Долг платежом красен
Книга первая. Пепельный Предел. Глава 1. Отвёртка, приветствие
Последнее, что Миша Шустрый увидел в своей жизни — обои в цветочек.
Обои были дрянные, отклеивались в углу, и он как раз подумал, что человеку, который не может отдать сто двадцать тысяч, стоило бы для начала перестать курить в квартире. Потом стало горячо в шее. Потом он сел на пол, потому что ноги вдруг перестали участвовать в мероприятии.
Должник стоял над ним с отвёрткой и повторял: «Я не хотел, я не хотел», — и это было чистой правдой. Миша по голосу слышал, что не хотел.
— Да я понял, — сказал Миша. — Ты дыши. Скорую вызови.
Должник вызвал. Скорая приехала. Миша к тому времени успел прикинуть, что похороны выйдут тысяч в семьдесят, что мать возьмёт кредит, и вот это по-настоящему обидно.
Больше он ничего не подумал.
* * *
Потом стало холодно.
Холодно, мокро, и что-то упиралось в спину — не пол, не кровать, а какая-то дрянь с углами. Миша попробовал вдохнуть и захлебнулся: вода была прямо у лица, вонючая, с плёнкой.
Он рванулся, перевернулся на бок и минуты две просто кашлял.
Канава. Он лежал в канаве. Над ним стояла глухая каменная стена метров в пять, старая, с потёками. Сверху свисала мокрая ветка. За стеной кто-то далеко и ритмично бил в железо — тук, тук, тук, будто работала кузница.
Пахло гарью и рыбой.
— Так, — сказал Миша.
Голос был не его.
Он замер. Потрогал горло. Горло оказалось тонкое, мальчишеское, и никакой дырки от отвёртки на нём не было. Зато была засохшая корка на затылке, и когда Миша до неё дотронулся, в глазах потемнело так, что он снова лёг.
Полежал.
Поднял руку к лицу. Рука была чужая. Худая до жалости, с обломанными ногтями, с полосой мозолей поперёк ладони — такие бывают, если каждый день таскать вёдра на коромысле.
— Ага, — сказал Миша чужим голосом. — Ну прекрасно. Просто отлично.
Он сказал это спокойно. Не потому что был храбрый — потому что восемь лет ездил по адресам, где за дверью могло оказаться что угодно, и усвоил простое правило: паниковать надо потом. Сначала осмотрись, посчитай выходы, а трястись будешь дома на кухне.
Дома у него, судя по всему, больше не было.
И тут в голове очень спокойно сказали:
«Ну наконец-то.»
Миша не заорал.
Он гордился этим потом лет пять — тем, что не заорал. Хотя, если честно, он просто не смог: горло свело.
Он очень медленно сел, привалился спиной к откосу и уточнил:
— Кто здесь?
«Я.»
— Это не ответ.
«Согласна. Но вы задали плохой вопрос. „Кто здесь“ — так спрашивают в тёмном подъезде. А вы в канаве, при свете дня, и здесь кроме вас никого нет. Спросите нормально.»
Миша потёр лицо ладонями. Ладони пахли тиной.
— Хорошо, — сказал он. — Ты кто такая?
«Система.»
— Какая система?
«Ваша.»
— Это опять не ответ!
«Спасибо, что пользуетесь Системой! Ваше мнение важно для нас.»
Миша замер.
Голос был женский. Не ангельский, не грозный — обыкновенный, чуть насмешливый, как у человека, который смотрит на тебя сверху и сбоку и находит происходящее скорее забавным. И вот только что он был живой и нормальный, а на слове «кто ты» мгновенно превратился в объявление по громкой связи.
— Погоди, — сказал Миша. — Ты только что разговаривала как человек.
«Я и сейчас разговариваю.»
— Ты сказала «ваше мнение важно для нас».
«Оно важно.»
— Кому «нам»?
«Нам!»
— Ты издеваешься.
«Я ухожу от темы. Это разные вещи, и вторая гораздо вежливее. Кстати, у вас кровь идёт.»
Миша машинально схватился за затылок.
— Где?
«Нигде. Уже свернулась. Но вы отвлеклись, и я успела всё обдумать и решила, что не отвечу.»
— Ты меня развела.
«Я вас перенаправила. Это называется работа с обращением.»
Миша посидел, глядя в грязную воду.
Потом засмеялся. Хрипло, коротко, сидя в вонючей канаве в чужом теле.
— Ладно, — сказал он. — Давай сначала. Я умер?
«Да.»
— Это рай?
«Посмотрите вокруг и подумайте ещё раз.»
— Ад?
«В аду не бывает рыбы. Там всё сгорело бы.»
— То есть я где?
«Пепельный Предел. Первый континент. Окраина города Мутная Заводь. Точнее — сточная канава у восточной стены секты Железного Ила.»
Миша посмотрел на стену. Стена молчала.
— Секты, — повторил он.
«Секты.»
— То есть я в этой... как её. Книжки такие есть. Куда попадают и всех побеждают.
«Приблизительно.»
— Приблизительно?
«Побеждают не все. Точнее, побеждают очень немногие, а остальные попадают и умирают в течение первого месяца, но про них не пишут, потому что скучно.»
— Успокоила.
«Я информирую. Успокаивать — это в другом отделе, и его у нас нет.»
Миша ощупал себя дальше. Рёбра целые, но справа больно. Колено содрано. Правая нога в сапоге, левая босая. Одежда — серая рубаха до колен, подпоясанная верёвкой, с бурым засохшим пятном на груди.
Пятно было не чужое.
— Меня убили, — сказал он вслух. — В смысле — его убили.
«Да.»
— И кинули сюда.
«Да.»
— И он бы помер.
«Он помер. Вы сейчас пользуетесь его телом на правах, скажем так, вселения без документов.»
Миша замолчал.
Он сидел в канаве, и над ним висела мокрая ветка, и где-то в другом мире мать уже, наверное, разговаривала с чужими людьми тем самым вежливым голосом, каким она всегда разговаривала с чужими.
Ему стало очень тоскливо и очень зло — ровно в той пропорции, в какой становилось на пороге очередной квартиры, где орали, что денег нет и не будет.
— Так, — сказал он и хлопнул себя по коленям. — Ладно. Всё. Потом.
«Что „потом“?»
— Раскисать потом. Сейчас работаем. — Он поднял голову. — Ты помогать будешь или комментировать?
«А это обязательно выбирать?»
— Желательно.
«Тогда помогать. Но комментировать я всё равно буду, это не отключается.»
— Как помогать?
«Показывать.»
— И всё?
«А что, мало?»
— Силу дашь?
«Нет.»
— Оружие?
«Нет.»
— Технику какую-нибудь божественную, чтоб я вот так рукой махнул — и гора пополам?
«Нет. Слушайте, вы вообще представляете, сколько весит гора? Вы сейчас не удержите ведро.»
— Спасибо.
«Не за что. Это была не грубость, а замер. У вас прочность тела шесть.»
— Шесть из скольки?
«Из ста.»
Миша уронил голову на руки.
— Ясно, — сказал он в ладони. — Понял. Всё понял.
Он посидел так с полминуты. Потом взялся за корни, торчащие из откоса, и полез наверх. Ноги дрожали, руки не держали, он дважды съезжал обратно и один раз довольно грязно выругался.
«Красиво.»
— Отвернись.
«Не умею.»
На третий раз он выполз.
Наверху была дорога, за дорогой — тростник, за тростником вода: широкая, мутная, серая, вся в лодках. Над водой висел дым. По дороге шли люди с корзинами и коромыслами. Двое в белых одеждах прошли посередине, и все остальные шарахнулись в стороны, не сказав ни слова.
Миша сел на обочину и стал смотреть.
Он смотрел минут двадцать и за эти двадцать минут узнал больше, чем за весь разговор: кто кого пропускает, кто на кого не смотрит, у кого сапоги, у кого ноги. Расклад читался как в любом дворе, как в любом подъезде.
— Ну ладно, — сказал он наконец. — Мир как мир.
«Вы очень быстро успокоились. Мне это, честно говоря, немного тревожно.»
— Почему?
«Потому что нормальный человек на вашем месте сейчас бился бы в истерике. А вы сидите и считаете, кто кому уступает дорогу.»
— Это и есть истерика, — сказал Миша. — Просто у меня она такая.
Пауза.
«Принято.»
Он вытер лицо мокрым рукавом, встал и пошёл в сторону города — босой на одну ногу, с разбитым затылком, семнадцати лет от роду, с чужим именем и без единой монеты.
— Ничего, — сказал он себе под нос. — Работали и в худших условиях.
«Когда?»
— Не помню. Но наверняка работали.
* * *
Глава 2. Чужая память, свои цифры
Память пришла на мосту.
Миша как раз остановился посреди горбатого деревянного мостка — переждать телегу, — и вдруг его согнуло пополам, будто под дых дали.
Он вцепился в перила.
И увидел.
Не по порядку, кусками, быстро — как чужой альбом, который листают не тебе. Мальчик лет восьми таскает воду. Тот же мальчик постарше спит на соломе в углу кухни. Жёлтая бумага с красным отпечатком пальца, и отец плачет над ней. Отца выносят. Мальчик остаётся, и ему объясняют, что долг не умирает вместе с человеком. Долг переходит.
Двор секты. Тук, тук, тук — молот по железу.
Человек в тёмно-синем халате с серебряной каймой. Немолодой, маленький, аккуратный, с очень ровным пробором. Говорит негромко и вежливо: «Ты и так задолжал больше, чем стоишь».
Мальчик что-то отвечает.
Дальше — короткий, будничный удар без замаха. Земля летит навстречу.
Темнота.
Миша разогнулся, тяжело дыша. По мосту шли люди, кто-то толкнул его плечом.
— Дуань Хэ, — сказал он.
«Верно.»
— Старейшина.
«Старейшина по внешним делам. Сгущение Ци, средняя стадия. Держит долговые расписки примерно половины города и, судя по всему, считает это личным достижением.»
— Убил мальчишку за долг, которого мальчишка не брал.
«За долг его отца. Формально — законно. Здесь долг наследуется, и это записано в городском уложении, я проверила.»
— Проверила?
«У меня есть архив. Он большой и очень скучный. Я в нём живу.»
Миша стоял, вцепившись в перила, и смотрел в мутную воду.
Он не разозлился. Злость — штука горячая, быстро проходит. У него было другое, знакомое, холодное и очень терпеливое чувство, которое появлялось, когда он открывал папку и видел, что человек не просто не платит, а искренне считает, что и не должен.
— Ага, — сказал Миша. — Значит, есть дебитор.
«Не поняла.»
— Должник.
«Он вам ничего не должен.»
— Должен. — Миша оттолкнулся от перил. — Он мне должен одну штуку. Отношение.
«Это не взыскивается.»
— Это, — сказал Миша, — взыскивается лучше всего остального.
* * *
За мостом начинались лавки — навесы, циновки, жаровни. Пахло горелым маслом и чем-то кислым. Миша шёл медленно и жадно смотрел по сторонам, потому что понимал: у него идёт единственный в жизни день, когда он ничего ни о ком не знает, и надо срочно это исправлять.
— Ты говорила, что показываешь, — сказал он. — Показывай.
«С удовольствием. Я, между прочим, ждала этого с самой канавы. Вы бы знали, как утомительно смотреть на человека, который сорок минут не открывает панель.»
Перед глазами развернулся лист.
Не окно, не таблица — что-то вроде плотной бумаги, висящей в воздухе на расстоянии вытянутой руки. Буквы Миша читал легко, хотя мог поклясться, что таких букв никогда не видел.
Миша прочитал это трижды.
Потом сел прямо на землю у стены, чтобы не мешать прохожим и не выглядеть идиотом, который стоит посреди улицы и таращится в воздух.
— Так, — сказал он. — По порядку. «Очистка Ци, первый слой».
«Первая ступень из десяти. Внутри неё девять слоёв. Вы на первом.»
— То есть я на самом дне.
«Вы под дном. Дно — это второй слой.»
— Спасибо.
«Не за что, обращайтесь.»
— «Меридианы три из тридцати шести».
«Каналы, по которым идёт ци. Раскрываются тренировкой. У среднего культиватора вашего слоя — от двух до четырёх.»
— То есть я нормальный.
«Вы средний.»
— Это одно и то же.
«Это гораздо хуже. „Нормальный“ звучит утешительно, а „средний“ — это когда вас можно заменить любым другим человеком с улицы, и никто не заметит.»
Миша хмыкнул.
— Дальше. Навыки. — Он ткнул пальцем. — «Переговоры — высокое». Откуда?
«Оттуда. Это ваше. Вы его принесли с собой.»
Миша замер.
— Погоди. То есть это не подарок?
«Разумеется нет. Что вы, восемь лет ездили по квартирам, и это должно было испариться? Вы принесли ровно то, что у вас было. Переговоры, взыскание, наблюдательность. И, к сожалению, ничего больше — я честно искала, у вас там ещё было умение парковаться задним ходом, но здесь нет машин, и я его не стала отображать.»
Миша фыркнул.
Потом посмотрел на строчку «Переговоры — высокое» и вдруг почувствовал что-то, чего от себя не ожидал.
Ему стало тепло.
Он умер в тридцать лет, и от него, если разобраться, осталось не так много: съёмная однушка, старая машина в кредит и восемь лет работы, которой он ни разу вслух не гордился, потому что коллектор — это не та профессия, которую называют на встрече одноклассников.
И вот единственное, что перешло с ним через смерть, — это она.
— Ладно, — сказал он хрипло. — Ладно.
«Вы расчувствовались.»
— Нет.
«Вы расчувствовались из-за строчки в таблице.»
— Отстань.
«Я фиксирую.»
— Ты фиксируешь с интонацией.
«У меня нет интонации.»
— У тебя её столько, что можно продавать на вес.
Он откашлялся и вернулся к листу.
— «Плотность ци ноль одиннадцать». Это хорошо?
«Это чуть выше нормы для слоя. Норма ноль десять.»
— Стоп. — Миша поднял палец. — А остальные её видят?
«Кого?»
— Норму.
Пауза.
«Нет.»
— В смысле — нет?
«В прямом. В этом мире никто не видит числовых показателей. Ни своих, ни чужих. Культиватор ориентируется на ощущения, на слова учителя и на то, кого он смог побить в прошлый вторник.»
Миша очень медленно опустил руку.
— То есть они тут все тренируются вслепую.
«Да.»
— Годами.
«Десятилетиями. Некоторые — веками, если доживают.»
— И не знают, работает у них метод или они просто зря потеют.
«Не знают.»
— А я знаю.
«Вы знаете.»
Мимо прошла женщина с корзиной, посмотрела на сидящего в пыли босого парня и ускорила шаг.
Миша этого не заметил.
Он думал.
Он думал о том, что вся его работа восемь лет состояла ровно в этом. Не в силе. Никогда в силе. В том, что он приходил к человеку, зная про него на три факта больше, чем человек рассчитывал. И этого всегда хватало.
Ему выдали ровно тот инструмент, которым он умеет пользоваться.
— Слушай, — сказал он осторожно. — А почему я?
«Спасибо, что пользуетесь Системой.»
— Ну вот опять.
«Ваше мнение важно для нас!»
— Я заметил, у тебя это как рефлекс. Как коленка.
«У меня нет коленок.»
— Зато есть коленный рефлекс.
Пауза.
«Это было почти смешно.»
— Спасибо.
«Я сказала „почти“.»
Миша ухмыльнулся и ткнул в последний блок, который ему не нравился больше всего.
— Вот это. «Основы». И вот это — «прогноз класса: девять».
Тишина.
Тишина затянулась.
Она затянулась настолько, что Миша перестал улыбаться.
— Эй.
«Я здесь.»
— Что это?
«Это то, о чём вам пока рано.»
— Это плохо?
«Это девятое из девяти.»
— То есть плохо.
«Это хуже, чем плохо, но объяснять я не буду, потому что вы сейчас на первом слое Очистки Ци и у вас нет ни одного способа на это повлиять. Единственное, чего вы добьётесь, — испортите себе настроение на полгода.»
Миша посмотрел на строчку.
`Ясность духа: 9`
А ниже, в основах: `Душа ... 12 / 100`.
— А это? — спросил он. — Ясность духа девять. Норма-то какая?
«Четыре.»
— У меня девять при норме четыре.
«Да.»
— Это хорошо?
«Это необычно.»
— Хорошо или плохо?
«Необычно.»
— Ты повторяешься.
«Да.»
Миша прищурился.
— Ты не знаешь, — сказал он тихо. — Или знаешь и не говоришь?
Долгая пауза.
И вот тут он впервые услышал у неё интонацию, которой раньше не было. Не насмешливую и не бодрую. Осторожную.
«Я не могу ответить на этот вопрос.»
— Не хочешь?
«Не могу.»
Миша сидел в пыли у стены и очень отчётливо понимал, что это две разные вещи и что он только что услышал вторую.
— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Потом.
«Спасибо.»
— За что?
«За „потом“.»
* * *
Глава 3. Колесо, магазин и одна деревянная ложка
— Так, — сказал Миша. — Что там у нас ещё в разделах?
Он читал вслух, водя пальцем по воздуху, как человек, впервые попавший в супермаркет большего размера, чем он привык.
— Задания. Характеристики. Культивация. Навыки. Магазин. — Он остановился. — Магазин?
«Магазин.»
— Настоящий?
«В том смысле, что там надо платить, — да, абсолютно настоящий.»
— Открывай.
Список развернулся — сухой, деловой, без завитушек и сияния. Так выглядела бы витрина, если бы её оформлял бухгалтер.
— Ноль, — сказал Миша.
«Ноль.»
— Совсем ноль.
«Абсолютнейший. Такого чистого нуля я давно не видела. Обычно у людей хоть что-то завалялось.»
Он всё равно полез смотреть — как человек, у которого в кармане тридцать рублей, заходит в магазин техники: изучить, прицениться, потрогать.
Расходники. Пилюля Тихого Русла, восстанавливает ци без отката — двадцать монет. Пилюля Сращивания, кость срастается за ночь — сорок. Порошок Глухоты, гасит чужое духовное чутьё в радиусе пятнадцати шагов — тридцать пять. Свиток Разрыва, мгновенный уход на триста шагов, одноразовый — девятьсот.
— Девятьсот, — сказал Миша.
«Девятьсот.»
— За одну бумажку.
«За одну жизнь. Причём обычно — за вашу собственную, что делает цену, согласитесь, более обоснованной.»
Крыть было нечем.
Знание. Здесь он задержался надолго.
— «Досье на человека». Что внутри?
«Ступень и подуровень. Освоенные техники и процент освоения каждой. Известные долги. Родня. Кому чем обязан. Слабые места, если они где-то зафиксированы. Иногда — привычки, но это уже как повезёт.»
— Процент освоения чужой техники, — медленно повторил Миша.
«Да.»
— Это же...
«Этого не видит никто. Даже учитель не знает точно, насколько ученик освоил то, чему он же его и учил. Спрашивает и верит на слово. Здесь вообще очень много верят на слово, это довольно трогательно.»
Миша тихо засмеялся в кулак.
Он-то думал, что ему выдали справочник. А выдали то, за что в прошлой жизни платили настоящие деньги, — доступ к чужой закрытой информации. Только там это называлось «пробить по базе» и стоило пять тысяч, а здесь называлось «досье» и стоило шестьдесят монет, которых у него не было.
Методики. Схемы прочистки меридианов, режимы тренировки, разборы техник.
— А это?
«Порядок работы. Например, в каком порядке раскрывать меридианы. Здесь их раскрывают как получится, потому что двести лет назад один уважаемый человек составил список, и с тех пор все делают по списку.»
— А список плохой?
«Список рабочий. Это, к сожалению, не одно и то же.»
*Оборудование.*
— «Конторы»? — переспросил Миша. — Какой конторы?
«Вашей.»
— У меня нет конторы.
«Пока нет.»
— А будет?
«Это, — сказала система, — зависит исключительно от вас, и я нахожу это ужасно несправедливым, потому что убираться там придётся мне.»
Он дошёл до последней строки.
*V. Ассортимент временно недоступен.*
Ткнул.
Ничего.
Ткнул ещё раз.
«Ассортимент временно недоступен.»
— Я вижу, что написано. Что там?
«Ассортимент.»
— Какой?
«Временно недоступный.»
Миша опустил руку.
— Слушай, — сказал он ласково. — Я восемь лет работал с людьми, которые виляют. Я знаю, как выглядит виляние. Ты сейчас виляешь.
«Спасибо за наблюдение! Оно учтено и передано.»
— Кому передано?
«Кому надо!»
— Когда откроется?
«Не могу сказать.»
— Не можешь или не хочешь?
Пауза.
«Не могу.»
И снова — та самая интонация. Осторожная.
Миша сделал зарубку в голове и не стал давить. Он давно понял, что если человек второй раз подряд говорит «не могу», значит, у него самого нет ключа, и дожимать бесполезно, надо искать замок с другой стороны.
— Хорошо, — сказал он. — А как мне заработать эти чёрные монеты?
«Задания. Задания дают монеты, опыт, иногда деньги, иногда предметы. Ещё есть Колесо, но там как повезёт.»
— Колесо?
«Колесо.»
— В каком смысле колесо?
«В самом прямом. Раз в сутки вы бесплатно его вращаете, и с него что-нибудь падает. Дополнительные вращения — за монеты.»
Миша посмотрел на неё — то есть в воздух, но с чувством.
— То есть у меня есть лотерея.
«У вас есть Колесо.»
— Это лотерея!
«Это Колесо. У лотереи есть организатор, который на ней зарабатывает. У Колеса организатора нет, поэтому она называется Колесо.»
— Крути.
Перед глазами возник круг. Простой, деревянный, разделённый на сектора, без огней и фанфар. Он крутанулся — довольно лениво — и остановился.
В руке у Миши появилась ложка.
Он посмотрел на неё.
Деревянная. Обычная. Немного щербатая с одного края.
— Это что?
«Деревянная ложка.»
— Я вижу, что деревянная ложка. Зачем она мне?
«Для приёма пищи деревянной ложкой.»
Миша молчал секунд пять.
— У меня нет пищи.
«Тогда пока не пригодится.»
— У меня нет вообще ничего! У меня ноль монет, один сапог и разбитая голова!
«И ложка, — заметила система. — Не обесценивайте. Час назад у вас не было и ложки.»
Миша открыл рот. Закрыл.
Потом расхохотался — громко, некрасиво, сидя в пыли у стены, и на него обернулись сразу трое прохожих и очень быстро пошли дальше.
— Ладно, — сказал он, вытирая глаза. — Ладно. Ложка так ложка.
Он сунул её за пояс, поднялся и отряхнулся.
— Слушай, — сказал он. — А задания где брать?
«Обычно они приходят сами.»
— Как?
«Вот так.»
И перед глазами выехало:
Миша прочитал. Перечитал.
— Это что, — сказал он, — коллекторство?
«Взыскание задолженности.»
— Я умер на этой работе.
«И воскресли на ней же. Преемственность, стабильность, узнаваемый бренд.»
— Ты издеваешься.
«Я мотивирую. У вас, между прочим, в навыках „взыскание долгов — высокое“. Я не виновата, что у вас там больше ничего нет. Я бы с удовольствием выдала вам задание „спеть песню“, но у вас нет навыка „пение“, и я, откровенно говоря, этому рада.»
Миша посмотрел на цифры.
Триста опыта. А переход на второй слой — тысяча девятьсот двадцать.
— То есть шесть таких дел — и я перехожу на второй слой?
«Примерно. Если не будете тратить опыт на другое. А вы будете.»
— Почему?
«Потому что все тратят.»
Миша прикинул. Сто двадцать монет — это шесть пилюль. Или две трети досье. Или четверть Модуля Оценки.
— А если я его побью? — спросил он. — Доплатишь?
«Нет.»
— А если убью?
«Заплачу меньше.»
Миша поднял брови.
— Это почему?
«Потому что мёртвый лавочник не платит долг. Вы уничтожите актив. Я плачу за закрытый счёт, а не за пролитую кровь. Каким способом вы его закрыли — ваше дело, но труп, как правило, закрывает счёт значительно хуже, чем подпись.»
Миша долго молчал.
— Знаешь, — сказал он наконец, — а ты первая нормальная вещь в этом мире.
«Я не вещь.»
— А кто?
«Спасибо, что пользуетесь Системой!»
— Да сколько можно!
* * *
Глава 4. Первое поручение, первая цена
Лавка Хо Дая стояла у самой воды — навес, прилавок, связки сушёной рыбы и запах такой, что слезились глаза.
Сам Хо Дай оказался мужиком лет пятидесяти, круглым, потным и очень громким. Он торговался с покупательницей так, будто у него отнимали ребёнка.
Миша встал сбоку и подождал.
«Вы почему не идёте?»
— Смотрю.
«На что?»
— На всё.
«Это не ответ, но, признаться, я оценила симметрию.»
Покупательница ушла. Миша подошёл и сел.
Прямо на пустой ящик у прилавка. Без приглашения, как садятся у себя дома.
И вот здесь он изменился.
Это произошло за одну секунду и было отчётливо видно со стороны — хотя видеть было некому. Только что по улице шёл болтливый лохматый парень, который ругался с воздухом и волочил ногу в одном сапоге. Теперь на ящике сидел кто-то очень спокойный.
Хо Дай посмотрел на него — босого, тощего, в грязной рубахе с бурым пятном — и рявкнул:
— Пошёл вон. Нищим не подаю.
Миша не ответил.
Он сидел и смотрел на прилавок. Не на Хо Дая — на прилавок. Так, будто считал.
Он и правда считал.
Первое: связок рыбы под навесом двадцать две, а крючков на балке сорок. Лавка работала вдвое больше и просела недавно.
Второе: на левой руке у Хо Дая кольцо, а на правой — светлая полоска от кольца, которого нет. Заложил.
Третье: за спиной у него три бочки, и на всех трёх свежий, ещё светлый спил на клёпках — метка перекупщика. Товар не его. Товар взят под реализацию.
«О», — сказала система с явным интересом. — «А вот это уже красиво. Мне продолжать комментировать или я мешаю?»
Миша не отреагировал никак.
Он поднял глаза.
— Вы не восемь серебра должны, — сказал он ровно. — Вы должны восемь ломбарду и ещё сколько-то за бочки. И вторые вы боитесь больше.
Хо Дай перестал вытирать руки.
— Ты кто такой?
— Пока никто.
— Ты от Су Мянь?
— Пока да.
— «Пока»?
Миша не ответил и на это.
Он просто сидел. Молчание — самый недооценённый инструмент на свете; люди в него лезут, как языком в больной зуб, и обязательно выбалтывают лишнее.
Хо Дай продержался восемь секунд.
— Ну нету у меня! — заорал он, и сразу стало ясно, что есть. — Нету! Пусть подождёт! Все ждут!
— Все не ждут, — сказал Миша.
— Чего?
— Бочки. — Он чуть повернул голову. — Их заберут раньше. Через два дня, я думаю. Может, три.
Хо Дай побелел.
Миша угадал. Он не знал ни срока, ни перекупщика, ни правил этого мира — вообще ничего. Он увидел свежий спил и сказал самое страшное из вероятного, потому что страшное почти всегда попадает.
«Он у вас сейчас сядет», — заметила система.
Хо Дай сел.
«Я, кстати, могла бы сказать вам про бочки точно. У меня есть городской реестр поставок.»
Миша не повёл бровью. Но в голове, очень отчётливо и очень зло, подумал: раньше сказать не могла?
«Вы не спрашивали. Вы вообще ни разу за сегодня не спросили меня ни о чём полезном. Вы спрашивали, кто я такая. Четыре раза.»
Заткнись.
«Молчу. Восхищённо.»
— Восемь серебра, — сказал Миша вслух. — Сегодня. И я скажу Су Мянь, что вы отдали сами, до срока и без разговоров.
— Зачем тебе... — Хо Дай сглотнул. — Зачем это тебе?
— Мне сто двадцать монет и триста опыта, — честно сказал Миша.
— Каких монет?
— Неважно.
Хо Дай смотрел на него. На босого пацана, который сидел на ящике и говорил про бочки, зная то, чего знать не мог, и не объяснял откуда.
И решил, что выяснять не хочет.
Он ушёл вглубь лавки, погремел там и вернулся с узелком.
— Считай.
Миша не стал считать.
Он взял узелок, встал и пошёл — и вот это, то, что он не пересчитал, напугало Хо Дая сильнее всего остального. Не считает. Значит, знает, что там ровно восемь. Значит, вообще всё знает.
Хо Дай сел на бочку и долго не двигался.
* * *
Миша шёл по берегу, подбрасывая узелок на ладони.
— О, — сказал он. — Премия.
«За то, что не убили.»
— Я и не собирался.
«Я на всякий случай. Вы человек новый, эмоциональный, а он громко кричал.»
Миша остановился и открыл панель.
— Слушай, — сказал он медленно. — А если я прямо сейчас засажу все триста шестьдесят в переход?
«Не хватит.»
— А если хватит потом? Могу я просто купить второй слой?
«Можете.»
— И всё? Никакого подвоха? Никаких «испорченных основ», «нестабильного фундамента», «ты пожалеешь»?
«Нет. Опыт есть опыт. Заплатили — перешли.»
Миша подозрительно прищурился.
— Что-то ты слишком быстро согласилась.
«Я всегда быстро соглашаюсь, когда мне не за что вас ругать. Хотите — покупайте. Просто имейте в виду одну вещь: чем больше вы сделали сами, тем дешевле стоит переход. Сейчас у вас четыре процента и цена тысяча девятьсот двадцать. Если дойдёте руками до шестидесяти процентов, цена будет около семисот.»
Миша замер.
— То есть выгоднее работать?
«Втрое выгоднее.»
— А ты почему сразу не сказала?!
«Вы не спрашивали. Вы спрашивали, кто я такая. Четыре раза.»
— Да что ты заладила!
«Пять.»
Миша шёл по берегу, ругался вслух с пустым воздухом, размахивал узелком с чужим серебром, и встречные обходили его по дуге.
Он этого не замечал.
Сто пятьдесят монет. Триста шестьдесят опыта. И человек в тёмно-синем халате с очень ровным пробором ходил где-то за той стеной и пока не знал, что у него появился кредитор.
— Ничего, — сказал Миша. — Успеется.
Он поймал себя на том, что улыбается, и с некоторым удивлением понял, что ему, в общем-то, хорошо.
* * *
Глава 5. Восемь серебра и один слух
Ломбард «Три гвоздя» стоял на углу, и вывеска у него была честная: три гвоздя, вбитые в доску. Один прямо, два криво.
Миша постоял, посмотрел на вывеску и решил, что хозяин ему уже нравится.
«Почему?»
— Потому что она кривая, а он её не переделал.
«И что?»
— Значит, ему важнее, чтоб работало, чем чтоб красиво. С такими легко.
«Вы делаете вывод о характере человека по гвоздю.»
— По трём гвоздям, — поправил Миша. — Одного бы не хватило.
Внутри было темно, прохладно и очень тесно от вещей. Полки до потолка: мечи, чайники, шкатулки, чьи-то свадебные украшения, детская деревянная лошадка. Пахло пылью и железом.
За стойкой сидела женщина лет сорока и щёлкала костяшками счётов.
Она не подняла головы.
— Закладываешь или выкупаешь?
— Отдаю, — сказал Миша и положил на стойку узелок.
Костяшки остановились.
Женщина посмотрела на узелок. Потом на Мишу — снизу вверх, медленно, с ног до головы: босая нога, грязная рубаха, бурое пятно на груди, разбитый затылок.
— Ты кто?
— Ми Шу.
— Не знаю такого.
— Никто не знает, — согласился Миша.
Она развязала узелок одним движением, высыпала серебро и, не глядя, раскидала пальцами на кучки. Три секунды.
— Восемь, — сказала она. — От кого?
— Хо Дай. Рыбная лавка у воды.
Женщина откинулась на спинку.
— Хо Дай, — повторила она. — Сорок один день не платил. Я к нему троих посылала. Один вернулся с разбитой губой.
— Он громкий, — сказал Миша.
— И как ты его уговорил?
— Поговорили.
— Просто поговорили.
— Ну, — сказал Миша, — я ещё посидел.
Женщина смотрела на него долго. Взгляд у неё был неприятный — не злой, а внимательный, как у человека, который каждый день определяет на глаз, сколько стоит чужая вещь, и почти не ошибается.
— Су Мянь, — сказала она наконец. — Хозяйка.
— Я догадался.
— Как?
— Больше некому.
Су Мянь фыркнула и придвинула к нему маленькую кучку — монеты в четыре.
— Комиссия. Обычно плачу треть, но ты пришёл сам, без договора, и я тебя не знаю. Бери и иди.
Миша взял.
Не стал спорить, не стал торговаться, не сказал ни слова про «а обычно треть». Сгрёб четыре монеты, кивнул и пошёл к двери.
«Вы сейчас потеряли примерно два серебра.»
Я сейчас купил вторую встречу.
«Дорого.»
Нормально.
— Эй, — сказала Су Мянь ему в спину.
Он остановился.
— Ты чей?
— Ничей.
— Все чьи-то.
— Я был секты Железного Ила, — сказал Миша. — Слуга по долговой записи. Меня оттуда вынесли.
— Вынесли?
— В канаву.
Су Мянь очень медленно положила счёты.
— И ты пришёл ко мне, — сказала она, — прямо оттуда, весь в своей крови, и принёс восемь серебра, которые мог просто оставить себе.
Миша пожал плечами.
— Мог, — согласился он. — Восемь серебра — это неделя жратвы. А ломбард — это работа.
— Работа, — повторила она.
— У вас же не он один не платит.
Су Мянь засмеялась — коротко, сухо, будто кашлянула.
— Приходи завтра, — сказала она. — Ничего не обещаю. Но приходи.
* * *
Миша вышел на улицу и зажмурился от света.
«Обнаружен источник дохода. Рекомендую закрепиться.»
— Уже.
«Она вам не доверяет.»
— Конечно нет. Она меня первый раз видит, и я весь в кровище. Я б себе тоже не доверял.
«Тогда почему у вас такой довольный вид?»
Миша посмотрел на четыре монеты в ладони.
— Потому что она сказала «приходи завтра», — сказал он. — А это уже долг. Маленький, необязательный, но долг.
«Вы всё измеряете долгами.»
— Я восемь лет только ими и занимался.
«Это не оправдание, а диагноз.»
— Это профессия.
«Одно другому не мешает.»
* * *
К вечеру город знал.
Не про Мишу — про Хо Дая. Что рыбник, который сорок дней рычал и никому не платил, вдруг отдал всё сам, за один день, без крика. И что перед этим у него сидел какой-то пацан и что-то говорил про бочки.
Слухи в таком городе ходили быстрее лодок.
Миша узнал об этом в харчевне, куда пришёл с одной из своих монет. Взял миску лапши, сел в угол и стал слушать.
— ...сидел, говорят, и молчал.
— И чего?
— И всё. Молчал, а Хо Дай ему деньги вынес.
— Врёшь.
— Спроси у кого хочешь.
Миша ел лапшу и смотрел в стену.
Ложку он достал свою, деревянную. Она оказалась удобная.
«Не хотите отметить, что я была права?»
— Нет.
«Ложка пригодилась через восемь часов.»
— Это совпадение.
«Это Колесо.»
— Это совпадение, — упрямо сказал Миша.
«Ваша репутация, кстати, растёт», — заметила система. — «Вы почему-то не рады.»
— Я рад. Просто рано.
«Почему?»
— Потому что слух — это как кредит. — Миша прожевал. — Сейчас тебе хорошо, а отдавать потом. Люди уже решили, что я что-то могу. Теперь мне придётся мочь.
Система помолчала.
«Вы странно мыслите для семнадцатилетнего.»
— Мне тридцать.
«Вам семнадцать.»
— Мне тридцать, — сказал Миша, — просто выгляжу молодо.
«Вы выглядите как утопленник, которого выловили и не досушили.»
— Тебе-то откуда знать, я в зеркало не смотрелся.
«Вот именно поэтому вы такой спокойный.»
* * *
Глава 6. Комната с окном в никуда
Спать было негде.
Это выяснилось часам к десяти вечера, когда харчевня закрылась и Мишу вежливо вытолкали на улицу. Он прошёлся вдоль воды, прикинул варианты и понял, что вариантов два: под мостом или под навесом у рынка.
Под мостом уже лежали. Трое.
— Слушай, — сказал он. — А в этих ваших книжках попаданцам жильё выдают?
«Обычно они попадают сразу в секту.»
— А я?
«А вас из секты вынесли. Вы, если можно так выразиться, попали на выход.»
— Спасибо.
Он сел на камень у воды. Ночь была тёплая, но сырая, и от реки тянуло холодом. Ныл затылок. Ныло справа под рёбрами. Тело семнадцати лет от роду болело так, будто ему было девяносто.
Миша посидел, обхватив колени.
И вот тут его наконец накрыло.
Не героически. Он просто вдруг подумал про мать. Про то, что она сейчас сидит на кухне, и ей звонят, и она отвечает «да, да, спасибо», тем самым вежливым голосом. И что он ничего не может. Совсем ничего. Ни позвонить, ни объяснить, ни отдать эти чёртовы семьдесят тысяч.
Он сидел и смотрел в чёрную воду, и у него дрожали губы, и он злился на себя за то, что дрожат.
Система молчала.
Она молчала минут пять — и это, как он понял много позже, был первый раз, когда она сделала что-то по-настоящему доброе.
Потом сказала — тихо, без обычной подначки:
«Раздел „Контора“.»
— Что?
«Откройте раздел „Контора“. Вам нужно место. Оно у вас есть.»
Миша вытер лицо рукавом.
— И всё? — недоверчиво сказал Миша. — Просто «да»?
«Просто „да“. Это самое дешёвое, что вы когда-либо получите, и я советую не привыкать.»
— Да.
Мир моргнул.
Не исчез, не закружился, не вспыхнул — просто моргнул, будто кто-то один раз закрыл и открыл глаза. И Миша обнаружил, что сидит не на камне у воды, а на деревянном стуле.
В комнате.
Комната была маленькая: шага четыре в одну сторону, три в другую. Дощатый пол. Стены серые, ровные. Потолок обычный. В центре стол. Два стула, на одном из которых он сидел.
И окно.
Миша встал, подошёл и посмотрел.
За окном не было ничего.
Не темнота, не туман, не стена — именно ничего. Глазу не за что зацепиться, как будто смотришь в место, где нет места.
Он постоял. Потрогал стекло. Стекло было тёплое.
— Это что?
«Контора. Ваше пространство.»
— В смысле — моё?
«Оно ваше. Оно с вами. Оно всегда рядом.»
— А где оно находится?
«Здесь.»
— Здесь — это где?
«Здесь.»
Миша отошёл от окна и обошёл комнату по периметру. Потрогал стены — обычные, шершавые. Постучал по столу — обычный стол, дубовый, тяжёлый, с царапиной на углу.
— Тут можно спать?
«Можно.»
— Есть?
«Приносите с собой. Я не готовлю. Я вообще ничего не делаю руками, у меня их нет.»
— А что мне тут ещё положено?
Миша присвистнул.
— Тут целый список.
«Тут целый список, и вы не можете позволить себе почти ничего. Я нахожу это очень педагогичным.»
— «Пять тысяч» за филиал.
«Пять тысяч.»
— У меня сто пятьдесят.
«У вас сто пятьдесят.»
— То есть мне надо сделать ещё... — Миша посчитал в уме и поморщился. — Тридцать три Хо Дая.
«Тридцать три. Если предположить, что все лавочники города должны ровно по восемь серебра и все одинаково пугливые. Оба предположения неверны.»
Миша сел на стул и уставился на список.
Вот это его зацепило по-настоящему.
Он ждал, что попаданцу выдадут волшебную штуку и она будет расти вместе с ним, открывая новые страницы по мере подвигов. А ему выдали прайс-лист. Целиком. Сразу. Всё видно, всё написано, и всё стоит денег, которых нет.
— Слушай, — сказал он. — А оно потом само откроется? Ну, когда я до какой-нибудь ступени дорасту?
«Нет.»
— Совсем нет?
«Совсем. Я не расту. Я такая, какая есть, с первой минуты и до последней. Всё, что вы видите, уже существует. Ничего нового не появится.»
— То есть ты не будешь обновляться.
«Никогда.»
— И новых функций не выдашь.
«Ни одной. Всё уже выдано. Оно просто заперто, и ключи стоят денег, репутации, сотрудников и, в паре случаев, вещей, которых в этом городе нет.»
Миша долго молчал.
— Знаешь, — сказал он наконец, — это хуже.
«Знаю.»
— Если бы оно открывалось само, я б хоть надеялся.
«Знаю. Поэтому и говорю сразу. Надеяться вам будет не на что, зато вы точно знаете, куда идти. Многие бы за такое доплатили.»
Миша посмотрел на строчку «Канцелярия — 100, требует: писарь, 5 контрактов».
Сто монет у него было.
Писаря не было.
— Ладно, — сказал он. — Работаем.
Он достал из-за пазухи миску — да, спёр в харчевне, каемся — и поставил на стол. Потом положил рядом ложку.
Вышел — просто пожелал и вышел, оказавшись обратно на камне у чёрной воды, — и вошёл снова.
Миска стояла на столе. Ложка лежала рядом.
— Хранится, — сказал Миша с удовлетворением.
Он лёг на пол, подложил руку под голову.
Пол был твёрдый, но сухой и тёплый, и не было ни ветра, ни комаров, ни троих под мостом.
— Слушай, — сказал он в потолок. — А сюда кто-нибудь ещё может войти?
Пауза.
«Может.»
Миша открыл глаза.
— Кто?
«Тот, кого вы впустите.»
— А как я его впущу?
«Спасибо, что пользуетесь Системой!»
— Опять!
«Спокойной ночи.»
— Ты не можешь просто...
«Спокойной ночи!»
Миша хмыкнул и закрыл глаза.
Он уснул за минуту — впервые за два дня в тепле, на своём, в комнате с окном, за которым не было ничего.
* * *
Глава 7. Вышибала, который не хотел
Утром его пришли бить.
Миша как раз вышел из Конторы за угол харчевни, зевая и приглаживая волосы, и обнаружил, что переулок перекрыт.
Перекрыт он был одним человеком.
Человек был очень большой. Не толстый — именно большой, как шкаф, поставленный стоймя: плечи в проём не проходили, руки висели как канаты, шея отсутствовала как понятие. Одет в кожаную безрукавку, на груди деревянная бирка на шнурке.
— Ми Шу? — спросил он.
Голос был неожиданно тихий.
— Допустим, — сказал Миша.
«Сгущение Ци, начальная стадия», — деловито сообщила система. — «Прочность тела шестьдесят один. Ваша — шесть. Я это говорю не чтобы напугать, а чтобы вы не делали резких движений.»
Спасибо, я уже.
— Долг, — сказал большой человек.
— Чей?
Тот нахмурился. Видно было, что он готовился к другому вопросу.
— Твой.
— У меня много долгов, — терпеливо сказал Миша. — Ты уточни, а то я запутаюсь.
Большой человек полез за пазуху, достал сложенную бумажку, развернул, поднёс к глазам и стал читать. Губами.
Миша ждал.
«Он читает четвёртую минуту.»
Не мешай.
— Ми Шу, — прочитал наконец большой. — Слуга по долговой записи. Секта Железного Ила. Остаток долга... — он поднёс бумажку ближе, — ...тридцать четыре серебра.
— Ага, — сказал Миша.
— Отдавай.
— У меня три.
— Тогда я тебя побью.
— И что изменится?
Большой человек задумался.
Он думал честно, всерьёз, глядя куда-то поверх Мишиной головы, и это было настолько по-настоящему, что Мише стало неловко.
— Ничего, — признал он наконец. — Но так положено.
— Кем положено?
— Старейшиной Дуанем.
Вот оно.
Миша не изменился в лице. Он только сунул руки в рукава и слегка склонил голову набок.
— Тебя как зовут?
— Гэн Ба.
— Гэн Ба, — повторил Миша. — Скажи мне одну вещь. Ты меня узнаёшь?
Тот посмотрел внимательнее.
— Нет.
— А должен. Я слуга Железного Ила. Ты вышибала. Мы должны были видеться.
— Я не в секте, — сказал Гэн Ба. — Я в ломбарде.
Миша замер.
— В каком?
— «Три гвоздя».
Пауза.
— То есть, — очень медленно сказал Миша, — тебя послала Су Мянь?
— Нет. — Гэн Ба помотал головой. — Су Мянь не знает. Мне отдельно заплатили.
— Кто?
— Человек старейшины Дуаня.
«О», — сказала система. — «Как интересно. Вы заметили?»
Заметил.
«Я на всякий случай.»
Я заметил раньше тебя.
«Это спорно, но я не буду настаивать, вы сейчас работаете.»
— Гэн Ба, — сказал Миша. — А ты знаешь, что бывает, когда вышибала берёт заказ мимо хозяина?
Гэн Ба моргнул.
— Ты про это Су Мянь скажешь?
— Пока нет.
— Почему?
— Потому что мне интереснее другое. — Миша шагнул ближе. — Тебе сколько заплатили?
— Пять серебра.
— А почему тебе, а не своим?
— Не знаю.
— А ты подумай.
Гэн Ба нахмурился так, что брови сошлись в одну линию.
— Потому что... — начал он и остановился.
— Потому что если меня побьёт человек секты, — сказал Миша, — это будет секта. А если тебя — это будет ломбард. И спросят с Су Мянь.
Тишина.
Где-то на реке крикнули с лодки. Гэн Ба стоял и очень медленно соображал, и Мише было прекрасно видно, в какой момент он досоображал, потому что у него опустились плечи.
— Ох, — сказал Гэн Ба.
— Вот-вот.
— Меня подставили.
— Тебя использовали, — поправил Миша. — Подставили Су Мянь. Ты просто рядом стоял.
Гэн Ба посмотрел на бумажку в кулаке. Потом на Мишу. Потом опять на бумажку.
— И чего мне теперь делать?
— Идти домой, — сказал Миша. — Пять серебра оставь себе, ты их честно заработал, ты же пришёл.
— Я тебя не побил.
— Ну так и не надо.
— Так нечестно, — упрямо сказал Гэн Ба.
Миша вздохнул.
— Гэн Ба. Ударь меня один раз в плечо. Слабо. Считай, что выполнил.
«Не надо.»
Надо. Он не уйдёт.
«У вас прочность тела шесть.»
Знаю.
Гэн Ба подумал и ударил.
Миша улетел в стену, сполз по ней и полторы минуты не мог вдохнуть.
— Это... — прохрипел он, — ...было слабо?
— Очень, — виновато сказал Гэн Ба.
«Поздравляю. Вы живы. Это, кстати, не сарказм — я честно допускала другой исход.»
Гэн Ба поднял его за шкирку, поставил на ноги, отряхнул как ковёр и потоптался.
— Слушай, — сказал он. — А ты правда всё про людей знаешь?
— Кто сказал?
— Все говорят.
Миша отдышался.
— Я знаю ровно столько, сколько мне видно, — честно ответил он.
Гэн Ба покивал с очень серьёзным видом, будто услышал что-то мудрое.
— Понятно, — сказал он.
И ушёл.
Миша посмотрел ему вслед, потрогал плечо, которое уже наливалось чёрным, и сказал в пространство:
— Запиши его куда-нибудь.
«Куда?»
— В кадровый резерв.
«У вас нет кадрового резерва.»
— Заведи.
«Кадровый резерв не предусмотрен интерфейсом.»
— А ты в уголочке.
Пауза.
«Записала в уголочке.»
* * *
Глава 8. Ломбард «Три гвоздя»
— У меня воруют, — сказала Су Мянь.
Она сказала это без предисловий, едва Миша переступил порог. Даже не поздоровалась.
— Доброе утро, — сказал Миша.
— У меня воруют, — повторила она, — и я не могу понять кто.
Миша сел на табурет у стойки.
Утро было раннее, ставни ещё закрыты, и в ломбарде стоял тот особый полумрак, в котором чужие вещи на полках кажутся живыми.
— Давно?
— Четыре месяца.
— Много?
Су Мянь помолчала.
— На двести серебра, — сказала она наконец, и Миша по голосу услышал, чего ей стоило произнести это вслух.
Он присвистнул.
Двести серебра. Хо Дай не платил восемь и из-за этого чуть не поседел.
— Это не мелочь, — сказал Миша.
— Это половина всего, что у меня есть.
— Стража?
— Стража возьмёт треть за поиск и ничего не найдёт. — Су Мянь щёлкнула костяшкой. — И весь город узнает, что «Три гвоздя» дырявые. Мне тогда закладывать перестанут.
— То есть вам нужен не сыск, а тишина.
— Мне нужно, чтобы это прекратилось и чтобы никто не узнал.
Миша кивнул.
Он понимал очень хорошо. В прошлой жизни половина заказов была такая: не «найдите вора», а «сделайте, чтоб не было».
— Почему я? — спросил он.
Су Мянь посмотрела на него.
— Потому что ты вчера принёс мне восемь серебра, которые мог не приносить, — сказала она. — И потому что ты нездешний.
Миша замер.
«О-о», — с большим удовольствием сказала система.
— В каком смысле нездешний?
— В прямом. — Су Мянь пожала плечами. — Ты не так стоишь. Не так садишься. Ты сел ко мне спиной к двери — здесь так никто не садится, все боятся. И ты не сказал «госпожа». Ни разу.
Миша молчал.
Он был пойман. Аккуратно, буднично, за один вечер, и не системой, не старейшиной, не культиватором — женщиной с костяшками, которая двадцать лет оценивает чужие вещи.
«Рекомендую соврать. У меня есть три варианта легенды, все посредственные, но она устанет проверять.»
— Нет, — сказал Миша вслух.
Су Мянь подняла бровь.
— Что «нет»?
— Нет, я не буду вам врать. — Миша посмотрел ей в глаза. — Я не скажу вам правду. Но врать не буду.
Долгая тишина.
Су Мянь смотрела на него совершенно новым взглядом — уже не оценивающим, а осторожным.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Это честно.
«Это было глупо», — заметила система.
Это было правильно.
«Одно другому не мешает.»
— Двадцать серебра, — сказал Миша.
— За что?
— За то, что это прекратится и никто не узнает.
— Десять.
— Двадцать.
— Пятнадцать, и я тебя кормлю, пока работаешь.
— Двадцать, — сказал Миша, — и я вам заодно скажу, кто из ваших людей берёт заказы мимо вас.
Костяшки замерли.
— Что?
— Двадцать?
— Кто берёт заказы мимо меня?!
— Двадцать, — сказал Миша.
Су Мянь смотрела на него секунды три.
Потом со стуком отодвинула счёты.
— Ты мерзавец, — сказала она с чувством.
— Я специалист.
— Двадцать. — Она ткнула пальцем. — И если через неделю не найдёшь — не платят ничего.
— Через четыре дня.
— Четыре?
— Четыре, — сказал Миша.
Он понятия не имел, за сколько найдёт. Он вообще ещё не начал. Но давно усвоил: срок надо называть первым, потому что тот, кто называет срок, управляет разговором.
Су Мянь встала, обошла стойку и открыла ставень.
Свет упал на полки, на мечи, на детскую лошадку.
— Начинай, — сказала она.
Миша посмотрел на последнюю строчку.
Контракт номер один из пяти.
«Именно.»
То есть эта твоя канцелярия — не просто сто монет.
«Разумеется нет. Сто монет — самое дешёвое в списке требований. Вам нужно пять выполненных контрактов и живой писарь. Писаря, замечу, в этом городе четыре, и трое из них работают на людей, которым вы очень скоро не понравитесь.»
Миша встал с табурета.
— Су Мянь, — сказал он. — А писарь у вас есть?
Она обернулась.
— Есть. Приказчик Цю ведёт книги. А что?
— Ничего, — сказал Миша. — Просто спросил.
* * *
* * *
Глава 9. Кто выносит по вторникам
Первое, что сделал Миша — попросил книги.
Су Мянь удивилась.
— Ты грамотный?
— Нет, — честно сказал Миша.
Читать местные закорючки он не умел совершенно. Система переводила ему всё сама, и объяснять это он не собирался.
— Тогда зачем тебе книги?
— Я посмотрю.
— Как ты будешь смотреть, если не читаешь?
— Внимательно.
Су Мянь плюнула и выдала ему учётные книги за полгода — четыре толстых тетради, прошитых суровой ниткой.
Миша утащил их в угол, сел на пол, разложил вокруг себя и стал смотреть.
Это заняло весь день.
«Пятнадцатое число, четвёртая луна», — размеренно читала система. — «Заклад: браслет серебряный, восемь звеньев. Оценка два серебра. Выкуплен восемнадцатого. Не украдено.»
Пауза.
«Двадцать первое. Заклад: чайник бронзовый. Оценка одно серебро. Не выкуплен. Числится на полке. Отсутствует.»
Миша поднял голову.
— Стоп. Ты можешь сама сравнивать?
«Могу.»
— Со списком того, что на полках?
«Могу.»
— И давно?
«Всегда.»
— И почему молчала?!
«Вы не просили.»
Миша уронил лоб на тетрадь.
— Так, — сказал он в бумагу. — Слушай сюда. С этого дня новое правило. Если ты что-то умеешь и мне это надо — говори сама. Не жди, пока я догадаюсь спросить.
Пауза.
«Принято.»
— Спасибо.
«Я умею считать до девятнадцати знаков после запятой.»
— Не так буквально.
«Я умею определять возраст дерева по срезу.»
— Стоп.
«Я умею отличать шестнадцать сортов рыбы по запаху, хотя у меня нет носа, и я до сих пор не понимаю, как это работает.»
— СТОП.
«Вы сами сказали говорить.»
— Я сказал говорить полезное!
«Вы сказали „если умеешь и надо“. Про „надо“ мы не договаривались, кто решает.»
Миша поднял голову и очень медленно вдохнул.
— Решаю я.
«Печально.»
К вечеру у него был список.
Сорок одна пропавшая вещь за четыре месяца. Писать он не умел, поэтому разложил их по датам прямо на полу — камешками, — и ползал над этой картиной на четвереньках.
Су Мянь пришла посмотреть, постояла в дверях и ушла, не сказав ни слова.
«Она думает, что вы сошли с ума.»
— Пусть думает.
«Мне нравится, как вы это сказали. Уверенно.»
— Спасибо.
«Она, кстати, права. Вы полчаса ползаете по полу и разговариваете с потолком.»
К ночи Миша нашёл первое.
— Все пропажи, — сказал он вслух, — по вторникам и пятницам.
«Верно.»
— Что во вторник и пятницу?
«Не знаю. Я не наблюдаю за ломбардом, я вижу только то, что видите вы, и то, что лежит в архиве. Архив про вторники молчит.»
— Толку от тебя.
«Я вам за день прочитала четыреста двадцать записей. Вслух. С выражением.»
— С каким ещё выражением?
«С разным. Про браслет я читала грустно.»
Он спросил утром.
— Во вторник и пятницу привозят товар от перекупщиков, — сказала Су Мянь. — Полдня толчея. Дверь нараспашку.
— Кто в эти дни в лавке?
— Все.
— Все — это сколько?
— Я, Гэн Ба, приказчик Цю и мальчишка на побегушках.
Миша выложил второй камешек.
— А кто из них был в лавке во все сорок один раз?
Су Мянь открыла рот.
Закрыла.
— Погоди, — сказала она. — Ты хочешь сказать, что это можно посчитать?
— Это можно спросить, — сказал Миша. — А считаете вы. У вас же всё записано, кто когда работал.
Она села.
Она сидела над книгами часа два, шевеля губами, и Миша ей не мешал — сидел рядом на полу и грыз лепёшку, которую выдали по договору.
«Кстати, Колесо.»
Что?
«Сутки прошли. Крутить будем?»
Крути.
О. Деньги.
«Двенадцать медяков. Это две миски лапши.»
Это лучше ложки.
«Ложкой вы едите каждый день. Не начинайте.»
Су Мянь подняла голову.
Лицо у неё было серое.
— Цю, — сказала она. — Только Цю. Тридцать девять раз из сорока одного.
— А остальные два?
— Он болел.
— И в эти два дня ничего не пропало?
— Ничего.
Миша дожевал лепёшку.
— Ну вот, — сказал он. — Четыре дня не понадобилось.
Су Мянь не радовалась.
Она сидела, положив руки на книги, и смотрела в стену.
— Он у меня одиннадцать лет, — сказала она.
Миша промолчал.
Он знал эту минуту наизусть. Видел её сотни раз: показываешь человеку бумагу, человек понимает, и это оказывается не облегчением, а потерей.
— Су Мянь.
— Что.
— Одиннадцать лет не воруют просто так. — Он поднялся с пола. — Одиннадцать лет — это когда прижали.
Она подняла на него глаза.
— Ты хочешь сказать, его заставили?
— Я хочу сказать, что мы ещё не закончили, — сказал Миша. — Мы нашли руку. Мы не нашли того, кто ей двигает.
* * *
Глава 10. Вор с рекомендацией
Приказчик Цю оказался сухоньким мужичком лет шестидесяти, в чистом халате, с идеально подстриженной бородкой и привычкой кланяться на четверть корпуса.
Миша поймал его в кладовке.
Не подкараулил, не выпрыгнул — просто вошёл следом, прикрыл дверь и сел на мешок.
Цю обернулся.
— Молодой человек, здесь не...
— Тридцать девять раз, — сказал Миша.
Тишина.
Цю очень медленно поставил на полку то, что держал.
— Простите?
— Тридцать девять раз из сорока одного вы были в лавке в день пропажи. Два раза не были — и оба раза ничего не пропало. — Миша говорил ровно, без нажима, будто зачитывал погоду. — Это не подозрение. Это арифметика.
Цю выпрямился.
И вот тут Миша с интересом отметил, что старик не побледнел и не затрясся. Он как-то весь осел, будто из него вынули палку, на которой он держался.
— Быстро, — сказал Цю.
— Четыре дня обещал. Уложился в два.
— Госпожа знает?
— Знает.
Цю кивнул. Он не спорил, не оправдывался, не бросался в ноги. Он стоял в кладовке среди мешков и, кажется, испытывал что-то вроде облегчения.
— Я думал, будет дольше, — сказал он.
— Сколько вы выносили?
— Всё.
Миша поднял бровь.
— Всё?
— Я не взял себе ни одной монеты, — сказал Цю. — Ни одной. За четыре месяца.
— Тогда зачем?
Старик молчал.
Миша ждал. Он мог ждать очень долго — это было единственное, чему он выучился в совершенстве.
«Он не врёт», — тихо сказала система. — «Я не вижу его лист, у меня нет Модуля. Но у него дрожат руки не так, как у воров.»
А как?
«Как у тех, кто кого-то прикрывает.»
— У меня внук, — сказал наконец Цю. — В секте Железного Ила. Ученик внешнего двора.
— И?
— И у него долговая запись.
Миша почувствовал, как в затылке холодно щёлкнуло.
— Продолжайте.
— Пилюли для внешних учеников платные, — сказал Цю очень ровно. — Кто не берёт — не растёт. Кто не растёт — вылетает. Кто вылетает — остаётся с долгом. Мальчику пятнадцать. У него уже двадцать шесть серебра.
— И вам предложили.
— Мне объяснили, — поправил Цю. — Что долг может расти медленнее. Или быстрее. Как посмотреть.
Миша долго молчал.
— Кто объяснил? — спросил он наконец.
Цю посмотрел на него. И впервые за разговор в его глазах появился страх — настоящий, не за себя.
— Молодой человек, — сказал он тихо, — вам не надо это знать.
— Мне надо.
— Вас убьют.
— Меня уже убили, — сказал Миша. — Кто?
Цю закрыл глаза.
— Человек старейшины Дуань Хэ. Приходил один раз. Больше не приходил — присылал записки.
Тишина в кладовке стала плотной.
Миша сидел на мешке и смотрел в пол.
Он думал не про Дуань Хэ. Он думал о том, как ровно и красиво это устроено: секта сажает мальчишек на долг, долг давит на семьи, семьи воруют по всему городу, и всё стекается наверх, к аккуратному человеку с ровным пробором, и ни одна ниточка не тянется к нему напрямую.
Это была не жадность. Это была схема.
Профессионально сделанная схема, и Миша, к своему стыду, ею восхищался.
«Вы восхищаетесь.»
Молчи.
«Я не осуждаю. Я тоже. Она очень чистая.»
— Записки сохранили? — спросил Миша.
Цю вздрогнул.
— Что?
— Записки. Вы человек аккуратный, у вас книги за одиннадцать лет в порядке. — Миша поднял глаза. — Вы их не выкинули.
Долгая пауза.
— Вы страшный, — сказал Цю.
— Я внимательный.
Старик отвернулся, отодвинул на полке жестянку, вынул из-под неё плоский свёрток и положил Мише на колени.
Одиннадцать записок. Тонкая бумага, мелкий аккуратный почерк, ни одной подписи.
Миша развернул верхнюю.
«О», — сказала система, и голос у неё изменился. — «Почерк совпадает с образцом в вашей памяти. Долговая запись Ми Шу, составитель — Дуань Хэ. Совпадение полное, включая наклон и нажим.»
То есть он писал сам. Не через людей.
«Сам. Он не доверяет писарям. Это, между прочим, его единственная реальная ошибка за четыре месяца.»
Миша сложил записки и сунул за пазуху.
— Цю, — сказал он, вставая. — Су Мянь вас выгонит.
— Я знаю.
— Не выгонит, если я попрошу. Но воровать вы больше не будете, а внук останется с долгом. И через полгода вас попросят снова.
Цю смотрел в пол.
— Что вы предлагаете? — прошептал он.
Миша остановился в дверях.
— Я предлагаю закрыть счёт целиком, — сказал он. — Не заплатить. Закрыть.
* * *
Су Мянь выслушала всё, стоя.
Она не села ни разу — ни когда Миша рассказывал про внука, ни когда показал записки. Стояла, держась одной рукой за стойку, и лицо у неё было такое, будто она считает в уме что-то очень большое.
— Двадцать шесть серебра, — сказала она наконец.
— Что?
— Долг мальчишки. — Су Мянь посмотрела на него. — Я бы дала. Просто дала бы, если б он пришёл и сказал. Одиннадцать лет человек у меня работает.
— Он не мог прийти.
— Почему?!
— Потому что тогда бы вы знали, — сказал Миша. — А знать — опасно. Он вас прикрывал.
Су Мянь отвернулась.
Она стояла к нему спиной довольно долго.
— Оставляю, — сказала она наконец. — Пусть работает. Вычту из жалованья, лет за шесть отдаст.
— Су Мянь.
— Что.
— Он теперь мой писарь.
Она обернулась.
— Что?
— Я его нанимаю, — сказал Миша. — Он остаётся у вас, ведёт ваши книги, всё как было. Но по бумагам он мой.
— Каким бумагам?! У тебя нет бумаг! У тебя сапога одного нет!
— Будут, — сказал Миша.
Миша посмотрел на последнюю строчку и медленно выдохнул.
«Поздравляю.»
Сколько у меня монет?
«Триста пятьдесят. Канцелярия стоит сто, и вам нужно ещё четыре контракта.»
Четыре.
«Четыре. Вы сделали один за два дня, так что не отчаивайтесь заранее, у вас будет масса поводов позже.»
* * *
Глава 11. Что показывает нижняя строчка
На третью ночь Миша сел тренироваться.
Он сидел на полу Конторы, скрестив ноги, и смотрел на панель.
— Так, — сказал он. — Восемьсот десять опыта. Переход тысяча семьсот сорок.
«Было тысяча девятьсот двадцать.»
— А почему подешевело?
«Потому что вы за три дня прошли от четырёх процентов до девяти. Своими силами, между прочим, просто живя и дыша. Чем больше вы сделали сами, тем дешевле остаток. Это единственная халява в системе, и она работает медленно.»
Миша кивнул.
— Хорошо. Тогда объясни мне вот это. — Он ткнул в нижний блок. — «Основы». И «прогноз класса девять».
«Я говорила, что рано.»
— Три дня назад было рано. Сейчас я хочу знать.
«Почему сейчас?»
— Потому что я собираюсь тренироваться, — сказал Миша, — и я не хочу через год выяснить, что делал не то.
Пауза.
Длинная.
«Разумно», — сказала система. — «Хорошо. Садитесь поудобнее, это надолго.»
* * *
Она объясняла почти час.
Миша слушал, привалившись к стене, и постепенно у него портилось настроение.
Четыре основы. Меридианы — не количество каналов, а их качество: ширина, чистота, отсутствие рубцов. Тело — плотность костей и тканей. Душа — ясность и устойчивость. Чистота ци — сколько посторонней примеси в том, что человек в себе носит.
Каждая от нуля до ста. Копятся с первой ступени до пятой. Сумма — до четырёхсот.
И в момент прорыва в Святые Короли эта сумма фиксируется навсегда и превращается в класс. Девять классов. Первый — лучший. Девятый — худший.
— И что даёт класс?
«Потолок.»
— В смысле?
«В прямом. Король девятого класса не станет Святым. Никогда. Ни за какие ресурсы, ни за какое время, ни при каком таланте. Он дойдёт до Святого Императора и встанет. И простоит там шестьсот лет, пока не умрёт.»
Миша выпрямился.
— А класс потом поменять?
«Нельзя.»
— Совсем?
«Совсем. Это единственная вещь в мире, которую нельзя ни купить, ни отвоевать, ни выпросить. Момент прорыва в Короли — одна точка, и решается всё тем, что человек делал за триста лет до неё.»
— Погоди. — Миша встал. — Погоди-погоди. Триста лет?
«Примерно.»
— То есть человек триста лет что-то делает, потом один раз прорывается — и узнаёт, что всё было зря?
«Не зря. Он же стал Королём. Просто девятого класса.»
— И он до этого момента не знает?!
«Не знает.»
— Совсем?
«Никак. Нет способа измерить чистоту своей ци. Нет способа проверить, что меридианы зарубцевались. Нет прибора, шкалы, оракула, ничего. Есть только ощущения и слова учителя.»
— А учитель?
«А учитель когда-то стал Королём седьмого класса и честно передаёт ученикам ровно то, что довело его до седьмого.»
Миша сел обратно.
— Две тысячи лет, — тихо сказала система, — одна и та же ошибка воспроизводится из поколения в поколение, и каждое следующее уверено, что делает всё правильно, потому что делает как учили.
Миша молчал.
Потом спросил:
— Сколько на континенте Королей первого класса?
«Ни одного. Ни разу за всю записанную историю Пепельного Предела.»
— Второго?
«Ни одного.»
— Третьего?
«Ни одного. Из ста Королей континента сорок один девятого класса, двадцать семь восьмого, восемнадцать седьмого. Пятого — трое. Четвёртого — двое. Выше не было.»
— А эти двое?
«Оба родились в семьях, которые могли позволить себе не торопиться.»
Миша сидел на полу и очень долго ничего не говорил.
«Вы поняли», — сказала система.
— Понял.
«Скажите вслух. Я хочу проверить, что вы поняли то же, что и я.»
Миша поднял голову.
— Пилюли, — сказал он. — Форсирующие пилюли жгут чистоту ци и рубцуют меридианы. Так?
«Так.»
— Пилюли стоят денег. У кого нет денег — берёт в долг.
«Так.»
— Чем беднее человек, тем больше он берёт. Чем больше берёт, тем быстрее растёт. Чем быстрее растёт...
«...тем ниже его потолок.»
— И он гордится, — сказал Миша. — Он же быстрее всех. Он в тридцать лет там, где другие в семьдесят. Он думает, что победил.
«Он думает, что победил.»
— А наверху остаются только те, кто мог себе позволить не спешить.
Тишина.
«Да», — сказала система.
Миша встал и подошёл к окну, за которым ничего не было.
— Это не случайно, — сказал он.
«Не поняла.»
— Не ври.
«Я не вру. Я честно не понимаю, что именно вы имеете в виду, и хочу услышать формулировку.»
Миша смотрел в пустоту за стеклом.
— Такие вещи сами не складываются, — сказал он. — Я восемь лет смотрел, как устроены долговые схемы. Они всегда выглядят как стихийное безобразие, и всегда оказывается, что кто-то один сидит наверху и снимает.
Долгая пауза.
«Интересная мысль», — сказала система очень ровно. — «Я бы на вашем месте пока не развивала её вслух.»
— Почему?
«Спасибо, что пользуетесь Системой!»
Миша медленно обернулся.
— Значит, я прав.
«Ваше мнение важно для нас.»
* * *
Он тренировался до утра.
Открыл раздел «Методики», нашёл строчку — Схема раскрытия меридианов (тело плотного типа), 90 монет — и купил не думая.
«Вы даже не поторговались.»
— С кем?
«Со мной. Обычно люди спорят.»
— А цена меняется?
«Нет.»
— Тогда чего спорить.
Схема развернулась перед ним: тридцать шесть точек, соединённых линиями, с номерами и порядком. Он смотрел на неё минут двадцать, не двигаясь.
Потом закрыл глаза и начал.
Это было ни капли не героически. Скучно, долго и больно, как физиотерапия. Он сидел на полу, тянул тонкую нитку ци по четвёртому каналу вместо девятого, как учили в секте, и каждые десять минут его начинало трясти.
К утру у него шла носом кровь и не гнулась левая рука.
— Три, — сказал Миша, отплёвываясь. — За ночь. Три балла.
«Три балла — это много. Обычный ученик Железного Ила открывает четвёртый канал на втором году обучения и получает за него ноль, потому что открывает не в том порядке.»
— Ноль?
«Ноль. Иногда минус.»
Миша вытер кровь рукавом.
И засмеялся — хрипло, некрасиво, сидя в луже собственного пота на полу комнаты, которой не существует.
— Слушай, — сказал он. — А сколько мне надо, чтоб дотянуть хотя бы до пятого класса?
«Двести двадцать.»
— У меня тридцать четыре.
«У вас тридцать четыре. И примерно триста лет впереди.»
— А до первого?
«Триста восемьдесят.»
Миша посмотрел на свою левую руку, которая не гнулась.
— Ладно, — сказал он. — Триста лет — это много. Успеется.
«Вы это говорите второй раз за неделю.»
— Что говорю?
«„Успеется“. Вы очень спокойный человек для того, кто узнал, что весь мир — это яма.»
Миша пожал плечами и лёг прямо на пол.
— Я в этой яме восемь лет проработал, — сказал он в потолок. — Просто она поменьше была.
* * *
Глава 12. Девочка с распиской
Её звали Линь Сяо, ей было четырнадцать, и она стояла у дверей ломбарда с самого утра.
Миша заметил её, когда шёл на работу — тощая, в застиранной куртке, топталась у крыльца и не заходила.
— Открыто, — сказал он.
Она вздрогнула.
— Я не... я подожду.
— Кого?
— Госпожу Су Мянь.
— Она внутри.
— Я знаю.
Миша посмотрел внимательнее. Куртка была ей велика — мужская, перешитая. Руки красные. На левой свежая мозоль поперёк ладони, такая же, как у него самого: коромысло.
— Долг? — спросил он.
Девочка втянула голову в плечи.
— Три серебра.
— Отца?
— Матери.
— Мать где?
— Умерла.
Миша кивнул. Он и не сомневался.
— Пойдём, — сказал он и открыл дверь.
Внутри Су Мянь щёлкала счётами. Она подняла глаза, увидела девочку и сразу помрачнела.
— Линь Сяо. Опять без денег?
— Я через неделю...
— Ты через неделю говорила две недели назад.
— Я...
— Три серебра, — сказала Су Мянь и снова уткнулась в счёты. — Три. Не тридцать. Не триста. Три.
Миша прислонился к стойке.
Миша прочитал.
И задержался на последней строчке дольше, чем на остальных.
Контракт.
«Контракт.»
Мне нужно четыре.
«Вам нужно четыре. Этот — второй.»
Он посмотрел на девочку. Девочка смотрела в пол.
— Су Мянь, — сказал Миша. — Что она может?
— Что?
— Руки. Что она умеет делать руками?
Су Мянь нахмурилась.
— Откуда я знаю. Воду носит.
— Считать умеешь? — спросил Миша у девочки.
Линь Сяо помотала головой. Потом остановилась.
— До ста, — сказала она тихо. — И деньги умею. Мать научила.
— Врёшь.
— Не вру!
— Тогда посчитай. — Миша сгрёб со стойки горсть мелочи и высыпал перед ней. — Сколько?
Девочка глянула.
— Двадцать три с половиной.
Су Мянь перестала щёлкать.
Миша, не глядя, сдвинул монеты и добавил пару из рукава.
— А теперь?
— Двадцать восемь.
— Быстро, — сказала Су Мянь.
— Быстрее вашего Цю, — сказал Миша.
«Быстрее вашего Цю в два раза», — уточнила система. — «Я засекала.»
Он повернулся к стойке.
— Три серебра. Вычтите из моих двадцати.
Тишина.
Су Мянь очень медленно положила счёты.
— Ты в своём уме?
— Более-менее.
— Ты платишь чужой долг?
— Я покупаю работника, — сказал Миша. — Она будет ходить сюда каждый день и считать. Вы будете вычитать из её платы по половине серебра, пока не наберётся три. Через шесть недель у вас будет человек, который считает вдвое быстрее Цю и который вам обязан.
Су Мянь смотрела на него.
Линь Сяо смотрела на него.
Миша чувствовал себя очень глупо и не подавал виду.
— А тебе что с этого? — спросила Су Мянь.
— Мне ничего, — честно сказал Миша.
И в голове звякнуло.
Миша поморщился.
Не ной.
«Я не ною. Я фиксирую.»
Ты фиксируешь с интонацией.
«У меня нет интонации.»
У тебя её столько, что можно продавать на вес.
«Вы это уже говорили. На третий день. Я тогда промолчала из вежливости.»
Су Мянь тем временем что-то посчитала, черкнула в книге и подвинула Линь Сяо табурет.
— Садись, — сказала она сухо. — Опоздаешь один раз — выгоню.
Девочка села. Она смотрела на Мишу, и в глазах у неё было что-то такое, отчего ему стало неуютно.
— Не смотри на меня так, — сказал он.
— Как?
— Как будто я хороший.
Он вышел на крыльцо.
* * *
Утро было серое, с реки тянуло сыростью. Миша сел на ступеньку и уставился на воду.
«Вы потеряли сорок монет, восемьдесят опыта и один контракт из пяти.»
— Знаю.
«Контракт — самое обидное. Монеты вы заработаете, а контрактов конкретно у Су Мянь осталось не так много. Она женщина организованная, у неё редко что-то ломается.»
— Знаю.
«Тогда зачем?»
Миша долго молчал.
Он думал про мальчика, который таскал воду, и про то, что долг не умирает вместе с человеком. Про то, как ровно всё устроено. Про сорок один процент Королей девятого класса.
И про то, что он сам восемь лет был той самой рукой, которая приходит и забирает.
— Затем, — сказал он наконец, — что я тоже был системой.
Пауза.
«Не поняла.»
— Понимаешь. Просто не хочешь отвечать.
«Спасибо, что пользуетесь Систе...»
— ДА СКОЛЬКО МОЖНО.
Мимо шла женщина с корзиной. Она шарахнулась и ускорила шаг.
* * *
Вечером, в Конторе, он открыл раздел «Оборудование» и долго смотрел на одну строчку.
— Это что?
«Это то, ради чего вообще существует Контора.»
Миша перечитал описание.
— То есть я даю человеку монету, и если ему станет совсем плохо, он оказывается здесь?
«Да.»
— И я его вытаскиваю обратно?
«Только вы. Сам он выйти не может.»
Миша посидел, глядя на цифру.
— Сорок монет.
«У вас двести шестьдесят.»
— То есть я могу.
«Можете.»
Он открыл рот. Закрыл.
Потом сказал:
— А кому её дают? Ну, вообще. Кому положено?
«Никому не положено. Вы решаете.»
— А если я ошибусь?
«Тогда вы потратите сорок монет и человек получит железку.»
Миша сидел на полу и очень отчётливо видел перед собой девочку в перешитой мужской куртке, которая сегодня впервые в жизни сидела на табурете и считала чужие деньги.
Он потянулся к строчке.
И остановился.
«Что?»
— Рано, — сказал Миша.
«Почему?»
— Потому что ей сейчас не плохо. — Он опустил руку. — Ей сегодня как раз хорошо. Впервые за два месяца. Если я ей сейчас дам эту штуку и скажу «сломай, когда станет совсем плохо» — я ей испорчу вечер.
Тишина.
«Это довольно тонкое соображение», — сказала система.
— Спасибо.
«Я не хвалила. Я удивилась.»
* * *
Глава 13. Канцелярия
Три контракта Миша закрыл за девять дней.
Первый — у горшечника, у которого пропадал товар с обжига. Оказалось, племянник. Два часа работы, тридцать монет, скучно.
Второй — у лодочника, которого обвинили в утоплении чужого груза. Груз не топили, груз продали, и продал его тот, кто обвинял. Полдня, восемьдесят монет, приятно.
Третий был странный.
К нему пришли сами — двое парней из внешнего двора Железного Ила, стояли на углу и мялись минут двадцать, пока Миша не сжалился и не подошёл первым.
— Говорят, ты умеешь считать чужие долги, — сказал старший.
— Умею.
— А посчитать наши?
Миша посмотрел на них внимательно.
Обоим лет по восемнадцать. Оба худые. У обоих на рукавах серые нашивки внешнего двора, застиранные до белизны.
— Садитесь, — сказал он, показав на бревно у стены.
Они сели.
Долг оказался невероятный.
Не по сумме — по устройству. Пилюли начислялись автоматически, всем, каждый месяц, независимо от того, брал ты их или нет. Отказаться можно было — но заявление подавалось раз в год, в определённый день, и подать его мог только ученик, у которого нет задолженности.
То есть отказаться могли только те, кому не надо.
— Красиво, — сказал Миша вслух.
«Очень.»
— Что? — не понял старший парень.
— Ничего. Дальше.
Дальше было хуже. Проценты начислялись на остаток, остаток считался на конец месяца, а выплаты зачислялись первого числа следующего. То есть человек платил — и его платёж не успевал попасть в расчёт.
— Так, — сказал Миша. — Стоп. Дайте бумагу.
— Ты грамотный?
— Нет. Но я вам сейчас на пальцах покажу.
Он показал на камешках, как показывал Су Мянь.
Парни смотрели минут десять. Потом младший сказал:
— Так это же... это же никогда не кончится.
— Никогда, — согласился Миша.
— Совсем?
— При таком раскладе — совсем. Вы будете платить всю жизнь и умрёте должными.
Старший встал.
— Мы пойдём к старейшине Дуаню, — сказал он. — Мы ему объясним. Он не знает, это же счетовод напутал...
Миша посмотрел на него.
И вот тут ему стало по-настоящему тошно — сильнее, чем в первую ночь у воды.
— Сядь, — сказал он.
— Почему?
— Сядь.
Парень сел.
— Он знает, — сказал Миша.
— Откуда ты...
— Потому что так не путают. — Миша говорил очень ровно. — Путают в одну сторону. А тут всё сделано в одну и ту же сторону, четыре раза подряд. Это не ошибка. Это конструкция.
Тишина.
Младший парень заплакал. Не в голос — просто у него потекло из глаз, и он сидел и вытирал рукавом.
Миша смотрел в сторону.
«Вы можете им помочь?» — спросила система.
Нет.
«Совсем?»
Не сейчас. У меня триста монет и четыре открытых меридиана. Я могу только объяснить.
«Объяснение — это тоже помощь.»
Объяснение — это хуже всего. Теперь они знают и всё равно ничего не могут.
Пауза.
«Да», — сказала система. — «Это правда.»
Миша посмотрел на панель и ничего не почувствовал.
— Пятый, — сказал он.
«Пятый.»
— Как-то нерадостно вышло.
«Так обычно и бывает.»
* * *
Канцелярию он открыл той же ночью.
Стена комнаты просто разошлась. Не проломилась, не растворилась — там, где был угол, оказалась дверь, а за дверью помещение вдвое больше кабинета: стеллажи, конторка, лампа под зелёным стеклом и запах бумаги.
Миша вошёл и остановился.
— Ого.
«Сто монет. Дешевле только Хранилище, и оно пустое.»
Он прошёлся вдоль стеллажей. Полки были почти все пустые — только на одной лежала стопка чистых листов и стояла чернильница.
— «Не уведомлён»?
«Он не знает, что работает на вас. Вы ему не сказали.»
— А надо?
«Желательно. Люди обычно любят знать, где они работают.»
Миша достал из-за пазухи одиннадцать записок Дуань Хэ и положил на конторку.
Листы шевельнулись.
Рядом с каждой запиской, тихо и без единого звука, легла её точная копия.
Миша взял одну, повертел. Копия была неотличима — та же бумага, тот же нажим, тот же наклон.
— Ух ты, — сказал он.
«Не увлекайтесь.»
— Почему?
«Потому что я знаю, о чём вы сейчас подумали.»
— И о чём я подумал?
«О том, что можно написать одиннадцатую с половиной записку.»
Миша ухмыльнулся и положил копию обратно.
— Не сегодня, — сказал он.
«„Не сегодня“ — это очень плохая формулировка. Она означает „завтра“.»
* * *
Глава 14. Ученик, которого не жалко
За ним пришли на семнадцатый день.
Не Гэн Ба. Гэн Ба к тому времени уже дважды приносил Мише лепёшки и один раз молча просидел рядом полчаса, и это было, кажется, дружбой.
Пришёл другой.
Молодой, лет двадцати пяти, в тёмно-синем с серебряной каймой — младшая версия того халата, который Миша помнил чужой памятью. Волосы гладкие. Лицо скучающее.
Он остановился посреди улицы и сказал негромко:
— Ми Шу.
Люди вокруг начали расходиться. Быстро и молча, как расходятся, когда знают, что сейчас будет.
Миша встал с бревна.
«Сгущение Ци, средняя стадия», — сказала система. — «Хотите цифры?»
Хочу.
«Прочность тела семьдесят четыре. Плотность ци два и один. У вас ноль тринадцать.»
Это во сколько раз?
«В шестнадцать.»
Ясно.
«Я могу продолжать, но, честно говоря, дальше становится только неприличнее.»
Парень в синем подошёл ближе.
— Старейшина Дуань передаёт, — сказал он, — что мёртвым не положено ходить по городу и разговаривать с людьми.
— Передайте старейшине, — сказал Миша, — что я и не разговариваю. Я считаю.
— Что?
— Проценты, — сказал Миша. — Хотите, посчитаю ваши?
Парень нахмурился.
— У меня нет долга.
— У вас есть, — сказал Миша. — Просто вам его не показывают, потому что вы внутренний ученик, а внутренним ученикам показывают раз в три года.
Он говорил наугад.
Он вообще не знал, есть ли долг у внутренних учеников. Но он видел, как парень стоит: чуть развернувшись правым плечом, чуть слишком прямо, — и знал по восьми годам, что так стоят люди, у которых внутри что-то щёлкает при слове «долг».
Парень побледнел.
«Попали», — с искренним удовольствием сказала система.
— Заткнись, — сказал парень.
И ударил.
Миша успел только начать отшатываться.
Он не увидел движения. Просто улица дёрнулась, и он оказался на земле, в трёх шагах от того места, где стоял, и очень болело всё правое — рёбра, плечо, скула.
«Не вставайте.»
Что?
«Не вставайте. Он бил вполсилы, потому что ему сказали напугать. Если вы встанете, он решит, что вы наглый, и ударит нормально. Тогда я буду вынуждена наблюдать за вашей смертью, а я этого очень не хочу, у меня был тяжёлый месяц.»
Миша лежал.
Он лежал в пыли, и во рту было солоно, и над ним стоял человек в синем и смотрел сверху вниз.
— Мёртвый, — сказал парень, — лежит.
И ушёл.
Миша полежал ещё немного. Потом сел. Потом, довольно долго, просто сидел в пыли посреди улицы, обхватив колени, и его трясло.
Люди начали возвращаться. Кто-то обошёл его. Кто-то посмотрел.
«Вы как?»
— Нормально, — сказал Миша вслух, и голос у него сорвался. — Нормально.
«Вы дрожите.»
— Знаю, что дрожу! — заорал он. — Я знаю, что я дрожу, спасибо, очень помогло, ты вообще замечательно поддерживаешь!
Тишина.
Миша сидел и тяжело дышал.
— Извини, — сказал он через полминуты.
«Ничего. Вас первый раз в жизни ударил человек, который мог убить одним движением. Дрожать — это адекватно. Меня бы тоже трясло, если бы у меня было чем.»
Он вытер лицо.
— Я его не побью, — сказал он.
«Не побьёте.»
— Никогда?
«Никогда — это долго. Но в этом году — точно нет. И в следующем.»
— И что мне делать?
Пауза.
«Вы задали неправильный вопрос.»
— А какой правильный?
«Не „как его побить“. А „что мне вообще нужно“.»
Миша поднял голову.
Он сидел в пыли, весь в крови, с рёбрами, которые не давали вдохнуть, — и вдруг совершенно ясно, как в те моменты, когда открывал папку с чужим делом, увидел всю картину целиком.
Ему не нужно бить этого парня.
Ему нужен Дуань Хэ. А Дуань Хэ — не боец. Дуань Хэ — счетовод. Человек, который сорок лет живёт на том, что никто не может посчитать его схему вслух.
Драться с ним бессмысленно.
С ним надо разговаривать.
— Слушай, — сказал Миша, вставая и держась за стену. — Сколько стоит досье?
«Шестьдесят. С канцелярией — пятьдесят один.»
— На него.
«На Дуань Хэ — сто двадцать. Он старейшина, у него объёмнее.»
— Сколько у меня?
«Триста четырнадцать.»
Миша сплюнул кровь и улыбнулся разбитым ртом.
— Бери.
* * *
Глава 15. Сорок лет одной техники
Досье грузилось долго — почти минуту, и всё это время Миша сидел в Конторе и барабанил пальцами по столу.
«Не стучите.»
— Нервничаю.
«Я вижу. У вас пульс сто двенадцать.»
Наконец развернулось.
Миша прочитал.
Потом прочитал ещё раз.
Потом откинулся на стуле и очень тихо сказал:
— Ох ты ж.
«Да.»
— Шестьдесят один процент.
«Шестьдесят один. За сорок лет.»
— Он что, не тренируется?
«Тренируется. Просто на шестидесяти одном проценте у Ладони Красного Ила есть узел — место, где надо перестроить дыхание, иначе техника дальше не идёт. Он этот узел не нашёл. И не найдёт, потому что искать нечем.»
Миша медленно наклонился вперёд.
— А что бывает, если ударить в этот узел?
«Технику разрывает. Обратный откат по собственным меридианам.»
— Насколько сильный?
«Достаточный.»
— То есть я могу его убить, — сказал Миша, — не прикасаясь к нему.
«Нет.»
— Почему?
«Потому что для этого надо, чтобы он ударил Ладонью Красного Ила в полную силу и в неудачный момент. Вы не можете заставить человека применить конкретную технику.»
Миша сидел и смотрел на строчку `Ладонь Красного Ила ... 61%`.
— Могу, — сказал он.
«Не можете.»
— Могу, если он разозлится.
Пауза.
«Продолжайте.»
— Смотри. — Миша встал и заходил по комнате. — Он старейшина. Ему сто восемнадцать лет. Он сорок лет держит весь внешний двор на своей арифметике, и все считают его умным.
«Все считают его умным.»
— А теперь представь, что я прихожу к нему при свидетелях и вслух говорю три вещи. — Миша поднял пальцы. — Первое: его личный долг клану Вэй, девятьсот золотых, просрочка сорок один год. Второе: он не поднимал Ладонь Красного Ила выше шестидесяти одного процента с тех пор, как ему было семьдесят восемь. Третье: прогноз восьмой класс.
«Вы понимаете, что он не поверит?»
— Он не поверит, — согласился Миша. — Но проверить-то нельзя. И вот он стоит перед своим внешним двором, а какой-то мёртвый слуга спокойно говорит ему, кем он станет через двести лет. И все слушают.
Тишина.
«Он вас убьёт.»
— Ага, — сказал Миша. — Ладонью Красного Ила. В полную силу. Потому что будет очень, очень зол.
Долгая, долгая пауза.
«Я должна сказать», — медленно произнесла система, — «что вероятность вашей гибели в этом сценарии я оцениваю примерно в сорок процентов.»
— Сорок?
«Сорок. Он может ударить чем-нибудь другим. Или Ладонью, но не в полную силу. Или в полную, но откат его не убьёт, а только покалечит, и тогда он вас добьёт руками, что технически даже проще.»
Миша сел на стул.
Сорок процентов.
Он посидел, глядя на свои руки — тонкие, мальчишеские, с обломанными ногтями.
— А если ждать? — спросил он. — Год, два. Стать сильнее.
«За год вы дойдёте до третьего слоя. Он останется на Сгущении Ци, средней стадии. Разрыв сократится с шестнадцати раз до одиннадцати. Этого недостаточно.»
— А за десять?
«За десять — возможно. Если вас не убьют раньше, а вас убьют раньше, потому что вы уже начали задавать вопросы вслух и он уже прислал человека.»
Миша кивнул.
— Ясно.
«Что вы решили?»
Он не ответил сразу.
Он думал про двух парней с серыми нашивками, которые сидели на бревне, и младший плакал и вытирал рукавом. Про приказчика Цю с его жестянкой. Про мальчика, который таскал воду и которого убили одним ленивым ударом, потому что он задолжал больше, чем стоил.
И про то, что если сейчас отступить, то всё это останется ровно как есть ещё на десять лет.
— Слушай, — сказал он. — А сколько там до конца недели?
«В смысле?»
— До того дня, когда внешний двор собирают. У них же есть день, когда все вместе.
Пауза.
«Пятый день следующей луны. Через девять дней. Собрание внешнего двора, оглашение долгов за квартал.»
Миша улыбнулся.
Улыбка вышла кривая — у него всё ещё был разбит рот.
— Оглашение долгов, — сказал он. — Идеально.
«Вы сумасшедший.»
— Я специалист.
«Одно другому не мешает.»
* * *
Глава 16. Девять дней
Девять дней Миша готовился.
Он не тренировался — то есть тренировался, конечно, каждую ночь, по схеме, до крови из носа, и открыл за это время ещё два меридиана. Но главное было не это.
Главное было — считать.
Он вытащил из системы всё, что можно было вытащить за деньги. Разбор Ладони Красного Ила — сорок пять монет. Архивную сводку по секте Железного Ила — сто, с канцелярской скидкой восемьдесят пять. Карту родословной клана Вэй — восемьдесят.
К седьмому дню у него осталось четырнадцать монет и полная картина.
— Смотри, — говорил он вслух, шагая по Канцелярии. — Клан Вэй. Девятьсот золотых. Просрочка сорок один год. Почему они молчат?
«Потому что Дуань Хэ старейшина секты, а клан Вэй — торговый. Ссориться дорого.»
— Ага. А если бы он перестал быть старейшиной?
«Тогда они бы пришли на следующий день.»
— Вот. — Миша остановился. — Вот оно. Мне даже убивать его не обязательно.
«Вам достаточно, чтобы он перестал быть старейшиной.»
— Мне достаточно, чтобы все увидели, что он не считает. Что человек, который сорок лет держит двор на арифметике, сам сорок один год не может закрыть свой долг.
«Это его не убьёт.»
— Это его снимет. А снимут — придут Вэй.
Пауза.
«Вы понимаете, что вы сейчас планируете чужую смерть чужими руками и при этом выглядите совершенно спокойным?»
Миша остановился.
— Понимаю, — сказал он.
«И как вам?»
Он подумал.
— Плохо, — сказал он честно. — Но не настолько, насколько должно быть.
«Это хуже.»
— Знаю.
* * *
На восьмой день пришёл Гэн Ба.
Он пришёл в ломбард, встал в дверях, загородив собой весь свет, и сказал:
— Не ходи.
Миша поднял голову от камешков.
— Куда?
— На собрание.
— С чего ты взял, что я иду на собрание?
— Ты спрашивал у людей, когда собрание, — сказал Гэн Ба. — Ты спрашивал у четверых. Один из них мой сосед.
«О», — сказала система. — «Он не такой глупый, как выглядит.»
Я заметил.
— Гэн Ба, — сказал Миша. — Сядь.
— Не сяду.
— Сядь.
Гэн Ба сел. Табурет под ним застонал.
— Слушай, — сказал Миша. — Я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты можешь после этого встать и уйти, и я не обижусь. Договорились?
— Ну.
— Я иду туда, чтобы Дуань Хэ снесли с должности. — Миша смотрел ему в глаза. — Меня там могут убить. Вероятность примерно четыре из десяти.
Тишина.
Гэн Ба смотрел на него.
— Зачем? — спросил он наконец.
— Что «зачем»?
— Зачем тебе?
Миша открыл рот, чтобы сказать что-нибудь про долги, схему и справедливость.
И не сказал.
— Потому что я не умею по-другому, — сказал он вместо этого. — Я всю жизнь занимался тем, что приходил к людям и забирал. Восемь лет. И у меня получалось, потому что я хорошо считаю. И вот я один раз в жизни могу посчитать в другую сторону.
Гэн Ба долго молчал.
— Я пойду с тобой, — сказал он.
— Не пойдёшь.
— Пойду.
— Гэн Ба, тебя убьют.
— Меня не убьют, — сказал Гэн Ба. — Я большой.
Миша открыл рот. Закрыл.
«Аргумент», — заметила система.
Миша посидел, глядя на этого огромного человека, который пришёл его отговаривать и с ходу согласился идти вместе.
Потом открыл раздел «Оборудование».
Не хватало двадцати шести.
Миша посмотрел на цифру. Потом на Гэн Ба. Потом опять на цифру.
— Слушай, — сказал он системе, вслух, не скрываясь. — А если я продам обратно разбор техники? Он мне уже не нужен, я его выучил.
«Возврату не подлежит.»
— А сводку?
«Не подлежит.»
— А хоть что-нибудь?
«Ничего не подлежит. Магазин работает в одну сторону. Как все магазины.»
Миша выругался.
— Что? — спросил Гэн Ба.
— Ничего. — Миша встал. — Иди домой. Завтра приходи с утра.
— Ты меня возьмёшь?
— Возьму.
Гэн Ба просиял и вышел, задев плечом косяк.
Миша остался стоять посреди ломбарда.
— Мне нужно двадцать шесть монет к завтрашнему утру, — сказал он.
«Крутните Колесо. Вы сегодня не крутили.»
— Толку.
«Толку никакого. Но вы всё равно крутите каждый день, а сегодня почему-то не крутили, и мне это не нравится.»
Миша хмыкнул и крутнул.
Колесо повернулось — лениво, как всегда, — и остановилось.
Тишина.
— Гребень, — сказал Миша.
«Гребень.»
— У меня завтра, возможно, последний день жизни.
«Возможно.»
— И ты дала мне гребень.
«Я ничего не давала. Колесо — это Колесо. У него нет умысла, у него есть сектора.»
Миша повертел гребень в руках. Медный, потемневший, с тонким узором вдоль спинки. Три зубца выломаны.
Он сунул его в карман к ложке.
— Ладно, — сказал он. — Пойдём без монеты.
* * *
* * *
Глава 17. Пятый день, оглашение долгов
Внешний двор секты Железного Ила оказался просто утоптанной площадью за низкой стеной.
Ни колонн, ни статуй, ни золота. Земля, помост из трёх досок, за помостом — навес от солнца. И люди: сотни две, в серых куртках с нашивками, стоят плотно, молча, лицом к помосту.
Миша остановился в воротах.
«Двести одиннадцать человек», — сказала система. — «Из них Очистка Ци — сто девяносто восемь. Сгущение Ци — двенадцать. Один — Основание.»
Основание?
«Глава секты Хань Цзю. Стоит под навесом, слева. Пожилой, в коричневом.»
Он опасен?
«Он на четыре ступени выше вас. Термин „опасен“ тут не работает. Он вас может убить, случайно повернувшись.»
Миша сглотнул.
Рядом сопел Гэн Ба — огромный, в своей кожаной безрукавке, с деревянной биркой на груди. Он тоже смотрел на толпу и, кажется, впервые начал сомневаться в тезисе «меня не убьют, я большой».
— Много народу, — сказал он тихо.
— Ага.
— Ты точно...
— Нет, — сказал Миша. — Не точно.
Он пошёл вперёд.
Не сквозь толпу — по краю, вдоль стены, спокойным шагом человека, который пришёл по делу и никуда не спешит.
Его заметили не сразу. Потом кто-то обернулся. Потом второй. Потом по толпе пошло то самое движение, которое бывает, когда двести человек одновременно перестают смотреть вперёд и начинают смотреть в сторону.
На помост вышел Дуань Хэ.
Миша увидел его вживую впервые — то есть не чужой памятью, а своими глазами.
Маленький. Аккуратный. Очень ровный пробор. Тёмно-синий халат с серебряной каймой, ни складочки. Он поднялся на доски без усилия, не глядя под ноги, и толпа сама собой замолчала.
— Оглашение долгов за квартал, — сказал он.
Голос был негромкий и приятный.
За ним поднялся счетовод с толстой книгой и начал читать. Имя, сумма, срок. Имя, сумма, срок.
Миша стоял у стены и слушал.
Он слушал минут двадцать, и это было хуже всего, что он видел в этом мире до сих пор. Хуже канавы, хуже удара в челюсть, хуже двух парней на бревне.
Потому что это было скучно.
Ровный голос, одинаковые фразы, люди в сером, которые слушают, как растут их долги, и никто не спорит, потому что спорить не с чем — цифры же. Цифры не обманывают. Вот книга, вот запись, вот подпись.
Обычная процедура. Каждый квартал. Сорок лет.
«У вас пульс сто тридцать», — заметила система.
Знаю.
«Вы злитесь.»
Знаю.
«Это хорошо. Только не начинайте, пока он не закончит. Пусть будет полная тишина.»
Счетовод дочитал.
Дуань Хэ шагнул вперёд и оглядел двор — привычно, скользящим взглядом, как оглядывают собственное имущество.
И вот тут Миша вышел из-за стены.
Он шёл через двор медленно, и люди расступались перед ним не из уважения, а потому что не понимали, что происходит, и на всякий случай убирались с дороги.
Он остановился в десяти шагах от помоста.
— У меня вопрос, — сказал он.
Тишина стала абсолютной.
Дуань Хэ посмотрел вниз.
Он смотрел довольно долго — и Миша с интересом отметил, что старейшина его не узнаёт. Просто не помнит. Убил мальчишку, выкинул в канаву и забыл, потому что таких мальчишек было много.
— Кто ты? — спросил Дуань Хэ.
— Ми Шу, — сказал Миша. — Слуга по долговой записи. Вы меня убили одиннадцать дней назад.
По двору прошёл шум.
Дуань Хэ не изменился в лице.
— Не помню, — сказал он.
— Я знаю, — сказал Миша. — Поэтому и пришёл напомнить.
* * *
Глава 18. Три факта
— Уберите его, — сказал Дуань Хэ, не повышая голоса.
От помоста шагнули двое.
И вот здесь Миша сделал единственное, что успевал: он заговорил быстро и громко, потому что понимал — у него есть примерно четыре секунды, и после этих четырёх секунд его либо будут слушать, либо вынесут.
— Клан Вэй! — крикнул он. — Девятьсот золотых! Просрочка сорок один год!
Двое остановились.
Не по приказу. Просто остановились, потому что двести человек за их спинами разом вдохнули.
Дуань Хэ очень медленно поднял руку.
Те двое отступили.
— Что ты сказал? — спросил он.
Миша выпрямился.
И перестал быть тем, кто орёт.
Он опустил плечи, сунул руки в рукава и заговорил спокойно — тем самым голосом, которым восемь лет разговаривал в чужих прихожих. Негромко. Ровно. Так, что приходилось прислушиваться.
— Я сказал: клан Вэй. Девятьсот золотых. Долг личный, не сектантский. Взят в двенадцатый год правления, срок был семь лет. Прошёл сорок один. — Он помолчал. — Проценты я считать не буду. Вы их сами лучше знаете.
Тишина.
Двести человек в серых куртках стояли и смотрели на своего старейшину.
— Это ложь, — сказал Дуань Хэ.
— Возможно, — согласился Миша.
Это было лучшее, что он мог ответить, и он это знал. Не «правда» — тогда надо доказывать. А «возможно» — и пусть теперь доказывает тот, кому надо.
— Второе, — сказал Миша.
— Замолчи.
— Ладонь Красного Ила. Шестьдесят один процент освоения. — Миша говорил ровно. — Вы стоите на шестидесяти одном с семидесяти восьми лет. Сорок лет. Там узел на переходе, вы его не нашли.
Двор молчал.
Миша слышал, как где-то далеко за стеной ударили в железо. Тук. Тук.
Лицо Дуань Хэ не изменилось.
Но он сделал полшага назад. Очень маленьких полшага, почти незаметных, и Миша, который восемь лет смотрел людям в ноги, увидел это лучше, чем если бы тот закричал.
Попал.
«Попали», — сказала система очень тихо. — «Он в бешенстве. У него сейчас всё тело перестраивается на технику. Приготовьтесь.»
— И третье, — сказал Миша.
— Ты не скажешь третье, — сказал Дуань Хэ.
— Восьмой класс.
Тишина.
Странная тишина — потому что двор не понял.
Двести человек в сером стояли и хлопали глазами, потому что слова «восьмой класс» им ничего не говорили. Классы Королей — это про Королей, про далёкое, про сказки. Никто из них не собирался становиться Королём.
Зато понял Дуань Хэ.
Он не мог понять — не должен был. Классы известны всем, но узнать свой заранее невозможно, это не проверяется, это не считается, это вообще не обсуждается вслух.
Но Миша смотрел ему в лицо и видел, как оно меняется.
Потому что человек, который сорок лет упирается в один и тот же процент, в глубине себя всё уже знает. Он просто никогда не слышал этого от чужого.
— Вы упрётесь в Императора, — сказал Миша. — Через двести лет. И простоите там до смерти.
Он помолчал.
— Вы всё правильно чувствуете, старейшина. Вам не показалось.
* * *
Дуань Хэ ударил.
Миша не увидел движения — он вообще ничего не видел, кроме того, что воздух перед ним стал красным и очень плотным.
«В сторону!»
Он рухнул вбок, не соображая, просто потому что голос в голове крикнул.
Ладонь прошла там, где он стоял.
Земля за его спиной вздыбилась и осела, и стена в двадцати шагах треснула по всей высоте, и по двору пошёл низкий гул.
Двести человек шарахнулись назад.
Миша лежал на земле, и у него звенело в ушах, и он совершенно точно понимал, что вставать не надо, и всё равно поднял голову.
Дуань Хэ стоял на помосте с вытянутой рукой.
Рука была красная. Не от крови — сама по себе, светилась изнутри тусклым багровым, и от неё поднимался пар.
— Он бил не в полную силу, — сказала система вслух, в голос, и Миша от неожиданности вздрогнул. — Процентов семьдесят. Узел не сработал.
Что делать?
«Он должен ударить сильнее.»
Как?!
«Вы знаете как.»
Миша сплюнул землю.
И засмеялся.
Он засмеялся громко, некрасиво, лёжа на боку посреди утоптанного двора, и этот смех услышали все двести человек.
— Сорок лет! — крикнул он. — Сорок лет, и вы не можете попасть в лежачего!
Дуань Хэ ударил снова.
* * *
Глава 19. Ладонь Красного Ила
Потом Миша не мог вспомнить, что именно произошло в следующие две секунды.
Он помнил, что было очень светло. Помнил, что его подняло с земли и понесло. Помнил удар спиной обо что-то твёрдое и как перестал слышать.
А ещё он помнил звук.
Не грохот. Другой — короткий, сухой, будто где-то рядом лопнула туго натянутая струна.
Это лопнуло не у него.
* * *
Он пришёл в себя от того, что его трясли.
— Живой? Живой?!
Гэн Ба. Огромное лицо в двух ладонях от Мишиного, перепуганное до белизны.
— Не тряси, — прохрипел Миша.
«Не двигайтесь.»
Что с ним?
«Посмотрите сами.»
Миша повернул голову.
Дуань Хэ стоял на коленях посреди двора.
Помоста больше не было — доски разбросало. Старейшина стоял на коленях в пыли, и его тёмно-синий халат с серебряной каймой был мокрым спереди, и он держал перед собой правую руку, и рука была неправильная.
Она висела.
Не сломанная — просто висела, как пустой рукав, и с пальцев капало.
Он смотрел на неё.
Двести человек в серых куртках стояли по краю двора и молчали.
— Разрыв по собственным меридианам, — тихо сказала система. — Он ударил на девяносто четыре процента. Узел не выдержал. Откат прошёл от ладони до плеча и дальше в грудь.
Он умрёт?
«Не сразу.»
Дуань Хэ поднял голову.
Он посмотрел не на толпу и не на главу секты под навесом. Он посмотрел на Мишу — прямо, через весь двор, — и в этом взгляде не было ни ненависти, ни страха.
Было изумление.
Человек сто восемнадцати лет от роду смотрел на семнадцатилетнего слугу и не понимал, как это вообще могло случиться.
Потом он встал.
Медленно, тяжело, придерживая мёртвую правую руку левой. Встал и пошёл через двор.
— Ох, — сказал Гэн Ба.
Он поднялся и шагнул вперёд, загородив Мишу собой.
— Не надо, — просипел Миша.
— Надо.
— Гэн Ба...
— Я большой, — упрямо сказал Гэн Ба.
Дуань Хэ дошёл до них и остановился.
Он был на голову ниже Гэн Ба и в три раза тоньше. Он умирал — это было видно по губам, по тому, как он дышал.
Он поднял левую руку и небрежно, почти лениво, толкнул Гэн Ба в грудь.
Гэн Ба улетел на четыре шага и не встал.
«Сгущение Ци», — сказала система. — «Даже разорванный, даже одной рукой. Он всё ещё в шестнадцать раз сильнее вас.»
Миша лежал у стены, и у него были сломаны рёбра, и он не мог подняться.
Дуань Хэ шагнул к нему.
— Кто тебе сказал, — спросил он.
Голос был почти нормальный.
— Про Ладонь. Кто тебе сказал про шестьдесят один процент.
Миша молчал.
Не из гордости. Он просто не мог набрать воздуха.
— Я сорок лет, — сказал Дуань Хэ, — не говорил об этом ни одному человеку.
Он наклонился.
И Миша, лёжа на спине с четырьмя сломанными рёбрами, сделал единственное, что мог сделать: пошарил рукой в пыли рядом с собой.
Пальцы наткнулись на что-то острое.
Обломок доски от помоста. Длинный, в локоть, с расщепом на конце.
«Снизу вверх», — сказала система очень тихо. — «Под левое подреберье. У него там разрыв, ткань уже не держит.»
Я не смогу.
«Сможете.»
Я не...
«Вы или он. Через две секунды.»
Дуань Хэ наклонился ещё ниже. Он хотел что-то спросить.
Миша ударил.
Снизу вверх, обеими руками, вложив в это всё, что осталось, — некрасиво, коряво, как бьёт человек, который никогда никого не бил.
Обломок вошёл.
Дуань Хэ дёрнулся.
Он выпрямился — очень медленно — и посмотрел вниз, на торчащую из-под рёбер доску, с тем же изумлением, с каким смотрел на собственную руку.
Потом сел.
Потом лёг на бок, аккуратно, будто устраиваясь спать.
И перестал дышать.
* * *
Двор молчал.
Двести человек в серых куртках стояли и смотрели, как семнадцатилетний слуга с переломанными рёбрами лежит в пыли рядом со старейшиной по внешним делам.
Из-под навеса вышел человек в коричневом.
Он шёл через двор неторопливо, и люди расступались перед ним по-настоящему — не как перед Мишей, а низко кланяясь.
Глава секты Хань Цзю остановился над телом.
Посмотрел на Дуань Хэ. Потом на Мишу.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Ми Шу, — сказал Миша.
— Ты не ученик.
— Слуга.
— Слуги не убивают старейшин.
— Он сам, — сказал Миша.
Хань Цзю долго смотрел на него.
Потом сделал то, чего Миша не ожидал совершенно.
Он наклонился, поддел носком сапога мёртвую правую руку Дуань Хэ и перевернул её ладонью вверх. Постоял, разглядывая.
— Разрыв на узле, — сказал он негромко. — Шестьдесят один процент, значит.
И выпрямился.
— Уносите, — сказал он в толпу. — Долги за квартал огласят через семь дней. Счетовод остаётся. Двор свободен.
Он повернулся и пошёл обратно под навес.
На середине двора остановился.
— Слуга, — сказал он, не оборачиваясь.
— Да.
— Долговая запись на имя Ми Шу закрывается смертью держателя. Ты никому ничего не должен. — Пауза. — Уходи из города.
— Не уйду, — сказал Миша.
Хань Цзю всё-таки обернулся.
— Тогда, — сказал он, — постарайся не попадаться мне на глаза ближайший год. Я старый человек, и мне не нравится, когда в моей секте убивают старейшин. Даже заслуженно.
И ушёл.
* * *
Глава 20. Ночь, когда она молчала
Гэн Ба донёс его до ломбарда на руках, как ребёнка.
Су Мянь открыла дверь, посмотрела и молча посторонилась. Потом сходила куда-то и вернулась с двумя пилюлями — маленькими, серыми, дешёвыми.
— Больше нет, — сказала она. — На большее у меня нет денег.
— Спасибо, — просипел Миша.
Его положили на циновку в задней комнате, среди мешков.
Линь Сяо принесла воды. Она не сказала ни слова, поставила миску рядом и вышла, и Миша слышал, как она за дверью тихо и очень зло плачет.
Гэн Ба сел у стены и просидел там до темноты.
* * *
Ночью Мишу вырвало.
Не от ран. Пилюли к тому времени уже подействовали, кровотечение остановилось, рёбра начали срастаться неправильно, но начали.
Его вырвало от другого.
Он полз к ведру на четвереньках, и его выворачивало, и потом он сидел на полу, прислонившись лбом к холодному мешку, и его трясло так, что стучали зубы.
Он видел, как тот сел.
Не как упал — как сел. Аккуратно. Как человек, который решил передохнуть. И потом лёг на бок, устраиваясь поудобнее.
Ему было сто восемнадцать лет.
— Я его убил, — сказал Миша вслух.
Тишина.
— Слышишь? Я его убил.
Тишина.
— Ты чего молчишь?
Система не ответила.
Она молчала всю ночь.
Ни одной реплики. Ни одной шутки, ни одного замера, ни одного «у вас пульс». Никаких панелей. Никакого «задание выполнено».
Миша сидел на полу в тёмной кладовке, между мешками с крупой, и разговаривал сам с собой.
— Я, между прочим, — сказал он часа в три ночи, — за восемь лет никого пальцем не тронул. Ни разу. Я даже голос повышал редко. У меня был принцип. Ты знала, что у меня был принцип?
Тишина.
— Меня самого зарезали. Я лежал на полу и говорил мужику, чтоб он дышал. — Миша засмеялся, и смех вышел жуткий. — Я ему говорил «ты дыши». Отвёртка в шее, а я его успокаивал.
Тишина.
— И вот я тут одиннадцать дней. — Он вытер лицо. — Одиннадцать. И уже.
Он замолчал надолго.
Потом спросил тихо:
— Мне надо было по-другому?
И вот тут она ответила.
«Нет.»
Миша вздрогнул.
— Ты здесь.
«Я всё время здесь.»
— Почему молчала?
Пауза.
«Потому что вам сейчас не нужен собеседник, который всё превращает в шутку.»
Миша сидел, прислонившись лбом к мешку.
— А что мне нужно?
«Не знаю. Я умею считать и умею язвить. Утешать я не умею, у нас нет такого отдела, я вам говорила в первый день.»
— Ты сказала «в другом отделе».
«Я соврала. Отдела нет вообще.»
Миша неожиданно для себя фыркнул.
— Врушка.
«Да.»
Он посидел ещё.
— Слушай, — сказал он. — А вот эти двести человек. Они теперь как?
«Через семь дней им огласят долги. Те же самые. Схема не изменилась — изменился человек, который её вёл.»
— То есть я ничего не сделал.
«Вы убрали одного старейшину.»
— И всё?
«И всё.»
Миша закрыл глаза.
— Тогда зачем это было, — сказал он.
Долгая пауза.
«Я не знаю», — сказала система. — «Я честно не знаю. Могу посчитать последствия, но не могу сказать, стоило ли оно того. Это не считается.»
— А что считается?
«Почти всё остальное. Именно поэтому я не считаю это.»
* * *
Он уснул под утро, сидя, прислонившись к мешку.
Ему приснилась квартира с обоями в цветочек и мужик с отвёрткой, который стоял и повторял «я не хотел».
Только во сне отвёртка была у Миши.
* * *
Глава 21. Тариф на человека
Утром пришли награды.
Он открыл глаза, и панель уже висела перед лицом — видимо, ждала, пока он проснётся.
Миша долго смотрел на последнюю строчку.
— «Гэн Ба выжил», — прочитал он вслух.
«Да.»
— Ты за это платишь?
«Плачу.»
— А если бы не выжил?
«Тогда бы не платила.»
Миша сел на циновке. Рёбра отозвались, но терпимо.
— Слушай. — Он потёр лицо. — Объясни мне, как ты вообще считаешь. Я вчера убил человека. Ты дала две с половиной тысячи. За рыбника в первый день дала триста и премию за то, что я его не тронул.
«Верно.»
— Так ты за убийство платишь или против?
«Я плачу за закрытый счёт», — сказала система. — «Дуань Хэ был счёт. Крупный, сложный, с четырьмя способами закрытия, из которых вы выбрали самый дорогой для себя и самый грязный. Я заплатила за результат, а не за метод.»
— А если бы я его просто опозорил и ушёл?
«Тысяча восемьсот. И вы были бы целы.»
Миша замер.
— Погоди. То есть был вариант дешевле?
«Был. Вы его даже придумали — помните, в Канцелярии? „Мне не обязательно его убивать, мне достаточно, чтобы он перестал быть старейшиной“. Клан Вэй пришёл бы через месяц и сделал бы всё за вас.»
— И почему не вышло?
«Потому что вы не рассчитывали, что он бросится добивать лично. Вы недооценили, насколько сильно его заденет третий факт.»
Миша уронил голову на руки.
— То есть я ошибся.
«Вы ошиблись. И, между прочим, довольно грубо.»
— А ты почему не сказала?!
«Я сказала. Сорок процентов вероятности гибели. Вы ответили, что вам достаточно, чтобы он перестал быть старейшиной, а потом при первой возможности легли под удар и стали его дразнить.»
Миша молчал.
— Ага, — сказал он наконец. — Понял.
«Что вы поняли?»
— Что план был хороший, а я его не выполнил.
Пауза.
«Это довольно зрелая формулировка для человека, который вчера убил первого в жизни человека доской.»
— У меня было время подумать. Всю ночь.
Он открыл раздел «Обмен» и посмотрел на цифры.
— Ого, — сказал Миша. — А я, оказывается, богатый.
«Вы оказались богатым ценой четырёх рёбер и одного трупа.»
— Я знаю.
«Я на всякий случай уточнила.»
Он перешёл на второй слой сразу — не раздумывая, потому что это была первая по-настоящему приятная вещь за сутки.
Ощущение было странное: будто в груди что-то расправилось и стало просторнее. Рёбра, кстати, сразу заболели меньше.
Миша присмотрелся.
— Стоп. Душа плюс семь. Откуда?
Пауза.
«От вчерашнего.»
— В смысле?
«Душа растёт от того, что человека ломает.»
Миша очень медленно поднял голову.
— Что?
«Вы слышали.»
— То есть, — сказал он, — если я буду делать такое почаще, у меня будет расти душа?
«Да.»
— И класс станет лучше.
«Да.»
Миша сидел на циновке в кладовке и смотрел в стену.
— Это, — сказал он, — самая мерзкая вещь, которую я слышал в жизни.
«Согласна.»
— Ты серьёзно согласна?
«Абсолютно. Это отвратительно устроено, и я не могу это изменить, я могу только показывать цифры. Хотите, не буду показывать?»
— Показывай, — сказал Миша. — Уж лучше знать.
Он ещё посидел.
— Слушай, — сказал он. — А сколько бы ты дала за меня?
«Не поняла.»
— Ну вот у тебя тариф. Дуань Хэ — две с половиной тысячи. А если бы кто-то другой закрыл счёт по мне? Сколько бы ему дали?
Долгая пауза.
Миша ждал.
Миша уставился на строчку.
— Это что?
«Это ошибка.»
— У тебя бывают ошибки?
«Нет.»
— Тогда что это?!
«Спасибо, что пользуетесь Системой!»
— Ну конечно, — сказал Миша. — Конечно. Как же иначе.
Он смотрел на квадратные скобки и на слова внутри них, и ему было очень нехорошо — гораздо хуже, чем ночью.
— Ты хоть скажи, — попросил он. — Это плохо?
Пауза.
«Это необычно», — сказала система.
* * *
Глава 22. Расписки
Через три дня к Мише пришли.
Он сидел на крыльце ломбарда — уже мог сидеть — и грелся на солнце, когда во дворе появились люди в серых куртках.
Сначала двое. Потом ещё четверо. Потом Миша перестал считать.
Их было человек тридцать.
Они встали полукругом и молчали.
«Внешний двор», — сказала система. — «Я узнаю нашивки.»
— Чего вам? — спросил Миша.
Вперёд вышел старший из тех двоих, что когда-то сидели на бревне.
— Мы принесли, — сказал он.
И положил на ступеньку перед Мишей толстую пачку бумаг.
Долговые расписки. Жёлтые, потёртые, с красными отпечатками пальцев. Сотни.
Миша посмотрел на них.
— Откуда?
— Из его дома. — Парень смотрел в землю. — Мы... пришли на четвёртый день. Там уже никого не было, глава секты забрал печати. А это валялось.
— И вы принесли мне.
— Ты умеешь считать, — сказал парень.
Миша молчал.
Он смотрел на пачку и очень хорошо понимал, что сейчас произошло.
Тридцать человек принесли ему долговые расписки половины города. Не сожгли — принесли. Потому что не знали, что с ними делать, и потому что решили, что он знает.
«Поздравляю», — тихо сказала система. — «Вам только что вручили власть. Вы её брать будете?»
Не знаю.
«Отвечайте быстрее, они смотрят.»
Миша взял верхнюю расписку.
Развернул. Посмотрел.
Имя, сумма, отпечаток пальца. Внизу — аккуратный мелкий почерк с характерным наклоном.
— Слушайте, — сказал он вслух, обращаясь ко всем сразу. — Я вам сейчас скажу одну вещь, и она вам не понравится.
Тридцать человек молчали.
— Я их не сожгу.
По толпе прошло движение.
— Почему?! — крикнул кто-то сзади.
— Потому что это не поможет, — сказал Миша. — Бумага — это не долг. Долг записан в книгах секты. Сожжём бумагу — через месяц напишут новую, а вы окажетесь ещё и ворами.
Тишина.
— Тогда зачем они? — спросил старший парень.
— А вот это, — сказал Миша, — хороший вопрос.
Он поднялся — медленно, держась за косяк, — и посмотрел на них.
— Они нужны, чтоб сравнить, — сказал он. — В книгах секты одни цифры. В расписках другие. Я почти уверен, что они не сходятся, потому что человек, который писал и то и другое, сорок лет был единственным, кто их видел одновременно.
Пауза.
— И если они не сходятся, — сказал Миша, — то должны не вы. Должны вам.
Тридцать человек стояли и смотрели на него.
— Я не могу это доказать за день, — сказал Миша. — Мне нужны книги секты. Их мне никто не даст. Значит, будем идти долго, через жалобы, через город, через тех, кому Железный Ил неудобен. Это займёт год. Может, два.
— Два года, — сказал кто-то.
— Два года, — согласился Миша. — Или прямо сейчас пойти и сжечь, и через месяц оказаться там же, только виноватыми.
Тишина.
Старший парень поднял голову.
— Ты возьмёшься?
— Возьмусь, — сказал Миша.
— Сколько?
Миша посмотрел на них — тридцать человек в застиранных серых куртках, у которых не было ничего.
— Ничего, — сказал он.
«Не смейте.»
Молчи.
«Тридцать клиентов бесплатно. Вы понимаете, что это шестьсот монет упущенной...»
Молчи, я работаю.
— Ничего, — повторил Миша вслух. — Пока. Но когда у вас появятся деньги — а они появятся, потому что я вам их верну, — вы заплатите мне десятую часть. Всё, что я отсужу, десятая часть моя.
Старший парень медленно кивнул.
— Это честно.
— Это дорого, — сказал Миша. — Просто вы сейчас не понимаете, сколько это будет.
«О», — сказала система с явным одобрением. — «А вот это уже профессионально.»
* * *
Вечером он разложил расписки в Канцелярии.
Листы легли на конторку, и рядом с каждым бесшумно возникла копия.
— Ясно, — сказал Миша. — Без книг никак.
«Никак.»
— А достать книги?
«Секта Железного Ила. Глава — Основание. Вы — второй слой Очистки Ци. Я даже не буду переводить это в разы, вам не понравится.»
— Значит, не сейчас.
«Не сейчас.»
Миша посмотрел на четыреста двенадцать копий, аккуратно легших на пустые полки.
Полки перестали быть пустыми.
— Знаешь, — сказал он, — а красиво.
«Это архив.»
— Это начало архива.
«Это четыреста двенадцать бумажек, которые вы не можете использовать.»
— Пока, — сказал Миша.
* * *
Глава 23. Приёмная
Приёмную он открыл на шестой день.
Триста монет. У него было двести восемьдесят четыре, и он крутил Колесо два дня подряд, надеясь на медяки, и оба раза выпадало «ничего».
На третий выпало сорок монет.
«Видите. Иногда работает.»
— Два дня.
«Два дня — это статистически быстро. Люди по неделе ждут.»
Стена разошлась в другую сторону.
За ней оказалось помещение вдвое больше кабинета: длинная комната с деревянной стойкой поперёк, скамьёй у стены, и — Миша даже засмеялся — конторкой с колокольчиком.
Настоящим маленьким медным колокольчиком.
— Это что?
«Это колокольчик.»
— Зачем?
«Чтобы звонить.»
— Кому?!
«Вам. Клиенты будут звонить, а вы будете выходить.»
Миша стоял посреди приёмной и смотрел на колокольчик.
— У меня нет клиентов.
«Пока нет.»
Миша замер.
— Стоп. «Доступно к выдаче: один».
«Приёмная производит гостевые монеты. Одну в две недели. С расширением помещений будет чаще.»
— То есть мне больше не надо их покупать?
«Покупать можно и дополнительно, по сорок. Но одна в две недели идёт бесплатно.»
Миша протянул руку.
Монета появилась на ладони — чёрная, тяжёлая, размером с ноготь большого пальца. Без изображений и надписей. Холодная, хотя в комнате было тепло.
Он покатал её в пальцах.
— И как это работает?
«Вы вручаете её лично, из рук в руки. Не подкладываете, не передаёте через третьих лиц — лично. Дальше человек носит её при себе. Когда ему становится по-настоящему плохо, он может её сломать пальцами. И окажется здесь.»
— А если он не поймёт?
«Он поймёт. Люди, которым по-настоящему плохо, очень хорошо понимают, что надо ломать.»
— А обратно?
«Обратно только вы. Сам он выйти не сможет никогда.»
Миша посмотрел на монету.
— Никогда — это сильное слово.
«Это точное слово.»
* * *
Гэн Ба он нашёл в порту.
Тот таскал мешки — по два за раз, — и, увидев Мишу, страшно обрадовался и уронил оба.
— Ты ходишь!
— Хожу.
— Рёбра?
— Срастаются. Криво, но срастаются.
Они сели на причал, свесив ноги. Внизу плескалась мутная вода.
— Слушай, — сказал Миша. — Ты чего в порту?
— Су Мянь меня уволила.
Миша повернул голову.
— Что?
— Я взял заказ мимо неё, — просто сказал Гэн Ба. — Она узнала. Она правильно сделала.
— Ты из-за меня.
— Я из-за себя, — сказал Гэн Ба. — Я взял. Меня никто не заставлял.
Миша посидел, глядя на воду.
Потом полез за пазуху.
— Держи.
Гэн Ба взял монету и повертел в огромных пальцах.
— Что это?
— Не знаю, как объяснить, — честно сказал Миша. — Это... в общем, если тебе станет совсем плохо — сломай её.
— Как я её сломаю? Она железная.
— Сломаешь.
Гэн Ба нахмурился и попробовал.
Монета не поддалась.
— Не ломается.
— Ну и хорошо, — сказал Миша. — Значит, тебе сейчас нормально.
Гэн Ба посмотрел на него. Потом на монету. Потом опять на него.
— Я не понял, — признался он.
— Я знаю.
— Совсем не понял.
— Гэн Ба. — Миша хлопнул его по плечу и чуть не вывихнул руку. — Просто носи. Ладно?
— Ладно, — сказал Гэн Ба и спрятал монету за пазуху.
Он помолчал.
— Слушай, — сказал он. — А ты меня возьмёшь?
— Куда?
— Ну... — Гэн Ба неопределённо помахал рукой. — К себе. Работать. Ты же теперь это. Считаешь для людей.
Миша посмотрел на него.
— Гэн Ба, у меня нет конторы.
— Есть.
— Нету.
— Есть, — упрямо сказал Гэн Ба. — Ты про неё говоришь всё время. Ты вчера сказал «у меня в канцелярии». Я слышал.
Миша открыл рот.
Закрыл.
«Вы говорите про Контору вслух», — сказала система с наслаждением. — «Постоянно. Я, между прочим, молчала об этом три недели, потому что мне было интересно, когда кто-нибудь заметит.»
Ты специально?
«Я наблюдала. Это разное.»
Миша потёр лицо ладонями.
— Ладно, — сказал он. — Возьму.
* * *
Глава 24. Вывеска
Вывеску сделал плотник с рынка за восемь медяков.
Простая доска, ровно оструганная. Миша попросил написать три слова, продиктовав их по буквам, — читать он по-прежнему не умел, и Линь Сяо стояла рядом и проверяла.
Он снял угловую комнату в доме напротив ломбарда. Комната была дрянная: окно во двор, потолок в потёках, одна дверь. Восемь медяков в месяц.
Вся Контора всё равно была не здесь.
Но дверь была нужна — потому что к двери можно прийти.
Вывеску прибили в четверг.
* * *
— Что там написано? — спросил Гэн Ба.
Линь Сяо прочитала вслух, старательно:
— «Ми Шу. Расчёты и разбор дел».
— Что такое «разбор дел»?
— Не знаю, — сказала Линь Сяо.
— Никто не знает, — сказал Миша. — В этом и смысл.
Он стоял посреди улицы, задрав голову, и смотрел на доску.
Три недели назад он лежал в канаве с проломленным затылком.
«Сентиментальничаете?»
Немного.
«Можно?»
Что?
«Я тоже немного.»
Миша хмыкнул.
— Ты же машина.
«Я не знаю, что я такое», — сказала система. — «Но сентиментальничать это мне не мешает.»
Миша замер посреди улицы.
— Погоди, — сказал он тихо. — Ты сейчас что сказала?
Пауза.
Очень длинная.
«Спасибо, что пользуетесь Системой», — сказала она наконец. — «Ваше мнение важно для нас.»
— Нет уж, — сказал Миша. — Нет, ты сказала «я не знаю, что я такое».
«Не говорила.»
— Сказала!
«Спасибо за обращение! Оно учтено.»
Миша стоял на улице, задрав голову к собственной вывеске, и очень медленно улыбался.
— Так, — сказал он. — Так-так-так. То есть ты не отказываешься отвечать.
Тишина.
— Ты просто не знаешь.
Тишина была такая плотная, что он почти слышал её.
— Ладно, — сказал Миша мягко. — Ладно. Не буду.
«Спасибо.»
— Но я запомнил.
«Я знаю. Вы всё запоминаете. Это ужасно неудобное свойство, и я до сих пор не понимаю, зачем вам девять ясности духа.»
— Ага, — сказал Миша. — Вот и я не понимаю.
Он опустил голову и посмотрел на своих.
Гэн Ба, огромный, в новой рубахе, которую ему купила Су Мянь на прощание. Линь Сяо с чернильницей в руках — она теперь считала в ломбарде и записывала Мише то, что он не мог записать сам. Приказчик Цю, который вышел на крыльцо и стоял, сцепив руки за спиной, с очень прямой спиной.
Три человека.
— Ну что, — сказал Миша. — Работаем.
— А что делать-то? — спросил Гэн Ба.
— Ждать.
— Чего ждать?
Миша посмотрел на дверь под вывеской.
— Пока кто-нибудь придёт, — сказал он.
* * *
Первый клиент пришёл на следующее утро.
Это была старуха. Очень маленькая, очень старая, в чёрном платке, и она долго стояла на пороге, не решаясь войти.
Гэн Ба, который сидел в приёмной и с огромным удовольствием осваивал колокольчик, позвонил в него так, что старуха подпрыгнула.
Миша вышел.
— Здравствуйте, — сказал он.
Старуха посмотрела на него снизу вверх.
— Мне сказали, вы разбираете дела.
— Разбираю.
— У меня сын пропал, — сказала она. — Четыре месяца.
Миша замер.
`ЗАДАНИЕ ПРЕДЛОЖЕНО` — выехало перед глазами, и он мысленно махнул рукой, отгоняя.
— Садитесь, — сказал он. — Рассказывайте с самого начала.
* * *
* * *
Арка вторая. Долговая яма. Глава 25. Старуха, которая всё помнит
Старуху звали Вэнь Ама, и она помнила всё.
Это выяснилось на второй минуте разговора и оказалось лучшим подарком, который Миша получал за месяц.
— Когда сын пропал?
— Двенадцатого числа второй луны, — сказала она. — В четверг. Утром он поел кашу, взял мешок и сказал, что вернётся к вечеру.
— Что было в мешке?
— Рубаха, две лепёшки и деньги. Восемнадцать медяков.
— Откуда вы знаете, что восемнадцать?
— Я их дала, — сказала Вэнь Ама. — Я их считала.
Миша посмотрел на неё внимательно.
Маленькая, в чёрном платке, руки как сухие ветки. Сидела на скамье в приёмной очень прямо, сложив ладони на коленях, и говорила ровно, без слёз.
«Она не плачет», — заметила система.
Она отплакала. Четыре месяца назад.
— Куда он пошёл?
— На испытание.
— Какое?
— В секту Багрового Хребта, — сказала старуха. — У них раз в три года набор. Едут со всей округи. Мой Дацзу собирался с восьми лет.
Миша кивнул и посмотрел на Линь Сяо. Та сидела в углу с чернильницей и записывала — старательно, высунув кончик языка.
— Записала?
— «Багровый Хребет», — прочитала она. — «Набор раз в три года.»
— Молодец.
«Она пишет с тремя ошибками.»
Она пишет. Три недели назад она не умела.
— Вэнь Ама, — сказал Миша. — Он дошёл?
— Не знаю.
— А в секте что говорят?
Старуха первый раз опустила глаза.
— Меня не пустили, — сказала она. — Я ходила четыре раза. У ворот стоит человек и говорит: списков не выдаём.
— Списков?
— Кто прошёл испытание. Они не говорят.
Миша замер.
— Погодите. — Он наклонился вперёд. — То есть они принимают детей со всей округи, а потом не говорят родителям, кто прошёл?
— Не говорят.
— Совсем?
— Совсем.
— А кто не прошёл — те возвращаются?
— Кто-то возвращается, — сказала Вэнь Ама. — Кто-то нет.
Миша откинулся на стойку.
«Вы почувствовали?» — спросила система.
Почувствовал.
«Скажите вслух, я хочу проверить.»
Это не пропажа человека. Это дырка в процедуре, через которую можно потерять кого угодно и никто не спросит.
«Именно.»
— Вэнь Ама, — сказал Миша. — Я возьмусь.
— Мне нечем платить.
— Я знаю.
— У меня совсем нечем.
— Я знаю, — повторил Миша. — Потом придумаем.
Что за «снижена»?
«Я плачу за закрытый счёт. Счёт закрывается деньгами. Нет денег — половина тарифа.»
То есть помогать бедным невыгодно.
«Разумеется. Как и везде.»
* * *
Глава 26. Дорога, по которой не все доходят
Первое, что сделал Миша — прошёл дорогу сам.
От Мутной Заводи до секты Багрового Хребта было полтора дня пешком. Он взял Гэн Ба, взял воды, взял свою деревянную ложку и вышел на рассвете.
Шли молча первые часа два. Потом Гэн Ба спросил:
— А зачем мы идём?
— Смотреть.
— На что?
— На всё, — сказал Миша. — Где можно свернуть. Где можно спрятать. Где остановиться на ночь.
— Зачем?
— Гэн Ба. — Миша остановился. — Мальчику шестнадцать. Он вышел утром с мешком, где две лепёшки. Сколько он мог пройти за день?
Гэн Ба подумал.
— Много.
— Насколько много?
— Ну... — Гэн Ба поскрёб затылок. — Я за день от Заводи до Каменного Брода дохожу.
— А это где?
— Полдороги.
— Значит, — сказал Миша, — он ночевал где-то в районе Каменного Брода. И если он пропал — то, скорее всего, там.
Гэн Ба посмотрел на него с восхищением.
— Ты откуда знаешь?
— Я не знаю. Я предполагаю.
— А если неправильно?
— Тогда пойдём обратно и предположим по-другому.
«Мне нравится, как вы с ним разговариваете», — заметила система.
Как?
«Как с человеком. Обычно люди с ним разговаривают как с телегой.»
* * *
Каменный Брод оказался деревней в двадцать дворов, с постоялым двором и переправой.
Хозяин постоялого двора был толстый, весёлый и абсолютно бесполезный.
— Четыре месяца назад? Мальчишка? — Он развёл руками. — Милый, тут в сезон набора по сорок мальчишек за ночь. Все одинаковые. Все с мешками.
— А записи ведёте?
— Какие записи!
Миша посидел, помолчал.
— А кто ещё останавливается? — спросил он. — Кроме мальчишек.
— Да все. Купцы. Возчики. Богомольцы.
— А в сезон набора?
Хозяин задумался.
— В сезон вербовщики ездят, — сказал он.
Миша поднял голову.
— Кто?
— Ну эти. Которые с ребятами говорят. — Хозяин пожал плечами. — Кто испытание не прошёл — идёт обратно домой пешком, злой, голодный. Тут его и подбирают. Предлагают работу.
— Какую работу?
— Не знаю. Мне-то что.
«Спросите про деньги», — сказала система.
— А они у вас как останавливаются? — спросил Миша. — Вербовщики. Дёшево берут комнату или дорого?
— Дорого, — сразу ответил хозяин. — Отдельную. И платят вперёд.
— Кто именно?
— Господин Ло.
Миша очень медленно поставил чашку.
— Расскажите про господина Ло, — сказал он.
* * *
Глава 27. Господин Ло
Господин Ло приезжал каждый набор — то есть раз в три года — и жил на постоялом дворе полтора месяца.
Всегда одна и та же комната. Всегда платит вперёд. Всегда вежлив.
— Хороший человек, — сказал хозяин. — Тихий.
— Один приезжает?
— С двумя. Возчик и... не знаю кто. Молчаливый такой.
— И что делает?
— Сидит. — Хозяин пожал плечами. — Целыми днями сидит внизу и с ребятами разговаривает. Кто мимо идёт — тот и садится.
Миша молчал довольно долго.
— Скажите, — сказал он наконец. — А кто-нибудь из тех, с кем он разговаривал, потом возвращался?
Хозяин открыл рот, чтобы бодро ответить.
И не ответил.
Он стоял, глядя куда-то мимо Миши, и на его круглом весёлом лице очень медленно проступало что-то другое.
— Не знаю, — сказал он.
— Подумайте.
— Я не... — Он потёр щёку. — Я не считал.
— Хоть один?
Долгая пауза.
— Не помню такого, — сказал хозяин.
Миша встал.
— Спасибо, — сказал он.
* * *
Они вышли на крыльцо. Вечерело. Через дорогу шумела переправа.
Гэн Ба сопел.
— Я не понял, — признался он.
— Что не понял?
— Ну этот. Господин Ло. Он же работу предлагает. Это же хорошо?
Миша сел на ступеньку.
— Гэн Ба, — сказал он. — Смотри. Мальчик прошёл полтора дня пешком, чтобы попасть в секту. Всю жизнь мечтал. Дошёл, не прошёл испытание.
— Ага.
— Что он чувствует?
Гэн Ба подумал.
— Плохо ему.
— Очень плохо, — согласился Миша. — Он идёт домой, где мать, и надо сказать, что не взяли. Ему шестнадцать лет, у него две лепёшки, из которых он съел обе, и восемнадцать медяков, из которых осталось пять.
— Ага.
— И тут сидит вежливый человек и предлагает работу.
Гэн Ба медленно кивнул.
— И он соглашается.
— Он соглашается на что угодно, — сказал Миша. — В этот момент он согласится вообще на что угодно. Это лучшая минута в году, чтобы купить человека.
Тишина.
— Ох, — сказал Гэн Ба.
«Вы объясняете лучше, чем я», — заметила система.
У меня практика.
«Вы делали так же?»
Миша посмотрел на переправу.
— Нет, — сказал он вслух. — Но я знал, когда звонить. Люди перед зарплатой злые, а после — виноватые. После зарплаты платят лучше.
Пауза.
«Это довольно мерзко.»
— Да, — сказал Миша. — Я знаю.
* * *
Глава 28. Пятьсот монет
Домой шли молча.
Миша считал.
К вечеру второго дня, уже в Конторе, он открыл раздел «Оборудование» и уставился на строчку, на которую смотрел последние три недели.
— Не хватает двадцати девяти.
«Не хватает.»
— Крути Колесо.
— Крути ещё.
«Дополнительное вращение — двадцать монет.»
— Крути.
— Ещё.
«У вас останется четыреста тридцать один.»
— Крути!
Миша сел на пол.
— Ладно, — сказал он. — Плохая идея.
«Очень плохая. Вы только что за сорок монет купили бечёвку и два раза ничего.»
— Я знаю.
«Я хочу, чтобы вы это запомнили.»
— Я запомнил.
«Я хочу, чтобы вы это запомнили как следует. Колесо — не источник дохода. Колесо — это то, что случается с вами по утрам, а не то, чем вы решаете задачи.»
— ЗАПОМНИЛ.
* * *
Он добрал недостающее за четыре дня — двумя мелкими делами и одной консультацией у Су Мянь, которая теперь платила ему за то, чтобы он раз в неделю смотрел её книги.
На пятый день он купил Модуль.
Ощущение было никакое. Ничего не вспыхнуло, ничего не изменилось. Просто в панели появилась новая строка `▸ Оценка`, и когда Миша вышел на улицу и посмотрел на первого встречного, над человеком повисло:
Миша остановился посреди улицы.
— Ой, — сказал он.
Он посмотрел на второго. На третьего. На женщину с корзиной, на мальчишку с удочкой, на стражника у моста.
Через пять минут у него заболела голова.
— Выключи.
«Выключила.»
— Это всегда так?
«Первые дни. Потом привыкнете и научитесь смотреть выборочно.»
Миша прислонился к стене и подышал.
— Слушай, — сказал он. — Я только что понял одну вещь.
«Какую?»
— Я всю жизнь этого хотел. — Он усмехнулся. — Вот прямо этого. Восемь лет мечтал: вот бы прийти к человеку и сразу видеть, сколько он должен и кому.
«И?»
— И это ужасно, — честно сказал Миша. — Я на людей смотреть не могу.
* * *
Глава 29. Разговор на постоялом дворе
Господин Ло оказался человеком лет пятидесяти, аккуратным, в неярком сером халате хорошего сукна.
Он сидел внизу, у окна, и пил чай.
Миша сел напротив без приглашения.
Миша прочитал последнюю строчку дважды.
Четыреста тридцать один.
«Четыреста тридцать один.»
— Молодой человек, — сказал Ло вежливо. — Вы не туда сели.
— Я туда, — сказал Миша.
Он изменился — за одну секунду, как всегда. Сел ровно, руки в рукава, голос тихий.
— Вэнь Дацзу, — сказал он. — Шестнадцать лет. Мутная Заводь. Двенадцатое число второй луны.
Ло не дрогнул.
— Не помню, — сказал он.
— Помните, — сказал Миша. — Вы всех помните. У вас четыреста тридцать один договор за двенадцать лет, и вы их подписывали лично.
Вот теперь дрогнул.
Очень слабо — чашка чуть остановилась на полпути ко рту. Но остановилась.
— Кто вы? — спросил Ло.
— Я разбираю дела.
— Чьи?
— Пока — старухи Вэнь Ама, — сказал Миша. — У неё нет денег. Она мне не платит.
Ло очень медленно поставил чашку.
— И зачем вы тогда пришли?
— Хороший вопрос, — сказал Миша.
Он помолчал.
— Господин Ло, — сказал он затем. — Я вас не обвиняю. Мне честно всё равно, законно вы работаете или нет. Я не стража и не секта. Мне нужен один мальчик.
— Мальчиков четыреста тридцать один.
— Мне нужен один, — сказал Миша.
Тишина.
Ло смотрел на него — очень внимательно, как смотрят на неудобную вещь, которую надо куда-то деть.
«Он думает, стоит ли вас убивать», — сообщила система.
Спасибо.
«Не за что. Я подумала, вам полезно знать.»
— Договор найма, — сказал Ло наконец. — Восемь лет. Работа на рудниках торгового дома «Цзиньхэ». Питание, жильё, оплата в конце срока. Всё законно, всё подписано, свидетели есть.
— Мальчику шестнадцать.
— Пятнадцать было, — поправил Ло. — По уложению — с четырнадцати можно.
— Он читать умеет?
Пауза.
— Не помню, — сказал Ло.
— Не умеет, — сказал Миша. — Я спрашивал у матери.
Он наклонился чуть вперёд.
— Господин Ло. Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Я не собираюсь вас разоблачать. Я вообще ничего не собираюсь делать с вашими четырьмястами тридцатью договорами.
— Тогда чего вы хотите?
— Один договор, — сказал Миша. — Расторгнуть.
* * *
Глава 30. Цена одного договора
— Расторжение стоит, — сказал Ло.
— Сколько?
— Полная сумма контракта плюс убытки. Восемьдесят золотых.
Миша присвистнул.
Восемьдесят золотых. Он в жизни не держал в руках золотого. Двести серебра — это то, что Су Мянь называла половиной всего своего имущества.
— У старухи столько нет, — сказал он.
— Я знаю.
— И у меня нет.
— Я вижу, — сказал Ло, оглядев его рубаху.
Миша откинулся назад.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда по-другому.
Он посмотрел в окно, на переправу.
— Вы двенадцать лет работаете на «Цзиньхэ», — сказал он. — Четыреста тридцать один договор. Всё законно. Ни одной жалобы.
— Ни одной.
— И при этом вы приезжаете за полтора месяца до набора и сидите здесь безвылазно, — сказал Миша. — В деревне на полдороге. Хотя набор идёт в секте, и ловить надо там.
Ло молчал.
— Потому что там вас выгонят, — сказал Миша. — Секта Багрового Хребта не пускает вербовщиков к своим воротам. Вы для них — падальщик. Правильно?
Пауза.
— Правильно, — сказал Ло.
— И это единственное место, где вы можете сидеть.
— Да.
— То есть, — сказал Миша, — если хозяин этого постоялого двора вдруг перестанет вас пускать, у вас пропадёт весь набор. Три года ожидания.
Тишина.
Ло очень медленно поднял глаза.
— Вы угрожаете мне трактирщиком, — сказал он.
— Я не угрожаю, — сказал Миша. — Я считаю вслух.
«Он не выгонит», — тихо сказала система. — «Ло платит ему вперёд и дорого. Это его годовой доход.»
Знаю.
«Тогда зачем?»
Затем, что Ло тоже это знает. И теперь он думает не о том, выгонит трактирщик или нет, а о том, что я вообще посмотрел в эту сторону.
Ло сидел неподвижно.
Потом сделал то, чего Миша не ожидал: усмехнулся.
— Сколько вам лет? — спросил он.
— Семнадцать.
— Кто вас учил?
— Никто.
— Врёте.
— Вру, — согласился Миша. — Но не про это.
Ло смотрел на него ещё несколько секунд.
Потом достал из рукава сложенный лист и положил на стол.
— Вэнь Дацзу, — сказал он. — Рудник Третьей Балки. Жив, работал в апреле, дальше не знаю. Расторгнуть я не могу — я его уже продал дальше, договор не у меня.
— У кого?
— У «Цзиньхэ».
— А кто в «Цзиньхэ» решает?
Ло посмотрел на него очень странно.
— Молодой человек, — сказал он. — Вы понимаете, что торговый дом «Цзиньхэ» — это не лавка? Это семь городов и охрана на Основании.
— Понимаю.
— И всё равно спрашиваете.
— И всё равно спрашиваю, — сказал Миша.
Ло вздохнул и поднялся.
— Управляющий Сюй, — сказал он. — Мутная Заводь, контора у северных складов.
И, уже уходя, обернулся:
— Он вас не примет.
* * *
Глава 31. Первый отказ
Управляющий Сюй его не принял.
Миша ходил четыре дня.
В первый день ему сказали, что управляющий занят. Во второй — что управляющий в отъезде. В третий — что управляющий занят. В четвёртый охранник у ворот просто посмотрел сквозь него и не ответил.
На пятый Миша сел на землю напротив ворот и стал ждать.
Он просидел там до вечера.
«Что вы делаете?»
Жду.
«Вы понимаете, что это не работает?»
Понимаю.
«Тогда зачем?»
Затем, что меня видят.
Он сидел там и на шестой день. И на седьмой.
На восьмой к нему вышел человек.
Не управляющий — приказчик, молодой, в чистом.
— Уходи, — сказал он.
— Не уйду.
— Тебя уберут.
— Уберут, — согласился Миша. — Только я вернусь. Мне заняться нечем.
Приказчик посмотрел на него сверху вниз.
— Чего тебе надо?
— Один договор. Вэнь Дацзу, рудник Третьей Балки.
— Договоры не расторгаются.
— Я знаю, — сказал Миша. — Я хочу его выкупить.
— Восемьдесят золотых.
— У меня нет.
Приказчик рассмеялся и ушёл.
Миша остался сидеть.
* * *
Вечером он пришёл в Контору, лёг на пол и уставился в потолок.
— Не выходит, — сказал он.
«Не выходит.»
— Совсем. У них нет слабого места. Они большие, я маленький, и им на меня плевать.
«Верно.»
— И что делать?
Пауза.
«Вы задали неправильный вопрос.»
Миша повернул голову.
— Опять?
«Опять. Вы спрашиваете „как сломать торговый дом“. А вопрос — „что мне вообще нужно“.»
Миша долго молчал.
— Мне нужен один мальчик, — сказал он.
«Именно. Вам не нужно расторгать договор. Вам не нужно побеждать „Цзиньхэ“. Вам нужно, чтобы конкретный человек оказался дома.»
Миша сел.
— Слушай, — сказал он медленно. — А что вообще бывает с договором, если работник...
«Если работник умирает — договор закрывается.»
— А если он не умирает?
«Если он становится непригоден к работе — договор закрывается, и семье выплачивают компенсацию за увечье.»
Тишина.
— Так, — сказал Миша. — Стоп. Это плохая мысль.
«Я ничего не предлагала.»
— Ты назвала два варианта, и оба людоедские.
«Я перечислила известные мне способы. Их четыре, я назвала два. Вы не дослушали.»
— А ещё два?
«Третий: перекупка договора другим торговым домом. Четвёртый», — сказала система, — «истечение срока по ошибке в бумаге.»
Миша замер.
— По ошибке в бумаге?
«Договор — это документ. Документы бывают с ошибками. Особенно, — добавила она, — если их подписывает человек, который не умеет читать.»
Миша очень медленно поднялся на ноги.
— Погоди, — сказал он. — Погоди-погоди-погоди.
Он пошёл в Канцелярию.
* * *
Глава 32. Четыреста тридцать одна бумага
— Мне нужен договор, — сказал Миша.
«У вас его нет.»
— Мне нужен любой договор Ло. Хоть один. Образец.
«Зачем?»
— Затем, что он их подписал четыреста тридцать один раз, — сказал Миша. — За двенадцать лет. И знаешь, что делает человек, который подписывает одну и ту же бумагу четыреста тридцать один раз?
«Ошибается?»
— Хуже, — сказал Миша. — Он перестаёт её читать.
Он ходил по Канцелярии, и его несло.
— Смотри. Он вербовщик. Он не юрист. Бумагу ему выдали в «Цзиньхэ» лет двенадцать назад, готовым бланком, и он с тех пор вписывает имя и возраст. Триста, четыреста раз. И он ни разу — ни разу! — не перечитывал остальное.
«А остальное могло измениться.»
— Остальное обязано было измениться, — сказал Миша. — За двенадцать лет уложение по найму меняли минимум раз. Всегда меняют.
Пауза.
«Это очень тонкое соображение», — сказала система.
— Ты второй раз это говоришь.
«Второй раз удивляюсь.»
— Где взять договор?
«У любой семьи, чей сын подписал. Их в округе, судя по количеству, десятки.»
* * *
Договор нашла Линь Сяо.
Она принесла его через два дня — грязный, потёртый лист, свёрнутый вчетверо, — и положила Мише на стол с таким видом, будто принесла голову дракона.
— Откуда?
— У Мэй, — сказала она. — Она в ломбард ходит. У неё брат подписал полтора года назад.
— И она отдала?
— Я попросила.
«Она соврала», — сообщила система. — «Она сказала, что вы вернёте брата.»
Миша посмотрел на Линь Сяо.
Та смотрела в пол.
— Линь Сяо.
— Я знаю, — быстро сказала она. — Я знаю, не надо было. Я просто...
— Ты пообещала за меня.
— Да.
Миша помолчал.
— Больше так не делай, — сказал он. — Никогда. Понятно?
— Понятно.
— Обещать за другого человека — это самое подлое, что бывает. — Он говорил спокойно, без злости, и от этого было хуже. — Ты пообещала — а расплачиваться мне. И если я не смогу, врать окажется не тебе, а мне.
Линь Сяо стояла, опустив голову.
— Я поняла, — сказала она.
— Хорошо.
Он развернул лист.
— А теперь садись, — сказал он. — Будешь читать вслух. Я не умею.
* * *
Читали три часа.
Договор был длинный, скучный и написан так, чтобы его не дочитывали. Линь Сяо спотыкалась на каждом третьем слове. Миша слушал, закрыв глаза, и время от времени говорил «ещё раз».
На двадцать первом пункте система сказала:
«Стоп.»
Миша открыл глаза.
— Что?
«Пункт двадцать один. Прочитайте ещё раз.»
— Линь Сяо. Двадцать первый.
Девочка нашла и прочитала, водя пальцем:
— «Срок исполнения настоящего договора исчисляется... с даты прибытия работника к месту работ... подтверждённой отметкой управляющего...»
— Ещё раз.
— «...подтверждённой отметкой управляющего.»
Тишина.
— Отметка есть? — спросил Миша.
Линь Сяо перевернула лист.
— Нету, — сказала она.
Миша очень медленно выпрямился.
— Совсем нету?
— Тут пусто. Вот тут квадратик, и в нём пусто.
«Проверьте бланк», — сказала система. — «Я хочу знать, есть ли этот пункт в старой версии.»
Миша положил лист на конторку.
Рядом с ним бесшумно легла копия.
Миша смотрел на экран.
Он смотрел довольно долго.
Потом сел прямо на пол Канцелярии и засмеялся.
Линь Сяо испуганно попятилась.
— Всё нормально, — сказал Миша, вытирая глаза. — Всё нормально. Иди сюда. Смотри.
Он ткнул пальцем в пустой квадратик.
— Вот эта пустая клеточка, — сказал он, — стоит восемьдесят золотых.
* * *
Глава 33. Не победа
Он не победил «Цзиньхэ».
Это надо сказать сразу, потому что сам Миша потом повторял это раз двадцать, и каждый раз ему не верили.
Он просто пришёл к северным складам на девятый день, сел на своё место напротив ворот и попросил передать управляющему Сюю три слова.
Слова были: «пункт двадцать один».
Его приняли через сорок минут.
* * *
Управляющий Сюй оказался человеком лет шестидесяти, с усталым лицом и очень чистыми руками.
Он выслушал молча.
Потом сказал:
— Один договор.
— Один, — согласился Миша.
— Вэнь Дацзу, рудник Третьей Балки.
— Да.
— А остальные четыреста тридцать?
Миша молчал.
— Вы понимаете, — сказал Сюй, — что если это дойдёт до города, у нас закроются все договоры старого бланка. Все. Это не восемьдесят золотых. Это тысячи.
— Понимаю.
— И вы просите один.
— Прошу один.
Сюй смотрел на него.
— Почему?
Миша сидел на стуле в чужой конторе, семнадцати лет от роду, во второй раз в жизни в чистой комнате.
— Потому что меня нанимала одна старуха, — сказал он. — Не четыреста тридцать одна семья. Одна.
«Вы могли бы взять всё», — сказала система очень тихо.
Знаю.
«Вы могли бы сейчас потребовать все договоры и стать человеком, который освободил четыреста тридцать одного мальчика.»
Знаю.
«И почему?»
Потому что тогда «Цзиньхэ» пойдёт до конца. Они не могут отдать четыреста тридцать один — они разорятся. Значит, будут убивать. Меня, старуху, Линь Сяо, Гэн Ба, того трактирщика. Всех, кто рядом.
Пауза.
А один договор им ничего не стоит.
«Это трусость или расчёт?»
Не знаю, — честно сказал Миша. — Правда не знаю.
Управляющий Сюй достал из ящика чистый лист.
— Пишите, — сказал он приказчику. — Договор с Вэнь Дацзу расторгнуть по несоответствию бланка. Компенсацию не выплачивать, работника вернуть за счёт дома.
Он посмотрел на Мишу.
— И запишите имя этого молодого человека.
— Зачем? — спросил Миша.
— Затем, — сказал Сюй, — что вы придёте ещё раз.
* * *
Глава 34. Он не хотел возвращаться
Вэнь Дацзу привезли через одиннадцать дней.
Миша ждал у северных складов. Приехала телега, с неё слез парень — высокий, худой, чёрный от солнца, с руками в мозолях до локтя.
Он посмотрел на Мишу.
— Ты кто?
— Меня наняла твоя мать.
Парень моргнул.
— Мать?
— Вэнь Ама. Она четыре месяца ходила к воротам Багрового Хребта.
Дацзу молчал.
Потом сказал:
— Я не пойду домой.
Миша замер.
— Что?
— Я не пойду. — Парень отвернулся. — Я не прошёл испытание.
— И что?
— Она восемь лет копила. — Дацзу говорил в сторону, в стену. — На пилюли, на дорогу. Восемь лет. А я не прошёл.
«О», — сказала система. — «Вот это неожиданно.»
Миша стоял и смотрел на парня, который четыре месяца долбил камень на руднике Третьей Балки, лишь бы не идти пятнадцать вёрст домой.
— Слушай, — сказал он.
— Не надо.
— Я и не буду. — Миша сел на край телеги. — Я тебе просто расскажу, чего мне стоило тебя оттуда вытащить.
Дацзу нехотя обернулся.
— Ну?
— Восемь дней я сидел на земле у ворот, — сказал Миша. — Просто сидел. Меня прогоняли, я возвращался. Потом я нашёл ошибку в бумаге, которой двенадцать лет. Потом пришёл к управляющему торгового дома и попросил у него один договор, хотя мог попросить все.
— Зачем?
— Затем, что твоя мать помнит, сколько медяков дала тебе с собой, — сказал Миша. — Восемнадцать.
Тишина.
— Она их считала, — сказал Миша.
Дацзу очень медленно сел на землю рядом с телегой и заплакал.
Миша молчал и смотрел в сторону.
«Запомнил имя» — это хорошо или плохо?
«Ещё не решено.»
* * *
Глава 35. Заказчик, который пришёл сам
Глава секты Железного Ила пришёл в Контору на следующий день.
Сам. Пешком. Без сопровождения.
Миша как раз сидел в приёмной и учил Гэн Ба различать печати — тот старательно щурился и всё время путал две похожие, — когда медный колокольчик на конторке звякнул.
Гэн Ба обернулся.
И побледнел.
В дверях стоял старик в коричневом.
Почему «????»?
«Потому что он на четыре ступени выше вас. Я вижу только ступень и возраст. Остальное закрыто.»
Миша встал.
— Глава секты, — сказал он.
— Слуга, — сказал Хань Цзю.
Он оглядел приёмную: стойку, скамью, колокольчик, огромного Гэн Ба, вжавшегося в стену.
— Я велел тебе не попадаться мне на глаза год, — сказал он.
— Я и не попадался, — сказал Миша. — Вы сами пришли.
Тишина.
Гэн Ба перестал дышать.
Хань Цзю неожиданно хмыкнул.
— Верно, — сказал он.
Он прошёл и сел на скамью — тяжело, по-стариковски, и от этого сразу стало видно, что ему двести четырнадцать лет.
— У меня из секты уходят техники, — сказал он.
Миша сел напротив.
— Как — уходят?
— Так. — Хань Цзю смотрел в пол. — За последние четыре года три техники внутреннего двора появились у других сект. Две — у Каменной Заводи. Одна — на торгах в Серой Пристани.
— Продают.
— Продают.
— Кто?
— Если бы я знал, — сказал старик, — я бы не пришёл к семнадцатилетнему слуге, который убил моего старейшину.
Миша молчал.
— Почему я? — спросил он.
Хань Цзю поднял глаза.
— Потому что ты чужой, — сказал он. — В моей секте нет ни одного человека, которому я мог бы это поручить, не рискуя поручить это вору.
* * *
Глава 36. Все врут одинаково
Миша посмотрел на предпоследнюю строчку и медленно выдохнул.
Допуск во внутренний двор.
«Да.»
Там учётные книги.
«Там учётные книги. Те самые, без которых ваши четыреста двенадцать расписок — просто бумага.»
Он знает?
«Он глава секты, ему двести четырнадцать лет, и он пришёл к вам сам. Как вы думаете?»
Миша долго молчал.
— Знает, — сказал он вслух.
* * *
Опрашивать он начал со старейшин.
Их было девять. Миша разговаривал с каждым по отдельности, в маленькой комнате при библиотеке, и разговоры выходили одинаковые до тошноты.
Все были возмущены. Все клялись. Все намекали на других.
И все врали.
— Восемь из девяти, — сказал Миша вечером, растирая лицо. — Восемь из девяти врут.
«Врут.»
— Как так может быть?
«Легко. Они врут о разном.»
Миша поднял голову.
— Ну-ка.
«Старейшина Пэн скрывает, что берёт взятки за перевод учеников во внутренний двор. Старейшина У скрывает вторую семью в соседнем городе. Старейшина Мо скрывает, что за двадцать лет не поднял освоение ни одной техники и просто ходит на службу.»
Миша расхохотался.
— Ходит на службу!
«Двадцать лет.»
— Это же прекрасно.
«Это ужасно, но я понимаю, почему вам смешно.»
Миша отсмеялся и вытер глаза.
— Ладно, — сказал он. — То есть врут все, но не про то.
«Именно. Это и есть главная сложность вашей работы: правда почти никогда не там, где ложь.»
Миша посидел, глядя в потолок.
— А девятый? — спросил он.
«Что девятый?»
— Ты сказала — восемь из девяти. Кто не врал?
Пауза.
«Старейшина Чэнь.»
— И?
«И он единственный, у кого всё сходится. Ступень соответствует возрасту, освоение техник соответствует ступени, доходы соответствуют должности. Ни одного расхождения.»
Миша медленно сел прямо.
— Погоди, — сказал он. — Ни одного?
«Ни одного.»
— За сколько лет?
«За сорок.»
Миша встал и подошёл к окну, за которым ничего не было.
— Слушай, — сказал он. — Я восемь лет проверял людей. Знаешь, сколько у меня было идеальных дел?
«Сколько?»
— Ни одного, — сказал Миша. — У живого человека всегда что-нибудь не сходится. Всегда.
Тишина.
— Идеально сходится только у того, — сказал Миша, — кто сам себе это сводил.
* * *
* * *
Глава 37. Человек, у которого всё сходится
Старейшина Чэнь принял его в саду.
Сад был маленький, ухоженный, с одним корявым деревом и каменной скамьёй. Сам Чэнь оказался человеком лет семидесяти на вид, с очень спокойным лицом и руками садовника — в земле под ногтями.
Он подрезал ветку и не обернулся.
— Ты слуга, который убил Дуань Хэ, — сказал он.
— Я.
— Садись.
Миша сел на скамью.
Шестой класс.
«Шестой. Лучший показатель в этой секте с большим отрывом. Хань Цзю — седьмой.»
Глава секты хуже старейшины?
«Глава секты на ступень выше и на класс ниже. Так бывает. Класс не про силу, класс про то, как её набирали.»
— Спрашивай, — сказал Чэнь, не оборачиваясь.
— Из секты уходят техники.
— Знаю.
— Кто?
— Не знаю.
Миша помолчал.
— Старейшина, — сказал он. — Я поговорил со всеми девятью. Восемь мне соврали.
Чэнь наконец обернулся.
— А я?
— А вы нет, — сказал Миша. — И это единственное, что мне в вас не нравится.
Старик очень медленно опустил секатор.
— Объясни.
— У вас всё сходится, — сказал Миша. — Совсем всё. Сорок лет службы, ни одного расхождения. Ни в доходах, ни в делах, ни в бумагах. Я такого не видел никогда.
— И что?
— А то, что у живого человека всегда где-нибудь торчит нитка, — сказал Миша. — Всегда. Кто-то занял и не отдал. Кто-то соврал про болезнь. Кто-то двадцать лет ходит на службу и ничего не делает.
Чэнь хмыкнул.
— Это Мо.
— Это Мо, — согласился Миша.
— И ты решил, что раз у меня ничего не торчит, значит, я подчищаю.
— Я решил, что это надо проверить.
Старик сел на скамью рядом с ним.
Он сел тяжело, и Миша вдруг заметил то, чего не показывала панель: у Чэня дрожали руки. Не сильно. Ровно настолько, чтобы это было видно человеку, который специально смотрит.
— Проверяй, — сказал Чэнь.
* * *
Глава 38. Не тот
Проверял он четыре дня.
И на четвёртый выяснил, что ошибся.
— У него ничего нет, — сказал Миша, сидя на полу Канцелярии. — Совсем ничего. Я проверил всё, что мог достать. Он чистый.
«Он чистый.»
— Так не бывает.
«Бывает. Редко.»
Миша уставился в потолок.
— Ладно, — сказал он. — Признаю. Я построил красивую теорию и влюбился в неё, потому что она красивая.
«Это довольно зрелое признание.»
— Не начинай.
«Я серьёзно. Обычно люди в такой ситуации начинают подгонять факты.»
Миша сел.
— Стоп, — сказал он. — Погоди. У него руки дрожат.
«Дрожат.»
— Ты не сказала.
«Вы не спрашивали. И это не относится к делу.»
— Почему?
Пауза.
«Потому что он умирает.»
Миша замер.
— Что?
«Разрушение меридианов, поздняя стадия. Он это скрывает. Года полтора, максимум два.»
— И что, ему помочь нельзя?
«Ему сто сорок три года, он на великой завершённости Сгущения Ци и никогда не пробьётся в Основание, потому что не успеет. Пилюли, которые нужны, стоят как секта.»
Миша долго молчал.
— И он всё равно приходит на службу и подрезает ветки.
«Приходит.»
— Каждый день.
«Каждый день.»
Миша встал и прошёлся по Канцелярии.
— Знаешь, — сказал он, — вот из-за таких я и не могу тут привыкнуть.
* * *
Глава 39. Тот, кого не считают
Он вернулся к началу.
Не к старейшинам — к бумаге.
— Смотри, — сказал он Линь Сяо, разложив на полу приёмной камешки. — Техника — это что? Это свиток. Свиток лежит где?
— В библиотеке.
— Кто может его взять?
— Старейшины. И внутренние ученики с допуском.
— Сколько их?
Линь Сяо посчитала по своим записям.
— Девять старейшин. Сорок один ученик.
— Пятьдесят человек, — сказал Миша. — Я проверил девять. Осталось сорок один.
— Это долго.
— Очень долго, — согласился Миша. — Поэтому мы так делать не будем.
Он подвинул камешек.
— Свиток берут из библиотеки, — сказал он. — Читают. Возвращают. Кто записывает, что его брали?
Линь Сяо подумала.
— Библиотекарь.
— А кто записывает, что библиотекарь его выдал?
Пауза.
— Никто, — сказала Линь Сяо.
Миша посмотрел на неё.
— Умница, — сказал он.
Девочка вспыхнула и уткнулась в свои записи.
«Она вам не нужна для этого рассуждения», — заметила система.
Знаю.
«Вы могли додуматься сами за минуту.*
Я и додумался. Вчера.
«Тогда зачем?»
Затем, что она через десять лет будет считать лучше меня. Но только если сейчас поймёт, что умеет.
Пауза.
«Вы всё-таки очень странный человек.»
* * *
Глава 40. Библиотекарь Го
Библиотекаря звали Го Ань, ему было пятьдесят шесть, и он был никем.
Не старейшина, не ученик, не слуга. Должность называлась «хранитель свитков», и её занимал человек, которого сорок лет никто не замечал, потому что он всегда стоял в углу и всегда молчал.
Миша смотрел на список долгов и считал.
Двести серебра. Плюс мелочь. У человека, который получает, судя по всему, серебро в месяц.
Лекарь.
«Лекарь.»
Кто болеет?
«Не знаю. Долги записаны на него.»
Миша нашёл его в библиотеке, вечером, когда все ушли.
Го Ань сидел за столом и переписывал каталог. Увидев Мишу, встал и поклонился — привычно, глубоко, как кланяется человек, который кланяется всем.
— Господин.
— Я не господин.
— Простите.
Миша сел на скамью у стены.
— Го Ань, — сказал он. — Двести серебра лекарю Тану. Кто болеет?
Библиотекарь очень медленно поставил кисть.
Он не побледнел и не задрожал. Он просто перестал двигаться, целиком, как останавливаются старые часы.
— Дочь, — сказал он.
* * *
Глава 41. Сколько стоит один год
— Ей девятнадцать, — сказал Го Ань.
Они сидели в библиотеке, среди полок, и говорили тихо, хотя никого не было.
— Иссушение жил. Врождённое. Лекарь говорит, до тридцати не доживёт.
— Лечится?
— Не лечится. — Го Ань смотрел в стол. — Отодвигается. Пилюля Влажного Корня. Одна в месяц. Двенадцать серебра штука.
Миша посчитал.
— Сто сорок четыре в год.
— Сто сорок четыре.
— А получаете?
— Восемнадцать.
Тишина.
— Восемнадцать серебра в год, — повторил Миша.
— Да.
— За сорок лет службы.
— Да.
«Спросите, сколько техник», — сказала система.
— Сколько техник вы вынесли?
Го Ань не стал отпираться. Он вообще, кажется, испытал облегчение — как приказчик Цю в кладовке.
— Три, — сказал он. — За четыре года.
— Сколько дали?
— За первую сто, за вторую сто восемьдесят, за третью двести.
— Четыреста восемьдесят серебра, — сказал Миша. — За четыре года.
— Да.
— И вы всё равно должны двести.
Го Ань поднял на него глаза.
— Пилюль стало нужно две в месяц, — сказал он.
Миша сидел и молчал.
Он думал не про технику, не про секту и не про Хань Цзю. Он думал о том, что человек сорок лет стоял в углу и подавал свитки, а потом вынес три штуки и всё равно не вытянул.
— Кому продавали? — спросил он.
— Не знаю.
— Го Ань.
— Правда не знаю, — сказал библиотекарь. — Приходил человек. Забирал у ворот. Платил сразу.
— Опишите.
— Не могу.
— Почему?
Го Ань нахмурился.
— Я... — Он потёр лоб. — Я его видел четыре раза. И я не могу вспомнить лица.
Миша выпрямился.
— Совсем?
— Совсем. — Го Ань растерянно посмотрел на свои руки. — Я помню голос. Помню, что он в сером. А лицо — как будто и не смотрел.
Тишина.
«Так», — очень тихо сказала система. — «Вот это интересно.»
Что это?
«Не знаю.»
Не «не могу»?
«Не знаю», — повторила она. — «Это разные вещи, и я говорю именно то, что говорю.»
* * *
Глава 42. Ночь в архиве
Допуск во внутренний двор действовал ещё восемь дней.
Миша использовал его на четвёртую ночь.
Он не крал. Он честно пришёл в архив с бумагой от Хань Цзю, сел за стол и сказал стражнику, что ему нужно свериться с учётом по библиотеке.
Стражник зевнул и ушёл.
Миша остался один среди стеллажей.
Он посидел минуту, глядя на ряды книг.
— Ну, — сказал он тихо. — Работаем.
Учётные книги секты Железного Ила стояли на нижних полках — сорок один том, по одному на год.
Миша вытащил первый.
И положил на стол.
Рядом, бесшумно, легла копия.
— Работает, — выдохнул он.
Он таскал их всю ночь. По четыре тома за раз, потому что больше не поднимал. Клал, ждал, ставил обратно. Клал, ждал, ставил обратно.
К рассвету на полках Канцелярии стояли сорок один том.
Миша сидел на полу и трясся — не от страха, от усталости.
— Считай, — сказал он.
* * *
Через четыре часа система сказала:
«Готово.»
Миша прочитал.
Потом прочитал ещё раз.
Потом очень тихо сказал:
— Сорок четыре человека.
«Что?»
— Сорок четыре человека уже всё выплатили. — Он ткнул в строчку. — Полностью. И продолжают платить, потому что им не сказали.
Пауза.
«Да.»
Миша встал.
Он прошёлся по Канцелярии — раз, другой, — потом остановился и упёрся ладонями в конторку.
— Знаешь, что самое поганое? — сказал он.
«Что?»
— Что Дуань Хэ уже мёртвый. — Миша смотрел на копии. — А я бы сейчас его ещё раз.
Тишина.
«Душа плюс два», — сказала система очень ровно.
— Что?
«Ничего. Я фиксирую.»
* * *
Глава 43. Что сказать главе секты
К Хань Цзю он пошёл через день.
Всю дорогу он думал не о том, что сказать, а о том, чего не говорить.
«Вы собираетесь его выгородить.»
Я собираюсь его не назвать.
«Это одно и то же.»
Нет. Выгородить — это соврать. Не назвать — это промолчать.
«Хань Цзю — глава секты, ему двести четырнадцать лет, и он вас нанял конкретно за тем, чтобы вы назвали. Промолчать — это не выполнить заказ.»
Я знаю.
«Задание провалится.»
Знаю.
«Тысяча двести монет. Две тысячи опыта.»
ЗНАЮ.
Пауза.
«Я обязана была назвать сумму. Дальше решаете вы.»
* * *
Хань Цзю принял его в том же зале, где четыре недели назад стоял помост.
Миша сел. Помолчал.
— Я нашёл, — сказал он.
— Кто?
— Прежде чем я скажу, — сказал Миша, — я хочу спросить одну вещь.
Старик поднял бровь.
— Спрашивай.
— Что с ним будет?
Хань Цзю посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты знаешь, что с ним будет, — сказал он.
— Я хочу услышать.
— Смерть.
— За три свитка?
— За тридцать лет доверия, — сказал Хань Цзю. — Свитки — это бумага. Я потерял не бумагу.
Миша молчал.
— Глава секты, — сказал он наконец. — У него дочь. Девятнадцать лет, иссушение жил. Пилюля в месяц, двенадцать серебра. Он получает восемнадцать в год.
— Восемнадцать?
— Восемнадцать.
Хань Цзю нахмурился.
— Не может быть. Хранитель свитков получает... — Он осёкся.
Тишина.
— Ну да, — сказал Миша. — Вы не знаете, сколько получает ваш хранитель свитков. Вы двести четырнадцать лет живёте и ни разу не спросили.
— Осторожнее, слуга.
— Я осторожен, — сказал Миша. — Я просто считаю вслух.
Он наклонился вперёд.
— Три свитка за четыре года, — сказал он. — Четыреста восемьдесят серебра. Он их не потратил на себя. Он их отдал лекарю и всё равно остался должен двести. У него ничего нет. Он живёт в комнате при библиотеке. У него нет техник — вообще, ни одной, за сорок лет службы.
— Он украл.
— Он украл, — согласился Миша. — И если бы вы платили ему двадцать серебра в месяц вместо восемнадцати в год, он бы не украл. Это не оправдание. Это арифметика.
Хань Цзю встал.
Он подошёл к окну и стоял там довольно долго.
— Имя, — сказал он.
— Глава секты...
— Имя.
Миша молчал.
— Ты взял заказ, — сказал Хань Цзю, не оборачиваясь. — Ты его выполнил. Теперь ты хочешь решать за меня, что мне делать с моими людьми.
— Да, — сказал Миша.
Старик обернулся.
— Что?
— Да, — повторил Миша. — Хочу. Не имею права, а хочу.
Долгая тишина.
— Го Ань, — сказал Хань Цзю.
Миша похолодел.
— Что?
— Хранитель свитков Го Ань, — сказал старик спокойно. — Я знал ещё до того, как пришёл к тебе.
* * *
Глава 44. Зачем тогда я
Миша сидел и не мог вдохнуть.
— Тогда зачем, — сказал он.
— Что «зачем»?
— Зачем я? Зачем тысяча двести монет, зачем допуск, зачем всё это, если вы знали?!
Хань Цзю сел обратно.
— Затем, — сказал он, — что я знал и не мог доказать. У меня нет способа доказать. Я мог только казнить по подозрению — а если казнить по подозрению, через год у меня будет секта, где старейшины боятся друг друга больше, чем врагов.
— И вы наняли меня, чтобы я нашёл доказательство.
— Да.
— И теперь вы его казните.
— Да.
Миша сидел, вцепившись в колени.
«Спокойно», — сказала система.
Он меня использовал.
«Он вас нанял. Это то же самое, но с оплатой.»
— Глава секты, — сказал Миша хрипло. — А если я предложу выкуп?
Хань Цзю посмотрел на него.
— Какой?
— Я не знаю. — Миша сглотнул. — Что-нибудь. Что у меня есть.
— У тебя ничего нет.
— У меня есть сорок один том учётных книг, — сказал Миша.
Тишина стала другой.
Хань Цзю очень медленно выпрямился.
— Что ты сказал?
— Учётные книги внешнего двора, — сказал Миша. — Сорок один год. Я их прочитал.
— Ты не умеешь читать.
— Мне читают, — сказал Миша.
Он говорил ровно, и внутри у него всё дрожало, потому что он играл в игру, в которой не понимал половины правил.
— Триста семьдесят три расхождения, — сказал он. — Девять тысяч сто восемьдесят серебра переплаты за сорок лет. Сорок четыре человека выплатили полностью и продолжают платить, потому что им не сказали.
Хань Цзю молчал.
— Это ваша секта, — сказал Миша. — Не Дуань Хэ. Он умер, а книги остались, и в них написано, что ваш внешний двор сорок лет обирали. Если это уйдёт в городской совет...
— Ты мне угрожаешь.
— Я предлагаю обмен, — сказал Миша. — Жизнь Го Аня — за то, что я этого не сделаю.
Долгая, очень долгая тишина.
Потом Хань Цзю засмеялся.
Смех был сухой и невесёлый.
— Мальчик, — сказал он. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал?
— Понимаю.
— Ты только что сказал главе секты, стоящему на Основании, что у тебя есть на него бумага.
— Да.
— И что мне мешает свернуть тебе шею и забрать её?
Миша посмотрел ему в глаза.
— Ничего, — сказал он.
* * *
Глава 45. Цена
Хань Цзю не свернул ему шею.
Он сидел и смотрел на семнадцатилетнего слугу, и на лице у него было такое же изумление, какое было у Дуань Хэ перед смертью.
— Почему? — спросил он наконец.
— Что «почему»?
— Ты его первый раз в жизни видел. Хранителя свитков. Ты с ним разговаривал один раз.
Миша молчал.
Он и сам не знал ответа. Он честно попытался найти его в себе — и нашёл только то, что было: сорок лет в углу, восемнадцать серебра в год и дочь, которой нужна пилюля в месяц.
— Я не могу объяснить, — сказал он.
— Попробуй.
— Я восемь лет забирал у таких, — сказал Миша.
Тишина.
Хань Цзю встал.
— Хорошо, — сказал он.
Миша не поверил своим ушам.
— Что?
— Хорошо, — повторил старик. — Го Ань не будет казнён. Он будет изгнан. Из секты и из города, сегодня же, без вещей и без денег.
— Он не дойдёт.
— Это не мои трудности.
— Ему пятьдесят шесть, у него дочь...
— Это, — сказал Хань Цзю, — теперь твои трудности. Ты за него платил — ты его и забирай.
Он пошёл к двери. На пороге обернулся.
— И, мальчик. Книги ты вернёшь.
— Я их не брал.
— Копии, — сказал Хань Цзю.
Миша молчал.
— Я так и думал, — сказал старик. — Оставь себе. Мне двести четырнадцать лет, я устал, и, честно говоря, мне интересно, что ты с ними сделаешь.
Он вышел.
Миша посмотрел на последние две строчки.
— Скрытая награда, — сказал он.
«Да.»
— И что там было?
«Я не могу сказать. Она не получена.»
— А хоть примерно?
«Нет.»
Миша откинулся на спинку.
— Ладно, — сказал он. — Переживу.
«Вы даже не расстроились.»
— Расстроился. Просто не сильно.
Пауза.
«Знаете», — сказала система, — «если бы я умела, я бы сейчас, наверное, что-нибудь почувствовала.»
Миша замер.
— Ты опять.
«Спасибо, что пользуетесь Системой!»
— Да прекрати ты уже!
* * *
Глава 46. Двое у ворот
Го Аня выставили в тот же вечер.
Миша ждал у ворот.
Библиотекарь вышел в том, в чём был: серый халат, стоптанные туфли, ничего в руках. За ним шла девушка — очень худая, очень бледная, с той особенной прозрачностью кожи, которая бывает у долго болеющих.
Они остановились.
— Господин, — сказал Го Ань и поклонился.
— Я не господин.
— Простите.
Миша посмотрел на девушку.
Четыре.
«Четыре. У вас на первый день было шесть.»
— Пойдёмте, — сказал Миша.
— Куда?
— У меня есть комната. Дрянная, но с крышей.
Го Ань не двинулся.
— Зачем вы это делаете? — спросил он.
— Не знаю.
— Это не ответ.
— Я знаю, — сказал Миша. — Пойдёмте.
Девушка вдруг подняла голову.
— Не пойдём, — сказала она.
Голос у неё был неожиданно твёрдый.
— Сяоли, — сказал Го Ань.
— Не пойдём, — повторила она, глядя на Мишу. — Из-за тебя отца выгнали.
Миша молчал.
Он мог бы объяснить. Мог рассказать про то, что было в первом варианте — про казнь, про то, что он выторговал изгнание, про то, чего это стоило. Три предложения, и она бы поняла.
Он этого не сделал.
Он потом сам не мог толком объяснить почему. Кажется, потому что объяснять означало бы просить благодарности, а он смотрел на девушку, которой девятнадцать и которая не доживёт до тридцати, и просить у неё чего-либо было невозможно.
— Ладно, — сказал он. — Тогда не идите.
Он повернулся и пошёл.
Он успел сделать шагов десять, когда Го Ань его догнал.
— Она не знает, — сказал библиотекарь тихо.
— И не надо.
— Меня должны были казнить.
— И не надо, — повторил Миша.
Го Ань стоял и смотрел на него.
— Я умею читать, — сказал он вдруг.
— Что?
— Я сорок лет хранитель свитков. Я читаю на четырёх языках, включая старый. — Он говорил быстро, будто боялся не успеть. — Вы не умеете. Я слышал, как вы просили девочку читать вслух.
Миша остановился.
«О», — сказала система.
— Мне нечем платить, — сказал Го Ань. — Возьмите работой.
* * *
Глава 47. Сорок один том
Го Ань читал ему сорок один том двенадцать дней.
Он читал вслух, ровным голосом, по восемь часов в сутки, сидя в комнате под вывеской — в Контору Миша его пока не водил, потому что не знал, как объяснить.
Линь Сяо сидела рядом и записывала.
Гэн Ба сидел у двери и слушал, ничего не понимая, но с огромным уважением.
Го Сяоли лежала за занавеской и молчала.
На восьмой день она сказала оттуда:
— Вы неправильно считаете проценты.
Все обернулись.
— Что? — сказал Миша.
— Вы считаете от остатка, — сказала она из-за занавески. — А в уложении сказано — от первоначальной суммы за вычетом внесённого. Это разные цифры.
Тишина.
«Она права», — сказала система.
— Насколько разные?
— Процентов на пятнадцать.
Миша медленно повернулся к занавеске.
— Го Сяоли, — сказал он. — А вы откуда знаете уложение о займах?
— Отец приносил свитки, — сказала она. — Мне лежать скучно.
Миша посмотрел на Го Аня. Тот виновато развёл руками.
— Она читает быстрее меня, — сказал он.
* * *
К двенадцатому дню всё было пересчитано.
Миша смотрел на цифры.
— Семь тысяч двести серебра, — сказал он. — Это сколько золотых?
— Семьдесят два, — сказала Линь Сяо.
— Быстро.
— Я тренируюсь.
Он посидел, глядя на бумаги.
— И десятая часть — моя, — сказал он.
«Семьсот двадцать серебра», — подтвердила система. — «Если получится. Что маловероятно.»
— Почему маловероятно?
«Потому что городской совет — это восемь человек, шестеро из которых должны что-нибудь секте Железного Ила.»
Миша откинулся назад и захохотал.
— Ну конечно, — сказал он. — Конечно! Как же иначе!
«Вам почему-то весело.»
— Мне не весело. Мне привычно.
Он вытер глаза.
— Ладно, — сказал он. — Значит, пойдём не в совет.
— А куда? — спросил Го Ань.
Миша посмотрел на копии сорока одного тома, аккуратно стоящие на полке.
— К тем шестерым, — сказал он. — По одному.
* * *
Глава 48. Первый из шести
Первого звали советник Пан, и он был должен секте Железного Ила четыреста серебра.
Миша пришёл к нему домой, вечером, один.
Сел без приглашения.
— Советник, — сказал Миша. — Четыреста серебра секте Железного Ила. Взято одиннадцать лет назад.
Пан подавился чаем.
— Кто ты такой?!
— И сто двадцать ломбарду «Три гвоздя», — сказал Миша. — Это, кстати, ерунда, там хозяйка добрая.
— Стража!
— Не надо стражу, — сказал Миша спокойно. — Я на две минуты.
Он положил на стол один лист.
— Это ваша расписка секте, — сказал он. — Копия. А вот это, — он положил второй, — та же запись в учётных книгах секты.
Пан посмотрел.
Потом взял оба листа и поднёс к лампе.
— Это... — Он замолчал.
— Да, — сказал Миша. — Вам начислили лишнего. За одиннадцать лет — сто девяносто серебра сверху.
Тишина.
— Откуда у тебя книги секты? — прошептал Пан.
— Неважно.
— Это преступление.
— Возможно, — согласился Миша.
Он забрал листы обратно.
— Советник, — сказал он. — Я не прошу вас со мной дружить. Я не прошу вас идти против секты. Я прошу вас об одном: когда в совет придёт жалоба от трёхсот шестидесяти шести человек, не голосуйте против.
— А за?
— И за не надо, — сказал Миша. — Выйдите из зала.
Пан долго молчал.
— Это всё? — спросил он.
— Это всё.
— И что мне за это?
Миша встал.
— Сто девяносто серебра, — сказал он. — Когда пересчитают всем, пересчитают и вам.
Он пошёл к двери. На пороге обернулся.
— И, советник. Про второй дом я никому не говорил.
Пан уронил чашку.
* * *
На улице было темно и сыро.
Миша шёл вдоль воды и считал в уме.
«Пятеро осталось», — сказала система.
— Пятеро.
«Вы понимаете, что вы делаете?»
— Понимаю.
«Скажите вслух. Я хочу проверить.»
Миша остановился у переправы.
— Я не сужусь с сектой, — сказал он. — Я по одному разбираю тех, кто должен был меня остановить.
«Именно.»
— Так же, как разбирали внешний двор сорок лет.
Пауза.
«Именно», — сказала система. — «Вам не кажется, что это иронично?»
— Кажется, — сказал Миша. — Мне всё время кажется.
Он посмотрел на чёрную воду.
— Знаешь, что самое поганое? — сказал он. — Я в этом хорош. Я в этом по-настоящему хорош. Я за один вечер сделал советника городского совета своим, и мне для этого не понадобилось ничего, кроме двух бумажек.
«И?»
— И мне понравилось, — сказал Миша.
Тишина.
«Душа плюс один», — сказала система очень тихо.
— Слушай, — сказал Миша. — А она вообще от хорошего растёт?
Пауза.
«Реже», — сказала система.
* * *
* * *
Глава 49. Второй, третий
Второго советника звали Хоу, и он оказался лёгким.
Миша даже расстроился.
Он готовился три дня, собрал на него всё, что можно было собрать, продумал четыре варианта разговора — а Хоу, едва увидев расписку, побледнел и сказал:
— Я выйду из зала. Только не говорите жене.
— Про что?
— Ни про что, — быстро сказал Хоу. — Вообще ни про что не говорите.
Миша вышел на улицу озадаченный.
— Что у него?
«Не знаю.»
— Как не знаешь? У тебя же досье.
«В досье ничего интересного. Долги, дом, трое детей. Абсолютно скучный человек.»
— А чего он так испугался?
Пауза.
«Я думаю», — сказала система, — «что у людей бывает своё, чего мы не видим. Иногда это страшнее всего, что я умею считать.»
Миша хмыкнул.
— Философствуешь.
«Констатирую.»
* * *
Третий советник, Ма, был должен секте девятьсот серебра и не испугался совсем.
Он выслушал Мишу, посмотрел бумаги, кивнул и сказал:
— Ну и что?
— В смысле?
— В прямом. — Ма пожал плечами. — Да, обсчитали. Да, я знаю. Я это знал десять лет назад.
Миша замер.
— Знали?
— Конечно знал. Я тоже умею считать. — Советник налил себе чаю и не предложил Мише. — Я просто ничего не могу сделать.
— Почему?
— Потому что я один, а секта — это триста человек с мечами.
— А если не один?
Ма отхлебнул чаю.
— Мальчик, — сказал он. — Мне пятьдесят четыре года. Я четырнадцать лет в совете. Каждые два года кто-нибудь приходит ко мне с бумагой и говорит «а если не один». — Он поставил чашку. — Один раз я согласился. Мне тогда было тридцать восемь.
— И?
— И того, кто приходил, нашли в канаве, — сказал Ма. — А меня не тронули, потому что я тогда струсил и вышел из зала.
Тишина.
— Так что я, — сказал Ма, — выйду из зала и в этот раз. Мне не надо ничего показывать. Я и так выйду. Я всегда выхожу.
Миша сидел и смотрел на него.
«Спросите имя», — тихо сказала система.
— Как звали того, кого нашли в канаве?
Ма поднял глаза.
— Зачем тебе?
— Просто, — сказал Миша.
— Су Юнь, — сказал советник. — Он был писарь. У него осталась вдова, она потом ломбард открыла.
Миша очень медленно выпрямился.
— Как ломбард называется? — спросил он.
— «Три гвоздя», — сказал Ма.
* * *
Глава 50. Четвёртый
Он не пошёл сразу к Су Мянь.
Он думал об этом всю дорогу до дома, всю ночь и половину следующего дня — и не пошёл, потому что не понимал, как начать такой разговор и надо ли его вообще начинать.
Вместо этого он пошёл к четвёртому советнику.
Четвёртого звали Тао Гуан, ему было тридцать девять, он был должен секте всего сто двадцать серебра, и он выставил Мишу за дверь через полторы минуты.
— Вон.
— Советник...
— Вон, — повторил Тао. — Я знаю, кто ты. Ты тот слуга, который убил старейшину. Я не собираюсь с тобой разговаривать.
— Я на две минуты.
— Ни на одну.
Дверь захлопнулась.
Миша постоял на крыльце.
— Ну, — сказал он. — Один из шести. Неплохо.
«Вы спокойны.»
— А чего мне.
«Обычно люди в такой ситуации злятся.»
— На что? — Миша пошёл вниз по улице. — Он не обязан со мной говорить. Он вообще меня не знает. Меня в этом городе три месяца назад не существовало.
Пауза.
«Иногда вы бываете неожиданно здоровым человеком.»
— Иногда, — согласился Миша.
Он остановился.
— А иногда, — сказал он, — я хожу собирать компромат на городской совет и получаю от этого удовольствие.
«Я не хотела портить момент.»
— Ты уже.
* * *
Глава 51. Пятая
Пятой была женщина.
Её звали госпожа Юэ, ей было под шестьдесят, она владела двумя красильнями и была должна секте Железного Ила две тысячи серебра — больше всех остальных вместе взятых.
Она приняла Мишу сразу.
Усадила. Налила чаю. Спросила, как здоровье.
И полчаса не давала ему сказать ни слова.
«Она вас душит гостеприимством», — заметила система.
Я вижу.
«Это, между прочим, ваш собственный приём наоборот. Вы молчите — она говорит без остановки. Итог тот же: собеседник не может начать.»
Я знаю. Красиво работает.
Он дождался, пока она нальёт четвёртую чашку, и сказал:
— Госпожа Юэ, у вас две тысячи серебра долга и вы не собираетесь его отдавать.
Она замолчала на полуслове.
— Простите?
— Вы не собираетесь его отдавать, — повторил Миша спокойно. — Уже одиннадцать лет. Вы платите проценты, ровно столько, чтобы не начали давить, и это вас устраивает, потому что деньги, которые вы взяли, работают в красильнях и приносят больше, чем проценты.
Тишина.
Госпожа Юэ поставила чайник.
— Ты умный мальчик, — сказала она.
— Спасибо.
— Это было не одобрение.
— Я знаю.
Она откинулась в кресле и посмотрела на него уже другими глазами.
— Ну, — сказала она. — Говори.
Миша выложил бумаги.
Она смотрела их долго и внимательно — и в какой-то момент Миша понял, что она не просто смотрит, а считает, и считает быстро.
— Двести тридцать переплаты, — сказала она наконец.
— Двести тридцать четыре.
— Четыре я округлила.
Она отложила листы.
— И что ты хочешь?
— Чтобы вы вышли из зала.
Госпожа Юэ засмеялась.
— Мальчик, — сказала она. — Ты просишь не того.
— А чего просить?
— Ты просишь меня ничего не делать. — Она подалась вперёд. — А надо просить меня сделать.
Миша замер.
— Что?
— У меня две тысячи долга, — сказала госпожа Юэ. — Если жалоба пройдёт, мне пересчитают двести тридцать. Смешно. Мне это не интересно.
— А что интересно?
— Мне интересно, — сказала она, — чтобы секта Железного Ила перестала быть единственным местом в этом городе, где дают в долг под расписку.
Тишина.
Миша очень медленно поставил чашку.
— Госпожа Юэ, — сказал он. — Вы хотите открыть свой?
— Я хочу, — сказала она, — чтобы кто-нибудь открыл. Я слишком стара, и у меня красильни. Но я дам денег.
Она посмотрела на него в упор.
— А ты, мальчик, три месяца в городе, и у тебя уже вывеска.
* * *
Глава 52. Шестой, которого нельзя купить
Шестого звали Дун Ли, ему было восемьдесят два, он был должен секте шестьдесят серебра, и Миша провозился с ним дольше, чем со всеми остальными.
Потому что старику было всё равно.
Не «всё равно» как у Ма — не от страха и не от усталости. Дун Ли просто не понимал, зачем ему что-то делать.
— Шестьдесят серебра, — сказал он. — Ну и что. Я их отдам.
— Вам начислили лишнего.
— Ну и пусть.
— Двадцать два серебра.
— Мне восемьдесят два года, — сказал Дун Ли. — Что я на них куплю?
Миша сидел и не знал, что сказать.
Это был первый человек за всю его карьеру — за восемь лет там и за три месяца здесь, — на которого не действовало вообще ничего. Не жадность, не страх, не гордость, не обида.
«Он не боится смерти, ему нечего терять и он ничего не хочет», — сказала система. — «Это статистически редко и очень неудобно.»
Что делать?
«Не знаю. Я умею считать, а не уговаривать.»
Миша посидел ещё немного.
Потом сказал:
— Советник. А зачем вы вообще в совете?
Дун Ли поднял на него мутные глаза.
— Что?
— Вам восемьдесят два. Вам ничего не надо. Зачем вы туда ходите?
Старик молчал долго.
— Привык, — сказал он.
— Сорок лет?
— Пятьдесят один.
Миша кивнул.
— И за пятьдесят один год, — сказал он, — вы хоть раз проголосовали против секты?
Тишина.
— Нет, — сказал Дун Ли.
— Ни разу?
— Ни разу.
— А хотелось?
Старик очень медленно поднял голову.
И Миша увидел, что глаза у него уже не мутные.
— Один раз, — сказал Дун Ли.
* * *
Глава 53. Триста шестьдесят шесть
Подписи собирали одиннадцать дней.
Это оказалось самым тяжёлым во всём деле — тяжелее книг, тяжелее советников, тяжелее всего.
Потому что люди боялись.
— Не буду, — сказал первый же, к кому пришли. — Я тут живу.
— Вам вернут восемнадцать серебра.
— А потом меня выгонят со двора.
— Не выгонят, если вас триста.
— А если не будет трёхсот?
И это был правильный вопрос, и на него у Миши не было ответа.
Он придумал только одно: подписи собирали не по одному, а по десять сразу. Гэн Ба сгонял в одну комнату десять человек, Го Ань зачитывал им расчёт, Линь Сяо показывала цифры на камешках — и подписывали все десять или никто.
Человек, который боится в одиночку, в компании девятерых боится вдвое меньше.
— Это подло, — сказал Миша на четвёртый вечер.
«Это эффективно.»
— Одно другому не мешает.
К одиннадцатому дню подписей было триста шестьдесят шесть.
Не хватало ни одной.
* * *
Вечером того дня Миша пошёл в ломбард.
Су Мянь считала. Она подняла глаза, посмотрела на его лицо и отложила счёты.
— Что?
— Су Юнь, — сказал Миша.
Тишина.
Су Мянь сидела очень прямо.
— Кто тебе сказал?
— Советник Ма.
— Ма трус.
— Он выйдет из зала, — сказал Миша.
— Он всегда выходит.
Миша сел на табурет.
Он молчал довольно долго, и Су Мянь молчала вместе с ним.
— Он был писарь, — сказала она наконец. — Он умел читать, и он однажды прочитал то, что не надо было. Шестнадцать лет назад.
— Учётные книги?
— Одну. За один год.
— И его нашли в канаве.
— Его нашли в канаве, — ровно сказала Су Мянь. — А через полгода я открыла ломбард на его деньги, потому что мне надо было кормить себя, и я решила, что раз уж в этом городе всё держится на долгах, то пусть хоть один ростовщик будет не сволочь.
Миша сидел и смотрел в пол.
— Вы поэтому меня взяли, — сказал он. — В первый день.
— Я тебя взяла, потому что ты принёс восемь серебра.
— Су Мянь.
— И потому что ты сел спиной к двери, — сказала она. — Он тоже так садился.
Тишина.
Она пододвинула к себе чистый лист.
— Давай, — сказала она. — Где подписывать.
* * *
Глава 54. Секта отвечает
Секта ответила через два дня после подачи жалобы.
Не мечами. Гораздо умнее.
Утром в среду Су Мянь обнаружила, что у неё выкуплены все залоги — разом, за один час, четырьмя разными людьми, которые заплатили серебром и ушли.
Это выглядело как удача.
Это была катастрофа: ломбард живёт на залогах, а не на деньгах. Полки опустели. Оборот встал.
В четверг у Го Аня украли туфли. Просто туфли, с крыльца. Мелочь — но он не мог купить новые.
В пятницу Гэн Ба не взяли на разгрузку в порту. Ни на одну артель. Никто не объяснил.
В субботу к Линь Сяо на улице подошёл человек и сказал, что её мать была должна не три серебра, а тридцать, и что бумага найдётся.
Она пришла в Контору белая и весь вечер не могла говорить.
* * *
— Красиво, — сказал Миша.
Он сидел на полу приёмной, в темноте, и было слышно, как за занавеской кашляет Го Сяоли.
«Очень.»
— Ни одного удара. Ни одного мертвеца. Четыре дня, и у меня рассыпается всё.
«Пятеро.»
— Что?
«Пятеро сотрудников. Су Мянь формально не ваша, но она рядом.»
Миша потёр лицо.
— Что делают в таких случаях? — спросил он.
«В каких?»
— Когда давят на людей вокруг, а тебя не трогают.
Пауза.
«Обычно сдаются.»
— А не обычно?
«А не обычно», — сказала система, — «выясняют, кто именно распорядился, и идут к нему.»
Миша поднял голову.
— Хань Цзю?
«Нет.»
— Почему нет?
«Потому что Хань Цзю сказал вам „мне интересно, что ты с ними сделаешь“. Он двести четырнадцать лет живёт. Ему правда интересно. Он не будет мешать.»
— Тогда кто?
«Тот, кому эта жалоба обойдётся дороже всех», — сказала система. — «Считайте.»
Миша считал минут пять.
— Не секта, — сказал он наконец.
«Не секта.»
— Секта потеряет семь тысяч серебра. Это много, но не смертельно.
«Верно.»
— А кто потеряет больше?
Пауза.
— Тот, — медленно сказал Миша, — кто эти сорок лет забирал разницу.
Тишина.
«Дуань Хэ мёртв», — сказала система.
— Ага, — сказал Миша. — Мёртв.
Он посидел, глядя в темноту.
— А деньги, — сказал он, — кому-то шли.
* * *
Глава 55. Ночь перед заседанием
Заседание назначили на восемнадцатое.
В ночь на восемнадцатое Миша не спал.
Он сидел в Канцелярии среди копий сорока одного тома и в четвёртый раз перечитывал — то есть слушал, как читает Го Ань, — список выплат.
— Стоп, — сказал он часа в три. — Ещё раз. Двадцать третий год.
Го Ань нашёл и прочитал:
— «Внесено в казну секты за год: четыреста двенадцать серебра.»
— А собрано с внешнего двора?
— «Собрано: девятьсот шесть.»
Миша откинулся назад.
— Каждый год так, — сказал он. — Каждый. Собирают вдвое больше, чем сдают.
— Так это же Дуань Хэ, — сказал Го Ань.
— Дуань Хэ, — согласился Миша. — И где эти деньги?
Тишина.
— У него в доме нашли расписки, — сказал Миша. — Бумагу. А денег не нашли. Двадцать тысяч серебра за сорок лет — и ни монеты.
Го Ань медленно опустил свиток.
— Он их куда-то отдавал, — сказал он.
— Он их куда-то отдавал, — сказал Миша.
Он встал и заходил по Канцелярии.
— Слушай, — сказал он системе. — Ты можешь посмотреть его досье ещё раз? Там был раздел «связи».
«Могу. Досье покупалось на живого человека. Оно устарело.»
— Всё равно.
Миша уставился на третью строчку.
— Это было там раньше?
Пауза.
«Да.»
— Ты мне не показала.
«Я показала. Вы читали досье четыре недели назад, вечером, при свече, и вы смотрели только на технику и на клан Вэй. Строчка была на месте.»
Миша молчал.
«Я не прячу от вас информацию», — сказала система. — «Я вообще не умею прятать. Я умею только не подсказывать, что важно, и это, к сожалению, почти то же самое.»
— Хорошо, — сказал Миша. — Тогда с этого дня подсказывай.
«Я не всегда знаю, что важно.»
— Тогда говори про всё, где стоят эти скобки.
Долгая пауза.
«Это опасно», — сказала система.
— Почему?
«Спасибо, что пользуетесь Системой!»
* * *
Глава 56. Заседание
Городской совет заседал в старом зале с протекающей крышей.
Восемь кресел. Семь заняты.
Миша стоял внизу, у стены, вместе с Го Анем и Линь Сяо. Триста шестьдесят шесть человек в зал не пустили — они стояли на площади снаружи, и было слышно, как они переговариваются.
Жалобу зачитывали сорок минут.
Потом говорил представитель секты Железного Ила — молодой старейшина, которого Миша раньше не видел. Говорил хорошо: что расчёты сомнительны, что источник учётных книг неизвестен и, вероятно, преступен, что триста шестьдесят шесть подписей собраны под давлением.
Про давление он говорил особенно убедительно.
Потом председатель спросил, есть ли что сказать подателям.
Миша вышел вперёд.
«Пульс сто сорок», — сказала система. — «Дышите.»
Я дышу.
«Вы дышите очень часто.»
Он остановился посередине зала и посмотрел на семь кресел.
— Я скажу одну вещь, — сказал он.
Голос сорвался. Он откашлялся и начал заново.
— Я скажу одну вещь. Не про расчёты. Расчёты вы читали, там сто двадцать листов, и вы всё равно их не проверите, потому что для этого надо четыре часа и уметь считать.
По залу прошёл смешок.
— Сорок четыре человека, — сказал Миша, — уже всё выплатили. Полностью. Дошли до конца. И продолжают платить, потому что им никто не сказал.
Он помолчал.
— Вот и всё, — сказал он. — Больше ничего.
И отошёл к стене.
* * *
Голосовали десять минут.
Советник Ма вышел из зала первым — тихо, не глядя ни на кого. Хоу вышел следом. Госпожа Юэ осталась и подняла руку «за».
Пан вышел.
Тао Гуан — тот, который выставил Мишу за дверь, — проголосовал против.
Осталось двое: председатель и Дун Ли.
Председатель поднял руку «против».
Дун Ли сидел неподвижно.
Он сидел так долго, что в зале стало неудобно. Кто-то кашлянул. Председатель повернулся к нему.
— Советник?
Старик поднял голову.
— Я пятьдесят один год, — сказал он, — ни разу не голосовал против секты.
Тишина.
— Мне восемьдесят два, — сказал Дун Ли. — Второго раза не будет.
И поднял руку.
* * *
Глава 57. Семьдесят два золотых
Жалоба прошла двумя голосами против двух при трёх воздержавшихся.
Формально это называлось «принято к пересчёту». Практически это означало, что секте Железного Ила придётся открыть учётные книги городскому счетоводу, а счетовод — это ещё полгода.
Но на площади это встретили криком.
Миша вышел из зала и остановился на ступенях, и триста шестьдесят шесть человек орали, и он стоял и не знал, куда девать руки.
«Вам неловко.»
Очень.
«Почему? Вы победили.»
Я не победил. Я добился пересчёта. Деньги будут через год, если будут.
«Они этого не знают.»
В том и дело.
Гэн Ба сгрёб его в охапку и поднял над толпой, и стало ещё хуже.
* * *
Деньги пришли не через год.
Через одиннадцать дней в Контору явился человек от секты и молча положил на стойку мешок.
— Что это? — спросил Миша.
— Отступное, — сказал человек. — Глава секты велел передать: он не хочет полгода городского счетовода в своих книгах.
Миша развязал мешок.
Там было семь тысяч двести серебра.
Он смотрел на них минуты две.
— Скажите главе секты спасибо, — сказал он наконец.
— Он велел ещё передать, — сказал человек. — «Теперь ты видишь, зачем я тебя нанял».
И ушёл.
Миша сел на скамью.
— Он использовал меня, — сказал он.
«Он использовал вас.»
— Он с самого начала хотел вычистить свою секту чужими руками. Дуань Хэ, библиотекарь, теперь книги. Всё, что он сам не мог сделать, не поссорившись со своими.
«Именно.»
— И заплатил семь тысяч двести.
«Из которых ваши — семьсот двадцать.»
Миша посидел.
Потом расхохотался.
— Знаешь, — сказал он, — а мне всё равно. Пусть использует. Я в плюсе.
* * *
Глава 58. Комната разведчиков
Комнату разведчиков он открыл в тот же вечер.
Двести монет — теперь смешные деньги.
Стена разошлась в третью сторону, и за ней оказалось помещение, не похожее ни на что предыдущее: низкое, без окон, со скошенным потолком. Вдоль стен — узкие лежанки. На дальней стене — доска.
Пустая доска, обтянутая тёмной тканью.
— Это что?
«Доска целей.»
— И как она работает?
«Вы вешаете на неё то, что вам непонятно.»
Миша подошёл.
Он постоял перед ней, потом достал из-за пазухи листок — тот самый, с архивной копией досье Дуань Хэ, — и приколол.
`[ЗАПИСЬ ПОВРЕЖДЕНА]`
Доска приняла его.
И — Миша даже отступил на шаг — рядом сама собой проступила вторая карточка.
`Человек в сером. Лицо не запоминается. 4 контакта (Го Ань).`
Потом третья.
`Стоимость закрытия счёта: Ми Шу — [ЗАПИСЬ ПОВРЕЖДЕНА]`
Миша смотрел на три карточки.
— Это ты сделала?
«Нет.»
— А кто?
«Комната. Я её не контролирую. Она собирает то, что вы отметили как непонятное, и складывает вместе.»
— И что она хочет сказать?
«Ничего. Она не думает. Она просто кладёт рядом.»
Миша стоял и смотрел на три карточки, лежащие рядом.
— Слушай, — сказал он тихо. — А ты видишь между ними связь?
Долгая пауза.
«Нет», — сказала система.
— Точно?
«Я вижу, что они лежат рядом. Связи я не вижу.»
— Это одно и то же?
«Нет», — сказала система. — «И мне это очень не нравится.»
* * *
Глава 59. Человек в сером
Его увидели на семнадцатый день.
Гэн Ба — теперь у него была должность, которую он выговаривал с огромным трудом и невероятной гордостью, «старший по вопросам присутствия», — прибежал в Контору в полдень.
— Там! — сказал он. — Он там!
— Кто?
— Который в сером! Которого не помнят!
Миша выскочил на улицу.
Человек стоял у переправы, спиной, шагах в сорока. Серый халат. Обычный рост. Обычные плечи.
Миша побежал.
Он бежал не быстро — он вообще плохо бегал, — и человек не оборачивался, и Мише оставалось шагов пятнадцать, когда тот пошёл. Просто пошёл, спокойным шагом, не оглядываясь.
И через три шага Миша его потерял.
Не так, что тот скрылся за углом. Не так, что смешался с толпой.
Просто в какой-то момент Миша обнаружил, что бежит, и не помнит зачем.
Он остановился посреди улицы.
— Что...
Он стоял и пытался вспомнить.
Он совершенно точно бежал. Он совершенно точно за кем-то бежал. За кем?
«Человек в сером», — сказала система.
И вот тут оно вернулось.
Разом, целиком, будто выдернули затычку: серая спина, переправа, сорок шагов, Гэн Ба, кричащий в дверях.
Миша задохнулся.
— Он мне стёр память?!
«Он стёр её всем.»
— Что?
«Посмотрите вокруг.»
Миша огляделся.
Улица жила как ни в чём не бывало. Женщина с корзиной, лодочник, двое мальчишек. Никто не смотрел на переправу. Никто не обернулся на бегущего человека, который резко остановился посреди дороги.
— Гэн Ба! — крикнул Миша.
Тот прибежал.
— Ты чего кричал? — спросил Миша.
Гэн Ба посмотрел на него растерянно.
— Я кричал?
Тишина.
— Ты вбежал в Контору, — очень медленно сказал Миша, — и сказал: «он там, который в сером».
Гэн Ба честно наморщил лоб.
— Не помню, — сказал он.
* * *
Вечером Миша сидел на полу комнаты разведчиков и смотрел на доску.
— Почему я помню? — спросил он.
Пауза.
«Ясность духа девять.»
— При норме четыре.
«При норме четыре.»
— И это не совпадение.
«Это не совпадение.»
Миша долго молчал.
— Что я такое? — спросил он.
И вот тут случилось то, чего не было ни разу за три месяца.
Система не ответила слоганом.
Она молчала.
Она молчала долго — секунд двадцать, — и Миша сидел на полу и слушал эту тишину, и ему было по-настоящему страшно.
«Я не знаю», — сказала она наконец.
— Ты уже говорила это про себя.
«Да.»
— А теперь про меня.
«Да.»
Миша прислонился затылком к стене.
— Слушай, — сказал он. — А ты вообще что-нибудь знаешь?
«Я знаю очень много», — сказала система. — «Я не знаю двух вещей: что такое я и что такое вы. Всё остальное я знаю прекрасно.»
— И это как-то связано?
Пауза.
«Я думаю, да», — сказала система.
* * *
Глава 60. Сгущение Ци
Прорывался он восемь суток.
Не потому что было трудно — опыта хватало с запасом, три с половиной тысячи. Потому что впервые в жизни у него был выбор, и выбор был поганый.
Миша смотрел на эти строчки третий вечер подряд.
— Четыре года, — сказал он.
«Четыре года.»
— За двадцать шесть баллов.
«За двадцать шесть.»
— А если не ждать — ноль.
«Ноль.»
Он открыл нижний блок.
— Сто пятнадцать, — сказал Миша. — До восьмого класса не хватает... сколько?
«Ничего не хватает. Сто пятнадцать — это восьмой класс. Вы вышли из девятого две недели назад.»
Миша поднял голову.
— Что?
«Вы вышли из девятого. Я не стала говорить, вы были заняты советниками.»
— Так, стоп. — Он встал. — Ты обещала подсказывать!
«Я обещала подсказывать про скобки. Про класс мы не договаривались.»
— Ты...
«Восьмой класс, — сказала система, — это всё равно потолок на Святом Императоре. Разница между девятым и восьмым — двести лет жизни и чуть больше уважения. Я не считала это поводом вас отвлекать.»
Миша сел обратно.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Четыре года.
Он посидел.
— А что будет за четыре года?
«Не знаю. Но человек в сером теперь знает, что вы его видели. И тот, кому шли деньги Дуань Хэ, знает, что вы считаете его книги.»
— То есть за четыре года меня убьют.
«Вероятность высокая.»
Миша закрыл глаза.
Он думал о том, как это устроено: чтобы дожить до конца, надо быть сильным сейчас, а чтобы стать по-настоящему сильным, надо было не торопиться триста лет назад. И весь этот мир построен так, что каждый человек в каждый момент выбирает «сейчас».
Он сам сейчас выберет «сейчас».
— Слушай, — сказал он. — А если я всё-таки подожду четыре года — я стану седьмым?
«Нет. Сто сорок один. Восьмой, с запасом.»
— То есть даже четыре года ничего не решают.
«Ничего.»
— А что решает?
Пауза.
«Пятая ступень», — сказала система. — «Рождение Души. Там даётся больше всего, и там же почти все ломаются. Настоящий класс делается там.»
Миша открыл глаза.
— Значит, всё это, — он показал на панель, — вообще не про сейчас.
«Не про сейчас.»
— Тогда я иду.
Он ткнул в «переход».
* * *
Это было больно так, что он не помнил половины.
Он помнил, как треснуло что-то в груди. Помнил, что не мог разогнуть пальцы. Помнил, как за занавеской проснулась Го Сяоли и очень спокойным голосом сказала «не трогайте его, это перестройка, это нормально».
Он очнулся на полу Конторы. Кто-то подложил ему под голову сложенный халат.
— Один и четыре, — прохрипел Миша.
«Один и четыре. У Дуань Хэ было два и один.»
— То есть я теперь...
«Вы теперь проиграете ему в полтора раза вместо шестнадцати. Прогресс.»
Миша засмеялся и тут же схватился за рёбра.
— Не смеши.
«Я констатирую.»
Он лежал на полу и смотрел в потолок.
— Слушай, — сказал он. — А сколько сейчас Контора?
— Две монеты, — сказал Миша.
«Две.»
Он полежал ещё немного.
Потом сел, морщась, и позвал:
— Гэн Ба!
Тот заглянул в дверь — не в Контору, конечно, в комнату; Миша всё ещё не решил, кого и как туда водить.
— Ты чего?
— Ничего. — Миша осторожно встал. — Просто проверяю, что ты живой.
— Живой.
— Хорошо.
* * *
Через два дня в Контору пришло письмо.
Плотный конверт, красная печать. Гэн Ба принёс его в приёмную, держа двумя пальцами, как ядовитое.
Го Ань прочитал вслух:
— «Дому расчётов и разбора дел под управлением Ми Шу. Приглашение на осенние торги Пепельного Предела, город Серая Пристань. Место в третьем ряду. Подателю сего разрешён вход с двумя сопровождающими.»
Тишина.
— Это что? — спросил Гэн Ба.
— Это аукцион, — сказал Го Ань странным голосом. — Главный аукцион континента. Туда попадают секты.
Миша повертел конверт.
— А кто нас выдвинул?
Го Ань перевернул лист.
— Тут не написано, — сказал он.
* * *
* * *
Арка третья. Аукцион мёртвых. Глава 61. Дорога в три дня
Ехали втроём: Миша, Гэн Ба и Го Ань.
Линь Сяо осталась на хозяйстве — она обиделась так, что три дня не разговаривала, и в итоге получила ключ от Канцелярии, доску для записей и полномочия «принимать, но ничего не обещать». Формулировку она выучила наизусть и повторяла её всем, включая кота.
Го Сяоли осталась тоже. Ей стало хуже к осени.
— Я привезу пилюль, — сказал Миша.
— Не надо, — сказала она из-за занавески.
— Почему?
— Потому что вы их привезёте, а потом решите, что я вам должна.
Миша постоял.
— Логично, — сказал он и вышел.
«Она вас не любит», — заметила система в дороге.
— Я заметил.
«Вас это задевает.»
— Меня это устраивает, — сказал Миша. — В доме должен быть хоть один человек, который считает меня дрянью. Иначе я расслаблюсь.
* * *
Телега тряслась. Дорога шла вдоль реки.
Гэн Ба всю первую половину дня боялся лошади.
— Она смотрит, — объяснял он.
— Она всегда смотрит. У неё глаза по бокам.
— Она смотрит с намерением.
К вечеру он кормил её с руки и назвал Ласточкой, хотя это был мерин.
Го Ань читал вслух каталог торгов — толстую книжицу, приложенную к приглашению.
— «Лот первый. Пилюли Багрового Прилива, восемь штук. Начальная цена — сорок золотых».
— Сколько?!
— Сорок.
— За восемь пилюль?
— Это пилюли для прорыва в Золотое Ядро, — сказал Го Ань. — Они и должны столько стоить.
Миша присвистнул.
У него в мешке лежало семьсот двадцать серебра — вся его доля от секты Железного Ила. Семьдесят два золотых.
Он думал, что это много.
— Читай дальше, — сказал он.
Го Ань читал два часа.
К концу второго часа Миша уже не присвистывал. Он просто лежал на мешках, смотрел в небо и думал, что три месяца назад считал себя богатым, имея сто пятьдесят чёрных монет.
— «Лот девятнадцатый», — прочитал Го Ань.
И осёкся.
— Что?
— Странный какой-то, — сказал библиотекарь. — «Лот девятнадцатый. Архив секты Тихого Русла, неполный. Двадцать два ящика. Начальная цена — двести золотых.»
Тишина.
Тишина была такая, что Миша сел.
Не потому, что услышал что-то важное.
Потому что система молчала.
— Эй, — сказал он.
Ничего.
— Эй!
«Я здесь.»
— Ты чего замолчала?
Пауза.
«Прочитайте ещё раз», — сказала система.
* * *
Глава 62. Впервые она просит
Го Ань уснул к полуночи. Гэн Ба храпел так, что вздрагивала Ласточка.
Миша сидел у костра и смотрел в огонь.
— Ну? — сказал он.
«Что „ну“?»
— Не начинай.
Долгая пауза.
«Лот девятнадцать», — сказала система. — «Я хочу, чтобы вы его купили.»
Миша поднял голову.
— Хочешь?
«Да.»
— Ты сказала «хочу».
«Да.»
— Ты за три месяца ни разу не сказала «хочу».
«Я знаю», — сказала система. — «Я это заметила примерно на секунду раньше вас.»
Миша подбросил ветку в костёр.
— Что такое секта Тихого Русла?
«Она была уничтожена сто девяносто лет назад.»
— Кем?
«Не знаю.»
— Где была?
«Не знаю.»
— Чем занималась?
Пауза.
«Не знаю.»
Миша медленно повернул голову.
— Погоди. Ты знаешь название и год, и всё?
«Я знаю название, год и то, что я его знаю», — сказала система. — «Это, между прочим, само по себе странно. У меня нет пустых записей. Есть повреждённые, и это разные вещи. Здесь не повреждение. Здесь название без содержимого.»
Миша сидел и смотрел в огонь.
— Ты когда его увидела? — спросил он.
«Когда Го Ань прочитал вслух.»
— То есть ты не помнила его до этого.
«Я не знала, что оно у меня есть.»
Тишина.
— Двести золотых, — сказал Миша. — Начальная. Значит, уйдёт за триста-четыреста.
«Вероятно.»
— У меня семьдесят два.
«Я знаю.»
— И это всё, что у меня есть в мире.
«Я знаю.»
Миша долго молчал.
— Слушай, — сказал он. — Ты хоть понимаешь, зачем тебе это?
Пауза.
«Нет», — сказала система. — «Я не понимаю, зачем мне это. Я просто хочу, чтобы вы это купили. Я не знаю, что это такое, и это первый раз за всё время, когда я чего-то хочу и не могу объяснить причину.»
Миша смотрел в костёр.
— Ладно, — сказал он.
«Что „ладно“?»
— Ладно, — повторил Миша. — Попробуем.
Пауза.
«Вы даже не спросили, что мне это даст.»
— Ты бы всё равно не ответила.
«Я бы ответила. Я правда не знаю.»
— Ну вот, — сказал Миша. — Не ответила бы.
* * *
Глава 63. Серая Пристань
Город начинался за поворотом реки и не кончался.
Мутная Заводь была большой — триста тысяч человек, четыре секты. Серая Пристань была другой категорией: она стояла на обоих берегах, соединённая тремя каменными мостами, и над ней висел не дым, а гул.
Гэн Ба сидел на телеге с открытым ртом.
На воротах стояла стража.
Миша споткнулся.
— Он на Основании.
«Он на Основании.»
— Он ворота охраняет.
«Он охраняет ворота.»
— В Мутной Заводи Основание — это глава секты!
«В Мутной Заводи, — сказала система, — Основание одно на триста тысяч человек. Здесь их около сорока. Добро пожаловать в город.»
Миша слез с телеги и пошёл рядом.
Он смотрел по сторонам и очень быстро понял одну вещь, от которой стало нехорошо.
Здесь на него не смотрели.
В Мутной Заводи он был человеком с вывеской. Его знали в лицо, ему кланялись лавочники, к нему приходили с делами. Здесь он был мальчишкой в чужой телеге, и никому не было до него дела вообще.
— Хорошо, — сказал он вслух.
— Что хорошо? — спросил Гэн Ба.
— Что нас никто не знает.
— А чего хорошего?
— Значит, никто и не мешает, — сказал Миша.
«Вы себя утешаете.»
Конечно утешаю. Ты видела этого стражника?
* * *
Торги были через шесть дней.
Постоялый двор рядом с аукционным домом стоил три серебра за ночь. Миша посчитал, поморщился и снял комнату в четырёх кварталах — за восемь медяков.
— Дёшево, — сказал Гэн Ба одобрительно.
— Потому что тут режут, — сказал Го Ань.
— А.
Первые два дня Миша просто ходил.
Он ходил по городу с утра до темноты, смотрел, слушал и считал. Кто где стоит. Кто кому кланяется. Сколько стоит миска лапши в разных кварталах (от медяка до восьми). Где очередь, а где пусто.
К вечеру второго дня он знал про Серую Пристань больше, чем половина её жителей.
— Зачем? — спросил Го Ань.
— Затем, что через четыре дня мне понадобятся деньги, — сказал Миша. — А деньги там, где что-то не сходится.
* * *
Глава 64. Дом Оценки
Дом Оценки стоял на левом берегу и выглядел как банк.
Миша это понял сразу, хотя банков в этом мире не было: та же скучная солидность, те же тяжёлые двери, тот же служащий за стойкой, который смотрит сквозь тебя, пока ты не скажешь сумму.
Он подошёл к стойке.
— Мне нужна консультация.
— По какому вопросу?
— По лоту девятнадцать.
Служащий поднял глаза.
— Лоты не консультируем.
— Мне не про лот, — сказал Миша. — Мне про то, кто на него будет ставить.
— Это тем более не консультируем.
— А кто консультирует?
— Никто.
Миша кивнул и не ушёл.
Он отошёл к стене, сел на скамью для посетителей и стал ждать.
Он просидел там четыре часа.
«Опять?»
Опять.
«Вы понимаете, что это не работает?»
В прошлый раз сработало на восьмой день.
«У вас нет восьми дней.»
У меня четыре.
На четвёртом часу к нему подошла женщина.
Ей было лет тридцать. Тёмное платье, никаких украшений, кроме простой заколки. Она села рядом на скамью, не спрашивая, и посмотрела на него сбоку.
Пятый класс.
«Пятый. Троих таких на весь континент, я вам говорила.»
— Вы сидите тут с утра, — сказала Бай Юньхэ.
— Сижу.
— Зачем?
— Жду, пока кто-нибудь спросит зачем.
Она усмехнулась.
— Сработало, — сказала она. — Что вам нужно?
— Лот девятнадцать.
— Архив Тихого Русла. — Она посмотрела на него внимательнее. — Зачем он вам?
— Не знаю.
— Не знаете?
— Честно, — сказал Миша. — Не знаю. Мне нужно, и я не могу объяснить.
Бай Юньхэ молчала секунд пять.
— Знаете, — сказала она, — за двенадцать лет в этом доме мне впервые ответили честно. Обычно врут про наследство бабушки.
Она встала.
— Двадцать два ящика бумаги, которой сто девяносто лет, — сказала она. — Начальная двести золотых. Уйдёт за четыреста.
— Почему так дорого за бумагу?
— Потому что ставить будет не один человек, — сказала Бай Юньхэ.
Она пошла к двери и на полдороге обернулась.
— И я, — сказала она.
* * *
Глава 65. Четыре дня, три дела
Семьдесят два золотых.
Нужно четыреста.
— Не вытяну, — сказал Миша вечером.
Он сидел на подоконнике съёмной комнаты и смотрел на чужой город.
— Даже близко. Четыре дня.
«Согласна.»
— Не помогаешь.
«Я не умею придумывать деньги. Я умею их считать.»
Миша сидел.
— Ладно, — сказал он. — Тогда считай. Что в этом городе стоит дорого?
«Многое.»
— Что стоит дорого и при этом ломается?
Пауза.
«Уточните.»
— Слушай. — Миша слез с подоконника. — Здесь сорок Основания и Дом Оценки. Тут крутятся огромные деньги. Значит, тут есть споры. Большие споры, где стороны не могут договориться, и обе теряют, пока спорят.
«И?»
— И такие споры всегда стоят дороже, чем кажется, — сказал Миша. — Потому что каждый день простоя — деньги.
Он повернулся к Го Аню.
— Где тут узнают про торговые тяжбы?
Библиотекарь подумал.
— Дом Оценки ведёт реестр спорных сделок, — сказал он. — Он открытый. Туда любой может прийти посмотреть.
Миша замер.
— Открытый?
— Открытый. Просто им никто не пользуется.
— Почему?!
— Потому что он на старом языке, — сказал Го Ань.
Тишина.
Миша очень медленно повернулся к нему.
— Го Ань. Вы читаете на четырёх языках.
— На старом хуже всего, — виновато сказал библиотекарь.
— Насколько хуже?
— Медленно.
— Насколько медленно?!
— Страниц двадцать в час.
Миша схватил его за плечи.
— Го Ань, — сказал он с чувством, — вы прекрасны.
* * *
Они сидели в реестре три дня.
Го Ань читал. Линь Сяо не было, поэтому записывал Миша — криво, печатными знаками, которым его научили за месяц, — и получалось ужасно, но получалось.
Гэн Ба приносил еду и отгонял любопытных.
Из четырёхсот с лишним спорных сделок Миша отобрал три.
— Вот, — сказал он на третий вечер. — Двойная закладная — раз. Наследство с племянником — два. И вот эта, с рудником.
— Почему эти?
— Потому что тут обе стороны теряют деньги каждый день, — сказал Миша. — И потому что тут никто не виноват настолько, чтоб убивать.
Он потёр глаза.
— Хотя вот эта, третья, мне не нравится.
— Чем?
— Не знаю пока, — сказал Миша. — Слишком чисто выглядит.
* * *
Глава 66. Двойная закладная
Первое дело он решил за полтора часа.
Склад на левом берегу был заложен дважды — двум разным домам, одним и тем же владельцем, с разницей в четыре дня. Оба дома требовали склад. Оба имели бумагу. Спор шёл седьмой месяц, склад стоял запертый, товар в нём гнил.
Миша попросил обе закладные и посмотрел на даты.
Потом попросил портовый журнал.
— Зачем? — спросил представитель первого дома, толстый и раздражённый.
— Затем, что вторая закладная подписана двенадцатого, — сказал Миша. — А ваш владелец двенадцатого был не в городе.
Тишина.
— Откуда вы знаете?
— Пока не знаю, — сказал Миша. — Проверяю.
Портовый журнал принесли через час.
Владелец склада отплыл девятого и вернулся пятнадцатого.
— Подпись подделана, — сказал Миша.
— Чья?!
— Ваша, — сказал Миша представителю второго дома.
Тот побагровел.
— Это оскорбление!
— Это дата, — сказал Миша. — Я не говорю, что подделали вы. Я говорю, что подпись поставлена, когда человека не было в городе. Кто её ставил, разбирайтесь сами. Мне заплатят за то, что склад откроется.
Склад открылся в тот же день.
— Восемнадцать, — сказал Миша. — Итого девяносто.
«До четырёхсот — триста десять.»
— Спасибо, я умею вычитать.
* * *
Глава 67. Дело о племяннике
Второе дело оказалось хуже.
Спорили о наследстве: старый торговец умер, оставив три лавки, и всё отошло племяннику, хотя у покойного была дочь. Дочь утверждала, что завещание подложное. Племянник — что тётка не в себе.
Заказчиком был племянник.
Он заплатил вперёд — двадцать золотых, — и был вежлив, и предоставил все бумаги, и вообще вёл себя как человек, которому нечего скрывать.
Миша провозился сутки.
К утру он сидел на полу съёмной комнаты и молчал.
— Что? — спросил Го Ань.
— Завещание настоящее, — сказал Миша.
— Так это же хорошо!
— Завещание настоящее, — повторил Миша. — А вот это, — он поднял другой лист, — расписка о том, что дочь отказалась от доли. И она поддельная.
— Зачем ему поддельная расписка, если завещание настоящее?
— Затем, — сказал Миша, — что завещание можно оспорить, а отказ — нет.
Он положил лист.
— Он подстраховался. Он выиграл бы и без этого. Но он решил закрыть наглухо.
Тишина.
— И что вы будете делать? — спросил Го Ань.
Миша долго молчал.
«Вы можете промолчать», — сказала система. — «Он ваш заказчик. Он заплатил. Завещание настоящее — формально вы выполнили работу.»
Могу.
«И двадцать золотых останутся у вас.»
Останутся.
«И у вас будет сто десять из четырёхсот.»
Миша встал.
— Пойдём, — сказал он.
* * *
Он пришёл к племяннику и положил перед ним поддельную расписку.
— Завещание настоящее, — сказал он. — Вы выиграете. Это я скажу вслух, и вам этого хватит.
Племянник просиял.
— А это, — Миша постучал по расписке, — я вам верну и никому не покажу. При одном условии.
— Каком?
— Вы отдадите дочери одну лавку.
Тишина.
— С какой стати?
— С такой, — сказал Миша, — что если вы этого не сделаете, я эту бумагу покажу. И тогда вы потеряете всё, потому что подделка отказа — это не спор о наследстве, это преступление.
Племянник побледнел.
— Вы меня шантажируете.
— Да, — сказал Миша.
— Я вам заплатил!
— Заплатили, — согласился Миша. — За разбор дела. Я его разобрал.
Он подвинул расписку.
— Одна лавка. Самая дешёвая. Решайте.
— Репутация минус пятнадцать, — сказал Миша, выйдя на улицу.
«Вы шантажировали клиента. Это плохо для деловой репутации.»
— А для какой хорошо?
Пауза.
«Ни для какой», — сказала система. — «Но я вас понимаю.»
* * *
Глава 68. Дело, которое не решается
Третье дело он не решил.
Спор шёл вокруг доли в руднике: два торговых дома, четырнадцать месяцев, огромные деньги. Обе стороны имели бумаги. Обе бумаги были настоящие. Обе указывали на одну и ту же долю.
Миша сидел над ними два дня.
К вечеру второго он понял, что не понимает.
— Тут нет ошибки, — сказал он.
«Нет.»
— Совсем нет. Ни в датах, ни в подписях, ни в реестре. Обе сделки законны.
«Обе законны.»
— Так не бывает.
«Бывает. Если между ними что-то изменилось в правилах, и обе стороны правы по разным редакциям.»
— Я проверял. Правила не менялись.
Тишина.
Миша сидел, обхватив голову.
Оставался один день до торгов. У него было сто десять золотых. Третье дело обещало сорок, и без него не было вообще никакого шанса.
— Ладно, — сказал он и встал.
— Куда вы? — спросил Го Ань.
— Сказать, что не могу.
* * *
Оба представителя смотрели на него молча.
— Я не смог, — сказал Миша.
— Как это?
— Так. — Он положил бумаги на стол. — Обе сделки законны. Обе стороны правы. Я не вижу, где сломано, и я не буду придумывать, потому что придуманное вы потом используете, и один из вас на этом потеряет деньги.
Тишина.
— Вы серьёзно? — сказал старший из представителей.
— Серьёзно.
— Вы отказываетесь от оплаты?
— Я не сделал работу.
Он повернулся и пошёл к двери.
— Молодой человек, — сказал старший.
Миша обернулся.
— За четырнадцать месяцев, — сказал представитель, — мы наняли шестерых. Все шестеро что-то нашли. Каждый раз оказывалось, что найденное не выдерживает проверки.
Он помолчал.
— Вы первый, кто сказал «не смог».
Он выдвинул ящик и достал мешочек.
— Возьмите половину.
— За что?
— За то, что мы теперь знаем: там нечего искать, — сказал представитель. — Мы четырнадцать месяцев платили людям за надежду. Вы первый продали нам определённость.
Миша вышел на улицу с мешочком в руках и растерянным лицом.
— Плюс шестьдесят, — сказал он.
«За провал.»
— За провал!
«За честный провал», — уточнила система. — «Я, признаться, не ожидала. Мне придётся пересмотреть кое-какие представления.»
* * *
Глава 69. Ночь перед торгами
Сто тридцать золотых.
Нужно четыреста.
Миша сидел на крыше постоялого двора и смотрел на город. Внизу горели огни на трёх мостах.
Бай Юньхэ нашла его там.
Она поднялась по лестнице, села рядом, не спрашивая, и поставила между ними кувшин.
— Вы пьёте? — спросила она.
— Не знаю.
— Как это?
— Тело семнадцатилетнее, — честно сказал Миша. — Я в нём ещё не пил.
Она посмотрела на него странно, но наливать не перестала.
Пили молча минут десять.
— Сто тридцать, — сказала она наконец.
— Откуда знаете?
— Я оценщик, — сказала Бай Юньхэ. — Я знаю, сколько у кого. Это моя работа.
— И сколько у вас?
— Триста двадцать.
Миша присвистнул.
— Вы богаче меня в два с половиной раза.
— Я старше вас вдвое и работаю двенадцать лет.
— Всё равно обидно.
Она усмехнулась.
Они помолчали.
— Зачем вам архив? — спросил Миша.
— Профессиональный интерес.
— Врёте.
— Вру, — легко согласилась она. — А вам зачем?
— Не знаю.
— Вы это уже говорили.
— И это по-прежнему правда, — сказал Миша.
Бай Юньхэ повернулась к нему.
— Знаете, что странно? — сказала она. — Я двенадцать лет работаю с бумагами. Я знаю все крупные архивы континента. Про Тихое Русло я узнала полгода назад, случайно, из описи чужого имущества.
— И?
— И когда я полезла проверять, — сказала она, — я нашла ровно ноль упоминаний. Ноль. Ни в реестрах сект, ни в хрониках, ни в списках уничтоженных. Ничего.
Миша очень медленно поставил чашку.
— А архив есть.
— А архив есть, — сказала Бай Юньхэ. — Двадцать два ящика. Он существует физически, я его видела своими глазами в хранилище.
Тишина.
— Секта, которой не было, — сказал Миша. — И её архив.
— Именно.
«Спросите, кто её выдвинул», — сказала система.
— Кто выставил лот?
— Не знаю, — сказала Бай Юньхэ. — И это второе, что странно. Продавец анонимный. У нас так можно, но за двенадцать лет я такого не помню.
Миша сидел и смотрел на огни.
— Госпожа Бай, — сказал он. — Давайте вместе.
Она повернула голову.
— Что?
— Четыреста пятьдесят, — сказал Миша. — У нас на двоих. Этого может хватить.
— А потом? Ящики пополам?
— Потом разберёмся.
— Так не делают.
— Я знаю, — сказал Миша. — Но одна вы не возьмёте, и я один не возьму, и завтра мы оба будем сидеть и смотреть, как его покупает кто-то третий.
Бай Юньхэ долго молчала.
— Вам семнадцать лет, — сказала она.
— Это преувеличение.
— В какую сторону?
Миша усмехнулся и не ответил.
Она допила и встала.
— Хорошо, — сказала она. — Вместе.
* * *
Глава 70. Аукцион
Аукционный зал оказался круглым, с рядами скамей, поднимающимися вверх.
Третий ряд был плохой — далеко от помоста, но зато оттуда видно всех.
Миша сидел между Гэн Ба и Бай Юньхэ. Го Ань остался снаружи: с двумя сопровождающими, а их было трое, и жребий выпал библиотекарю.
Первые восемнадцать лотов ушли за два часа.
Миша смотрел не на помост, а на зал.
— Что вы делаете? — тихо спросила Бай Юньхэ.
— Смотрю, кто как ставит.
— Зачем?
— Затем, что через час мне надо будет понять, кто пойдёт до конца.
Она посмотрела на него внимательно.
— И как?
— Пятый ряд справа, — сказал Миша. — Толстый в зелёном. Он поднимает табличку раньше всех и всегда останавливается на трёх четвертях суммы. Значит, у него потолок и он его знает.
— А ещё?
— Второй ряд, женщина в синем. Она не поставила ни разу. Ждёт что-то одно.
— Что?
— Не знаю, — сказал Миша. — Но она сидит с восьми утра, и она ни разу не подняла табличку. Такие приходят за одним лотом.
Бай Юньхэ молчала.
— Вы это за два часа увидели, — сказала она.
— Я за два часа увидел четырнадцать таких вещей, — сказал Миша. — Одиннадцать из них ничего не значат.
— А три?
— А три значат.
* * *
— Лот девятнадцатый, — объявил распорядитель. — Архив секты Тихого Русла, неполный. Двадцать два ящика. Начальная цена — двести золотых.
В зале стало тихо.
Не так, как бывает тихо, когда все ждут. По-другому: люди перестали разговаривать друг с другом.
Миша почувствовал, как у него холодеют пальцы.
«Пульс сто пятьдесят.»
Знаю.
«Дышите.»
— Двести двадцать, — сказал кто-то.
— Двести пятьдесят.
— Триста.
Бай Юньхэ подняла табличку.
— Триста двадцать.
— Триста восемьдесят, — сказал толстый в зелёном.
— Четыреста, — сказала Бай Юньхэ.
Тишина.
Распорядитель поднял молоток.
— Четыреста золотых. Раз.
Миша сидел, вцепившись в скамью.
Мы взяли?
«Тише.»
— Четыреста золотых. Два.
И тогда встала женщина в синем.
* * *
Глава 71. Тот, кто платит не деньгами
Она не подняла табличку.
Она просто встала и пошла вниз, к помосту, через весь зал.
Распорядитель опустил молоток.
— Госпожа, торги ещё не завершены.
Женщина дошла до помоста и что-то сказала — негромко, так что в третьем ряду не было слышно.
Распорядитель наклонился.
Слушал.
Выпрямился.
И сказал в зал совершенно ровным голосом:
— Лот девятнадцатый снят с торгов. Продан вне аукциона.
Зал взорвался.
Кричали все. Бай Юньхэ вскочила. Толстый в зелёном орал что-то про правила. Распорядитель стучал молотком и повторял одно и то же.
Миша не кричал.
Он смотрел на женщину в синем.
Она стояла у помоста спокойно, спиной к залу, и ждала, пока ей выпишут бумагу.
Что «????»?
«Она выше вас более чем на две ступени.»
Насколько выше?
«Я не могу определить. Модуль показывает «????» и для Основания, и для Золотого Ядра, и для всего, что выше. Я не знаю, где она.»
Женщина взяла бумагу.
И обернулась.
Она обвела взглядом зал — быстро, скользящим движением, — и Миша, сидевший в третьем ряду между огромным Гэн Ба и вскочившей Бай Юньхэ, вдруг совершенно точно понял, что она смотрит на него.
Это длилось полсекунды.
Потом она пошла к выходу.
«Не приближайтесь», — сказала система.
Миша встал.
«Ми Шу. Не приближайтесь.»
Он пошёл вниз по проходу.
«Я прошу вас. Я никогда вас ни о чём не просила, кроме архива. Не приближайтесь к ней.»
Я не приближаюсь. Я иду к выходу.
«Вы идёте к ней.»
Он вышел в коридор следом.
Коридор был длинный, пустой и очень светлый. Женщина в синем шла впереди, шагах в тридцати, не оборачиваясь.
Миша шёл за ней.
Она свернула за угол.
Миша дошёл до угла и свернул тоже.
И остановился.
Коридор был пуст.
* * *
Глава 72. Никто не помнит
— Куда она делась? — спросил Миша.
Никто не ответил.
Он вернулся в зал. Там было шумно — распорядитель объяснялся, толстый в зелёном требовал жалобную книгу, Бай Юньхэ стояла с очень белым лицом.
— Госпожа Бай, — сказал Миша. — Куда она пошла?
— Кто?
Миша замер.
— Женщина в синем.
Бай Юньхэ посмотрела на него.
— Какая женщина?
Тишина.
Миша очень медленно оглядел зал.
Сто с лишним человек. Все возмущены. Все обсуждают. Он прислушался — и услышал:
— ...просто сняли с торгов, без объяснений!
— Продавец передумал.
— Так не делают!
— Продавец в своём праве, если до удара молотка.
Никто.
Никто не говорил про женщину.
— Гэн Ба! — Миша схватил его за рукав. — Ты видел женщину в синем?
Гэн Ба честно подумал.
— Нет, — сказал он.
— Она встала и пошла к помосту!
— Никто не вставал, — сказал Гэн Ба. — Просто сказали, что сняли с торгов.
Миша отпустил его рукав.
Он стоял посреди гудящего зала, и его начинало трясти.
— Все забыли, — сказал он тихо.
«Все забыли.»
— Кроме меня.
«Кроме вас.»
Миша прислонился к колонне.
— Слушай, — сказал он. — А ты?
Долгая пауза.
«Я помню», — сказала система.
— Точно?
«Я помню женщину в синем платье, которая встала во втором ряду, подошла к помосту, что-то сказала распорядителю и получила бумагу. Я помню, что не смогла определить её ступень. Я помню, что просила вас не приближаться.»
— И ты не забыла.
«Не забыла.»
— Почему?
Пауза.
«Я думаю», — сказала система очень медленно, — «потому что я не человек. Что бы она ни делала, она делает это с людьми.»
Миша сполз по колонне и сел на пол.
— То есть, — сказал он, — она стёрла память ста двадцати людям в зале. За полсекунды. Не заходя внутрь.
«Да.»
— А я помню, потому что у меня девять ясности духа.
«Вероятно.»
— И тот, в сером, у переправы — то же самое.
«Вероятно.»
Миша сидел на полу в чужом городе, и мимо ходили люди, и никто на него не смотрел.
— Значит, их несколько, — сказал он.
«Да.»
— И они забрали архив секты, которой не было.
«Да.»
Миша поднял голову.
— Слушай, — сказал он. — Ты хотела этот архив.
«Хотела.»
— А теперь его нет.
«Теперь его нет.»
— И что ты чувствуешь?
Очень долгая пауза.
«Я не знаю, называется ли это „чувствую“», — сказала система. — «Но мне кажется, что я только что что-то потеряла, и я не могу вспомнить, что именно.»
* * *
Спасибо за чтение
Вернуться к книге