Долгий путь к Смерти

Глава 1. Девушка пела в церковном хоре

Золотистый закат зажигал её затылок рыжим. Беспокойные, встревоженные боем по струнам пылинки белели трассами лучей, что падали от форточки до дивана. Тонкие пальцы ловко перескакивали с лада на лад, меняя аккорды. Серебрились струны, по стенам рассыпались мерцающие точки: это солнце перепрыгивало с натёртых до блеска колков.

Она в клетчатой рубашке. Сидит, поджав под себя ноги. Когда поднималась её голова, голос мог доходить до фальцета. Когда же опускалась, в комнате раздавался басовитый шёпот. Губы шевелились почти незаметно, но пела она громко и чётко.

Она сосредоточенно смотрела на гриф, но иногда – и на меня. Кончились слова – время проигрыша. Она, улыбаясь и смотря мне в глаза, сладко мурлыкала его мелодию. Краснею. Холодок пробегает по позвоночнику, и я ёрзаю на диване. А её лицо осталось спокойно бледным. В нём виделось удовольствие от всего: от собственной игры, от моего стеснения томных взглядов, от совершенной власти над всем, что творится в стенах комнаты.

Я не мог смотреть на её губы без желания. Она поняла это сразу: взгляды становились всё соблазнительнее, всё маняще. Ту песню, что она пела, знал песню наизусть. Слова неумолимо заканчивались. Мне было страшно, что вместе со струнами гитары затихнет и иная – невидимая струна между нами. Я боялся тишины, но и желал её. Хотелось обнять, пройтись рукой по медным волосам, освободить их от обруча резинки, позволить им рассыпаться по плечам в природном беспорядке. Во мне боролись страх и страсть. Они слились воедино.

Зазвучал последний такт. Перебор всё замедлялся; на последнем аккорде пальцы едва дотрагивались нейлона, будто он раскалился от быстрой игры. Она внимательно следила за колебанием бело-прозрачных струн, пока те не затихли. Как волнительно! Она прикрыла глаза, а потом посмотрела на меня прищурившись. Что дальше?.. Ответа я не знал, но горящие щёки и частый-частый пульс подсказывали, что нужно дать его сейчас же. Иначе будет поздно.

…Она отставила гитару и тут же удивлённо уставилась на меня, прильнувшего к ней. Я положил ладони на её острые колени и рвался не то наградить за чувственное исполнение поцелуем, не то самому получить поцелуй за долгое ожидание. Этот ход ей понравился: она прикрыла глаза и чуть вытянула голову вперёд. Я нежно прошёлся рукой по её плечу, по волосам, поднялся до затылка и поцеловал. Её холодные руки поползли вверх, чуть щекоча, и остановились на шее. Расстегнув рубашку и спустив её с плеч, я наткнулся на рубцы. Их было не сосчитать: большие заросшие порезы по всему предплечью, маленькие рубчики на кисти. Поэтому она всегда носила длинные рукава…

Откуда шрамы? Потом. В первый поцелуй, обещавший стать чем-то большим, не до этого. Она обхватила меня за пояс, потянула на себя, и мы мягко упали на кровать. Мы лежали в свете вечернего солнца, заставлявшего её всклокоченные волосы рыжеть, целовались и…

- …и ты понимаешь, что должно случиться дальше, - сказала фигура в чёрном плаще, стоявшая рядом с кроватью. Увлечённые влюблённые не замечали её.

- Конечно, - отозвался я, смотря на себя же в объятиях призрака прошлого. – Жаль, наверное, что на самом деле всё было не так.

- Поэтому мы здесь. Напомню, как было в действительности, - ответила фигура и щёлкнула костями пальцев, что никогда не покрывала плоть.

Комната поплыла, и молодые на кровати вдруг стали неестественно делать всё в обратном порядке: вот застегнулись пуговицы, вот чёрная резинка заскользила вверх по волосам, возвращая им форму хвостика, а вот я вернулся обратно на диван, а она запела, подыгрывая себе на гитаре. Развёрнутые ноты зазвучали неестественно.

…Она отставила гитару в сторону и удивлённо заморгала, когда я стал аплодировать. Она поклонилась, говоря:

«Спасибо, спасибо! Вы очень добры!»

Глаза её до сих смотрели на меня в ожидании чего-то, но я нерешительно сидел на месте.

«Ты очень хорошо поёшь!» - сказал я только для того, чтобы прервать тишину.

«Я знаю», - ответила она с улыбкой, за которой скрывалось недоумение.

«Этой осенью тоже пойду учиться играть, - сказал я просто для заполнения паузы. – Гитара уже есть, ну, ты её видела».

«Видела, - подтвердила она и с неуловимым сожалением вздохнула. – Пойдём пить кофе?»

«Конечно».

Мы поднялись. Хотелось обнять её со спины, притянуть к себе, проявить нежность… но я боялся. Мы покинули волшебную комнату, где в этот раз магия дала осечку.

- Как всё отличается от того, что ты мог получить, - заметил мой костлявый спутник и покачал головой. – А ведь всего-то нужно было проявить немного смелости. Впрочем, я встречал и более запущенные случаи. В шестнадцатом веке водил одного страдальца, что отлучился от любовницы всего на минуту, а потом обнаружил свою любовь мёртвой. Шпион мужа.

- Н-да, не повезло ему. Но хотя бы выжил.

- Убили через пару дней.

- А что… что у нас с ней было бы дальше? – спросил я, терзаясь первым видением.

- Во-первых, ты бы не умер в двадцать два года.

- Уже лучше, чем сейчас, - вздохнул я, смотря сквозь свои полупрозрачные руки на помятую кровать.

- Ты бы умер в восемнадцать, едва окончив школу, - закончил мысль собеседник. – Только подал бы документы на поступление, как я бы уже пришёл за тобой. А всё из-за неё.

Он ткнул костью пальца в сторону кухни, куда прошлые мы ушли пару мгновений назад и откуда приятно тянуло кофе.

- А… а почему так?

- Вот вы сейчас, когда тебе семнадцать, закрутили бы роман. Руки видел. С девами не от мира сего связь яркая, но сводит в могилу быстрее рака. Тебя вот на четыре года раньше. Ох, ты ещё её ноги не видел. Она бы пыталась выпутаться, но вечное опьянение – дорога более простая. Сначала ты застал бы её с маслянистыми глазами, полными ненависти к себе. Её парализовало из-за передозировки. От родителей ты скрыл. И вот, в день твоего совершеннолетия, вы вместе попробовали эту дрянь. К сожалению, эффект для всех разный, и она увидела галлюцинацию. И меня, стоящего над твоим телом в ожидании. Тебе сразу стало плохо. Собрался было бежать в ванную, но рыженькая приняла это за нападение демона. И нанесла удар прямо в сердце, на опережение. Она же поступала в медицинский, помнишь? Знает анатомию. Ты умер мгновенно.

- А что с ней стало потом? – спросил я, ошарашено думая, что мне повезло не сойтись с творческой... психопаткой.

Мой исход банальнее, но не такой кровавый. Ножом получить из-за галлюцинаций... Спасибо за иную судьбу!

- Посадили за непредумышленное на четыре года. Как раз, когда ты из своей реальности умер, она бы вышла на свободу. Вопросы?

- Буду спрашивать по мере возникновения, - отозвался я, рассматривая комнату, из которой мигом выветрилась вся магия. – Наверное, могу сказать, что не жалею, что не полез с поцелуями.

- Если так, то нам пора. Это далеко не последнее место.

Снова щёлкнули косточки, и мы растаяли в свете июльского солнца. В миг нашего исчезновения квартира уже наполнилась запахом сваренного в турке кофе. С кухни раздавался беззаботный смех.

Глава 2. Белеет парус одинокий

Тёмное море билось о скалу, шипело и пенилось. На скале – маяк, серо-красный столб, ночью похожий на факел в руке закопанного гиганта. Мимо маяка пролетали, перекликиваясь, чайки, опускались к воде так, чтобы достать рыбу. Редкие корабли проплывали вдалеке от берега, скользя по волнам.

Десятиклассники гуляли по пляжу под надзором вожатого, что отвел их сюда вместо «телефонного часа». Мой телефон разбился ещё в поезде, и я быстро привык обходиться без него.

Природа всегда волновала меня, и на Дальнем Востоке она разительно отличалась от родной, сибирской.

Море. До того, как приехать, даже подумать не мог, что оно так захватывает дух, привлекает и завораживает. Что его белая пена похожа на…

«…барашков, скачущих по волнам», - сказала моя ближайшая подруга, что прожила рядом с морем всю жизнь. Она научилась давать ему имена.

«Точно», - ответил я, украдкой сжимая её руку. Лагерные законы этого не запрещали, но я всё равно посматривал по сторонам – привычное детское стеснение. Вожатый заметил мой озирающийся взгляд и хмыкнул.

«Серёг, ты там поаккуратнее, - перекрикивал он море. – В воду не свались от волны чувств».

Я, насупившись, не ответил. Подруга тихонько толкнула меня в бок.

«Забей. Какая разница?»

«Ладно бы по имени позвал, - ответил я. – Так ведь зовёт Серёгой упорно, и всё тут».

«Не ты ли в майке с Есениным приехал, м-м? – спросила она, смеясь. – Не ты ли привёз с собой его сборник?»

«Ну, я», - подтвердил и опустил глаза. На груди – портрет Есенина. Нетрезво и вдохновлённо он выглядывал из-под куртки.

«Тогда не жалуйся. Тебе это имя, кстати, очень идёт».

Объединила нас поэзия. Мой вкус был значительно менее развит, я бы даже сказал – несовременен, зато умел писать стихи под классику. Подругу это просто очаровало, когда читал ей любовную лирику. Она тихонько вздыхала, и шептала: «Жаль, что мне никто не пишет стихов».

В тот день я приготовил подарок: любовные стихи. Для неё. Но читать их на берегу моря, как хотел изначально, не решался. Слишком людно.

Всё утро старательно учил. Давалось тяжело, ведь я знал не только итог, но и всё изменения. Но получилось. Весь день твердил про себя горячие строки.

Людей будто смыло холодной волной, а мы с подругой остались наедине с тёмно-синей бездной. Мы стояли и, не таясь, держались за руки. Нам не нужны слова; не нужно ничего, кроме молчания, благословлённого самим морем.

Я и Плащ стояли неподалеку. Смотря на полнокровного себя, что держит тёплую и сухую руку, испытывал чувство отдалённой ностальгии. Казалось, все чувства – это тени пережитого, слабые отголоски. Как и я сам.

- Что-то можно здесь изменить?

- Удивительно, но нет, - ответил Плащ. – Чтения откладывались всегда. Или им всё мешало: то ветер, то вожатый.

- Понятно.

Волны проходили сквозь проекцию моего тела. Ощущал лишь тень холода, лёгкую накидку мартовского моря. Подмёрзли пятки, вода вокруг них шла кругами, как от брошенной гальки. Позади промчался катер. Меня с Плащом накрыла двухметровая волна, и мы исчезли.

Живые вернулись через полчаса.

Портилась погода, на синюю глубь неба наползли серые тучи. С моря дул холодный ветер – застегнул куртку. Сначала думалось, что дали путёвку в неудачное время, но, посмотрев на подругу, передумал. Время было удачным; время влюблённости и бушующего моря со скачущими по волнам барашками пены.

Вернувшись, мы сговорились встретиться на балконе, с которого открывался вид на покинутый пляж. Корпус походил на изогнутый посерёдке лайнер, и всегда казалось, что он просто стоит на ремонте и что совсем скоро вернётся в родную стихию.

Подруга ушла в свою комнату, а я сидел на отрядном месте и ждал, твердя без конца заветные строчки. Но подростки терпеть не умеют, и после трёх повторений уже стоял около её комнаты. Едва я постучался, раздался пронзительный крик: «Не заходить!» Голос подруги, не соседок. Стучавшая рука замерла в воздухе. Я раздумывал, не уйти ли совсем, но тут услышал спокойное: «Теперь можно!»

В комнате – подруга и ещё пять девчонок. Кто-то сушил волосы, кто-то сидел в телефоне, кто-то читал.

«А, это ты, - сказала одна и добавила, обращаясь к подруге: – Слушай, ну его-то и пустить можно было. Посмотрел бы…»

Она взглянула на соседку с улыбкой, а в глазах – неприязнь. Я покраснел от застенчивости, и, когда подруга увидела это, взгляд заметно смягчился и потеплел. Она подошла, наклонилась к самому уху и томно прошептала: «Не переживай, ещё успеешь насмотреться». Чудесное оцепенение надежды… Подруга взяла меня за руку и повела на балкон.

Что за вид! И каменный факел маяка, и растворяющийся в тумане водный простор, и крылатые точки поморников, и очертания островка напротив корпуса. Мы шутили, что это Япония, но до неё – более тысячи километров. Наш остров.

Ветер холодил кожу до мурашек, но подруга этого словно и не замечала. На её правильном, немного детском лицо ходила довольная улыбка. Светло-русые волосы едва доставали до плеч. Ясные голубые глаза смотрели на морскую пучину, будто отражая её, перенимая оттенок.

Неожиданно я понял, что ещё ни к кому не испытывал такой трепетной и нежной привязанности, такого чистого чувства влюблённости без самобичевания, чувства незаслуженности. В этот раз я ощущал отклик, заинтересованность и тепло, схожее с моим. Однако…

Эта магия будет действовать ещё две недели, после чего нас разделят семь тысяч километров. Невообразимое расстояние.

…Но я решил отбросить мысли о скорой разлуке. Нужно жить здесь и сейчас, не так ли? Иначе вообще какой смысл жить?

«О чём думаешь?» – спросила она, повернувшись.

«О тебе», - сказал я честно.

«Я тоже».

Чувство витало в воздухе – только ухвати! Видели по довольным и даже счастливым лицам друг друга, что каждый из нас испытывал. Был ли смысл в стихах?..

«Может, что-нибудь прочитаешь?» - спросила она с надеждой. Я вдруг подумал, что она всё знает, что она – ведьма: прочла мои мысли, и теперь листает, как книгу заклинаний.

«Да, тут кое-что написал… тебе».

И стал сразу читать, чтобы избежать вопросов:

«Как смешно я устроен, ей-богу!

Всех люблю, но один есть нюанс:

Мне никто не покажет дорогу,

Как покинуть людской декаданс.

Нет вокруг ни родных, ни знакомых,

Только сонмы чужих мне людей,

Белый иней на ветках черемух

И холодных небес голубень.

Но вдруг вижу в морозе и буре –

Прорывают снегов пелену

Два огня в беспорядочном шуме,

Разливая вокруг синеву.

Голубые огни – твои очи –

Мне покажут ли правильный путь?

Или ты, может быть, не захочешь

В нежно-розовый омут нырнуть?

Дай мне руку. Навстречу закату

Мы пойдём. Лишь ладонь протяни!

Много ль людям для радости надо?

Чтобы их вспоминали без них.

Вспоминай обо мне даже изредка:

Этим буду я счастлив и рад.

Ведь из глаз твоих малая искорка

Для меня разгорелась в пожар…»

Голос дрожал, хотя обычно я не волнуюсь. Впрочем, читать любовные стихи тому, кто стал их причиной, мне ещё не приходилось. Когда читаешь чужое, это не совсем твоя эмоция. Памятные одному тебе детали делают её твоей. Чувство, о котором пишут поэты, всегда одно, но способов – бесконечность. У меня – свой, со своими деталями.

Читая, следил за переменой её лица. Сначала – изумление и некая гордость, после признаний – искорка; лицо подруги стало чувственным и нежным, открытым ко всему. Отклик. Взаимность.

Когда закончил читать, её пальцы крепко сжали мои. Внизу живота опустело. Я стал легче воздуха и почти полетел, но она удержала; она не позволит её покинуть.

Не сказала ни слова. Обняла с нежностью сестры, лучшей подруги, возлюбленной. Мои руки сомкнулись у неё за спиной. Горячее дыхание обожгло шею. Первые слезы, оставляя влажный след, стекли в ложбинку ключицы.

Какое счастье – найти родственную душу! Поиск окончен, жизнь расцветает, и расцвет этот обещает быть пышным и ярким. Какая разница, сколько километров нас разделяет? Связь прочна и нерушима, и какому-то расстоянию её не порвать…

- Решил немного разнообразить наше путешествие, - сказал Плащ. – Сначала – правда.

- Да. И в ней нет ничего хорошего.

Мы стояли на том же балконе, в метре от двух обнимающихся. Приятно увидеть лицо человека, которого не видел более шести лет. Пусть сейчас она и выглядит иначе. Наверно…

- Вы так и не встретились после смены, - сказал мой костлявый спутник.

- Есть такое.

- И через два месяца у неё появился молодой человек. Какова ирония… Меня всегда веселили клятвы смертных. Даёте обещание любить до конца жизни, а сами тут же бежите за первым же шансом продолжить род.

- Согласен, это смешно, - ответил я с грустной улыбкой. – По-моему, я просто потратил время впустую, надеясь, что она одумается. Что мы когда-нибудь встретимся.

- Лишь в немногих случаях вы вообще встретились. И совсем уж редко у вас что-то получалось. «Лучший», - кавычки слышались в его интонации, - расклад был по-настоящему невероятен.

- Какой же? – спросил я с интересом.

- Твоего отца перевели работать в её город, - ответил Плащ. – Обмен опыта станций. Выбор пал на ГЭС полуострова.

- А почему так далеко?

- Пути начальства неисповедимы, - ответил скелет в плаще и развёл руками. – Твой отец был не первым и даже не вторым кандидатом. Но первый отказался, а второго поймали на взятке. Твой отец знал про некую девочку с Дальнего Востока. Вызвался сам. В вашей реальности такого не произошло. Вы переехали, с подругой начали учиться в одном классе, всё у вас было замечательно.

- Правда? – после предыдущего рассказа о моей незавидной судьбе «демона» услышать такие слова было неожиданно.

- Не совсем. Ничего не бывает навсегда. С поступлением в институт возникли сложности: в разных городах учились, а это вряд ли улучшает отношения. Вы встречались по выходным и праздникам, но ей этого было мало. В университете же такой симпатичный преподаватель… Защитил докторскую в тридцать пять! Ещё и по её любимому писателю!

- Понимаю, куда ты клонишь…

- В общем, она посчитала, что он лучше, а потому на первом же курсе предпочла закончить ваши «юношеские и незрелые» отношения. Хороший подарок на Новый год.

- Отличный, - буркнул я. – И сколько я прожил при таком раскладе?

- Первую сессию не осилил. Отец разочарован, девушка бросила, армия ждёт в свои ряды уже весной. Не дождались. Одна из немногих твоих жизней, закончившаяся самоубийством.

- Что-то меня за каждым поворотом ждёт смерть, - проговорил я, забыв, кто стоит передо мной.

- Ты прав. Только я жду за каждым поворотом не только тебя. Я жду всех. Но хватит разговоров. Смотрим.

Вновь щёлкнули серые пальцы, снова двое перед нами, как в обратной перемотке, странно задвигались: расцепились объятия, слёзы поползли вверх по щекам, мои губы переворачивали слова стихотворения и, наконец, снова то самое молчание. Только чайки бросали в воду рыбу и летели хвостом вперёд.

…Да, магия момента будет длиться ещё две недели. Нет, всего две. Четырнадцать жалких дней! Я стоял перед ней, язык обжигали заветные строчки, но, может, не говорить их, пока не поздно? Кончится ли чем-нибудь хорошим связь двух детей на таком расстоянии? Шестнадцать лет и отношения на расстоянии… Ладно я, но подруга знала о своей привлекательности, не боялась её использовать. Не хочется неволить её кандалами детской клятвы. Молодое и жаждущее тело всегда перебарывает разум. Как бы ни хотелось отдаться влюблённости, возможно, даже взаимной, всё это окончится разочарованием и болью.

«О чём думаешь?» - спросила она меня беззаботно.

«Мелочи, - ответил я. – Не бери в голову».

«Для меня важно всё, что связано с тобой, - сказала она, сжав мою ладонь крепче. – Расскажи, что тебя волнует».

Я колебался. Нежность и открытость обезоруживали. Нет. Другого решения быть не может. Зря я поддался временной привязанности. Ведь есть девушки моего города, что ж я не сблизился с одной из них?..

«Говорю же, не важно. Какая, к чёрту, разница, что меня беспокоит?»

Её пальцы ослабли и выскользнули из моей ладони. Она отпрянула и демонстративно уставилась на море. Молчание угнетало. Лучше стоять в орущей толпе незнакомцев, чем слушать тишину, в которой вот-вот раздастся оглушительный треск порванной струны. Порвать её решил я, и, не прощаясь, ушёл в свою комнату, лёг на кровать и спрятался под одеялом. Это пройдёт. Скоро это всё пройдёт…

- Больше вы не разговаривали, - сказал Плащ, показывает на подругу. Она стояла в растерянности, не зная, что делать дальше. Плащ докончил: – И это было бы одно из лучших решений в твоей жизни.

- После этого всё стало только лучше?

- Гораздо. Ничего хорошего из вашей связи выйти не могло. Что же до твоего будущего… Сразу по приезде ты стал работать в коллективе, как заведённый, чтобы отвлечься от этой истории. И в итоге стал заместителем председателя. Весь следующий год ты ездил по стране на разные выставки, а потом – снова сюда. Один-то раз попасть в это место – благодать, а во второй раз… Ты работал на совесть.

- А дальше?

- Твоя судьба изменилась так сильно, что в ней не осталось ничего знакомого, что я мог бы припомнить. Просто скажу, что при самом худшем раскладе из возможных ты прожил бы до тридцати. При лучшем – до глубокой старости.

- Выходит, выбрав признание, я укоротил себе жизнь?

- Так всегда происходит. Тебе кажется, что этот простой выбор ни на что не повлияет глобально, но оказывается, что одно решение способно уничтожить всю жизнь. Я часто говорю это бывшим людям, которых вожу по моментам. И всегда им удивительно, что одно решение способно уберечь от бед. Вот, например, с сорок первого и по сорок пятый водил ваших солдат исключительно по местам, где им могла попасть пуля в голову, граната в окоп. И каждому из них говорил, что худшее решение в их жизни – это сама война.

- Будто у них был выбор.

- Для меня понятия «долг перед родиной» не существует, - ответил Плащ и скрипуче хохотнул. – Я измеряю длину жизни, её насыщенность. И по-моему лучшее решение солдата – отказаться от войны.

- Кто же спорит. Но только тогда оно сработает, если есть, из чего выбирать.

- Выбора нет только в твоём положении, - сказал Плащ и тростью ткнул меня в живот. Она прошла насквозь без малейших усилий. – Надеюсь, ты это понимаешь.

- Пожалуй, да.

- Здесь мы закончили. Осталось не так много остановок.

- А что будет после?

- Узнаешь. Не в моих правилах рассказывать бывшим людям о том, что будет после меня. Я показываю, что могло бы быть вместо.

Мы растворились в воздухе, оставив девушку в одиночестве. Начался дождь, чайки больше не летали. А она всё стояла.

Глава 3. Да, мне нравилась девушка в белом...

Глава 3. «Да, мне нравилась девушка в белом…»

Опьяняющая пора студенчества на первых порах действительно содержала в себе немало веселья, кутежа и горячительных напитков. Чего стоит легендарный «посвят», где в доме опасались курить: от витающего повсюду алкогольного духа всё могло взлететь на воздух. Поэтому курящие и проветривающиеся стояли на улице, набросив на спины куртки. Стоял и я, держа в руках два стакана – вино и сок. Я бы и рад стоять с одним, но организаторы запаслись вином столь невкусным, что его нужно было запивать только соком. Даже водка на вкус казалась лучше, но я предпочёл не увеличивать градус, и стоял с соком. Любимым, апельсиновым. Весь остальной сборище потратило на изготовление «отвёртки».

Друзья и однокурсники, с которыми я успел худо-бедно подружиться за два месяца, рассредоточились по дому. Кто-то уже выбыл из игры и лежал наверху в нечистой майке с пустым желудком, кто-то пытался попадать по струнам гитары, выводя известные всем цоевские мелодии, а кто-то просто топтал ковёр на втором этаже, танцуя в такт музыке, даже если различимого такта у неё не было. Развлекались, как могли.

Но во мне набухала непонятная грусть. Все вокруг знакомились, выпивали и находили общий заплетающийся язык, а я как-то не мог запрыгнуть на волну всеобщего мира и дружбы. Первокурсницы были в восторге от уже ступивших одной ногой в армию скорых выпускников, хваставшихся, что у них остались долги с первого курса. Эти заявления удивляли и вдохновляли, а во мне вызывали чувство гадливости и неприязни. Идти в вуз за огромные деньги ради кутежа и компании? Бред.

Я мёрз в гордом одиночестве в снятом для нас загородном доме, наблюдая за снежинками, высаживающимися на бурые осенние поля. Островки осенней грязи заставляли таять белые хлопья, впитывая их прозрачную кровь. Но становилось холоднее, осень сдавалась зиме, и снежная белизна проявлялась всё отчётливее. Это напомнило строчки из Есенина из «Чёрного человека», которого я знал наизусть. Что же, никто не услышит, можно и почитать:

«Ночь морозная. Тих покой перекрёстка, - начал я вполголоса, набирая мощи. – Я один у окошка. Ни гостя, ни друга не жду. Вся равнина покрыта…»

«… сыпучей и мягкой извёсткой, - подхватил глубокий женский голос, приближаясь. – И деревья, как всадники, съехались в нашем саду. Не знала, что здесь кто-то так же, как я, любит Есенина».

Странно, как я не заметил её куртки, стоя буквально в паре метров: ярко-красная, подсвеченная уличным фонарём, сразу бросалась в глаза. Но, видимо, не для сосредоточенного на одиночестве меня, чьи знакомые разбежались по дому, как радостные молодые псы, спущенные с поводка в чистом поле. По отсутствию табачного запаха я понял, что моя новая собеседница тоже вышла проветриться – или была недовольна качеством включаемой наверху музыки. Она выжидающе смотрела зелёными пронзительными глазами, на радужке которых застыли карие пятнышки. Мне показалась эта особенность привлекательной.

«У тебя необычные глаза. Словно верхушки голых сосен виднеются посреди зелёного поля».

«Ух ты, обычно их описывают иначе», - ответила она, польщено улыбнувшись аккуратной, не во весь рот, но искренней улыбкой.

«И как же?»

«А, да так, бывший говорил, что это как комья грязи в болоте», - отмахнулась она, чуть повернув голову. Профиль её слегка напоминал орлиный. Недлинный, но чуть вытянутый нос усиливал сходство с горной птицей. Миловидное и привлекательное лицо. Почему бы не продолжить общение?

«За такие изречения он теперь и бывший?» - спросил я в шутку.

«Да, а ещё за то, что позарился на мою сестру, - отозвалась она серьёзно. – А ты чего не внутри? Там же веселье, музыка, танцы…»

«Тот же вопрос к тебе. «Мои» разошлись – кто за весельем, кто за музыкой, кто за танцами. А я тут остался. Веселье в пьяном угаре как-то не привлекает, музыка у них с натяжкой таковой называется, а танцы – два притопа, три прихлопа. Вот здесь и сижу, Есенина вон читаю. А ты чего не с ними?»

«Удивительно, - сказала она, помотав головой из стороны в сторону и поджав уважительно нижнюю губу, - как точно ты выразил мои мысли об этом сборище. Ну, ты мог сюда не ехать, если тебе не нравится».

«Мне уже начинает нравиться. Особенно в такой компании…»

Она вновь улыбнулась и, если бы не вечерняя полутьма, я готов был поклясться, что еще и покраснела от стеснения. А это было приятно уже мне.

«Могу предложить даме выпить, - сказал я. – Но с по-настоящему христианским фокусом. Допустим, в обоих стаканах у меня сок. Держи, попробуй».

Она отпила немного из стакана с соком и кивнула.

«А сейчас я поколдую над вторым… - сказал я и стал водить пальцем по основанию стакана с вином. Начертив круг и перекрестившись, протянул его собеседнице и провозгласил: - Чудо господне!»

Она лукаво улыбнулась и отпила немного. Рука её сразу потянулась к соку. Видимо, мнение о качестве этого вина мы разделяли всецело.

«Иисус из меня не особый. Крюшон или шардоне делать не умею, но что есть. Я, этот, русский Христос по мысли Достоевского. Этот мужик любил страдание».

«Особенно страдание своих читателей, - заметила она. – Ты его «Подростка» открывал? Скучный непроходимый лес».

«Кажется, мы сегодня на одной волне».

«Вполне», - сказала она и убрала упавшую на висок прядку чёрных волос себе за ухо. В голосе её слышалось удовольствие, что необычайно льстило. Приятно быть интересным, особенно для столь привлекательных особ. Мы учились на одном факультете, но на разных специальностях, а потому виделись только на потоковых лекциях, но и там я особо не выделял её из толпы. Но выделить теперь хотелось, пусть и однокурсники обидеться могут. Почему нет? Это же моя жизнь. И в ней я сам решаю, что буду делать. Не какой-то там слепой случай, а я сам – господин.

Лиричность обстановки усилилась игравшей на втором этаже музыкой. Современный ширпотреб и «вечные танцевальные хиты» сменились простыми тактами в три четверти. Сама мелодия доносилась слабо, но ритм различался отчётливо. Одно время я занимался танцами, но ничего, кроме чувства такта, оттуда так и не вынес. Поэтому сейчас мог только пластично качаться из стороны в сторону в обнимку, как делали пары при любом «медляке» на общих сборищах. Я протянул своей собеседнице руку.

«Потанцуем?» - спросил я с глуповатой улыбкой на лице, сквозь которую проступало отношение ко всей этой ситуации. Фарс, но смешной.

«Конечно, не слышно ничего, - сказала она. - Но с таким репертуаром это даже к лучшему... Только для фокстрота я не подойду, если ты рассчитывал на него. Только в такт покачаться могу».

«Ты угадала правильно, - сказал я, обнимая её за талию. – Просто здесь довольно холодно, а куртка твоя защищает только плечи и руки. Кто же будет греть остальное?»

«Очевидно, ты», - отозвалась она, ответив на объятие взаимностью и прижав голову к моей груди. Сразу потеплело. Она едва доставала мне до подбородка, так что я решил нагло использовать макушку как подставку. Насмешливо фыркнув и пощекотав мне кожу на шее выдохом, она как бы одобрила жест. Мы, качаясь из стороны в сторону в такт музыке, стояли так, согревая друг друга.

А снег всё падал, надеясь обелить округу к утру. Подняв к небу глаза, я увидел тысячи светящихся точек где-то за миллионы световых лет, но мне казалось, что они близко-близко, только протяни руку и схвати. И, словно в подтверждение моей мысли, один огонёк сорвался со своего насиженного места и упал переливающейся в свете фонаря снежинкой. Я следил за её быстрым и плавным танцем и, когда она стала опускаться, вытянул ладонь, чтобы поймать сошедшую с космического полотна звезду. Она плавно легла на горячую кожу и за неуловимое мгновение растаяла в капельку воды. Вскоре и она высохла, но это всего лишь физика. На деле же звезда сквозь кожу прошла по каналам вен и осталась пылать долгой памятью об этом вечере в моём сердце. Памятью о встрече с человеком, который может стать для меня чем-то большим, чем единомышленник на посвящении в студенчество.

- Наверное, мысли мои были наивными, - честно признался я фигуре в плаще. Мы стояли на балконе второго этажа и смотрели на прижавшихся друг к другу людей немного в отдалении, но каждый жест и слово отлично различали. Вокруг нас вертелась кричащая молодёжь. – Но, согласись, что момент действительно лиричный. Ты сейчас покажешь, что бы было, если бы я тогда не стал читать Есенина?

- О, нет. Мы тут только для напоминания об одном из двух элементов твоего выбора. Как ты помнишь, есть и кое-что другое.

- Точно, я же тогда выбирал… Ну, тогда веди меня.

Наш короткий визит закончился щелчком сомкнувшихся костей. Пока мы растворялись, я наблюдал за найденным на шумной и беспокойной вечеринке островком тишины и лирики, за отдушиной в чаду и угаре. С тягостным чувством ностальгии я пропал из этого временного отрезка своей оконченной жизни, оставив пару мерно качаться в такт музыке, приглушённой стенами бревенчатого дома.

***

Мы шли до книжного магазина с однокурсницей, переговариваясь обо всём. Я частично поведал о странствии на восточную окраину страны – упустив главное событие и разочарование смены – и кратко изложил творческие планы. В них входило составление первого сборника стихотворений, к которому требовались иллюстрации. Брать из сети не хотелось – да и было нечестно, а сам рисовать я так и не научился, несмотря на все попытки матери продержать меня в художественной школе дольше пяти занятий. К удивлению, история про оформление сборника однокурснице понравилась и пробудила энтузиазм.

«Звучит здорово. Твои стихи достойны особых картин. Есть парочка вдохновляющих образов…»

Последние слова она произнесла так загадочно, что у меня возникли определённые подозрения.

«Так-с, о каких именно образах ты говоришь?» - спросил я, чуть нахмурив брови.

Она словно ждала этого вопроса и, взяв меня под локоть, потащила к ближайшей скамейке. Тогда я уловил приятный запах её волос, обыкновенно заплетённых в косу, но сейчас распущенных пышными каштановыми волнами. Оставшиеся с лета веснушки прекрасно сочетались с её карими глазами.

Мы сели, и она полезла в свою бездонную сумку, на которую периодически жаловалась. В ней терялись как мелочи, вроде ручек и карандашей, так и помады стоимостью в стипендию. В этот раз бермудская сумка отдала однокурснице папку с листами.

«А что там такое?»

«Небольшой сюрприз, - сказала она, раскрывая папку. – Только ты не подсматривай, а то сюрприза не выйдет. Давай-давай, отвернись».

Я выполнил указания и, прикрыв глаза руками, наклонил голову. Раздалось шуршание бумаги.

«Всё, можешь смотреть».

Меня встретил необычайно красивый рисунок акварелью, выполненный не в реалистической манере, а в уникальном авторском стиле. На полотне красовалась необычайная ночь, где небо не было просто тёмной материей с белыми точечками звёзд, нет. Оно жило и дышало оттенками фиолетового, лилового и синего, перемежавшихся и сталкивавшихся, словно огромные облака, не вызывая при столкновении грозы и бури, а создавая целые вселенные. А на фоне этого великолепия красок виднелись силуэты мощных многолетних сосен, между которыми затерялись две фигуры влюблённых.

«Это… просто прекрасно!» - воскликнул я. Обрисованный сюжет я узнал сразу же.

«Угадаешь стихотворение?» - спросила однокурсница, по-кошачьи улыбаясь.

«Запросто. Это же «Ночь», я правильно угадал?»

«Абсолютно. А вот это – что?» - спросила она, показывая следующий рисунок.

И вновь небесная картина, но теперь – пылающий всеми огненными оттенками закат, ускользающий за горизонт. Солнце вплавлялось в закругленные земли за пределами видимости очередной парочки, сидящей на крыше. Теперь они перекочевали из силуэтов во вполне конкретные фигуры с тщательно прорисованными деталями, по которым я узнал себя и саму художницу. Посмотрев ей в лицо, я заметил в тёмных глазах дерзкий огонёк, как бы говорящий: «Надеюсь, ты понимаешь намёки?». Чуть покрасневшие щёки дополняли реплику: «Ну, пожалуйста…»

«Это «Закат», я его узнал по этому чудесному солнцу. И по вот этой удивительно знакомой парочке», - я указал на обитателей крыши.

«А, это, - она запнулась. – Ну, автор должен быть на своей картине, а автор стихов – в своём произведении, поэтому я решила объединить, так сказать, два порыва. А ты против?»

«Как я могу быть противником красоты? Это прекрасно, и я очень рад, что тебя так вдохновили мои строки. Мне стоит гордиться, что мои посредственные стихи преображаются в столь прекрасные картины».

«Не смей так говорить про свои работы!» - чуть повысив голос, сказала она повелительной интонацией, пресекающей пререкания. Спорить не стал – пожал плечами.

«Как скажешь. Пока по мотивам моего творчества появляется такая прелесть, я готов хоть поэму написать – лишь бы была украшена твоими картинами. Есть ещё?»

Она смущённо улыбнулась и стала убирать показанные рисунки.

«Один пока в работе. И ещё много замыслов. Но это так, пустяки».

«И ничего не пустяки! – воскликнул уже я. – Ты прекрасно рисуешь, и я хочу, чтобы ты мне оформила сборник. Как на это смотришь?»

Её глаза вспыхнули, но ни единым мускулом лица она не выдала своей истинной реакции.

«А таки шо я буду с этого иметь?» - спросила она, шутливо подражая утрированному еврейскому выговору.

«Несколько сборников для себя и знакомых, а также мою искреннюю благодарность».

«Неплохо, для начала пойдёт, но я хочу большего».

«И чего же?»

«А не скажу. Потом должен будешь угадать», - заключила она, загадочно улыбаясь. Наученный горьким опытом незамеченных намёков, я запомнил этот момент, чтобы не упустить шанс. Впрочем, бесконечно крутить его в голове я не был намерен. Завтра ехать на «посвят», а там всякое может случиться. Я ни на что особо не надеялся, но всегда нужно быть начеку.

- Вот и второй элемент, - сказала фигура в плаще. – Имеем тезис и антитезис, теперь можно перейти к синтезу, не так ли?

Мы стояли у выключенного фонтана. Снег только собирался выпадать на серые башенки многоэтажных домов, но холод мало-помалу сковывал конечности. Люди мерзли даже в домах, несмотря на недавно включенное отопление. Прошлый я сидел в расстёгнутом у шеи пальто, и из этой дыры просовывался темно-серый язык шарфа. Уши похолодели и покраснели, но осенняя утеплённая кепка с наушниками перекочевала к однокурснице – ей она шла больше, придавая вид обворожительной женской версии Шерлока Холмса. Видимо, рядом сидел глуповатый Ватсон, не желавший распознавать её явные знаки внимания. До поры до времени.

- Не знаю даже, - отозвался я. – А по какому принципу ты мне показал сначала одно событие, произошедшее на сутки позже, а потом вернулся сюда?

- Время – это абстракция, необходимая людям для более удобной жизни, а я выше этого, - ответил мой неизменный спутник. – Вернее, я вне его.

- Снова монологи вечных сущностей, - вздохнул я.

- Не задавай глупых вопросов – не получишь скучных монологов. Впрочем, тут есть своя закономерность. Я располагаю события по возрастающей важности в качестве подсказки своим путникам.

- Хочешь сказать, что встреча через сутки после этой менее важная?

- Именно, - сказал он, скалясь, но скрывая свою мину в тени капюшона.

- И куда мы теперь? Я что-то не помню дня, когда окончательно сделал выбор.

- Зато помню я, - сказала фигура в плаще.

На этот раз он не щёлкнул пальцами, а развёл руки в стороны. Я заметил, что в каждой загорелся огонь. В одной он мерцал чёрными пламенем, яростно шипел и облизывал многочисленными языками костлявую руку, выглядывающую из рукава. Во второй горело яркое белое пламя, больше похожее на звезду, чем на стихию огня. Я разрывался, не зная, на что смотреть: на уничтожающую красоту черного огня или на целительное свечение опущенной с неба звезды. Они выглядели, как жизнь и смерть в воплощении физических явлений: чёрная всепожирающая пасть смерти, стремящаяся поглотить всё, и белоснежный свет звезды, ни к чему не стремящийся и ничего не желающий, но освещающий всё сущее своей небесной чистотой. Мой проводник разрешил дилемму, сомкнув ладони и замешав сущности в одну. Мир вокруг сначала съело чёрное пламя, оставив вместо приятной урбанистической картины непроглядную темноту, чистый nihil, но потом нездешний, божественный свет озарил темноту вокруг так ярко, что меня ослепило…

***

Когда зрение вернулось, я увидел затылок восемнадцатилетнего меня, сидящего на кухне с отцом и матерью. Семья завтракала ранним утром, что было редкостью: отец к этому времени уже уходил на работу, а мама, начинавшая репетиторство во второй половине дня, ещё спала. Один я, неизменно просыпающийся одновременно с отцом и в будни и в выходные, чувствовал себя в своей тарелке. Отец зевал и запивал свой сон крепким кофе, коричневые капли которого повисали на пышных усах, а мама клевала носом, медленно пережёвывая яичницу с колбасой.

«Ты смотри, сына, компанию своих обалдуев не води к нам, пока мы в отъезде», - наставлял папа, покачивая указательным пальцем перед носом.

«Да кого мне водить? – недоумевал я, стараясь не переиграть роль невинного агнца. – У меня друзья-то все разъехались, а из однокурсников – одни девушки, большая часть которых либо ждёт парня из армии, либо ходит с ним под ручку везде, кроме аудиторий».

«Вот меньшую часть и приведёшь, - заметил отец. – Это уже получается человек пять».

«А зачем размениваться по мелочам, бать? Если и вести кого-то, то сразу человек пятнадцать».

«Никого вести не надо, - сказала мама. – Лучше квартиру в порядок приведи».

«Этим и собирался заняться», - ловко выкрутился я.

Вскоре после завтрака родители быстро оделись и, прихватив дорожные сумки, вышли из квартиры. Закрыв дверь, я посмотрел в глазок и увидел там качающего пальцем отца: «Не балуй!». Я не собирался разрушать дом, наоборот, привести в самый лучший вид до вечера: в квартиру, убранную не до конца, не до блеска, вести кого-либо стыдно. Да и баловать у меня намерения не было, если не считать одной мыслишки…

Пока родители уехали на дачную ночёвку, последнюю в этом году, я собирался обговорить подробности встречи с той самой девушкой, с которой познакомился на «посвяте». Мы договаривались на долгую ночную прогулку по моему району. Погорланить Есенина и любимые песни – у нас удивительно сходились музыкальные вкусы – и, возможно, закончить гуляния у меня дома. Мы собирались немного выпить чего-то более вкусного, чем дешевое вино ненастоящего Иисуса, а её строгие родители не позволили бы вернуться подвыпившей. На удивление, остаться предложила она сама, недвусмысленно намекая. Версия для родителей – ночевка у подруги. Подруга предупреждена и вооружена. Всё должно было пройти гладко, если не случится непредвиденных эксцессов.

Я уже полез было в телефон – набирать сообщение появившейся в сети подруге с «посвята». Встретиться мы собирались ещё днём, когда я приберусь и приготовлюсь. Но мне написала однокурсница-художница. Спросила, может ли позвонить. Насторожившись, дал добро на звонок и вскоре ответил на её вызов.

«Не спишь уже?» – спросила она напряженным и немного надрывным голосом.

«Как слышишь, нет, - сказал я в ответ. – А ты чего так рано? Ты же ведешь совиный образ жизни».

«Да так, пришлось. Возникли кое-какие трудности, и мне нужна… ну… небольшая помощь. Поддержка. Могу ли я на тебя рассчитывать? Нет никаких планов на сегодня?»

…Я даже не мог предположить, какого рода требуется поддержка от едва шагнувшего за порог совершеннолетия парня, а потому немного опешил. Я мог поддержать разве что морально, но не был уверен, что требуется именно это. Но не спросишь, - не узнаешь. Я чувствовал острую необходимость помочь однокурснице, хоть и не знал, что предстоит сделать. Главное – посыл, желание помочь. А к ней я чувствовал привязанность, некоторое родство душ. Встреча ведь может и подождать, не так ли? Может, дело однокурсницы важнее. Скорее всего, так и есть. Иначе она не стала бы меня беспокоить.

«Что именно нужно? Планов особо никаких».

«Можешь приехать ко мне? Не телефонный это разговор», - сказала она устало, измученно. Тогда-то я и понял, что дело безотлагательное.

«Во сколько встретимся?»

«Приезжай поскорее, - сказала она. – Пожалуйста».

Послышалось едва сдерживаемое рыдание. Я тут же побежал одеваться. Вызов закончила она, и последним, что раздалось из динамика, были всхлипывания. Да что там случилось?

Одеваясь, я отправил подруге с «посвята» лаконичное сообщение, что планы на сегодня отменяются. Даже ночные - отсрочить нельзя. Не знал я, как долго меня продержит художница, а давать ложные надежды не хотелось. Проще отменить. Не дожидаясь ответа, я вышел из сети и побежал на автобусную остановку.

- И тут я мог выбрать? – спросил я у плащеносца, наблюдая с кухни за закрывающейся дверью. – По-моему, второй выбор продиктован гормонами, а этот – человеческим состраданием.

- Твоя правда, - ответил мой спутник. – Но выбор – есть выбор. И ты в этот период времени довольно молод, гормоны так и бурлят в крови. К тому же, ты пошёл по сложному пути.

- Хочешь сказать, что с той девушкой было бы проще?

- О, гораздо. Там тебе никаких личных драм, семейных проблем и внутренних демонов. Та, что ты не выбрал, та, которой ты отказал, могла бы стать, как ваши поэты выражаются, бухтой спокойствия в шторме жизни, а ты, мятежный, ищешь бури и не желаешь идти простыми путями.

- Не могу сказать, что я пожалел о выборе, - робко заметил я.

- Но ты задумывался о том, что будет, если в этом разговоре ответишь по-другому. Иначе нас бы здесь не было. Что же давай посмотрим…

По щелчку костяшек восемнадцатилетний я спиной вперед вернулся в квартиру и стал раздеваться. Впервые я видел, чтобы с помощью обувной ложки разувались. И вот, когда молодой парень остался в домашних шортах и замызганной, держа в руках телефон, время снова потекло обыкновенно. Ему снова приходилось решать, ответить ли на зов, но в этот раз он не стал жертвовать договоренностью.

…Конечно, я хотел помочь. Но планы на сегодня выстраивались так долго, а родителей не будет дома только на этих выходных. Помощь подождёт. Я не хочу упустить шанса прямо сейчас с головой окунуться в омут отношений. Что может мне предложить однокурсница? С того выражения симпатии при показе рисунков наше общение не продвинулось вперёд, а с подругой с «посвята» с каждым днём всё становилось более определенным, приобретало долгожданную форму влюбленности. Так почему я должен менять достойный прогресс на туманное обещание выгоды в будущем? Дают – бери, отнимают – хватай покрепче и беги наутёк.

«Слушай, - начал я извиняющимся тоном, - как раз на этих выходных я предельно занят. Оба дня… э-э-э… буду на даче, да. Папа вчера решил, что нужно съездить в последний раз в сезоне переночевать, а завтра законсервировать всё. Если бы ты сказала раньше, я бы ещё попытался остаться, но так… Мы уже вещи в машину загружаем».

Повисла неловкая пауза. Угнетающее чувство росло внутри – совесть требовала очищения, которого я не мог ей дать. Как я мог сказать однокурснице, что у меня иные планы? Такая отговорка – «У меня сегодня ночное рандеву с подругой, должное закончиться в моей квартире!» - вряд ли бы оставила приятное впечатление. Так что, дорогая совесть, нам лучше не прослыть кутилой, а сохранить репутацию и лицо. Умерь свой гнев, совесть, я выбираю путь иной.

«Извини», - добавил я под давлением скребущего на душе ощущения неправильности.

«Да ничего, я понимаю, - ответила она поникшим и безжизненным голосом. – Дела срочные, се… семейные…»

Последнее слово она произнесла со странной запинкой на первом звуке. Проглотив ком, она ободранным горлом договорила слово. Но я старался изо всех сил не придавать этому значение, чтобы лишний раз не усомниться в правильности решения.

«Тогда спишемся позже, так ведь?» - спросил я.

«Да. Конечно», - ответила она бодрящимся голосом и сбросила вызов.

Сволочь ли я, что не помог однокурснице в загадочном нетелефонном деле? Не знаю. Эгоист ли я, что выбрал другой вариант развития событий? Вполне. Но ведь жизнь принадлежит мне, и мне выбирать себе занятие. Конкретно сегодня не хочу играть роль благодетеля. Сегодня мне ближе амплуа ночного гуляки а-ля молодой Есенин, я ведь даже к этому дню выучил пару своих поделок, схожих по стилю с буйными строчками Сергей Саныча. Хочу запутать подругу, прочитав своё под видом «неизданного». Посмотрим, отличит ли!

Червь сомнения, опутавший сердце, стал ворочаться, но до последнего не желал покидать насиженное место. Тогда, чтобы отвлечься от терзающих мыслей, я стал набирать сообщение, уточняющее подробности сегодняшней ночи. К моему облегчению, подруга сообщила, что «всё гладко». А потом добавила двусмысленную приписку: «И, когда я говорю ВСЁ, я не преувеличиваю, если ты понимаешь, о чём я». Червь тут же утонул в раскаленной лаве, возникшей на месте сердца, и я ни капли не пожалел о той лжи, какой пришлось накормить однокурсницу. Вечерне-ночная встреча чувствовалась вехой не только в отношениях, но и в жизни в целом. Такого ощущения при недавнем телефонном разговоре я не испытал.

Положив телефон на стол, стал убирать квартиру. В конце концов, хотелось, чтобы и с моей стороны было все гладко.

- Вот так запросто? – спросил я, недоумевая.

- Я же говорил, что это предельно прямой путь к твоей радости и даже счастью. Она – человек простой, без лишних усложнений. Для неё главное – верность, надёжность и неугасающий интерес. Молодая вариация тебя смогла сохранить, развить и пронести через всю жизнь эти три качества, а потому никаких особых проблем у вас не было. Если бы ты не начал скучать…

- Скучать? – удивился я. – Она же яркая и смышлёная, пусть и слегка прямолинейная. И это в ней притягивает. Отчего же я заскучал?

- Из-за её прямоты и желания обычного, даже наивного счастья. Всё просто. Тебе стало скучно без эмоциональных качелей, которыми тебя обеспечивали иные отношения. Ты всегда любил обилие специй, а попробовав здоровую еду – с минимальным количеством соли предрассудков и перца сомнений не ощутил того вкуса, на который рассчитывал. Похоже на тебя?

- Возможно. Какая-то драма в любви меня всегда… не привлекала, но завораживала. В книгах всегда нравились исключительно сложные персонажи с проблемами. Ладно, признаюсь, что трудности – это в моём духе.

- Последней каплей, кстати, стала именно литература. Вернее, твоя невозможность её производить.

- Может, расскажешь полную историю, а не будешь меня пытать недоговорками?

- Историй этих – миллионы ветвей, но средний, самый частый сценарий я расскажу. Отправная точка – сегодня. Прогулка состоялась, ночёвка – тоже. Со всеми вытекающими. Следующий год вы притирались друг к другу. Но вскоре в тебе не осталось ничего, кроме уважения и дружеских чувств. За довольно короткий промежуток времени ты добился того, что женатые люди получают на пятый год брака. А знаешь, почему? Потому что она не притворялась, не строила из себя непонятную идеальную абстракцию, суть которой проявилась бы значительно позже. Она была откровенна, нага душой, а тебе такая прямота наскучила. Средний сценарий предполагает, что на третьем году жизни ваш союз даёт трещину – по твоей инициативе – только потому, что ты перестаешь писать совсем. Ни лиричной строчки из-под пера, ни длинного эпического рассказа за полгода. На первое не вдохновляла подруга, а на второе так и не решился. Ты честно сказал ей, что тебе всё наскучило, и любовь давно превратилась в привычку. Привычно целуешь, привычно спрашиваешь о здоровье, привычно ложишься с ней в постель и так же привычно разговариваешь на привычные, по нескольку раз обсосанные темы. У вас даже в самых радикальных сценариях практически нет ссор.

Я молчал, пытаясь переварить сказанное. Видимо, намучившись в предыдущие разы, я совсем потерял тягу к обыкновенным, простым и понятным вещам, как теряешь интерес к классике, начитавшись постмодерна и фантастики. Предельное напряжение мне казалось занимательнее простого человеческого счастья? Поначалу это звучит дико и удивительно, но потом всё встаёт на свои места. Жизнь в моём понимании всегда ассоциировалась с борьбой и преодолением, но с чем бороться и что преодолевать, когда даже в любви нет никакого столкновения? А наложившаяся на эти мысли врожденная верность и любое отвращение к предательству не позволяют прервать стоянку в мирной бухте кратковременным путешествием в бурлящее море. Мой капитан должен выбрать – верность стихии или вечный покой. И каким бы он откормленным ни стал, сколько навыков управления кораблём в шторм не потерял, он всё равно выйдет из бухты и никогда в неё не вернётся. Предать морские законы капитан не может. Возможно, его лодка затонет из-за следующей же малой волны, но он утонет в борьбе, а не в смирении с ржавым дном.

Так, думается, происходит и в творчестве. Не найдёшь художника, который не мечтал бы забиться в прибыльный угол и никогда его не покидать. Но ведь это – то же бесконечное сидение на месте, в тихой гавани, когда ни единого вызова не брошено, ни одной попытки покорить новую высоту не предпринимается. Максимум возможного – прыгнуть чуть ниже своей высочайшей планки, чтобы все возопили о подъёме и улучшении качества, ренессансе творческого духа. Но ведь это – конформизм, несовместимый с понятием «творчество». Творчество – это всегда борьба. С культурой и бескультурьем, за освободительные войны и против уничтожающих конфликтов, за современность и с современностью, дискутируя с ней или разбивая её хлипкое основание. В конце концов, за душу человека или против – в случае невозможности спасения прогнившего нутра. В творчестве не может быть компромисса с самим собой, с обществом и моралью. Творчество – это метажизнь, то, что стоит над всем и всё определяет. Действительность стремится быть подобной искусству, с непобедимым свободным духом, выдержавшим и чистки, и лагеря, и гонения, и вековые забвения. Зерно искусства прорастёт даже из самой жесткой и неблагоприятной почвы, а от переизбытка питательных веществ может и вовсе погибнуть.

И как это похоже на любовь! Перекорми – завянет, прекрати следить – зарастет, опутает неконтролируемыми стеблями. Любовь и искусство, как две взаимосвязанные сущности, с момента первого нарисованного на скале мамонта и первой затащенной в пещеру женщины идут рука об руку, развиваясь параллельно и постоянно пересекаясь. Как искусство приобретает всё более сложные и изощренные формы, так и любовь усложняется и переосмысляется. Критический реализм и понимание измены, модернизм и семьи на троих, постмодерн и снятие половых барьеров, новая чувственность и полиамория… Кто знает, что будет дальше в любви и искусстве? Уже сейчас регистрируют браки с портативными консолями и иными неодушевленными предметами в виде исключения. Так почему же это не может стать привычной практикой в будущем, когда искусство даст новый непредсказуемый виток развития? В этом безумном мире возможно всё, и показанная моим проводником вариативность жизни это только доказывает.

- Над чем задумался?

- Да так, - отмахнулся я. – Рассуждаю о вечном.

- Это правильно. Перед лицом вечности это самые верные мысли. Но нам уже пора. Перенесёмся в иной блок твоих сожалений и закроем тему юности. Предстоит последняя остановка, где тебе безрассудные восемнадцать. Ты готов?

- Здесь не я главный, - ответил я, раздумывая над тем, что приготовил мой спутник.

- Правильно, - сказал довольным голосом проводник. – Тогда мы попрощаемся с этим молодым человеком, позволим в одиночестве убираться в квартире. Ему предстоит бурная ночка…

Под звуки пылесоса мы растворились в воздухе, оставив молодого парня со всей жизнью впереди приводить в порядок дом. Перед тем, как мы окончательно развоплотились, мой глаз уловил последний кадр – улыбающегося и сияющего от счастья молодого меня. Как же всё просто может оказаться! И как потом усложниться.

Глава 4. Если друг оказался вдруг

Ночь накрыла пустынный город, но это не остановило нашу троицу – пьяных и молодых, празднующих совершеннолетие одного из нашей компании в конце лета. Отец, зная молодёжные походы в кино на последний сеанс, пустил с чуть большим запасом денег и времени на возвращение, чем я просил и рассчитывал. Он залихватски подмигнул мне. Молчаливое понимание, которое так любил в наших отношениях, проявилось во всей своей прелестной полноте, чему я искренне радовался. Я же не соврал ни в чём, так ведь? Мы действительно сходили на последний сеанс в кино, а сейчас, в третьем часу, отчаянно ждали пяти утра, чтобы уехать домой к другу на автобусе и не переплачивать за такси. Я сказал правду отцу, но умолчал об одном нюансе – большой бутылке праздничного коньяка, которую любой из нас теперь мог прикупить без ухищрений и просьб, обращенных к ближайшим у кассы взрослым. Совершеннолетие! Совершенная свобода! О какой ответственности может идти речь в такой светлый и пьянящий день?

На протяжении всего фильма мы смешивали коктейли из коньяка и колы, благодаря чему скучный первый акт, когда действие ещё не набрало обороты, а конфликт только намечался, пролетел незаметно и с интересом. Второй же акт, окончившийся кульминацией, от которой нашей компании хотелось рвать и метать, мы просидели в возбуждении, но молча, чтобы не мешать немногочисленным зрителям. И, конечно же, чтобы не навлечь на себя гнев уставшего охранника, зевавшего у входа. Концовка же благополучно стёрлась из памяти, так как пронесённый в кинозал литр потерял половину прежнего объёма. Как, простите, наблюдать за завязыванием сценарных узлов, когда тебе неистово хочется выйти из душного помещения на воздух и, не таясь, допить оставшийся алкоголь?

Наша троица сходилась в этом мнении, а потому вышли мы одновременно (по первоначальному замыслу – в туалет), сразу с вещами, да так и не вернулись досматривать финал истории, за которую болели более часа. Нас ждала оставшаяся половина заветной бутылки – и прохладная ночная улица с малочисленными автомобилями на дорогах и редкими прохожими.

Мы сохраняли относительную ясность ума, что не мешало нам ходить косо и балагурить. Мы оставались теми же, что и днём, только головы зажигались и гасли короткими всполохами спичек: хотелось куда-то бежать, но в тот же момент было бы неплохо и полежать на сцене за торговым центром и послушать музыку; ощущалась потребность в бесчинствах, но тут же вспоминалась законодательная сторона вопроса, убивая всё желание. Мы остановились на том, что сели на опустевшей детской площадке – я на качающийся вперёд-назад мотоцикл, именинник на вертушку, а третий друг, с которым я был знаком чуть ли не с пелёнок, выбрал более устойчивое положение – обычную скамейку. Образовав своеобразный треугольник, мы стали вполголоса переговариваться.

«Хороший день рождения получился», - заметил сидевший на скамейке друг.

«А я-то как рад», - отозвался именинник.

«Поддерживаю», - присоединился я к разговору.

«Только в кино зря пошли, как мне кажется»

«Это почему? Мы же давно хотели на этот фильм сходить, с первых же трейлеров. Кто виноват, что мы быстренько накидались? Концовку всё равно слили в первые же дни премьеры».

«Тем не менее. Мы могли вложиться в большее количество выпивки».

«Ты сначала с этой закончи, - заметил я. – А потом говори про добавку. Кстати, пора бы и накинуть, не находите?»

Мы синхронно встали со своих мест и направились к металлическому столику квадратной формы, что высился урбанистическим грибом неподалёку.

Друг разложил немногочисленную закуску. Выбор алкоголя мы всегда доверяли только одному человеку из нас. Он не только искал лучший вариант в соотношении цена-качество, но и тщательно изучал отзывы, только потом переходя к дегустации маленьких бутылочек. Нас же с именинником интересовал мало. Мы пили всё, где был градус, кроме откровенно дешевых и не внушающих доверие брендов, потому что пару раз по очереди обнимались с унитазом.

Мы выставили бутылку в середину стола и вытащили походные рюмки, подаренные мной имениннику. Лучший подарок – это тот, от которого есть польза здесь и сейчас, и по этому критерию я не прогадал. Давний друг разлил коньяк. Мы жадно смотрели на алкоголь, как волки на сырое мясо.

«Предлагаю тост, - сказал я, взяв рюмку. – В кино мы разговаривать не могли же. А первым тостом необходимо благодарить того, из-за кого мы здесь сегодня собрались. Можно перейти к какому-нибудь госпелу или молитве, но я говорю не о боге, хоть мы тебя и считаем богом, брат. В общем, выпьем за нашего именинника и его полные восемнадцать лет! Теперь мы можем делать это официально – не боясь и не таясь. Ну, будем!»

«Аминь, чёрт возьми», - пробормотал именинник и, стукнувшись с нами железными бортами рюмки, одним махом опрокинул её в рот. Мы выпили следом. Почувствовал стекающий по гортани огонь. Он растекался по всему телу. Я разомлел и расслабился.

«Ох, хорошо пошла чистенькая... - закусив, сказал друг-«сомелье». - Я этот коньяк, кстати, впервые со своей девушкой распил. Классно посидели тогда. Ну, и полежали тоже, хе-хе»

«Кстати, как там у тебя с ней? - спросил именинник. – Ты, вроде, говорил, что она собирается в другой город?»

«Не она, - сказал друг важно, - а мы. Я из нашего вуза документы успел забрать и подать туда».

«Вот это новости! Мы же хотели все вместе остаться здесь, собираться по выходным. Ты ради девушки решил поехать?»

«Ну, а ты бы не поступил так же ради своей восточной любови, а?»

«Не дави на больное, - попросил я, сникнув. Все наши договоренности с лагерной подругой порушились, я закрыл для себя эту главу в отношениях, а потому не желал касаться этой темы. – И я сразу вам говорил, что могу уехать, а не за неделю до отъезда».

«Ну, извини, что не поставил в известность. Я не знал, что ты мне в няньки назначен. Мне писать тебе, когда я хожу в туалет? Или давать отчёты о съеденном на завтрак? Ты только скажи, я сразу начну».

«Всё, парни, перестаньте, - вмешался именинник. – Это мой праздник, и я не позволю вам на нём ссориться. Давайте лучше выпьем ещё по одной. На этот раз тост от меня».

Он оперативно восполнил наши рюмки и с торжественным лицом приготовился толкнуть речь.

«Ну, что я хочу сказать, - начал он слегка неуверенно, запинаясь. – Друзья мои, прекрасен наш союз, как говорил классик. Пусть мы знакомы всего два года, но за это время я будто сросся с вами. Всем, что у меня внутри есть. Шутки про печень и почки можете проговорить у себя в голове. Так, о чём я там? Ах, да, дружба, союз, сродство душ… В общем, друганы мои, спасибо, что вы сейчас здесь со мной, и я искренне надеюсь, что наша дружба переживёт и нашего президента, и страну, и вообще станет единственным, что инопланетяне обнаружат на Земле, прилетев после ядерной зимы. За дружбу, друже!»

«За дружбу!» - вторили мы, чокнувшись. Металлические рюмки бряцают не так, как стеклянные, но раздавшийся лёгкий звон всё-таки воодушевлял нас. Мы выпивали в окружении близких друзей, и накаленная спором обстановка быстро остыла до тёплой семейной встречи. Они для меня – вторая семья. Я мог обратиться к ним в любое время, мог позвать на самые бескомпромиссные встречи – конечно, только с алкоголем, верным спутником юности, – и не получить отказа. И именно поэтому было обидно, что мой давний друг, почти брат, так неожиданно переезжает. Наша связь крепка, но выдержит ли она натяжение на расстояние в полтысячи километров?

«Прости, - сказал я другу. – Ты правильно поступаешь, отправляясь следом за девушкой. И ты совершенно прав, я бы тоже так поступил. В общем, мы тебя благословляем на успешную поездку. Только обещай, что покоришь этот город, хорошо?»

Он улыбнулся и затуманенный коньяком взгляд его прояснился, просиял. Вдруг я понял, что это решение далось ему нелегко, и он до сих пор сомневался в правильности глубоко внутри, но не подавал виду. А агрессия – это защитная реакция. Опрометчивые и скоропалительные решения всегда нуждаются в защите.

«Да всё нормально, - сказал он с облегчением. Я видел, что озлобленность и резкость были неприятны и ему тоже, возможно, даже более неприятны, чем мне. – Ты тоже прости за напоминание. Но, если хочешь мое мнение, она та ещё… кхм…»

«Говори, говори. У меня не осталось к ней ничего. Теперь просто жаль потраченного времени. Я и сам понимаю, что она легкомысленная бл…»

«Вот! Правильно, так её! Найдёшь ты себе бабу, не переживай. Ты видел списки на поступление своего факультета? Ни одного мужика! Ты в такой малинник попал, что до конца пятого курса успеешь всю ягоду перепробовать. Ну, если на ней уже не сидит клоп, так сказать».

«Спасибо, что ли, - сказал я, смеясь. – Тебе же – долгих лет жизни с твоей девушкой. Надеюсь, когда-нибудь ты назовёшь её женой».

«Звучит, как тост, - прокричал отошедший на второй план именинник. – А третий – всегда за любовь!»

«Ну, так за любовь и выпьем!»

После трёх рюмок, выпитых подряд, мы изрядно окосели. Именинника разморило больше всех – запивая коньяк колой, он пьянел быстрее, почти засыпал. Мы же с другом наслаждались тихими и неспешными волнами помутнения, накатывавшими постепенно, будто убаюкивая – мягко и плавно.

Качаясь, мы доплелись до сцены на площади торжеств за торговым центром и, не заботясь о чистоте одежды, легли на пыльные доски пола, с которых ещё при предыдущем мэре слезла вся краска. На дереве виднелись многочисленные надписи: о половой ориентации неизвестных нам людей, о любви незнакомых нам пар, строчки из не слышанных нами песен. Именинник, едва только принял горизонтальное положение, раскинулся звездой и довольно заурчал, как поглаженный кот. Мы же с другом, недавно спорящие, теперь с теплотой вспоминали о том, что было, и с надеждой гадали, что будет.

«А помнишь, как в седьмом классе мы член на доске намалевали, а учительница назвала это, погоди, как там она сказала? – я задумался, но тут же припомнил: - «Двумя яблочками и веточкой». Господи, сама невинность!»

«Да, помню, - ответил друг, смеясь. – А помнишь, мы почти год назад, в начале одиннадцатого, пошли на уборку, а ты принёс мне в подарок водку в банке? И как мы её там же и распили, а потом пошли отсиживаться на остальные уроки. Удивительно, как мы тогда не спалились перед учителями».

«Точно, было дело. Мы же через неделю после этого пошли ко мне домой пить коньяк, когда урок выпал, да так и остались пить, прогуляв оставшиеся. Их там сколько было? Две химии?»

«Именно, - сказал он, потягиваясь, чтобы разогнать кровь и не уснуть. – А ты потом вообще вечером пошёл к репетитору. Как он тебя только не выгнал?»

«А легко. Я начал разгонять политическую тему и рассуждать о власти на литературном примере. Репетитору это понравилось, и вместо обычного занятия мы просто разговаривали о ситуации в стране. Конечно, в пример приводились беспредельные девяностые, но, мне кажется, сравнивать нынешнее время и дела двадцатилетней давности нельзя».

«И правильно думаешь. Тогда страна развалилась, жизнь не могла стать устойчивой, и люди не могли никак жить лучше. Сейчас же такая возможность есть, только пригретое стабильностью старшее поколение, этот ядерный электорат нынешней власти, не хочет перемен. Они дошли до планок «нормально» и «терпимо», и им ничего менять не хочется. Но как они не поймут, что за этими двумя планками может быть «хорошо», если всё начнёт меняться?»

«Им страшно, что снова будет нищета и голод, как уже было».

«Ну, а мне страшно жить в стране, где я не смогу заработать тем, чем хочу заниматься. Вон, взять любую другую страну в Европе. Скандинавские страны. Там и пособия по безработице выше, чем наши средние зарплаты, и можно творить, зарабатывая. Сколько получает какой-нибудь Мишель Уэльбек, далеко не первый западный писатель, и Владимир Сорокин, творец первого эшелона? Да на Западе так мало зарабатывает только автор бульварного чтива! А Сорокин – величайший русский современный писатель!»

«Пелевин лучше, - отозвался через урчание – оказавшееся храпом – именинник и приподнялся, глядя на нас сонными и пьяными глазами. – И точка!»

Сказав это, он опять принял лежачее положение. Мы молчали, и он снова вклинился, даже в наше безмолвие:

«Вы продолжайте, мне очень интересно».

«Так вот, - повиновался друг, улыбаясь глуповатому положению. – О зарплатах. Несправедливо, что наши истинные творцы, которые попадут в учебники литературы, получают шиш с маслом, а западный середняк купается в прибыли. С музыкой та же фигня. Какие-нибудь подражатели великих получают Грэмми за получасовую пластинку с четырьмя с половиной песнями, а наши музыканты вынуждены работать где-то ещё, чтобы оплатить сведение и купить еду. У нас нельзя заработать творчеством».

«Несправедливости ради скажу, - добавил я, - что и другим честным трудом сделать деньги в России невозможно. Если кто и зарабатывает, так это взятками, распилами бюджета и прочим. Деньги в стране есть, только не у народа. А народ, зная это, безмолвствует. Почему, спрашивается?»

«Потому что, как ты и сказал, сидят в почти тепле и, вместо замены протекающей крыши, заделывают дырки картоном. Он сразу и мокнет из-за непрекращающегося дождя. Но никто не хочет крышу-то просто сменить».

«Ты смотри. – Если нас прослушивают, за такие речи быстренько посадят в автозак и погонят в СИЗО».

Мы смотрели друг на друга с деланной серьёзностью и мнимой тревожностью, но не смогли сдержать рвущегося смеха, и по сцене пронеслось многократно усиленное и отраженное эхо нашей радости и иронии с петлёй на шее. Смеясь, мы понимали, что всё сказанное – правда, и это повод только для скорби, но сдержаться от безудержного жизнерадостного смеха попросту не могли.

Русский человек так устроен, мне думается. Мы видим жизненную иронию и повод для веселья даже на плахе. Смех сочится сквозь трещины нашей души, что не отменяет, скорее даже подчеркивает, её разбитость. Но нам смешно – и страшно. Страшно жить, пойти не той дорогой и зайти в застенки современных опричников, но нам смешно до горьких слёз, что это может произойти с любым, даже самым осторожным из нас. Мы живём в аномальной зоне случая, протянутой от Калининграда до Петропавловска-Камчатского, где возможно всё. Бывший красный террорист у руля огромнейшей державы? Запросто! Поддельные цари и жестокие безумцы на троне? Сколько хотите! Введена сменяемая власть, но президент тот же двадцать лет? Держите, распишитесь! Тот, кто был никем, может благодаря случайности стать и главой страны, и директором компании. Доля волевого усилия в достижении цели есть, но что стоит усилие перед случаем? Счастливый случай – и ты стал всем. Несчастный – ты никто, звать тебя никак, да и зачем мертвого кому-то звать? Сила случая явственнее всего проявляется именно на нашем необъятном пространстве, словно именно Россия его аккумулирует за счёт своих бесконечных просторов. Если в любой другой статистике под графу «Случайность» можно выделить процентов десять, то у нас это главный фактор возникновения или решения всех стоящих перед человеком проблем.

«Чего завис? Засыпаешь, что ли?» - спросил друг, когда мы отсмеялись, и воцарилось молчание.

«Да так. Задумался о случае».

«И что надумал?»

«Надумал, что хочу кофе и бутерброд вон в той закусочной», - сказал я, показывая рукой на желто-зелёную будочку, светящуюся изнутри. Даже отсюда мы видели, что там кто-то брал горячий поздний ужин и садился с ним внутри.

«Тогда буди нашего именинника, и пойдём».

Пожав плечами, я поднялся и подошел к разлёгшемуся новоиспеченному взрослому. Вот уж действительно – звезда сцены. Человеческий пятиконечник сопел и похрапывал, как кормленный на убой хряк. Я аккуратно толкнул его носком ботинка в ногу.

«Ты мне одежду-то не пачкай, дружок, - сказал он. – Я не сплю и всё слышу. Сейчас пойдём, только сначала забегу за сцену».

«Раздать автографы фанатам?» - уточнил я.

«Нет, но свою подпись я кое-где оставлю», - ответил он, хохотнув.

Я ответил тем же хохотком и протянул руку, чтобы помочь подняться. Он схватился и перекинул на меня значительную часть своего веса. Я чуть не рухнул прямо на него, но смог удержаться на ногах и поднял его с грязного пола сцены. Черный плащ именинника, подаренный родителями, сзади посерел от пыли. Стряхнув грязь, друг убежал в обещанном направлении. Подождав конца «автограф-сессии», мы, наконец, отправились за едой в маняще светящуюся закусочную, как мотыльки летят на убийственный свет лампы.

Пусть помещение не могло похвастаться внушительными габаритами, но наша троица поместилась туда без проблем. По бокам от кассы находилось два столика. Один заняли мы, а другой – компания из четырёх человек, каждый из которых на вид будто отсидел не меньше прожитого нами. Опьянение полностью их захватило, и мы одними глазами договорились не связываться с соседями.

Взяли по бутерброду с кофе. Именинник сразу принял положение «лицом в стол», потому что кофе был горяч, а бутерброд он хотел есть исключительно запивая. Мы же с другом просто дули на сероватую жидкость в стаканах, но, видимо, переусердствовали – соседний столик обратился в грубой и матерной форме с приказом прекратить. Пожав плечами, мы перестали. Успеет остыть.

«Хорошо, что последние дни в городе я провожу с вами, - неожиданно признался друг. – Мы в следующий раз увидимся только зимой, на Новый год, а так – жду писем и сообщений, хе-хе».

«Диктуй электронку», - пробурчал именинник из-под сложенных перед головой рук. Казалось, отъезд одного из лучших друзей его не беспокоил, что, с одной стороны, огорчало, а с другой, я понимал, что он зашел в своём понимании ситуации дальше меня и не стал раздувать из этого проблему. Эх, если бы я так мог!

«Будем писать хотя бы раз в недельку, - сказал я. – Рассказывать о вузе, об однокурсниках, о преподах. В общем, не вижу проблемы держать связь».

«Это да. Нам, трём раздолбаям, нужно держаться вместе, - заметил друг. - У нас нет связей во французском правительстве, а потому нужно разбираться самостоятельно со всем».

«Так выпьем же за решение проблем!» - неожиданно громко вскричал именинник, забыв, что мы не за праздничным столом.

«Вы там харе шуметь, уроды!» - крикнул мужчина, сидящий на краю соседнего диванчика. Остальные в его компании матерными междометиями поддерживали высказывание.

«Давай потише, человек-праздник, - чуть ли не шепотом сказал я имениннику. – Не хочется проблем от этих… криминальных элементов».

«От урок, ты хотел сказать? От гопоты? - уточнил друг. Не слишком тихо. – С ними цацкаться и миндальничать не надо. Здесь все работает по принципу тюремной камеры. Не поставил себя, как надо, так и запишут тебя в опущенцев».

«Откуда такие познания? Недавно вышел из камеры?»

«Нет, просто интересовался. У нас, знаешь, всегда стоит быть готовым войти куда-то, куда не хочешь идти. Ну, или ожидать гостей, которых не хотел впускать, но выбора нет, - сказал друг и спустя пару секунд молчания добавил: - Ладно, что-то мы совсем на тёмные рельсы встали. Давай о чём-нибудь светлом потрещим».

Но потрещать не удалось. Наш именинник счёл кофе достаточно остывшим, а потому мы переключились на поздний ужин, по времени расположенный ближе к завтраку. Но не успели мы откусить от бутербродов, как человек-праздник вскрикнул, а потом стал приглушенно стонать. Как оказалось, он сразу неосмотрительно отхлебнул треть стакана и обжег язык. За соседним столиком поднялся жуткий угрожающий вой, и советовавший замолчать мужик вскочил с места, держа одну руку в кармане. Он подошёл к нашему столику, и я смог разглядеть его поближе. Никогда не понимал такой типаж людей: свободные спортивные трико, в одну штанину которых их носитель мог спрятаться весь, сверху – олимпийка на голое тело, всегда расстёгнутая и обнажающая татуировки с тюремным «культурным» кодом. Вместо привычной обуви он носил сланцы на босу ногу, вместо нормальной причёски – лысину, а на месте лица скалилась звериная морда.

«Что такое, уважаемый?» - спросил друг, давший им нелестную характеристику, впрочем, весьма справедливую.

«Уважать нужно пахана на зоне, утырок, - огрызнулся тот. – А вы тут балаган свой прекратите и вообще выметайтесь к чертям отсюда».

«О, простите, сударь, - паясничал друг, переводя всё в фарс и абсурд. – Мы не знали, что сея точка принадлежит вам. Скажите, а вы её крышуете? У вас есть глава ОПГ, а то хочется поговорить о вступлении в ваши ряды».

…Мне, конечно, стоило остановить разошедшегося в своих издевательствах друга. От стоящего перед нами человека за версту несло опасностью, а на подобии его лица читались слова с высоковольтной будки: «Не влезай – убьёт!». Но мне до того было смешно всё это наблюдать, что я пренебрёг потенциальной опасностью и просто наслаждался зрелищем.

«Ты только на словах такой борзый или как? - нагло спросил криминальный элемент и, ухмыльнувшись, взял кофе именинника. – Один не умеет пить, а другой – со старшими разговаривать. Чумовая компания. Надо кое-что подправить».

Сказав это, наш гость плеснул горячий кофе в лицо другу. Тот успел закрыться руками и практически не пострадал, если не считать обожженной кожи предплечий и мокрую одежду. Урка смотрел и ухмылялся выходке, наслаждаясь видом униженного друга. По крайней мере, он считал его униженным. Мы с именинником просто воспринимали произошедшее как наглость.

«Ты чего, одурел?» - спросил облитый друг и ринулся на обидчика с кулаками. Но тот вытащил из кармана руку, и она, отчего-то металлически сверкнув, ударила в живот с непонятным звуком. Я никогда не слышал подобного при ударе. Было в нём что-то болезненное, шуршащее и железное, как при разрезании мягкого мяса: негромкий, но улавливаемый звук. Друг выпучил глаза и схватился за живот обеими руками, но вставший перед ним мужик не остановился на одном ударе, и уже тогда я увидел в его руке окровавленное лезвие, рубиново переливавшееся в тусклом свете ламп закусочной. Нож проделал ещё пару дырок; ноги друга дрогнули и подогнулись. Когда убийца отошёл на шаг, друг сел на колени и непонимающими глазами смотрел на кровоточащие раны. После он перевёл на меня взгляд, и тогда я впервые увидел холодный отблеск той стороны, завораживающий свет неизбежной смерти.

Пока мы с именинником пытались справиться с шоком, а друг – с ранением, компания урок тут же похватала вещи и убежала в неизвестном направлении. Продавец же, бледная, как мел, нажала кнопку вызова полиции, из-за чего на потолке замерцали лампы, а из репродукторов заверещала сирена. Молодая женщина с енотовыми мешками под глазами судорожно набирала какой-то номер в телефоне. До меня донеслось только: «Алло, это скорая?»

На пол натекло немного крови – почти всю её впитали джинсы. Вся майка перекрасилась в бордовый. Из уголка рта тонкой струйкой стекала розоватая смесь слюны и крови, уже начинавшая пениться. Друг кашлянул и, согнувшись пополам, выплюнул красный комок. Мы с именинником постепенно трезвели. Сняв майки, мы попытались остановить кровотечение. Сбросили всё со стола и помогли другу переместиться в горизонтальное положение.

«Не волнуйся… Всё обойдётся. Я… запомнил его лицо. Он никуда не денется. Только живи, пожалуйста!» - шептал я лихорадочно, разрывая свою майку на полоски и пытаясь обмотать их вокруг тела друга. От вида кровоточащих дыр тошнило, из-за чего именник отошёл в угол. Не могу его винить – вид действительно был отвратителен.

Я просто не знал, что делать. Не мог предположить такого исхода – ни в какой ситуации, сколь бы она ни была критичной. Но жизнь всегда превосходит наши ожидания, и тут она вновь меня удивила, нет, шокировала. Так легко умереть из-за нелепой случайности! Всё это походило на глупый триллер с натуралистичной рисовкой ранений, на шоу-обманку, но никак не на действительность. Я ждал и надеялся, что в любой момент появятся телевизионщики или режиссёр фильма и скажут, что всё отснято, можно больше не быть другом умирающего на твоих руках человека. Но появились только машины скорой помощи и полиции в окне закусочной. Тогда я полноценно осознал, что всё это происходит в действительности, и слёзы покатились по щекам, по пути смывая капельки крови, попавшие на лицо. Это всё настоящее. Это случилось на самом деле.

- Помню этот день, - с тоской сказал я, наблюдая за суетящимися вокруг порезанного тела. – Мне стоило его остановить, так ведь?

- Заметь, не я это сказал, - ответил плащеносец. Мы наблюдали за происходящим с места компании убийцы. - Здесь есть несколько раскладов. Покажу я самый лучший для вас, но вкратце расскажу о сценариях похуже. Отправная точка – это ваш приход сюда. Вы могли не перестать дуть на кофе или ответить им резко – тогда за животы держались бы все трое, но отделались бы парой недель в больнице. Они не успели бы нанести смертельных ударов, как твоему другу. В одном из вариантов умираешь ты, пытаясь спровадить подошедшего убийцу. Ты был мирен и дружелюбен, но он-то - нет. В девяти случаях из десяти здесь происходит смертоубийство. Сейчас покажу заветный десятый.

Стукнув тростью по полу, мой спутник заставил течь время в обратном направлении. Кровь, покидающая тело друга, стала втекать обратно, и лужа сама собой уменьшалась, пока не исчезла вовсе. Зашивающий нож, попадая в рану, тут же её и затягивал, превращая картину убийства в сцену чудесного излечения. Кофе вернулся в стакан, забрав с собой покраснение рук. Всё вернулось на исходную и запустилось заново, с чистого листа, как будто никто не умирал.

…Поведение друга меня веселило, но не лицо подошедшего мужика. Оно грозилось разорвать, перемолоть и развеять пепел, но никак не решить конфликт мирно. Но так решить было необходимо, а потому я решил «включить дипломата», как говорят на районе. Прокашлявшись, чтобы обе стороны обратили на меня внимание, я начал примирительный разговор:

«Мужик, ты прости моего другана, он немного на взводе из-за выпитого, агрессирует без повода. У нас у друга день рождения, вот мы и радостные. Короче, у нас тут ещё осталось вам в компании по рюмахе, выпьете в честь праздника, а, мужики?»

Заговоривший на «нормальном» языке парень сбил с толку подошедшего мужика, нацеленного на драку и, возможно, поножовщину, но он тут же вернул себе прежнее место «пахана разговора» и, ухмыльнувшись страшным ртом в мелкой щетине, протянул руку. Не ради рукопожатия его грязноватая волосатая лапа обезьяны вытянулась, и я, нашарив в сумке недопитую бутылку, вложил её в татуированную пятерню. Мужик удовлетворенно кивнул.

«А теперь шуруйте праздновать в другом месте, парни, - сказал он спокойно, но со скрытой угрозой. – Пока мы добрые. С днём рождения, фраер».

Сказав последнюю фразу, он похлопал по плечу именинника и направился к своему столику, победоносно держа над головой добытую бутылку. Его друзья довольно заулюлюкали и восторженно заматерились. Мат читался и в глазах друга, подшучивавшего над только что отошедшим уркой.

«Ну и зачем ты отдал бутылку? – спросил он осуждающе. – Я столько перепробовал с девушкой прежде, чем найти этот...»

«Заткнись, пожалуйста, - прервал я его. – У нас нет второй бутылки, чтобы откупиться. Забирай еду и пойдём отсюда».

«А меня?» - обиженно спросил именинник с обожженным языком.

«И тебя. Для кого-то ты тоже еда».

«Отлифно», - ответил тот, шепелявя. Он откусил большой кусок от бутерброда и запил колой. Теперь ей можно лишь бутерброды запивать.

Мы вышли из закусочной и направились в непонятном нам самим направлении, в беспокойную ночь с её невероятными видами и поступками. Кто-нибудь ещё мог похвастать тем, что ночью бегал на спор стометровку? Играл в футбол полупустой бутылкой колы, где проигравший пил из неё невкусную воду без газа? Подвергся «нападению» девятиклассниц-гопниц, попросивших «мелочь на сижки»? Всего этого было в достатке той ночью. А венчал её прекрасный рассвет, встреченный на самой высокой точке центрального района в начале пятого. Белый диск лениво выползал из-за горизонта, цепляясь искрящимися лучами, как канатами, за поверхность Земли, и как бы сам себя вытягивал с их помощью. Тёмно-синее небо, полное звёзд, оставалось таковым только у западной окраины, тогда как вся остальная его часть посветлела и помолодела оттенками голубого в середине и ярко-оранжевым пожаром вокруг пылающей сферы. Мы смотрели с друзьями на рассвет полутрезвыми глазами, но никто не думал о той красоте, что видел. Все мы думали исключительно о силе дружбы, которую мы пронесём с собой через десятилетия. И, даже если мы вдруг перестанем общаться с той же периодичностью, найдём новых знакомых, новые места и женщин, это не отменит нашего союза, не разобьёт той цепи, которой мы скованы. Только ржавчина смерти способна нас рассоединить, но сегодня я ощущал, что наша троица бессмертна и защищена от всего.

- Вот так выглядит наилучший исход, - сказал плащеносец, с которым мы следовали за живой троицей от закусочной до высочайшей точки центра. Это самое долгое пребывание в вариации на данный момент. Смотреть за радостью живого друга, погибшего в моей реальности из-за глупой случайности, было и приятно, и угнетающе. Ведь я мог бы так же за него заступиться! Мог бы, но был слишком пьян. Или не был уверен в своих силах. Или ещё какая-нибудь отговорка. Друг умер именно из-за меня – вот, что я вынес из просмотра этой вариации. Следуя за собой и друзьями по пятам, я ощущал нарастающее чувство боли глубоко внутри, и даже не тень этой боли, а самую настоящую, живую душевную боль. Это чувство для бесплотного духа в новинку.

- И как сложится его жизнь? – спросил я, чтобы убедиться в счастье друга.

- Обычным чередом. Где отучился, там пригодился. Останется со своей девушкой, будет иногда навещать родных, а вместе с ними – и вас двоих. Вы соберётесь так ещё не один раз. Он проживет довольно долго, до шестидесяти лет. И будет счастлив в общих чертах. Его жизнь нельзя будет назвать простой, но и трудиться в поте лица ему не пришлось. Обычные человеческие трудности. Доволен?

- Более чем, - улыбаясь, ответил я. Боль от несовершенного спасения утихала. Ведь я уже мертв, и какой смысл сожалеть о смерти друга, которого не спас? Все мы там будем, а я с другом – уже. Он был молод, и кровь его кипела в жилах. Из-за этого и оставил нас так рано. Таков нелепый случай.

- Почему именно мне не пришло в голову откупиться?

- Хороший вопрос. Попробую ответить на уровне твоих знаний. А почему не удалось покушение на Гитлера в начале его завоеваний? Случайность – бомба взорвалась на двадцать минут позже из-за переносов в визитах фюрера. Почему не получилось покушение на Ленина? Тоже случайность, что его только ранило. А почему Достоевского не казнили, хотя до смерти осталась всего пара минут? Указ мог опоздать, и тогда никаких тебе преступлений, наказаний и пляшущих вокруг идиотов и бесов. Случайность. Запомни это слово. А теперь пора идти. Перенесёмся на три года вперёд.

По щелчку костяшек мы стали растворятся, оставив счастливую тройку наблюдать за рассветом и ждать автобуса. Когда мы окончательно растворились, я был уверен, они дождались маршрутки, и она забрала троицу домой – отсыпаться и радоваться тому, что все живы и здоровы. И только похмелье в середине дня станет для них проблемой. Как же я им завидую!..

Глава 5. Повиснуть на ремнях в разбитых жигулях

Белизна ослепляла. Больно смотреть по сторонам и в зеркало заднего вида. Иногда – даже вперёд. Снег покрыл дорогу. Впереди виднелась снегоочистительная бригада; здоровый трактор загребал ковшом центнеры бело-серой крупы и отбрасывал на обочину. Смотреть по сторонам опасно, но я не мог отказать себе в этом удовольствии. Чаще всего смотрел на сугробистые поля. Укрытые рваньём снежных покрывал, стояли высокие сосны, как разлапистые карандаши, воткнутые в белую вату. Рядом с ними кривились голые кости берёз, дожидавшиеся весны, чтобы надеть зелёные серёжки. Но пока сосны возвышались вечной и скромной красотой над сезонными прелестями берёз, и те будто побледнели от зависти сильнее.

Снежная междугородняя трасса была мало знакома, ведь чаще я ездил по ней летом. Но удачная покупка вынудила меня съездить в соседний город на каникулах. Первое, что заметил, - это скрывшийся под снегом отбойник. Я не помнил мест, где он точно установлен, а потому сильно рисковал встретить его капотом при столкновении с толщей снега. Но я старался ехать аккуратно, и не сомневался, что удар мне не грозит. Просто предосторожность. Возможно, излишняя, но, как говорил отец каждый раз, когда я садился за руль под его руководством, лишней осторожность не бывает.

Пожалуй, больше, чем невидимый отбойник, меня настораживал выползший на дорогу снег. Он мягко полз по асфальту, образуя небольшое облако тумана. Белое бесформенное пятно редко растягивалось больше, чем на один-два метра, и объехать его было легко. Проехать, когда по встречной полосе двигались другие водители, - тоже. Колёса чуть скользили, перед заносило, но я держал всё под контролем и мог выйти из заноса.

Машины проносились мимо на бешеной по моим меркам скорости. Им здешняя дорога не представлялась опасной, но мне, как новичку, приходилось ехать не больше пятидесяти километров в час. Правда, впереди виднелся крутой спуск с горы, где придётся меньше сбавлять, чтобы не испортить тормоза: при долгом зажатии педали пяткой чувствовалось стучащее сопротивление. Сзади меня не задерживались машины: быстро сообразив, что я тихоход, они вылетали на встречную полосу через двойную сплошную и уносились вдаль.

«Всё равно встретимся на светофоре, если не врежешься», - сказал я под нос, когда очередной лихач обогнал меня перед «слепым» поворотом и чуть не столкнулся с тяжело идущим грузовиком.

Во внутреннем кармане куртки я ощутил вибрацию. Зная, что никто, кроме жены, звонить не может, я стал думать, ответить сейчас или проигнорировать. В конце концов, это может быть что-то серьёзное… Но ведь и мне негде встать. Не посреди дороги же на аварийные огни себя посадить?

Едва я подумал об остановке, впереди показался поворот на вычищенную сельскую дорогу. Придавленный снег искрился своей гладкой поверхностью, будто бы натёртой воском. Останавливайся – не хочу!

…Но зачем? Скоро буду дома. Скажет на месте. Ну, поворчит немного, что я, сволочь этакая, должен всегда брать трубку, когда она звонит. И всё в этом духе. Не люблю останавливаться по пустякам, а в двадцати минутах от дома могут быть только пустяки.

Телефон вибрировал ещё с полминуты и вскоре перестал. Я проехал мимо просёлочной дороги и удивился, какая она ухоженная и чистая. Выглядит гораздо лучше, чем летом. Хоть какая-то польза для деревень зимой.

Сразу за просёлочной дорогой показался склон, после которого открывалась низина, полностью покрытая позёмкой. Она наметала на дорогу снег, образуя небольшие скользкие сугробы. Поэтому спуск вызывал опасения. Дорога шла практически вровень с окружающими её снежными толщами, и заметало сильно. Впрочем, отрезок небольшой, можно проехать аккуратно.

На спуске со склона я немного набрал скорости – стал ехать шестьдесят три километра. Едва спустился к участку, затянутому белым наземным туманом, нос машины повело влево. Я успел вывернуть руль правее – и пожалеть о поездке. Ну нет опыта езды по зимней дороге, так и не суйся на сложные участки!

«Ладно, проедем», - сжав зубы, проговорил я вполголоса и сжал покрепче руль.

Но у дороги были свои планы на меня. Я всё старался сбавить скорость, но набранный на склоне разгон помешал достигнуть безопасной отметки в сорок километров, и меня повело влево ещё сильнее. Как назло, в этот момент с чудовищной скоростью по встречной полосе неслась сразу вереница машин. Едва я наехал на самую продолжительную и скользкую позёмку, как меня резко стало мотать в разные стороны. Мир перемешивался в бешеном круговороте, будто я засел в барабане стиральной машины во время интенсивной стирки. Я пытался выровнять руль, но безуспешно – контроль над ситуацией был полностью потерян. Меня выплюнуло на встречную полосу прямиком на несущийся внедорожник. Протяжный визг тормозов пяти автомобилей, в котором слышалось отчаяние и неотвратимость столкновения. Мощный удар в правый бок смял его, а заодно и переломал мои рёбра. В лицо зашвырнуло горстью стекла, расцарапав щёки. Крошка попала в глаз, неприятно заколола. Я так и не понял, что поползло по щеке – кровь или слёзы. Мою голову качнуло вперёд, и нос ударился о руль, хрустнув. Подушка безопасности на соседнем месте перекрыла обзор, тогда как моя не открылась вовсе, и я не смог разглядеть повторную опасность. В зад уже смявшей меня машины на ещё большей скорости врезался многотонный грузовик, и передавшаяся через внедорожник сила, во-первых, явно убила водителя, во-вторых, отбросила мою искорёженную колымагу на обочину. Из-за силы удара я зарылся глубоко в снег, и последнее, что увидел, - это накрывшая лобовое стекло белая волна, в одночасье ставшая чёрной. Разразившись приступом кашля, я ощутил горячую вязкость, стекавшую с губ. Из горла рвался комок рвоты и крови. Теряя сознание, я видел лишь красные огоньки на приборной панели в густой тьме снежного плена. Меня погребло под снегом с переломанными костями и разорванными внутренними органами. Я не думал в последние минуты ни о чём, кроме непереносимой боли в раздавленном теле. Нет, ещё думал, что мне холодно. Ужасно холодно и темно…

- Как жестоко, - заметил я, смотря на своё испустившее дух тело.

- Я не бываю ласков, - ответил мой спутник в плаще.

Мы сидели на заднем сидении уничтоженной машины – полупрозрачные и бесчувственные. Я не ощущал холода и боли, тогда как разорванное тело передо мной, столь схожее со мной внешне, от этого стремительно умирало. Лёгкие пробиты обломанными рёбрами, и редкие вдохи сопровождались кровохарканьем. Жестокая и болезненная смерть, если быть при этом в сознании. Но моё тело из него выскользнуло (или сознание – из тела?), поэтому я мог сказать, что ему повезло.

- Я так понимаю, меня не спасут? – наивно спросил я у своего костлявого сопровождающего.

- Не спасут. Тут без шансов.

- А у меня была возможность вырулить?

- Дай-ка посчитаю… Хм… Да, два или три просвета на миллион. Вообще, лучше бы ты остался в тот день дома.

- Да вижу, - ответил я, кивнув на своё переломанное тело на переднем сидении. Оно уже утихло и не подавало признаков жизни.

- Это один из немногих случаев твоей кончины от автокатастрофы. И единственный по твоей вине.

- Все остальные разы будет сбивать автобус?

- Один раз даже Икарус, - сказал мой спутник, хохотнув.

- Какая ирония. Ладно, я уже понял, что хоть где-то поступил правильно, остановившись на полпути. Возвращаемся на развилку.

- Наловчился, - снова прозвучал сухой и древний, как песок, смешок фигуры в плаще.

Он щёлкнул пальцами, и машина поднялась в воздух, стала выделывать небывалые кульбиты, притягивая на прежние места разлетевшиеся в разные стороны мелкие детали. Прилетев на трассу, она отдала силу удара грузовику, восстановив некоторую часть моих внутренних органов, и ещё спустя мгновение ударила внедорожник восстанавливающей волной: смятый капот разгладился, как под утюгом, серебристый бок моей машины вновь стал сверкающим и выпуклым. Рёбра вышли из лёгких, не оставив даже следа своего присутствия, и встали на прежнее место так же надёжно, как раньше. Резвым задним ходом моя машина, сильно петляя по дороге, вернулась на полосу и по сползающей с асфальта позёмке взобралась на склон. И вот – она снова стала проезжать просёлочную дорогу.

…Наверное, стоит ответить на звонок. Мало ли, что это может быть за дело? Может, вспомнила о необходимости заехать в магазин. Лучше съеду на обочину, пока есть возможность.

Плавно сбавил скорость и вырулил вправо, в сторону просёлочной дороги. Всё пространство около знака с названием населенного пункта было тщательно очищено от снега. Как будто заготовили парковочное место на время заморозков. У нас на даче делают так же.

Встав на гладкую, как каток, поверхность площадки перед знаком, я отстегнул ремень безопасности и выудил телефон из глубокого кармана. Он всё ещё яростно вибрировал. Мой палец принял вызов, и из динамика послышался высокий недовольный голос жены:

«Долго трубку берёшь!»

«Так ведь я за рулём, - парировал я. – Искал место, где остановиться. Чего звонишь?»

«Да хотела попросить хлеба купить, - ответила она мягче. – Запомнишь?»

«Чёрный или белый? Батон или булку? Деревенский или городской? А то я рядом с деревенькой одной. Не знаю, пекут ли у них хлеб, но, если нет, ради тебя заставлю их научиться».

«Возьми батон, - сказала она, смеясь. – И не надо так стараться для меня. Доживу как-нибудь до лета без хлеба из деревни».

«Вас понял. Конец связи?»

«Езжай осторожно, - прозвучал обеспокоенный голос жены. – У меня плохое предчувствие».

«Не беспокойся. Уверен, за моим плечом сидит ангел-хранитель, и я с ним в полной безопасности».

Чёрная фигура на заднем сидении неприятно хохотнула, и даже я, бестелесный призрак, горько усмехнулся ироничности ситуации. Я совсем забыл, что говорил жене, когда остановился, но сидящий рядом костлявый свидетель всех смертей мира знал абсолютно всё, поэтому не преминул воспользоваться «забавным» мигом.

- Поэтому ты показал сначала момент аварии?

- Конечно. На этой работе редко получается посмеяться, так что не осуждай меня.

- Кто я такой, чтобы тебя осуждать. Я ведь просто очередная беспокойная душа, а ты – сам царь мёртвых.

- Я всего лишь проводник, - заметил мой собеседник. – Нет никакого царя мёртвых, нет царя живых. Есть только я. Вне времени и пространства. Сейчас я вожу и людей из тридцатого века, и путников из тринадцатого и даже древних греков. Я – это прошлое, настоящее и будущее, слитые воедино в одном существе. Показываю возможные исходы, а потом решаю, куда ты отправишься. Вернее, я давно всё решил.

- И куда же меня… после всего этого?

- Узнаешь в конце путешествия. А сейчас смотри, ты собрался ехать дальше.

Трубка отправилась обратно в карман куртки, и я, чуть скользя на гладкой поверхности, медленно выехал на трассу. Впереди расстилалась позёмка, но за счёт нулевой изначальной скорости машина не слишком разогналась к моменту спуска – всего сорок километров. Соседняя полоса пустовала, и я часто съезжал на неё, чтобы обогнуть заваленные снегом участки пути. Пару раз меня чуть заносило влево, но удавалось отделаться лёгким испугом и вернуть колёса в исходное положение до столкновения с кем-либо на встречной полосе.

В сотне метров блестел длинный знак с названием нашего города, и моё волнение стало утихать. Я был на знакомой территории, где изъездил каждый метр с отцом и на водительском, и на пассажирском сидении.

Фигура на заднем сидении сжимала крючковатую трость, постукивая ей по резиновому коврику. Я же смотрел призрачными глазами на заснеженный пейзаж за окном и чувствовал смутное и далёкое чувство ностальгии. Все мои чувства будто принадлежали другому человеку, у которого не удалось пробудить во мне схожие эмоции, но сумевшему о них детально рассказать. Странно быть призраком.

- Мы здесь закончили? – спросил я, переведя взгляд с припорошенного снегом ельника.

- Пожалуй, - ответил голос из-под плаща. – Готов двинуться дальше в нашем путешествии? Остановок осталось совсем мало.

- А у сорокалетних больше остановок?

- Гораздо. И, зачастую, они значительнее, чем упущенные шансы на любовь. Кто-то упускал работу мечты, кто-то – целые международные премии. Одно удовольствие водить людей, которых редко обуревали сомнения и тоска по несовершенному. Если они о чём-то жалели, то о серьёзных вещах. Но пыткой было водить Толстого. Я и сейчас его вожу, поэтому чувство гадливости живёт во мне постоянно.

- А что с Толстым не так? Великий человек, деятель, мыслитель. Ну, и так далее.

- Он сомневался в правильности буквально каждого шага. Корил себя и частенько занимался самобичеванием, совершал уйму неправильных, по его мнению, поступков. В его книгах много подобного, он всё писал на основе биографии. Имел право. Мы ходили, ходим и будем ходить с ним от самого детства до последних недель жизни. На уходе из Ясной Поляны и переписи завещания на младшую дочь мы задерживаемся дольше всего. Ему интересны все варианты. Это утомительно. С Пушкиным гораздо интереснее.

- Буду знать, - неопределённо сказал я.

- Что-то я заговорился. Нам пора.

В очередной раз щелчок двух костей, и снова мы растворяемся в воздухе, незримые для чужих глаз. Куда мы отправимся дальше?..

Глава 6. Отец мой был природный пахарь

Рыжее пылкое солнце заползло далеко за зенит, но осталось до сих пор видимым и греющим. Рыбаки облепили озеро. Мутно-зелёная вода скрывала не так много плавников в своих глубинах, о чём говорили вязкая тина у берегов и неприятный запах гнили. Но рыбаки продолжали портить озеро, как ни в чём не бывало. Кто-то потом варил уху, кто-то сушил карасей, а кто-то просто кормил котов. Отец же предпочитал рыбалку «по-американски»: наловив ведро скользких рыбин, он тут же отпускал их обратно. И так – несколько раз, пока не надоест. Он всегда так рыбачил, делая исключения для рек и некоторых особенно чистых озёр. Но не для нашего дачного общества.

Мы стояли на берегу озера с двумя двухметровыми удочками в руках. Я не особый любитель рыбалки, но состояние отца с каждым днём ухудшается, и эта рыбалка может стать нашей последней вылазкой на природу. В конце концов, я живу в другом городе, и могу позволить быть с ним только на редких каникулах.

Он стоял по-мужицки молча, не двигаясь и не отвлекаясь на облепивших его комаров, но я видел, как трясутся его сухие руки. Изредка изо рта вырывался хриплый вздох. Едва он вытаскивал из воды склизкую бьющуюся рыбину, как тут же разражался приступом влажного кашля, отплёвывая мокроту в соседний куст. После – тяжело дышал и ещё с минуту не решался забрасывать удочку обратно.

Наверное, так проходил каждый день его отпуска, как проходил всегда и до болезни. Он часто звал меня с собой. До двенадцати лет я охотно ходил на каждую вылазку за рыбой, но после появились занятия поинтереснее молчаливого стояния с удочкой в руках без малейшего движения. Лишь сейчас, в двадцать один год, я стал видеть в этом умиротворяющий и медитативный процесс. Бурлящая кровь успокаивается, всё потихоньку встаёт на места, голова остывает от нервного напряжения, оставшегося от недавней сессии.

Но теперь судорожное мышление перенеслось не на методику преподавания и художественные направления в литературе начала двадцатого века, а на тревожное и критическое состояние отца. Он таял на глазах. Ещё два года назад его невозможно было застать утром в кровати, да даже дома – проснулся и отправился на пробежку. Всегда он был подтянутым и поджарым, под кожей бугрились мышцы. Сейчас там вижу только кости. И вместо пробежки он решил дольше спать, чтобы на работу оставались хоть какие-то силы. Там его уже хотят отпустить на пенсию. В сорок с небольшим!

Между тем солнце опускалось всё ниже, выкрашивая облака в флуоресцентные цвета: светились малиновые облака, окружённые, как лавой, ярко-оранжевым небом, пока лимонная долька светилась в хвойном чае леса с березовыми нотками.

Отец истощился окончательно. В былые времена мы могли и заночевать на берегу, ловя и отпуская рыбу до самого полнолуния. Но то – дела давно прошедших дней, а новые не могли порадовать хорошей выносливостью. Отец уже клевал носом и норовил свалиться в пахучую тину, но мои своевременные восклицания оберегали его. Один раз прозевал резкое падение, и отец, всхрапнув, повалился в воду головой вперёд.

Я прыгнул следом – дно даже близко к берегу было человеческого роста. Отец, несмотря на своё хобби, плавал крайне плохо, а в вязкой воде, где тебя за ноги могут схватить водоросли, этот навык и вовсе был бесполезен. Я судорожно пытался схватить зазевавшегося отца за талию и вытащить на берег, но он то и дело выскальзывал – гладкий комбинезон и тина усложняли задачу. Сам отец полностью потерял ориентацию, не разбирал, где верх и низ, свой и чужой, и пару раз больно заехал мне локтем по рёбрам. Матерясь сквозь зубы, я упорно оттаскивал его на берег. Ноги уже нащупали хлюпающую поверхность дна озера, в которой спряталось довольно острое стёклышко, прорезавшее ступню. Выбираться из воды стало в разы сложнее.

Но у меня выходило – медленно и верно. Меня не заботило, сколько порезов получат ноги, а синяков – рёбра. Главное, что вырывающийся из захвата отец дышит и пытается оказать сопротивление. Значит – живой. Берег уже был близок. Кровоточащая нога оставила багровый след на высыхающей глине. Отцовская леска опутала нас, связала вместе. Удивительно, но в этой беспорядочной возне мой ножик не выскользнул из кармана. Освободив нас, уложил отца на траву. Он был в сознании, но зрачки его аффективно носились по белку глаза, стараясь отыскать прежнюю точку равновесия. Я облегченно вздохнул и сел рядом. Едва заслышав обыкновенное дыхание, водянистый кашель и плевки в кусты, я поковылял до машины – в аптечке должны лежать бинты.

Порез оказался неглубоким, но крайне болезненным и длинным – от среднего пальца до самой пятки виднелась кривая красная полоса. Перекись вспенилась на всём её протяжении, будто море, ударившее в скалу своей громадой, и следующие пару минут я бинтовал ступню.

Когда закончил и поплёлся к отцу, чуть прихрамывая, он уже оклемался и выжимал одежду. Совсем недавно его смуглая кожа пожелтела, сделав похожим на загоревшего азиата. Болезнь давала о себе знать как мелкими и еле заметными знаками, так и серьёзными изменениями. Вся его слабость, немощь и отказ от утреннего спорта – серьёзные сигналы о неспособности организма бороться. На моей памяти он никогда не засыпал на ходу, не терял сознания и всегда мыслил здраво. Но нынешнее состояние выворачивало наизнанку все его качества. Сейчас заснул и свалился в озеро, месяц назад потерял сознание на работе и чуть не перемахнул через заграждение под грохочущие механизмы. Что уж и говорить о затуманенном взгляде и частой невозможности связать слова в предложения…

Отец увядает, и с этим ничего нельзя поделать. Как дерево сбрасывает по осени листья, так и он отцветает, превращаясь в свою же тощую тень. Скоро не останется ничего, кроме скелета, обтянутого кожей, как к началу зимы от деревьев остаются лишь тонкие, лишённые сока ветки. Только весной дерево распустится заново, воскреснет с помощью питающих его корни вешних вод. А отец так и останется скелетом, переместившись из просторной квартиры в узкий двухметровый гроб.

До слёз стало обидно, что всё так устроено в мире. Почему хорошие люди должны уходить столь рано? Есть ли в этом хоть какая-то справедливость? Может, он провинился в прошлой жизни? Но какая разница, что было в прошлой жизни, если меня волнует только человек, стоящий передо мной? Я уверен, что знаю про него всё, поэтому могу утверждать, что он достоин большего. Жизни – дольше. Боли – меньше. Сына – возможно, лучше. Я же никогда не говорил, как он мне дорог. У мужиков так не принято. Мы должны быть сильными, крепкими и несокрушимыми, к чему нам сантименты? Эта установка и мешала мне сказать всё, что тревожит. Объясниться в чувствах с отцом гораздо сложнее, чем с какой девушкой. Этот человек всегда рядом. И любые слова благодарности за его существование кажутся недостаточными, блёклыми и пустыми в сравнении с истинными чувствами.

…Поэтому я решил промолчать. Отец и так знает, что и кто он для меня. Лучше не нарушать негласный мужицкий договор о сокрытии себя за маской суровости. У нас нет необходимости поплакаться на чужом плече… даже если очень хочется.

«Ну ты как, бать?» - только и спросил я, подойдя к выжимающему комбинезон отцу.

Он осклабился, махнул рукой и тихо сказал:

«Пойдёт».

«Больше падать не будешь?» - уточнил я, начав скручивать удочку.

«Типа того», - так же кратко ответил он, тоже собирая снасти.

Разговор не клеился. Но это было не из-за нежелания отца говорить – он просто не мог сказать, что хотел. На его лице читалось мучение – так ему хотелось ответить что-то не односложное и более прочувствованное, но не получалось. В последние месяцы он предпочитал молчать, потому что разок напугал нас длинной бессвязной речью так сильно, что мы позвонили в скорую с подозрением на инсульт. И после обследования выяснилось, что его болезнь гораздо страшнее однократного кровоизлияния в мозг.

Собрав вещи, мы долго решали, кому сесть за руль отцовского «бобика». Он до сих пор не отошёл от падения в реку, а у меня адски болела нога. Нажимать на передачи забинтованной ногой могло оказаться ещё опаснее, чем пустить человека с затуманенным сознанием за руль, и мы просто подбросили монетку.

Водительское кресло занял я, скрипя зубами от боли в ноге. Благо, наш участок находился неподалёку – достаточно заехать на крутую горку и свернуть на втором повороте. Я завёл машину и направил её в сторону дома, всё ещё мучая себя мыслями о болезни отца и невозможности ему что-либо сказать. В другой раз скажу точно. В другой раз.

- Никакого другого раза не было, - сказал я своему спутнику в плаще. – Он покинул нас стремительно, когда я был в другом городе. Оставшуюся жизнь я корил себя за то, что не успел сказать, насколько он мне дорог.

- Ну, жалел ты меньше года, в таком случае, - ответила тёмная фигура.

Мы стояли на том самом месте, откуда только что тронулась отцовская машина. Мы смотрели, как она медленно забирается вверх, периодически останавливаясь. «Это было довольно болезненно», - вспомнил я, смотря на свои бледные полупрозрачные ноги. Сквозь них я видел камешки гальки, озёрный песок и пробегающих ящериц. Одна заползла под пятку, подняла гладкую чешуйчатую головку и показала раздвоенный язык, будто видела меня на самом деле.

- Всё равно жалел. Какая разница, как долго. Останься в живых, сожалел бы и до конца продлённой жизни.

- Так и было бы, - подтвердил Плащ.

- А что бы было, если бы машину сейчас повёл отец? – неожиданно спросил я. Мне хотелось оттянуть момент с признанием в чувствах отцу, потому что даже сейчас я не уверен, что готов.

- Да всё просто, - ответил мой собеседник. – Машина бы скатывалась и скатывалась с горки, пока ты не предложил бы поменяться. И тогда бы доехали. Это лучший расклад. А худший – слетели бы с горы в озеро.

- Н-да, жестокие расклады предоставляет судьба.

- А ты как хотел? Всё, что есть у судьбы, - это жестокие расклады. А все хорошие моменты в общей картине жестокости – лишь малое белое пятнышко на картине, выполненной тёмными красками. Пора бы привыкнуть тому, кто вытащил из колоды судьбы карту смерти.

- Её вытащили за меня, - ответил я. – Я не выбирал смерть.

- Меня, как и родителей, не выбирают. Кстати о родителях…

Рука Плаща поднялась. Рукав скатился к локтю, обнажив белые кости запястья и кисти. Очередной щелчок – и машина покатилась назад, встала на место. Вот из неё вышли двое, подбросили и убрали монетку, прошли к месту рыбалки и размотали удочки. Один из них, тот, что помоложе, колебался – хотел что-то сказать.

…Но пусть слова будут блёклыми, чем вообще невысказанными. Я хочу, чтобы отец знал, насколько он мне дорог. Мы же никогда об этом не говорим, откуда ему знать, что я его ценю? Уважаю? Люблю, в конце концов? Может, отцовским чувством он это ощущает, как и всякий родитель, имеющий отпрыска, которым может гордиться. С другой стороны, кто сказал, что он мной гордится? Он не воспрепятствовал поступлению в гуманитарный вуз, хоть всю жизнь и ратовал за превосходство технарей. Он поддерживал меня своим молчаливым согласием. И за это я ему благодарен.

«Бать, - сказал я, подходя к выжимающему вещи отцу, - ты в порядке? Не ушибся где?»

«Пойдёт», - привычно и ожидаемо отмахнулся он.

«Точно? Я же переживаю…» - начал я, но он перебил:

«Не надо… этого».

«Нет уж, я скажу, пап, - настаивал я. – Ты представить не можешь, как я за тебя переживаю сейчас… и как тебе благодарен за всё, что ты для меня делаешь. Вот взять то же вождение. Ты помнишь меня в детстве? Как пытался мне совать машинки, а я и не думал на них смотреть? Только из-за твоей настойчивости я сейчас могу сесть за руль и поехать по любой дороге, хоть на болото. Не утону же! Я бы и в технари пошёл, если б ты надавил. Но ты этого не сделал. Спасибо. Ты позволил мне выбрать будущее, ни разу не заикнулся, что тебе это не нравится! А как ты меня от мамки покрывал, когда я впервые пришёл домой пьяный? Ты же тогда сказал, что это нормально, и за это нельзя ругать. Я могу ещё долго вспоминать, что ты для меня сделал, но ни одно это воспоминание не покажет, насколько ты мне дорог и важен. И ещё эта дурацкая болезнь…»

Тут эмоции плеснули через край, и я прервался, чтоб утереть заслезившиеся глаза. Глубоко вздохнув, я взглянул на отца и продолжил свой монолог:

«Почему она досталась тебе, бать? Почему не какому-нибудь алкашу? Почему не вору, не убийце, не насильнику, а тебе, примерному человеку? Почему гнили жить до старости, а тебе, лучшему, страдать нужно? Я не могу этого принять, пап, не могу. Может, если б всё было хорошо, я б не оценил твоих заслуг. Я, наверное, круглый дурак. Как будто и не ценил. Но ты всегда стоял в центре моей жизни вместе с мамой. Я не знаю, что буду делать без тебя, пап. И лучше тебе узнать всё, что я чувствую, сейчас, чем не услышать от меня ни слова».

Я, глотая слёзы, снова вытирал красное лицо полами и без того мокрой майки. Отец смотрел, даже не моргая, и впервые за долгое время я увидел в его глазах ясность и пронзительную чистоту. Он жадно прислушивался к каждому моему слову и боялся вставить что-то от себя, чтобы не сбить. И я продолжил.

«Знаю, что ты учил меня быть мужиком – и не показывать своих чувств, не плакать и не ныть. Но я не могу, пап, сдержать слёз от одной только мысли, что ты... уйдёшь, что тебя больше не будет. Лучше расплакаться и признаться, чем сдерживаться, а потом страдать от недосказанности, когда… когда…»

Продолжать не мог. От одного только предположения, что следовало за этим «когда», у меня сердце перемалывалось жерновами боли. Я столько всего хотел сказать ещё, но уже не мог промолвить ни слова. Каждая попытка сводилась к новому приступу рыданий, и я замолкал, чтобы не умножать и без того запредельное количество слёз. Я опустил голову и тихонько плакал.

Отец подошёл так близко, что я почувствовал запах тины, и положил мне руку на плечо. Я поднял голову и увидел, что по чёрной щетине отца текут редкие, но искренние слёзы.

«Я все это знаю, сынок», - сказал он коротко дрожащим голосом.

И он обнял меня, а я ответил ему тем же. Пусть он был немногословен и местами груб, но от этого не переставал чувствовать всё по-человечески, во всей полноте. Можно чувствовать, не зная, как выразить своё чувство, а можно впасть в красивую и пафосную, но неискреннюю демагогию, не чувствуя описанное внутри. Отец относился к первому типу. Я знал, что под его по-мужицки толстой кожей бьётся обыкновенное человеческое сердце. Знал и чувствовал. Особенно сейчас.

Небывалый груз упал с плеч, когда я всё высказал отцу и получил ответ. Но навалился груз больший: не выпуская мысли о скорой кончине отца из головы, я не давал им воплотиться в словах; но как только я высказал свои чувства и выпустил вместе с ними мысли о смерти, я подтвердил, что она неизбежна, облёк воздушную мысль в весомое слово. И слово это грозилось раздавить меня.

- Стало лучше? – спросил Плащ. – Ты высказал всё, что чувствовал. Но стало от этого лучше?

- Откуда мне знать, - отозвался я, - мертвые не чувствуют ничего хорошего. Я лишь ощущаю, что сменилась тяжесть внутри того меня, что сейчас обнимает отца. Но он не жалеет, что высказался. Значит, и мне нечего жалеть.

- Если тебе интересно, мы с твоим отцом тоже появлялись и появляемся на этом моменте. Он пытается толкнуть свою речь и тоже жалеет, что не успел сказать, как тобой гордится. Может быть, вы ещё свидитесь по ту сторону, когда твои мытарства закончатся. Может, раньше. А тебе… - Плащ сделал вид, что смотрит на часы, хоть на деле разглядывал всего лишь две кости запястья, - тебе осталось не так долго ходить.

- Ну так веди, - сказал я, продолжая смотреть на застывшего себя в объятиях отца. И пусть я призрак, но что-то свербело в том месте, где совсем недавно была грудная клетка.

Щелчок – и уставшее солнце прекратило светить через наши прозрачные тела. Мир вокруг белел и растворялся – для меня, и растворялся я – для этого мира. По крайней мере, для той ящерки, взглянувшей на меня из-под пятки.

Глава 7. Вижу колонны замерших внуков

День отцовских похорон стал для нашей семьи большим волнением, чем день его смерти. Всё произошло в одно мгновение, как говорила мама: он уехал с болью в животе в больницу, а через час его не стало. Говорить со мной по телефону она почти не могла – что ни слово, то рыдание. Я понимал её и не винил ни в чём.

Небольшой процессия шла к его могиле. Позади четырёх грузчиков плелись мы, едва перебирая ногами: мама в чёрной фате, плохо скрывающей образовавшиеся под глазами пятна туши; моя старшая сестра, на чьём лице проявился хмель выпитой с дядей водки; сам дядя, брат отца, с красным от горя и той же водки лицом; мои бабушка и дедушка по отцовской линии, практически мне не знакомые; и, разумеется, я сам. Я вёл мать и сестру под руки, ведь кладбищенская дорога называлась так только условно: на деле это всего лишь глиняная колея для одного автомобиля, прерывающаяся ухабами, ямами и кочками. Чтобы сестра с матерью, ослеплённые горем и слезами, не запинались на этом неровном пути, я вёл их. А сам всматривался в мощные спины разнорабочих, нагруженные гробом с телом отца. Зная, как он иссох за последние месяцы, уверен, что гроб без него не стал бы легче.

Позади нашей малой группки шли друзья и знакомые отца. Начальник подстанции, мужики из отдела, университетские друзья… Да мало ли их? Всех не перечесть – отец знал многих, и многие знали его. Друзья, приятели, коллеги, семья и дальняя родня – от альфы все и до омеги. И плачут, исключив меня. Внутри всё странно онемело, как пальцы в праздничный мороз. Несут четыре парня тело, а позади – кортеж из слёз. Вдоль по ухабистой дороге, такой волнистой, словно жизнь, идём, перебирая ноги, чтобы мертвеца направить вниз. За сухость глаз мне очень стыдно, пусть и скорблю я, как и всё. Моя тоска неочевидна, но искренней, чем у друзей. Не сдерживаясь, плачет мама, сестра рыдает вслед за ней – я слышу горе беспрестанно по обе стороны локтей. Кого утрата размягчает и давит воду из желёз. Их позади – немая стая, и двое рядом. В них я врос. Меня утрата засушила. Окаменел внутри, стал твёрд. Но совестно. Ведь я не в силах оплакать, что отец мой мёртв.

Мои глаза в тот день не могли из себя ничего выжать, да и, думаю, специально выдавливать что-то – это обман себя и окружающих. Я в действительности скорбел, но слёзы не приходили из-за странной остановки всех внутренних процессов. Всё в одночасье застыло. Я осознавал потерю, я чувствовал пустоту в том месте, где находился отец – в самом центре. Взорвалась яркая и самая дорогая звезда, оставив на месте себя всепоглощающую чёрную дыру. Она засасывала в бездонную глотку все окружающие её планеты, другие звёзды и целые галактики. Так я это чувствовал. Сосущая пустота внутри, а снаружи – холодность и спокойствие. Я жалел маму, сестру, дядю. Но не мог их утешить. Что вообще может утешить человека, потерявшего самое дорогое? Пожалуй, ничего. Такие раны не затягиваются, но из активной стадии, когда болезненно любое прикосновение, со временем всё трансформируется в пассивную, где до сих пор больно, но ты научился с этим жить. По крайней мере, так сказали бабушка с дедушкой по материнской линии, узнав о нашем горе. К ним я был гораздо ближе, а потому увидел реакцию родителей отца воочию только сегодня. До этого только догадывался, что им так же больно, как и нам. Может, даже больнее – они растили его с самого рождения, а сейчас вынуждены видеть его несвоевременный отход в страну мёртвых. Мы все опасались, что их постаревшие сердца не выдержат, и нам придётся с кладбища сразу ехать в больницу, а через пару дней – обратно сюда. Но ничего. Держались.

Наконец, мы пересекли кованые ограды разнообразных могил и добрались до свежей ямы рядом с моей прабабушкой. Семейный участок. Сначала меня раздражало, что отца хоронят не по его последней воле – он, всё же, желал для себя кремации. Удивительно, но человека с завода беспокоило состояние окружающей среды. Он часто говорил, что нельзя оставлять после себя никакой грязи – ни моральной, ни материальной. С первым у него получилось справиться: не знаю ни одного человека, враждовавшего с отцом. Да, сначала меня даже взбесило воспрепятствование воле отца, но потом я стал совершенно равнодушен к проблемам окружающей среды, к последней воле, хоть она и священна. О какой святости может идти речь, когда умер самый чистый человек в моей жизни? Я смирился, что мы вынуждены согласиться на вариант его коллег – за кремацию православные рабочие добавить не желали. В конце концов, отцу уже всё равно.

Гроб поставили на специальный лифт, и под аккомпанемент шума моторчика мы смотрели, как тело отца погружается в землю. Родственники встали прямоугольником по форме могилы. Мы четверо – я, мать, сестра и дядя – встали справа, бабушка с дедушкой – в ногах, а ближайшие друзья – слева. У изголовья, где после захоронения поставят мраморный памятник с фотографией, высилась куча глинистой земли. Гроб опустился. Перебравшая с водкой сестра покачнулась и чуть не упала вслед за отцом, и я насторожился. Нам пришлось отойти на пару шагов, чтобы рабочие разобрали опускающую гроб конструкцию. Переждав разборку лифта, мы вернулись на свои позиции. Последнее ложе отца блестело лаком в свете высившегося над нами осеннего грустного солнца. С деревьев опадали листья – жёлтые, как лимонная кожура, и кроваво-красные – не забывая залететь и в яму с новым обитателем кладбища. Самые близкие люди стояли вокруг могилы, а остальная процессия – позади, на ещё не выкопанном месте для третьего члена отцовской семьи.

«Мы собрались здесь, чтобы отправить в последний путь…» - начал говорить лучший друг отца, взявшийся за организацию похорон. Наша задавленная горем семья не смогла бы ничего сделать: мать плакала без остановки при любом упоминании смерти отца, дядя нещадно пил на пару с сестрой, а я ещё молод, чтобы что-то решать. Спасибо другу отца за всё. Он стал для нас опорой в этом непростом деле.

Сестра снова покачнулась, и я напряг руку, за которую она держалась. Казалось, что случайно, но второй раз выглядел менее естественно. Она кивнула мне, но держаться перестала совсем – рука повисла плетью, касаясь шёлка платья чуть ниже пояса.

…Я подумал, что сестра что-то намеревается сделать. Но не мог понять, что именно. Упасть на колени перед всеми и зарыдать? Повалиться следом за отцом в землю? Оба расклада выглядели бы наигранно и театрально, но, зная характер сестры, я бы не удивился такой выходке. Стоит её проконтролировать. Я снова взял её за руку и крепко сжал. Она посмотрела на меня непонимающе и с некоторым раздражением, что читалось даже сквозь лицо, будто бы сотканное из чувства боли. Я наклонился к её уху и прошептал:

«Что бы ты ни задумала сейчас сделать – не надо. Я понимаю твою боль. Но не стоит. Отец хотел бы этого? А что люди вокруг подумают? Ты же благоразумная девушка. Не давай горю полностью поглотить тебя. Сейчас не время для поступков на эмоциях и истерик. Папа этого бы не одобрил. Он всегда хотел продолжения нашей жизни, что бы ни случилось. Не смогли выполнить просьбу с кремацией – давай хотя бы эту исполним».

Сестра посмотрела на меня широко раскрытыми от удивления глазами и мелко закивала. Она будто сама не до конца верила в то, что хотела сделать, и мои слова помогли ей определиться. Этот вопрос решился в пользу «не быть», и никаких эксцессов не произошло. Кроме, пожалуй, главного и самого болезненного – смерти.

- И что она бы сделала, если бы я её не остановил? – спросил я у Плаща.

Мы стояли у самого изголовья могилы, на полуметровой куче земли. Плащеносец опёрся на деревянную лопату вместо трости, и по обыденности движений я понял, что ему привычно стоять так на чьей-либо могиле. Мои призрачные глаза смотрели на глянцевую крышку гроба, под которой лежал отец. Живые глаза моей памяти в это время вперились в опухшее лицо сестры, пообещавшей быть сильной.

- А ты как думаешь? Она бы с жутким воем повалилась в могилу, следом за твоим отцом. Все бы массово ахнули, охнули и ринулись ей помогать. Следом упали бы в яму, проломили бы крышку весом, обнажив бледные ноги трупа. Многие обвиняли бы тебя в том, что ты не уследил, но никто не высказал бы эту мысль.

- Странная ситуация бы получилась… И мы будем её сейчас смотреть?..

- Нет, мучить я тебя не собираюсь. Этот день – пик твоих сожалений. Ты сожалел, что не сказал отцу самого главного, что допустил его кончину, что не был с ним достаточно ласков, - и всё в разное время. Но именно здесь все твои сожаления объединились в один огромный груз вины. Это – твоя червоточина, главное жизненное упущение.

- Так зачем мы здесь? Мы ведь посмотрели моё объяснение с отцом…

Шуршащий песочный смех зазвучал из-под капюшона. Сероватый палец вытянулся вперед, и я повернул голову вслед за указующим перстом. Не знал, что у призраков тоже пропадает дар речи – около родителей отца стоял он сам, полупрозрачный, как и я. Неподалёку от него горбилась такая же фигура в плаще. Отец заметил мой внимательный взгляд и улыбнулся. Он кивнул головой в сторону – и я мягко поплыл прочь от толпы. К отцу.

В призрачном обличии он выглядел моложе – не многим старше меня, может, даже и моего возраста. Не было бородки с проблесками седины, залысин чуть выше лба и болезненной желтой кожи. Зато появились всё зубы, а под кожей бугрились мышцы, пропавшие за последние месяцы болезни. Он улыбался своими обновлёнными зубами, осматривая мой призрак. Видимо, он думал, что я погиб не раньше его срока, ведь выглядели мы одинаково. В благоговейном молчании мы смотрели друг на друга, радуясь тому, что встретились за гробовой чертой.

- Рад, сынок, что ты решил в своём последнем путешествии навестить меня, - сказал отец необычайно здоровым, но далёким голосом, будто бы доносящимся из другой комнаты. Неужели, я со стороны звучу так же?

- Как я мог этого не сделать, пап? – ответил я и, двинувшись на шаг вперед, обнял его. Вернее, попытался – мои руки прошли сквозь прозрачное тело – или его тело прошло сквозь мои руки? Так или иначе, но никаких объятий не вышло.

- Быть призраком нелегко, правда? – спросил он, улыбнувшись ещё шире.

- Пожалуй, - согласился я. – А как ты оказался на собственной могиле? Разве мы не ходим только по местам сожалений?

- Я прошёл их все, - сказал он. – Это – второй этап. Совсем скоро мне определяться, куда идти.

- А какие есть направления?

- Есть всего одно направление, сынок. То, которое достанется тебе. Других не может быть. И это направление определяется всей твоей жизнью. Нет совершенного рая или ужасающего ада. Каждый из нас чем-то заслужил быть и вознесенным, и свергнутым в пучину. Поэтому наша дорога и её конечная цель – это лишь оттенок на палитре от белого к чёрному. И только после открытия последней двери ты узнаешь, какой цвет смешался в красках твоих поступков. Согласись, было бы несправедливо, если бы вор и убийца оказались в одном месте? Их грехи не сопоставимы по своей тяжести. А достоин ли обычный человек без серьёзной вины за душой находится в том же месте, что и святой? Где в таком подходе справедливость? Каждому воздастся не только и не столько по вере, сколько по поступкам. Верховная сущность одна, и ей совершенно всё равно, веришь ли ты в неё или нет. Твоё место за чертой жизни определяется не количеством молитв и выдержанных постов. Твоё место – это результат твоей жизни. И я надеюсь, сынок, что ты обелил своё имя перед уходом. Сколько тебе было, когда ты ушёл?

- Двадцать два, - с трудом ответил я.

У отца на лбу появились складки, а глаза расширились. Он явно не ожидал, что всего через полгода после него я отправлюсь следом. Впрочем, я тоже такого не ожидал, но у жизни на нас есть свои планы.

- Это… из-за меня? – спросил он после продолжительной паузы.

- Нет, нет! Ты тут не причём, - заверил я его. – Просто я заболел, а помощь мне не оказали. Вот как-то так.

- Заболел? Чем?

- Долгая история, пап. Плащ тебе расскажет об этом лучше, чем я.

Отец улыбнулся через силу.

- Плащ… Выходит, ты так его называешь?

- Ну, если бы он ходил не в плаще, а в пальто, я бы называл его иначе. А так – Плащ. Не хочется всегда думать о его статусе и постоянно его величать, ну, ты знаешь.

- Смертью? – запросто произнёс отец.

- Да, именно, - сказал я и сглотнул. – Несмотря на то, что я уже за чертой, мне спокойнее думать о другой роли моего проводника.

- Но у него нет другой роли, сын. Смерть – есть Смерть. Он ведёт нас по коридору, мы заглядываем в двери, сожалеем, а потом – идём за заслуженным. И нечего думать, что он вернёт тебя после всего на прежнее место, что ты проснёшься утром здоровым и станешь исправлять жизнь. Исправлять больше нечего, сынок. Нужно принять своего спутника и пройти весь оставшийся путь. А что будет там… Кто знает?

- Скоро ты и узнаешь, - заскрежетала фигура в плаще со стороны отца.

Оба плащеносца повернули свои прикрытые капюшонами головы в нашу сторону и синхронно направились к нам. Они шли зеркально друг другу, оставляя позади облака чёрного дыма. В определённой точке фигуры соприкоснулись рукавами – и стали сливаться в единую сущность. Вдоль места соединения – своеобразного «шва» - витал дымок, и горело зеленоватое пламя, словно одну половину Плаща невидимый сварщик соединял с другой. Когда остались только идентичные половины, свечение прекратилось, а дым рассеялся. Соединившись, Плащ оставил в правой руке лопату, а в левой – трость.

- Твоё время вышло, - обратился он к отцу. – Настал миг третьего этапа. Перед тобой стоит сын. Хочешь ли ты ему что-то сказать?

- Только одно, - ответил он и повернулся ко мне. – Сын, мне очень жаль, что ты не прожил длинной и волнующей жизни, и жаль, что я не успел сказать тебе, насколько ты мне дорог. Пусть ты тоже стал призраком и блуждаешь сейчас по своей памяти, ты должен знать, что я тебя люблю. За наши жизни мы говорили мало, и всё – только незначительные темы. Мне жаль, что самое главное приходится говорить сейчас. Но это лучше, чем не сказать этого совсем.

- Да, папа, - сказал я, содрогаясь всей душой. – Ты прав. И я тоже тебя люблю. И всегда буду.

Отец одними только глазами показал своё согласие. Позади заклубилось облако высотой в его рост, внутри которого переливались всполохи молний всех возможных цветов – будто бы скрестили радугу, грозовую тучу и северное сияние. Изнутри облака послышался плеск и шум прибоя. Вдруг облако приняло вид полого овала, внутри которого было видно лишь чёрную бурлящую воду. Переливчатые облака остались по краям открывшегося водного пейзажа. Позади отца открылся загадочный портал, ведущий в незнакомую морскую местность.

- Пройди через эти врата, - сказал Плащ отцу.

- Прощай, сын, - сказал улыбающийся призрак и шагнул в неизвестность. Как только он провалился в портал, тот закрылся и растворился в воздухе, будто ни его, ни отца никогда не существовало. В воздухе запахло озоном и влагой.

- Одним выстрелом – две души, - сказал Плащ. – Теперь нам осталась одна остановка.

- Предсмертная? – спросил я, не пошевелившись.

- Что-то вроде того. Нам пора покинуть эти похороны.

Я оглянулся на стоящую вокруг ямы толпу. Прежний я уже кидал комок земли на гроб, а сестра оттирала влажными салфетками свою руку. Мама стояла поодаль и прикрывала рот ладонью, чтобы не разрыдаться в полный голос. Она была похожа на рыбу, вытащенную из воды и задыхающуюся на берегу. Дядя вынул из пиджака фляжку и, отвинтив ей голову, приложился к горлышку. Нынешний я растворялся в воздухе вместе с фигурой в плаще – с вечной Смертью.

Глава 8. Скоро, скоро, часы деревянные прохрипят мой двенадцатый час

Я чувствовал всем телом, что меня доставили в больницу с большим опозданием. Естественно – сейчас все врачи задействованы для борьбы с вирусом, от которого до сих пор нет вакцины. И я так боялся, что она коснулась и меня, несмотря на то, что соблюдал все меры предосторожности: и носил маску, и надевал перчатки, и держал дистанцию. Но кто бы мог подумать, что в разгар эпидемии никто не приедет на вызов с острой болью в области живота!

Помню, в первый день сказали выпить активированного угля, хоть по симптомам это не было похоже на пищевое отравление. На все заверения, что это не могло быть отравление – еда проверенная и здоровая – жену нагло оборвали на середине предложения заявлением, что врачи находятся по ту сторону телефонной трубки и что им лучше знать, от чего может болеть живот.

На второй день, когда боль стала просто невыносимой, а сам я едва мог соображать и находиться в сознании, жену спросили про температуру и признаки гриппа. Когда оператор не получил подтверждение наличия признаков нового вируса, он просто положил трубку. У них был какой-то суточный план или норма? Не знаю. Когда они бросили трубку, я проглатывал очередную таблетку обезболивающего и проваливался в забытье. Сильно тошнило.

Ещё три дня состояние представлялось мне стабильно паршивым. Я почти не ел, всё время пил воду – из-за чудовищной сухости во рту – и практически не вставал с кровати из-за слабости и боли в мышцах живота. Они всё время были будто напряжены, и у меня болел пресс, как после интенсивных тренировок. Тошнота никуда не делась, но тошнить было нечем, кроме желтоватой и вязкой жидкости – воды, перемешанной с желудочным соком. Когда я добирался до туалета, то непременно выплёвывал порцию этого «коктейля», обжигая себе глотку.

На пятый день я почувствовал, что внутри живота что-то лопнуло – и моментально потерял сознание. После мне сказали, что это произошло из-за болевого шока. Упал я по пути на кухню – хотелось пить. Но едва я зашёл туда, как всё в глазах потемнело. Свет вернулся в больничной палате.

Я осмотрел себя. Сам я – в одном исподнем под простынёй. Рядом стоит медсестра в маске. Едва я стал подниматься на локти, как она обеспокоенно сказала:

«Лежите, лежите! Вам нельзя двигаться!»

Но я бы и без её совета лёг на прежнее место. Живот пострадал так сильно, что любое движение многократно усиливало боль и тут же прибивало назад к койке. Ничего не оставалось, кроме как подчиниться болевой воле тела и вернуться в лежачее положение. Слабость не позволяла мне говорить, и я просто лежал, смотрел в потолок, думая, что же произойдёт дальше. Но я имел смутное представление о случившемся, поэтому никакие предположения о здоровье не находили фактической поддержки. Я предполагал, что это может оказаться аппендицитом, но никакие его симптомы мне не были известны. Я всего лишь знал, что это довольно опасное воспаление рудиментарной части кишечника, забившейся всяким мусором. Пожалуй, всё.

Больше, чем о своей судьбе, я размышлял об оставленной жене. Она наверняка сейчас ужасно волнуется. Интересно, она сидит в коридоре, как это показывают в поп-культуре, или её из-за эпидемии отправили сидеть дома? Она бы не пошла домой, зная, что я тут лежу в критическом состоянии. По крайней мере, я чувствовал себя критически плохо, что подтверждала потеря сознания и последующая госпитализация. Видимо, меня готовят к операции, раз медсестра за мной наблюдает. Чтобы это узнать, я собрал все оставшиеся силы и как мог громко проговорил:

«Это аппендицит?»

Медсестра подняла на меня глаза и коротко кивнула. Понятно. Значит, операция.

В палату вошёл врач. В руках он держал маленький шприц с зеленой каймой у основания иглы. Из-под маски выглядывал один только нос, и в другой ситуации я бы разразился гневной тирадой, что так маска не помогает. Но не сейчас. Кроме выглядывающего носа я заметил экзему за ушами врача; видимо, из-за постоянной носки. Кончик носа после этой «находки» тоже вмиг сделался для меня странным: он был краснее остальной части и переносицы, на которой сидели очки в толстой оправе.

«Что же вы так затянули, голубчик?» - спросил меня врач, подойдя ближе.

Ответа он не ждал: когда я начал говорить, врач остановил мою зарождающуюся речь властным жестом и поднёс палец к скрытым под синей тканью маски губам. Он подошёл к медсестре, наклонился к самому её уху и что-то быстро прошептал; слов я не разобрал. Медсестра же услышала всё прекрасно. Она умчалась в коридор, оставив нас с врачом наедине.

«Ну-с, дорогой, вам пора на операцию, - сказал врач и постучал указательным пальцем по шприцу. - За неё можете не переживать – всё будет отлично. Мы же не в средневековье живём, чтобы позволить такой мелочи навредить человеку!»

Я снова хотел возразить, что новая болезнь уносит много жизней, не считаясь до сих пор опасной, но силы оставались только на обдумывание своего положения. Ведь если они допускают смерти от вируса, то чего им стоит запороть и мою жизнь? Жизнь – это хрустальный шар: вот ты держишь его в руках, трогаешь его многочисленные грани, смотришь на игру преломленного радужного света внутри него – и вдруг ты спотыкаешься. Шар вылетает из рук, бьётся о пол, разбивается вдребезги. И нет более ни шара, ни тебя, ни мира вокруг. Всё заканчивается в единый миг, а ты даже не понимаешь, что произошло. Как ты мог это допустить?

Поток мыслей о смерти прервала вонзённая в вену правой руки игла. Когда врач ввёл препарат, я почувствовал сонливость. Может, это самовнушение, потому что так быстро содержимое не могло подействовать, но с каждой секундой сознание отдалялось и отдалялось до тех пор, пока вовсе не покинуло тело.

- Это твоё последнее воспоминание, - сказал Плащ. – Операция прошла не слишком успешно – не хватало врачей. Возможность спасения была. Аппендикс лопнул и залил органы вокруг своим содержимым, но от этого можно было избавиться.

- Но они не избавились? – спросил я, смотря на своё заснувшее тело.

Мы сидели на окне палаты. Свет проходил сквозь призрачные силуэты, никак не меняясь. Зато Плащ светился. Возможно, из-за близости комплементарных ему явлений, чьим представителем он всегда является. Может, из-за солнечного света.

- Не избавились. Не нашлось достаточно опытного специалиста. Тебя продержали на столе слишком долго, пытаясь сделать хоть что-то, но только потеряли огромное количество крови. Вот и всё, твоя дорога завершается здесь. А могла бы длиться и длиться. Ещё очень долго по людским меркам.

- И как я мог бы выжить в этой ситуации? – спросил я, переживая больше обычного, хотя мне и стоило привыкнуть в этом путешествии к смерти и её вариациям.

- Множеством способов. Например, вы могли бы с женой соврать насчёт температуры и признаков вируса. Тогда бы тебя увезли в больницу и своевременно оказали помощь. Вырезать острый, но ещё не лопнувший аппендикс смог бы и средний специалист. Конечно, это хитрость, но на что не пойдёшь ради выживания? Ещё твой аппендикс мог бы вообще не воспалиться, если бы ты питался здоровой пищей. Были в этой ситуации и обстоятельства, от тебя не зависящие. Ещё пару дней назад лучший хирург больницы вышел в отпуск, долго сомневаясь, а стоит ли? Тебе не удалось его застать, а твоему двойнику из параллельной реальности – вполне. И его спасли, пусть и пришлось удалить небольшую часть кишок. Жизнь – это игра случая, рулетка, а иногда – вполне себе русская. Если выпало красное – живи, если чёрное – нажимаю на спусковой крючок. От этого не ускользнуть и не скрыться.

Я сидел, не зная, что ещё спросить. Чудовищная правота спутника ошарашивала, не позволяя в себя поверить, но поспорить было невозможно. С правдой всегда так – слушать её неприятно, горько, поверить в неё сложнее, чем в складную ложь, но от этого она не переставала быть правдой. Остаётся принять этот крест.

- А что с вирусом? – спросил я. – У меня мог быть шанс им заразиться?

- Этот шанс есть у всех, - ответил Плащ. – Но не у тебя и не у пяти процентов с иммунитетом.

- Пяти? В новостях, помню, речь шла о двадцати пяти.

- Ты говоришь так, будто им можно верить, - заметил мой спутник. – Новости направлены на снижение всеобщей паники. Поэтому такие вещи, как иммунитет, завышаются, а статистика смертей и заражений – наоборот. Стремится к минимуму. В общем, в твоей семье могли заболеть все, кроме тебя. Угораздило же тебя лечь на операцию в разгар эпидемии, которая не способна тебе навредить!

- Н-да, хорошего мало, - ответил я бездумно.

- Хорошего не бывает в принципе. Есть только случай, которым ты не в силах управлять.

- А кто может? Ты?

- Я тоже не могу. Я всего лишь показываю, что могло произойти, будь случай жестче или благосклоннее. Вот и всё.

- Мы всё говорим о случае, о смерти и вероятности, как о всесильных и божественных вещах, определяющих судьбы. А так ли это на самом деле?

- Думалось мне, что за наше путешествие у тебя не должно было остаться сомнений в этом. Говоря человеческим языком, случай – это бог. Недаром есть выражение «божественный случай», а наравне с ним «дьявольская случайность». На деле же случай одновременно и дьявольский, и божественный, и человеческий. Случай решает в этой жизни абсолютно всё: жить тебе или умереть, получить партнёра мечты или тянуть лямку с привычкой, выиграть состояние или проиграть имение, стать любимцем публики или всеобщим посмешищем. Жизнь неподконтрольна, но можно уловить её направление, предугадывать пути развития случая и, попадая на нужную волну, становиться успешным, избегать заготовленного провала. Но только для того, чтобы случай подготовил тебе ещё большую яму, на дне которой уже ждут острые колья. Невозможно бороться со случаем, как нельзя остановить поезд голыми руками. Если ты встанешь на его пути, он тебя раздавит и перемолотит кости стальными колёсами. Берегись идти против случая. Просто лови волну – и пытайся выжить.

- Звучит как-то чересчур фатально и беспросветно, - заметил я.

- Скажи мне тогда, что бы ты мог изменить при той несостоявшейся аварии? Ты вовремя остановился, но ситуацию изменил не ты. Случай. Что бы ты изменил в своей настоящей смерти? Дело случая: один твой вариант предпочёл обмануть с симптомами и спасся, другой вёл здоровый образ жизни и не попал в больницу, другому повезло, что врач не ушёл в отпуск. Ничего существенного они не изменили в своей жизни, как ты ничего не можешь изменить в своей смерти. Я для тебя – единственный конец при любом исходе, при самом счастливом случае.

- А что будет после… тебя?

- Это тебе только предстоит узнать, - сказал Плащ, положив мне руку на плечо. – А пока...

Мы почти одновременно соскользнули с подоконника: сначала плащеносец, а следом – я, легко удерживаемый им. Мой собеседник встал ко мне передом, так, что я видел очертания оскаленного черепа под капюшоном. Вскоре я смог увидеть его лик во всём ужасающем величии: лёгким движением руки он освободил голову от убора. На меня смотрели не пустые глазницы, как я рассчитывал, а две бездонные тёмные пропасти. Череп улыбался освобождёнными от плоти щёк и дёсен зубами, как будто ему было перманентно смешно. Или он всегда хищно выставлял зубы, завидев добычу. Не обременённая кожей и иной органикой голова блестела лёгкой желтизной в свете падающих лучей солнца.

Он вытянул руку вперёд и прикоснулся к моему лбу острой костью указательного пальца, словно это был наточенный ноготь. Не будь я духом, это прикосновение пустило бы мне кровь. Внезапно позади Плаща образовалось то же радужное облако, в которое отправился отец в последнюю нашу встречу. Портал раскрылся, и в его глубинах через плечо Плаща я не видел ничего, кроме темноты. Но тут он отошёл в сторону. За его спиной виднелся неверный мигающий свет.

- Тебе осталось пройти ещё один путь, - сказал Плащ властным басом, – но в этот раз в одиночку. Ты готов?

- Ни к чему нельзя быть готовым, - ответил я, - когда в любой миг можешь умереть, даже выйдя подышать на балкон. Вдруг упадёт на голову кирпич с верхних этажей?

- Рад, что ты проникся моей философией, - ответил Плащ благодарно. – Но тебе действительно нужно идти. Но мы ещё встретимся. На твоих похоронах.

Сказав эти слова, он растворился в воздухе, оставив меня совершенно одного перед настежь распахнутой дверью в неизвестность. И мне ничего не оставалось, кроме как войти в неё. Внутри меня всё трепетало – хоть это и было всего лишь тенью, отблеском прижизненного трепета. Сделать шаг страшно, но необходимо.

Шаг. Ещё шаг. Третий – и я одной ногой в портале. Едва я просунул в портал голову, как он стал сужаться. Побоявшись, что он отсечёт мне оставшуюся половину тела, я инстинктивно затащил её следом за головой. Как только вторая нога коснулась пола на другой стороне, портал полностью захлопнулся, а первородное облако рассеялось.

Я неуверенно пошёл вперёд. С каждым шагом темнота приобретала всё больше очертаний, но смутно знакомых и бесцветных, как будто вырисовывался тонкий контур белым карандашом на чёрной бумаге. Подходя всё ближе, я увидел на месте мигающего огонька свисающую с потолка лампочку в патроне на одном только проводе. Как у меня в коридоре, если смотреть из кухни. Стоп. Это же и был мой коридор. Я оглянулся, и за спиной за обеденным столом сидела моя плачущая жена, чью голову гладила заботливая подруга – однокурсница. Я оказался в собственной квартире призраком вскоре после кончины. Спустя каких-то пару часов. Что за чертовщина…

Глава 9.1. Спиритический сеанс

Мне казалось, что плач не смолкал ни на минуту, пока я находился рядом с женой. Куда бы она ни пошла, слёзы её преследовали. Только она умоется холодной водой в ванной, как заметит мои вещи – бритву, зубную щётку или капли для глаз – и новые рыдания вырываются из её груди. Мне так хотелось её успокоить! Но хочу я погладить её ладонь – руки проходят насквозь. Хочу прижать к своей груди её голову и расчёсывать волосы – и тут же наталкиваюсь на невозможность совершить задуманное. Она заставляет забыть меня о потустороннем характере моего нынешнего бытия. Рядом с ней я чувствую себя живым и способным помочь, но каждая попытка опровергает эти ощущения.

В перерывах между плачем она разговаривает с моей матерью по телефону. По репликам жены я определил, что мама должна скоро приехать – переживать горе вместе. Сестра же определённо в запое, насколько я знал её характер, если уже оповещена.

Несмотря на то, что отходить от горюющей жены мне крайне не хотелось, я всё же решил пройтись по дому, ещё пару часов назад бывшего моим. Мы въехали сюда совсем недавно, и жена постоянно мне напоминала об острой необходимости установить на месте уродливой вздёрнувшейся груши красивый светильник. Но последний курс и дипломная работа отнимали у меня все силы и внимание, особенно на выходных. Поэтому никак не получалось выделить для установки ни единого часа. Если бы я знал, что вскоре моя дипломная работа не будет иметь никакого смысла, я бы в первый же день нашего заезда всё установил. Таков случай, как сказал бы Плащ.

Далее я прошёл в зал, а по совместительству и мой кабинет. Здесь я хранил все книги и институтские тетради. На верхних полках красовались собрания сочинений любимых классиков. Ниже –пёстрые новые книги современных писателей, хоть и немногих. Интересно, оставит ли их жена? Сама она не большой любитель чтения, особенно она не любит тех авторов, что некогда вызывали у меня восхищение. Может, оставит как добрую память. Может, отдаст кому-нибудь из моих друзей. Уверен, хоть одному из них пригодится.

Ближе к балкону раскинулся мой рабочий стол. За ним я чаще всего корректировал распечатки своих произведений и присланных на редактуру работ. Рядом со свежей стопкой стоял ноутбук, на котором я и писал все свои опусы, в том числе и дипломную работу. Но это на одной стороне стола, деятельной. Была у него и созидательная часть. На ней высилась стопка книг разного толка – и классическая литература, и философия, и фантастика, и мемуары, и много чего ещё. Ближе к середине в каждой из них торчала цветная закладка. Этот стол не выглядел, как рабочее место мертвеца. Он покорно дожидался своего владельца, отошедшего по делам. Стол ждал и надеялся, что скоро хозяин дома положит на него свои руки, возьмёт рукопись и станет нещадно вычёркивать лишнее. Или закинет ноги на край стола и погрузится в чтение. Стол ждал. Хозяин стоял рядом и уже не мог сесть за него.

Как много неоконченного осталось в этой жизни! У меня же роман не дописан, рассказы не отредактированы! У меня жена, одинокая мать и тоскующая сестра! Учёба, друзья, грядущая работа! У меня вся жизнь впереди!

«Была», - подумал я, и внутренний голос будто подражал интонациям Плаща. И в правоте этого замечания я не мог сомневаться.

Я тоскливо побродил по комнатам, перебирая воспоминания в невозможности ни к чему прикоснуться. Любая вещь уходила у меня из-под пальцев, как горсть песка покидает несомкнутую ладонь – с призрачным шансом оставить хотя бы частичку в твоей руке, но неотвратимо. Время для меня пролетало незаметно – я его не чувствовал. Даже спустя пару часов мне казалось, что я нахожусь здесь и всего несколько минут, и пару суток, и целый месяц. Видимо, постепенно ощущение времени теряется, и мы переходим на тот же вневременной план, что и Плащ.

Дольше всего я, конечно, сидел на кухне вместе с женой. Она не думала уходить. Зал-кабинет ей было больно видеть так же, как и мне. Общая спальня тяготила своей невосполнимой опустошённостью. На тесноватой кухне, где не развернуться даже двум людям, она чувствовала себя комфортнее. Создавалась иллюзия наполненности.

Наш кот неопределённой породы, но от этого не менее любимый, спал у неё на коленях, свернувшись калачиком. Иногда он спрыгивал к мискам, и тогда я махал ему рукой. А он шёл, не отрывая от меня глаз и даже следя за моей рукой, словно действительно меня видел. Впрочем, я бы этому не удивился; кошки – это странные существа, находящиеся на острие между мирами. Сколько раз я видел, как они замирали и подолгу смотрели в одну точку. Тогда это вызывало страх перед неизведанным, а сейчас я почувствовал, что не одинок, что хоть кто-то меня видит.

Видимо, моя радость вызвала изменения в магнитном поле, в сотовой связи или чём-то другом, потому что телефон жены зазвонил и тут же прекратил вызов. Она взяла трубку, чтобы посмотреть, кто это звонит, но ни в едином приложении не было зафиксировано вызова, даже в журнале не было свежих входящих. Её эта аномалия напугала, а меня заставила быть поосторожнее с проявлениями эмоций.

Она откинула со лба каштановую прядь волос, глубоко вздохнула и умылась у раковины холодной водой, чтобы успокоиться. Я улавливал её судорожные мысли. «Это всё на нервной почве, - думала она. – Никакого звонка не было, это всё мой организм меня обманывает». Странно, у меня организма больше нет, но и меня он, выходит, обманул? Нет, всё не так просто.

Увидев её испуганное лицо, я ощутил даже не тень беспокойства, а само беспокойство в полной мере. Скорее всего, это вызвало ещё один всплеск изменений в мистической атмосфере комнаты, так как телефон вновь засветился и проиграл первый такт мелодии вызова. И – тишина. И – снова исчез из памяти всех приложений. Это стало ударом для жены. Она перекрестилась и неверными шагами ушла в спальню.

- Нужно прилечь… - шептала она себе под нос, как одержимая.

Вытащив из сумочки успокоительное и выпив две таблетки сразу, она легла на кровать и попыталась уснуть. Но нервное возбуждение было сильнее первые десять минут, пока не подействовал препарат, и она только ворочалась. Кот пользовался этим и играл с её пятками, как с привязанным к нитке фантиком. Я же сидел в кресле рядом, жалея, что не могу успокоить её. Вскоре она уснула и проспала вплоть до прихода мамы.

Та тоже не была в настроении. Лицо бледное, глаза – удивительно сухие, а взгляд – пустой и безжизненный. Потерять так скоро двух самых близких людей – это сокрушительный удар. И мне было совестно за свою кончину, потому что этот удар нанёс я. Когда Плащ водил меня по местам сожалений, я думал, что это последние прижизненные якоря – обрублю канат и смогу уплыть. Но появился новый груз: сложно стоять рядом со страдающей из-за тебя женой, к которой пришла не менее страдающая мать. А то и более.

Жена встретила маму полусонным лицом и короткой фразой: «Здравствуйте, заходите». Они прошли на кухню и сели друг напротив друга. Шипел и начинал булькать чайник, жена зевала, забыв о последних мистических событиях, а мама молча смотрела в пустоту поверх головы своей невестки. Жена по привычке перевела взгляд на телефон – посмотреть время – и вдруг вспомнила о недавнем загадочном звонке. Кожа её покрылась мурашками, а лицо побледнело.

- Тут одна странная вещь произошла, - прерывая тягостное молчание, сказала она.

- Я уже никакой странности не удивлюсь, - ответила безразлично мама. – Но ты говори, доча.

- У меня просто так зазвонил телефон. Но никаких доказательств не осталось. Ничего, ни одного оповещения…

- Мистика какая-то, - отозвалась мама, - но ты уверена, что тебе не показалось? На нервной почве всякое может быть.

- Я сначала тоже так подумала. Но дважды такое произойти не могло!

Мама задумалась. Она не верила в мистику, приметы и суеверия, даже в церковь никогда не ходила. Оттого ей и не верилось, что такое могло случиться по «странным» или «загадочным» обстоятельствам.

- Наверное, это просто сбой в технике, - сказала она. – Замкнуло где-нибудь, да и всё.

- Телефоны не так работают, - упиралась жена. – Никогда такого у меня не было, ни с одним телефоном. А тут – на тебе. Странно всё это.

- Ну, пока не увижу – не поверю. Это всё нервное. Давай чай пить. Я как раз привезла успокаивающий сбор.

Пока мама заваривала привезённый чай, жена длинным ногтем указательного пальца бездумно расширяла маленькую прореху в клеёнке на столе. Мысленно она и соглашалась с мамой, но и на своём стояла прочно. Отличительной её чертой всегда было рациональное мышление, поиск объяснения. Галлюцинаций никогда в жизни не видела. Так почему же они появились сейчас? Какая в этом логика?

И тут мне ужасно захотелось помочь ей доказать маме реальность фантомных звонков. Я уже не сомневался, что являюсь их причиной, пусть и случилось это невольно, - неподконтрольный всплеск энергии. Интересно, а могу ли я повлиять на телефон самостоятельно, по своему желанию? Я протянул к нему обе руки и напрягся, направляя мысленное усилие по призрачным конечностям прямиком в трубку. Я чувствовал, что энергия переливается по этому маршруту, но большая её часть рассеивается на половине пути. Всплеск эффективнее – он вызывал нужный эффект без мысленного контроля, но мне необходимо иметь власть над этой «силой». Со временем энергия сгущалась, концентрировалась. Вскоре её скопилось на кончиках пальцев достаточно, чтобы я смог произвести импульс. Ну, была не была. Разряд!

Трель телефонного звонка. Едва жена подняла трубку, как вызов прекратился – даже не высветился номер абонента. Она начала судорожно заходить в каждое приложение, где была доступна функция вызова, на находя признаков звонка.

- Кто звонил? – спросила мама, заливая заварку кипятком.

- Н-никто, - ответила жена дрожащим голосом. – Это опять повторилось.

- О чём мы только говорили? Наверное, тебе стоит отнести его в ремонт. Это ненормально, что он названивает.

- Но ни один известный мне телефон не показывает неисправность таким образом! – воскликнула она. – Тут что-то другое.

- Ладно, попробуем сделать так, - сказала мама с волнением и, обдумав план действий, изложила его моей жене: - Выключи всю связь на телефоне, а потом положи его открытым перед нами. Не думаю, что он зазвонит ещё раз.

Жена кивнула и перевела телефон в режим «Полёт». Мама разливала чуть заварившийся чай по чашкам. Я не знал, смогу ли повлиять на него теперь, но попытаться мне никто не запрещал. Мне теперь никто и ничего не мог запретить. Мертвецы не соблюдают предписаний.

Мама протянула невестке кружку и села напротив. Обе стали смотреть на телефон, над которым я уже держал руки. Видел, как они начинали светиться, усиливая сияние ближе к кончикам. Светом наливались прожилки и венки, как кровью при жизни, и я видел очертания призрачных костей, переплетенных голубыми нитками, сверкающими всё ярче. Когда свечение дошло до терпимого предела, я выпустил энергию из пальцев. Импульс!

Экран телефона засветился и отобразил вызов. Прозвенел рингтон. На привычном месте телефонного номера красовалась пустота, как и вместо имени абонента. Едва жена рассмотрела пустой вызов, как он окончился. Можно было подумать, что это делает дозвоны обладатель скрытого номера, но он не настолько хорош, чтобы дозвониться на изолированный телефон. Мне сразу вспомнился анекдот о сотруднике ФСБ, дозвонившемся на выключенный телефон, но маме и жене было не до анекдотов.

Глава 9.2. Спиритический сеанс

Они переглянулись. В глазах обеих метался из стороны в сторону страх, но в материнском взгляде читалось и удивление. Ещё никогда она не видела, чтобы звонили на телефон вне связи. Но рационализм вскоре одержал верх над эмоциональной реакцией, и она сказала:

- Неси-ка его в ремонт, доча. Он неисправен.

- А что, если нет? – настаивала на своём жена. – Может, это… призрак?

- Господи, да какой такой призрак?

- Давайте мы узнаем, какой. Может, зададим вопросы?

- Какая-то спиритическая доска получается, - сказала с сомнением мама.

- Что нам стоит проверить? Если в этом не будет какой-то системы, мы просто отнесём телефон в ремонт.

- А если нам будут «отвечать»? Что будешь делать тогда?

Жена пожала плечами. Мозг в скорби хочет найти утешение, и аномалия с телефоном его обещала. Сначала она напугала жену, но потом, когда у этого появилось подтверждение со свидетелем, внушило надежду. Я чувствовал судорожный поток её мыслей. Она рассуждала, что это могу быть я, с того света посылаю привет. Пожалуй, так оно и было, только я ещё на свете нынешнем. Но в понимании ещё живых, это была самая настоящая оборотная сторона жизни.

- Значит, так, - сказала жена громче, словно обращаясь ко всей комнате. – Мы задаём вопрос. Утвердительный ответ – это звонок, отрицательный – молчание вплоть до следующего вопроса…

- Как же это глупо… - заметила мама, но внутренне трепетала.

- Вопрос первый, - проигнорировала её слова жена. – Этот телефон сломан?

Сохранять молчание в этой ситуации было просто. Я отошёл подальше и стал ждать. Женщины просидели в тишине ещё с полминуты, чтобы наверняка не упустить реакцию. Далее последовал второй вопрос.

- В комнате кто-то есть? – спросила жена.

Я протянул уже заряженную руку к телефону и выпустил энергию над экраном. Последовал вызов и обоюдное: «Ах!» со стороны женщин. Мама начинала верить в это всё больше, а жена убеждалась в своей правоте, но я не чувствовал, что она этим довольна. Скорее, напугана и взбудоражена.

- Это ты, сынок? – не выдержала мама.

Разряд, звонок, утвердительный ответ. Я уловил изменение в эмоциональном фоне. Ощутил набухающую в матери истерику, а в жене – смутную надежду непонятно на что, перемешанную со страхом перед мистикой. Обе боялись, но удивительное открытие не позволяло остановиться. Необходимо было довести всё до конца.

Женщины застыли, не зная, о чём спросить ещё. Шок от того, что их сын в иной форме существования стоит где-то неподалёку, распространялся с чудовищной скоростью, вызывая оцепенение. Первой из него вышла жена.

- По ту сторону жизни что-то есть?

Вопрос бессмысленный, как мне кажется. Если с вами «беседует» призрак, ответ разве не очевиден? Впрочем, ей можно простить. У меня в такой ситуации тоже голова не соображала бы. Я поднёс заряженные пальцы к трубке и выпустил силу. Раздался звонок.

- Дочь, это же очевидный вопрос, - вторила моим мыслям мама. – Он же с нами говорит.

- У вас есть другие вопросы, мама? – спросила она. На моей памяти – впервые «мамой». Раньше только по имени-отчеству. Горе заставляет людей сплотиться.

- Да, есть, - ответила она и продолжила громче, будто я не призрак, а глухой старик: - Сынок, что там, за чертой? Рай?

Помня слова отца о заслуженной каждым вариации загробной жизни, я не стал отвечать положительно. Мама внимательно всматривалась в трубку, надеясь увидеть вызов и успокоиться. Но я и мой канал связи хранили молчание. С каждой секундой тишины лицо мамы становилось всё серьёзнее и испуганнее.

- Как же так? – спросила она после минутной тишины. – Ты… попал вниз?

И снова я не стал отвечать. Формально я ещё никуда не попал. Но и после скитаний вряд ли я попаду куда-то, как мой отец. Не знаю, почему мне пришла такая мысль, но от неё никуда не уйти. Призрачное предчувствие. Когда и на этот вопрос я ответил отрицательно, на лице мамы проступило некоторое облегчение. Пусть сын и мертв, но он не в аду. Странно, что для человека атеистических взглядов это имеет хоть какое-то значение. Смерть многое способна изменить в человеке. Помню, что и после отцовской кончины она углубилась в духовные практики. Больше для успокоения души, отвлечения от горя. Помогло не слишком. За те полгода, что разделяют наши с отцом смерти, она успела полностью разочароваться в религии. Но мистика – вещь иная. Религия отрицает вмешательство духов в бытие живых, но перед ней явное свидетельство. Как не поверить тому, что творится у тебя перед носом?

- Ладно, - сказала жена, выждав время. – Ни в раю, ни в аду. По канонам он ещё девять дней ходит по Земле, мама, ты разве забыла?

- А я никогда и не признавала этих канонов, - ответила она. – То Землю сотворили за шесть дней, то человек по ней девять дней ходит. Это или бред, или иносказание, или ещё что-то. Проехали. Нужен следующий вопрос. Если ты не против, его задам я. Хорошо?

- Да, конечно. Я всё равно ещё ничего не придумала.

Мама, сосредоточенная и бдительная, сидела, как на иголках, смотря на потёртый экран телефона невестки. Вот она облизнула пересохшие губы и отпила забытый в мистической суматохе чай. На лице – все ещё сомнение. Я уловил её беспорядочные мысли. «Может, это просто череда совпадений? Нелепых, конечно, но проверить мы не можем. Групповая галлюцинация? Не знаю…» В её глазах появился загадочный огонёк, и следующий вопрос пояснил его значение.

- Если здесь действительно кто-то есть, - начала мама, - то сделай три вызова подряд. Это точно подтвердит, - обратилась она уже к моей жене, - присутствие здесь кого-либо. А то это может быть и случайность. Необычайная, но всё же случайность. А трижды не позвонит ни один случай.

Жена кивнула, да и сам я подивился здравой и рациональной мысли матери. Подивился и протянул руку к телефону. Импульс – звонок. И так ещё дважды. Напряжение в комнате возросло. Теперь женщины были уверены железно, что они в комнате не одни. Я не покинул их даже после смерти – и теперь они это знали. И боялись, ужасно боялись. Кто ещё сталкивался с призраком?

- Так, - сказала мама, беря себя в руки, - теперь основной вопрос. Сынок, ты встретил папу?

«Да», - мигнул экран телефона.

- И он… упокоен? Он ушёл окончательно?

Я подумал, что в какой-то мере так оно и было. Последняя встреча с отцом показала его спокойствие, какое не встретишь даже у буддистских монахов. Он поделился со мной мудростью, и она проникала в мою душу всё глубже. Прорастала прекрасным деревом успокоения. Правда, в почве я сомневался.

«Да», - вновь ответил телефон.

Мама выдохнула облегченно. Встретить второго призрака близкого человека ей определенно не хотелось. Впрочем, не думаю, что отец поступил бы так же. Ему незачем, а мне, как молодой и беспокойной голове, не примирившейся со своей смертью, такое общение было даже интересно. Может, оно станет травмирующим для главных женщин моей жизни, но когда мне выпадет шанс пообщаться с ними ещё раз?

- Теперь я, - вызвалась жена. Лицо её выражало странную одержимость. Она не думала о том, что это может быть мороком или галлюцинацией. Для неё эта фантасмагория стала едва ли не формой существования. Она думала о том, что за гробовой чертой ничего не заканчивается, и у нас ещё есть шанс на воссоединение. О, нет. Она всерьёз стала думать об уходе следом за мной.

Тут я и пожалел о своём появлении и контакте с миром живых. Подавленная горем, она может учудить что угодно. И не факт, что суицидальные мысли не отсеет жаждущий жизни разум. Когда человек в глубоком горе, биохимия мозга меняется, может отключиться инстинкт самосохранения, а человек этим воспользуется. Я этого не хотел. Для жены я желал только лучшего. И, как я понял за время своего путешествия, ничего лучше жизни быть попросту не может.

Но она так не считала. Все её мысли вертелись вокруг идеи воссоединения со мной. У неё не было большей привязанности. Из родственников осталась одна нелюбящая мать, уехавшая с новым мужем куда-то за границу. Члены моей семьи хоть и стали для неё полнокровными родственниками – не только по документам, но и по внутренним ощущениям, - но не представляли той же ценности, что и я. Поэтому мне пришлось думать над ответом на её вопрос прежде, чем она его задала. И уже готовился ко лжи.

- Дорогой, - говорила она, - скажи, для всех ли уготована призрачная участь? Я тоже стану призраком после смерти?

Мама вздрогнула. Постепенно до неё тоже начало доходить, для чего жена задала этот вопрос. Мама взяла её за руку и хотела уже, глядя в глаза, начать уговаривать отказаться от своих мыслей независимо от моего ответа. Но жена не отреагировала на прикосновение. Она не посмотрела в глаза маме, а лишь крутила головой из стороны в сторону, будто стараясь уловить какое-то движение – ещё один след моего присутствия.

«Нет», - молчаливо отвечал неактивный экран телефона. Жена всего пару секунд сверлила его взглядом, но мне казалось, что прошла вечность. Ложь о загробной жизни в этой ситуации становилась исключительно во благо. Кто бы хотел увидеть по ту сторону самого дорогого человека? Возможно, некоторые особо романтичные и эгоистичные натуры пожелали бы уйти одновременно или следом друг за другом. Но не я. Лучше пройти этот путь в одиночестве, чем жалеть о несостоявшейся жизни чужого человека.

Огонёк безумия в глазах жены угасал, но всё ещё бился за право на существование. Зрачки беспорядочно метались в пространстве белка, как и мысли в голове. Чувствовалось, что по нейронным связям проходит чудовищное количество электричества, мысленно выраженным в экзистенциальных вопросах.

Мама сжала руку невестки сильнее, ещё не до боли, но до дискомфорта. Блуждающий взор жены переметнулся на сжатую ладонь, а потом – прямо в лицо матери. Такую смесь отчаяния и ненависти на человеческом лице она ещё никогда не видела. Так смотрит волк, забитый в угол стаей собак.

- Что с тобой такое? – спросила мама обеспокоенно. – Ты ничего не изменишь, если решишься на… такое. Не нужно, доча, не стоит.

- Это уже мне решать, - ответила жена и вырвала руку из захвата мамы. – У меня никого не осталось, и вы сами прекрасно об этом осведомлены.

- У тебя есть наша семья, - заметила мама. – И наша семья на моём сыне не заканчивается. Послушай меня, доченька. Я потеряла человека, с которым прожила вместе больше двадцати лет. А потом и сына. Я не хочу говорить, что мне горестнее. Я всего лишь хочу сказать, что ни в коем случае нельзя допускать разрушительных мыслей. Боль никуда не уйдёт, но ты учишься с ней жить. Сейчас тебе кажется, что и жизни больше никакой быть не может без него, но так только кажется. Это чувство преобразуется в другое. Подумай сама, захотел бы он твоей смерти? А что думать-то и гадать, спроси у него сама!

Мама указала пальцем на телефон. Жена посмотрела на него с сомнением. Она, конечно, знала, что я ни за что не отвечу положительно на её вопрос о нашем воссоединении. Этого нельзя допустить ни в коем случае! Мысли жены постепенно упорядочивались, буря в голове утихала. Пусть она оставила после себя немыслимые разрушения, но с утихшим ветром можно начать разбирать завалы. Можно начать восстановление.

Женщины застыли, будто замороженные. Даже холодом повеяло, хоть никаких температурных изменений я, будучи призраком, до этого не чувствовал. Загадка разрешилась, когда перед столом возник Плащ. Он посмотрел на меня чёрными глазницами и неодобрительно покачал черепом.

- Что же ты своих родных доводишь до сумасшествия? – спросил он своим скрипучим древним голосом. – Хочешь, чтобы одна отправилась следом, а другая – в психиатрическую клинику?

- Н-нет, - робко проговорил я.

- А зачем ты тогда вошёл с ними в контакт? Придумал себе спиритическую доску – и давай отвечать на вопросы, выкладывать все тайны загробного бытия. Человек до них сам должен дойти, уже после завершения своей карьеры в мясном теле. Нечестно ведь – получать знания на блюдечке с голубой каёмочкой.

- Но я же соврал насчёт призрачного бытия.

- Остальное ты выложил правдиво, - заметил Плащ, хохотнув. – Ладно, на первый и последний раз прощаю. Но ты должен дать мне обещание.

- Какое такое обещание? – спросил я.

- Обещай, что больше не раскроешь тайны мира мёртвых. Любое проявление твоей призрачной сущности с неопровержимыми доказательствами – уже раскрытие. Увидел один – не поверят. Увидело двое – исправлять не буду. Например, твой спиритический сеанс. Ответы не спишешь на случайность, особенно три вызова подряд. А вот упавший стул или перевернувшаяся тумбочка – хоть и на глазах у человека – вполне допустимы. Это понятно?

- Вполне, - кивнул я.

- Хорошо, с этим разобрались. Теперь разберёмся с ними.

Плащ протянул руки к головам женщин. Указательным пальцем он коснулся их лбов, и в месте соприкосновения загорелось зеленоватое пламя. В клубах дыма вверх летели сожжённые воспоминания о мистическом опыте, случившимся по моей вине: сквозь серые облака можно было разглядеть нарисованные воображением жены и мамы картины загробной жизни, моё лицо. Вместе с воспоминаниями сгорели и все сопутствующие заседанию мысли, и рассуждения жены об уходе вновь вернулись в зачаточную стадию.

- Больше я не приду исправлять твои ошибки. Если по твоей вине кто-то из них сойдёт с ума или решится воссоединиться с тобой, я не смогу им помочь. Пусть я жесток, но справедлив. Одна помощь и предупреждение – это справедливо. Ты – малый умный. Должен выдюжить. Встретимся на твоих похоронах.

Плащ растворился так же неожиданно, как и возник перед столом. Зелёный огонёк во лбах женщин догорел, а сами они оттаяли, заморгали, задышали. Мама отхлебнула чай. Жена потупила взгляд.

- Говоришь, просто так зазвонил? – спросила мама, глядя на потухший экран телефона.

- Да. Раньше такого никогда не было.

- Перезагрузи его – и дело с концом. И не придавай этому значения. Техника часто барахлит.

- Наверное, вы правы, - ответила жена и потянулась к чашке.

Не знаю, какую мысль вложил в головы женщин Плащ, но обе они успокоились относительно загадки телефона и, пока пили чай, разговаривали насчёт бытовых вещей, которые никогда не хотелось бы решать, но в сложившихся обстоятельствах пришлось. Речь зашла об организации похорон, и чувство вины неприятно кольнуло. Я понимаю, что оно нелогично, ведь я не виноват в собственной смерти. Косвенно. Но мне больно смотреть, как мама и жена страдают из-за того, что я их покинул.

- Представляете, мама, мне сегодня в дверь позвонили, когда я сидела на иголках вся, - сказала жена, трясущимися руками поднимая кружку к губам.

- Кто звонил?

- Ритуальные услуги, - ответила она, и по щекам потекли слёзы. – Я ещё ничего не знала о его состоянии – увезли пару часов назад, трубку не брал, в больнице не отвечали. А тут они… Спрашивали, здесь ли он жил раньше… На этих словах у меня сердце в пятки ушло. Я сразу спросила их через дверь, мол, как так – раньше? Тогда-то и узнала о его смерти.

- Чертовы стервятники, - прокомментировала мама и взяла жену за руку – в знак поддержки. – Ты же им не открыла?

- Я там же упала в обморок, мама, - ответила жена, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. – А очнулась от звонка из больницы. Ритуальщики приходили около двух часов, что ли. Я врачам тогда столько высказала, вы себе представить не можете. Такой гнев взял. Стоит отдать им должное, трубку они не бросили, всё выслушали до конца и извинились. Но, естественно, свалили всё на загруженность из-за вируса. Этим падальщикам звонят, а простым людям…

Речь её прервалась рыданиями. Жена плакала, вспоминая события прошлого дня, когда я был ещё жив, хоть и болел. А тут – раз! – и нет меня. Всё происходит мгновенно. Ещё пару часов назад ты мог говорить с человеком о бытовых проблемах – о потёкшем кране, забитом сливе или протекающей трубе – а теперь вынужден жить со знанием, что больше нет человека. Он не уехал, не ушёл из семьи и не убежал к любовнице; не был задержан за правонарушение, не участвовал в демонстрации против действующей власти и не попал в автозак; не отправился искать себя, не встал на путь познания мира и не улетел в тибетский монастырь. Все эти невероятные варианты моя жена поняла бы, но мириться с действительностью не могла. Как можно мириться с роковой несправедливостью? Как можно жить, когда половину тебя отсекли ножом, положили на операционный стол, а оттуда – прямиком в лаково блестящий гроб с белой набивкой? Где в этом хоть какая-то справедливость, в которую ты искренне верила? Кроме ужасного случая и неудачно разыгранной карты здесь нет ничего. Случай – один, справедливость – ноль. Так заведено испокон века, так будет всегда. И не людям оспаривать такой ход вещей. Не игровым фишкам судьбы говорить Случаю, на какое число ставить, какой цвет выбирать или насколько повышать ставку. Какая разница, если сумма всех чисел на рулетке равна трём дьявольским шестёркам, которые в конце увидит каждый?

Нет никакой разницы, нет смысла. Есть только беспощадный случай, распоряжающийся нашими жизнями, как своей собственностью, и такое сравнение к истине ближе всего. Моя жизнь проиграна на рулетке случая, и всё, что остаётся, - пользоваться последними днями своего призрачного бытия, чтобы провести время с родными.

Глава 10. Жена

Когда мама ушла, а жена легла спать, я стал думать о ней в подробностях, вспоминать всё, что можно было вспомнить. Знаменательный выбор между двумя девушками мы уже прошли и в общих чертах знаем о моём будущем с каждой из них. Одну жизнь прожил я до случая с аппендиксом, а другую – мой вариант, избравший другую дорогу. Он и сам настрадался со своим выбором, а я – со своим, но о своём я могу рассказать в деталях.

Мы познакомились на учёбе, на самом первом курсе университета. Тогда я ещё не проходил стадию сомнений в правильности своего выбора, а потому на каждый, даже на самый скучный предмет ходил, как на праздник, участвовал в любой самодеятельности и вообще старался максимально раскрыться. Это после я нашёл комфортную для себя нишу бумагомарателя с узким кругом общения, состоящим из жены и друга. А тогда я старался завести максимальное количество знакомств и все их поддерживать на одном приятельском уровне.

Как оказалось, всё было зря – с будущей женой я познакомился именно на занятиях. Разок поспорили об образах любимых героев – и всё завертелось. В тот же день мы сговорились прогуляться по городу – и вернулись домой затемно. Дело было ранней осенью, когда темнота долго не приходит, отдавая перед грядущей зимой последние тёплые лучи света.

Многие сентябрьские и октябрьские дни проходили похоже. Мы общались, узнавали друг друга, читали любимые стихи наизусть – неумело и нехудожественно, но искренне. К тому времени я изучил весь серебряный век и его наследников, а потому сразу после Гумилёва и Блока заводил стихи Тарковского или Бродского. Её эрудиция и объём памяти на стихи поражали: почти каждое прочитанное мной стихотворение она повторяла про себя, чуть шевеля губами, а потом читала его же, но по-своему, с другими акцентами. Получалось совершенно иное произведение с другим толкованием, что только подчеркивало удивительность и многогранность мира поэзии.

Всё в ней было соразмерно – и душа, и тело. Средний женский рост часто достигался за счёт невысоких каблуков, на которых она ходила так же легко, как босиком. Длинные каштановые волосы до пояса нередко заплетались в косу. На неприкрытых в тёплую погоду плечах толпились веснушки, как и на бледноватом лице, не загоравшем, но сгоравшем на летнем солнце. Кожа её только краснела и слезала, даже не подумав изменить свой оттенок. Но мне нравилась её бледность. Она придавала ей невинный и утончённый вид – вид нежного белого цветка в человеческой оранжерее, окруженного невыразительными блёклыми цветиками.

В её умных серых глазах читалась не заинтересованность в мире и его полном познании, а сосредоточение на определённых вещах. Несмотря на обширные знания в поэтической области она никогда не стремилась к полному изучению всего и вся, бесконечным путешествиям и удивительным картинам. Она не отказалась бы от этого при возможности. Но она не сильно переживала, что этой возможности нет. За свою жизнь она практически не выезжала за пределы города. Её душа не металась и не искала себе метафизического места на этой планете, какой-то аршин земли, где она точно почувствует себя счастливой. Она могла быть счастливой и с милым в шалаше, что я невероятно ценю в ней. Даже сейчас.

Когда я сделал очевидный выбор, наши отношения развились стремительно. Подсознательно заучивали паттерны поведения и привычки, осведомлялись о желаниях и интересах, чтобы с ближайших денег удовлетворить их. Тогда же я узнал, что она живёт с чахнущей бабушкой, и других родных у неё нет. Я не стал спрашивать о пропаже отца и матери, но после узнал типичную, но трагичную историю: отец ушёл из семьи, а мать не захотела заниматься воспитанием в одиночку. Осталась она одна с бабушкой на пенсии. И не раз она говорила, что, возможно, это для неё лучший расклад: мать ей особо не занималась из-за отсутствия времени и интереса, а бабушка ушла на заслуженную пенсию, благодаря чему смогла посвятить себя воспитанию моей будущей жены. К сожалению, я не успел с ней познакомиться. К концу первого семестра, когда наши отношения уже оформились в первый поцелуй и робкое признание в любви, состояние её бабушки резко ухудшилось, а потом и вовсе стало критическим. Первую сессию она сдала с горем пополам, так как мысли её тяготели к лежащей в больнице бабушке. Незадолго до последнего экзамена объект тяготения исчез.

Тогда она с трудом окончила семестр на одни четвёрки, чтобы не слететь со стипендии, и не знала, как продолжать учиться, держаться в обществе – жить. В тот период я стал для неё жилеткой, в которую можно поплакаться, о чём нисколько не жалею. Ей нужна была помощь – и я помог. Выходил, как побитого птенца, и помог опять взлететь. Пусть прежние высоты оставались недоступными, но лучше продолжать низкий полёт, чем ползать внизу с разбитыми крыльями.

Выхоженный птенец проникся ко мне благодарностью и не пожелал покидать лечебной клетки моей души. Честно говоря, я и не стремился выпускать её на волю. За время «восстановления» нас связало невидимой нитью, какая у иных возникает после многих лет совместной жизни; когда человека рядом с собой воспринимаешь не как временный вариант любви на пору юности, а как родственника, как жену и вечную опору. Возможно, эти выводы для молодых скоропалительны, но после четырёх совместных лет это ощущение нисколько не изменилось. Оно окрепло, подтвердилось на деле. Прошло, что называется, испытание временем.

Но я не хочу, чтобы наша связь прошла испытание смертью. Лучше моя вдова продолжит жить, пусть по ощущениям это и невозможно. Она должна найти в себе силы зарубцевать свою рану и двигаться дальше. Я не хочу, чтобы сломанная клеть стала для живой души тюрьмой, а срок пребывания – пожизненным. Нужно жить, любить и дышать, а не идти на дно вслед за кораблём. Поэтому я был шокирован, когда уловил её суицидальные мысли. Спасибо Плащу, что он предотвратил трагедию, которая могла случиться по моей глупости и уверенности, что от разговора с потусторонней сущностью у моих близких что-то изменится в лучшую сторону. Думаю, если бы с живым мной так же «заговорил» призрак, я бы сошёл с ума. По крайней мере, сходил бы к психиатру. Мало ли.

Как бы я ни любил свою жену, сколько бы мы с ней ни прошли, я не хотел бы увидеть её на этой стороне. Не сейчас. Я готов увидеть её в преклонном возрасте, но не едва начавшей третий десяток. Себя бы я тоже предпочёл увидеть живым и полнокровным, а не беспокойным привидением, каковым являюсь сейчас. Что успело произойти в моей жизни значимого? Образования не окончил, magnum opus’а не написал – всё какие-то рассказики и повестушки. Даже в браке прожил не больше двух лет.

Что я такое? Неоконченный проект жизни, несчастливый выбор случая, избранник смерти. Со своей долей уже свыкся и вопроса «Почему я?» не задаю. Нет того, кто выбирает достойного или недостойного жить и умереть. Если бы такая сущность распоряжалась миром, никакой диктатор не смог бы прожить дольше пары мгновений с момента установления своей воли, никакой убийца не смог бы лишить кого-либо жизни, а в попытках умирал бы сам – за свою дерзость. Не было бы ни войн, ни холокоста, ни ядерных бомбардировок. Наличие высшей всесправедливой сущности – это утопия, придуманная древними людьми, чтобы легче было примиряться с несправедливостью. Доказательство отсутствия каноничного бога – христианского, мусульманского или какого-либо другого – это несправедливость, тотальная и жестокая. Свидетельство его нереальности – это войны, инквизиции, крестовые походы, геноциды и менее массовые акции по применению морального и физического насилия в отношении людей. Каждому воздастся? Как же. В следующей жизни получит своё? Возможно. Сейчас, находясь на грани двух миров, я не знаю, что за ней, по ту сторону бездны, в радужном портале, куда отправился мой отец. Он сказал, что каждый получает по своим деяниям. Но почему так происходит только за гробовой чертой? Потому что на Земле правит не бог, а Случай. За гробовой чертой что-то определённо есть. Плащ с посохом, властный над временем – точно. А что ещё? Об этом я узнаю после. А может, и не узнаю. Дело Случая.

Глава 11.1 Сестра

Если бы мои ноги неожиданным образом материализовались из воздуха, то я сразу бы выдал своё присутствие стеклянным звоном соприкоснувшихся бутылок. Но мои прозрачные ноги проходили сквозь разбросанные по полу доказательства пьянства сестры, и я оставался незамеченным. Но, думается мне, даже живой человек остался бы нераспознанным бессознательным телом на диване. Прошло всего два дня с момента моего несвоевременного отправления в междумирье, а сестра, и без того склонная к выпивке, не просыхала, привычно оставляя кучи бутылок после. Хорошо, что детей, животных и мужчину она к началу третьего десятка не завела, а то лишилась бы ещё и их за эти наполненные горем и спиртным дни.

Мне всегда было её жаль. В школе количество поклонников пусть и не поражало воображение, но оставалось на том уровне, чтобы менее успешные подруги завидовали. Они завидовали её связям со взрослыми мужчинами, годившимися ей в учителя «взрослой» жизни. Наша семья столкнулась с тем нередким провинциальным явлением, когда взрослые мужики с подростковыми мозгами решаются не возиться с начавшими увядать ровесницами, а переключаются на школьниц возраста согласия, чтобы воспитать из них «идеальных» женщин. Порочная и мерзкая практика, но многие молодые девушки (а по складу ума – девочки) охотно соглашались на такую жизнь под пятой взрослого мужчины, взявшего её в большую жизнь просто за красивые глазки.

Жизнь сестры изменилась в восьмом классе, когда состоятельный дяденька подвёз её домой после школы, выпросив в пути телефон и показав сестре «сладкую» жизнь, доступную взрослым. В общем, забросил удочку на будущее, зная, что рыбка клюнет на приманку и попросит добавки. Так и случилось. Вскоре сестра стала пропадать. Сначала до полуночи, потом до полудня следующего дня, а вскоре перестала появляться дома неделями. Мать с отцом сходили с ума, писали заявления в милицию, но те аккуратненько изымались из делопроизводства влиятельными друзьями. Отцу предлагали деньги за невмешательство в новый виток воспитания дочери, но он отказался в твёрдой, но сдержанной форме. Начав, правда, носить с собой в кармане кастет, который не спас от удара битой по затылку. Ухажер сестры подкараулил отца с работы, прихватив с собой толпу отморозков, но всё закончилось на первом ударе. Отец потерял сознание, и толпа уже хотела растоптать его, а потом, как опричная дружина, ворваться в его дом и забрать дочь с женой и имуществом, но проезжающая мимо милицейская машина спугнула нападавших, а её водитель помог отцу прийти в чувства.

В тот день он окончательно и бесповоротно запретил дочери все отношения с тем развратным миром взрослых бандитов, назвав её не слишком молодого человека пережитком девяностых и недобитым фашистом. Девятилетний я ещё ничего не понимал, не запоминал и просто беспокоился насчёт поцарапанного об асфальт лица папы. Но когда я в четырнадцать обмолвился разок, что за одноклассницей ухаживает тридцатилетний мужик на джипе, папа с мрачной ухмылкой на лице рассказал мне историю с сестрой. Самым занимательным стал её финал.

Подконтрольная милиция не желала вмешиваться в дела обычных граждан, а потому отец поговорил с каждым мужиком на станции и заручился его поддержкой. Он знал, что вскоре попытка избиения повторится, а милицейский «бобик» не проедет ещё раз, и переломы всех костей ему обеспечены. И, как умный и жадный до справедливости человек, он собрал всех отцов со своего цеха и рассказал о творившемся с дочерью беспределе. Он воззвал к самому дорогому – к чувству безопасности и благополучия семьи, а потому его слушали, за ним пошли. Крепкие рабочие мужики тремя десятками отчаянных голов встретили цепями и железными трубами дюжину не подростков-переростков в чёрных спортивных костюмах и белых кроссовках с полосками по бокам.

Полосы засверкали в свете фонарей, когда уверенная в своей победе над одним отцом толпа побежала прочь от тридцати разъярённых глав семейств. Кого-то удавалось подбить и схватить, кто-то пускался наутёк, бросая «братву». Главной победой отца стал захват того самого мужика, который намеревался «воспитывать» мою сестру, а на деле испортил ей жизнь и здоровье. Из-за него она и пристрастилась к алкоголю и сигаретам. Я подозревал, что и более тяжёлые вещества имели место в отношениях сестры, но по остававшимся в целости и сохранности драгоценностям и технике мы заключили, что зависимость не выработалась. Впрочем, хватало и алкоголя.

С того момента жизнь сестры, круглой отличницы и не последней красавицы класса, пошла под откос. Худо-бедно окончила школу с пятёрками по музыке и технологии, поступила в техникум, где получила жалкое подобие высшего образования. По специальности работать не пошла, а всё студенчество проработала на рабских должностях – курьер, продавщица, техничка. Все деньги без лишних размышлений отправлялись в кассу алкомаркетов рядом с техникумом. Никакой стипендии.

В конце концов, отец решил вправить сестре мозги. Устроил её на станцию секретарём – он как раз только получил место начальника отдела, сводил на сеанс к психоаналитику, закодировал от пьянства дочь и снял ей квартиру в соседнем доме. В общежитии она жить больше не могла, в нашей квартире не хотела, а держать её на расстоянии в половину города было опасно.

Родных держи близко, а проблемную дочь – ещё ближе.

Случись что – сходил и проверил, провёл воспитательную беседу. Так в относительном спокойствии прошло несколько лет. Срывы, невыходы на работу и скандалы с отцом стали для сестры обыденностью, буднями.

Отец не хотел контролировать сестру во всех сферах жизни, но ему приходилось. Ведь люди – не морские черепахи, оставляющие своё потомство в песке на берегу и не помогающее им добраться до водной глади. На юных черепах нападают чайки и съедают их, пробивая клювами панцирь. Но отец всегда подставлял свою наспинную пластину, закаленную жизнью, под яростные клювы покушающихся на жизнь его дочери поморников. И продолжал делать это по привычке, когда его дочь уже находилась в море и сама бросалась в пасть акуле алкоголя.

И вот – отца не стало. В тот день я с трудом отодрал её от бутылки и заставил привести себя в порядок, на что она мне ответила: «Ты прямо как отец!». Что же, так оно и было. Как юридически по наследству переходят кредиты, так на меня перешёл и долг следить за непутёвой сестрой. Но если решение суда о кредитах можно оспорить и отменить, то моральный долг останется висеть на тебе всегда, пока ты его не выполнишь. И оставшиеся до кончины месяцы я исправно разбирался с наследством: каждые выходные навещал её, частенько забирал бутылки и возвращал на рабочее место. Особенно часто я приезжал в последний месяц, когда разгулялся вирус. Она не верила в его существования, ходила всюду без средств защиты и вместо дистанционной работы просаживала свою печень. В первой половине дня я сидел на дистанционных лекциях, а во второй – ездил промывать желудок своей непутёвой сестре. Удивительно, как она не заразилась. Таких людей не пробить – они никогда не поверят, что есть проблема, пока она их лично не коснётся. И даже моя смерть не изменит её отношения к ситуации: умер я от другого. Значит, можно и дальше ходить без маски и не обрабатывать руки. Вируса нет, зато есть изведанные ею болезни. Например, похмелье, мучавшее по пробуждению. Ещё не проснувшись, она уже рукой нащупывала оставленную недопитой бутылку.

По привычке я попытался перехватить у неё пойло, лишь в конце манёвра понимая его бесполезность: бутылка определённо пройдёт сквозь руку. Но – нет; к удивлению, бутылка осталась в руке. Сестра продолжала беспомощно нащупывать желанное спиртное, не открывая глаз. Жаль, что она не видела перехвата бутылки – сразу бы пошла лечиться от белой горячки, в которой предметы начинают летать по комнате, как это выглядело со стороны.

Мне показалась странной открывшаяся способность прикасаться к бутылкам с пойлом, ведь до этого не получалось поднять даже пакет с пола. А тут – целая бутылка. Видимо, это знак. Как с телефоном. Очень похоже на мою миссию заботы о сестре. Только теперь она не сможет помешать мне вылить весь оставшийся алкоголь в раковину, как это было при жизни. Любая попытка сопровождалась криками и руганью. То меня ставили перед фактом, что я не её родитель, чтобы указывать; то она пыталась сказать о нашей схожести и моём лицемерии: «Ты же сам пьёшь не меньше меня! - говорила она в очередном припадке. – Мне соседки рассказывают!» Такие заявления я не опровергал и не подтверждал – у наших соседок маразм, и в материнском доме я не жил уже полтора года, с момента переезда к жене. Сестра была первой, кто осудила меня за «немужицкий» поступок. «Где это видано, - возмущалась она в пьяном угаре, когда мы с отцом тащили её в ванную отмываться от выпитого и вернувшегося обратно с кусочками еды, - чтобы мужик жил в квартире жены!» Я не стал ей говорить, что у неё вообще нет своей жилплощади. За время её запоев я стал терпимее ко всему. Что мне какая-то разгромная критика в газете насчёт моего рассказа от неизвестного человека, когда у меня под боком ходит Иуда, желающий продать моё хорошее отношение за тридцать сребреников на опохмел?

Конечно, отношения с сестрой закалили меня, но свой крепкий характер я бы с удовольствием променял на излечение сестры. Ведь она тоже поспособствовала раннему отцовскому уходу. Нередко он после смены заходил первым делом не домой, а к сестре, опять пренебрегшей своими обязанностями секретаря, а потом уже на час позже приходил к нам – расстроенный и постаревший.

Пока я погружался в воспоминания, сестра бросила попытки отыскать алкоголь и, что-то проворчав, отвернулась к стене. Отлично, есть возможность разворотить логово зелёного змия у неё на кухне. Но сначала нужно избавиться от содержимого бутылки у меня в руках. Теперь, когда я мог поднимать предметы, старался идти аккуратнее, не задевая ни единой вещи в доме. Мало ли, может, к ним я тоже могу прикасаться?

На кухне меня ожидала очередная батарея невскрытых бутылок самого разного алкоголя: шампанское в золотистой праздничной упаковке (странные у сестры праздники – спустя пару дней после моей смерти-то), дешевое крепкое пиво (по вкусу больше напоминавшее квас, разбавленный палёной водкой), непосредственно водка в количестве пяти полулитровых бутылочек. Видимо, увиденное мной – это набор для бюджетных коктейлей в домашних условиях. Сестра часто мешала шампанское с водкой, называя получившуюся смесь «Северным сиянием» - лучшим дамским напитком. Если дама не уважает себя и свой организм, то, пожалуй, так оно и есть. С той же частотой она мешала «Ерша» - пиво с водкой, делая первое ещё более отдающим слепящим спиртом. Рассуждая об этом, я даже в призрачном своём обличии ощутил смутную волну, подступающую из самого низа живота.

В первую очередь я избавился от содержимого бутылки у меня в руках. Не факт, что по моей воле поднимутся и остальные, так что пока довольствуюсь малым. По привычке поднеся горлышко прямо к сливу – чтобы не пахла вся раковина – я перевернул бутылку и вылил её пенистое содержимое в канализацию. Спустя пару мгновений она опустела. Последние хмельные капли упали на решётку слива. Получилось. Как в старые живые времена.

Отставив бутылку на стол (к сотоварищам, опустошённым уже не мной), я взялся за оставшиеся на окне стекляшки. И – о чудо! – у меня получилось взять их в руки. Ради эксперимента я попытался взять лежащую на полу пустую бутылку, но ничего не получилось: рука прошла насквозь. Видимо, мне подвластны только полные.

Первым делом вылил самое опасное и бесшумное – водку. Лишь гулко хрустнули крышки, а в остальном прозрачная жидкость хранила молчание. Но зажурчала и нехотя заговорила заплетающимся языком, когда я стал избавляться, будто обладала сознанием и не хотела уходить вниз не по пищеводу сестры. Но кто спрашивает о желаниях водку и сестру?

Проблем с пивной тарой не появилось: она и спокойно легла в руки, и открылась с лёгким шипением вместо обыкновенного бурлящего взрыва и пенного выстрела, и утекла в канализацию без лишних разговоров. Главную трудность представляла бутылка шампанского. Обыкновенно для открытия требуется штопор, но в призрачные руки ему точно не попасть. Я не знаток искристого вина, но только самые дешёвые экземпляры, как я знаю, обладают пластмассовой пробкой, которую и руками можно спокойно вытащить. Сорвав золотистую фольгу с пробки, я обнаружил именно её – полупрозрачную пластмассу дешёвой пробки. Мне стало жалко сестру. Такими темпами она дойдёт до боярышника, незамерзайки или одеколона. Впрочем, они вряд ли сильно отличаются по своим вкусовым качествам от только что вылитого мной пива или жалкой пародии на шампанское, готовившегося отправиться в слив.

Чтобы совершить задуманное, я подошёл к стерильной раковине, пропахшей «антисептиком». Зная природу этого напитка, я не рискнул открыть его посреди кухни. Шампанское доставило мне больше всего хлопот. Во-первых, пробка «выстрелила» так громко, что точно оповестила соседей – приглашение к столу; а во-вторых, из горлышка тут же полилась пена, а за ней – нездоровая желтизна шампанского. Оно шипело и булькало, уходя в трубы, и контроль над ситуацией требовал всего внимания.

- Ничего себе! – воскликнул до боли знакомый за спиной. Сестра проснулась.

Со стороны это выглядело, вероятно, страшно: зависшая в воздухе бутылка выливается в раковину, а неподалёку – всего в двадцати сантиметрах – висит пробка от неё. Кого-то хватил бы удар, но сестра избрала обморок. С высоты своего роста она упала на спину, и ударной волной заставила упасть следом несколько лежавших на столе бутылок.

Глава 11.2.

- …Да, бутылка висела над раковиной. Нет, это точно был не сон. У меня стояло ещё… - сестра замешкалась в разговоре с матерью и решила соврать: - ещё бутылочка пива. И куда-то бутылка делась с тумбочки. Нет, когда я ложилась спать, она стояла полупустая. Да какой пессимизм, мама! Я тебе серьёзно говорю, что произошло что-то странное, а ты всё шутки шутишь! Мама, я тебе точно говорю, что видела бутылку над сливом, я рядом – пробку. Ещё раз скажешь про белую горячку, я тебе вообще звонить перестану.

Сестра разговаривала с мамой по телефону на повышенных, истеричных тонах. Она пришла в себя через час после того, как упала без сознания. Я как раз успел закончить антиалкогольную кампанию. Что-то мне подсказывало, что у сестры есть ещё запасы, и интуиция меня не подвела: под кроватью в коробке с подписью «На праздники и чёрные дни» стояла наполовину выпитая бутылка коньяка. Видимо, у неё было много праздников и чёрных дней, если новая – судя по дате розлива – бутылка уже опустела до середины. Спустя минуту – до конца.

И не зря. Как только сестра очнулась, потирая затылок, она стала вспоминать о событиях, бросивших её тряпичной куклой на пол. Сразу посмотрела на захламлённый стеклотарой стол. На глаза ей попалась та самая бутылка шампанского, вызвав неприятное воспоминание часовой давности. От него её бросило в дрожь – и к запрятанному под кровать коньяку. Пропажа всего алкоголя в доме удивила и напугала её. Но то был не страх того, что весь спирт находится в её крови, не страх провалов в памяти, а страх перед внезапными посетителями. И, разумеется, страх перед неизведанным. Кто-то же выливал перед её глазами шампанское в раковину? Не могла ведь такого присниться, правда? Она ушла в отрицание логичных версий – они возникли сразу же – и проверила каждый уголок дома и двери с окнами на предмет взлома. Но всё было в порядке. Тогда она стала вспоминать, кому из своих ухажёров давала ключи от квартиры, и обзванивать вспомнившихся. Кто-то не брал трубку, кто-то отвечал с неохотой, а кто-то скорбел о потери сестры, говоря, конечно, об отце, а не обо мне. Откуда бы им знать?

Когда ни один из контактов не дал результата, сестра решилась на звонок матери. Мама удивилась всему: и самому звонку, и протрезвевшим интонациям, и заявлениям дочери. Они всегда были близки. Если отец брал на себя заботу о внешней жизни дочери: её безопасности, отношениях с мальчиками и проблемах в школе, то мама выступала в семье министерством внутренних дел. Сестра всегда могла к ней обратиться за советом, поделиться чувствами и переживаниями. Только благодаря этой связи наша семья узнала о взрослом мужчине, посмевшим дотронуться до сестры в столь раннем возрасте.

Но чего сестра не ожидала от матери, так это попытки рационального объяснения – горячечный сон. Для матери этот вариант казался самым безобидным, а все версии сестры – несостоятельными. Правда, беспокоило нечто более страшное… Если это не сон, то – галлюцинация. У кого в белой горячке её не бывает? На своей шкуре мама этого не знала (непереносимость алкоголя – моральная и физиологическая), но прочла множество книг на эту тему в своё время. По крайней мере, мне так казалось. Материнские мысли я знал достаточно хорошо, чтобы считать их и через расстояние.

Мама старалась держаться спокойно и отшучиваться, даже несмотря на горе. Пусть это и была улыбка с верёвкой на шее. Она всегда придерживалась мнения о целительных свойствах смеха, да и серьёзный тон разговора стоило разбавить. Но сестру это только выводило из себя. Тогда мама решила высказать ей своё предположение.

- Доченька, а тебе не кажется, что ты просто с горя выпила всё, что могла, а потом мозг показал такой сон? Он на многое намекает…

- Да? – перебила сестра маму. – И на что же он намекает, мама? Скажи, не стесняйся.

Мама вздохнула чуть слышно, но уловимо для моего уха.

- Что пора завязывать со злоупотреблением. Ты пьёшь слишком много.

- По-моему, слишком много от тебя нравоучений, мама. Последи за своими бревнами в глазу, а мои соринки не трогай. Они никому не мешают. У тебя, вон, забот о похоронах должно быть много. Что же ты не учишь могильщиков копать? Юристов завещания оформлять? Вот и не мешай мне. Всё, пока.

Последние слова прозвучали для мамы примерно так: «Не мешай алкоголику пить». Такой грубости я от неё не ожидал. Я понимал её нервное напряжение, глубокое горе и проблемы с зависимостью. Но маме ведь гораздо сложнее. Сестра забывается с помощью алкоголя, не получая никаких душевных ран, а мама сохраняет чистоту разума и ужасно страдает. На такое замечание сестра могла бы ответить, что мама тоже может пить, сколько ей влезет. Никто ведь не запрещает, так? А если бы и запрещал, то какая разница? Но порочная логика зависимого (она же – жизненное кредо моей сестры) не соотносится с мамой.

Сестра сидела на кухне и полупьяными глазами смотрела на царящий вокруг беспорядок. Немытые тарелки стояли даже не в раковине – а на духовке рядом. На полу разбросаны бутылки, цвета этикеток которых складывались в полный спектр цветов. Я бы никогда не поверил, что человек может так захламить свою квартиру, если бы не был знаком с сестрой. Такую картину я заставал в конце каждого месяца, через неделю после выплаты зарплаты. Приводил сестру в чувства и заставлял собирать мусор. Сейчас же квартира выглядела ещё хуже. Пила больше, заставлять убирать – некому.

Но, что стало для меня полной неожиданностью, она сама встала с дивана, полуокружившего обеденный стол, и полезла в тумбочку за мусорным пакетом. Не произнося ни слова, он стала собирать весь хлам в мешок. Поднялся стеклянный грохот.

Уборка длилась больше двух часов. На сбор и вынос одних только бутылок потребовалось около трети времени. Остаток ушёл на очистку всех поверхностей от крошек, пыли и иного мусора. Никогда ещё на моей памяти сестра не занималась этим так активно, с таким энтузиазмом и рвением. Всё это время я ходил за ней по пятам и внимательно следил. Из разбросанных по залу вещей и полупустого шкафа она сделала шкаф полный и рассортированный. Ковёр с засохшими пятнами вина был тщательно застиран и отправлен высыхать на балкон. Цветы, которые я поливал в последний раз недели полторы назад, до своего недуга, насытились влагой, и корни начали направляли её в начавшие желтеть участки листьев.

Неужели она наконец-то проснулась? Нет, даже пробудилась. Словно до этого она спала в коконе хмеля мерзкой гусеницей, а сейчас – только-только расправляла крылья хрупкой трезвой бабочкой. В глазах читался страх и осмысленность. Хоть она и отрицала слова матери о проблемах с бутылкой, внутри себя она поверила в последствия алкоголизма, начавшие проявляться такими небывалыми способами. Мало когда сестру заботили побочные явления выпивки: к похмелью она привыкла, как к ежедневному ритуалу вроде чистки зубов, болевшие внутренние органы она списывала на что угодно, но не на алкоголь. А ухудшающееся здоровье и частые больничные объясняла плохим климатом нашей области. Она никогда не ставила себя в позицию виноватого человека. Она всегда обвиняла во всех своих бедах других. И сейчас, когда она взяла на себя ответственность за тотальную нечистоту дома, я удивился. Удивился и обрадовался её решению хотя бы сейчас прекратить перекладывать ответственность, как она пыталась сделать это по пробуждению.

Закончив с уборкой, сестра в несколько заходов вынесла мусор из дома. Когда закрывалась дверь, я услышал из подъезда скрипящий голос старой соседки: «Опять брат тебя заставляет! Когда же ты за голову возьмёшься?». Что же, соседка говорила правду. Ведь я заставил сестру одуматься – в первый раз в её жизни, и в последний раз в пограничном междумирье моего бытия. Кто теперь заставит её одуматься после очередного срыва? Ни меня, ни отца больше нет, а мама не сможет долго терпеть выходки нетрезвой дочери – большое, но слабое сердце не выдержит эмоциональных американских горок.

Не переставая меня удивлять, сестра вернулась домой с очередной бутылкой. Я чуть не взвыл от досады, чуть не закричал: «Дура! Что же ты делаешь!». Но смысла в этом было бы немного – в моём состоянии она бы ничего не услышала. Оставалось наблюдать, как она снова превращается в животное. Нет. Больше я не буду на это смотреть, с меня хватит! Спасение утопающих – дело спасателей, а я уже снят с должности. Пусть выплывает сама, я кинул последний спасательный круг с того света, и не моё дело, что она его проткнула винным штопором.

Я уже собирался выйти из дома сестры и направиться к маме. Мы с сестрой разминулись по пути из коридора в кухню, и уже у самого порога, услышав звук открывающейся бутылки, я обернулся в последний раз, ожидая картину освинения. Но нет. Сестра поставила темную бутыль этикеткой к себе лицом. Не пила. Просто смотрела, как капли конденсата скатываются по горлышку вниз, наблюдала за тремя мужиками с пенными кружками на этикетке, но не трогала. Меня эта картина заинтересовала, и я передумал уходить. Меня лишь интересовал вопрос, решится ли она выпить?

Не решилась. Взяв бутылку за горлышко, она направилась к раковине, пропахшей алкоголем не хуже дяди на похоронах отца, и стала выливать содержимое бутылки. Если бы не проклятие выпивших людей – неспособность учуять алкоголь – она почувствовала амбре раковины. Но нос сестры, пьяный больше, чем голова, не воспринимал запаха спирта, и моя шалость осталась нераскрытой, а мысли сестры о проблемах с головой не подверглись сомнению. Неужели она встала на путь исправления?

Опустевшая бутылка отправилась в мусорный мешок. Сестра налила в стоявшую на плите кружку холодной воды. Выпив до половины, она отставила её в сторону и ушла в спальню. Вернулась она с пачкой таблеток в дрожащей руке. Успокоительное. На первых порах лечения от зависимости должно помочь.

Этим вечером я был доволен сестрой, что в наших с ней отношениях случалось довольно редко. Я был доволен, когда она устроилась на работу, - но это другое, ведь больше я был доволен папой, который её и устроил туда. В подростковом возрасте я был доволен купленным сестрой алкоголем для нашей с парнями компании юных открывателей «взрослого» мира, который для подростков начинался и заканчивался лишь покупкой и употреблением разбавленной спиртом вишнёвой газировки. А про ответственность, выбор будущего и долгосрочные планы речи не шло. Взрослость для детей – это «свобода»: от учёбы, от обязанностей, от мнения других и от родительской опеки. Свобода, грозящая на первых же «взрослых» посиделках вывернуть тебя наизнанку и отправить в больницу с интоксикацией. Подростки пьют не для удовольствия, не от горя. Какое удовольствие можно получить от выпитой залпом бодяги с ужасным химическим привкусом? Какое горе может быть у недочеловека, который провёл всю свою сознательную жизнь под родительским крылом? Не отрицаю, есть случаи ненадлежащего ухода и недостаточной любви, но у сестры не было таких проблем – её любили, о ней заботились, опекали, ухаживали. Фактор воспитания в вопросе подростковой тяги к запретному далеко не решающий. Чадо делает назло, чадо делает, как все, чадо делает, увидев пример из жизни своего кумира. Но у его кумира может быть тяжелое детство, проблемы в семье и психологические травмы, способствующие его саморазрушению, а что есть к пятнадцати годам у ребёнка? Угри на лице, бушующие гормоны и желание быть таким же, как кумир или одноклассники, рано ступившие на сколькую тропу постоянного помутнения сознания. И я был таким (не без помощи сестры), потому и рассуждаю с такой уверенностью и знанием дела. Кого не вдохновляли пьяные выходки рок-звёзд? Вылетающие из окон отелей бутылки и телевизоры, дебош на сцене, уничтожение оборудования на потеху зрителя? Всё это только выглядит притягательно, но на деле является сублимацией внутреннего ада людей, дорвавшихся до микрофонных стоек и умов молодёжи. У каждой пьянки звезды есть своя причина, а у каждой пьянки подростков – свой идейный вдохновитель. Через это проходят практически все, но у кого-то получается оставить ложные атрибуты взрослости в юности, а у кого-то, как у моей сестры, они становятся определяющими в жизни. Хорошо, что она решила одуматься. Плохо, что для этого ей понадобилось две смерти и моё загробное вмешательство. Только так можно было поставить её на путь исправления? Хочется верить, что и при живом отце, при всё ещё дышащем мне она смогла бы взяться за голову. Но верится с большим трудом.

Глава 12.1 Мама

Отчий дачный дом выглядел неприветливо и даже мрачно.

Зеркала не по своей воле скрылись за чёрными полотнами. Мама не верила в ритуал, но её суеверная и верующая подруга согласилась составить ей компанию только при закрытых зеркалах. Даже в призрачной своей форме я не знаю, для чего это делается. Через зеркала я не хожу – достаточно просто пройти сквозь двери. Может, это нужно для быстрого перемещения между квартирами, как в какой-нибудь компьютерной игре, но жизнь на грани двух миров – это не игра. Впрочем, это и не жизнь.

Кроме того, что все зеркала скрылись за чёрным занавесом, так ещё и свет из окон практически не достигал комнат из-за плотных штор. Дача против своей воли обзавелась клеймом дома уже двух мертвецов. Мы с женой рассматривали вариант переезда сюда на время карантина – подальше от кишащего вирусом города, но не успели даже собрать вещи. Теперь и не придётся.

Мама сидела вместе с подругой на кухне и запивала чаем успокоительное. Подруга полуосуждающе и полужалостливо смотрела на маму, понимая горе, но не одобряя таблеток. Она внутренне пожимала плечами, как бы говоря самой себе: «Что же, это её дело». Глаза мамы, прежде всегда горящие, полные жизни и эмоций, за последние полгода выцвели и потускнели. Как у слепнущего человека мутнеет зрачок, так и у мамы из глаз вытекала жизнь. И с моей смертью полупустое продырявленное ведро жизни перевернули, оставив на дне всего пару капель. Этими каплями она и пыталась жить.

Выходило с трудом.

Не было сил заделать бреши и не было желания искать силы. Осталась оболочка. Смерть опустошала, и, думается мне, умри мы не так близко друг к другу, перенести удар было бы легче. Но в трещину от первого удара со всей силы вогнали гвоздь второй потери, из-за чего хрустальная душа мамы лопнула и разлетелась на мелкие осколки. Я чувствовал её бесконечную боль, тщательно скрываемую перед моей женой, сестрой и подругой напротив. Но, оставшись в одиночестве даже на пять минут, мама застывала на месте, бледнела, и крупные солёные капли скатывались по её щекам на пол. Вернувшаяся подруга заставала рыдающую в голос маму и, вытирая ей слёзы кухонным полотенцем, приговаривала: «Ну что же ты так…»

Что же она так… действительно.

После смерти отца дача понемногу теряла прежний лоск и отточенное совершенство. Забивался сосновыми иголками водосток, который мы с отцом чистили почти каждый месяц. Печные трубы, не очищенные от сажи, плевались дымом при растопке. Подбитый дополнительными досками деревянный туалет вновь покосился, и теперь ни я, ни отец не могли это исправить. Теплицу ещё зимой раздавило толщей снега, потому что мне не удалось на отцовской машине взобраться в гору. А он мог это играючи, не глядя, исключительно по собственному наитию. Все начавшие зеленеть глинистые земли изрыли подземные гады, против которых активно боролись я, отец и наша кошка. Оставшись в одиночестве, кошка потеряла интерес к отлову кротов и мышей. Теперь туннели пронзали все пространство дачи, исключая залитые бетоном тропинки до стратегически важных мест.

Дача превращалась в одиноко стоящий посреди разрухи и запустения дом с задёрнутыми занавесками, чего меньше всего хотели мы с отцом. Никаких нововведений мы не планировала, только поддержание привычного порядка. Исключение – это прибитые мной ещё в начале марта дверные звонки. Нажимаешь кнопку – и волна сигнала достигает принимающую оповестительную систему. Беспроводной дверной звонок. Рядом с каждой из двух входных дверей я прибил по кнопке. Обе пускали идентичные волны, так что, независимо от источника, звонок срабатывал на оба зова. Правда, эта вещь ещё ни разу не остановила наглых и беспардонных соседей от входа без предупреждения.

Так и сейчас – игнорируя звонок, зашла соседка и быстрым уверенным шагом направилась в сторону кухни, будто бы это был её дом или дом её родственников. Мама никогда особо даже не общалась с этим человеком, чтобы дозволить ему так просто заходить, но сейчас у неё не было настроения для нравоучений. Зато оно было у подруги.

- Вас не учили пользоваться звонком? - спросила она соседку, ещё не успевшую поздороваться с обитателями кухни.

Соседка опешила и остановилась на пороге, но быстро взяла себя в руки и решилась на контрудар:

- А тебя не учили общаться со старшими почтительно?

Соседке было около пятидесяти, чуть больше пяти лет разницы с мамой и около десяти лет разлёта с её подругой. Несмотря на такую незначительную разницу, она чувствовала себя в полном праве предъявить претензию. Этому способствовали природная «уверенность в себе» (читай: наглость) и «открытость к другим» (читай: отсутствие стыда и неуважение к личной жизни других). Сама бы она раскричалась сразу же, зайди мама к ней в дом без приглашения и разрешения. Двойные стандарты при жизни я не переносил. Жаль, что приходится наблюдать их и сейчас.

- Оставь её, - махнула мама рукой, обращаясь к подруге, и сказала соседке: - Что-то важное?

- Да нет, мать, - примирительно улыбаясь, сказала соседка. – Просто зашла поприветствовать соседей по даче. Я смотрю, у вас участок, как после монгольского нашествия…

- Он всегда так выглядит после зимовки. Мы просто быстро его восстанавливали.

- А что же сейчас не так? – не унималась соседка. – Понимаю, что муж умер, но сын-то есть. Или он куда-то укатил?

Подруга оскалилась, а мама побледнела, потеряв возможность говорить из-за упоминания меня. Поэтому подруга решила ответить за маму.

- Да, укатил. К отцу.

Соседка, хотевшая добавить что-то в упрёк состоянию участка и с лучшей стороны описать свой, неожиданно даже для самой себя застыла с открытым ртом, в котором наконец-то повис мёртвым грузом прикушенный язык. Она хотела выдавить из себя соболезнования, но мама снова начала плакать, и соседка только пробормотала:

- Извините…

И ушла так же быстро, как и пришла. Подруга облёгченно вздохнула, а я пожалел, что не имею даже материализованного кулака, чтобы хотя бы погрозить им уходящей соседке. О применении на деле я умолчу.

Мама вернулась в подавленное состояние – ещё более подавленное, чем обычно. Такое нередко случается, если разбередить раны. Мама бездумно мешала чай, стуча ложкой о края кружи. Бесконечный стук, характерно приглушенный толщей чая, разносился по кухне, раздражая подругу. Ей после ухода наглой соседки и так хотелось отбить молотком мясо, дабы выплеснуть накопившуюся ярость, а тут и мама накаляет обстановку постоянным грохотом ложки.

- Пойдём-ка мы с тобой гулять, - не выдержав, сказала подруга.

- А куда? – безразлично спросила мама.

- Да какая разница? Лучше погулять, чем дома сидеть, не находишь?

- Не нахожу, - ответила мама. – Только теряю.

Воцарилось молчание. Подруга хотела сказать, чтобы мама перестала себя закапывать в своё горе всё глубже, но не имела на это права: такое обычно говорят после длительного и непрекращающегося траура. Со свежей раной нужно аккуратнее. К слову, я всегда считал, что именно этой подруге не стоит «утешать» маму и пытаться её вытащить из горя банальными фразами. По той лишь причине, что в её жизни не было ничего столь же ужасного: муж жив и здоров, дочь, к которой меня в детстве сватали (безуспешно), и не думала о том, чтобы отправиться за мной следом. Родители живы, родственников в городе не было, а известий о смерти кого-либо она не получала, наверное, с самого своего рождения. Подруга матери – совершенно тепличный человек, что помогло выжить зёрнам жизнерадостности и оптимизма, неспособным вырасти в суровых условиях настоящей жизни. Мама не могла завязать своё горе в узел и забыть о его существовании. Оно – это опухоль. Резать – смерть.

Мамина подруга нравилась мне вечной жизнерадостностью в детстве, когда всё яркое и блестящее казалось наиболее интересным, настоящим и ценным. Но ситуации менялись, краски темнели и углублялись, а её поверхностные оттенки счастья оставались прежними, как вечная картина одного и того же чувства. До пика поверхностности она дошла, когда уже спустя девять отцовских дней предложила маме «повеселиться» в торговом центре. Тогда они впервые за всё знакомство серьёзно повздорили. Удивительно, что мир наступил в принципе, ведь из-за таких предложений можно и совсем окружения лишиться.

Помня о предыдущей своей ошибке в подборе слов, подруга не спешила утешать маму привычными формулами. У самой в голове то и дело крутились слова о закономерности жизни, о том, что без чёрного не бывает белого и прочий псевдоэзотерический мусор, не выдерживающий проверки в быту, в течении настоящей реки, где полно порогов и мощных течений, стремящихся бросить тебя на камни и уничтожить. Восточная философия неприменима к беспорядочной русской жизни, где может произойти совершенно всё из самых худших и невозможных вариантов. Легко рассуждать восточным мудрецам, сидя на вершине Фудзи. До неё доползёт всякая азиатская улитка, но не всякому русскому уму, прибитому к бренной земле тяжелым бытом и вредоносным окружением, будет дело до подъёма на какую-то там вершину, где не будет всего того, что он уже потерял. А если там этого не будет, какой смысл подниматься?

Подруга матери, сама того не подозревая, духом находилась ближе к восточному человеку, чем к русскому. Ей восточные откровения и мудрости казались совершенно справедливыми и прекрасными в своей лаконичной изящной форме. Ей они казались истиной в последней инстанции Будды, Кришны и Далай Ламы. И она упорно лезла со своим уставом в чужие монастыри. Мама рассказывала о скандалах на работе: подруга распространяла свою азиатскую идеологию среди пострадавших в эпидемию сослуживцев, на что была послана на все четыре стороны и во все известные физиологии причинные места. Мы посмеялись тогда, но осудили её. Ведь и к нам она лезла в своё время с такими же заявлениями. Наслушавшись «истин» в духе «теряет имеющий», мама перестала делиться с подругой переживаниями о смерти отца. Что взять с человека, который эту истину ещё не проверял на себе?

Вот и сейчас подруга едва сдержалась, чтобы не повторить эту глупую и ничего не значащую в контексте русской действительности фразу. По утомленному взгляду мамы, направленному на лицо подруги, я понял, что она готова выслушать её эзотерический бред, лишь бы он был ненавязчивым. Но готов отдать должное подруге. Она молчала. Пропустив одну, самоочевидную фразу, подруга сразу перешла к сути:

- Пойдём, не артачься. Воздухом подышишь. На улице, вон, весна в цвету, а мы дома сидим. Давай, одевайся, бери зонтик, и мы прогуляемся.

- Ладно, - отмахнулась мама, довольная отсутствию привычной порции мотивирующих цитат «мудрецов». – Сейчас соберемся да пойдём.

Глава 12.2

Дорога, покрытая утопающим в глине щебнем, тянулась вверх и спускалась вниз, и женщины выбрали самый лёгкий путь – спуск по нижнему пути. Он вёл к ещё холодному озеру, в котором после бани купались живущие рядом семьи. Какое, наверное, наслаждение – после горячего, давящего из тебя пот воздуха в сто градусов окунуться в холодную талую воду озера, едва поглотившего весь прибрежный снег. Мы с отцом, помню, напросились к обладателю дома на берегу в баню, чтобы хоть раз в жизни попробовать температурный контраст. Было это позапрошлым летом, и, видит Плащ, напросились мы вовремя.

Женщины проходили мимо атакующих мутную воду дачников. Подруга смотрела на это занятие с неприкрытым желанием отправиться следом, но – купаться. Мама – с камнем на шее. Интересная всё же способность призраков – чувствовать чужие мысли. Я медленно парил над ними сзади – недавно мне открылась такая чудесная способность к передвижению – и следил за их речью и мыслями. У подруги они чаще всего не совпадали. Набитая афоризмами голова то и дело пыталась процитировать их, но всегда вовремя останавливалась, и язык говорил иное:

- Как ты себя чувствуешь?

- Никак, - пожимала плечами мама. – Скучаю по своим мальчикам…

Краткий всхлип, упавшая слеза утёрта платком, движение вперед продолжается. Такой алгоритм стал для мамы привычным за сегодня, когда подруга – вольно или невольно – выводила её на рассуждения обо мне или отце. С одной стороны я уже привык к неловким и травмирующим словам подруги, как и сама мама, а с другой хотелось её проучить и показать, что в действительности чувствует мама. Но как показать это человеку без забот и проблем? Та ещё проблема.

Пейзаж вокруг резко контрастировал с внутренним состоянием прогуливающейся мамы. Нежные молодые листья, бросающиеся в глаза сочной зеленью, не подходили к чёрным одеждам мыслей, а потому оставались незамеченными её потускневшим взглядом. Звонкое журчание ручьёв, спешащих слиться с глубокой тарелкой озера, не трогало её слуха даже при музыкальной поддержке многоголосого облака птичьих напевов. В голове матери звучал скорбный маленький оркестр, игравший симфонию увядания. Запахи диких цветов – рыжих огоньков, неприспособленных к жизни за пределами природы; молодых ромашек со светло-жёлтым, почти белым центром; пронзившего сетку-рабицу шиповника, похожего на защитившуюся ещё сильнее розу – будто не долетали до рецепторов мамы, ведь она чувствовала лишь спиртовый и марганцовочный запах больницы. Душа матери оставалась глуха к проявлениям весны. Какое ей дело до праздника жизни, когда в её судьбу так безжалостно вторглась смерть? Она иного гостя пустила на постой.

Подруга всю красоту окружения отмечала про себя, будто для галочки, но головой, а не сердцем. «Пахнет цветами, зеленятся листья, текут ручьи, поют птицы», - отмечал её свободный для рассуждений мозг, тогда как сердце металось от негодования к подавленности мамы и пониманием этого состояния. Она хотела вытащить маму из душевного оцепенения, постепенного оледенения, соболезновала, но в корне отличающееся мировоззрение не позволяло смириться с тем, что она ничего не может сделать с невыразимой тоской и скорбью. Оставалось ходить рядом и терпеть.

- И как вы… дальше? – спросила подруга. – В плане… ну… похорон?

- Ну, тут просто. Сын хотел кремации, что он, собственно и получит. Последнюю волю усопшего важно исполнить, - спокойно говорила мама, пока глаза наливались слезами, а картинка цветущей весны плыла перед глазами. – Собственно, уже скоро будем с этим разбираться. Дату ты помнишь.

- Помню, - подтвердила она.

- Попрощаемся с ним, а потом на поминальный обед. Вот и всё. Жаль, что не получится всех собрать из-за карантина. Его друзья хотели из разных городов приехать, но им бы пришлось две недели отсидеться где-то сначала. Пойдут однокурсницы и пара преподавателей. Ну, и родственники.

Подруга молча кивала. Она никогда не была на похоронах – прошлые похороны нашей семьи ей пришлось пропустить – и не знала ничего об их организации. Для неё это всегда – чёрный скорбный гроб, священник в рясе (чаще даже католический) с благоухающим кадилом, идущий впереди процессии, сразу же установленная надгробная плита и ухоженное зелёное кладбище без всяких ненужных мёртвым яств. Стереотипное представление кладбища человеком, воспитанным в западной традиции. Подруга матери – человек занятный. Воспитанная на западных ценностях в наихудшем смысле (знание об американской культуре у неё развито гораздо сильнее, чем родного, исходного культурного кода), она стремилась именно к западной версии восточной мысли. Буддизм для эффективных менеджеров, чтобы те успокоились и перестали требовать более высокую зарплату, считая свои условия жизни не едва терпимыми, а аскетичными, каковые были у монахов в монастырях. Откуда ей было знать, что восток, пропущенный через западное мышление, - это не синтез двух сторон, а подмена понятий востока требованиями запада?

Для меня до сих пор остается загадкой, как мама сошлась с таким далёким от реальной жизни человеком. Я бы не мог терпеть (иначе и не скажешь) такой сгусток поп-культуры рядом с собой, но маме, видно, это не доставляло дискомфорта. Даже сейчас, когда приходилось объяснять такие простые и очевидные явления, как похороны. Для мамы это откликалось только душевной болью, но не злостью на глупую подругу. Удивляюсь её стойкости.

- А прах потом куда? Он сказал что-нибудь на это счёт? – уточнила она, зная из фильмов, что у праха много применений.

- Он как-то упоминал, что его неплохо было бы развеять на какой-нибудь сопке далеко на востоке, - сказала мама, махнув рукой куда-то вдаль, где, по её мнению, находился Дальний Восток с его сопками. – Но тут уж мы решили вмешаться в его волю, потому что сейчас нам никак не попасть на сопки.

- И куда вы его? Дома поставите на полку?

- Нет, оставим на кладбище, в стене. Не помню, как это называется, но он будет находиться в кирпичной стене за черной плитой со своей фотографией. Вот как-то так. Если куда-то переезжать, то сможем забрать его с собой, - размеренно говорила мама, всё утирая скользящие по красным щекам капли. На последних словах она не смогла сдержаться – и закрыла лицо руками, чтобы никто не видел её мук. Сквозь слёзы и через руки она извинилась перед подругой: - Прости, я не могу больше. Это так ужасно!

И заплакала громче, прижимая ладони к лицу сильнее, словно вдавливая слёзы обратно.

***

Вечер опустился на садовое общество плавно и обволакивающе, как туманное одеяло. Прохлада и тишина наплывали из каждой потаённой тропки, из любой тени и со всех углов, облюбованных разговорчивыми птицами, что сейчас перешли на мягкий баюкающий шепот. Слово «нега» повисло в воздухе и не таяло, несмотря на свою воздушность и лёгкость. Качающиеся от ветра кусты вдыхали холодную влагу полужидкого воздуха и, качаясь уже в другую сторону, выдыхали его. Редкие звёздочки прорезались на небе молочными зубами вечного космического ребёнка – ведь только ребёнок мог выдумать такой беспорядочный и хаотичный мир.

Я плыл позади усталых женщин, смотря по сторонам. Когда я был в теле, красота дачного общества ощущалась острее, воспринималась ярче. Думая о дышащих кустах и космическом ребёнке, я не чувствую прежнего трепета перед эстетичным миром, в котором мы живём. Лишь далёкая тень щекотки тревожила стенки уже не принадлежащего мне живота – от стаи восторженных бабочек осталась одна, едва задевавшая своим нежным крылышком фантомные внутренности. Окружение, без сомнений, блистало красотой. Но эта красота предназначена живым. Для призраков она оставалась сверкающим памятником, вызывающим лишь тоску по живому и чувствующему телу. Тоска – это перманентное состояние беспокойной души. Остальные тени чувств всего лишь на неё накладываются, но никогда не заслоняют.

Что уж скрывать, я тосковал по оставленному против моей воли миру, но не было никакой возможности вернуться в него. Впрочем, тоска и желание вернуться – вещи разные. Я уже свыкся со своей долей, дохаживая последние шаги невесомой поступью рядом со своими близкими. Рядом с женой я уже был, сестре помог взять себя в руки, теперь очередь мамы. Как и в случае с женой, я ничем не смог бы ей помочь, не выдав своего присутствия. Спиритическое общение невозможно – Плащ запретил, и запретил справедливо. Нельзя шокировать смертных фактом своего существования.

Мы дошли до дома, когда солнце уже скрылось, не оставив после себя даже красной полосы на горизонте. Острый и тонкий серебряный серп прорезал летящие на него облака, но не мог их рассечь. Светящимися веснушками на спине космоса виднелись белые точки дальних созвездий. Из бани выходила чёрная кошка мамы, не успевшая зайти домой до отхода женщин. Она нагло посмотрела на уставших женщин, сверкнув зелёными глазами, недовольно вильнула хвостом и побежала к двери. Зашли мы уже вчетвером.

Мама сразу выпила снотворное и прихватила с собой на второй этаж, в спальню, кошку и беруши. Обычно она спала без них, но сейчас любой звук ударялся прямиком в натянутые нервы, будил и пугал. Расшатанная нервная система – ещё один «подарок» непереносимых лишений. Кошка была против такого решения – молоко само себя не выпьет. Но не могла ничего поделать, кроме как вынашивать план побега, когда хозяйка уснёт.

- Ладно, я тогда пойду, - сказала мама подруге, зевая. – Спать не хочу, но надо. Да и таблетки выпиты, скоро подействуют. К нам, вроде, никто в десятом часу-то заявиться не должен, так что спокойно сиди себе внизу, телевизор вон смотри.

- Я поработаю, - сказала подруга, вымучено улыбнувшись. – А ты отдыхай, тебе полезно.

Мама пожала плечами и, поцеловав кошку в мохнатую макушку, пошла наверх. Заскрипели ступени, пошумели половые доски под тяжестью человеческого веса. Я не стал идти за ней следом. Никаких мыслей у спящей мамы я не уловлю, тогда как возмутительные заключения её подруги требовали обработки. Правда, я ещё не знал, что именно мне с этим делать, а потому выскользнул из дома на некоторое время – подруга готовилась ко сну и переодевалась.

Странно, всё-таки, не иметь кожи, которая чувствовала бы температуру окружающего мира. Для нынешнего меня это всё превратилось в некую картину по номерам – я воспринимаю любое явление как набор знаков, имеющих в моём воображении определенный образ. Примерно так я и описываю то, что вижу. Просто перевожу видимый мною графический код в вербальный, хоть и мысленный. Я не чувствую весеннюю вечернюю прохладу – просто знаю, что сейчас температура воздуха равна примерно десяти градусам, а влажность доходит до восьмидесяти процентов. Давление в норме. Сложно привыкнуть к тому, что ты не дышишь. По живой привычке я хотел выйти на крыльцо и вдохнуть холодного воздуха, но ни ощущения холода, ни самого воздуха в своих лёгких я получить не мог. Жизнь – дрянь, смерть – ворота, а послесмертие не лучше жизни. И даже несмотря на это я бы согласился на ту дрянь, что у меня была даже в последние дни. Это всяким лучше наблюдения за агонией близких.

Задумавшись, я своей синевато-прозрачной рукой упёрся в звонок рядом с дверью и неожиданно для себя ощутил, что кнопка продавилась – и в доме раздался звон. Спустя пару мгновений в коридоре зажёгся свет, и подруга мамы вышла проверить вход.

- Кто там? – спросила она нервным голосом. Звонок стал неожиданным даже для меня.

Не получив ответа, она попыталась высмотреть через окно хоть какую-то фигуру у дверей – но тщетно. Я оставался для неё невидимым, хоть и приблизился к её лицу вплотную. Подруга открыла входную дверь и высунула в неё голову, поглядела по сторонам, пока её белые окрашенные кудри развевал ветер.

- Ни-ко-го, - по слогам прошептала себе под нос. Дверь тут же закрылась, хрустнула защёлка. Второй вход она проверила так же – выглянув сначала в окно, а потом за дверь. Ничего не обнаружив, вернулась в зал.

А я, кажется, обнаружил инструмент, с помощью которого смогу хоть как-то повлиять на состояние подруги матери, на её мысли. Испуг часто сбивает спесь, страх будит истинные мысли человека, а верующая и суеверная подруга, убедившая занавесить зеркала, явно обеспокоена тем, что кто-то всё же позвонил. И, раз мама сказала, что никто к нам не должен зайти, то предположения о природе возникновения звука могли бы направиться на призрака, «который не может войти в дом из-за чёрных зеркал, а потому злится». Пусть я и доброе привидение, но вразумить человека (пусть и методом запугивания), приближенного к маме, полезно. Пора познакомить вздорную подругу с той стороной. С моей стороной.

Едва подруга закрылась и вернулась в зал работать над отчётом, я снова нажал на кнопку. Волна отправилась к звонку и моментально достигла его. Снова зазвучала одна из встроенных мелодий, так раздражающих своей чрезмерной высотой звука. Классические узнаваемые произведения становились плохо сыгранными карикатурами самих себя, что не могло не ранить мою душу эстета – и слух испуганной подруги. Высокий звук звонка был отвратителен.

Ещё более испуганным и истеричным голосом подруга стала спрашивать через закрытую дверь, есть ли кто на улице. Шаги её теперь отличались осторожностью, но доски непрогретого дома предательски скрипели под ногами, выдавая таинственному некто за дверью расположение. Разумеется, я не стал отвечать. В этот раз она не стала даже открывать двери – наоборот, проверила все замки и закрылась на нижнюю задвижку, которую невозможно открыть ключом с другой стороны. Поглядев затравленными глазами в окно, чтобы точно никого не упустить, подруга перекрестилась и, не отводя взгляда от двери, стала пятиться обратно в дом.

Следующий звонок я намеревался сделать в самый неподходящий момент, когда подруга расслабится и подзабудет об инциденте с кнопкой. Пришлось подождать минут двадцать: сначала подруга матери на каждый шорох поворачивалась и вслушивалась, дрожа всеми фибрами души, но с каждой новой минутой расслаблялась, убеждая себя в неполадке звонка. Последней каплей успокоения стала вырвавшаяся из объятий мамы кошка, резво спустившаяся вниз, чтобы наконец-то похрустеть кормом. Подруга настороженно перевела взгляд на кухню и, мысленно выдохнув при виде кошки, даже расслабилась. Тогда-то я и решил нанести удар.

Кошка, как существо двухстороннее, приметила меня краем глаза, но отказывалась идти на контакт, пока не поест. Мне торопиться некуда – я подожду, пока животное подкрепится. На удивление, после еды она сразу же посмотрела на меня и перевела острые вертикальные зрачки в сторону выхода. Когда же я пошёл довершать свою шалость, кошка, мягко ступая, направилась за мной, пытаясь путаться под ногами, но в кои-то веки у неё не выходило.

Мы дошли до дверей, и я прошёл сквозь узорчатый металл с полостью между двумя пластинами – внутренней и внешней. Иногда вместо полости кладут картон, но мы в своё время убедились, что с нашими дверьми такого не будет. Кошка хотела проследовать за мной, но только больно ударилась носом, после чего стала царапать дверь, не пустившую её на улицу вслед за хозяйкиным сыном. Из зала донесся раздраженный голос подруги – она отзывала кошку, чтобы та вернулась и не шумела. Но, как животное в крайней степени своевольное, та не послушалась.

Тогда-то я и нажал на кнопку. Вновь раздался звон, и я призрачным чутьём ощутил, как испуганно подскакивает на месте подруга и с опаской идёт посмотреть на повторившуюся аномалию. Сейчас её испуг усилился за счёт невольного участия чёрной кошки в моём плане по устрашению. Я специально наклонился и прошёл сквозь дверь половиной тела, чтобы заставить её помочь мне. И, нужно отдать ей должное, она не подвела: едва завидев мою выплывшую из двери призрачную голову, она стала истошно мяукать, будто ругая меня за способность проходить через препятствия. Я же водил из стороны в сторону пальцем, сжимал кулак и раскрывал ладонь, стараясь напугать и разыграть животное.

Таким образом, подруга сузившимся испуганным взглядом вынуждена была наблюдать за игрой кошки с дверью, её громким мурчанием и резвыми нападками в сторону пустоты. Со стороны, должно быть, это выглядело пугающе и завораживающе, но мне просто было смешно наблюдать за сменой выражения лица маминой подруги, а также цветом её лица: краснота после умывания сменилась бледностью с оттенком некоторой синевы.

Подруга попробовала отозвать кошку, чтобы сохранить себе нервы, но вторым хозяином животного был я, так что ничего, кроме игнорирования, подруга в ответ не получила. Она вообще будто забыла о цели своего визита, но я решил по доброте душевной напомнить. Оставив кошке для игр лишь голову и левую руку, правой я вслепую искал кнопку звонка. Нащупав, нажал.

Подруга подскочила на месте, озираясь по сторонам в поисках подручного инструмента защиты: какой-нибудь биты, кочерги или, на худой конец, молотка. Но ничего подобного рядом не оказалось, и испуг не получилось ничем ослабить. В это же время я намеренно стал стращать кошку: то резко поднимал и опускал руку, то вылезал на улицу и резко появлялся, то просто держал над её головой раскрытую ладонь. Последнее вызывало в подруге мамы наибольший страх, ведь животное, поднявшее голову вверх и прижавшее уши от предчувствия опасности, транслирует свои чувства и на тебя, когда никаких видимых причин для кошачьей настороженности нет.

На этом звонке я решил остановиться. Женщина напугалась достаточно: горящие ужасом перед неизведанным глаза, трясущиеся руки и чувство полной беспомощности удовлетворили мою жажду наказания, и я тут же отстал от кошки.

Войдя в дом через стену, я увидел, что подруга капает себе валерьянку в стакан воды и роется в сумке в поисках чего-то ещё, скорее всего, более действенного, чем плацебо привычных для нас капель. И оно отыскалось – упаковка таблеток легла ей в руку, лишилась одного бойца и снова вернулась в недра сумки. Препарат отправился вместе с закапанной водой с неприятным привкусом вниз, к желудку, и подруга матери, выдохнув, ушла искать звонок. Сняв его со стены на кухне, она вынула батарейки и убрала их в стол. Для верности она перекрестила приборчик, шепча: «Господи, помилуй».

Наблюдая это зрелище со стороны, я даже испытывал некое подобие стыда за свои поступки, но только подобие. Если этот человек остаётся в жизни матери одной из главных опор, то необходимо её исправить. Что может противопоставить её философия подобной ситуации? Где применить фразочку: «Без тьмы не бывает света», когда творится неясная чертовщина? От подобной шелухи необходимо очиститься.

Правда, я не знал, насколько запугивание подруги матери будет эффективно. Утром, когда нервы успокоятся, она решит, что это были всего лишь короткие замыкания в цепи замка, а кошка просто привлекала внимание, чтобы выйти на улицу. Уверен, что мама так всё и объяснит, как приверженец рационального подхода. Нужно действовать наверняка и прямо сейчас, но что я могу такого сделать? Вон, подруга уже ложится спать, перенервничав из-за того переполоха, что я ей устроил. Со звонком уже не поиграешься, кошкой не застращать. Что же делать?..

Я сел в раздумьях на кухонный стул, и кошка крутилась у моих ног, будто и не замечая, что проходит сквозь них так же легко, как через повисший над дачей утренний туман. Какое-то время я просидел при свете, но скоро он окончательно исчез во всем доме. Время подходило к двенадцати. Когда же большая и малая стрелки встали в самом верху циферблата, я ощутил в своих призрачных руках какую-то силу, сходную с той, что позволила провести спиритический сеанс. Но нутром я чуял, что такой фокус я больше не смогу провернуть. Эта сила предназначена для другого.

Кошка крутилась рядом и в то же мгновение, как у меня загорелись руки, соскочила с места и встала передо мной с горящими зеленым огнём глазами. Подобный огонь я видел в руках Плаща, когда он стирал «призрачные» воспоминания из голов мамы и жены. Кошка звала меня за собой.

Едва я встал со стула, как чёрный комок с горящими глазами повел меня к спящей маминой подруге. Ей явно снился кошмар: она ворочалась и сопела, до моего слуха доносились обрывки слов, которые невозможно было сложить в предложения. Кошка села рядом с её головой и положила передние лапы на макушку. Сияние зелёных глаз оказалось направленным на меня. Понятно, чего хочет кошка – нужно положить руки на голову подруги. Сделав это, я ощутил приливающую к ладоням силу, но вдруг ноги перестали откликаться на команды. Повернувшись, я увидел, что их больше нет, – я стал развоплощаться, как уже было в путешествиях с Плащом. Только в этот раз мне было понятно, куда иду – в беспокойный сон подруги. Мне уже виделась картина места, куда меня тянула беспокойная сила призрака: вся та же дача, только вокруг витал таинственный туман…

Глава 13.1 Перевоспитание

Сюрреалистически искаженная дача пугала своими причудливыми формами, выпуклыми и уродливыми портретами на стенах, утробным рыком не то кошки, не ты рыси, раздававшимся словно через мощную глотку ретранслятора. Кошачьи чудовищные голоса перемежались с мощными раскатами колокола, который зачем-то отыгрывал знаменитую классическую мелодию. В оплывших лицах угадывались некоторые черты хозяйки этого дома – недавно погибшего молодого человека. Отчего же он умер?.. Гостья не могла вспомнить, но ничего обыкновенного, вроде инфаркта, это быть не могло. Может, это из-за эпидемии чумы? Говорят, от неё умирает каждый второй, а каждый пятый возвращается с того света в гниющем теле, чтобы забрать семью.

«Но я ведь не часть семьи!» - думала гостья, рассматривая оскалившиеся портреты на стене. Первый изображал мальчика лет пяти в матросской шапочке со спиральным леденцом в руках, но с каждым мгновением картина приобретала всё новые очертания: вот вместо леденца у него в руках появлялся нож, а беззубая улыбочка становилась оскалом волка. Ещё миг – и по ножу потекла струйка крови, всё ниже и ниже, стекая с рамы картины. Гостья судорожно пошла прочь от чудовищного мальчика, но тот не сводил с неё взгляда – зрачки его направились в ту же сторону, куда ушла она. Второй портрет изобразил прекрасного поджарого юношу с пером за ухом и книгой в руках, задумчиво глядящим вверх, в облака, где витает его мысль. Но и юноша стал дурнеть на глазах: пера за ухом мистическим образом разрослось до огромного орла с окровавленным клювом, книга обратилась в огромный средневековый фолиант с изображениями чумных больных на обложке и многочисленных страницах, а пышущие здоровьем глаза истлели. Из пустых глазниц посыпался песок. Гостья хотела перекреститься и отойти к следующему изображению, но хищный взгляд орла позволил сделать только переход. Сложенная троеперстием рука так и застыла в воздухе, не дойдя до лба.

Третья и последняя картина и вовсе оказалась окном в узорчатой рамке. Гостья хотела протянуть к ней руку – ведь за окном находилась дверь – но вновь раздался колокольный звон, заорала бешеная рысь. Её это напугало, но не остановило – она залезла в узорчатую раму окна, оказавшись в сенях дачи своей подруги, матери погибшего молодого человека. Она знала, что нужно идти к двери, чтобы поскорее закончить развернувшуюся вокруг неё фантасмагорию; даже не знала, а чувствовала нутром. С каждым шагом колокол и рысь надрывались громче: рысь рвала свои кошачьи связки, а колокол гремел, не жалея говорливого языка. Но она продолжала идти.

Она дошла бы до двери с полной уверенностью счастливого конца за её пределами, если бы не раздавшийся с той стороны настойчивый стук. Дверь предназначена для её ухода, почему с той стороны стучатся?.. Но и это не остановило её – ведь позади, из того узорчатого проёма, за ней уже наблюдали сошедшие с соседних полотен мальчик-волк и высохший юноша с орлом, выедавшим его аппендикс.

Гостья дошла до тяжёлой дубовой двери, будто бы выточенной из цельного бревна. Стучали всё настойчивее, агрессивнее. Колокол надрывался, хрипела бешеная рысь. Гостья взялась за шершавую дверную ручку и потянула её на себя – но с той стороны тянули обратно. Перетягивание двери могло окончиться в пользу любой из сторон, но упорная тяга испуганной гостьи оказалась сильнее. С той стороны доносился запах тлена и разложения, светил инфернально красный свет, но косвенные намёки на её дальнейшее будущее не могли сравниться со страхом перед двумя фигурами позади. Краем глаза она заметила, что те уже лезут сквозь рамку, потеряв терпение. Это придало ей сил, и последним мощным рывком она отворила дверь. Красный свет ослепил и поглотил её, и гостья перенеслась в совершенно другое место – красную холодную комнату, пульсирующую, как слоновье сердце – медленно, размеренно и мощно.

В этой комнате не было ни окон, ни дверей, ни мебели – ничего. Только сидящая на коленях перед недвижимым телом сына хозяйка дома. Она беззвучно плакала, держа отпрыска за руку. Он лежал без единого признака жизни и с закрытыми губами говорил старческим голосом:

«Без чёрного нет белого, мама. Я умер – и это чёрное. Ты жива – и это белое».

«Нет чёрного и белого, сынок, - сказала замогильным голосом хозяйка. – Я умру, и в чём тогда будет белое?»

«А что тогда есть, мама?» - спросило устало мёртвое тело.

«Есть смерть и случай, сынок. И мы бессильны перед ними двумя».

«Почему всё так несправедливо, мама?»

«Потому что нет справедливости, сын. И никогда не было. Никому ни за что в этой жизни не воздастся. Мы просто умрём, чем бы ни занимались и что бы ни делали во спасение своей души».

Сын ничего не ответил – лишь молча погружался под кроваво-красную землю. Когда от него осталась одна ладонь, хозяйка схватилась за неё в последний момент и, казалось, вытащила бы сына из красной бездны, но её саму затянуло следом. Красная комната слоновьего сердца опустела, оставив гостью в одиночестве. Сердцебиение участилось, клапан уменьшился. Стучало человечье сердце, куда с трудом поместилась застрявшая в этом мире гостья. Пульс учащался и учащался, стенки сосудов сужались, пока она не осталась запертой в истошно колотящемся сердечке колибри – и горячая кровь затопила её, выжгла изнутри, как лавовый поток.

***

Подруга матери резко метнула своё туловище вперёд, садясь на кровати, и капли холодного пота упали с её лба на лицо. Я успел покинуть её сознание за мгновение до судорожного пробуждения. Она смотрела по сторонам, не то выискивая призраков, не то ища защиты, и видимое отсутствие первого не давало облегчения, ведь второго тоже искать было негде. Подруга тяжело дышала, вытирая тыльной стороной ладони мокрый лоб. По направлению её мысли я узнал, что никогда раньше таких снов она не видела – таких ярких, страшных и сумевших отпечататься на подкорке раскалённым клеймом. У неё не возникло сомнений, что сон этот она никогда не забудет, как это бывало с остальными ночными видениями.

На часах не было и двух ночи. Мрачную всепоглощающую тишину безлюдных улиц нарушали только домашние звуки: стучащее по голове тиканье часов, пугающий своими резкими включениями холодильник, хищное мурчание кошки. Казалось, весь дом после сна подруги ополчился против нежелательной гостьи и старался задавить палитрой поразительно пугающих звуков.

Подруга встала с кровати и, светя экраном телефона, пошла умываться. Проходя мимо занавешенного чёрным зеркала, она долго не могла понять спросонья, что за смятая материя находится перед ней – и она коснулась чёрной ткани. Державшееся на честном слове полотно упало на пол, обнажив зеркальную поверхность во весь человеческий рост – оно совмещало дверь шкафа и зеркало. Я поонял опасение подруги насчёт зеркал: стоя позади неё, я отражался в нём с сине-зеленым светящимся ореолом вокруг. Подруга, казалось, заметила необыкновенное потустороннее свечение и стала всматриваться в зеркало внимательнее. Я решил действовать наверняка и приблизился к отражающей поверхности. Пока я не подошёл вплотную, ничего особо не изменилось: свечение не усилилось, фигура моя не стала явственнее и различимее. Но как только я коснулся поверхности зеркала ладонью, моя пятерня сразу же засверкала мощным зеленоватым светом, и подруга отшатнулась в испуге от зеркальной двери шкафа.

Удивительно, но для меня поверхность оказалась не твердой, а жидкой – трогая зеркало, я будто погружал руку в холодный пруд, отражающий в своей глади полуночные звёзды. Но это пруд помог проявить меня, как красная комната – плёночный снимок. Я решил нырнуть в зеркальный мир с головой и посмотреть, что из этого получится. Может, воспитательный процесс пойдёт быстрее?

Окунувшись в зазеркалье, я ощутил себя живым впервые с момента смерти. Ко мне будто вернулось тело и ощущение реальности происходящего. Но, несмотря на это, я осознавал, что всё ещё являюсь мёртвой сущностью, призраком. Правда, новое измерение, в котором я очутился, позволило мне стать чем-то большим – в своих невесомых руках я почувствовал силу.

Подруга, как я понял, увидела светящийся снимок моего воплощённого тела и, отравленная парализующим страхом, не могла двинуться с места. Глаза её бешено метались, руки разбил тремор, а колени пытались вторить трясущимся ладоням. Я был для неё небывалым чудовищем, пришедшим с неизвестной целью, что зачастую гораздо страшнее цели заявленной – к смерти и к мирному посещению можно морально приготовиться, но не к молчаливому наблюдению познавших смерть. Я подошёл к зазеркальной копии подруги и протянул руку, думая, что она пройдёт насквозь. Но нет – ощущение телесности не было просто ощущением. Рука коснулась плеча, и подруга дёрнула им, словно сама смерть дотянулась до неё.

Почуяв ещё большую власть над ситуацией, я зашёл за спину и взял её за оба плеча. Я сильно сжал их и стал удерживать так, чтобы она не вырвалась. Но страх так сковал её, что она даже и не попыталась. Она наблюдала за мистической сущностью в зеркале, проворачивающей своё чёрное дело, пустыми коровьими глазами. Опустившись к самому её уху, я стал шептать:

- Всё твоё представление о жизни – прах, вся твоя философия – пепел. Не смей доносить свои сектантские мысли до матери, даже не думай при ней заикаться о своих восточных мудрецах, пока сама не познаешь горечь потери. Мне нетрудно показать боль от утраты. Но ты же этого не хочешь, верно?

По закатившимся под веки глазам и обмякшему телу я понял, что ответ на все мои вопросы был утвердительным. Теперь я мог не переживать за окружение мамы. Обставим всё так, будто подруге приснилось сразу два сна – один кошмар за другим. Утром она проснётся не на полу в коридоре, подтвердив своё ночное видение с призраком, а в кровати. Насколько я понял, в зазеркалье я смогу поднять её на руки и отнести на место. И все доводы подруги мама сможет парировать тем, что той всё приснилось. Она утром сама же и подумает, что всё это было двойным кошмаром. Мозг потянется к самому рациональному объяснению, иначе – недалеко и до лечебницы.

Я попытался поднять бессознательное тело. Впервые за долгое время я ощутил напряжение в будто бы живых мышцах. Когда ты несколько дней не ощущал своё тело, любое свидетельство его материальности становится долгожданным и невероятно приятным. Так и мне было приятно нести довольно тяжелую подругу в кровать и ощущать лёгкий жар в руках и напряжение спины.

Быстро я привёл всё в прежний вид: положил женщину на кровать в естественную позу, укрыл одеялом и даже положил ей в ноги кошку. Та охотно пошла к прежнему хозяину и покорно легла. Будем надеяться, что мой план сработает, и подруга запомнит слова из сна. Из «второго сна» тоже. Пусть мне всегда были противны методы запугивания, сейчас я обозлился за несусветную чушь, вливаемую в уши мамы этой женщиной, ничего не знающей о жизни. Я не позволю говорить такое человеку в горе, ни в коем случае. Как выяснилось, могу даже из-под земли достать. Хотя сейчас моё тело ещё в морге, готовится к кремации. Больше подходит присказка про тот свет.

Как бы приятно ни было мне ощущать силу в теле, я понимал, что зазеркалье – это пространство временное, для души может стать привлекательной ловушкой. Решение покинуть это приятное и притягательное, но всё же чужое мне место, пришло само собой. Чувствовалось в нём какое-то отторжение, некоторое беспокойство. Будто я здесь был не один.

В подтверждение моей мысли раздался пронзительный демонический крик, напугавший даже меня. Умирать повторно не хотелось, а потому я чуть ли не прыгнул в портал стоящего в коридоре зеркала, когда добрался до него. Краем глаза я заметил рогатую человеческую фигуру с мохнатыми ногами-копытами, ринувшуюся за мной с кухни. Фигура была до того ловкой, что успела протянуть ко мне скрюченную чёрную руку и оцарапать ногу до крови обломанным ногтем. Но я всё же успел сделать рывок – и спасся. Холодный пруд зеркала принял меня и выплюнул с другой стороны. Снова очутившись в настоящем мире, я сразу же отлетел от зеркала на некоторое расстояние, опасаясь, что мой преследователь сможет пройти следом. Зеркало пошатнулось и заскрежетало с той стороны, будто бы кто-то врезался в него с разбега плечом.

Оценив своё везение на твёрдую десятку, я стал ждать утра. Получилось ли перевоспитать этого глупого приверженца восточной мысли? Проверим через пару часов, когда мрачные комнаты осветит долгожданное – даже мной – солнце.

***

Рассвет косыми лучами осветил дачную природу и упал на ковёр комнаты, где спала мама. Ни единый звук этой ночи не разбудил её – беруши оберегли её от вскриков подруги во сне и от её более тяжёлого и громкого дыхания рядом с лестницей. Маме ничего не снилось – лишь мгновенные неуловимые отрывки пролетали между фазами сна, оставаясь недоступными для моего влияния. Впрочем, я и не думал как-то соприкасаться со снами мамы. В ней нечего было менять, направление её мыслей меня устраивало: она знала, что, несмотря на потери, жизнь продолжается, и нужно её длить, пока позволяет организм, пока не откажет сердце или мозг. Она не смирилась со смертью мужской половины её семьи, но смирилась с тем, что ей придётся с этим жить, учиться дышать, находясь глубоко на дне.

Маме трудно было поднять голову с подушки, вата из которой за ночь перебралась ей в череп через уши. Конечно, она со временем размякала и, подобно мыльной пене, уходила в слив пробуждения, но не сходила до конца, оставшись на стенках черепа изнутри. Мама попыталась встать. Боль попыталась откинуть её назад на подушку, но она упрямо её игнорировала и попыталась встать.

Наконец, у неё это получилось. Взглянув на часы, она увидела стремящуюся к одиннадцати часам короткую толстую стрелку и чертыхнулась во весь голос. Но пересохшее горло помешало ей стать слышимой кому-то, кроме самой себя. Выглядела мама побитой и измученной: лицо оплыло воском подожженной свечи из-за слишком долгого сна, глаза ничего не выражали, кроме усталости и апатии, а чёрные мешки по обе стороны от переносицы помогли бы ей влиться в готическую субкультуру.

Кошка, уловившая вибрацию пола на втором этаже, с громким мяуканьем ринулась к маме. Быстро перебирая лапками, она поднялась по лестнице, но на балконе замедлилась: не показывать же свою радость хозяйке! Кошка, будто даже брезгливо, подошла к маме и потёрлась усатыми щеками о щиколотки. Мама натужно улыбнулась и почесала животное за ухом. Получившая ласку кошка захотела получить и еды – и юркнула вниз, посматривая, идёт ли хозяйка следом.

Спустившись, мама обнаружила не только голодную кошку, но и одетую в городское подругу. Та сидела на стуле за кухонным столом и тупо смотрела в чёрную гущу кофе, переставшего дымиться уже полчаса назад. Первое время я наблюдал за ней – но ничего необычного я не приметил с момента пробуждения. Сначала она словно забыла о событиях ночи, но потом, умывшись и взглянув на лежащее перед зеркалом чёрное полотно, чуть не упала на пол и не закричала в истерике. Однако вовремя взяла себя в руки, став щипать себя за них же. Убедившись в реальности происходящего, она поднялась наверх и попыталась разбудить маму, но таблетки ещё не отпустили её сознание из забытья, молчаливо, но убедительно посоветовав подруге подождать пару часов. Но она не хотела находиться здесь больше ни минуты, а потому спустилась и оделась в городскую одежду. Сварив кофе, она села за стол, но тут же застыла, будто бы и забыв о кружке. Такой её застала проснувшаяся мама.

Глава 13.2

- О, - воскликнула она со сдержанным удивлением, - а ты чего такая нарядная с самого утра? Мы же только вечером собрались ехать…

- Сейчас, - отчеканила подруга, даже не посмотрев на маму.

- Что-то случилось? Тебе надо по работе отъехать, что ли? – недоумевала мама, всматриваясь в побледневшее и даже утратившее жизнь лицо подруги.

- Просто… поехали отсюда, - прошептала она, фокусируя взгляд на маме. Выведенный из пустоты взор пугал и заставлял обеспокоиться о моральном здоровье подруги.

- Да что случилось-то, объясни мне, – не вытерпела мама, садясь напротив. – Электричка всё равно раньше часа дня не придёт, сейчас их не пускают часто. Рассказывай давай.

- О чём я могу тебе рассказать? – спросила она истеричным голосом. – Ты же не веришь в призраков!

- Не верю, - кивнула мама. – Потому что их нет. А у тебя есть, чем меня переубедить?

- Да! – крикнула она, и голос её сломался на высокой ноте, дав петуха. – Твой сын приходил ко мне через зеркало этой ночью! Он говорил со мной!

Мама посмотрела на подругу с подозрением и недоверчивостью. Как я мог к ней прийти в моём нынешнем статусе, если призраков не существует? А в том, что их действительно нет, мама была уверена так же крепко, как и в том, что планета Земля крутится вокруг Солнца. Мама задумалась о возможных вариантах.

- Тебе всё приснилось, - сказала она не вполне уверенно, и подруга это почувствовала.

- Очень убедительно! А я твёрдо знаю, что видела твоего сына.

- Ну и что он тебе сказал? – осведомилась мама.

- Да я… эм… - вспоминая сказанное, она путалась в мыслях. Отчасти она не помнила, а отчасти не хотела упоминать о сказанном, так что выбрала путь первой полуправды: - Я не помню, вроде, просто пугал…

- Я говорю тебе, что это просто твоё воображение, - настаивала мама. – Ты просто впечатлительная слишком – вот и всё. Сама придумала себе и занавешенные зеркала, и привидений. Вот что конкретно тебе говорил якобы мой сын, а?

- Да что-то про мои слова, осуждал, вроде, - припоминала подруга, получив подпитку от матери к версии со сном. – Точно. Он говорил, что мои мысли из восточной философии – это пустой звук. Что-то такое.

- Ну, это и я могла тебе сказать, - улыбнулась мама. – Для развенчания твоих «мудростей», - мама изобразила кавычки двойным сгибом указательного и среднего пальцев, - даже привидения не нужны. Поверь мне, в жизни такое не работает. Что-то ещё?

- Нет, наверное… - мялась пристыжено подруга, получив повторное осуждение, но тут память подкинула ей события прошлого вечера с шалящим звонком и беспокойной кошкой, и она воскликнула: - Да! Есть ещё кое-что!

- Ещё один сон? – спросила мама, протягивая руку к кружке с остывшим кофе: подруга выглядела чересчур энергично, чтобы возбуждать свой мозг ещё и кофеином, а вот маме стоило проснуться. От «кошмарных» откровений подруги у неё не побежали по спине мурашки, не сняло, как рукой, сонливость, только вновь разгорелась тоска по мне. «Удивительно, - думала мама. – Даже она видела моего сына, а я его только перед кремацией увижу…»

- Нет! – прикрикнула подруга. – Если я в чём-то и уверена, так это в реальности этого происшествия!

- И что за происшествие такое? – спрашивала мама, отпивая кофе.

- Ночью звонила дверь. Несколько раз – с маленькими и большими перерывами. И на звон твоих звонков прибежала кошка, стала мяучить. И никого за дверью не было. Ни разу! Как ты мне это объяснишь, а?

Судорожно тараторя, подруга всё же смогла удержать мысль и не сбиться – но только чудом. Такой запредельный темп речи я слышал только в среде отличников, пытавшихся выдать зазубренный билет, что называется, слёту, без запинки и осмысления. Странно, что у нас такое заучивание расценивали как высочайшее знание материала – вон, даже от зубов отскакивает.

- Ну, положим, объяснить несложно, - начала мама издалека. – Начну с кошки. Она просто рвалась на улицу, услышав дверной звонок. Пока ты открывала бы дверь тому, кто пришёл, она хотела юркнуть через твои ноги на свободу. Вот и все дела, поэтому она возле дверей вертелась.

- А как ты звонки объяснишь? Есть и тут рациональное зерно? – уже чуть спокойнее спросила подруга. Объяснение кошачьей активности её вполне устроило.

- Ну, мне кажется, тут может быть совершенно разное, - подбирала слова и версии мама. - Но я склоняюсь к замыканию. Весной у нас влажность высокая, капельки воды могли попасть внутрь кнопки – и нажать её.

- А такое у вас раньше было? – спросила подруга, вернувшись в более-менее ясное состояние ума.

- Ну, продавцы предупреждали, что звонки очень чувствительные. Их только тронь – сразу закричат на том конце огорода. Ещё, как вариант, могла проезжать какая-нибудь машина и испускать сходные с сигналом звонков волны. Мощный спутник там пролетать, не знаю. Я вообще математик, а не физик.

- Последнее вряд ли возможно, - заметила подруга. – Потому что между звонками было где-то минут двадцать.

- Ну, машина могла приехать на дачу, издать волну, а потом поехать обратно. Вот и всё.

- Тебя послушать – так всё физикой и психикой можно объяснить, - немного нервно, но в целом спокойно ответила подруга. Размеренные и меланхоличные интонации мамы сработали гипнотически, и она сама постепенно переходила в то же сомнамбулическое состояние. Тишина и спокойствие – залог психического здоровья.

- А чем ещё? – удивлялась мама. – Не духами же и призраками всё объяснять.

Мне, как призраку, устроившему для подруги весёлую ночь, стало смешно, пусть мама и была права – отчасти. Пока я был живым, я бы принял такое объяснение происходящего. Но загробный «Я» знал, что всё не так. Интересно, а какие ещё явления в нашей жизни происходят из-за призрачного вмешательства? Сталкивался ли я с ними? Целое непаханое поле вопросов и теорий, постижение которых мне недоступно. Я уже ощущал, что мой дух постепенно теряет почву под ногами и развоплощается. Особенно отчётливо я почувствовал это, когда вышел из зазеркалья. На контрасте между телесностью и бесплотностью степень последнего ощущается более ясно. Я, как отживший своё элемент, покидал этот мир, что справедливо по законам расселения существ: диким зверям – лес, джунгли, пастбища, домашним – квартиры, дома и сады; живым людям – планета Земля и весь неоткрытый космос, а мёртвым… А что достанется мёртвым?

Я видел отход отца после его похорон. Но куда он отправился? Что за шум реки находился за порталом в его последнее пристанище? Остаются одни вопросы без ответа, на которые хотелось бы иметь ответ заранее, чтобы не стоять перед пропастью неизвестности неподготовленным. Хочется быть во всеоружии перед лицом вечности, чтобы подчиниться её воле или героически отвергнуть, но покориться против желания. Просто потому, что исход предрешен и неизбежен.

Странно. Мне остались считанные дни до сожжения, а я даже не чувствую хоть какого-то намёка на успокоение души. Как я был беспокойным призраком, так и остаюсь им. Решению этого вопроса не способствует ни завязка сестры, ни исправление материнского окружения. Мне до сих пор беспокойно оставлять на этой земле близких.

Я знаю, что пройдёт время, и они меня сохранят в памяти, как красивую фотографию в альбоме. Может, сохранят мой едва подготовленный к печати сборник на своей книжной полке и будут перечитывать глупые наивные рассказы о юношеской любви, думая, куда бы меня могла завести желаемая карьера писателя. Мне тоже это интересно, но Плащ не повёл меня смотреть, стану ли я кем-то значимым или нет. Выходит, что и эта ветвь моей жизни глубоко дегенеративна и совсем не достойна отдельной главы.

Как странно. Вроде бы, эти дни нужны для закрытия последних гештальтов, приобретения успокоения в среде родных и близких, но мне только хуже. Ничего закрыть я не могу, успокоиться, когда твоя жена и мать страдают, а сестра использует твою смерть в качестве оправдания своего пьянства – разве это успокоение?

Для чего вообще даны дни метания? Или за это время я должен как-то самостоятельно отвязаться от всех якорей, пока тает связь моего тела с духом? Всё это так неправильно. В этом нет никакой божественной предусмотрительности, что ещё раз доказывает его небытие. Странно, когда призрак рассуждает о существовании бога, но мне можно – я уже за чертой. Уверен, если бы этот седобородый старец был реален – в высшем, метафизическом смысле – то после смерти мы бы попадали прямиком в лапы всепрощающего света, стирающего нашу память. Память, разумеется, и есть та часть нас, что наиболее крепко привязана к земле, и с избавлением от памяти мы бы избавились от привязанности. Память – это грязь души, которая не даёт нам смириться с чудом смерти, а потому от неё нужно избавляться в первую очередь. Кто же вас пустит на праздничный банкет в грязном белом смокинге? Да и вам самому не будет ли стыдно прийти грязным?

Может, поэтому люди уходят в монастырь? Грязь памяти там однородно распределяется по всем участкам души благодаря монотонности и однообразию жизни – поел, помолился, поспал. И так – изо дня в день, пока память не станет ровной, как сточенный временем камень. Но ведь я не монах. У меня есть стремления, есть желания, пусть от них и остались только тени, тени теней, блёклые копии прошлого. Но что мне с этим делать? Возможно ли спокойствие в моём-то положении?

Не знаю. Да и вряд ли когда-нибудь узнаю, ведь мне скоро уходить в неизведанную пустоту, от упоминаний которой у меня всегда идут призрачные мурашки. Интересно, начнёт ли эта бездна смотреть в меня? Или ей до простых смертных нет дела?..

Подруга приняла объяснения мамы, но сложно сказать, насколько в них поверила. Принять и поверить – вещи разные. Можно принять сам факт существования бога иной религии, но ты не станешь в него верить. Иногда христиан вводит ступор вопрос о существовании дьявола. Спросишь их: «А вы верите в дьявола?», а они перекрестятся и скажут, мол, типун тебе на язык, конечно нет. Но спросишь их, есть ли он вообще, так они закивают, скажут, что это враг божий. Они в него, конечно, не верят рьяно и бесповоротно, как в своего небесного мужика, но принимают его существование за исторический факт. Я не силён в теологии, пусть по моему нынешнему положению может показаться, что я на этом съел призрачную собаку.

Несмотря на успокоение, подруга настояла на отъезде ближайшим рейсом, пусть это и грозит ей заражением хоть самой чумой. Мама уговорила её не ехать в переполненной электричке. Лучше – комфортное такси, хоть и дорого.

Мама не ожидала, что подруга закажет такси тут же.

- Одевайся быстрее, машина будет через полчаса. Давай, давай, не артачься. Твои объяснения, конечно, разумны и обоснованы, но дома мне поверится в них быстрее.

- Ну ты и наглая… - пробурчала мама.

Пришлось в срочном порядке ловить кошку, успевшую умыкнуть на улицу под шумок сбора вещей. К моменту приезда такси подруги уже десять минут стояли полностью собранные, подзывая к себе чёрную зеленоглазую наглость, почему-то именуемую кошкой. Та смотрела на них хитрыми глазами, но не двигалась с места. Спрятанная за спиной у маминой подруги переноска не осталась незамеченной, а потому кошачьи опасения были обоснованы. Машина уже в третий раз подала сигнал, и мама решила ускорить поимку. Одним мощным выпадом, на который кошка не успела среагировать как следует, она вытянулась вперед и схватила питомца за кончик хвоста. Кошка дёрнулась с такой силой, что чуть не оставила его в руках хозяйки, как ящерица. Она истошно заорала и вцепилась маме в руку всем острым, чем её наградила природа. Мама приняла на себя кошачью ярость и, поглаживая пострадавшее животное, взяла на руки гораздо аккуратнее, чем первоначально. Кошка обозлено поворчала, но от ласки её обида растаяла. Правда, только для того, чтобы вновь окрепнуть в ненавистной переноске. Решетчатые пластиковые стены не были ей по душе, и она старалась расцарапать их, но тщетно. Затравленно мяукая, кошка смирялась со своей долей.

Водитель обрадовался долгожданному отъезду. Женщины и кошка сели на заднее сидение, а я, чтобы не витать за машиной скорбным призраком, уселся на переднее. Думаю, водитель не будет против моей компании – ведь я умею быть невидимкой, когда это потребуется.

Мы тронулись. Я чувствовал грусть в полутуманной голове мамы. Не было в ней спокойствия, тишины или судорожного поиска утешения. Она просто начинала смиряться с тем, что выпало ей. Она думала, что от неё не зависели моя и отцовская жизни, что смерть может случиться с каждым. Но из другого уголка сознания тут же приходил другой вопрос: «А почему случилось с ними?». Этот вопрос мама задавала себе часто, возможно, даже слишком часто, хотя им нельзя злоупотреблять.

Почему я? А почему – он? А почему не они? Почему со мной случилась неприятность, когда я делаю всё хорошо и ни на что не жалуюсь, а тому парню постоянно везёт, хоть он этого и не заслужил? Во-первых, нет никакого правила распределения удач и неудач. Всё происходит абсолютно случайно и независимо от твоей воли, и только при громадном влиянии на ситуацию ты можешь что-то изменить. Как бы ты ни защитил свой дом от кражи, её может совершить и член семьи. Как бы ты не оберегал машину от аварии, каким бы ни был профессионалом в вождении, всегда найдётся сумасшедший лихач-самоубийца, решивший пойти на лобовое с идеально ведомой машиной. Ты не сможешь повлиять на вероятность возникновения того или иного явления, если ты не контролируешь совершенно все аспекты, если ты не знаешь обо всех тонкостях и подводных камнях. Но даже тогда есть вероятность, что всё выйдёт из-под контроля просто потому, что так сложились обстоятельства.

Во-вторых, а кто мы такие, чтобы решать, кто заслужил успеха и удачи, а кто – нет? Мы боги? Распределители судеб? Мы просто части огромной системы этого мира, плывущие по течению и старающиеся не утонуть и не захлебнуться в бурном потоке. Мы можем умереть в любой момент, но никогда об этом не задумываемся. Даже пока мы сидим дома, в него может врезаться самолёт, у соседей может случиться пожар или же пьяный сосед наречёт вас любовником своей гулящей жены и прорежет вам в животе дополнительную дыру, едва вы откроете дверь. Можно споткнуться, упасть и больше никогда не встать. Ежесекундно мы ходим под острием смерти и не задумываемся об этом. Но, когда происходит неудача, мы клянём судьбу и смотрим на других, спрашивая, почему у них всё отлично. Мы делаем это, даже не задумываясь о том, что нужно радоваться: из миллиарда способов умереть ты сегодня не опробовал ни одного! Несправедливость и неравенство, как мне кажется, - есть основа прижизненного бытия человека. Мы от рождения неравны, как бы те или иные меньшинства не спорили. Кто-то с младенчества лучше усваивает информацию и к десяти годам перечитывает всю домашнюю библиотеку, а кто-то не разговаривает вплоть до прихода в школу. У кого-то молниеносный обмен веществ, что позволяет ему быть всегда поджарым и голодным, а кто-то уже пятый месяц не может сбросить пару килограммов. Справедливо ли это? Нет. Есть ли в этом хоть намёк на равенство? Снова нет. Тогда чего человек хочет от социальной запутанной системы, надеясь на повышение по службе, когда уже в самом генетическом коде человека зашифрована несправедливость?

Но одно дело – несправедливость земная, жизненная. Никто не регулирует законы природы, и у нас творится истинный хаос, который многие почему-то называют порядком и демократией. А есть ли справедливость высшая, до которой мне ближе, чем до земной, в моём положении? Отец с просветленной улыбкой говорил, что есть, и тогда я ему поверил. Но ведь я сейчас совершенно в том же положении, что и он, но никакого просветления не достиг. Наоборот, мысли мои приобретают всё более тёмные оттенки, и я не могу сказать доподлинно, что будет после моих скитаний. Может, небытие? Чернота бездны без единой мысли? Или нестерпимо яркий свет, стирающий даже зачатки назревающего мысленного усилия? Я знаю, что мысли человека – это всего лишь химическая реакция в непостоянной биохимии мозга. Но ведь сейчас мои мысли не регулируются никакой химией, просто потому, что процессы в моём погибшем теле давно прекратились. Откуда берётся моя нынешняя мысль?

Я не знал ответа. Нам всегда кажется, что за мистической чертой, разделяющей жизнь и смерть, находятся ответы на все вопросы жизни, но на самом деле тут нет ничего понятного и объяснимого. Как я вошёл в зеркало? С помощью чего поднималась бутылка в доме сестры, какое влияние я оказывал на телефон, что тот начинал звонить? Что за рогатого демона я встретил в зазеркалье? Вопросов только прибавилось, ведь я не знал ничего о своих возможностях. То я могу влиять на судьбы, то мне остаётся только смотреть на страдания своих близких. Даже в междумирье нет справедливости, так почему же она есть за чертой? Может, отец ошибался? И никто никуда не отправляется? Может, мы просто угасаем, как задутые космическим ветром свечи, как сжавшиеся от переизбытка лет звёзды? Мозгу трудно это вообразить, потому что он почитает себя вечным и бессмертным, оттого-то религию и придумали. Страшно умирать. Загробная жизнь придумана, так как человек боится не существовать, боится утратить саму возможность мыслить, ведь мыслить – это жить. А прекращение потока мысли в человеческой голове – это прекращение существования. Но тогда?..

От этих рассуждений не становится легче. Только растёт чувство потерянности где-то в глубине моей вочеловеченной души. Лучше отвлечься на пейзаж за окном, на мысли матери, её подруги или, в конце концов, кошки. В голову водителя я не мог залезть, как бы ни старался. Может, это потом, что он не имеет отношения к моей семье? Кто знает, как устроены мои способности. Была бы у меня инструкция по использованию призрачных сил…

Мама, понятное дело, тосковала о потерянных мужчинах. Подруга мечтала о возвращении домой к мужу, чтобы убедить его в необходимости срочно выпить. Кошка мечтала уничтожить сдерживающие её стены и расцарапать маме всё, до чего она дотянется. Неудивительные мысли для обиженного животного.

Пейзаж же не радовал разнообразием. Высились многолетние сосны, то дотягиваясь до самого солнца, а то грозя упасть на дом всей своей неустойчивой громадой. Кроме естественно возникших здесь сосен, мы проезжали и посаженные людьми деревца: обвешанные молодыми сережками берёзы, костлявые дубы, едва набухшие почками, яблони и груши, полные сока и желания расцвести и принести плоды к середине лета. Всё дышало расцветающей жизнью, возобновленной после зимней комы, но меня это уже не могло тронуть. Правда, маму успокаивало: ей нравилось смотреть на различные домики, новые бани и целые теплицы; на ухоженные и готовые к посадкам участки. Её поражало, что жизнь вокруг продолжается, когда её внутренняя застыла, как речной лёд. Но благодаря подобным прекрасным картинам появлялась хотя бы надежда на слом и ледоход, на хруст сковавшей сердце прочной корки, и мама улыбалась этой надежде.

А если улыбалась мама, улыбался и я.

Глава 14.1 День прощания

Как назло, именно в день моих похорон пошёл дождь, хотя до этого держалась стабильно солнечная погода. Он скопил свои силы, чтобы потратить все на меня. Очень мило с его стороны, но я бы хотел, чтобы близкие не мокли под рыдающими свинцовыми тучами. В конце концов, траур был не у них, а у моей семьи. Несправедливо. Впрочем, ничего нового.

К крематорию съезжались с разных сторон редкие машины родственников и однокурсников. Иногда мелькали желтовато-рыжие шашки таксистов с аэрографией популярного сервиса на бортах. Внутренне я радовался, что никто не решился в разгар эпидемии седлать заразные автобусы. Последнее, чего я бы хотел, - это болезни людям, пришедшим проводить меня в последний путь. Но их, что неудивительно, было не много. Близких друзей я не имел – выживший в ту ночь друг учился на другом факультете, да и после поножовщины замкнулся в себе. Мы разговаривали с ним на этот счёт – вину за наше общее лишение он возложил исключительно на свою совесть. Ведь если бы ни его день рождения, наш общий друг остался бы жив… Большого труда мне тогда стоило переспорить его, но аргументы в защиту невиновности больная совесть приняла с удовольствием, что смягчило гнетущее чувство.

Сейчас он стоял поодаль от собирающейся около катафалка толпы, поминутно вытаскивая свой нос из крепких объятий медицинской маски. Все лица небезразличных к моей кончине носили их: и семья, и университетские знакомства, и редкие друзья. Для меня стало удивительным посещение похорон тремя преподавателями. У одной я писал курсовую работу в прошлом году, другому давал прочесть свой бестолковый шероховатый роман, а третья учила нас главному (как она считала) ремеслу в жизни – успешно коммуницировать. Частично она была права, но этот навык полезен только живым людям. Призрак же ни с кем не общается, даже если очень хочет, и дело тут вовсе не в видах слушания и речевой деятельности. Внимание возрастных преподавателей мне было приятно, но тяготили пришедшие одногруппницы. Мы часто с женой их песочили по поводу и без, а тут они решили приехать полным составом, чтобы проводить меня в последний путь. С большей их частью я не общался дольше пяти минут кряду, и всё наше общение ограничивалось приветственными и прощальными фразами. Я слышал, что в случае смерти одногруппника все получают «красную» сессию. Может, они решили так меня отблагодарить?

Но, думается мне, такой подарок по учёбе от однокурсника не распространялся на долги, потому что главная прогульщица нашей группы мялась, поправляя маску, с какой-то папкой в руках. Она посматривала на сгруппировавшихся преподавателей, размышляя, уместно ли будет подойти и всучить свою задолженность погруженному в траур человеку. Любой бы сказал, что ни до, ни после похорон в этот день – неудобно, но наглости ей было не занимать, а потому она решилась подойти. Едва завидев идущую в их сторону студентку, преподаватели примолкли и перевели на неё заплаканные глаза. Пристальное внимание остановило её. Не дочитавший мою дрянную повесть преподаватель посмотрел на титульный лист её папки и, увидев свою фамилию в графе принимающего, был раздосадован, но не никак не показал этого, просто покачав головой. Его жест красноречиво сообщал, что сейчас не время и не место, и девушка, покраснев до корней волос, снова присоединилась к подругам.

Я заметил странную тенденцию в нашей группе: чем хуже ты учишься и чем безответственней относишься к своим студенческим обязанностям, тем больше у тебя знакомств в университете. Отошедшая от преподавателей подруга общалась с доброй половиной вуза, а моя жена, идущая на красный диплом, зналась исключительно со мной и ещё одной девушкой не большого ума – но просто из потребности кому-то помочь, о ком-то позаботиться. Может быть, я ошибаюсь в своих выводах, и отличники тоже могут заводить кучу знакомств, но у меня бы просто не хватало времени на совмещение адекватной учёбы и компанейских развлечений.

Набралась толпа из тридцати человек – мама специально выставила ограничение, чтобы мы не заводили людей дважды. Таковы требования в карантин: максимум тридцать человек в зале, не считая ближайших родственников и ведущих мероприятия. Странно, что даже на похоронах есть свой аналог тамады – только он являлся его полной противоположностью. Если на свадьбах ведущий заражал и заряжал всех позитивной энергией, веселил людей, то ведущий похорон всем своим видом показывал, как правильно нужно скорбеть: сделать максимально постное и безжизненное лицо, убрать любой намёк на улыбку (не получится – натяни маску повыше), в глазах не должно быть даже малейшей искры и заинтересованности в жизни. Таким он виделся мне – грустным, уставшим и утратившим интерес к своей работе, если он вообще был. Кто вообще стремится стать ведущим похорон? Одни вопросы к этой сфере…

Моя семья стояла возле катафалка и решала, стоит ли им посмотреть на моё навсегда окаменевшее лицо. Всё же, это последний раз, когда им доведется меня увидеть вживую… вернее, вмёртвую. Языковые клише в моём нынешнем состоянии ставят меня в тупик и делают из меня чёрного юмориста. Не отрицаю, у меня как-то была идея пригласить комедианта на свои поминки, но такой ход оценил бы лишь я, а не скорбящая по мне родня.

- Мам, мы пойдём… к нему? – спросила сестра, заглядывая в окошко похоронного автомобиля.

- Наверное, доча, - сказала она неуверенно, пытаясь не заплакать. Несмотря на скорбь, какая-то её часть радовалась, что от моей сестры не пахло алкоголем.

- Я бы хотела запомнить его другим, - сказала моя вдова, держа себя за локти, будто бы замерзая. – Но последнее воспоминание о нём… Он был жив, но очень плох. Не думаю, что многое изменится в нашей памяти, если мы посмотрим.

- Тоже верно, - вздохнула мама. – На папу я смотрела. Он был таким… умиротворённым.

- А я не помню, - призналась сестра, озадачившись.

- Немудрено, - заметила мама без прямого упрёка, но обе они знали, почему сестра не запомнила. Во взгляде мамы читалось: «Скажи это своему другу коньяку».

- Так что, идём? – уточнила сестра. – Я могу и не ходить, мне разницы нет. Он всё равно останется для меня маленьким мальчиком. Младшим братишкой. Единственной опорой вместе с папой…

Чего я не ожидал, так это откровений сестры в метре от моего бездыханного тела. Она расплакалась, вцепившись в плечи и едва их не расцарапав. У неё началась истерика – прорвалась плотина. Она рыдала о нас обоих – обо мне и об отце. Сестра ни разу не осмысляла наш с отцом уход на трезвую голову до недавнего времени, а потому упрёк матери и близость гроба со мной внутри, сломали барьер нашествием семейной скорби. Она чуть не упала – пришлось сесть на бордюр за спиной и испачкать единственное парадное платье.

- Ну, тише, тише, - приговаривала мама, гладя дочь по волосам. Она сама едва держалась, чтобы не впасть в подобное состояние, а истерика сестры только подталкивала к срыву.

Жена же держалась в стороне от этой «сцены». Как я понял из её мыслей, она не считала сестру близким мне человеком, вернее, настолько близким, чтобы так меня оплакивать. Для жены, утратившей, как она сама полагала, любовь всей жизни, слёзы сестры могли показаться в некоторой степени показушными. Не могу её осудить – даже мне сестринские слёзы показались бы наигранными, если бы я не знал её мыслей в этот миг. Нет, всё было настоящим.

Но такова судьба, таков земной путь, и выбирать, куда заведет тебя кривая, не приходится. Мама помогла встать сестре и отряхнула безнадёжно испорченное платье. С лаской и грустью она смотрела на красное и влажное от слёз лицо дочери, шепча:

- Ну, всё, всё. Худшее позади.

- Худшее, что может быть, - это продолжать жизнь, когда его больше нет, - сказала жена, не смотря в сторону обнимающихся родственников. - А это значит, что худшее только впереди.

Слова жены подтолкнули сестру к новому приступу рыданий, и та вновь вцепилась в покрасневшее лицо. Мама обняла её крепче за плечи. Они были друг для друга поддержкой, в то время как у жены больше не было никого. Да, моя мама стала ей близка, но до уровня подлинной матери не дотягивала. Пусть жена своих родителей помнила слабо, но любовь бабушки она протянула через всю сознательную жизнь красной нитью, на которой висела гирлянда светлых воспоминаний. И когда эта линия оборвалась, пришёл я, привязав свою ниточку к оборвавшейся. Сейчас такого никто не мог сделать, даже если бы захотел – жена бы не подпустила никого к душе даже на духовный пушечный выстрел, пусть и нуждалась в поддержке. Нуждаться можно по-разному. Ей необходима была конкретно моя поддержка, чей запас в этом мире кончился, бесповоротно и окончательно.

Ещё она думала, что придётся самостоятельно учиться жить дальше, загрубеть и окуклиться. Естественно, я бы сказал ей двигаться дальше, если бы мог, но она бы не послушала даже меня. Она нередко впадала в крайности: всё или ничего, смерть или любовь, жизнь со мной или ни с кем. Эту черту её характера я никогда не любил, не ценил и не желал принимать. От неё отдавало подростковым максимализмом, категоричностью, которая вряд ли выдержит проверку временем. Мне остаётся только верить, что она изменит направление своих мыслей. Конечно, я не увижу его проявлений, ведь сегодня – мой последний день. Хочется уйти с мыслью, что грядут изменения в дорогой душе, оставленной на этой несправедливой земле.

- Пять минут до завоза, женщины, - пробурчал сквозь маску водитель катафалка. – Вы будете на покойника смотреть или мы на эти пять минут можем ускориться?

- Идём, - нестройно, на разный манер и с разной громкостью, но практически синхронно ответила моя семья.

Дверь катафалка отодвинулась в сторону по нажатию водителем кнопки, показав трём погружённым в траур женщинам древесину моего гроба. Какая глупость – гроб для того, кто скоро превратится в пепел! Не знаю, может, он декоративный, и используется просто для показа на людях? У отца был такой же – деревянный, лакированный, блестящий. Может быть, сжигают вместе с ним? Мне было бы жаль сжигать столь красивую вещь. Как и закапывать в сырую землю. Как-то я упустил момент в разговорах родных, что случится с гробом после церемонии захоронения. Вскоре узнаю.

Женщины ступили по очереди на подножку и поднялись в катафалк, представляющий собой переоборудованный междугородний автобус. Его просто перекрасили в цвета погребальной конторы и сняли часть кресел, но в любой момент их можно было забрать со склада и прицепить обратно – отверстия под болты зияли аккуратными чёрными кругляшками тут и там. Гроб делился на два отделения. Первое, верхнее, не достигало даже метра в длину, тогда как второе с лихвой это компенсировало – его протяжённость составляла не менее полутора метров. На маленьком отделении висела одна серебрящаяся в свете автомобильных лампочек ручка, у большого отделения их было сразу две. Мама, посмотрев по сторонам на дочь и невестку, тяжело вздохнула и протянула ладонь к ручке верхнего отделения. Помедлив, она всё же потянула отделение вверх, и моя бледная голова высвободилась из объятий тьмы. Я же стоял по другую сторону гроба, куда упала крышка малого отделения, и наблюдал со стороны за реакцией трёх главных женщин моей жизни. А она у каждой была своей.

Лицо моей жены, например, мало изменилось в своей наружности. Оно побелело и даже стало спокойнее, как будто она сомневалась, что увидит мою неподвижную голову целой, человеческой. Не знаю, чего она опасалась, ведь мне же не кирпич на голову упал. Лицо не изменилось в наружности – это было верно. Но глубоко в колодцах её глазах плескалась холодная вода страха, а при виде напомаженного застывшего лица страх поднялся до самого деревянного основания колодца волной вешней талой воды. Темный тягучий страх, густая вода, с трудом не переходящая в лёд. Мама с сестрой не были так скупы на проявление эмоций. У первой появился румянец на щеках, по которому тут же пустили два ручья подсоленных слёз. Нижняя губа её чуть дрожала, но в остальном мама старалась держаться. Глаза её потускнели, как занавешенные белыми полупрозрачными шторами окна, и не выражали ничего – ни горя, ни радости, ни счастья, ни печали. Сестра из всех троих проявила себя самой эмоциональной. Она не стала ничего сдерживать, кроме неправильного желания ринуться к моей побелевшей голове и расцеловать её. Во-первых, она бы уничтожила весь мой готический макияж, а во-вторых, поцелуи с покойником – не то, чем можно гордиться и что потом вспоминать. Не уверен, что сестра бы хотела распространяться об этом после. Не стоит строгать умиротворённого человека, пусть от человека в нём и остался только скелет и кожа. Всю органику мне заменили на опилки, так что я сейчас мало чем отличался от огородного пугала – хоть сейчас сажай на кол и ставь в поле.

Своё лицо я увидел последним – и не сказать, что зрелище было мне по душе. Синие губы, подкрашенные розовой помадой, почти меловое лицо с просвечивающими голубыми венками и сосудами, захлопнутые веки и чёрные енотовые круги под глазами. Так выглядит нечисть в качественных фильмах: много черт живого человека, только часть из которых выглядит неестественно. По-моему, подобное называется эффектом «тёмной долины» – когда изображаемое выглядит максимально приближенным к человеческому облику, но отличается в незначительных аспектах, тем самым пугая сочетанием поразительного сходства и малых, но принципиальных отличий. Такое используется больше в кино и играх, и, когда создатели отходят от стилизации или не до конца приближаются к фотографичному сходству, появляется пугающий эффект. Он возник, когда истинное я, не обременённое плотью, смотрело на сброшенную плоть. Как будто это тело никогда не было моим; оно выглядело макетом, пародией на то, чем когда-то обладал я. Но, думая об этом, я прекрасно понимал, что это не так. Это моё тело и оно… спокойно? Умиротворено? Клянусь чем угодно, но в этом лице, не способном выразить ничего из-за застывших навечно мышц, я читал целый ворох одновременных эмоций. Кроме упомянутых, я видел в чуть приподнятых уголках рта радость, в томно прикрытых глазах – удовольствие от сна, а в слегка нахмуренных бровях – задумчивость. Не знаю, кто отвечал за мое лицо в морге, но у него получилось придать ему поразительное множество выражений. Но всё они портились эффектом «тёмной долины» - из-за этого все мои чувства выглядели обманчивыми, будто я хочу выглядеть, как человек, являясь на деле упырём. Что же, от правды это не далеко.

Мама успокаивала сестру, а жена отошла от обнимающихся родственниц подальше. Она бы предпочла, чтобы сестра напилась до бесчувствия и душевного онемения, как на прошлых похоронах, лишь бы не смотреть на этот слезливый и до ужаса противный спектакль. Я никогда не осуждал на словах мизантропию жены, но внутреннее был против неё. На меня эта черта не распространялась, так почему же я должен противиться ей? Но сейчас я пожалел, что мы никогда не разговаривали с ней о человеконенавистничестве. Частично и я испил этой ядовитой пилюли, но в умеренной дозе, чтобы не превратиться в невыносимого сноба. Её черта доведена до уродливого совершенства – она могла злиться на любого, заслуживал он того или нет. Иногда она распалялась так, что могла расписать в красках, что с ним произойдёт после смерти и на каком из девяти кругов он окажется. Конечно, не в лицо человеку, а между нами. В таких разговорах я и набирался собственной мизантропии, которая помогла мне критичнее относиться к людям, но не критиковать каждый их шаг и ошибку.

Глава 14.2

- Время, девушки, - сказал водитель, постукивая по наручным часам. – Нужно гроб везти в зал. Нам его ещё на постамент ставить. Вы закончили?

- Д-да, - дрожащим голосом ответила мама.

- Тогда закрывайте голову и выходите, пожалуйста, - сказал он немного совестливо, будто разлучал мать с ещё живым ребёнком, а потому добавил: - Я сожалею о вашей потере.

- Мы тоже сожалеем, - отозвалась она, вытирая слёзы у себя и сестры. Церемония ещё не началась, а она уже испачкала платье и испортила макияж, за что удостоилась презрительного взгляда со стороны моей вдовы. Я просто надеялся, что день не закончится перепалкой и ссорой.

***

Зал постепенно наполнялся людьми в масках. Как и обещал водитель, мой гроб стоял на постаменте посреди передней части зала – своеобразной сцены. Мне приходилось отыгрывать последнее представление уже после своей смерти, и роль мне дали самую лёгкую для отыгрыша. Лежать без движения для мёртвого, верно, самая простая задача. Её я и выполнял с успехом. Но, думается мне, что и при наличии дыхания и движения, никто бы не заметил признаков жизни у тела, скрытого от глаз толщей лакированной древесины.

Рядом с постаментом выстроили ряд стульев, на которые можно было садиться подряд, тогда как остальные тридцать мест в конце зала располагались через одно. В общей сложности шестьдесят стульев расставили по залу, и половину из них заклеили во избежание заражения. До эпидемии здесь можно было рассадить более семидесяти человек и поставить на ноги около тридцати, что обеспечивало вместимость в целую сотню человек. Сейчас пришлось в три раза сократить популяцию одного захода в зал. Например, церемония до нас проводилась трижды, и сидящие рядом с гробом родственники все разы слушали признания в любви ушедшему. Его пожилую жену семидесяти лет после второго раза отпаивали валерьянкой, а после третьего повезли в больницу. Смерть – дело тяжелое. Но ещё тяжелее слушать разговоры о том, как с мертвецом хорошо было при жизни.

Но не самому мертвецу. Я уже привык к новому статусу, но эту привычку сложно назвать смирением. Смирение – это признание правоты или неизбежности того, что с тобой случилось, но, как я видел, смерть могла и обойти меня стороной. О правоте и говорить не приходится. Какая ещё правота может быть в смерти? Конечно, можно пуститься в долгое размышление, что смерть – это конечная правда жизни, и в этом её правота, но к философии я никогда не был расположен. Философию нельзя применить ко всему, что касается бытовых отношений человека с миром, только если человек не тронулся умом, пытаясь осмыслить философским взглядом всё, каждой ложке задать кантовский вопрос и каждой вилкой расковырять и убить в себе бога. И даже когда человек сталкивается с трагедией, не имеет смысла философски её анализировать и пытаться вникнуть в вопросы жизненной грани. Так человек просто зашивает в своей ране кусок грязи, надеясь, что она целебная, но на деле станет только хуже, вплоть до ампутации.

Вскоре зал наполнился предельным количеством людей. У постамента сели жена, мама и сестра, ожидая дядю. Не думал, что можно напиться больше, чем он это сделал на отцовских похоронах, но у него получилось. Он знал это и пытался скрыть, а потому молчал и не подходил ни к кому, кроме мамы и сестры. Жена сама не желала подпускать его к себе. Она в принципе не любила пьяных людей, может, из-за этого её отношения с моей сестрой не сложились. Думаю, я бы и сам не стал общаться с таким человеком, если бы не родственные связи, долг крови и всё такое прочее. По крайней мере, в годах самостоятельного плаванья. В подростковом возрасте с сестрой было интересно водиться, она покупала нам с парнями алкоголь, покрывала перед родителями, пускала переночевать, когда перегар после юношеской попойки мог зажечься от любой искры. Но я такие «развлечения» перерос к совершеннолетию, несмотря на то, что они с него и должны начинаться, а сестра – нет. Именно поэтому между нами была пропасть, а между сестрой и моей вдовой разверзлась самая настоящая бездна непонимания. И это нормально. Честно говоря, для мёртвого человека нормально всё, что не имеет отношения к его нынешнему статусу.

Дядя подсел на крайний стул слева, так, чтобы сидящие впереди мама и сестра укрыли его от людей. В правом наполовину опечатанном крыле сидели люди с учёбы: трое преподавателей и одногруппницы. Не знаю, до какой степени были искренними их эмоции, но из двенадцати пришедших девушек примерно трое вытирали слёзы. С ними я ещё худо-бедно общался, давал почитать некоторые свои опусы. И пусть они редко их дочитывали, но сам факт, что мне было интересно их мнение, о чём-то говорит. Остальные сидели неподвижно, не показывая глазами никаких эмоций; так что, может, на лицах многих играла улыбка, но синяя медицинская маска умело её скрывала.

Левое крыло предназначалось для родственников и друзей семьи. Здесь расположился мой единственный настоящий друг, то красневший, то бледневший; в зависимости от того, куда посмотрит – на постамент или на ту девушку из правого крыла, с которой он договорился после похорон прогуляться. Я даже рад, что он так оперативно с кем-то познакомился. Насколько я знаю, у него всегда были трудности с длительными отношениями, и мы с парнями не успевали привыкнуть к его новым пассиям, как тут же появлялись новые. Из родственников в левом крыле сидела вся ближайшая родня, находившаяся по степени родства дальше дяди: это и двоюродные тётки, и бабушки с дедушками по обеим линиям, и двоюродные братья и сёстры, с которыми я, дай бог, общался дольше десяти минут за всю свою сознательную жизнь.

Когда все собрались и расселись, а общий гам стал стихать, заговорил «похоронный тамада». Я не мог воспринимать его иначе. Начал он с нововведений этого года – вирусных инструкций. Напомнил всем о важности дистанции, о масках и перчатках, антисептиках и частой мойке рук, указал пальцем в сторону уборной, чтобы каждый мог самостоятельно опробовать последнюю рекомендацию после церемонии. Все разом перевели взгляд, куда он указал, и так же синхронно – обратно. Мама, жена, сестра и дядя в этой акции по поворачиванию голов участвовать не стали. С их мест всё и так прекрасно видно. За инструкциями последовала типичная речь о «большой потере»:

- Мы здесь собрались сегодня, - заговорил ведущий поставленным низким голосом, - чтобы проводить в последний путь этого человека…

Он указал рукой на гроб, стоящий по левую сторону от него, и назвал моё имя. Непривычно было слышать его в такой обстановке. Даже стало не по себе. Исчезло ощущение сна. Я действительно наблюдал за своими похоронами. Само осознание этого факта бросало в дрожь. Все эти до боли знакомые лица, соболезнующие глаза, покрасневшие от слёз щёки и припухшие веки – это всё из-за меня. Вся эта боль, которую я ощущал слева от своего запечатанного в деревянный пиджак тела, - это из-за меня. Жгучее чувство вины зажглось где-то в груди, глубоко-глубоко, будто бы и не было моим, а всего лишь являлось внушенным искусным гипнотизером. Чувствовать вину за свою смерть, не будучи самоубийцей… это сложно и непонятно. Я понимал головой, что фактически мне себя не за что винить – тут виноваты врачи, что не смогли меня принять в течение нескольких дней и довели до критического состояния. Но это понимала голова. Сердце твердило, что я должен был побороть крадущуюся за моей спиной смерть с помощью терпения, должен был вырвать свою жизнь из лап смерти – и прочий романтический бред. К сожалению, я не герой книги со счастливым концом, ведь иначе положение призрака никогда бы не стало моей основой в этом мире. Простите меня, друзья и родные, дальние родственники и знакомые, авторитеты науки и целый мир. Я не хотел умирать так рано. Так получилось, и я ничего не мог с этим поделать. Я даже в сознание не пришёл.

«Похоронный тамада» закончил свою речь под всхлипы окружающих, под мелкие движения платком около глаз. Он попытался кому-нибудь передать слово, но ни мама, ни жена не захотели говорить. Сестра и дядя хотели, но не могли. Одну удержала мама, ведь та не могла связать и двух слов, переходя сразу на слёзы, а дядя сдержал себя сам, чтобы не опозориться со своим «ирландским акцентом». Зал сидел молча ещё некоторое время, и только постоянные призвуки и отзвуки плача нарушали немногословную тишь.

- Что же, если на этом всё, - говорил ведущий, - то тогда всех желающих попрошу подойти к гробу и попрощаться с покойным, а далее – покинуть помещение. Не забывайте даже в горе соблюдать социальную дистанцию.

Вскоре от одного конца зала до другого выстроилась вереница людей в метре друг от друга. Первыми прощались самые близкие, по мере возрастания близости. Соответственно, первой к моей деревянной тюрьме подошла мама. Она провела рукой по крышке гроба с какой-то грустной лаской, с невыразимой нежной тоской, с какой мать гладит по голове уходящего на войну сына. Движение матери, хоронящей своего сына. Только мать бойца фронта хоронит его заочно, стараясь держать в себе огонёк надежды до последнего, а моя мама хоронила меня по-настоящему.

Когда мама с трудом отошла от гроба, к нему подошла жена. Она не стала гладить крышку и вообще прикасаться к деревянной коробке. Зачем? Она знала, что настоящего меня там нет. Там всего лишь моя испортившаяся оболочка, не прожившее и до тридцати лет тело. Души в том гробу не было, и моя вдова только шептала себя под нос что-то неразборчивое для окружающих, но предельно ясное мне.

- Вы обязательно встретимся на той стороне, - шептала она. – И уже там будем вместе. Просто дождись меня хорошо? Не знаю, какие на той стороне понятия о времени, какие там есть занятия, но просто жди меня. Я знаю, что ты хотел бы продолжения моей нормальной жизни, но после конца твоей моя невозможна. Невыносимо без тебя. Дождись только, хорошо? Будем считать, что молчание – это знак твоего согласия. Будем считать…

И жена, ставшая вдовой так неожиданно и скоро, отошла в сторону, ушла на улицу следом за моей мамой, несмотря на усилившийся дождь. Сестра с дядей почему-то подошли вместе, будто один прикрывался другим или пытался так поддержать. Они оба положили руки на гладкое дерево и прикрыли глаза, тяжко вздыхая, но сестра руку тут же отдёрнула, чтобы прикрыть плачущее лицо.

- Не могу, - вырвалось у неё, и она, цокая каблуками, быстрым шагом ушла в дождь.

Дядя проводил её взглядом, но пока не стал идти следом. Он хотел что-то сказать, пытался подобрать слова, но ничего подходящего в затуманенную алкоголем голову не шло. В задумчивости он водил рукой по гробу в разные стороны, будто полируя, и, в конце концов, коротко пробубнил:

- Передавай отцу привет. Надеюсь, вам там хорошо.

Сказав это, он уступил место остальным родственникам, менее близким, но не менее важным. Дальше шли бабушки и дедушки, за ними – тётя…

***

Когда все разошлись, дождь решил последовать их примеру – и разошёлся не на шутку. Интересно получалось. Сейчас внутри крематория начнётся самое настоящее пекло, а снаружи, лил холодный весенний дождь, ещё даже не майский, будто компенсируя разницу температур и пытаясь остудить через трубу огонь сердца крематория. Но, как бы дождь ни старался – даже заранее – у него не получилось бы хоть как-то повлиять.

Когда все вышли, гроб с постамента переместили в другое помещение, главное в этом здании, – в комнату с печью. Выглядела она, как обычная котельная, только с учётом того, что вместо подкидывающих уголь рабочих здесь находилась дорожка, движущая гроб вперёд, в уже нагретое до красноты огненное чрево печи. Капли дождя не долетали даже до середины трубы, испаряясь на подлёте. Я смотрел, как четверо крепких мужчин в масках и перчатках укладывают моё последнее пристанище на движущуюся ленту. Один из них увеличил жар печи, а другой нажал на кнопку включения дорожки – и мой гроб покатился в огонь. Когда же он во весь рост погрузился в раскалённую пасть печи, регулировщик температуры закрыл эту пасть и сверился с настенными часами. Два часа дня, всё ровно по графику. К пяти часам в печи останется лишь серый пепел, которым набьют трёхлитровую урну.

Сняв перчатки и побросав их в урну, мужики вышли из комнаты, оставив меня в одиночестве смотреть в стеклянную щель, как сгорает гроб. По костяному стуку и треску обнажённых суставов позади себя я понял, что одиночество моё – фикция. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я увидел ничуть не изменившегося Плаща с прежней тростью в руках. Капюшон покрывал чёрные глазницы и мёртвую улыбку, но их контуры проглядывались сквозь вечную темноту головного убора.

- Настал, вероятно, мой последний час на этой грешной земле, так ведь? – спросил я безразлично, но только с виду: на деле же я переживал о своём последнем пути.

- Догадка верная, особенно та часть про «вероятно», - песочным голосом сказал Плащ.

- То есть? – не понял я.

- Каждому и в этой жизни своё, и в следующей – тоже, - туманно отвечал плащеносец. – Кому-то свет побелее и посветлее, кому - темнее. Каждому своё, мой друг. Зависит от многих факторов.

- Каких же? Куда, скажем, попал мой отец? – не унимался я, продолжая закидывать собеседника вопросами.

- Он попал в те места, в которые верил. И каждый попадёт в такое место, - снова непонятно и туманно ответил Плащ.

- Конкретики не будет, я так понимаю?

- Правильно понимаешь. Потому что конкретна только твоя смерть, а всё остальное условно. Взять, например, жизнь. Сколько же бумаги и человеко-часов перевела ваша цивилизация, чтобы выяснить один общий для всех смысл бытия! Вечный вопрос, говорили они. Главная тайна! Только вот ответ их не удовлетворит.

- А ты знаешь ответ? – удивился я.

- Были сомнения? Я знаю всё. И ответа тут два.

- Как – два? – не понял я. Как на главный вопрос жизни может быть два различных ответа?

- Вот ты извлекаешь из числа квадратный корень – вспомни математику. Извлёк – и корней сразу два: отрицательный и положительный. Так и главный вопрос – это корень вашего бытия, и ответа у него тоже два. Отрицательный состоит в том, что никакого общего и всем доступного смысла жизни нет. Смысла вообще нет в жизни, всё серьезное, что происходит на планете, не имеет ни малейшего смысла, не несёт в себе хоть какой-то пользы. Разве есть смысл у цунами, землетрясений? Да нет его, и не будет.

- А положительный смысл в чём? – спросил я.

- Вы здесь для того, чтобы размножаться, - ответил Плащ до боли знакомыми строчками, - а всё, что с этим не связано, - сублимация. Несмотря на ироничный контекст текста, ваш поэт добился небывалой точности формулировки. Общий смысл жизни для всех и каждого – это размножение. Биологически, конечно. А для философов подходит отрицательный ответ.

- Жаль, что для меня это уже, ну, не слишком актуально, - заметил я не то с внутренней усмешкой, не то с сожалением. Всего во мне было поровну.

- Перед путешествием тебе стоило это знать.

- Я думал, что мой путь окончен, и мы отправимся в…

Но я не договорил, потому что не знал свой конечный пункт назначения. Во что я вообще верил? Передо мной стояла Смерть, сам великий путник, Харон и Танатос в едином лице. У этого существа много имён, и не все из них я знаю. Суть в другом. Во что мне верить, призраку, стоящему перед жнецом душ? Я не мог поверить в отцовскую загробную справедливость, потому что её не было при жизни. Так отчего же ей быть за той чертой? И в чёрта с богом я не мог поверить, потому что их концепция мне всегда казалась устаревшей и архаичной. Да и продумана она была довольно слабо. Куда я отправлюсь? Будь я атеистом от головы до пят, меня бы не было здесь. Всегда я полусознательно верил во что-то лучшее, что-то высшее. Для меня искусство имело божественный или демонический характер. Не в Вальхаллу же для литераторов мне отправляться. Да и какой из меня литератор?

Я не понимал, куда уйду, но набухавшее за Плащом радужное облако меня не спрашивало. Видимо, оно уже выстроило маршрут, которому я должен буду следовать, и никакого иного исхода мне не предусмотрено. Куда свернёшь трамваем с рельс?

- Не знаю, что ты хотел сказать по поводу своего отправления, но оно состоится сейчас. Если ты думал, что твой путь окончен, мне придётся тебя разочаровать. Кое-какое расстояние тебе ещё придётся пройти.

Плащ отступил в сторону, и переливающееся радужными молниями серое облако стало распахиваться. Я услышал тот же плеск воды, что сопровождал отцовский уход. Из портала запахло морем и какой-то странной, древней рыбой. Не знаю, как я смог оценить её возраст, но именно эпитет «древний» мне пришёл в голову, сам собой. Мне показалось, что по ту сторону портала находится небывалое сказочное прошлое, молодой мир. И его одновременные старость и молодость меня пугали. Что там вообще находится?..

Из расщелины портала подул холодный воздух, на пол упало несколько капель воды. Интересно, останутся ли они в реальности капельками на полу? Столько вопросов в беспокойной голове, столько терзаний беспомощной души! Я не знал, куда иду, не знал, что станет с моими родными, не знал совершенно ничего. И мне предлагали зайти в эту непонятную дыру в воздухе?

- Только не говори, что мне придётся тебя толкать в портал, - сказал Плащ. – Не усложняй мне работу. Тебе всё равно больше некуда идти. Вариантов нет.

- Мне нельзя остаться здесь? – спросил я с надеждой.

- Не мне решать. Решает река, - твёрдо сказал он и стукнул своим посохом по полу.

Портал в ту же секунду закрылся, но ощущение близкого морского холода меня не покидало. Ощутив непонятную щекотку у своих лодыжек, я перевёл взгляд вниз. Облако набухло подо мной и резко высвободило из своих недр дыру портала. Плащ махнул мне на прощание костлявой ладонью, и я упал в портал, в неизвестность, пахнущую холодом и древним морем.

Глава 15.1 Ты неси меня, река

Упав в радужный портал, я ожидал чего угодно, но только не погружения в холодную воду. Когда-то я был на востоке ранней весной, и на ощупь та вода приближалась была точно такой же. Я не боялся простуды – мёртвые не боятся ничего – но при падении в ледяную бурлящую воду мышцы под кожей вспыхнули, как от длительной пробежки, а в лёгких будто поселился живой огонь. Одной стороной, уже смирившейся с участью мертвеца, я понимал, что ничего мне не будет – мёртвые не тонут. Но нутро моё, отвечающее за биологическую жизнь, било тревогу и побуждало судорожно искать пути отхода, какой-нибудь спасительный остров. И таковой появился вдалеке, в километрах пяти от меня. Мне ничего не оставалось, кроме как принять вызов судьбы и поплыть в сторону торчащего из толщи серой воды бугорка, нашпигованного острыми скалами.

Пока плыл и боролся с усталостью, я осматривался по сторонам, старался заглянуть наверх. Постоянно открывающиеся радужные порталы – и падающие из них люди. Иногда они падали целыми племенами, иногда – со своими домашними животными, но чаще люди попадали в этот серый суп мёртвых душ поодиночке. В большинстве культур смерть – это сугубо личное дело, даже интимное. Человек умирает один, со своими чувствами и переживаниями, которые может не разделить его семья.

Я проплыл уже больше километра, а суп душ всё пополнялся и пополнялся новыми человеческими ингредиентами. Буквально в десяти метрах от меня раскрылся портал, из которого на полной скорости выехал облачённый в шкуры азиат – возможно, якут – на оленьей упряжке. Первыми, соответственно, в портал влетели его олени – направляющий с выдающимся торсом и мощными ветвистыми рогами и четвёрка подчиненных ему оленьих сил. Меня так удивила эта картина, что я остановился в своих попытках доплыть до острова и смотрел, как упряжка с укутанным в шкуры азиатом поплывёт дальше.

Но я разочаровался. Не поплыла.

Смуглый щербатый азиат с печатью цинги на лице будто и не пытался плыть – может, не умел – и лишь хлопал руками по пенящейся холодной воде. Его олени не отличались от хозяина волей к жизни: рогатые головки двоих уже скрылись под чернеющей хищной водой, а оставшаяся тройка отчаянно пыталась научиться плавать. Только у вожака получилось, и он теперь старался научить плаванью своего хозяина. У того дела обстояли гораздо хуже, чем у фаворита: меховая шуба пропиталась водой и стремительно тяжелела.

Олень заметил меня, плывущего брасом в сторону острова, и жалобно зафыркал. Я плыл совсем рядом, а потому не мог не услышать. И я, и олень это понимали. Фыркая, он смотрел на меня глубокими чёрными глазами – жалобно и требовательно. Я не сомневался, что он знал человеческие законы взаимовыручки и их главную особенность – помогай лишь самому себе. Он надеялся, что я не воспользуюсь последней особенностью, и оказался прав. Жадно вдохнув холодный воздух, я перенаправил свои руки в сторону тонущего дикаря. Главный олень смотрел на меня с благодарностью, прямо и устойчиво держа голову. Тяжёлые рога, блестевшие из-за воды, мешали ему держаться, но дух сильнее физических возможностей тела.

Я подплыл к тонущему дикарю, по-детски хлопающему по воде руками. У меня сложилось впечатление, что он никогда не заходил в воду глубже, чем по пояс. Его усатое узкоглазое лицо исказила гримаса страха, грозящая перейти в обморочное застывшее лицо. Когда я обхватил его ногами за пояс, у него даже не было сил сопротивляться – он просто подчинился моей воле. Все равно – я или смерть.

Но убивать тонущего азиата я не был намерен. Я просто стал раздевать его, освобождать от тяжелеющей из-за холодной воды одежды. Он поначалу не спешил отдавать свои вымокшие шкуры, но я, облаченный в привычные майку и джинсы (в которых я попал в больницу), был более ловким охотником, а потому снял со своей дичи всю мешающую одежду. Пришлось сбросить намотанные на ноги меховые унты и, само собой, прикрывающую рябое лицо шубу. Азиат всплыл над толщей воды, как буёк. Олень подплыл к своему господину и подставил шерстяную спину. Он нехотя обхватил животное и прильнул к его спине. Когда тебя спасают, выбирать не приходится.

***

Плыл я в компании оленя и азиата ещё очень долго. Я изначально не вёл счёт времени, а засечь его с момента появления компании так и вообще не было никакой возможности. Под конец пути я устал так сильно, что последний отрезок прошёл на автопилоте – не думая и не фиксируя изменения в окружении. Мимо меня могла проплыть хоть спасательная лодка – я бы не обратил никакого внимания на неё. Моя цель мелькала точками разведенных на берегу костров где-то впереди, и я должен был добраться до неё. Сам. Без лодок и спасения.

Но добираться с полуживым узкоглазым грузом до самого берега было проблематично. Вдали от нас ещё качались буйками на воде мёртвые олени, что пугало. Ведь тут можно умереть! И придётся действовать осторожно, чтобы не сгинуть уже в мире мёртвых. «Выживать в мире мёртвых» - звучит парадоксально, но иного мне не остаётся. Нужно принимать правила игры безумного и неизведанного мира.

Краем глаза я заметил, что какое-то чешуйчатое крылатое существо пролетало над рогатыми трупами, как стервятник. Возможно, это и был он, только в здешней вариации. Пока я плыл, придерживая одной рукой невольного компаньона, чтобы тот не слетел со спины оленя, местный стервятник вонзил в мохнатый поплавок когти и взмыл в воздух. Невдалеке от его нового хлебного места в воду полетели красные кости, рога и внутренности. Олень-вожак остановился, чтобы посмотреть на бойню. Он смотрел на сцену поедания своего отряда одним огромным зрачком без радужки, и, если бы не окружающая нас ледяная вода, я готов был поклясться, что скользящие по его переносице капли – это слёзы, а не брызги.

Вынужденная остановка позволила осмотреться и выискать небольшой островок в сотне метров от нас, ещё до горящих огней большого острова. Я обрадовался и энергично погреб в его сторону. Олень присоединился ко мне, но двинулся резко – азиат недовольно мотал головой.

- Тише, мой узкоглазый друг, - пробурчал я себе под нос, подплывая к берегу. – Сейчас уже отпустим тебя.

- Роччиз? – пробурчал он в ответ непонятное слово, больше напомнившее мне название итальянской приправы к пицце, чем чью-то кличку.

Я пока не отвечал. Не до того было. Нужно было ещё вытащиться на берег, а потом уже думать о различных языковых особенностях и барьерах. Я втащил его на мокрую глину берега, и моги мои заплетались, норовя соскользнуть и поставить меня на колени. Но я был упрям, и коленопреклонения не произошло. Отойдя на пару метров от сине-серого моря, чтобы вода нас не касалась, я посадил азиата на поросшую травой гальку и стал растирать его тело. Мои мышцы горели изнутри от утомительного плавания, а вот мой новый друг не мог похвастаться такой оздоровительной зарядкой.

- Ты дурак, роччиз, - сказал азиат, едва его губы перестали трястись, но всё ещё имели синюшный нездоровый вид. – Ты зачем шкура утопить?

Оказывается, он знал русский, и довольно неплохо. Пусть не все падежи и времена глаголов ему удавались, но всё же этого было достаточно для взаимопонимания. Видимо, неясное поначалу слово «роччиз» означало меня. Где-то я его уже слышал, только не могу вспомнить, где именно.

- Так и молчать ты? – спросил азиат, смотря мне в глаза, отведенные по задумчивости в сторону.

- А что я скажу тебе? – спросил я его. – Пришлось снять твою куртку, чтобы ты не ушёл на дно вместе с ней. Она тут же потяжелела, как ты в воду попал.

- Плевать, - отозвался он и действительно сплюнул в траву у ног желтоватую слюну. – Ты обшарить карман?

- Не в моих правилах.

- Какой же вы, роччиз, дураки! – развел он гневно руками. – Никакой от вас польза.

- Заметь, я спас тебя, - парировал я.

- Толк от спасение, когда нож утонуть с куртка? – зло и разочарованно ответил азиат и махнул на меня рукой. Некоторое время мы просидели молча, но потом он, прокашливаясь, всё же выразил свою благодарность: - Спаси твой бог, роччиз. У вас так говорить, когда благодарить?

- Что-то вроде того, - улыбнулся я в ответ. – Ты кто по народу будешь, оленевод?

- Вогул есть, роччиз. А звать меня никак, у мёртвый имя не бывать, - сказал он со знанием дела.

Я не стал ему противоречить. Сам не мог соотнести себя с прижизненным именем. Я вышел на новый пласт существования, где все приобретенные навыки, имена и ярлыки не имеют значения. Какой толк мёртвому от имени? Это не пароль к какой-то двери, куда тебя должны пустить после завершения твоего пути. Это просто бирка, иногда даже повторяющаяся до последнего знака.

- Вогул, - задумчиво сказал я. – Манси, значит?

- О-о-о, ты знать наш «человек». Хорош, хорош. Да, я – манси, человек. А это мой олень, главный, верховный. Володыка по-вашему, князь.

- Давно у нас князей нет, вогул, - сказал я. – Так, всё цари самоназванные.

- Как князь нету? – недоумевал манси, нахмурив кустистые брови с редкой сединой. – А кто у вас править? Люд?

- Если бы. Я в политике не очень разбираюсь, да собственно мне и всё равно уже. Мы в том государстве не окажемся уже, правда?

- Она самый, - кивнул вогул. – Мы тут жить теперь. После смерть.

- Жить после смерть… - задумчиво пробормотал я, набирая дрова и хворост из сухостоя и нападавших веток. Это было несложно, потому как все деревья на острове давно превратились в безжизненный сухостой, ломавшийся от малого усилия. Это усохли деревца плакучей ивы. Идеально для такого скорбного места.

- У нас после смерть жизнь обязательно, - сказал вогул, выкладывая из камушков гальки кострище. Только сейчас я заметил, что трава вокруг тоже засохла, превратившись в солому, идеально подходящую для розжига костра. – Меня похоронить с моя упряжка. Всех олень горло, - он провёл пальцем по горлу, будто бы забыл слово «перерезали», - чтобы они в последняя путь со мной поехать. Вот и унести они меня сюда, а тут – ты, роччиз. Малица мой утопить.

- Ты мне теперь через каждую реплику будешь напоминать об утопленной куртке? – вспылил я, бросая рядом с кострищем дрова.

- Да, - кивнул он. – Потому что там нож лежать, вяленный оленина быть, веревки плетенные тоже. Мы тщательно мертвецы готовить к походу сюда, а вы, роччиз, лишь в шкуры красивый попадать в смерть. А зачем после смерть красивый шкура? Нужен нож. Но ты сказать мне спаси бог. У меня за пояс ещё есть.

Тут он достал костяной нож с перевязанной ленточками шкур рукоятью. Нож выглядел превосходно, как настоящее произведение искусства. Само лезвие представляло собой волнистую поверхность с рисунками, будто бы списанными со скалы первобытных людей, а лезвие внушало холодный страх и опасение за свою жизнь, как, впрочем, и требовалось от лезвия ножа. Кончик его оружия был украшен красной каплей, явно символизировавшей кровь – врагов или добычи. Идеальный инструмент для убийства и разделки пищи. И, кажется, я знал, как он хочет его применить и на ком.

Олень лежал неподалёку, уставший от заплыва ещё больше меня. Он и сейчас влажными глазами смотрел в сторону плавающих туш своих собратьев, которых сверху атаковали местные падальщики. Сомнительное зрелище для любого. Но он продолжал смотреть с тихой грустью в чёрных звериных глазах, потому что знал, что вскоре отправится следом. Интересно, а что за чертой небытия, когда ты уже умер? Бесконечный повторяющийся день или полная тьма без единого проблеска света? Как мы выяснили, у животных с людьми один суп душ. Все варятся в нём – от птицы до губернатора. А рыбы тоже в него попадают? Одни вопросы возникают в этом месте, а ответов не дождаться…

Вогул крикнул оленю что-то на своем наречии, и тот резво соскочил с места. Он подошёл к хозяину с готовностью в глазах и получил, наверное, первую за всё время существования ласку: вогул погладил по холке питомца, и через миг воткнул ему в горло нож, перерезав артерии. Кровь хлынула из раны мне под ноги, пачкая мягкую шёрстку животного багровыми пятнами.

- Ты с ума сошёл, чёртов дикарь! – вскрикнул я, отпрыгивая на несколько шагов. Шершавый и сухой ком рвоты поднялся к моему горлу и, откашливаясь, я с трудом выплюнул его в воду. К моему удивлению, по воде расплылись наполовину растворенные желудочным соком опилки. Откуда в моём животе опилки?..

Тут я вспомнил, чем набивают трупов перед кремацией, чтобы те лучше горели. От такого прозрения в животе снова неприятно заурчало – он не желал принимать такую непитательную пищу и теперь старался большими комками выдворить её наружу. Понимая, что мне не избежать этого, я стал пить морскую воду, чтобы смягчить выход опилок из организма. Она оказалась пресной. Соли не чувствовалось.

Я пил и отплёвывал опилки ещё долго, пока из меня не стала выходить одна лишь вода. Вогул не терял времени зря. Он успел освежевать тушу оленя-князя и нанизывал на нож куски мяса. Костёр уже шумно и дымно горел у его потеплевших ног. Дым поднимался строго вверх, несмотря на холодный ветер. Странная физика этого места должна была перестать удивлять меня уже давно, но каждый раз она преподносила что-то новое.

Когда я закончил свои очистительные процедуры и вернулся к огню, вогул уже складывал на кусок оленьей шкуры первые, чуть поджаренные куски мяса. Рядом лежали шматы сырой оленины, часть из которых он уже нанизывал на свой костяной ножик.

- Странное ты есть, роччиз, - сказал вогул тихо, когда я присел напротив него. – Никогда не видеть, чтобы человек есть мусор деревья. Мы им иногда под голова мешок набивать, иногда в костёр бросать, но не есть… Или вас так хоронить?

- Хоронить, - кивнул я, присматриваясь к розовым чуть подрумянившимся кускам мяса рядом с вогулом. – Меня похоронили, набив внутренности опилками.

- Странная обычай в вашем племени, роччиз, - сказал вогул удивленно. Он выглядел знатоком всего и вся, а потому его недоумение мне даже польстило. Хоть чем-то смог впечатлить. Он продолжил после паузы: - У нас хоронить с полный живот, чтобы в новый мир не голодать. Но у нас никогда не говорить, что мы после смерть в воду падать.

- А как у вас это устроено? – спросил я с любопытством.

- Мы после смерть к Куль-Отыр попадать, - сказал вогул задумчиво. – Это шайтан-князь, в мир мёртва главный. Долг шайтана – встретить нас в мир мёртва и перевозить в барка свой в новый мира. Но я его не видеть здесь.

- А как он выглядит? – спросил я, удивляясь, как концепция вогульского бога смерти схожа с древнегреческим Хароном.

- Это большая богатырь в чёрный шуба. Кто шуба богатырь трогать – тот чума болеть, тот не доехать на большой барка. Так и знать, роччиз. Это из-за Куль-Отыр мы стать умирать. До это человек все пять душ своих проживать – и жить опять. Умирать – как поспать. Но Куль-Отыр обмануть одну собаку, у неё хозяин уйти спать, и человек стал умирать, а не просыпаться. Из-за этого и собака получить плохо, и манси, человек. Человек стать умирать, а собака перестать быть ему брат, перестать есть из один котёл с ним. А теперь на мёртв кладут камень на голова – чтобы не подняться и не стать кулем или другой шайтан. Так рассказывать это у нас в племя.

Сбивчивая и прерывистая речь вогула поначалу казалась мне всего лишь спутанной тарабарщиной, но, в конце концов, я привык к его неизменяемым глаголам, и слушать стало легче. А рассказывал он интересно. Какая отличная от нашей культура! Свои демоны, черты и бесы, ангелы, архангелы и боги! Целый неизведанный мир, который навсегда останется от меня бесконечно далёко, который нет более никакого смысла изучать. Какое дело мертвецу от посмертных сказов смуглых вогулов? Это всё крайне интересно, но за чертой смерти от этого никакого прока нет.

Глава 15.2

- Интересная у вас история богов, - подытожил я. – Жаль, что я не могу похвастать тем же.

- У ты нет племя? – спросил вогул, протягивая кусок оленины.

Пережёвывая кусок, я думал, что ему ответить. «Племя» у меня было – русские, всё же, изначально племя, а только потом – народ. Но как ему сказать, что у меня нет племенного верования? Не обидится ли он, что я отрицаю его божеств? Врать не хотелось, да и был ли смысл мертвецу врать? Одни вопросы. Ладно, нужно что-то отвечать.

- Я просто не верю в богов, - ответил я, глотая пережеванное полусырое мясо. – Вернее, не верил. А сейчас даже не знаю…

- Ты не верить в Есус? – удивился мой собеседник. Второй раз за день.

- Ну, не верю, - кивнул я. – Ты видишь его здесь?

Вогул стал вертеться из стороны в сторону, будто бы мой вопрос имел подвох, но ничего не обнаружил, кроме парящих над телами своей упряжки чудищ. Поняв, что крылатые бестии не могут быть русским богом, он ответил:

- Не видеть. Ты считать, что он – нет?

- Я уже ничего не считаю. При жизни – считал. А сейчас ни в чём нельзя быть уверенным. Вот тебя водил скелет по судьбе?

Вогул кивнул.

- Это быть хороший время. Я смотреть на себя ребёнок, на вогул-мама смотреть и плакать, - сказал он, мечтательно подняв глаза кверху. – Хорошо быть, мне нравиться.

- Вот его я видел – и в него могу поверить. А Иисуса я не видел, и даже книг о нём не читал. Для меня его и нет. Здесь, правда, вообще непонятный мир. Только в мифологии я встречал легенды о водных мирах мёртвых со страдающими душами.

- Душа не страдать после смерть, роччиз, - сказал вогул, покачав головой. – Душа искать себе хата, место у огонь.

Заметив, что я перевёл взгляд на горящее у наших ног пламя, вогул опять покачал головой, как бы говоря, что не об этом костре он говорит.

- Не смотреть на этот пламя. Я его сделать. А душа прийти к некончаемый огонь, сесть рядом и греться всегда. На тот остров он есть, - заключил он, показывая пальцем на мигающие вдалеке огни костров километрах в трёх от нас. Не знаю, почему он был так уверен, но его всезнающая интонация меня успокаивала и заставляла поверить в его версию. В конце концов, почему бы и нет? Последнее испытание для заблудшей души.

- Ты свой шкура снимать, - посоветовал вогул. – Не высохнуть он так, а нам плыть. Есть, роччиз, набираться сил.

Я последовал его совету. Новая партия поджаренного оленя оказалась вкуснее первой, недоготовленной, и я съел практически всё, что дал мне вогул. Он улыбался щербатым ртом и тоже ел, но медленнее – из-за недостатка зубов. Странно, что после смерти они не восстановились. Я провёл языком по привычным дырам на месте зубов, которые приобрёл за свою недолгую жизнь, и не обнаружил там чудом восстановленных беленьких зубчиков. Нет, там всё так же находилась одна лишь гладкая десна.

Вогул одно время ел молча. Только поглядывал на мои сохнущие у костра джинсы. Он потрогал их рукой, провёл пальцем от пояса до конца каждой штанины, подёргал ширинку. Всё ему казалось необыкновенным и новым. Интересно, а из какого он времени? Не может же это быть современный манси! Они все давно ассимилировались, все влились в общий российский народ, стали цивилизованными и опрятными. А он, скорее всего, не знал даже о книгопечатных станках.

- Слушай, вогул, - начал я, подбирая слова попроще. – А кто у роччиз царём был, когда ты умер?

- Петр звать, - ответил он, оторвавшись от созерцания чуда человеческой мысли двадцатого века. – Он долго править роччиз, воевать с нами не ходить, но ясак требовать. Горячий камень угрожать. Из трубка железный.

Кажется, он говорил о пушках или ружьях. А царь Пётр… Я знал только одного Петра в русской истории, кто бы правил долго. Значит, он жил при Петре Первом. Выходит, восемнадцатый век. Двести лет разницы! Вот это запутанное время у смерти. Интересно, а пещерных людей я здесь встречу?

- А ты под какой царь жить, роччиз? – спросил меня вогул.

- Под очень старым царём, - ответил я. – Он уже лет двадцать правит, и не собирается останавливаться. Не хочет уходить, место уступать.

- А зачем уходить? – недоумевал вогул. – Царь править - потом умирать. А потом править его сын.

- У нас теперь по-другому устроено, - ответил я. – У вас старосту отряда народ выбирает?

- Князь назначать ещё иногда, - ответил он, - но часто – да.

- Вот у нас царя тоже выбирает народ, но не навсегда. На четыре зимы мы его избираем, а потом – нового. Но и старый может участвовать в выборах, его тоже могут выбрать, - говорил я, стараясь объяснить тонкости избирательной системы.

- Так что же ты говорить, что царь уходить не хотеть? Его же народ оставлять так долго.

- Если бы это было так, - сказал я с сожалением в голосе. - Народу просто, ну, немного угрожают. У вас же вожди показывают свою силу, чтобы удержать войско и племя?

- Показывать, - снова кивнул он. – Мой вождь вешать головы чужак на копьё и говорить, что так будет с любой, кто его не слушать. Такой у нас жестокий и сильный вождь.

- У нас все гораздо мягче, но очень похоже. Вождь показывает силу, и все ему подчиняются, потому что боятся увидеть свою голову на пике. Вот и не можем нового выбрать, пока старый есть.

- Н-да, роччиз, вы всегда хвалиться своей кулютура, всегда говорить, что мы дикий, а сами жить, как мы, - как-то даже разочаровано сказал вогул. – К нам приходить ваш воин, хвастаться, что князь – велик, могуч и добрый, умный. А какой ум есть в страх? Страх и мы мочь делать.

- Я тоже удивляюсь, как так у нас произошло, - ответил я. – Но ведь это уже не касается меня, так ведь? Мертвым-то какое дело, что осталось на той стороне. Давай доедать мясо. Плыть надо.

Вогул кивнул и стал нанизывать на свой нож очередную порцию оленины. Голова с мощными ветвистыми рогами лежала поодаль и смотрела потускневшими чёрными сферами глаз куда-то в морскую даль, в сторону своих тоже погибших сородичей. Но и их вскоре не стало. Правда, виной тому стали не снующие в воздухе чешуйчатые крылатые бесы, а нечто более страшное и хтоническое, будто бы сошедшее прямиком со страниц Лавкафта.

Голова огромной змеи выплыла из-под воды, сотрясая местность вокруг, и направилась прямиком к месту оленекрушения, чтобы доесть дрейфующие туши. Сама голова змеи была больше пяти поставленных друг на друга китов. Если бы мир действительно держался на черепахе, то этот змей смог бы перевить и задушить её, а потом выгрызть заключённое в панцирь тело. Его сверкающие жёлтым глаза в пасмурной темноте смотрелись, как золотые апокалипсические солнца, как два горящих метеорита, грозящих уничтожить мир под собой. Ужас и страх внушали эти острые зрачки, разрезающие тебя на расстоянии. Он плыл медленно и неспешно, но благодаря своим размерам преодолевал таким образом огромное расстояние в мгновение ока. Одним лёгким толчком он оказался у плавающих на поверхности оленьих туш и открыл пасть. Его желтые острые зубы были похожи на крашеные обломки скал. Змей был очень стар: его чёрную грубую чешую покрывал зелёный мох, не хватало некоторых чешуек, и сквозь эти зазоры виднелась его рубцеватая плоть. Одна чешуйка достигала нескольких метров в высоты и ширину, а потому за каждой их них открывалась настоящая рана, нанесённая античным героем или воинственным богом. Но судя по тому, что змей выжил и поедал оленей из вогульей связки, победить храбрецу не удалось. И понятно, почему – когда открылась пасть чудовища, я увидел, что с передних его клыков стекала чёрная густая жидкость. Когда же он закрыл пасть и начал пережёвывать легкую оленью закуску, яд остался радужно переливаться на поверхности воды, как разлитая в океане нефть.

Вогул что-то быстро говорил на своём наречии, будто молился. Я поглядела на него и увидел, что он страха его узкие глаза как никогда приблизились к европеоидным. Он ни разу не моргнул за всё это время, словно не хотел пропустить ни единого момента чудовищной трапезы змея. Не хотел или не мог отвести взгляда. Я мог его понять – зрелище действительно величественное и ужасающее.

- Думаю, нам стоит переждать пару часов, - нарушил я благоговейное молчание. – Иначе оно съест и нас. Идёт?

- Д-да, роччиз, мы пока остаться тут, - пробормотал вогул, потряхивая головой, чтобы согнать морок, но диковинный зверь не желал исчезать от головотряски какого-то человека на отдалённом островке. Змей не то не заметил нас, не то не захотел замечать, и просто снова скрылся под водой, закончив с оленями. Убитый хозяином олень больше не смотрел в ту сторону – вогул закрыл ему глаза.

***

Мы поплыли к острову часа через два после грандиозной трапезы морского змея. Вода привычно бурлила и пенилась у берегов, но никаких признаков того создания мы с вогулом не заметили. Сидя на острове, мы не стали обсуждать увиденное нами чудовище, но как только мы окунулись в воду, страх перед ним вернулся, и вогул спросил меня:

- Ты верить в большой змей, роччиз?

- Теперь – да, - ответил я, загребая рукой. – Как не поверить в то, что мы оба видели?

- Нам никто не говорить о такой большой змей в племя, - сказал он. – Если я в него не верить в прошлое, и ты не верить, то кто в него верить тогда?

Я знал, что это может быть за зверь, но никакого желания говорить в воде у меня не было – наглотаюсь ещё, захлебнусь и утону. К чему тогда вообще весь этот путь? Поэтому я ответил коротко:

- Расскажу на суше. А пока – плыви, вогул, плыви. Нам ещё непонятно сколько грести.

Он кивнул, и мы поплыли к острову, мигающему редкими огнями костров, надеясь, что огромный змей не решит покуситься на наши души. Вокруг по-прежнему открывались порталы, выбрасывая людей в воду, но кто-то от нас был слишком далеко, чтобы войти в контакт, а кого-то тут же подхватывали летающие над головами существа. Я смог разглядеть одну такую тварь. Это была крылатая и чешуйчатая женщина, русалка, только вместо хвоста у неё были две когтистые лапы, которыми она впивалась в спины жертв и отрывала целые мясные куски. По коже пробежали мурашки, когда в сотне метров передо мной произошла такая сцена, и лишённый мышц спины человек пошёл ко дну, оставляя кровавый след на воде. Удивительно, но на меня эти существа не покушались, в отличие от моего вогульского друга. Но и он смог дать им отпор, выпустив изо рта мощную струю огня. Русалки пронзительно завизжали, так высоко и отвратительно, что я зажал уши. Хорошо, что рядом не было ничего стеклянного – лопнуло бы. Вогул выглядел довольным, видя моё удивление.

- Духи помогать, - прокомментировал он свой отпор.

Я кивнул с уважением и завистью, потому что мне духи свою помощь предоставить не могут. Что же, придётся доплыть до острова так. Осталось ведь так немного…

Глава 16.1 Обитаемый остров

Когда мы доплыли до большого скалистого острова, силы уже подходили к концу. Вогул плыл очень плохо, как маленький ребёнок. Когда я его спас, он не смог вспомнить от неожиданности погружения детских уроков мамы-вогулки, купавшей его в малолетстве в бурной Чусовой, пока мимо проплывали вешние сплавщики. Так он рассказывал мне, пока мы перебирали ногами по песку, чуть залитому водой. Едва этот песок обсох, мы повалились на него и стали дышать с перебоями. Вогулу пришлось тяжелее – его тело не было приспособлено к плаванию, в отличие от меня, привыкшего к комплексной нагрузке.

Против моего ожидания, нас никто не встретил на берегу. Пока мы плыли, огоньки постепенно потухали, пока полностью не исчезли к нашему прибытию. Над островом кружила свора таких же когтистых русалок, каких обжог вогул. Возможно, обожженные тоже были в их числе – стремились отомстить. Но пока они не нападали, а только кружили над островом и кружили, перекрикиваясь своими противными высокими голосами. Радужные порталы продолжали повсеместно открываться, но ещё ни один не открылся на самом острове. Самый близкий к нему выплюнул человека с собакой где-то в километре от берега. Я увидел, что пёс наворачивал круги у одного и того же места. Даже на острове я слышал его гавканье – жалобное, тревожное. Видимо, хозяин тонул, а животное ничего не могло поделать.

- Прости, пёсик, - пробурчал я, закрывая от усталости глаза. – Мой лимит на спасения исчерпан.

- Я спать, роччиз, - отозвался вогул через зевок.

- Давай хотя бы спрячемся, - ответил я, вставая через силу. – Вот там кусты есть.

И мы с вогулом залезли в пышные кусты, томно пахнущие каким-то цветком. Нам повезло – это оказался не куст шиповника или розы. Обыкновенный густой куст, позволявший лечь под собой и укрыться от внешних угроз. По крайней мере, хотелось в это верить. Мы с вогулом даже не сняли промокшую одежду и легли на траву так. На меня сразу налипли листья, мелкие веточки и засохшие лепестки росшего здесь цветка. Они не были похожи на что-то земное, рожденное почвой нашей планеты. Сами цветы чернели на фоне ярко-зеленых листьев маленькими полусферами, состоящими и четырёх закругленных листочков, а нутро цветка практически ничего не занимало – он был полым внутри, только на дне его желтела пыльца. Рассматривая цветы, я чувствовал, что сознание, убаюканное спокойным созерцанием, уже покидает меня. Вогул храпел, и я не мог не присоединиться к нему.

Как оказалось, мёртвым ничего не снится. При жизни меня посещали красочные живописные сны, где я оказывался то героем, то волшебником, и нередко сюжеты из снов я переносил в свою прозу. Но что перенести сейчас, когда в мою голову попадала лишь тьма – и больше ничего? Жаль, что я не смогу теперь делиться своими мыслями с читателями, рассказывать им увлекательные истории из своих снов, радоваться их откликам – критическим, отрицательным или положительным. Это всегда составляло большую часть моей жизни, а теперь… Теперь нет никакой жизни. Пора бы с этим смириться.

Сквозь сон я почувствовал, как мою покрытую песком щёку лижет чей-то шершавый язык. Пахло собачьей пастью и мокрой шерстью. Открыв глаза, я увидел то, что и ожидал: большой шоколадный лабрадор, по длинной шерсти которого стекали струйки воды, стоял передо мной с грустными глазами и облизывал моё лицо. Я улыбнулся уголком рта и протянул руку, чтобы его погладить. Он с радостью предоставил мне такую возможность. Сквозь слой его мокрой и холодной шерсти я ощутил приятный жар повышенной собачьей температуры. Я потянул его к себе, и пёс послушно лёг рядом. Было довольно холодно, поэтому я обнял собаку и продолжил спать. Последнее, что я запомнил, - это бьющийся о мою коленку радостный мокрый хвост.

Не знаю, сколько я проспал. Но ощущениям – не меньше шести часов. Но если судить по природе вокруг, вряд ли прошло больше пяти минут. Сокрытое тучами небо чуть плыло в сторону, если присмотреться, но вскоре становилось ясно, что тучи эти – застывшие глыбы свинцового пара и воздуха, наворачивающие круги. Пёс продолжал лежать рядом, мокрый и ещё более пахучий, чем был изначально.

Вогул тоже проснулся – его не было рядом со мной. Зато он сидел на берегу и жёг костёр. Я слышал, как трещат палки в огне, чувствовал приятный терпкий дымок, ощущал лёгкий жар даже сквозь листву куста. Но так же отчётливо я чувствовал поднимающийся изнутри жар. Потрогав лоб, я понял, что он чересчур горяч. Для сравнения прикоснулся к псу. Собачья температура близка к тридцати восьми градусам, и, видимо, моя тоже, если и пёс не заболел в холодной воде этого супа душ.

- Проснуться, роччиз? – спросил меня сквозь кусты вогул.

- Проснуться, - подтвердил я, с трудом вставая. Кости ломило, тошнило. Но тошноту я сдерживал, чтобы сохранить оленье мясо как можно дольше внутри себя.

- Тоже гореть шкура? – спросил он ещё раз, когда я вышел из кустов в компании пса. Его лицо покраснело, но не от огня. По лбу катились капли пота.

- Да, отвратительно себя чувствую. Странно, что и ты тоже. Ты же в холодной воде зимой мылся?

- Мыться, - кивнул вогул. – И никогда не болеть жар-голова. А сейчас – болеть. Так быть не мочь.

Странное дело. Как вогул с крепким иммунитетом к простуде мог заболеть? Как вообще мы, мёртвые, можем заболеть? Может, это что-то местное? Чёрт разберет, сломит ногу и перечертыхается сам, пытаясь разобраться.

Привычными оставались только человеческая компания и собачье присутствие. Они будто просочились сквозь мир живых в это непонятное место, чтобы скрасить моё пребывание здесь. Интересно, а как пёс оказался в супе душ? Собака довольно современная, в последние лет двадцать порода пользуется популярностью. Не похоже на обрядное захоронение. Может, их вместе сбила машина? Может, рядом со мной поводырь, который завёл своего хозяина не туда? Жаль, что я никогда не узнаю, как этот пёс здесь очутился. Но, судя по всему, его хозяин плавать не умел, что опять говорит в пользу его слепоты: он просто не видел, как и куда плыть.

- Видел здесь кого-нибудь ещё? – спросил я трясущегося у костра вогула.

- Видеть. Три человек жечь костёр, говорить на гав-гав язык. Я не понимать и прогнать них.

- Гавкающий язык? – уточнил я. – Похож на этот?

И я сказал ему несколько слов на немецком языке. Глаза вогула расширились, и он закивал, как игрушка-болванчик на приборной панели автомобиля на высокой скорости.

- Да, да! Это гав-гав язык, я узнать. Ты знать их язык?

- Немного, - сказал я. И это была правда. Немецким занимался я сам, чтобы осилить «Фауста» в оригинале, и мои пятилетние старания увенчались умеренным успехом. За пять лет я смог узнать достаточно слов и конструкций, чтобы мне поддалась первая часть великой драмы Гёте. Большую часть времени съело познание системы грамматики и времён. Вот там было очень сложно. После паузы я добавил: - Смогу попросить у них помощи, по крайней мере. Куда они пошли?

- Туда, - сказал вогул и указал пальцем за большой камень поодаль от берега, у которого со скрытой стороны бок сиял оранжевым и золотым. Явный признак костра.

Я благодарно кивнул спутнику и в компании четвероногого друга отправился искать помощи у неизвестных мне людей. Не знаю, помогут ли они мне и чем вообще они могут это сделать, если мы плюс-минус в одной ситуации, но попытаться всё равно стоило. По мере приближения я разбирал отдельные негромкие слова сидящих за камнем людей. Три разных женских голоса и один мужской – и все говорили на немецком. Судя по акценту двух из них, они буквально нашли общий язык. Странный клуб по интересам, как бы на нацистов не наткнуться…

Но нет, никаких свастик и других крайне правых символик в одежде людей я не заметил. Все замолкли и уставились на меня. Кроме напряжения, в их лицах я видел ещё кое-что. Они, как и моё с вогулом, раскраснелись и покрылись испариной. Тоже болели.

- Добрый вечер… наверное, - сказал я им с сильным, но не мешающим пониманию акцентом.

Глава 16.2

Вздох облегчения пронесся по компании, и каждый из них со мной поздоровался. Как я и услышал, в компании из четырёх человек преобладали женщины. Две из них не отличались друг от друга ничем – близняшки, родившиеся и умершие в один день. Было бы мило, если бы речь шла не о смерти. Они были вполне симпатичными «арийками» – белые волосы, голубые глаза, высокий бюст. Мечта фюрера. Третья женщина выглядела, как крестьянка: обрюзгшее, но сохранившее внутреннюю силу тело, чёрные волосы и карие глаза. Ни одной германской черты в ней я не мог углядеть, но все люди разные. И последним был щурящийся тонкий мужчина, ростом достигавший почти двух метров. Таких бы раньше с радостью взяли в трубочисты: обернулся в ткань, зашёл в трубу – и она чиста. У последних двух и был акцент, схожий с моим. У крестьянки – точь-в-точь, как у меня, а вот трубочист выговаривал «р» и «л» на французский манер.

- Из какого века будете? – спросил я всех.

- Двадцать первый, - ответили близнецы, но могли бы и промолчать: по их современной одежде время определялось безошибочно.

- Девятнадцатый, - сказал трубочист. – И я не немец, я из Корсики.

- Как Наполеон? – уточнил я.

- Да, как наш славный император! Хорошо, что вы его знаете. Добрый знак, что он приведёт нас к победе даже без моего участия!

- Вынужден вас огорчить, - сказал я, улыбаясь. – Но в России его победят и погонят обратно. Говорю на правах русского потомка воевавших с Наполеоном офицеров.

Корсиканец приуныл и опустил голову.

- Говорила же я тебе! – сказала крестьянка трубочисту. – А ты не верил, говорил, что я тебе вру. Эх, ты, дубина французская. Садись, сынок, - обратилась она ко мне уже по-русски, - я из середины девятнадцатого, работала у одного барина вместе с семьёй. Крестьянка я.

- Тогда у меня для вас хорошие новости, - сказал я ей тоже по-русски. – Крепостное право отменили в шестидесятых.

- Ой, счастье-то какое! – обрадовалась она, хлопнув в ладоши. – Тятьке теперь будет полегче, сестрёнке тоже. Ох, обрадовал ты меня, обрадовал. А сам-то из какого времени будешь?

- Да тоже двадцать первый, - сказал я.

- Говорите на немецком, русиш, - недовольно сказал трубочист. – Мы не знаем вашего языка.

- Да, да, - ответил я. – Конечно. А как вы здесь оказались?

- Постреляли на Аустерлице, - отозвался француз. Ещё бы. В такую швабру попробуй не попади.

- Надорвала спину в работе – доктор не смог вылечить, - ответила русская. Участь многих крестьян, которым в царской России не оказывали надлежащей помощи. Мало что изменилось за почти двести лет.

- А мы на самолёте разбились, - сказала одна из близняшек очень тоскливым голосом.

- Они даже не знают, что это такое! – сказала вторая с улыбкой на лице. – Сколько бы мы им не объясняли, они даже представить себе не могут железных птиц!

Я улыбнулся в ответ. Забавно. Как объяснить человеку другой эпохи, что такое самолёт, автомобиль, мобильный телефон, если даже некоторые дремучие люди и в моём веке до сих пор не знают о существовании таких вещей? Думаю, что это будет крайне проблематично.

- А ты как здесь оказался? – спросила меня русская крестьянка. – Ты с тем вогульчонком?

- Да, я с ним, - подтвердил я. – А оказался здесь по той же причине, что и вы. Доктор не спас, делая операцию. Вот так.

- Да что же это, - недоумевала крестьянка. – У нас лечить лучше не стали, что ли?

- Может быть, и стали, - ответил я. – Но не в России.

- Ха, - фыркнул француз. – Страна победителей.

Я хотел ему возразить, но было нечего.

- Ну ладно, ладно, французик, - отозвалась крестьянка. – Не перекидывай гнев за свой проигрыш на потомков. Нужно сражаться с доблестью.

- Да кто эту крестьянку научил говорить по-немецки! – вспылил обиженный французский офицер-трубочист.

- Барин, - кротко сказала она, улыбаясь. – Он нас всему учил: и искусствам, и музыке, и языкам, пока тятька (это слово она сказал по-русски) дрова рубил и воду в дом таскал. Барин нас любил, не знаю даже, почему. Мы с сестрой и стали знать много, даже больше, чем барские детки. Потом, после смерти барина, его жена и дети нас невзлюбили и заставили заниматься тяжелой работой. Ну и, как итог, я здесь.

Пока мы разговаривали, лабрадор успел добежать до вогула и пригласить его к общему костру. Страдать от лихорадки вшестером, всё же, было приятнее, чем одному. Помятый щербатый вогул с насупленными бровями плёлся за энергичным псом. Подсев ко мне, он спросил:

- Они не бить мы?

- Да кто тебя обидит, узкоглазенький! – воскликнула крестьянка. – Сиди и грейся, все свои.

Вогул удивился, что среди гавкающего народа нашёлся хоть кто-то, говорящий на привычном ему языке роччиз. Он кивнул и попытался улыбнуться одними уголками губ, но вместо улыбки получилась ухмылка подбитого волка.

- Роччиз, - обратился ко мне вогул, - спросить, у всех ли горячо лоб.

Я коротко кивнул ему и перевёл вопрос манси:

- Мой друг спрашивает, у всех ли вас есть жар и лихорадка.

Компания переглянулась горячечными глазами и отрывисто закивала. Крестьянка же сказала мне по-русски:

- Ой, слушай, с самого приплытия на остров этот жарко и голова болит. У вас тоже, что ли?

- Да, - ответил я сразу на немецком, потому что хотел обратиться ко всем. – Господа, а вам не кажется странным, что все из нас сразу же простудились в здешней воде с одинаковыми симптомами? Мой друг вообще зимой в реке мылся – не и болел. А здесь заболел. Думаю, здесь что-то ещё есть.

- И что же? – спросила одна из близняшек. – У нас у всех одинаковая посмертная лихорадка?

- Что-то вроде неё, - кивнул я. – Единственное, что нас объединяет, - это смерть. Выходит, каждый мертвый на этом острове испытывает такое.

- Не каждый, - сказал трубочист. – На той стороне острова какие-то мужики делают лодку со странным драконом на носу. Они говорят, что делают её уже неделю, а у них нет и признака болезни.

- Что за мужики? – заинтересовался я.

- Здоровые такие, - продолжал говорить француз, щурясь. – Каждый моего роста, но раз в пять шире. На скандинавов чем-то смахивают.

- И скандинавы говорили с тобой на немецком? – уточнил я. Для меня такой расклад казался необычным и фантастическим, но, в конце концов, где я находился, чтобы этому удивляться?

- На французском, - ответил трубочист. – Сам удивился.

- Когда это было? – спросила вторая близняшка, но как-то вяло и без интереса. То ли болезнь на неё так сказывалась, то ли она спросила просто ради участия в разговоре.

- Когда я только прибыл и ещё не нашёл вас, - сказал француз. – А не говорил об этом, потому что не хотел идти к ним. Какие-то они странные…

- Странно – это не идти навстречу своего спасению, - сказала крестьянка. – Если у них нет лихорадки, нужно спросить, как от неё избавиться.

- Может, она сама собой у них прошла? – спросил с надеждой француз. Не хотел он возвращаться в общество титанов-скандинавов, где смотрелся бы тонким стволом березы среди высоченных дубов.

- За спрос не дают в нос, - попытался я передать по-немецки русскую поговорку, и крестьянка засмеялась неровному переводу. – Нужно сходить к ним. В какую сторону идти?

Француз вызвался нас проводить. Пошли не все. Близняшки признались, что им и тут пока неплохо, а крестьянка вызвалась за ними присматривать. На поиски огромных скандинавов отправились мы втроем, когда я перевёл вогулу итоги разговора. Он отрывисто кивнул и сказал:

- Ходить нужно. Нельзя стоять и болеть.

С последним я согласился. Может, скандинавы, как закаленная суровым климатом раса, и не заболели, как мы, но уже то, что они готовят лодку для отплытия, привлекало. Их необходимо найти. Не может же смерть являться тем, что мы сейчас видим вокруг? Метаться по темному острову в горячке – этого ли я хотел, умирая на больничном столе?

Трубочист вёл нас по лесу с высокими вековыми деревьями. Птицы, если они и были здесь, своих клювов не открывали и хранили скорбное молчание, так соответствующее этому месту. Зверей, кроме моего пса, больше не было. Странный остров. Франкоговорящие скандинавы, строящие корабль, подозрительная всеобщая лихорадка, повсеместное отсутствие жизни, огромный хтонический змей, пришедший будто вместе с этими скандинавами из древних легенд.

Шли сравнительно долго, пока не наткнулись на след – огромные пни поваленных деревьев. Земля отпечатала цилиндры бревен. Повсюду лежала древесная стружка и опилки. От одного их вида меня затошнило. Пёс же сразу пометил несколько пней и принюхался. Чему-то радуясь, он побежал в сторону от пней, сопровождая шаги зазывающим лаем.

- Идти за пёс, роччиз? – спросил меня вогул. – Он мочь вести нас к люди.

- Что говорит этот дикарь? – спросил француз, брезгливо посматривая на вогула.

- Говорит, нужно идти за собакой, - ответил я устало. Как этот француз может так энергично брюзжать? Мы же одинаково страдаем из-за жара.

- И мы идём? – уточнил с сомнением трубочист. Доверия к какому-то среднеазиатскому щербатому мужику у него не было от слова совсем – да и откуда ему взяться? – как и стоящий перед ним русский, то бишь я.

- Да, идём, - проигнорировал я сомнение. – Дикарям можно доверять в таких вещах. Да и какой смысл ему вести нас в западню, если мы и так уже мертвы?

Последние слова трубочист понял хорошо, правда, принять их сложно. Но это факт, и ничего с ним не поделаешь. Что случилось, того не отменить. Остаётся пойти за собакой, как это предложил вогул, или не ходить, а направиться по вектору поваленных деревьев к скандинавам. Мне показалось, что второй путь заметно длиннее, а в нашем состоянии преодолеть сотню метров – уже подвиг. Неизвестно, сколько мы будем идти, а у нас ни еды, ни воды. Может, что-то из этого бесшабашный пёс и почуял?

- И что, роччиз, мы идти? – спросил вогул, дёрнув меня за рукав футболки.

- Идём, - кивнул я, и теперь в конце нашего строя поплёлся француз, что-то бормоча себе под нос. Узнавались некоторые латинские корни, общие для всех языков индоевропейской семьи. Некоторые из них прозвучали оскорбительно. Я не выдержал и, вспомнив уроки французского из русской классики, повернулся к трубочисту и сказал:

- Mon cher, taisez-vous.

Он вздрогнул, услышав родную речь с русским акцентом, как на недавнем поле битвы, и замолчал. То ли это пробудило в нём неприятные воспоминания, то ли просто кончились силы без остановки бурчать себе под нос глупости. Так или иначе, он замолчал.

- Merci, - поблагодарил я его, и мы продолжили идти на радостный лай собаки.

Пёс привёл нас к кристально чистому потоку древней реки. Её берега, мастерски отделанные камнем, хранили на своих крепких плитах различные иероглифы. Чаще – греческие и латинские. Узнавались и гаммы, и дельты, и альфы на шершавых каменных поверхностях. На одной плите я увидел наскальный рисунок – охотника с палкой в руках, изображающей копьё. Чуть поодаль смог разобрать написанные латиницей слова. Это были имена.

- Старинные имена Европы, - заметил трубочист. – Во Франции мы употребляем только одно из них – и только в новейшей форме. Оно к нему восходит. Остальные то ли английские, то ли итальянские. Странные здесь надписи, не находишь?

- Есть такое, - согласился я. – То иероглифы, то рисунки, то латиница.

- И кириллица тоже есть, - сказал француз, следя за моей реакцией, и дождался её: я чувствовал, что пульс участился – и не от лихорадки.

- Где? – спросил я.

И он показал мне целый столбец с русскими именами. Самые обыкновенные, записанные столбиком. Встречались и Сергеи, и Александры, и Андреи, и Софьи, и Марии. Но не было ни одной фамилии. Неужели она здесь не важна? Только имя? Но ведь фамилия – это второе имя, это клеймо рода. Корневое имя. И здесь его нет? Сколько тогда здесь затеряно Марий и Александров?..

- Спасибо, - сказал я трубочисту. – Мне было приятно видеть сквозь имена своих соотечественников. Конечно, здесь они ничего не значат, но я хотя бы родные буквы увидел.

- Не за что, - чуть приподнял уголки губ француз и, утирая пот с красного лба, спросил: - А азиат твой где бродит?

Я огляделся, пытаясь заметить вогула в вечной полутьме. Сначала не получалось, но по лаю определилась сторона, а уже там заметилось и мельтешение человека в маскировочных шкурах. Поэтому нашим было так сложно противостоять вогулам. Попробуй отыщи его в лесу! Поход на Пермь Великую был нашим собственным Вьетнамом почти за полтысячелетия до американских претензий на суверенную территорию.

Вогул вместе с псом пили воду из реки. Если бы не обезвоживание на фоне лихорадки, я бы его осудил. А так, пожалуй, можно и присоединиться. Что со мной будет? Самое страшное случилось. Превозмогая ломоту в суставах, я сел на колени и наклонился к самой воде. Поток был тихим и спокойным. Тихо журчал и звенел. Вода светилась, переливаясь радужными оттенками в этом гнетущем недостатке солнца.

- Ты собираешься это пить? – спросил француз с нотками сомнения в голосе. – А кипятить не хочешь?

- Что мне будет от глотка воды, когда я и так уже мёртв? – спросил я, набирая в ладони холодную и приятную на ощупь воду, небывало мягкую и переливающуюся разными цветами даже в руках. Набранной водой я промыл руки от плеча до кончика среднего пальца, и мне показалось, что чудесным образом ломота исчезла. Временный эффект, который холодная вода оказала на мои руки, не иначе.

Француз немного поколебался, но присоединился. Я не торопился с полным омовением тела – пока доставало и рук, радующихся холодным влажным прикосновениям. В итоге француз, осуждавший меня за желание выпить из этой реки, первым сложил ладони лодочкой и одним глотком выпил их содержимое.

- Ах, как хорошо! – нараспев сказал он, проговорив все звуки, как надо, и я не придал этому никакого значения. Слишком увлёкся обмыванием рук, да и главный процессор головы перегревался сильнее обыкновенного. А эта вода будто обещала прекратить этот жар – только выпей!

Я набрал в ладони воды и пригубил. Такой вкусной воды я не пробовал никогда! Раньше я не мог представить себе, как живые деревья из небезызвестной саги Толкина могли хвалить свою воду за питательность – но теперь понял! Я будто и попил, и поел, и принял таблетку от головной боли, - а ведь только пригубил!

Француз пил без остановки. Его ладони быстро пустели и так же быстро наполнялись. Он посмотрел на меня с улыбкой и даже не прищурился по обыкновению, стараясь разглядеть.

- Ну как вода? – спросил он меня. – Замечательная, правда?

Я кивнул и, коротко выдохнув, влил себе в рот содержимое ладоней. Ясность наполнила мой помутненный ум, и тут до меня дошло, что всё это время француз говорил со мной по-русски – так чисто, что многие могли бы позавидовать. Но не успел я удивиться, как мысли из головы стали куда-то утекать, как вода из ванной с выдернутой пробкой. А вместе с мыслями утекало ещё что-то, касающееся непосредственно меня, но я уже не знал, что именно…

Голову наполнило желание выпить ещё этой чудесной воды – и я всецело подчинился ему, набирал в ладони воду и жадно пил, обливая радужными струями футболку. Вода приятно холодила гортань, пищевод и желудок. Странное чувство тошноты исчезло, внутренний жар тела погас, залитый чудодейственной водой, и я откинулся назад. Человек по правую сторону от меня, кажется, сидевший со мной и до этого (не помню даже), лёг на спину и легко дышал носом, посапывая. У меня возникло желание повторить за ним, и тело послушно выполнило не вполне оформленную в мысленное изъявление команду. Едва я лёг, как сон обнял меня, прижал к своему мягкому боку, укрыл теплым пледом.

***

Я проснулся из-за того, что какое-то очень слюнявое животное лизало мне ладонь. Ощутив, что силы восстановились, я приподнялся на локтях и осмотрелся. Это был шоколадный пёс, смутно знакомый. Лежал я у светящейся реки с каменными берегами, на которых я видел какие-то буквы, складывающиеся в имена. Они мне ничего не говорили, пусть и каждое из имён я мог разобрать.

Рядом зашевелился человек, высокий, как дерево, и тонкий, как прутик из веника. Он повернулся ко мне и стал внимательно всматриваться в моё лицо. Я поступил так же. И он мне тоже казался знакомым, но ни его имени, ни клички, ни чего-либо ещё о нём я не мог вспомнить. Видимо, он тоже, потому как спросил:

- Ты кто?

Кроме того, что у меня возник аналогичный вопрос к нему, я неожиданно для себя понял, что не смогу ответить человеку напротив. Просто не знал ответа… или не помнил.

Глава 17.1 Амнезия

- А ты кто? – спросил я длинного человека, чтобы и он пришёл к странному выводу о себе, если вдруг с нами случилось одно и то же.

Он открыл было рот, но осёкся. Собеседник нахмурил брови и свёл их у переносицы, поднимая вверх то одну, то другую. Его мимика забавляла, будто он старался выразительно играть роль, но у него получалось только пародировать игру. Не найдя в своей потешной задумчивости ответа, он сказал:

- Я… я не помню.

- Вот и я не помню, - сказал я, вставая с холодной земли, поросшей молодой зелёной травой, что пробивалась даже меж каменных плит. – И как мы здесь очутились – я тоже не помню.

- Та же история, - отозвался длинный. – А это твой пёс нас разбудил?

- Знать бы наверняка, - пожал я плечами.

Встав, мы договорились осмотреться – пройтись для начала вдоль берега. Длинный человек остался, где мы проснулись, а я отправился за, видимо, своим псом на другой берег по навесному мосту, переброшенному кем-то на другую сторону. Всё вокруг казалось таким подозрительным и опасным, а пасмурная погода только добавляла страха и вопросов. Как сияет эта река, если сверху на неё не падает ни один лучик света? К этому месту у меня были одни вопросы, и число их стремилось к десятку.

Странное это ощущение – потеря памяти. Я помнил, как складывать слова в предложения, как общаться с людьми, знал, что в определенных местах своей речи использую выразительные средства – тропы и фигуры, мог описать с их помощью окружение. Но я совершенно ничего не помнил о себе, как о личности! Ни как я вырос, ни как я узнал об этих самых тропах и фигурах, как научился говорить – ничего. Была ли у меня семья? Есть ли ребёнок? Мозг не давал мне ответа на эти вопросы. Чёрт возьми, я даже знал, что в голове у меня находится мощнейшая вычислительная система, гоняющая сотни ватт энергии по извилинам, но не знал, где нахожусь сейчас!

«В царстве мёртвых», - громыхнул у меня в голове чей-то басистый замогильный голос. Я перепугался и подскочил на месте, будто под ногами подорвалась петарда. Кто это сказал?! Пёс обернулся и посмотрел на меня с чисто собачьей веселой нежностью и легкой, игривой тревожностью. Его морда будто говорила: «Я о тебе, конечно, волнуюсь, но я в этом мире существую только для человеческой радости, так что развеселись, человек!» А как тут повеселишься, когда чей-то голос твердит тебе, что ты уже умер и блуждаешь по мертвому царству?

Изучение округи я оставил и решил добежать до длинного человека, чтобы спросить его, где мы. Может, в его голове тоже раздастся этот чудовищный голос? Не знаю, почему, но мне хотелось в это верить. Лучше уж в его голове тоже появится гром, чем я обнаружу у себя шизофрению.

Длинный, как оказалось, сам уже бежал мне навстречу, размахивая руками, чтобы я его заметил. Этого, впрочем, не требовалось – такого высокого человека увидеть проще, чем луну среди звёзд. Мы встретились на мосту, и он, задыхаясь, остановился. Меня и самого немного утомил бег, и я ждал, пока оба наших дыхания восстановятся. Длинный, наконец, отдышался и повернул ко мне своё бледное лицо с подрумянившимися от бега щеками.

- Где мы? – спросил он, и во взгляде его мерцала надежда на понимание.

- В царстве мёртвых, - прошептал я.

- О, боже мой, - сказал длинный, садясь на колени. – Мы что, умерли?

- Кто знает, - пожал я плечами, хоть и меня обуял ужас от осознания своей смерти. – Может, мы пришли сюда к Аиду за возлюбленными?

- Тоже мне, два Орфея, - сказал длинный, скорчив гримасу сомнения. Её я тоже как будто видел на его лице прежде. Что же, видимо, мы всё же были с ним знакомы. Он продолжал: - Тогда где наши Эвридики? Ты, в таком случае, помнишь о своей хоть что-то?

- Я ничего о себе-то не помню, - ответил я. – Что же я могу помнить о своей любви?

- Н-да, и я иначе не отвечу. Выходит, нам придётся поверить этому голосу в голове?..

- А что ты предлагаешь? Можно не поверить, сохранить оптимизм. Подумать, что мы в какой-то сказочной стране с магическими речками, которые светятся без солнца. Ты его, кстати, видишь на небе хоть где-нибудь?

Это я заметил только что. Покрытое плотным слоем туч небо равномерно со всех сторон разбрасывало скупые крупицы света, как завешанный шторой фонарь, но нигде не было одного источника, форма которого легко просматривалась бы через свинцовые тучи и светло-серые облака. Солнца нет.

- И правда, - согласился длинный. – Что за странное место?

- Страна мёртвых, - послышался чей-то хриплый, почти старческий голос с той стороны, куда я ходил на разведку. Мы повернулись и увидели замотанного в шкуры азиата с полупустыми челюстями: мы смогли разглядеть его зубы, так как он не то приветливо улыбнулся нам, не то грозно оскалился. Я так и не понял, да и это было не столь важно. Мне казалось, что этот дикарь не способен говорить на человеческом языке правильно, но речь его звучала ясно и четко, как у длинного. Он вступил на мост, и пёс, затерявшийся среди откровений об этом мире, виляя хвостом, подбежал к дикарю и облизал руку. Тот погладил пса по холке.

- Если пёс к тебе лоялен, - начал я, - выходит, ты был с нами. Помнишь, как здесь очутился?

- Не помню, - ответил он. – Но первый же мой вопрос самому себе был схожим с вашими. И мне ответил странный гром в голове.

- Уже третий случай, - пробормотал длинный.

- Всё верно, длинный человек, всё верно, - ответил дикарь. – Если у нас троих случилось такое откровение на один и тот же вопрос, думаю, ему стоит поверить. Как считаете?

- Никак, - глухо отозвался я. – У меня со счётом плохо. Просто… Что за фантастика – троица неизвестных друг другу людей в мире мёртвых, где нет солнца, а реки светятся сами по себе!

- Видимо, такова судьба, - обыденно сказал дикарь. – И не нам на неё хулу возводить. Нам бы разобраться лучше, куда идти. Есть варианты?

У меня не нашлось. Я осмотрелся и не увидел в окружении ничего необычного, кроме светящейся реки и расписанных именами камней. Многие буквы уже стирались от времени, другие сохраняли глубину вырезанных линий. Под мостом, например, красовались совсем пустые плиты – на одной из них красовалось только три имени, ещё даже не начавшие стираться. Наоборот, их свежие линии-углубления хранили в себе каменную пыль и крошку от недавней вырезки. Вполне возможно, что эти три имени принадлежали нам, но ни к одному из них душа моя не тянулась, как к чему-то родному, и я мысленно махнул на это рукой.

- Мы можем пойти вдоль реки, - предложил длинный. – Она точно куда-то впадает, возможно, даже в море. Мы же на острове. Далеко до моря идти не придётся.

- Как ты понял, что мы на острове? – спросил я. – Из-за деревьев, вроде, не видно воды.

- Тебе не видно, - сказал он. – А я с моста прекрасно вижу края острова – вокруг них везде вода. Не вижу я лишь, что находится за теми скалами.

Мы взглянули на указанные им места. Скалы выпирали из тела земли, как иглы дикобраза. Массивные, но тонкие и острые, будто бы заточенные каменные ножи, атлантами воткнутые в землю рукояткой вниз. Не знаю, как у них получилось зарыть орудия, но сделали они это на славу – на вид скалы стояли прочно, на века, а то и на тысячелетия. К нашему облегчению, река текла в противоположную сторону. Оттуда же послышался стук топоров по дереву.

- Что это? – спросил дикарь.

- Кажется, лес валят, - сказал я с сомнением, которое развеял хрустящий звук падающего дерева и последовавший за этим грохот. Ступнями я почувствовал ударную волну. И мне сразу показалось это странным. Зачем в мире мёртвых – если мы действительно находимся в нём – валить лес? Для тотемов своим божествам? Лично у меня их нет, к примеру. Меня навсегда оставят на этом острове выживать?

Мы хотели обсудить, стоит ли нам идти на шум, но мой пёс опередил по скорости наши мысли и убежал в сторону стука и грохота, хотя обычно собаки делают с точностью наоборот. Мы переглянулись с длинным и дикарём, обменялись кивками и пошли за лабрадором. Не оставаться же на месте.

Мы шли через сосновый лес, плотно утыканный карандашами деревьев. Среди толстых высоких сосен иногда прорастали хлипкие берёзы, но не выживали в своём рахитичном бытии, из-за чего под корнями хвойных чаще всего лежали детские кости берёз, высохшие и опустевшие. Кроме деревьев, росли разнообразные кустарники и травы. Где-то виднелись заросли крапивы, грозящей выжечь ноги любого, кто ненароком в неё влезет, а где-то дурманяще пахли съестные плоды ягодных кустов: смородины, малины и волчьей ягоды. Лес пугал и в то же время раскрывал путникам свои объятия, как старый знакомый, прошедший через страшное горе. Самое удивительное, что мы никого не встретили в нашем пути до источника шума. Где здесь животные, птицы, насекомые? Кто опыляет кусты ягод? А где люди, попавшие на этот остров смерти? Кажется, я задаю себе слишком много вопросов, ответ которым один – это царство мёртвых, и оно живёт по совершенно другим законам. И наличие этих законов уже подтверждает факт, что мы находимся именно у новой ступени человеческой жизни.

Мои размышления о новом существовании прервал радостный лай. Пёс бегал вокруг поваленной сосны и пытался пометить её, но высокие мужчины с крепкой мускулатурой старательно отгоняли его, смеясь в спутанные светлые бороды. Они были похожи на былинных богатырей и великанов, но суровые обветренные лица выдавали в них скандинавскую кровь. Для простоты запоминания буду называть их норвежцами.

Норвежцы заметили и нас, хозяев. Один из них, что стоял с самодельным топором в руках, поставил его к поваленному стволу и, сложив ладони в рупор у рта, прокричал:

- Люди добрые, это ваша собака? Заберите её, пожалуйста, нам ещё нести этот ствол на берег.

Чтобы облегчить работу светловолосому великану, мы подошли ближе, почти вплотную к тому дереву, на которое покушался мой пёс. Он уже, впрочем, отказался от мысли пометить его, видя сопротивление, а потому убежал к соседним деревьям, на которых ещё не было следов топоров и пил. На них даже не стояли высеченные топорами кресты – специальные пометы дровосеков. Что за собака! Ума в ней столько же, сколько и дикой дурости.

- Ну здравствуйте, путнички, - сказал всё тот же великан, подобрав топор. – Какими судьбами тут?

Не дождавшись ответа, он обрушил со страшной силой топор в основание толстой ветки. Та треснула с характерным звуком, но за материнский ствол держаться не перестала, лишь на втором ударе сдавшись и отсоединившись. Великан одной рукой поднял её и откинул подальше. Как только стих близ нас древесный шум, длинный решил ответить на вопрос норвежца:

- Верно, такими же, как и вы. Скажите, где мы?

- В царстве мёртвых, известное дело, - ответил норвежец легко и непринужденно, как будто каждый день перед завтраком спускался в мир мёртвых, чтобы набрать мертвой и живой воды себе в чай. – А вы думали, что попали на отдых, братцы?

«Хотелось бы мне быть его братом», - подумал я, смотря на бугрящиеся под кожей мышцы, добытые не только при помощи физической нагрузки. Тут и генетика отличная, я бы от такой не отказался.

Но то я думал. Сказал же совершенно иное.

- Мы услышали голос в голове, - начал я и по кивку великана понял, что эта часть у нас совпадала. – После того, как потеряли память. Все разом. Так случается всегда после смерти?

- Не совсем, - улыбнулся великан. – Сначала память у вас есть, но потом вы её теряете, испив из светящейся реки. Вы как раз вышли с ее стороны – без памяти и понимания обстановки, а значит – пили из той реки.

- Но как вы узнали принцип работы? – спросил длинный, опередив мой аналогичный вопрос. Дикарь же смотрел своими глазами-щелками на гиганта и тихо восхищался его ростом и могучей силой.

- Легко. Я же здесь далеко не один, и отряд мой появился здесь не сразу. Мы появлялись здесь попарно, нас лихорадило, а потом мы пили из реки и всё забывали. Лихорадка и чувство голода пропадали навсегда – заметьте за собой эту особенность – вместе с памятью. Когда появлялась следующая двойка, она встречала первую, рассказывала о них всё, что знала. Первая двойка поражалась, что они всё сумели позабыть, и вела новичков к реке, когда лихорадка становилась невыносимой. И вот, пока наша десятка не собралась в полном составе, мы делали так. Сейчас мы знаем всё о себе по рассказам других. Особенно не повезло тем, что прибыл последним. Они знали обо всех всё, но после потери памяти никто не смог им рассказать что-то о них. Не подумали мы, в общем, об этом. Стыдно мне даже за такую оплошность, вождь же я, как-никак.

- В этом твоей вины нет, - откликнулся дикарь, проникнувшись рассказом великана. – Чёрная магия тут виновата, а не ты, вождь. А с магии спрос не большой, она работает вопреки нашим желаниям.

- Может быть, - пожал плечами вождь. – По крайней мере, мне рассказали, что я был сильным воином и умер… ну, как подобает. А потому заслуживаю Вальхаллы.

- Валь… чего? – не понял длинный, привычно сморщив лицо.

- Праздничный чертог Одина всеотца, - сказал велика значительно. – Вальхалла. То место, куда попадают прославившие в битвах своё имя, все, кто умер в битве или в ином сражении, при нападении и ночном убийстве в спину. Благодать для всех храбрых воинов, где после сытного обеда грядет славная битва, а наутро все павшие воскресают – и всё начинается заново. Пиры и битвы! Вся жизнь викинга в этих двух словах.

- Как бы то ни было, - сказал я, - но на описанное вами место здешняя местность не слишком походит.

Викинг-вождь улыбнулся, как улыбаются учителя, смотря на наивных детей – ласково и со знанием дела на профессиональном уровне. Он указал топором на сваленное дерево и сказал:

- Вот этим мы и занимаемся. До Вальхаллы ещё нужно доплыть, друг мой, пусть ни в одном мифе мы этого и не слышали. Ведь все мифы – это тонкие метафоры, и верить им на слово не стоит. Вы же не верите, что Иисус воскрес на третий день, а Земля была создана в два таких срока? Это всё тонкости. Воину нужно пройти последний путь перед тем, как он попадёт в чертог Одина, и чем сплав по реке – не переход радужного моста? Эта река, - он указал в ту сторону, откуда мы пришли, - переливается радугой. Разве она не может быть тем самым мостом? Не надо верить всему прочитанному так, будто это чистая, голая истина. Если уж на то пошло, таковой не бывает. Ну, ладно, надеюсь, что я не очень сильно перегрузил сведениями о нашей вере.

Нет, он не перегрузил меня. Но удивил образом мышления и знанием христианской культуры. Откуда о христианстве знает викинг? Возможно, он был одним из тех, кого наши далёкие предки пригласили на княжение (тут я неожиданно для себя понял, что являюсь русским по национальности), но может быть и так, что он был эрудированным благодаря статусу вождя. Но даже его знание христианского мифа меня не смущало – разное бывает. Факт критического отношения к мифам, возможность их различного толкования и понимания – вот это стало для меня приятной неожиданностью. Обычно, консервативные и закрытые общества придерживаются дословного толкования. Воскрес Иисус? Значит, слез с креста – и ушёл. Держит титан небосвод? Можно его найти и подменить в этом деле. Принёс себя Один в жертву самому себе? Охотно верится. Но мало кто видит в этих событиях иносказательный, поэтический смысл. Мало кто помнит, что священные и мифологические тексты писались именно поэтически одаренными людьми, способными на вольности. Мифы же вообще переходили из уст в уста, пока не существовала письменность, и видоизменялись от сказителя к сказителю. Изначально сухая история приобретала множество сочных деталей и захватывающих подробностей и превращалась из сухого изложения фактов возникновения мира, богов и демонов в волшебную поэтическую сказку. Миф – это метафора, облегчившая восприятия мира для человека доисторического периода. Новая его ступень – это религия, но и она не перестала быть сказкой и метафорой. Правда, раньше я считал, что эта сказка скрывает от человека боль настоящего мира, служит облегчением его земных страданий. А сейчас я вижу, что всё упирается в метафору со значением разнообразного восприятия загробной жизни. Доподлинно поэты не знали, что есть на этой стороне, а потому досочиняли от себя, чтобы было красиво. Но откуда им знать, что здесь всё гораздо красивее и опаснее, чем они это описали?

Глава 17.2

- Нет, что вы, - ответил длинный. – Это была довольно интересная информация. Наталкивает на размышления.

- Это главное в любых словах, - уважительно ответил вождь. – А куда направляетесь вы, друзья? У всех здесь разные пути, и о вашей дороге я ничего не знаю. Во что верите вы и куда хотите попасть?

- Я верю в Христа, - робко ответил длинный. – Насколько я помню, а помню я очень мало. Во Франции меня учили его вере.

- Я, по-вашему, язычник, - сказал дикарь. – Меня должен принять Нуми-Торум себе в небесную хижину.

Викинг с уважением кивнул, узнав первого бога и удивившись второму – он никогда прежде о нём не слышал. Я же пока молчал, потому что ответить мне было нечего. Насколько я знал себя, ни в какого бога я не верил, и даже крестика на своей шее не упомню. Может, я раскольник без креста или толстовец? Чёрт его знает.

- А ты, парень? – спросил меня вождь. – В чём твоя вера?

- В правде, - как-то само вырвалось у меня. Правда на месте бога смотрелась гораздо лучше, чем пустота.

- Вот как, - продолжал улыбаться викинг, но теплоты в его улыбке будто стало даже больше. – Впервые слышу, чтобы так отвечали. Ни при жизни, ни здесь не слышал, чтобы вместо богов была земная правда.

- А я и не говорю о земной правде, - ответил я. – Хоть и о ней тоже, ведь это только первая ступень к правде высшей.

- В чём же тогда высшая правда? – спросил викинг заинтересовано. Было видно, что в перерывах между пирами и битвами он занимался самообразованием – говорил так же умело, как и рубил.

- В том-то и дело, что для каждого она индивидуальна, но схожие черты всё же имеет. Высшая правда – это та вещь, в чью силу изменить мир ты веришь безоговорочно. То, что в твоём представлении способно перевернуть все с ног на голову, разрушить или создать новый порядок. Для кого-то высшая правда – это христианство. Эти люди становятся римскими папами, патриархами, святыми отцами и упорно насаждают свою веру, свою правду, чтобы каждый смог приобщиться. Но этот путь мне не близок. Насаждать правду, это всё равно, что насиловать человека – насаждателю будет приятно, что он показал тебе свою правду, от которой он получает духовное удовлетворение, а ты, в которого эту правду впихивают калёным железом непривычных догм и запретов, ломаешь свой мир изнутри, чтобы принять эту самую правду. Но ведь это – не твоё! К правде нужно приходить самому, через поиски, метания и учения. Нельзя получить правду насильно, уродуя свою душу влезанием в какие-то рамки. Моя высшая правда в том, что нужно трудится на благо человеческой души. Я не помню, кем хотел стать и кем стал в прошлой жизни, но крепко усвоил собственное учение о высшей правде. Я гуманист. Высшая правда – для людей. Я не хочу обидеть ваших богов, - обратился я к окружающим, - для вас именно они – высшая правда. Но пришли ли вы к ней сами? Или вы с детства жили в среде мифологических и религиозных запретов, пока это не отпечаталось на вашей детской невинной душе железным клеймом? Правда – это то, до чего дошёл именно ты, своими тропами, своим умом. Так я считаю.

Я замолчал, не зная, какой эффект произведу такой речью. Пока говорил, я неоднократно останавливался, чтобы подобрать нужные слова, и никто из собеседников не рвался меня перебивать. Может, они хотели дослушать мой сумасшедший бред, может, просто из вежливости не перебивали. Какой бы спорной ни была моя позиция касательно бога, я не буду от неё отступать. Какой смысл, если я верю именно в это? В знание, добытое собственным душевным усилием.

- Не каждый может пояснить свою веру так подробно, - сказал викинг, одобрительно кивая головой. – Но ведь говорить – это одно, а делать – совершенно иное. Не знаю, кем ты был при жизни. Ты и сам не можешь этого сказать. Но твои слова хороши и прекрасны только при условии, что ты им следовал. Если твоя высшая правда – это духовное обновление и совершенствование людей, то это хорошо. Но если ты ничего для этого не сделал, это плохо. Не знаю, как ваши племена устроены, но у нас облагородить душу способны только родители. С помощью воспитания. Ещё разные мастера, но они учат ремеслам, а не мыслям. У меня были книги и учителя из разных стран, как мне рассказывали мои викинги. И они облагородили мою душу, вычистили ум. Считаешь ли ты, что они следовали твоей высшей правде?

- Конечно, - подтвердил я. – Именно это я и хотел сказать. Быть, например, учителем, который повлияет на духовное развитие ученика, - это и есть моя высшая правда. Но «учитель» - понятие растяжимое. Учителем может быть и писатель, и певец, и духовный лидер в церкви. Все эти учителя имеют равные права называть себя блюстителями высшей правды. Так я считаю. И в этом моя вера.

- Тогда вера у тебя в высшей степени благородная, - сказал вождь викингов. – Но ты не ищешь себе дорогу в рай, судя по твоим словам.

- Я просто не знаю, что мне искать, - признался я. – В моей вере рая не предусмотрено – только вечная память в сердцах учеников.

- Тогда ты можешь поплыть с нами. Мы собираем драккар, чтобы переплавиться по течению радужной реки в Вальхаллу. Но ведь и она – это метафора. Мы не можем знать точно, что там находится. Может, это наш общий финиш в этом мире.

- А можно и мне? – спросил длинный (который рядом с таким же высоким викингом сразу становился худым). – Я совершенно не знаю, куда идти здесь. Это совсем не похоже на то, что описывал Данте.

- Немного похоже на Чистилище, - сказал я. – Тоже всё скорбное, но не настолько, чтобы страдать.

- Возможно, - кивнул худой, и сомнение в который раз отразилось на его лице.

- Я тоже отправлюсь с вами, - сказал дикарь. – За нами приходит лодка с Куль-Отыром, но и это может быть иносказанием. Может, ты, вождь, и есть Куль-Отыр, готовый перевезти меня на лодке в загробную страну.

- Ну, значит, решено, - сказал викинг, улыбаясь широко и искренне. – Вам повезло, что мы почти собрали наш драккар – практически не нужно помогать. Но потрудиться, всё же придётся. Стволы вы таскать не сможете, а потому сейчас каждый из вас получит по топору – рубите сучья у самого основания. Так мы быстрее управимся. Всё поняли?

Мы втроём кивнули. Вождь был щедр и справедлив, хотя с виду и казался варваром и дикарём, как один из нашей анекдотической троицы. Собрались как-то русский, француз, норвежец и азиат рубить ветки…

Топоров у воинственного племени было полно – всю боевую выкладку воина складывают ему в последний путь, в корабль, который потом пускают по реке и поджигают. С помощью этой традиции викинги и оказались во всеоружии. Нам выдали томагавки, больше похожие на метательные топорики индейцев в огромных руках норвежцев. Но как только они достались нам, их размер сильно увеличился – в наших крошечных ладошках метательные топорики превратились в увесистые топоры для рубки. Всё же, раньше люди действительно больше, а скандинавы так вообще – дети снежных великанов.

Многие из племени вождя-мыслителя ходили с голым торсом, чтобы одежда не стесняла их мощных замахов. Если одному норвежцу требовался один удар – реже два – для рубки веток, то мы долго и мучительно ковыряли их десятками косых ударов в силу своей профнепригодности в деле истинных сынов севера и вьюги. На их фоне мы казались малыми детьми, которым дали топорики, чтобы те не мешались под ногами у взрослых.

Пока викинги валили деревья и одним махом обрубали ненужные ветки, наша троица с трудом заканчивала обрубать ветки на первом дереве. Закончили мы примерно в одно и то же время – викинги уже подняли первый ствол и понесли его в сторону своего лагеря, когда мы отрубили последнюю ветку. Вождь сказал, что их нужно разобрать на мелкие и крупные – разжечь и питать огонь. Худой общим решением понёс в лагерь хворост, а мы с дикарём схватили несколько длинных толстых палок, взвалили на плечи и пошли следом за процессией высоких норвежцев. Чем-то это напоминало похороны лешего в сосновом гробу, сделанном под настоящее дерево.

Вскоре мы дошли до их лагеря, расположившегося на песчаном берегу острова, рядом с впадающей в море рекой. Мы увидели сразу три древесные кучи рядом со шкурами-лежанками. В одной находился хворост на растопку, в другой мощные ветки, какие я нёс вместе с дикарём, а в третьей лежали ещё не отесанные стволы деревьев. Вся наша большая компания разбросала принесенную древесину по этим кучам, и викинги пошли обратно, за оставшимися стволами. Мы же встали, как вкопанные, смотря на недостроенный, но оттого не менее величественный драккар норвежцев. Не знаю, как у них получилось в таких условиях выдолбить драконью голову, но она украшала нос корабля зубастой пастью, и, если бы не древесный цвет, я бы поверил в существование драконов. Он был огромен и вместил бы в себя гораздо больше людей, чем имеющиеся полтора десятка. Возможно, викинги не умели строить кораблей меньше. Может, они ждали дополнительных попутчиков, вроде нас. Никогда не знаешь, кто к тебе присоединится и в какой момент времени это произойдет. В древесном боку драккара красовалась дыра недостройки. Я обошёл его по кругу, чтобы посмотреть, нет ли такой ещё и с другой стороны. Но нет, только эта дыра зияла в боку, ожидая скорой заделки. Морда дракона тоже выражала нетерпение – в его хитрых и голодных глазах читалась ненависть к песку, на котором он стоял, и любовь к водной стихии, что будет его вскоре окружать, лизать его бока солёной водой, пениться под его кормой, будто бы закипая от его горячей нахрапистой силы.

- Вы идете, друзья? – крикнул нам вождь на границе леса и пляжа. – Дрова сами себя не принесут!

Мы уже привычно переглянулись, кивнули друг другу и отправились следом за новыми друзьями из холодных скандинавских мест. В какую удивительную компанию я попал! Норвежцы, неизвестный азиатский народ в лице дикаря, высокий, как столб, француз… Для полной картины не хватает американца, немца и украинца! Теперь, если меня спросят, где происходят анекдоты про разные национальности, да так, что все друг друга понимают, я назову именно это место. Хотя, если так задуматься, кто меня об этом спросит? Я же в царстве смерти, и выхода в прежнюю жизнь не отыщу. Странное это, всё же, место. Вечная пасмурность – но нет дождя. Люди умирают ежесекундно – но никого, кроме нас, здесь я больше не видел. Здесь есть пёс – он, кстати, не отходил от меня, пока мы носили древесину – но нет ни одного другого животного. Я не слышу птиц, не вижу насекомых – тех же комаров. Ещё один факт в копилку подтверждения моей смерти – это отсутствие комаров. Эти гады сразу попадают в ад. И только после смерти их нет.

Не могу сказать, что мне начинает здесь нравиться, нет. Смерть не может кому-то нравится, если вы только не философ или не сумасшедший. Её обаяние закрыто от большинства завесой табуированности. О смерти не говорят, пока она не наступит, о ней редко шутят – потому что нельзя в приличном обществе об этом шутить! Смерти будто бы нет, пока ты с ней не встретишься, а так нельзя. Смерть всегда с тобой, всегда ходит за твоим плечом с таймером и ждёт, пока все показатели на нём обнулятся. И тогда человек оказывается здесь. Не лучшая и не худшая доля, но я бы предпочёл иметь память и продолжать жить. Я ведь даже не помнил, сколько лет мне было в момент моего ухода из жизни. Знал, что жил в России двадцать первого века и всё остальное, исходящее из этого. Кроме своей личности: семьи, работы, школы, учёбы, личной жизни. Кем я был? От чего умер? Всё за плотной шторой забвения. В смерти, видимо, даётся новая жизнь. Но я её не просил! Странно, что человек, который не верит ни в одно из божеств, оказался здесь. Почему у меня просто не потух свет сознания? Сейчас же оно ясное и бодрое, как у свежего, отдохнувшего человека, выпившего кофе для острастки нервов.

Сейчас, когда мы идём в лес, меня занимает один вопрос: а что будет после завершения постройки драккара? Вот поплывём мы по течению. А что дальше? Куда мы прибудем? Не потопит ли наш корабль какая-нибудь морская тварь? В этом мире сборной солянки всех верований может оказаться хоть сам Ктулху собственной персоной. Вот я уже вижу, как он встаёт из-под толщи воды. Борода его – это извивающиеся щупальца с присосками, глаза – два умирающих солнца кровавого цвета, а рука – чешуйчатая когтистая лапа. Вдруг эта лапа хватает наш корабль и одним лёгким сжатием в кулак давит нас до состояния тринадцати – несчастливое число! – красных лужиц. Но перед этим мы все сходим с ума от увиденного. Надеюсь, что эта часть человеческих верований не просочилась в царство мертвых. Очень на это надеюсь.

Глава 18.1 Новые потери

Час отплытия приближался. Какое счастье – уплыть с этого острова, полного неясных загадок! За время нахождения здесь я выяснил, что другие люди тоже появляются в этой местности – они падают в море (почему-то пресное) из радужных облаков на высоте пяти-шести метров, а потом плывут в разные стороны. Иногда к нашему острову, а иногда – подальше от него. Может, они видят свой собственный остров, а наш для них остаётся водной преградой или затуманенной неизвестностью?

Выяснилась, кстати говоря, занимательная подробность, подтвердившая версию о свойствах реки. Худой француз встретил норвежца, знакомого с ним. Они встречались пару дней назад, когда тот ещё всё помнил – и сильно щурился, будто имел проблемы со зрением. Видимо, река стёрла память, а взамен дала нам общий язык и восполнила физические изъяны. Один из норвежцев тоже был подслеповат, пока не выпил стирающей память воды. Сейчас же он спокойно высматривал то тут, то там радуги облаков-порталов, из которых падали люди.

Удивительно, но ни один из увиденных нами порталов не принёс пополнения на остров. Они не доплывали по различным причинам, первая из которых – сирены. Летучие женщины с животными когтистыми лапами раздирали любого, кто дерзнул подобраться к острову слишком близко. Один случай мне запомнился особенно хорошо.

Пока викинги обтёсывали стволы деревьев, наша троица занималась костром. Ни спичек, ни кремня у нас не было, но дикарь каким-то образом, когда мы с французом отвлеклись на слова вождя норвежцев, смог разжечь мощное пламя, охватившее сложенный домик из дров сразу с нескольких сторон.

На образовавшийся пылкий очаг мы набрасывали сухие ветки, всё толще с каждым разом. У нас была единственная потребность в этом мире – вождь не соврал. Пусть мы не хотели пить, есть и спать, мы всё ещё замерзали, иногда уставали и нуждались в уютном костре, вокруг которого могут расположиться все тринадцать человек. До этого викинги только собирали древесину для розжига, терпя свою усталость под привезенными шкурами. Но перед отплытием необходимо было согреться, чтобы мышцы не подвели в самый неподходящий момент.

Именно тогда к нашему берегу с криком прибилась женщина. Она бежала по колено в воде, почти по берегу, пытаясь отбиться от сирены, но только резала об её острые когти свои руки. Мы тут же бросили своё костровое дело и бросились ей на помощь. Викингам закрыл обзор драккар – так бы и они помогли, не сомневаюсь.

Наша тройка быстро оказалась в воде рядом, и мы практически не опоздали: кроме порезов и несерьёзных царапин, ран не было. Её припухшее и мокрое лицо выражало страх и боль. Как человек может противостоять мистическому хищнику из греческих легенд? Ему ведь не прикажешь улететь и навалять самому себе на каком-нибудь древнем языке…

- Пригнись! – крикнул дикарь, когда сирена взлетела выше для перехвата.

Женщина застыла на месте и среагировала на слова с сильным запозданием, благодаря чему сирена смогла вцепиться чуть выше её лопаток – и вырвала ключицу с плечами. Дикарь решил бороться магией с чудовищем – и выпустил огромный шар огня в крылья сирены. Она зашипела, обожженная, плевалась ядом и желчью. Но он не долетал до нас, падая на несчастную женщину с выдранной ключицей. Та упала на колени, и вода вокруг порозовела. Даже через шум волн, ветра и шипение обожженной сирены мы слышали её пронзительный крик боли, и я невольно съёжился, а внутри всё похолодело. За что же человек так страдает и после смерти?..

Я подхватил женщину на руки, пытаясь не усугублять, а дикарь тем временем пытался добить сирену. Но у них ничего не вышло – монстр в воде так же ловок, как и в воздухе. Она просто упала в воду, потушив крылья, и уплыла подальше от нас. Дикарь метнул ей в спину топор и попал в плечо, но это не остановило её – и вскоре она скрылась вместе с торчащей из плеча рукоятью со скандинавскими рунами; побежденная, но не убитая.

Чего нельзя сказать о затравленной женщине. Когда я, задыхаясь, принёс её к разгоревшемуся оранжевым и красным костру, она уже начала остывать. На моих руках не было ни одного белого просвета – все они перепачкались кровью. Белая майка обагрилась, а синие джинсы потемнели. Кажется, ту кровь, которую она не оставила в воде, её раны вылили на меня. Пульса не было, а остекленевшие глаза женщины мутнели у хрусталика, как у слепого. Она была безнадёжно мертва… в царстве мёртвых.

Не успел я подумать о всей нечестности и несправедливости произошедшего, да и в принципе устройства даже этого мира, как тело в моих руках почернело, будто покрывалось копотью. Началось всё с ран на плечах и быстро распространялось. Женщина на моих глазах усыхала в тонкую мумию. Достигнув предела, она стала рассыпаться. Её прах снежинками взмыл вверх от резкого потока ветра, и это серое облако закружилось в воздухе, заставив меня закашляться от попавших в лёгкие частиц. На моих руках не осталось даже скелета – таинственная сила превратила всё тело до последнего нерва в прах и развеяла по ветру. Пыль осталась на моих руках тонким слоем и, когда я стал её стряхивать, обнаружил вдруг, что под ней не было крови. Только намокшая пыль.

Поборов оцепенение, я кое-как встал на ноги и стал отряхиваться, кашляя при этом громко и болезненно. Лёгкие раздражились от попавшего в них тлена. Дикарь и француз давно стояли за спиной, просто я не заметил. Они молча наблюдали за моим отчаянием. Отряхнувшись, я сел на песок около огня и едва удерживался, чтобы не стать его пищей на ближайшие пару часов.

Глава 18.2

Женщину атаковала сирена, доведя до критического состояния, а я принёс её тело к костру, чтобы оно тут же истлело и улетело облаком пыли вверх… Я бы ни за что не поверил в эту историю, расскажи мне её кто-то из окружения. Хотя моё окружение сейчас и без того было странным, а прежнего круга общения я не помнил. Может, она не умерла? Как можно умереть в царстве мёртвых, в конце концов? Как такое возможно?

Я не понимал ничего и не хотел понимать. Я не помнил, с чем мне приходилось сталкиваться в том мире, но осознание его несправедливости плотно осталось в моей голове. Так какой смысл переправлять наши души в такое же несправедливое место, если и на Земле можно было продолжать подобным образом травмировать души? Есть ли в этом хоть какой-нибудь смысл?

Это событие стало самым ярким до отплытия нашей экспедиции, а следом за ним обнаружилась пропажа лабрадора. Сколько бы я ни звал его, он не возвращался. Смерть женщины подорвала моё и без того не слишком радостное настроение. Из человека недоумевающего я превратился в вопрошающего. И вопрос у меня был один: «За что?». Нецелесообразность этого вопроса при жизни мне была понятна. «Почему я?», «За что мне это наказание?» и прочие вопросы страдающего разума не имели при жизни смысла, ведь всё определял слепой случай. То, что в жизни людей не вмешивались высшие силы, я был железно уверен. Но ведь этот мир явно создан кем-то высшим, бесконечно мудрым и могущественным. Неужели, его высшая мудрость стоит выше гуманизма? И из-за неё гибнут люди, ранее успевшие умереть. Какой в этом вообще смысл?

Этими-то вопросами я и задавался, пока мы собирались в путь. Что же тут делать? Только и задаваться вопросами о причинах несправедливости даже загробного мира. Совесть грызла меня за то, что не смог спасти женщину. Наш отряд старался, даже применил древнюю магию вогулов (оказывается, мы с дикарём примерно из тех же мест), пытался спасти человека, но ничего не вышло – его прах развеял ветер. Что будет дальше? Я сам испепелюсь? Уже не отметал мысли, что давящее грузное небо состоит из пыли погибших душ, так и не добравшихся до ворот в настоящую загробную жизнь, если таковая предусмотрена.

Вождь считал, что предусмотрена, и пояснил это своей мифологией.

- Наши воины, - говорил он, сидя у костра, пока его викинги вставляли последнее бревно в бок корабля, - проходят половину материка после смерти, пока не находят Радужный Мост. Его сторожит Хеймдалль с рогом, в который он протрубит, когда начнётся конец всего – Рагнарёк. Тогда погибнут старые боги в великой битве, а из-за мощи этого сражения сгинет и человечество. Останутся лишь боги новые, отпрыски асов, и всего несколько людей, сумевших спрятаться в глубинах земли. Они-то и зачнут новую жизнь – до следующего, уже окончательного конца. Так нам повествовали предки.

Пусть рассказ вождя в конце свёлся к другой стороне вопроса – о конце света я не собирался пока спрашивать – но суть я уловил. По его мнению, мы только на половине пути к земле обетованной. А этот перевалочный пункт предназначен для того, чтобы мы отдохнули от земной суеты и потребностей. Поэтому здесь нет голода, жажды, потребности во сне. И поэтому у нас не было памяти, ведь память – это якорь, удерживающий нас на земле, в мире низменном и грязном. Что же, вполне возможно, что так оно и было. Но любой другой рассказ из иной мифологии здесь становился таким же полноправным и весомым, что и версия вождя. Может, окажется, что прав именно вогул, и нас сюда зазвал Куль-Отыр, чтобы испытать и сбить с пути, как он это делает в заснеженных степях?

После отдыха у костра наша чёртова дюжина решилась столкнуть драккар в воду. Викинги предусмотрительно сплели верёвки и спустили их с палубы так, чтобы каждый смог дотянуться. Для нас же, немощных и слабых по меркам викингов, вождь приказал сплести лестницу. Меня каждый раз удивляла готовность этих суровых мужиков помочь нам. Если они и считали нас обузой, то никогда нам этого не говорили, ни в чём не упрекали. Они всегда были готовы помочь, как родному брату.

- Смерть роднит людей, - сказал француз, когда я поделился с ним этой мыслью. – Мне сначала тоже была непонятна их доброта. Но мы же лишились всех зон влияния, даже базовых потребностей. Здесь нет ничего нашего – ни земли, ни ресурсов. Так почему бы мёртвому не помочь такому же мертвецу? Делить нечего, все в одной лодке. Но я бы не стал на них полагаться во всём. Они же… Впрочем, не суть.

Пусть француз и выражался фигурально, вскоре мы действительно оказались всей большой компанией в одной лодке. Вернее, в мощном драккаре, поражающем своей красотой и устойчивостью на бурных волнах пресного моря. Викинги, всё же, своё дело знали – работа выполнена на совесть. Казалось, даже скалы не помеха нашему дракону – он их раздробит мощным наскоком и огненными шарами из пасти: если мы посадим в пасть вогула, эффект получится неописуемый.

Корабль, благословлённый рунами Одина и Тора, замоленный французом у Иисуса и прошедший вогульское камлание, встал на течение и резво понёсся в море. Мы с трудом успели схватить лестницы, пока викинги с лёгкостью забирались по верёвкам на палубу с двух рывков.

На палубе уже лежали длинные крепкие вёсла. Я не понимал, как их можно сделать с помощью подручных средств так скоро, но отсутствие сна и всего лишь легкая усталость делали своё дело – викинги работали без остановки, не особо напрягаясь. Я бы всё отдал при жизни, чтобы не испытывать усталости и потребности во сне. За день бы так много можно было сделать, так много прочитать, так повысить продуктивность! Общество развивалось бы семимильными шагами, будь у него такая способность. Избавляться нужно не от низменных потребностей – они не приносят вреда. Нужно устранить у человека усталость – и тогда он станет непобедимым.

Пример тому – неутомимые викинги. Он так налегли на вёсла, что корабль удвоил скорость, полученную от не такого уж и медленного течения. С каждой стороны было по четыре гребца. Вождь выступал в качестве капитана, а тот норвежец, которого ещё до амнезии встретил француз, выбрал себе должность штурмана. Он высматривал препятствия, и мы их оплывали. Для нас троих не было места в стане гребцов. Как материального (вёсел всего было по четыре с каждой стороны), так и физического (несмотря на отсутствие усталости, силы в руках у нас не прибавилось). Мы сидели рядом с вождём-капитаном на пеньках, прибитых к полу, и молчали, лишь иногда комментируя открывающиеся вокруг нас радужные порталы. Для меня стало открытием, что не все, кто из них выходит, способны нас увидеть. Некоторые падали в метре от корабля – и плыли против течения к острову. Кто-то выпадал из портала в сотнях метров от нас и судорожно махал рукой, пытался доплыть, но становился жертвой сирен.

Самый интересный случай, расставивший точки над «ё» в вопросе появлявшихся душ, произошёл спустя час нашего плавания. Мы разговаривали с вождём о том, что он видел здесь, чтобы лучше понимать мир, в котором находимся. Неизвестно, как долго мы ещё пробудем на этой земле; может случиться, что навсегда. И, если это так, стоило узнать о нашем новом мире больше, чем знаем мы сейчас.

- Этот мир странен, - сказал вождь, расчёсывая свою светлую бороду рукой. – Он неоднороден по своему мифологическому составу. Так бы я это назвал.

- Что ты этим хочешь сказать? – не понял француз.

- Да то, что мир этот – собрание разных мифологий. Например, у нас есть источник мудрости. Из него пил сам всеотец и пожертвовал глазом, чтобы испить из него. Но одним оставшимся глазом он стал видеть лучше, чем до этого двумя. Но реки, вызывающей беспамятство и убирающей земные потребности, у нас никогда не было.

- Такая есть у греков, - неожиданно вспомнил я. – Называется Лета. Есть даже выражение: «Кануть в Лету». Означает оно «бесследно пропасть». Любой, кто из неё выпьет воды, потеряет память.

- Вот и нашли мы черту другой культуры, - обрадовано сказал викинг, хлопнув в ладоши. – А от нашей мифологии тут есть целый Йормунганд, Мировой Змей.

Мне было непривычно слышать такое сложное имя, пусть и с последующей расшифровкой, поэтому я спросил:

- А что это? Или кто?

- О, так вы его не видели? – удивился вождь. – Это чудовище знают и боятся все наши племена. Мировой Змей – это третий сын прохвоста Локи, бога обмана и коварства. Когда-то он был маленьким змеёнышем, но его пустили в воду нашего мира – и он так сильно разросся, что смог полностью перевить землю по кругу, едва не кусая себя за хвост. Мы видели это чудовище, когда начали строить корабль. Земля содрогнулась от его рывка, на остров наслало мощные волны, и часть наших брёвен уплыло в море. Его зубастая пасть высунулась на поверхность и что-то проглотила. Потом он снова нырнул на самое дно, где, вероятно, и лежит в ожидании новой пищи. Он точно не пил из того источника, и остался единственным голодным существом в этом мире!

Вождь рассмеялся и захлопал себя по коленям. Я же не знал, что может смешного в существовании огромных чудищ под водой, по которой ты в данный момент плывёшь. Это только сильнее испугало меня. А если он вдруг поднимется со дна и пожрёт нас?

Голова моя не успела забиться оправданным беспокойством, так как нас ждало новое событие, о котором я уже упомянул. Именно оно объяснило, почему мы плыли незаметно для многих. Вождь ещё не перестал смеяться, как над ним раскрылось радужное облако, из которого выпал маленький мальчик лет десяти. Я уже было поднялся со своего пня, чтобы поймать его, но он прошёл сквозь мои руки, как будто я был не плотнее облака пара. Более того – корабль тоже стал преградой не большей, чем сопротивление воздуха. Он прошёл сквозь доски палубы и трюма, упав в воду. Мы отплыли на несколько метров вперёд и увидели, как он бьётся со стихией, стараясь не утонуть. Вождь прекратил смеяться. Он кричал тонущему мальчику, чтобы он плыл в нашу сторону, по течению. Но тот упрямо продолжал плыть против него, глотая всё больше воды и крича все тише. Мы отплыли уже на добрую сотню метров, но всё ещё видели его агонию – и её исход. Мальчик пошёл ко дну, нахлебавшись воды.

Вождь сел на пень, побледнев и постарев на несколько лет. Он угрюмо молчал, и было видно, что под его морщинистым, слишком часто хмурившимся лбом сейчас происходит скорбная работа мозга осознания. Он, как капитан судна, воспринимал смерть мальчика своим промахом. Смысла утешать великана я не видел, но француз решил вставить свой комментарий:

- Жаль, что мы не смогли ничего сделать.

- Да, жаль, - ответил капитан, глядя в дощатый пол. – Он же просто прошёл сквозь корабль, - он постучал ногой по полу, - и упал в воду. Ты его ловил, но он и сквозь тебя прошёл! Он нас даже не слышал!

- Мы же в царстве Куль-Отыра, - сказал вогул. – А он любит устраивать бесовские игры, насылать видения, запутывать людей. Может, он специально наслал на мальчика магию неосязаемости, а нас от него скрыл?

- Для чего это ему? – недоумевал француз.

- Чтобы получить все пять душ-птиц, - сказал всезнающим тоном вогул. – Так бы он долго вытягивал бы их из него. А он получил все и сразу.

- Может, и так, - сказал я. – Но мне кажется, что это объясняет кое-что. Нас же не заметил не только этот мальчик? Не только он не видел острова и корабля, так ведь?

Моя компания переглянулась и кивнула. Все были согласны.

- Может, каждый видит свой остров? – предположил я. – И не все мёртвые могут друг с другом соприкасаться или видеть себя подобных?

- А почему мы их тогда видим? – спросил расстроенный смертью мальчика викинг. – Чтобы страдать из-за своей беспомощности?

- Эта версия тоже вероятна, - сказал я. – Но мне кажется, что дело в том, что мы пили воду из источника, а они – нет. Некоторые видели нас. Может, это входило в выданную им после смерти картину мира?

- Вот странность, - сказал француз. – Вроде бы, говоришь понятными словами на понятном языке, но я ничего не могу понять.

- Я тоже, - сказал вогул. – Можешь объяснить иначе?

- Могу я, - вызвался викинг. – Кажется, до меня дошло. Они нас не видят, потому что у них другой мир. Они видят другой остров – и плывут к нему. Поэтому мы никого больше не встречали на нашем острове. У него есть ограничение по принятию душ. Может, поэтому у тебя не получилось спасти ту женщину – места для её души не нашлось.

Я вздрогнул, когда викинг упомянул моё упущение, и побледнел, подобно ему. Кажется, мы нашли общую боль – оба виним себя в смерти незнакомого человека. Смерть сближает – и не только собственная.

- А мы, - продолжал он разжёвывать мою мысль, - выпили из реки забвения, поэтому и видим всех новоприбывших. Ты это хотел сказать?

Я кивнул.

- Что же, - взялся подвести итоги француз, - возможно, это и так. По крайней мере, звучит вполне себе правдоподобно. И многое объясняет. Но чего я не могу понять, так это безразличия бестий.

Француз показал пальцем в сторону стайки сирен, летевших вдалеке от корабля. Они нарезали круги по небу, высматривая себе добычу, но на полный свежего мяса корабль смотреть не желали, будто мы давно испортились. Может, их невнимание тоже вызвано глотком из Леты? Слишком могущественная река получается, если может обеспечить так много эффектов за раз: и от лихорадки избавляет, и память стирает, и языкам учит, и потребности убирает, и глаза открывает на все семьсот двадцать градусов, и скрывает от летающих бестий.

- Это из-за нашего отпора, - ответил вогул, сидевший до этого в молчании, прикрыв глаза. – Помните, когда я одну из этих тварей выжег? Вот они и не лезут. Чуют опасность. Тот чёрт им всё и рассказал. Я думаю так. Но это может быть и благодаря реке, тут угадать сложно.

- Сложно, - кивнул викинг. – Поэтому мы не будем угадывать, а будем наслаждаться своей недостижимостью для этих тварей. Договорились?

Мы кивнули и развернулись в разные стороны, чтобы наше путешествие вдруг не осложнилось внезапностями. Внимательно следили мы за сиренами. Я ещё не упомянул, почему их так называл, а потому стоит пояснить сейчас. Всё просто: они, как и русалки в древнегреческой мифологии, сладко пели, сопровождая прекрасными ариями свои воздушные и подводные атаки. Под водой их голоса раздавались слабо, зато их песни с воздуха воспринимались отлично. Раньше было сложно услышать голоса: в попытке их уничтожить мы особо не прислушивались. Но теперь, когда мы сосредоточились на окружении, их навязчивая мелодия становилась особенно разборчивой и даже надоедливой. Жаль, что курс определялся течением реки забвения. Иначе я давно попросил бы вождя сменить направление – подальше от сирен.

Но плыли мы в самый эпицентр их крылатого и голосистого торнадо. Все они своей многотысячной толпой висели в воздухе, как огромная гомонящая туча, грозящая любому незваному гостю смертью. Но самое страшное было в том, что от этой тучи отделилось малое облачко и стало кружить над нашим кораблём, опускаясь всё ниже. Мы насторожились и приготовились дать отпор. Вождь схватил секиру, с помощью которой одним ударом обрубал толстые, как его руки, ветки. Огнедышащий вогул вдохнул поглубже, и щёки его засветились изнутри, будто бы он держал за ними включенную лампочку. Мы с французом вцепились в рукояти своих топориков. Викинг-помощник вынул из ножен сверкающий меч. Наш отряд был готов к бою – по крайней мере, трое смогли бы что-то противопоставить сиренам.

Но мы ошиблись. Сирены нас заметили и коллективно решили выкрасть с поверхности этой деревянной тарелки всю вкусную мясистую еду. И, налетая по двое, они хватали викингов-гребцов за головы и плечи, утягивая тех наверх. Палуба вскоре обагрилась и стала скользкой, а популяция нашего драккара сократилась на четыре здоровых викинга. Они тоже приготовились дать отпор – каждый успел вытащить из-за пояса метательный топорик – но жадным до крови сиренами вся подготовленность северян была что слону дробина. Они были банально более ловкими и цепкими. Всё случилось так быстро, что я даже не успел уловить момента, когда половина гребцов просто исчезла из поля зрения. От них остался только последний испуганный вскрик и лужица крови на прежнем месте. Краем глаза я заметил, что двоих они сбросили в море – и раздирали на части уже там, как акулы, потерявшие от крови рассудок. Страх парализовал меня. Топорик затрясся и почти опустился к ногам, но тут во всю глотку закричал вождь:

Глава 18.3

- Все быстро в трюм! Сейчас же, если вам жизни дороги! Живо, живо, живо!

От его властного княжеского голоса в моих жилах вспыхнула кровь, как пробудившаяся память предков, голова приобрела ясность, ноги – устойчивость, а руки перестали трястись. Я сжал покрепче топор и приготовился совершить марш-бросок до дверцы трюма. Но для этого требовалось прикрытие…

Вогул прочёл и мои мысли, и общее боевое настроение, а потому выдохнул до того огромный огненный шар, что тот смог бы сжечь корабль за пару секунд. Я был рад, что вогул на нашей стороне. Какими бы дикарскими замашками он не обладал, он всё равно оставался членом нашей команды – и прекрасным человеком. Смотря на его напряженное лицо, выпускающее струю пламени вверх, я испытывал гордость за знакомство с этим человеком. Как и в случае с французом, выражение его лица, особенно в экстремальной ситуации, казалось мне до головной боли знакомым, но времени вспоминать у меня, увы, не было.

Под прикрытием вогульского друга мы скрылись в трюме. Опалённые сирены замертво падали в море, а вогул всё выдыхал и выдыхал огонь, словно каждый разожженный костёр в своей жизни он съедал, как только тот разгорался жарче всего. Становилось невыносимо душно, но мы терпели – лучше потеть и задыхаться, но выжить, чем быть съеденными сиренами в самых комфортных внешних условиях. Но и выбирать нам как-то не приходилось.

Вождь открыл крышку трюма, и вся оставшаяся ватага прыгнула в него, едва завидела затенённые доски пола. Так как я шёл последним, мне досталось самое близкое к дверце трюма место – и я этим воспользовался, наблюдая за самым грандиозным актом сожжения нежити. Мы с вождём держали эту дверцу, чтобы вогул сумел проскочить обратно, когда закончит термическую обработку крайне агрессивного мяса. Но он не спешил, бесперебойно поливая сирен огнём.

Наконец, запасы огня в его глотке закончились, и он упал на колени. Лицо вогула покраснело, а губы покрылись сажей – может быть, даже сгорели от непрекращающегося потока огня. Странен был тот огонь – не оранжевый и не красный, а зеленовато-синий, какой бывает в газовой горелке. Раньше он выдыхал огонь оттенков солнца, которое я не видел очень давно, а сейчас он раскалил его до предела. «В прошлые разы сирену нужно было отогнать, - подумал я. – А сейчас – уничтожить как можно больше этих тварей». Поэтому он использовал губительный и для себя огонь!

Над нами всё ещё полыхало краснеющее облако – температура огня падала. Если раньше мы не слышали криков из-за плотного монотонного звука испускаемого огня, то теперь мне захотелось проткнуть барабанные перепонки спицей – так противен и омерзителен был издаваемый умирающими сиренами звук.

Вогул начал подниматься, и я разглядел его лицо получше. Помимо уничтоженных губ, вся его кожа покрылась волдырями, некоторые из которых уже стали лопаться, расплёскивая соединительную жидкость по всему лицу, будто пытаясь его потушить. Вогул с трудом дышал. Видимо, лёгкие тоже пострадали от выдыхания огромных потоков огня. Когда он поднялся на ноги, дымное красное облако кричащего и шевелящегося огня стало потухать, и обгоревшие части тел ещё живых сирен стали виднеться всё чаще.

- Беги сюда! – крикнул я ему. – Они сейчас снова налетят!

Вождь сжал моё плечо и одобрительно по нему похлопал. Странный человек. Выглядел на тридцать, а мудрости и отцовской чуткости у него хватало на добрую сотню лет. Вогул меня услышал и посмотрел прямо в глаза. В них я увидел невероятную усталость. Но он превозмог их и пошёл в сторону трюма быстрым шагом – и я видел, как больно ему было идти. Через десять шагов, совсем рядом с трюмом, он упал и перестал двигаться. Он подобрался так близко, что я ощутил запах горелой плоти и надорванных волдырей. Над нами же облако окончательно потухло и перестало кричать от боли – теперь оно вопило от ярости и гнева. Если его сейчас не убрать с палубы, эти чудища съедят его заживо и не подавятся.

Я отпустил дверцу трюма, взвалив весь её вес на вождя, и вылез на палубу. Наверху бесновались сирены, но мне было совершенно всё равно. Передо мной лежал мой друг – и ему требовалась срочная помощь. Я подошёл к дымящемуся телу и взял его под мышки. Вся одежда вогула пропахла гарью и рассыпалась прямо на нём в пепел. Не сделал я и двух шагов, как весь его торс оголился – и я выронил вогула в шаге от трюма. Его кожа превратилась во включенную плитку – такая же горячая и красная. Решительно невозможно было поднять его на ноги, но и тащить на себе тоже нельзя. На моих руках проявились ожоги, отпечатавшие узор кожи нашего спасителя. Решив затащить его в трюм любым образом, я сам залез ногами в трюм, а его взял за ноги – и потащил. Тогда он начал приходить в сознание.

Он открыл воспаленные и задымленные изнутри глаза и посмотрел на меня, втаскивающего его в трюм, непонимающим взглядом, будто бы пытаясь узнать и определить, тот ли человек взялся за него. Спустя секунду узнавания глаза его чуть прояснились, и вымученная улыбка, как неуместная маска, налегла на его сожженный рот.

- Роч-ч-чиз, - прокряхтел он ртом, полным сажи и копоти.

Меня пробрало до костей его воззвание, как будто до этого я уже слышал его неоднократно – но я не знал, откуда мне оно известно. Звал ли он меня так до потери памяти? Я не знал смысла слова, но странный отголосок-осколок прошлого отзывался во мне непонятным чувством с привкусом оленины.

Секундным замешательством воспользовались летучие бестии. Обгоревшие и изуродованные, они спикировали на палубу и схватили вогула за грудь и живот, пронзив их своими когтями-ножами. Но на месте их проникновения не появилось крови – только пепел посыпался из раскрытых ран. Но он не был бы дикарём со странными способностями, если бы напоследок не показал сиренам убийственный фокус. Я наблюдал, как они несли его вверх, в самую гущу крылатых изуродованных монстров, крича и едва удерживаясь от того, чтобы не скинуть его вниз, словно чересчур горячую еду. Но они терпели, чтобы всей когтистой тучей налететь на него и разорвать в клочья. Но вогул не дал им этого сделать – он взорвался огромным огненным шаром в самом центре их чудовищной свары.

Громыхнуло так мощно, что наш корабль покачнулся на волнах, будто поймал волну отдаленного цунами. Нас с вождём отбросило от дверцы трюма на пол с большой силой. Я ушиб себе спину и некоторое время не ощущал тело – кто-то вытащил из него всю плоть и заменил ватой.

Первое время мы с вождём, прибитые взрывом к полу трюма, лежали и слушали, что происходит снаружи. Но ни единого вскрика не доносилось оттуда. Лишь за борт постоянно что-то падало, вероятно, это были угольки, оставшиеся от сирен. Пожертвовал пятью людьми, мы смогли проплыть небольшое облачко сирен, насчитывающее не больше сотни особей. Но впереди нас ждала целая армия – а главное оружие потеряно. Вогул погиб смертью храбрых, и я надеюсь, что после этого мира он попал к своего вогульскому богу как любимый сын.

- Отличный у вас друг… был, - сказал вождь, когда затишье наверху стало невыносимым. – С такими воинами любой поход славен. Кто достоин Вальхаллы, так это ваш друг. Я знал его мало, но горд этим.

- Мы сами знали его не так долго, - ответил я с сожалением. – Потеря памяти даёт о себе знать. Неизвестно, как долго мы пробыли с ним вместе до этого злополучного источника. Но по внутренним ощущениям… Кажется, сейчас я потерял частичку себя.

- Жизнь – это череда потерь, одной из которых тебе суждено стать в жизни других, - сказал вождь просто и без пафоса. – И никто не умирает насовсем – даже в царстве мёртвых. Это только перевалочный пункт, за которым нас ждёт настоящая благодать. Нужно только доплыть.

- А друг наш не доплыл, - заметил француз, которому трюм особенно давил на голову. – Взорвался на потеху этим монстрам, не узнав, есть ли что-нибудь в конце нашего пути.

- Он умер в битве, - упрямо гнул своё вождь. – А это значит, что он уже пирует со своим Одином в своей Вальхалле. Отсюда только два пути – умереть героем или доплыть до ворот. Он сократил себе путь.

- Вождь, - окликнул его я. – Ты выглядишь довольно молодым, но речи твои не по годам и не по эпохе мудры. Ты уже говорил о своём самообразовании. Но много в книгах не прочтешь, к чему-то нужно прийти самому. Тебе говорили, в каком возрасте ты умер?

- Да, - сказал он нехотя. – Говорили. Мне шла семьдесят пятая зима, когда я решил покинуть мир.

- Ты решил? – уточнил француз. – А разве не судьба в бою должна это решать?

- Должна, - подтвердил вождь. – Да только о какой судьбе и битве может идти речь, если ты – седовласый дряхлый старик? Не вижу смысла не верить рассказам своих ребят, пусть они уже и забыли сам факт рассказа. Когда на нас напало более сильное племя, я отослал всю свою личную гвардию сражаться с ними. Всего восемь человек. Одного оставил рядом, чтобы он помог мне уйти из жизни, но он не смог поднять на своего отца меча – и убил его я. Север – место жестокое. Хочешь или не хочешь убивать своих – придётся. Сражение должно быть настоящим, чтобы Один принял тебя в свой чертог. Сын был смертельно ранен и не мог продолжать бой. Зная то племя и их наплевательское отношение к традициям, они бы не дали мне боя и славной смерти – взяли бы в плен и перестали бы кормить. И скитался бы я сейчас по холодным пустошам Хельхейма, если бы не иной исход. У нас есть правило, по которому викинг может уйти к Одину и вне битвы. Нужно самостоятельно распороть себе живот, вынуть кишки, прицепить их на сук дерева и ходить вокруг ствола, наматывая на него внутренности, пока не умрёшь. Такую силу духа Один ценит, такую жертву он принимает. И мне пришлось на глазах умирающего сына прицепить на ритуальное дерево свои внутренности и накручивать их, как наши мастера накручивают полоски кожи на рукоятки орудий. Так я и умер.

Викинги, слышавшие эту историю, и глазом не повели. Их вскормили жестокость и суровый холод, им и не такое пришлось повидать в своей жизни. И пусть конкретные картины вымылись из памяти, как грязь из раны, укрепляющий эффект для психики остался – подобная история в дрожь не бросала. Но на меня она подействовала. Я ощутил боль в кишках, когда вождь стал рассказывать о своей гибели, и боль в сердце, когда он упомянул умирающего рядом сына. Это так жестоко, что напоминает не жизнь норвежцев во времена расцвета христианства, а варварские рассказы из их мифологии, родившиеся задолго до начала нашей эры. Всё это было так странно и кровожадно, что я уже сказал своей культуре многократное спасибо за сглаженные углы. На таком жестоком севере я не смог бы жить – и боялся бы умереть не от битвы. Ведь иначе – дерево и кишки.

Глава 19. Передышка

Предприимчивость викингов в который раз меня удивила: они достали фляжки с элем в форме рогов из-за пояса и стали пить. Перепало и нам с французом, ведь мы привели вогульского мага, что помог справиться с нашествием сирен. Несмотря на то, что впереди нас ждала целая орда, мы не слышали ни их песен, ни хлопающих чешуйчатых крыльев. Пусть это и казалось странным, на разведку мы идти не собирались. А какой смысл, если у нас были многолитровые рога эля и скорбь, которую необходимо залить? Мы помянули погибших первым тостом. Его произнёс вождь.

- Воины и созидатели! – обобщил компанию старый викинг. – Наша славная дружина лишилась доброй своей части – из тринадцати нас осталось всего восемь. Покинувшая нас пятерня сражалась храбро и плыла к далёким берегам Асгарда резво, без пререканий, как и подобает настоящим викингам. Так пусть их пир в Вальхалле будет обилен и вечен, а битвы их – кровавы и веселы. Выпьем за наших погибших братьев!

- Да-а-а-а! – протянули пять жестких басов и баритонов, к которым присоединились наши с французом тонкие тенора. Наглядное проявление эволюции – мужчина со временем мельчает телом, голос его утончается. Может, к тридцатому веку мы станем полутораметровыми писклявыми бочками, кто знает? Об этом думать не хотелось – хотелось не думать вообще. Ни о взорвавшемся вогуле, назвавшим меня смутно знакомым словом «роччиз», ни о сгинувших перед ним викингах, ни об опасных сиренах, витающих в облаках. Хотелось пить эль, чем я и занялся, когда подлинный рог изобилия лёг в мои руки.

Я пригубил темный пенистый напиток. Вкус удивил и порадовал – несмотря на всю крепость, алкоголь чувствовался слабо. Больше – мёд и можжевеловые ягоды. Я сделал ещё пару глотков, от каждого из которых я будто бы приподнимался над землей, и передал эль приунывшему французу. В его глазах чувствовалось осознание своей бесполезности и никчёмности, и это ощущение я разделял всецело. Из нашей троицы, прибившейся к отряду викингов, мы с ним были самыми бесполезными. Вогул спас нашу экспедицию от когтистой смерти в лапах сирен, викинги отстроили корабль и готовы были в любой момент сложить голову за него. А что мы? Двухметровый француз, больше походящий на вешалку для пальто, чем на человека, и какой-то русский парень из века технологий. Какая от нас польза в средневековых обстоятельствах жизни? Совершенно такая же, как от пятого колеса телеги.

Поэтому мы делали всё, что было в наших силах. Конкретно сейчас нашей обязанностью стало импровизированное посмертное застолье, посвященное памяти ушедших героев. И мы пили за упокой пяти душ, которые, если верить вождю, попали в сияющие чертоги Одина, где пьют ещё более вкусный эль, чем у нас, сидят за удобными дубовыми скамьями, едят от пуза кабанов и куропаток, а вечера проводят в компании валькирий – за разговором или соитием. И на утро они облачаются в золотые доспехи, делятся на две армии и сталкиваются друг с другом в дружеском сражении. Так описал загробную жизнь воинов сам вождь, и не мне, атеисту, опровергать его слова. Я бы и сам не отказался очутиться там.

Кровь наша вскоре вскипела, заставив лица покраснеть, а языки заплетаться. Кто-то из викингов решил запеть старинную песню, почерпнутую из коллективного сознания, а не из личного опыта, благодаря чему текст с мотивом сохранились. Пелось в ней о могучем Торе, сумевшим с помощью Локи перехитрить ужасных великанов и устроить им кровавую свадьбу. По сюжету этой песни злой великан Трюм дерзнул желать руки одной из самых прекрасных женщин асов – Фреи, похитив при этом молот доблестного Тора. И в обмен на Фрею он обещал вернуть орудие богу. Но боги – не дураки. Красавица Фрея не желала выходит замуж за отвратительного великана, одного из главных врагов их божественного сообщества. А потому боги посовещались с Локи. Этот хитрец и шутник решил совместить свою потеху и помощь богам. Он посоветовал облачить Тора в женское платье, лицо прикрыть фатой и в таком виде прийти на свадьбу вместо Фреи. Будь у Тора молот, он на том же месте сделал бы из Локи кашицу из крови и костей, но без верного Мьёльнира ему пришлось принять предложение своего побратима. Как иначе вернуть молот?

Трюм же пытался залезть под фату, старался разговорить «красавицу», но Локи умело отбивал все его нападки острым языком и смекалкой. В конечном итоге, когда под многочисленные оправдания Локи Тор съел практически все свадебные угощения, Трюм велел принести самое дорогое, что было у него, в качестве приданого. И слуги-великаны принесли торов молот на блюдечке. «Фрея» приняла подарок – и тут же размозжила им череп Трюму. Тор сорвал с себя фату и в свадебном платье, расходящимся на его мощной груди и руках, принялся методично с веселым смехом умерщвлять великанов, дерзнувших украсть его молот и просить руки прекраснейшей из Асов. На том и кончалась эта залихватская, по-мифологически кровавая и жестокая песнь, что и придавало ей особого шарма и обаяния.

Пили и пели дальше. Так как никто не знал историй из своей жизни, викинги продолжали петь всем им известные песни пьяными нестройными голосами. Пока кончался эль, я узнал обо всех веселых моментах мифологии скандинавов. Сначала пели о рыбалке Тора, где он чуть не выловил Мирового Змея и не убил его молотом. Потом пели самую поэтичную и приятную на слух песню – о мёде поэзии, который Один вернул Асам. Много в той песне было и тропов с фигурами, словно сочинитель и сам испил этого прекрасного медка перед сочинением. Далее следовала драматическая история о поимке Локи богами – история умалчивает, почему они разошлись, но догадаться нетрудно. Он снова всех обманул. Но в предпоследней стычке с богами обман его не увенчался успехом. Его поймали, убили его детей и приковали к скале их внутренностями. (Что же викинги так любят эти кишки?) Над ним склонился змей и капал ядом на голову обманщику. Он был настолько токсичен, что разъедал кожу, а Локи истошно кричал и рвался всем телом. Земля в этот момент тряслась так сильно, что двигались тектонические плиты, а море выходило из берегов. Так появились землетрясения.

И должен Локи просидеть в своём заключении до самого Рагнарёка. А до тех пор над ним должна стоять жена и собирать капающий с клыков яд в кубок. Когда же она отходит, чтобы слить отраву, Локи испытывает боль – и плиты снова приходят в движение. Викинги радовались каждой такой тряске – ведь это значит, что Локи страдает, а до всеобщего конца ещё далеко. Мы выпили за то, чтобы Локи навсегда остался под землей, а Рагнарёк никогда не наступил.

Дальше должна была быть песнь о самом конце света, но викинги не хотели её петь. Их можно понять. Кому захочется петь о том, как умирают его любимые боги, о том, как мир превращается в ничто? Француз повернулся ко мне горячим красным лицом и рассержено-шутливо стал шептать, какие языческие верования, всё же, ущербные и жестокие.

Глава 19.2

- Какой же у них жестокий фольклор, - шептал он, прислонившись к моему уху. – Одни мучения, убийства и угрозы. Разве это цивилизованные люди? Такие же дикари, как наш почивший азиат. Ну да, спас он нас, а что до этого он сделал хорошего?

- А что хорошего сделал ты? – спросил я со злобой. Его нетерпимости к нашему окружению я не понимал и не принимал.

- Я? Образование в прошлой жизни получил – вот и мой поступок. Это уже ставит меня всяко выше этого сброда бородатых мужланов и выше какого-то мага-дикаря. А ещё они – язычники. Христиане могут воспользоваться их помощью, но встать на их сторону? Бред. Это не по достоинству воспитанного и образованного человека.

- Ну, смотри, - сказал я с прикрытой злобой в голосе. – Их вождь – образованнейший человек в самом высшем смысле…

- С чего это он образованный? – перебил меня француз. Его пьяное возмущение показалось мне до того смешным, что вся злость к нему испарилась.

- Я же сказал – в высшем смысле. Образование – это не получение специальных навыков в университете. Это не изучение философий, литератур и языков на кафедрах отдельно от их среды обитания. Образование должно дать возможность человеку мыслить и создавать своей мыслью что-то новое и небывалое. Никакие приобретенные навыки не стоят и гроша, если ты не знаешь, в какой ситуации и каким образом их применить. Образование – это навык внедрять все полученные знания в систему собственной жизни уместно, не замещая садоводство философией. Иначе весь твой цветник завянет, а голова опухнет от прозрений и попыток понять хотя бы Платона. Всему своё место, и место образования – это учить человека думать и получать знания самостоятельно.

- И каким боком в этой системе вождь дикарей? – никак не понимал француз. По глазам его было понятно, что мысли заплутали в алкогольном тумане, но слушал он меня, вроде бы, внимательно.

- Он как раз и получал знания хаотично, бессистемно, что и помогло ему образоваться. Как я понял, он уже к тридцати годам намахался мечом и сел за книги. Тяга человека к знаниям – всегда похвально. Вот и выучился он по небольшому количеству книг и учителей думать своей головой. Просто потому, что он, преумножая знания, преумножал и вопросы, а не скорбь. И на эти вопросы он мог ответить только самостоятельно, усилием собственной мысли, а не читая эти же мысли в других книгах. Это и есть образование – задавать вопросы и отвечать на них самостоятельно или при малом содействии источников. Образование – это не накопление знаний, которые ты никогда не применишь в жизни. Образование – это способность думать своей головой и грамотно распоряжаться всеми имеющимися знаниями. Поэтому вождь и образованный. И поэтому он умнее и лучше тебя.

- Не, друг, - сказал француз, которому моя речь не пришлась по вкусу – он явно думал иначе. – Образование ты не путай с самообучением. Образование существует только в системе, оно должно проходить в изучении взаимосвязанных дисциплин – иначе никакого эффекта не будет от изучения их отдельно друг от друга.

- Ошибка, - возразил я. – Эффект будет от вдумчивого изучения любой науки, даже если она идёт в отрыве от всего остального, что к ней прилагается. Только он будет разный. Вот изучает учитель психологию. Кому она нужнее – учителю старших классов или младших?

- Младших, наверное, - смутился француз, не понимая, к чему я веду.

- Нет. Им обоим нужна психология, только заострять внимание они должны на разных её отделах. Одному нужна психология детей, а другому – подростков. Курс у них будет примерно одинаковый, но делать акцент они будут на конкретной области науки. К тому же, психологию можно не знать совсем – и идеально вести себя с людьми, читать их просто инстинктивно. А можно изучить всю науку вдоль и поперёк, но всё равно ничего не понимать в человеческих взаимоотношениях. Последнее – как раз и называется неумением применять знания на практике, некоторая необучаемость, необразованность. Вождь знает, где, когда и как применять то, чему научился. Поэтому я могу назвать его образованным человеком. Вот ты учился в институте?

- Вроде как, - сказал перегруженный моими выводами француз. – Помню смутно, но остаток памяти говорит, что знания получал. Баллистика в голове есть, математика, физика явлений. Я, наверное, был техником каким-то, инженером.

- И ты помнишь, как применял эти науки в своем деле?

- Я помню только то, что своим делом занимался мало. Кажется, я был офицером на войне – китель об этом говорит. Получил образование – и на фронт сразу же. Может, я и смог бы применить свои знания на деле, как ты говоришь, и проявить свою образованность. Но у меня просто не было возможности. А без памяти какой с меня спрос сейчас?

- Легко отделываешься, - хмыкнул я. – Но и доставать я тебя не собираюсь. Мне достаточно того, что ты просто возьмёшь свои слова назад – и признаешь вождя и нашего погибшего друга людьми, что ничем не хуже тебя самого.

- Откуда мне это знать? – шептал он со злобой. Викинги на нас не смотрели, увлечённые борьбой на руках и расписыванием стен рунами – которые я почему-то понимал, хоть и не мог припомнить, когда это вдруг изучал скандинавский. – Ведь я не знаю, какими были они при жизни, не знаю, каким был я. Да, я мог ошибиться в своей первоначальной оценке, сказав, что я лучше из-за образования. Признаю свою неправоту. Но я не буду говорить, что этот твой вождь – гений, философ и просто отличный человек. Я его не знаю.

- А времени, проведенного в его компании, тебе для выводов недостаточно? – спросил я, удивляясь, какой он упрямый, но радуясь, что он хотя бы перестал ставить под сомнение вопрос образования вождя, перестал считать себя лучше просто потому, что родился позже и в цивилизации.

Викинги за всё то время, что мы с французом рассуждали об образовании, опустошили рога и зашли на второй песенный круг. Их песни так хорошо запоминались, что в некоторых местах я подпевал им на октаву выше – под недоуменные взгляды француза и под одобрительные наших бородатых друзей. Снова пели о мёде поэзии, о свадьбе Тора и о последней пытке Локи – и хотелось петь бесконечно, петь во всю глотку.

Но нельзя вечно держаться в состоянии веселости и опьянения, особенно когда хмельная брага кончается. Вскоре головы прояснились без каких-либо последствий, и по лицу француза я понял, что его скептическое отношение к викингам не изменилось. И вряд ли изменится. Его характер зацементировался ещё при жизни, и только при содействии эля застывший цемент удалось на время превратить в мягкую глину, чтобы хоть как-то изменить форму. Но всё вернулось в первоначальное положение – и француз старался по-прежнему держаться ближе ко мне. Когда же я начинал разговор с вождём, мой длинный и худой попутчик делал обиженное лицо и первые минут двадцать игнорировал все обращения к нему. Может, это черта характера, но может случиться и так, что это всего лишь его христианский упёртый норов. Католики славны своей нетерпимостью к другим религиям и склонностью к паломничеству. Странно, что он не стал проповедовать христову веру среди нашей компании язычников и атеиста. Я бы посмотрел.

Протрезвев, мы замолчали, чтобы прислушаться к тому, что происходит снаружи. Но ничего, кроме плеска волн и завываний ветра нам услышать не удалось. Вождь решил отослать кого-нибудь на разведку. Так как никто не хотел выходить наружу по доброй воле – и все друг друга понимали в этом нежелании – приняли решение тянуть жребий. Вождь взял пустые рога из-под эля и снял с шеи наконечник стрелы. Он положил его в один из рогов и стал перемешивать их между собой. Благодаря тому, что походные рога были похожи, как две капли воды, всё было честно. Нечестным было только то, что рогов на всех не хватало. Когда я встал, чтобы потянуться к жребию, вождь взглядом посадил меня. Видимо, в розыгрыше потенциальной смерти участвовали только викинги. Француз вздохнул с облегчением, а мне стало даже обидно. Умирать я не хотел, но стыд за свою бесполезность в переправке к обетованной земле угнетал меня, съедал изнутри.

И я решил выйти на разведку добровольно, пока викинги тянули жребий. Будет от меня хоть какая-то польза! Может, мной управляли остатки хмеля в голове, но помочь тому обществу, в котором я находился сейчас, для стало для меня необходимостью. Зачем вообще быть, если я бесполезен? Француза невмешательство устраивало, меня – раздражало. Эти люди сделали всё, чтобы мы плыли сейчас по реке и не тонули, за нас отдал свою жизнь маг-вогул, а я не могу просто выйти на палубу, чтобы разведать обстановку? Это смешно и стыдно.

Пока викинги брали по рогу в руки и с ничего не выражающим лицом открывали их, я тихонько подкрался, словно вор, к лестнице, ведущей на палубу. Глубоко вдохнув спёртый воздух трюма, я взялся за кольцо дверцы и распахнул её. На меня налетел холодный ветер, полный снежинок. Обдало пробирающим кости морозом. Почему мы в трюме не заметили, что так похолодало?

- Ну куда!.. – вскрикнул вождь, и захлопнувшаяся дверца трюма оборвала его причитания. Я оказался на заснеженной палубе и стал замерзать – одной майкой и позаимствованной у викингов тонкой шкурой не согреешься.

Сначала холод сливался со страхом, вызывая удвоенную тряску всего тела, но, когда я осмотрел все стороны, каждый угол и градус, страх угас. Наверху не было никого. На палубе под тонким слоем снега лежали поджаренные останки сирен. Живых же не было нигде – ни в воздухе, ни на корабле. Течение несло нас по тёмной воде куда-то вперёд, но из-за снега и тумана пространство впереди просматривалось слабо. Но и того, что я увидел, было достаточно для поднятия всех викингов и француза (если тот захочет) на палубу. Впереди виднелась земля! Какой-то смутный силуэт, похожий на огромный чёрный валун, брошенный в мелкий ручей. Сужаясь у вершины, он высился до неизвестных мне пределов – большую его часть умело сокрыл туман.

Я подошёл к трюму и постучался – поднять дверцу я не смог бы и при желании. Руки, не прикрытые шкурами, посинели и не желали разгибаться. Тело ещё могло стерпеть издевательство холодом, но никак не главный инструмент человека. Одеревеневшими костяшками я постучал по дереву – и трюм тут же отворился. Холодный кислород палубы в моих легких уступил место горячей смеси перегара и перенасыщенного углекислым газом воздуха, и я едва не потерял сознание, входя в тёплое помещение.

- И что там, смельчак? – по-отечески строго и обеспокоенно спросил вождь.

- З-з-земля, капитан! – отшучивался я, приложил посиневшую руку ко лбу ребром ладони. – И вс-сё ч-ч-чисто!

Викинги переглянулись. В их глазах читалась мысль: «Если уж он там выжил, то для нас там все условия жизни и удобства!» Меня посадили в дальний угол трюма, куда были свалены лишние шкуры-спальники и запасы орудий труда и битвы. Я укутался самой, на мой взгляд, теплой из них и, стуча зубами, лег к стене. Холод снаружи какой-то особенный – пробрало мигом. Или разброс температур так повлиял? Захотелось спать – впервые за несколько дней – но я не стал поддаваться искушению.

И правильно сделал. Бодрость вернулась в моё тело вместе с теплом. Пока я отогревался, викинги вышли на палубу, оставив мне в компанию француза. Если не считать его возмущений моей глупости, мы не разговаривали.

- Зачем – скажи мне? Вот эти дикари привыкли к холоду, а ты-то нет. Вот и лежишь обмороженный. Доволен?

- Вполне, - отвечал я.

- Он ещё и дерзит, - не унимался француз. – Вот бросили бы они жребий, пошли бы на палубу в своих шкурах – и ничего бы им не было. Сейчас бы уже тоже наверху сидели, укутанные, дышали бы свежим воздухом. А ты, балда, умыкнул под шумок. И какой смысл в этом всём? Если бы всё равно никто бы не пострадал?

- Дело не в результате, а в поступке, - сказал я, когда нижняя челюсть не так сильно ударялась о верхнюю. – А если бы там кто-то был? Сирены бы растащили на части викинга, и отряд бы потерял ударную силу. А что бы потерял отряд, если бы такое случилось со мной? Ровным счётом ничего. В битве от меня никакой пользы, корабль я не строил, а моральный долг перед этими людьми у меня на душе висел, как камень. Пусть я и совершил пустяк, но это хотя бы немного ослабило натяжение веревки на шее, за которую этот камень привязан. Я не имел возможности помочь иначе – я помог так. Момента я не выжидал, чтобы обязательно помочь и выставить себя в лучшем свете. Просто взял – и помог.

- А для чего? Где в этом разумность? – спросил француз.

- Как раз разум и мораль решили мой выход, - ответил я. – Разум в том, что любой из викингов полезнее меня в бою и при тяжелой физической работе. В качестве мозгов у них выступает вождь, так что и за умного мне не сойти. Вот и разум: для отряда моя смерть – меньшее зло. А мораль тут именно в чувстве долга. У тебя его нет перед викингами?

- Нет, - покачал головой француз. – У меня, как у христианина, нет чувства долга перед язычниками. Пусть ты и доказал, что по уровню образованности тот же вождь не уступает мне, но культура и религия у них убогие, и глупо это отрицать. Поэтому, как более культурный человек с сильной и правдивой религией, я не вижу в дикарях тех людей, кому я могу быть что-то должен. Ты же не будешь испытывать моральный долг перед лошадью, вытащившей тебя из огня битвы? Благодарность – максимум. Но если она сломает себе ногу на поле сражения, её придётся убить, а не тащить на себе её тушу до ближайшего ветеринара.

- Хорошо ты сравнил людей и животных, - заметил я. – Только люди со своей культурной и религиозной жизнью, отличной от твоей, тоже достойны жизни и души. Веры ваши равнозначны. Ты увидел хоть один атрибут христианства в этом месте? А у них тут есть целый подводный монстр. Чья культура и религия в этом месте доминирует? Вот и думай.

Не знаю, внял ли он моему совету задуматься, но он предпочёл не продолжать разговор и отвернуться. Я не переживал. Только удивлялся, что по духу мне гораздо ближе благородные и жестокие в бою викинги, чем «культурный» человек из близкой по времени и расстоянию Европы. Впрочем, не было ничего удивительного в его эгоистичном взгляде на мир. Именно эгоизму учит западная философия нового времени. Мир – это та тайна, которую ты должен постичь самостоятельно, без помощи других и другому. Читай, развивайся, думай – но всё это только твоё богатство. Зачем отдавать его людям, которые даже не в состоянии оценить его значимости? Бисер перед свиньями. Деликатесы ума для бедняков духа, которым и чёрствый хлеб повседневности есть приятно. Я мог понять позицию француза, но не мог принять в своём сердце. Человек должен делиться тем, что у него есть. Иначе какой смысл накапливать знания? Какой смысл копить хоть что-то, чем ты за всю жизнь не распорядишься должным образом? Если деньги – это достояние того, кто их заработал, то переработанное кем-то или добытое в думах знание – это достояние всего человечества, и главная обязанность человека – передать переработанную руду дней в виде бриллиантов мыслей всему человечеству.

Может, французская мысль его времени ещё не дошла до гуманизма, но зачатков этого движения определенно было достаточно, чтобы хотя бы подумать о возможности взаимопомощи. Руссо тот же. Но я не знаю, из какого он времени, чтобы говорит наверняка. Может, у них и революции ещё не было, не было непрерывно работающей гильотины и наполеоновских рек крови и запаха пороха за каждым углом. Кто его знает?

Отогревшись, я покопался в шкурах и нашёл свободный жилет, который можно было надеть на шкуру сверху, чтобы удержать тепло. И саму шкуру неподвижно на одном месте. Сначала я обмотался ею, как пледом, и с помощью ножа прорезал себе отверстия для рук. Получился довольно интересный плащ, провисавший местами. Исправил жилетом – он скрыл бреши в моей тепловой обороне. Француз, смотря на меня со скепсисом, в конечном итоге подошёл к шкурам и стал выбирать себе облачение для ходьбы по палубе. Ему нашлась меховая накидка до пояса и тёплая шапка. Я же прикрыл голову той шкурой, в которую изначально укутался, просто оставив небольшое количество материи под капюшон. Пока мы одевались, успели основательно пропотеть, и на палубу вышли с мокрыми кончиками волос, превратившихся в сосульки спустя пару минут пребывания на открытом воздухе.

Викинги, против моих ожиданий, не гребли. Все они стояли на корме, у капитанского руля, и наблюдали за приближающимся островом. Как я и думал, по мере приближения нам открывались всё новые вершины этого места. Но пика я не видел до сих пор. Присмотревшись к нему получше, я удивился одной вещи. Остров равномерно сужался к верхушке, больше напоминая не природную гору, а выдолбленную человеком огромную башню. Стоп, так ведь это и была башня! То там, то тут моим глазам открывались многочисленные проёмы бойниц, лестницы и мозаики на древних стенах – до того крупно выложенные, что я мог разглядеть их с кормы.

- Это… что? – спросил француз удивленно и даже испуганно.

- Башня, - ответил вождь. – Разве не видно?

- Видно, но что она здесь делает? – спросил я.

- В нашей мифологии упоминаний о башнях нет, так что лучше вспомнить, где таковые были. Есть варианты?

- Мне на ум приходит только Вавилонская башня, - сказал я. – Но я слабо знаю её историю. Особо никогда не интересовался.

- А я знаю, - ответил француз, довольный тем, что наконец-то может рассказать о чём-то, чего не знали окружающие. – После великого потопа остался один народ – и стали они строить огромную башню в честь своего величия. Бог же наказал их за столь высокое мнение о себе – и дал каждому народу разный язык. Чтобы они не достроили её. Так и появились различные языки в мире.

- А мы ведь говорим с вами на каком-то едином наречии, - заметил вождь. – И как-то странно, что мы друг друга отлично понимаем. Может, там наши языки снова разделятся?

- Но мы не знаем ещё, та ли эта башня или нет, - возразил француз. – Ведь есть ещё одна, описанная Данте. Это не священный текст, но он имеет под собой основание. Чистилище. Если верить поэме, оно представляет собой башню, сужающуюся к вершине. Там тоже грешники, но не как в аду на девяти кругах. Но тоже страдают. На вершине – переход к раю. Как-то так.

Вдруг палуба под ногами затряслась, как будто на Локи капнул яд. Оглядываясь по сторонам и одновременно держась за борт руками, я увидел по правую сторону странный выплывающий из-под воды чешуйчатый островок с белой полосой на одной стороне. С каждым мигом островок всё увеличивался и увеличивался, пока из-под воды не показалась самая настоящая змеиная голова с огромной пастью, куда наш корабль мог бы поместиться, как креветка в человеческий рот.

- Йормунганд, - прошептал вождь с благоговением и страхом в голосе. – Мировой Змей. Видимо, мы не доплывём до острова…

Глава 20.1 Мировой Змей

Никогда прежде я не видел настолько больших зверей. Видел кита – так тот с лёгкостью мог бы послужить закуской этому огромному Змею. Он подтверждал своё имя – Мировой – небывалыми размерами. По легенде, он обвивал планету кольцом, и хвост всегда не покидал пределов его поля зрения. Видя его чешуйчатую голову, у меня не возникало сомнений, что это действительно так. Я смог разглядеть его клыки – обломанные, собранные из хаотичных острых углов, окаменевшие, словно скандинавский стоматолог поставил ему в пасть экспериментальные протезы для большего устрашения врагов – и тут же был съеден с их помощью. Страшен и велик был этот Змей, и встречаться с ним по пути на новый остров не хотелось.

Но пришлось.

Змей плавно, но быстро пододвигался к нашему драккару, наполовину высунув голову из-под воды, как охотящийся крокодил. И добычей этого чудовища могли быть только мы. Палуба по-штормовому тряслась, а вместе с ней и наши поджилки. Но почти все мы – исключая француза – старались этого не показывать, оставаясь мужественными и непоколебимыми хотя бы с виду. Стараясь держать марку, капитан с серьёзным и бледным лицом проговорил:

- Нас ждёт Вальхалла. Но сначала – болезненная смерть в животе Змея. Стоит ли оно того?

Я посмотрел ему в лицо и не обнаружил на нём никакого выражения. Все его прежние суровость и доброта, застывшие на лице как базовое состояние, вдруг испарились, и в плане эмоций лицо вождя стало чистым листом бумаги. Что-то мне подсказывало, что скоро на него ляжет кисть с краской страха и отчаяния, но пока он держался. И отсутствие прошлого выражения пугало больше, чем появление какого-то нового.

- Мы ничего не сделаем? – взвизгнул француз фальцетом. – Совсем ничего?

- Ты можешь остановить бурю? – оборвал его вождь.

- Н-нет, - мямлил француз.

- Ты можешь прекратить наводнение?

- Тоже нет…

- Тогда, может, ты сможешь заставить вулкан перестать плеваться лавой? Это же так просто – берёшь лаву в руки и заталкиваешь в жерло! Так можешь ты или нет?

- Нет, - поник француз, понимая, к чему клонит вождь. – Не могу.

- Тогда и не говори нам, чтобы мы занимались бессмысленной борьбой со стихией. У нас даже вёсел нет, чтобы ускориться, хоть и толку от этого не будет никакого. Ты понимаешь, что мы можем только ждать прихода вон той чертовщины?

- Понимаю, - кивнул француз. – А лодки у нас нет?

- Конечно, - сказал вождь. – Посмотри там, вместе с катапультами и осадными орудиями. Уверен, в трюме где-то завалялась.

Чёрный сарказм и раздражительность, проснувшиеся в вожде, были мне понятны. Француз действительно действовал на нервы, как последняя мысль о спасении в безвыходной ситуации. Весь наш отряд – это мозг, вождь – логика и здравый смысл, а француз – та предсмертная мысль, навеянная инстинктом самосохранения. Ведь нужно жить! Как иначе?

Но жить у нас уже не получится – не та ситуация. Ситуация такая, что нам нужно принять свою кончину как можно скорее, чтобы не обольщаться надеждой на спасение. Мимо нас не будет проплывать Тор-громовержец с удочкой и молотом в руках, желая убить Мирового Змея, и это нам не Рагнарёк, где Тор убьёт Змея, но сам утонет в чёрном яде. У нас своя – странная и страшная – ветка истории и мифологии, где драккар погибает со всеми пассажирами в пасти хтонического чудовища. Не тот конец, который мне хотелось бы встретить, но разве мне дано выбирать?

Пока мы препирались и лихорадочно гоняли в голове последние мысли, Змей подплыл ещё ближе – и теперь можно было разглядеть блеск его влажных чешуек. Они переливались кислотной радугой, как лужи бензина. Из-под его природной кольчуги в одном месте просматривалась белая полоса не то кожи, не то шрама, не то родимого пятна. Вождь тоже это увидел.

- Значит, легенды не врали, - проговорил он тихо, будто для самого себя. – Тор его в ту рыбалку зацепил, всё-таки.

- Что-то я не помню из вашей песни момента, когда Тор бил Змея, - сказал я, чтобы как-то скоротать время ожидания конца.

- Это просто кочующий из уст в уста фрагмент. В некоторых вариантах Тор, почти вытащив Змея из воды, запустил в него молот – прямо в голову. Но вода ведь искажает то, что ты видишь в ней, и поэтому Тор просто зацепил весь его левый бок – и на нём больше не растут чешуйки. Раньше мы упускали этот момент, чтобы слава Тора оставалась бесспорной и незапятнанной. Но и на богов находятся свои неудачи и ошибки. Боги – тоже люди.

За последнюю фразу его могли бы сжечь на костре веке в четырнадцатом, но сейчас они звучали как никогда уместно. Да, боги – это тоже люди, если боги эти есть. Странное дело: находясь в загробном царстве, я так и не поверил в богов. В чудовищ, в магию, в волшебные реки и несветящее солнце – пожалуйста. Но вот в богов… Древняя неконтролируемая сила тоже могла создать всё это – без упорядоченности и божественной руки, водящей кисть с пером. Случайная эволюция магии, так сказать. Была энергия, которой просто необходимо было принять какую-то форму – и она приняла. Стала эта энергия выращивать крылатых русалок, огромных змеев и наделять вогульских дикарей огненной магией. И никакого божественного провидения – просто случайные всплески магической энергии, которые человек стремился объяснить влиянием высшей сущности, упорядочить для удобства и сделать из сборника историй о всплесках магии новую религию, позаимствовав некоторые «чудеса» из рассказов других верований, существовавших гораздо раньше. Как вам такое объяснение религии?

Но описать свои мысли в огромной философско-теософской статье у меня не было времени. Змей подплыл так близко, что от последнего его рывка нас накрыло волной, а корабль чуть не перевернулся и не выкинул всю нашу команду раньше времени за борт. «Ещё успеем, - подумал я про себя, с такой силой держась за борт, что из-под ногтей потекла кровь. – Пусть это сделает хотя бы он, а не волны, исходящие от него. А то какой-то… позор!»

Викинги и француз подумали точно так же, а потому тоже всеми силами постарались удержаться на ногах или на палубе, если не получится первое. У всех получилось, никто не пострадал, если не считать того, что все насквозь промокли. Искупаться в холодной воде, даже если ты в тёплых шкурах, удовольствие не для каждого приятное.

Когда до соприкосновения со Змеем осталось меньше пятисот метров, вождь неожиданно для всех убежал в трюм и вернулся из него с обломанным веслом, которое в середине пути викинги заменили запасным. На его кончик он примотал с помощью полосок кожи свой нож – и получилось копьё.

- Все пусть отходят на другой конец корабля! – крикнул он в нашу сторону, заканчивая привязывать нож. Когда мы встали столбом, не понимая, чего хочет вождь, он прикрикнул: - В конец корабля! Живо всем уйти с кормы!

В третий раз повторять не нужно. Наша поредевшая компания быстро покинула корму, как было приказано. Когда я проходил мимо главного викинга, он остановил меня хватом за плечо и повернул к себе.

- Не думаю, что удастся поговорить ещё, - сказал он.

- Я надеюсь, что всё обойдётся, - ответил я.

Вождь поморщился, как от рыбьего жира или от горького лекарства, выразив своё отношение к возможности выжить в этой передряге.

- Не обойдётся, - коротко ответил он. – Но к тебе у меня есть просьба. Ты должен приказать всем в один момент выпрыгнуть из корабля, чтобы Змей съел пустую древесину. Ты меня понял?

- Понял, - кивнул я, чувствуя, как странная волна поднимается из моего нутра. Страх? Волнение?

- Команду дашь в тот момент, когда я брошу в Змея копьё. Если это сработает, он набросится только на меня, не замечая в ярости уплывающих вас.

- Команду-то я дам, - сказал я. – Но послушаются ли твои воины меня?

- Послушаются, - уверял вождь. – Для этого я дам тебе кое-что...

Вождь поднялся с колен и снял с шеи ожерелье из птичьих когтей и клыков, в центре которого был тот самый наконечник стрелы, который должен был выбрать разведчика, если бы его планам не помешал я. Из-за этого наконечник смотрел на меня грозно и недоверчиво, осуждая меня за кражу его мига славы.

- Теперь иди, - сказал вождь, махнув рукой в сторону другого конца корабля. – Рад был знать тебя, пусть и недолго. Одно дело сражаться бок о бок со своим отрядом, и другое – говорить о сути бытия с думающим человеком. Пусть твоя высшая правда укажет тебе путь. Увидимся в Вальхалле!

Я не мог ответить ничего путного, а потому просто кивнул вождю, но уже в спину. Он подхватил самодельное копьё и ринулся на корму корабля: Змей был уже совсем рядом. Мы почувствовали странную смесь запахов, когда чудовище оказалось в ста метрах от нас. Ужасная вонь гнили сливалась с острым и резким запахом яда, капающим в воду с его клыков. Проплывая, Змея оставлял за собой нефтяные разводы. Интересно, а горел ли этот яд? Если вдруг выживу, нужно собрать образцы и попробовать. Для этого я подобрал опустошенный рог вождя и сунул за пояс. Если не для яда, то для чего-нибудь ещё пригодится.

Мы стояли у задней части корабля, когда вырезанная из дерева драконья морда встретилась с головой настоящего чудовища. Мне снова стало жаль почившего вогула. Во-первых, я сильно привязался к нему, а во-вторых, его помощь сейчас была бы неоценимой. Если бы мы вовремя удрали в трюм то, кто знает, может и смогли бы дать отпор Змею. Но из орудий, способных противостоять чудищу, у нас осталось только безрассудство вождя, намотавшего нож на весло. Самоубийство – для него, шанс на спасение – для нас. Но шанс до того незначительный, что я уже не надеялся выпутаться из этой истории. Было увлекательно, было интересно даже, но всему приходит конец – и наша загробная жизнь не исключение.

Йормунганд подплыл к драккару вплотную, почти касаясь своей радужной чешуёй деревянных бортов. Он не нападал – лишь наблюдал за передвижениями людей на корабле огромным острым зрачком. Я видел широкие каналы сосудов на еле выглядывающем белке – и в такой сосуд мог бы спокойно поместиться один средний викинг. Бородачи вокруг застыли мраморными статуями, и кровь из их сломанных ногтей капала за борт. Я посмотрел на свои руки – все в ссадинах, на левой руке не было уже двух ногтей, а остальные – треснули. Как хрупок человек! Особенно, когда для сравнения под боком есть огромный Змей, который старше всего, что ты можешь себе представить. Змей стар – а потому не нападает сразу. Он мудро оценивает ситуацию, чтобы одним махом получить всю добычу.

Но в его планы не входил резвый капитан с острым копьём. Вождь повернулся ко мне и кивнул, мол, сейчас начнётся. И он решил вместо броска выполнить ещё более опасный и болезненный для Змея манёвр – он резко вонзил нож на весле в пульсирующий перед ним сосуд и распорол его на несколько метров. Я тут же дал команду, ударив рукой по амулету вождя:

- Прыгай за борт и плыви от Змея подальше!

Отряду не пришлось повторять дважды. Викинги из мраморных раскрашенных статуй превратились в резвых мальчишек и перемахнули через борт так организованно, что всплески от их падения в воду синхронизировались. Француз прыгнул с опозданием, а я – последним. Из-за своей нерасторопности я увидел быстро-быстро моргающий глаз Змея.

Остальные события я мог только слышать и ощущать телом вибрации – но и этого хватило, чтобы заставить моё сердце биться быстрее, а кожу покрыться мурашками. Или это было из-за холодной воды?

Раздался яростный и даже удивлённый утробный рык, такой басистый и низкочастотный, что меня даже в воде подбросило вверх. Поднялась небольшая волна, которая помогла нам отдалиться от корабля – и от голодной пасти чудовища. Слышался мне и голос вождя. Он кричал и точно бил копьём в глаз чудовища, пока тот держал его открытым, и это сработало, как и задумывалось: зверь разъярился ещё сильнее, закричал ещё громче и ниже, так, что мои внутренности заныли и запросились наружу.

Я не смотрел, плывёт ли кто-то рядом со мной, но слышал на фоне битвы с предсказуемым концом всплески воды и негромкое сбивчивое дыхание, возможно, даже своё. Я плыл и надеялся, что выживу не один. Надеялся, что вообще выживу.

Когда даже адреналиновые силы покинули меня, я остановился и услышал деревянный хруст и треск, как будто драккар напоролся на риф. Повернувшись лицом к кораблю, я увидел, что дело обстояло гораздо хуже: это Змей откусил от него значительный кусок. Тот кусок, где отважно жалил Змея вождь викингов.

- Славной дороги в Вальхаллу, - прошептал я, едва попадая зубом на зуб. Внутреннего тепла уже не хватало для обогрева тела, и я начинал промерзать. До острова плыть не так долго, так что я надеялся обогреться уже там. Если Змей уплывёт восвояси, насытившись кораблём. Я не переставал на это надеяться. Что у человека, пусть и мертвого, есть, кроме надежды на светлое будущее? Только убежденность в его чёрных оттенках.

Когда я обернулся к потопленному драккару, увидел, что в метре от меня плыл француз, а чуть позади – правая рука вождя и неизвестный викинг. К нам был повёрнут поврежденный глаз Змея, которым он без устали моргал. Чёрная густая жидкость стекала в воду из его белка – не то кровь, не то яд, не то содержимое глазного яблока. Моргая, Змей прикусил вторую часть корабля и зарычал от боли. Снова раздался хруст и треск древесины. Змей тщательно пережёвывал зубами-скалами корабль, но морда скорчилась так, будто он недоволен пищей. Яростные глаза спрашивали: «А где мясо?». И он выискивал нас единственным здоровым глазом. Спасибо, что я не родился великаном! Маленьких человеческих голов чудовище не заметило.

Мимоходом я заметил в зрачке Змея муть, странный туман, возникающий в глазах старых слепнущих животных. Может, он был ещё и слеп на один глаз и поэтому не заметил нас? Думаю, так оно и было, ведь Йормунганд выбрал стратегию «не получу – так испорчу». Он пошевелил челюстями, зачерпнул воды в пасть, как огромный ковш, и приготовился совершить что-то невероятное. От одного вида его приготовлений я насторожился и поплыл в сторону от прямой траектории его головы – пока что он смотрел прямо на меня.

Предчувствие не подвело: Змей, перемешав свой яд с водой, направил на нас огромную тлетворную волну. И, если бы я не поплыл в сторону, меня бы этим ядом зацепило – как и моих спутников. Француз и двое викингов следовали за мной, как за вождём. Француз – из-за привязанности, а викинги – из-за амулета погибшего вожака на шее. Им всегда требовался вождь, но я им быть не хотел. «Если выберемся на берег, - думал я, отплывая от ядовитой волны ещё дальше, - отдам амулет его правой руке».

Если бы все викинги признали переданную мне власть, мы бы никогда так и не узнали действие яда на человека. Но трое плыли в другую сторону, и потому волна яда настигла их… и растворила. Сначала их кожа позеленела, затем слезла со скелетов. Но и скелеты не шли на дно целыми – они рассыпались на мелкие частички кальция и тонули мелкой крошкой на дне раствора.

- Один всеотец, - прошептал один из викингов, увидев смерть троих собратьев. – Как же Тору от этого яда придётся плохо в Рагнарёк…

Что тут добавить? Тору действительно придётся несладко, если у него нет божественного иммунитета. Но меня больше удивило другое: яд этот растворил только живую плоть. Когда викингов не стало, вся их одежда всплыла на поверхность воды, будто бы они просто разделись и нырнули на глубину. Ни мечей, ни ножей, ни тяжелых амулетов на поверхности на показалось – ушли на дно. Или растворились, что маловероятно. Все остальное, лёгкое, спокойно плавало на поверхности, и железные пряжки со шкур никуда не делись. Даже пустые рога из-под эля я заметил среди нагромождения шкур.

Хм… Рог, выходит, тоже не растворяется? Я же хотел набрать яда Змея на будущее. Почему бы мне это не сделать прямо сейчас?

Отделившись от отряда, я поплыл в сторону переливающегося бензиновыми разводами пятна, отчетливо выделяющегося на общем фоне темной воды. По пути я открыл рог. Из него приятно пахнуло хмелем, мёдом и ягодами. А скоро запахнет смертью, гнилью и ядом.

Глава 20.2

- Куда ты! – крикнул хрипло француз.

- Скоро вернусь, - ответил я, проплывая мимо.

Он не подумал меня остановить. Яд этот может пригодиться, если мы выживем. Да и исследовательский интерес возобладал во мне над инстинктом самосохранения. Умру – и пусть. Но рог ядом я наполню!

Я подплыл к чёткой границе двух вод – отравленной и пресной. Завернув руку в шкуры, я крепко зажал рог и аккуратно подплыл к границе, перейдя её укутанной рукой. Чувствовался жар, исходящий от отравленной воды. От неё поднимался пар. Но кроме жара я ощутил ещё и боль в одном из пальцев – сильное жжение до самых костей. «Шкуры дырявые», - догадался я, стискивая зубы. Но рог нужно набрать! Хоть вся рука растворится – но рог будет полон яда. Я резко повёл руку в сторону, и вся вода в роге заменилась горячим дымящимся ядом. С облегчением вздохнув и терпя боль, я оттолкнулся ногами назад, высвободив руку с рогом из ядовитой части этого моря.

***

Сгруппировавшись, мы плыли к берегу той высокой башни, что видели с корабля. Время казалось резиновым, бесконечно растянутым и перетянутым, но всё же шло. И благодаря его медленному ходу мы всё же оказались на берегу. Змей же, выплюнув струю яда, ненадолго завис над морской гладью, всматриваясь подслеповатым глазом в нашу сторону, но ничего не видел, а потому от досады развернулся и медленно поплыл в другую сторону. Скатертью дорога.

Пока я был в воде, на поврежденную ядовитой кислотой руку не смотрел принципиально. Зачем портить настроение, когда сейчас важнее доплыть до берега как можно скорее? На сером песке пляжа меня уже ждали двое викингов и успевший пару минут назад вылезти француз. Викинги успели развести костёр и отогреться, а я только продрог до последней косточки, от чего внутреннее тепло уже не спасало: мышцы чувствовались малоподвижными и твёрдыми. От шкур у костра не было никакого толка, а поэтому я сбросил их с себя, подсаживаясь. Сбросил и шкуру с руки, которой зачерпнул яда.

Что же, теперь я трёхпалый. Безымянный палец и мизинец превратились в однофаланговые почерневшие пеньки, и зацепившая их чернота распространялась по кисти тонкими узорами кровеносных каналов. Боль в руке неимоверная. Я нажал пальцем здоровой руки на чёрные полоски, ползущие всё выше, и был неприятно удивлён: они обжигали обе руки невероятно сильной болью. Если прикасающаяся руки получила ожог, то рука больная не потерпела прикосновения к себе, как больной зуб, - все нервы в ней сошли с ума и взбесились.

«Рубить надо, - с тоской подумал я. – Иначе лишусь всей руки».

Я посмотрел на бородатого помощника вождя. Он тоже смотрел на меня, вернее, на амулет верховной власти. В своём намерении отдать ему символ вождя я был твёрд, за это он мог не переживать, но в своём положении мне придётся во второй и в последний раз отдать приказ этим славным воинам.

- Слушай, - обратился я к нему. – Топор есть?

- Есть, - ответил он кратко.

- А мужество есть? – спросил я.

- Тоже есть, - хмыкнул он.

- А у меня нет, - честно сознался я. – Поэтому не мог бы ты отрубить мне руку и прижечь её?

Француз, сидевший рядом, покосился на меня, как на больного, и только потом посмотрел на мою начавшую чернеть, как банан второго сорта, кисть руки. Он побледнел. Такого же «счастья» он для себя не хотел, поэтому дело ограничилось только косым взглядом и не успевшей начаться репликой-упрёком. Вот и отлично. Лучший упрёк – тот, который не озвучили.

- Без вопросов, - ответил викинг и потянулся к сваленным в кучу вещам. В них отыскалось два топора, пустые элевые рога, шкуры, ножи и прочий полезный для выживания скарб. Викинг взял один топор и нож, оба засунул в костёр, а сверху подбросил дров.

- Раздуй, - сказал он второму викингу, единственному обладателю рыжей бороды. Тот кивнул и принялся набирать в лёгкие воздух и перенаправлять его в красные угли костра, на время превращая их в белые и светло-жёлтые, раскалённые.

Мы с заместителем вождя отошли искать удобный камень. Ему не жалко было затупить топора об него, а потому мы искали что-то более удобное для меня. Странное чувство. Искать удобный камень для ампутации – это всё равно, что предложить висельнику выбрать себе верёвку, которая не будет натирать шею.

Камень нашёлся неподалёку от нашей стоянки – в метр высотой, ровный сверху, как небольшой столик, и на удивление выглядевший рукотворным. На нём я видел потёртые письмена, рисунки и руны, но они были до того старыми, что прочесть их не представлялось возможным.

- Подойдёт, - сказал заместитель вождя и уже направился было за инструментами, как я задержал прикосновением руки за плечо. Он спросил тогда: - Ну, что такое?

Я же снял с шеи амулет вождя и молча протянул его заместителю. Он смотрел то на меня, то на него, не зная, что и сказать, не зная, брать ли из моих рук эту вещь. Но в конце концов он решился – и принял дар. Он надел цепочку с когтями, зубами и оконечником стрелы на шею, и та удобно расположилась на его груди, как будто всегда только там и была.

- Спасибо, - сказал он.

- Ты достоин носить этот амулет больше, чем я, - ответил я. – Так что меня действительно не за что благодарить.

Но новый вождь считал иначе – и протянул мне руку. Всегда жал правую руку, но теперь, когда её предстояло лишиться, новый вождь протянул левую. С вымученной улыбкой я принял рукопожатие, крепкое и сухое, как церковное вино, и такое же горячащее кровь – но не от алкоголя, а от приятной гордости за самого себя и за человека напротив.

- Подожди тут, - сказал он кратко.

Он вынул из костра оба инструмента грубой хирургии, и вернулся к камню. Я положил руку на его гладкую и плоскую верхушку, и смотреть на чернеющие узоры вен мне стало до того противно, что я перевёл взгляд на другой конец острова, куда нам только предстояло пойти. Сейчас, когда мне срочно требовалось отвлечься от боли лишения кисти, я наконец внимательно рассмотрел то место, куда мы попали.

Этот остров значительно отличался от предыдущего. Если тот являл собой покрытую скалами и деревьями землю с пересекающей остров рекой забвения, то здесь всё было иначе. Ничего, кроме песка, камня и берегового сухостоя на всём острове я не мог увидеть. В середине высилась огромная башня – не то Чистилище, не то Вавилон. Окружали башню каменные ворота высотой с пятиэтажные дома, по мере приближения к башне получавшие по одному этажу высоты дополнительно. Ворота эти напоминали круги ада – только девять ли их, сказать я пока не мог. Может, башня и была последним кругом, где томится Люцифер в ледяном озере? Да кто же знает. Этот остров тоже пересекала река – но уже не светилась она, не переливалась радугой. Обычная вода, протекавшая из моря к башне, к самому центру острова. Но уже и это в ней было необыкновенно: обычно реки текут в море, а тут само море протянуло течение от одного острова до другого и специально истончилось, чтобы влезть в узкие берега речки. Но было в острове что-то неприятно давящее на голову, обступающая со всех сторон опасность. Я не знал ещё, что это может быть, но уже был начеку. Мало ли, какая неожиданность может приключиться?

- Ух! – послышалось от нового вождя, а следом – хруст кости и звонкий удар топора и камень. Поначалу боль не приходила – было только жарко от красного лезвия. Я даже обрадовался. Но в тот миг, когда вождь стал прижигать мою лениво выплёвывающую кровь рану, боль пришла. Нет – прибежала. Она словно копилась, чтобы потом, когда я уже расслаблюсь, всецело завладеть моим неготовым к острым ощущениям телом. И получилось прекрасно: едва викинг прижёг мне рану тыльной стороной ножа, я ужасно закричал и упал на колени, держась за предплечье чуть выше обрубленной конечности. Ужасно жгло руку, чудовищно болел разбитый сустав и поврежденные кости. Всю руку вплоть до плеча и лопаток наполнили боль и онемение, как от переизбытка анестезии. Вскоре боль стала такой невыносимой, что организм не выдержал и отказался терпеть эту боль в ясном сознании – и потому потерял его совсем.

Оно вернулось ко мне, когда я уже лежал у костра с перевязанной своей же майкой рукой. Решение мудрое, ведь шкуры для перевязки не годились, а от моей майки и толку-то никакого не было. В условиях столь холодного климата она бы всё равно не спасла, а вот шкуры – пожалуйста, это всегда можно. Проснулся я под теплым и мягким одеялом из сшитых вместе шкур. Свет костра бил мне в глаза, и никаких ощущений, кроме гудения головы, я не испытывал. Но так было ровно до того момента, пока я не поднялся на ноги. Оказалось, что они затеки и не слушались – пришлось сесть обратно. Садясь, я задел перебинтованный майкой обрубок руки – новое неудобство и новая боль. Непривычно было без кисти. Вроде бы, небольшой кусок тела, по массе своей – совсем незначительный, а без него человеку будет жить стократно неудобнее, чем с ним. И ровно в два раза сокращается его эффективность в большинстве сфер жизни, особенно в спорте и любой деятельности, где нужно писать что-то от руки – да даже и на клавиатуре. Надеюсь, что вход в Эдем или Вальхаллу близко. Не хочется ходить с обрубком бесконечно длинный век.

- О, проснулся, - услышал я голос нового вождя. – Можем идти теперь.

- Можем, - кивнул я, выискивая ослепленными глазами лицо викинга, но смог заметить только длинную и тонкую фигуру француза по правую сторону от меня. «Теперь у меня есть правая рука только фигурально», - подумал я, горько усмехнувшись.

- Вот и отлично. Оружие держать сможешь?

- Если вставить на место кисти нож, получится эффектно и угрожающе, - шутил я, но в голове такой вариант обдумал. Почему бы и не примотать ножик?..

- А лучше идей не будет? – с раздражением в голосе спросил новый вождь. Н-да, власть быстро его испортила. Будь у меня амулет на шее, он бы даже не посмел вякнуть.

- Могу и здоровой драться, - ответил я, подыгрывая викингу. Правда, игра в серьёзность мне всегда не удавалась, и я не смог после своей первой же реплики с каменным лицом не засмеяться. Хорошо, что не во весь голос. Всего лишь смешок вырвался из моего рта.

- Шутки кончились, - измученно и устало сказал новый вождь. – И нам осталась последняя дорога. – Он повернулся к башне, где чернели бойницы и виднелись разнообразные пыльные лестницы, и указал на неё рукой. – Туда. И Хель его знает, что на пути попадётся. Главное, чтобы мы никому не попались. Это ясно?

- Предельно, - ответил я, подбирая метательный топор с затупленным об камень лезвием. На нём остались следы запёкшейся крови и чёрной сажи костра. Именно он лишил меня руки и помог остановить заражение. И чем ещё, если не им, мне сражаться при случае?

- Вот и хорошо, - сказал он и затянул потуже пояс, на котором висела вся необходимая амуниция. – Тогда одевайся – и мы пойдём к башне. Мне здесь уже надоело.

- Угу, - прогундосил рыжий викинг, - и это был первый звук, который я от него услышал. Француз просто кивнул, уже смирившись с тем, что ничего решать в этом отряде он права не имеет. А я подумал, что ему очень повезло выжить. Как он не утонул и не замерз по пути на остров, оставалось для меня загадкой.

- А ты везунчик, - озвучил я невольно свои мысли, не ожидая, что француз решится ответить. Но он ответил:

- К чёрту такое везение. Лучше бы утонул или в яде растворился. Тьфу ты.

Ну, да, ничего удивительного. Кому бы понравилось идти непонятно сколько, непонятно куда и непонятно зачем? Вот ему и не нравилось. А я уже просто смирился с тем, что путь к окончательной смерти долог и тернист. Если мы идём через такое огромное количество испытаний, страданий и мук, значит ли это, что в конце нас обязательно ждёт необыкновенное, чудесное и прекрасное? Зачем же тогда идти этот путь, зачем его выстраивать для нашего прохождения, если не предусмотрено никакой награды за выход из этого чудовищного лабиринта? У каждого путь к смерти свой – я видел, что из радужных порталов люди выходят совсем у берега башни (понятное дело, нас они не видят), но есть и наш отряд, из которого осталось всего четыре неприкаянных души. Кто-то тонул в пресном море, кто-то шёл на корм Змею, кого-то обдирали, как липку, сирены, и тела этих людей взлетали вверх горстями пепла…

Дорога к смерти для каждого имеет разную продолжительность. Для кого-то это скоростная магистраль, где ехать можно исключительно с бешеной скоростью. Для кого-то это пешая дорога от Калининграда до Петропавловска-Камчатского, или сплав от Острова Забвения к Башне. Дорога у каждого своя, и судьба проложила для меня долгий путь к смерти. Остаётся только принять вызов – и ступить на тропу. Как иначе дойти до долгожданного покоя?

Глава 21.1 Страж Башни

Дорога к башне отыскалась быстро – сложно не заметить выложенную из красного камня тропу, будто бы подсвеченную кем-то свыше. Мы, как компания Элли и Тотошки, шли по дороге из цветного кирпича, и даже местами совпадали характерами и целями. Французу явно не хватало храбрости, новому вождю – сердца, а молчаливому викингу, никак не проявившему себя за всё наше знакомство, возможно, нужны были мозги – чтобы говорить и действовать самостоятельно. Что до меня, то я испытывал острую потребность в возвращении домой, так что легендарная команда из сказки была укомплектована. Было бы здорово получить волшебные туфельки, но не повезло. Но это с какой стороны посмотреть. На каблуках я всё равно ходить не умею.

Усталость, накопившаяся за непонятное количество времени, переполняла меня. Сколько мы уже здесь? Дня четыре? Неделю? Месяц? Черт его разберет, ей-богу. Мне, как потерявшему память, вообще казалось, будто я здесь и родился. С одной стороны, так оно и было: новый «Я» родился здесь, позаимствовав у старого житейский опыт и эрудицию, может, ещё и основные черты характера. Но старая личность затерялась на задворках подсознания, а новую выковали здесь событиями последних дней. Викингам повезло. Часть прежнего «Я» им удалось сохранить пересказом жизней друг друга. Но кто расскажет мне о том, кто такой я? Зная национальность и век, я не знаю ничего о самом дорогом в жизни человека – о своей семье, любимом занятии, карьере. И потерянная часть души угнетала больше, чем кустарно ампутированная рука.

Удивительная тишина царила кругом. Если на Острове Забвения от холодного ветра шуршали деревья своими ветками, то здесь не было и этого. Тихо пересыпался песок. Гудели каменные арки от дуновений ветра, как неумело выполненные дудочки для великанов. На их поверхностях выбиты различные письмена, но часть борозд забил песок, а другая часть стёрлась от времени. Я остановился у одной из арок и, найдя письмена, выдул из пока ещё целых бороздок песок. Мне открылись латинские (откуда я знал, что это латынь?) буквы. Они сложились в одно слово – «memento». Помни. А что мне помнить, когда на другом острове личная память покинула меня? Тут я увидел, что рядом с полностью раскрытым словом виднелась одинокая буковка – «m». Дальше тоже что-то было? Я выдул песчинки из бороздок сбоку, и значение первого слова дополнилось смертью – второе слово гласило «mori». «Помни о смерти», выходит. Уж о чём, а о смерти в данных широтах забыть невозможно.

Колонна арки вся была испещрена подобными лозунгами на разных языках – нашлось место и для русского. Красивая кириллица как-то по-родному согревала душу, но само утверждение казалось неполным. Его требовалось дополнить.

- Вождь, - окликнул я викинга с амулетом. – Дай мне нож.

- Собрался отметиться? – спросил он с ухмылкой. Всё же он нравился мне гораздо меньше предыдущего вождя, пожертвовавшего своей жизнь ради нашего спасения. Но антипатии не было. Просто он был другим, совершенно другим. И общаться с ним было как-то непривычно.

- Типа того, - ответил я, протянув правую руку без кисти, чтобы взять нож. Странное дело, но она ощущалась на своём месте, хоть и покинула руку. Фантомное присутствие, или как там подобное называется?

- Может, тебе ещё в ногу его вложить? – спросил новый вождь, и только тогда я понял всю нелепость положения, от которой в пору разрыдаться – инвалид всё ещё руку чувствует! Но я рассмеялся так, как, наверное, никогда ещё не смеялся в этой жизни. Даже корабельное веселье не идёт ни в какое сравнение с этим едким сардоническим смехом над самим собой, над своей невероятной глупостью. Чёрт возьми, я бы ещё зубами за нож схватился!

Вождь моей радости не разделял поначалу, но смех – вещь крайне заразительная, и он улыбнулся своими чёрными гниловатыми зубами. Улыбнулся следом и второй викинг. И только француз не оценил мою жестокую насмешку над самим собой, смотря на меня дико, отчужденно. Вот уж действительно, только суровые викинги могут оценить всю комичность положения.

Когда поток смеха иссяк, я принял нож здоровой, но неумелой рукой. Чувствовалось, что я практически ничего ей не делал при жизни – я испытывал дискомфорт от холодной рукоятки в ладони и желание передать нож более компетентной руке. Ничего, тело, терпи. Кисть не вернуть.

Те буквы, которые с трудом выводил я, выглядели уродами в сравнении с каллиграфической кириллицей над ними, но читались. Это мне подтвердил француз, наблюдавший за новой гравировкой на камне. Когда я закончил, он подошёл и прочёл вслух следующее:

- «Помни о смерти, но не забывай о жизни». Подсмотрел где-то?

- Вроде как, сам придумал, - ответил я и пожал плечами. Вполне возможно, что в мире живых эту фразу дополняли таким образом, но если и так, то здесь она приобретала совершенно новый смысл. Как и многое другое из того, что мы называем обыденным.

- Ты закончил? – спросил меня вождь грубо, но не злобно. Терпение его пока только истончалось.

- Да, - сказал я. – Можем идти дальше.

- Вот и отлично. Отдай нож, но не волнуйся о руках – я приму его любой.

И вот опять – я мог бы оскорбиться, но ничего, кроме смеха, эта фраза во мне не вызвала. Мы втроём посмеялись над этой шуткой, пока француз нас молчаливо осуждал одними глазами и выражением лица. Жаль, что он никогда не поймёт юмора ситуации. Слишком серьезно относится к смерти.

Глава 20.2

Вождь шёл впереди с молчаливым викингом и наслаждался его немногословностью. Нас двоих он отослал на несколько шагов назад – разговоры мешали ему думать и внимательно следить за обстановкой. Мы ничего не возразили. Сколько людей – столько и характеров с предпочтениями. Не осуждать же его?

- Как рука? – спрашивал француз, пока мы медленно и верно подходили к башне. Уже можно было на глаз оценить высоту бойниц – метров семь, не меньше.

- Одна на месте, другая гниёт на пляже, - ответил я в духе той сардонической шутки, которую он не принял.

- Да как ты можешь шутить о своём несчастье! – негодовал он. – Это же серьёзное дело, а ты шуточки шутишь, будто не руку потерял, а кошелёк с мелочью.

- Ну, тут уж, брат, я сам буду решать, шутить мне или горевать. Если бы ты потерял руку, я бы, ясное дело, выбирал бы модель поведения, исходя из твоей реакции на событие. Горюешь – утешу, смеёшься – пошучу тоже что-нибудь необидное. Думаешь, меня как-то расстраивает вся эта неприятность? Мы избежали участи стать обедом подводного чудовища, а это уже повод для гордости и радости, не находишь? Я сохранил всё тело, а мог бы и в яде раствориться, как та троица.

- А мог бы и руки не лишаться, если бы не лез в яд, - заметил француз. – Зачем он тебе?

- Мне кажется, что в таком опасном и суровом мире, где тебя могут разорвать на части сирены, пригодится любое оружие, способное противостоять чудовищам. А уж тем более змеиный яд, уничтожающий живую плоть. Идеальная начинка для стрел, не находишь?

- Что-то я не вижу у нас лука, - сказал француз с укором.

- Да мало ли, как ещё этот яд сможет проявить себя, - отмахнулся я. – Может, наткнемся на какое-нибудь огромное чудовище – а у нас яд.

- И что он ему сделает? – спросил француз, выражая сомнение, что яд как-то ему повредит.

- Не ему, а нам, - отвечал я. – Увидим огромное чудовище – и сразу выпьем яда, чтобы не мучиться в его когтях, зубах, жвалах или в чём-то ещё. Короче, облегчим страдания.

Мой мрачный юмор вконец вывел его из себя, и француз отвернулся, презрительно фыркнув. Ну, моя ли вина, что он поклонник иного рода шуток? Скорее всего, он ещё не смирился со своим положением, и не мог себе представить, как я могу быть таким весёлым, лишившись руки. Понимание находится далеко вне его зоны комфорта. Если я готов был встретиться с окончательным забвением, то мой французский друг – нет. Он закрылся в себе с момента посадки на корабль, и только в разговоре об образованности погибшего вождя проявил свою истинную природу – и только благодаря этому у меня получилось его хотя бы частично переубедить. А сейчас, когда он закрылся от меня и от мира, спрятался в свой кокон боязни каждого шороха, он навсегда останется внутри своей относительно комфортной оболочки страха, как черепаха в панцире. Он уже срастался с ней. Француз никак не мог понять, что он – больше не человек. Он просто душа, ищущая себе путь в бессмертие, и душе не нужно оберегать своё тело от опасности, только если она не грозит смертью. Но многие наши соратники даже на смерть закрыли глаза – и растворились в вечности, как снежинки на горячей руке. Я же только потерял один из своих шести лучиков. А он целый. Нет, поговорить с ним необходимо.

- Слушай, - начал я, - ты можешь сколько угодно обижаться на мои чёрные шутки, понимаю, что это не в твоём менталитете. Но пойми одну простую вещь: ты мёртв. Уже мёртв, и ничего страшнее твоей смерти с тобой не случится. Ты понимаешь это?

- Как я могу быть мёртвым, - спросил он резко, - если я чувствую своё тело и душу в нём?

- А душу ли ты ощущаешь? И ощущал ли ты её при жизни?

- Достала меня твоя философия, - сказал он, ещё больше раздражаясь. – Про жизнь не знаю. Но моя душа – это мой разум. Он у меня есть – есть и душа. Мыслю – существую, живу, имею душу.

- Но душа ведь гораздо шире одного только разума, - заметил я. – У обезьян тоже есть разум, у кошек и собак он есть. Но ведь они не попадают в мир мёртвых?

- Твой пёс попал, - сказал француз. – Жаль, что он на том острове затерялся. Было бы с кем поговорить о нормальных вещах, а не об этой абстрактной мути.

- Я уверен, что собаки и прочие животные здесь только проездом. И душа их привязана к хозяину. Возможно, они сюда попадают исключительно с людьми. Но могу и ошибаться. Так вот, состав души. Разум – это только часть души. Что формирует твой разум?

- Жизненный опыт. Разум, образ мышления формируются за жизнь. С помощью книг и ситуаций, в которых ты побывал.

- Выходит, разум формируется памятью об опыте, так?

- Ну, так.

- Значит, и опыт этот, и наша память – это тоже часть души. Часть нашей души ещё и наше физическое состояние. В маленькое тельце большую душу не засунуть, условно говоря. Наши физические реакции на мир, условия, в которых мы выросли, положительные и отрицательные эмоции – всё это тоже части души. Но хранятся они именно в памяти. В личной памяти и заключена большая часть нашей души, понимаешь?

- Могу допустить, - расплывчато сказал француз, но сам задумался.

- Вот и допусти. Ты всю личную память потерял, так ведь? Так. А это значит, что в тебе нет большей части души. О каком тогда чувстве души ты можешь говорить, если нам отрезало доступ к большей её части?

- А ты не думаешь, что от нас остались только тела, когда мы выпили той воды? А та самая личная память-душа устремилась ввысь?

- Думал, но тогда бы любой человек с амнезией был бы бездушным в нашем мире. В нашем времени такие люди встречаются, пусть и подробностей я особо раскрыть не могу. Не помню потому что, а не из-за того, что хочу скрыть какую-то деталь. Впрочем, может, ты и прав. Наши души могут быть в залоге у этого места. И тот, кто не дойдёт до конца, обратно душу не получит – и не сможет ей распорядиться. Ты так не считаешь?

- Я уже ничего не считаю, - сказал француз, но я видел по его лицу влияние своих слов.

Мы помолчали, и даже викинги обернулись посмотреть, почему мы затихли. Проверив, что мы на месте, они вновь отвернулись, не проронив ни слова.

- Но ведь тогда получается, - сказал француз неожиданно, - что и дикарь, и вождь, и другие викинги этот залог не забрали. И не смогли распорядиться душой. Что с ними тогда? Где их души сейчас?

- Если бы я знал, - ответил я. – Может, погибшим в бою на благо других всё же дают выбирать? Иначе зачем и вогул наш, и бывший вождь жертвовали собой? Может, им шепчет чей-то голос о необходимости помочь, как тот громовый голос в голове, когда мы спросили о месте нашего пребывания?

- Откуда нам знать, - сказал француз со вздохом. – Может, и шепчут самым полезным людям в отряде. Поэтому я и остался жив.

- Поправка: ты всё же мёртв, мой друг. Просто здесь чувствуется какое-то подобие жизни. Ты просто ещё не получил окончательного ухода, как вся наша четвёрка.

- Хорошо, поэтому я ещё не ушёл окончательно. Мне ничего на ухо не шептал никакой голос. У меня не было ни единого побуждения помочь людям в этом мире. И я не помогал не потому, что не мог, но потому, что не хотел никому помогать. Ты понимаешь?

Я кивнул. Не понять его было довольно сложно. Часто я чувствовал совершенно то же самое, но искал дела, где могу быть полезен. Та же разведка на палубе. Когда я вышел на неё и осмотрелся вопреки желанию почившего вождя, я наконец-то почувствовал свою важность, свою пользу. Доказал небесполезность. Что до этого я делал выдающегося? Только языком чесал на околофилософские темы – да и всё. В этом была хоть какая-то польза, кроме разминки мышц языка? Не думаю. Максимум – вождю было интересно меня послушать. На том сошлись и сблизились.

- Помнишь, ты говорил, что лучше поберечь викингов, а не тебя, когда вышел на палубу? – вспомнил то же, что и я, француз.

- Ну да.

- А что бы изменилось сейчас? Викингов было бы не двое, а трое? Ну, если бы тебя утащили.

- Не знаю даже, - сказал я, почесав подбородок. – Может быть, командование отдали бы сразу заместителю, и он бы поплыл в яд, растворив вообще всех в пасти Змея. Может, сплотил бы большее количество викингов вокруг себя – свой же человек, в конце концов, - и выжили бы все и сразу, кроме меня и вождя. Я не знаю. Всегда есть два варианта – лучший и худший. И всегда они равновероятны. Самое главное, что я захотел помочь, увидел возможность и помог. И единственный голос, который мне шептал в этот миг, был голос подсознания, совести. Мол, хватит уже быть балластом, пора бы и помочь как-нибудь. Вот поэтому так всё и сложилось.

- Понятно, - ответил француз в задумчивости и замолчал окончательно.

Мы прошли очередную арку. Странные конструкции поражали воображение: чем ближе мы подходили к башне, тем выше были постройки, но тем ниже и уже становились проходы через арки. Около самого подножия башни викингам и французу вообще пришлось пригнуться, а я прошёл, задев потолок арки взъерошенными волосами.

Когда последняя арка была пройдена (а кому-то пришлось не пройти, а почти проползти), мы оказались на большой круговой площадке около Башни. Вершины этой конструкции невозможно было разглядеть с моря, и земля решила поддержать эту акцию невидимости. Шпиль скрывали тяжёлые облака, светящиеся наиболее ярко именно в области пика Башни. Возможно, тусклое солнце скрылось именно там.

Наибольший интерес представляла площадка, на которой мы оказались. Её от одного края до другого покрывали обглоданные кости с остатками мяса на них. Раздавленные черепа, обломанные в суставе руки и ноги, почерневшие ступни – всё это, скорее, исключения в общей массе костей цвета топленого молока, чем правило постоянного присутствия. Здесь был пир какого-то прожорливого монстра, и показатели его жестокости были везде. Именно у входа в Башню, метров на десять вокруг, всё покраснело от постоянного притока крови, всё было завалено костями. А дальше, где площадка начинала закругляться, показался глиняный обыкновенный пол из камня, нисколько не залитый чей-то кровью. Всё говорило о том, что ко входу не стоит подходить – лучше бежать отсюда со всех ног.

Я бы с радостью. Но куда?

Услышав звуки рвоты, мне уже не приходилось угадывать его источник. Я обернулся как раз вовремя, чтобы отскочить в сторону и сохранить спину в чистоте – француз решил выплюнуть остатки эля и воды из пресного моря прямо на меня. Может, и не на меня, но метил он именно в мои ноги и спину. Мне повезло увернуться – только маленькие капельки едва коснулись щиколоток.

- Держи своё мнение при себе, - попросил я его, отскочив.

- Какой неженка, - насмешливо заметил новый вождь, ухмыляясь в густую бороду.

Пока француз разбирался с проблемами пищеварения, у нас появилась возможность заметить не столь захватывающие внимание детали. Например, укрытия, где лежало меньше всего костей. Они выглядели, как военные окопы с дополнительной перегородкой в метр высотой. Если викинг бы встал в углубление и скрылся за выпирающей на общем уровне стенкой, виднелись бы только две его выбивающиеся из прически волосинки.

- Ну, идти-то больше некуда, - сказал новый вождь. – Придётся открывать двери в Башню.

- Вы что, ослепли? – проговорил француз, от негодования и возмущения прервавший поток рвоты. – Там чудище сидит, а вы хотите дверь открыть? Может, сразу яда выпить? Вон, в роге есть.

- Ты мне, глист, не указывай, - грубо ответил новый вождь. – Амулет вождя у меня, а не у тебя, так что завались и не лезь в дела руководства.

«Зазнался, - подумал я. – А всё из-за какой-то погремушки из когтей и костей с наконечником стрелы».

- Тогда вы открывайте, если хотите, - вмешался я в разговор. – А мы посидим в укрытии. Кто чудище одолеет – тот и войдёт в Башню, уговор?

- А вы, я посмотрю, совсем не хотите в Вальхаллу, - сказал новый вождь, осмотрев меня с головы до пят.

В Вальхаллу с бесконечными пирами и битвами я уже не хотел, действительно. Мне хотелось просто успокоить свой разум, мечущийся светлячком по закоулкам мира, освещая всего лишь миллиметры от бесконечной длины вселенной. Я хотел слиться с огромной звездой, которая освещает всё и вся светом своего ума, космического и всеобъемлющего разума. Присоединиться к великому свету своим малым огоньком. Или погасить этот беспокойный огонёк насовсем – и тогда не будет вопросов о сути бытия, о грани жизни и смерти, обо всех абстрактных материях, что не дают мне воспринимать мир как цепь событий. Для меня мир – это подробное описание с элементами рассуждения о сути описанного. Я не могу просто увидеть полёт бабочки и не задаться вопросами: откуда она летит? куда направляется? где она была до этого? Я не могу назвать её «бабочкой». Это обязательно будет тонкокрылое нежное создание с частичками сладкой пыльцы на своём невесомом тельце. Я не могу не видеть в мире его красоту и уродливость, не могу не рассуждать о справедливости и подлости, о муках совести и награде за очищенную совесть. Я не могу! И мне нужно, чтобы это либо длилось вечно – и в космических масштабах, либо исчезло из моей головы совсем, чтобы огонь разума погас навсегда, и глаза мои потускнели, не выражали ничего, как взгляд умалишенного. Хочу стать тьмой или солнцем. Хочу обрести высшее сознание или вечное забвение. А больше мне ничего не нужно в этой смерти. И поэтому я ответил ему:

- Да, не хотим. Так вы идёте открывать дверь? Мы тут подождём.

Вождь неприятно оскалился, но ничего не ответил мне лично. Зато с рыжебородым разговаривал относительно нас не без презрения.

- Пойдём от этих девочек, - сказал он. – Пусть они умрут здесь, а мы отправимся к Одину и валькириям.

- У-угу, наверное, - проговорил рыжий, и в его лице я видел явное нежелание двигаться с места. Он огляделся вокруг, оценил положение, увидел совсем свежую кровь, половинки черепов и замялся. Идти ли ему?..

- Что значит – наверное? – вспылил вождь. – Ты что, тоже струсил?

- Вождь, - начал рыжий первую свою связную речь, - ты можешь идти, куда хочешь. Ты вождь самому себе. Но оглядись вокруг. Думаешь, мы здесь первые, что ли? А всё остальное создал этот мир для запугивания? Люди умирали здесь в муках – я чувствую это. И если ты хочешь последовать их примеру – вперёд. Я остаюсь здесь. Если тебе так удобнее, называй меня трусом. Мне не обидно.

- Так и знал, что не стоило тебе водиться с нашим старым вождём. Нахватался от него своих умностей и прочей мешающей шелухи…

- А как мне не нахвататься мудрости у своего отца? – спросил он и развел руками. – Ты вождь по амулету, а я – по кровному праву. Но я не буду на тебя давить. Если ты хочешь пойти к воротам и умереть – пожалуйста. Мы же укроемся здесь и подождем. Не знаю, чего именно. Но подождём.

- Да ну вас всех к Хель! – крикнул викинг в бешенстве и, гулко топая, пошёл к резным воротам в Башню.

Несмотря на уродующие и пугающие брызги крови на узорах цветов, вырезанных невиданным мастером, трёхметровые двери-ворота поражали воображение и мой эстетический вкус. Ничего более совершенного в резьбе по материалу – возможно, двери состояли из слоновьей кости – я не помнил из жизни. Но кроме цветов, там был изображён какой-то мифологический мотив. Цветы – всего лишь привлекательное обрамление. Основной рисунок – это сражение музыки и силы. Спустя такой большой промежуток времени, мне снова вспомнился миф об Орфее – и не случайно. На двери был изображен прекрасный юноша с лирой, от которой исходили вибрации, и очарованный трёхголовый пёс. Цербер. По легенде, Орфей усыпил пса песней и прошёл дальше, в царство Аида. Удобный навык для поэта, никогда не вступающего в бой. Но если Орфей явно не мог устроить эту кровавую баню (только в каком-нибудь переосмыслении мифа, где цербер и Орфей оказывались одним целым, как доктор Джекилл и мистер Хайд), то только сам трехголовый пёс мог превратить людей в куски разорванной биомассы.

Глава 21.2

Новый вождь уже тянулся к ручке, когда мы спрятались и лишь едва выглядывали из окопа с ограждением. Рядом сидел сын вождя, ставший вновь суровым и молчаливым. Впрочем, каждый из нас троих сейчас не отличался разговорчивостью и выразительным лицом положительного героя. Все мы напоминали побитых дворняг, следящих за самой безрассудной из нас, решившей подойти к людям за едой. И тут уж можно было в равной степени надеяться и на удар ножом в бок, и на вкусность со стола. Но то – собаке. Мы же ожидали и боялись только ножа.

Викинг схватился за ручку, потянул на себя. Дверь поддалась, начала открываться, но по напряжению мышц и кряхтению, эхом доносившемуся сюда, стало понятно, что сил ему не хватает. Тогда он взялся второй рукой за другую дверцу – и тогда дверь засветилась инфернально красным светом, будто бы говоря, что теперь викинг делает всё правильно – но пожалеет об этом.

И пожалел в тот же миг, как открылась небольшая щель между дверьми. Она не стала распахиваться постепенно, по мере увеличения усилия нового вождя. Нет, щель в двери увеличилась от маленького просвета до полного открытия за доли секунд – и викинг не успел или не смог убрать рук. Две толстые мускулистые палки остались висеть на ручках, капая кровью из места отрыва. Из-за равного натяжения с обеих сторон, викинг остался на месте. Его только откинуло немного назад и посадило на колени силой удара трёх огромных пёсьих голов. Да, едва только дверь начала раскрывать, её со всей силы боднул цербер с той стороны. И мы имели раскрытую дверь с повисшей на ручках плотью викинга и безрукого вождя, смотрящего на три пасти мифологического чудища, грозящие порвать его на части.

И свою угрозу они выполнили сразу же, как двери с грохотом коснулись стен Башни. Средняя пасть схватила податливую тушу вождя за пояс, как лёгкую игрушку для уличных собачьих игр, правая же вцепилась в голову, а левая сомкнула зубы на ногах. Один синхронный укус – и нет больше смелого вождя, спешащего в Вальхаллу. Интересно, а считается ли такая смерть гибелью в битве? Я решил уточнить у сына настоящего вождя.

- Он попадёт в Вальхаллу? – спросил я чуть слышно, боясь острого слуха цербера.

- Нет, - сказал он тихо. – Он попадёт только в желудок этого монстра.

Н-да, атеизм здесь распространялся чересчур быстро. Хоть своя правда в нём была. Какая ещё Вальхалла, если уже в мире мёртвых его съело чудовище? Слова рыжебородого дали мне пищу для размышлений, но переваривать её сейчас не было времени. Нужно разобраться с трехголовым чудищем, а потом рассуждать.

Когда тело викинга с хрустом и чавканьем было проглочено, я наконец-то смог разглядеть цербера. Классические три головы, где от кончика носа по переносице ко лбу выстроилась колонна острых шипов; светящиеся разными оттенками глаза (зелёные у центральной, синие у правой и красные у левой); сияющая изнутри чёрная шкура, под которой бугрились мышцы размером с большую бочку; растроенный хвост, горящий у кончика зеленоватым огнём с всполохами синего и красного. Это я увидел со своей позиции. Уверен, что в свой последний миг новый вождь смог познакомиться и с могильным запахом пасти, и опробовать на себе острые зубы-клинки, и мимоходом заметить длинные когти. Знакомство с псом хотелось оттянуть.

Но чудовище считало иначе: пока боковые пасти доедали повисшие на дверях руки, нос центральной головы шевелился, улавливая новые запахи. Наши запахи. Отсюда я не мог точно опознать породу собаки, ставшей монстром, но она мне казалась мастиффом, к которому по бокам пришили двух диких волков. Так отличались головы этого монстра. Видимо, центром, главной головой был срединный пёс с зелеными глазами и чёрной обвисшей шкурой по всей морде. Он выглядел наиболее рассудительно и мудро. Но чудовищной сути не терял.

Когда крайние пасти доели викинга, не оставив и косточки, цербер двинулся в нашу сторону. Сначала медленно, крадучись. Но рассудительность средней головы была сбита совершенно ошалелым и бешеным настроем голов по краям – и уже через пару шагов нас начало трясти от забега тяжелого трёхголового чудовища.

- Нужно что-то делать – сказал сын вождя.

- Правда? – истеричным фальцетом воскликнул француз. – Да что ты говоришь! Есть предложения?

- Предложений нет, только действия.

Сказав это, рыжий отпрыск вождя схватил лежавший под ногами череп и кинул его в соседний окоп, находящийся от нас метрах в тридцати. Его бросок увенчался успехом: пёс остановился в каких-то десяти метрах от нас и стал красться в сторону шума. Рыжий ушёл следом, ступая с монстром нога в ногу, чтобы максимально замаскировать шум своих шагов. По пути он обнажил топор и клинок – по орудию в руку. Когда зверь подошёл к окопу и ничего там не обнаружил, сын вождя уже пролез под его хвостом и с обеих сторон рубанул того по сухожилиям задних лап. Цербер взвыл голосом, от которого по телу поползли мурашки, а кости затряслись, как ветки на ветру. Сын вождя хотел тут же отскочить, но забыл р растроенном хвосте. Цербер наотмашь ударил в область своего паха, и мне на миг показалось, что вот сейчас-то рыжий поплатится за свою дерзость, и его размажет по полу хлестким выпадом. Но телесная ловкость, выработанная годами опасной жизни, спасла тело от полного уничтожения. Цербер двумя из трёх плетей на кончике хвоста ударил себя по причинному месту и взвыл ещё громче (в этот момент мне по-мужски стало его жаль, даже в паху всё сжалось от одного лишь вида этого удара), а третья плеть мимоходом зацепила отважного викинга, отшвырнув его в сторону нашего окопа с такой силой, будто опытный игрок в бейсбол ударил битой по мячу.

Очутился он совсем рядом с нами, метрах в двух. Он пытался подняться, пока чудище вышло из строя, но удар пришёлся в спину и, скорее всего, перебил ему позвоночник, потому что он прохрипел:

- Вот Хель… Я ног не чувствую.

Потом он посмотрел на нас, побледневших и шокированных, и с трудом выговорил:

- Бегите к двери, скорее… И дайте яд Змея…

Я понимал, что он задумал. Цербер в первую очередь набросится на него, чтобы отомстить, а мы под шумок убежим в открытые двери. С помощью яда можно попытаться его отравить… или выпить его самому, чтобы не мучиться в пасти зверя.

Зверь уже приходил в себя. Он повернулся к нам – и полз на передних лапах, помогая себе хвостом, яростно скуля. Потянувшись к рогу с ядом – я прекрасно понимал, что план рыжебородого – это единственное, что может нас спасти – у меня вышло лишь хлопнуть по пустоте на своём поясе. Потерял?! А что делать теперь?..

Но моё первоначальное предположение о роге оказалось ложным. Перед перебитым викингом уже стоял высокий и худощавый француз, держа метательный топор в одной руке, а рог, полный яда, в другой.

- Что ты делаешь? – крикнул ему я. – Отдай яд и беги к дверям!

- Нет, - ответил он кратко и твёрдо. Мужественно.

- У нас шанс есть, а викинга не спасти! – убеждал его я, хоть и знал, что это бесполезно.

- А ты спаси, - посоветовал он мне всё с той же интонацией. – А я хочу быть полезным хотя бы после смерти. Я не вложил в наш поход ничего. Так пусть это будет моей платой за проход к Башне.

И он побежал навстречу своей смерти в трёх пастях небывалого монстра, которому в приступе ярости было уже всё равно кого съесть первым, - бегущую на него палку в шкурах или тех двоих позади.

Я же был не в силах смотреть на самоубийственную миссию своего хорошего знакомого, даже друга. И я решил помочь викингу. Из его рта текла струйка крови, сделав и без того рыжую бороду рубиновой. Я попытался поднять его за плечи, но с одной кистью это проблематично. Кое-как получилось перекинуть его руку на плечо. И, когда я это сделал, со стороны ковыляющего чудища послышался скулёж не яростный, а жалостливый, похожий на тот, когда собаку гонят плетью, и та в страхе убегает и поскуливает. «Неужели у него получилось?», - подумал я и рискнул повернуться в сторону очевидно мёртвого француза.

То, что я увидел, не назвать ничем, кроме как чудом. План сработал – из средней пасти торчали одни только длинные ноги нашего знакомого. Видимо, он тоже понял, кто в этой тройке главный, и решил бить наверняка – прыгнуть в самую глотку и раскрыть яд там. Я мог судить о его замысле только по его результату – и результат этот был удивителен. Глаза мастиффа, сиявшие ранее зелёным загробным светом, теперь погасли. У двух волчьих голов по бокам они только мигали без устали, как лампочка в грозу. Головы скулили, выли в пустоту, но с каждым мигом всё тише и жалобнее. Вскоре и их глаза погасли, а сама туша будто бы таяла, как весенний снег. Видимо, изнутри яд ещё действеннее, чем снаружи. Для такой туши рог набранной мной кислоты ничего бы не дал здесь и сейчас, если бы его плеснули на лапу, - только в далёкой перспективе, когда все мы отправились бы перевариваться в его желудок. Но изнутри…

- Благослови Один этого героя, - пробормотал рыжий викинг.

Удивила меня не храбрость француза, решившего выйти из своего кокона для последнего геройского рывка. Меня удивляло, что он исчезал из сомкнутой пасти мастиффа. Но не под действием яда: труп превращался в серые пепельные хлопья и взлетал вверх, к свинцовым облакам, совсем как та женщина в моих руках. Это была не слишком распространённая кончина в этом мире. Только трое на моей памяти стали пеплом, и один – из-за взрыва собственного тела. Почему пеплом не стал новый вождь? Не успел?

Одни вопросы – и целая Башня впереди, потенциально способная дать на них ответы. Заходить туда или нет – вопрос риторический. Я слишком устал идти к своей окончательной смерти, чтобы развернуться и убежать. Нужно помочь рыжему викингу. Нужно идти в Башню. Странно, рядом с чувством небывалой усталости поселилось нечто светлое. Радость?.. Пожалуй, это была она. Радость за то, что француз спас нас. Радость за то, что он раскрылся. И радость подсознания, что он попал туда, куда заслуживал по делам своим и по вере. И если он искренне верил в христианского бога и пожертвовал собой ради нас, то рай ему обеспечен.

- Почему ты улыбаешься? – спросил меня викинг, закашлявшись после вопроса.

- Да так, - ответил я. – Невольно вышло.

Глава 22. Башня, или Место Окончательного Успокоения Душ

Нам повезло попасть в Башню вовремя. Мы подходили всё ближе, и дверцы уже медленно смыкались – видимо, привязаны к жизни цербера. Когда мы дошли до них, оставалась небольшая щёлка в человеческую толщину. Совсем недавно Башня выпустила через огромный проём чудовище, убившее двух людей и перебившее хребет третьему, а сейчас мы едва могли протиснуться, - но, однако, протиснулись.

Викинг был тяжёл на первых порах, но управление ногами постепенно возвращалось, и вторую половину пути он ковылял самостоятельно. Опасения о перебитом позвоночнике улетучились. Он бы и пошевелить ногой не смог бы, если позвоночник действительно был бы переломан. А так – идёт.

- Наконец-то, - выдохнул викинг, когда мы протиснулись в Башню. – Мы дошли.

Он был, конечно, прав, но куда мы дошли?

Самое интересное в Башне – это то, что она внутри пустая. Нет, мы в ней не встретили одни только голые стены и абсолютное бездверье. Когда я говорю пустая, я имею в виду абсолютную пустоту. Двери сразу захлопнулись за нами, оставив только непроглядную тьму. Так нам показалось. Но всё обстояло совсем иначе. Глаза не привыкали к этой тьме, невозможно было разглядеть ни единого силуэта, и даже контуров только что закрытой двери. Мы осмотрелись спина к спине, и, не высмотрев ничего интересного, повернулись, чтобы нащупать друг друга. Но этого не понадобилось: мы были видны – одним лишь силуэтом, начертанным белыми линиями.

- А как?.. – растерянно произнес я.

- Без понятия, - ответил викинг.

Так мы и оказались в совершенной пустоте без цветов и света, без каких-либо предметов вокруг. Я решил потрогать дверь и отыскать ручку – мало ли, может, появится второй цербер. Но там, где пару мгновений назад была дверь, теперь не было ничего. «Стоп, - подумал я тогда. – Если здесь ничего нет, то на чём мы стоим?». Я наклонился, чтобы потрогать пол, но мои руки не встретили сопротивления и прошли насквозь. Я аккуратно наступил на место, где только что рука не нашла ничего – и ощутил твёрдую устойчивую поверхность. Чудеса…

«Дорога возникает под шагами идущих», - подумал я и улыбнулся мысли. Я понимал поговорку при жизни, но её буквальный смысл в мире мёртвых радовал. Идёшь – путь будет. И я решил идти. Не зная, куда, зачем и к чему, но идти. Тем более, никакого иного выхода у нас с викингом не было.

- Ну и… - начал я, оглядываясь по сторонам, - куда пойдём?

-А не всё ли равно? – пожал плечами викинг. Если это место и удивляло, то он никак не этого показывал. – Здесь нет ничего. С таким же успехом мы можем стоять на месте и ждать.

Я процитировал ему поговорку о дороге с видом мудреца, а он только усмехнулся и пожал плечами.

- Хель его знает, - ответил сын вождя. – Но звучит заманчиво.

- Главное – сделать первый шаг, - сказал я и шагнул вперёд, подальше от входа в Башню. За ним второй, третий. И десятки следующих за ними.

С каждой новой перестановкой ног я смутно чувствовал изменения в окружающем мире, но никак не мог заметить их. До сих пор мы не слышали ни звука, не видели ничего, кроме тьмы и друг друга, не ощущали ни холода, ни жары, не ощущали запахов… Стоп, как не ощущали запахов? Я же только что почувствовал свежий запах реки! Водяной аромат родника, его ни с чем не спутать.

- Чувствуешь? – спросил я викинга.

- Как такое не почувствовать? Где-то здесь река. Или ручей, или родник. Тут уж нужно оценить размеры.

Но размеры мы не смогли бы оценить в любом случае – видимость окружающего мира всё ещё держалась на нулевой отметке. Поэтому мы шли на запах – и скоро появился звук. Слабое журчание реки, обволакивающей камни своей ледяной прохладой. Мне захотелось окунуться в реку или стать этим камнем, но для начала нужно было найти её. Если идти вперед и не отвлекаться ни на что другое, цель становится близка и достижима. Уже через десяток шагов наши пятки оказались в воде, приятно холодящей суставы.

- Пить… хочется, - прошептал викинг томно, тоже испытывая наслаждение от холодной невидимой воды, обступившей ноги. И мне захотелось пить следом.

Язык будто бы распух и прилип к нёбу, а вся слюна мигом испарилась из моего рта, оставив только шершавую сухость. Я наклонился к воде, сложив руки лодочкой, и зачерпнул невидимой воды. Она не стала в моих руках просматриваться, переливаться и искриться. В ладонях с виду не было ничего, но на самом деле я ощущал вес воды, её прохладу. Все ощущения от удерживания воды в ладонях оставались, но самой воды как будто и не было в них.

Будут ли те же ощущения во рту? Я прислонил губы к предполагаемому уровню воды в руках, как это давно сделал викинг, и ощутил скользящий вниз по пищеводу холодок. Рот мой наполнялся влагой, приятной на вкус и возвращающей силы. Вдруг я ощутил, что не одни лишь мышцы наполняются изнутри свежестью и бодростью, смахивая паутину усталости. Голова тоже наливалась чем-то, чего прежде в ней не было. Или было? Мозг мой наполнялся знаниями – о детстве, о юношестве, о молодости – и следующей за ней смерти и прилагающимися к ней скитаниями души, в которых я всё ещё участвую. Эта невидимая река – река Памяти. Мнемозина. Её нельзя увидеть – этот поток всегда в твоей голове.

Я вспомнил, кем был до смерти, и это с лёгкостью легло на приобретённые воспоминания, как мышцы на скелет. Мои слова и вопросы, заданные раньше самому себе, теперь имели под собой основание. Мне стало жаль вогула ещё больше. Сначала я спас его, а потом – он всех. Француза, который и до потери памяти не был ко мне расположен, жалеть больше я не стал, но многие поведенческие особенности понял. Например, его высокое мнение о самом себе и крайне низкое о викингах. Конечно, для аристократа девятнадцатого века древние викинги будут дикарями.

- Ты вспомнил? – спросил меня сын вождя со слезами на глазах.

- Да, - ответил я. – С тобой всё в порядке?

- Я сейчас увидел своё последнее воспоминание перед смертью, - сказал он, утирая рукавом слезинки. – И видеть мучительную смерть отца лично гораздо страшнее, чем слушать рассказ, не зная совершенно, кем ты был и кем был человек рядом с тобой. Тогда я только отмахнулся, а сейчас… Господи, ну когда же эта дорога закончится!

Со словами и желаниями всегда нужно быть аккуратнее. Истории с хитрыми и вредными джинами учат нас этому. Ещё они учат правильно формулировать мысли, чтобы у них было одно толкование. Но мы были в месте особенном, в гостях у, вроде как, добрых джинов, а потому засиявший наверху ослепительный фонарь не внушал ничего, кроме успокоения. Я ощутил, что поднимаюсь в воздух, как воздушный шарик, потеряв весь свой вес. Даже пульсирующая боль в обрубке руки утихла. Ещё бы – кисть снова появилась на прежнем месте.

Тогда-то я и понял, что меня ждёт окончательная остановка, последний миг перед слиянием с вечностью. А слиться с вечным может только смирившаяся со своим новым статусом душа. Но был ли я таковой? Если во время моих скитаний я видел слишком много якорей на земле, то глоток воды из Леты обрубил все цепи, дав мне возможность рассуждать чистой головой о смерти, без какого-либо балласта. Без отвлекающих факторов – одно только мысленное усилие с тем же жизненным опытом, но без привязки к земным якорям. Но сработало ли это после глотка их Мнемозины? Да, мне было жаль, что я не успел пожить достаточно, чтобы изменить хоть что-то, чтобы сделать что-то значимое, но какой в этом смысл перед лицом смерти, этого великого уравнителя? Он показывал мне, что и писатели, и грешники-изменники, и обычные подростки проходят тот же путь. А здесь я увидел своими глазами, что здесь их путь продолжается – и тоже в равных условиях. Наша троица не стала обузой для викингов. Если при жизни существуют какие-то стремления, желания, потребности и привязанности, разные для каждого отдельного индивида, то смерть – это рай коммунизма. Все равны, все получают по способностям и потребностям, а крестьянин имеет столько же прав здесь очутиться, что и граф.

Громкое заявление – примирение со смертью. Но как можно враждовать с неизбежным, с высшей справедливостью? Нет, не примирение. Смирение. Смерть кажется нечестной только при жизни, когда нас покидают близкие и родные, которые (по нашему мнению) не должны были уходить. Эти человеческие мысли можно понять – я и сам задавался этими вопросами: почему отец? почему я? Но ведь душа человека – это уже не человек. Душа – это эссенция человеческих воспоминаний, опыта, чувств и ориентиров в жизни. И живой человек может отходить в сторону от основного вектора своей души в силу биохимических процессов в организме. Те же гормоны, толкающие на измену примерных семьянинов. Он не хочет душой, но тело диктует свои правила. А душе без тела никто и ничего диктовать не будет. Тело человека – это первый якорь, от которого тебя избавляет смерть. Остальные якоря зависят от твоей жизни, но чаще всего – это любовь, дружба и родственные узы. От них избавил источник, как и от потребностей тела, но другой источник их вернул. Ради чего? Последнее испытание? В своём положении я рассуждаю слишком много. Почти всё, чем забита наша голова при жизни, - это мысли о еде, о сне, об усталости. Телесные мысли. Рассуждения о высоком – в стихах или прозе – это мысли души.

Душа не думает о сне, не рассуждает об усталости. Ей чуждо то, что нужно мне для выживания. Из жалости, бывает, телу передаст пульт управлениям полётами, и сразу – похоть, псевдострасть заполоняют дух пехотами. Полёт всё ниже – у земли. И самолёт рискует взрывами. Нас пожирают мыслей тли, пренебрегая перерывами. Душа, смотря на этот цирк, штурвал хватает в миг единственный, когда есть шанс не вплавить цинк в гробы пилотов. Что действительность? Всего лишь тот калейдоскоп, что мысли низкие с высокими перемежает, чтобы гроб для нас стал болями далёкими. Но только дух потянет вверх, а в грязь нас втопчет мысль телесная. Ты слышишь тот далёкий смех? То я лечу на твердь небесную.

Так думал я, поднимаясь к свету. К той самой небесной тверди. И свет, когда я подлетел к нему, не опалил меня, как Икара солнце, а принял в своё лоно, как заслужившего покой сына.

Эпилог

Но, видимо, покой я не заслужил. Ослепившее меня свечение превратилось в такую же пустую комнату, где мы бродили с викингом совсем недавно. Только было два существенных отличия: не было викинга – лишь мир, окутанный не тьмой, а сотканный из света, на котором я так же мог стоять, но не мог потрогать руками. Выросла кисть – даже шрама не осталось. Вместо шкур – белая майка, которую я пустил на бинты, и совершенно целые джинсы, тогда как свои я износил до дыр в коленях уже к моменту нахождения в чёрной комнате.

Я будто обновился, посвежел.

Дорога появится только под моими шагами, так ведь? И я шагал вперёд. В прошлый раз моим первым ощущением был запах, а сейчас глаза решили усмотреть вдалеке человеческий силуэт. Человек был очень худ, а в руках держал трость со сверкающей металлической линией у основания. Выдвижная коса? Неужели меня вновь встречает Плащ, чтобы повести за собой дальше?..

Правда, теперь я не мог называть его Плащом: скелет обнажил свой череп и встретил меня в довольно современном обличии, повторявшем мои одежды. Только вместо белой майки он надёл чёрную – благодаря ей мне удалось заметить его фигуру, одиноко стоящую посреди этой белой пустыни.

- Здравствуй, путник, - сказал мне Смерть (теперь я не боялся так его называть, да и прежнее имя не подходило). – Мы с тобой давно не виделись. Ну, по твоим меркам. Я-то всё ещё вожу тебя по первому кругу.

- И сколько таких кругов будет ещё? – спросил я устало.

Смерть улыбнулся. Не знаю, как я это понял.

- Не переживай. Сложности позади.

- И что ждёт меня дальше?

- Зависит только от тебя, - сказал Смерть и развел руками. – Я призван отвечать на другого рода вопросы.

- На какие же?

- На любые, касающиеся устройства только что пройденного тобой мира. О многих закономерностях ты догадался сам, но не до конца и не совсем верно. Это тебе подсказка, чтобы ты выбирал вопросы тщательно – у тебя их всего три. Начиная с этого момента. Что тебя интересует?

Я задумался. В первую очередь меня волновал вопрос, куда попали погибшие герои моего путешествия – вогул, француз, вождь. И куда делся самонадеянный вождь?

- Можешь не озвучивать, - сказал Смерть, - засчитаю за один связанный вопрос. Все твои друзья, что не добрались до Башни, но помогли добраться тебе, уже говорили со мной. Все они попали туда, куда тебе ещё только предстоит отправиться после нашего разговора. Эти души были чисты изначально или очистились здесь, а поэтому превратились в пепел. Что же до викингов… Большая их часть отправилась проходить этот круг на второй раз. И так будет до тех пор, пока они не окажутся в Башне – чистые и смирившиеся. Таково условие. Я ответил на твой вопрос?

- Да, наверное, - сказал я неуверенно. Его формулировка отвечала сразу на несколько моих предположений, и я был рад, что мои друзья не будут проходить через всё это заново.

- Тогда задавай новые.

- Кто создал этот мир? – выпалил я неожиданно для себя. – Вся эта каша из мифологий и религий, Стикс, Лета, Мнемозина, Орфей и цербер, а потом и Мировой Змей… Это же совершенно разные миры! У меня было предположение, что все сказители видели один и тот же мир, но с разных углов, поэтому и возникают разночтения в мифах. Но что-то они видят и одинаково, и из-за этого многое совпадает. Так в чём же дело в действительности?

- Всё просто, - сказал Смерть. – Этот мир создал сам человек. Религиозные сказители придумывали мир, и вера людей в сказку, как в быль, вдыхала в него жизнь. И тогда этот миф появлялся здесь. Возникал новый миф – он подселялся сюда же. По многим островам можно встретить чудищ совершенно разных мифологий. Вы видели сирен, но есть ещё и мавки, и полуденницы, и гули. Здесь есть всё, во что верит или когда-то верил человек, и все эти существа так же реальны, как и ты. Человеку для достижения света нужно преодолеть созданных его воображением фантомов. И даже если эти фантомы не тобой созданы, они живут в твоём сознании как часть культуры. Ты тяготел к космополитизму – и поэтому тебе не встретились твои народные, славянские чудовища. О существах древней Греции ты знаешь больше, чем о каких-нибудь топляках и виях, не так ли?

Заявление о том, что мир выдуман человечеством, меня удивило, но смысл в нём был. Если бога нет, его нужно придумать и верить в него. Тогда он и появится. Разве нет? Если верить словам Смерти, так дело и обстояло. И тогда у меня возник связанный с этим вопрос…

- Хочешь спросить, выдуман ли тогда я? – снял он с языка мои слова. – Последний вопрос засчитан. Да, я – самое первое божество, выдуманное человеком. Когда не было рая, Эдема, Вальхаллы и обители Аллаха, я уже был. Я был у каждого одра умирающего человека, даже у самого первого, ещё похожего на обезьяну. Он меня и выдумал. Скажи спасибо ему за то, что ты здесь, а не упал в тёмное безвременье, в бесконечную кому. Я – первое и единственное божество в этом мире. И все остальные боги – это поздние конструкции, которые умрут вместе с их верованиями. Единственное, во что всегда будет верить человек, - это в неизбежность смерти. Он будет всегда меня бояться, всегда восторгаться моим величием. Не подумай, что я тщеславен. Я просто называю вещи своими именами. Ты увидел уже скудный и скупой на чудищ мир. В доисторические времена у Великой Реки Жизни и Смерти творились настоящие битвы между дублирующими друг друга богами: Тор сражался с Зевсом, Аид с Хелью… Ну, и прочая, прочая. Сейчас этот мир – фильтр для душ, великий очиститель и разделитель достойных и недостойных. Тебе повезло добраться сюда с первой попытки. Такова моя суть.

И это тоже было логично, тоже отвечало на множество попутных вопросов. Мир богов – и без богов? Да, ведь они попросту перебили друг друга, оставив целую вязанку разнообразных монстров на потеху людям, их придумавших. Всё звучало довольно складно. Появился закономерный четвёртый вопрос…

- Что будет после нашего разговора? – уточнил Смерть, прочитав мысли. – Если ты так хочешь узнать, подойти ко мне поближе.

Я шагнул, и его острый палец, горящий зелёным огнём, коснулся моего лба. Не было боли – только горячее прикосновение пылающей косточки. Он начертил на моём лбу какой-то символ и проговорил:

- Ты думаешь, что примирился со смертью, но это не так. Ты ещё слишком молод для этого, твой путь жизни был слишком краток, а дорога к смерти – непомерно длинна. Ты желал слиться со светом или потухнуть навечно. Но ни того, ни другого твоя душа не заслужила. По той лишь причине, что и выслужиться не успела. Так смотри же, что для тебя уготовано.

Вычерченная печать на моём лбу нестерпимо жгла кожу, вгрызаясь едким пламенем мне в кости черепа и в мозг. Мир вокруг терял четкость, расплывался прямо в моих глазах – и даже Смерть больше не стояла передо мной. Я сел на колени и закрыл глаза, стараясь не кричать от жуткой боли. Но не получилось.

Я кричал и кричал, и с каждым новорожденным криком всё тоньше – так кричат маленькие дети, когда их вынимают из тёплой утробы в холодный мир операционной.

- Мальчик! – услышал я мужской радостный голос.

Нестерпимо похолодало. На лице я ощущал остывающую слизь – и тут сильная, но осторожная рука промокнула полотенце о мою голову и убрала её. Я попытался открыть глаза. Невыносимый свет ударил по мутным зрачкам, и я закричал ещё громче. По звуку казалось, что я вскоре охрипну или задохнусь, но искаженный зов лился из меня бесперебойно.

- Какой он у вас разговорчивый! – заметил женский голос.

Когда меня оттёрли от грязи рождения, я попал в мягкие родные руки. Так может держать только мама. Я ещё раз попытался открыть глаза. Несмотря на беловатую пелену, словно на мир я смотрел на застывший снегопад, я различил в лице измученной девушки знакомые черты. Молодые черты женщины, проводившей меня в гроб какое-то время назад.

- Какой у него взгляд сосредоточенный, - услышал я родной мужской тембр и повернулся на звук. Худой парень двадцати с лишним лет, в толстых очках и с пышными усами – отец носил такие на пятом курсе. Помню по фотографиям. – Будто бы нас узнаёт.

Папа ещё не знал, до чего был прав. Я действительно узнал их с мамой – и горький ком радости с печалью застрял в горле. И крик перерождения попытался вытолкнуть его наружу.

Сегодня я зашёл на второй круг.