Доктор Разумов. Книга 1

Глава 1

Император французов, Его Императорское Величество Наполеон Буонапарте почтил нас своим визитом на прошлой неделе. Заехал в гости — да так и остался. Потчевать вином гостей в нашей клинике строго запрещено, даже такого уровня. Поэтому Наполеону, соблюдая все почтения и выказывая всякое уважение, поставили галоперидол в ягодицу, выписали амисульприд и лоразепам два раза в сутки для стабилизации. А чтобы не бегал ночью в военные походы добавили снотворное — зопиклон.

— Редкость, — сказала Аня, медсестра, глядя как Буонапарте стоит в очереди за утренней кормежкой.

— Прости, что? — не понял я.

— Говорю, сейчас редко встретишь Наполеона. Я, признаться, первый раз вижу. В основном политики и артисты. Джареда Лето вот видела, когда практику в Кащенко проходила.

— Бред величия, — ответил я. — Классический параноидный бред.

— Они, — Аня кивнула на очередь, — как зеркало времени.

Я глянул на медсестру. Философские нотки в разговоре у Ани часто проскальзывали.

— Пять лет назад у нас был бум на «президентов США», в прошлом году — на «инопланетян». А «Наполеоны» это уже архаика. Они все старые, им же всем за семьдесят. Молодежь уже про Наполеона и не слышала толком.

— Реликт, — ответил я, глядя на трясущегося Буонапарте. И подумал, что я тоже в какой-то степени такой же реликт. — Завтра переведем его на рисперидон, если не будет агрессии.

Аня кивнула, записала в блокнотик назначение.

— Андрей Геннадьевич, а если…

Договорить она не успела. Все произошло в считанные секунды.

Я давно обратил внимание, что в моменты острых кризисов у больных открывается какой-то паранормальный резерв сил и ловкости. Они с легкостью могут победить олимпийского чемпиона в любой категории. Вот и Наполеон, до этого трясущийся и размякший, вдруг сжался весь как пружина и подскочил к медсестре.

В правой руке пациента что-то блеснуло.

«Твою мать», — только и смог подумать я. Недоглядели санитары. Их косяк.

Ложка. Обычная столовая ложка для супа. Правда, с некоторыми переделками. «Наполеон» сточил край ручки о кафельный пол, превратив её в подобие кинжала. Неровный, но острее, чем любой скальпель в операционной. Очумелые ручки, твою мать.

— Arrière, vous autres! — рявкнул пациент, приставив самодельное оружие к горлу медсестры. — Отойдите от меня, изменники!

Аня вся вжалась, замерла. Испугалась. Оно и понятно, молодая еще, мало такого видела. А вот я насмотрелся за свою жизнь…

— Тихо, — ровным голосом произнес я. — Спокойно.

— Отойдите от меня! — прорычал тот.

— Ваше Императорское Величество, — сказал я, медленно поднимая руки ладонями вперёд. — Прошу вас, опустите оружие. Медсестра не причинила вам вреда.

— Она шпионка, — прошипел он, ложка чуть сильнее вдавилась в кожу Ани. — Она из свиты Блюхера. Я знаю этот запах. Они все пахнут пруссаками.

— Ваше Величество, вы ошибаетесь. — Я сделал крошечный шаг вперёд. Сантиметр. Ещё сантиметр. — Это Анна. Она ваша верная подданная. Она принесла вам завтрак. Она очень сильно уважает вас.

Наполеон на секунду заколебался. Его глаза метнулись в сторону — в коридор, где уже собирались санитары. Я краем глаза заметил, как один из них тянется к рации. Чёрт, только не это. Группа захвата в такой ситуации — это смерть для Ани. Вломятся, схватят, вырубят. Но Наполеон успеет сделать свое жуткое дело. Одно резкое движение — и всё.

— Уберите людей, — приказал я. — Я сказал уберите. Назад.

Санитары замерли. Я повернулся только головой, не опуская рук, подал знак. Санитары отступили.

— Ваше Величество, — продолжил я, возвращая всё внимание к Наполеону, — вы собирались отвоевать Москву? Вы говорили об этом вчера. Помните? Я ваш советник. Ваш верный маршал. Я хочу помочь вам разработать план.

Ложка чуть дрогнула. Аня судорожно вздохнула. Я видел, как она старается дышать ровно. Умница. Специалист.

— Маршал? — переспросил Наполеон, с сомнением приглядываясь ко мне. — Ты не похож на маршала. У тебя нет мундира.

— Я в штатском, — сказал я спокойно. — Для конспирации. Здесь везде шпионы. Но я с вами. Посмотрите на меня, Ваше Величество. Я не боюсь вас. Потому что я ваш союзник.

Я встретился с ним взглядом. Бредовые пациенты порой не слышат слов, слова для них пустой звук. А вот эмоции, поведение, акценты — это они считывать умеют прекрасно, на уровне инстинкта. Если ты колеблешься, или боишься — пиши пропало.

На секунду мне показалось, что я вижу в его глазах возвращение реальности. Пациент моргнул. Рука с ложкой на мгновение ослабла.

— Я… я устал, — сказал он вдруг тихо, почти по-детски. — Мне снится Аустерлиц. Всё время снится. А потом я просыпаюсь, и они… они…

— Кто «они», Ваше Величество? — спросил я мягко.

— Те, кто хотят меня отравить, — прошептал он. — Они подсыпают яд в суп.

Ложка дрогнула ещё раз. Я сделал ещё один шаг. Теперь я был в полутора метрах от него.

— Ваше Величество, — сказал я, — позвольте мне увести шпионку. Мы поместим её в камеру. Под арест. А вы пока поедите. Я лично проверю вашу еду. Договорились?

Он посмотрел на меня. Какой знакомый взгляд. Опасный. Это буквально видно в глазах больного человека, как сознание балансирует на грани. Бред и реальность боролись в его глазах, как две армии на поле боя.

— Проверишь? — переспросил он. — Лично?

— Лично. Честью маршала.

«Наполеон» еще чуть ниже опустил ложку.

«Если рвануть прямо сейчас и выбить…» — проскочила шальная мысль. Но я тут же остановил себя. Нет, нельзя. Слишком опасно. Если не успею, допущу одну маленькую ошибку — и он проткнет медсестре горло.

Я выругался про себя. Вот ведь зараза какая, и метится точно в сонную артерию!

— Ваше Величество, — сказал я, чуть склонив голову. — Вы же великий полководец. И наверняка знаете, что такое стратегия. Шпионка сейчас ничего не скажет, она слишком напугана. Отдайте её моим людям. Мы выведаем у неё все планы врага. Это будет намного полезнее, чем просто убить её. Вы же не хотите потерять информацию?

Наполеон нахмурился. Его взгляд на секунду стал рассеянным — он переваривал мои слова. Ложка опустилась ещё ниже. Теперь она была не у самой артерии, а на сантиметр ниже, у ключицы.

— Ты прав, — сказал пациент медленно. — Информация и в самом деле важна, она ключ к победе.

— Да, Ваше Величество, — подтвердил я, делая ещё один крошечный шаг. — Я заставлю её говорить. У меня есть методы.

Он слабо усмехнулся.

— Ты похож на того, кто умеет допрашивать, — пробормотал он. — В тебе есть сталь.

Я почувствовал, как ложка дрогнула ещё раз. Теперь она была у самого плеча Ани. Девушка зажмурилась, по её щеке скатилась слеза.

«Главное не закричи, девочка, — подумал я. — Крики и паника только все усугубят. Только не закричи».

— Ты прав, — сказал Наполеон и чуть отстранил ложку, делая жест в мою сторону. — Эту прусскую крысу нужно допросить.

Я ждал этого момента. Рывок. Левая рука перехватила запястье «Наполеона» и выкрутила его наружу, правая в ту же секунду вцепилась в черенок ложки.

— Э-эе-кх! — закряхтел пациент, удивленный таким внезапным поворотом событий.

Я вырвал ложку из его пальцев и отбросил в сторону. Тут же подскочили санитары.

«Наполеон» взвыл от ярости. Он попытался ударить меня свободной рукой, но я уже был готов и к этому. Я перехватил его вторую руку, развернул его, зафиксировал к стене.

— Ваше Величество, — произнес я, — вы устали. Вам нужен отдых. Сражение окончено, — и приказал санитарам: — Фиксация мягкими бинтами. Дополнительно галоперидол пять миллиграмм внутримышечно. И проверьте его кровать — наверняка найдете таблетки, которые он не выпил.

Санитары уволокли в палату пациента. Я подошел к Ане.

— Ты как?

— Нормально. Вы спасли меня, — пробормотала она, голос её сел на последнем слове. — Он бы меня убил.

— Не убил, — соврал я. — Просто хотел напугать.

— У него это очень хорошо получилось! — нервно хохотнула Аня. Было видно, что ее еще трясет, но девочка быстро взяла себя в руки. — Но все равно… Эта ложка… у самого горла… Спасибо вам большое!

Она шагнула ближе ко мне. Я почувствовал запах её духов, что-то цветочное, сладкое, слишком яркое для больничного коридора.

— Андрей Геннадьевич, спасибо вам большое!

— Не стоит благодарности, — ответил я.

— Не благодарить?! Да я вам жизнью обязана! — Она улыбнулась. — А ловко вы его! Притворились маршалом. Да еще как подыграли! Я, признаюсь, такой игры никогда не видела. Сама поверила. Еще и меня в шпионку записали!

Аня хохотнула, щеки ее порозовели.

— Прусская шпионка! Это что-то новенькое! Кстати, вы обещали Наполеону, что разговорите меня. — В голосе медсестры зазвучала игривость, словно она вдруг нашла в этой ситуации что-то забавное. — И как вы собирались это делать? У вас есть особые методы допроса?

Уголки моих губ дернулись в улыбке. Заигрывания медсестры мне, уже порядочному старику, конечно же польстило. Но я понимал и механизм всего этого. Адреналин всё ещё бурлил в крови девушки, и эта её игривость — эта как спасательный круг. Мы оба пытались уйти от ужаса того, что только что случилось, спрятаться в шутку, как-то переварить внезапный стресс. Я анализировал ситуацию внутри себя, Аня же реагировала вот так… Больше бессознательно, конечно.

— Вы бы заперли меня в тёмной комнате, Андрей Геннадьевич? Потом допрос с пристрастием. Не знаю, сколько бы я выдержала. Вы бы меня точно разговорили. Вы умеете это.

Она положила руку мне на плечо, и я ощутил, как её пальцы сжали ткань халата. На секунду я задержал взгляд на её лице — румянец на щеках, влажные глаза, чуть приоткрытые губы.

«Чёрт, — подумал я, — она красивая. И молодая. Слишком молодая для меня. А еще она моя подчиненная. Идиот, Андрей, она просто в шоке, она ищет опору, не пользуйся этим…»

— Аня, все в прошлом, инцидент с пациентом исчерпан, — нехотя пробормотал я. — Думаю, нам следует заняться нашими прямыми обязанностями. Скоро обход.

Тон мой был достаточно деловым и тактичным, чтобы Аня не обиделась, но поняла, что есть определенная дистанция, за которую не нужно переступать.

— Спасибо вам еще раз, Андрей Геннадьевич, — пискнула она и шмыгнула по коридору.

Молодец, умная девочка. Далеко пойдешь.

Я не мог удержаться и не проводить ее взглядом. Эх, где мои семнадцать лет?

Тренькнул телефон. «Серега Ковалев» — горело на экране.

Школьный друг. Лет пятьдесят дружбы, а то и больше. Единственный человек, который звонил мне не по делу, а просто так. Да, поболтать пару минут можно, успокоиться после стычки с самим Наполеоном. Я нажал «принять» и отошёл на пару шагов, поднося трубку к уху.

— Слушай, — раздался в трубке бодрый голос Серёги без всякого приветствия, — Я забронировал на сегодня столик в тот итальянский ресторан, про который мы на днях говорили. Ну который открылся в начале года. Пафосный такой. Ну где Аркадий Олегович барышень вином угощал за пять штук и трюфели с пармезаном они ели в луковой такой штучке. Сыром еще посыпанной.

— Ну.

— Что «ну»? За-бро-ни-ро-вал сто-лик! — по слогам произнес он. — Там за полгода нужно бронировать. А у меня получилось прям сразу! Давай вечером сходим?

— А жена твоя?

— А что жена? Она с Людкой уехала к маме.

— Опять поссорился?

— Да ну ее. Не про нее сейчас речь. Так что, пойдешь? Я угощаю.

— Серёг, — сказал я, потирая переносицу, — ты не представляешь, какой у меня день. Да и неделя вся. Проверку ожидаем. Потом еще сертификация. Еще шеф с головного офиса приедет. Подготовится нужно. Серег, не могу, извини. Слишком много работы.

— У тебя всегда «слишком много работы», — вздохнул тот. — Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? Сердечко так остановится с такой работой.

— Не переживай, еще хватит на наш век.

— Вот я тебе давно говорю, что ты со своими вот этими, из космоса которые, туда же в космос когда-нибудь и улетишь. Разгрузка нужна, понимаешь? Да кому я говорю? Разве вас там, в медицинском, не учили этому? Ладно, как хочешь. Но если передумаешь — звони.

— Спасибо, Серёг. Правда. В следующий раз обязательно.

— Ты это уже год говоришь, — обиженно, но беззлобно отозвался он. — Ладно, бывай. Макса тогда возьму. И не обижайся потом. Фотки вышлю как сидим, завидуй молча!

Я с улыбкой на устах нажал «отбой», положил телефон карман халата. Эх, а ведь и в самом деле отдохнуть бы не мешало. Уже второй месяц всякие проверки, ревизии, аудиты. Вон даже сердечко начало покалывать. Отдохнуть бы…

— Андрей Геннадьевич! — раздался из-за двери знакомый голос. — Там главврач вызывает срочно!

Я вздохнул, прикрывая глаза. Ох уж эта работа. Ни минуты покоя. Только разобрался с Наполеоном, только унял сердцебиение после этого безумного рывка — и снова бегом.

— Сейчас иду, — ответил я, скидывая халат и вешая его на спинку кресла — к главврачу в кабинет надо при параде, он сам так велел.

Выйдя из кабинета, я направился к лифту. Коридор частной клиники «Новый Горизонт» тонул в мягком приглушённом свете — дизайнеры постарались создать атмосферу покоя и уюта. Дорогие обои, панели из натурального дерева, картины современных художников на стенах. Всё это стоило бешеных денег. Еще бы — одна из лучших частных клиник. Сюда миллионеры и миллиардеры везут свои родственников, чтобы без лишнего шума и пыли излечить. Ну или хоть как-то помочь, когда излечение не представляется возможным.

Я вошёл в лифт, нажал кнопку пятого этажа. Стеклянные двери бесшумно сомкнулись, кабина поплыла вверх. В зеркальной стене я увидел своё отражение.

Пятьдесят восемь лет. Седые виски, глубокие морщины вокруг глаз, тени под глазами от постоянного недосыпа. Когда-то я был другим, энергичным, уверенным, с горящими глазами. Теперь я смотрел на мужчину, который много работал, мало спал и редко улыбался.

Да когда улыбаться? Не до улыбок. То отчеты, то пациенты, то вот Наполеоны фокусы выикдывают. Вот и сейчас главврач Моргулис вызвал не по головке погладить. Наверняка уже донесли про инцидент с Наполеоном. Опять орать будет. Хотя какая тут моя вина? Санитары, будь они неладны. Понаберут…

Лифт остановился. Двери разъехались, открывая коридор административного этажа. Здесь было тихо. Ковровое покрытие заглушало шаги. На стенах — дипломы и сертификаты главврача, его портреты с губернатором.

Я подошёл к массивной дубовой двери, постучал.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

Я толкнул дверь и вошёл.

Кабинет главврача был просторным — с панорамным окном с видом на Москва-Сити, огромным письменным столом из красного дерева и кожаными креслами для посетителей. На столе — ноутбук, несколько папок, позолоченный настольный прибор.

За столом сидел сам Виктор Павлович. Семидесятилетний мужчина с идеально уложенными седыми волосами и белыми как кафель зубами. Он всегда выглядел так, будто сошёл с обложки делового журнала. Да и на лицо, надо признать, моложе меня выглядит. Вон, и загар какой, хотя никуда не ездил заграницу этим летом. В солярий что ли ходит?

В кабинете Моргулис был не один.

Я замер на пороге, окидывая взглядом гостей. За столом, напротив главврача, сидели трое мужчин в строгих чёрных костюмах. Часы у каждого — как годовая моя зарплата. Лица непроницаемые. Владельцы что ли наши?

— Добрый день, — кивнул я, еще не понимая к чему готовится. Чутье подсказало — к самому худшему.

— Андрей Геннадьевич, проходите, — сказал Моргулис, жестом указывая на свободное кресло. — Присаживайтесь.

Я сел.

«Нагоняй за Наполеона, — подумал я. — Сейчас начнут выяснять, как у пациента оказалась ложка. Будут спрашивать, почему я не предвидел и почему не доложил вовремя. Стандартный протокол — найти виноватого, и если это я, то выговор, лишение премии, а может и увольнение. Только вот кто эти важные перцы? Явно не мой уровень».

Я приготовился выслушивать.

— Андрей Геннадьевич, — начал Моргулис неожиданно мягким учтивым тоном. — Вы знаете, что я всегда ценил вас как специалиста. Ваш подход к пациентам, ваши знания и умения — всё это не раз доказывало вашу компетентность.

Я напрягся. Вот именно с таких слов обычно и начинается история про увольнение.

— Я очень ценю ваш профессионализм, — продолжил распаляться Моргулис. — Вы у нас… сколько времени? Восемь лет?

— Тринадцать.

— Ну вот видите. Целых тринадцать лет. Подумать только!

Он сделал паузу и посмотрел на людей в костюмах. Те переглянулись. Старший, с золотыми очками, чуть заметно кивнул.

— Андрей Геннадьевич, — сказал Моргулис, чуть подавшись вперёд. — Я хочу представить вам своих коллег. Это господа из Министерства здравоохранения и Комитета по развитию медицинской инфраструктуры.

Министерство? Комитет? Что им нужно от простого психиатра?

Человек с короткой стрижкой, тот, что сидел ближе всех, слегка наклонил голову.

— Добрый день, Андрей Геннадьевич. Меня зовут Сергей Владимирович Морозов. Заместитель директора департамента специализированной медицинской помощи. — Он кивнул на мужчину с планшетом. — Это мой коллега, Алексей Дмитриевич, главный аналитик. И — он указал на самого старшего в очках — это Владислав Игоревич, куратор федеральных программ.

Я молчал. В горле пересохло.

— Давайте сразу к сути. Мы создаём федеральную партнерскую сеть психиатрических клиник нового поколения, — продолжил Морозов. — По всей стране — от Калининграда до Владивостока. Современные центры, оборудованные по последнему слову техники. Интеграция с научными институтами. Единый стандарт лечения. И главное — полный переход на пациентоориентированную модель. — Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Нам нужен директор-управляющий этой сети. Человек, который будет разрабатывать стратегию, внедрять методики, готовить кадры.

Я переводил взгляд с одного лица на другое.

— И, — Морозов посмотрел на лист бумаги перед собой, — после анализа всех кандидатур, ваша фамилия была названа как наиболее подходящая. — Он чуть приподнял бровь. — Как сказал господин Моргулис, ваш опыт, ваш подход к пациентам, ваши методики, которые уже внедрены в «Новом Горизонте»… Мы высоко оцениваем их эффективность.

— Я… — начал я и запнулся. — Простите, я не совсем понимаю…

— Мы хотим предложить вам должность директора-управляющего сети больниц.

В кабинете повисла тишина. Все смотрели на меня, ожидая что я скажу. А я молчал, не в силах пошевелить языков. Меня?! Директором сети клиник?! Я сплю?!

— Простите, я не ожидал. Это слишком неожиданно, — промямлил я.

— Понимаю, — сказал Морозов. — Предложение и в самом деле очень серьёзное. И думаю, только оно вам по плечу, потому что вы лучший врач.

— Лучший врач не обязан быть лучшим чиновником, — ответил я.

Морозов вопросительно глянул на Моргулиса. Тот нервно улыбнулся, потом злобно зыркнул на меня — мол, не ерничай.

— Мы не требуем ответа сейчас, — продолжил Морозов. — Вы должны обдумать предложение. Взвесить. Посоветоваться с близкими.

«С близкими, — мелькнула горькая мысль. — Какими близкими? У меня никого нет».

— Срок, — продолжил Морозов, — три дня. После этого мы ждём ваш окончательный ответ.

Я не знал, что сказать. В голове гудело. За тридцать лет работы меня никогда не повышали так высоко. Наоборот — я был тем, кто всегда оставался в тени. Тем, кто лечит пациентов, когда начальники пьют кофе и подписывают бумаги. И вдруг — такое.

— Я подумаю, — выдохнул я. — Спасибо большое за доверие.

— Конечно, Андрей Геннадьевич, обязательно подумай. Такое предложение бывает только раз в жизни, — произнес Моргулис и встал, давая понять, что разговор закончен.

Я с трудом поднялся с кресла, как в тумане вышел, забыв даже попрощаться.

Сеть клиник… И я — директор. Солидно.

Вот только внутри меня не было ни радости, ни гордости. Только какая-то странная пустота. Словно предложение о должности директора федеральной сети было не наградой, а приговором. Что-то внутри кричало: «Ты не для этого создан. Ты врач. Ты лечишь людей. А не сидишь в кабинете и не подписываешь бумаги».

Неприятно кольнуло сердце. День еще только начался, а уже вон сколько всего произошло!

Я зашёл в лифт. Нажал кнопку первого этажа. Двери с тихим шипением закрылись, и кабина дрогнула, начиная движение вниз.

А что, почему бы собственно и нет? Директором сети клиник? Сам себе начальник. Наивно конечно и глупо, на той должности спрос будет куда круче. Но все же… Может, это и есть та самая награда за мой многолетний труд?

Вновь кольнуло сердце, сильней. И еще раз. Потом как будто кто-то сжал стальной хваткой грудь. Я машинально потёр грудину, подумал: «Опять желудок. Изжога. Надо меньше пить кофе».

Но боль не прошла. Наоборот, стала расти.

Я прислонился спиной к зеркальной стенке лифта и прикрыл глаза. В ушах зашумело. Где-то в глубине грудной клетки начало разрастаться тянущее, ноющее ощущение, похожее на то, когда слишком долго сидишь в неудобной позе.

«Просто усталость, — сказал я себе. — Просто нервное перенапряжение. Сегодня был сложный день. Наполеон, Аня, теперь это предложение…»

Кабина лифта дернулась.

И остановилась.

Резко, с металлическим скрежетом, который резанул по ушам. Свет мигнул раз, другой, потом загорелся ровно. Но лифт не пошел. Я открыл глаза, посмотрел на индикатор этажей — между третьим и четвёртым.

«Застрял, — подумал я. — Отлично. Просто отлично. В этой больнице никто нормально работать не хочет — ни санитары, ни лифты!».

Я потянулся к кнопке вызова диспетчера, но в этот момент боль усилилась.

— Ох! — не смог сдержать я стона.

Волна боли накрыла меня с головой. Ноги подкосились. Я почувствовал, как стеклянная стенка, о которую я опирался, уходит из-под спины, и я начинаю сползать вниз.

«Инфаркт», — сказал мне холодный, профессиональный голос в голове.

Я знал этот голос. Это был голос тридцатилетнего опыта. Голос, который ставил диагнозы сотням пациентов. Голос, который никогда не ошибался.

И сейчас он был беспощаден ко мне самому.

Инфаркт миокарда. Обширный. Передняя стенка. Возможно, левый желудочек. Давление… давление падает. Пульс — аритмичный, тахикардия. Холодный пот. Иррадиация… боль отдаёт в левую руку. И в челюсть. Классика. Абсолютная классика.

Это все проносилось в голове с какой-то легкостью, словно это не я умирал, а кто-то другой.

Я зажмурился, пытаясь сосредоточиться. Пытаясь взять себя в руки. Я врач. Я знаю, что делать. Главное — не паниковать. Вызвать помощь. Нажать кнопку вызова.

Так. Снять галстук. Сесть. Попытаться уменьшить нагрузку. Замедлить дыхание. Так, какие там современные рекомендации по инфаркту? Черт, как же сложно собраться с мыслями! Так. Проверить пульс. Ох, сложно нащупать.

С трудом, превозмогая боль, которая с каждой секундой становилась всё невыносимее, я поднял руку и потянулся к панели с кнопками. Мои пальцы дрожали, по лбу и шее струился холодный, липкий пот. Рубашка прилипла к спине.

Я нащупал красную кнопку. Кнопку вызова диспетчера. Нажал.

Ничего.

Я нажал снова. Сильнее. Пальцы скользнули по гладкому пластику.

— Есть кто?! — крикнул я в пустоту. — Помогите! В лифте человек! Мне плохо!

Голос мой прозвучал глухо, запертый в стеклянной кабине. Никакого ответа. Никакого сигнала. Только гудение вентиляции и звон в ушах.

«Связь не работает, — понял я. — Лифт застрял, и связь оборвана».

Я снова потянулся к кнопке. На этот раз я вдавил её изо всех сил, но она не подавалась. Или я просто не чувствовал своих пальцев. Они немели. Как и вся левая рука — от плеча до кончиков пальцев, онемела. Совсем. Как будто её отрезали.

Я посмотрел на свои руки. Белые, дрожащие, покрытые капельками пота.

«Хорошо, — сказал я себе, пытаясь говорить спокойно. — Хорошо. Я могу помочь себе сам. У меня есть десять минут. Нужно лечь. Приподнять ноги. Постараться успокоиться. Сердце само выровняет ритм…»

Я попытался выпрямиться, опереться на руку, чтобы подняться. Но тело не слушалось. Мышцы ослабли, словно превратились в вату. Я снова упал на пол, и в этот момент боль усилилась до предела.

Страшная волна, беспросветная и жуткая. Я закричал, но звук застрял в горле. Только раскрытых губ ворвался только сухой хрип.

Я понял, что умираю.

«Телефон. Сотовый телефон. Нужно вызвать помощь…»

Да только… я оставил его в кармане халата, который повесил на спинку стула в своем кабинете перед походом к Маргулису! Вот ведь идиот! Телефон — мое единственное спасение, — был теперь очень далеко от меня.

На ругательства уже не хватило сил.

«Давление падает, — констатировал я мысленно. — Критическое. Коллапс. Сердце не справляется. Кровоснабжение мозга…»

Мысли начали путаться.

Я хрипло рассмеялся — сухим, каркающим смехом, от которого заныло в груди.

Инфаркт. Блестящий диагноз, доктор. Поставлен вовремя. Лечение… не назначено. Прогноз — неблагоприятный.

За мгновение до того, как закрыть глаза и окунуться во мрак, я увидел, как над дверь лифта замигала аварийная лампа. Табло этажей отобразило «1870». Что за черт? Замыкание?

Где-то в коридоре раздавались шаги — санитары бежали на поиски пропавшего профессора.

Но было уже поздно.

Глава 2

Острый полиморфный психотический эпизод с нарушениями восприятия.

Такой бы я себе поставил диагноз. Об этом я думал последние тридцать минут. Картина достаточно похожая. Тут тебе и наличие триггеров в виде стресса и недосыпания, и стремительное и внезапное начало нарушений, и ярко выраженные галлюцинации. С галлюцинациями — вообще попадание в яблочко.

Я некоторое время сидел с открытыми глазами, держался за сердце и глазел по сторонам.

Сердце… у меня же инфаркт… хотя постой-ка! Да, пульс учащенный, но никаких намеков на инфаркт. Все в порядке. Тогда какого…

— Андрей Геннадьевич, проснитесь же! — меня кто-то вновь потряс.

— Что?

Я только сейчас смог сфокусировать зрение и разглядеть странную женщину.

— Вы… что?

— Доктор ждет. Опоздаете — худо будет.

Передо мной стояла дама лет пятидесяти. Полная, мягкая, будто сдобная булочка. Одета странно, в грубое серое платье и белый чепец, из-под которого выбивается седая прядь. На поясе — связка больших ключей. Такими, наверное, только в темницах замки открывать.

Незнакомка посмотрела на меня с легким беспокойством.

— Не приболели ли Вы часом, Андрей Геннадьевич? Бледный вы какой-то.

— Я… все нормально.

Про «все нормально» я, прямо скажем, соврал. Ничего не было нормально. Где лифт? Где все? Откачали получается?

Я принялся похлопывать себя по карманам. Так, мой телефон. Мне вернули же мою сотку? Так, вот она…

Я достал из кармана что-то круглое, металлическое. Что? Часы?! Механические серебряные часы, раритетные, какие еще, наверное, мой прадед таскал. На крышке гравировка: «Андрей Геннадьевич Разумов». Ага, это я. А чуть ниже: «Выпускник Московского университета. 1870 год». Пораженный прочитанным, я вновь положил часы в карман.

— Слава Богу, — выдохнула женщина. — А то я уж думала, не приведи Господь, померли Вы во сне.

— Помер?

— Ну да… — спокойно кивнула женщина, будто говорила о погоде. И снова стала меня тормошить: — Вставайте, вставайте, батюшка, поспали и будет. Доктор фон Кляйн приказал Вас к нему доставить сразу, немедля.

— Где это я?

Место и в самом деле незнакомое.

Больница? Нет.

Чья-то квартира? Тоже не похоже. Больше смахивает на монастырскую келью.

— Как где? В Светлогорской лечебнице, — женщина посмотрела на меня пристальнее. — Ну точно притомились! После дороги-то… Нате-ка, выпейте.

Она протянула мне глиняную кружку с мутной жидкостью.

— Выпейте… Водичка с медом. Согревает и силу дает.

Но мне было не до питья.

Светлогорская лечебница? Первый раз о такой слышу! Ближе не могли определить в стационар? Зачем везти через весь город не пойми куда… Светлогорская…

— Это где такая? — начал я и вдруг осекся.

С каждой новой секундой взгляд мой фиксировал все более странные вещи. Вон кровать, больше похожая на лежанку, с соломенным матрасом. Соломенным, Карл! Вон вместо лампочки — огарок сальной свечи в железной плошке. На столе — гусиное перо с чернильницей…

— Шутки шутить вздумали, голубчик? — взмолилась женщина. — Да пойдемте же скорее! Ведь фон Кляйн взбучку устроит, и мне и Вам!

Она взяла меня под локоть, подняла со стула, на котором я, видимо, и уснул.

— Пойдемте!

Я бы и рад. Да ноги не держат. Шатало меня так, что пришлось ухватиться за спинку колченогого стула.

— Андрей Геннадьевич, фон Кляйн строго-настрого запретил пить медицинский спирт! — с укором в голосе пробормотала женщина, хмуро глядя на меня.

Спирт? С чего бы мне его пить? Я ж вообще непьющий. Кардиолог уж год как запретил.

— Я… я не пил! — точно школьник, зачем-то начал оправдываться я. — Просто… со сна еще не отошел. Притомился. У меня же ведь… в лифте…

— Где?

— В лифте же… Вам не сказали?

Женщина еще больше подозрительно посмотрела на меня, но ничего не ответив, направилась к двери. Я последовал за ней. Но у зеркала остановился как вкопанный…

Из мутного стекла на меня смотрел совсем незнакомый мне человек.

«Вот и приплыли, Андрей Геннадьевич, под старость-то лет…» — подумалось мне.

Я даже глаза зажмурил. А потом головой помотал. А вдруг показалось?

Нет, не показалось. На меня по-прежнему взирал какой-то незнакомец. Я его отродясь не видывал. Бледное лицо, серые глаза с темными кругами… Выглядел он так, будто не спал несколько суток. Светло-русые волосы. Нос прямой, с небольшой горбинкой, придающей лицу что-то почти аристократичное. А еще он был очень молод. Лет двадцать, не больше. И весь какой-то истощенный. А левая бровь слегка приподнята, будто паренек удивлялся чему-то.

Впрочем, и я сам удивлен был не меньше. Даже рот открыл от изумления.

И тут произошло невероятное. Парень в зеркале сделал то же самое. Я пошевелил бровью — и отражение не замедлило сделать так же. Вот так номер…

Я поднес руку к лицу. И мальчишка в отражении тоже вздел тонкую, бледную руку. Я нервно улыбнулся — и увидел в ответ улыбку. Странно это как-то, неестественно. Будто я смотрю на какого-то актера, который невесть почему взялся пародировать мои движения.

— Острый полиморфный психотический эпизод с нарушениями восприятия, — совсем тихо пробормотал я. — С ярко выраженными галлюцинациями…

— Чего-чего изволили сказать? — удивлено переспросила женщина, тоже глянув в зеркало.

«Так, Андрей Геннадьевич. Дышим. Спокойно. Ты врач. Ты знаешь, что бывает с мозгом после гипоксии и после инфаркта. Это обычная галлюцинация. Галлюцинация в сочетании с деперсонализацией и дереализацией. Да, мудрено, но ничего, и не такое бывает! Ты ж сам недавно об этом студентам в Сеченовке рассказывал! Не дрейфь. Главное сейчас — разобраться… Видимо шарахнуло меня знатно, с последствиями».

— Догоняйте, — кинула вслед женщина, уходя далеко вперед.

Так, если это сон или галлюцинация, то мы сейчас проверим…

Я со всей силы врезал по стене. Уу-ух! Больно то как!

— Постой… — окликнул я девушку.

Следуя за незнакомкой, я вышел в длинный и просторный коридор с каменными стенами и высоким сводчатым потолком. Никакого электрического освещения не было. Только редкие масляные лампы в железных подсвечниках.

— Пу-пу-пу… — выдохнул я.

Вот это меня нахлобучило!

Да, такое бывает. Мозг — штука необычная, сложная. И порой он может такое вообразить, что от реальности не отличишь.

Мы прошли чуть дальше по коридору. По обе стороны потянулись одинаковые двери.

— Прибавьте-ка шагу, Андрей Геннадьевич, — кинув на одну из дверей испуганный взгляд, попросила моя спутница. И сама засеменила как можно быстрее.

— Зачем? — вяло поинтересовался я.

Да… Вот это галлюцинации! Будет что в статье написать.

— Как зачем? — удивилась, быстро шагая, новая знакомая. Он чуть ли не волоком меня тащила. — Тут у нас буйные и тяжкие обретаются. Доктор не велит без охраны близко подходить. Там и вовсе не люди, а звери… Так он говорит. Могут и накинуться. Я, по правде говоря, на них даже смотреть боюсь. Сторож наш говорит, они взглядом могут одурманить, как цыгане! Те тоже могут глазами так.

Я не понимал ровным счетом ничего из того, что говорила моя спутница. Но перебивать не спешил.

— Прошлого-то доктора, на чье место вы пришли, ведь порезали! — вздохнула женщина.

— Чего? — я чуть не споткнулся.

— Порезали, говорю, голубчик! — прошептала женщина, снова опасливо оборачиваясь на дверь. — Представляете?! Один местный умелец, и ведь не из буйных даже, раздобыл где-то тут лучину. Заточил о пол деревяшку крохотную и припрятал, паршивец этакий. И у двери притаился. А тут доктор, как на грех, мимо проходил. Так умалишенный этот его за ворот — хвать! И давай тыкать!

— И что? — поинтересовался я.

— Еле оторвали! — сообщила спутница. — Глаз доктору повредил, и лицу знатно досталось. Ну, тому, ясно дело, жить-то хочется. Подписал все бумаги нужные, и на следующий день отбыл восвояси. Больше мы его, болезного, и не видали…

Вот это страсти!

Хоть меня и предупреждали, а все ж таки я не удержался и тайком быстренько заглянул в узкое решетчатое окошко на двери.

Маленькая, темная… Нет, не палата. Скорее, камера. Да и камерой-то не назовешь. Там хотя бы нары имеются. А тут — голый пол. А на полу — человек в каких-то драных лохмотьях.

Ничего себе! Цепью прямо к стене прикован! Как в фильме ужасов! Я такого за все годы работы не видел. Человек лежал совсем неподвижно. Я бы подумал, что он умер, если б иногда тело его не сотрясала мелкая дрожь.

«Светлогорская лечебница» — кажется, так это место назвала моя спутница. Лечебница… нет, это точно не лечебница, скорее, тюрьма какая-то. Боюсь даже представить, как они тут лечат.

— Идемте, голубчик! — женщина снова потянула меня за рукав. — Тут лучше вящую осмотрительность соблюдать. Не отставайте, Андрей Геннадьевич. Фон Кляйн не любит, когда его заставляют ждать.

— А кто он? — спросил я. — Фон Кляйн?

Людмила остановилась, обернулась и посмотрела на меня с искренним недоумением.

— Господь с вами, батюшка. Вы что, забыли? Главный врач. Из Санкт-Петербурга прислан. — Она нахмурилась. — Вы точно больны. Вас как будто подменили.

— Ага, — буркнул я. — Словно и в самом деле… впрочем, неважно. Идёмте.

Она покачала головой, но ничего не сказала и снова двинулась вперёд.

Мы прошли мимо очередной двери. За ней кто-то жутко и тоскливо выл. Потом вой резко оборвался и сквозь хрип раздалось:

— Помогите…

Я тут же остановился.

— Помогите, — повторилось из-за двери. — Пожалуйста…

Людмила Павловна даже не замедлила шаг.

— Не обращайте внимания, — сказала она равнодушно. — Это буйный. Третью неделю тут. Припадки у него. Фон Кляйн сказал, что бесноватый. Велел не подходить.

Я гляну на зарешёченное окошко. Изнутри доносился прерывистый, клокочущий звук.

— Он что, один там? — спросил я.

— А вы думали, с ним нянька сидит? — усмехнулась Людмила. — В лечебнице сорок пациентов, а нас всего четверо. Идёмте, батюшка, не задерживайтесь.

Звук за дверью изменился. Теперь это было не просто хриплое дыхание. Я узнал эти звуки — я слышал их тысячи раз в своей практике. Судорожный вдох. Спазм мышц. Клокочущий выдох.

— Откройте! — сказал я резко.

— Нельзя! — Людмила Павловна подскочила ко мне и схватила за рукав. — Доктор фон Кляйн запретил открывать эту камеру без его разрешения. Пациент опасен!

— Он не опасен! — рявкнул я, вырывая руку. — Он задыхается! У него приступ! Ещё минута-две — и он задохнётся!

Я подошёл к двери, дёрнул за ручку. Заперто.

— Ключ! — потребовал я, оборачиваясь к Людмиле. — Давайте ключ!

— Я не могу! — в голосе женщины послышался испуг. — Фон Кляйн велел не подходить! Он сказал, что он — бесноватый! Что бесы его душат, и это к лучшему!

— Какие к черту бесы?! — закричал я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Это эпилептический приступ! Аспирация! Язык западает! Он сейчас просто захлебнётся собственной слюной!

Людмила Павловна зыркнула на меня вытаращенными глазами. Слов моих она не понимала, но интонацию очень хорошо улавливала и поэтому без лишних вопросов сама того не желая, протянула связку ключей.

— Только быстрее, — пробормотала она. — Только ради Бога, быстрее.

Я схватил связку. Принялся перебирать старые чугунные ключи.

— Да какой?! — закричал я.

— Большой! Вон тот, с крестом!

Я вставил ключ, провернул, и замок с грохотом открылся. Я распахнул дверь, и из камеры ударило вонью — резкий, кислый запах, смесь мочи и пота.

Человек лежал на полу. Прямо на голом камне, без подстилки. Мужчина лет сорока, одетый в грязную рубаху, был скрючен в судороге. Его голова была запрокинута, челюсти судорожно сжаты, лицо приобрело синюшный оттенок. Глаза закатились так, что виднелись только белки. Губы посинели.

— Господи, он в самом деле умирает! — выдохнула Людмила. — Синий весь! Боже, боже…

Я сел на колени рядом с ним.

Дышит? Так, пульс частый, нитевидный, но прощупывается.

Началась острая фаза. Пациент вдруг дернулся. А потом одним хлестким замахов отшвырнул меня к стене. У-у-х! Какая сила! В глазах у меня все заискрилось. Я почувствовал во рту медный привкус.

Пришлось некоторое время мотать головой, чтобы привести в порядок мысли. Потом я подскочил к мужчине, перевернул его на бок — это было первое правило, которое вбивали в голову каждому студенту-медику. При эпилептическом приступе нельзя дать языку запасть в гортань. Теперь раздвинуть челюсть, попытаться нащупать запавших язык и вывести его в правильное положение. Опасно. Можно и самому без пальцев остаться, поэтому действовал я предельно осторожно.

— Держи его, — сказал я Людмиле, которая стояла на пороге, прижав руки к груди. — Держи голову, чтобы не бился об пол!

— Я… я не могу… — прошептала она.

— Можешь! — рявкнул я. — Быстро!

Она переступила порог и опустилась на колени с другой стороны, неуклюже придерживая голову мужчины. Её руки дрожали, но она делала то, что я сказал.

Судороги продолжались. Мужчина бился в конвульсиях, изо рта шла пена с примесью крови — он прикусил язык.

— Сейчас, — бормотал я, — сейчас, потерпи. Сейчас закончится.

Прошло ещё полминуты. Судороги стали слабее. Мышцы расслабились. Мужчина обмяк, и из груди его вырвался глубокий, хриплый выдох.

А потом он затих.

— Дышит? — шепнула Людмила.

Руки мои дрожали, все трясло от адреналина, поэтому я едва ли мог сейчас хоть что-то понять.

— Эй, парень… — я потряс его.

Тот не ответил.

— Парень, слышишь?

Вновь тишина. Он как будто стал еще бледнее. Неужели умер? Если пациент умирает в палате — у врача появляется много проблем. Это старая истина. Если пациент умрет в этой… камере? Что ждет тогда врача? Этот загадочный фон Кляйн доктора на цепь посадит вместо бедолаги, чтобы общее количество пациентов не поменялось?

— Эй…

Резкий вдох. Бедолага задышал. Неровно, прерывисто, но задышал. Его лицо начало розоветь — кровь снова прилила к коже.

— Всё… — выдохнул я, вытирая лицо рукавом. — Прошло.

Мужчина открыл глаза.

— Где… — прошептал он, оглядываясь. — Где я…

— Тихо, — сказал я, кладя руку ему на плечо. — Отдыхайте. Всё позади.

Людмила Павловна стояла на коленях рядом, прижав руки к губам. Она смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Страх? Уважение? Изумление?

— Андрей Геннадьевич, — прошептала она. — Откуда вы… как вы…

— Я врач. И я знаю, что делаю. Странно, что вы этого не знаете.

— Андрей Геннадьевич… — голос её дрожал, женщина схватила меня за рукав. — Если доктор фон Кляйн узнает… если он узнает, что вы открыли камеру… что вы прикасались к нему… — она кивнула на мужчину. — Он запретил. Строго-настрого запретил. Сказал, что это бесноватый, что прикасаться к нему — грех. Если фон Кляйн узнает, он… он вас уволит. Или хуже. Он же немец, он с нами не церемонится. Да неужели вас в академиях ваших не учили, что нужно исполнять приказы? Этому везде учат в институтах.

Я поднялся. Ноги тряслись, но я заставил себя стоять прямо. Чего так все боятся этого Кляйна?

— Тогда не говорите ему ничего.

Людмила с ужасом посмотрела на меня с ужасом. Такое явно не укладывалось в ее голове.

— Андрей Геннадьевич, вы очень странный. У вас хорошие знания. Кажется, вы действительно умеете лечить но…

— Лечить умею, — без лишней скромности ответил я. — И кое-что понимаю в этой жизни. Поэтому и говорю — не надо ничего докладывать.

Людмила посмотрела на меня уже без ужаса, с каким-то уважением.

— Кляйну я скажу… скажу, что пациент сам успокоился. Но только один раз, Андрей Геннадьевич. Я не смогу врать постоянно.

— Хорошо, — сказал я. — Как вам будет угодно.

Я посмотрел на мужчину, который уже лежал спокойно, прикрыв глаза. Его дыхание стало ровным.

— Пойдёмте, — сказала она, в голосе её уже не было прежней равнодушной строгости. — Фон Кляйн ждёт. Но… — она помедлила. — Спасибо вам. За него.

Я послушался. Мы пошли дальше. Шли очень долго. Я считал повороты, пытаясь на всякий случай запомнить дорогу. Но довольно быстро сбился. Левый поворот. Потом правый. Опять правый. Еще один лестничный пролет…

— Скажите, — осмелился я спросить. — А сколько здесь пациентов?

Женщина повернулась ко мне.

— Болезных-то? — она понизила голос. — Да душ сорок, может, пятьдесят. А ежели тех, кто в подвале, считать, то еще больше.

— И все они… прикованы?

— Нет, конечно, голубь вы мой сизокрылый… Как можно? Те, кто потише, в палатах живут. А вы, я вижу, — спутница глянула на меня с удивлением, — пожалели их? Ну это вы зря! Жалеть их не нужно. Для доктора это даже вредно. Их лечить надобно. Всякую болезнь лечить надобно по правилам своим.

— Такими варварскими методами? — не удержался я.

— А как иначе? — будничным тоном произнесла спутница, снова поворачивая. — Доктор Кляйн верно говорит: буйных смирять следует. Для их же пользы. Они ведь и порешить могут. И себя, и других. Слушайте доктора, голубчик Андрей Геннадьевич. Он плохого не посоветует. Человек ученый, из самой Германии, между прочим, прибыл.

Так-с… Анамнез понятен. Диагноз тоже.

Картина начала немного проясняться.

Значит, мозг мой, после пережитого удара и гипоксии, дал сбой. И выдал мне красивую сказку про переселение в прошлое. Судя по обстановке, на дворе век эдак девятнадцатый, середина. А может, и позже… Местечко смахивает на психушку — их тогда и заведениями-то толком не считали, так, первые попытки. А я, стало быть, вселился в тело молодого лекаря, приехавшего на замену сбежавшему предшественнику.

Забавно.

Да уж. Тут целое непаханое поле для научной диссертации!

— А вот и кабинет доктора фон Кляйна, — совсем другим, кротким, даже подобострастным тоном произнесла моя спутница.

Я заметил, что, подойдя к кабинету начальства, она даже преобразилась. Будто съежилась и ростом стала ниже. Может, у них тут так принято?

— Андрей Геннадьевич! — горячо зашептала новая знакомая. — Я понимаю, вы у нас человек новый, прибыли недавно… Порядков наших многих не знаете. Поэтому прошу вас, яхонтовый вы мой: не перечьте доктору! Он у нас человек, хоть и ученый, но гордый. А то он Вас, чего доброго, тоже к буйным направит. И не посмотрит, что вы медикус.

Меня? В камеру?

— Что?! — у меня глаза на лоб полезли. — Посадит в камеру?! Врача?

Женщина виновато улыбнулась. В уголках ее выцветших глаз мгновенно собрались лучики морщинок.

— Да вы не переживайте, — она робко тронула меня за руку. — Это я так, страху нагнала. Кто же посмеет медикуса из Москвы в подвал посадить? Ну все, идите. Идите, голубчик!

Она открыла дверь. И я, зайдя, сразу же зажмурился.

В отличие от полутемного длиннющего коридора, который я только что благополучно прошел, кабинет главного врача утопал в солнечном свете. Свет падал всюду: и на стены, и на паркет, и на массивный дубовый стол. Вдоль стен аккуратными рядами шли полки с книгами. Сплошь пухлые фолианты в кожаных переплетах с золотым тиснением. В углу красовался стеклянный шкаф. За его дверцами поблескивали склянки с препаратами всех цветов и оттенков.

А за столом сидел еще один незнакомый мне человек, высокий, сухощавый, с четко очерченными скулами и прямым носом. Серебристо-седые волосы были аккуратно зачесаны назад.

Доктор зыркнул на меня рыбьими глазами. А потом сказал с едва уловимым акцентом, даже не дав мне поздороваться:

— Андрей Геннадьевич, с прибытием! Надеюсь, Вас не зарежут так же быстро, как предыдущего врача.

Глава 3

Вот так приветствие… И вам не хворать, доктор!

Фон Кляйн встал из-за массивного стола и медленно подошел ко мне. А я, глядя на его высокую фигуру, все еще не мог понять, как мне себя вести. Ну то есть часть моего разума, не смотря на какие-то явные нестыковки — боль при падении, яркие образы, работа всех чувств, — говорила о том, что всё галлюцинация. Но как быть, когда она всё не заканчивается?

А может, как в терапии? Чтобы избавиться от навязчивого образа, нужно его принять, прожить и проанализировать. Нужно сыграть по предложенным правилам, понять механику галлюцинации. Узнать ее слабые места. И ударить туда. И тогда, возможно, она рассыплется.

Пожалуй, я так и сделаю. А что еще остается? Выбора у меня особого нет. Не кричать же, что я прилетел из 2026-го года. Меня тут же запрут в подвале, прикуют цепями, как того парня, который просил о помощи. И кто его знает, что со мной будет? Останусь взаперти собственного разума?

А вот если я подыграю… Глядишь, и закончится вскоре моя галлюцинация!

Ну тогда, как говорится, мне и карты в руки!

— Где же вы это так губу разбили? — спросил Кляйн, приглядываясь ко мне.

— Да так, случайность, — осторожно ответил я.

— Случайность? — задумчиво повторил тот. — Велю этой случайности сократить дневную пайку, чтобы руками меньше размахивал.

— Откуда… вы знаете? — удивился я. Неужели уже Людмила доложила? Нет, не могла — просто бы не успела. Тогда кто?

— В этой лечебнице от меня ничего не скроешь, — словно прочитав мои мысли, Кляйн хитро улыбнулся. — Мы с вами до этого времени не успели познакомиться лично. Признаться, я был занят со всеми этими делами… Думаю, время наступило, Андрей Геннадьевич.

Я чуть кивнул.

— Меня, как вам уже наверное сообщили, зовут Дитрих фон Кляйн. Я главный врач этой лечебницы.

— Очень приятно.

— И мне приятно, Андрей Геннадьевич. Да вы садитесь.

Немец жестом указал мне на стул, стоящий у его стола. А сам снова уселся на привычное место и кинул на меня оценивающий взгляд. Холодные рыбьи глаза скользнули по моему лицу, по одежде… Задержались почему-то на узких, тщательно вычищенных ботинках. Видать, этот фон Кляйн — большой любитель чистоты. Оценивает меня так же, как оценивал бы пациента.

Я почувствовал себя экспонатом на анатомическом столе.

Малоприятный тип.

— Я просмотрел ваши документы, — фон Кляйн взял со стола несколько исписанных листов и пролистал их. — Вы проходили обучение в Московском университете. Зарекомендовали себя отлично. Ваш батюшка, Геннадий Степанович, много о Вас в письме рассказывал — и о вашем прилежании, и о вашей тяге к науке. Он просил за Вас. Очень сильно просил. Я пошел ему навстречу.

Мой батюшка? Это уже какое-то новое ответвление в моей галлюцинации. Отца у меня не было с самого рождения — ушел в другую семью.

— Надеюсь, вы оправдаете надежды своего родителя. Не опозорите род и фамилию.

Был бы я молод в самом деле, возможно бы уже вспылил — этот хрен с рыбьими глазам явно пытался выбить из-под ног почву и откровенно раздражал. Но я был уже профессор в солидном возрасте, и опыт бесед с такими вот перцами имелся. Тут нельзя выдавать эмоции. По Кляйну сразу видно, что он не простой тип. Хитрый, скользкий. И умный. А таких стоит опасаться.

— Так значит Московский университет? — спросил Кляйн. — Раньше там хорошо учили.

— Сейчас не хуже.

— Это мы еще посмотрим, — Кляйн вновь хитро ухмыльнулся. — Профессор Куприн до сих пор читает лекции? Старый шарлатан! Расскажите-ка, Андрей Геннадьевич, что вы думаете о душевных болезнях?

— Думаю, что многие болезни мы пока понимаем хуже, чем хотелось бы, — очень осторожно ответил я.

— Ну что ж, согласен. Вы видели наших пациентов?

— Видел.

— И что думаете?

Хотелось бы мне воскликнуть, что это настоящее варварство, но я сдержался — понял, что это что-то вроде провокации со стороны главного врача и он только этого и ждет.

— Думаю, они страдают, — обтекаемо ответил я, не уточняя от чего именно идут эти страдания — от их болезни или от содержания в жутких условиях.

— Разумеется, — кивнул Кляйн.

— Только вот не припомню я, чтобы нам в институте рассказывали про такие интересные способы лечения больных, как цепи, — уколол я, внимательно глядя на реакцию главврача.

Кляйн отреагировал спокойно, на провокацию не поддался.

— Что же вы можете предложить вместо них? Цепи спасают жизни, молодой человек… Вы когда-нибудь видели человека, который собственными зубами откусил себе язык? — и не дождавшись моего ответа, тут же продолжил: — Я видел. А мать, которая задушила собственного сына? А ребенка, которому отец в припадке раскроил голову? Я видел все это.

Хотелось мне ему сказать, чего повидал я на собственном жизненном пути, но Кляйн не дал мне возможности вставить и слово:

— После такого начинаешь любить цепи.

Черт, а ведь он в каком-то смысле прав.

— Понимаю, — спокойно кивнул я, чем весьма удивил Кляйна — он явно ожидал совсем другой реакции от меня.

— Если понимаете, почему же смотрите на меня так?

— Как?

— Волком! Вы сейчас сдерживаетесь.

— Простите?

— Очень хотите назвать меня палачом.

— Я…

— Не спорьте, я прекрасно вас вижу. Эх, юность горячая! — Кляйн откинулся на спинку стула. — Вижу вас насквозь. Уверены, что можете лучше?

— Нет. Но хочу попробовать.

— Отлично. Тогда лечите. Весь второй этаж в вашем распоряжении. Изучите все истории болезни внимательней, обход сделайте. Подумайте, как быть со всеми ними. А потом еще раз встретимся, обсудим. Давайте, предложите что-то получше цепей! Через три дня расскажете мне, кого вы вылечили. А если не сумеете… будете работать по моим правилам.

Длинный, тонкий палец немца указал на дверь. Всем своим видом фон Кляйн дал понять, что аудиенция закончена.

Я пожал плечами и вышел.

— Dummheit und Stolz wachsen auf einem Holz, — вслед мне произнес доктор фон Кляйн.

Просить переводить не пришлось. Немец откашлялся и повторил, уже по-русски:

— Глупость и гордыня растут на одном дереве…

***

— Ну что, голубчик? — с тревогой в голосе спросила меня моя новая знакомая, едва я вновь очутился в коридоре. — Как прошло? Не сильно вас ругали? Досталось небось на орехи? За нашим доктором станется… Очень я за вас переживала.

— Прелестно, Людмила Павловна, — не вдаваясь в подробности, ответил я. — Прелестно. Не досталось. Не стоит переживать. А сейчас пойдемте-ка! Доктор фон Кляйн велел мне вместе с вами провести обход второго этажа.

За работу — так за работу.

Думаю, Людмиле Павловне можно ничего не рассказывать. Готов был поспорить: она и так, прижавшись к дверью ухом, все прекрасно подслушала.

Меня, на самом деле интересовал этот момент со сроками. Кляйн дал три дня. Что же они означают, если принять теорию о галлюцинации за правду? Что мой разум таким образом намекнул мне на то, что у меня не так много времени? Возможно, мне и в самом деле осталось три дня… Комы бывают разные, и некоторые порой погружают людей…

Я тряхнул головой. Так, не думать о плохом.

— Хорошо-хорошо, Андрей Геннадьевич, — Людмила Павловна послушно засуетилась. — Пойдемте, голубчик! Сначала мужское отделение посмотрим, а потом и женское. Или вот что, — Людмила задумалась. — Давайте сразу в женское.

Я пожал плечами.

Мы прошли главный коридор второго этажа, остановились у двери палаты номер четыре. Людмила Павловна замерла, приложила палец к губам, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука.

— Здесь у нас особенная, — шепнула Людмила. — Осмотр через окошко сделаем, Андрей Геннадьевич. Не открывайте. Доктор строжайше запретил.

— Это еще почему?

— Буйная. Она уже троих санитаров покалечила. На одного с кулаками набросилась, второму руку потянула. А третьего… — Людмила перекрестилась мелко, часто. — Третьего она заговорила, голубчик.

— Что сделала? — переспросил я, думая, что мне послышалось.

— Заговорила. Он потом неделю бредил, а как пришёл в себя — подал в отставку и уехал куда глаза глядят.

Я глянул на неё с любопытством.

— Заговорила значит?

— Она словами так действует, Андрей Геннадьевич, — в голосе Людмилы сквозила искренняя убеждённость. — Смотрит на тебя — и будто внутрь заглядывает. И говорит такое… такое, о чём ты и сам не знал. Или знал, да прятал. А она — вытаскивает. И становится страшно. Не от боли даже, а от… — она запнулась, — от правды, что ли. Она одержимая, голубчик. Бес в ней сидит. Доктор Кляйн так и говорит.

— Нет такого диагноза! — с трудом сдерживая гнев, произнес я. — Открывайте! Немедленно!

Людмила схватила меня за рукав, когда я потянулся к двери.

— Не ходите, Андрей Геннадьевич! Я вас прошу. Мы через окошко. Глянем — и все. Не померла — и то хорошо. Она же ведь молчит днями, а как заговорит — беда. С ней даже сам фон Кляйн не разговаривает. Назначает лечение через меня.

— Какое лечение?

— Молитвы. Рвотный камень. И холодную воду. И иногда… — она сглотнула, — ремни.

Я вырвал рукав. В груди закипала уже знакомая, злая энергия. Тридцать лет я учился лечить людей. Но каждая минута в этой богадельне напоминает мне, что человечество дважды изобрело психиатрию: один раз как науку, а второй — как оправдание жестокости.

— Откройте, — сказал я.

Людмила не двинулась.

— Не могу, Андрей Геннадьевич. Боюсь.

— Тогда я сам.

Я дёрнул ручку. Заперто.

— Ключ.

Людмила нехотя протянула. Я отпер дверь и замер на пороге.

В палате было темно. Единственное окно — маленькое, под самым потолком — пропускало мутный луч света, в котором танцевали пылинки. Пахло сыростью.

Женщина сидела на кровати, на тонком тюфяке, подобрав ноги, обхватив колени руками.

«Не на цепи, и то хорошо», — хмуро подумал я, заходя вглубь комнаты.

Обычное серое платье, как у Людмилы, только рваное на плече. Светлые волосы — когда-то, видимо, красивые — спутаны в колтун. Лицо бледное, почти прозрачное, с синевой под глазами. Пустой отрешенный взгляд.

«Ага, а вот это уже мне знакомо».

— Добрый день! — произнес я.

Людмила Павловна за моей спиной зашептала, часто крестясь:

— Не разговаривайте с ней! Андрей Геннадьевич, Христом Богом прошу! Зачем вам это? Она в глаза посмотрит — и всё! Она на вас дурь напустит!

— Людмила Павловна, — не оборачиваясь, сказал я, — не существует «дури», которую можно напустить взглядом. Вы верите во всякую… ерунду! — с трудом удалось не сказать что покрепче. — Она просто женщина. Больная женщина.

Палата оказалась меньше, чем я думал. Три шага от двери до кровати. Я сделал один. Второй.

Женщина не пошевелилась.

— Здравствуйте, — сказал я ровным голосом. — Меня зовут Андрей Геннадьевич. Я врач. Я пришёл вас осмотреть.

Молчание.

Я присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней.

— Я хочу вам помочь. Правда. Но для этого мне нужно понять, что с вами происходит. Вы слышите меня?

Она моргнула. И чуть качнула головой — то ли согласие, то ли просто движение.

В палате повисла та особенная тишина, которую я знал по тяжёлым пациентам. Когда человек внутри себя — в мире, куда нам, врачам, нет входа без приглашения.

— Как вас зовут?

Женщина не ответила.

— Мария, — подсказала Людмила Павловна.

— Мария, расскажите мне что-нибудь о себе, — сказал я. — Может быть, что-то, что вы помните хорошее.

Тишина длилась секунд десять.

— Я из Орла… — вдруг произнесла девушка. Голос у неё был тихий, почти шёпот.

— Из Орла. Уже хорошо. Это красивый город. У вас там семья?

Вновь кивок.

— Ну что же, уже хорошо. Теперь мы знаем что вы из Орла и у вас там есть семья.

Мария едва заметно вздрогнула. Ага, сыграл какой-то триггер — это видно и по чуть нахмуренным бровям.

— Что такое? Вас что-то беспокоит? Семья? Дело в ней? Не бойтесь, я помогу вам. Просто расскажите.

— У меня была семья.

«Была…» — это о многом говорит.

— Муж? Дети?

— Сын, — почти одними губами прошептала она.

— Что случилось, Мария?

Она посмотрела на свои руки. Длинные, тонкие пальцы сжимали ткань платья. И впервые на её лице мелькнула эмоция. Горе. Такое глубокое, бездонное, что у меня самого сжалось сердце.

— Он умер, — сказала она просто. — Восемь месяцев назад. Скарлатина. Его не стало за два дня. А я… — она подняла глаза на меня. — Я не смогла его спасти.

Девушка вся сжалась, её плечи пошли вниз, взгляд ушёл внутрь себя, туда, где была боль, с которой она не могла справиться.

«Одержимость? — злобно подумал я, украдкой кинув взгляд на Людмилу. — Никакая это к черту не одержимость. И не безумие. Не кататония, хотя симптомы внешне похожи — застылость, мутизм, отрешённость. Это посттравматическая депрессия. Тяжелейшая форма, с элементами диссоциации, когда сознание отказывается принимать реальность и укрывается за стеной апатии. Да где этим олухам вместе с Кляйном знать о таком?».

Я узнал этот клинический портрет. Видел его сотни раз.

— Мария, — сказал я, чуть подавшись вперёд. — Расскажи мне про сына. Как его звали?

Её лицо исказилось, но она сдержала слёзы.

— Миша, — прошептала она. — Его звали Миша.

— Миша… красивое имя, — кивнул я.

А потом вдруг случилось удивительное. Мария начала говорить, сначала по одному слову, по два, словно пытаясь удержать поток. Но тот оказался слишком большим и рассказала все. Каким был Миша: светловолосый, с ямочками на щеках. Любил бегать босиком по утренней росе. Боялся собак, но очень любил лошадей. Знал наизусть «Бородино», хотя ему было всего шесть.

Голос её дрожал. Слёзы текли по щекам, но она говорила, и в каждом слове жила любовь. С такой любовью говорят только о мёртвых, которых не перестали любить.

Я слушал, не перебивая. Потому что это и было лечением. Единственным доступным мне в этом аду. Таким пациентам надо напомнить, что кроме боли есть и еще что-то.

Через полчаса Мария замолчала. Её лицо было мокрым от слёз, но плечи расправились. Она смотрела на меня уже не пустым взглядом, а усталым, но живым.

— Вам легче? — спросил я.

Она кивнула.

— Я не могу забрать вашу боль, Мария, — шепнул я. — И не могу вернуть Мишу. Но я могу помочь вам жить дальше. И я буду это делать. Договорились?

Она долго смотрела на меня. А потом — впервые за долгие месяцы — едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась.

— Договорились. Скажите… — совсем робко произнесла она.

— Что такое?

— А можно мне книги? Я люблю читать…

Я поднялся, чувствуя, как затекли колени. Обернулся к Людмиле.

— Людмила Павловна, принесите пациенту книгу. Чтение очень хорошо лечит.

— Но ведь не положено!

— Не спорьте. И приберитесь тут пожалуйста. Пациент должен находится в чистоте. И переодеться ей дайте.

— Так она сама… — начала Людмила павловна. Но увидев мой строгий взгляд, согласно кивнула. — Сделаем, Андрей Геннадьевич.

Я попрощался с Марией, мы вышли в коридор. Людмила Павловна закрыла дверь, перекрестилась.

— Господи…

— Что?

— Да просто она, — медсестра кивнула на дверь, — за четыре месяца не произнесла столько слов… И ведь… впервые улыбнулась… И ведь сам Кляйн ее лечил, а вышло только у вас. Простите меня, Андрей Геннадьевич.

— За что? — не понял я.

— Я думала… вы такой же… как остальные врачи… А вы… — голос Людмилы задрожал. — Как будто ключик к ней какой-то подобрали.

— Вот насчет ключика вы в какой-то степени правы, — кивнул я. — В этом и заключается наша задача — найти ключик к каждому пациенту.

— И что, можно каждого вот так? — удивлённо произнесла Людмила Павловна.

— У всех разные болезни, некоторые врожденные, лечению могут и не поддаваться, но это не значит что мы должны запирать таких людей на цепи. Нужно лечение и…

— Что это вы тут делаете?

Рядом с нами возник человек — видимо где-то прятался поблизости.

Я оглянулся. Матерый детина в белом халате, видимо кто-то из персонала больницы. Пудовые кулаки, квадратное лицо, глаза на выкате. На поясе болтается похожая связка ключей.

— Захар, чего тебе? — спросила Людмила Павловна, выступив вперед. — Чего тут?

— Вы нарушили указание доктора Кляйна — открыли четвертую палату.

— Да с чего ты так решил? Ничего мы не открывали…

— Я видел. Доктор Кляйн будет не доволен.

И с этими словами он быстро развернулся и ушел, гулко топая сапогами по каменному полу.

— Ой, — выдохнула едва слышно Людмила. — Ой, голубчик… Ой, беда-то какая…

Я повернулся к Людмиле Павловне.

— Кто это?

Она всё ещё смотрела в сторону, куда ушёл человек, и её лицо было белым, как меловая стена за её спиной.

— Это… — она сглотнула, и в горле у неё что-то булькнуло. — Это Захар Савельич. Старший санитар. Он здесь… он тут с самого открытия лечебницы. Доктор Кляйн ему доверяет, как самому себе. А этому и в радость, любит прислуживать, всё примечает и тут же докладывает главврачу.

— И что? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нам теперь точно не поздоровится. И вам, и мне. Он же меня заодно накажет! Скажет, что я не доглядела. Уволит… — она снова взглянула в сторону исчезнувшего старшего санитара, — Или…

— Или — что? — настороженно спросил я.

Людмила подняла на меня глаза.

— Иногда после разговора с доктором фон Кляйном люди… исчезают.

Глава 4

Как реагировать на эту фразу я не знал, поэтому промолчал. Исчезают — это значит он их увольняет? Ну это мне знакомо, много таких начальников я на своем веку повидал. Продолжили осмотр.

— Такой уж порядок у нас, привыкайте, — сказала Людмила Павловна. — Осмотр два раза в день, утром и вечером. Утром обычно мы сами справляемся. А вечером доктор ходит.

— Привыкну, — буркнул я. — Куда деваться?

Как будто есть какой-то другой вариант.

Я, по правде говоря, уже начинал сильно сомневаться, что все происходящее является галлюцинацией. Очень уж все реалистично выглядит. Попал в прошлое… Кажется, в 1870 год. М-да… и в самом деле психиатрией попахивает. Но ведь никто не знает что там, после смерти…

Нет! Я тряхнул головой. Я не умер. Это просто галлюцинация. Вот и все.

Людмила Павловна, таща меня на буксире, миновала темный коридор и бодро зашагала вверх по лестнице.

Мы поднялись на второй этаж. И снова пошел коридор. А слева и справа — те же двери с небольшими окошками.

Из-за дверей доносились голоса.

— А-а-а… — бессвязно голосил кто-то. — Убивцы!

— То не ветер ветку клонит… — грустно выводил другой голос, тоненький…

— А я ведь знала… — бормотал третий голос… — я знала… Земля — плоская… Стоит на трех китах… А они мне не верят! Не верят!

Людмила Павловна стыдливо пожала плечами — мол, вот такие у нас пациенты.

— А Светлогорская больница… расскажите немного про нее, — чтобы решить свою самую главную проблему мне нужная информация. Любая. Возможно где-то здесь прячется ключ от моего спасения.

— Да что рассказывать? — пожала та плечами. — Лечебнице этой лет сорок, не меньше. Основал её господин Белов. Евгений Иванович. Был он из местных помещиков, земли у него тут были знатные, за рекой. И построил он эту богадельню на свои деньги.

— Зачем? — спросил я.

— Говорят, у него самого жена с ума сошла. После того, как их единственный сын на охоте погиб. Молодой был, красивый такой, умненький мальчик. И вот… Белов, говорят, искал для неё лекарей по всей России, даже в Париж возил. Никто не помог. Она его в конце концов зарезала.

Я остановился.

— Кто?

— Жена его. Софья Петровна. — Людмила Павловна перекрестилась. — Вышла она ночью из спальни, взяла нож с кухни и перерезала мужу горло. А потом… — она понизила голос, — потом повесилась на дубе в саду. Не дотерпела до утра. Говорят, — голос совсем перешел на шепот, — ее призрак до сих пор тут ходит.

Я строго посмотрел на Людмилу. Та сразу потупила взор.

Из палаты донеслись какие-то странные, нечеловеческие звуки, походящие на хохот гиены.

Моя спутница на это никак не среагировала.

— Не обращайте внимания, голубчик Андрей Геннадьевич, — не оборачиваясь и не сбавляя шага, произнесла она. — Тут всегда так. Привыкнете. Кто-то поет, кто-то плачет. Вы не волнуйтесь. Буйных тут, в этом отделении, нет. Просто они от сна еще не отошли. С утра у них у всех такое настроение.

Конечно, привыкну. Я за годы практики и не такое видел. За исключением, конечно, людей, прикованных к полу цепью.

— Постойте, — сказал я. — А как же Белов основал лечебницу, если его зарезали? Не пойму что-то.

— Так она его потом зарезала, когда он уже построил все. Он усадьбу сделал, врачей позвал туда на постоянное проживание. Ну и водил жену свою, чтобы они лечили ее. А после того, как господина Белова не стало, — продолжила Людмила Павловна, — имение отошло его племяннику. Тот глянул на эту богадельню, махнул рукой и продал государству. За бесценок. Никому она была не нужна. А тут как раз министерство искало место, чтобы открыть лечебницу для душевнобольных. Вот и купили. Да повезло на самом деле.

— Что вы имеете ввиду?

— Ведь простую земскую больницу сначала хотели открыть. Ну кому нужны были эти убогие? Спасибо государю батюшке Александру II, лично распорядился по всем таким учреждениям. Дела призрения и лечения душевнобольных передались местным органам самоуправления. Ну вот и это здание тоже перешло.

— И сразу построили больницу, — я кивнул на каменные стены.

— Нет, что вы, — усмехнулась Людмила Павловна. — Больницы здесь не было. Была просто усадьба. Дом большой, барский. А в подвалах — винные погреба. Всю эту красоту и переделали под лечебницу.

— Переделали, — повторил я, оглядывая мрачные стены. — Идеальное место для лечения душевнобольных. Винные погреба.

— Не смейтесь, Андрей Геннадьевич, — беззлобно сказала Людмила. — Других-то не было. Потом, когда министерство прислало первых врачей, они уже начали делать перестройки. Второй этаж достроили, отдельные палаты. Первый врач тут был… как его… — она наморщила лоб, — Аркадий Николаевич. Смирнов, кажется. Хороший был врач. Добрый.

— Добрый — и что же? — спросил я.

— Ушёл, — коротко ответила Людмила. — Не выдержал. Потом на его место фон Кляйн пришел. Тут ведь особое дело, навык нужно иметь, выдержку, — она с интересом глянула на меня. — А вас в университете наверное мало учили психиатрии? Вы даже поди и не знаете как связывать?

Я не нашёлся что ответить на такое.

Людмила Павловна остановилась у первой двери, поднялась на цыпочки и заглянула в окошко. А потом и я вслед за ней.

Внутри, на узкой кровати, сидела пожилая женщина в длинной холщовой рубахе. Она смотрела в стену и что-то тихо бормотала. Качалась из стороны в сторону, как маятник.

— Ага, — удовлетворенно кивнула моя спутница. — Спит. Все в порядке. Можно не заходить. Идем дальше.

— Как спит? — заметил я. — Людмила Павловна! Да вы посмотрите!

Что за ерунда?

— Говорю же, опыта у вас мало! — ласково улыбнулась женщина. — Это так говорить у нас принято, голубчик! Ежели пациент не кричит и не бьется, значит спит. Доктор так говорит. Ну а мы, само собой, от него научились. Пойдемте, пойдемте…

Мы остановились у второй двери. Я заглянул в окошко.

Металлическая кровать была пуста. На полу около нее сидела женщина лет сорока, худая, бледная.

— Это кухаркой когда-то была, — сказала Людмила Павловна, заметив мой взгляд. — Рассказова ее фамилия. Две недели уж как к нам ее привезли. Мать у нее скончалась. Очень уж она ее любила. Все время с ней жила. Отца отродясь не знала. Вот и случилось помутнение. Я вот что обратила внимание. У многих помутнение случается от смерти близких.

«Тонкое наблюдение», — с сарказмом подумал я.

— И что с ней делают? — я по давно устоявшейся привычке с ходу начал собирать анамнез.

— Как что? — пожала полными плечами спутница. — Пока ничего. Доктор сказал — пока наблюдать. Ну а если буйствовать начнет… в подвал. А что делать, голубчик…

Как же это было все омерзительно! У меня даже кулаки непроизвольно сжались. Бред какой-то!

«Спокойно, Андрей Геннадьевич! — сказал я себе. — Спокойно. Оценивай обстановку. Ты же опытный врач. Не стоит поддаваться эмоциональному воздействию».

Мы двинулись дальше.

— А вот еще пациент, — кивнула Людмила Павловна на третье окошко. — Прозорова Нина. Диагноз — расстройство воли.

— Расстройство воли? — переспросил я. Интересный диагноз. Весьма… несуществующий.

Людмила Павловна кивнула.

— Не есть, ни пить не хочет. Просто лежит и в стену смотрит.

Я заглянул в окошко. Та же печальная картина. Сгорбленный, отчаявшийся человек. Только не на полу, а на кровати. Съежившаяся одинокая фигурка лежит, свернувшись калачиком.

— Она действительно ничего не ест? — уточнил я. — А как же она живет?

— Так насильно кормим, — просто пояснила Людмила Павловна. — Один держит. Другой еду пихает.

— А прогулки как же? Или она тут круглые сутки сидит?

— Какие прогулки, голубчик? — рассмеялась спутница. — Она и умыться-то через силу встает… Только если заставишь. Наивный вы, Андрей Геннадьевич. А все потому, что молодой еще…

Мы обошли еще несколько палат. Хотя я, если честно, эти унылые комнатушки называл бы тоже камерами, а не палатами. Везде одна и та же картина. Печаль, тоска, отчаяние. Этими тремя словами можно было описать Светлогорскую лечебницу для душевнобольных.

Но это было только начало.

— А вот и мужское отделение! — возвестила Людмила Павловна, указывая на дверь с табличкой.

Едва мы зашли туда, как я увидел уже знакомого мне человека. У стены стоял Захар, перед ним выстроились несколько больных. И судя по их грустным глазам ничего хорошего сейчас не ожидалось. Топор в руках Захара только подтверждал мои плохие догадки.

***

Пациентов было пятеро. Мужчины в серых холщовых рубахах, босые. Стоят молча, не поднимая голов. Только один — высокий, худой, с длинной рыжей бородой — исподлобья зыркает на Захара. Во взгляде читается ненависть. Такая обжигающая, что даже я, стоя в трёх метрах, чувствовал её кожей.

Захар обернулся на наши шаги. Увидел меня. Губы его искривились в подобии улыбки. Такой улыбкой волк скалится перед тем, как броситься в атаку.

Впрочем, какого-то страха я не испытывал. А вот проходить мимо этого странного действа точно не намеревался, Поэтому спросил:

— Что тут происходит?

— А вам какая разница? — сквозь зубы ответил тот.

— Захар Савелич, это же наш новый доктор, — с упреком произнесла Людмила Павловна.

— Новый доктор, который уже правила нарушает? — хмыкнул тот.

— Прошу соблюдать субординацию и отвечать на поставленный вопрос, — жестко ответил я. Не люблю, когда персонал начинает дерзить и в своей клинике я такого не позволял. Не позволю и тут.

Такое обращение удивило Захара, он явно не привык, чтобы ему такое говорили. Поэтому сразу же на его лице отразилось что-то похожее на ярость.

— Да ты…

— Захар Савелич, я задал вам вопрос, — тут же осек его я. — Почему у вас пациенты босиком выстроились? И зачем вы взяли топор?

Битва взглядом длилась долго — Захар явно не желал отступать. Но и я не собирался прогибаться. Тут только дай слабину — сразу же сожрут. Нет, не дождёшься.

— Захар Савелич, — совсем тихо произнесла Людмила Павловна. — Фон Кляйн сказал, что исполнение поручений доктора Разумова обязательно…

Санитар злобно зыркнул на нее, но спорить не стал — видимо упоминание главного врача подействовало, а идти против него он не решился.

— Полезным делом занимаемся, — зло ответил Захар. — Вам же доктор Кляйн велел лечить? Вот, смотрите, как мы тут лечим! Думаете, только примочки и микстуры лечат? Нет, доктор, ни черта вы не знаете! Труд — он лечит! — и рявкнул на стоящих пациентов: — Правильно я говорю?

— Правильно-правильно, — поспешно испуганно закивали те головам.

— Вон, у меня тут Иван, — он кивнул на рыжебородого, — две недели назад на санитара кинулся, еле отбили. А теперь, глядите, стоит смирно. Правда, Ваня?

Рыжебородый вздрогнул, когда Захар назвал его по имени. Он перевёл взгляд с санитара на меня.

— Правильно, — сам же на свой вопрос ответил санитар. — А ведь и вправду, когда помахаешь топором, да полную тележку дров нарубишь, аж вспотеешь, так потом уже никакого буйства творить не охота — сил не остается. Разве вас этому в университетах не обучали?

— Вы забываетесь…

— Не мельтеши, доктор, — совсем тихо прошипел санитар. — Ты тут новенький, еще порядков толком не знаешь.

— Порядки ваши все менять нужно, пока вы людей не угробили.

— А если и угробим что с того? Кому-то от этого больно будет? Тебе? Или мне? Нет. Они отбросы, доктор. Таких на каторгу сразу надо, на рудники, а не сюда отлёживаться и казённые харчи лопать.

— Тут, как я погляжу, тоже не отдых им. Вы об этом позаботились.

— Верно, — злобно оскалившись, ответил Захар. — Позаботился. Хоть какая-то польза с них. А из них из десятерых если двое смогут топор поднять или молоток — и то хорошо. А так все болезные, слабые. Кому они нужны? Какую пользу несут? Будь моя воля…

— Слава богу вы тут не главврач, — прервал его я. — Чтобы свои порядки устраивать и над людьми издеваться.

— Кто издевается? — глаза санитара вдруг налились кровью, он озверел. — Кто издевается?!

— Андрей Геннадьевич, Захар Савелич, ну что же вы, в самом деле, — подскочила к нам и встала между нами Людмила, чувствуя, что сейчас все может закончится потасовкой. — Люди же смотрят…

— Да какие это люди? — сквозь зубы процедил санитар.

— Захар Савелич, я вас прошу, ведь если фон Кляйн узнает…

И вновь эта простая уловка Людмилы сработала, Захар, едва услышал знакомую немецкую фамилию, тут же хватку ослабил, отступил. Стало понятно, что боится он фон Кляйна хуже огня. Зыркнул на меня, шепнул:

— Потом договорим. — И повернувшись к рыжему пациенту, сказал: — Колоть будешь сегодня ты, Ваня.

И протянул тому топор.

У меня аж челюсть отвисла.

Твою же мать! Он что, дал топор больному человеку, у которого проблемы с психикой?! Топор!

— Захар, это же… — начал я, но не успел договорить.

— Сейчас все во двор! Живо! — рявкнул Захар, не дав мне договорить.

— Вы что делаете?! — теперь уже я схватил санитара за руку.

Тот словно бы и ждал этого, перехватил меня, схватив за локоть. Огромная ладонь сжала мою руку так, что я едва не закричал.

— Ну что доктор, давай, покажи какой ты есть на самом деле, — прошипел Захар, ухмыляясь. — Ну.

— Тебя самого в пору в одну из палат определять! — рявкнул я. — Ты топор — оружие! — пациенту дал. Да он же…

— Думаешь он меня ударить осмелиться? — довольный собой, улыбнулся Захар.

— Тебя может и нет, а вот кого-то из окружающих — легко. Впрочем, и тебя может огреть.

— Никого они не тронут, блаженные. Уйди, холера! — рявкнул Захар. — Мешаешь!

И подошел к пятерым.

— Пойдёмте, Андрей Геннадьевич, — шепнула Людмила Павловна, дёргая меня за рукав. — Нечего нам здесь делать. Всё равно он сейчас своих клиентов на работу поведёт. А нам ещё осмотр заканчивать.

Я ещё раз окинул взглядом картину, которая разворачивалась в мужском отделении. Захар прошёлся перед шеренгой, как офицер перед строем. Остановился перед молодым, заглянул ему в лицо и хмыкнул.

— Ты чего дрожишь, Шурка? Холодно? Словами не согреешься. А то вон доктор сколько намолол — а разве ты согрелся? Нет. Но ничего, сейчас поработаешь — согреешься! — Он хлопнул его по плечу так, что парень пошатнулся. — Идём! За мной!

Он повернулся и пошёл к двери, ведущей во двор. Пациенты, опустив головы, поплелись за ним, как овцы на бойню. Иван обернулся на ходу и встретился со мной взглядом. В его глазах была та же мольба. Я чуть заметно кивнул ему.

Иван отвернулся и скрылся за дверью.

— Пойдёмте же, голубчик! — снова потянула меня Людмила Павловна. — Вам завтракать пора, вы ведь с самого утра ничего не ели. Я приказала кухарке вам отдельно собрать.

Я перевёл дух и позволил ей увести себя прочь.

Мы спустились по лестнице на первый этаж и направились в северное крыло здания. Здесь запахи были уже не такими спёртыми — чувствовался дым от печей и, кажется, запах хлеба. Где-то внизу гремели кастрюлями — видимо, готовили обед для пациентов.

Людмила Павловна вела меня в комнату, которую назвала «столовой для врачей». На деле это была небольшая, но опрятная горница с длинным дубовым столом и несколькими стульями. На стенах висели гравюры с видами Санкт-Петербурга. Единственное окно выходило в маленький сад — там, за мутным стеклом, покачивались голые ветви деревьев. Судя по календарю, висящему тут же, на дворе был сентябрь.

На столе уже была накрыта посуда. Глиняные тарелки, оловянные ложки, стеклянные стаканы. В центре стоял самовар — тускло-медный, пузатый, с вытертым до блеска краном. От него шёл пар, и в комнате пахло заваркой и немного дымком.

— Садитесь, Андрей Геннадьевич, — сказала Людмила, указывая на стул с высокой спинкой. — Я сейчас всё принесу.

Она вышла, а я остался один. Я опустился на стул, чувствуя, как тело наливается тяжёлой усталостью. Ну и денек… предложение, которого я ждал всю жизнь, инфаркт, смерть, прошлое, Светлогорская лечебница… Голова гудела. Я потёр переносицу, пытаясь собраться с мыслями.

Дверь отворилась, и Людмила Павловна вошла с подносом.

— Вы у нас сколько? Первый день? Тот день приезда и размещения не считаем. Один день — а столько уже все случилось. По приезду всегда так — столько хопот!

Еда оказалась не хитрой: кусок ржаного хлеба, тарелка с кашей — густой, тёмной, сдобренной маслом. Рядом стояла маленькая плошка с мёдом. И ещё — глиняная чашка с парящим отваром.

— Вот, — сказала медсестра, ставя поднос передо мной. — Каша гречневая, с маслом. Хлеб сегодняшний, печённый на дровах. Мед — свой, с пасеки. А это, — она пододвинула ко мне чашку, — чай. На травах, сама делала.

Я взял ложку. Есть совсем не хотелось, но я заставил себя проглотить несколько ложек. Надо было держать силы. Кто знает, что ждёт меня впереди.

Людмила Павловна села напротив, сложила руки на столе и смотрела на меня с лёгкой тревогой.

— Андрей Геннадьевич, голубчик, — начала она тихо, — вы хороший врач. Я это вижу. Но с Захаром вам все же надо быть поаккуратнее.

— Почему?

— Он… — она оглянулась на дверь, проверяя, не подслушивает ли кто, — он человек опасный. И злопамятный. Сегодня вы его при всех осадили. Он это запомнит.

— Я не осаживал его, — ответил я спокойно.

— Он привык, что здесь все его боятся. Пациенты боятся, санитары боятся, даже я, — она перекрестилась, — признаюсь, боюсь. А вы пришли — и сразу показали, что он для вас — никто. Он такого не прощает.

Я отпил чай. Горьковатый, с терпким привкусом. Он разлился по телу теплом, и я почувствовал, как немного отпускает напряжение.

— Мне плевать.

— Зря, — вздохнула Людмила. — Вы еще молоды, голубчик, горячий, не понимаете некоторых моментов.

Я хотел ей ответить, что опыта у меня предостаточно, но вовремя промолчал.

— Ешьте, — улыбнулась Людмила. — Вам силы нужны. Я пока схожу, проверю, как там закваска, поставила давеча. Завтрак у пациентов через час. Потом ещё обход. И будьте осторожнее, Андрей Геннадьевич. Я прошу вас ради Бога.

Людмила Павловна ушла, я остался один. Впрочем, не надолго.

— Приятного аппетита, доктор! — произнес знакомый голос. — Или уже покушали? Ну что ж, хорошо. Значит можно и договорить. Ведь не договорили.

В комнату вошел Захар и закрыл за собой дверь.

Глава 5

Я не испугался, но напрягся. Санитар явно не отпускал ситуацию и решил разобраться со мной. Злопамятный, не соврала Людмила Павловна. Ну что ж, давай. Вряд ли я осилю его физической силой, поэтому придется пытаться все урегулировать словесно. Хотелось верить, что получится.

— И о чем же вы хотели со мной поговорить? — спросил я.

Захар неторопливо прошёлся по столовой, разглядывая гравюры на стенах, будто видел их впервые. Потом остановился у окна, спиной ко мне, и некоторое время молчал. Тишина затягивалась. Он намеренно давил. Впрочем, понимая этот психологический прием, я был спокоен и терпеливо ждал.

— Значит, так, доктор, — сказал наконец Захар, приближаясь к столу. Голос его был низким, вкрадчивым, будто он разговаривал с ребёнком. — Ты, видимо, не понял, куда попал. Разъяснить требуется. Думаешь, ты здесь главный? Думаешь, твои московские дипломы что-то значат?

Я поднял на него глаза, стараясь, чтобы взгляд оставался спокойным.

— Я здесь врач, Захар Савельич. И я буду выполнять свою работу.

— Свою работу, — усмехнулся он, садясь напротив меня. Огромное тело заняло весь стул, он положил руки на стол, сцепив пальцы в замок. — А ты знаешь, что было с теми, кто пытался выполнять свою работу до тебя?

Я молчал.

— Ты слышал про Корсакова?

— Слышал, — ответил я ровно. — Его порезал пациент.

Захар расхохотался. Громко, неестественно, так, что эхо разнеслось по столовой. Он смеялся долго, запрокинув голову, а потом резко оборвал смех и посмотрел на меня в упор.

— Пациент, говоришь? — он наклонился вперёд, и я почувствовал запах перегара и табака. — Пациент, который сидел в своей камере прикованный к стене? Доктор, ну ты же умный человек. Ты сам-то в это веришь?

Я посмотрел в его глаза. Чёрные, холодные, бездонные. В них не было ни капли сомнения. Только уверенность в своей безнаказанности.

— Что вы хотите сказать? — спросил я.

— А то, что в этой лечебнице никто никого не резал, — прошептал он, наклонившись ко мне. — Никаких буйных пациентов не было. Корсаков просто… перестал нравиться доктору Кляйну. И мне. Слишком много вопросов задавал. Выскочка такой. Как ты. Понимаешь? И вот однажды вечером так получилось, что его порезали. А кого винить? Больного, конечно. С них какой спрос? Они же сумасшедшие. Они на всё способны.

Он откинулся на спинку стула и развёл руками, изображая невинность.

Конечно же это все был дешевый треп, такое даже слушать не стоит. Попытка запугать меня не удалась.

— Вот так доктор, — все с той же интонацией продолжил санитар. — Ты думаешь, что ты тут главный, а на самом деле это не так. Я тут главный. Я. Одно мое слово — и любой юродивый тут накинется на тебя в тот самый момент, когда ты этого не ждешь.

Он посмотрел на меня, ожидая ответной реакции. Но я молчал.

— Так что, доктор, — продолжил он, — если ты хочешь остаться в живых, советую тебе не совать нос в мои дела. Не задавать лишних вопросов. А то, — он понизил голос до шёпота, — кто знает, что может случиться с новым врачом? Вдруг его тоже порежут? Вдруг на него кого-то набросится с ножом? — Захар улыбнулся. — Вот так вот.

Он поднялся, опёрся руками о стол и навис надо мной, загораживая свет.

— Понял меня, доктор? — спросил он.

Я смотрел на него. Внутри у меня всё кипело, но я заставил себя сохранять внешнее спокойствие. Я знал, что такие, как он, питаются страхом. Если ты боишься — ты проиграл.

— Все сказали? Хорошо, теперь я скажу. Точнее задам вопросы, а они у меня накопились.

Захар нахмурился, явно не ожидая такой реакции, но промолчал. Уже хорошо.

— Захар Савельич, — сказал я ровно. — Я правильно понял, вы хотите меня запугать? Если так, то у вас это плохо получается. Не потому что я бесстрашный, а потому что я устал и голоден, и единственное, чего я сейчас хочу, — доесть кашу, пока она не остыла.

Он замер. Ага, почву из-под ног выбил, в растерянность ввел. Хорошо.

— Ты чего? — переспросил санитар. — Ты что, не понял, с кем говоришь?

— Я понял, — ответил я, продолжая смотреть на него спокойным, нейтральным взглядом. — Вы старший санитар. Вы здесь тринадцать лет. Вы знаете, где кто лежит, и у вас есть доступ к ключам. Я всё это знаю. Но я не понимаю, зачем вы рассказываете мне то, что я уже знаю. Какая цель вашего визита сюда?

Он нахмурился. Его привычный сценарий — «прийти, напугать, получить подчинение» — сейчас не сработал. Я не спорил, не боялся, и не защищался. А просто задавал вопросы. Мне даже стало весело смотреть на его смятение.

— Ты что, дурак? — спросил Захар, повышая голос. — Я тебе говорю: не лезь не в своё дело! Не суй нос! Или с тобой будет то же, что с Корсаковым! Понял?

Я спокойно положил ложку и посмотрел на него в упор.

— Захар Савельич, — сказал я, голос мой был тише, чем его, — я прекрасно понял вашу мысль. Зачем вы ее все время повторяете? Вы говорите, что если я буду лезть не в своё дело, меня могут убить. Я слышу вас. Теперь скажите: зачем вы мне это говорите? Вы предупреждаете меня? Угрожаете? Или проверяете, что я за человек?

Он открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Никто никогда не задавал ему таких вопросов. Он и сам не знал четкого ответа на него.

— Какая… какая разница? — выдавил он.

— Разница большая, — сказал я. — Если вы меня предупреждаете, значит, вы хотите, чтобы я был осторожен. Это похоже на заботу. Я могу это оценить. Если вы мне угрожаете, значит, я вам для чего-то нужен. Иначе зачем тратить время на угрозы? Если я не представляю для вас ценности, вы бы просто меня убрали, как Корсакова, и не стали бы предупреждать. Но вы говорите со мной. Значит, я вам зачем-то нужен.

Захар застыл. Его лицо побагровело. Я видел, как он пытается найти ответ, но не может — я сломал его привычную схему мышления. Мозг шевелил единственной извилиной и никак не мог обработать полученные данные. Он привык к тому, что ему либо подчиняются, либо боятся. Но чтобы с ним говорили как с равным, анализировали его поведение и просчитывали его мотивы — такого не было.

— Ты… ты совсем с ума сошёл? — прохрипел он. — Ты понимаешь, что я могу…

— Я понимаю, что вы можете, — перебил я, поднимаясь из-за стола. Я оказался с ним почти на одном уровне. — Вы можете меня ударить, посадить в подвал или убить. Я это знаю. Но вы этого не сделаете.

Он рассмеялся, но смех был нервным.

— Почему это?

— Потому что вы ещё не решили, кто я для вас, — сказал я спокойно. — Друг или враг. А убивать того, кого не понял, — это глупо. А вы не глупый, Захар Савельич. Вы умный. Иначе не продержались бы здесь тринадцать лет.

Я посмотрел ему в глаза, не отводя взгляда. Я видел, как в них борются гнев и любопытство. Он привык, что все делятся на «подчинённых» и «надзирателей». А я не вписывался ни в ту, ни в другую категорию.

— Так зачем вы здесь? — спросил я. — Если я никто, если я не представляю для вас никакой ценности, зачем вы закрыли дверь, сели напротив меня и потратили своё время? Вы могли бы просто меня не замечать. Но вы пришли. Значит, я для вас что-то значу.

Сказать это было сложно — рвался наружу смех.

Санитар молчал. Я видел, как его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. Он пытался найти аргумент, но не мог.

— Ты… — прошипел он.

И вдруг, издав звериный рык, Захар подскочил ко мне с неожиданной для его габаритов скоростью. Я даже не успел моргнуть — его рука уже оказалась у моего горла. В пальцах блеснул нож. Не кухонный, не тот, которым режут хлеб. Охотничий, с широким лезвием, с костяной рукояткой. Я успел заметить, что лезвие заточено до бритвенной остроты — наверное, он сам правил его каждое утро, как верный солдат свой штык.

Лезвие коснулось моей шеи. Холодное. Острое. Я чувствовал, как кожа под ним покрывается мурашками.

Я не испугался. Но напрягся. Каждая мышца тела застыла в ожидании. Санитар явно не собирался отпускать ситуацию. Психологические мои приёмы не сработали, и теперь он перешёл к тому, что знал лучше всего — к физическому давлению.

«Вот ведь черт, — отстраненно подумал я. — Еще совсем недавно Аню, медсестру свою выручал из подобного захвата наполеоновского, а теперь сам угодил в такую ловушку».

— Доктор, — прошептал санитар. — Не надо сейчас со мной играть, как с собачкой. Одно движение — и я тебе кровушку пущу. За пять минуть на тот свет отлетишь.

Я молчал, оценивая ситуацию. Даже если бы я был в своей лучшей физической форме, я бы не справился с ним. Он весил под центнер, и мышцы его были тверды, как камень. У меня не было шансов одолеть его силой.

«Перестарался, — с иронией подумал я. — Перемудрил, Андрей Геннадьевич. Надо было проще. А теперь он разозлился по-настоящему».

— Спокойно, Захар Савельич, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя голос чуть дрожал от напряжения. — Вы меня убедили. Я понял вашу мысль. Вы здесь главный. Не нервничайте.

— Ты меня еще успокаивать будешь?

Нож прижался к горлу.

— Я тебя сейчас… — договорить он не успел.

В комнату вошел… Кляйн. Удивились не только мы, но и он — когда увидел нас. Особенно его удивил нож в руках Захара.

— Что тут… Что здесь происходит? — спросил Кляйн. Голос его был ровным, спокойным, но я чувствовал под этой спокойной гладью холодную сталь.

Я замер. Захар тоже. В комнате повисла тишина. Только что нож был у моего горла. Только что я стоял на грани смерти. И теперь в эту игру входил новый игрок — самый опасный из всех.

Я лихорадочно соображал. Что я могу сказать Кляйну? Правду? Что его старший санитар только что угрожал мне ножом? А смысл? Кто из нас ему нужнее — я или Захар? Ответ был очевиден. Захар работал здесь тринадцать лет. Он был правой рукой Кляйна. Я был никем. Вчерашним днём я даже не существовал для этой лечебницы.

Если я скажу правду, Кляйн в лучшем случае не поверит мне. В худшем — Захар точно от меня избавится, подойдет на следующий день и пырнет в бок. И случится это гораздо быстрее, чем я успею сделать хоть что-то полезное.

— Захар Савельич, — сказал Кляйн, переводя взгляд на санитара. — Я жду ответа.

Захар открыл рот, но я перебил его.

— Ничего особенного, доктор фон Кляйн. Мы просто разговаривали. Захар Савельич пришёл узнать, как прошёл мой первый осмотр. Я делился впечатлениями. Всё в порядке.

Кляйн перевёл на меня свой холодный взгляд.

— Поговорить? С ножом в руке?

— Так я… — протянул Захар, растерявшись. Захват он ослабил, выпуская меня.

— Помог хлеб порезать, — подсказал я.

— Хлеб порезать? Ну… допустим, — Кляйн подошел ближе. — Вы выглядите взволнованным, Андрей Геннадьевич. И у вас кровь на шее.

Я машинально прикоснулся к ране. Пальцы были в крови. Чёрт.

— Порезался, — быстро сказал я. — Случайно. Наверное когда брился. Неловко вышло.

Кляйн посмотрел на меня. На Захара. Снова на меня. Он не верил ни единому моему слову. И я понимал, что он не верит. Но он не мог доказать обратное.

— Захар Савельич, — сказал он, не отводя взгляда от меня, — вы подтверждаете, что здесь ничего не произошло?

Захар кашлянул. Я видел, как он мнётся, как его толстые пальцы сжимаются и разжимаются. Он был в тупике. Если он скажет правду, он подставит себя. Если он скажет, что ничего не было, он уступит мне — человеку, которого он только что хотел убить. Но другого выхода у него не было.

— Ничего, — выдавил он наконец. — Мы… мы говорили. Доктор рассказывал про осмотр. Всё как он сказал.

Кляйн перевёл взгляд с меня на Захара. На его тонких губах заиграла едва заметная улыбка.

— Ну что ж, раз никто никому не угрожал, то мне не придется никого наказывать. Я рад, что вы нашли общий язык, — с иронией сказал он. — Андрей Геннадьевич, у вас всё хорошо? Вы уверены, что вам не нужна помощь?

— Всё хорошо, — ответил я. — Спасибо, я в порядке.

Он кивнул, медленно, будто что-то взвешивая в уме. Потом повернулся к Захару.

— Захар Савельич, я жду вас через десять минут в моём кабинете. У меня есть для вас поручение. Мы обсудим его лично.

— Будет сделано, — ответил тот.

— А теперь идите. Дрова уже покололи?

— Так это… мы… ага, сейчас… — Захар быстро вышел, даже не взглянув на меня. Остались только мы с Кляйном.

— Андрей Геннадьевич, — сказал он, — я вижу, вы уже влились в наш коллектив. Это похвально. Но я бы посоветовал вам быть осторожнее в выборе собеседников. Не все люди здесь так… доброжелательны, как Захар Савельич.

— Я учту ваш совет, доктор, — ответил я.

Кляйн кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.

Я стоял посреди столовой и считал про себя. Один. Два. Три. Десять. Только когда шаги главного врача затихли в коридоре, я позволил себе выдохнуть.

Я прислонился спиной к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются. Адреналин уходил, оставляя после себя дрожь. Руки тряслись, я сжал их в кулаки, чтобы унять эту предательскую дрожь, и прикрыл глаза.

Что я только что пережил? Угрозы Захара. Нож у горла. Кровь. Появление Кляйна. И эта нелепая ложь — «мы просто говорили», «я порезался»… Боже, какой же я дурак. Перестарался. Перемудрил. Захар не был готов к психологическим играм, он просто хотел запугать, а я превратил всё в шахматную партию. И он ответил единственным, что умел — силой.

«В следующий раз он не будет угрожать, — подумал я. — В следующий раз он просто убьёт меня. А Кляйн сделает вид, что ничего не знает».

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Молодые. Сильные. Но такие же дрожащие, как мои старые руки в двадцать первом веке. Внутри я всё ещё был тем профессором, который знал, как вести переговоры с агрессивными пациентами и их родственниками. Но здесь, в этой странной временной ловушке, мои привычные приёмы работали против меня. Здесь не было психотерапии. Здесь была только власть. И страх.

«Нужно менять тактику, — решил я. — Меньше логики. Больше… чего? Выживания? Да, чего-то такого».

Я медленно отошёл от стены и сделал шаг к двери. Надо было найти Людмилу. Перевязать шею. И подумать, что делать дальше.

Бум. Бум.

Глухой звук раздался откуда-то слева. Что за черт? Захар и его подчинённые дрова рубят? Нет. Звук совсем не такой.

Бум.

Он был тихим, почти незаметным — наверное, я бы его и не услышал, если бы не тишина, воцарившаяся в столовой после ухода Кляйна. Словно бы кто-то бьет молоточком через подушку.

Бум.

Я замер, прислушиваясь. Откуда он идет?

Бум. Бум.

Я нахмурился. Что это? Где-то в коридоре? Нет, звук доносился из другого места. Из соседней комнаты? Надо бы проверить. Вдруг что-то случилось и кому-то нужна помощь?

Бум.

Я шагнул к двери, приоткрыл её и выглянул в коридор. Пусто. Никого. Только масляные лампы тускло мерцали на стенах. А звук стал глуше.

Бум.

Я прислонился к стене и вдруг явственно почувствовал вибрацию от звука. Источник где-то был недалеко, и доносился откуда-то слева, из того крыла, куда мы не заходили во время обхода. Там был лестничный пролёт, ведущий вниз.

Бум.

Долго не раздумывая, я пошёл на звук. Вышел из столовой в коридор. Старался ступать осторожно и бесшумно, чтобы не привлекать внимания. Несколько ступеней вниз, небольшая темная комнатка и узкий коридор, подходящий сбоку.

«Лабиринты какие-то!»

Бум.

Звук был громче. Я приложил ладонь к стене — и почувствовал, как камень вибрирует. Слабо, едва заметно. Будто где-то глубоко внутри стены что-то пульсировало.

Я пошёл дальше по коридору, иногда останавливаясь, прижимаясь ухом к холодным камням, чтобы определить источник звука.

Бум.

Коридор закончился узкой, каменной лестницы, уходящей вниз, во мрак. Пахнуло сыростью.

«Подвал, — вдруг с ужасом подумал я. — Звук доносится… из подвала».

Бум.

Жуткая догадка неприятным холодком охладила спину. Я спустился на первую площадку. Здесь было почти темно — только маленькое окошко под потолком пропускало мутный серый свет. Я перевёл дух и пошёл дальше.

Бум.

Теперь звук был громким. Очень громким. Он шёл из-за массивной дубовой двери внизу. Дверь была окована железом. На петлях висел огромный амбарный замок.

Я подошёл к двери.

Бум.

Я прижался ухом к двери.

— Эй, кто там? — спросил я и вдруг почувствовал, как глупо это звучит. — Вы меня слышите?

Нет ответа. Тишина.

— Эй! Вы меня слышите? Вы можете говорить?

Нет ответа.

— Вы меня слышите? Если слышите — постучите три раза.

Вновь тишина, какая-то жуткая, гнетущая. И слишком долгая. Ждал я, кажется, минут двадцать и в какой-то момент даже подумал — а не показалось ли мне все это? Нервы натянуты как струны, все так быстро завертелось. Тут и не такое привидится. Даже подумал уйти. Развернулся и сделал шаг в сторону лестницы, как вдруг за спиной словно кто-то заколотил гвоздь в гроб -

Бум. Бум. Бум.

Глава 6

«Они заперли там человека! В сыром холодном подвале! Средневековье какое-то!»

Я развернулся и снова прижался к двери. Стукнул в ответ.

— Я слышу вас! Вы слышите меня? Я помогу вам. Сейчас…

Я рванул дверь. Амбарный замок насмешливо лязгнул.

Черт! Заперто.

— Сейчас я принесу ключ. Потерпите. Я врач. Меня зовут Андрей Геннадьевич. Я пришёл помочь. Скажите, кто вы и как здесь оказались?

Тишина. Долгая, тягучая. Да, расспросы потом, сейчас главное освободить бедолагу.

Я в два прыжка преодолел лестницу, выскочил в коридор. Повезло, Людмилу Павловну я встретил у столовой.

— Андрей Геннадьевич! — воскликнула она. — А я вас ищу! Вы где были? Господи, у вас кровь на шее!

— Потом, — отмахнулся я. — Людмила Павловна, идёмте со мной. Срочно.

— Куда? — она растерялась. — У нас завтрак, пациентов кормить нужно.

— Ничего, немного потерпят. Пошлите.

— Да куда?!

— В подвал. Немедленно. Я слышал там чей-то голос. Там кто-то есть. Нужно открыть дверь.

Она побледнела ещё сильнее.

— Андрей Геннадьевич, что вы такое говорите? Какой подвал?

— Тут он, не далеко. Там человека заперли!

— Там никого нет! Доктор Кляйн приказал запереть подвал. Говорит, там опасно.

— Я верю своим ушам и тому, что они слышали, — сказал я. — Там кто-то есть.

— Господи помилуй! — прошептала она, часто крестясь. — Господи, спаси и сохрани! Неужели и вправду человека заперли?

— Я слышал звуки, — сказал я, беря её за руку.

— Звуки? Какие звуки? Да вы верно мышей перепутали с человеком. У нас в подвале мышей много, покою не дают.

— Нет, то точно не мыши были. Идёмте. Вы откроете дверь.

Людмила Павловна отшатнулась, вырвала руку и замотала головой. В глазах её стоял настоящий ужас.

— Не могу, Андрей Геннадьевич! — голос её дрожал. — Доктор Кляйн строжайше запретил! Сказал, что если кто-то откроет подвал без его ведома — уволит! И не посмотрит, что я здесь двадцать лет! Он и Захара не пожалеет, а меня и подавно! Андрей Геннадьевич, голубчик, я же говорила вам, не надо лезть куда не нужно.

— Людмила Павловна, — с трудом себя сдерживая, сказал я. — Вы же сами сказали, что там никого нет. Тогда чего вы боитесь? Если подвал пуст, мы просто закроем его и уйдём. Никто не узнает, что мы там были. А если там кто-то есть… — я сделал паузу, глядя ей в глаза, — если там человек, который нуждается в помощи, и мы его не спасём…

Она молчала. Я видел, как её лицо меняется — страх борется с совестью, привычка подчиняться — с чувством долга.

— Вы же медсестра, Людмила Павловна, — сказал я.

— Вы путаете, голубчик! — улыбнулась Людмила Павловна. — Я всего лишь сестра милосердия.

— Те, функции, которые вы тут выполняете сравнимы с медсестрой, поэтому буду называть вас так, — выкрутился я. — Вы давали клятву помогать людям. Не Кляйну. Не Захару. Людям.

Сработало.

— Хорошо, — прошептала она. — Хорошо. Я открою. Но… — она взяла меня за рукав, — если там что-то не так, мы сразу уходим. Слышите? Вы можете оставаться сколько вам будет угодно, но я сразу же уйду… Если узнают, что я помогла вам…

— Договорились, — ответил я.

Она достала из кармана связку ключей, и мы пошли по коридору к лестнице. Прошли через ту самую небольшую комнатку и оказались у массивной дубовой двери, окованной железом. Людмила Павловна замерла перед ней, перебирая ключи дрожащими пальцами.

— Ну же, — сказал я. — Открывайте.

— Не торопите меня, Андрей Геннадьевич, у меня пальцы как ватные. Кляйн строго настрого…, а уж он строгий человек, он спросит… ага, вот он…

Она вставила ключ в замок. Повернула. Замок щёлкнул. Дверь с противным скрипом открылась. В нос ударил плотный запах сырости и туалета.

— Обычный подвал, голубчик, — зашептала Людмила Павловна. — Здесь никого нет. Я же говорила.

Я пригляделся. Полумрак. Четыре стены, потолок, пол. Да, тут и в самом деле никого не было. Что за черт? Я же явственно слышал стук. Чертовщина какая-то.

Мы вошли внутрь.

Комната оказалась просторнее, чем я ожидал. Каменный пол, покрытый слоем грязи. Вдоль стен стояли старые винные бочки — огромные, дубовые, с прогнившими обручами. Видимо еще от прошлого хозяина дома. По углам пищат мыши.

Я огляделся. В дальнем углу, у самой стены, лежала гнилая солома. На ней — кусок старой мешковины. Ещё дальше — какие-то железные скобы, ржавые цепи, прикованные к стене. Внизу, на полу — осколки стекла и сломанная свеча.

— А это что? — с упреком спросил я.

— Раньше и в самом деле держали тут буйных, Андрей Геннадьевич, — стыдливо опуская взгляд, ответила Людмила. — Но потом, после одного случая, не стали.

— Какого еще случая?

— Это не важно, — отмахнулась медсестра. — Господи, прости нас грешных. Голубчик, пошлите отсюда скорее? Ну убедились же, что никого нет. Вот и пойдем. Мне еще пациентов кормить.

Я не ответил, прошёл по комнате, разглядывая каждый угол. Нет, я точно не сошел с ума. Я слышал звуки, тут кто-то был. А значит должны быть какие-то улики.

Цепи в стене. Старые, ржавые, но выглядят так, будто их недавно трогали — на одном из звеньев блестит свежая металлическая царапина. На конце цепи стальные кандалы, достаточно массивные.

— Андрей Геннадьевич, — раздался сзади голос Людмилы Павловны, — Давайте уйдём?

Я вновь промолчал, продолжая изучать цепь. А это еще что?

Волос. Длинный, светлый, почти белый. Судя по длине, скорее всего, женский. Длиннее, чем у Людмилы Павловны. Я повертел его в пальцах. А вот и доказательство.

Я быстро сунул волос в карман, чтобы моя спутница не видела, и выпрямился.

— Людмила Павловна, — сказал я, оборачиваясь к ней. — У кого ещё есть ключи от подвала?

Она вздрогнула от неожиданности.

— Что?

— Я спрашиваю, у кого ещё есть ключи от этого подвала?

Она замялась, переводя взгляд с меня на цепи.

— Ну… у меня. У доктора Кляйна. И у Захара Савельича. Больше ни у кого.

— Только у вас троих, — уточнил я. — Вы уверены?

Она кивнула.

— А что? — спросила она. — Вы что-то нашли?

— Нет, — ответил я, пряча руки в карманы. — Ничего. Просто интересуюсь.

Я ещё раз окинул взглядом комнату.

«Они заперли тут человека, — подумал я, чувствуя, как внутри разливается холодная ярость. — В сыром, холодном подвале, полном мышей. Приковали цепями к стене. Оставили одного в темноте. А потом каким-то чудом, пока я бегал за Людмилой, успели ее вывести. Так подгадать — это большая удача. Но скорее всего кто-то следил за мной. Увидел, что я подошел к запретным территориям и тут же, едва я ушел, подчистил следы. Ага, значит надо быть осторожным. Похоже тут и в самом деле у стен есть глаза».

— Идёмте, — сказал я, направляясь к выходу.

Людмила Павловна выдохнула с облегчением и быстро вышла из подвала, закрывая за мной дверь.

Я поплелся следом.

***

— Андрей Геннадьевич, а теперь мне пора кормить пациентов, — Людмила Павловна поспешно спрятала ключи.

— Конечно, идите… Хотя знаете что? Я вам помогу.

— Вы? — удивилась медсестра. — Но вы же доктор. В ваши обязанности не входит это. Кормежкой занимается медсестра.

— Ничего страшного, — улыбнулся я. — Будет еще один повод осмотреть всех пациентов, так сказать запомнить их в лицо.

— Странный вы какой-то, голубчик, — пожала плечами Людмила. — Но от помощи я не откажусь.

Я кивнул и пошёл за ней. Помощь с завтраком была хорошим предлогом, чтобы осмотреть всех пациентов. Посмотреть на их лица. И на волосы. Увидеть, есть ли среди них тот, кто мог оказаться в подвале.

Мы вошли в общую столовую для пациентов — большое, мрачное помещение с длинными деревянными столами. Вдоль стен стояли скамьи, на которых сидели пациенты. Человек тридцать, не меньше. Все сидели молча, уставившись в одну точку. Только редкие, сухие кашли нарушали тишину.

Людмила Павловна подошла к большому котлу, стоящему в углу.

— Кормим мы всех сразу, — пояснила медсестра, разливая жидкую кашу по мискам. — И мужчин и женщин. Раньше разделяли, по очереди кормили, но это занимало слишком долго времени. А мне ведь еще и мыть посуду потом. В общем, спросили разрешения у фон Кляйна, он разрешил. Теперь просто рассаживаем — мужчины едят за длинным столом справа, женщины — слева. Берите, — Людмила Павловна протянула мне поднос с мисками. — Разносите. Только аккуратно, некоторые могут дернуться, они пугливые.

Я взял поднос и пошёл вдоль столов, раздавая еду. Я старался смотреть каждому пациенту в лицо, запоминая их. Мужчины, женщины. Молодые и старые. Худые, бледные, с запавшими глазами.

И ни одного светлого волоса. Только тёмные, седые, короткие. Обычные. Той пациентки, которая сидела в подвале, тут не было. Черт!

Я раздал еду и вернулся к котлу за новой порцией. Подошёл к следующему столу, поставил миску перед пациентом.

Женщина лет сорока, с тёмными, редкими волосами, сидела неподвижно, глядя в стену. Я протянул ей миску. Она не шевельнулась.

— Ешьте, — сказал я. — Вам нужно поесть.

Она медленно повернула голову в мою сторону. Протянула руки к миске. Рукав ее одежды задрался и я увидел на запястьях красные следы.

«Ровные, в два сантиметра шириной, резко очерченные», — приметил я.

Такие оставляют… стальные кандалы. Точно такие, которые я совсем недавно видел в подвале.

«Значит, подвалом, не смотря на запрет Кляйна, продолжают пользоваться. И эта женщина недавно там была, скорее всего до незнакомки с белыми волосами».

— Как вас зовут? — спросил я тихо.

Она не ответила. Только продолжала жевать, глядя в пустоту.

Я подошёл к Людмиле Павловне и тихо спросил:

— Кто эта женщина?

Людмила Павловна глянула в сторону, куда я кивнул, и нахмурилась.

— А это Матрёна, — ответила она. — Матрёна Сидорова. Третью неделю у нас. Её из деревни привезли, говорят, мужа зарезала. В припадке. А потом сама не помнит ничего. У нее провалы в памяти.

— Она всегда такая? — спросил я. — Тихо сидит?

— Да нет, — Людмила Павловна покачала головой. — Она по ночам кричит. Страшно так. Санитарам спать не даёт. А днём вот сидит, молчит. Странная она.

«Ага, по ночам кричит, вот ее и запирают в подвал, чтобы остальным спать не мешала».

Я посмотрел на Матрёну. Она сидела неподвижно, почти сливаясь с серой стеной. Только руки её — с красными следами на запястьях — двигались механически, поднося ложку ко рту.

— Наверное, у нее одержимость, — шепнула Людмила Павловна.

«Одержимость, — подумал я. — У них всё одержимость. Для них любая болезнь — одержимость. Или наказание Божье. Или дурной глаз. Всё, что угодно, только не наука».

Я отвернулся и продолжил разносить еду. Но краем глаза продолжал следить за Матрёной. Надо уличить момент и поговорить с ней. Думаю, ей есть что рассказать про этот подвал. И про того, кто ее туда закрывает.

***

Завтрак закончился, всех развели по палатам.

Выгадав момент, я вышел из столовой и направился в сторону женского отделения. После завтрака обход не предусматривается, поэтому нужно быть осторожным, чтобы не привлечь к себе внимания. Кляйн сразу же заподозрит что-то, если увидит меня. Кто знает, может быть он и не причем в этих пытках над людьми, но пока скидывать его со счетов не стоит.

Я почти дошёл до двери в женское отделение, когда услышал за спиной голос Людмилы Павловны.

— Андрей Геннадьевич! — она бежала ко мне, запыхавшись. — Голубчик, подождите!

Я остановился, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Я был почти у цели. Почти.

— Что случилось? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Доктор фон Кляйн просил вас зайти к нему, — сказала она, переводя дыхание. — Говорит, нужно обсудить назначения лекарств для пациентов. Он ждёт вас в своём кабинете.

Я сжал зубы. Кляйн. Снова Кляйн.

— Сейчас? — переспросил я.

— Нет, — Людмила Павловна виновато развела руками. — Но он сказал, что это важно. Так что я подумала…

Я посмотрел на дверь, ведущую в женское отделение. Матрёна была там. Всего в нескольких шагах. Но если я пойду к ней сейчас, Кляйн будет недоволен. А недовольный Кляйн — это риск. И я не мог рисковать. Пока нет.

— Хорошо, — сказал я. — Передайте ему, что я скоро приду.

— Но он сказал…

— Мне до ветру надо.

— Поняла, — смущённо кивнула Людмила и упорхнула.

Думаю, Кляйн тоже поверит в эту легенду про туалет, если я задержусь на десять минут. Сейчач, нужно встретиться с Матрёной сейчас.

Но не успел я дойти до двери, как из коридора вновь выбежала Людмила Павловна. Лицо у неё было бледным, руки дрожали.

— Андрей Геннадьевич! — закричала она. — Хорошо успела перехватить вас. Скорее! Марии плохо! С ней что-то случилось!

Пришлось напрячь память, чтобы понять о ком идет речь. Пациентка Мария, которую я недавно осматривал, та самая, из Орла, у которой сын умер. Которая впервые выговорилась со мной и попросила книгу.

— Что с ней? — спросил я, уже бегом направляясь к её палате.

— Не знаю! — крикнула Людмила Павловна, поспевая за мной. — Она закричала, а потом упала на пол и начала биться! Я не знаю, что это!

Я влетел в палату Марии. Она лежала на полу, судорожно извиваясь. Глаза её были открыты, но ничего не видели. Губы посинели, изо рта шла пена.

Эпилептический припадок. Как у того мужчины в камере. Только этот был сильнее. Гораздо сильнее.

Я упал на колени рядом с ней, перевернул на бок, чтобы она не захлебнулась слюной. Потом взял её за руку, пытаясь нащупать пульс.

— Держите её голову! — крикнул я Людмиле Павловне. — Держите, чтобы она не билась об пол! Вы что, такого не видели раньше?

— Почему же? Видела, — кивнула Людмила Павловна. — А почему не оказываете помощь согласно протоколу?

— Какому протоколу? — округлила глаза медсестра.

Я сплюнул. Забыл, тут же нет такого. О, темные времена! Надо бы подкинуть Кляйну идею насчет клинических протоколов диагностики и лечения. Весьма полезная вещь. Глядишь, повысят главврача и в столицу заберут. Было бы не плохо.

— Запоминайте, — обратился я к Людмиле Павловне. — Держите голову. Да, вот так. Нужно перевернуть, чтобы не захлебнулась, переждать приступ. Хорошо. Вот, она пришла в себя.

Пациентка часто задышала, и судороги прекратились. Она уставилась в потолок, не мигая и кажется не понимая, где находится.

— Мария, — позвал я, — вы меня слышите?

Она не ответила и даже не пошевелилась.

— Через несколько минут она успокоится и придет окончательно в себя, — сказал я. — А пока дайте ей полежать.

Я поднялся на ноги. Пошевелил онемевшими плечами. Эх, и ведь диазепама еще не придумали, и леветирацетам, вальпроаты.

— Что даете при таких случаях?

— Обычно бромид калия

Да, известное средство. Большие дозировки могут вызвать вялость, сонливость, спутанность сознания и прочие нарушения сознания.

— Еще лауданум, — начала вспоминать Людмила Павловна.

Я напряг память, пытаясь понять что это. Не смог.

— А еще настойку опия, и морфин.

Я присвистнул.

— Нет, этого не надо. Дайте ей лучше валерианы. Найдете?

— Конечно!

— Пациенту сейчас нужны покой и забота. И несколько дней наблюдения. Это тяжелый приступ.

— Я принесу воды и лекарств, — сказала Людмила Павловна, выходя из палаты.

Я посмотрел на Марию. Подумалось о том, как хрупка человеческая жизнь. Ещё утром эта девушка улыбнулась мне, и я видел в её глазах надежду. А теперь она лежит тут, чуть дышит.

Я уже собрался встать, как вдруг почувствовал, как пальцы девушки сжали мой рукав.

Мария смотрела на меня. Её глаза были открыты — мутные, стеклянные, но в них была жизнь. Она смотрела на меня с такой отчаянной мольбой, что у меня сжалось сердце.

— Тише, — сказал я, наклоняясь к ней. — Всё хорошо. Всё прошло. Вы в безопасности.

Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Она сжала мою руку с неожиданной силой и прошептала, едва слышно:

— Доктор… я… я должна…

— Что? — я наклонился ближе. — Что вы хотите сказать?

Она судорожно шарила свободной рукой под подушкой. Я хотел ей помочь, но она оттолкнула мою руку и наконец вытащила что-то. Маленький, смятый клочок бумаги. Она протянула его мне, и я увидел, как дрожат её пальцы.

— Прочитайте, — прошептала она. — Только… только не сейчас… потом… когда никто не увидит…

— Что это?

— От этого зависит жизнь… — едва слышно ответила она.

— Чья жизнь? Что…

Она замолчала, глаза её закрылись. Она как будто провалилась в глубокий сон, отпустив мою руку.

— Мария? — позвал я. — Мария!

Она не ответила.

В этот момент дверь открылась, и в палату вошёл Захар.

— Что тут у вас? — спросил он. — Доктор, вам что, больше заняться нечем? Сидите тут с ней, как с родной.

Я сжал кулак, пряча записку. Осторожно, что санитар не видел, спрятал ее в карман.

— У пациентки был эпилептический припадок, — сказал я. — Я оказал ей помощь.

— Эпилептический? — с трудом повторил Захар. — Она просто притворяется. Она часто так делает. Припадки у неё от того, что она не хочет работать. Симулирует, доктор. Я таких много видел.

Спорить с ним я не стал.

— Она уже пришла в себя, — сказал я. — Ей нужен покой. Я распоряжусь, чтобы за ней понаблюдали.

— Наблюдали, — усмехнулся Захар. — Конечно. Пусть наблюдают.

Ввязывать в разговор я не стал, вышел из палаты и пошёл по коридору, стараясь не показывать спешки. Ноги несли меня всё дальше, пока я не нашёл маленькую нишу за старой печью — тёмный закуток, где никто не мог меня увидеть. Я быстро оглянулся и достал из кармана бумажку. Развернул её дрожащими пальцами.

Послание было на половинке страницы из книги. Слова написаны карандашом. Торопливо, с нажимом, так что некоторые буквы проступали на обратной стороне. Почерк мелкий, аккуратный, несмотря на спешку. Послание гласило:

Андрей Геннадьевич!

Я прошу помощи у вас! Меня посадили сюда по злому умыслу. Я не безумна и нахожусь в полном здравии. Меня хотят погубить. Кляйн убьёт меня. Умоляю, спасите! Громова.

Глава 7

Я стоял в тёмном закутке за старой печью, сжимая в руке записку. Да, у пациентов бывает богатая фантазия, чего только стоит Наполеон из прошлой жизни. Да что там Наполеон? Мне однажды один заявил, что он ощущает себя чемоданом!

Но глядя на записку, я ловил себя на странной мысли, что это все же не притворство. Судя по тому, что я уже успел тут увидеть, вполне возможна и такая ситуация, которую описывает неизвестная мне Громова. Неугодных людей и в нашу клинику пытались спихнуть родственники. Особенно когда дело касалось наследства. А тут… и подавно!

Кто такая эта Громова? Богатая помещица? Почему бы и нет? Вполне возможно, что какие-нибудь племянники захотели прибрать к рукам имение. Вот и обратились к фон Кляйну, чтобы он разместил в своем заведении бедную женщину.

Громова… уж не та ли эта незнакомка, сидящая в подвале, которую быстро перепрятали?

Я вновь глянул на клочок бумаги. Страница книги. Скорее всего, той самой, которую попросила Мария. Возможно, она и попросила книгу не просто так, а именно с этим умыслом — чтобы дать возможность Громовой написать записку. А заодно рассказала и про молодого врача, который теперь тут работает и который наверняка еще не в одной связки с Кляйном, а значит точно поможет.

Я перечитал текст ещё раз, пытаясь найти какую-то зацепку. Почерк был мелким, аккуратным — женским. Писала она явно в спешке, но старалась, чтобы буквы были разборчивыми. Значит, у неё было время. И была возможность. На завтраке? Нет, точно не там. Потому что если эта Громова из подвала, то я ее не видел на завтраке — женщин с длинными белыми волосами не было там. Да и не могла она там быть, ведь стук я услышал именно когда был завтрак.

Значит раньше.

Книгу Мария попросила до завтрака. Следовательно тогда и была создана записка. А для этого Громова пришла к Марии в палату. А потом… Потом, скорее всего, Захар увидел их в одной палате, что запрещено. И поэтому посадил Громову в подвал как в наказание. Вот тебе и объяснение всему! Записку санитар не обнаружил — она была в книге.

Интересно.

Я сунул записку обратно в карман и вышел из закутка. В коридоре было пусто.

Мне нужно понять, кто такая Громова. Но спрашивать напрямую у Людмилы Павловны опасно. Она и так уже знает слишком много. Если я начну задавать лишние вопросы, она может испугаться и замкнуться. Или, что хуже, рассказать Кляйну.

Я прошёл по коридору и остановился у окна, выходящего во двор. Там, за мутным стеклом, санитары выводили пациентов на прогулку. Те шли медленно, опустив головы, как овцы на бойню.

Узнать кто такая эта Громова можно только у одного человека, у того, с кем она общалась и кому доверяла… у Марии!

А для этого нужен повод. Вечером будет еще один обход, вот только он будет вместе с Кляйном, что исключает всякую возможность нормальной беседы с пациентом. Значит, нужно раньше с ней встретиться.

«Кляйн…» — сморщившись, подумал я. Ведь он же вызывал меня. Нужно идти.

Главный врач сидел за массивным дубовым столом, изучая какие-то бумаги. Он был в идеально выглаженном сюртуке, и даже в этом тусклом свете выглядел так, будто только что вышел из портновской мастерской. Кляйн поднял на меня свои рыбьи холодные глаза.

— Андрей Геннадьевич, проходите, — сказал он, жестом указывая на стул напротив. — Садитесь. Я уже заждался вас.

— У пациента припадок случился…

— Я вызвал вас, чтобы обсудить лечение пациентов, — перебил меня он, откладывая бумаги в сторону. — Вы уже успели осмотреть их всех? Что вы думаете о наших пациентах?

— Я осмотрел не всех, — ответил я осторожно. — Но уже вижу, что у многих пациентов симптомы… схожие. Депрессия, апатия, потеря интереса к жизни. Я предполагаю, что это связано с условиями содержания.

— Условия содержания? Вы уже решили, что знаете, как здесь всё устроено?

— Я видел несколько пациентов…

— Несколько? — перебил меня Кляйн. — И уже сделали вывод? Не слишком ли поспешно? Я вижу в вас стремление настоящего врача. Как вы считаете, Андрей Геннадьевич, как нужно лечить таких пациентов?

— Прежде всего, наблюдать. Разговаривать. Пытаться понять причину расстройства, — осторожно ответил я.

— Разговаривать? — Кляйн усмехнулся. — Вы полагаете, они способны вам что-нибудь рассказать?

Я напрягся. Что это, простой вопрос или ловушка? Он уже что-то знает? Нет, скорее проверяет меня. Значит, пока я для него тёмная лошадка, от которой можно ждать чего угодно. А значит нужно заставить его поверить, что я не опасен. Так будет проще.

— Я молодой неопытный врач, говорю лишь что вижу. А вижу определенные условия содержания, которые вызывают вопросы.

Кляйн чуть приподнял бровь, потом откинулся на спинку стула, улыбнулся.

— Ах, эта молодость! Условия содержания? Если бы вы знали, сколько раз я это слышал от таких вот врачей, как вы, молодых, только с института. Все они думают, что точно знают ответы на все вопросы! Но вопрос ведь гораздо глубже.

Я вопросительно глянул на Кляйна.

— Андрей Геннадьевич, вы должны понимать, что психиатрия в России только начинает становиться отдельной медицинской специальностью. Раньше таких людей вообще не лечили. Даже не разделяли такие болезни. Сейчас все иначе. Но главная проблема — нехватка специалистов. Основная проблема, надо признать. Во многих губернских больницах, как, например, в Вятской, вообще нет врача-психиатра. Душевнобольных курируют обычные ординаторы с общим медицинским образованием. А это, поверьте мне, не одно и то же.

Я кивнул. Пусть говорит и думает, что я молодой простачок. Так будет проще.

— Когда же врача-специалиста находят, — продолжил Кляйн, — на него ложится колоссальная ответственность. Считается, что он должен быть «самым принципом жизни лечебницы». Он совмещает функции главного врача, главного администратора и ответственного за всё хозяйство. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — ответил я, думая о том, что если Кляйн действительно отвечает за все, почему он позволяет Захару творить беззаконие?

Кляйн кивнул, будто проверяя, усвоил ли я урок.

— В обязанности врача входит диагностика и лечение. Прежде всего, он ставит диагноз. И на основе этого диагноза уже будет сформирован курс лечения. В нашем арсенале есть гидротерапия, психотерапия в виде бесед и гуманного обхождения, а также передовые методы, например, лечение прогрессивного паралича антисифилитическими препаратами. Но это только малая часть его работы.

Хотелось мне вставить пару слов по поводу всех этих методов лечения, но я промолчал. Мало того, что эти методы сомнительны, так еще и в реальности тут все иначе. Здесь, в этой лечебнице, методы лечения далеки от тех, что он описывал. Неужели он этого не знает? Конечно же знает.

— Врач также должен организовывать режим, — продолжил Кляйн. — Определять, нуждается ли пациент в изоляции и какие меры стеснения применять. Он обязан руководить санитарами, следить за их работой и поведением.

Я с трудом сдержал едкую улыбку. Красиво говорит, только вот кто дал полный карт-бланш Захару? Этот санитар возомнил себя царем тут. Мало то, что над больными издевается, так еще и на врачей кидается с ножом.

— Организовывать труд и досуг пациентов — вот наша задача. В передовых лечебницах врачи вводят элементы трудотерапии, заставляют пациентов работать в мастерских и на огородах. Также практикуются развлечения, например, музыка и игры. Всё это — часть лечения.

Он сделал паузу и посмотрел на меня.

— Научная работа тоже важна, — добавил он. — Врачи должны вести истории болезней, собирать статистику, публиковать научные труды. — Он сложил руки на столе и посмотрел на меня в упор. — Вы знаете, что я тоже занимаюсь наукой? Я пишу статью о лечении душевнобольных. Очень важная работа. Возможно, она будет полезна коллегам.

«Полезна коллегам…» — с сарказмом подумал я. Что-то не встречал я ни на одном курсе мединстиута трудов господина Дитриха фон Кляйна.

— Поэтому я хочу, чтобы вы отнеслись к нашей работе серьёзно, — сказал он. — Вы должны понять, что ваша задача — не просто лечить пациентов. Вы должны управлять, руководить, организовывать. И я предлагаю вам начать с организации труда пациентов. Завтра утром вы будете помогать Захару Савельичу. Он покажет вам, как здесь всё устроено.

Ага, значит решил поставить меня ближе к своему человеку. Это не просто так. Возможно, что-то заподозрил. Надо быть осторожнее.

— Хорошо, — сказал я. — Я готов.

Кляйн улыбнулся — той самой холодной, пустой улыбкой.

— Отлично. Завтра утром жду вас во дворе. Захар Савельич покажет вам, что делать.

***

Из кабинета Кляйна я вышел весь на нервах. Было сложно себя сдержать. Спокойно, не время давать волю эмоциям.

Я прошёл по коридору и свернул в сторону палат. В небольшой комнате, которую использовали как аптечную, я нашёл Людмилу Павловну. Она стояла у стола, на котором были разложены склянки с лекарствами, и что-то помешивала в глиняной чашке. Увидев меня, она вздрогнула и чуть не уронила ложку.

— Андрей Геннадьевич, голубчик! — воскликнула она, прижимая свободную руку к груди. — Напугали вы меня!

— Простите, — сказал я, подходя ближе. — Я не хотел. Что вы делаете?

— Лекарства готовлю, — ответила она, возвращаясь к своему занятию. — Настойка валерианы для тех, кто плохо спит. И ещё отвар ромашки для желудка. У некоторых пациентов после еды спазмы бывают. Жаль вот фон Кляйн никому сегодня морфию не выписал на успокоение.

Я вопросительно глянул на медсестру.

— Шкафчик с лекарствами закрыт, доктор ключ не дал.

Я вновь непонимающе уставился на Людмилу Павловну.

— Да зуб у меня разболелся, — вздохнула та. — Сил нет. А так бы хоть немного капнула на него. Легче бы стало.

И вновь мне пришлось с трудом сдерживать удивление и шок. Использовать рецептурные лекарства, которые должны быть под строгим контролем в личных целях?!

— Ну да ничего, — махнула рукой Людмила. — Сало приложу, авось пройдет.

Я подошёл к столу и посмотрел на склянки. В них были тёмные жидкости, пахнущие травами и спиртом. Ничего похожего на современные препараты, но для этого времени — вполне стандартный набор.

— Давайте я помогу, — сказал я, протягивая руку к склянкам.

Людмила Павловна удивлённо посмотрела на меня.

— Вы? Поможете?

— Ну да, почему бы и нет? — ответил я. — У меня в университете была практика. А еще я могу… разнести лекарства по палатам.

Это был отличный шанс встретиться с Марией.

Людмила Павловна замялась, перебирая в руках склянки.

— Ну не знаю, Андрей Геннадьевич… Доктор Кляйн не разрешает посторонним раздавать лекарства. Только я и Захар Савельич.

— Так я же не посторонний, — сказал я. — Я врач. И знаю, как обращаться с пациентами. И вам, — я посмотрел на её лицо, — сейчас не помешало бы отдохнуть.

Она коснулась щеки.

— Это верно. Уже третий день мучаюсь. То болит, то отпустит. А с ночи этой как начал ныть, так и не сплю. Думала, сама перетерплю, а оно всё не проходит.

— У вас щека припухла. Это флюс, наверное. Вам нужно полоскать, но главное — отдыхать. Если вы продолжите работать с такой болью, может стать хуже. Дайте я разнесу лекарства. Это займёт не больше часа. А вы пока прилягте.

Людмила Павловна колебалась. Она явно хотела согласиться, но страх перед Кляйном был сильнее.

— А если доктор узнает? — спросила она.

— Я сейчас только от него, — ответил я. — Он сказал, что на плечи докторов в нынешнее время ложиться все. Сказал, что он совмещает функции врача, администратора и ответственного за всё хозяйство.

— Так и сказал?

— Да.

Разве я соврал? Нет.

Людмила Павловна посмотрела на меня, наконец вздохнула и кивнула.

— Ну раз сам сказал, — сказала она. — Только будьте осторожны, голубчик. Некоторые пациенты могут вести себя неадекватно. Особенно в женском отделении. Вы уж аккуратнее там. Они могут испугаться, если вы подойдёте без предупреждения.

— Я буду осторожен, — пообещал я.

Людмила Павловна протянула мне поднос, на котором стояли маленькие глиняные чашки с настойками. Под каждой чашкой была бумажка с именем пациента.

— Вот тут все подписано, не запутаетесь, — сказала она.

— Я всё сделаю. Идите, отдохните.

Людмила Павловна кивнула и села на стул, приложив руку к щеке.

— Спасибо вам, Андрей Геннадьевич. Вы очень добры.

Я вышел из аптечной и направился в женское отделение. Поднос в руках был тяжёлым, и я старался не расплескать настойки. В коридоре было тихо. Только где-то вдалеке слышались крики — кто-то из пациентов звал мать.

Первая палата. Вторая. Третья. Пациентки принимали лекарства охотно, некоторые даже благодарили.

Четвертая палата. Пятая… Матрёна. Та самая, которую я видел в столовой. Обратил на нее внимание из-за рук — у женщины на запястьях были следы от кандалов. Вероятно, она была недавно в подвале. А значит могла кое-что знать о нем. И о тех, кто туда сажает пациентов.

Я толкнул дверь и вошёл.

Матрёна сидела на кровати, подобрав ноги, обхватив колени руками. Её тёмные волосы были распущены и закрывали половину лица. Она не подняла головы, когда я вошёл, только чуть вздрогнула, услышав шаги.

— Матрёна, добрый день, — сказал я мягко, подходя ближе. — Я принёс вам лекарство. Доктор Кляйн назначил вам настойку пустырника. Вы должны принять её.

Она медленно подняла голову и посмотрела на меня.

— Кто вы? — спросила она тихо.

— Я доктор, — ответил я. — Меня зовут Андрей Геннадьевич. Не помните меняя? В столовой мы с вами виделись. Я пришел чтобы помочь вам.

Она долго смотрела на меня, потом её губы дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке.

— Помочь? — переспросила она. — Вы не первый, кто хочет мне помочь. Но все, кто пытались, уходили или умирали.

— Не переживайте, я не уйду, — сказал я, садясь на стул напротив неё. — Можно с вами поговорить?

Она не ответила. Даже не подняла глаз. Просто продолжала глядеть в пустоту.

«Так-так, — подумал я. Профессиональный интерес тут же проснулся. — Пациентка не буйная, замкнутая, отрешённая. Что же у нее? Посттравматическое стрессовое расстройство с диссоциативными проявлениями? Её молчание и страх — это классическая защитная реакция. Либо диссоциативная амнезия? Тут под вопросом. Может, органическое поражение центральной нервной системы? Тоже под вопросом. Шизофрения? Маловероятно».

— Матрёна, — повторил я, — вы помните, где были вчера ночью? У вас на руках я видел следы. Скажите, от чего они?

Никакой реакции.

— Вам причинили боль? Надевали кандалы?

Вновь ступор.

Я помолчал, потом задал следующий вопрос, понизив голос почти до шёпота:

— Вас когда-нибудь запирали?

Матрёна продолжала молчать. Её лицо оставалось неподвижным, как у статуи. Я уже собирался встать, понимая, что сегодня она не заговорит, как вдруг услышал:

— Не надо туда.

Голос был тихим, почти беззвучным.

— Куда?

Она медленно подняла на меня полный ужаса взгляд.

— В подвал, — прошептала она. — Не ходите туда.

Я перевёл дыхание. Она заговорила. Это был шанс.

— Вас туда водили? — спросил я, стараясь не давить. Тут главное не потерять эту ниточку, осторожно попытаться раскрутить…

Молчание. Она снова опустила глаза.

— Кто? — спросил я тихо. — Кто вас туда водил?

Она покачала головой, но продолжала молчать. Я увидел, как задрожали её пальцы.

— Матрёна, — сказал я мягко. — Я хочу вам помочь. Но для этого мне нужно знать правду.

Она подняла глаза, но посмотрела не на меня, а куда-то мне за спину. На дверь. И прошептала:

— Не спрашивайте.

— Почему?

— Он услышит.

Я оглянулся на дверь. В коридоре было тихо.

Я повернулся к Матрёне и спросил шёпотом:

— Кто услышит? Захар?

Она резко вздрогнула, как от удара. Её руки сжались в кулаки. Она не ответила, но этот жест был красноречивее любых слов.

— Не переживайте, — попытался успокоить ее я. — Я не дам вас в обиду. Это разговор останется между нами и я…

— Он не самый страшный, — вдруг сказала она.

— А кто? — спросил я.

Она не ответила.

— Кто тогда?

— Вы не тот, кто сможет помочь, — сказала она. — Вы просто ещё один, кто уйдёт. Вы уйдете, а мы останемся…

Я хотел возразить, но она уже снова опустила голову и замолчала, отрезая меня от разговора.

Я сидел напротив неё, чувствуя, как внутри нарастает разочарование. Она знала больше, чем говорила. Но страх был сильнее её.

— А женщина с белыми волосами? — спросил я, делая последнюю попытку. — Вы её видели?

И вот тут Матрёна впервые испугалась по-настоящему.

Она отшатнулась, будто я ударил её. Её глаза расширились, и она прошептала почти неслышно:

— Она не больная.

Я замер.

— Откуда вы знаете?

— Потому что она сама мне сказала.

Сама сказала? Догадка обожгла разум.

— Вы были в подвале вместе с ней? — спросил я.

Она не ответила. Только кивнула. Один раз. Едва заметно.

— Почему вас отпустили, а её нет?

Матрёна сжала губы и покачала головой.

— Не знаю. Я не знаю. Я просто… я не помню. Я не хочу! Хватит!

— Хорошо, мы больше не будем. Матрёна, успокойтесь. Вот, выпейте лекарство.

Матрёна долго смотрела на меня. А потом прошептала:

— Будьте осторожны. Они не прощают любопытства.

Глава 8

Этот нескончаемый жуткий день подходил к концу.

Вечер опускался на Светлогорскую лечебницу медленно, неохотно. Я стоял у окна в коридоре и смотрел, как солнце садится за верхушки старых лип, отбрасывая длинные тени на двор. Дневная суета стихала. Пациентов развели по палатам. Где-то внизу гремели посудой — заканчивали мыть столовую. Голоса санитаров становились тише, редкие шаги затихали в коридорах. Вечерний обход провел лично Кляйн, меня не допустив. Признаться, я даже был этому рад — чертовски устал за весь день и едва держался на ногах.

— Андрей Геннадьевич, голубчик, — раздался за спиной голос Людмилы Павловны. — Вы идёте отдыхать?

Я обернулся. Она стояла в дверях, прижимая к щеке тёплую тряпицу. Видимо, зуб всё ещё болел.

— Да, — ответил я. — Устал что-то.

— И правильно, — сказала она. — Рабочий день закончился. Идите в свою комнату, отдохните. Завтра снова на работу.

Она хотела что-то добавить, но замялась и только вздохнула.

— Спасибо вам, Андрей Геннадьевич. За сегодня. И за помощь. — Она перекрестилась. — Не знаю как бы я сегодня без вас. Этот зуб совсем меня с ума сведет. Да хранит вас Господь.

— Вам бы показаться врачу с зубом, — посоветовал я.

Людмила Павловна лишь неопределённо пожала плечами.

Я хотел спросить о том, где же моя комната располагается, но не стал, чтобы не вызвать подозрений. Вместо этого проверил карманы. И не ошибся. Во внутреннем нагрудном нашел ключ с биркой и надписью «Флигель. Комната 3».

«Флигель — это значит пристройка, скорее всего где-то на территории больницы», — припомнил я. И ухмыльнулся. Символично. Я буквально заперт в лечебнице. Днем тут работаю, а вечером, закончив работу, остаюсь тут же, лишь переместившись из одного здания в другое.

Во дворе было тихо. Только ветер шелестел в кронах старых лип, да где-то в сарае возилась и пищала мышь. Я не спешил, захотелось прогуляться, осмотреться.

Территория лечебницы оказалась больше, чем я думал. Главное здание — бывшая усадьба помещика Белова — возвышалось в центре, массивное, трехэтажное, с колоннами и широким парадным крыльцом. Когда-то оно, наверное, выглядело величественно, но теперь штукатурка облупилась, окна зияли тёмными провалами, а на фасаде там и сям виднелись трещины. Справа от главного корпуса тянулось длинное одноэтажное строение — мужское отделение, судя по табличке над дверью. Слева — женское. Оба здания соединялись с главным домом крытыми переходами, словно руки, обнимающие центральную усадьбу.

За главным зданием я разглядел остов старой оранжереи — стёкла давно выбиты, рамы покосились, и внутри чернела пустота. Дальше, в глубине двора, виднелись хозяйственные постройки: дровяной сарай, конюшня, амбары. Где-то там, за деревьями, угадывался запущенный парк с аллеями, заросшими бурьяном.

Я прошёл по усыпанной гравием дорожке мимо хозяйственных построек и свернул к флигелю — бывшему жилому корпусу для прислуги, который теперь служил комнатами для персонала.

Флигель стоял в глубине двора, в тени старого дуба. Двухэтажное небольшое здание из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой и высокими окнами. На первом этаже горел свет — в окне виднелась Людмила Павловна, которая уже успела добраться быстрее меня до своей комнаты. На втором этаже было темно. Видимо там мое жилище.

Я подошёл к крыльцу, отдельному входу, ведущему на второй этаж, поднялся по скрипучей лестнице.

Моя комната была в конце коридора. Я толкнул дверь и вошёл.

Небольшая, но чистая. У окна стоял простой деревянный стол с чернильницей и пером. У стены — узкая кровать, застеленная серым одеялом. Рядом — умывальник с кувшином и тазом. В углу — старый платяной шкаф, дверцы которого были приоткрыты. На стене висела картина — пейзаж с рекой, выцветший и пыльный. На подоконнике лежало несколько книг — старые, в кожаных переплётах, с вытертыми корешками.

Я закрыл дверь, снял сюртук и повесил его на спинку стула. Ноги гудели, голова раскалывалась от мыслей. Я сел на кровать, чувствуя, как пружины скрипят под тяжестью тела.

Комната была тихой. Слышно было только, как ветер гуляет за окном да где-то внизу хлопнула дверь. Я закрыл глаза и попытался собраться с мыслями.

Как бы хотелось закрыть глаза и проснуться вновь там, в своем мире. Может быть, в лифте, в котором я застрял. Да хоть бы и в больнице. Я до последнего верил, что случившееся со мной это не правда. Но в глубине души… да, это надо признать, я начинал что-то подозревать. Не все так просто. Существует совсем маленькая, почти фантастическая вероятность, что все это происходит со мной на самом деле.

Я открыл глаза и посмотрел в потолок. Несмотря на усталость, сна не было. Разные мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы. Громова. Матрёна. Захар. Кляйн. Кто-то ещё, кого Матрёна боялась больше всех. Я перебирал в уме все детали, пытаясь сложить мозаику в единую картину.

Да, сейчас бы что-то из настоек Людмилы Павловны не помешало бы — валерьянка или пустырник.

Внизу, на первом этаже вновь скрипнула дверь, привлекая мое внимание. Раздались тихие шаркающие шаги. А это еще кто? Людмила Павловна дома. Я тоже. Тогда кто пожаловал к нам в гости в такое позднее время?

Кто-то медленно поднялся по лестнице, причем шел знаючи — ни одна ступенька не скрипнула. Поднялся на второй этаж, двинул по коридору. Тяжело, с паузами, будто человек с трудом передвигал ноги. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Или специально так идет, чтобы не быть обнаруженным? Уж не Захар ли решил прийти в гости, закончить нашу прерванную беседу? Или еще кто-то, кто не пожелал чтобы я лез в его тайны?

Я бесшумно встал с кровати, на цыпочках подошёл к двери и приложил ухо к щели. Шаги приближались. Шаркающие, неспешные. Кто-то шёл прямо к моей комнате.

Я напрягся.

В голове отчётливо сформировался образ — Захар с ножом в руке и с жуткой ухмылкой. Да, этот по своему психотипу вполне способен на убийство.

Шаги остановились прямо за дверью.

Я затаил дыхание. Рука сама собой потянулась металлическому подсвечнику. В случае чего таким можно отбиться.

Так, сейчас главное не паниковать. Нужно действовать на опережение. Захар явно не ожидает, что я стою за дверью. И точно будет удивлен, если я атакую первым. Это позволит мне взять преимущество. Потому что вступать с ним в физическую схватку глупо — он одолеет меня. Лучшая защита — нападение. Так что…

Я медленно, бесшумно повернул ручку двери и рывком открыл дверь.

Замахнулся и… замер.

В коридоре стоял старик.

— Вы чего этого? — прокряхтел он, явно не ожидая увидеть меня с подсвечником. — Чего это вы, барин, удумали?

— Да я это… думал… — я огляделся. В коридоре никого, кроме старика не было. — А вы, собственно, кто?

— Так это… Митрич я. Забыли?

Старик был низким, сутулым, в старом ватном халате, подпоясанном верёвкой. Седая щетина на щёках, из-под нахлобученной шапки торчат редкие седые волосы. В одной руке старик держал масляную лампу, которая едва освещала его лицо — морщинистое, с выцветшими глазами.

— Митрич?

— Ага, — кивнул тот, улыбнувшись беззубым ртом. — А я думал, вы спите, барин. Ан нет, не спите.

— А вы тут…

— Так живу я тута, барин, — ответил старик и кивнул на дальнюю дверь, которую я только что приметил. — Вон тама. Вы меня наверное не часто видите, я поздно возвращаюсь.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Это не Захар, и то хорошо. Просто старик.

— Точно, Митрич, нечасто, — кивнул я, понимая, что знакомство уже когда-то было. — Как день прошел?

— У меня то? — старик был удивлен таким вопросом, никто никогда не спрашивал его об этом. Но задать его я не мог — чтобы хоть немного узнать чем же тут занят мой новый знакомый. — Так это… двор с утра вымел. Да потом в конюшню зашел, лошадок почистил. У Сивки надо бы подковы уже менять скоро, так хозяин говорит денег пока нет к кузнецу вести. Такие дела.

— А в больнице и лошади есть?

— Конечно. Дохтур, немец который, бывает ездит в город, вот и лошадки нужны по этому делу. Лошадки у меня хорошие, справные. Довезёшь, никуда не денутся. А кто их будет кормить, лошадок то? Им и уход нужен.

Ага, значит дворник, приглядывающий за хозяйством. Понятно.

— А вы чего не спите, барин? — спросил старик. — Ночь на дворе, темно, холодно. Спать надо.

— Не спится, — ответил я. — Думаю.

— Думаете, — протянул Митрич и покачал головой. — Оно конечно, думать полезно. Особливо дохтуру. Только ночью думать — оно вредно. Мысли-то всякие лезут, тёмные. А они, тёмные мысли, они не к добру. Ночью спать надо.

Он подошёл ближе, и я почувствовал запах конюшни.

— А я вот тоже не сплю. Прошлый дохтур сказал бессоница. А я просто думаю. Потому как скотина у меня, лошадки. О них и думаю, что на завтра кому дать, где почистить двор, где листья вымести. Тоже наука.

— Митрич, а вы давно здесь работаете?

— Давно, барин.

— Сколько?

Старик призадумался.

— При прежнем дохтуре был, еще до немца. И при том, что до него.

— То есть лет двадцать?

— Может, и поболе.

— Долго.

— А то! — усмехнулся Митрич. — Я ведь еще и при первом хозяине тут был.

— Помещик Белов, кажется, — припомнил я.

— Ага, он самый! — вновь беззубо улыбнулся старик. — Евгений Иванович, упокой его душу! Хороший был человек, правда, мягкий, особенно что касалось его жены, Софьи Петровны. Уж та была сурового нраву женщина.

Еще бы, — подумал я. Зарезала собственного мужа. Правда, произошло это на фоне какой-то болезни ума, как тут говорят.

— Приятно было познакомиться, — сказал я, чувствуя, как усталость вновь наваливается на плечи. — Спокойной ночи, Митрич.

— И вам, барин, — он поднял лампу, развернулся и пошёл по коридору, шаркая ногами. Потом вдруг остановился, словно что-то забыл, развернулся и сказал: — Ложитесь спать, барин. И ночью никуда не ходите.

Я усмехнулся.

— Почему?

Митрич посмотрел на меня совершенно серьёзно, но ничего не ответил. Вновь развернулся и пошаркал к своей двери.

***

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Странный этот Митрич какой-то. С одной стороны — простой, безобидный старик, который заботится о лошадях и метёт двор. С другой… его слова прозвучали как предупреждение. Или как угроза.

Почему он сказал это? Что он знает? Или просто стариковская боязливость? Надо будет с ним еще поговорить. Если он застал тут всех врачей, он наверняка знает очень многое.

Я отошёл от двери, прошелся по комнате. Остановился у окна, продолжая размышлять про старика. Невольно обратил взор на внутренний дворик лечебницы, куда выходило мое окно. Что-то привлекло мое внимание. Что это там? Какое-то движение? Или показалось?

За стеклом была ночь. Тёмная, беззвёздная, только редкие облака проплывали над деревьями, да светила луна. Внизу, во дворе, было пусто. Только тени от старых лип мерно покачивались на ветру.

Я уже хотел отвернуться, как вдруг вновь заметил движение. Едва заметное, почти неразличимое. Кто-то шёл по двору, вдоль стены главного здания. Фигура была тёмной, сливалась с ночью, я мог лишь разглядеть под светом луны общие очертания. Высокий широкоплечий незнакомец. А походка… Знакомая. Захар! Точно он. Идет своей тяжёлой, сутулой походкой, резко размахивая руками и время от времени останавливаясь, чтобы оглянуться.

Захар шёл не один.

Чуть впереди, двигалась ещё одна фигура. Меньшая, сгорбленная. Этот человек шёл с трудом, спотыкаясь, будто его толкали вперёд. Руки у него были связаны за спиной. На запястьях белела верёвка, второй конец которой держал Захар.

Я замер, прижавшись лицом к холодному стеклу.

Луна медленно выплыла из-за туч, давая чуть больше света. Теперь я уже отчетливо мог разглядеть квадратное лицо санитара и второго человека, которого вел Захар. Девушка.

Небольшого роста, худая. Из-под серой косынки выбиваются длинные белые волосы…

Точно такие же, которые я нашёл в подвале!

Я отшатнулся от окна. Ноги сами понесли меня к двери. Я схватил сюртук, накинул на плечи. Бесшумно вышел в коридор. Осторожно, чтобы не скрипеть ступеньками, спустился вниз.

Вышел во двор. Ночь, стылая и влажная. Ветер стих, и стало слышно, как где-то в лесу ухает сова. Я остановился, прислушиваясь.

Вдалеке раздался звук — тяжёлый, глухой. Открылась какая-то дверь.

Я пригнулся и, стараясь держаться в тени деревьев, быстро прошёл к главному зданию. Прижимаясь к холодному кирпичу, я последовал за санитаром. Тени от старых лип укрывали меня, делая невидимым. По крайней мере, мне хотелось так думать. Я смотрел вперёд, туда, где мелькал силуэт Захара. Он шёл вдоль стены, в сторону старого сада.

Я замер. Куда он направляется? Там нет никаких дверей. Только заросшая аллея и старый колодец. Но Захар шёл уверенно, будто знал, куда идёт. Впереди, спотыкаясь, двигалась женщина в белом платье. Она почти падала, но он дёргал её за верёвку, заставляя идти быстрее, подгоняя.

Я двинулся за ними, стараясь ступать бесшумно. Каждый шаг давался с трудом — гравий хрустел под ногами, и я боялся, что Захар услышит. Но ветер дул в мою сторону, и звуки моих шагов тонули в шорохе листьев.

Захар свернул за угол старого сарая. Я прибавил шагу, стараясь не упустить его из виду. Но когда я обогнул сарай, их уже не было.

Черт!

Я остановился, оглядываясь. Никого. Только тени и тишина. Луна снова спряталась за тучи, и двор погрузился в непроглядную тьму. Я прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то. Ничего. Только чёрные силуэты деревьев и стен. Куда они запропастились?

Я прошёл вперёд, к тому месту, где видел их в последний раз. Здесь, за сараем, была небольшая площадка, заросшая бурьяном. В углу — старый колодец с покосившимся срубом. Больше ничего.

Я огляделся. Куда они могли деться? Обошёл сарай кругом. С другой стороны была глухая стена, заросшая плющом. Я провёл рукой по плющу — и вдруг пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Железо. Я отодвинул листву и увидел дверь. Небольшую, низкую, обитую ржавым железом. Она почти сливалась со стеной, скрытая плющом и тенью.

Я осторожно дёрнул за ручку. Заперто. Я приложил ухо к двери — за ней было тихо.

«Они ушли туда, — понял я. — Захар знал о потайном входе. И он увёл её туда».

Я отошёл от двери и посмотрел на неё. Что делать? Сломать замок? Но у меня нет инструментов. Да и шуметь нельзя. Если я привлеку внимание, Захар просто убьёт меня. Но и бросить человека в опасности я не могу, женщину вели против ее воли. Куда? На какие пытки?

«Возможно, надо поискать другой вход», — подумал я.

Я уже развернулся, но замер на месте.

Внизу, под дверью, в узкой щели между ржавым железом и землёй, появилась тонкая полоска света. Жёлтая, дрожащая. Свет масляной лампы.

Я замер. За дверью кто-то был.

Свет стал ярче. Кто-то приближался с той стороны. Я услышал тихие осторожные шаги. Кто-то шёл к двери. Захар? Он понял, что я слежу за ним? Он выйдет сейчас и увидит меня? Я быстро оглянулся, ища, где спрятаться. Бурьян, тени старого сарая, колодец. Но добежать до укрытия я бы все равно не успел бы — слишком далеко. Если он откроет дверь, он увидит меня. И тогда…

Свет стал ярче. В полоске света появились две тени — кто-то встал прямо за дверью.

Я затаил дыхание. Сжал кулаки, готовясь к худшему. Если Захар выйдет, я буду драться. У меня нет оружия, но я не отступлю. Не сейчас.

Ржавые петли жалобно скрипнули. Дверь начала медленно открываться.

Глава 9

Дверь открылась, и из проёма вышла… Людмила Павловна.

Я моргнул, не веря своим глазам. Я готов был увидеть тут кого угодно — Захара, Кляйна, какого-нибудь безумного пациента с топором, — но точно не ее. Медсестра стояла на пороге, прижимая к щеке окровавленную тряпицу, и смотрела на меня с не меньшим изумлением. В руке она держала масляную лампу, и свет падал на её бледное, испуганное лицо.

— Андрей Геннадьевич?! — воскликнула она шёпотом. — Господи, вы что здесь делаете в такую пору, голубчик? Вы же должны быть в своей комнате!

— Людмила Павловна… — я растерялся. — Так ведь… А вы сами что здесь делаете? У вас кровь на лице! Вас били?

Она перекрестилась и заговорила, часто и сбивчиво:

— Бог с вами, Андрей Геннадьевич! Зуб меня доконал совсем! Вы же сами говорили, что надо к врачу сходить помните? Сегодня днем. Я терпела-терпела, а потом как прихватило — сил моих нет! Вот и пришла к Антоше, он у нас выдёргивать умеет. Он тут у нас завхозом и поваром, но и зубы умеет рвать. Ему бабка его ещё в деревне научила. Раньше он и санитаром был, да рука тяжелая, не пошло. А зубы — это он умеет. Быстро и без лишнего шума.

Я посмотрел на неё с недоумением.

— Погодите, Антоша? Кто такой Антоша?

Она повела плечом в сторону приоткрытой двери.

— Да вот, познакомьтесь. Антоша, иди сюда, не стесняйся!

Из темноты шагнул детина под два метра ростом. Грубое, квадратное лицо с тяжёлым подбородком, глубоко посаженные глаза и коротко стриженные русые волосы. На нём был засаленный фартук поверх рубахи, и весь он выглядел как человек, привыкший к тяжёлой физической работе.

Я замер, чувствуя, как по спине пробегает холод. В этом человеке было что-то неуловимо знакомое. Очень знакомое. И это «что-то» заставило мои инстинкты сжаться в пружину.

Людмила Павловна перевела взгляд с меня на Антошу и улыбнулась, будто не замечая моего напряжения.

— Это Антоша, Андрей Геннадьевич. Брат Захара Савельича. Они с Захаром внешне похожи, правда? Только Антоша поспокойнее. Он у нас за повара и завхоза, заодно и зубы выдёргивает, когда кому надо. Сегодня вот меня спас, за что ему отдельное спасибо.

Антоша стоял на пороге, смотрел на меня в упор. В его взгляде не было враждебности, но и приветливости тоже — какая-то тяжёлая, глухая настороженность. Он медленно вытер руки о фартук и чуть заметно кивнул.

— Добрый вечер, — сказал он. Голос у него был низкий, гулкий, как из бочки. — Вы, значит, новый доктор? А я Антоша. — Он протянул свою огромную мозолистую руку. — Людмила Павловна про вас много хорошего говорила.

Я пожал его руку — осторожно, но с достоинством. Его ладонь оказалась огромной и горячей. Пальцы сомкнулись на моей руке с такой силой, что я невольно напрягся. Но Антоша тут же отпустил.

«Сила у него была такая, что при желании он мог бы сломать мне пальцы», — невольно подумал я.

— Приятно познакомиться, Антоша, — сказал я. И спросил, чтобы избежать неловкой паузы: — А вы значит по зубам специалист?

Он расплылся в улыбке, обнажая лошадиные зубы.

— Это я умею! Бабка моя, царство ей небесное, ещё в деревне научила. Говорила, зубы — это не хитрость, главное руку твёрдую иметь и не бояться. Ну и чтобы пациент не дёргался. А Людмила Павловна у нас женщина терпеливая, я за неё не переживал.

— Да уж, — сказала Людмила Павловна, прижимая тряпку к щеке. — И то правда. Теперь я хоть спать смогу спокойно. А то мучилась, мучилась. Всё думала, к кому бы пойти. К Кляйну нельзя — он скажет, что я сама виновата, что зубы не чищу. А вот к Антоше — можно. Он у нас душевный человек. Не то что его брат.

Она вздохнула и добавила тише:

— Ох, Захар Савельич… Тяжёлый он человек. А Антоша — другой. Совсем другой. Хотя и похожи внешне — ну прямо как две капли воды. Даже не верится, что они родные.

Я ещё раз посмотрел на Антошу. Теперь, когда Людмила Павловна сказала это, сходство действительно бросалось в глаза. Те же тяжёлые надбровья, квадратный подбородок, короткая шея. Только у Захара взгляд был злой и цепкий, а у Антоши — тяжёлый и спокойный.

По крайней мере, пока.

Я перевёл дыхание и задал вопрос, который вертелся на языке с той самой минуты, как открылась дверь:

— А Захар Савельич сейчас где?

Антоша посмотрел на меня. Взгляд его стал тяжелее, будто я коснулся чего-то запретного. Он молчал несколько секунд, и тишина повисла в воздухе, густая и напряжённая.

— Не знаю, — ответил он наконец. Голос его был ровным, но я почувствовал в нём стальную нотку, которой не было раньше. — Я с ним не пересекаюсь. У каждого свои дела.

Я хотел спросить ещё что-то, но Людмила Павловна тут же вмешалась, заговорив быстро и чуть громче обычного, будто пытаясь заполнить повисшую паузу:

— А зачем вам Захар Савельич, Андрей Геннадьевич?

— Просто подумал, может, он ещё не спит. Хотел спросить у него кое-что по поводу завтрашнего расписания. Кляйн сказал, что завтра я должен помогать Захару с пациентами.

— Ах, это! — сказала Людмила Павловна. — Ну, завтра утром увидитесь. А сейчас, наверное, у себя отдыхает. Он не во флигеле живёт, а в главном корпусе, на первом этаже. Там у него комнатка, рядом с хозяйственным блоком. С утра до ночи на ногах, бедный, и ночью иногда поднимают — то пациент разбуянится, то ещё что. Ему отдых нужен. Голубчик, а вы то что здесь делаете?

— Не спалось, — ответил я первое, что пришло в голову. — Вот решил прогуляться. Свет увидел, подошел.

— Не спиться? — нахмурилась Людмила Павловна. — Пошлите немедленно со мной, я вам заварю ромашки. У меня есть. Отличное средство для сна. Выпьете с медом, сразу уснете. Пошлите.

Она взяла меня под локоть и повела к флигелю.

Я перевёл взгляд с Людмилы Павловны на Антошу. Он стоял неподвижно, опустив руки, но я заметил, как его пальцы сжались в кулаки. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Будто он сдерживался.

***

Я проснулся от резкого стука в дверь. В комнате было серо и холодно — утренний свет едва пробивался сквозь затянутое пылью окно. Голова гудела, тело ломило, и я чувствовал себя так, будто и вовсе не спал. Всю ночь я ворочался, перебирая в уме события прошедшего вечера. Фигура в саду, пленница с белыми волосами, Людмила с её больным зубом, Антоша…

Я закрывал глаза — и снова видел высокий силуэт, который вёл женщину в ночи. Захар? Я был уверен, что это он. Но когда я увидел Антошу… черт, а ведь их легко спутать. Тем более с такого расстояния, да еще и ночью. А что, если это он и был? Тогда куда он спрятал свою пленницу? Нет, тут что-то не сходится.

— Андрей Геннадьевич! — раздался голос Людмилы Павловны из-за двери. — Вставайте! Через час завтрак, а потом вас Захар Савельич ждёт во дворе. Доктор Кляйн велел вам помогать ему сегодня.

Я сел на кровати. Да, Кляйн вчера обещал приставить меня к санитару, чтобы тот показал мне тут как все устроено, а на самом деле чтобы я был под приглядом его человека. М-да, не простой будет денек.

Накинул сюртук, я умылся холодной водой, привёл себя в порядок и вышел.

Утро было пасмурным и сырым. Во дворе уже кипела жизнь. Санитары таскали вёдра, Митрич мёл двор, несколько пациентов рубили дрова.

Захар стоял у дровяного сарая, широко расставив ноги, и смотрел на меня с той же насмешливой ухмылкой, что и вчера.

— Явился, доктор? — спросил он, сплюнув в сторону. — А я уж думал, решили откосить. Доктор Кляйн велел вас нагрузить, так что не обижайтесь. Порой в лечебнице нужно не только бумажки писать, но и руками поработать.

Я промолчал. Это разозлило Захара, он явно хотел вывести меня на эмоции, но получалось у него плохо и он сам начинал злиться, зарывая себя.

— Сегодня, — сказал он, — будете работать с беспокойными. Вчера была беспокойная ночь — полная луна на них так сказывается. Всех не перебудили, но некоторых пришлось успокаивать. Так что готовьтесь.

— Я врач, а не санитар. Моя задача — лечить, а не таскать пациентов и усмирять их.

Захар усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти злой.

— Здесь это одно и то же, доктор.

Он подошёл ко мне ближе, шепнул:

— Ты думаешь, что ты особенный, да? Что ты пришёл сюда и будешь лечить по своим книжкам. А я тебе скажу, доктор: здесь не так. Здесь ты либо работаешь, либо уходишь. Либо ты часть системы, либо ты ей мешаешь. А те, кто мешает, долго не живут. Ты понял?

Ага, вновь угрозы. Ожидаемо.

— Идём, — бросил он, направившись в мужское отделение. — Покажу тебе, как мы тут работаем.

Захар прошёл по коридору.

— Сейчас пойдем к Ваньке, тот, что рыжий. Ты его уже видел вчера. У него часто бывают приступы, а сегодня ночью он особенно разбушевался. Пришлось его связать. Сейчас я его развяжу, ты будешь стоять рядом и помогать. Если продолжит бушевать опять свяжем.

— А как же завтрак?

— Ничего, пропустит. Голод хорошо на разум влияет и быстро усмиряет. Разве вас этому в институте не учили, доктор?

Мы вошли в палату Ивана. Захар шагнул вперёд, и я остался у двери, наблюдая.

Иван сидел на кровати, привязанный к спинке верёвками. Руки его были вытянуты вперёд и примотаны к перекладине, ноги — к ножкам кровати. Выглядел он жалко — бледный, худой, с глубокими тенями под глазами. Рыжая редкая бородка спутана и грязна, на лице застыло выражение тупого, животного страха. Пациент не пытался вырваться, не кричал и не бился, а просто сидел и смотрел в пол.

— Ну что, рыжий? — рявкнул Захар. Иван вздрогнул как от удара хлыста. — Опять буянить будешь? Сегодня то кричал как бешенный! Ну, чего молчишь? Язык поди откусил сам себе? Так было бы хорошо если так, глядишь тише бы стал, орать перестал бы. Ну?

Иван вздрогнул, съёжился, будто пытался стать меньше.

— Не надо… — прошептал он.

— А что «не надо»? — Захар шагнул к нему и дёрнул за верёвку, которая держала его руки. Иван дёрнулся, но не сопротивлялся. — Ты вчера ночью вёдрами гремел, всех перебудил. Доктора Кляйна разбудил. Доктор Кляйн не любит, когда его будят среди ночи. Ты этого хочешь?

— Я больше не буду, — едва слышно ответил Иван. — Я больше не буду.

— Не будет он! Я знаешь сколько раз это слышал?

— Я больше не буду, — всхлипнул пациент.

— Ладно, — сказал Захар, отпуская верёвку. — А то я бы мог тебя и в другое место отправить. Туда, где тебя никто не услышит. Будешь там сидеть и думать о своём поведении.

Вовремя поняв, что сказал чуть лишнего, Захар зыркнул на меня, пытаясь понять не догадался ли я. Я конечно понял, что санитар имел ввиду подвал, но вида не подал.

— Захар Савельич, — сказал я. — Разрешите я его осмотрю?

Захар посмотрел на меня с удивлением.

— Осмотреть? Зачем?

— Я врач, — напомнил я. — У него явные признаки истощения и обезвоживания. Возможно, у него есть травмы, которые мы не видим. Я должен убедиться, что он не нуждается в лечении.

Захар усмехнулся.

— Странный ты конечно, доктор. Неужели до сих пор не понял, что это не та лечебница, где лечат?

Я не нашелся что ему ответить — был до глубины души поражен таким заявлением.

— Ладно, коль охота тебе, то осматривай, — пожал Захар плечами. — Только не вздумай его развязывать. Он опасен. И я отвечаю за то, чтобы он не наделал бед.

Он отошёл в сторону, давая мне место. Я подошёл к Ивану и опустился на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

В институте за такое состояние пациента меня бы самого вызвали к заведующему. Здесь же человека держали связанным, не давали воды и называли это лечением.

Я мысленно перебрал то, что помнил из современной психиатрии. Возбуждение, страх, бессонница, агрессия — всё это могло быть симптомами десятка совершенно разных состояний. Психоз. Делирий. Эпилептический приступ. Интоксикация. Высокая температура. Органическое поражение мозга.

А здесь диагноз ставили проще: «буйный». И лечили соответственно.

В моём мире я увидел бы такого пациента и первым делом поставил бы капельницу. Физиологический раствор, контроль давления, электролиты, наблюдение. Ничего сложного. Обычная медицина.

Здесь же у меня не было ни системы для инфузий, ни нормального раствора, ни даже уверенности, что Кляйн позволит мне лечить его так, как я считаю правильным.

Я вдруг особенно остро почувствовал, насколько далеко оказался от своего времени. Знания у меня остались. А вот инструментов, с помощью которых я привык ими пользоваться, — нет.

— Иван, — сказал я тихо. — Вы меня слышите? Я доктор. Я хочу вам помочь. Но для этого мне нужно посмотреть, что с вами. Вы позволите?

Он поднял глаза, недоверчиво кивнул. Я взял его руку, осторожно, стараясь не причинять боли. Кожа была сухой, горячей. Пульс частый, нитевидный. Тахикардия.

Я осмотрел его запястья — там, где верёвки врезались в кожу, были красные полосы и ссадины. Некоторые из них уже начали воспаляться.

— Вы давно не пили воду? — спросил я.

Он сглотнул.

— Со вчерашнего… — прошептал он. — Мне не давали…

Я повернулся к Захару.

— Он обезвожен, — сказал я. — Ему нужна вода. И ему нельзя держать руки связанными так долго — это нарушает кровообращение. Если вы продолжите, у него могут начаться некрозы.

Захар посмотрел на меня с лёгкой насмешкой.

— Некрозы, говоришь? — переспросил он. — И откуда ты это знаешь, доктор? Из своих книжек?

— Из знаний, которые даёт медицинский факультет, — ответил я. — Иван не опасен. Он просто истощён и напуган. Если вы дадите ему воды и перевяжете раны, он станет спокойнее.

Захар усмехнулся и покачал головой.

— Вот ты добрый, доктор. А я — нет. Я знаю этого парня уже третий год. Он может быть тихим и послушным, когда за ним следят. Но стоит отвернуться — и он снова начнёт буянить. Или попытается сбежать. Уже дважды пытался. Пришлось его ловить.

— И вы его ловили? — спросил я.

— Я его привёл обратно, — ответил Захар. — И наказал. Так что не надо мне рассказывать, какой он безобидный. Я его знаю лучше тебя.

Я не стал вступать с ним в спор, все равно бесполезно. Обратился к Ивану:

— Я хочу задать вам несколько вопросов. Вы можете ответить?

Он кивнул.

— Голова болит?

Он вновь кивнул, и я заметил, как его глаза на мгновение зажмурились, будто даже этот слабый свет причинял ему боль.

— Вам свет мешает? Мешает вам смотреть?

Он опять кивнул.

— Тошнит?

Иван замялся, потом кивнул, и в горле у него что-то булькнуло. Я увидел, как он сглатывает, как его лицо искажается от подступающей дурноты.

— Судороги были? — спросил я. — Ночью?

— Ночью… — прошептал он. — Ночью было… Я не знаю, что это… Я просыпаюсь и не могу пошевелиться… И тело бьётся… А потом я ничего не помню.

Я замер.

Это ведь были классические симптомы эпилепсии. Генерализованные тонико-клонические приступы. Головная боль, светобоязнь, тошнота, судороги, потеря сознания. Скорее всего органическое поражение мозга. И лечение этого состояния достаточно простое и известное ещё в XIX веке — бромиды, режим, покой.

Это не психическое заболевание, а соматическое состояние. А значит Иван никакой не безумец!

Но здесь его не лечили. Здесь его связывали, истязали и морили голодом, думая, что усмиряют буйного.

Я выпрямился и посмотрел на Захара, который стоял у двери, сложив руки на груди и с лёгкой насмешкой наблюдая за мной.

— У него эпилепсия, — сказал я. — Тяжёлая форма. Приступы, которые вы называете буйством, — это эпилептические припадки. Он не опасен. Он просто болен.

Захар усмехнулся, с трудом скрывая растерянность. Он явно не ожидал такого диагноза.

— Эпилепсия? — переспросил он. — Ты что, хочешь сказать, что он не буйный, а просто больной?

— Именно это я и хочу сказать, — ответил я. — Он нуждается в лечении, а не в верёвках. Бромиды, покой, отсутствие стресса. Если вы будете продолжать его связывать, приступы будут усиливаться. И в конце концов он умрёт.

— Ты так уверен?

— Абсолютно, — ответил я. — Я врач. И я знаю, что говорю.

Захар усмехнулся и покачал головой.

— Ладно, доктор. Может, ты и прав. Но это ничего не меняет. Он всё равно буйный. И пока он здесь, он будет подчиняться моим правилам.

Он подошёл к Ивану и резко дёрнул за верёвку, затягивая её туже. Иван вскрикнул, и я увидел, как его глаза наполнились слезами.

— Сиди смирно, рыжий, — сказал Захар. — И не вздумай жаловаться доктору. Он тебе не поможет. Никто тебе не поможет. Понял?

Иван кивнул, опуская голову. Спорить с Захаром было глупо и даже опасно. Кляйн — вот кого он послушает, а значит нужно убедить главного врача в своих выводах.

— Иван, — шепнул я пациенту. — Потерпите. Я вам помогу, обязательно помогу.

Тот закивал, слабо улыбнувшись. А потом вдруг шепнул:

— Спасибо вам, — он подался ко мне. Чтобы сказать что-то еще: — Только… не дайте ему… слышите? Не дайте ему запереть меня там… в темноте… потому что там… там призраки… они убьют меня…

Глава 10

Призраки? Подобные рассказы я бы списал на галлюцинации. Эпилептическая аура, постиктальное состояние, зрительные и слуховые феномены — всё это известно. А особенно когда тебя на привязи сутки держат и пить не дают, тут и не такое привидится.

Я повернулся к Захару. Внутри всё кипело, но я заставил себя говорить спокойно, ровно, как на консилиуме с самыми упёртыми коллегами.

— Захар Савельич, — сказал я, — развяжите его. Немедленно.

Санитар посмотрел на меня так, будто я сказал что-то на непонятном языке.

— Что?

— Я сказал, развяжите его. Пациент нуждается в медицинской помощи, а не в верёвках. Вы слышали мой диагноз. Эпилепсия. Ему нужны покой, вода и наблюдение. Верёвки только ухудшают его состояние и провоцируют приступы.

Захар шагнул ко мне, его лицо побагровело. Я увидел, как его ладони сжались в кулаки.

— Ты что, доктор, совсем рехнулся? — прорычал он. — Я тебе сказал: он буйный! Он опасен! Я тут тринадцать лет, я знаю, что делаю! А ты — второй день, и уже учишь меня!

— Я не учу вас, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё сжималось от напряжения. — Я ставлю диагноз. Это моя работа. Ваша работа — исполнять предписания врача.

Захару такое не понравилось, он зарычал и шагнул ко мне, загораживая выход.

— Да я тебя!.. — он замахнулся, готовый ударить меня.

— Что здесь происходит? — знакомый голос заставил нас обоих обернуться.

В дверях стоял Кляйн. Он смотрел на нас с выражением лёгкого, почти брезгливого любопытства.

Захар тут же опустил кулак и отступил на шаг.

— Доктор Кляйн, — произнес санитар. — Этот… этот ваш новый врач хочет развязать буйного пациента. Я пытался объяснить ему, что это опасно. А он…

Кляйн перевёл взгляд на меня.

— Андрей Геннадьевич, это правда?

— Правда, — ответил я. — Развязать пациента я и в самом деле приказал. Но вот не согласен с Захаром Савельичем что пациент буйный.

— Привязать пациента — это не прихоть Захара Савельича, — холодно заметил Кляйн. — А мой приказ. Я провел обследование, назначил лечение. А вы, получается, не согласны с моим лечением?

Захар, услышав такие слова, растянулся в довольной улыбке.

— Доктор фон Кляйн, я не критикую ваше лечение, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. — Я просто предлагаю альтернативный подход к этому конкретному пациенту. У него явные признаки эпилепсии. Верёвки провоцируют у него приступы. Если мы дадим ему покой, воду и назначим бромиды, я уверен, мы сможем стабилизировать его состояние.

— Вы уверены? — сверкнул глазами Кляйн.

— Я уверен, что мы можем попробовать, — ответил я. — Если я ошибусь — я беру ответственность на себя. Но если я прав, мы сможем вылечить пациента. Разве это не наша цель?

— Вы понимаете, Андрей Геннадьевич, что фактически оспариваете решение главного врача лечебницы? — ледяным тоном произнес Кляйн.

— Понимаю.

— И готовы отвечать за последствия?

— Да.

Кляйн молчал. Его пальцы постукивали по трости. Потом он медленно кивнул.

— Хорошо. Захар Савельич, развяжите пациента.

Кляйн вновь зыркнул на меня.

— Но если он начнёт буйствовать — вы лично будете отвечать за последствия.

— Договорились, — ответил я.

Захар посмотрел на меня с ненавистью, но спорить с Кляйном не решился. Он подошёл к Ивану и, не глядя на меня, начал развязывать верёвки. Я увидел, как его пальцы дрожат от ярости, как он сдерживается, чтобы не затянуть их туже.

Когда верёвки упали на пол, Иван облегчённо вздохнул и опустил руки. Я подошёл к нему, взял его запястья, осматривая воспалённые раны.

— Я принесу воду и перевяжу вас, — сказал я тихо. — Сейчас всё будет хорошо.

Иван поднял на меня глаза. В них я увидел благодарность.

Кляйн стоял в дверях и наблюдал за мной. Я чувствовал его взгляд на своей спине. Он не уходил, чего-то ждал. Наверное, хотел увидеть, что я сделаю дальше.

Я выпрямился, обернулся к нему и сказал:

— Доктор фон Кляйн, я предлагаю перевести пациента в отдельную палату и назначить ему курс бромидов. Я готов составить план лечения и отчитаться о результатах через неделю.

Кляйн медленно кивнул.

— Хорошо, Андрей Геннадьевич. Но только не через неделю. Три дня, помните? Мы договорились об этих сроках. У меня хорошая память. Если пациент не покажет улучшения — мы вернёмся к прежним методам. Только один совет, Андрей Геннадьевич.

— Какой?

— Не пытайтесь за неделю изменить лечебницу.

Его взгляд стал холоднее.

— Она пережила врачей умнее вас.

— Доктор Кляйн! — возмутился Захар. — Отдельную палату палату пациенту — да это же…

— Захар Савельич, вы слышали меня, — перебил его главный врач.

— И ещё одно, — вклинился я в разговор. — Пациента нужно нормально накормить и обеспечить водой. И ежедневно осматривать места, где были верёвки.

— Вы намерены превращать лечебницу в санаторий? — прошипел Захар.

— Я намерен перестать травмировать больного, которого мы должны лечить.

— Доктор фон Кляйн… — уже совсем как жалующийся мальчишка промямлил Захар.

— Накормите, — снисходительно бросил тот.

Потом резко развернулся и вышел из палаты. Захар бросил на меня последний взгляд, полный ненависти, и последовал за ним.

***

Конфликт с Захаром я конечно же своими действиями только усугубил, подкинул в этот огонь пару поленьев, если не бензина плеснул. Но оставаться в стороне, когда мучают людей я не намерен. А уж бояться Захара — тем более. Тут только дашь слабину — сразу сожрут. Уж я то это знаю.

Я вышел из палаты и быстро направился в аптечную комнату. Людмила Павловна, которая как раз раскладывала склянки на полках, удивлённо посмотрела на меня.

— Андрей Геннадьевич, голубчик? Что-то случилось?

— Мне нужны бромиды, — ответил я, оглядывая полки. Чего тут только не было! — И перевязочный материал. А еще вода. Чистая, питьевая. И немного хлеба, если есть.

Людмила Павловна засуетилась, открывая шкафы.

— Бромиды — есть. Перевязочный материал тоже. А вода… я сейчас принесу, это в кухне. Хлеб, конечно, найдётся. А для кого это всё, голубчик?

— Для Ивана, фамилии его не знаю, пациент. Я собираюсь его лечить.

— Лечить? — удивилась Людмила Павловна. — Но доктор Кляйн сказал, что он безнадёжен…

— Доктор Кляйн ошибся, — ответил я. — Я поставил другой диагноз. И я собираюсь его лечить.

Медсестра посмотрела на меня с сомнением, но спорить не стала. Через минуту я уже держал в руках склянку с бромидами, чистую тряпицу для перевязки и кувшин с водой.

— Спасибо, — сказал я. — Я сам отнесу.

Я вернулся в палату Ивана. Он сидел на кровати, опустив голову, плечи его дрожали. Увидев меня, он весь напрягся, еще не веря, что я в самом деле не приченю ему вреда.

— Я принёс воду, — сказал я, ставя кувшин на тумбочку. — И лекарство. Сейчас я помогу вам умыться и перевяжу руки. А потом вы попьёте.

Я опустился на корточки перед ним и взял его запястья. Верёвки оставили глубокие красные полосы — в некоторых местах кожа была стёрта до крови.

— Больно? — спросил я.

— Терпимо, — прошептал он.

Я осторожно промыл раны водой, потом смочил тряпицу и начал аккуратно перевязывать.

— Я принёс хлеб, — сказал я. — Но сначала выпейте воду. Только не спешите, маленькими глотками.

Я поднёс кружку к его губам. Он сделал первый глоток, потом второй. Жажда мучила его сильно, но я удержал кружку, заставляя его пить медленно.

— Не торопитесь, — сказал я. — Организм должен привыкнуть.

Захар, уже стоявший у двери, хмыкнул:

— Воды пожалели, что ли?

Я не обернулся.

— Нет, — ответил я, продолжая держать кружку. — Если человек обезвожен, вливать в него сразу много жидкости — не лучшая идея. Вода должна поступать постепенно. Иначе организм может отреагировать плохо.

Захар посмотрел на меня так, словно я снова заговорил на иностранном языке.

— Ты это откуда знаешь? — спросил он.

— Из учебников, — ответил я. — И из практики. Это основы медицины. Вам бы это тоже не помешало бы знать. И не только это.

Я не сдержался, повернулся:

— А еще: соблюдать гигиену рук и общую санитарию, проводить обработку ран, вести историй болезни, проводить систематическое наблюдение за температурой и пульсом, организовывать нормальное питание, уметь определять состояние обезвоживания.

Захар покачал головой, но ничего не сказал. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной с тем же подозрением, что и раньше.

Я повернулся к Ивану:

— Теперь хлеб. Тоже медленно. Разжуйте тщательно.

Иван кивнул и взял маленький кусочек хлеба. Ему стоило больших усилий не накинуться на еду.

— Вот так, хорошо. Я приду вечером, — сказал я. — Принесу ещё воды и проверю ваши руки. А сейчас отдыхайте. Вам нужно спать.

Иван кивнул, и я увидел, как его глаза начинают закрываться. Усталость брала своё. Я вышел из палаты и закрыл за собой дверь. Захар стоял в коридоре, глядя на меня.

— Ты думаешь, что ты умнее всех, доктор? — спросил он. — Посмотрим, что скажет Кляйн, когда твой Ванька снова начнёт буянить. Посмотрим, как ты будешь объяснять, почему он разбил себе голову о стену.

Я остановился, но не обернулся.

— Я не позволю этому случиться.

— Не зарекайся, доктор! — с усмешкой ответил Захар. — Не зарекайся!

***

Пора было совершать утренний обход, чему я несказанно обрадовался: во-первых, можно было отвязаться наконец от Захара, а во-вторых можно было бы встретиться с некоторыми пациентами и кое о чем поговорить.

Первым делом я направился в палату Марии. Она сидела на кровати, опершись спиной о стену, и смотрела в окно. Увидев меня, слабо улыбнулась. Выглядела она лучше, чем вчера — лицо порозовело, глаза стали более осмысленными.

— Доброе утро, Мария, — сказал я, входя. — Как вы себя чувствуете?

— Лучше, — ответила она. — Голова больше не болит. И судорог не было.

— Это хорошо, — я присел на стул рядом с её кроватью. — Я рад, что вам стало легче.

— Андрей Геннадьевич, — сказала она тихо, тревожно глянув на дверь, — я хочу вас кое о чём спросить. Вы успели прочитать записку, которую я вам вчера передала?

Я оглянулся на дверь. Коридор был пуст, но я всё равно понизил голос.

— Да, — ответил я. — Прочитал. И я хочу поговорить с вами о ней. О женщине, которая её написала. О Громовой.

Мария вздрогнула, лицо ее побледнело. Девушка снова посмотрела на дверь, потом на меня.

— Вы знаете, где она сейчас? — спросил я.

— Нет, — прошептала Мария. — Я не видела её со вчерашнего утра. Её куда-то увели. Она была здесь, в палате, а потом пришёл Захар и сказал, что её переводят. Я больше её не видела. Я очень сильно беспокоюсь. Она хорошая женщина.

— Громова… — задумчиво произнес я. — У неё белые длинные волосы?

Мария кивнула.

Значит тогда в подвале сидела все же она. И сегодня ночью вели ее куда-то.

— Она не похожа на остальных, — продолжила Мария. — Она… она не такая, как мы. Она не безумна.

— Откуда вы знаете?

— Потому что… — Мария растерялась, не зная как выразить это словами. — Мы разговаривали утром, до того как её увели. И еще раньше я ее видела. Она не такая все остальные тут. Это сложно объяснить. У нее не такие глаза, как у остальных. У всех тут они погасшие. А у нее… Она сказала мне, что ее тут держать против ее воли. А еще она просила меня передать вам записку. Она сказала, что вы единственный, кто может ей помочь. Что вы не похожи на других врачей.

— Как она узнала обо мне? — спросил я.

— Я рассказала ей, — ответила Мария. — Я сказала, что в лечебнице появился новый доктор, который разговаривает с пациентами, который не боится Захара и не подчиняется Кляйну. Она очень заинтересовалась. Она попросила меня передать вам записку. Мария очень рисковала, написав это послание. Но я сказала, что у вас добрые глаза, вы не отдадите ее послание Кляйну или Захару. Я спрятала её под подушку и отдала вам, когда вы пришли.

— Вы знаете, куда её увели? — спросил я.

— Не знаю, — прошептала Мария. — Захар сказал, что её переводят в другое отделение. Но я не верю ему. Тут нет другого отделения, кроме… — Мария запнулась. А потом, вдруг посмотрев на меня, выдохнула: — Я думаю, он увёл её в подвал.

Подвал… Да, надо поговорить и про него. Но не сейчас. Стрессовая тема для пациента может закончиться приступом. А этого нужно избежать.

— Громова… А как ее зовут? — я вдруг только сейчас понял. Что не знаю ее имени.

— Анна.

— Анна… Она говорила что-то ещё? — спросил я.

Мария задумалась, потом покачала головой.

— Только что она боится. Что Кляйн убьёт её. Что он уже пытался сделать это однажды, но она смогла как-то этого избежать. И что она не знает, выживет ли в этот раз.

В коридоре раздались голоса, пора было завершать беседу — для нашей общей безопасности.

— Спасибо, Мария, — сказал я. — Вы помогли мне больше, чем вы думаете.

Она посмотрела на меня с тревогой.

— Будьте осторожны, Андрей Геннадьевич, — прошептала она. — Захар опасен. И Кляйн тоже. Если они узнают, что вы ищете её…

— Я знаю, — сказал я.

— Андрей Геннадьевич, — Мария взяла меня за руку. — Вы ведь ей поможете?

— Помогу, — ответил я, хотя понятия не имел получится ли у меня.

***

Я вышел из палаты Марии и почти столкнулся с Людмилой Павловной. Она стояла в коридоре с подносом в руках, на котором стояли глиняные чашки с отваром. Увидев меня, она улыбнулась.

— Андрей Геннадьевич, голубчик! — сказала она. — А я как раз к Марии иду, хочу проверить, как она себя чувствует. Как она?

— Уже лучше, — ответил я. — Судорог не было, голова не болит. Думаю, кризис миновал.

— Слава Богу, а то я так перепугалась вчера, когда она упала. Думала, всё, конец ей.

— Благодаря вам мы вовремя её остановили. А как ваш зуб? — спросил я. — Антоша ночью помог?

Людмила Павловна на мгновение растерялась, потом кивнула и даже улыбнулась чуть шире.

— Помог, голубчик, помог! Вы даже не представляете, как я рада, что решилась к нему пойти. Он быстро всё сделал. Рука у него твёрдая, не то что у некоторых врачей в городе. Дёрнул — и готово. Теперь уж не болит, слава Богу. Даже спала потом как убитая.

— Это замечательно. Зубная боль — это страшное дело.

— Ой, не говорите! — она покачала головой. — Я уж думала, с ума сойду. Хорошо, что Антоша под рукой оказался.

Я выдержал небольшую паузу, потом спросил, как бы невзначай:

— А он часто по ночам дежурит? Антоша?

Людмила Павловна удивлённо посмотрела на меня.

— Да не то чтобы часто… Но он всегда говорит: если что, стучите в окно. Он недалеко живёт, за кухней. У него там комнатка, отдельная. Так что если ночью кому-то плохо — он всегда рядом.

Я кивнул, размышляя. Отдельная комната за кухней. Значит, Антоша живёт не во флигеле, не в главном корпусе, а отдельно. У него есть своё пространство. Свой вход.

— А вы не слышали, — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно беззаботнее, — кто-то ещё ночью ходил по территории? Мне показалось, я слышал шаги возле сарая. Может, Захар Савельич кого-то проверял?

Людмила Павловна задумалась, припоминая. Потом покачала головой.

— Нет, голубчик, никого не видела. Я только из флигеля до Антоши и обратно. Даже во двор не выходила — по внутреннему переходу прошла, от двери до двери. А там уж темно, ничего не разглядишь. Так что никого не было, должно быть. Да и кого я увидела бы тогда? Зуб так ныл! Не до того было.

Она посмотрела на меня с лёгким беспокойством.

— А что? Вы кого-то искали?

Я покачал головой, стараясь казаться спокойным.

— Нет, просто показалось. Нервы, наверное. После такого дня не мудрено.

Людмила Павловна участливо коснулась моего плеча.

— Вы бы отдохнули, Андрей Геннадьевич. Вы сильно бледный, голубчик. И спать вам надо, а не бродить по ночам.

— Спасибо за заботу, — ответил я. — Я обязательно отдохну. Как только разберусь с делами.

Она вздохнула, но спорить не стала, зашла в палату Марии. Я уже собирался идти в другу. Палату, как вдруг раздался грохот — Людмила Павловна уронила весь поднос. И тут же закричала:

— Господи! Умерла! Мария умерла!

Глава 11

Отстранив Людмилу Павловну, которая стояла в дверях с перекошенным от ужаса лицом, я рванул в палату. Поднос валялся на полу, чашки разбились, отвар растёкся по каменным плитам и я едва не поскользнулся и не упал.

Мария лежала на кровати, запрокинув голову, глаза её были закрыты, лицо белое как мел. Она была неподвижна, руки безжизненно свисали с края кровати. Взглянешь — и в самом деле умерла.

Только вот по одному виду констатацию смерти не проводят.

Я схватил девушку за запястье, пытаясь нащупать пульс. Ага, есть! Сердце бьётся. Слабо, очень слабо, едва прощупывается, но бьётся. Значит не все так плохо. Я приложил руку к её лбу — кожа была холодной и влажной.

— Она не умерла, — сказал я резко, оборачиваясь к Людмиле Павловне. — Она в глубоком обмороке.

— Господи, — прошептала медсестра, часто крестясь. — Господи, спаси и сохрани…

— Прекратите паниковать! — рявкнул я, и она тут же замолчала, глядя на меня испуганными глазами. — И принесите воды! Быстро! И нашатырный спирт, если есть!

Людмила Павловна выскочила из палаты, и я услышал, как она бежит по коридору. Я повернулся к Марии, приподнял её голову и слегка наклонил набок, чтобы она не захлебнулась, если ее начнёт рвать. Дыхание было поверхностным, но ровным — это хороший знак.

— Мария, — сказал я тихо, похлопывая её по щеке. — Мария, вы слышите меня? Откройте глаза.

Она не реагировала. Я снова проверил пульс — он стал чуть сильнее. Похоже на вазовагальный обморок. Стресс, разговор об Анне, страхи — и организм просто выключился. Защитная реакция.

Через минуту Людмила Павловна вбежала обратно с кувшином воды и маленькой склянкой.

— Нашатырный спирт, — выдохнула она. — Я… я принесла.

— Дайте сюда, — сказал я, забирая склянку.

Я капнул несколько капель на тряпицу и поднёс к носу Марии. Она дёрнулась, скривилась — и открыла глаза.

— Где… — прошептала она, оглядываясь мутным взглядом. — Что случилось?

— Всё хорошо, Мария, — сказал я, убирая тряпицу и помогая ей сесть. — Вы просто потеряли сознание. Сильный стресс. Вам нужно успокоиться.

Она посмотрела на меня, потом на Людмилу Павловну, которая стояла в дверях, бледная и растерянная.

— Я… я не знаю, что произошло, — прошептала Мария. — Я помню, как вы ушли, а потом… темнота…

— Это из-за того, что вы переволновались, — сказал я, помогая ей лечь на подушку. — Вам нужно отдохнуть. Полежите, выпейте воды. И постарайтесь не думать о том, что вас беспокоит. Хотя бы сегодня.

Она кивнула. Я повернулся к Людмиле Павловне.

— Всё в порядке, — сказал я, теперь уже спокойнее. — Обморок. Ничего страшного. Но не надо было поднимать панику. Она могла испугаться ещё больше, когда очнулась бы от вашего крика.

— Простите, Андрей Геннадьевич, — пролепетала Людмила Павловна, прижимая руки к груди. — Я так испугалась… Она лежала как мёртвая, я думала…

— Я понимаю, — сказал я. — Но в следующий раз сначала проверьте пульс, а потом кричите.

Она кивнула, виновато опустив глаза.

Я подошёл к ней и положил руку на плечо.

— Всё хорошо, Людмила Павловна, — сказал я мягче. — Вы не виноваты. Просто в следующий раз постарайтесь не паниковать. Пациентам нужна наша уверенность, а не страх.

Она подняла на меня глаза.

— Я постараюсь, — прошептала она.

— Я знаю, — сказал я. — А теперь приберите здесь. И принесите Марии тёплого чая с мятой. Она хорошо успокаивает.

Людмила Павловна кивнула и вышла из палаты.

Я подошёл к Марии. Она смотрела на меня, и в её глазах я видел благодарность и страх одновременно.

— Я не хочу, чтобы вы боялись, — сказал я тихо. — Я здесь, чтобы помочь вам. И я сделаю всё, что в моих силах. Обещаю.

Она кивнула.

— Спасибо, Андрей Геннадьевич, — прошептала она.

Я улыбнулся и вышел из палаты, оставляя её отдыхать.

В коридоре было тихо. Я прислонился к стене, закрыл глаза и глубоко выдохнул. День только начинался, а я уже был на пределе.

— Тяжело, доктор? — раздался рядом скрипучий голос.

Я открыл глаза. Митрич. Он был без шапки, с метлой в руках, и смотрел на меня своими выцветшими глазами с какой-то странной смесью участия и любопытства.

— Есть немного, — признался я.

— А я тут двор мел, да крик услышал Людмила что-то горланила. Окошко то ведь на внутренний дворик выходит, а я как раз там был. Решил проверить.

— Все в порядке. Пациентке просто плохо стало, но сейчас все нормально.

— Ну и то хорошо, — кивнул старик. Потом с прищуром глянув на меня, шепнул:

— Идите за мной.

— Куда?

— Покажу что-то.

— Митрич, мне надо… обход…

Но старик уже не слушал, пошел на выход.

Я тяжело вздохнул и последовал за ним.

Старик двигался медленно, но уверенно — знал, куда идёт. Мы прошли через главный коридор, миновали кухню, где уже гремели посудой, и свернули в узкий проход, о котором я раньше не догадывался.

— Куда мы идём? — спросил я.

— Сейчас узнаете, — ответил Митрич, не оборачиваясь. — Подметал тут. На глаза попалось, вспомнил. Надо бы вам показать, а то ведь к зиме сожем. Тут у нас так — что не нужное, то к зиме в печку идет. Обогревать нечем, угля мало выделяют, а здание большое, да ремонту уже сколько не было, дыры сплошные, вот все тепло через них уходит. А с меня спрос — Митрич, почему холодно? А чем я им топить буду, если угля мало. Вот и топим чем придется. Так, вот, пришли…

Он остановился у неприметной двери, обитой ржавым железом. Достал из кармана ключ, вставил в замок, повернул. Дверь открылась, и Митрич шагнул внутрь. Я последовал за ним.

Мы оказались в небольшой комнате без окон. В центре стоял старый покосившийся стол, на котором стояла масляная лампа. Вдоль стен висели полки с книгами, тетрадями, какими-то бумагами. В углу — сундук с железными обручами.

— Тут раньше докторская была, прием вели, — пояснил Митрич. — Да мышей много, вывести так и не смогли. Мыши пищат, людей пугают, особенно женского полу. Вот и пришлось перенести прием в другое место. А комнату оставили под склад. Я свой инвентарь еще храню иногда.

Я непонимающе глянул на старика.

— Вещи прошлых докторов, которые до вас были, я сюда снес. Свое то они конечно кое-что забрали, вещи там, одежду. А записи да книжки некоторые оставили. Вот я и решил что вам полезно будет. Ведь дохтур если пишет что-то, то это не просто так. Может, диагноз какой, али еще чего. Ну вот, решил вам показать. Чтобы вы знали. Если книжицы эти али тетрадки кому жизнь спасут — я только рад буду.

Я подошёл к столу, взял одну из тетрадей. Открыл. Буквы были чуть выцветшими, но читались хорошо. Я пробежал глазами по строкам. Дневник Корсакова. Записи, мысли, планы… А это еще что? Знакомая фамилия…

«12 июля 1870 года.

Сегодня в лечебницу доставили новую пациентку. Анна Громова. 22 года. Из дворянского сословия. Прибыла с сопроводительным письмом от господина Добролюбова, который рекомендует её как «опасную для общества» и «одержимую». При первичном осмотре пациентка вела себя спокойно, была ориентирована, отвечала на вопросы внятно и разумно. Отказалась принимать пищу, заявив, что её хотят отравить. Утверждает, что её держат здесь незаконно и что она не безумна. Жаловалась на головные боли и бессонницу. Физически истощена, но признаков органического поражения мозга не выявлено. Решил назначить наблюдение и покой. Однако господин Кляйн настоял на том, чтобы пациентку поместили в отдельную палату и ограничили её контакты с другими больными. Мне это кажется странным. Но я не могу оспаривать приказы главного врача».

Интересно. Очень интересно.

Я глянул на Митрича.

— Я могу эти записи взять с собой? — осторожно спросил я. И поспешно добавил: — Они и в самом деле могут помочь в лечении пациентов.

— Конечно, — кивнул старик. — Говорю же, берите. А то к зиме сожгут все, на разжижку печи. А то и еще чего хуже.

Я сгреб дневники, засунул подмышку и поспешно пошел к флигелю — спрятать найденное в своей комнате, чтобы никто не увидел. Кто знает, что откроется мне в этих дневниках?

***

Ознакомиться с дневниками удастся не раньше вечера. Там наверняка есть много интересного, в том числе и про Захара, и про Кляйна. По крайней мере, хочется в это верить. Но сейчас надо заниматься иными делами. В том числе прямыми своими обязанностями — лечить пациентов, тем более что Кляйн дал мне три дня на лечение Ивана. И если мне не удастся привести его в нормальное состояние, то давление со стороны главного врача будет таким, что запою я соловьём.

Кстати, с Ивана и начнем. У него не так все плохо по состоянию и вылечить его возможно. Нужно только грамотное лечение. Правда, возможно ли он тут? Никаких лекарств и препаратов. Ладно, будем выкручиваться как можем.

Я нашёл Людмилу Павловну в коридоре. Она стояла у окна, прижимая к щеке свежую тряпицу, и смотрела во двор. Увидев меня, она вздрогнула и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла виноватой — она всё ещё переживала из-за своей паники в палате Марии.

— Андрей Геннадьевич, голубчик, — сказала она. — Я как раз хотела вас найти. Извините меня за ту историю. Я так перепугалась, думала, Мария умерла, а она просто в обмороке…

— Всё в порядке, Людмила Павловна, — ответил я. — Вы не виноваты. Но сейчас мне нужна ваша помощь. Пойдёмте в аптечную комнату.

Она кивнула и пошла за мной, путаясь в подоле длинной юбки. Мы вошли в небольшую комнату, где она готовила лекарства. Я сразу же направился к шкафам, просматривая склянки и порошки.

— У вас есть бромид калия? — спросил я.

— Есть, — кивнула Людмила Павловна, открывая один из шкафов. — Вот, в этой банке. Доктор Кляйн выписывает его иногда для буйных.

Я взял банку, открыл её. Порошок был чистым, белым — качественным. Я достал чистый стакан, отмерил ложкой нужное количество и начал разводить в тёплой воде. Людмила Павловна стояла рядом, с любопытством наблюдая за моими действиями.

— Что это вы делаете, голубчик? — спросила она.

— Готовлю лекарство для Ивана, нашего пациента. Как, кстати, у него фамилия?

— Глушков. Иван Глушков.

— Вот, для Глушкова и готовлю, — ответил я, помешивая раствор. — Бромид калия. Противосудорожное средство. Ему нужна небольшая концентрация, много не надо — будет сильно затормаживать сознание. Глушков будет принимать его два раза в день, утром и вечером. По одному грамму на приём, растворённому в воде.

— Противосудорожное? — переспросила она. — А я думала, его дают для успокоения. Доктор Кляйн всегда говорил, что бромид — это успокоительное.

— И для этого тоже, — сказал я. — Но главное его свойство — снижать возбудимость нервной системы. Приступы эпилепсии возникают из-за того, что нейроны в мозге начинают разряжаться слишком активно и хаотично. Бромид замедляет этот процесс. Приступы становятся реже и слабее. Или вовсе прекращаются.

Людмила Павловна смотрела на меня с недоумением, явно не понимая половины слов, но не перебивала.

— Вам придётся давать его Ивану строго по расписанию, — продолжил я. — В одно и то же время. И следить, чтобы он выпивал всё до последней капли. Если он пропустит дозу, концентрация в крови упадёт, и приступ может вернуться.

— А как же он будет его пить? — спросила Людмила. — Он же буйный.

— Он не буйный, — терпеливо объяснил я. — Он болен. И если мы будем давать ему лекарство, кормить и поить, у него не будет причин для буйства. Приступы будут контролироваться, и он сможет вести себя спокойно.

Я передал ей стакан с раствором.

— Запомнили пропорции?

Медсестра кивнула.

— А ещё, — добавил я, — я хочу, чтобы вы завели на каждого пациента карточку.

— Карточку? — переспросила она, ещё больше удивляясь. — Что это такое?

Ох, тяжело мне будет!

— Это листок бумаги, на котором будет записана вся информация о пациенте, — объяснил я. — Имя, фамилия, возраст, откуда поступил, с какими жалобами, сколько времени уже в лечебнице. А также все назначения, которые мы делаем, и все изменения в его состоянии. — Я подошёл к столу и взял лист бумаги, чтобы показать. — Понятно?

Людмила Павловна смотрела на меня с явным недоумением.

— Зачем это всё, голубчик? — спросила она. — Доктор Кляйн никогда такого не требовал.

— Я знаю, — ответил я. — Но если мы будем записывать, что происходит с каждым пациентом, мы сможем понять, помогает ли наше лечение. Мы сможем видеть прогресс или ухудшение. Динамику увидим.

— Динамику… — с придыханием повторила Людмила.

— Ее самую. Мы будем знать, что работает, а что — нет. Это основа медицины, Людмила Павловна. Наблюдение и запись.

Она вздохнула, потирая лоб.

— А я даже не знаю, как правильно такие карточки вести…

— Я вас научу, — сказал я мягче. — Начнём с простого: имя, возраст, дата поступления, жалобы. Потом добавим назначения и наблюдения. Это несложно. Главное — делать это регулярно.

— Голубчик, Андрей Геннадьевич, — сказала она, — но ведь это же целая наука!

— Да, — ответил я. — Это и есть наука. И мы будем её применять. Теперь идите к Митричу, у него в коморке я видел чистую бумагу. Попросите у него несколько листов. И начните вести карточки на всех пациентов, начиная с сегодняшнего дня.

Она кивнула и пошла к двери.

***

Я вышел из палаты Ивана. Впервые за два дня я сделал что-то по-настоящему полезное. Назначил лечение, объяснил Людмиле Павловне, как вести документацию, дал Ивану первую дозу бромида. Маленькая победа. Но всё равно победа. При наличии времени и терпения эту лечебницу можно вполне превратить в сносное заведение, где не калечат и бьют, а действительно лечат.

Я уже собирался направиться к себе, чтобы полистать дневниковые записи Корсакова до завтрака, как из-за поворота нарисовался Захар. Шёл он широким, размашистым шагом, на его лице застыла та самая хитрая, злая ухмылка, которая появлялась всякий раз, когда он видел меня.

— А, доктор! — сказал он, останавливаясь прямо передо мной. — А я тебя ищу. Доктор Кляйн велел, чтобы ты сегодня помогал мне с трудотерапией, не забыл? Выходим во двор, пациенты мужского отделения будут дрова рубить. Нужна твоя помощь.

Я вздохнул. Мне совсем не хотелось проводить время с Захаром, но это был прямой приказ Кляйна. Если я откажусь, он использует это как повод ограничить мою свободу.

— Хорошо, — сказал я. — Я иду.

Мы вышли во двор. Там уже стояли пятеро пациентов мужского отделения — измождённые, бледные. Ну один в один узники концлагеря, а не пациенты больницы. В центре лежала гора поленьев, рядом стоял старый чурбан и несколько топоров. Пациенты смотрели в пол, никто не поднимал глаз. Только один — высокий, худой, с длинными тёмными волосами — стоял чуть в стороне и смотрел на Захара с ненавистью.

Захар прошёлся перед ними, как офицер перед строем.

— Ну что, орлы! — рявкнул он. — Сегодня у нас работа! Будем дрова рубить! Кто больше всех наколет — получит лишнюю миску каши! А кто не будет работать — тот сегодня без миски и останется! Поняли?

Пациенты молчали. Только один, тот самый, с ненавистью в глазах, слегка сжал кулаки.

— Ты, — сказал Захар, указывая на него. — Выходи. Будешь первый.

Пациент сделал шаг вперёд, взял топор, подошёл к чурбану.

— А ну, Федя, покажи как работать надо, — усмехнулся Захар, — Что смотришь волком? Руби!

Пациент поднял топор, замахнулся, опустил. Полено треснуло, но не раскололось.

— Сильнее! — крикнул Захар. — Ты что, как баба? Давай, давай! Покажи, что ты мужчина! У тебя же отец под Бородино воевал. Так, а ты в кого такой слабый уродился? Руби давай!

Пациент поднял топор снова. На этот раз ударил сильнее — полено разлетелось на две части. Захар усмехнулся.

— Молодец! А теперь ещё десять таких. И быстро! Это ты сейчас, когда тепло, еле шевелишься. А когда зима наступит, мороз, как тогда махать будешь? Как тот француз будешь мерзнуть!

Пациент начал рубить. Я стоял в стороне и смотрел, как Захар издевается над каждым из них. Он подходил к тем, кто работал медленно, и тыкал их в спину, заставляя работать быстрее. Смеялся, когда кто-то промахивался или ронял топор.

— Так не годится! — кричал Захар. — Вы здесь не отдыхать пришли!

Я не выдержал.

— Захар Савельич, — сказал я, подходя к нему. — Прекратите. Это не лечение, а издевательство какое-то.

Захар повернулся ко мне.

— А ты что, доктор, пожалел их? Так вот зря. Не нужно их жалеть. Глянь на них. Отребье сплошное! Будь моя воля, я бы их…

Договорить он не успел. Раздался истошный крик. Мы одновременно с санитаром обернулись.

Тот самый пациент, который первым принялся рубить дрова, — высокий, худой, с длинными тёмными волосами — мчался прямо на нас. В его руках был топор.

Захар среагировал первый, отскочил в сторону. А вот я промедлил — растерялся. И только успел увидеть, как лезвие топора стремительно полетело прямо мне в лицо.

Глава 12

Я замер, понимая, что не успеваю увернуться. Оцепенение, шок, ужас… Лезвие топора уже было в воздухе, занесённое над моей головой. Я видел безумные глаза пациента, его искажённое ненавистью лицо. Секунда — и всё будет кончено.

Кто-то с диким криком врезался в нападавшего сбоку. Тот пошатнулся, потерял равновесие, и топор просвистел в сантиметре от моего уха, вонзившись в землю. Нападавший рухнул на землю, а сверху на него обрушилась чья-то худая, но сильная фигура.

Иван. Иван Глушков! Не стал стоять в стороне и не смотря на свое состояние единственный, кто подоспел мне на помощь.

Нападавший зарычал, принялся кричать что-то бессвязное, брыкаться, но Иван крепко прижал его к земле, не давая вырваться.

— Ах ты, гад! — заорал Захар, подскакивая к ним.

Он отшвырнул Ивана в сторону, как мешок с картошкой, и навалился на нападавшего коленом. Пациент захрипел, задыхаясь под тяжестью санитара. Захар скрутил ему руки за спину и прижал лицом к земле, макнув прямо в грязь.

— Смирно, паскуда! — зарычал Захар. — Смирно! Ещё раз дёрнешься — я тебе шею сверну! Лежать, шваль!

Топор валялся на земле, рядом с чурбаном. Захар пнул его ногой, отбрасывая подальше. Пациент, обессиленный, затих.

— Вот ведь божедурье какое! Холера!

Захар поднялся, тяжело дыша, посмотрел на меня. На его лице была торжествующая, злая усмешка.

— Ну что, доктор? — сказал он, вытирая пот со лба. — Что ты там говорил про лечение? Про то, что они не опасны? А? — он пнул носком сапога поверженного пациента. — Вот твой результат! Только дай им слабину — они сразу с топором бросаются! И не на меня, заметь, а на тебя! На того, кто их жалеет!

Адреналин бурлил в крови, руки дрожали. Я посмотрел на пациента, который лежал на земле. Этот человек не виноват. Он был доведён до отчаяния. Боялся. И этот страх, смешанный с ненавистью и болезнью, толкнул его на отчаянный шаг.

— Я знаю, что вы скажете, — продолжал Захар, наступая на меня. — Что он больной. Баламошка. В голове у него конюшина да трава луговая, вместо мозгов. Его надо лечить. Только вот лечить его надо так, как я умею. А не так, как ты учишь. Понял?

Он развернулся и снова подошёл к пациенту, который всё ещё лежал на земле. Санитар схватил его за волосы и рывком приподнял голову.

— А теперь, Федя, — прошипел Захар, — я тебя проучу. Чтобы больше никогда не смел поднимать руку на доктора. Чтобы запомнил, кто здесь хозяин.

Он замахнулся, чтобы врезать кулаком.

— Стоять! — рявкнул я.

Захар замер. Обернулся и посмотрел на меня с удивлением.

— Ты чего?

— Я сказал, — повторил я, подходя ближе, — не смейте его бить. Отпустите его.

Захар усмехнулся.

— Ты что, доктор, защищаешь его? Он же хотел тебя убить!

— Да, именно так. Он опасен. Но опасен, потому что психически болен, — сказал я. — Он не контролировал себя. Вы сами довели его до этого своей жестокостью.

— Довёл? — Захар рассмеялся, но смех был злым, нервным. — Ты слышишь себя, доктор? Он на тебя с топором бросился! А ты говоришь — довёл! Да если бы я не сбил его, если бы он ударил…

— Но он не ударил, — перебил я. — Благодаря Ивану. И вы не имеете права бить его.

От таких заявлений Усмешка на его лице тут же исчезла.

— Не имею права бить? — повторил он. — Доктор, мне иногда кажется, что вы и сами не вполне в порядке. Вас бы тоже тут пролечить!

Я подошёл к Захару и встал между ним и пациентом.

— Отойдите от него, — сказал я. — Прямо сейчас.

Захар с яростью посмотрел на меня.

— Ты думаешь, что можешь мне указывать? — прошипел он.

— Я не указываю, — ответил я. — А прошу. Как врач — прошу вас не причинять вред пациенту. Если вы его ударите, он может получить травму, которую мы не сможем вылечить. А если он умрёт, кто будет отвечать?

— Никто не будет отвечать! — сквозь зубы прошипел Захар. — Закопаем его за флигелем — и всех делов. Что смотришь? Иди, глянь. Там, под холмиком, таких могилок с номерками достаточно. Появится еще одна — никто не заметит разницы.

Настала пора удивляться и мне. На секунду я забыл даже о боли в плече. Я с трудом взял себя в руки.

— Захар Савельевич, все же не надо бить пациентов. Иначе я вынужден буду сообщить главному врачу о том, что вы избили пациента после того, как тот уже был обезврежен.

Захар оскалился. Я видел, как он переваривает мои слова. Он не хотел отступать, но понимал: если он сейчас ударит пациента, я сообщу Кляйну. И даже Кляйн не сможет замять этот случай.

— Ты ещё пожалеешь об этом, — сказал он наконец. — Ты думаешь, что ты герой. А ты просто дурак. Идиот, который не понимает, как работает эта лечебница.

Он развернулся и отошёл от пациента. Но на прощание кинул:

— Я ещё приду к тебе, доктор. И мы продолжим наш разговор.

Он ушёл, оставляя меня стоять во дворе, рядом с пациентом, который лежал на земле, и Иваном, который сидел в стороне, обхватив колени руками.

Я наклонился к пациенту.

— Вставайте, — сказал я тихо. — Всё уже позади. Никто вас не тронет.

Он поднял на меня глаза. В них был страх и недоверие. Да, как бы жутко это не выглядело и не звучало, но пациент и в самом деле не виноват в том, что сделал. Он просто больной, жертва собственного больного разума, в котором страх и отчаяние достигли такого предела, что выплеснулись наружу дикой, неконтролируемой агрессией. Это не намеренная злость. Скорее симптом: приступ, спровоцированный годами жестокого обращения, голодом, унижениями и отсутствием какой-либо надежды на помощь. И настоящий враг здесь — не этот несчастный с топором, а та система, которая превратила его в зверя.

— Помогите ему подняться, — сказал я Ивану. — И отведите его в палату. И больше никакой работы с топорами. Я запрещаю.

Иван кивнул и помог пациенту подняться. Потом, не поворачиваясь ко мне, шепнул:

— Андрей Геннадьевич, Федя не хотел вас убивать, — и тут же поправился: — Не вас. А его…

И кивнул в сторону уходящего Захара.

***

Время подходило к завтраку. В столовой уже слышались голоса — за столами собирались пациенты. Там же суетилась и Людмила Павловна. Я подошел к ней, вновь предложив свою помощь. Та не возражала. Я бегло осмотрел присутствующих — Громовой нигде видно не было. Странно. Голодом ее что ли держат? Второй день отсутствует.

— Эти раздавать? — кивнул на я миски.

— Их, — Людмила Павловна ловко управлялась с половником, расставляя тарелки на подносе.

Правда одну тарелку поставила отдельно, прикрытая чистой тряпицей.

— А это кому? Почему отдельно? — насторожился я.

— Да так, голубчик… — замялась она. — Велено было одну порцию отдельно сделать.

— Пациенту? Почему я о нем не знаю?

— Андрей Генадьевич, я не знаю. Просто сказано было, чтобы отдельно приготовили одну порцию каши. Может, Митричу? Да вряд ли, Кляйн бы не заботился о нем так. Я сама старика кормлю. Кому-то значит другому…

— Тогда давайте я отнесу вместо вас.

— Голубчик, говорю же, приказано только порцию положить. А отнесет Захар Савельич, это уже ему поручено. Я не знаю куда.

— Хорошо, — сказал я, отступая. — Я понял.

Людмила Павловна облегчённо выдохнула и принялась разносить кашу. А я отошёл к окну и стал ждать. Кому предназначалась эта пайка я уже не сомневался и потому караулил глазами санитара, чтобы тайно проследовать за ним.

Через несколько минут в столовую вошёл Захар. Санитар подошёл к столу, взял поднос с едой, не сказав ни слова, и направился к выходу.

Я подождал, пока он скроется за дверью, и бесшумно последовал за ним.

Захар прошел по коридору, затем свернул в сторону внутреннего перехода, ведущего к задней части двора. Я старался держаться на расстоянии, прячась за углами и колоннами.

Он вышел во двор, обогнул главное здание и направился к старому сараю — тому самому, у которого я потерял его вчера ночью. Я ускорил шаг, стараясь не упустить его из виду.

«Тот же маршрут», — отметил я.

Захар подошёл к сараю, принялся оглядываться. Пришлось некоторое время переждать, прячась в тени старого дуба. Досчитав до двадцати, я выглянул. Захар исчез.

Я быстро пересёк двор и подошёл к сараю. Дверь была приоткрыта. Я осторожно заглянул внутрь.

Там было темно и пусто. На палату или камеру это не походило. С такой хлипкой дверью какая это палата? Сбежать легко. В углу лежит куча сена, на стене висят старые ржавые грабли и вилы. Обычный сарай.

Захара тоже нигде видно не было. Спрятался? Увидел слежку и поджидает меня?

Я прислушался. Нет, точно никого.

Я вошёл внутрь и огляделся. Стены были деревянными, с щелями и дырами. Пол — земляной, утрамбованный. Следы ног вели вглубь сарая и обрывались у стены. Но там была только доска, которая, казалось, никуда не вела.

Я подошёл к стене, постучал по ней. Звук был глухим. Я постучал по доске. Ничего. Вот ведь черт, куда он пропал?

Упустил. А ведь мог выйти и на Громову.

Я вновь вернулся в свое укрытие под дубом и принялся ждать. Захар должен вернуться, и тогда, возможно, удастся понять куда он пропал.

Но Захар не появился ни через минуту, ни через десять.

***

Я стоял под старым дубом, вглядываясь в тёмный проём сарая, и откровенно ругался. Захар исчез. Мистика какая-то! Не мог же он просто раствориться в воздухе. Я своими глазами видел, как он вошёл туда с подносом, и своими глазами видел пустой сарай. Никаких дверей, никаких люков, никаких потайных ходов. Только стены, сено и старый хлам. И должен выйти. А он не выходит.

«Чёрт, — подумал я. — Как он это делает?»

Я уже собирался снова подойти к сараю и осмотреть его более тщательно, как услышал за спиной шаркающие шаги. Обернулся.

Митрич.

— Барин, — сказал он, качая головой. — А вы чего это тут стоите, как истукан? Завтрак давно начался. Вас Людмила Павловна ищет, говорит, каша стынет. А вы тут… — он кивнул в сторону сарая, — за сараем наблюдаете.

Я попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

— Я просто… не голоден я, Митрич. Спасибо. Не хочется что-то.

— Не хочет он, — проворчал старик. — А как работать будет, если не евши? Это дело такое, барин: врач должен сытым быть. Потому что если врач голодный, он злой. А злой врач — плохой врач. У меня жена, царствие ей небесное, всегда говорила: «Дмитрий, сытый человек — добрый человек». И она права была. Так что идите завтракать, барин. А то Людмила Павловна на меня косо смотреть будет, если я вас не приведу.

Я помолчал, раздумывая. Потом решил, что сейчас, наверное, не стоит привлекать к себе лишнего внимания. Кивнул и отошёл от дерева.

Но не удержался, спросил:

— Митрич, а этот сарай… Вы знаете, для чего он используется сейчас? Раньше в нём что-то хранили?

Старик посмотрел на сарай, и на его лице мелькнула тень, которую я не смог прочитать. То ли сожаления, то ли старческой забывчивости, то ли чего-то ещё.

— Сарай-то? — переспросил он, почёсывая затылок. — Да он старый. Ещё при Белове стоял, при помещике. Я в нём раньше инструменты свои хранил — грабли, лопаты, тяпки. Да потом перестал. Неудобно, барин. Далеко идти, каждый раз через весь двор тащиться. А я старый, мне тяжело. Вот и перенёс всё в другой сарай, что у конюшни. А этот так и стоит, пустует. — Он вздохнул. — Редко я туда заглядываю. Только когда что-то из старого припомнится да надо проверить, не сгнило ли чего. А так — пустой он, сарай-то.

Я слушал его, но внутри меня росло сомнение. Пустой сарай, в котором исчезает Захар. Пустой сарай, в который Захар носит еду. Пустой сарай, в котором я не нашёл никого и ничего. Но Митрич говорил так убедительно, так искренне, что я почти поверил ему. Скорее всего старик просто не подозревает, что там, в этом сарае, что-то не так. Там явно есть какой-то вход. Эх, найти бы его. Просто так болтаться там не дадут — Захар тут же появится как черт из табакерки. Нет, надо действовать осторожней.

— А вы не замечали, Митрич, — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее, — что кто-то ходит в этот сарай? Может быть, Захар Савельич часто туда заглядывает?

Митрич посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Захар? — переспросил он. — А что ему там делать? Он же санитар, не плотник. Инструменты ему ни к чему. А так… — он пожал плечами, — не видел я его там. Может, и ходит, да только я не видел. Я, барин, старый, плохо вижу, особенно в сумерках. И ночью я вообще ничего не вижу, хоть убейте. Сплю я ночью, барин. Как все нормальные люди.

Он усмехнулся, и я заметил, как его пальцы чуть крепче сжали метлу.

— Так что, — сказал он, разворачиваясь, — пойдёмте завтракать, барин. А то каша совсем остынет. Людмила Павловна ругаться будет.

Я кивнул и пошёл за ним.

И когда я обернулся на сарай, то увидел, что дверь его чуть заметно качнулась, будто кто-то стоял за ней и смотрел на нас.

***

Мы с Митричем вернулись в столовую. Людмила Павловна уже накрыла на стол — две тарелки с дымящейся кашей, кусок ржаного хлеба, кружки с травяным чаем. Увидев меня, она облегчённо выдохнула и замахала рукой, приглашая к столу.

— Андрей Геннадьевич, голубчик! А я уж думала, вы пропали! Садитесь, садитесь, пока каша не остыла. Митрич, а ты чего стоишь? Тебе особое приглашение нужно? Бонжур, мерси! Садись тоже, я на всех наварила.

Старик крякнул, почесал затылок под шапкой и послушно опустился на лавку напротив меня. Он положил свои грубые, мозолистые руки на стол и с любопытством уставился на тарелку, будто видел горячую еду впервые за много дней.

— Спасибо, Людмила Павловна, — сказал я, садясь. — Вы как всегда вовремя.

— Ой, Андрей Геннадьевич, какие уж тут вовремя! — засуетилась она, пододвигая мне хлеб. — Сами-то небось и не евши бегаете. Ешьте, голубчик, ешьте. Каша гречневая, с маслицем. Я её долго томила, чтоб рассыпчатая была. У нас тут, конечно, не петербургские рестораны, но я стараюсь.

Она посмотрела на меня с такой материнской заботой, что я не смог отказаться. Я взял ложку и заставил себя проглотить несколько ложек. Каша и в самом деле оказалась вкусной — рассыпчатой, горячей, с маслом. Настоящая деревенская еда, которая согревала не только живот, но и душу. Я не сразу заметил, что пальцы перестали дрожать, а напряжение в плечах чуть отпустило. Тёплая еда делала своё дело.

Митрич ел медленно, сосредоточенно, с каким-то особым благоговением. Он отламывал маленькие кусочки хлеба, макал их в кашу и отправлял в рот, прикрывая глаза от удовольствия. Я заметил, что он не спешит, будто старается растянуть это мгновение — редкий миг, когда он сидит за одним столом с врачом и ест горячую пищу.

— Хороша каша, Людмила Павловна, — проговорил он наконец, облизывая ложку. — Спасибо. Давно я так не ел.

— Ешь, ешь, Митрич, — сказала она, наливая ему ещё чаю. — Ты тоже с утра работаешь. Двор вымел, лошадок покормил. Силы тебе нужны.

Людмила Павловна села рядом со мной, оправила передник и тоже взяла ложку.

— Андрей Геннадьевич, — сказала она, — вы чего такой задумчивый? Каша-то вкусная?

— Очень вкусная, — ответил я, отрываясь от своих мыслей. — Вы замечательная хозяйка, Людмила Павловна. Настоящий мастер.

Она засмущалась, покраснела, и принялась усердно мешать кашу в своей тарелке.

— Ой, да что вы, голубчик! Какое там мастерство… Просто умею готовить, и всё. В деревне росла, с детства у печи стояла. Моя матушка говорила: «Людмила, умей накормить человека, и тогда он тебя не забудет». Вот я и стараюсь.

— И правильно делаете, — сказал я, поднимая кружку с чаем. — За столом, за доброй едой и разговоры лучше клеятся.

Я отпил чай. Горьковатый, с травами и мёдом. Он приятно обжигал горло и разливался теплом по всему телу. Хороший чай. Домашний.

Я сделал еще глоток. И чуть не подавился, увидев вдали знакомую фигуру.

Захар!

Он шёл по коридору, неторопливо, как ни в чём не бывало. Потирал затылок, зевал, будто только что проснулся.

Я замер, сжимая кружку в руках.

«Как? — пронеслось в голове. — Как он там оказался? Ведь там, в той части здания, нет выхода на улицу».

Выхода нет. По крайне мере того, про который мне известно. А есть, по всей видимости, тайный ход, который соединял сарай с главным зданием. Или с подвалом. Или с чем-то ещё. Захар вошёл в сарай, спустился в подземелье, прошёл по тоннелю и появился уже в лечебнице.

Насвистывая незатейливую мелодию, Захар прошел мимо нас. Тарелка, которую он нёс, была пуста.

Глава 13

После завтрака у меня появилось несколько свободных минут. Пациенты разошлись по палатам, Людмила Павловна ушла на кухню мыть посуду, а Захар, насколько я мог судить, скрылся в главном корпусе. Я вышел из столовой и направился не в свою комнату, а в противоположную сторону — за флигель.

Я не знал, зачем я туда иду. Может быть, хотел проверить слова Захара. А может быть, просто хотел убедиться, что это был пустой трюк, обычная угроза. Но ноги сами несли меня в ту сторону.

Флигель стоял в глубине двора, окружённый старыми деревьями. Сзади него начинался небольшой пустырь, заросший бурьяном и крапивой. Я прошёл мимо конюшни, где Митрич возился с лошадьми, и свернул за угол.

И увидел это.

Небольшое кладбище. Не огороженное, не ухоженное. Просто несколько бугорков земли, поросших травой. На каждом — деревянный крест, грубо сколоченный из неструганых досок. Многие кресты были старые, почерневшие от времени, многие покосились, некоторые совсем упали, их уже почти скрывала трава.

Я подошёл ближе. На каждом кресте была деревянная табличка с вырезанными цифрами. Просто номер. Ни имени, ни даты, ни надписи.

Я насчитал около десятка таких крестов. Некоторые были относительно свежими — земля на могилах ещё полностью не осела, травы почти не было. В одном месте я увидел совсем свежий холмик, словно захоронение было совершенно дня три-четыре назад.

Я замер, глядя на эти могилы. В животе похолодело, по спине пробежал озноб.

Захар не соврал.

Здесь действительно хоронили пациентов. Они лежали здесь, без имён, без дат, без надписей. Просто номера. Как вещи. Как мусор, который выкинули за флигель и забыли.

Я опустился на корточки рядом с одним из свежих крестов. Земля вокруг была рыхлой, виднелись следы сапог. Кто-то приходил сюда совсем недавно. Номер был вырезан криво, наспех — «23». Я провёл пальцем по табличке. Кто здесь? Мужчина? Женщина? Кто-то из пациентов, кто не выдержал? Или кто-то, кто слишком много знал?

«Как бы и мне тут не оказаться», — невольно подумал я.

Я поднялся и перевёл взгляд на другие кресты. Некоторые номера были почти стёрты — «7», «11», «4». Некоторые упали, и я не мог разобрать цифры.

В углу, у старого забора, я заметил ещё один крест. Он был почти незаметен — старый, почерневший, практически сгнивший. Табличка на нём была трудноразличимой, и я с трудом разобрал цифру: «1».

«Первый, — подумал я. — Кто был первым? Кто начал этот список?»

Я долго стоял над этим кладбищем. Думал. За каждым крестом скрывалась чья-то судьба. Сын, дочь, брат, отец, мать… Они пришли сюда за помощью, а нашли только смерть и безымянный крест за флигелем.

Я повернулся к лечебнице. Главное здание стояло в нескольких десятках метров, белое с тёмными окнами, которые смотрели на меня, как пустые глазницы.

Нет, так дело не пойдет. Надо остановить это. Найти способ и изменить тут все. Есть же ведь возможности, да их мало, но они есть.

Я развернулся и пошёл обратно, оставляя за спиной это кладбище.

Пора было возвращаться к своим прямым обязанностям и немного поразмыслив, я направился прямиком в палату… к Феде. Тому самому, что сегодня утром бросился на меня с топором. Такое поведение — яркий маркер того, что с пациентом не все в порядке. Такой всплеск агрессии нельзя было оставлять без внимания. Нужно было понять, что именно его спровоцировало.

Федор лежал на кровати. Удивительно, но руки его не были связаны — видимо Захар еще не заходил в гости, отвлёкшись на другое.

— Чего вам? — полным безысходного отчаяния голосом спросил он, увидев меня.

— Я хочу поговорить с вами, — сказал я мягко, присаживаясь на стул напротив кровати на таком расстоянии, чтобы он не чувствовал угрозы.

Я не стал пристально смотреть ему в глаза, чтобы не усиливать ощущение угрозы. Поэтому просто переводил взгляд с его рук на лицо и обратно, сохраняя открытую, расслабленную позу. — Вы не против?

Он промолчал, но и не прогнал меня. Это уже было что-то.

— Я не злюсь на вас, Федор, — сказал я тихо. — Знаете, когда человек в отчаянии, он способен на поступки, которые сам порой не может объяснить. Я понимаю это. И я хочу понять и разобраться, что же произошло утром. Вы хотели убить меня?

Федя не ответил. Я видел, как он нервно сжимает край простыни, как дрожат его пальцы. Он смотрел в пол и молчал. Но я готов был ждать сколько потребуется. Молчание в работе с травмой — это тоже часть терапии.

— Вы не хотели убивать меня, — сказал я, когда пауза стала слишком долгой. Решил дать иное направление. — Вы хотели убить его. Захара. Верно?

Федя вздрогнул, как от удара. Он поднял глаза и посмотрел на меня с такой болью, что у меня сжалось сердце. Ага, попал.

— Да, — буркнул он.

— А почему? Из-за того, что он плохо с вами обращается?

— Нет.

А вот это уже интересно.

— Тогда почему?

Федор долго молчал, не решаясь ответить. Потом, тяжело вздохнув, все же прошептал:

— Она умерла.

— Кто умерла?

— Моя Агафья… Она умерла. Пять дней назад.

Так, нить логики начала ускользать от меня. Но я решил молчать, не перебивая. В моей практике были десятки таких разговоров. Сначала молчание, потом обрывки слов, потом поток. Нужно только дать человеку пространство и время.

— Она здесь лежала, в женском отделении, — продолжал Федя. — Мы с ней… мы дружили, разговаривали. Я помогал ей, когда ей было плохо. Она меня жалела. Она была добрая. Светлая такая. Я любил её, — прошептал он. — Может, это и глупо звучит. Мы в лечебнице, а я про любовь. Но я правда любил её.

Он замолчал, глядя куда-то в стену, но я знал: он видит не стену. Он видит её. Я видел это по его глазам — они стали мягче, ушли в себя.

— Она яблоки любила. Здесь их почти никогда не дают. А однажды Митрич принёс из сада несколько штук. Агафье досталось маленькое, червивое. Она половину съела, а вторую мне отдала. Вот такая добрая была. Говорит: «Федя, ты голодный? На, откуси». А я говорю: «Да ты сама ешь, Агафья, я не хочу». А она: «Нет, мы вместе будем. Я кусочек, ты кусочек».

Федя усмехнулся, и я заметил, как его губы дрогнули в улыбке — первой за весь разговор.

— И мы ели. По очереди. Она откусывала маленький кусочек и передавала мне. Я откусывал, и передавал ей. И так, пока яблоко не кончилось. Аж до сердцевины. Она смеялась и говорила: «Вот и всё, Федя. Мы с тобой яблоко съели. Теперь мы как муж и жена». Я тогда смутился. А она засмеялась ещё громче. Так звонко. Я и не знал, что она так смеяться умеет. А потом она сказала…

Он замолчал. Я видел, как его пальцы сильнее сжимают простыню, как его лицо начинает меняться.

— Она сказала: «Федя, а давай убежим отсюда. Прямо сейчас. Пока никого нет. Я знаю, где калитка. Я видела, как Митрич выходит за ней по утрам. Давай, говоришь?»

Федя замолчал. Я видел, как он сглатывает, как его горло сжимается от волнения.

— Что ты ответил? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не нарушил его исповедь.

— Я сказал, что нельзя. Что нас поймают. Что Захар убьёт нас. А она… — он замолчал, и его голос дрогнул. — А она посмотрела на меня, и глаза у неё были такие… ясные. Ясные-ясные. И она сказала: «Я всё равно убегу. Когда-нибудь. Хоть одна. А ты, если не хочешь, оставайся». И засмеялась.

Федя замолчал надолго. Я видел, как его плечи вздрагивают, как он пытается сдержать слёзы, как ему это не удаётся.

— Я должен был сказать ей, что пойду с ней, — прошептал он, не глядя на меня. — Я должен был. Но я испугался. Я не пошёл с ней. И она осталась. И через два дня… через два дня её не стало.

Он уткнулся лицом в ладони и затих. Я не трогал его. Я просто сидел рядом и ждал, пока он снова сможет говорить. Потому что иногда самое главное лекарство — это просто быть рядом, когда человек плачет. И слушать. Слушать его боль, его воспоминания, его сожаление. Слушать и не перебивать.

— Что случилось с ней? — спросил я. — Как она умерла?

Федя сглотнул, провёл рукой по лицу.

— Это Захар, — сказал он сквозь зубы. — Он к ней приставал. Приходил по ночам. Она боялась его, но молчала. А потом… потом она попыталась сбежать. Захар её поймал. И… — он замолчал, и я увидел, как его глаза наполняются слезами. — Он её сильно избил. Я слышал, как она кричала. Я был в соседней палате. Я всё слышал. Она кричала: «Не надо, Захар Савельич, не бейте!», а он… он бил её. И она умерла на следующий день. Доктор фон Кляйн сказал, что она сама. Что это был припадок. Но я знаю. Я знаю, что это он убил её, Захар.

Меня обдало холодом. Тот свежий холмик за флигелем и цифра «23» на кресте… доказательств у меня не было, но я почти не сомневался, что это была она, Агафья.

— Она была худенькая, маленькая. Беленькая такая, — сказал Федя. — Она была не такая, как другие. Добрая. Ко мне хорошо относилась, и к другим тоже старалась. Помню, однажды она сказала мне: «Федя, если мы отсюда выберемся, я буду тебя ждать». Я обещал ей, что мы выберемся. А теперь… теперь я ничего не могу. Я должен был защитить её. А я не смог. Я даже не знаю, где она лежит. Говорят, за лечебницей закопали, без имени. Просто номер. — Он замолчал, его плечи начинают вздрагивать. — Я хотел его убить. Захара. Мне всё равно, что дальше будет. Я хотел забрать его с собой. Но не получилось. Рука дрогнула. Все перед глазами каким-то красным маревом поплыло. Я даже не понял, что на вас побежал. Он ведь отошел. Вы уж простите меня, Андрей Геннадьевич.

Я подождал несколько секунд, давая ему время справиться с эмоциями. Потом заговорил.

— Я знаю, что вы чувствуете, потому что видел много людей, которые теряли тех, кого любили. И все они злились. На себя, на мир, на того, кто это, как они считали, сделал. И иногда эта злоба превращалась в то, что вы сделали сегодня утром. Вы хотели отомстить. И это понятно. Это человеческая реакция.

Я подождал, пока он поднимет глаза.

— Но если вы убьёте Захара, — сказал я, — Агафья не оживёт. И вы умрёте — или вас запрут в подвал, или убьют, или отправят на каторгу. И никто не узнает, что произошло. И Агафья останется для всех просто номером на кресте.

— Я хочу, чтобы он ответил за неё, — сказал он. — Я хочу, чтобы все знали, что он убил её.

— Я знаю, — сказал я. — И я сделаю всё, чтобы он ответил. Но не через убийство. Через правду. А для этого мне нужна ваша помощь. Вы сможете рассказать мне всё, что знаете о нём, о лечебнице, о том, что здесь происходит?

Федя смотрел на меня. Долго. А потом медленно кивнул.

— Расскажу, — сказал он. — Но вы должны пообещать мне, что не дадите ему уйти от наказания.

Как психотерапевт с многолетним стажем я знал, что травмированный человек может искренне верить в то, что произошло, но его воспоминания требуют проверки, поэтому ответил:

— Федор, я разберусь. И если ты говоришь правду, Захар ответит.

***

Я вышел из палаты Феди. Меня трясло. Каждое новое открытие делало картину лечбницы и всего того, что тут происходит всё более чудовищной.

Я шёл по коридору, обдумывая разговор с Федей, и уже собирался свернуть в свой кабинет, как из-за поворота показался Кляйн. Увидев меня, он остановился и слегка приподнял бровь.

— Андрей Геннадьевич, — произнёс он. — Я как раз искал вас. Как проходят ваши первые дни в Светлогорской лечебнице? Надеюсь, желание работать у вас не пропало?

— Всё в порядке, доктор фон Кляйн, — ответил я. — Дни насыщенные. Много новой информации, много работы. Но я справляюсь.

— Рад это слышать, — кивнул тот. — Стремление работать — это похвально. Не всегда оно конечно бывает долгим, но… — главврач задумался. — Знаете, Андрей Геннадьевич, я всегда считал, что только высшая цель даёт человеку желание идти вперёд. Без неё работа становится рутиной, а рутина убивает интерес к жизни. У вас есть высшая цель?

Я посмотрел на него. Этот вопрос был не случайным. Кляйн проверял меня. Хотел понять, что движет мной. Я не мог сказать ему правду, но и врать напрямую тоже не стоило — он был слишком умён, чтобы не заметить лжи.

— Есть, — ответил я. — Я хочу помогать людям. Я хочу видеть, как они выздоравливают. Как их глаза загораются светом, когда они понимают, что с ними всё будет хорошо. Это и есть моя высшая цель.

Кляйн чуть склонил голову, и на его тонких губах мелькнула тень улыбки.

— Хороший ответ, — сказал он. — Благородный. Я всегда ценил в людях благородство. Оно помогает в науке. Вы знаете, я сейчас работаю над большой статьёй. О методах лечения душевнобольных. Я хочу, чтобы мои идеи получили признание в медицинских кругах. И я вижу, что ваши методы и подходы могут быть мне полезны.

Он сделал паузу, и я почувствовал, как напряжение в воздухе сгущается.

— Но, впрочем, видеть я вас хотел не просто, чтобы поболтать. У меня есть для вас задание, — продолжил Кляйн. — Завтра я уезжаю в город по делам. Планирую заехать в аптеку, чтобы докупить необходимые препараты. Но прежде я хочу, чтобы вы провели инвентаризацию наших запасов. Лекарств, перевязочных материалов и всего, что относится к оснащению лечебницы. Мне нужен точный список того, что у нас есть, а чего не хватает.

Я кивнул. Инвентаризация? На первый взгляд — скучная работа. Но я мысленно перебрал список того, к чему теперь получу доступ. Аптечный шкаф. Перевязочная. Склад. Документация. Если в лечебнице что-то скрывают, именно там могли остаться следы. Кляйн фактически сам даёт мне возможность исследовать хозяйственную часть лечебницы. И даже Захар мне не помеха — у меня официальное задание от главного врача.

— Еще проверьте и средства удержания, — добавил он. — Смирительные рубашки, ремни фиксации, лямки. Напишите, сколько их в наличии и в каком они состоянии. Знаете, больные буквально грызут их, как крысы.

— Хорошо, — с трудом сдерживая себя, ответил я. — Я сделаю.

Кляйн кивнул, удовлетворённый моим ответом. Он уже собрался уходить, но остановился и добавил:

— Андрей Геннадьевич, я вижу, что вы стараетесь. Мне это нравится. Но помните: в нашей работе важны не только добрые намерения, но и порядок. Без порядка лечебница превращается в хаос. А хаос — это смерть. Для пациентов и для врачей.

Он развернулся и пошёл по коридору, оставляя меня стоять на месте.

— Да чтоб тебя… — раздался тихий голос Митрича. — Как же это я так…

Я завернул за угол и увидел старика. Он стоял, прислонившись к стене, и держал правую руку, из пальца которой сочилась кровь.

— Митрич! — сказал я, подходя ближе. — Что случилось?

Он поднял на меня глаза, и я увидел, что он бледен, а на лбу выступила испарина.

— Да вот, барин, — ответил он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Ножом поранился. Глупо, по-стариковски. Резал, резал, да не туда посмотрел. И в палец… Руки совсем никудышные стали. А ведь раньше и рубанком управлялся, и стамеской. Умел. А сейчас…

Я взял его за руку, осторожно убирая окровавленную тряпицу. Порез был глубоким — на подушечке указательного пальца, почти до кости. Кровь текла обильно. Хорошо, что не повредил сухожилие, но рана выглядела серьёзно.

— Надо промыть и перевязать, — сказал я, осматривая порез. — Иначе инфекция может начаться. Людмила Павловна где?

— А я и сам её ищу, — сказал Митрич, морщась. — Да, видно, на кухне она. Слышал, она там с утра возится.

— Я вас отведу, — сказал я, поддерживая его за локоть. — Только давайте я сначала пальцем прижму, чтобы кровь остановить. Вот так, — я взял чистый платок из кармана и прижал к ране. — Держите, пока не дойдём.

Митрич послушно сжал платок, и мы медленно пошли по коридору.

— Как же вы так умудрились?

— Да говорю же, ножом. Табличку резал.

— Какую еще табличку?

— Да вот, — он осторожно извлек из кармана здоровой рукой небольшую досочку. — Кляйн сказал смастерить.

Он протянул ее мне. Едва я ее увидел, как у меня по спине побежал холодок. Простоя деревяшка, чуть больше пачки сигарет, кривовато вырезанная, неровная. Но не это меня напугало до чертиков. А цифра, вырезанная старыми больными руками Митрича — «24»…