Долгая дорога к "Надежде"

Глава 1. Пассажирка

Это случилось жарким летом 179_ года, когда фрегат российского военного флота «Надежда» вторую неделю стоял на рейде иностранного портового города N. Команда, в основном сравнительно молодая, пользовалась возможностью побывать на берегу, а потому на борту оставались только те, кто нес вахту.

В тот день вахтенным офицером был сорокалетний лейтенант Истомин. Откровенно признаться, он не любил, когда на корабле были пассажиры. А уж пассажирки — тем паче. Не предусмотрено на военном судне ни кают для кого-либо, кроме членов команды, ни мест для прогулок. И занять их особо нечем, а скучающие пассажиры для вечно чем-то занятой команды будут лишним раздражителем. И опять будут в самый неподходящий момент отвлекать,совать нос не в свое дело, задавать ненужные вопросы или воспринимать любой ветер как предвестник настоящего шторма. Пассажиры часто те еще паникеры. А от своих же коллег-моряков того и гляди дождешься ехидных комментариев. Кому нужно постоянное напряжение, постоянный страх ударить в грязь лицом?

А уж если появится на борту хоть сколько-нибудь симпатичная барышня или даже барыня молоденькая — и пиши пропало! Ни о какой нормальной службе речи идти не будет. Только успевай следить, чтобы не рассорилась молодежь, подсчитывая, кому пассажирка на один раз больше улыбнулась, у кого на две секунды дольше ручку целовать позволила, а с кем сколько раз танцевала, если только за время плавания будет праздник и устроят танцы. Того и гляди — дуэль будет буквально на ровном месте! Нет, будь его воля — запретил бы пускать на военные суда прекрасный пол! Слишком уж они отвлекают, и команду потом в кучу не собрать. Взрываются, огрызаются по любому поводу и даже без повода, ссорятся и мирятся — по пять раз на дню, и их только успевай по разным каютам растаскивать, а то драк не избежать... А куда их, спрашивается, расселять-то, если на корабле и так мест — наперечет? В пустой лазарет запирать или в кают-кампании на ночь оставлять? Как хочешь, так и выкручивайся...

Но на сей раз дело было даже не в том, что на корабле появилась пассажирка. И странно было не то, что она еще молода — лет семнадцать, едва ли больше, — и очень миловидна. Глаза огромные, лучистые, серые — но отражаются в них не то синеватые отблески южного моря, не то зелень родной, российской, тайги. Личико изящно, и его не портят ни едва заметная россыпь веснушек, проступающих сквозь темный загар, ни слегка вздернутый носик, ни сейчас нервно прикушенные губы. Ни даже то, что ее довольно пышные, наверно, тяжелые, отливающие на солнце золотом русые кудри, были неровно обрезаны причем, обрезаны очень коротко.

Не производила она впечатление той, за кем увиваются кавалеры. Скорее на перепуганного ребенка похожа, и ей хочется не говорить комплименты и кружить в танце, а встряхнуть хорошенько, чтоб очухалась, в себя пришла. А то кажется, что она тут стоит, а мыслями далеко-далеко. Так что не будет никаких романов. Не на барышню новая пассажирка похожа, а на «своего парня» для разношерстной команды «Надежды». Фигурки под мешковатой мальчишечьей косовороткой и широкими портами и не различишь, понятно только, что худенькая и действительно почти не отличается еще от мальчишки. Стоит уверенно, босые ноги не подгибаются, не съезжают, и взглядом не ищет, за что бы уцепиться, хотя едва стоит на ногах. И кажется, она давно привычна и к шаткой палубе, и к качке, и к холоду. Не ежится, хотя промокла, и подбородок упрямо вздернут совсем не по-крестьянски. И взгляд — прямой, уверенный, только в уголках глаз притаилась почти настоящая паника. А руки вполне крестьянские. Закатанные до локтя рукава не скрывают ни загара, ни того, что мышцы развиты, а кожа загрубела от работы. И голос — слегка охрипший, словно не то сорванный, не то простуженный.

Если бы она не представилась сразу: «Антонина Чащобина, ваше высокоблагородие. Со срочным пакетом лично в руки его высокородию капитану Кондратию Федоровичу Воронихину» — точно бы за парнишку-подростка приняли. Кто же она такая? И что так судорожно прижимает к груди? И от кого она убегала? Что хочет сообщить капитану Воронихину лично? И откуда у нее письмо от лейтенанта Таврии, который вот уже год как опять отправлен командованием в Европу? Сплошные вопросы, а ответов — нет. Впрочем, скоро они появятся.

Вот, например, новенький, только вчера переведенный мичман к ней подбежал, и лицо у него такое... Лейтенант скорее по губам прочитал, да по тому, как в лице переменился парень, чем расслышал: «Что случилось? Где?». У девчонки дрогнули губы, в глазах мелькнуло что-то очень похожее на отчаяние. Усилием воли она не заплакала, только прошептала почти беззвучно: «Не знаю... Я ничего не знаю! Он велел уходить, а там стреляли...» — и замолкла. Потом закрыла глаза, стиснула кулаки так, что костяшки побелели, постояла так секунд пять и дальше уже говорила абсолютно спокойно и ничем не показывала своего волнения.

Она и с капитаном держалась спокойно и уверенно. Смотрела прямо в глаза, не отводя взгляда. Не выглядела ни виноватой, ни умоляющей. Словно так и должно быть, словно имеет право находиться на этом корабле, требовать внимания капитана. Упрямая девчушка. И пробивная. И Кондратий Федорович это оценил. Не стал одергивать, напоминать, что она тут еще даже не пассажирка, что на военном судне ей не место. Просто спросил:

— Кто меня разыскивал, господа?

— Я, ваше высокородие! Позвольте отрекомендоваться? Антонина Чащобина, воспитанница его степенства купца первой гильдии Федота Захаровича Рукавишникова, к вашим услугам!

— Сударыня, я надеюсь, у вас действительно уважительная причина? — капитан вроде нахмурился, но в глазах плясали чертики. И правда, ситуация казалась почти комичной. Уж больно серьезной была эта девчушка, уж больно старательно она пыталась подражать кому-то и действовать согласно уставу. И привычно так говорила, словно была уже когда-то на корабле, словно рапортовала... Купеческая воспитанница. Девушка, еще недавно -подросток явно откуда-то из глуши, по выговору и повадкам — похоже, сибирячка. Сюда-то ее каким ветром занесло?..

- Так точно, ваше высокородие! — четко отрапортовало это невыносимое создание. — Вам знакомо имя Николая Александровича Потемкина? Он приказал передать вам лично в руки этот пакет.

Она бодро промаршировала отделявшие ее от капитана десяток шагов, четким отточенным движением вынула из-за пазухи пакет. Как заправский адъютант, протянула ему сложенный несколько раз лист бумаги с наскоро наложенной сургучевой печатью. Капитан, увидев печать, невольно вздрогнул. Распечатал письмо и прочитал. Потом поднял глаза на девушку. Она смотрела встревоженно и почти испуганно. Не знает, что там, в письме. Не знает, как отреагирует капитан и почему у него вдруг желваки заиграли, и почему смотрит теперь так — без тени улыбки.

— Так, сударыня, — медленно протянул он. — Похоже, вы здесь задержитесь надолго. Ваш багаж, если таковой имеется, доставят в каюту. Переоденьтесь в сухое — его выдадут — и потрудитесь пройти в мою каюту. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Ждать себя она и правда не заставила. Появилась буквально через пять минут — переодетая в сухую гардемаринскую форму, собранная и решительная. В капитанской каюте ее уже ждали — капитан и трое лейтенантов. Они уже расселись вокруг стола, за которым обычно раскладывались карты, и чего-то ждали. На предложение располагаться девушка ответила неуверенным кивком и, пройдя к столу, положила на него и развернула тот самый сверток, от содержимого которого у окружающих изумленно поползли вверх брови. Эти вещи были им слишком хорошо знакомы. Карманные часы, с которыми не расставался сначала мичман, а потом и лейтенант Таврия, как называли на корабле Николая Потемкина, — подарок его старшего брата. Именной кортик — его же, слишком знакомы поношенные ножны, медальон на золотой цепочке и еще какие-то мелочи.

— Сударыня, потрудитесь объяснить, откуда у вас эти вещи? — спокойно поинтересовался капитан, но в воздухе повисло напряжение.

— Конечно, ваше высокородие, я все объясню, — тихо ответила Антонина, — Николай Александрович просил добраться до «Надежды» во что бы то ни стало. И отдать вот эти вещи. Он сказал, это нужно, чтобы меня признали и не посчитали самозванкой. Просил передать кортик лейтенанту Виктору Забывалову и сказать: «Не всегда в небе властвуют орлы. Теперь пришло время зябликов».

— Что?! — молодой — немногим за двадцать — широкоплечий и крепкий светловолосый лейтенант, внешне — типичный сибиряк, вскочил, словно подброшенный невидимой пружиной, и его едва успели удержать и усадить обратно соседи — тоже молодые, такие же настороженные и взволнованные. — Да что вы такое говорите, барышня? Николай не мог... Не мог прощаться!

— Это вы тот самый Зяблик, да? Николай Александрович говорил, что я вас ни с кем не перепутаю, — грустно улыбнулась девушка. — Простите меня. Простите, если сможете. Теперь часы. Константин Верхнегорский, — она обернулась к темно-русому лейтенанту с волевым лицом, самому высокому из троицы, — это вам. Он просил узнать, чему равна сумма константы долга и константы чести. Сказал, что вы поймете.

— О боже, — лейтенант Верхнегорский почти простонал это, бессильно уронив голову и запустив волосы в густую шевелюру. — Господа, скажите, что это мне просто послышалось!

— Не могу, простите. Медальон — там, кажется, чей-то портрет и прядь его волос. Николай Александрович просил... Господин Никаноров, Иннокентий Петрович, простите, ради всего святого... Николай Александрович просил вас отвезти этот медальон его родителям. Сказал, что вам ближе всего, что вас хотя бы услышат. Сказал, чтобы вы его показали князю Александру, прядь отдали, а медальон оставили на память. А еще просил вам передать, чтобы не грустили, потому что в полярных морях все-таки водятся кашалоты. Вот...

С каждой ее фразой лица все более мрачнели. Она и сама уже понимала — это прощание. Тогда, на берегу, еще не верила, еще надеялась на что-то. А теперь... Теперь было невыносимо смотреть на эти лица — такие приветливые поначалу, такие жизнерадостные — а теперь искаженные болью. Неужели он уже не вернется? Неужели? Верить в это не хотелось совершенно, это казалось неправильным, несправедливым, немыслимым, наконец! Но прощальные слова уже прозвучали.

— А теперь, господа офицеры, позвольте представить вам вашу собеседницу, — негромко произнес до сих пор молчавший капитан. — Вы знаете, кто перед вами? А это, между прочим, ее светлость княгиня Потемкина.

— Что?! — хором выдохнули все трое, и один из них, кажется, Иннокентий Никаноров, попросил: — Кондратий Федорович, вы так, пожалуйста, не шутите. что ж мы, сестер Николенькиных не помним? Погодите. Княгиня? А как же его матушка?.. Погодите! Николенька не мог жениться! Мы бы знали!

— Ну, теперь вот знаете. Он просит выдать мадемуазель Антонине свидетельство о том, она — его законная супруга и что зарегистрировал их отношения лично я, в открытом море, на «Надежде». Месяц назад. Это — его последняя просьба, а в ней отказывать не принято. И да, я знаю, чем грозит выполнение его просьбы и самому Николаю, и мадемуазель Антонине, и мне лично. Вот такая, господа, диспозиция. А вы что же побледнели, сударыня? Или он даже не сказал вам, что было в письме?

Но Антонина, а точнее — Тося ничего не смогла ответить, только помотала отрицательно головой, да стиснула зубами кулак, чтобы не закричать, и зажмурилась. Плечи ее мелко дрожали, как от озноба. Витька Забывалов, один из лучших друзей пропавшего лейтенанта, молча подошел к ней, накинул на плечи свой мундир, усадил в кресло.

— Что же вы, ваша светлость? Все уже позади. Все хорошо. Вы дома. Как говорит Николай, «Держи нос выше горизонта». Кондратий Федорович, вы что же, Николеньку нашего не знаете? Конечно, она ни о чем не догадывалась. Иначе просто никуда бы не ушла. А Колька... Вернется, я ему скажу пару ласковых! Хотя нет. Ничего я ему не скажу. Ни словом не попрекну, только бы вернулся...

Тося, пока ее усаживали, доверчиво прижалась к его плечу, но, шмыгнув пару раз носом, все-таки отстранилась. Вытерла глаза рукавом, выпрямилась — хотя и так, кажется, стояла прямо, — и тихо сказала:

— Господа, спасибо вам за понимание. Спасибо, что не возмущаетесь, не прогоняете прочь. Понимаю, у вас много вопросов. Задавайте спокойно, если смогу — я отвечу на все. Что именно вас интересует?

— Ну, первый и главный вопрос вас едва ли удивит. Где Николай? И почему он так уверен, что жить ему осталось менее часа? — негромко, но твердо произнес Константа. — И не смотри на меня так, Зяблик! Может, все еще можно исправить! Кондратий Федорович, что же вы молчите?

— Успокойся, Виктор, и не мучай девушку расспросами, — ответил вместо Тоси капитан. Было видно, что слова давались ему нелегко, — Николенька все, что нам нужно знать, написал. В общем, он в городе. В заброшенных домах у старой верфи. Там полным-полно охраны, и какой-то склад контрабандистов. Склад с оружием и боеприпасами, подготовленными для нелегальной отправки в Турцию для применения против России. Не знаю, что тут готовят, но именно этот склад и взлетел сегодня на воздух. Сколько шансов уцелеть при таком раскладе — не мне вам рассказывать. А взрыв уже был, и вы сами его видели. Если бы... ну, вы же понимаете, если бы он уцелел, он был бы уже здесь. Хотя... Мы должны были сняться с якоря через три часа, с отливом. Спешить теперь некуда, так что ждем до рассвета.

И еще. Он умоляет беречь Тосю, как зеницу ока. Говорит, ее уже дважды похищали, слежка значительная. Ее опекун, купец Рукавишников, чем-то здорово мешает этим бандитам. Видимо, что-то знает, и от него пытаются добиться молчания. Или надеются, что потеряв дочь, он уже не будет ни во что вмешиваться. Не знаю. Но о ней могут быть распущены самые неподобающие слухи, ее могут попытаться убить, а главное — если об этих слухах узнают — от нее отрекутся ее родственники и знакомые. Единственный шанс спасти ее репутацию он использовал. Похищать или убивать княгиню Потемкину никто не решится, как и клеветать на нее. А позаботиться о ней... Вам ли не знать, сколько у Николеньки родни? И князь Александр, его отец... Он признает ее, дайте только срок. А до той поры наш долг — позаботиться о ней, как о самом бы Николеньке заботились. Считайте, что она — ваша сестра, а моя... моя, получается, невестка. Так что добро пожаловать домой, Антонина Потемкина. И ничего не бойтесь, все уже позади.

Глава 2. И волны памяти накатятся на берег

Несмотря на радушный прием, Тосе почему-то было уже почти все равно. Какая-то странная опустошенность появилась, словно передача условленных фраз выжала из нее остатки сил. Ноги не держали, колотил озноб. Перед глазами стоял тот самый лейтенант Таврия, его светлость, князь Потемкин, которого она одновременно и боялась — и восхищалась. Ее спаситель, человек, который за какой-то несчастный месяц знакомства сделал для нее столько, что и не высказать — и который... нет, в то, что он может быть уже мертв, Тося отказывалась верить. Она словно опять оказалась в той каморке, где ее заперли, оглушенная страшными известиями, которые сообщили похитители, оставшаяся один на один со всем враждебным миром. Ах, если бы это была просто родная сибирская тайга!

Мысли невольно перенесли ее в далекое прошлое. Ах, если бы она просто в глухом лесу заблудилась — это было б не страшно. Что делать в такой ситуации она лет с семи знала. Подкидыш, найденный в годовалом возрасте, привязанной в люльке к развилке раскидистой ели, она выросла в многодетной семье местного охотника, и что-что, а выживать умела. С раннего детства ходила с Егором Чащобиным, охотником, которого называла отцом, по лесу, а потом и одна. И по несколько суток по лесам и болотам ходила — в любую погоду и любое время года, и знала, как лечить переломы и укусы, и знала, как противостоять диким зверям, как охотиться и как отгонять гнус.

Лет в десять Тося нашла в лесу заблудившегося человека — барина со сломанными ногами, который свалился с лошади на бурелом и шею не сломал только потому, что снег смягчил удар. Что он, морской офицер, делал в тайге зимой — она не знала, да и спрашивать было как-то не по чину. Да и некогда, сказать по правде... Буран был, но она сумела оказать пострадавшему какую-никакую помощь, добраться до ближайшего жилья и привести подмогу. Потом с мальчишками из соседнего раскольничьего скита, она училась у спасенного от смерти от холода, или в зубах диких зверей, морского офицера науками и премудростям, которые постигали в свое время баре. Почему он начал возиться с ребятишками, и обучать их грамоте да наукам, и, главное, почему это позволили старики-староверы — Тося тоже не знала. Но видно что-то он им важное сказал, раз разрешили.

Тогда Тося научилась и читать, и писать, и считать. Старики ворчали, но приезжий барин не делал разницы между ней и мальчишками, а друзья — тем паче. И она не хуже остальных считала, писала, слушала и читала, что пишут в умных барских книгах, даже стрелять неплохо научилась не только из охотничьего ружья. Мечтала о дальних странах. Мудреная наука география манила ее, как магнит, а цепкая память и фантазия позволяли побывать где-то далеко за горизонтом. И знала, как называется какая снасть, представляла, каково это — выходить по парусом в открытое море, запоминала со слов барина тысячи примет и обычаев, словно и правда служила на флоте. А мальчишки ее даже уважали и иногда даже выбирали предводителем. Кто, как не она, прочтет следы зверей, кто скажет, где найти источник воды, место для ночлега, кто добудет и приготовит еду, как не воспитанница охотника, сутками пропадавшая в лесу?

Ее уважали и ценили, и звали в то время исключительно Антошкой. И единственным, что отличало ее от сверстников, было то, что у нее уже почти до пояса доросла густая, пышная коса. А еще — что с ней никогда не дрались всерьез, ее оберегали от тяжелой работы и от холода, хотя она и была не менее, а более закаленной, чем они. Но было так. С десяти до четырнадцати лет. И эти годы она ни на что б не променяла!

А потом приехал купец Федот Захарович Рукавишников, свояк Алевтины Чащобиной. Приехал навестить сестрицу своей покойной супруги, узнать, как у нее дела — а заодно посмотреть, не получится ли кого-то из ее детей сделать своим наследником. Дело в том, что купец был вдовцом, и жене своей до сих пор хранил верность, и жениться вторично не собирался. Алевтина на покойницу была очень похожа, и, поскольку своих детей у Федота Захаровича и покойной Евдокии Ивановны не было, он решил свое дело передать племянникам. Но старший сын Егора и Алевтины Чащобиных, двадцатилетний Макар, попал в рекруты, второй по старшинству, пятнадцатилетний Федот, жизни не чаял без леса и твердо решил быть, как отец его, охотником, да и Егор Чащобин был категорически против того, чтобы отпускать его куда-то, десятилетний Захарка мечтал о море, и ничем его было не переубедить, а пятилетний Никитка и, тем паче, годовалый Ванятка были слишком малы. О том, чтобы приспосабливать к купеческому делу семилетнюю Марфушку или трехлетнюю Аленку и речи не шло.

А вот Антошка... Антошка Федоту Захаровичу приглянулась. Умная, сообразительная. грамотная. За себя постоять умеет, на своем стоит твердо и спорить умеет и любит. Чувствует, когда лгут, да и вообще в людях разбирается, хотя и мала еще — всего-то пятнадцатый годок пошел. А что девчонка — ну что поделать? Значит, зятю тестевы капиталы достанутся. Да только решил Федот Захарович твердо — научит он девчонку, чтобы и она вести дела научилась, чтобы была у нее, случись что, возможность жить на свои, кровные и ни от кого не зависеть.

И научил. Жила она в его доме, ходила с ним на торг и на переговоры, училась разбираться в товарах, торговаться, набивать и сбивать цену. Ходила под именем Антошки, в шапке или парике, из собственных волос сделанном, и одетая мальчишкой, чтобы не шокировать почтенных купцов. В обычном-то наряде ее б никто всерьез не воспринял. А дома Федот Захарович ее даже баловал. Учителей нанимал, в дорогие платья рядил, украшения дарил. Приданое собрал такое, барышне впору... Неужели, ничего этого уже не будет? Ведь любил же, как родную дочку любил! А теперь? Кто знает, что там про нее наговорить могли? Тем паче, с отрезанной косой, оклеветанная, да еще и невенчанная жена никонианца — зачем она теперь почтенному купцу? Теперь, наверное, Никитку к делу приучать будет. Или и правда — женится вторично...

Как чувствовала ведь — не надо было ехать! Письма эти с угрозами Федоту Захаровичу, пришедшие прямо накануне поездки. Возмущенный шепоток соседей: «Девку-то куда потащил, а? Ей-то что в той загранице делать! Как есть, не вернется!». Да и в воздухе словно висело ожидание беды. Но дорога, новые впечатления, и что она увидела, наконец, все то, о чем мечтала дома, развеяли опасения. Слишком много нового, слишком интересно все вокруг... Она уже не ждала подвоха, смотрела во все все глаза, восхищалась и недоумевала. Словно во сне ходила, а не наяву... Пока, буквально через пару дней после приезда в город Х, ее похитили. Прямо из лавки, где выбирала она себе янтарные бусы, похитили, а она и ахнуть не успела. Потом, когда ее в экипаж уже закинули, сообразила, вырываться начала — да толку-то? Подзатыльник отвесили, пригрозили, что будет кричать — с обрыва скинут, сказали, что везут для важного разговора — и все.

Везли долго. Днем везли, на ночь останавливались в каких-то заброшенных домах, где ее запирали в комнаты без окон, откуда не было шансов сбежать, но по крайней мере ничем не обижали. Кормили нормально, не били, и вообще обращались почти как с гостьей, но не пленницей. Что им нужно — явно иностранцам, которые по-русски ни словечка не понимали, даже грозили тогда на местном наречии, на котором ее худо-бедно Федот Захарович изъясняться научил — было совершенно непонятно, и это, признаться, пугало. На пятый день добрались до цели.

Предводитель, похоже, из местных господ, был немногословен. От Тоси требовалось только одно — написать Федоту Захаровичу письмо, в котором она умоляет его отказаться от сделки, заплатить за нее огромный выкуп и немедленно уезжать отсюда. Иначе... О том, что будет иначе, думать совершенно не хотелось. На раздумье ей дали сутки. Впрочем, ждать так долго Тося не собиралась. Едва ее заперли в какой-то комнатушке на третьем этаже, она побродила по комнате, побушевала, покидав об стенку все более-менее бьющиеся предметы, потом рухнула на кровать, картинно зарыдав, а потом тихонько встала, выглянула в окно, послушала у двери и, убедившись, что никто не подслушивает и не подглядывает, сняла платье, в тот день по какому-то наитию надетое прямо на сибирский, привычный костюмчик, завернула вокруг головы косу, спрятав ее под парик, и вылезла в окно.

А потом побежала по пустым улочкам, петляя, как заяц, спиной чувствуя погоню где-то совсем рядом. Бежала так, как от волков и медведей не бегала... Ее загнали на обрыв. Внизу, далеко-далеко, была видна бухта. Долетит ли до воды, или разобьется? Сердце бешено стучало где-то в горле. Похитители приближались. Еще несколько шагов — и схватят. Она оглянулась. В бухту медленно и величаво входил корабль под андреевским флагом. Это оказалось последней каплей, и, отчаянно перекрестившись, Тося сиганула вниз. В воду вошла мягко, даже не ударившись, нырнула, еще не зная, стреляют ли вслед, и отчаянно поплыла в сторону корабля. Своего, родного, русского корабля, кажущегося сейчас единственным спасением. Там спустили на воду шлюпку, ее подобрали. Молоденький мичман, командовавший шлюпкой, протянул руку, помог забраться. Накинул на плечи одеяло. Сколько ему лет? Ровесник, а то и вовсе моложе? У него, да и у остальных матросов такие встревоженно-доброжелательные лица... Она выдохнула: «Спасибо вам, братцы!» и наконец почувствовала, как отпускает.

На борту мичман первым делом козырнул лейтенанту, которому было не больше двадцати трех-двадцати четырех лет, и с сияющей улыбкой доложил:

— Николай Александрович, спасенный на борт доставлен.

Николай Александрович запомнился Тосе сразу. Нет, она даже не догадывалась еще, что перед ней князь, пусть и побочной ветви, но все же одного из знатнейших родов Российской империи. Он вообще не выглядел вельможей. Обветренное лицо — смуглое от загара, обрамленное светло-русыми, под цвет спелой пшеницы, почти золотистыми волосами, было несомненно красиво. Васильково-синие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, точеные черты, как у стоявшей в господских парках греческой статуи, только нос чуть-чуть с курносинкой, волевой подбородок, горделивая посадка головы. Осанка идеальная, все движения плавно-неторопливые — но могут быть стремительными настолько, что глазу не уследить. Он как раз во время разговора успел поймать падающую с подноса у спешащего стюарда фарфоровую чашку — и даже не облился. Улыбка такая, да и само лицо — располагающее, открытое, доброе. И в то же время,кажется, дисциплину держать умеет, и требовать — тоже. Заметно, что перед ним все по струнке ходят, уважают — но и то видно, что не боятся — любят. Явно хороший человек и командир, только молодой совсем. Хотя для Тоси он тогда казался безнадежно взрослым, человеком из другого мира. И все равно — улыбнулся, а на душе легче стало.

— Добро пожаловать на борт, молодой человек! Все в порядке, с «Дона» выдачи нет. И все же, какими судьбами?

— Ваше высокоблагородие, я прошу о защите и об убежище, — с трудом разлепила губы Тося. — Меня похитили, чтобы требовать с моего опекуна выкуп... и чтобы он отказался от одной важной сделки. Мне удалось сбежать, но что будет, когда поймают, страшно подумать. Мне некого больше просить...

На плечо осторожно легла извечным жестом защиты и поддержки тяжелая ладонь:

— Выше нос, малой! Прорвемся! Найдем теперь твоего опекуна и передадим тебя ему в целости и сохранности! Откуда похитили-то? И кто опекун? И самого-то как звать?

— Спасибо вам... Чащобины мы, зовут Антошкой, а опекун мой — Федот Захарович Рукавишников, — ответила она и назвала город. Лейтенант и стоящий рядом мичман присвистнули и переглянулись.

— Так далеко... Быстро же тебя сюда доставили, — воскликнул мичман и добавил: — Понимаешь, Антон, тут такое дело... «Дон» идет в другую сторону. Правда, мы с Николаем Александровичем как раз сегодня пересаживаемся на другой корабль и вечером как раз в том направлении поедем... Николай Александрович, может нам его с собой взять, а? Вестовым, например?

— Митя, — притворно нахмурил брови лейтенант, — Дмитрий Аристархович, мичман Касаткин, потрудитесь вести себя сообразно чину! Вестовые при переводе на судно не полагаются, их уже на новом корабле из своих назначат, а адъютантов нам с вами не положено. И вообще, вы отдаете себе отчет, что если мы представим молодого человека так, как вы сказали, ему двенадцать лет придется служить на флоте? Так что нет. И не просите. Только в качестве попутчика и на правах пассажира.

— Ваше высокоблагородие, — лицо Тоси озарила счастливая улыбка, — спасибо вам огромное, ваше...

— Николай Александрович я, — немного резко поправил ее лейтенант, — ты не на службе, да и в море возможны некоторые вольности. Здесь не светский салон, а ты не рапортуешь, так что можно и без высокоблагородий обойтись. Запомнишь?

— Так точно, Николай Александрович, запомню, — кивнула Тося. Барин ей определенно нравился.

— Вот и славно. Ну, а пока идем, покормить тебя надо. Кстати, Митя, тебя это тоже касается. На обеде едва-едва поковырял ложкой, а так все в тарелке оставил. Не годится так, нас сегодня еще неизвестно, когда накормят. Панька! Своди-ка, голубчик, нашего гостя в каюту, да выдай ему сухую форму. А оттуда — сбегай на камбуз, за двумя порциями. Скажешь, я распорядился. Нашему гостю переодеться надо, да и поесть не помешает.

— Да зачем, Николай Александрович? — попытался возмутиться Митя. — Мне правда кусок в горло не полезет, — и едва слышно добавил: — Волнуюсь очень.

— Ну и зря. Подумаешь, на корабле суверенной державы пассажиром быть придется! Иностранцы — такие же люди, и от наших не так уж сильно отличаются. А как доберемся — и в вовсе благодать будет! На «Надежде» тебе точно понравится. Там экипаж — лучший в мире, это я тебе точно говорю! Сам там служил, пока не откомандировали вот в Европу. Или ты капитана стеснялся? Ну-ка посмотри на меня? Что, правда, за одним столом с капитаном и лейтенантами первый раз обедал?.. Ох, Дмитрий-Дмитрий... Что ж ты раньше-то не сказал, горе луковое?..

— Так где уж мне, — вжав голову в плечи произнес Митя, — со свиным-то рылом в калашный ряд... Я ж мало того, что первогодок, так еще и не дворянин... был... до прошлого месяца. Тогда только и в Корпус взяли, спасибо, хоть дома учился, так удалось экзамены сдать, чтоб к ровесникам определили.

— Ясно, — Николай Александрович тяжело вздохнул и, подойдя к окончательно оробевшему подчиненному, осторожно взял его за плечи, встряхнул и, когда тот поднял на него глаза, сказал: — А ну хватит киснуть, как тесто в квашне! Держи нос выше горизонта! Твой отец сам себе дорогу пробил, вон, потомственного дворянства добился, не только личного, так что не вздумай его стесняться! Пусть те стесняются, у кого отец имение прокутил или в опалу угодил за измену отечеству! А тебе гордиться надо, понял! А что первый год... Ну, все когда-то новичками были, кто-то раньше, кто-то позже. А офицеров бояться нечего, ты теперь — один из них, и происхождение уже не важно. Мы, чай, не на балу в губернаторском доме, так что тонкостями этикета можно иногда пренебречь. И сослуживцы твои — такие же люди, только немного постарше. С отцом-то ты за одним столом обедать не боишься? Ну, хоть улыбнулся... Уже хорошо. Так что дуй на третью палубу, покажешь нашему гостю, где переодеться и где что лежит. А потом жду вас в кают-кампании. Мое-то присутствие тебя не смущает?

Митя отрицательно покачал головой. Он смотрел на лейтенанта с таким нескрываемым восхищением, почти обожанием, словно на небожителя, на недостижимый идеал. Тося уже начала замечать, как копирует он лейтенантские жесты и мимику, как повторяет его слова. Когда-то она видела, как так же повторяют за отцом сыновья. Впрочем, теперь она понимала, что и сама потом смотрела на Николая Александровича почти так же. И было за что!

В тот день она окончательно поняла, насколько ей повезло, хотя и пришлось уже вечером навсегда покинуть гостеприимный «Дон». Но покидала она его уже сытой, под надежной защитой — те, кто за ней гнался, на борт подниматься не осмелились, а на берегу ни Николай Александрович, ни Митя ее не оставляли в одиночестве, а при них ее тоже не трогали — да еще и с «вещевым довольствием». Митя, сияя довольной улыбкой, лично притащил ей деревянный чемоданчик:

— Антошка, держи! Владей и пользуйся на здоровье! Николай Александрович с капитаном договорился, тебе тут полное довольствие, как члену экипаже выдали. Белья три смены, форма — две простые и парадная, мыло, полотенце, и прочее по мелочи. А, еще сухой паек — на трое суток. Вот.

Затем Николай Александрович еще в лавку их обоих потащил — на берегу. Тоже за необходимыми мелочами. Еще заплатил за их покупки, а от благодарности только отмахнулся, как от пустяка: «Да что вы, в самом деле? Это ж копейки, в Петербурге мне одному в трактире один раз поесть — в разы дороже получится, так что забирайте и даже не берите в голову. Все в порядке. Вам нужнее».

А потом тот корабль. Как же он назывался? Непроизносимое какое-то название, и атмосфера... нехорошая. Это на «Дон» подниматься можно было только с восхищенной улыбкой — красивый, идеально прибранный корабль, улыбчивые, жизнерадостные люди, и какое-то ощущение дома возникало еще до того, как гость поднимался на борт. Тут же не было ни военного порядка, ни военной же чистоты. Матросы смотрели подозрительно, офицер — ехидно и как-то внешне заискивающе, а на самом деле — как на кот на добычу. Впрочем, Николай Александрович быстро поставил его на место, предупредил об уже оплаченном проезде, и, поигрывая пистолетом, потребовал каюту. Когда его требование удовлетворили, Митя тихонько шепнул:

— Такое чувство, что они монеты у нас в кармане подсчитывают за сколько наши вещи продать можно. Того и гляди в спину нож воткнут... Не нравится мне тут, Николай Александрович...

— Мне тоже. Но у нас другого выхода нет. Значит так, ребята. По одному не ходить, вещи без присмотра не оставлять. Это ясно? Держаться будем все вместе, гамаки тоже лучше поближе повесить. Дверь на ночь закроем, но все равно лучше вахту нести. Засыпать всем никак нельзя. Что еще? Ах да, с едой поосторожнее. Отравить могут.

Тося почувствовала, как лицо заливает краска. Каюта только одна... но это же — верх неприличия! Она подошла к Николаю Александровичу и, встав на цыпочки, шепнула ему на ухо:

— Николай Александрович, простите, но я... я не могу с вами в одной каюте ночевать... Просто...

— Просто ты — девушка приличная, я правильно понял? — ответил он так же тихо, и, улыбнулся. — Да не красней ты, глупая! Больше никто ничего не заподозрил. А у меня сестер полон дом, и каждые святки они у меня норовят одежду стянуть и в нее нарядиться. Так что глаз наметан, вот и все. Просто за париком следи внимательнее, и с жестами поаккуратнее, потом объясню, что к чему. А пока успокойся, ничего тебе не грозит. Митька, чувствую, еще больше тебя смущаться будет, а меня бояться точно не стоит. Воспитание не позволяет, — он чему-то улыбнулся и погромче добавил: — Митя, иди-ка сюда. Давай подумаем, где гамак нашей спутницы повесить, и как ей угол огораживать будем.

— Спутнице? Какой спут... вы шутите, да?

— Нет, Митя, он не шутит. Я не Антон, я Антонина, — ответила Тося и еще сильнее покраснела. Провалиться бы сквозь палубу... Николай Александрович вздохнул:

— Ох, дети-дети... Все за вас делать приходится... Давайте сюда одеяла, под мундирами поспите, а ими угол отгорожу. Значит так, Тоня, твой гамак будет вот этот. Митя, твой — этот. Я у двери лягу, чтобы уж точно никто не вошел. Вещи сюда складываем.

Он деловито и быстро отгородил угол, затем, нашел что-то, что можно использовать как стол, разложили на нем тот самый сухой паек, взятый еще с «Дона», все трое поужинали, а вскоре и заснули. Тоня сначала никак не могла задремать, было как-то неловко и страшно от неизвестности, но потом она все-таки успокоилась и уснула.

Все три дня плавания прошли на нервах, и, может быть, ничего страшного не произошло только потому, что Николай Александрович не оставлял их без присмотра и не выпускал из рук оружие. И переговоры какие-то вел с капитаном и офицерами корабля на непонятном языке, судя по тону, угрожал, и добился того, что их не ограбили, и даже удалось благополучно высадиться почти там, где это было оговорено. Казалось, до «Надежды» и до безопасности оставалось совсем немного... Но каким же обманчивым оказалось это впечатление!

Глава 3. Под сенью парусов "Надежды"

Из воспоминаний Тосю выдернул звук боцманского свистка. Она вспомнила, что на «Надежде», что последнее поручение Николая Александровича уже выполнено, и на душе стало как-то очень пусто. Она шла по кораблю и ничего не замечала, не слышала, не видела толком. Все было словно не с ней, не наяву. Девушка на негнущихся ногах вернулась в выделенную ей каюту. Хотелось одного — упасть на кровать, свернуться калачиком, и выплакаться, а потом заснуть — и пусть все произошедшее за эти дни окажется просто сном! Пусть окажется, что ничего этого не было. Пожалуйста... Больше всего на свете ей хотелось одного — еще раз услышать голос Николая Александровича, увидеть его, живого... Чтобы скрипнула дверь, в проеме показался он — высокий, плечистый, и в то же время — стройный и какой-то легкий, умеющий двигаться абсолютно бесшумно, с легкостью и грацией дикого зверя... Чтобы стоял он в дверном проеме, улыбался, и тихонько сказал:

— Антошка, ну чего нос повесила? Не думала же ты, что от меня так просто избавиться!

Показалось? Она вздрогнула, резко развернулась. В дверном проеме действительно кто-то стоял, кто-то, освещенный со спины, кто-то, безумно похожий на лейтенанта Таврию. Она вспомнила, что, вроде, было слышно, как переговаривались со шлюпкой, были чьи-то голоса на палубе, кто-то рапортовал вахтенному, и вроде даже кто-то чему-то радовался. Она еще подумала, с берега возвращаются те, кто был в увольнительной, только ей было не до чего. Вот и пропустила... Неужели сбылось? Неужели живой? В горле встал колючий комок, глаза защипало...

— Ты чего, глупенькая? — ласково и заботливо спросил ставший за время путешествия таким родным голос. — Ну реветь-то зачем? Прости... Прости, что напугал. И что вернулся — тоже прости. Так уж вышло. Не бойся, я тебя ничем не потревожу, обещаю. А теперь извини, мне надо...

Он попытался что-то сказать — и вдруг начал медленно сползать по стене. Тося не помнила, как оказалась рядом, как подхватила, не давая упасть, помогла плавно опуститься на пол. Живой... Живой, настоящий. Не может от привидения идти живое тепло, у них не может так бешено колотиться сердце. Они не кусают в кровь губы, не вздрагивают от боли. Того, как Тося мчалась до лазарета, как притащила на буксире ничего не понявшего из ее объяснений судового врача, который до невозможности долго, как ей казалось, возился с какими-то склянками и выбирал, что брать а чего не брать с собой, она не помнила. И того, как она пережила те полчаса, которые длился осмотр — тоже. А потом доктор долго мыл руки, и вода в тазике была пугающе красной, а лицо Николая — пугающе белым, почти под цвет подушки.

— В рубашке родился, — сдержанно улыбнулся врач. — Ранение в живот, а ничего жизненно важного не задето. Пуля навылет не прошла — и внутрь далеко не залезла, вытащил почти сразу. Кровопотеря такая, что он уже давно должен был умереть, а он... В общем, если Николеньку не шевелить, дать отоспаться и отпаивать вот этим — он быстро поправится. Очень быстро. Как бы даже на свой корабль не успел. Но пока он нетранспортабелен. Совсем. Надо бы в лазарет, да боюсь, не донесем, его сейчас лучше не шевелить. Понимаю, что с раненым находиться рядом — удовольствие сомнительное, но вас переселять некуда — свободных кают у нас больше нет. Так что, милая барышня, придется вам побыть сиделкой. Сумеете?

Тося кивнула. Слов не было, совсем не было. Только по щекам текли и текли сплошным потоком горячие слезы. Вот и все... Теперь уже точно — все позади. И в это даже не верилось, такое счастье казалось просто сном. Да, конечно, она согласна! Она за великую награду считала право ухаживать за тем, кто столько раз успел ее спасти, пусть даже ценой своей жизни. Он жив... Жив... И это — главное. А все остальное может подождать.

Врач предупредил, что, возможно, он не проснется еще очень долго, что это нормально, потому что большая кровопотеря и общее переутомление здорово истощили его силы. «Во сне все болезни проходят», — говорил когда-то отец... Вернее, тот, кого она привыкла называть отцом, сибирский охотник Егор Чащобин. Ну что же, пусть спит... Только Тосе все равно казалось неправильным, немыслимым отойти от койки, которая вроде как должна была принадлежать ей, больше чем на пять минут. Казалось, что стоит отпустить эту всегда такую сильную — и в то же время осторожную, заботливую руку — и он просто растворится в воздухе. А так — можно чувствовать тяжесть его ладони — и гулкое биение пульса под пальцами. Живой. Теплый. Сердце бьется. А значит, все будет хорошо... И пусть глаза закрыты, лицо болезненно-бледное, а запекиеся губы почти беззвучно шепчут что-то, чего никак не разобрать — это пустяки, он обязательно выкарабкается! Надо только ждать...

Следующие дни тянулись бесконечно, и вспомнить их Тося могла с большим трудом. Нет, ее не оставляли одну, ей давали возможность и поспать, и выйти, и поесть, и просто передохнуть. Да и вообще, в каюту частенько заходили. То доктор, то кто-то из знаменитого Надежного Квартета, как называли со времен учебы в Корпусе неразлучную четверку курсантов, потом гардемаринов, мичманов, а теперь — лейтенантов, то верный Митя. Даже капитан заходил, и совершенно незнакомые члены команды.

Было видно, что все здесь беспокоятся, что «лейтенанта Таврию», или «Николеньку Александровича», как его еще называло старшее поколение и друзья, здесь любят и ценят. И уважают. И очень ждут его выздоровления. Это было видно по всему — хотя Тосе сейчас было особо не до заботы команды. Она целыми сутками просиживала около больного, меняла повязки, отпаивала его, как могла, лекарственными отварами, меняла компресс — у него целые сутки держался жар — и нередко так и засыпала — сидя, уронив голову ему на грудь, под успокаивающий мерный стук сердца своего суженого. Кризис миновал. Теперь-то он точно поправится, теперь точно будет жить...

А давно ли, кажется, беспокойно метался в жару, сбивая простыни, что-то бессвязно шепча? Давно ли дыхание было хриплым, прерывистым, словно воздуха не хватает? То хрипел отчаянно и тихо, словно голос пропал: «Пустите! Костя! Костик, ты живой?! Не смей, не смей терять сознания! Очнись, слышишь! Не смейте! Прошка, берегись! Прохор! Пустите! Не пойду, слышите, не пойду!»... Константа, Костя Верхнегорский, когда услышал это, побледнел сначала, потом уверенно подсел к другу, отодвинув Тосю, и, сжав его руку, тихо попросил: «Ты держись, Таврия, слышишь? Все позади. Нам давно не четырнадцать, и я тут. Живой. Слышишь? Ну?». Больной как будто и правда услышал. Затих, дышать стал ровнее.

А потрясенная Тося услышала, как давно, еще в четырнадцать лет, отправился Надежный Квартет в сопровождении двоих вестовых гулять по иностранному портовому городу, и заблудился. Дело было в глухих кварталах, и неудивительно, что ребята наткнулись на местную банду. Константа, Костя то есть, получил под ребро удар стилетом, вестовому Прошке проломили голову, хорошо хоть кость ничего не задела, второго вестового, Тишку придушили, а Николеньку оттащили от лежащих без сознания друзей местные бандиты. Кашалот и Зяблик, которые шли другой улицей, когда увидели, что случилось, перепугались, позвали на помощь. И попали на какой-то иностранный корабль, куда как раз требовались матросы. Как раз под насильную вербовку угодили, там хватали всех, кто в штатском был... В общем, если б капитану вестовые Мишка и Гришка, оставшиеся тот побег прикрывать не доложили, да он бы сразу не начал поиски, да не поднял бы на уши весь порт, страшно подумать, что было бы... А так нашли в какой-то подворотне и Прошку, и Тишку и Костика. В нескольких метрах друг от друга так без сознания и лежали... В рубашке родились ребята! У одного череп оказался крепкий, так что просто крови натекло много, да без сознания долго пролежал, а так сотрясением отделался. У второго стилет каким-то чудом ничего жизненно важного не задел, тоже только кровопотеря. Ну и у третьего следы на шее сошли окончательно только когда они уже к России подходили. А так легким испугом отделались, можно сказать. Кашалота с Зябликом не то дипломатическими усилиями, не то с применением угроз освободили.

А Николеньку долго найти не могли... Его спасло то, что из-за фамильного кольца похитители поняли, что он из богатых, но не обнаружив больше ничего ценного, решили, попытаться потребовать выкуп. Но все равно очнуться после удара по голове в каком-то трюме на полузатонувшей барже, по пояс в затхлой воде было мало приятного. Особенно если понимать: как только похитители разберутся, что выкуп платить некому — либо добьют, либо забудут о его существовании и его просто никто никогда не найдет...Врагу не пожелаешь... А было ему всего четырнадцать лет. Неудивительно, что кошмары теперь в бреду видятся...

Об этом Надежном Квартете ей тоже рассказали много. Их всегда четверо было. Николенька Потемкин, которого еще прозвали «Таврия», потому что у родителей имение в Крыму было, Кеша Никаноров, обладатель завидного аппетита по прозвищу «Кашалот», Витюша Забывалов, прибывший из Архангельска, очень закаленный и не боящийся никакого холода, и получивший прозвище «Зяблик», да Костик Верхнегорский, сосредоточие упорядоченности и традиций, «Константа». И о «Надежде», конечно, речь тоже заходила. Так уж вышло, что несколько лет подряд для того, чтобы ребята попрактиковались в морском деле, их посылали именно на это судно, что там они получили и звание гардемаринов, и мичманские эполеты.

Этот корабль стал для ребят почти вторым домом, и об этом никто из Квартета ни минуты не жалел. Скорее наоборот, представить себе жизнь без этого славного судна было бы трудно. А ведь бывало всякое — и крейсирование вдоль берега, и дальние походы. Поход на Камчатку в обход Африки, страшная буря у мыса Доброй Надежды, несколько раз другие корабли спасали. К семнадцати годам уже дважды в бою побывали. Один раз сцепились с турками, второй — с пиратами. Однажды эпидемия на борту началась. Цинга. Так умудрились выходить почти всех! Двоих списали потом на берег по состоянию здоровья, а выжили все! Ну, и видели бунт на другом корабле, а еще Кондратий Федорович отстоял во время трибунала одного офицера. В Сан-Франциско за якобы пособничество бегству рабов лейтенанта «Надежды» собирались расстрелять. В результате скандал замяли, и лейтенанта даже не уволили с флота, хотя собирались.

Зато за расхищение припасов, за порчу имущества и недостойное высокого звания российского моряка поведение и на борту, и на суше, капитан карал строго. И требовал много. Зато и учил хорошо... Так что видел Николенька командира во всех видах — на балу и в бою, в шторм на капитанском мостике и в штиль в кают-кампании, среди друзей и врагов, в мирной и военной обстановке, больного и здорового. Потому и восхищался, и уважал, и очень любил. А команда подобралась ему под стать. И представить себе «Надежду» без любого члена команды казалось немыслимым...

А когда Николаю и его друзьям исполнилось 16, случилась беда. Отцам Зяблика и Кашалота предъявили такие обвинения, что речь могла идти в лучшем случае о ссылке и конфискации имущества, а в худшем — о лишении дворянства. Когда их к директору вызвали, ребята вернулись на себя не похожие. Бледные, как полотно, их как в лихорадке трясет. Пришли — и сразу вещи собирать. Уверены были, что исключат теперь. Как пить дать, исключат. Уж больно обвинение было серьезное, но что самое обидное — даже сами ребята знали в общих чертах кому и зачем нужна эта клевета, и доказать невиновность родителей было не так уж сложно. Ходили слухи в определенных кругах, как это сделать... Но кому, кроме них самих, это нужно? В общем, на обоих мальчишек страшно смотреть было. А как помочь?

Вспомнил тогда Николенька, что суд такого уровня — дело небыстрое, и если поторопиться, можно успеть собрать доказательства невиновности обвиняемых. И что кузине его собирались подарок сделать — прогулочную яхту. Яхта эта давно уже стояла почти без присмотра — отец ее заболел, ему не до проверок стало, вот она и стояла до поры в сарае, готовая к спуску. Размером — махонькая, с ней десяток человек справится, а по оснастке — очень быстроходный парусник. Вот и решено было позаимствовать эту красавицу. Она ж быстрая, если б все пошло как было запланировано, довели б ее из с места стоянки почти до имения Забываловых, и здорово сократили себе дорогу. И ребята согласились бежать...

Да только все с самого начала пошло наперекосяк. И вещей нужных они, как выяснилось, не взяли — в первый раз ведь сбегали, откуда было знать, что с собой брать надо... И человек тот, которого ребята искали, в другой конец страны уехал, и улики не так просто искать... А еще стал ясно, что очень многое они и не знают, и не умеют. Впрочем, отец Николеньке потом, когда вернулись, да выпустили их в Корпусе с гауптвахты и позволили на каникулы домой приехать, мозги прочистил здорово. Так розгами отходил, неделю на животе спал, на спину не повернуться было... Хотя его тоже понять можно. Князь Александр и так-то друзей сына не жаловал — они ж мелкопоместные, а теперь и вовсе — дети обвиняемых в государственной измене. А еще выяснилось, что беглые мальчишки угнали яхту, попользовались неделю — и вернули в целости и сохранности. При этом ни у кого и денег-то почти не было, не говоря о чем другом. Пара смен одежды, паек дай бог на неделю — и все. Из оружия — кортики форменные да один дуэльный пистолет на четверых. Форму спрятали. И всем едва стукнуло 16 лет. Потом вот объявились — с доказательствами невиновности обоих отцов. Явились прямо в суд, отощавшие, оборванные, похожие на бродяжек. И там только предъявили документы. Каким чудом бедный батюшка с ума не сошел от таких причуд своего первенца — знал только он сам, да только Николеньке самому плохо стало, как отца увидел. Только и смог сказать в свое оправдание: «Вы ведь, батюшка, сами говорили — честь и верность превыше всего. Вот я и поступил, как говорил мне голос долга».

Беглецы за эту неделю успели натерпеться. И поголодать успели, и спали не пойми где, и от разбойных людей бегали... Всякое было. И смешное, и страшное... Зато научились многому. И тогда, и потом — когда на гауптвахте сидели. Николенька, конечно, признался, что был командиром и подстрекателем, что вина на нем, пытался товарищей выгородить, но ему все равно было страшно за друзей. Хорошо еще — с флота их не погнали.

Потом Тося услышала и о том, как друзья спасали крестьян одного из соседей Потемкиных. Долго не могли друзья забыть тамошнего управляющего, здоровенного детину, который не расставался с кнутом и прославился жестокостью и непредсказуемостью. Однажды им пришлось вчетвером этому управляющему противостоять. В пятнадцать лет. На каникулах. Когда родители, да и другие взрослые были бесконечно далеко, а крестьяне боялись поднять голову... Тогда было и тяжело и страшно. И ребята знали точно — никто из них не выдержал бы — не будь они вместе. А потом была поездка в Англию, на корабль, где офицеры относились к своим обязанностям спустя рукава, пышным цветом цвело рукоприкладство и тирания, запуганная молодежь притихла, и только Николенька Потемкин пытался что-то сделать... Как ни странно, у него получилось. И друзьями он там обзавелся — как и везде, где бы не довелось служить, и опыта понабрался. И вообще не считал службу в Английском флоте ни ошибкой, ни зря потраченным временем.

Слушая эти рассказы, Тося проникалась к этому человеку все большим и большим уважением, все сильнее и сильнее ощущала, что ей до него далеко, что не пара они совершенно. И женился он, наверное, просто из благородства. Спасти хотел... Как же больно и обидно ей было от ощущения собственного ничтожества по сравнению с этим благороднейшим, умнейшим, и вообще — самым-самым лучшим на свете человеком!

Забыть о том, что спаситель теперь перед людьми (но не перед богом) еще и ее законный супруг Тося была бы, может, и рада — да не получалось. Впрочем, это давало ей законное право оставаться сиделкой и сутки напролет оставаться рядом. И слушать, как восторженно пересказывает юный Митя услышанные тут истории о юности Николая Александровича, о его учебе в корпусе и службе на флоте, о приключениях и боях, о друзьях и многочисленных родственниках. И вообще успеть хоть немного побыть рядом. Полюбоваться на него — спящий, он казался таким спокойным, умиротворенным, и совсем юным. Разгладились устало-упрямая морщинка на лбу, он расслаблен и спокоен, глаза закрыты, губы слегка улыбаются... Что ему снится? Что-то хорошее...

— Степка, — тихо, но отчетливо произнес он, не открывая глаз, и улыбнулся. — Степка, ну наконец-то! Где ж тебя носит, братец? А я уж думал, ты на свадьбу не приедешь... А знаешь, Степа, ты был прав. Ты был тысячу раз прав, я теперь понимаю. Ради таких как она можно мир перевернуть! Она — лучшая в мире, правда. Я не думал что могу вот так влюбиться. А видишь, сумел... Знаешь, мне кажется порой, у нас с ней одна душа на двоих. Я вез ее к опекуну, и больше всего хотел, чтобы дорога не кончалась. Чтобы она была рядом, чтобы видеть ее — больше ничего не надо. И молчал. Как дурак молчал или говорил все совсем не то. А потом и вовсе все испортил... Я дурак, Степка, какой же я дурак... Так и не посмел сказать ей в глаза, понимаешь? А теперь поздно. Поздно...

— Почему? — Тося выдохнула это слово, и тут же в ужасе закрыла обеими руками рот. Что она такое говорит?! Ведь ясно же, Николай Александрович любит другую! Ведь все уже прозвучало, а она еще сдуру на что-то надеялась... И все равно добавила: — Как ее зовут?

— Антошка. Ее зовут Антонина, Тося, Тосенька, — устало улыбнулся Николай и с горечью добавил, — А я, осёл, умудрился навязать ей этот чертов брак... Ничего не спросил, не сказал, не оставил ни единого шанса... Она меня теперь возненавидит, на край света сбежит... Она же такая хрупкая, такая чистая... Как снежинка в руке. Сожмешь — растает, и утечет сквозь пальцы, не удержишь. С ней нельзя так, понимаешь? Нельзя навязываться, нельзя заставлять, а сама она никогда не согласится...

Тося застыла, как громом пораженная. Щекам стало мучительно жарко, хотелось одновременно и сквозь землю провалиться — негоже выслушивать такое — и взлететь, даже без крыльев. Нет, не может быть. Это ошибка какая-то, точно — ошибка! Не может такого быть, чтобы все это Николай Александрович о ней говорил... Хотя он ведь без сознания. Он говорит не с ней — с братом, так что скрывать или лгать ему нет смысла. Или есть?..

Между тем Николай снова затих. Задремал, и теперь уже дышал ровно, глубоко, и лежал спокойно. Спит... Дверь тихо скрипнула, вошел капитан. Поднес палец к губам, вопросительно глянул на больного. Надо же, она тоже начала помаленьку понимать мимику капитана. Митя Касаткин рассказывал, что Квартет-де научился разговаривать вообще без слов, и понимают друг друга по одним едва заметным изменениям выражений лиц. Так вот, Кондратий Федорович сейчас явно хотел спросить: «Как он?». Тося шепотом ответила: «Спит. Все хорошо».

— Не сплю, — отозвался вдруг больной. — Пить...

Он не успел еще договорить, как Тося уже привычным жестом приподняла ему голову, поднесла к губам кружку с отваром. Теперь он пил сам. Жадно, много, стуча зубами о края кружки и вцепившись в нее, словно кто отнимет. Потом попросил еще. Наконец, напившись, устало вздохнул, опустился на подушки. Внимательно, даже с любопытством осмотрел каюту, улыбнулся:

— Словно и не было этих лет... Простите, Кондратий Федорович, опять я подбитый к вам возвращаюсь, — он поперхнулся воздухом, закашлялся, потом вдруг встревоженно и очень серьезно спросил: — Вы успели? То, о чем я просил? И какой сегодня день?

— Ты вообще соображал, о чем просишь, Коля? — обманчиво-вкрадчиво поинтересовался капитан. — Ты головой подумать не пробовал до, а не после того, как действовать?! Знаю я тебя, будешь теперь самоедствовать до скончания века... Сделал. И вовремя, между прочим. Уже приходили, но с «Надежды» кого-то забрать — руки коротки! И нет, еще никто не приезжал. И снова нет. Никуда, пока не поправишься, не отпустим. И так уж неделю пластом пролежал, в сознание не приходил. А вообще, скажи спасибо супруге. Она ж тебя, дурака, с того света вытащила! Ни одна сиделка так заботиться не будет! Так что везунчик ты, Николенька! Вот как есть везунчик!

Тося почувствовала, как опять заливается краской смущения. Она ведь просто вела себя так, как подобает, и ничего кроме! Но каково же было ее удивление, когда заметно покраснел и вроде как взрослый, серьезный, и такой невозмутимый Николай Александрович! А Кондратий Федорович перевел взгляд с нее на него, потом обратно, чему-то усмехнулся в усы и, черкнув пару строк на бумаге, передал ее Тосе:

— Сходи-ка, голубушка, к ребятам. Они в кают-кампании сейчас. Порадуй хорошими вестями, пусть знают, что больной наш очухался.

Тося согласно кивнула и буквально выскочила из каюты. Ее распирало одновременно и счастье — очнулся, пришел в себя, теперь точно пойдет на поправку! И гордость — ведь сказал же, сказал, что любит! И смущение — чем она такое заслужила? И бог весть что еще. Да и хорошие новости нести всегда приятно.

Глава 4. И вновь о лейтенанте Потёмкине

Едва за Антониной захлопнулась дверь, лицо Кондратия Федоровича стало серьезным и строгим:

— А теперь объясни мне, голубчик, одну вещь. Что это были за художества? Почему ты вдруг, ни с того ни с сего, ни словечка никому не сказав, даже у девушки согласия не спросив, решаешь жениться? Почему подбиваешь меня подделывать документы? И зачем прямо накануне свадьбы лезешь прямо под пули? Жду объяснений.

— Да какие объяснения, Кондратий Федорович? Я просто осёл. Испортил все, что мог, и что не мог — тоже. Понимаете? Я трус. Так и не смог ей ничего сказать, а теперь... Теперь слишком поздно. Только напугал, да поставил в безвыходное положение. Еще и вас подвел... И она меня теперь видеть не захочет...

— Оставить панику! Вообще-то она тебя уже видела во всех видах, и все твои недостатки ей уже знакомы. И она уже сделала выбор, ни на шаг от тебя не отходила, и заботилась, как о тех, кто безразличен, никогда не заботятся. Ты просто не видел, как она на тебя смотрит, сынок. Так что поверь моему опыту — если сам все не испортишь, шансы есть. А девушка эта — сущее сокровище. Так что полностью одобряю твой выбор. И за меня не волнуйся. Бумага не поддельная, я вас действительно, по-настоящему зарегистрировал в день вашего возвращения на «Надежду». Потом понял, какую дату поставил. Не жалеешь? Ишь, расцвел, как майская роза! Вижу, что рад. И все же, как тебя угораздило-то?

— А Тося не вернется? Неудобно при ней говорить...

— А я ребятам написал, чтобы ее задержали на полчасика, так что время есть. Рассказывай, давай!

— Да что рассказывать? Понимаете, Кондратий Федорович, она такая... Даже слов не подберу! Я ее первый раз увидел, когда она с обрыва десятиметрового сиганула и вплавь к нашему кораблю от погони уходила. Естественно, Митю со шлюпкой отправил на выручку, даже забыл на минуту, что не вахтенный, а просто пассажир, что приказывать не имею права... да и все остальные об этом тоже забыли. Появляется она на палубе — мокрая, промерзшая, зубы стучат — и хоть бы намек на страх! Меня тогда ее выдержка просто покорила! Ну, думаю, молодец парнишка! Зеленый совсем, а вон как держится! Потом увидел, что она еще и очень благодарная, и гордость у нее в то же время есть. И держится еще с таким достоинством... Вот голову даю на отсечение, не мещанка она по происхождению! И к воспитанию ее явно дворяне руку приложили!

Кстати, о том, что она — девушка переодетая, а не парень, я только на берегу догадался, и то случайно. не помню уж, на чем она прокололась, но сестренок вспомнил сразу, и то, как они в мою форму рядились. Тут и приметил, что у нее парик, и под париком явно что-то есть, и что плечи узковаты, а бедра наоборот широковаты для парня, и личико уж больно нежное, да и в походке что-то девчачье... А когда на тот, транзитный корабль попали, да увидел я какими на нее глазами смотрят, понял окончательно — не ошибся. А вечером она сама призналась. Так смутилась, аж жалко ее стало.

Но в другую каюту ночевать я б ее ни за что не пустил. Опасно слишком. Там команда — сплошные бандиты, а девчонке надо хоть выспаться по-человечески. Дежурили мы с Митькой, ее будить не стали. И дежурили не зря, потому что на вторую ночь в каюту начали ломиться. Отбиться удалось, а утром пришлось идти на переговоры. Короче, дипломат из меня тот раз вышел аховый, и на третью ночь мы с того корабля сбежали. Второй раз в жизни пришлось судно угонять, правда теперь — не яхту а шлюпку, и всей команды — девчонка зеленая, да парень-первогодок. Думал, никуда мы с ними не доплывем, хорошо б хоть до берега... Ан нет, оказалось, Тося и в парусах неплохо разбирается, и в приборах, и в терминологии. Она ж когда-то по реке на самодельной яхте ходила! Так что помощь просто неоценимая.

А когда на берег высадились — там же чащоба непролазная, а у нас ни вещей толком, ни воды, ни еды — она нас не то слово как выручила. И как она в этой глухой чаще ориентируется — бог весть, но и обед из ничего, едва ли не из коры, приготовила, да такой, что пальчики оближешь, и воду нашла, и дорогу. Костер и вовсе развела за минуту. Короче, в лесу ей просто цены нет! Товарищ такой, что лучше и не найдется! И, главное, скромная. Уверена, что ничего особенного не сделала, что все так могут! А как за своих переживала!

Кстати, купец этот, опекун ее, не появлялся? Очень уж она волнуется, что его им шантажировали, и он не знает, жива ли и все ли с ней в порядке. А еще боялась, как бы ее перед ним не оклеветали... Короче, к тому моменту, как мы до города добрались, я был уверен, что лучшего друга и товарища и пожелать трудно, что о такой сестрице только мечтать. Влюблен я тогда еще не был, или не понимал этого. Не знаю.

В город вошли рано утром, потрепанные, усталые, и мечтали только об одном — добраться, наконец, до «Надежды», и больше уже никуда не идти. Отдохнуть, отдышаться, умыться и переодеться в чистое. Но у Митьки, который, кстати, тоже показал себя с самой лучшей стороны во всем этом путешествии, и я теперь ни капли не сомневаюсь, что он достоин служить на «Надежде», хотя бы была вторая форма. Он мог показаться на корабль во вполне приличном виде, да и не терпелось ему — каюсь, не удержался, похвастался, как ему повезло с нашей красавицей. В общем, отослал я его на «Надежду», сказал, что мы присоединимся позже, и чтобы не смел рассказывать, что он с нами добирался. Пусть мое появление сюрпризом будет. У меня тоже форма была, а вот вести Тосеньку сюда в форме, да еще и с чужого плеча, лично мне совесть не позволяла.

Потому и решил, не слушая ее возражений, отвести ее в лавку да снабдить нормальной одеждой. Забыл, дурень, что ее уже один раз похищали! Понадеялся, что от погони уже ушли, что все обойдется... Хотел увидеть, как она обрадуется моему подарку, как глаза загорятся, как примерить захочет обновку... По сестрам помню, как радуются девушки возможности принарядиться. А у нее знаете, какой тонкий вкус! И как чувствует, что пошло, а что — действительно изящно! Вот нутром чувствует, не иначе! В общем, привел ее в лавку. Нашлись там и новые, практически ненадеванные и довольно приличные наряды. Выбирала она долго. Наконец, вижу, приглянулось ей одно платье, но сказать опасается. Дорогое слишком. Попросил ее примерить. И вот когда она из того угла, занавеской огороженного, где переодевалась, вышла, у меня, наверное, что-то внутри и ёкнуло.

Первый раз увидел, что она — не подросток уже, а вполне уже взрослая барышня, у нас таких уже замуж выдают. Но знали бы вы, какая она красавица была с косой-то. Вы бы видели, какие у нее волосы были шикарные! И зачем она такое сокровище под парик прятала, мальчишкой рядясь — не представляю. Тем более, слабо представляю — как. Потому что коса у нее — не вру нисколько — в руку толщиной и до самой талии. Была. До того утра. И все потому, что я, дурак, опоздал... А для девушки ее круга косу отрезать — страшное бесчестие. Как еще решилась — не представляю. Из-за меня себя изуродовала, как ни крути.

Её прямо из той лавки и похитили. Думал, с ума сойду. Весь город перерыл, нашел наконец... И знаете, вот когда я ее там увидел, тогда уже окончательно понял — никому не позволю ее хоть пальцем тронуть. И тех, из-за кого она вот так сидит, в комочек сжавшись в самом углу, сжимая в руках небольшой, как перочинный, ножик (видать, там, дома, за грибами с ним ходила, его за оружие-то считать смешно), по лицу слезы размазаны, коса на полу лежит, отрезанная, платье измазано, на полу — обрывки веревки, которые она зубами развязала... Подбежала ко мне, на шее повисла, ревет взахлеб, а я ее обнимаю, а самого трясет, да так, что попадись мне те гады на глаза — голыми руками убил бы! Твари... В общем, она была уверена, что никто ее не найдет, и не хотела, чтобы за косу схватили и держали. Тогда ведь не вырвешься... Вот и обрезала волосы так, чтоб ухватиться было не за что. И решила, что живой не дастся. В общем, она мне сквозь слезы рассказала, что теперь от нее точно все отрекутся, а похитителям она живой не нужна, и вообще, как быть, не знает. И так у меня тогда сердце сжалось...

Тем более, когда за ней сюда лез, увидел, что держат-то ее не просто на развалинах, а на складе контрабандистов. Складе с оружием и боеприпасами, и, судя по всему, там еще и большая политика замешана... Короче, из тех разговоров, которые я там услышал, понял — существовать этому складу на свете больше нельзя. А спасти жизнь Тоси можно только выведя ее отсюда и успев отвлечь похитителей. Повторных покушений и того, что девушку просто затравят, можно избежать только одним образом... Другого выхода я просто не видел и шансов выжить не видел тоже. Остальное вы знаете.

Когда Николай договаривал это, голос его уже стал неразборчивым, было видно, что он почти проваливается обратно в сон. И так рассказал очень много, как бы ему хуже не стало от такой долгой речи! Но один вопрос все-таки надо было решить, и решить срочно. Кондратий Федорович спросил негромко:

— Как же ты выбрался оттуда, Николай? Там же так рвануло, пламя у нас на рейде видно было!

— Меня там уже не было, — сонно улыбнулся раненый. — И никого не было, проверил... Фитиль был длинный, я успел уйти на безопасное расстояние. Похитители Тоси уже ничем никому не навредят, их у меня на глазах задержали, когда Тося уже, наверное. на полпути к вам была. А меня просто не заметили. Зацепило, когда я им уйти не давал, задерживал до прихода местных жандармов. Это после взрыва было. Большую часть просто запер, трое вырвались. Двоих из строя вывел, а один — хороший фехтовальщик попался, он меня и зацепил. Сказал, что все равно мне Тоси не видать, зря старался. Замах ложный сделал, а сам второй рукой — кинжалом в живот. Едва увернуться успел, только одежду пропорол, да кожу содрало. А тут один очухался из раненых и в меня выстрелил. Помню, падаю — прямо на этого, с кинжалом, а он меня отшвыривает в сторону, и к выходу их этой подворотни. Одного боюсь — уйдут же, гады! Ан нет, они в подворотню выскочили, а там их и встретили. Тут и провалился.

Потом помню, очнулся — лежу там же, холодно, бок ноет. Сколько времени прошло — бог весть. Ну, разодрал полы рубашки, соорудил какую-то повязку, мундир застегнул — вроде теплее стало. Поковылял к вам, сюда. А сам понять не могу — ушли уже, или еще нет. Вроде, должны уйти с отливом, а уже смеркается... Как до пристани доплелся — не помню. Кажется, меня за пьяного приняли. В карманах нашел какую-то мелочевку — все-таки, пока там валялся, не подчистую ограбили, кое-что осталось, — заплатил, чтоб меня до «Надежды» довезли. А что дальше — вы уже знаете. Все, простите...

Теперь уже глаза окончательно слипались. Хотелось одного — тишины, покоя, и просто никого и ничего не видеть. Но дверь распахнулась, в каюту влетел Квартет в полном составе — сияющие, счастливые, живые... Какой уж там сон? Впрочем, они только парой слов успели переброситься, и Кондратий Федорович потребовал оставить больного, дать ему отдохнуть. Обещал лично рассказать, что услышал. И они вышли, осталась только Тося. Можно было спокойно проваливаться в сон — теперь уже точно все было хорошо и правильно.

Когда он проснулся, Тося сидела рядом и, кажется, штопала его изрядно пострадавший на берегу мундир. Сидела так, словно место у его кровати было ей давно привычно. А впрочем, так ведь оно и было... От понимания, что целую неделю она сидела рядом, берегла его сон, стало тепло и легко на душе. Николай жадно всматривался в лицо любимой из-под полуопущенных ресниц. Открыть глаза было тяжело, хотелось спать и спать, и даже шевельнуться казалось неправильным.

Теперь-то он уже точно понимал — это самая любимая и самая дорогая для него девушка на всем белом свете. Да только осунулась она, похудела, под глазами тени. Даже сразу после того побега, даже в плену она не казалась настолько уставшей. Испуганной — да, потерянной, но не держащейся на ногах из последних сил. Кстати, без тяжелой косы выглядит она совсем по-другому... Впрочем, теперь она в платье — простом строгом платье, какие купчихи носят. Откуда? Она же в крестьянской одежонке бежала! Той самой, в которой попала на «Дон», и на которую тогда, на берегу, она, как оказалось, надела новое платье. Странная причуда (дескать, а куда старую одежду девать, не в руках же нести) оказалась спасительной, потому что в окно влезать и бежать по городу в длинном платье было бы гораздо менее удобно. Да и искали бы не русского стриженого мальчишку-крестьянина, а длинноволосую девушку купеческого сословия.

И все же, откуда снова платье? Ах да, они еще стоят на рейде. Кто-то с берега привез? Сама ли съездила? Волосы уложены, насколько это возможно при их-то новой длине. Тонкие, хотя сильные и привычные к труду, и все равно какие-то «музыкальные» пальцы слегка дрожат. Видно, что все руки исколола, сосредоточиться не может на привычной работе. Что это с ней? Почему глаз не поднимает? Что-то случилось?.. Обычно с ней рядом было так спокойно, уютно, а тут... Тут как будто нависло черной тучей ожидание беды.

— Тося? Тосенька, что стряслось? — встревоженно спросил он. — Бедная моя, извелась вся, вон — одни глаза остались... Устала? Прости, каюту вон занял, отдохнуть не даю... Потерпи немного, доктор вставать позволит — я сразу в лазарет съеду, обещаю. Больше стеснять не буду.

— Да разве ж вы стесняете? Николай Александрович, вы и на каюту эту имеете больше прав, чем я, и на меня теперь — тоже, — едва слышно закончила, вжав голову в плечи, Тося.

Мысленно она кляла себя всеми мыслимыми и немыслимыми словами. Зачем было напоминать? Да, они не венчаны, но перед людьми-то он считается ее мужем. Теперь вот точно вспомнит и о том, что жили Чащобины, по ее же рассказам, рядом с раскольничьим скитом, и выросла она, общаясь именно с раскольничьими детьми, перекрещиваться заставит. И о том вспомнит, что одета не как барыне подобает, и заставит носить те ужасные платья, которые видеть-то неприлично, не то что носить! И что с того, что надевают их лишь по праздникам? Все равно, разве ж можно с открытыми плечами, да еще и чтобы грудь была видна, на глаза показываться? Да еще ткань такая... полупрозрачная. А барышни носят и считают красивым. Да она со стыда сгорит, если такое наденет!

— Чего же ты боишься? — вдруг спросил Николай. Спросил коротко и как-то горько, словно ему приносили боль эти слова. — Или кого? Меня? Тося, поверь, я никогда и ничем не буду тебя притеснять. Слышишь? Я все сделаю, чтобы ты не пожалела о том, что поверила мне тогда! Все, что хочешь. Если я тебе настолько неприятен, если настолько страшен, что ты глаз поднять не смеешь — я уеду.

Все равно бы уехал, ты же знаешь, долг службы велит возвращаться в Англию. Да там уж, наверное, потеряли, и так безбожно опоздал. Ребята с ума сходят, особенно Горька, он и так-то мнительный, а уж в том, что касается друзей... Капитан наш, сэр Генри, все окрестности на уши поставил, не хуже отца моего. Да весь «Стремительный» на нервах, а я тут прохлаждаюсь! Еще бумаги эти клятые... Может, когда я доеду, эти сведения уже устареют. Я торопиться должен, со всей возможной скоростью добираться — а я тут бока пролеживаю...

Ладно, речь не о том. Просто слушай и запоминай. Помнишь, я отлучался на берег в небольшом порту? Так вот, оттуда я послал срочную депешу твоему Федоту Захаровичу. Сообщил, что ты жива-здорова-в безопасности, советовал искать тебя в этом городе, на «Надежде» . Так что жди, он скоро приедет. Держать не буду, если совсем невмоготу станет — всегда можешь домой вернуться. А если решишь остаться — можешь положиться и на моих друзей тоже, и на родителей, и на Кондратия Федоровича. Они тебя никогда в беде не бросят, что бы со мной не случилось! И ничем не попрекнут. Отец — он с виду грозный, а на самом деле хороший, его просто узнать надо поближе. И вообще, тебя теперь никто никогда и ничем попрекнуть не посмеет! Нуждаться ни в чем не будешь, ни перед кем кланяться не придется. Ну что ж ты смотришь-то так, Тося? Я не зверь какой, и тоже свою свадьбу совсем не так представлял. Но если ты только согласишься, все еще будет. И подвенечное платье, и церковь, и полный дом гостей, и праздник. Только скажи...

— Не надо... — шепотом попросила Тося и отдернула руку. — Не надо ничего. Вы — святой, Николай Александрович, куда мне до вас? И родители ваши не в восторге будут — я же в единоверческой общине воспитывалась, раскольница — а вы никонианец. Какой нас батюшка обвенчает? А я не буду менять веру. Даже ради вас — простите, не буду. А вы ведь не уйдете в раскол. Вы мне видеться с родными запретите, чтобы не позорила вашего рода, разве не так? Вам стыдно будет за такую родню, вы же — барин, а я вообще непонятно кто. Бумаги бумагами, но слухи-то все равно пойдут. На всякий роток не накинешь платок, приятно ли вам будет слышать, что жена ваша — совсем вам не пара? Вы лучшего достойны, Николай Александрович... Да и не смогу я ни как барыня себя вести, ни одеваться, ни держаться. Мне вера не велит в таких платьях ходить, в каких барыни по праздникам появляются. Буду среди них белой вороной. Да и родители ваши... Не придусь я у них ко двору, как есть — не придусь! Только рассоритесь из-за меня с родственниками, и все. Какая из меня барыня? Да и не знаете вы меня совсем. Никудышная из меня супруга будет. Так что поторопились вы, барин.

— Глупенькая... Какая ж ты еще маленькая, и какая наивная, Тосенька, — грустно и в то же время очень нежно улыбнулся Николай. — Ну какой я святой? Обычный человек, даже не самый лучший. Сама видела, что ж я рассказываю?.. И боишься ты зря, слышишь? Неволить тебя никто не будет. Перекрещивать — тем более. Что до моды — так это тебе, княгине, подражать будут, а ты никого копировать не обязана. Во что сочтешь нужным, в то и будешь одеваться. А вкус у тебя есть, я же видел. Ну что, разве плохое было платье, в котором ты в тот день была? Неприличное? Ну вот. А что дорогое — так привыкай, у тебя теперь денег много будет.

Родственников не выбирают, сама знаешь, и спроси у ребят, хоть у того же Мишки, запрещали ли у нас даже крепостным с родней видеться. А ты — барыня, тебе тем паче запретить не могут. Мы не фанаберистые, чего нет — того нет, так что никто тебя родней попрекать не будет. Тебя нормально примут, обещаю. Я сам сначала съезжу, подготовлю родню, чтоб они от шока не сказали чего неподобающего.

Ну что еще тебя пугает? Ну, голову-то подними, а то не слышно ничего, и по губам не прочесть! А, ясно. Нарассказывали всяких ужасов, да? Не бойся. Ну да, хозяйство намного больше, чем было у вас там, в тайге. Ну так в чем беда? Не тебе ведь на всех готовить, шить, стирать и убирать, на это прислуга есть, и ее довольно много. Впрочем, захочешь — никто не запретит. А дворовые у нас вышколенные, понимают все с полуслова, и ни смеяться, ни бунтовать не будут. Так что за дом не волнуйся.

Я не дерусь, не пью, в карты не играю, так что ни руку на тебя никогда не подниму, ни имение не проиграю, ни пьяный под утро не вернусь, а уж изменять у нас тем более не принято. Видеть меня тебе не так часто придется, надоесть не успею. Детей, если будет у нас такое счастье, тем более не обижу, и родители мои их у тебя не отнимут. Чего ты еще боишься? Я не буду от тебя ничего требовать, слышишь? Понимаю, что поторопился, что виноват, потому и не тороплю. Когда привыкнешь к моему присутствию рядом, когда почувствуешь, что готова — тогда и обвенчаемся по настоящему, а до той поры считай себя просто моей невестой. И не надо меня бояться. Видит бог, я не хочу ни пугать тебя, ни причинять тебе боль. Потому что я люблю тебя, Тосенька. Люблю, понимаешь? Нет-нет, молчи. Я ни о чем не спрашиваю. Я подожду, сколько надо будет. Просто дай мне шанс. Ни о чем большем не прошу, только о надежде, что когда-нибудь... Понимаешь?

Тося кивнула. Кивнула отчаянно, и с тем выражением лица, с каким обычно с обрыва прыгают в пропасть, зажмурив глаза, ткнулась губами куда-то даже не угол рта, а почти в ухо. Покраснела отчаянно и хотела было отскочить, но Николай осторожно поймал ее руку и отрицательно покачал головой. Потом, опираясь локтями на подушку, перешел в полусидячее положение, кивком предложил Тосе сесть рядом. Она медленно и аккуратно, словно на грозящую перевернуться льдину, присела, а Николай бережно приобнял ее, прижал к себе и осторожно и нежно поцеловал. Тося дернулась было, но, поняв, что ее не удерживают, спрятала лицо у него на груди и тихо всхлипнула. Николай же коснулся губами ее макушки и негромко прошептал:

— Спасибо тебе, Тосенька... Спасибо. Я все сделаю, чтобы ты не пожалела об этом, честью тебе клянусь!

Тося подняла на Николая заплаканные глаза. Да не бывает так, просто не бывает! Неужели он сам не понимает, что сам себе будущность перечеркивает? Что он с карьерой, с высшим светом прощаться может, потому что ее там никогда не примут? Хотя на «Надежде» дружно смеялись, когда слышали словосочетание «его сиятельство князь Николай Потемкин». И говорили, что он и на флот-то от светских правил и обычаев сбежал, так что законы света ему не указ.

Родители? Будущего свекра Тося боялась, слишком наслышана была о его суровом нраве и о том, какой он ревностный поборник правил чести. Слышала уже и о том, как князь Александр угодил в опалу, на долгие годы оказавшись запертым в собственном муромском имении. Высказал самому фавориту императрицы, своему блистательному родственнику, светлейшему князю Потемкину-Таврическому все, что думает по поводу внебрачных детей и пригрозил, что если он не обвенчается, лично на дуэль вызовет. И, что самое странное, князя Александра за это не казнили, не посадили в Алексеевский равелин, и даже не сослали в Сибирь. Просто сослали с глаз подальше.

Но о том, что у этой ветви Потемкиных бастардов не могло появиться в принципе, и что ни одного поступка, порочащего честь дворянина, ни за самим князем Александром, ни за мужьями его сестер, ни за сыновьями и племянниками, не водилось. Хотя и бывал он очень даже крут на расправу. Родного сына порол нещадно, и было дело, даже чуть наследства не лишил. А когда он бушевал, и дворовые и соседи и члены семьи предпочитали отсиживаться в безопасном месте и не попадаться ему на глаза.

Единственный, кто мог утихомирить «грозного Сандро», как называл князя Александра его ближний круг друзей, родственников и домашних — это его старший сын. Николенька Таврия, с раннего детства выступавший главным громоотводом и средством отвлечь папеньку от того, что его разгневало. Сбежавший из дома в Морской Корпус, через пол-России проехавший, чтобы спасти честь семьи своих друзей, отцов которых несправедливо обвинили. Николай Александрович, как до сих пор называла она его вслух. Николенька, как хотелось его назвать, вслед за друзьями... В восемнадцать лет он уже был лейтенантом, а теперь, в двадцать два, уже был дважды награжден орденом, и выполнял тайные дипломатические поручения государственной важности. От такой карьеры запросто могла закружиться голова, но ни малейших следов высокомерия у своего уже несколько дней как законного мужа Тося не замечала.

Зато замечала огромное обаяние, умение находить друзей где угодно, и вытаскивать из неприятностей всех окружающих, причем абсолютно бескорыстно. И дело не только в истории со спасением отцов его друзей! И даже не в том, как он все каникулы, пока была возможность, помогал выхаживать больную чахоткой тетушку (великое счастье еще, что смена климата и переезд в Крым, на берег моря, помог ей поправиться, и что сам он не заразился и не заболел).

Уж если они с друзьями еще подростками умудрились противостоять грозному управляющему, держащему в страхе всех обитателей не только имения своего барина, но даже соседских крестьян, когда все взрослые, которые могли бы помочь, были недосягаемо далеко, а им угрожала вполне реальная опасность оказаться жертвами «несчастного случая или «нападения проклятых разбойников, которые непонятно откуда взялись». Если он умудрился все жалование за два месяца вместе с деньгами, взятыми из дома на дорогу, потратил на то, чтобы помочь влезшим в долги сослуживцам — даже не друзьям, просто товарищам по службе. Если он умудрился списаться с братом, вернее — кузеном, Степаном Орловым, сыном сестры его батюшки, сообщить ему о болезни капитана, бывшего некогда гордостью флота и одним из лучших наставников Степана, и заботиться о знакомом только понаслышке больном с довольно тяжелым характером, не давая ему впасть в депрессию. Если он вытаскивал из пучины отчаяния не только крестьян, но и переведенных с других кораблей мичманов, которых запугали сторонники муштры и слепого подчинения, и которых почти отучили принимать решения самостоятельно. А ведь Николай занимался с ними, пока не удалось почти нагнать программу, не считаясь ни с нервами, ни со временем. Если он даже за врагов умудрялся заступаться, настолько стремился к справедливости — его слову точно было можно верить. Действительно, любит. Действительно, не обидит ничем и никогда. Чего бы ему это ни стоило.

Что там увидел в ее глазах Николай, Тося не знала. Только он грустно и ласково улыбнулся, поцеловал ее в макушку — и отпустил, даже легонько оттолкнул. Потом пожелал спокойной ночи — и снова провалился не то в сон, не то в забытье. С ним это часто случалось в те дни болезни. Тося даже испугалась сначала, не задела ли она рану, или не обидела ли его чем, но врач пояснил, что больному сейчас действительно нужно в первую очередь отсыпаться и не переутомляться ни в коем случае.

А слово свое Николай сдержал. Он и правда при первой же возможности съехал в лазарет — долечиваться. Впрочем, это не мешало им целые дни по-прежнему проводить вместе. Когда больному разрешили вставать, они долго бродили по палубе, вполголоса о чем-то разговаривая, делились воспоминаниями и мечтами. Привыкали друг к другу. Все чаще их видели держащимися за руки, все легче им стало переговариваться без помощи слов. Реакцию друг друга они уже понимали по движению бровей или уголка рта, по прищуру глаз или непроизвольному жесту. Команда деликатно старалась не мешать, давали молодоженам побыть наедине. И они, наверное, были счастливы, насколько это вообще было возможно в тех обстоятельствах.

Глава 5. О родне - былой и новой

Счастья четы Потёмкиных не омрачил даже приезд на борт «Надежды» купца Рукавишникова и получение Николаем письма от своего отца, в котором тот отвечал на известие о появлении у себя невестки.

Кстати, стоит отметить, что переписку Николай к тому моменту вел весьма активную. Он твердо решил, что обязательно выяснит, кем на самом деле были родители Тоси, и почему она оказалась одна в лесу, да еще и зимой, да еще и на дереве. Пока логика подсказывала только один вариант — скорее всего, ее родители, кем бы они ни были, спасались от хищников и люльку подняли повыше, чтобы облегчить груз лошадям и увести хищников подальше от ребенка.

Почему они не вернулись — вопрос второй. Но что ее не бросили казалось Николаю очевидным. Если б хотели избавиться, оставили бы у церкви или монастыря, у чьего-то то порога, на худой конец. Но не в лесу, на верную смерть! Да и не укутывали бы ее в теплую и весьма дорогую шубу, не оставили бы у нее на шее золотого крестика! Тогда кто же ее оставил? Не крестьяне — слишком дорогие вещи были найдены рядом с ребенком. Не каторжане — по той же причине. А кто? Купеческая или дворянская чета? Но что они делали посреди тайги зимой? Да еще и с маленьким ребенком?..

А тут еще выяснился неприятный момент. Это случилось, когда Тося, закончив свой рассказ и передачу ценных вещей Квартету и капитану, ушла в свою каюту немного успокоиться. Кстати, о ценных вещах. Если медальон, кортик, часы и мелкие сувениры, предназначенные вестовым, были в общем-то обычными, то капитану вместе с письмом доставалась довольно необычный предмет. Это была ладанка — небольшой холщовый мешочек, в котором, очевидно, хранилась горсть родной земли. Вот только кроме земли, завязанной отдельно, в мешочке была еще довольно длинная полоска бересты, на которой аккуратно были вырезаны гербы четверых тогда еще гардемаринов. И миниатюрные портреты в простеньком серебряном медальончике. Мешочек был довольно увесистым и объемным. А потом, много позже, Николай рассказал, что однажды в бою эта ладанка спасла ему жизнь — пуля ударила в медальон с портретами друзей и срикошетила, остался только синяк. А погнутый медальон стал его главным оберегом.

Так вот, пока лейтенанты и их вестовые вспоминали друга, а та, что считалась его вдовой, плакала в каюте, к борту «Надежды» приблизилась шлюпка. В ней был некий дворянин и лица непонятного происхождения и сословия. Дворянин на чистом русском потребовал выдать ему беглую крепостную, девицу Чащобину, которая укрывается на корабле, и то, что она вырвалась и убежала в городе, не значит, что она может скрываться на военном судне!

Он предъявил документы, согласно которым пятнадцать лет назад из его усадьбы сбежали двое крестьян с маленькой дочкой. Сбежали, украв зимнюю одежду и довольно большое количество драгоценностей. Показал свидетельство о том, что девица Антонина Чащобина является дочерью беглых крестьян такого-то барина, а значит — крепостной того же барина. Ну, и заключение о том, что ее родители погибли в тайге как раз в ту зиму, напоследок.

Капитан, изучив документы, с чистой совестью сообщил, что никакой девицы Чащобиной на борту не имеется (как раз, когда ему сообщили о прибытии гостей, он сидел над свидетельством о браке Николая и Антонины, и медлил перед тем как поставить подпись и дату. Но поставить успел, и теперь с чистой совестью мог заявить, что единственная пассажирка на борту — законная княгиня Потемкина, а больше никаких дам здесь нет). Упорствовавшим гостям было предъявлено свидетельство о браке и, когда они увидели фамилию, покинули борт в такой спешке, что даже забыли свои документы. Впрочем, через три часа после них на борт ступил сам Николенька Потемкин, здесь больше известный как лейтенант Таврия, и стало совсем не до документов.

На следующий день на борт взошел еще один посетитель — почтенный купец-старовер с окладистой бородой, степенный, серьезный и олицетворяющий собой незыблемость устоев. Он держал в руках конверт с гербовой печатью князей Потемкиных и настоятельно просил, чтобы капитан вернул ему дочку, которая, как ему написали, должна находиться здесь. Говорил, что прекрасно понимает неприличие самой ситуации, что девица находится на военном корабле, и единственное, что он желает — это избавить их от неудобств, связанных с наличием здесь пассажирки, и забрать приемную дочь домой.

Но когда купец Рукавишников (а это был именно он) узнал, что Тося в каюте, остановить его было уже невозможно. Он подбежал к каюте, распахнул дверь — и замер, схватившись за сердце. Его доченька, его сокровище, скромная и порядочная девушка Тося сидела у кровати незнакомого мужчины. Сидела, бережно держа его руку, и что-то тихонько напевала. Улыбалась, осторожно поправляя его одеяло, гладила по голове, убирая со лба спящего прилипшие прядки, и вообще вела себя так, словно занималась давно привычным делом. В ее каюте, в единственной кровати спит мужчина?! И она выглядит такой умиротворенной, такой довольной, словно так и должно быть?! Но последней каплей, переполнившей чашу терпения Федота Захаровича стало то, что Тося была острижена. Ее коса — краса и гордость любой порядочной девицы — лежала свернутой на полке, словно ненужная вещь, и волосы были острижены совсем коротко. И платье на ней было незнакомое, несомненно очень дорогое. Подарок? Кто же ей такие подарки дарит, и что взамен потребовал? Неужели?..

Федот Захарович подскочил к приемной дочери олицетворением гнева. Медленно и угрожающе он спросил: «Ты что творишь, Антонина? Ты вообще понимаешь, что ты творишь? Прокляну!». Он замахнулся, готовясь дать пощечину, но руку перехватили неожиданно сильные пальцы. Спящий проснулся. Его ярко-синие, под цвет васильков, глаза блеснули гневом, голос, хоть и слабый, звучал грозно:

— Руки прочь от моей жены! Я вас не для того приглашал, чтобы вы на нее руку поднимали! Этого я никому не позволю.

— Николай Александрович! — ойкнула Тося и попыталась утихомирить обоих: — Не надо, вам же нельзя! А если рана откроется? Не шевелитесь, пожалуйста! Батюшка, Федот Захарович, отойдите! Отойдите, пожалуйста! Это не то, что вы подумали! Николай Александрович — действительно мой законный супруг. И он столько раз спасал мои жизнь и честь, что у меня слов нет. Прошу вас, хотя бы выслушайте...

— Вас венчали? — хмуро спросил Федот Захарович. Тося покраснела и низко опустила стриженую голову.

Николай — надо же, тот самый князь, который писал ему — уверенно приподнялся на локтях, передвинулся, чтобы оказаться в сидячем положении, и осторожно приобнял жену. Тося доверчиво прижалась к его груди, уткнувшись носом в широкое плечо. Господи, что ж он сам-то творит... Парень и так на ладан дышит, это и по сбившемуся дыханию видно, и по тому, как пошло пятнами его лицо, и по тому, что рука, еще недавно уверенно нашарившая пистолет, бессильно опустилась. Он же ее до последней капли крови защищать будет... Решил, что ей кто-то угрожает — и сразу за оружием потянулся. Потом только понял, что стрелять в отчима своей жены как-то неправильно, но ведь это потом. А так — сразу защищать бросился! И явно ничего дурного не замышляет. По лицу видно. Надо же, совсем не так его себе представлял... Молоденький еще совсем, а лицо открытое, волевое, и какое-то располагающее к себе.

— Нас обвенчают, — коротко и емко ответил князь Николай. — Как только Тосенька будет к этому готова — мы сыграем свадьбу. Как полагается — с благословением родителей, венчанием в церкви, гостями и соблюдением всех традиций. Клянусь честью дворянина, так и будет. И я сделаю все, чтобы она была счастлива и не пожалела о том, что стала моей женой. Она ни в чем не будет нуждаться, ее никто не посмеет обидеть. Вы мне верите?

Купец кивнул. Такие не лгут, а так не лгут тем паче. Расставались они с будущим (хотя по документам уже настоящим) зятем они уже вполне довольными друг другом. Все, что мог, о родителях Тоси Федот Захарович Рукавишников рассказал, все подробности ее нахождения поведал. А теперь Николай взялся изучать оставшиеся от незадачливых похитителей документы, и заодно начал писать в архивы той губернии, чтобы разобраться, что в этой истории правда, а что ложь. Нет, он не собирался разводиться даже если бы Тося оказалась дочерью беглых крепостных или каторжан. Но все равно узнать, что документы им предъявили поддельные, было приятно. А вот кто родители Тоси на самом деле, было пока неизвестно.

И вот, среди кипы писем, которую он получал ежедневно, появилось одно — с вензелем и печатью, при виде которого улыбка с лица Николая исчезла, словно ее кто-то стер. Он взял письмо осторожно, словно оно могло взорваться в его руках. Пальцы слегка дрогнули, распечатывая конверт. Что-то желал сообщить ему грозный батюшка?

Причины для волнения были более чем вескими. В памяти услужливо всплыло, как князь Александр после побега первенца в Морской Корпус написал ему грозное письмо с требованием немедленно возвращаться, а потом и вовсе не только запретил ему общаться с братишкой и сестренками и даже матерью, но даже вообще приезжать на каникулы и домашними — упоминать в его присутствии имя беглого сына, а письма от него жег не читая.

Неизвестно, как бы они тот год пережили, если б не пришла на помощь кузина Эжени, воспитанница Смольного Института благородных девиц. С тетушкой она переписывалась весьма активно, и предложила кузену свое посредничество. С тех пор Николенька писал сестренке, а в письмо вкладывал конверт для матушки. Кузина, которая и так-то обычно посылала многостраничные послания, прятала между ними весточку от брата и посылала тетушке. А корреспонденцию жены князь не просматривал, «не желая портить настроение этими дамскими охами, ахами и прочей чушью, от которой только голова раскалывается».

Тот раз, благодаря посредничеству кузена Степана Орлова отец и сын Потемкины помирились ближе к летним каникулам. Отец так и не принял выбор старшего сына, будучи уверенным, что ему надлежит делать карьеру при дворе, в крайнем случае — в гвардии, поскольку этого требует честь семьи. Но хотя бы смирился с тем, что сердце сына отдано морю и флоту, и больше не препятствовал. Хотя споры продолжались, и время от времени к посредничеству Эжени пришлось возвращаться. А кузина была в восторге! Считала это чем-то вроде захватывающей игры, и с удовольствием использовала шифры, которые предлагал Николай, какие-то тайные знаки наподобие языка веера и цветов, чтобы общаться с опальным кузеном, не вызывая ненужных вопросов и передавать ему нужную информацию прямо на глазах его грозного батюшки, да еще чтобы последний не догадался!

Впрочем, на сей раз письмо было на удивление сдержанным. Правда, князь Александр предупреждал, что на помощь его теперь рассчитывать не стоит, и на наследство Николаю теперь уже точно можно не рассчитывать, и проблемы, связанные с религией и отсутствием полагающегося аристократке воспитания у жены, разрешать должен тоже сам Николай, отец ему не помощник. Свадьбу и венчание подготовить и провести, как полагается — еще поможет, а остальное — увольте. Затем отец довольно резко поинтересовался, не забыл ли Николай, что происхождением супруги и ее родней следует интересоваться до, а не после свадьбы.

А дальше было написано такое, что Николай сначала глазам не поверил. Перечитал несколько раз, а потом подозвал Тосю. Она сначала даже испугалась, увидев, какое странное выражение лица стало у суженого. Впрочем, вскоре все разъяснилось, и она даже искренне обрадовалась. Оказывается, не только Николай начал разбираться в ее родословной и принялся наводить справки о событиях пятнадцатилетней давности. Князь Александр тоже задействовал все свои связи, получил примерно ту же информацию из архивов и от очевидцев — и кое-что еще. Он начал не искать пропавших детей, а разбираться, кто и по какой причине проезжал тем далеко не самым многолюдным трактом и мог заблудиться в тайге. А заодно проверил, что известно о семействе Чащобиных, о морском офицере, которого спасла некогда Тося, и о том дворянине, который заявлял на нее свои права. И выяснилось вот что.

Документы, которые принес на «Надежду» тот незнакомый Тосе дворянин, не были по большому счету подделкой. Бабушка Тоси действительно была крепостной того дворянского рода, но ее полюбил барчук и тайно с ней обвенчался. К сожалению, ставшая барыней крестьянка прожила недолго и умерла, оставив маленькую дочь, а вдовца спешно женили на барышне из знатного рода, которая буквально через год после свадьбы подарила ему наследника, а потом и еще несколько детей.

Старшую дочь мужа, «мужичку», и сама барыня, и ее дети — кроме старшего из сыновей — здорово невзлюбили, и сразу после смерти отца (а девочке на тот момент было лет семь или около того) все документы, подтверждающие, что она — не бастард и не крепостная, были уничтожены, а старая дочь бывшего (барыня вскоре вышла замуж вторично) хозяина дома превратилась в горничную, и единственным членом господской семьи, кто относился к ней хорошо и по-прежнему считал сестрой, был старший из ее братишек, поступивший служить на флот и тоже, признаться, чувствовавший себя в этом доме чужим. Он слишком был похож на отца, в отличии от братьев и сестер, за что его и любила прислуга (которая и Тосину матушку тоже жалела и старалась хоть как-то защитить от придирок господ).

А однажды братишка приехал на побывку с другом и сослуживцем, молодым офицером на пару лет старше Тосиной матери. Молодой человек приглянулся девушке сразу, она ему — тоже, и, поскольку Тосин отец был сиротой, а единственным родственником Тосиной матушки, который ее признавал, был тот самый дядюшка, у него руки сестры и попросили. Молодые люди обвенчались, переехали в портовый город, где служил Тосин отец, а спустя пару лет после свадьбы появилась на свет Тося.

И все было хорошо, пока не вернулся из дальней поездки второй муж мачехи Тосиной матушки, который приехал в тот город и объявил, что офицер тот теперь официально — его крепостной, что его за женитьбу на крестьянке, которая порочит честь мундира, с позором выгнали из флота, пригрозил сдать в солдаты, и вообще устроил безобразную сцену. В общем, стало понятно, что это не пустые угрозы, и матросская куртка на ближайшие десять лет Тосиному отцу вполне грозила. Да и матушкина судьба оказалась бы совсем не завидной... Доказать, что она — свободный человек, законная дочь барина, было почти невозможно, надежнее — устроить побег. Дядюшка помог сестре сбежать, молодая семья должна была добраться до деревушки, где их никто не знает, хотели начать жить заново. Но за их санями погнались волки, спастись казалось почти невозможным, и, чтобы спасти хотя бы ребенка, полуторагодовалую Тосю привязали в люльке к развилке дерева...

Ее родители спаслись. Отделались только сильным переохлаждением и воспалением легких, неделю провалялись в жару, а, когда очнулись, ребенка уже не нашли. Они искали, искали долго и упорно, не теряя надежды, но поиски оказались тщетны. Они и сейчас живут в тех краях, у них четверо детей, Тосин отец теперь — охотник и егерь, но старшую дочь они ищут до сих пор. Более того, тот офицер, которого спасла когда-то Тося, и который учил ее и мальчишек из раскольничьего скита — как оказалось, ее сводный дядюшка. Тот самый, который один признавал ее мать и помогал ей всем, чем мог. И он все эти годы, как и Тосины родители, тщетно обыскивал окрестности рокового места, надеясь найти хоть какие-то зацепки, хоть что-то, что поможет понять, куда мог деться ребенок.

Адрес настоящей Тосиной семьи князь Александр выслал так же, и, как ни странно, в конце письма сообщал, что сделанного не воротишь, и он рад, что сын поступил так, как велят законы чести. Иными словами, невестку он заочно признавал и высказал желание познакомиться лично. Тем более, что ее настоящим родителям вызвано официальное приглашение — и им уже сообщили, что дочка нашлась и где именно ее можно будет увидеть. Приемных родителей, Егора Чащобина с женой и детьми и купца Рукавишникова тоже приглашали в Муромское имение Потемкиных, так что ехать туда резон был. Теперь, кажется, бояться было нечего. Вот только поверить этому Тося никак не могла, слишком это все было похоже на сказку. Хотя если отец Николая хоть немного похож на сына, он такими вещами ни шутить, ни обманывать он не станет.

Однако здоровье Николая улучшалось с каждым днем, и настал день, когда судовой врач уже не настаивал не только на постельном режиме, но даже на том, чтобы он оставался на «Надежде», и дал добро на возвращение молодого человека к полноценной службе. Это означало одно — на следующий день он должен был пересесть на другой корабль и отправиться обратно в Англию, на тот корабль, куда он, по большому счету, уже давно должен был прибыть. Туда, где заждались его друзья-иностранцы, и где капитан и лорды Адмиралтейства уже, наверное, отчаялись получить важные бумаги, которые он вез. Пришла пора расставаться. Тося еще не знала толком, куда и как ей ехать, покидать «Надежду», которая как раз уходила в Камчатку и Русскую Америку, не хотелось, да и побаивалась она до сих пор своих новых родственников.

Глава 6.Тяжела ты, дорога домой!

Последний день перед отъездом неожиданно принес им радостное известие. В бухту зашел красавец-корвет «Китеж», капитаном которого был старший брат, а точнее кузен Николая, граф Степан Анатольевич Орлов. И держал курс этот корвет как раз в Россию, более того — Степану дали долгожданный отпуск, и направлялся он в имение родителей, которое находилось как раз нескольких десятков верст от имения родителей Николая. Правда, перед тем как отправиться в отпуск, нужно было доставить в Кронштадт нескольких пассажиров, за которыми пришлось бы заехать в Крым, но это уже не имело особого значения.

Степан Анатольевич был очень похож на Николая, и на первый взгляд никто не сказал бы, что между ними десять лет разницы и они — кузены. Дело в том, что матушка Степана была урожденной княжной Потемкиной, сестрой-близнецом отца Николая и — единственным человеком, который в детстве и юности мог повлиять на «грозного Сандро» и утихомирить его. И так уж вышло, что и дети их были очень похожи. Внешне брат и сестра отличались — Александр напоминал отца, Анастасия — матушку, и, в отличие от темноволосого князя Александра, сын его пошел в белокурую тетушку.

Так что и Степан, и Николай были почти одного роста, у них были схожие фигуры и черты лица. Одинаковые васильково-синие глаза, одинаковые улыбки, схожий тембр голоса... Не зная, их легко можно было перепутать, тем более Степан был на удивление моложав, ему никто не дал бы его тридцати двух лет — от силы двадцать пять, а Николай пока выглядел несколько старше своих лет. Но внешностью дело не ограничилось. Между братьями царило редкое взаимопонимание и взаимоуважение, и Степан, узнав о нежданно-негаданном браке меньшого братишки, сначала пристально всмотрелся в его лицо, уточнил:

— Любишь ее? Уверен, что она — та самая, с кем ты хочешь всю жизнь провести? Ну, тогда поздравляю, братишка! И добро пожаловать в семью, Тосенька!

Чуть позже полудня прошла встреча братьев, и они долго-долго о чем-то беседовали, делились какими-то новостями, сообщали об общих знакомых. Проболтали всю ночь, а на рассвете все три корабля вышли в море. Николай — на английском фрегате «Фортуна» отправился в Плимут, Тося и Степан — на «Китеже» в Крым, а «Надежда» — в сторону Кейптауна.

Плавание прошло спокойно, без происшествий. На «Китеже», как и на «Надежде» подобралась очень хорошая команда — и в профессиональном, и в общечеловеческом смысле, а Степан и вовсе оказался очень приятным собеседником. Так что вскоре Тося заочно познакомилась и с Орловыми-старшими, и с сестренками Степана, и с грозным дядюшкой и доброй тетушкой, многочисленными кузенами и кузинами. А особенно много и охотно рассказывал Степан о своей жене, красавице Натали, Таше Бестужевой-Орловой и о сыне, маленьком Алешеньке.

За время того путешествия, беседуя долгими вечерами с капитаном, прогуливаясь по палубе, Тося узнала много нового о детстве и юности своего суженого, а заодно и о том, какой он замечательный брат и заботливый дядюшка, как обожает его племянник и лишний раз убедилась, насколько ей все-таки повезло. А потом «Китеж» бросил якорь в порту Севастополя — последней остановке перед тем, как вернуться в Кронштадт и стать на рейде на длительный ремонт. Тосе предложено было воспользоваться гостеприимством капитана Орлова и отправиться с ним в имение еще одной побочной ветви рода Орловых-Потемкиных, откуда Степан и собирался забрать еще несколько пассажиров.

Сначала Тося была абсолютно уверена, что поехал туда капитан за собственной семьей. По крайней мере, описывал он те края так, как описывают дом, или по крайней мере место, где вырос и был счастлив. В принципе это было недалеко от истины — официально имение принадлежало родителям Эжени Пожарской, но поскольку урожденные сестры Потемкины частенько съезжались на лето все вместе, и привозили детей, а заодно и брата со свояченицей и детьми приглашали, то Степан и Николенька тоже проводили там каждое лето. Здесь же пять лет назад была со всей торжественностью и пышность сыграна свадьба Степана Орлова и Натальи Бестужевой, здесь же выходили замуж Ирочка и Поленька Орловы, здесь буквально полгода назад давали балы, на которых блистали невесты Варенька Орлова, Эжени Пожарская и Аннушка Потемкина, красавицы, всего лишь на год старше самой Тоси. Теперь-то они вернулись в Петербург... А может, и нет. Вестей из дома Степан не получал уже давно.

Усадьба поразила Тосю своими размерами и красотой. Мало того, что место было подобрано просто изумительно — господский дом стоял на холме, и оттуда открывался вид и на море, и на рощу корабельных сосен. Мало того, что засыпанные гравием дорожки вели по живописнейшим местам, а дом, беседки и хозяйственные постройки, сделанные по эскизам столичных архитекторов, удивляли изяществом, легкостью и казались почти невесомыми. Мало того, что царил там почти идеальный порядок — в этой усадьбе явно царили мир и гармония.

Подъезжая к дому, Тося чувствовала, как от восторга перехватывает дыхание, и в то же время надышаться не могла изумительно чистым, вкусным, как родниковая вода, напоенным ароматом цветов и ягод и еще каким-то ароматом, воздухом. Улыбка не сходила с ее лица, она вертела головой во все стороны, как ребенок, и не могла усидеть на месте. А Степан тщетно пытался спрятать улыбку и словно вслух размышляя, заметил: «Так и знал, что тебе понравится! Николенька, помнится, тоже так крутился, когда первый раз приехал... Малой еще был, лет пяти, наверное. А я уж из Корпуса на побывку приехал, сам себе казался таким взрослым, солидным. Но когда этот карапуз меня за руку потащил окрестности показывать, которые я с пяти лет знаю.... В общем, не выдержал, пошел ему свои заповедные места показывать. Пещеры, например — знаешь, какие тут катакомбы! — поляны, пруд за рощей... Показал. Колька был в восторге, я окончательно растерял всю солидность и опять почувствовал себя мальчишкой, который своими сокровищами с другом делится, и оба вернулись грязные, мокрые, одежда зазеленена — и сияем, как начищенные пятаки. Хорошо хоть отца Николкиного не было, нам в тот день одних матушек хватило! Хотя я в тот день окончательно понял, что один брат у меня точно есть. И плевать, что двоюродный!».

Тося рассеянно кивнула. Нет, она слышала рассказ, она все понимала, но голова была полна впечатлениями, и еще и на информацию там просто не хватало места. Между тем Степан отпустил пролетку, в которой они ехали, и велел кучеру передать барыне, что они скоро будут, только прогуляются немного. Затем вывел Тосю на очередную возвышенность, откуда открывался прекрасный вид на море, а точнее — на пляж, покрытый мягким белым песком, и уходящую в бескрайнюю даль водную гладь. Сколько хватало глаз, было только море, да небо, да крик чаек, да свежий ветер... Внизу, метрах в ста, а то и меньше, какой-то пожилой моряк — стариком его назвать не поворачивался язык — и мальчик лет трех, пускали модель парусника. Кораблик держался на воде вполне уверенно, ветер надувал паруса, и еще немного — уплыла бы игрушка в дальние страны, да держала ее крепкая бечевка. Пожилой моряк — а по походке его, да и по самой повадке чувствовалось, что это явно моряк — что-то рассказывал, а мальчик слушал, сдвинув на затылок бескозырку, и переспрашивал.

Девушка оглянулась. Степан смотрел на моряка и ребенка с нескрываемой нежностью и заботой. Так, как смотрят на родных. Она тоже присмотрелась — и поразилась сама, как сразу не признала светлые кудряшки цвета спелой пшеницы, синие глаза, упрямый прищур... Да, кто этот ребенок — вопросов не оставалось. А вот кто этот взрослый?.. Не слишком высокий, коренастый, и даже как будто слегка располневший, совсем седой (или это парик такой?), лицо покрыто темным загаром, и шрам, хотя уже едва заметный, через всю щеку виднеется, черты лица несколько резковатые, но выражение добродушное, и возится так с ребенком... Почему-то вспомнился один дед из раскольничьего скита, Филарет, который так же обожал возиться с ребятней, и которого так же легко было представить со всех сторон облепленного малышами, рассказывающего очередную сказку. Наверное, этого старика тоже опасаются — и любят. Такая же ворчливая нежность по отношению к ребенку была в его взгляде, такая же заботливость. Кто же он? Ведь не родственник...

— Ну вот, Тосенька, познакомься, — тихо представил Степан. — Мой сын, Алексей Степанович Орлов, Алешенька. А это — Григорий Евгеньевич, как называем его мы, хотя на самом деле его зовут, — Степан произнес какие-то сложные английские имя и фамилию, которые тут же вылетела у Тоси из головы, — Это мой, вернее наш с Николкой бывший капитан. Он англичанин вообще-то, я у него на корабле служил, когда был такой, как ты сейчас. Ух, гремело его имя по всему флоту! Грозный был, резкий, под стать фамилии. Боялись его — жуть. А на самом деле и профессионал отличный, и человек — тоже. Я за великую честь с ним служить почитал. Правда. С сыном его и вовсе сдружился, Реджи меня ненамного старше, мы с ним вообще как братья были. Сначала я у него на свадьбе дружкой был, потом — чуть не стал крестным у второго сына, помешало только то, что они — протестанты, а я — православный.

А потом все наперекосяк пошло. Сначала матушка Реджи умерла, отец сразу сдал сильно, а потом пришло официальное извещение и о том, что он сам погиб. Жена как раз последние месяцы дочку донашивала, разродилась раньше времени, чуть обе не погибли. А у капитана чахотку нашли. Когда невестка ему с горя запретила с внуками общаться, боясь, что заразит, Григорий Евгеньевич вообще сдавать стал быстро. А мне тогда вообще не вырваться было, то война началась — какие там заграничные поездки? — то ранение, хоть и пустяковое, потом с имением проблемы, по судам пришлось таскаться... Неважно.

В общем, вспомнил я про своего наставника перед свадьбой. Послал ему приглашение, но вспомнил, что на письма он давно не отвечает, и решил выбить командировку и лично съездить. А тут Николке предложили на заграничном корабле послужить, для обмена опытом, и угодил он как раз к Григорию Евгеньевичу. А там на корабле уже черт-те что творилось. Ну, капитан умирает, сил ни на что нет, лейтенантам все до клотика, вот и распоясались некоторые личности...

В общем, написал мне Колька, что там творится, через друга моего оказией письмо передал, я и припустил на всех парусах туда. Едва успел. У них там война с Францией началась, Григорий Евгеньевич всех, кого мог, по кораблям раскидал, Кольку с друзьями тоже отослал, хоть он и заботился о нем, как мог — благо, успел наловчиться, пока тетушка болела чахоткой, теперь то, слава богу, поправилась. В общим, совсем капитан помирать собрался. Все сделал, теперь мол и жить незачем. Его сюда чуть не на буксире тащить пришлось. Зато видишь, каков результат? И к Алешеньке вон как привязался. А уж он в «деде Лише» души не чает... Кстати, а потом и вовсе чудо случилось! Письмо-то о гибели Реджи ложным оказалась, у него просто амнезия была, и поправлялся после ранения долго, зато как поправился — сюда приехал. С женой и детьми. Мириться. Да конечно Григорий Евгеньевич ее на радостях простил, как иначе? Они вообще славные, сама убедишься. Ну, а теперь прости.

Через весь пляж, увидев отца, уже несся маленький метеор. Счастье Алешеньки при возвращении Степана было столь искренним и неподдельным, что Тося едва не прослезилась. Потом подошел и Григорий Евгеньевич, в котором уже никак нельзя было признать умиравшего больного. А потом и госпожа графиня Орлова появилась — красивая молодая женщина, русоволосая, чуть выше среднего роста, с очень приятным выразительным лицом. Кстати, уже заметно раздавшаяся в талии. Неужели, скоро у Орловых будет уже двое детей?.. Впрочем, мешать встрече, очень сердечной и очень радостной, Тося не хотела и тихонько отошла в сторону. Как же здесь все-таки хорошо... И откуда это странное ощущение, что она наконец-то вернулась домой?..

Однако дома Степан пробыл недолго. Тося даже привыкнуть не успела к этой действительно славной и очень уютной усадебке, даже перезнакомиться со всеми не успела, имен половину и то не запомнила, а уже нужно было уезжать. Степан уже наутро куда-то уехал верхом, оставив Тосю на попечение своих домашних, а вечером начали собирать вещи. Так и погостили всего трое суток...

Прощаться было жаль — и с добродушной полненькой смешливой болтушкой лет пятидесяти — тетушкой Степана и Николая, бывшей фрейлиной государыни императрицы, Екатерины Алексеевны, и с ее мужем — молчаливым и строгим отставным полковником лейб-гвардии, и с их крепостными. Зато на корабль вместе с Тосей взошли еще несколько человек кроме Натальи Михайловны с сынишкой и старого отставного капитана, который до сих пор время от времени сбивался на акцент и вворачивал в фразы морскую терминологию, и как-то почти по-детски радовался, когда его слова понимали, а не смотрели недоуменно или обижались, принимая заковыристые выражения за ругательства.

Это и были те самые гости, ради которых Степану пришлось делать такой крюк и возвращаться с пол-пути в Кронштадт. По крайней мере, двое из шестерых пассажиров, прибывших вскоре после семейства Орловых, точно были какими-то важными персонами. Об этом говорили и их эполеты, соответствующие генеральским чинам, и количество орденов на кителе, и количество золотого шитья на парадных сюртуках. Эти двое вполне годились не только Тосе, но даже Наталье в отцы, и при этом вели себя не только чванливо и заносчиво с мужчинами, а с дамами при этом заигрывали почти неприкрыто. Вернее, попытались заигрывать, но были решительно остановлены. Эти передвигающиеся инкогнито господа Тосе решительно не нравились, и, хотя она знала, что ей ничто не угрожает — имя княгини Потемкиной, да еще и положение свояченицы капитана корабля, на котором они все находились, надежно защищало ее от любых посягательств со стороны пассажиров или команды — но оставаться с ними наедине не хотелось совершенно.

Впрочем, радовало то, что на берег эти пассажиры сходили регулярно и надолго. Каждый раз, когда оказывались поблизости от российского посольства, они пропадали там по пол-дня, а то и больше, и потом запирались в каюте и долго сидели над какими-то бумагами. Иногда, свечи в этой каюте горели аж до самого рассвета, а чернила приходилось постоянно докупать, на это постоянно жаловались. С чем именно работали эти господа, и как они были связаны с дипломатией и посольствами, Тося не знала и знать не желала. Они как-то не вызывали ее любопытства. А вот третий мужчина...

Ему было около сорока лет. Подтянутый, стройный, и, несомненно красивый, он невольно притягивал внимание. Серые глаза, отливающие сталью, казались очень светлыми на смуглом лице, лицо поражало правильностью черт, больше присущих греческим статуям, нежели живому человеку, темно-каштановые очень коротко стриженые волосы на висках были совсем седыми. Кстати, от виска вниз по скуле шел весьма заметный шрам. движения его были удивительно легки и бесшумны, как у хищника. И при этом ощущения опасности от него не исходило. Совсем. Только чувство вины и затаенная боль, с которой он часто, пока думал, что его никто не видит, смотрел на Тосю. Странное у нее оставалось ощущение от этого взгляда, явно предназначенного не ей. А вот кем была та, другая девушка, у которой незнакомец так хотел попросить прощения, пока оставалось загадкой. Тем более, с этим представительным господином ехала жена и маленькие, ровесники Алешеньке, близнецы — сын и дочка.

Потом Степан познакомил Тосю со всеми четырьмя. Это было семейство Нахимовых — чиновник для особых поручений Олег Витальевич, его супруга, Анна Николаевна, красивая светло-русая женщина почти его возраста, и маленькие Ванятка и Аленка, пока еще одинаково белокурые и круглолицые малыши. Как и Алеша, они еще забавно коверкали слова, все трое с удовольствием лезли куда угодно, только не туда, где это было бы удобно взрослым, так же требовали историй. Анна Николаевна и Наталья просто с ног сбились, бегая за ними, пока Тося не попросила капитана Григория Евгеньевича отвлечь малышей рассказами. Дети притихли, и у взрослых теперь появилась возможность спокойно пообщаться.

Оказалось, что Олег Витальевич занимался некогда обезвреживанием преступников, но, когда по ранению его отправили в отставку, стал заниматься спасением людей. Он специально обучил несколько человек, создав небольшой отряд, который занимался спасением утопающих, или тех, кто оказался под завалами или под лавиной, или в горящем доме. На какие деньги он экипировал отряд и как улаживал необходимые формальности — оставалось загадкой, но, видимо, кому-то очень высокопоставленному была нужна деятельность беспокойного подполковника. Ему никто не мешал, или, по крайней мере, ни у кого не получилось нормально помешать. Его отряд оказывался везде где была необходима помощь.

Со Степаном они познакомились, когда произошло землетрясение вблизи одного из городков на побережье Италии и находящийся неподалеку «Китеж» бросился на помощь, несмотря на риск. Тогда оба убедились в высоком профессионализме друг друга, в высоких моральных качествах, и разъезжались уже почти друзьями. А потом еще и оказались соседями, и Степан, не долго думая, пригласил Олега с семейством в гости.

Тогда и выяснилось, что у подполковника Нахимова несколько лет назад без вести пропали жена и дочка, а сам он на тот момент был тяжело ранен и вопрос стоял, выживет ли он вообще, а о службе и вовсе не шло речи. Жена потом нашлась — живая и невредимая, более того, вскоре после восстановления семьи у них появился долгожданный сын, вернее — двойня. А вот дочка... О ее судьбе было ничего не известно, и Олег Витальевич винил себя в том, что вовремя не уделял ей внимания, что не заметил, каким славным человеком выросла его Сашенька, и она, наверное, даже уверена не была, любит ли ее отец. А вот о том, что отец сына хотел, а не дочь, она знала... Вот и сравнивал сейчас Олег Нахимов Тосю со своей Сашей, тогда, перед пропажей, Саша Нахимова была Тосиной ровесницей, и гадал, какой-то выросла его дочка, и жива ли она вообще.

Итак. причина интересов к ней пассажиров была выяснена, опасности не было, зато была уйма свободного времени, а заодно — приятные собеседники, возможность поиграть с детьми, пошушукаться о своем, о женском с Натальей, которая на удивление хорошо себя чувствовала и с Анной Николаевной, побеседовать о тайге с Олегом Витальевичем или о море с Григорием Евгеньевичем, или о своем будущем и о своей новой семье с капитаном Степаном. Тося играла с детьми — Алешенька, как оказалось, рос настоящим командиром, и даже «дедом Лишей» командовал, не только ровесниками. А старый отставной капитан только посмеивался в усы, и делал, что приказано.

Наталья первое время беспокоилась, не устают ли от ее очень резвого и общительного сынишки, просила, если что, отсылать его обратно к ней, но забота о ребенке была только к радость. Нередкой была картина, когда Григорий Евгеньевич что-то показывал Тосе в подзорную трубу, разъяснял какие-то морские тонкости, а она слушала с большим интересом и удовольствием, и даже переспрашивала, уточняла, высказывала свое мнение. Потом прибегал Алешенька, смотрел на них довольно и радостно, и заявлял: «Ага, опять авигасию учите? А я вот только с клотика! Там такой вид... Тетя Тося, пошли, а? Пошли посмотрим? А деду Лише нельзя! Папа не велит!». И утаскивал ее за руку смотреть очередные закутки корабля, или показывать дельфинов, или птиц, или делиться очередным открытием. А то и просто поиграть вместе с остальными детьми приглашал. Он явно был всеобщим любимцем и просто купался во всеобщей любви и заботе — но ни избалованным, ни капризным не выглядел. Скорее — заботливым, понимающим и сочувствующим, любознательным «почемучкой», сообразительным и добрым мальчуганом, душой компании. Родителям было за что гордиться таким сынишкой!

А в целом плавание проходило спокойно и размеренно. Ничто не нарушало спокойствия, и тем паче — не предвещало беды. Казалось, что Олег Витальевич просто сгустил краски, когда предупреждал, что с такими пассажирами как те господа генералы и таким грузом, как перевозимый им (и Степаном, впрочем, тоже) — портфель бумаг, кораблю может угрожать реальная опасность, и, наверное, не стоило брать женщин и детей.

Однако, когда «Китеж» приблизился к цели своего путешествия и до Кронштадта оставалось дня два пути, ситуация в корне изменилось. Утро было туманным и ветер дул как-то рывками, а барометр заставлял моряков хмуриться. Надвигался шторм, видимость была близка к нулю, а прямо по курсу вот-вот должны были начаться очень коварные мели.

И вдруг из тумана вынырнули пять кораблей без опознавательных знаков. На флагмане подняли сигнальные флаги, требуя выдать им пассажиров — тех самых генералов и подполковника Нахимова — и документы, и убираться восвояси. Иначе вражеская эскадра грозила расстрелять «Китеж» прямой наводкой. Степан ответил отказом, потому что документы эти он должен было сохранить пусть даже ценой своей жизни. А выдавать Олега, которого считал другом, и вовсе не собирался. Когда открыли огонь, он успел воспользоваться порывом ветра и скрыться в тумане.

Каким чудом «Китеж» не напоролся на рифы и проскочил опасный архипелаг, Тося не знала. Она помнила только, как мчался корвет в молочно-белом тумане, ориентируясь только по приборам, как чертили по дну рифы, и матросы — кто тихонько, а кто и в голос молились. Помнила, как вздрогнул всем корпусом корабль, и матросы прибежали с нижних палуб с криком: «Пробоина», как часть пассажиров поставили на помпы, помогать вычерпывать воду, потому что людей катастрофически не хватало, она тоже чем-то помогала, чем именно — не помнила, все было как в тумане, и молилась, и мысленно уже попрощалась с жизнью, желая только одного — чтоб хоть Наталью и детей спасти успели. И Анну Николаевну. Было безумно жаль капитанов — и Григория Евгеньевича, и Степана Анатольевича. Одного — потому, что глупо избежать смерти от страшной болезни, чтобы потонуть вот так, в чужом море, на чужом корабле, совершая пустяковый рейс. Второго — потому что обидно гибнуть, оставив вдову и двоих детей. И Николая. Он так мечтал об этой свадьбе, так расписывал, кого пригласит, как будет проходить праздник, где кого поселят, что подадут на стол и прочие мелкие детали, словно уже пережил уже мысленно этот день. А теперь ничего не будет. Он овдовеет, не успев стать мужем. И родители... Они так ее уже и не увидят...

А потом все закончилось. Как-то резко, словно перекрыли воду, прекратилась течь. Качка тоже. Словно пробка из бутылки, вылетел «Китеж» в тихую бухту одного из островов, и с разгона наскочил прямо на песчаную мель. Врезался в берег, обнажая борта значительно ниже ватерлинии, последний раз дернулся — и затих. Было очень тихо, потому что ветер ревел и выл где-то там, по ту сторону рифов. Было очень светло — туман и водяная пыль остались там же. И было очень странно и почти больно сознавать — живы.

Всё позади. Все тормошили и поздравляли Степана, команда так и вовсе готова была его на руках носить за спасение, когда смерть казалась неминуемой, их ведь прямо на рифы несло, разбились бы в щепки, а он стоял какой-то потерянный, отрешенный, словно еще не верил, что все позади. А когда Степан снял головной убор, Тося поняла, что уже никогда не перепутает его с Николаем. У тридцатидвухлетнего Степана Анатольевича от нервного напряжения побелели виски. Зато все были живы. А синяки и ссадины, да и простуда — это все было вполне излечимо!

Глава 7. Вот и все, отгорели зарницы...

Хотя казалось, что всё дурное уже позади, злоключения Тоси на том не закончились. Под командованием Степана, пока бушевал недельный шторм, команда занималась сначала заделыванием пробоин и починкой корвета, а потом — его снятием с мели. Повозиться пришлось основательно, но в конце-концов все получилось. Медленно и осторожно, вместо двух дней — еще неделю, но они все же добрались до Кронштадта, а потом и до Муромского имения Потемкиных. Задержались в Кронштадте, чтобы передать документы и устроить «Китеж» на ремонт, а заодно выправить документы всей команде, которую тем временем успели записать в геройски погибшие. Но добрались они в имение, чтобы узнать — Николай Потемкин уже никогда не вернется домой. Там, в Англии, он погиб на чужой войне, прикрывая своих. Тела так и не нашли, но выжить шансов не было.

Эти новости сводили на нет и радость от долгожданной встречи с настоящими, кровными родителями, которые оказались действительно достойнейшими людьми, и гордость от того, что она стала крестной у новорожденной дочери Степана и Натальи, Катюши Орловой. Померкло и то, что она теперь — княгиня, и грозный князь Александр действительно признает ее своей невесткой и согласен помогать всем, чем может. Ей ничего было не нужно, она все на свете отдала бы за то, чтобы Николай вернулся. Один раз чудо произошло — когда он освобождал ее из плена. Второй раз... Нет, это было бы слишком большой удачей, и надеяться на подобное казалось немыслимым.

И все же спустя неделю Николай Потемкин появился на пороге. Живой и практически невредимый. В компании сослуживцев с английского флота, трое из которых были его друзьями еще во времена, когда Николенька Потемкин был мичманом у Григория Евгеньевича, двое в те времена были просто желторотыми юнцами, для которых русский волонтер казался почти небожителем, а еще один... Еще один был тогда настоящим врагом, главным пугалом того несчастного корабля. Но то, что Николай относился к нему вполне справедливо, и то, что перед ним был когда-то долг жизни, англичанин запомнил. И теперь вот долг благополучно вернул. По словам Николая, если бы не этот новоявленный лейтенант, кормить бы ему рыб где-то на дне морском. А так он вернулся. Живой и практически невредимый.

Всеобщее ликование, воцарившееся после этого известия в имении Потемкиных, просто не поддается описанию. Рады были все, ведь молодой княжич пользовался заслуженным уважением и любовью подчиненных. Однако о возвращении на службу в Британию теперь не могло быть и речи, поскольку те, кто охотились за документами, которые он вез, знали теперь лейтенанта Таврию в лицо и хорошо представляли, на что он способен. А значит, второе покушение могло быть и более удачным, чем первое.

Рисковать такими людьми как Николай начальство посчитало излишним и отстранило его от заграничных заданий. Теперь, кроме повышения по службе за выполнение особых поручений государственной важности, Николай получил звание старшего помощника на «Надежде» с перспективой получения собственного корабля как только этого позволит выслуга лет. А пока он находился в отпуске, которым и воспользовался, чтобы собрать в Крымском имении всех гостей и устроить такую свадьбу, чтобы запомнилась надолго.

От количества гостей у Тоси просто голова шла кругом, как и от того, сколько всего, оказывается, нужно было сделать. Венчаться решено было в православном храме, под старинными, являвшимися семейной реликвией Потемкиных, иконами.

На свадьбу, которая по семейной традиции отмечалась в Крымском имении, приехал и тот самый друг Степана и сын Григория Евгеньевича с семейством — женой и четырьмя детьми, которые легко нашли общий язык с местными ребятишками. Приехали даже тесть и теща теперь уже полгода как сэра Реджинальда, недавно сменившие гнев на милость и решившие помириться со сбежавшей под венец дочкой и познакомиться с внуками. Были и многие другие — англичанам вообще пришлось добираться на двух кораблях, потому что на одном все просто уже не помещались. Один — тот, на котором служил сам Николай и его друзья, взял пассажирами и разбросанных по всему флоту сослуживцев Николая по кораблю Григория Евгеньевича. Второй английский корабль, стоящий на рейде неподалеку — тот, что спас некогда выживших после кораблекрушения, среди которых была и Саша Нахимова, взял на борт родственников Григория Евгеньевича и не только.

Вообще на свадьбу собрались люди очень достойные и знакомству с ними Тося была рада, тем более, что капитаны обоих кораблей чем-то напоминали Кондратия Федоровича Воронихина — а «Надежда», естественно, стояла на рейде и ее команда присутствовала в полном составе.

Однако со всеми познакомиться она просто физически не успевала, замотанная приготовлениями и всяческими хозяйственными вопросами, сваливать которые на родственников Николая казалось девушке неправильным и непорядочным. Она же — виновница торжества, а значит и помогать его организовывать тоже следует ей. А значит, нужно подписывать и рассылать приглашения, нужно следить за тем, кого и как разместили, нужно исполнять обязанности хозяйки дома, то есть занимать гостей, следить, чтобы всего хватало и вовремя командовать слугам, что им необходимо делать. Конечно, ей во многом помогли новоявленные свекр и свекровь, а так же сестры Николая, но все равно с непривычки это было и утомительно, и непонятно.

А помощь была не лишней, ведь кроме многочисленного семейства Потемкиных и Орловых, а так же Тосиных родителей и меньших братишек и сестренок, которых она первый раз в жизни увидела, кроме Чащобиных и Рукавишникова, кроме Нахимовых и друзей и сослуживцев Николая по всем его кораблях, гостей было больше сотни человек. А значит, было задействовано огромное количество прислуги, несколько зданий, в которых поместили гостей, где было бы празднование. И вообще праздник обещал быть грандиозным, но Тося этого уже не боялась. Да, она и людей-то столько сразу и в одном месте не видела, а уж тем более не была причиной настолько грандиозных мероприятий. Она действительно первый раз в жизни видела абсолютное большинство этих людей.

Но это все казалось совершенно не важным, потому что рядом был Николай, а впереди — целая жизнь, которая рисовалась теперь перед ее внутренним взором в самых радужных красках. Да, теперь она наконец-то чувствовала себя дома. И была, впервые за долгое-долгое время, абсолютно счастлива. А сложности? Да, их будет еще немало, но все они вполне преодолимы. Главное, что теперь у нее появилась семья, и они с Николаем будут вместе.

конец