Доктор Шифр

Пролог

Впервые цветовые галлюцинации настигли Андрея Волошина в тринадцать лет.

Жутковатые, но интригующие видения начались примерно через две недели после того, как в автоаварии погибли его отец и старший брат Петр. Возможно, именно это событие послужило катализатором и запустило цепь психофизиологических изменений в мозгу подростка. А может, просто время пришло.

Во всяком случае сам Андрей постоянное присутствие в своих снах красного и зеленого кругов никак не связывал с трагедией, наложившей глубочайший траур на семью Волошиных. Он даже не рассматривал это как недуг, требующий оперативного медицинского вмешательства, и воспринимал галлюцинации в качестве спасительной шлюпки в буре непростого времени.

Каждый вечер Андрей укладывался в постель, зная, что спустя минуту-другую перед внутренним взором запляшет красно-зеленое светопреставление, которое принесет покой в метущуюся подростковую душу. Иногда пареньку казалось, что он не только видит свет, но и ощущает исходящие от него тепло, благодать и заботу.

Обычно две разноцветные сферы начинали приближаться издалека, небольшими окружностями, словно фары автомобиля, пересекающего заросшее поле. И лишь через несколько минут они принимали свой окончательный вид, превращаясь в красную и зеленую линзы светофора, который будто очутился перед самым носом.

Странно, но Андрей ни разу не испугался своих постоянных ночных спутников. Мягкий свет, исходивший от линз, излучал только положительные эмоции. Красный окутывал сознание мальчика убаюкивающим теплом, зеленый предвещал таинство грядущих открытий. И лишь после того, как Андрей успокаивался, избавлялся от тревожности и забывал о негативных событиях минувшего дня, «светофор» начинал свой монолог.

Размеренно и не спеша, он поочередно подмигивал Андрею то зеленой линзой, то красной. Два огромных круга играли с Волошиным, заставляя сердце восторгаться и ликовать, и был в этой игре некий смысл, который мальчуган не столько понимал, сколько ощущал.

В том, что сферы пытаются с ним общаться, у Андрея не было ни малейших сомнений: слишком уж красноречиво подмигивали они, словно изо всех сил старались обратить его внимание на что-то непомерно важное. Это напоминало сцены из фильмов про моряков, когда экипажи двух кораблей лампами Олдиса шлют друг другу немые сообщения.

Следуя догадке, Андрей отыскал в школьной библиотеке учебник по азбуке Морзе и способах передачи информации на расстоянии. Выучив все эти «точки-тире», каждое утро он первым делом хватался за карандаш и листок бумаги и по памяти восстанавливал некоторые фрагменты цветового монолога.

Всякий раз выходила сущая околесица, но Андрей не оставлял надежды разгадать таинственный шифр, продолжая упорно документировать вероятные послания. Он нисколько не сомневался в том, что, бомбардируя его сознание, «светофор» передавал нечто очень важное.

Увлеченность «цветошифром», как Андрей называл свои еженощные видения, помогали мальчику справиться с опустошительным чувством утраты и безнадеги, затопившими его дом. До трагедии Волошины жили довольно слаженно и дружно. В их трехкомнатной квартире обитали бабушка и дед Андрея, мама, он сам и старший брат Петр. Отец давно жил с другой женщиной, хотя следующего отпрыска, насколько было известно, так и не завел.

Родители разошлись, когда Андрею было три года, а Петру шесть, но продолжали общаться в те нечастые дни, когда отец приезжал повидаться с сыновьями. Причин развода Андрей не знал и не горел желанием узнать. Петр был в курсе ситуации, несколько раз порывался просветить и младшего брата, но тот интуитивно понимал, что подобные сведения причинят ему боль, и сознательно закрывался.

К счастью, брат не настаивал. Их отношения вообще не походили на те истории, когда старший брат всячески подтрунивает и измывается над младшим. Наоборот, после развода родителей Петр взял над Андреем своего рода шефство — что называется, «тянул» его — и чем взрослее становились ребята, тем заметней проглядывало влияние старшего брата на жизнь младшего.

Петр говорил о важности занятий спортом, приводя братишку то в одну секцию, то в другую; учил, как нужно вести себя на улице, в коллективе пацанов и с девочками. Возможно, именно поэтому в глазах не только семьи Волошиных, но и окружающих он казался едва ли не идеальным примером того, каким должен быть старший брат.

По правде говоря, Андрей жил со смутным ощущением, что все любили Петра сильнее, чем его, — и в общем-то это было неудивительно. Два брата оказались совершенно разными.

Петр всегда и во всем старался занимать ведущие позиции, и к шестнадцати годам неоспоримое лидерство всегда и во всем будто стало жизненным кредо парня. Он демонстрировал великолепные успехи в разных видах спорта, являлся капитаном сразу нескольких сборных команд. Старший брат испытывал некоторые сложности в усвоении школьной программы, но благодаря упорству и расцветавшему личному обаянию к выпускному классу он стал одним из претендентов на золотую медаль.

Другие мальчишки признавали его первенство, девчонки охотно тянулись к нему, а учителя восхищались неиссякаемой энергией Петра и его выдающейся способностью выстраивать партнерские отношения практически с любым человеком. Все без исключения были уверены: оставь Петра Волошина с ножом и компасом на острове — и через год он сформирует свое государство, наладив торгово-рыночные отношения с другими островами.

«У Петьки есть хватка, — сказал однажды отец в разговоре с матерью. — Ее надо развивать».

Андрей же был совершенно иного поля ягодой. Щуплый, задумчивый, погруженный в себя, большую часть времени он проводил в своем внутреннем мире, абсолютно не замечаемый миром внешним. О том, какие события разворачивались в душе младшего Волошина, знали немногие: в отличие от брата, Андрей не мог похвастать запредельным количеством друзей и знакомых.

Он неплохо учился, но происходило это не благодаря ломовой зубрежке, как в случае с Петром, а из природной склонности к точным наукам, в особенности — к алгебре и геометрии. Цифры и фигуры манили Андрея скрытой способностью шифровать и кодировать абсолютно любое явление окружающего мира. Когда парнишка в первый раз посмотрел фильм «Игры разума», сцена, в которой герой Рассела Кроу обещает математически объяснить структуру галстука собеседника, привела мальчика в неудержимый восторг.

Младший из Волошиных испытывал необъяснимую тягу к скрытым посланиям, древним письменам, тайным знакам. Он вел специальную тетрадку, в которую методично записывал каждый новый тип шифра, выхваченный из книг, журналов и кино, а разнообразные шарады и логические задачки щелкал как орешки.

И всё же такой талант едва ли позволил бы ему вырваться из тени брата. Пока еще Андрей был слишком зажат, слишком неуверен в себе, чтобы поднять собственные знамена.

Однако большая популярность брата не столько угнетала, сколько радовала Андрея. Забирая на себя львиную долю внимания окружающих, Петр позволял ему оставаться собой. Став заложником образа непререкаемого школьного лидера, старший брат был вынужден растрачивать огромные запасы сил на поддержание сложившегося имиджа. Он превратился в идола — величественного исполина, отбрасывающего широкую тень. И в этой тени его братишка мог оставаться собой и заниматься тем, чем и должен заниматься ребенок, — наслаждаться детством со всем его таинством первооткрытий.

Подтверждение теории о том, что красная и зеленая сферы передают некое зашифрованное послание, Андрей обнаружил спустя месяц после гибели отца и брата, когда начал видеть арабские цифры.

Сперва они просто бомбардировали внутреннее око, подобно мельтешащему «светофору», что являлся мальчугану прежде. Неслись прямо на него из далекой темноты. Поначалу Андрей заносил в тетрадку и их, выискивая скрытый шифр, некое послание для себя. Усилия эти не были бесплодными, пускай результат их и проявился в ходе интеллектуальных штурмов не в реальности, а во сне.

В одну из ночей, сразу после интенсивной цветовой бомбардировки красным и зеленым «прожекторами» (традиционно именно так и начинались сеансы связи Андрея со сферами), цифры сами собой сложились в круг. Символы от 1 до 12 аккуратно легли перед мальчуганом словно по широкому циферблату часов. Образовавшееся числовое колесо стало медленно вращаться по часовой стрелке, а юное сердце Андрея переполнилось ликованием. Паренек вдруг ясно и четко осознал: некие силы действительно пытаются контактировать с ним во сне и он еще на один шаг приблизился к разгадке их шифра.

Но кто таким образом выходил с ним на связь?

Бестелесные духи? Его более зрелый двойник из параллельного мира? Инопланетяне?! Учитывая, что каждый раз огни словно прорывались из вселенского далека, Андрей больше склонялся к версии о пришельцах. Да и сама теория контакта с внеземными цивилизациями казалась мальчишке более привлекательной, чем другие.

А еще на интуитивном уровне Андрей понимал: сферы требуют упорядочить их зашифрованные послания. И он сделал это. Структурировал код, разложив символы по окружности. Это была маленькая победа. Он только что вышел на следующий уровень телепатической связи (хоть бы это были пришельцы!). Вот бы кто-нибудь еще сумел оценить такое достижение по достоинству…

Отец братьев Волошиных был кадровым офицером, полковником, и имел свой, практичный взгляд на будущее сыновей. Точнее, на будущее Петра. Он ждал, что старший сын пойдет по его стопам, выстроит блестящую военную карьеру, дослужится до генеральских лампасов. А это обязательно должно было случиться, ведь «у него есть хватка». От Андрея же полковник Волошин не ждал ничего.

Порой мальчику казалось, что особых подвигов от него не ожидал вообще никто. За исключением, может быть, деда по матери — человека сурового, закрытого, но по-своему искреннего. В чем таилась причина подобного отношения, Андрей не понимал, но отсутствие интереса к себе со стороны как взрослых, так и сверстников переносил довольно хладнокровно. Лишь непонятное равнодушие отца ранило его по-настоящему больно.

Так случилось и в тот вечер, когда Андрей в очередной раз подслушал одну из нечастых бесед родителей и узнал, что наутро полковник Волошин собирается забрать лишь Петра. Подобного прежде не бывало: отец всегда забирал обоих пацанов сразу. Но завтра он планировал свозить Петра в Серпейский военный институт, в стенах которого старшему сыну полагалось учиться после школы, — и серьезно поговорить о будущем парня. О том, что к их разговору должен присоединиться Андрей, речи не шло.

Это оказалось самым подлым, самым ощутимым ударом, который когда-либо получал младший Волошин. Тем же вечером, рыдая в ду́ше, он пожелал — абсолютно искренне, от всей души и изо всех сил — чтоб отец с братом уехали и никогда больше не возвращались. Формулируя запрос, Андрей почувствовал, как от него словно отделилась частичка. Обида и ярость переплелись в единый клубок и выплеснулись из тела подростка сильным, ясно сформулированным желанием. Он жаждал больше никогда не видеть отца и брата. Так оно и случилось.

Наутро отец и впрямь забрал лишь Петра. Андрей не вышел поздороваться, прикинувшись спящим, но из окна наблюдал, как отъезжает машина полковника Волошина. Они и в самом деле отправились в военный институт, где брата водили по курсантским казармам, показали столовую, и спортивный комплекс, и пару учебных корпусов. После экскурсии отец повез сына покататься за город.

Там-то всё и произошло.

Один из участков трассы был необычайно трудным даже для опытных водителей: дорога уходила вверх, круто извиваясь. Сразу несколько поворотов подряд терялись из виду за пригорками. На одном из таких поворотов с минимальным обзором заднее крыло автомобиля Волошиных царапнул грузовик, перевозивший спиртное. Легковушка сразу слетела с дороги и покатилась по утесу вниз. К тому моменту, как она совершила последний, двенадцатый оборот, отец и сын скончались от многочисленных травм.

Для семейства Волошиных это стало сильнейшим ударом. И если дед по обыкновению скрывал горечь утраты за маской стоического хладнокровия, то бабушка и мать оказались просто-напросто раздавлены горем.

Андрей практически перестал с кем-либо общаться и травил себя неумолимым чувством вины. В случившейся трагедии мальчик обвинял не водителя грузовика, взявшего слишком широкий угол поворота, а себя. Дни напролет проходили с мыслью: а не мог ли он стать причиной несчастного случая? Разве не его искреннее, ощетинившееся обидой желание никогда больше не видеть родных столкнуло их в пропасть?

Андрей, с раннего детства проводивший бессчетные часы в своем внутреннем мире, чувствовал: там что-то было. В дальних уголках души росла и крепла необузданная сила, достаточная, чтобы перекроить реальность по своему разумению. Маленький термоядерный реактор насыщался энергией, чтобы однажды запустить… что запустить? На какие ужасы или подвиги способен нелюдимый подросток, обладающий такой огромной силой? И ему ли предстоит выбирать — станет он героем или злодеем?

Через двенадцать дней после трагедии из глубин космоса пришел ответ. Размышляя о природе красных и зеленых огней, которые он видел во сне, Андрей окончательно склонился к мысли о пришельцах. Может быть так, что они пригнали на орбиту Земли свой спутник и каждую ночь в диапазоне красно-зеленого спектра транслировали парнишке некие знания? Почему бы и нет.

Было ли это связано с последними событиями в жизни Андрея, он не задумывался. Волошину вполне хватало идеи того, что где-то там, далеко-далеко, у него появился невидимый друг, каждую ночь приносящий умиротворение и занимательную игру в шифры. Мальчуган не сомневался, что однажды взломает секретный код. И когда это случилось, когда двенадцать чисел улеглись в идеально ровный круг, сферы вышли за пределы снов.

После гибели брата, как показалось Андрею, сильнее других горевала бабушка. К смерти его отца она относилась куда спокойней: зять и теща не поладили с первых дней знакомства. А вот умелый и талантливый внук, всеобщий любимец… такую утрату пожилая женщина выдерживала с огромным трудом. Может, как раз поэтому «подсветка» выхватила именно ее.

Небольшой, размером с теннисный мячик красноватый шар возник в районе сердца бабушки на седьмое утро после «цифровой» победы Андрея. Видение походило на почти рассеявшееся облачко дыма, которое кто-то ловко заточил в прозрачную сферу. Сперва Андрей принял его за оптическую иллюзию, но с какой бы стороны ни подступался к бабушке, под каким бы углом на нее ни смотрел — шар всегда маячил возле груди.

Однако наиболее примечательным наблюдением стало то, что с течением времени цвет шарика менял тональность. Происходило это не шибко резко и заметно, но если в первый день он был размытого красного оттенка, то спустя три месяца напоминал спелый персик. Вновь отправившись в библиотеку, Андрей, который вел наблюдения за шаром с усердием секретного агента и мельчайшие детали конспектировал в тетрадку, отыскал небольшую книгу по колористике.

Волошин пришел к выводу, что, если он хочет вести дневник подробно и качественно, скудных описаний цвета по типу «ярко-красный» и «темно-красный» будет явно недостаточно. Поэтому он решил расширить познания в области типологии цветов и оттенков. В процессе самообучения подросток выяснил, что, согласно цветовой модели Пантон, на начальном этапе «бабушкин шар» имел цветовую идентификацию 18-1649 TCX. Оттенок, который Андрей по-простецки именовал «бледно-красным», на самом деле назывался «глубоководным кораллом». И код, и поэтичное наименование он скрупулезно занес в тетрадь.

На недолгий период колористика полностью овладела воображением Волошина. Он буквально впитывал любую информацию о цветовом пространстве, длинах волн спектра, тонах и оттенках. Скудные данные, полученные из одной-единственной библиотечной книжки, казались ему необычайно важными для разгадки главной шарады: кто и почему выходит с ним на связь при помощи цветового спектра?

Тогда-то Андрей и подумал, что несет слишком много. Постоянная усталость по утрам, непреходящее чувство вины за гибель родных и перманентный стресс изрядно выматывали тихого паренька, которому в начале ноября только исполнится четырнадцать лет.

Пожалуй, пришло время разделить ношу с кем-нибудь еще.

Друзей у Андрея было немного. Если честно, то всего один — зато такой, которому Волошин мог рассказать абсолютно всё.

Ким учился двумя классами старше и при обычных обстоятельствах едва ли стал якшаться с «малолеткой». Дело было в том, что при достаточно выраженной азиатской внешности и дряблом телосложении он не снискал популярности среди одноклассников.

Первое делало его идеальной мишенью для шуточек. Вопросы о том, как же Ким видит мир «через эти щелочки» и не является ли он родственником Джеки Чана, были самыми безобидными, верхушкой айсберга. Вспыльчивый Ким сразу же кидался в драку, и здесь уже в конфликт с реальностью вступало его грушевидное тело.

Ким огребал на орехи постоянно. Пару раз Андрей становился свидетелем того, как его друг кидался с кулаками на очередного шутника — или жестко язвил в ответ и бросался наутек, если обидчиков было много. Но Волошин не видел ни одной потасовки, из которой Ким вышел бы победителем. Ни одной.

Если он дрался, то неизменно отхватывал тумаков, если убегал — его быстренько настигали, и тогда тумаков доставалось в два раза больше — потому что убегал. Синяки стали как бы естественной пигментацией кожи Кима.

Вообще-то его звали вовсе не Ким. Он имел вполне себе типичное для центральной части России имя, а азиатскую внешность ему придавали калмыцкие корни. Те же корни толкали его и в драку с досаждавшими пацанами.

Андрей не помнил, когда и при каких обстоятельствах его друг получил свое прозвище, — так давно и настолько крепко оно к нему приклеилось. Кажется, только школьные учителя называли калмыка настоящим именем. Что удивительно, конкретно из-за прозвища вспыльчивый Ким совсем не переживал и даже гордился им. Он считал, что кто-нибудь примет его за корейца и, возможно, решит, что Ким владеет корейским боевым искусством тэквондо. А тэквондиста никто не будет задирать, утверждал друг. Эта теория еще ни разу не получила подтверждения, но придавала Киму ощущение неуязвимости. Может, он и впрямь считал себя мастером тэквондо, кто знает…

Андрей поведал Киму всю историю целиком, не утаив даже про то, в чем с неохотой признавался сам себе: о тайном и сильном желании никогда больше не видеть отца и брата, о чувстве вины за их гибель. На рассказ ушло минут двадцать. За это время они побродили по двору и дошли до масштабной стройки, которой через несколько лет суждено было стать первым торговым центром небольшого Серпейска.

Ким слушал очень внимательно и ни разу не перебил. Даже уточняющих вопросов по ходу повествования задавать не стал. Слушать он умел еще лучше, чем говорить. Возможно, свою роль сыграло и то, насколько красноречив был сам Андрей. Его словно прорвало. Мальчик слишком долго пробыл в своей собственной темнице. Он говорил, и говорил, и говорил, выплескивая всё, что пережил и обдумал с момента трагедии. Такое случалось крайне редко — лишь в минуты сильного эмоционального возбуждения.

Стояло теплое лето. Впереди у Кима замаячил выпускной класс, и Андрей уже чувствовал, как отдаляется единственный его друг, которому в феврале стукнуло шестнадцать лет. Пропасть между ними росла.

И всё же Андрей мог сказать, что в тот день они снова оказались на одной волне: Кима услышанная история очень заинтересовала.

— Ты точно видишь этот «бабушкин шар»? — спросил он после того, как Андрей выговорился. — Может, у тебя глюки?

— Точно, — хмуро отозвался Волошин. — Он уже третий месяц возле нее маячит. И днем, и ночью.

— И всё время красный?

— Ну да. Оттенок меняется, но, в принципе, так и остается красным.

Ким замедлил шаг, нахмурился. Уже тогда между его черных бровей наметились две глубокие вертикальные морщинки.

— Тогда скажи: шар какого цвета крутится возле меня? И — где?

Андрею вопрос показался неожиданным.

— Возле тебя ничего нет. Я такого свечения, как у бабушки, вообще больше ни у кого не видел.

Ким поразмыслил над ответом, кивнул сам себе и продолжил путь вдоль чугунных прутьев забора, ограждавшего будущий торговый центр. Андрей поплелся следом.

— А как думаешь, что это означает? — спросил Ким через плечо. — Почему шар именно красный? Почему темнеет?

— Мне кажется, это печаль бабушки. Она очень сильно переживает смерть Петьки и отца. Может быть, даже сильнее мамы. И выглядит с каждым днем всё печальней, потому и шар темнеет.

— Он может совсем почернеть?

— То есть стать темно-бордовым?

— Нет. Именно почернеть. Печаль же с каждым днем растет — ты сам сказал. А это очень сильная эмоция. Она даже может… убить. Я читал о таком в книжке по психологии. Это как будто человек сам себя травит ядом. Потому и спрашиваю: может ли шар почернеть?

На сердце у Андрея стало мерзко, ответил он не сразу.

— Не знаю. Пока шар просто красный.

— А что случится, если все-таки почернеет?

Волошин не знал ответа на этот вопрос. Точнее, не хотел его искать. Интуитивно он догадывался, что такое знание вряд ли принесет покой.

Ким снова остановился, повернулся. Он хотел спросить что-то еще, но глянул поверх головы Андрея и осекся. На овальном лице отчетливо проступила тревога. Андрей тоже обернулся и понял, что обеспокоило друга. Следом за ними бодро вышагивали еще трое ребят: Димедрол и два его приспешника. День перестал казаться безоблачным и увлекательным.

Димедрол жил в соседнем дворе, но знал его весь район. Это был крепкий парень: он вроде бы занимался боксом и точно ходил в качалку. Поговаривали, что отец Димедрола — бандит, притом «очень серьезный». Андрей не знал, насколько правдива эта информация, но она сполна объясняла два момента: отвязно-хамоватый нрав Димедрола и то, каким образом ему в самом начале нулевых удавалось разгуливать в модной одежде и невообразимо дорогой обуви. Вот и в этот вечер он явно косил под парней из молодежных бэндов, популярных в те годы: огромные белоснежные кроссовки, широкие бежевые бриджи и безразмерная футболка в красно-зеленую мозаику. Для полноты образа не хватало разве что бейсболки с прямым козырьком.

А еще он терпеть не мог Кима — это Андрей знал наверняка. Димедрол насмехался и над его азиатскими чертами, и над телосложением, и над никудышней физической подготовкой. Парни были погодками, учились в параллельных классах, однако предположить то, что они могли стать друзьями, осмелился бы только пришелец из далекой-далекой галактики.

Цеплялся к Киму хулиган с завидным постоянством. Даже если они оказывались в разных концах школьного коридора, Димедрол с удовольствием использовал свой громогласный голос и унижал Кима на глазах десятков учеников. Когда же калмык огрызался в ответ, боксер с удовольствием отрабатывал на нем апперкот в печень.

В общем, по какой-то странной причине Ким для Димедрола был что тряпка для быка.

— О, китаеза выполз! — радостно крикнул Димедрол. — Я тебе говорил нашим воздухом не дышать?! Россия для русских, китаеза!

Ким отреагировал приблизительно так, как того и ожидал Андрей: поднял оттопыренный средний палец и прокричал:

— А это для тебя, дебил!

Андрею понравилось, как спешно помрачнел Димедрол: гаденькая ухмылка вмиг сползла с прямоугольного лица.

— Сюда иди, — очень спокойным тоном приказал хулиган.

Его прихвостни тем временем сделали страшные рожи боксеров перед боем.

— А вот и второй подоспел, — ответил Ким, поднимая средний палец другой руки.

Димедрол усмехнулся, покивал, будто соглашался со смешной шуткой, а потом резко сорвался с места. Прихвостни помчались следом. Ким развернулся и бросился наутек. Андрей остался на месте.

Волошин знал: хулиганы вряд ли тронут его. Максимум — с дороги оттолкнут. Он грустно смотрел на то, как нелепо бежит друг, — намного медленнее своих обидчиков. Ни шанса на спасение. Поэтому, когда Димедрол с прихвостнями несся мимо, Андрей сделал то, чего делать не собирался.

Позднее, анализируя свой поступок, Волошин решит, что в тот миг его телом управлял кто-то другой, — настолько нереальной ситуация покажется в ретроспективе. А сделал Андрей вот что: он поставил Димедролу подножку.

Дорогая, белоснежная кроссовка со всего маху врезалась в худую голень — Димедрол не удержался на ногах и отправился взрыхлять асфальт. Падение его было мощным, с глухим «ух!». Прихвостни буквально остолбенели. Увиденное выходило за рамки их жизненного опыта.

Когда Димедрол поднялся, выглядел он не менее обескураженно, чем его приятели. В немом удивлении гроза района развел руками, глядя на Андрея так, словно только что и заметил. Потом осмотрел себя снизу вверх. На идеальных кроссовках появились уродливые серые царапины. Бежевые бриджи испачкались в пыли, а модная мозаичная футболка порвалась в нескольких местах.

Едва оба его дружка оправились от шока, они схватили спокойно стоявшего Андрея за руки, но Димедрол лишь повелительно махнул: отпустите, мол. Переглянувшись, прихвостни выполнили немое указание вожака.

Димедрол приблизился к Волошину. Будучи на голову выше и в полтора раза шире, он пытался морально давить на паренька. Андрей не опустил головы и не отвел взора — он с любопытством разглядывал здоровяка. Вернее, не его самого, а красноватое облачко, клубящееся у Димедрола над правым ухом. Пока еще тусклое, без устоявшейся формы, оно вилось у коротко постриженных волос.

Подспудно Андрей знал: пройдет определенное время — и облачко оформится, уплотнится, станет отчетливо красным. А затем начнет темнеть.

Ему вдруг нестерпимо захотелось рассказать об этом Димедролу. Предупредить его о чем-то, чего толком не знал и сам. Пока не знал. Он хотел поведать правду о своем видении, но не успел.

Димедрол ударил с левой — коротко, почти без замаха. Не шибко тяжелое тело Волошина буквально смело с дорожки. Едва касаясь земли, он перелетел к забору и со всего маху стукнулся головой об один из чугунных прутьев. Перед глазами поплыло. Ноги будто перестали существовать, стерлись из реальности.

Андрей рухнул в пыльную траву под забором, с трудом посмотрел вверх. Он видел нависшего над ним Димедрола и красное облачко возле его правого виска — пару секунд, а потом оно моргнуло раз, другой — и исчезло. Андрей даже подумал, что теперь, наверное, и «бабушкин шар» пропадет без следа.

На сей раз, хорошенько размахнувшись, Димедрол пнул Андрея в живот. Охнув, паренек сжался в комок, став очень маленьким и совершенно беспомощным. А потом всё перестало иметь значение. Повинуясь резко навалившейся апатии, Волошин потерял сознание.

Андрей не знал, как долго его мутузили или сколько времени он провел в отключке. Растолкал Волошина уже Ким. Судя по отсутствию на обеспокоенной физиономии новых синяков, Димедрол со товарищи его не догнали. Вернее, не стали догонять.

Ким помог Андрею подняться на ноги (которые вновь существовали в нашей реальности), внимательно осмотрел. Кожа на голове чуть выше левого виска оказалась содрана, под ухо стекал кровавый ручеек. Ничего смертельного, но дома с такой ссадиной лучше не появляться.

Друзья дошли до ближайшей колонки, и, пока Андрей промывал волосы, Ким смотался в соседнюю аптеку за пачкой ваты и пузырьком зеленки. Потом они забрели в тихий дворик и развернули полевой лазарет под густой зеленью склонившейся березы.

Ким, похоже, чувствовал себя жутко виноватым. Андрея посетила такая мысль, когда он понял, насколько старательно друг обрабатывает рану: прямо с дотошностью мастеровитого хирурга, будто в распоряжении у него не вата с зеленкой, а набор первоклассных медицинских инструментов и хорошенькая медсестра-ассистентка (Андрей видел такое в сериале «Скорая помощь» по НТВ).

Сам Волошин помрачнел и осунулся. У него сильно болела голова и накатывала тошнота, так что Андрей сразу поставил себе диагноз: сотрясение мозга. А он многое слышал про сотрясение мозга. Кто-то даже рассказывал, что «с этим долго не живут». Потому-то имевшиеся у него симптомы расценивал как первые признаки скоропостижной кончины.

Однако не это тревожило Андрея сильнее всего. У него появилось ощущение, что после удара в голове будто образовался затор. Пробка в том самом канале, по которому текла энергия, связывающая с красно-зелеными огнями из далекого космоса.

«Почему я перестал видеть облако над головой Димедрола? — думал он. — Это из-за того, что я должен был вот-вот потерять сознание, или удар головой что-то отключил во мне?»

Ему захотелось тотчас увидеть красное свечение. Но Димедрол был далеко, а чтобы взглянуть на бабушку, надо еще добраться домой. А до тех пор он будет пребывать в тревожном неведении: сохранилась ли способность контактировать с огнями или хулиган буквально выбил из него всё сверхъестественное?

«Сверхъестественное дерьмо», — подумал Андрей. Так бы сказали герои боевиков, которые они с Кимом частенько смотрели по видику: «Я выбью из тебя всё сверхъестественное дерьмо!» Пожалуй, эта реплика подошла бы Сталлоне.

Шутки шутками, но Андрей начинал паниковать. Перспектива лишиться причудливого дара, связи с невидимым другом из космоса, а вместе с ней — возможности по-настоящему отвлечься от мрака, нависшего над семьей, повергала Волошина в глубокое уныние.

— Ну и на фига ты Димедролу подножку поставил? — спросил Ким, ваткой смахивая с волос Андрея остатки запекшейся крови.

— Чтобы он тебя не догнал и морду не набил, — отвечал Волошин, глядя прямо перед собой.

— А он бы и не догнал. Я смог бы убежать.

— Нет. Не смог бы.

Непоколебимость в голосе друга ударила по самолюбию Кима. Прекратив обрабатывать ссадину, он посмотрел на Андрея с нескрываемым раздражением.

— Так, мелюзга, давай-ка договоримся. Больше ты впрягаться за меня не будешь! Никогда-никогда. Ясно?

— Почему?

— Потому что это стремно! Младший впрягается за старшего — да если Димедрол кому-нибудь об этом сболтнет, надо мной будет ржать вся школа!

— Он не сболтнет.

— Почему ты так уверен?

— Потому что на землю его повалил «мелюзга». Да еще и клевую футболку порвал. Нет, Димедрол никому ничего не расскажет — иначе его самого засмеют и перестанут бояться.

Ким внимательно посмотрел на младшего друга. Можно было лишь догадываться, о чем он думал, а вот Андрей свои тогдашние мысли запомнил прекрасно.

Огни пропали. От удара их зажало где-то в коридорах мозга.

Интуиция подсказывала, что и «бабушкиного шара» он больше не увидит. Мысли об этом не давали покоя, сводили с ума. Нужно было срочно бежать домой и проверить неприятную догадку.

— Долго еще? — нетерпеливо спросил Андрей.

— Кровь я счистил, — пробубнил Ким, орудуя ватой. — Теперь самое прикольное: дезинфекция!

Он оторвал от рулона свежий кусочек, бухнул на него немыслимое количество зеленки.

— Будет щипать, — со знанием дела заверил Ким. — Готовься на счет «три».

— Готов.

— Раз.

— Давай-давай.

— Два.

— Просто мажь уже!

Ким с нажимом приложил вату к ране. Андрей поморщился и тихо зашипел.

— Терпи, казак, сильнее будешь, — глубокомысленно проговорил Ким. — Ван Дамм бы стерпел и не захныкал.

— Я не хнычу.

— Шипишь, как девчонка.

— Может, мне тебя головой приложить? А потом облить ведром зеленки? Чтоб тоже сильнее стал.

— А мне это не надо.

— Уверен?

— Все думают, я владею тэквондо, а значит, не боюсь боли.

— Никто так не думает, Ким.

— Ладно, может быть, не все — но многие.

Андрей вздохнул, стоически перенося пощипывания боевого ранения. Ким завершил наносить густой слой зеленки, повращал голову пострадавшего товарища, любуясь проделанной работой с видом престарелого эскулапа, страдающего миопией.

— Сойдет для сельской местности, — заключил он. — Главное — левой стороной пореже поворачивайся, чтоб предки не спалили.

Друзья побросали вату с пузырьком зеленки в урну и отправились домой. Уже когда расходились по подъездам, Ким окликнул Андрея.

— Слышь, мелкий… — Он переминался с ноги на ногу, подбирая слова. — Спасибо, что задержал Димедрола.

Ким сказал это совершенно серьезно, без присущей ему ироничности, которая с годами станет куда больше напоминать язвительность.

— Пожалуйста, — кивнул Волошин.

— Я такие моменты не забываю и когда-нибудь помогу в ответ. — Еще секунду он сохранял сосредоточенный образ, а затем беззаботно махнул рукой: — Один хрен завтра в школе Димедрол нахлобучит мне.

— Значит, задержу его снова.

Ким хмыкнул, глядя на невысокого, щуплого Андрея.

— Ну да, точно. Ладно, бывай. Позвони потом, расскажи, как прошло с бабулей.

— Позвоню, — пообещал Андрей и нырнул в подъезд.

Когда Волошин пришел домой и первым делом прошмыгнул в комнату бабушки, подтвердились его худшие опасения. Шар возле ее груди исчез. При других обстоятельствах это, наверное, можно было считать благим знаком — но не после удара головой. Как ни старался Волошин, он не мог убедить себя в том, что бабушка переборола печаль. Скорее пропавшее видение говорило о невосполнимой потере сокровища, которое Волошин только-только отыскал в себе.

Видения красно-зеленых огней и чисел оставили Андрея на целое десятилетие, и за это время произошло множество важных для него событий.

Спустя год после стычки с Димедролом бабушка скончалась от сердечной недостаточности. Еще через три умер и сам Димедрол: у паренька случился отек правого полушария головного мозга.

Андрей окончил школу. Без золотой медали, но и без троек в аттестате. Следуя то ли неугасаемому чувству вины за гибель отца и брата, то ли желанию что-то доказать, Волошин поступил в Серпейский военный институт на факультет криптографии и шифрования — к тому времени он уже понял, что цифры и символы занимают значительную часть его интересов.

На первом курсе Андрей выбрал дополнительную специальность военного переводчика. На втором выполнил первый разряд по бегу и начал выступать за сборную института. К концу третьего курса написал научную работу по философии и психологии, к концу четвертого — по криптографии.

А на пятом разностороннего курсанта завербовали в Главное разведывательное управление Генерального штаба Минобороны. После выпуска его ждала учеба в разведшколе — и уже через год лейтенант Волошин получил свое первое назначение. Так в возрасте двадцати трех лет Андрей стал оператором шифроргана резидентуры ГРУ в одной из стран Центральной Африки.

Тогда-то всё и началось.

Глава 1. СЕКРЕТ ПРОИСХОЖДЕНИЯ

Проснувшись, Андрей открыл глаза — и первое, что он увидел, были лопасти потолочного вентилятора. Вращались они медленно, гоняя влажный воздух. Один за другим концы лопастей то появлялись в поле зрения, то исчезали. От их монотонного, гипнотизирующего движения не было никакого проку, а кондиционер сдох еще во время пребывания здесь предыдущего заезда. Чинить его, кажется, никто не собирался.

Заиграла монофоническая мелодия будильника. Андрей потянулся к мобильнику на тумбочке — одноместная кровать жалобно заскрипела пружинами — и прервал сигнал в самом начале. Он всегда просыпался за пару минут до срабатывания будильника.

Потерев глаза, Волошин сел на кровати. За окном небольшой комнатушки, в которой он жил один, маячили широкие листья столь же одинокой пальмы и серый свод неба. Удивительно, но за три месяца полугодовой командировки в Центральную Африку Андрей повидал, кажется, больше пасмурных дней, нежели солнечных.

Он влез в армейские резиновые тапки, встал с кровати, смахнул с металлической дужки полотенце и вышел в коридор. Из-за слабого сквозняка тут было чуть прохладней. Самую малость. А еще — из-за отсутствия людей. Помимо Волошина практически никто не вставал в шесть утра. Андрея это вполне устраивало: он любил насладиться одиночеством ранних часов.

Оставив дверь в комнату приоткрытой, двинулся направо, в сторону туалета. Проходя мимо кухни, кивнул ночному дежурному по этажу, заваривавшему чай. Свернул к умывальникам, остановился возле одной из раковин. Повернул кран холодной воды. Из смесителя вяло хлынул поток теплой жидкости сомнительного цвета. Во всех трех странах региона, где пока что довелось побывать Волошину, ситуация с водоснабжением была ужасающей. Местные власти шли навстречу резидентуре: подаваемая в здание вода казалась достаточно чистой, чтобы умыться, — но не чтобы пить, разумеется. Только камикадзе решился бы хлебнуть из-под крана.

Наскоро омочив короткие темные волосы, Андрей вытерся полотенцем, посмотрел на свое отражение — как обычно, не находя в нем ничего примечательного. У него было совершенно заурядное лицо: худое, слегка вытянутое, темные глаза посажены ни широко, ни близко друг к другу. Сильнее всего, пожалуй, выделялись брови — черные, густые, с «резцами» на кончиках. В остальном же пытливому взгляду не за что зацепиться. Настоящее лицо разведчика.

Торс двадцатитрехлетнего Андрея еще сохранял некоторую подростковую угловатость, но по тонким костям, послушно отзываясь на малейшее движение, перекатывались гибкие развитые мускулы легкоатлета. Благодаря физической форме Волошин мог выдержать и многокилометровый кросс по пересеченной местности, и шестидневный марш по горам. Даром что подобных подвигов от шифровальщика никто не требовал.

Вернувшись в комнату, Андрей облачился в короткие шорты и беговые кроссовки и отправился на пробежку: в половине седьмого утра погода еще позволяла подобную роскошь. Настоящий ад начнется после девяти часов.

Периметр пятиэтажного здания, в котором размещалась резидентура ГРУ, был обнесен высоким бетонным забором и охранялся местными силами правопорядка. Однако, зная, насколько сильны эти «силы», разведка предпочитала стеречь выделенную ей территорию самостоятельно — крепкие ребята из спецназа ГРУ посменно дежурили на постах.

Естественно, без особой надобности никому из разведчиков покидать территорию не рекомендовалось, так что по утрам Андрей бегал вдоль забора — по кругу диаметром около трехсот метров. Это было меньше стандартного легкоатлетического стадиона, но особого раздражения у Волошина не вызывало. Из-за высокой влажности не так уж и много он наматывал — километра четыре, после чего, обливаясь потом, делал растяжку возле заброшенной клумбы и подтягивался на старом брутальном турнике из пары свай и металлической трубы.

В то утро он уже закончил с бегом и растяжкой, переходя к подтягиваниям, когда из главного здания показался Петрович. Высокий и широкий, с внушительным животом, начальник шифроргана резидентуры походил на доброго мишку, из чувства долга патрулирующего заснеженный лес. Непосредственный начальник пришелся Андрею по душе: спокойный, даже флегматичный, он фильтровал приказы сверху и, обладая той служебной мудростью, что приходит после тридцати, не имел привычки нагружать подчиненных ненужной работой.

Обычно Петрович поднимался не раньше восьми, поэтому его появление в столь ранний час наводило на мысли о чем-то срочном. Одетый в растянутую бордовую футболку и бриджи, он медленно наплывал на Андрея, потягивая кофе из кружки непомерных габаритов.

— Всё бегаешь, бегунок? Поберег бы энергию, — в голосе командира скользнула ирония. Андрей много раз видел, как легко этот здоровяк выжимает сотню килограммов от груди.

— Как говорил мой тренер по легкой атлетике, больше энергии потратишь — больше вернется.

— Больше потратишь — скорее скопытишься, — подмигнул командир и хлебнул кофе.

— Зато не увеличиваюсь в размерах.

— Вот женишься — тогда и поговорим.

Они всегда общались на равных, даже невзирая на то, что Петрович был на одиннадцать лет старше и на три звания выше.

Отсутствие излишней субординации и откровенной военщины в резидентуре после институтской муштры стало для Андрея приятным сюрпризом. Петрович же объяснял это так: «Мы приехали сюда не просто работать, а жить. Если гонять друг друга в хвост и в гриву, появится риск перегреть людей. А тут и без того жарко». Андрей же быстро смекнул, о чем речь, и правила новой для себя игры воспринял легко.

— Ты чего так рано? — спросил Волошин.

Петрович со смаком отхлебнул из кружищи.

— Дельце одно подвернулось. Ты как насчет покататься сегодня?

Андрей широко улыбнулся, утирая с бровей пот. Не являясь полевым агентом или спецназовцем, которые действовали «где-то там», он почти безвылазно трудился в шифровальном кабинете. Такая работа позволяла держать руку на пульсе событий, но ценой было отсутствие рисковых приключений по ту сторону бетонного забора. Поэтому, едва только возникал хоть малейший повод скататься в город, Волошин хватался за возможность обеими руками.

Степенный Петрович знал об этой особенности младшего из троих своих подчиненных и не боялся подкидывать Андрею поручения «за периметром».

— Из «сварки» звонили, — сказал начальник. — Ночью они перехватили какой-то замысловатый шифр. Предположительно китайский. В Москву его уже отправили, но местному резиденту не терпится расшифровать послание. Они позвонили мне, поинтересовались, нет ли у нас толкового криптографа. — Петрович вновь отхлебнул черного, как нефть, кофейку. — Что скажешь, бегунок? Есть у нас толковый криптограф?

Андрей широко улыбнулся. На его подзагорелом лице крупные, чуть неровные зубы напоминали гирлянду светодиодных огоньков — хоть в рекламе зубной пасты снимай.

— Кажется, одного я знаю, — кивнул Волошин.

На птичьем языке спецслужб «сваркой» именовалась СВР, Служба внешней разведки России. Андрей знал, что их базовая позиция размещается на другом конце города. Он даже бывал там разок по несущественным административным вопросам. Знал Волошин и то, что, если конкурирующее ведомство обратилось в военную разведку за содействием, перехваченный шифр и впрямь может представлять большой интерес. Андрей просто не имел права упустить возможность поработать над чем-то крупным и существенным.

— Я знал, что тебе есть кого порекомендовать, — кивнул Петрович. — Тогда не затягивай с утренней суетой. Машину я заказал на восемь часов. С тобой поедут два «уголька»: Джером и еще какой-то негр — они в курсе, как добраться до «сварки». Только смотри не забалтывайся там. Трепись меньше — слушай больше.

— Очередная мудрость от Петровича, — покачал головой Андрей. — Сразу отпечаталась на подкорке.

— Молодец, пацан. Быстро учишься.

Громко зарычали въездные ворота контрольно-пропускного пункта. На территорию резидентуры заехал старенький облезлый «Урал». Грузовик остановился возле неработающего фонтана, из тентованного кузова выпрыгнули несколько экипированных бойцов и шеф резидентуры. Обычно бодрые, сейчас ребята удрученно помалкивали. Шеф и вовсе выглядел подавленным. «Калашников» со складным прикладом болтался на плече так, словно старший офицер совершенно позабыл о своем оружии, а разодранный бронежилет он тащил как бесполезную тряпку. На двух шифровальщиков никто из прибывших внимания не обратил.

— В ночь работали? — спросил Андрей у Петровича.

— Ага.

— Кажется, не всё прошло гладко.

— Под минометы угодили. Двух проводников разорвало.

— Дела… Ты-то об этом откуда знаешь?

— Работа у нас такая.

— Ты ж спал.

— Не спал, а отдыхал лежа. Давай, не затягивай. Машину уже готовят. — Петрович выплеснул остатки кофе на лужайку и поплелся обратно к зданию.

Закончив тренировку, Андрей спустился в столовую, спешно позавтракал и получил табельный пистолет. Ровно к восьми утра лейтенант Волошин был готов к отъезду в резидентуру Службы внешней разведки.

Автомобиль дожидался у ворот. Это был старенький фургон, по форме напоминавший советские «буханки». Как и говорил Петрович, сопровождающих оказалось двое. Первый — полноватый африканец с широким равнодушным лицом и в сером жилете с невообразимым количеством карманов. Со вторым Волошин был знаком лично: невысокий мускулистый Джером хорошо говорил по-английски и частенько выступал посредником при работе с русской стороной. Сейчас на нем были такие же, как на Андрее, оливковые брюки и бесцветное поло.

Поздоровавшись с коллегами, шифровальщик запрыгнул в кузов фургона. Когда он попытался захлопнуть боковую дверцу, та упорно отказывалась фиксироваться. После третьей попытки к нему повернулся Джером, занявший место возле водителя, и сказал на английском:

— Оставь это, парень. Она уже несколько дней сломана.

— И как быть? — полюбопытствовал Андрей.

— Просто придерживай во время езды, чтобы не распахнулась.

Лейтенант недовольно дернул головой, покрепче взявшись за хлипкую с виду дверную ручку. Стальные ворота разошлись, фургон выкатил с территории части и поехал по улицам.

Волошину нравилось это: пробуждение вместе с городом. Отголоски войны, пожирающей страны Центральной Африки, были здесь всего лишь тенями, далекими призраками. Автомобили мирно расползались по разным кварталам, старики выставляли табуретки к дверям своих лавок — и казалось, что кровавых боестолкновений не было вовсе.

У Андрея заломило висок. Он поморщился — скорее от неожиданности, чем от терпимой в общем-то боли. Укол в левую часть головы оказался резким, как удар высококлассного шпажиста. Волошин успел отметить, что водитель свернул в неизвестный переулок: в предыдущий раз до «сварки» Андрея везли другим путем.

— Мы не сбились с маршрута? — спросил он, массируя висок.

Джером глянул на него через плечо, затем обратился к водителю на своем наречии. Тот ответил, как показалось Андрею, довольно резко.

— Это короткая дорога, — пояснил Джером. — Мы проедем окраиной и сэкономим около пятнадцати минут.

Волошин кивнул, продолжая морщиться от боли.

— Вы в порядке? — глядя на него, спросил африканский офицер.

Лейтенант показал оттопыренный большой палец. Взгляд Джерома выражал сомнение, но он смолчал и продолжил смотреть на дорогу.

Пока Андрей пытался бодриться, головная боль перетекла в область лобных долей. Заныли глазные мышцы. Он старался отслеживать, куда их везет тучный водитель, но едва мог разомкнуть веки: свет стал казаться нестерпимо ярким.

Волошин подумал даже, что пора уже просить Джерома остановиться, а то и вовсе ехать назад — вряд ли от русского разведчика будет толк в подобном состоянии, — но боль отступила столь же внезапно, как и пришла. От вмиг накатившего облегчения Андрей обмяк в кресле, его тотчас прошиб пот. Какая же это радость — не чувствовать боли.

Андрей вспомнил, как в детстве, посмотрев «Робокопа», он твердо решил стать роботом. А когда мама спросила: «Почему?» — ответил: «Они не чувствуют боли». О том, что роботы не чувствуют вообще ничего, он не думал.

Глаза тоже потихоньку возвращались в норму — тусклый свет пасмурного утра перестал слепить, но Волошин никак не мог сфокусировать взгляд. Картинка расплывалась, будто за мокрым стеклом.

Фургон тем временем съехал с асфальтового покрытия и теперь трясся по проселочной дороге где-то на окраине города. Слева тянулся щербатый бетонный забор, справа маячила чаща тропического леса. Андрею подумалось, что маршрут, которым они поехали, не пользуется популярностью у туристов.

Полгода назад бандформирования, желавшие свергнуть действующую в стране власть, вели ожесточенную осаду этой части города. Их удалось выбить из сектора, но, отступая, боевики оставляли за собой фугасы и мины-ловушки. Не все сюрпризы удалось найти. В том, что один из таких фугасов, зарытых в дорожном гравии, теперь оказался в пятнадцати метрах от фургона с Андреем и африканцами, не было ничего удивительного.

Трудно сказать, кому могла принадлежать закладка. Подрывы одних боевиков на минах-ловушках других были не такой уж редкостью. Порой и сами горе-минеры гибли от собственных зарядов, попросту забывая, под каким кустом их разместили.

Левым передним колесом фургон промчался по закладке, и фугас детонировал. Взрывной волной Андрея швырнуло в проем. Неисправная дверь с готовностью распахнулась под натиском его тела. Подгоняемый силой удара, Волошин моментально покинул фургон, пронесся над дорогой, упал на обочину и покатился по придорожному мусору. Разорвавший округу грохот оглушил разведчика, и около двух минут он пролежал без сознания.

Раскуроченный фургон по инерции прополз еще несколько метров, а потом замер, увязая в тишине и густых клубах дорожной пыли.

Андрей вскочил резко, с глубоким вдохом едва не утонувшего пловца. Ведомый инстинктом, он выхватил пистолет из оперативной кобуры на поясе, передернул затвор и занял позицию для стрельбы с колена. Толком не очухавшись, лейтенант водил оружием из стороны в сторону, готовый открыть огонь в любом направлении.

Но врагов не было. Никто не преследовал их на второй машине, никто не выбегал из джунглей. Это не была засада — лишь старый заряд, разорвавшийся не к месту и не ко времени. Но даже окажись в поле зрения худосочные боевики с «калашниковыми», едва ли Андрей сумел бы хоть кого-то из них подстрелить.

Уши затопил оглушающий звон. Перед глазами плыло, а к горлу подкатывала тошнота. Но не это было самым страшным. Зрение Волошина буквально подверглось цветовой бомбардировке. Окружающий мир взорвался сразу всеми оттенками красного и зеленого. Посреди этой визуальной какофонии, дезориентации, спровоцированной взрывом, до сознания Андрея дотянулась единственная четкая мысль: огни вернулись.

Он вспомнил стычку с Димедролом, то ощущение затора, которое возникло после удара головой о чугунный прут. И вот сегодня плотину прорвало: вся та сила, что годами копилась в недрах психического лимба, ринулась наружу сводящим с ума красно-зеленым конфетти.

На что бы Андрей ни взглянул, повсюду видел мельтешение знакомых с детства цветовых кругов различных диаметров, и короткие сочные вспышки, и кляксы — будто кто-то окунал кисть в банку акварели, а затем разбрызгивал краску по стеклу.

Осознав наконец что никто не пытается его убить или взять в заложники, лейтенант опустил пистолет, позволив себе немного расслабиться. Пережитое тут же накатило уничтожительным прессом. Андрея стошнило — и выворачивало до тех пор, пока желудок не опустел полностью.

Волошин попытался встать в полный рост — но оказалось, что это плохая идея. Голова закружилась столь яростно, что шифровальщик даже не заметил, как вновь оказался на земле. Он предпринял еще две или три попытки, но всё безрезультатно: кажется, в этом мире перестали существовать твердые горизонтальные поверхности — всё скакало и перекатывалось.

Плюнув на бессмысленные действия, Андрей растянулся на спине и уставился в небо. При взгляде на серое непроницаемое полотно его глаза наконец обрели покой. Буйство красного и зеленого сошло на нет, ведь в зоне видимости не осталось цветных предметов — лишь абсолютная успокаивающая серость.

Раскинув руки крестом, Андрей лежал в семи метрах от раскуроченного фургона, таращился вверх и внимательно прислушивался к ощущениям. Что-то ведь происходило — там, внутри его головы. Некие механизмы, застопорившиеся десять лет назад, сегодня опять пришли в движение. Волошин подумал, что, если доберется до базы, этот день станет его вторым днем рождения. Или вернее — перерождения.

При взгляде на бескрайнее серое небо ему открылась простая истина: привычная жизнь только что разрушилась, а значит, на ее руинах будет выстроена новая личность на новом Пути.

«Круги вернулись, — думал Андрей. — Через страх, боль и смертельную опасность я перерождаюсь в нечто иное. Или просто становлюсь собой…»

Лейтенант дал себе несколько минут, чтобы собраться с силами. За шесть лет в силовых структурах он сдал не один десяток психологических тестов. Большинство из них маркировали, помимо прочего, выраженную способность Андрея мобилизоваться в самых экстремальных условиях.

Когда командиры просили аналитиков пояснить, как Волошин проявит себя, если окажется на поле боя, психологи объясняли просто: оставьте его посреди пустыни без еды, воды и компаса, прострелите ему ногу — и он всё равно дойдет до базы. Умение генерировать огромные внутренние силы стало отличительной особенностью Андрея.

По истечении отведенного самому себе времени шифровальщик перекатился на живот, с трудом оторвал корпус от земли. Он тяжело поднялся на ноги и едва не упал вновь, но устоял, заставив каждый мускул тела сжаться в единый мышечный каркас.

Волошину было уже немного лучше: тошнота отступала, головокружение не так назойливо сбивало с толку, цветовые кляксы пошли на спад. Он еще наблюдал чрезмерную насыщенность красного и зеленого в окружающем пространстве, но, кажется, нервная система легко адаптировалась к новой нагрузке. Теперь можно было проверить, как там африканские коллеги, хотя Андрей сомневался, что в фургоне кто-то выжил.

Машина была разодрана в носовой части и напоминала Терминатора, из грудной клетки которого вырвался механизированный Чужой. От остатков фургона исходили клубы черного дыма. Прихрамывая, Андрей направился к транспортному средству. В глубине души он надеялся, что Джером и водитель еще имеют шансы на спасение, однако глаза наблюдали неоспоримые доказательства обратного. Волошин видел оторванную по локоть руку — предположительно Джерома. Фрагмент конечности валялся в нескольких шагах от фургона и был окружен бледным зеленоватым свечением.

Интуитивно Андрей уловил значение такого оттенка: разрубленная кость и порванные связки агонизировали, вопя о своих страданиях волнами цветового спектра, увидеть которые был в состоянии лишь один человек. Остановившись возле предплечья Джерома, покрытого пылью и усеянного царапинами, Андрей наблюдал истончение эфемерного зеленого контура — из раненых клеток уходила жизненная сила.

Тела же Джерома и водителя оставались на своих местах — хотя бы частично. Оба они представляли собой средоточие нескольких очагов красного и зеленого свечений — травм, несовместимых с жизнью. У водителя отсутствовала половина лица, у Джерома оказались вспороты горло и живот. Кровь обильным водопадом давно вытекла из ран. По неизвестным Андрею причинам остатки энергии еще циркулировали по трупам, но уже совсем скоро телам предстоит стать бесцветными.

Лейтенант не заметил, когда рассеялись тучи и его накрыло лучами жаркого солнца. Он посмотрел направо, по ходу движения фургона. Метров через сто малоизвестная грунтовая дорога совершала плавный поворот и уходила в тропические леса. Андрей посчитал, что идти туда нет никакого смысла.

Тогда, утерев со лба пот, Волошин повернул налево и побрел обратно на базу.

Подобрали Андрея спустя час после взрыва. Хромая и пошатываясь, с лицом, перепачканным в крови, он брел обратным маршрутом по узким улочкам города. Взгляды местных жителей, преисполненные удивления, страха или злобы, абсолютно не волновали Волошина.

Глядя прямо перед собой, будто робот, он продвигался к намеченной цели — в резидентуру военной разведки. Его мобильный телефон оказался безнадежно разбит, и ничего, кроме пешего перемещения, офицеру не оставалось. Андрей не размышлял о трагедии на дороге, не гадал, какого черта именно там оказался ничейный фугас, — его разум был опустошен. Не до мыслей. Оглушенный, контуженный, он даже не подумал о том, чтобы остановить попутку или попросить о помощи местных. Тело двигалось на автопилоте, пока сознание отсиживалось где-то на дальних рубежах.

Андрей боролся с двумя вещами, реально усложнявшими его возвращение на базу: сильнейшим головокружением, периодически норовившим сбить с ног, и дезориентирующей цветовой насыщенностью. Любой предмет окружающего пространства, содержавший в себе хоть частичку красного или зеленого, сразу же бросался в глаза.

Правда, цветовую насыщенность Андрею все-таки удалось немного понизить — благодаря волевому усилию. Приспосабливалась и нервная система, успокаивался зрительный центр. Интересно, подумал Волошин, как подобная нагрузка скажется на его глазах — потом, когда стресс пройдет, а мышцы расслабятся? Что если он вдруг перестанет различать и красный, и зеленый цвета? Станет ультрадальтоником? Или вовсе лишится зрения?

Мысль промелькнула короткой вспышкой и вновь исчезла. Всё внимание Андрей направлял на удержание равновесия и способность идти вперед. Ему нельзя останавливаться — и уж тем более падать. Потому что если он завалится посреди бесконечных лабиринтов города, потеряет сознание — пиши пропало. Пистолет украдут, документы (пусть и подставные) уничтожат, а самого его — неизвестного, безымянного — распродадут на органы или спихнут на рынок рабов.

Даже сейчас, в начале второго десятилетия XXI века, работорговля оставалась отлаженным и очень прибыльным бизнесом с постоянно пополняемой базой предложений и спроса. Сети ее раскинулись от душных лесов Центральной Африки до фешенебельных квартир в центре Москвы. Рабы обоих полов до сих пор пользовались особенным интересом, и если человек срывался в эту нишу — найти его становилось практически нереально.

Но пока Андрей еще волочил ноги, пока местные видели пистолет на ремне — вряд ли кто-то осмелится его тронуть. Будут провожать недоумевающими взглядами — но не более. Однако существовала малоприятная вероятность того, что в одной из здешних лачуг затесалась парочка боевиков. Если так, то шансы добраться до базы резко стремились к нулю.

Беспомощный русский военный, едва перебирающий ногами, — слишком лакомый кусочек. Ради такого многие не прочь рискнуть и убежищем. Андрея могли либо похитить и переправить в полевой лагерь, либо расстрелять прямо на улице. Второй вариант казался Волошину более предпочтительным. Ведь тогда сам собой исчезал риск проболтать секретные сведения, а этого молодой шифровальщик боялся сильнее всего.

Когда из-за поворота навстречу Андрею выскочил армейский внедорожник, он инстинктивно положил ладонь на рукоять пистолета. В глазах двоилось, Волошин не различал номеров. Джип затормозил в нескольких метрах, и лейтенант с трудом удержался, чтобы не открыть беспорядочную стрельбу: нервы были на взводе.

Но всё обошлось. Первым из джипа выбрался Петрович — Андрей признал его по массивному силуэту, втиснутому в бордовую футболку. Сосредоточившись, он различил беспокойство на широком лице начальника. Петрович что-то говорил, но слова звучали металлическим эхом, словно зубья контузии грызли реплики на бессмысленные фрагменты-лоскуты.

Зато Волошин наконец позволил себе расслабиться и провалиться в бессознательность.

1.1

Последующие два дня Андрей провел в лазарете, на третий его переправили в Ливию, а уже оттуда — военным бортом домой, в Россию. Если точнее, то в госпиталь на Северном Кавказе. Впереди ждали три недели восстановительных процедур, и эти дни стали одними из наиболее трудных в жизни Волошина.

Проблема заключалась отнюдь не в самом госпитале. Свежий горный воздух, отличное трехразовое питание, приятный персонал и самое современное оборудование кого угодно поставят на ноги.

Закавыка таилась в том, что в это медицинское учреждение доставляли действительно нуждавшихся в помощи: тяжелораненых бойцов спецподразделений, ветеранов силовых структур, за годы службы нахватавших букет разнообразных заболеваний, оперативников с пошатнувшимся ментальным здоровьем — и всех их Андрей видел.

Цветовая свистопляска, охватившая его сразу после взрыва, давно улеглась. Предметы красного и зеленого цветов — обычные предметы — больше не бросались в глаза убийственной контрастностью. В восприятии Андрея повседневный мир вернул свою обыденную серость. Однако Волошин стал видеть человеческие болезни.

О том, что ему подсвечивают именно недуги, шифровальщик догадался почти сразу. Достаточно было лишь повнимательнее взглянуть на пограничника с ампутированной ногой, чья культя мерцала бледным изумрудом, или посмотреть на пораженного лучевой болезнью офицера ВМФ, внутренние органы которого оказались окружены плотными алыми облачками.

Так спустя десять лет после бабушки эти парни стали первыми людьми, чьи болячки Андрей воспринял в цветовом спектре. И если в начале пребывания в госпитале их было всего двое, то через неделю Волошина окружал уже целый полк «подсвеченных». Абсолютно каждый пациент сиял оттенками либо красного, либо зеленого цвета.

Усилием воли лейтенанту удалось задушить накатывавшую волну паники и внутренне сгруппироваться. Для противостояния колоссальной нагрузке, обрушившейся на психику, он избрал способ, великолепно зарекомендовавший себя еще в детстве.

Андрей отстранился.

Он ушел в мир переживаний и размышлений, наблюдая за своей жизнью со стороны. Каждый день, выходя на прогулку под открытым небом, он брал стул, усаживался на краю внутреннего дворика — и наблюдал за «подсвеченными». Осознав, что упущенный в детстве дар возвратился с утроенной силой, Андрей решил обуздать его прежде, чем ситуация выйдет из-под контроля.

Для начала Волошин принялся за классификацию болезней по цветовому признаку. Поглядывая то на одних пациентов, то на других, как бы невзначай справлялся об их диагнозах. Разумеется, на расспросы откликались не все. Большинство отделывались общей информацией, но для простейшей, базовой градации Андрею было вполне достаточно данных.

Очень скоро он обнаружил, что зеленой «подсветкой» обозначаются недуги, связанные с механическими повреждениями различной степени тяжести: ушибы, вывихи, переломы костей, разрывы связок и так далее. Красной — болезни, вызванные куда более сложными, иногда даже комплексными причинами, такими как воспалительные процессы и генетическая предрасположенность: инфекции, вирусы, инсульты, а также радиационное облучение… Глубина же оттенка зависела от тяжести, запущенности болезни.

Вооружившись подобной системой цветовых маркеров, Андрей сумел разобраться, кто из окружавших его пациентов находился в более критичном состоянии.

Что характерно, просканировать самого себя у Волошина не выходило. Он подолгу крутился перед зеркалом, но никаких «подсветок» не обнаруживал. Даже учитывая, что одним из диагнозов, поставленных ему врачами, была контузия, зеленого облачка вокруг головы так и не наблюдалось. Этот факт не давал Андрею покоя. Он понимал, что у невозможности видеть самого себя наверняка есть причина, и незнание этой причины нервировало молодого человека. Ему казалось, в ней таились предпосылки для не шибко хороших событий в будущем.

За три недели пребывания в госпитале близких знакомств Андрей так и не завел. Пару раз крупный парень из десантуры приглашал его поиграть в нарды, но Волошин тактично отказывал. С одной из медсестер он обсуждал не только диагнозы пациентов, однако дальше просьбы раздобыть ему блокнот и ручку дело не заходило.

Андрей оказался полностью поглощен исследованием своих новых способностей. Целый день он наблюдал за «подсвеченными», улавливая мельчайшие изменения в форме и окрасе эфемерных цветовых маркеров. Все те ужасные травмы, тяжелейшие заболевания, от которых едва могла передвигаться добрая половина госпиталя, Волошину представлялись цветными облачками, обволакивающими различные участки тел.

По первости молодому человеку было весьма непросто свыкнуться с мыслю о том, что именно он видит. К примеру, за несколькими темно-зелеными шишками, повисшими на спине офицера танковых войск, скрывались запущенные межпозвоночные грыжи, из-за которых бедолага не мог подняться с кровати без посторонней помощи. И это был лишь один из самых безобидных примеров.

Спасением для Андрея стала некоторая его отстраненность. Подобно хирургу, практикующему не одно десятилетие, он учился вырабатывать профессиональное хладнокровие, без которого не может получиться хорошего врача.

По вечерам в палате Волошин заносил в блокнот результаты дневных наблюдений. Он вспомнил детство: как брал из школьной библиотеки книжку по колористике (которую так и не вернул), как записывал первые свои мысли по поводу промелькнувшего сверхъестественного дара. Надо бы отыскать ее по приезде в Серпейск — вдруг там найдется что-то полезное.

Дважды Андрей звонил матери и уверял, что с ним всё в порядке, а вот со связью — нет. О том, что он уже вернулся в Россию (для женщины шифровальщик улетал в учебную командировку в Казахстан), лейтенант предпочел умолчать. Надеялся только, что до выписки из госпиталя многочисленные ссадины и гематомы успеют затянуться.

В начале третьей недели с ним на связь вышел Петрович. Начальник шифроргана резидентуры еще находился в Африке и звонил по видеофону, так что Андрею довелось пройти в специальную комнату, обшитую шумоподавляющим материалом. Внутри помещения располагалась капсула связи — будка размером два на два метра, тесно укомплектованная различным оборудованием.

Плотно закрыв дверь, Волошин нацепил гарнитуру и уселся в неудобное кресло напротив терминала. На экране уже маячила широкая физиономия Петровича. Сегодня на нем было поло мутно-зеленого, болотного цвета с помятым воротником.

— Так, бегунок, доложи по состоянию здоровья, — деловито начал он, обделяя вниманием радостные приветствия.

— Да нормально, — пожал плечами Андрей. — Нас тут кормят как на убой. К тому же я целыми днями сплю. Вроде даже потолстел.

— Во-от! Скоро и пробежки свои забросишь, курить начнешь. Пяток лет в таком ритме — и по телесным объемам нагонишь меня.

— Нет уж, Петрович, в этом виде спорта первенство я оставлю за тобой.

— Врачи чего говорят? — перешел на серьезный лад начальник. — Контузия твоя аукнется?

— Пугают сильными мигренями, но я ничего такого пока не ощутил. Даже головокружения нет.

— Никаких панических атак? Аритмии, тревожности, тошноты?

«Я тут начал ауры видеть», — едва не брякнул Андрей, но вместо этого покачал головой и коротко ответил:

— Нет.

— Ну, ты парень молодой, спортсмен — на тебе всё как на кошке заживет.

— Вот и проверим.

Петрович выдержал неприятную паузу, во время которой Андрей утвердился в мысли, что позвонил начальник не просто так. Возможно даже, с плохими новостями.

— Я к тебе — с плохими новостями, бегунок, — нехотя пробурчал в микрофон Петрович.

Волошин внутренне собрался, но внешне остался спокоен, даже немного отстранен.

— Мы же тут по твоему случаю небольшое расследование закрутили — хотели разобраться, какого рожна Джером потащил тебя по опасным районам, в объезд города.

Андрей почувствовал, как ускорился пульс. В своих размышлениях он множество раз возвращался к мысли о том, зачем же водитель и Джером поехали непривычным маршрутом. Он хотел верить, что это была чистая случайность, сиюминутное решение ленивого экипажа, вздумавшего сэкономить лишние пятнадцать минут в дороге. Но, судя по неловкости на лице Петровича и тембру его голоса, картинка могла оказаться куда сложнее.

— И? — неожиданно для самого себя поторопил обычно сдержанный Андрей.

Петрович почесал щеку пальцами-сардельками с очень короткими ногтями.

— Есть у нас информация — пока непроверенная, правда, — что Джером переметнулся на сторону врага. Вроде бы какой-то там друг мужа его двоюродной сестры — большой человек в стане боевиков, полевой командир. Вероятно, он-то Джеромчика и вербонул. Информация, как я уже сказал, жиденькая, с неприятным душком. Но если подтвердится, то выходит, что наш африканский коллега тебя похитил и вез в лагерь боевиков.

Петрович умолк, а Андрей не сумел сдержать усмешки. Похитил, ага… Да у него даже пистолета никто не отобрал!

— Понимаешь, что это значит? — с неприятным нажимом в голосе уточнил Петрович.

Волошин понимал. Еще как понимал.

— Что моя внешность и принадлежность к российским спецслужбам стала известна противнику.

Петрович вздохнул.

— Да по ходу дела, не только твоя. Это же Джером — у него со всеми нами хорошие отношения сложились. Кое-кто с ним даже имейлами обменялся.

Андрей лишь покачал головой.

— Короче говоря, начальство посчитало, что скомпрометирован весь наш заезд, — подвел черту Петрович. — Я уже сдаю дела новому сменщику, и через пару дней мы возвращаемся домой, в Москву.

— Охренеть.

— Точнее не скажешь, бегунок. Предлагаю собраться в кабаке и как следует отметить бесславное возвращение на Родину. Обжабаться то есть.

— Я рапорт на отпуск написал. После выписки отсюда — сразу в Серпейск.

— Отличная идея! Дома и стены лечат.

Внезапно Андрея охватила неприятная догадка — он даже встрепенулся.

— Так, погоди, Петрович… Если все мы скомпрометированы, вся наша группа… Это что ж получается — мы теперь невыездные?!

Пару секунд подполковник задумчиво жевал губу.

— Ну… наверняка сказать нельзя. Возможно — да, начальство захочет подстраховаться. Но я-то и так уже морально готовился, что это будет моя крайняя командировка. Хватит, наездился. Даже на Северном полюсе бывал, представляешь? Вот ты много народу знаешь, кто на Северном полюсе морозил свои…

— Что будет со мной, Петрович? — перебил Андрей. — Для меня-то это первая загранкомандировка, и только не говори, что она же станет последней!

Петрович вздохнул, опустил глаза.

— Возможно, придется посидеть в управе лет пять, — мрачным тоном предположил он. — Может, дольше.

— Твою мать! — выдохнул Андрей. Он откинулся на жесткой спинке, натянув провод гарнитуры. — Да этот ниггер даже не угрожал мне! Своим оружием в морду не тыкал, мое — не отбирал! Мы ехали в «сварку», а не в какой-то лагерь боевиков!

Петрович взглянул на Волошина с бессилием человека, неспособного помочь тяжелобольному.

— Слушай, мне самому хреново. Это ж я тебя к «пиджакам» направил, черт их всех раздери… Ты знаешь правила: засветился — садишься за стол. Но никто не знает, каким окажется итоговое решение руководства. Так что не вешай нос, гардемарин. Авось обойдется.

Андрея слова начальника нисколько не приободрили. Не любил он исконно русское «авось», предпочитая полагаться на ум и психологическую выносливость.

Волошин отвернулся от экрана. На стене помещения, поверх стойки с аппаратурой, висел плакат с Джессикой Альбой в малинового цвета бикини. Андрей выбор плаката одобрил: Джессика Альба ему нравилась. Красивая женщина. И почему провалилась «Фантастическая четверка»?..

— В любом случае не драматизируй, — звучал в наушниках голос Петровича, принесенный с другого континента. — Тебе здоровье поправлять надо. А на службу выйдешь — там и ситуация прояснится.

— Ладно, уговорил, — бесцветным голосом поддакнул Андрей. — Продолжу наедать бока и отсыпаться на жизнь вперед.

— Вот это правильное решение, бегунок. В голодный год бока спасут.

— Спасибо, что позвонил.

— Жаль только, что с плохими новостями. Но ты не раскисай, боец. Твоя история только начинается.

Петрович показал поднятый вверх большой палец и отключился. Когда изображение пропало с экрана, Андрей бросил гарнитуру рядом с клавиатурой терминала. Плечи его заметно просели, а сам шифровальщик почувствовал себя старым, уставшим неудачником, которому жизнь казалась слишком затянутым мероприятием.

Пять лет просидеть в Управлении — да, как же! Волошин знал правила: если тебя хоть раз скомпрометировали на территории неважно какой страны, неважно какого континента — это финиш, мальчик. Сидеть тебе в кабинетах до самой пенсии, а по загранкомандировкам будет мотаться кто-то другой. Петрович знал это. Но Андрей видел, что нравится командиру и тот просто не хочет огорчать молодого подопечного.

Лейтенант стремительно погружался в болото уныния. То, ради чего он пошел в разведку — командировки в дальние страны, тайные операции, — всё это только что помахало ручкой. Скоро в личном деле появится отметка о запрете выезда из России, и единственное, с чем он будет иметь дело в ближайшие двадцать лет, — бесконечные шифры в тесной неприметной каморке.

На сей раз быстро собрать волю в кулак не получилось, и оставшиеся три дня госпитализации Андрей посвятил жалости к себе и размышлениям о будущем. Размышлизмы получались довольно-таки мрачными. Был ли резон оставаться в разведке? И чем заняться на гражданке, если уйти прямо сейчас?

Андрею было двадцать три года, за плечами он имел два высших образования, несколько научных работ и весьма специфические навыки военного шифровальщика. Он знал, что не пропадет, но оставлять дело, которое считал своим жизненным кредо, очень уж не хотелось.

Однако Волошин совершенно позабыл о новоприобретенном даре, вывел его за скобки. И как окажется в дальнейшем — зря.

1.2

Странноватый подмосковный городок — лучшее место для того, чтобы заниматься самокопанием. Любопытная штука — осознавать, что с тобой происходит нечто странное, знать об этом, но совершенно не понимать, что именно творится. Непривычные мысли. Незнакомые вопросы.

Мудрецы говорят: ответы — в нас самих, нужно лишь отыскать. Прекрасно. Вот только те же самые ребятки отчего-то не приложили к философеме руководство по поиску.

Очутившись дома, в родном Серпейске, кое-как объяснив матери и деду незажившие до конца ссадины, Андрей с головой нырнул в Интернет на поиски случаев, схожих с его. Очень скоро он убедился, что произошедшее с ним эзотерика классифицирует как умение видеть ауру, биополе человека.

Замечательно, но что с этим делать и нужно ли готовиться к худшему?

Копаясь в Сети и в себе, Андрей понял одно: в мире ослепительных красок он отчаянно нуждается в поводыре. Самому такую кашу не расхлебать. Тут уж либо к бабке-поведунье, либо к психиатру. С последним он решил немного повременить. Тем более что судьба, как обычно, распорядилась Волошиным по-своему.

Где-то на второй неделе отпуска Андрей продолжал заниматься тем же, чем и на первой, — бесцельно слонялся по улочкам, погруженный в собственные мысли. Ноги шагали независимо от воли, а глаза время от времени натыкались на подсвеченные болячки случайных прохожих. Вот у хромающего навстречу парня лет тридцати просто пылает зеленью левое колено, а у мрачного мужичка в сером костюме алеет кишечник. Им бы к врачу обоим.

В один из дней Волошин до того глубоко ушел в себя, что очнулся, лишь когда от пейзажа вокруг повеяло ностальгическими нотками. Просторный двор, окруженный серыми пятиэтажками, впитывал безобидные лучи закатного солнца, и было в этом нечто знакомое, родное.

Андрей вспомнил, как с начала десятого класса по пятничным вечерам они с парой пацанов заваливались в этот двор — как раз на закате. Именно в том доме, рядом с которым он оказался сейчас, вместе с мужем и старенькой матерью жила его учительница по физике. Почти каждый выпускник, готовившийся к поступлению в военное училище, подтягивал знания именно на факультативах Алины Спиридоновны, ибо она была самым подкованным физиком округа. Покойный брат Петр в свое время тоже успел позаниматься с ней.

Большинству пацанов такие занятия здорово помогали на вступительных экзаменах; Андрей же, сам по себе неплохо соображавший в физике, регулярно посещал внеклассные занятия лишь по одной причине: в обществе Алины Спиридоновны было просто интересно находиться.

Каждую пятницу (реже — воскресенье) они с парнями заваливались к учительнице на огонек. При себе — типичные пакеты начала нулевых: с принтованными тюльпанами, пейзажами или (у тех, кто посмелей) полуголыми красотками. В пакетах — тетрадка, пара учебников, сборник задач.

Даже в конце рабочей недели Алина Спиридоновна встречала с неизменным оптимизмом и настроем выложиться по полной. В свои пятьдесят с гаком она обладала удивительной витальностью и живостью темперамента.

Первый час им еще удавалось сохранять концентрацию на предмете, решая задания, но потом школьники убалтывали учительницу, выуживая из нее очередную полуфантастическую историю.

А рассказывать Алина Спиридоновна умела! Однажды она обронила фразу, которую молодой Андрей Волошин запомнил навсегда. «Вообще-то, — сказала учительница, — больше половины физических законов — ерунда, которую можно обойти».

Произнесла она это заговорщическим тоном Морфеуса из «Матрицы», наклонившись поближе к ученикам и хитро блеснув черными глазами. Андрею тогда показалось, что ему открылась Истина…

Волошин достал телефон, принялся листать список контактов, выискивая номер пожилой учительницы. Сколько же он у нее не был? Три года? Четыре? На втором курсе точно навещал. Значит, прошло пять лет. Помнила ли она Волошина — среднего ученика, который хоть и соображал в предмете, но отнюдь не блистал?

Решив, что не узнает, пока не попробует, Андрей отыскал нужный номер и нажал кнопку вызова. Дома ли Алина Спиридоновна? Учебный год только начался — она вполне может задерживаться в школе, подбивая расписание. Если, конечно, не вышла еще на пенсию…

Женщина ответила после четвертого гудка.

— Алина Спиридоновна, здравствуйте! Это Волошин Андрей…

Она сразу признала шифровальщика. Не последнюю роль в этом сыграло то, что номер Андрея до сих пор хранился в ее телефоне. Учительница спросила, как у него дела и когда уже молодой человек «соизволит проведать старушку». Андрей ответил, что как раз стоит возле ее подъезда.

— Так чего ты мнешься, как нерешительный юноша? — с неизменным задором усмехнулась она. — Давай поднимайся. Там и дядя Сергей скоро подойдет.

«Дядей Сергеем» был ее муж. В дополнение к этой опции он являлся еще и классным мужиком. И экстрасенсом. Последняя характеристика была вроде как секретом полишинеля. Ни Алина Спиридоновна, ни сам дядя Сергей, ни их сын Олег никогда не афишировали умения главы семьи лечить наложением рук — за них работало сарафанное радио благодарных соседей.

Трудно сказать, третий глаз ли тут помогал или житейский опыт, но дядя Сергей имел способность очень точно определять болезненные участки — и либо рекомендовал конкретные лекарства, либо снимал недуг сам. Некоторое время он даже вел частную практику, получая ощутимый дополнительный заработок, но вскоре схлопотал от жены. «Нельзя брать с людей деньги за то, что даровано тебе Господом, — наставляла его учительница физики, — иначе вернуть придется в многократном размере». С тех пор дядя Сергей врачевал бесплатно.

И только сейчас Андрея осенило: а ведь способности дяди Сергея отдаленно напоминают его собственные! А что если муж Алины Спиридоновны видит человеческое тело так же, как с недавних пор наблюдает его Андрей, — расплывчатым узором, сияющим разноцветными красками?

От подобной догадки Волошин хлопнул себя по лбу. Вот же идиот! И как он сразу не смекнул обратиться за подсказкой к собрату-экстрасенсу? Или все-таки смекнул — на подсознательном уровне? В конце концов, не зря же из ступора он вышел аккурат возле дома своей бывшей учительницы.

Прежде чем звонить в домофон, Андрей сбегал до ближайшего продуктового и купил коробку конфет. Он помнил, что Алина Спиридоновна всегда отмахивалась от даров, ссылаясь на то, что это она предпочитает угощать гостей, а не наоборот. Тем не менее идти на поклон с пустыми руками было неудобно. Или просто стыдно: Волошин не давал о себе знать целых пять лет — и вряд ли бы заскочил, не возникни острая необходимость. А ведь, помнится, обещал зайти после выпускного в институте, похвалиться лейтенантскими погонами.

Это было одно из вроде бы необязательных обещаний, которые Андрей не выполнил. Поддержание крепких социальных связей никогда не являлось его сильной стороной. Кому-то не составляет трудностей через пять лет молчания позвонить знакомому и поздравить с 23 Февраля. Андрею же подобные подвиги давались через силу.

В подъезд лейтенант прошмыгнул вслед за незнакомой женщиной. В ноздри ударил запах легкой сырости. Поскольку тетка смотрела на Волошина с высоким градусом подозрительности, он не стал заходить в лифт вместе с ней, а побежал вверх по лестнице. Он прекрасно помнил этаж, на котором жила Алина Спиридоновна, — пятый — и номер ее квартиры.

У Андрея вообще были простые взаимоотношения с числами: они привлекали шифровальщика некоей отстраненностью и холодной точностью. Номера телефонов и квартир, даты рождения и значения географических координат откладывались в голове Волошина моментально и практически без усилий с его стороны. Он был из тех, кто верил, что мир спасет математика.

Алина Спиридоновна открыла еще до того, как Андрей вдавил кнопку звонка, — она всегда так делала, когда Волошин с друзьями приходили на занятия. Не хотела, чтобы «их вопли будоражили соседей», да и звонок будил ее девяностолетнюю маму, которую Андрей, к слову, ни разу не видел, но знал, что она обитала за закрытой дверью дальней комнаты.

При первом взгляде Андрею показалось, что время учительницу совсем не тронуло. Алина Спиридоновна стояла в том же домашнем темно-синем платье с юбкой в пол, а ее черные глаза блестели узнаваемым задором девчонки-пацанки. Волошину и самому показалось, будто он вернулся в школьные времена. Однако, присмотревшись, он подметил, что седины в длинных вьющихся волосах изрядно поприбавилось, а углубившиеся морщины на лице красноречиво напоминали о пяти минувших годах.

Андрей неловко поздоровался, глуповато улыбнулся и уже собрался протянуть коробку конфет, но, к счастью, Алина Спиридоновна оборвала его жалкие потуги, шустро для своих пятидесяти с гаком (или уже шестидесяти?) лет отпрянув в сторону:

— Давай, заходи скорей. Соседей перебороздишь.

Она всегда так говорила. «Будете уходить — не шумите. Не хватало еще соседей перебороздить!» Андрей был рад услышать знакомый афоризм.

Он шагнул в прихожую, прикрыл дверь, топорно вручил конфеты.

— Это — вам!

Стремительным движением Алина Спиридоновна забрала скромный дар, даже не взглянув на название, и крепко обняла ученика. Андрей растерялся… а потом ему стало хорошо и спокойно. В доме Алины Спиридоновны и дяди Сергея ему всегда удавалось расслабиться. Они относились к Волошину с дружелюбием, пускай Андрей и не понимал, чем было вызвано подобное расположение.

— Долго же ты поднимался, — улыбнулась женщина. — За конфетами бегал?

— Ну да. Неудобно с пустыми руками…

— Неудобно кошек запрягать, а ко мне можно и так зайти — главное, чтоб без злых мыслей. А с физиономией что? За бабу пострадал или за дело?

— За Родину, — улыбнулся Волошин.

— Тогда похвально. Давай разувайся, проходи в зал. Я чай принесу.

Учительница исчезла на кухне. Андрей скинул кеды, продолжая испытывать неловкость. Упорным червячком в мозгу копошилась мысль о том, что он — распоследний подлец, коль приперся лишь пять лет спустя и только потому, что возникла необходимость. Задним числом он, конечно же, выдумывал себе оправдание, но потом решил не заигрывать с совестью и честно признать: свин ты неблагодарный, Волошин, распоследний свин.

Выровняв обувь, гость направился в зал, мельком заглянув в дальний коридор. В прошлом, из-за закрытой комнаты матери Алины Спиридоновны, там всегда было темновато. Теперь же дверь оказалась нараспашку, и Андрей увидел край заправленной кровати. Наверное, вопрос о здоровье матушки стоило вычеркнуть из перечня предполагаемых тем для разговора.

Волошин прошел в зал и с легким уколом горечи обнаружил, что многое здесь теперь выглядит по-другому. Во-первых, пропал стол. Большой раскладной стол, за которым они традиционно рассаживались вчетвером: Алина Спиридоновна во главе, один ученик по левую руку и двое — по правую. Можно было сесть и напротив, на другом конце стола, но тогда пришлось бы маячить перед глазами учительницы и отвечать на обрушивающиеся градом вопросы. Там садились только новички, не знавшие об особенности Алины Спиридоновны пикировать любого, кто сидит перед ней. Однако после первого же занятия они, как правило, смекали расстановку сил и стремились поменять дислокацию.

Андрей всегда старался занять местечко по правую руку. Он очень скоро просек, что чем ближе к Алине Спиридоновне ты сидишь (и чем правее), тем более благосклонным будет ее отношение. По-настоящему жарко приходилось лишь горячим головам на другом конце стола.

На факультативные занятия Андрей проходил весь десятый и большую часть одиннадцатого класса. Состав небольшой группы периодически обновлялся, в ней членствовали не только его одноклассники, но и дети из других школ (что вызывало у Андрея неприятное ощущение проникновения вражеского лазутчика в их тайный орден физиков).

За тем столом, по которому теперь скучал Волошин, ребята дурачились, сплетничали, спорили, смеялись, грустили, размышляли, фантазировали, откровенничали и, разумеется, постигали физику.

А теперь этого стола не было.

Также пропали и кривые стопки учебных пособий, под которыми тонуло старенькое пианино в углу. Машинописные листы с пропечатанными кляксами чернил, исписанные, исчирканные формулами тетрадки на двенадцать листов, наполненные заметками и личными теориями гроссбухи, желтые методички, будто телепортированные из советских времен, и новые, блещущие белоснежным лоском буклеты — всё это испарилось вслед за родным столом.

Теперь в углу стояло всего лишь пианино, а не кенотаф прорывных идей провинциального физика. Без бумажного хаоса оно выглядело безлико, скучно, чуждо.

Алина Спиридоновна появилась с двумя большими кружками в руках.

— Ну, чего ты медитируешь?

— Стола нет.

— Того, за которым вы кривлялись? Он давно иссох. Ножка подломилась. Мы его выбросили за ненадобностью.

— Вижу…

— Давай, выдвигай его сменщика.

У выхода на лоджию притаился цветастый кофейный столик из «Икеи». Его Андрей воспринял чуть ли не как личного врага — и пододвинул ближе к дивану скрепя сердце. Алина Спиридоновна поставила кружки, вновь отправилась на кухню, а вернулась с открытой коробкой конфет (не Андреевых) и пакетом печенья.

Волошин не удержался и уточнил:

— В смысле — за ненадобностью? А где теперь вы занимаетесь с новым поколением школоты?

— Да нет больше школоты. Я и из школы уволилась три года назад.

— Как так?!

— Ну а ты хотел, чтоб я там свой маразм встретила? Нет уж, дудки. К тому же, когда Арина Васильевна скончалась, острая необходимость в работе отпала сама собой.

При упоминании покойной матушки учительницы, которую Андрей так ни разу и не увидел, ему стало совсем неловко. Волошин спрятал руки в карманы джинсов, потупил взгляд.

— Извините.

— За что? Это ж не ты старушку к праотцам отправил. К тому же мама ушла на девяносто седьмом году! Длинную жизнь прожила — нам бы так.

— Да уж.

— Ты садись давай. Сейчас про свое бытие рассказывать будешь.

Андрей опустился на диван, а Алина Спиридоновна подошла к «стенке» — советской, широкой, с баром посередине. Подобная мебель была, наверное, в каждой третьей семье — с книжными полками, шкафом для одежды и отделениями для постельного белья. Нетленная классика восьмидесятых. Точно такая же до сих пор стояла в волошинской «трешке».

— И как вам живется без учеников, без работы?

— Прекрасно живется, — заявила Арина Спиридоновна, копошась в баре. — Больше времени на огороде, чаще на свежем воздухе. Огурчики, помидорчики, скотинка мелкая — всё свое, натуральное.

Она резко обернулась и посмотрела таким полыхающим взглядом, словно застигла Андрея за воровством.

— Вот я коза! Ты ж голодный, небось, а я тебя чаем и конфетами травлю! Давай покормлю нормально? Как раз картошки нажарила — много получилось, Сережка столько не съест.

Волошин поднял руки.

— О, нет-нет, спасибо! Я поел буквально час назад. Так что конфет и печенья — более чем достаточно.

Вообще-то ел Андрей вовсе не час назад, а в начале дня, но чувства голода действительно не испытывал.

— Невоспитанный ты, Волошин. Ну кто ж к старой тетке сытым приходит… — Она вновь углубилась в недра шкафа, звякнула стеклом, а когда повернулась, в руках были два «мерзавчика» и бутылка дорогого виски.

— Алина Спиридоновна! — заулыбался Андрей. — Помнится, когда в одиннадцатом классе Мишка Донской потянулся к вашему бару, вы ему чуть ручки не поотрывали.

— Так вы ж тогда учениками были, детьми. А теперь вон ты какой вымахал. Худоват, конечно, но видно, что возмужал. Теперь — можно. — Она поставила рюмки и бутылку на стол, тяжело опустилась в метре от Андрея. — Как у Мишки-то дела?

— Да нормально вроде. Окончил Академию Можайского, сейчас в Космических войсках служит.

— Молодец Мишка. Способный парень. В физике, конечно, ни в зуб ногой, зато смекалистый. И девкам всегда нравился.

— Нравился.

— Чего сидишь, как парализованный? Я, что ль, разливать буду? Давай, ухаживай за теткой.

Андрей отвинтил крышку, разлил алкоголь по рюмкам. Алина Спиридоновна произнесла короткий тост, они чокнулись, выпили по первой, и учительница пустилась в расспросы о том, как складываются жизни тех, с кем Волошин приходил к ней на занятия.

— Мишка-то женился?

— Женился. Супруга — достойная девушка. Очень набожная.

— А Ванька?

— И Ванька женился. Видел его фотки в соцсетях: по парку с коляской шлялся.

— Ну а ты чего?

— А мне еще — мир спасать.

На это Алина Спиридоновна крякнула, как над глупостью малого дитя.

Потом они много смеялись, вспоминая былое. Андрей признался, как сильно боялся Алину Спиридоновну в школьные годы. Да и остальные пацаны — не меньше. Признание это привело учительницу в совершеннейший восторг. Рассказав о тайном правиле не садиться за стол напротив нее, Андрей развеселил женщину еще сильней. Алкоголь снял напряжение и скованность — у Волошина возникло ощущение, что он беседует не с человеком в три раза старше себя, а с сокурсником, давним приятелем, с которым повезло пересечься на улице. Секретам и недосказанностям не осталось места.

Однако сквозь завесу хмеля и радости Андрей не мог не отметить тот любопытный факт, что на протяжении практически всей беседы Алина Спиридоновна смотрела ему слегка поверх головы. Будто изучала шляпу, чуток съехавшую набекрень. Пару раз он неуверенно проводил по волосам, дабы убедиться, что там не выросло чего-нибудь ненужного. Навскидку всё было нормально, и тем не менее мысль о том, что же так высматривает учительница, намертво засела в мозгу.

Ясность внесла сама женщина.

К тому времени они уже опрокинули по три стопки и оба заметно окосели. Алина Спиридоновна — в силу возраста, Андрей — потому что в принципе выпивал не шибко часто. Наступила стадия, когда странные, завуалированные, наполненные эзотерическим подтекстом фразы можно метать без предисловий.

— Ты собрал бы уже всё, что от тебя разлетается, — сказала учительница и провела указательным пальцем возле Андреева лба.

— А что там?

— Сила твоя утекает. Как из пробоины сочится, прям во все стороны.

Андрей открыл рот, чтобы задать уточняющий вопрос, но не успел: хлопнула входная дверь. Пришел дядя Сергей.

Когда-то, в лихие курсантские времена, Андрей прочел роман Курта Воннегута «Колыбель для кошки». На это произведение его натолкнул шпионский боевик «Рекрут» — проходной в общем-то фильмец, выезжающий исключительно на харизме тандема Аля Пачино и Колина Фаррелла. Была там одна сценка, в которой их герои сидели в парке, жевали «лучшие в мире буррито» и вели высокоинтеллектуальную беседу.

Пачино упомянул вещество «Лед-9», фигурировавшее в «Колыбели для кошки», что побудило и героя Фаррелла, и Андрея прочитать один из самых известных романов мистера Воннегута. Впоследствии Волошин проглотит и «Завтрак для чемпионов», и «Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер…», и «Сирены Титана», и, разумеется, «Бойню №5…», но именно «Колыбель» займет особое место в сердце Андрея.

В этом романе есть замечательный отрывок, в котором главный герой во время перелета наблюдает уникальную семейную пару. Они кажутся ему настолько гармоничными, настолько слившимися и автономными в своем единстве, что именно их герой делает олицетворением понятия «дюпрасс».

Та сцена моментально отложилась в голове Андрея, стала для него наиболее выпуклой частью романа. Он не просто запомнил ее, но и взял на вооружение, выискивая аналоги в своем окружении. Искренняя отсебятина Курта Воннегута в глазах Волошина развилась едва ли не до реальной научной теории. Он и сам пытался найти свой «дюпрасс» — человека, чьи достоинства и недостатки сольются с его собственными в единый симбиотический организм. Инь-ян, борьба и взаимодополнение противоположностей, идеальная пара.

Алина Спиридоновна и дядя Сергей являли собой воплощение воннегутовского дюпрасса. Это выражалось не только в гармоничном сочетании их темпераментов, но и на уровне физиогномики. Бурный и отважный, задиристый и прямолинейный характер учительницы размывался ироничностью, деликатностью и житейской хитрецой ее мужа. Длинные вьющиеся волосы Алины Спиридоновны развивались при стремительной ходьбе, дядя Сергей же был практически лыс и настолько экономен в движениях, словно копил энергию для каких-то великих свершений.

Лед и пламень. И, пожалуй, один из тех немногих браков, что стали примером в глазах Андрея.

Волошин опасался, что дядя Сергей его не признает. В конце концов, с учительницей он по понятным причинам виделся чаще, чем с ее мужем. А пятилетняя разлука и вовсе могла стереть из памяти мужчины очередного ученика его супруги. Страх оказаться неузнанным симпатичными ему людьми преследовал Андрея с самого детства.

Но всё обошлось, и дядя Сергей моментально вспомнил пропащего школяра. Одного взгляда в комнату ему хватило, чтобы на широком лице расплылась добродушная улыбка, а большие синие глаза начали излучать потоки дружелюбия.

— Аличка, ты снова вернулась к своим физическим экспериментам и создала нам второго сына?

— Он сам вывалился, из параллельного мира, — отозвалась Алина Спиридоновна.

Андрей поднялся с дивана и, стараясь идти по прямой, направился к дяде Сергею. Волошин улыбнулся и протянул руку, но давний знакомый проигнорировал приветственный жест. Вместо этого он заключил «второго сына» в крепкие объятия. На душе стало совсем хорошо. Любому из нас требуются люди, которых можно обнять.

— Ты изменился, — подметил дядя Сергей, чуть отстранившись. Кивнул на кофейный столик: — А вы, я смотрю, решили с тяжелой артиллерии вдарить?

Алина Спиридоновна пропустила вопрос мимо ушей, ткнула в сторону Андрея с таким видом, будто тот и впрямь был ей вторым сыном, застигнутым позади школы с сигареткой во рту.

— Сережа, ты видишь его? Нет, ты видишь? Он же похож на дырявую шхуну, гордо идущую ко дну!

Дядя Сергей посмотрел на Волошина немного по-другому, с точно таким же прищуром, как Алина Спиридоновна получасом ранее.

— Да уж. Вижу. — Тон, с которым он это произнес, предполагал загадочность и мистический подтекст.

— Видите что? — осторожно поинтересовался Андрей. — Как «сила сочится» из дырок в голове?

Дядя Сергей усмехнулся, повернулся к жене:

— Вы с ним об этом еще не разговаривали?

Алина Спиридоновна, порядком растекшаяся по дивану, закатила глаза, как отменная драматическая актриса.

— Ясненько, понял. Тогда обожди немного, дружочек. Пойду умоюсь с работы.

Мужчина похлопал Андрея по плечу и отправился в ванную. Волошин повернулся о чем-то спросить у учительницы, но та сработала на опережение, вновь ткнув пальцем:

— Сережа сейчас тебе всё растолкует. Он видит и знает куда больше, чем мы с тобой, вместе взятые. Его связь со всеми этими силами всегда была прочнее моей.

— Да, я немного наслышан об этом, — покивал Андрей.

В школьные годы до Волошина и впрямь доходили кое-какие слухи об удивительном даре дяди Сергея, а пару раз даже довелось проверить их на практике. Тогда муж Алины Спиридоновны еще служил прапорщиком в части связи под Серпейском, с учениками жены пересекался крайне редко. Но если встреча удавалась, то оттягивалась ребятня по полной. Для «Алинькиных деток» сил дядя Сергей никогда не жалел.

Обычно всё начиналось со звонкой постановки на место позвонков. Андрей прекрасно помнил те забавные мгновения: бывало, обхватит его дядя Сергей сзади под руки да как потянет кверху — весь позвоночный столб захрустит. А потом в теле становится легко-легко, будто неведомой внутренней реке только что расчистили русло. И так — любому желающему. Хотя находились и нежелающие. Ванька Спиваков, например, взаправду боялся, что его позвоночник разломится надвое…

После легкой мануальной разминки ребята по очереди садились на табуретку. Дядя Сергей вставал позади и совершал замысловатые пассы вокруг их голов. Периодически он взмахивал руками, будто сбрасывал на пол невидимую, неосязаемую, но, без сомнений, гнусную мерзость. Нехочуха Ваня и тут оставался в стороне, потому что «не верил в ненаучные методы», чем лишал себя возможности прочувствовать, насколько ясной и свежей становилась голова после такой практики.

Иногда по завершении магических пассов дядя Сергей узнавал кое-что и о жизни самих ребят. Любимцу девочек Мише он рассказывал, кто из одноклассниц всерьез положил на него глаз, а кто — так, из спортивного интереса. «Хорошая девочка через ряд за второй партой сидит. Ты бы присмотрелся к ней…»

Любителю качалки Феде говорил, что в тренировках тот делал верно, а каких снарядов стоит избегать. «Чего ты к этой штанге-то привязался? В вашем зале с нею и так никто приседать не умеет, а тебе колени беречь надо. Через шесть лет они тебе ой как пригодятся, когда по горам скакать начнешь…»

Андрею дядя Сергей ничего подобного не рассказывал. Хотя Волошин в те годы уже и девочками увлекался, и легкой атлетикой всерьез занимался. Магическим пассам вокруг головы чудотворец уделял много времени — значительно больше, чем с другими ребятами, но от прорицательских откровений либо воздерживался, либо отделывался общими наставлениями: «Не забывай про деда и мать», «Учи математику» — и всё в таком духе.

Стоит ли говорить, что подобным напутствиям Андрей совсем не обрадовался. Он тоже хотел знать наверняка, кому из одноклассниц нравился, каких спортивных результатов мог бы добиться. Но предсказания, столь важные, когда тебе шестнадцать, обходили его стороной.

Тайные пророчества с перспективой стать Избранным и спасти планету, о чем упорно грезил Волошин, казались уделом каких-то других парней…

Дядя Сергей вернулся из ванной, усиленно растирая мясистые ладони. Он всегда так делал, чтобы разогнать кровь и повысить чувствительность. В углу комнаты он взял табуретку, поставил в центр, жестом предложил сесть.

Андрей сел.

— Что ж с тобой такого экстремального произошло? Откуда царапины? — поинтересовался мужчина.

— Говорит, за Родину пострадал.

— Ясно. А где страдал: здесь — или там?

Андрей нахмурил брови, скрестил руки на груди. Ему очень хотелось открыться этим добрым, знакомым с детства людям, но чувство долга не позволяло с ходу вывалить подробности тайной деятельности в странах Центральноафриканского региона. Он ответил не сразу, тщательно подбирая слова:

— Там. На фугас нарвался.

Алина Спиридоновна приглушенно охнула, схватилась за лоб. Круглое лицо дяди Сергея посерело.

— Мы ехали по заминированной дороге. Прямо по курсу оказалась закладка. Мне повезло: дверь с моей стороны в то утро не закрывалась, так что меня выбросило из фургона. Другие пассажиры погибли, я же отделался контузией и гематомами. Зато после взрыва началось такое…

— И ведь за что наши мальчики гибнут… — вздохнула учительница, глядя в пустоту.

— Да, этого вполне достаточно, чтобы капсула в голове лопнула, — согласился дядя Сергей. Он поднял ладони над макушкой Андрея.

— Капсула? — переспросил Волошин.

— Внутри каждого из нас есть резервуар энергии. У одних он наполнен побольше, у других поменьше. Большинство ходят с ним всю жизнь, но боятся хоть раз что-то из него черпнуть. Иногда, очень редко, когда объем содержимого высок, а стрессовое воздействие сильно, резервуар может лопнуть, как тоненькая капсула.

— Вот так у него и случилась, — ткнула с дивана пальцем хмельная Алина Спиридоновна. — Теперь во все стороны разливается.

— Это я ему сейчас залатаю, но джинн-то вырвался из бутылки. Скажи-ка мне, дружочек, а какие странности произошли с тех пор, как…

— Лопнула капсула? — перебил Андрей.

— Именно.

— Кажется, я начал видеть человеческие болячки. Типа как ауры — всё в цвете.

— Любопытно. Много цветов видишь?

— Два: красный и зеленый. Но зато в куче оттенков!

— Хорошо, если в куче.

— Это пройдет?

— Вряд ли.

— Но вы сказали, что подлатаете…

— Я могу убрать половодье, упорядочить поток. Но саму реку уже не остановить.

— Ладно, а можно хотя бы сменить цветовую палитру?

Дядя Сергей громко рассмеялся.

— Ты что, думаешь, пришел в магазин за банкой краски?

— Просто не люблю красный. Зеленый люблю, а красный — терпеть не могу. Вы не знаете, почему именно такая комбинация выпала?

— Цветоконтрастная ось, — твердо заявила с дивана Алина Спиридоновна.

— Что? — переспросил Андрей.

Он повернулся к учительнице, но дядя Сергей мягко вернул голову в положение прямо.

— Не вертись, дружочек. Дай старику настроиться.

— Существует четыре уникальных цвета, — Алина Спиридоновна заговорила привычным и ей, и Андрею учительским тоном, — упомянутые красный и зеленый, а также синий и желтый. Они образуют две пары, в которых один цвет — теплый, второй — холодный. Как я поняла, такие комбинации спектров дают тебе доступ к информационным полям.

— Сейчас мы посмотрим, что там у него происходит, — тихо проговорил дядя Сергей и начал совершать над головой Андрея знакомые пассы.

Волошин же косил глаза на Алину Спиридоновну. Ему очень понравилась теория о цветах, тем более что она оказалась созвучна его собственным изысканиям в области колористики. Но учительница, кажется, не намеревалась продолжать урок, молча наблюдая за действиями мужа.

— В Африке, значит, побывал, — буркнул тот.

Андрей изогнулся на табурете.

— Как это вы…

— Сиди прямо, дружочек. И не переживай, никаких секретов ты не выбалтываешь. Тем более подрыв автомобиля — едва ли не единственная мысль, которая сейчас плавает на поверхности твоего разума.

Тут Алина Спиридоновна цыкнула языком, театрально спрятала лицо в ладонях.

— Господи, Сережа! Ну зачем ты мучаешь меня такими подробностями…

— Без паники, Аличка. Сама видишь: с нашим мальчиком всё обошлось.

— Я постоянно об этом думаю, — заговорил Андрей, — потому что именно после взрыва начал видеть… цвета. Находясь на реабилитации в госпитале, я насмотрелся на раненых бойцов — их конечности и больные органы светились и красным, и зеленым. Это… пугает.

Дядя Сергей отвечал, не прекращая своего занятия:

— Ты видишь не просто ауру, дружочек. Ты черпаешь информацию. Как я сейчас получаю ее из прикосновений к твоему биополю, так и ты — из проявлений цветового спектра. В твоем случае гармония теплого и холодного цветов становится проводником информации.

— Всё вокруг — волны, — присоединилась к объяснениям Алина Спиридоновна. — Кто знает, сколько еще их видов не открыто и не изучено? Цвет — это та же электромагнитная волна, которая несет информацию через наше зрение. Твое визуальное восприятие отличается от обычного. Видимо, сошлись качественные дефекты органов зрения, наследственности и психики.

— Я ненормальный?! — поспешно спросил Андрей.

— Просто отличный от других.

— Это эвфемизм.

— Это, — добавила в голос твердости Алина Спиридоновна, — особенности строения твоего зрительного центра и психики. Они есть у всех. Просто твои — более редки.

— Он переживает, что никогда не сможет ужиться среди нормальных людей, — с улыбкой произнес дядя Сергей.

— Не в этом дело. Просто я… не думал, что у меня есть проблемы со здоровьем.

— Это не проблемы со здоровьем, а особенность организма.

Андрей нахмурился. Всё равно формулировки учительницы не слишком пришлись по душе.

— Допустим. А как много информации я могу почерпнуть из своего… «цветовидения»?

— Вероятно, столько, сколько способна ухватить длина красно-зеленого спектра, — просто ответила Алина Спиридоновна.

Волошин призадумался. Он посчитал, что, видимо, красного и зеленого цветов — их спектров — достаточно лишь для получения информации о болезни человека. Значит, единственное, за что могла зацепиться «особенность» Андрея, — это страдания людей. Жизнеутверждающий вывод.

— А как много информации получаете вы? — слегка изогнувшись, спросил он.

Дядя Сергей прекратил описывать дуги над макушкой гостя. Теперь он просто держал ладони у его висков.

— Зависит от длительности контакта. Если времени достаточно, можно копнуть первые детские воспоминания. При идеальных условиях — уйти в родовую память.

— Здорово!

— Ты тоже можешь значительно больше, чем просто видеть чужие болячки.

— Даже так?

— Даже так.

Андрей ненадолго замолк. Перспектива до конца дней лицезреть яркие и красочные страдания окружающих совсем не вдохновляла его. Но что если это лишь верхушка айсберга и он обладает более практичными талантами?

— На что еще я способен?

— Ты в силах воздействовать на видимое излучение, меняя психофизическое состояние другого человека. Просто пока не научился. Но обязательно обучишься.

Андрей почувствовал, как подскочило сердцебиение, а на физиономии растянулась довольная улыбка. Похоже, рано он поставил на себе крест.

— Дядя Сергей, а вы… вы видите будущее? Мое будущее?

— Фрагментарно. Человеческий мозг неспособен усваивать такие объемы информации одномоментно. Однако в общих чертах твоя жизнь мне видна.

— И когда восемь лет назад сканировали мой мозг — уже тогда знали, что капсула лопнет?

Дядя Сергей ответил после небольшой заминки:

— Да, знал.

Волошин фыркнул.

— И промолчали.

— Тогда рассказывать тебе такое было нельзя.

Андрей ощущал, что, пока вращаются ладони дяди Сергея, ему становится всё легче и легче думать, проще формулировать мысли. Словно бывший прапорщик собирал разбросанные по полу кусочки лего и складывал их в одну коробку.

— Что значит «нельзя»? — не унимался Волошин.

— У тебя же шило в жопе, — усмехнулась Алина Спиридоновна. — Расскажи мы тогда всю правду, ты бы пустился во все тяжкие: в оккультную ересь, эксперименты с сознанием, запрещенные вещества. Для неокрепшего подросткового ума такие знания могут стать ловушкой. Большинство из тех, кто открывает сверхспособности в юном возрасте, отправляются либо в «желтый дом», либо на два метра под землю.

— К тому же, — добавил дядя Сергей, — как ни крути, ты всё равно всё узнал. Только подошел более подготовленным к этому знанию.

Андрей вздохнул. Он понимал, что в словах дюпрасса имеется рациональное зерно. Но в детстве-то он считал, что ему ничего не рассказывали оттого, что рассказывать было нечего! Мнил себя посредственным, как хмурое небо над болотом.

— Но сейчас вы можете рассказать, что конкретно видите?

— Только если тебе позволено узнать такую информацию.

— Позволено кем?

— Высшими силами, которые выстраивают наши пути.

— Хотите сказать, всё прописано наперед? Выбора нет?

— Смотря для кого. Твой жизненный путь — это четкая прямая линия. Монорельс из точки А в точку Б.

Андрею вновь стало немножко обидно. Слова о монорельсе и всего двух остановках на маршруте едва ли не повергли его в экзистенциальное уныние.

Будто уловив ход мыслей гостя, дядя Сергей мимолетно улыбнулся и поспешил добавить:

— Но ты не переживай. На этом пути будет множество приключений. И испытаний.

— А чем всё закончится? Вы видите финал моей истории?

Кажется, вопрос о конце жизни, прозвучавший из уст совсем еще мальчишки, удивил бывалого экстрасенса.

— Ты выйдешь за рамки и ограничения, но пока еще рано думать о конце. По дороге из точки А в точку Б предстоит много работы.

— Я спасу чью-нибудь жизнь?

— Ты спасешь множество жизней.

Такая сентенция уже пришлась Андрею по душе. Он мечтал о масштабах, о подвигах во имя человечества и, кажется, был готов отдать жизнь за безопасность своего народа, а потому от слов экстрасенса расцвел, как одуванчик по весне.

— Я буду спасать по долгу службы?

— Служить тебе осталось всего ничего, — как бы между прочим заявил дядя Сергей. Теперь он держал ладони возле затылка Волошина.

— То есть? Меня что, уволят?

— Не уволят, но военная служба прекратится сама собой, естественным образом. В какой-то момент ты поймешь, что пора сделать шаг в сторону, в нужном направлении. И займешься другими вещами.

— Какими другими? Я — офицер военной разведки и всегда мечтал только об этом. Мне неинтересны другие вещи.

— Всё произойдет плавно, без рывков. Твое истинное призвание откроется тебе, а обстоятельства сложатся сами собой.

— Я не верю в это!

— Неважно, Андрейка, — сказала Алина Спиридоновна. — То, что должно произойти, — произойдет. Вне зависимости от того, веришь ты в это или нет.

— И что, я никак не могу повлиять на свою судьбу?

— А зачем? Если ты начнешь развивать свой дар, то в дальнейшем поможешь огромному числу попавших в беду людей. Разве не об этом ты мечтал с детства? Служба в разведке не предоставит таких возможностей.

Андрей поник, глубоко задумавшись. Алина Спиридоновна внимательно следила за его реакцией.

— Почему ты расстроился? — спросил из-за спины дядя Сергей.

— Не знаю. Я хотел построить военную карьеру, стать генералом.

— Ты хотел? — с нажимом уточнила Алина Спиридоновна. — Или твой отец хотел этого для твоего брата?

Андрей поднял голову и взглянул на женщину. Она смотрела так твердо, будто протрезвела в считаные минуты. Но и в темно-карих глазах Волошина сосредоточились решительность и сила, помноженные на непреклонный максимализм молодого человека.

— Я хотел. Служба в армии — это мое решение.

— Похвально, — мягко прокомментировал дядя Сергей. — Но ты учти: крайне редко то, чего мы желаем, — есть то, в чем мы действительно нуждаемся. Ты считаешь, что твоя жизнь неразрывно связана со службой в разведке, — и я горжусь тобой, дружочек. Но существует иной путь, истинный. На нем ты сумеешь помочь гораздо большему числу людей.

— С чего вы взяли, что тот путь, который увидели вы, — единственно верный?!

— Потому что лишь он прописан высшим разумом в твоем биополе.

Андрей хмыкнул, покачал головой. Уверения в безальтернативности сценария жизни выводили молодого человека из себя.

— В чем же будет выражаться эта помощь?

— Сначала ты научишься исцелять. Совсем скоро у тебя откроется умение избавлять людей от недугов через контакт с их аурой. Знания станут тебе доступны уже в нынешнем году, и ты сразу поймешь, как применять их на практике. Интуитивно.

— А высший разум не может вложить в меня знания сразу всех стилей кунг-фу?

Дядя Сергей пропустил хохму мимо ушей.

— Затем, когда умения окрепнут, тебя ждет столкновение с силами зла.

— Вот это уже интересней.

— Однако это совсем не то Зло, о котором ты подумал, — покачала головой Алина Спиридоновна. Теперь она сидела с прямой спиной, а ее черные глаза смотрели на Андрея, будто пытались загипнотизировать. Женщина говорила с той пугающей интонацией, с которой принято рассказывать страшилки у костра. — Истинное зло не пытается поработить миллиарды людей. Не стремится вывести на орбиту спутник со смертоносным лучом. Истинное зло куда приземленней — и оттого гораздо, гораздо опасней. Оно живет в темных закоулках человеческих душ. Питается нашими страстями, нашей завистью и малодушием. Это зло лишает стариков последних средств, выставляет младенцев на мороз, приколачивает бездомных котят к дереву. Истинное зло уродливо, стихийно и совершенно беспощадно. Для борьбы с ним тебе понадобятся не только твои способности, но и внутренней свет, из которого они происходят. Без этого света, без добра в душе ты угодишь в ловушку. Станешь жертвой собственных амбиций, отдашься пороку — а в это время десятки людей, оказавшихся без твоей помощи, начнут погибать.

Андрей едва выдержал взгляд учительницы. От ее слов, от интонации молодому человеку стало не по себе. Он вдруг осознал: женщина совершенно не шутит.

— Вы так говорите, словно существует риск заблудиться на моем хваленом, прописанном «высшим разумом» пути.

— Зло — это не кинжал, разящий наповал, — покачала головой Алина Спиридоновна. — Зло — это сеть, опутывающая пороками и не позволяющая двигаться дальше.

— Как же мне противостоять такому злу?

— Главное — уяснить важную вещь, — вклинился в разговор дядя Сергей, — не у тебя появился дар, а ты родился для него. Нам не принадлежит ни одно из наших умений. Если высший разум кому-то открывает уникальные способности — значит, это требуется для баланса в окружающем мире.

Андрей вновь задумался над словами старшего товарища. Сегодня знакомые с детства люди проявили себя с иной стороны — пугающей и обнадеживающей одновременно.

— И когда мне ждать… перемен в профессиональной деятельности?

— Всё разрешится в течение последующих полутора лет. Но не забивай голову раньше времени: тебе всё равно подскажут, как быть дальше.

Дядя Сергей вновь задержал ладони в нескольких сантиметрах от висков Андрея. Боковым зрением Волошин видел, как подрагивают короткие толстые пальцы. Манипуляции над чужим биополем давались мужчине с заметным трудом. Андрей понял, что скоро их практика закончится, а он так и не успел узнать о своем будущем. Волошин принялся хаотично перебирать вопросы, которые можно было бы задать провидцу, и неожиданно для себя выпалил:

— А вы не увидели мою будущую жену?! Какая она? Когда мы встретимся, будем ли счастливы в браке? — Сделав паузу, он смущенно добавил: — Я бы хотел, чтобы у меня была одна жена. На всю жизнь.

Дядя Сергей улыбнулся — Волошин это почувствовал.

— Она постоянно в движении, — только и ответил экстрасенс. — И много говорит не по-русски.

Секунду спустя экстрасенс будто бы снял с головы Андрея невидимый и неосязаемый купол, бросил его на пол — и так три раза подряд. Практика завершилась долгим и шумным выдохом изнуренного тяжелой работой человека.

Обернувшись, Андрей увидел, насколько вымотался старший товарищ. На широком лбу проступила испарина, прямая спина заметно просела, а упитанные щеки втянулись, словно мужчина только что пробежал полумарафон.

— Ох, а года-то сказываются… Еще лет пять назад залатал бы тебя — и не заметил.

— Сережа, ты как себя чувствуешь? — с беспокойством в голосе спросила Алина Спиридоновна. — Давление скакнуло?

— Я в порядке, Аличка, в порядке.

Он наклонился к столику, плеснул виски в рюмку жены, опрокинул и задорно подмигнул Андрею:

— Мы ж люди военные, крепкие.

Волошин поднялся с табурета и, обхватив мужчину за плечи, мягко, но решительно подтолкнул к дивану. Дядя Сергей сопротивляться не стал, опустился рядом с женой. Выглядел бывший прапорщик порядком измотанным. Дав ему перевести дух, Андрей спросил:

— Ну так что теперь? Мне ходить с ментально заштопанной головой и ждать, когда рванет повторно?

Дядя Сергей ответил, слабо улыбнувшись:

— Больше уже ничего не рванет. Я умерил стихийность. Теперь ты сможешь активировать дар «цветовидения» по желанию. Но надо понимать: эта штука отныне навсегда с тобой.

— И ты должен ее обуздать, — добавила Алина Спиридоновна.

Последующие минут десять они проговорили о несущественном. Андрей видел, как тяжело дяде Сергею далась незапланированная практика, сколько сил из него вытянула. Пора уходить. Да и сам он чувствовал, что мозг перегружен информацией и переживаниями.

Уже в прихожей, обняв на прощанье и учительницу, и ее супруга, Андрей спросил:

— Есть еще что-то существенное, что вы могли бы мне рассказать?

Дядя Сергей улыбнулся доброй улыбкой человека, который знает намного больше, чем кажется.

— При огромном желании я бы мог расписать почти всю твою жизнь, до последнего вздоха. Но тогда тебе попросту неинтересно будет жить.

Домой Волошин брел в сильнейшем смятении. С одной стороны, только что ему прямым текстом сообщили, что мечты о генеральских лампасах не стоят и выеденного яйца. Фантазии, которыми он жил последние лет шесть-семь, оказались заблуждением, замком из песка. Или из говна и палок, добавил про себя Андрей.

Впереди ждала совершенно новая сфера деятельности, сути которой он пока не представлял. А еще были и борьба со злом, и выход за собственные пределы. Перечисленное казалось несомненным бредом, с трудом укладывающимся в цепкий, но прагматичный ум шифровальщика.

Однако он улыбался. Слова дяди Сергея, даже идущие вразрез с планами Волошина на жизнь, подарили молодому человеку то, чего не хватает многим, — возможность с интересом ждать завтрашний день.

Глава 2. НЕВЫНОСИМАЯ СКОРОСТЬ БЫТИЯ

Как и сказал дядя Сергей, перемены в жизни Андрея наступали стремительно, неотвратимо, но как будто сами собой.

После встречи с экстрасенсом он спокойно догулял отпуск и вернулся на службу, где в первые же дни ему присвоили звание старшего лейтенанта. Затем Волошина захлестнула рутина, и спустя неделю о предсказаниях он почти не вспоминал: все мысли были заняты шифрами и туманными перспективами в карьере.

Теперь, когда Андрей и впрямь оказался скомпрометированным (от африканской резидентуры все-таки пришло подтверждение причастности Джерома к стану боевиков), одна из ветвей служебного роста закрылась для него навсегда.

В первый же день в коридорах Управления он повстречал Петровича: в строгой военной форме подполковник смотрелся непривычно, забавно, даже дико. Растянутая футболка и бриджи выглядели на нем более аутентично.

На контакт с молодым подопечным старший офицер пошел легко, но при личных разговорах держался уныло. Андрей списал это на вероятное чувство вины, которым Петрович мог терзаться. Всё же именно по его приказу Волошин отправился в «сварку». Возможно, не прими его начальник решения оказать посильную помощь конкурирующему ведомству, никакого похищения и не случилось бы, Андрей не заработал бы контузию, а весь их заезд оттрубил бы полную вахту. С другой стороны, без этого неприятного случая резидентура могла и не прознать, что один из представителей африканской стороны доносил противнику. Перспектива подобного неведения могла иметь печальные последствия в будущем.

Как бы то ни было, зла на старшего товарища Волошин не держал. При некоторой кажущейся легкомысленности подполковник оставался матерым профессионалом, а профессионализм Андрей уважал. Петрович был из той категории людей, кто легко мог задержаться на службе дольше положенного и сделать больше необходимого.

Правда, у его трудолюбия и преданности делу была и обратная сторона, едва не стоившая Петровичу жизни: все болячки и недомогания он предпочитал переносить на ногах, ни разу не держа в руках такой документ, как больничный лист. Волошин не сомневался, что даже к сорока годам медицинская карта его начальника едва ли могла похвастать толщиной.

И вот по осени, в самом начале сентября, Петровича стал одолевать кашель — неприятный, сухой и очень частый. Дохал подполковник постоянно, когда бы Андрей его ни встретил, а учитывая, что работали они в соседних кабинетах, пересекались коллеги частенько.

В течение недели едва ли не каждый сотрудник шифровального отдела посоветовал Петровичу обратиться к врачу. Ситуация усугублялась и тем, что на вторую неделю к кашлю прибавилась высокая температура. Петрович стал походить на чадящую кастрюлю, которая вот-вот жахнет на сильном огне.

Волошин к тому моменту крайне редко прибегал к «цветовидению». Манипуляции дяди Сергея возымели эффект — Андрей навострился отключать свою уникальную способность усилием воли. Конечно, это не далось ему с одной попытки. Первую неделю «подсвеченные» продолжали окружать его буквально везде, и всё, что удавалось парню, — это слегка приглушить красное или зеленое свечение. Однако спустя несколько дней, полных усилий над собой, Андрей нащупал и прокачал тот внутренний «мышц», что управлял работой дара. Он отыскал заветный переключатель «ВКЛ.\ВЫКЛ.» и обрубил «цветовидение», предпочтя смотреть на самих людей, а не на их болячки.

После того, как он заметил, что Петрович всё усердней пытается выплюнуть легкие, Андрей понял, что Судьба не позволит ему отсиживаться в окопах. Улучив момент, когда старший товарищ останется один в кабинете, Андрей зашел к нему под рабочим предлогом, попутно активировав «цветовидение».

Открывшееся взору зрелище заставило Волошина глубоко пожалеть о том, что он не взглянул на начальника раньше, и проклясть себя за малодушие, побудившее отключить уникальную способность почти на две недели.

Первое, о чем подумал Андрей, глядя на подполковника, — как вообще Петрович до сих пор умудряется дышать? Легкие казались окутанными столь плотной завесой бордового тумана, что кислород едва в них просачивался. Воспалительный процесс, поразивший дыхательные пути, перешел в крайне опасную стадию. Это было заметно и по самому Петровичу — красному, как его легкие, и сгорбленному от удушливого кашля.

Сканируя товарища, Андрей подметил, что на вдохе бордовый туман просачивается в бронхи, вязкими щупальцами обволакивает трахею и гортань, заставляя подполковника в буквальном смысле задыхаться. Всё было очень серьезно.

— Тебе чего… — крякнул Петрович из-за стола, — б… бегунок…

Грузное тело начало содрогаться в очередном приступе кашля.

Глядя на него, Андрей вдруг испытал незнакомую доселе уверенность: я могу помочь. Это было сродни Просветлению: случайная, казалось бы, мысль, озарившая светом и теплом всё сознание. Волошин понял, что знает, как помочь больному человеку. Где-то на задворках памяти вспыхнули слова дяди Сергея: «Ты в силах воздействовать на видимое излучение, меняя психофизическое состояние другого человека. Просто пока не научился. Но обязательно обучишься».

Похоже, время пришло. Здесь и сейчас Андрей может открыть истинную природу своего дара: сама Судьба подкинула возможность для этого.

— Ты чего… чего тара… щишься? — Петрович снова закашлял.

Андрей закрыл входную дверь на замок. Он собирался провернуть то, чего доселе не делал: исцелить другого человека. Первый такой опыт лучше постигать без посторонних глаз.

Он обошел стол Петровича, встал у того за спиной. Два бордовых облака, обволакивавших легкие старшего офицера, слегка выпирали за границы тела. Волошин смотрел на них, не в силах отвести взгляд. Что это за дымообразная субстанция? Может ли она причинить вред самому Андрею?

Он не знал ответов на свои вопросы, но теперь совершенно точно понимал, что нужно делать, — знание давалось интуитивно, будто всегда было с ним.

— Не двигайся, — сказал он.

Петрович попытался возразить, но это лишь спровоцировало очередной приступ.

— Просто не двигайся. Поверь мне. Сейчас станет легче.

Волошин положил ладони товарищу на лопатки. Кисти утопли в бордовом тумане, но никаких физических ощущений старший лейтенант не испытал: странная субстанция оказалась абсолютно неосязаемой. Однако на психическом уровне что-то все-таки произошло — стремительно и весьма, весьма ощутимо.

Андрей находился уже не в кабинете. Он переместился в глухое пространство, со всех сторон затопленное бордовым туманом. Здесь не существовало ни звуков, ни запахов, ни привычных физических законов — шифровальщик буквально стоял посреди пустоты. От клубящихся бордовых стен исходили волны тоски, безнадеги и непереносимой слабости.

Волошину даже показалась, что его собственные уверенность и оптимизм потихоньку тают в царстве скорби.

Внутри окружающего пространства не было никаких иных предметов, кроме одного. Огромное, в человеческий рост колесо, напоминавшее вертикально поднятый барабан из «Поля чудес», материализовалось в нескольких метрах от оторопевшего парня. По центру оно имело выпуклую конусообразную рукоять с красной засечкой. В фильмах про взломщиков герои вращали такие рукоятки, припав ухом к дверце сейфа.

Окончательное сходство с огромным кодовым замком колесу придали двенадцать символов, один за другим возникшие по периметру колеса. Образовавшийся круг заставил Андрея вспомнить о тех самых числовых кругах, которые много лет назад он формировал в своем воображении из бомбардировавших его по ночам цифр.

Разница заключалась в том, что двенадцать символов на колесе перед Андреем не являлись арабскими цифрами. Это были неизвестные ему иероглифы. Состояли они из разрозненных прямых линий и завитков, напоминая элементы инопланетной письменности. А может, перед ним раскинулся числовой ряд давно позабытой на Земле цивилизации — кто знает… Интуитивно Волошин понимал одно: сейчас от него требуется подобрать единственно верную комбинацию символов.

Откуда он это знал — другой вопрос. Понимание снова родилось внезапно, будто всегда дремало в ожидании того самого момента. Нужно подобрать шифр — и точка.

Андрей принял новую для себя истину спокойно и хладнокровно. Оказавшись в неведомом измерении, он не утратил ни самообладания, ни ясности мысли. Единственное, что в самом деле покидало его сейчас, — это собственные силы, а еще угасали такие позитивные эмоции, как вера, надежда, приязнь к Петровичу, которого он стремился излечить.

Туманное пространство высасывало всё самое светлое, что было в Волошине. Оно не пыталось напугать или причинить вред. Бордовый туман работал на истощение, лишая целителя топлива, необходимого для эффективной практики.

Ступая по пустоте, как по асфальту, Андрей подошел к колесу, взялся за выпирающую конусообразную рукоять вращателя и, приложив немного сил, провернул по часовой стрелке. Громоздкий на вид механизм неожиданно оказался податливым, словно перед работой его хорошенько смазали маслом.

Красная засечка побежала от символа к символу. Когда же она оказалась в позиции, которая на стандартном циферблате соответствует пяти часам, раздался громкий щелчок. Откуда он донесся, было совершенно неясно: окрест себя Андрей не видел ничего, кроме бордового тумана. Но выглядело всё так, будто «взломщик сейфа» только что угадал первое значение кода.

Кода здоровья.

Повинуясь инстинкту, Волошин продолжил вращать ручку — и, когда засечка достигла «десяти часов», раздался второй щелчок, погромче. Это утвердило Андрея в мыслях, что он всё делает правильно.

Следующий, самый громкий щелчок прозвучал после того, как красный ползунок пересек символ, соответствующий цифре «12», а затем опустился на «6». По тому, как рукоять замка слегка утопла внутрь «колеса здоровья», Андрей понял: он только что подобрал все элементы шифра.

Волошин попятился назад, совершенно не представляя, что же будет дальше. Удивительно было наблюдать, как во все стороны от колеса потекло яркое серебристое свечение. Сперва робкое, едва различимое, оно постепенно разгоняло бордовый туман — словно невидимый ластик удалял с белоснежного листа засохшие чернила.

Вот так выглядит исцеление.

Андрей почувствовал, что его работа выполнена и больше нет нужды задерживаться в «пространстве здоровья». Волевым щелчком он вырвал себя из таинственного измерения и вновь оказался в собственном теле.

Он стоял в кабинете Петровича, держа ладони на его спине. Они по-прежнему утопали в неосязаемом облаке, цвет которого менялся на глазах. Туман светлел. Он больше не был устрашающе бордовым, смещаясь в более легкую сторону спектра.

Петрович перестал задыхаться от кашля. Минуту он сидел неподвижно, прислушиваясь к ощущениям, а затем повернулся к Андрею. В больших голубых глазах читались удивление и страх — и осознание.

— Что ты сделал? — тихо спросил подполковник.

Андрей попятился в сторону. Он не мог дать объяснений товарищу просто потому, что сам их не знал. Да и этот взгляд… Конечно, Петрович сразу же почувствовал первый просвет. Через минуту его разум, ища рациональный ответ, заполнит брешь непонимания более-менее логичными обоснованиями, но именно сейчас, в первые мгновения, подполковник знал: только что Андрей Волошин восстановил его здоровье наложением рук.

— Петрович, — сказал Андрей. — Ты бы сходил к врачу. Кажется, у тебя атипичная пневмония.

Диагноз сорвался с языка сам собой. Знание болезни, которую он только что одолел, пришло в голову из незримых источников. И всё, что потребовалось Андрею, — это прикоснуться к красному спектру.

В следующую минуту Волошин ощутил невероятную слабость. Колени задрожали, он едва удержался на ногах. Пятясь под серьезным, недоверчивым взглядом Петровича, Андрей плюхнулся за соседний стол.

Он был совершенно измотан, будто только что пробежал двойную марафонскую дистанцию.

Это «пространство здоровья». Пораженное туманом болезни, оно высасывает все живительные силы, до каких только может дотянуться.

Андрей подумал, что надо принять как факт: если окунаешься в пространство — будь готов по умолчанию, ничего еще не предпринимая, терять собственную энергию. А значит, практику целительства стоит проводить лишь преисполненным внутренней мощи.

Это был первый урок, который Волошин усвоил на новом для себя пути.

2.1

Андрей стал единственным человеком, к совету которого Петрович действительно прислушался. В поликлинику подполковник отправился сразу же после незапланированного сеанса целительства, а в следующий раз коллеги увиделись лишь две недели спустя.

Первым делом Волошин обратил внимание на легкие старшего товарища. Кое-где на них виднелись пятнышки алого дымка, но в целом за прошедшее время органы дыхания возвратились в норму. Петрович выздоровел, но казался загадочным.

Дождавшись обеденного перерыва, он вызвал Андрея к себе в кабинет и, когда тот явился, заговорил полуподпольным шепотком:

— Врачи сделали КТ легких и взаправду выявили пневмонию.

Андрей молча смотрел на коллегу, ожидая продолжения.

— А еще они сказали, что пара дней промедления — и я мог отъехать к давно почившим родственникам. — Петрович выдержал паузу, задумчиво поглядывая на Волошина из-за стола. — Я мог умереть.

Старший лейтенант пожал плечами.

— Хорошо, что обошлось.

— Обошлось. Вот только врачи не понимают, благодаря чему. Болячка начала отступать еще до того, как меня напичкали лекарствами.

— Может, у тебя мощный иммунитет?

Петрович пропустил реплику мимо ушей. Он уткнулся подбородком в ладони, с мрачной неуверенностью изучая поджарую фигуру парня. Андрей даже подумал, что сейчас ему сделают замечание по поводу формы. Военные китель и брюки, в которых Волошин ходил по Управлению, были от разных комплектов: китель сорок восьмого размера, брюки — пятидесятого.

Андрей прибегал к подобным хитростям оттого, что благодаря усиленным занятиям легкой атлетикой обладал нестандартным телосложением: крепкие мускулистые ноги при жилистом торсе и узкой талии. И если «пятидесятые» брюки сидели как влитые, то китель такого же размера выглядел мешковатым — приходилось заменять его на более узкий. Проблема состояла в том, что частенько две вещи от разных комплектов отличались по тону. Иногда, как сейчас, это было весьма заметно: китель оказался куда темнее брюк.

И хотя до сих пор на сей счет Волошину никто не сделал ни единого замечания, он всё равно волновался из-за условного недостатка. К счастью, Петрович не относился к той подкатегории военнослужащих, которых подчиненные ласково именуют «рубанками». Да и мысли его были совсем о другом.

— Это ведь ты, да? — буркнул он в ладони. — Ты меня исцелил?

Андрей растерялся. Не то чтобы вопросы в лоб его дезориентировали, но именно на этот он не мог быстро подыскать ответ, а врать товарищу не хотелось.

— Слушай, Петрович…

— Ты коснулся меня — и сразу же стало легче. Ты исцелил меня. Спас мне жизнь. Верно?

Скептиком Петрович не был. Он готовился поверить в целительские способности подчиненного, хотел поверить — Волошин прекрасно это видел. Юлить при таком раскладе старлей был расположен меньше всего, но и раскрывать секрет побаивался.

«Вот брат бы выкрутился», — подумал он, но вслух проговорил:

— Ты только не рассказывай никому, ладно?

Петрович аж засиял. На его широком лице вспыхнула смесь юношеского восхищения и неверия. Кажется, подполковник собирался брать неприступную крепость изнуряющим штурмом и не был готов, что ворота откроются так быстро.

— Правда, что ль, исцелять умеешь?

— Правда, правда. Только я еще не совсем освоился с этим даром, поэтому прошу: ни единой душе!

— Какие вопросы, бегунок! — залихватски отмахнулся Петрович. Сейчас он походил на ученого, всю жизнь бившегося над прорывной теорией и наконец получившего подтверждение собственной правоты. — Даже не парься — не узнает никто!

Разумеется, узнали все.

Нельзя сказать, что для Андрея это стало неожиданностью. Петрович всегда был мастак почесать языком. Во время их недолгой совместной командировки подполковник минут двадцать мог бесперебойно рассказывать про очередную супероперацию, в которой ему однажды доводилось принимать участие. Бравому разведчику даже не требовались наводящие вопросы — он предпочитал, чтобы все слушали молча. Просто слушали. Поэтому Волошин не питал особых надежд и не растерялся, когда спустя некоторое время по управе поползли байки об обладателе удивительных суперспособностей.

Первыми одолевшими скепсис и потянувшимися к Андрею на халявные консультации оказались такие же старлеи, как он сам. Волошин даже не попытался разведать, откуда они прознали о его таланте, — всё было ясно без слов.

Один из них жаловался на постоянные мигрени, и Андрей без труда рассмотрел небольшое скопление зеленого тумана в области шейных позвонков. Немного подкрутив биополе товарища, Волошин порекомендовал тому обратиться к толковому мануальщику.

Второй пациент, тучный старший лейтенант, битый месяц блуждавший по коридорам с жутко хмурым лицом, тоже подошел к одаренному коллеге и, отведя того в сторонку, тихонько пожаловался на бурный метеоризм. По красному свечению в левой части живота Андрей догадался, что парень заработал воспаление желудка, и спровадил его к гастроэнтерологу, предварительно уняв симптоматику.

Третьим клиентом стал сослуживец Волошина по шифроргану — и ему даже говорить ничего не пришлось. По ярко-красному огню в паховой области Андрей смекнул, что минувшие выходные парнишка провел явно не с той женщиной. Следующей его остановкой будет кабинет уролога.

Удивительное дело, но новоявленный целитель совсем не испытывал раздражения по поводу того, что к нему пошли люди. Напротив, он даже был рад, что Петрович не сдержал язык за зубами. Снова вспомнились слова дяди Сергея о неотвратимости перемен. Возможно, именно так они и начались, а Андрей стоял на пороге нового этапа.

Во всех трех случаях Волошин попрактиковался в манипуляциях с чужим биополем. К счастью, коллеги не слишком запустили свои болячки, и титанических усилий работа над ними не требовала. Как видно, Судьба начала тренировки с простейших упражнений.

Раз за разом Андрей оказывался в пространстве, со всех сторон окруженном туманом того цвета, которым подсвечивался недуг. Точно так же перед ним возникало круглое табло высотой с человеческий рост, расписанное двенадцатью неизвестными символами. Как и в случае с Петровичем, Волошин вращал рукоять «колеса здоровья», подбирая код. Лишь для парня с воспалением ниже пояса пришлось искать два значения, у остальных «код здоровья» был однозначным.

Затем возникла недельная пауза, во время которой Андрей даже задумался: а не попробовать ли исцелять обычных прохожих, каждый день встречающихся на улицах Москвы? Ведь среди них так много «подсвеченных»! Если Волошин не деактивировал «цветовидение», столица представала нескончаемыми реками красно-зеленых фонарей.

А потом на него сошла лавина страдальцев.

Потянулись все: и улыбчивые аналитики, и мрачные нелегалы, и поломанные спецназовцы. Шли как с достаточно серьезными болезнями, так и с простенькой осенней простудой. Кто-то — в основном женщины и неврастеничного склада мужчины — обращался с чистой воды психосоматикой.

Поначалу такое положение дел здорово дезориентировало Андрея. Ему хотелось закрыться в себе и сделать вид, что ничего он не знает и не умеет, — никогда прежде Волошин не получал столь навязчивого внимания к своей персоне. Но он был из тех, кто способен подавлять сиюминутные реакции из категории «бей, беги или замри» — и действовать в намеченном русле.

Перемены ворвались в его жизнь. Андрей старался принять свой дар и понимал, что следующей ступенью после принятия должно стать развитие. Он обрел новые мускулы — значит, надо их как следует прокачать. В конце концов, если дядя Сергей оказался прав, то куда разумнее будет нарабатывать опыт, а не отрицать его.

И Андрей взялся за самообразование с присущими ему упорством и увлеченностью. Первым делом он отыскал ту самую школьную тетрадь, в которую записывал ранние свои наблюдения за «цветовидением». Особых откровений в ней, конечно, не нашлось (лишь наивные мысли тринадцатилетнего парня, решившего, что ребята с Тральфамадора наделили его суперспособностями для защиты Земли), но заметки наталкивали на мысль, что пора бы вновь вернуться к колористике.

К тому времени Интернет уже распространился повсеместно, и Андрей получил куда больше источников информации о цветовых спектрах, чем могла дать одна-единственная книга из школьной библиотеки.

Волошин завел новый гроссбух — объемный, в черном кожаном переплете, — в который стал заносить актуальные наблюдения с осознанностью взрослого человека. Одним из первых терминов, который он записал в библию целительства, стал «код здоровья» — этот странный метафизический подбор формулы исцеления, уникальный для каждого пациента. Андрей не знал, почему количество символов и их комбинация разнятся от случая к случаю, но подозревал, что это может быть связано со степенью осложнения недуга.

До сих пор самыми сложными заболеваниями из тех, что ему встречались, были «двузначные», но не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы предположить: существуют и более замысловатые коды в три, четыре, пять, а то и более символов. И Андрею только предстояло столкнуться с ними!

Также целитель обнаружил огромную брешь в познаниях из области медицины. Он не был медиком по образованию и уже долгое время крайне редко болел: насморк раз в пару лет — не более. То есть болячки, с которыми мирится большинство окружающих, Волошину не доводилось ощущать на собственной шкуре. У него не было камней в почках, пораженных суставов или проблем с давлением. Вопрос о том, стало ли это следствием природного здоровья, регулярных занятий спортом или наличия целительских способностей, оставался открытым.

И хотя во время работы с биополем пациента Андрей откуда-то черпал информацию об обрабатываемой хвори, тем не менее он обложился медицинскими справочниками, зарегистрировался на нескольких профильных форумах и некоторые случаи обсуждал с онлайн-специалистом. Такой подход вкупе с усиленной штудировкой матчасти позволил получить хотя бы фрагментарное представление о наиболее распространенных заболеваниях, мучающих население планеты.

Случались и куда менее приятные открытия. Помимо нехватки знаний, Волошин подмечал, что целительство быстро истощает его силы. В погожий денек, выспавшийся и отдохнувший, он мог подлечить до трех «однозначных», но затем всего одного «трехзначного» хватило, чтобы выбить экстрасенса из седла на двое суток. Андрею пришлось искать способы не только беречь, но и приумножать собственную энергетику.

Посему Волошин полностью переработал свой рацион: отказался от фастфуда и алкогольных напитков, стал больше налегать на минералку без газа, овощи и фрукты. К регулярным пробежкам добавилось плаванье два раза в неделю. А между тем продолжала меняться и сама его жизнь.

Вслед за коллегами из соседних кабинетов за помощью к Андрею потянулись и более высокопоставленные лица. Вспоминая слова Алины Спиридоновны, критиковавшей мужа за монетизацию божественного дара, Волошин отказывался брать деньги за целительские услуги.

Начальник шифровального отдела чуть не лишился дара речи, когда его подчиненного без предупреждения навестил шеф «африканского» Управления — мужик суровый, но вдумчивый. Оказалось, он уже был наслышан о молодом пареньке, избавлявшим «буквально от любой заразы» простым наложением рук.

Когда же Андрей впервые взглянул на широкоплечего, с виду крепкого генерала с плотно сжатыми губами и до того острым взглядом — хоть бумагу нарезай, то удивился, как вообще мужчина находит в себе силы передвигаться без посторонней помощи.

К тому времени Волошин поднаторел в цветовой системе Пантон и смог визуально различать степени запущенности пораженных участков организма большого начальника: легкие цвета жженой охры (18-1354 ТСХ), помпейского красного цвета (18-1663 ТСХ) сердце и печень, цвета зеленого зефира (14-6327 ТСХ) локтевые и коленные суставы — тело генерала светилось, как новогодняя елка. Андрей сразу смекнул, что работка наметилась не из простых.

Первый их сеанс состоялся там же, в кабинете, который Андрей делил с двумя сослуживцами (естественно, капитан и старлей «пошли покурить»), и превратился для Волошина в настоящее испытание. Не имея опыта работы с целым букетом заболеваний сразу, Андрей попытался заглушить одновременно все цветовые ядра (коих насчитывалось восемь штук). Однако, прикоснувшись к «колесу здоровья», не сумел сдвинуть его ни на сантиметр.

Для Волошина это стало очередным неприятным открытием: выяснилось, что его дару подвластно далеко не всё и не сразу, и излечить человека от множества недугов скопом, похоже, не представлялось возможным. Во всяком случае, пока.

Стараясь не растрачивать энергию зазря, Андрей решил взяться за что-то одно — и сосредоточился на сердце генерала. При уменьшенной нагрузке «колесо» стало куда податливей, вращаясь без особого сопротивления. Но когда шифровальщик ввел третье значение «кода здоровья», ничего не произошло. Громкий щелчок не раздался, а побеги серебристого света не занялись мрачным бордовым туманом. Именно тогда Волошин получил подтверждение своей догадке о том, что код вполне может состоять из куда большего количества символов.

Он вновь взялся за «колесо» и добил-таки четвертое значение, после которого невидимый замок щелкнул, а робкие лучи серебра резанули по бордо. Когда же Андрей покинул «пространство здоровья», он на собственной шкуре ощутил, чего в физическом плане стоили приложенные усилия.

Капли холодного пота стекали с бровей, ноги подкашивались, а в ушах отбивал столь громогласный колокол, что и пушечный выстрел на его фоне мог показаться кошачьим чихом. Волошин шмякнулся в кресло, впервые на своем веку прочувствовав, что такое сердечная аритмия.

Зато генерал вроде бы даже посветлел. Положив широкую ладонь на левую сторону груди, произнес:

— Полегчало. Ты представляешь — полегчало!

Андрею было приятно оттого, что он помог человеку, зато самому после этого пришлось отсыпаться двенадцать часов кряду. А спустя пять дней на старшего лейтенанта спустился запрос: с сохранением занимаемой должности его временно переводили в не так давно образованный Северо-Кавказский федеральный округ, куда недолеченный генерал отправлялся в трехнедельную командировку.

Партия сказала: «Надо!», человек ответил: «Есть!» — и вот уже Волошин летит военным бортом до Моздока, с байроновским видом рассуждая, какой стремительной стала его жизнь. Скорость, с которой перемены тормошили привычный уклад, возрастала по экспоненте, и молодой человек ясно видел: это лишь начало. Скоро калейдоскоп приключений полностью его покорит, а любое событие будет казаться кляксой, размазанной на сверхскорости.

К генералу Андрей попал лишь через три дня, уже в Пятигорске, и встретил старший офицер младшего как родного. Он много улыбался и шутил. В непривычной обстановке «африканский» начальник совсем не походил на ту внушающую страх и трепет фигуру, которой казался в коридорах Управления. Разительной перемене Андрей был только рад.

Глядя на его внутренние органы, Волошин не без гордости отметил, что сердце командира теперь светится более оптимистичным и легким цветом фарфоровой розы (17-1643 ТСХ). Болезнь не прошла, нет, — но отступила, заметно облегчив генералу жизнь. Далее требовалось профессиональное лечение у кардиолога, а также отдых и покой, до которых тот, будучи человеком старой закалки, не снизошел бы и на пороге смерти.

Очутившись в более располагающей к разговорам по душам обстановке, Андрей сразу же обсудил с генералом нюансы предстоящей работы. Поскольку, объяснял Волошин, болячек у начальника Управления накопилась уйма, нельзя с точностью сказать, какое количество сеансов необходимо для лечения. Возможно, трех недель командировки им и не хватит. На это генерал ответил, что старший лейтенант будет приписан к нему столько, сколько потребуется, даже если им двоим придется мотаться по всему земному шару.

Далее Андрей пояснил, что, поскольку большинство недугов находятся в запущенной стадии (то есть потребуют от целителя значительных усилий), после каждого сеанса ему понадобится до двух дней на восстановление. Генерал к подобной просьбе отнесся с пониманием и заверил Волошина, что в рамках командировки готов предоставить старлею всё необходимое и перестроить свой график под него.

Удостоверившись, что разночтений между ними нет, Андрей приступил к работе… которая сперва показалась попросту неподъемной. Волошин был абсолютно не готов к комплексной нагрузке, ведь ни с чем подобным он еще не сталкивался. Периоды восстановления растягивались от двух дней до трех. Всё это время молодой целитель либо отсыпался в офицерской гостинице, либо тренировался в спортгородке, обновляя энергетику и сбрасывая негатив.

В итоге курс лечения занял месяц вместо планируемых трех недель. Генералу пришлось продлить свое пребывание на Северном Кавказе, а Андрей потерял три килограмма веса, что при его жилистом телосложении сразу бросалось в глаза.

Зато командир пошел на поправку. Он перестал хмуриться и непроизвольно опускать правое плечо с разбитым суставом, визуально помолодел лет на десять, а к Волошину стал обращаться не иначе как «сынок».

Конечно же, Андрей не исцелил командира полностью — это было уже невозможно хотя бы в силу возраста, но ему удалось максимально осветлить темные тона вокруг нездоровых органов и костей. Это придало генералу сил и повысило общий тонус.

— Скажи мне, сынок, — обратился шеф к Волошину во время одной из последних их встреч, — какие у тебя планы на будущее?

Андрей был готов к такому вопросу. Поскольку денег за свое чудотворство он не брал, то влиятельный человек, вполне предсказуемо, пожелает расплатиться ответной услугой.

— Давай адъютантом к себе заберу? Это полковничья должность — неплохой скачок для старлея. А через годик-другой можно и о возвращении в резидентуру подумать.

Андрей не был дураком и прекрасно понимал, что могущественный покровитель может запустить его карьеру в стратосферу. Год назад он бы зубами вцепился в такое предложение, но к этому моменту слова дяди Сергея уже накрепко засели в сознании Волошина, пустили мощные корни и оказывали значительное влияние на принимаемые им решения. Молодой человек более не сомневался, что судьба его — заниматься чем-то помимо военной службы. Прошедшие полгода это наглядно подтверждали. Жизнь взаправду летела по намеченной кем-то другим траектории.

Предложение генерала Андрей почтительно отклонил.

Вернувшись в родной отдел спустя месяц с небольшим, Волошин не без удивления обнаружил, что его целительская популярность шагнула далеко за пределы «африканского» Управления. Помимо сослуживцев всех рангов и мастей, а также членов их семей, на поклон к чудотворцу потянулись и москвичи-штатские.

Да и сама служба, говоря начистоту, превратилась в сказку. Он всё так же прибывал в отдел к девяти утра, вот только лишней работой начальство, вылеченное до косточек, его не нагружало, а благодарные за исцеление коллеги время от времени распределяли задачи Волошина между собой. Фактически всё, чем Андрей занимался по возвращении с Северного Кавказа, — это целительские практики и тренировки в спортзале.

Так, стремительно и незаметно, пролетел год.

В начале ноября Волошину исполнилось двадцать пять, и он понял, что на данном этапе своей жизни уперся в потолок. Гроссбух, который он завел для фиксирования наблюдений, от коротких заметок и развернутых эссе толстел и разрастался. Четкие, прекрасно структурированные записи включали в себя десятки специальных терминов и классификаторов, которые Андрей вывел за год активной практики. Молодой человек ощущал всей своей сутью: ему требуется пространство. Хотелось расправить плечи, встать в полный рост — и наконец поднять свои знамена. Хотелось излечить весь мир.

И мир предоставил ему возможность шагнуть в этом направлении.

2.2

По военной разведке прокатилась волна сокращений и реорганизаций. Генерал, которого по мере сил врачевал Андрей, был отправлен на пенсию. Должность Волошина также пошла под нож, однако, в отличие от большинства коллег, он по этому поводу нисколько не расстроился. Даже совсем наоборот.

В своем увольнении старший лейтенант углядел волю Судьбы. Слова дяди Сергея опять находили подтверждение: жизнь Волошина менялась столь стремительно, что он уже был не в силах ею управлять. Полностью уверовав в предсказание, он отдался течению, несущему его к неизвестным берегам. От мечты построить карьеру в военной разведке Андрей отрекся с безропотностью религиозного фанатика.

Разумеется, ему поступило множество выгодных предложений о переводе на другие места службы: высокопоставленные лица, излеченные старлеем, в трудную минуту не позабыли о полезном пареньке. Однако Волошин уже всё для себя решил.

Во второй половине декабря, когда Андрей носился с обходным листом, его позвал Петрович. Подполковник с мрачным видом стоял возле окна, поглядывая на пасмурную Москву.

— Ты уходишь потому, что тебя сняли с нелегального направления? — спросил он.

Андрей терпеливо вздохнул. Весь минувший год старший товарищ снова и снова возвращался к уже набившей оскомину теме. Ничего, кроме легкого раздражения, размусоливание давно произошедших событий у Волошина не вызывало, но он по-прежнему был благодарен подполковнику за искреннюю щепетильность.

— Петрович, мою должность сократили.

— Да ладно тебе прибедняться. Мы оба знаем, что ты можешь перебраться в любой отдел, какой захочешь. Почему не делаешь этого? Из-за меня, да? Эх, если бы я тогда не послал тебя в «сварку»…

— Слушай, завязывай с этим. Дело не в тебе — вообще ни разу. И не в истории с Джеромом. Мне уже дважды предлагали вернуться в резидентуру — и не только по нашей линии.

Петрович обернулся, внимательно посмотрел на младшего офицера.

— Тогда в чем дело? Если всё схвачено, почему ты уходишь?

— Потому что даже в открытых дверях нет смысла, если они — не для тебя. Важно понять себя, занять собственную нишу. Я свою, кажется, нащупал.

— Продолжишь исцелять?

— Да. Открою практику, развернусь по полной.

Петрович понимающе кивнул.

— Ну, ты неглупый парень. Что-нибудь из твоих начинаний получится.

На прощание они обменялись крепкими рукопожатиями. Оба почувствовали, что, наверное, больше никогда не увидятся.

А жизнь всё неслась вперед.

Покончив с бумагами, старший лейтенант запаса Волошин вернулся в родной Серпейск. Лишь тогда он поставил в известность деда и мать о своем решении, чем вызвал бурю эмоций со стороны родственников. Мама была шокирована, а дед воспринял новость со свойственными ему прямотой и лаконизмом. «Какой же ты придурок», — только и сказал он.

Не умеющий юлить Волошин, разумеется, обозначил, чем собирается заниматься в дальнейшем, но это лишь сильнее утвердило мать в идее, что ее сын — инфантильная, незрелая личность, а деда — что внук напрочь лишен хоть каких-то интеллектуальных способностей.

Короче говоря, ни понимания, ни одобрения со стороны родственников Андрей не дождался. Они отказывались верить в то, что нерадивое дитя поставило крест на благородной профессии военного разведчика, вознамерившись переквалифицироваться в непонятного шарлатана.

Градус возмущений немного поубавился, лишь когда Андрей продемонстрировал свои новые способности. Мама оттаяла после того, как он избавил ее от проблем с кишечником и снял симптомы остеохондроза. Суровый дед поумерил гнев, заметив улучшения в самочувствии дочери, но запретил Андрею прикасаться к нему даже на смертном одре. Хоть старик и был человеком другой эпохи, закоренелым атеистом, всё равно удивительные возможности внука воспринял чуть ли не как дьявольское проклятие.

Первое время Волошину было непросто. Он с семнадцати лет ходил при погонах и к статусу гражданского человека был совсем не готов. Еще недавно грезил о генеральских лампасах, а теперь оказался в мире, которого не понимал. Прошлая жизнь казалась не более чем вспышкой молнии. Наверное, иных людей подобные фортели могли сбить с курса, но Андрея выручало умение мобилизовываться в сложных жизненных обстоятельствах.

Первое, чем после новогодних праздников озаботился начинающий целитель, — легализация будущей деятельности. Андрей знал, что бумаги, необходимые для ведения такого рода бизнеса, ему понадобятся специфичные. Здесь-то и можно было прибегнуть к московским связям, наработанным за прошедший год, но парень не горел желанием навязываться высокопоставленным людям, пускай и избавленным по его милости от докучавших недугов.

Волошин стремился открыть собственную практику как можно скорее. В то время тарология, тета-хилинг, арканология и другие страшные «звери» еще только входили в обиход среднестатистического жителя Подмосковья, трубя о «наступлении новой эры», «сломе мыслительных парадигм» и «изменении матрицы бытия». Андрей чувствовал: это идеальный момент для того, чтобы распознать и занять свою собственную нишу.

Но сперва нужно было пройти обучение в школе, имевшей право выдачи сертификатов на целительскую деятельность.

Одна из таких контор, заинтересовавшая Андрея наличием регистрации в госреестре, называлась «БиоФри» и постулировала «свободное взаимодействие с милосердной энергией Жизни». Если верить информации на официальном сайте, основательница школы «милосердной практики биоцелительства», мадам Аурина-Джуди Ра, предлагала четырех- либо семимесячные курсы обучения, по итогам которых каждый из участников гарантированно обнаружит в себе способности к целительству.

В чем именно заключались отличия между двумя этими курсами, Андрей так и не понял, хоть дважды перечитывал описание. Видимо, семимесячные более гарантированно раскрывали потенциал учеников.

Разумеется, ни те, ни другие программы обучения Волошин проходить не собирался. Он уже месяц жил с матерью и дедом, начинавшими посматривать на него как на иждивенца. Да и в накопления, отложенные на открытие собственного дела, всё чаще приходилось запускать руку. Андрей жаждал самостоятельности здесь и сейчас.

Он связался с мадам Ауриной-Джуди Ра, изложил суть проблемы и поинтересовался, нет ли возможности получить сертификат в более сжатые сроки. Мадам Ра электронным письмом ответила, что это возможно в двух случаях: при наличии у кандидата экстраординарных целительских навыков либо после добровольного взноса «на нужды школы». Никаких взносов Волошин делать не собирался, но продемонстрировать частичку своих умений был готов.

Когда спустя два дня в скайпе состоялась вводная лекция с участием еще пяти, помимо самого Андрея, учеников, ему довелось увидеть, как же выглядит мадам Аурина-Джуди Ра.

Это была красивая женщина лет тридцати пяти, по виду либо украинка, либо молдаванка: глубокие карие глаза, широкие скулы, густые черные волосы. По характерному говорку Волошин предположил, что мадам Ра всё же родом из Молдавии. На лоб целительница надела диадему с каким-то зеленым камнем (точнее, цвета весеннего бутона, 14-6330 ТСХ, прикинул Андрей; кодировку оттенков он отмечал уже на автомате), а выразительные глаза подвела чересчур жирно.

Даже невзирая на вычурный образ «наследницы магистрата Внутреннего Круга», она оставалась очень привлекательной женщиной, и Андрей скорее любовался ею, чем слушал лекцию о «перекалибровке матриц».

Любовался так сильно, что в определенный момент, решив проверить, а работает ли «цветовидение» через монитор компьютера, углядел плотное зеленое свечение (цвет зеленой патины, 12-0225 ТСХ, но оттенок мог быть искажен) прямо под ее диадемой.

Волошин решил проявить разумную наглость и под конец лекции, когда Аурина-Джуди предложила озвучить вопросы, включил микрофон и спросил прямо:

— Мадам Ра, вы много времени проводите за компьютером?

— Почему вы спрашиваете? — без заминки уточнила коуч.

— У вас накапливается напряжение глазных мышц. Энергия давно перестала циркулировать равномерно и теперь блокируется в области бровей. Думаю, это связано с длительной работой за компьютером, особенно в ночное время. На физическом плане такое зажатие может привести как к разрыву глазных сосудов, так и к тромбозу синусов твердой мозговой оболочки.

В видеочате воцарилась тишина. Все участники воззрились на Андрея с недоумевающим молчанием, а он лишь добавил:

— Вам бы к врачу обратиться и сделать МРТ. Плотность свечения цветового ядра говорит о запущенности проблемы.

Мадам Ра машинально коснулась лба, а потом спешно завершила лекцию. На замечание Андрея она никак не отреагировала, однако спустя два дня в электронном письме сообщила, что сама перезвонит по скайпу. Когда в назначенный час Волошин ответил на видеозвонок, Аурина-Джуди Ра была без диадемы и подводки глаз, а цветастое платье, в котором она проводила лекцию, сменила на обычную черную футболку. Андрей подумал, что в своем естественном образе женщина оказалась еще красивее.

— Мадам Ра, — поздоровался он.

— Меня зовут Ирина, — скороговоркой представилась собеседница.

В неформальной обстановке ее речь убыстрилась вдвое. Точно молдаванка, подумал Андрей.

— Я прошла обследование, как вы рекомендовали. Специалист выявил обструкцию в венозных синусах. По его словам, причина — вовсе не в сидении за компьютером. Но еще несколько месяцев — и могла бы развиться внутричерепная гипертензия.

Андрей пожал плечами.

— Рад, что вы это выяснили до того, как недуг перешел в запущенную стадию.

Ирина нахмурилась — между красивых бровей пролегли две вертикальные морщинки.

— Так значит, вы диагностируете визуально?

— На первоначальном этапе. Сначала я анализирую тональность засветки пораженного органа. А уже потом, прикасаясь к участку, получаю более конкретную информацию о заболевании.

— Насколько точный диагноз вы можете поставить?

— Ну, для таких глубоких анализов, как те, что провел ваш врач, мне необходим физический контакт, но визуально проблему в целом я определить могу.

— У кого вы обучались?

— Ни у кого. Однажды просто начал видеть болезни в цвете.

— Без духовных практик, без применения расширяющих сознание веществ?

— Просто вижу.

Ирина о чем-то задумалась, ее красивые глаза опустились на секунду, а затем вновь посмотрели прямо в камеру.

— Если я отодвинусь и встану в полный рост, вы сумеете осмотреть всё мое тело?

— Зависит от качества изображения, — ответил Андрей. — Но у вас вроде бы хорошая камера, так что попробовать можно.

Девушка отъехала в кресле, поднялась на ноги. Помимо черной футболки на ней оказались обычные светлые джинсы, подчеркивающие великолепную талию и бедра.

— Мне повернуться?

Андрей с трудом подавил желание попросить женщину развернуться на сто восемьдесят градусов — да так и замереть. Он не сомневался, что со спины Ирина выглядит ничуть не хуже.

— Ничего не нужно. Просто стойте, как стоите.

Бледно-зеленый (цвет зеленого смога, 15-6315 ТСХ) шар, зависший на уровне поясницы женщины, Андрей разглядел сразу. В принципе, это был единственный болезнетворный очаг, но Волошин позволил себе обождать несколько секунд и полюбоваться красивым сложением Ирины.

— Достаточно, — сказал он, — можете садиться.

Ирина вернула кресло на место, вновь уселась за компьютерный стол.

— Что-нибудь увидели?

— Небольшой застой в правой почке. Вероятно, образуется камень. Без тактильного контакта сложно сказать конкретнее. Но болячка только набирает силу, поэтому, если своевременно обратитесь к врачу, всё будет в порядке. Бояться нечего, свечение еще не слишком затемнено.

— А какого… какого оно цвета?

— Бледновато-зеленого.

Ирина внимательно всматривалась в монитор. Андрей молчал, давая женщине возможность всё обдумать. Секунд через десять она покачала головой, задумчиво произнесла:

— Вам так многое дано… Зачем же вы обратились в мою школу?

— Мне нужен сертификат, дающий право вести собственную практику.

— Ах да, вы упоминали в письме. А вам уже доводилось диагностировать людей?

— Весь прошедший год.

— Много пациентов было?

— Достаточно много.

— Десятка два наберется?

— Больше сотни.

Они вновь помолчали. На сей раз Ирина изучала лицо Андрея по меньшей мере полминуты, потом сказала:

— Вы получите сертификат, — и отключила связь.

С немного удивленным видом Волошин таращился на возникшую иконку, но затем сделал вывод, что, судя по всему, характеру этой женщины присуща некоторая импульсивность. А еще подумал о том, что пора искать себе девушку. Весь прошлый год он только и делал, что выправлял качество чужих жизней, полностью игнорируя свою собственную. Он растворился в сверхдаре, набивал руку, оттачивал навыки целительства — и совершенно не замечал, что тотально одинок.

Но таков уж Андрей. Он был из тех людей, которые, найдя свое призвание, погружаются в него с головой. От подобной самоотверженности будут страдать их семейная и социальная жизни, но именно такие люди становятся уникальными специалистами. Профессионалами. А Волошин всегда ценил профессионализм.

Неделю спустя ему с курьером пришел документ. Это был высший — «золотой» — сертификат школы «БиоФри». Как указала в сопроводительной записке Ирина, Волошин оказался первым, кому она выдала подобный сертификат. Надпись на самом документе в позолоченной рамке гласила: «О прохождении полного авторского курса Аурины-Джуди Ра и передачи знаний милосердия и биоэнергитического целительства, развития сверх способностей и миро-любия» (орфография и пунктуация сохранены).

Мысленно поблагодарив Ирину за то, что не стала компостировать мозг, и пожелав красавице всяческого здоровья, Андрей отправился по инстанциям. Спустя месяц, в начале марта, в одном из торговых домов Серпейска открылся «Кабинет биоэнергетического диагностирования». Андрей намеренно не стал использовать слова «центр» или «общество», поскольку весь «штат работников» в лице собственно Волошина разместился в маленькой офисной каморке между фотостудией и магазинчиком тканных материалов.

Избежал Андрей и пафосных словечек в названии. Он вполне мог приправить свой «Кабинет» щепоткой греческой мифологии, обозвав его «Асклепий» или даже «Акесо», но подобная вычурность никогда не была свойственна Волошину. Ему казалось, что сухое и практичное название дает более конкретное представление об оказываемых услугах.

Что касается аренды, то ее начинающий предприниматель оплатил на три месяца вперед, чем сразу обозначил для себя Рубикон. Андрей решил, что если за этот срок не наработает достаточную клиентскую базу, то свернет лавочку и начнет искать «нормальную» работу. Трех месяцев, по мнению молодого человека, было вполне достаточно для оценки перспективности авантюры.

К тому же сбережений практически не оставалось: почти вся припасенная сумма ушла на аренду, вывеску и рекламу в соцсетях и на городском портале. Мать с дедом уже откровенно смотрели на Андрея как на дармоеда-тунеядца, что ощутимо било по самолюбию.

Волошину очень хотелось заниматься исключительно целительством. Он чувствовал, что благодаря прошлогоднему марафону неплохо поднаторел в ремесле, которое вполне может приносить ощутимый доход. О словах Алины Спиридоновны насчет необходимости делиться даром Божьим исключительно безвозмездно он старался не вспоминать. Почему? Сам себе Андрей объяснял это выходом в плоскость прагматичных товарно-рыночных отношений, где сантиментам с религиозным уклоном просто нет места. Работа любого мастера должна оплачиваться — и точка.

В первый раз дверь его конторы открыл хоть кто-то помимо самого хозяина лишь неделю спустя. Как оно часто случается, произошло это в нерабочий день и час. Андрей вешал картину — замечательное полотно местного художника Гадельшина — и стоял на хлипком табурете спиной к входу.

— Извините, закрыто, — прокряхтел он, пытаясь накинуть металлическую петлю на саморез.

— Ну надо же, Андреич, это и впрямь ты! — проговорил за спиной пришелец.

Волошин сразу признал этот голос, пускай он здорово изменился за прошедшее десятилетие: погрубел, усилились нотки цинизма, но зато стал значительно уверенней. Картина сама собой набросилась на саморез, и Волошин поспешил обернуться.

В дверях и впрямь стоял Ким. Он вытянулся, став еще долговязее, чем в детстве, — несовершенство фигуры резче бросалось в глаза. Старый друг был одет так, как одеваются люди, любящие напускать виду внешними атрибутами: узкие, зато модные брюки на кривоватых ногах, заметно дорогой бежевый пиджак и бордовая водолазка, откровенно подчеркивающая солидное брюшко, на которое Киму, очевидно, было плевать.

Он спрятал руки в карманы и сиял улыбкой человека, который знал, что производит нужное впечатление.

— Я всегда думал, что скорее разумные гориллы захватят власть на планете, чем супервояка Волошин повесит портянки на гвоздь и займется эзотерической чушней.

Андрей непроизвольно заулыбался и распахнул объятия.

— Ким, дружище!

Парни крепко обнялись.

Вообще, они не то чтобы терялись на долгие годы, просто общались крайне дозированно. По сути, взаимное притяжение двух друзей спало, когда Ким закончил школу.

А до того момента он был заинтригован проявлением у друга суперспособностей — Андрей это видел. Еще он видел, что старший товарищ полностью и безоговорочно поверил ему после первого же рассказа. Когда способность различать «подсветку» ушла, когда пропал шар возле сердца бабушки и Андрей ложно убедил себя, что всё стало как прежде, Ким отказывался сдаваться, некоторое время пытаясь возродить угасший дар Волошина.

В надежде, что повторный стресс вновь пробудет сверхспособность, он предлагал самые дикие варианты инициации — вплоть до электрического разряда из розетки или второго удара по голове. Киму очень хотелось, чтобы его друг оказался экстрасенсом, Суперменом, как в их любимом сериале детства — «Тайны Смолвиля».

Но «цветовидение», казалось, ушло навсегда. Ким потерял надежду обзавестись личным другом-супергероем и пошел своим путем. После школы его отец, весьма преуспевающий бизнесмен, сколотивший неплохой капитал на логистических услугах, устроил парня в престижный московский вуз на экономическую специальность. Ким углубился в шумную жизнь столичного студента и про Андрея вспомнил, когда тот заканчивал первый курс Серпейского военного института.

Ким ему позвонил, но отнюдь не для праздных разговоров о жизни. Он хотел сообщить вполне конкретную новость.

— Ты прикинь, — говорит, — Димедрол отъехал.

— В смысле? — не понял Андрей, со стареньким мобильником скрываясь от курсового офицера в закоулках казармы. — Куда отъехал?

— К сдохшим родственничкам своим. Окочурилась падла эта.

— Вот это да… Ему же лет-то было — всего ничего.

— Столько же, сколько и мне, но ты не вздумай оплакивать это чмо, ясно?! Помер, псина, — и скатертью дорога. Тут интересно другое: как мразота отстегнулась.

— И как же?

— Помнишь, ты говорил, что перед отключкой успел заметить свечение вокруг его головы?

— Смутно.

— А с какой именно стороны оно было?

— Сложный вопрос. Столько лет прошло…

На самом деле Андрей лукавил: всё он помнил отлично. Мимолетное возникновение экстрасенсорных способностей, ночные контакты с внеземными цивилизациями (он по-прежнему верил, что красно-зеленые огни в его сознание проецировал спутник пришельцев), разгадка таинственных шифров — всё это стало для Волошина одним из ярчайших воспоминаний детства. Он помнил каждую мелочь и, разумеется, просто не мог позабыть о красноватом тумане возле правого уха Димедрола.

— Справа, кажется, — ответил Андрей.

— Сектор «Приз» на барабане! — воскликнул Ким так громко, что Волошин даже воровато зыркнул по сторонам — не услышал ли его курсовой офицер. — Короче. Если мне всё верно сообщили, сдохла эта крыса от какой-то отечности мозга. Вернее, отека правого полушария.

Андрей крепче стиснул трубку.

— Ты понял, Андреич?! — возбужденно говорил Ким. — Ты еще тогда знал, как Димедрол окочурится!

После того разговора они созванивались дважды — в основном продолжали мусолить смерть Димедрола. Казалось, Ким надеялся на возвращение у Андрея суперспособностей. Волошин и сам тосковал и по ночным сеансам связи с пришельцами, и по видениям, но ничего поделать не мог. В ту пору он думал, что лишился экстрасенсорики навсегда.

Четыре года спустя из ленивой переписки во «Вконтакте» Андрей узнал, что работать Ким остался в Москве, в крупной нефтегазовой фирме, имеющей дело с госзаказами. Больше, по сути, друзья детства не общались.

— Я смотрю, твоя жизнь на месте не стояла, — проговорил Ким, водя глазами по скромному помещению.

Рассматривать, в сущности, было нечего — Андрей не слыл поклонником внешней атрибутики, а потому приемная целителя отличалась аскетичной функциональностью: стол, кресло, пара стульев, удобный топчан у стены да небольшой холодильник в углу — вот практически и всё убранство «Кабинета биоэнергетической диагностики».

— Да ты тоже время зря не терял, — улыбнулся Волошин и похлопал друга по выпирающему животику.

— Руки прочь, дрыщ. Это солидность.

Ким одернул пиджак и посмотрел на товарища со всей серьезностью.

— Они вернулись, да? Огни вернулись?

Андрей кивнул.

— И даже с большей силой, чем в детстве. Я, кстати, называю эту способность «цветовидением».

— Цветовидение, — проговорил Ким так, будто пробовал слово на вкус. — Снова видишь красные шары?

— И еще зеленые. Оказалось, красным подсвечиваются хронические и наследственные заболевания, инфекционные процессы и всё в таком духе. Возле бабушки крутился красный шар, потому что у нее стремительно усиливалась сердечная недостаточность.

— А зеленым?

— Механические повреждения — зажимы, надрывы, переломы.

Ким покачал головой.

— Охренеть, Андреич… А я ведь знал, что у тебя это всё еще проявится!

Волошин вновь почувствовал ту искренность, с которой Ким восхищался его даром. Словно старый друг был единственным, кто готов его выслушать и не посчитать придурком за то, что Андрей так резко изменил свою жизнь.

Стихийно и внезапно, будто налетевший весенний ветер, его захватило желание рассказать Киму абсолютно всё. И об Африке, и о походе к Алине Спиридоновне с дядей Сергеем, и о прошлом годе, на протяжении которого он излечил уйму народу. Впервые за долгое время он испытывал потребность говорить много, без остановки — прямо как в детстве.

— Я теперь не просто вижу болезни, Ким. Я научился их исцелять.

Ким был на полголовы выше Андрея и смотрел на младшего товарища, немного наклонившись.

— «Цветовидение» вернулось года полтора назад, после кое-какой заварушки по службе. Сначала я думал, что сойду с ума. Мир полыхал красным и зеленым, а я не знал, как это отключить. Любые обострившееся заболевания окружающих сияли светофором. Ким, ты не представляешь, как много в мире больных людей! Все, практически любой человек от чего-нибудь да страдает. И я видел их боли каждый долбаный день. А потом ушел в отпуск и решил проведать Алину Спиридоновну — ты же помнишь ее? В нашей школе физику преподавала. — Ким коротко кивнул. — А помнишь россказни, что ее муж якобы умел всякое такое, сверхъестественное? Так вот, это — правда! У него и впрямь оказались способности. Он… он что-то делает руками, воздействует на чужое биополе. Дядя Сергей помог мне аккумулировать собственную энергию и научил по желанию включать и выключать «цветовидение». Ну, как научил… Скорее, снабдил выключателем. А еще помог многое понять. Оказывается, то, что я вижу, — красное или зеленое свечение — это не просто подсветка болячки. Это — своего рода консоль, с которой я могу воздействовать на недуг. Касаясь такого свечения, я научился отключать болезнь, декодировать ее. Это похоже на подбор шифра, понимаешь? Если я расшифровываю болезнь — она отступает!

Андрей замолчал и теперь внимательно смотрел на друга, стараясь распознать его реакцию. Сначала Волошину подумалось, что Ким рассмеется ему в лицо. Спросит, что за бред он несет и под какими веществами находится. Однако легкомысленность и скепсис Кима всегда были крайне избирательными. Он мог придавать важное значение таким вещам, которые большинству людей виделись полнейшей бредятиной.

— Значит, — заговорил Ким, — ты наконец стал тем, кем должен был стать еще в школе? А пораньше не мог? Всегда хотелось знать, что мой дружище — Кларк Кент.

Андрей улыбнулся и сказал:

— Чем дальше в лес, тем сильнее убеждаюсь, что всему свое время.

— Ну, раз так — значит, пришла пора подлечить мне ногу.

— Совсем мениск в левом колене замучил?

— Уже просканировал, собака сутулая?

— Как только взглянул на тебя.

— И что там? Колено светится зеленым?

— Ну, строго говоря, не зеленым, а цветом зеленого дайкири, индекс по системе Пантон 12-0435 ТСХ. Это довольно светлый оттенок, так что с уверенностью можно сказать: болячка еще не запущена.

Ким покачал головой.

— Ты помнишь каждый индекс в этой чертовой таблице?

— Ага.

— Понимаешь, какой ты задрот?!

— Память на цифры и коды — мое персональное проклятье, — вздохнул Андрей. И указал на топчан: — Запрыгивай на лежанку, попробуем тебя починить.

Ким направился к топчану, и стало заметно, что он прихрамывает на левую ногу.

— Как угораздило-то? — спросил Андрей. — Резко встал из-за стола?

— С шефом в теннис поиграл, будь неладен тот корт и две ракетки.

— Да уж, спорт никогда не был твоей сильной стороной.

— Да в туза ваш спорт! — шикнул Ким и аккуратно, отставив больную ногу в сторону, опустился на топчан. — Здоровье не укреплять — его беречь надо. Теперь вон — хромаю, как зомби. Связку, небось, порвал.

— Не порвал, а только надорвал. Не бойся, воин, рана не смертельная. Сейчас подлечим. Ногу вытяни.

Ким разогнул поврежденную конечность. Андрей поднес ладонь к цветовому ядру, ментально переместился в «пространство здоровья», где быстренько подобрал код (всего-то однозначный).

— Ну вот и всё, — через минуту улыбнулся Волошин, потирая ладони.

— Как всё?! — не поверил Ким.

— Поработай ногой.

Товарищ осторожно согнул и разогнул колено. Повторил действо несколько раз, но уже смелее.

— Прошло! — воскликнул он, восхищенный, как маленький мальчик. — Почти не больно!

— К обеду вообще замечать перестанешь. Но тебе всё равно нужно обратиться к хирургу, чтобы ввел в связку специальный раствор.

— И ты теперь всё что угодно вылечить можешь?

— Хочется верить.

— Сильно… Вот бы эту способность в детстве, да? Тогда бы и бабуля прожила подольше. Я твою бабку всегда любил.

— Не знаю, Ким. Иногда мне кажется, что наши пути расписаны до последней секунды и спекуляций быть не может. Вряд ли я смог бы спасти человека, которому пора уходить…

Ким покачал головой.

— Ты всё такой же задумчивый тормоз, да? Меньше размышлений — больше дела. Пока ты гадаешь, отмеряешь всё по пятьдесят раз — теряешь драгоценное время. — Он потянулся к карману пиджака. — Сколько с меня за исцеление?

— Нисколько. Стопроцентная скидка первому клиенту.

— Да ладно… Я — твой первый клиент?!

Андрей кивнул.

— А как давно твоя лавчонка открылась?

— Неделю назад.

— И за эту неделю я — единственный посетитель?

— Ну да.

— Это же никуда не годится. Тебе нужно срочно нарабатывать клиентскую базу, иначе прогоришь.

— Я суечусь в данном направлении.

— Н-да? И каким образом ты суетишься?

— Раскидал объявления в сообществах и на портале города. Пустил рекламу по радио…

— Херня это всё, — обрубил Ким. — Тут без личных рекомендаций и сарафанного радио не выплывешь. К счастью, в твоей жалкой жизни снова появился я.

Ким достал мобильный телефон и начал делать звонки.

В общей сложности он проговорил двадцать минут, благодаря чему к вечеру у Андрея появились три клиента, двое из которых впоследствии станут постоянными. Как оказалось, хоть Ким и продолжал работать в московском офисе, непосредственно в столицу он мотался всего дважды в неделю. Делами предпочитал заправлять дистанционно, а в свободное время всячески взаимодействовал с той прослойкой Серпейска, которую сам называл «элиткой». Кажется, завязки он имел с каждым предпринимателем, добившимся в городе определенных высот.

Внимательно анализируя стилистику речи Кима, переходившего от одного собеседника к другому, Андрей сделал вывод, что его школьный друг вырос в целеустремленного, пробивного, нагловатого мужчину. Он виртуозно перестраивался в зависимости от того, с кем вел диалог, и эта его черта вызывала определенную зависть у не особенно гибкого Волошина.

Ким умел заболтать, очаровать или же припугнуть собеседника в зависимости от того, какие именно цели преследовал. Его природная открытость и горячность вызывали в людях эмпатию и желание следовать его советам.

Короче говоря, Ким оказался умелым маркетологом, способным кому угодно втюхать «эту ручку». Андрей так не умел. Он был слишком углублен в себя, слишком сосредоточен на самой работе, а не на ее внешних атрибутах. Поэтому не исключено, что толковый продажник в лице давнего товарища — это именно то, в чем он сейчас нуждался.

Ким же, казалось, был преисполнен искреннего желания помочь другу выстроить нетривиальный бизнес. Он пустил в ход свои многочисленные контакты — и народ, как говорится, «пошел».

2.3

Поскольку максимальный возраст молодых и успешных предпринимателей Серпейска не превышал тридцати пяти лет, а в среднем по больнице и вовсе колебался в районе тридцатника, иметь дело Андрею пришлось не столько с физическими хворями, сколько с ментальными. И такая разница с тем, что он врачевал в прошлом году, была весьма показательна.

Если обращавшиеся к нему служаки страдали либо от ранений и травм, либо от заболеваний, сопутствующих рисковому образу жизни, то «элитка» шла ради лечения всяческих неврозов, панических атак и расстройств, с ними связанных.

Андрей с головой нырнул в царство подобных недугов, и неудивительно, что со временем в нем укоренился стереотип: успешные люди настолько закопались в себе, настолько растворились в бесконечной гонке в никуда, что постоянными спутниками для них стали обсессивные мысли: «Я недостаточно коммуникабелен!», «Я недостаточно профессионален!», «Я недостаточно эффективен!», «Я недостаточно…». Эпоха недостаточности.

Поскольку зачастую причины дискомфорта крылись в умах самих клиентов, для Андрея такая работа оказалась легким бризом после нешуточного шторма. Редко когда к нему приходили «двузначные». В основном сила недуга очередного страждущего не превышала единицы.

На этом-то Волошин и попался. Сил на каждого клиента уходило не так много, и он мог позволить себе принимать гораздо больше пациентов, чем когда-либо. А платили они хорошо. Очень хорошо.

Настолько, что через месяц Андрей съехал от деда с матерью на съемную квартиру, а еще через полгода купил собственную «двушку» и проинвестировал в несколько развивающихся компаний под очень хороший процент (спасибо дельным советам Кима).

Сам же он практически поселился в «Кабинете», запустив самый настоящий конвейер. Так как многие из клиентов имели обыкновение записываться на прием даже после исцеления («просто так, для профилактики»), посещаемость становилась запредельной. Андрей ничего не имел против такого отношения. Даже за часовые посиделки за «разговором и печеньками» ему платили оговоренную сумму, иногда сдобренную щедрыми чаевыми.

В редкие выходные деньки он старался больше времени проводить с Кимом. Деятельный и вооруженный опытом друг помогал Андрею избегать простейших ловушек на пути построения собственного бизнеса, грамотно распределять капитал. Волошин прекрасно видел, что благодаря усилиям Кима и он сам, и его семья начинают купаться в деньгах. Целительство оказалось крайне прибыльным стартапом.

Сам же Ким получал, по его собственным словам, больше «чем любой из этих доморощенных коммерсов», — в теплое время года гонял на маленьком юрком «порше» и в объятиях очередной городской красавицы особо не задерживался.

Андрей буквально кожей ощущал энергию чрезмерности, исходившую от Кима. Даже для молодого одинокого мужчины его друг зарабатывал неприлично много — и прожигал деньги неистово, на кураже, с наслаждением фанатика.

Он будто швырял рубли, доллары и евро в трюм, который пытался заполнить назло всему миру. Это притягивало и настораживало одновременно. Ким был утвердившимся гедонистом, получавшим удовольствие от самого процесса получения удовольствия.

— Я не верю в сансару, — размышлял однажды Ким во время посиделок за кальяном. — Реинкарнации, перевоплощения — всё это херня, маркетинговый крючок для лузера. Сидит этот лузер у себя в Задрищенске, обнимает домашних тараканов и думает: ладно, в этот раз не вышло, момент упущен, но уж в следующей-то жизни я им покажу Нагибатора! Но ложка дорога к обеду. Мы живем здесь и сейчас, всего разок и как-то недолго. Поэтому, если в твоих баках плещется немножко бензина, нужно постараться спалить его до дна.

Волошин же, с одной стороны, сохранял голову на плечах. Он не пустился в жизнь звезды рок-н-ролла, продолжая ездить на стареньком «опельке», который прикупил еще служа в разведке. Но с другой, как и его друг, он ухитрился поймать волну одержимости. Только это была одержимость совсем иного порядка. Андрей старался проводить всё больше и больше приемов, всё чаще отказываясь от выходных.

Дело было даже не в деньгах: им завладела нездоровая идея излечить как можно больше народу. Пока что она находилась в зачаточном состоянии и не распространялась дальше «молодых и успешных», но Андрей чувствовал ту грань, за которую он сумел бы перешагнуть.

Волошин понял, что может запросто раствориться в собственном даре. Вот только задачки, которые он решал, были просты как дважды два и пагубно сказывались на его развитии как целителя.

Это порождало причудливую дихотомию в сознании Андрея. Вроде бы он хотел исцелить максимально широкий круг нуждающихся, но при этом ему платили очень хорошие деньги, приток которых он уже боялся потерять, — а значит, не мог позволить себе выйти за рамки отдельной социальной прослойки. Широчайший круг нуждающихся оказался ограничен вполне конкретными рамками. Эта прозаичность, эта внезапная фиксация на материальных атрибутах тяготила Андрея, но ничего поделать он уже не мог. Волошин хотел и творить добро, и зарабатывать на своих деяниях.

Вероятно, причиной тому стало не самое сытое детство, пришедшееся на эпоху девяностых. И пускай в то время Андрей был обычным подростком, он прекрасно помнил отсутствие в доме хлеба и сахара. Помнил, как его матери, школьной учительнице, по нескольку месяцев не выплачивали зарплату. Он помнил пятилетку нищеты — и отчаянно боялся ее повторения.

Или, возможно, Андрей стал заложником процесса, который оказался замкнут сам на себя: заработок ради заработка.

Недавние помыслы о том, чтобы найти себе подружку, таяли в бешеном ритме жизни — целый год пролетел как один день.

Иногда Андрей пытался строить глазки симпатичным клиенткам, некоторые из них и сами заигрывали с приятным, хорошо сложенным целителем. Но любые зачатки отношений тут же разбивались о рабочий график Волошина — во всяком случае, так он самому себе объяснял пробелы в личной жизни.

Ким же озаботился и этой стороной бытия друга.

— Слушай, Андреич, мне тут поступают жалобы от твоей клиентуры. Говорят, ты вовсю избегаешь близких контактов третьего рода, — Ким сложил колечком большой и указательный пальцы одной руки и пальцем другой проделал не совсем приличный жест. — Если ты понимаешь, о чем я.

— Кто говорит?

— Ну хотя бы Лена.

Андрей вспомнил высокую и красивую владелицу нескольких соляриев, рассекавшую на желтом спортивном BMW. Ей, в прошлом мастеру спорта по лыжам, Волошин помог решить проблемы с поясницей и коленями.

— А что Лена-то?

— Говорит, уже чуть ли не напрямую зовет тебя потрахаться, а ты всё отнекиваешься лажовыми отмазками. Ты отсек Лену — парень, да что с тобой не так? Не любишь служебных романов?

— Не в этом дело, Ким.

— Тогда в чем? Только не пытайся меня убедить, что ты педик…

— У них в глазах — одни бабки, понимаешь? И говорят они только о том, кто на какой тачке рассекает и сколько за месяц зарабатывает.

Ким запрокинул голову и от души рассмеялся.

— Андрейка, ты — святая простота! За это мы все тебя и любим.

— Серьезно, Ким. Я понятия не имею, о чем с ними говорить.

— Это ты еще не перестроился с армейских сапог. Поверь, в интимной обстановке они — обычные девчонки с обычными заморочками. Такие же, как и ваши медсестры из санчасти.

— Наши медсестры не гоняли на «ягуарах».

— Слушай, тебе просто нужно пообщаться неформально. Вне стен твоего кабинета.

Волошин покачал головой.

— Надо работать…

— Если всё время работать, очень скоро резьбу сорвет. Сколько ты уже без бабы?

Андрей на вопрос не ответил, а лишь скорчил выразительную мину.

— Вот так маньяками и становятся. Сначала пар не выпускают, а потом хватают нож и идут доступных барышень коцать.

— Ну, с парой девчонок я иногда спускаюсь кофе попить, — попытался оправдаться Волошин.

— Кофе — это для юниоров, — отмахнулся Ким. — У меня есть идея. На начало июля я запланировал вечеринку. Серьезную, масштабную. По такому случаю забронировал двухэтажное кафе в парке. И разослал приглашения самым сочным барышням Серпейска! Поэтому если где и искать тебе даму сердца, то только там! — Ким вскинул руки и победно улыбнулся. — Ну и кто здесь красавчик?!

Андрей хмыкнул, покачал головой.

— И, разумеется, не прийти я не могу?

— Разумеется, не можешь, ведь ты мой друг. — Довольный собою Ким откинулся на диванчик. — Ты попался, малыш.

Вообще-то Андрей был не против отдохнуть и перевести дух. Минувший год он работал практически без выходных и, как «почти что врач», понимал: еще немного — и у него перегорят платы, а тот колодец, из которого он без устали черпал энергию, иссохнет.

Поэтому он с легкой душой пообещал заявиться на самую эпическую вечеринку века. Тогда Волошин и представить не мог, какое влияние это окажет на всю его последующую жизнь.

Глава 3. ДЭНС, ДЭНС, ДЭНС

Трудно было сосчитать точное количество приглашенных. Андрей предположил, что на вечеринку заявилось около шестидесяти человек. Причем девушек оказалось значительно больше, чем парней. Ким сдержал обещание и заманил «самых популярных и самых перспективных» дам города. Владелицы салонов красоты и бутиков модной одежды, бизнес-коучи, фитнес-блогерши: молодые, красивые и подтянутые — все они приняли приглашение.

Позволить себе подобную роскошь Ким сумел без всяких проблем. Его успешная карьера в нефтегазовой компании вкупе с нагловатым обаянием обеспечили молодого человека не только широким кругом общения, но и средствами на поддержание этого самого общения. Поскольку он слыл не просто богатым, но и закоренелым холостяком, девушек к нему тянуло словно магнитом. Однако, как и любая другая медаль, эта тоже имела две стороны.

Порой, во время всё тех же посиделок в кальянной, Ким жаловался товарищу: ему, мол, кажется, что все барышни, с которыми он встречался в последние годы, льнули к нему исключительно из-за денег. Сперва Андрей подвергал сомнению подобные утверждения друга. Он полагал, что Ким чересчур зациклился на финансах, отчего любую потенциальную партнершу видел хищницей с острыми клыками и цепкими когтями.

Но чем больше клиентов из числа приятелей Кима у него появлялось, чем глубже Волошин вникал в особенности города С., тем охотнее соглашался с другом. Раскрепощенная, даже радикально свободная интимная жизнь пресловутой «элитки» стала для Андрея не только неприятным, но и неожиданным открытием. Осознав, что для его новых знакомых мерилом привлекательности партнера является наличие пресловутых связей и уровень ежемесячного дохода, Волошин стал сдержанней в оптимистических высказываниях и подбадриваниях. Ким же не собирался менять стратегии, приманивая всё новых и новых девушек в одни и те же силки. А, как известно, на что ловишь, то и клюет.

Временами Андрей жалел, что не поддерживает тесных связей со своим прошлым, армейским миром, где многие вещи казались более простыми, более естественными. Для себя он твердо решил не связываться с барышнями из когорты «успешных и перспективных» и попытаться найти пару в среде более традиционных профессий. Волошин хотел отношений куда серьезней, чем секс в спортивном BMW, но ощущение, что родной Серпейск превратился в Город грехов, усиливалось с каждым днем.

Благодаря июльской жаре вечеринка протекала большей частью снаружи — на открытой веранде или лужайке, в широкой тени деревьев, где для гостей проводились различные нехитрые конкурсы. Кальянщик занял аванпост чуть в стороне, обложившись батареей стеклянных колб, которые пользовались огромным спросом даже несмотря на духоту. Поглядывая на то, как беспрестанно этот герой раскуривает один кальян за другим и как сосуды в его голове постепенно обволакивает бледное, до конца не сформировавшееся свечение зеленоватого оттенка, Андрей с любопытством прикидывал, насколько еще парню хватит здоровья.

Сам Волошин находился внутри кафе. Он потягивал вишневый сок, нежась в прохладных потоках кондиционера и разглядывая гостей. Ким не обманул: девчонки здесь были и впрямь что надо. Красивые, спортивные и, как выразился сам инициатор вечеринки, тюнингованные. Они щеголяли в узких джинсах и коротких платьицах, и первое время Андрей не знал, куда девать глаза. Меньше всего ему хотелось походить на голодного маньяка, только что спустившегося с гор. Правда, к середине вечера он махнул рукой на все условности, поняв, что здешние барышни абсолютно не имеют ничего против того, чтобы их рассматривали.

Кое-кого Андрей узнавал, кое о ком слышал из уст клиентов. Каждый из присутствующих обладал в городе определенным весом, влиянием и, соответственно, репутацией. Последнее зачастую оставляло желать лучшего.

Одна из красоток легко запрыгнула на высокий барный стул возле Андрея. Волошин повернулся к ней, полагая, что уже мог ее где-то видеть. Нет, девушка оказалась ему незнакома. Это была красивая блондинка с короткими вьющимися волосами. Синие джинсы едва не лопались на упругих бедрах, а легкая голубая сорочка была расстегнута до третьей пуговицы, демонстрируя глубокое декольте.

Она заказала мартини с грейпфрутовым соком и, бросив на Андрея мимолетный, но оценивающий взгляд, завязала беседу:

— Жарковато сегодня, да?

— Жарковато, — кивнул Волошин. — Настоящий июль.

— Да, июль.

— Слава богу, световой день короче, чем в июне.

— Это ты к чему?

— Быстрее стемнеет — быстрее станет прохладно.

Девушка повернулась вполоборота и уж совсем откровенно уставилась на Андрея. У нее были ярко-зеленые глаза, взгляд которых казался острее самурайской катаны.

— Я Анжела, — сказала она.

— Андрей.

— Тоже оказался в списке неприлично богатых гостей, которых Ким просто не мог не позвать?

— Нет, я его друг. В одном дворе росли.

— Ого, круто. А я здесь больше по работе: собираю материал для будущих текстов.

— Ты писательница?

— Текстовый перфомансер.

— Кто?

Анжела подалась вперед и, словно дурачку, повторила по слогам:

— Текстовый пер-фо-ман-сер!

— Ого.

— Пишу хайповые тексты для «Живого журнала». Подписоту нагоняю — только в путь.

— Звучит неплохо.

— Это не твой «мерседес»-кабриолет у ворот?

— Нет, я вообще пешком пришел.

Бармен поставил на стойку бокал мартини с соком. Анжела расплатилась, отхлебнула, спросила:

— Ну а ты чем занимаешься, Андрей?

— Я врач.

— Круто. Дантист?

— Нет, терапевт.

— Ну понятно, — без интереса отмахнулась она. — Ладно, пойду посмотрю, кто еще здесь тусуется.

— Что, на этом всё? — усмехнулся Волошин.

— Ага, — буркнула девушка, забрала бокал и растворилась в толпе.

Андрей рассмеялся. Отчего-то мимолетная беседа показалась ему жутко забавной. Он допил сок, поставил пустой стакан на стойку, кивнул бармену:

— Повторим.

— Может, тебе чего покрепче? — улыбнулся тот.

— Поверь, друг, я еще не настолько приуныл.

Тут на Андрея буквально налетел Ким — веселый и в подпитии. По случаю празднества он лихо намазал гелем густые черные волосы и нацепил цветастую рубаху с широким воротником, что делало его похожим на азиатскую версию Элвиса Пресли, но добавляло определенного шарма.

— Ну что, Андреич, отличную тусу я согнал?

— Лучше не придумаешь, дружище.

— Ты только посмотри: самые тюнингованные, самые успешные красотки города — и все в одном месте. В моем месте.

— Ты — просто король.

— Да, именно! Король мира! The world is mine, сучки! — Ким махнул рукой бармену: — Санечек! Плесни-ка вискарика.

— Сделаем, — подмигнул Санечек.

«Король мира» взобрался на место Анжелы, с искренним удивлением посмотрел на Андрея:

— А ты чего один-то всё? Время сколько? Скоро по отелям пора разъезжаться — а ты всё без пары.

Волошин пожал плечами.

— Сижу, выбираю.

Ким цыкнул языком, удрученно покачал головой.

— Какой ты замороченный, брат. Как будто дом для правнуков присматриваешь. Выпей, расслабься, пообщайся с девчонками. Хотя бы на вечер перестань думать о чужих болячках.

— Кимчик, держи! — бармен услужливо поставил перед ним стакан виски со льдом.

— О, спасибо, дорогой! — Ким осушил половину стакана и вновь обратился к Андрею: — Вот посмотри на меня! В феврале мне стукнуло двадцать восемь лет — и догадайся, с какой мыслью я проснулся тем утром?

— Что еще заработал не все деньги мира?

— Не-е. Я проснулся и понял: детство кончилось.

Андрей хлебнул сока из очередного стакана, выставленного Санечком.

— Ну, я рад, что к двадцати восьми годикам ты это осознал.

— Детство кончилось, — с грустью повторил Ким, глядя куда-то в печальную даль. — А когда детство кончается, мужику остается одно: жениться.

— Вчера рубился в икс-бокс, а сегодня уже надо жениться?

— Печальный удел. Но такова нелегкая мужская доля. Иначе, если повзрослеть, но не жениться, можно пропасть. Выпасть из четко определенного вектора жизни.

— Вектора жизни?

— Ну да. У нас ведь как принято? Родился — пошел в сад. Потом в школу. Дальше — институт, поиски работы и своего места в жизни. Свадьба, спиногрызы, рыбалка по выходным. Но если где-то выпасть из этого вектора, если в чем-то пойдет рассинхрон — всё, хана. Общество выкинет тебя за борт — и барахтайся как можешь. Кто-то выплывает и находит свои берега. А кто-то идет на корм рыбам.

— Почему это общество должно кого-то выкидывать за борт, если человек после института не обзавелся семьей?

— Потому что таковы правила. А что не правило, то — отклонение. К тридцати годам не женился — с тобой что-то не так. Женился, но детей всё нет — что-то не так с вами обоими. Люди начинают коситься. А если еще и начальство придерживается ультраконсервативных взглядов — прокатит с повышением в два счета!

— Ты же понимаешь, что с таким подходом обрекаешь на незавидную судьбу добрую часть населения нашей страны?

— Ну а что делать?! Естественный отбор — штука прагматичная. Не каждому уготовано оседлать «гелендваген».

Он подвинул стул и вновь приобнял Андрея, дыхнув дорогим алкоголем.

— Пора мне жениться, брат. Двадцать восемь лет, блин… Пора.

— Я верю в тебя, боец, — подыграл Волошин. — А избранница-то кто?

— А избранницу мне выберешь ты.

Андрей выразительно поднял брови. За год их возобновленной дружбы он уже не первый раз видел Кима пьяненьким. Чаще всего алкоголь обращал молодого человека в безобидного кухонного философа, полного забавных идей. Если вовремя удержать его на месте, не дать сорваться на поиски приключений, то попойка закончится нормально, без последствий, за которые потом может быть стыдно. Однако последнее высказывание удивило даже привыкшего ко всему Волошина.

— Видишь ли, — заговорщическим тоном произнес Ким, — у меня на твой счет появилась кое-какая теория. Любопытненькая.

— Та-ак, — кивнул Андрей, демонстрируя, как ему любопытненько.

— Ты же экстрасенс, да?

— Приблизительно.

— Экстра-сенс. Сверх-чувствительный. То есть ты наверняка умеешь предугадывать всякое! Изменения погоды, плохой день, грядущую премию… Верно?

Андрей призадумался. Формально он и впрямь считался экстрасенсом. Умение видеть болевые зоны других людей — что это, как не экстрасенсорная способность? С другой стороны, тот аспект психокинетики, о котором рассуждал Ким, Волошина обходил стороной. Кажется, еще ни разу он не угадывал «следующую карту в колоде». А если и был наделен некими талантами помимо целительских, то не обращал на это никакого внимания.

— К чему ты клонишь? — осторожно уточнил Андрей.

— К тому, что сегодня мы потестим твою теоретическую способность предугадывать будущее.

— Это как же?

— Элементарно, Ватсон. Ты оглядишь всех претенденток на должность моей будущей жены, прислушаешься к «паучьему чутью» и скажешь, кто же из них больше всего мне подходит.

Андрей расхохотался. Он редко смеялся так искренне и неудержимо, но совершенно честная, по-детски наивная вера Кима в неограниченные суперспособности друга одновременно тронула и позабавила Волошина. Товарищ был совершенно пьян, а потому собственные фантастические идеи казались ему вполне осуществимыми.

— Ну что, братишка, — подмигнул Ким, — потянешь?

Андрей обвел взглядом внутреннее помещение и площадку перед кафе. Народу — не протолкнуться, и, кажется, многие только прибывали на широкие гуляния. А еще же была открытая веранда этажом выше.

— Ким, тут хренова тьма претенденток на твое сердце…

— Тридцать восемь самочек, — не без удовольствия уточнил Ким. — Еще пять не пришли, но я не переживаю.

— …а я ни разу подобным не занимался. Моя способность — целительство. Не предсказания.

— Знаю, братулец, знаю. Но что если именно сегодня проснется новая грань твоего дара? Что если для этого требуется всего лишь разок выйти из зоны комфорта? В конце концов, сегодня особенная вечеринка.

Андрей смотрел на Кима и в его раскосых глазах видел уверенность — даже не в своей внезапной теории, а в его, волошинских, талантах. В голову пришла мысль: а ведь, возможно, наглый, бестактный, даже хамоватый Ким, которого натурально развращают зарабатываемые деньги, — это единственный человек в жизни Андрея, который верит в него, — по-детски бескомпромиссно и беззаветно.

— Ладно, давай попробуем. В конце концов, это же вечеринка.

— Да! — Ким громко хлопнул в ладоши и кивнул бармену. — Санечек, брызни еще виски. А мы с тобой, Андреич, начнем вон с той козочки, с Лизы.

Ким указал на высокую брюнетку с длинными вьющимися волосами. Узкие черные легинсы и синие туфли на неприлично высоком каблуке подчеркивали образцовую стройность длинных ног.

— Неплохой выбор, Ким. Вот только я слабо представляю, что надо делать.

— А я тебя научу.

— Ты меня научишь?

— Ага. — Ким залпом опрокинул стакан, приобнял Андрея и заговорил, точно психотерапевт: — У каждого супергероя должен быть помощник, который в экстренный момент отвесит ему волшебного пенделя. Мы с тобой — Бэтмен и Робин. И как твой Робин я говорю: у тебя в голове настоящая радарная система. Ты как-то улавливаешь негативные волны, излучаемые загибающимися органами, а глаза фиксируют эти волны в красно-зеленом спектре.

— Ты, типа, демонстрируешь, что разобрался в моем даре?

— Что я — хороший друг, который умеет слушать. Не отвлекайся. На днях я думал: а что еще способна фиксировать твоя система? Какие еще волны ты сумеешь разглядеть? Знать наверняка мы не можем. Остается одно: действовать, познавать на практике. — Он вновь указал на красавицу Лизу, общавшуюся с гостями. — Если она предопределена мне судьбой, нас будут связывать нити, разглядеть которые в состоянии только ты!

— Нити, значит? Невидимые?

— Ага. Но ты их увидишь. Мне неважно, какого цвета они окажутся: красными или зелеными. Главное — чтобы ты смог обнаружить космическую связь, тянущуюся от ее сердца к моему.

— Ты сколько выпил? Санек, этому столику больше не наливать!

— Я еще в состоянии нахлобучить тебе, если не перестанешь отвлекаться! Давай, Андреич, соберись! Разум и тело — единое целое.

Волошин хмыкнул, покачал головой, но попробовать все-таки решил. Хотя бы из уважения к другу детства.

Наверное, это должно походить на некое озарение, внезапное сатори, вызывающее непередаваемую радость в душе, думал Андрей, глядя на Лизу и прикидывая, как бы выглядела космическая связь между ничего не подозревающей дамой и налакавшимся королем вечеринки. Волошин окатил брюнетку взглядом, каким в кино маньяки обычно провожают своих жертв, но ничего, кроме легких зеленоватых облачков у правой лопатки и левого колена Лизы, не разглядел. Если «нити» и существовали, то протянулись к Киму от какой-то другой барышни.

— Прости, дружище, ничего не видно.

— Хорошо, не расстраиваемся. Это лишь одна из тридцати восьми, — легкомысленно отмахнулся Ким и без промедления переключил внимание на следующую цель. — Давай вон ту. Смотри, какая задница! Я вот гляжу на нее и чувствую: сегодня между нами установится связь — длиной как минимум семнадцать сантиметров.

— Тебе точно нужна моя помощь? По-моему, ты и сам неплохо справляешься.

— Два мнения лучше одного. Что скажешь? Она мне подходит?

Подходила ли Киму обладательница аппетитной филейной части, Андрей не имел ни малейшего понятия. То же самое касалось и следующего десятка кандидаток, в которых тыкал пальцем товарищ. Волошин разглядывал каждую из них по полминуты, прислушиваясь к ощущениям, присматриваясь к теоретическим «нитям судьбы», но хороших новостей для Кима не находилось.

Пожалуй, спонтанный эксперимент, на который Андрея подбил пьяный друг (ох уж эти пьяные друзья с их авантюрами!), высветил один неоспоримый факт: пускай Волошин и считался экстрасенсом, какого-то сверхразвитого интуитивного чутья у него не было. В противном случае он бы наверняка что-нибудь да уловил.

После пятнадцатой кандидатки Андрей понял, что заскучал. Первый запал от сумасбродной мысли себя изжил, и ему стало банально неинтересно достигать недостижимого. К тому же некоторые гости начинали с подозрением коситься на «короля вечеринки» и его странного, необщительного дружка, который выпучивал глаза при виде очередной красавицы.

И вот, когда Волошин решил утихомирить Кима и свернуть эксперимент, его взгляд упал на нее.

Она была одета в узкое серое платье до колен и белые кеды. Светлые волосы не уложены, как у большинства остальных девчонок на вечеринке, не накручены, а схвачены в длинный хвост. На овальном лице — минимум косметики. Большие темные глаза блуждали в поиске спасения: так смотрят те, кому наскучила тусовка и пора выбираться через черный ход.

Едва взглянув на неизвестную девушку, Андрей подумал, что, возможно, Ким не так уж и неправ. Похоже, диапазон удивительных способностей простирался дальше умения видеть болезни людей. Вот оно — «паучье чутье», как выразился друг. А может, это оказалось то, чему романтики давным-давно придумали другое название: любовь с первого взгляда.

У Волошина перехватило дыханье, а сердце, кажется, пропустило удар. Наблюдая за немного растерянной девушкой, он вдруг понял, что ему нестерпимо хочется укрыть ее собой, позаботиться, защитить от мира, в котором она сейчас находилась и который, совершенно очевидно, был ей чужд. Короче говоря, Андрей уловил присутствие тех самых «нитей судьбы», о которых теоретизировал Ким. Вот только вели они не к имениннику, а к нему самому.

Девушка хоть и была сложена получше большинства, однако могла легко затеряться среди ярких нарядов гостей. Наблюдая за языком ее тела, за тем, как деликатно она перемещается по залу, ни с кем особо не разговаривая, Андрей пришел к выводу, что сюда незнакомка явилась отнюдь не ради вечеринки. Постоянно придерживает маленькую сумочку на плече, поглядывает на телефон. Уже собирается уходить? Возможно.

— Ты чего залип? — спросил Ким, стараясь проследить за взглядом Андрея.

— Кто это? — спросил Волошин, указывая на девушку.

— Это?.. Это Дашка Борисова, хореограф. Я пригласил ее развлечь гостей, подвигать их тушки чуток.

Андрей припомнил, что в течение вечера ему на глаза попадались нестройные шеренги тел, пытавшиеся на лужайке перед кафе выполнять некие замысловатые па. Получалось комично, учитывая, сколько алкоголя некоторые из них в себя влили. Андрей же был совершенно равнодушен к танцам, потому и не обратил никакого внимания на ту, что руководила плясками. До этого момента.

— У нее кто-нибудь есть, не знаешь?

— Был. Один известный в городе кондитер. Они вроде как расстались в начале года, но там такая история…

— Какая история?

— Поговаривают, после расставания с Дашей бедолага переметнулся на темную сторону.

— В смысле?

— Стал «голубым». Начал жить с каким-то парнем и забил на других девчонок.

— Ого…

— А ты чего спрашиваешь-то? Почувствовал что-то?

— Почувствовал.

— Правда, что ль? Дашка — идеальный для меня вариант?

— Нет, не для тебя. Для меня.

— Андреич, ты прикалываешься? Вроде как на меня гадали.

В голосе друга не было обиды, только ирония. Кажется, всю кутерьму с «паучьим чутьем» Ким затеял исключительно для хохмы. Развеяться, когда уже пресытился и гостями, и алкоголем. А потому он не должен будет обидеться, если…

— Я подойду к ней, — сказал Андрей, уверенно вставая со стула. — Познакомлюсь с Дашей, а потом обещаю: мы просканируем каждую симпатичную девицу в радиусе километра. Идет?

Ким усмехнулся.

— Меня слегка беспокоит твоя способность переключаться с проблем друга на симпатичную бабскую попку, но мы всё равно хотели наладить твою личную жизнь, так что — действуй, самец. Только помни, что стало с ее бывшим. Если и тебя постигнет та же участь — чур, я бронирую пожизненное место во френдзоне!

Андрей показал другу средний палец и направился к Даше. Ким же повернулся к бармену, хлопнул пустым стаканом.

— Санечек, давай по третьей! У меня скоро друг женится.

Даша сидела на краю диванчика и ни с кем особо не общалась. Она поглядывала то на мобильник в руке, то на парковку за окном. Андрей сделал вывод, что девушка либо вызвала такси, либо попросила какого-нибудь друга забрать ее с этого праздника жизни. И судя по частым взглядам, приехать должны были с минуты на минуту.

— Привет, — сказал Волошин, останавливаясь возле девушки. — Тебя ведь Даша зовут?

Она ответила вежливой улыбкой.

— А меня — Андрей.

— Привет, Андрей.

— Ты хореограф, да?

— В том числе.

— Здорово. Какие танцы ставишь?

— Разные. В основном современные.

— Это какие, например?

— Джаз-фанк, джаз-модерн, денс-холл.

— Таких страшных названий даже не слыхал…

— Как и большинство людей.

— Но я занимался бачатой!

— Вот как?..

— Да, целых три месяца. У Настьки Акуловой.

— Настя — хороший хореограф.

— А ты знакома с бачатой?

— Конечно.

— Но сама не преподаешь?

— Нет.

После пяти минут разговора в подобном ключе стало очевидным, что Андрей не вывозит. Когда-то он и впрямь целое лето прозанимался бачатой (из-за девочки, за которой в ту пору ухлестывал), но полупризрачных воспоминаний о том периоде явно не хватало для построения полноценной беседы. Даша с вежливой улыбкой отвечала на вопросы, но собственных тем для разговора не подбрасывала. Было видно, что новые знакомства этим вечером ее не интересовали.

— Ты так часто смотришь на телефон, — подметил Андрей. — Кого-то ждешь?

— Меня должны забрать.

— Твой парень?

— Друг.

— Не понравилась вечеринка?

— Просто ждут в другом месте.

— Другая тусовка?

— У мамы день рождения.

— Ого! Ну, это серьезно.

— Очень. Я сегодня еще не успела занести ей подарок.

— Но эта вечеринка — тоже крайне серьезное мероприятие.

— Здесь дым коромыслом и работает стендап-микрофон… Ты не перегнул насчет серьезности?

— Всё это — для отвода глаз. На самом деле мой друг организовал всё с очень важной целью.

— Какой же?

— Сегодня он решил выбрать себе жену.

— Из числа приглашенных?

— Ага. Забавно, да?

— Твой друг — арабский шейх?

— Нет, но пару раз намекал, что с одним из них знаком лично.

— Ну… Если он и впрямь решил выбрать супругу из здешнего контингента, передай ему мои соболезнования.

— О как! Ты не высокого мнения о красотках нашего города.

— Просто в курсе их авантюр.

— Тем не менее друг уверен, что сегодняшний вечер — особенный.

— Отрадно знать, что романтики еще не перевелись.

— Аминь, сестра.

На ее смартфоне блямкнуло сообщение. Глянув на дисплей, Даша прихватила сумочку, поднялась с дивана.

— Ну, мне пора.

Андрей бросил беглый взгляд за окно, отметив, что автомобилей на парковке не прибавилось.

— Друг уже приехал?

— Пока нет, но он близко. Подожду снаружи.

Андрей понял, что провалил операцию. В голову, как назло, не лезла ни одна толковая мысль, способная удержать Дашу еще хоть на минуту. Волошин не хотел ее отпускать, но и повода для нее остаться не находил.

И тут произошло событие из тех, что невозможно спрогнозировать. Такие вещи случаются будто по воле кого-то, гораздо более умного и прозорливого, чем весь род человеческий, вместе взятый. В судьбу Андрея и Даши вмешалось Провидение.

Кальянщик Артур на протяжении всего душного вечера суетился в одиночку. Спрос на его товар был нешуточный, и пареньку приходилось раскуривать одну чашу за другой. Делавшие заказ тусовщики не всегда изволили вернуться за ним, и тогда Артур был вынужден продираться сквозь густые клубы ароматизированного дыма, таская кальяны до страждущих. В общем, он неустанно раскуривал и относил, раскуривал и относил, а потому закономерно пал жертвой собственного ремесла.

Дрогнув под натиском июльской духоты и запредельного количества вдыхаемого дыма, сосуды не сдюжили — и Артур потерял сознание в тот самый момент, когда проходил мимо Андрея и Даши. Успев что-то крякнуть, он запрокинул голову и стал заваливаться набок.

Волошин с Борисовой отреагировали синхронно: неловко схватили обмякшее тело под руки, как могли смягчили падение — полноватый Артур оказался неподъемной ношей. Он растянулся на кафеле, плотно сомкнув веки. Кто-то из находившихся поблизости девушек взвизгнул, началась кутерьма. Сквозь толпу пьяненьких, бездействующих зевак продрался Ким.

Вместе с ним Андрей вынес бедолагу на лужайку, подложил под голову подушку, которую Даша забрала с одного из диванчиков. Гости полукругом обступили пострадавшего. По толпе прокатилась волна требований, чтобы кто-нибудь вызвал скорую. Явилась хозяйка кафе и сказала, что подушку из-под головы Артура надобно вернуть на законное место.

Пока Андрей поудобней укладывал кальянщика, Ким вызвался разрядить ситуацию. Краем глаза следя за его действиями, Волошин подумал, что неуемная натура друга прямо-таки ждала чего-то подобного — обстоятельств, в которых он мог бы проявить наиболее яркие черты своего характера. Казалось, реализованная потребность в активности даже выветрила из него алкоголь. Бывают такие люди: бесполезные в штиль, незаменимые в шторм.

Первым делом он угомонил хозяйку, заверив, что компенсация за предоставленные неудобства будет «более чем внушительная». Затем Ким встал перед окосевшей публикой и, широко улыбнувшись, принялся вещать на манер профессионального шоумена.

— Дамы и господа, не нужно никакой паники. Ситуация находится под контролем, и, уверяю вас, пострадавших на этом празднике жизни не будет. Вызывать скорую помощь также нет нужды, тем более что врач уже находится здесь. И не просто врач, а известный городской целитель — Андрей Волошин!

Последнюю фразу Ким прокричал с таким апломбом, будто анонсировал выход мировой знаменитости на сцену «Олимпийского». Продолжая сидеть на корточках возле Артура, Волошин поднял голову и увидел, что сначала рука Кима, а следом за ней и десятки пар глаз оказались направлены на него.

— Господин Волошин, — продолжал инициатор вечеринки, — давно и успешно практикует в нашем городе и даже излечил некоторых из вас от запущенных болезней!

— Да-да, подтверждаю! — раздался с галерки пьяный мужской голос. — Он избавил мою жену от анорексии!

Андрей перехватил на себе любопытствующий Дашин взгляд.

— Это правда? — спросила она. — Ты — настоящий целитель?

— Стараюсь им быть, — вздохнул Волошин.

— Уверяю вас, ребятки, для моего друга нет неизлечимых болезней! И сейчас, прямо сейчас он с легкостью продемонстрирует вам свое мастерство!

И сияющий Ким повернулся к Андрею. Взгляд товарища немного смутил Волошина. Это не был взгляд подельника-мошенника, говорящий: «Ну давай, братишка, только не подведи…», нет. Ким смотрел с убийственной, непоколебимой верой в способности друга, ни на секунду не сомневаясь, что целитель сумеет продемонстрировать их абсолютно в любой момент. Подобная уверенность, конечно, радовала Андрея, он был крайне признателен Киму за такое отношение… но и она же сбивала Волошина с толку. Ему до сих пор было неловко именовать самого себя «целителем». Синдром самозванца подчас неимоверно трудно искоренить.

Прибегнув к «цветовидению», он сразу обнаружил в голове Артура небольшое зеленоватое (точнее, цвета белого нефрита, 12-0315ТСХ) облачко. Волошин давно научился ориентироваться в степени опасности недуга, исходя из оттенка «подсветки». Небольшой спазм особой угрозы здоровью кальянщика не представлял, а на подбор однозначного кода у Андрея ушло не более двадцати секунд пребывания в «пространстве здоровья». Со стороны казалось, что он всего лишь поднес ладонь ко лбу Артура и замер на несколько мгновений.

Когда же Андрей убрал руку, Артур открыл глаза, сонно заморгал, пытаясь сообразить, что с ним приключилось.

— Все это видели, народ?! — воскликнул Ким. — Андрей Волошин — главный целитель Серпейска!

По нестройным рядам гостей пробежала рябь удивленных вздохов и жиденькие аплодисменты. Чья-то рука потрепала Андрея за плечо. Даша теперь смотрела на него с куда большим интересом, чем прежде.

Волошин справился у кальянщика о самочувствии, объяснил, что произошло, и помог подняться на ноги.

— Я в порядке, — немного рассеянно заулыбался тот. — В порядке!

Теперь уже возгласы раздавались куда уверенней и радостней. Кажется, толпа приняла то, что могло сойти за чудо. Пара человек сфотографировала Андрея на телефоны. Под всеобщее улюлюканье Артура едва ли не на руках внесли в кафе, где принялись откармливать и отпаивать, словно героя войны.

Очень скоро на лужайке остались только Андрей, Даша и Ким.

— Так ты и правда целитель? — с интересом уточнила девушка.

— Он — как те парни в простынях, которых Иисус отправил распространять свое учение, — ответил за друга Ким.

— Апостолы?

— Во, точно! Наш апостол Андрей. Не удивлюсь, если однажды он и мертвого из могилы поднимет.

— Даже так?

— Ким вроде моего маркетолога, — старался отшутиться Андрей, — вечно слегка преувеличивает ценность товара.

— Зато я знаю, с какой стороны он выглядит привлекательней. — Ким подмигнул Даше и, прихватив ее за локоток, добавил заговорщическим тоном: — Дай моему другу-зануде номер своего телефона — и боли от нагрузок и растяжений перестанут мучить тебя до конца жизни!

На этом он отсалютовал и последовал в кафе к гостям. Ребята остались вдвоем. Волошин чувствовал, что надо продолжить разговор, но вот о чем именно — не имел ни малейшего понятия.

— Кажется, после сегодняшнего ты точно станешь местной знаменитостью, — улыбнулась Даша.

— И я знаю как минимум одного человека, которого порадует такой расклад, — Андрей кивнул в сторону кафе. — Ким очень переживает за процветание моего целительского бизнеса.

— Так ты этим зарабатываешь себе на жизнь?

— Стараюсь. Но ведь не деньги главное.

— Нет?

— Нет. Главное — как много человек я смогу излечить.

Девушка кивнула в унисон словам Андрея, будто прекрасно понимала, о чем он говорил.

— Любопытно, что мы с тобой встретились именно сейчас.

— В самом деле?

— Да, просто удивительно…

Андрей хотел подробней расспросить об удивительном, но в руке у той заиграл мобильник.

— О, это за мной, — проговорила она, глянув на дисплей. — Надо бежать. Хорошо бы еще успеть поздравить маму.

— Точно, у твоей мамы же сегодня день рождения…

Прежде чем уйти, Даша что-то достала из сумочки и быстро вложила новому знакомому в ладонь.

— Это — на случай, если пожелаешь расширить свои познания в области танцев.

Адресовав Андрею последнюю, милую улыбку, девушка развернулась и поспешила к парковке. В наступивших сумерках ее белые кеды семенили, будто два фонарика. Волошин посмотрел, что она вложила ему в руку. Это оказалась визитная карточка школы танцев Relevance. На обратной стороне красовалось несколько телефонных номеров, в том числе и «ведущего педагога» Дарьи Борисовой. Так Андрей познакомился со своей будущей женой.

А Ким тогда никого не выбрал.

3.1

Их роман не то чтобы буксовал, но развивался размеренно и степенно. Причина таилась в нечеловеческой загруженности обоих. Андрей продолжал принимать рекордное количество пациентов, хотя, постоянно думая о Даше, сделал вывод, что пришла пора сбавлять обороты. Девушка же, как выяснилось позднее, преподавала не только танцы, но и сразу три иностранных языка в частной школе, а помимо того — в городском парке на общественных началах проводила мастер-классы для всех желающих. Короче говоря, сошлись две рабочие лошадки, и поначалу сорванные походы в кино или кафе являлись неотъемлемыми атрибутами их взаимоотношений.

В тот период Андрей много размышлял о Судьбе, вспоминал слова дяди Сергея о собственной жизни — и неизменно приходил к выводу, что бедолага кальянщик завалился не просто так.

У Волошина не было иного шанса заполучить расположение Даши в тот день. Он совершенно не разбирался в современных танцах, а подыскать альтернативную тему для разговора не представлялось возможным: гостья явно хотела уйти с вечеринки, и внезапный ухажер не вызывал у нее никакого интереса. Если бы Артур не лишился чувств именно в тот момент, когда Даша собиралась покидать кафе, Андрей бы не проявил свое удивительное качество, не сумел бы расположить девушку к себе, и визитку с номером она бы ему точно не протянула. Так что же это, как не перст Судьбы?

Внезапно Андрей удивился тому, насколько его мировосприятие переменилось всего за пару лет. В институтские, да и школьные годы он совсем не верил в такие понятия, как фатум и рок. Ему бы хотелось думать, что его судьба уникальна, что она имеет вполне конкретные (и, разумеется, масштабные) цели. Но привычка всякий раз полагаться на аналитический ум подвергала эту идею сомнениям.

В научной работе по философии Волошин даже вывел нехитрую, но практичную формулу: «Есть лишь то, что мы либо в состоянии сделать, либо не в состоянии. Реальны только последствия наших деяний, либо недеяний». С самого детства он жил во мнении, что Судьба — это результат конкретных интеллектуальных или физических усилий. Никто не проложит нам путь, кроме нас самих.

А потом появился дядя Сергей и легкими движениями рук перекроил всю его доказательную базу. Жизнь Волошина побежала по пути, предсказанному экстрасенсом, не оставляя другого выхода, кроме как начать верить. Но прав ли был Андрей, сразу ударившись в крайность, нырнув в этот омут с головой и отринув многолетний интеллектуальный фундамент? Не слишком ли поспешно променял старого друга на нового, более яркого и харизматичного, но не столь проверенного?

Случаи, подобные тому, что произошел с кальянщиком, красноречиво говорили, что не зря. Слишком однозначным было такое совпадение, словно перенесшееся в реальность из романтического фильма или книги. Казалось, что всё действительно предопределено.

Недели через две после знакомства с Дашей Андрей созрел для того, чтобы отменить поздние сеансы целительства. Если раньше он принимал чуть ли не до полуночи, то теперь вернулся к графику, висевшему на двери «Кабинета биоэнергетической диагностики»: с 9:00 до 18:00. Многих клиентов, особенно тех, что любили просто заскочить на чаек и почесать языками, это возмутило, но Волошин умел отстаивать свои границы и интересы.

В школе иностранных языков занятия Борисовой заканчивались в три часа пополудни. Андрей старался разгрузить свой график на это время, и порой им с Дашей все-таки удавалось вместе перекусить в какой-нибудь кафешке. Затем она бежала на танцы, где преподавала до девяти вечера.

К тому моменту Андрей совершенно точно освобождался. Обычно он оставлял машину на стоянке, добирался до «Релеванса» пешком, а затем они вдвоем гуляли по улицам Серпейска. Июль выдался теплым и без осадков, словно таился в преддверии осени, а вот август разразился ураганными дождями. Под первый из них как-то вечером и угодила парочка.

Ребята нырнули под козырек Дома культуры, где продолжили разговор под аккомпанемент шумящего ливня.

— Всё хочу у тебя спросить… — с задумчивым видом проговорил Андрей. — В кафе, после того, как мы подняли Артурчика…

— Хочешь сказать, когда ты поднял его, — улыбнулась Даша. В полумраке позднего вечера ее улыбка казалась загадочной.

— Ты тоже поспособствовала его выздоровлению, поднеся подушку.

— О да, неоценимая помощь. И?..

— Когда мы его подняли, ты сказала: «Как любопытно, что мы с тобой встретились именно сейчас», — Андрей поглядел на девушку так, словно она проходила свидетелем по очень важному делу. — Что ты имела в виду?

Даша обняла себя за плечи, посмотрела в сторону — на улицу, охваченную рябью дождя и желтым светом фонарей. Тротуары быстро расползались в серебристых лужицах.

— Ты никогда не размышлял о судьбе? О том, что вся наша жизнь расписана кем-то там, наверху?

Андрей едва сдержал восторженный вопль. Он необычайно воодушевился тем фактом, что, оказывается, их с Дашей мысли текут в унисон, но ответил нарочито выдержанным тоном:

— Даже не представляешь, как часто.

— Я тоже много думала о нашем с тобой знакомстве. О том, что ко мне подошел именно ты. О том, что кальянщик упал, когда я чуть было не ушла от тебя. — Она вновь посмотрела на спутника, и темнота ее больших глаз показалась беспредельной. — У тебя удивительный дар. Как он устроен?

Андрей вздохнул, пряча руки в карманы джинсов. Подобные вопросы до сих пор вгоняли его в ступор.

— Иногда я вижу болезни человека в красном или зеленом цвете. Это похоже на облачко тумана, который обволакивает проблемный участок. Если он красного цвета — значит, там началось какое-то воспаление или развилась наследственная болячка. Если зеленого — это механическая травма: перелом или, как в случае с Артурчиком, сильный спазм.

— Удивительно, — покачала головой Даша. — А как ты исцеляешь?

— Касаясь облачка, я могу воздействовать на его насыщенность. Если удастся сделать цвет менее ярким — болезнь начинает отступать.

— То есть твоя жизнь протекает между красным и зеленым цветами?

— Ну… с моей колокольни это жизни других укладываются в такой диапазон.

— Ты можешь побороть любую болезнь?

— Если честно, не знаю. Ко мне обращались люди с тяжелыми травмами и недугами, но чего-то по-настоящему опасного еще не было.

Даша покивала, вновь посмотрела на дождь.

— Просто… — она фыркнула, мотнув головой. — Боже, это прозвучит глупо, но… у меня тоже есть способности.

Она испытующе посмотрела на Андрея, но Волошин остался совершенно спокоен.

— Не такие мощные, как у тебя. Я и сама не особо их понимаю… Это что-то вроде… ощущения людей. Работа с чакрами и всё такое. Но я очень хочу развиться до максимально возможного уровня! И тем удивительней, что на моем пути повстречался ты, — ведь мне казалось, я уже нашла себе учителя.

Андрей ощутил непроизвольный укол ревности. Какого еще учителя? Он успел подивиться подобному импульсу, но затем быстро придушил его на корню. Даша будто бы уловила легкую волну оторопи.

— Точнее, учительницу, — поправилась она. — Работа с ней не похожа на какую-то семинарию или часовые занятия три раза в месяц. Это скорее… — Она секунду помолчала, подбирая слова, а потом выдала скороговоркой: — Короче говоря, за неделю до нашего с тобой знакомства я начала жить с ведьмой.

Андрей многое слышал о современных шарлатанах и мистификаторах. Судьба еще ни разу не сводила его с подобными гражданами, но он знал, что под личиной ведьмака Вольдемара или знахарки Октябрины чаще всего скрываются хитрые и озлобленные товарищи, некогда поднаторевшие в человеческой психологии. Единственное, что они умеют делать хорошо, — это промывать мозги доверчивым людям.

Волошин же к вопросам биоэнергетики относился с холодным прагматизмом и всех своих клиентов призывал к тому же. Он часто объяснял: определенный запас энергии есть у каждого живого существа. Когда мы говорим, что устали, по сути это значит, что исчерпали определенный ресурс жизненных сил. Нам требуется подзарядка в виде отдыха или приема пищи. Экстрасенсы — настоящие экстрасенсы — точно такие же люди, за тем исключением, что они научились тратить жизненную энергию не только на умственную или физическую деятельность.

В основе теории Андрея лежал стандартный физический закон преобразования энергии из одного вида в другой. Проблема заключалась в том, что такому интеллектуальному подходу зачастую мешал тот мох стереотипов и предрассудков, которым за столетия обросла экстрасенсорика. Анахронизмы вроде «приворота», «заговора» или «ведьмы» имели довольно негативные коннотации и сбивали с толку большинство людей, побуждая их смотреть на экстрасенсорику не как на науку, а в лучшем случае как на деревенские поверья.

К таким вещам Андрей был очень чувствителен. Иногда он даже прикидывал: а не написать ли научную работу, в которой можно было бы выразить свой взгляд на сверхъестественное? Разумеется, когда Даша сказала, что съехалась с ведьмой, первое, что он представил, — это тетеньку лет пятидесяти, с алчными глазками и лилейным голоском, с помощью которого она развешивает лапшу на уши особо впечатлительным товарищам.

— Понимаешь, — говорила Даша, любуясь дождем, — этим летом я уперлась в тупик. Работа, работа, сплошная работа. К чему иду, за что борюсь — непонятно. Личная жизнь и вовсе превратилась в мифы Древней Греции. Ты знаешь, я даже начала думать, что всё это — не мое. Ну, муж, семья, дети… Может, кто-то наложил на меня проклятье, и теперь всё, что остается, — это работать и работать.

Даша вздохнула. Андрею показалось, что она с ним абсолютно честна. От этого еще сильнее захотелось обнять девушку. Он чуть приблизился к ней и тоже посмотрел на дождь.

Равномерный шум и отсутствие людей на мокрых улицах успокаивали. Разговор никуда не спешил.

— И вот, в тот момент, когда я уже готова была опустить руки и нырнуть под завал из различных проектов, подруга рассказала про Мару.

— Так зовут ведьму?

Даша кивнула.

— У Алиски тоже долгое время были проблемы с личной жизнью. Только если у меня — полнейший штиль, то у нее — десятибалльный шторм. Альфонсы, бандиты, сумасшедшие. Один ее знакомый перерезал горло своему хорошему другу. Потом изнасиловал его, уже мертвого, и сбросил труп в пруд. Сейчас он в психушке, шлет Алисе письма, в которых признается в любви и обещает, что, когда его выпустят, он приедет к ней. Оптимистичный расклад?

— Да уж, — только и ответил Андрей.

— У Алисы всю жизнь так. Правда, она и сама хороша. Подолгу ни с кем не задерживается. Еще толком не порвала с одним, а уже крутится возле другого. Иногда мне кажется, что она любит сталкивать мужиков лбами, — просто так, для развлечения. Сама же объясняет это тем, что всего лишь хочет понять: правда ли мужчины любят ее так сильно, как рассказывают.

— Волнительная особа.

— В конце концов это заколебало ее саму — и тогда она познакомилась с Марой. Та провела с Алисой несколько ритуалов.

— Помогло?

— Четвертый месяц встречается с обычным парнем — небывалая стабильность для Алисы. Но главное — она убеждена, что именно Мара скорректировала ее жизнь. Вот и я решила попытать счастья. Выпросила организовать нам встречу и отправилась к Маре.

— Она принимает в каком-нибудь офисе?

— Нет, на квартире. Съемной. Как я поняла, у Мары нет собственного жилья. Она кочует из города в город, помогая нуждающимся.

— И что она сказала? На тебе и впрямь проклятье?

— Вообще-то нет. Сказала, что помру старой девой только в том случае, если не перестану пахать за пятерых.

Даша улыбнулась, взглянув на Андрея.

— А еще она сказала, чтобы я не переживала по поводу личной жизни: будущий муж уже на подходе. И добавила, что у меня тоже есть задатки ведьмы.

— Ого.

Даша задорно улыбнулась, посмотрела на Волошина с легким прищуром.

— Что скажешь, экстрасенс? Чувствуешь во мне силушку бесовскую?

Андрей нахмурился, не поняв, шутит девушка или говорит всерьез, но на всякий случай активировал «цветовидение».

— Ну, у тебя застоявшаяся травма спины — когда-то был надрыв связок, да? В правой ноге…

Даша рассмеялась — очень звонко, прикрыв ладошкой рот.

— Да я же прикалываюсь, Дрю! Ты так серьезно ко всему относишься…

— В смысле — прикалываешься насчет Мары или всего остального?

— По поводу бесовской силушки я прикалываюсь — не нужно тебе сейчас ничего высматривать. Но насчет спины ты прав: в детстве я попыталась резко выйти из «мостика» и надорвала связки. Пару недель пролежала в больнице. А Мара… Она сказала, у меня ярко выраженная способность к ясновидению, предсказаниям и охранению дома и семьи.

— Набор истинной леди.

— Так бывает? Чтобы не одна сверхспособность, а несколько?

Андрей припомнил, как совсем недавно Ким просил его интуитивно вычислить идеальную спутницу, и кивнул:

— Почему бы и нет. Просто что-то будет выражено более явно, что-то — менее.

— Ты тоже можешь не только исцелять?

Волошин улыбнулся, прикидывая, нужно ли посвящать девушку в чисто мужские забавы, но потом решил, что из их с Кимом авантюры и впрямь получилась занятная история, которой не грех поделиться.

— Как раз в день нашего с тобой знакомства, на вечеринке, мы с Кимом собирались это выяснить. Он предположил, что у меня есть сверхразвитая интуиция, и попросил просканировать каждую девушку в кафе. Ким думал, что таким образом я смогу вычислить предначертанную ему судьбой барышню.

Глаза Даши округлились от удивления.

— Какие у вас развлечения, мальчики. И как, получилось?

— Для Кима — нет. Для меня — уверен, что да. — Андрей выдержал паузу, потом добавил: — Я же почувствовал тебя.

Наступило молчание — многозначительное, таинственное. Даша долго смотрела на собеседника, затем переключила внимание на дождь, который и не думал прекращаться.

— Вот бы мне поскорее пробудить свои силы, — проговорила она. — Я бы смогла помогать людям. Как ты.

— Мара обещала обучить тебя?

Девушка кивнула.

— Она сказала, что давно подумывает о преемнике, которому сможет передать все свои знания. Но необходимо жить с ней под одной крышей и постигать колдовство день ото дня.

— Вы уже приступили к практике?

— Пока что я штудирую теорию и учусь плести обереги.

— Не страшно?

Даша пожала плечами.

— Я всё равно собиралась съезжать от родителей. А тут как раз подруга сдавала квартиру, ну мы с Марой и решили, что вдвоем вполне потянем.

Девушка резко повернулась к Андрею.

— Вам с ней нужно обязательно познакомиться! Уверена, у вас найдутся темы для беседы.

— Вот уж не знаю, — с сомнением в голосе сказал Волошин.

— Найдутся-найдутся. У тебя ведь тоже наверняка был наставник?

— Вроде того. Один знакомый экстрасенс помог обуздать мой дар, но постигать его пришлось самостоятельно.

— То есть Дрю превратился в супер-Дрю исключительно благодаря самообразованию?

— Можно сказать и так.

— Ты, кстати, не против, что я называю тебя «Дрю»? Это сокращенно от Эндрю.

— Не против. Мне даже нравится.

— Вот и отлично… Дрю.

Вместе они продолжили любоваться дождем.

3.2

Андрею нескоро довелось познакомиться с Марой. Ведьма и ее новоиспеченная ученица снимали жилье в большом многоэтажном доме, а жили совершенно в разных ритмах. Когда Андрей впервые остался ночевать у Даши, в квартиру они завалились лишь посреди ночи. В тот вечер Борисова работала на подтанцовке у подруги-певицы в одном из ночных клубов Серпейска. Андрей заявился на шоу, хоть никогда и не был поклонником шумных дискотек и ночной жизни. Конечно, Волошину хотелось посмотреть, как его девушка танцует в черных облегающих одеждах, но куда сильнее он переживал за ее безопасность. Потому главной причиной, по которой Андрей поперся на концерт, была готовность отталкивать пьяных прилипал.

К счастью, обошлось без эксцессов. Концерт был организован толково, публика подобралась приличная, и никто девчонок-танцовщиц ущипнуть за попу не пытался. Андрей с Дашей проводили певицу, а затем отправились в «ведьмовскую» квартиру. К тому времени было уже начало четвертого ночи, и Мара спала, закрывшись в своей комнате.

Когда же наутро Андрей проснулся — а было не так чтобы дюже много времени — ведьма уже умчалась по своим неведомым делам. Этим она распаляла любопытство Волошина, который, сам не зная почему, испытывал сомнения на ее счет.

С одной стороны, благодаря собственному дару, он нисколько не сомневался: люди со сверхъестественными способностями существуют. Но каков их процент от всего остального населения и как часто они попадаются на нашем пути? Андрей, например, не знал никого, кто был бы наделен таким же ярко выраженным даром, как его «цветовидение» (за исключением разве что дяди Сергея). Да, кое-кто из клиентов обмолвился, что в Серпейске появился частный детектив, якобы способный отыскать кого угодно и где угодно по личной вещи или фотографии. Но пока эти слухи не будут проверены Волошиным собственноручно, для него они так и останутся слухами.

А вот шарлатанов, хитроумных манипуляторов и интриганов, нечистых совестью психологов в окружающем мире — пруд пруди. И с ними нужно держать ухо востро. Андрей не хотел, чтобы доверчивая и впечатлительная Даша стала жертвой очередного прохиндея.

Потому, улучив момент, пока его избранница готовила завтрак на двоих, Волошин подкрался к двери в спальню Мары и аккуратно подергал ручку. Дверь оказалась не заперта. Памятуя о невразумительной теории Кима насчет «сверхразвитой интуиции», Андрей изо всех сил прислушался к своим ощущениям. Кажется, сейчас он и впрямь улавливал нотки нервозности и хаоса, царящие в обители квартирантки, — а может, то было лишь его субъективное отношение?

— Не заходи туда!

От неожиданности Андрей чуть не подпрыгнул. Даша стояла в коридоре, и смотрела на молодого человека без удивления или порицания. На ее лице читался страх. Пока еще тусклый, едва зародившийся, но страх.

— Извини, я думал, что…

— Никогда не заходи в комнату Мары, — тоном робота-стража отчеканила Борисова. — Там много такого, чего тебе пока не удастся понять. Различные тотемы и отсроченные ритуалы. Возможно, ты только что прервал один из них. В любом случае Мара запрещает бывать в ее комнате без разрешения.

— Это я уже понял, — задумчиво проговорил Андрей.

— Пойдем на кухню. Блинчики готовы.

Вскоре подоспели другие неприятные странности. Всё началось с необходимости носить фенечки из шерсти и пару оберегов в кармане. Но по-настоящему Волошин забеспокоился, когда Даша стала забывать про нормальный сон и превратилась в откровенную сомнамбулу. По ее словам, это было связано с переходом от теории ведьмовских учений к практике.

Когда Андрей поинтересовался, что же представляет собой новый виток ее ведьмовской карьеры, Даша не моргнув глазом рассказала о почти еженощных бдениях на городском кладбище. Дескать, это связано с самой сутью черной магии.

Ведь почему такую магию называют «черной»?

— Многие полагают, — объясняла Даша, и в ее голосе Андрей улавливал незнакомые доселе поучающие нотки, — что «черный» означает «плохой», «злой». Вроде как это удел нечистых на руку колдунов. На самом деле ноги растут совсем из других областей. Деление магии на «черную» и «белую» происходит от того, какой вид энергии мы задействуем. Можно использовать силу и сущности Неба — ангелов, например, ну или другую небесную фауну. Эту энергию обычно визуализируют как свет, ниспадающий с Небес. Потому ее и называют «белой» магией. «Черный» же практик берет силу из Земли, которая, как мы знаем, весьма темновата. Отсюда и название. Отклик от запросов к «белой» магии происходит дольше — ввиду, как сказал бы один мой друг-программист, удаленности серверов. Люди чаще обращаются к «черной» магии: она легче в освоении, да и Земля к человеку находится куда ближе Небес. Однако, — продолжала ликбез Даша, — каждый практик может пользоваться обоими инструментами, поочередно задействуя то «белую» магию, то «черную». Жесткой градации нет — «белые» маги сражаются с «черными» только в книжках. Это так Мара объяснила.

Каждую нечетную ночь Даша и ведьма проводили на кладбище. Уж как именно развлекались барышни, Андрею оставалось неведомо, но только в день, предшествующий очередному походу, он возил Дашу по городским церквям, где та скупала десятки свечей.

Разумеется, подобные «веселые старты» не могли не сказаться на самочувствии девушки. Утром она преподавала в школе иностранных языков, после обеда и до позднего вечера — в танцевальной студии, а ночью носилась среди могил. Очень быстро у нее проявилась хроническая усталость, а простудные заболевания начали цепляться так часто, что даже Волошин едва поспевал их врачевать.

В конце концов терпению Андрея, лояльно относившегося к личному пространству других людей, настал конец. Он надавил на Дашу, заявив, что, если она не сведет его с ведьмой, Волошин сам подкараулит Мару возле подъезда, но тогда разговор получится не из приятных.

Но прежде чем Борисова познакомила двух психокинетиков, произошел еще один, малоприятный инцидент. Он-то и стал конечной точкой маршрута под названием «терпение Андрея».

В один из дней Даша поинтересовалась у Волошина: не против ли он будет, если они с Марой вместе сходят в бар?

У молодых людей уже случалась несерьезная стычка по схожему поводу, когда ночью Даша улизнула с подругами в клуб. Предупреждать Андрея она не стала, сообщив обо всем наутро, постфактум. Волошин тогда беззлобно поскандалил — в образовательных, так сказать, целях — и вопрос был закрыт.

Теперь же, когда Даша предупредила о вечернем походе в увеселительное заведение, Андрей растерялся. Ведьма сорока с лишним лет приглашает свою двадцатишестилетнюю ученицу составить ей компанию в баре — Волошин понятия не имел, как реагировать на такое. Даша, ловко воспользовавшись замешательством кавалера, выцыганила-таки разрешение.

Всю ночь он получал СМС-отчет, а на следующий день, когда влюбленные отправились в ближайшую кофейню, услышал всю историю целиком.

Место для отдыха выбирала Мара — и сделала это в высшей степени оригинально. Бар «Синий Дракон» являлся знаковым среди китайской общины Серпейска и располагался на окраине Чайнатауна. Обычно там собирались лишь представители Поднебесной, поселившиеся в подмосковном городке несколько лет назад, — сразу после открытия Серпейского филиала завода по производству керамики «Бай-Хай». Именно тогда в Подмосковье высадился десант из трехсот пекинских работяг и членов их семей.

Разумеется, сам Китайский квартал не был закрытой территорией и формально оставался компактным райончиком на северо-западе Серпейска. Однако две белые женщины в таком баре — случай исключительный.

Даша рассказывала, как некомфортно ей было усаживаться за столик под удивленные взгляды захмелевших азиатов. Мара же чувствовала себя словно дома. Она заказала стакан светлого пива для молодой спутницы, коньяк для себя, а потом затянула разговор по душам. Китайцы сперва смотрели на подруг с укором и порицанием, а кто-то — с искренним удивлением, словно увидели розового слоника.

И если Даша весь вечер цедила единственный бокал, то Мара заливалась коньячком со знанием дела и любовью к профессии. Один стакан шел за другим, а поведение ведьмы закономерно становилось всё смелее и разнузданней. Разумеется, через некоторое время к ним потянулись китайские донжуаны.

По описанию Даши, первый смельчак был средних лет и ничем Мару не впечатлил. Да еще и одет был в рубашку ненавистного ей коричневого цвета. Бедолагу отшили быстро и в довольно резкой форме. Побурчав по-китайски, сбитый летчик вернулся на аэродром.

Двое следующих молодчиков подоспели минут через десять. До этого они катали шары за бильярдным столом и над мужичком в коричневой рубашке попросту насмехались. На вид им было лет тридцать — тридцать пять. Модные и раскованные, эти уже приглянулись ведьме, и Мара позволила им подсесть за столик.

Первые десять минут беседа протекала достаточно мирно. Парни более-менее говорили по-русски, Мара ни черта не смыслила в китайском, но достойное количество выпитого послужило прекрасным коммуникатором, укрепляющим международные связи. Идиллия закончилась, когда старший из парней начал распускать руки и набросил ладонь на аппетитных размеров грудь Мары.

Пощечина звякнула громче, чем щелчок кия по шару. Игравшая в динамиках под потолком китайская попса тут же затихла. Пристыженный китаец резко вскочил, опрокинув стул. Он принялся орать, тыча Маре пальцем в лицо. Ведьма терпела недолго и сказала лишь одно:

— Вдохнуть захочешь, а не сможешь.

После этого, рассказывала Даша, с китайцем приключилось совсем уж странное дело: очередной вопль оборвался резко, словно рот заклеили скотчем. Он постарался набрать в грудь побольше воздуха, но вместо этого лишь забавно икнул. По быстро краснеющему скуластому лицу и расширяющимся глазам становилось ясно, что кислород наотрез отказывался наполнять его легкие.

Икая и багровея, китаец сложился пополам, тщетно силясь глотнуть хоть немного воздуха. Его приятель и пара других ребят подоспели на выручку, но облегчить состояние бедолаги никак не могли. Даша и сама пребывала в шоке от происходящего.

А вот Мара вела себя как ни в чем не бывало. Казалось, даже получала удовольствие от чужих мучений. Ведьма спокойно достала из сумочки банкноту, расплатилась за выпивку и наконец как бы невзначай бросила:

— Ладно, дыши.

Китаец со свистом и хрипом глубоко вдохнул, а потом целую минуту с такой жадностью глотал воздух, точно его подняли из воды за мгновение до разрыва легких.

— Ты! — обратилась Мара к более молодому китайцу. — Ты же на машине, да?

Парнишка быстро закивал, посматривая на женщину с опаской и уважением.

— Тогда доставь-ка барышень домой.

Китаец даже не рыпнулся.

— Слова не сказал, ты представляешь! — восхищенно щебетала Даша. — Молча повел нас к машине, сел за руль и довез до дома.

— Просто довез — и всё? — недоверчиво уточнил Андрей.

— Ага! Мы вылезли, Мара ему сказала, чтоб проваливал, — и он уехал!

— Прям так легко?

— Слушай, это реальная магия была! Ведьмовское искусство в деле! Мара — она… она может.

Нахмурившись, Андрей поскреб лоб, а затем сказал:

— Думаю, пора нам с ней познакомиться.

Глава 4. СИТУАЦИЯ С МАРОЙ

Первая встреча целителя и ведьмы состоялась в один из дождливых вечеров конца октября. Специально по такому случаю Даша и Мара отменили очередной поход на кладбище. Андрей тоже закончил практику на час раньше, сразу направившись в «логово ведьм». Атмосфера, царившая в квартире, не понравилась ему с первых минут. Едва только Дашка открыла дверь, Волошин сразу обратил внимание на сковывающую ее движения топорность. Сейчас она походила на прилежного ученика, выполняющего новое для себя задание и очень старающегося не напортачить.

Прекрасно понимая, по чьей воле так напряжена девушка, Андрей ощутил подкатывающие к горлу отголоски гнева. Он слегка придушил это чувство — но лишь немного, чтобы в критичный момент сильные эмоции могли послужить топливом для защитных реакций.

Раздевшись в прихожей, Андрей направился на кухню, где ожидала Мара. Она стояла возле приоткрытой форточки, жадно раскуривая сигарету. Волошин встал в дверях, и некоторое время мужчина и женщина приценивались друг к другу.

Мара выглядела лет на пятьдесят с хвостиком, хотя, несомненно, до сих пор привлекала определенного сорта мужчин. Худое, с резкими чертами лицо в лучшие годы наверняка манило дерзостью, обещая головокружительные амурные приключения, но теперь выдавало склочность и сварливость натуры. Если когда-то в небольших черных глазах можно было прочесть вызов и сарказм, то ныне в них тлели цинизм и житейская расчетливость. Пышные черные волосы говорили об энергичности Мары, а зеленая водолазка подчеркивала высокую грудь и сохранившуюся талию. Было в ней что-то от цыганки.

Андрей предположил, что лет пятнадцать назад она была крайне привлекательной женщиной, из-за которой не один мужчина загубил свою судьбу, однако с тех пор растеряла по пути весь лоск. И дело даже не в возрасте, а в том, какой образ жизни избрала ведьма.

Конечно же, Мара выводила точно такие же прикидки в отношении гостя. Он понял это по тому, как воровато бегали ее маленькие черные глаза. Секунд десять прямо-таки сканировала. Затем выдохнула дым в пол и сказала:

— Так вот ты какой, целитель.

Голос ее оказался шершавым, сухим, прокуренным. Таким голосом можно соскабливать с забора неприличные слова.

— Драсьте, — кивнул Андрей.

Между ними засуетилась Даша. Девушка выставляла на стол посуду и сладости. У Волошина возникло ощущение, что Мара куда сильнее нуждалась в домработнице, чем в ученице. Такая догадка ему не понравилась.

Андрей решил просканировать женщину. За исключением дяди Сергея, он никогда прежде не встречал других психокинетиков, и молодому человеку было любопытно, на что похожи их биополя. Перейдя в режим «цветовидения», он не увидел ни единого болевого облачка на теле Мары. Однако вся ее фигура была окутана густым зеленым (амазонский цвет, 18-6024 ТСХ) коконом — доселе незнакомым Андрею форматом «подсветки».

Едва ли он символизировал болезнь. Будь так, Андрей бы решил, что женщина грохнулась с нераскрывшимся парашютом и переломала абсолютно все косточки.

Однако вот же она — стоит перед ним, целехонькая, улыбается хитрой цыганской улыбкой. Что же тогда за сияние окружает ее?

— Ох ты какой, — хмыкнула Мара после очередной глубокой затяжки. — Только вошел, а уже норовишь пощупать старушку?

Даша, выставлявшая на стол посуду, так и замерла с двумя кружками в руках. Ее непонимающий взгляд перескакивал с одного психокинетика на другого — и обратно.

— Дело привычки, — пожал плечами Андрей, пытаясь интуитивно постигнуть свойства ореола вокруг Мары.

— И что скажешь, целитель? В каких местах меня надо подлатать?

Волошин еще раз пробежался глазами по биополю, но никаких недугов не разглядел. Решив не накручивать раньше времени, он вышел из режима «цветовидения» и постарался улыбнуться как можно более непринужденно.

— Кажется, с вами всё в порядке.

— Льстишь ты мне, целитель, — хмыкнула Мара и расплющила окурок в мутной пепельнице на подоконнике. — В мои годы уже ничего не может быть в порядке. Ну что, раз уж стадия принюхивания пройдена — может, по чайку?

Мара старалась вести себя непринужденно, однако Андрею прищур женщины казался чересчур ехидным. Он постарался убедить себя в том, что просто-напросто сгущает краски, что по отношению к человеку, вызывающему столько уважения у любимой девушки, стоит относиться менее предвзято.

Хотя бы до тех пор, пока она не выкинет очевидную гнусность.

Андрей выдвинул табурет и сел за стол. Даша к тому времени закончила приготовления — перед гостем стояли несколько чаш с разными видами печенья, вафель и конфет.

— Клиенты навезли, — объяснила Мара. — Сама-то я такое не ем — иначе разнесет, как воздушный шар. А вот тебе сам бог велел — вон ты какой тощий.

— Жилистый, — поправил Волошин.

— Дашка наша тоже дюймовочка! Ну ничего, Дашунь, — она потрепала девушку за плечо, — я тебя еще откормлю.

Борисова скромно улыбнулась. Андрей решил воспользоваться тем, что Мара вроде как исполняет роль радушной хозяйки, и попытался разузнать об истоках ее психокинетического дара и других фактах биографии.

Оказалось, родилась Мара на Алтае. Всё свое детство провела в беготне по лесам и общении с тамошними шаманами. Сначала она перенимала основы древних практик, затем поступила в медицинское училище, а в двадцать с небольшим оказалась медсестрой военного госпиталя.

Потом началась первая чеченская война, и Мару направили в Грозный. Именно там будущая ведьма оттачивала навыки лесных знахарей, по ее словам, ставя на ноги всех, кому только могла помочь.

— Так что мы с тобой в некотором роде коллеги, — подмигнула женщина Волошину.

В госпитале Мара пользовалась популярностью не только за свои медицинские навыки, но и за эффектную внешность: дерзкое личико, черные волосы, пышная грудь и узенькая талия приковывали к себе внимание каждого мужчины в округе.

— Влюблялись в меня со страшной силой, — воскликнула Мара, дымя уже третьей сигаретой подряд. — Но я никому не давала — гордая была.

После войны ее позвали на службу в Главное разведуправление, где она проработала следующие пятнадцать лет.

— Распределили меня в двести тринадцатое подразделение. Таких делов мы с парнями наворотили…

И вот здесь Андрей ухватился за первую возможную нестыковку. Он сам служил в ГРУ — не пятнадцать лет, конечно, но и не пару деньков. Был знаком с ведомством изнутри, хорошо ориентировался в оргштатной структуре, но ни о каком «двести тринадцатом подразделении» слыхом не слыхивал.

Разумеется, в недрах силовых структур всегда существовали десятки засекреченных отделов, о которых было известно лишь ограниченному кругу должностных лиц. Упоминания о таких подразделениях проходят в документах с наивысшим грифом секретности, и найти информацию о них чрезвычайно сложно.

Однако век цифровых технологий вполне способен приподнять завесу тайны. В соцсетях существует масса форумов и сообществ, где бывшие или даже действующие силовики любят взболтнуть о полумифических отделах и объектах, якобы занимающихся форменной чертовщиной.

Позднее Андрей углубился в такие форумы, коих набралось пять штук, и попытался раздобыть информацию о «213-м подразделении ГРУ». Во время поиска истины, занявшего два свободных вечера, он перелопатил гору информации сомнительной правдоподобности. Наиболее примечательным из всего, что начитался Волошин, оказались байки об «Объекте-17», будто бы располагавшемся где-то в лесах Тульской области. По мнению форумчан, именно этот загадочный НИИ, находящийся на балансе то ли ФСБ, то ли иной федеральной службы, вплотную занимался изучением людей со сверхспособностями.

О «213-м подразделении» не нашлось ни строчки. Да и чем оно могло быть, если в него приняли Мару? Группой СпН, специального назначения? Или силовым крылом одной из резидентур ГРУ, выполняющим операции на территории собственной страны?

Андрей даже подумывал позвонить Петровичу или другим сослуживцам, но в конце концов сделал вывод, что хитрая Мара наврала, решив сыграть в дурака…

— Ты ведь тоже из армейских, да? — спросила она, пристально глядя на Волошина.

— Был когда-то.

— Я это сразу почуяла. У каждой профессии есть свой, особенный запах. Мой первый муж был военным. От него за версту несло казармой.

Она рассмеялась громким хриплым кашлем. Андрей бросил на Дашу недоуменный взгляд. Та лишь развела руками.

— А почему вы ушли из ГРУ?

— Больше не могла сдерживать то, что у меня внутри. Поняла, что пора выходить в мир и начинать служить людям.

Андрей нахмурился. Слова Мары коррелировали с его собственными суждениями, которыми он руководствовался накануне увольнения из рядов Вооруженных сил. Было ли это совпадением и целитель с ведьмой смотрели на свои способности под схожим углом — или же Мара, поднаторевшая в бытовой психологии, «прочитала» Волошина за получасовую беседу и теперь вещала именно то, что он хотел и был готов воспринимать?

— Как вы это поняли?

— Однажды ехала в автобусе и вдруг услышала мысли других пассажиров. Каждую мысль абсолютно каждого пассажира. А ведь они не звучат, как строчки законченных песен, нет… Это был фарш из наслаивающихся друг на друга фрагментов, обрывков и полуфраз. Я подумала, что к херам схожу с ума! Выскочила из автобуса и побежала по проспекту. Хотела даже сигануть под машину — такая вот паника началась!

— А уход со службы помог привести голову в порядок?

— Он дал мне время собраться с мыслями и начать собственную практику.

— Видимо, телепатическая вспышка в автобусе стала для вас знаком с небес, — улыбнулась Даша.

— Волшебным поджопником, да, — кивнула Мара.

— А Даша вам для чего? — спросил Андрей.

Мара затушила сигарету, с силой, с нажимом ввинтив окурок в дно пепельницы.

— У твоей зазнобы — дар, парень. Очень мощный. Возможно, даже сильнее, чем твой или мой. Я же располагаю кое-какими знаниями, которые помогут ей раскрыться. Это всё равно произойдет — рано или поздно. Но лучше всё сделать сейчас, пока ей не исполнилось тридцати, иначе потом может сорвать башню.

— А как вы это поняли? Вы видите ее ауру или что?

— Андрей, — тихонько шикнула Даша. Было видно, что ей ужасно неловко за навязчивость своего парня. — Может, хватит вопросов?

— Ничего, Дашунчик, всё нормально, — бархатным голосом промурлыкала Мара. — Андрей печется о твоей безопасности и просто хочет убедиться в моей благонадежности.

Волошин никак не прокомментировал это утверждение, терпеливо дожидаясь ответа на свой вопрос.

— Я вижу пути, — сказала ведьма. — По линиям на ладонях, по тому, как ангелы вас оберегают. Ребеночек ваш, кстати, так и кружит над вами, так и кружит. Всё не дождется, когда вы ему жизнь подарите.

Даша взглянула на наставницу глазами, полными восхищения:

— Вы видите душу нашего будущего ребенка?

— Ну конечно. Она давно уже вас выбрала, поэтому не затягивайте.

Андрей оставил без внимания и это утверждение, не позволяя беседе сменить русло.

— Давно вы практикуете в нашем городе? — задал он следующий вопрос.

— В Серпейске — чуть дольше полугода. Я же кочевница, парень. Там поживу, здесь поживу. Куда меня сила ведет — там и пригождаюсь.

— Вас ведет… сила?

— Как и тебя, парень. Мы — там, где нужны. Вот выполню то, для чего меня сюда прислали, и отправлюсь куда-нибудь еще. Потому что не наш дар служит нам, а мы — его рабы.

И вновь Андрея передернуло. Слова Мары едва ли не точь-в-точь повторили одно из напутствий дяди Сергея: «Не у тебя появился дар, а ты родился для него. Нам не принадлежит ни одно из наших умений».

Означало ли это, что ведьма достигла того же уровня осознанности, что и дядя Сергей, став умудренным психокинетиком? Волошин готов был поверить в подобное, но только ум его, способность понимать людей, развившаяся за два года целительства, продолжали трубить, что с этой женщиной лучше держать ухо востро.

— Ну что, целитель? — вывел его из задумчивости резкий голос Мары. — Погадать тебе на ладошке?

Андрей колебался. Имея представление о работе с биополем, он знал, насколько чувствительна и хрупка эта частица человеческой сущности, — куда восприимчивей тела физического. Он не хотел вверять его сомнительной личности, которая предположительно имела навыки воздействия на ауру.

С другой стороны, благодаря стараниям дяди Сергея Андрею был известен дальнейший вектор его жизни. Сеанс предсказания от ведьмы — отличный шанс проверить ее умения на практике. Если слова Мары совпадут с историей дяди Сергея (которую следовало принимать за эталон), значит, она и впрямь обладает впечатляющим талантом. Если же ведьма начнет гнать околесицу — этим лишь подтвердит мнение Андрея о себе как о проходной шарлатанке.

Он протянул руку.

— Обе давай. По одной я тебе ничего конкретного сказать не смогу.

Волошин протянул вторую. Мара чуть наклонилась и, всматриваясь в узоры на ладонях, закурила следующую сигарету.

— О, витиеватая судьба у тебя. Немало необычного. Предначертано тебе было кудесником стать.

Она говорила многое. Большинство из ее слов могли ласкать слух и самолюбие среднестатистического поклонника эзотерики с заниженной самооценкой. Конечно, Мара грамотно подбирала слова, делая поправку на то, что и сам ее «клиент» не понаслышке знаком с экстрасенсорной наукой. Она будто нарочно обходила стороной пафосные обороты, а якобы предстоящие Андрею испытания вселенских масштабов грамотно преподносила под соусом обыденности.

Слушая женщину, Волошин прикидывал: многим ли она обещала захватывающие приключения, фантастические вызовы, несметные богатства и безграничное счастье и довольство за финишной чертой?

И вообще — есть ли такие, кому многочисленные хироманты, ведуньи, предсказатели, тарологи и регрессологи обещали бы не судьбу героя боевиков или Джулии Робертс в «Красотке», а честно, не кривя душой, говорили бы: «Э, нет, братец, прости. Говно ты безликое. Ну родился, ну коптишь воздух. Еще лет двадцать проработаешь менеджером среднего звена, чуток помаешься на пенсии — а там и отъезжать пора. Это — самое примечательное из того, что я вижу…»?

Нет, конечно, вряд ли. Не за тем люди ходят к гадалкам. Андрей давно приметил, что большинству из нас жизненно необходимо услышать об осмысленности существования, — желательно из уст тех, кто обладает некоей индульгенцией на указание единственно верного пути. Многим важно слышать, что они здесь не просто так дожидаются, когда погасят свет. Должна быть миссия.

Когда четверть часа спустя Мара закончила вещать, Даша смотрела с восхищением не только на нее, но и на своего молодого человека. Из уст ведьмы прозвучала масса лестных эпитетов в адрес Андрея.

Он оказался и прирожденным лидером, и национальным героем, и спасителем чуть ли не всего человечества. Не избежав патетики, Мара тем не менее прописала судьбу настоящего литературного рыцаря, который, не ведая страха, спасает не только принцессу, но и пару королевств в придачу. Даше такое было жуть как приятно услышать.

А вот сам Андрей остался безмолвен. Он всё еще скептично относился к Маре, а ее «предсказания» воспринимал не иначе как попытку ведьмы расположить его к себе. Вполне стандартный психологический трюк. Мара виделась Волошину типичным манипулятором.

Сам же он к исходу вечера сформулировал то, что смутило его в Маре с самого начала. Она просто не соответствовала эталону экстрасенса, коим в глазах Андрея оставался дядя Сергей: не походила на человека, наделенного силой. Чересчур эмоциональная, слишком экзальтированная, чрезмерно резкая. В вопросах экстрасенсорики такой быть нельзя. Если не укрощать страсти, не обуздывать энергию — риск деформировать собственную психику становится крайне велик.

Однажды, размышляя о том, как же ярко выраженный экстрасенсорный дар влияет на самого экстрасенса, Андрей придумал специальный термин: «эффект Уробороса». Если психокинетик оказывается не в силах контролировать собственную мощь, та начинает развращать его, подталкивать к мелочным, алчным поступкам. Приходится затрачивать колоссальные внутренние ресурсы на сдерживание страстей. И чем интенсивнее борьба с собой, тем ярче разгорается внутреннее напряжение. Возникает замкнутый круг, причина и следствие становятся неделимы и неотличимы. Экстрасенс начинает пожирать сам себя.

Именно такой дисбаланс Волошин разглядел в Маре. Разумеется, за годы практики женщина научилась искусно прятать его. Маскировала за ужимками и сомнительными хохмами. Вот только холодок обреченности, интенсивное зеленое свечение, исходившие от нее, скрыть не удавалось.

Андрею больше не хотелось встречаться с Марой. Но он видел, с каким почтением смотрит на нее Даша, как много для любимой девушки значит общение с нею. Могло ли это означать, что она попала на крючок манипуляторши? Или в их отношениях не было ничего, окромя любви ученика к учителю и сентиментальной привязанности бездетной женщины к молодой, пышущей здоровьем девушке? В таких материях, во многом завязанных на эмпатии, закрытый и суховатый Волошин разбирался слабо. И решил выждать еще немного — посмотреть, насколько верны его догадки в отношении Мары.

Но в тот вечер он забрал Дашу к себе.

4.1

Полторы недели спустя, пятого ноября, Андрею исполнилось двадцать шесть лет. Отметил он скромно, в узком кругу: с мамой, дедом и Дашей. Отдельно вечерком заскочил Ким, однако и с ним всё удержалось в рамках приличия. А вот еще через полторы недели наступил день рождения Мары — и там уже запахло масштабным действом.

Как много лет исполнилось Маре, ведьма не сказала, ограничившись фразой о том, что «пока не юбилей». Однако покутить она решила от души: начать празднование в квартире, а ближе к полуночи переместиться в какой-нибудь кабак. Андрею не шибко улыбалось переться куда-то, где его будут окружать раскрасневшиеся от выпивки лица, однако из-за Даши отказать он не мог.

Волошин изрядно удивился, когда обнаружил, что помимо него и Даши на празднество оказались приглашены еще несколько человек. Однако он удивился еще сильнее, когда понял, что все они являются серпейскими клиентами Мары. То есть не было ни одного закадычного друга, знавшего Мару дольше того срока, что она провела в Серпейске. Андрей посчитал, что это довольно показательный момент.

В число приглашенных вошли: одинокая, но очень сильная и крайне независимая бизнес-леди Александра; тихая, кроткая домохозяйка Валя; Олег, ее муж — такой же тихий, но неприятно суетливый. На жизнь он зарабатывал не пойми чем, а на протяжении всего вечера постреливал шустрыми бледными глазками в сторону импозантной Александры, чьи укладка и макияж стоили, наверное, дороже всех продуктов и напитков на праздничном столе.

Познакомился наконец Волошин и с Алисой — давней подругой Даши, которая и затащила Борисову в логово Мары. Она оказалась невысокой, привлекательной девушкой с хорошей фигурой (как-никак фитнес-тренер) и лицом легкомысленной особы. Это ее всемогущая Мара вроде как отвадила от привычки менять кавалеров каждые две недели.

Стол накрыли в комнате Мары — Андрей очутился тут впервые за три месяца. Даже если он и бывал у Даши в отсутствие ведьмы (хотя всё чаще и чаще забирал девушку к себе, намереваясь мягко, но упорно отвадить ее от сомнительной личности Мары), Борисова запрещала даже нос просовывать в обитель сожительницы.

«Ведьмина пещера» оказалась самой заурядной комнатой: с раскладным диваном, старым советским трельяжем и пестрым ковром на стене. Никаких сушеных трупиков летучих мышей, чугунного котла или говорящего ворона. Единственное, что добавляло определенного «изюму», — избыточное количество икон по углам да настойчивый запах ладана, заглушить который не могли ни освежитель воздуха, ни дорогие духи Александры.

Мара надела приталенное ядовито-красное платье и улыбалась чаще обычного. Неназванный возраст она была готова встретить во всеоружии. В самом начале застолья, когда гости расселись по табуреткам и дивану, она произнесла речь о некоем таинстве сего вечера, о том, что за столом собрались только самые близкие ей люди.

Андрей испытал легкую, но неподдельную жалость к Маре, чьими «самыми близкими людьми» оказались ее клиенты.

Когда подошла очередь тостов и поздравлений, первой слово взяла Алиса. Подняв бокал вина крепкими наманикюренными пальцами, она приподнялась с дивана и заговорила с неясной полуулыбкой:

— Ну, раз уж с Марой я познакомилась первее всех здесь присутствующих, то, видимо, мне и начинать! — Она сделала акцент на слове «первее». Как в дальнейшем подметил Андрей, Алиса придавала большое значение тому факту, что именно она первой свела знакомство с Марой. — Марочка… Ты — человек-провидение! В мою жизнь — да и, уверена, в жизни всех здесь присутствующих — ты вошла в самый нужный момент. Да не просто вошла — ворвалась! С шумом, с гамом — прям как я. Я первой из всех нас испытала, что это такое — когда тебе вправляют мозги с помощью магии. Как меняется твое отношение к людям и их — к тебе. Это просто бомба. Поэтому, Марочка, любимая наша, я желаю тебе той же неиссякаемой энергии, терпения, воли продолжать свое великое дело — и побольше надежных союзников!

Алиса отсалютовала, и над столом зазвенели бокалы. Мара с довольной улыбкой поблагодарила за теплые слова, вновь подметив, что наиболее надежные ее спутники уже находятся в комнате.

Олег, единственный, кто предпочел сразу налегать на коньячок, внезапно выдал:

— Уж лучше магическим способом вправлять мозг, чем оказаться в кабинете у психиатра! — и гаденько захихикал.

Его тихонькая жена Валя мягко улыбнулась, Мара пробурчала что-то вроде «ну да, ну да», остальные же просто не поняли, к чему была сказана эта реплика.

Следующей слово взяла Александра. Держалась она с таким апломбом и снобизмом, будто выступала на Генассамблее ООН.

— Мара, я, конечно, не могу похвастать столь продолжительным знакомством с тобой, как пионерка наша Алиса…

— Пионерка! — фыркнула Алиса.

— …но то, что ты делаешь со мной сейчас, находится просто за гранью. Уверяю: если бы Мара хотела монетизировать свой дар, она бы давно купалась в шелках и прикуривала от стодолларовой банкноты.

— Не в деньгах счастье, ребятки, — вздохнула именинница, поглядывая на Андрея и Дашу, притихших на другом конце стола. — Совсем не в них.

— И то, — продолжала Александра, — как самоотверженно ты служишь людям, лично у меня вызывает абсолютное восхищение. Я уж думала, что настолько бескорыстные личности давно вымерли, как мамонты. Поэтому, Мара, я от всего сердца желаю тебе счастья, удачи и все-таки того материального богатства, которого ты заслуживаешь вне всяких сомнений.

Снова все отсалютовали, чокнулись, выпили.

— Ох, будем смотреть, как жизнь сложится, — еще раз вздохнула Мара. — Под одним Богом ходим.

— Запас карман не тянет! — вставил свои пять копеек Олег.

Дальнейшие тосты гости негласно решили попридержать, оказав должное внимание горячительным напиткам и обычным в таких случаях разговорам. Андрей, налегавший на яблочный сок, получил возможность вникнуть в жизненные перипетии героев вечера и понять, как все они, такие разные, оказались на крючке у Мары.

Первой свою историю рассказала Александра.

Работящей и целеустремленной, сделавшей отличную карьеру в сфере красоты, ей тотально не везло на мужчин. С первым мужем, работавшим машинистом пригородных поездов, она познакомилась, когда из бизнес-активов у нее была лишь небольшая комнатка для маникюра. Денег особо не водилось, зато жили дружно — до тех пор, пока у Александры, что называется, не пошло.

Приблизительно через год после скромной свадьбы девушка позабыла о комнатке, арендовав большое помещение под студию красоты, наняла персонал и сменила старенький подержанный «пежо», который возил ее четыре года, на новый внедорожник.

В семье появлялись деньги, и можно было думать о ребенке. В тот же момент девушка узнала, что муж изменяет ей с одной из маникюрщиц в ее же салоне. Яростная и категоричная Александра послала супруга куда подальше, требуя развода. Муж, в общем-то, был не против такого развития событий, но с одним условием: либо Александра отдает ему свой внедорожник стоимостью три миллиона рублей и он исчезает без всяких препон, либо мужчина судится за разделение совместно нажитого имущества с прицелом на половину бурно развивающегося бизнеса.

Не желая ввязываться в бюрократические тяжбы, Александра отдала внедорожник.

Навсегда избавившись от неверного мужа, девушка продала студию и открыла большой салон красоты. Бизнес заиграл новыми красками, а денег появилось столько, что привыкшая с утра до ночи находиться на работе Александра даже не знала, во что еще их вкладывать. Тогда-то на горизонте появился ее будущий муж №2.

В отличие от первого, он не работал совсем, однако показался приятным и достаточно надежным парнем, который к тому же был в состоянии рассмешить строгую и лишенную чрезмерного оптимизма девушку.

Быстренько женив на себе «приятного весельчака», через год Александра родила от него ребенка и со спокойной душой продолжила наращивать бизнес. Этот брак был практически безоблачным, за исключением одного нюанса: муж, проводивший всё свое время с маленьким сыном, внезапно поддался приступам меланхолии и отчаянно запил. Когда Александра предложила нанять сиделку, а мужу — найти работу, благоверный сослался на непреодолимую усталость и запил еще хлеще.

В попытке избавить супруга от депрессии Александра наняла-таки сиделку, а мужчину повезла по самым популярным среди успешного среднего класса курортам: Бали, Гоа и дальше по списку. Она искренне надеялась, что подобное турне избавит мужа от навалившейся хандры и он возьмет себя в руки.

План провалился с чудовищным треском. Муж повсюду таскал за собой крайне подавленное настроение. Единственное, что менялось при перелете с одного курорта на другой, — ассортимент крепких алкогольных напитков, которые он каждодневно употреблял.

Измученная и истощенная подобным круизом Александра вернулась в Серпейск и с двойным рвением принялась за работу. Однако мужу их паломничество явно пошло на пользу. Он словно прозрел — и потому спустя пару месяцев заявил, что им с Александрой пришло время развестись: она подавляет его мужское начало, принуждая к злоупотреблению алкоголем.

И, разумеется, по доброй традиции муж выставил знакомый ультиматум: либо шикарный внедорожник без боя и пепелищ, либо судебный процесс за раздел совместно нажитого имущества.

Сраженная стойким ощущением дежавю, Александра твердо решила не попадаться в одну ловушку дважды. Тогда-то на ее пути и повстречалась Мара. Что именно сотворила ведьма, для Александры так и осталось тайной, однако муж отозвал все свои претензии, покорно подписал необходимые документы — и словно по мановению волшебной палочки навсегда ушел из жизни бизнес-леди. Стоит ли говорить, что таким исходом дела Александра осталась крайне довольна.

История Олега и Вали оказалась еще страннее. Примерно год назад на Олега положила глаз родная мать Вали. Желая более тесных отношений, чем предполагает тандем «теща-зять», матушка отправилась в Китайский квартал на окраине Серпейска и у одной из тамошних гадалок заказала мощный приворот на зятька.

Одурманенный чарами Олег переехал к собственной теще, исполняя, по его же красноречивому признанию, «самые гнусные и безумные прихоти» как бы родственницы. От собственной же дочери женщина попыталась избавиться весьма неоднозначным способом: стуканула в полицию о якобы причастности Вали к крупномасштабной торговле наркотиками.

Покуда кроткая девица доказывала, что она — не Пабло Эскобар, Олег обосновался под крылом ее матушки. Решив не бездействовать, а ответить приворотом на приворот, Валя принялась за поиски колдуньи куда более мощной, чем иссохшая китайская бабушка. Тут-то судьба и свела ее с Марой.

У этой истории был не вполне счастливый конец. Маре удалось перебить магию Поднебесной — Олег вернулся к жене с посветлевшей головой и в полном шоке от случившегося. Однако же теща слегла в психиатрическую лечебницу с сильнейшим обострением.

— Я борюсь за ее разум, — кивнула Мара гостям за столом. — Бедная женщина. Однажды мы вернем ее.

Когда черед признаний дошел до Борисовой с Волошиным, Даша, заметно пораженная услышанными историями, ответила лишь, что они с Марой съехались для обучения ведьмовскому искусству.

— Смена моя растет! — весомо и резко заявила Мара, сверкнув золотой фиксой, которую прежде Андрей не замечал. — Дар у девчонки — неимоверный. Всё, что знаю, — ей передам.

Андрей глянул на Алису. Та не моргая изучала свои колени, давясь, очевидно, сильными эмоциями. Губы ее сжались в очень узкую полоску.

Продолжились тосты.

На сей раз поднялся Олег. Он говорил и за себя, и за Валю, а потому его речь получилась довольно затянутой и пространной — Андрей совершенно не уловил ее сути. Вроде бы мужчина пытался выразить, как стыдно ему за свое поведение и как признателен он Маре за сохранение их с Валей брака. Ведьма поблагодарила Олега сдержанным обещанием, что теперь-то с их союзом точно всё будет в порядке.

Затем слово взяла Даша, и она оказалась единственной из всех, чей тост Мара поддерживала всяческими ремарками и поддакиваниями. Ведьма изо всех сил демонстрировала, насколько крепкая связь установилась между ней и молодой девушкой, что вызывало ощущение наигранности у Андрея и жгучую, едва сдерживаемую обиду у Алисы.

На том поздравления завершились — Волошину удалось отмолчаться, чему он, безусловно, был рад.

Посидев за столом еще немного, вся честная компания направилась в ресторан. Место подбирала Мара, и выбор этот оказался предсказуемым. Конечно, не бар на окраине Китайского квартала и не одна из тех обрыгаловок, где интеллигентному человеку запросто начистят физиономию в густых клубах сигаретного дыма, но…

Это было заведение для возрастной категории «35+» со всеми вытекающими: танцпол прямо возле столиков, песни Аллегровой, унылые мужчины с бокалами мутного пива. Алисе, Даше, Андрею и Александре (которой, несмотря на весь ее строгий вид, не исполнилось и тридцати) было немного не по себе. Разноцветные лучи софитов рубили полумрак зала с таким старанием, словно их замкнуло, а немногочисленные официанты казались чересчур напряженными, будто в любой момент ожидали бандитской разборки.

Волошин ощутил себя в декорациях сериала «Улицы разбитых фонарей» или «Бандитский Петербург». Алиса разделяла его чувства, тихонько, чтобы не услышала Мара, подметив:

— А я думала, девяностые остались в нашем далеком детстве.

Их компанию разместили в центре зала, но едва ли это уберегало от раздражения, вызванного конвульсиями подвыпивших гостей: танцпол всё равно располагался неприлично близко.

На столе вновь оказалось много разнообразного алкоголя. И всего одна пачка сока. Андрей сразу наполнил свой стакан до краев, решив, что его придется растянуть на весь вечер.

Мара, кажется, не замечала той скованности, что присутствовала на лицах ее более молодых спутников, предпочитая веселиться от души. Она нещадно налегала на водочку и с завидной регулярностью выходила танцевать в компании зажатой Вали.

Отметились там и Даша с Алисой. Девчонки, с детства занимавшиеся самыми разнообразными танцевальными направлениями, произвели настоящий фурор среди посетителей ресторана. Даже официанты приободрились.

Андрей и сам получал искреннее удовольствие, наблюдая за плавными, грациозными, выверенными до миллиметра движениями своей девушки. То, как она владела собственным телом, вызывало у него неподдельную гордость и уважение. Алиса же старалась ни в чем не отставать от подруги. В этом необузданном танце двух профессионалов, способных творить истинное искусство хоть на доске с гвоздями, читалось неприкрытое соперничество.

Кто покажет лучшую технику в условиях, когда ни музыка, ни одежда совершенно для этого не подходят? Чьи движения всколыхнут похоть и воображение прокуренных сорокалетних мужчин? Кто здесь лучшая подруга Мары?

Отчаянное стремление побороть друг друга причудливым образом преобразовывалось в высшей степени завораживающее зрелище. Тогда Андрей подумал: как восхитительно танцоры сублимируют негативные эмоции в нечто красивое и созидательное!

Сам же Волошин предпочитал отсиживаться в тенях зала. Ему не была присуща та пластика, какой обладала Даша, а потому всякий раз, выходя потанцевать (что, если не считать туманного периода занятий бачатой, случалось всего два или три раза в его жизни), он неизменно чувствовал себя бревном, пытающимся удержаться на гладком льду.

Однако сегодня причина его неподвижной мрачности заключалась вовсе не в тотальном неумении ловить ритм музыки или боязни вызвать смех у окружающих. Дело было в Маре. Андрей никак не мог избавиться от мысли, что во всех ее действиях сквозит неестественность. Потому он держался начеку, ожидая от ведьмы неприятного фокуса.

Но ничего подобного не происходило, и вечер шел своим чередом. К Маре пытались подбить клинья сразу несколько мужчин. Все они закономерно оказались за бортом ее внимания.

Прохиндей Олег во время танцев исхитрился пристроиться к Александре. Поначалу создавалось впечатление, что железная леди как бы и не против, но к концу песни она кружила уже с кем-то другим.

С Алисой пытался завязать крепкую дружбу лысый коренастый толстопуз, но был отшит в довольно резкой форме.

Даже у Андрея нашелся неожиданный поклонник. Когда Волошин сидел и любовался танцем Даши, к нему подлетел худой мужичок лет сорока пяти. На нем была темная рубашка в белую полоску, минимум на размер больше необходимого. Сам он был смугл и жилист, коротко пострижен и обладал сомнительными ужимками, из-за которых Андрею подумалось, что будет драка.

Но нет, выяснилось, что мужик всего-то хочет вытащить Волошина на танцпол.

— Я смотрю, девчонка твоя танцует, да?! — кивнул мужичок на Дашу.

— Допустим, — сухо ответил Андрей.

— А ты чего?

— А я смотрю, чтоб никто к ней не пристал.

Худощавый тип весело рассмеялся.

— Дурачок ты, пацан. Вот как раз пока ты сидишь, на нее и слетятся другие. А ну пошли разгонять конкурентов!

Мужик вдруг схватил Андрея под локоть и потянул на площадку. Волошин вопросительно глянул на Дашу. Та, развеселенная неожиданной сценкой, утвердительно кивнула. Тогда Андрей перестал упираться и вышел танцевать. В компании извивающихся тел они с Дашей оказались самыми молодыми.

Андрей пошевелил конечностями ровно до конца песни, ухитрившись выдать несколько эффектных па. Этим он заработал жиденькие аплодисменты, ощутил себя абсолютным идиотом и уже собирался возвращаться на место — да вот только заводной мужичок не был готов отпускать его так просто.

— Ты куда, парень? Давай еще по одной.

— Не, — покачал головой Андрей. — С меня хватит.

— Чего хватит? Ты и двух минут не продержался.

— Нет-нет, достаточно.

— Такой молодой — и такой скучный.

Волошин пропустил последнюю реплику мимо ушей, сел на место. Мужичок в полосатой рубашке настиг его и там. Перегнувшись через стол, он приблизился к Андрею и, стараясь не быть громким, проговорил:

— Вот покуда ты отсиживаешься в сторонке, бабу твою займет кто-то другой.

Он сказал это очень корректным тоном — таким, которым старший товарищ дает наставление младшему. Андрей это понимал — когда-то давно брат Петр объяснял ему простые истины схожим образом — и тем не менее внутри у него полыхнула молния злобы.

— Ты, что ль, занять собрался?

Мужичок вновь беззаботно рассмеялся.

— Да не напрягайся, парниш. Меня молодухи не интересуют. А вот ты запомни это нехитрое правило: пока мужик сидит и смотрит, его бабу танцует кто-то другой.

Полосатый задорно подмигнул Волошину и ушел восвояси. Совершенно естественным образом он переместился к Маре, и та, на удивление, приняла его в парном танце.

Вместе они прокружились две или три композиции, затем куда-то испарились, а вернулись минут десять спустя: он — довольный, она — с бесовщинкой в глазах. К тому времени компания продолжила пить и закусывать. Мара подлетела к столу и громко, тоном, не терпящим возражений, скомандовала:

— Так, ребятки, хватаем пожитки и перемещаемся.

— Куда? — спросила Александра.

— На второй этаж. Там отдельный зал, абсолютно свободный. Продолжим отмечать без чужаков. Я договорилась!

— Ой, какая ты молодец! — воскликнула пьяненькая Алиса.

Кажется, такой перемене мест была рада даже захмелевшая Валя, блаженно улыбавшаяся на угловатом плече Олега. Андрей же оставался мрачен и необщителен. Ему совершенно не нравилось ни само заведение, ни царившая в нем обстановка. Полосатый мужичок и вовсе натолкнул молодого человека на неприятные мысли, которых он прежде не касался.

Могло ли быть так, что он и впрямь уделял Даше слишком мало внимания? Должен ли теперь усилить хватку, контроль над ней, над ее жизнью? Андрей давно терзался по поводу того, что до сих пор не пресек сомнительное общение Даши и Мары, высасывающей из девушки последние соки (за минувшие два месяца Борисова заметно поубавила в весе). Он очень не хотел походить на домашнего тирана и предоставлял своей девушке достаточно свободы и возможность самой решать, как поступить. Но нужна ли такая свобода на самом деле? Что если своим либерализмом Андрей лишь способствует тому, что Даша сильнее вязнет в пучине?

Множество вопросов гудело у него в голове. Попытки отыскать ответы лишь высвечивали очевидную и малоприятную истину: Волошин совершенно не знал, что из себя представляют «нормальные отношения» и как же выстраивать поведение с любимой девушкой. Амурные дела оказались кодом, почти не поддающимся расшифровке.

Новая локация разительно контрастировала с предыдущей и добавляла сюра затянувшемуся вечеру. Компания переместилась на второй этаж, очутившись в зале с широкими мраморными колоннами. Если внизу глаза выжигала кислотная цветодискотека, то здесь никто даже не потрудился зажечь высоких ламп.

Бледный свет уличных фонарей проникал в помещение сквозь огромные окна. Два балконных ставня были распахнуты настежь, холодный ноябрьский ветер трепал густые серебряные занавески.

Обстановка ограничивалась несколькими пластмассовыми стульями, расставленными полукругом. Стола не было, и прихваченные снизу напитки и закуску пришлось расставить прямо на полу. Пустой белый зал, серебристый полумрак, беснующиеся крылья занавесок — Андрей ощутил себя героем фильма ужасов, который забрел в особняк девятнадцатого столетия и вот-вот падет жертвой ведьмовского ковена.

У Алисы при себе оказалась портативная колонка. Девушка подключила к ней айпад — и заиграла совсем другая музыка, не та, что внизу. Разумеется, Даша, Алиса и Александра тут же пустились в пляс, но уже с куда большим рвением и удовольствием: это были их ритмы. Андрей, очевидно являвшийся наиболее скучным из присутствующих, опустился на красный пластмассовый стул. Внезапно он обнаружил, что к их честной компании присоединился мужичок в полосатой рубахе. Шустрила так и вился вокруг Мары, бесконечными остротами вызывая у нее приступы громкого смеха. Ведьме он пришелся по душе и под категорию «чужак» больше не подпадал.

Как и его дружок — куда более тучный и серьезный мужчина, в черном свитере и с брутальной лысиной. Наверх он поднялся, позарившись на великолепную фигуру и дорогой наряд Александры, — именно от нее лысый не отводил смурного взгляда, усевшись через три стула от Андрея.

Сперва Волошин не мог отыскать Олега с Валей, но потом углядел семейную пару в дальнем конце зала: Олег энергично пытался донести что-то до раздосадованной жены. Видимо, подумал Андрей, трещины их брака вызваны совсем не китайскими проклятиями.

От этих мыслей Волошину стало противно. Вечер давно перестал быть ему приятен, и он, решив, что недолгий эскапизм вряд ли можно посчитать за слабость, вышел на балкон. За невысокими винтажными перилами грустно падал мокрый снег. Холодный ветер освежал голову, а вид ночного Серпейска возвращал к реальности. Здравомыслие — хорошее чувство, но иногда теряется где-то в закоулках повседневности.

Позади зашуршали занавески. Обернувшись, Андрей увидел Мару. Ведьма пришла к нему, завернутая в кашемировое пальто. Черное, с высоким воротником, оно придавало облику женщины загадочности и мрачного благородства.

— Решил проветриться? — спросила она, становясь рядом.

— Начал клевать носом.

Мара достала пачку сигарет, прикурила от зажигалки.

— Ты сегодня смурнее обычного.

— Не люблю тусовки и застолья.

— Бывает, — Мара выпустила густое облако дыма, которое тут же унес восточный ветер. — А я решила, что дело во мне.

Андрей подумал, что сейчас лучший момент объясниться. Он не умел юлить и лицемерить — и возможность высказать всё, что бурлило внутри, воспринял с воодушевлением.

— Я тебе не верю, — сказал он, глядя на Мару. — Мне кажется, ты морочишь голову абсолютно всем здесь присутствующим, а Дашу собираешься использовать в корыстных целях.

Ведьма печально ухмыльнулась, но в целом сохранила самообладание.

— Думаешь, я банальная шарлатанка? Сомневаешься, что у меня есть дар?

— Я сомневаюсь в том, как ты его используешь.

— Да точно так же, как ты, целитель. Мы оба помогаем людям и пытаемся на этом немного заработать. Ты вообще гребешь бабла в разы больше меня!

— Я говорю не о деньгах. Ты кочуешь из города в город — почему? Повсюду закончились те, кто нуждался в помощи? Или от кого-то бежишь?

Мара грустно улыбнулась, посмотрела с балкона вниз.

— А у тебя нет демонов, которых ты изо всех сил пытаешься сдержать? Иногда побег — лучший способ не попасться в их когти.

— Вот только не надо психологической херни! Я давно уяснил простую истину: за фасадом высокопарных слов о человеческой природе скрываются вполне приземленные вещи — жажда наживы, предательство, попытки избежать наказания. Мне плевать, кто за тобой гонится: обманутый клиент или рассерженные кредиторы. Но если ты навредишь Даше — берегись. В Серпейске ты покоя не найдешь.

Волошин умолк, тяжело глядя на Мару. Он был почти на голову выше женщины, и казалось, будто навис хищным коршуном.

— Нравится мне твоя честность, Андрюш. Действительно нравится. Проблем ты с ней огребешь — выше крыши, но никогда не отрекайся от честности. Не подавляй и не теряй ее. Сохраняй верность себе так долго, как только сможешь. В мире осталось очень мало честных мальчиков.

Женщина сделала затяжку, отвернулась от Волошина. Ее вниманием полностью завладел вечерний город, укутанный огнями и мокрым снегом. Андрей же всматривался в резкий, волевой профиль, пытаясь объяснить самому себе, за что же он так взъелся на Мару. Интуиция, к которой Волошин прислушивался не то чтобы часто, в присутствии колдуньи верещала, как пожарная сигнализация. Инстинктивно он чувствовал подвох, ощущал, что приближается беда, но точный, привыкший работать с фактами ум жаждал реальных доказательств. И тогда у Андрея зародилась любопытная мысль.

Решив, что его предупреждение дошло до адресата, Волошин вернулся в зал. К тому времени Даше надоело оттанцовывать. Она сидела в одиночестве, листая в телефоне фотографии минувшего вечера. Андрей сел рядом, придвинулся еще ближе, так чтобы касались друг друга пластмассовые подлокотники стульев, обнял девушку.

— Ты куда уходил? — спросила она немного уставшим голосом.

— Болтал с Марой.

— О чем?

Андрей помолчал, рассеянно глядя на скользящие по дисплею смартфона фото.

— Я хочу, чтобы ты съехала от нее, — сказал он. — Оставь деньги на квартплату и переезжай ко мне. Ремонт почти окончен, квартира больше не напоминает стройплощадку. — Помедлил и добавил: — Не нужно тебе жить с ней.

Пальчик Даши замер над дисплеем. Она оторвалась от механического занятия, внимательно посмотрела на Волошина, словно проверяла на крепость его слова.

— Я с радостью, — улыбнулась девушка, и на душе у Андрея сразу отлегло. Она коснулась его щеки теплой ладонью, нежно поцеловала в губы. — Только не резко, хорошо? Все-таки Мара на меня рассчитывает. Надеется, что я пройду курс. Не хочется подводить ее.

Волошин хотел сказать, что на хрен Мару с ее курсом. Бежать надо от мутной тетки, которая запросто может затянуть в болото авантюрной жизни. Андрей не сомневался: в одном из городов, где когда-то останавливалась ведьма, ее разыскивают обманутые клиенты, а может, кто и похуже. Он не мог допустить, чтобы тяжелая тень упала и на его девушку тоже. Судьба же самой Мары Волошина не беспокоила совершенно.

После короткого разговора Андрея с ведьмой общая атмосфера в компании заметно потускнела. Вернувшись с перекура, Мара объявила, что притомилась и пора бы закругляться. Компания «самых надежных спутников» восприняла это с воодушевлением. Между собой они распрощались скомканно, неловко и прохладно, будто начинающие актеры, отыгравшие роли закадычных друзей, но совершенно незнакомые в реальной жизни. Что скинуло с них пелену всеобщего веселья, было непонятно. Возможно, причиной послужило резко переменившееся настроение Мары.

Александра быстренько послала куда подальше лысого ухажера и укатила домой на такси премиум-класса.

Валя и Олег, окончательно разругавшиеся, последовали ее примеру. Только уехали в разных машинах.

За Алисой прикатил какой-то парень на дорогом внедорожнике. Задорно помахав ручкой, девушка отправилась продолжать банкет.

Сама ведьма уехала с живчиком в полосатой рубахе. Перед этим она в довольно прохладной, категоричной форме напомнила Даше, что ждет ее в семь часов утра. Дело не терпит отлагательств, а посему никакие отговорки рассмотрены не будут.

На Андрея женщина не взглянула, сделав вид, будто его не существует. Кажется, она отбросила попытки расположить к себе молодого человека, что Волошина искренне обрадовало. Он не видел причин не доверять своей интуиции, жаждал доказательств — и к концу вечера совершенно точно знал, каким образом их достать.

4.2

Также Андрей решил не медлить с поиском подтверждений своим интуитивным сигналам. Он припоминал, что уже трое из его клиентов нахваливали недавно открывшееся частное детективное агентство «Следопыт». Если верить их рассказам, контора успела зарекомендовать себя с лучшей стороны, однако брался ее владелец в основном за розыск пропавших. Не имея особого выбора, Андрей созвонился с оперативником «Следопыта» и около десяти минут объяснял суть своего дела. Частный детектив слушал внимательно, изредка задавая наводящие вопросы, а затем предложил встретиться лично. В качестве места была выбрана небольшая тихая кофейня вдали от центральных улиц Серпейска.

Каково же было удивление Андрея, когда он, явившись к назначенному часу, на месте оперативника агентства «Следопыт» обнаружил давнего знакомого! Он сразу признал худое улыбчивое лицо со впалыми щеками, но вот имя товарища совершенно выветрилось из головы. Несколько лет назад они вместе учились в Серпейском военном институте, хоть и на разных потоках. Но когда в один день с тобой выпускается свыше пятисот человек, запомнить имя абсолютно каждого не представляется возможным. Намного проще удержать в памяти, кто куда распределился.

Их выпуск был одним из самых многочисленных за десятилетие. Пятьсот пятьдесят лейтенантов разлетелись по всем видам и родам войск, силовым структурам, секретным гарнизонам. Судьба худолицего была во многом созвучна со стартом Андрея, хоть и учился он не на криптографа, а на военного переводчика. Как и Волошин, парень распределился в Главное разведывательное управление — и большую часть времени провел на Ближнем Востоке. Там он, если верить слухам, изредка доходившим до шифровальщика, довольно успешно занимался различными поисковыми операциями, за что и получил оперативный позывной «Следопыт».

Судя по тому, что сейчас парень промышлял частным сыском, — он, как и Андрей, ушел с военной службы. Проведя в уме нехитрые вычисления, Волошин прикинул, что отслужил Следопыт лишь первый контракт.

Ребята даже внешне походили друг на друга. Оба среднего роста, с поджарыми фигурами легкоатлетов и короткими прическами. Разве что брови у Следопыта были погуще — два широких черных мазка поверх задорных подвижных глаз.

Вот только имя его… Оно совершенно выветрилось у Волошина из головы.

— О, Андрюха, привет! — широко улыбнулся частный детектив, протягивая руку.

То, как непринужденно Следопыт обратился к нему по имени, заставило Волошина устыдиться собственной забывчивости. Он немного смущенно ответил на рукопожатие, сел напротив товарища. Кофейня располагалась в отреставрированном одноэтажном строении на протяженном спуске к одному из мостов через речку Кару. За окном — лишь проносящиеся вниз машины. Даже в середине дня, пока еще светло, никто не успеет рассмотреть их лиц. Идеальное место для тайных встреч.

— Кофе закажешь? — поинтересовался детектив, перед которым уже стоял большой бумажный стакан. — Бариста — отменная девчонка. Из любого напитка сделает гастрономический оргазм.

— Нет, благодарю, — нахмурился Андрей. — Я не особо по кофе.

— Ничего не надо, Настюх, спасибо, — махнул баристе Следопыт.

Молодая девчонка с короткими фиолетовыми волосами кивнула из-за стойки и продолжила читать книжку Чака Паланика. Однокашники же минут пятнадцать проговорили о былых деньках: вспомнили курсантские годы, общих знакомых и службу в военной разведке. Затем, видимо, посчитав, что лед растоплен, детектив предложил перейти к делу:

— Стало быть, твоя подружка угодила в неприятности?

Андрей кивнул.

— Сожительствовала не с той персоной. Та женщина позиционирует себя как ведьму, но, по-моему, она просто искусный манипулятор. Дашка частично попала под ее влияние.

— Они всё еще живут вместе?

— Даша перебралась ко мне пару дней назад.

— Это правильно. А что ведьма? Не названивает ей, не докучает?

— Вроде нет.

— Погоди, еще начнет, — детектив почесал бровь. — Как ты понял, что она — угроза?

— Просто интуиция.

— Этого мало.

— Знаю, что мало. Потому и обратился к тебе. Сможешь под нее копнуть.

— Вообще, это не мой профиль. Я специализируюсь на розыске всего, что пропадает: вещей, зверей, людей. Но… — детектив взял стаканчик с кофе, сделал внушительный глоток. — Ведьма — это интересно. Даже самому теперь охота разузнать, что там за фасадом.

Андрей достал мобильник, вывел на экран фотографии с дня рождения Мары, протянул сыщику.

— Это она, да? — проговорил тот, вглядываясь в дисплей. — Рожа хитрая, конечно. Скинь мне их потом на почту. А зовут как?

— Я знаю только имя: Мара. Да и оно наверняка ненастоящее.

— Адрес проживания?

Волошин протянул заготовленный клочок бумаги.

— Только нынешняя съемная квартира. Где она жила до этого, мне неизвестно.

— Временная хатка, да? Будет непросто.

— Слушай, если не получится…

— Старина, — перебил его частный детектив, улыбнувшись обезоруживающе доброжелательно, — я сказал «непросто», а не «невозможно».

— Понял. А, и вот еще что: Мара говорила, что была на первой чеченской войне. Работала медсестрой в госпитале. Вдруг это поможет тебе.

Детектив прищурился.

— Первая чеченская? Это с девяносто четвертого по девяносто шестой?

— Вроде да.

— Хорошо, я посмотрю, что из этого можно выжать.

Когда Следопыт ушел, прихватив стакан с недопитым кофе, Андрей еще минут десять просидел в кафе. Он смотрел на проезжавшие мимо автомобили и чувствовал, как на душе становится чуточку спокойней.

Пока Следопыт занимался сбором данных, Волошин как мог ограждал Дашу от контактов с ведьмой. Девушка всё меньше появлялась на съемной квартире, большей частью оставаясь у Андрея. Когда он спрашивал, что по этому поводу говорит Мара, Борисова отвечала, что та вроде как с пониманием относится к сложившейся ситуации.

— Ей, конечно, не нравится, что я больше не нахожусь на расстоянии протянутой руки, — размышляла Даша. — Но она не раздражается по этому поводу, хотя могла бы.

Андрей держал в голове слова детектива о том, что Мара еще начнет наседать на них с Дашкой, но покамест ему казалось, что тактика мягкой силы оправдывает себя. Он пожалел, что не попытался оказать влияния на Дашу еще раньше. Сколько они уже были парой? Три месяца? Четыре, если считать конфетно-букетный август? И всё это время девушка разрывалась между двумя работами, самим Волошиным и экстремальным, едва ли не круглосуточным обучением ведьмовскому ремеслу у авторитарной наставницы.

Андрей корил себя за мягкотелость и надеялся, что еще не поздно оградить Дашу от пагубного влияния манипуляторши. Исходивший от Мары криминальный душок он ощущал всё яснее — и, когда пять дней спустя позвонил Следопыт, Волошину показалось, что подтверждения не заставят себя долго ждать.

Встретились парни в той же самой кофейне, за тем же столиком. Сыщик дожидался Андрея, потрясая серой папкой без опознавательных знаков.

— Ну что, старина, чуйка тебя не подвела, — похвалил детектив после рукопожатий.

Волошин скинул пуховик, уселся напротив. А Следопыт продолжал:

— За Бабой Ягой и впрямь тянется неприятный след.

Он вытащил из папки лист формата А4, протянул Андрею. Это оказалась краткая биографическая справка Мары.

— На самом деле твою ведьму зовут Вера Денисова, и за сорок семь годиков покуролесила баба знатно. Она действительно несколько лет проработала медсестрой, но ни в какой Чечне, разумеется, не бывала. Ее карьера берет начало с военного госпиталя в Минеральных Водах. Именно там ей удалось охомутать одного штабного генерала, — Следопыт положил на стол фотографию Мары тех лет. — Как видишь, провернуть такой фокус ей тогда проблем не составляло.

Глядя на фотографию, Андрей не мог не согласиться с товарищем. Снимок запечатлел настоящую двадцатишестилетнюю красавицу: узкий белый халат подчеркивал осиную талию и высокую грудь, на худом лице замерла волнующая притягательность дерзости. Уже тогда в хитрых черных глазах плясал огонек бесовщины.

— С генералом из Москвы мадемуазель прожила год, а когда он утратил бдительность — свалила, обчистив не самые маленькие его карманы. Уже тогда проявилась характерная черта, проследовавшая за Марой через всю ее жизнь: генерал крайне мало помнит о тогдашней своей интрижке.

— Не помнит или не хочет вспоминать? — уточнил Андрей.

— Двое человек, поведавшие мне эту историю, были весьма откровенны. Они в мельчайших подробностях рассказали, на какой день знакомства генерал забрал Мару в столицу, в каком районе купил ей четырехкомнатную квартиру, какую сумму на расходы выделял каждый месяц… Но они клянутся, что несчастный дурак в буквальном смысле ничего не помнит.

Волошин положил фото поверх листка с биографией, подвинул сыщику.

— Гипноз?

— Почему бы и нет. Родилась Мара на Алтае — кто может поручиться, что она не прошла через какой-нибудь шаманский практикум?

Следопыт сдвинул биографию и снимок на край стола, выложил следующую порцию бумаг: это оказались вырезки из старых пожелтевших газет.

— Кинув генерала, Мара исчезла на три года и объявилась, прямо скажем, далеко отсюда — в Мурманске.

Андрей склонился над вырезками. Статьи сопровождались фоторепортажем не самого высокого качества: Мара на городской площади; Мара на корпоративе в ресторане; Мара на собрании в Доме культуры. Погрубела, заматерела, хитрый огонек в глазах разгорелся в настоящее хищное пламя. И на каждом снимке женщина была в компании с одним и тем же мужичком: невысоким, средних лет, с обширной залысиной и солидным брюшком.

— Это глава одной из крупнейших в регионе компаний по добыче рыбы, — пояснил детектив, — меценат, активный игрок в жизни Мурманска. Если ориентироваться по статьям из местных газет, Мара прокрутилась возле него около года. Таскалась по всем приемам и светским вечерам, пока в один прекрасный момент ей всё не наскучило, и она — догадайся, что?

— Промыла мозги и этому богачу, а затем скрылась, прихватив часть его богатства?

— Так точно, — задорно подмигнул сыщик, протягивая очередную вырезку.

«Меценат разбазаривает активы — и не помнит этого!» — гласил заголовок.

— На сей раз мне не удалось разыскать свидетелей тех происшествий, но, если верить статье, мозги рыболову Мара обработала ничуть не хуже, чем генералу.

— Много забрала?

— Почти пять миллионов долларов, а ты помнишь, какие это деньги по меркам конца девяностых.

— Вот и оформился ее почерк, — развел руками Волошин. — Она находит очередной денежный мешок, крутится возле него примерно год, а затем сматывается, прихватывая всё, до чего сможет дотянуться.

— А гипноз позволяет ей основательно сбить потенциального преследователя с толку, — кивнул Следопыт.

— Она может позволить себе не работать, укатить на другой конец планеты и жить припеваючи несколько лет.

— Пять, если быть точным, — Следопыт переложил газетные вырезки к биографии, достал из папки новую порцию макулатуры. — Именно через такой промежуток времени она всплыла в Хабаровске. На сей раз — возле местного воротилы от нефтепромышленности. Еще через четыре года был Челябинск, а дальше — Сочи. И всегда один и тот же сценарий: Мара крутится возле богатея около года, а потом тот лишается своих накоплений вместе с памятью.

Один за другим на стол перед Волошиным падали материалы по делу: скан газетной страницы, распечатка экрана интернет-портала, фото из соцсети. Андрей подумал, что своими глазами наблюдает эволюционный скачок печатных СМИ: от пожелтевших газетных страниц до постов в «Живом журнале». Что дальше? Прямые репортажи во «Вконтакте»?

— Как ты вообще всё это нарыл? — удивился он.

Сыщик почесал бровь.

— Да просто гуглил до усрачки «крупные ограбления, жертвы которых ничего не помнят» и другие созвучные запросы. А потом делал звонки.

Волошин одобрительно улыбнулся, затем разложил материалы в порядке городов, озвученном Следопытом. Каждая заметка сопровождалась более-менее сносной фотографией Мары в обществе богача, что позволяло отследить, как менялась внешность женщины с течением времени. Андрей прекрасно видел, что с каждой пятилеткой она становилась еще циничнее и злее, чем прежде. А еще…

— Мара очень быстро состарилась, — подметил целитель. — Взгляни, на сочинской фотке ей должно быть лет сорок, но она уже выглядит, как женщина под пятьдесят. При такой скорости изменения внешности ей с каждым разом становилось всё труднее и труднее цеплять богатых кавалеров. Даже украденные средства не помогли одолеть генетику. И тогда я спрашиваю: чем она занялась после того, как утратила товарный вид?

— А вот это, детектив, правильный вопрос, — широко улыбнулся Следопыт.

Он вообще был щедр на улыбку. Андрей, с детства скупой на мимику, оценил такую способность соратника и даже искренне позавидовал ему.

Следопыт тем временем вытянул из папки последние материалы, что успел наскрести:

— Это уже статьи трех- и двухлетней давности. Свежачок, так сказать. Напечатаны в местечковых газетах соседних областей.

— Тоже о Маре?

— Не-а. В них рассказывается о девушках двадцати пяти — тридцати лет, норовивших провернуть тот же трюк, что и наша героиня. Только вот терпением они не отличались: пытались подсекать уже через пару месяцев после знакомства. Их жертвы — сплошь, разумеется, богатенькие папики — жаловались на попытки гипнозом вытянуть из них все доступные денежные средства.

Андрей пробежался по статьям, поднял глаза на Следопыта:

— Думаешь, подражательницы?

— Мне кажется, — весомо ответил тот, — что они — протеже Мары. Ты сам подметил, как быстро она растеряла былую привлекательность. А от привычной роскошной жизни отказываться — западло. Вот Мара и решила действовать чужими руками. Она кочует из области в область, натаскивает смазливых, падких до эзотерической шелухи девчушек и подсылает их к нужным людям. Девчонки промывают толстосумам мозги и пытаются заграбастать денежки. У кого выгорает — наверняка отдают часть выручки Маре. Я думаю, расклад таков.

Андрей заметно помрачнел. И без того задумчивое лицо парня теперь словно принадлежало пожившему сорокалетнему мужчине — настолько глубоко пролегли выразительные морщины. У него сердце в пятки ушло от одной лишь мысли, что его Даша едва не стала очередной «гипнорабыней» Мары.

— Я так понимаю, у тебя девчонка к ней в оборот попала, — тихо проговорил частный детектив. — Помощь нужна?

Андрей ответил не сразу: темные мысли надолго отсекли его от реального мира.

— Нет… нет, спасибо, я справлюсь.

— Добро. Но если вдруг прижмет — сразу звони.

Волошина приятно удивили нотки искренности в голосе Следопыта. За долгие месяцы работы с «элиткой» он привык к пустым обещаниям, бессмысленным сотрясаниям воздуха. Он уже слишком много времени провел в мире, где слова не значат ничего.

— Спасибо тебе большое, — кивнул Андрей и потянулся к бумажнику. — Сколько с меня?

— Да ладно, старина, денег не надо, — возразил Следопыт.

— Как не надо? Ты же время свое потратил.

— Я слыхал, ты умеешь исцелять? У меня тоже есть кое-какие способности. Так что мы в некотором роде собратья.

Андрей активировал «цветовидение». И тут же разглядел плотное облако энергии, окружавшее тело Следопыта подобно густому кокону. Точно такое же поле маячило возле Мары, вот только, в отличие от ведьмовского, кокон частного сыщика был не зеленого, а глубокого бордового цвета (а еще точнее — цвета рубинового вина, 19-1629 ТСХ). И исходили от него не тревога и озлобленность, а доброжелательность и отвага.

— Да, вижу, — кивнул Андрей. — Значит, если надо будет подлататься, приходи в любой момент.

— Заметано, старина. С моей работой, чую, буду у тебя постоянным клиентом.

Молодые люди поднялись, крепко пожали руки над столом.

— Ты не против, если я всё это заберу? — Волошин кивнул на материалы детективной работы. — Покажу Дашке, чтобы отвадить ее от Мары.

— Да забирай, конечно. Мне оно уже ни к чему.

— И вот еще что… — Андрей замялся, подбирая слова. — Мне дико неудобно спрашивать тебя об этом сейчас, но… Я уже весь извелся, а вспомнить не могу — хоть убей: как тебя зовут?

Следопыт выразительно изогнул густую черную бровь, запрокинул голову и расхохотался на всё кафе.

Вернувшись домой, Андрей пересказал Даше всё, что услыхал из уст частного детектива, подкрепив слова многочисленными распечатками. Девушка восприняла информацию на удивление сдержанно, будто и сама подозревала наставницу в темных делишках. Посоветовавшись, молодые люди пришли к выводу, что обрубать контакты с Марой необходимо как можно скорее.

И поначалу им это удалось: за последующие две недели Даша всего трижды наведывалась к Маре. Остальное время она проводила либо на работе, либо с Андреем. Влюбленным стало казаться, что ведьма приняла новый для нее порядок вещей. Всего один телефонный звонок показал, что это далеко не так.

Вечером Андрей с Дашей находились дома: валялись на диване (единственном предмете мебели в просторной комнате), смотрели фильм по телевизору, стоявшему прямо на полу. День у обоих выдался ломовой. Волошин принял рекордное за последние месяцы количество «двухзначных», а Даша отвела шесть уроков до обеда, затем танцевала на благотворительном мероприятии, а после отработала еще четыре часа в танцевальной студии. Они просто лежали в обнимку, освещаемые экраном телевизора, изредка перекидывались общими фразами.

Когда зазвонил мобильник, Андрей почувствовал, как напряглось в его объятиях тело Даши. Она некоторое время смотрела на дисплей, словно на притаившуюся гадюку, а ответила с осторожностью сапера, обезвреживающего хитроумное взрывное устройство.

— Да, Мар…

— Ну и где ты шляешься, дрянь?! — раздался резкий голос, настолько громкий, что Андрей расслышал каждое слово.

Даша замешкалась с ответом, а Волошин ощутил дрожь в ее руках. Она поспешила вылезти из кровати, отошла к окну.

— Я… Мы же вроде как… — робко пыталась оправдаться Борисова.

Ответом ей послужил очередной вопль. Это окончательно переполнило чашу терпения Андрея. Он толком не разобрался, что взбесило его сильнее: наглый, беспардонный звонок с непонятными требованиями в одиннадцатом часу вечера, отношение Мары к Даше как к своей собственности или то, что девушка покинула объятия Андрея, словно оставляя за границами своей жизни.

Что-то из перечисленного, а скорее всё сразу, мощной катапультой выбросило парня из расслабленного состояния. Он подлетел к Даше, выхватил мобильник и успел расслышать хлесткие реплики Мары:

— Ты что о себе возомнила, девочка?! Корону нацепила, да? Думаешь, всему научилась? А вот не задирай нос, тля! Я мигом спущу тебя с небес на землю! Запросто, одним мизинцем! Ты — никто! Букашка! И если я захочу, то раздавлю тебя, как букашку!

Мара буквально верещала в трубку, но не сами ее слова удивили Андрея, а то, как они были сказаны. Ведьма оказалась мертвецки, неподобающе пьяна! Ее язык едва поспевал за злыми мыслями, а слова обрывались неразборчивым истеричным бульканьем. Волошину настолько не понравилась сумбурная ругань, полная желчи и комплекса превосходства, что он хлестко оборвал ее отборной армейской матерщиной.

На пару секунд в динамике воцарилась тишина, а затем ведьма пробурчала более осмысленным тоном:

— А, это ты, целитель…

— Даша никуда не пойдет, — давясь холодной злобой, отчеканил Андрей. Он поразился тому, как быстро его обуяли ненависть и отвращение. — Ни сегодня, ни когда-либо еще. Ваши встречи закончились — и тебе давно пора это понять.

— Послушай меня, мальчик…

— Нет, это ты послушай. Я навел о тебе справки и теперь знаю, чем ты занималась в прошлом. Я в курсе афер, которые ты провернула в Мурманске, Хабаровске и других городах и областях. А теперь ответь на вопрос: если отнести мои наработки в полицию — как думаешь, сильно они обрадуются тому факту, что на их земле объявилась аферистка, наделавшая шуму в соседних регионах? — Андрей сделал паузу, наслаждаясь тишиной в трубке, и продолжил: — Какие бы великие ритуалы ты ни собиралась провести с участием Даши — всё кончено. Ты ни во что ее не впутаешь. Тебе ясно?!

— Это касается ее семьи, — через некоторое время глухо ответила Мара. — Кто-то из них — я не знаю, кто именно, — не сегодня завтра может пострадать. Я собиралась провести ритуал защиты, чтобы уберечь всю семью Даши…

— Хватит! — заорал Волошин. Краем глаза он увидел, как от его крика вздрогнула Даша. — Хватит нести чушь! Какой еще ритуал — ты совсем полоумная?! Даша никуда не пойдет. Точка!

— А если погибнет ее отец? Или мать? Уже завтра! Что тогда? Ты готов взять на себя ответственность? Готов?!

Андрей с такой силой стиснул телефон, что захрустел пластик. Он уже и не мог припомнить, когда в последний раз выходил из себя.

— Ни с кем ничего не случится, — борясь с эмоциями, прошипел он. — Вообще ничего.

Пауза в динамике, затем неуверенное:

— Да, ты целитель… Но ты даже не приблизился к своему максимуму. Уверен, что сегодняшних сил тебе хватит для защиты целого рода?

— Решать это — точно не тебе.

— Уверен?

— Уверен! Ты — всего лишь отчаявшаяся, ожесточившаяся, брошенная всеми пятидесятилетняя тетка. Ты окружаешь себя наивными умами, чтобы утвердиться за их счет. Но Дашу ты оставишь в покое!

Андрей оборвал связь, бросил телефон на диван и вцепился в подоконник. Его трясло от распиравшей злобы. Он еще так много хотел бы сказать абоненту на том конце, но знал, что всё сведется к банальным ругательствам. Его одновременно злили надменность Мары, ее влияние на Дашу и собственная недавняя пассивность. Следовало вырвать любимую девушку из цепких рук ведьмы значительно раньше, в первые же дни, когда он только заподозрил неладное!

Борисова осторожно, словно прикасалась к пробудившемуся вулкану, положила руку ему на плечо.

— Андрей… Я боюсь.

Волошин отцепился от подоконника, посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали так, будто смыкались на чьей-то невидимой шее.

— Мне по-настоящему страшно, Андрей. У нее ведь правда есть способности. Что если Мара нашлет проклятие на тебя, меня или на… — голос Даши дрогнул, — …на маму с папой.

Андрей повернулся и взглянул на девушку. Она верила. Она взаправду верила в безграничную власть Мары над бытием. Именно беспрекословная вера в проклятия делала их такими реальными.

— Значит, надо эти способности у нее забрать, — сказал он.

— Но как? Ты же не собираешься… — страх на хорошеньком личике стал ярче, — …убить Мару?

Даша проговорила это так искренне, с такой детской наивностью в больших карих глазах, что у Андрея полегчало на сердце. Беспредельная ярость отступила под натиском горячей волны нежности, с головой накрывшей целителя. Он улыбнулся, бережно обнял Дашу, поцеловал в макушку. Ему хотелось покрепче прижать девушку к груди, оградить от всех бед и невзгод. Он чувствовал, что ради нее мог бы запросто отдать свою жизнь.

— Зачем убивать-то, — хмыкнул Волошин, глядя в полумрак двора за окном. — Я просто ее расшифрую.

Андрей не стал откладывать в долгий ящик переговоры с Марой. На следующее утро, проснувшись намного раньше Даши, он выскользнул из постели, нацепил плотные брюки цвета хаки и бордовый пуховик и, не завтракая, отправился к ведьме. Он прекрасно помнил, что та имеет привычку бежать из дома спозаранку, а потому столь важно было перехватить ее в часы раннего утра. С собой Волошин взял и ксерокопии материалов Следопыта.

К немалому удивлению Андрея, встретила его Мара закутанной в толстый домашний халат. Судя по взлохмаченным волосам и отсутствию макияжа на лице, сегодня женщина решила изменить привычкам и не выходить из дома. По глубоким синякам под красными глазами, выделявшимся на фоне мертвенно-бледной кожи, Волошин предположил, что алкоголем ведьма баловалась всю ночь напролет.

Она устало таращилась на посетителя, держась одной рукой за входную дверь, а вторую пряча в кармане халата. Трудно было сказать, насколько удивил ее ранний визит. Скорее всего, в нынешнем состоянии Мара крайне вяло реагировала на внешние раздражители. Ни слова не говоря, женщина повернулась к Андрею спиной и, оставив дверь открытой, ушла вглубь квартиры.

Волошин немного задержался на лестничной клетке, выстраивая в голове новую тактику переговоров. По пути сюда он предполагал, что столкнется с хорошо известной ему Марой: вспыльчивой, резкой женщиной, от которой легко можно схлопотать ушат грязи. Однако сегодня она явно была не в лучшей форме.

Андрей переступил через порог, закрыл дверь. Они стояли в прихожей, друг напротив друга. Мара держала руки в карманах, буравя Волошина мертвецки уставшими глазами.

Он молча протянул папку. Мара забрала ее, быстро пробежалась по содержимому. Тонкие губы надломились в уродливом подобии ухмылки.

— Ты уедешь из города, — заговорил Андрей. — Оставишь в покое Дашу и всех тех, кто по простоте душевной тебе доверился. Куда именно свалишь — мне всё равно. Но в Серпейске тебя быть не должно. Понятно?

Мара глубоко вздохнула, бросила папку на старый трельяж, достала из кармана халата зажигалку и пачку сигарет. Пальцы женщины слегка тряслись — едва ли от страха.

— А если ты останешься, если продолжишь морочить людям голову, я вернусь — и обнулю твой дар. Закрою доступ к той силе, которой ты привыкла кичиться. Максимум, на что после ты будешь способна, — читать шаманский рэп у костра при свете бледной луны. А затем вот эта папочка окажется в полиции.

Пока Андрей говорил, его лицо превратилось в напряженную маску. Он давил на ведьму, холодным тоном демонстрируя, насколько серьезны его угрозы. Мара же пыталась достать сигарету из пачки. Ее желтые пальцы тряслись всё заметней, но наконец задуманное удалось. Ведьма зажала фильтр тонкими потрескавшимися губами, щелкнула зажигалкой, неспешно закурила. Теперь она вновь смотрела на Андрея, и он видел, как распаляется привычное пламя в ее хитрых черных глазах.

Выдохнув вязкое облако дыма, ведьма заговорила тихим, хриплым, но уверенным голосом:

— Вот смотрю на тебя — и думаю: вроде же неглупый парень. И образование у тебя есть, и опыт за спиной. А повел себя как последний дурак. Неужели ты думаешь, мальчик, что можешь вот так запросто прийти и обращаться со мной, как с тупым солдатиком? — Не сводя с целителя глаз, она медленно покачала головой. — Нет. Со мной нельзя обращаться, как с тупым солдатиком.

Волошин уловил нотки угрозы в ее голосе, однако взгляд, полный агрессии, был куда красноречивее.

— Как много людей в курсе твоего визита ко мне? — спросила она, и этот вопрос слегка сбил Андрея с толку.

— Что?

— Даше ты не рассказал, верно? Она ведь жутко сердобольная: начнет переживать, отговаривать, а то и вовсе позвонит мне и предупредит о твоем визите. Не-ет. Ее ты оставил в неведении. А больше тебе и рассказывать некому. Значит, никто не узнает, что ты был у меня.

Голос Мары приобретал всё более угрожающий окрас. Повинуясь инстинкту, Андрей активировал цветовидение. И то, что он узрел, не на шутку обеспокоило парня.

Биополе Мары удивительным образом преобразилось. Если раньше это было объемное зеленое облако, практически бесформенное, то теперь оно метаморфировало в тонкий силуэт, облегавший тело ведьмы. Более того: от нее к Андрею протянулись десятки зеленых щупалец. Волошин не видел собственного биополя, зато отчетливо наблюдал, как эти щупальца, впиваясь в его конечности, пускают тонкие ветвистые корни, проникая под кожу — в мышцы и сосуды. Это было настолько неожиданно и завораживающе, что страх пришел с запозданием.

Однако Мара безошибочно распознала реакцию противника. На ее злом, худом лице прочертилась надменная усмешка.

— Чего засуетился-то, мальчик? Уж не захворал ли ты?

Стоило ей это сказать, и Андрей тотчас почувствовал резкий упадок сил. Пол пришел в движение и норовил выскользнуть из-под ног.

— Может, отравился чем? — проворковала Мара — и тошнота подступила к самому горлу Андрея. — Ты бы присел, а то ноги не держат.

Волошин уловил, как предательски задрожали колени. Он едва успел плюхнуться на табурет в углу, а ведь через секунду-другую мог позорно растянуться посреди прихожей.

Его состояние ухудшалось чересчур быстро. Возможно, так бывает при укусе опасной змеи, когда сердце прогоняет яд через всё тело. Но сейчас-то никакого яда он не принимал… Хотя постойте… Вот же они: смертоносные гадюки — протянулись от тела Мары, впились в его плоть и теперь ненасытно выкачивают жизненную силу! И кто сказал, что зеленый — это цвет жизни? Хотя и не совсем зеленого цвета были эти щупальца. Они… они… Андрей попытался вспомнить точное название оттенка, индекс его классификатора — и не смог. Невыносимая апатия сводила на нет любые мыслительные потуги.

Мара, держа в руке наполовину выкуренную сигарету, с видом палача нависла над Андреем. В ее глазах не было ни жалости, ни сомнений. Это были глаза человека, давно привыкшего идти до конца и не чуравшегося крайних мер.

— Ты сыграл не в своей лиге, мальчик. Да, ты могуч. Сил у тебя в разы больше, чем осталось во мне, но я делаю это уже очень, очень давно. — Она затянулась сигаретой, о чем-то немного поразмыслила, кивнула сама себе. — Нужно было со мной дружить.

Андрей воспользовался ее секундным замешательством и, преодолевая свинцовую тяжесть во всем теле, совершил главный рывок — вцепился в предплечье Мары, мгновенно перемещаясь в ее «пространство здоровья».

Когда-то в его личном деле стояла пометка, что разведчик Волошин способен к принятию решений в условиях экстремальных физических и психологических нагрузок. Что ж, сегодня этот вывод армейских психологов оправдал себя сполна — Андрей не терял ни секунды, точно зная, что он должен предпринять.

Очутившись в альтернативном пространстве, этом микрокосме очередного «пациента», коим стала Мара, он подбежал к «колесу здоровья», быстро положил ладонь на красивый символ, соответствующий двум часам, перетянул его по диагонали — на позицию «восьмерки». Затем поменял местами «одиннадцать» и «пять», а потом и другие значения, превращая стройную последовательность чисел от одного до двенадцати в мешанину хаоса. Операция заняла не более десяти секунд, после чего Волошин вернулся к реальности.

В прихожей, корчась на маленьком неудобном табурете, он отпустил руку Мары. Ведьма не отдернула ее, не отпрянула сама. Несколько ударов сердца она смотрела на свою ладонь, а затем попятилась назад. Явное замешательство читалось на жестком лице, словно к ней приходило осознание чего-то страшного, чего-то непоправимого.

Женщина встала посреди прихожей, с тревогой глядя на руку. Ладонь тряслась пуще обычного.

— Ты что сделал? — глухо, будто перехватило дыхание, спросила Мара. — Ты что сделал со мной?

Андрей не ответил: не мог. Слишком слаб он был. Головокружение потихоньку отступало, но усталость казалась невыносимой. Он едва сумел поднять голову, взглянул на Мару. Щупальца, тянувшиеся от ее тела, таяли прямо в воздухе. Зеленый силуэт, окружавший ведьму, становился всё прозрачней, пока не истончился полностью. На смену монолитному ореолу пришли локальные очаги болезней — как зеленых, так и красных.

О, сколько же их было! Практически половина таблицы Пантона оказалась представлена на измученном теле женщины. Андрей поразился тому, как вообще она еще может ходить. Не было смысла перечислять очаги воспаления: абсолютно каждый внутренний орган или нервный узел Мары виделся Волошину подсвеченным.

Женщина поднесла к глазам другую руку, и во взгляде ее ярость уступила место всепоглощающему ужасу.

— Ты что со мной сделал?! — завопила она.

Усилием воли Андрей заставил себя подняться на ноги. Это было весьма непросто — он едва не завалился на пол, но успел схватиться за дверную ручку и устоять. Потребовалось полминуты, чтобы полноценно ощутить под собой твердую почву и убедиться, что мир не собирается кувыркнуться через голову.

Мара продолжала меняться на глазах. Ноги больше не могли удержать женщину, и она тяжело упала на колени. Руки непослушными плетьми повисли вдоль бедер. В облике ведьмы не осталось прежней спеси. Резкость, непокорство, авторитарность — всё ушло. В густых черных волосах заблестели седые пряди. А на худом лице остались лишь страх, отчаяние и растерянность простого человека перед лицом огромной беды.

— Ты что со мной сделал… — едва слышно всхлипнула Мара.

— Скоро узнаешь, — ответил Андрей и покинул квартиру.

Три дня спустя Даше позвонила подруга — та самая, которая сдавала квартиру. Путаясь в словах, охваченная то ли ужасом, то ли возбуждением, она поведала неожиданную историю. Накануне ночью ей позвонили соседи и пожаловались на шум. Сперва девушка хотела узнать от Даши, что творится в квартире, но вспомнила, что Борисова уже съехала.

Тогда она попыталась дозвониться до Мары, однако мобильный телефон ведьмы оказался отключен. Не оставалось ничего другого, кроме как самой отправиться на квартиру. Приехав на место, девушка застала Мару абсолютно нагой — если не считать прозрачного дождевого плаща, от подола до капюшона обклеенного газетными вырезками.

Сама ведьма вела себя так, будто ей не было и десяти лет: хихикала, гримасничала и пыталась узнать, когда папа вернется домой. После того, как ее увезла скорая (предварительно вколов солидную дозу седативных), подруга Даши изучила вырезки на дождевике.

Они были из разных газет, освещавших простую жизнь маленьких городков Тверской, Калужской, Орловской и некоторых других областей, но сообщали примерно об одном и том же. Короткие заметки о молодых девушках, якобы практиковавших «черную» магию, и людях, к которым они сперва втирались в доверие, а затем обворовывали на внушительные суммы денег.

Некоторые из ведьмочек утверждали, что действовали в соответствии с наставлениями своей патронессы — зрелой и опытной «чародейки», другие о таковом умалчивали. Однако каждую из них ждала уголовная ответственность.

— Что если это была Мара?! — вздыхала Дашина подруга. — Что если это она подговаривала девчонок на преступления? Представляешь, в какую историю ты могла вляпаться? Прям Бог отвел. А Мару теперь упекут в психушку.

Когда Даша пересказала свой разговор с подругой Андрею, тот лишь пожал плечами. Он противостоял ведьме не ради справедливости за предыдущие грешки — он сражался за Дашу. Вряд ли, конечно, Мара просто так хранила у себя те вырезки. Волошин допускал, что, как патологический манипулятор, она могла документировать результаты своих гнусных проделок.

Если так, то выходило, что Андрей непреднамеренно обрубил злосчастную цепь мерзких преступлений и, возможно, уберег от пропасти энное количество девушек, подобных Даше. Кто мог сказать, сколько городов на самом деле объехала Мара, прежде чем совершила остановку в Серпейске? И в скольких еще могла оставить криминальный след, не окажись на ее пути Андрей?

О психокинетической стычке с ведьмой он, разумеется, не рассказал — ни Даше, ни кому-либо еще. Жуткую сонливость, одолевавшую в течение того дня, объяснил излишним усердием на утренней зарядке и большим потоком клиентов. Дальнейшая судьба Мары, которая, по всей видимости, и впрямь задержится в психиатрической больнице, его особо не волновала. Теперь ведьма никому не причинит вреда — и это главное.

Куда сильнее Волошина беспокоило другое. Столкновение с Марой высветило в нем нечто такое, о существовании чего он не задумывался и не подозревал. Выяснилось, что Андрей способен не только исцелять, даровать здоровье — но и забирать его. Светлая сила, которую он столь высоко ценил, отбрасывала собственную тень.

Неделю Волошин ежился от ощущения, будто спустился в темный, холодный подвал и там столкнулся с собственными демонами. Это был ошеломляющий, дезориентирующий опыт. Андрей почувствовал дыхание «темной стороны» и испугался того, что однажды он тоже шагнет за периметр.

Что могло помешать ему стать таким же, как Мара? Что могло удержать от использования удивительных способностей во служение Злу? Андрей много размышлял об этом, а ответ нашел лишь один: Даша.

Маленькая незримая война с Марой преобразовала его отношение к любимой девушке, вывела на следующий уровень. Волошин ясно увидел, насколько хрупкой и беззащитной оказалась его избранница. Она нуждалась в заступничестве, и отныне главной задачей в жизни Андрея стало ее охранение.

Но, привязавшись к Даше по-настоящему крепко, он сам начал нуждаться в ней так сильно, как никогда прежде. Андрей знал: любовь освещала и подогревала ту человечность, что таилась за рациональным умом и холодной отстраненностью практикующего лекаря. Даша стала его центром, его опорой в не всегда понятном мире, его всем.

Конечно, ситуация с Марой ударила и по Борисовой. Одно то, что свои оставшиеся вещи со съемной квартиры она отважилась забрать, только когда Мару принудительно отправили на лечение, говорило о многом. Болезненный опыт общения с ведьмой начисто отбил тягу к эзотерике и даже больше — заставил возненавидеть всё, что было связано с мистическими практиками.

Андрей переживал, что его собственный дар может стать яблоком раздора между ними, но, казалось, этого удалось избежать. Всё случившееся молодые люди решили забыть как страшный сон.

Даша окончательно перебралась к своему спасителю и начала обустраивать его холостяцкую берлогу с минимумом мебели по своему разумению. Новый год встретили по-семейному: сперва с мамой и дедом Андрея, затем отправились к родителям Даши. Девушка возвращала нормальный вес, растраченный в нездоровых марафонах Мары, стала чаще улыбаться. Андрей с каждым днем укреплялся в мысли, что именно Борисова — та самая, а значит, медлить с важным шагом больше не имело смысла.

В разгар весны, на День танцора (29 апреля), Волошин сделал Даше предложение. Он навсегда запомнит момент, как она взвизгнула, едва он раскрыл коробочку с кольцом, и как плакала, и как смеялась, и как счастлива была.

Они сыграли свадьбу в начале августа — спустя год после знакомства. Это было довольно крупное торжество, на котором, помимо родственников, присутствовало огромное количество друзей Даши и всего двое — Андрея. Перед этим Ким по три раза на дню допытывался, не возникает ли у товарища чувство чего-то непоправимого, ощущения совершаемой ошибки. Андрей много слышал о предсвадебном мандраже, но сам ни с чем подобным не столкнулся. Он был уверен в Даше. На сто и один процент уверен.

Медовый месяц Волошины провели в Сочи. Это был первый раз, когда на подъем Андрей посетил курортный город. Спортивные и подвижные, молодожены с раннего утра до поздних часов бродили по переулкам и набережной, иногда меняя место паломничества на Адлер или самшитовую рощу в Хосте. Именно там Андрей поймал себя на мысли, что впервые в жизни счастлив. По-настоящему счастлив. Кажется, благодаря Даше он научился чувствовать жизнь, дышать ею, пробовать на вкус. Продолжи он оставаться в одиночестве, его время проходило бы в унылой рутине.

По возвращении с отдыха Даша уволилась и из школы танцев, и из школы иностранных языков, открыв собственную танцевальную студию. До конца осени Андрей помогал с приведением в надлежащий вид двух больших залов, которые она арендовала. Супруга вложилась в дело со свойственной ей энергией, и через год школа Дарьи Волошиной стала лучшей в городе. Известные танцоры страны, участники и хореографы проекта «Танцы» стали ее постоянными гостями. Весь танцевальный Серпейск знал: самые престижные, лучшие мастер-классы города организовывает только Даша Волошина.

Так в приятной круговерти пролетел еще год. Вдвоем ребята начали жить на полную катушку. Они были молоды и влюблены, счастливы и полны сил. Волошины смотрели в совместное будущее, планировали ребенка и точно знали: после победы над Марой все невзгоды остались позади.

А в середине лета у Андреева деда обнаружили рак.

Глава 5. ДЕД

Андрей рос без отца. Их с Петром родители развелись, когда ему исполнилось два года. Несколько лет мать так и жила в гарнизоне, где проходил службу ее бывший муж, и потому воспитанием братьев занимались дед с бабкой. Уже потом, когда Андрею исполнится восемь лет, мама наконец-то вернется в родной город, но в первые годы жизни об Андрее заботились ее родители.

Дед с бабкой сразу определили своих любимчиков.

Бабка не чаяла души в Петре и постоянно бурчала Андрею: «Вот братец твой — светлая голова, у него всё в жизни получится. Чего ж ты-то — ни рыба ни мясо?» Или: «И чего ты за Петькой хвостом ходишь? Посмотри на него, на его друзей: для их компании ты ни умом, ни рожей не вышел», — и всё в таком духе.

Дед же сильнее любил Андрея. По натуре он был закрытым человеком, жестким, но обычно казалось, что в суть вещей старик вникает намного глубже большинства людей. Андрея дед окружал особенной заботой, подготавливал к взрослой жизни так, как считал нужным. Например, когда пятилетний ребенок признался, что, если мама вдруг умрет, он будет очень долго плакать, дед на подобное утверждение отреагировал характерно: склонился к внучку и заявил, что однажды умрут все — и мама, и они с бабкой, и даже сам Андрей помрет, так что лучше бы ему начать привыкать к этой мысли.

Мальчуган тогда остолбенел и чуть не разрыдался прямо на месте. Он очень не хотел, чтобы кто-то умирал, — особенно его родные.

Поскольку Петр всегда был общительным и самостоятельным ребенком, он очень скоро перестал нуждаться в сопровождении взрослых и постоянно носился со своей шайкой уличных пацанов. Андрею дружба давалась труднее. Он часто и подолгу гулял с дедом в одном из городских парков Серпейска. Лет до семи дед каждый свой выходной старался вытаскивать внука.

Старик поощрял его попытки знакомиться с девочками — в отличие от бабули, которая считала, что, во-первых, Андрею это ни к чему, а во-вторых, он рожей не вышел для таких маневров. Именно благодаря деду года в четыре Андрей познакомился с девочкой по имени Юля Сотникова, которую впоследствии будет вспоминать как первого своего настоящего друга. Сейчас она — большая журналистка, строит карьеру в московском «Ежедневнике России», и до знакомства с Дашей Андрей много раз порывался написать ей в соцсетях, но… Слишком дорог был сердцу образ той, маленькой Юли из детства — девочки, с которой ему помог познакомиться дед.

Старик вообще любил подталкивать внука к разного рода авантюрам. Кажется, ему было просто любопытно, «что же из этого получится». Андрей помнил, что во времена его детства возле парка располагалась некая контора. Раздвижные ворота на въезде не доставали до земли сантиметров двадцать, и, если изогнуться, можно было подсмотреть, что там, за ними.

А располагалась за воротами конторская автостоянка — Андрей видел десятки машин. Еще там обитали две мелкие, но очень шустрые псинки: грязно-белая болонка и непонятная каштановая помесь джек-рассела и дворняжки. Едва ли их можно было назвать сторожевыми псами, но, черт возьми, вели они себя именно так!

Стоило только подлезть под воротину, как несколько секунд спустя появлялись четыре пары коротких семенящих лап. Псины неслись с визгливым лаем и такой отвагой, будто всерьез намеревались впиться пятилетнему Андрею Волошину в глотку.

Конечно же, он сразу разворачивался и давал деру, чувствуя, как сердечко наполняется восторгом и страхом. Болонка останавливалась почти сразу, едва покидала периметр стоянки, а вот дворняжка могла промчаться еще метров двадцать. Пару раз ей даже почти удавалось цапнуть Андрея за штанину.

Дед же в это время курил на лавочке и с удовольствием ухохатывался, наблюдая за погоней. Иногда к Андрею присоединялась Юлька, и они удирали вдвоем. Ее бабушка, давняя знакомая Андреева деда, наблюдала за происходящим вместе с ним и охала, хватаясь за грудь. А дед продолжал хохотать даже в ее присутствии.

Спустя пару лет Андрей привычно заглянул под ворота, которые к тому моменту были уже другого цвета, и стал ждать дворняжку с болонкой. Его четвероногие преследователи так и не появились. И на следующий день, и на следующей неделе. Подохли, наверное, сказал тогда дед. Он не боялся знакомить внука с проявлением смерти.

Дед всегда защищал Андрея. Всегда. Он был для Волошина не только отцом и другом, но и старшим братом — после того, как Петр окончательно нащупал свою стезю лидера и всё больше «выходил в народ».

Однажды Андрей с друзьями играли во дворе — пинали друг другу мяч, бегая возле футбольной площадки. Народу вокруг было полно. Внезапно на пацанов налетел доберман. Стояла вторая половина девяностых. Кажется, каждый третий собачник в ту пору заводил себе добермана, боксера или ротвейлера. Крутые времена, что тут скажешь.

Псина изрядно перепугала Андрея с друзьями, а затем в мгновение ока разодрала мяч. Сейчас уже не вспомнить, выразил ли возмущение кто-нибудь из «чужих взрослых», гулявших неподалеку, но вот дед Андрея осатанел как по щелчку. В толпе он быстро вычислил хозяина добермана — молодого, коротко стриженного парня с позолоченной цепочкой на шее.

В присутствии Андрея дед никогда не позволял себе материться. Но в тот вечер он во всей красе продемонстрировал искусство владения обсценной лексикой. Дедов мат гремел на весь двор. Отборной заводской нецензурщиной он обкладывал собачника, пока тот огрызался в ответ. Андрей понял, что драки не миновать, и попытался разнять мужчин: встал между ними, упираясь ладошками в животы. Друг владельца добермана предусмотрительно отстранил Волошина в сторону со словами: «Отойди, малыш».

Да, теперь их было двое — парни лет по двадцать. Деду — пятьдесят восемь. Андрей знал это точно, поскольку самому ему тогда было восемь. Дед как-то научил его: «У нас с тобой разница — пятьдесят лет ровно. Вот тебе пять, а мне — пятьдесят пять». Это нехитрое правило Андрей запомнил на всю жизнь. И те парни были минимум в два раза моложе деда.

Конечно, драка состоялась. И конечно, деда били вдвоем. Андрей не запомнил, досталось ли дружку любителя доберманов, но сам хозяин псины точно ушел с рассеченной губой. Дед просто не мог не оставить автограф на его наглой физиономии.

Старику тоже досталось: ему здорово подбили правую сторону лица. Глаз тогда заплыл напрочь. Это будет иметь последствия в будущем: через десять лет дед перестанет видеть этим глазом.

Сейчас Андрей иногда встречает того собачника, когда приезжает навестить маму. Он стал грузным, тучным, медлительным мужчиной с унылым лицом и инертным взглядом. Его можно застать распивающим пиво рядом с детской площадкой. Конечно, едва ли он узнает в Андрее того щуплого пацаненка, который пытался разнять их с каким-то старпером. Но Андрей помнит.

Он помнит, как любитель доберманов уходил, держась за челюсть. Помнит, как дед бился сразу с двумя молодчиками. Это стало одной из тех ярких красок, которыми в своей памяти Андрей расписал портрет старшего родственника. Дед был отважным, решительным мужчиной, его не волновали сила и численность противника.

А еще он очень много курил. Больше пачки в день, начиная с самого утра. Проснется, умоется — и сразу на балкон, выкурить первую. Поэтому, когда началось недомогание и врач обратил внимание на уплотнение подмышечных лимфоузлов, в принципе всё было ясно.

Дед не признавался родным в том, что у него «кое-что не в порядке». Когда же он сделал снимки в тубдиспансере и КТ в местном медицинском центре, то уже передвигался с большим трудом, хоть еще и обходился без посторонней помощи. Он не хотел, чтобы окружающие наблюдали, как его водят под ручку.

А ведь пешком дед ходить любил. Два-три раза в неделю он выдвигался в ближайший лес и нахаживал там километров по десять. Летом собирал грибы и ягоды, зимой запасался прутьями для корзинок: плетение было его давним хобби, которое в девяностых и нулевых помогало им с бабушкой держаться на плаву.

Корзинками он занялся не от избытка свободного времени. Всю свою жизнь дед проработал на самых разных заводах Серпейска — от сталелитейного до деревообрабатывающего. В конце восьмидесятых за такую работу платили неплохо, а вот с приходом демократии работяги получали зарплату в лучшем случае раз в два месяца — да и то не в полном объеме. Чтобы кормить семьи, всем пришлось искать дополнительный источник дохода.

Дед раздобыл самоучитель по плетению — эта книга до сих пор стоит где-то на полках. Ему хватило упорства и смекалки освоить ремесло в кратчайшие сроки и ворваться, как бы сказали сейчас, в корзиночный бизнес. Как ни странно, это оказалось довольно прибыльным делом.

К началу нового тысячелетия большинство крупных предприятий Серпейска закрылись, оставив после себя безмолвные индустриальные призраки. Андрей не помнил, как на это реагировал дед, но точно знал, что, лишившись официальной работы, старик начал гораздо чаще выбираться в лес и плести корзинок в два раза больше.

Занимался этим делом он достаточно искусно, чтобы со временем заработать репутацию. А где репутация, там и целевая аудитория. Дед обзавелся постоянным скупщиком по имени Толя. Если не было желания в непогоду торговать корзинами на рынке, всегда можно было позвонить Толе и сказать, что «кое-что есть».

Толя знал абсолютно всех более-менее мастеровитых корзинщиков Серпейска — но, что более важно, он знал тех, кто интересовался результатами их труда. Толя был шустрым дельцом специфической ниши. Пройдясь по своим контактам и скупив корзинки по пятьсот-шестьсот рублей, он отправлялся в Москву, где эти же корзинки продавал по тысяче, а то и больше. Неплохие деньги для первой половины нулевых.

Из всех корзинщиков он сильнее других ценил именно Андреева деда — за его работу Толя был готов выложить заветную тысячу. Сколько он затем получал с перепродажи в столице, оставалось только гадать.

Дед весьма основательно изучил новое для себя ремесло. Впоследствии Андрей не единожды задавался вопросом: как такое возможно по одному лишь самоучителю? Без наглядных демонстраций в роликах на «Ютубе», полезных советов блогеров и наставлений именитого коуча? Он освоил правильную варку и ошкуривание прута (в отличие от большинства корзинщиков, которые плели неочищенным прутом), подбор диаметра донышка, от которого впоследствии разрастается каркас, и всё это — по одной-единственной книжке.

Конечно, в большинстве случаев то была поточная работа — надежный, хорошо отлаженный конвейер. Однако даже такие корзины он обрамлял незатейливыми виньетками — а уж плетения, выполненные «для своих», и вовсе становились тихими произведениями искусства. Конусообразная корзинка с крышкой, сделанная для матери Андрея двадцать лет назад, до сих пор стояла у нее на лоджии. Изделие не утратило товарного вида и не расплелось. Надежность — одно из главных качеств деда, которое передалось и его трудам.

За долгие годы Андрей настолько привык к дедовому ремеслу, что уже и не помнил старика иначе как сидящим за плетением в комнате с приоткрытой на балкон дверью. А травянистый аромат прутьев, варящихся в огромном темном баке на плите, стал негласным символом всего Андреева детства. Иногда Волошину становится грустно от осознания того, что этот запах так и остался в детстве, — больше его не воспроизвести.

Дед исходил тысячи километров по лесам и топям Серпейского района, нарезая пучки по десять-пятнадцать килограммов. Именно благодаря этому увлечению он почти до восьмидесяти лет сохранил великолепную фигуру: широкая грудь, поджарый живот, мускулистые руки. Дед любил повторять Андрею и Петру: «Триста раз наклонись отрезать прут, триста разогнись — вот вам и тренировка спины».

Лес был его храмом, его местом для медитации, точкой опоры. Свыше тридцати лет бродил он по пересеченной местности — и вот теперь больше не мог: этой возможности его лишили стремительно разраставшиеся раковые клетки.

Дед сразу отказался и от химиотерапии, и от любого вида лечения, кроме амбулаторного. Всякие просьбы дочери отправиться по врачам он отсекал, не дослушивая. Мать Андрея заказала какую-то дорогую настойку из Китая и притащила ходунки.

Хотя ноги деда уже почти не двигались, его руки — крепкие, мускулистые руки, которыми он перетаскал сотни килограммов прута, — оставались достаточно сильны, чтобы он мог самостоятельно перемещаться по квартире, опираясь на ходунки.

К концу сентября дед окончательно утратил подвижность нижних конечностей. И когда в очередной раз попытался усесться в кресло перед телевизором, нечаянно подвернул ногу и упал. Упал крайне неудачно.

При падении сломал в локте правую руку. Дома в тот момент никого не было. Дед пролежал на полу три часа, прежде чем с работы вернулись Андрей и его мать. Вместе они отвезли старика в больницу, где тому наложили гипс.

Ни о каком самостоятельном передвижении больше речи не шло.

Теперь дед оказался прикованным к постели. И для него неподвижность стала началом конца. Возможно, именно в тот момент дед сдался.

А что же Андрей? Куда смотрел и что предпринял «главный целитель Серпейска», как величал его Ким? Как же упустил он из виду зарождение столь опасной болезни?

Чтобы это понять, достаточно вспомнить, как много для Волошина значат обещания.

Когда он ошарашил родных новостью о том, что покидает перспективную и стабильную службу в военной разведке, дед воспринял это с резким негодованием. Он строго-настрого запретил новоявленному целителю не только лечить его, но и сканировать «цветовидением». И Андрей пообещал не делать этого. Всего одна маленькая, но искренняя клятва стала причиной запущенности страшной болезни.

После того, как дед информировал родственников об ухудшении состояния, Андрей оставил Дашу и перебрался обратно в отчий дом. Он корил себя за то, что пошел на поводу у старика, и несколько раз порывался прибегнуть к целительству. В такие моменты дед собирал в кулак немногие оставшиеся силы и со смаком, на который был способен только он, материл внука. Он категорично выступал против того, чтобы Волошин лечил его «непонятным рукоприкладством». «Какой же ты придурок», — обычно так дед заканчивал гневную тираду, а затем ложился на спину и надолго затихал.

После падения он практически не двигался. Если деду необходимо было в туалет, Андрей поднимал его с кровати, прихватывал на плечо и тащил до уборной. В такие моменты старик пытался перебирать ногами, но непослушные конечности лишь касались пальцами пола.

У него начались сильные, по-настоящему страшные боли. Врачи прописали диклофенак. Андрей с матерью делали укол на ночь, благодаря чему дед мог спокойно поспать до четырех-пяти часов утра. Со временем боли усиливались, и одной дозы становилось мало. Именно тогда Андрей осознал всю бессмысленность своего обещания. Его слепая преданность клятвам стала главной причиной ненависти к самому себе. Он больше не видел ценности обещанию, данному человеку, который находился на грани жизни и смерти. И Андрей нарушил его.

В первый раз целитель Волошин пришел к постели деда в полночь, когда тот наконец уснул. Он активировал «цветовидение» и несколько минут просто стоял, не в силах пошевелиться. Темно-красное облако (анемоновый цвет, 19-2033 ТСХ), обволакивающее легкие деда, внушало страх и леденящее душу чувство собственной беспомощности.

Волошин сразу, едва взглянув на оттенок биополя, осознал, что ни с чем таким доселе не сталкивался. Онкологическое заболевание стало для него соперником, на десяток голов превосходящим всех тех, кого за прошедшие годы одолел целитель. Андрей ощутил себя маленьким, очень маленьким человечком, жалким и бессильным, супротив настоящего колосса.

Но он не собирался отступать. Кем бы ни был Андрей — мальчиком перед лицом хулиганов или мужчиной перед страшным недугом — он не опускал головы. И, как обычно, был готов сражаться.

Он уповал на то, что уже несколько недель не имел практики и накопил огромный запас жизненных сил. Надеялся, что этого хватит.

Как следует растерев ладони, Волошин погрузился в «пространство здоровья» — и ощутил настоящий страх. Впервые здесь было настолько безнадежно. Серо-бордовый туман заполонил всё вокруг, укрыв «колесо здоровья» легкой дымкой. Андрей всегда ощущал, что нахождение в пространстве, пораженном болезнью, истончает его собственный запас жизненных сил, высасывает их. На сей раз это чувство возросло многократно. Никогда прежде Андрею не доводилось работать в такой запущенной, депрессивной среде. Тут не было веры, не осталось надежд, и похоже, сама Жизнь обходила это место стороной.

Понимая, что запас сил рассеивается впустую, Волошин не стал откладывать главного. Он подошел к «колесу здоровья», взялся за вращатель и принялся крутить… точнее, попытался это сделать.

Ручка отказывалась оживать, не позволяя подбирать символы «кода здоровья». Одолев оцепенение, Андрей взял себя в руки, сосредоточился и приступил к делу с удвоенной — даже утроенной — силой.

Медленно, невыносимо медленно вращатель пришел в движение, красная засечка поползла к первому символу. У Андрея возникло ощущение, будто он пытается вывернуть из проржавевшей резьбы огромный прикипевший болт. Болезнь, которую он вознамерился расшифровать, сопротивлялась мощью не меньшей, чем та, что прикладывал Волошин.

К тому времени, когда метка пересекла третий символ, Андрей уже весь обливался потом. На четвертом мышцы рук задрожали, точно он пытался совладать с двухсоткилограммовой штангой. На «девятке» его покинули уверенность, целеустремленность и желание идти до конца. Осталось лишь упорство.

Упорство — вот последнее, что продолжает подгонять, когда иссякают такие благородные величины, как мотивация и вдохновение.

Когда красная метка дошла до одиннадцатого символа, а заветного щелчка всё не раздавалось, стало очевидно, что первая часть «кода здоровья» содержит число «12», — если только тут не таилось неизвестной Андрею ловушки.

— Да вы издеваетесь… — пробурчал он, отступая назад.

Сил не осталось. Андрей был полностью выжат. Он уткнулся ладонями в колени, словно после многокилометрового забега, осмотрелся по сторонам. Всюду его окружали плотные клубы серо-бордового дыма, которые будто бы смыкались, пожирая пространство. Сквозь них никто не мог бы продраться, чтобы прийти Волошину на выручку. Неоткуда почерпнуть надежды и веры в себя.

Значит, у Андрея оставался единственный источник сил — он сам.

Обратившись внутрь собственного сознания, он вспомнил, ради чего старался. Вспомнил, как однажды они с дедом попали под шквалистый дождь и минут пятнадцать пережидали под старым ветвистым дубом, как Андрей пытался перепрыгнуть через огромную лужу — не сумел, плюхнулся прямо в нее. Тогда дед обернул внука в свою теплую рубаху, оголив могучий торс крепкого мужчины.

Эти детские воспоминания, образы, отложившееся где-то в ДНК, эта любовь разогнали Андрея для финального рывка. Они придали целителю импульс.

Навалившись на вращатель «колеса здоровья», словно то был заклятый враг, Волошин крутанул его, выжимая из ментальных мускулов последние силы. Красная метка пришла в движение и вскоре замерла на двенадцатом символе. Где-то раздался негромкий щелчок — первая часть шифра подобрана. Это была победа. Маленькая, но крайне важная.

Андрей почувствовал, что начал падать. Вернее, выпадать. Мгновение спустя он уже лежал на полу возле дедовой кровати. Его одежда была мокрой от пота, тело сотрясал озноб, а руки просто невозможно было поднять. Пульс выбивал не меньше ста двадцати в минуту.

Волошин понимал, что сегодня больше не сможет продолжать. Вероятно, на восстановление внутренних ресурсов уйдет и завтрашняя ночь. Если подбор второго кодового значения потребует столько же сил, сколько и для первого, на отдых будет уходить больше времени, чем одни сутки.

Но именно времени у деда почти не оставалось.

Пополнение сил заняло больший период, чем предполагал Андрей. Он загадывал сутки, но лишь на третий день понял, что готов столкнуться с той нагрузкой, что навалилась на него в прошлый раз. Всё это время он ел свежие овощи, пил соки и всячески развлекал деда армейскими байками.

Старик любил эти истории. Ему и самому было что рассказать. Например, во время «срочки» он охранял самих Никиту Хрущева и Фиделя Кастро, прибывшего с дружественным визитом в СССР. Разумеется, вживую ни советского, ни кубинского вождя дед и в глаза не видел. Когда Фидель и Никита Сергеевич распивали «беленькую», он в составе оцепления лазал по близлежащим зарослям.

Примерно раз в час-полтора старик просил закурить. Даже на излете он не отказался от более чем полувековой привычки. В такие минуты Андрей приподнимал деда, усаживал поровнее, а сам садился рядом, подпирая плечом. Затем раскуривал сигарету и вставлял ее деду в зубы. Неделю назад тот мог осилить целиковую — теперь же его легких хватало на три-четыре затяжки. После этого Волошин тушил сигарету в почерневшем от пепла блюдце, и они молча сидели минуту-другую, пока у деда не начинала кружиться голова.

Эти мгновения становились для Андрея особенными. Он ловил себя на мысли, что ему очень хочется, чтобы часть его энергии, ее большая часть, перетекла к деду и изничтожила смертоносный недуг. Чтобы он снова улыбнулся своей редкой, а потому бесценной улыбкой. Чтобы опять встал на ноги. Да пускай даже вся эта гребаная сила оставит тело молодого человека — лишь бы выздоровел дед!

Андрей недолго мечтал об этом, а затем укладывал старика на подушку.

На третью ночь он повторно прибегнул к целительству. А очутившись в «пространстве здоровья», поразился тому, как ужасающе изменилось это место всего за несколько дней. Границы тумана потемнели, еще сильнее уплотнились — будто смыкали ряды. Вокруг «колеса здоровья» вились дымчатые щупальца, точно языки лавкрафтовских монстров, желающих испробовать жертву.

Андрей предположил, что вряд ли количество символов шифра ограничится четырьмя — высшим значением из всех, с которыми до сих пор сталкивался психокинетик. Намечалась война на истощение, и если к каждому из чисел придется прилагать столько же сил, сколько и к первому, Волошин рисковал элементарно не успеть исцелить деда. Предстояло задействовать все внутренние ресурсы, работать на таком пределе, которого он еще не достигал.

Это будет главная битва Андрея.

Он приблизился к колесу, морально готовый на те же титанические усилия, что прикладывал в прошлый сеанс. Крепко обхватил вращатель, встал потверже — и резко, вложив всю накопленную мощь, крутанул ручку.

Каково же было его удивление, когда он не встретил ни малейшего сопротивления! От приложенной силы ручка вращалась, как рулетка, — оборот за оборотом, да с такой скоростью, что на несколько секунд красная метка исчезла из виду. Она проскакивала каждый из двенадцати символов, не успевая зафиксироваться ни на одном.

— И что теперь?.. — рассеянно проговорил Андрей, наблюдая, как вращатель замедляет ход.

Когда ручка полностью остановилась, Волошин снова ее провернул — но значительно мягче, аккуратней. Метка повторно начала свой безумный забег, но Андрей вцепился во вращатель в самый разгар кручения. Красный язычок замер на символе, эквивалентном «восьмерке». Никакого щелчка не раздалось — значит, это не было вторым значением шифра. Однако теперь Волошин хотя бы понимал, как работать с «колесом здоровья» на сей раз.

Он принялся раскручивать вращатель, стараясь тормозить его на каждом новом символе, выискивая второе значение «кода здоровья». Этот процесс не отнимал у него жизненных сил, однако Андрей ощущал, что подобное воздействие оказывает на него само пространство. Его границы продолжали смыкаться, подпитываясь намерениями Волошина.

Лишь с восьмой попытки Андрей попал в нужный символ — красная метка замерла на «тройке». Когда же раздался щелчок, целитель не сдержал победного крика. Вторая часть шифра была разгадана.

При подборе третьего символа он уже был готов к сюрпризам. Взявшись за ручку, попытался ее крутануть, но на сей раз та не сдвинулась ни на сантиметр.

Сперва Андрей решил, что вернулась схема подбора первого значения, когда колесо требовало недюжинной физической силы. Привычно упершись ногами в условный пол, стал толкать ручку вращателя с предельным напряжением. Набухли развитые бицепсы, по лбу заструился пот. Вот теперь он ощущал, что теряет силы. Однако, в отличие от первого раза, как бы лихо ни выкладывался Волошин, метка не продвигалась.

Решив перевести дух перед вторым подходом, он отпустил ручку, и та, мгновенно отпружинив, принялась вращаться в противоположном направлении. Движение казалось настолько быстрым и легким, будто силы трения на нее совершенно не действовали.

Вновь ухватившись за ручку, Андрей стопорнул метку на символе «девять». Щелчка не прозвучало, зато Волошин начал понимать принцип третьего этапа подбора. Он попытался закрутить ручку против часовой стрелки — в направлении ее самопроизвольного вращения. Ничего не вышло, красная метка отказывалась шевелиться. Но стоило Волошину убрать руки, и она закрутилась по часовой.

— Понятненько, — кивнул Андрей и уже более осознанно приступил к подбору.

Принцип дешифровки третьего символа оказался прост: какую силу приложишь в попытке крутануть ручку, с такой она и помчится в противоположную сторону. Оставалось лишь вовремя ее перехватывать, фиксируя на очередном символе.

Вожделенный щелчок раздался после пятой попытки. Третьей частью кода стало число «десять». Андрей начинал выматываться, но это не помешало ему улыбнуться. Он очень надеялся на то, что остался финальный, четвертый символ — и жизнь деда будет спасена.

Встряхнув руки, Волошин настроился на финальный рывок. Он вознамерился покончить с болезнью родного человека, и решимость спортсмена, закалившего характер многолетними тренировками, придала ему сил. Однако головоломку, которую в очередной раз подкинуло «пространство здоровья», он никак не мог предвидеть.

Едва руки Андрея коснулись вращателя, с него тут же исчезла красная метка, а с поверхности циферблата — все символы. Волошин отпрянул, надеясь, что, разорвав контакт, он вернет всё в исходное состояние. Но чуда не произошло — и теперь перед ним было абсолютно пустое полотно со ставшей бесполезной ручкой вращателя.

Сердцебиение подскочило, а внутри у Волошина забурлили негодование, обида и злость. Его только что нагло лишили возможности подобрать последний символ! Андрей разводил руками, не веря в происходящее.

— Вы… вы какого хера творите?! — заорал он, обращаясь неизвестно к кому. — Это нечестно. Дайте мне закончить. Дайте закончить!

В порыве злости он пнул колесо. С единственным осязаемым предметом ничего не случилось, но по бордовому туману побежала рябь, и, как показалось Андрею, послышался чей-то шепот.

Волошин обернулся. Дымчатые стены будто подползли еще ближе. От них исходило множество языков-щупалец, словно некоей огромной сущности не терпелось сожрать Андрея. В «пространстве здоровья» целитель вроде бы находился один, но так ли это было на самом деле?

Впервые за годы практики Волошин решил подойти к границе тумана. Бесконечно высокая и широкая стена из непроницаемых клубов бордового дыма бесшумно бурлила в полуметре от него.

Что находилось там, на другой стороне? Или, возможно, кто? Андрей сотни раз видел этот туман: красный ли, зеленый ли — он всегда присутствовал в «пространстве здоровья». Это была визуальная метафора человеческого недуга, пытавшаяся поглотить «колесо» — последнюю искру надежды на исцеление. Но никогда прежде Андрей не пробовал прикоснуться к туману. Он всегда был уверен, что позади живущих своей жизнью дымчатых волн обнаружится твердая, холодная поверхность. А сегодня ему захотелось это проверить.

Он поднял ладонь, и тоненькие щупальца тумана потянулись к ней. Еще чуть-чуть, и они обовьют тело молодого человека, опутают темной паутиной и поглотят, навсегда запечатав сознание целителя в недрах непостижимого пространства.

Нет, сказал себе Волошин, ни в коем случае! Отдернул руку, отскочил от стены. Этот бордовый туман, эта вьющаяся сущность и был рак — страшная болезнь, поедавшая тело его деда. С ним нельзя заигрывать и уж точно нельзя контактировать. Его нужно побеждать!

Андрей развернулся, возвратился к «колесу здоровья». Даже от краткосрочного пребывания возле тумана его заметно шатало и мутило. Хотелось убраться восвояси и немного прийти в себя, но молодой человек не собирался отступать. Оставался всего один символ — и Волошин его подберет.

Сегодня.

Сейчас.

Пускай поверхность колеса была чиста, как арктический снег, а на вращателе пропала метка — символы всё еще были там. Невидимые, неосязаемые, но Андрей ощущал их присутствие. Если так, то, возможно, прокручивай он ручку медленно, удастся подобрать последний элемент кода даже вслепую.

Взявшись за вращатель, Андрей повернул его по часовой стрелке. Ручка подалась свободно, без излишнего сопротивления. Сантиметр за сантиметром продвигал он невидимую метку от одного исчезнувшего символа к другому. Действовал очень скрупулезно, опасаясь пропустить очередную позицию.

Волошин понимал: подбор первого значения был испытанием на силу, второго и третьего — на скорость реакции. А вот четвертое — это уже тест на собранность, умение в нужное время сосредоточиться, визуализировать цель и двигаться к ней малыми, но методичными шажками.

Андрей никогда не испытывал проблем со способностью мобилизоваться, направлять интеллектуальную мощь на решение важнейших задач. Вот и сейчас он сосредоточил всё свое внимание на продвижении невидимого ползунка по невидимым символам.

Волошин не знал, когда метка пройдет то или иное значение, когда совершит полный оборот — да это было и неважно. Он пребывал в готовности крутить поганую ручку до победного конца, до осточертения, до обморока. Он не оставит свой пост, даже если за спиной полчища бесов начнут танцевать лезгинку!

Щелчок раздался так неожиданно и резко, что Андрей вздрогнул. Он целиком погрузился в процесс и не сразу понял, что задача выполнена. Отойдя от «колеса здоровья», Волошин увидел, как сперва на вращателе проявилась красная метка, а затем на круглой поверхности вновь возникли символы. Четвертым значением шифра оказалось число одиннадцать.

Андрей замер в ожидании запуска исцеления. Он привык к тому, как это начинается: через пару секунд после финального щелчка от границ колеса начнет исходить серебристый свет, стирающий, выводящий цветной туман, как пятно грязи. Исцеляющая сила вступит в битву с болезнью — и неизменно победит.

Но вот прошло две секунды, пять, десять, и всё это время Андрей не дышал, — но ничего не случилось. Серебристый свет не вспыхнул, не кинулся на бой с бордовой тучей, не даровал исцеление. Это означало, что работа еще не завершена. Четвертый символ не был последним. И хотя Андрей готовился к такому повороту, внутри у него обрушился замок надежд.

Ну конечно же… Такая страшная болезнь обязана иметь более сложный ключ шифрования, нежели четырехзначный. Пять символов, шесть, может быть, даже семь. Понимая это, Андрей испытал невыносимое чувство обиды, злости за то, что первым носителем болезни, с которой он еще не сталкивался, оказался горячо любимый дед.

Это… это нечестно! Так не должно было случиться. У него не было времени на подготовку. Еще никто не обращался к Волошину с онкологией, и он попросту не наработал необходимый багаж знаний в этой области.

Андрей сделал глубокий вдох, на выдохе согнулся пополам, уткнулся ладонями в колени. Он был измотан, истощающее воздействие бордового тумана сказывалось всё ощутимее. Больше он не мог продолжать. На сегодня не осталось сил.

Волошин вышел из «пространства здоровья», снова обнаружив себя на полу возле дедовой кровати. В комнате царил полумрак, бледный лунный свет высекал угловатые тени. Андрей чувствовал сильнейшее недомогание, будто не спал неделю, а давление стремительно упало, махнув на всё рукой.

Кое-как он поднялся с пола, посмотрел на деда. Сейчас его резкое, исхудавшее лицо казалось мраморным. Мучения отпечатались на нем глубокими морщинами. С трудом проглотив ком в горле, Андрей наклонился к старику и прошептал:

— Завтра. Я всё сделаю завтра.

— Больно… — застонал в ответ дед. — Как же больно…

Следующий день Волошин провел возле деда, с остервенением наркомана закидываясь витаминами, фруктами и БАДами. Ему требовалось саккумулировать огромные запасы энергии в кратчайшие сроки. Время было на исходе — Андрей ощущал это как никто другой.

Сидя в углу комнаты (дед запрещал ему находиться в непосредственной близости: «А то вдруг моя зараза на тебя перекинется!»), Волошин вслух читал книгу. Прямо как в детстве, когда дед плел очередную корзинку, а внук развлекал его каким-нибудь детективом. Это был их способ совместного досуга. Это было их время.

Сегодня Андрей перечитывал «Тютюнин против ЦРУ» — добрую, веселую комедию от Алекса Орлова. Он уже читал ее как-то летом, когда ему было четырнадцать, а деду — шестьдесят четыре («Я старше тебя ровно на пятьдесят лет. Тебе пять, а мне — пятьдесят пять»). Волошин прекрасно помнил, как вдвоем они ухохатывались над злоключениями главных героев книги, как Андрей читал текст, пародируя интонацию Михаила Задорнова: тогда казалось, что о противостоянии алкоголиков, агентов ЦРУ и инопланетян уместнее вещать именно таким голосом. Да, в то лето дед громко смеялся над историей. Теперь он просто молчал.

Закончив очередную главу, Андрей закрыл книгу и спросил:

— Ты не спишь?

— Знаешь, — тихо ответил дед, — утром по радио я слышал про одно лекарство. Забыл, как называется. Его дают больным параличом ног. Сказали, возвращает чувствительность. Некоторые даже начали ходить.

Книга в руках у Волошина затряслась. Он неотрывно смотрел на старика, а его молодое, серьезное лицо превратилось в застывшую маску.

— Ты не глянешь у себя в телефоне, как оно называется? Там срок приема — один месяц. Вдруг поможет?

Тело Андрея напряглось, превращаясь в единый мускул, охваченный дрожью.

— Я ведь пройтись хочу, — продолжал дед, глядя в потолок. — По лесу походить. Еще хоть раз. Знаю, что не получится, но очень хочу.

Из глаз Андрея покатились слезы. Два тонких прозрачных ручья, соленые от боли, рвавшей изнутри. Он зажмурился, пытаясь вернуть контроль над эмоциями, — и слез стало намного больше.

— Конечно, дед, — едва слышно ответил Волошин. Вздохнув, добавил громче: — Я посмотрю, что за лекарство такое.

— Посмотри, да. Вдруг поможет…

В ту же ночь, накачанный глюкозой, аминокислотами и взбудораженный банкой энергетика, Андрей вернулся к кровати деда. Он был полон решительности воина, идущего в последний бой. Волошин опустился на пол у изголовья, дотронулся до осунувшегося, растерявшего мощные мускулы плеча, прошептал:

— Дед, потерпи. Я всё сделаю.

И перенесся в «пространство здоровья».

На сей раз Андрей был готов расшифровать не только пятый символ, но и шестой, и седьмой, и, если потребуется, десятый. Всю свою волю, способность концентрироваться он собрал для финального броска и не намерен был покидать неведомую реальность, покуда дед не окажется исцелен. Или пока сам целитель не рухнет без чувств.

Внутри взрастало странное, окрыляющее ощущение фанатизма. Андрей всегда понимал, что относится к тому сорту людей, кто сдохнет на работе, но выполнит задачу. Теперь же он надеялся, что так и произойдет, потому что знал: максимальной отдачи от себя, от своего дара сумеет добиться лишь на пике нагрузки, только на пороге собственной смерти.

Однако то, с чем ему в итоге пришлось столкнуться, превосходило самые безумные ожидания.

Едва очутившись в «пространстве», Андрей почувствовал, как усилилась холодная, гнетущая атмосфера, безнадега, исходившая от клубов бордового дыма. Он понял, что больше не одинок в этом замкнутом, совершенно камерном измерении, и секунду спустя глаза подтвердили догадку.

Рядом с «колесом здоровья» находился высокий черный силуэт. Это был концентрат абсолютной черноты — темнее самой темной ночи. Заостренные треугольники ушей и вытянутый контур морды придавали ему сходство с огромным волком, ставшим на дыбы. Точнее, с тенью волка.

Тень без хозяина.

Черный силуэт едва различимо вибрировал, будто существовал на иной частоте, являлся голографическим сигналом из измерения, более далекого, чем то, в котором находился Андрей. Кроме обычных неровностей, какими обладают тени, ярким светом отброшенные на стену, у существа невозможно было различить ни глаз, ни пасти. Перед Волошиным стояла самая настоящая безликая тьма.

Ни таинственный и устрашающий облик существа, ни факт его появления в мире, который, как считал Андрей, был создан исключительно для целителя и заболевшего, не смогли напугать Волошина. Его решимость довести начатое до конца была настолько сильной, что первоначальное удивление оказалось смято и раздавлено неумолимым катком воли. Однако то, что делала тень, повергло Андрея в настоящий ужас.

Протянув конечность, лишь отдаленно напоминавшую руку, а куда сильнее — волчью лапу, тень удаляла черные символы с поверхности «колеса здоровья». И если в прошлый раз, когда исчезали цифры, Андрей знал, что они всего лишь становились невидимы, то теперь он точно так же знал: их стирали. Последние крохи жизненной силы деда удаляли навсегда.

К моменту появления целителя на колесе осталось восемь символов из двенадцати. Почувствовав, как похолодели пальцы, а сердце замерло от ужаса, Андрей с отчаянием и яростью закричал:

— Не трогай!!!

Черная тень повернулась к Волошину, и только сейчас он заметил, что она не имеет глубины, — двухмерное существо, пришедшее лишить его шанса на спасение родного человека.

— Отойди оттуда!

Андрей кинулся на монстра. Он не знал, что станет делать с врагом, — не думал об этом. Им руководил инстинкт: любой ценой защитить то, что еще осталось от «колеса здоровья». Волошин был готов сражаться какими угодно способами — бить кулаками, царапать ногтями, грызть зубами. Он не боялся никакой опасности.

И тем обиднее, что возможности драться его попросту лишили.

Андрей уже почти вцепился в двухмерную тень, но тут существо коснулось верхнего края «колеса здоровья» и одним рывком сорвало его — как утлую ветошь, как ненужное объявление с фонарного столба.

И всё исчезло.

Ухватив лишь пустоту, Андрей замер на месте. В горячке не сразу догадался, что в неизвестном измерении он вновь остался совершенно одинок. Ни «теневолка», ни округлого полотна с неизвестными на Земле символами — лишь бескрайний туман, который из бордового стремительно обращался в нейтральный серый цвет.

«Пространство здоровья» стало безжизненным.

А еще секунду спустя Андрей очутился в комнате деда, на полу, рядом с тяжело дышащим стариком.

— Нет-нет-нет! — замотал головой Волошин.

Он подскочил к кровати, поднял ладони, закрыл глаза и попытался снова проникнуть в болезненную ауру. Не получалось. Андрею не за что было зацепиться. Казалось, маршрут в «пространство здоровья» кто-то удалил со всех известных карт.

— Нет!

Он вцепился в руку деда.

Должно быть хоть что-то. Должна остаться тонкая, хрупкая нить, связующая наш мир и измерение, в котором Андрей до недавнего времени столь успешно играл в бога. Но ничего не происходило, повторного рывка в «пространство здоровья» не случилось.

Потому что никакого измерения между Андреем и его дедом больше не существовало. Уничтожив колесо, «теневолк» удалил из уравнения ключевой компонент, саму суть буферной зоны между жизнью и смертью, — лишил Волошина его главного инструмента целительства.

Молодой человек понял, что неизведанная сила грубым вмешательством сковала ему руки, а деда оставила без шансов на спасение. И тем не менее он продолжал попытки. Снова и снова поднимал ладони над утопавшими в беспросветном тумане легкими старика, тщась возродить «пространство здоровья» силой своей воли. Андрей всегда был тем, кто продолжит поливать цветок жизни даже во вспышке ядерного взрыва.

Но к излету ночи он сдался.

В рассветных сумерках Волошин понял, что потерпел поражение.

И тогда тяжелые слезы охотно хлынули из глаз, будто ждали своего часа несколько десятилетий. Резкие, глубокие судороги охватили тело Андрея. Он больше не мог и не хотел сдерживать себя — и разрыдался, как те, кому остается уповать лишь на Бога.

— Я не могу… — давился словами Волошин. — Дед, прости… Не получается. Ничего не получается.

Андрей катался по полу, и рвал свою одежду, и рвал свою душу. Он клял себя за беспомощность — и тех богов, что сделали его всесильным, а затем показали, что это не так. Он исцелил так много людей, а самого дорогого — не смог.

Зачем тогда всё? Чему его хотел научить некто, вонзивший нож в самое уязвимое место, — тому, что Андрей не бог? Что он не ровня тем, кто наделил его даром исцелять? Что за легкомысленное и алчное расточительство талантов придется платить?

Десятки сложных, угнетающих вопросов каруселью вращались в голове. Вот только Волошину уже не было никакого дела до шарад. Оказавшись лицом к лицу с собственной беспомощностью, он обнаружил истинную цену себе и своему «дару».

Она приблизительно равнялась нулю.

Утром состояние деда ухудшилось. Дыша резко, прерывисто, он смотрел в потолок уже ничего не видящими глазами, слабо повторяя лишь одно слово:

— Андрей… Андрей… Андрей…

Он больше не мог пить, и Андрей с матерью обмачивали ему рот влажной марлей. Два часа спустя тонкие губы потрескались, иссохли, а потом свернулись, обнажая зубные протезы. Бледное лицо обратилось черепом, обтянутым тончайшим слоем кожи. В распахнутых глазах не осталось осознанности.

— Андрей… Андрей, Андрей…

Вызвали врача. Приехала женщина в джинсах и пуховике, больше походившая на случайного прохожего. С минуту постояв над дедом, сказала:

— Вы же понимаете, что он уже не с нами? Мозг начал затухать. Осталось не более часа.

Мать Андрея кивнула.

— Пойдемте, составим запись.

Мать и медработница вышли из комнаты. Андрей закрыл за ними дверь, устало опустился на пол, припал спиной к кровати деда.

— Андрей, Андрей… Андрей… — раздавалось за плечом.

Волошин смотрел перед собой, но видел вовсе не старенький коричневый шкаф, не бежевые обои, которыми лет пять назад дед самолично обклеил всю трехкомнатную квартиру. Он просматривал замечательный фильм о своем детстве: как играл со стариком в городском парке, как тот подстрекал раздразнить сторожевых дворняжек, а потом задорно смеялся над удиравшим внуком; как иногда Андрей убегал от самого деда, не желая идти домой. Это была прекрасная пора. Это было их время.

— Андрей… Андрей, Андрей, Андрей…

Волошин опустил голову, уткнувшись в колени. Он снова рыдал. Слезы лились и лились без конца.

— Дед, прости меня… Я всё сделал не так. Я куда-то спешил, куда-то бежал. А ты ведь просил задержаться, ты так о многом хотел поговорить…

— Андрей… Андрей…

Волошин резко обернулся, обхватил деда за грудь — еще недавно такую широкую и мускулистую.

— Я здесь, дед! С тобой, рядом! Ты не уйдешь в одиночестве, слышишь? Я рядом! Я с тобой…

Внезапно что-то переменилось. Дедова грудь перестала содрогаться — он задышал медленно и ровно. Андрей отстранился, не понимая, что наблюдает истинное чудо — триумф той внутренней силы, на которую привык уповать сам.

Старик чуть приподнялся, повернул к нему голову. Он смотрел точно на внука — осмысленно и невероятно ясно. И произнес очень четко и строго — как в те моменты, когда маленький Андрей отчебучивал несуразность:

— Какой же ты все-таки придурок.

Сперва Волошин остолбенел, а потом у него с плеч будто свалился неподъемный груз. Это всё еще был его дед! В измученном и убитом страшной болезнью теле оставалась частичка живого человека, со всеми его яркостями.

«Я буду с тобой!» — боже, ну что за вздор он, Андрей, нес. Дед всегда оставался одиночкой. Несколько раз в неделю он уходил в лес, гуляя подальше от людей, и уж конечно едва ли нуждался в компании сейчас.

«Какой же ты все-таки придурок!» — а что еще мог сказать сильный человек давшему слабину внучку, который всё никак не хотел отпустить его руку?

Возможно, прямо сейчас дед стоял на опушке, и только Андреево горе не позволяло ему нырнуть в самую чащу.

Волошин улыбнулся. Поразительно, но эта легкая, грустная улыбка не казалась ему кощунством. Он утер слезы, поднялся с пола и пожал плечо старика.

— Я тебя понял, дед. Хорошей прогулки.

Он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Через пятнадцать минут деда не стало.

Глава 6. ДОКТОР ШИФР

После утраты в Андрее что-то надломилось. То ли это была навигационная система, помогавшая Волошину ориентироваться в неровном течении жизни, то ли неиссякаемая вера в свой Путь — уверенность, что раз Бог (демиург, вселенский энергоинформационный модуль — да что угодно, черт возьми!) наделил его сверхспособностью исцелять, то на этом Пути просто не будет случая, неподвластного дару Андрея. Ведь как там говорят… Бог не возложит на тебя груз тяжелее, чем ты способен унести?

Так почему же он не справился? Почему столкнулся с шифром, который (памятуя о «теневолке») ему даже не позволили взломать? Выходит, Путь, в который он верил, — иллюзия? Заблуждение? Самообман? А идеалы Андрея — ложны? Человек, вроде как призванный исцелять больных, не смог спасти родного деда… Как это понимать?

Первые несколько недель после похорон Волошин метался от одного занятия к другому — и ничего не доводил до конца. Всё теперь казалось обманчивым, зыбким, малозначительным. Большую часть времени он подолгу сидел в комнате деда, стараясь уловить его присутствие.

Там Андрей размышлял о многом. В памяти всплывали фрагменты из детства, проснулось вроде бы пережитое чувство вины за смерть отца и брата, а сам Волошин постиг очередную истину: утратив веру в идеалы, он оторвался от целого острова и теперь без карт и ориентиров дрейфовал по океану жизни.

Смерть столь близкого человека изменила Андрея во многом, но главное, что она сделала, — забрала легкость. Внезапно Волошин понял, что перед ним — не прямой железнодорожный путь, на котором всё получается будто само собой. Андрей стал задумываться о вещах, в сторону которых прежде не смотрел.

Понимая, что ему требуется время, чтобы разобраться с бурлящими внутри переменами, Андрей вчетверо сократил количество приемов. Он без устали прислушивался к себе, вылавливая и конспектируя в тетрадь всё то, что считал значительным. Волошин верил, что рано или поздно дойдет до сути, вычленит ту самую жилку, что стала новым ядром его метаморфирующей личности, поймет, как по-новому выстраивать жизнь.

От внутреннего — к внешнему.

В таком ритме незаметно прошло полгода. Свой двадцать восьмой день рождения отмечать Волошин не стал; на новогодних застольях старался улыбаться и поддерживать разговоры, но в целом находился совсем в других местах.

И лишь по весне Андрея озарило. Ответ, забавный в своей очевидности, даже заставил его усмехнуться. Он понял, что кислотой, разъедавшей его убеждения, стало чувство вины за смерти близких. Неспособность контролировать свои негативные порывы привела к гибели брата и отца, а расслабленность, отсутствие должной квалификации не позволили спасти деда.

Чтобы решить эту задачу, Андрею необходимо было избавиться от собственных демонов, выжечь их напалмом добра. Возможно, будь Волошин чуть более подготовлен, не сверни он с пути праведника в сторону коммерции и простенькой, но хорошо оплачиваемой халтурки… он бы не размяк, не утратил хватку, не закостенел. Не стал бы глянцевым.

Вместо того чтобы двигаться дальше и совершенствовать свое искусство, он разменивался на ремесло. Зарабатывал. С каждым днем — всё больше и больше. Становился таким же, как и те, на ком делал деньги. Взгромоздился на верхушку башни из слоновой кости. Вот к таким неутешительным выводам Волошин пришел в течение месяца. Его захлестнула волна обиды, стыда и отвращения к себе.

Поэтому на следующий день после озарения Андрей поднялся на рассвете, и помолился, и пошел к людям.

Когда в первый раз Волошин переступил порог Центральной районной больницы Серпейска, на него обрушилось всё многообразие оттенков аур многочисленных пациентов, размещенных на семи этажах медицинского учреждения. Сперва Андрей оцепенел, захваченный немыслимым калейдоскопом зелено-красных огней, но затем оторопь уступила место восхищению торжеством красок мира боли и скорби. Ему пришлось приложить некоторое усилие, чтобы вспомнить, какие человеческие страдания кроются за совершенством этих оттенков.

Здание больницы полыхало, точно богатая новогодняя елка. По интенсивности красного и зеленого Волошин видел, в каких муках коротали свои часы несколько сотен человек. Таких, как его дед.

Ради них и явился Андрей.

Делая первые, робкие шаги, совершенно не представляя, как объяснять свое появление родственникам пациентов, он решил начать с одиночек. С тех, кого не навещали сыновья и матери, кого позабыли друзья.

Старики, алкоголики, павшие личности — именно они стали новыми пациентами Андрея. Благодаря им Волошин расширил свои познания, столкнувшись, например, с таким аспектом человеческого здоровья, как невосстановимость внутренних органов.

Прежде Андрей в основном имел дело с военными, бизнесменами и членами их семей — словом, теми, кто, возможно, и не следил за здоровьем с педантичностью ипохондрика, но и не находился в запущенном состоянии.

Спустившись ниже по социальной лестнице, он лицом к лицу столкнулся с совершенно иными реалиями — грязными, неприглядными, практически безнадежными.

Усохшие до размеров старой виноградной лозы легкие; печень, до состояния углей уничтоженная дешевым алкоголем; испещренные рубцами сердца… Андрей понимал, что для полного исцеления ему бы пришлось воспроизводить органы каждому несчастному. А создание чего-то из ничего было выше сил целителя. Он не бог, а всего лишь лекарь — и недавние события жестко напомнили об этом.

Однако в его силах было потушить очаг воспаления, снять симптомы, подарив человеку дополнительные несколько лет жизни без страданий. Этим Андрей и стал заниматься практически всё свое время. Он приходил в больницу рано утром, пользуясь пересменкой дежурных, чтобы незаметно проскочить внутрь, а уходил вечером, сливаясь с потоком навещавших.

Волошин врачевал почти каждый день, позволяя себе не более одного выходного в неделю. Чувство обиды и вины, злость на себя, помноженные на волю, стали для него неисчерпаемым топливом. Они двигали Андрея только вперед, побуждая не думать об усталости.

Черные чувства, пропущенные через фильтр личной утраты и самопожертвования, обратились жизнетворной силой.

И уже в первые дни лета по коридорам больницы побежали слухи о чудесных исцелениях. У Андрея даже появилось что-то вроде супергеройского прозвища, которым его окрестила одна из более поздних пациенток.

Это была милая старушка с очень любопытным, подвижным и пронзительным взглядом. После того как Волошин избавил ее от ишемической болезни сердца, она принялась выпытывать, как же ему такое удается.

Андрей, обычно предпочитавший затеряться в коридорах ЦРБ сразу после практики, на сей раз решил задержаться: уж больно по нутру ему пришлась бойкая оптимистичная женщина преклонных лет, просившая называть ее тетушкой Майей.

— Я раньше в армии служил, — признавался он, сидя на табурете возле ее койки. — Был шифровальщиком. Наверное, поэтому болезни других людей видятся мне кодами, которые просто надо разгадать.

— Так ты «взламываешь» наши болячки? — спросила тетушка Майя.

— Скорее, подбираю к ним шифры.

— Значит, ты не просто доктор… Ты — Доктор Шифр.

С ее легкой руки прозвище моментально разлетелось по больнице. Сотни пациентов на семи этажах, уставшие от болей и лекарств, молили небеса, чтобы однажды Доктор Шифр заглянул и к ним в палату.

Конечно же, Андрей не был слеп к их страданиям, но, сканируя учреждение «цветовидением», в первую очередь направлялся к наиболее тяжелым больным. Появление слухов о нем стало для целителя первым звоночком. Он старался не светиться на одном этаже более раза в день, чтобы не примелькаться персоналу. Пока еще мало кто мог узнать Доктора Шифра в лицо, но Волошин понимал: его анонимность — явление временное.

Никто не сумел бы слоняться по палатам, пускай даже на семи этажах, в течение нескольких месяцев и не примелькаться. Близился тот час, когда на лестничном пролете его скрутит наряд полиции.

Для подобного случая у Андрея имелась шаткая стратегия поведения — малоубедительные объяснения, кто он и что делает в ЦРБ по пять-шесть дней в неделю. Он знал, что его раскроют, а потому изо всех сил старался успеть помочь как можно большему числу больных.

Забавно, что первым, кто разгадал тайну личности Андрея, в буквальном смысле схватил его за руку, оказался вовсе не работник больницы. В один из дней, выйдя из палаты третьего за сегодня пациента, он уже собирался покинуть учреждение и уйти на выходной, как вдруг на плечо легла чья-то ладонь. Сердце екнуло: Волошин почувствовал себя школьником, застигнутым за прогулом уроков.

Медленно, с неохотой, он обернулся. Но вместо разгневанного медика в сопровождении парочки полицейских увидел невысокую, на вид очень хрупкую девушку, чуть моложе себя. На ней были черные брюки с набедренными карманами и серая толстовка. На бледном овальном лице — усталость и печаль. Даже пряди длинных русых волос переплелись и слиплись уныло, безнадежно.

— Простите меня, — очень тихо пробормотала девушка. — Это же вы Доктор Шифр?

Андрей зыркнул по сторонам. Вокруг мелькали больные либо навещавшие их, но и им не следовало видеть, к кому обращаются с таким странным вопросом. Волошин еще не успел привыкнуть к новообретенному прозвищу.

— Кто? — переспросил он.

Губы девушки плотно сжались. Не от неуверенности: твердый взгляд говорил о том, что она не сомневается, кто стоит перед ней. Но при этом было заметно, как трудно ей даются просьбы.

— Вы, наверное, не в курсе, но именно так вас прозвали: Доктор Шифр.

— В курсе, конечно, — сказал Андрей. — Но на людях это прозвище лучше не употреблять.

— Я понимаю. Просто… Ваши пациенты, те, кто уже излечен, — для них вы что-то вроде ангела-спасителядно. И для их родных. Даже среди медсестер появился ваш фан-клуб.

А вот это Андрею совсем не понравилось. Фан-клуб Доктора Шифра, состоящий из медсестер, прославляет «врача», который действует совершенно нелегально. Звучит как повод залечь на .

— Вы здоровы, — сказал Андрей девушке. — Есть небольшие проблемки с давлением, но хороший сон всё исправит.

— Помощь нужна не мне, — поспешно заговорила она. — У дочери лейкоз. Опухоль обнаружили быстро, но химиотерапия не помогла. Было принято решение о трансплантации костного мозга. Моего костного мозга. Однако организм Полины отторгает донорские клетки. Требуется очень дорогое лечение, иначе злокачественная опухоль скоро вернется… — девушка осеклась. Приложила маленький кулачок к губам и через всхлипы добавила: — На лекарства денег нет… А если нет денег, то надежда только на Доктора Шифра — так мне сказала одна из медсестер.

Внутренне Андрей поежился. Он уже давно занимался своим делом, научился отметать ненужные эмоции, но дети… Детские болезни неизменно прошибали возведенную им броню хладнокровия.

Уставший, израсходовавший огромный запас сил, он отбросил мысли об отдыхе. Рассказ девушки не вызывал сомнений, а страшный диагноз, поставленный ее дочери, был достаточным поводом вернуться к работе.

— Ведите к ней, — только и сказал Волошин.

Вдвоем они направились в другой конец коридора.

— Значит, медсестры и врачи уже обо мне знают? — пытаясь эмоционально разгрузить девушку, спросил Андрей.

— Вся больница знает.

Волошин вздохнул. Потрясающе. Он хотел действовать инкогнито, из тени, а стал героем фольклора — и даже не заметил этого.

Маленькая Полина размещалась в одиночной палате. Жалюзи были плотно опущены, не пропуская в помещение даже минимума света.

— Солнечный свет ей противопоказан, — объяснила девушка. — Побочный эффект лечения.

Андрей смотрел на маленького ребенка с абсолютно лысой головкой — лет трех от силы. Большие заплаканные глаза… Сердце Волошина дрогнуло, но он быстро приструнил эмоции. Переживания — то, чему не должно быть места в каждодневной практике.

— Прикройте дверь, — сказал он. — И, пожалуйста, постарайтесь никого не впускать.

Работа с незапланированным пациентом заняла около тридцати минут, двадцать из которых Андрей действовал в пиковом напряжении. Со стороны это выглядело так, словно он просто держал ладони над грудью маленькой девочки, на самом же деле в «пространстве здоровья» протекала сложнейшая работа.

Ребенок, больной лейкозом, заставил его выйти за пределы привычных лимитов. В итоге Андрей спас еще одну жизнь, но из-за избыточной нагрузки завтрашний день точно придется провести дома: на восстановление теперь уйдет гораздо больше времени, чем он предполагал ранее.

Когда всё закончилось и ярко-красная капля, расцветавшая внутри девочки, пошла на убыль, Андрей тяжело опустил руки. Он заметно побледнел, глаза и щеки ввалились так, словно он не ел и не спал двое суток. Но с ребенком теперь всё будет в порядке: тяжелая, «четырехзначная» болезнь побеждена.

Заверив в этом мать Полины и оставив ее в совершеннейшем изумлении, Волошин поспешил ретироваться. Он старался по возможности избегать неловких моментов похвалы за свои старания. Не Андрей распоряжался даром — он сам служил инструментом необычной способности, следуя туда, где в нем нуждались другие. Не он выбрал свое ремесло — его призвали, и значит, всевозможные бонусы за спасение жизней ни в коем разе не могли быть самоцелью.

Буквально вывалившись из палаты, на нетвердых ногах побрел Волошин к выходу из больницы. Он был невероятно измотан и хотел лишь одного: добраться до дома, принять душ в свете кварцевой лампы и рухнуть в кровать. Рассеянный от отупляющей слабости, он едва не налетел на человека, внезапно материализовавшегося перед ним.

— Простите, я что-то…

Андрей не договорил. Слова затухли в горле, потому что в дородной женщине со жгуче-рыжими, практически бордовыми волосами и зелеными глазами, взгляд которых способен прожечь титановую пластину, он без труда признал Валентину Григорьевну Хомченко, вот уже пятый год занимавшую должность главврача Серпейской Центральной районной больницы. Ее монументальный портрет висел на первом этаже, и именно с этой женщиной Андрею меньше всего хотелось столкнуться нос к носу.

А их встреча оказалась отнюдь не случайной: чтобы это понять, достаточно было лишь беглого взгляда на госпожу Хомченко. Она стояла, широко расставив плотные ноги и выпятив внушительных размеров грудь. Короткие острые брови угрожающе сходились к прямому носу. Через предплечье Валентины Григорьевны был перекинут медицинский халат.

На Андрея Хомченко смотрела так агрессивно, будто собиралась вызвать на дуэль, швырнув халат ему в лицо. Впрочем, сложись оно именно так, Волошин не слишком бы удивился. По сути, сейчас он был диверсантом в мире медицины — лазутчиком, использующим эзотерический подход в царстве традиционных методов, подрывая веру людей в адептов Гиппократа. В конце концов, он был откровенным нелегалом.

Андрей молча смотрел на главврача, решив действовать «от защиты». Они с Хомченко стояли друг напротив друга, как два стрелка на Диком Западе, готовые по первому звуку выхватить револьверы. Проходящие мимо люди бросали на них любопытствующие взгляды. Что-то должно было произойти. Пауза не могла длиться вечно.

Первой заговорила Валентина Григорьевна. Она протянула белый халат, будто символ примирения, сказав:

— Если вы и дальше планируете лечить пациентов моей больницы, вам понадобится вот это. И перестаньте проныривать мимо регистратуры — вас давно уже все знают в лицо.

В марте, только начиная тайную практику в стенах ЦРБ, Андрей долго думал, как лучше ему действовать: раздобыть медицинский халат и перемещаться по коридорам, прикидываясь врачом, или как ни в чем не бывало шататься в неприметной одежде, маскируясь под навещающего родственника. Он долго перебирал в голове варианты и в конце концов решил, что если не будет выдавать себя за доктора, то продержится в тени намного дольше.

Сейчас он смотрел на белый халат как на оливковую ветвь примирения.

— Высматриваете бирку с надписью «Доктор Шифр»? — поинтересовалась Хомченко.

— Вроде того.

— Об этом даже не мечтайте. Надевайте халат.

Андрей скупо улыбнулся и принял дар. Это был самый обычный медицинский халат без каких-либо примочек и наворотов.

— Надевайте, — повторила главврач.

Волошин взглянул на женщину. Последнее слово было произнесено с нажимом и непоколебимостью функционера, чьи распоряжения выполняются абсолютно всеми должностными лицами рангом ниже. Андрей не любил откровенно авторитарных личностей, но забрезжившая перспектива мира с шефом больницы стоила того, чтобы до поры до времени попридержать норов.

Он накинул халат поверх зеленой футболки. Проследив, чтобы Доктор Шифр застегнул спецодежду на все пуговицы, Хомченко удовлетворенно кивнула и спросила:

— У вас найдется пара свободных минут?

— Вполне, — ответил Волошин, хотя уже валился с ног.

— Тогда следуйте за мной.

Она толкнула дверь служебного выхода и повела Андрея вверх по лестнице. Вопреки тучной комплекции, поднималась Валентина Григорьевна удивительно легко. Андрей решил, что это благодаря черным полуспортивным туфлям на толстой подошве, в которые была обута женщина. Подбор обуви для такого должностного лица его удивил и одновременно порадовал. Видимо, Хомченко не сидела целыми днями в кабинете.

Андрей удивился во второй раз, когда смекнул, что женщина ведет его не к себе в кабинет, а на крышу больницы. По пути они не обменялись ни единой репликой.

Небо было затянуто серыми облаками. Недавно прошел сильный августовский дождь, и на высоте оказалось достаточно свежо. Поднявшись на крышу, главврач одним своим появлением спугнула стайку медсестер, куривших возле парапета. Завидев Хомченко, девчонки спешно затушили недокуренные сигареты, мелкими шажками потрусили мимо начальства, увлеченно глядя себе под ноги.

Валентина Григорьевна сделала вид, что никого не заметила. Она прошествовала на то же самое место, где только что устраивали перекур медсестры, наклонилась, достала из-под ржавого металлического короба жестяную банку, показала Андрею:

— Молодняк про нее не знает. Поэтому сорят здесь, заразы. — Она поставила банку на парапет. — Сигарету?

— Нет, спасибо, — покачал головой Андрей.

Хомченко закурила, сделала затяжку, проследила, как облачко дыма унесло на север, обернулась к Волошину и спросила прямо в лоб:

— Кто вы и как делаете то, что делаете?

Андрей хмыкнул, посмотрел вдаль. С высоты семиэтажного здания, расположенного на холме, Серпейск был обозрим на две трети своей территории.

— Вроде бы легкий вопрос, — проговорил он, — а так просто не ответишь.

Хомченко сделала очередную затяжку, терпеливо изучая необычного собеседника.

— Начните с малого, — подсказала она. — Как ваше имя?

— Ну, сегодня я узнал, что здесь мне дали прозвище…

— Об этом забудьте. Я не стану называть вас Доктором Шифром. — Она сделала паузу и спросила: — У вас вообще есть медицинское образование?

Волошин подумал, что эта барышня категорически не терпит вольностей и разночтений.

— Меня зовут Андрей. И — нет, медобразования у меня нет.

Хомченко протянула руку с коротко подстриженными ногтями.

— Валентина Григорьевна. — Ее рукопожатие оказалось ожидаемо крепким и сухим.

— Да, я знаю, кто вы.

— Замечательно. А теперь будьте добры рассказать что-нибудь о себе. Потому что некоторые мои коллеги убеждены, что вы — очередной шарлатан и мне давно следовало сдать вас в полицию.

— «Давно»? Когда же я обратил на себя внимание?

— Да в июне мы заметили, что пациенты со сложными заболеваниями стали излечиваться один за другим. Многие хотели поблагодарить своего «спасителя», вот только под их описание никто из наших работников не подходил. Потихоньку зарождался миф о всемогущем докторе, а когда мы изучили записи с камер наблюдения, то обнаружили, что в палату абсолютно каждого из них наведывались вы, Андрей.

— Почему не вызвали полицию?

— Мы хотели, но, поговорив с пациентами, выяснили, что вы не брали за свои услуги денег, не выпытывали у них паспортные данные, не заставляли оформить миллионные кредиты. Потом мне стало любопытно: неужели вы действительно можете то, что делаете, и если да, то как далеко готовы зайти? — Женщина пожала плечами. — Ну и еще вы улучшили нам статистику.

Андрей вновь посмотрел на Серпейск. Здания, потемневшие после дождя, казались унылыми и уставшими, но Волошин всё равно продолжал любить этот город. Он подумал, что предстоящая осень, должно быть, окажется влажной и холодной.

— Так вы и правда умеете исцелять? — спросила Хомченко.

Андрей попытался выстроить доходчивую формулировку, чтобы собеседница не приняла его за шизофреника. Но в голове уже царствовал сплошной белый шум, а потому он ответил просто:

— Я вижу болезни людей. Это могут быть как воспалительные процессы, так и различные травмы. В большинстве случаев я знаю, как их поправить.

— Почему решили действовать здесь, в моей больнице?

— А разве не сюда привозят самых тяжелых больных со всего округа?

— Логично, — кивнула Хомченко после очередной затяжки. — Но зачем вы это делаете? Должна же быть своя выгода? Я не поверю, если вы скажете, что торчите в ЦРБ по пять-шесть дней в неделю на чистом энтузиазме.

Андрею не хотелось углубляться в такую тему, но выбора не оставалось. Если он сумеет заручиться поддержкой главного врача больницы, которая, кажется, симпатизирует ему, это в разы облегчит дальнейшую практику. Больше не придется рыскать по коридорам, стараясь не привлекать лишнего внимания. Возможно, он даже получит привилегию спокойно передвигаться, как всамделишный врач.

— В конце октября я лишился дорогого человека. Мне не удалось его спасти, зато теперь, спустя полгода сложной и непрерывной практики, понимаю: действуй я тогда по-другому, возможно… он был бы еще жив.

— Ясно, — сказала Хомченко. — Вы пришли за искуплением грехов.

Женщина произнесла это ровным тоном, без всякой насмешки или попытки кольнуть собеседника. Андрей же воспринял ее слова болезненно — вероятно, по причине слишком безэмоционального тона. А может, из-за усталости, давно перешедшей в хроническую стадию. Он почувствовал себя уязвленным и поспешил сменить тему.

— Любопытство — не единственная причина, по которой вы до сих пор не сдали меня полиции, ведь так? — Он смотрел на женщину столь же пристально, как и она на него. — Что вам нужно на самом деле?

Когда приходится работать с биополем других людей, волей-неволей учишься лучше их понимать. Открывается не только карта болезни — соприкасаешься с подсознательным, с подавленными желаниями, потаенными обидами — с истинным «я» каждой отдельной личности. Осознаешь всю неоднородность человеческой психики. Порой, чтобы разобраться в собеседнике, Андрею даже не требовалось контактировать с его тонким полем. Как сейчас.

Валентина Григорьевна дотянула сигарету до самого фильтра, выдохнула густое облако.

— У меня есть брат, — заговорила она, с силой вкручивая окурок в дно банки. — Младший. Совершенно бесполезное существо. Ему почти сорок, и единственное достижение, которое можно ему приписать, заключается в том, что за последние пятнадцать лет он сменил два десятка профессий.

Становилось прохладно, Андрей спрятал руки в карманы халата.

— Год назад с ним приключилось несчастье. Они с женой крепко повздорили, и та в истерике швырнула их двухлетнего сына в окно. Пятый этаж, ребенок не выжил. Спустя месяц она покончила и с собой — повесилась на лоскутах из простыни. Психика Дани не выдержала, и вскоре врачи выявили у него такое нейрокогнитивное расстройство, как онейроидный синдром. Вы знаете, что это?

— Галлюцинации фантастического или мистического характера.

Хомченко кивнула.

— Верно. Даниил не представляет опасности для окружающих. Я забрала его на поруки. Большую часть времени с ним всё вроде бы нормально, но… но иногда на поверхность всплывает совсем другая личность. Он начинает говорить шарадами, уверяет, что видит параллельные миры. Я хочу, чтобы Даня стал нормальным. Бог свидетель: толку от него было немного, и вряд ли мир что-то потерял после его ухода в иную реальность… Однако мне нужен прежний брат, понимаете?

Андрей молчал.

— Его обследуют прекрасные специалисты, но лечение может занять слишком много времени. Я не могу столько ждать. У меня никаких сил не хватит.

Волошин видел, как под маской бесстрастности на лице Хомченко мелькнуло что-то, напоминающее отчаяние. Такую призрачность эмоций невозможно просто сыграть. Она не лукавила.

— Я хочу, чтобы вы… обследовали моего брата. В нашей больнице вы уже исцелили множество людей с болезнями и пострашнее. Скажите, Андрей, вам доводилось сталкиваться с чем-то похожим?

— Было несколько пациентов с неврозами, — осторожно ответил Волошин. — Но с серьезными психическими расстройствами я пока дел не имел.

Валентина Григорьевна поежилась — впервые за время их пребывания на крыше, и у Андрея чуть отлегло от сердца: она всё же человек.

— Осмотрите Даню, я вас очень прошу. Если вы хотя бы попытаетесь ему помочь — в моей больнице вам будет позволено находиться без оглядки. Вы получите свободный доступ к любому из пациентов и сможете исцелять столько, сколько вам потребуется для искупления вашей вины. Как вам такое предложение?

Андрей размышлял недолго. Во-первых, на более-менее серьезную интеллектуальную работу у него не осталось сил. А во-вторых, он поклялся самому себе, что никогда не станет разграничивать нуждающихся в его помощи по социальному признаку. Все равны со всеми. Валентине Григорьевне вовсе не стоило бравировать властью и предлагать сделки: Андрей был готов помочь сразу же, как только услышал о проблеме Даниила.

С другой стороны, Волошина впечатлил тот факт, что главврач ЦРБ не скатилась до банальных угроз и не собиралась пугать полицией, прокуратурой и другими силовыми ведомствами на случай его отказа.

— Хорошо, я готов проведать вашего брата.

Хомченко удивилась. Кажется, она не ожидала столь скорого согласия.

— Правда?

— Правда. Результата не гарантирую, поскольку еще не работал с таким случаем, но обещаю сделать всё, что в моих силах.

— Это замечательно! Вы сможете завтра?

Андрей поморщился: смертельная усталость почти физически кольнула в бок.

— Лучше послезавтра. Сегодня было много тяжелых пациентов. Мне требуется время для восстановления сил.

Хомченко закивала.

— Да-да, я понимаю. Вам будет удобно подъехать к десяти утра? В первой половине дня Даня ведет себя сдержанней.

— Да, удобно. Где вы живете?

— За городом. Я содержу брата на даче.

Из кармана халата она достала сложенный вдвое лист бумаги. Андрея покоробило это «содержу на даче». Он живо представил сорокалетнего мужчину, длинной цепью прикованного к батарее.

— …после съезда с шоссе будет небольшой закуток. Завернете в него и уткнетесь в двухэтажный зеленый дом — это наш. Я буду ждать там.

Волошин пробежался глазами по адресу, убрал листок в карман джинсов. В разговоре возникла неловкая пауза.

— Что-нибудь еще? — спросил Андрей.

Видно было, что на уме у Хомченко вертится множество вопросов, но женщина, похоже, благоразумно решила оставить их при себе.

— Не смею задерживать. Вас проводить?

— Спасибо, нет нужды. Тут у меня под боком свой маршрут, наработанный.

Сказав это, Андрей отступил на несколько шагов назад, запрыгнул на край крыши и, ухватившись за поручни вертикальной пожарной лестницы, перемахнул на первые ступеньки.

— До свидания, Валентина Григорьевна.

И, прежде чем женщина успела попрощаться в ответ, заскользил вниз.

6.1

Обычно после тайного дежурства в больнице Андрей вызывал такси. В последнее время он крайне редко водил сам, поскольку к концу дня бывал абсолютно рассеян и не мог ручаться за безопасное вождение.

Он бы и сегодня поступил схожим образом. Пожалуй, вызов такси даже был необходим — настолько измотан оказался целитель, но ситуация с Хомченко внесла коррективы.

С одной стороны, подобное развитие событий казалось абсолютно логичным. Близкий родственник Валентины Григорьевны психически нездоров, она готова прибегнуть даже к сомнительным и нетрадиционным методам лечения вроде целительства, а взамен не только сохранит тайну личности Доктора Шифра, но и позволит беспрепятственно врачевать во вверенном ей учреждении. Баш, как говорится, на баш.

С другой точки зрения, ситуация выглядела немного сомнительно. Главврач, вычисливший подозрительного типа, слоняющегося по палатам тяжелобольных пациентов, просто обязан сдать подобного субъекта в полицию. Андрей предположил, что в определенный момент внутри у Хомченко бушевала настоящая битва между долгом и желанием помочь брату. Но, судя по предложенной Волошину сделке, личные мотивы возобладали над профессиональными.

Андрей всё же решил проветрить голову и прогуляться. Легкая физическая нагрузка обычно снимала часть усталости. Да и когда в последний раз он проводил достаточно времени на свежем воздухе? Уже и не помнил.

Подгоняемый тяжелыми думами об отце, брате и дедушке, он давно перестал бегать по утрам. Как правило, Андрей вскакивал пораньше, пока жена еще спала, делал нехитрый завтрак и мчался в больницу. А по выходным пил. Ничего тяжелого: белое полусладкое, но за вечер вполне мог умять целую бутылку.

Даша редко присоединялась к мужу в его возлияниях. Связано это было преимущественно с тем, что до обеда, пока жена еще была дома, Волошин отлеживался в кровати. А к вину приступал во второй половине дня, когда у хореографа только начиналась рабочая деятельность. Подобный диссонанс графиков оказывал влияние на их супружескую жизнь. Молодые люди перестали проводить время вдвоем и всё меньше обсуждали совместные планы. Если раньше им еще удавалось пересекаться по выходным, когда в школе-студии Даши не было занятий, то в последние месяцы она взяла на себя дополнительную нагрузку, устроившись в танцевальный класс некоего нового приятеля.

Андрей не очень многое знал об очередном увлечении жены. Кажется, Даша что-то говорила о социальной направленности школы: ее основатель был поклонником латиноамериканских танцев, привез из Пуэрто-Рико толкового преподавателя и по субботам и воскресеньям устраивал бесплатные занятия для всех желающих. В основном это были женщины в возрастной категории «30+».

Даша с большим воодушевлением рассказывала что-то еще и о самой студии, и о ее основателе, но что именно — Андрей не помнил. Из-за хронической усталости и постоянной внутренней грызни он становился всё более отчужденным. Если в больнице, работая с очередным пациентом, с помощью волевого усилия он взвинчивал концентрацию и самообладание, то дома полностью отпускал вожжи.

Чтобы не лопнула пружина, чтобы не перегорели платы.

Волошин считал, что только дома может позволить себе расслабиться и поднакопить сил для очередного рывка на следующий день. Ни на что другое его не хватало.

От ЦРБ до их с Дашей квартиры было около пяти километров — если пройти по окраинам Серпейска. В Андреевом темпе дорога заняла около часа — самое то, чтобы избавиться от эмоционального напряжения и как следует обдумать свалившееся предложение.

Он с самого детства занимался спортом — и даже теперь, в без малого тридцать лет, не мог представить свою жизнь без движения. Неважно, что именно делал Андрей: бегал ли, плавал или вращался на гимнастических кольцах — физическая активность сказывалась на работе его ума самым позитивным образом. Поэтому уныние, захватившее его после смерти деда, Волошин списывал в том числе и на внезапную нехватку тренировок.

В тот вечер он отлично прогулялся. Сперва тело отказывалось перемещаться самостоятельно, особенно по мокрому асфальту, по широким лужам. Однако уже после первого километра утомленность отступила, внутри ощущалась радость движения, и Андрей даже позволил себе улыбнуться в пустоту летних улиц.

К дому он подходил в более позитивном расположении духа, чем пять километров назад. Тяжелые, за последние месяцы набившие оскомину размышления отступили, и появилось желание рассказать Даше о внезапном знакомстве с Валентиной Хомченко, о ее просьбе, о том, что перед ним замаячила перспектива новых горизонтов: Андрей покамест не работал с серьезными психическими заболеваниями, и попробовать силы на неизвестном поприще было крайне занимательно. Ему вдруг захотелось всё обсудить с женой — как они часто делали на заре их брака.

Он не сразу обратил внимание на припарковавшийся в углу дома серый внедорожник — да и не заметил бы вовсе, если бы не одно обстоятельство: с пассажирского сиденья выбралась Даша. Волошин сбавил ход, наблюдая из-за ряда стоявших во дворе автомобилей.

В полумраке вечера он не мог разглядеть водителя, но внедорожник был ему незнаком, а ведь Андрей знал марки машин почти всех близких друзей Даши. Девушка захлопнула дверцу и поспешила к подъезду. Волошин задержался и стал наблюдать. Он рассчитывал увидеть лицо водителя серого внедорожника, когда тот будет совершать разворот.

Вновь пошел дождь. Крупные капли тяжело сыпались на Андрея, ухудшая и без того скудный обзор. Потому, хоть автомобиль и разворачивался медленно и неторопливо, Волошин так и не рассмотрел водителя. Дождавшись, пока тот скроется из виду, Андрей покинул укрытие и поспешил домой.

Когда он поднялся в квартиру, Даша сидела на краешке дивана при выключенных ночниках. Ее лицо освещал лишь дисплей смартфона, по которому она шустро перебирала пальцами.

Клац-клац-клац.

— Ты чего в темноте? — спросил Андрей, стоя в дверях комнаты.

— Не знаю, — пожала плечами девушка.

— Припозднилась для пятницы.

— Была дополнительная репетиция.

Клац-клац-клац.

— Я видел, тебя кто-то подвез.

— Ну да.

— Не рассмотрел, кто это был.

— Ребята с танцев.

Клац-клац-клац.

Андрей попытался вспомнить, был ли в сером внедорожнике еще кто-либо помимо Даши и водителя. На секунду, когда она выбиралась наружу, в салоне загорелся свет, но Волошин, кроме фигуры человека (мужчины) за рулем, так никого и не увидел. Или увидел? Память отказывалась выдавать ответ, мысли ворочались тяжело, как железобетонные блоки.

— Не порть зрение, — сказал Андрей и зажег один из ночников.

Даша перестала печатать, отложила телефон, посмотрела на мужа уставшими глазами.

— А как прошел день у тебя? — спросила она.

В последнее время Даша так редко задавала этот вопрос. Да и на те же бесплатные танцы уже давно перестала зазывать мужа. А ведь сначала, в январе или феврале, каждую субботу и воскресенье упрашивала Андрея пойти с ней — посмотреть, что там к чему. Познакомиться с организатором классов.

— Было что-нибудь интересное сегодня?

— На самом деле да, — постарался оживиться Волошин. Внутри почти не нашлось сил изображать беззаботную речь. — Презабавный случай.

Он сел на диван рядом с женой и, поглядывая на бежавший по окну водопад, спешно пересказал историю Валентины Хомченко.

— Ну правда же, странно? Она не пыталась припугнуть полицией, не угрожала. Кажется, эта женщина и впрямь в отчаянии. Я попробую помочь ей — и дело даже не в возможности потом свободно работать в ЦРБ. Просто… — Повернувшись к жене, Андрей обнаружил, что Даша плачет. Очень тихо, почти бесшумно. Только плечи подрагивают. — Эй, котеночек, ты чего?

Он постарался обнять жену как можно нежнее. В его руках Даша обмякла, будто уменьшилась в размерах.

— Не отпускай меня, Дрю, — всхлипывая, прошептала она. — Не отпускай меня.

Волошин ничего не понимал, но подозревал, что сейчас надо быть очень тактичным, нужно осторожно подбирать слова. Необходимо было сказать что-то успокаивающее, поделиться внутренним теплом. Андрей нырнул вглубь себя, надеясь черпнуть солнца, которым можно было бы согреть жену, — но ничего не нашел. Там, внутри, было пусто.

Он всё оставил в больнице.

6.2

На указанный адрес Андрей приехал без чего-то десять. Выбрался из автомобиля под бодрящие лучи утреннего солнца. За минувшие сутки подсохло, и Волошин, одетый в плотную ветровку оливкового цвета, чувствовал, что сегодня будет жарковато. Решив немного подышать свежим воздухом, он осмотрелся. Райончик и впрямь напоминал тупик, в котором частные усадьбы уютно располагались полукругом.

Дача Валентины Григорьевны оказалась двухэтажным домом бледно-зеленого цвета за ярко-рыжим кирпичным забором. Андрей подошел к калитке, вдавил кнопку звонка. Он был готов к работе с очередным пациентом, хоть и чувствовал, что ментальные кондиции оставляют желать лучшего. Целитель не был обессилен: суток, проведенных дома, оказалось достаточно, чтобы заправить бак выше среднего. Но Волошин никак не мог приструнить мысли, блуждавшие вокруг событий позавчерашнего вечера.

Он думал и думал о водителе, подвозившем супругу. Кем он был? Просто человеком с танцев, ухлестывающим поклонником или состоявшимся любовником? Переспала ли Даша с ним? Если да, то когда это случилось? Как долго к тому шло?

Неприятные мысли бились внутри головы и жалили в самые уязвимые точки. Андрей поразился тому факту, что вообще размышляет об измене. Доверие ко второй половине всегда было для Волошина основополагающим принципом, согласно которому он выстраивал отношения. Но теперь всё чаще в памяти всплывал случай, когда буквально за пару дней до свадьбы Ким намекнул, что неплохо бы составить брачный договор. Волошин тогда всерьез разозлился на друга. Вся его суть взбунтовалась против идеи, казавшейся настоящим кощунством. Он искренне любил Дашу, был уверен, что она любит его, а значит, между ними не могло быть места расчетливости и меркантильности.

Почему же тогда он ощущал в спине нож?

Накануне Андрей пытался разговорить жену, подробнее узнать о неизвестном водителе серого внедорожника, но Даша уходила от щекотливой темы излюбленным способом: погружалась в себя и замолкала. В такие моменты добиться от нее чего-то кроме односложных предложений становилось практически нереально. У них даже родилась по этому поводу шутка: «Будь не в себе, — говорил Андрей, — так с тобой проще общаться».

Домофон ответил после первого звонка.

— Да?! — голос принадлежал главврачу ЦРБ.

— Доброе утро, это Андрей.

— Доброе. Проходите.

Щелкнул замок. Волошин толкнул металлическую калитку, ступил на территорию. Двигаясь по дорожке, вымощенной рыжей плиткой, бегло осмотрелся. Слева под навесом стояли два автомобиля: внедорожник и седан. Справа землю укрывало полотно идеального газона, уходившее за угол дома. Андрей предположил, что там территория, должно быть, куда внушительней.

Он поднялся на крыльцо в тот момент, когда Валентина Григорьевна открыла входную дверь. Первое мгновение, не увидев на женщине медицинского халата, Андрей даже не признал Хомченко. Она была одета в широкую салатовую рубаху свободного покроя и совершенно не походила на угрюмого шефа больницы. Ее неожиданно приветливая улыбка окончательно сбила Волошина с толку.

— Легко было нас отыскать? — спросила она. — Частенько даже таксисты проскакивают мимо.

— Всё прошло без приключений: я дружу с топографией, — ответил Волошин, внутренне перестраиваясь на рабочий лад.

Хомченко впустила Андрея в небольшую прихожую, переходящую в неприлично длинный коридор.

— Надеюсь, я не слишком рано вас выдернула? Вы успели позавтракать? Может, хотите чаю, кофе?

От напряженной, немногословной женщины, с историей которой Андрей познакомился позавчера, не осталось ни малейших следов.

— Нет-нет, всё нормально, спасибо. Честно говоря, я бы хотел поскорее приступить к делу, пока не растерял настрой. А кофе можно и после.

— Тогда разувайтесь и пойдемте на второй этаж. Комната брата находится там.

Андрей снял обувь, повесил ветровку на крючок и последовал за женщиной.

— Вы здесь вдвоем живете? — спросил он, поднимаясь по лестнице.

— Я живу на работе, — с усталым смехом отозвалась Хомченко. — В обычные дни за братом присматривает Алла Дмитриевна — сиделка, специально обученная работать с такими людьми. Прекрасная женщина. Помогает нести мой крест.

Они поднялись на второй этаж, очутившись в коридоре с одним окном и пятью дверьми. Остановившись возле самой дальней из них, Валентина Григорьевна обернулась, посмотрела гостю прямо в глаза. Не столь остро и прицельно, как тогда, на крыше, но с едва различимой мольбой и проблеском надежды.

— Андрей, прежде чем мы зайдем к нему, я прошу вас проявить деликатность и такт. Даня абсолютно безвреден для окружающих. Основную часть времени он и вовсе выглядит как нормальный человек. Если бы не его навязчивые идеи… он бы… — Хомченко прервала речь и тихонько всхлипнула.

Она положила руку на грудь, борясь с охватившим спазмом. Андрей осторожно тронул женщину за плечо.

— Вы не переживайте. Сейчас осмотрим вашего брата и, думаю, что-нибудь сумеем сделать.

Хомченко прикрыла глаза ладонью, тонкие губы болезненно искривились.

— Господи, как же я с ним намучилась… Моих сил не хватает на всё. Надеюсь, вы сможете помочь, Андрей. Молю бога, чтобы брат снова стал нормальным.

Она сдержала не к месту накатившие эмоции, а когда убрала руку от лица, в глазах стояли слезы. Волошин держался бесстрастно — в голове еще крутился образ внедорожника, из которого выбирается Даша… Счастливая Даша.

Она улыбалась.

Женщина сделала глубокий вдох, машинально поправила рубаху.

— Ну ладно, Доктор Шифр. Ваш выход.

Андрей кивнул, не обратив внимания, что Хомченко нарушила свое же недавнее обещание — не называть его «супергеройским» прозвищем. А ведь, может быть, таким незамысловатым образом она хотела польстить целителю.

Валентина Григорьевна открыла дверь, и они прошли в комнату ее брата.

Первое, на что Волошин обратил внимание, — это затхлость и духота в помещении. Пластиковые окна оказались не просто закрыты, но и проклеены несколькими слоями прозрачного скотча. По истертому бордовому ковру были раскиданы десятки изрисованных тетрадных и альбомных листов.

Засохшие фломастеры, исписанные ручки, сточенные карандаши валялись причудливыми созвездиями, словно инсталляция художника, решившего изобразить ночное небо с помощью подручного хлама. Все стены комнаты были сплошь облеплены такими же листами, и на каждом угадывалось одно и то же: жирные, тщательно вычерченные геометрические фигуры.

Ромбы, треугольники, тетраэдры, окружности располагались, казалось бы, в хаотичном порядке, но Андрею, на прошлом месте работы привыкшему иметь дело с выверенными математическими последовательностями, почудилось, что он улавливает некий скрытый смысл. Чертежи заполняли собой не только листы бумаги, но и выбивались за их границы — обои комнаты были изрублены разноцветными прямыми линиями, выведенными твердой рукой человека, точно знающего, что он творит.

Сам хозяин помещения сидел за небольшим письменным столом у окна напротив входа. Андрей видел лишь его узкую спину, но по характерным движениям плеч догадался, что мужчина упражняется в черчении.

Внешний вид Даниила шел вразрез с ожиданиями, волей-неволей сформировавшимися в голове у Волошина. Он думал, что наткнется на всклокоченного, совершенно неряшливого холерика в замызганной, оборванной пижаме и разноцветных носках. Мужчина же, чертивший в свете утренних лучей солнца, выглядел опрятно: клетчатая рубашка с длинными рукавами была заправлена в новые коричневые брюки.

— Даня, у нас гости, — знакомым начальственным тоном произнесла Хомченко. — Будь добр, обернись и поздоровайся.

Плечи мужчины замерли. Он поднял голову, предоставляя Андрею возможность рассмотреть обширную лысину на крупной голове. Секунду Даниил глядел в окно, затем выпрямился, отложил пишущие принадлежности, повернулся во вращающемся кресле.

Открылось умное худое лицо вполне уравновешенного человека средних лет. Голубые глаза излучали спокойствие и любопытство. Казалось, они заглядывают внутрь Волошина. Андрею даже подумалось: а не выглядит ли он схожим образом, когда сканирует своих пациентов?

Валентина Григорьевна указала на гостя:

— Это Андрей. Он — целитель и сумеет тебе помочь.

Брат Валентины Григорьевны осмотрел Волошина с головы до пят.

— Да, сумеет, — сказал он и вернулся к черчению.

Андрей с Валентиной Григорьевной переглянулись. Хомченко развела руками: мол, теперь понимаете… Но Волошина совершенно не смутила выходка Даниила. Мысли целителя побежали в другом направлении — выше возмущений случайной грубостью.

За многолетнюю практику Андрей научился не только видеть болезни, но и ощущать их. Люди с запущенными недугами излучали тяжелое, гнетущее поле. Непроизвольно они давили на окружающий мир. От Даниила подобных генераций не исходило.

Да, может быть, внешне он не казался здоровым. Круги под глазами, впалые щеки, худая шея — вот что успел рассмотреть Андрей за секунды их зрительного контакта. Но болезненного душка от мужчины не исходило.

Волошину вдруг стало жутко любопытно: как же выглядит серьезное психическое заболевание в цветовом спектре? Вряд ли оно будет переливаться оттенками зеленого: все-таки, со слов Валентины Григорьевны, корни болезни Даниила уходили в психологию, а не физиологию. Значит, будет что-то из красного спектра.

Однако, когда Андрей перешел в режим «цветовидения», его ждал большой сюрприз.

Никаких красных или зеленых оттенков Даниил не излучал: из его темечка исходил широкий столб плотного белого света — и это был первый раз, когда Волошину открылся какой-либо другой цвет помимо привычных двух.

Белый поток ощущался столь насыщенным, ярким и интенсивным, что казалось: поднеси к нему ладонь — и ее снесет будто из брандспойта. Эта небывалая сила ударяла в потолок, и, задрав голову, Андрей видел, как она прошивает крышу дома, проносясь сквозь нее, устремляется далеко в небо, а потом и дальше — в неизведанный космос.

Удивительное зрелище полностью завладело вниманием Волошина, убыстряя пульс. Конечно, интуитивно Андрей постиг, что означает это свечение: он встретил такого же экстрасенса, каким являлся сам. Частенько он задумывался: а какой цвет имел бы его собственный дар?

На протяжении всех минувших после взрыва в Африке лет Андрей периодически подходил к зеркалу и пытался просканировать сам себя. Он всматривался в отражение, но как ни напрягал «цветовидение» — не мог разглядеть спектр собственного биополя. И не оттого это происходило, что Волошин был абсолютно здоров (иногда после усиленных тренировок у него ныл правый локоть, а недавно начались проблемы с желудком — то есть он должен был наблюдать «подсветку» и зеленого, и красного цветов).

Просто, видимо, там, наверху, силы, вооружившие Андрея удивительным даром, полагали, что врач не должен ставить диагноз сам себе. Поэтому о цвете собственного биополя ему оставалось только гадать и строить теории.

— С вами всё нормально? — донесся откуда-то издалека металлический голос Валентины Григорьевны.

Андрей оторвался от созерцания белого потока и ответил довольно резко:

— Вы не могли бы оставить нас вдвоем? — Он больше не думал о Даше, захваченный новым феноменом, но желчь, копившаяся весь предыдущий день, еще не сошла.

Хомченко, не привыкшая к таким окликам, поморщила короткие брови, но хлесткий тон целителя всё же проглотила.

— Я буду снаружи, — сдержанно сказала женщина и вышла из комнаты, слегка прикрыв дверь.

Андрей повернулся и захлопнул ее полностью. Едва он это сделал, возникло интересное чувство, будто они с Даниилом очутились в собственной герметичной вселенной, отрезанной от остального мира.

Волошин приблизился к пациенту, глянул тому через плечо. Уверенно орудуя карандашом и линейкой, Даниил создавал сложную геометрическую фигуру на белом листе формата А3.

— Вот мы и встретились, — сказал он, не прекращая своего занятия. — Апостол и пророк.

Андрей почувствовал, что сердцебиение участилось еще сильнее. Такими темпами помощь может понадобиться самому целителю. Возле окна стоял древний деревянный стул, заваленный книгами. «Тайная доктрина», «Начертательная геометрия», «ВАЛИС», «Decretum Gelasianum» — вот лишь немногие названия из тех, что успел ухватить Волошин.

— Вы позволите сесть? — спросил он.

— Если не боитесь испачкаться в пыли, — ответил Даниил.

Волошин не боялся. Он поднял стопку книг, аккуратно переложил их на пол, опустился на стул. Скрипнули старые, рассохшиеся деревяшки. Даниил продолжал заниматься своим делом с таким погружением, что Андрей не отваживался прерывать его. Затянувшуюся паузу он использовал, чтобы как можно лучше подобрать слова и рассмотреть пациента.

Да, чертежнику и впрямь было под сорок. Глубокие морщины бороздили покатый лоб и уголки глаз. Кожа, устало натянутая на широкие скулы, загрубела от времени и каждодневного бритья. Полупрозрачные, резкие, как у сестры, брови сосредоточено сошлись к прямому носу, подчеркивая упорство, с которым работал Даниил.

Выждав еще немного, Андрей, чье нутро распирали тысячи возникших вопросов, спросил:

— Почему именно «апостол и пророк»?

Даниил ответил сразу же, без промедления:

— Потому что вы — апостол, Андрей. А я — пророк ваш. Вы почти завершили свой путь, и мне велено указать на последний рубеж.

— Велено кем? — быстро спросил Волошин.

— Медианой.

Андрей повторил про себя названное слово. Он не знал, насколько въедливым мог быть с Даниилом, и решил не сыпать вопросами, а задавать их вдумчиво и максимально по делу.

— Что значит — я почти завершил свой путь? Я скоро умру?

— Вы пережили три великих испытания, прописанных Медианой: перерождение, битва с драконом, познание смерти. Осталось еще одно, четвертое.

Мужчина умолк, продолжая чертить.

— Что это за испытание, Даниил? — подтолкнул его Андрей.

— Предательство.

Волошин шумно выдохнул: внезапный спазм выбил из легких часть воздуха. Почему-то он сразу понял, с какой стороны его настигнет этот удар.

— И все названные вами… события были предначертаны?

— Конкретные битвы в конкретной последовательности были призваны сформировать из вас ту личность, которой вы должны стать на момент выхода к последнему рубежу.

— Что за последний рубеж?

— Явление Медианы.

— Кого вы так называете?

— Медиана — это центральная вселенная сферы мироздания, прародительница нашего бытия. Альфа-мир. Вы, я, моя сестра, наш дом, наши мысли — всё, что мы считаем собой или своим, произрастает от Медианы. Она — совершенный мир, где всё выверено и просчитано до мелочей. Царство геометрии, без погрешностей и недочетов. — Даниил перестал чертить, посмотрел на Андрея с доброй улыбкой, кивнул на свою работу: — Я как раз заканчиваю ее чертеж.

Волошин опустил глаза на лист ватмана.

— Это Медиана?

— Условная схема альфа-мира, который и есть Медиана.

— Тогда замечу, что она несколько… угловата.

Из доброй улыбка Даниила превратилась в вежливую, он продолжил чертить. Андрей задумчиво провел рукой по заросшей щеке, кивнул на чертеж:

— Я смотрю, в основе мироустройства Медианы лежит куб Метатрона?

— Куб Метатрона достаточно близко отображает альфа-мир, но всё же вряд ли может считаться полноценной иллюстрацией. Он несовершенен, поскольку содержит всего три пространственных измерения. Мне удалось вписать четвертое.

— Время?

— Информацию. Четвертая мера всего — это информация. Именно она находится вне пределов длины, ширины и глубины.

Внутри у Андрея ярким бенгальским огнем вспыхнуло истинное восхищение. Он совсем другими глазами посмотрел на пациента, видя перед собой не хилого, плюгавого мужчину в молодежной рубахе, а хранителя настоящего знания. И неважно, давал ли это знание канал связи с запредельными сущностями или же он до всего дошел своим умом.

Сам Андрей почувствовал себя маленьким, нерадивым учеником подле монументальной фигуры профессора с мировым именем. Личность пророка показалась ему куда массивней собственной личности, ведь Даниил знал то, что целителю было доступно лишь фрагментами. И этот свет, уходящий ввысь… он же мог осветить всё человечество!

— Как давно вы постигли альфа-мир? — спросил Волошин.

— Через несколько дней после того, как начались видения.

— Какие видения?

— Красно-зеленые огни, два разноцветных прожектора. А потом — геометрические фигуры. Они снились мне каждую ночь. Мельтешили перед глазами снова и снова. Это казалось наваждением — до тех пор, пока я не понял, что от меня требуется.

— Совместить их?

— Верно, совместить. Одну фигуру к другой, формируя более сложную третью. — Даниил положил карандаш, обвел рукой комнату. — Я стал переносить их на бумагу, чтобы лучше увидеть, какие комбинации могут получиться. С каждым разом набор фигур возрастал, а вариативность и сложность компиляций — повышалась. В день, когда я сложил идеальный куб Метатрона, мне открылось понимание.

— Понимание чего?

— Зачем всё это нужно. Посредством геометрии Медиана транслировала необходимые знания прямо в мой мозг. Решая усложняющиеся задачи, я утрамбовывал и усваивал информационный массив — до тех пор, пока эти знания не стали частью меня.

В мыслях Андрей вернулся к своему детству — в тот период, когда его самого бомбардировали сначала красно-зеленые огни, а затем потоки чисел. Тогда он наивно полагал, что с ним на связь пытались выйти представители внеземных цивилизаций, — так неужели его догадки в некотором роде были верны?! С ним и впрямь контактировали, помещая в мозг указания, запрограммированные на срабатывание в отдаленном будущем?

— О чем вы думаете, Андрей? — спросил Даниил, внимательно глядя на собеседника.

— О своем детстве. Меня тоже мучили подобные видения. — Он усмехнулся. — Только вместо геометрии обучали алгебре.

— Медиана способна подстраиваться под мышление реципиента и воспроизводить те визуальные образы, которые будут усвоены наиболее корректно.

Волошин покачал головой.

— Вот только получается, меня она обрекла на жизнь среди чужих страданий, а вас наделила знаниями о нашем будущем. Кажется, я вам даже завидую.

— Совершенно напрасно, Андрей! По правде говоря, это я должен завидовать вам. Ведь в чем цель проявления моего пророческого дара? Всего лишь составить картину иного мира, которую велено передать апостолу. Ваша задача намного масштабней. Когда мне открылось послание Медианы, я увидел наш мир шире и глубже. Узрел, насколько совершенен он и сбалансирован. Ничто не происходит просто так. Миллионы людей испытывают душевные и физические муки, молят о спасении. А вот когда их страдания достигнут пика, когда мир погрузится в пучину хаоса, тогда и явится апостол Андрей — подготовленный, сильный. Вы — один из тех, кто принесет баланс.

— Вы же понимаете, что сейчас накинули мне на плечи ответственность за каждого нездорового жителя планеты? Не до хрена ли для одного меня?

— Как человеку, как Андрею Волошину, вам, разумеется, такую ношу не поднять. Но как проявление божественной силы, как святой, вы сумеете оказываться в нужное время в нужном месте.

— Я совсем не святой. Слишком много ошибок было наворочено.

— Святость — это не эталон моральной чистоты. Это мужество принять ответственность необъятных масштабов. С этим у вас проблем нет. Вы живете в резонансе со своим даром и идете по пути, прямому как рельс. Иначе вас бы не проведала Темная сущность.

Даниил снова углубился в работу над чертежом, вооружившись карандашом и угольником. Его последние слова не сразу дошли до Андрея, но когда это все-таки произошло, перед Волошиным вспыхнул зловещий образ: тень огромного волка как листок бумаги срывает «колесо здоровья» — последний дедов шанс на спасение от ужасной болезни. К Волошину вернулось то ощущение собственной беспомощности, которое охватило его при встрече с неизведанным существом.

— Как вы сказали?! — встрепенулся Андрей. — Темная сущность?

— Да. Проекция Медианы на ось нашей вселенной.

— Видел я эту проекцию, — повысил голос Волошин. Боль в его сердце стремительно трансформировалась в ярость. — Почему она явилась ко мне? Почему не дала спасти деда?!

— Темная сущность преподнесла урок в третьем испытании: понимании природы смерти.

— Вот как?! И что же я должен был понять?!

— Что смерть — всесильна.

Андрей скрипнул зубами. Гнев его, подавленный, до конца не осознанный, дремавший внутри, вырвался наружу хищным ястребом — и он не успел поймать эту птицу за хвост.

Он взорвался. Шарахнул кулаком по столу — бряцнули принадлежности, несколько карандашей скатились на пол. Даниил вздрогнул, отпрянул от чертежа.

— Что ты знаешь о Темной сущности?! — закричал Андрей. — Где мне ее найти?! Как уничтожить?!

Даниил поморщился, словно от резкой зубной боли. Одной рукой он коснулся виска, другую выставил вперед, защищаясь от натиска Волошина.

— Прошу, Андрей, не нужно агрессии…

— Эта тварь забрала у меня деда!

— Бороться с Темной сущностью способен только Воин или Маг. А вы, Андрей, — Лекарь. Война — это не ваше…

Эти слова еще сильнее распалили пламя, вспыхнувшее в душе Волошина.

— Не мое?! НЕ МОЕ?! Я семь лет отслужил в Вооруженных силах! Война — моя профессия!

— Именно: профессия — не призвание.

Миролюбивый, интеллигентаувещевающий тон Даниила окончательно вывел Андрея из себя. Он схватил чертежника за локоть и с силой встряхнул.

— Хватит блаженного бреда! Скажи мне: что ты знаешь о Темной сущности?!

От рывка Даниил переменился в лице. Спокойствие и мудрость уступили место смятению, растерянности и… безумию?

— В-вы не должны меня трогать… — пробурчал пророк, мотая головой. — Не должны… Это неправильно!

Но Волошина было не остановить. Боль, ярость, обида — снова в нем смешался коктейль из самых сильных эмоций, а к ним примешались еще и воспоминания о внедорожнике, из которого выбиралась жена. Андрей не мог и не хотел это контролировать. Он трепал хилого как старую куклу, снова и снова требуя рассказать о Темной сущности.

— Вы не должны меня трогать! — кричал Даниил, и в голосе его проявлялось всё больше истерических нот.

Встревоженная поднявшимся шумом, в комнату вбежала Валентина Григорьевна. Она пришла в ужас, увидев, как обращаются с ее душевнобольным братом. Короткие брови взлетели к линии волос, небольшие глаза округлились, увеличившись в размерах.

— Что вы творите?! — закричала она.

Ее резкий голос подействовал на Андрея отрезвляюще. Он отпрянул от Даниила, чувствуя, что отчаяние и гнев тают столь же спешно, как взыграли, а на их месте проявляется глубочайший стыд.

— Простите, я…

Даниил, изможденный сильными эмоциями, сполз на пол и задергал ногой.

— Вы не должны были меня трогать… — шептал он, похожий на маленького запуганного зверька.

Валентина Григорьевна подбежала к брату, опустилась на колени, зажав крупную голову в сухих жестких ладонях.

— Данечка, что он с тобой сделал?

— Он повел себя неправильно. Неправильно…

Волошин ожидал, что главврач ЦРБ выскажет ему всё, что о нем думает, но вместо криков и обвинений женщина принялась успокаивать брата. Она гладила его редкие волосы и нашептывала добрые слова до тех пор, пока он не перестал скулить и дрыгать ногой. От этого зрелища Андрей испытал неподдельную зависть. Вот так же хотел бы он сейчас упасть в руки жены — и говорить, рассказывать ей о том, как ему больно, как он устал, как сильно нуждается в ней.

Ему бы сорваться домой, увидеть Дашу, ее улыбку, ощутить нежное тепло ее ладоней на своем лице — но эти простые вещи обращались в несбыточные мечты. Даша перестала быть его женщиной. Ее тепло уходило кому-то другому.

Дождавшись, пока угомонится брат, Валентина Григорьевна поднялась с пола, кивнула Волошину:

— Выйдем из комнаты.

Андрей бросил взгляд на существо, чуть ли не забившееся под стол. Он старался не навешивать ярлыков, не осуждать своих пациентов, но получалось не всегда. Даниил, минуту назад вызывавший интерес и чуть ли не благоговение, продемонстрировал удивительную по скорости метаморфозу, на глазах превратившись из одухотворенного пророка во взрослого, неспособного постоять за себя ребенка.

Волошин вышел за Валентиной Григорьевной, прикрыв дверь.

— Вы задавали ему вопросы по поводу рисунков? — сухим тоном спросила в коридоре женщина. Уж она-то быстро взяла себя в руки.

— Это чертежи. Да, задавал.

— А зачем схватили за руку?

— Хотел, чтобы он сосредоточился на главном.

— Брата нельзя… — Хомченко осеклась, плотно сомкнув тонкие губы. Она провела рукой по лицу, осаждая готовые прорваться эмоции. — Даниил не терпит чужих прикосновений. Для него это — как тряпка для быка. Особенность психики, он тут же срывается.

— Я не знал этого.

— Верно, не знали. А я забыла предупредить. Дура… И расспросы обо всех этих треугольниках и кругах — они его тоже очень нервируют. Пару раз я и сама пыталась выяснить, что они означают, — и всегда реакция была одна и та же. Подобные расспросы усугубляют его психоз.

— Это не психоз, — покачал головой Андрей. — А ваш брат не болен.

Хомченко фыркнула, и на сей раз на ее лице мелькнуло нечто истерическое.

— Вы называете это, — она ткнула пальцем в сторону закрытой двери, — «не болен»?

— В определенной степени психика Даниила пребывает в возбужденном состоянии — но это никак не связано с заболеванием.

— Он то и дело бьется в истериках! — закричала Валентина Григорьевна. — Бормочет о сферах и параллельных мирах! А потом всё чертит, чертит, чертит! И вы утверждаете, что мой брат — нормальный?!

— Я не назвал его «нормальным», — как можно спокойнее ответил Андрей. — Я лишь сказал, что он не болен. В некотором роде ваш брат — провидец.

Хомченко приоткрыла рот, а на ровном лбу пролегли морщинки недоумения.

— Чего?..

— Послушайте. Даниил пережил огромное горе, настоящий ужас. Видимо, те события послужили триггером, который хоть и не сломил его психику, но вскрыл ее резервы.

Валентина Григорьевна задышала тяжело. Ноздри прямого носа вздымались, как крылья бабочки. Она прошипела, давясь словами:

— Ты можешь его вылечить или нет?

— Это не будет лечением. Это станет убийством уникального дара.

— Да мне плевать, как это называется! — во всё горло заорала Валентина Григорьевна. — Я хочу, чтобы брат был здоров! Хочу, чтобы он перестал рисовать сраные крестики-нолики и талдычить про далекие миры! Чтобы снова стал нормальным, как большинство людей! — Она ткнула пальцем Андрею в грудь. — А если ты откажешься ему помочь — пеняй на себя, мразь. Клянусь, я жизнь положу, но сгною тебя. У меня связи такие, что ты, мальчик, — просто никто. Тля! Я добьюсь, чтобы тебя упекли в какую-нибудь лабораторию и превратили в овощ с проводами на голове.

Первым желанием Волошина было отвесить хорошую оплеуху по раскрасневшейся физиономии и привести барышню в чувство. Он сдержался. Понимал: за всей этой агрессивностью, что на него полилась, скрывается если и не благородное волнение за судьбу родного человека, то вполне объяснимое человеческое стремление к норме.

Вновь станет нормальным брат — нормализуется и жизнь самой Валентины Григорьевны. Хомченко не была плохим человеком. Она была человеком обыкновенным.

Дверь в комнату открылась, на пороге появился Даниил. Он привел себя в порядок, заправив рубашку в брюки и кое-как пригладив редкие волосы по краям широкого черепа. Глаза вновь светили мудростью и доброжелательностью, а на губах маячила благостная полуулыбка. Белый свет над головой горел во всю мощь.

— Не нужно ссориться, — тихо проговорил он. И посмотрел на Андрея: — Я закончил чертеж. Послание готово. Теперь вы можете делать то, за чем пришли. Можете убить меня.

— Убить?! Даниил, я не убиваю людей. Ваша сестра позвала меня, чтобы помочь.

— Правильно. Валя приняла за болезнь то, что во мне открылось. Но ей невдомек, что на короткое время пророческий дар сделал меня мной настоящим. Позволил увидеть истинную цель моей жизни. Поэтому, когда вы заблокируете мой дар — «вылечите» меня — вы убьете мою истинную личность. Даниил, пророк для апостола Андрея, перестанет существовать.

От этих слов Андрею стало грустно. Он переглянулся с Валентиной Григорьевной — та смолчала, пораженная не меньше Волошина.

— Но я не испытываю по этому поводу ни малейшего горя, — с мягкой улыбкой интеллигентного человека продолжал Даниил. — Во-первых, способность прорицать была дана мне с одной-единственной целью — и она только что осуществилась. А во-вторых, если всё оставить как есть, это разрушит не только мою жизнь, но, очевидно, и жизнь сестры.

Валентина Григорьевна не смогла сдержать стон. Она зажала рот ладонью, глухо произнесла:

— Я просто хочу, чтобы ты стал прежним. Чтобы у нас всё было как раньше.

— Так и будет. Уже скоро. Ведь с нами, — он улыбнулся гостю, — апостол Андрей.

Волошин почувствовал себя невероятно уставшим.

— Пациенты зовут меня Доктор Шифр.

— Значит, я предлагаю вам расшифровать еще один код, — Даниил отступил в сторону, приглашая Андрея вернуться в комнату.

Целитель колебался. На душе стало погано, а тело было словно вылеплено из куска застывшей глины — настолько неловким, неповоротливым оно казалось. Андрей успел обрести духовное родство со странным мужчиной: тот виделся неким продолжением его собственного дара — важным компонентом, без которого Волошин не сумел бы пройти весь отведенный ему цикл. Яркий свет, исходивший от темечка Даниила, был связующей нитью между двумя людьми.

Тем не менее Андрей зашел в комнату.

Вдвоем они проследовали к столу, на котором красовался изощренный, выполненный с мастерством искусного инженера чертеж. Если бы на планете существовали архитекторы параллельных миров, Даниил, вне сомнений, был бы одним из них.

— Долгие недели, работая над первыми набросками, я думал, что готовлю послание всему человечеству, — проговорил мужчина. — Но когда на меня снизошло озарение, стало очевидным: оно — исключительно для вас.

— Что мне с ним делать? — спросил Андрей, разглядывая лист ватмана.

— Этого я не знаю. Да и вам пока не нужно. Просто заберите себе. Когда Медиана решит, что время пришло, вы всё поймете.

— И когда она решит?

— Не бегите впереди поезда, Андрей.

— А, точно. Меня же еще ждет испытание предательством…

Пророк по-детски открыто улыбнулся и кивнул:

— Ну что, Доктор, начнем операцию?

Андрей покосился на Валентину Григорьевну. Женщина стояла возле двери и тихо плакала. Сперва он подумал выпроводить ее в коридор, но затем решил: пускай остается. Пусть своими глазами наблюдает, как талант возложат на алтарь нормальности.

Волошин усадил Даниила Хомченко в его вращающееся кресло, встал за спиной. Перед глазами бился ослепляющий свет, мчащийся в неизведанные, недоступные человеку дали. Когда его ладони утонули в этом свете, Андрею показалось, что он физически ощущает тепло потока, — подобное случилось впервые за всё время практики.

Переход в «пространство здоровья» осуществился моментально — однако, в отличие от сотен других случаев, здесь не было ни намека на мрачность, безысходность и упадок. Пространство, целиком и полностью затопленное белым светом, дарило атмосферу материнской заботы и безопасности. Ничто здесь не таило в себе угрозы.

Одно за другим вокруг Андрея возникли двенадцать «колес здоровья». Они материализовались плавно, без хлопков и других ненужных эффектов. Каждое из них ничем не отличалось от привычных Волошину инструментов исцеления: круглые табло в человеческий рост, с выпуклой ручкой вращателя по центру.

Поначалу Андрей растерялся: никогда еще ему не приходилось взламывать сразу двенадцать шифров. Но он быстро взял себя в руки, поняв, что многообразие не таит опасности. Если это и был тест, то его условия не давили, не угнетали, не забирали силы, как это случалось обычно. Однако интересный нюанс всё же имелся.

Кружась на месте, всматриваясь в двенадцать табло, Волошин заметил, что символы на каждом из них разнятся. Он быстро нашел знакомые ему завитки, но буквально по соседству обнаружилось и колесо с привычными арабскими цифрами. В кои-то веки перед Андреем легли числа от «1» до «12», а не их не пойми кем созданные вариации. На другом колесе располагались иероглифы, похожие на японские, на следующем — комбинации точек-тире, напоминавшие гексаграммы из китайской «Книги перемен».

Встречалось табло с двенадцатью начерченными квадратами, различавшимися между собой лишь засечками на сторонах, а где-то вместо четких символов расползались кляксы, напоминавшие «пятна Роршаха».

Вместе с волнением, восхищением и оторопью на Андрея навалился шок от осознания фантастической идеи: через Даниила ему открылись образчики двенадцати видов письменности, двенадцать способов обозначения чисел. А что если среди них не только те, что человечество использует сейчас или использовало когда-то давно, но утратило вместе с гибелью древних цивилизаций? Что если какие-то символы имеют внеземное происхождение?

Эта догадка отбросила Андрея на пятнадцать лет назад — во времена, когда он только начал принимать цветовые послания, думая, что они идут прямиком от инопланетян. А вдруг он не ошибался? Вдруг тот, маленький Андрей всё понимал с самого начала?

Волошин оказался парализованным и неспособным продолжать. Он чувствовал себя бесконечно малым перед бесконечно огромным полотном Информации. Эта колоссальная, необузданная сила, которую пророк Даниил назвал четвертой мерой всего, разливалась бескрайним океаном — и не было разума, способного ее постичь в полном объеме.

Андрей знал, что не может зачерпнуть из этого океана, не может окунуться и уж тем более не может полноценно плавать в Информации, ведь сам он принадлежит к тем, кто вынужден стоять на берегу. Пловцом был именно Даниил Хомченко, а теперь Волошин вынужден обрубить его связь с этой мирной, всеобъемлющей мощью.

Но действительно ли он обязан так поступить? Что случится, если оставить Даниила связанным с Ее Величеством Информацией? Передаст ли он текущей цивилизации прорывные знания, или неподдающийся измерениям поток данных испепелит непредназначенный для такой работы человеческий мозг? Может, затем судьба и свела их вместе: Хомченко получил пророческий дар лишь на определенный срок, потому что больше его разум не выдержит? И теперь Андрей станет тем, кто спасет пророка от неминуемого безумия?

Если так, то Медиана оказалась идеальным тактиком и стратегом: кто еще избавит другого человека от страданий, вызванных психокинетическими перегрузками, если не Доктор Шифр? В этом прослеживалась выверенная, математическая логика.

— Каждый следует своему предназначению, — проговорил Андрей, разглядывая двенадцать циферблатов. — Мы не владеем даром, а служим ему. И когда приходит срок, когда предназначение исполнено, дар следует отпустить.

Вот что такое четвертое измерение, подумал Андрей. Это траектория наших путей. Даниил это знает, как знает и то, что дар был открыт ему для одной цели, и теперь задача Волошина — убить нынешнего Даниила, чтобы прежний мог жить дальше. Откатить статус-кво до первоначального значения. А если вдруг Даниил продолжит пользоваться способностью прорицать, его сознание попросту схлопнется. И тогда уже не будет вообще никакого Хомченко — ни нового, ни старого.

Решив воспользоваться предложенным разнообразием, Андрей выбрал циферблат с арабскими числами: вряд ли еще хоть раз представится возможность поработать с чем-то знакомым. Он коснулся ручки, повернул по часовой стрелке. Красный ползунок заскользил мягко и легко: сегодня высшие силы не чинили препятствий Доктору Шифру.

Когда Волошин подобрал первое значение «кода здоровья», исчезли два колеса из предложенных. Они просто испарились, не оставив после себя ничего, кроме пустоты. Андрей с горечью осознал: только что он отсек Даниила от знаний двух удаленных во времени или пространстве цивилизаций. Был ли на Земле еще хоть кто-нибудь, способный так же легко черпать из белоснежного океана Информации? Если нет, то Волошин по своему разумению лишил планету доступа к уникальным знаниям.

Еще три «циферблата» пропали, когда Андрей подобрал следующее значение шифра. Когда же он отыскал третье и четвертое числа, в «пространстве здоровья» осталось лишь одно колесо — то самое, на котором Андрей вращал ручку с красной меткой.

Волошин испытал прилив неприязни к самому себе.

— Ну вот и всё, апостол, — проговорил он. — Прямо сейчас ты убиваешь чужую личность.

Он ввел финальное, шестое значение и покинул «пространство». Вновь оказавшись в доме Хомченко, убрал руки от головы Даниила. На глазах Андрея ярчайший свет, соединявший провидца с космическим безграничьем, стремительно таял и бледнел. Волошин словно перекрыл кран и теперь любовался, как бешеный напор воды истончается до слабого ручейка. Андрея обуял ужас от осознания того, какую власть он возымел над человеческими существами.

Если прежде он врачевал, творя великое благо, то сегодня совершил нечто, находящееся за пределами добра и зла: стер чужую личность во исполнение высокой цели. И если похожий фокус он провернул в отношении ведьмы Мары, то там поступок оправдывался безопасностью невинных. Защищал ли он невинного сейчас?

Очень быстро луч света окончательно угас.

Даниил провел рукой по проплешине, будто бы сам уловил, как захлопнулись врата вселенских знаний. Он смотрел по сторонам с видом лунатика, очнувшегося посреди оживленной улицы. Андрей отметил, что из его глаз улетучилась глубина, их выражение стало туповатым и недалеким.

— Ёпта! — брякнул Даня, широко улыбнувшись. Только теперь Волошин обратил внимание, что зубы излеченного им человека имеют нездоровый желтый оттенок. — Вот это накрыло меня…

Андрей перевел взгляд на Валентину Григорьевну. Женщина засияла, не веря счастью. Она бросилась брату на шею.

— Данька, ты вернулся! Вернулся…

— Да по ходу! — не стал отрицать Данька. — Валь, ты это… Пивас есть? Надо глотку смочить.

Андрея охватило неприятное снобистское отвращение. «И это — оно? — думал он. — То самое, ради чего я погасил свет? Это — его нормальное состояние?». Волошину сделалось по-настоящему тошно. Захотелось нырнуть в жерло бушующего вулкана и выпарить из себя ту мерзость, которую только что совершил.

На столе остался лежать чертеж Медианы — последнее напоминание о том Данииле, с которым познакомился Андрей. Волошин забрал лист и пошел к выходу.

— Э, братан! — свистнул ему в спину Данька. — Ты картинку-то верни.

— Да ладно, оставь его, — шикнула Валентина Григорьевна, неохотно косясь на целителя. — Пускай уходит.

И Андрей ушел — морально запачканный, частично надломленный. Даниил преподал отличный урок. Благодаря ему Волошин познал не только письменности иных цивилизаций, что само по себе невообразимо ценно, но также задался новыми вопросами. Если только что он фактически погасил одну личность, чтобы вернуть жизнь другой, то как далеко может зайти в принципе? В какое моральное чудовище готов обратиться ради достижения Цели?

Гуляя по сырому, серому городу, к полудню накрытому шапкой мрачных туч, Андрей пришел к честному выводу: если того потребует долг целителя, он готов перешагнуть рубеж, за которым вопросы морали стираются по причине очевидной ненадобности.

6.3

Валентина Григорьевна сдержала слово. Уже на следующий день после работы с Данькой Андрей обнаружил, что больше не нуждается в игре в анонимность. Он спокойно перемещался по Центральной районной больнице в выданном Хомченко халате, лично подобрал двух пациентов, а после обеда к нему обратилась робкая медсестра с просьбой «посмотреть» одну из ее подопечных. Случай не был из числа тяжелых, но пораженный тем, что теперь даже персонал знает его в лицо и готов оказывать поддержку, Андрей мимоходом излечил и незапланированного пациента.

Он вдруг понял: Доктор Шифр перестал быть тайной. Вышел из тени. Теперь молва о нем распространится далеко за пределы больницы, и, в отличие от первых слухов, больше походивших на городскую легенду, это будет чуть ли не фактическое признание: в ЦРБ работает настоящий, взаправдашний целитель.

Андрея такой исход скорее устраивал. Он почувствовал определенную долю облегчения после того, как отпала нужда прятаться от персонала, скрывая свою личину. Вот только радости это почему-то не приносило.

Обдумывая случай с Даниилом, накручивая всё больше и больше, Волошин стремительно вяз в им же самим созданной ловушке. Отныне, ступая по коридорам ЦРБ, он чувствовал себя еретиком, зашедшим в Храм Божий. Остается ли у него моральное право исцелять? В этом Андрей больше не был уверен.

Отношения с Валентиной Григорьевной не заладились совершенно. Главврач и целитель предпочитали не общаться, а завидев друг друга в переходах, что Хомченко, что сам Андрей сворачивали в ближайшую палату. Обоим было неприятно смотреть друг другу в глаза.

И если день за днем, неделя за неделей размышления о морали постепенно теряли свою значимость, то мысли о знаниях, к которым имел доступ Даниил, захватывали Волошина всё сильнее. После столкновения с необъятной широтой информации поменялось само мышление Андрея.

Двенадцать «колес здоровья» до сих пор стояли перед глазами. Двенадцать образцов письменности, из которых по меньшей мере семь были Андрею совершенно незнакомы. Семь цивилизаций, семь языков, которых теперь не постичь.

Что же я наделал…

Он даже стал подумывать: а не выкрасть ли Даньку Хомченко и не провести ли над ним регрессивный сеанс — воскресить внутри тщедушного тела великую личность, которой он пробыл ничтожнейший промежуток времени? Раз уж Андрею удалось погасить свет, может, он способен и зажечь его вновь?

По сравнению с объемами знаний пророка, собственная целительская практика показалась Волошину неоправданно мелкой. Люди умирали и будут умирать. Сил Доктора Шифра не хватит, чтобы перекроить отлаженный порядок вещей. А Информация — она останется жива даже после гибели человечества: в совершенно невообразимой форме, хранимая на непостижимых носителях, воспроизводимая с помощью телепатических усилий.

Как несколько лет назад, после беседы с дядей Сергеем и Алиной Спиридоновной, душа Андрея вновь потребовала очередного скачка, еще большего размаха, чем прежде. Пережитый опыт показал новую высоту, которую необходимо покорить.

К октябрю Волошин понял, что измотался. Нужно было привести мысли в порядок и посмотреть на текущее состояние дел свежим взглядом. Надо выспаться. Возобновить тренировки. Отдохнуть с женой.

Да, жена… Даша совершенно выпала из поля зрения Андрея. Он настолько погрузился в свою безвозмездную деятельность, а затем и в думы о великом, что даже не мог с уверенностью сказать, что происходит в жизни супруги.

В то утро, когда на Волошина снизошло это нехитрое озарение, он вылечил одного пациента и покинул стены ЦРБ. На какой срок предстоит отойти от дел, он не знал, зато абсолютно точно представлял, чем займется в этот день. Сначала — жена. Ее рабочее время начнется только вечером — значит, у них остается полдня, чтобы побыть вдвоем. А после, отправив Дашу в студию, Андрей собирался проведать маму.

Целительство занимало важную часть его жизни, но оно не должно было подменять собой всю жизнь.

Волошин купил огромный букет цветов. Он никогда не мог запомнить названий большинства из них, безошибочно распознавая только розы да тюльпаны, однако сейчас хотел создать супруге ощущение весны, а потому набрал желтых, белых и синих.

Подходя к подъезду, Андрей размышлял, что неплохо было бы выбраться на выходных в ресторан, — и плевать, что у Даши в субботний и воскресный вечера (а в последнее время — и посреди рабочей недели) этот бесплатный танцевальный класс. Они ведь с апреля никуда не выходили — можно разок и пропустить.

Мысли о предательстве, предсказанном Даниилом, Волошин изгнал в закрома сознания.

Полный сил и энтузиазма, чего не испытывал уже очень давно, Андрей взбежал по лестнице на третий этаж, провернул ключ в замке и вихрем ворвался в квартиру. Он полагал, что в одиннадцать утра Даша только-только проснулась и неожиданный сюрприз обрадует ее.

Но сюрприз поджидал самого Андрея.

Первое, что он увидел, войдя в прихожую: две спортивные сумки и большой чемодан на колесиках, с которым Даша летала в Сочи на их медовый месяц. Они стояли ровнехонько в ряд, плотно прижимаясь друг к другу, будто осиротевшие котята. Так аккуратно выставлять вещи умела только Даша.

Наверное, Волошин мог вечно таращиться на сумки, перебирая в голове всевозможные объяснения. Из ступора его вывела супруга. Она тихонько, почти крадучись вышла из комнаты, встала у поклажи — в джинсах и свитере, с заплаканными глазами.

— Ты сегодня рано, — почти шепотом произнесла она. — Я уже собиралась выходить. Думала оставить записку.

Он смотрел на нее, совершенно не ощущая опоры под ногами. Будто оказался в «пространстве здоровья», не имеющем объективных материальных характеристик, — там стоишь просто «потому что».

— Ну вот и всё, наверное, — пожала плечами Даша.

Андрей не мог дышать. Он пытался, да только спазмы прихватили горло. Сердце, кажется, тоже отказывалось работать в полную силу. Он подумал, что, наверное, задохнется. Прямо сейчас, в прихожей, с дурацким букетом в руках. Спазмы не позволят глотнуть кислороду, легкие лопнут — он упадет замертво. Лицом — прямо в цветы, названий которых даже не знал.

А потом вдруг стало смешно. Как банально, подумал Андрей. Он спасал людские судьбы, прикоснулся к тайнам мироздания, столкнулся с неизведанным существом и самой Смертью — разве могло в такой насыщенной, фантастической жизни найтись место абсолютно бытовой вещи? Даша уходила от него… Это казалось нереальным, далеким — настолько из другой временной и пространственной эпохи, что походило на глупую, неуместную шутку. Вот только засмеяться Волошин не мог. Хотел, но не мог: воздуху по-прежнему не хватало.

Он закашлялся. Пробка спазмов, запечатавшая дыхательные пути, наконец отступила. Андрей восстановил дыхание, а фантазии ему хватило лишь на один вопрос, банальнейший из всех возможных:

— Что это значит?

Даша смотрела ему в глаза. По ее щекам потекли ручейки слез.

— Я ухожу, Дрю.

Андрей нахмурил брови, как третьеклассник перед непонятной задачкой по математике.

— Я же тебе цветы принес. Вот, — он показал букет.

— Красивые…

— Давай сегодня в ресторан сходим? Я только к маме заеду: давно не был. Пойдем в ресторан, а?

Даша спрятала лицо в ладонях.

— Дрю, пожалуйста…

Андрей постарался вернуть самообладание — сил почему-то не оставалось. Они покидали его стремительно, окружающий реальный мир превратился в болезненное «пространство здоровья».

Волошин разулся, кинул ветровку на пол и, не выпуская букета, неловко обнял жену. Плечи ее тряслись.

— Прости меня, малыш. Я совсем запутался. Потерял голову. Мне не нужно было отдаляться от вас — от тебя, от мамы, от друзей…

— Дрю, послушай…

— Нет, Даш, это ты выслушай, пожалуйста. — И Андрей затараторил неразборчивым речитативом, как бывало с ним всякий раз, когда он в волнении пытался донести важную мысль: — Я был жутким эгоистом. Мне казалось, всё делаю на благо людей, но на самом деле я думал только о себе. Мы не говорили об этом, а следовало бы. После смерти деда мне было плохо. Мне было очень плохо. Я нуждался в тебе, а мама нуждалась во мне. Я думал, что, спасая чужие жизни, избавлюсь от этой боли, от чувства вины. Думал, действительно что-то меняю. Но теперь вижу, что был неправ. Я был неправ, Даш. Я ошибался во всем. Нужно было остаться с вами, а не разбазариваться на других. Пожалуйста, котенок, дай мне всё исправить. Я смогу. Я сделаю это. Пожалуйста, не оставляй меня. Отец, брат, дед — все уходят. Все так или иначе оставляют меня. Я один. Во мраке. В царстве боли. Я больше не могу. Больше не могу справляться один. Силы кончились, вера иссякла. Пожалуйста. Останься со мной.

Они долго стояли возле собранных сумок, рядом с брошенной ветровкой. Даша продолжала плакать почти беззвучно, а Андрей походил на застывшую статую, на веки заковавшую в объятия единственное любимое существо.

Но вот окаменела и она: тихие всхлипы прекратились, плечи перестали дрожать. Даша высвободилась, отошла от мужа на несколько шагов. Она смотрела в пол, кажется, не дыша, а потом сказала:

— Андрей, я полюбила другого.

Ему как будто выстрелили в голову. Контрольная пуля вышибла остатки надежд, добив что-то светлое и теплое внутри. Силы покинули его стремительно, будто только и ждали этой возможности. Раз — и он уже стоит опустошенный, слабый. Собственное тело казалось ему куском пластилина под палящим солнцем.

— Давно? — сумел спросить Волошин.

— С декабря.

Андрей сделал нехитрый подсчет. В простреленной голове мысли ворочались тяжело и неохотно.

— Это же почти сразу после того, как не стало деда.

Даша обняла себя за плечи.

— Да, именно тогда. Я знаю, как чудовищно это звучит, но в тот момент мне казалось, это навсегда. Думала, ты бросил меня. Мне было одиноко, страшно…

— Что ты, черт возьми, несешь?! Я же не к другой бабе от тебя съехал! Даш, у меня дед умер. Мой родной дед.

Девушка окончательно разрыдалась, уткнувшись в ладони.

— Я знаю, Андрей, знаю! Я — чудовище, монстр. Господи, я ненавижу себя за это!

Она говорила что-то еще, но Волошин уже отключился от реальности. Недоуменно смотрел на букет в руке. Что это за веник, почему он его купил? И не мог вспомнить.

— Кто он? — спросил Андрей, обрывая тираду жены. — Тот владелец студии, в которой ты пропадаешь по выходным?

— Какая разница…

— Для меня — огромная. Это он, да?

— Неважно.

— Давно он тебя трахает? С декабря?

— Господи, Андрей, — Даша прикрыла уши ладонями. — Пожалуйста, не надо. Я же… я же тебе говорила! Говорила не отпускать меня…

— Извини, дорогая. Я был немного занят.

— Да. Другими людьми.

Волошин посмотрел за окно. На улице опять шел дождь. А какое сегодня число? Андрей знал, что октябрь перевалил за экватор, но точной даты вспомнить не мог. «Сегодня меня убили… Надо бы отметить этот день в календаре…»

— А я ведь за тебя боролся… — проговорил он.

— Андрей, прости меня! Я совершила огромную ошибку, о которой буду сожалеть, наверное, до конца жизни.

Он подошел к окну, разглядывая серое небо. Красивый букет упал под батарею. У подъезда неуклюже парковался серый внедорожник.

— Ты замечательный человек, Андрей. Лучший из всех, кого я когда-либо встречала. Ты спасешь так много жизней!

Он слегка повернулся, бросил через плечо:

— Ты иди, Даш. А то что ж, зря вещи паковала?

С минуту девушка простояла за его спиной, изредка шмыгая носом. Потом зашуршала одежда, колесики чемодана заскребли по паркету. Прежде чем уйти, Даша сказала:

— Я ни на что не претендую. Тем более что вряд ли хоть чего-нибудь достойна. Наверное, будет лучше, если на развод мы подадим до Нового года.

— Да, — покивал Андрей, любуясь дождем. — Лучше до Нового года.

Когда Даша ушла, прихватив обе сумки и чемодан, Волошин почувствовал, как внутри что-то сломалось. Надлом, образовавшийся после смерти деда, окончательно треснул. В ставшей одинокой и пустой квартире он почти расслышал хруст.

Тогда Андрей понял, что приблизился к последнему рубежу.

Глава 7. ШУМ И ЯРОСТЬ

В течение последующих трех дней Даша вывезла оставшиеся вещи. Пустота жилища казалась Волошину дикостью. Косметика супруги над умывальником, наборы шампуней и солей для ванны, различные виды мыла и кремов — всё это давно стало настолько естественными атрибутами, что теперь от их отсутствия хотелось выть на луну.

Меньше полотенец в ванной, меньше коробок чая на кухне, меньше белья в шкафу. Само пространство будто стало меньше, высокомерно демонстрируя Андрею, насколько ничтожен и мал он сам.

Волошин специально не стал выбрасывать оставленную впопыхах зубную щетку Даши. Она, розовая, так и стояла в симпатичном декоративном стаканчике на умывальнике рядом с его, зеленой. Каждый раз, когда Андрей чистил зубы, глядя на нее, ему казалось, что он еще не одинок, что всё происходящее — лишь плохой сон.

Он понимал, что если выкинет эту розовую щетку прямо сейчас, то моментально сойдет с ума. А отзвуки надвигавшегося безумия уже доносились с пограничья разума. Андрей никогда ничего не имел против одиночества. Подобно своему покойному деду, Волошин черпал в одиночестве силы. Как и его брат, он наверняка смог бы выжить на необитаемом острове — правда, в отличие от Петра, вряд ли стал бы налаживать товарно-рыночные отношения с другими островами. Скорее всего, он бы создал обособленное государство, где оставался бы и царем, и единственным подданным.

Но одиночество одиночеству — рознь. Волошин предпочел бы пройти через страшное кораблекрушение, изнуряющую битву со стихиями, покорение диких земель, лишь бы не испытывать всего того, через что проходил сейчас.

В конце месяца, за пять дней до двадцать девятого Андреева дня рождения, они с женой подали заявление на расторжение брака. Всё то время, что молодые люди находились в здании ЗАГСа, Даша тихо, но безостановочно плакала. Андрей примерил маску холодного равнодушия. Молодые люди прошли через унизительную процедуру заполнения анкеты и ответов на стандартные вопросы, после чего Волошин вернулся в квартиру и не покидал ее в течение нескольких дней.

День рождения он встретил в одиночестве. Маме сказал, что отправится к Киму и его друзьям, Киму — что побудет с матерью. В итоге ближе к полуночи Андрей сидел на полу при выключенном свете, пил и думал, думал, думал…

Болезненным рефреном в голове звучали слова Даниила о последнем испытании. Кажется, оно было окончено: предательство состоялось. Волошин схлопотал Дамоклов меч прямо в спину и теперь должен был… а что он, собственно, был должен? К каким выводам или последствиям привела череда «великих испытаний апостола»?

Даша была той самой нитью, что удерживала психокинетика на земле. Андрей понимал: не будь ее, он бы давно отправился в бесконечное паломничество по планете, врачуя всех, кто попадался на пути; обосновался бы на своей луне, снисходя до общества лишь по необходимости; перестал бы считаться человеком, отдельной личностью, а стал бы мифом, городской легендой, Доктором Шифром — фантастическим супергероем, возникающим на страницах комиксов только в крайнем случае.

Даша была для него буфером, связующим звеном между даром, который всё больше подчинял себе суть Андрея, и внешним миром, отчаянно, как никогда прежде, нуждавшимся в этом даре.

Вот что оборвалось с ее уходом, и вот что изменило в Андрее последнее испытание: Волошин начал утрачивать свою человечность — или, попросту говоря, ему стало плевать.

Время от времени Ким старался вытаскивать из дома всё более мрачнеющего, погружающегося в себя Андрея. В основном друзья рассекали по городу на лиловом «инфинити», болтая обо всем подряд. Ким искренне пытался помочь Волошину. Он был хорошим товарищем.

Парни открыли для себя и прилюбили отличную кофейню с забавным названием «Бе(у)лка с кофе» — уютное местечко на углу новостроек возле Серпейского питомника, и мужские разговоры протекали под аромат свежезаваренного бодрящего напитка.

Узнав о том, что Даша изменила Андрею с владельцем танцевальных классов, где и подрабатывала последние месяцы, Ким лишь презрительно фыркнул:

— Танцовщица с танцором — господи, ну что за банальщина, а?

Ким горел желанием узнать, как тот выглядит. Стоя на ноябрьской прохладе с бумажным стаканчиком в одной руке и айфоном в другой, он скользил пальцем по дисплею, листая фотографии профиля в соцсети.

— И вот к этому старперу свалила твоя Айседора Дункан?! — негодовал товарищ.

— Ну да, — отвечал Андрей, потягивая кофе и наблюдая за тем, как в питомнике веселились беззаботные дети, укутанные в теплые пестрые комбинезоны.

— Блин, сколько ему? Лет шестьдесят?

— Чуть за сорок.

— Он еще и дрыщ!

— А я прям жиром заплываю, да?

— Ты — спортивный дрыщ, а этот — просто дрыщ. И тачка у него — говно. Давай шины проколем?

— Нет.

— Фары разобьем!

— Нет.

— Я знаю толковых ребятишек — они запросто пересчитают ребра этому…

— Рома! — повысил голос Андрей и сверкнул темными глазами. Это было первое проявление эмоций за последние дни. — Мы ничего никому не сделаем. В конце концов, махать кулаками надо было год назад, а не теперь. Да и Даше это ни к чему…

— Даше… — презрительно хмыкнул Ким. Он будто выплюнул это имя, повернулся к Андрею и заговорил твердо, со смесью жалости и холодной жестокости на лице: — Даша твоя знаешь кем оказалась? Пока муж впахивал где-то на линии фронта, она скрашивала одинокие будни в компании другого хмыря. Нетленная классика. А что до этого чудика… Старик, без обид, но он забрал твою женщину. Ты просто обязан забрать что-то взамен. Или хотя бы в морду сунуть ему разок. — Ким хлебнул кофейку и задорно добавил: — Но я предлагаю сжечь к херам его тачку.

Андрей улыбнулся — грустно, натужно. Лицевые мышцы испытали ощутимый дискомфорт от позабытого усилия.

— Вообще, были у меня подобные мысли…

— Ну вот! Давай сегодня и нахлобучим. Я постою на шухере, а ты…

— Мысли были, но потом я прозрел.

Между черных бровей у Кима пролегли две глубочайшие вертикальные морщины.

— Прозрел? Блин, старик, мне уже страшно…

— Предательство, вынужденное одиночество… всё это — не просто так. Помнишь, я рассказывал тебе о пророчестве Даниила?

— О бреднях того психа? Да, помню.

— Это не бредни. Теперь я всё вижу ясно. Это — инструмент моего обучения.

На лице Кима вспыхнуло настоящее разочарование. Ничто не тушило в нем огонь авантюризма так быстро, как монашеские настроения Волошина. Однако он давно знал друга и понимал, что навязывать Андрею свое мнение — бесперспективнейшее действо. Вздохнув, Ким апатично отпил кофе, спросил:

— И к чему же тебя подтолкнула вся эта распрекрасная история?

— К последнему рубежу.

— Собрался шагнуть с крыши?

— На этот счет можешь не переживать, — твердо заверил Андрей. — И, кстати, в отношении кое-чего ты был прав.

— Я прав в отношении многого.

— Верно. Помнишь, ты говорил, что раз уж я экстрасенс, то должен обладать особым чутьем? Так вот в этом ты прав особенно. Впервые за долгое время ясно и четко я чувствую, что впереди меня ждет главный шифр. Моя «Пятая симфония». Шаг, после которого жизнь изменится навсегда.

— Только не говори, что решил сменить ориентацию. Знаю, это сейчас модно, но я бы предпочел, чтобы мы были как Бэтмен и Робин, а не как Рембо и Верлен.

— Нет-нет, речь совсем о другом.

— Тогда мне даже страшно представить, чего ты удумал на этот раз.

Волошин выдержал недолгую паузу и твердо сказал:

— Я собираюсь отыскать бога…

В день официального расторжения брака Ким подвозил Андрея до ЗАГСа. Он втайне надеялся, что Дашу привезет «ее новый хахаль», и тогда у Кима появился бы достаточный повод высказать свое «фи!» на повышенных тонах. Но Даша приехала на такси. Испытав ощутимое разочарование, Ким остался ждать на улице, топча мокрый снег позднего ноября.

Когда полчаса спустя бывшая чета Волошиных показалась из дверей, Ким стоял, припав к крылу «инфинити» и скрестив руки на груди. Он смотрел, как Андрей шел чуть впереди, держа в руке копию свидетельства о разводе. Волошин не оборачивался, не глядел на бывшую жену и не говорил ей ни слова. Он просто запрыгнул в машину друга, сразу пристегнув ремень безопасности.

Ким же продолжал внимательно разглядывать Дашу. Лицо девушки было заплаканным. Неуверенно, нетвердо она брела по серой плитке тротуара, лишь отчасти запорошенного крупой снега. Свою копию свидетельства Даша обеими руками прижимала к груди. Даже теперь, когда их с Волошиным история любви закончилась официально, она продолжала плакать.

— Это крокодиловы слезы, деточка, — крикнул ей Ким. — Они ни хера не стоят.

Девушку передернуло. Мгновение она растерянными глазами смотрела на Кима, затем побрела дальше. Он же громко сплюнул под ноги, сел в «инфинити», завел мотор. Андрей сидел молча, глядя прямо перед собой.

Ким посмотрел на документ в его руках, на бледное, неподвижное лицо, тихо произнес:

— Говорят, это проходит. А нам сейчас нужно что-то покрепче кофе.

Он стал выруливать со стоянки.

Ким был хорошим другом.

После официального развода, когда Андрей окончательно лишился опоры, с присущей ему настойчивостью он принялся за строительство чего-то нового — чего-то, что ощущалось интуитивно, не поддаваясь логическому объяснению. Сердцем Волошин испытывал тягу к аскезе — но более осмысленной и конструктивной, чем та, в которой провел минувший месяц. Он чувствовал: нужен новый способ — и пошел на зов.

В первую очередь Андрей избавился в квартире от всего, что могло отвлекать внимание. Телевизор, ноутбук, игровая консоль, настенные фотографии и картины — всё отправилось в кладовую. Единственным атрибутом, занявшим почетное место алтаря, стал чертеж Медианы, выполненный Даниилом. Андрей специально заказал рамку под размер ватмана, повесил чертеж на уровень живота. Позднее, когда Волошин стал практиковаться в медитации и опускался на сложенный вчетверо плед, схема иной вселенной оказывалась точнехонько перед глазами.

Андрей ощущал мистическую связь с этим изображением. Он будто смотрел на дверь в параллельный мир и в голове подбирал к ней ключ. Или, в случае Доктора Шифра, — комбинацию кодового замка.

Куб Метатрона, в который провидец Даниил, по собственному признанию, вписал четвертое измерение — Информацию, — виделся Андрею единственным помощником в поиске ответов на давно назревшие вопросы.

Волошин отложил подальше труды по философии и эзотерике, которые прежде усиленно штудировал. Он пришел к умозаключению, что все абсолютные истины содержатся в нем самом. Человек — неиссякаемый источник самых каверзных вопросов к Вселенной, и он же — единственный носитель ответов на них. Так Волошин заземлился сам на себя.

Поначалу длительность медитативных практик редко переваливала за полчаса. Хотя Андрей и не делал ничего сложного — просто считал выдохи, глядя на чертеж Медианы, — сидение на полу в непривычной позе оказалось делом не из простых. Волошин рассудил так: чем сразу пытаться выдержать двухчасовой сеанс, лучше начать с трех подходов по полчаса — утром, днем и вечером.

В первые дни удержать внимание на изгибах и прямых линиях чертежа было ой как непросто. Андрей никогда не страдал от проблем с концентрацией, но события минувших месяцев наложили существенный отпечаток. В голове безостановочно роились самые разные мысли: об умерших родственниках, об ушедшей жене, о Данииле, о Темной сущности, о Медиане, о тех видах письменности, что Андрей, возможно, никогда больше не увидит. Он размышлял об изменениях, произошедших с ним, пытался вникнуть в их причины.

К тому времени Волошин официально прикрыл «Кабинет биоэнергетической диагностики», сдав помещение арендодателю. Он не отвечал на звонки старых клиентов и никого не принимал на дому. По сути, перестал работать и жил на сбережения, саккумулированные за предыдущие годы. Банковский вклад таял медленно — учитывая, что деньги Андрей тратил в основном на нехитрую пищу и абонемент в бассейн.

Так можно ли было сказать, что он отвернулся от людей, которым так искренне хотел помочь, в порыве изощренного эгоизма — или это была вынужденная мера, призванная повысить его мощь и в перспективе спасти еще большее количество жизней? Ушел ли он в аскезу, думая в первую очередь о себе, а не о других? Имел ли моральное право отворачиваться от них в принципе?

Андрей приходил к выводу, что да, имел. А еще он понимал, что его собственная система ценностей, непогрешимый моральный компас и свод принципов только что продемонстрировали свою несостоятельность. В мире, где на самом деле нет никаких правил и, похоже, не существует фатума, отдельная личность может творить всё, что ей заблагорассудится, — так отныне размышлял Волошин.

Почему Андрей отверг идею предопределенности судьбы, где вся его жизнь кем-то расписана наперед, и стал посматривать в сторону теории хаоса? Ответ был прост: Даша.

Волошин прекрасно помнил, как счастлива она была в день, когда он сделал ей предложение. Он помнил собственное восприятие брака как нерушимого союза, монолитной единицы. В его четко структурированном сознании бывшего шифровальщика брак относился к той категории, которая могла считаться константой. Если ты женат — это на всю жизнь. Это значит, что два человека будут верны друг другу, будут держаться друг за друга, будут заботиться друг о друге до самого заката.

Измена Даши наглядно продемонстрировала, как наивна и несовершенна была выстроенная им система координат. Оказалось, другая сторона вполне может не разделять его идеалистических убеждений. Человек, которого ты привык считать своей половиной, может встать и уйти. А если одно из условий уравнения оказывается ложным — значит, ложно будет и всё уравнение в целом.

Мир для Андрея перестал быть продуманной, выверенной, математической моделью, в которой всё подчиненно внутренней логике.

Отныне это было холодное, неконтролируемое, хаотичное место, где никакой моральный закон не имел действительной силы.

Дядя Сергей и Алина Спиридоновна говорили, что не Андрей владеет своим даром, а целительство обладает Андреем. Но сейчас он понимал: подобное утверждение отражает не более чем частный взгляд на вещи. Вовсе не значит, что оно ошибочно, просто это — всего лишь мнение всего лишь двух человек.

У Волошина появилась своя точка зрения, прописанная жизненным опытом. Это был его дар, и только он мог распоряжаться целительской силой по своему усмотрению. Только Андрей Волошин — и больше никто.

Чтобы тело соответствовало требованиям углубленных медитативных практик, Волошин не просто вернулся к физическим тренировкам, но и значительно усилил их. Он вновь отказался от алкоголя, а бегал, плавал или занимался на гимнастических снарядах почти каждый день. Через тренировки тела он закалял разум.

И подобный подход вскорости принес плоды. К концу февраля Андрей мог непрерывно медитировать уже не три раза по полчаса, а дважды в день по два часа. Он научился без проблем вгонять себя в трансовое состояние. Эмоции, лишние воспоминания, беспорядочные мысли — Волошин отринул всё, становясь более чистым, полым.

Сила воли и стремление достичь цели сделали медитации необычайно эффективными. Спустя полтора месяца после начала практики он полностью вытравил из себя чувство вины, скорби, тоски, боли от предательства.

За ненадобностью он отбрасывал один оттенок личности за другим, сильнее удаляясь от социума. Его контакты с внешним миром ограничивались звонками Киму и визитами к матери в конце недели. Всё остальное время Андрей медитировал, читал, тренировался — и отрекался от себя прежнего. Молодого человека вела лишь одна цель: он жаждал отыскать бога. И вовсе не для того, чтобы задать вопросы, терзавшие еще год назад. О нет.

Андрей хотел доминировать — над постулатами окружающего мира, над существом, которое якобы написало его жизнь. Полумифической Медиане он вознамерился противопоставить собственную волю — ту силу, что всегда была его отличительной чертой.

В своем фанатичном желании стать существом более высокого порядка, чем он был сейчас, Андрей отринул даже этику и мораль — две характеристики, которые вели его на протяжении двадцати девяти прожитых лет и до сего момента оставались определяющими факторами принятия решений.

Всего за два месяца обладающий колоссальной волей человек пересобрал новую личность — холодную, бесстрастную, чей удивительный дар больше не сдерживали сомнения. Он ощутил в себе силу, которую мог противопоставить богу, и когда этот момент настал, бог дал о себе знать.

7.1

Нельзя сказать, что озарение пришло к Волошину спонтанно. Он добирался к этому долгим путем, каждый день перекраивая психику и мировосприятие. Он не просто всем сердцем жаждал встречи с богом, но призывал его в молчаливых медитациях, стараясь, подобно радиоприемнику, уловить необходимую частоту.

Поэтому в день, когда от бога поступил ответный сигнал, предчувствие этого свершения преследовало Андрея с самого утра. Усаживаясь напротив чертежа Медианы, он уже знал, что сегодня замысловатая фигура с листа ватмана распахнет перед ним двери в иную реальность. Так и случилось.

Спустя пятнадцать минут после начала практики сознание Андрея преобразилось, изменив восприятие окружающего мира. Он почувствовал себя невообразимо маленьким — крохонькой пылинкой на полу Эрмитажа. Мир стремительно ширился, распаляясь до бесконечно огромных величин. От этого сумасшедшего ощущения перехватывало дыхание, но желания бросить начатое не возникло — настолько чарующим и уникальным оказался опыт.

Перед внутренним взором Андрея вспыхнули огни — хорошо знакомые фары красного и зеленого цветов. Это было столь похоже на видения из детства, что Волошин вновь ощутил себя тринадцатилетним подростком, только-только испытавшим горечь утраты родных людей, но еще не окунувшимся в омут человеческих трагедий.

Сперва огни мерцали, будто взбесившийся семафор, лишь затем, вечность спустя, став монотонными. Андрей почувствовал, как вместе с их излучением в него проникает Информация. Четвертое измерение, подчинявшее себе мир, созданный Медианой, проложило мостик, по которому Андрею напрямую передавалось послание от бога, — словно некто очень аккуратный выверенными движениями натренированных за годы практики рук управлял работой нейронов, фасуя информационные байты по нужным слотам.

Волошин не мог сказать, как долго это продолжалось, но закончилось тем, что на смену красочному образу светофора пришли вполне конкретные изображения. Сперва это была планета Земля — величественная и яркая, она вращалась по положенной ей траектории. Смена угла наблюдения привела и к смене локации — буквально секунду спустя, будто кто-то переключил канал, перед Андреем раскинулся Серпейск.

Казалось, телепатическая новостная программа вела прямую трансляцию из родного города Волошина — он лицезрел современный ему Серпейск, наконец-то оглушенный снегом на излете января.

Затем точка зрения сместилась в смутно знакомый район: Старый город, часть Серпейска, сохранившая в себе постройки полуторавековой давности. Взор Андрея пролетел над одним из многочисленных монастырей города, а затем спустился ниже, к устью реки Кары, традиционно делившей Серпейск на две неравные части.

Там, среди плотных снежных скатов, укрывших буйный кустарник, Андрею продемонстрировали лаз — малое, абсолютно незаметное со стороны углубление, ведущее в темные холодные катакомбы. Невидимый спутник потянул сознание Волошина дальше и глубже — под землю, под крутую насыпь Красной горы, от которой, по преданиям, семь столетий назад взял свое начало Серпейск.

Волошин мчался по туннелям, вымощенным серым камнем, пока не оказался в абсолютно круглом, не имеющем стыков и углов помещении, в центре которого парил бесформенный изумрудный силуэт. Невиданный феномен манил сочным, насыщенным свечением и едва осязаемым теплом — не было никаких сомнений, что источником знаний, посылаемых напрямую Андрею, является именно он.

Это была Медиана. И она только что показала, где ее искать.

Остаток дня Андрей потратил на подготовку. С антресоли он достал покрывшийся пылью ноутбук и погрузился в историю родного города. Серпейск обладал целой россыпью разнокалиберных легенд. Одна из наиболее жутких гласила, что под его поверхностью скрывается замысловатый лабиринт старых тоннелей, — по сути, второй город.

Музей хранит в своих архивах массу достоверных источников, свидетельствующих о том, что в начале пятнадцатого века для защиты города от набегов татаро-монголов была разработана система подземных коммуникаций «Засов». Она увязывала между собой Серпейский кремль и несколько монастырей и использовалась воеводами для скрытого перемещения войск, хранения еды, пополнения запасов воды: «Засов» подразумевал потайные выходы к Каре.

Согласно всё тем же источникам, в двадцатых годах прошлого столетия во время проводимой большевиками всеобщей секуляризации монахи использовали катакомбы для сокрытия редких икон и прочего церковного имущества. Обнаружив тайный город, большевики решили взорвать ходы в катакомбы, навсегда перекрыв доступ к витиеватому лабиринту.

В наши дни легенда о подземелье стала настоящей приманкой для различных сталкеров и охотников за древностями. Один из частично уцелевших входов даже удалось обнаружить, однако дальнейшее продвижение вглубь системы «Засов» оказалось невозможным: ученые выявили критичную концентрацию радона — газа, смертельно опасного для человека.

Каждому жителю Серпейска, знакомому и с историей, и с байками, что она породила, давно было ясно: записи о подземном лабиринте так и останутся легендами. Никто никогда не сможет прогуляться по городу-дублеру. Однако Андрею Волошину совершенно открыто продемонстрировали действующий и, надо полагать, безопасный вход.

Когда он закончил изучение городских интернет-порталов, день давно перевалил за середину. Яркое, но холодное февральское солнце склонилось на запад, однако перспектива надвигающейся темноты не угнетала Андрея. С недавних пор его вообще ничто больше не угнетало.

Он походил на машину, робота идеальной сборки, имеющего лишь одно призвание: достигать поставленных перед ним целей. А потому не видел смысла и дальше откладывать то, к чему шел весь последний месяц.

Наскоро перекусив, Андрей тщательно вымыл посуду. Затем достал небольшой спортивный рюкзак и укомплектовал его всем, что только могло пригодиться: двумя электрическими фонарями, семиметровой веревкой, комплектом запасных батареек и флягой воды. Хотел взять и еды, но потом прикинул, что вряд ли она вообще потребуется в намечающейся одиссее. Едва ли ему может понадобиться хоть что-то, кроме фонаря и веревки.

Он также вынул чертеж Даниила из рамки и, сложив вдвое, убрал в отделение для бумаг.

Оделся Андрей по-походному: теплые туристические брюки оливкового цвета и плотная бордовая непродувайка от костюма для езды на горных лыжах. Это были его цвета.

Квартиру Волошин покидал, когда уже совсем стемнело, и, прежде чем прикрыть дверь, постоял на пороге. Он вспомнил, что сегодня — конец недели, а значит, он должен был проведать мать. Но тяга к битве полностью овладела молодым человеком.

Пустое, тихое жилье, после ухода супруги казавшееся безжизненным инкубатором, вызвало в нем позабытое чувство привязанности. Не без легкой грусти он подумал, что едва ли сегодня вернется домой. Если когда-нибудь вообще вернется.

В душе зародилось странное ощущение езды в один конец. Что это? Реакция разума на сверхъестественное или предчувствие печального исхода? Но даже если и второе — разве мог Андрей остановиться и пойти на попятную? Нет, не мог. Только не он. Только не теперь.

Волошин закрыл за собой дверь.

Похрустывая нетронутым, пушистым снегом, Андрей спускался к устью Кары. Он освещал дорогу одним из прихваченных фонариков, хотя особой нужды в этом не было: полная луна в чистом звездном небе красиво подсвечивала белоснежную пелену склона.

Движения Андрея были выверенными и четкими. Он совершенно точно знал, куда идет и что его там ожидает. Сомнения, да и вообще посторонние мысли больше не терзали его. Внутренний мир Волошина представлял собой идеально ровную поверхность реки в теплую безветренную погоду.

Тайный лаз, сокрытый природой, оказался в том самом месте, что было показано ему в утренних видениях. Требовалось лишь продраться сквозь голые стебли кустарника да заглянуть под небольшой овражек. Малое углубление, более напоминающее нору какого-то крупного зверька, располагалось под замысловатым углом, не позволявшим его обнаружить человеку, стоящему в полный рост.

Неудивительно, что частые рыбаки или даже целеустремленные сталкеры, искавшие ход в тайные катакомбы под городом, не замечали лаз. Для этого необходимо было точно знать, где остановиться, где присесть, куда посмотреть. Андрей знал. Он был уверен в своих видениях, даже не допуская возможности обычных галлюцинаций, вызванных частыми и длительными аутотренировками.

Бог призывал своего апостола.

Волошин посветил в нору. Луч продирался вглубь на пару метров, а затем растворялся в темноте подземных переходов. Андрея это не пугало: красно-зеленые огни в точности показали маршрут.

Он снял рюкзак, выставил его перед собой подобно щиту и, как следует оттолкнувшись от стылой земли, нырнул внутрь лаза. Габариты рюкзака были не намного меньше размеров норы, поэтому он сильно терся о землянистые стенки прохода. В лицо сыпало холодное крошево грунта.

Первым рывком Андрею удалось продвинуться на половину туловища. Плечам и локтям было где разгуляться, но вот рюкзак норовил застрять, если бы диаметр тоннеля сузился хотя бы сантиметра на три.

Работая руками и коленями, Волошин полностью углубился в нору. Слушая шорох одежды, собственное равномерное дыхание, он целеустремленно пробирался вперед. Через пару метров убедился, что на пути не ожидается никаких лишних преград: тоннель оказался свободен от завалов и перекрытий, что позволяло человеку средней комплекции достаточно сносно перемещаться в нем, отталкиваясь ногами и локтями.

Андрей перестал использовать рюкзак в качестве тарана — просто положил перед собой и, легко толкая, продолжил путь. Упрощало задачу и то, что тоннель медленно, но совершенно точно уходил под землю. Угол наклона был незначителен, практически незаметен, но Андрей предположил, что, пролегай он по прямой, упражнение в переползаниях далось бы значительно тяжелее — даже с учетом великолепной физической формы, в которую Волошин привел себя в последние недели.

Как долго он полз и какое расстояние покрыл, с точностью Андрей сказать не мог, но по ощущениям выходило около двадцати пяти метров. Ориентиром служили воспоминания о далеких курсантских годах, когда на уроках по общей тактике Волошину приходилось на время ползать двдацатиметровку в высокой летней траве, с автоматом и в противогазе.

Так что сейчас он не сомневался, что преодолел метров двадцать пять — тридцать и при этом сместился под землю метров на пять.

Конец переползаниям обозначился, когда луч света уткнулся в каменную стену впереди. От нее Андрея отделяло совсем небольшое расстояние и резкий скат вниз. Волошин подполз к концу тоннеля, опустил луч фонарика. Пол находился на глубине в полтора метра. Андрей сбросил рюкзак, вывалился из лаза.

Поднявшись на ноги, осмотрелся, водя фонарем из стороны в сторону. Он находился в широком коридоре, вымощенном знакомым серым камнем, с потолком высотой более двух метров. Здесь было даже прохладней, чем на поверхности, довольно сухо, пускай ноздри и сверлил легкий душок сырости. Никаких других посторонних запахов Андрей не различал.

Конечно, можно было допустить, что Волошин окунулся в концентрат летального газа, не имеющего вообще никаких ароматов, но только целитель очень сомневался в том, что его заманили в ловушку. Медиана звала апостола с вполне конкретной целью, и едва ли цель эта заключалась в умерщвлении от подземных испарений.

Пока что единственной видимой проблемой был путь обратно, на поверхность. Тоннель, уходящий под землю, оказался легок в преодолении, чего не скажешь, отправься Андрей назад тем же путем. Правда, о возвращении домой Волошин не помышлял.

Он двинулся вперед по коридору, направляя фонарик то под ноги, то на стены справа и слева. Его удивляла чистота, царящая в переходе, которому могло быть около шести сотен лет. Ни осыпавшейся кладки, ни останков мелкой живности. Возникало ощущение, что раз в неделю сюда наведывается монах с метлой — обмахивает пол и стены подземелья.

Как и в утренних видениях, метров через пятнадцать Андрей остановился перед каменной дверью без ручек и петель. Это был лишь прямоугольный контур посреди стены. Его наличие нисколько не смутило Волошина. Нельзя потянуть — значит, нужно толкать.

Он положил ладонь на холодную шершавую поверхность и надавил всем телом. Вопреки ожиданиям, не встретил никакого сопротивления. Преграда будто растворилась в пространстве, а ладонь устремилась в пустоту. Волошин едва удержал равновесие, чуть не клюнув носом в пол. Встав же прямо, обнаружил, что находится уже отнюдь не в холодном темном коридоре. Да и фонарь больше не требовался.

Очутился Андрей в помещении с совершенно круглыми стенами, полом и потолком. Он видел это место при медитации, и тем не менее резкий переход от квадратной формы к абсолютно круглой производил впечатление. Он словно попал в обрубок широкой водосточной трубы.

Волошин отключил фонарь, поскольку помещение заливал приятный изумрудный свет — его источник находился посреди пространства. Как и в видении, это было объемное, бесформенное зеленое пятно размером с невысокого человека, повисшее сантиметрах в двадцати от пола. Больше всего оно напоминало рваное пламя изумрудного огня.

Андрей стоял в паре метров от пятна, завороженный его красотой и живостью. Это было произведение искусства неведомых сил, и, должно быть, немногим людям на планете удавалось воочию наблюдать столь уникальное явление. Пламя не источало никаких ароматов, однако от него исходили легкие волны приятного ненавязчивого тепла.

Волошин ощутил себя путником, который наконец-то, спустя десятилетия странствий, вернулся в отчий дом. Вот он — последний рубеж. Точка невозврата.

Сегодня меня не станет.

Он снял с плеч рюкзак, расстегнул молнию, достал сложенный вдвое чертеж Даниила. Еще раз взглянул на замысловатую фигуру, сочетавшую в себе, возможно, все человеческие познания в области геометрии.

Медиана. Она была произведением искусства сама по себе. Но пророк не просто так отдал Андрею свой главный труд. Именно чертеж являлся тем ключом, что откроет «ящик Пандоры».

Волошин приблизился к пятну, аккуратно поместил чертеж в самый центр. Когда руки прошли сквозь яркое световое поле, их обдало согревающим теплом. Отпустив лист ватмана, Андрей наблюдал за тем, как тот остался внутри пламени, будто увяз в густой субстанции.

Он вернулся на прежнее место и стал ждать. Что-то должно было произойти. Волошин положил рюкзак на холодный сухой пол, уселся сверху — просто путник, совершающий очередной привал возле костра. Костра зеленого цвета.

Метаморфозы начались минуту спустя.

Сперва исчезла бумага. Белый ватман растворился в зеленом сиянии, точно в кислоте. Однако чертеж Даниила остался на прежнем месте — он просто лишился физической плоскости, на которой был выполнен, и теперь подвис, объятый зеленым туманом.

Затем переменилась форма самого пятна. Из рваного хаотичного сгустка энергии оно обернулось идеальной сферой диаметром чуть больше метра. Возникшая фигура точь-в-точь походила на те, что посещали Андрея в детских видениях. А может, она была одной из них?

Многослойная геометрическая инсталляция Даниила тоже пришла в движение. Она медленно расползлась на множество фрагментов, словно модель, которую разобрали сразу после сборки.

Треугольник, квадрат, параллелограмм и другие фигуры, из которых состояло творение пророка, теперь плавали внутри сферы, словно рыбки в аквариуме. В их размеренных, на первый взгляд случайных траекториях угадывалась некая упорядоченность. И тогда Волошин понял, что превращение завершено.

Джинн выпущен из бутылки.

— Здравствуй, Андрей, — вторя его догадке, прозвучал в голове голос.

Это случилось внезапно, как выстрел стартового пистолета. Андрей не понял, откуда исходили звуки, зато возникло стойкое, не слишком утешительное ощущение: всё подходит к концу. Он завершал свой многолетний квест, и голос из ниоткуда — как щелчок, с которым захлопнулась дверь в камеру смертников.

Волошин помолчал, наблюдая за течением геометрических фигур, затем спросил:

— Медиана?

— Да.

— Я пришел. Зачем ты меня звала?

— Твое появление здесь обусловлено не моим желанием, а твоим предназначением. С момента физического воплощения в текущей реальности линия жизни Андрея Волошина была расписана испытаниями, главная цель которых заключалась в формировании той личности, что способна добраться до этой комнаты.

— Расписана кем?

— Мной.

Андрей проследил, как небольшой треугольник подплыл к границе сферы, уткнулся в ее стенку и, отпружинив, продрейфовал в обратном направлении, слегка сменив траекторию.

— Стало быть, все накопившиеся за последние годы вопросы я могу адресовать лично тебе?

— Ты получишь столько ответов, сколько тебе нужно.

— У меня очень много вопросов.

— Во времени мы не ограничены. Здесь время вообще не имеет силы.

— Ну хорошо, — Андрей поерзал на рюкзаке, усаживаясь поудобнее. — Тогда начнем с детства. Перед тем, как погибли мои брат и отец, я… я пожелал им смерти. Очень искренне. А потом почувствовал, как с меня сошла некая сила. Что это было? Я убил своих родных?

Ответ Медианы последовал незамедлительно, без малейших провисаний:

— Нет. То, что ты ощутил, являлось потоком воли более высокого порядка, которая запустила цепь испытаний.

— Другими словами…

— Они погибли потому, что должны были.

Андрей провел языком по губам, прислушиваясь, какие эмоции вызвал в нем первый ответ бога. Он не почувствовал ничего.

— Но почему Петр? Ему так многое было дано, он мог стать кем угодно.

— Петр не мог стать никем. Его линия жизни не подразумевала дальнейшей реализации.

— Но зачем тогда столько талантов расходному материалу?

— Потому что без талантов Петр не вызывал бы необходимого уважения и его смерть не потрясла бы тебя так сильно, как требовалось.

— Требовалось для чего?

— Для инициации сознания. Поскольку ты от рождения наделен высокой психологической устойчивостью, лишь крайне сильный стресс мог подстегнуть тебя к приему важной информации. Вызвать подобный стресс должна была гибель ближайших родственников.

Андрея обескуражила та прямота и холодная непосредственность, с которой Медиана отвечала на вопросы. Будто машина выдавала статистику жертв страшного теракта.

— Если всё, в том числе и мой характер, прописано еще до моего рождения…

— Физического воплощения.

— …не проще ли было сразу прописать меня более слабой личностью и не трогать родных?

— Если бы ты обладал более слабой психикой, то не выдержал бы собственного дара. Телепатируемая информация спровоцировала бы сильнейшие психические отклонения.

— Что за телепатируемая информация?

— Потоки красных и зеленых излучений, которые ты принимал, формировали канал передачи информационных массивов внутри цветового спектра. Пережитое несчастье возбудило психику, привело ее в тонус, и ты смог усвоить необходимые знания без рисков для здоровья.

— Какую именно информацию?

— В подростковые годы я вложила в тебя знания о человеческом теле, а также методики врачевания девяти различных цивилизаций. Благодаря этому ты всегда безошибочно ставил диагноз. Все необходимые навыки уже находятся в тебе. Ты просто не успел проложить мост к их основному массиву.

— Короче говоря, Петр и отец погибли ради того, чтобы ты безболезненно закачала в мою голову данные нескольких цивилизаций?

— Чтобы подготовить твою нервную систему, да. Их смерть запустила долгоиграющий процесс испытания перерождением, переходом к качественно новому вектору жизни.

Андрей усмехнулся. От накатывавшего беспомощного гнева его ладони сжались в кулаки.

— Хорошо, тогда почему же мне перекрыли дар в тот же год? Почему после удара головой я на долгие годы перестал видеть чужие болезни?

— Информации требуется время на усвоение — как в физическом, так и в психическом аспектах. В твоем случае для обработки и безопасного упорядочивания информационного массива потребовалось десять лет.

Андрей умолк, глубоко задумавшись. Медиана совершенно точно была права в одном: любая информация требовала времени для усвоения. Вот и сейчас Волошин взял тайм-аут, чтобы переварить услышанное.

В круглом помещении воцарилась абсолютная тишина. Геометрические фигуры бесшумно скользили внутри парящей изумрудной сферы. Андрея никто не подгонял. Время здесь не имело значения.

— Ладно, — наконец ожил целитель. — Поехали дальше. Мара. Если ты и правда управляла моей жизнью, зачем столкнула нас лбами и свела с девушкой, которая в конце концов меня предала?

— Второе испытание — битва с драконом. Оно было призвано продемонстрировать, насколько противоречив твой милосердный дар. Способность не только исцелять, но и уничтожать — вот что ты должен был познать. Появление Даши послужило катализатором к действию. Если бы не ее зависимость от Мары — ты прошел бы мимо, не восстановил справедливость и не одолел бы дракона.

— Ты могла столкнуть меня с ведьмой десятками разных способов. Почему именно так? Зачем через… любовь?

— Именно любовь побудила тебя вступить в противоборство. Мать, жена, дочь — для мужчины нет большего стимула принять бой, чем угроза безопасности любимой женщины.

Волошин помолчал, оценивая логику бога.

— Хорошо, поехали дальше. Я уже спрашивал у Даниила, но хочу еще раз спросить у тебя… — Андрей осекся. Губы сжались в тончайшую полоску, а в темных глазах полыхнула звериная ярость. Чувства возвращались спустя месяцы отмирания. — Почему дед? Почему именно он? Это было больно.

— Правильно, больно. И потому — наиболее эффективно. Самые тяжелые, самые болезненные испытания несут самые важные уроки. Это испытание продемонстрировало наиболее значительную истину из всех.

— Что я не всесилен?

— Что ты — не бог, Андрей. В своем текущем воплощении ты — человек. А над человеком всегда будут довлеть силы, которые он не в состоянии превозмочь. Одна из них — смерть. Ты боролся с ней долгие годы и должен был осознать: человеком смерть не одолеть.

Андрей фыркнул, на вмиг ожесточившемся лице прорезалась кривая ухмылка.

— Как же я тебя ненавижу! Я думал, что избавился от этого чувства, — но нет! Ненависть к тебе сильна как никогда.

— Ненависть — естественная человеческая реакция. Один из эффективнейших стимулов к действию.

Андрей покачал головой. Внезапно ему захотелось рассмеяться. Хохотать без причины — громко, безудержно, через стиснутые губы.

— Допустим, я понимаю твою логику. Но с изменой жены ты ходила по краю. Я ведь любил ее. По-настоящему любил. Ты сильно рисковала, забирая это у меня. Еще чуть-чуть — и я бы сломался.

— Нет. Не сломался бы. Сила воли, заложенная в тебе, способна уберечь от любого потрясения. Но через предательство ты усвоил последний из важных уроков.

— Что, спасая людей, я никогда не смогу быть одним из них?

— Что твой дар сдерживала твоя человечность.

Андрей с возросшим интересом уставился на Медиану.

— О чем ты сейчас?

— Полная реализация любого дара простирается далеко за пределы человеческой сути. Но прежде чем что-то приобрести, нужно от чего-то избавиться. Если бы не предательство Даши, ты бы не пришел к аскезе, не совершил быстрый и качественный скачок в саморазвитии. И не стал бы той личностью, какой сегодня явился сюда — уравновешенной и чистой. Опустевший сосуд, способный воспринять информацию следующего порядка.

— Ты создала меня… Вылепила таким, каким я нужен тебе.

— С точки зрения вектора жизни в этом нет неожиданности. От появления из утробы матери до прихода в место силы каждый твой шаг был предопределен.

— Прямой, как рельс, путь.

Андрей устало опустил плечи, он злился и негодовал одновременно. Прожитые годы показались искусственными, будто он был актером, исполнявшим прописанную роль, совершенно не зная себя.

— У тебя еще остались вопросы?

— Да, один. — Андрей провел рукой по пересохшим губам. Он позабыл о фляге в рюкзаке. — Я сегодня умру?

Впервые за время их беседы Медиана ответила с едва уловимой задержкой.

— Твой вопрос не совсем корректен.

— В смысле?

— Ты здесь не ради смерти, а ради второй ступени перерождения.

— Снова перерождение? Во что?

— Позволь показать.

Что-то изменилось в круглом помещении. Странные ощущения сдавили голову Андрея, будто кто-то стравил давление. Слева от Медианы появилось новое действующее лицо — точно такое же пятно, напоминавшее пламя, только красного цвета.

На этом загадочные перемены в комнате не закончились, и через несколько секунд уже справа от Медианы возникло третье пламя — черное. Оно походило на Темную сущность, с которой Андрей схлестнулся во время заключительной попытки излечить деда, однако не имело того устрашающего контура «теневолка».

Стройным рядом они нависали над Андреем, будто войско иноземных захватчиков. Черный, зеленый, красный. Три цвета, определявших жизненный цикл Андрея Волошина.

— Это что такое? — спросил он у бога.

— Момент, где моя воля перетекает в твою. Здесь заканчивается прописанная мною линия жизни и начинается твоя собственная.

— Что-то не совсем понимаю…

— Я предлагаю тебе выбор, Андрей.

При этих словах лицо Волошина преобразилось. Оно стало еще жестче, более волевым. Тихо, вкрадчиво он спросил:

— Какой выбор?

Правое бесформенное пятно полыхнуло черным огнем:

— Это — твоя тень. Твоя человечность. Слабость, сомнения, терзания, вина. Всё, что делало тебя человеком, заключено в ней. Если ты выберешь тень, то примешь себя прежнего. Постепенно дар целительства угаснет. Ты найдешь ремесло по душе, вернешь жену, у вас появятся дети, а каждый день будет наполнен воспоминаниями о подвигах, которые ты совершал. Тебя не настигнут большие потрясения, но и остаток жизни будет подчинен круговерти обычного человека.

Черное пламя слегка побледнело, но тут же вспыхнуло красное.

— Это — твой дар. Истинная мощь в первозданном виде. То, к чему тебя готовили. Приняв его, ты окончательно избавишься от привязанностей, эмоций и чувств. Это позволит максимально раскрыть заложенный в тебе потенциал и стать тем, кого я нареку Демиургом Милосердия — врачевателем и защитником обитателей текущей реальности. Существом более высокого порядка.

Андрею казалось, что доходившие до него волны тепла как будто стали горячее.

— Твое финальное испытание — урок выбора. Что будет дальше, зависит от тебя.

В круглом помещении надолго воцарилась тишина. И Медиана, и два ее приспешника никуда не торопились и не подгоняли человека. А Волошину было страшно. Он уже осознал, что, спустившись в кроличью нору, купил билет в один конец.

Сегодня я умру.

Это будет мягкая, ненавязчивая смерть в лучах изумрудного тепла.

Как обычно, в мгновения тяжеловесной хандры, Волошин обратился вглубь себя, к своей памяти. Андрей вспомнил, как отец вывозил их с братом на войсковой полигон, учил стрелять из пистолета; как потом замерзшие руки пахли порохом, а в кармане гордо побрякивали гильзы. Вспомнил, как брат, чемпион Серпейска по дзюдо, обучал его задней подсечке, опрокидывая Андрея на линялый ковер в их комнате. Он делал это мягко и всегда безболезненно.

Вспомнил, как мама покупала в школьном буфете пирожное «картошка» — то самое, которое сейчас не купить за все деньги мира; как дед вырезал для него лук, тетивой которому служила бечевка от пучков свежесрезанных прутьев.

Вспомнил жену, как неподдельно счастлива она была в момент, когда он достал кольцо…

Внезапно Андрей понял, что не хочет умирать. Он боялся смерти, хоть и сражался с ней почти каждый день. Но еще сильнее боялся перестать быть человеком. Лишиться воспоминаний и всех тех радостей, печалей, надежд и отчаяний, что хранила память. Впервые за долгое время он увидел крепкую, неразрывную связь с семьей, от которой сам же порой отворачивался.

Андрей опустил глаза, посмотрел на разжавшиеся ладони — они тряслись. От страха ли?

Медиана ждала. Угловатые фигурки дрейфовали в ее зеленом брюхе, безучастные ко всему происходящему глубоко под городом С. Андрей переводил взгляд то на черное пламя, то на красное. Оба они слегка померкли, в сиянии значительно уступая изумрудной сфере. Волошина по-прежнему никто не торопил.

Наконец он промолвил:

— Знаешь… Когда я встретился с твоим вестником, Даниилом, он сказал мне, что Медиана — это упорядоченная система, которая не совершает ошибок. Я поверил ему. И до сего момента думал именно так. Но ты не непогрешима. И не так умна, как мы, люди, думаем о богах. Да, ты создала мою жизнь. Выверила каждый момент. Каждое испытание, через которое я проходил, появлялось в нужное время. Но сейчас, под занавес, ты допустила фатальную ошибку. Хочешь знать, в чем она заключается?

Медиана помедлила во второй раз.

— В чем?

Андрей поднял глаза.

— Ты предоставила мне выбор. Видишь ли, Медиана, я прошел путь, вымощенный тобой. И к финишной черте со мной действительно произошли изменения: я обозлился. В голове у меня — только шум и ярость, и я хранил это чувство для последнего рывка.

Сердце Волошина заколотилось, будто он ударился в спринт. Дыхание стало отрывистым. Он сжал кулаки, стараясь унять страх и пробудить мужество, которое, как он надеялся, всё еще хранилось в нем.

— Что ты вознамерился сделать, Андрей?

— Я превзойду тебя.

Андрей медленно поднялся на ноги. Теперь он стоял прямо, во весь рост. Плечи расправлены, голова поднята гордо, непокорно. Лишь неспокойный блеск в глазах выдавал напряжение, с которым боролся молодой человек.

— Это невозможно. Я — первопричина всего. Ты не можешь повлиять на функцию, являясь ее составляющей. Твоя миссия — врачевать, а не перекраивать реальность.

Волошин едва перевел дух. Горло схватили спазмы, глаза застилал туман.

— Ты привела меня сюда, но даже не понимаешь, что создала по дороге. Не способность исцелять является моим величайшим даром. Моя главная сила — это воля. Ее я наращивал и приумножал весь путь. И сейчас я готов противопоставить свою волю — твоей.

По круглой комнате побежала дрожь. Давление совсем рухнуло, Волошин практически перестал видеть.

— Андрей, это бессмысленно. Ты не сможешь перебороть силу, создавшую тебя.

Его трясло как в лихорадке. Теперь — либо идти в бой, либо умирать в покорности.

— Возможно. Почти наверняка человек по имени Андрей Волошин сегодня перестанет существовать. Но ты сама наделила меня волей и предоставила право выбора. Я бросаю тебе вызов.

— Андрей, ты просто растворишься в общем потоке энергий. Я — равноудаленный центр нескольких реальностей, источник силы, которую ты не в состоянии даже вообразить. Я — Медиана!

Слезы покатились по впалым щекам Волошина.

— А меня зовут Доктор Шифр, — севшим голосом проговорил он. — И я взломаю тебя.

Сказав последние слова, Андрей приблизился к богу. Он погрузил руки в теплое изумрудное сияние, в хитросплетения геометрических фигур — и приступил к разгадке самого сложного шифра в своей жизни.