Докторша. Попечительница

Глава 1

Тишина длилась неприлично долго.

Первой опомнилась Варвара. Подошла к одной двери из комнаты, прикрыла. Высунула голову в другую, облегченно вздохнув, закрыла и ее. Толку от этой предосторожности было чуть: как и в большинстве домов, комнаты располагались анфиладой, под прикрытыми дверями оставались щели, и потому желающий подслушать, если бы он нашелся, подслушал бы. С моей точки зрения, открытое пространство было бы безопаснее, но хозяйка лучше знала собственный дом.

Градова нервно засмеялась.

— Господи. Неужто нашлись наконец люди, при которых можно плевать на эти рюшечки? Говорить наконец нормально без всех этих «милостивая государыня, не соизволите ли вы быть так любезны оказать соизволение»… — Она скривилась.

Я хмыкнула.

— В теории можно. Но никогда не знаешь, кто что услышит.

Варвара вернулась к своему месту, тяжело опустилась на стул.

— Значит, мы все…

Она не договорила, и я ее понимала.

Мы все — кто? Не местные? Не те, кем нас считают?

Или покойницы, которых судьба закинула в новый мир не то в награду, не то в наказание?

Правда, тогда наказание получалось не персонально для меня, Анны Викторовны, ныне Дубровской, а заодно и этих двух прихватило. А может, и не двух, кто знает, сколько по Светлоярску бродит таких недопокойниц. Возможно, вперемешку с недопокойниками. В голове не укладывалось.

Или я спятила окончательно и бесповоротно, что тоже нельзя исключать.

— Кто-нибудь из вас случайно не психиатр? — вырвалось у меня.

— Я художник, — сказала Градова.

— Технический директор. Полиграфия.

— Акушер-гинеколог, — призналась я.

Княгиня хихикнула.

— Полезное знакомство. Так вот почему вы тогда спросили…

— Профдеформация, простите, мне не следовало лезть. — Я потерла виски. — По мне, психиатр все же был бы полезнее.

Почему-то радость оттого, что я не одна, была совсем не похожа на радость. Наверное, потому, что где-то осталась жизнь, в которой мы все умерли. А что делать в этой, я пока не слишком понимала.

— Значит, мы все здесь, — сказала я. — И назад не вернуться.

И вот вроде бы давно смирилась, а при этих словах внутри все скрутило. Я прикусила губу — еще не хватало разреветься. Представила, как мы втроем рыдаем о прошлой жизни под коньяк — французский, пять рублей бутылка — и нервный смех сдержать не удалось.

С лица Градовой сползла усмешка.

— Да пошло оно все, — процедила она, добавив крепкое словцо, которое в устах светлейшей княгини прозвучало… своеобразно. — Я даже рисовать не могу под собственным именем.

Наверное, кто-то сказал бы — с жиру бесится. Благодаря замужеству эта женщина приобрела положение, которому завидовала половина Светлоярска. Я ее понимала. Слишком хорошо.

Она снова криво улыбнулась.

— Творческий псевдоним мне в помощь, не я первая, не я последняя. Но…

Проклятое «но», которое бывает всегда.

— Несправедливо, — согласилась Варвара.

Конечно, ей тоже было что сказать. Наверное, и в прежнем мире женщине с техническим образованием на руководящей должности было несладко. Но здесь...

— Мир вообще несправедливая штука, — согласилась я. — Но, если спорить с ним о справедливости, можно не успеть ничего. Поэтому работаем с тем, что есть.

У меня есть не так мало — обнаружить себя крепостной было бы куда печальнее.

— Делай что должно, и будь что будет, — невесело усмехнулась Лерхен.

— Примерно так, — кивнула я. — Потому что остальные варианты куда хуже.

Внутри зудели вопросы. Откуда? Из какого года? У вас там кто-нибудь остался? Вы помните, как умерли, или не успели понять? Вы тоже иногда просыпаетесь утром и первую секунду не знаете, в каком веке открыли глаза? Только задать любой из них — все равно что ткнуть пальцем в свежую рану.

Потому что «до» уже не будет ни у кого из нас. Никогда. И можно сколько угодно говорить себе, что с этим «никогда» мы сталкиваемся каждую секунду, что невозможно войти в одну и ту же реку дважды, но сейчас это ощущалось слишком отчетливо.

Никогда.

Я глубоко вздохнула.

— Значит, на чем мы остановились? С меня контент-план, ТЗ к рисункам и каналы распространения?

— Тираж, — сказала Варвара после заметной паузы. — И сроки.

— Сроки, да, — кивнула я. — Планы без сроков — это просто мечты.

Градова с силой провела ладонями по лицу, стирая не то смех, не то слезы.

— Тогда я жду ТЗ.

За дверью послышались быстрые шаги. Постучали.

— Да, Дуня? — сказала Варвара.

— Барышня, к вам Ширяев Иван Петрович. Велите принять?

Странно, но я ощутила что-то вроде облегчения.

— Сейчас мы спустимся, — ровно произнесла Лерхен.

Градова зачем-то поправила бумагу, прикрывавшую нечто не предназначенное для моих глаз.

— Я могу остаться работать?

— Вас здесь нет, — тонко улыбнулась Лерхен.

Вместе мы спустились в ту комнату, где сегодня принимали меня. Варвара указала мне на кресло. Обернулась к Дуне.

— Вот теперь проси.

Иной раз светский этикет напоминал мне послеоперационный абсцесс под повязкой: сверху все пока беленькое и приличное, а внутри зреет невесть что. Сейчас он требовал, чтобы предыдущие гости высидели три-пять минут, немного побеседовали с вновь прибывшим и удалились, уступив ему внимание хозяев. И неважно, рады ли гостю и не хотят ли хозяева побеседовать подольше с теми, кто приехал раньше.

Я чинно сложила руки на коленях, выпрямила спину и постаралась выглядеть женщиной, которая обсуждает исключительно благотворительные дела, а не собственную смерть.

Ширяев вошел почти сразу, поклонился, маленькие глазки оглядели комнату. До сих пор я не была знакома с ним лично. Плотный, бородатый, с носом-картошкой, испещренным красными сосудиками. Такой нос мог выдавать давление, привычку к крепкому, бане, тяжелому обеду или все сразу. Купец походил на тех людей, которые жалуются на здоровье, время от времени хватаются за сердце — и переживают половину своих кредиторов.

Он поклонился сперва Варваре, потом мне — с той еле заметной задержкой, к которой вроде бы и не придраться, но ставящей на место. В моем случае — место человека, совершенно лишнего в предстоящей беседе. И которому в принципе нечего делать в доме не слишком богатой дворяночки с больным отцом.

Варвара представила мне его. Сесть не предложила. Ширяев наверняка это отметил.

— Прежде всего хотел справиться о здоровье Федора Ивановича, — сказал он после поклонов и ритуально вежливых фраз. — По городу говорят, ему лучше.

— Батюшка восстанавливается.

— Слава богу, слава богу. Для дела это важнейшее обстоятельство. Без хозяйского глаза всякое заведение сиротеет.

Маленькие глазки скользнули по комнате, по столу, по моим сложенным на коленях рукам.

— Хотя, вижу, дом Лерхенов теперь не оставлен высоким покровительством.

Я улыбнулась, сделав вид, будто не услышала яда в голосе.

— Noblesse oblige. — Наверное, не стоило тыкать купца носом во французский, который и Дубровская, и барышня Лерхен понимали как родной, но удержаться от шпильки я не смогла. — Даме моего положения пристало навещать больных и справляться об их здоровье. Особенно если семья больного прежде имела случай быть полезной.

— Истинно так, Анна Викторовна. Каждому свое положение. Одним — навещать, другим — быть приглашенными, третьим — приглашения печатать.

«…туда, куда их самих не пригласили», — повисло в воздухе.

Третья гильдия. Объявленный капитал от восьми тысяч рублей — совсем не мало для обывателя, но непозволительно мало для того, чтобы быть приглашенным на губернаторский масленичный бал. Приглашали купцов первой гильдии, с капиталом от пятидесяти тысяч. И при этом Варвара Лерхен, будучи в долгах как в шелках, была вхожа туда, куда Ширяева не пускали, и могла сделать себе рекламу под видом подарка присутствующим.

Человеку амбициозному трудно такое переварить. Ширяев, кажется, переварить так и не смог.

— Хорошо напечатанные приглашения тоже полезны обществу, Иван Петрович.

Я не стала делать акцент на слове «хорошо». И так поймет. Или не поймет. Или сделает вид, будто не понял.

Ширяев предпочел сделать вид. Поклонился, прижав руку к груди.

— Благодарю за милостивое мнение, Анна Викторовна. Купеческое дело на том и держится: коли уж не зовут в гостиную, так хоть бумага должна выйти безукоризненно.

— Бумага многое терпит, — подтвердила я. — Но дурной работы не прощает.

— Как и заказчик, особенно заказчик казенный. — Он покосился на Варвару. — Там, изволите ли видеть, не на любезности смотрят, а на срок, цену и исправность.

— Совершенно с вами согласна, — кивнула я.

Маленькие глазки Ширяева чуть прищурились.

— Потому и ценятся люди, умеющие дело вести как подобает. Светлоярск, конечно, город добрый, всякому участию рад, но ремесло любит руку поставленную и крепкую. Молодой барышне одной в деле трудно. Особенно когда вокруг столько советчиков. Одни добра желают, другие подсказывают, не разбираясь, третьи обещают участие. А отвечать потом барышне, а не советчикам.

Прозвучало почти как предупреждение: высокие дамы займутся собственными заботами, а долги и сроки останутся.

Варвара, кажется, не выдержала .

— Иван Петрович, вы так заботитесь о моем положении, что я начинаю тревожиться.

— Исключительно по-соседски, Варвара Федоровна. Федор Иванович, изволите видеть, хоть и был мне конкурентом, а все же конкурентом таким, которого грех не уважать. И я никак не желал бы наблюдать его дело в затруднении. Реверансом неумение, к несчастью, не исправишь.

— Реверансы я оставляю для тех случаев, когда они действительно полезны.

— Разумное правило, — степенно склонил голову Ширяев. — В купеческом деле, Варвара Федоровна, всякая лишняя учтивость в расход не пишется, а время отнимает.

Любая нормальная дворянка на месте Лерхен оскорбилась бы намеку на купеческое дело. К несчастью для Ширяева, Варвара не была нормальной дворянкой.

— Тогда тем более не хотела бы отнимать ваше время, — сказала она. — Вы справились о здоровье батюшки. Батюшке лучше. Если желаете передать ему поклон, я передам.

Смотрела она при этом на меня. Я поняла намек. Под внешностью юной девицы скрывался стальной характер, и разобраться с купцом Варвара намеревалась сама. Разумно, на самом деле. Высокое покровительство не должно превращаться в ярмо.

Я встала.

— Пожалуй, я тоже не буду отнимать ваше время, Варвара Федоровна. Передайте вашему батюшке мои пожелания скорейшего выздоровления.

— Непременно.

— Был счастлив засвидетельствовать почтение, милостивая государыня.

— Всего доброго, Иван Петрович, — сказала я. — Надеюсь, ваши заказчики и впредь будут ценить вашу исправность.

Я вышла на крыльцо, вдохнула холодный воздух.

Значит, художественная часть и типография у моего будущего благотворительного журнала почти есть. Осталась сущая мелочь — понять, что именно мы печатаем, на какие деньги, с чьего дозволения и кому потом будем это продавать.

Глава 2

Лавка Сумского находилась на Большой Торговой. Над входом тянулась вывеска с золотыми буквами. Сани остановились у крыльца. Я взяла с собой ридикюль и папку и шагнула внутрь.

В лавке было тепло, пахло шерстью, пылью и чем-то горьковатым, наверное, краской. Вдоль стен рядом с окнами стояли высокие лавки, на которых были разложены рулоны тканей — поближе к дневному свету, чтобы можно было правильно оценить оттенок. Еще больше тканей лежало на полках позади прилавка.

Мое появление произвело ровно тот эффект, которого я и опасалась. Приказчик, раскатывавший перед покупательницей рулон синей ткани, замер с аршином в руке. Покупательница обернулась, уставившись на меня. Второй приказчик едва не уронил коробку. Где-то в глубине лавки хлопнула дверь.

Наверное, следовало заранее предупредить о визите. Но тогда половина Большой Торговой узнала бы о нем прежде, чем я успела выехать из дома.

— Милостивая государыня, чем обязан? — окликнул меня мужчина, только что появившийся из двери в глубине помещения. — Павел Егорович Сумской к вашим услугам.

Я ожидала увидеть кого-то типа Ширяева — крепкого мужчину средних лет с окладистой бородой. Однако Сумской выглядел не старше Андрея, был выбрит по-европейски — с бакенбардами; а одет как дворянин: в темный длиннополый сюртук и неброский серый жилет. Как у большинства известных мне мужчин, подчеркнутая простота наряда компенсировалась качеством и ценой ткани.

— Простите, Павел Егорович, что без предупреждения, — чуть склонила голову я.

— Для нашей лавки ваш визит — большая честь. Какие ткани изволите посмотреть?

— Признаться, я не за покупками. Я хотела бы поговорить с вами о деле. Не могли бы вы уделить мне немного своего времени?

— Сколько угодно, милостивая государыня. — Он отворил передо мной дверь в глубине лавки, из которой появился. — Прошу вас.

Кабинет был небольшим. Конторка — похоже, хозяин лавки предпочитал работать стоя. Два кресла и столик между ними у окна. На столике красовались образцы тканей, похожие на те, что привозила мне портниха: вероятно, с особо ценными покупателями Сумской работал сам. Шкаф, заполненный книгами и конторскими журналами.

Сумской указал мне на кресло, сам сел напротив.

— Чем могу быть вам полезен?

— Вы, должно быть, слышали, что я заинтересовалась делами сиротского приюта.

— Об этом слышал уже весь Светлоярск. Милосердие делает вам честь. Вы хотите просить у меня пожертвования?

— Я хочу просить вас стать казначеем.

Пауза была почти незаметной.

— Должно быть, я вас неправильно понял, Анна Викторовна.

— Видите ли, окунувшись в повседневные заботы приюта вместе с другими дамами, я обнаружила, что Приказ общественного призрения не может удовлетворить все нужды сирот. Мы — это Софья Андреевна Белозерова, Елизавета Михайловна Арсеньева, Евдокия Степановна Покровская и ваша покорная слуга — решили создать попечительский комитет. Комитету нужен казначей. Дамы очень высокого мнения о ваших способностях и вашей честности, Павел Егорович…

Я ожидала польщенной улыбки, возможно, смущения, но Сумской смотрел задумчиво и спокойно.

— …и утверждают, что лучшего казначея попечительскому комитету не найти. Я приехала предложить вам эту должность…

Я сделала паузу, но опять не услышала «почту за честь» или чего-то в этом роде. Пришлось спросить прямо:

— Нужно ли вам время обдумать наше предложение?

— А что именно должен будет делать казначей? — ответил он вопросом на вопрос.

Я действительно ожидала, что человек согласится взвалить на себя здоровенный кусок работы, не поинтересовавшись своими обязанностями?

А ведь именно этого я и ожидала. Успела привыкнуть, что все молча берут под козырек — в смысле, кланяются — и говорят: «Да, милостивая государыня. Будет исполнено. Как пожелаете».

Придется возвращаться в реальность, пока корона не сдавила мозги окончательно. Я раскрыла папку.

— Вам удобнее слушать или читать?

— Я вас слушаю.

Я снова закрыла папку — все, что в ней было, написала я сама, так что знала почти наизусть.

— Комитет, в котором мы просим вас быть казначеем, предполагается учредить при губернском Приказе общественного призрения. Он будет иметь отдельные капиталы по назначениям. Первый — для сиротского приюта. Комитет не распоряжается штатными суммами, не управляет заведением и не подменяет Приказ. Он собирает пожертвования, предлагает расходы по целевому назначению, ведет книги учета и отчитывается перед Приказом о собранных и потраченных средствах. Собственно, учет, выдача денег и отчеты перед Приказом как раз и лягут на плечи казначея.

— Где будут храниться деньги?

— Основной капитал — особый счет при Приказе. Сумма на текущие расходы — в запираемом ящике у казначея.

— И велика ли эта сумма?

— Это мы определим вместе с вами, если вы согласитесь. Так же, как и частоту передачи новых пожертвований на основной счет. Не будете же вы, в самом деле, по пять раз на дню запирать свою лавку и бежать в Приказ.

— Я еще не согласился, Анна Викторовна.

— Прошу прощения. — Я склонила голову. — Ни в коем разе не хотела на вас давить. Первый капитал предназначен на чрезвычайные санитарные расходы, врачебное наблюдение и медикаменты, обучение ремеслам и улучшение быта воспитанников сверх установленного содержания.

Сумской едва заметно нахмурился.

— То есть на конкретные цели, а не на общие нужды.

— При всем уважении к господам из Приказа — они собирают на общие нужды, и в результате ни один жертвователь не знает, на что именно потрачены его деньги. Мы хотим избежать такого положения дел.

— Казначей выделяет деньги по устным просьбам попечительниц? — продолжал расспрашивать он.

Тогда это не казначей, а наивная фиалка. Я проглотила эту фразу и ответила:

— Исключительно по письменному постановлению. Постановление утверждается на заседании комитета и подписывается большинством собравшихся.

— В вашем комитете четыре дамы. Три собрались. Две за расход, одна против. Этого достаточно?

Кажется, этот Сумской — зануда почище Андрея. Впрочем, для казначея это только в плюс.

— Достаточно, — кивнула я.

— А если речь идет о половине капитала?

Что-то я перестала понимать, кто кого собеседует. Это не казначей, это просто какая-то ревизионная комиссия в одном лице. Что не отменяло главного: вопросы он задавал толковые. Я раскрыла папку и взяла карандаш, чтобы оставить себе заметку.

— Вы правы. Значит, нужно установить предел: какие расходы утверждаются большинством присутствующих, а какие — большинством всего состава. Тем более что я рассчитываю на расширение комитета.

— Постановление о расходе должно быть в двух экземплярах, — сказал Сумской. — Одно остается в делах комитета, другое — у казначея при книге расходов.

Это ж сколько бумаги переведем — «Гринписа» на них нет.

Но на самом деле он был прав. Только…

— Означает ли это, что вы согласны?

— Это означает, что прежде ответа я хочу понять, можно ли это дело устроить порядочно.

То есть убедиться, что должность казначея не означает почетное право отвечать за чужой бардак.

Он продолжил задавать вопросы. О срочных расходах. Об отчетности. Где-то соглашался, где-то качал головой. Я слушала. Время от времени записывала и все яснее понимала, почему дамы назвали именно его. Наконец Сумской откинулся на спинку кресла.

— Положим, устроить кассу порядочно возможно. Теперь я хотел бы понять, откуда вы намерены брать деньги.

— Из пожертвований. — Странно, что приходится объяснять вещи, которые подразумеваются почти сами собой. — Кроме того, мы хотим устроить благотворительную ярмарку.

— Кто будет жертвовать?

— Дамы. Дворяне. Купцы. Все, кто пожелает участвовать.

Павел Егорович помолчал.

— С купцами могут возникнуть затруднения.

— Почему?

Впрочем, я уже начинала догадываться.

Он уставился на папку на моих коленях.

— Могу я говорить откровенно?

— Разумеется.

— Даже если услышанное вам не понравится?

— Обычно вопрос о праве на откровенность подразумевает именно то, что услышанное не понравится, — пожала плечами я.

— Среди поставщиков губернаторского дома идет разговор, что прежние договоренности теперь мало чего стоят.

Мне даже не нужно было спрашивать, в чем дело.

— Ширяев.

— Неважно. Никто не бегает по городу с жалобами. Просто с глазу на глаз рассказывают то, что, как предполагается, может оказаться полезным слушателю.

— В качестве предупреждения, — подхватила я. — И, кажется, я даже знаю, что именно рассказывают. Постоянного поставщика заставили исполнить срочный заказ по цене на четверть ниже прежней. Отказаться он не мог, поскольку речь шла о губернаторском доме. Работу приняли, претензий не предъявили. А затем на балу при всем губернском обществе оказали особое внимание его конкурентке. Так?

Сумской кивнул.

— Интересует ли вас версия другой стороны? — спросила я.

Он помолчал.

— Анна Викторовна, в таких делах у каждой стороны своя правда. Однако своя рубашка ближе к телу. А наша, купеческая, сторона такая: сегодня цену сбили типографу, завтра пересмотрят счет за сукно, свечи или дрова. А если работа чем-нибудь не угодит, претензий не предъявят и исправить не позволят. Просто найдут другого и при всех покажут, насколько тот лучше.

Андрей меня предупреждал. Надеялся, что сможет успокоить Ширяева. Я тоже надеялась. И зря. Потому что дело было не только в нем.

— Мы действительно пересмотрели цены поставщиков. Не всех, но многих, — признала я. — Вы умный человек, Павел Егорович. Полагаю, вы поняли почему.

— Вы спросили, почему с купцами могут возникнуть затруднения, я ответил, — сказал он вроде бы не о том. — Вы могли поступить справедливо. Купец даже может признавать, что вы поступили справедливо. Но все равно решить, что иметь с вами дело опасно.

— Потому что я считаю деньги?

— Потому что вы жена губернатора.

— И моя просьба будет звучать как приказ, — поняла я.

Он кивнул.

— Даже если я сразу оговорю, что участие добровольное?

— Кто-то вам не поверит. Кто-то поверит, но задумается — заметите ли вы отказ. Узнает ли о нем губернатор. Не окажется ли сосед, пожертвовавший больше, человеком более благонадежным. Не припомнят ли скромность дара при следующем заказе.

— А еще я умею считать деньги и менять поставщиков, — хмыкнула я.

Сумской не улыбнулся.

— Именно.

Я покрутила карандаш.

— За меня может поручиться Софья Андреевна Белозерова. Евдокия Степановна тоже известна в городе достаточно хорошо. Возможно, отец Павел.

— За что именно они могут поручиться? — переспросил Павел Егорович.

— За то, что это не очередная прихоть губернаторши. Что мы действительно собираемся заниматься приютом, а не провести одну ярмарку, покрасоваться перед обществом и забыть.

— Софья Андреевна может поручиться за серьезность вашего намерения. Отец Павел — за пользу дела. Но ни тот, ни другая не ответят купцу на главный вопрос.

— Что будет, если он откажется? Ничего.

— Я, — он сделал ударение на этом слове, — вам верю, Анна Викторовна.

— Но остальные не обязаны, — догадалась я.

— Если вы устроите дело так, чтобы никому не приходилось беспокоиться о вашем благоволении, тогда с купцами можно будет говорить.

— Что вы предлагаете?

— Вы сами не разъезжаете с просьбами. Пусть это делают дамы из вашего комитета. Никто не сообщает вам, кто именно отказал. Если человек желает пожертвовать без имени, его имя не появляется ни в отчете, ни в благодарностях. Размер пожертвования не обсуждается публично.

Похоже, рубрику о лучших людях города придется убрать. Либо сделать ее платной. Спонсор этого выпуска сборника… Я едва не захихикала, но заставила себя вернуться к словам Сумского.

— Нельзя, чтобы один купец дал десять рублей и прослыл скупцом только потому, что другой дал сто, — сказал он.

— Но и в этом случае придется полагаться на мое честное слово и честное слово других дам. Что мешает нам шептаться в гостиных?

Сумской помолчал.

— Ничего не мешает, — признал он. — На бумаге можно запретить составлять списки отказавшихся. Нельзя запретить одной даме шепнуть другой на ухо.

Я демонстративно развела руками.

— Значит, заверение, что мне не сообщат, ничего не гарантирует.

— Полной гарантии здесь быть не может. Но можно сделать так, чтобы дамы вашего комитета вообще не обращались к купцам, пока те сами не выразят готовность разговаривать.

— Боюсь, ваше предложение несколько запоздало. Дамы уже обращались к купцам. Да вы же сами, Павел Егорович, пожертвовали приюту холсты.

Он с улыбкой покачал головой.

— Я не думал, что жертвую по настоянию губернаторши. Софья Андреевна попросила у меня холст для детей, которым нужны были простыни. Конкретную вещь для конкретной нужды. Я мог дать холст, мог предложить полотно похуже или подешевле, мог сказать, что сейчас товара нет. Разговор остался бы между нами. — Он посмотрел мне в глаза. — Или нет?

Я задумалась, припоминая, как мы обсуждали, кто к кому поедет.

— Я знала, что она обратится к вам.

— Значит, узнали бы, что я отказал.

— И это бы ничего не изменило в вашем положении, — напомнила я.

Он улыбнулся.

— Мы начинаем ходить по кругу, милостивая государыня. Я вам верю. Остальным нужен человек, которому они могут отказать без страха и зная, что их отказ не дойдет до ваших ушей.

— И где же его взять?

— Я мог бы взяться за это. Поговорить с людьми, узнать, кто готов иметь дело с вашим комитетом. И сообщить только о тех, кто согласится.

— Вы рискуете своей репутацией, Павел Егорович. Многие решат, что вы говорите от моего имени — а ведь вы по-прежнему не согласились стать казначеем.

— Я буду говорить правду с самого начала. Что дамы предложили мне стать казначеем, а я пока не дал ответа и выясняю, возможно ли устроить дело порядочно.

— Однако получается, что вы уже взвалили на себя обязанности, на которые не согласились, — покачала головой я.

Сумской чуть улыбнулся.

— Пока я лишь выясняю, стоит ли на них соглашаться.

— И что еще вам требуется выяснить?

Он посмотрел на исписанные мною листы.

— Будут ли правила, которые мы сейчас обсудили, обязательны для всех. Не только для казначея.

— Будут обязательны для всех, и для меня в том числе.

Он помолчал еще мгновение, словно проверяя не мои слова, а собственное решение.

— В таком случае я согласен. А что до ярмарки, о которой вы упомянули… Нам придется встретиться и поговорить о ней позже.

— Пока у меня есть только идея, — призналась я. — В общих чертах.

И развивать эту идею сейчас определенно не следовало. Если просьба о пожертвовании звучит как приказ, то ярмарка, устроенная губернаторшей, — это прямо первомайская демонстрация, на которую трудящиеся вышли в едином порыве.

— Полагаю, к нашей следующей встрече вы обдумаете ее так же тщательно, как саму идею комитета.

Я встала, сообразив, что разговор окончен. Тут же поднялся и хозяин дома.

— Благодарю вас, Павел Егорович. Это был очень поучительный разговор. — Я склонила голову.

По крайней мере теперь я куда лучше понимала, во что вляпалась.

Глава 3

Я приехала в приют во вторник, до обеда. С крыльца спускались Лука и два старших мальчика. Один смотрел мрачно, будто ему предстояло что-то неприятное, второй вытягивал шею, пытаясь выглянуть через забор, словно уже предвкушал что-то интересное. Сани с бочкой они не тащили, значит, не за водой. Любопытно, куда собрались? При мне воспитанники приют просто так не покидали, хотя, возможно, пока их останавливала болезнь.

Анфиса Петровна, поприветствовав меня, посмотрела на уходящих и перекрестила их вслед.

— Что случилось? — Не понравились мне этот жест и ее лицо. Очень не понравились.

Пауза затягивалась. Не проведи я уже столько времени рядом с детьми, не покажи, что не боюсь запачкать руки, мне скормили бы какую-нибудь приличную ложь. Впрочем, Анфиса Петровна все же попыталась.

— Ничего особенного, Анна Викторовна. Отправила Луку Семеновича с мальчиками по делу.

Приличия обязывали сделать вид, будто я поверила, но было в ее голосе что-то, заставившее меня наплевать на приличия.

— По какому именно?

Она затеребила края шали.

— Что ж мы на крыльце стоим, проходите.

Я прошла вслед за ней в кабинет, скинула салоп.

— Так все же, Анфиса Петровна? — совершенно бестактно продолжила настаивать я.

— Петька сбежал, — призналась она.

Я вспомнила краснеющего мальчишку лет восьми и его неловкое «что я, птенец, что ли?».

— Снова, — добавила смотрительница.

— Снова? — переспросила я.

— Он третью весну подряд пытается домой сбежать. Думает, как раз к посевной доберется, а там любые руки нужны.

— И?

Она горько махнула рукой.

— Куда он доберется, если его три года назад в санях пятилетнего привезли? Дай бог, чтобы успели найти, как в прошлые разы. Знаю, что глаз да глаз нужен, но даже вдвоем с Игнатом, дай бог ему здоровья, Луке не разорваться.

— Дома кто-то остался? — спросила я. — Может быть, объяснить мальчику, что бежать ему не к кому?

— Отец родной остался. — Анфиса Петровна поджала губы. — Мачеха. И шестеро ее детей. Хорошо хоть, к нам привезли мальчишку, а не как водится — зимой в поле да бросить.

Меня передернуло. Но все же странно, что избавиться пытались от старшего сына.

— Отцу его наследник не нужен?

— Отец и сказал, что боится, кабы сына мачеха со свету не свела. Обещал забрать, когда тот «женихаться начнет».

Захочет ли тогда мальчик возвращаться домой? Останется ли у него дом к тому времени — смертность среди крестьян была чудовищной.

— Лука найдет, — заверила меня Анфиса Петровна. — Он мужик ушлый, знает, кого спросить да как.

— Я немедленно напишу Андрею Кирилловичу. Чтобы передали приметы квартальным и городовым.

Смотрительница побледнела.

— Анна Викторовна…

Я ожидала, что она добавит: «С меня же шкуру снимут», но она молча пододвинула мне лист бумаги.

— Я попрошу его не поднимать лишнего шума, — попыталась немного успокоить ее я. — Но знать, что на улице бродит беспризорный ребенок, и просто ждать, найдет его Лука или нет, я не могу.

Анфиса Петровна криво усмехнулась. Наверное, с ее точки зрения я сейчас вела себя как экзальтированная дамочка. Беспризорников на улице хватало. Одним больше, одним меньше — город не заметит. Только если мальчика все же не найдут, я буду помнить, что даже не попыталась вмешаться.

Однако и почему Анфиса не хочет привлекать внимание к этой истории, я понимала. Здесь ее, конечно, к уголовной ответственности, как в нашем мире, не привлекут, но проверку назначат. По результатам каковой проверки вполне могут потребовать запирать в приюте все двери — просто на всякий случай, — не выпускать детей во двор и усилить дисциплину, как будто это могло что-то изменить. Даже в мое время на такую ораву полагались воспитатели по группам, ночные дежурные и помощники. Здесь же от двух людей требовали каким-то образом отрастить запасные глаза и не спать вовсе.

Андрей обещал подать в Приказ представление о пересмотре снабжения, но не штата. Пожалуй, о том, что рук не хватает, я тоже напишу прямо сейчас, вместе с просьбой по возможности не поднимать лишнего шума и по возможности же не давать делу хода в Приказе.

Записку я сама отнесла кучеру и, велев отвезти ее барину, вернулась в кабинет смотрительницы.

— Анфиса Петровна, Луке мы ничем помочь не можем — если вы в состоянии, давайте обсудим неотложные нужды приюта.

Я рассказала ей про комитет. Про свои планы на мастерские и самоокупаемость — смотрительница при этом глядела на меня так, будто я воздушные замки собралась строить. Я не стала притворяться, будто не заметила этого взгляда.

— Я понимаю: прежде, чем строить планы о мастерских, новых наставниках и возможности детей обеспечить свое будущее, нужно снабдить приют самым необходимым.

И при этом не брать на комитет то, что обязан оплачивать Приказ.

— Я так понимаю, начинать нужно с нормальной платы Игнату, найма еще одной воспитательницы и как минимум еще одного ночного смотрителя, второй прачки, еще одного сторожа, кухарки на постоянную работу. Что еще?

Смотрительница покачала головой.

— Широко вы размахиваетесь, Анна Викторовна.

— А иначе и смысла нет все это затевать. — Я достала из привезенной папки чистый лист. — Давайте подумаем: что нужно немедленно, что может подождать, а что придется вытрясать из Приказа всеми возможными средствами, как бы там ни делали вид, будто это не их забота. И какие постоянные расходы комитет сможет взять на себя, не рискуя через полгода оставить людей без жалованья.

А еще неплохо бы составить список лекарств, которые должны быть в приюте всегда, инструкцию по их применению и…

И всего не упомнишь с ходу.

Смотрительница вздохнула, садясь рядом, и мы погрузились в работу.

Очень скоро чистый лист перестал быть чистым. К жалованью и новым людям прибавились лекарства, белье, обувь, мыло, запас дров и отдельное питание для слабых детей. Каждая строка тянула за собой другие: если нанять еще одну прачку, ей понадобятся корыта и место для сушки белья; если завести постоянный запас лекарств — потребуется запираемый шкаф и человек, отвечающий за ключ, и так далее.

Мы добрались до посуды, когда за окном остановилась лошадь. Смотрительница вскинула голову и побледнела.

— Я пойду встречу.

— Я с вами, — предложила я.

— Не стоит, Анна Викторовна.

Она вышла, прикрыв за собой дверь. Я прислушалась. Шаги нескольких ног. Неужто нашли? Но Лука с мальчишками ушел пешком, а сейчас кто-то приехал в санях, судя по скрипу полозьев. Полиция?

Точно, полиция — я услышала голос начальника сыска Строганова. Вышла из кабинета — сама это заварила, самой придется и защищать смотрительницу от начальственного гнева.

Но за спиной Строганова маячила стройная, а по местным меркам худая барышня с роскошными каштановыми волосами, одетая в скромный салоп. Рядом с ней — девочка лет десяти в дорогой синей шубке. Девочка чем-то напоминала Строганова, и когда взгляд начальника полиции обратился на нее, лицо на миг стало мягче.

Дочь, вспомнила я. Строганов — вдовец, воспитывающий дочь. А девица наверняка гувернантка.

Я успела привыкнуть, что слуги, пусть даже привилегированные, опускают глаза рядом со знатью. А эта смотрела прямо, как на равную, и, только заметив мой внимательный взгляд, опустила ресницы.

Но все-таки что принесло в приют начальника полиции? Да не одного, а с дочерью? Не из-за беглеца же он сорвался?

— Здравствуйте, Дмитрий Александрович. Вот уж сюрприз, — сказала я.

Строганов поклонился.

— Анна Викторовна, имею честь засвидетельствовать мое почтение.

— Рада видеть вас в добром здравии, — ответила я и посмотрела на его спутниц.

Девушка в неброском платье присела в реверансе. Девочка рядом повторила за ней, чуть запоздав и слишком старательно.

— Позвольте представить: моя дочь, Дарья Дмитриевна. А это Ольга Георгиевна Шувалова, ее гувернантка.

— Очень рада знакомству, — улыбнулась я. — Позвольте узнать, чем обусловлен ваш визит? Желаете познакомить дочь с делами милосердия?

Не нравилось мне все это. Почему-то на память приходила та сцена из старого романа, когда в пансион, где училась героиня, приехали хорошенькие и разряженные дочери его владельца.

— Дарья Дмитриевна слишком долго росла тепличным цветком. Полагаю, настало время показать ей мир за пределами собственного дома. Без излишних прикрас.

Внутри заворочалось глухое раздражение. Нашли тоже зоопарк с воспитательным уклоном. Но убедительной причины развернуть начальника полиции восвояси у меня не было. Неодобрительный взгляд гувернантки, устремленный на работодателя, и «имею мнение — хрен оспоришь» убедительными причинами считаться не могли.

— Анфиса Петровна, я сама проведу гостей, — обернулась я к смотрительнице. Оставлять на нее эту экскурсию я не собиралась.

Анфиса выдохнула с явным облегчением и спорить, конечно, не стала. Испарилась мгновенно.

Я повела гостей в крыло девочек, показала им классную комнату. Девочки, как водится, вели себя примерно и старались не глазеть на гостей совсем уж откровенно. Получалось плохо.

— Ольга Георгиевна, а чему они учатся? — шепотом спросила Даша у гувернантки.

Та растерянно посмотрела на меня.

— Чтению, письму, закону божию, — подсказала я. — Рукоделию. Всему, что может пригодиться честной девушке после того, как она выйдет отсюда. К слову о рукоделии…

Я провела их в соседнюю комнату.

— Как вы справляетесь, Анна Викторовна? — полюбопытствовал Строганов.

«Я справляюсь». Как будто город уже счел меня ответственной за дела в приюте.

Впрочем, разве не так все и было по большому счету? Бросить его сейчас я точно не смогу.

— Анфиса Петровна и остальные справляются. Делаем все, что в человеческих силах. Но сил, к сожалению, всегда меньше, чем нужд.

Строганов усмехнулся — разумеется, задавая прямой вопрос, он ждал прямой же просьбы. Разочаровывать его я не стала.

— Приюту нужны люди. Нам бы очень пригодилась физическая сила.

В конце концов, отправлять заслуживших пятнадцать суток за хулиганство на подсобные работы придумали не самые глупые люди. Хотя, разумеется, таким «работникам» самим понадобится присмотр. Но лучше пусть они таскают воду из Волги или стирают в ней белье, чем это будут делать дети.

— Двор, дрова, починка сарая, вода, другие тяжести, — начала я загибать пальцы. — Старшие мальчики, конечно, не белоручки, но вы, наверное, слышали о поветрии, что было здесь неделю назад. Здоровье восстановилось не у всех. Если бы вы сочли возможным направлять к нам для тяжелой работы задержанных за какие-то небольшие провинности или низшие чины…

— Проштрафившихся? — прищурился Строганов.

— Именно, — кивнула я. — Физический труд для общественной пользы… — я чуть не ляпнула «сделал из обезьяны человека», — облагораживает. И дает возможность подумать о вечном. В смысле, о чем-нибудь более полезном, чем правонарушения.

— Это же отличная идея! — воскликнула гувернантка. — Раньше так и поступали, в…

Не может быть.

Строганов медленно обернулся к ней.

— Когда это, позвольте узнать, раньше?

— В книгах, ваше превосходительство, — нашлась девушка. — У папеньки читала.

Интересно, в каких это книгах? Пожалуй, мне стоит пообщаться с этой девицей наедине. Только как это сделать?

И тут Даша выдала такое, что все предыдущие мысли вылетели у меня из головы.

— Папенька, — робко спросила она. — А если я снова провинюсь… Вы меня тогда сюда не посмотреть, а работать отправите? Или просто пожить?

Я заставила себя выдохнуть. Наклонилась, заглянув Даше в глаза.

— Как вы сказали, Дарья Дмитриевна? Пожить?

— Я убежала из дома. Не специально, честно-честно! А папенька привез меня сюда посмотреть. Что бывает с детьми, у которых нет ни дома, ни родителей.

Я медленно выпрямилась. Нет, садиться за убийство высокопоставленного чиновника мне никак нельзя.

Как бы ни хотелось взять… вон хоть ту прялку и доходчиво объяснить отцу-молодцу, в чем он неправ.

— Дмитрий Александрович, позвольте обсудить с вами кое-что, не предназначенное для детских ушей?

Глава 4

Строганов на миг сжал челюсти. Тут же на его лицо вернулась светская улыбка.

— Конечно, Анна Викторовна.

Я повернулась к учительнице:

— Клара Павловна, будьте добры, расскажите Дарье Дмитриевне об устройстве ткацкого станка. Едва ли у барышни будет вторая подобная возможность.

Даша дернулась что-то сказать. Ольга Георгиевна тронула ее за плечо, и девочка промолчала.

— Прошу вас, Дмитрий Александрович.

Как и полагается хозяйке, я двинулась первой. Строганов следом.

В груди клокотало. Очень хотелось схватить Строганова за грудки, встряхнуть как следует и заорать в лицо: «Что ты творишь, идиот!» Но губернаторской жене полагалось быть вежливой.

Я пропустила Строганова в кабинет Анфисы Петровны. Смотрительница встретила мой взгляд.

— Сахар забыла, — всплеснула она руками. — Прошу прощения, я сейчас…

Закрылась дверь. Строганов развернулся ко мне. Конечно же, он понимал, что смотрительница испарилась не просто так.

— Анна Викторовна, я к вашим услугам.

Формально — вежливость, именно я просила о разговоре. По сути — полицейская выучка. Тот, кто говорит первым, ставит себя под удар, обнажая позицию.

Я сложила руки перед собой, чтобы не было видно, как у меня дрожат пальцы. Справиться с голосом было труднее, но у меня получилось.

— Прежде всего, Дмитрий Александрович, я должна вас поблагодарить.

— Поблагодарить? — переспросил он.

— За тот случай осенью. Я совершила огромную глупость, едва не стоившую мне жизни, а вы спасли меня.

Тело до сих пор помнило ветер в лицо, хрип лошади, собственный визг. Сильные руки, мужской голос, приказывавший вместо того, чтобы успокаивать.

Светская улыбка на его лице застыла. Конечно. Подвиг одного — всегда результат разгильдяйства кого-то другого. В нашем случае — прежней Анны, которая так и не поблагодарила спасителя — сперва рыдала, а потом дулась на мужа, запретившего ей покидать дом без его сопровождения. Впрочем, Строганов не напоминал. Само собой.

Он коротко поклонился.

— Я сделал то, что обязан был сделать всякий порядочный человек.

— Возможно. Но не всякий сумел бы.

Догнать понесшую лошадь прежде, чем та сбросит всадницу; оттеснить ее своим конем к обочине, вырваться вперед и заставить замедлиться.

А потом везти домой через полгорода беременную чужую жену, которая никак не желала успокаиваться, рыдая в голос. Будь Строганов женат, дома его ждал бы знатный скандал. Так скандал — его жена рыдала в одних санях с посторонним мужчиной — пришлось гасить губернатору.

Я сжала руки.

— Вы — благородный и смелый человек, Дмитрий Александрович. Именно поэтому мне особенно тяжело говорить с вами о том, что произошло сейчас.

— Смею надеяться, ничего непоправимого не произошло.

— Произошло, — сказала я. — Просто вы этого еще не поняли.

— Простите?

Голос оставался ровным, но улыбка стала приклеенной.

— Скажите, Дмитрий Александрович, с какой целью вы привезли дочь в приют?

— Полагаю, вы и сами это поняли. Девочка не ценит того, что имеет. Она бежит из дома так, словно дом — тюрьма. Я хотел, чтобы она увидела, как живут те, у кого нет ни дома, ни отца.

— В назидание, — кивнула я. — И как вы думаете, что увидела Даша? Какие выводы сделала?

— Я надеюсь, именно те, что я и хотел. Что дом не дается всем детям свыше. Что отец не дается всем детям без исключения. Что бывает и хуже.

Пальцы сами сжались сильнее. Ногти впились в кожу — и от этого даже стало легче. Эта боль была маленькая, совсем не такая, что скручивала грудь.

— Именно это вы и показали ей. Что дом — не данность. Что отец — не данность. Что и дом, и свою любовь у нее может отобрать собственный отец, если она будет плохо себя вести.

— Нелепость!

— Дмитрий Александрович, — сказала я. — Вы помните, что сказала ваша дочь десять минут назад?

Он нахмурился.

— Она спросила: «Папенька, а если я снова провинюсь, вы меня сюда не посмотреть, а работать отправите? Или просто пожить?» — напомнила я.

— Дочь моя еще дитя. Она многое понимает превратно.

— Ребенок делает выводы из того, что взрослые ему показывают.

Светская улыбка исчезла окончательно.

— Анна Викторовна, позвольте заметить…

— Нет, Дмитрий Александрович, не позволю. Я знаю, что вы сейчас скажете. Вы желали своей дочери добра — охотно верю. Но мы с вами взрослые люди и оба знаем, куда ведут благие намерения. Я говорю не просто так — я росла…

Я осеклась.

В детдоме. Сначала каждый новый взрослый казался тем самым, кто пришел за тобой. Потом… потом я поняла, что за мной никто не придет. Но если бы тогда привели хорошенькую девочку в богатых домашних одежках и указали ей на меня — вот, смотри, что бывает с плохими детьми?

— Вы хотели, чтобы ваша дочь поняла, что она не ценит. А получилось — показали ей приютских детей, будто ярмарочных медведей. А заодно и то, что…

— Вы росли? — перебил меня он.

Сыщик до мозга костей. Но сейчас он цеплялся за мою оговорку, потому что иначе пришлось бы посмотреть на себя куда внимательней, чем хотелось бы

— Я росла, будучи уверенной, что родителям все равно, что со мной. Я не жалуюсь. Это не предмет для светской беседы. И я не стала бы об этом говорить, если бы сейчас вы не показали своей дочери то же самое.

— Я, — очень тихо произнес он, — показал своей дочери, будто не люблю ее?

— Именно так.

— Довольно.

Он сказал это спокойно, не изменившись в лице — только красные пятна загорелись на скулах, — но у меня мороз пробежал по хребту.

— Я позволил вам высказаться из уважения к вашему супругу. Но всему есть предел. У вас нет никакого права судить о моих чувствах к дочери!

— У меня есть право судить о ваших поступках. Вы привели вашу дочь в приют, чтобы воспитывать ее чужой бедой. Эти дети не виноваты, что оказались здесь. Они — не наглядное пособие!

— Вы так говорите, будто я привез ее потешаться! — взорвался он.

— В назидание, — кивнула я.

— Да! В назидание. Потому что моя дочь сбегала из дома не один раз. Одна. В город, где есть кабаки, пьяные мужики, бездомные псы, канавы, река и бог знает что еще. Вы думаете, я пугаю ее для собственного удовольствия? — Он вздохнул сквозь зубы. — Вы знаете, что такое искать ребенка ночью? Поднять дворню, квартального, городовых? Искать и думать, не найдут ли ее под забором, в каком-нибудь подвале, в проруби? Гнать от себя видения детских тел, которые я видел по службе, и думать… — Он резко отвернулся. — Вам легко судить, Анна Викторовна. Благонамеренным дамам вообще легко рассуждать о том, чего они не понимают. У вас нет детей, и вы не знаете, что такое воспитывать ребенка.

Воздух кончился. Будто кто-то разом сжал мне грудную клетку железным обручем. Я все же заставила себя протащить его в грудь.

— Вы правы, — негромко сказала я. — У меня нет детей.

Строганов повернулся ко мне, видимо, сообразив, что именно сказал женщине, меньше месяца назад потерявшей первенца. Я не дала ему открыть рот.

— Однако мы говорим не обо мне. — Голос звучал спокойно, слишком спокойно, будто чужой. — Мы говорим о Даше. О девочке, которая сбегает из дома. Вы спрашивали себя — почему?

— Характер, — бросил он. — Упрямство. Мать была такая же.

— Характер. — Я кивнула. — Сколько гувернанток сменилось у Даши за последний год, Дмитрий Александрович?

Я била наугад, но все же попала. Его плечи напряглись. И потому, что ответа не последовало, я поняла — число будет не слишком хорошим.

— Возможно, девочка теряет одну привязанность за другой. Каждая новая женщина рядом с ней — временная. Уходит, исчезает, заменяется следующей. Единственный человек, который остается, — вы. И вот вы привозите ее в приют и показываете: даже вы — не навсегда.

— Я не это имел в виду!

— Имели вы в виду или нет — это то, что она поняла. Вы сами слышали. Она не плакала, не капризничала. Она задала вам вопрос. Логичный, взрослый, страшный вопрос: отправите ли вы ее сюда, если она снова провинится.

На лице Строганова заходили желваки.

— Вы опять!

— Ребенок должен знать: у него всегда есть дом. У него всегда есть тот, кто любит его. Даже когда он натворил бед. За проступок ребенка можно и нужно наказать. Можно оставить без сладкого, можно запереть в комнате. Но дом — не награда за хорошее поведение. Отец — не награда за хорошее поведение. — Я вздохнула. — Вы хотели показать дочери, как живут дети, которые лишились дома. А показали ей, что ее отец мановением руки в один миг может лишить дома ее саму.

Строганов стоял очень прямо. Скулы горели. Дышал коротко и жестко.

— Я услышал вас, Анна Викторовна, — глухо сказал он. — Позвольте откланяться.

Он коротко поклонился — не мне, а пространству между нами — и вышел. Закрыл дверь чересчур тщательно, будто боялся шарахнуть ею со всей дури.

Шаги в коридоре быстро удалялись от двери. Стихали, пока не затихли совсем. Я закрыла глаза. Прижала пальцы к вискам. Ком в горле стоял такой, будто я проглотила камень.

Секунда. Две.

Выдохнуть.

Я выглянула в коридор.

— Анфиса Петровна. Сделайте милость. — Яд в голосе все же удержать не удалось. — Закончите экскурсию для его превосходительства.

Анфиса Петровна молча кивнула. Она умела не задавать вопросов в нужный момент — качество, которое я ценила все больше.

Я вернулась в кабинет. На столе стоял чайный прибор — Анфиса Петровна приготовила его перед тем, как «забыла сахар». Я взяла чайник. Налила. Рука дрожала так, что первые капли ушли мимо чашки на блюдце.

Вдохнуть. Выдохнуть. Поднести к губам чашку. Чай уже начал остывать, но это и к лучшему, не обожгусь. Снова вдох. Выдох. Глоток чая.

Когда чай закончился, я поставила чашку. Одернула рукава, расправила складки юбки. Спина прямая, улыбка доброжелательная. Жена губернатора, попечительница приюта.

Я вышла в коридор.

Строганов уже уходил. Даша семенила рядом, не понимая, почему визит закончился так быстро. Ольга Георгиевна шла чуть позади — и одного взгляда на ее лицо мне хватило, чтобы вообразить: успела увидеть то, чего не видит девочка. Красные пятна на скулах Строганова. Напряженную спину. Руки, сжатые за спиной.

На пороге Строганов обернулся.

— Анна Викторовна. Я пришлю к вам людей из числа проштрафившихся. Для работ по хозяйству. Физический труд, полагаю, пойдет им на пользу.

Я наклонила голову.

— Благодарю, Дмитрий Александрович. Мы будем рады любой помощи.

Дверь закрылась.

Я постояла несколько секунд, глядя в закрытую дверь. Теперь можно было вернуться к спискам необходимого, штатному расписанию и дебету с кредитом. Они тоже бесили, но по крайней мере не пытались воспитывать детей, запугивая их приютом.

Но едва я успела развернуться от двери, как во дворе раздался детский вопль.

Глава 5

Я вылетела на крыльцо.

Лука тащил на руках извивающегося мальчишку. Бледного, из-под сбившейся набок шапки торчали слипшиеся сосульками волосы. Мальчишка пытался брыкнуться, схватился за прижатую к животу правую руку и завопил еще пуще. Как Лука умудрялся его удержать, с виду было совершенно непонятно.

Следом шагал незнакомый чиновник в шинели. Увидев меня, он снял фуражку и поклонился.

— Милостивая государыня Анна Викторовна. Квартальный надзиратель Копылов к вашим услугам.

Я его точно в лицо не знала. Он меня, получается, знал.

— Нашли! — ахнула за моей спиной Анфиса Петровна.

— Чем могу помочь, господин Копылов? — спросила я.

— Это я к вашим услугам. Услышал крик. Вижу: человек ребенка несет, а тот вырывается. Счел необходимым удостовериться.

— Правильно сделали, — кивнула я.

— Пусти! — заорал Петька. —Домой хочу! В деревню! Я дошел! Почти!

— Мальчик действительно из приюта? — спросил квартальный.

— Да, Петька, — подтвердила Анфиса Петровна. — Лука у нас служит. Если желаете, могу приказать выстроить детей и сверить по головам и список.

Квартальный поколебался.

— Тогда разрешите откланяться, — сказал он наконец.

— Сделайте одолжение, господин Копылов… — начала я.

— Рад быть полезен, милостивая государыня.

— Не могли бы вы передать от меня записку губернатору?

Раз мальчишку нашли, значит, надо сообщить, чтобы не искали.

— Я в вашем распоряжении.

Лука понес Петьку в дом. Тот уже не орал, только всхлипывал.

Я набросала записку в пару строк. Вернулась на крыльцо, отдать квартальному — и в этот миг Петька внутри снова завопил так, что я подпрыгнула.

— Больно!

Что там еще?

Забыв, что надо вежливо попрощаться, я сунула квартальному записку и метнулась в дом.

Анфиса Петровна держала в руках армячок. Лука растерянно переминался рядом. Петька прижимал к груди правую руку — неестественно изогнутую — и орал.

А я только сейчас разглядела то, что должна была увидеть сразу, — белую кисть. Одну. Вторая была вполне человеческого цвета.

Отодвинув смотрительницу, я осторожно взяла Петьку за руку. У края ладони со стороны мизинца цвет еще держался пятнами, но сама кисть была ледяной. На лучевой артерии пульс не прощупывался. На локтевой — после нескольких мучительно долгих секунд — под пальцами дрогнула тонкая, ускользающая нитка.

— Милостивица, да что ж вы такое говорите? — выдохнул Лука, и я поняла, что только что чертыхнулась вслух.

Захотелось добавить еще — причем в три этажа. Я не травматолог. Но по всему выходило, что из-за перелома со смещением костные отломки сдавили сосуды. Костные отломки. Перегиб сосудов из-за деформации. Отек. Спазм. Да еще пяток разных «либо», которые я не могла проверить здесь, в «актовом зале» приюта.

Как не было и возможности ждать врача.

— Анфиса Петровна, немедленно сюда ножницы и лауданум.

После холеры двухлетней давности Приказ обязал держать его в приюте «от живота», и склянка стояла в шкафу у смотрительницы. Не под замком, что характерно, и к этому я никак не могла привыкнуть. Полноценно обезболивающее начнет действовать минут через двадцать, столько времени у меня вряд ли есть, но это все же лучше, чем вправлять «наживую».

Смотрительница лишних вопросов задавать не стала. Я обернулась к дверям, ведущим в крыло девочек, оттуда уже торчали любопытные головки.

— Клара Павловна, верните воспитанниц к занятиям и пришлите ко мне Глашку, немедленно.

Видимо, в голосе у меня было что-то такое, отчего дверной проем опустел мгновенно. Зато со стороны мальчишек никого не было видно — и это как раз для меня было некстати.

— Лука, кликни Игната, — попросила я.

— Игнат! — ничтоже сумняшеся рявкнул тот, так что у меня в ушах зазвенело, а Петька притих. Отставной унтер-офицер, уже не переучить.

Игнат появился одновременно с Анфисой Петровной и Глашкой.

— Беги за доктором, — велела я. — За Генрихом Иоганновичем. Скажешь, мальчик руку сломал. — Я взяла у смотрительницы лекарство. Наклонилась над Петькой. — Как тебя угораздило?

— С телеги упал, — всхлипнул тот.

— Увидел меня, рванул, решил через телегу сигануть, чтобы я, значит, отстал, и свалился, — пояснил Лука.

Я повернулась к Глашке.

— Беги в ближайшую хозяйственную лавку. Купи пару фунтов мелкого, самого чистого гипса. Скажи, чтобы записали на счет губернаторши.

— Ей не поверят, — вмешалась Анфиса Петровна.

— Напишите записку, я распишусь, — сказала я.

Отмерила нужную дозу лекарства — к счастью, здесь уже додумались до того, чтобы писать их на этикетках. Влила в рот мальчишке.

— Только попробуй плюнь, — пригрозил одновременно с этим Лука.

Тот не выплюнул. Но, проглотив, заревел.

— Горько!

Я взяла ножницы. Петька уставился на меня так, будто я собралась отрезать ему руку.

— Держи, — велела я Луке.

Когда ножницы начали резать рукав, мальчишка разрыдался еще пуще.

— Жаль рубашонку, — вздохнул «дядька».

— Руку жальче, — огрызнулась я. — Рубашку залатать можно.

Под рукавом предплечье изогнулось под углом, которого у живого человека быть не должно. Над выпирающим концом отломка кожа побелела и натянулась.

Кажется, мой запас нецензурных комментариев закончился. Я снова обернулась к смотрительнице.

— Позовите кого-нибудь из старших мальчиков. Покрепче. Держать придется.

— Больно будет? — всхлипнул Петька.

— Будет, — не стала врать я. — Зато потом, как кость вправим, будет легче.

Господи, дай мне разума вспомнить, как это делается! Меньше всего я хотела изображать Гиппократа, готового лечить что угодно у кого угодно. Но пульс по-прежнему едва прощупывался, кисть оставалась белой, пальцы на ней не шевелились, и моего прикосновения к ней мальчишка не ощутил. Даже как я кольнула булавкой подушечку пальца, не ощутил. Пока добегут до врача, пока он приедет — кисть, может быть, уже не спасти.

Я огляделась, прикидывая, куда положить пациента.

— Анфиса Петровна, нужен стол.

— Ко мне, — коротко сказала она.

Лука подхватил мальчишку на руки. Смотрительница торопливо собрала со стола наши бумаги, освобождая место.

— И что-нибудь мягкое под спину мальчику. Вон хоть мой салоп, — сказала я.

Мы уложили Петьку поверх салопа.

— Не надо больше рубашку резать! — заревел он.

— Не буду, — кивнула я.

— И руку не надо резать!

— И руку не буду. — Я посмотрела на замаячившего в дверях подростка.

— Иди сюда. Держи за плечи, крепко. Лука Семенович, вы держите вот здесь.

Я показала, где и как.

— Что вы будете делать? — всхлипнул Петька.

— Руку твою спасать.

— Я не хочу!

Я тоже не хотела, но куда деваться. Похоже, у нас обоих будет день несбывшихся желаний.

Я снова тронула ледяные пальцы. Сама не зная, на что надеясь, проверила пульс. На лучевой нет. На локтевой тоже. Появился. И снова пропал.

— Будет больно, — предупредила я. — Ори что есть мочи. — Я вложила ему в здоровую руку рукав своего салопа. — Вот это можешь рвать и кусать. Луку кусать не надо.

— Можно, если для пользы дела, — серьезно сообщил Лука.

Петька опять всхлипнул.

Заорал он, конечно, еще до того, как я потянула. Господи, только бы не сделать хуже!

Вытянуть. Вернуть длину. Дать отломкам разойтись хотя бы настолько, чтобы они перестали врезаться в ткани, которые изначально не были предназначены для того, чтобы сталкиваться с острыми краями кости. Потом осторожно вывести в правильную ось…

Наконец предплечье снова стало похоже на человеческую руку.

Ни рентгена, ни, мать его, ничего, чтобы убедиться — отломки встали правильно.

Продолжая удерживать запястье, я нащупала пульс свободной рукой.

С локтевой стороны — толчок.

Еще один.

Я сместила пальцы к лучевой.

Секунда пустоты — и там тоже дрогнуло.

— Есть, — выдохнула я.

Анфиса Петровна перекрестилась. Вряд ли поняв, что именно «есть» — скорее от облегчения, проступившего у меня на лице.

Я подождала еще немного. Проверила. Есть.

По ладони неровными пятнами пополз цвет.

— Колется! — возмутился Петька и попытался дернуть рукой.

Я выдохнула.

— Пальцами пошевели.

Указательный палец дрогнул. Следом мизинец.

— Колется! Больно!

— Это хорошо, что больно.

Мальчишка посмотрел на меня с неподдельной обидой. Будь у него силы, наверняка сообщил бы, что тетка сошла с ума.

— Отпустить можно? — спросил парень, который держал его за плечи.

— Пока нет, но не дави сильно.

Петька закрыл глаза и обмяк. То ли обезболивающее все же подействовало, то ли слишком устал.

— Лука, держи еще вот здесь, — приказала я, показывая на запястье мальчишки. — Руки не сдвигай.

Если отпустить сейчас, отломки из-за сокращения мышц могут снова сместиться.

— Принесла! — влетела в дверь Глашка, прижимая к груди холщовый мешочек.

— Спасибо. Анфиса Петровна, бинты!

Смотрительница вытащила скатки из шкафа.

Я сдвинула в сторону свой салоп. Мелькнула нелепая мысль — Марфа меня проклянет, отчищая его, — и тут же исчезла.

Я примерила длину, отрезала полосу, еще одну и еще. Лангету пришлось вести длинно — от кисти, через запястье и предплечье, за локоть. Если рука провернется, все, что я только что вытащила на место, снова съедет к чертям.

— Анфиса Петровна, аккуратно оберните руку мальчика чистой мягкой тканью, — велела я. — Не сдавливая, свободно, но без складок. Глашка, миску с водой!

Намочив полосы как следует, я начала формировать гипсовую лангету, старательно разглаживая ладонями полосы, чтобы нигде не образовалось бугров. Наложила сверху обычный бинт — редкими оборотами, не сдавливая, чтобы, когда рука отечет — а она непременно отечет, — бинт не превратился в жгут.

Гипс начал теплеть.

— Греет, — открыл глаза Петька.

— Главное, чтобы не жгло, — сказала я.

Поверхность под моими руками постепенно твердела.

Я снова проверила пульс. Прощупывается отчетливо и не пропадает. Слишком частый — что совершенно понятно, учитывая все обстоятельства. И ладонь стала нормальной, розовой. Я выдернула из платья булавку, кольнула подушечку пальца.

— Ай! — Петька дернулся.

Я выдохнула и медленно осела на стул.

— Петьку унести можно? — спросил Лука.

— Пока нет. До доктора точно нет.

Тем более что надо смотреть на пальцы и проверять пульс.

— А доктор еще нужен? — спросила смотрительница.

Да чтоб я знала! В теории — нужен. Проверить пульс, цвет, чувствительность, не давит ли повязка, не нарастает ли отек. Удостовериться, что я не устроила ятрогенное осложнение. А вот правильно ли встали отломки... как он это проверит без рентгена? Руками, глазами и молитвой?

— Сюда, милостивец, — раздался из сеней голос Игната.

Глава 6

Уставшее, слишком бледное лицо, бледные — коллеге бы проверить гемоглобин — тонкие губы, усы, завитые на кончиках. Генрих Иоганнович, городской доктор, поклонился мне, и мне пришлось встать со стула, чтобы вернуть ему поклон. Колени не держали, как будто я воз кирпичей разгрузила.

— Что это? — вопросил доктор, ошарашенно глядя на гипс.

В этих двух коротких словах немецкий акцент, в памяти прежней Анны едва слышный, прозвучал удивительно отчетливо.

— Гипсовая лангета.

Я вдруг поняла, что не помню, в каком году Пирогов начал активно использовать гипсовые повязки. Простите, Николай Иванович. Совершенно не собиралась отнимать у вас пальму первенства, так уж вышло.

— Зачем это на руке ребенка?

— Чтобы кости снова не сместились.

Генрих Иоганнович медленно перевел взгляд с повязки на меня.

— Снова?

Вот и все. Приехали.

— Петька упал с телеги. Предплечье было изогнуто, один из концов кости выпирал под кожей. Кожа над ним побелела и натянулась так, что могла лопнуть. Кисть тоже была белая и холодная. Пульс сначала едва прощупывался, только на локтевой… со стороны мизинца. — поправилась я. — Потом исчез. Пальцами мальчик не двигал и не чувствовал ни прикосновений, ни уколов.

Пока я говорила, лицо доктора становилось все более неподвижным.

— И что вы сделали?

— Вправила перелом.

— Вы… — Он задохнулся. — Вы могли… Снимите немедленно это сооружение, я должен убедиться, что вы не…

Он добавил пару слов по-немецки, в последний момент понизив голос до едва слышимого. Я сделала вид, будто не поняла.

— Я могу размотать бинт, — предложила я. — Но я бы очень не хотела, чтобы вы убирали фиксацию. Да, я могла травмировать ткани… в смысле, повредить мышцы вокруг костей, когда сопоставляла… выправляла отломки. Если вы позволите, я могу показать, что делала, на вашей руке. Возможно, после этого вы передумаете. По крайней мере поймете, что я не дергала наугад.

Генрих Иоганнович снял пальто и передал его Игнату. По всему выходило, что быстро уехать он уже не рассчитывал.

Он пощупал Петьке пульс. Внимательно осмотрел кожу там, где она была видна. Потом сравнил обе руки, потрогал ногти, подушечки пальцев.

— Сожми мою руку.

Петька послушно шевельнул пальцами.

— Сильнее.

— Больно.

— Здесь чувствуешь?

Он коснулся мизинца.

— Чувствую.

— А здесь?

— Тоже.

Доктор проверил все пальцы, потом снова нашел пульс. Теперь он смотрел не на меня, а только на Петьку. Это было обнадеживающим признаком: из преступницы я хотя бы временно превратилась в клиническое обстоятельство.

Рано я обрадовалась. Генрих Иоганнович снова поднял на меня взгляд и протянул мне руку.

— Показывайте.

Когда я взялась за его предплечье, он едва заметно вздрогнул. Как будто его женщины никогда не трогали, в самом деле! Без определенного, гм, контекста. Я прогнала дурацкую мысль и начала объяснять, что делала, как и почему.

— Примерно так, — закончила я.

Генрих Иоганнович посмотрел на Петьку, словно надеялся, что мальчишка сейчас опровергнет мой рассказ.

— Она руку тянула, — охотно подтвердил тот. — Я орал. И Луку кусать не разрешила, а Лука разрешил.

— К делу это отношения не имеет, — поспешно сказала я.

— Имеет, — возразил Лука. — Для полноты картины.

— Размотайте бинт, — велел доктор.

Я послушалась.

Он еще раз внимательно осмотрел кожу, потрогал края гипса.

— И все равно вы могли совместить отломки неправильно.

— Могла, — кивнула я. — Но я не могу видеть сквозь кожу, а вы? Если снять фиксацию, кости снова могут сместиться.

Он поколебался, но все же сказал:

— Можете вернуть бинт на место.

Я начала бинтовать. Руки дрожали, и я разозлилась на себя.

— У вас ловко получается, — заметил Генрих Иоганнович.

— Бабушка учила, — сказала я, не поднимая головы. — Говорила: мальчишки вечно расшибают коленки, а то и что похуже случается, выйду замуж — пригодится.

Я нервно хмыкнула.

— Вот и пригодилось.

Он помолчал.

— Значит, вы проверили пульс перед тем, как вправлять.

А я-то надеялась, что хоть он обойдется без допроса. Хотя с чего бы?

— Проверила. Именно поэтому я и решилась вправлять перелом, не дожидаясь вас. После того, как рука выпрямилась, пульс вернулся. Следом нормальный цвет кожи и чувствительность.

— Почему вы не дождались меня?

Нет, он внимательно слушал. И сейчас пытался восстановить в голове цепочку событий, которая никак не желала складываться в привычном порядке.

— Потому что пульса не было, — терпеливо повторила я, понимая, что в его картине мира я сейчас нечто вроде кошки, умеющей делать полостные операции. — Значит, кисть осталась без крови. Пока Игнат добежал бы до вас, пока вы приехали… — Я пожала плечами. — Возможно, спасать было бы уже нечего.

— Вы решили, что сосуды сдавлены концами кости? — недоверчиво переспросил он.

— А что еще я должна была решить? Рука переломана и искривлена. Кисть ниже перелома побелела, остыла и перестала чувствовать прикосновения. Я выпрямила руку — кровь пошла. Значит, что-то важное было пережато и перестало быть пережатым.

Генрих Иоганнович некоторое время молчал.

Я тоже. Чем меньше подробностей я сообщу добровольно, тем меньше вероятность случайно прочесть ему лекцию из медицины двадцать первого века. Доктор провел пальцами вдоль края лангеты. Попытался отогнуть и тут же бросил эту попытку.

— Почему именно гипс?

— Он быстро твердеет и хорошо удерживает. А еще его легко подогнать по форме руки. Лубки я бы так не согнула. Можно было, конечно… — Черт, что там использовали? — Крахмальные повязки! — выпалила я с энтузиазмом студентки, внезапно вспомнившей на экзамене казавшийся навсегда утраченным термин. — Точно. Но они застывают медленнее, и все это время руку пришлось бы держать.

Генрих Иоганнович посмотрел на меня поверх пенсне. Я ответила ему невинным взглядом.

Доктор наклонился к Петьке.

— Что тебе дали от боли?

— Горькую гадость, — мрачно сообщил мальчишка.

— Лауданум, — перевела я. — Детскую дозу, указанную на склянке. Не больше.

Генрих Иоганнович проверил пульс еще раз, заглянул Петьке в глаза и велел показать язык. Видимо, горькая гадость не вызвала у него особых возражений.

— Откуда вы знаете, как вправлять переломы, Анна Викторовна?

И что бы такое соврать? Снова вспомнить про бабушку — универсального гения?

— Видела в деревне. В маменькином поместье.

— Что именно вы видели?

— Как коновал лечил жеребенка. Тот сломал ногу. Коновал вытянул ее, вернул кости на место, а потом заключил в гипс. Он говорил, что надо обездвижить оба соседних сустава, чтобы кости держались надежно.

Лука посмотрел на меня с живым интересом. Придется потом отдельно объяснить ему, что губернаторши иногда нагло врут во имя общественного спокойствия.

— Коновал? — переспросил Генрих Иоганнович.

— Очень искусный.

— И он объяснял вам свои действия?

— Я попросила. — Я снова невинно похлопала глазами и улыбнулась, демонстрируя, с каким именно выражением лица просила выдуманного коновала дать мне мастер-класс.

— Коновал объяснял барышне, как вправлять перелом?

— Не посмел отказать. Я была очень настойчивым ребенком.

Это по крайней мере звучало правдоподобно. Ни один крепостной или приглашенный знахарь не рискнул бы ответить дочери хозяйки: «Отойдите, барышня, не женского ума дело».

Генрих Иоганнович снова посмотрел на гипс. Было очевидно — он не поверил ни единому слову.

Но произнести вслух, что жена губернатора лжет ему в лицо, не решился.

— Почему повязка наложена только наполовину? — спросил он вместо этого. — Вы могли обернуть руку гипсовым бинтом целиком.

— Не могла.

— Почему?

— Потому что рука распухнет.

— Вы уверены?

Я изобразила глубокую задумчивость.

— Если уколоть палец иголкой, он краснеет и опухает. А здесь сломана целая кость. Было бы странно, если бы рука не отекла.

— Я знаю, что поврежденные ткани отекают, Анна Викторовна.

— Тогда зачем спрашиваете, знаю ли об этом я?

Усы Генриха Иоганновича дрогнули. Кажется, он едва не улыбнулся.

— Я спрашиваю, почему вы оставили повязку открытой.

— Потому что, если рука распухнет внутри твердой скорлупы, скорлупа начнет ее сдавливать. А если оставить одну сторону открытой, твердый гипс удержит кости, но оставит место для отека. К тому же так можно видеть, не посинела ли рука.

Он снова ощупал края повязки, проверил, можно ли просунуть под бинт палец, постучал ногтем по уже затвердевшему гипсу. Потом осторожно поддержал руку снизу и осмотрел ее со всех сторон.

— Она легкая, — произнес он скорее самому себе.

— И затвердела за несколько минут, — поддакнула я.

— Лубки приходится подгонять, и их действительно так не изогнуть. Крахмальная повязка долго сохнет.

Я молчала, позволяя ему самому сделать выводы. Доктор смотрел на лангету, и по лицу его было видно, как в голове крутятся мысли.

— Этот способ можно использовать, — наконец сказал он. — Но его необходимо испытать. Проверить, насколько надежно он удерживает перелом. Не размягчается ли. Не ломается ли при движении. Не повреждает ли кожу.

— В лечении переломов вы понимаете куда больше меня, Генрих Иоганнович.

Главное, не брякнуть про двойное слепое плацебо-контролируемое…

— Вы не возражаете, если я воспользуюсь этим способом?

Я пожала плечами.

— Генрих Иоганнович, это не мой способ. Я всего лишь видела, как его применяли. Используйте сколько угодно, лишь бы людям было на пользу.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

Пожалуй, не стоило ему напоминать про «всего лишь видела». Человек, один раз наблюдавший работу коновала, вряд ли запомнил бы, как втирать гипс в бинты, сколько делать слоев и почему нельзя замыкать свежий перелом в твердое кольцо.

Но отступать было поздно.

Генрих Иоганнович повернулся к Анфисе Петровне.

— Мальчика сегодня не переносить дальше соседней комнаты. Руку положить повыше, на сложенные одеяла. Каждый час смотреть на пальцы. Они должны оставаться теплыми и розовыми. Если побелеют, посинеют или он перестанет ими двигать — немедленно послать за мной.

— Как прикажете, — кивнула она.

— Я вернусь вечером осмотреть, — сказал он. — И завтра утром.

— Хорошо.

— Повязку пока не трогать. Если бинт станет тесен — ослабить, но сам гипс не снимать.

— Хорошо, — повторила она.

Генрих Иоганнович надел пальто. Уже у двери остановился.

— Как звали того коновала?

— Не помню. Мне было лет двенадцать.

— А жеребенок выздоровел?

— Совершенно. Бегал как новенький.

Он поклонился и вышел.

Я слушала удаляющиеся шаги, пока они не стихли в сенях.

— Хороший был коновал, — задумчиво произнес Лука.

— Замечательный, — подтвердила я.

— И жеребенок хороший.

— Жеребенок особенно.

Лука еще раз внимательно посмотрел на меня, но расспрашивать не стал — удалился с поклоном. За что я была ему искренне благодарна.

Генрих Иоганнович не поверил. Это было очевидно. Но он был усталым городским доктором, заваленным больными, а не следователем и не ревнителем чистоты медицинской науки. Пульс вернулся, пальцы двигались, новая повязка держала руку лучше лубков. Этого ему пока хватило.

Другому не хватит.

Вернувшись домой, я рухнула в кресло — выдохнуть, пока Марфа суетилась с горячей водой и домашним платьем. Чувствовала я себя так, будто весь день таскала мешки с кирпичами, хотя время едва перевалило за обеденное. После Петьки рабочая обстановка в кабинете смотрительницы сама собой исчезла, и мы решили продолжить в другой раз. Видимо, этот другой раз наступит нескоро, потому что основное мы обсудили, а строить планы дальше, пока непонятно, сколько денег мы соберем, — распределять молоко с будущей коровы, как изящно выразился Андрей.

В дверь постучали. Легок на помине.

— Ты не приехала к обеду. Я распорядился, чтобы тебе принесли поесть в спальню. Сейчас подадут.

Я ошалело моргнула.

— Ты следил, приехала ли я к обеду?

— Довольно сложно не заметить, что за столом нет жены, — хмыкнул он.

— Не стой в дверях как памятник, — проворчала я, чтобы скрыть невесть откуда взявшуюся неловкость. Как-то не привыкла я, чтобы обо мне заботились. Добавила тише: — Спасибо.

Андрей не ответил. Устроился в кресле так, будто собирался просидеть в нем до вечера.

Кухонный мальчишка появился почти тут же. Начал расставлять на столе холодную вареную картошку, соленые грибы, тарелку с ломтями фаршированной щуки.

— Принеси Андрею Кирилловичу чай, — сказала я.

— Я не голоден.

— У меня кусок в горло не полезет, если я буду есть, а ты — смотреть.

— Могу не смотреть. — Голос у него был серьезным, но в глазах запрыгали смешинки. Тут же погасли. — Я не собираюсь тебе мешать, на самом деле. Сейчас уйду. Мальчика, как я понял, нашли?

— Нашли, — признала я.

— Хорошо, — кивнул он. — Анна, сделай мне одолжение.

Я вопросительно на него посмотрела.

— В следующий раз, когда из приюта кто-нибудь сбежит, не стреляй из пушки по воробьям. Совершенно необязательно через губернатора будоражить всю Светлоярскую губернию. Достаточно прислать записку квартальному. Что, собственно, я и попросил сделать Степана.

— Не подумала, — призналась я, чувствуя себя дура дурой. — А квартальный стал бы искать ребенка по моей записке?

— Это его должностные обязанности. К тому же вряд ли кто-то осмелился бы положить под сукно просьбу, подписанную фамилией Дубровская.

— Фамилией губернатора, ты хочешь сказать?

Вспомнилось произнесенное сегодня «Я выслушал вас из уважения к вашему супругу». Я мысленно хмыкнула. Это раньше я была увешана регалиями, как тузик блохами — профессор, завкафедрой, и прочее, и прочее, или просто могла действовать с высоты своего возраста. Здесь я — никто. Красивая молодая жена уважаемого человека.

Ладно. Утешусь тем, что молодость — недостаток, который быстро проходит. Слишком быстро, я бы сказала.

— Именно. Фамилии губернатора хватит. Сам губернатор в таком деле лишний. Он явно не будет бегать по переулкам, выглядывая беглых мальчишек.

— Я и не ждала, что ты будешь бегать сам. Но знала, что ты не отмахнешься.

Он замер.

Я почему-то смутилась. Добавила:

— И что ты справишься.

Он прочистил горло.

— Квартальный бы тоже справился. Как, собственно, и произошло.

— Нашел его Лука, но… Впрочем, неважно.

Андрей кивнул.

— Главное, что мальчик нашелся здоровым.

— Не совсем, — призналась я, разом потеряв аппетит. — Возможно, в ближайшие дни к тебе приедет Григорий Иванович и потребует унять твою распоясавшуюся бабу.

Если Генрих Иоганнович поделится с ним клиническим случаем, но не расскажет, откуда ему пришла в голову идея повязки, — не приедет. Однако, если он решит поделиться не только клиническим случаем, но и собственным изумлением…

Вот уж никогда бы не подумала, что хотела бы, чтобы доктор оказался не слишком щепетильным.

— Бабу? — Андрей подобрался. — Кто из моей дворни позволил себе лишнего?

— О господи, — вырвалось у меня.

Зачем я вообще затеяла этот разговор? И вообще, серьезные беседы натощак портят цвет лица и фигуру.

— Я.

— Ты — что? — Он смотрел на меня так, будто я заговорила на китайском.

— Я — твоя распоясавшаяся баба.

— Ты — дама.

— Это утешает, — нервно хихикнула я.

Зануда.

— Что случилось, что ты решила себя унизить такими словами?

До меня наконец дошло. Баба — это крестьянка. Жена губернатора бабой быть не могла по определению. Андрей действительно сначала подумал о дворне.

Нашла время разбираться в семантических тонкостях!

— И при чем здесь Григорий Иванович? — продолжал Андрей.

— Петька сломал руку. Я вправила перелом.