло за рамки обычного аудита. Потребовалось около пяти минут, чтобы, прижимаясь ухом к холодному металлу, уловить щелчки внутренних штифтов. Наконец замок поддался.

Внутри архива было тесно. Стеллажи до потолка, забитые папками. Она быстро нашла секцию «Мостовые Укрепления» и ящик с литерой «Ж», Железный Мост. Вытащила тяжёлую папку и раскрыла её. Журналы обслуживания, акты замены сердечников, рапорты осмотров. Пробежала глазами последние записи. Согласно им, замена сердечников в опорах А и Г была произведена два года назад, в опорах Б и В восемь лет назад. Всё как и должно было быть. Но в записях за последний месяц было нечто странное. Согласно журналу, Гаспар Нокс проводил внеплановый осмотр моста три недели назад. Причину осмотра он указал расплывчато, «проверка стабильности силового контура». А через два дня после этого ещё один осмотр, уже без указания причины. Затем пропуск. За неделю до катастрофы в журнале не было ни одной записи, хотя по регламенту мастер обязан был проводить визуальный осмотр каждые три дня.

Перевернула страницу и нашла акт о списании. Две недели назад Нокс списал со склада цеха два запасных ключа-резонатора «в связи с механическим износом». Но согласно складской ведомости, которую она просмотрела следом, старые ключи на склад возвращены не были. Это было грубейшее нарушение, которое любой аудитор заметил бы мгновенно.

Сделала пометки в своём блокноте. И уже хотела закрыть папку, когда из неё выпал сложенный листок бумаги. Он был спрятан между страниц, не подшит. Развернула его. Это была квитанция из ломбарда, расположенного в Безымянном квартале. На квитанции было указано, что некий Г.Н. сдал на хранение «запечатанный ящик с инструментами». Сердце забилось быстрее. Гаспар Нокс что-то спрятал. Что-то, что не хотел оставлять ни дома, ни в мастерской.

Аккуратно положила квитанцию в карман, вернула папку на место и бесшумно покинула архив. Заперев дверь, тем же подземным ходом вернулась в часовую лавку. Старик по-прежнему дремал. Выскользнула на улицу. Ночь опустилась на Кредис. Фонари горели в полную силу. Город наполнился ночными звуками и отдалённым гулом Колеса, перестуком поршней, далёкими криками ночных сторожей. Конки уже не ходили, но извозчики ещё стояли на углах. Елена могла взять карету до Безымянного квартала, но это привлекло бы внимание. Извозчики запоминали лица. Она пошла пешком.

Ломбард откроется только утром. Но ждать до утра она не могла. Слишком многое указывало на то, что круг посвящённых в эту схему гораздо шире, чем один мастер. И у них есть все возможности замести следы. Решила отправиться в Безымянный квартал немедленно. Хотя бы разведать обстановку.

Но прежде нужно было зайти в Офис. Переодеться, взять кое-что из снаряжения. Идти в Безымянный в гильдейской куртке с серебряным знаком было бы самоубийством. Елена вернулась в здание, когда уже стояла ночь. Коридоры опустели, только в вестибюле горели дежурные лампы, да Родион сидел на своём посту, читая старую газету.

— Госпожа аудитор, — сказал он, поднимая голову от газеты. — Полночь уже.

— Дела, Родион. Скоро опять уйду. Мне нужно переодеться.

В кабинете сняла серую куртку с серебряным знаком. Из шкафа достала старый тёмный плащ с капюшоном, что хранила для вылазок в неблагополучные кварталы. Ткань пахла немного плесенью, но для Безымянного это был идеальный наряд. Проверила содержимое. Блокнот, карандаш, универсальный нож, фонарик. Во внутренний отдел сунула маленький арбалет, единственное оружие, которым владела более или менее сносно. Стрелять приходилось всего дважды за всю карьеру, оба раза в тире. Сам вес придавал некоторую уверенность.

Спускаясь по лестнице, снова прошла мимо поста. Родион окинул взглядом её плащ и понимающе кивнул.

Безымянный квартал начинался сразу за старым Канальным рынком, где днём торговали рыбой и овощами, а ночью собирались тени. Граница не была обозначена на картах, но любой житель Кредиса знал её безошибочно. Она проходила там, где заканчивались фонари и начинались кривые улочки, освещённые лишь тусклым светом из щелей в ставнях. Дальше булыжная мостовая сменялась утоптанной землёй, запахом дешёвого табака и немытых тел.

Охрану с собой не взяла, хотя по регламенту аудитор имел право на сопровождение при посещении неблагополучных районов. Но конвой означал шум и лишнее внимание. А сейчас нужна была тишина.

Улицы Безымянного были узкими, извилистыми, как змеиные норы. Дома лепились друг к другу, нависая верхними этажами над проходами. Многие перестроили по нескольку раз, их стены представляли собой лоскутное одеяло из кирпича, досок, жести и засохшей глины. Повсюду висело сохнущее бельё, перегораживая и без того тесные проулки. В темноте шныряли крысы. Где-то плакал ребёнок, недалеко хрипло смеялись мужские голоса. Из подвальной двери тянуло едким дымом.

Она шла быстро и не крадучись. Тут нужно было двигаться уверенно, показывая всем видом, что ты знаешь, куда идёшь, у тебя есть право находиться тут. Или сила. Лучше и то и другое.

Адрес ломбарда помнила наизусть. Это было в глубине квартала, в месте, которое даже местные называли Гнилым Углом. Путь туда лежал через лабиринт переулков.

В одном из проулков заметила тусклый свет фонаря и две фигуры в плащах с серебряными знаками Менял. Они стояли у покосившейся двери и разговаривали с заплаканной женщиной.

— Но он же платил! — доказывала женщина. — Мой муж вносил налог каждый год! У него была мастерская, он был честным ремесленником!

— Он пропустил последний платёж, — сухо ответил один из агентов. — Затем умер. По закону душа переходит Гильдии в счёт долга. Вы можете оспорить это в суде, но на время разбирательств её изымут.

— Вы не можете! У него же дети! Мы хотели сохранить душу для старшего сына!

— Решение принято. Завтра пришлём бригаду.

Агенты развернулись и ушли. Женщина опустилась на порог и заплакала. Елена прошла мимо, стиснув зубы. Она знала этот закон. Душевой налог ввели двести лет назад, чтобы пополнить казну после войны. С тех пор его ни разу не пересматривали, зато штрафы за просрочку выросли вдесятеро. Для бедняков это был приговор. Для Гильдии это бесконечный источник дохода.

Не успела отойти и двадцати шагов, как из темноты выскользнул мальчишка лет десяти, босой, с перемазанным сажей лицом.

— Госпожа, вам куда? Я знаю все проходы. Проведу так, что ни одна собака не учует. Всего за два медяка.

— Я похожа на ту, у кого есть лишние медяки? — спросила Елена, не сбавляя шага.

— Вы похожи на ту, кто заблудится через пять минут, — парировал мальчишка. — Вон там, — он ткнул пальцем в тёмный проулок, — тупик. Там спят бродяги, они злые. А в другой стороне живёт тётушка Грета, она выливает помои прямо на голову прохожим. Хотите искупаться?

Невольно хмыкнула.

— Два медяка, говоришь?

— За два проведу куда угодно и не задам ни одного вопроса.

— А за три?

— За три ещё и расскажу, кого подозрительного сегодня видел.

Дала ему три монеты.

— Сначала расскажи. Потом проводишь.

Мальчишка оглянулся по сторонам и зашептал.

— Двоих в серых плащах. Часа два назад. Они просто стояли и кого-то ждали.

Посмотрела в сторону. Возможно, за ней идёт слежка. Но груз всё равно нужно забрать. Другого шанса может не быть.

— Проводи меня так, чтобы я увидела ломбард, но не попалась им на глаза. Есть такой путь?

— Есть. Идите за мной. Не шумите.

Он вёл её через проулки уверенно, словно по собственному дому. У последнего поворота остановился и кивнул в сторону.

— Вон там. Ломбард. Дальше сами.

Она протянула ему ещё медяк сверху. Мальчишка забрал монету и тут же растворился в темноте, словно его и не было.

Место, в которое она так спешила, оказалось глухим закутком, зажатым между стеной старого складского корпуса и покосившимся доходным домом. В конце, словно вросшее в землю, стояло двухэтажное здание с облупившейся штукатуркой и заколоченными окнами первого этажа.

Прежде чем приблизиться, Елена остановилась в тени у стены напротив и внимательно осмотрела улицу. Проход был пуст, если не считать облезлого кота, рывшегося в куче мусора. Но что-то было не так. На земле у входа валялся свежий окурок. Здесь тоже кто-то побывал.

Подождала ещё минуту, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то лаяла собака, скрипели ставни, гудел далёкий механизм Колеса. Ничего подозрительного. Тогда решилась и подошла.

Над входом висела ржавая вывеска, на которой когда-то были нарисованы три золотых шара, символ ростовщика. Теперь от позолоты остались лишь грязные разводы. Дверь была массивной, с глазком на уровне лица. Ниже виднелась узкая щель для передачи вещей. Изнутри не доносилось ни звука.

Постучала. Тяжёлый, глухой стук эхом разнёсся по закутку. За створкой долго молчали. Затем глазок приоткрылся, чей-то зрачок уставился на неё.

— Чего надо? — проскрипел голос. Старый, надтреснутый.

— У меня квитанция, — ответила Елена, доставая сложенный листок. — От Гаспара Нокса. Хочу забрать его груз.

— Ночью? Приём утром. С десяти до четырёх.

— Мне нужно сейчас. Заплачу сверху.

Сунула в щель одну серебряную. Монета исчезла. За створкой послышалось шарканье и лязг засовов. Она приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было протиснуться внутрь.

В помещении было темно и душно. Пахло старой кожей, металлом и чем-то кислым, напоминающим уксус. Единственным источником света была керосиновая лампа на стойке. За ней стоял хозяин, сгорбленный, с лицом, на котором выделялись необычно яркие, цепкие глаза. Одет в засаленный жилет поверх рубахи. На носу сидели очки с толстыми линзами, придававшие его взгляду выражение вечного удивления.

— Квитанция, — потребовал он, протягивая костлявую руку.

Она отдала листок. Ростовщик поднёс его к лампе и долго изучал, шевеля губами. Затем кивнул и скрылся за занавеской, отделявшей подсобное помещение. Его не было довольно долго. Елена стояла, прислушиваясь к звукам дома. Где-то наверху скрипнула половица. Там кто-то был. Возможно, не один. Положила руку на карман с арбалетом.

Хозяин вернулся, держа в руках небольшой деревянный сундук, окованный по углам железом. Крышка была заперта на висячий замок.

Поставил его на стойку и придержал рукой.

— Погодите, госпожа. — Постучал пальцем по квитанции. — Тут сказано «инструменты». А сундук мал. Простые инструменты в такой не влезут. Разве что самые дорогие.

— Значит, там очень хороший набор, — спокойно ответила Елена.

— Или не набор вовсе. — Ростовщик прищурился. — Я не дурак. Знаю, что такие, как вы, не приходят среди ночи за гаечными ключами. — Помолчал. — Доплата за риск. Ещё две серебряные монеты.

— Вы и так запросили втрое против обычного.

— Обычное днём. А ночью особый тариф.

Молча положила на стойку ещё одну монету.

— Хватит. Или я забираю груз без доплаты, а заодно сообщаю властям, что вы принимаете краденое.

Хозяин хмыкнул, сгрёб монету, убрав руку.

— Приятно иметь дело с понимающей женщиной. Уходите. И не возвращайтесь.

— Не планирую.

Она подхватила ношу. Небольшая, но угловатая и неудобная, пришлось перехватить поудобнее. Не говоря больше ни слова, вышла обратно в ночь. Холодный воздух ударил в лицо после духоты помещения. Быстро огляделась. Проход был пуст.

Направилась прочь из квартала и не стала вскрывать ношу на месте. Это было бы слишком опасно. Нужно добраться до безопасного места, где можно спокойно изучить содержимое. Но идти домой не хотелось. Квартира аудитора, даже расположенная в Литейном районе, не была надёжным укрытием. Если те, кто обыскал жилище Нокса, узнают, что сундук у неё, они придут за ним. Ростовщик явно был из тех, кто продаёт сведения первому же покупателю.

Оставался один вариант — её кабинет в Офисе Гильдии. Даже в этот час здание охранялось, никто не посмел бы напасть на аудитора в стенах Гильдии Менял. По крайней мере, она на это надеялась.

Обратный путь через Безымянный занял больше времени. Она дважды сбивалась с пути и оказывалась в незнакомых проулках. Один раз пришлось пережидать, пока пройдёт группа ночного патруля, местных бандитских шаек, контролировавших район вместо официальных властей. Эти были вооружены дубинками и обрезками труб, вид у них был такой, что лучше не попадаться им на глаза.

Когда наконец выбралась на освещённые улицы центра, небо на востоке уже начало сереть. Близился рассвет. Елена чувствовала усталость во всём теле, но адреналин продолжал гнать вперёд. Когда добралась до Офиса, кивнула сонному привратнику и поднялась к себе. Плотно закрыв дверь, поставила сундук на стол и позволила себе выдохнуть. Руки всё ещё дрожали. То ли от стужи, то ли от пережитого страха. Посмотрела на свои пальцы, на въевшуюся под ногти грязь.

— Не создана я для приключений, — сказала себе вслух. — Пыльные архивы и скучные отчёты, вот это моё. Но нет, сижу ночью с краденым грузом, а ещё за мной охотятся люди в плащах. Ладно. Жалеть себя буду потом. Пора работать.

Замок на сундуке был простым, справилась с ним с помощью скрепки и универсальной отмычки. Внутри, на слое промасленной ткани, лежал набор. Но не обычные часовые приспособления, которые она ожидала увидеть. Странный подбор. Пара резцов с алмазными наконечниками, миниатюрная паяльная лампа с баллончиком для газа, несколько тиглей разного размера, колба с какой-то густой серебристой жидкостью. Самое главное — комплект ювелирных печатей и пуансонов. Точно таких же, как те, что нашла в мусорной корзине Нокса. Печатей было пять штук, каждая с разными символами. Одна с сертификацией Гильдии Часовщиков. Другая со знаком качества Менял. Ещё три неизвестных отметины, похожих на стилизованные буквы чужого алфавита.

Взяла одну и поднесла к лампе. Под увеличительным стеклом разглядела тончайшие детали гравировки. Работа высочайшего класса. Такую вещь невозможно изготовить в кустарной мастерской. Для этого требовалось оборудование уровня Большого Колеса.

Вспомнила про фрагмент, найденный водолазом. Достала из кармана и положила рядом. Сплав совпадал. Оттенок, зернистая структура, всё то же. Значит, оплавленный кусок под опорой Б был частью именно этого комплекта. Приспособление для выкачки энергии изготовили из того же металла. Рука Нокса или его хозяина, уже неважно.

Перебрала остальное содержимое сундука. На самом дне, под слоем ткани, лежал небольшой блокнот в кожаном переплёте. Страницы исписаны мелким почерком Нокса. Это был не дневник, а скорее технический журнал, полный схем, расчётов и сокращений, понятных только специалисту. Но среди технических заметок попадались и личные, сделанные наспех на полях.

«...резонатор работает нестабильно. Контур замыкается на третьем витке. Нужно увеличить сечение медной жилы...»

«...опять приходил К. Требует ускорить. Сказал, что сроки сдвигаются. Что готовит большое изъятие...»

«...сегодня видел оплавленный сердечник из седьмой партии. Это ужасно. Они не горят, а кричат. Я слышу их, даже когда не прикасаюсь...»

«...К. сказал, что если я попытаюсь уйти, моя душа пойдёт в следующую партию. Он не шутит. У него есть мой долговой договор. Откуда? Я никогда не закладывал себя...»

На этом записи обрывались. Последняя страница была вырвана с мясом, остался только неровный край.

Отложила блокнот. Голова шла кругом. К.? Кто это? Корнель? Или кто-то ещё? Большое изъятие, что это значит? И фраза про долговое обязательство. Это было очень серьёзно. Если Нокс не закладывал себя добровольно, значит бумагу подделали. А подделка такого рода каралась в Кредисе смертью через развоплощение. Преступника не очищали, не заключали в сердечник, а рассеивали, уничтожая навсегда. Высшая мера, применявшаяся крайне редко, только по решению объединённого Совета Гильдий.

Печати спрятала обратно, сундук заперла в стальном шкафу. Блокнот Нокса сунула во внутренний карман. Он ещё мог пригодиться. Затем села за стол и попыталась собрать воедино всё, что знала.

Факты были таковы. Гаспар Нокс, мастер-часовщик, ответственный за обслуживание Железного Моста, был втянут в некую незаконную аферу. Она включала в себя подделку печатей, манипуляции с силовыми контурами и переупаковку истощённых душ. За всем этим стоял некто, обозначенный литерой К., имевший доступ к долговым бумагам и способный подделать запись о залоге. Нокс пытался выйти из игры или, по крайней мере, зафиксировать происходящее, спрятав компрометирующие улики в ломбарде.

Она встала и подошла к окну. За ним медленно занимался хмурый, серый рассвет. Город просыпался.

Стук в дверь застал её врасплох. Она вздрогнула и обернулась.

— Войдите.

Это был тот же молодой клерк, что и вчера. Выглядел испуганным.

— Госпожа аудитор, вам просили передать. Срочно.

Клерк протянул запечатанный конверт. Елена взяла его и сразу отметила целый сургучный оттиск с гербом городской стражи. Значит, послание не вскрывали. Она сломала печать и пробежала глазами короткие строки.

«Обнаружено тело мужчины, предположительно мастера-часовщика Гаспара Нокса. Труп найден в сточном коллекторе под Рыночной площадью. Причина смерти — множественные колотые раны. При себе обнаружен знак цеха Мостовых Укреплений. Просим явиться для опознания и участия в осмотре места происшествия».

Смяла записку в кулаке. Она опоздала. Тот, кто убрал Нокса, действовал быстрее. Но теперь у неё было хотя бы тело. Оно, как и сердечник, могло рассказать свою историю. Нужно было только уметь его слушать.

Схватила куртку и направилась к выходу. Клерк посторонился, прижимаясь к стене. Выражение лица у него было такое, словно он увидел призрак. Елена знала, что выглядит сейчас не лучшим образом после бессонной ночи, в мятой одежде, с лихорадочным блеском в глазах. Но ей было плевать на внешность. Она шла по горячему следу, который становился всё яснее.

Рыночная площадь была оцеплена. Люди в стальных нагрудниках стояли плотным кольцом, сдерживая толпу зевак. Слухи о находке в коллекторе разнеслись по городу быстрее утренних газет. Прохожие жались друг к другу, перешептывались, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть хоть что-то поверх голов. Торговцы, не успевшие открыть лавки, ругались, требовали пропустить их.

Елену пропустили за оцепление без лишних вопросов. У входа в сток её встретил следователь городской стражи с усталым лицом и прокуренными усами. Инспектор Виктор, знакомый по нескольким предыдущим делам. Один из немногих, кто относился к аудиторам без враждебности, понимая, что их работа не противоречит, а дополняет его собственную.

— Госпожа аудитор. Быстро вы. Я только полчаса назад отправил посыльного.

— Я была в Офисе. Где он?

— Всё ещё там, внизу. Я распорядился ничего не трогать до вашего прихода. Но там... сами увидите. Зрелище не из приятных.

Он протянул ей маленькую жестяную баночку с ароматической мазью, которую стражи обычно наносили под нос перед осмотром разлагающихся останков. Елена взяла её, но мазать не стала. Запах был важной частью картины. Если притупить обоняние, можно упустить детали.

Вниз вела узкая, скользкая от нечистот лестница. Спускалась, стараясь дышать ртом. В подземном ходе было темно, свет проникал только через решётку сверху, да от фонаря, который держал один из помощников Виктора. Под ногами хлюпала вода, смешанная с илом и отбросами рынка. Пахло гниющими овощами и тухлой рыбой. Поверх всего этого тяжёлый запах разложения.

Труп лежал у стены, наполовину погруженный в мутную воду. Мужчина в рабочей куртке часовщика, сейчас насквозь промокшей, покрытой слоем грязи. Елена подошла ближе, стараясь ступать осторожно, чтобы не потревожить возможные следы. Виктор спустился следом.

— Нашли около четырёх утра. Мусорщики полезли чистить сток, наткнулись. Мы сразу опознали по знаку цеха. Судя по состоянию, он мёртв уже около недели. Может, больше.

Присела на корточки рядом с погибшим и начала осмотр. Лицо Нокса было обезображено разложением, но черты ещё угадывались. Сравнила их с описанием из личного дела, всё сходилось. На груди, в области сердца, куртка пробита в нескольких местах. Колотые раны, как и говорилось в записке. Насчитала пять отверстий. Удары нанесли с большой силой, возможно, узким обоюдоострым клинком. Кровь давно смыло водой, но на ткани вокруг ран остались бурые пятна.

Осторожно приподняла край куртки, осмотрела запястье. Кожа размягчена водой, но контуры татуировки ещё различимы. Знак принадлежности к цеху, скрещённые ключи. Рядом личный номер мастера. Никакого клейма Безымянного. Значит, душа Нокса не была заложена. По крайней мере, официально.

— Инспектор. При нём были какие-нибудь личные вещи? Кроме цехового знака?

Виктор кивнул помощнику, тот подал небольшой кожаный мешочек. Развязала его, высыпала содержимое на чистый кусок ткани, расстеленный на ступеньке лестницы. Несколько медных монет, связка ключей, среди которых был и ключ от его дома, перочинный нож, сломанные карманные часы. И ещё один предмет, маленький, тускло блеснувший. Печать. Точно такая же, как те, что были в сундуке из ломбарда. Только эта разломана на куски. Кто-то наступил на неё или ударил, расколов.

Елена аккуратно подобрала обломки, сложила вместе. На этот раз символ был другой. Стилизованный глаз, внутри которого находилась всё та же капля.

— Что это? — спросил Виктор, заглядывая через её плечо.

— Пока не знаю. Но обязательно выясню. Инспектор, я хочу, чтобы его отправили не в общий морг, а в анатомический театр Гильдии Менял. Чтобы вскрытие проводилось под моим личным контролем.

Виктор нахмурился.

— Это нарушение процедуры. Тела неустановленных лиц...

— Он установлен, — резко перебила Елена. — Это Гаспар Нокс, мастер-часовщик, главный подозреваемый по делу об обрушении Железного Моста. Я веду это дело. Требую, чтобы все вещественные доказательства были переданы мне.

Тот помолчал, разглядывая её лицо. Затем кивнул.

— Хорошо. Я оформлю передачу. Но вам придётся подписать соответствующие бумаги.

— Подпишу. Благодарю за сотрудничество.

Она поднялась на поверхность. Толпа зевак за оцеплением стала ещё больше. Любопытные, испуганные, злорадные. Оглядела её и вдруг замерла. В заднем ряду, почти скрытый за спинами других, стоял человек в тёмном плаще с капюшоном. Лица было не видно, но поза, манера держаться показались смутно знакомыми. Шагнула в его сторону, но толпа сомкнулась. Когда протолкалась к тому месту, человек исчез. Был и нет.

Вернувшись в Офис, нужно было подготовиться к вскрытию и систематизировать то, что уже знала. Прежде всего требовалось найти того, кто сможет расшифровать технические записи Нокса. Сама она была аудитором, а не инженером. Схемы и расчёты оставались для неё тёмным лесом. Нужен был специалист, которому можно доверять. Такой у неё был.

Звали его Максим. Бывший часовщик, уволенный из цеха Точных Приборов пять лет назад по обвинению в растрате. Елена познакомилась с ним, когда расследовала то дело. Тогда она доказала, что растрату совершил не Максим, а его начальник. Но к тому времени того уже вышвырнули на улицу с волчьим билетом. Ни одна мастерская в Кредисе не брала его на работу. Он выживал, ремонтируя мелкие артефакты для бедноты в Безымянном квартале. Она знала, где его найти. После того дела между ними осталось что-то незавершённое. Она тогда отмахнулась, списав на усталость. Оба сделали вид, что ничего не было. Сначала вскрытие.

Анатомический театр Гильдии Менял располагался в подвальном этаже восточного крыла Офиса. Просторное помещение с высокими сводами, выложенное белым кафелем. Посередине стоял мраморный стол с желобами для стока жидкостей. Вдоль стен тянулись стеллажи с банками, наполненными фрагментами тел и органов. Освещалось всё это мощными лампами, дававшими яркий, безжалостный свет.

Главным анатомом Гильдии был сухой, педантичный Магистр Фабер. Он носил очки с толстыми линзами, говорил тихим, монотонным голосом, от которого клонило в сон. Но своё дело знал блестяще. Когда Елена вошла в театр, тело уже подготовили к вскрытию. Труп Нокса был обмыт, уложен на стол. Раны на груди зияли тёмными провалами на размокшей коже.

— Госпожа аудитор. Я ознакомился с предварительным заключением стражи. Множественные колотые раны. Смерть, предположительно, от потери крови. Но я хотел бы обратить ваше внимание на другое.

Указал скальпелем на руки. Елена подошла ближе. На пальцах Нокса, под ногтями, виднелись тёмные полосы.

— Это не грязь. Это въевшаяся металлическая пыль. Медь, серебро, следы кварца. Характерный состав для тех, кто работает с тонкой гравировкой. Ещё следы химического ожога на подушечках пальцев. Он имел дело с кислотой. Едкое соединение на основе ртути, для травления металла.

— Серебристая такая, густая? — уточнила Елена.

— Именно.

Она вспомнила колбу из сундука.

— Значит, он сам их делал.

— Вероятно. И ещё одно. Я обнаружил в его крови следы сильнодействующего токсина. Алкалоид растительного происхождения. Он был отравлен до того, как его ударили ножом. Возможно, яд ввели в пищу или питье. Он парализует мышцы, жертва не может двигаться, но остаётся в сознании. Убийца хотел, чтобы тот всё чувствовал.

— Токсин. Вы можете определить, какой именно?

Фабер поправил очки.

— Судя по остаточным следам в крови, это экстракт корня чёрной мандрагоры. Редкое вещество. В Кредисе его используют только в двух местах. В больничном корпусе Часовщиков как анестетик, в лабораториях Административного Совета для допросов. В малых дозах он парализует мышцы, оставляя сознание ясным. Жертва всё чувствует, но не может пошевелить и пальцем.

— Идеально для пыток, — мрачно заключила Елена.

— Подходяще для того, чтобы человек умер в полном сознании, понимая, что с ним происходит. — Фабер помолчал. — Я работаю здесь много лет, госпожа аудитор. И видел много смертей. Но этот яд используют не для убийства, а для наказания.

Елена вздрогнула. Картина становилась всё более мрачной. Нокса не просто убрали как свидетеля. Его пытали. Или наказывали. Делал это кто-то, кто имел доступ к редким ядам.

— Спасибо, Магистр. Продолжайте вскрытие. Мне нужен полный отчёт к вечеру.

Она покинула анатомический театр, поднялась в свой кабинет. На столе её ждали документы, обещанные мастером Феликсом. Журналы обслуживания моста, графики замен, акты списания. Принялась методично их изучать, сверяя с теми данными, что нашла в архиве Колеса. Расхождения начали всплывать почти сразу. В журналах, предоставленных Феликсом, записи за последние недели были подчищены. Не хватало тех самых страниц, где Нокс фиксировал внеплановые осмотры, необъяснимые скачки в расходе энергии. Кто-то поработал над документами совсем недавно.

Откинулась на спинку стула, прикрыла глаза. Она устала и тело требовало сна, но разум отказывался отключаться. Перед мысленным взором проплывали обрывки дня. Лицо Нокса на мраморном столе, бледное и спокойное, как маска. Дрожащий почерк в блокноте. Глаз с каплей, который почти уничтожили.

Круг сжимался. С одной стороны Корнель, намекавший на то, что выводы расследования должны быть удобными. С другой Советник Гельмут, который, очевидно, покрывал коррупционную схему внутри своей Гильдии. Где-то между ними таинственный К., дергающий за ниточки. И убитый мастер, который знал слишком много.

Долговой договор. Вот где ключ. Если Нокс не закладывал душу добровольно, значит, бумагу подделали. Сделать это мог только тот, кто имеет доступ к архивам Гильдии Менял. Кто-то из своих. Она взяла блокнот Нокса и перечитала записи.

— К., — прошептала она. — Корнель? Нет, он слишком осторожен для такого. Гельмут? У него нет доступа к архивам Менял. Значит, либо у Гельмута есть сообщник среди наших, либо К. кто-то выше. Кто-то, кто стоит над обеими Гильдиями.

Взяла карандаш, на чистом листе бумаги выписала буквы. К. К. Инициалы из дневника? Или что-то другое? Нокс писал только К., но в одном месте, на полях схемы, заметила крошечную приписку, почти стёршуюся. «К.К. сказал месяц. Потом всё закончится». Что это значит, ещё предстояло выяснить.

Улики отправились в сейф, а сама она подошла к окну. Город гудел внизу. Был слышен перестук поршней, далёкие крики торговцев, мерный звон курантов. А здесь, в тишине кабинета, Елена чувствовала себя так, словно стоит на краю пропасти. Ещё шаг, и узнает правду. Но это может стоить ей жизни.

Она должна была ещё раз зайти в Безымянный квартал. На этот раз не в ломбард, а в самую его глубину, в трущобы, где доживали свой век те, кого называли пустыми. Те, кто продал права на свои души и теперь жил в ожидании смерти, которая сделает их окончательной собственностью Гильдии. Среди них был один человек, который, по слухам, знал всё о теневом рынке душ. Его называли Слепой Руди. Когда-то он работал оценщиком, как и сама Елена. Потом его ослепили. Он оказался на дне, среди тех, кому уже ни на что не осталось надежды. Только этот человек мог объяснить, что означает символ глаза с каплей и как расшифровать букву К.

Она накинула плащ и спешно вышла в город. Второй визит в Безымянный квартал за сутки. Надеялась, что он будет удачнее первого. И успеет добраться до Слепого Руди раньше, чем это сделают те, кто убрал Нокса. Теперь она была почти уверена, что охота началась. При этом считала себя уже не охотником, а дичью.

Часть 2. Тени Безымянного

Безымянный квартал днём выглядел иначе, чем в темноте. Безопаснее не стал, просто сменил облик угрозы. В часы тьмы здесь царило насилие. С рассветом наступал голод. Из запавших глаз детей, копошившихся в мусорных кучах в поисках съестного, смотрел он. Звучал в надрывном кашле людей, сидевших на порогах домов. Сочился из открытых дверей дешёвых харчевен, где за медную монету подавали миску мутной похлёбки с разваренными костями и очистками овощей.

Шла через этот голод, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Присутствие чужака здесь вызывало глухую, застарелую ненависть. Знак Гильдии Менял, даже спрятанный под плащом, словно излучал невидимое свечение, которое местные обитатели чувствовали кожей. Её выдавали походка, осанка, манера держать голову. Всем тут было ясно, откуда она пришла. Из мира, где души стоят денег. А их собственные давно проданы и ждут лишь часа, когда за ними придут сборщики.

В одном из проулков дорогу перегородили трое. Не нищие, те бы просто попрошайничали или шарахнулись в сторону. Эти стояли уверенно, плечистые, в кожаных куртках с чужого плеча, но крепких. У одного на поясе был нож, у другого обрезок трубы. Они не угрожали. Просто стояли и смотрели.

Елена замедлила шаг, но не остановилась.

— Куда идёшь? — спросил тот, что с ножом. Голос ровный, без злобы. Так разговаривают с чужаком, которого можно потрясти.

— По делу, — ответила она.

— Дела у всех. А ты вот не сказала, какие.

Елена взвесила варианты. Обойти их не получится, проулок узкий. Арбалет доставать рано, они ещё не напали. Но и стоять молча нельзя, это выглядит как страх.

— К ростовщику, — сказала она. — Должок забрать.

Тот, что с трубой, хмыкнул.

— К какому?

Елена не ответила. И по их лицам поняла, что молчание её выдало.

— То-то и оно, — сказал тот, что с ножом. — Всех ростовщиков тут знаем. А ты, значит, к безымянному идёшь. Или не к ростовщику вовсе.

Она пожала плечами и сделала ещё шаг. Трое не двинулись, но и не расступились.

— Слушай, красавица. Мы люди простые. Ты тут чужая. Идёшь куда-то. Может, в карманах что есть. Покажи, и ступай себе.

— Покажу, — согласилась она. — Только отойди. Не люблю разговаривать, когда стоят над душой.

Тот с ножом усмехнулся и кивнул своим. Проход освободился наполовину. Елена шагнула вперёд, вытащила из кармана не арбалет, а горсть медных монет. Бросила их под ноги. Монеты звякнули, рассыпались по грязной земле.

Трое на мгновение опустили глаза. Этого хватило. Елена развернулась и бросилась назад, откуда пришла. За спиной послышалась ругань, но погони не было. То ли не захотели возиться, то ли монеты показались достаточной добычей.

Она побежала, свернула в боковой проход, потом ещё раз, запутывая след. Только когда убедилась, что никто не идёт за ней, позволила себе остановиться и перевести дыхание. Сердце колотилось громче, чем хотелось бы.

Слепой Руди жил в самом сердце Гнилого Угла, в покосившемся здании без окон, которое местные называли Склепом. Когда-то это была часовня какого-то забытого культа, потом её перестроили под жильё, заложив окна кирпичом, прорубив дополнительные двери. Теперь дом напоминал муравейник. Вонь стояла такая, что даже у привычной ко всему Елене из желудка подкатило к горлу. Пахло мочой, плесенью, варёной капустой, гниющими отбросами, которые никто не вывозил, и чем-то похожим на ладан, но с примесью гнили.

Дорогу спросила у женщины, кормившей грудью младенца прямо на ступенях лестницы. Та молча указала глазами наверх. Поднялась на третий этаж, стараясь не наступать на тела спящих в коридорах людей. Она не могла сказать, живы они или уже нет. Дверь в комнату Руди была приоткрыта.

Вошла, не стучась.

В комнате не было ни лампы, ни свечи. Только густой, почти осязаемый сумрак. Елена достала из кармана свой ручной фонарь. Помещение оказалось крошечным, с низким потолком, подпираемым прогнувшейся балкой. У стены стоял топчан, застеленный грубым одеялом. На полу были разбросаны какие-то тряпки, обрывки бумаг, пустые бутылки. В углу громоздился верстак, заваленный осколками кварца, деталями механизмов, мотками проволоки. За ним, спиной к двери, сидел человек.

— Входи, аудитор, — сказал он тихо, почти без выражения. — Я тебя ждал.

Замерла на пороге. Человек не оборачивался, но она поняла, что он действительно знает, кто перед ним. То ли услышал шаги, то ли у него были свои источники сведений. В Безымянном квартале слухи распространялись быстрее ветра.

Прошла в комнату, села на единственный табурет, стоявший у стены. Теперь она могла рассмотреть Слепого Руди. Это был мужчина неопределённого возраста, ему могло быть как сорок, так и шестьдесят. Лицо обращено к ней, она увидела его глаза. Вернее, то, что от них осталось. Глазницы были пусты, прикрыты лишь тонкими, полупрозрачными веками, которые иногда подрагивали. На месте глаз была старая, зарубцевавшаяся ткань. Это не было врождённым уродством. Руди ослепили, сделали это жестоко. Его руки, лежавшие на столе, покрывала сеть шрамов и ожогов.

— Ты знаешь, кто я, — сказала Елена.

— Знаю, что ты аудитор из Гильдии Менял, — ответил Руди. Губы растянулись в подобии улыбки, обнажив редкие, жёлтые зубы. — Знаю, что ты из Дома Оценщиков и что ты щупач. Твои шаги лёгкие, но уверенные. Ты не шаркаешь, как здешние, не стучишь каблуками, как стража. Идёшь так, будто каждый сантиметр пола может рассказать тебе историю. Только у щупачей такая походка.

Елена не стала подтверждать или опровергать. Достала из кармана обломки сломанной печати, положила их на стол перед Руди.

— Я хочу знать, что это за символ. Глаз и капля. Кто его использует?

Руди протянул руку. Пальцы, несмотря на шрамы, двигались с удивительной ловкостью. Ощупал обломки, провёл по гравировке подушечками. Улыбка угасла.

— Где ты это взяла?

— Это не важно. Ты знаешь символ?

— Знаю, — медленно произнёс он. — Это старая метка. Очень старая. Её использовали задолго до того, как ты родилась, и до того, как меня ослепили. Это знак Корпорации Трёх.

— Корпорации Трёх? — переспросила Елена. — Никогда не слышала.

— И не услышишь от тех, кто говорит наверху, — Руди криво усмехнулся. — Это неофициальная организация. Теневой картель. В него входят люди из обеих Гильдий. Менялы, Часовщики. Те, кто понимает, что настоящие деньги делаются не на сделках и ремонте механизмов. А на том, что запрещено.

— На переупаковке душ, — сказала Елена.

Руди кивнул.

— И не только. Подделка сердечников, контрабанда ржавых артефактов, продажа душ без налогового сбора. Картель контролирует почти весь чёрный рынок Кредиса. Но их главный бизнес это фальшивые души. Ты знаешь, как это работает? Берут почти истощённый сердечник, дробят его, смешивают с другими такими же, добавляют свежую душу для затравки, спрессовывают, выдают за новый. Швы маскируют специальным составом. Такой сердечник горит втрое быстрее обычного, но стоит вдвое дешевле. Спрос огромный. Цеховики, владельцы мелких мастерских, даже некоторые городские подрядчики, все покупают. Экономия налицо. А то, что через год механизм встаёт или рушится, это уже забота следующего хозяина.

Елена слушала, внутри у неё всё холодело. Значит, схема, которую она раскопала, была не единичной махинацией. Это была целая индустрия. Огромная, хорошо организованная, действующая годами.

— Я был оценщиком, как и ты. Только не аудитором, а проверяющим души. Работал в хранилище Менял, следил за сердечниками перед продажей. Хорошая работа. Чистая. — Руди горько усмехнулся. — А потом меня попросили проверять кое-что ещё. Неофициально. За дополнительную плату. Я согласился, у меня были долги, жена болела. Думал, ничего страшного. Просто переупакованные души, кто же от этого пострадает.

Он замолчал, потирая шрамы на руках.

— А потом я начал задавать вопросы. Как они это делают. Куда уходят лучшие души. Почему некоторые сердечники кричат громче других. Однажды ночью ко мне пришли. Двое. Вежливые. Сказали: «Ты слишком любопытен, Руди». Это качество хорошее, но не для проверяющего. Мы дадим тебе урок. И дали. — Он коснулся своих пустых глазниц. — Раскалённый кварц. Говорят, это очень больно. Я не помню. Потерял сознание на второй секунде. А когда очнулся, был уже здесь, в Склепе. Мир стал другим.

— Но вы выжили, — сказала Елена.

— Выжил. — Он кивнул. — И научился видеть по-другому. Без глаз. Я ощущаю души, как ты. Только ты пальцами, а я всем телом. Каждая душа в этом квартале, любая ржавая крошка, любой кричащий сердечник, всё это звучит во мне. Это не дар. Это проклятие. Но оно помогло мне остаться в живых.

— Кто управляет Корпорацией? — спросила она.

— Никто не знает имен, — покачал он головой.

— Ты знаешь кого-нибудь, кто связан с ними сейчас? Имена, зацепки, что угодно.

— Пять лет назад, когда меня... уволили, — усмехнулся этому слову, — верховодил человек по имени Орсон. Он был кем-то вроде бригадира, координировал работу подпольных мастерских. Но сейчас его, скорее всего, уже нет в живых. Такие, как он, долго не живут.

— А символ глаза с каплей? Он что-то значит конкретно?

— Это печать их внутренней службы безопасности. Око Скорби они её называют. Они занимаются устранением неугодных. Убийства, запугивание, подкуп. Если ты нашла эту печать, значит, Око уже рядом. Ты у него на прицеле.

— Кто такой К.?

Руди долго молчал. Его пустые глазницы были устремлены куда-то в стену, но Елене казалось, что он смотрит прямо сквозь неё.

— Не знаю. Но раз ты спрашиваешь, значит, это кто-то важный. Или что-то. — Он постучал пальцем по своему виску. — Я ощущаю многое, но не всё. У меня осталось не только осязание. Иногда ко мне приходит то, что другие не видят. Я различаю вокруг тебя тени. Много теней. Они охотятся за тобой. Но одна больше других. Она ждёт. Выжидает, когда ты сделаешь следующий шаг.

Елена поёжилась.

— Я не верю в тени.

— А зря. Тени ведь это всё, что осталось от тех, кого убили. — Руди вдруг оживился. — Ладно. Скажу другое. Среди вас есть такие, кто носит маску. Не на лице, а на душе. Ходят, улыбаются, им доверяют. Подписывают бумаги. Знают все долговые договоры. И очень, очень не любят, когда кто-то копается в их делах. Не знаю, тот ли это, кого ты ищешь. Может, тот. Может, другой. Но он есть. И он уже знает про тебя.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Затем, что когда-то я тоже искал правду. Нашёл. — Он указал на свои пустые глазницы. — Вот что я нашёл. А теперь уходи.

Елена поднялась. Она получила больше, чем рассчитывала. Корпорация Трёх, Око Скорби, фальшивые души, влитые в городские механизмы, включая Железный Мост. Теперь у неё было имя для того, с кем она борется.

— Спасибо, — сказала она, доставая из кармана несколько серебряных монет, кладя их на стол. — Ты мне очень помог.

Руди покачал головой.

— Не благодари. Не плати. Мне твои деньги уже не пригодятся.

— Почему?

— Потому что, если Око узнает, что я говорил с тобой, меня убьют. А если не убьют, то всё равно я сдохну здесь через пару месяцев от чахотки. Так что разницы нет. Но ты... — он подался вперед, и его пустые глазницы уставились прямо на Елену. — Ты можешь что-то изменить. Я ощущаю это. В тебе есть... упрямство. Не такое, как у всех. Оно особенное. Не теряй его.

Елена вышла из комнаты, спустилась по лестнице. Слова Руди звучали у неё в голове. Око Скорби. Служба безопасности Корпорации. Если они действительно занимаются устранением неугодных, то сейчас она цель номер один. Времени у неё всё меньше.

Вышла из Склепа на улицу и замерла. У стены напротив стояли трое. Это были не местные жители, не стража. Одинаковые серые плащи, низко надвинутые капюшоны. Они стояли неподвижно, смотрели на неё. Почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Сунула руку в карман, туда, где лежал арбалет.

Трое не двигались. Они просто стояли, ждали. Чего? Пока она пойдёт? Чтобы последовать за ней? Или чтобы напасть здесь, среди бела дня?

Приняла решение мгновенно. Развернулась, быстрым шагом пошла в противоположную сторону, туда, где улица сужалась, переходила в лабиринт проулков. Нырнула в проулок, затем в другой, третий, петляя, как заяц, уходящий от погони. Слышала шаги за спиной, трое преследователей не отставали. Двигались слаженно, молча, как свора гончих.

Ветхий мостик над сточной канавой, угол кожевенной мастерской, и вот он, тупик. Сердце ёкнуло. Справа глухая стена, слева забор, а впереди кирпичная кладка, выхода нет. За спиной слышались шаги, ровные, без спешки, они знали, что добыча загнана. Взгляд заметался и зацепился за узкий лаз внизу, пролезть можно только на животе, обдирая бока о битый кирпич, другого пути не осталось. Елена упала и поползла, локти и колени сразу обожгло болью, но она не обращала внимания, лишь бы успеть.

Выбралась с другой стороны и побежала, не оглядываясь. Сзади послышался скрежет. Она бежала долго, пока не оказалась в относительно спокойном районе у старого Канального рынка. Здесь уже были люди и стража. Остановилась у стены, тяжело дыша. Лёгкие горели, бок ныл, но главное, она оторвалась.

Оглядела свою одежду. Плащ был порван, на коленях проступали пятна крови. Вид такой, словно она дралась с уличными собаками. Главное, осталась жива. У неё была новая информация. Корпорация Трёх.

Первым делом следовало решить, куда идти. Домой нельзя, туда её могут проследить. Те трое не были похожи на обычных грабителей. Если они работают на кого-то, дорогу до квартиры найдут быстро. Идти туда сейчас означало привести хвост прямо к двери.

Оставался Максим. Но явиться к нему в таком виде тоже нельзя. Она не хотела, чтобы он видел её такой, и не хотела объяснять, откуда кровь и ссадины.

Решение пришло само. У старого Канального рынка ещё оставались торговцы. Елена подошла к одной из тележек, купила кувшин воды, кусок грубой ткани и простую серую рубаху и штаны с курткой на замену. Отошла в тень между двумя лотками, сняла порванный плащ и принялась оттирать лицо. Вода была холодной и отрезвляла. Кровь на коленях и локтях скрывала не такие уж большие ссадины, как могло показаться, они были неглубокие. Промыла их и переоделась в купленное, а старое свернула и засунула под лоток, чтобы не тащить с собой. Волосы выбились из узла, пришлось перевязать заново. Туго, как всегда.

На это ушло минут десять. Тело всё ещё ныло, в висках стучало, но внешне она снова походила на человека, а не на беглянку из трущоб. Чужого внимания больше не привлекала.

Поправив новую куртку, Елена направилась в сторону мастерских, где её ждал Максим.

Мастерская Максима находилась в пятнадцати минутах ходьбы от старого Канального рынка, на границе Безымянного квартала и квартала Медников. Идти напрямую было нельзя. Наверняка у Ока Скорби есть люди на всех главных улицах, значит, придётся петлять.

Елена двинулась через проходные дворы, затем через заброшенный склад, куда можно было попасть, отодвинув гнилую доску в заборе. Этот маршрут она знала. Когда-то, в первый год работы аудитором, вела здесь дело о контрабанде и выучила все лазейки. Тогда они спасли ей жизнь. Сейчас, похоже, тоже пригодятся.

На полпути остановилась у старого фонтана, который не работал уже лет десять. Присела на край чаши, чтобы перевести дыхание.

— Соберись, — приказала себе. — Ты аудитор. Ты не имеешь права умирать от недосыпа, пока не закончишь расследование.

Встала и пошла дальше, внимательно глядя по сторонам. На каждом углу замирала, прислушивалась, проверяла отражения в стёклах. Один раз пришлось нырнуть в подворотню, пропуская группу подвыпивших грузчиков, которые горланили песню и явно не торопились домой.

Мастерскую нашла в подвале старого доходного дома. Это было даже не здание, а его остаток, каким-то чудом уцелевший после пожара, случившегося здесь лет десять назад. Стены покрывала копоть, окна заколочены досками, но из трубы, прилепившейся к покосившейся крыше, вился тонкий дымок. Значит, хозяин на месте.

Спустилась по шатким ступеням и постучала. За дверью послышалось шарканье, затем лязг отпираемых засовов. Максим был осторожен. Створка приоткрылась, в щели показалось лицо. Худое, с ввалившимися щеками, покрытыми щетиной. Глаза тёмные, настороженные, с выражением вечной усталости. Когда он узнал её, в этих глазах вспыхнуло что-то тёплое, почти забытое.

— Елена? — в его голосе прозвучало искреннее удивление, смешанное с плохо скрытой радостью. — Какого чёрта ты здесь?

— Нужна твоя помощь. Можно войти?

Он помедлил, оглядывая улицу за её спиной, затем отступил в сторону, пропуская внутрь.

— Проходи. Не трогай ничего на верстаке, там заряжённый разрядник.

Елена шагнула внутрь, и в тесном пространстве мастерской они на мгновение оказались слишком близко. Максим пах металлической стружкой и канифолью, помнила этот запах с того давнего дела, когда они сидели в архиве до утра, разбирая поддельные накладные. Тогда между ними что-то мелькнуло. Она отмахнулась, списав на усталость. Он тоже. Оба сделали вид, что ничего не было.

Сейчас, стоя в полумраке среди шестерёнок и мотков проволоки, Елена поняла, что не забыла. И, судя по тому, как Максим отступил на полшага позже, чем следовало, он тоже.

— Ты держишь в мастерской боевой артефакт?

— А ты думала, я тут цветы развожу? — Он мрачно усмехнулся. — В этом квартале без оружия не выжить. Особенно если ты бывший часовщик.

Мастерская представляла собой одну большую комнату, заставленную до потолка всевозможным хламом. Верстаки, заваленные деталями механизмов, коробки с шестерёнками разных размеров, мотки проволоки, банки с маслом и кислотами, старые чертежи на пожелтевшей бумаге. В углу тихо гудел небольшой генератор, питавший энергией несколько станков. Пахло металлической стружкой и канифолью. Несмотря на видимый беспорядок, во всём чувствовалась система. Максим знал, где что лежит.

Сам хозяин был под стать своей мастерской. Одетый в засаленный кожаный фартук поверх вязаного свитера, он стоял, скрестив руки на груди. Правая рука обычная, жилистая, с мозолистыми пальцами. Левая блестела металлом, механический протез, который он собрал сам. Грубоватый, но функциональный. Пальцы протеза заканчивались миниатюрными инструментами. Отвёртка, пинцет, маленький паяльник.

На стене, над верстаком, висел старый, выцветший диплом. «Мастер-часовщик первой категории», выданный Гильдией пятнадцать лет назад. Рядом фотография. Максим, молодой, с двумя руками, стоит рядом с какой-то женщиной, смеётся. Елена заметила это, но ничего не сказала.

На отдельном стеллаже, под стеклянным колпаком, стоял странный механизм. Он был сломан, несколько валов погнуты, кварцевые линзы треснули, пружины торчали наружу. Даже в таком виде он излучал странное, едва уловимое сияние.

— Это что? — спросила она, кивнув на колпак.

— Старая работа, — неохотно ответил Максим. — Ещё с тех времён, когда я работал в цехе Точных Приборов. Пытался сделать портативный накопитель для душ. Чтобы можно было носить с собой как фонарь, только мощнее. Не получилось. — Он помолчал. — Вернее, получилось, но меня уволили раньше, чем я успел довести до ума. Потом предложили выкупить чертежи. Я отказался. Спрятал. С тех пор храню как напоминание о собственной глупости.

— Глупости?

— Да. О том, что нельзя создавать вещи, которые могут убивать. Даже если очень хочется. — Максим взглянул на неё с подозрением. — Давно ты ко мне не заглядывала. Что случилось? Очередное расследование? Или просто решила навестить старого должника?

— И то и другое, — ответила Елена. — Ты мне должен, Максим. За то, что я вытащила тебя из того дела с растратой.

— Я помню, — хмыкнул он. — Но, насколько понимаю, платить придётся не монетой.

— Мне нужна твоя экспертиза. Ты знаешь механизмы лучше, чем кто-либо из тех, к кому я могу обратиться. Ты не работаешь ни на одну из Гильдий.

— Работаю на себя, на хлеб и воду. Ладно, выкладывай, что там у тебя.

Елена достала из внутреннего кармана блокнот Нокса, протянула ему. Максим взял его левой рукой, протез лязгнул, сомкнувшись на переплёте. Он подошёл к верстаку, включил лампу, достал из ящика набор инструментов. Она наблюдала, как он методично, страница за страницей, изучает записи. Палец протеза скользил по строчкам, отмечая узлы схем, а здоровая рука делала пометки карандашом на отдельном листе.

Изучение затянулось. Максим переворачивал страницы, что-то бормотал себе под нос, хмурился, зачёркивал и писал снова. Елена сидела рядом на стуле, сначала следила за его руками, потом стала ловить себя на том, что строчки записей расплываются перед глазами. Она не спала вторые сутки. Усталость, которую гнала от себя весь день, теперь навалилась разом, глухая и тяжёлая, как мокрое одеяло.

Ещё успела подумать, что хозяин работает, а она тут клюёт носом. Потом голова сама собой склонилась на руки, сложенные на столе, и стало темно.

Проснулась от того, что затекло плечо. Открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Мастерская. Потолок в подтёках. Генератор.

Приподнялась на локте. На ней лежал старый шерстяной плед, грубый, с заштопанным углом. Она не помнила, как он тут оказался.

Елена посмотрела на плед и сказала тихо.

— Спасибо.

Он коротко кивнул, не поворачиваясь.

— Сколько я проспала?

— Минут сорок. Спи дальше, если хочешь. Я ещё не закончил.

Но она уже села. Голова была яснее, чем до сна. Аккуратно сложила его и положила рядом.

Максим отложил карандаш и посмотрел на неё. Лицо у него было усталое, но в глазах горело что-то похожее на азарт.

— Вот, смотри, — он пододвинул к ней блокнот. — Видишь эти символы на полях? Это не просто пометки. Это старая цеховая тайнопись. Мы использовали такую, когда не хотели, чтобы Менялы читали наши отчёты. — Он усмехнулся. — Ирония в том, что теперь я расшифровываю её для тебя.

Он макнул палец в пузырёк, провёл по одной из страниц, на полях проступили бледно-голубые символы, невидимые до этого. Максим присвистнул.

— Ну и ну. Нокс был осторожен. Он зашифровал самое важное. Вот здесь координаты, вот здесь чертёж. Он знал, что его дневник могут найти. Записи мастера-часовщика очень толковые. Он работал с силовыми контурами, расчётами нагрузки, резонансными частотами. Но вот это… — он ткнул пальцем в одну из пометок на полях. — Это не стандартный протокол. Это параллельное подключение к замкнутому контуру. Такое используют, чтобы отводить энергию в обход основного потребителя. Проще говоря, воровать.

— Как раз это я и подозревала. Кто-то выкачивал энергию из моста. Можешь определить, куда она уходила?

Максим снова углубился в записи. Он перевернул несколько страниц, что-то бормоча себе под нос, затем остановился на одной из схем.

— Вот. Смотри. Нокс вел расчёты для какого-то накопителя. Он обозначен здесь как «Резервуар-7». Большая ёмкость, способная аккумулировать заряд от нескольких сотен сердечников одновременно. Чтобы построить такое, нужны серьёзные ресурсы. Серьёзные инженерные знания. Это не кустарная работа в подвале. Это уровень цеховой лаборатории Колеса.

— Или уровень Корпорации Трёх, — пробормотала Елена.

Максим резко поднял голову. В его глазах мелькнул страх.

— Откуда ты знаешь про Корпорацию?

— Узнала сегодня. От одного бывшего оценщика. Что ты знаешь о них?

Максим отложил блокнот, тяжело опустился на табурет. Протез лязгнул по столу.

— Больше, чем хотел бы, — глухо произнёс он. — Когда меня вышвырнули из цеха, я пытался найти работу. Любую. Даже самую грязную. И я нашёл. Корпорация Трёх предложила мне место в одной из своих подпольных мастерских. Переупаковка душ, ремонт списанных сердечников, о чём ты, наверное, уже слышала. Я проработал у них три месяца. Потом ушёл.

— Почему?

— Потому что увидел, что они делают с душами. Это не просто переупаковка. Это… надругательство. Они дробят сердечники на куски, потом спрессовывают их в новые. Но душа не уголь. Она не распадается на равнодушные фрагменты. Каждый осколок сохраняет часть личности, часть памяти. Когда их спрессовывают вместе, получается… месиво. Коктейль из обрывков сознания. Такой сердечник не просто горит быстрее. Он кричит. Постоянно. Тот, кто работает с ними, слышит это, если у него есть хоть капля чувствительности. Нокс, судя по его записям, тоже слышал. Это его сломало.

Елена молчала. Картина становилась всё более чудовищной. Значит, Нокс был не просто соучастником. Он был жертвой, которую заставили работать на Корпорацию, а когда попытался выйти, его убили.

— Максим, — сказала она. — Мне нужно найти ту мастерскую, где он работал. Мне нужно понять, куда уходит энергия из накопителя. Ты поможешь мне?

Максим долго смотрел на неё, затем медленно покачал головой.

— Лена, ты не понимаешь, с кем связываешься. Корпорация Трёх это не шайка уличных бандитов. У них есть свои люди в Совете Гильдий, в Страже, везде. Они могут подделать любые документы, подкупить любого свидетеля, убрать любого, кто встанет у них на пути. Если они узнают, что ты копаешь под них, ты труп и я тоже. Прямо сейчас, пока мы с тобой разговариваем, за нами могут следить.

— За мной уже следят, — спокойно ответила Елена. — Сегодня за мной гнались трое от Склепа до рынка. Я еле ушла.

Максим выругался сквозь зубы.

— Отлично. Просто отлично. Ты привела хвост к моему порогу. Спасибо тебе большое.

— Я оторвалась. Они не знают, где я.

— Они узнают. У них повсюду глаза. — Он вздохнул, потер здоровой рукой лицо. — Что тебе конкретно от меня нужно?

— Расшифровать записи Нокса. Найти координаты «Резервуара-7». Если возможно, понять, кто такой «К.». В блокноте есть упоминания о некоем «К.», который угрожал Ноксу, заставлял его работать. Я думала на Корнеля, теперь уже не уверена.

— Корнель, твой бывший наставник? — переспросил Максим. — Высокопоставленный Кредитор?

— Да.

— Если он связан с Корпорацией, то ты в ещё большей опасности, чем я думал. Ладно. Я посмотрю записи. Но это займёт время. День, может, два. Мне понадобятся кое-какие инструменты, которых у меня нет. Придётся кое с кем связаться.

— С кем?

— С людьми, с которыми я работал в Корпорации. Не спрашивай. Приходи послезавтра вечером. Я дам тебе ответ.

Елена кивнула. Она понимала, что выжимает из Максима последние крохи доверия. Он рисковал жизнью, помогая ей. Выбора не было. Она не могла остановиться. Не теперь, когда знала, что за катастрофой на мосту стоит целая преступная сеть, пожирающая души в промышленных масштабах.

Она направилась к двери, но Максим остановил её.

— Лена, — сказал он тихо. — Будь осторожна. Не доверяй никому из своей Гильдии. Особенно Корнелю. Я слышал его имя в контексте, который мне очень не понравился. Не могу сказать точно, но… будь осторожна.

Елена кивнула и вышла. Сумерки сгущались. Пора было возвращаться в Офис, готовить промежуточный отчёт. Она знала, что отчёт будет ложью. Не могла написать в нём о Корпорации Трёх, о фальшивых душах, об Оке Скорби. Пока у неё не было достаточно доказательств, чтобы убедить Совет Гильдии начать полномасштабное расследование. Доказательства нужно было ещё добыть.

Она шла по вечернему городу, вздрагивая от каждого звука и каждой тени. Город, который знала всю жизнь, вдруг стал чужим и враждебным. В прохожих мерещились агенты Корпорации, в тёмных подворотнях засады. У очередного перекрёстка подняла руку и остановила извозчика. Назвала не Офис, а соседний квартал, чтобы не вести хвост прямо к дверям. Карета тронулась, голем мерно покатился по булыжнику. Откинулась на жёсткую скамью и прикрыла глаза, но расслабиться себе при этом не позволяла.

В Офисе её ждал сюрприз. На столе лежало письмо, запечатанное личной печатью Магистра Корнеля. Она сломала сургуч, прочитала. «Елена, зайди ко мне немедленно, как вернёшься. Дело срочное».

Она вздохнула и направилась в кабинет наставника.

Корнель был один. Он стоял у окна, глядя на вечерний город.

— Ты была в Безымянном квартале.

— Да, — ответила она, не видя смысла отрицать.

— Ты нашла тело Нокса. Печати. Кое-что ещё, о чём мне пока не докладывали, но о чём я догадываюсь. — Он наконец повернулся к ней. Его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги. — Елена, я хочу, чтобы ты остановилась.

— Что?

— Мне нужно, чтобы ты прекратила расследование. Мы передадим дело другому аудитору. Тебя отправим в командировку в южные провинции. На месяц. Или на два. Пока всё не уляжется.

— Почему?

Корнель подошёл к столу, взял с него листок бумаги.

— Потому что сегодня днем в Совет Гильдии поступил запрос из Канцелярии Первого Кредитора. Запрос о твоей благонадежности. Кто-то на самом верху заинтересовался твоей работой. Это очень плохой знак.

— Я делаю свою работу, Магистр. Ничего больше.

— Ты делаешь её слишком хорошо. Слишком честно. — Корнель смотрел на неё с выражением, которое она не могла понять. Там была тревога, но также и что-то ещё. Гордость? Сожаление? — Послушай старого человека. Есть вещи, которые лучше не ворошить. Есть тайны, которые лучше оставить в земле. Ты уже нашла больше, чем кто-либо за последние десять лет. Этого достаточно. Отдай материалы дела и уезжай.

— Я не могу, — сказала Елена. — Вы знаете, что не могу.

Корнель долго молчал. Затем кивнул, словно ожидал именно такого ответа.

— Я знал, что ты это скажешь. — Он подошёл к ней, положил руку на плечо. — Тогда будь осторожна вдвойне. Помни, что в этом здании у тебя нет друзей. Кроме, возможно, меня. Но даже я не смогу тебя защитить, если ты зайдёшь слишком далеко.

— Вы один из них? — прямо спросила Елена, глядя ему в глаза.

Корнель не отвёл взгляда.

— Я Кредитор, Елена. Я заключаю сделки. Иногда сделки бывают грязными. Но я никогда не делал того, что не считал необходимым для сохранения Кредиса. Запомни это.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Елена вышла из кабинета и направилась к себе. В голове крутились его слова. «Я никогда не делал того, что не считал необходимым для сохранения Кредиса». Что он имел в виду? Был ли он частью заговора? Или просто знал о нем, молчал, считая, что так лучше для города?

Она заперла дверь кабинета, села за стол и открыла ящик, куда спрятала печати. Ей нужно было систематизировать всё, что она узнала. Но прежде она должна была подготовиться к завтрашнему дню. Елена собиралась посетить Литейный цех, где, согласно журналам Нокса, проходили испытания какие-то новые сплавы для сердечников. Возможно, там она найдёт следы, ведущие к Корпорации.

Ночь опустилась на Кредис. Елена не спала, сидела при свете лампы над уликами, выстраивая цепочку доказательств. Где-то вдали, на вершине Большого Колеса, мерно вращался главный хронометр, отсчитывая минуты. Они утекали сквозь пальцы и работали против неё.

Утро следующего дня началось с дурных новостей.

Елена спустилась в архив Офиса. Она почти не спала, глаза покраснели от напряжения, но голова оставалась ясной. Нужно было проверить одну догадку. В записях мастера несколько раз упоминался Литейный цех номер четыре. Один из старейших в Кредисе, принадлежавший Гильдии Часовщиков. Именно туда, судя по документам, он отправлял на утилизацию партии списанных сердечников. Но бумаги были оформлены с нарушениями. Номера не совпадали с записями в складских книгах, а количества расходились.

Она уже подходила к двери архива, когда её перехватил запыхавшийся клерк.

— Госпожа аудитор! Срочное сообщение из цеха Мостовых Укреплений. Мастер Феликс просит вас немедленно прибыть. Он сказал, что это касается найденных вчера предметов.

Елена нахмурилась. Планировала сначала посетить архив, затем отправиться в Литейный цех. Но просьба Феликса звучала как предупреждение. Развернулась и быстрым шагом направилась к выходу.

Мастер ждал её не в цехе, а в маленькой часовой лавке в двух кварталах от Большого Колеса. Это было странно. Лавка принадлежала его дальнему родственнику. Когда Елена вошла, Феликс стоял за прилавком, делая вид, что рассматривает карманные часы. Поднял на неё глаза, и она сразу поняла, что-то случилось.

— Заприте дверь, — сказал он тихо.

Елена повиновалась. Затем они прошли в подсобное помещение, тесную комнатушку без окон, освещённую единственной свечой. Феликс опустился на стул и вытер пот со лба.

— Вчера вечером ко мне приходили, — начал он. — Двое. Представились сотрудниками Административного Совета. Сказали, действуют по поручению Советника Гельмута. Потребовали, чтобы я передал им все документы по мосту, которые готовил для вас. Оригиналы и копии.

— И вы передали?

— У меня не было выбора. Они показали предписание с печатью Канцелярии Главного Калибровщика. Если бы я отказался, меня бы отстранили и арестовали. Но я сделал кое-что ещё. — Он достал из-за пазухи сложенный в несколько раз лист бумаги. — Я переписал номера сердечников, которые стояли в опорах моста. Не те, что указаны в официальных журналах, а настоящие. Я их сам видел.

Елена взяла листок и пробежала глазами. Восемь номеров. Четыре сердечника, установленные восемь лет назад, четыре — два года назад. Мысленно сравнила их с записями из складских книг. Четыре совпадали, остальные нет.

— Эти четыре сердечника никогда не проходили через склад Гильдии Менял, — медленно произнесла она. — Их нет в реестре выданных.

— Значит, их поставили в обход официальных каналов, — кивнул Феликс. — Скорее всего, это и есть те самые фальшивые души, о которых вы говорили.

Елена спрятала листок в карман.

— Спасибо, мастер. Вы очень помогли следствию.

— Я помог правосудию, — поправил он. — Теперь я следующий в списке. После Нокса.

— Вам нужно на время исчезнуть. Уехать из города. У вас есть родственники в провинции?

— Есть сестра в Южном Пределе. Я подумывал об этом. Но цех...

— Цех подождёт. Ваша жизнь важнее. Уезжайте сегодня же. Никому не говорите, куда.

Феликс кивнул.

Итак, официальное расследование, похоже, сворачивали. Гельмут через свой аппарат изымал документы, запугивал свидетелей. Это означало, что в ближайшее время может быть объявлено окончательное заключение, в котором вина за катастрофу будет возложена на покойного Нокса. Мастера-одиночку, действовавшего из корыстных побуждений. Дело закроют. И Корпорация продолжит свою деятельность.

Этого нельзя было допустить. Требовались неопровержимые доказательства. И она знала, где их искать.

Литейный цех номер четыре находился в промышленном районе, на берегу Восточного канала. Огромное, мрачное здание из темно-красного кирпича, с высокими трубами, извергавшими в небо клубы густого, чёрного дыма. Даже в этот утренний час здесь кипела работа. Грохотали механические молоты, шипели печи, звенели цепи подъёмных кранов. Воздух был наполнен металлической пылью, от которой першило в горле. Жар ощущался даже на подходе к зданию.

Елена предъявила знак аудитора на проходной и потребовала провести её к начальнику. Им оказался огромный, похожий на медведя мужчина с пышной бородой и руками, покрытыми шрамами от ожогов. Его звали мастер Булат. Он недобро посмотрел на неё.

— Аудитор? Из Менял? Что вам здесь нужно? У нас всё по регламенту, все души учтены, все отходы списаны.

— Я хочу осмотреть участок утилизации сердечников, — спокойно ответила Елена. — Проверить журналы приёма за последние три месяца.

Булат помолчал, затем пожал плечами.

— Смотрите. Мне скрывать нечего. Но там грязно, госпожа. Испачкаетесь.

— Ничего страшного.

Он провёл её через производственные помещения, мимо рядов пылающих печей, где в огромных тиглях булькал расплавленный металл. Рабочие, полуголые мужчины с повязками на лицах, бросали на Елену косые взгляды, но ничего не говорили. Булат вел её всё дальше, в конец цеха, где стояли большие чаны с какой-то жидкостью и прессы. Здесь было ещё жарче, и пахло кислым, химическим запахом.

— Вот участок утилизации, — сказал он, указывая на ряд механизмов. — Сюда поступают списанные сердечники. Мы их вскрываем, извлекаем остатки душ, если они есть, далее переплавляем кварцевую оболочку. Жидкость сливаем в отстойники, затем фильтруем и отправляем обратно в Гильдию Менял для повторной очистки. Всё строго по протоколу.

— Я хочу посмотреть журналы.

Булат подвёл её к небольшой застеклённой конторке, где сидел писарь, щуплый юноша в очках. Тот достал с полки несколько тяжёлых книг в кожаных переплетах. Елена села за стол и начала просматривать записи. Строки с датами, номерами, количеством сердечников. Искала совпадения с теми, что отправлял Нокс, и вскоре нашла. Несколько партий за последние два месяца. Дальше начиналось несоответствие. Согласно журналу, все они были пустыми, с остаточным зарядом менее двух процентов, подлежали немедленной переплавке. Однако записи о самой переработке отсутствовали. Вместо этого стояла пометка «Передано на склад временного хранения № 3». Подпись, неразборчивая закорючка.

— Что это за склад временного хранения? — спросила Елена, показывая запись писарю.

Юноша побледнел, бросил взгляд на Булата. Тот нахмурился.

— Старое помещение за цехом. Мы держим там сердечники, которые ждут очереди на переплавку. Иногда скапливается много, не успеваем обрабатывать.

— Я хочу его осмотреть.

— Это невозможно, — резко сказал Булат. — Склад опечатан инспекцией по технике безопасности. Там обрушилась балка.

— Когда?

— Неделю назад.

— Вы не сообщили об этом в Административный Совет?

— Сообщили. Они сказали, ждать ремонтную бригаду.

Елена пристально посмотрела на него. Мастер явно нервничал, капельки пота выступили у него на лбу. Она приняла решение и сказала ровно.

— Я всё равно хочу взглянуть. Проводите меня.

Булат колебался, затем кивнул и молча пошёл к выходу из цеха. Елена последовала за ним. Они обогнули здание и оказались на заднем дворе, заваленном металлоломом и пустыми бочками. В дальнем конце стояло приземистое кирпичное строение без окон. Дверь его была заколочена досками крест-накрест, на них висела сургучная печать инспекции.

— Вот, — сказал Булат. — Видите? Опечатано.

Елена подошла ближе и осмотрела печать. Та выглядела целой, но что-то было не так. Она прикоснулась к сургучу кончиками пальцев и поняла, в чём дело. Воск был слишком свежим. Тот, что провисел на улице неделю, давно затвердел бы и покрылся микротрещинами от перепадов температуры. Этот оставался мягким, податливым. Его поставили максимум вчера.

— Отойдите, — сказала она Булату и достала из кармана универсальный инструмент, маленький многофункциональный нож, который всегда носила при себе. Сковырнула печать и оторвала доски. Створка за ними была не заперта.

— Госпожа аудитор! — возмутился Булат. — Вы нарушаете предписание!

— Я расследую убийство трёхсот человек, — холодно ответила Елена. — Ваши предписания меня сейчас не интересуют.

Она потянула дверь и вошла внутрь.

Склад оказался пуст. Никаких стеллажей с сердечниками, ящиков и оборудования. Только голые кирпичные стены и земляной пол. В центре помещения, прямо на полу, лежала груда кварцевых обломков. Сотни, если не тысячи. Все расколоты, раздроблены, словно по ним прошёлся гигантский молот, и покрыты тонким слоем ржавой пыли.

Елена наклонилась, подняла один осколок и поднесла к свету. Он был тёплым, хотя в помещении стояла прохлада. На внутренней стороне кварца виднелись характерные разводы. Следы того самого серебристого состава, которым маскируют швы на фальшивых сердечниках. Значит, здесь находилась одна из перевалочных баз Корпорации. Её спешно эвакуировали, уничтожив все улики. Кроме одной.

Елена ощутила это раньше, чем увидела. Странное чувство в кончиках пальцев, легкое покалывание, которое повело её в дальний угол. Там, в темноте, что-то слабо светилось. Подошла ближе и увидела сердечник. Целый, неразрушенный. Он был втиснут в щель между кирпичами у самого пола. Видимо, его уронили во время спешной эвакуации и не заметили.

Осторожно извлекла его и поднесла к лицу. Кварц был мутным, с желтоватым отливом, заряд внутри едва теплился. В этот момент за спиной послышались шаги.

Елена резко обернулась.

В дверях склада стояли трое. Серые плащи, надвинутые капюшоны. Те же, что и вчера в Безымянном квартале. Только теперь они были не на улице, а здесь, перед ней. Выход оставался один, через дверь, которую они загораживали.

Мастер Булат исчез. Видимо, он знал, что должно произойти.

— Госпожа аудитор, — произнёс один из троих. Голос был глухим, измененным, словно говорили через металлическую трубку. — Вы проявили излишнее любопытство. Отдайте сердечник и документы. Тогда мы позволим вам уйти.

— И вы меня не убьете? — спросила Елена, медленно отступая в глубь склада.

— У нас нет приказа вас убивать. Пока. Но если вы продолжите мешать, приказ поступит.

Елена лихорадочно соображала, взвешивая варианты. Обещать они могли что угодно. Скорее всего, ей дадут уйти, затем убьют по дороге, инсценировав несчастный случай. Или ограбление. Она сунула руку в карман, где лежал арбалет.

— Хорошо, — сказала она. — Я отдам. Ловите.

Швырнула сердечник не им в руки, а в стену рядом с дверью. Кварц разбился с хрустальным звоном, и в ту же секунду Елена выхватила арбалет и выстрелила. Болт попал ближайшему из троих в плечо. Он пошатнулся, но не упал. Двое других бросились на неё.

Она рванулась в сторону, пытаясь проскочить мимо них к двери, и почти успела. Уже была на пороге, когда сзади обрушился удар. Тяжёлый, тупой, по затылку. В глазах вспыхнули искры. Елена полетела на землю, больно ударившись коленями.

Её схватили за руки и заломили за спину. Кто-то обыскал, забрал арбалет, блокнот, листок с номерами сердечников.

— Что будем с ней делать? — спросил один голос.

— Приказа убивать нет. Но есть приказ не допустить дальнейшего расследования. Бросаем в чан.

— В какой?

— С отработкой. В цехе есть старый котел для слива ржавой крошки. Туда её.

Елена попыталась вырваться, но держали крепко. Её потащили обратно в цех. Рабочие, видевшие это, отворачивались и делали вид, что заняты делом. Никто не вмешался и не крикнул. Все знали, что происходит, и лучше этого не видеть.

Чан стоял в дальнем конце цеха, за печами. Огромный, вмурованный в пол. От него поднимался едкий пар. Внутри булькала густая, тёмно-бурая жидкость. Отработанная ржавая крошка, смешанная с кислотой для нейтрализации. Смесь была достаточно горячей, чтобы обжечь, но недостаточно, чтобы убить мгновенно.

— В последний раз, — произнёс голос за спиной. — Отдайте документы, и мы вас отпустим.

— Документов у меня больше нет, — прохрипела Елена. — Вы их уже забрали.

— Умная. Слишком умная. Жаль.

Её толкнули.

Она попыталась удержаться и схватиться за край чана, но пальцы соскользнули по засаленной поверхности. Рухнула в горячую, вязкую жижу, которая сомкнулась над ней, как пасть чудовища. Боль была невыносимой. Не просто ожог. Ржавая крошка, смешанная с кислотой, словно живое существо вгрызалась в кожу, в мясо, в кости. Елена закричала, но крик захлебнулся в булькающей массе. Попыталась вынырнуть, и это удалось. Вцепилась в край чана обожжёнными руками. Перед глазами всё плыло. Она видела, как трое в плащах уходят прочь, как мастер Булат стоит в стороне, опустив голову. Равнодушные лица рабочих.

Потом наступила темнота.

Часть 3. Сталь и плоть

Боль вернулась раньше, чем зрение. Она была не острой и локальной, как при порезе или переломе, а всеобъемлющей, фоновой, словно само тело стало сплошной раной. Потом пришло осознание неподвижности. Елена попыталась пошевелить правой рукой и не смогла. Попробовала левой, та отозвалась тупой, ноющей болью где-то в плече. Веки не слушались, будто налитые свинцом.

Вместо зрения работал слух. Где-то рядом монотонно гудели механизмы. Этот звук она узнала бы из тысячи. Так работают продвинутые медицинские големы в госпитале Гильдии Часовщиков. Ритмичное пощёлкивание сервомеханизмов, шипение пневматических трубок, тонкий свист кварцевых резонаторов. Пахло антисептиком.

— Она приходит в себя, — произнёс чей-то голос, далёкий и глухой, словно сквозь толщу воды. — Увеличьте подачу усыпляющего пара.

— Нельзя, магистр. Сердце не выдержит. Мы и так на пределе дозировки.

— Тогда форсируйте регенерацию. Запустите третий контур.

Снова гул, на этот раз ближе. Что-то холодное коснулось её груди. Металл. Множество крошечных металлических пальцев, ощупывающих кожу. Она хотела отдёрнуться и закричать, но тело не подчинялось. Она была заперта в собственной оболочке, как душа в сердечнике.

Воспоминания возвращались урывками, как осколки разбитого зеркала. Серые плащи. Чан с бурлящей ржавой крошкой. Падение в горячую, вязкую массу. Боль невыносимая, разрывающая сознание на куски. Темнота.

Сколько времени прошло? День? Неделя? Месяц? Она не знала. Время в этом полусне-полубреду текло иначе. Иногда она проваливалась в забытьё, тогда ей снились кошмары. Железный Мост рушился снова и снова, увлекая в воду сотни людей. Гаспар Нокс стоял у края чана и смотрел на неё пустыми глазницами. Корнель протягивал ей какой-то свиток, но когда она пыталась его взять, бумага рассыпалась ржавой пылью. Потом приходил слепой Руди и говорил: «Тени вокруг тебя. Они ждут».

Однажды она наконец открыла глаза.

Мир был размытым, как старая акварель, но постепенно резкость возвращалась. Она лежала на кровати в небольшой, стерильно чистой комнате без окон. Стены выложены белым кафелем. Над головой нависал сложный механизм, напоминающий паука с множеством сочленённых лап, каждая из которых заканчивалась хирургическим инструментом. Сейчас паук бездействовал, его лапы поджаты к центральному телу. Рядом с кроватью стояли стойки с капельницами, от которых тянулись трубки к её телу. Монитор показывал ритм сердцебиения.

Попыталась приподнять голову, и это получилось с трудом. Только тогда увидела свои руки. Вернее, то, что от них осталось. Правая была полностью заменена механическим протезом. Не грубой конструкцией, как у Максима, а совершенным, почти произведением искусства. Полированный металл цвета тёмного серебра, изящные сочленения, тонкие пальцы, каждый из которых двигался независимо. Протез доходил до самого плеча, где плавно переходил в сложную систему креплений, интегрированную прямо в кость. От места соединения металла с живой плотью по коже разбегались тонкие серебристые нити. Подкожные проводники, соединявшие искусственные нервы с её собственными.

Левая рука пострадала меньше, но и она была переделана. Предплечье усеивали металлические пластины, под которыми угадывались механизмы. Пальцы выглядели как прежде, но под кожей при движении проступали тонкие сочленения. Суставы заменили на усиленные, способные выдерживать огромные нагрузки.

Она перевела взгляд ниже. Ноги тоже не избежали изменений. Ступни были полностью механическими, как и часть голеней, интегрированные в кость выше колена.

Елена попыталась закричать, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Слёзы потекли по щекам, обжигая всё ещё чувствительную кожу лица. Тут она поняла, что лицо почти не пострадало. Кожа на щеках и лбу была живой, лишь слегка покрасневшей, словно после сильного солнечного ожога. Она подняла руку, коснулась щеки, потом носа, губ. Всё на месте, всё целое. Только тогда вспомнила. В момент падения она успела закрыть лицо руками. Инстинкт сработал раньше мысли. Руки приняли на себя весь удар, кислота и ржавая крошка сожгли их до кости, но лицо осталось почти нетронутым. Тогда, в чане, она этого не понимала. Теперь до неё дошло, какой ценой сохранила она лицо.

— Не двигайтесь резко, — раздался спокойный, мелодичный голос. — Вы только начали восстанавливаться.

Она повернула голову. В углу палаты, в кресле, сидела женщина. Высокая, худая, одетая в строгий серый костюм без каких-либо знаков отличия. Лицо у неё было бледным, с острыми чертами, обрамлённое коротко стриженными седыми волосами. Глаза были необычными. Один карий, живой и внимательный. Второй заменён сложным оптическим прибором, ввинченным прямо в глазницу. Прибор состоял из множества крошечных линз, вращавшихся и фокусировавшихся независимо друг от друга.

— Меня зовут Магистр Ингрид, — произнесла женщина. — Я главный хирург этого госпиталя. Вы находитесь в частном медицинском крыле Гильдии Часовщиков, под личной защитой Магистра Корнеля. Вас доставили сюда в критическом состоянии.

— Мои руки... — прошептала Елена. — Мои ноги...

— Ржавая крошка, в которую вас бросили, представляет собой смесь отработанных сердечников, кислоты и мелкодисперсной металлической пыли. Она химически активна. Попадая на живую ткань, вызывает не просто ожог, а необратимую деструкцию на клеточном уровне. Ваши конечности были поражены на девяносто процентов. Мы не смогли их спасти. — Ингрид говорила ровно, без эмоций, словно зачитывала медицинский отчёт. — Единственным способом сохранить вам жизнь была полная замена утраченных органов на механические аналоги.

Елена закрыла глаза. Подобное было возможно, она знала. В Кредисе находились люди, добровольно заменявшие части тела на механизмы ради усиления, долголетия или статуса. Но там всегда имелся осознанный выбор. А с ней поступили иначе, без согласия. Тело больше не принадлежало хозяйке. Оно стало имуществом Гильдии, хирургов, механизмов, которые теперь были частью её самой.

— Я понимаю, это шок, — мягко сказала Ингрид. — Но, поверьте, работа сделана на высочайшем уровне. Ваши новые конечности не уступают живым в чувствительности и многократно превосходят их в силе и выносливости. Более того, мы сохранили ваш тактильный дар. Нервные окончания, отвечающие за «второе касание», были частично реплицированы в искусственных проводниках. Вы всё ещё «щупач», госпожа Елена. Возможно, даже лучший, чем раньше.

— Вы не понимаете, — с трудом выговорила Елена. — Я не хотела этого. Я не...

— Хотели бы вы умереть?

Она замолчала. Умереть? Тогда, в чане, она была готова к смерти. Чувствовала её приближение и почти приняла. Теперь, лёжа здесь, наполовину машина, она понимала, что жива. Пока она жива, у неё есть цель.

— Кто меня спас? — спросила она.

— Вас нашли без сознания у ворот цеха. Кто-то вытащил вас из чана и оставил там.

— Сколько я здесь?

— Три недели. Первую неделю вы были в коме. Вторую в искусственном сне, пока мы проводили основные операции. Третью восстанавливались. Сегодня вы впервые пришли в сознание полностью.

Три недели. За это время Корпорация могла замести все следы. Дело Железного Моста наверняка уже закрыли. Нокса похоронили как преступника. А она была списана со счетов. Мертва для мира. Может, это и к лучшему.

— Мне нужно увидеть Корнеля, — сказала она.

— Он ждёт вас. Но сначала вы должны поесть и пройти курс притирки. Ваши новые конечности требуют калибровки.

Спустя несколько дней в палату вошёл Корнель. Он сел на стул рядом с кроватью Елены и долго молчал, разглядывая её новые руки.

— Я должен был защитить тебя, — произнёс он наконец. — Когда ты пошла в Безымянный квартал, мне уже было известно, что за тобой следят. Я мог остановить, должен был запереть в Офисе под любым предлогом, но не сделал этого.

— Потому что вы хотели, чтобы я докопалась до правды, — тихо сказала Елена. — Даже ценой моей жизни?

— Даже ценой твоей жизни, — подтвердил Корнель. — Потому что правда важнее. Я всегда учил тебя этому. Но смотреть на то, как ты платишь эту цену... — Он замолчал, подбирая слова. — Я договорился с лучшими хирургами. Твои новые конечности это вершина инженерной мысли. Они стоят больше, чем ты можешь заработать за всю жизнь. Я оплатил их из личных средств.

Елена горько усмехнулась.

— Взятка? Или искупление?

— И то и другое. — Он подался вперёд и понизил голос. — Елена, пока ты была здесь, произошло многое. Дело Железного Моста официально закрыто. Виновным признан Гаспар Нокс, действовавший в одиночку. Его сообщников не нашли. Советник Гельмут получил повышение, теперь возглавляет Департамент Городской Инфраструктуры. А Магистр Михаил...

— Что с ним?

— Умер. Сердечный приступ. Очень вовремя. — Корнель посмотрел ей прямо в глаза. — Ты понимаешь, о чём я.

Елена понимала. Корпорация зачищала хвосты. Все, кто был хоть как-то причастен к расследованию, либо куплены, либо мертвы. Феликс исчез, она надеялась, что он успел уехать. Максим... о нём она старалась не думать. Если они добрались до Михаила, до часовщика-отщепенца им добраться было ещё проще.

— Что теперь? — спросила она. — Вы предлагаете мне забыть обо всём и жить с этими, — она подняла механическую руку, — как напоминание о собственном поражении?

— Нет. Я предлагаю тебе продолжить. Но теперь из тени. — Корнель достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и протянул ей. — Это копия секретного доклада, который мне удалось получить. Доклад о силовых магистралях Кредиса за последний месяц. Когда мост обрушился, в городской энергосети произошёл колоссальный скачок напряжения. Но энергия не исчезла. Она ушла куда-то. И я знаю куда.

Елена развернула лист. Это была карта Кредиса с нанесёнными на неё силовыми линиями. Основные магистрали расходились от Большого Колеса и питали городские объекты. Одна линия, обозначенная пунктиром, уходила за пределы города, в Ржавую Пустошь, и заканчивалась где-то в неизведанной области.

— Что там? — спросила она.

— Никто не знает. Ржавая Пустошь это мёртвая зона, заражённая аномалиями. Там не живут люди. Но там что-то есть. Что-то, ради чего Корпорация украла энергию сотен душ и обрушила мост. — Корнель помолчал. — Я не могу дать тебе официальную поддержку. Если я открыто выступлю против Корпорации, меня убьют в течение суток. Но я могу помочь тебе тайно. Снаряжением, информацией, прикрытием.

— Почему я должна вам верить? — спросила Елена. — Вы Кредитор. Вы заключаете сделки. Может быть, эта сделка тоже часть какой-то схемы?

Корнель долго молчал, потирая переносицу.

— Ты хочешь знать правду? Хорошо. Я расскажу тебе то, о чём молчал пять лет.

Он поднял глаза, красные, воспалённые.

— Моя жена, Катарина, не умерла. Она умирала от болезни, против которой медицина была бессильна. Мой брат Конрад предложил выход. Сказал, есть экспериментальная процедура. Перенос души в механическое тело с сохранением сознания. Частная лаборатория, никакой огласки. Я согласился, потому что любил её и не мог смотреть, как она угасает. Через несколько дней мне сообщили, что операция прошла неудачно и Катарина умерла на столе. Похоронил пустой гроб и жил с этим пять лет. — Он замолчал и сглотнул. — Но недавно я получил доказательства, что это ложь. Катарина жива. Всё это время она находится в комплексе «Резервуар-7» в Ржавой Пустоши. Она служит источником исследований и экспериментов по изучению бессмертия. Конрад, мой собственный брат, обманул меня и превратил её в нечто.

Корнель замолчал, глядя на свои руки. Потом заговорил снова, тише.

— Ты ведь никогда не видела его. Я не показывал. Портретов брат не любил. Но помню его молодым. Худой, вечно в чёрных пятнах от кислоты. Собирал механизмы, которые никто не мог собрать. У него была одна идея, с которой не расставался. Говорил: «Рамис, смерть это плохо спроектированный механизм. Однажды я его переделаю». Я смеялся. Все вокруг тоже. А Конрад нет. Просто шёл к своей цели. Медленно, аккуратно, не оглядываясь. Я думал, это юношеское. Оказалось, суть. Он не злой человек, Лена. Просто уверен, что прав. Эта уверенность страшнее злобы.

— Зачем ему это? Если он и так стоит наверху?

— Власть над смертью, — ответил Корнель. — Он не просто один из руководителей Корпорации. Конрад возглавляет Административный Совет Гильдии Часовщиков. Ему подчиняются все цеха, все лаборатории, вся городская инфраструктура. Формально он второй человек после Главного Калибровщика, а фактически первый. Главный Калибровщик стар и болен, все решения принимает Конрад. У него в руках силовые магистрали, городская стража, арсеналы. Теперь он угрожает мне. Если я попытаюсь что-то предпринять, он обнародует документы о моих старых сделках. Подделка печатей, обход налогового сбора, сомнительные долговые договоры. Если это всплывёт, меня отдадут под трибунал. Репутация, место в Совете, всё исчезнет. Я связан по рукам и ногам.

Он схватил Елену за руку, его пальцы дрожали.

— Я не могу пойти сам. Меня убьют при первой попытке. Но ты, Елена, можешь. Ты единственная, кому я могу доверить это. Найди комплекс. Если Катарина ещё жива, освободи её. Принеси доказательства. Чтобы я мог остановить их. Чтобы её страдания не были напрасны.

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Старая карта сектора «Искра», полученная от анонимного осведомителя.

— У Восточных ворот тебя будет ждать проводник.

— Проводник?

— Один человек, который знает Пустошь. Он согласился сопровождать тебя за плату. Не спрашивай, откуда он взялся. Просто будь готова. — Корнель прошёл к двери, остановился и, не оборачиваясь, добавил. — Помни, что ты не одна. Даже если тебе кажется иначе.

Он ушёл. Елена осталась одна в своей стерильной палате, с механическими руками и ногами.

После разговора с Корнелем Елена провела в стенах госпиталя ещё несколько дней. Магистр Ингрид объявила о скорой выписке, но прежде требовалось закончить курс восстановления. Пациентку перевели из стерильной палаты в просторный зал без окон, залитый резким светом ярких ламп. Помещение заполняли тренажёры, похожие на скелеты диковинных зверей. Пахло химической чистотой, которая бывает только в операционных.

Первые два часа она просто стояла. Босиком на холодном полу из шлифованного камня, раскинув руки в стороны, пыталась ощутить границы собственного тела. Это оказалось мучительно трудно. Механические ступни, собранные из десятков сочленённых пластин, передавали в мозг информацию о температуре и текстуре пола с неестественной, гипертрофированной детализацией. Она чувствовала не просто холодный камень, а каждую микротрещину, каждую крупицу пыли, разницу в плотности материала под левой и правой пяткой. Разум, привыкший за тридцать четыре года к сигналам живой плоти, захлёбывался в этом потоке данных и интерпретировал их как боль, зуд, давление, всё сразу.

— Не сопротивляйся ощущениям, — раздался из динамика под потолком спокойный голос Ингрид. — Твой разум пытается отфильтровать новое как враждебное. Это временно. Дыши глубже, позволь сигналам течь сквозь тебя, а не врезаться в нервные узлы.

Елена стиснула зубы. Правая рука висела плетью, хотя она мысленно приказывала ей сжаться в кулак. Приказ уходил куда-то в пустоту, словно крик в колодец. Вместо этого пальцы левой, усиленные металлическими вставками, непроизвольно скрючились, и она услышала, как тонкие сервоприводы под кожей издают сердитое жужжание.

— Почему правая не слушается? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Потому что ты всё ещё думаешь о ней как о правой руке. А это не рука. Это автономный модуль с собственным интерфейсом. Твой мозг посылает команды, ожидая отклика мышц и сухожилий, а их больше нет. Вместо них кварцевые реле и тягловые нити. Тебе нужно создать новую карту нервных нитей. Представь, что ты учишься двигать не рукой, а, скажем, крылом.

— У меня никогда не было крыльев.

— Теперь будут. Метафорически. Закрой глаза, сосредоточься на источнике сигнала. Он находится не в плече, а глубже в интерфейсном узле, вживлённом в ключицу. Найди его мысленно. Это похоже на тёплый шарик ртути.

Елена закрыла глаза. Она попыталась отрешиться от фантомных болей. Странных, тянущих ощущений в тех местах, где когда-то были настоящие конечности. Фантомы жили своей жизнью. То ей казалось, что чешется отсутствующая ладонь, то вдруг простреливало мнимой судорогой в несуществующей икре. Врачи предупреждали, что это нормально и продлится месяцами. Сейчас эти ощущения мешали.

Она представила свою ключицу, попыталась нырнуть вниманием под кожу, туда, где, согласно схеме, находился главный нервный мост. Крошечное устройство из сплава кварца и платины, вживлённое прямо в кость, соединённое с пучками искусственных нервов. Тончайших золотых нитей, тянущихся вниз по руке. Сначала ничего не происходило. Потом вспышка. Не свет, а ощущение щелчка, словно что-то в глубине сознания встало на место. В тот же миг правая рука, её новая, металлическая, дёрнулась. Пальцы сжались в кулак с такой силой, что в тишине зала раздался отчётливый лязг.

Елена открыла глаза. Кулак был плотным, совершенным. Она видела, как под матовой поверхностью металла пробежала едва заметная рябь. Микроприводы отработали команду. Чувство было ошеломительным. Она ощущала не просто руку, а инструмент, продолжение своей воли. Тактильные сенсоры, встроенные в кончики, передавали невероятно детальную картину. Температура воздуха, его влажность, даже слабые вибрации от работающих где-то в здании механизмов.

— Хорошо. Теперь разожми, — скомандовала Ингрид.

Разжать оказалось в десять раз труднее. Мозг, столкнувшись с откликом, вцепился в него, как утопающий в верёвку, и теперь отказывался ослаблять хватку. Елена напряглась, представляя, как расслабляются мышцы, но кулак лишь сжался ещё сильнее, металл застонал. Паника принесла волну жара. Не настоящего, а фантомного. Интерфейс нагрелся, реагируя на нервный всплеск. Вскрикнув, она наконец раскрыла кулак, веером раскинув пальцы.

— Отлично, — бесстрастно прокомментировала Ингрид. — Теперь ты видишь главную проблему. Твои эмоции напрямую влияют на механику. Страх, гнев, даже сильная радость могут вызвать неконтролируемый ответ протезов. Ты должна научиться не управлять ими, а быть их частью. Это вопрос жизни и смерти, особенно если ты собираешься в Пустошь.

Следующие часы превратились в изнурительную череду упражнений. Елена поднимала с пола деревянные шары, сначала лёгкие, потом утяжелённые свинцом. Она училась дозировать усилие. Первый же шар раздавила в лепёшку, даже не заметив этого. Просто сомкнула пальцы, и дерево тут же хрустнуло, как яичная скорлупа. Второй выскользнул, потому что она боялась его сломать и дала слишком слабый сигнал. Третий, четвёртый, десятый. Она потеряла им счёт. Пот градом катился по лицу, спина ныла от напряжения, в висках стучала кровь. Она продолжала, стиснув зубы, пока не смогла аккуратно поднять шар, повертеть его и положить на место.

После шаров были ткани. Ей давали лоскуты шёлка, хлопка, грубой мешковины. Она должна была на ощупь определять фактуру. Здесь её природный дар щупача столкнулся с возможностями сенсоров. Результат оказался ошеломляющим. Там, где раньше она просто чувствовала гладкость или шероховатость, теперь её пальцы сканировали переплетение нитей, подсчитывали плотность, улавливали микроскопические узелки и дефекты. Она касалась шёлка и знала, что шелкопряд, выпустивший эту нить, был болен. В волокне чувствовалась ломкость, невидимая глазу. Она касалась мешковины и могла сказать, что её ткали на станке с расшатанным третьим валом. Узор вибрации был неровным. Это было не просто осязание, а анализ, глубокий и безжалостный, как работа аудиторской проверки, но проводимый за доли секунды.

Когда наступил вечер, её привели в маленькую комнату, где стоял стол с разложенными на нём механизмами. Часы. Сломанные, старые, некоторые с выгоревшими сердечниками. Ингрид, появившаяся на пороге, пояснила.

— Ты говорила, что твой дар позволял тебе слышать душу механизма. Проверим, сохранился ли он и как изменился. Почини их.

Села за стол и взяла первые часы. Дешёвый хронометр, давно не ходивший. Кончики пальцев легли на корпус. Раньше, чтобы понять суть поломки, требовалось время, концентрация, своего рода медитация. Теперь информация обрушилась сразу, как удар молота. Пришло второе касание. Перед мысленным взором возникла трёхмерная схема механизма. На ней красным горела точка излома. Елена различала угол скручивания металла и понимала, что деталь лопнула из-за микротрещины.

Правая рука, действуя словно сама по себе, потянулась к набору инструментов. С их помощью она с лёгкостью вскрыла корпус, извлекла сломанную пружину. Елена даже не смотрела на процесс, её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, а руки работали с быстротой и точностью, невозможной для человека. Она нашла в ящике новую пружину, установила её, смазала оси, закрыла крышку. Часы тихо затикали.

— Кажется, теперь ты живой диагностический калибратор, а не щупач, — произнесла Ингрид.

Елена ничего не ответила. Она смотрела на свои руки. Одну из плоти и металла, другую из чистого металла. Думала о том, что больше не знает, кто она. Инструмент? Человек? Оружие? Ответа не было.

Обучение ходьбе оказалось самым сложным. Механические ноги, с их сервоприводами и гироскопами, реагировали на малейший наклон корпуса, стремясь удержать равновесие. Они делали это слишком хорошо. Когда Елена пыталась идти обычным шагом, протезы подхватывали движение, начинали шагать сами, в два раза быстрее и шире, чем она планировала. Она врезалась в стены, спотыкалась о собственные ноги, падала на пол. Один раз в приступе гнева на непослушное тело она с размаху ударила правой рукой в стену и пробила в кафельной плитке глубокую вмятину. Из костяшек выскочили микроскопические лезвия, о существовании которых она даже не подозревала.

— Это оборонительный рефлекс, встроенный в протокол модуля, — пояснила Ингрид, осматривая повреждения стены с таким видом, будто речь шла о погоде. — Когда твой пульс превышает определённый порог, протез переходит в боевой режим. Советую научиться контролировать гнев. Медитация, дыхательные упражнения, что угодно.

Елена, тяжело дыша, смотрела на лезвия, медленно втягивающиеся обратно. Только сейчас она поняла, что стала ходячим оружием. Оно способно среагировать на вспышку эмоций и убить случайного прохожего. Мысль была настолько чудовищной, что гнев погас, сменившись ледяным, сковывающим ужасом. Проваливаться в него не стоило. Тело служит мне, а не наоборот, повторила про себя.

К концу третьего дня она уже могла ходить без посторонней помощи. Правда, медленно, слегка механически, словно заводная кукла. Она научилась сдерживать эмоции, по крайней мере внешне, прикасаться к предметам, не ломая их. Начала понимать масштаб того, во что превратилась.

Ночью, лёжа в постели, Елена провела ладонью по своему предплечью. Живому, но усиленному металлическими пластинами. Потом коснулась холодной стали правого плеча. Тактильные сенсоры передали ощущение прикосновения, оно было почти неотличимо от прикосновения к живой коже. Почти. Не хватало тепла. Собственная рука была холодной, как инструмент, оставленный на морозе. Это было одиночество, запечатанное в металле, которое всегда будет с ней.

Вместе с холодом пришла ясность. Вспомнились слова Грегора, старого наставника. «Ты должна слышать душу внутри механизма». Теперь этим механизмом стала сама Елена. Душа осталась при ней, и жаждала справедливости. Хотелось не только услышать правду, но и вынести приговор. Новое тело не было наказанием. Оно стало инструментом возмездия.

Она лежала в темноте, слушая тихое гудение собственных сервоприводов, медленно, шаг за шагом, прощалась с женщиной по имени Елена из Дома Оценщиков. Ей предстояло стать кем-то иным.

Утро началось с процедуры окончательной калибровки. Магистр Ингрид лично явилась в палату в сопровождении двух ассистентов, толкавших перед собой тележку с оборудованием. Среди мотков проводов и диагностических приборов возвышался громоздкий аппарат, напоминавший помесь шлема и канделябра. Множество кварцевых линз на гибких манипуляторах, унизанных светодиодами.

— Сегодня мы настроим твой тактильный дар, — объявила Ингрид, жестом приказывая ассистентам установить аппарат у изголовья кровати. — Точнее, проведём синхронизацию твоего природного таланта с сенсорными матрицами протезов. До сих пор они работали параллельно. Твоя интуиция щупача считывала один слой реальности, механика другой. Это как смотреть на мир двумя разными глазами, каждый из которых видит свой спектр. Мы должны слить эти спектры в один.

Елена села на кровати, подобрав под себя ноги. Она была одета в простую больничную рубаху. Теперь, когда её тело наполовину состояло из металла, даже такая простая одежда ощущалась иначе. Ткань цеплялась за микроскопические зазоры между пластинами, каждое движение сопровождалось тихим шелестом и позвякиванием.

— Как именно вы собираетесь это сделать? — спросила она, глядя на аппарат с некоторым подозрением. После всего, через что она прошла, любое новое устройство вызывало у неё инстинктивную настороженность.

— Очень просто. Мы погрузим тебя в состояние контролируемой сенсорной депривации. Отключим зрение, слух, обоняние, всё, кроме осязания. Затем будем подавать на твои сенсоры калибровочные сигналы. Эталонные образы. Твоя задача ощутить их и назвать то, что лежит за физической реальностью. Историю. Эмоцию. Душу. Когда твой мозг научится делать это автоматически, используя оба источника данных, природный и механический, мы получим настоящий синтез.

Тем временем на голову закрепили обруч с плотными накладками, закрывающими уши и глаза. Мир вокруг начал исчезать. Сначала пропали звуки, затем свет, потом даже запах антисептика, к которому она успела привыкнуть. Осталось только осязание. Ткань рубахи, ворсинки одеяла, колебания воздуха от чужих движений. Всё это ощущалось с невероятной отчётливостью. В эту тишину начали входить предметы.

Первый был маленьким и холодным. Она почувствовала, как чьи-то руки вложили его в правую ладонь. Это был ключ. Старый, потемневший от времени, с причудливой бородкой. Пальцы сомкнулись на нём, и она мгновенно увидела его историю. Кузницу, где его отливали. Мастера, который его делал. Замок, который этот ключ открывал.

— Ключ, — сказала она вслух. — От сундука. Его сделал кузнец, страдающий артритом. Ключ, скорее всего, хранили как память.

— Правильно, — раздался голос Ингрид, проникающий прямо в её сознание через костную проводимость, минуя заглушённые уши. — Теперь следующий.

Второй предмет был тёплым и шершавым. Кусок кирпича. Обычного красного кирпича, но в нём было спрессовано столько информации, что Елена на мгновение захлебнулась. Глина, из которой его сделали, была добыта в карьере за Южным каналом. В ней до сих пор жили микроскопические раковины древних моллюсков, вымерших тысячу лет назад. Кирпич обжигали в печи, которую топили с бракованными сердечниками. Души внутри них уже почти погасли, но всё ещё испускали слабое тепло, это тепло впиталось в глину, придав кирпичу тусклый, едва уловимый отблеск чужой жизни. Потом из этого кирпича построили стену дома в квартале Литейщиков. В неё впечаталась пыль, поднимаемая шагами тысяч прохожих. Она перечислила всё это. Карьер, печь, дом, даже приблизительный год постройки.

— Потрясающе, — произнесла Ингрид, в её голосе впервые послышалось что-то похожее на эмоцию. — Ты превзошла все наши ожидания. Но теперь самое важное. Твой дар, усиленный протезами, может не только считывать информацию. Он может воздействовать. Попробуй не прочитать историю предмета, а изменить её.

— Изменить? Как?

— Представь, что ты аудитор, который не только проверяет отчёт, но вносит в него правки. Твои новые пальцы способны на микроскопические манипуляции, недоступные обычному человеку. Ты можешь, например, зашлифовать микротрещину в кварце или, наоборот, создать её. Есть возможность оставить на предмете свою метку. Тактильный знак, который сможет считать только другой щупач. Попробуй на кирпиче. Оставь на нём своё имя.

Правая рука, всё ещё сжимавшая кирпич, напряглась. Из кончика указательного пальца выдвинулся микроскопический резец. Не лезвие для боя, а инструмент, похожий на иглу фонографа, способный вибрировать с огромной частотой. Она поднесла его к поверхности кирпича и начала чертить. Это было как писать на воде. Каждое движение резца меняло структуру материала. Через несколько секунд работа была закончена.

— Я прочитала, — сообщила Ингрид. — Ты написала: «Здесь была Елена, и она ищет правду». Очень трогательно и наглядно. Твой дар перешёл на новый уровень.

Процедура калибровки продолжалась ещё несколько часов. Елена проходила через десятки тестовых предметов. От простых монет до сложных механических узлов, содержащих внутри себя несколько слоёв душ. Она училась читать и взаимодействовать с ними. Оставлять метки, считывать метки, оставленные другими, даже распознавать подделки. Предметы, искусственно состаренные или переделанные. К концу дня она была истощена до предела, в то же время ощущала странную, новую для себя уверенность. Она стала живым инструментом, заточенным для одной-единственной цели. Поиска истины, как бы глубоко та ни была скрыта.

— Ты готова, — сказала Ингрид, когда ассистенты сняли с Елены оборудование. — Завтра утром тебя будет ждать транспорт у Восточных ворот. Но я хочу дать тебе один совет. Неофициальный.

— Слушаю.

— Твои протезы это вершина инженерной мысли. Они не вечны. У них есть ресурс, он ограничен. В бою ты можешь расходовать его быстрее. Если почувствуешь, что сервоприводы начинают перегреваться, а тактильный отклик замедляться, немедленно останавливайся и давай им остыть. Иначе рискуешь оказаться в ловушке собственного тела. Будешь полностью парализованной, но в сознании. Я видела такое. Это не та смерть, которую ты хотела бы.

Елена кивнула, запоминая предупреждение. После короткой паузы задала вопрос, который мучил её с самого начала.

— Магистр Ингрид, вы говорили, что мой дар был реплицирован в искусственных нервных окончаниях. Но как это вообще возможно? Я всегда думала, что это что-то вроде интуиции, что-то эфемерное. А вы воспроизвели это в металле и проводах.

Ингрид сняла очки и протёрла их краем халата. Её оптический протез тихо жужжал, перефокусируясь.

— Долгое время мы тоже считали, что дар щупачей это чистая магия, не поддающаяся механическому воспроизведению. Но около двадцати лет назад один из наших исследователей, работая с образцами нервной ткани щупачей, обнаружил, что их нервные нити покрыты особой кварцевой оплёткой. Она врастает в плоть с рождения, и через неё тело ощущает то, что обычный человек не может. Это мутация, очень редкая, но стабильная. Она позволяет нервной системе напрямую взаимодействовать с остаточной энергией душ, запечатлённой в материи. Мы научились искусственно выращивать подобные кристаллы и вживлять их в нервные каналы протезов. Ты первый человек, которому мы применили эту технологию в полном объёме. Поздравляю, ты вошла в историю.

Елена долго молчала, переваривая услышанное. Она всегда считала свой дар благословением и проклятием, но никогда предметом научного изучения. Теперь выяснилось, что его можно воспроизвести, запротоколировать, поставить на поток. От этой мысли стало не по себе. Что, если Гильдия начнёт штамповать щупачей на конвейере, как боевых големов? Что станет с уникальностью? С профессией? С ней самой? Времени на размышления уже не оставалось.

Церемония прощания с госпиталем была короткой. Елена получила комплект дорожной одежды. Усиленные кожаные штаны с магнитными вставками. Высокие ботинки, специально разработанные для механических ног. Длинный дорожный плащ с капюшоном, скрывающий её фигуру и протезы от посторонних глаз. Ей также выдали новый арбалет. Тяжёлый, многозарядный, с барабаном на пять болтов, способными пробивать даже големью броню. В придачу пояс с набором запасных болтов, инструментами для мелкого ремонта протезов и несколькими аварийными сердечниками, которые можно было использовать для экстренной подзарядки в случае полного истощения.

Вещей было немного. Елена сложила их в заплечный мешок и попрощалась с Ингрид. Сухо, без эмоций, как и подобало им обеим. Улица встретила её привычной смесью гула и дыма, но теперь всё это воспринималось иначе. Звуки проезжающих телег, вибрации под ногами, запахи гари и масла входили через сенсоры протезов, раскладывались на составляющие, анализировались, запоминались. Она стала частью города, его механического сердца, в то же время чем-то большим, чем просто эта часть.

Путь к Восточным воротам шёл через квартал Литейщиков, мимо знакомого доходного дома, где прожила последние десять лет. Подняла голову и посмотрела на окна пятого этажа. В них не горел свет. Квартира была пуста. Она не знала, вернётся ли когда-нибудь. Сейчас это не имело значения.

Дальше лежала Рыночная площадь, где кипела обычная утренняя торговля. Продавцы расхваливали товар, покупатели торговались, разносчики воды толкали свои тележки. Вся эта суета казалась далёкой и нереальной, словно Елена смотрела на неё сквозь толстое стекло. Её настоящая реальность была иной.

Восточные ворота Кредиса, массивное укрепление, встроенное в городскую стену, когда-то, ещё до Войны Раскола, были главным торговым путём, соединявшим город с восточными провинциями. Теперь они вели в никуда. Точнее, в Ржавую Пустошь. Туда отправлялись лишь караваны сталкеров, контрабандистов и редких искателей приключений. Рядом образовался стихийный рынок. Палатки с сомнительным снаряжением, закусочные, где подавали жареную крысятину под видом крольчатины, конторы по найму охраны и проводников. Здесь пахло перегаром и машинным маслом. Публика была соответствующая. Бывшие солдаты, не нашедшие себя в мирной жизни, авантюристы всех мастей.

Елена медленно прошла через этот рынок, не привлекая к себе лишнего внимания. Плащ надёжно скрывал протезы, походка, хоть и оставалась слегка механической, не бросалась в глаза среди людей, многие из которых тоже имели подобные устройства, но куда более грубые и примитивные.

Нужный ей человек ждал у самых ворот, сидя на перевёрнутом ящике из-под деталей возле старой насосной станции, которая давно не работала. Теперь в её стенах размещалась дешёвая забегаловка для сталкеров, которую все называли «Насосной». Он был один, это сразу выделяло его из толпы. Сталкеры обычно держались группами, не доверяя друг другу, но предпочитая коллективную безопасность. Этот же сидел в одиночестве, весь вид говорил о том, что ему никто не нужен.

Орвин. Так назвал его Корнель, когда передавал Елене документы. Бывший картограф Гильдии Часовщиков. Единственный человек, который сумел составить подробную карту сектора «Искра», самого опасного района Ржавой Пустоши, при этом остаться в живых. Правда, вернулся он не совсем тем человеком, которым уходил. Поговаривали, что в Пустоши он потерял глаз и приобрёл нечто иное. То ли дар предвидения, то ли просто обострённое до предела чутьё на опасность. Говорили также, что он немного не в себе. Для путешествия в сердце Складок лучшего проводника было не найти.

Елена остановилась в нескольких шагах от него и принялась разглядывать. Лицо у него было обветренное до цвета старой меди. Левый глаз скрывала чёрная повязка, но не простая, а явно модифицированная. Из-под неё вдоль виска тянулись тонкие серебристые проводки, исчезающие под воротником куртки. Правый глаз был необычайно светлый, почти белый, как у варёной рыбы. Волосы, длинные и седые, он собирал в хвост, перехваченный кожаным шнурком с вплетёнными в него кварцевыми бусинами.

Одет Орвин был в потрёпанный, но явно когда-то дорогой костюм из дублёной кожи, усиленный вставками из металлопластика на груди, плечах и предплечьях. Каждый сегмент покрывала гравировка с защитными знаками. Часть из них Елена узнала как вариации стандартных печатей прочности, некоторые видела впервые. На поясе висела целая коллекция устройств. Несколько подсумков с болтами, фляга в металлической оплётке, складной нож-мультитул, детектор душевого фона. Прибор, похожий на уплощённую коробочку с антеннами.

Сам детектор заслуживал отдельного рассмотрения. Это была не та модель, что использовали городские службы мониторинга. Громоздкие стационарные установки, требующие постоянной калибровки. Орвин держал в руках портативный вариант, явно собранный вручную и модифицированный до неузнаваемости. Корпус прибора был сделан из сплава, который не смогла сразу идентифицировать. Её сенсоры зафиксировали наличие редкоземельных элементов, не характерных для стандартных гильдейских сплавов. Антенны, числом пять, были разной длины и расходились веером, как усы гигантского насекомого. Каждая антенна заканчивалась крошечной кварцевой сферой, внутри которой что-то слабо пульсировало. Возможно, осколок души, настроенный на определённый тип аномальной активности. Центральная часть прибора была усеяна циферблатами и индикаторами, большинство из которых сейчас пребывали в спящем режиме и лишь изредка подмигивали тусклыми огоньками.

Орвин, заметив её взгляд, поднял детектор и помахал им в воздухе, как приветственным жестом.

— Нравится игрушка? — проскрипел он. Голос был такой, словно его обладатель всю жизнь дышал ржавой пылью. Низкий, с хрипотцой и каким-то металлическим присвистом. — Сам собрал. Из деталей, найденных в брюхе дохлого Паука-Ткача. Эта штука чует любую душу в радиусе пары километров. Будь то человек, голем или аномалия. Без неё в Складках делать нечего. Сожрут, не подавятся.

— Вы Орвин, — сказала Елена, подходя ближе. Это был не вопрос, а утверждение.

— А ты аудиторша, которую перемололо в литейном цехе, — ответил он, оскалившись и показав ряд металлических зубов. — Наслышан. Говорят, ты теперь наполовину машина. Сочувствую. Хотя в Пустоши это скорее плюс. Тупые твари иногда принимают механизмы за своих. Правда, потом всё равно жрут, у тебя будет пара лишних секунд, чтобы убежать.

— У меня нет намерения убегать, — спокойно ответила Елена. — Я иду в сердце Складок, к источнику сигнала. Мне нужен проводник.

— Знаю, знаю. Корнель мне всё расписал. Складки, сектор «Искра», Резервуар-7. — Орвин почесал повязку на глазу, проводки под ней заискрили. — Место дрянное. Я там был только однажды, зацепив самый край. Но карту составил. Провести смогу, только у меня есть несколько условий.

— Каких?

— В Пустоши командует тот, кто её знает. То есть я. Никакой самодеятельности. Прикажу стоять, и будешь стоять. Велю бежать, побежишь, не задавая вопросов. Скажу прыгать в яму с ржавой крошкой, ты прыгнешь. Потому что мне известно, какая яма безопасна, а какая замаскированный вход в логово Жнецов.

— Справедливо.

— Твой грузовой голем и телега это хорошо, но в Складках от них будет мало толку. Многие аномалии реагируют на крупные механизмы агрессивнее, чем на живую плоть. Придётся оставить их.

— А припасы?

— Понесём на себе. У меня есть ручной голем-носильщик. Маленький, юркий, я зову его Феникс. Он справится. — Орвин свистнул, и из-за угла выкатилось нечто, похожее на помесь паука и чемодана. Шестиногое создание размером с крупную собаку, с плоским панцирем, на который можно было крепить груз. Его единственная линза уставилась на Елену с выражением туповатого любопытства и издала тихий, булькающий звук.

— И ещё плата вперёд. Половину сейчас, половину когда вернёмся.

— А если не вернёмся?

— Тогда вторая половина мне не понадобится. Справедливо?

Елена молча отсчитала деньги из кошеля, переданного ей Корнелем. Орвин взял монеты, попробовал каждую на свой металлический зуб и спрятал в нагрудный карман.

— Вот и ладушки, — сказал он, поднимаясь с ящика. Ростом он оказался ниже Елены, двигался с неожиданной гибкостью. — Тогда не будем терять время. Сними с телеги всё, что можно унести на себе и на Фениксе. Голема поставим тут на сторожевой режим. В Пустоши такие громадины первый кандидат на корм аномалиям.

Пока они занимались перераспределением груза, Орвин не переставая говорил. Елена быстро поняла, что это его обычная манера. Он заполнял тишину потоком слов, половина из которых были техническими терминами, остальное чёрным юмором, лишь малая часть была действительно полезной информацией. Она слушала внимательно, стараясь отсеивать зёрна от плевел.

— Ржавая Пустошь, — вещал Орвин, приделывая к Фениксу очередной тюк, — это не просто мёртвая земля, а палимпсест. Знаешь, что такое палимпсест? Это когда на одном куске пергамента пишут много раз, соскабливая старый текст. Так и здесь. Каждый слой почвы, каждый оплавленный камень хранит отпечаток какой-нибудь катастрофы. Верхний слой Война Раскола, примерно двести лет назад. Под ним Эпоха Экспериментов, ещё на триста лет раньше. Глубже Первая Волна, время, когда души только начали использовать как источник энергии. Тогда ещё не умели их стабилизировать, каждая вторая установка взрывалась, выжигая всё вокруг. Представляешь, какая там сейчас каша из остаточных эманаций?

— Я чувствую её даже отсюда, — сказала Елена, кладя ладонь на землю у ворот. Её сенсоры зафиксировали слабое, но отчётливое гудение. Словно далёкий хор, поющий на грани слышимости. — Это души?

— Это их осколки. Миллиарды осколков, вплавленных в каждую песчинку. Они уже не личности, просто эхо. Но оно может быть опасным. Некоторые аномальные зоны формируются там, где осколков особенно много.

Елена поднялась и отряхнула руку. Лицо было спокойным, внутри разрасталась тревога. Она впервые по-настоящему ощутила масштаб того, с чем предстояло столкнуться. Пустошью был мир, живущий по своим законам.

Когда приготовления были закончены, Орвин подошёл к грузовому голему и что-то проделал с его управляющей панелью. Голем издал низкий гудок, его линза замигала оранжевым, и он перешёл в сторожевой режим.

— Вот и славно, — сказал Орвин. — Теперь в путь. И да, — он бросил на Елену оценивающий взгляд, — сними плащ. Я должен видеть твои протезы.

— Зачем?

— Затем, что в Пустоши я должен знать, на что ты способна. Если на нас нападут, я буду командовать обороной, мне нужно понимать, можешь ли ты разорвать Жнеца голыми руками или только стрелять из арбалета. Не стесняйся. Здесь, — он обвёл рукой рынок сталкеров, — каждый второй имеет протезы. Твоими даже восхищаться будут. Это же работа Ингрид, я угадал? Её почерк виден за километр.

Елена, поколебавшись, сняла плащ. Утренний свет упал на её правую руку, похожую на жидкий металл, застывший в совершенной форме. Сталкеры на рынке действительно обернулись, некоторые зацокали языками, кто-то даже присвистнул.

Орвин закончил последние приготовления. Надел на голову странный прибор, напоминающий очки с множеством дополнительных линз.

— Ну что, аудитор, готова? — спросил он, поправляя повязку на глазу. — Готова увидеть то, что не видела ни одна живая душа за последние сто лет?

— Готова, — ответила Елена, это была действительно правда.

Они вышли за ворота. Тяжёлые створки, лязгая цепями, закрылись за их спинами, городской шум стал приглушённым. Ветер, пахнущий металлом, ударил в лицо.

Елена сделала первый шаг. Механическая ступня мягко опустилась на булыжник, которым была вымощена дорога у ворот. Сенсоры мгновенно считали информацию. Камень, тёплый от солнца, с выбоинами и трещинами, помнил тысячи ног, прошедших здесь до неё. Она вдохнула полной грудью воздух Пустоши. Сухой, горький, странно бодрящий.

Орвин шагал впереди, задавая темп. Феникс семенил сбоку, нагруженный тюками. Елена шла за ними, каждый шаг отдавался в её сознании потоком информации. Она была уверена, что найдёт правду и докопается до истины.

Чего бы ей это ни стоило.

Часть 4. Пустошь

Елена остановилась и обернулась. Серые стены, сложенные из массивных блоков, уходили ввысь и терялись в утренней дымке. Город дышал. Этот звук она научилась распознавать ещё в детстве, когда впервые вышла на балкон старой квартиры в квартале Литейщиков. Низкий, утробный гул складывался из тысяч малых шумов. Перестук поршней, шипение фонарей, гул насосных станций, монотонное тиканье бесчисленных механизмов. Теперь, с новыми сенсорами, она не просто слышала этот гул. Она его видела. Протезы улавливали вибрации, расходящиеся от города, как круги по воде. В сознании они складывались в сложную трёхмерную карту. Елена могла бы, наверное, с закрытыми глазами указать, где сейчас работает литейный цех, а где включили дополнительные насосы на станции каналов. Эта способность всё ещё пугала её, не сама по себе, а тем, насколько естественной казалась. Словно всегда умела это делать, будто механические руки и ноги были не протезами, а частью её самой. Просто забыла об этом, но теперь вспомнила.

— Эй, аудитор! — голос Орвина вырвал её из задумчивости. Проводник стоял в двадцати шагах впереди и нетерпеливо похлопывал себя по бедру детектором душевого фона. — Ты там уснула? У нас график. До темноты нужно отмахать не меньше двадцати километров, а ты тут мечтаешь.

— Я не мечтаю, а запоминаю, — ответила Елена, отворачиваясь от города. — На случай, если не вернусь.

— Практично, — хмыкнул Орвин. — Но советую думать о том, как выжить, а не как красиво умереть. Меньше пафоса, больше дела.

Елена ничего не ответила. Поправила лямки рюкзака, проверила, надёжно ли закреплён арбалет на поясе, и двинулась следом за проводником. Феникс, маленький шестиногий голем-носильщик, засеменил рядом, его линза вращалась, сканируя окрестности. Орвин шагал впереди широким, размашистым шагом и не оборачивался. Его фигура в потрёпанном кожаном костюме казалась частью этого пейзажа. Такой же обветренной, покрытой шрамами и загадочными знаками.

Первые несколько сотен метров прошли в молчании. Елена сосредоточилась на своих ощущениях. Она всё ещё привыкала к новому телу, каждый шаг и каждое движение требовали осознанного контроля. Механические ступни, собранные из десятков сочленённых пластин, ступали по земле с мягким, почти неслышным гулом сервоприводов. Самое удивительное было не в этом. Самым удивительным было то, что она чувствовала землю.

В городе, на мостовых из булыжника и брусчатки, это чувство было приглушённым, смазанным обилием посторонних шумов и вибраций. Здесь, в Пустоши, где не было ни гула механизмов, ни грохота телег, оно раскрылось во всей своей полноте. Каждый шаг отдавался в сознании вспышкой информации. Состав почвы, её плотность, температура, микротрещины, пустоты, осколки кварца, вплавленные в спекшуюся корку, слабые отголоски древних вибраций, застывшие в камне, как мухи в янтаре. Это было похоже на чтение книги, написанной на языке, который она понимала инстинктивно, без перевода.

Булыжник, которым была вымощена дорога у ворот, быстро закончился. Под ногами теперь была спекшаяся корка. Результат какой-то древней температурной аномалии, превратившей почву в подобие стекла. Она была тёмно-бурой, почти чёрной, при каждом шаге издавала тихий хруст, словно битое стекло. Сенсоры фиксировали мельчайшие неровности этой корки, мозг автоматически корректировал походку, перераспределяя нагрузку так, чтобы не провалиться в пустоты. Она даже не задумывалась об этом. Тело делало всё само.

— Ты как? — спросил Орвин, не оборачиваясь. — Ноги не натирают?

— У меня нет ног, чтобы натирать, — ответила Елена.

— А, ну да. Забыл. — Он хохотнул. — Привыкай, аудитор. Здесь все немного ненормальные. Иначе не выживают.

Они прошли ещё около часа, когда Орвин вдруг остановился и поднял руку, призывая к тишине. Елена замерла. Феникс, почувствовав команду, тоже остановился и припал к земле, его линза тревожно замигала оранжевым.

— Что такое? — шёпотом спросила Елена, кладя руку на арбалет.

— Пока ничего, — ответил Орвин, вглядываясь в горизонт через монокуляр. — Но чутьё подсказывает, что впереди аномалия. Слабая, но лучше проверить.

Он достал детектор душевого фона и направил антенны вперёд. Прибор в его руках тихо загудел, на циферблатах забегали стрелки. Орвин хмыкнул.

— Так и есть. Остаточный фон. Где-то в километре отсюда, возможно, старая воронка. Лучше обойти.

— Почему? Разве нам не нужно экономить время?

— Время, аудитор, это единственное, чего у нас в избытке. А вот здоровья, — он постучал себя по металлической вставке на груди, — здоровья у нас маловато. Лучше потратить час на обход, чем потом сутки лежать пластом с отравлением эманациями.

Елена не стала спорить. Она помнила предупреждение Ингрид о том, что её протезы чувствительны к аномальным полям. Если Орвин говорит, что нужно обойти, значит, нужно обойти. Они свернули с прямого маршрута и двинулись по широкой дуге, огибая невидимую опасность. Пейзаж вокруг начал меняться. Спекшаяся корка сменилась россыпями мелкого щебня, среди которого попадались куски ржавого металла. Останки каких-то древних механизмов, разбитых и разбросанных взрывом. Воздух здесь был сухим и горячим, пах ржавчиной. Ветра не было, но над землёй то и дело пробегали маленькие пылевые вихри. Предвестники более серьёзных аномалий.

Проводник шагал впереди, время от времени сверяясь с картой и детектором. Он больше не шутил и не болтал. Его лицо, обращённое к Пустоши, стало сосредоточенным и жёстким, как у солдата перед боем. Елена заметила, что он периодически касается своей глазной повязки, поправляя проводки, уходящие под неё, и что-то шепчет. То ли молитву, то ли заклинание. Один раз он остановился и бросил на землю горсть кварцевой крошки. Она упала в пыль, но не осталась лежать, начала медленно, словно нехотя, скатываться в сторону, образуя тонкую дорожку.

— Видишь? — сказал Орвин. — Здесь гравитационная яма. Слабая, но если наступить, ногу подвернёшь, а то и сломаешь. Иди за мной, след в след.

Елена послушно пошла за ним. Её сенсоры действительно фиксировали какое-то искажение, словно земля под ногами была не совсем твёрдой, слегка прогибалась, как натянутая ткань. Без подсказки Орвина она вряд ли обратила бы на это внимание. Слишком слабым был эффект. Она запомнила это ощущение и внесла его в свою внутреннюю карту аномалий. «Полезный навык», — подумала она. — «Может пригодиться».

К полудню они достигли развалин старой оросительной башни. Бетонного цилиндра с проломленным верхом, одиноко торчащего посреди равнины. Когда-то здесь была насосная станция, подававшая воду на поля. Теперь от неё остался только остов. Внутри гулял ветер, завывая в проломах, этот звук был единственным, что нарушало тишину Пустоши. Орвин объявил привал.

— Здесь передохнём, — сказал он, сбрасывая рюкзак. — Заодно проведу тебе небольшой ликбез. А то ты как слепой котёнок, честное слово. Протезы у тебя отличные, а пользоваться ими не умеешь.

Не став возражать, она сняла плащ и села на обломок бетона. Феникс, опустившись на землю, сложил свои шесть конечностей и затих, перейдя в режим ожидания. Орвин достал детектор душевого фона и положил его на плоский камень, служивший импровизированным столом.

— Итак, урок первый, — начал он тоном лектора. — Ржавая Пустошь это не мёртвая земля, а палимпсест. Я тебе не зря объяснял. Здесь каждый слой почвы и оплавленный камень хранит отпечаток какой-нибудь катастрофы. Представляешь, какая каша из остаточных эманаций там сейчас?

Елена кивнула. Она действительно представляла. Её сенсоры улавливали отголоски этих событий. Слабые, почти неразличимые, но постоянные, как далёкий хор, поющий на грани слышимости. Чувствовала их с того самого момента, как вышла за ворота.

— Эта каша, — продолжал Орвин, — и есть главная опасность Пустоши. Не бандиты или големы-переростки, не радиоактивная пыль. Аномалии. Они бывают трёх типов. Первый фоновые. Это просто области с повышенным остаточным фоном. Если долго там находиться, можно получить отравление эманациями. Симптомы: головная боль, тошнота, галлюцинации. В лёгких случаях проходит само, если уйти из зоны. В тяжёлых кома и смерть. Мой детектор улавливает их за пару километров, так что бояться нечего.

Он перевёл дух и отхлебнул из фляги. Елена слушала молча, запоминая каждое слово. Она понимала, что от этих знаний зависит её жизнь.

— Второй тип локальные аномалии. Это всякие гравитационные ямы, временные карманы, электромагнитные ловушки. Опасны тем, что их трудно заметить. Детектор их чует, но не все и не всегда. Тут нужен опыт, чутьё. Мой тебе совет. Всегда смотри под ноги. Если видишь, что камни лежат как-то странно, или воздух мерцает, или крошка кварцевая сама собой двигается, обойди это место. Лучше перестраховаться.

— Третий тип?

— Третий тип самый опасный. Это разумные или полуразумные аномалии. Сгустки энергии, которые могут преследовать, охотиться, убивать. Например Жнецы или Блуждающие Сердечники. О них разговор особый. Пока что нам повезло не встретить ни одного. Но это пока.

Орвин достал из кармана горсть кварцевой крошки, которую использовал для проверки гравитационной ямы.

— Теперь смотри. Это твой главный друг и помощник. Кварцевая крошка. Обычный дроблёный кварц, пропитанный слабым душевным фоном. Мелкие твари, вроде ржавых пауков или искровых червей, не пересекают линию из такой крошки. Для них это как стена. Крупные твари пересекут, но ты хотя бы услышишь, как осколки хрустят, успеешь приготовиться. Поняла?

— Поняла.

— Теперь детектор. — Орвин похлопал по прибору. — Это моя собственная разработка. Улавливает колебания остаточной душевной энергии, переводит их в звуковые сигналы. Вот этот писк, похожий на комариный, это Плакальщица. Слышишь?

Елена прислушалась. Действительно, из динамика детектора доносился тонкий, прерывистый писк, который она поначалу принимала за помехи.

— Плакальщица это зона, где много душ погибло разом. Земля там «плачет», пропитываясь болью и страхом. Если войдёшь в такую зону, услышишь их голоса. Не ушами, а вот здесь, — он постучал себя по виску. — Они будут звать тебя, обвинять, умолять. Можно сойти с ума за час. Я видел, как это бывает. Зрелище не для слабонервных.

— А низкий гул? — спросила Елена. — Тот, что на грани слышимости?

— А, это Блуждающий Сердечник. Полуразумный сгусток энергии. Если прицепится, высосет твою душу за считанные часы. Я видел, как это бывает. Человек становится вялым, апатичным, потом теряет сознание, через сутки труп. Причём тело без единой царапины, а души нет. Пусто. Жуткое зрелище.

Орвин замолчал, глядя куда-то вдаль. Елена поняла, что он вспоминает что-то, о чём не хочет говорить. Она не стала расспрашивать. У каждого в Пустоши были свои шрамы. Не только на теле, но и в душе.

— Ладно, хватит теории, — сказал Орвин, встряхнувшись. — Теперь практика. Положи руку на землю, попробуй почувствовать то, о чём я говорил.

Елена спустилась с бетонного обломка, на котором сидела, и опустилась на колени. Земля здесь была тёплой, прогретой солнцем, но под этим теплом ощущался холод, идущий из недр. Она положила правую ладонь на спекшуюся корку и закрыла глаза.

Сначала ничего. Только физические ощущения. Температура поверхности, её текстура, микротрещины. Пришло второе касание. Теперь это был поток. Плотный, насыщенный информацией, как река, несущая в себе тысячи обрывков. Чувствовала не просто «фон», а его структуру. Слои древней энергии, вплавленные в почву, как годовые кольца в дереве. Она могла бы, наверное, сосчитать эти слои, разделить их, прочитать каждый в отдельности. Это было ошеломляюще, в то же время странно естественно, словно всю жизнь только и делала, что читала землю.

— Что чувствуешь? — спросил Орвин.

— Много всего, — ответила Елена, не открывая глаз. — Здесь были взрывы. Очень давно. Энергия была мощной, но нестабильной, пульсировала, била волнами. Потом что-то изменилось. Успокоилась, застыла, но не исчезла. До сих пор здесь. Спит.

— Интересно. Продолжай.

— Ещё я чувствую трещины. Много трещин. Они идут глубоко вниз, в известняк. Похоже, здесь проходила ударная волна, она раздробила породу. И… — она нахмурилась, пытаясь уловить что-то ускользающее. — Что-то ещё. Очень слабое. Как будто тиканье. Очень далёкое.

Орвин присвистнул.

— Неплохо для новичка. Тиканье это, скорее всего, эхо работавших здесь механизмов. Где-то глубоко под землёй, возможно, сохранился старый автоматический регулятор. Такие штуки иногда работают веками, если душа внутри была хорошая. Но ты его услышала на глубине, да ещё через слои ржавой крошки. Это впечатляет. Ингрид знала, что делала.

Елена открыла глаза и убрала руку с земли. Ощущение потока исчезло, мир снова стал обычным. Тихим, пустым, залитым полуденным солнцем. Но теперь она знала, что под этой тишиной скрывается целая вселенная звуков и вибраций. Она могла её слышать.

— Ладно, — сказал Орвин, поднимаясь. — Пора идти дальше. Нам нужно до темноты добраться до хорошего укрытия. А ночью в Пустоши лучше не бродить.

Они продолжили путь. Орвин снова шагал впереди, Елена за ним. Феникс семенил рядом, его линза снова вращалась, сканируя окрестности. Постепенно равнина становилась более неровной, появились холмы, поросшие какой-то жёсткой, серой травой, похожей на проволоку. Камни тут были темнее, словно обугленные, в воздухе появился запах гари, хотя никакого дыма не было видно.

— Это место называется Гарь, — пояснил Орвин, не оборачиваясь. — Старое поле боя. Тут когда-то сожгли целую армию. Земля до сих пор помнит огонь.

Елена кивнула, хотя он не мог этого видеть. Чувствовала эту память. Жгучую, злую, пропитанную болью и яростью. В некоторых местах ей казалось, что слышит крики. Едва уловимые, как эхо, отражённое от камней. Она ускорила шаг, чтобы не отставать от Орвина.

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в мрачные оранжево-красные тона, они нашли укрытие. Разрушенная водонапорная башня. Такая же, как та, где они делали привал, только поменьше. От неё остался только нижний ярус, этого было достаточно, чтобы укрыться от ветра и возможных атак. Внутри было сухо и относительно чисто. Видимо, другие сталкеры тоже использовали это место для ночлега.

— Здесь заночуем, — объявил Орвин, сбрасывая рюкзак. — Внутри безопасно.

Они разложили вещи и развели маленький костёр в жестяной банке. Света от него было мало, но тепло чувствовалось. Феникс, поставленный на сторожевой режим, замер у входа, его линза медленно вращалась, сканируя окрестности. Елена сидела, привалившись спиной к бетонной стене, и чистила арбалет. Занятие было механическим, не требующим участия мозга, она погрузилась в свои мысли.

Первый день в Пустоши был трудным, полным опасностей и новых ощущений, она справилась. Её новое тело не подвело, оно работало именно так, как и обещала Ингрид. Чётко, надёжно, с пугающей эффективностью. Она начинала привыкать к нему. Это пугало больше всего. Не аномалии, а то, насколько быстро она приняла эту новую себя. Машину. Оружие. Инструмент возмездия.

— О чём думаешь? — спросил Орвин, усаживаясь напротив с кружкой горячего травяного отвара.

— О том, что я больше не человек, — честно ответила Елена.

— Брось. — Орвин усмехнулся. — Человек это не руки и ноги. Человек это вот тут. — Он постучал себя по голове. — И вот тут. — Он постучал по груди, где билось сердце. — Пока у тебя есть мозги и душа, ты человек. А протезы… — он поднял свою левую руку, которая от локтя до кисти была механической. — Протезы это просто инструмент. Как нож. Как арбалет. Как мой детектор. Они не делают тебя хуже или лучше. Они просто делают тебя другой.

— Другой, — повторила Елена.

— Именно. Хватит себя жалеть. Ты жива, и это уже немало. Находишься в одной из самых опасных дыр этого мира, при этом умудрилась уцелеть и даже почти не покалечилась. Могла бы сейчас гнить в канаве, а вместо этого идёшь и дышишь. Вот и думай об этом, когда в следующий раз захочется раскиснуть.

Елена не ответила. Она просто кивнула и снова принялась чистить арбалет. Где-то в глубине души она знала, что Орвин прав. Жалость к себе является непозволительной роскошью. Особенно сейчас, когда идёт по следу тех, кто погубил сотни людей на Железном Мосту. Им нет дела до её страданий.

Ночь опустилась на Пустошь внезапно, как это всегда бывает в пустыне. Ещё минуту назад на горизонте тлела оранжевая полоса, вот уже небо стало чёрным, усеянным мириадами звёзд. Они здесь были ярче, чем в Кредисе. Городской смог и дым не заслоняли их. Елена смотрела на эти звёзды сквозь пролом в стене башни и думала о том, что где-то там, за горизонтом, находится сектор «Искра», а в нём «Резервуар-7», где пять лет мучилась в плену женщина, которую все считали мёртвой. Катарина. Жена Рамиса Корнеля. Очередная жертва Корпорации Трёх.

«Я найду тебя», — мысленно пообещала Елена. — «Освобожу. Чего бы мне это ни стоило».

Она уже начала засыпать, когда тишину разорвал сигнал тревоги. Феникс издал пронзительный писк, его линза замигала красным. Детектор Орвина взорвался какофонией звуков. Высоких, низких, прерывистых, сливающихся в один сплошной вой.

— Жнец! — заорал Орвин, вскакивая и хватая арбалет. — Боевая готовность!

Елена вскочила мгновенно, сон как рукой сняло. Протезы отреагировали быстрее, чем она успела подумать. Правая рука автоматически ушла в боевое положение, левая выхватила арбалет. Феникс, отчаянно пища, попятился в глубь башни, его конечности дрожали.

Из темноты, из-за груды ржавых обломков, вышло нечто. Оно было собрано из нескольких боевых големов. Ржавые пластины брони, перекрученные сервоприводы, обрывки кабелей, свисающие, как внутренности. В центре груди тускло светился сердечник. Не один, а целый конгломерат из нескольких спрессованных осколков, пульсирующих в унисон. Жнец двигался рывками, как марионетка, которую дёргает за ниточки неумелый кукольник, но двигался очень быстро. Его линза, единственный глаз, горела багровым огнём.

— Не стреляй! — крикнул Орвин. — Арбалет его не возьмёт! Нужно бить в сердечник!

Жнец, словно услышав его слова, издал низкий, утробный вой и бросился в атаку. Феникс, повинуясь защитному протоколу, попытался преградить ему путь, выставив вперёд свои манипуляторы. Жнец сбил его одним ударом, как щенка, ухватив за одну из конечностей, с мерзким хрустом оторвал её. Феникс заверещал и затих, линза погасла.

— Ах ты сволочь! — заорал Орвин и выстрелил из арбалета. Болт вонзился в грудь Жнеца, тот даже не заметил, словно это был комариный укус. Он развернулся к Орвину и замахнулся своей огромной клешнёй, собранной из обломков манипуляторов.

Елена, действуя на одних инстинктах, бросилась наперерез. Она не думала о том, что делает. Её тело само приняло решение. Она врезалась в Жнеца плечом, используя всю массу и инерцию, сумела оттолкнуть его в сторону, так что удар клешни пришёлся в пустоту. Жнец пошатнулся, но устоял, развернувшись, обрушил на неё град ударов.

Первый удар она блокировала правой рукой, подставив предплечье. Металл выдержал, лишь искры полетели, но сила удара была такова, что Елену отбросило назад. Второй удар она попыталась принять на левую руку, не успела. Клешня Жнеца врезалась в её плечо, разорвав куртку и оставив глубокую царапину на металле. Третий удар должен был размозжить ей голову.

Тогда сработал боевой рефлекс.

Елена даже не поняла, что произошло. Просто в какой-то момент из костяшек её правой руки с тихим щелчком выдвинулись короткие лезвия. Острые, как скальпели, мерцающие в свете костра. Рука, повинуясь не её сознательной команде, а какому-то древнему, вшитому в протез инстинкту, рванулась вперёд и вонзила эти лезвия точно в центр грудного конгломерата Жнеца.

Раздался хруст кварца. Резкий, пронзительный, как крик раненого зверя. Сердечник раскололся, из него вырвался сноп ослепительного света, ударивший во все стороны, как молния. Жнец замер, застыл на месте, его линза погасла. Затем он начал рассыпаться. Просто разваливаться на куски, как карточный домик, погребая под собой груду ржавого металлолома.

Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Елена стояла над грудой металла, тяжело дыша, и смотрела на свою правую руку. Лезвия, выдвинувшиеся из костяшек, всё ещё были выпущены, с них капала какая-то маслянистая жидкость. Не кровь, а скорее смазка из механизмов Жнеца. Она смотрела на эти лезвия и не могла отвести взгляд. Это было не её оружие. Скорее чужое, встроенное в неё помимо воли. Оно среагировало на опасность быстрее, чем сознание.

«Значит, вот что имела в виду Ингрид, когда говорила о боевом рефлексе», — подумала она.

— Эй, аудитор! — голос Орвина долетал до неё как сквозь толщу воды. — Ты как? Жива?

— Жива, — ответила она, не оборачиваясь.

— Ну ты даёшь! — Орвин подошёл ближе, осторожно переступая через обломки. — Я думал, нам конец. А ты его… в рукопашную. С голыми руками. Точнее, с лезвиями. Это что за штука такая?

— Боевой рефлекс, — ответила Елена, наконец заставив себя отвести взгляд от лезвий. — Мне его встроили.

— Полезная вещь. Надо бы и мне такой. — Орвин усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Ладно, давай посмотрим, что с Фениксом.

Он лежал на боку, его оторванная конечность валялась в углу. Линза была погашена, но из корпуса доносилось слабое гудение. Голем был ещё жив, хотя и сильно повреждён.

— Без него мы как без рук, — мрачно сказал Орвин, осматривая повреждения. — Одна конечность оторвана полностью, сенсорный блок треснул. Придётся тащить на себе, пока не починим. А чинить его тут негде. Нужен инструмент и запчасти. Придётся идти на сталкерский форпост, это в стороне от маршрута, но другого выхода нет.

— Это задержит нас?

— Дня на два, может, на три. Ничего не поделаешь. Без Феникса мы не унесём припасы. А без припасов сдохнем в Пустоши. Так что идём на форпост. — Он помолчал, глядя на тёмный пролом в стене, за которым всё ещё клубилась ночная мгла. — Но не сейчас. Ночью по Пустоши не ходят. Особенно после такого шума. Жнец мог привлечь других тварей. Переночуем здесь, а на рассвете выступим. В темноте мы станем лёгкой добычей.

Елена кивнула. Она понимала, что Орвин прав. Ноги гудели от усталости, в голове всё ещё звенело от недавнего боя. Перспектива идти ночью, натыкаясь на аномалии, прислушиваясь к каждому шороху, не вызывала у неё воодушевления. К тому же повреждённый Феникс всё равно не мог двигаться самостоятельно, а тащить его по камням в темноте было бы безумием.

Они завалили вход в башню обломками металла, чтобы защититься от внезапного нападения, и договорились дежурить по очереди. Первым на страже встал Орвин, сказав, что всё равно не уснёт после такой встряски. Елена, завернувшись в плащ, легла на жёсткий бетонный пол, укрывшись за спиной Феникса, который, несмотря на повреждения, всё ещё тихо гудел, как большой механический зверь.

Сон пришёл быстро, но был тяжёлым, наполненным обрывками видений. Ей снился Жнец, стоящий над ней с раскинутыми ржавыми руками. Из разбитого сердечника в его груди лился свет. Яркий, слепящий, как взрыв, в этом свете ей чудились чьи-то лица. Она проснулась на рассвете с гулко бьющимся сердцем. Первое, что увидела, был Орвин, сидевший у входа с детектором на коленях. Его единственный глаз был красным от усталости, но он бодро кивнул ей.

— Вставай, аудитор. Пора.

Орвин с помощью Елены соорудил из обломков решётчатой арматуры и куска прорезиненной ткани нечто вроде волокуши. Погрузили на неё повреждённого голема и закрепили лямки. Когда солнце поднялось над горизонтом, отряд двинулся на юг, к сталкерскому форпосту.

Орвин шагал молча, лишь изредка сверяясь с компасом и детектором, который закрепил на поясе. Прибор издавал ровный, успокаивающий звук. Фон вокруг был стабильным, без аномальных всплесков. Пустошь словно выдохнула после ночного боя, затаилась, давая путникам короткую передышку. Елена понимала, это затишье обманчиво, всё же позволяла себе надеяться, что до форпоста они доберутся без приключений.

Они вышли к старому тракту. Дороге, когда-то соединявшей восточные фермы с городом, а теперь представлявшей собой едва заметную полосу более плотной, утоптанной земли среди каменистой равнины. По обочинам валялись остовы телег, ржавые колёса, различные обломки. Прежде здесь кипела жизнь, теперь лишь ветер гулял между камнями и поднимал облачка серой пыли.

— Почти пришли, — сказал Орвин, когда солнце поднялось над горизонтом и начало припекать. — Вон там, за тем холмом, насосная станция. Форпост Гвоздя.

Елена посмотрела в указанном направлении. За невысоким каменистым холмом угадывались очертания какого-то здания. Низкого, приземистого, серого. Над ним вился тонкий дымок, верный признак того, что там есть жизнь.

— Гвоздь это кто? — спросила она.

— Главарь местных сталкеров. Угрюмый тип с протезом челюсти. Раньше работал на Корпорацию, потом что-то не поделил и ушёл в Пустошь. Теперь держит форпост, торгует информацией, запчастями, водой. Дорого берёт, зато у него безопасно. По крайней мере, безопаснее, чем снаружи.

— Ты ему доверяешь?

— Не особо. Но выбора у нас нет. Феникса нужно чинить, а без него мы далеко не уйдём. Гвоздь единственный в округе, у кого есть сварочный аппарат и запасные приводы.

Они обогнули холм и остановились на небольшом возвышении, с которого открывался вид на форпост. Массивное бетонное строение, вросшее в землю, как спина гигантского зверя. Стены его укрепили баррикадами из ржавого металлолома. Кусков конструкций, обломков големов, сплющенных цистерн. Над входом, на кривой мачте, развевался флаг сталкеров. Чёрный череп с перекрещёнными гаечными ключами, выцветший от солнца и ветра. Вокруг бункера, на расстоянии примерно тридцати метров, была выложена линия из кварцевой крошки. Защитный периметр, о котором говорил Орвин. За линией, на самодельных наблюдательных вышках, стояли двое дозорных с арбалетами.

Как только Орвин и Елена показались из-за холма, один из дозорных поднял руку, из-за баррикад тотчас высунулись ещё двое, целясь в незваных гостей.

— Стой! — раздался хриплый окрик. — Кто такие?

— Свои! — отозвался Орвин, останавливаясь и поднимая руки. — Беззлобие шесть семь шесть семь!

Дозорные переглянулись. Тот, что стоял на вышке, опустил арбалет и махнул рукой.

— Проходите. Оружие держать при себе, но не дёргаться. Гвоздь не любит сюрпризов.

Они прошли через проход в баррикаде, устроенный таким образом, что входящий оказывался под перекрёстным огнём с двух сторон, и попали на внутренний двор. Здесь было тесно и захламлено. Повсюду валялись ящики, бочки, обломки механизмов, сохли на верёвках какие-то тряпки. В углу, под навесом, стояла здоровенная цистерна с водой, покрытая ржавыми пятнами. Несколько сталкеров, одетых в потрёпанную кожу с металлическими вставками, сидели на тюках, курили и провожали вновь прибывших настороженными взглядами. Пахло машинным маслом, ржавчиной и дешёвым табаком.

Елена заметила, что почти у каждого здесь были протезы. Грубые, кустарные, собранные из подручных материалов. Стальные крюки вместо пальцев, механические ноги на шарнирах, один парень с полностью заменённой правой стороной лица, на которой вместо глаза вращалась линза от старого голема. На фоне этих людей её протезы, созданные в госпитале Ингрид, выглядели произведениями искусства. Это не осталось незамеченным. Сталкеры переглядывались, перешёптывались, но в их взглядах не увидела враждебности. Скорее уважение, смешанное с завистью.

— Ждите здесь, — сказал один из дозорных и скрылся внутри бункера.

Орвин опустил носилки с Фениксом на землю и потянулся, разминая затёкшие плечи. Елена огляделась, сканируя пространство. Её сенсоры улавливали слабое гудение работающего где-то внутри генератора, шаги людей, скрип дверей, звон металла. Всё это складывалось в картину настороженной, но мирной жизни. Здесь не было той враждебности, что царила на городских улицах в Безымянном квартале, но и доверия не было тоже. Это был лагерь чужаков, объединённых общей нуждой, а не общей целью.

Через несколько минут из бункера вышел человек. Он был невысок, с широкими плечами и мощной шеей, одет в кожаный фартук поверх кольчуги из мелких стальных колец. Лицо его, изрытое шрамами, было обезображено протезом челюсти, сложным механизмом из тусклого металла, который двигался, когда он говорил, и издавал тихое жужжание. Глаза у него были маленькие, глубоко посаженные, смотрели цепко и недоверчиво. Это и был Гвоздь.

— Орвин, — произнёс он вместо приветствия. Голос его был низким, с металлическим дребезжанием, словно протез челюсти искажал звук. — Давно тебя не было. Я думал, ты уже сдох где-нибудь в Пустоши.

— Я тоже по тебе скучал, Гвоздь, — отозвался Орвин, усмехаясь. — Но как видишь, я жив, даже не потерял свою шарманку. — Он похлопал по детектору на поясе. — А это моя спутница. Аудитор из Гильдии. Зовут Елена.

Гвоздь перевёл взгляд и долго, не мигая, изучал её. Его протез челюсти замер, словно он обдумывал что-то.

— Аудитор? — переспросил он наконец. — Из Менял? Здесь, в Пустоши? Либо ты очень смелая, либо очень глупая. Или и то и другое.

— Мне нужно добраться до сектора «Искра», — спокойно ответила Елена, выдержав его взгляд. — Орвин ведёт меня. Нам нужен ремонт для нашего голема и ночлег на пару дней.

Гвоздь хмыкнул.

— Ночлег я могу предоставить. За плату. А вот ремонт... — Он подошёл к носилкам, присел, изучая повреждённого Феникса. Его толстые пальцы, один из которых был полностью металлическим, прошлись по оторванной конечности, по треснувшему сенсорному блоку. — Тяжёлый случай. Кто вас так?

— Жнец, — ответил Орвин. — Схватил его, оторвал манипулятор. Сенсорный блок треснул при ударе о камень. Но приводы целы, я проверял. Нужен новый манипулятор, сварочный аппарат и пара часов спокойной работы.

— И где я, по-твоему, возьму манипулятор?

— У тебя в подсобке я видел целый ящик запчастей от старых пауков. Должен быть подходящий.

Гвоздь выпрямился и посмотрел на Орвина с прищуром.

— Допустим, найдётся. Что предложишь взамен?

— Починю твой генератор, — сказал Орвин. — Тот, что питает очиститель воды. Он же у тебя опять барахлит, я слышу. Фонит, как полудохлый сердечник.

Гвоздь помолчал, затем кивнул.

— Ладно. Агрегат штука нужная. Вода у нас из скважины, без очистки отрава. Если починишь, будем в расчёте за запчасти и ночлег. Но за воду и еду платите отдельно.

— Справедливо, — согласился Орвин. — Тогда показывай генератор. А ты, — он повернулся к Елене, — осмотрись пока. Найди, где можно бросить вещи. Вон туда, в дальний угол, где запасные баки. Только ничего не трогай без спроса.

Елена кивнула и подняла свой рюкзак. Орвин, подхватив инструментальный ящик, направился за Гвоздём внутрь, а она осталась во дворе. Сталкеры, сидевшие на тюках, по-прежнему наблюдали, но уже без прежней враждебности. Видимо, решили, что раз сам Гвоздь не прогнал, значит, они не враги.

Она прошла в указанный угол и опустила рюкзак на землю. Затем сняла плащ, прислонилась спиной к бетонной стене и закрыла глаза. Сенсоры протезов автоматически переключились в режим сканирования. Получила детальную картину окружающего пространства. Расположение людей, их передвижения, работающие механизмы, источник слабого электрического поля где-то под землёй. Всё это было как шум, к которому постепенно привыкала. Раздражающий, в то же время успокаивающий, потому что он означал жизнь.

Отдохнув немного, решила осмотреть форпост. Внутри было темно и прохладно, пахло сыростью и чем-то химическим, вероятно, от очистителя воды. Помещение, служившее раньше машинным залом, теперь было перегорожено самодельными занавесками из брезента, разделявшими его на отсеки. В одном углу стояли койки, сколоченные из досок, в другом столы, заваленные инструментами и деталями. Где-то тихо играла потрёпанная музыкальная шкатулка, звук этот был странным, почти сюрреалистичным среди общей разрухи.

Елена медленно шла по залу, оглядываясь по сторонам. Её взгляд привлекла груда металлолома в дальнем конце, за которой, кажется, кто-то работал. Она подошла ближе и увидела мужчину, склонившегося над разобранным механизмом, разложенным на верстаке. Он был одет в засаленный кожаный фартук поверх вязаного свитера, его волосы, собранные в хвост, были перехвачены кожаным шнурком. Одна рука у него была обычной, жилистой, с мозолистыми пальцами, а левая блестела металлом. Грубый протез, на котором вместо пальцев были миниатюрные инструменты.

Елена узнала этот протез и сутулую спину, эти движения, экономные и точные, как у хирурга.

— Максим? — произнесла она, голос её дрогнул.

Мужчина замер. Затем медленно, словно не веря своим ушам, обернулся. Его лицо, худое, с ввалившимися щеками и тёмными кругами под глазами, было залито мертвенной бледностью. Он смотрел на Елену так, будто увидел призрака.

— Лена?.. — прошептал он. — Не может быть...

Он сорвался с места, тут же замер, не дойдя до неё пары шагов, словно не решаясь приблизиться. В его глазах стояли слёзы. Или это был просто отблеск света от лампы?

— Ты жива! — выдохнул он наконец. — Я думал, тебя убили. Слышал о том, что произошло в литейном цехе. Говорили, что тебя бросили в чан с ржавой крошкой. Я был уверен, что ты мертва.

— Почти, — ответила Елена и, чтобы подтвердить свои слова, вытянула вперёд правую руку. Полированный металл блеснул в тусклом свете. — Меня пересобрали.

Максим уставился на её протез. Он подошёл ближе, протянул свою живую руку и осторожно, почти благоговейно, коснулся поверхности металла. Его пальцы дрожали.

— Работа Ингрид? — спросил он, в его голосе прозвучало нечто похожее на восхищение. — Я слышал о таких. Говорят, они стоят целое состояние. Не знал, что она берётся за подобные заказы.

— Корнель оплатил, — ответила Елена. — Из личных средств. Сказал, что я нужна ему живой.

— И он прав. — Максим отдёрнул руку, словно обжёгся, и отступил на шаг. В его глазах снова мелькнул страх. Тот самый, что она видела в его мастерской, когда он говорил о Корпорации. — Лена, ты не должна была сюда приходить. Это место... здесь опасно.

— Здесь опасно везде, — возразила она. — Но у меня нет выбора. Я иду в сектор «Искра», к «Резервуару-7». И хочу, чтобы ты пошёл со мной.

Максим горько усмехнулся.

— Ты, как всегда, не оставляешь мне выбора. Впрочем, я и сам хотел туда добраться. Только не знал, как.

Он оглянулся, проверяя, не подслушивают ли их, и понизил голос. После того как Елена исчезла, люди Корпорации сожгли его убежище. Он едва успел спастись, бежав через подземный ход, прихватив с собой расшифрованные схемы Нокса и портативный детектор, который собрал ещё в бытность работы на Корпорацию. В Пустоши он уже две недели. Сначала шёл по следу энергетического сигнала, который его детектор зафиксировал ещё в Кредисе, потом, когда припасы кончились, прибился к сталкерам и теперь чинит им оборудование в обмен на кров и еду.

— Моя мастерская сгорела дотла, — говорил он, глядя куда-то в сторону. Голос его был глухим, как у человека, который уже пережил самое страшное и теперь боится не смерти, а бессмысленности. — У меня ничего не осталось. Ни дома, ни инструментов, ни надежды на то, что всё можно вернуть. Но я знаю, что Корпорация качает энергию для какого-то объекта. Они разрушили мою жизнь, Лена. У меня ничего не осталось, кроме возможности узнать, что они прячут, и рассказать об этом. Или уничтожить. Я ещё не решил.

Елена слушала его молча и не перебивала. Когда он закончил, тихо произнесла.

— Я знаю, что они прячут.

Максим поднял на неё удивлённый взгляд.

— Откуда?

— Мне рассказал Корнель. Там, в «Резервуаре-7», они держат его жену. Катарину. Все считают её умершей, на самом деле она всё это время была у них в плену. Они используют её для экспериментов по достижению бессмертия.

— Катарина... — повторил Максим, и лицо его посерело. — Жена Магистра Корнеля? Но ведь она умерла пять лет назад!

— Все так думали. Но это была ложь. Корнель сам рассказал мне правду. Его брат, Конрад, убедил его, что существует экспериментальная процедура, способная спасти умирающую женщину. Корнель согласился, потому что любил её. Потом ему сообщили, что операция прошла неудачно, и он похоронил пустой гроб. На самом деле Конрад забрал Катарину в «Резервуар-7» и превратил в подопытный субъект. Она, скорее всего, всё ещё там.

— И Корнель всё это время молчал?

— Он узнал недавно. Теперь у него есть доказательства, но он не может действовать открыто. За ним следят. Поэтому он отправил меня. Я должна проникнуть в комплекс, освободить Катарину, если это возможно, и принести доказательства, которые утопят Конрада.

Максим долго молчал, переваривая услышанное. Затем медленно кивнул.

— Я с тобой, — сказал он. — У меня свои счёты с Корпорацией. Но сначала нужно решить, как попасть в комплекс.

— У меня есть Орвин, который знает Пустошь лучше, чем кто-либо. Он проведёт нас через Складки.

Максим кивнул.

— Хорошо. Тогда идём. Но сначала я должен кое-что показать тебе. Нам нужно уединиться.

Он вытер руки ветошью, висевшей на верстаке, и повёл Елену в самый дальний угол машинного зала, где за кучей пустых бочек было устроено нечто вроде его личного убежища. Узкий закуток, отгороженный ржавым листом металла, с низким потолком, под которым можно было только сидеть. На полу лежал старый матрац, набитый соломой, в углу, на самодельной полке, стояли его инструменты и потрёпанный рюкзак.

Максим включил маленькую лампу и достал из рюкзака дневник Нокса. Тот самый, что Елена нашла в ящике из ломбарда. Теперь страницы его были испещрены карандашными пометками, между ними вложены отдельные листки с расшифровками тайнописи.

— Я восстановил почти всё, — сказал Максим, листая страницы. — Нокс использовал старую цеховую тайнопись, чтобы скрыть самое важное. Он боялся, что его дневник попадёт не в те руки. Но я знал этот код ещё с тех пор, как работал в цехе Точных Приборов. Потребовалось время, но я разобрал записи.

Он перевернул несколько страниц и остановился на одной из них.

— Помнишь, ты говорила про «К.»? Того, кто угрожал Ноксу и заставлял его работать. Я проверил всё, что удалось расшифровать. Этот «К.» не кто иной, как Конрад Корнель. Брат твоего наставника. Он курировал Нокса лично, требовал ускорить работы, угрожал расправой. За две недели до обрушения моста он сообщил Ноксу о скором «большом изъятии». Думаю, ты уже поняла, что это значит.

— Выкачка энергии из мостовых сердечников, — сказала Елена. — Они перегрузили контур, мост рухнул.

— Не только из моста, — возразил Максим. — Я проверил записи Нокса. Корпорация выкачивала энергию отовсюду, где могла дотянуться. Просто на Железном они перестарались. Взяли слишком много и слишком быстро. Контур не выдержал.

— Значит, это не единичная диверсия, — медленно произнесла Елена. — Это система. Они грабили весь город.

— Именно. И продолжают грабить. Просто теперь действуют осторожнее. Поэтому нам и нужны доказательства. Бумаги, которые покажут, куда уходила энергия и на что её тратили. Без них Конрад вывернется. Скажет, что всё это происки конкурентов. А с документами и живой Катариной у него не останется пространства для манёвра.

Он порылся в своей сумке и извлёк сложенный в несколько раз лист кальки, испещрённый линиями и пометками.

— А теперь самое интересное. Нокс не просто вёл дневник. Он зарисовал фрагментами часть плана подземных уровней «Резервуара-7». Я собрал всю схему воедино, стараясь ничего не упустить. Судя по всему, он имел доступ к старым инженерным схемам. Возможно, когда его заставляли работать на Корпорацию, он копировал их тайком.

Развернул кальку на колене. Елена наклонилась, рассматривая тонкие, почти невидимые линии, нанесённые карандашом. Схема изображала лабиринт коридоров, помещений и вертикальных шахт, но в центре рисунок обрывался.

— Она неполная, — сказал Максим, проследив за её взглядом. — Нокс успел скопировать только восточное крыло и часть дренажной системы. Если верить его заметкам, этот туннель ведёт прямо в основание комплекса. Проблема в том, что на его схеме этот ход обрывается. Он не знал, куда он ведёт дальше.

— Осталось только добраться до комплекса и подтвердить преступления Конрада. Надеюсь, мы найдём там какие-то документы. Нужны бумаги, протоколы экспериментов, приказы. И главное, живая Катарина. Если всё ещё в сознании, она станет главным свидетелем.

Максим задумался. Затем кивнул.

— Только как мы вытащим её, мы даже не знаем, в каком она состоянии...

— Я тоже думала об этом, — перебила его Елена. — Но сначала нужно добраться до неё. Там будем действовать по обстоятельствам.

— По обстоятельствам, — повторил Максим с горькой усмешкой. — Ненавижу такие планы. Но выбора у нас нет. Ладно, я с тобой. Идём к «Резервуару-7».

Они провели в убежище Максима ещё около часа, обсуждая детали предстоящего пути. Максим показал портативный детектор, собранный им на основе чертежей, украденных у Корпорации. Прибор был меньше, чем у Орвина, не такой мощный, но он умел не только улавливать аномалии, но и отслеживать энергетические сигналы. Это делало его незаменимым для поиска кабеля, ведущего к «Резервуару-7».

— Этот сигнал, — сказал Максим, — я фиксировал ещё в Кредисе. Он пульсирует с периодичностью примерно раз в три секунды. Похоже на сердцебиение. Если мы пойдём по нему, то не заблудимся.

Елена приняла эту информацию к сведению. Затем они вернулись во двор, где Орвин ремонтировал генератор. Проводник стоял, перепачканный машинным маслом, и что-то горячо обсуждал с Гвоздём. Увидев Елену и Максима, он замолчал и настороженно посмотрел на неё.

— Это ещё кто? — спросил он, кивком указывая на Максима.

— Максим, — ответила Елена. — Часовщик. Он пойдёт с нами.

Орвин прищурился.

— Я не помню, чтобы мы договаривались о третьем спутнике.

— Теперь договариваемся. Без него мы не справимся.

— А он не сдаст нас Корпорации при первой возможности?

— Он ненавидит их не меньше, чем я. У него есть причины идти до конца. — Елена посмотрела Орвину прямо в глаза. — Я ему доверяю.

Орвин хмыкнул.

— Ладно. Дело твоё. Но учти, если он нас заведёт не туда, я пристрелю его сам. Без обид.

— Без обид, — эхом отозвался Максим, усмехнувшись. — Я слышал, ты неплохой проводник. Постараюсь не мешать.

Орвин фыркнул и вернулся к генератору. Елена осталась стоять, глядя на двух мужчин, которые теперь были её союзниками. Она понимала, что между ними нет доверия, но и не требовала его. В Пустоши доверие слишком дорогая роскошь. Достаточно было того, что у них была общая цель.

Максим не стал дожидаться приглашения. Он подошёл к носилкам, на которых лежал повреждённый Феникс, опустился на корточки и осмотрел оторванную конечность, потрогал треснувший сенсорный блок. Затем вытащил из рюкзака инструменты и принялся за работу. Орвин в это время возился с генератором в углу двора.

Бывший часовщик работал молча. Снял панель с бока голема, проверил проводку, заменил несколько сгоревших предохранителей. Пальцы протеза двигались быстро и уверенно, паяльник в них вспыхивал короткими синими искрами. Феникс, до этого безмолвный, вдруг тихо загудел, его линза слабо мигнула.

Орвин бросил взгляд через плечо. Отвёртка в его руке на мгновение замерла.

— Живой, — пробормотал Максим, не поднимая головы. — Приводы целы, сенсорика тоже. Оторванный манипулятор заменю на запасной, у Гвоздя в подсобке как раз подходящий нашёлся. К утру будет ходить.

Проводник ничего не ответил. Вернулся к генератору, но теперь время от времени поглядывал в сторону Максима. Не враждебно, скорее оценивающе.

Через полчаса генератор наконец завёлся. Ровно, без прежнего хрипа. Орвин вытер руки о ветошь и подошёл к Максиму, который как раз заканчивал крепить новую конечность. Голем неуклюже переступил с ноги на ногу, проверяя работу.

— А ты не так плох, как я думал, — сказал Орвин. — Где учился?

— Цех Точных Приборов. Пятнадцать лет назад.

— Часовщик, значит. Настоящий, а не тот, что по бумагам числится. — Орвин выпрямился, посмотрел на Максима уже иначе. Без прежней колючей настороженности. — Ладно. Может, даже не пристрелю при первой возможности.

— Щедро, — отозвался Максим, не отрываясь от работы.

Орвин коротко усмехнулся и отошёл. Елена, наблюдавшая за ними со стороны, заметила, как что-то в проводнике переменилось. Не доверие, до него было далеко. Но первый камень в фундамент будущего понимания был заложен. В Пустоши даже это стоило многого.

Вечером, когда Гвоздь устроил для отряда ночлег в одном из отсеков форпоста, к ним подошёл один из сталкеров. Это был здоровяк с широкими плечами и обветренным лицом, на котором выделялись светлые, почти прозрачные глаза. Одет он был в простую кожаную куртку, усиленную на груди металлическими пластинами, на поясе у него висел тяжёлый арбалет.

— Вы идёте в сектор «Искра», — сказал он без предисловий. — Мне нужна работа. Я пойду с вами.

Орвин, сидевший у костра, поднял голову и окинул здоровяка оценивающим взглядом.

— Ты кто такой?

— Анзор. Бывший шахтёр. Я уже полгода сижу на этом форпосте, с тоски скоро начну выть. Мне нужны деньги. Так что я пойду с вами.

— А если мы не заплатим?

— Тогда я сдохну в Пустоши, никому от этого не будет ни тепло, ни холодно. — Анзор пожал плечами. — Я видел, как вы тащили своего голема. По всему видно, дело какое-то важное и надолго. Если идёте туда, где опасно, то я с вами. За долю в добыче.

Орвин переглянулся с Еленой. Та едва заметно кивнула.

— Ладно, — сказал проводник. — Доля десять процентов. Плюс паёк. Идёшь на подхвате, слушаешь мои приказы. Если что-то пойдёт не так, вини себя.

— Справедливо, — ответил Анзор, сел у костра и протянул руки к огню.

Так отряд пополнился новым членом. Теперь их было четверо. Елена, Орвин, Максим и Анзор. Плюс повреждённый, но уже починенный Феникс.

Утром, когда солнце только начало подниматься над горизонтом, отряд собрался в путь. Голем теперь двигался немного неуклюже, но был в рабочем состоянии.

— Ну что, — сказал Орвин, закидывая рюкзак на плечо, — до темноты нужно дойти до Железного лабиринта. Это самое опасное место на нашем пути. Там нужно быть готовыми ко всему.

Елена кивнула. Она чувствовала, как внутри неё растёт напряжение, но не позволяла ему взять верх.

Отряд вышел за ворота форпоста и двинулся на восток, к Железному лабиринту. Пустошь, расстилавшаяся перед ними, была тихой и пустой, но Елена знала, что эта тишина обманчива. В ней скрывалось слишком многое, чтобы можно было расслабиться хотя бы на миг.

Анзор, шагавший впереди с Орвином, оказался выносливым ходоком. Его тяжёлые сапоги с металлическими набойками мерно опускались на спекшуюся землю, он ни разу не пожаловался на усталость. Феникс теперь бодро семенил на шести конечностях, словно и не был искалечен ранее. Лёгкое подрагивание нового манипулятора, приделанного из запасных частей, выдавало недавний ремонт.

Елена шла последней. Она снова погрузилась в свои ощущения, позволяя сенсорам протезов впитывать окружающий мир. Пустошь менялась по мере того, как они удалялись от форпоста. Сначала это была всё та же каменистая равнина, усеянная редкими остовами древних механизмов. Постепенно пейзаж становился более мрачным и хаотичным. Земля здесь была темнее, словно пропитанная копотью, камни крупнее и острее. Ветер, время от времени налетавший порывами, приносил запахи горелой изоляции и разложения.

— Чувствуешь? — спросил Орвин, не оборачиваясь. — Это эманации старого поля боя. Чем ближе к лабиринту, тем сильнее будет вонять. Привыкай.

Елена не ответила, лишь молча кивнула. Её сенсоры уже фиксировали повышенный фон. Глухую, пульсирующую вибрацию, исходившую откуда-то из-под земли. Она не была похожа на ту, что ощущалась в городе или равнине. Эта пульсация казалась злой, хаотичной, словно сама твердь здесь болела и стонала. Елена невольно поёжилась и заставила себя идти дальше.

К полудню они остановились на короткий привал у подножия невысокого холма, на вершине которого торчал покосившийся остов какого-то древнего механизма, похожего на гигантского скорпиона. Анзор, сняв с плеча флягу, сделал несколько жадных глотков и протянул её Елене. Вода была тёплой, отдавала металлом, она всё равно пила с благодарностью.

— Что за лабиринт такой? — спросил Максим. — Я слышал о нём всякое, сам не бывал. Говорят, там людей на куски рвёт.

— Не людей, — поправил Орвин, разворачивая карту. — Людей там губит только глупость. А вот големов и прочую технику да, уничтожает. Это место — кладбище боевых машин. Во время Войны Раскола здесь сошлись две армии, обе применяли тяжёлых штурмовых големов. Битва длилась долго, к концу её поле оказалось завалено обломками на несколько метров в глубину. С тех пор его не расчищали. Теперь здесь лабиринт из ржавого металла, который не только сам по себе опасен, но и весь пропитан остаточной энергией погибших душ. Аномалии обычное дело. Вихри, Плакальщицы, ловушки памяти, да всё что угодно.

— И мы туда пойдём? — Анзор хмыкнул. — Весело.

— Пойдём, — подтвердил Орвин. — Другого пути к сектору «Искра» нет. Либо через лабиринт, либо в обход по открытой местности, где нас заметят раньше, чем мы успеем спрятаться. А здесь хотя бы можно укрыться.

Максим, размышляя над услышанным, поднял голову.

— А что насчёт обхода по руслу высохшей реки? На карте я заметил, что оно тянется почти до самого кратера.

— Видел, — кивнул Орвин. — Но там слишком открыто. Говорят, в тех местах любят охотиться ржавые пауки. Стая может сожрать за минуту. Уж лучше лабиринт. В нём мы хотя бы знаем, чего ждать.

Максим не стал спорить. Он лишь вздохнул, ему оставалось только довериться опытному проводнику.

После привала они двинулись дальше. К вечеру перед ними открылся вид на Железный лабиринт.

Это было грандиозное зрелище. Насколько хватало глаз, до самого горизонта тянулось поле, усеянное остовами боевых машин. Они лежали друг на друге, образуя причудливые нагромождения, похожие на мёртвые горы. Здесь были гигантские штурмовые големы с расколотыми корпусами, из которых вываливались ржавые внутренности. Перекрученные кабели, разбитые кварцевые резонаторы, сломанные сервоприводы. Рядом с ними валялись опрокинутые осадные башни. Массивные конструкции на колёсах, ощетинившиеся пустыми бойницами. Среди этих нагромождений, как кости доисторических чудовищ, громоздились обломки летательных аппаратов, чьи скелеты были скручены взрывами в самые невероятные позы.

Воздух над лабиринтом дрожал, как над раскалённой печью, хотя солнце уже клонилось к закату и жара спадала. Но то был не просто мираж. Видимая глазу пульсация остаточной энергии, сочившейся из земли и металла. Её протезы начали нагреваться, по вискам пробежала знакомая тупая боль. Фон здесь стоял настолько плотный, что его можно было, казалось, потрогать руками.

— Вот он, — тихо произнёс Орвин, в его голосе впервые за весь день прозвучало что-то похожее на благоговение. — Железный лабиринт. Дальше очень осторожно.

Они спустились с холма и приблизились к краю поля. У входа в лабиринт, словно стражи, возвышались два полуразрушенных штурмовых голема, стоявших, прислонившись друг к другу. Их броня была изъедена ржавчиной настолько, что напоминала кружево, в пустых глазницах копилась пыль. Один из них всё ещё сжимал в руке обломок гигантского меча, другой щит, расколотый пополам.

— Здесь каждая железяка может быть ловушкой, — предупредил Орвин, переходя на шёпот, хотя вокруг и так было тихо. — Не отставайте, ничего не касайтесь. Особенно ты, — он взглянул на Елену. — Твои сенсоры могут спровоцировать какую-нибудь дрянь. Держи руки при себе.

Елена кивнула, сжимая лямку рюкзака. Понимала, что Орвин прав. В этом месте, пропитанном остаточной энергией, её обострённая чувствительность могла привлечь ненужное внимание. Вибрации земли уже пробивались сквозь подошвы.

Они вошли в лабиринт.

Внутри сразу стало темнее. Остовы машин, нависавшие над головами, заслоняли небо, солнечный свет проникал сюда лишь узкими полосами, пробиваясь сквозь щели между ржавыми пластинами. Воздух был спёртым, тяжёлым, наполненным запахом железа и разложения. Под ногами хрустели осколки кварца, перемешанные с металлической крошкой. Каждый шаг отдавался гулким эхом, словно они шли по гигантскому металлическому чреву.

Орвин шёл первым, держа наготове детектор. Прибор тихо попискивал, не издавал тревожных сигналов. Фон был стабильно высоким, аномалий поблизости не наблюдалось. Анзор шагал следом, его арбалет был снят с предохранителя, он то и дело вглядывался в тени, где, как ему казалось, кто-то шевелился. Максим замыкал шествие, ведя Феникса на коротком поводке. Голем нервничал. Его линза вращалась, конечности слегка дрожали, словно он чувствовал то, чего не замечали остальные.

Они углублялись всё дальше. Проходы между остовами были узкими и извилистыми, заваленными ржавым хламом. Иногда приходилось перелезать через поваленные балки, иногда протискиваться в щели между корпусами, прижимаясь спиной к холодному, шершавому металлу. Елена старалась не касаться стен руками, это не всегда удавалось. Один раз она всё же задела плечом выступающий обломок, её протез мгновенно отреагировал, выдав в мозг поток информации. Тот был частью погибшего голема, в нём до сих пор теплились осколки душ. Перепуганных, смятых, кричащих. Она отдёрнула руку, словно обожглась, и с трудом подавила тошноту.

— Что случилось? — спросил Максим, заметив её бледность.

— Ничего. Просто это место… оно живое. И нам здесь не рады.

Максим понимающе кивнул. Он сам был бледен, его рука, державшая детектор, слегка подрагивала.

Прошло около часа с момента входа в лабиринт, когда Орвин внезапно остановился и поднял руку. Все замерли.

— Тихо, — прошептал он. — Слышите?

Елена прислушалась. Сначала ничего, кроме глухого гула ветра в ржавых конструкциях. Потом она уловила это. Далёкий, нарастающий шум, похожий на гудение гигантского шмеля. Он приближался.

— Ржавый вихрь, — побледнев, произнёс Орвин. — Прячьтесь!

Орвин бросился к ближайшему остову штурмового голема. Массивной туше, лежавшей на боку, за которой можно было укрыться. Елена, не раздумывая, рванулась следом. Максим схватил Феникса за поводок, потащил его за собой. Анзор замешкался. Стоял, оцепенев, глядя на приближающийся смерч, который уже показался из-за поворота. Это был столб ржавой пыли и металлических осколков, высотой метров десять, вращающийся с бешеной скоростью. Смерч нёсся по проходу, словно живое существо, вынюхивающее добычу.

— Анзор! — заорала Елена.

Она метнулась к нему, схватила за шиворот, используя всю силу протезов, рывком втащила за остов голема. В тот же миг вихрь обрушился на них. Взвыл ветер, засвистели осколки металла, впиваясь в броню, как пули. Грохот стоял неимоверный. Елена прижалась к земле, закрыв голову руками, чувствовала, как протезы вибрируют, резонируя с бешеным потоком энергии. Это было похоже на то, что она испытывала в чане с ржавой крошкой. Та же беспомощность, тот же ужас перед безликой стихией.

Вихрь бушевал, казалось, целую вечность, хотя на самом деле прошло не больше нескольких секунд. Затем гул начал затихать, скрежет ослаб, наступило безмолвие. Глубокое, звенящее, нарушаемое лишь шорохом оседающей пыли.

Елена медленно подняла голову. Броня голема, за которой они прятались, была покрыта свежими царапинами и вмятинами. Вокруг, на земле, лежали осколки металла, принесённые вихрем. Анзор, тяжело дыша, сидел, привалившись к ржавой стене, смотрел на неё округлившимися глазами.

— Спасибо, — выдохнул он. — Я думал, мне конец.

— Привыкай, — бросила Елена, поднимаясь на ноги. Её протезы слегка нагрелись от нагрузки, но работали исправно. Огляделась. Орвин и Максим были целы, Феникс спрятался за часовщиком, его линза тревожно мигала.

— Это было близко, — произнёс Орвин, отряхиваясь от пыли. — Повезло, что успели. Вихрь обычно возникает внезапно, движется по извилистым траекториям. Хорошо, что мы были у укрытия.

— Ты говорил, что он убивает мгновенно, — сказала Елена.

— Так и есть. Если бы не остов голема, от нас остались бы только лохмотья. Ржавая крошка, из которой состоит вихрь, на скорости рвёт и металл, и плоть. Нам повезло.

Они немного посидели, приходя в себя. Анзор всё ещё не мог унять дрожь в руках, хотя изо всех сил делал вид, будто всё в порядке. Он закурил самокрутку, и горький дым поплыл в воздухе, смешиваясь с запахом ржавчины. Затягивался он жадно, глубоко, словно надеялся выкурить из себя тот липкий страх, что забрался под кожу ещё при виде смерча.

— Дальше будем идти медленнее, — сказал Орвин, когда все немного отошли. — Вихрь расшевелил всю округу. Теперь аномалии могут быть активнее. Держитесь ближе друг к другу, не разбредайтесь.

Они продолжили путь. Проходы становились всё уже и темнее, словно лабиринт смыкался вокруг них, стремясь поглотить. В некоторых местах приходилось буквально ползти, протискиваясь между ржавыми пластинами, которые стонали и скрипели под тяжестью нависающих обломков. Елена, ползшая на четвереньках, вдруг почувствовала, как её правая рука, коснувшаяся земли, передала странный сигнал. Не вибрацию, а нечто похожее на слабый электрический разряд. Она замерла.

— Что-то не так.

— Что? — Орвин обернулся.

— Не знаю. Земля… она изменилась. Я чувствую что-то другое. Как будто… словно здесь кто-то страдал.

Орвин нахмурился, достал детектор. Прибор издал серию высоких, прерывистых писков, от которых у Елены заложило уши.

— Плакальщицы, — мрачно произнёс он. — Мы входим в их зону. Держитесь. Это опасно.

Они двинулись дальше, теперь каждый шаг давался с трудом. Сначала Елена услышала это. Тихий плач, похожий на стон ветра в ржавых трубах. Потом он стал громче, в нём начали различаться слова. Они были невнятными, словно доносились из-под воды, но она улавливала отдельные фразы. «…почему ты оставил меня…», «…мне больно…», «…я не хотел умирать…». Голоса, как живые, вползали в голову, обвивали разум, тянули за собой в тёмную глубину.

Орвин шёл впереди, стиснув зубы, его лицо было белым как мел. Максим что-то шептал, зажав уши руками. Анзор, сжимая арбалет, озирался по сторонам, его зрачки расширились. Елена слышала их лучше всех. Её усиленные сенсоры, словно антенны, улавливали каждую ноту этого жуткого хора, она не могла отгородиться от него.

Плач нарастал, превращаясь в какофонию. Со всех сторон звучали голоса. Обвиняющие, умоляющие, зовущие. Елена зашаталась, вцепившись в какой-то обломок, чтобы не упасть. Протезы начали непроизвольно дёргаться, из костяшек с тихим щелчком выдвинулись лезвия, она не контролировала это. Мир перед глазами поплыл, и она увидела себя со стороны. Маленькую, беспомощную, окружённую шепчущими тенями.

— Елена! — голос Орвина прорвался сквозь пелену. — Елена, держись!

Он схватил её за плечи, с силой встряхнул. Руки были тёплыми, живыми, это прикосновение вырвало её из липкого ужаса. Она вцепилась в куртку Орвина, как утопающий в верёвку, сделала несколько судорожных вдохов. Голоса не ушли, стали тише, отодвинулись.

— Идём! — прокричал Орвин. — Нужно выйти из зоны! Скорее!

Он потащил её за собой, спотыкаясь, она побежала. Лезвия втянулись обратно, возвращая самоконтроль. Максим и Анзор бежали следом, Феникс, жалобно пища, семенил позади. Плач постепенно затихал, пока не превратился в едва слышный шёпот на грани восприятия.

Когда отряд наконец остановился, Елена рухнула на колени, тяжело дыша. Била дрожь, пот заливал лицо. Посмотрела на руки. Те тряслись, но были в порядке. Лезвия вернулись в пазы, не оставив следов.

— Что это было?

— Плакальщицы, — ответил Орвин, прислонившись к ржавой стене. — Я же говорил. Зона, где много душ погибло разом. Здесь, в лабиринте, таких зон полно. Они ловят твои собственные страхи, усиливают их. Ты слышала их голоса, потому что твой дар слишком чувствителен. Обычному человеку проще. Он слышит только фоновый шум, и может не поддаться. А ты…

— А я чуть не сошла с ума.

— Ну, не совсем. Может, немного и сошла. — Орвин хмыкнул, улыбка вышла кривой. — В следующий раз, когда услышишь плач, сразу говори мне. Закрой уши. Физическое закрытие ушей помогает не полностью, но ослабляет воздействие. Поняла?

В голове всё ещё эхом отдавались обрывки фраз, но они отступали, уходили вглубь.

Они устроили недолгую остановку, чтобы перевести дух. Максим достал флягу и протянул Елене. Та выпила, чувствуя, как холодная жидкость прочищает горло. Пальцы Максима, когда он забрал воду, на мгновение коснулись её ладони. Живые, тёплые, чуть дрожащие. Она поймала себя на том, что не отдёрнула руку сразу. Держала дольше, чем нужно. Он тоже не спешил убрать ладонь. Орвин что-то буркнул про передышку, и все разошлись. Но это мимолётное касание осталось. Как заноза под кожей, которую не хочется вытаскивать.

— Твой дар, он ведь не только слышит, но и различает оттенки, верно? Я заметил, что шла так, будто знала, где наступать. Ещё до того, как мы вошли в зону Плакальщиц, ты замедлилась.

Елена задумалась. Действительно, перед тем как услышать плач, она почувствовала изменение в вибрациях. Словно земля под ногами стала «больной». Сначала не придала этому значения, но теперь, проанализировав, поняла. Её сенсоры уловили аномалию раньше, чем детектор Орвина.

— Да. Я чувствую разницу. Здоровая земля гудит ровно, больная дрожит, как в лихорадке. Могу попробовать определять безопасный путь.

— Это может пригодиться, — заметил Максим. — Особенно в таких местах, как это. Если ты будешь вести нас по «здоровой» земле, мы избежим многих ловушек.

— Попробуй, — поддержал Орвин. — Только не переусердствуй.

Елена согласилась. Следующие несколько часов она шла впереди, время от времени опускаясь на землю, прижимая ладонь к поверхности. Каждый раз перед ней раскрывалась карта вибраций. Где-то ровный, успокаивающий гул, где-то тревожное дрожание, словно сама твердь предупреждала об опасности. Она выбирала путь по спокойным участкам, отряд медленно, но верно продвигался вперёд.

Однажды, коснувшись особенно старого обломка, куска брони, вплавившегося в землю, Елена провалилась в видение. Это было внезапно, как удар. Увидела поле боя. Крики, вспышки, грохот. Огромный голем, объятый пламенем, падал, сминая под собой людей. Почувствовала боль. Не свою, чужую, разрывающую сознание. Запах горелой плоти наполнил ноздри. Слышала последний крик солдата, чья душа вылетала из тела, этот крик, как раскалённая игла, пронзил её мозг.

Она отдёрнула руку, как от раскалённого металла. Сердце колотилось, во рту был вкус пепла.

— Ты в порядке? — Анзор, оказавшийся рядом, подхватил её под локоть.

— Да… — выдохнула она. — Просто ловушка памяти. Я увидела, как погиб человек.

— Ловушка памяти, — повторил Орвин, подходя ближе. — Это отголоски прошлого, запечатлённые в материи. Обычно они безвредны. Ты видела то, что видел погибший?

— Да. Его последние мгновения.

Орвин помолчал, затем тихо сказал.

— Твой дар усиливается. Раньше ты могла читать только эмоции, застывшие в предметах, теперь видишь целые сцены. Это и благословение, и проклятие. Здесь, в лабиринте, это может помочь. Ты сможешь отличать «больную» землю от «здоровой» более точно.

Елена кивнула, хотя внутри неё всё дрожало. Больше не хотелось трогать никакие обломки, но она понимала, что другого способа найти безопасный путь нет. Поэтому продолжила, теперь перед каждым прикосновением делала глубокий вдох, готовясь к тому, что может увидеть.

Путь через лабиринт занял ещё несколько часов. Солнце уже давно село, они шли в темноте, освещая путь лишь слабым светом ручного фонаря. Двигались молча, в полумраке, доверяясь чутью Елены и показаниям детекторов.

В самой глубине лабиринта, где остовы машин громоздились особенно плотно, они наткнулись на неожиданную находку. Это был разбитый охранный голем, лежавший, прислонившись к стене из ржавых обломков. Он был меньше боевых, но тяжелее стандартных патрульных, судя по усиленной броне и встроенным в руки разрядникам. В его груди зияла пробоина с рваными краями, словно сердечник вырвали чем-то острым.

Максим, осмотрев маркировку на корпусе, побледнел.

— Это прототип Корпорации. Такие чертежи я видел, когда работал на них. Охранный голем третьего поколения, с автономным боевым протоколом. Их использовали для охраны секретных объектов. Но что он делает здесь?

— Может, его сюда отправили за кем-то, — предположил Орвин. — Или он сам забрёл. В любом случае, это плохой знак. Раз тут есть их следы, значит, Корпорация патрулирует и лабиринт.

— Дальше идём тихо, — подытожил Орвин. — Никаких привалов и костров. Никаких разговоров без необходимости. Держите оружие наготове.

Напряжение, и без того висевшее в воздухе, стало почти осязаемым. Все понимали, теперь они не одни в этом мёртвом лабиринте. Те, кто здесь ещё был, вряд ли обрадуются незваным гостям.

Елена сжала свой арбалет, проверяя, заряжен ли он. Протезы тихо гудели, готовые к бою. Теперь, когда они обнаружили след Корпорации, цель стала ближе и реальнее. «Резервуар-7» ждал отряд где-то за лабиринтом, с каждым шагом они приближались к нему.

Выход из Железного лабиринта не был триумфальным. Он походил на выныривание из тёмной, вязкой воды. Лёгкие с облегчением впускают свежий воздух, в ушах всё ещё стоит гул, перед глазами плывут пятна. Елена шла, не оглядываясь, чувствовала, как ржавые объятия медленно разжимаются, нехотя отпуская путников. Солнце, поднимавшееся над горизонтом, размывало тени, делая мир вокруг обманчиво мирным. Каменистая равнина, усеянная редкими остовами машин, простиралась на восток, где-то там, за этой видимой глазу пустотой, находилась цель.

С каждым шагом Елена ощущала нечто новое. Сначала едва уловимо. Тонкая дрожь, проходящая сквозь подошвы. Потом она стала плотнее, словно кто-то настраивал невидимый инструмент на нужную частоту. Она чувствовала это не ушами, не кожей. Это было глубже, в самих кварцевых вкраплениях её сенсорных матриц, которые резонировали с чем-то, находившимся далеко впереди.

Ритм. Медленный, тягучий, как биение огромного сердца, спрятанного глубоко под землёй. Он проходил сквозь неё, заставляя протезы слегка подрагивать, и каждый толчок отдавался тупой, давящей болью в висках. Елена замедлила шаг, пытаясь перевести дыхание, но легче не становилось. Боль расползалась от затылка к глазам, словно кто-то сжимал её голову в тисках.

— Что с тобой? — Орвин обернулся, его единственный глаз обеспокоенно скользнул по её лицу. — Ты бледная, как призрак. Прямо скажем, была бледной, теперь почти белая.

Елена остановилась, прислонившись к ржавому остову небольшого механизма, закрыла глаза. Гул стал почти оглушительным. Казалось, она слышит не просто ритм, а его оттенки. Глубокое гудение реактора, тонкое шипение силовых полей, прерывистое дыхание душ, запертых в кварцевых ячейках. Всё это походило на хор, поющий на языке, который она начинала понимать, но который причинял боль.

— Там… впереди… — выдавила она, указывая рукой в сторону востока. — Что-то есть. Это не аномалия. Это… механизм. Огромный.

Максим, шедший позади, быстро подошёл к ней. Достал из рюкзака портативный диагностический прибор, компактное устройство с миниатюрным экраном и набором щупов.

— Присядь, — сказал он, жестом указывая на обломок бетона. — Дай я проверю.

Елена опустилась на корточки, затем села, чувствуя, как механические ноги слегка подрагивают в такт той далёкой пульсации. Максим пристроился рядом, подключил щупы к маленькому разъёму под её ключицей. К интерфейсному порту, который Ингрид вживила во время операции. На экране побежали графики. Волнистые линии, которые то поднимались, то опускались, образуя причудливый узор.

— Так и есть, — произнёс Максим, вглядываясь в данные. — Кварцевые вкрапления в твоих сенсорных матрицах работают как антенна. Они улавливают мощное энергетическое поле. Это не душа конкретного человека, а нечто более масштабное. Реактор, возможно, или накопитель. Нечто, генерирующее постоянный, стабильный сигнал.

— Почему я чувствую его так сильно? — спросила Елена, с трудом открывая глаза. — Орвин и Анзор не чувствуют ничего.

— Потому что ты щупач, — пояснил Максим. — И не просто щупач, а та, чьи сенсоры были искусственно усилены. Обычные люди, даже с протезами, не способны улавливать такие низкочастотные колебания. Твои сенсоры настроены на тактильную информацию, они сканируют материю на микроуровне. Этот сигнал… пронизывает всё. Землю, воздух, камни. Твоё тело стало резонатором. Это не боль в привычном смысле, а перегрузка. Ты получаешь слишком много данных, твой мозг не справляется с их обработкой.

Орвин, стоявший рядом, озабоченно поглядывавший на горизонт, вмешался.

— Значит, мы приближаемся к цели. Чем ближе к ней, тем сильнее будет этот гул. Она сможет идти дальше?

Максим задумался, изучая показания. Затем переключил какой-то тумблер, экран засветился ровным зелёным светом.

— Есть один способ, — сказал он, обращаясь к Елене. — Ты можешь временно отключать тактильную обратную связь на своих протезах. Не полностью, а частично. Блокировать сигналы, поступающие от кварцевых сенсоров. Тогда вибрация перестанет проходить через твой нервный интерфейс. Но…

— Но тогда я потеряю «чувство земли», — закончила Елена. — Я не смогу ощущать вибрации почвы, аномалии и другую опасность.

— Да, — подтвердил Максим. — Это риск. Но если ты не отдохнёшь, твой мозг может перегрузиться окончательно. Ты начнёшь терять сознание, у тебя могут начаться судороги. В худшем случае кома.

Елена помолчала, взвешивая варианты. Снова закрыла глаза, прислушиваясь к пульсации. Она была похожа на сердцебиение, но не её собственное, а чужое. Навязчивое, гипнотическое, почти живое. Если не ослабить его влияние, дальше идти не получится. Но если отключить сенсоры, она потеряет способность, которая помогала им выживать в лабиринте.

— Научи меня, — сказала она наконец. — Как это сделать.

Часовщик склонился к интерфейсу на её ключице, нажимая на крошечные сенсорные панели. Он стоял так близко, что аудитор чувствовала тепло его дыхания на своей шее. Пальцы двигались по разъёмам протеза с той же бережностью, с какой он когда-то разбирал хрупкие механизмы. Взгляд её был устремлён в сторону, однако кожа улавливала малейшее движение чужих пальцев. Это казалось необычным. Доверять кому-то доступ к своим сенсорам. Необычным и правильным. Что-то внутри протезов изменилось, будто переключилась невидимая передача. В тот же миг вибрация исчезла. Гул, заполнявший голову, ушёл, оставив после себя лишь тишину. Глухую, тягучую, почти осязаемую. Боль в висках начала стихать, сменяясь тупой ноющей пустотой. Когда шум наконец стих, она выдохнула и на мгновение прикрыла глаза. Максим не убрал руку сразу. Держал на плече, проверяя, что спутница действительно в порядке.

— Ничего не чувствую, — сказала она с удивлением. — Земля под ногами просто… земля. Никаких отголосков, никаких историй.

— Это нормально, — ответил Максим. — Ты отключила ту часть себя, которая связывала тебя с окружающим миром через осязание. Через несколько минут ты привыкнешь. Теперь сможешь идти без боли, будь осторожна. Можешь не заметить опасность, пока не увидишь её глазами. Твои сенсоры вернутся, как только переключишь их обратно.

Елена медленно встала. Земля под ногами казалась мёртвой. Гладкой, холодной, лишённой той внутренней жизни, которую она привыкла ощущать. Это было странно, почти пугающе. Вдруг поняла, как сильно привыкла доверять своему чутью, какую часть себя она отключила, чтобы избавиться от боли.

— Мы можем идти, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Но прошу, предупреждайте меня, если увидите что-то необычное. Дрожь земли, мерцание воздуха, любые аномалии. Я не смогу их почувствовать.

Орвин кивнул, похлопав по детектору, висевшему у него на поясе.

— Не беспокойся. У меня есть этот парень. Он заменит твои сенсоры. А если что, я и сам неплохо чую аномалии. Глаза и опыт тоже инструменты, знаешь ли.

Отряд продолжил путь. Елена шла, чувствуя себя почти слепой. Её мир сузился до того, что она видела и слышала обычным, человеческим способом. Это было одновременно и облегчением, и потерей. Она то и дело поглядывала на свои руки. На полированный металл правой, на усиленные суставы левой. Пыталась угадать, вернутся ли ощущения, когда она снова включит сенсоры, или они изменятся.

Максим, заметив её состояние, подошёл ближе.

— Ты привыкнешь, — сказал он тихо. — Это как потерять один из органов чувств на время. Страшно, но не смертельно. Главное не паниковать.

— Я не паникую, — ответила Елена. — Просто… не знаю, кто я теперь. Когда чувствую землю, понимаю, что жива. А без этого ощущения я просто женщина с механическими ногами и руками. Пустой сосуд.

— Ты не пустой сосуд, — возразил Максим. — Ты всё ещё ты. Твои мысли, решения и воля. Это всё и составляет тебя. Протезы лишь инструмент, который можно настроить, починить, иногда отключить. Но ты не перестаёшь быть собой от того, что временно лишаешься одного из инструментов.

Елена не ответила, но его слова чуть согрели её. Она продолжала идти, глядя на восток, где небо уже начало слегка мерцать. То ли от жары, то ли от той самой пульсации, которую она больше не чувствовала, но которая, несомненно, была там.

Орвин остановился, указал вперёд.

— Вон там, за теми холмами, есть укрытие. Старый передвижной реактор. Или то, что от него осталось. Я знаю это место, там можно переночевать. До цели останется совсем немного.

Они свернули к указанному месту. Реактор действительно оказался огромным, напоминающим черепаху из ржавого металла. Его корпус был частично вкопан в землю, внутри сохранилась небольшая камера, где когда-то располагалась рубка управления. Теперь там было сухо и относительно чисто.

Когда они устроились внутри, Орвин объявил.

— Дальше пойдём, когда стемнеет. Меньше шансов, что нас заметят. Если там действительно охрана, они могут патрулировать в светлое время суток. А ночью… ночью мы будем менее заметны.

Елена села на пол, прислонившись спиной к холодной металлической стене. Она чувствовала слабость. Не столько физическую, сколько нервную. Отключение сенсоров далось ей нелегко, теперь она ощущала странную опустошённость, как будто часть её души была заперта в тёмной комнате.

— Я посплю немного, — сказала она, закрывая глаза. — Разбудите меня, когда придёт время выступать.

Орвин кивнул. Максим, разбирая свой рюкзак, тихо произнёс.

— Отдыхай.

Елена провалилась в сон почти мгновенно.

Внутри ржавого реактора было тихо, лишь изредка слышался скрип металла. Феникс, поставленный на сторожевой режим, стоял у входа, его линза медленно вращалась, сканируя пространство снаружи.

Елена спала, сон её был тревожным. Она видела обрывки видений. Чан с ржавой крошкой, руки, тянущиеся к ней из темноты, голос Грегора, повторяющий «Ты должна слышать душу». Она вздрогнула, открыла глаза, когда услышала резкий, пронзительный писк детектора Орвина.

Проводник, сидевший у входа с арбалетом на коленях, мгновенно вскочил. Его лицо в свете тусклой лампы было напряжённым, все мышцы тела казались сжатыми пружинами.

— Тихо! — прошипел он, вглядываясь в темноту. — Кто-то приближается. Четверо. Идут с юго-запада. Они не скрываются.

Елена вскочила, чувствуя, как адреналин мгновенно разгоняет сон. Её протезы, ещё не переключённые на полную чувствительность, слегка завибрировали, словно предупреждая об опасности. Максим, спавший в углу, уже был на ногах, сжимая в руке свой самодельный разрядник.

— Патруль, — мрачно произнёс Орвин. — Ока Скорби. Я узнаю их по походке. Ровная, без лишних движений, как у заводных кукол. Они знают, что мы здесь. Или, по крайней мере, знают, что кто-то есть.

— Может, они просто проходят мимо? — спросил Анзор, в его голосе не было уверенности.

— Не рассчитывай на это, — ответил Орвин. — Обычный патруль не стал бы приближаться к такому укрытию. Они идут на нас. Готовьтесь к бою.

Елена активировала боевой режим. Она чувствовала, как лезвия в костяшках правой руки слегка вибрируют, наливаясь энергией. Это ощущение стало почти привычным, оно успокаивало и придавало уверенности.

Снаружи, из-за дюн спекшегося песка, появились четыре фигуры. Они двигались бесшумно, словно их ноги не касались земли. Серые плащи, капюшоны, низко надвинутые на лица. У каждого в руках была дубинка с разрядником на конце. Оружие, бившее электрическим импульсом, способное оглушить или даже убить при прямом попадании.

— Остановитесь! — крикнул Орвин, поднимая арбалет. — Вы нарушаете границу сталкерской территории. Назовите себя и цель визита!

Агенты не ответили. Они просто продолжили движение, синхронно, словно повинуясь единому приказу. Первый из них поднял дубинку, направил её на Анзора. В воздухе сверкнула электрическая дуга, Анзор, не успев отклониться, получил разряд в плечо.

— Чёрт! — заорал он, хватаясь за руку. — Они стреляют!

— Бей! — скомандовал Орвин, его арбалет выплюнул болт, который вонзился в грудь ближайшего агента. Тот пошатнулся, не упал. Броня задержала удар. Он поднял дубинку, готовясь выстрелить снова.

Елена не стала ждать. Рванулась вперёд, используя всю силу протезов, врезалась во второго агента плечом. Металл её правой руки звякнул о его дубинку, выбивая оружие из рук. Противник пошатнулся, тут же восстановил равновесие, сделал выпад, пытаясь ударить её локтем в лицо. Она блокировала удар левой рукой, используя инерцию противника, провела захват, заламывая ему руку за спину. Раздался хруст. Рука вышла из сустава. Агент зашипел от боли, но не закричал. Он был тренированным бойцом, таким же механизмом, как и она. Рванула его за сломанную руку, разворачивая к себе, и с силой вогнала выдвинувшиеся лезвия под рёбра. Тело обмякло, осев на землю.

Анзор, всё ещё морщась от боли в обожжённом плече, поднял арбалет. Первый как раз вскинул дубинку, целясь в Орвина. Болт пробил капюшон и вонзился в шею. Противник рухнул, не успев выстрелить.

Тем временем Максим выстрелил из разрядника в третьего агента, попав тому в голову. Короткая дуга электричества вспыхнула в воздухе, враг рухнул как подкошенный. Четвёртый успел отскочить в сторону, выстрелить из дубинки в Максима. Тот, инстинктивно уклонившись, упал на колени, разряд прошёл вскользь, оставив лишь опалённую куртку.

Орвин, перезарядив арбалет, выстрелил снова. Болт вонзился в плечо четвёртого агента, пробив плащ и застряв в сочленении брони. Тот зарычал, рванул болт и отшвырнул в сторону. Он потянулся к поясу, выхватывая металлический шар. Размером с кулак, с мерцающим кварцевым сердечником внутри. Разрядный шар. Не простой. Такие использовали для подавления аномалий. Он мог создать сильное электромагнитное поле, которое вывело бы из строя все механизмы в радиусе десяти метров.

— Ложись! — заорал Орвин, было уже поздно.

Враг швырнул шар, тот, глухо ударившись о песок, засветился ярко-голубым светом. Елена, действуя на одних инстинктах, рванулась к Максиму, схватила его за шиворот, рванула в сторону, за угол. В следующий миг разрядный шар взорвался. Не оглушительным грохотом, а тихим, но плотным гудением, которое пронизало всё тело Елены насквозь. Она почувствовала, как протезы начали сбоить. Правая рука дёрнулась, левая на мгновение потеряла чувствительность. Феникс, стоявший у входа, издал пронзительный писк и замер, его линза погасла.

— Всё, — прошептал Максим, прижимаясь к стене. — Он отключил электронику.

Орвин, укрывшийся за обломком, не растерялся. Он выхватил нож, пока противник подходил к камере, резко выскочил из укрытия, полоснул по горлу. Враг захрипел, схватился за рану и рухнул.

Наступила тишина. Нарушаемая лишь тяжёлым дыханием и стонами раненого Анзора.

Максим схватил Елену за плечи, заглянул в лицо, бледный не меньше её самой. Пальцы, живые, скользнули по её щеке, проверяя, в сознании ли она, дышит ли.

— Лена! Лена, слышишь меня? — Голос сорвался, стал выше, тоньше. Он даже не пытался это скрыть. — Скажи что-нибудь. Пожалуйста.

— Слышу, — выдавила она, с трудом разжимая правый кулак. Рука всё ещё подрагивала, но отзывалась. — Отпустило. Почти.

Максим выдохнул, и в этом выдохе было столько облегчения, что Елена невольно посмотрела на него внимательнее. Он всё ещё держал её за плечи, словно боялся отпустить. Будто если уберёт руки, она начнёт падать.

— Я в порядке, — сказала она тише, чем собиралась. — Правда.

— Тебе повезло, — произнёс Максим, и в его голосе прорезалась запоздалая дрожь. — Если бы сенсоры были включены полностью, этот импульс прошёл бы через весь интерфейс. Могло выжечь нервные нити. Ты бы сейчас не разговаривала, а лежала с остекленевшими глазами, если вообще дышала. — Он замолчал, сглотнул. — Отключённые сенсоры тебя спасли.

Елена медленно кивнула, осознавая сказанное. Она сама не думала об этом в тот момент, просто рванулась к Максиму, на одних инстинктах.

— Значит, повезло.

— Слишком много везения. — Максим наконец убрал руки и выпрямился. — Я предпочёл бы, чтобы его хватило и на завтра.

Только после этого обернулся к остальным. Анзор уже стоял на ногах, зажимая обожжённое плечо. Орвин вытирал нож о плащ убитого. Убедившись, что все целы, Максим подошёл к голему. Вскрыл панель на его брюхе, покопался в предохранителях, что-то щёлкнуло, линза Феникса снова загорелась. Тускло, но живо.

— Он ещё послужит, — сказал Максим, вытирая пот со лба. — Но его нужно перезапускать после каждого сильного импульса. И двигаться он будет теперь медленнее.

Елена, с трудом поднявшись, подошла к агенту, которого заламывала. Ничего, кроме стандартного снаряжения, запасных батарей для дубинок и сухого пайка. На подкладке плаща нашивка «глаз с каплей». Больше ничего.

— Обычные наёмники, — сказал Орвин, оглядывая поле боя. — Знают только свой сектор патрулирования. Ничего нового мы от них не узнаем.

— Они знали, где мы, — возразила Елена. — Шли прямо сюда, словно нас выследили.

— Возможно, следили за нами с самого выхода из лабиринта. Или у них есть свои способы отслеживания. Сейчас это не важно. Они мертвы, мы живы. — Орвин помолчал, затем добавил. — Пора убираться отсюда. Скоро хватятся патруль и пришлют подкрепление.

Анзор, зажимая рану на плече, с трудом поднялся.

— Я могу идти. Рана не серьёзная, просто ожог.

Максим уже возился с его плечом, накладывая повязку с какой-то пахучей мазью.

— Терпи, боль не смертельна.

Елена посмотрела на Феникса, который всё ещё стоял у входа, его линза тускло мерцала.

— А он?

— Я перезапустил, но лучше его не оставлять без присмотра. Может снова отключиться.

Отряд покинул убежище, углубляясь в раскалённую Пустошь. Феникс семенил позади, его линза тревожно мигала.

День клонился к вечеру. Солнце уже не жгло так нещадно, но воздух оставался горячим и сухим. Небо на востоке начало окрашиваться бледно-жёлтым, затем розовым. Пустошь вокруг казалась безжизненной. Только редкие остовы машин, лишь изредка встречались на горизонте. Ветер стих и тишина стала почти осязаемой.

Рана Анзора действительно оказалась неглубокой. Мазь Максима быстро сняла воспаление, он уже мог свободно двигать плечом. Орвин шагал впереди, сверяясь с компасом и детектором. Елена, чувствуя, как усталость давит на плечи, решила снова включить тактильную обратную связь. Хотя бы частично.

Максим, заметив её движения, подошёл, положил руку на плечевой интерфейс.

— Ты уверена? — спросил он. — Чем ближе к цели, тем сильнее будет сигнал.

— Мне нужно чувствовать землю, — ответила Елена. — Иначе я слепа. Могу отключить только самые сильные каналы, но оставить базовую чувствительность. Так смогу улавливать вибрации и не буду перегружена.

Подключив диагностический прибор, Максим помог провести перенастройку. Мир вокруг неё снова начал оживать. Сначала слабо, затем ярче. Земля под ногами снова заговорила с ней. Её состав, плотность, глубинные вибрации. Далёкая пульсация уже не была такой оглушительной, она стала лишь тихим фоном, похожим на далёкий гул океана.

— Лучше, — сказала она, выдыхая. — Теперь я могу идти.

Отряд двинулся дальше. Пейзаж постепенно менялся. Каменистая равнина уступила место более ровной поверхности, покрытой мелкой, похожей на пепел пылью. Протезы Елены стали слегка нагреваться. Фон здесь был выше, чем в других местах, но терпимым.

— Мы приближаемся, — сказал Орвин. — Вон там, за теми холмами, начинается аномальная зона.

Он показал вперёд, Елена увидела на горизонте едва заметное мерцание. Словно воздух дрожал над раскалённым металлом. Она осознавала, что это не мираж.

Они остановились на короткий привал, чтобы перевести дух. Елена села на обломок камня, прикрыв глаза, позволила себе несколько минут тишины. В голове крутились мысли о Катарине, о Корнеле, о том, что ждёт их впереди. Это будет место, где человечность была принесена в жертву науке. Укрытие, где Конрад Корнель, брат Магистра, годами проводил свои эксперименты.

— Ты как? — спросил Максим, садясь рядом. — Готова к тому, что будет?

— Я готова, — ответила Елена. — Но я боюсь, что Катарина может быть уже мертва. Что мы придём слишком поздно.

— Если она мертва, мы найдём доказательства того, что здесь происходило. Принесём их в Кредис. Это станет нашей победой, даже если она окажется не такой, как мы хотели.

— Идём. Время не ждёт.

Аномальная зона началась сразу за холмами. Елена почувствовала её раньше, чем увидела. Протезы уловили резкую перемену в вибрациях земли, словно под почвой что-то сместилось и пошло трещинами. Мерцание воздуха стало плотнее, приобрело странный серебристый оттенок, за ним угадывались очертания предметов, искажённые и растянутые, будто отражение в кривом зеркале.

Орвин остановился первым и поднял руку. Детектор на его поясе издал серию коротких, встревоженных сигналов.

— Вот она, граница. Дальше начинается настоящее безумие. Карманы времени, гравитационные ямы, ловушки памяти, всё, о чём я рассказывал. И ещё кое-что, о чём не рассказывал, потому что сам не до конца понимаю.

Он вытащил из кармана сухой обломок дерева, который нёс с собой как талисман, размахнулся и бросил вперёд, туда, где воздух мерцал особенно сильно. Обломок пролетел несколько метров, затем застыл, словно попал в невидимый кисель. Движение замедлилось, деревяшка начала покачиваться, как поплавок на волнах, после чего резко упала вниз и, коснувшись земли, рассыпалась в пыль, словно её возраст исчислялся не секундами, а тысячелетиями.

Анзор выругался сквозь зубы.

— Что это было? Никогда такого не видел.

— Карман времени, — ответил Орвин, не сводя глаз с мерцающей завесы. — Одно из самых неприятных явлений в Пустоши. В этих зонах время течёт иначе. Можно войти, выйти через секунду, а в мире пройдут годы. Или наоборот. Застрять внутри на день, пока снаружи не пройдёт и минуты. Иногда такие ловушки заманивают человека, а потом не отпускают. Он блуждает по одному и тому же коридору, повторяет одни и те же мгновения, пока не сойдёт с ума или не умрёт от истощения.

— Как их обойти? — спросил Максим, вглядываясь в дрожащий воздух. Голос оставался ровным, но Елена заметила, как побелели костяшки пальцев, сжимавших ремень рюкзака.

— Увидеть глазами их нельзя, но можно почувствовать, если есть чутьё. Или прибор, который фиксирует аномалии. — Орвин похлопал по детектору на поясе. Аппарат тихо гудел, словно потревоженный улей. — Эта штука улавливает колебания остаточной душевной энергии, которая всегда сопровождает такие искажения. Но полной картины не даёт, только показывает приближение. Чтобы пройти через такую зону, нужен кто-то, кто сможет вести по «живой» земле.

Все взгляды обратились к Елене. Она стояла в нескольких шагах от мерцающей границы, её протезы гудели сильнее обычного, в них пробуждалась пульсация, которую она пыталась подавить. Земля под ногами менялась. Там, где Елена стояла, та оставалась твёрдой и надёжной, а впереди делалась зыбкой, текучей, словно под ней не было опоры. Механические ноги улавливали странные вибрации, похожие на нервный тик, на дрожь, пробегавшую по поверхности.

Елена сделала глубокий вдох, стараясь успокоить сердцебиение. Внутри боролись два желания. Отступить, уйти от этой зыбкой границы, где реальность теряла очертания. Шагнуть вперёд, доверившись чутью, которое никогда не подводило раньше. Она вспомнила слова Грегора, старого наставника. «Ты должна слышать не механизм, а душу внутри него. Механизм лжёт. Его можно настроить, смазать, подделать. Но душа не лжёт». Теперь ей предстояло услышать душу земли, чтобы провести отряд через этот хаос.

Она шагнула вперёд, к самой границе, опустилась на колени. Правая ладонь легла на тёмную, спекшуюся корку, и сенсоры протеза мгновенно активизировались, впитывая информацию.

— Дайте мне минуту. Не отвлекайте.

Мир вокруг исчез. Осталось только осязание. То самое «второе касание», которое Грегор вдалбливал в неё долгие годы, заставляя часами сидеть в подвалах с завязанными глазами и слушать, как работают насосы. Пальцы, усиленные кварцевыми сенсорами, начали сканировать поверхность. Сначала она чувствовала только физические свойства. Температуру, текстуру, плотность. Корка была тёплой, но не горячей, с мелкой, как песок, структурой, которая цеплялась за кожу. Потом пришло второе касание. Глубинная вибрация, идущая из недр, похожая на голос, на тихий шёпот, который можно было услышать только кончиками пальцев.

Она начала различать слои. Верхний был мёртвым. Спекшаяся корка, пропитанная радиацией и остаточными эманациями, которые оставили после себя бедствия прошлого. Под ним лежал более древний слой, где почва ещё хранила следы жизни. Корни растений, норы животных, которые давно исчезли, их отпечатки всё ещё сохранялись в структуре. Ещё глубже новые следы разрушений. Оплавленный камень, спрессованный под давлением взрывов, в этом слое она чувствовала хаотичные, рваные вибрации, которые не имели ни ритма, ни порядка. Это были эманации древних битв, которые оставили свои шрамы на теле Пустоши.

Затем она нашла его. Узкий, едва заметный канал, где вибрация была ровной и стабильной. Похоже на нить, проложенную сквозь хаос, на тонкую тропу, которую протоптали те, кто проходил здесь раньше. Елена потянулась за этой нитью, та повела её вперёд, петляя между зонами искажений, словно невидимый проводник. Она чувствовала, как стабильные участки чередуются с опасными, как гравитационные ямы притягивают к себе, а карманы времени зияют пустотой, готовые поглотить любого неосторожного.

Елена открыла глаза, медленно поднялась и отряхнула ладони. Лицо её было бледным, а взгляд твёрдым.

— Я вижу путь. Узкая тропа, она извивается, я чувствую стабильные участки. Если мы пойдём по ней след в след, то сможем пройти. Но идти нужно медленно, очень медленно. Мне нужно постоянно проверять, не изменилась ли земля под нашими ногами.

— Ты уверена? — спросил Орвин, в его голосе слышалась привычная осторожность, смешанная с уважением. — Ошибка может стоить нам жизни. Если ты сделаешь неверно хотя бы один шаг, мы можем провалиться в карман времени или наступить на гравитационную яму.

— Уверена, — ответила Елена, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Земля говорит со мной, я слышу её. Идите следом, не отклоняйтесь ни на шаг. Не задавайте вопросов, просто повторяйте всё за мной.

Она шагнула вперёд, ступая осторожно, почти на цыпочках. Стабильные участки сменялись опасными, каждое движение ног было продиктовано тем, что говорила земля. Елена двигалась медленно, словно танцуя какой-то древний танец, механические ступни мягко опускались на спекшуюся корку и не нарушали её целостности.

Отряд двинулся за ней. Орвин шёл следом, его детектор тихо попискивал, подтверждая правильность пути. Анзор двигался за ним, стараясь ступать точно в следы Елены, его дыхание было тяжёлым, но он не жаловался. Максим замыкал шествие, ведя Феникса на коротком поводке точно за собой. Конечности голема мелко подрагивали. Они шли медленно, почти ползком, каждый шаг требовал от Елены полного сосредоточения.

Вокруг воздух мерцал и переливался, создавая странные миражи. Иногда Елена видела боковым зрением тени людей. Они проходили рядом, не замечая отряд, словно принадлежали другому времени. Она слышала обрывки голосов. Далёкие крики, команды на незнакомом языке, стоны раненых. Это были отголоски прошлого, запечатлённые в материи, они проносились рядом, как ветер, не задевая их, пока отряд держался на узкой тропе. Елена знала, что стоит лишь сделать шаг в сторону, и эти тени станут реальными. Тогда они исчезнут, растворятся в прошлом, как те, кто когда-то погиб здесь.

Один раз она остановилась, почувствовав, как земля под правой ногой стала зыбкой, словно под ней не было опоры. Елена замерла, прислушиваясь к вибрациям, через несколько секунд поняла, что тропа сместилась. Искажения изменили свои очертания, стабильный участок, по которому она собиралась ступить, теперь был опасен. Она медленно отступила на шаг, затем ещё на полшага, нашла новый путь чуть в стороне от прежнего. Отряд повторил её движение, они продолжили путь, оставляя позади зыбкое место.

Земля под ногами стала ровной, покрытой мелким, как пепел, песком, который скрипел под подошвами и оседал на одежде тонкой серой пылью. Анзор внезапно остановился и поднял руку. Его глаза, привыкшие замечать детали на пустынной равнине, уловили что-то в стороне.

— Вон там. Что-то есть. Тёмное пятно.

Все посмотрели в указанном направлении. На небольшом плато, возвышавшемся над равниной, виднелся тёмный силуэт. Сначала Елена подумала, что это очередной остов машины, но по мере приближения она поняла, что это был вездеход. Старый, колёсный, с пробитым корпусом и выбитыми стёклами. Он стоял одиноко, словно вросший в землю, и казался частью этого пейзажа.

— Давно здесь стоит, — сказал Орвин, прищурившись и рассматривая машину. — Похоже, его бросили несколько лет назад. Может быть, даже десятилетие.

— Проверим? — спросил Анзор, уже направляясь к вездеходу.

— Осторожно, — предупредила Елена. — Помни, что я иду впереди, может, тут какая-то аномалия.

Вездеход был когда-то мощной машиной. Судя по широким колёсам и усиленной раме, он был предназначен для передвижения по пересечённой местности. Теперь от него остался лишь остов. Диски были спущены, корпус проржавел насквозь, из пробоин в крыше свисали обрывки проводов, похожие на высохшие вены. Вокруг не было следов. Ни обломков, ни оружия. Машина казалась забытой, покинутой и никому не нужной, словно её просто оставили здесь и ушли.

Елена подошла ближе и заглянула через разбитое стекло. Внутри кабины находились два скелета в истлевших комбинезонах, которые когда-то были тёмно-синими, а теперь выцвели до серого. Один из них сидел за рулём, его череп был слегка наклонён вперёд, словно он всё ещё пытался вести машину даже после смерти. Второй устроился на пассажирском месте, привалившись к дверце, его костяшка левой руки сжимала что-то, что было похоже на потрёпанную книгу в кожаном переплёте.

— Они здесь уже давно, — сказал Максим, осматривая останки. Он наклонился, вглядываясь в скелеты, его лицо стало серьёзным. — Судя по состоянию тканей и окислению металла на комбинезонах, не меньше десяти лет. И, судя по всему, они умерли не от ран. На костях нет следов переломов или повреждений. Возможно, от обезвоживания или голода. Или от воздействия аномалии.

— Или от того, что они нашли, — мрачно добавил Орвин.

Он аккуратно открыл дверцу кабины. Она поддалась с пронзительным скрипом, стараясь не потревожить скелет, вытащил из костяшки левой руки пассажира тот самый предмет. Это оказался журнал. Кожаный переплёт, потемневший от времени, пожелтевшие страницы, на некоторых из которых угадывались записи. Обложка была покрыта пятнами и трещинами, словно пережила не одну бурю.

— Дневник, — сказал Орвин, перелистывая первые страницы. — Кто-то из сталкеров вёл записи. Возможно, здесь есть что-то полезное.

Он отошёл в сторону и начал читать вслух. Елена, Анзор и Максим собрались вокруг, слушая. Тишина казалась почти осязаемой, словно сама земля затаила дыхание, ожидая услышать то, что было написано в этом древнем журнале.

«День 1. Мы вышли из форпоста утром. Нас пятеро. Я, Гриф, Дуплет, Гарпия и старый Оскар. У нас есть вездеход, припасов на две недели, ещё карта, которую мы купили у одного сталкера за бешеные деньги. Говорят, в восточной части Пустоши есть что-то ценное. Старый комплекс, где можно найти запчасти и сердечники. Если повезёт, разбогатеем. Если нет, хотя бы увидим то, что никто не видел».

«День 5. Аномалии становятся всё сильнее. Гриф пропал прошлой ночью. Мы искали его, нашли только арбалет, лежащий посреди пустого поля. Следов не было. Мы звали его, никто не ответил. Я не знаю, что с ним случилось, но мы не можем ждать. Едем дальше. Гарпия плачет, но я сказал ей, что мы должны продолжать. Не можем вернуться теперь, когда мы так близко».

«День 7. Мы у цели. Объект огромен, он внизу, в кратере. Охраняется големами и патрулями. Пришлось прятаться в обломках. Я видел, как оттуда выезжали машины с грузом. Похоже, там что-то производят. Мы решили подождать до ночи, попытаться проникнуть внутрь. Если нам повезёт, найдём то, что ищем».

«День 8. Нас преследуют. Кто-то идёт по нашему следу. Мы пытались уйти, вездеход повреждён. Пробита цистерна с водой. У нас осталось всего несколько литров. Я не знаю, сколько мы продержимся. Если кто-то найдёт этот журнал, не суйтесь к этому объекту. Там что-то опасное внутри. Я не знаю, что это. Мы не сможем вернуться. Если вы читаете это, уходите отсюда. Не повторяйте наших ошибок».

Запись обрывалась. Дальше шли только чистые страницы, покрытые пятнами и плесенью. На последних листах имелись какие-то чертежи, написанные дрожащей рукой, словно автор чертил в темноте и в спешке, боясь, что его прервут. Это было похоже на карту.

Елена взяла журнал и замерла. Там, на пожелтевшей бумаге, был набросан схематичный план. Этот рисунок продолжал дренажный туннель дальше, показывал его ответвления и выход к какому-то помещению, помеченному крестом.

— Максим, — позвала она. — Взгляни.

Тот подошёл, вытащил свою кальку и приложил её к странице дневника. Несколько секунд он молча сопоставлял линии, затем его глаза расширились.

— Это продолжение, — выдохнул он. — Карта Нокса обрывается ровно там, где начинается эта. Смотри, дренажная система. Они совпадают. Если соединить их, получается непрерывный путь от внешнего периметра.

Орвин, стоявший рядом, нахмурился.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Это один и тот же объект. У них была часть карты, а у Нокса другая. Вместе они дают полный маршрут.

Елена внимательно начала изучать карту и сказала, что нужно всем её запомнить.

— Мы не повернём назад. Предупреждение принято, но мы пойдём дальше. Необходимо узнать, что там, внизу. Понять, что скрывает Корпорация в этом месте.

Орвин кивнул, не споря. Возвращаться было бессмысленно. Отряд уже прошёл через столько опасностей, что одна лишь запись в дневнике не могла их остановить. Они видели Жнецов, проходили через зоны Плакальщиц, пережили атаку Ока Скорби. Были готовы идти до конца.

Обыскивая вездеход, надеялись найти что-то полезное. Воду, еду, оружие, запчасти. Внутри было пусто, лишь несколько пустых гильз, разбросанных по полу, ржавый нож, который Анзор забрал себе, решив, что он может пригодиться для мелких работ. В бардачке они нашли старую карту, выцветшую и потрёпанную, на ней был отмечен кратер, к которому они шли.

— По крайней мере, мы знаем, что идём правильно.

Они шли дальше. Время тянулось медленно, каждый шаг казался вечностью. Елена чувствовала, как усталость накапливается, как плечи начинают ныть от напряжения, а голова гудеть от постоянного потока информации. Несколько раз ей приходилось останавливаться, чтобы «перенастроиться». Отключить часть сенсоров на несколько секунд и дать отдых мозгу. Каждый раз это было похоже на ныряние в тёмную воду. Мир вокруг становился глухим, лишённым тех тонких вибраций, которые она привыкла чувствовать, она испытывала почти физическую боль от этой потери. Но от неё зависели жизни её спутников.

Наконец она сделала последний шаг и почувствовала, как земля под ногами стала твёрдой, надёжной, лишённой той зыбкой дрожи, которая преследовала их весь путь. Мерцание вокруг исчезло, воздух стал обычным, только лёгкий гул реактора, доносившийся откуда-то издалека, напоминал о том, что они всё ещё находятся на подступах к цели.

Она остановилась и выдохнула с облегчением.

— Прошли, — объявила она, оборачиваясь к отряду. — Мы на другой стороне.

Все остановились, переводя дыхание. Анзор опустился на колени, снял рюкзак и вытер пот со лба. Максим, достав флягу, сделал несколько жадных глотков, затем протянул её Елене. Она взяла, чувствуя, как холодная вода прочищает горло, и вернула обратно. Орвин, стоя поодаль, разглядывал горизонт через монокуляр, его лицо было сосредоточенным.

— Мы почти пришли, — сказал он, опуская монокуляр и указывая вперёд. — Вон там должен быть кратер. А в нём объект. Нам осталось совсем немного.

Елена посмотрела в указанном направлении. За невысокими, пологими холмами угадывалась едва заметная впадина. Она была слишком далеко, чтобы разглядеть детали, но чувствовала, как пульсация, которую она пыталась игнорировать, усиливалась. Она исходила именно оттуда. Там, за грядой, находилось то, что они искали.

— Мы можем передохнуть здесь, — предложил Анзор, садясь на камень. — Ноги гудят, плечо ноет. Я не хочу заходить в кратер уставшим.

— Двадцать минут, — согласился Орвин, тоже присаживаясь. — Но не больше. Мы должны добраться до края как можно раньше, чтобы разработать дальнейший план и нормально отдохнуть.

Они расположились на небольшом плато, присев на плоские камни, которые нагрелись за день и теперь отдавали тепло. Елена села, прислонившись спиной к обломку бетона, закрыла глаза. Усталость разливалась по телу, им нужно было отдохнуть.

Что это за место? Кто его построил и зачем? Елена уверена, что Корпорация Трёх связана с ним. Но что именно они там делают? Она думала о Катарине, которую они искали.

— Ты как? — спросил Максим, садясь рядом. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но он держался бодро. — Твои сенсоры не перегружены?

— Немного, — призналась Елена. — Но я выдержу. Мне нужно только немного отдохнуть.

— Если хочешь, я могу проверить твой интерфейс, — предложил он, доставая свой портативный прибор. — Возможно, нужно скорректировать настройки, чтобы снизить нагрузку.

— Позже, — ответила она, открывая глаза. — Сейчас я хочу просто посидеть в тишине.

Максим кивнул и убрал прибор. Он понимал её состояние. После такого перехода каждому нужно было время, чтобы прийти в себя. Сам он тоже был уставшим, его руки слегка дрожали, когда поправлял ремни рюкзака.

Через несколько минут Орвин поднялся, отряхивая пыль с куртки.

— Пора. Нам нужно добраться до края кратера. Идём.

Они шли молча, каждый думал о своём. Елена сжимала в руке журнал сталкеров, его присутствие напоминало ей о том, что они не первые, кто пытается проникнуть в тайны Резервуара-7. Но они должны стать теми, кому это удастся.

Елена подняла голову и посмотрела вперёд, туда, где уже угадывались очертания кратера.

Часть 5. Резервуар

Последний подъём по крутому каменистому склону дался тяжелее всего. Ноги гудели от усталости, мышцы спины ныли от постоянного напряжения. Воздух стал гуще и пропитался запахами озона и нагретого металла. К ним примешивался горьковатый привкус пыли, оседавший на языке. Елена шла первой. Её механические ступни цепко находили опору среди осыпающихся камней. Каждый шаг отдавался в сознании глухой пульсацией, которая шла из недр земли. Она усилилась настолько, что протезы начали слегка вибрировать в такт и создавать постоянный раздражающий гул. Он становился всё громче по мере их приближения.

Она остановилась на самом гребне, не дойдя до края нескольких шагов, и жестом приказала остальным залечь. Спутники опустились на землю и прижались к нагретым шершавым камням, которые за день впитали столько жара, что даже сейчас отдавали его, словно живые существа. Женщина почувствовала, как этот жар проникает сквозь ткань куртки и согревает уставшие плечи. Она позволила себе расслабиться и закрыла глаза. Всего на миг. Затем открыла их и поползла вперёд, к самому обрыву, откуда открывался вид на гигантскую впадину, зияющую в земле, словно рана от огромного клинка.

Кратер был огромен. Не менее километра в поперечнике, с пологими осыпающимися склонами, поросшими редкими кустами жёсткой серой травы. Среди неё усеялись обломки скал, разбросанные в хаотическом порядке, словно кто-то играл в гигантские кости. На дне, словно выросший из самого камня, стоял комплекс. Массивное приземистое строение из бетона, постройки времён Первой Волны, когда технологии были грубее, а архитектура проще и функциональнее. Толстые стены с узкими окнами-амбразурами, которые когда-то, возможно, служили для обороны, теперь смотрели на мир пустыми тёмными глазницами. Плоская крыша, усеянная вентиляционными трубами и антеннами.

К этому ядру, словно раковые опухоли, приросли более новые постройки. Металлические ангары с гофрированными стенами, цилиндрические резервуары, соединённые системой труб и переходов. От всего комплекса поднимался лёгкий пар. Не дым, а скорее влажное дыхание, свидетельствующее о том, что внутри работали механизмы, потреблявшие огромное количество энергии. Он струился из вентиляционных шахт и окутывал здания прозрачной мерцающей дымкой, которая в лучах солнца переливалась всеми оттенками оранжевого и розового. Создавалось красивое зрелище, но обманчивое. Аудитор чувствовала, как от объекта исходит волна холода. Не физического, а ментального, словно само место пропитано болью и страданиями, которые накапливались здесь десятилетиями.

Главное, что привлекло внимание Елены, было не здание. Вокруг комплекса, на расстоянии примерно пятидесяти метров от его стен, тянулся забор. Высокий, не менее четырёх метров, сделанный из мелкой металлической сетки, натянутой между стальными столбами и увенчанной колючей проволокой. По её поверхности, словно змеи, пробегали голубоватые искры. В воздухе над ней угадывалось слабое едва заметное дрожание. Как марево над раскалённым асфальтом, только более плотное. Силовое поле. Оно окутывало весь периметр и создавало купол, который отливал бледно-голубым, как мыльный пузырь, готовый лопнуть от любого прикосновения.

Внутри периметра по чётко очерченному маршруту двигались патрульные големы. Елена насчитала пять, может быть, шесть. Массивных машин, собранных из тёмного почти чёрного металла. Они были крупнее тех, что она видела в Кредисе, с мощными корпусами, покрытыми защитными пластинами, и длинными конечностями, оканчивавшимися не руками, а скорее орудийными стволами. Броня была усилена вставками из кварца, которые тускло мерцали. Они двигались бесшумно и плавно, их механические ноги ступали по утрамбованной земле с пугающей грацией, и каждый шаг был выверен до миллиметра. Время от времени линзы, расположенные в центре грудных панелей, поворачивались и сканировали пространство. В этом движении чувствовалась безжалостная механическая точность, которая не оставляла места для ошибки.

Над забором, на столбах, горели прожекторы. Не все, но некоторые уже включились и заливали внутреннюю территорию резким белым светом, в котором не было ни тени, ни мягкости. Он разрезал сгущающиеся сумерки, делая каждый уголок периметра видимым и беззащитным. Луч был таким ярким, что даже на расстоянии Елена чувствовала, как он давит на зрение и заставляет глаза слезиться. Людей внутри не наблюдалось. Только големы и редкие тени, скользящие между зданиями. За стенами комплекса кипела жизнь, скрытая от посторонних глаз, но отчётливо ощутимая для того, кто умел слушать. Где-то там, в глубине, находилась Катарина. Аудитор должна была её найти.

Орвин, лежавший рядом с ней, приподнял голову и посмотрел вниз через свой монокуляр. Он долго молчал, изучая комплекс. Затем он опустил прибор и повернулся к остальным.

— Да тут целая крепость. Просто так не войти. Забор под напряжением, силовое поле сверху, големы патрулируют периметр, прожекторы освещают каждый метр. Если полезем, нас поджарят за секунду. Если пойдём через ворота, машины размажут нас по земле, даже не заметив. И это только то, что мы видим. Скорее всего, внутри есть ещё и внутренняя охрана. Люди, вооружённые и обученные. Они наверняка там, за стенами, ждут, когда кто-то попытается войти.

Максим, лежавший чуть позади, тихо кашлянул. Орвин жестом велел всем отползти от края. Только за большим валуном, в тени, часовщик развернул на плоском камне свёрток с картами и чертежами. Худые, дрожащие от усталости пальцы двигались с осторожной точностью, словно боялись порвать хрупкую бумагу. Сначала легла калька с картой Нокса. Рядом страница из дневника сталкеров, найденная в разбитом вездеходе. Часовщик включил маленький фонарик. Слабый луч выхватил тонкие линии, нанесённые карандашом и тушью.

— У меня есть идея, смотрите.

Он провёл пальцем по карте Нокса, показывая западную часть кратера. Там, где схема обрывалась на полуслове, начиналась страница из дневника сталкеров. Линии, которые на первый взгляд казались хаотичными, при ближайшем рассмотрении складывались в единую сеть. Теперь все видели целостную картину.

— Вот здесь, — сказал Максим, указывая на пунктирную линию, которая шла от внешнего склона кратера прямо под землю и исчезала под фундаментом главного здания. — Это старый дренажный туннель. Его проложили ещё при строительстве комплекса, во времена Первой Волны, чтобы отводить грунтовые воды и предотвращать затопление подвальных уровней. Потом, когда построили более современную систему водоотведения, ход забросили. Завалили, но не запечатали. Судя по записям, он идёт на глубину около двадцати метров, затем поворачивает на север и выходит прямо в подвальное помещение, которое раньше использовалось как машинный зал для старых насосов. Сейчас оно, вероятно, пустует.

— Почему они не запечатали его? — спросил Анзор, подползая ближе и вглядываясь в карту. Его лицо, покрытое слоем пыли и грязи, было сосредоточенным, а глаза, покрасневшие от усталости, смотрели на схему с жадным интересом. — Если он ведёт внутрь, они должны были закрыть вход. Это же элементарная безопасность.

— Потому что они считают, что никто не сможет до него добраться, — ответил Максим, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Вход в туннель находится в западной части кратера, как раз за той аномальной зоной, через которую мы прошли. Там карманы времени, гравитационные ямы, Плакальщицы. Всё, что делает это место практически непроходимым для обычного человека. Корпорация уверена, что ни один сталкер или разведчик не рискнёт полезть в ту зону, а если и сунется, не выйдет живым. Поэтому они не тратили ресурсы на то, чтобы запечатать лаз. Просто оставили его как есть, полагаясь на природную защиту. Это их слабое место, их слепое пятно. Они настолько убеждены в своей неуязвимости, что перестали думать о возможных лазейках.

— Но мы прошли, — тихо сказала Елена.

— Твой дар позволил нам провести отряд через эту зону целыми. Мы сделали то, что считалось невозможным. Именно поэтому у нас есть шанс. Единственные, кто смог добраться до этого места. И должны использовать эту возможность.

Орвин, слушавший их молча, взял карту в руки и долго изучал её, водя пальцем по пунктирной линии. Он проверял масштаб и сверял с собственными наблюдениями, сделанными через монокуляр. Его лицо оставалось непроницаемым. Затем он поднял голову и посмотрел на западный склон кратера, туда, где в сгущающихся сумерках угадывался тёмный провал. Может, вход в туннель, а может, просто тень от камней. Он прищурился, пытаясь разглядеть детали, но свет уже почти угас, только отблески прожекторов освещали нижнюю часть впадины.

— Максим прав, — сказал он наконец. — Я вижу вход. Он замаскирован. Камни и щебень, но если знать, куда смотреть, его можно заметить. И да, он не охраняется. Они действительно полагаются на аномалии. Там, на склоне, даже трава растёт иначе. Её там почти нет, потому что земля осыпается. Это хороший признак, лаз давно не трогали.

— Значит, мы можем пройти через него? — спросил Анзор, и в его голосе послышалась надежда. Он приподнялся на локтях, пытаясь тоже разглядеть тёмный провал, но глаза шахтёра, не обладавшие такой остротой, как у Орвина, не могли различить деталей.

— Можем, — ответил Орвин. — Но это не так просто. Во-первых, вход, скорее всего, завален. Его могли не запечатывать, но обвалы в Пустоши обычное дело. Земля здесь нестабильная, постоянно осыпается. Нам придётся его расчищать, а это шум и время. Если будем работать слишком громко, нас могут услышать патрульные големы. У них есть акустические сенсоры, хотя и не самые чувствительные. Во-вторых, даже если войдём в туннель, мы не знаем, что нас ждёт внутри. Он может быть затоплен, засыпан дальше или заминирован. В-третьих, подземный ход это замкнутое пространство. Если там есть ловушки, нам некуда будет бежать. И наконец, даже если доберёмся до подвала, мы окажемся в самом сердце комплекса, где охрана наверняка есть. Нам нужно будет действовать быстро, тихо и без ошибок.

— Тогда устроим отвлекающий манёвр, — предложил Анзор, и все повернулись к нему. Он говорил с особой решимостью, которая появляется у людей, когда они принимают важное решение. — Мы подходим к главным воротам и начинаем стрельбу по прожекторам и патрульным големам. Это отвлечёт всю охрану на себя. Пока они будут разбираться с нами, Елена и Максим проскользнут через туннель и проникнут внутрь. Они найдут Катарину, а когда поднимется тревога, мы уже будем снаружи и встретимся у точки сбора. Я могу это сделать. Умею стрелять и могу прятаться.

— Ты предлагаешь остаться снаружи? — спросила Елена. Она посмотрела на его плечо, где под повязкой ещё не до конца зажила рана, полученная в лабиринте. — С твоим ранением? Это слишком опасно. Если они поймут, что мы просто отвлекаем, могут послать подкрепление. Тебя задавят числом. Големы не люди, они не знают страха и не останавливаются. Если попадёшь под их огонь, у тебя не будет шанса.

— Моя рана почти зажила, — возразил Анзор, в его голосе прозвучала обида. — Я не калека. Могу стрелять, бегать и прятаться. И не боюсь умереть. В конце концов, я присоединился к вам не для того, чтобы сидеть в укрытии и ждать, пока вы сделаете всю работу. А пошёл, чтобы помочь. И сейчас могу это сделать.

Они ещё раз посмотрели на комплекс внизу. Солнце почти село, теперь только последние отблески багрового света окрашивали небо на западе и превращали облака в кровавые разводы. В кратере уже зажглись все прожекторы и заливали территорию ровным белым сиянием, от которого не было спасения. Големы продолжали свой бесконечный марш по периметру, их тени метались по стенам зданий и создавали причудливый, почти гипнотический танец. Время от времени один из них останавливался и поворачивал линзу в сторону склонов. Елена чувствовала, как его сканирующий луч скользит по камням и не задерживается на их укрытии. Они были невидимы для механических глаз. Но если сделают ошибку, их обнаружат.

— Мы останемся здесь до наступления мрака, — сказал Орвин. — Нужно дождаться ночи. В темноте наши шансы выше. Прожекторы освещают только внутренний периметр, снаружи будет темно, мы сможем подойти ближе незамеченными. А пока отдыхаем и готовимся. Проверьте оружие, пересчитайте патроны, попейте воды. Мы не знаем, когда у нас будет следующий случай.

Они расположились за большим камнем, который нависал над склоном и скрывал их от взглядов снизу. Место было неудобным. Глыбы впивались в спину, ветер, поднимавшийся из кратера, приносил холод, а гул реактора, доносившийся оттуда, вибрировал в костях и не давал расслабиться.

Орвин подозвал Анзора и Максима к себе. Елена подошла следом.

— Слушайте внимательно, — начал он. — Отвлекающий манёвр это не просто стрельба по воротам. Это спектакль. У нас есть главный актёр.

Он кивнул на Феникса. Голем стоял чуть поодаль, его линза тускло мерцала.

— Феникс? — удивился Анзор.

— Именно. Я прикрепил к нему запасной кварцевый резонатор и шумовой излучатель. — Орвин достал из рюкзака небольшой прибор, похожий на плоскую коробку с антеннами. — Он поползёт вдоль южного периметра и создаст видимость трёх-четырёх целей. Его сердечник будет излучать сигналы. Големы клюнут. А когда они соберутся, Феникс перегрузит накопитель и сгорит. Это даст нам минут десять, не больше.

— Он погибнет? — тихо спросила Елена.

Орвин посмотрел на неё с непроницаемым лицом.

— Он машина. У него нет чувств. Но если тебе так легче, он выполнит свой долг. Как и все мы.

Максим подошёл к Фениксу и провёл рукой по его панцирю. Голем издал тихое бульканье, линза машины на мгновение сфокусировалась на лице человека.

— Я настрою его на максимальную скорость, — сказал Максим. — Он должен успеть добраться до того, как его заметят.

— Сколько тебе нужно времени? — спросил Орвин.

— За полчаса справлюсь.

— Тогда начинай.

Максим кивнул и принялся за работу. Он вскрыл панель на боку машины, подключил к нему свой портативный диагностический прибор и начал перенастраивать контуры. Феникс стоял смирно, словно понимал, что от него требуется. Линза голема медленно вращалась, сканируя окружающее пространство.

Максим выпрямился и вытер пот со лба.

— Готово. Он будет двигаться по заданному маршруту, издавать шум и энергетические сигналы. Как только сердечник перегреется, машина остановится и… — он замолчал, подбирая слово.

— Сгорит, — закончил Орвин. Он помолчал, глядя на голема. Потом отвернулся. — Всё, хватит. У нас мало времени.

Он повернулся к Анзору.

— Ты идёшь со мной. Займёшь позицию на северном склоне, у большого валуна. После того как Феникс начнёт шуметь, бей по прожекторам. Я буду прикрывать тебя из арбалета. Если увидишь, что големы пошли в твою сторону, отходи к точке сбора. Не геройствуй.

— Понял, — кивнул Анзор.

Орвин посмотрел на Елену.

— А вы с Максимом не ждите нас. У вас будет двадцать минут, не больше. Если не успеете, мы все умрём напрасно.

— Мы успеем, — сказала Елена.

Максим ничего не ответил. Только посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось то, что он не решался произнести вслух. Потом отвернулся и начал проверять разрядник. Его пальцы, обычно такие уверенные, сейчас слегка дрожали. Елена заметила это и поняла, что он боится не за себя.

Она посмотрела на Феникса. Голем стоял неподвижно, линза была направлена на неё. В этом внимании машины, если у неё может быть внимание, было что-то похожее на преданность.

— Спасибо, — прошептала она.

Феникс тихо булькнул в ответ.

Они уже столько дней провели в Пустоши, что любое укрытие казалось им роскошью, а любой отдых подарком. Елена села, прислонившись спиной к валуну, и закрыла глаза, позволяя себе несколько минут покоя. Тишины не было. В ушах всё ещё звучал гул, перед глазами стояла картина комплекса, выжженная в сознании, как клеймо.

Анзор, достав из рюкзака флягу с водой, сделал несколько жадных глотков и передал её остальным. Вода была тёплой, отдавала металлом, но утоляла жажду, и этого было достаточно. Затем он принялся проверять своё оружие. Тяжёлый арбалет с усиленным прикладом, который он нёс с собой, методично осматривал каждый болт, каждую пружину, каждую деталь. В этом занятии было что-то успокаивающее, почти медитативное. Его пальцы, грубые и мозолистые, двигались с привычной ловкостью. Елена смотрела на него и думала о том, что этот человек, который казался ей сначала просто наёмником, оказался верным товарищем. Шахтёр не задавал лишних вопросов, не жаловался и не сомневался. Просто делал то, что должен был. Это вызывало уважение.

Максим, сидевший чуть поодаль, достал из кармана потёртую тетрадь. Дневник, который он вёл всё это время. Часовщик раскрыл его на последней странице, достал огрызок карандаша и начал писать. Пальцы, тонкие и дрожащие, выводили буквы с особой тщательностью. Писал медленно, обдумывая каждое слово. Лицо, бледное и усталое, было сосредоточенным, словно он хотел запечатлеть в этих строках не только факты, но и чувства.

«Мы на пороге», — писал он, его рука слегка дрожала. — «Завтра или сегодня ночью мы войдём в комплекс. Если я не вернусь, пусть эти записи станут свидетельством того, что мы видели и что мы делали. Корпорация Трёх не просто банда перекупщиков душ. Это организация, которая десятилетиями паразитировала на городе, используя свои связи в Гильдиях, чтобы прикрывать преступления. Они убивали людей, переупаковывали их души, крали энергию из городских сетей. Они уничтожили Гаспара Нокса, когда он попытался остановить их. Они убили бы всех нас, если бы могли. Мы сделаем всё, чтобы их преступления стали известны».

Он остановился, перечитал написанное, затем аккуратно сложил тетрадь и убрал её в рюкзак. Если он погибнет, кто-нибудь найдёт этот рюкзак и прочитает записи. Это был его последний завет и надежда самого часовщика. Елена заметила это движение и поняла, что Максим готовится к худшему. Она хотела сказать ему что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Аудитор понимала, что любые слова сейчас будут звучать фальшиво. Вместо этого просто кивнула ему, а он кивнул в ответ. Безмолвное согласие, понимание, которое не требовало объяснений.

Аудитор сидела и смотрела на небо, которое потемнело, зажигая первые звёзды. Думала о том, что ждёт их внизу. Вспомнила слова Корнеля, сказанные в госпитале, когда она лежала с обожжённым телом. «Если она ещё жива, освободи её. Дай ей покой». Эти слова звучали в голове, как набат, как зов, который нельзя игнорировать. Нужно найти Катарину, сделать всё, что в силах, чтобы спасти. Это была её миссия, долг за всё пережитое. Она взглянула на свои руки. На полированный металл правой, на усиленные суставы левой. Внутри оставалось то, что не поддавалось замене. Упрямство и желание докопаться до правды, какой бы горькой та ни была. Это и сделало её аудитором.

Она вспомнила, как в детстве, когда только начинала учиться своему ремеслу, Грегор говорил ей: «Ты должна слышать не механизм, а душу внутри него. Механизм лжёт. Его можно настроить, смазать, подделать. Но душа не лжёт. Научись слушать её, и ты всегда будешь знать правду». Теперь аудитор понимала, что эти слова относились не только к сердечникам. Они относились ко всему миру и к людям.

Орвин, сидевший рядом, заметил её задумчивость и тихо спросил.

— Ты готова к тому, что будет? Мы можем не вернуться. Я видел много людей, которые шли на такие задания. Не все из них выживали. Некоторые были лучше нас, сильнее, опытнее. Но они не уцелели, потому что Пустошь не прощает ошибок. И этот комплекс хуже Пустоши.

— Я знаю, — ответила Елена, не поворачивая головы. — Но не могу сдаться. Если остановлюсь сейчас, всё, что мы пережили, будет напрасным.

— Ты права, — кивнул Орвин. — Но я должен спросить тебя как проводник, как человек, который отвечает за ваши жизни. Уверена, что хочешь идти до конца? Ты не обязана. Можешь не идти внутрь. Мы можем вернуться в Кредис и рассказать всё, что узнали, Корнелю. Это было бы разумным решением.

— Нет, — сказала Елена твёрдо. — Я должна увидеть Катарину. И мне нужно убедиться, что она жива, или найти доказательства того, что с ней произошло. Это моя работа. Такова моя жизнь. Не могу переложить это на кого-то другого.

Орвин больше не спорил. Он просто кивнул и повернулся к Анзору. Тот сидел, прислонившись к валуну, и смотрел на темнеющее небо. Холодный свет звёзд отражался в его глазах, придавая им странное, почти мистическое выражение.

— Анзор, — позвал он. — Слушай внимательно. Если увидишь, что патруль приближается к входу, или если услышишь выстрелы у главных ворот, открывай огонь. Не по големам, они слишком бронированы. Стреляй по прожекторам. Это ослепит их и даст нам время.

— Понял, — кивнул Анзор, и голос его был твёрд, хотя в глазах мелькнула тень. То ли страха, то ли решимости. — Я сделаю всё, что нужно. Не подведу. Если они пойдут на вас, я отвлеку их. А если не выйдет, задержу, сколько получится. Вы должны успеть.

— И ещё, — добавил Орвин, глядя ему прямо в глаза. — Не геройствуй. Если увидишь, что они идут на тебя, уходи. Мы не хотим, чтобы ты погиб напрасно. Ты нужен нам живым, понял? Не рискуй без нужды.

— Понял, — повторил Анзор, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Я буду осторожен. Обещаю. Не собираюсь умирать сегодня. Ещё слишком рано.

Ночь наконец опустилась на Пустошь. Небо стало чёрным, усеянным мириадами звёзд, которые светили ярче и холоднее, чем в городе, где дым и смог заслоняли их. Ветер стих, тишина стала почти осязаемой. Только далёкий гул реактора и едва слышное жужжание прожекторов нарушали её. Луна ещё не взошла, и темнота была такой густой, что её можно было потрогать руками. Это была идеальная ночь для проникновения.

Проводник поднялся первым и отряхнул пыль с куртки. Движения были бесшумными, как у кошки. Выглядел он так, словно вовсе не устал, хотя прошёл с ними весь путь. Посмотрел вниз, на комплекс, где прожекторы продолжали заливать всё своим холодным светом, а големы без устали маршировали по периметру.

— Пора, — сказал он. — Анзор, ты идёшь к северу, я тебя нагоню. Феникс, вперёд! Елена, Максим, направляйтесь к туннелю.

Анзор кивнул и поднялся. Шахтёр поправил повязку на плече и посмотрел на Елену. Во взгляде читалось что-то, что она не могла прочитать. Может быть, прощание.

— Удачи, — сказал он тихо.

— И тебе, — ответила Елена.

Орвин поднял руку, давая сигнал. Феникс повиновался команде, его шесть конечностей бесшумно ступали по камням.

Они бесшумно спустились по склону, стараясь ступать как можно тише. Их фигуры растворялись в темноте, сливаясь с тенями камней и редких кустов. Аудитор шла первой. Её сенсоры работали на полную мощность, сканируя пространство в поисках опасности. Женщина чувствовала каждый камень, каждую трещину в почве.

Вход в туннель оказался именно там, где указывала карта. В западной части кратера, у подножия скалы, которая нависала над осыпающимся склоном. Это была узкая почти незаметная расселина, заваленная камнями и обломками бетона. Елена чувствовала за ней пустоту. Глубокую тёмную бездну, которая уходила под землю, словно зев гигантского зверя.

— Он здесь, — прошептала она, касаясь рукой одной из глыб. Её пальцы, усиленные сенсорами, мгновенно активировались, и она поняла, что камень был тёплым. Не от солнца, а от жара, поднимающегося из-под земли. — Мы должны его расчистить. Но быстро и тихо. Постараемся не создавать шума.

Они принялись за работу. Камни были тяжёлыми, некоторые весили по нескольку десятков килограммов. Елена, используя силу протезов, справлялась с ними без особого труда. Поднимала их и перекладывала в сторону, стараясь не создавать лишнего шума. Орвин и Максим помогали ей, оттаскивая мелкие обломки и укладывая их так, чтобы не загромождать проход. Работа продвигалась медленно, но неуклонно. Они расчистили достаточно места, чтобы можно было протиснуться внутрь. Пот катился по лицам, мышцы ныли от напряжения, но они не останавливались, зная, что каждая минута приближает их к цели.

Елена заглянула в туннель. Узкий лаз, не больше метра в ширину, с низким потолком. Сразу за входом пол обрывался. Вниз уходил вертикальный колодец. Угадывались вмурованные в стену металлические скобы. Ржавые, неровные, они вились вдоль стены и терялись в темноте. В лицо пахнуло сыростью и чем-то металлическим. Тем же запахом, что исходил от комплекса. Из глубины поднимался тёплый влажный воздух. Он казался живым, словно сам подземный коридор дышал. Далёкий звонкий звук выдавал капли, падавшие где-то внизу.

— Мы можем двигаться, — сказала она, оборачиваясь к Максиму. — Я пойду первой. Спуск вертикальный, скобы старые. Держись осторожно, проверяй каждую на прочность.

Орвин тем временем уже растворился в темноте, уходя на северный склон, к большому валуну.

Елена первой шагнула в лаз, ухватилась за первую скобу и начала спуск. Мрак сомкнулся вокруг неё, как вода. Но аудитор не боялась темноты. Уже научилась видеть иначе. Сенсорами, которые сканировали пространство и создавали в сознании трёхмерную карту. Металл местами покрывал слой слизи.

Аудитор ползла на четвереньках, упираясь ладонями в холодный крошащийся бетон. Каждый выдох отражался от стен и возвращался влажным спёртым эхом. Протезы работали безупречно, без единого сбоя. Именно их совершенство делало ощущение чуждости особенно острым. Механические пальцы сжимали шершавую поверхность и передавали в мозг подробнейшую информацию о каждом миллиметре пути.

Максим полз сразу за ней. Елена слышала его дыхание. Частое, неглубокое, с присвистом, который появляется, когда лёгкие устают бороться с теснотой и сыростью. Он не жаловался и ни разу не попросил передышки. Колени то и дело задевали осыпающиеся стенки туннеля. Мелкая крошка сыпалась вниз, за воротник, смешиваясь с потом. В замкнутом пространстве, где любой шорох казался оглушительным, шумное дыхание спутника звучало как набат. Елена невольно морщилась, хотя понимала, что ничего не может с этим поделать. Они были здесь вдвоём, в чреве земли, под комплексом, который мог стать их могилой.

— Ещё немного, — прошептала она, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Я чувствую люк впереди.

Она действительно ощущала его. Не столько сенсорами, сколько чутьём, которое развилось за годы работы щупачом. Теперь, усиленное имплантатами, оно работало с пугающей ясностью. Люк был там, в десяти метрах впереди. Холодный, тяжёлый, заржавевший. За ним пустота, просторное помещение, наполненное пыльным воздухом и тишиной. Протезы Елены слегка вибрировали, улавливая отголоски гула, который просачивался сквозь бетон.

Максим ничего не ответил и лишь ускорился. Дыхание его стало ещё более прерывистым. Она слышала, как спутник старается двигаться тише, как напрягаются мышцы, как сдерживается кашель, который рвался из груди. Понимала это состояние, потому что сама когда-то испытывала подобное. Когда впервые спустилась в подвалы Гильдии, ещё будучи ученицей Грегора, теснота давила на неё, и каждый звук казался предвестником беды. Наставник тогда сказал: «Не борись с теснотой, стань ею. Пусть твоё тело будет таким же узким, как туннель, тогда он примет тебя». Тогда не сразу поняла, что он имел в виду. Со временем научилась расслабляться, сливаться с окружающим пространством, переставать быть инородным телом. Теперь, с механическими конечностями, это умение вернулось, но в иной форме. Елена не столько расслаблялась, сколько настраивала сенсоры на окружающую среду, позволяя им впитывать информацию без усилий и сопротивления. Это было похоже на медитацию.

Снаружи, сквозь толщу земли и бетона, доносились звуки глухого взрыва, от которого дрогнула земля. Мелкая пыль посыпалась с потолка и забилась в нос и рот. Елена замерла на мгновение, прислушиваясь. Сердце билось где-то в горле, она заставила себя дышать ровно. Отвлекающий манёвр начался, как и было задумано. Это означало, что у них есть лишь несколько минут, прежде чем враг поймёт, что происходит, и переключит внимание на внутренние помещения. Феникс добрался до периметра. Охрана отвлечена.

— Они начали, — прошептал Максим. В его голосе Елена уловила смесь тревоги и надежды.

— А мы должны успеть. Пока они отвлекают внимание на себя, мы проберёмся внутрь. Если повезёт, никто не заметит.

Она добралась до люка и остановилась, упёршись головой в холодную металлическую пластину. Круглый чугунный люк, вмурованный в потолок туннеля, покрытый таким толстым слоем ржавчины, что казалось, он простоял здесь целую вечность. Елена провела по нему ладонью, и сенсоры мгновенно передали информацию. Крепёж из четырёх болтов, все на месте, два из них сильно проржавели. Она просунула ладонь в щель люка, нащупала первый болт и начала откручивать. Пальцы протеза, усиленные сервоприводами, сжимали металл с такой силой, что ржавчина осыпалась вниз, как сухие листья.

Секунды текли, как вязкая смола. Каждый звук и каждый шорох отдавался в ушах. Снаружи продолжало что-то греметь, теперь добавился вой сирены. Пронзительный, режущий слух, разносящийся по всему комплексу. Тревога. Значит, охрана поднята по тревоге. Елена стиснула зубы и удвоила усилия. Наконец последний болт поддался, люк приоткрылся и пахнуло пыльным воздухом. Таким непохожим на сырость туннеля, что аудитор на мгновение замерла, вдыхая этот запах, словно глоток свободы.

Она осторожно приподняла люк и выглянула наружу. Перед ней было просторное помещение, заставленное высокими стеллажами, уходящими в темноту. На полках громоздились ящики с запчастями, пустые колбы, мотки проводов, инструменты. Всё покрытое тонким слоем пыли. Склад. Именно о нём говорилось в карте Нокса. Подвальное помещение, использовавшееся для хранения технического имущества. Если им повезёт, они смогут выбраться отсюда незамеченными.

Елена бесшумно выбралась в помещение. Присела на корточки, оглядываясь. Сенсоры работали на полную мощность, сканируя пространство и улавливая малейшие колебания воздуха, вибрации пола, отголоски далёких шагов. Реактор здесь чувствовался сильнее, чем в туннеле. Низкий, утробный, пронизывающий тело насквозь. Протезы отзывались на него, как камертон на чужую ноту. Она знала, что это перегрузка. Сенсоры улавливали слишком много информации, мозг с трудом справлялся с её обработкой. Нельзя было позволить себе отключиться сейчас. Слишком многое стояло на карте.

Максим выбрался следом, тяжело дыша. Они вдвоём, не сговариваясь, начали осматриваться. Склад был большим. Не менее двадцати метров в длину, десяти в ширину, с высоким потолком, терявшимся в темноте. Стеллажи, стоявшие ровными рядами, были забиты до отказа. Всё это имущество, казалось, не использовалось годами. В дальнем конце помещения виднелась дверь. Стальная, массивная, с узким окошком на уровне глаз. Именно к ней и нужно было идти.

— Склад, — прошептал Максим, отряхивая колени. Его лицо, бледное и усталое, было покрыто потом и пылью. В глазах горел огонёк решимости, который Елена видела у него ещё в мастерской, когда он согласился помочь с расшифровкой записей Нокса. — Мы под главным зданием. Если верить карте, отсюда есть выход в основной коридор.

— Тише, — предупредила Елена, поднеся палец к губам. — Слышишь?

Они замерли, прислушиваясь. Где-то наверху раздавались шаги. Тяжёлые, размеренные, с отчётливым металлическим лязгом, который не оставлял сомнений. Это были не люди. Големы. Они двигались по коридорам и патрулировали внутренние помещения. Каждый их шаг отдавался в бетонных перекрытиях, как удар молота. Помимо этого Елена улавливала и другие звуки. Человеческие голоса, приглушённые расстоянием, крики, в которых слышалась тревога. Отвлекающий манёвр сработал. Охрана стягивалась к главным воротам и оставляла внутренние коридоры менее защищёнными. Это не означало, что путь свободен. В таких комплексах всегда оставались резервные патрули, нельзя было терять бдительность.

— Идём, — сказала Елена, направляясь к двери. — У нас мало времени.

Она взялась за ручку. Дверь была заперта, замок простой, механический. Елена нажала посильнее, засов, скрежетнув, поддался. Створка медленно, с тихим стоном отворилась, они выскользнули в коридор.

Это был узкий проход с решётчатым полом, сквозь который виднелись кабели и трубы, уходящие вниз, в темноту. Стены обшиты металлическими панелями, покрытыми пятнами ржавчины и следами многочисленных ремонтов. Заплатками, болтами, наспех приваренными кусками листового железа. Воздух здесь был прохладным, но не свежим. Пахло страхом и застарелой тревогой, которая, казалось, въелась в эти стены за годы существования комплекса.

Елена шла первой, прижимаясь к стене и стараясь наступать аккуратно на решётчатый пол, чтобы не создавать лишнего шума. Протезы работали на пределе, улавливая каждое колебание, каждый звук. Любая ошибка могла стоить им жизни. Поэтому двигалась медленно, крадучись, как кошка, готовая в любой момент отпрянуть в тень.

Максим следовал за ней. Его шаги, несмотря на всю осторожность, всё же были слышны. Мягкий шорох подошв о решётку, который казался Елене оглушительным в этой тишине. Она не оглядывалась, чувствовала присутствие спутника за спиной. Тёплое, живое, напоминающее о том, что она не одна. Это ощущение придавало сил, хотя аудитор и понимала, что в случае опасности именно он окажется более уязвимым.

Они миновали несколько поворотов, когда аудитор вдруг остановилась и подняла руку, призывая к тишине. Впереди, за изгибом коридора, слышались шаги. Уже не големов, а людей. Двое, судя по звуку. Шли неторопливо, их голоса, хоть и приглушённые, были различимы. Не раздумывая, Елена метнулась в небольшую нишу за толстой трубой, тянувшейся вдоль стены, и потянула за собой спутника. Оба замерли, стараясь не дышать. Укрытие оказалось тесным и тёмным. Женщина чувствовала, как сердце Максима колотится, как его дыхание щекочет ей шею. Можно было бы отстраниться. Ниша позволяла. Едва-едва. Но любое движение создало бы шум. Так что они стояли, прижавшись друг к другу, и ждали. Сердце часовщика билось где-то у её плеча, часто и гулко, как перегретый сердечник. Его ладонь, та, что была живой, лежала на её предплечье. Не хватала, не держала. Просто лежала. Тёплая, живая, настоящая. Аудитор поймала себя на том, что считает его вдохи. Один. Два. Три. Это помогало не думать о том, что за стеной стоят люди, готовые их убить. Или о том, что близость Максима волнует её сильнее, чем следовало. Она не шевелилась, вжавшись в холодный металл, и молилась, чтобы охранники прошли мимо.

— Слышал, Конрад на следующей неделе приезжает с проверкой, — донёсся до неё голос, полный усталости. — Опять будет нервы трепать, выговаривать за каждую мелочь. Как будто у нас тут курорт.

— А мне плевать, лишь бы платили, — ответил второй, более грубый, с хрипотцой. — Идея-то интересная. Бессмертие и всё такое. Но работать тут как-то опасно. Аномалии вокруг, эта штука внизу гудит так, что зубы сводит. Иногда кажется, что она нас всех сожрёт.

— Типун тебе на язык, — фыркнул первый. — Не каркай. Лучше давай быстрее обход сделаем, пока смена не кончилась. Не хватало ещё, чтобы нас застукали бездельничающими.

Шаги стали ближе. Елена затаила дыхание и вжалась в трубу так сильно, что металл впивался в спину даже сквозь куртку. Сенсоры улавливали вибрации шагов, она могла точно определить, где находятся охранники. В пяти метрах, в трёх... Вот они поравнялись с нишей. Аудитор закрыла глаза, ожидая, что её обнаружат. Мужчины прошли мимо, поглощённые разговором. Их голоса постепенно удалялись, пока не стихли совсем.

— Конрад Корнель, — прошептала Елена, когда шаги окончательно затихли. — Значит, он здесь главный.

Максим вытер пот со лба. Его лицо было бледным, глаза широко раскрытыми, словно он до сих пор не верил, что они остались незамеченными.

— Брат твоего наставника, — ответил он так же тихо. — Похоже, Гельмут только прикрытие, а реальный руководитель Конрад. Он управляет всем отсюда, из этого комплекса. А Гельмут прикрывает его в городе, используя своё положение в Административном Совете.

— Это многое объясняет, — сказала Елена. В её голосе прозвучала интонация, которая появляется, когда последний фрагмент головоломки встаёт на место. — Гельмут был слишком уверен, слишком спокоен. Он знал, что за ним стоит кто-то могущественный. Теперь мы знаем, кто именно.

Она вспомнила совещание в зале Гильдии Менял, когда Гельмут с таким презрением говорил о «щупачах» и их «гадании на кофейной гуще». Тогда она не придала значения его высокомерию и списала его на обычную чиновничью спесь. Теперь, зная, что за ним стоит Конрад Корнель, она понимала. Это было не просто высокомерие. А была уверенность человека, который знает, что его прикрывают, что его слова останутся безнаказанными, что он всего лишь рука, а голова находится здесь, в этом подземном комплексе.

Они двинулись дальше. Коридор петлял и разветвлялся. Каждый раз Елена сверялась со своими ощущениями и выбирала путь, который вёл глубже, к центру комплекса. Она чувствовала, как гул реактора усиливается, как воздух становится плотнее и тяжелее. Эта тяжесть давила на плечи и мешала дышать. Катарина где-то там, внизу, в самом сердце этого лабиринта. С каждым шагом они приближались к ней.

Они миновали ещё несколько поворотов, когда Елена заметила впереди дверь, которая отличалась от остальных. Она была стальной, массивной, с кодовым замком, на котором тускло светились цифры. Никаких табличек, никаких обозначений. Елена почувствовала её. За ней скрывалось что-то важное. Воздух у двери был холоднее, чем в коридоре, в нём ощущался слабый запах старой бумаги и чернил. Архив. Она была уверена в этом так же, как была уверена в том, что земля под ногами твёрдая.

— Здесь, — прошептала она, указывая на дверь. — Архив.

Максим, не говоря ни слова, достал из кармана универсальный инструмент и присел перед замком. Его руки дрожали, но пальцы двигались с удивительной точностью, подбирая код. Елена стояла рядом и прислушивалась к звукам. Где-то вдалеке всё ещё звучала сирена. Охрана была поднята по тревоге, в любой момент кто-нибудь мог появиться здесь, во внутренних коридорах.

— Быстрее, — поторопила она, хотя понимала, что спутник и так работает на пределе.

— Ещё немного... — пробормотал он, не отрываясь от замка. Его пальцы, ловкие и чуткие, ощупывали клавиши и считывали едва заметные царапины и потёртости, которые могли подсказать правильную комбинацию. — Замок старый, но кодовый. Должен быть стандартный... вот, есть!

Раздался тихий щелчок, дверь, словно нехотя, приоткрылась. Максим выпрямился и вытер пот со лба. Они обменялись быстрыми взглядами, в которых читалась смесь облегчения и тревоги. Затем Елена потянула дверь на себя, они вошли внутрь.

Комната оказалась небольшой, плотно заставленной металлическими шкафами, которые тянулись вдоль стен до самого потолка. На полках в строгом порядке стояли папки с бумагами, перевязанные тесёмками, коробки с учётными карточками, подшивки накладных. В центре комнаты стоял стол с лампой, которая не горела, и стул, на спинке которого висела куртка. Пахло старой бумагой, чернилами и чем-то ещё. Может быть, воском, которым запечатывали документы, а может быть, просто временем, которое застыло в этих стенах.

Максим осторожно прикрыл дверь, оставив небольшую щель, чтобы слышать, если кто-то приблизится. Елена подошла к шкафам и начала быстро просматривать папки. Её пальцы скользили по корешкам, сенсоры протезов мгновенно считывали информацию. Даты, номера, названия. Всё было систематизировано, аккуратно, по-военному чётко. Архив не был заброшенным. Сюда регулярно приходили, документы содержались в порядке. Это означало, что где-то рядом есть люди, которые отвечают за хранение бумаг. Им не понравится, если они застанут здесь посторонних.

— Вот то, что нам нужно, — сказал Максим, указывая на один из шкафов, где на полках стояли папки с пометками «Секретно». Он вытащил одну из них и раскрыл. Внутри лежали отчёты, накладные, приказы. Всё с подписями и печатями. Елена наклонилась и вгляделась в строки. Её сердце забилось быстрее. Схемы финансирования, списки персонала, протоколы экспериментов. Среди них документы с пометкой «Субъект К». Она взяла одну из бумаг и пробежала глазами. Это был протокол эксперимента, датированный четырьмя годами ранее, в котором описывалось состояние женщины, подвергнутой процедуре переноса сознания в механическое тело. Имя женщины не упоминалось.

— Они действительно это сделали, — прошептала она, чувствуя, как внутри неё закипает гнев. — Превратили её в машину.

— Здесь всё задокументировано, — сказал Максим, перебирая бумаги. — Каждый этап, каждая процедура, каждый результат. Они вели подробнейший журнал. Вот, смотри. — Он показал ей другой документ. — Записи о подключении к городской энергосети. Резервные контуры, которые перегрузили мост.

Елена взяла бумагу и начала читать. В ней подробно описывалась схема хищения энергии. Как через подставные контракты Корпорация получала доступ к силовым магистралям, как перенаправляла часть энергии на зарядку накопителей, расположенных в этом комплексе, как использовала переупакованные души для маскировки недостачи. Эти переупакованные души, собранные из осколков разных личностей, были дешёвыми и нестабильными. Их можно было использовать в городских механизмах, чтобы восполнить нехватку. Однако они быстро выгорали, это приводило к авариям. Когда Корпорация попыталась выкачать слишком много энергии сразу, чтобы ускорить зарядку накопителя для экспериментов, мост не выдержал и рухнул.

— Они использовали фальшивые души, чтобы скрыть воровство, — пробормотала Елена, её голос дрожал от гнева. — Когда настоящих душ не хватило, они начали воровать ещё больше, пока не случилась катастрофа. Всё это ради эксперимента по достижению бессмертия.

— Ради одного человека, — уточнил Максим. — Вернее, ради идеи, что человеческая душа может существовать вечно в механической оболочке. Они хотели доказать, что это возможно, Катарина стала их подопытным кроликом. Конрад убедил Корнеля, что может спасти, а сам использовал её для своих опытов. Наверняка это не всё, что мы знаем, комплекс велик, кто знает какие ещё они проводят эксперименты.

Елена отложила бумагу и обвела взглядом комнату. Документов было много. Десятки, если не сотни папок, заполненных доказательствами преступлений. Она понимала, что унести всё невозможно, нужно было выбрать самое важное, то, что поможет разоблачить преступников в Кредисе. Максим уже начал отбирать бумаги и рассовывать их по карманам куртки, стараясь не мять. Его движения были быстрыми, но аккуратными. Елена видела, как он сосредоточен, как его разум работает с той же чёткостью, что и механизмы, которые он так хорошо понимал.

— Этого хватит, чтобы утопить их обоих, — сказал он, засовывая последнюю папку за пояс. — Гельмута и Конрада. Здесь всё. Подписи, приказы, протоколы. Даже дурак поймёт, что они виновны.

— Теперь осталось найти Катарину, — сказала Елена, чувствуя, как решимость сменяет гнев. — Если она ещё жива, мы должны её освободить. Или хотя бы узнать, что с ней произошло.

Она подошла к двери и осторожно выглянула в щель. Коридор был пуст, где-то вдалеке слышались шаги. Быстрые, тревожные, словно кто-то бежал по тревоге. Елена отступила назад, давая знак Максиму быть готовым. Они не могли оставаться здесь вечно. Архив был временным убежищем, не спасением. Нужно было идти дальше, вниз, к сердцу комплекса, где гул реактора становился всё сильнее, где, как она чувствовала, находилась Катарина.

— Нам нужно торопиться, — её голос был ровным. — Тревога поднята, скоро они начнут проверять все помещения. Если нас застанут здесь, мы не выберемся.

Максим поправил оттопыренные карманы, в которых лежали документы.

— Тогда идём. Вниз. Туда, где гул реактора сильнее всего. Я тоже чувствую его.

Елена посмотрела на него с удивлением. Она не ожидала, что он способен на такое. Потом вспомнила, что Максим часовщик, мастер, который годами работал с механизмами и душами. Возможно, его чувствительность к подобным вещам была не так уж далека от её собственной. Это открытие укрепило решимость. Они были не просто случайными спутниками, а настоящей командой, способной довести дело до конца.

Выскользнув из архива двинулись по коридору вниз к лестнице, которую заметила на одной из развилок. Она вела в подземные уровни. Елена шла первой, её сенсоры были напряжены до предела. Она не знала, что ждёт их внизу, но была готова ко всему.

Отвлекающий манёвр Орвина и Анзора продолжался. Елена мысленно поблагодарила их за это. Они давали ей шанс, и не собиралась его упускать.

Лестница, ведущая на нижний ярус, походила на спуск в чрево спящего зверя. Она извивалась, как змея, вгрызаясь в толщу камня. Каждый её виток уводил всё глубже, туда, где воздух становился плотным, тяжёлым и пропитанным энергией, словно сами стены дышали ею. Елена спускалась первой, придерживаясь рукой за холодные скользкие перила. Механические ноги бесшумно опускались на выщербленные ступени, которые за годы службы стёрлись до зеркального блеска в тех местах, где чаще всего ступали люди.

Максим следовал за ней. Шаги спутника были тяжёлыми и неровными, дыхание частым, хриплым. Время от времени он останавливался, опираясь рукой о стену. Елена не торопила его, хотя внутри всё напряглось от нетерпения и тревоги. Время работало против них, каждый лишний вдох и каждое промедление могли стать роковыми. Понимала, что спутник не машина, как она сама, человеческие силы имеют предел. Поэтому замедляла шаг, давая ему возможность передохнуть. Эти паузы использовала, чтобы прислушаться к звукам, доносившимся сверху. Отдалённые взрывы и грохот. Бой наверху продолжался. Отвлекающий манёвр Орвина и Анзора держал охрану в напряжении и не давал переключиться на внутренние помещения. Рано или поздно противник поймёт, что нападение лишь прикрытие, тогда начнёт прочёсывать комплекс изнутри.

— Осталось немного, — прошептала она, не оборачиваясь. Голос, отразившись от каменных стен, вернулся искажённым, словно чужим. — Я чувствую зал впереди.

Она действительно чувствовала его. Просторное круглое пространство, куда сходились потоки энергии, где воздух дрожал, как над раскалённой печью, где стены источали холодный голубоватый свет. Её сенсоры, работавшие на пределе, рисовали в сознании картину, основанную на эхе, температуре и вибрациях.

Они миновали последний виток лестницы и вышли в короткий коридор, который переходил в круглый зал. Стены здесь были обшиты не металлическими панелями, как наверху, а массивными блоками из тёмного почти чёрного камня, отполированного до зеркального блеска. Этот камень, казалось, сам излучал свет. Холодный, голубоватый, заставлявший каждую тень казаться глубже и резче.

Зал действительно был круглым. Около тридцати метров в поперечнике, с высоким куполообразным потолком. Сбоку находилась ещё одна дверь, судя по всему, запертая. Стены покрывали бесчисленные мерцающие огоньки, напоминавшие ночное небо, полное звёзд. Эти звёзды были не холодными и далёкими, а живыми. Осколки душ, вплавленные в камень, здесь они образовывали причудливые узоры. Сенсоры начали перегружаться, улавливая эти вибрации. Она поспешно отвела взгляд и сосредоточилась на центре зала.

Там, на невысоком возвышении из тёмного металла, стояла капсула. Массивная, около трёх метров в высоту, сделанная из кварцевого стекла, которое обычно использовалось для изготовления сердечников высшего качества. Сквозь это стекло, мутное и покрытое конденсатом, просвечивала фигура. Человеческая, но искажённая, словно её отражение в кривом зеркале. Капсулу опутывали десятки трубок, кабелей и силовых жил, которые змеились по полу, поднимались к потолку и исчезали в специальных отверстиях. Некоторые из них были наполнены тёмной жидкостью. Вся конструкция гудела и вибрировала, излучая тепло. Протезы начали нагреваться, словно впитывая эту силу.

Максим остановился в нескольких шагах позади неё и не решался подойти ближе. Лицо спутника, освещённое голубоватым светом, было бледным, в глазах застыл ужас, который тот не пытался скрыть. Максим видел то же, что и Елена. Это зрелище лишило его дара речи. Впервые за всё время их знакомства увидела, как у спутника дрожат руки, а дыхание сбивается, словно он вот-вот потеряет сознание. Она хотела сказать ему что-то, но слова застряли в горле. Вместо этого медленно, словно во сне, направилась к капсуле. Каждый её шаг давался с трудом, будто воздух вокруг сгустился до состояния воды.

Теперь Елена могла разглядеть пленницу лучше. Катарина Корнель, или то, что от неё осталось, парила внутри капсулы, поддерживаемая невидимыми силовыми полями, не дававшими упасть. Тело представляло собой жуткий гибрид плоти и механизмов. Фигура, лишённая рук и ног, выглядела беспомощной. Там, где у человека должны быть плечи и бёдра, плоть заканчивалась неровными, затянутыми полупрозрачной кожей культями. Из них, словно корни из земли, выходили пучки кабелей, трубок и тонких золотых нитей. Перевитые и скрученные, они тянулись к стенам капсулы и соединяли тело Катарины с механизмами, как пуповина соединяет младенца с матерью. Каждое движение жидкости в трубках и каждое сокращение механического сердца отдавалось в этих нитях дрожью, они пульсировали, словно вены, наполненные не кровью, а болью.

Гладкие металлические пластины, врезанные в кожу, с многочисленными разъёмами, к которым крепились датчики и силовые шины. Отполированные до блеска, они напоминали ожерелья, вросшие в плоть. От них по телу расходились тонкие серебристые дорожки. Следы бесчисленных операций и шрамов, которые не успевали заживать.

Грудная клетка Катарины была прозрачной. Сквозь неё было видно, как бьётся механическое сердце. Сложное устройство, состоящее из множества шестерёнок и поршней, которое сокращалось с удивительной равномерностью. Это сердце не знало усталости и не знало перебоев. Именно его равномерность казалась самой жуткой. Она напоминала тиканье часов, отсчитывающих бесконечные секунды страдания.

Лицо Катарины наполовину скрывала дыхательная маска, плотно прилегавшая к коже. Прозрачный материал позволял разглядеть губы женщины, слегка потрескавшиеся от сухости. Вторая половина была открыта и выглядела до жути человеческой. Бледная, почти восковая кожа, высокие скулы, тонкий нос, длинные ресницы, отбрасывавшие лёгкие тени на щёки. Глаза были закрыты, Елена видела, как под веками едва заметно двигаются зрачки, словно женщина видела сон. В этом движении было что-то настолько живое, что у Елены перехватило дыхание. Она не могла отвести взгляд от этого лица, от этой получеловеческой полумашинной фигуры, парящей в стеклянной тюрьме.

— Катарина, — прошептала она, и голос, отразившись от стен зала, вернулся глухим эхом. — Вы слышите меня?

Женщина не пошевелилась. Её грудь, прозрачная, мерно вздымалась и опускалась, повинуясь ритму механического сердца. Ни один мускул на лице не дрогнул. Елена стояла, глядя на неё, и чувствовала, как внутри нарастает гнев. Не тот, который ослепляет, а тот, который заставляет действовать с холодной расчётливой яростью. Она сжала кулаки, и лезвия, скрытые в костяшках её правой руки, едва заметно выдвинулись, готовые к бою. Требовалось понять, что здесь происходит, как можно помочь этой женщине.

— Максим. Здесь есть панель управления. Вижу её слева от капсулы. Нужно понять, как эта штука работает.

Часовщик, словно очнувшись от транса, быстро подошёл и постарался не смотреть на капсулу.

— Я попробую подключиться к интерфейсу. Только будь готова. Если сработает сигнализация, нам придётся уходить.

Она видела, как веки женщины дрогнули. Едва заметно, как будто та пыталась открыть глаза, но не могла. Это движение, такое слабое, такое человеческое, вызвало в груди волну жалости, смешанной с решимостью. Она должна была что-то сделать. Обязана помочь.

— Есть, — тихо произнёс Максим. Панель перед ним ожила и засветилась мягким голубым светом. На ней зажглись индикаторы, один за другим начали появляться символы, значения которых Елена не понимала, но которые, судя по реакции спутника, были ему знакомы. — Это интерфейс управления жизнеобеспечением. Я видел похожие в цехе Точных Приборов, только здесь всё гораздо сложнее. Похоже, система поддерживает не только тело, но и… что-то ещё. Может быть, сознание.

— Сознание? — переспросила Елена и нахмурилась. — Ты хочешь сказать, что она в сознании?

Максим не ответил сразу. Он продолжал нажимать на сенсорные панели, на экране мелькали графики и цифры. Наконец он замер и вгляделся в одну из строк. Лицо его побледнело ещё сильнее.

— Да, — прошептал он. — Судя по сигналам сознания, пленница в полном сознании. Всё чувствует, всё слышит и всё понимает. Тело парализовано, говорить не может. Единственный способ общения через интерфейс. Вот здесь, видишь, клавиша с надписью «Интерком».

Елена перевела взгляд на панель и увидела её. Большую клавишу, отличавшуюся от остальных по цвету. Она была тускло-красной, словно предупреждающей. Елена, не раздумывая, нажала на неё.

В тот же миг из динамика, встроенного в панель, раздался голос. Не тот, который она ожидала услышать. Синтезированный, металлический, лишённый естественных интонаций. В нём всё же угадывалось нечто живое. Паузы, даже подобие дрожи. Он произнёс.

— Остановите… пожалуйста… хватит…

Елена вздрогнула, по коже побежали мурашки. Это был голос Катарины. Искажённый машиной, но всё же её. Она говорила через интерфейс, и каждое слово, произнесённое этим металлическим тоном, было наполнено такой мукой, что перехватило дыхание.

— Катарина, — снова позвала она и постаралась, чтобы её голос звучал спокойно. — Вы слышите меня?

Последовала пауза, долгая и тягучая. Елена уже начала опасаться, что связь прервалась, но затем голос снова зазвучал из динамика.

— Да… я слышу… — произнёс он, и каждое слово, казалось, стоило Катарине неимоверных усилий. — Вы… кто вы?

— Меня зовут Елена. Я аудитор из Гильдии Менял. Я пришла, чтобы помочь вам.

Голос замолчал. В груди у Елены всё сжалось от волнения. Она не знала, что ещё сказать, как объяснить этой женщине, запертой в стеклянной тюрьме, что делает здесь, в самом сердце вражеской территории. Должна была что-то произнести и дать Катарине надежду.

— Я знаю, кто вы, — продолжила она и сделала шаг ближе к капсуле. — Вы Катарина Корнель. Жена Магистра Корнеля. Все считают вас умершей, но вы здесь. И я хочу вытащить вас отсюда.

В ответ снова пауза, ещё более долгая. Затем голос произнёс, и в нём послышалось нечто похожее на горькую усмешку.

— Вытащить?.. Нет… Меня уже… нет…

Елена нахмурилась, пытаясь понять смысл этих слов. Она посмотрела на капсулу, на бледное лицо Катарины, на закрытые глаза, и вдруг увидела, как губы пленницы едва заметно шевельнулись, словно та пыталась что-то сказать, но не могла. Интерфейс передавал мысли напрямую, превращая их в синтезированную речь. Это было единственным способом общения, оставшимся у Катарины.

— Что вы имеете в виду? — спросила Елена, и в её голосе прозвучало спокойствие, которое она выработала за годы работы аудитором, когда приходилось допрашивать свидетелей, находящихся на грани отчаяния. — Вы здесь. Вы живы.

— Я… не жива… — ответил голос, и в нём теперь звучала такая усталость, что у Елены самой подкосились ноги. — Пять лет… они держат… изучают… бессмертие… больно… всегда больно…

Максим, стоявший у панели, невольно отшатнулся, словно эти слова ударили его. Лицо исказилось от ужаса, он вцепился в край панели так, что побелели костяшки. Елена бросила на него быстрый взгляд, но тут же снова переключилась на капсулу. Должна была сохранять самообладание. Ради Катарины, ради себя, ради всех тех, кто погиб по вине Корпорации.

— Кто за этим стоит? — спросила она, и её голос, несмотря на все усилия, дрогнул. — Кто сделал это с вами?

— Конрад… — произнёс голос, и в этом слове было столько ненависти, что Елена невольно поёжилась. — Конрад… предложил… Корнелю… когда я умирала… Корнель не знал… что я стану… этим…

— Конрад Корнель, — повторила Елена, и в её голове словно что-то щёлкнуло, как деталь механизма, вставшая на своё место. — Брат вашего мужа. Он обманул его, сказал, что вы умерли во время процедуры. Сам держал вас здесь и проводил эксперименты.

— Да… — ответил голос, и в нём не было ни ненависти, ни гнева, только бесконечная усталость, которая, казалось, длилась вечность. — Пять лет… я здесь… как… экспонат…

Елена сжала кулаки. Лезвия в правой руке выдвинулись ещё сильнее, и она почувствовала, как те вибрируют, наливаясь энергией. Гнев, который подавлялся всё это время, грозил вырваться наружу. Елена знала, что не может позволить ему взять верх. Не время для ярости. Требовалось выяснить как можно больше, пока связь не прервалась.

— Что они делают с вами? Какие эксперименты?

— Они… изучают… переход… — ответил голос с паузами, словно Катарине требовалось время, чтобы собраться с мыслями. — Душа… в машине… бессмертие… Я первый… удачный… образец…

— Удачный образец, — повторила Елена, и в её голосе прозвучало отвращение. — Они считают вас удачным образцом?

— Да… — ответил голос, и в нём мелькнула тень горькой иронии. — Но эти люди… не знают… как мне… больно… Каждый день… подключают… новые контуры… тестируют… Я чувствую… каждое… прикосновение… каждый разряд… Это… невыносимо…

К глазам подступили слёзы, но Елена сдержала их, не могла позволить себе раскиснуть сейчас. Должна была быть сильной, ради Катарины, которая столько лет терпела эти муки в одиночестве.

— Вы хотите, чтобы вас отключили? — спросила она, и её голос, несмотря на все усилия, предательски дрогнул.

Последовала пауза. Время, казалось, остановилось, и в этой тишине каждый удар её сердца отдавался в висках.

— Да… — наконец произнёс голос, и в нём не было ни колебаний, ни сомнений, только бесконечная усталость и смирение. — Прошу… я устала… так устала…

Елена посмотрела на Максима, который стоял у панели, бледный и потрясённый, встретилась с ним взглядом.

— Что мы можем сделать? — спросила она, хотя уже знала ответ.

Часовщик покачал головой, и в его глазах отразилась та же беспомощность, которую чувствовала Елена.

— Не знаю. Отключить систему поддержки значит убить её. Но она сама просит об этом. Я… я могу попробовать запустить аварийный протокол, но я не знаю, что он сделает. Возможно, она умрёт быстро. Или… нет.

Елена отвернулась и снова посмотрела на капсулу. Лицо Катарины, освещённое голубоватым светом, было спокойным, несмотря на все страдания, которые пленница испытывала. Глаза её всё ещё были закрыты.

— Я сделаю это, — сказала Елена. — Обещаю. Вы не будете больше страдать.

В этот момент, словно услышав её обещание, глаза Катарины открылись. Серые, живые, но полные боли. Они устремились на Елену, и в них мелькнуло нечто, похожее на благодарность. Слабое, едва уловимое, но всё же различимое. Затем голос из динамика произнёс.

— Спасибо…

Снова наступила тишина, нарушаемая лишь гулом реактора.

Елена стояла, не в силах отвести взгляд от этих глаз, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Она пришла сюда, чтобы спасти Катарину, но теперь понимала, что спасение для этой женщины означает нечто иное.

Они стояли у консоли. В голубоватом свечении экрана их лица казались вырезанными из бледного камня. Максим уже не смотрел на Елену. Он весь подался вперёд и вглядывался в линии схем, которые изображались на мониторе, словно в вены невидимого зверя. Его правая рука, живая, с тонкими пальцами часовщика, лежала на краю панели. Под кожей чуть заметно дёргалась жилка. Единственное свидетельство того, что он напряжён до предела. Левая, механическая, неподвижно висела вдоль тела, от неё исходило слабое гудение, сливавшееся с общим гулом зала.

— Капсула запитана от реактора. Пять контуров, три из которых дублируют друг друга. Если мы просто обесточим систему, душа Катарины рассеется мгновенно. Это будет не смерть, а… аннигиляция. Вспышка, пустота. Она даже не успеет понять, что произошло.

Елена молчала. Стояла, опираясь обеими руками о холодный край консоли, и смотрела на цифры, бегущие по экрану. Её собственные пальцы, металлические и совершенные, созданные для тончайшей работы, слегка вибрировали, отзываясь на потоки энергии, пронизывавшей всё вокруг.

— Ты говорил, есть аварийный протокол.

— Да. — Максим наконец повернулся к ней. В его взгляде Елена прочла то, что он так старался спрятать. Там не было страха и не было растерянности. Только глухая, почти телесная тяжесть и что-то жёсткое, похожее на обречённость человека, который уже перешёл черту и не ищет дороги назад. — Он запустит неконтролируемое разрушение реактора. Второстепенные контуры отключатся первыми, затем произойдёт сброс энергии. У неё будет несколько минут. Может быть, пять, может быть, десять. Связь оборвётся постепенно, без болевого шока. По крайней мере, я так думаю в теории.

— А если мы попробуем её спасти? — Елена сама не знала, зачем спрашивает, ведь ответ был очевиден. Ей нужно было произнести эти слова вслух, чтобы убедиться, что не упускает ни одной возможности. — Перенести её в сердечник?

Часовщик покачал головой.

— Это не обычная душа. Она сплетена с машиной, с этой капсулой, реактором. Это сложнейшая процедура, которая требует часов работы, специального оборудования, стабильного источника энергии. У нас нет ни того, ни другого. Тревога уже поднята, с минуты на минуту здесь будет весь гарнизон. Мы не сможем её вытащить. Можем только… отпустить.

Последнее слово повисло в воздухе, как приговор. Внутри неё что-то оборвалось. Тонкая нить надежды, за которую она цеплялась всё это время, не желая признавать очевидное.

Максим вновь склонился над консолью, и его пальцы забегали по сенсорным клавишам с той быстротой и точностью, которые выдавали в нём мастера, привыкшего работать с самыми сложными механизмами. На экране одна за другой сменялись схемы. Линии энергопотоков, узлы соединений, индикаторы состояния. Аудитор разглядывала эти символы, не понимая их значения, но ощущая, как с каждым нажатием клавиши в зале что-то меняется. Неуловимое, но отчётливое, словно сам воздух начинал дрожать в предчувствии близкого конца.

— Есть, — произнёс Максим, и в его голосе прозвучало облегчение. — Аварийный протокол активирован. Система требует подтверждение доступа.

Елена перевела взгляд на капсулу. Катарина услышала его слова. Её веки дрогнули, и из динамика снова раздался голос. На этот раз чуть тише, но отчётливо.

— Красный… нажмите красный… затем синий… пароль — Анна…

Часовщик не задавал вопросов. Он нажал красную клавишу, затем синюю. На экране появилось поле для ввода пароля. Его пальцы на мгновение зависли над панелью, затем быстро набрали четыре буквы. А-Н-Н-А.

В тот же миг консоль залилась тревожным сиянием. На экране вспыхнула надпись «Аварийный протокол активирован. Отсчёт: 10 минут».

Зал наполнился воем сирены. Низким, нарастающим, пронизывающим до костей. Казалось, сам комплекс взвыл от боли, поняв, что его сердце начинает умирать. Пол под ногами задрожал. В этот момент дверь сбоку зала с грохотом распахнулась.

В проём ворвались люди. Шестеро в серых плащах с нашивками Ока Скорби. Их лица были скрыты капюшонами, в руках разрядники, уже поднятые для стрельбы. Впереди шагал коренастый мужчина с механическим глазом-имплантатом, вживлённым прямо в глазницу. Имплантат, тускло светившийся красным, смотрел на Елену и Максима с холодной безжалостной точностью. В его взгляде не было ничего человеческого.

— Отойдите от консоли! — заорал начальник охраны, и его голос перекрыл даже рёв сирены. — Назад! Оба!

Елена не раздумывала. Она рванулась к капсуле и укрылась за её массивным основанием, одновременно выхватила арбалет. Максим последовал за ней и на ходу выхватил разрядник. Первый выстрел агентов прошёл над их головами и врезался в стену, выбив из неё сноп искр. Воздух наполнился треском электрических разрядов и свистом болтов.

— Стреляй! — крикнула Елена, но часовщик уже действовал. Он поднял разрядник и выстрелил в ближайшего агента, целясь в грудь. Короткая электрическая дуга прошила воздух, человек в сером плаще рухнул, не успев даже вскрикнуть. Остальные тут же рассредоточились и открыли ответный огонь. Зал наполнился грохотом, свистом разрядов и звоном металла, отражавшимся от каменных стен.

Елена высунулась из-за укрытия и выпустила болт. Тот вонзился в плечо одному из нападавших, заставив его пошатнуться и выронить оружие. Начальник охраны, не обращая внимания на потери, продолжал наступать. Его имплантат горел, как уголь. Он что-то крикнул своим людям, и двое из них начали обходить капсулу с флангов, пытаясь зажать их в клещи.

— Они окружают! — выкрикнул часовщик, перезаряжая разрядник. — Нам не удержаться!

Из динамика снова раздался голос Катарины. Он был едва слышен сквозь шум и грохот боя, но Елена различила каждое слово.

— Бегите! Оставьте меня… бегите…

Бежать было некуда. Фланговые агенты уже почти подобрались к капсуле. Елена понимала, что ещё немного, и их зажмут с двух сторон. Она выстрелила ещё раз, целясь в того, что был справа. Болт попал ему в бедро, он, взвыв, повалился на пол. Второй уже поднял разрядник, готовясь ударить разрядом в Максима.

Елена, не раздумывая, бросилась наперерез. Она врезалась в агента плечом, опрокидывая его на пол, использовала инерцию и нанесла удар правой рукой. Лезвия, выдвинувшиеся из костяшек, вспороли ткань плаща и вошли в плоть, как в масло. Тот захрипел и обмяк. Начальник охраны, воспользовавшись моментом, выстрелил. Разряд попал ей в спину. Между лопаток, туда, где металл протезов соединялся с живой плотью. Боль была такой силы, что мир перед глазами побелел.

Она упала на одно колено и не потеряла сознание. Протезы, получив удар, на мгновение сбоили. Правая рука дёрнулась, левая онемела. Через секунду системы перезагрузились, боль отступила и сменилась глухим гулом в ушах. Елена поднялась, сжимая арбалет. Увидела, что Максим снова стреляет, прикрывая её.

— Вставай! — крикнул он. — Вставай, Елена!

Она встала. Качаясь, но встала. Начальник охраны, увидев, что удар не остановил её, выругался и начал отступать к двери, откуда они и появились. Прикрывался оставшимися агентами. Было поздно. Протокол уже начал действовать, пол под ногами заходил ходуном. Стены задрожали, с потолка посыпались куски бетона. Комплекс разрушался.

— Уходим! — закричала Елена, хватая Максима за руку. Они бросились к выходу, лавируя между падающими обломками. Позади них начальник охраны что-то кричал, его голос утонул в грохоте обрушения. Один из агентов попытался преградить им путь, аудитор, не сбавляя шага, оттолкнула его с такой силой, что он отлетел к стене и сполз на пол.

В последний момент она обернулась. Капсула всё ещё стояла в центре зала, окутанная клубами пара и пыли. Свет внутри неё начал гаснуть. Медленно, как закат, уходящий за горизонт. Лицо Катарины, почти неразличимое, казалось спокойным. Из динамика, почти заглушённый рёвом разрушения, донёсся её голос. Последние слова, которые Елена успела расслышать, прежде чем выбежать из зала.

— Передайте Корнелю… я не виню его… пусть простит себя…

Индикатор на капсуле погас. Механизмы замерли. Пульсация в её протезах резко поменяла ритм. Реактор начал разрушаться. Она стиснула зубы, сдерживая крик, не оглядываясь больше, побежала прочь.

Коридоры тонули в дыму и пыли. Елена и Максим бежали, не останавливаясь, задыхаясь от едкого воздуха, спотыкаясь о выбоины в полу. Сзади грохотало так, словно сама земля разверзалась под ногами. Комплекс умирал, его агония была страшнее любого шторма. Аудитор чувствовала, как её протезы нагреваются, как сенсоры перегружаются, но не останавливалась, держа часовщика за руку, таща его за собой, когда он замедлялся.

Погоня не отставала. Шаги преследователей, тяжёлые, с металлическим лязгом, эхом отдавались в узких коридорах и перемежались с криками и стрельбой. Начальник охраны, несмотря на разрушение, продолжал гнаться за ними, его имплантат, должно быть, всё ещё горел яростью. Елена знала, что им не уйти просто так, придётся сражаться. Сейчас главное было добраться до туннеля, до выхода, до спасительного воздуха Пустоши.

Они свернули за угол, Елена, оглянувшись, увидела, что один из агентов почти нагнал их. Она остановилась, вскинула арбалет, выстрелила. Болт попал в грудь агенту, тот упал и загородил собой узкий проход. Это дало им несколько драгоценных секунд.

— Скорее! — крикнула она, подталкивая Максима вперёд. — Ещё немного!

Впереди уже виднелся вход в туннель. Тёмное отверстие в полу, из которого пахло сыростью и свободой. Елена втолкнула часовщика внутрь и нырнула сама. В тот же миг за их спинами раздался оглушительный гул. Часть коридора обрушилась и отрезала преследователей.

Аудитор понимала, что это ещё не конец. Они были в туннеле, погоня могла продолжиться. Впереди был долгий путь наверх, к поверхности, к спасению.

— Не останавливайся. Мы должны выбраться.

Максим, тяжело дыша, двинулся вперёд.

Тьма туннеля выплюнула их на поверхность, как кости, которые перестали переваривать. Елена упала на колени, вцепившись руками в спекшуюся землю. Лёгкие разрывались от жгучего сухого воздуха Пустоши. Она не помнила, как они поднимались последние метры. Только смутные вспышки. Стены, содрогающиеся от подземных толчков. Крошка, сыплющаяся на голову. Они упали одновременно, когда земля под ними ушла вниз. Покатились по осыпающемуся склону, цепляясь за камни и корни жёстких кустарников, чтобы замедлить падение.

Теперь Елена лежала на животе, тяжело дыша. Песок и мелкая пыль забились в рот, смешиваясь с привкусом крови. То ли своей, то ли чужой. Она не сразу поняла, что жива. Сознание возвращалось урывками. Сначала боль в правом плече, где протез встретился с особо острым камнем. Затем гул в ушах. Елена попыталась приподнять голову. Мир перед глазами качнулся, как корабль в шторм. Заставила себя посмотреть вперёд, туда, где ещё минуты назад стоял комплекс.

Кратер дымился. Из его недр поднимались столбы серого дыма. В этом мареве вспыхивали и гасли искры. Последние отблески умирающего реактора. Там, где когда-то возвышались бетонные стены и металлические ангары, теперь зияла чёрная обугленная впадина. Земля покрылась трещинами, из некоторых сочился пар, поднимаясь в воздух тонкими дрожащими струйками.

Елена смотрела на это зрелище и не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая разрасталась внутри неё, заполняя каждую клетку тела, каждую щель между механическими пластинами протезов. Она сделала это. Уничтожила «Резервуар-7». Освободила Катарину от её страданий, добыла доказательства, которые могли разрушить Корпорацию. Вместо триумфа чувствовала только усталость. Такую глубокую и всепоглощающую, что казалось, никогда не сможет подняться на ноги.

— Лена… — голос Максима донёсся до неё. — Ты слышишь меня? Лена!

Она повернула голову и увидела его. Он лежал в нескольких шагах от неё, на боку. Лицо, покрытое слоем пыли и крови, было обращено к ней. Глаза его были широко раскрыты, в них читался страх. Не за себя, а за неё. Он пытался приподняться, его руки дрожали. Он снова упал, застонав от боли.

— Я… я здесь, — прошептала она, и голос прозвучал хрипло. — Я в порядке.

— Ты врёшь, — сказал он, и в его голосе послышалась насмешка, которая всегда появлялась у него, когда он пытался скрыть свои настоящие чувства. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовой голем. Я, наверное, выгляжу не лучше.

Елена невольно усмехнулась. Слабо, едва заметно. Протезы, всё ещё нагретые от перегрузки, отозвались тихим гудением, но послушались. Она встала на колени, затем выпрямилась, чувствуя, как каждый сустав протезов протестует против движения. Не обращая на это внимания подошла к Максиму и протянула ему руку.

— Давай, — сказала она. — Вставай. Мы не можем оставаться здесь.

Он перевёл взгляд с протянутой ладони на лицо. В глазах мелькнуло нечто, чему не сразу нашла название. Благодарность? Удивление? Или нечто более глубокое, о чём не решалась спросить? Максим сжал ладонь в ответ. Тёплые живые пальцы стиснули холодный металл. От этого касания по спине пробежала дрожь, объяснить которую Елена не смогла. Она помогла ему встать. Спутник пошатнулся, устоял и опёрся на её плечо.

— Спасибо, — сказал он тихо, голос был таким же хриплым, как и её. — Я думал, что мы не выберемся.

— Я тоже, — честно ответила она, в её голосе не было ни бравады, ни ложной бодрости. — Но мы выбрались. Это главное.

Они стояли, привалившись друг к другу, смотрели на дымящийся кратер. Елена чувствовала, как его тело дрожит от усталости, как его дыхание, частое и неровное, обжигает её шею. В этой близости, в этой общей усталости и боли, было что-то странно успокаивающее. Он был здесь, с ней. Это придавало ей сил, которых, казалось, уже не осталось.

— Мы сделали это, Лена. Мы действительно сделали это. Уничтожили их лабораторию.

— Да, но это ещё не конец. Нам нужно вернуться в Кредис, передать документы Корнелю. Пока они не опомнились и не начали заметать следы.

Максим кивнул. Она почувствовала, как он пытается выпрямиться, отстраниться от неё. Его тело не слушалось, он снова привалился к ней, тяжело дыша.

— Я не могу идти, — в его голосе послышалась горечь. — Мои ноги… я едва чувствую их. Слишком много бега и напряжения. Мне нужно передохнуть.

— Тогда мы передохнём здесь, на склоне. Но недолго.

Она помогла ему опуститься на землю, прислонившись спиной к большому валуну. Камень был тёплым. Не от солнца, а от тепла, поднимающегося из недр кратера. Оно было почти приятным, несмотря на запах гари и разрушения. Елена села рядом с ним. Не слишком близко, достаточно, чтобы чувствовать его присутствие. Закрыла глаза, позволила себе несколько мгновений тишины.

Тишина была странной, не была похожа на ту, что царила в Пустоши до того, как они вошли в комплекс. Та тишина была настороженной, полной скрытых угроз и невидимых опасностей. Эта же была умиротворённой. Как будто сам мир выдохнул, освободившись от той злой пульсации, которая терзала его все эти годы. Елена чувствовала, как её протезы, всё ещё гудящие, постепенно успокаиваются, входя в нормальный режим работы. Она слышала, как её сердцебиение становится ровнее, как дыхание, всё ещё хриплое, начинает выравниваться.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Максим, его голос вырвал её из полудрёмы.

Она открыла глаза, посмотрела на него. Он сидел, прислонившись головой к камню.

— Устала, — честно ответила она. — Но жива. Это главное.

— Ты всегда была сильной. Даже когда я впервые встретил тебя, понял, что ты не из тех, кто сдаётся. Ты была готова идти до конца, несмотря ни на что.

Елена усмехнулась. Горько, но без злости.

— Ты тоже не сдался, когда началась вся эта история. Ты пошёл со мной и рисковал жизнью, зная, что можешь не вернуться.

— У меня не было выбора. Я не мог остаться в стороне, когда знал, что они делают. Отказывался позволить тебе идти одной. Ты… ты слишком много значила для меня, чтобы оставить тебя.

Последние слова повисли в воздухе. Внутри неё что-то дрогнуло. Не знала, что ответить. Смотрела на него, его лицо, покрытое пылью и кровью, на его глаза, которые смотрели на неё с теплотой, которую она редко видела в ком-либо. Его слова проникли в неё, проходя сквозь все барьеры, которые выстроила за годы работы аудитором, осели где-то глубоко внутри, в том месте, которое она считала мёртвым.

— Я… — слова застряли в горле. Она не знала, что сказать. Слишком многое изменилось за эти недели. Теперь, сидя здесь, на краю разрушенного комплекса, рядом с человеком, который разделил с ней все ужасы Пустоши, не могла найти слов, чтобы выразить то, что чувствовала.

Максим, заметив её замешательство, мягко улыбнулся. Его улыбка была усталой, но искренней.

— Тебе не нужно ничего говорить, Лена, — сказал он тихо. — Я понимаю. Мы оба устали. Нам нужно время, чтобы осознать всё, что произошло. Хочу, чтобы ты знала. Я рад, что ты есть. Что была рядом всё это время.

Елена не привыкла к таким словам. Она смирилась с одиночеством, с тем, что никто не заботится о ней, кроме неё самой. Сейчас, сидя здесь, рядом с этим человеком, поняла, что что-то изменилось, сломалось внутри неё.

Они сидели в тишине, глядя на дымящийся кратер, каждый из них думал о своём. Елена думала о том, что она больше не одна. У неё есть человек, который готов идти с ней до конца. Это придавало ей сил, которых, казалось, уже не осталось.

Внезапно тишину нарушил звук, который был слишком ритмичным, слишком человеческим. Это были шаги. Кто-то приближался к ним со стороны склона. Этот некто двигался не скрываясь, а открыто, как будто не боялся быть замеченным.

Елена мгновенно напряглась, её рука метнулась к арбалету. Максим, почувствовав её напряжение, тоже выпрямился, его глаза сузились, готовые к любой опасности. Всмотревшись в фигуру, приближавшуюся к ним через дым и пыль, вдруг узнала походку. Слегка прихрамывающую, но уверенную, которую она запомнила за дни их путешествия.

— Орвин, — произнесла она, в её голосе послышалось облегчение, смешанное с удивлением. — Это Орвин.

Из серой пелены дыма действительно вышел проводник. Он был потрёпан, его куртка разорвана в нескольких местах, на груди темнело пятно, которое могло быть кровью. На голове повязка, пропитанная красным. Ему приходилось опираться на самодельную палку из обломка арматуры. Детектор, висевший на поясе, издавал тихие прерывистые сигналы, словно тоже устал и просил отдыха.

Его лицо было покрыто слоем сажи и пыли, в нём читалась непоколебимая уверенность, которая делала его лучшим проводником Пустоши.

— Вы выбрались. Я думал, что вы не успеете. Когда увидел, как обрушился центральный зал, был уверен, что вы остались там.

— Едва успели, — ответила Елена, чувствуя, как внутри неё отпускает последний зажим страха. Она встала, её протезы, уже остывшие, отозвались тихим гудением. — Что произошло наверху? Мы слышали взрывы, стрельбу…

Орвин покачал головой, лицо на мгновение стало мягче, человечнее. Он посмотрел в сторону кратера, затем снова на неё, в его глазах мелькнула тень боли.

— Анзор отвлёк их. Он знал, что мы не сможем уйти, если охрана будет преследовать нас. Сказал мне: «Я задержу их. Уходи». Я не хотел оставлять его, но он был прав. Если бы он не устроил шум у главных ворот, мы бы все погибли.

— И что случилось? — спросила Елена, чувствуя, как внутри неё всё сжимается. Она уже знала ответ, должна была услышать его вслух.

— Меткий стрелок снял его, когда он уже почти ушёл, — сказал Орвин, его голос стал глухим, как будто он говорил о чём-то, что причиняло ему физическую боль. — Я видел, как он упал. Побежал к нему, там было слишком много охраны. Они окружили его, я не мог подойти. Должен был прикрывать вас.

К горлу подступил ком. Анзор. Человек, который присоединился к ним почти случайно, который не задавал лишних вопросов, который был готов умереть за них. Отдал свою жизнь, чтобы они могли выжить. Она вспомнила его лицо, суровую улыбку, его руки, всегда готовые к бою. Он был человеком до конца.

— Он знал, на что идёт, — тихо сказал Максим, его голос был ровным, хотя Елена видела, как дрожат его руки. — Сам вызвался. Сказал, что не боится умереть, что у него нет семьи и ничего, что держало бы в этом мире. Он хотел сделать что-то важное.

— Вам нужно возвращаться в Кредис, — сказал Орвин. — И как можно быстрее. Корпорация наверняка попытается замести следы.

Они стояли втроём, глядя на дымящийся кратер. Елена думала о том, что они потеряли Анзора. Но уничтожили лабораторию, освободили Катарину. Теперь оставалось только довести дело до конца.

— Ты идёшь с нами? — спросила Елена, обращаясь к Орвину.

Он перевёл взгляд с неё на Максима, потом снова на неё. Улыбка, которую она видела в нём в самом начале пути, мелькнула в уголках его губ.

— Слушай, аудитор. Ты, может, и не заметила, но я тут остался без припасов. Феникс сгорел, жратвы ноль, вода на дне фляги. Идти мне отсюда некуда, кроме как с вами до города. Так что да, я иду с вами. Провожу до самых ворот, раз уж дорогу знаю лучше вас обоих.

Елена невольно улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка вышла лёгкой.

— Справедливо.

Они двинулись на запад, к Кредису. Орвин замыкал шествие, опираясь на свою палку. Он не отставал, хотя было видно, что каждый шаг даётся ему с трудом. Пустошь вокруг была тихой. Слышался каждый шорох, каждое дуновение ветра. Теперь эта тишина не казалась ей враждебной. Спокойной, почти умиротворённой, как будто мир наконец-то перестал страдать.

Они шли молча, каждый погружённый в свои мысли. Елена чувствовала, как усталость накатывает на неё волнами, не позволяла себе остановиться. Максим шёл рядом, его шаги были неровными, он часто останавливался, чтобы перевести дыхание, но не жаловался. Он был сильным, сильнее, чем она думала.

— Анзор погиб, — произнесла она наконец, нарушая тишину. — Я должна была быть там. Я должна была прикрывать его.

— Ты не могла быть везде, — ответил Максим, его голос был мягким. — Ты сделала то, что должна была. Спасла Катарину и добыла документы.

— Я знаю. Он был хорошим человеком.

— Да, он был. Но теперь мы должны сделать так, чтобы его жертва не была напрасной. Должны вернуться в Кредис и передать документы Корнелю. Это всё, что мы можем сделать для него.

Она не могла изменить прошлое, но в её силах изменить будущее. Может повлиять на то, чтобы виновные в смертях понесли наказание.

Они шли дальше, время тянулось медленно. Солнце поднималось всё выше, заливая Пустошь жарким светом. Пот стекал по лицу, смешиваясь с пылью. Она не обращала на это внимания. Только смотрела вперёд.

На одном из коротких привалов Орвин подсел к ним. Снял с пояса флягу, сделал глоток, затем посмотрел на Максима, который сидел чуть поодаль, массируя ногу. Взгляд проводника стал хитрым.

— Слушайте, ребята. Я тут всю дорогу думал. Не моё дело, конечно, но. — Он сделал паузу и посмотрел сначала на Елену, потом на Максима. — Вы двое. Я это ещё в форпосте заметил. Как вы друг на друга смотрите. Как он за тебя держался.

Кровь прилила к лицу и она открыла рот, чтобы возразить, но Орвин поднял руку.

— Да ладно, не начинай. Я старый. Такое за километр вижу. И знаешь что? Сейчас самое время об этом сказать, потому что дальше начинается город, а там вам будет не до этого. Будут бумаги, допросы, Совет, Гельмут этот ваш. Куча народу, которая захочет вас развести по разным углам. Так что если есть что сказать друг другу, скажите сейчас, пока дорога длинная и никто не слушает.

Максим посмотрел на Елену. В его взгляде не было ни смущения, ни желания отмахнуться. Он просто смотрел на неё. Так, как смотрел там, у дымящегося кратера. Она отвела глаза, потом снова подняла их.

— Он прав, — сказала она тихо. — В городе будет не до этого. Так что да. Ты мне тоже не безразличен. И это, пожалуй, самое дурацкое время и место, чтобы это говорить.

— Согласен, — ответил Максим, и в его глазах мелькнула тёплая искра, которую она видела у кратера. — Но, наверное, лучше сейчас, чем никогда.

Орвин удовлетворённо кивнул, поднялся и зашагал дальше, не оборачиваясь. Он явно наслаждался произведённым эффектом.

Они двинулись следом. Теперь между Еленой и Максимом было что-то новое, но не тяжёлое, а скорее ясное. Как будто с них сняли груз, о котором они даже не подозревали. Они шли рядом, и это казалось правильным.

— Лена, — сказал Максим, когда они снова остановились на короткий привал у небольшого валуна. Он сидел, опираясь на камень, его лицо было бледным, в глазах горел огонёк, который она видела в нём, когда они только начинали свой путь. — Я хочу сказать тебе кое-что. Не то, что Орвин вытянул. Своё.

— Что? — спросила она, садясь рядом с ним.

— Я никогда не думал, что смогу пройти через такое. Был обычным часовщиком, который работал в своей мастерской и ни на что не претендовал. Потом ты появилась в моей жизни, всё изменилось. Увидел мир, который никогда не видел раньше. Жестокость, страдания, также мужество и надежду. И всё это благодаря тебе.

Её сердце забилось быстрее. Она смотрела на него, на его лицо.

— Ты был рядом. Мог уйти, но остался. Ты был со мной всё это время. Спасибо тебе.

Максим улыбнулся, в его улыбке было больше тепла, чем она могла себе представить.

— Я буду рядом столько, сколько ты захочешь, — сказал он, его слова были такими простыми, в них было столько смысла, что у Елены перехватило дыхание.

Она не знала, что ответить. Просто сидела, смотрела на него, чувствовала, как между ними возникает нечто, что не нуждалось в словах. Это было похоже на искру, которая начинала разгораться. Не знала, как с этим справиться. Но хочет, чтобы этот огонь горел.

— Нам нужно идти, — сказала она наконец. — Мы должны добраться в Кредис как можно скорее.

Максим взял её за руку. Они стояли друг напротив друга, между ними было напряжение, которое невозможно было объяснить словами. Елена чувствовала, как его пальцы сжимают её металлические пальцы. Это прикосновение отдавалось в ней теплом, которое она никогда не испытывала.

— Вместе, — сказал он.

— Вместе, — ответила она.

Они двинулись дальше. Орвин ждал их впереди, опираясь на палку. Бросил на них быстрый взгляд, усмехнулся в бороду и ничего не сказал. Елена шла, чувствуя присутствие Максима рядом с собой, это придавало ей сил. Она знала, что у неё есть человек, который готов идти с ней до конца.

Часть 6. Возвращение

Елена шла и не останавливалась. Каждый шаг приближал её к Восточным воротам, за которыми была прежняя жизнь. Та, что казалась теперь далёкой и нереальной, словно она видела её во сне. Сколько времени они провели в пути, она не знала. Дни смешались в один бесконечный поток, где солнце сменялось луной, а луна солнцем.

Взрыв, уничтоживший «Резервуар-7», словно выжег из Пустоши всю злобу. Земля под ногами стала ровнее, появилась жёсткая серая трава, затем редкие кустарники, которые росли всё гуще по мере приближения к городу. Воздух наполнился знакомыми запахами. Дымом литейных цехов, машинным маслом и лёгкой горечью городских отходов, которые сжигали на окраинах. Эти ароматы, раньше казавшиеся Елене удушающими, теперь воспринимались как глоток свежего воздуха после долгого погружения в безвоздушное пространство. Они означали, что она вернулась. Что она жива. Что битва ещё не окончена, но первый раунд выигран.

Максим шёл рядом. Елена чувствовала его присутствие. Тёплое, живое, напоминающее о том, что она не одна. Его шаги были неровными, он то и дело спотыкался о камни, но не жаловался. В его глазах, когда он смотрел на приближающиеся стены города, горел тот же огонь, что и в её собственной душе. Огонь решимости, который не позволял им остановиться. За эти дни они почти не разговаривали, словно слова были лишними, когда между ними установилось понимание, которое рождается только в совместном испытании. Каждый взгляд и прикосновения говорили больше, чем любые признания. Это чувство было одновременно пугающим и желанным.

Орвин не отставал, хотя было видно, что каждый шаг даётся ему с трудом. Проводник молчал, и это молчание было непохоже на его обычную болтливость. Он то и дело поглядывал на горизонт, словно проверял, не появилась ли погоня. Но Пустошь оставалась тихой. Только ветер шевелил серую траву и поднимал облачка пыли.

Когда вдали показались серые стены Кредиса, Орвин ускорил шаг и поравнялся с Еленой. Он кашлянул, привлекая внимание, и заговорил, не глядя на неё, а куда-то в сторону, на приближающиеся ворота.

— Слушай, аудитор. Я тут вспомнил про нашу договорённость. Ты обещала вторую половину оплаты, когда вернёмся. Вон они, ворота. Считай, вернулись. Так что, будь любезна, рассчитайся сейчас. Не то чтобы я не доверял, но у тебя в городе начнётся своя кутерьма. А у меня свои планы. Мне нужно знать, что не зря топтал Пустошь.

Елена остановилась. Она действительно почти забыла о деньгах. Достала из внутреннего кармана кошель, который всё это время носила с собой, и отсчитала оговорённую сумму. Орвин, не пересчитывая, спрятал их во внутренний карман своей потрёпанной куртки.

— Вот и славно. Долг платежом красен. Если выживешь и надумаешь ещё раз сунуться в Пустошь, найдёшь меня в «Насосной». Там всегда найдётся работа для проводника.

— Спасибо, Орвин. Ты был хорошим проводником. Лучшим, чем я могла надеяться.

— Само собой. Я знаю своё дело. — Он усмехнулся, но в усмешке была усталость. — Ладно, дальше вы сами. Мне с вами в город нельзя, у меня там свои тропы. Удачи вам обоим. Она вам понадобится.

Он развернулся и зашагал в сторону, обходя город по широкой дуге. Елена смотрела ему вслед, чувствуя странную пустоту. Она не знала, увидит ли его когда-нибудь снова, но запомнит навсегда.

У ворот Кредиса их встретил привычный вид. Стражники в стальных нагрудниках стояли по обе стороны и проверяли документы у входящих и выходящих. Елена остановилась в нескольких шагах, чувствуя, как усталость накатывает с новой силой. Она не знала, как объяснить страже своё появление. После стольких недель отсутствия её могли считать пропавшей без вести или даже мёртвой.

Максим, заметив её колебание, тихо сказал.

— Ты аудитор. Твой знак это твой пропуск. Просто покажи его и скажи, что была в Пустоши по заданию Гильдии. Они не имеют права задавать вопросы. Нас не знают в лицо, серебро скажет за нас.

— Ты прав. Идём.

Она направилась к воротам, стараясь держаться прямо, несмотря на то, что вид у них был изрядно потрёпан. Стражник, молодой парень, скучающе жевал травинку. Он бросил на неё равнодушный взгляд, потом его глаза зацепились за серебряный знак на её груди. Весы с чашами в форме глаз, потускневшие от грязи, но узнаваемые. Парень выпрямился и отступил в сторону, даже не спросив документов.

— Проходите, госпожа аудитор.

Елена кивнула и прошла мимо. Максим шагнул следом, никто его не остановил. Только когда они отошли на несколько шагов, она позволила себе выдохнуть. Знак сработал. Серебро открывало двери, без лишних и ненужных вопросов. Так она не привлекала внимания. Они могли оставаться инкогнито.

Город обрушился на них привычным шумом. Грохот телег, крики торговцев, гул механизмов. Всё это казалось одновременно знакомым и чуждым, словно она вернулась в мир, который уже не принадлежал ей. Она шла по улицам, чувствуя, как её протезы гудят в такт ритму города. Эта вибрация, такая привычная, успокаивала.

Максим шёл рядом, его шаги были тяжёлыми, но он не отставал. Смотрел по сторонам, и в его глазах читалась та же настороженность, что и у неё. Оба знали, что город это не убежище, а поле боя, где враги могли скрываться за каждым углом. Они не могли позволить себе расслабиться ни на мгновение.

— Идём, — сказала Елена. — Нам нужно в Офис. Но не через главный вход. Слишком рискованно. И есть место, где мы сможем укрыться и дождаться Корнеля.

Когда они наконец добрались до Офиса Гильдии Менял, Елена остановилась у чёрного хода. Неприметной двери в боковом проезде, которую никто, кроме сотрудников, не замечал. Она постучала в условленном ритме. Через несколько мгновений дверь приоткрылась, явив лицо привратника Родиона, который служил здесь много лет и помнил каждого, кто когда-либо входил в это здание.

— Госпожа Елена? — прошептал он, и его глаза округлились от удивления. — Вы… вы живы! Мы думали, что вы погибли!

— Я жива, Родион. Мне нужно передать записку Магистру Корнелю. Это очень срочно.

Она достала из кармана сложенный в несколько раз листок бумаги, на котором заранее написала несколько слов. Там значилось: «Старый архив Аудиторского корпуса, в полночь. Приходи один, если можешь. Если нет, возьми только тех, кому доверяешь как себе. Е.» Родион взял записку, кивнул и убрал за пазуху.

— Я передам ему, как только он появится в Офисе. А вы… вы должны быть осторожны. В городе неспокойно. Слухи ходят разные.

— Я знаю. Буду осторожна.

Елена постояла мгновение, глядя на закрытую створку, затем повернулась к Максиму.

— Идём. Нам нельзя здесь оставаться на виду.

Она повела его по узкому служебному коридору, мимо закрытых дверей и тёмных ниш. Здесь пахло старой бумагой и пылью. Свет редких ламп едва разгонял полумрак. Они миновали несколько поворотов, спустились в подвальный уровень. Коридор здесь стал ещё уже, своды ниже. Под ногами глухо звучали каменные плиты.

Старым архивом было подвальное помещение с высокими сводами, заставленное стеллажами, на которых лежали папки с делами, которые считались закрытыми. Пыль лежала толстым слоем на полках и на полу. Воздух был спёртым, но сухим. Здесь было тихо.

Пройдя в центр комнаты, где стоял большой стол, покрытый пылью, смахнула серый налёт ладонью и поставила лампу. Максим остался у двери, прислушиваясь к звукам снаружи.

— Здесь мы и подождём, — сказала она. — Я передала через Родиона записку Корнелю. Указала это место. Он придёт в полночь.

Максим кивнул и опустился на стул, стоявший у стены. Елена села напротив, на другой стул. Они сидели в тишине, каждый думал о своём.

Время тянулось медленно. Елена несколько раз вставала, чтобы размять ноги, и снова садилась. Она не спала уже несколько дней, её тело требовало отдыха, но она не могла позволить себе уснуть. Слишком многое было поставлено на карту.

Максим, заметив её состояние, тихо сказал.

— Ты можешь отдохнуть. Я посторожу.

— Я не могу уснуть. Слишком много мыслей.

— Тогда просто сядь. Закрой глаза. Я буду рядом.

Она закрыла глаза. В темноте перед ней возникли лица. Катарина, Корнель, Анзор. Они смотрели на неё с надеждой и требовали, чтобы она довела дело до конца. Елена чувствовала, как это бремя давит на неё, и не знала, сможет ли выдержать.

Затем она почувствовала руку Максима на своей. Тёплую, живую. Это прикосновение отогнало страхи. Она не была одна.

Ровно в полночь на пороге появился Корнель. Он был один. В руке он держал небольшой фонарь, который тут же погасил, увидев свет от лампы. Он вошёл, закрыл за собой створку и остановился, вглядываясь в полумрак.

— Лена, — произнёс он, и его голос дрогнул. — Ты жива.

— Я жива. Но у нас мало времени. Я должна рассказать, что произошло.

Она начала рассказывать. Говорила тихо, но чётко, и каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами по тихой поверхности. Рассказала о том, как они добрались до комплекса. О лаборатории, капсуле, Катарине. О том, что его жена была жива, наполовину человек, наполовину машина.

— Она сказала, что устала, — произнесла Елена. — Просила освободить её. Я сделала это. Мы запустили аварийный протокол и лаборатория разрушилась.

Корнель молчал. Его лицо было неподвижным, Елена видела, как дрожат его руки, как он сжимает их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь. Он не смотрел на неё, он глядел куда-то в стену, и в его глазах стояли слёзы, которые он не мог сдержать.

— Она жива, — прошептал он, и его голос был таким тихим, что Елена едва расслышала. — Она была жива всё это время. А я…

Он не договорил. Опустил голову и закрыл лицо руками, по его плечам пробежала дрожь. Елена смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается волна сочувствия, и не знала, что сказать. Понимала, что слова сейчас бесполезны. Корнель должен был пережить это сам. Но у неё было то, что она обещала передать.

— Она просила кое-что передать вам, — сказала Елена тихо. — Последние слова. Сказала: «Я не виню его, пусть простит себя».

Корнель замер. Его плечи перестали дрожать. Он медленно поднял голову, и Елена увидела его глаза, красные, полные слёз. В них было столько боли, что она невольно отвела взгляд.

— Она так сказала? Она не винила меня? Но ведь это я во всём виноват...

— Нет. Она хотела, чтобы вы жили дальше. Чтобы простили себя. Это были её последние слова.

Корнель закрыл глаза. По его щекам текли слёзы, он не вытирал их. Елена видела, как его губы беззвучно шевелятся, повторяя что-то. Может быть, её имя. Может быть, слова прощения, которые он не успел сказать ей при жизни.

Он молчал долго. Никто не торопил его. Наконец Корнель глубоко вздохнул, вытер лицо рукавом и посмотрел на неё. В его глазах всё ещё стояли слёзы, но взгляд стал твёрже.

— Спасибо.

Елена продолжала молчать. В этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

Наконец Корнель поднял голову. Его глаза были красными, но голос, когда он заговорил, был твёрдым, как сталь.

— У тебя есть доказательства?

— Да, есть. — Елена достала пачку бумаг из кармана куртки. — Здесь всё. Протоколы экспериментов, приказы о хищении энергии, подписи Гельмута и Конрада. Этого хватит, чтобы утопить их обоих.

Корнель взял документы и начал просматривать. Его глаза бегали по строчкам, Елена видела, как его лицо меняется. Гнев, удивление, горечь. Он дошёл до последней страницы, закрыл папку и посмотрел на неё.

— Это не просто доказательства. Это оружие. С его помощью мы сможем разрушить планы Корпорации.

— Тогда мы должны действовать быстро. Пока они не узнали, что лаборатория разрушена и не начали заметать следы.

Лицо магистра стало сосредоточенным, все следы слёз исчезли, уступив место привычной маске Кредитора.

— Я свяжусь с теми, кому доверяю. Старые соратники, которые не входят в схемы Корпорации. Мы созовём экстренное заседание Совета завтра. Сначала я должен убедиться, что стража будет на нашей стороне.

— Что я могу сделать?

— Ты должна привести документы в порядок. Систематизировать их, чтобы они были готовы к предъявлению. Ты выступишь перед Советом как главный свидетель.

Корнель встал, собираясь уходить. Задержался у двери и обернулся.

— Вам нельзя оставаться здесь. Архив, конечно, место укромное, но если вас найдут в стенах Офиса, будут вопросы, на которые я не смогу ответить, ещё информация о том, что ты жива будет распространяться как лавина. Пришлю за вами своих людей. Тех, кому доверяю как себе. Они проведут вас ко мне домой. Там вы будете в безопасности. Ждите здесь, никуда не выходите.

— Как мы их узнаем? — спросил Максим.

— Они назовут кодовое слово. «Три шара». — Корнель слабо усмехнулся, видимо, вспомнив что-то. — Это старая шутка.

Он посмотрел на Елену, и в его глазах мелькнула теплота, которую она редко видела в нём.

— Спасибо. За то, что ты сделала для Катарины. За то, что вернулась. Ты не представляешь, что это значит для меня.

— Я сделала то, что должна была.

Корнель отвернулся, Елена увидела, как его плечи снова дрогнули. Затем вышел и оставил их одних в старом архиве.

Елена стояла, глядя на закрытую дверь. Она должна выступить перед Советом и предъявить доказательства, сделать так, чтобы правда восторжествовала.

Сейчас она чувствовала только пустоту, которая осталась после разрушения комплекса, после смерти Анзора, после всего, что они пережили. Пустота разрасталась внутри, заполняя каждую клетку тела, и Елена не знала, как с ней справиться.

Максим подошёл к ней, и его рука легла на плечо. Она была тёплой и такой приятной.

— Нам нужно ждать. Ты можешь отдохнуть. Я посторожу.

— Я не могу уснуть. Слишком много мыслей.

— Тогда просто посиди. Закрой глаза. Я буду рядом.

Она позволила себе провалиться в сон. Тяжёлый, без сновидений, но спокойный. Ей понадобятся все силы.

Аудитор проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Открыла глаза и увидела Максима. Лицо бледное, в глазах тревога.

— Лена. Проснись. Кажется, пришли люди Корнеля.

Она мгновенно вскочила, рука метнулась к арбалету. В старом архиве было тихо и пыльно, как в склепе. В коридоре слышались шаги. Два человека, не больше. Затем снаружи тихо постучали.

Елена не стала открывать сразу. Подошла ближе, держа арбалет наготове.

— Кто? — спросила она.

— Три шара, — ответил негромкий голос. — Магистр Корнель прислал. Госпожа аудитор, здесь оставаться нельзя. Слишком много глаз. Он просил проводить вас в его дом.

Елена переглянулась с Максимом и отодвинула засов. На пороге стояли двое в тёмных плащах без знаков. Седой мужчина с военной выправкой и молодой, молчаливый. Оба держались спокойно, но глаза так и сканировали коридор.

— Быстрее, — сказал седой. — Карета у чёрного хода. Охрана снаружи.

Они вышли через служебный коридор. В боковом проезде ждала закрытая карета. Все забрались внутрь, дверца захлопнулась и они тронулись. Четверо охранников в штатском их сопровождали в другом транспорте. Город за окном был тёмным и враждебным. Каждый поворот и каждый глухой угол могли скрывать опасность. Конвой двигался рядом, не отставая. Через двадцать минут карета остановилась у неприметной двери в глубине квартала, где жили высокопоставленные члены Гильдии.

Жилище Корнеля было не таким, как она ожидала. Не особняк и не дворец. Крепкое трёхэтажное строение из тёмного камня с узкими окнами. Внутри скромно, почти аскетично. Хозяин ждал их в холле.

— В Офисе оставаться было слишком опасно. Сегодня ночью люди Гельмута обыскали твою квартиру, всё же информация откуда-то просочилась. Они ищут тебя и документы.

— Они знают, что я вернулась? — спросила Елена.

— Скорее всего. Им известно, что кто-то вернулся из Пустоши. Слухи распространяются быстро. — Корнель провёл рукой по лицу. — Я приготовил для вас комнату наверху. Отдохните. Завтра будет тяжёлый день.

Он проводил их в небольшую комнату, где стояли две кровати. Елена бросила рюкзак на пол, села на край своей, чувствуя, как усталость накатывает с новой силой. Максим опустился на вторую и смотрел на неё.

— Ты как? — спросил он тихо.

— Не знаю. Всё смешалось. Я не понимаю, что чувствую.

— Это нормально. Мы прошли через ад. Никто не выходит оттуда прежним.

Елена посмотрела на него. В свете лампы лицо Максима казалось мягче обычного, шрамы и усталость словно отступили, обнажив что-то более глубокое. Она вспомнила, как он прикрывал её от выстрелов, как сказал те слова, которые до сих пор звучали в голове и не находили ответа.

— Максим, — начала она, но он перебил.

— Не надо. Не сейчас.

— Нет, сейчас.

Максим помолчал, глядя в потолок. Затем повернулся к ней.

— Просто я не хотел давить. Ты устала, у тебя на плечах город, а я со своими признаниями.

— Ты не давишь. Просто рядом. Это другое.

Он усмехнулся, в этой усмешке не было горечи, только тепло.

— Знаешь, когда мы шли через Пустошь, я всё думал, что скажу тебе, если выживем. Придумывал слова. Красивые, правильные. А сейчас понимаю, что все они ни к чему. Важно только одно. Я не хочу тебя терять. Ни завтра, ни потом.

Напряжение последних недель отступало. Она поднялась со своей кровати, перешла разделявшее их расстояние и остановилась перед ним. Наклонилась, взяла его за подбородок, заставила поднять голову. И улыбнулась. Впервые за долгое время по-настоящему.

Максим потянулся к ней, но неуклюже, не рассчитав расстояния, и их губы встретились слишком рано, слишком неловко. Она усмехнулась прямо во время поцелуя, он тоже. Получилось не красиво, зато честно. Как всё, что между ними было.

— И я не хочу тебя терять. Даже когда злюсь, даже когда молчу. Особенно когда молчу.

Максим сжал её пальцы.

— Тогда договоримся. Делаем то, что должны. А после будем разбираться. Не спеша. Как нормальные люди.

— Ты уверен, что мы ещё помним, как это? — спросила она с усмешкой.

— Нет. Но попробуем.

Они посидели ещё немного, держась за руки, потом Елена легла. Максим устроился на соседней кровати. Усталость наконец отпустила её, и сон пришёл быстро.

Ночь над Кредисом стояла тяжёлая, как свинцовая крышка, которую кто-то навалил на город, чтобы задушить его дыхание. Елена проснулась за час до рассвета. Привычка, выработанная годами аудиторской работы, не отпускала даже в самые трудные дни. Она лежала в темноте гостевой комнаты в доме Корнеля и смотрела в потолок. Тот был гладким, оштукатуренным, без трещин. Не то что в её квартире в квартале Литейщиков. Здесь не было вибрации от соседних мастерских и металлической пыли, просачивавшейся сквозь щели. Тишина стояла густая, почти осязаемая.

Она повернула голову. Максим спал на соседней кровати, отвернувшись к стене. Дыхание его было ровным и спокойным. Смотрела на его спину, на то, как поднимается и опускается одеяло, чувствовала, как внутри растёт что-то тёплое. Не знала, как назвать это чувство. Оно было настоящим и новым для неё. Давно привыкла к одиночеству, к тому, что никто не заботится о ней, кроме неё самой. Теперь всё изменилось.

Она встала, стараясь не шуметь, подошла к окну. Город внизу был тёмным, только редкие фонари мерцали в утренней дымке.

Уже сегодня она предъявит доказательства. Расскажет правду о том, что произошло на Железном Мосту и что скрывала Корпорация Трёх. Тогда всё решится. Либо они победят, либо погибнут.

Провела ладонью по стеклу. Сенсоры протезов мгновенно передали состав стекла, толщину, температуру, лёгкую вибрацию. Смотрела на отражение в тёмной поверхности. На женщину с острыми чертами лица, с механическими руками и ногами. На ту, которая уже не была прежней Еленой, что покинула Кредис несколько недель назад. Та прежняя умерла в чане с ржавой крошкой. Эта была другой. Видела слишком много смерти, чтобы бояться её, и приняла решение, от которого до сих пор болело внутри.

В дверь тихо постучали. Елена обернулась. На пороге стоял Корнель, но вместо приветствия он лишь приложил палец к губам и кивнул в сторону коридора. Мол, выйди, поговорить надо. Она бросила взгляд на Максима. Тот крепко спал, отвернувшись к стене. Бесшумно выскользнув из комнаты прикрыла за собой дверь.

— Прости, что разбудил. Не хотел тревожить твоего спутника.

— Он имеет право знать. Максим прошёл со мной через всё это. Без него я бы не вернулась.

Корнель помолчал, взвешивая её слова.

— Я кое-что сделал. То, о чём ты должна знать до заседания.

— Что именно? — в её голосе послышалась настороженность.

— Я привёз одного человека. Из Безымянного квартала. Слепого Руди. Ты говорила о нём, я понял, что его показания помогут нам. Он в отдельной комнате на первом этаже.

Елена нахмурилась. Она помнила Руди. Его пустые глазницы, дрожащие руки, голос, полный боли и горечи. Помнила также, как он сказал ей: «Тени вокруг тебя. Они охотятся за тобой».

— Как ты его вывез?

— Я договорился с людьми, которым доверяю. Старые соратники, которые не входят в схемы Корпорации. Я спрятал Руди до сегодняшнего дня.

— Он согласился дать показания?

— Да, он готов рассказать правду. В обмен на защиту и обещание пересмотреть его долговой договор. Говорит, что устал жить в страхе и хочет, чтобы его история стала известна.

Внутри поднималась волна благодарности к этому слепому человеку, который потерял всё, но всё ещё верил, что правда имеет значение. Для него это был последний шаг того, кто давно уже был мёртв внутри, но хотел умереть, зная, что его смерть не будет напрасной.

— Я хочу увидеть его. Поговорить с ним.

Корнель согласился и они проследовали по коридору на первый этаж. Он толкнул дверь и щёлкнул выключателем. Под потолком загорелась тусклая лампа. Жестом пригласил её войти, а сам остался в коридоре. В небольшой комнате у дальней стены сидел человек. Это был он. Слепой Руди.

— Я знал, что ты придёшь, — его голос был таким же, как в тот день, когда они встретились в Безымянном квартале. — Я чувствовал твои шаги. Ты не изменилась.

— Ты изменился, стал смелее.

Руди усмехнулся, в этой усмешке послышалась горечь.

— Я не стал смелее. Просто понял, что мне нечего терять. Когда теряешь всё, зрение, дом, семью, перестаёшь бояться. Остаётся только злость. Желание, чтобы те, кто это сделал, заплатили.

— Ты готов рассказать всё на Совете? — спросила Елена. — Готов сказать им, что Корпорация Трёх существует, что они переупаковывали души, что уничтожали людей, которые мешали им?

— Готов! Я расскажу им, как меня заставили проверять фальшивые сердечники, как я видел, что они делают с душами. Расскажу, как меня ослепили за то, что я задавал вопросы.

— Спасибо. За то, что ты согласился.

— Не благодари. Я делаю это не ради тебя и не ради правосудия. А делаю это ради себя. Чтобы наконец закончить эти мучения и несправедливость.

Она хотела сказать что-то ещё, но поняла, что слова сейчас бесполезны. Вместо этого просто сжала его руку. Холодную, дрожащую, но такую живую. Вышла из комнаты.

Корнель ждал её в коридоре. Смотрел на неё с выражением, которое не могла прочитать.

— Ты выглядишь уставшей. Тебе нужно отдохнуть.

— Я не могу уснуть. Слишком много мыслей.

— Тогда давай работать, — его голос стал деловым. — У нас есть документы, которые нужно систематизировать.

Они поднялись в кабинет Магистра. Большую комнату с массивным столом и стенами, уставленными книгами. На нём были разложены папки с бумагами, которые Елена принесла из лаборатории. Она устроилась за рабочим местом и начала перебирать их, раскладывая по порядку. Корнель сел напротив, его лицо было сосредоточенным.

Они работали около часа. Елена раскладывала документы по категориям. Протоколы экспериментов, приказы о хищении энергии, списки персонала, бухгалтерские отчёты. Каждая бумага была словно кусочек мозаики, которая складывалась в картину преступления. Она видела, как Корпорация действовала годами, как создала сложную систему подставных контрактов и фальшивых душ, как крала энергию из городских сетей, чтобы питать свои эксперименты. Видела также, как Гельмут и Конрад Корнель стояли в центре всего этого.

Корнель, сидевший напротив, читал протоколы экспериментов. Его лицо было неподвижным, Елена видела, как дрожат его руки, когда он перелистывал страницы. Она понимала, что он видит имя своей жены в этих документах, как её тело использовалось для жестоких опытов. Хотела сказать ему что-то, но не могла найти слов. Вместо этого просто протянула ему чашку с горячим травяным чаем, который принесла с кухни.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Ты не представляешь, как это важно для меня. Видеть, что её страдания не были напрасны. Что они послужат правосудию.

— Она хотела, чтобы ты простил себя. Сказала это перед тем, как… перед тем как я запустила протокол. Не винила тебя.

Корнель поднял голову, в его глазах блеснули слёзы.

— Я знаю. Но не могу простить себя. Пять лет думал, что она мертва. Пять лет я жил с этой ложью. Всё это время она была там, страдала, ждала, когда кто-то придёт за ней.

— Ты не знал, не мог знать.

— Но я должен был, — ответил Корнель, его голос был таким тихим, что она едва расслышала. — Я был её мужем. Должен был чувствовать, что она жива. Стал слишком занят работой, делами, жизнью. Позволил своему брату обмануть.

Елена не знала, что ответить. Смотрела на этого человека, который был ей наставником, учителем и другом, и видела, как он страдает. Но не может изменить прошлое, только могла помочь ему найти силы для будущего.

— Мы остановим их, — сказала она. — Правда будет известна. Это то, чего хотела Катарина. То, ради чего она жила все эти годы.

Корнель кивнул, вытирая глаза рукавом. Его лицо стало твёрже, во взгляде появилась решимость.

— Ты права. Мы должны сделать это ради неё.

Они снова принялись за работу. Время тянулось медленно. Елена перечитывала протоколы, сверяла даты, имена, цифры. Она видела, как Гельмут подписывал приказы, которые позволяли хищение энергии из городских сетей. Видела, как Конрад Корнель управлял всем, используя свою власть и связи, чтобы прикрыть преступления.

В какой-то момент Корнель поднял голову и посмотрел на неё.

— Ты не боишься? Что мы можем проиграть?

— Я боюсь, — честно ответила Елена. — Но я боюсь не смерти, а того, что правда не будет услышана. Что все наши усилия окажутся напрасными и они снова уйдут от наказания.

— Они не уйдут. Я не позволю этому случиться.

К рассвету все документы были систематизированы, каждая улика подготовлена к предъявлению. Сейчас любая минута была на счету.

Когда солнце начало подниматься над горизонтом, в дверь постучали. Это был Максим.

— Я принёс тебе завтрак, — сказал он, протягивая ей тарелку с горячей кашей, щедро сдобренной маслом и мёдом, рядом лежали ломтики мяса. — И кофе. Ты должна поесть. У тебя сегодня важный день.

Она смотрела на него, на лицо. Он был здесь, с ней, и это придавало ей сил.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я совсем забыла про еду, когда занята, то не до этого.

Затем она села за стол и начала есть. Сегодняшний день был решающим, она должна быть во всеоружии и полна сил.

— Всё готово, — сказал Корнель. — Мы можем идти.

Елена встала, чувствуя, как внутри крепнет уверенность. Она взяла папку с документами, её руки не дрожали.

Они вышли из дома. У крыльца уже ждала закрытая карета. Рядом стояли четверо охранников в штатском, но с оружием наготове. Корнель лично помог Елене сесть, затем кивнул Максиму. Тот забрался следом. Улицы были полны людей. Торговцы, ремесленники, случайные прохожие. Все они жили своей жизнью, не зная, что сегодня решается их судьба. Аудитор смотрела в окно, чувствуя, как каждый оборот колеса приближает её к цели.

Максим сидел рядом и улыбался ей. Эта улыбка была такой искренней, в ней было столько энергии и восторга, что у неё перехватило дыхание.

— Мы сделаем это, — сказал он. — Вместе.

— Вместе, — ответила она.

Карета остановилась у здания Гильдии. Массивные двери были открыты. Елена сделала глубокий вдох и вышла. Охрана окружила её плотным кольцом. Начинался решающий день.

Здание Гильдии Менял Душ встретило их привычным полумраком. Знакомый запах старой бумаги и чернил, узкие коридоры с низкими сводами, каменные плиты, глухо отзывавшиеся на каждый шаг. Сегодня всё это казалось иным. Сам воздух в здании стал плотнее и тяжелее, пропитавшись напряжением, которое висело в нём, как предгрозовая духота. Елена шла по коридору, её сенсоры улавливали вибрации. Шаги, голоса, биение сердец. Здание было полно людей, все они ждали.

Корнель вёл их не в главный зал совещаний на втором этаже, где Елена когда-то впервые встретилась с Гельмутом, а вниз. На подвальный уровень, где находились старые помещения, которые уже много лет не использовались для официальных заседаний. Здесь было холоднее, свет ламп отбрасывал на стены длинные тени.

— Главный зал слишком хорошо просматривается, — сказал Корнель, не оборачиваясь. — Мы будем заседать в старом зале Аудиторского корпуса. Там только один вход, я могу его контролировать.

Сегодняшний день будет опасным. Гельмут и Конрад не дураки. Они поймут, что происходит, как только увидят её живой и с документами. Тогда сделают всё, чтобы остановить её.

Они спустились на самый нижний уровень, где коридоры становились ещё уже, а своды ещё ниже. Здесь стояла тишина. Корнель остановился у дубовой двери и обернулся.

— За этой дверью зал. Внутри уже собрались те, кому я доверяю. Магистр Ирма, хранительница Архива Сделок. Она не входит в схемы Корпорации, хотя и знает о них. Магистр Фабер, главный анатом, ты его знаешь, он проводил вскрытие Нокса. Ещё несколько старых соратников. Всего двенадцать человек. Этого достаточно, чтобы начать процедуру и потребовать полного расследования.

— А Гельмут? — спросила Елена. — Он будет там?

— Придёт. Я отправил ему официальное уведомление о внеочередном заседании Совета. По регламенту он обязан явиться. Но он не знает, что его ждёт.

Елена сделала глубокий вдох. Она чувствовала, как её протезы гудят, готовые к бою, но заставила себя расслабиться. Сегодня время для правды.

Корнель толкнул дверь и они вошли.

Старый зал Аудиторского корпуса был не похож на роскошные апартаменты второго этажа. Просторное помещение с высокими сводами, выложенное серым камнем. Посередине стоял длинный дубовый стол, за которым уже сидели люди. Их лица были серьёзны, в глазах читалась тревога. Елена узнала Магистра Ирму, сухую, похожую на цаплю женщину, которая когда-то сидела рядом с Корнелем на первом совещании. Она кивнула Елене, в её взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Магистр Фабер сидел рядом, его толстые очки поблёскивали в свете ламп. Остальных Елена знала меньше, но видела их лица на разных заседаниях и приёмах. Старые магистры, ветераны Гильдии, те, кто ещё помнил времена, когда честность что-то значила.

Когда Елена вошла, все повернулись к ней. В помещении повисла тишина. Тяжёлая, звенящая, как натянутая струна.

— Господа, — произнёс Корнель, проходя к своему месту во главе стола. — Благодарю вас, что пришли. Сегодняшнее заседание необычное. Мы собрались здесь, чтобы рассмотреть доказательства, которые могут изменить всё, что мы знаем о нашем городе.

Он жестом пригласил Елену сесть. Максим остался стоять за дверьми, так как не был членом Совета.

Корнель открыл папку, которую держал в руках, и разложил документы на столе.

— Перед вами доказательства, собранные аудитором Еленой из Дома Оценщиков. Эти документы были извлечены из секретной лаборатории, известной как «Резервуар-7», расположенной в Ржавой Пустоши. Лаборатория принадлежала организации, которая называет себя Корпорацией Трёх.

По залу прошёл шёпот. Магистр Ирма нахмурилась, Фабер поправил очки.

— Корпорация Трёх это тайный картель. В него входят люди из обеих Гильдий. Их главный бизнес переупаковка душ. Они берут истощённые сердечники, дробят их, смешивают с другими, добавляют свежую душу для затравки и выдают за новые. Эти фальшивые души продаются по всему Кредису. В мастерские, на заводы, даже в городские механизмы. Они горят быстрее обычных, а потом приводят к авариям. Одной из таких аварий стало обрушение Железного Моста.

Тишина стала ещё глубже. Елена видела, как лица магистров меняются. От недоверия к ужасу, от ужаса к гневу.

— Это ещё не всё. Корпорация также крала энергию из городских силовых сетей, чтобы питать свои эксперименты. Как выяснилось, по достижению бессмертия. Они пытались перенести человеческое сознание в механическое тело. У них это почти получилось. Первым успешным образцом стала моя жена, Катарина Корнель. Все считали её умершей пять лет назад. На самом деле она всё это время была пленницей в «Резервуаре-7». Лаборатория уничтожена.

В зале повисла тишина, такая глубокая, что стало слышно, как капает вода где-то в коридоре. Елена видела, как Магистр Ирма прижала руку к груди, как Фабер опустил глаза. Никто не говорил ни слова.

Именно в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял Советник Гельмут. Он был одет в тот же строгий сюртук, что и на первом совещании, на его лице застыла маска холодной уверенности. За его спиной стояли двое. Мужчины в серых плащах. Елена мгновенно напряглась.

— Что здесь происходит? — произнёс Гельмут, его голос был сухим и скрипучим. — Магистр Корнель, вы созвали внеочередное заседание Совета без моего согласия? Без уведомления?

— Уведомление было отправлено, — спокойно ответил Корнель. — Вы обязаны были явиться. Присаживайтесь.

Гельмут не двинулся с места. Его глаза скользнули по залу, по лицам магистров, остановились на Елене. В его взгляде мелькнуло что-то. Удивление? Ярость? Страх?

— Аудитор Елена, — произнёс он медленно. — Мы считали вас погибшей.

— Я выжила. Как видите.

Гельмут сделал шаг вперёд, двое его людей вошли следом. Максим, стоявший у двери, напрягся.

— Это заседание нелегитимно, — заявил Гельмут, подходя к столу. — Вы не имеете права собирать Совет без одобрения Административного Аппарата. Я требую немедленно прекратить это собрание и передать все документы в мой офис для проверки.

— Ваш офис, — произнесла Елена, вставая, — уже не будет проверять ничего. Эти документы доказывают, что вы лично подписывали приказы о хищении энергии из городских сетей. Что вы прикрывали переупаковку душ. Что вы знали о том, что делается в «Резервуаре-7». И что вы пытались убить меня, чтобы я не рассказала правду.

Она взяла со стола одну из папок, бросила её на середину стола. Бумаги разлетелись, все увидели подписи. Размашистые, уверенные, с характерным наклоном. Подписи Гельмута.

— Это подделка, — сказал Гельмут, его голос дрогнул. — Вы сфабриковали эти документы.

— Подделка? — Елена усмехнулась. — Тогда почему на этих документах стоит печать Административного Аппарата? Ваша личная печать? Её невозможно подделать. Она хранится в вашем сейфе, к которому есть доступ только у вас.

Гельмут побледнел. Его люди переглянулись, Елена увидела, как один из них, тот, что стоял справа, слегка отступил назад. Они не ожидали такого. Думали, что она пришла с пустыми руками.

— Это заговор, — прошипел Гельмут, его лицо исказилось от ярости. — Вы, Корнель, вы всегда завидовали мне. Хотели занять моё место. Теперь используете эту… эту женщину, чтобы оклеветать меня.

— Я использую правду, — ответил Корнель, поднимаясь. — У меня есть свидетель, который подтвердит каждое слово.

Он хлопнул в ладоши, дверь в дальнем конце зала открылась. Двое охранников Корнеля ввели Слепого Руди. Он шёл медленно, опираясь на палку, его пустые глазницы были прикрыты веками, голова поднята, словно он видел всех присутствующих. Гельмут отшатнулся, на его лице впервые появился настоящий страх.

Руди подошёл к столу, остановился. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым.

— Меня зовут Руди, — сказал он, его скрипучий голос разнёсся по залу. — Когда-то я был оценщиком в Гильдии Менял. Проверял сердечники перед продажей. Потом меня попросили проверять кое-что ещё. Неофициально. За дополнительную плату. Я согласился, потому что у меня были долги. Думал, ничего страшного. Просто переупакованные души, кто же от этого пострадает.

Он помолчал, в этой паузе было столько боли, что у неё сжалось горло.

— А потом я начал задавать вопросы. Как они это делают. Куда уходят лучшие души. Почему некоторые сердечники кричат громче других. Однажды ко мне пришли. Двое. Они сказали. «Ты слишком любопытен, Руди». Ослепили меня. Раскалённым кварцем. — Он коснулся своих пустых глазниц. — Я потерял зрение, но не память. Помню их голоса и имена.

Он повернул голову в сторону Гельмута. Хотя он не мог видеть, Елена поняла, что он чувствует его присутствие. Чувствует его страх.

— Советник Гельмут, — произнёс Руди, его голос был твёрдым, как камень. — Это ведь вы приказали палачам избавиться от меня. Теперь я здесь, чтобы рассказать правду.

Гельмут сделал шаг назад. Его лицо стало пепельно-серым.

— Это ложь. Всё это ложь. Вы не можете доказать…

— У нас есть доказательства, — перебила его Елена. — Не только слова. У нас есть документы, показания, записи Нокса. У нас есть всё, что нужно, чтобы отправить вас и Конрада Корнеля под трибунал.

При имени Конрада по залу прошёл ропот. Магистры переглядывались, Елена видела, как некоторые из них отводят глаза. Они знали Конрада. Многие из них работали с ним. Теперь они понимали, что это значит.

Гельмут огляделся, ища поддержки, но не находил её. Его люди отступили к двери, Елена видела, что они готовы бежать. Но охранники Корнеля перекрыли выход.

— Я требую адвоката, — сказал Гельмут, его голос стал визгливым. — Я требую…

— Вы требуете того, чего не заслуживаете, — произнёс Корнель, и в его голосе звучала такая ледяная ярость, что Елена невольно поёжилась. — Пять лет назад моя жена умирала в муках по вашему желанию. Потом Нокс работал на вас под угрозой расправы над его семьёй. Добивались, чтобы Елена замолчала навсегда, а теперь просите адвоката? Нет, Гельмут, такого не прощают. Вас ждёт суд, и я обещаю, он будет справедливым.

Корнель поднял руку, призывая к тишине.

— Господа. Советник Гельмут обвиняется в тяжких преступлениях против обеих Гильдий. Согласно протоколу, для его ареста требуется совместное решение. Я предлагаю голосование. Кто за?

Двенадцать магистров подняли руки. Гельмут обвёл зал бешеным взглядом, но не нашёл поддержки.

— Решение принято, — сказал Корнель. — Советник Гельмут, вы арестованы. Вас будут судить объединённым трибуналом Гильдий.

Он кивнул охранникам, те шагнули вперёд. Гельмут смотрел на Елену, в его глазах была ненависть. Чистая, животная, без примеси страха.

— Вы пожалеете об этом, — прошипел он. — Все вы пожалеете.

— Может быть, — ответила Елена, её голос был спокойным. — Но не сегодня.

Охранники схватили Гельмута под руки и вывели из зала. Его крики ещё некоторое время доносились из коридора, но потом стихли. В помещении повисла тишина. Глубокая, как после бури.

— Что теперь? — спросила Ирма, её голос был тихим.

— Теперь мы начинаем расследование, — ответил Корнель. — Мы допросим всех, кто был связан с Корпорацией. Проверим все долговые договоры за последние двадцать лет. Найдём всех, кто пострадал, попытаемся им помочь. Это будет долго и тяжело. Но мы сделаем это.

— А Конрад? — спросил Фабер. — Он всё ещё на свободе.

Корнель посмотрел на Елену, в его взгляде было что-то, что она не могла прочитать. Что-то похожее на предупреждение.

— Конрад это отдельная история.

— Значит, он останется безнаказанным? — спросила Елена, в её голосе послышалась горечь.

— Не безнаказанным. Возможно, не наказанным сегодня. Это будет долгая игра. Мы сделали первый шаг. Вырвали одно гнилое дерево. Но лес ещё стоит.

Елена понимала. Это было не концом, а было началом долгой, тяжёлой работы, которая займёт годы. Она была готова, это её работа.

Заседание продолжалось ещё несколько часов. Магистры обсуждали, как организовать расследование, кого привлечь, как защитить свидетелей. Елена отвечала на вопросы, объясняла, показывала документы.

Когда заседание наконец закончилось, магистры начали расходиться, Усталость накатывала на неё с новой силой. Села на стул у стены и закрыла глаза. Внутри всё гудело от напряжения, которое наконец начало отпускать.

Максим подошёл, сел рядом. Он не говорил ни слова, просто сидел рядом.

— Мы сделали это, — сказала она тихо.

— Да. Сделали.

— Но это ещё не конец.

— Нет. Не конец. Спасибо, что ты был со мной. За то, что не ушёл.

— Ты самое важное, что случилось в моей жизни. Я не оставлю тебя. Никогда.

Корнель подошёл к ним.

— Елена, мне нужно поговорить с тобой. Наедине.

Максим посмотрел на Елену и вышел из зала, оставив их одних.

— Что случилось? — спросила Елена, чувствуя, как внутри снова поднимается напряжение.

— Конрад исчез, — сказал Корнель, его голос был мрачным. — Когда мы послали людей в его дом, там было пусто. Все документы уничтожены. Все следы заметены. Он знал, что мы придём.

— Он знал? Откуда?

— У него везде глаза и уши. Он знал о нашем заседании, что Гельмут будет арестован. Поэтому сбежал.

— Куда?

— Мы не знаем. У него есть связи повсюду. Возможно, он попытается добраться до другого комплекса. У Корпорации было несколько объектов, их влияние распространено и на другие города. Возможно, он просто скроется. Я знаю одно. Пока он жив, будет опасен.

— Мы найдём его. Я найду его.

— Но не сейчас. Сейчас тебе нужно отдохнуть. Ты заслужила это.

Елена хотела возразить, но усталость была сильнее.

— Хорошо. Но завтра мы начнём поиски.

Он встал, вышел из зала. Елена осталась одна, сидя на стуле, глядя на разбросанные по столу документы. Она думала о всех тех, кто пострадал от Корпорации, о тех, кто ещё пострадает, если Конрад не будет остановлен.

Максим ждал её в коридоре. Когда она появилась, он шагнул к ней. В её глазах были слёзы, которые она не могла сдержать. Он ничего не сказал, просто шагнул вперёд и обнял её. Это было неловко. Её протезы были жёсткими и холодными, его куртка пахла потом. Но это было то, что ей нужно.

Елена закрыла глаза, позволила себе на мгновение забыть обо всём.

— Что теперь? — спросил Максим.

— Теперь начнём готовиться к следующему шагу.

Часть 7. Новый аудит

Елена стояла на балконе верхнего этажа Офиса Гильдии Менял, облокотившись на перила, и смотрела вниз. Ветер, поднимавшийся от каналов, шевелил её волосы, выбившиеся из тугого узла, приносил знакомые запахи. Горячий металл литейных печей, машинное масло, дым от сжигаемых отходов. Эти ароматы, когда-то казавшиеся ей удушающими, теперь были запахами дома. Она вернулась. Жива.

Смотрела на свои пальцы, на их безупречные сочленения, на тонкие линии сенсоров, вплавленные в поверхность. Уже не вздрагивала при виде их, не чувствовала того острого, почти физического отторжения, которое испытывала в первые дни после операции. Привыкла. Это было, пожалуй, самым страшным. То, как скоро механические конечности стали частью её тела, её самой. Больше не думала о них как о чём-то чужеродном. Они были ею. Это оказалось одновременно освобождением и проклятием.

Она добилась ареста одного из самых могущественных людей Кредиса. Триумфа не было. Осталась только усталость. Глубокая, всепроникающая, как ржавая крошка, въевшаяся в каждую клетку её тела. И чувство незавершённости. Конрад сбежал. Пока он жив, правосудие не может считаться свершённым.

Она услышала шаги за спиной. Мягкие, уверенные, знакомые. Корнель. Он подошёл, встал рядом и облокотился на перила так же, как и она. Какое-то время они молчали, глядя на город. Он узнал правду о своей жене, столкнулся с предательством брата и выступил против человека, который когда-то был его соратником. Это требовало мужества.

— Ты готова к тому, что будет дальше? — спросил он тихо, не поворачивая головы. Голос был хриплым от всего того, что он держал в себе долгие годы.

Елена не ответила сразу. Смотрела на город внизу, на огни, которые загорались всё ярче по мере того, как темнело небо. Думала о том, что ждёт её впереди. Великий Аудит. Полная ревизия всех долговых договоров, всех хранилищ душ и сделок за последние двадцать лет. Это была работа, которая могла занять годы кропотливого труда, борьбы, интриг, возможно, новых покушений. Корпорация Трёх не просто картель, а система, сеть, которая проникла во все слои общества. Вырвать её полностью будет невероятно трудно. Но должна была попытаться.

— Я аудитор, — сказала она наконец. — Это моя работа.

Корнель усмехнулся. Тихо, без радости. В этой усмешке было что-то горькое, что-то, что говорило о понимании.

— Работа, которая едва не стоила тебе жизни, превратила тебя в машину, — сказал он, в его голосе послышалась боль. Он смотрел на её правую руку, лежавшую на перилах, во взгляде было что-то похожее на вину. Корнель чувствовал ответственность за то, что с ней произошло.

— Машина или нет, — сказала она, опуская руку и поворачиваясь к Корнелю, — я всё ещё могу отличить правду от лжи. Чувствую её кончиками пальцев, как чувствовала всегда. Теперь эти пальцы металл. Пока это так, я буду работать.

Корнель посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. В его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Гордость, смешанная с тревогой. Он знал, что путь, который ей предстоит пройти, будет опасным, поэтому боялся за неё.

— Хорошо. Тогда слушай.

Он оттолкнулся от перил и выпрямился. Лицо стало деловым, маска Кредитора вернулась на место, скрывая все эмоции, которые он испытывал.

— Мы найдём всех, кто был связан с Корпорацией. Вернём украденные души их законным владельцам. Восстановим справедливость.

Она ожидала чего-то подобного. После того, что они узнали, отступать было нельзя. Слишком многие пострадали и погибли. Система работала против невиновных.

— Ты возглавишь комиссию аудиторов, — продолжил Корнель. — Я уже отобрал людей, которым можно доверять. Их немного, всего десять человек. Они честны и опытны. Не куплены Корпорацией. Пока что.

— А Гельмут? Его сторонники?

— Попытаются помешать. Будут интриги, попытки дискредитировать нас, возможно, новые покушения. Гельмут не единственный, кто связан с Корпорацией. В Совете есть и другие. Теперь у нас есть доказательства, будем их использовать. Каждый документ, каждая подпись и каждая улика будут предъявлены. Начнём с малого. С посредников, продавцов, наёмников, с тех, кто переупаковывал души. Постепенно доберёмся до верхов.

— А Конрад?

Корнель помрачнел. Его лицо, освещённое первыми звёздами, стало жёстким.

— У меня есть люди, которые ведут поиски. Рано или поздно мы его найдём.

— Я хочу участвовать в поисках.

— Позже. Сначала Великий Аудит. Он важнее. Конрад станет беглецом без ресурсов, без поддержки. Тогда его можно будет взять голыми руками.

Она хотела найти Конрада сама и увидеть его лицо, когда он поймёт, что всё кончено. Корнель был прав. Сначала Аудит. Сначала система.

— Я понимаю, — сказала она.

Корнель помолчал, глядя на неё. Затем протянул руку, коснулся её плеча. Её живого плеча. Этот жест был неожиданным для него, всегда сдержанного и официального. Елена почувствовала тепло его ладони сквозь ткань куртки.

— Спасибо. За то, что ты сделала, согласилась продолжать несмотря ни на что.

— Я не могла иначе. Это моя работа.

— Это больше, чем работа. Это призвание. Я горжусь, что когда-то учил тебя.

Он убрал руку, повернулся, собираясь уходить. На мгновение задержался у двери балкона.

— Отдохни сегодня. Завтра будет тяжёлый день. И ещё... — он помолчал, подбирая слова. — Максим. Он хороший человек. Не отталкивай его.

Елена вздрогнула от неожиданности. Не ожидала, что Корнель заговорит об этом. Но старый Кредитор смотрел на неё с теплотой, которую она редко видела в нём.

— Он моя опора.

Корнель улыбнулся и ушёл, оставив её одну на балконе. Она снова повернулась к городу. Небо стало совсем тёмным, звёзды высыпали на нём, как кварцевая крошка, рассыпанная щедрой рукой. Люди возвращались домой, садились за столы, ужинали, разговаривали, смеялись. Обычная жизнь. Та, которую она защищала.

Сжала перила, её металлические пальцы коснулись древнего камня. Сенсоры мгновенно передали информацию. Состав, возраст, микротрещины, следы многочисленных ремонтов, вибрации, идущие от фундамента здания. Она чувствовала историю этого камня. Века труда, боли, надежды. Он помнил всё.

Елена спустилась с балкона, пошла по коридору Офиса. Здание почти опустело. Рабочий день давно закончился, остались только ночные сторожа, редкие клерки, задержавшиеся за своими столами. Шла мимо знакомых дверей, мимо кабинета, где когда-то работала. Думала о том, что ждёт её впереди.

Великий Аудит. Полная ревизия. Сопротивление. Интриги. Возможно, новые покушения. Теперь у неё есть не только протезы и репутация. У неё есть правда, союзники и доказательства того, что систему можно менять.

Ночь встретила прохладой и тишиной. Улицы были пусты, только редкие прохожие спешили домой. Она направилась к дому, который выделили для них с Максимом на время расследования. Небольшое строение, недалеко от Офиса, с охраной у входа и патрулём по периметру. Корнель настоял на этом. После всего, что произошло, оставлять её без защиты было бы безумием. Максим, как свидетель, тоже находился под угрозой, поэтому жил здесь же. Весь дом был отдан под них двоих.

Елена шла медленно, наслаждаясь покоем, позволяя себе впервые за долгое время просто дышать. Без страха, напряжения от ожидания нападения. Двое охранников в штатском следовали за ней на расстоянии, не приближаясь, но и не отставая. Она знала их в лицо. Корнель подобрал людей, которым доверял. Это успокаивало.

Когда вошла в дом, Максим ждал её в небольшой гостиной на первом этаже. Сидел на стуле у стены, листая какую-то потрёпанную книгу. Услышав её шаги, поднял голову, его лицо осветилось улыбкой, которую она так полюбила за последние недели. Простой и искренней.

— Ты долго, — сказал он, откладывая книгу. — Я начал волноваться.

— Всё в порядке, — ответила она, садясь рядом с ним. — Мы говорили о будущем. О Великом Аудите.

— Великий Аудит, — повторил Максим, в его голосе послышалось что-то похожее на благоговение. — Звучит грандиозно.

— Это будет грандиозно. Годы работы. Тысячи документов. Возможно, новые опасности. Это необходимо.

Максим помолчал, глядя на неё. Его глаза, тёмные и внимательные, словно видели её насквозь.

— Ты готова к этому?

— Да. Готова.

— Тогда я с тобой. До конца.

Посмотрела на него, в её глазах стояли слёзы, которые она не пыталась скрыть.

Они посидели ещё немного, потом Елена встала и подошла к окну. За ним темнел двор, освещённый одиноким фонарём. Охрана дежурила у ворот. Всё было спокойно.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — я тут подумала. Может, заведём собаку?

Максим удивлённо поднял бровь.

— Собаку?

— Да. Настоящую, живую. — Елена повернулась к нему, на её губах играла лёгкая улыбка. — В детстве у меня никогда не было собаки. Сергей, сосед мой, всё время говорил, что надо завести. Говорил, что работа работой, а живое тепло ничем не заменишь.

— И как ты её хочешь назвать?

Елена помолчала, вспоминая маленького шестиногого голема, который ценой своей жизни дал им шанс на спасение. Тот самый Феникс, который погиб, перегрузив сердечник у периметра комплекса. Он был машиной. Но для неё он был чем-то большим.

— Феникс, — сказала она тихо. — Я назову её Феникс.

Максим посмотрел на неё долгим взглядом. В нём не было ни насмешки, ни удивления. Только понимание.

— Хорошее имя, — сказал он. — Думаю, он бы оценил.

Город за окном гудел. Привычно, ровно, как исправный механизм. Елена слушала эти звуки и чувствовала, как напряжение последних недель медленно отпускает её. Не уходит совсем. Просто отступает на шаг, давая вдохнуть. Она посмотрела на Максима. Он сидел на стуле у стены, листал свою потрёпанную книгу. Живой. Рядом. Завтра начнётся новый день. Заседание, допросы, бумаги, поиски Конрада. Всё это никуда не денется. Но не сейчас. В этот вечер остались только гул за окном и человек, который не ушёл. Этого хватало.

— Феникс, — сказала она тихо, словно пробуя слово на вкус. — Хорошее имя.

Максим поднял голову и улыбнулся.