Доктор Постников

Глава 1Лекарь Аптекарского приказа

Часть первая

Предисловие автора

Идея написать роман о первом русском докторе, возникла у меня совершенно случайно. Один из моих пациентов, которого много лет мучили боли в пояснице, однажды спросил меня:

— Доктор, а нет ли в вашем арсенале рецепта какого-нибудь старинного лекарства, которое бы сразу избавило меня от болей в спине? Ведь наверняка лет триста назад, когда не было ни таблеток, ни физиотерапии, эту зловредную болезнь чем-то все-таки лечили? Были, наверное, какие-то кудесники — самоучки, которые избавляли народ от такой напасти. Может древние доктора натирали больному поясницу, какими-то особыми бальзамами или настоями, а потом загоняли его в баню?

Я сказал, что не знаю ни одного старинного рецепта, но пообещал посмотреть в своих медицинских справочниках и поискать в интернете.

В тот же вечер, я пересмотрел все свои медицинские книги, благо их было не так много и, ничего не найдя, ближе к ночи, сел за компьютер. Задал в поисковике запрос: «Как и чем в Средневековье лечили радикулит», в надежде на то, что интернет сразу мне выдаст все рецепты прошлого о лечении этой болезни у наших пращуров. Однако экран пестрил современными рекомендациями: втирать в больное место вольтарен, индометацин, есть горстями таблетки и смазывать кожу разбавленным димексидом. На следующих страницах появилась информация о средневековых методах лечения одержимых нечистой силой и способах изгнания из их тела бесов, применяя шарлатанские снадобья и вешая на одержимого различные амулеты. А еще, о том, как банщики-цирюльники без анестезии вправляли вывернутые пыткой суставы, и что от всех болезней самое лучшее средство — это кровопускание. Отдельно шла информация о лечении катаракты, где предлагалось ланцетом сделать разрез в роговице и пальцем выдавить мутный хрусталик в заднюю камеру.…

При дальнейшем поиске я нашел единственную статью, в которой рассказывалось, как в древнем Египте лечили прострел — так назывался в старину радикулит. Просто натирали больное место чесноком и ждали выздоровления. Честно признаться, я был огорошен: две с половиной тысячи лет назад больное место натирали чесноком, а сегодня, в двадцать первом веке, в веке совершенной цивилизации больное место так же натирают, но только раствором по имени «Димексид» — жидкостью с запахом чеснока! И куда мы продвинулись?

Нажав кнопку дальше, я наткнулся на статью в Википедии, посвященную Евгению Францевичу Шмурло (1853–1934), одному из крупнейших историков России начала двадцатого века. Среди его книг по истории России, оказалась книга, а скорее всего брошюра о каком-то русском докторе. Книга называлась «П. В. Постников. Несколько данных для его биографии», Юрьев 1894г. Я заинтересовался и нашел ее в интернете. Из его книги я узнал, что Петр Постников, жил во второй половине семнадцатого века и учился в Падуанском университете, став первым русским доктором, получившим европейский диплом.

Естественно, я не мог отказать себе в удовольствии узнать об этом докторе больше. Я забыл о радикулите своего пациента, и с головой погрузился в чтение.

Не буду читателя погружать во все тонкости этого произведения, скажу лишь одно: по информации Е. Шмурло, Петр Постников в 1692 году с подорожной за подписью царей Петра и Ивана в сопровождении Смоленского воеводы Ивана Головина был отправлен в город Падую для изучения в тамошнем университете медицины. В книге было много подробностей о его учебе в университете, но как пишет сам автор, сведения о Постникове недостаточны: «они обрывочны, не полны и порой не верны». Отсутствует информация, где и какое образование он получил на родине.

Просматривая в книге Е. Шмурло сноски, я вдруг обнаружил ссылки на другие источники, и в частности на работы ординарного профессора Варшавского университета Д. Цветаева и ординарного профессора Казанского университета Н. Загоскина. В их книгах: «Медики в Московской России и первый русский доктор» (Д. Цветаев, Варшава, 1896) и «Врачи и врачебное дело в старинной России» (Н. Загоскин. Казань, 1891) я нашел дополнительные сведения о Петре Постникове. Узнал, что он родился в Москве в 1666 году в семье дьяка Посольского приказа. Первое, начальное обучение он получил дома у приставленного к нему дядьки (холопа). Но никаких данных о его дальнейшем образовании не было. И только в 1687 году фамилия Постникова появляется в списках «Славяно-греко-латинской академии, которую в 1687 году в Заиконоспасском монастыре основали греки — братья Лихуды. Своих учеников они обучали только греческому языку, риторике и физике. Где и у кого изучал латинский язык Петр Постников, остается неизвестным, потому что до 1701 года церковь запрещала братьям Лихудам преподавать латынь в академии.

В одной из глав своей книги Д. Цветаев задается вопросом: как могло так случиться, что при отсутствии в тогдашней России системного образования Постников, проучившись в Падуанском университете всего два года, блестяще сдает экзамен и получает ученую степень доктора медицины и философии. И сам же дает ответ: «Постников — несомненно — еще до своего выезда за границу получил лучшее тогда в Москве научно-школьное образование, и подготовление потом из него доктора медицины и философии…».

Это может свидетельствовать только о том, что либо документация велась из рук вон плохо, либо многие архивные документы были уничтожены частыми московскими пожарами. Я пересмотрел большое количество исторической литературы, в частности: письменные свидетельства иностранцев (записки, дневники, донесения, заметки и др.), составленные на основании собственных наблюдений, побывавших в то далекое время в русских землях, но так и не нашел документального подтверждения получения Постниковым достаточного образования на родине для обучения в Европейском университете.

Поэтому, дорогой читатель, позволь мне в моей книге «Доктор Постников», по своему усмотрению восполнить пробелы в сведениях о его образовании до поступления в Падуанский университет.

Поскольку я сделал героем своего романа реальное историческое лицо, о котором до наших дней дошли весьма скудные сведения, но и тех, что дошли, достаточно, чтобы понять, насколько необыкновенно интересным был этот человек, то мне, естественно пришлось многое додумывать. При этом я старался художественный вымысел максимально приблизить к реалиям той эпохи, чтобы читатель получил по возможности достоверное представление о конкретном времени, и о людях, которые тогда жили, и — главное — о медицине того времени, и где и как будущие доктора ее изучали.

Удалось мне это или нет, судить вам. Итак, я начинаю свой рассказ.

Глава первая

Пробуждение

Где вы, о древние народы!

Ваш мир был храмом всех богов,

Вы книгу Матери-природы,

Читали ясно, без очков!

Ф. Тютчев

Покои Петра находились на втором этаже, как раз около лестницы, от которой его комнату отделяла не очень толстая дощатая стена. Обычно не частая ходьба прислуги на второй этаж не беспокоила крепкий сон Петра, чаще всего он сам просыпался до первых петухов. Но сегодня особенно сильный шум разбудил его. Он проснулся от того, что кто-то, сотрясая весь дом, с грохотом скатился вниз по лестнице. И тут же с улицы послышался низкий хрипловатый голос Глашки — дворовой девки.

— В баню давай неси, в баню! Нужно еще столько же! — кричала она кому-то, и было слышно, как ее лапти шлепали по талому снегу, удаляясь от дома.

«Господи, — не открывая глаз, подумал он, — солнце только встало, а они спозаранку грохают, визжат и орут на весь двор. Ну что там еще случилось, ведь маменька уже родила, чего орать-то», — и он натянул одеяло по самые глаза. За окном, кроме холопьего крика, раздавались переливчатые трели веселого дрозда, возвестившего о приходе весны, и глухой стук падающих капель от подтаявшего на крыше снега о бревна, лежащие под его окном. Солнце, пробившись сквозь толстую и мутную слюду окна, широкими расплывчатыми тенями играло на его веках.

Снова послышался зычный голос Глашки.

«Ну вот, опять заорала!» — прошептал Петр. Он выгнулся и потянулся всем телом, чуть выпростав ногу из-под одеяла, чтобы узнать холодно в комнате или нет. Кожа сразу покрылась мурашками. «Холодно», — подумал он, и втянул ногу под одеяло, съежился калачиком, и зарылся в длиннополую холщевую рубаху, в которой спал. Наконец солнечные блики так защекотали веки, что пришлось открыть глаза.

Спать больше не хотелось, но и вставать особого желания не было. Петр чувствовал себя свежим и отдохнувшим, он бы с удовольствием сейчас побегал наперегонки со своими сверстниками до Всесвятской церкви и обратно. Они всегда так делали, чтобы сбросить юношескую необузданную энергию. А если эта энергия еще оставалась, то, чуть отдохнув в переулках меж боярских дворов, играли в чехарду, после которой окончательно выдыхались, и ни на что другое сил уже не хватало.

Понежась еще некоторое время в постели, Петр откинул одеяло, опустил укутанные длинной рубахой ноги на пол и сел. Ежась от утренней прохлады, лениво потянулся, кулаками протер заспанные глаза, встал и привычным движением рук откинул со лба назад длинные рыжеватые кудри.

— Ой! — воскликнул он, вставая. — Что это? — И дотронулся рукой до лба. — Ого, шишка, да еще какая! И болючая.

Он снова сел на кровать и стал ощупывать больное место, пытаясь вспомнить, откуда эта шишка могла образоваться. Действительно справа на лбу, прямо над глазом прощупывался болезненный волдырь. Петр осторожно погладил опухлость пальцами, потревоженный ушиб заныл. В памяти всплыл вчерашний день.

«Лошадь! — вспомнил он. — Ну да, я же вчера, когда бежал в школу, попал под лошадь. Но как же это меня угораздило?» Он снова с опаской потрогал больное место, и попытался вспомнить подробности…

Несколькими днями ранее высочайшей милостью царя Федора Алексеевича он, Петр Постников, пятнадцатилетний отрок, сын дьяка Посольского приказа, был поверстан в лекарскую школу Аптекарского приказа и уже вчера должен был предстать перед ее ректором. Петр не знал, в чем состояло тамошнее обучение, и на всякий случай собрал в свою ученическую сумку все те учебные принадлежности, которые всегда носил с собой, когда обучался на толмача при Посольском приказе в классе подьячего Солодухина, — деревянные церы, писалы, лопаточки, восковой кулек и другие предметы для письма.

Уже на выходе, в сенях, от пробегавшей мимо Глашки он узнал, что у его матушки Марфы Антуфьевны начались роды. Петр знал, что маменька на сносях, но не предполагал, что роды могут начаться вот так неожиданно. Перекинув сумку через плечо, он вышел на улицу и остановился у ворот, чтобы немного поиграть с двумя своими любимцами — огромными испанскими молоссами, охранявшими их усадьбу. Несмотря на внушительные размеры, мощную мускулатуру и железные челюсти, эти собаки с хозяевами вели себя как настоящие щенки. Стоило только Петру к ним подойти, оба пса, как по команде, опрокинулись на спину и стали лениво и неуклюже сучить лапами в воздухе. Петр трепал их огромные, с висячими брылами, бесформенные морды, а собаки от удовольствия гортанно урчали.

Неожиданно Петр услышал взволнованно-нетерпеливый голос отца, звавшего его. Он вернулся и поднялся в рабочую комнату родителя.

— Звал тятенька? — кланяясь в пояс, спросил он.

— Да, — ответил Василий Тимофеевич и рукой подозвал сына. — Ты, Петя, уже, наверное, знаешь, что у Марфы Антуфьевны, твоей матушки, начались роды?

— Да, Глашка мне сказала.

— Тут такое дело, Петруша…Ты ведь, знаком с Украинцевым Емельян Игнатичем, не так ли?

— Да, я видел его несколько раз в Посольском приказе.

— Меньше чем через час я с Емельян Игнатичем неотложно должен выехать в Левобережную Украину — по государственным делам….А тут, вишь, такое… — Василий Тимофеевич нервно сцепил пальцы рук и закусил нижнюю губу, отчего его широкая и ровная борода лопатой слегка поднялась кверху. Несколько мгновений он о чем-то судорожно думал.

— Вот что, Петя, беги сейчас перво-наперво в Посольский приказ, разыщи Емельян Игнатича — кланяйся ему обязательно три раза в ноги! Скажешь: так, мол, и так, Емельян Игнатич, мамка, мол, рожает, батюшка никак не может ее оставить.… Как только все разрешится, скажи, я догоню его в дороге. Запомнил?

— Да, тятенька.

— Ну, беги с Богом! — И Василий Тимофеевич осенил крестным знаменем уходящего сына.

Петр спешно выскочил из ворот усадьбы на Евпловку и направился в сторону Лубянки. Солнце только взошло, и его косые лучи едва осветили купола ближайших церквей. Улица к этому времени уже наполнилась народом и повозками торговых людей, которые спешили на торг в Китай-город. Благовест, раздававшийся со всех домовых и городских колоколен, призывали верующих к заутрене.

Чтобы скорее исполнить поручение отца и не опоздать в школу, Петр решил пробежаться. Подхватив правой рукой полы своей суконной ферязи, а левой придерживая сумку, висевшую через плечо, он, со всей своей юношеской прыти, радуясь наступившей весне и ласковому солнышку, побежал, обгоняя повозки и пеший люд.

Он знал, что на Лубянской площади при въезде в Никольские и Ильинские ворота Китай-города, всегда была толчея. Приезжие купцы, торговцы с повозками и лоточники спешили быстрее пройти таможенных дозорщиков и въехать в Посад, чтобы первыми начать торговлю и ухватить утренний куш. Поэтому, чтобы не задерживаться в заторах, Петр предполагал по Евпловке добежать до площади Варварских ворот, а от них по улице выйти к Спасским воротам Кремля, за которыми и располагался справа от колокольни Ивана Великого Посольский приказ. Он бежал, перепрыгивая через лужи, и старался не наступать на скользкие ледышки и оттаявшую землю.

Вдруг в его голове мелькнула озорная мысль: «А что если представить, что дорога — это шахматная доска, а повозки и люди на ней — фигуры».

Первый ход — пешкой. Петр собрался и… прыгнул. Хлоп — и вот твердый островок, не тронутый солнцем. «Есть!» — Петр от радости подпрыгнул и вскинул руки вверх, отчего полы его длинной ферязи упали в снежную кашу. Стряхнув с них налипшую грязь, он уже продумывал следующий ход. Судя по расположению ледяных островков на дороге, это должен быть ход конем. Юноша подобрал полы еще выше, глубоко вдохнул, присел, сжался в пружину и, оттолкнувшись от широкой льдинки, снова прыгнул.

«Прыг-скок, скок и в бок, раз, два! — сосчитал он, опускаясь опять на твердый участок. — «Отлично!» — похвалил он сам себя. Теперь Петр вознамерился пустить вход ферзя: — О, эта фигура в игре самая сильная! — Измерив приблизительно расстояние до следующего твердого островка, юноша подумал: — «Далеко. Не меньше двух саженей, — но решил: — Справлюсь!».

Он подобрал почти до подмышек свою ферязь и, плотно прижав локтями к животу сумку, разбежался и прыгнул…

Но провидению было угодно остановить прыткого юнца. Только он успел оттолкнуться от земли, как в следующее мгновение в слепящих лучах апрельского солнца заметил, как из соседнего проулка, прикрытого высоким дубовым тыном, вывернула на полном ходу одноколка, запряженная гнедым скакуном. Люди, оказавшиеся рядом, боясь быть раздавленными разгоряченной лошадью, шарахались от нее в стороны и прижимались к забору. Расстояние между Петром и скакуном быстро сокращалось. Столкновение было неминуемо. Но возница, заметив бегущего навстречу юношу, с силой натянул поводья и в последний момент поставил коня на дыбы. Конь как скала застыл в воздухе и в следующий миг неистово заржал, зафыркал и задрыгал передними копытами. Казалось, что вот-вот огромное животное опустит их на его голову. Но тут ноги Петра, едва коснувшись подтаявшей земли, заскользили, он потерял равновесие, ударился лбом о клещи хомута, упал на спину и закатился под коня. Из его глаз брызнули искры, солнце потускнело, небо перевернулось, и он, теряя сознание, провалился в бездну.

Сколько он находился в этом состоянии, Петр не помнил. Лиц тех, кто оказывал ему помощь, не видел. Он даже не знал, кто его привез домой и кто уложил в постель, но язык, на котором разговаривали рядом, несмотря на шум в ушах, запомнил — говорили по-немецки. Весь остаток дня и всю ночь Петр проспал, не шелохнувшись. И сон действительно полностью восстановил его силы — лишь шишка на лбу напоминала ему о вчерашнем происшествии.

«Вот оказывается, что со мной вчера произошло». Продолжая поглаживать ушиб, подумал Петр. Он встал, подошел к окну и выставил раму. Поток свежего воздуха наполнил комнату весенней прохладой. Больное место на лбу приятно холодило. Он несколько раз полной грудью вздохнул пахнущий талым снегом и весной апрельский воздух и выглянул в окно. Глашка по-прежнему, словно челнок носилась по двору и раздавала указания Миколе. В ответ холоп беззлобно огрызался, но все-таки помогал заботливой девке.

Петр не обращал никакого внимания на перепалку батюшкиных холопов. Он как зачарованный смотрел на золотистые солнечные лучи, которые на ветвях раскидистого дуба, росшего в их саду, играли друг с другом в прятки, и улыбался. Насладившись прелестью весны и послушав пение птиц и, не вставляя раму в окно, спустился в сени.

Деревянным ковшиком он разбил тонкую корку льда в кадке, зачерпнул ледяную воду, вышел на крыльцо, сполоснул лицо и прополоскал рот. Затем поднялся на второй этаж, зашел в крестовую комнату, опустился на колени перед образами, трижды перекрестился на иконостас и, отбивая поклоны, прочел молитву мытаря.

Когда он вернулся в свою комнату, у дверей его уже ожидал холоп Микола c хлопчатобумажным кафтаном в руках. Ферязь Петра, еще мокрая после вчерашней стирки, висела в сенях. Он вообще любил носить кафтан, особенно с удовольствием надевал его зимой вместо охабня. Кафтан, хоть и не такой теплый, был удобным, легким и не стеснял движений, а из-за своего серого цвета был практичным в носке.

Микола, здоровый, крепкий парень лет двадцати пяти, по рождению дворянин, остался без гроша после того, как его родитель промотал все нажитое имущество и, чтобы не подохнуть, по его собственному выражению, с голоду в какой-нибудь придорожной канаве, по жилой записи, за прокорм, продал себя дьяку Василию Постникову в пожизненные холопы. В доме Постниковых Микола появился, когда Петру было еще только семь годков. Хозяйский сынишка ему очень понравился, и он всем сердцем привязался к мальчику. Новый дядька во всем потакал малышу, везде брал его с собой. Однажды в Масленицу на пустыре за Китайгородской стеной проходили кулачные бои. Одним из участников этих боев был Микола, а так как он иногда на самой усадьбе обучал этому народному искусству маленького барчонка, то и решил взять его с собой — пусть, мол, малыш посмотрит, как выглядит настоящий кулачный бой. Конец боев был печальный. Микола ушел оттуда едва живой, но довольный, потому что его противника унесли с поля на руках. Но, когда об этом узнал Василий Тимофеевич, наказание было суровым и последовало незамедлительно. За то, что без разрешения водил хозяйского сына смотреть запрещенные царевым указом игрища и подверг ребенка опасности, холоп получил двадцать пять ударов батогами. Почти неделю Микола пластом пролежал в подклети. И все это время маленький Петр ухаживал за своим любимым наставником, прикладывая к разорванной ивовыми прутами спине разные травы, о которых ему говорил Микола.

— Будь здрав, Петруня, — приветствуя низким поклоном хозяйского сына, сказал Микола. — Как почивал?

— И ты будь здрав, Микола, — отвечал Петр добродушно, входя в горницу. — Хвала тебе, добре спал. А что это Глашка с утра орет как резаная, случилось что?

— Да нет, — ухмыльнулся в кулак Микола, — торопила меня, чтоб я быстрее дров натаскал в баню да чтоб еще сеном матрас набил. Ну что с нее взять? Дура, она и есть дура. Чево тут делов-то. — Микола расправил кафтан, чтобы Петру было удобно его надевать. — Я уже все для твоей матушки заранее приготовил, а эта глупая баба простоволосая… — Эх! — махнул он рукой.

— Да, кстати, а что матушка? — перебил Миколу Петр, поправляя на плечах кафтан. — Как она себя чувствует?

— Бог милостив, — перекрестившись, ответил слуга. — Мальчонком наша боярыня разрешилась. Братик у тебя народился, Петруня.

— Что ты говоришь?! — восторженно воскликнул Петр. — Здоров ли братец-то?

— Бог милостив, — улыбаясь, повторил Микола. — Я сам не видал, но Глашка, стерва, сказывает, добрый хлопец, все кричит, чего-то просит…

— А можно ли мне видеть его?

— Нет, никак нельзя. Повитуха никого пущать не велела, чтобы не случилось какой-либо прилипчивой хворобы.

— А долго ли еще матушке в бане находиться?

— Прасковея сказывает, для полного очищения еще денек нужен, меньше никак нельзя.

— А тятя где?

— Боярин Василь Тимофеевич после разговора с немчурой, что тебя надысь лошадью задавила, отбыл в Посольский приказ. Сказывал, чтобы ни к обеду, ни к ужину не ждали, а чтобы ты, отрок, завтра, то есть, значит, сегодня, — уточнил Микола, — обязательно в лекарску школу шел.

— Хорошо Микола, — улыбнулся Петр, — я знаю.

Глава вторая

Первая кровь

Тяга к медицине у Петра появилась еще в раннем отрочестве, когда он впервые увидел, как из раны струится кровь. Это случилось как раз в день его рождения, в июне, тогда ему исполнилось только девять лет, и в тот же год батюшка определил его в школу при лютеранской церкви для обучения грамоте и немецкому языку. Микола ко дню именин решил сделать своему любимцу подарок — вырезать деревянного коня из толстого липового чурбана, который уже давно сох под навесом. День выдался солнечным и теплым. Микола пристроился на лавке в тени разлапистого дуба и стал обрабатывать чурбан топором, снимая с него лишнее. Вскоре, когда полено приобрело нужные очертания, он, положив его на колени, долотом придал ему более четкие контуры будущего коня, а затем ножом стал вырезывать плавные линии и изгибы. Холоп ловкими привычными движениями снимал с податливого дерева тонкую, с прожилками, прозрачную стружку, которая мягко падала около его ног. Петр в это время сидел напротив на низком чурбане и играл со стружкой. Он горстями брал ее с земли и подбрасывал в воздух. Та, просвечиваясь солнечными лучами, янтарными кольцами плавно падала вниз, вызывая у Петра бурю восторга.

Когда Петр взял очередную горсть стружек, нож у Миколы за что-то зацепился, сорвался и, описав дугу, молниеносно вонзился в его левую руку, чуть ниже локтя. Струя алой крови фонтаном брызнула из раны. Слуга вскочил, зажал правой ладонью рану и стал озираться по сторонам, будто что-то ища. Малыш в этот момент собирал с земли очередную охапку стружек, но вдруг почувствовал, как что-то липкое брызнуло ему в лицо. Он уронил стружки и провел руками по лицу. С испугом в глазах Петр повернулся к дядьке и, показывая ему окровавленные ладони, дрожащим голосом сказал:

— Микола, смотри — кровь! — Его нижняя челюсть затряслась, на глаза навернулись слезы, но не скатились, а остались висеть на ресницах. Петр сухо, как будто закашлявшись, захныкал:

— Микола, откуда у меня кровь?

— Петруня, барчонок мой хороший, не бойся, это не твоя кровь. — Слуга нервно стал успокаивать мальчика. — Прости меня такого неловкого, это из моей дурацкой руки на тебя кровь брызнула. Вот дьявол, — продолжал сокрушаться Микола, — ну какой же я неуклюжий, видел же, что сучок торчит, так нет, потянул дальше, будто кто под руку толкнул, вот оно и сорвалось.

Удерживая правой рукой порез, он локтем пытался оттереть от крови щеки и шею мальчика.

— Уж ты прости меня, барчонок мой любимый, холопа твово нерадивого. — И он прижал к себе локтем правой руки голову Петра.

— Хотел тебя порадовать к твоим именинам, — слуга кивнул в сторону валявшейся на земле недоделанной, залитой кровью деревянной игрушки, — а оно, вишь, как вышло, заместо коня сам себе руку срезал. Стало быть, криворук я стал. Да еще тебя всего кровью забрызгал, Господи, Матерь Божия, все исподнее твое испачкал. Эх, ма, — горестно вздохнул холоп.

— Микола, а покажи, где порез? — как-то слишком уж быстро успокоившись и проявляя детское любопытство, попросил Петр.

Слуга с удивлением взглянул на него, а потом с ноткой осторожности спросил:

— А не спужаешься?

— Нет, — уверенно ответил Петр, — я смелый! — Но на всякий случай отодвинулся.

— Ну, тогда смотри, — слуга чуть приподнял ладонь и показал рану, которая приобрела уже бордово-красный оттенок.

Как только давление на рану ослабло, срез сразу же набух, а его край задрожал, словно шкварка на сковороде, и из-под него выступило несколько пузырящихся капель крови. Петр сморщил лицо и отошел еще на шаг.

— Не бойсь, Петруня, подойди ближе. — Микола приподнял ладонь чуть выше. — Вишь какая?! — Края пореза затрепетали, а багровая кожа над ним набухла еще больше.

— Ой, — воскликнул Петр и отклонился в сторону, — какая страшная… и шевелится.

Микола опять закрыл рану ладонью.

— А как это у тебя получилось, Микола? Я даже не заметил.

— Да случайно! Сучок треклятый на крупе у коня попался, нож зацепился, а я сдуру возьми, да дерни с силой нож, ну, с размаху и вонзил его себе в мясо. Вот так и получилось.… Ну что, Петруня, страшно тебе?

— Нисколько не страшно, — осмелев, с задором ответил Петр и, увидев, что Микола рукой совсем закрыл рану, опять придвинулся ближе.

— А тебе больно? — с состраданием на лице спросил Петр.

— Пока нет, — прислушиваясь к ране, ответил слуга. — Потом заболит, — сказал он, очевидно, не первый раз испытывая на себе действие ножа.

— А что теперь надо делать?

— Теперь к дохтору надо бы, да где там. — Он махнул обеими руками. — Нету для нашего брата холопьева дохторов. Сам буду лечить.

— А как же ты, Микола, будешь сам лечить такую большую рану одной рукой, ведь ты же не доктор? — все больше распаляя свой интерес, спрашивал Петр.

— Знамо, что тяжело одной рукой-то. Да и то хорошо, что твово батюшки нонче дома нет, може, бог даст, к ево приезду и заживет. А то, не приведи господи, осерчать может, кормилец-то. Как я однорукий-то в работе смогу что делать? А може, ты мне чуток подмогнешь, Петруня? — с надеждой в голосе спросил дядька и искоса посмотрел на Петра, как бы думая, не обидел ли он, холоп, своей просьбой хозяйского сына. Но тот с готовностью ответил:

— Конечно, помогу, Микола, только ты скажи, что надо делать.

— Спасибо тебе, Петруня, на добром слове, — и глаза холопа увлажнились. — Вот что, в сарае в правом углу за сундуком лежат четыре жерди, обмотанные холщовой тряпкой и связанные пенькой. Сними с жердей тряпку и пеньку и принеси их сюда.

— Что, жерди?

— Да нет, — улыбнулся Микола, — тряпицу с веревкой. — Но перед этим пойди в дальний угол сада, там вдоль забора растет большая высокая трава, называется — репей…Знаешь такую траву? На ней еще колючки серо-лиловые растут.

— Нет, Микола, не знаю, — ответил Петр и сразу почему-то забоялся, что слуга раздумает давать ему это поручение и пойдет сам искать траву. Тогда он не будет знать, как она выглядит и зачем ему нужна. Любопытство одолевало Петра, и он был готов выполнить любое поручение своего дядьки.

— Я найду, Микола, ты мне только расскажи, где она растет и как ее найти.

— Растет она, Петруня, у самого забора, в тени, — сказал слуга. — А узнаешь ты ее по колючкам, которых на ней очень много…

— Так это та трава, которая все время цепляется к портам и ферязи?

— Ну да, она самая, — обрадованно подтвердил Микола.

— А зачем она тебе? Она такая колючая.

— Она очень хорошо лечит. Ею еще мои пращуры лечили хворобы и различные увечья. Сорви лист и вместе с тряпицей и веревкой принеси сюда. Сделаешь?

— Да, Микола, я все сделаю.

При этом слуга вопросительно посмотрел на него, пытаясь убедиться, что Петр это будет делать без принуждения, и спросил:

— А тебе точно это не трудно?

— Совсем не трудно, — радостно ответил мальчик, готовый уже сорваться и бежать выполнять поручение. — Я рад помочь тебе.

— Только батюшке Василь Тимофеичу не говори, не выдавай меня, жалостливо попросил Микола.

— О чем не говорить?

— Ну, что я руку порезал, тебя просил мне помочь и что я тебя и твою исподнюю рубаху с портами кровью забрызгал. Уж больно скор на руку твой родитель. Не дай Бог узнает, разбираться не станет, уж его плеть тут как тут — по моей спине загуляет, словно ветер. Господи, обереги мя грешного от неправедного гнева хозяйского! — прошептал Микола.

Он сильнее придавил рукой рану и левой рукой совершил крестное знамение.

— Не бойся, Микола, я ничего тятеньке не скажу. — Петр прижал свою голову с золотистыми кудрями к груди холопа. — Я люблю тебя, Микола, ты хороший.

— И я тебя очень люблю, мой маленький барчонок. — И он неловко поцеловал Петра в темя.

Как и предполагал Микола, Петр достаточно легко нашел широколистный репей. Он сорвал самый нижний и самый широкий лист. Осмотрел его, надломил черешок и попытался выдавить из него сок. Но на надломленном кончике образовалась только влага, а никакого сока не оказалось. Боясь, что одного листа для лечения такого сильного пореза может не хватить, Петр сорвал еще один, и такой же большой. Сложив листы вместе, он свернул их трубочкой и пошел в сарай. Там, сняв с жердей тряпку, завернул в нее веревку оба листа и принес под навес Миколе.

— Вот, я все сделал. Теперь показывай, как ты будешь лечить свою руку.

— Подожди, еще надо листы помыть.

— Принести воды? — спросил Петр и был готов уже бежать исполнять новое поручение.

— Нет, не водой, Петруня. В подклети в плетеной из бересты корзине на дне лежит глиняная кубышка, плотно закрытая пробкой, а над ней на полке стоит плошка. Возьми их и тоже принеси сюда.

Петр со всех ног помчался в подклеть. Если Микола переживал и опасался, как бы хозяева не узнали, что дворовому холопу прислуживает хозяйский отпрыск, за что ему грозило очень серьезное наказание вплоть до бития кнутом, то для Петра это событие было настоящим приключением. Его раздирало любопытство, как простой холоп будет сам себя лечить.

Сбегав в подклеть, Петр принес и поставил на стол плошку и пузатый, чуть меньше крынки, глиняный сосуд с очень узким горлом.

— Это? — спросил Петр, радостно посмотрев на своего дядьку.

— Спасибо, малыш, — ласково сказал Микола. — Теперь разложи все это на столе, как будто ты лекарь и сейчас будешь меня лечить.

Глаза Петра загорелись, ему вдруг захотелось быть лекарем, но он не знал, что это такое.

— Микола, а что лекарь должен делать? — по-детски наивно спросил Петр.

— Сначала ты должен все приготовить. Возьми плошку и налей в нее спиртовую растирку из кубышки, только аккуратно, не пролей, — предупредил Микола.

Петр двумя руками взял кубышку, наклонил над плошкой и медленно тонкой струйкой налил в нее немного темно-коричневой жидкости.

— Нет, нет, мало, лей еще… Стоп! — остановил Петра Микола. — Молодец. Этого достаточно. Теперь смочи в растирке тряпицу, отожми ее. Да не над столом… над плошкой. Эка, какой ты неловкий.… Жалко растирку-то, со стола ее уже не соберешь. Вона, сколько в щель-то ушло.… Ну да ладно, — слуга безнадежно махнул руками. — А теперь, Петруня, расправь тряпицу и расстели ее на столе — ровнее, разгладь края.… Так, хорошо. Возьми листы, окуни их в растирку, теперь положи один на один на тряпицу. Нет, не на середину, ближе к краю. Еще ближе, так, молодец. Ну вот, теперь повязка готова.

— А дальше что, Микола? — возбужденно спросил Петр.

— Теперь важно правильно положить повязку на рану. Бери ее за края двумя руками.… Нет, Петруня, не так, не сминай ее в ладонях.… Расправь, растяни по краям. Вот так.… Приготовься — как только я уберу свою руку с пореза, ты сразу прикладывай ее к ране. Понял?

— Да, понял, — сказал Петр, но голос его прозвучал как-то неуверенно, а руки начали слегка дрожать.

— Ну что, готов? — спросил Микола и хотел уже отнять руку от пореза. — Ты повязку-то, повязку, поднеси ближе к руке, — наставительно сказал холоп, но видя, что Петр замер и не шевелится, сам наклонился к нему со словами: — Ну, Петруня, теперь давай, клади повязку.

Пётр заметил, как багровая рана стала быстро пухнуть, срезанный край плоти затрепыхался, а под ним несколько раз булькнули темно-красные пузыри. Петр испугался и чуть отшатнулся. Глаза его от страха расширились, а руки ослабли и вместе с повязкой стали медленно опускаться вниз. Микола в ужасе увидел, что рана уже набухла и вот-вот прорвется, а повязка, которую держал Петр, вот-вот упадет на землю.

— Клади повязку на рану! — почти закричал слуга, отчего Петр вздрогнул и посмотрел на холопа.

— Петруня, скорее, ну! Сейчас кровь брызнет! — Он правой рукой снизу подхватил тряпку и с размаху придавил надувшийся и уже готовый прорваться кровавой струей пузырь.

— Что с тобой случилось, отрок? — успокоившись и прилаживая тряпицу на руке, спросил Микола. — Чего ты замер как камень? Никак спужался? Страшно стало?

— Нет, мне не было страшно.… Не знаю… — растерянно отвечал ребенок. — Просто показалось, что там что-то шевелится…

— Это кровь в ране забурлила, наружу просилась. Ну, а щас, не страшно?

— Нет, — ответил мальчик и, стыдливо нахмурив лоб, отвернулся в сторону.

— Вот и хорошо, тогда возьми вот эту веревку и обмотай вокруг повязки. Только крепко… еще крепче, не бойся, вот так, хорошо, молодец. А теперь держи один конец.

Петр зажал в своем маленьком кулачке конец веревки, На другом конце Микола пальцами свободной руки сделал петлю, вставил в нее конец веревки, который держал Петр, и крепко затянул.

— Ну вот, мой маленький лекарь, ты мне помог, а Господь, надеюсь, меня излечит. — И Микола опустил руку вниз, как бы показывая Петру, что кровь из раны больше не течет. Но через короткое время он почувствовал невыносимую пульсирующую боль и был вынужден тут же поднять руку вверх, чтобы унять эту боль.

Так Петр в свои девять лет впервые увидел настоящую рану, из которой фонтаном била кровь, и то, как эту рану его наставник самостоятельно лечил и, судя по всему, ему все это понравилось. Однако следующий его опыт был не столь удачным.

Однажды из окна своей комнаты он наблюдал, как одна из их дворовых собак гонялась по саду за двумя белками, которые весело прыгали с ветки на ветку, соскакивали на землю, а пробегая по земле, прятались в траве или под листвой. Пес как сумасшедший носился по саду и, рыча, разгребал своими мощными лапами и мордой землю вместе с прошлогодней листвой. Быстроногие белки ловко увертывались от неуклюжих движений сильного, огромного, но неповоротливого животного. Неожиданно пес с визгом выскочил из зарослей на трех лапах, поджимая переднюю. Мальчуган увидел, что его любимец оставляет на земле за собой кровавый след. Он понял, что собака в траве обо что-то поранила лапу. Ему тут же припомнился случай с Миколой, и он решил прийти на помощь своему любимцу — вылечить его, используя для этого недавно приобретенный опыт. Приготовив все необходимое для перевязки, как когда-то он это делал для слуги, Петр подошел к будке, и заглянул внутрь. Собака лежала и сосредоточенно вылизывала пораненную лапу. Мальчик наклонился и, захватив руками шкуру на холке кобеля, потянул его на себя. Тот скосил на ребенка глаза и предупредительно ощерился. Но малыш не обращал внимания на недовольство животного, продолжая тащить его наружу. Тот, рыча и не сильно сопротивляясь, неохотно выполз из будки. Мальчик подвел все еще упиравшуюся кобеля под навес, усадил ее перед столом и, помня, как это делал Микола, с размаху приложил смоченный в растирке лист лопуха к поврежденной лапе и хотел тут же веревкой его привязать. Но как только растирка попала на рану, пес взвизгнул от нестерпимой боли, оскалился, вырвался из рук мальчика, опрокинув на землю все, что лежало на столе, и хромая помчался опять в свою будку. Вторая попытка вытащить собаку из будки Петру не удалась, потому что пес был обозлен не на шутку. Хоть второй опыт лечения оказался не столь удачным, как первый, тем не менее это еще больше укрепило внутреннее желание Петра узнать, что такое лекарское дело.

Больше настоящих ран и повреждений Петру встречать не приходилось. И он всю свою «медицинскую практику» перенес на игрушки, которые с удовольствием для него делал Микола. Мальчик брал молоток, ломал глиняному медведю или какой-нибудь деревянной птице ноги, слом соединял медом, накладывал репейный лист и перевязывал. А иной раз, поймав крупного, похожего на чернослив таракана, отрывал ему лапу, а то и две, и начинал лечить, приклеивая оторванную конечность опять же медом. Но истинное желание учиться лекарскому искусству возникло у Петра спустя несколько лет, когда по воле случая он познакомился со щенками-метисами из меделянской породы, которых потом пытался лечить. А знакомство с ними можно было назвать фантастическим…

Глава третья

Знакомство со щенками

В России традиционно было принято, что дети наследуют профессию родителя. К тому времени, когда Петр окончил начальный курс обучения в приходской лютеранской школе, ему исполнилось двенадцать лет, и Василий Тимофеевич определил сына в класс старшего подьячего — Осипа Солодухина при Посольском приказе, в котором детей служащих приказа готовили к переводческой службе в этом же ведомстве. Там школяры с утра и до обеда изучали латинский и немецкий языки, а после обеденного отдыха и до захода солнца безденежно выполняли работу переписчиков, оттачивая почерк, а ученики уже знающие иноземные языки — переводили рукописные и печатные европейские книги на русский.

Необыкновенный случай, после которого Петр окончательно убедился, что хочет стать лекарем, произошел с ним в начале марта, в последнюю седмицу перед Великим постом и за месяц перед поступлением в лекарскую школу Аптекарского приказа.

Шел десятый час дня. Мартовское солнце клонилось к закату. Колокольный звон только что возвестил о скором начале вечерни, и народ спешно покидал торжище на Красной площади, торопясь в церкви. Обыкновенно Петр после занятий в классе у Солодухина возвращался домой на обеденный отдых по Никольской улице. Ему нравилась эта красивая улица, с резными фасадами боярских хором и богатых монастырей, полностью вымощенная бревном от Алевизова моста Никольской башни до Никольских ворот Китай-города. Проходя по ней, он иногда останавливался около иконных рядов, расположенных напротив Заиконоспасского монастыря, и подолгу рассматривал иконостасы, парсуны, иконы, которых в этих рядах было огромное множество. А когда оказывался у ларя с книгами, то часами стоял и листал толстые иноземные фолианты в кожаных переплетах и с медными застежками, рассматривая изображенные на их полях различные замысловатые орнаменты.

Но в тот день Петр почему-то изменил маршрут и решил пойти по Варварке. Он вышел из Спасских ворот, обогнул собор Покрова на Рву, или, как его называли в народе, храм Василия Блаженного, и направился к церкви святой Варвары, в которой уже началась служба. Торг на Красной площади к этому времени закончился: палатки закрылись, купцы и лоточники разошлись. Среди торговых рядов остались немногочисленные прохожие, а также нищие, калеки и бездомные, которых стрелецкая полиция выдавливала с площади в ближайшие проулки, выставляя рогатки и караульных на проходных улицах. Со стороны Зарядья, откуда-то снизу, слышался истошный собачий лай. Юноша обогнул церковь и вышел на край склона. Внизу, недалеко от мытной избы, на пустыре, он увидел свору, не меньше десятка собак, дерущихся между собой за какую-то добычу. Вздыбленный от их возни снег серебром искрился в лучах заходящего солнца. Петр некоторое время с интересом наблюдал за ними, затем, обернувшись к церкви, трижды с поклоном перекрестился и пошел по пустынной Варварке в сторону Знаменского монастыря, чтобы потом через Лубянку быстро дойти до дома. Однако, сделав несколько шагов, он боковым зрением увидел, что собаки перестали грызться. Затем одна из собак, значительно крупнее других, по виду вожак, отделилась от остальных и стала медленно подниматься по склону в его сторону. Стая также вознамерилась последовать за вожаком, но тот обернулся и издал предупреждающий глухой рык, который протяжным эхом отозвался в морозном воздухе Зарядья, заставив Петра остановиться. Собаки, рассыпавшись веером, легли на снег и стали выгрызать из лап замерзший лед. Петр оглянулся. Улица уже опустела, вокруг никого не было. Лишь в отдалении несколько сгорбленных фигур, опираясь на палки, покидали торговую площадь.

Петр не боялся собак, потому что знал, что тот дух, которым он пропитался от своих любимцев, — испанских малоссов, должен был наводить страх не только на отдельного пса, но на целую свору. Однако внушительные размеры вожака насторожили юношу. А когда тот с невероятной легкостью в несколько прыжков покрыл разделявшее их расстояние и остановился в двух саженях от него, уверенность Петра сменилась неподдельным страхом. Уперев свои мощные лапы в землю пес, не мигая смотрел на Петра и, вытянув шею в его сторону, шумно втягивал всей грудью воздух, как бы определяя тот ли это человек, который ему нужен. У юноши бешено забилось сердце, а вдоль спины волной пробежала судорога. От страха его затылок покрылся испариной, а на лбу выступило несколько капель пота. Он поднял свою ученическую сумку и, загородившись ею, зажмурился, ожидая нападения. Секунда, две — нападения не последовало. Петр заставил себя приоткрыть глаза и посмотреть на сидящего против него пса.

Это оказалась коренастая, с широкой крепкой грудью и толстыми мускулистыми лапами сука. Ее огромная угловатая морда с черной пастью, свисающими брылами и мощными челюстями напомнила Петру меделянского мордаша, которого он однажды видел у дьяка Посольского приказа. Эту породу использовали при травле и охоте на медведей. Отдельные особи легко и в одиночку справлялись с крупным кабаном. Собака пристально смотрела на Петра, но агрессии не проявляла. Приглядевшись, Петр заметил, что вместо крапчатого окраса и жесткой короткой шерсти, как у истинных мордашей, она имела длинную черно-бурую шерсть, а ее пасть выступала вперед, как у пастушьих пород. Эти отличия подсказали Петру, что это метис. А обвисшее брюхо, покрытое репейной колючкой, говорило о том, что она недавно выкармливала щенков. Но эти открытия не успокоили его. Он по-прежнему неподвижно стоял и в страхе ожидал атаки. Он не знал и не понимал, почему пес своей мишенью выбрал его. Ведь совсем недавно мимо проходило множество разного люда, но собака как будто специально ждала появления Петра. Он вдруг вспомнил, что, подходя к склону, заметил: что именно эта собака не участвовала в общей грызне за добычу, а равнодушно наблюдала за ней со стороны. И как только он появился в поле ее зрения, направилась к нему.

Петр как завороженный смотрел на пса и не шевелился. Наконец зверь обмяк, задрал к небу свою большую тяжелую морду и, широко открыв пасть, изрыгнул из себя горловой рык такой силы, что у Петра спазмой свело живот. «Ой!» — едва слышно простонал он, как будто уже почувствовал невыносимую боль. Он подтянул сумку к лицу и снова сжался в комок.… Это мгновение показались ему вечностью. Ему захотелось закричать и позвать на помощь, но горло свела судорога. Вдруг он услышал хриплое дыхание и шорох на снегу. Медленно опустив сумку и приоткрыв глаза, он увидел, что собака, не спуская с него зеленовато-серых глаз, медленно, на полусогнутых лапах ползет к нему по снегу. Приблизившись, она подняла голову, открыла пасть и плотно захватила крепкими желтыми зубами рукав ферязи, отчего по рукаву на кисть протянулась густая и липкая пенисто-желтая нить слюны. Потянув Петра за рукав, так что ему даже пришлось наклониться, она расцепила зубы, повернулась в сторону Зарядья и стала медленно спускаться к задворкам в направлении Мокринского переулка, иногда останавливаясь, оглядываясь на него и как бы говоря: «Ты идешь? Смотри не отставай!» Остальная свора так же снялась с места и лениво последовала за ними, держась в отдалении. Увязая в подтаявшем и побуревшем от собачьего помета снегу, Петр по склону, между покосившихся сараев и ветхих лачуг, спустился до Мокринского переулка, в самом начале которого стоял храм Николы Мокрого Чудотворца. Улица была пустынной, лишь двое священнослужителей в рясах стояли перед папертью и о чем-то тихо разговаривали. Из церкви доносилось хоровое песнопение. Стая, почувствовав запах своего лежбища, обогнала вожака, обогнула колокольню справа от храма, и взбежала по склону к частоколу Знаменского монастыря, где полукругом распределилась на снегу. У самого забора среди всякой рухляди, дров, сена и мусора были прорыты собачьи норы. Одна, крайняя слева, по размеру превосходила остальные в несколько раз. Именно к этой норе и привела Петра собака. Она подошла к лазу, села сбоку от него и, задрав голову к небу, издала громкий гортанный звук, после чего пристально посмотрела на Петра. Он понял: она хочет, чтобы он вошел в нору. Вход в логово был достаточно широк, чтобы среднего роста человек, наклонившись, мог войти внутрь. Петр медленно огляделся — перед ним возвышался высокий забор, подход к которому преграждали кучи выброшенного из монастыря мусора и полусгнившие дорожные бревна; справа и сзади свора, а слева — беспощадный зверь, не сводивший с него пронзительного взгляда. Петр наклонился и сунул голову в проем. Внутри было темно. В нос ударил густой, сладковато-терпкий запах, от которого его сразу затошнило, а глаза заслезились. Приложив рукав ферязи к носу, он наклонился и стал медленно продвигаться вперед.

Страшная собака, ткнув его своей огромной головой, вошла за ним следом, и растворилась в темноте. Петр огляделся, пытаясь определить, где находится собака. Но в пещере было настолько темно, что он не смог разглядеть даже собственные вытянутые руки. Он зажмурил глаза, чтобы они привыкли к темноте, — так он всегда делал, когда без свечи спускался в подклеть у себя в доме. А когда он стал что-то различать, заметил, что пещера имела дощатый пол и стены и больше походила на рукотворный сарай, который собака приспособила под свое логово. Пол, как показалось Петру, был выстлан слежавшейся соломой: она была влажная и чавкала под ногами. Он обвел пещеру взглядом, и она показалась ему достаточно просторной — в ней можно было если не выпрямиться, то находиться в полусогнутом положении. В дальнем углу он заметил очертания собаки, которая, как каменное изваяние, сидела на фоне черных стен, и наблюдала за ним.

«Зачем она меня сюда притащила? — мысленно задавал себе вопрос Петр, продолжая оглядывать собачье пристанище. «Что она задумала?» И едва в его голове промелькнул этот вопрос, как где-то слева от себя он услышал жалобное попискивание. Он сделал шаг в ту сторону и посмотрел вниз. В этот самый момент бледный луч заходящего солнца на мгновение мелькнул в пещере и высветил место, откуда раздался писк. На куче протухшего сена он увидел двух крупных лохматых щенков, которые лежали на спине и тянули свои косматые морды вверх. Он присел, чтобы лучше их рассмотреть, но сразу почувствовал над своим правым ухом горячее хриплое дыхание. Петр замер и медленно повернул голову. Около своего лица увидел два огромных, светящихся зеленоватым светом зрачка. «О, ужас!» — подумал он и отшатнулся. Придя в себя, он с оглядкой на зверя медленно наклонился, чтобы разглядеть щенков, и сразу понял источник смрада. У обоих щенков задние лапы были разодраны, а оголенные в некоторых местах кости — сломаны. При слабо проникающем через лаз свете Петр заметил в глубоких ранах шевелящихся червей. Его затошнило, у него вновь возникло желание выскочить и убежать, но он понимал, что это невозможно. «Так вот зачем она меня сюда затащила. Эти щенки — ее дети! Она хочет, чтобы я им помог. И пока я что-нибудь не сделаю для них, она меня отсюда не выпустит. Но что я могу? Что нужно сделать?» Петр начал думать, но в голову ничего не шло, присутствие реальной опасности смешивало все мысли. Щенки, почувствовав его присутствие, сильнее заскулили, и еще активнее стали дрыгать передними лапами. Петр понимал: рано или поздно собака увидит, что он ничего не делает, и что тогда будет? Его глаза уже привыкли к темноте, и теперь он отчетливо видел, как черви, ползая в гнилой плоти, жадно пожирают ее. А щенки, когда боль становится невыносимой, еще сильнее скулят и дергают сломанными лапами. Их мать тоскливо подвывала. Несмотря на высокую влажность в пещере, где, казалось, должно было бы быть тепло, Петра бил озноб, больше, конечно, не от холода, а от страха. Вдруг в голове молнией пронеслось слово «клопы». В то время во всех спальных покоях всех сословий, включая и царские, клопов, как и тараканов, водилось несметное количество. От них страдали все, за исключением, может быть, крепостных крестьян, которые либо от толстокожести, либо от усталости спали как мертвые, не реагируя на укусы насекомых. Петр вспомнил о них, потому что сам часто страдал от этих паразитов и чесался. И только раздавив всех видимых клопов на простыне, одеяле и стене, уже спокойно засыпал до рассвета. «Вот что надо сделать, — подумал он. — Этих червей надо раздавить! Тогда боль уймется и щенки успокоятся, а их раны начнут заживать. Да, но как я их в ране раздавлю? Это же не клоп, которого зажал между ногтями — хрусть, и готово. Этих червей к кости не прижмешь, чуть больно щенкам сделаешь — мамаша рядом, сразу голову откусит». Петр задумался, и опасливо посмотрел на темный силуэт, стоявший в глубине.

«А что если их оттуда выковырять и пальцами раздавить? Противно, конечно, но быть разорванным огромным псом — еще хуже». Он склонился над щенками и, протянув руку, попытался пальцами вытащить хоть одного червя из раны. Червь оказался упругим и скользким. Петр ногтями все-таки зацепил за хвост одного и попытался раздавить. Но червь выпустил из заднего отверстия каплю тягучей, с едким запахом жидкости, обвился вокруг пальца и, выскользнув, снова упал в рану и скрылся в толще податливой плоти. Петр брезгливо посмотрел на свои липкие пальцы и обмыл их в талом снегу. «Нет, так я их оттуда не выловлю, надо придумать что-то другое!» Он присел на корточки перед щенками и с опаской стал теребить их лохматые головы, ища решение трудной задачи. Он потрогал рукава своей ферязи: «Вот чем можно их оттуда убрать!» Он снял ферязь, наступил на нее ногой и оторвал один рукав. Скомкав его, он начал пробовать выковырять им червей из раны. Потер по ране раз, потер другой, но, когда щенок жалобно заскулил, из угла послышалось угрожающее рычание, а через мгновение его ухо обдало горячее дыхание мамаши. Петр похолодел, выронил скомканную ткань и как был на четвереньках замер. Когда собака успокоилась и отступила назад, Петр снова поднял рукав. Ткань была мокрая и с нее стекала вода. «А что если в рану накапать талой воды?» — И он, высунув наружу руку, взял горсть мокрого снега и, сжимая его, тонкой струйкой накапал на рану одному из щенков. В ране образовалась небольшая лужица. Петр взял рукав и осторожно промокнул ее. Несколько червей прилипли к ткани. В другой раз он положил на рану большую горсть снега. Тот быстро растаял, и Петр мокрым рукавом вычерпал из раны всех червей без остатка. Такую же процедуру он проделал с другим щенком. Видно было, что щенки по мере удаления червей, становились спокойнее и больше не дергали лапами. Под конец он порвал оба рукава своей ферязи на ленты и, как в свое время учил его Микола, обмотал щенкам лапы. От этого им стало гораздо легче, и теперь они уже рычали не от боли, а от радости, что не замедлила подтвердить их мамаша, которая, тоже гортанно проявив радость, два раза лизнула сначала руку Петра, потом щеку. С тех пор он часто навещал своих питомцев в пещере, подкармливал их и как умел, перевязывал.

Глава четвертая

Признание

Каждый день перед школой Петр посещал Зелейный ряд, надеясь купить лекарство, которое помогло бы окончательно изгнать червей из ран и заживить их. Это дело оказалось не простым. Церковь в те времена всех собак считала нечистыми, дьявольскими животными, заслуживавшими презрения. Любая забота о них осуждалась, а в некоторых случаях и преследовалась. Даже сторожевая собака использовалась как необходимость — только для охраны хозяйского жилья. В дневное время такая собака сидела на длинной цепи и находилась в будке, ночью же снималась с цепи и свободно перемещалась по всей усадебной территории. Если случалось, что она таки забегала в дом, а тем паче в храм, то оскверненный дом или храм подвергались повторному освящению, виновные же, допустившие такое, сурово наказывались. «Там, где побывала собака, оттуда уходит Божья благодать!» — так предостерегали священнослужители свою паству. Поэтому Петр, ища лекарства в Зелейном ряду, на вопрос: «Для какого лечения ищешь снадобье?» — не признавался, что ищет его для щенков, а отвечал: «Для изгнания червей из организма».

Ему советовали брать рябину из суздальского села Невежино. Самое лучшее средство для изгнания червей. А когда объясняли, как готовить лекарство из невежинской рябины, то оказывалось, что это средство для прогона глистов.

Однажды в Посольском приказе подьячий, под началом которого Петр выполнял работу переписчика, поручил ему переписать совсем уже не пригодную к чтению, растрепанную небольшую рукописную книжицу, называемую «Повесть о Петре и Февронии». В ней рассказывалось, как змей, убитый князем Петром, умирая, обрызгал его своей кровью и заразил неизлечимой болезнью, от которой тот очень сильно страдал. Но простая крестьянская девушка Феврония — дочь древолаза, собирателя дикого меда, используя обыкновенную закваску, прокипяченную на меду, быстро избавила князя от страшного недуга. Петр, герой нашего рассказа, сразу загорелся желанием приготовить такое же снадобье и попробовать его действие на своих увечных щенках. А еще ему вдруг вспомнились уличные калеки, раненые солдаты и просто больные, которые денно и нощно обитали на папертях и окрест церквей, и которых он встречал почти каждый день. Облепив ступени паперти, эти убогие люди просили подаяния, а чтобы разжалобить прихожан или просто людей мимо проходящих, показывали им свои гнилые, облепленные струпьями обрубки и кровоточащие язвы. Петр удивлялся: если есть такое чудодейственное лекарство, как закваска, прокипяченная на меду, то почему этих несчастных никто не лечит. Тем более что закваски не только у них в доме, но и в каждой богатой усадьбе хоть ведрами носи. Петр прочитал повесть несколько раз, но нигде рецепта той мази, которую использовала Феврония, не нашел.

Уже дома, зайдя к отцу в рабочую комнату, он рассказал ему о книге и спросил, как такое может быть, чтобы обычная крестьянка сумела вылечить князя простой закваской на меду. А больных и калек, которых на улице несметное количество, никто не лечит. Василий Тимофеевич, несмотря на свою образованность, этой книги, видимо, не читал и истолковал исцеление князя как воздействие на болезнь колдовских чар Февронии. На что Петр возразил: если бы Феврония была ведунья и применяла свои колдовские чары, то князь не женился бы на ней, а сжег бы в срубе, как и положено сжигать всех колдунов. С убедительным доводом сына старший Посников согласился и высказал другое предположение: что Феврония в лечении князя использовала обыкновенное знахарство, которое на Руси практиковалось повсеместно. Знахарство не связано с нечистой силой, знахари лечат травами, а травы от Бога. Поэтому, по мнению Василия Тимофеевича, Феврония в закваску с медом добавила какую-то лечебную траву, о которой в книге забыли написать.

— Вон, доктора-иноземцы, что в Немецкой слободе живут, они на своих аптекарских огородах, что за Мясницкими воротами разбиты — кстати, недалеко от нас, — каких только лечебных трав не выращивают. А в аптеке лекарства из этих трав как называются? — Пластыри, мази, капли, примочки да еще бог знает как. О травах же, из которых они сделаны, на склянке нет ни слова. Ты вот говоришь московские калеки.… А кто, по-твоему, должен их лечить? Да не уж-то царь-батюшка об них должен озаботиться? Нет, — с протяжкой сказал старший Постников, — сами голубы должны о себе подумать. Пусть идут и собирают нужные травы, делают настойки, готовят различные примочки и сами же себя исцеляют.

Петру тут же припомнился случай с Миколой…

— А если они не знают лечебных трав и не умеют готовить снадобье? — робко спросил он.

— Пусть чаще молятся и взывают к Господу. Господь милостив, глядишь, и ниспошлет убогому свою благодать. Кстати, Петя, — подозрительно взглянув на сына, проговорил Василий Тимофеевич, — скажи, почему тебя так заинтересовала какая-то Феврония, избавившая князя от какой-то хворобы, да еще калеки на паперти, о которых нужно позаботиться… Подозрительно это все. Что ты задумал, сын?

Петр засмущался под пристальным взглядом отца и, собравшись с духом, рассказал ему… о щенках.

— А-х вот оно что! — воскликнул Василий Тимофеевич и улыбнулся. — Так тебя, я вижу, не столько сами щенки заботят, сколько лекарское дело увлекло — сказал он и еще раз вопросительно посмотрел на сына. Петр засмущался и виновато опустил глаза. — И давно ты медициной интересуешься?

— Давно тятенька. Со дня, как Микола себе руку поранил.

— И когда же это было? — спросил старший Постников, нахмурив брови.

— На мои девятые именины. Он для меня в этот день коня из чурбана вырезал.

— А почему ты мне тогда об этом не сказал?

— Опасался твоего гнева.

— За что? — удивленно спросил отец.

— За то, что я помогал Миколе перевязывать рану.

— Что?! — вскричал Василий Тимофеевич и вскочил со стула. — Сын дьяка прислуживал своему холопу! Да где это видано…

— Но ты же не будешь нас за это наказывать, тятенька? Микола один бы не справился, он очень глубоко порезал руку.

— Ну, хорошо, — смягчился старший Постников, — поведай мне эту историю.

И Петр рассказал отцу о происшествии шестилетней давности, когда он первый раз увидел настоящую кровь, как сам вызвался помогать Миколе перевязывать рану и выполнять все указания холопа. И только страх вызвать родительский гнев мешал ему признаться в этом. Удивлению Василия Тимофеевича не было предела.

— Ну, и хитрец холоп, — воскликнул Василий Тимофеевич, и в его глазах мелькнули гневные огоньки, — шесть лет молчал. Если бы ты мне не рассказал, я бы никогда не узнал, что мой сын прислуживал холопу.

— Тятенька, — в страхе воскликнул Петр, — ведь ты же обещал не наказывать Миколу…

— Успокойся, сын, — миролюбиво сказал Василий Тимофеевич, и его гневная вспышка быстро погасла, — не пострадает твой наставник, хотя и следовало бы ему всыпать. Да, — после некоторого раздумья проговорил Постников, — видать сам Господь тебя направляет и хочет, чтобы ты стал лекарем. Я знаю, что этим делом у нас в Москве занимаются только иноземцы в Аптекарском приказе, русских что-то не припомню. Хотя, когда бывал в полках при воеводе, встречал каких-то не то лекарей, не то знахарей.… Уж больно нерадивы они были. Столько бойцов загубили. Из трех ратников два умирали в невыносимых муках.… А тот, который выздоравливал, оставался жив только благодаря тому, что сбежал от лекаря.

— Я бы очень хотел изучать лекарское дело, — осмелев, проговорил Петр.

— Признаться, я сам давно хотел на эту тему с тобой поговорить, Петька. Ты как сын приказного дьяка по правилам должен наследовать мою службу. Но сам видишь, какая у меня работа. Жалование — только — только на прокорм хватает без дополнительных дач. Деревенька Морозовка, что под Дмитровом, тоже ничего не дает. Едва-едва на налоги в царскую казну собираем с нее. Кому там работать? Два бобыля хилых — Сенька с Гаврилкой да хромая Пелагея.… И что, много ли они наработают? Баба эта три года назад в буерак свалилась, так после этого и ходит с костылем, того и жди, что со дня на день отойдет. Людишек больше нет, купить их не на что, вся земля бурьяном заросла. Времени быть там самому не имею. В усадьбе и то не каждую неделю нахожусь…

Так что жить приходится на оклад да небольшие месячные дачи.… Чуть провинишься, глядишь, и те отымут. Опять же посольства, в которые постоянно я отправляюсь, — Василий Тимофеевич на секунду задумался, — зима ли, дождь или снег, здоров или болен — все едино, собирайся и поезжай. А условия, в которых приходится работать? На переговорах слово не то сказал, не так перевел — посол тут же челобитную строчит, отвернулся чихнуть — нарушение порядка, не так ведешь себя — плохой работник, и нет прибавки, вот тебе и наказание — «вычитают твои вины», а то, не дай бог, — кнут. Ошибку в каком-либо донесение или отчете сделаешь — наказание. Вон как с Гришкой Котошихиным, подьячим нашего приказа, обошлись...

— А что с ним случилось?

— О… не приведи Господи. Помнится, было это еще в шестидесятом году, я тогда писцом был в приказе, ну, как ты сейчас. Так этого Гришку бедного за описку в царском титуле в одной из грамот поставили под батоги, дали ему двадцать пять ударов — всю спину изрезали. Бедный света белого невзвидел. От должности не отлучили, умен был плут, языков много знал. А как рубцы на спине подсохли да опух с ног сошел, отправили несчастного в Польшу посланником, правда он оттуда, сбежал к шведам, сволочь.

— А почему сбежал? — полюбопытствовал Петр.

— Да и как не сбежать? Ни за что ни про что у Гришки дом отняли, семью в стужу на улицу выгнали, отца со свету сжили, его самого Юрка Долгоруков заставлял подложную ябеду против боярина Черкасского подписать, а если не подпишет, грозил запытать до смерти в застенке. Так что, ох, сыне… — Василий Тимофеевич перекрестился и на минуту задумался. — А другой случай недавно был, в середине декабря, как раз перед подписанием Бахчисарайского договора. Отправились три наших посланника в Азов на переговоры к туркам. Ехали малым отрядом.… И что ты думаешь? Не доехали ребятки — донские казачки, промышлявшие возле Азова, разбили охрану, заарканили посланников и сбыли нехристи пленников татарам как ясырь, а те в свою очередь продали их туркам. Не окажись они у турок, мы бы в приказе до сих пор не знали, куда исчезло посольство. Выкупили их потом. Так что опасна государева служба… А что, сыне, если вместо приказной службы тебе действительно выучиться на лекаря? — немного помолчав, мечтательно проговорил Василий Тимофеевич. — Будешь лекарем. Ты ведь у меня парень способный, учиться любишь, — Он пытливо посмотрел на Петра, наблюдая за его реакцией.

Петр готов был подпрыгнуть от счастья, но сдержался, сказав:

— Да, тятенька, я очень хочу учиться. — И низко, в пояс, поклонился отцу. — Где ты говорил, учат на лекаря?

— В Аптекарском приказе, при нем лекарская школа есть. Там доктора-иноземцы по царскому указу стрельцов учат разным иноземным наукам лекарским.

— А каким лекарским наукам там учат? — простодушно спросил Петр.

— Ну, ты, Петька, спросил, — Василий Тимофеевич удивленно помотал головой. — Откуда ж я знаю каким.… Ну, слышал я, что пульки из плоти учат вынимать, настои разные, примочки из лекарственных трав готовить.…Ну, наверное, учат ратных людей лечить. — Он выразил недоумение на лице и добавил: — Чудно как-то — из стрельцов делать лекарей. Тогда можно и калачников переделать в пушкарей или сапожников…

— Это как про меня, тятенька, ведь сначала я выучился на толмача, а теперь хочу учиться на лекаря?

— Ты, сыне, языки постиг, это совсем другое дело. Языки всем докторам нужны, как дополнение.… Хотя, — Василий Тимофеевич задумался, — лекарь-стрелец, вишь, тоже неплохо. Попал в плен, лекарское дело знаешь — уже хорошо, лекарей не убивают. А стрелец, что? Кому нужен враг-рубака? Только лишний рот, разве что на галеры…

— А где учат на доктора, тятенька?

— На доктора? — переспросил Василий Тимофеевич, удивленно вскидывая глаза на сына. — Ну ты, Петька, и замахнулся! На доктора учат только в Европе, в университетах. Но так далеко мы пока не будем заглядывать. Дай бог, сынок, осилить то, что у нас есть. — Он встал, показывая, что разговор закончен.

Петр хотел уже уходить, но отец остановил его:

— Кстати, о лечении твоих щенков. Несколько дней назад в библиотеку Посольского приказа иноземные посланники привезли книгу, называется «Complete Herbal», по-нашему будет «Полный травник». Книгу написал Николас Кульпепер, кажется, английский доктор. Неплохо было бы тебе ее почитать. Там много занятных лекарственных растений… Я этот травник успел только в руках подержать, Ковырякин сразу унес его на полку. Боюсь, не даст он тебе книгу.

— А почему?

— Она сейчас под запретом, потому что не просмотрена и не одобрена патриархом. Пока не будет патриаршего одобрения, Ковырякину строжайше запрещено кому-либо выдавать книгу. А ты сам знаешь, сколько в приказе работы.… На два года вперед, день и ночь переводчикам да переписчикам вроде тебя работать безвылазно из приказа.… Когда еще до ее перевода очередь дойдет. — Дьяк Постников задумался, а Петр застыл в ожидании. — Но попробовать можно, — снова заговорил он. — Библиотека приказа в холодное время должна всегда отапливаться для того, чтобы книги не отсырели и чернила с них не сползли. Поэтому Ковырякин каждый день ходит за дровами. Ты знаешь, он калека и передвигается с костылем, за один раз принести может не боле одного-двух поленьев. А на много ли их хватит? Он почти целый день, исключая обеденный отдых, ходит за дровами. Поэтому пообещай натаскать ему дров на день, может, на два, а то и на три вперед — и глядишь, согласится дать тебе книгу, хотя бы на одну ночь — так, чтобы хоть полистать ее.

— Спасибо, тятенька, за твой добрый совет, — и Петр вновь поклонился в пояс отцу.

— Только не вздумай отца выдать! — сурово предупредил Василий Тимофеевич.

— Помилуй, батюшка.

— Ладно, ладно. Ну так что, ты согласен учиться на лекаря? — заканчивая разговор, спросил Василий Тимофеевич.

— Согласен, тятенька.

— Хорошо! Тогда завтра подаю думному дьяку челобитную.

Идея определить Петра изучать лекарские науки крутилась в голове дьяка Постникова уже давно. О его будущем он задумался, когда около трех месяцев назад вернулся из очередного посольства. Нередко выезжая за рубеж, он в силу своей профессии часто наблюдал тамошнюю жизнь. Его никогда не интересовала медицина, но однажды, будучи посланником русского царя к императору Священной Римской империи Леопольду I в Вене, Василию Тимофеевичу пришлось испытать на себе качество европейской медицины. Прибыв в Вену на два дня раньше назначенного срока, дьяк Постников решил осмотреть окрестности древней империи Габсбургов и побродить по городу, а заодно посетить уютные венские трактиры. Надо сказать, что Василий Постников не то чтобы увлекался, но при подходящем случае не упускал возможности прополоскать горло горячительными напитками. От природы он был человеком открытым, но жестким. С охотой вступал в любой спор и с бычьим упрямством отстаивал свою точку зрения. Пресекал любую попытку соперника запутать себя или ввести в заблуждение. А если кому-то и удавалось уличить его в какой-либо неточности или, не дай бог, неправде, обрушивался на противника с такой яростью и напором, что тот, боясь быть покалеченным, быстро покидал место спора. Итак, зашел он по приезде в один австрийский трактир, выпил пива, потом немного водки, настоянной на полыни и называемой у них абсентом, и, придя в благодушное настроение, разговорился с двумя заезжими купцами. Разговор зашел о выгодах торговли в России. Василий Тимофеевич, как официальный представитель своего государя и радея за государеву казну, призывал купцов не тратить понапрасну время в постной Вене, а смелее осваивать рынок Московского царства и привозить в Москву больше европейских товаров. Говорил, что условия торговли для иноземных купцов в Москве царь создал самые наилучшие, а особенно для купцов из дружественных государств, при этом Постников не называл конкретно, какие государства он имел в виду. Однако купцы были еще те пройдохи, не верили посланнику, хоть и царскому, и доказывали обратное, что без взяток на Москве торговать невозможно. А взяток тех давать надо было без счета.

Говорили, что знают это не с чужих слов, что сами не единожды бывали в далекой Московии с товаром, но каждый раз с большим трудом выезжали обратно обобранные до нитки и только благодаря Всевышнему и своей изворотливости — невредимы. И теперь наперед зареклись: больше в этот дикий край ни ногой. Мирный поначалу разговор после очередного возлияния перешел в спор, затем в скандал, а завершился дракой, в которой хорошо пьяному Постникову не то сами купцы, не то другой кто-то ножом сильно поранил голову. Австрийская медицина оказалась на высоте: доктор, к которому всего в крови привезли Василия Тимофеевича, очень ловко и быстро тонкой нитью, изготовленной из кишечника овцы, зашил ему рану на голове. Аудиенцию с императором дьяк Постников, конечно, сорвал, за что лишился добавки к окладу, но при этом, благодаря хорошему расположению к нему князя Василия Васильевича Голицына, избежал кнута. А вот за помощь европейского доктора ему пришлось выложить приличную сумму. Знамо, денег было жалко, но уровень европейской медицины он оценил.

После общения с иноземными докторами ему и пришла мысль в голову: «А не послать ли Петьку обучаться лекарским наукам? «Что он будет киснуть в приказе…тем более что у него к учению есть тяга. Когда он еще младшего подьячего в приказе получит.… А медицина — дело хлебное, да и народец будет доволен, вон хворых-то сколько, все паперти завалены. Хорошо выучится наукам, так калеки сами его прокормят». Так примерно рассуждал про себя Постников, возвращаясь из посольства домой.

Не откладывая дело в долгий ящик, и используя дружественные отношения со своим коллегой думным дьяком Емельяном Украинцевым и хорошее расположение ратного воеводы Василия Васильевича Голицына, дьяк Постников бил им челом, чтобы они добились царской милости для определения его сына Петра в обучение в школе Аптекарского приказа. Он мотивировал это тем, что Петька имеет большую тягу к изучению лекарского дела и хотел бы приносить пользу царю и сберегать здоровье государевых людей на ратном поле.

Князь Василий Голицын, относившийся к дьяку Постникову за его ум, энергию и быструю сообразительность весьма благосклонно, получив челобитную от дьяка Посольского приказа Украинцева, в свою очередь подал царю Федору Алексеевичу через царевну Софью от себя челобитную, в которой, восхваляя достоинства его царского холопа Васьки Постникова, просит дозволить его сынишке, отроку Петьке, учиться в лекарской школе Аптекарского приказа.

Царская милость была получена без промедления.

Глава пятая

Ошибка

Глашка продолжала носиться из бани в подклеть, из подклети в сарай и обратно. Петр положил в приготовленную еще со вчерашнего дня ученическую сумку нарезанные из полотняной ткани и скатанные в рулоны бинты, два больших мясных пирога и сваренное накануне снадобье для изгнания червей из плоти, рецепт которого он вычитал в травнике Николаса Кульпепера.

Нужно добавить, что по подсказке отца Петр натаскал библиотекарю Ковырякину дров на несколько дней, библиотекарь поблагодарил юнца, но книгу не дал, сославшись на думного дьяка Посольского приказа, запретившего это делать без разрешения на то его святейшества патриарха.

Он очень расстроился, но не из-за того, что даром потрудился, а из-за того, что за свои труды, не получил книгу даже на день.

— Могу тебе только позволить при мне ее полистать, и то пока никого нет, иначе и тебе и мне не избежать наказания, — сказал Ковырякин, вынимая травник из шкафа. — Что ты хотел в ней вычитать? — спросил библиотекарь. — Я ее много раз пролистывал, скажи, что надо, я помогу.

Петр рассказал Ковырякину, что его дворовой пес повредил лапу и что в той ране завелись черви, а чтобы изгнать их оттуда, в Зелейном ряду ему посоветовали приготовить снадобье из чистотела, но как его готовить, не сказали. Вот он и хотел найти в книге нужный рецепт. Библиотекарь открыл содержание книги и быстро нашел страницу с невзрачным рисунком, под которым латинским шрифтом было написано: «Chelidonium majus».

— Вот то, что тебе надо, — чистотел, — сказал Ковырякин и показал на рисунок.

Петр взглянул на рисунок, и воскликнул:

— Это чистотел? Так этой травы на нашей усадьбе полно вдоль забора растет.

— А это, — Ковырякин перевернул страницу, — рецепт, как правильно приготовить снадобье.

Рецепт был прост: измельчить столько-то золотников цветков, столько-то золотников листьев, столько-то золотников коры, смешать с молоком, с медом…Петр дочитал рецепт и побежал домой.

Сколько по весу составлял один золотник, Петр не знал, поэтому он нарвал в саду листьев чистотела, измельчил их, но смешал вместо молока с закваской, добавил по своему усмотрению мед и все это прокипятил. Готовый отвар отнес в подклеть, а утром, когда гуща осела, слил излишки воды.

Закинув сумку на плечо и застегивая на ходу кафтан, Петр уже в сенях одним махом выпил кружку кваса, приготовленную Миколой еще до его пробуждения, и вприпрыжку выбежал на улицу. Учитывая вчерашнее происшествие, он все-таки решил идти не торопясь, прижимаясь к левой стороне, потому что там после ночных заморозков сохранился еще плотный примороженный снег, на который можно было без опаски наступать.

Шел второй час дня. Солнце только-только поднялось над деревьями и вскользь освещало своими утренними яркими лучами блестящие купола церквей. В школе ему нужно быть не позже трех часов дня. Значит, у него есть в запасе еще целый час, рассуждал Петр про себя, и он успеет навестить своих щенков, которые ждали своего спасителя на пустыре в Зарядье. Размеренный благовест, возвещавший о начале утренней службы, раздавался на всех московских колокольнях. Окрестный народ отовсюду стекался в церкви на службу, чтобы после нее побродить по торгу на Красной площади, поговорить о том о сем со знакомыми, а заодно и послушать дьяка, который часто с Красного крыльца царского дворца зачитывал новые указы царя. Петр быстро пересек Лубянскую площадь и вышел на Варварку. Пройдя палаты бояр Романовых, подошел к частоколу Знаменского монастыря, откуда уже был виден Узнатный круг на Спасской башне. Петр увидел, что цифра 6 цифирного круга только наполовину зашла за стрелку.

«О, времени еще достаточно, успею!» — подумал он. Перед частоколом он свернул влево на извилистую тропинку, которая змейкой спускалась вдоль высокого забора. Скользя по мокрому снегу, уворачиваясь от сухого колючего репейника и обходя кучи собачьего помета, Петр сбежал вниз к Кривому переулку, который упирался в широкий поперечный Мокринский переулок. Проходя церковь Николы Мокрого, наскоро перекрестился, обогнул колокольню, и вышел на пустырь, где в своей норе его уже ждали щенки. Петр шел и думал о собачьих детях, к которым так привязался за этот месяц, и представлял себе, как теперь их вылечит. Он знал, что они его уже почувствовали. И действительно, как только он вышел из-за колокольни, на вершине склона увидел питомцев, которые наполовину выползли из пещеры. Вытянув в сторону своего спасителя лохматые морды, они широкими ноздрями нюхали воздух. А когда он приблизился, перевернулись на спину и приветствовали Петра дрыганьем лап в воздухе. Они повизгивали от радости, а иногда скулили от боли, но все равно были до такой степени рады своему целителю, что, вылизав его руки, тянулись языками к лицу, не обращая внимания на боль. Петр ласково тормошил их большие головы и теребил свалявшуюся в комки шерсть, запуская в нее пальцы. Насладившись игрой, он дал каждому щенку по куску мясного пирога, который они, рыча и оглядываясь друг на друга, с жадностью в мгновение ока поглотили.

Когда с едой было покончено, Петр приступил к промыванию ран. Он использовал талую воду. Тщательно очистив раны от гноя и червей, которые за несколько дней его отсутствия снова образовались в ране, Петр густо нанес самодельную мазь на обе задние лапы каждому щенку и плотно их забинтовал. Перед уходом он некоторое время поиграл с ними и, уже уходя, потрепал каждого за ухом. Спускаясь по склону, Петр еще долго слышал протяжное повизгивание щенков, наивно полагая, что это проявление радости от встречи с ним.

Глава шестая

Школа

Протолкнувшись через толчею продавцов и покупателей на Красной площади, Петр пробился к Спасским воротам, стащил шапку с головы, трижды перекрестился на икону Спаса Смоленского и прошел под сводом ворот на территорию Кремля. На Ивановской площади людей было не меньше, чем на торгу. Недалеко от колокольни Ивана Великого и Посольского приказа находилась главная контора площадных подьячих, вокруг которой ежедневно, чуть ли не круглосуточно, собиралось огромное число просителей. Больше всего на площади было калек, больных и убогих. Им за малые деньги, а иногда, проявив человечность, и безденежно, площадные подьячие писали челобитные царю для выделения царской милости бесплатного лечения или выдачи из царской казны рублевик на пропитание. С ней челобитчик шел к дьяку Аптекарского приказа за резолюцией, без которой царь и боярская дума не рассматривали прошение. Поэтому очередь от конторы площадных подьячих практически в том же составе переходила к крыльцу Аптекарского приказа, благо эти ведомства находились недалеко друг от друга. Народ уже прослышал, что сегодня после думского сидения царь Федор Алексеевич собирается посетить лекарскую школу. Все знали, что сразу же после окончания утренней литургии Ивановская площадь будет очищена от подлого люда и различных просителей. Поэтому народ старался в первые дневные часы решить все свои неотложные дела.

Немудрено, что Петру и здесь пришлось применить острые и жесткие локти, чтобы попасть в школу. Два стрельца в красных кафтанах с бердышами в руках охраняли на высоком крыльце вход в Аптекарский приказ.

— Ты кто? — сердито спросил стрелец на вид лет двадцати с рыхлой и редкой бороденкой, перекрывая бердышом дорогу Петру.

— Я Петр Постников …

— Сегодня никого не велено пущать! — не дав договорить Петру, отчеканил стрелец. — Сегодня царев день! Приема нет. — Он перевернул бердыш горизонтально, и не успел Петр опомниться, как стрелец уперся ему древком в грудь и стал сталкивать с крыльца. Чтобы не упасть, Петр схватился руками за древко, а ногой уперся в балясину перил.

— А ну, иди отсель! — закричал стрелец и сильно, как ему казалось, стал давить Петру на грудь, стараясь спихнуть его с крыльца. Но Петр видел тщедушность воина, хоть тот и был постарше его самого, поэтому еще сильнее вцепился руками в палку и, отодвигая того назад, прокричал:

— Пропусти меня в школу! Я записан сюда для учения лекарским наукам.

Стрелец не то от бессилия, не то от того, что отрок и вправду ученик, ослабил напор, но бердыш не опустил, а пристально посмотрел сначала на Петра, а потом на своего напарника, спросив его:

— Василич, что делать?

— А ну погодь! — подходя, сказал стрелец постарше и рукой опустил бердыш товарища. — Так ты, выходит, ученик лекарской школы?

— Да, — подтвердил Петр, — с сегодняшнего дня я записан в класс.

— А ты чей будешь? — Он оглядел Петра снизу вверх. — Вроде как на стрелецкого не похож, али еще ты чей?

— Я сын дьяка Посольского приказа! — отчеканил Петр.

— В Оптекарской школе учатся только стрельцы и дети стрелецкие. Ну, еще, правда, поповские. А сынов дьяков нема, — возразил старший.

— Я по царской милости назначен в учение, — не унимался Петр.

Стрелец хмыкнул и на мгновение задумался.

— Слышь-ка, Никитка, — сказал он молодому, — а ну, сбегай к подьячему, а если того нет, спроси толмача, что делать с пришельцем — гнать в шею, пустить али еще што?

Молодой, подхватив одной рукой полы своего великоватого, похожего на балахон стрелецкого кафтана, а другой прижав к груди тяжелый бердыш, вбежал через сени в Аптекарский приказ. Как только он скрылся за дверью, толпа, спокойно стоявшая на ступеньках крыльца, почувствовав ослабление охраны, зашевелилась и начала медленно, монолитно подаваться вперед, прижимая Петра к старшему стрельцу. Охранник напрягся, налег на бердыш и со всей своей могучей силы, упираясь ногами в пол, закричал:

— А ну, сдай назад! Куды прешь, подлый люд! — И стал сталкивать толпу калек с крыльца, угрожая изрубить всех в куски. — Давно, видать, не были на расспросе в Стрелецком приказе? — закричал он. — А ну, кому сказал, сдай назад, сволочь!

В толпе послышался слабый стон. Видимо стрелец сильно прижал к перилам какого-то несчастного калеку, и тот скрипучим голосом простонал:

— Кормилец, пощади, отпусти грудь-то, дышать нечем… — И тот зашелся в неистовом кашле.

— Мил человек, — промолвила стоявшая на ступеньку ниже сухонькая баба с изъеденным оспой лицом, — подмогни хоть маненько-то, милок, поклич дьяка, мочи нет ждать…

— Я вот те щас подмогну саблей по шее, сучье отродье!

— И стрелец, опустив бердыш, выдернул саблю из ножен и взмахнул ею над головой очумевшей от страха бабы.

Толпа в ожидании удара испуганно подалась назад и, охнув, осела.

— А ты куды ползешь, таракан облезлый, — закричал он еще на одного пробиравшегося между людских ног молодого калеку. — А ну, спадай вниз, сука! — И он с силой пнул ногой убогого, который со стоном покатился по ступенькам вниз.

Наконец вернувшийся напарник привел паренька лет четырнадцати в поповском подряснике и камилавке.

— Ты Петр Постников? — спросил мальчик.

— Да, — ответил Петр, удивленный тем, что этот небольшого росточка попик знает, как его зовут.

— Я староста школы Кирилл Савелов. Твое имя стоит в списке со вчерашнего дня. Но ректор вчера сказал мне, что ты будешь только завтра, то есть сегодня, — отвечая на немой вопрос Петра, проговорил староста-попик. — Иди за мной.

Петр протиснулся между стрельцами и вошел за ним в сени.

— В классе все уже собрались, ждут ректора. Сегодня очередное распределение учеников по лекарским направлениям. Ты уже где-то учился или от нуля пойдешь?

— Да, обучался, — уклончиво ответил Петр. — А что такое — распределение по лекарским направлениям?

— Это когда определяют, кто что хочет изучать. Кто-то хирургом хочет быть, кто-то алхимиком, а кому-то костоправное искусство по нраву.

— А если хочешь все лекарские направления изучать? — спросил Петр паренька.

Попик остановился и с удивлением посмотрел на Петра.

— Не знаю, возможно ли у нас такое, — с сомнением в голосе ответил мальчик. — Но, чтобы все изучать, нужно на доктора в университете учиться, а на доктора у нас не учат. На доктора учат только в Европе.

— Я знаю, — уверенно ответил Петр, — мой тятенька рассказывал мне, он часто в Европе бывает.

— А кто он, твой отец?

В этот момент они вошли в большой и просторный зал с высоким сводчатым потолком, где узкие продолговатые окна, были украшены цветным стеклом, а пол выстлан тесаным брусом, от которого исходил приятный запах сухого дерева. Когда ребята проходили через зал, их шаги глухим эхом отражались от потолка. А слова, которые они произносили, сливались в непонятный звук, поэтому Петру приходилось переспрашивать. Вдоль всей левой стены от пола и почти до потолка стояли дубовые шкафы с резными красивыми в стекле дверцами, выкрашенные в светло-коричневые тона. Сквозь узкие стекла были видны лежавшие на полках стопками книги.

— Вот это да! — промолвил Петр, удивленный красотой помещения и изобилием книг. Задрав голову и склонив набок, он разглядывал корешки книг. Дома у его родителя тоже есть библиотека, но она не такая большая, как здесь, и размещалась в двух сундуках, которые стояли в его рабочей комнате. А тут все книги лежат в шкафах, и их видно через прозрачные дверцы.

— Какая огромная палата. А это что? — почти с придыханием спросил Петр.

— Это библиотека Аптекарского приказа — кладезь науки, — прокомментировал юный монах. — В ней собрано большое количество рукописных и печатных книг — русских и иноземных, конечно, больше иноземных.

— Ого, даже приставная лестница есть. — Петр кивком указал на дальний шкаф.

— Да, — подтвердил Кирилл, — это для того, чтобы с верхних полок доставать нужные книги. На самом верху лежат травники, лечебники, книги по медицинской ботанике и физиологии. Слышал я, что в библиотеке есть одна очень ценная книга, — с загадочным видом сказал юноша, указывая рукой куда-то под потолок. — А называется она «Врачевская анатомия». Ее еще двадцать с лишним лет назад по поручению патриарха Никона иеромонах Епифаний Славенецкий перевел с латыни на русский язык. До недавнего времени она хранилась в Патриаршей библиотеке. И только незадолго до Святок, прямо перед Крещением, по указу патриарха Иоакима книгу поместили в библиотеку Аптекарского приказа. Слышал я также, что по ней мы скоро будем изучать анатомию. Правда это или нет, точно не ведаю.

Они прошли дальше.

— А на этой стороне, — Кирилл рукой указал на противоположную сторону зала, — собраны образцы растений, которые наши алхимисты выращивают на аптекарских огородах.

Вдоль всей той стены на пеньковой веревке висели — связанные тоже пенькой толстые снопы сухих трав. К каждой такой связке была прикреплена береста, на которой неровным почерком латинскими буквами было нацарапано название растения.

— А в этих шкафах, — Кирилл кивнул на небольшие шкафы, которые висели на стене над снопами, — хранятся образцы лекарских снадобий, изготовленные из этих трав. Здесь есть настои, мази, пластыри и разные растирки.

Действительно, через стеклянные створки Петр увидел расставленные на полках маленькие и большие пузырьки, бутылочки, колбочки с вытянутыми тонкими носиками и емкости с цветными жидкостями. На каждой такой посудине также была наклеена этикетка с названием находящегося в нем снадобья. Петр приостановился и как завороженный смотрел на все это великолепие.

— Ты че остановился-то? — обернувшись, спросил Кирилл. — Пойдем, еще насмотришься. Так кто твой родитель? — повторил он свой вопрос, возвращаясь к прерванному разговору.

— Батюшка-то мой? Он дьяк, при Посольском приказе служит. А ты в рясе? Ты поп, что ли? — Петр плавно сменил тему разговора, потому что помнил наставление родителя: «Чем меньше люди о тебе знают, тем спокойнее твоя жизнь».

— Я послушник при Ферапонтовом монастыре, сын воеводы Павла Савелова, племянник Его Святейшества, — так же коротко и лаконично ответил юноша.

Петр удивленно вскинул брови и хотел еще о чем-то спросить Кирилла, но они уже подошли к нужной двери, и монашек потянул ручку.

Когда они вошли, взору Петра открылась широкая и длинная, с таким же высоким сводчатым потолком, как и в библиотеке, комната, похожая на зал. Там было сумеречно и пахло копотью. Света, который проникал через четыре полуовальных окна, для такого большого зала было недостаточно, поэтому по всему периметру в кованых подсвечниках были расставлены коптящие сальные свечи.

— Ух ты, какая палата, — восторженно произнес Петр, оглядывая просторный зал.

— Это наш учебный класс, — с ноткой гордости ответил Кирилл. Он выдвинул из-под стола две скамьи, сел на одну и жестом пригласил Петра тоже сесть.

— Такой огромный и красивый, — восхитился Петр. — А что здесь делают стрельцы, — спросил он, глазами окидывая группу разновозрастных молодых людей в стрелецкой одежде, сидящих за длинными столами и о чем-то между собой оживленно разговаривающих. Иногда тихая речь какого-нибудь стрельца, вдруг неожиданно прерывалась дружным хохотом, который так же резко обрывался, как только рассказчик начинал снова что-то говорить.

— Они так же, как и я, учатся на лекаря, — сказал староста. — Здесь доктора иноземцы читают нам лекции по медицинской ботанике и хирургии, и обучают всяким медицинским премудростям.

— А какие доктора? — спросил Петр.

— Вон те, — попик рукой указал в дальний конец комнаты. — Видишь? Петр посмотрел, куда указывал Кирилл, и увидел группу человек из шести, сильно отличавшихся от учащихся и служащих Аптекарского приказа. Одежда их состояла из приталенного, различных оттенков, но обязательно темного кафтана, из-под которого контрастно выглядывала застегнутая на множество пуговиц жилетка, горло закрывалось разноцветным кружевным платком. Почти все иноземные доктора носили парики с закрученными буклями. На ногах светлые чулки и туфли на каблуках с металлической пряжкой. Они стояли вокруг массивного дубового стола и о чем-то негромко беседовали между собой. Один из них, по виду старше других, одетый в темно-коричневый бархатный кафтан, и со свисающими ниже плеч буклями, что-то эмоционально рассказывал своим коллегам, держа в руках колос какого-то злакового растения.

— А почему учатся на лекаря только стрельцы?

— Говорят, что царь Алексей Михайлович еще в годы своего правления — царствие ему небесное и вечный покой, озаботился тем, что слишком много стрельцов гибнет на войне от малых ранений, которые, как говорят доктора-иноземцы, можно с успехом лечить. Вот он и решил обучать стрельцов лекарскому искусству, как людей близких к ратному делу, и возвращать их обратно в полки, но уже как лекарей, чтобы они помогали своим товарищам на бранном поле. Для этого государь и приставил к ним для обучения докторов-иноземцев. Но тогда из этого ничего не получилось.

— Почему? — удивился Петр.

— Многие стрельцы, страшась Божией кары за изучение еретических наук, сбежали из школы, а те, которые остались, не были способны учить латынь. И только когда царь Федор Алексеевич пригрозил сослать всех отказников в Сибирь, дело вроде бы пошло.

— А почему иноземных докторов в полки не посылают, ведь их же не надо учить? — простодушно спросил Петр.

— Кто же тогда останется при дворе, лечить царскую семью, да и бояр тоже? К тому же иноземцы недостаточно хорошо знают русский язык.

— Ну да, — согласился Петр, — я не подумал об этом.

— А какой язык знаешь ты? — вдруг проявив любопытство, спросил староста Кирилл.

— Латинский и немецкий, — ответил Петр так, словно это норма. — Я же учился в школе при Посольском приказе, там нас готовили к переводческой работе. Поэтому обучали языкам.

— Я, к сожалению, владею только латынью и то не свободно, — скромно, без зависти проговорил Кирилл.

Стрельцы кучно сидели посреди учебного зала и разговаривали. Их многоголосый шум эхом отражался от свода потолка и закладывал уши.

Петр привстал и еще раз обвел взглядом класс. Только сейчас он заметил, что на одной из стен, так же как и в библиотеке, висели на веревках, почти до самого пола, такие же снопы лечебных трав, а между ними — связанные в пучки сухие ветви деревьев, больше похожие на метлы без черенков. На полу, ближе к углу, лежал небольшой пенек, а около него, очищенный от земли и белый как снег, корень какого-то кустарника с тонкими словно паутина отростками.

На противоположной стене на уровне глаз были укреплены широкие деревянные полки. На них плотным рядом были размещены различные емкости с разноцветными образцами лекарских снадобий. А сквозь стеклянные дверцы шкафов можно было рассмотреть пузатые флаконы с сушеными насекомыми и цветными каменьями.

Рядом с пузырьками на полке лежали четыре длинные и с десяток коротких костей.

— Скажи, — перекрикивая общий шум, спросил Петр, — а для чего вон те кости, что на полке?

— Это учебный материал, — уточнил староста, — по этим костям да еще по рисункам лейб-медик доктор фон Гаден первый год учил нас анатомии. Конечно, костей было мало, не больше дюжины, кажется.… А когда не хватало костей, он показывал нам рисунки различных органов, рассказывал, где какая кость находится, как она называется, показывал на рисунках сердце, печень, даже кишки. Правда, рисунки были похожие один на другой, никто не мог отличить, например, кишку от кости или печень от сердца. Так-то вроде смотришь на себя, все понятно, знаешь, где бедро, где плечо, а когда две кости лежат рядом, так и не отличишь, от человека эта кость или от свиньи, от руки она или от ноги. Так толком анатомию никто из нас и не выучил. Слышал я, что на втором году анатомии нас будет учить доктор Андрей Келлерман по «Врачевской книге», той самой, о которой я тебе говорил в библиотеке, может, по ней мы лучше выучим анатомию?

Петр скептически посмотрел на Кирилла.

— Вообще-то, многое зависит от способностей…

В этот момент стрельцы снова разразились дружным хохотом.

— Интересно, над чем они там ржут?

Оба посмотрели на стрельцов.

— А чего все ждут? — спросил Петр, снова разглядывая зал.

— Ждут ректора Лаврентия Блюментроста, он сегодня на Рязанском подворье распределяет по кельям очередную партию недавно поступивших из-под Чигирина раненых стрельцов. Как я слышал, он отделяет больных от раненых, чтобы они находились в разных комнатах и чтобы больные не заражали раненых своими прилипчивыми болезнями.

— Рязанское подворье — это не то ли, которое около Мясницких ворот? — поинтересовался Петр.

— Да, оно.

— Батюшкина усадьба, в которой мы живем, невдалеке находится. А почему на этом подворье раненые, — полюбопытствовал Петр, — там же всегда паломники останавливались?

— Очень удобное расположение, — ответил Кирилл. — С одной стороны рядом Аптекарский приказ — начальству недалеко, если ревизию проводить. Вторая аптека, что на Ильинке, тоже рядом, из нее на подворье дежурные ученики доставляют готовое лекарское снадобье для раненых. Опять же Аптекарский огород, что за Мясницкими воротами, близко. На нем алхимист Шилов выращивает лекарственные растения, сушит, измельчает и упаковывает сбор в мешки, да там же и готовит для тех раненых стрельцов и солдат простые настойки, растирки, пластыри и разные промывки… Правда, сложные лекарства доктор Блюментрост Шилову не позволяет готовить в том коктории.

— А что такое сложные лекарства?

— Сложные лекарства — это те, которые принимают больные нутряными болезнями. Пилюли, порошки, разные масла и бальзамы.… Готовятся такие лекарства по сложным рецептурным прописям, и готовит их только аптекарь или его помощник — алхимист-аптекарь.

— А где их готовят? — допытывался Петр.

— В коктории второй аптеки, что на Ильинке.

— В коктории? — удивленно повторил Петр. — Что это такое — коктории?

Кирилл слегка улыбнулся и поправил Петра:

— Не коктории, а кокторий.

— И что это такое? — не унимался Петр.

В душе Кирилл был горд тем, что у него появилась возможность похвастаться своими знаниями перед новеньким, хоть тот был и больше образован в языках, и, не ударив лицом в грязь, показать, что год обучения в лекарской школе не прошел для него впустую.

— Кокторий — это травяная лаборатория, — со знанием дела стал рассказывать Кирилл. — Всего их три, и в каждом готовят сложное и простое лекарское снадобье и выгоняют различные спирты, водки и вина. Первый кокторий расположен в первой царской аптеке, в нем хозяйничает аптекарь Гутбир и никого, кроме главы Аптекарского приказа и его помощника дьяка Виниуса и доктора Блюментроста, туда не допускает. Только в нем готовят лекарства для царя и его семьи. На Ильинке в здании Гостиного двора находится вторая аптека, которая называется Новая аптека. Там располагается второй кокторий, он разделен на две части. Первая часть — алхимическая палата, принадлежит аптеке, управляет ею аптекарь Яган Гутменш. В ней он со своим помощником алхимистом-аптекарем готовит лекарства как для бояр и стрельцов, так и для народа всякого чина. Вторая часть — кабацкая, она помещается через стенку. Кабак — собственность государя и служит для пополнения царской казны. Заправляет там алхимист Антон Ананьин — выученик Аптекарского приказа. Под его надзором в коктории выгоняют спирты, производят хлебное вино и делают простые лечебные настойки, которые продают населению. А есть и третий кокторий, что на аптекарском огороде за Мясницкими воротами. Там распоряжается алхимист Шилов. О нем я тебе уже говорил.

— А где же для этих лекарских снадобий берут травы?

— На нашем же, на Мясницком, огороде. Мы их выращиваем, собираем, высушиваем и измельчаем. Василий Шилов проводит их сортировку — часть отбирает для дистилляции спиртов и водок, еще часть после сушки и измельчения идет для изготовления лекарственного снадобья, а третью часть — большую, он упаковывает в мешки, подписывает латынью, какие в данном мешке травы лежат и для каких снадобий годятся. На каждом мешке ставит наши имена. Когда все готово, то каждый из нас, когда дежурит, берет мешки со своим именем и относит в кокторий на Ильинку. Там уже на следующий день аптекарь с помощником, согласно прописанному доктором рецепту, варит снадобье, которое мы забираем и приносим стрельцам на Рязанское подворье.

— А для царя снадобье тоже готовит ученик аптекаря? — спросил Петр.

— Что ты?! — воскликнул Кирилл. — Для царя все лекарства делаются только в главном коктории при первой царской аптеке. Там очень строго. За всем алхимическим процессом наблюдают боярин, его помощник дьяк Виниус и доктор Блюментрост. Снадобье же готовит только сам аптекарь. Перед тем, как давать лекарство царю или кому-нибудь из его семьи, его пробует сначала аптекарь, потом доктор Блюментрост, потом дьяк Виниус и последним боярин Аптекарского приказа, и только потом несут царю. Ну, а когда государь откушает некоторое количество снадобья, остатки зелья допивает ближайший к царю боярин.

— Так строго? — изумился Петр.

— Оберегают батюшку-царя.

— А откуда главный кокторий получает лечебные травы, тоже с Мясницкого огорода? — не унимался Петр.

— Раньше много трав по заказу царя или бояр из-за границы привозили купцы или посланники, и до недавнего времени небольшую часть таких трав для царской аптеки выращивали на Аптекарском огороде, что под Кремлевской стеной, ну на том, что на правом берегу Неглинки. Но после одного интересного случая сырье стали поставлять в первую аптеку и из нашего, Мясницкого, огорода.

— А что за случай? — заинтересовался Петр.

Глава седьмая

Алхимист Шилов

Кирилл, немного помолчал, как бы что-то вспоминая, затем сказал:

— Я точно не знаю, но слышал, что была такая история, которая произошла с Василием Шиловым, нашим алхимистом. Несколько лет назад, еще до того как мы начали здесь учиться, — начал рассказывать Кирилл, — Васька Шилов, крепкий, сажень в плечах, способный мужик, тогда был на огородах садовником, а ночью работал сторожем. В то время аптекарским огородом заправлял один немчин, аптекарь из Саксонии, Кристиан Грабов. Для выполнения всяких огородных работ — выкорчевывание, сбор навоза, перекопка земли, строительство ограждения и всяких других садовых дел — Аптекарский приказ для найма рабочих немчину-аптекарю выплачивал деньги. Однажды аптекарь из разговора с Василием Шиловым узнал, что тот мечтает выучиться на алхимиста, тогда он возьми да и предложи Шилову поступить к нему учеником. Такую возможность, конечно, Василий упустить не мог и сразу согласился. Грабов, не откладывая дела в долгий ящик, попросил дьяка Андрея Андреевича Виниуса, чтобы садовника Ваську Шилова назначили к нему в ученики. За это по уговору Шилов должен был всю работу по огороду выполнять сам и безденежно. А все деньги, полученные из приказа, аптекарь Грабов присваивал себе. Шилов был способный ученик, и уже через два года аптекарь стал разрешать ему, помимо посадки различных растений, выполнять перегонку спиртов под его контролем, а когда убедился, что Шилов успешно справляется и честно трудится, разрешил уже самостоятельно проводить дистилляцию всех спиртов и водок. И вот однажды выдался как-то Шилову свободный от работы день, и он решил не оставаться на огородах, на которых он жил безвылазно, а провести его среди народа, где-нибудь ближе к Кремлю. Гуляя по торгу на Красной площади, забрел Василий в царский кабак или, как его принято называть, на кружечный двор. Кабак назывался «Под пушкой» и считался самым разгульным питейным домом. А располагался он недалеко от лобного места, сразу за «Разрывным» рядом. Но не ради питья Василий туда зашел, а, как он сам говорил, для разговору, чтобы с кем-нибудь маненько побалагурить. Случайно к нему подсели два иноземных купца, которые распродали весь товар и вскорости собирались уезжать в свои земли. Поздоровались, да и разговорились. Разговор зашел о питейном зелье. Купцы пили иноземную романею да нахваливали ее. Василий тоже пил ее, но морщился. После того как они достаточно выпили этой романеи, каждый стал нахваливать вино родной земли. Переспорить иноземцев Василию не удалось, тогда он возьми да и предложи купцам посмотреть, как делается настоящая, не кабацкая, а царская романея, а заодно и сравнить ту, которую они пьют здесь, и ту, которую делает он сам с царского дозволения. Купцы удивились: неужели, мол, у русских есть своя романея? Не может быть, кричали они. Настоящая романея готовится из винограда, а где, скажи на милость, на Руси виноград? И где это видано, чтобы царскую романею делал простой мужик? Купцы, конечно, не знали, что такое кокторий, но были достаточно пьяны и ради любопытства согласились посмотреть. Привел Шилов гостей на свой Мясницкий огород, завел в просторную избу, в которой купцы увидели большой медный аламбик...

— Аламбик? — вырвалось у Петра. — Прости, что перебиваю, а что такое аламбик? — виновато спросил он.

— По-нашему это перегонный куб, в котором Шилов производил дистилляцию спирта, — ответил Кирилл так, словно о дистилляции через перегонный куб было известно всем и давным-давно.

Петр понял: чтобы не прослыть наивным глупцом, лучше вообще ни о чем не спрашивать, а только слушать.

— Так вот, — продолжал рассказывать попик, — Василий Шилов решил похвастаться иноземцам, что на Москве он готовит самые лучшие романеи, водки и спирты. Показал им стоящие вдоль стены кадушки с брагой, кубышки, крынки и стеклянные четверти с вытяжками из коры, плодов и соцветий самых разных растений, которые для вкусовых качеств и как лечебное средство от простуды добавлялись в хлебное вино. Купцы засомневались и не поверили. Тогда Шилов вытащил из-подо льда прикрытый опилками глиняный кувшин, налил полную чарку прозрачной ледяной жидкости и, отпив несколько глотков, передал иноземцам. Купцы попробовали и остались довольны, но сказали, что, на их взгляд, это обычная крепкая водка, которую они уже однажды где-то пробовали. Хорошо, сказал Василий Шилов, и поднес им «тонкий» напиток на основе хлебного вина, специально им изготовленный для царского стола. Когда гости попробовали предложенное Шиловым вино, они не могли нахвалиться, говоря, что впервые в жизни пробуют такое вино. На вопрос, как оно называется, Василий сказал, что название ему — «Гипокрас» и что вино настояно на вытяжке из коры корицы. Пили и разговаривали они до петухов. В ход пошли настои на кардамоне, имбире, бадьяне.… Но в отличие от некоторых кабаков, в которых запрещено было продавать еду, а продавали только питейное, в коктории у Шилова нашлась и закуска. В итоге купцы, несмотря на очень большую головную боль, остались весьма довольны знакомством с Василием Шиловым. Уходя, они благодарили его за радушный прием и гостеприимство и пообещали в следующий приезд обязательно привезти ему подарок из Голландии. Начальство Аптекарского приказа, прознав, что Шилов без ведома дьяка пустил на огороды иноземцев да еще напоил их царевой водкой, определило ему наказание — тридцать ударов батогами. Шилов, мужик крепкий, толстокожий, выдержал батоги. Сказывали, он долгое время не вставал, но потихоньку отудобел. От учебы не отлучили. Говорят, что Васька выходил себя сам. Почти две недели ползал по избе, делал из различного сбора пластыри и примочки и наконец исцелился.

В следующий приезд в Москву эти же купцы действительно разыскали Василия и преподнесли ему обещанный подарок — завернутые в холщовую тряпицу несколько семян неизвестных Шилову растений. Вот, сказали они ему, посадишь эти семена, и вырастет у тебя самое лучшее лекарственное растение — такое же, как и твоя романея, и получишь из него снадобье от многих хворей. Хоть Василий и был садовником и учеником алхимиста, но в семенах не разбирался. Говорят, не поверил он иноземцам, посмотрел на черные словно паучьи зрачки, блестящие зернышки, покатал их на ладошке, сплюнул вслед уходящим купцам, да и выбросил их в заросший бурьяном угол сада.

— И что ж, иноземцы обманули? — с сочувствием спросил Петр.

— На следующий год, когда Шилов, как обычно, понес скошенную траву на пригорок в дальний угол огорода, он обнаружил там множество различных цветов с удивительными по форме листьями и высоким стеблем. Первый, кому Шилов рассказал о найденных растениях, был аптекарь, немчин Кристиан Грабов. Тот сразу понял, что это лекарственные травы, но названия их не знал. Однако доктор Блюментрост и аптекарь Яган Гутменш, которым алхимист сообщил о находке, осмотрели стебли, листву и цветки, сличили их с гербарием, находившимся в Новой аптеке, и определили, что выращенная алхимистом Шиловым трава — не что иное, как кассия остролистая, майоран и эхинацея, которую Аптекарский приказ для нужд царской аптеки всегда закупал за границей. Конечно, дьяк Виниус сразу вызвал к себе немчина Кристиана Грабова, но тот еще до начала расспроса от всего открестился и все взвалил на садовника Ваську Шилова. На вопрос дьяка, как попали на аптекарский огород диковинные семена, Шилов рассказал всю прошлогоднюю историю с голландцами, за что он получил тогда батоги. Сказал, что, когда купцы вернулись опять из Голландии и нашли его, то он надеялся, что они привезли какую-нибудь диковинную иноземную настойку. А они, вспомнив его наивкуснейший «Гипокрас», дали ему в подарок что-то завернутое в холщевую тряпицу. Когда Шилов ее развернул, то, кроме нескольких черных зерен и горсти влажной земли, ничего больше там не обнаружил. Он расстроился, поскольку ожидал чего-то такого, от чего у него дух захватит. И, когда купцы ушли, он, по его словам, плюнув им вслед, вытряхнул семена в бурьян. А из них вон что выросло.

— И что, Шилова чем-нибудь пожаловали? — спросил удивленный этим рассказом Петр.

— Его пожаловали десятью рублями и назначили алхимиком-дистиллятором. Когда мы пришли в прошлом году обучаться в школу, ему уже разрешили иметь учеников. Теперь он нас учит выращивать разные травы и готовить из них всякие лечебные снадобья.

— Ну, а что немчин тот, аптекарь Грабов, что с ним?

— Немчина изгнали из Аптекарского приказа за мошенничество и казнокрадство и без всяких дач и выплат выслали в Саксонию.

— Скажи, а какие лекари лечат тех раненых и больных ратников, которые находятся в лечебных палатах на Рязанском подворье? — спросил Петр и мельком посмотрел на группу докторов-иноземцев, по-прежнему стоявших около учительского стола в глубине зала.

— Мы же сами и лечим! Раз в неделю их навещают доктора-иноземцы, а в остальное время мы, ученики лекарской школы, дежурим там. Как говорит ученая немчура, «другого материала в Московии для обучения нет».

Глава восьмая

Знакомство с Грегори

Разговаривая со старостой Кириллом и иногда бросая взгляды на иноземных докторов, Петр вдруг обратил внимание, что юноша — на вид лет двадцати — время от времени смотрит в их сторону. И в один из таких моментов их глаза встретились. Иноземец неожиданно улыбнулся Петру и коротко махнул ему рукой, затем отделился от коллег и пошел в его сторону. Это был высокий, стройный юнец, единственный, видимо, из докторов, кто не носил букли. Вместо парика его голову украшала густая, темно-русая шевелюра и волосы крупными локонами спадали ему на плечи. Протиснувшись между столами, за которыми сидели стрельцы, он подошел к Петру и, обхватив обеими руками его плечи, произнес:

— Мне приятно тебя видеть в полном здравии, мой друг. Я рад, что ты здесь. Я за тебя очень волновался. Кстати, как ты себя чувствуешь после вчерашнего происшествия?

Петр ошарашенно смотрел на иноземца и не понимал, почему тому приятно его видеть и откуда этот молодой немец знает о вчерашнем происшествии. Петр, как бы отстраняясь от незнакомца, повел плечами. Юноша понял намек и тут же представился:

— Прости, мой друг! Готфрид Грегори, — произнес он, — алхимист-аптекарь, помощник аптекаря Ягана Гутменша при Новой аптеке, что на Гостином дворе. Я сын пастора приходской школы в новой Немецкой слободе, где, как я вчера узнал от твоего батюшки, после меня учился и ты.

— Да, я там учился… — пытаясь что-то вспомнить, проговорил Петр, — но тебя, аптекарь, я там не видел.

— Ты и не мог меня там видеть, я окончил школу много раньше, чем ты туда пришел. А ты помнишь вчерашнее происшествие? — спросил Грегори и стал внимательно рассматривать лоб Петра.

— Очень смутно. Кажется, я упал… и больше ничего, — ответил Петр и с подозрением посмотрел на помощника аптекаря.

— Вот она, вчерашняя отметина, — Грегори показал пальцем на шишку на лбу Петра. — Болит?

— Если не трогать, то ничего.

— Вчера мы с доктором Блюментростом — это мой дядя — ехали на аптекарские огороды, проводить там инспекцию. И так увлеклись разговором, что, поворачивая из проулка на Евпловку, не сразу заметили, что ты бежал нам навстречу. Повозкой управлял дядя, и вдруг в отблеске солнечных лучей я вижу тебя. Я вскрикнул, но было поздно, ты поскользнулся, обо что-то ударился и упал. Счастье, что дядя быстро поднял коня на дыбы.

— Так вот почему до меня доносилась немецкая речь, когда я терял сознание? — спросил Петр и оценивающе посмотрел на юного аптекаря.

— Да, мы разговаривали по-немецки. Когда ты еще моргал глазами, я как раз спрашивал дядю, не повреждена ли у тебя голова.

Грегори еще раз потряс Петра за плечи, но теперь тот не пытался увернуться и ответил Грегори крепким рукопожатием.

— К сожалению, я должен вернуться, — виновато проговорил Грегори, — нужно присутствовать при обсуждении распределения. Встретимся позже. Очень рад был тебя видеть. — Грегори махнул рукой и возвратился к группе учителей.

Староста Кирилл, который был свидетелем этого странного для него разговора, с неподдельным любопытством спросил Петра:

— А что с тобой вчера такого произошло, что немец так о тебе озаботился?

— Да так, поскользнулся и упал под их лошадь, — уклоняясь от подробностей, ответил Петр.

— Помнишь, я тебе говорил о немчине, ученике аптекаря, что во второй аптеке обучается?

— И что? — спросил Петр.

— Так вот этот немчин и есть тот алхимист-аптекарь, что готовит для нас все лекарства, которыми мы и лечим раненых на Рязанском подворье.

— Да? — удивился Петр и пристально посмотрел вслед иноземцу.

Глава девятая

Ученики-стрельцы

В зале слышался приглушенный говор стрельцов и треск сальных свечей. Петр мечтательно разглядывал учебный зал, останавливая взор то на снопах лекарственных трав, то на шкафах с образцами приготовленных из этих трав снадобий. Неожиданно среди стрельцов прозвучал взрыв смеха. Петр улыбнулся и вопросительно взглянул на Кирилла:

— Интересно, над чем они так весело смеются? — Он попытался прислушаться к их разговору.

Рассказчик и так говорил негромко, а нависшие над ним стрельцы, вообще заглушили его голос, поэтому Петр не мог расслышать ни слова. Он поднялся, и подошел ближе.

— Будьте все здравы! — кланяясь в пояс, произнес Петр и сел на скамью рядом со стрельцами.

— И ты будь здрав, парень, — мельком взглянув на подсевшего к ним Петра, откликнулись несколько стрельцов и тут же отвернулись, чтобы слушать своего товарища дальше.

Стрелец, бурно жестикулируя, вспоминал какую-то очень смешную историю о Чигиринском походе. Петр тоже стал слушать рыжеволосого бородатого здоровяка.

— Так вот, — говорил рыжий, — этот новичок не то от страха, не то от того, что чей-то съел, а може, просто так трусил.… Но пока мы после обеда все почивали, этот засранец обгадил всю поляну вокруг. Я проснулся от того, что мне стало смрадно дышать. Встал я, глянул вокруг — мать честная, обложил сволочь со всех сторон, ступить некуда. Это ж надо так нагадить, что даже к пушке ни с какой стороны подойти нельзя, чтобы не испачкать не то что сапоги — порты дерьмом запачкать можно. Десятский подскочил, саблю выхватил, весь в говне, видать, поскользнулся где-то, орет матерно: где этот вражина, кто такое учудил, зарублю мерзавца.… Замахал саблею да чуть опять не упал. Сказали ему, что новобранец, мол, трусит маненько.… Где ты, кричит он, видишь «маненько», вся поляна плывет, турки и те меньше вреда за все время осады причинили, чем этот новобранец. Хорошо еще, что только один такой. Выгнать вон из лагеря! Немедля! Приказ есть приказ, открыли солдаты потайной лаз под стеной, подвели новобранца к туннелю, крикнули ему: «Иди-ка ты, засранец, к туркам и трави лучше басурман». И вытолкнув его из крепости, завалили лаз обратно. Кругом турки сидят в осаде, а этот серун, оставляя за собой немалые следы, добрался-таки до леса и просидел там до окончания осады. А когда басурмане отошли, то он той же дорогой, сволочь, вернулся. Вот такие, братцы, чудеса бывали у нас под Чигирином…

Стрельцы от души посмеялись и стали громко и наперебой вспоминать каждый свою историю из недавно закончившейся войны.

Петра так же рассмешил случай с новобранцем, а так как сам он никакой байки не знал, то и участия в общем разговоре не принимал. Другие стрелецкие истории не вызвали у Петра такого же интереса, как предыдущая, и его мысли постепенно перенеслись в пещеру, к щенкам. «Как они там? — думал он. — Наверное, мазь уменьшила боль в лапах и теперь они весело играют друг с другом».

— А ты кто будешь-то, парень? — В общем шуме Петр услышал чей-то вопрос, но не обратил на него внимания и продолжал думать о своем.

— Эй, ты, долговязый, тебя спрашивают! — Петр почувствовал сильный толчок в бок, так что от неожиданности ойкнул и обернулся. Он увидел колючий и пронзительный взгляд широко расставленных глаз, смотревших на него в упор. Это был тот самый стрелец, который рассказывал историю про новобранца. Ему на вид было около тридцати лет. Широкое крестьянское лицо украшала пышная, растопыренная в разные стороны рыжеватая, но местами уже с проседью борода. На голове возвышалась шапка таких же нечесаных ярко рыжих волос. Одет он был в поношенный светло-синий кафтан, и желтые сапоги. Он с прищуром смотрел на Петра и при этом одной рукой, согнутой в локте, упирался о стол, а другой, захватывая в горсть свою бороду, ритмично ее поглаживал.

— Ты че, контуженый али как? Те задали вопрос, а на вопрос надо отвечать, понятно? — И он наклонился еще ближе к Петру.

— Так ты кто?

— Постников я, Петр, — смутившись, назвался он, — определен сюда в обучение на лекаря.

— Как, как тебя зовут? — притворяясь, что не расслышал, переспросил рыжий стрелец.

— Петр Постников.

— Постников? — опять переспросил тот и, немного откинувшись назад, проговорил: — Слышь-ка, паря, а не о тебе ли вчера у нас в Земском приказе Митька Шестопал, ярыжка наш земской, сказывал историю одну, будто на Евпловке вчера перед заутреней конь иноземной повозки одного боярского отрока до смерти затоптал.

Петр напрягся, и его брови непроизвольно нахмурились. Он не ожидал, что слухи о вчерашнем происшествии так быстро распространятся.

— Да, это история со мной случилась, — подтвердил Петр.

— А как же так? — с недоумением продолжал стрелец и, ухмыльнувшись, посмотрел на товарищей. — Ты вроде как, по слухам, до смерти затоптанный конем был, а ноне здесь пред нами во всей своей красе сидишь. Чудно. Можа, ты точно контуженый чуток? Тогда, чур меня, чур! — И стрелец замахал на Петра руками, как на нечистую силу, и разразился заливистым смехом, показывая свои кривые, желтые, но крепкие зубы. Товарищи поддержали его дружным хохотом.

— Вот только врет твой ярыжка, — с обидой в голосе проговорил Петр, — никакой я не боярский сын, а сын дьяка. И никакая лошадь меня до смерти не затаптывала! Просто я поскользнулся, ударился головой о хомут и потерял сознание. А иноземные доктора помогли мне подняться.… Вот только шишка от ушиба на голове и осталась, — и Петр всем показал вздутие кожи на лбу. — Так что никакая лошадь меня не затаптывала, — повторил он.

— Ну, значит, не совсем контуженый. Если бы был сын боярский, то точно был бы контуженый, а раз дьяков сын, то наполовину. — И он опять весело засмеялся тем грубоватым смехом, каким может смеяться только мужик из сермяжного сословия.

— А как ты, сын дьяка, попал к нам школу? — с любопытством спросил молодой, похожий на казачка, безбородый стрелец.

— По милости царя.

— Выходит, и тебя, как и нас, по царскому указу силком заставили учиться? — изумился он.

— Почему силком? — в свою очередь удивился Петр. — Нет! Я сам попросился, я давно хотел изучать медицину. Да и тятенька мне посоветовал идти в лекарскую школу, чтобы стать доктором.

— Кем ты сказал стать — доктором?! — вытаращив на Петра глаза, сказал рыжий стрелец. Остальные с не меньшим изумлением посмотрели на Петра.

Слово «доктор» в то время применялось исключительно к иноземным специалистам и означало высшую ступень в медицинской иерархии.

— А где, скажи на милость, у нас учат на доктора? — с некоторой издевкой поинтересовался рыжий здоровяк. — Уж не у этого ли жидовина, который перед нашим носом целый год махал свиной костью, говоря, что это кость отрубленной ноги вора Стеньки Разина…

— У нас на доктора нигде не учат, — произнес с видом большого знатока до того сидевший молча юный попик Кирилл. — На доктора учат только в Европе.

Все повернулись к нему.

— Там для этого есть университеты и профессора, которые и обучают школяров разным наукам — юридическим, богословским и лекарским, — сказал Кирилл как человек, знающий, о чем говорит. Несмотря на юный возраст Кирилла ему верили и не сомневались в его осведомленности.

— В Европе! — с придыханием произнес один из стрельцов, и в его голосе почувствовалось неподдельное удивление.

— А как се папатают в энту Эвропу, стопы на тохтура утица, — прошепелявил, как будто жевал кашу, хилый, лет тринадцати, а может и меньше, совсем еще мелкий паренек. Это был, видимо, стрелецкий сын, у которого передние верхние и нижние зубы отсутствовали, отчего понять его было совсем трудно.

— Это еще кто тут в Европу захотел? — насмешливо проговорил рыжий и, подойдя к юнцу, посмотрел на него в упор, как бы показывая тем самым, что он его едва видит. — Ты кто таков?

— Я Никитка Лыков, сын стрельца Артамона, — съежившись под злым взглядом рыжего, ответил мальчик.

— Гляньте-ка, братцы, на эту шепелявую козявку, в Эвропу захотел — на дохтура «утица»! — передразнивая паренька, сказал стрелец. — Ты сам-то себя слышал, таракан безусый, что ты произнес? Куды тебе шепелявому в Европу, в Европе и своих беззубых хватает, зачем им еще и московские? Ты лучше скажи, где зубы-то потерял, поди о мамкину титьку обломал, или бабка Марфа на полатях тебе их повыпердила? — Раздался взрыв смеха. — А ну-ка, малец, раззявь свою пасть! Но-но, еще кочевряжишься, а ну покажь, сколько у тебя зубков-то осталось? — И он, смеясь, просунул свой толстый палец в рот мальчишки.

Паренек от неожиданности замотал головой и стал смешно со свистом отплевываться. Чем опять вызвал дружный смех стрельцов. Затем, вывернувшись, он закрыл рот руками и покраснел, на глаза у него навернулись слезы.

— Гляньте-ка на него, нежный какой, покраснел, как боярыня на выданье.

— «Утица на дохтура хочу», — передразнив еще раз мальчика, хмыкнул стрелец. — Ты хирургические инструменты и те волоком тащишь к доктору, вша ты не причесанная. — И стрелец ткнул пацана пальцем в лоб. — Какая тебе Европа? Ты приставлен к лечебным палатам на Рязанском подворье говно из-под стрельцов таскать, вот и таскай. — Стрелец сжал ладонь в мощный кулак и прислонил его ко лбу мальчишки. — Стукнуть бы тебя по балде, такая бы там Европа завертелась, что света белого невзвидел бы. — Он отвернулся, сплюнул на пол и забарабанил толстыми пальцами по дощатому столу. После этой, уже не смешной, тирады наступило неловкое молчание.

— Глянь, что деится! — закричал молодой, с белобрысой бородкой стрелец, указывая пальцем на быстро движущийся серый комок. — Мышь! И как шустро бежит-то. Интересно, а куды она бежит?

Этот возглас разрядил напряжение, и все охотно приняли участие в обсуждении.

— К конопле, куды ж еще, — пробасил крупный, похожий на медведя стрелец.

Действительно, крупная мышь, с оглядками перемещалась по полу вдоль стены к сухому толстому снопу конопли, который почему-то висел не кроной вниз, как все образцы трав, а стеблями. Пеньковая веревка, которой был перевязан сноп, была такая длинная, что эти стебли практически стояли на полу. Казалось, мышь не бежит, а парит над поверхностью пола: ее толстое тело было настолько грузным, что под ним не было видно движения лап. Мгновение, и мышь, хоть и с трудом раздвинув острой мордочкой жесткие конопляные стебли, протиснула внутрь связки свое грузное тело. Сноп зашевелился и как будто ожил. Сухие стебли по мере продвижения мыши пощелкивали и потрескивали, а колосья наверху, словно от ветра, плавно заколыхались.

— Наверное, бедняга заболела, лечиться пошла, — предположил кто-то из стрельцов, имея в виду лечебные свойства конопли. Он хихикнул собственной шутке.

— А что ты думаешь, — подхватил чернобровый, — мыши, как и люди, тоже болеют. Можь, у нее заклад (запор) али голова болит? Вот коноплянки пожует и излечится.

— Може, и так, — поддержали его несколько стрельцов.

— И представьте, лечиться будет без челобитной и безденежно! — добавил еще один, чем вызвал одобрительные возгласы товарищей.

— Не, ребятки, — снова встрял в разговор рыжий здоровяк. — Насчет головы — это вряд ли. Чему там болеть-то? Не голова, а прыщ. — Он показал фигу, в которой едва выступивший кончик большого пальца, изображал голову мыши. — А вот заклад — это могет быть…

— А ты-то откуда знаешь, Григорий? — смеясь, засомневался кто-то.

— А вот откуда! — ответил бородатый и со значением поднял указательный палец вверх, как бы призывая всех послушать его версию. Он не торопясь подобрал полы своего кафтана и уселся на скамье так, чтобы всем его было видно.

— Вы видали, какая у этой мыши жопа? Во! — И он ладонями показал размер превышающий объем большого пушечного ядра. — А видали, с каким трудом она эту жопу в куст затащила?

— Ну да, как мешок с горохом! — сказал кто-то, и грохнул дружный хохот. — Во-во, — подтвердил рыжий стрелец, — про горох ты правильно смекнул. — Смотрите, как перевязь на кусте напряглась, того и гляди лопнет. Теперь представьте себе, братцы, — стрелец сделал паузу, а остальные напрягли внимание, — сейчас она нажрётся семян конопли, потом в течение ночи получит послабление, а завтра в первом часу дня здесь будет такое… — Стрелец сморщился и двумя пальцами заткнул себе обе ноздри, — такое, — повторил он, — что кукуйцы, — тут он большим пальцем через плечо показал на группу немецких учителей, стоящих у стола, — сюда неделю не войдут. Мышка маленькая, а вони сделает на целый приказ. Вот тогда мы погуляем!

Стрельцы грохнули от смеха, замахали руками, от души радуясь шутке.

Глава десятая

Разбор

Неожиданно дверь распахнулась, и в класс быстрым уверенным шагом вошел подтянутый, с гладко выбритым лицом, лет под пятьдесят на вид, человек. Одет он был, судя по всему, по последней европейской моде. Становой удобный полукафтан из тонкого плотного голландского сукна, скроенный по-немецким лекалам, сидел на нем как влитой. Узкие темно-синие порты, плотно облегали бедра и застегивались у колен золочеными пуговицами. Светлые чулки подчеркивали стройность ног и придавали их владельцу щеголеватый вид. На нем были короткие башмаки с высокими каблуками и крупными медными пряжками. Голову украшал темно-коричневый парик с крупными буклями, падавшими на плечи. В руках он держал толстую пачку бумаги, перевязанную крест-накрест нитью. Суховатое и изрезанное неглубокими морщинами лицо казалось жестким, а пристальный, сверлящий взгляд был убедительнее любого слова. Поэтому, когда он вошел и окинул таким взглядом присутствующих, общий гомон в зале быстро стих.

— Кто это? — спросил Петр сидящего рядом Кирилла.

— Наш ректор, — шепотом ответил тот, — глава лекарской школы Аптекарского приказа, лейб-медик царя нашего государя Федора Алексеевича, доктор Лаврентий Блюментрост.

Ректор подошел к своим коллегам и поприветствовал их:

— «Guten Tag!» — услышал Петр его сдержанное приветствие. Затем он вполголоса начал о чем-то наставительно говорить докторам, от чего лица их то хмурились, то становились задумчивыми. Петр пристально смотрел на ректора, пытаясь сквозь гул, исходящий от разговаривающих, хоть и тихо между собой стрельцов, услышать, что-то из того, о чем говорил ректор.

— Ты чего так напрягся? — поинтересовался староста.

— Хочу понять, что он им говорит.

— А ты что, даже с такого расстояния можешь что-нибудь разобрать?

— Да! Нас специально обучали разбирать слова при любом шуме не только на слух, но и по губам. Тятенька сказывал, что толмач, переводчик или посланец Посольского приказа должен, кроме знания языков, уметь слышать шепот на расстоянии, оставаясь незамеченным. Поэтому и считается служба в Посольском приказе опасной.

— Ну и как, что-нибудь разобрал?

— Отдельные обрывки. Он говорит о каких-то раненых из-под Чигирина. — Петр вопросительно взглянул на Кирилла. — Сердится из-за дежурного… Мол, боярин Одоевский был очень зол… смертию, кажется, грозил.… Но кому, не могу разобрать, стрельцы сильно шумят.

— Что-то случилось на подворье, — предположил Кирилл.

— Может быть… Петр тут же хотел о чем-то еще спросить старосту, но в этот момент доктор Блюментрост повернулся к стрельцам, и Кирилл, подняв руку, остановил его:

— Тс! Давай послушаем, что скажет ректор.

— Хочу с вами поделиться результатами сегодняшнего осмотра лечебных палат на Рязанском подворье, — холодно и без приветствия сказал он и сделал короткую паузу.

В зале усилилось шушуканье. — Но перед тем как рассказать вам подробно о нашей инспекции, — ректор возвысил голос, как бы призывая стрельцов к тишине, — хочу напомнить вам, а кто забыл, рекомендую прочитать повторно, с чего начиналось ваше обучение. Вы помните, что в начале вашей учебы в лекарской школе аптекарь Яган Гутменш читал вам главы из книги «Гражданство обычаев детских». Так вот, в этой книге расписаны все правила поведения ученика в школе и дома. Одна из ее глав посвящена гигиене собственного тела. В ней говорится, что вы, пробудившись ото сна, должны совершить утреннюю молитву, затем умывание и сменить вчерашнюю одежду.…А теперь о главном. На лекциях доктор Келлерман рассказывал вам, что больных и раненых стрельцов лечить только одним снадобьем недостаточно. Для того чтобы лечение стало полезным, тело больного или раненого, так же как и ваше, всегда должно содержаться в чистоте. Но многие стрельцы из-за болезни или ранений не в состоянии собственными силами поддерживать чистоту своего тела, поэтому им требуется помощь. Именно по этой причине в бытность царем великого князя Алексея Михайловича и были устроены лечебные палаты во многих монастырях и подворьях. И эту помощь должны оказывать назначенные из учащихся нашей школы дежурные. Сегодня в первом часу дня, — продолжал доктор Блюментрост, — глава Аптекарского приказа боярин Василий Федорович Одоевский и его помощник думный дьяк Андрей Андреевич Виниус по государеву указу проводили инспекционный осмотр лечебных палат на Рязанском подворье.

В зале стало тихо, стрельцы с неподдельным интересом прислушивались к тому, о чем говорил ректор.

— Вы знаете, но я повторяю для тех, кто забыл, — возвысил голос Блюментрост, — что по распоряжению главы Аптекарского приказа Василия Федоровича Одоевского каждый ученик лекарской школы раз в два месяца должен в течение недели круглосуточно дежурить в лечебных палатах. — Блюментрост сделал паузу. В зале по-прежнему стояла напряженная тишина, слышалось только дыхание и нервное покашливание стрельцов. — Что же мы увидели сегодня, когда посетили лечебные палаты, где под попечительством школы Аптекарского приказа находятся больные и раненые? — Ректор строго посмотрел на учеников. — Дежурного подлекаря на месте нет, дежурный помощник подлекаря отсутствует. Палаты длительное время не проветривались, вошедшему с улицы человеку невозможно в них долго находиться, потому что ядовитый воздух режет глаза и отравляет горло. Шкуры, которыми укрываются больные, изъедены насекомыми и грызунами. Те, кто не может ходить, опорожняются под себя, в воздухе стоит смрад.

Доктор Блюментрост замолчал, а стрельцы зашептались между собой. Потом кто-то хмыкнул и не громко, но так, чтобы все услышали, произнес:

— Подумаешь, воздух плохой. Зашел бы он в церковь Николы Мокрого да понюхал бы, чем там пахнет.

— Особенно в праздники, — добавил кто-то, и стрельцы дружно хихикнули в кулаки.

Ректор Блюментрост никак не отреагировал на эти реплики и дал возможность ученикам переварить услышанную информацию, после чего строгим голосом продолжил:

— Случилось так, что, когда мы вошли в лечебные палаты, Андрей Андреевич в сумеречном свете увидел, что один из стрельцов лежит, отвернувшись к стене, и на нас не реагирует, проявляя тем самым непочтительность к знатным особам. А вы все знаете, что это считается проявлением оскорбления и виновный обычно строго наказывался. Андрей Андреевич подошел, отвернул овчину, которой тот стрелец был укрыт с головой, и хотел выговорить ему соответствующее недовольство, но тут же, закрыв рот рукой, стремглав выбежал на улицу, где его и вырвало. Боярин Василий Федорович так же не мог хоть сколько-нибудь находиться рядом и точно так же, не задерживаясь, вышел на воздух. Тогда я и мой коллега Яган Гутменш стали осматривать стрельца. Он оказался мертв! — Ректор сделал паузу, а затем продолжил: — На его сломанном бедре мы обнаружили большие язвенные дефекты. Нога была синюшна и раздута, как столб, кожа вокруг язв была зеленого цвета. Умерший стрелец лежал в огромной куче извергнутых его чревом полужидких, но уже наполовину застывших фекалий. Смерть стрельца, по мнению главного аптекаря Ягана Гутменша, наступила около двух дней назад. На это показывают сильно засохшие по краям фекалии и большое количество в язвах раневых червей, а также полностью опустевший мочевой пузырь. Как нам рассказали стрельцы, которые находились вместе с ним в палате, уже как неделю к ним никто не приходит, не перекладывает их настил, не убирает и не дает лечебное снадобье.

Доктор Блюментрост замолчал, ученики тоже притихли. Затем он проговорил:

— Василий Федорович был очень недоволен, что государевы ратники не имеют надлежащего ухода и лечения и находятся в условиях худших, чем грабители и воры в тюрьме. Он потребовал от меня учинить неотложный розыск нарушителей и отправить их на расспрос к дьяку Виниусу.

Стрельцы взбудоражились, закашляли, задвигали скамьями и снова зашептались между собой.

— Староста! — воскликнул ректор и окинул взглядом сидевших перед ним учеников. — Где староста!? — нетерпеливо повторил он.

— Я здесь, — отозвался Кирилл и вяло, как показалось Петру, поднялся с последней скамьи. Кирилл был невысокого роста, и когда он встал, ректор, чтобы его увидеть, вытянул шею и стал его отыскивать взглядом поверх голов.

— Скажи нам староста, кто из учеников на прошлой неделе был назначен дежурным уборщиком в лечебные палаты на Рязанском подворье?

— Я точно не помню, — разглядывая затылки сидеавших перед ним стрельцов, проговорил Кирилл. — Мне кажется… хотя нет, не помню, забыл. — Кирилл нахмурился и исподлобья посмотрел на доктора Блюментроста. Узнав от Петра, о чем примерно только что шептался ректор со своими коллегами, он понял, что по вине дежурного в лечебных палатах произошло что-то нехорошее и виновного непременно накажут, и Кирилл решил по возможности не называть его имени. Но старого хитрого доктора на мякине не проведешь.

Доктор Блюментрост сразу догадался, что староста пытается выгородить виновника, чтобы тот избежал наказания. И тогда Блюментрост перевел взгляд на стрельцов и медленно, задерживая его на каждом, проговорил:

— Я понимаю, что староста, не называя имени дежурного, хочет защитить его и не желает прослыть предателем в глазах своих товарищей. Но вы все как будущие лекари должны знать и понимать, что пульку из плоти лучше вынуть сразу, чем ждать, когда из раны начнется гноетечение и в ране появятся черви. — Блюментрост в очередной раз сделал паузу. — Поэтому виновному лучше самому сознаться и покаяться, ведь все равно мы его найдем. Так кто был де… — он хотел повторить вопрос, но не договорил. Из середины стрелецкой группы поднялся чернобровый, похожий на казачка парень в светло-зеленом кафтане, подпоясанном цветастым кушаком.

— Ну я был назначен дежурным помощником подлекаря на прошлой неделе. И что?

В его поведении чувствовалась некоторая нервозность и скованность, а голос звучал как-то нарочито грубо. Стрелец лихорадочно сдернул шапку с головы и в ожидании чего-то нехорошего исподлобья смотрел на ректора, скручивая и раскручивая шапку в руках.

— А вот и дежурный нашелся, — довольным голосом произнес доктор Блюментрост и посмотрел на Кирилла. При этом его насмешливый взгляд говорил: «Ну что хотел слукавить, да вот не вышло!» И после некоторой паузы, повернувшись к стрельцу, строго сказал:

— Как звать тебя?

— Данилко я, Яхонтов, — сухо ответил юноша. И затем с гордостью добавил: — Сын стрелецкий.

Он всем своим видом хотел показать товарищам, что вот он такой разбитной, никого не боится и презирает в лице ректора всех иноземцев. Но в том, как он мял трясущимися руками шапку, чувствовались обеспокоенность и волнение.

— Который год в школе? — спросил его Блюментрост.

— Второй пошел, — опять сухо и коротко ответил Данилко.

Доктор Блюментрост понял, что нарочитой грубостью и односложными ответами тот хочет показать свое презрение к нему как к иноземцу. Такое отношение со стороны простого люда и мелкопоместного дворянства каждый житель Немецкой слободы встречал на Руси повсеместно. Народу не нравилось, что в их стране, в их городе живут люди чуждой им веры — и живут они в чистоте, благополучии и сытости. В то время как они, русские, живут впроголодь, едят ржаной хлеб вперемешку с лебедой, а мясо видят два-три раза в год, по большим церковным праздникам, — и то только жилы да кости. Ненависть у простых людей доходила иногда до рукоприкладства: подкараулят где-нибудь идущего в ночи иноземца, ударят дубьем по голове и ограбят. Но вскоре власти пресекли холопий произвол. Нескольких дворовых и какого-то сына боярского поймали, пытали на дыбе и те сознались в убийстве голландского купца. Виновные публично были биты кнутом и сосланы на каторгу в Сибирь на вечные времена. С тех пор нападения прекратились, но ненависть осталась. Поэтому люди теперь остерегались поднимать на иноземцев руку, а выражали свой протест против них немым укором — презрением.

— Тебе известно, — продолжал спрашивать ректор, — что по твоей вине лечебные палаты Рязанского подворья за время, пока тебя не было, превратились в отхожее место и рассадник заразы?

Стрелец хмыкнул, покачал головой, а потом простодушно ответил:

— Чудно говоришь, учитель. Откуда же мне это может быть известно, если я там неделю не был. — И он оглянулся на товарищей, ожидая с их стороны сочуствия. Те в свою очередь ободряюще подмигивали ему и выражали солидарность гримасами, но активной поддержки не проявили.

— А кто же эти палаты превратил в отхожее место? — спросил стрелец, как показалось доктору Блюментросту, с издевкой, хотя и с видом непорочного агнца. И в его голосе прозвучало искреннее, неподдельное любопытство, как будто речь шла о фокусе с цветными лентами, которые по мере представления меняли свой цвет, а не о здоровье людей. Этот невинно-издевательский вопрос возмутил ректора, и он зло спросил:

— Почему ты отсутствовал на дежурстве в лечебных палатах всю неделю?! — И его взгляд приобрел ледяной оттенок.

— Бате свому помогал, — резко ответил стрелец. — Он из Севска обоз гнал, так я этот обоз и охранял, лихих людей-то, сам знаешь, учитель, сколько на дороге. — Он сказал это без тени смущения, как будто охрана обоза была его главной и прямой обязанностью.

— А скажи мне, сын стрелецкий, — с расстановкой, смотря в упор на Данилу, спросил доктор Блюментрост, — когда год назад тебя по государеву указу определяли в обучение лекарскому делу ты, присягая на чиновней книге, что в Архангельском соборе в Кремле, в присутствии протопопа Федора с братией, клятву давал не пить, не бражничать, с воровскими людьми не знаться и у царского дела, — на этом слове доктор Блюментрост сделал акцент, — быть беспрестанно на месте и без государева указа службу не оставлять? А как поступил ты?

— Я не нарушал государева указа! — почти агрессивно выпалил казачок. — Я справно учил ботанику и хирургию. Был в полках при защите Чигирина, лечил раненых, вынимал пули из тела, ставил на раны примочки. Я знаю, как делать отвар. А говно убирать каждый день за больными и дворы мести я не буду. Это дело холопье! А я не холоп, я сын стрелецкий. — Данила выпалил это одним махом, смолк и насупился, ожидая, что последует дальше.

Доктор Блюментрост сочувственно посмотрел на казачка, и его взгляд неожиданно смягчился.

— Я не ученик, и не лекарь, я доктор медицины и философии, — сказал он мягко, но в то же время решительно, а аптекарь Яган Гутменш — не садовник, а главный аптекарь Аптекарского приказа. Но нам пришлось в лечебных палатах при осмотре мертвого стрельца возиться именно в том, что ты не хотел убирать. Запомни — воскликнул он, но тут же, окинув взглядом стрельцов, проговорил: — это, кстати, касается всех. Хочу сказать для тех, кто пройдет весь курс обучения и станет лекарем. Потому что не все из вас ими станут, многих вернут опять в полки нести стрелецкую службу, но на отдаленных рубежах государства. Но те, кто все-таки закончит учебу, должны знать, что доктора, аптекари, а также лекари всегда имеют соприкосновение со всеми жидкостями и выделениями больного человека. И по тому, что больной из себя изверг, можно распознать недуг.

На лицах стрельцов отразилось удивление и недоумение. Они смотрели друг на друга и мимикой изображали непонимание.

— Так вот, сын стрелецкий, — ректор повернулся к Даниле, — не в моей воле прощать или наказывать за провинности. В этом разберется дьяк Аптекарского приказа. — В голосе ректора почувствовалась нотка грусти. — Мое дело учить. Судя по докладу старшего лекаря о том, как ты лечил раненых солдат на ратном поле, ты способный ученик и из тебя мог бы получиться неплохой лекарь. Мне очень жаль, что так с тобой вышло, но я не могу ослушаться приказа боярина Одоевского, который потребовал выявить и наказать нарушителей. — Доктор Блюментрост повернулся к двери, некоторое время помолчал, а затем громко позвал: — Охрана! — На зов немедленно явился стрелец из полицейского отряда Стрелецкого приказа. — Подьячего с караулом ко мне, — строго приказал доктор.

Подьячий и караул не замедлили явиться.

— Отведешь ученика, — ректор кивком головы показал на Данилу, — на расспрос к дьяку Виниусу и вернешься. И вот еще что… — Он искоса взглянул на юношу и на секунду задумался. Подошел к столу, что-то написал на листе бумаги и, вернувшись, дал записку подьячему. — Передашь Андрею Андреевичу это письмо, — сказал он и еще раз с сожалением посмотрел на казачка.

По команде подьячего Аптекарского приказа, четыре крепких стрельца в красных длиннополых кафтанах с саблями на поясе и бердышами на плече увели Данилку, у которого в лице не осталось ни кровинки на расспрос к дьяку.

Стрельцы, не ожидавшие такого поворота событий, зароптали, зашушукались, но никто не посмел открыто выступить с протестом.

— А куда его повели, как думаешь? — шепотом спросил Петр расстроенного Кирилла.

— Самое легкое, если взойдет на «козла» за нерадение в учении, — тихо сказал Кирилл. — Но неделю отсутствовать на службе — это серьезное нарушение царева указа. За это могут и кнут дать, и сослать куда-нибудь…

— Да неужто в этой школе такие строгости? — недоверчиво спросил Петр. — У нас в Посольском приказе тоже были наказания, ну, прогулял кто-то, подрался, за ошибки в тексте — пороли розгами, реже — плеткой.… Но кнутом — такого не бывало.

— О-о, в Аптекарском приказе наказаний много! — безнадежно махнув рукой, сказал Кирилл. — Возьми хотя бы недавний случай. Как только закончилась война с басурманами и был подписан Бахчисарайский договор о мире, двоих наших младших подлекарей, которые работали в полках на заставе, как только они вернулись из-под Чигирина, сразу взяли под караул и отвели на расспрос к дьяку Виниусу. Как, почему, за что — никто ничего не знает. Только потом стало известно, что кто-то донес на стрельцов, будто они вместо того чтобы лечить и перевязывать раненых, грабили их, словно им было все равно, свой это или басурманин. Так вот, за татьбу на войне сослали обоих на южные московские рубежи, а перед этим им всю спину кнутом иссекли да по левому уху отрезали. Подьячий сказывал, мол, направили их на вечное поселение, на строительство Изюмской черты, что в Белгородском воеводстве. Там, говорит, они и наказание будут отбывать, и пользу государю приносить. А оттуда живым редко кто возвращается.

— Ты как будто жалеешь их? — спросил Петр, удивленный интонацией сочувствия, прозвучавшей в словах Кирилла. — Они же воровством занимались, за это и наказаны.

— Это верно, но все равно жалко, я их помню, хорошие были товарищи.

— А если бы одним из этих стрельцов, которых они грабили, был ты или, например, твой близкий сродственник, ты бы их тоже жалел?

— Тогда бы и я, наверное, рассуждал, как ты, — с горечью в голосе проговорил Кирилл, — но раз этого не случилось, все равно жалко их.

Наступило напряженное молчание. Петр как знаток дипломатических приемов при затянувшихся паузах быстро перевел мысли старосты в другое русло:

— А что это такое «Изюмская черта?»

— О… это новая пограничная… — Кирилл не успел закончить фразу, как вновь прозвучал голос доктора Блюментроста:

— Староста!

Кирилл от неожиданности вздрогнул и вопросительно посмотрел на ректора.

— Иди сюда, — позвал тот. Но Кирилл медлил. Ректор, видя, что староста не торопится, подбодрил его:

— Иди, иди, отсюда тебе будет лучше видно твоих товарищей.

Кирилл медленно вышел на середину зала и встал рядом с ректором. Все ученики в упор смотрели на него и ожидали, что будет дальше.

— Теперь тебе всех учеников хорошо видно. Посмотри на них и скажи, кто тот ученик, который был назначен в эту неделю младшим подлекарем на дежурство в лечебные палаты и который должен был раздавать больным лечебное снадобье, промывать раны и перевязывать их?

Кирилл поднял голову и стал медленно разглядывать напряженно-испуганные лица стрельцов. Он прекрасно знал, кто дежурил на этой неделе. Тот стрелец сидел прямо перед ним, на второй скамье в середине. Он тупо смотрел на стол и ковырял толстым ногтем указательного пальца выступающий над поверхностью стола жесткий сучок. Кирилл понимал, что ректор прав и нарушитель должен понести заслуженное наказание, но внутреннее неприязнь к требованию иноземца заставляло его противиться, и он упорно отмалчивался. В момент этого немого противостояния входная дверь раскрылась, и в зал вошли четверо стрельцов. Это были те же стрельцы из полицейского отряда, которые только что увели молодого казачка. Они встали с обеих сторон двери и, опершись спиной о стену, стали ждать приказаний. Среди учеников пробежал глухой ропот, некоторые заерзали, закрутили головами, бросая ненавидящие взгляды на своих коллег, стоявших у дверей, другие перешептывались и злобно смотрели на иноземных докторов-учителей. Ректор еще некоторое время выдерживал паузу, затем взглянул на взволнованные лица стрельцов и перевел взгляд на Кирилла.

— Староста, так тебе известно имя того ученика, который был назначен дежурным подлекарем? — спросил он снова, после того как волнение в зале немного улеглось. — Я понимаю, списка назначенных дежурных нет, но, как известно, у Андрея Андреевича Виниуса имеются специальные люди, которые развязывают любые языки.

Кирилл побледнел, глаза его расширились, и он с испугом оглянулся на ректора. Но ему не пришлось называть имя стрельца.

Из среднего ряда, что находилась прямо напротив Кирилла, лениво, всем своим видом выказывая презрение иноземному доктору, поднялся уже знакомый читателю крепкий как дуб стрелец с нечесаной рыжей бородой. Поправляя полу задравшегося кафтана, он, не скрывая неприязни, сказал:

— Ну я был назначен младшим подлекарем, и чо? пробасил рыжий.

— Вот и еще один дежурный нашелся, — удовлетворенно сказал доктор Блюментрост. — Как звать тебя, православный? — Ректор жестом показал Кириллу, что тот может сесть на место.

— Ну, Гришка я, сын Васьки Башкина. И чо дальше? — Он смачно сплюнул на пол и с ухмылкой посмотрел на присутствующих. Но ни одной улыбки не появилось на настороженных лицах. Все ждали, чем закончится этот расспрос.

— Кирилл, — шепотом спросил Петр, когда староста вернулся и снова сел на свое место, — а этот-то рыжий здоровяк, он-то чего натворил?

— Сам не знаю, — потухшим голосом ответил староста. — Послушаем, что ректор скажет.

Тем временем доктор Блюментрост продолжал спрашивать стрельца:

— С какого дня в обучении в лекарской школе?

— С января пошел второй год, — отвечал рыжий, не понимая, зачем ректор чинит ему такой расспрос.

— Грамоту, до того как в школу пришел, знал?

— Псалтирь читал, — ответил Григорий.

— Латынь разумеешь? — последовал следующий вопрос.

Стрелец наклонил голову, сгримасничал и стеснительно проговорил:

— Не борзо, но буквы разбираю, да и вообще, не язык это, а каверза одна.

— Значит, на эту неделю ты был назначен дежурным по раздаче лекарского снадобья и ухода за ранеными стрельцами, так?

Блюментрост пытливо сверлил здоровяка глазами.

— Ну так! Знамо, что я, а я и не отрицаю, — грубо ответил Григорий и вопросительно посмотрел на товарищей, как бы ища у них поддержки: «И чо он ко мне привязался?»

— А тебе известно, — продолжал свой расспрос ректор, — что по приказу главы Аптекарского приказа боярина Никиты Ивановича Одоевского в лечебных палатах день и ночь должен находиться дежурный подлекарь для дачи больным нутряными болезнями лечебного снадобья, а также, чтобы раненым, покалеченным, и обожженным делать примочки на раны и перевязывать их? — Ректор выдержал непродолжительную паузу — только для того, чтобы вся информация могла дойти до сознания стрельца. Затем продолжал: — Ты был назначен дежурным, но тебя не было в палатах всю неделю. Почему? Чем ты можешь оправдать свое отсутствие, почему раненые всю неделю не имели ни ежедневных промываний, ни перевязок и положенных им царской милостью бесплатных лечебных снадобий?

Все движения и шорохи в зале стихли. Пауза была недолгой, но Петру показалась она вечностью. Стрелец Григорий застыл в раздумье, на его массивных скулах, прикрытых нечесаной бородой, перекатывались желваки, злые глаза судорожно бегали, а правая рука нервно скоблила жесткими ногтями левую ладонь.

— Отвечай, стрелец Григорий. Оправдывайся! — торопил его Блюментрост.

Перестав чесать ладонь, Григорий запустил в копну рыжих волос огромную пятерню и смущенно проговорил:

— Все мази, пластыри и всякие настойки, которые противу гноя и которые алхимист Васька Шилов получает из Новой аптеки, у него закончились. Вот я и ждал дома, когда он новые травы приготовит, чтобы я смог отнести их в кокторий и алхимист-аптекарь приготовил бы из них мне новое снадобье.

— Вот как? — удивился доктор Блюментрост. — Какие же травы закончились у алхимиста Шилова? Назови мне их латинские названия. — Блюментрост прищурил глаза и внимательно смотрел на стрельца.

— Забыл я, как они называются, — отворачиваясь от пронзительного взгляда доктора, смущенно ответил стрелец, продолжая чесать голову.

— Если ты забыл названия, то какие же травы ты собирался отнести в кокторий Новой аптеки, чтобы алхимист-аптекарь приготовил тебе нужное снадобье? Как же ты вообще собирался лечить своих товарищей, если не помнишь, из каких трав готовится лекарство противу гноя?!

Григорий вдруг насупился, глаза его засверкали гневом, он встрепенулся, расправил в сажень свои плечи и, дернув головой, с сарказмом проговорил:

— Товарищей?! Это кто же, Данилка-то Кикин, десятский с кривой рожей мне товарищ? — И он ногтями правой руки поскреб левую щеку с такой силой, что на всех рядах был слышан скрип волос, проскальзывающих между ногтями и подушечками пальцев. — Хорош товарищ! А то, что он, сучье отродье, еще до войны с басурманами на Кремлевском торгу воровством и подлогом промышлял и десятки невинных душ загубил… за это его надо было лечить.

Стрелец встал, оперся о стол обеими руками и зло, в упор смотря на доктора Блюментроста, проговорил:

— Моей женке Марфутке, царствие ей небесное, — Гришка повернулся в красный угол и трижды с поклоном перекрестился, — этот гад подсунул свою мошну с медяками и подал на нее ябеду в Земский приказ, что, мол, женка Васьки Башкина Марфутка на торгу у него мошну с серебром украла. Тут же бабу забрали на расспрос в приказ. Обыскали — ничего не нашли, послали человека в лавку на торг. Там под доской завернутая в тряпицу лежала мошна собаки Кикина с медными копейками. А когда посыльный вернулся в приказ, показать, что мошна Кикина с медяками никуда не пропала, Марфутку уже изломали на дыбе напрочь, так и кончилась жонка прямо там без покаяния. И я этого аспида должен считать своим товарищем, да еще лечить его, лекарство ему давать?! — злобно выкрикнул стрелец. — Да благодарение Господу, что этот изверг издох, сволочь!

Григорий шумно сел и, отвернувшись к стене, стал монотонно стучать по столу костяшками пальцев.

Пауза была короткой. Петр даже услышал треск сальной свечи, стоявшей от него на значительном расстоянии. Доктор Блюментрост выпрямился, слегка тряхнул головой, отчего букли его заколыхались и, понизив голос, сказал:

— Мне искренне жаль твою жену, стрелец Григорий, но свои усобные отношения решай у себя дома, а не переноси их на школу! Сюда ты направлен по указу нашего батюшки царя Федора Алексеевича и должен честно и без лукавства выполнять возложенные на тебя обязанности. И лечить ты должен того, кого тебе прикажут, — после чего, жестко добавил, — а что касается «забыл, как называются травы», то ты хитришь, стрелец. Как можно забыть то, чего не знаешь, и это показала практика под Чигирином. Ты и еще несколько учеников после окончания первого года обучения были направлены в полки для лечения раненых и увечных стрельцов. И как вы оказывали помощь раненым? — При этих словах Блюментрост впился в стрельца глазами. — Два подлекаря за татьбу и воровство в полках были сосланы на южные рубежи Московского государства. Ты же, как мне донесли, не смог прочитать ни одного написанного на склянках латинским шрифтом названия. В итоге дал стрельцу, у которого болел живот, вместо лекарственного настоя выпить примочку корневища аира и дудника, которая применяется для промывки гнойных ран. Не мудрено, что стрелец через некоторое время умер. Отчего он умер, никто не знал, но ты, испугавшись ответственности, бросил сумку с хирургическими инструментами, выданную тебе Аптекарским приказом, и сбежал на войну. Тебя нашли и вернули в школу. Но батоги, видимо, тебе не пошли впрок, и ты пошел бражничать. Вчера я и алхимист-аптекарь Готфрид Грегори провели инспекцию на аптекарском огороде у Мясницких ворот. Как нам сказал алхимист Шилов, у него в складском сарае, где расположена главная поварня, на полках лежат несколько мешков высушенного растительного сырья, приготовленного для отправки на переработку в кокторий Новой аптеки. На каждом мешке латинским языком было написано и название растения, из которого это сырье было приготовлено, и твое имя. Ты должен был прийти, взять мешки и отнести в кокторий, где из него приготовили бы пластыри и настои противу гноя. Но так как ты латинский шрифт читать не можешь, ты не отнес сырье, а вместо этого, все дни проводил в кабаке на Никольском крестце. Тебя там видели и донесли. Это уже третий случай, когда ты нарушаешь царский указ и причиняешь убыток царской казне.

— Какой такой убыток казне я причиняю? — возмутился было Григорий, но голос его прозвучал сдавлено и глухо, а глаза тревожно забегали. Подсознательно он чувствовал, что обвинения ректора справедливы, и знал, что все, что сказал ректор, правда. Но ненависть к иноземцам возбуждала мозг к сопротивлению.

— Первый раз, когда под Чигирином ты бросил выданную тебе Аптекарским приказом сумку с хирургическими инструментами и отказался выполнять возложенные на тебя царем обязанности, а именно лечить своих товарищей. Второй убыток: за целый год обучения в школе ты получал жалование, которое потратил, но не оправдал. И третий раз: твое бражничество. Я считаю тебя неспособным к обучению. Поэтому глава Аптекарского приказа боярин Никита Иванович Одоевский сегодня примет решение, что с тобой делать. А пока ты предстанешь перед дьяком Виниусом.

Доктор Блюментрост сделал жест рукой, и четыре стрельца подошли к Григорию и встали от него по обе стороны. Тут же подскочил подьячий, вынул из-за пояса приготовленный лист бумаги и, разложив его на колене, внес в него имя стрельца Башкина.

— Связать ему руки, — скомандовал подьячий, закончив писать.

Стрельцы приготовили веревку и попытались заломить Григорию руки.

— Отринь! — взревел тот и легко скинул двух стрельцов, повисших на нем. — Не боись, не сбегу! Сам пойду!

Тогда двое стрельцов взяли Григория под локти, каждый со своей стороны, а двое других распределились — один спереди, другой сзади — и повели арестованного к двери. Перед самым выходом из зала Григорий остановился, повернулся к товарищам и, не удостаивая взглядом доктора Блюментроста, проговорил:

— Братцы, не поминайте лихом. Был я добрым воякой, порубал на своем веку немало басурман под Азовом и Астраханью, побродил по Дону в поисках вора Стеньки Разина. Но по воле государя нашего великого князя Федора Алексеевича призван был сюда иноземное лекарское дело изучать. Скажу вам как на духу: не любо мне это учение, не по вкусу мне перо и бумага и их латинские ереси. Бердыш и пищаль — вот мои талисманы! А лекарь я взаправду никакой, поэтому и не шло у меня учение. Простите родимые, если кого попусту обидел.

Он трижды поклонился своим товарищам в пояс, перекрестился и, повернувшись к подьячему, грубо проговорил:

— Ну, веди меня, слизь чернильная!

На глаза молодых стрельцов навернулись слезы, те, кто постарше, с сожалением смотрели на Григория и осеняли его крестным знамением.

— Ну, хватит выступать, — сказал подьячий и подал сигнал стрельцам, которые в толчки вышибли Гришку за дверь.

Глава одиннадцатая

Распределение

После того как дверь за рыжим стрельцом закрылась, стрельцы притихли, были слышны только шорохи, шепот да ерзание по лавкам. Все поняли, что ни рыжего весельчака, ни красивого казачка они больше не увидят. Многие считали виновником всего происшедшего именно ректора Блюментроста и за это мысленно призывали на его голову, а заодно и на головы всех остальных иноземных докторов страшные кары, которые обязательно их постигнут. В недалеком будущем эти угрозы для некоторых иноземцев оказались пророческими.

После дисциплинарного разбора доктор Блюментрост сделал еще одно сообщение:

— Теперь перейдем к учебным делам, эта информация касается всех присутствующих! Для того чтобы стать достойным лекарем, нужно не только давать больному лечебное снадобье, а раненому накладывать повязки и промывать раны. Очень важно с любовью и великим тщанием исследовать все, что до болезни ел человек и что во время болезни его тело из себя исторгает. Лекарь должен исследовать любые выделения больного: его фекалии и мочу, кровь и гной, слизь и различные струпья. И запомните, — назидательно проговорил ректор, — никакой брезгливости! И еще одно вы должны запомнить. За все, что происходит с больным, который имеет нутряную болезнь и находится на попечении Аптекарского приказа, отвечают доктор с аптекарем. За все, что происходит с раненым, покалеченным или обожженным, отвечает лекарь и алхимист. Надеюсь, это всем понятно? — Он вынул из обшлага левого рукава своего кафтана небольшой кусочек цветной ткани и обтер им лоб.

В зале наступила тишина, слышно было только потрескивание свечей и сопение некоторых совсем юных стрелецких детей.

— Сейчас мой коллега доктор Захарий ван дер Гульст раздаст вам на новый учебный год бумажные листы, собранные в тетради, а староста… — Блюментрост поискал глазами Кирилла, который тут же поднялся, чтобы его было видно. Ректор одобрительно кивнул головой. — А староста получит у библиотекаря перья, чернильницы, песочницы и рукописную книгу «Врачевская анатомия», по которой с завтрашнего дня вы будете изучать анатомию и хирургию.

При этих словах среди стрельцов послышались удивленные возгласы:

— Ух ты, на бумаге будем писать и чернилами!

— И знаменитую книгу увидим, — произнес сосед Петра.

Многие жители Москвы, в провинции тем паче, никогда не писали на бумаге, иные ее никогда не видели. Писали либо на бересте, либо на восковых дощечках. Даже в боярской думе не все бояре пробовали писать на бумаге, а некоторые просто отказывались от нее, как от еретической напасти.

В основном бумагой пользовались приказные люди — дьяки, подьячие и переводчики. Поэтому для Петра раздача бумажных тетрадей не была особенной новостью.

— Хочу предупредить всех под страхом наказания, — произнес ректор Блюментрост, возвышая голос. — На выданных Аптекарским приказом бумажных листах запрещается делать не относящиеся к учению записи или изображения. Бумажные тетради предназначены исключительно для рисунков растений и анатомических органов и скелетных костей. Шрифт должен делаться только латинскими буквами. Замарывание листов кляксами будет строго наказываться. А для того, чтобы не получались кляксы, перо в чернильницу нужно обмакивать аккуратно и каждое написанное слово должно посыпаться песком из песочницы. Уход за письменными принадлежностями — зачистка перьев, пополнение песка в песочнице — проводится самим учеником. Следующее: с сегодняшнего дня на старосту возлагается обязанность составлять списки назначенных дежурных в лечебные палаты. Таких списков должно быть четыре: у старосты, у меня, третий будет находиться в учебном зале, а четвертый — в самих лечебных палатах. Таким образом все руководство приказа — учителя школы, ученики, больные и раненые — будут знать, кто в данный момент дежурит.

— И последнее, — проговорил Блюментрост, — лекции по анатомии и хирургии будут читаться в этом зале два раза в неделю для всех. Уроки анатомии будет проводить доктор Келлерман, хирургии — лейб-медик доктор Даниил фон Гаден. Книга по анатомии, которая находится в библиотеке Аптекарского приказ, всего одна, поэтому только благодаря высочайшей милости нашего государя нам позволено было пользоваться для обучения этой книгой. Настоятельно рекомендую все, что будут рассказывать, показывать и объяснять доктора, записывать в тетради и заучивать на память.

Затем доктор медицины Захарий ван дер Гульст раздал всем скрепленные тесьмой тетради в несколько бумажных листов и лист прикрепления по направлению для изучения соответствующего предмета с расписанием занятий на новый учебный год. Согласно расписанию они разбивались на две смены: первая смена — утренняя, с первого часа дня и до обеда, вторая — после дневного послеобеденного отдыха до благовеста к вечернему богослужению. Петр был определен к алхимисту Василию Шилову. В его направлении было записано: «Ученик Петр Постников прикрепляется к алхимисту-дистиллятору Василию Шилову для обучения его медицинской ботанике. Занятия начинаются со второго часа дня».

«Если встать пораньше, — подумал Петр, — то до начала занятий можно успеть хотя бы сделать щенкам перевязку».

После того как завершилась раздача тетрадей и утверждено распределение по направлениям, доктор Блюментрост подозвал к себе старосту Кирилла и поручил ему назначить на следующую неделю дежурного младшего подлекаря и его помощника по наведению чистоты и порядка в палатах, а также уходу за больными.

— И еще, — добавил он, — один список положи вот на этот стол, — ректор кивком показал на массивный дубовый стол, возле которого по-прежнему стояла группа иноземных врачей. — А теперь иди к подьячему, помощнику дьяка Виниуса, и узнай у него, когда ожидать прибытия царя в школу.

Кирилл ушел, ректор снова присоединился к докторам, а стрельцы, получив паузу, расслабились и стали переговариваться, громко обсуждая сегодняшнее разбирательство.

Петр сидел и перебирал в памяти отдельные моменты событий, которым он только что стал свидетелем. Перед его глазами всплывало то возбужденно-испуганное лицо молодого казачка, то широкоскулое обиженное лицо Григория, а то ярким пятном взор застилали красные кафтаны караульных стрельцов с саблями у пояса, уводившиих в неизвестность двух учеников. Разноголосый шум, поднятый стрельцами, отвлекал Петра и мешал сосредоточиться.

Его раздумья прервал Кирилл, который, подойдя к ректору, что-то ему сказал. Оказалось, государю нездоровится и инспекция школы переносится на другое время. Доктор Блюментрост распустил стрельцов по домам и выразил надежду, что в грядущем учебном году ученики проявят больше интереса и усердия к учебе, и больше не придется проводить такие расследования, как сегодня. Перед уходом Петр поинтересовался у старосты Кирилла, далеко ли от лечебных палат Рязанского подворья находятся огороды Шилова.

— Близко, — махнул рукой староста. Он окинул взглядом Петра, и добавил: — Твоим шагом за полчаса дойдешь. На том ребята и расстались.

Глава двенадцатая

Размышления

Сегодняшний разбор так подействовал на Петра, что после роспуска учеников, он, погруженный в размышления, совсем позабыл о своих подопечных щенках, и вспомнил о них, только когда оказался уже на середине Никольской. Торговля на Красной площади, еще до того как к вечерне призывно прозвучал благовест Большого Успенского колокола, начала сворачиваться. При этом в торговых рядах всегда возникала невообразимая толчея. Пробиваться через людской поток и возвращаться назад Петру не хотелось.

«Ладно! Навещу их завтра», — подумал он, и более яркие впечатления от ареста провинившихся учеников сразу же вытеснили думы о щенках. «Что их ждет? Вернутся ли они снова в школу? Как говорил Кирилл, вины их очень серьезные».

Ему было жалко ребят, особенно было жаль казачка, симпатичного, жизнерадостного парня. Он пытался рассудить, кто прав — ректор или стрельцы. В его воображении стрельцы были и виноваты и в то же время невиновны. «Разве правильно лечить человека, по вине которого был замучен твой близкий родственник?» — размышлял Петр. Но в этот момент чей-то звонкий голос вернул его к реальности.

— Эй, Петька! — услышал он чей-то зов, подходя к своей усадьбе.

Петр всмотрелся и увидел, что в узкой улочке напротив соседской усадьбы его товарищи-сверстники играли в чехарду.

— Выходи, попрыгаем! — прокричал ему Никитка, — племянник ключника боярина Кашникова. Он, подобрав подол своего зипуна, уже готовился к прыжку через «козла». «Козлом» стоял Демьян — поповский сынок. Их усадьба была забор в забор с поместьем Постниковых. Демьян был примерно на два вершка выше Петра и имел очень длинные руки. Поэтому, встав «козлом», он напоминал неприступную гору и, чтобы перелететь через него, нужно было очень сильно разбежаться и высоко подпрыгнуть. Петр подошел к ним и решил посмотреть, как коротышка Васька, сын мясника, перепрыгнет через Демьяна. Васька долго раскачивался и готовился к разбегу. Демьян то и дело потирал ладони, согревая замерзшие руки, которыми упирался в обледенелый снег.

— Да прыгнешь ты, наконец? — оборачиваясь, крикнул Демьян и, увидев Петра, приветствовал его:

– Здорово, Петро.

Наконец Васька побежал, скользнул на льдинке и потерял скорость. Одновременно Демьян оторвал руки от земли, чтобы их потереть. Васька, не набрав в прыжке нужной высоты, тяжелой кучей застрял на спине Демьяна. Тот просел и, едва удерживая равновесие на скользком снегу, попытался скинуть с себя седока. Но тот крепко вцепился в Демьяна, а Никитка, уже разбежавшись, оттолкнулся от земли и в мгновение ока оказался на спине товарища позади Васьки. Длинные ноги Демьяна не выдержали груза, подогнулись, и все трое полетели в снежную кашу и кубарем выкатились на Мясницкую, уткнувшись в забор боярина Кашникова, чем вызвали злобный лай его дворовых собак.

Петр от души посмеялся над ребятами, когда те, тоже смеясь и отряхиваясь, сплевывали попавшую в рот землю со снегом.

— Давай, Петька, вставай «козлом», — приглашали они его, — поиграем, а потом побегаем наперегонки.

— Сегодня не могу, много задали в школе, — сказал Петр участливо, — завтра наверстаем, — добавил он и, махнув приятелям рукой, пошел к своей калитке.

Но ни завтра, ни послезавтра, ни в другой день Петр больше не проводил свободное время с товарищами. Учеба в лекарской школе полностью поглотила все его время.

Дома все оставалось по-прежнему: Марфа Антуфьевна все еще находилась в бане под неусыпным надзором повитухи Прасковеи. Василий Тимофеевич был в отъезде, Глашка, как обычно, носилась по двору, постоянно что-то перенося с места на место, а Микола хлопотал по дому.

— Милости прошу, Петруня, отобедать, — сказал он вошедшему в горницу Петру.

— Спасибо, — утомленно проговорил Петр, — пахнет вкусно, но есть не хочется. В сон клонит, устал.

— Это не дело, Петруша, кушать надо, ты же еще отрок — растешь.

— Да куда же мне еще выше-то расти? — усмехнулся Петр. — Итак чуть ли не вдвое приходится наклоняться, проходя в дверь.

— А ничего, барчонок, лишний рост не помешает, — отозвался слуга и доверительно добавил: — Все лучше, чем шариком кататься, как эта соседская карлица — жонка боярина Кашникова. Када она садится в возок, особливо в дощь, кажется, что это не сама боярыня, а ейная шляпа с ногами в возок пролезает.

Петр улыбнулся про себя, но промолчал.

Так как день был скоромный — вторник, Микола поставил на стол щи с солониной и головку лука, пирог, начиненный бараниной, гречневую кашу, кислый сыр, малиновый и брусничный морс и кисель из овсяной муки с молоком. Несмотря на то, что кроме утренней кружки кваса Петр целый день ничего не ел, обильный обед не вызывал у него голодного аппетита. Он устало снял кафтан, а Микола стащил с него сапоги и подал, как обычно, домашние лапти. В доме было хорошо натоплено. Ожидая, что Марфа Антуфьевна скоро вернется из бани в дом, Микола сильно разогрел печь, отчего возле нее находиться было жарко. Петр сел за стол. Мысли о двух стрельцах, которых сегодня публично наказали за нерадения к учению и злодеяния против царского указа, не покидали его голову. Отдельные эпизоды расспроса яркими картинами всплывали у него перед глазами. Лениво, как будто он месил глину, Петр перемешивал деревянной ложкой щи, отталкивая к краям плошки жирные куски солонины. Он без особого удовольствия съел несколько ложек щей и, отодвинув их в сторону, потянулся к гречневой каше.

«Я бы, наверное, тоже тятеньке помог, а уж убийцу своего родственника точно не стал бы лечить никогда! — размышлял он, ковыряя кашу ложкой. — Да, но как же тогда при этом не нарушить царский указ?» — На этот вопрос он не находил ответа. Не проглотив ни одной ложки гречки, Петр взял кружку овсяного киселя, отпил два-три глотка, и вдруг его осенило: «Вот что им нужно было сделать — подать челобитную доктору Блюментросту и попросить его заступничества перед дьяком Виниусом.

Но тут же он вспомнил, что стрельцы презирают иноземцев и не станут им кланяться — просить их защиты. Да… а ректор, думаю, поступил правильно, что отправил их на расспрос к дьяку. Ведь он не имел ничего личного против стрельцов, а строго соблюдал данную царю присягу учить их с прилежанием».

Мысли у него в голове все труднее и труднее складывались во фразы, усталость брала свое. От жары его разморило и потянуло в сон. Петр через силу допил свой овсяный кисель с молоком, отодвинул чашу и, уперев локти о стол, устало, как на подпорку, положил подбородок на ладони и полусонными, невидящими глазами смотрел перед собой.

«Раз эти стрельцы нарушили свою присягу, значит, они виноваты, — продолжала крутиться в голове навязчивая мысль. Но дальше этой фразы мысли не продвигались, мозг от жары плохо соображал. — А что ректор Блюментрост… Они сами виноваты. Блюментрост…Стрельцы.… И почему Кириллу не нравится ректор?..»

Петр шептал еще какие-то слова, едва шевеля губами, веки его смыкались, голова стала такой тяжелой, что соскальзывала с рук и чуть не ударялась о стол. Наконец он скрестил руки на столе и положил на них голову. Незаметно мысли о стрельцах затуманились, растворились в памяти и отошли на задний план, а в сознании всплыл грядущий, завтрашний день, его первый настоящий учебный день. Как написано в листе распределения, он должен быть на аптекарском огороде за Мясницкими воротами… апреля, числа десятого во втором часу дня и предстать перед алхимистом-дистиллятором Василием Шиловым, своим будущим наставником по медицинской ботанике. Петру тут же вспомнилась история, которую ему сегодня в школе рассказал про Шилова Кирилл. Глубоко погрузившись в свои мысли, Петр вдруг отчетливо, как наяву, увидел крестьянское широкомордое, все в шерсти, как у оборотня, лицо Василия Шилова. Вместо нормальных человеческих рук и ног у него были копыта буйвола, а на лбу среди шерсти торчал длинный белоснежный рог. Шилов стоял посреди бескрайнего поля, мотал из стороны в сторону головой и бил копытом землю. Почему-то комья мерзлой земли летели в сторону Петра. Он уворачивался и отмахивался от них.

Вдруг Шилов увидел Петра, как будто только и ждал, когда тот появится. Он с размаху вонзил свой рог в землю и, упершись всеми четырьмя копытами, стал рогом распахивать пашню, разбрасывая землю по сторонам. Петр не понимал, зачем алхимист Шилов вспахивает это поле и что он хочет на нем сажать. Он как завороженный смотрел на учителя. Шилов ветром носился по пашне, перепрыгивая от одной распашки к другой. Петр, стоявший в отдалении и наблюдавший за ним, не заметил, как огромный рог оказался совсем близко от него. В ужасе он отпрянул назад и хотел бежать, но ноги увязали во вспаханной земле. Теряя равновесие, он, чтобы не упасть, вытянул руки вперед, надеясь за что-то ухватиться, но впереди, кроме воздуха, ничего не было. Петр остановился и, предчувствуя неминуемую гибель, с ужасом оглянулся. Голова Шилова-буйвола бешено моталась в разные стороны, а быстро приближающийся рог своим сиянием слепил Петра. Он покачнулся и, теряя сознание, стал падать. И в этот самый момент рог, словно широкая ладонь, подхватил Петра, вознес его на невероятную высоту и осторожно положил на пушистые и мягкие облака. Руки Петра разъехались в стороны, миска с кашей и глиняная кружка слетели на пол, а голова бессильно, с глухим стуком опустилась на стол, и он провалился в глубокий сон.

Микола быстро принес из подклети набитый соломой тюфяк, расстелил под окном на лавке, снял с Петра зипун и осторожно перенес заснувшего отрока на приготовленную постель, а потом накрыл тонкой холщовой простыней, чтобы ему было не так жарко. Во сне он некоторое время с кем-то боролся, дрыгал ногами, что-то бубнил, но затем успокоился, вытянул ноги и тихо засопел.

Глава тринадцатая

Опоздание

Петра разбудил перезвон московских колоколов, призывающих православных к вечерне. Он вскочил с лавки так стремительно, как будто его кто-то укусил или ему приснился невероятно страшный сон. Взбудораженный, он откинул простыню, сел на лавку и некоторое время тупо смотрел сонными глазами на окно. В голове продолжал прокручиваться все тот же сон, который ему привиделся, когда он заснул за столом. «Почему мне приснился такой странный сон? Алхимист Шилов в обличии какого-то буйвола, да еще с рогом.… Надо же, и приснится такое…»

В клети и на улице было темно, лунный свет тусклым лучом проникал в комнату через толстую мутноватую слюду на окне, создавая на противоположной стене шевелящиеся, как щупальца огромного животного, тени от ветвей дуба. Наконец, окончательно проснувшись, Петр почувствовал какое-то внутреннее беспокойство, но не мог понять, что его тревожит. Он встал и ощупью пробрался к двери, вышел в сени, где в корзине лежали россыпью лучины, взял несколько штук и, поднявшись в крестовую комнату, от лампадки зажег одну из них. Лучина слеповато, едва заметным светом освещала ступеньки лестницы. Осторожно ступая, он стал медленно спускаться. Но вдруг остановился и застыл. Неожиданно мозг пронзила мысль: «Щенки! Господи, я совсем забыл о них, они ждали меня». Петр корил себя за то, что после школы свернул на Никольскую улицу, а не пошел по Варварке. Но, с другой стороны, у него не было с собой ни бинтов, ни мази, и было бы еще хуже, если бы он пришел с пустыми руками и не смог бы им ничем помочь. И как бы тогда к нему отнеслась их мамаша? «Когда же мне их навестить? — размышлял он. — Сейчас? Нет, уже поздно, да и небезопасно ночью ходить по Москве. На всех дорогах стрельцы Земского приказа уже, наверное, выставили рогатки. Если только завтра, сразу после пробуждения, но так, чтобы не опоздать на свое первое занятие по ботанике. Дьявол, — сокрушался Петр, — ведь я даже не знаю, где находятся эти аптекарские огороды. Завтра придется очень рано встать, чтобы успеть навестить щенков, оттуда бегом вернуться к Мясницким воротам, а там спрашивать у кого-нибудь про огороды алхимиста Шилова. Как же я не узнал у Кирилла, по какой именно дороге от Мясницких ворот нужно идти к огородам».

Раздумывая, Петр незаметно спустился в подклеть. Его голова была занята бессвязными мыслями о щенках, которые иногда перебивались непонятным сном о Шилове. Поэтому, когда он оказался в подклети, то не смог ответить на вопрос, зачем он здесь. Озираясь по сторонам, Петр вдруг увидел стоявший на столе расписной туесок, наполненный до краев медом, и вспомнил: «Бог мой, у меня же кончилась мазь, и нет бинтов. Нужно срочно все приготовить». Закрепив зажженную лучину в светец, Петр ощупью нащупал корзину, сунул в нее руку и захватил полную горсть размельченной травы чистотела, высыпал его в небольшой глиняный горшок, взял со стола туесок с медом и поднялся обратно в клеть. Печь, которую Микола жарко натопил, была еще достаточно горячая. Смешав в глиняном горшке траву с медом, Петр поставил горшок в печь и стал ждать, когда смесь нагреется, чтобы сбор чистотела хорошо пропитался медом. Ждать пришлось недолго, прошло не больше двадцати минут, и над горшком стал подниматься уже достаточно густой пар. Он вынул горшок и тщательно перемешал содержимое до однородной массы. Получилась желтовато-зеленая тягучая смесь со жгучим, горьковатым запахом. Он отнес горшок остывать и отстаиваться опять в подклеть, а сам принялся нарезать из холста узкие ленты и скручивать их в бинты. Когда мазь и бинты были приготовлены, Петр успокоился, аккуратно сложил все в сумку и со спокойной душой пошел спать уже в свою постель.

Сквозь сон Петр услышал гулкий удар большого колокола на колокольне Ивана Великого, возвестившего, что наступил первый час дня. Петр открыл глаза и замер, прислушиваясь к шуму, доносившемуся со двора. Это Микола рубил дрова. Петр лежал, и с закрытыми глазами прислушивался к мерным ударам топора о податливое дерево. Вдруг снова прозвучал колокол Ивана Великого, но это уже был колокольный звон, призывающий православных к утренней молитве. Петр в ужасе вскочил с кровати, подхватил полы исподней рубахи и заметался по комнате в поиске своей одежды, повторяя про себя: «Проспал! Проспал!» Проблески солнечного утра едва пробивались через маленькое слюдяное окно. Не найдя ни портов, ни сапог, Петр подошел к окну, выставил раму и с ноткой злости прокричал:

— Микола, а ну подь сюда! — Он сел на кровать и в ожидании слуги стал нервно дергать рукой простыню, думая, когда ему навестить своих щенков. «Если сначала пойти к ним, а оттуда вернуться к Мясницким воротам и там у кого-нибудь спросить, где огороды алхимиста Шилова.… Ой, нет, не успею. Мне в начале второго часа нужно уже быть у алхимиста Шилова. А если опоздаю на урок, то неизвестно, чем это закончится, вон, вчера двоих увели…»

— Доброго здравия, — тяжело дыша, сказал Микола. Но увидев возбужденное и злое лицо барчука, насторожился. Он почувствовал, что отрок чем-то раздосадован, но приписал это его утомлению, поэтому с опаской в голосе спросил:

— Звал, хозяин?

— Ты почему меня не разбудил?! — почти выкрикнул Петр. — Где моя одежда, почему ее нет на месте?

Микола виновато и растерянно стал озираться в поисках его одежды.

— Ты что не знаешь, что я должен рано утром идти на учебу? Я из-за тебя проспал и теперь опоздаю на свой первый урок!

Петр сердито взглянул на Миколу.

— Одежда твоя, боярин, лежит, где ей и положено, — на сундуке. — Микола поклонился Петру и, не разгибаясь, быстро подошел к комоду, сбоку от которого стоял обитый медью сундук.

— Вот, — Микола охапкой взял всю одежду Петра и с поклоном поднес барчуку. — Порты, зипун и сапоги, — перечислил он.

— А твой кафтан, боярин, висит, где ему и положено, — в сенях, — добавил слуга. В один миг Микола как будто сдулся, плечи его опустились, голова склонилась вниз, весь он съежился и стал казаться меньше. Подойдя к двери, он склонил голову и, скрестив руки внизу живота, стал молча ожидать дальнейших приказаний.

— Хорошо, — сказал Петр. Он сел на лавку и снова погрузился в свои мысли.

— Ты давеча, Петруня, после обеда, когда я тебя перенес на лавку, — тихо, с придыханием заговорил Микола, опасаясь неожиданной вспышки гнева у хозяйского сына, — так сладко заснул, что, когда я вернулся, ты уже ушел к себе в спаленку, я загасил лучину и не стал тебя боле беспокоить. Откудова мне, холопу твому неразумному, было знать, что тебя надо рано будить.

Внезапно взгляд Петра упал на ученическую сумку.

— Господи! — воскликнул он и вскочил с лавки. — Что же я сижу! Мне же бежать надо! Я опоздаю.

О щенках он на время забыл, все его мысли были о том, чтобы успеть к назначенному часу на урок ботаники. Как был в исподнем, Петр натянул порты, самостоятельно надел сапоги и, поспешив к двери, на ходу крикнул:

— Микола, захвати мою сумку, спускайся вниз, приготовь мой кафтан и жди меня в сенях, я мигом в крестовую комнату.

Наскоро помолившись, Петр сбежал по ступеням в сени, где Микола уже наготове держал кафтан и кружку кваса.

— Боярин, — воскликнул Микола, — как же ты пойдешь, ты же зипун забыл, я щас, мигом принесу.

Слуга побежал в комнату Петра, но тот уже не думал о зипуне. Допив утреннюю порцию кваса и перекинув через плечо свою сумку, он выскочил на улицу и, даже не попрощавшись со своими любимцами молоссами, широким размашистым шагом пошел в сторону Мясницких ворот.

«Где эти огороды? — думал он, не замедляя шага. — Как мне их найти? В стороне Покровского их точно нет, я бы знал, мы до этого села часто бегаем. Надо идти вправо, — решил он, — там нужно искать. А со щенками как быть? Может, сегодня в послеобеденный отдых.… А успею ли? — засомневался он. — Ладно, если не успею, то завтра утром перед уроком анатомии обязательно их навещу».

С этими мыслями Петр уже более спокойным шагом продолжал идти в направлении Мясницких ворот. Проходя мимо Рязанского подворья, он остановился и через щель в калитке посмотрел вовнутрь. Двое стрельцов, которых он вчера видел в классе, стояли на крыльце и разговаривали с каким-то попом в рясе. Лица у них были серьезные, и они с большим вниманием слушали слугу божьего.

«Надо же, — удивился Петр, — сколько раз пробегал мимо этого частокола и ни разу не задумывался, кто за ним обитает. Так вот они, лечебные палаты, о которых говорил староста. Надо же, только первый час дня пробил, а эти уже на службе. А мне еще добираться до огородов и искать их». Он вдруг остановился и подумал: «А не спросить ли у них? Нет, не стоит, еще направят не в ту сторону, потом смеяться будут. Сам найду!»

И он широким шагом, обходя скользкие места, добрался до проходной башни Мясницких ворот. От них в разные стороны вели несколько широких накатанных дорог — одна, как уже знал Петр, вела в село Покровское, другая шла вдоль белокаменной стены Белого города. Прямо, в параллельных направлениях в снегу были протоптаны две узкие тропинки. Петр вспомнил: Кирилл вчера говорил ему, что до огородов его шагом полчаса ходьбы, а в какую сторону, не уточнил.

Недолго думая, он выбрал крайнюю правую — и не ошибся. Соскальзывая с узкой тропы и утопая в подтаявшем снегу, он вскоре достиг небольшого оврага. Внизу, под прозрачным ледяным навесом, свисающим над водой, весело перепрыгивая через небольшие ледяные пороги и лежавшие под водой обломки веток, журчал серебристый ручей. По ту сторону оврага, метрах в десяти от воды, вдоль всего ручья словно изгородь стояли ели метра два-три высотой, а за ними просматривался частокол, уходивший от ручья по склону холма вверх. Несмотря на прохладное утро, косые лучи только что взошедшего солнца уже заметно пригревали на открытом пространстве снежную толщу, особенно это явно просматривалось на пологом склоне, образуя на белом снегу мелкозернистую наледь. Петр нащупал ногой твердую опору и только хотел оттолкнуться и перепрыгнуть на другой берег ручья, как воздух огласили звуки Всесвятского колокола, возвестившего о наступлении второго часа дня. «Опоздал!» — в ужасе воскликнул он про себя и, легко перепрыгнув ручей, быстрым шагом устремился через лесополосу к ограде. Следуя по тропе вдоль забора, Петр дошел до угла и очутился на широкой, утоптанной площадке. Тут же находилась и калитка. Он нажал на ручку — калитка открылась. Несмело войдя в нее, Петр огляделся. Его взору предстало разбитое на продолговатые квадраты большое поле. Эти квадраты были отделены друг от друга плетеными оградами, жердями, а где-то и врытыми в землю бревнами. Очищенные от снега пространства между делянками были обильно посыпаны измельченной корой и стружками и служили, как предположил Петр, дорожками. Некоторые квадраты были перекопаны и имели черный цвет со снежной проседью на комьях земли. Там Петр увидел людей в стрелецкой одежде, которые с усердием мотыгами вспахивали землю, обходя кусты и деревья. «Ого! — воскликнул про себя Петр, — Кругом уже черным черно!»

Он посмотрел вправо и заметил несколько прямоугольных квадратов земли, еще покрытых блестящей, но уже серо-желтоватой коркой подтаявшего снега.

«Когда же они сюда пришли, что успели столько перекопать? — Петр нахмурился и сам себя мысленно обругал: — Выходит, что я опоздал?» Справа от калитки, почти вплотную к частоколу, стоял продолговатой формы сруб, в котором было прорезано несколько окон, затянутых слюдой, а на крыше торчала высокая каменная труба, из нее вился тонкой струйкой едва заметный на фоне голубого неба белый дым. К срубу примыкало несколько навесов. Полагая, что алхимист Шилов в срубе, Петр хотел было пойти туда, но неожиданно его внимание привлекло грубое и гортанное ржание, доносившееся с нижней части поля. Он обернулся и, заслонив ладонью глаза от солнца, посмотрел в ту сторону. На дороге, проложенной вдоль забора, в самой ее низине, шел старый брюхастый мерин палевого цвета. Он был запряжен в грубо сколоченную повозку, на которой была закреплена большая пузатая деревянная кадушка. Повозку сопровождал мужик, по походке и поведению похожий на крестьянина, и был он подстать коню, такой же кряжистый и крепкий. На вид ему было лет сорок. Он был одет в кафтан землисто-серого цвета из грубой посконной ткани, подпоясанный красным кушаком. На ногах — высокие из воловьей кожи сапоги, в которые были заправлены холщевые порты, а его голову прикрывал помятый и сильно выцветший голубой грешневик. Мужик шел рядом с конем и время от времени правой рукой в такт колыханию повозки слегка подхлестывал его поводьями по крупу. Их движение напоминало качающуюся на море лодку. Но вот одно колесо неожиданно наехало на колдобину, синхронность нарушилась, из бочки выплеснулась вода и веером обрызгала правый рукав кафтана мужика. Хозяин беззлобно выругался, стряхнул с кафтана воду, ударил поводьями лошадь по крупу и в том же ритме зашагал за ней дальше. Петр, вспомнив рассказ старосты Кирилла, уже догадался, что это и есть алхимист Василий Шилов.

Глава четырнадцатая

Урок ботаники

Когда Шилов не торопясь подвел своего мерина к коновязи, Петр, ежась от холода, подошел к нему и поприветствовал, низко, в пояс поклонившись:

— Доброго здоровья, учитель!

— Ты кто? — привязывая коня к столбу с кольцом и не глядя на Петра, спросил Шилов.

— Я Петр Постников. — Юноша еще раз нерешительно поклонился. Я к тебе по распределению, вот бумага. — Он вынул из сумки лист и протянул алхимисту.

Шилов, не глядя ни на Петра, ни на протянутый им лист, проговорил:

— Ты сегодня опоздал! И меня не интересует почему. Еще раз не придешь вовремя, напишу челобитную дьяку Виниусу, и тебя выпорют. Опоздаешь второй раз, получишь батоги и тебя сошлют либо в Сибирь, либо туда, где промышляют татары. — Шилов не останавливаясь, пошел к навесам. Пройдя несколько шагов, он обернулся, и проговорил: — Иди за мной.

Они подошли к последнему, примыкающему к частоколу деревянному строению без окон. Шилов из-за широкого голенища вынул ключ и открыл дверь, больше похожую на ворота. Перед взором Петра предстал просторный чулан, в котором, как он догадался, хранился весь огородный инвентарь. Вдоль стены на земле стояли несколько зубчатых борон, однозубые сохи, в самом углу, рядом с сохами, лежало древнее пахотное орудие — рало. В другом углу на земле собранные в кучу лежали косы, грабли, вилы и несколько деревянных лопат с засохшими, видимо, с прошлого года, не чищеными комьями грязи. В середине чулана, у стены, прижатый жердью стоял стол из нетесаных досок, на котором лежали, как бы приготовленные к работе, несколько мотыг, тяпок, один рыхлитель и цалда. Петр без особого любопытства осмотрел содержимое чулана, потому что такие же орудия, но в меньшем количестве имелись практически на каждом дворе.

— Бери мотыгу, тяпку и вон ту лопату, — ничего не объясняя, сказал Шилов, и показал в противоположный угол, где рядом с вилами-тройчатками стояла деревянная лопата.

— И вот тебе еще… — Алхимист подошел к плетеной корзине, вынул из нее дерюжный мешок и сунул его Петру в руки.

Шилов твердой поступью пошел в сторону еще заснеженного и огороженного низкой плетенкой участка земли. Пройдя несколько шагов, он остановился и оглянулся.

— Где инструмент? — грубо спросил он идущего позади Петра.

Петр замер, и удивленно вытаращил на алхимиста глаза. Но, оправившись и ничего не спрашивая, бегом вернулся и взял со стола все то, что велел учитель.

— А мне что-нибудь нужно будет записывать? — робко спросил Петр, когда они подошли к заснеженной делянке.

— Ты сюда пришел практикой заниматься, а не болтовней! — отрезал алхимист. — Глупой схоластикой будешь с немчинами развлекаться в Аптекарском приказе. — Он усмехнулся и пристально посмотрел на Петра. Под его жестким, если не сказать злобным, взглядом Петр почувствовал, что стал меньше ростом.

— А ну, дай! — Шилов протянул руку. Петр растерялся и не понял, что просит учитель. — Мотыгу дай, — уточнил тот.

Шилов обхватил двумя руками рукоять мотыги, приноровился и со всего размаха вонзил широкий и длинный налопатник через обмякший наст в землю. Железо со скрежетом вошло в грунт. Отклонив рукоять мотыги от себя, Шилов вывернул большой кусок мерзлого, но уже подернутого теплом и размягченного дерна. Из клубня земли как свечки торчали несколько серовато-белых кореньев толщиной с небольшую ветку. — Шилов тяпкой разрыхлил дерн, очистил коренья от земли и, положив их на широкую, в грязных трещинах ладонь, показал Петру:

— Будешь перекапывать этот участок, тебе будут попадаться вот такие корешки, — он поднес ладонь ближе к лицу Петра, чтобы тот хорошенько разглядел их, — все складывай в мешок.

С этими словами он так же сноровисто вонзил мотыгу в землю, повернулся и, тяжело продавливая снег, пошел к срубу. Но, отойдя на несколько шагов, добавил:

— Участок небольшой, ты должен перекопать его сегодня до обеденного отдыха! У нас мало времени, снег скоро сойдет, земля мягкая, копается легко. Сегодня обязательно нужно собрать все коренья, иначе опоздаем. Сумку свою, — Шилов махнул рукой в сторону подсобных строений, — можешь оставить под навесом.

С этими словами Василий Шилов ушел, оставив Петра в растерянности. Не зная, с чего начать, он окинул взглядом участок, который ему поручили вскопать. Его размер вызвал у Петра неподдельный страх.

«Как же можно вскопать столько земли, да еще до обеденного отдыха, — подумал он. — Здесь не меньше двадцати пяти — тридцати саженей, как в батюшкиной усадьбе. Даже бобыль Прошка Шишагин, которого тятенька два раза в год для обработки нашего сада вывозил из Морозовки — их родовой деревеньки, что находилась в Дмитровском уезде, дай Бог, за неделю справляется с ним. А мне поручено вскопать почти такой же — но до обеда я вряд ли это осилю. Правда, этот Прошка ленив, собака, спит сволочь, как говорит тятенька, до обедни, оправдывает свою фамилию».

Затем Петр посмотрел на стрельцов, которые на расстоянии двадцати-тридцати саженей от него тоже перекапывали землю. Они работали споро. То и дело в разных участках огорода в воздух взлетали мотыги и тяпки, и белоснежная поверхность на глазах превращалось в черное вспаханное поле. Некоторые стрельцы работали без кафтанов, а двоим было так жарко, что они сняли даже зипуны, оставшись в одном исподнем. От их мокрых спин в холодном воздухе поднимался пар. Глядя на них, Петр ежился, потому что сам он был без поддевки и, пока ожидал алхимиста Шилова, немного замерз. Солнечные лучи уже заметно потеплели, но не настолько, чтобы Петр мог согреться. Где-то вдалеке глухо пробил колокол. Петр ужаснулся: «Третий час пошел! У них чуть ли не половина пашни вскопана, а я еще даже и не приступал. Надо начинать, нечего сокрушаться! — решительно сказал он себе. — Будет позор и наказание, если стрельцы свое задание выполнят, а я нет». У Петра в голове сразу всплыла картина вчерашнего разбора, но на месте стрельцов он увидел себя. «Нет-нет, этого нельзя допустить! Раз они смогли, я тоже смогу».

Тут он увидел валявшийся на земле корень, который ему только что показывал алхимист Шилов. Петр поднял его и стал разглядывать. «Непонятно, зачем их нужно собирать? Он прокрутил между пальцев небольшой бело-серый корешок. Не лучше ли сразу выбрасывать в какую-нибудь канаву? Ими же, наверное, вся земля утыкана. Чудно». — Но тем не менее, корешок бросил в мешок.

Петр взял мотыгу, приладился к ней и, как это делал алхимист Шилов, размахнулся и ударил острием в землю. Он не сразу понял, что произошло. Несколько мгновений стоял и рассматривал свои растопыренные, пустые руки. Мотыги в них не было. Он взглянул на место, куда метил мотыгой. На побуревшем снегу была заметна узкая белая полоса чистого зернистого снега. Петр догадался, что мотыга, едва коснувшись поверхности снега, вылетела у него из рук, но он этого даже не почувствовал. Вдруг Петр услышал смех и поднял голову. Ближайшие к нему три стрельца заливисто смеялись и, показывая на него пальцем, призывали других повеселиться вместе с ними.

— Эй, ты, долговязый! — кричал ему один из них. — Ты че, мотыгу-то не привязал? Она же живая, не знал, что ли?

Раздался дружный смех. Петр оглянулся и увидел, что его мотыга отлетела саженей на пять и лежала около плетня.

— Возьми у Шилова пеньку! — посоветовал ему другой стрелец. — У него пенька самая надежная. Привяжешь к ноге, боле не сбежит. — Стрельцы опять заржали.

Петр старался не реагировать на насмешки. Он шел к мотыге и думал: почему это чертово орудие выскочило у него из рук? Он поднял мотыгу и вернулся на то место, где алхимист уже положил начало вскапыванию. Рассматривая мотыгу, Петр увидел, что налопатник имеет небольшой наклон вовнутрь. Он взялся за рукоять мотыги чуть выше середины и медленно попробовал вонзить ее в землю. Не получилось, лезвие опять скользнуло по воздуху, не задев даже снега.

«А, вот, наверное, в чем дело, при моем росте мотыгу нужно брать за самый конец рукояти», — обрадованно сообразил он и, потерев для согрева руки, уверенно взял древко за самый конец и медленно, проверяя траекторию движения налопатника в воздухе, сделал несколько рубящих движений. Мотыга плавно под небольшим углом вонзилась в снег, но уже под ним все равно обухом скользнула над землей, даже не задев ее.

«Опять не получилось! — расстроенно прошептал он. — Как же алхимист так ловко и быстро вонзил мотыгу в землю?»

Петр еще несколько раз приноравливался под веселые издевки стрельцов правильно ударить мотыгой, чтобы нож вошел в землю.

— Никодим, — крикнул один стрелец на соседнем участке своему товарищу, — глянь-ка на долговязого, мотыгу никак не запряжет. И так ее приладит, и этак, не хочет мотыга землю пахать, хочет мотыга летать, — словно песню пропел стрелец, и все опять засмеялись.

Петр закусил нижнюю губу и, не обращая внимания на шутки, упрямо продолжал колдовать над орудием, но у него все равно ничего не получалось.

— Слышь-ка, Макарий, — крикнул Никодим тому стрельцу, который его позвал. — Дай совет долговязому, пусть возьмет заступ, на него хоть наступать можно, чай не улетит.

— Да у него и с заступом не получится, — махнув рукой, сказал Макарий, — там же тоже нужно кланяться земле, а он не привык кланяться, вишь, в какую версту несгибаемую вымахал, как свеча. От свечи хоть польза есть — та светит, а энтот только кряхтит…

Хоть и неприятно было слышать откровенную критику в свой адрес, Петр молча снес обиду и не стал открыто вступать в перепалку со стрельцами. Он понимал, что любая агрессия с его стороны приведет только к дополнительным насмешкам и восстановит их против него. А к тому же перепалка отнимет у него время, которого и так осталось не много, потому что не за горами момент, когда колокол пробьет четвертый час. Поэтому он оставил насмешки без ответа и продолжал размышлять, почему эта, на вид простая, штука в его руках не работает. Услышанные им от стрельца слова «верста» и «кланяться земле» почему-то застряли у него в голове. «Что они имели в виду, когда назвали меня «несгибаемая верста», и причем здесь «кланяться земле?»

Петр несколько раз повторил про себя эти слова. Он никак не мог их связать, но чувствовал, что они явно имели какое-то значение. Он быстро всей своей долговязой фигурой обернулся к стрельцам. Те, увидев резкость, с которой Петр посмотрел в их сторону, приняли его движение за агрессию. Они выпрямились и насторожились, ожидая, что сейчас парень станет с ними ругаться и, возможно, попробует затеять драку. Но Петр вместо этого стал смотреть на того стрельца, который не участвовал в их игре, а продолжал методично рыть землю мотыгой, не разгибая спины. Петр долго молча наблюдал, как этот юноша примерно его лет в насквозь мокром исподнем ритмично отваливал кусок за куском черный мерзлый грунт, откатывал их в сторону и снова врезался в землю. «Так вот в чем моя ошибка! — чуть ли не вслух прошептал Петр. — Вот почему я «верста», и вот что значит «кланяться земле!» И он неожиданно расплылся в улыбке.

Петр обратил внимание, что стрелец, работая мотыгой, все время находился в согнутом положении и выпрямлялся только для того, чтобы сделать несколько глубоких вдохов. Он уверенно захватил рукоять мотыги на нужном уровне, согнул туловище дугой, приноровился и, не разгибая спины, сделал несколько пробных взмахов, без усилия ударяя орудием по земле. Лезвие мягко, меньше чем наполовину вошло в землю.

— Получилось! — прокричал он громко и затряс руками в воздухе.

Стрельцы, напуганные его криком, обернулись и уставились на него. Кто-то из них полушепотом высказал предположение:

— Уж не умом ли он тронулся?

— Господи, помоги убогому, — сказал другой и перекрестился. Но другие, увидев, что мотыга у Петра врезается в землю, а снег вокруг от вывернутого дерна чернеет, стали удивленно закатывать глаза и качать головами, как бы говоря: «Надо же, сам справился!».

— Да, Никодим, — сказал стрелец своему товарищу, — знать, работает у отрока голова, вишь, сам понял, в чем ошибался.

— А закричал-то он, верно, от радости, что все у него получилось, — согласился с ним Никодим.

— Знамо, что от радости. А все же ловко же он эту мотыгу взнуздал, добавил Макарий. — Молодец!

Сохраняя захват и положение корпуса и не обращая внимания на теперь уже хвалебные реплики стрельцов, Петр ритмично врезался мотыгой в грунт. Отвалив на поверхность несколько крупных, на вид маслянистых, черных комов земли, из которых во все стороны торчали серые сочные и упругие пупырышки, Петр, как и алхимист Шилов, тяпкой размельчил комья, собрал выпавшие из них корни, положил на ладонь и еще раз посмотрел на них. «Что же это за корешки? Для чего он велел мне их собирать?»

Он бросил их в мешок, а один очистил от земли и с любопытством стал ощупывать. Корень был гладким и упругим, но почему-то, как ни странно, не холодным, как будто только что и не лежал в ледяной земле. Петр надавил на корень пальцами. На обломанном кончике выступила капля прозрачной жидкости. Смочив в ней пальцы, он растянул их в стороны. Между ними протянулась тогкая словно паутина, упругая нить. «Странные корни», подумал он и посмотрел на стрельцов, которые, прервав насмешки, вернулись к своей работе. Вскопанная ими делянка была вся сплошь усеяна похожими на спутанные нитки корнями. Но их никто с земли не собирал. «Стрельцы просто вспахивают огород и все, а мне Шилов отчего-то дал задание перерыть самый большой участок, да еще собрать с него все корни. Почему? Может, он таким образом наказал меня за опоздание?» Петр с недоумением взглянул на корень у себя в руке и еще раз надавил на него. На сломе появилась такая же тягучая капля. «Странный корень», — повторил он и бросил его в мешок.

Солнце уже заметно пригревало, и снег, сапогами перемешанный с землей, превратился в снежно-грязную кашу. Вдалеке послышался удар колокола.

— Два, три — и еще удар. О, уже четыре! — вслух сосчитал Петр. — «Надо торопиться, а то до обеда не успею».

Приноровившись, он снова стал вонзать мотыгу в землю, отваливая один ком за другим, разбивая их тяпкой, а выпотрошенные из них корешки, бросал в мешок. От работы ему стало жарко. Он снял кафтан и остался, как и стрельцы, в исподней рубахе. Руки с непривычки болели. Он остановился и посмотрел на них. Тонкая юношеская кожа была красной и горела огнем. Петр наклонился, снегом охладил руки и, не отдыхая, снова начал врезаться в землю. Мешок медленно наполнялся непонятными Петру кореньями. Вдруг сквозь заложенные уши он услышал отдаленные удары Всесвятского колокола. Он насчитал пять ударов. «Еще четыре осталось. А сколько я уже перепахал?».

Тяжело разгибаясь, Петр выпрямился и посмотрел на свою работу. Небольшой квадрат в три на четыре сажени с неровными линиями чернел на фоне, казалось, все еще бескрайней белой равнины. «О боже, и это все, что я успел сделать? — расстроенно подумал он. — Совсем мало!» Он быстро перевел взгляд на участки стрельцов. У каждого из них большая часть пашни была уже перекопана.

«Нужно что-то делать. Надо ускорить вспашку! Но как? Ведь я должен вывернуть кусок дерна, разбить его, собрать корни и вспахивать, а на это уходит время — мотыга, тяпка, мотыга, тяпка…»

Петр снова взялся за дело но вместо того чтобы отваливать ком, потянул мотыгу на себя. Послышался легкий хруст — коренья оторвались, и кусок дерна откатился к его ногам. Он наступил на него сапогом и размял. Корешки, омытые талой водой, оказались на поверхности. Он ударил еще и снова наступил на ком. «Вот как надо делать. Это, как в беге — только вперед, без остановок. Любая остановка сбивает темп». Воодушевленный этой мыслью, он опять схватил гладкую рукоять, но боль в руках и сухость кожи не позволили ему крепко сжать пальцы. Удара не получилось. При замахе, мотыга просто выскользнула у него из рук и упала за спиной. Петр напрягся и сжался в ожидании насмешек со стороны стрельцов, но никто не засмеялся. Исподлобья взглянув на них, он увидел, что те, вспахивая свои участки, даже не заметили, что случилось. Быстро подняв инструмент Петр, смочив руки снегом, продолжил работу. Мешок с кореньями заметно пополнялся. Его лицо, рубаха и порты были мокрыми от пота и забрызганы землей, сапоги промокли насквозь и в некоторых местах прохудились, от головы и рук шел пар. Пробил седьмой час дня, Петр выпрямился и посмотрел на свою работу. Почти половина делянки представляла собой участок черной маслянистой вспаханной земли. Его лицо излучало радость и удовлетворение.

Неожиданно боковым зрением он заметил, что на стрелецких делянках движение затихло. Петр повернул голову: все пять стрельцов стояли и, вытаращив глаза, смотрели на него.

— Что так глядите, другови, я что-то не так делаю? — спросил он, продолжая улыбаться.

— Да нет, все так, — отвечал ему коренастый стрелец. — Просто удивляемся тебе, на вид ты как бы хилая каланча, кажется, тебя соплей перешибить можно, а вишь, как работаешь, как два мерина.

— Молодец парень, — похвалил Петра Никодим. — Земля, братец, это кормилица, не пропашешь, не проживешь. Поди, тятенькины поля-то холопы перепахивают, а сам ты и знать не знал, что надо сделать, чтобы земля родила. А теперь, вишь, как все спознал без подсказки. Молодец.

— Спасибо на добром слове, — ответил Петр и поклонился стрельцам. — Алхимист Шилов сказал мне, что я должен до обеда перекопать делянку. Не успеешь, говорит, получишь розги... Уж я лучше перекопаю.

— Да куды тебе, дурила, сломаешься, — участливо проговорил Макарий. — С таким куском неподготовленному человеку не справиться, ты же не садовник. Это только садовнику, такому как Васька Шилов, под силу этакую махину одолеть. Для него это дело привычное, и то, думаю, в конце пластом ляжет. А ты что? Как глиста в обмороке с этой мотыгой маешься, свалишься. — И в подтверждение своих слов Макарий сделал жест рукой, как бы показывая тщедушность Петра.

Петр выпрямился, гордо и открыто посмотрел на стрельца и произнес:

— Я не глиста, я сын дьяка и работать могу не хуже любого из вас. Мне интересно знать все, что относится к лекарской науке: как растет растение, почему оно становится большим или маленьким, как появляются яблоки и груши, почему одни растения можно есть, а от других человек умирает. Даже вот эти коренья, которые мне алхимист Шилов велел собирать, — Петр рукой показал на вспаханную землю, — что это? Для чего они ему нужны? И почему он вам не поручил их собирать?

— Он нам про корешки ничего не говорил, — отвечали бывшие ратники, — сказал, чтобы мы вспахали землю, и все.

Петр внимательно оглядел их вспашку.

— Корешки на ваших участках и на моей делянке разные. А ведь они растут на одной земле. Чем они отличаются друг от друга, почему эти надо собирать, а с вашего поля — нет? Я хочу узнать все, что знает алхимист Шилов. Поэтому буду копать эту землю столько, сколько у меня будет сил.

Петр снова взялся за мотыгу, размахнулся и врезался в землю. Стрельцы переглянулись, а Макарий покрутил пальцем у виска и развел руками:

— Видать, парень-то действительно блаженный, молиться за него надо! — И он сделал крестное знамение в сторону Петра. Остальные последовали его примеру.

Очень скоро Петр опять почувствовал боль в руках. С трудом расцепив пальцы, он увидел красную, набухшую кожу ладоней с упругими водяными мозолями. За свою пятнадцатилетнюю жизнь он впервые узнал, что такое мозоли. Он поднял голову и посмотрел на стрельцов. «Ах вот оно что! Они работают в крагах! Вот почему у них все споро получается. Да, если б я знал… Жалко, конечно, руки. Но ничего, у меня есть мазь, вылечу!» И он снова взялся за черенок мотыги и сдавил его с такой силой, что, казалось, вот-вот лопнут взбухшие на руках жилы. При первых двух-трех ударах он вдруг ощутил резкую боль в ладонях, которая через мгновение стихла, а рукоять стала влажной и липкой. Отерев руки о рубаху, Петр, не обращая внимания на боль, продолжил рубить землю. Из-под отслоившейся подошвы его расхлябанных сапог надувались мутно-серые пузыри. Руки горели, брызги пота с головы и лица разлетались в стороны, по вискам пот затекал в уши, отчего при каждом ударе их закладывало.

Не разгибаясь, исподлобья взглянул на участок, но не смог определить, сколько еще осталось, пот, стекая со лба, туманил взор. Ему не хотелось отрывать рук от черенка, чтобы протереть глаза, не потому, что они были грязные, а потому что знал: если оторвет, потом уже не сможет сжать их снова. Поэтому он подтянул правое плечо и, наклонив к нему голову, промокнул рубахой глаз, то же самое проделал левым плечом.

«Еще много», — подумал он, стиснув зубы. Петр с силой рубанул по краю грунта. Отвалился крупный и плотный комок. Наступив на него, Петр сразу же замахнулся на новый удар, чтобы сохранить ритмичность. Но удар не получился. Сапог с оторванной подошвой соскользнул с кома земли, и Петр, потеряв равновесие, грохнулся лицом в подтаявший колючий снег.

Стрельцы впервые видели, чтобы человек так неистово трудился, не давая себе ни минуты отдыха и получая за это только учебные дачи.

— Мил человек, охолонись, крикнул ему стрелец, что постарше, — уморишь себя до смерти.

Но Петр никого не слышал. Шатаясь, он поднялся во весь рост, сделал новый замах, но не успел сложиться пополам — мотыга, не имея сопротивления, чиркнула обушком по снегу и, плавно выскочив из его ослабевших рук, отлетела на несколько саженей назад. Потеряв равновесие, Петр снова рухнул лицом в грязный снег…

Глава пятнадцатая

Знакомство

Петр проснулся от какого-то хлюпающего звука, как будто кто-то стоял у него в изголовье и, хрипловато дыша, пришлепывал мокрыми губами. Он открыл глаза, тяжело сел на лавку и огляделся: «Где это я?» Овечий тулуп, которым он был укрыт, сполз с колен на пол. Тусклый свет от четырех коптящих сальных свечей слабо освещал незнакомое помещение.

«Что это за изба, и как я здесь оказался?» Клеть была просторная, сложенная из толстых сосновых бревен. В избе было тепло. Изразцовая печь, делившая клеть пополам, приятно излучала тепло. Все вокруг было заставлено непонятными для Петра приспособлениями. Справа от печи, на каменной подставке, почти вплотную примыкающей к ней, стоял причудливой формы, пузатый, натертый до блеска, похожий на думного боярина медный бак. От него тянулось несколько таких же медных тонких трубочек к другому, тоже медному, баку, но меньшего размера, до краев наполненному водой. Под большим баком в углублении каменной подставки тлели угли, а из «боярина» доносилось какое-то бульканье. «Так вот откуда это хлюпающее дыхание, — подумал он. — Наверное, это и есть кокторий алхимиста Шилова, о котором мне вчера рассказывал староста Кирилл».

Дальше вдоль стены он увидел несколько деревянных кадок, прикрытых сермягой, от которых шел напоминавший вишню сладко-кислый запах. На стене была прибита длинная деревянная полка с множеством стеклянных пузырьков, реторт и бутылочек, также наполненных жидкостью разного цвета. На широком столе у окна в беспорядке лежали медные и каменные ступы, молотки, клещи, одно- и двусторонние тесаки. Он наклонился и потянулся к упавшему тулупу, чтобы его поднять.

— Ой! — вскрикнул он от боли, когда хотел взять овчину, — что у меня с руками?

Петр повернул ладони к свету и стал их рассматривать. Кожа была содрана, лоскуты от лопнувших мозолей засохли в кровавых болячках, толстые набухшие пальцы плохо гнулись. Петр попытался сжать руки в кулак, боль усиливалась.

«Господи! — подумал он. — Что я сделал со своими руками, как же я теперь буду писать?» И он еще раз в тусклом свете свечей с ужасом вгляделся в свои покалеченные руки. В этот момент дверь открылась, и в клеть вошел алхимист Василий Шилов.

— Ну что, отрок, проснулся? — не глядя на Петра, буркнул Шилов, втаскивая через порог чем-то наполненный мешок. — Руки-то болят небось? — Шилов снял свой грязный и мокрый сермяжный кафтан, бросил его на широкую лавку около двери и метлой стряхнул налипшую на сапоги землю со снегом.

— Болят, — настороженно ответил Петр и исподлобья посмотрел на алхимиста. Тот продолжал возиться с мешком, перетряхивая его.

— Тебя стрельцы принесли с поля всего изодранного и в крови. Сказали, что ты упал мордой в снег и заснул. Пытались тебя будить, да ты не шевелился. Спужались — думали, ты кончился, ну и затащили в сруб. Уморился, видать, ты вконец. — Шилов поставил раскрытый мешок к стене и пошел за печь. За печью, как потом узнал Петр, был небольшой чулан без двери. В нем алхимист хранил всю кухонную утварь. Из чулана доносился глухой шум — видимо, что-то ища, хозяин разгребал какие-то вещи.

— Еще стрельцы сказывали, — продолжал он уже из чулана, — что у тебя мотыга несколько раз вылетала из рук. — И Шилов опять чем-то застучал в чулане.

Петру показалось, что в голосе Шилова прозвучала насмешка, когда он говорил о летающей мотыге. Ему было неприятно и обидно вспоминать издевки стрельцов, которые всю свою жизнь этим ремеслом занимаются. Но еще обиднее сейчас было слышать насмешку от учителя, который призван тебя этому ремеслу обучить, а только потом, если не получается, критиковать. И Петр мысленно подготавливал себя, чтобы грубо ответить на зубоскальство алхимиста. Наконец, Шилов нашел то, что искал, и, выходя из-за печи с долбленным деревянным корытом в руках, договори уже с сочувствием:

— У новичков такое бывает. Конечно, это была моя вина: мотыга, отрок, это орудие особое, к нему привыкнуть нужно…

Шилов поставил корыто на пол и вышел в сени. Петр внутренне расслабился. Он понял, что алхимист не подсмеивается над ним, а наоборот, даже вроде как извиняется. Из сеней Шилов вернулся, держа в руке мотыгу, но конечно не ту, которой работал Петр.

— Ты опоздал к началу работ, поэтому тебе и достался самый сложный участок. Стрельцы в таком деле народ поднаторелый, умеют работать на земле, да и к орудию навык большой имеют. Не то что ты, новичок, — белые руки, кожа тонкая, к земле не привычен. Когда в школе ты получал лист распределения, староста должен был предупредить тебя, чтобы взял с собой перчатки, у стрельцов-то краги есть. А с моей стороны тоже ошибка: я должен был сначала тебе все показать, рассказать и научить. Но у меня перегонный куб, — он мотнул головой на большой медный бак, — как раз в то время перепуск должен был начаться, поэтому не было времени тобой заниматься. — Шилов легко перевернул мотыгу налопатником кверху. — Сейчас, поди, уже поздно что объяснять, ты, и сам обратил внимание, что лезвие имеет наклон. Так вот, чтобы нож не летел по воздуху, а попал в нужное место надобно согнуться пополам, рукоять захватить за самый конец, а руки при ударе сгибать в локтях — тогда нож точно под определенным углом войдет в землю.

Слушая Шилова, Петр заметил, что суровость и грубость в голосе алхимиста — это его естественное природное состояние. Объяснял он больше жестами, нежели словами. Он рассказывал, под каким углом нужно вонзать мотыгу в землю: если хочешь срезать только самый верхний слой дерна, например, под пшеницу или рожь, то нужно немного разогнуть туловище, а=-укоять мотыги захватить ближе к середине. А если хочешь достать, например, такие коренья, как эти, — Шилов достал корень из мешка, — то мотыгу нужно вогнать в грунт почти до самого обуха.

Петр всмотрелся в корень.

— Ой, — воскликнул он, — корень похож на те, которые ты, учитель, просил меня собирать.

— Так это они и есть, корешки с твоей делянки, — подтвердил Шилов, — что ты не успел собрать. — Хоть ты и не все перекопал, — в его голосе Петр почувствовал уважительные нотки, — но потрудился ты добре. Почти полный мешок кореньев, да еще до схода снега, когда они не успели отдать свой сок начинающемуся стеблю. Это очень хорошие корни. Через два дня будет поздно. Снег совсем обмякнет, а корешки уже ослабнут и потеряют часть своей силы.

— А что ты, учитель, делаешь с ними, лекарства какие готовишь? — с неподдельным интересом спросил Петр.

— Да, это лекарственные корни, и еще какие... — Шилов с наслаждением помял в своей грубой большой ладони горсть корней и бросил в корыто. Затем взял мешок, и все его содержимое тоже высыпал в корыто. — Стрельцы сказывали, что ты дерн не отваливал, как я тебе показал, и как это делают все, а сдергивал его. Почему ты так делал?

— Мне показалось, что так я быстрее могу возделать участок, а если бы я его отваливал, то и половины того, что перекопал, не успел бы сделать.

— Я никогда не видел, чтобы сдергивали дерн, но перепахал ты много, хоть и выглядишь хилым.

— А скажи, учитель, который сейчас час? — спросил Петр.

— Только-только Всесвятский пробил к вечерне.

— Как?! — с ужасом воскликнул Петр. — Уже так поздно? Мне же домой надо, маменька забеспокоится.

— Остынь, парень, — вяло махнул рукой Шилов. — Я просил стрельцов, чтобы они зашли к дьяку Постникову на Мясницкую и предупредили, что на огороде очень много работы и что ты останешься здесь дежурить, чтобы с восходом солнца продолжить обучение. Просил их не говорить, что ты упал мордой в снег и заснул.

— Так стрельцы же не знают, где усадьба моего батюшки.

— Не беспокойся, о том, что два дня назад иноземная повозка задавила боярского отрока, уже вся Москва знает. Спать будешь вот на этой скамье. На ней не так мягко, как на твоей перине, зато не проспишь. Слышал, у тебя шишка на лбу от того происшествия осталась, а ну покажь.

Петр откинул прядь волос и показал Шилову все еще заметную, но уже не такую большую шишку.

— Болит?

— Да нет уже, если только немного, когда дотрагиваешься. — И Петр несколько раз пальцами потрогал шишку. — Нет, уже почти не больно.

Шилов взял ведро и вышел в сени, но тут же вернулся.

— Кстати, вот твоя сумка — уже, кажись, обледенела. На улице подморозило. — Шилов бросил ее Петру на скамью и снова вышел с ведром. — Я за водой, — сказал он и скрылся в темноте.

Как только за Шиловым закрылась дверь, Петр согнутой рукой за ремень придвинул к себе сумку, вынул мазь, завернутую в тряпицу, бинты и разложил все на скамье. В тепле мазь размякла, и тряпица запахла. Но как только он открыл края тряпки, изба тут же наполнилась едким, слезоточивым запахом. Не дожидаясь, когда Шилов вернется, Петр быстро захватил мазь пальцем и растер ее между ладонями. Кожа на ладонях у него засохла и огрубела и была горячая на ощупь, а нанесенная с мороза мазь приятно холодила. Он как мог забинтовал обе кисти своими холщовыми бинтами и, завернув остатки мази в тряпку, быстро спрятал ее в сумку. Дверь скрипнула, и в избу вошел алхимист с полным ведром воды.

— Фу?! — сморщив нос, воскликнул он. — Что это? Чем это воняет? — Шилов повел своим широким седловидным носом по сторонам, как бы определяя источник запаха. — От тебя, что ли, воняет? Ты что, чем-то намазался? — И он подошел ближе к Петру.

— Что это за повязки у тебя на руках? — Он наклонился и принюхался. — Ну да, воняет от тебя. Чем это ты себе намазал руки?

— Мазью из травы Chelidonium majus.

— Что ты мне немчинские слова в харю суешь, говори названия по-русски. — Он взял ведро с водой и вылил часть в малый медный бак.

— По-русски называется чистотел, — несмело сказал Петр. — Только это не немчинское слово, а латынь, — поправил он алхимиста. — В травнике все лечебные травы по-латыни пишутся.

— А мне все едино, — сказал Шилов, медленно выливая остатки воды из ведра в корыто, — по-немчински ли, по-латински ли пишется, — хрен редьки не слаще. Везде одна ересь, тьфу. Как ты говоришь, называется растение чисто…

— Чистотел, — повторил Петр.

Шилов наморщил лоб, как бы что-то вспоминая:

— Нет, не помню такого названия. У меня на огороде растут ячмень, рожь, овес, пшеница. Это названия, а то какой-то «чилидон»… Вот, например, злак ячмень, русское название. Из него получается отменный ячменный солод. Ведь как звучит: «ячменный солод»! А как ячменный солод будет по-латыни? Знаешь?

— Hordeum brasii (хордеум бразии)

Шилов удивленно взглянул на Петра.

— Херду брази! — с ухмылкой повторил он. — Разве это звук? Ячменный солод! Вот это звук! — пропел он осипшим голосом. — А то херду брази. Тьфу! — снова плюнул он. — Хер, он и есть хер. А вот еще рожь, пшеница — вот это звук. Кстати, а как будет по-латыни рожь?

— Secale cereal (секале череалe), — быстро ответил Петр.

— Как-как?! — Шилов наморщил лоб и повернул ухо к Петру, словно говоря, что он плохо расслышал. — Секале чекале? Ну и словечко. Разве можно рожь, такой нужный, такой добрый злак оскорблять таким названием, как секале чекале. Тьфу! — Шилов опять плюнул, выражая тем самым полное презрение к латыни. Он присел около корыта и, хмыкая, принялся отмывать коренья от земли.

— А ты, Постников, чую я, борзо латынь знаешь, — отковыривая кусочки земли с корня, сказал Шилов. — Учился где?

— У тятеньки в приказе, меня в толмачи готовили, поэтому каждый день учили языкам.

— И какие иноземные языки ты знаешь?

— Немецкий и латынь, понимаю турецкий.

— Ну, а все-таки скажи, по-каковски «ячменный солод» звучит лучше? — не унимался Шилов. — По-нашему или по-ихнему, еретическому?

— Понятно, что по-нашему, по родному, — ответил Петр и чуть заметно улыбнулся. Ему почему-то нравился этот грубый и в тоже время чисто русский и заботливый человек. — По родному-то оно всегда лучше, как бы роднее, — задушевно ответил Петр.

— Вот то-то и оно. А тебе известно, Постников, какую эти злаки пользу приносят?

— Я знаю, что из них хлеб готовят да кашу делают.

— Ха, — хмыкнул Шилов, — так оно и есть, прямо на колосьях буханки да плошки с кашей висят. — Шилов грубовато, по-мужицки весело хохотнул собственной шутке. — Я из них по указу нашего царя-батюшки хлебные вина, спирты да пиво и разные настойки делаю и, доложу тебе, самые лучшие на Москве, потому что готовлю для царской аптеки. А из некоторых злаков доброе лекарское снадобье получается. И зачем, скажи мне на милость, я эти добрые растения должен еретическими словами обзывать?

В этот момент Шилов услышал сдавленный стон Петра.

— Ты чой-то рожу-то свою скривил? — склонив набок голову и смотря на Петра снизу, спросил Шилов. — Не нравится, что говорю?

— Нет, — со слезами на глазах сдавленным голосом ответил Петр, — сильно горят руки. Он пытался негнущимися пальцами захватить конец холщового бинта, чтобы снять его, но пальцы не слушались.

Шилов встал, подошел к Петру, склонился над ним, нашел узел и быстро развязал повязку. В нос ему ударил резкий жгучий запах, а на глаза тут же навернулись слезы.

— Фу, — отпрянул он. — Что это за вонь такая? — Морщась, он снял бинты. — Чем-то знакомым воняет, уж больно шибко в нос бьет. Где-то мне попадалась трава с таким запахом, ужас, какая вонючая, — задумчиво проговорил Шилов.

Обе кисти Петра пылали огнем, содранная кожа побелела и свисала лохмотьями, а набухшая плоть была горячая и красная, и казалось, она вот-вот лопнет. Пальцы тоже разбухли и с трудом шевелились.

— И-ить, паря, как тебя прихватило-то, — разглядывая в тусклом свете воспаленные руки Петра, произнес алхимист. — Что же это за мазь такая? Глянь, она у тебя всю кожу сожрала. — И Шилов пальцами потрогал побелевшую, сморщенную кожу на ладонях Петра, которая безболезненно отрывалась. — Ты вот что, — сказал он, — давай-ка иди к корыту и охолони руки водой, а я приготовлю растворы для лечения. — И он опять пошел в чулан.

— А вишь, как дело-то обернулось, — выглядывая из-за бака ухмыльнувшись, сказал Шилов. — Надысь я за твое опоздание хотел на тебя челобитную дьяку писать, а теперь, вишь, как вышло, не нарадуюсь я на твою работу, поэтому лечить тебя буду.

Шилов деревянной лопатой из углов каменной подставки собрал остывшую белесую золу и ссыпал ее в чугунок. В этот момент он услышал сдавленный стон Петра.

— Что опять случилось?

— Руки как будто сунул в кипяток, — ответил Петр.

— О… отрок, это у тебя все от твоей мази. Окунай еще, только потихоньку, и пробуй тереть ладони, чтобы смыть эту дрянь. Как ты сказал, она называется?

— Chelido… — морщась от боли, начал было произносить Петр латинское название травы.

— Да нет же! — закричал Шилов. — Не произноси этих еретических слов, никакой латыни! Говори, как трава называется по-русски.

— Чистотел.

— Я вспомнил, что это за трава, по запаху. Этим твоим чистотелом у нас все заборы заросли, его столько, что хоть косой коси. Поэтому и зовется он подтынником. Сбор подтынника у меня ни одна аптека не просит, я его не собираю, скашиваю — и в бурьян, для перегноя. Это же ядовитое растение, особенно в виде мази, — сжигает кожу. Им в очень малых дозах пользуются только крестьяне для обмывки кожи. Охлаждай, охлаждай еще. Ну что, становится легче?

— Да, немного.

— Сейчас буду лечить тебя.

Алхимист достал из корыта несколько корешков, промыл в воде, положил в пустой чугунок, и длинным деревянным пестиком мелко растолок их. Образовавшуюся кашицу залил водой и поставил на огонь кипятить. Другой чугунок, в который он насыпал золы, залил почти доверху кипятком из медного бака и стал перемешивать. Вскоре на поверхности появились белые пузыри. Их становилось все больше и больше. И наконец над чугунком выросла большая плотная, белее снега, пенная шапка. Петр с любопытством наблюдал за действиями алхимиста, думая про себя: «Неужели этот крестьянский садовник, не знающий латыни, плохо выражающий свои мысли по-русски, не читавший, наверное, никогда книг, что-то понимает в лекарских науках и сможет вылечить мои руки?».

Когда все было готово, Шилов ложкой вычерпал из чугуна пену в широкое лукошко. Пены в лукошке образовалась целая гора. Гору можно было трогать рукой и раскачивать, и она не разрушалась, настолько была устойчива.

— Вот, окуни руки в эту пену и не просто мочи, а постарайся потереть ладони и между пальцами, — велел Шилов. — А осевшую на дно воду взбалтывай, она будет маслянистой и приятной для кожи.

Петр поднес свои воспаленные ладони к пене и замер над ней. С опаской, боясь ожечься, он краем ладони зачерпнул часть пенного облака и переложил в другую руку. На удивление, пена была холодной, скользкой и приятной на ощупь. Он опустил в нее обе руки и побултыхал ими в плошке. На дне сразу же образовалась лужица. Осевшая на дно вода оказалась теплой, но черного цвета и немного тягучей.

«Странно, — подумал он, — пена белая и холодная, а вода черная и теплая». Рукам Петра в этот момент было так приятно, что он не хотел задавать никаких вопросов учителю, чтобы не нарушить ощущения блаженства. Петр расслабился, и лицо его просияло. Выждав минутку, пока Шилов станет к нему спиной, он повыше задрал широкие рукава исподней рубахи и погрузил в пену руки до локтей. «О, как здорово, я такой воды еще никогда не пробовал. Вот бы в ней всему искупаться». Петр закрыл глаза и представил себе целое море воздушной пены, в которое он с наслаждением окунается.

— Эй, парень, — как бы прочитав мысли Петра, прокричал из чулана алхимист, — смотри не передержи, знай меру, эта пена тоже не безопасна. Твои руки начало есть одно снадобье, а доест другое.

По наставлению алхимиста, Петр по возможности быстро прополоскал свои холщовые бинты в пенной жидкости и повесил на сучках бревен для просушки.

— А что это за вода такая волшебная? — спросил он, промокая сухой тряпкой руки. — Она такая приятная, что ее хочется мять пальцами, будто это бархат.

— Обычный раствор щелока, — сухо ответил Шилов, — на Руси известен с древности. Он убивает заразу и размягчает затвердения на коже, делает ее мягкой. После нескольких промываний в щелоке она станет как сафьян на перчатках царевен. Но с ним надо держать ухо востро, — серьезно предостерег Шилов. — Он на вид нежный и пушистый, но может так навредить, что потом ничем не поправишь. Однажды я по молодости, да и по незнанию, оставил свои сапоги в лукошке с этой водой отмокать на ночь. Наутро глядь — а подошвы нет. Не то что она отвалилась, а ее вовсе нет, она растворилась, собака. Я не знаю, как это происходит, может, аптекари знают, но то, что чудеса на свете есть, это точно.

— Я чувствую даже, что и пальцы легче стали двигаться, и боль в руках затихла. Ты прямо волшебник, учитель, — с ноткой благодарности сказал Петр.

— Какое это волшебство? Это волшебство от земли и солнца. — Но было видно, что Шилову приятно слушать похвалу не от стрельцов, а от чиновного сына. — А теперь другое снадобье. — Алхимист взял чугунок, в котором варились коренья, часть отвара вылил в ковш и подал Петру: — Пей, только маленькими глотками. Весь ковш надо выпить.

— А это что, учитель? — спросил Петр, с любопытством разглядывая мутную жидкость. — Тоже волшебная вода?

Отвар был горяч, и Петр сделал сначала один, потом еще два глотка. На вкус он был пресновато-сладковатый, не сказать что противный, но, чтобы выпить весь ковш, нужно было пересилить себя. И пока Шилов рассказывал ему о свойствах корней пырея, из которого приготовил отвар, Петр отхлебывал из ковша маленькими глотками.

— Эта жидкость еще волшебнее, — загадочно проговорил Шилов, — отвар из тех кореньев, которые ты сегодня добыл своим усердием. Растение называется пырей. Оно считается очень вредным сорняком. — Шилов сомкнул свои лохматые брови над переносицей и с выражением невероятной строгости на лице добавил: — Ты видел бревна, проложенные по периметру делянки, которую ты сегодня вскапывал, к ним еще плетень крепится?

Петр кивнул.

— Так вот, эти бревна погружены в землю на глубину до полуметра. Это сделано для того, чтобы корни пырея, которые растут горизонтально, не переходили на соседние участки и не губили корни других растений. Его корни сильны, за два сезона они пробивают эти бревна во многих местах, и их приходится на второй год менять. Крестьяне на посевных полях нещадно борются с пыреем, выжигая его целыми площадями, теряя от пожаров урожайность. Я же на своей делянке, — с гордостью продолжал рассказывать Шилов, — наоборот, развожу этот сорняк и удобряю его вдвое лучше, чем обычные злаки. И как ты думаешь, почему?

Петр все время увлеченно слушал учителя, но вопрос поставил его в тупик, и вместо ответа он выразил на своем лице недоумение:

— Не знаю, учитель.

— Ты, наверное, заметил разницу между корнями, которые были на твоей делянке, и корнями на делянке у стрельцов?

Петру сразу вспомнился тот первый корешок, из которого он выдавил несколько капель прозрачной липкой жидкости.

— На делянках стрельцов ты видел дикие корни различных растений, в том числе и дикий пырей, но они для приготовления лекарства не пригодны. Потому что очень тонкие, спутанные и совершенно не имеют сока. А корень без сока — это мочало. Мои корни откормленные, сочные и в три-четыре раза толще и полезнее диких. А волшебство этих корней в том, — продолжал рассказывать алхимист, — что сделанные из них отвары, настои, растворы и пластыри очень быстро заживляют раны, особенно пластыри. Они мгновенно убивают червей, которые образуются в ране, — и стоит только приложить пластырь, как кожа на следующий день уже приобретает здоровый цвет, а ее края прирастают к плоти. Но для приготовления пластыря…

Речь Шилова перебил вопль Петра:

— Боже мой! Мои щенки! Я совсем забыл о щенках! — Петр обеими руками вцепился себе в волосы и стал трясти голову, причитая: — Боже мой! Боже мой! Что стало с их лапами? Значит, тот визг и скуление, которые я слышал, были не от радости, как мне тогда показалось, они плакали от нестерпимой жгучей боли, какую и я только что испытал на своих руках. Боже мой! — Слезы из его глаз потекли ручьем. Он еще сильнее вцепился в волосы больными руками и, продолжая причитать, стал раскачиваться из стороны в сторону. — От этой проклятой мази их лапы горели, как в огне, мазь вместе с червями сжирала их плоть, а я спокойно шел в школу, в то время как бедные щенки страдали.

— Эй, хлопец, что с тобой? — Шилов наклонился к нему и дернул за плечо. — Какие щенки? Чего ты там лопочешь?

Петр закрыл лицо руками и в полный голос зарыдал. Шилов растерялся, он не понимал, что происходит. На что ученик обиделся и из-за чего заревел.

— Какие же все-таки нежные эти приказные, — пробормотал он чуть слышно. — Это у тебя все от иноземного учения.

Обычно в крестьянской среде подобная ситуация решалась просто: — один или два подзатыльника, и всем становится все понятно. Но при государевой службе учитель не имел права самолично бить ученика, для этого были специальные приказные люди — дьяк или подьячий. Шилов не знал, как подступить к рыдающему долговязому парню. Наконец он увидел стоявший на полу ковш.

— Ты почему отвар не допил? — крикнул он и поднес и поднес Петру ковш. Но тот оттолкнул руку Шилова, и жидкость частично расплескалась. — Ты что творишь, бешеный! — заревел на него Шилов и навис над ним словно бык. — Я бьюсь за каждый грамм этого ценного зелья, а он, вишь ли, расплескивает…

Только после такого окрика Петр перестал причитать. От неожиданной грубости он опешил, замолк, заморгал глазами и, всхлипывая, произнес:

— Я два дня тому щенкам, что в пещере на Зарядье живут, изломанные задние лапы этой мазью намазал и перевязал бинтами, хотел вылечить, а теперь, когда сам почувствовал… Господи, бедные щенки. Они, наверное… — И Петр зарыдал еще сильнее.

— А ну успокойся! — Шилов участливо положил руку ему на плечо. — Ты знаешь, паря, животные гораздо умнее нашего брата будут. Мамаша-то у них есть?

— Мордаш.

— Ого! — удивился Шилов. — Сурьезный зверь! Тогда она точно все твои тряпки своими клыками посрывала, а ядовитую мазь языком слизала. Так что не волнуйся, думаю, целы и невредимы твои щенки. Только отныне тебе туда путь заказан. Теперь она на тебя охотиться будет. Впредь ты ей враг, потому что ты последний, кто ее щенкам сделал больно. Они, может, и не будут помнить, но мамаша не забудет. Обходи это место стороной, особенно на восходе и закате солнца. В эти часы у мордашей самая агрессия проявляется, в это время лучше им на глаза не попадаться. На, допивай. — Шилов подал Петру остатки отвара. — А сейчас я буду готовить для тебя пластырь из пырея, чтобы лечить твои руки.

— Ты правду говоришь, что с ними ничего не случилось, учитель? — с надеждой в голосе, но все еще недоверчиво спросил Петр.

— А то я собак не знаю, — уверенным голосом ответил алхимист Шилов.

Напряжение с лица Петра сошло, он прерывисто и глубоко вдохнул и протяжно выдохнул.

— Слава те, Господи… — прошептал он и перекрестился.

Алхимист взял чугунок, в котором варил растолченные коренья пырея, добавил в отвар порцию гусиного жира, небольшую чашу алоэ на меду, перемешал и поставил подогреваться. Когда смесь немного нагрелась, он снял с полки четверть, на которой по стеклу было корявым почерком написано: «Настой березовых почек на винном спирте», скорлупой грецкого ореха отмерил сколько надо жидкости, отсчитал необходимое количество почек, и все это добавил в чугунок, размешал и снова поставил на огонь. Смесь все больше густела, пузыри стали толстыми и тягучими, словно резина.

Петр, успокоенный словами Шилова, вытер тряпкой глаза и с интересом наблюдал за его действиями.

— Учитель, я увидел, что для изготовления пластыря ты добавил в отвар настой березовых почек на винном спирте.

— Ну да, и что?

— Наша кухарка постоянно их использует при приготовлении различных блюд, только я не знаю зачем.

— А затем, чтобы никакая гниль не могла забраться в твое нутро.

Помешав еще некоторое время содержимое чугунка, Шилов достал из-под стола какой-то камень, небольшой буро-желтого цвета, похожий на воск, но твердый, взял тесак, и обратной его стороной отсек от него кусок. Внутренность камня совершенно отличалась от его внешнего вида. Внутри он горел ярким солнечным светом. Петр от удивления открыл рот:

— Какой красивый, что это за камень, учитель?

— Это янтарь, он известен на Руси с давних времен. Наши предки, считали его божественным кристаллом. Они верили, что внутри у него накапливается солнечная сила. Люди прикладывали янтарь к больным местам, сила солнца из него проникала в больной орган — болезнь уходила.

— Я никогда не слышал о таком камне, — признался Петр.

— Ну вот, теперь ты видел его. — Алхимист Шилов взял осколок, положил его в металлическую ступу и пестиком размолол в порошок. Затем той же скорлупой отмерил нужный объем и добавил в чугунок. Снова поставил его на печь, и стал перемешивать тягучую смесь на медленном огне.

— Учитель, а для чего ты добавил в отвар порошок этого янтаря?

— Для усиления лечебного действия пырея. Пластырь, который я приготавливаю, кладется на рану на несколько часов, но чаще на всю ночь. Если он будет состоять только из одного растения, например только из пырея, то быстро израсходует свою лечебную силу и эффект будет очень слабым. Поэтому в состав пластыря я добавляю другие вещества, они помогают ему быстрее заживлять раны. Состав этого пластыря известен давно, он достался нам от далеких пращуров, которые веками применяли его для лечения ран. Это вы сейчас изучаете ботанику по иноземным травникам, написанным еретическим языком, в них такого рецепта не найдешь. Даже опричный боярин Малюта Скуратов и тот в своих подвалах пользовался этим сбором. На нанесенные при пытках раны он накладывал вот такой пластырь, и за ночь он их затягивал, а это позволяло ему на следующий день продолжать пытку.

— Шилов заглянул в чугунок, в котором масса лениво надувалась и булькала. Наконец она стала настолько густой, что он уже с трудом мог ее перемешивать. Тогда он выложил полученное лекарственное тесто на продолговатую и плоскую глиняную латку, ножом разровнял его и сверху залил тонким слоем расплавленного воска. Все это вынес в сени, где масса на холоде быстро застыла.

— Пластырь готов, — сказал Шилов, показывая на прямоугольный ровный блин толщиной в палец. Он взял со стола широкий садовый тесак и одним движением разрезал пластырь пополам. — Где твои стираные тряпки? — спросил он. Петр показал на сук около стены. Шилов снял выстиранные бинты и взял одну из половин приготовленного пластыря. — Давай руку.

Петр напрягся и подал Шилову дрожащую руку. Алхимист погрузил его ладошку в мягкую, обволакивающую и еще чуть теплую массу, а потом плотно забинтовал. Помня ощущения от своей собственной мази, Петр с ужасом ожидал, что чувство блаженства, которое он сейчас испытывает, через секунду может смениться невыносимой болью. Но этого не случилось. Пластырь оставался все таким же приятным и теплым, и тепло равномерно проникало в самую глубину плоти и расслабляло напряженные мышцы. Он почувствовал, как его кисть словно ожила — скованность уменьшилась, а пальцы стали свободнее двигаться. Алхимист то же самое проделал с другой рукой. Глаза Петра еще были влажными от слез, но лицо уже сияло благодарностью.

— Ты волшебник, учитель-алхимист!

— Зови меня лучше «учитель-дистиллятор».

— Хорошо, ты волшебник, учитель-дистиллятор.

Василий Шилов, не привычный к похвале, смущенно насупился и с нарочитой грубостью ответил:

— Да какой я волшебник! Вот Антошка Ананьин, вот он волшебник. Тот кабаком заведует в Новой аптеке. А там нужно особое волшебство… и Шилов с ухмылкой покосился на Петра. Потом он подошел к каменной подставке печи, и поправил под пыхтящем «боярином» угли.

Петр не совсем понял, на что тот намекает, говоря про особое волшебство, но не стал уточнять, а мечтательно смотрел на пышущее жаром каменное горнило печи.

— Ты говорил, что специально откармливал пырей, чтобы его корни стали толстыми и сочными, а чем же ты их кормил?

— Пшеницей!

— Это как? — неподдельно удивился Петр.

— Когда я был садовником, то по приказу тогдашнего моего начальника алхимиста Грабова посадил на пустующей делянке пшеницу. Думал с пашни кадь зерна собрать, чтоб для браги как добавку использовать, а взял только пуд. Не удался урожай. Вроде и удобрял, и поливал — чахнет, не растет колос, к концу лета совсем высох. А рядом, смотрю, растет, колоситься сочный, здоровый и полнотелый тоже злак, но сорняк — пырей. В чем дело? Вырвал я тогда с корнем и пшеницу, и пырей, дай, думаю, посмотрю, чем отличаются. Глянул — у пшеницы корень мелкий, спутанный и весь сухой, ну, как у безместного попа бородка. Пырей же своими разлапистыми и цепкими корнями с такой силой вцепился в спутанный хилый корень пшеницы, что полностью лишил возможности получать влагу. Только я коснулся корней пшеницы, а они и раскрошились. Вот тут-то мне и стало ясно, что пырей просто задушил пшеницу, обмотав ее горло своими корнями. Я знал, что пырей издревле применялся на Руси для лечения ран. Но раньше использовали в основном листья и стебель, корень не брали, потому что у дикого пырея корень такой же тонкий, хоть и сильный, как и у других злаков. И решил попробовать подкормить пырей, а потом использовать вместо листьев корень.

— И как же ты, учитель, стал кормить пырей пшеницей?

— Я каждый год стал высаживать обычные сорта пшеницы и отборные семена пырея вперемежку. Усиленно удобрял и поливал почву, пшеница едва доживала до середины лета. После первых дождей гнила, и без остатка пошла на корм пырею. А тот только крепчал и становился еще сочней. Вот так я и выкормил свои коренья.

Петр сидел на лавке, слушал и думал о садовнике Шилове, который без всяких заморских книжек сам додумался, как улучшить качество этого лечебные растения.

Шилов помолчал. Потом оживился и спросил:

— А скажи мне, парень, как у еретиков по-латыни называется пырей? — И он хитровато, по-мужицки посмотрел на Петра: мол, знаешь аль нет?

Петр наморщил лоб, пытаясь вспомнить, встречалось ли ему в каком-либо переводном тексте такое название, которое соответствовало бы русскому слову «пырей». Но вспомнить не мог.

— Нет, не знаю, учитель-дистиллятор. Мне ни разу это слово не попадалось.

— Запомни, отрок, у еретиков он зовется: «Elytrigia repens (Элитригия репенс, пырей ползучий).

— Elytrigia repens, — повторил Петр. — Как же так, учитель — дистиллятор, ты противник латыни, а знаешь латинское название сорняка?

— Я знаю латинское название не только этого сорняка, я знаю латинские названия и других лекарских растений, которые так же развожу на своем огороде. Тебе известны такие — анис, ангелика (дудник, дягиль), черноголовка, чабрец (тимьян), иссоп? Эти растения я выращиваю для коктория Новой аптеки, где немчины-аптекари на особом оборудовании добывают из них различные масла или варят лекарское снадобье, которое я здесь сделать не могу. Новая аптека готовит эти снадобья для стрельцов, что лечатся на Рязанском подворье, и для продажи всяким людям.

— А если ты не любишь латинства, так зачем же тогда выучил названия этих растений? — все больше удивляясь, спрашивал Петр.

— А затем, — с ноткой злости в голосе ответил Шилов, — что той, Новой, аптекой заведует один поганый аптекарь-немчин, который зовется Яган Гутменш. Да и не немчин он, а обыкновенный жидовин. Уж больно дотошный, сволочь. Каждую каплю спирта и водки отмеряет чуть ли не в яичной скорлупе, как пилюли, а каждый корешок или травинку взвешивает ячменными зернами — все считает и записывает в тетрадь. Ух, ненавижу этого жидовина! — Шилов погрозил кулаком в ту сторону, где, по его представлению, могла находиться Новая аптека. — Этот иноземец, чтоб его бесы взяли, — в сердцах выругался Шилов, — без латинской надписи на мешках — то есть названия, веса и времени сбора — травяной сбор с моего огорода не принимает. Для того чтобы узнать, где у меня что посажено, мне не нужны их еретические названия, я своих детенышей по первым росткам и всходам определю, я их всех сам нянчил с самого рождения. Этот аптекарь-жидовин предупредил меня: если не выучу латинские названия хотя бы тех растений, которые поставляю в их кокторий, не быть мне дистиллятором, так и останусь садовником. А я в Аптекарском приказе девятнадцать лет горб ломаю. Пришлось выучить, ну, и на всякий случай сделать написанные заготовки, вдруг что забуду. Чтобы его черти сожрали, — снова выругался он. — Завтра ты понесешь заготовленное лекарское сырье в Новую аптеку, посмотрим, как они его у тебя примут.

— А что это за лекарское сырье?

— Вон мешки под потолком висят.

Петр посмотрел, куда указывал алхимист. В самом дальнем углу, ближе к печи, он увидел висевшие на льняной тесьме плотно набитые четыре одинаковые дерюжные небольшие мешка. В тусклом свете сальной свечи едва можно было прочитать сбоку на пришитом к каждому мешку кусочке ткани, написанное латинскими буквами название сбора.

Петр вгляделся и прочитал: «Elytrigia repens».

— Так это те коренья, которые я сегодня собирал?

— Такие же, но не те. Те, которые ты собирал, а точнее вскопал, они вот здесь — еще сырые, я их еще сушить буду.

— Но больше всего я вот за что ненавижу жидовина, — продолжал свой рассказ алхимист. — Как только этот Гутменш узнал, что я вырастил пырей с такими сочными и толстыми корнями, и понял, какое из этого корня можно приготовить лекарство, он в первую очередь потребовал от меня выделить для его посева отдельную делянку. И теперь повадился раз в неделю приезжать ко мне на огороды для инспекции. И всегда не один — то с ним юный алхимист-аптекарь, подстать тебе, такой же дрын высокий, то ректор лекарской школы Блюментрост, бывает и с другими приезжает.… Ходят, вышагивают, все измеряют, все считают, что-то записывают, и Гутменш всегда при весеннем сборе требует доставлять к нему два мешка этих кореньев — говорит, что для царских нужд. А ты сам видел, сколько за сегодня мы смогли их собрать с одной делянки — один мешок, и то не до конца полный. Завтра, дай Бог, я смогу собрать еще один, и все. Потом они уже будут малопригодны, в стебель пойдут. Отдавать ему все, а самому остаться ни с чем — это уже грабеж. Он, что ли, его выращивает? Так что приходится немножко умыкать для своих нужд, вот как сегодня, например, для тебя… — Шилов осекся и замолчал. — Ладно, — сказал он чуть погодя, — поздно уже, посмотрим, что завтра будет. Сейчас будем вечерять, поди, голоден, небось целый день не ел.

При этих словах у Петра предательски заурчало чрево. Отрицать, что он голоден, не имело смысла, потому что организм на заданный вопрос ответил соответствующим звуком.

— Поел бы, благодарствую, — скромно ответил Петр.

— Правда, еда у меня не боярская, но самая что ни на есть здоровая.

Он подвинул две скамьи к столу, из чулана принес и поставил на стол две деревянные глубокие плошки с двумя такими же деревянными ложками.

— Помолимся. — Шилов повернулся лицом в угол справа от входа, где лампадкой освещались наполовину прикрытые расшитым застенком образа в медном окладе. Он трижды перекрестился и три раза на коленях бил челом. За ним то же самое сделал Петр.

— Садись к столу, — сказал алхимист, а сам подошел к кадкам, стоявшим у стены, откинул дерюжку с одной из них и большим черпаком зачерпнул содержимое кадки. По избе пошел уже знакомый Петру приятный кисловато-сладкий, но более резкий, с примесью терпкости, запах. Шилов разлил содержимое по плошкам.

— Что это, учитель-дистиллятор? — принюхиваясь, спросил Петр.

— Ешь, не отравишься, — сказал алхимист, — это самая полезная и здоровая еда. Он захватил полную ложку густой массы и отправил в рот.

— Это ячменная брага с добавлением цельной сушеной вишни, — чавкая, уточнил алхимист. — Только будь осторожен, не сломай зубы о вишневые косточки.

Брагой оказалась мутная, пенистая с большим количеством разбухших ячменных семян жидкость. Петр с трудом приладил в забинтованной руке ложку и, зачерпнув ею из плошки, попробовал. Сладковато-терпкий вкус браги не вызвал отвращения. Напротив, после первой ложке, когда в животе заурчало, захотелось еще. Он зачерпнул еще ложку, затем другую и, уже расслабившись, с удовольствием поглощал эту необычную, с привкусом спелой вишни еду.

Вскоре и в чреве, и в ногах он ощутил приятное тепло, тело обмякло, глаза заблестели, а на лице появилась игривая улыбка.

Алхимист Шилов почему-то был мрачен и ел молча. Доев брагу, он облизал ложку, вытерся рукавом и положил свою плошку в корыто с водой. Дождавшись, пока Петр покончит с едой, он так же не проронив ни слова, взял его посудинку и положил в то же корыто.

— Ну что, отрок, насытился? — спросил он.

— Благодарствую, учитель-дистиллятор, я еще никогда в жизни не ужинал брагой, — сказал Петр и вдруг стал непрерывно икать.

— На-ка, вот, запей, — алхимист протянул Петру неполную чашу с водой.

Петр взял чашу, встал и выпил, но вдруг покачнулся, потерял равновесие и стал падать, но Шилов вовремя его поддержал.

— Эка, как тебя разобрало, — сказал он и пересадил Петра на край лавки, подальше от открытого огня.

— Сиди тута, а то чего доброго еще и на углях руки свои поджаришь. — Шилов подошел к корыту, присел и стал прополаскивать в щелочной воде посуду.

— Болят руки-то? — спросил он после некоторого молчания.

— Ты знаешь, учитель-дистиля-ля-лятор, — икая начал говорить Петр. — Странно, но боль прошл-л-ла, пальцы работают и в кулак сжимаются. Учитель-дистил-ль-тор, может, они уже вылечились? Смотри, я свободно могу их сжать и разжать. — И Петр, шатаясь из стороны в сторону, проделал эти движения пальцами. — А хошь, учитель, я…

— Ты не хорохорься, парень, — перебил его Шилов, — повязку не снимай два дня.

— А скажи, учитель-дистиллля… а сколько ты умыкнул этих чудесных кореньев? — без всякой задней мысли заплетающимся языком спросил Петр.

Шилов замер и насторожился. Глаза его округлились, и он не мигая смотрел на пьяного юнца.

— А ты пошто, паря, об этом спрашиваешь?! Доносить на меня пойдешь? — Он вынул из-за пазухи тряпку и стал со злостью протирать миски.

— Доносить? — переспросил Петр, не понимая, что имел в виду Шилов, и захлопал осовелыми глазами. — Доносить? — повторил он. — За что? На кого? — И блаженная улыбка слетела с его лица.

— Как за что? — Шилов искоса наблюдал за Петром. — За мое сокрытие части ценного лекарского сбора.

Петр вздрогнул, тряхнул головой и, придя в себя, с горечью в голосе проговорил:

— Учитель-дистиллятор, как я могу предать тебя, когда ты с такой любовью и заботой лечишь мои руки. Смотри, какую пользу ты мне сделал. — Он вытянул забинтованные руки и еще раз показал, что они работают и ему не больно. Язык его все больше заплетался. — Я могу хоть сейчас взять мотыгу и пойти снова копать землю. Но доносить! — Он уперся больными руками о лавку и сделал попытку встать…

— Охолонись, отрок, — усаживая Петра на место, велел Шилов.

— Я вообще ничего не знаю о твоем сокрытии и даже не понимаю, о чем ты меня спрашиваешь, о каком доносе, — пробормотал Петр и, прикрыв глаза, откинулся к стене.

— Хорошо, отрок, спасибо тебе на добром слове. А теперь давай запьем то, что съели, чтобы наш сон не был потревожен нечистой силой.

Он подал Петру кружку жидкой браги, повернулся к иконе, прочитал молитву к Пресвятой Троице и перекрестился. За Шиловым заплетающимся языком молитву повторил Петр, после чего они выпили. Не успел Петр поставить кружку на стол, как тело его обмякло и, завалившись набок, он упал на крепкие руки алхимиста Шилова.

Глава шестнадцатая

Опасная встреча

Проснулся Петр с сильной головной болью. Новая аптека, куда после пробуждения алхимист Шилов послал Петра с сухим растительным сбором, располагалась в Новом гостином дворе и занимала в левом крыле достаточно большую площадь, разделенную на несколько рабочих помещений. К аптеке, помимо коктория, сушильни, приемной и лечебных палат, относился еще и царев кабак, который имел отдельный вход с Рыбного переулка и открывался раньше, чем аптека, а закрывался только глубокой ночью. В кружале, как его называли завсегдатаи, продавались не только меды и водка, но и различные спиртовые настойки на лечебных травах, которые любой житель мог здесь без рецепта купить. Настойки эти готовил по выписанному Яганом Гутменшем рецепту алхимист-дистиллятор Антон Ананьин. Но если эту же настойку человек покупал в аптеке, то ему ее продавали только при предъявлении прописи рецепта от доктора.

Шел второй час дня, торговля на Ильинке была уже в полном разгаре. Купцы и мелкие торговцы зазывали покупателей в свои лавки, некоторые дергали их за рукава, а то и силком затаскивали за прилавок и предлагали на выбор купить что-нибудь у них. На вопрос, почему покупать нужно именно их товар, отвечали: «Да потому, что наш самый лучший…», порой для надежности зеваку заводили в чулан или кладовку, где «убедительными» доводами заставляли поверить в правоту хозяина и в качество его товара. После чего нередко посетитель складов и подсобок уходил и без денег, и без покупки. Людской поток волнообразно перемещался с одного торгового ряда в другой, захватывая в свои ряды все новых и новых покупателей. Пробиться на другой конец Ильинки и выйти из торговых рядов без тумаков и со всеми пуговицами, было невозможно. Хочешь не хочешь все равно толпа протащит тебя через ряд. А там, глядишь, с пояса срежут мошну, или посадская ребятня сорвет с головы шапку.

Петр, сонный, в помятом грязном и слегка оборванном кафтане, с перепутанными волосами, продирался сквозь кричащую людскую массу в сторону Гостиного двора. За плечами у него, перекатываясь с одного бока на другой, висели четыре дерюжных мешка, которые он придерживал забинтованными руками. Они были плотно набиты высушенными лекарственными травами. Иногда какой-нибудь зазевавшийся покупатель, не успев увернуться, получал болезненный удар по лицу грубым мешочным швом.

— Эй ты, каланча стоеросовая, — кричал ему вслед пострадавшиий, почесывая ушибленное место, — осторожнее ходить не можешь?

Петр, пошатываясь словно в сомнамбулическом сне и не обращая внимания на окрики, продолжал шагать в сторону Новой аптеки. Головная боль, сухость во рту и мысли о том, что он, несмотря ни на что, должен принести мешки в аптеку, не давали Петру отвлекаться. Подойдя к Гостиному двору, он прочитал на фасаде надпись, сделанную крупными буквами: «Новая аптека». Слева, в самом начале Рыбного переулка, было крыльцо, возле которого толпился народ разного сословия. Сначала Петр подумал, что это и есть вход в аптеку, но, приглядевшись к публике, убедился, что это вход в царский кружечный двор. Его посетителями были и прилично одетые дети боярские, и купцы, и ремесленники, а также мелкие торговцы из торговых рядов. Вход в кабак был облеплен, как улей пчелами, обычными обитателями городских злачных заведений: попрошайками, немощными калеками и убогим людом. У стены Гостиного двора, недалеко от кружала, скатившись с настила и пытаясь встать, в слякоти, барахтались два мужика, а такая же пьяная баба пробовала их поднять. Судя по всему, пьяны они были мертвецки. Еще несколько пьяных мужиков и баб возбужденно о чем-то спорили близь крыльца, толкались, махали друг на друга руками и по матерному ругались.

Но среди оборванцев и калек находились и мнимые калеки, которые зорко следили за посетителями кружала. Один такой, молодой, крепкий, на вид лет двадцати пяти, с подвязанной на перевязь ногой и с костылем, завидев Петра, который остановился и с любопытством разглядывал то людскую толпу, то фасад здания, спросил рядом сидящего с ним такого же калеку:

— Слышь, Кривой, видишь вон того ярыжку?

— Тот, что с мешками?

— Да, а как думаешь, что он высматривает? Раньше я его здесь не замечал. Земляцких и замоскворецких ярыжек я хорошо знаю, а этого впервые вижу. Из каких он может быть?

— На шпиона по одежде не тянет, слишком драный, но бельмами шарит.… Видать, ищет что-то. Небось обычный пропойца, похоже, ночлежку высматривает.

— Дай-то Бог. Но все равно, что-то в нем не то, не нравится он мне, — сказал убогий. — Взгляд у него такой, будто копает что…

Парень отвалился от стены и, опираясь на костыль и оглядываясь по сторонам, медленно, направился к Петру. Его подельник с повязкой на глазу и левой рукой на перевязи, соскочил с высокого парапета, столкнул, как бы случайно, сидевшую рядом пьяную бабу, отчего та как мешок упала в слякоть, и лениво пошел следом за товарищем.

Подойдя к Петру, инвалид стал нагло в упор разглядывать его грязные разбитые сапоги и забрызганный той же грязью кафтан с оторванным рукавом, из-под которого выглядывала исподняя рубаха, выпачканная в крови, а также почерневшие бинты на руках.

— Эй ты, ярыжка кабацкий, ты че здесь высматриваешь? Воровать пришел? Попрошайничать? — Вопрос прозвучал требовательно и с ноткой угрозы. Парень всем своим видом старался показать Петру, что хозяин здешних мест он и что без его ведома тут никто ни побираться, ни ночлежничать не может.

Петр заморгал и хотел что-то сказать, но язык прилип к небу и из сухого горла вместо слов вырвались только сиплые невнятные хрипы:

— Я … мне …жна аптка…

Парень не понял его хрипения, ловко выпростал ногу из перевязи, взял костыль наперевес и, уже на двух ногах подойдя к Петру, уперся костылем ему в грудь: — А ну, сказывай паскуда, из какой ты слободы?

Петр поперхнулся и, тяжело дыша, со свистом закашлялся. Его поразила метаморфоза, которая только что произошла с инвалидом, и он никак не мог сообразить, что парню от него нужно. К тому же головная боль после вчерашнего ужина и мучившая его жажда с отвратительным привкусом во рту мешали сосредоточиться.

— Не пойму я что-то, — сказал мнимый инвалид подошедшему подельнику с перевязанным глазом, — на пропойцу вроде не похож, уж больно рыло не дутое, а сивухой несет за километр, и весь драный…

Подельник сдвинул с глаза повязку на лоб и, брезгливо посмотрев на Петра, сказал:

— Думаешь, он что-то здесь вынюхивает?

— Не знаю, но проверить надо.

Парень, что работал под инвалида, крепкой рукой скомкал кафтан на груди Петра так, что ворот придавил тому горло, и притянул его к себе, отчего Петр стал задыхаться.

— Я тебя, ярыга, еще раз спрашиваю, — парень зло смотрел на Петра, — из какой ты слободы и что здесь делаешь? А ну, отвечай, сука! — И он с силой тряхнул ворот кафтана.

— С аптекаских огродов, что за Мясницкими. воротами — прохрипел Петр.

— Ты слышал, Кривой? Опять от Беспалого…А ну-ка, глянь, что у него там в мешках за спиной?

Подельник ощупал мешки руками.

— Ба, ты смотри, он ужо и сенцом заготовился, ночлежку, видать, где-то рядом приглядел. Ух, прощелыга, мать твою, лапти навострил! И ведь знает, куда идти — к аптеке! — скосив глаза на товарища, многозначительно проговорил Кривой.

— Это уже не первый ярыга за неделю от Беспалого, — задумчиво сказал мнимый калека. — Он явно о чем-то догадывается, раз не впервой засылает своих ищеек. Троим тогда, помнишь, хребты изломали — мало показалось. Потом еще двое были, жаль только, тем удалось уйти. Теперь вот этого, долговязого, на вид простачка… Но не похож он на простачка.

— Митяй, а можа, они что-то проведали про подвал под кокторием? — полушепотом спросил Кривой.

— Тс! — процедил сквозь зубы Митяй, продолжая крепко держать Петра за ворот кафтана. — Че орешь! — И он погрозил левым кулаком Кривому.

— Можа, к целовальнику Фомичу сбегать?

— Это мысль правильная.… Иди, пусть сам решает, что с этим лазутчиком делать. Давай, только быстро…

— Держи его крепче, чтоб не ушел. Я мигом.

— У меня не уйдет, будь уверен. — И Митяй еще крепче навернул на свой здоровый кулак кафтан Петра.

Кривой скрылся за дверью кружала, а Петр стал вырываться из цепких рук Митяя.

— Опустии, — хрипел он, отталкивая парня локтями, — дшать труудно. Я не побрушка, я…

— А ну замолчь! Не трепыхайся! — злобно гаркнул Митяй и с силой еще раз тряханул его, а левой рукой залепил увесистую оплеуху. Из глаз у Петра полетели искры, голова закружилась, его замутило, и он стал икать. А под конец затрясся, ловя ртом воздух, расслабился и мешком повис на плече мнимого калеки. Мало того его тут же вырвало прямо на сермяжный кафтан Митяя.

— Ах ты сволочь! Ты что творишь?! — прокричал тот в бешенстве. Он с силой оттолкнул от себя Петра, так что тот попятился назад, и упал седалищем на мешки. Митяй с отвращением стал отряхивать свой облеванный кафтан. Петр, не дожидаясь, пока тот опомнится и начнет лупить его костылем, который он, видимо, для этих целей и носил, вскочил и, расталкивая мешками и локтями толпу, со всех ног пустился наутек. Виляя между торговых рядов и прилавков, он выбежал к противоположному крылу Гостиного двора и, спрятавшись за деревянными колоннами здания, стал наблюдать, нет ли за ним погони. Убедившись, что погони нет, Петр осмотрелся. В глубине фасада он увидел широкую двустворчатую дверь, обитую бронзовыми пластинами, на которых были изображены различные растения. Дверные ручки были оформлены в виде двух Гиппократовых чаш. «Наверное, это и есть аптека», — подумал Петр. Он осторожно потянул за массивное холодное тело змеи. Тяжелая дверь мягко подалась, и Петр шагнул в темные сени. Там была вторая, обычная деревянная, дверь. Открыв ее, он очутился в большом и очень светлом зале.

Глава семнадцатая

Встреча с другом

Аптечный зал, в который он попал, был просторный и очень высокий, так что желающий рассмотреть его расписной потолок должен был держать рукой свою шапку, чтобы не упала с головы. Свет в зал проникал через узкие окна, расположенные чуть ли не под самым потолком. Вдоль стен были прикручены резные дубовые лавки, на которых, несмотря на ранний час, сидело уже несколько посетителей.

— Будьте все здравы, — приветствовал их Петр и поклонился.

В ответ он получил нечленораздельное бурчание и злобные взгляды. Петр обратил внимание, что посетители сидели в каких-то неестественных позах. Один, обхватив руками живот, с тихим стоном качался из стороны в сторону, другой, откинувшись к стене и растворив ворот кафтана и зипуна, весь в испарине тяжело дышал. Скомканные волосы на его голове слиплись и висели сосульками. У другого мужика, по виду помещика-однодворца, тряпкой была замотана левая кисть, он ходил по залу и баюкал ее словно маленького ребенка. Еще одна женщина стояла и, прислонившись спиной к каменной колонне, ерзала по ее углу задом, как будто у нее там свербело. По выражению лиц Петр понял, что его внимание было неприятно посетителям аптеки, поэтому он отвернулся и, отойдя от них на несколько шагов, стал осматриваться. Вся дальняя стена была завешана резными, коричневого цвета дубовыми шкафами. Через стеклянные дверцы можно было видеть различного размера стеклянные, глиняные и деревянные емкости с надписями на латинском и русском языках. Петр догадался, что в пузырьках лекарства, а надписи — это их названия. Он вспомнил, что видел что-то подобное позавчера в библиотеке Аптекарского приказа. Перед шкафами возвышался высокий, но узкий и длинный, похожий на прилавок, стол. На нем лежали несколько раскрытых книг и тетрадей, а рядом стояла чернильница с перьями и песочница. Дальний край прилавка был заставлен металлическими и каменными ступами, а его середину занимали рычажные весы. Блестящие медные чашки, подвешенные к коромыслу с помощью тончайших нитей, едва заметно колебались, хотя никакого движения воздуха в зале не было. Петр наклонился и слегка дунул на одну из чаш. Она затрепетала и плавно закачалась. Рядом с весами он заметил небольшие песочные часы в резном деревянном корпусе. Примерно такие же он видел в Посольском приказе, когда однажды зашел в кабинет думного дьяка. Залюбовавшись ими, Петр протянул забинтованную руку и хотел перевернуть, чтобы посмотреть, как мелкий песок будет протискиваться сквозь едва заметную стеклянную щель. Неожиданно слева от себя он услышал чей-то протяжный стон, затем шум льющейся жидкости и звук испускающихся газов. Петр повернул голову и увидел небольшой, отгороженный белоснежной плотной тканью угол. А за занавесью — несколько едва заметных шевелящихся теней.

— О-ох! — раздался оттуда чей-то тяжелый вздох.

— Терпи! — строго произнес резкий, с заметным акцентом голос. — Присутствующие насторожились.

— А ты, Осип, лей, не останавливайся, — наставительно произнес тот же голос. — Через мгновение из-за занавеси вновь послышался шум льющейся жидкости, но газов уже не было. — Лей, лей еще! — приказывал голос.

Человек, которого подвергали какой-то пытке, похоже, уже стонал не от боли, а от бессилья. Присутствующие как по команде замерли и сжались и тоже заохали. Через минуту из-за занавеси появился стрелец в длинном коричневом фартуке, от груди и до самого низа забрызганным фекалиями. Стрелец нес полное ведро темно-коричневой жидкости, из которого при очередном его шаге она выплескивалась на пол, наполняя зал зловонием. Проходя мимо стоявшего посредине зала с мешками за спиной Петра, стрелец мельком взглянул на него и, не останавливаясь, вошел в дверь, расположенную за прилавком-столом. Петр с большим интересом смотрел на занавесь и прислушивался к шорохам и доносившемуся оттуда приглушенному разговору, пытаясь догадаться, что там происходит.

— Эй ты, оборванец, ты кто и что тебе здесь нужно? — вздрогнув от неожиданности, услышал Петр голос у себя за спиной. Он обернулся и увидел высокого, лет за сорок плешивого мужчину с выпученными красными глазами, презрительно оглядывавшего Петра с ног до головы. На нем был такой же длинный, как на стрельце, но только черный кожаный фартук. В руках он держал стеклянный пузырь с длинным изогнутым носом, из которого шел пар, а внутри бурлила, как будто кипела, какая-то мутная жидкость.

«Волшебство, — подумал Петр — как такое может быть, чтобы в стеклянном пузыре без огня кипела жидкость?» Но тут же сказал:

— Будь здрав, аптекарь.

— Ты чей, холоп? Что тебе надо в аптеке? И что это за мешки у тебя за спиной? — Гутменш прищурился и попытался прочитать надписи, приклеенные к мешкам. Но сколько ни вглядывался своими близорукими глазами, не мог разобрать надписи.

— Я не холоп, — ответил Петр. — Я сын дьяка.

— Меня не интересует, чей ты сын, — неприязненно ответил аптекарь. — Что ты в таком виде делаешь в аптеке?

— Алхимист Василий Шилов поручил мне отнести в Новую аптеку вот эти четыре мешка лекарского сбора, которые он сам заготовил. Это же Новая аптека? — спросил Петр и еще раз обвел взглядом зал.

Аптекарь привык, что лечебный сбор в аптеку приносит либо сам алхимист Шилов, либо стрельцы, которых он знал или которые уже не один раз бывали здесь. Оборванцы, нищие или пьяницы крайне редко использовались в качестве посыльных, потому что, получив вперед вознаграждение, часто не доносили до адресата посылку, а вытряхивали сушняк где-то по дороге. Аптекарь еще раз окинул презрительным взглядом Петра, повернул голову в сторону двери и громко позвал:

— Готфрид! Готфрид Грегори!

Через мгновение за столом-прилавком отворилась дверь, и в зал вошел высокий и стройный юноша, появлению которого очень обрадовался Петр.

— Звал, учитель? — спросил он, не обращая внимания на Петра.

— Возьми у оборванца мешки со сбором, отнеси их в сушильню и будь любезен, — Гутменш презрительно кивнул головой в сторону Петра, — выдай ему из сундучка полушку за труды. — С этими словами Яган Гутменш повернулся и скрылся за дверью. Готфрид подошел к столу-прилавку, вынул из ящика сумку-кисет и, достав мелкую монету, протянул ее Петру.

— Herr Gottfried! — воскликнул Петр почему-то по-немецки и слегка отклонился от предложенных денег.

Юноша вскинул голову и, с некоторой брезгливостью посмотрев на Петра и не узнавая его, спросил:

— Откуда тебе, оборванец, известно мое имя?

— Я Петр Постников, ученик лекарской школы, — простодушно улыбаясь, проговорил Петр. — Третьего дня мы встречались в учебном классе, помнишь, ты ко мне подходил.

Немец некоторое время недоверчиво и с подозрением разглядывал Петра, и только после того как увидел на лбу у того шишку, воскликнул, и тоже по-немецки:

— Mein Gott, du bist Peter Postnikov? — И он пристально всмотрелся в лицо Петра. — Ну да, вот она, эта отметина! — Готфрид пальцем показал на шишку. — Боже, что с тобой случилось, мой друг? Почему ты в таком виде? Твоя одежда… На тебя напали? Ограбили? — Готфрид испуганно стал со всех сторон осматривать Петра. Но увидев его забинтованные руки, он в ужасе отпрянул. — Mein Gott! was ist los? (Бог мой! Что случилось?) Неужели? Тебя пытали, признайся?

— Нет, сейчас все… — пытался перебить Готфрида Петр. Но друг не слушая продолжал говорить: — Вчера на послеобеденных занятиях, когда ты отсутствовал, твое имя не раз звучало среди учеников, но нам никто не сказал, почему ты отсутствуешь. Моего дяди, доктора Блюментоста, в школе не было, староста перед нами не отчитывается. Стрельцы, как ты сам понимаешь, к нам, иноземцам, относятся с недоверием, и мы все пребывали в неведении.

— Сейчас все расскажу, Готфрид, — наконец проговорил Петр, — Бога ради, дай воды, умираю хочу пить, во рту пересохло.

— Пойдем в чулан — там есть вода.

Они взяли мешки со сбором и направились к двери в противоположном углу зала. Вошли в продолговатую небольшую комнату, которая освещалась дневным светом через пару маленьких окон, расположенных под самым потолком и, видимо, предназначенных для проветривания помещения. Готфрид с полки достал две сальные свечи и зажег их. Чулан был предназначен для переодевания служащих аптеки и для хранения аптекарской посуды.

Петр окинул его взглядом. Справа вдоль стены он увидел несколько деревянных кадок, прикрытых крышками. Как потом он узнал, они были наполнены водой. Всю противоположную стену закрывали стоящие одна на другой плетеные корзины, со стеклянной и глиняной аптекарской посудой. На стене слева от двери на вбитых в стену гвоздях висели кожаные фартуки черного и коричневого цвета.

— Садись! — сказал Готфрид, показывая Петру на две скамьи, стоявшие под фартуками, — а вода для питья — здесь. — Готфрид кивнул подбородком на кадки. — Тут у нас посуда для питья. — Он снял с полки чашу и подал Петру. — Я только отнесу сбор в сушильню и вернусь.

Подхватив мешки, Готфрид плечом толкнул дверь в глубине чулана. Свет от множества свечей, горевших в соседней комнате, еще ярче осветил чулан. Краем глаза Петр увидел в сушильне еще двух стрельцов, которые усердно работали каменными пестиками в таких же каменных ступках, что-то разминая в них.

— Странная кружка без ручки, — разглядывая сосуд для питья, подумал Петр. Чаша оказалась необычной формы — широкая внизу и узкая сверху. Ею было неудобно набирать воду, а пить из нее еще сложнее. Он пальцами захватил ее за край и, сдвинув крышку с кади, попытался зачерпнуть воду. Бортик никак не доставал до воды. Петр боялся промочить бинт, но очень хотелось пить. Тогда он погрузил руку в глубину и наполнил чашу до краев. Однако она тотчас выскользнула у него из рук и, плавно покачиваясь, упала на дно кади.

— О, дьявол, — воскликнул Петр, склонившись над кадкой.

Вернулся Готфрид.

— Прости мою неловкость, Готфрид, — виновато сказал Петр, — но чаша выскользнула у меня из рук и утонула.

— Ох, это я виноват, мой друг, — сказал он сочувственно, увидев мучения Петра. — Я как-то не подумал, что забинтованными руками в такую посуду тяжело будет зачерпнуть. Готфрид взял с полки другую чашу, зачерпнул воду и подал Петру. Тот одним махом осушил ее и почувствовал несказанное блаженство.

— Можно еще? — жадно попросил Петр.

Готфрид подал еще одну. Наконец, утолив жажду, Петр сел на скамью у стены и третью чашу стал пить уже медленно, смакуя каждый глоток.

— Но теперь-то ты мне поведаешь, что с тобой произошло? — участливо повторил свой вопрос Готфрид. — Но прежде, — лицо Готфрида сделалось строгим и серьезным, — скажи, почему от тебя так сильно пахнет вином? Ты много пил? И почему правая щека у тебя такая красная?

— Сейчас, подожди. — Петр сделал последний глоток, поставил чашу на место и, улыбаясь, сказал: — Нет, конечно, я не пью, это вышло случайно.

Петр с самого начала рассказал, что с ним случилось за вчерашний день. Упомянул о своем опоздании на урок ботаники и угрозе алхимиста Шилова за это подать на него челобитную дьяку Виниусу. А когда Петр поведал о трудностях с мотыгой и насмешках стрельцов, Готфрид хмурился, всем своим видом выражая презрение к стрельцам. Так же Петр не преминул сообщить о применении им при вспашке новой техники отвала грунта, за которую не только стрельцы, но и алхимист Шилов его похвалил. От этой похвалы, — говорил дальше Петр, — у меня как будто силы удвоились, я с таким упорством стал копать землю, что не почувствовал, как у меня на руках слезла кожа, как закружилась голова, как я рухнул в снег и потерял сознание.

Тут Готфрид страдальчески зажмурился, как будто ему самому только что причинили нестерпимую боль.

— Так вот откуда у тебя на щеке краснота и опухоль, — уверенно проговорил он.

— Нет, я ничего себе не отморозил. Стрельцы заботливо меня перенесли в избу алхимиста, а сам Шилов отечески за мной ухаживал и лечил.

Петр так же рассказал, какие настои, полоскания и пластыри алхимист готовил для него собственноручно.

— А пьяный я стал от того, что целый день ничего не ел, а перед сном Шилов меня накормил перебродившей ячменной брагой на вишневом настое.

— Какой ты молодец. Просто герой! — сказал Готфрид, когда Петр закончил свой рассказ. — Очень хорошо, что ты утер нос этим заносчивым стрельцам. Да, но что же у тебя со щекой, если это не от снега?

— Это случилось уже здесь, только что возле аптеки. — От долгого разговора у Петра опять пересохло во рту, и он попросил Готфрида дать ему еще воды. — Когда я подошел к Гостиному двору, только с другой стороны, — продолжал рассказывать Петр, — я увидел толпу у входа. Там были и убогие, и пьяные, а некоторые с костылями. Мне показалось, что это и есть аптека. Неожиданно ко мне подошли два крепких парня — один хромой с костылем, другой с перевязанной рукой и повязкой на глазу. Я подумал, что это инвалиды, и хотел их спросить, не здесь ли находится Новая аптека. Инвалиды оказались мнимые, и, заподозрив, что я здесь что-то вынюхиваю, они напали на меня, не дав сказать ни слова, а тот, что с костылем ударил по щеке так, что у меня все поплыло перед глазами. Я слышал, они говорили о каком-то подвале, что находится под кокторием. А потом один из них пошел к какому-то Фомичу — спросить у него, что со мной делать.

Готфрид на секунду задумался.

— При аптеке имеется кружечный двор — царский кабак, — сказал он. — А Фомич — это целовальник при кабаке. Но кто эти двое? Я никогда не был внутри кабака. Кабаком и перегонным кубом в аптеке заведует Антон Ананьин, бывший сторож, а потом ученик Аптекарского приказа. В прошлом году по челобитной царю от Ивана Михайловича Милославского Антон Ананьин был назначен дистиллятором при перегонном кубе в коктории аптеки. Но я знаю, что целовальник Фомич и дистиллятор Ананьин в товарищах. Но кто эти мнимые инвалиды… не ведаю.

Неожиданно дверь открылась, и в чулан вошел пожилой мужчина лет за пятьдесят с коротко подстриженными волосами и глубокими залысинами. Его темный дорогой кафтан был прикрыт таким же длинным фартуком, как у аптекаря Ягана Гутменша, а на руки были надеты краги с широкими раструбами. Небольшое помещение сразу же наполнилось запахом тухлых яиц и прогнившего мяса.

— Дядя! — воскликнул Готфрид. — Ты представляешь…

— Это еще что за бродяга?! — перебив на полуслове Готфрида, спросил вошедший, строго оглядывая Петра. Он снял с себя фартук, стянул с рук краги и бросил все в дальний угол.

— Что этот человек здесь делает? — Доктор Блюментрост вопросительно посмотрел на племянника.

— Дядя, позволь тебе сказать, это Herr Petr, Petr Postnikov, — опять почему-то по-немецки произнес Готфрид.

— Что? Какой Постников? Ты хочешь сказать, что это тот отрок, которого мы… — Он не договорил и приблизился к Петру.

Петр приподнялся со скамьи и поклоном приветствовал доктора Блюментроста:

— Здрав будь, учитель. Да, это я, Петр Постников.

— Mein Gott, мой мальчик! — с ноткой горечи произнес доктор. — Что за несчастье опять с тобой случилось? Почему ты в таком виде? Откуда эта рваная одежда и разбитые сапоги? И почему у тебя кровь на рубахе? А это еще что?! — И Блюментрост устремил взгляд на перевязанные руки Петра. — Что это за кровавые тряпки? — Он взял забинтованные ладони Петра в свои.

Видя, что Петр в растерянности молчит, Блюментрост повернулся к племяннику.

— Кто-нибудь может мне объяснить, что произошло с юношей?

— Дядя, ничего опасного с Петром не произошло. Я сейчас все тебе расскажу. Это сущее приключение, — проговорил Готфрид, восторженно взглянув на Петра.

— Gott sei Dank! — с облегчением произнес Блюментрост. — Раз ничего опасного нет, уже легче. Полей мне, чтоб я смог смыть этот отвратительный запах.

Готфрид пододвинул корыто, ковшиком зачерпнул воду и полил дяде на руки.

— А теперь, — сказал доктор, — сними с него эти тряпки и помоги ему смыть эту гадость. Я вас жду в докторской палате. — Он насухо вытер руки бумажным полотном и, открыв дверь, хотел уже выйти из чулана, когда Петр произнес:

— Учитель, алхимист Шилов сказал мне, чтобы эти повязки я не снимал два дня.

— Не волнуйся, я посмотрю, и Готфрид наложит тебе другие, не хуже.

Готфрид помог Петру снять засохшие тряпки с рук, осторожно смыл остатки пластыря с ладоней, дал Петру льняную тряпицу, и они пошли в докторскую палату.

Глава восемнадцатая

Осмотр

Докторская палата представляла собой тот самый отгороженный плотной тканью угол, из которого Петр недавно слышал стоны пациента. Помещение было достаточно просторным. Там свободно уместилась широкая дубовая лавка, больше похожая на стол, которая стояла на трех широких распорках и не как обычно у стены, а строго посредине — так, чтобы к ней можно было подойти без помех с любой стороны. На лавке, ближе к одному ее концу, было проделано овальной формы отверстие, размером с большое гусиное яйцо. К этому отверстию по ее поверхности радиально тянулись длинные ложбинки. С обеих сторон было прикручено по три крепких крюка. Как позже узнал Петр, это отверстие в лавке предназначалось для больных, которых рвет, а также для стока воды. Освещалось отгороженное помещение двумя узкими потолочными окнами днем и многочисленными восковыми и сальными свечами в темное время суток. Вдоль одной из стен стояла похожая на сундук, огромная тумба с дверцами. На тумбе были разложены различные инструменты — ножи, коловорот, клещи, кусачки, пила и медицинские приборы, которых Петр никогда в жизни не видел. Отдельно на полу возле тумбы прислоненный к стене стоял медный клистир, а концевой мундштук от него и воронка лежали в корыте с водой.

— Ты, Петр, сядь сюда, — доктор Блюментрост указал на широкую лавку с отверстием, — здесь мне удобнее будет осматривать твои руки. А ты, племянник, возьми вон тот табурет. — Блюментрост кивнул на небольшую приставную скамью. — Ну, — вопросительно взглянул на Петра доктор, — рассказывай, что с тобой приключилось. Вид у тебя, юноша, надо сказать, как у бродяги — оборванный, избитый, да еще с запахом вина.

— Это его алхимист Шилов ужином накормил, — поспешил сообщить Готфрид, чтобы дядя не подумал чего дурного. — Петр весь день ничего не ел, а Шилов на ужин предложил ему перебродившую ячменную брагу.

— А это откуда у тебя? — Блюментрост кивком показал на левую щеку.

— Его избили у кружечного двора какие-то фальшивые инвалиды, — опять вмешался Готфрид.

— Это не те ли, что с костылем и перевязанной рукой?

— Да, они, — сразу подтвердил Петр. — Ты их знаешь, учитель?

— Это место надо обходить стороной, — не отвечая на вопрос, сказал доктор. — Нам в кружало вмешиваться нельзя, они напрямую отчет держат перед боярином Иваном Михайловичем Милославским, царевым дядей. Там у них какие-то свои темные дела. А целовальник Фомич и дистиллятор Ананьин аптеке не подчиняются. Теперь давай посмотрим, что у тебя с руками. — Блюментрост взял одну руку Петра и стал пристально ее разглядывать. — Повреждения глубокие, кожа почти целиком отошла от плоти. Да, — задумчиво произнес доктор, — стереть до такой степени кожу можно только на галерах. Такое я видел у рабов и матросов-наемников на испанских галеасах. Чем же ты на аптекарском огороде мог так сильно повредить руки?

Петр вкратце, опуская мелкие и, на его взгляд, ненужные подробности, сообщил, что с ним произошло. Готфрид же, в свою очередь, искренне переживая за Петра и, видя, что тот упустил некоторые важные детали, старался дополнять его историю красочными сценами о крови на руках, о разорванной одежде и голодном обмороке на делянке, а также о том, как его лечил алхимист Шилов.

— Это все мотыга, — с грустью в голосе произнес Петр. — Мне никогда раньше не приходилось держать такой инструмент, я только вчера научился ею работать. Черенок мотыги был гладким и скользким, и, чтобы она не выскальзывала из рук, я периодически смачивал их снегом, после чего очень быстро стали образовываться мозоли, сначала водянистые, а потом и кровь появилась. Но я вошел в какое-то исступление и не чувствовал боли, пока не упал от голода и усталости в обморок.

Доктор Блюментрост покачивал головой и, орудуя пинцетом, внимательно рассматривал ладони Петра.

— Кожа сошла от непривычной для рук работы. Слишком сильное трение и влага способствовали образованию кровавых мозолей. — Доктор оттянул пинцетом сморщенную и уже подсохшую, словно осенний лист, кожу в сторону. Его взгляду предстала чуть припухшая бордово-красная плоть, прикрытая тонкой, но уже довольно упругой и прозрачной пленкой.

— Судя по толщине отслоившейся кожи, мозоли на твоих руках были кровавые, плотные и очень обширные. Чем тебя лечил алхимист Шилов? — с любопытством спросил доктор.

— Сначала промывал руки раствором щелока, потом я пил отвар из свежего пырея, а потом он приготовил пластырь и привязал его к моим ладоням.

— Готфрид, — позвал Блюментрост племянника, — подойди посмотри, какое заживление. — Доктор пинцетом надавил на бордово-красную плоть. — Видишь, это тонкая прозрачная пленка, которая образовалась всего за одну ночь, потрогай сам.

Готфрид взял пинцет и осторожно, чтобы не причинить боль Петру, нажал на пленку.

— Чувствуешь, какая она плотная?

— Да.

— Тебе было больно? — спросил доктор Блюментрост Петра.

— Нет, учитель. Только немного неприятно, как будто чем-то обжигают ладонь.

— Как такое может быть, дядя?

— Из чего состоял пластырь? — снова спросил Блюментрост Петра.

— Сначала алхимист Шилов в уже отваренный и растолченный пырей добавил мед, потом, перемешивая, грел на огне, затем добавил туда гусиный жир и опять грел, еще добавил березовые почки, настоянные на винном спирте, и опять грел, а в конце в густой раствор насыпал немного измельченного солнечного камня — янтаря. Остудил в сенях и образовавшийся пластырь привязал к моим ладоням.

— Хм, — буркнул себе под нос доктор Блюментрост. — Состав пластыря похож на тот, который готовит Яган Гутменш… Правда, вместо свежего пырея он использует сушеный, а вместо янтаря — измельченную кость единорога или порошок хризолита. Но такого заживления от пластыря Гутменша я не видел. Правда, есть еще один рецепт доктора Захария ван дер Гульста, который вместо измельченной кости единорога в пластырь добавляет толченые стебель и листья зверобоя, а на раны кладет лепестки его цветков. — Доктор Блюментрост какое-то время молчал, погрузившись в свои мысли. — Чем же ты покорил мрачного алхимиста Шилова, что он так для тебя расщедрился?

— Сам не знаю, — ответил Петр, — правда, он меня похвалил за то, что я своевременно успел собрать большую часть лекарственных кореньев.

— Ах вот оно что, наверное, именно за это, — сказал Блюментрост и, повернулся к Готфриду:

— Ну, племянник, похвастайся своими знаниями. Расскажи нам, почему пырей теряет больше половины своих лечебных свойств, если его не собрать вовремя?

У Готфрида радостно блеснули глаза. Он был рад, что ему неожиданно представилась возможность блеснуть своими знаниями перед Петром, а особенно перед дядей.

— Основная причина потери лечебных свойств Elytrigia repens, — начал Готфрид и произнес название пырея по-латыни, чем вызвал восхищение Петра, — это его поздний сбор. Потому что, если на снежном покрове земельного участка, на котором культивируется Elytrigia repens, появились заметные провалы и проталины вокруг стволов деревьев, то это указывает, что под снегом уже началось активное сокодвижение. Доселе спящие почки наполняются питательным соком и превращаются в растущие побеги. Напор соков бывает настолько сильным, что побег в считанные дни выталкивается из-под снега, превращаясь в стебель. Это можно наблюдать на посевных вотчинных полях, когда озимые еще спят, а снежный покров уже размяк и просел, и на поверхность то там, то тут пробиваются бледно-зеленые побеги пырея. Как только побег начал расти, основной, горизонтальный, корень, бросает все силы на поддержку роста побега. Уже через два дня основной корень теряет больше половины целебных свойств, и чтобы успеть сохранить хотя бы их остатки, проводят сушку корня. В процессе наблюдения нами было замечено, что основной корень, извлеченный из земли, имеет на своей поверхности множество неактивных почек. Но если этот корень не подвергать сушке, а оставить в земле или просто лежать на поверхности, то в определенные дни апреля неактивная почка наполняется питательным соком и начинает расти, превращаясь в побег, а еще через два дня становится стеблем. Вот почему его нужно собрать еще до начала активного сокодвижения и высушить. А если не успеть вовремя, то основной корень полностью истощается и превращается в ненужный сорняк.

Петр, замерев от изумления, слушал Готфрида, поражаясь его знаниям ботаники. В этот момент ему так сильно захотелось знать все, что знает его новый друг, что он стал озираться и искать свою ученическую сумку, чтобы в листы, которые он захватил с собой, записать его рассказ.

— Хорошее знание предмета, — похвалил доктор Блюментрост племянника. — Единственное ты забыл сказать, что такой рост происходит только на культивируемых и хорошо удобренных высадках. В дикой природе корни пырея имеют такие же тонкие и спутанные клубки, как и другие злаковые растения. Но ты молодец, я горд тем, что у меня такой умный племянник. А что касается тебя, Петр, — сказал доктор Блюментрост, еще раз осматривая обе кисти Петра, — то с твоими руками все будет хорошо. Алхимист Шилов постарался и проявил чудеса знахарства, приготовив три последовательно дополняющих друг друга снадобья, которые за одну ночь смогли и очистить, и заживить твою рану при столь глубоком повреждении. Главное — не повредить защитную пленку, которая прикрывает плоть, и через два-три дня раны полностью затянутся. Вот что значит, мой мальчик, — обратился он к племяннику, — использовать в лечении свежие корни. Блюментрост взял Петра за плечи и восторженно сказал: — Я рад, дорогой Петр, что в школе Аптекарского приказа появился поистине богом призванный ученик лекарского дела. Меня радует твое стремление к знаниям. Несмотря на испытания, которые Господь посылает тебе, ты мужественно их переносишь. Я не знаю никого, кто имел бы такое рвение к познанию лекарских наук, как ты. Все будущие лекари и аптекари проходят практику на аптекарских огородах, но чтобы кто-нибудь из них так неистово трудился, разрывая ради познаний кожу на руках, таких я еще не видел. Своим жертвенным трудом ты даже завоевал доверие и похвалу хмурого и нелюдимого алхимиста Шилова. Вчерашний день был для тебя днем великих познаний. Ты узнал, что такое поташ, как его получают и как его применяют для лечения заразных и гниющих ран. Теперь ты знаешь, что такое Elytrigia repens, и я уверен, после этого ты самостоятельно сможешь приготовить лечебный отвар или настой, а самое главное — подобрать сырье и сделать хороший заживляющий пластырь. К сожалению, многие стрельцы, которые поступили в лекарскую школу гораздо раньше тебя, самостоятельно могут делать отвары или настои только из одного вида лекарственного сырья. Тебе же Бог дал удивительные способности. И я счастлив и горд тем, — он по-отечески сжал плечи Петра, — что у моего благодетеля, коим является твой родитель Василий Тимофеевич Постников, есть такой способный сын. А теперь, Готфрид, пойдем в лекарственный зал, я продиктую рецепт, а ты приготовишь для Петра другой пластырь, который полностью затянет его раны.

Глава девятнадцатая

Приготовление лекарства

Когда они вышли из-за занавеси, Петр заметил, что больных в зале на несколько человек стало больше. Некоторые из вновь пришедших, согнувшись, обнимали живот и монотонно стонали, другие руками держались за пах или придавливали промежность. Увидев доктора Блюментроста, они страдальческими голосами вопрошали его о помощи.

— Дохтур, родимый, подсоби Христа ради, нет никакого терпежу переносить энти муки, — плакались некоторые из них и протягивали к Блюментросту свои дрожащие руки.

Корчась от внутренних судорог, одна баба лет тридцати с высохшим, землистого цвета лицом причитала, что третий день истекает кровью из срамного места, отчего она стала немощной и вялой. Другой мужик лет за сорок, изможденный, по виду посадский из ремесленников, сдавливая промежность обеими руками, стонал, жалуясь, что который день не может помочиться, слезно просил избавить его от страдания.

— Мое дежурство закончилось, я больше не принимаю, — не проявляя никакого сочувствия, ответил доктор. — Ждите, скоро придет доктор Зоммер, он будет принимать больных до самого вечера.

Не останавливаясь, Блюментрост с Готфридом быстрым шагом прошли мимо просителей в сторону стола-прилавка. Петр на секунду задержался возле больного, который держался за промежность и стонал громче всех.

— Чтоб ты сдох, немчин проклятый! — злобно, с болью в голосе прошипел мужик, но, заметив смотревшего на него Петра, съежился и сжал челюсти так, что было видно, как побелели его скулы.

Все трое подошли к столу-прилавку.

— Готфрид, — сказал доктор племяннику, когда они оказались у стола-прилавка, — достань безденежную рецептурную книгу.

Готфрид открыл створку шкафа, и взору Петра предстала дощатая полка, на которой в ряд стояли несколько сшитых толстых тетрадей корешками наружу. Петр от изумления открыл рот и тихонько ахнул.

— Что случилось, юноша? — настороженно спросил его Блюментрост.

— Нет, ничего, — смущенно ответил Петр, — просто… я увидел книги, которые в шкафу…

— И что?

— Они не должны стоять, это не по правилам.

— Почему?

— Согласно правилам, книги и тетради на полках должны только лежать, и обязательно печатью кверху. Этому учит «Азбуковник», и в Посольском приказе мы переписные книги также складывали печатью кверху.

— Почему?

— Чтобы написанные буквы не осыпались с листа.

— Ах вот оно что. — Блюментрост улыбнулся.

— Не беспокойся, мой мальчик. Мы пишем очень крепкими чернилами. Наши чернила не осыпаются.

Готфрид достал книгу, на которой было написано: «Безденежная рецептурная книга Аптекарского приказа». В этот момент дверь за столом-прилавком открылась, и из нее вышел Яган Гутменш. Увидев Петра рядом с доктором Блюментростом и Готфридом, он в недоумении остановился и некоторое время молча смотрел на них. Затем, придя в себя, спросил:

— Что здесь происходит? Почему этот оборванец до сих пор еще в аптеке?

— О, дорогой Яган, — с улыбкой сказал доктор Блюментрост, обращаясь к аптекарю, — этот оборванец, как ты изволил его назвать, ученик нашей лекарской школы. А оборванцем он стал, потому что преодолевал испытания, которым подверг его сам Господь. Это Петр Постников, сын моего благодетеля — Василия Тимофеевича Постникова. Юноша вчера на аптекарских огородах у алхимиста Шилова на практике изучал медицинскую ботанику. И, надо сказать, справился с этой задачей с великим прилежанием и успехом.

— Что же нужно было там такого сделать, чтобы одежду изодрать в лохмотья, а свои руки, — аптекарь косо посмотрел на Петра, — превратить в сплошную рану?

— О злоключениях этого отрока мой племянник Готфрид тебе подробно расскажет, но позже. А сейчас я хочу известить тебя, что с завтрашнего дня до полного заживления его рук я своим распоряжением назначаю Петра Постникова в обучение аптекарскому делу и поручаю его под опеку тебе, Яган, и моему племяннику Готфриду. Проверим его способности. — И доктор Блюментрост обнадеживающе посмотрел на Петра.

Петр, захлебываясь от восторга, поклонами благодарил учителя.

— Завтра ты должен прийти в аптеку не позже второго часа дня, — строго сказал Гутменш и еще раз смерил его холодным взглядом.

— А пока, — продолжал доктор Блюментрост, — я выпишу для тебя рецепт на изготовление лечебной мази. Запиши, племянник, его в рецептурную книгу.

Готфрид открыл на чистой странице книгу, мокнул перо в чернильницу и под диктовку дяди стал записывать пропись рецепта.

— Возьми горсть травы Прунелли, травы попутниковой столько ж… — диктовал доктор. Готфрид быстрым, привычным движением руки и в то же время ровным почерком в столбик заносил в книгу названия лекарственных трав латинскими буквами.

— Травы эквисет (хвощ) — полторы горсти, корня турментила (лапчатка прямостоячая) столько ж… — продолжал диктовать доктор. Несмотря на то, что почерк у Готфрида был убористый, рецептурный перечень лекарственных трав занял больше четверти листа. Рецепт получился достаточно сложный, но, как сказал доктор Блюментрост, очень эффективный. Заканчивался он добавкой вспомогательных веществ:

— Воска пчелиного — три унции, жира гусиного — четверть фунта. Записал? — спросил доктор Блюментрос.

— Да.

— Смешать. Прикладывать на кожу два раза. Теперь позволь, я распишусь. — Блюментрост поставил под рецептом свою подпись. — А теперь ты, Готфрид, да не забудь вписать в книгу Петра.

Готфрид взглянул на Петра, а когда глаза их встретились, подмигнул ему и поставил подпись под рецептом. Петр потянулся к перу, пристроил его как мог между пальцами и коряво вывел свою подпись в рецептурной книге.

— Надеюсь, это снадобье окажется не хуже, чем пластырь алхимиста Шилова, — со значением сказал доктор Блюментрост, — и кожа на твоих руках в ближайшее время заживет полностью, так что ты снова сможешь продолжить обучение на аптекарских огородах у Шилова.

— Благодарствую, учитель! — И Петр в пояс поклонился ректору.

— Тебе еще многое надо узнать, мой мальчик, — наставительно и в то же время по-отечески проговорил Блюментрост. — То, что ты узнал о растениях вчера, это важно, но недостаточно. Чтобы стать хорошим лекарем, — Блюментрост сделал паузу и обернулся к Готфриду: — племянник, скажи нам, что необходимо знать, чтобы стать хорошим лекарем?

— Чтобы стать хорошим лекарем, необходимо очень хорошо знать ботанику, потому что ботаника — это основа всей медицины, — отчеканил Готфрид, доставая из дубовых настенных шкафов склянки с травами, которые были прописаны в рецепте.

— Тебе как будущему лекарю придется не только самостоятельно готовить лекарское снадобье, но, возможно, и самостоятельно выращивать лечебные травы или кустарник-ягодник, а то и сажать плодовые деревья, потому что садовник или аптекарь не всегда могут находиться рядом. Для того чтобы получить хорошие всходы, требуется хорошая, плодородная земля. Алхимист Шилов тебя научит, как и чем ее удобрять.

— И как ее утеплять, — вставил Готфрид, перемалывая медным пестиком в ступе прописанные в рецепте ингредиенты. — Я прав, дядя?

— Ты абсолютно прав, Готфрид.

— А зачем землю удобрять и утеплять? — спросил Петр.

— Утеплять землю — значит сохранить от весенних заморозков слабые и теплолюбивые всходы, — уточнил Готфрид.

Петр никогда не слышал об утеплении земли. Бобыль Прошка Шишагин, батюшкин холоп, для вспашки усадебных огородов, никогда ничем не утеплял и не удобрял почву, а сажал семена в холодный грунт. Правда, всходы были поздние и слабые, а половина семян вообще не всходила, и это было нормально, потому что так было у всех.

— Вот, например, как ты думаешь, почему у алхимиста Шилова корни пырея толстые и сочные, — снова спросил доктор Блюментрост, — а корни на делянках стрельцов, как ты сам рассказывал, тонкие и запутанные?

Петр задумался и стал напрягать память, пытаясь вспомнить, что ему говорил Шилов о пырее.

— Он говорил мне: чтобы пырей был сильным, он его высаживает с другими злаками и очень хорошо удобряет землю.

— Правильно, пырей холодоустойчивый злак, поэтому утеплять землю для него не надо. Но вот майоран в здешних условиях замерзнет, если его высадить в холодный грунт.

— А чем утепляют землю? — продолжал пытливо выспрашивать Петр.

— Как раз это, — как бы подвел итог разговору Блюментрост, — ты узнаешь на следующем практическом уроке у алхимиста Шилова. Так что, мой мальчик, — доктор Блюментрост оценивающе посмотрел на Петра и повторил наставления: — тебе еще предстоит очень много потрудиться, чтобы стать хорошим лекарем.

Петр вздохнул и грустно посмотрел на Готфрида. Тот, смешивая растолченные части лекарственных растений и перетирая полученную смесь через мелкую серебряную сеть, ободряюще подмигнул ему.

— Завтра ко второму часу дня ты приходишь в аптеку для изучения аптекарского дела, не опаздывай. Аптекарь Гутменш не любит опозданий и не признает никаких оправданий. За нарушение на виновника он неотложно пишет челобитную дьяку Аптекарского приказа, и если такое случится, то даже я не смогу ничего изменить, наказание последует незамедлительно. Сегодняшний день советую тебе провести с пользой.

С этими словами Блюментрост попросил стоявшего на противоположной стороне стола-прилавка Грегори достать из комода травник. Грегори открыл створку, вынул из глубины книгу и подал дяде. Увидев обложку, Петр тут же узнал ее. Это был «COMPLETE HERBAL» — полный травник Николаса Кулпепера.

— Вот книга, которую я дам тебе, но только на один день. Завтра ты должен ее вернуть в аптеку. Прочти самое главное. В этой книге Кулпепер описал очень много разных растений, но тебе для начала нужна только общая информация: из каких частей состоят травы, какую функцию выполняет каждая из них. Желательно, чтобы ты в своей тетради сделал зарисовки какого-нибудь одного растения и латинским шрифтом описал его. Надеюсь, ты успеешь прочитать все это за сегодня.

Петр вспомнил, что не так давно в библиотеке Посольского приказа он держал в руках эту книгу, которую без позволения патриарха библиотекарю Ковырякину запрещено было выдавать кому-либо. Но эта книга, которую ему дали сейчас, не из Посольского приказа и, наверное, не из библиотеки Аптекарского приказа, а значит, она принадлежит кому-то из докторов.

«Вот бы эту книгу иметь дома», — подумал он, а вслух сказал:

— Благодарствую, доктор, за твою заботу. — И он поклонился Блюментросту в пояс. — Я буду стараться. Я видел эту книгу, у батюшки в Посольском приказе. Тятенька мне говорил, что эта книга запрещена для чтения до патриаршего благословения.

— По указу почившего царя Алексея Михайловича, батюшки нынешнего государя Федора Алексеевича, иноземные доктора для составления лекарского снадобья могут пользоваться привезенными с собой книгами. А раз ты являешься учеником лекарской школы, а мы твоими учителями, то мы никак не нарушаем запрета патриарха на чтение этой книги.

Доктор еще раз по отечески потряс Петра за плечи, и добавил:

— Учись, мой мальчик, и будь старательным. Удачи тебе!

— Готфрид, — Блюментрост повернулся к племяннику, — ну что, ты приготовил смесь?

— Да, дядя. — Теперь нужно добавить воск и гусиный жир и поставить на огонь для выпарки.

— Надеюсь, ты запомнил, как алхимист Шилов готовил для тебя щелочную воду? — спросил доктор Петра.

— Да, учитель, я все хорошо запомнил.

— Тогда вот что: мазь, которую тебе даст с собой Готфрид, разделишь на две части. Половину ты используешь сегодня после бани, обильно намажешь ее на распаренные руки и забинтуешь их на ночь. Утром, как только пробудишься ото сна, бинты сними, приготовь щелочную воду, прополоскай в ней руки и уже на чистые намажь вторую половину мази и хорошо вотри в кожу, но бинтовать не надо. Как только мазь будет готова, иди домой. На вечернюю лекцию не приходи, сегодня отдыхай. Все понятно?

— Да, учитель, — ответил Петр и еще раз поклонился.

Дверь аптеки скрипнула, Блюментрост оглянулся на скрип:

— А вот и доктор Зоммер.

Блюментрост попрощался с юношами и направился навстречу коллеге.

Готфрид взял двумя руками тяжелую каменную ступку со смесью и позвал Петра:

— Пойдем в алхимическую палату, нужно доделать мазь — добавить воск и гусиный жир для лучшего втирания в кожу.

Они вошли в просторное помещение, которое освещалось четырьмя восковыми свечами, вставленными в роговые подсвечники, а так же дневным светом, проникавшим сквозь два небольших оконца, прорезанные под самым потолком. Петр почувствовал витающий в воздухе запах какого-то растения, но какого именно, определить не мог.

— Какой интересный запах. — Петр шумно носом втянул воздух. — Откуда он?

— Тс, — приложил палец к губам Готфрид. — Это не запах, а запахи.… Это запахи лаванды, розмарина, тимьяна и мелисы в различных фазах их перегонки. — Он дотронулся до руки Петра и кивком показал вглубь комнаты.

У стены справа слышался шорох. Петр повернул голову и увидел, что под одним из подсвечников за столом спиной к двери сидел аптекарь Яган Гутменш. На столе стояло несколько стеклянных, с широким горлом банок, которые по самый верх были заполнены какой-то травой. Аптекарь склонился над книгой и что-то в нее записывал, иногда поглядывая то на стеклянные колбы, стоявшие на крышке небольшой, высотой не более стола, круглой глиняной печи, то на песочные часы, в которых песок отсчитывал последние минуты. На нем был все тот же черный кожаный фартук, а на голову чуть ли не до самых бровей был натянут колпак с заломленной суконной верхушкой. Гладко выбритое лицо украшали очки в серебряной оправе с толстыми оптическими стеклами, блеск от которых при повороте головы яркой полосой пробегал по стене. Он был так поглощен своими наблюдениями за химическими процессами, происходящими в колбочках, что не услышал, как Готфрид и Петр вошли в комнату.

— А что делает аптекарь? — полушепотом спросил Петр.

— Он добывает эфирные масла из различных растений, — тихо проговорил Готфрид.

— А что это за стеклянные шары?

— Это реторты, специальный перегонный аппарат для получения эфирных масел.

— А что такое эфирные масла и для чего они нужны? — не унимался Петр.

— Это процесс очень сложный. Ты обо всем узнаешь, но постепенно.

Некоторое время Петр и Готфрид молча наблюдали за работой аптекаря. Затем Готфрид тихо произнес:

— Учитель.

Гутменш продолжал сосредоточенно смотреть на увеличивавшиеся пузырьки в колбе и быстро что-то вписывал в книгу. — Учитель, — чуть громче позвал Готфрид.

Аптекарь вздрогнул, тряхнул головой и всем телом повернулся к юношам, его очки сползли с носа и стали падать. Он судорожно и неловко попытался их поймать в воздухе.

— Ты когда-нибудь меня убьешь своими лисьими повадками, — испуганно проговорил аптекарь, продолжая трясущимися руками искать упавшие очки. Наконец нащупав их в складках фартука, надел их на нос и закрыл заглушками несколько отверстий в печи, отчего огонь в ней ослаб и кипение в колбах прекратилось. Гутменш поднял голову и посмотрел на Готфрида.

— О… а этот… — он хотел было сказать «оборванец», но сдержался и договорил: — этот покалеченный ученик до сих пор еще здесь?

— Да, учитель, я должен приготовить мазь, которую мой дядя прописал Петру. Осталось добавить три унции воска и четверть фунта гусиного жира. Мне нужна книга расходов, учитель.

Яган Гутменш с некоторой укоризной посмотрел на Петра и громко позвал прислужника. В комнату вошел похожий на лешего мужик.

— Чего изволишь, дохтур? — низко кланяясь, спросил он.

— Захар, принеси из сушильни приходно-расходную книгу, а ты, Готфрид, не забудь вписать туда имя этого ученика, — напомнил он и отвернулся, убрал заслонки от печи и снова погрузился в свои химические опыты. Огонь, получив свежий приток воздуха, с новой силой взвился вверх, лаская стекло колб коричнево-желтым пламенем. Растения, которые находились внутри колб, от нагрева запузырились, и из длинных изогнутых носиков колб появились тонкие разноцветные струйки пара.

Вернулся прислужник и принес книгу. Готфрид, чтобы не мешать аптекарю, отошел к противоположной стене, у которой располагался небольшого размера стол. На нем аккуратно были расставлены разного размера каменные ступы, глиняные и стеклянные реторты и маленький аламбик из обожженной глины, а на стене на гвозде висели мех для раздувания огня и длинные печные клещи. На отдельной полке, закрепленной над столом, стояли не такие красивые, как в лекарственном зале, рычажные весы и небольшие песочные часы в деревянном обрамлении. Готфрид сделал запись в расходной книге, затем достал пчелиный воск и гусиный жир, хранившиеся в берестяных баночках, взвесил на весах необходимое количество, добавил в смесь и все тщательно перемешал. Получившуюся однородную массу он переложил в каменный тигель и поставил его на решетку совсем маленькой глиняной печи, которую Петр не сразу увидел.

— А что ты сейчас будешь делать? — полюбопытствовал он.

— Выпаривать излишки воды, чтобы в мази осталось только лечебное снадобье.

— А на чем выпаривать, печь же не горит?

Готфрид прикоснулся ладонью к печи.

— Потрогай сам, только не ладонью, а другой стороной руки, — предупредил он.

Петр смело поднес тыльную сторону кисти к печи и почувствовал, что от нее исходит тепло, а когда слегка прикоснулся к ней, то понял, что печь достаточно горячая.

— Интересно, печь горячая, а огня не видно... Как это получается?

Готфрид открыл крышку топки и предложил Петру заглянуть в печь. Тот сел на корточки, низко наклонил голову и посмотрел. В глубине он увидел глиняный кувшин с широкой горловиной, закрытый крышкой. Из крышки торчали различного диаметра фитили, один из которых горел слабым огнем.

— Готфрид, — разглядывая внутренность печи, проговорил Петр, — печь такая толстая, а огонек фитиля очень слабый, как же он смог так сильно нагреть ее?

— Смотри! — Готфрид убрал от стен печи полукруглые глиняные пластины. Петр увидел, что пламя фитиля заколебалось и, казалось, вот-вот потухнет. Но затем огонь выровнялся и стал увеличиваться.

— Пламя разгорается сильнее, — комментировал Петр, наблюдая за огнем.

— Смотри дальше.

Вдруг порыв воздуха со дна печи резко отклонил пламя в сторону, и от него вспыхнул другой фитиль. Через секунду загорелся еще один, потом еще…Огонь в печи распространяется сам собой, поджигая все новые и новые фитили.

— Это какое-то колдовство, Готфрид, — восторженно воскликнул Петр.

— Нет тут никакого колдовства, — усмехнувшись, сказал друг. — Видишь эти дырки? — Он показал на ряд отверстий разного диаметра в самом низу по окружности печи.

— И для чего они?

— Наблюдай за огнем. — Он взял пластины и закрыл ими все отверстия. — Что ты видишь?

— Фитили гаснут.

— Смотри еще. — Готфрид убрал все пластины. В топке загудел ветер, и уже разогретые фитили все разом вспыхнули ярким пламенем.

— Ух ты, я никогда не видел такой печи, — вставая с корточек, сказал он и, потянув носом, вдруг спросил: — Странный какой-то запах… Как будто свежей рыбой пахнет.

— Этот запах идет от кувшина с фитилями.

— От кувшина? А что в нем?

— Эта печь работает на низшей фракции льняного масла. Поэтому при сгорании оно выделяет запах свежей рыбы. На мой взгляд, он приятнее, чем в рыбном ряду на торгу.

К этому моменту тигель уже нагрелся, и на поверхности сероватой пасты появились первые мелкие пузырьки. Готфрид взял деревянную палочку и стал медленно перемешивать пасту.

Глядя на тигель с пастой, Петр хотел что-то спросить, но Готфрид жестом его остановил:

— Молчим, сейчас все внимание на тигель, отвлекаться нельзя. Нужно убавить огонь, иначе вода быстро выкипит и мазь станет сухой и малопригодной для лечения.

— Что надо сделать, скажи? — возбужденно спросил Петр, готовый выполнить все, что скажет его друг.

— Ничего, только внимательно наблюдай за огнем. — Он взял одну пластину и закрыл несколько отверстий на одной из сторон печи.

— Посмотри, сколько фитилей горит, — попросил он друга.

Петр присел на корточки и стал напряженно смотреть в топку. Он посчитал фитили — их было тринадцать штук.

— Что происходит с огнем? — спросил Готфрид, продолжая перемешивать уже сильно размякшую массу.

— Пока ничего, горят все, — с готовностью ответил Петр. — Хотя нет, — добавил он через секунду, — похоже, огонь ослабел и стал колебаться, теперь опять выровнялся, но только в середине, а крайние фитили то гаснут, то снова вспыхивают. Вот, четыре крайних погасли.

— Мало, — сказал Готфрид. Он взял другую пластину и закрыл несколько отверстий другой стороны печи.

— Еще четыре погасло.

На этот раз с противоположного конца комнаты раздался недовольный скрипучий голос аптекаря:

— Готфрид! Если этот юнец не понимает, что кокторий — место священное, которое требует тишины и внимания, то тебе должно быть понятно…

— Прости, учитель, мы просто увлеклись, Петр первый раз… — Но аптекарь его уже не слушал, он отвернулся и вновь погрузился в свои опыты. Готфрид подал знак Петру, чтобы он не шумел. Он деревянной палочкой нанес мазь на палец и попробовал растереть.

— Хорошая мазь! — едва слышно прошептал он. — Впитывается очень хорошо, на коже осталась совсем небольшая пленка, наверное, чуть переложил гусиного жира, но это даже хорошо, кожа мягче будет. — Готфрид клещами снял тигель с печи и поставил его для охлаждения на подставку. — Пойдем.

— Можно я попробую? — нетерпеливо спросил Петр и хотел пальцем ковырнуть мазь.

— Я бы не рекомендовал наносить мазь на грязную кожу. Она очень хорошо всасывается, а вместе с ней в рану может попасть и зараза. Если помнишь, доктор Блюментрост велел нанести ее на распаренные руки.

— Да, — согласился Петр.

Молодые люди вышли из алхимической палаты и подошли к столу-прилавку.

— Подожди здесь, у комода, — сказал Готфрид и скрылся за дверью чулана. Спустя несколько минут он вышел, держа в руках небольшую стеклянную резную баночку с притертой пробкой.

— Ну вот, мазь остыла. — Готфрид поставил тигель на прилавок, взял баночку, подошел к весам и достал из ящика прилавка небольшую деревянную коробку с разновесами. Потом поставил баночку на чашу весов и стал подбирать гирьки для выравнивания чаш.

— Какая точность, — удивился Готфрид, — ровно три четверти фунта. Будь любезен, подай тигель с мазью.

Петр подал. Готфрид палочкой почти под горлышко заполнил баночку мазью, уплотнил пробкой и снова взвесил.

— Так, — растягивая слова, проговорил он. — Тебе отпущено мази, — аптекарь-алхимист задумался и, совершив в уме несложный математический расчет, добавил: — два фунта и три унции.

Затем взял рецептурную книгу и под прописью рецепта записал: «Согласно прописи ректора лекарской школы Аптекарского приказа доктора Блюментроста, ученику лекарской школы Аптекарского приказа Петру Постникову выдано для лечения рук по прописанному рецепту: (см. выше), мази два фунта и три унции в стеклянной таре. Вес тары — три четверти фунта. Возврат тары обязателен».

— Подпишись, — подавая перо Петру, сказал Готфрид.

— Ну вот и все, больше я тебя не задерживаю, иди домой отдыхай. И он по-приятельски похлопал Петра по плечу, — Жду тебя завтра в два часа дня, не опаздывай.

Глава двадцатая

Радость

Петр медленно подошел к калитке своего дома. Постоял и только хотел стукнуть молотком в чугунную доску на калитке, как услышал глухое гортанное рычание сначала одного, затем другого пса. За забором послышалось шлепанье лаптей по талому снегу.

— Глашка, мать твою ети, — раздался голос Миколы. — Куды ты, паскуда, опять дрын мой подевала?! — И шаги удалились в сторону сарая. Петр прислушался. За калиткой не было никакого движения, но он, привычный к повадкам своих собак, знал, что оба испанских молосса стоят точно напротив него и повторяют любое его перемещение.

— Да за сараем твоя дурацкая палка стоит, — крикнула Глашка на бегу. — Чуть ноги себе об нее не обломала.

И было слышно, как она вбежала на крыльцо. Петр слабо стукнул в чугунную доску. Псы, подойдя к калитке, устрашающе зарычали.

— Кого еще нелегкая несет? — приблизившись к воротам, грубо проговорил Микола.

— Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй ме… — произнес Петр.

— Аминь, — ответил Микола за забором. — Если ты добрый православный христьянин, то подь к щели так, чтоб я тебя мог видеть, — добавил он и, взяв палку двумя руками, припал глазом к щели между воротами.

— Микола, это я, Петр, открой.

— Господи, да неужто это ты, Петруня?! — все еще в сомнении воскликнул Микола.

— Да, это я, — подтвердил Петр.

Наконец признав Петра по голосу, Микола стал судорожно открывать калитку.

— Прости холопа твово… — сдернув с головы шапку, и остолбенев от изумления, проговорил слуга.

— Петруня, детка наш, что с тобой, родимый, случилось? — бросив дрын в сторону и всплеснув руками, воскликнул Микола. — Почему ты такой изодранный? Кафтан в клочья, рубаха в крови… А на ногах… что это, господи, одни голениша, а подошва-то где? Петруня, ты босиком ходишь как нищий… Матерь божья, — причитал слуга, ударяя себя ладонями по ляжкам и осматривая своего любимого отрока со всех сторон. — Да кто ж тебя так истрепал, Петруня? А руки-то, господи, руки-то, што с ими?

Микола схватил своими большими ладонями покалеченные кисти Петра и, поднеся их к глазам, стал пристально разглядывать, а затем прикладывать к своим щекам, по которым уже текли слезы радости, что отрок, хоть и изодранный, но уже дома.

— Прости меня, солнце наше, за то, што не узнал сразу свово любимца по голосу. — Микола рухнул на колени и стал неистово кланяться и обнимать ноги Петра. — Господи, сыне божий, прости мя грешнаго, — причитал он. Принял, бес меня попутал, тебя за разбойника, дрын даже приготовил. Ой, чуть грех на себя не взял, — сокрушался Микола. — Как мне грешному теперь перед боярином Василь Тимофеичем ответ держать? Не уберег чадо. Ой-ой, Господи…

— Микола, да перестань убиваться, ты в этом совсем не виноват, — успокаивал его Петр, — ничего со мной не случилось, ну хватит, вставай. — Петр пытался поднять Миколу. Собаки, извиваясь на привязи, заложив уши к затылку, рвались обласкать хозяина, скулили, прыгали и радостно лая взвизгивали. Наконец, когда Микола немного успокоился, Петр подошел к псам и позволил им повиснуть на себе, что псы и сделали с большой охотой, чуть не свалив его в талый снег.

— Да где же ты, солнце наше, пропадал? — отгоняя псов от Петра и отряхивая его рваный кафтан, продолжал расспрашивать Микола. — Боярыня Марфа Антуфьевна совсем извелась. Вчера на закате стрельцы заходили, спрашивали Василия Тимофеевича, сказывали, что сын ево Петька весь изодранный в кровь от земляной работы в беспамятство впал и что он, то есть, ты, остался на оптекарском огороде у какого-то алхимиста Шилова. Марфа Антуфьевна места себе не находила, Глашка уж мальца к себе забрала, потому что боярыня целый вечер в голос рыдала. Мы ждали-ждали, думали, может, придешь… Уж боярыня меня хотела послать искать тебя… Искать, а где? Я знаю в той стороне только сельцо Покровское и то единожды бывал там, когда за повитухой бегал, а где энти оптекарские огороды, ведать не ведаю. Так и сидели, горевали с твоей матушкой до ночи.

— Так моя матушка все еще в бане? — спросил Петр.

— Нет, Петруня, — обрадованно проговорил Микола. — Бог милостив, все хорошо, в светелке уж. Прасковея сказывала, боярыня чиста как ангел.

— А как братец мой? — спросил Петр.

— Ой, сурьезный малец, пойдем в светелку, сам увидишь.

Войдя в сени, Петр скинул свой порванный кафтан, сумку, сбросил с ног прохудившиеся сапоги и босыми ногами вбежал на второй этаж, где в комнате его матушки рядом с Божницей (домовая церковь) прислуга оборудовала угол для новорожденного. К потолку на пеньке была подвешена добротно и красиво сплетенная Миколой из ивовой лозы зыбка (колыбелька), в которой младенец мог качаться даже от простого колебания воздуха в избе. Матушкина кровать, на которой Марфа Антуфьевна после бессонной ночи в данный момент почивала, была привезена Василием Тимофеевичем из Польши, когда он узнал, что жена отяжелела. Недалеко от окна стоял небольшой аккуратный пеленальный столик — новшество для московских жителей и редкое приобретение даже для богатых бояр, который так же мастерски изготовил Микола по рисунку Василия Тимофеевича, сделанного им в другом зарубежном посольстве. Глашка, чтобы не беспокоить хозяйку с новорожденным, устроилась в клети с печью и качала малыша в выдолбленном дубовом корыте. Петр влетел в светлицу к маменьке с такой скоростью, что поскользнулся на полу и упал. Глашка в испуге опрометью бросилась в светелку к боярыне, опасаясь, как бы с ней чего не случилось. Она вбежала в тот момент, когда Марфа Антуфьевна, проснулась от прикосновения к ней руки сына.

— Господи, — всплеснула она руками, — дитятко мое, ты дома. — И Марфа Антуфьевна, привстав на постели, протянула руки к сыну. Петр наклонился к ней и она, уткнувшись лицом ему в грудь, снова зарыдала. — Я уж не чаяла тебя больше видеть, — проговорила она.

— Ой, — воскликнула она, — я тебе всю рубаху своими слезами замочила.

Она отстранилась, чтобы смахнуть их с лица, но увидев красные пятна на рубахе, в испуге спросила:

— Это что, кровь? Петенька, откуда у тебя, кровь на рубахе? Что с тобой случилось, сынок? Значит, правда то, что стрельцы вчера говорили, будто тебя в кровь избил какой-то Шилов на огороде. Господи, — воздела она руки к небесам, — вот что значит, хозяина нет дома, некому даже дитя защитить, — и она, опять обхватив Петра руками, залилась слезами.

Петр как смог успокоил матушку, а потом коротко, без подробностей рассказал ей, как все было. Когда у Марфы Антуфьевны отлегло от сердца, она кликнула уже стоявшую в дверях Глашку, чтобы та принесла новорожденного братика показать Петру.

— Как ты себя чувствуешь, маменька? — заботливо спросил Петр.

— Сейчас уже хорошо, сынок, как тебя обняла, так и успокоилась. Устала вот только немного, вчера очень понервничала, Ну да ладно, благодарение богу, все уладилось. Будь хозяином Петруша распорядись, чтобы Микола затопил баню для тебя.

— Сейчас, маменька.

На лестнице послышались грузные шаги, и в комнату вошел Микола.

— Будь здрава, боярыня Марфа Антуфьевна, — произнес он низко кланяясь.

— Микола, глянь-ка, радость-то какая у нас, Петруша вернулся, правда, весь кровью перепачканный. Но, хвала господу нашему, живой вернулся. Видать услышал господь наши молитвы, — и она трижды осенила и себя, и Петра крестным знамением.

— Знамо, боярыня, да куды он мог деться. Я свово живота не пощажу за нашего отрока, — Микола тоже перекрестился.

— Слава тебе господи, что так все закончилось, — уже совсем успокоившись, сказала Марфа Антуфьевна. — Микола, поди затопи для Петеньки баню.

— Уже истоплена, матушка-боярыня, Петруня может идти на помывку. А я пока распоряжусь ево покормить. — И Микола, тяжело ступая своими сапогами из сыромятной кожи, стал спускаться по лестнице.

— Тише ты, леший, — зашипела на него снизу Глашка, которая, обхватив левой рукой укутанного в цветастое хлопчатобумажное одеяло ребенка, а правой держалась за перила крутой лестницы. — Малец спить, разбудишь, сатана, — прошипела она.

Петр никогда не видел новорожденных младенцев и, только Глашка поднесла к нему розового, уже проснувшегося и начавшего неистово кричать братика, он испуганно шарахнулся от него, когда тот выпростал из-под одеяла свою маленькую, размером не больше Петрова среднего пальца, ножку.

— Чего ты боишься? — улыбаясь, спросила Марфа Антуфьевна. — Возьми его, не бойся, подержи своего братишку. Глаша, передай Петеньке маленького…

Глашка осторожно, подвернув свисающие концы одеяла, передала кроху Петру. Тот дрожащими руками принял малыша, но что с ним делать дальше, не знал. Он восторженно и в то же время удивленно смотрел на сморщенное, покрасневшее от натуги маленькое личико, который беспрестанно кричал на весь дом и сучил ножками. Он смотрел на крохотного малютку и не верил, что сам когда-то тоже был таким же маленьким, как этот живой комочек, считающийся его братом. Боясь причинить новорожденному какую-то боль, Петр вернул ребенка Глашке.

— Ну что ты почувствовал, Петруша? — спросила матушка.

Петр смутился и, покраснев, сказал:

— Он очень маленький, маменька.

Марфа Антуфьевна, а за ней и Глашка весело засмеялись.

В бане Петр отмыл и пропарил все свои ушибленные и натруженные места, особенно ладони. Однако спустя некоторое время кожу на руках после промывки в растворе щелока и распарки так стянуло, что Петр с трудом мог безболезненно пошевелить пальцами. Он достал из своей ученической сумки склянку с мазью и, как ему советовал доктор Блюментрост, густо намазал обе ладони, а затем забинтовал, заранее приготовленными холщовыми бинтами, но так, чтобы кончики пальцев были свободны. На его удивление, мазь достаточно быстро проникла в кожу и сделала ее под повязками мягкой и податливой. Спустя час — полтора Петр практически не чувствовал в ладонях никакого напряжения, перевязанные пальцы свободно сжимались в кулак и могли безболезненно удерживать любой предмет. После сытной еды, о которой он мечтал с самого пробуждения, Петр из своей сумки достал травник Кулпепера и, несмотря на усталость, с головой погрузился в его изучение. Листы книги были не новые, в некоторых местах затертые, но сохранившийся запах типографской краски еще щекотал ноздри. Почти на каждой странице имелся цветной рисунок какого-нибудь растения или его отдельной части с описанием лечебных свойств. Забыв о времени, Петр увлекся разглядыванием картинок и чтением отдельных глав книги. И только когда услышал призывной звон колокола Ивана Великого, который настойчиво призывал православных к обедне, вспомнил о наставлении доктора Блюментроста: «Сначала изучи общую информацию о растениях и их частях и зарисуй одно из них». Как не жаль ему было расставаться с красивыми рисунками, Петр вернулся к началу книги, чтобы изучить предисловие.

«Куда бы вы ни кинули свой взор, — читал он первые строки — ваш взгляд везде натолкнется на какое-нибудь растение, будь то трава, кустарник или дерево. Поэтому все растения, окружающие нас, которые Бог создал на второй день Сотворения мира, можно назвать частью живой природы. Каждое растение управляется определенной планетой, но в то же время каждая планета управляет болезнью определенного органа человека».

«Интересно, — произнес Петр и задумался, не совсем понимая фразу о планетах, которые управляют и болезнью, и растениями. Он прочел ее несколько раз и пришел к выводу, что растения и заболевания управляются разными планетами. «Я утверждаю, — читал он дальше, — что существует только два вида лечения болезни органа — это лечение по симпатиям и по антипатиям. Если планеты, управляющие болезнью не совпадают с планетами, управляющими растениями, — писал Кульпепер, — то лечение проводится по принципу антипатии, если же имеется совпадение, то применяется принцип симпатии».

«Вот оно что, — размышлял Петр. — Значит, есть и растения, и заболевания, которые управляются одной и той же планетой, как и наоборот. А вот, кстати, и пример. «Например, — пишет дальше Кульпепер, — травы Солнца, ибо оно главное, которое управляет болезнью сердца и болезнью глаз. А травы, которые лечат эти заболевания и которыми управляет это же Солнце, хорошо всем известны — это чистотел…» При упоминании этой травы Петра кинуло в жар, а руки непроизвольно сжались в кулаки и заныли. Он глубоко вздохнул и шумно выдохнул. «Хвала Господу, что все прошло!» — вознес он благодарность небу и, обернувшись в сторону крестовой комнаты, троекратно перекрестился и продолжил чтение. «Золототысячник, дудник, кровохлебка… Возьмем, к примеру, «Chelidonium majus» и рассмотрим это растение. Оно имеет листья, цветки, побеги, стебель, кору и корень, а во время созревания дает семена. — «Так вот как называются части растений», — удивился Петр. Он открыл свою ученическую тетрадь и быстро зарисовал все части растения и каждый рисунок подписал латынью. Потом перевернул страницу и стал читать дальше. «Это растение управляется Солнцем, и оно находится под созвездием Льва. Оно считается лучшим растением для лечения болезни глаз».

«Как же так, — размышлял Петр. — Я этим растением сжег щенкам лапы, а себе руки, а Кульпепер советует его применять для лечения глаз. Странно, но посмотрим, что он пишет дальше».

«Успех в лечении глаз чистотелом зависит от правильного расположения планет. Когда Солнце во Льве, а Луна в Овне, и они движутся друг к другу, именно в это время следует собирать чистотел и готовить из него мазь или масло для лечения глаз.

«Господи, — подумал Петр, — откуда же мне знать, когда Солнце входит в фазу Льва, а Луна в фазу Овна, чтобы начинать собирать чистотел, и потом, я же купил этот чистотел в зелейном ряду, а когда и где его собирали, да в какое время, мне совершенно не известно».

Так он рассудил, и решил не терять драгоценного времени на непонятное чтение, открыл книгу на нужной странице и стал читать описание лекарственных растений и как приготовить из них лечебное зелья.

Глава двадцать первая

Первый день практики

На следующий день Петр пришел в аптеку с первым ударом Кремлевского колокола. Аптека только что открылась, и народ со своими болезнями напролом ринулся внутрь. Он вошел в лекарственный зал, поприветствовал всех присутствующих обычным порядком, заглянул в докторскую палату за занавесь, но там никого не оказалось. Значит, доктора еще нет, подумал он и осмотрелся.

Все лавки были заняты больными разного сословия. Некоторая часть пациентов стояла, подпирая стены. Здесь были дети боярские и разночинцы, купцы и служилые, ремесленники и даже один дворовой холоп в накинутом на голое тело тулупе. Каждый соответственно своей болезни стонал, скулил, охал или корчился от болей в ожидании, когда доктор или аптекарь явятся и начнут осматривать больных. Никого из работников аптеки, кроме сторожа, который в назначенное время открыл ее, Петр в зале не увидел. Зайти в чулан, сушильню или алхимическую палату он не решился. Поэтому остался дождаться кого-нибудь из докторов или аптекарей около стола-прилавка. На нем, как и вчера, на почетном месте — в середине стола стояли рычажные весы, а рядом лежала неубранная Готфридом маленькая коробочка с тарными разновесами. Около весов расположенные в ряд стояли несколько резных баночек и пузырьков с пробками, похожих на ту, которую ему вчера дал Готфрид, и которую он сегодня принес, чтобы сдать обратно. Рядом с пузырьками лежала раскрытая рецептурная книга, он заглянул в нее — на развороте было написано не меньше шести рецептов, но того, который писал для него Грегори под диктовку доктора Блюментроста, не нашел. Петр перевернул страницу, там его тоже не оказалось, перелистнул еще одну и только на третьей заметил его. Он посчитал их количество — получилось двадцать четыре. «Столько рецептов и всего за один день! — Он обернулся и мысленно посчитал посетителей: двенадцать. Сколько же больных приходит лечиться…А сколько еще сидят по папертям?»

На другом конце стола он увидел стеклянную реторту с тонким загнутым назад носом, точно такую же, с помощью которой вчера аптекарь Гутменш добывал из растений эфирное масло. Он взял ее. Реторта оказалась настолько легкой, что ему было страшно держать ее в руках, в ней почти не чувствовалось веса. Петру показалось, подкинь он ее в воздух, она так и останется висеть. Он покрутил колбу и аккуратно поставил назад. Вспомнив, что у него в сумке лежит травник Кульпепера, который он сегодня должен вернуть, достал книгу и, чтобы не терять времени зря, облокотился о стол-прилавок и с головой погрузился в чтение. Сколько прошло времени, Петр не знал. Он был так увлечен, что даже не услышал, как в зале поднялся разноголосый шум и усилились стоны и причитания больных. Петр пришел в себя, только когда у его уха прозвучал окрик:

— Эй, бездельник, тебе кто позволил брать книгу без ведома аптекаря?!

Петр вздрогнул, поднял голову и посмотрел на говорившего. Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти с длинными прямыми волосами, которые были расчесаны на прямой пробор и сальными кончиками доставали до плеч. Отличительной чертой его лица был большой горбатый нос и выпуклые, с желтоватыми белками, подслеповатые глаза. Несмотря на раннее время, взгляд у него был вялый и туманный, что говорило о сильной усталости или бессонной ночи. Одет мужчина был в дорогой темно-синий бархатный кафтан польского покроя, из-под которого выглядывал оливкового цвета камзол. Шею украшал белый с вышивками, широкий платок, завязанный красивым узлом. На ногах — низкие кожаные туфли со слегка загнутыми кверху мысками, которые сочетались по цвету с шелковыми чулками. Петр некоторое время оторопело смотрел на иноземца, по одежде он сразу понял, что перед ним иноземец, и не просто иноземец, а именно доктор, но кто он, Петр не знал.

— Мне эту книгу дал доктор Блюментрост… — непроизвольно отодвигая ее от себя, растерянно ответил Петр и вопросительно посмотрел в выпуклые глаза доктора.

— Доктор Блюментрост? — скрипучим голосом произнес тот. — Уж не хочешь ли ты сказать, что ты ученик Постников?

— Да, — смущенно ответил Петр, — ты меня знаешь, доктор?

— Я наслышан о твоих приключениях. Интересно, что ты так увлеченно читал? — Он подвинул книгу Кульпепера ближе к себе и склонил лицо над ней так низко, что горбатый нос, напоминающий орлиный клюв, чуть не уперся в страницу.

— Послабляющий клистир: «Возьми толченых корней просвирки — 5 золотников, корней конского щавеля — столько ж, корней палечной травы — столько ж…» — читал доктор.

— Похвально, — гортанно проговорил он. — Весьма похвально твое рвение в освоении лекарских знаний. Так ты уже изучил, какие бывают виды слабительного питья? — спросил он и, закрыв книгу, выпрямился.

— Нет, доктор, я только начал читать, когда ты подошел.

— Хорошо, ты будешь читать эту книгу здесь, пока изучаешь аптекарское дело.

— Я могу тебя спросить, доктор?

— Спрашивай.

— Какой ты доктор?

— Я лейб-медик нашего государя Федора Алексеевича и учитель школы Аптекарского приказа Даниил фон Гаден, разве ты обо мне не слышал?

— Да, учитель, слышал, — поклонившись в пояс, ответил Петр и тут же вспомнил лист расписания, в котором были перечислены все учителя, в том числе и лейб-медик Даниил фон Гаден. — Твое имя стоит в расписании.

— Вот что, — взглянув на Петра, проговорил доктор фон Гаден. — На сегодня, ближе к обеденному отдыху, доктор Блюментрост назначил консилиум двум стрельцам, который будет проводиться в лечебных палатах Рязанского подворья. А до этого просил меня сделать операцию еще двум хирургическим больным, правда, не назвал каким. Ты мне кажешься способным хлопцем, поэтому я хочу, чтобы ты сегодня мне помогал. Согласен?

Петр от изумления широко раскрыл глаза.

— Как я могу быть не согласен, учитель! Скажи, что я должен делать?

— Твоя обязанность выяснить, кого из больных, которые ожидают приема в лекарственном зале, доктор Блюментрост назначил сегодня на операцию, но это позже, а сейчас поди в сушильню и позови сторожа Ивашку Михайлова, он тоже нам понадобится. Потом принеси в докторскую палату, — фон Гаден кивнул в сторону занавеси, — черный кожаный фартук и краги для меня и не забудь для себя взять другой фартук — коричневый, ученический.

В чулане Петр снял с себя красивый, изготовленный из фабричного сукна голубой зипун, в котором он пришел, снял с гвоздя два фартука — один черный из мягкой кожи, другой коричневый, примерно такой же, какой он видел в первый день на стрельце. Петр сразу надел на себя ученический фартук, он оказался настолько длинным, что, несмотря на его высокий рост, фартук доходил ему почти до щиколоток и вдобавок оказался таким тяжелым, будто он надел на себя не выделанную кожу, а саму корову целиком.

— Будь здрав, Петр, — приветствовал Петра Готфрид, входя в чулан. — Ты давно уже здесь?

— Нет, не очень, но доктор Даниил фон Гаден уже здесь. Он сказал, что я буду ему помогать в операции.

— Знаю. — Готфрид снимал с себя красивый бархатный кафтан и надевал такой же, как и у докторов, кожаный, тонкой выделки фартук. — Вчера в классе доктор Блюментрост говорил об этом, просил фон Гадена сделать операцию каким-то хирургическим больным, а потом поучаствовать в консилиуме для осмотра стрельцов — Митрошки Кочурова и Севостьяна Артемова. Нужно вынести решение — могут они служить государеву службу дальше или нет. Они участвовали в Чигиринском сражении и были сильно покалечены. Тебе, мой друг, очень повезло, — многозначительно сказал Готфрид, — фон Гаден не каждого ученика допускает к своим операциям. Мне кажется, у него есть какие-то свои секреты, которые он никому не хочет раскрывать.

— Какие секреты? — с горящими глазами спросил Петр.

— Не знаю, я только один раз ему помогал — готовил питье и настой для одной больной бабы. Она была женою какого-то сына боярского.… Как выяснилось при расспросе, у нее болел зуб. На торгу в Зелейном ряду ее муж купил снадобье — продавец сказал, что оно помогает от любой хвори и боли. Дворянин поверил, зелье взял… А на следующий день у бабы сильно опухли ноги, она едва могла передвигаться. Ее осматривали доктор ван дер Гульст, аптекарь Зеттигаст и доктор Блюментрост, и по состоянию мочи и пульса они определили, что у больной имеется избыток жидкости в организме. Как он образовался, объяснить не могли. Доктора составили докторскую сказку, сделали запись, в которой рекомендовали провести ей двойное кровопускание, чтобы снять давление с органов, а недостаток крови, который образуется после кровопускания, должен был восполниться за счет избытка подкожной жидкости. И предложили провести эту операцию доктору фон Гадену. Но тот, осмотрев больную, почему-то засомневался, отвел мужа женщины в сторону и очень долго с ним о чем-то говорил, а когда вернулся, то сказал мне, чтобы я приготовил мочегонное питье, настой рвотного корня и послабляющий двойной клистир, а что кровопускание делать не нужно. Почему он не стал пускать кровь, так и осталось тайной.

— А как же так, ведь доктор Блюментрост главный, он же ректор, почему он сам не пустил кровь? — спросил Петр.

— Европейские доктора сами никогда не делают хирургических операций. Еще в университете они дают клятву Гиппократа — ни в коем случае не делать сечения у больных, а предоставлять это людям, занимающимся таким делом — цирюльникам. Вот поэтому ни один доктор не преподает хирургию и не вскрывает нарывы, они лишь назначают лекарское снадобье для питья, промывки, компрессы или делают лечебные клистиры. В Европе даже врачи-анатомы никогда сами не проводят вскрытие трупов, поручают это также своим помощникам или цирюльникам.

— Да, но ведь фон Гаден тоже доктор…

— Да, он доктор, но не учился в Европейском университете, не давал клятвы, он бывший цирюльник.

Петр от удивления открыл рот:

— Как же так, он же лейб-медик нашего государя Федора Алексеевича?

— Знаешь что, пойдем, пока доктор фон Гаден не написал на нас с тобой челобитную. А как он стал лейб-медиком, я тебе расскажу потом.

Когда они зашли за занавесь, доктор сидел, подперев рукой голову и сосредоточенно о чем-то думал.

— О, Готфрид, — встрепенувшись, сказал он, увидев немецкого юношу. — Хорошо, что ты здесь, твоя помощь мне тоже понадобится. Мой друг Яган уже пришел?

— Точно не знаю, но вчера перед моим уходом из первой аптеки прислали от доктора рецепт на срочное изготовление эфирного масла… На рецепте стояла подпись боярина Василия Васильевич Голицына. И учитель сказал, что будет еще долго работать, потому что у него не получается какой-то эфирный дистиллят…

— Да, — протяжно проговорил фон Гаден, — мой друг Яган всего себя отдает служению нашему государю Федору Алексеевичу. Эй, мужик, — позвал доктор стоявшего в стороне сторожа, — поди в алхимическую палату, посмотри, пришел ли аптекарь Гутменш и, если он на месте, попроси его подойти в докторскую палату.… А ты, Готфрид, будь любезен, принеси сюда рецептурную книгу и указную тетрадь, они нам понадобятся. Пожалуй, начнем, — сказал он и, повернувшись к Петру, добавил: — Давай, Постников, зови на осмотр первого страдальца, но только из тех, которых вчера назначил доктор Блюментрост, хирургических. Всех с нутряными болезнями отводи в сторону, пусть дожидаются доктора Зоммера или Захария ван дер Гульста…

Петр было сорвался, чтобы бежать выполнять поручение, но тут же в растерянности остановился:

— Учитель, как отличить хирургическую болезнь от нутряной?

— Хирургическая болезнь всегда видна. Нутряная невидима.

Петр вышел в зал и подошел к толпе больных. В зале было человек пятнадцать, но не все они ожидали приема врача, некоторые пришли купить лекарство, а кто-то получить уже заказанное ранее снадобье. Хворый же народ, как только узнал, что юный лекарь вышел вызывать страдальцев к доктору, застонали сильнее и, толкаясь, старались протиснуться ближе к Петру.

— У кого из вас хирургическая болезнь и кого вчера доктор Блюментрост направил на осмотр к доктору фон Гадену?

Больным вопрос показался странным, он прозвучал так, будто каждый больной точно знает, какая у него болезнь — хирургическая или нутряная. Публика поначалу затихла, как бы соображая, что от нее требуется, а затем с новым напором обступила Петра, перебивая друг друга, еще громче загалдели.

Петр со страхом смотрел на больных, которые, оголяя свои опухшие ноги, больные животы и гнилые зубы, показывали все Петру, как бы говоря: у меня, мол, болезнь самая больная и самая хирургическая, позови меня к доктору первым. Он обвел глазами толпу, пытаясь самостоятельно выявить хирургического больного. И тут же вспомнил слова фон Гадена: «Хирургическая болезнь — это та, которая на виду…» В этот момент к нему протиснулся невысокого роста молоденький паренек и, чуть приоткрыв перекошенный от боли рот и задыхаясь, едва выговорил:

— Лекарь, глянь в мое горло, у меня болезнь хирургическая, оно горит так, будто там раскаленный нож торчит, дышать тяжело, говорить больно, ни пить, ни есть не могу… Покажи меня дохтуру. — Паренек поперхнулся и, согнувшись пополам, неистово закашлялся.

Петр слегка отклонил голову и заглянул ему в открытый рот. На ярко-красной отечной плоти зева он увидел большой, закрывающий больше половины горла белесый волдырь с блестящей верхушкой.

— Твоя болезнь не хирургическая, — со знанием дела произнес Петр, — она нутряная, поэтому тебе придется ждать другого доктора. — И он отодвинул мальчишку в сторону.

— Почему нутряная? — Мальчик сморщил лицо от боли, прижал ладонь к горлу и тяжело и часто задышал, а чтобы окончательно продышаться, уперся руками и лбом о стену и раскрыл рот.

Петр дождался, когда тот перестал кашлять:

— Потому что твоя болезнь находится внутри горла, ее должен лечить другой доктор. Еще раз спрашиваю, кого на сегодня доктор Блюментрост назначил на осмотр к доктору фон Гадену? — Женщина, отходи в сторону и опусти рубаху, бесстыдница, — сказал он назойливой бабе, которая подняла исподнюю рубаху, оголив срамное место, и показывала Петру свой надутый как барабан синюшного цвета живот.

— Я здесь первый, — послышался слабый мужской голос, — это меня дохтур Блюментрост назначил сегодня на операцию.

Петр повернул голову и увидел заслоненного дородной бабой мужичка, одетого в добротный синий армяк с распущенным кушаком. Мужичок по виду был мелкий купчишка, он стоял на широко расставленных коленях и лбом упирался в лавку, а поярковый грешневик (русская валяная шапка) торчал во рту и был сильно стиснут зубами. Мужик непрерывно стонал.

— Эй, мужик, — позвал его Петр. Купец чуть приподнялся на руках и страдальческим взглядом посмотрел на Петра. — Какую имеешь хворобу, хирургическую или нутряную?

Тот с трудом встал и, широко расставляя ноги, заваливаясь то на один, то на другой бок, подошел к Петру, повернулся к нему задом и, задрав армяк, оголил заднее место.

— Смотри, лекарь, сам, нутряная эта болезнь или хирургическая, мне отсюда не видно… Она меня, подлая, терзает незнамо сколько, мочи нет терпеть, гложет так, что ни сидеть, ни стоять не могу — только вот так, стоя на четвереньках и как пес поганый скрежеща зубами, немного унимаю боль.

Петр, отпрянув, взглянул на худотелый зад купца и от удивления широко раскрыл глаза. Между ягодиц у мужика торчали несколько огромных лилово-красных кровоточащих пузырей величиной с хорошую сливу.

— Что это?

— Я не знаю, что там видно, но думаю, это почечуй, — подсказал купец.

— Знамо дело, что почечуй, — подтвердил другой мужичок с высохшим лицом и впалыми глазами, похожий на страдающего сухоткой, который из-за плеча Петра так же разглядывал зад купца. — У мово соседа Федьки Безрукова жонка есть, Варварой кличут, — стал рассказывать больной сухоткой, — так вот, она моей бабе Прасковье как-то сказывала, что у Федьки, ейного мужа, в заднем месте почечуй, что тебе наливные коровьи сосцы не раздоенные, я так мыслю, что у Федьки почечуй поболе энтого будет.

Слово «почечуй» Петру показалось знакомым, он нередко слышал его в обиходе, но какое заболевание оно означает, не знал.

«Раз болезнь на виду, — вспомнил он наставления доктора фон Гадена, значит, она хирургическая, а вслух произнес:

— Болезнь, мужик, у тебя хирургическая, потому что видна и находится снаружи, идем к доктору.

Когда они вошли за занавесь, доктор фон Гаден и Готфрид, склонившись над какой-то тетрадью, возбужденно что-то обсуждали.

— Здрав будь, дохтур, — широко переставляя ноги и охая от боли, произнес купец и, чтобы расслабить напряжение в ногах, вцепился руками в край лавки.

— Снимай, мужик, свой армяк и ложись животом на лавку, — скомандовал доктор, не отвечая на приветствие, и сам ловким движением развязал на портах купца гашник и спустил их до колен. Мужик, кряхтя, забрался на лавку и лег. Доктор раздвинул его ягодицы, отчего тот застонал.

— Да, купец, хорошие шишаки ты себе вырастил. Такого размера, что даже ноги не соединяются. Прижигать их надо, — после недолгого раздумья сказал фон Гаден.

При этих словах тело купца вздрогнуло, повернулось на бок и съежилось, ноги непроизвольно притянулись к животу, а руки судорожно сдавили шишаки в промежности, отчего между пальцев появились кровавые капли.

Петр подумал: «Я угадал — это хирургический больной».

— Дохтур, — дрожащим голосом проговорил купец, — а по-другому, без прижигания, нельзя? Может, пластырь какой, али промывание, али хотя бы клистир...

— Ты хоть видел свои шишаки-то?

— Как же можно их видеть, дохтур, — возразил недоуменно купец, — это только глупые птицы свой зад клювом могут чесать, а у меня на руках глаз нема…

— Если бы ты свой почечуй увидел, тебя бы паралич разбил, а это совсем другая хвороба.

— Ох, — возопил мужик, — несчастный я человек, торговлишка слабая, детишки не доедают, жонка дура, а тягло нужно справно платить… Ох, ох… Что же мне делать дохтур, как мне избавиться от этой муки. — И купчишка захныкал.

— Имеешь ли челобитную, мужик, подписанную дьяком Аптекарского приказа Виниусом? — спросил фон Гаден, ощупывая крагами кровавые узлы.

— Нет, батюшка, нема челобитной, — заикаясь и извиваясь под руками доктора, ответил тот.

— В каком ряду торгуешь? — спросил фон Гаден, продолжая осматривать узлы и не обращая внимания на его страдания.

— В саадашном, торгую конской сбруей, упряжью и оружием для конных лучников. Слабая торговлишка-то, все самому приходится мастерить, вот и нажил себе шишаки в заднем месте.… А кому нынче нужны колчаны да стрелы, разве что татарину, нашему ратному — бердыш, саблю да пищаль подавай.

— Про твой шишак, купец, я узнал, как только вошел в аптеку.

— Как же так? — изумился купец. — Да неужто кто рассказал?

— Работа у меня такая — все видеть наперед. А шишак твой от сидения непрестанного и холодного.

— Правда твоя, кормилец. Сижу на камне денно и нощно, да сбрую вяжу…Дохтур, Христом богом прошу, вылечи меня от этой немочи зловредной, век за тебя буду Богу молиться, извели меня окаянные шишаки напрочь, студно (стыдно) даже бабе своей, дуре, показать, а сам не могу посмотреть.

— Вылечу, — уверенно обещал фон Гаден, — только тебе придется заплатить и за лечение, и за лекарское снадобье.

— Скажи сколько, я заплачу, только вылечи, — с готовностью сказал мужик.

— Ты должен будешь заплатить мне за операцию — рубль и две гривны серебром, четыре гривны аптекарю — за составление лекарственного сбора, на который я выпишу рецепт, две деньги алхимисту-аптекарю, он будет готовить лекарство, и еще полушку моему помощнику подлекарю. — Фон Гаден кивнул на стоявшего рядом Петра.

— Дохтур, мил человек, — купчишка сполз с лавки и упал на колени, забыв о своих страданиях, — да где же я, несчастный холоп твой, возьму столько серебра? Намедни я бычка четырехлетку купил — последнюю полтину серебром отдал, а здесь надо выложить такую уйму денег, на них целый дом можно построить… Пощади несчастного, дохтур… — И он на четвереньках пополз к ногам фон Гадена, пытаясь схватить его за край фартука.

— Если бы ты, купец, имел челобитную, то заплатил бы только за лекарское снадобье, — без тени сочувствия сказал фон Гаден, — а раз у тебя нет денег, то иди в крестовую палату, помолись с усердием Святому Фиакру, глядишь, шишаки и отпадут сами собой, и хвороба отпустит.

Готфрид, стоявший поодаль, чуть слышно хихикнул.

— Все, мужик, — фон Гаден махнул рукой в сторону выхода, — иди, не мешай нам работать.

— Давай Постников, — сказал он Петру, — зови следующего, там где-то у столба я видел малого одного, вроде как отрок с горлом мается, того и гляди задохнется. Стеклодув со стекляничного завода, что под Гжелью. Хозяин этого завода Койет уже заплатил за мальчишку — и в царскую казну, и за его лечение в Аптекарский приказ.

Петр оторопел. Он вдруг вспомнил паренька, который задыхаясь стоял у стены и молил Петра показать его доктору.

— Скажи, учитель, а разве у отрока, который у стены мается со своим горлом, это хирургическая болезнь?

— Постников, я тебе, кажется, уже говорил, что хирургическая болезнь всегда на виду и ее можно потрогать. Сухотку можно увидеть или потрогать? Знаешь, что такое сухотка?

Лицо Петра вспыхнуло и по цвету почти сравнялось со следом на левой щеке от вчерашней оплеухи. В Москве в то время сухоткой страдала чуть ли не половина населения, и он конечно, знал, что это за болезнь. Страх ошибиться сковал мозг, и он не мог вымолвить ни слова. Но терпению доктора фон Гадена не было предела. Наконец ученик глубоко вдохнул и, вытаращив глаза и заикаясь, выпалил:

— Это когда все время кашляют и харкают кровью!

— Ну, можешь ли ты эту болезнь увидеть или потрогать? — спросил фон Гаден.

— Нет.

— А боль в животе или боль в сердце либо в голове?

— Нет, не могу, учитель.

— У отрока, который, как ты говоришь, у стены мается, ты можешь потрогать гнойник в горле?

Петр на некоторое время задумался, вспоминая, как выглядел нарыв.

— Да, могу, — все еще неуверенно проговорил он.

— Ну вот и хорошо, — уже мягче произнес доктор фон Гаден, — иди зови отрока, будем решать, что с ним делать.

— Нет, нет, — вдруг испугался купец, услышав, что доктор хочет вызвать другого страдальца, после которого на него может вообще времени не хватить.

— Не губи, кормилец дохтур, — простонал он, — смилуйся. Христом Богом тебя прошу, вылечи. Я готов, я заплачу, бычка продам, дом заложу, под правеж пойду, — мужик судорожно схватил руку доктора и стал осыпать поцелуями, — только избавь меня от этого проклятого почечуя.

Затем вцепился двумя руками за лавку, как будто опасался, что его сейчас будут силой стаскивать с нее, и застонал от обиды и боли пуще прежнего. Казалось, купец стонет уже больше не от того, что у него невыносимая боль в заднем проходе, а из-за огромной суммы, которую запросил доктор за лечение.

— Хорошо, купец, — фон Гаден сделал знак Петру, чтобы тот пока никого не вызывал, — если хочешь, чтобы я сегодня начал твое лечение, ты должен еще до его начала внести полную плату. Готов это сделать? У тебя есть такая сумма? — Фон Гаден вопросительно взглянул в перекошенное, словно от дикой боли лицо купца.

— Нет у меня с собой столько серебра, — рыдая в голос, простонал купчишка.

— Тогда пошли посыльного…

— И дома у меня нет столько серебра, и нигде у меня нет таких денег, — обреченно сказал купец и, захныкав, обмяк на лавке.

— Тогда тебе придется писать долговое письмо, но в этом случае лекарство будет иметь уже другую цену.

Наконец в палату пришел аптекарь Яган Гутменш.

— Будь здрав, дорогой Даниил, — приветствовал доктора аптекарь.

— И ты будь здрав, друг мой Яган, — ответил фон Гаден.

— Звал? — спросил Гутменш и с интересом посмотрел на лиловые шишаки, торчавшие между бледных ягодиц мужика.

— Да, мой друг. Вот, взгляни, — фон Гаден кивнул на стонавшего купца, — доктор Блюментрост прислал для лечения.

— Хороший почечуй, — оценивающе сказал Гутменш, словно он рассматривал товар на торгу, заслуживавший особого внимания.

— Это только его верхушка, ты глянь, какой он гигантский… — Доктор фон Гаден еще шире раздвинул ягодицы купца, отчего крупные лилово-сизые волдыри словно студень закачались над ними. — А теперь посмотри, как он плачет, — и фон Гаден двумя пальцами надавил на один из узлов, откуда брызнул тонкий фонтанчик алой крови. Мужик вскрикнул от боли и задрыгал ногами.

— И как ты, Даниил, намерен лечить этого несчастного? — спросил аптекарь.

— О лечении говорить пока рано, — задумчиво проговорил доктор, — нашему страдальцу была оглашена цена за операцию и снадобье, но таких денег купец не имеет. Долговое письмо писать пока не торопится.… А что касается самого лечения, друг мой Яган, то есть несколько вариантов. Отцы античной медицины при переизбытке в каком-то месте крови рекомендуют кровопускание. В легких случаях врачи просвещенной Европы советуют сидячие ванны с почечуйным настоем и оттягивающий пластырь. А доктор Блюментрост и доктор Захарий ван дер Гульст как апологеты античной медицины и сторонники арабского врачевания предлагают сначала пустить кровь, а если это не помогает, то прижигать узлы раскаленными щипцами…

— И что ты выбрал?

— Видишь ли, при таком почечуе ни кровопускание, ни пластырь никакого облегчения не принесет. Рекомендации доктора Блюментроста и доктора Захария ван дер Гульста которые, кстати, не один год изучали восточную медицину в Персии и Египте, — применять после кровопускания прижигание почечуйных узлов раскаленными щипцами — являются, несомненно, правильным решением.

Аптекарь Гутменш понимающе взглянул на доктора и вполголоса проговорил:

— Бедняга! — И сочувственно посмотрел на купчишку. — Да вот еще что, — сказал он, как будто что-то вспомнив, — мне кажется, нужно будет открыть все волоконные окна, а то при поджаривании таких шишаков мы все быстро задохнемся.

— А зачем нам охлаждать палату, пускать сюда через окна холодный воздух? Так и больного можно заморозить.

— Как же так, Даниил… Ты же сказал, что доктор Блюментрост и доктор Захарий ван дер Гульст правы, что нужно…

— Конечно, уважаемые доктора в своем утверждении абсолютно правы, советуя применить традиционный метод — прижигание.

Доктор фон Гаден не успел договорить, как вдруг лежавший на лавке и тихо стонавший купец, взвыл, будто его резали по живому:

— Так ты, лекарь, все-таки решил меня клещами жарить?! Что ж это деется, уж лучше пусть меня лихой человек где-нибудь зашибет или дикий зверь заломает, но такую пытку от каленого железа я не вынесу.

Купец сполз с лавки и стал судорожно натягивать свои порты.

— Но есть и другой метод лечения почечуя, друг мой, — как бы ни обращая внимания на рыдания и причитания купца, нарочито громко продолжал говорить доктор, — который я и хотел бы применить.

При этих словах купец примолк и, замерев с наполовину надетыми портами, стал внимательно прислушиваться к дальнейшему разговору.

— Другой? — удивился Яган Гутменш.

— Да, другой.

— И какой же?

— Нить Паре!

— Нить Паре? — наморщив лоб и прищурившись, повторил Гутменш, — Нет, не припомню такого метода.

— Это обычная шелковая нить, только прокипяченная в воде, — сказал доктор. — Эту нить еще сто лет назад французский хирург Амбруаз Паре впервые применил во время одной из турецко-венецианских войн, когда было особенно много раненых.… В ту пору кровотечение от огнестрельных ран традиционно было принято останавливать, заливая кипящее масло в рану. Так лечил и Паре. Но неожиданно масло у него закончилось. И в этот момент солдату, который находился рядом с ним, разорвавшимся ядром оторвало ногу. Нагревать нож на огне не было времени, кровь из раны хлестала фонтаном. Как пишет в своем трактате сам Паре, на глаза ему попались клещи, которыми прижигали почечуйные узлы. Отыскав в плоти кровоточащий сосуд, он ими сдавил артерию. Кровь остановилась, остальная плоть продолжала кровоточить, но уже не так сильно. Нужно было придумать, чем заменить клещи. И тут ему пришла в голову мысль использовать торчащие нити из разорванной ткани. Выдернув с десяток таких ниток, он сделал несколько витков непосредственно под носиком клещей и затянул нить крепким узлом. Когда он убрал клещи, кровь перестала течь, кровоточили только мелкие сосуды, на которые он тотчас наложил повязку с настоем лекарственных трав. Так в Европе появился новый метод остановки кровотечения.

— Нет, никогда не слышал, — повторил Гутменш, — а история интересная. Я вот только не понимаю, какой сосуд ты хочешь перевязать в почечуе? — При этом Гутменш еще раз пристально посмотрел на переполненные кровью почечуйные узлы.

— Ты все в свое время увидишь своими глазами. Скажи, Яган, есть ли у тебя в запасе послабляющий клистирный сбор Кульпепера?

— Этот сбор у нас всегда имеется в наличии, мы же его часто при затворе используем.

— А корень ипекакуаны тоже есть?

— Есть, — Гуменш вопросительно посмотрел на фон Гадена. — Но тебе известно, Даниил, что этот корень очень дорогой и что его привозят в Московию из дальних стран…

— Конечно, дорогой Яган, мне известно, что он растет в Бразилии, а сюда его доставляют из Португалии. Но мне он нужен для проведения операции.…К тому же наш больной, если он согласится на операцию, заплатит и за свое лечение, и за все лекарское зелье, в том числе и за корень.

— Запрета на его продажу у меня нет, — сказа Гутменш, — можешь выписывать рецепт.

— Ну что, купец, — сказал доктор фон Гаден, похлопав мужика по спине. — Тебе повезло, что у моего друга, великого аптекаря Ягана Гутменша, нашлись все необходимые для твоей операции травы. Готов ли ты избавиться от своего почечуя?

— Дохтур, — дрожа от страха и заикаясь, промолвил купец, — а огнем жечь не будешь?

— На твое счастье, один великий французский хирург придумал новый способ лечения почечуя. Ты даже не почувствуешь, как его у тебя не станет. Он у тебя отпадет незаметно, как у самого Святого Фиакра.

— А чем ты будешь его лечить? — полюбопытствовал больной.

— Тебе этого знать не нужно, — сухо ответил доктор, — все равно не поймешь. Твоя забота в том, чтобы подписать долговое письмо, снять порты и лежать спокойно. Ну что, письмо составляю?

— Составляй, — скрежеща зубами, ответил мужик и, опустив на лавку голову, отвернулся.

— Готфрид, возьми рецептурную книгу и запиши рецепт послабляющего клистирного сбора Кульпепера. Только вот что, — остановил его фон Гаден, — удвой дозу каждого сбора и добавь в него хлебного вина два фунта.

Готфрид на тумбе раскрыл книгу и быстрым, но ровным почерком записал перечень лекарственных трав, входивших в состав сбора с удвоенной дозировкой, как просил доктор, и добавил пропись хлебного вина.

— Учитель, для какого количества воды готовить раствор? — спросил Готфрид.

— Воды… — фон Гаден задумался, наклонил голову, сбоку посмотрел на купца, затем грубо раздвинув его ягодицы и сказал: — на полведра, думаю, этого хватит.

— Что-то еще, учитель?

— Да, следующий рецепт: корня ипекакуаны — 3 золотника, хлебного вина — фунт, чернослива — полфунта, александрийского листа — 3 золотника. Смешать. Залить кипятком — полтора фунта. Тщательно размешать. Процедить. В питье добавить два золотника меда. Разделить на две части. Записал?

— Записал.

— Яган, друг мой, выдай Готфриду все необходимое по прописи рецепта, а сам сличи по указной тетради, сколько наш купец должен будет заплатить за лечебное снадобье.

Когда аптекарь Гутменш и Готфрид ушли, Петр спросил фон Гадена:

— А мне что делать, учитель?

— Ты, Постников, положи купца на лавку на живот в лекарственном зале, пусть ждет, когда будет готово снадобье, и принеси сюда травник Кульпепера.

Выполнив указание доктора, Петр достал из стола-прилавка травник и принес его доктору фон Гадену за занавесь.

— Открой книгу на странице сто тридцать один.

Петр открыл.

— Видишь рецептурную пропись?

— Вижу.

— Прочти ее.

Петр прочитал латинские названия лекарств: «Взять масла эвкалипта два золотника, листья шалфея — щепоть, листья проскурника — столько ж…»

— Знаешь, что это за снадобье?

— Нет, доктор.

— Это полоскание для горла. Если хочешь стать хорошим лекарем, ты должен выучить все рецептурные прописи травника Кульпепера на память. Теперь возьми книгу, иди в алхимическую палату, покажи пропись рецепта Готфриду и скажи ему, что я просил сначала приготовить полоскание, а клистирный раствор он сделает потом, купец подождет.

Петр повернулся и готов был идти, но доктор остановил его:

— Постников, когда полоскание будет готово, вернетесь сюда оба и приведете отрока с нарывом в горле. Пусть Готфрид прихватит с собой одну часть рвотного раствора.

Петр повернулся и пошел, но фон Гаден снова его остановил:

— Постников, ты забыл взять с собой книгу.

— Она мне не нужна, учитель, я запомнил рецепт.

— Запомнил? — с сомнением произнес доктор. — А ну повтори, — велел он, и на его лице появилась гримаса недоверия.

Но Петр без запинки повторил пропись рецепта.

— Удивительно, — сказал доктор, — надеюсь, что это у тебя не юношеское увлечение медициной…

— Я очень хочу выучиться на лекаря, а тятенька мой хочет, чтобы я стал доктором.

— Доктором, — задумчиво проговорил фон Гаден, как будто, что-то вспоминая. — Твое стремление к учению весьма похвально. С такой памятью, думаю, мечта твоего родителя сбудется.…А теперь иди, но книгу возьми и положи на место.

Глава двадцать вторая

Помощник

Щуплый, с исплаканными глазами и весь мокрый от страха и жара паренек пришел в еще больший ужас, когда увидел доктора фон Гадена в докторской палате, куда его привел Петр. Доктор фон Гаден с красными на выкате глазами и длинным горбатым носом да еще в черном, длинном фартуке, походил не на херувима — крылатого помощника Всевышнего, а на европейского чумного доктора Средних веков, которые во время разгула чумы наводили на европейцев ужаса не меньше, чем сама чума.

— Сядь на лавку лицом к окну, — приказал доктор пареньку и пододвинул свою скамью ближе к лавке.

Мальчик, бледный от страха, подошел и сел, как ему было приказано, поперек лавки — так, что лучи солнечного света, проникавшие через узкие потолочные окна, падали прямо на его лицо. Нижняя челюсть у него тряслась, зубы клацали, мальчик стонал и от страха, и от боли, а из сухих глаз выкатились две маленькие слезинки.

— Готфрид, подай мне раствор ипекакуаны, а чашу с полосканием поставь на тумбу, сам встань позади отрока и придерживай его голову, только надежно. Ты, Постников… — Петр встрепенулся, готовый сорваться с места и выполнить любое поручение учителя. Но фон Гаден жестом руки остановил его порыв. — Никуда бежать не надо. Возьми это ведро и поставь сюда, — он показал место под ногами парня, — а вон то широкое полотенце держи в руках наготове.

Петр быстро исполнил все поручения и с полотенцем в руках встал сбоку от доктора, ожидая дальнейших приказаний.

— Ну, стеклодув, давай посмотрим, что у тебя лишнего в горле, открой-ка рот. — Доктор одной рукой взял паренька за каштановый чуб, другой — за нижнюю челюсть и неожиданно откинул его голову назад, так что луч света из окна попал ему прямо в горло.

— О, — воскликнул он, удивленный, видимо, размерами опухоли. — Э, отрок, так у тебя здесь вторая голова выросла, больше половины твоего горла перекрыто нарывом. Постников, иди-ка сюда, чтобы тебе было понятно, чем отличается хирургический больной от больного с нутряными болезнями, посмотри внимательно, что ты видишь?

Петр приблизился и осторожно, чтобы не толкнуть руку, державшую голову мальчика, заглянул в его горло.

— Что видишь? — спросил фон Гаден.

— Нарыв, учитель.

— Правильно. А теперь скажи, ты можешь до него дотронуться?

— Могу. — И он невольно поднял руку и хотел пальцем потрогать гнойник.

— Не надо, — остановил его доктор. — Теперь тебе ясно, что такое хирургический больной?

— Ясно, учитель. — Петр засмущался, и лицо его тут же зарделось краской.

Доктор фон Гаден отпустил чуб больного и сказал:

— Вот что, отрок, если ничего не делать, то в ближайшее время, он лопнет, и ты захлебнешься гноем. Поэтому нарыв нужно разрезать.

При этих словах мальчик вздрогнул, плотно сжал челюсти, испуганно раскрыл глаза и, не разжимая губ, сильно закашлялся. Откашлявшись, он всхлипывая и втягивая носом непроизвольно текущие сопли, едва слышно проговорил:

— Резать? — И неожиданно разревелся, размазывая руками слезы по лицу. — Доктор, батюшка, родненький, пощади меня несчастного.

— На-ка вот, выпей снадобье. — И доктор фон Гаден поднес ко рту паренька чашу с настоем ипекакуаны. — Оно хоть и горькое, но очень полезное. Нет-нет, — воскликнул доктор и отвел руку мальчика в сторону, — пей из моих рук, не плескай, настой дорогой.

Мальчишка выпил невыносимо горький настой, сморщился и, поперхнувшись, снова закашлялся.

— Как звать тебя и чей ты?

— Никита я, — сквозь кашель, едва шевеля губами, проговорил паренек, — сын посадского ремесленника Прокопия Вельминова.

— Вот что, Никита, — строго проговорил доктор, как только почувствуешь тошноту и тебе захочется вырвать, сразу скажи мне.

Но не успел доктор фон Гаден договорить, как паренек, вытаращив глаза, часто задышал и замотал головой.

— Что, уже тошнит? — удивленно воскликнул доктор, видимо, не ожидавший такой быстрой реакции рвотного настоя.

Мальчуган сквозь непрерывную икоту едва выговорил:

— Да!

— Всем приготовиться! — скомандовал доктор. — А ты, отрок, замри, подними голову, широко открой рот и дыши ртом.

Доктор снова схватил левой рукой парня за чуб и резким движением откинул его голову назад. Никто не заметил, как в правой руке фон Гадена появился маленький тонкий стилет. Секунда — и докторскую палату огласил душераздирающий крик мальчугана, который всем своим хрупким телом метнулся вверх и назад, а затем обессиленно повис на крепких руках Готфрида. Голова его безвольно поникла, а изо рта вместе с криком фонтаном хлынул кровавый гной, подгоняемый рвотными массами, обдав вытянутые вперед с полотенцем руки Петра и фартук сидевшего перед ним доктора фон Гадена. Петр как парализованный стоял, смотрел перед собой и не понимал, что произошло, настолько это для него было неожиданно. Его охватил ужас, когда он увидел безжизненное тело паренька, изо рта у которого продолжала вытекать тонкая струйка кроваво-гнойной гущи.

— Эй, Постников, — прозвучал хриплый голос доктора фон Гадена, — очнись! — И доктор дернул Петра за полу фартука. — Ты что застыл как камень? Смочи полотенце в холодной воде и подай мне.

Петр быстро исполнил приказание. Доктор фон Гаден отер мокрым полотенцем лицо паренька, отчего тот постепенно стал приходить в себя. Его щеки порозовели, глаза открылись, и через несколько секунд мальчик смог уже полноценно дышать.

— На-ка вот, промой этим раствором свое больное горло, — сказал доктор и протянул чашу, когда тот уже пришел в себя и мог сидеть без поддержки.

Паренек, еще страшась боли, медленно открыл рот и потянулся губами к чаше, которую держал доктор фон Гаден.

— Ты чего губы-то растянул, — добродушно проскрипел доктор, — бери чашу в руки и поласкай горло сам.

Мальчик взял дрожащими руками чашу и, опасливо открыв рот, влил в него небольшое количество жидкости. Не почувствовав той невыносимой боли, которую он только что испытал, он набрал полный рот раствора и, гулькая, прополоскал горло.

— А ну покажи! — И доктор еще раз в луче дневного света посмотрел горло мальчика, но почему-то не предложил Петру тоже взглянуть на бывший гнойник.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Никита?

— Уже не так сильно болит, — сдавленным голосом ответил отрок. — И дышать стало легче.

В его глазах появились искорки радости.

— Ну что, Постников, — прищурив в хитрой улыбке свои выпученные глаза, спросил доктор фон Гаден, — это первая операция, которую ты видел?

— Да, учитель, — с волнением и в тоже время восторженно ответил Петр.

— Тебе было страшно?

— Нет, не совсем, учитель, просто я ничего не заметил, кроме рвоты и гноя, который из горла выплеснулся мне на руки.

Едва заметная усмешка промелькнула на лице фон Гадена:

— Запомни, школяр, быстрота нанесения хирургического разреза — это залог спасения жизни больного. Если бы отрок увидел, как я засовываю ему в горло стилет, то в испуге мог бы мне помешать сделать разрез правильно, и я просто вонзил бы стилет ему в глотку. А испачкаться в жидкостях больного хороший хирург не должен бояться. Настоящий лекарь при необходимости должен без брезгливости соприкасаться с любой из жидкостей больного. Только когда доктор, хирург или лекарь знает здоровую и больную жидкости человека, только тогда он сможет точно определить, чем немочен человек. Усвой эту истину, Постников.

Доктор фон Гаден встал со скамьи. С его фартука на дощатый пол скатилось несколько кроваво-гнойных сгустков.

— Через неделю, отрок, ты забудешь, что в твоем горле росла вторая голова, — сказал он мальчугану, — завтра тебе станет намного лучше. — Готфрид, — позвал он алхимиста, — отдай ему остатки полоскания с обязательством склянку вернуть в аптеку. Горло прополаскивай раствором два дня, — наставительно проговорил доктор, — и все пройдет. Постников, а ты прибери здесь, протри пол, скамью, вымой свой фартук и приготовь инструмент для следующей операции.

С этими словами, доктор фон Гаден и Готфрид простившись с юным пациентом, вышли из докторской палаты.

Петр посмотрел на свой фартук, на лавку, на пол и ведро — все было облеплено кроваво-зелеными сгустками, вперемешку с рвотными массами. Ему вдруг припомнился стрелец-казачок, который на вопрос доктора Блюментроста, почему он не выполняет своих обязанностей, не убирает за больными, отвечал, что говно убирать — это дело холопье, а он не холоп, он сын стрелецкий. На что тут же Петру пришла на память друга фраза доктора Блюментроста: «Лекарь должен исследовать любые выделения больного — его фекалии и мочу, кровь и гной, слизь и различные струпья — и никакой брезгливости!», что сегодня подтвердил и доктор фон Гаден.

Петра раздирало желание поговорить с Готфридом о докторе фон Гадене, о его невероятном навыке так ловко управляться со стилетом, о его знаниях, обо всех лекарственных снадобьях и умении найти самый нужный и подходящий способ лечения. Поэтому Петр, надев краги, которые нашел в кладовой, быстро убрался в докторской палате, почистил в чулане свой фартук и пошел в алхимическую палату в надежде найти там Готфрида. Тот действительно был там — он готовил снадобье по рецепту доктора фон Гадена для лечения почечуя у купца. Доктор и Яган Гутменш находились рядом, они сидели за столом и, склонившись над указной тетрадью, вели подсчет стоимости лекарственного сбора, который был выписан купчишке.

— Эй, Постников, — увидев Петра, окликнул его доктор, — ты уже навел порядок в докторской палате?

— Да, учитель.

— А ты, Готфрид, приготовил клистирный раствор?

Готфрид, стоя у своей маленькой печи, деревянной лопаткой равномерно помешивал в большом каменном тигле густую, лениво булькающую массу.

— Осталось три минуты, учитель, — сказал он, взглянув на песочные часы.

— Постников, иди укладывай купца на лавку, только правильно — почечуем к свету. Принеси в докторскую палату полведра воды из чулана и возвращайся сюда, возьмешь готовый клистирный раствор у Готфрида, выльешь из тигля его весь в ведро с водой и хорошо все перемешаешь. Понял?

— Понял, учитель. — И Петр, поклонившись доктору и аптекарю, вышел.

Только успел он уложить купца на лавку и смешать клистирную массу с водой, как доктор с аптекарем и Готфридом вошли в докторскую палату, и тут же за ними следом вошел сторож Ивашка.

— Вот тебе, купец, долговое письмо, которое ты должен подписать. — Доктор подал ему лист бумаги, на котором было написано крупными буквами: «Долговое письмо». Оно представляло собой обязательство должника, который под залог дома получил лечебную услугу от доктора Аптекарского приказа Даниила фон Гадена. Эту услугу должник обязуется оплатить без роста в течение года в нижеозначенной сумме… Дальше приводился расчет. В самом низу имелась приписка: лекарственный сбор — пятиалтынный.

— А это, — доктор фон Гаден подал купцу второй лист, — пропись лекарственного сбора, необходимого для твоего лечения. Прочти все и подпиши. Как только подпишешь письмо, сразу приступим к лечению. — И он на шаг отступил в ожидании решения купца.

Купец, измученный болезнью и окончательно расстроенный не только заоблачной ценой за лечение, но и страхом подвергнуться варварской процедуре раскаленным железом, не стал ни читать, ни проверять правильность написанного, да и вряд ли смог бы прочесть латинские прописи. Поэтому он просто тупо посмотрел на исписанные бумажные листы, подписал, отдал оба листа доктору и молча опустил голову на лавку.

Фон Гаден глянул на подпись, сложил листы пополам и передал аптекарю Гутменшу.

— Готфрид, — обратился он к юноше, — у тебя все готово?

— Да, учитель.

— Где раствор ипекакуаны?

— На комоде, вон, в той чаше.

— Ага. — Доктор убедился, что чаша с раствором действительно на месте. — Но мне еще понадобится золотник гусиного жира.

— И жир я приготовил, — с готовностью сказал Готфрид, — вот. — И он протянул доктору маленький каменный тигель с небольшим кусочком жира на дне. — Я знал, что для клистира всегда нужен жир, поэтому захватил его. — Скосив глаза, Готфрид подмигнул Петру, который ничего не упуская восторженно следил за приготовлениями к операции.

— Готфрид, ты молодец, — похвалил юношу фон Гаден, беря у Готфрида тигель. — Ты очень хороший алхимист и хороший помощник.

Затем он залез под фартук, достал несколько тонких, но плотных льняных нитей длиной примерно с локоть (40–45 см.) и стал их раскладывать на комоде так, чтобы каждая имела петлю и две концевых затяжки. Все присутствующие, включая сторожа Ивашку, с любопытством вытянули шеи и наблюдали за приготовлениями. Даже купец, почувствовав застывшую тишину, повернул голову и, уперевшись руками в лавку, попытался что-то разглядеть за спинами тех, кто стоял у комода. Между тем доктор взял с комода чашу с раствором и, повернувшись к купцу, спросил:

— Как звать-то тебя, страдалец?

— Михайло кличут, — подозрительно косясь на чашу в руках доктора, слабым голосом ответил купец.

— Ну что, Михайло, начнем тебя лечить?

— Да уж давай, дохтур, лечи, что ли, чего уж там… никаких сил нету терпеть… — Он опустил голову на лавку и беззвучно захныкал. Видимо, полагая, что та чаша, которую держал доктор, это и есть все лекарство, за которое он должен будет заплатить такую непомерную цену.

— На-ка вот выпей. — И доктор подал купцу чашу с настоем ипекакуаны.

— Что это? — морщась от запаха, спросил тот.

— Лекарство, за которое ты уже расписался, пей.

Мужик, давясь, мелкими глотками пил этот невероятно горький раствор. Допив до конца, он вернул чашу доктору.

— И что, — с укоризной взглянув на доктора, спросил он, — от этой отравы у меня почечуй отпадет?

— Михайло, — сказал доктор, не замечая обиды купца, — если почувствуешь тошноту, сдерживай ее сколько сможешь. Ты, Постников, поставь пустое ведро под отверстие в лавке, а корыто на лавку между ног купца. Теперь подай мне мундштук и налей в клистир полный цилиндр раствора.

Неожиданно у мужика появились позывы на рвоту, изо рта струйкой потекла обильная слюна.

— Уже тошнит? — спросил доктор.

— Да.

— Удерживай сколько можешь! — почти выкрикнул доктор. — Теперь быстро встань на четвереньки!

Купец, кряхтя, превозмогая боль и сдерживая тошноту, уперся локтями в лавку, согнул сначала одну, потом другую ногу и медленно встал на четвереньки. Но как только он опустил голову, первая порция рвоты вырвалась наружу.

— Опусти голову ниже, — велел доктор, — еще ниже, ближе к отверстию. — Яган, и ты, Готфрид, держите руки купца, только не давайте ему поднимать голову.

Аптекарь и Готфрид, каждый со своей стороны, с силой придавили руки мужика к лавке — так, что его лицо практически оказалось, прижато к отверстию.

— Ты, Ивашка, — приказал доктор сторожу, — полезай под лавку и крепко держи его ноги снизу.

Сторож словно клещами обхватил своими мощными ручищами щиколотки купца, так что тот не мог ими пошевелить. За первым позывом рвоты последовало еще два. Левой рукой доктор быстро раздвинул ягодицы больного и вставил в обильно смазанный гусиным жиром анус медный мундштук.

— Клистир, Постников! — скомандовал он и протянул в сторону Петра руку.

Петр был наготове и тут же подал ему цилиндр со вставленным в него поршнем. Доктор ловким движением вставил узкий конец цилиндра в мундштук и, держа его в руках, приказал Петру нажать на поршень. Было слышно, как жидкость с силой вошла в кишечник и забулькала в животе. Мужик было застонал, но обильная рвота не дала ему закричать.

— Быстро снова наполни цилиндр, — приказал доктор.

Петр дрожащими руками вставил в цилиндр воронку, наполнил его до краев клистирным раствором, вставил поршень и снова подал доктору.

— Вставив цилиндр в мундштук, — доктор скомандовал. — Жми на поршень!

Струя с глухим гулом наполнила кишечник и раздула живот купца. Рвота у мужика прекратилась, и он от боли истошно закричал на весь зал. В этот момент его почечуйные узлы раздулись до невероятных размеров, так что через истонченную кожицу можно было видеть плавающие внутри темные кровавые сгустки. Доктор фон Гаден замер, зажимая крагами отверстие в мундштуке.

— Постников, пододвинь корыто плотнее к почечую и удерживай его в приподнятом положении, — приказал он.

Меньше чем через минуту купец снова заикал и следом пошла третья волна рвоты. От натуги почечуйные узлы лопнули и кровавые сгустки, словно пушечные ядра, вылетев из ануса, со шлепками разбились о фартук, стоявшего прямо напротив Петра. Доктор вынул мундштук из ануса, и кишечник купца с шумом изверг из себя в подставленное Петром корыто огромное количество зловонной массы перемешанной с кровью. Не ожидая такого напора, Петр не успел увернуться, и часть ее попала на его фартук.

— Постников, мокрую тряпку! — приказал доктор.

Петр мокнул полотенце в ведро с водой и, не отжимая, подал доктору.

— Еще клистир, — сказал фон Гаден и быстрым движением протер анус мужика, а потом снова вставил в него смазанный жиром мундштук.

Петр быстро набрал очередную порцию клистирного раствора и по указанию доктора уже самостоятельно вставил цилиндр в мундштук и нажал на поршень. Не встречая препятствия, жидкость без особого затруднения проникла в кишечник, не причинив никаких неприятностей больному. Рвота у купца прекратилась, напряжение в почечуйных узлах после разрыва ослабло. Единственное, что его беспокоило, это крепко зафиксированные помощниками доктора и уже затекшие руки и ноги.

— Давай, Постников, наполни еще один цилиндр, — сказал доктор и, не давая жидкости вытекать, пальцем прижал отверстие в мундштуке.

Добрав полностью весь клистирный раствор из ведра, Петр уже привычным движением соединил цилиндр с мундштуком и легко ввел остатки раствора в кишечник. На этот клистир мужик уже никак не реагировал, что не преминул заметить и доктор.

— Эй, Михайло, — обратился он к купцу, — болит ли сейчас твой почечуй?

— Бог милостив, — заплетающимся языком проговорил купец и слегка приподнял голову. — Ты мне, дохтур, сделал клистир, а господь унял нестерпимую боль. — И его голова со стуком опустилась на лавку.

— Все, лечение завершаем, больного можно отпустить — обращаясь ко всем, объявил доктор и вынул из ануса мундштук.

Мощный поток мутной, но уже не такой зловонной жидкости хлынул в корыто, при этом снова обдав фартук не успевшего увернуться Петра. Но он почти не заметил этого, потому что внимание всех присутствующих было приковано к доктору фон Гадену.

Тот, после того как самолично второй раз мокрым полотенцем дочиста протер опавшие почечуйные узлы, взял с тумбы приготовленные нити, ловко накинул петлю на один из узлов и туго затянул его двойным натяжением. При этом из разрыва одного шишака он выдавил еще некоторое количество кровяных сгустков, после чего опустевший перевязанный узел повис как тряпка. Таким образом доктор перевязал все шишаки. Купец опять почти никак не отреагировал на эту манипуляцию. Он разминал свои затекшие руки и бубнил что-то себе под нос, не обращая внимания на манипуляции доктора.

— Теперь, купец, у тебя никогда не будет почечуя, — затягивая последнюю петлю, сказал фон Гаден. — Но через десять дней тебе нужно прийти ко мне на осмотр, я должен убедиться, что все сделал правильно.

— Премного благодарствую, дохтур, — вяло поблагодарил его купец, — только ты дохтур такую шкуру с меня содрал, ой-ой-ой…

— Ну, Постников, с почином тебя, — повернулся к Петру фон Гаден. — Ты молодец! Твою помощь в операции оцениваю выше всяких похвал, ни один стрелец, ни один сын стрелецкий не справились бы так, как это получилось у тебя. Я непременно об этом расскажу доктору Блюментросту. Мой совет тебе, школяр, больше читай, смотри, все запоминай и никогда не отлынивай от поручений! Выполняй все, что тебе прикажут, — наставительно сказал доктор и повернулся, чтобы уйти. — Да, кстати, сейчас мы ожидаем доктора Блюментроста, чтобы совместно отправиться в лечебные палаты Рязанского подворья. Ты вправе отказаться, я не могу тебя неволить, но не у каждого ученика бывает возможность поприсутствовать на консилиуме.

У Петра радостно заблестели глаза.

— Премного благодарствую, учитель, я хотел проситься…Но ты сам предложил… Я мечтаю присутствовать при осмотре больных. Разве от этого отказываются.

— Вот и хорошо. Как только Готфрид закончит приготовление мазей и пластырей, можете идти в подворье и ждать нас там. А теперь прибери здесь и, пока ожидаешь Готфрида, читай травник Кульпепера. Только вот еще что: помоги купцу обмыться, как-никак эта операция ему очень дорого обошлась.

— Все сделаю, учитель.

— Пойдем, друг мой Яган, — сказал доктор, — я расскажу тебе, какой из сосудов я перевязал в этих шишаках и как нить Паре полностью излечит почечуй у нашего купца. А через десять дней ты и сам сможешь в этом убедиться.

Глава двадцать третья

Доктор фон Гаден

Петра переполняло чувство невероятной гордости: он, вчерашний ученик переводческого класса подьячего Солодухина, сегодня помогал на операции личному лейб-медику государя Федора Алексеевича Стефану фон Гадену и получил от него похвалу. Ему не терпелось поделиться радостью с Готфридом, а еще больше хотелось расспросить друга о чудесном докторе, обо всем, что тот делал во время операции и о том, как ему удалось так незаметно вскрыть нарыв ланцетом. Зачем при этом он давал больному рвотный настой? Почему гигантские почечуйные шишаки не отрезал, а просто перевязал какой-то волшебной нитью Паре? Что это за магический лекарственный сбор, от которого больные в конце операции становились безразличными к боли? Петр быстро убрался в докторской палате, привел себя в порядок и уложил купца на лавку, а тот, только коснувшись ее, тут же захрапел. Тогда Петр достал из стола-прилавка травник Кульпепера и, открыв его на сто тридцать первой странице, решил узнать, что собой представляет рецепт для полоскания горла, тот, что доктор фон Гаден использовал при операции мальчика. Полистав книгу, он нашел описание эвкалипта, шалфея и проскурника. Оказалось, что все они обладают одинаковыми свойствами и использовались как мягчительное, очистительное и снимающее воспаление средство. А вот зачем фон Гаден и купцу, и мальчику давал раствор ипекакуаны, Петр не мог понять. Он перелистнул несколько страниц и нашел рисунок ипекакуаны. Вспомнив слова аптекаря Гутменша, что это растение очень дорогое, всмотрелся в него, пытаясь определить, что именно в этом растении может дорого стоить, но ничего отличительного от других не увидел, кроме жирных сочных темно-зеленых листьев и белоснежных, кучно сидящих в центре мелких цветков. Читать ему не хотелось. Он закрыл книгу и погрузился в воспоминания о недавних операциях. Но и воспоминания в голове постоянно выстраивались в виде вопросительных знаков. Почему у доктора фон Гадена все так споро получается, почему он использовал именно лекарственные сборы, а не применил, как ему советовали Блюментрост и ван дер Гульст, прижигание и кровопускание? И где он всему этому научился?

Положив травник в стол, Петр тихо вошел в алхимическую палату. От двери было видно, что в печи горят всего два или три фитиля, а на решетке стоит большой каменный тигель, в котором Готфрид деревянной палочкой перемешивает белоснежную тягучую массу. Стараясь не шуметь, Петр тихо подошел к Готфриду и спросил, долго ли он будет еще занят. Готфрид, не переставая мешать, головой кивнул в сторону полки, на которой стояли песочные часы, и рукой в воздухе сделал два вращающих движения. Часы были рассчитаны на пятнадцать минут. Петр понял, что Готфрид освободится не раньше, чем через полчаса.

— Я буду ждать тебя у Никольского крестца, у церкви, — успел сказать Петр, потому что в этот момент из дальнего угла прозвучал голос доктора фон Гадена:

— Постников, ты что, уже изучил травник Кульпепера?

Доктор и аптекарь Гутменш сидели за столом у противоположной стены и что-то записывали в толстых книгах, иногда переговариваясь.

— Нет, учитель, — с испугом ответил Петр.

— А тогда, что ты здесь делаешь?

— Я хотел узнать, долго ли еще Готфрид будет занят.

— Он будет занят до тех пор, пока не приготовит необходимое количество пластыря для раненых стрельцов в лечебных палатах, — сказал доктор и вернулся к беседе с аптекарем, показывая Петру, что разговор закончен.

Петр снова достал травник Кульпепера, но тут же спрятал его в стол. Быстро в чулане переоделся и вышел на улицу. Свежий воздух взбодрил его переполненную впечатлениями голову, но не выветрил из нее желания узнать все подробности о докторе фон Гадене.

Подойдя к церкви Николо-Греческого монастыря, что стоит на Никольском крестце, Петр пристроился на маленьком пятачке, плотно забитом с раннего утра бездомными калеками, попрошайками и убогими людьми, и стал ждать Готфрида. Еще не наступило время послеобеденного отдыха, а многие торговые ряды на Никольской улице уже закрылись. Людской поток, через который в утренние часы было не протолкнуться, схлынул и растворился в ближайших переулках. Только лоточники, торговавшие снедью, не торопились сворачиваться, а пытались продать свой товар, пока он был еще свеж, иначе вечером его уже никто не купит. Самым людным местом на улице было кружало. Завсегдатаи кабака на «Никольском крестце» ни чем не отличались от постояльцев кабака в Рыбном переулке. Здесь так же, как и там, постоянными посетителями были рядовые стрельцы, разночинцы, пропившиеся до последней нитки безместные попы, которые предлагали всем свои услуги для проведения службы в домовых или приходских церквях, гулящие люди и земские ярыжки, что под видом пьяниц выявляли крамольников. Здесь так же были и свои мнимые калеки, и увечные страдальцы, зорко выслеживавшие чужаков. Петр безучастно смотрел на эту разношерстную толпу и думал о событиях сегодняшнего дня: «Всего два дня — ботаника у алхимиста Шилова и хирургия у доктора фон Гадена…» Он достал из сумки бумажные листы, собранные в тетрадь, и стал записывать в них все, что сегодня узнал.

От дела Петра оторвал голос Готфрида, который протиснулся через толпу и, постучав тростью по его сапогу, по-немецки сказал:

— Du, Peter, bist du nicht eingeschlafen? (Слушай, Петр, ты случайно не заснул?)

— Нет, что ты. — Просто задумался.

— О чем?

— У меня из головы не выходит весь сегодняшний день.

— Я вижу, ты чем-то расстроен, какой-то грустный. У тебя сегодня был очень удачный учебный день, ты столько увидел, столько узнал, не каждому ученику лекарской школы такое выпадает. Радоваться должен, а ты захандрил. — И Готфрид по-приятельски похлопал друга по плечу.

— Я конечно очень рад, что доктор фон Гаден выбрал меня в помощники, — проговорил Петр, — но я расстроен не этим…

— Чем же? Расскажи.

— Помнишь этого паренька, у которого доктор вскрывал нарыв в горле?

— Как не помнить, ведь я сам его и держал.

— Понимаешь, я думал, что у него нутряная болезнь, а оказалась хирургическая. Ведь по моей вине он сегодня мог умереть, если бы доктор не взял его первым.

— Господи, — с облегчением вздохнул Готфрид. — Когда мы переодевались в чулане, доктор фон Гаден сказал, если бы этот паренек сегодня не пришел в аптеку, он бы не дожил до утра. Потому что гнойник закрывал уже больше половины горла. А ты, Петр, здесь вообще ни при чем. Кстати, доктор очень хвалил тебя: у тебя, говорил он, есть лекарские способности, и он очень доволен тобой как помощником. Не расстраивайся без причины: и отрока вылечили, и знания ты приобрел, радоваться надо.

— Спасибо тебе, Готфрид, — смущенно ответил Петр. — Знаешь что, — Он остановился, — подожди меня здесь, я зайду в церковь вознесу благодарственную молитву Господу Богу и ангелу-хранителю.

В церкви Петр пробыл недолго.

— Что-то ты быстро молитву сотворил! Ну и что ты просил у Господа? — полюбопытствовал Готфрид.

— Я ничего не просил, я благодарил Его и своего ангела-хранителя за то, что они направили меня в правильном направлении, позволили изучать лекарскую науку и помогают мне ее познавать.

— Понятно, — сказал Готфрид и подумал, что сам он давно не благодарил Бога за все те радости и все испытания, которые даровало ему Небо. А входить в церковь Готфриду как лютеранину, Православной церковью было запрещено.

— Ну, пойдем? — предложил Петр. — Только не быстро, я хочу, чтобы ты, прежде чем мы дойдем до подворья, успел рассказать о докторе фон Гадене все, что тебе известно. Это первый человек, у которого мне хотелось бы научиться всему, что он знает.

Они медленно пошли по бревенчатой мостовой в направлении Никольской башни Китай-города. Чем дальше они удалялись от крестца, тем пустыннее становилась улица, поэтому им было вольготно идти и беседовать. Бревна, в некоторых местах подмытые талой водой, хлюпали под ногами. Когда никого рядом не было, юноши прыгали на конец бревна и соскакивали с него. Противоположный конец падал в лужу, отчего из-под него вылетал веер грязных брызг.

— Помнишь, еще до операции ты обещал мне поведать какую-то историю из жизни доктора фон Гадена, — отдышавшись после прыжков, заговорил Петр. — Расскажи, Готфрид, как цирюльник, не учась в университете, смог стать лейб-медиком нашего царя? Но сначала объясни, почему купец, когда мы промыли ему кишечник и доктор стал перевязывать его шишаки, больше не стонал и не кричал от боли? Ведь прежде ему было больно, даже когда до них дотрагивались, а здесь перевязывают живую плоть, боль должна быть нестерпимой, а он что-то бормочет себе под нос и ничего не чувствует. Как такое возможно? А когда я помог ему лечь на лавку в лекарственном зале, он тут же заснул.

— Если ты помнишь, когда доктор фон Гаден диктовал мне пропись рецепта, он попросил, чтобы в приготовленный клистирный раствор я добавил два фунта хлебного вина. И потом ты сам с клистиром вводил его купцу в кишки, он опьянел и перестал чувствовать боль.

— Скажи, зачем отроку с гнойником в горле доктор давал раствор рвотного корня? У него и так горло огнем горело, а ему еще рвоту искусственно вызывают.

— Рвота нужна была для того, чтобы стеклодув после вскрытия гнойника не захлебнулся гноем.

— Боже мой, — тихо проговорил Петр, — и все это нужно знать.

— Это не сложно, тем более при такой памяти, какой обладаешь ты. Я уверен, что ты всему научишься и у тебя все получится. Ну ладно, ты хотел узнать о фон Гадене, его история весьма интересная. — Готфрид нахмурил лоб, что-то вспоминая. — Ее мне как пример упорства и настойчивости однажды рассказал мой дядя.

— Говори, Готфрид, молю тебя.

— Я не помню всех подробностей…

— Рассказывай, хотя бы что помнишь.

— Ну хорошо, слушай. По рождению фон Гаден — польский еврей, родился он, кажется, в Бреслау. Его отец тоже был лекарем, он-то и привил Стефану любовь к медицине. Как докладывал сам фон Гаден моему дяде, он, будучи еще совсем юнцом, охотно помогал своему родителю собирать лекарственные растения, разделять их по свойствам и составлять различные смеси. Стефан почти всегда присутствовал при всех операциях, какие приходилось делать его батюшке. По словам моего дяди фон Гаден так мечтал стать лекарем, что часто ночами забирался в курятник и тренировался на домашней птице — делал либо курице, либо гусю кровопускание. А утром, когда матушка заходила в курятник за яйцами, она находила там их бездыханными. Она корила и ругала Стефана за бесцельное душегубство, а батюшка при матери выговаривал сыну за жестокость, но наедине хвалил за стремление к знаниям. Поскольку фон Гаден был еврей, а школы была под опекой церкови, то путь к студенческой скамье для него был закрыт. Лютеранская церковь в Бреслау, под контролем которой находились все местные школы, не могла допустить, чтобы иноверец учился бок о бок с лютеранами. Поэтому Стефану ничего не оставалось делать, как на время обучения принять лютеранство.

— А разве церковь допускала такое, чтобы иноверец принял другую веру ради получения образования? — удивился Петр.

— Допускала, потому что это выгодно было и церкви, которая получала нового, хоть и временного, прихожанина, и университету — о нем ширилась молва в мире, и об университете узнавали в других странах. А там, глядишь, новообращенному понравится, и он останется в избранной вере. Так вот, — продолжал рассказывать Готфрид, — его батюшка как мог самолично обучал Стефана медицине. Но этого было недостаточно, нужна была система. Узнав, что во Львове в братской школе-коллегиуме (статус чуть ниже европейского университета) есть медицинский факультет, фон Гаден переехал туда. Но и там иезуиты — ревностные католики — поставили ему условие: если хочет учиться в школе, должен принять католическую веру. И Стефан стал католиком.

Петр остановился как вкопанный и посмотрел на Готфрида:

— Постой, разве такое возможно — постоянно менять вероисповедание, сначала принять одну веру, потом другую?. Не является ли это вероотступничеством?

— Я думаю, что фон Гадена нельзя обвинять в отступничестве от своей истинной веры, потому что переход в другую церковь с его стороны был вынужденным. Ведь известно же, что иудеям запрещено поступать в европейские университеты, поэтому они вынуждены переходить в другую конфессию. Но в душе он все равно молился своим богам. Это, кстати, касалось не только евреев. К слову сказать, в моей альма-матер — Йенском университете, где мне три года довелось изучать фармакопею, тоже было несколько католиков, которые на время обучения приняли протестантизм. Но, как я позже узнал, после окончания университета один из них так и остался в нашей вере. А вот другой пример: тебе известно такое имя — Франциск Скорина?

Петр задумался, но, видимо, ничего не припоминая, отрицательно покачал головой.

— Этот доктор из княжества Литовского был православной веры. Правда, славен он был не как врачеватель, а как печатник — он печатал книги.

— А почему ты о нем вспомнил?

— Он точно так же, как и фон Гаден, при поступлении в Краковский университет на время учебы поменял православие на католичество и принял католическое имя Франциск… Но остался он католиком или снова сделался православным мне не известно.

— Так что, доктора фон Гадена, после того как он принял католичество, приняли в школу? — возвращая Готфрида в русло рассказа, спросил Петр.

— Да, он успешно окончил лекарскую школу, получил диплом бакалавра медицины, но был сразу же принудительно отправлен на войну с восставшими казаками. Его приписали цирюльником к отряду Стефана Потоцкого. Отряд был небольшой, поэтому казаки Богдана Хмельницкого совместно с татарами его быстро разбили, а Потоцкого и Стефана фон Гадена взяли в плен. Первый опыт доктора фон Гадена как цирюльника как раз и случился в плену. Там же он и начал свою практику с лечения раненого гетмана Потоцкого от гангрены. Татары, узнав, что фон Гаден — доктор, быстро убили гетмана, а фон Гадена за хорошие деньги продали туркам в рабство. Два года фон Гаден был рабом у турок. Но ведь не зря же он был и оставался евреем. Хозяин, который его купил, считал, что бежать рабу некуда, поэтому не особенно ограничивал свободу его передвижений, тем более что фон Гаден лечил всю хозяйскую челядь и ему часто приходилось отлучаться на базар за лечебными травами. Как рассказал сам фон Гаден моему дяде, в одну из таких отлучек на базаре он познакомился с купцом-евреем и, выбрав однажды удобный случай, купец-еврей в мешке с товаром тайно вывез фон Гадена из Константинополя. Затем через Валахию он снова вернулся на Украину. Но недолго наслаждался он полученной свободой. Городок Чертков, в котором он жил со своей семьей, был захвачен армией Василия Бутурлина. Его снова взяли в плен, а когда узнали, что он лекарь, заставили лечить раненых солдат — их после битвы было великое множество. И вот здесь фон Гаден вспомнил, что он иудей, вознес благодарственную молитву Всевышнему и благодарил Его за предоставленную возможность по-настоящему применить полученные в братской школе знания.

— И как же фон Гаден применил эти свои знания?

— Он излечил более ста двадцати пяти тяжелораненых ратников. Новость об этом сразу разнеслась по всему русскому лагерю. В этот момент у Бутурлина находился его друг и ближайший царский боярин Артамон Матвеев. Узнав, что в киевском госпитале с большим успехом русских солдат лечит какой-то шляхетский лекарь-жидовин, он непременно захотел его видеть. Сам искушенный в лекарских науках — усилиями Матвеева в Москве была организована первая аптека, — он понял, что перед ним искусный мастер своего дела. И когда покидал лагерь Бутурлина, предложил цирюльнику фон Гадену поехать с ним в Москву, на что тот не раздумывая дал свое согласие. По протекции Артамона Матвеева фон Гадена приняли в Аптекарский приказ, но ему поставили определенные условия. — Готфрид остановился, замолчал и, посмотрев на Петра, спросил:

— Как ты думаешь, Петр, какие условия ему поставили?

Петр также остановился и непонимающе взглянул на Готфрида:

— Ты говоришь какими-то загадками. Откуда мне знать, какие условия ему поставили в Аптекарском приказе?

— Патриарх Никон с одобрения царя Алексея Михайловича потребовал от жидовина фон Гадена, — Готфрид сделал паузу, — отречься от своей иудейской веры и принять православие, если он хочет служить православному царю.

— Как? — воскликнул удивленный Петр, — это уже третья смена вероисповедания.

— Да, мой друг, необходимость заставляет.

— И он отрекся?

— А что ему оставалось делать? Не ехать же обратно в свой Чертков. Тем более что казаки не особенно жаловали евреев. Сейчас он считается евреем православной веры.

— И его сразу назначили лейб-медиком нашего государя?

— Нет, что ты, дядя мне говорил, что в то время иноземный диплом без рекомендательного письма в Москве не признавали. Поэтому фон Гадена приняли в Аптекарский приказ на самую низкую должность — рудометом, или по-нашему цирюльником, и то по протекции самого боярина Матвеева. С разрешения государя, он много практиковал — среди людей разных сословий. И даже лечил безденежно много подлого народа. Вскоре по Москве о нем пошла слава. Его стали называть хирургом.

Готфрид замолчал, Петр под впечатлением услышанного не задавал вопросов. Некоторое время они шли молча, погрузившись каждый в свои мысли. Вышли из Никольских ворот Китай-города и так же медленно стали пересекать уже полупустынную Лубянскую площадь в направлении узкого проулка, который вел к Евпловке и началу Мясницкой улицы.

— А как же все-таки доктор фон Гаден стал царским лейб-медиком? — прервал молчание Петр.

— Благодаря своему упорству и таланту, — не задумываясь ответил Готфрид. — Ведь он, пожалуй, единственный из докторов Аптекарского приказа, кто, поступив на царскую службу, с невероятным упорством стал изучать медицинские книги, которые имелись в приказной библиотеке. Он хотел в своем самообразовании подняться до уровня классических докторов, имевших за плечами университетские диспуты и споры. Из книг он многое узнавал о болезнях, но самостоятельно распознать болезнь не мог, потому что никогда не составлял докторских сказок. Самоучкой фон Гаден приобрел хорошие практические знания, в Москве его знали как большого знатока кильных, гнойных и каменных болезней. Его стали приглашать к себе сначала знатные чиновные люди, а потом и бояре. Вскоре он приобрел такую известность, что был призван к царскому двору. В то время старшая дочка царя Алексея Михайловича Евдокия простудилась и заболела. Доктора Аптекарского приказа долго не могли понять, чем больна царевна. У нее длительное время не спадал жар. Никакие настои и пластыри не приносили царевне облегчения. Был собран консилиум, а когда составили докторскую сказку, выяснилось, что жар у нее поддерживается гнойником в подмышке. Доктора вынесли решение: для того чтобы царевна поправилась, требуется вскрытие гнойника. Это дело и поручили цирюльнику фон Гадену.

— И что, доктор фон Гаден видел саму царевну? — широко раскрыв глаза, спросил Петр.

— Никто не может видеть царевен, — серьезно ответил Готфрид. — Мой дядя мне рассказывал, что, когда они составляли докторскую сказку на болезнь царевны Евдокии, то для того, чтобы узнать, есть ли у нее жар, царевну сажали в темной комнате за ширму, а голову покрывали тонкой газовой тканью, и только после этого доктор, сидящий с другой стороны ширмы, просовывал между створками руку, касался лба государышни и определял, есть жар или нет.

— А как же доктор фон Гаден делал операцию, если он не мог не только ее видеть, но и дотрагиваться до нее? — с еще большим удивлением спросил Петр.

— Этого по сей день не знает ни мой дядя, ни другие доктора — участники консилиума, сам же доктор фон Гаден об этом умалчивает. Известно точно, что операция царевне была сделана, вскоре она выздоровела, а уже через некоторое время Даниил фон Гаден был назначен поддоктором. В 1672 году у государя Алексея Михайловича открылись нестерпимые боли в ногах — он страдал скорбутом. Ко двору был приглашен поддоктор фон Гаден, который в короткое время избавил царя от страдания, и за искусное врачевание чиновных особ был назначен в качестве лейб-медика личным врачом царя. Вот и вся его история, — сказал Готфрид и тут же добавил: — А вот, кстати, и подворье.

Глава двадцать четвертаяЛечебные палаты

Хоть и находилось подворье от усадьбы Постниковых недалеко, но Петр, до поступления в лекарскую школу ни разу не задумывался, что это за подворье и кто там обитает. Раньше оно принадлежало Рязанскому Архиерейскому дому и служило представительством, в котором останавливались приезжие монахи или паломники. В дальнейшем было передано городским властям и превратилось в постоялый двор, большей частью для купцов, торговавших мясом. А с недавнего времени по указу царя Федора Алексеевича было передано Аптекарскому приказу для учреждения на подворье лечебных палат для лечения ратных солдат и стрельцов, раненных на службе под Чигирином.

Рязанское подворье было обнесено высоким — выше человеческого роста — дубовым частоколом, через него невозможно было ничего увидеть, кроме надвратного терема. Готфрид и Петр подошли к небольшой низкой калитке — она, как и у большинства дворов, была врезана в ворота и стукнули несколько раз в чугунную доску железным молотком, прикованным к толстой цепи. Через некоторое время с той стороны послышались шлепающие по талой воде шаги, и кто-то, сдвинув в сторону не прибитую калитке доску и прильнув глазом к образовавшейся щели, спросил:

— Кто здесь, и чего надо? — Голос был грудной и неприятный.

— Аптекарь-алхимист Готфрид Грегори и ученик лекарской школы Петр Постников, — ответил Грегори.

Взвизгнул отодвигаемый железный засов, калитка отворилась, и молодые люди вошли.

— Доброго здравия, алхимист-аптекарь, — с низким поклоном приветствовал привратник Готфрида, которого, видимо, знал. Привратником оказался крепкий, коренастый, широкоскулый мужик лет около сорока, чем-то напомнивший Петру алхимиста Шилова. Петр даже себе представил, как этот привратник с такой же ловкостью и сноровкой мог легко вбить мотыгу в землю.

— Небось, опять, дохтур, лекарское снадобье для тутошних страдальцев принес?

— Не только! — ответил Готфрид. — Сегодня здесь ректор Блюментрост будет проводить консилиум, и мы, — он кивнул в сторону Петра, — будем присутствовать на нем.

Мужик хмыкнул в кулак и с лукавой улыбкой проговорил:

— Нам уже донесли об энтом, поэтому вон стрельцы-то как двор вычищают.

— А откуда тебе это известно? — поинтересовался Готфрид. — Ведь о решении провести консилиум сегодня нам сообщили только вчера вечером.

— Оно и верно, вчерась вечером, — лаконично ответил привратник, продолжая хитро улыбаться. — Токмо ноне, как только пробил Иван Великий первый час, пришел ваш попик такой махонькой, кажись староста, и рассказал, что сейчас придут стрельцы и зачнут тута чистоту делать. А я спросил, с какого переполоху нужно здесь чистоту делать, може, что в Оптекарском приказе неладное случилось? Начальство придет, отвечает попик. Каку таку чистоту, говорю я, надо наводить, здесь, мол, и так чисто. А попик мне говорит: готовится консилима, и сюда приедут все доктора. Я вашему попику-старосте сказал, а где ты видишь ту грязь, кою надо убрать? А он показывает на сучки, да черенки глиняные, да тряпье замерзшее в снегу… Да разве это грязь? отвечаю я. Солнце весной подсушит, все сучки с тряпками в топку пойдут, а черенки — это ж глина, а глина — это ж земля, по которой мы ходим, да разве ж это грязь? Если я камень на дороге встречу, нешто я его за грязь приму и должен убрать?

Узнав, взгляды привратника на порядок вещей в природе, а также, кто организовал уборку территории подворья, молодые люди, с интересом наблюдая за работой стрельцов, медленно пошли в сторону крыльца лечебных палат.

Действительно несколько стрельцов лекарской школы активно наводили порядок на дворе. Одни выковыривали из подтаявших сугробов крупные, упавшие с деревьев ветки и сучья, которые мешали подходу к крыльцу, рубили их на куски и оттаскивали к забору. Другие собирали хворост, выброшенное и сгнившие за зиму исподнее больных, черепки, стекляшки, прелые листья… Весь этот мусор они грузили на тачки, отвозили к воротам и сваливали за каким-нибудь деревом в другую кучу догнивать. Главное, как сказал один стрелец, что б «кафтан был чистым». Недалеко от крыльца, под волоконными окнами, Готфрид с Петром увидели, как два стрельца трясли соломенные тюфяки и овчинные тулупы, которыми укрывались обитатели лечебных палат. Рядом с ними на высоких деревянных козлах в ряд было вывешено с дюжину тюфяков. А перед входом в палаты, у самых перил, четверо дюжих хлопцев усиленно рубили топорами конусовидные, не меньше метра высотой, желтовато-коричневые ледяные глыбы — они словно часовые возвышались по обеим сторонам крыльца. Парни работали подобно каменотесам: чтобы глыба не упала, обтесывали ее со всех сторон равномерно. Коричневые осколки разлетались далеко в стороны и, пригретые теплыми лучами солнца, оттаивая, распространяли по подворью терпкий запах отхожего места.

Вдруг дверь на крыльце распахнулась, и из нее выбежал весь распаренный, в грязном и мокром зипуне нараспашку, доходившем ему до пят, маленький и юркий мальчишка. Петр взглянул на него и сразу узнал того сына стрелецкого, которого видел в учебном зале в свой первый день и у которого напрочь отсутствовали нижние и верхние передние зубы. Петр вспомнил, что отрок, шепелявя и непонятно выговаривая слова, интересовался, как можно попасть в Европу, чтобы выучиться там на доктора. Но тут же Петру вспомнился и рыжий стрелец — здоровяк, который надсмехался над мальцом и всячески его унижал. И вот теперь, видимо, этого паренька назначили уборщиком лечебных палат на подворье. Из палат он нес два ведра с нечистотами, из них при каждом его шаге часть жидкости выплескивалась на пол, так что, когда дежурный появился на улице, содержимого в обоих ведрах оставалось чуть больше половины. Выйдя на крыльцо, он по привычке, как это всегда делалось в то время во всех дворах московского государства, выплеснул оба ведра одно за другим на обледенелые глыбы. Но получилось это именно в тот момент, когда ближайший к крыльцу стрелец делал замах топором для следующего удара по льдине. Брызги, отскочившие от коричневых льдин, веером разлетелись во все стороны, обдав стрельца с ног до головы. Тот от неожиданности открыл рот и на мгновение замер. Но, когда он провел руками по бороде и усам, а потом обтер рот, в нос ему ударил свежий тошнотворный запах. — Фу, — сморщив с невероятным отвращением лицо, простонал стрелец. — Ты что творишь, стервец! — в бешенстве заорал он. — Ты почто на меня помои вылил, пес беззубый! Да я тебя в куски разорву, остатные зубы вырву, сын юродивый! Зарублю паскуду! — И он стал ощупью искать у себя на боку саблю, которой давно не носил.

Мальчишка в испуге побросал ведра и пустился наутек, надеясь скрыться в палатах. Обрызганный стрелец, с воплями размахивая топором, рванул за ним на крыльцо. Но на ступеньке под подошву его сапога попала небольшая, величиной с кулак, не больше, коричневая льдинка. Стрелец шатнулся в сторону, вскинул руку с топором вверх и, потеряв равновесие, со всего размаха рухнул лицом в вонючую жижу у основания ледяной глыбы. Товарищи, наблюдавшие эту сцену, заржали, как табун диких меринов. Вскочив, стрелец судорожно стал ладонями стряхивать налипшие на бороду и усы фекалии. Размазав все по лицу и испачкав руки, он в злобе повернулся к двери, за которой скрылся пацан, и еще злее стал грозить ему немыслимой казнью. Но в тот самый момент, когда он в крике широко открыл рот, небольшой катышек, который и висел-то всего на двух-трех волосках его длинных усов, сорвался и аккурат скатился прямо на высунутый язык. Стрелец взревел от ужаса, судорожно зажал рукой рот и, стремительно отбежав к самому большому сугробу, склонился над ним, где его тут же и вырвало.

Отплевавшись, он долго еще промывал подтаявшим колючим снегом рот, лицо, усы и бороду и лишь потом вернулся к товарищам со злобной мыслью расправиться с виновным самым нещадным образом.

— Вот закончится консилиум, я этому прыщу устрою вечер пыток, на всю жизнь запомнит.

— Оставь пацана в покое, Василий, — сказал стрелец с приплюснутым лбом. Что ты на него взъелся, он же не нарочно тебя обрызгал. Парень выскочил из темноты, ослепленный солнцем, не заметил тебя на фоне ледяной глыбы и случайно обрызгал говном.

— А я что, прозрачный, что он меня не увидел? — продолжая злиться, выкрикнул Василий.

— Ты не прозрачный, просто в лучах солнца ты слился с глыбой.

Остальные стрельцы, услышав это сравнение, тихонько хихикнули, представив себе, что Василий в солнечных лучах по цвету стал похож на ледяную глыбу.

— Ты забыл, как однажды в январе, когда мы с тобой дежурили, — продолжал стрелец с приплюснутым лбом, — глыбы тогда еще только-только начали намерзать… Кого-то с нутряными болезнями так пронесло, что зловоние из соседней палаты проникло даже в нашу дежурную комнату, а ты все ворочался и заснуть не мог. Морозец на дворе был крепкий, крещенский. Ты не выдержал и в одном исподнем выскочил на крыльцо с полным ведром фекалий и в темноте, не глядя, выплеснул его на ступени. А по ним в этот самый момент, аккурат, поднимался бугай — Тимошка, наш привратник. Он тогда, облитый говном, всю ночь ходил с тесаком по палатам и искал, кто на него то ведро вылил. И ничего же, к утру остыл Тимошка-то… Так и ты — охолонись, парень, всякое бывает…

— Так тогда была тьма кромешная, ни зги не видно, — оправдываясь, но уже беззлобно проговорил Василий.

— То-то и оно, Василий, — гнул свое товарищ, — глянь на солнце-то, много ты в его лучах увидишь?

Василий после этого разговора успокоился и больше не повторял свои угрозы.

Готфрид с Петром подошли к крыльцу, стрельцы замолчали, сняли шапки и до земли поклонились.

— Доброго здравия тебе, алхимист-аптекарь!

Готфрид, проходя мимо, каждому приветливо кивнул головой.

— Гляньте, братцы, и долговязый тоже тута, — выкрикнул один из стрельцов, рубивший ледяную глыбу.

— О, и правда. Здорово, долговязый! — приветствовал Петра стрелец, который разговаривал с Василием, и по-дружески своей здоровенной ладонью хлопнул его по спине. Петр, не ожидая такого приветствия, споткнулся и чуть было не упал в то же место, где только что побывал Василий.

— И вы будьте здравы, — ответил он, с трудом удерживая равновесие.

— А тебя-то сюда зачем прислали, ты ж вроде как первогодок, должон у алхимиста Шилова огороды копать? — с подковыркой спросил тот же стрелец со скошенным лбом, отчего остальные, оценив шутк, громко засмеялись.

Они, конечно, уже знали о его приключении на уроке ботаники на огороде у Шилова.

— Да неужто тебя к нам в помощь прислали? — И глаза стрельца лукаво улыбнулись. — Это нам любо, мы завсегда рады тем, кто нам помогает, не так ли, другови? — И он подмигнул товарищам.

— Так, — хором подтвердили стрельцы, — нам твоя подмога нужна.

Петр хотел что-то ответить, но Василий, который уже остыл, положил ему руку на плечо:

— Это хорошо, что тебя к нам направили. Тут еще пятьдесят соломенных тюфяков нужно перетрясти да столько ж ведер говна вынести — от хворых да покалеченных ратных людей. А еще глянь-ка сюда, — стрелец кивнул в сторону ледяных глыб, — вишь, сколько дерьма нужно разрубить. А ты че так скис-то, парень? Не боись, это легше, чем у Шилова землю копать, — и он опять подмигнул стрельцам, — если че, мы тебе подмогнем…Подмогнем ребятки?

И стрельцы весело загоготали:

— Подмагнем да еще добавим!

Петр понял, что они подсмеиваются над ним, но ничего обидного в их шутках не обнаружил. Поэтому решил им подыграть.

— Я бы с удовольствием с вами остался, — прижимая руки к груди, проговорил он, — но тогда нужно, чтобы кто-нибудь заменил меня на консилиуме.

— Где? — воскликнул стрелец.

— На консилиуме.

— На консилиме?

— Да! Меня на него пригласил сам ректор школы доктор Блюментрост, он вот-вот подойдет.

— Где этот консилима находится?

— В лечебных палатах состоится, начнется сразу, как только придут все доктора.

— Вот и хорошо, на-ка вот, держи, — сказал стрелец, подавая Петру топор, — я тебя на консилиме подменю, а ты пока подмогни ребятам. А вам, братушки, я потом расскажу, что это за консилима такая.

Поднявшись по ступеням, стрелец вдруг остановился и спросил:

— Скажи долговязый, а что я должен делать на этом консилиме?

— Да ничего особенного, просто зачтешь вслух докторам написанные латынью докторские сказки и все, — с ходу придумал Петр. Отвернулся и сделал вид, что собирается рубить ледяную глыбу.

— Постой-постой, долговязый. — Стрелец спустился со ступеньки и подошел к Петру. — Как ты сказал — зачитать латинскую сказку? А ты что, по-латыни борзо разумеешь?

— Могу читать, писать и говорить, — спокойно ответил Петр.

Мгновение стрелец пристально смотрел на него.

— Знаешь что? Иди-ка ты и читай сам свои латинские сказки. — Василий резким движением вырвал из рук Петра свой топор.

Петр повернулся к стрельцам, которые трясли тюфяки, и спросил:

— А может, я за кого тюфяки потрясу или что другое поделаю?

Но стрельцы, встречая его открытый взгляд и улыбку, отворачивались и с удвоенной энергией принимались за свою работу. «Наконец-то я утер им нос!» — радостно подумал Петр и, осторожно взбежав по ступенькам, вошел в сени, где Готфрид, ожидая его, сидел на лавке и чем-то поливал из стеклянного флакона разложенную на ладони тряпицу.

— Ты чего так долго? — спросил Готфрид.

— Немного задержался с товарищами, — ответил Петр и передал ему свой разговор с братией, над чем они от души посмеялись.

Сени лечебных палат оказались достаточно просторными. Вдоль двух стен были прибиты две широкие лавки, под которыми в беспорядке располагались тряпки, скребки, лопаты, кадки с водой и несколько вставленных одно в другое деревянных ведер.

— Фу, ну и вонь здесь! — Петр руками закрыл нос и рот.

— Это еще не вонь, — с усмешкой сказал Готфрид, — вся вонь впереди. — На вот, возьми. — И он вынул из-за обшлага сложенный вчетверо белый хлопчатобумажный платок.

— Что это?

— Ткань.

— А зачем?

— Смочи ее уксусом и приложи к лицу, легче будет дышать.

— А уксус зачем?

— Уксус очищает воздух.

— Неужели в лечебных палатах воняет еще сильнее?

— Когда войдем, почувствуешь.

Готфрид открыл широкую дверь. Когда они вошли в темный и длинный, со сводчатым потолком зал, в нос им ударил едкий зловонный запах. У Петра перехватило дыхание, и он закашлялся, а глаза наполнились слезами. Он быстро поднес пропитанный уксусом платок к лицу и стал медленно, сдерживая кашель, дышать через него. Чуть успокоившись, протер сухим краем платка глаза и осмотрелся. В тусклом, едва проникавшем через небольшие слюдяные окна дневном свете вырисовывались низкие, в половину человеческого роста, перегородки, которые делили длинную галерею на клети.

— Да, здесь вонь еще сильнее. — Петр плотнее прижал платок к лицу. — А почему нельзя открыть окна и проветрить зал?

— Волоконные окна — такие старые, что не открываются. Дежурные обычно для проветривания открывают дверь.

— А это что за клети?

— Это лечебные палаты для больных.

— Это?! И там лежат раненые стрельцы? — с удивлением спросил Петр.

— Да.

Петр сделал шаг, нога заскользила. Пол оказался мокрый. Он осторожно подошел к ближайшей перегородке и заглянул внутрь. Неожиданно из темноты с сильным жужжанием вылетел рой золотобрюхих мух, который блестящей лентой взвился сначала под потолок, а затем вновь исчез во мраке лечебной палаты. Петр пригляделся и увидел, что у противоположной стены под слюдяным окошком, почти на всю ширину клети, имеется возвышение, напоминающее настил, покрытый соломенными тюфяками, похожими на те, что на улице перетряхивали стрельцы. На этих тюфяках лежали три едва различимые фигуры. Больные были укрыты кто драным овчинным тулупом, кто кафтаном, а один, проделав прореху в тюфяке, зарылся в нее с головой. Петру показалось, что все трое лежат без движения.

— Они не шевелятся может, померли?

Готфрид подошел к краю перегородки и тоже наклонился вперед. Потревоженные мухи вновь с оглушительным и агрессивным жужжанием взвились вверх и некоторое время кружили над незваными гостями, тыкаясь иногда им в голову и в лицо, а затем снова скрылись в темноте.

— Нет, — уверенно ответил он, — живы они. Глянь вон на того, что с краю. Видишь, ноги под тулупом шевелятся. А вот еще один переворачивается…

Приглядевшись, Петр действительно заметил шевеление под тулупом и кафтаном.

— В этих палатах лежат немощные стрельцы, — обреченно сказал Готфрид. — Они больны нутряными и прилипчивыми болезнями, поэтому их век не долог. Они быстро теряют силу.

— А где лежат раненые и покалеченные? — Петр вытянул шею и стал смотреть поверх других перегородок.

— Раненые и покалеченные лежат в хирургических палатах, вон за той перегородкой. — Готфрид махнул рукой в глубину зала. — Там же, за ними, находится и смотровая палата. В нее сейчас поместили раненных под Чигирином Митрошку Кочурова и Николая Артемова.

Петр посмотрел, куда указывал Готфрид. Шагах в десяти от них находилась глухая поперечная перегородка, которая делила центральный проход на две половины. Петр почти свыкся с застоявшимся запахом, а его глаза привыкли к сумраку. Но по мере продвижения по галереи почувствовал, что запах приобрел совершенно новый оттенок — стал приторным от испарений больных, смешанных с перебродившей мочой. Видимо, хоть двери и открывали для проветривания, воздух сюда почти не проходил.

Петру хотелось быстрее покинуть этот отсек, потому что даже уксусная вода уже не помогала перебить зловоние. Быстро подойдя к перегородке, в центре которой была дверь, Он дернул ручку и рванулся на другую сторону коридора в надежде найти там хоть глоток свежего воздуха.

Вторая половина лечебных палат ничем не отличалась от предыдущей. В ней так же в каждой клети на тюфяках лежало по три человека. Отличие было лишь в том, что больные с нутряными болезнями от бессилия свои страдания переносили молча. А раненые и покалеченные ратники беспрерывно стонали и призывали кого-нибудь на помощь, чтобы облегчили их боль. Готфрид с Петром подошли к ближайшей перегородке. На таких же тюфяках лежали три раненые стрельца. У одного вся голова была замотана пропитанной кровью холщевой тряпкой, из-под которой торчали только глаза и нос. Он лежал на спине и почти немигая смотрел в потолок опухшими, но сухими глазами и монотонно охал, как будто нес очень тяжелый груз. Другой судорожно бился головой о настил, призывая Бога покарать мастера, который так неудачно отлил эту медную мортиру, взорвавшуюся у него в руках во время выстрела. У него были оторваны обе руки — одна, правая, по плечо, другая по локоть. Третий же, с ампутированной по колено ногой, и единственный, кто при помощи самодельных костылей мог передвигаться по палате, стоял у изголовья безрукого и подкладывал под его голову пучки соломы, чтобы тот окончательно не разбил себе голову о твердое дерево.

— Какие ужасные и страшные раны… — с состраданием в голосе проговорил Петр. — И чем их лечат?

— Промывки делают, настои всякие дают, пластыри накладывают на раны, бинтуют…

— А кто из докторов лечит?

— Никто! Вернее те же самые ученики-стрельцы, которых ты видел на дворе. Вон, видишь того, что в дальней палате с метлой? — Готфрид рукой показал на едва различимую в темноте фигуру.

Петр кивнул.

— Он сегодня дежурит здесь. Сейчас он почистит палату, потом займется их лечением — будет давать им лекарское снадобье, которое я принес, накладывать пластыри на раны, перевязывать. Доктора делают только назначения, иногда инспектируют — проверяют правильность и своевременность раздачи снадобья. Ведь раненые лежат не только в палатах на Рязанском подворье. — Готфрид продолжал медленно продвигаться по проходу. — Они размещены во всех государевых богадельнях, а их на Москве около восьми, и все надо посетить. Доктора едва успевают обойти приюты, в которых на попечении Аптекарского приказа находятся ратные люди. А еще есть церковные богадельни, они хоть и числятся в ведении патриархии, где их призревают церковнослужители, но и там нашим докторам нередко приходится навещать хворых. Помнишь, как ректор после инспекции лечебных палат боярином Одоевским и дьяком Виниусом устроил стрелецким ученикам расспрос за нарушение царского указа?

— Да. Я тогда целый день думал об этом…

— Это только для тебя, мой друг, такая ситуация — новость, — отмахиваясь от роя мух, проговорил Готфрид. — А мы такое видим постоянно. Прогулы дежурных бывают, но не так часто, а вот когда больному не дают лекарств или накладывают пластырь поверх старой повязки — это почти на каждом дежурстве. В чужом гное всегда противно копаться… Рану нужно разбинтовать, почистить, наложить свежий пластырь, перевязать… Работа неприятная. Но на то ты и лекарь.

Петр вдруг вспомнил, как он совсем недавно вымывал червей из гниющих ран щенков, и в голове не возникало вопроса, чей гной он вымывает.

— А что делают дежурные уборщики, — продолжал Готфрид, — даже говорить противно.

— А что они такого делают?

Готфрид сделал короткую паузу, затем проговорил:

— Вот ты спрашиваешь, отчего здесь такая вонь… Представь, кто-то в беспамятстве или по своей немощи сходил под себя… По правилам дежурный уборщик должен выгрести из под него дерьмо, обмыть больного, почистить тюфяк и поменять стрельцу исподнюю рубаху, если она испачкана. А что делает он? — Готфрид мельком глянул на Петра, как бы проверяя, не противно ли ему будет услышать такие подробности. — Он берет пучок соломы, запихивает его под рубаху стрельцу и ждет, когда солома, впитает дерьмо и высохнет от теплого тела. Затем ножницами выстригает в исподней рубахе уже высохший кусок и просто выбрасывает его. Ты не обратил внимания, а я тебе не показал, те, кто двор убирали, целую кучу такого исподнего с вырезанными лоскутами из-под снега вытащили.

Глаза их уже достаточно привыкли к темноте и неплохо различали окружающие предметы. Готфрид, подойдя к следующей палате, подозвал Петра:

— А вот тебе еще пример, почему здесь так сильно воняет. Как думаешь, где опорожняются те больные и раненые, которые могут вставать и ходить?

— Наверное, там, — Петр кивну в угол палаты, — в ведро.

— Правильно. Так же думают и наши ученики. А скажи, слепой ночью может найти это ведро?

— Думаю, вряд ли.

— Правильно, — повторил Готфрид. — Ночью в палатах настолько темно, что не видно даже собственной вытянутой руки. Поэтому раненые стрельцы, чтобы не упасть и не покалечить себя еще сильнее, просто сползают с настила, опорожняются рядом и забрасывают дерьмо соломой, а утром, когда чуть посветлеет, сдвигают его к стене.

— Ты шутишь?

— Нисколько, — серьезно ответил Готфрид. — Он подвел Петра ближе к перегородке и показал клочья соломы. — Посмотри вдоль стен, что ты видишь?

— Пучки соломы, — прищуриваясь, сказал Петр.

— Это не просто пучки соломы, — многозначительно пояснил Готфрид, — это высохшие кучи фекалий, которые ночью раненые стрельцы прикрыли соломой.… А утром сдвинули к стене.

Петр представил себе такую картину, и его чуть не стошнило.

— А что же дежурный уборщик? — спросил он, морщась от подкатывающегося к горлу комка.

— Уборщик всегда ждет, когда дерьмо полностью высохнет, чтобы его, не запачкавшись, выбросить как обычный мусор. Или, например, как сегодня, к приходу докторов вычистить палаты. Видишь вон того стрельца с метлой в дальней палате, я тебе его уже показывал, он знает, что скоро состоится консилиум, поэтому старательно убирается и потом справно будет давать раненым снадобье. Но как только консилиум закончится, и грязь и вонь снова вернутся сюда.

— Мне казалось, что здесь плохо проветривают, — неуверенно сказал Петр.

— Ну ладно, идем в смотровую, вот-вот доктора будут здесь.

Готфрид открыл дверь, и они оказались в просторной и хорошо освещенной комнате. Свет в нее проникал через большое полуовальное окно с коваными решетками, расположенное напротив двери. Слюдяная рама была выставлена, и свежий прохладный воздух наполнил комнату весенним ароматом.

— Ух, — вздохнул Петр полной грудью, — а здесь все совсем по-другому, какой воздух — так бы и дышал. И пол убран, не то что там.

— Так это же смотровая, а не лечебная палата, — сказал Готфрид, — здесь доктора осматривают раненых и хворых солдат. Поэтому она и отделена от основного коридора глухой стеной. А потом, ты же видел того стрельчонка, ты с ним еще в дверях столкнулся, вот он и навел здесь порядок. А это, — Готфрид кивнул на лежавших возле стены на скамьях людей, — те самые стрельцы — Митрошка Кочуров и Севастьян Артемов. Как только консилиум закончится, их переведут либо в хирургические палаты, которые мы с тобой только что прошли, либо распределят по царским богадельням.

Петр обвел взглядом комнату. Справа и слева от окна у стен располагались две широкие лавки. На них, укрытые с головой потрепанными и продырявленными в некоторых местах кафтанами, лежали два человека. Оба, отвернувшись к стене, тяжело дышали и протяжно стонали. Под окном у самой стены располагался сколоченный из нетесаных досок стол, в щелях между досками, шевеля усами, сидело множество черных тараканов. На столе стоял доверху наполненный, похожий на крынку с широким горлом кувшин с водой. Стрельцы, почувствовав, что в комнате кто-то есть, не меняя положения, стали стонать громче. Затем, видя, что к ним никто не подходит, один из них чуть стянул полу кафтана с лица так, что открылись его впалые затуманенные глаза и густо заросшие скулы, и посмотрел на вошедших.

— Дай пить, служилый, — с трудом выговаривая слова, попросил стрелец.

Петр посмотрел на Готфрида, как бы спрашивая, что делать.

— Надо подать ему кувшин, — подсказал Готфрид.

Петр быстро подошел к столу, взял кувшин и поднес раненому. Тот потянулся и трясущимися руками схватил за толстые бока сосуд с водой. Напрягая шею, чтобы приподнять голову, он наклонил крынку, но от нестерпимой боли громко вскрикнул, резко откинул голову назад, и вода волной выплеснулась ему на грудь. Петр быстро подхватил кувшин.

— Как же его напоить? — Он стал озираться вокруг в поисках подходящей чаши.

В этот момент в палату вошел беззубый стрельчонок. Он поставил пустое помойное ведро на прежнее место, низко поклонился Готфриду и проговорил:

— Будь здрав, аптекарь-алхимист.

— И ты будь здрав, школяр. Тебя как звать?

— Федор я, сын десятского Афанасия, — прошепелявил отрок.

— Слушай, Федор, вон тот стрелец пить хочет, нет ли здесь чаши какой или плошки, чтобы он смог напиться?

— Сейсяс принесу! — Не прошло и двух-трех минут, как Федор вернулся, держа в руках пучок сухих злаковых стеблей.

— Ты чего принес? — упрекнул его Петр. — Тебя просили чашу принести, а не солому, бестолковый.

— Сам ты бессальковый, — огрызнулся отрок, — тясы никакой нету, но мосно серес солому.

— Что можно через солому? — возмущался Петр. — Стрелец пить хочет, он ранен, у него что-то болит.

Вместо ответа мальчишка обломил с двух концов сухой стебель, взял со стола кувшин, вставил один конец соломенного стебля в кувшин, другой — в рот стрельцу. Тот с жадностью присосался к соломинке. Паренек обломал еще один стебель. Теперь недужный пил воду сразу через две соломинки.

Готфрид и Петр от удивления раскрыли глаза.

— Федька, как ты догадался, что можно пить воду вот так?

— А мы с посадскими давно брызгаемся водой друг на друга серес такие трубочки.

Дверь отворилась, и в палату вошли, прижимая к лицу куски ткани пропитанной уксусом, доктора Блюментрос, Стефан фон Гаден, Захарий ван дер Гульст и Андрей Келерман.

— А вот и наши помощники, — сказал доктор Блюментрост, увидев ребят в палате.

— Доброго здравия, учителя, — низко кланяясь, сказал Петр.

Готфрид приветствовал всех докторов принятым среди иноземцев сдержанным поклоном. Стрельчонок Федька, напоив раненого, поставил кувшин на место и быстро шмыгнул к двери.

— Я имею о тебе весьма хорошие сведения от доктора фон Гадена, — подойдя к Петру и положив ему руку на плечо, сказал Блюметрост. — А он не так часто раздает похвалы. Я очень доволен отзывом о тебе. И еще я рад тому, что ты послушал его совета и согласился присутствовать на консилиуме.

— Я очень благодарен доктору фон Гадену за то, что он предложил мне это, только я не знаю, что такое консилиум.

— Все увидишь собственными глазами. Только никаких вопросов во время проведения консилиума, — строго предупредил ректор. — А сам по себе консилиум — это совместный осмотр больного несколькими докторами. Наблюдай и все запоминай. — С этими словами Блюментрост подошел к группе врачей, но, натолкнувшись взглядом на стрельчонка, спросил:

— Эй, мальчуган, ты сегодня здесь дежурный?

— Та, — испуганно прошепелявил тот.

— Сдерни-ка кафтан с лица вон у того стрельца, — приказал он, показывая на раненого, которого Федька только что поил.

Блюментрост подошел к стонущему бедняге и, повернувшись к остальным, сказал:

— Ну что, коллеги, начнем, пожалуй.

Глава двадцать пятая

Консилиум

Доктор Блюментрост вышел на середину палаты, остальные доктора приблизились к нему и встали полукругом.

— Хочу сообщить вам, — начал рассказывать доктор Блюментрост, — что сегодня ночью в наши лечебные палаты были доставлены вот эти два стрельца для вынесения решения: могут ли они при своих немочах нести дальше государеву службу. Это, — доктор вынул из-за обшлага кафтана сложенную вчетверо бумагу и прочитал: — «Митрошка Кочуров и Севастьян Артемов — государевы ратники, участвовали в защите Чигирина». Вчера я был вызван в съезжую избу Земского приказа для осмотра этих стрельцов. Они были обнаружены решеточными приказчиками в полусознательном состоянии у рогаток Сретенских ворот Белого города. Дьяк приказа Никодим Крюков, попросил определить, какой немочью страдают эти замороженные стрельцы и как следует с ними поступить. При беглом осмотре у одного из стрельцов я обнаружил на лбу, ближе к переносью, глубокую рану, в которой был застывший гной с кровью. Он был жив, потому что, хоть и находился в беспамятстве, постоянно стонал. Глаза опухли и обозначены кровавыми кольцами вокруг. Тело было все покрыто коростой и усеяно чирьями, которые он, даже находясь в беспамятстве, расчесывал до крови. На чреве, в левой половине, я обнаружил вздутие — не меньше головы младенца, при нажатии оно опадало, а при стоне и кашле опять выходило вон. Другой стрелец, — доктор Блюментрост повернулся к противоположной стене и кивком головы указал на второго раненого, неподвижно лежавшего, — имел немощное тяжкое дыхание с долгим свистом, клокотанием жидкости в горле и болью в груди, жар с липкой испариной и рану на ноге, из которой торчало коротко обломанное древко от стрелы. Нога разбухла от скопления под кожей жидкости. На берце имелись ярко красный волдырь и несколько гниющих вокруг него ран. Я дал им тоническое питье, перевязал раны и попросил дьяка доставить их сюда, в лечебные палаты. Вот все, что мне удалось выяснить и сделать при осмотре. Сейчас они в сознании, и мы можем их расспросить, что с ними случилось. Начнем, пожалуй, вот с этого, — Блюментрост показал рукой на Севостьяна Артемова и подошел ближе к лавке. Доктора последовали за ним.

— Кто хочет высказаться первым?

Вперед выступил высокий, стройный, щеголеватого вида молодой — не более тридцати лет — доктор медицины Андрей Келлерман. В Аптекарском приказе он служил с прошлой весны, но уже успел показать себя изрядным мастером в лекарском деле, предоставив в приказ роспись сорока восьми ратных людей, вылеченных им во время русско-польской войны 1679 года, и диплом доктора медицины и философии, полученный в Падуанском университете. Среди иноземных коллег Келлерман слыл большим знатоком анатомии, которой он посвятил последние два года своего обучения в университете.

— Прошу, доктор Келлермам, — сказал Блюментрост и на шаг отошел назад.

Келлерман наклонился к раненому и участливо спросил:

— Как звать тебя, стрелец.

— С-с-севка А-а-а-ртемов, — дрожа от озноба, едва слышно, с сильной одышкой проговорил тот и тут же закашлялся. — Д-д-ай в-в-воды, д-д-дохтур.

Доктор Келлерман стал озираться, ища из чего можно было бы напоить больного. Но, ничего не найдя, кликнул стоявшего у двери юного стрельца и попросил принести чашу. Мальчишка быстро сообразил, для чего нужна чаша, вынул из-за пазухи оставшиеся соломинки, опять отломил оба конца стебля, взял со стола кувшин и дал стрельцу напиться. Иноземные доктора, включая доктора Блюментроста, сначала не поняли, что происходит. Но, когда они увидели, с какой жадностью стрелец через соломинку пьет воду, их удивлению не было предела. Они никогда подобного не видели: чтобы лежачего, малоподвижного больного можно было так легко напоить, не причиняя ему никаких страданий.

— Странный и необычный способ, — сказал доктор фон Гаден.

— Кто тебя этому научил, отрок? — спросил Ван дер Гульст.

Стрелецкий сын съежился и стал вроде бы еще меньше. Ему вдруг показалось, что эти большие вельможи недовольны его поступком, и он виновато прошепелявил:

— Никто. Я сам догадался. Когда в заводи на Москве-реке мы с посадскими брызгались водой, я нырнул под воду, сорвал там какую-то траву, а у нее оказался дырявый ствол. Я набрал в рот воды и начал поливать ребят из трубки. — Стрельчонок с испугу прошепелявил это настолько непонятно, что докторам пришлось его несколько раз переспрашивать.

— Представляете, как просто! — сказал, не переставая удивляться, доктор Ван дер Гульст. — Обычная травинка с дырочкой…

Доктору Блюментросту тоже было любопытно посмотреть на это чудо, но долг призывал его не отклоняться от темы:

— Это, конечно, интересно, коллеги, но давайте не забывать, для чего мы здесь собрались. Продолжай, доктор Келлерман.

— Скажи, Севастьян, с какого дня ты на государевой службе? — возобновил расспрос доктор Келлерман.

— Да уж считай два года, как нас пятидесятник на сбор в приказ покличал да тут же и отправили под Чигирин в полки к воеводе боярину Ромадановскому.

— Где тебя ранили и почему ты так тяжело дышишь?

Стрелец с трудом перевел дух и стал рассказывать:

— Тому месяц назад, а може, и боле, воевода снарядил обоз из шести подвод в Москву. И повелел нам раненых московских стрельцов сопровождать. Вышли мы из Изюма малым отрядом сразу после заутрени. Изюмским шляхом шли. Надеялись к вечеру дойти до острога, запастись провизией да и заночевать там — не успели. — Стрелец закашлялся и слабым кивком показал, что хочет пить. — Верстах в пяти от засеки неожиданно из-за снежного холма на нас выскочил татарский конный разъезд. Их и было-то всего пятеро противу наших двадцати. Так мы их первым же залпом из пищалей почти всех и уложили. Один, правда, раненый был, скатился басурман под брюхо коня, и, пока мы перезаряжали пищали, ушел нехристь.

Все молча слушали, вопросов не задавали. Выровняв дыхание, он продолжил.

— Стали продвигаться дальше. Уже в сумраке показался острог Козлов, на сторожевых башнях кресты увидели, обрадовались… Вдруг в воздухе раздался жуткий вой… Никто не успел ничего понять… Тучи татарских стрел накрыли наш обоз. Я спрыгнул с коня, хотел было прикрыть овчиной раненого полковника в повозк… Да где там…Бог спас — три басурманские стрелы пролетели передо мной и вонзилась полковнику в грудь. Следующие две попали мне в ногу. Боль была несусветная. Я упал, обо что-то твердое ударился головой и покатился по склону вниз к реке, больше ничего не помню. А когда открыл глаза, было тихо и только яркое пламя недалеко от меня освещало вокруг. Горели подводы… — Он закрыл глаза и сделал паузу, — а на них, привязанные веревками друг к другу, корчась в страшных муках, догорали раненые стрельцы. Едкий дым душил меня и заполнял всю грудь. Я напрягся и отполз, наелся снега, чтобы очистить горло и не задохнуться от смрада. И тут я узрел лежащего ликом кверху с торчащей стрелой во лбу Митрошку Кочурова, мово напарника и однополчанина. Я подполз к нему и, думая, что он мертв, выдернул стрелу. Наконечника на древке не было, видать остался в кости. Я услышал стон, глянул, а это Митрошка стонет. Я обрадовался — жив мой товарищ, все ж теперь не один… Басурмане всех порубили, все сожгли и ушли в степи. А нас Бог миловал.

Стрелец глазами сделал знак стрельчонку, и тот услужливо подскочил и снова напоил. Доктора приблизились к стрельцу и стали внимательно смотреть, как он пьет.

— Как же вы оба добрались до Москвы? — спросил доктор Келлерман, едва стрелец напился.

— Где пеши, где добрые люди помогли, — сказал он безразлично, как-то по-будничному. — Когда сами шли, то тащили друг друга как могли по снегу на покровце (лошадиная попона). Сначала я его, пока нога шла, а как невмоготу стало, то он меня волок, покудова не надорвал чрево да из глаз кровь не брызнула. Много раз видели вдалеке татар, хоронились от них за кустами да в оврагах, а лихих людей, видать, сам Господь отводил от нас стороной. Наконец попались нам, на наше счастье, добрые тамбовские купчишки, подвезли на подводах до Москвы, правда, только до Мясницких ворот. Дальше, говорят, не поедем. Подсказали, чтобы шли мы тропой меж дворов прямиком, никуда не сворачивая, до съезжей избы Земского приказа, что у Сретенских ворот, там, сказали, покажете проезжую грамоту, и вам помогут.

— Давай, Севастьян, посмотрим твою ногу, — сказал доктор Келлерман. Он откинул полу кафтана, приподнял исподнюю рубаху, снял бинты и оголил ногу стрельца.

Взору присутствующих предстала разбухшая не менее чем в два раза нога. Красная кожа на ней была натянута как на барабане. Вся голень, особенно около стопы, была изрыта гнойными язвами и водяными пузырями. От ноги пахло гнилью. Доктора вынули из-за обшлагов свои пропитанные уксусом платки и подошли к лавке ближе.

— Вот это опухлость! — удивленно воскликнул доктор Ван дер Гульст, и его кучковатые брови поднялись кверху. — Такого размера я давно не видел, прямо бревно, а не нога. А что это за красная лепешка на берце? — Ван дер Гульст рукой показал на голень. — И похоже, из нее истекает вода.

Готфрид и Петр, стоявшие позади, напрягли шеи и попытались из-за спин докторов разглядеть ногу стрельца и истекающую из нее воду.

— Это как раз и есть тот очаг, где сформировался erysipelas, — сказал доктор Келлерман. — В Европе эта болезнь называется «болезнь святого Сельвиана», в Московии она получила название «рожа», потому что чаще всего erysipelas возникает на лице. Под кожей вы можете видеть избыточную влагу, которая при переполнении, истекает вон.

— А откуда она появилась в ноге? — пытливо спросил доктор фон Гаден. — Ведь на другой этого избытка нет.

— В ноге она образовалась от миазмов, которыми был смазан наконечник стрелы.

— Мы можем видеть этот наконечник? — поинтересовался фон Гаден.

Он низко склонился над ногой стрельца и стал пристально разглядывать ее своими близорукими глазами, видимо, ища то место, где должен был торчать обломок стрелы.

— Наконечник остался в плоти, мы вряд ли его найдем, потому что рана старая и испорчена гноем.

— А где тот обломок стрелы, который вчера ночью видел доктор Блюментрост? — спросил фон Гаден.

Доктор Келлерман потряс бинты.

— Вот он, — сказал он, — наверное, выпал из раны, когда я раскручивал бинт.

— Где же тогда след от стрелы? Здесь только одни гнойники, — продолжал допытываться фон Геден.

— Посмотри вот на эту рану, — Келлерман показал на кроваво-гнойную язву на бедре, из которой при нажатии вытекал гной, — наверное, это след от стрелы.

— Так это такой же гнойник, как и другие вокруг, — недоверчиво проговорил лейб-медик и вопросительно взглянул на Келлермана.

Теперь уже доктор Блюментрост чуть ближе придвинулся к раненому, посмотрел на рану и сказал:

— Да, да, дорогой мой Стефан, точно в этом месте я вчера и видел древко от стрелы, но не рискнул вынуть его у беспамятного, а оно, оказывается, вот так само и вышло.

— Если рана от стрелы здесь, — вмешался в разговор доктор Ван дер Гульст и рукой показал на середину бедра, — то как ты можешь знать, что миазмы или яды от наконечника стрелы попали вот в эту ярко-красную лепешку с гнойниками и водяными пузырями, из которых и истекает избыточная вода?

— Здесь мне и пригодились знания анатомии, приобретенные в последние два года обучения в Падуанском университете, — пылко произнес доктор Келлерман.

— Согласно теории Галена, которую подтверждает в своем знаменитом труде и сам великий Везалий, кровь у всех животных, в том числе и у человека, зарождается в печени, откуда она по венам истекает к периферии. Продвигаясь от печени вниз, — доктор Келлерман рукой с красивой белоснежной манжетой, выглядывавшей из-под рукава жюсткора, показал направление движения венозной крови от предполагаемого расположения печени до стопы, — она, омыв и насытив кости, мышцы и сухожилия питательными соками, достигает подошвы, где распадается в плоти без остатка. В случае же с нашим стрельцом, — воодушевленно продолжал доктор Келлерман, — мы имеем наглядное тому подтверждение. — Он поднял указательный палец и сделал короткую паузу. — Стрела, что ранила воина, попав в бедро, повредила стенку вены, кровь же в этой вене своим током, смыв с наконечника стрелы яд, доставила его на низ берца, что и вызвало в этом месте образование erysipelas. — Закончив, доктор Келлерман вопросительно посмотрел на присутствующих и на шаг отошел назад.

— Захарий, — обратился Блюментрост к Ван дер Гульсту, — что можешь добавить от себя для распознавания болезни?

— Для распознавания болезни добавить нечего, — сказал тот. — Доктор Келлерман очень хорошо провел расспрос, и убедительно доказал причину возникновения erysipelas и пути распространения заразы, чем вызвал мое искреннее восхищение. Но я хочу напомнить, что главой Аптекарского приказа нам поручено не только установить болезни стрельцов, но и определить лечение, и еще мы должны вынести решение могут ли стрельцы дальше нести государеву службу.

— И какое же лечение ты предлагаешь, Захарий? — спросил Блюментрост.

— Считаю, что нужно довериться vis medicatrix naturae (врачующей силе природы). Это значит, что из тела следует удалить все то, что нарушает равновесие гуморов (жидкостей). Если тело страдает от излишней влаги, ее следует удалить.

— Другими словами, ты предлагаешь сделать стрельцу кровопускание? — спросил Блюментрост.

— Совершенно верно, — подтвердил Ван дер Гульст. — Этот метод при подобных болезнях применялся с древних времен. Еще Гиппократ, а затем и Гален кровопускание рекомендовали применять почти при всех болезнях, исключая малокровие и сильное истощение. На протяжении тысячелетий оно доказало свою полезность. А после — для восстановления сил и борьбы против лихорадки — они же назначали возбуждающие или тонические снадобья. Я предлагаю использовать именно тонические сборы.

— А почему именно тонические? — поинтересовался доктор фон Гаден.

— Потому что они отличаются более продолжительным действием, чем возбуждающие.

— Какой из сборов, Захарий, ты рекомендовал бы и в виде чего? — спросил Блюментрост.

— Я бы рекомендовал декокт из коры ангустуры, корня арники, винтеровой коры и смолы Гальбана.

Доктор Блюментрост вскинул глаза на Ван дер Гульста.

— Знаю, дорогой Лаврентий, знаю, — поспешил ответить тот на удивление Блюментроста, — состав недешевый, но зато действенный. Как-никак стрельцы — государевы ратные люди, а их приказано лечить безденежно, из казны.

— Не думаю, что Андрей Андреевич Виниус одобрит наше назначение, — с сомнением в голосе проговорил доктор Блюментрост. — Сбор действительно хороший… Но деньги Аптекарского приказа в руках дьяка Виниуса, и ему решать. — Доктор Блюментрост задумался, а затем, повернувшись к фон Гадену, спросил: — Что скажешь ты, Стефан?

Доктор фон Гаден, склонился над стрельцом и еще раз близоруко посмотрел на наполовину засохшую, но все еще гноившуюся рану.

— Я согласен с Захарием, кровопускание делать нужно, после чего дать стрельцу декокт, и еще я бы добавил примочку льняного семени для размягчения коросты и лучшего отхождения гноя. И только в конце недели, когда мы увидим результат нашего лечения, мы сможем вынести решение, может стрелец дальше нести государеву службу или нет. Но я бы к этому добавил еще два пункта.

— И какие же это пункты? — поинтересовался Блюментрост.

— Первое, что нужно сделать, это удалить из ноги наконечник стрелы.

— А разве он ему мешает? — не без скепсиса бросил Блюментрост. — Он у него в ноге уже почти два месяца. Его больше беспокоит рожа внизу берца да слоновая опухлость ноги, боль и невероятная тяжесть мешает ему подняться.

— Я думаю, что наконечник до сих пор выделяет яд в кровь. Поэтому и опухлость, и воспаление берца не проходят.

— Что думаете, коллеги, по этому поводу? — спросил доктор Блюментрост Келлермана и Ван дер Гульста, — нужно вынимать наконечник или пусть остается в плоти?

— Я поддерживаю доктора фон Гадена, — твердо сказал Келлерман, — наконечник нужно удалить, потому что он может мешать срастанию вены.

— Да и я за то, чтобы вынуть его, — присоединился к их мнению Ван дер Гульст, — может, он и вправду мешает.

— Хорошо, — согласился Блюментрост, — а еще какой у тебя пункт, Стефан?

— Вы, наверное, и сами заметили, что у стрельца кроме рожи есть какая-то горловая болезнь, которая мешает ему дышать, от нее хрип в груди и свист в горле. Когда он говорит, кажется, что вот-вот задохнется от кашля и помрет. Думаю, мы должны узнать, не связана ли эта болезнь также с ядом наконечника. Хотя, учитывая факт, о котором нам рассказал доктор Келлерман, что кровь от печени течет к периферии, я думаю, яд никак не мог по противотоку попасть в горло стрельца.

— Об этом не беспокойся, дорогой Стефан, — учтиво сказал доктор Блюментрост. — Эта болезнь называется тяжелое грудное дыхание, или просто астма. Раньше от нее не было никакого лекарства, и все больные неминуемо умирали. Но потом купцы стали привозить из Китая хвойное растение, называется эфедра, там у себя они его издавна применяли при затрудненном дыхании. А теперь, когда этого растения у нас в достатке, мы неплохо можем вылечивать такие немочи. Впервые, кажется, мы с ней столкнулись в Персии, так Захарий?

Тот подтянул нижнюю губу к верхней и, многозначительно покачав головой, подтвердил:

— Да, именно там мы и узнали о ней.

— Мы тогда стояли, кажется, под Нишапуром, — стал вспоминать Блюментрост. — В тот год была жуткая жара, все реки и водоемы пересохли. В городе почти не осталось воды, песчаные бури иссушили все живое. На улице от жары и жажды замертво падали не только верблюды и ослы, но даже люди. — Блюментрост на секунду задумался, видимо, глубоко погружаясь в свои воспоминания. — А помнишь, Захарий, тот отряд кочевников-элятов? Они тогда привезли на лошадях своих жен и детей в лагерь наемников, у которых мы были полковыми докторами. Они надеялись, что иноземцы им помогут, потому что только у наемников имелись и лекарства, и вода, и доктора, которые сопровождали их отряды. Женщины и дети были настолько истощены, что напоминали мумии, и, чтобы они не упали с лошадей, кочевники привязали несчастных к седлам. Они не могли ни говорить, ни пить, ни глотать. Даже вода, которую мы им дали, не могла размягчить сухость гортаней. Они едва дышали и хрипели почти так же, как этот стрелец, — со свистом и клокотанием.

— О… Лаврентий, — воскликнул доктор Ван дер Гульст, — об этом лучше не говорить, печальное было зрелище. — Он махнул рукой и отвернулся. — Я не могу без скорби о том вспоминать.

— Да, — задумчиво проговорил Блюментрост, продолжая, видимо, копаться в своей памяти. — Помню, кочевники просили вылечить их жен и детей и обещали хорошо заплатить — у них было много золота. Когда мы осмотрели больных, выяснилось, что их легкие доверху были забиты вязкой мокротой, которая мешала им дышать и которая не размягчалась водой. Особенно им трудно было сделать выдох.

— А почему им трудно было выдохнуть, учитель? — осмелился спросить Петр.

Блюментрост неожиданно вздрогнул, глаза его вдруг посуровели, а взгляд сделался колючим. Петр вспомнил наставления ректора: во время консилиума нельзя задавать никаких вопросов, и он виновато опустил глаза.

— Вопрос, дорогой Лаврентий, не праздный, — вдруг вмешался доктор фон Гаден. — Мне бы тоже хотелось знать, почему при этой немочи больной вдох делает легко, а выдыхает с трудом.

Взгляд доктора Блюментроста смягчился:

— А потому, дорогой Стефан, что при выдохе мокрота, поднимаясь со стенок горла кверху, сворачивается в комок и как пробка закупоривает дыхательную трубку, мешая сделать выдох. Мягкая же гортань, которая предназначена для глотания, полностью сплющивается от давления на нее жесткой дыхательной трубки, так что вода через нее проходит с трудом. Мы могли бы их вылечить, если бы у нас было в достатке эфедры. Ее дым хорошо и быстро размягчает мокроту, освобождая и дыхательное и глотательное горло. Но наемники зорко следили за тем, чтобы мы не тратили на местное население бесценное снадобье.

— И что произошло дальше, — спустя минуту осторожно полюбопытствовал фон Гаден. Остальные тоже с нетерпением ждали продолжения.

Доктор Блюментрост встрепенулся и после непродолжительной паузы будничным тоном закончил рассаказ:

— Кочевники-эляты, не получив от нас помощи, подвели коней с привязанными к седлам женщинами и детьми к краю обрыва, срезали веревки и на наших глазах хладнокровно столкнули всех в скалистое ущелье, а потом, не задерживаясь, ускакали прочь. Так что, дорогой Стефан, сегодня у нас этой эфедры достаточно, и мы вылечим ратника от недуга. Главное, чтобы тебе удалось вынуть ядовитый наконечник из его ноги. Андрей, — обратился Блюментрост к Келлерману, — вот тебе докторская сказка, — он передал ему прошитую в несколько листов тетрадь, на титульном листе которой было написано: «Докторская сказка про болезни и хворобы стрельца Севостьяна Артемова». — Запиши в нее все, что мы распознали сегодня о его болезни, и укажи наши рекомендации, а решение, как советует доктор фон Гаден, мы вынесем после лечения.

Доктор Келлерман выдвинул из-под стола скамью, сел и записал в докторскую сказку следующее:

«Стрелец Севостьян Артемов, тридцать четыре года от роду, государев ратник, возвращаясь по тракту из осажденного Чигирина в сопровождении обоза с ранеными ратниками, был ранен басурманскою ядовитою стрелою в левую ногу. Яд тот по вене опустился к берцу и стопе, отчего нога стрельца покраснела, разбухла и отяжелела. На этом фоне стала нарастать лимфатическая вялость, на коже по всей ноге образовались малые и большие гнойные язвы. На берце, у самой стопы, имеется вздутый, похожий на язык пламени плотный пузырь, из которого истекает прозрачная лимфа. Вторая болезнь, которою скорбен стрелец — астма, или тяжелое грудное дыхание. От этой болезни стрелец хрипит, кашляет и стонет. А приобрел он ее, надышавшись поганого дыма от горящих тел раненых ратников, который воспалил его гортань и создал в ней сухость и опухлость. Вставать и ходить самостоятельно стрелец не может, поэтому от длительного и многодневного лежания его организм ослабел, а лицо приобрело меланхолию.

Коллегия консилиума на основании распознавания болезней определила, что стрелец Севостьян Артемов нуждается в хирургической помощи, а именно в удалении наконечника от стрелы из ноги. Для нутряной же хворобы — астмы, стрельцу потребуется окуривание дымом травы эфедры, ежедневное съедание по полфунту отварной моркови и припарку на грудь из измельченного подорожника. От erysipelas ему назначается декокт из коры ангустуры и корня арники, присыпку на язвы из винтеровой коры и настоя из смолы Гальбана, а так же примочку льняного семени. Решение о способности нести государеву службу будет вынесено после лечения».

Закончив обсуждение, они подошли к стрельцу, похлопали его по плечу и, пожелав удачи, перешли ко второму — Митрошке Кочурову, болезнь которого оказалась не менее скорбной, чем у его товарища. Он, с полуоткрытым ртом, тяжело дыша, шарил слепыми глазами по сводчатому потолку, неистово скреб грудь и шею ногтями и что-то невнятное бормотал себе под нос.

Не обращая внимания на состояние стрельца и не о чем его не расспрашивая, доктор Блюментрост вынул из-под обшлага кафтана другую тетрадь, на верхнем листе которой было написано: «Докторская сказка про болезни и хворобы стрельца Митрошки Кочурова».

— Митрошка Кочуров, от роду тридцати пяти лет, — прочитал он и добавил: — Так как ты нас видеть не можешь, сообщаю тебе, что тебя осматривают доктора Аптекарского приказа. — И затем, обратившись к ним, продолжил:

— Как я уже вам говорил, коллеги, стрелец был ранен стрелой в лоб. Вы можете видеть вот этот глубокий след от нее. — Блюментрост пальцем указал на взбухшую, воспаленную, с лиловыми краями гнойную рану между бровями. — Вокруг глаз от этой раны образовались кровавые опухоли, а в зрачках бельма, отчего стрелец стал незрячим. Во лбу, проломив кость, до сих пор крепко сидит наконечник от басурманской стрелы. Тело ратника все покрыто коростой и чирьями. — Блюментрост откинул истрепанный красный кафтан, поднял до пояса исподнюю рубаху и показал присутствующим усеянное гнойниками и корками худое тело страдальца. Раненый, не обращая внимания на разговоры докторов, продолжал неистово расчесывать свои воспаленные язвы. — Обратите внимание на левую половину живота, — сказал доктор и еще выше задрал исподнюю рубаху, полностью оголив живот и грудь. — Здесь, вы видите огромную килу, которая прогрызла чрево и при каждом кашле выходит вон.

Действительно, склонившиеся над страдальцем доктора, а вместе с ними Петр и Готфрид увидели смещенный влево вздутый живот, который был весь усеян мелкими гнойниками. Доктор Келлерман попытался вернуть обратно сместившийся вместе с внутренностями живот, но он словно с горы снова скатился вбок, отчего стрелец застонал и, обхватив упавшее чрево руками стал, охая качать его вверх и вниз.

— А ну, Митрошка, подними голову и покашляй, — приказал доктор Блюментрост.

Стрелец повернул к нему голову с незрячими глазами, облизал шершавым языком пересохшие губы, несколько раз прерывисто неглубоко вздохнул и хотел что-то сказать, но поперхнулся, захрипел и тут же зашелся в сильном кашле. От этого кашля его живот раздувался до невероятных размеров, а когда кашель на секунду прекращался, живот словно камень резко падал вниз, вызывая у стрельца, судя по искаженному лицу, не только невыносимые боли в чреве, но и лом в голове.

— Вот, коллеги, прошу внимательно посмотреть на смещение кишок в чреве при кашле, — сказал доктор Блюментрост, не обращая внимания на страдания стрельца. — И вы тоже подойдите ближе, — позвал он Готфрида и Петра, — не часто можно увидеть таких размеров килу. Посмотрите, как ведет себя чрево в разные фазы дыхания. Когда стрелец делает вдох, например как сейчас, видите, оно опало вниз и съехало влево, и кишок в нем почти не видно. А когда он кашляет — это выдох, то чрево надувается и прыгает как мяч, того и гляди выпрыгнет наружу.

Доктора окружили кашляющего воина и внимательно наблюдали за движением огромной грыжи, раздувавшей его живот. Даже маленький Федька проявил неподдельный интерес и попытался протиснуться между докторами, чтобы увидеть столь необычную грыжу.

Наконец Митрошка, сдерживая кашель, изловчился и руками показал, что хочет пить. Все присутствующие, как по команде обернулись к стрельчонку. Федька быстро достал из-за пазухи соломинку и напоил раненого. Кашель у того сразу ослаб, а вскоре и вообще прекратился.

— Коллеги, у кого есть вопросы, или, может, кто-то хочет что-то сказать? — обратился доктор Блюментрост к докторам.

Ван дер Гульст наклонился к больному и так же, как перед этим Келлерман, ладонью поколыхал съехавший набок живот.

— Да, действительно, — сказал он, — чрево велико и очень подвижно, так и кажется, что все его внутренности вышли оттуда вон и лежат отдельно.

Только что затихший стрелец вновь застонал и закашлял от боли. Доктор Ван дер Гульст дождался, когда у ратника прекратится кашель, и спросил:

— Скажи, Митрофан, как ты вырастил такую большую килу и как стал незрячим?

Митрошка поискал слепыми глазами примерное место, где мог находиться доктор Ван дер Гульст, и охрипшим голосом проговорил:

— Да знамо как, дохтур, видать, долго тащил свово товарища Севку Артемова, да все с холма на холм. Тяжко было, сильно кашлял, очень болело горло. А когда на пригорке он с попоны-то стал съезжать, ну и напрягся я маненько… Тут-то мои глаза и треснули от натуги да чрево одмах (сразу) и вылезло наружу. Вот так она и родилась, дохтур.

— А когда перестали твои глаза видеть?

— Дык сразу же — как только чрево напряг, так блик и исчез, один туман теперь зрю.

Доктор Ван дер Гульст подошел к коллегам и тихо, так чтобы стрелец не слышал, сказал:

— Думаю, служить государеву службу он не сможет от сего дня и до своего исхода. Лечить килу мы не можем, потому что чрезмерно велика, а глаза и коросту, думаю, лечить надобно, но для государевой казны это ох как убыточно.

Блюментрост задумчиво и согласно покивал головой, потом повернулся к доктору Келлерману и спросил:

— Что думаешь ты, Андрей?

Келлерман подошел к стрельцу, осмотрел рану на лбу, затянутые густым гноем глаза, нащупал в чреве кишки, которые местами имели каменную плотность. Затем он поднял ему веки, отчего густой гной, слепивший ресницы, растянулся тонкими нитями. На зрачках Келлерман увидел тускло-серые пятна, а белки были затянуты темной пленкой. Потом он обеими ладонями обхватил, сместившуюся набок огромную килу и, переместив ее на прежнее место, попытался удержать.

— Кильная болезнь, как говорил в свое время Авл Корнелий Цельс, — излагал свои мысли доктор Келлерман, удерживая живот стрельца в правильном положении, — это болезнь нутряная. Но она требует хирургического рассечения врат. Врата, как вам известно, коллеги, это определенные отверстия или пространства в чреве, через которые кишки и другие органы могут выпячиваться наружу. Но учитывая, что в чреве у стрельца все синдесмозы, образующие эти врата, порушины, — Келлерман пальцами одной руки в разных местах промял живот, показывая коллегам плотные участки кишок, вышедших под кожу, — лечить такую килу невозможно. Он отпустил живот, и тот большой распластанной лепешкой снова съехал набок. — Лечить бельмы, пока наконечник торчит в кости, также нельзя, потому что яд от него гонит темную воду к глазу. Гнилое дыхание, которое стрелец имеет в легких, также отравлено ядом от наконечника. И если наш уважаемый доктор фон Гаден вынет изо лба наконечник, то примочками, полосканием и очищением можно лечить глаза. А что касаемо государевой службы, то я поддерживаю доктора Ван дер Гульста: нести службу стрелец не сможет по всю жизнь.

Доктора выразительно переглянулись, важно покачали головами и дружно повернулись к доктору фон Гадену.

— Ну а ты, Стефан, главный наш практик и любимец царя, какие мысли имеешь? — добродушно спросил доктор Блюментрост.

Доктор фон Гаден надел на нос толстые очки, подошел вплотную к стрельцу.

— Я согласен с доктором Келлерманом, — сказал фон Гаден, после того как осмотрел лоб. — Наконечник нужно вынуть из кости, потому что он действительно отравляет кровь в голове и делает глаза незрячими.

— Ты думаешь, если вынуть наконечник, это вернет стрельцу зрение? — спросил Блюментрост не без сомнения.

Фон Гаден пальцами прощупал надувшуюся плоть вокруг лба, потрогал опухоли вокруг глаз.

— Есть разные виды воспаления, при которых пухнут глаза и не открываются веки. В этом случае мы видим, как яд, выделяясь из наконечника, отравляет лобные пазухи, воспаляет глаза и затягивает гноем веки. Если вынуть наконечник, выпустить черную кровь из вены на лбу, затем промыть глаза теплым конопляным маслом и согреть их и лоб, обильно поливая горячей водой, может наступить выздоровление. Но будет ли стрелец после этого зрячим, мне неведомо.

— А что ты думаешь про килу?

— Кила огромна, — сказал фон Гаден и попытался обеими руками прощупать распластанный живот. — Кишки ни к чему не крепятся, ложатся туда, куда он повернется. Это подтверждает предположение доктора Келлермана, что в чреве все синдесмозы порушены. Поэтому перевязать килу не удастся.

— Что скажешь про коросту и гнойники, можно ли их лечить и чем? — продолжал интересоваться мнением фон Гадена Блюментрост.

— Для лечения гнойников и коросты хорошо помогает старое конопляное масло, смешанное с протертыми поташем и чесноком. Еще лучше очищает от струпьев и гнойников смесь пшеничной муки с сушеной рутой и луком. Но к этому нужно обязательно добавить послабляющий клистирный сбор Кульпепера, чтобы из кишок убрать скопившиеся миазмы.

— И каково твое заключение? — спросил доктор Блюментрост, хотя догадывался, что скажет фон Гаден.

— Думаю, царскую службу стрелец служить не сможет, а если зрение к нему не вернется, то, окромя лавки в малой светелке, ожидать ему до самой смерти больше нечего.

— Кто еще и что хочет добавить? — спросил Блюментрост и вопросительно посмотрел на докторов.

Все молчали.

— Готфрид, — позвал Блюментрост своего племянника, — поручаю тебе внести запись в докторскую сказку стрельца.

У Петра загорелись глаза, и он с завистью посмотрел на товарища, которому как доктору и участнику консилиума доверили такое дело.

Под диктовку своего дяди Готфрид записал все, что определили доктора.

Конец первой части

Часть вторая

Глава первая

Дьяк Петр

Минул ровно год. Петр окреп и возмужал, на лице появился первый пушок в виде жиденькой светлой бородки, а над верхней губой — шелковистые, с солнечным оттенком усы. Ярко рыжие волосы на голове стали еще кудрявее, и в лучах апрельского солнца блестели золотыми кольцами. Порой, возвращаясь из школы и проходя средь торговых рядов, Петр чувствовал на себе взгляды юных румяных крестьянок-торговок, которые при этом перешептывались между собой и весело смеялись. У него в такие мгновения начинало сильно биться сердце, а по низу живота словно молния пробегала судорога. Он робел, лицо заливала краска, а уши пылали огнем. Тогда он втягивал голову в плечи и в смущении без оглядки, чуть ли не бегом уходил прочь. Петр не понимал, почему улыбки или взгляды этих молодых и веселых девиц заставляют его краснеть. Порой уже дома, сидя за столом, он вдруг вспоминал лица крестьянок и мечтательно замирал над плошкой со щами, пока из этого состояния его не выводил голос холопа Миколы. Так незаметно для него самого закончилось отрочество, и наступил период ранней юности.

После посещения консилиума интерес к медицине у Петра возрос еще больше. Все свое не только учебное, но и свободное время он посвящал изучению лекарских наук. Помогая докторам в докторской палате Новой аптеки, Петр в промежутках между лечебными процедурами умудрялся делать зарисовки и вносить записи на латинском языке в свою тетрадь. Он почти наизусть выучил травник Кульпепера. Довольный стараниями и способностями Петра, доктор фон Гаден все чаще предлагал тому помогать ему на операциях, на что Петр с восторгом соглашался. Несколько раз он помогал доктору делать ампутацию конечности, и при этом фон Гаден всегда использовал уже знакомую ему нить Паре. Доктор показал ученику, как правильно вскрывать на ногах, в подмышках и на спине огромные гнойники так, чтобы не повредить в этих местах ни сосуды, ни нервы. Много раз лейб-медик проводил кровопускание и однажды под своим наблюдением позволил Петру самостоятельно открыть жилу.

Готфрид обучал своего товарища всем премудростям аптекарского дела: как правильно записывать под диктовку доктора пропись рецептов в рецептурную книгу, как рассчитывать сырье из лекарственных трав для приготовления определенных отвара, настоя или пластыря. А когда в алхимической палате не было аптекаря Гутменша, друг разрешал Петру самостоятельно готовить на глиняной печи мазь. Для этого он с помощью заслонок устанавливал на печи нужную температуру и, используя песочные часы, выпаривал воду из смеси до получения необходимой консистенции.

Алхимист Шилов на аптекарских огородах, несмотря на свою дремучесть, смог правильно и доходчиво объяснить Петру особенности высева злаковых культур. От него Петр узнал, что такое озимая и яровая высадка, чем они отличаются, какое зерно из этих культур получается более качественным, а какое идет на корм скоту или для выгона из него различных спиртов и водок. В короткое время юноша научился готовить и утеплять грунт для теплолюбивых растений.

Учитель показывал и рассказывал, сколько нужно взять соломы и конского навоза, чтобы, смешав их, получить хорошее удобрение, показывал, как лучше под срезанный верхний слой земли укладывать это удобрение, чтобы грунт не промерзал в весенние заморозки и холод не повредил ранние всходы. Кроме этого, Шилов обучил Петра перепускному делу и часто, куда-то отлучаясь, доверял ему дистилляцию хлебного вина.

Большую часть знаний по анатомии Петр приобрел самостоятельно изучая книгу французского врача — анатома Жана Риолана, которую ему из очередного посольства привез батюшка Василий Тимофеевич. Уроки анатомии, которые два раза в неделю в учебном зале Аптекарского приказа проводил для стрельцов доктор Келлерман, проходили гораздо интереснее, чем чтение докторских сказок с Ван дер Гульстом. Так как книга «Врачевская анатомия» в библиотеке Аптекарского приказа была только одна, то доктор для практики навыка чтения на каждом уроке вызывал кого-то из учеников к столу и предлагал прочитать вслух какую-нибудь из глав. Стрелец сначала долго всматривался в рукописный текст, потом по складам зачитывал несколько слов, а неразборчиво написанные слова пропускал, потом снова читал, еще что-то пропускал — в итоге смысл текста, конечно, терялся. Но доктор Келлерман следом за стрельцом сам для лучшего восприятия на слух повторно прочитывал текст, а затем спрашивал учеников, что они запомнили. После чего раздавал всем бумажные листы с рисунками костей свиньи и костей человека. Ученики должны были отличить кости одни от других. Это для многих оказалось непосильной задачей, потому что из человеческих костей стрельцы за всю свою жизнь видели разве что только обглоданный вороньем череп, вывешенный на столбе после чье-нибудь казни в назидание другим. Тело же было прикрыто исподним и в день казни вместе с отрубленными руками и ногами бросалось в ров. На вопрос, какие внутренние органы им известны, стрельцы в первую очередь называли печень, сердце и кишки. О других органах они говорили: «под исподним», «назаду», «в голове», «в груди». Петр же на все вопросы доктора Келлермана отвечал правильно и грамотно. Стрельцы постоянно удивлялись, откуда этот долговязый так много знает. Но однажды доктор Келлерман спросил его:

— Скажи нам, Постников, зачем лекарю нужно изучать анатомию, ведь все болезни на теле больного и так видны. Если, например, это ранение или гнойник, или тот же почечуй, то ты его можешь не только видеть, но и потрогать, а если это нутряная болезнь, как сухотка или падучая, то лекарь ее вообще лечить не должен.

Петр задумался, но так и не смог ответить на вопрос. Стрельцы привычные к тому, что «долговязый» все знает и все умеет, немало удивились и зароптали. Но доктор, для того чтобы ученики усвоили ответ, напомнил Петру о раненом стрельце Севостьяне Артемове, которого в прошлом году Келлерман осматривал на консилиуме:

— Если ты, Постников, все внимательно слушал, то должен помнить, что я ответил доктору Ван дер Гульсту на его вопрос, как зараза с наконечника стрелы, который находился в бедре, могла попасть на край берца и вызвать на нем рожу.

Петр напряг память и вспомнил:

— На консилиуме, учитель, ты говорил, что в распознавании этой болезни тебе помогло знание анатомии.

— Так, ну и как знание анатомии оказало мне помощь?

— Ты сказал, что знал, где в ноге расположены вены и как по ним течет кровь.

— Правильно, — похвалил его Келлерман.

— И как все-таки произошло заражение?

— Еще ты сказал: когда стрела повредила вену, яд, который был на наконечнике, попал в кровь и опустился на низ берца, где потом и образовалась erysipelas.

— Молодец, Постников, perfectum!

Постепенно Петр завоевал уважение стрельцов, и они уже не называли его долговязым или каланчой, а уважительно и с почтением стали называть дьяком.

Однако дни шли за днями. И вот как-то раз ректор Блюментрост в учебном зале объявил, что промежуточные экзамены для подтверждения звания подлекаря и младшего подлекаря он назначает на 25 апреля 1682 года. Петр, не зная отдыха, готовился к ним, перечитывая свои записи в тетрадях.

Глава вторая

Царь Федор

В Успенском соборе Московского Кремля закончилась утренняя литургия, царь Федор Алексеевич, откинув в стороны полы своего станового кафтана, стал с трудом подниматься со стульчика, на котором отдыхал во время моленья. Он уже почти встал, когда его ближайшие помощники — окольничий Иван Языков и постельничий Алексей Лихачев, узрев, что около царя никого нет, поспешили ему помочь.

— Обопрись на нас, государь, сказал Языков. — И они оба, подхватив Федора под локти, хотели подвести к тому стулу, на котором его обычно переносили.

— Нет-нет, — остановил их царь Федор, — я сам справлюсь. Благодарение Богу, сегодня я чувствую себя хорошо, и надеюсь обойтись без стула. — И он, отстранив помощников, достаточно твердой поступью пошел к выходу из собора.

Выйдя на паперть, Федор зажмурился от яркого солнца, глубоко вздохнул и, почувствовав запах необъяснимой свежести, улыбнулся. Он посмотрел на небо — оно было синее и чистое, без единого облачка.

«Точь-в-точь как в тот день, когда я впервые увидел Агафьюшку во время крестного хода», — подумал Федор.

— Хороший день, и как-то легко дышится сегодня, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь.

Боярская свита в это время, выйдя из церкви через боковой предел, переминалась в отдалении, ожидая распоряжений царя.

— Иван Максимович и ты, Алексей Тимофеевич, — Федор кивком подозвал помощников к себе. — Как вам погода? — спросил он, когда они подошли ближе.

— Погода чудесная, государь, — ответил Иван Языков, не понимая, что это вдруг царю захотелось о погоде порассуждать, но договорил фразу: — В такую погоду твой батюшка Алексей Михайлович, бывало, забрасывал все дела и выезжал с сокольничими на соколиную охоту.

— Вот-вот, — мечтательно произнес царь Федор, — и мне выпала Божья благодать. Первый раз после смерти моей Агафьюшки такое яркое солнце, голубое небо и хорошее самочувствие. — Федор проговорил это с улыбкой на лице, но в его голосе чувствовалась едва уловимая печаль. Он поднял голову и еще раз пристально, как будто что-то высматривая, посмотрел на небо.

Языков и Лихачев следом за царем также взглянули на безоблачное небо, но, ничего кроме голубизны на нем не увидев, перевели взгляд на царя, как бы спрашивая: что ты хочешь сказать, государь?

Отвечая на их немой вопрос, царь Федор произнес:

— Вот и я подстать моему батюшке хочу сегодня воспользоваться хорошим самочувствием и чудесной погодой — прокатиться верхом да пострелять из лука. А на обратном пути заехать в Аптекарский приказ. Хочу узнать, как иноземные доктора обучают премудростям своего искусства наших стрельцов в лекарской школе, и посмотреть, насколько навычен наш стрелец к заграничным наукам.

— Помилуй, государь, — возразил Иван Языков, — ты же только что два часа литургии отстоял, побереги ноженьки-то, пожалей себя, отдохни маненько.

— Ничего, я на земных поклонах отдохнул, больше тысячи отбил. Господь милостив, не дает мне забыть мою любаву Агафьюшку. Вот и сегодняшним днем напомнил «Он» мне мою ненаглядную.… Поди, сейчас она радуется, что Господь мне послал и душевную и телесную радость — теплое солнышко и силушку в теле. Когда еще придется на скакуне проехать, да и придется ли вообще когда-нибудь…

— Окстись, государь! — с жаром воскликнул Иван Языков. — Вон, доктор фон Гаден сказывает, долгие годы еще проживешь, а даст Бог, царица тебе и наследника принесет.

— Дай-то Бог, дай-то Бог.

— А с думой как быть? — вмешался Алексей Лихачев.

— «Думу» бояре пусть сидят без меня. Очень много собралось дел из приказов, неотложного разбора требуют. Только вот что, Алексей Тимофеевич, проследи, чтобы бояре раньше времени не расходились. Если будут особо важные дела, которые только я могу рассмотреть, пусть откладывают в ближнюю «думу» — до моего возвращения.

— Прикажешь, государь, повозку запрячь? — нерешительно спросил Языков.

— Нет, — твердо ответил Федор, — повозку не надо, хочу верхом. Прикажи-ка, Максимыч, запрячь… — Федор задумался, взгляд устремил вдаль, и было видно, как в его глазах блеснули искры радости. Он вдруг вспомнил, как около двух лет назад в такой же ясный и солнечный день подъехал на своем великолепном скакуне к дому обрусевших польских дворян Заборовских. На втором жилье, в светелке, увидел он в открытом окне зардевшееся милое сердцу лицо Агафьи Грушецкой и в тот же момент принял твердое решение жениться на этой девушке, за которой в церкви он частенько наблюдал из-за портьеры. Федор улыбнулся своим воспоминаниям и повторил: — Нет, Максимыч, повозку не надо, прикажи оседлать Витязя.

— Витязя, государь? — удивленно переспросил Иван Языков и переглянулся с Лихачевым. — Так «Витязь» уж год как не… — сказал он и, не договорив, осекся. Он хотел сообщить, что любимца царя белоснежного кохейланца со дня, как преставилась государыня Агафья Семеновна, ни разу не запрягали. Тем не менее Федор догадался, что имел в виду Языков, поэтому произнес:

— Вот и хорошо, в память о нашей с Агафьюшкой прогулке хочу еще раз проехаться на нем, да и ему, я думаю, эта прогулка будет полезна. А ты, Алексей Тимофеевич, — царь Федор обернулся к Лихачеву, — будь любезен, предупреди патриарха, скажи, что я отбыл верхом и что чту его года и не зову ехать вместе, а на обратном пути намерен посетить лекарскую школу. Как мне помнится, он тоже хотел там быть. Потому надеюсь к восьмому часу дня увидеть его в Аптекарском приказе. И еще, вели обед перенести на вечер, а царице передай, чтобы обедала без меня.

— Все исполню, государь.

— В каком направлении прикажешь ехать, государь? — спросил Иван Языков.

— Лосиный остров моей душе приятней, Коломенское слишком уж напыщенно.

— Каким выездом?

— Малым отрядом, — уточнил царь Федор.

Неожиданно словно лиса сзади подкралась сестра Федора царевна Софья:

— Ах, братец, случайно услышала я, что ты собираешься верхом прокатиться?

— Это ты, сестрица, — радостно воскликнул царь Федор.

При ее появлении Иван Языков и Алексей Лихачев несколько раз поклонились царевне до земли.

— Не опасно ли для тебя, Федюшка, верхом ехать, не ровен час, упадешь, зашибешься. Только вчера весь в жару был, едва больные ноги передвигал, а ноне, вишь, захотелось тебе верхом покататься?

— А на что же при мне мои помощники — Иван Максимович Языков да Алексей Тимофеевич Лихачев. Не уж-то ты думаешь, сестрица, они позволят мне упасть и зашибиться?

При этих словах Языков и Лихачев снова поклонились царевне Софье.

— Глянь сюда, Софьюшка, — царь Федор показал рукой на небо, — день-то сегодня какой чудесный, мне так хорошо, что просто душа поет. Я так думаю, моя ненаглядная Агафьюшка сейчас на нас с тобой с неба смотрит.

— Да что ты такое говоришь, государь мой, какая Агафьюшка? — Замахала на Федора рукой Софья. — Чай скоро год, как она померла, ноне у тебя уже жена Марфутка, уж не тронулся ли ты умом, братец?

— Нет, Софьюшка, я в здравом уме, только печаль и скорбь меня одолевают без моей Агафьюшки, вот и решил я сегодня прокатиться на нашем красавце «Витязе», на котором мы, бывало, вдвоем с ней по полю скакали.

— Братец, Федюшка, государь ты мой, как батюшки нашего Алексея Михайловича не стало, я так ни разу и не сидела верхом на коне, позволь и мне поехать тоже, хочу с тобой рядом побыть, подышать свободой, на людей поглядеть. Слышала я, что собираешься ты школу лекарскую посетить, возьми и меня с собой на это диво посмотреть. Взглянуть хоть одним глазком, как наши знаменитые доктора — Данилка фон Гаден да Лаврентий Блюментрост обучают стрельцов лекарские примочки делать. А помнишь, Феденька, как и нас с тобой Симеон Полоцкий разной грамоте обучал, правда, тебя он всегда хвалил за старание, а меня бранил легонько. «Царевич» Федя, — говаривал он, — очень способный ученик, а ты, Софушка, о постороннем часто думаешь, читаешь много, а все куда-то мыслями улетаешь».

— А куда же ты, сестричка, все время со своими мыслями улетала? — с иронией спросил царь Федор.

— Феденька, братец ты мой любезный! — Софья нежно прильнула к плечу Федора и грустно проговорила: — Опостылел мне терем этот, золотая тюрьма с парчовыми стенами. Порой ходишь, ходишь из угла в угол по этой клетке, такая тоска накатит, дышать нечем.… Выглянешь в окно, увидишь даль бескрайнюю, и хочется кречетом взлететь высоко-высоко в небо, посмотреть с высоты на всю нашу Русь необъятную.…А насмотревшись на нее, от безотрадности броситься камнем вниз — да и в омут….

Царь Федор не разгадал тайных мыслей своей сестры, но успокоительно сказал:

— Потерпи, сестренка годок-другой, и у нас скоро все изменится. Но! — Он сделал небольшую паузу. — Не дело, когда царя сопровождает не супруга, а сестра, хоть и царевна, невместно это, не по правилам.

— Ну вот, а говоришь, потерпи годок-другой и все изменится, но тут же — «невместно», «не по правилам». Да когда же у нас эти первобытные правила-то исчезнут? Если ничего не разрешать, то ничего никогда и не изменится, — проговорила Софья с чувством горести и безнадежности, снова уткнулась в его плечо и несколько раз тяжело, со всхлипыванием вздохнула. Царь Федор размяк и, пожалев сестру, разрешил сопровождать себя.

Глава третья

Царский выезд

Ровно в три часа дня раскрылись Спасские ворота Московского Кремля и из ворот появилась царская свита конных стрельцов стремянного полка в алых кафтанах с золотыми и серебряными нашивками, с бердышами за плечами и саблями на поясном ремне. Стрельцы были на конях серой масти. Выстроенная в два ряда стрелецкая сотня медленным пассажем вступила на каменный Спасский мост Алевизова рва. Возглавлял царскую свиту сотенный дворянин Василий Каретный. В подбитом горностаевым мехом кафтане и в шапке с жемчужной вышивкой, изображающей царскую корону, он гордо гарцевал на своем сером скакуне в яблоках перед строем. В середине колонны царь Федор Алексеевич и царевна Софья Алексеевна ехали верхом на белоснежных арабских скакунах — кохейланах. Царь уверенно и грациозно сидел на коне. Он был одет в кафтан (чугу) для верховой езды, украшенный жемчугом, с двумя разрезами по бокам. На голове — бархатная шапочка с опушкой из соболиного меха, так же украшенная жемчугом, а недлинные узкие порты чуть прикрывали желтые, из тончайшей кожи сапоги с острыми мысами и без каблуков. Чуть поодаль от царственных особ, но на достаточном расстоянии, чтобы в любой момент реагировать на приказ, их сопровождали статный Иван Языков на гнедом скакуне и любимая постельница Софьи Алексеевны Федора Родимица, украинская казачка, на кобыле пегой масти. За ними в возке ехал престарелый, одетый, как и подобает боярину древнего рода, в три одежды, а поверх в шубу на бобровом меху, покрытую черным кастором (плотная ворсованная шерстяная ткань с коротким сглаженным ворсом), и в горлатной шапке глава Аптекарского приказа боярин Василий Федорович Одоевский.

Несмотря на свое тяжелое родовое заболевание, царь Федор светился в этот весенний солнечный день от своих воспоминаний и хорошего самочувствия. Царевна Софья Алексеевна одета была по-походному. На ней было темное атласное платье для верховой езды, поверх которого золотой брошью была перехвачена накидка из горностая. На голове — меховая шапка, украшенная шитьем, жемчугом и драгоценными каменьями.

Хоть и сидела царевна на лошади по-мужски, но чувствовала она себя все равно неуверенно и скованно — сказывалось отсутствие навыка: только дважды выезжала она на охоту с отцом Алексеем Михайловичем, да и признаться, не любила верховой езды. Выезжала по большей части в возке зимой и в колымаге в теплые времена, скрытая от людского глаза, но зато сама всех и все видела. Правда, последнее время царевна Софья стала появляться в кругу бояр и думных дворян, но в общественных местах и так открыто — впервые.

Стук четырехсот лошадиных копыт катил над торговыми рядами на Красной площади. Слух о том, что царь куда-то выехал из Кремля, а его сопровождает сестра царевна Софья, разлетелся по торгу с быстротой молнии. Увидеть живого царя, которого до сегодняшнего дня из-за болезни никто из торговцев почти никогда не видел, а также и царевну Софью — такое выпадает только раз в жизни.

Царь Федор, привставая на стременах, наклонами головы приветствовал стоящий вдалеке народ. Однако ближайший люд, сгрудившийся на обочине проезжей дороги, при приближении царя и его свиты падал ниц в талый снег и, не поднимая головы, творил молитву за здоровье помазанника Божия царя Федора Алексеевича до тех пор, пока свита, окружавшая царя, не удалялась на достаточное расстояние. А тех, кто зазевался или, проявляя желание увидеть царя, поднимал голову, чтобы хоть одним глазом посмотреть на богоизбранного монарха, объезжий голова с решеточными приказчиками обжигали кнутом куда ни попадя, после чего у любопытных желание видеть государя сразу пропадало.

Торговые люди на Посаде, узнав, что едет царь и, не дожидаясь пока земские ярыжки и дворцовые жильцы раскидают их товар по всей площади, а самих толчками вышибут вон, спешно сворачивали свои торговые лотки и лавочки и придвигались ближе к Спасским воротам, чтобы поглазеть на царя.

— Никита, — кричал кто-то в толпе, — что случилось?

— Говорят, царь с царицей из Кремля на молебен выехали. Да еще верхом. Диво какое, иду посмотреть.

— Да как же так, — удивлялся мужик в толпе, — царь с царицей и верхом на молебен едут? Да разве такое бывает?

— Да нет, то ж не царица, — воскликнул еще один в сермяжном кафтане. Он стоял на вывернутом дорожном бревне и свысока рукой показывал на процессию, проезжавшую в тот момент по мосту. — То его сестрица, царевна Софья Алексеевна, глянь, вона выехали. Ишь как сидит-то, словно сокол на ветке, только успевает головой крутить по сторонам.

Красной змеей процессия поползла по Красной площади и влилась всем своим телом на широкую Ильинку, оттеснив поганый народ в маленькие проулки. Поравнявшись с Гостиным двором, царь Федор сделал знак остановиться. Прозвучал рог, и процессия, замедляя ход, стала медленно, словно пружина, сжиматься. Остановив коня и не оглядываясь, царь Федор поднял правую руку с хлыстом, и через мгновение к нему подъехал Иван Языков.

— Максимыч, кликни-ка Василия Федоровича сюда.

Возок боярина Одоевского, украшенный колокольчиками и звериными хвостами, был запряжен в одну лошадь — татарским низкорослым, но выносливым конем. Коротконогий, как и кучер, конь, напрягая вздувшиеся на гладкой шее жилы, тащил громоздкий возок, на полозьях которого с обеих сторон, едва сохраняя равновесие, стояло по холопу. Когда возок поравнялся с белоснежным конем царя, тучный боярин, тяжело выпрямляя спину, поддерживаемый холопами под руки, с трудом из него вылез и, поклонившись до земли, спросил:

— Звал, государь?

— Да, Василий Федорович, — ответил Федор, разглядывая грандиозное, в два этажа, здание с шестигранным, похожим на пирамиду в стекле, выступом на крыше. — Это ведь Гостиный двор, я не ошибаюсь?

— Да, государь, ты не ошибся. А что тебя на Гостином дворе интересует?

— Мне помнится, Василий Федорович, что в 1672 году мой покойный батюшка, царствие ему небесное. — Царь Федор повернул своего коня в сторону храма Илии Пророка, что был напротив Гостиного двора, произнес молитвословие по усопшему родителю и трижды перекрестился. Все присутствующие незамедлительно сделали то же самое. — Так вот, мой батюшка, — продолжал вспоминать Федор, — в том же году приказал построить на новом Гостином дворе аптеку для продажи лекарского снадобья людям всякого чина. А так как в силу своей хворобы я до сего дня не смог ее посетить, то благодаря Господу, который даровал мне сегодня силы, я оказался здесь и хотел бы ее увидеть.

— Нет ничего проще, великий государь, — радостно ответил боярин Одоевский. — Вот она перед тобой. — И Василий Федорович рукоятью своего посоха показал царю Федору на вход в аптеку, уже знакомый нашему читателю. — Не желаешь ли зайти, государь?

— Нет, нет, — ответил царь Федор, — я не хочу перестраивать свой маршрут. А скажи мне, Василий Федорович, не Яган ли Гутменш руководит этой аптекой?

— Да, государь, он самый, — с настороженностью сказал Одоевский. — Что-то не так? Прикажешь учинить расспрос?

— Нет, я о другом, — проговорил Федор и поворотил свой взор на другой угол Гостиного двора, где решеточные приказчики, орудуя кнутами и палками, вгоняли в Рыбный переулок рвущихся поклониться царю-батюшке пьяных завсегдатаев кабака. — Судя по виду этих людей, — Федор хлыстом показал на двух баб и мужика, которые, барахтаясь в помойной луже, пытались подняться, — это мой кабак?

— Да, государь.

— А сколько он приносит дохода казне?

— За этот год, — растягивая слова, замялся боярин и от испуга весь покрылся испариной, — пока сказать ничего не могу. Иван Михайлович, твой дядя, государь, никаких отчетов в Аптекарский приказ не давал. За прошлый год, согласно докладу моего помощника Андрея Андревича, двадцать осемь тыщ доходу.

— А сколько принесла аптека?

Василий Федорович потупил взор, засмущался и, опять растягивая слова, проговорил:

— Аптека, государь… слабо, очень дорого обходятся казне иноземные травы, купцы дерут за них втридорога, а потом алхимические дела всякие — перепуски, вытяжки, приготовление снадобья, обработка лекарственного сырья, аптекарская посуда в стекле, опять же иноземцы готовят, а какие у них оклады, сам знаешь, не чета нашим холопьим.

— Хватит плакаться, Василий Федорович, — остановил боярина царь. — Вот что, после прогулки я намерен заехать в Аптекарский приказ и посмотреть своими глазами, как обучаются стрельцы иноземной науке. Поэтому предупреди об этом Блюментроста да скажи, что патриарх тоже обещал быть. А теперь, Василий Федорович, разворачивай свой возок и поезжай обратно, на прогулке ты мне не нужен.

Боярин Одоевский, едва переведя дух, несколько взволнованным голосом осмелился спросить:

— Государь, я не ослышался, ты сегодня хотел быть в лекарской школе Аптекарского приказа?

— Да, а что тебя так взволновало?

— Дело в том, что еще месяц назад Блюментрост на сегодня назначил испытание стрельцам для подтверждения чина подлекаря.

— Выходит, я попадаю на праздник учеников лекарской школы? А на какое время Блюментрост назначил это испытание?

— Аккурат, государь, к твоему приезду в Аптекарский приказ.

— Вот и хорошо, передай доктору, чтобы до моего прибытия не начинали.

— Исполню, государь.

— Надеюсь, мой любимец Данилка фон Гаден и Яган Гутменш тоже там будут?

— На проверке обязаны быть все доктора и аптекари, это еще твой батюшка государь Алексей Михайлович заповедовал.

Царь Федор стал разворачивать своего коня по ходу Ильинки. Боярин Одоевский, видя, что беседа с царем закончена, тяжело дыша, поддерживаемый своими холопами, хотел в пояс поклониться царю. Но Федор, предвидя это, остановил боярина:

— Ступай, Василий Федорович, без поклона, а то, не дай бог распластаешься еще здесь в слякоти, как вон те трое, — Федор еще раз хлыстом показал на пьяных и насмешишь мою и свою челядь.

Он опять поднял руку с хлыстом, и воздух огласился звуком рога. По команде сотенного Василия Каретного стремянной полк выстроился в порядок и с повторным сигналом рога медленным шагом двинулся в сторону Ильинских ворот Китай-города.

Глава четвертая

Подготовка к испытанию

Еще вчера перед обеденным отдыхом в лекарской школе всем ученикам были выданы бумажные листы с перечнем хирургических болезней, которыми страдают стрельцы в палатах Рязанского подворья. Ученик должен по своему желанию выбрать из всего перечня любые раны и повреждения, которые он знает и может лечить. Затем в палатах найти стрельца с этим недугом, сделать в своей тетради пропись рецепта лекарского снадобья, способного, по его мнению, его излечить.

Для этого на аптекарском огороде за Мясницкими воротами ученик по перечню написанного рецепта подбирает из имеющихся у Василия Шилова лечебные травы. С этим сбором он идет в алхимическую палату Новой аптеки, где под контролем аптекаря и алхимиста-аптекаря самостоятельно готовит само лекарство. И только сделав все это в назначенное время, а именно после трапезы, он должен предстать в учебном зале для экзаменационного испытания на звание подлекаря или младшего подлекаря перед комиссией из докторов Аптекарского приказа. Если ученику для лечения выбранного недуга потребуются хирургические инструменты, то он их получит после того, как пройдет испытание. Если ученик не проходит испытание, то либо продолжает учиться в лекарской школе дальше, но с уменьшенным ученическим окладом, либо его отправляют в городские стрелецкие полки для охраны рубежей Московского государства. И впервые в день испытаний с позволения боярина Одоевского в лекарской школе был отменен послеобеденный отдых.

На испытании ученик должен назвать имя стрельца, болезнь, которую собирается у него лечить, и предложить комиссии на рассмотрение готовое снадобье, предоставив пропись его составных частей, написанную латинскими буквами.

Из списка больных Петр выбрал стрельца Прошку Кислова, у которого было глубокое ранение чрева отравленной стрелой, обожженные стопы и мочевая немочь. Ранение он получил, как узнал Петр, совсем недавно при сопровождении купеческого обоза.

Петр с благодарностью вспоминал тот день, когда после операции почечуя доктор фон Гаден предложил ему присутствовать на докторском консилиуме. С того времени он твердо запомнил, как правильно распознавать болезнь, как происходит распространение миазмов в отдаленные участки тела от места повреждения и каким снадобьем лучше вылечить тот или иной недуг.

Он так же вспомнил и то, как однажды помогал доктору фон Гадену удалять стрелу из груди стрелецкого головы, раненного на Белгородской засечной черте во время татарского набега. У полкового командира стрела, пробив кафтан, застряла глубоко в легком. Его так и привезли на Рязанское подворье с торчащей из груди через кафтан стрелой. Тогда еще доктор фон Гаден на срочном консилиуме говорил, что стрела прошла сквозь ребра и застряла в плоти правого легкого. Удалить наконечник обычным способом, сказал он, невозможно, потому что при этом легкое будет полностью разорвано клещами, а наконечник сорвется и все равно застрянет между ребрами. Его можно только протолкнуть дальше и вынуть со спины, пробив легкое до конца. Доктор фон Гаден, как помнил Петр, операцию провел удачно и не причинил полковнику слишком сильных страданий. В течение полугода стрелецкого начальника сотрясала лихорадка, потому что, по словам фон Гадена, у него в легком завелась ядовитая хвороба от наконечника стрелы. Но потом полковник пошел на поправку. И вот сегодня — похожий случай, только стрела застряла не в груди, а в чреве. Петр волновался, в голове прокручивалась картинка, как доктор фон Гаден, уверенно и легко выталкивает через спину костяной наконечник, а из раны вытекает всего несколько капель крови. Ему тоже предстоит выталкивать наконечник через спину, но только ниже, и как это получится, он не знает.

Еще яркое апрельское солнце не успело осветить купола московских церквей, а аптекарские огороды Василия Шилова уже были полны учениками лекарской школы, среди которых находился и Петр. С самой осени алхимист Шилов старательно собирал, высушивал и связывал лекарственные растения в пучки и подвешивал их в сарае под потолок для просушки. Стрельцы, каждый в свое дежурство, забирали один или два мешка, наполненных лекарственным сбором, и относили на переработку во вторую аптеку. Но часть заготовленного сбора алхимист Шилов всегда оставлял у себя. И вот сегодня стрельцы почти полностью опустошили все его прошлогодние запасы. Каждый из них согласно своим рецептурным прописям подбирал нужное растение, сличая его с рисунком в ученической тетради.

Петр же, помня рекомендации доктора Блюментроста, что свежие растения обладают большим лечебным действием, нежели высушенные, решил попробовать найти хоть немного свежих кореньев пырея. Он подошел к алхимисту Шилову и поделился своим желанием отыскать свежий пырей. Шилов сначала засомневался, но потом, посмотрев на делянку, на которой он всегда высаживал этот злак, сказал:

— Попробуй вон там. — Он показал своим заскорузлым указательным пальцем на делянку, где на небольшом пяточке, затененном пышной кроной фруктового дерева, еще лежали проплешины не стаявшего снега.

— Если помнишь, в начале осени я тебя на этом самом месте обучал, как утеплять землю. Так вот, там должны быть самые толстые и сочные корни. В этом месте еще никто не копал, но пырей, я точно помню, там высаживал. Почему побеги до сих пор не показались на поверхности, не знаю. Может, вся посадка сгнила, а может, тебе повезет и он еще спит под настом. Попробуй, копни. Скажи, дьяче, — при этом слове Василий Шилов иронично улыбнулся. Видимо, кличка, которую товарищи по классу дали Петру, хорошо прижилась и теперь достигла ушей и алхимиста Шилова. Но Петр нисколько не обижался на прозвище, потому что оно не было ни обидным, ни унизительным, а в устах Шилова звучало даже уважительно. — Скажи, чем немочен тот страдалец, которого ты себе выбрал для испытания.

Петр назвал стрельца и сказал, чем тот страдает.

— Меня только одно страшит…

— И что же? — спросил Шилов.

— Похоже, что дополнительно ко всем болезням у него на лице образовалась erysipelas…

— Как ты произнес?! — возмущенно воскликнул Шилов. — Ты что, забыл, я не терплю латинской ереси!

— Прости, учитель, прости, — с жаром воскликнул Петр и поклонился Шилову в пояс, — совсем глупый, забыл твое неприятие к латыни.

— Ну, буде, буде, — добродушно сказал Шилов, — и зачем вас только заставляют эту гадость в школе учить.

— Она нам необходима, учитель. Во-первых, медицине нас обучают иноземцы, а во-вторых, множество книг, по которым мы учимся, написаны латынью.

Шилов усмехнулся и понимающе качнул головой.

— Я говорю о том, — продолжал рассказывать Петр, — что у стрельца на лице есть красная лепешка, похожая на «рожу». Такую лепешку я видел у… Петр вскинул глаза и задумался, — не вспомню сейчас, как звали стрельца из-под Чигирина, которого прошлой весной разбирали на консилиуме. У него была «рожа», правда на берце, а возникла она от яда наконечника. Поэтому, если это так, то я хочу приготовить из свежего пырея оттягивающий пластырь, и как только удалю наконечник, приложить его и на лицо, и на гнилую рану в спине. Кирилл же, наш староста, будет лечить у него же ожоги на ногах, которые тот получил, упав с коня в костер. Еще у стрельца, как мне сказал доктор Блюментрост, есть мочевая немочь.

— А это еще что за хворость такая? — удивился Шилов.

— Это когда хочешь помочиться, но не можешь, потому что весь пузырь забит каменьями.

— Ну и выбрал ты себе, дьяче, хворобу, — с недоумением сказал алхимист Шилов. — И что, ты действительно веришь, что пластырь, который ты приготовишь, поможет вылечить этого страдальца? Да его уже давно поджидает божья колесница у ворот Страшного суда.

— Не знаю, учитель, но я почему-то уверен, что смогу помочь стрельцу в его скорби благодаря твоим чудесным кореньям и тем навыкам вынимать пули и наконечники от стрел, которым меня научил доктор фон Гаден.

Алхимист Шилов по-отечески похлопал Петра по спине и пожелал ему удачи в испытании.

— Иди копай, — сказал он, времени у тебя осталось мало. Нужно еще коренья растолочь, а сырые корни разминаются не так быстро, как сухой сбор. Сегодня я много сжег полыни, не забудь набрать поташной золы, чтобы приготовить раствор щелока для промывки.

— Благодарствую, учитель, — произнес Петр и побежал.

Не теряя времени, он в чулане у Шилова взял мотыгу, нашел старые лапти, которые конопляным жгутом плотно привязал к своим сапогам, надел краги и пошел на делянку. Остальные стрельцы, увидев его с мотыгой в руках, удивились. Один из них, пробегая мимо с большим пучком собранных растений, приостановился и крикнул:

— Ты че, дьяче, умом двинулся, делянку сейчас перекапывать? Испытание на носу, а ты землю рыть взялся. Чудной ты какой-то. Смотри не опоздай. У Шилова в сарае от приготовленных вязанок одна пыль осталась, скоро все разберут.

— Ничего, я и из пыли лекарство сделаю, — сказал Петр и, когда тот побежал дальше, добавил: — А тебе, Никанор, спасибо, что предупредил. — И еще энергичнее стал вонзать мотыгу в землю.

Стрельцы, разодрав все Шиловские вязанки, судорожно сверяли обломки сухих листьев, веток и кореньев со своими рисунками в тетрадях, а у кого их не было, просили тетради у товарищей или через плечо заглядывали в них. Но большинство, набив мешки лекарственным сбором, спешно отправились в кокторий Новой аптеки готовить по прописям мази, пилюли, порошки, водочные настойки и другое зелье.

Вскоре на огородах остались Петр, староста Кирилл и еще несколько стрельцов, которые в глубоком унынии перебирали на земляном полу в сарае оставшуюся растительную труху.

Староста Кирилл уже ждал Петра на крыльце Шиловского коктория, чтобы вместе пойти в Гостиный двор в аптеку. Пока Петр рыл мотыгой землю, Кирилл в сарае у Шилова насобирал с пола среди растерзанных растений необходимое количество сушеных цветков для приготовления пластыря, применяемого при ожогах, а из корзины, что стояла в углу, взял горсть ячменных отрубей. На улице же, на краю дороги, в слякотной грязи нашел прошлогодний подорожник, у которого уже пробились совсем маленькие нежные зеленые листики. Остальное — мед, хлебное вино и льняное масло — он надеялся получить в аптеке. Всего этого, по его расчетам, ему должно было хватить для приготовления пластыря.

Петру понадобилось не более получаса, чтобы собрать достаточное количество сочных, еще не успевших отдать свою силу, упругих кореньев пырея с набухшими, но не успевшими прорасти побегами. Отмыв их от земли, он уже в избе в каменной ступе растолок корни, а затем через мелкое серебряное сито протер эту мякоть, превратив в кашицу.

Когда все было готово, он смешал массу с золой, завернул в репейный лист и, сложив заготовку зелья в свою ученическую сумку, вышел на крыльцо, на котором староста Кирилл объяснял нерадивым ученикам особенности какой-то травы. В этот момент издалека Всесвятский колокол известил, что уже минуло одиннадцать часов дня.

— Надо торопиться, — крикнул Петр, забрасывая сумку за плечо, и они со всех ног помчались к Гостиному двору.

В аптеке находился только один Готфрид, который расставлял по местам аптекарские инструменты посуду, разбросанную по разным палатам готовившими свое лекарское зелье учениками.

— Где вас леший носит, — шутливо упрекнул он их, — остальные все приготовили и ушли в учебный зал. Доктора уже там, аптекаря Гутменша дядя отправил в кокторий первой аптеки.

— Мы быстро, — сказал Петр.

— Вам известно, что на испытании будут присутствовать царь с патриархом?

— Как царь с патриархом?! — раскрыв от изумления рты, почти в унисон воскликнули Петр и Кирилл. — Нам никто об этом не говорил. А откуда ты знаешь, Готфрид?

— Сегодня после заутрени гонец от боярина Одоевского известил дьяка Виниуса, а тот сказал моему дяде, что царь выразил желание после конной прогулки навестить лекарскую школу — хочет посмотреть, как стрельцы будут проходить экзаменационное испытание, и предупредил, что патриарх тоже прибудет. Так что времени у вас осталось совсем мало. Я по регламенту на испытаниях могу не присутствовать — меня дядя оставил дежурить в аптеке, но вы в школе должны быть до того, как стрельцы перекроют Спасские ворота. Пропуск испытания грозит суровым наказанием, вплоть до бития кнутом. Так что давайте торопитесь. Где ваши прописи рецептов, я должен занести их в рецептурную книгу. Не теряйте время — обе печи разогреты, если что нужно, спрашивайте.

Готфрид достал из стола-прилавка рецептурную книгу и стал записывать туда рецепты обоих учеников, а Петр и Кирилл тем временем, надев ученические фартуки, пошли в алхимическую палату.

Поскольку и Кириллу, и Петру уже не раз самостоятельно приходилось готовить различные примочки, настои, отвары и пластыри, приготовление необходимого лекарства сегодня у них заняло не более получаса. Из аптеки они вышли в тот момент, когда громкий звук охотничьего рога, прозвучавший где-то со стороны Ильинских ворот, возвестил о возвращении царя, и тотчас они услышали отдаленный топот копыт. Ребята во весь дух припустились по Ильинке в сторону Спасского моста, не забывая креститься на кресты и образа, встречавшиеся им по дороге. Они едва успели вбежать на крыльцо Аптекарского приказа, как охрана Московского Кремля стала выталкивать всех зевак и просителей с площади Ивана Великого через Никольские ворота за пределы Кремля.

В учебный зал они вошли в тот момент, когда ректор Блюментрост давал последние наставления ученикам, как представлять свое лекарское снадобье комиссии и что примерно следует отвечать, если вдруг государь или патриарх о чем-нибудь их спросят. Стрельцы знали, что тех, кто не сможет пройти испытание, ждет суровое наказание, поэтому они наперебой, отбросив свое отношение к иноземцам в сторону, спрашивали ректора и других докторов, правильно ли подобрали лекарственный сбор и подойдет ли приготовленное зелье для лечения раненого стрельца с такой-то хворобой.

Неожиданно улицу огласили звуки рога. Это царь въехал через Спасские ворота в Кремль. Стрельцы вихрем сорвались с мест и облепили, словно пчелы улей, все четыре окна учебного зала. Иноземные доктора, тоже желали посмотреть на въезд царя, но не посмели отгонять учеников от окон.

— Никанор, — дергал один стрелец другого, того который стоял к окну боком, но все равно закрывал его своей широченной спиной почти полностью, — че там видно-то? Государя-то хоть видно? Как государь-то, на коне аль в возке?

— Вижу, — отвечал довольным голосом Никанор. — Государь на коне, сам едет.

— Да нешто и вожжи сам держит? — выкрикнул кто-то из стрельцов, — а сказывают, что царь наш совсем хворый, что только на стульчике и может передвигаться.

— Болтай больше! — возмущенно ответил Никанор. — Знамо, что сам, а кто ж акромя нево будет править конем? Да нешто наш государь позволит кому-то заместо себя вожжами трясти? А вон и этот прохиндей, — Никанор рукой показал куда-то вдаль.

— Который? — воскликнул и сразу несколько стрельцов, устремивших взор в окно.

— Да вон та каналья, боярин Ивашка Языков, ишь как возле царя вьется, аки змей. Конечно, если смотреть на государя со стороны, видно, что телом он немного немощен: ножки толсты, ручки тонки, а лик немного обвис. Но дух-то, каков дух у него… — Никанор сжал правую руку в кулак и потряс ею в воздухе. — Ишь как он коня уверенно держит… Нет, наш царь-батюшка никому не позволит за себя править.

— А спереди-то кто, спереди, кто правит, голова-то кто? — раздался чей-то голос.

— Не разгляжу никак, — щурясь, сказал Никанор.

— Так то Василий Каретный, — продравшись сквозь толчею и вытягивая шею из-под подмышки Никонора, проговорил худой стрелец, но с широкой и густой бородой с проседью. — Это же свойственник Никодима. Эй, Никодим, — позвал он его, — глянь, как твой свояк вышагивает на сером скакуне, весь в цветных каменьях, жемчугами вышитый кафтан…

— А шапка-то, шапка с царскою короною, — выкрикнул худющий, безбородый сын стрелецкий, который как червь проскользнул к окну. Поди, глянь на свово свойственника.

— На кой ляд он мне сдался на него смотреть! — огрызнулся Никодим. — Будет еще Катюху, сестренку, обижать, не посмотрю, что «голова» царского полка, костылей таких навешаю…

В этот момент на площади снова затрубил рог, и стрельцы по команде Василия Каретного выстроились в две шеренги. Затем сотенный, спешившись, подошел к государю, взял под уздцы царского коня и подвел его к крыльцу Аптекарского приказа. Два крепких дворцовых жильца бережно пересадили государя с коня на складной стул-носилки и подняли по ступенькам в сени приказа. Следом в санях сопровождаемый патриаршей стрелецкой дружиной к крыльцу Аптекарского приказа подъехал и сам патриарх.

Глава пятая

Испытание

Царь Федор и поддерживающий его боярин Языков первыми вошли в учебный зал, за ними следом шел, громко стуча посохом по полу, патриарх Иоаким, одетый в широкую черную рясу со сверкающим жемчугами крестом на куколе. Шествие замыкала царевна Софья со своей постельничей Федорой. Ученики, никогда в жизни не видевшие ни живого царя, ни патриарха, хоть и были предупреждены ректором о прибытии государя в лекарскую школу, в страхе повскакали с мест и, упав ничком на пол, не поднимая головы и не шевелясь, воздали хвалу небесам за здравие монарха и его святейшества.

— Будьте здравы, доктора и студиозы, — приветствовал их царь Федор, удобно рассаживаясь на высоком переносном стуле.

— И ты будь здрав, великий государь, — не поднимая чела, разноголосо отвечали стрельцы.

Иноземные доктора согласно своим земельным обычаям приветствовали царя и патриарха низким поклоном с касанием пола рукой и словами: «Будь здрав, великий государь!» и «Будь здрав, святейший патриарх!»

Патриарх же, не любивший католиков, лютеран и кальвинистов, даже не посмотрел в ту сторону и не поприветствовал их. Он демонстративно повернулся к докторам спиной и сел по правую руку от государя рядом с царевной Софьей.

Федор подал знак, и по команде ректора Блюментроста стрельцы встали с пола, подвинули скамьи к столам и сели.

— Владыка, — обратился царь Федор к патриарху, — благослови сих сынов отечества в их радении к учению и познанию лекарских наук на благо православной Святой Руси.

Патриарх выпрямился, нахмурил брови и, слегка сдернув широкие рукава кверху, встал. Несмотря на преклонный возраст в его черных волосах, выбивавшихся из-под белоснежного куколя, не было ни одного седого волоса. По традиции и для привлечения внимания владыка стукнул три раза посохом об пол, отчего на его груди заколыхалась на тончайшей золотой цепи панагия с образом Святой Матери. В классе воцарилась мертвая тишина. Казалось, стрельцы перестали даже дышать. Их взоры были устремлены на его святейшество. Патриарх повернулся к красному углу, где по традиции располагалась божница, трижды поклонился и трижды осенил себя крестным знамением.

Стрельцы с напряжением смотрели на грозного владыку, и у многих от страха холодели руки.

— Бог благословен, государь! — сказал патриарх и сурово посмотрел на стрельцов. — А я спрошу… Много ереси распространилось на просторах Московского царства. Проклятые злобожники, в коих никакого добра не обретается, во множестве ползут с Запада, яко аспиды, живут среди православного христианства и повсюду сеют и насаждают наполненное лестью, лукавством и хулою свое безбожное и скверное учение — учение католиков лютеран и кальвинистов. Хотя иноверцы и раньше в русских просторах бывали, да только пользы от них сотворилось на нашей земле весьма мало. Они явные вороги Богу, Пречистой Богородице и святой православной Церкви. Ибо все православные за веру и за Церковь Божию, пуще, нежели за свое отечество и дома свои, на ратном поле не щадят жизни своей. Как можно доверяться этим безбожникам, — патриарх сделал едва заметное движение головой в сторону хмуро стоявших особняком докторов, — исполнять их приказы, изучать их еретические латинизмы, если они нашу веру не признают и презирают? Как можно доверяться иноземным нехристям, когда благодатью Божией в Русском царстве людей благочестивых и искусных врачевателей духовных и душевных недугов — зело много?

Иоаким сделал паузу, но царь, воспользовавшись ею, с ноткой упрека в голосе проговорил:

— Позволь спросить тебя, отче, кто же тогда будет лечить раны стреляные и рубленые, которые ратоборцы получают во множестве на ратном поле, защищая Святую Церковь и веру на своей земле? И не слишком ли строго ты судишь иноземных врачевателей, отче? Многие из иноземных докторов верою и правдою служили моим дедам и прадедам и не раз доказывали царскому двору свою преданность, совершая чудеса в лечении различных немочей не духовных, а плотских. А что касается латинства, то «Invia est in medicina via sine lingua latina», что означает: «Непроходим в медицине путь без латинского языка», так как все лекарские науки в Европе изучаются только по-латыни. Об этом мне сказывал князь наш Василий. А он большой знаток европейских ученостей. — И царь Федор с лукавой улыбкой посмотрел на сидящую рядом с ним царевну Софью. — Я думаю, — продолжал государь, — латинские науки нашим студиозам нужно изучать для того, чтобы нашу бедную Русь не звали в Европе Русью темной и глупой. Поэтому прошу тебя, владыко, благослови студиозов на подвиги в изучении лекарских наук.

— Я как пастырь, наделенный милостью Божиею, должен оберечь от дьяволов, демонов и еретиков каждую овцу своего стада и не позволять иноверцам хулить святую православную веру. Да восторжествует воля твоя, государь! — Патриарх сделал ударение на слове «воля», тем самым показывая, что он исполняет это действие по принуждению. — Благословен Господь! — Иоаким трижды осенил стрельцов троеперстным крестным знамением.

Стрельцы снова пали ниц и сотворили общую Христову молитву.

— Благославляю! Но выражаю надежду, — зычным голосом изрек Иоаким, — что в своем учении латинских ересей студиозы будут преисполнены глубокого почтения к православной вере и не погубят этой ересью свои души. Ибо "Се бо есть ваше детское, в школе учащихся дело, паче же совершенных в возрасте" — «Что смолоду вложено, то и произрастет во взрослом человеке». — Патриарх поклонился царю и с каменным лицом сел на свое место.

Удовлетворенный тем, что он вынудил патриарха исполнить свою волю, царь Федор повернулся к докторам и спросил Блюментроста:

— Скажи нам, Блюментрост, сколь способны стрелецкие ученики в изучении лекарских наук? Все ли студиозы имеют истинное рвение к учебе? Блюментрост отделился от иноземной группы, подошел на допустимое расстояние к царю, скрестил щиколотки, положил левую руку на грудь и, отведя правую в сторону, склонился в низком поклоне. Но в отличие от московского поклона, при этом неотрывно смотрел царю в глаза.

— Государь, как мир, который создал Господь, многогранен, так и чады его не похожи друг на друга, — витиевато ответил доктор Блюментрост. И еще раз, но уже русским обычаем, троекратно поклонился царю Федору до земли и единожды патриарху и царевне Софье. — Скажи, государь, кого желаешь испытать первым?

— Да хоть этого. — Федор рукоятью хлыста показал на стрельца Никодима. — Ты кто?

— Никодимка Коростылев, сын Степанов, холоп твой, государь. — И Никодим, мощным плечом вытолкнув из ряда двоих стрелецких отроков, вышел в центр зала и поклонился царю до земли.

— С какого дни лекарские науки постигаешь?

— С первого, государь, как только дьяк зачел на площади твой указ.

— Добро. Ну и чему ты выучился у моих иноземных докторов за это время?

Никодим помялся, пожал плечами и несколько раз ладонью погладил свою бороду с проседью.

— Мудреная наука — это лекарское дело, государь. Ну, что-то познал, а много голова не держит.

— И что же ты познал, стрелец?

— Научился пульки вымать из плоти, узнал, как гнилой перст отымать, как пластырь готовить и рану им закрывать.

— А ну, Блюментрост, спроси стрельца, что-нибудь лекарское.

— Назови-ка нам, Никодимка, увечье или ранение, которое ты выбрал по списку, — велел доктор Блюментрост и взял для проверки лист с перечнем хирургических болезней.

— Я выбрал гнилость правой кисти, — немного смущенно сказал Никодим.

— Назови имя стрельца, который страдает этим увечьем, и где он его получил.

— Стрельца зовут Захар Лужин. А увечье он получил на Белгородской черте, когда, обороняясь от крымских татар, на беду, наткнулся на чан со смолой, ну и обварил в ней руку. Вот так оно случилось.

— Все верно, — подтвердил доктор Блюментрост. — А какое лечение этого увечья ты предлагаешь?

— Лечение для стрельца имеется только одно — усечение руки.

— Почему ты считаешь, что лечение для него — только усечение? — спросил Блюментрост.

— Потому что в плоти его руки завелась великая гнилость, которую исцелить нельзя, а можно только усечь, — смело и заученно отвечал Никодим.

— А что будешь делать, когда после усечения начнется истечение крови и лимфы?

— При истечении крови из раны ты, доктор, советовал применять прижигание плоти раскаленными щипцами, дабы не дать образоваться гноеродству на обрубке.

От удивления царь Федор привстал со своего стула и возбужденно воскликнул:

— Но ведь это же больно — раскаленным железом по ране! — Лицо его при этом выражало страдание. Хотя совсем недавно, три месяца назад, за публичное богохульство и бесчестие царского достоинства хладнокровно отдал приказ сжечь заживо в срубе раскольника протопопа Аввакума и его сподвижников.

— А для этого, государь, доктор Блюментрост учил нас давать раненым перед операцией настойку белены с хлебным вином, коя приглушает боль, — с готовностью ответил Никодим.

— Добро, — сказал царь Федор удовлетворенно. — В каком стрелецком полку служил?

— В полку Семена Грибоедова, государь, — выпрямившись в струну, почти выкрикнул Никодим.

— У Грибоедова? Знаю такого, и как тебе у него служилось? Где лучше, в полку или в лекарской школе?

— Знамо дело, государь, в лекарской школе получше будет, — смущенно ответил Никодим.

— Чем же в школе лучше? — полюбопытствовал царь.

— Ну как же чем? — замявшись и теребя свою шапку в руках, проговорил Никодим. — В школе хоть и тяжко эту лекарскую крамолу познавать, а все ж семь рублев в год дьяк Виниус сполна выдает.

— А чем же в стрельцах хуже? Там не семь, а десять рублев да еще свое ремесло без тягла. Нешто так было хуже?

— Прости, государь, — опять засмущался Никодим и поклонился царю в пояс, — может, оно и лучше без тягла-то, да только в нашем полку десятирублевик стрелец давненько не видывал.

— Это как же так — не видывал? — от удивления вскинув глаза, воскликнул царь Федор. — Ведь это мое, государево, жалованье.

— Оно конечно, государь жалование твое, царское.… Да только полковнику нашему Семену Грибоедову твово десятирублевика для нас гораздо жальче было, нежели тебе, поэтому он нам выдавал только половину тобой положенного жалованья. А ноне, вишь, государь, сказывают, и того хуже стало: мои два племянника служат у него в полку, так они говорят, что стрельцы полковника Богдана Пыжова не получают и половины того, чего дает им их полковник Сенька Грибоедов, и что теперь он, Сенька-то, на завидки Богдану, к недодаче денежной, гоняет по все дни своих стрельцов еще и на свои вотчинные земли работать без продыху.

— Ты почто, холоп юродивый, губы свои расслюнявил?! — нависнув над Никодимом, гаркнул стоявший неподалеку Иван Языков, выхватил из-за голенища упругий хлыст и замахнулся на стрельца.

— Стой! — остановил своего разгоряченного помощника царь Федор. — Помнится мне, Иван Максимыч, я читал какую-то челобитную на этого полковника и, кажется, просил тебя разобраться в том деле. Ты что-нибудь выяснил? Какое недовольство высказывают стрельцы против Сеньки Грибоедова и Богдана Пыжова?

— Да, государь, было такое, — бросив ненавистный взгляд на Никодима, ответил Языков, — полковник Богданка Пыжов притеснял, не платил и бил жестоким боем стрельцов, за что был наказан боярином Михайлом Долгоруким. А что касается стрелецкого головы Сеньки Грибоедова, то по твоему царскому указу светлейший патриарх с бояры самолично полковнику расспрос учинял. — Языков замолчал и выжидательно посмотрел на патриарха.

Патриарх Иоаким поднялся, расправил плечи и, повернувшись к царю всей статью, с достоинством поклонился.

— Полковник виновен! — веско сказал Иоаким. — Не по-христиански обходился стрелецкий голова с твоими подданными, государь, не по-православному. Сборные деньги пускал в расход на свои нужды, а стрелецкие земли, которые по твоему, государь, указу отведены были им под дворы, полковник под собственные вотчины забирал. И на них же для личной прихоти посылал жен стрелецких и детей пруды копать, плотины строить, лес пилить и на стрелецких же подводах к Москве этот лес на торг возить. Много тесноты, насильства и обиды принес полковник Сенька Грибоедов стрельцам. Виновен, государь, холоп твой Сенька! — Повторил Иоаким. И в подтверждение своих слов патриарх сильно стукнул посохом по сухому бревенчатому полу учебного зала. Звук двойным эхом отразился от сводчатого потолка и распластался по полу.

— Прикажи, государь, учинить этим злодеям расспрос с пристрастием. — Патриарх так же степенно поклонился царю и со все еще возбужденным лицом сел на свое место.

— Иван Максимович, — обратился царь к Языкову, — полковников в тюрьму, а с Никодимки прикажи на съезжей избе взять сказку о челобитье стрельцов, да смотри, чтоб без пристрастия, не калечь мне лекаря ратного.

И царь Федор погрозил Языкову пальцем.

— Потом учиним расспрос полковникам.

— Исполню, государь!

Языков подошел к Никодиму и, ткнув его рукоятью хлыста в плечо, сказал: — Вставай, холоп, пошли.

Языков вывел Никодима за дверь, дал стрельцам необходимые указания и вернулся в учебный зал.

— Ну что, Блюментрост, продолжай испытание, — сказал царь Федор, когда все успокоились. — Кто у тебя следующий?

Доктор Блюментрост стал шарить глазами, ища, кого из стрельцов лучше вызвать, но царь Федор опередил его.

— А вон те двое, которых едва видно из-под стола… — Он рукой указал на двоих стрелецких детей, которые сидели с настороженными лицами на самых отдаленных скамьях. — Ну-ка подойдите сюда! Они у тебя что, тоже на лекарей учатся? — спросил он Блюментроста.

— Да, государь.

Отроки, которым от силы было лет двенадцать-тринадцать, вздрогнули и на полусогнутых ногах как шарики подкатились к стулу царя и, дрожа, распластались в земном поклоне.

— Вы чьи? — спросил он их.

— Квашнины, государь, — приподняв голову, сказал один из мальчиков, который, видимо, был посмелее. — Я Сенька, а энто брат мой Никитка, мы сыны Емельяна Квашнина, стрельца твово.

Никитка так же в страхе поднял голову, взглянул на царя, и оба мальчишки опять пали ниц.

— Встаньте, отроки, — ласково сказал царь. Мальчишки встали и сели напротив Федора на пустой скамье. — Ну что, нравится вам учиться в лекарской школе?

— Не очень, государь! — с опаской разноголосо ответили дети. — Больно жутко здесь и страшно, — дополнил Сенька — и неожиданно покраснел.

— Вот как? — удивился Федор. — А чего же вы страшитесь? Неужто вам доктор Блюментрост какие-то страхи показывает?

— Хворые стрельцы, государь, очень страшные, — едва слышно проговорил опять Сенька.

— Чем же они вас напугали? — хмыкнув, спросил царь.

— Там, где мы учимся, — стал рассказывать Сенька, — стрельцы лежат кто без руки, кто без ноги. Страшно. А у другого, — и Сенька опасливо огляделся по сторонам, как будто боясь, что его могут услышать те, кому этого слышать не надобно, — нету носа и лица. Он не шевелица, а по нему крыса ходит и откусывает кусочки с него, зело страшно.

У царя Федора от изумления расширились глаза, он повернулся к Блюментросту и зло взглянул на него:

— Это что у тебя за лечебные палаты, Блюментрост, в которых раненых стрельцов крысы заживо едят?

— Не все раны и внутренние немочи мы можем лечить, государь, — склонив голову, сказал доктор. — Стрельцов раненых, убогих и покалеченных великое множество. Некоторые помирают. Лекарей и подлекарей не хватает, много стрелецких учеников не способны к обучению. Очень сложно заставить их выполнять дежурную работу, никто не хочет заниматься очисткой и уборкой лечебных палат. Об этом я постоянно докладываю главе Аптекарского приказа боярину Одоевскому. Примеров, как тот, о коем ты сегодня услышал, много. Эти двое, — доктор Блюментрост показал на ребят, — только два месяца как в лекарской школе и уже говорят, что не хотят больше здесь учиться. Потому что раненые стрельцы страшные, а в лечебных палатах воняет.

Федор смягчил взгляд и вопросительно посмотрел на мальчишек:

— А что, отроки, это правда, что говорит доктор Блюментрост, будто вы без охоты пришли в школу изучать лекарские науки?

Оба мальчика молча кивнули головами.

— Без охоты, государь, — со страхом, едва слышно проговорили они и снова в поклоне упали на пол.

— Встаньте, встаньте, — милостиво сказал Федор. — Разве вам не хочется знать больше того, что вы знаете сейчас?

— Мы не можем, государь, — промолвил Сенька за обоих.

— Это от чего ж? — удивился царь.

— Матушка сказывала, чтобы мы лишнего не учили, потому что нам нельзя знать больше тятеньки. А наш тятенька знает только Псалтырь и немного Евангилие читает, а другие книги, говорит он, читать нельзя, потому что они засоряют голову еретичеством и вольнодумством. Наш тятенька сказывал нам, что иные так набивали голову книжной ересью, что даже теряли свою православную веру и переходили в антихристову.

Братья повернулись к образам и стали неистово креститься.

— Вот истина, которая глаголет устами этих невинных душ, — назидательно воскликнул святейший патриарх со своего места. — У этих отроков достойная крепость православной веры и, судя по воспитанию, — она неколебима. Потому что, как сказал Христос, дети малосведущие в Писании, познают Бога и православную веру своим сердцем, и от этого у них души чистые.

Патриарх подозвал юных учеников к себе и благословил их. Мальчишки по очереди припали к руке святейшего.

Наступила пауза. Царь Федор, понимая, что стрелецкое испытание может неожиданно перейти в полемику с патриархом, немного помолчал, а потом снова спросил ребят:

— А зачем же тогда ваш батюшка отдал вас в обучение?

Сенька поклонился царю и смущенно сказал:

— А из-за страха перед тобой, государь. Наша матушка говаривала, что слышала на торгу, что ты в Думе ругал всех бояр, говорил, что, кто не будет своих детей наукам обучать, того в Сибирь отправишь. Вот наш батюшка, испугавшись твово гнева, и отослал нас иноземную науку учить. А когда мы узнали, что наука эта — каждый день дерьмо из-под стрельцов убирать, она нам сразу не понравилась.

Среди стрельцов раздались приглушенные смешки…

— Да, Лаврентий, — протяжно произнес царь Федор после паузы, — нелегко тебе приходится вбивать мудрость науки в каменные московские головы. — Царь с сочувствием посмотрел на доктора Блюментроста, а затем строго на стрелецких подростков, и договорил: — Дай Бог, если хоть два ученика из десяти любовью воспылают к учению. Тогда Россия, конечно, не расцветет полным цветом, но хоть останется государством. — Царь Федор некоторое время сидел молча. Все затихли и тоже не шевелились.

— Лаврентий, — снова обратился к ректору Федор, — скажи мне, есть у тебя хоть кто-нибудь из учеников, который грамоту знает и проявляет охоту к учению?

— Есть и такие, государь. — Доктор Блюментрост окинул взглядом учеников и проговорил: — Да вот хотя бы староста наш… — И он рукой показал на Кирилла.

— А ну, студиоз, подойди! — Царь Федор кивком подозвал к себе Кирилла. Староста, пробираясь вдоль длинной скамьи через своих товарищей, запутался в полах подрясника и чуть не упал в проход. Но оправившись, подошел к царю и земно ему поклонился.

— По одежде ты похож на монастырского послушника.

— Так и есть, государь. До лекарской школы я был послушником Ферапонтова монастыря.

— А почему ты, послушник, пошел лекарскую науку изучать?

— При нашем монастыре, государь, имеются специальные кельи — «особые места для призрения немощных». Эти кельи никогда не бывают пусты. В них находятся и больные, и увечные, и калеки, нуждающиеся во врачевании. И я хотел бы после окончания лекарской школы посвятить свою жизнь уходу за страждущими и лечению увечных и больных.

— А как же то дерьмо, что приходится достаточно часто выгребать из-под страждущих? — В этот момент царь Федор укоризненно посмотрел на двух детей стрелецких, которые под суровым взглядом царя съежились и стали еще меньше.

— Уход за больными и немощными — это богоугодное дело, и церковь не может отказать страждущим в помощи. А согласно науке иноземных учителей, лекарь, чтобы избежать ошибок в лечении, должен прежде исследовать любые выделения больного: его фекалии и мочу, кровь и гной, слизь и различные струпья. И при этом не испытывать никакой брезгливости. Так нас учит, государь, твой иноземный доктор — ректор Блюментрост.

При этих словах патриарх Иоаким слегка вздрогнул и ласково исподлобья взглянул на Кирилла.

— Добрые слова ты говоришь, студиоз. Как звать тебя?

— Кирилл Савелов.

— А откуда родом?

— Можайский я, сын твоего воеводы Павла Савелова, государь.

— Павла Савелова? — воскликнул Федор, и с изумлением посмотрел на патриарха Иоакима. — Отче, так этот отрок твой племянник?

— Тако есть, великий князь! Негоже мне, государь, не по сану, трубить на каждом углу о племяннике, отданном в учение иноверцам, — с достоинством и ноткой гордости за племянника ответил Патриарх.

— Добрые мысли бродят в голове твоего племянника, отче. Так кем хочешь стать — лекарем или попом? — спросил Федор Кирилла.

— Хочу быть пастырем, — смиренно ответил юноша, — помогать людям в различных вопросах понимания Писания, направлять их на путь к Богу, быть их лекарем, как духовным так и телесным.

— Похвально, — сказал Федор, а потом спросил:

— Как давно ты в лекарской школе?

— Уже как два года минуло.

— Блюментрост говорит, что ты имеешь большой интерес к медицине. Тебе нравится изучать лекарские науки?

— Да, государь.

— Скажи мне, отрок, какими науками потчуют вас в этой школе мои иноземные доктора?

— Мы изучали практическую ботанику, фармацию, анатомию, разбирали докторские сказки, изучали травники, подбирали травы по лечебному действию, составляли прописи, а самое главное и интересное — большинство учеников участвовали в докторском консилиуме.

— Что такое консили…

— Консилиум, государь, — подсказал доктор Блюментрост.

— Да, что это?

— Консилиум — это участие нескольких докторов в осмотре больного.

— А зачем? — недоуменно спросил Федор.

— Бывает, что одному сложно распознать болезнь или назначить правильное лечение.

— А, — сообразил царь Федор, — это как у меня в боярской думе. Когда я один что-нибудь не могу разобрать, мне приходится советоваться с боярами. Я вижу, ты большой знаток лекарской учености, — снова обращаясь к Кириллу, сказал Федор. — А ну, Лаврентий, спроси отрока о какой-нибудь немочи стрелецкой. — И царь, добродушно улыбаясь, посмотрел в глаза Кириллу.

— Назови, староста, какую болезнь по списку ты выбрал, — спросил доктор Блюментрост.

— Обожженные стопы.

— Как звать стрельца?

— Прошка Кислов, десятник.

Доктор Блюментрост заглянул в список, затем посмотрел на Кирилла и уточнил:

— Ты не ошибаешься, это точно десятник Прошка Кислов?

— Нет, учитель, не ошибаюсь, — несколько удивленный вопросом ректора, ответил юноша.

— В моем списке Прошка Кислов числится раненным стрелой в чрево, имеет мочевую немочь и обожженные стопы в сапогах. Ты выбрал один недуг, а у него их три, кто лечит остальные?

— Остальные выбрал Петр Постников.

— Как ты назвал студиоза? — вдруг спросил царь Федор.

— Петр Постников, государь, — повторил староста.

— Это имя мне знакомо, я помню челобитную на него от князя Голицина.

— Скажи мне, — царь снова обратился к Кириллу, — после завершения обучения в лекарской школе ты хочешь стать священником?

— Да, государь.

— Видно, что лекарские науки ты изучаешь хорошо и добротно. Но когда ты станешь священником и кто-нибудь тебя спросит: «Что такое Священное Писание, и кто и на чем его написал?» — сможешь ответить?

— Священное Писание, государь, — это бесконечная череда пергаментных свитков, написанных освященными апостолами и пророками, которыми руководил Дух Божий. Эти свитки из года в год, из века в век склеивались и накручивались на священное древко…

— Мне понравился твой ответ, юноша, молодец Иди к дяде, побеседуй с ним о библейских делах. Владыка, — обратился царь Федор к патриарху, — хороший у тебя племянник, ты можешь гордиться своим родственником.

Кирилл подошел к Иоакиму, поклонился ему, встал на колени и припал губами к руке дяди. А когда тот поднял его, Кирилл по-сыновьи приник к груди патриарха.

— Так где этот студиоз, Лаврентий, как его? — И Федор стал глазами искать среди стрельцов Петра.

— Петр Постников, государь?

— Да, да, он самый.

Петр понял, что речь идет о нем, поднялся с места и по сигналу доктора Блюментроста вышел из-за стола.

— Доброго тебе здравия, государь, — приветствовал царя Петр и пал перед ним ниц.

Когда он поднялся с колен и сел на скамью перед государем, царь Федор спросил его:

— Ты чей?

— Я Постников, сын Василия, холопа твоего, дьяка Посольского приказа.

— Так ты сын дьяка Постникова? — удивился Федор. — Вот почему Василь Васильевич хлопотал за тебя. Я бы твоего родителя, если бы не заступничество князя Голицина, поставил бы под батоги за срыв посольства к императору Леопольду. Но Василь Васильевич убедил меня не наказывать дьяка Постникова, уж больно умен и ловок твой батюшка. А ты, студиоз, почему просился в лекарскую школу, а не верстался как наследник своего родителя в приказные?

— Не люба, государь, мне приказная служба, по душе — лекарство. Хоть до этого ни разу не встречал я ни докторов, ни лекарей, но каждый день, проходя мимо паперти или крестца, видел великое множество больных и покалеченных, которых никто не лечит. Мне всегда хотелось облегчить им страдания, но я не знал как. А сейчас, когда я увидел раненых стрельцов, которые защищали от басурманства нашу Святую Русь, мне еще больше захотелось научиться лекарскому искусству, чтобы избавить несчастных от невыносимых мук.

— Твое стремление похвально, студиоз, но для этого надо много и хорошо учиться. Который год ты учишь науки?

— Второй пошел, государь.

— И чему же ты за год научился? — Федор вопросительно посмотрел на доктора Блюментроста. — Что скажешь, Лаврентий?

— Петр Постников очень способный ученик, государь.

— Вот как? А что он умеет?

— Петр, расскажи государю, чему ты научился за год в лекарской школе.

— За год я изучил множество лекарственных растений из травника Кульпепера, узнал их действия, а мой друг алхимист Готфрид Грегори научил меня готовить из них различные лекарские снадобья.

— Кто, ты сказал, твой друг? — перебил его царь Федор.

— Готфрид Грегори, государь, алхимист-аптекарь, что из Новой аптеки Гостиного двора.

— Грегори, Грегори… — чуть слышно проговорил Федор, что-то вспоминая. — А это не тот ли пастор Грегори, который своими потехами и мистериями развлекал моего батюшку государя Алексея Михайловича в «комедийной хоромине», что была построена в селе Преображенском?

— Он и есть, государь, Яган Грегори — отец Готфрида и мой двоюродный братец, — сказал доктор Блюментрост.

— Ах вот как? — удивленно воскликнул царь. — Похоже, что вы все здесь сродственники.… Помнится, с этим Готфридом произошла какая-то непонятная история, в которой был замешан дьяк Постников.

— Да, государь, была такая история.… Это история с подложной челобитной о клевете, — подтвердил доктор Блюментрост. — Но как говорится, «Gott sei Dank», и благодаря помощи дьяка Василия Постникова, который вмешался и своевременно распознал неправду, челобитной не был дан ход.

— Похоже, не так уж и плох мой холоп Василий Постников, — с ноткой гордости в голосе проговорил царь Федор. — Ну да бог с ними. Кажется, нам студиоз Постников что-то уже начал рассказывать? Продолжай, студиоз.

— Ты, государь, спросил меня, чему я научился за год в лекарской школе.

— Ну и чему же? — повторил свой вопрос царь.

— Как я уже говорил, я изучил множество лекарственных растений. Из докторских сказок наших учителей-докторов я узнал, какие бывают травмы и внутренние скорби, и теперь самостоятельно могу распознавать и лечить некоторые из них. Сам я вылечил пять человек, двоим, под строгим наблюдением доктора фон Гадена, вскрыл гнойники на теле, одному усек два омертвевших после удара кистенем пальца. Еще одному лечил тоже средний палец от костоеды (панариций), а последнему, посадскому отроку, заживляющим пластырем, приготовлять который меня научил алхимист Василий Шилов, выхаживал иссеченную розгами спину.

— И ты, Лаврентий, можешь это подтвердить?

— Могу, государь, это истинная правда. Петр Постников по своим способностям весьма опережает остальных учеников как в чтении медицинских книг, так и в способности накрепко запоминать названия лекарственных трав, рецептурных прописей, а также названия различный хворей.

— А скажи мне, Постников, алхимист, который на огроде… как, ты сказал, его зовут...?

— Алхимист Шилов, государь.

— Он же не иноземный лекарь какой-то, а, судя по прозвищу, русский, православный.

— Да, государь, он бывший садовник Аптекарского приказа.

— И чему же он мог тебя научить, этот садовник?

— Он меня обучил медицинской ботанике.

— И что это за наука такая?

— Эта наука о земле, растениях и лекарствах. Шилов научил меня, как правильно удобрять и утеплять землю, как выращивать, различать, собирать и сушить лекарственные сборы. Рассказал, какие травы и при каких недугах нужно применять. Он говорил: для того чтобы получить хороший урожай лекарственных трав, нужно знать, в каком грунте этому растению вольготнее расти — в холодном или теплом. Если растение любит тепло, то земля с осени должна утепляться.

— Это какое-то чудачество — с осени землю утеплять. Чем же ее утеплять, разве что соболя на ней раскидывать, — с иронией воскликнул царь Федор. В учебном зале раздался дружный смех.

— Нет, государь не соболями. Для этого Шилов снимал верхний слой земли, закладывал под него навоз, снова возвращал землю обратно, укрывал ее дерюжными половиками, а поверх засыпал валежником. Когда наступало время высаживать семена теплолюбивых трав, то они легко прорастали в теплом, удобренном и рыхлом грунте и давали хорошие урожаи. Еще многое зависит от того, чем питается растение. Достаточно ли ему только полива, или требуется дополнительный корм.

— Ага, это как боярин Тимошка Стрешнев, — засмеялся Федор, — когда батюшка мой царь Алексей Михайлович, царствие ему небесное, приглашал бояр к столу, в конце обеда спрашивал: «Может, кто еще что хочет?» Тимошка Стрешнев всегда первый выклянчивал у государя пол лебедя. А недоев, засовывал остатки за пазуху.

Народ посмеялся.

— Ну и чему все-таки этот садовник тебя научил?

— Еще он научил меня вымывать из гнойных и коростных ран невидимых черевей, а потом на эти раны прикладывать заживляющий пластырь. Василий Шилов почти девятнадцать лет занимался на аптекарском огороде выращиванием лекарственных растений. Как он говорит, растения, точно как люди, тоже воюют промеж собой.

— Что ты такое говоришь, студиоз, — воскликнул царь Федор, — как это возможно, чтобы растения воевали? Они же в земле растут, а не бегают по ней, как люди.

— У них совсем другая война, позволь, я объясню, государь.

— Ну, хорошо, студиоз, — насмешливо сказал Федор, — рассказывай.

— Однажды алхимист Шилов, еще в бытность свою садовником, по приказу тогдашнего своего начальника алхимиста Кристиана Грабова посадил пшеницу на делянке, на которой до этого рос дикий пырей. Через некоторое время, когда заколосились злаки, Шилов увидел, что пшеница не растет, чахнет, что стебель ее подсыхает, а почему, отчего, понять не мог. К осени почти вся остатняя пшеница на делянке сгнила. Зато пырей стоял плотной непролазной стеной — крепкий, широколистный и сочный. Перекапывая в начале осени делянку под озимые, Шилов заметил, что все корни пшеницы очень тонкие и сухие — перетянуты и перекручены толстыми и сильными корнями пырея. Тогда он понял, что пырей просто сожрал пшеницу.

— Чудные вещи ты говоришь, студиоз, — с насмешкой, сказал царь Федор. — Только зачем это все нужно знать, не пойму?

— Несколько лет алхимист Шилов выкармливал пырей пшеницей, — продолжал рассказывать Петр. — И вырастил корни пырея вот до этих размеров. — Он достал из своей ученической сумки несколько кореньев пырея величиной с безымянный палец и показал царю.

Федор без особого любопытства взглянул на корни и спросил:

— И что я должен тебе ответить на это, студиоз Постников?

— Этот корень государь до краев наполнен лекарственной жидкостью. — Петр зажал между пальцами корешок и сломал его. С обоих концов слома ему на ладонь вытекла целая лужица вязкой тягучей жидкости. Он мокнул палец в жидкость, потом вынул и отвел руку в сторону. От пальца потянулась тонкая тягучая нить. И сколько бы Петр не отводил палец вверх или в сторону, нить растягивалась, становясь все тоньше, но не обрывалась.

— Что это за жидкость такая? — выражая неподдельное удивление, спросил царь. — А ну, Постников, подойди ближе. — Петр подошел. — А если я ее возьму посредине, нить оборвется?

— Нет, государь, — уверенно ответил Петр.

Федор выставил вперед отечный от болезни указательный палец, зацепил им как крючком нить посредине, между ладонью Петра и его пальцем, и потянул к себе.

Все присутствующие как завороженные смотрели на это непонятное явление. Нить растянулась, стала тоньше, но не обрывалась. Петр опустил руку и обмакнул в жидкость еще два пальца, опять отвел руку в сторону. Нити вытянулись в три параллельные струны. Он предложил царю потянуть эти нити второй рукой. Теперь между руками царя и Петра образовалась целая паутинная сеть, которая переливалась матовыми оттенками в свете мигающих сально-восковых свечей. Затем Петр перекрутил пальцы, и нити, переплетясь между собой, образовали в середине переплетения толстый студенистый жгут. Когда же царь Федор отцепил нити от рук, Петр соединил обе ладони и развел их в стороны. Между ними образовалась широкая и полупрозрачная толстая полоса длиной не меньше двух локтей. Все присутствующие с удивлением смотрели на это чудо. Петр попытался растянуть полосу еще больше, но та лопнула, обдав его скользкими липучими брызгами.

В учебном зале поднялся гул. И сам царь, и его свита с челядью, и ученики-стрельцы наперебой стали обсуждать между собой это диво природы.

— Что это за растение и что это за жидкость такая в нем? — не переставал удивляться царь.

— Это Elytrigia repens, или ползучий пырей, государь. Из жидкости этого злака алхимист Шилов научил меня готовить заживляющий пластырь. Этот пластырь можно прикладывать на любые раны.

— Как ты назвал растение? — спросил Федор.

— Elytrigia repens, государь.

— А ты что, студиоз, латынь знаешь?

— Да, государь, я читаю, пишу и разговариваю на латыни свободно.

При этих словах все повернули головы в сторону Петра и с нескрываемым любопытством посмотрели на него. На Руси, и даже при дворе, в то время мало кто мог свободно говорить и писать по-латыни, за исключением нескольких бояр, приказных дьяков, подьячих Посольского приказа да иноземных докторов.

— Вот тебе, государь, и первая жертва рассадника иноземной ереси, — ворчливо сказал патриарх, — новоявленный латинянин. Такими богопротивными чудесами могут заниматься только еретики, недруги православной церкви.

— Ты не прав, отче, тебе должно быть понятно, что без латыни мы ничему никогда в России не научимся, я повторю, отче, для тебя — вся европейская наука пишется только на латинском языке. Об этом мне говорил князь Василь Васильевич. Да ты и сам, поди, знаешь это по никонианской библиотеке, в которой он собрал не только божественные греческие книги, но и множество книг иноверцев.

— Нам нечему учиться у латинян, у нас есть своя исконно русская православная вера, которой мы должны придерживаться и следовать писанию святых отцов Церкви.

— А чем бы ты, владыка, защищал эту православную веру и Святую Церковь, если бы не пушки, отливать которые русских мужиков научил немчин Виниус? Отпрыск которого ныне помощник главы Аптекарского приказа.

— Виниусы были крещены патриархом Никоном по православному обряду.

— Да, были крещены по православию, — согласился царь Федор, — это правда, но все равно он ходит в лютеранскую церковь, точно так же, как и мой лейб-медик жидовин Степка Фунгаден, который поверх кафтана православный, а под ним иудей. Я правильно говорю, Фунгаден? — беззлобно улыбаясь, спросил царь Федор, взглянув на растерянно стоявшего среди своих коллег доктора.

Все, включая учеников-стрельцов, с любопытством посмотрели на него. Тот стушевался, захлопал глазами и дрожащими губами произнес:

— Что ты, государь, я истинный православный. — И он замотал головой, ища образа, но из страха повернуться к царю и спиной к патриарху и, несколько раз перекрестился глядя на государя.

Царь Федор, видя смятение фон Гадена, рассмеялся и сказал:

— Ладно, Степка, поверим тебе. Давай-ка лучше послушаем, о чем нам рассказывает студиоз Постников. Так что ты говорил о каком-то пластыре, Постников?

— Я говорил, государь, что алхимист Шилов научил меня из сока этого злака приготовлять заживляющий пластырь, который очень хорошо затягивает любые раны.

— А кому ты прикладывал такой пластырь?

— Алхимист Шилов в прошлом году этим пластырем лечил мне ладони, а я в прошлую пятницу — посадскому отроку, которого сын боярский заместо себя послал на «козла» на Ивановскую площадь, где ему иссекли батогами всю спину. Вот я этим пластырем и закрывал ему кровавые раны на спине. И раны у мальчишки закрылись через два дня.

— Что скажешь, Блюментрост, этот пластырь действительно настолько хорош?

— Да, государь, я сам видел, как у студиоза Постникова глубокие повреждения на ладонях закрылись за одну ночь. Тогда я впервые увидел такое заживление. Хотя пластырь Шилова очень похож на пластырь аптекаря Гутменша, но много сильнее.

— А почему так получается, что один лучше, а другой хуже? — спросил царь Федор.

— Аптекарь Гутменш и алхимист Шилов в приготовлении пластыря используют почти одинаковые составные части. Разница в том, что Гутменш применяет сухой сбор пырея, а Шилов — свежий. Для усиления пластыря Гутменш берет измельченный рог единорога или порошок камня хризолита, Шилов же добавляет в смесь янтарную муку, где она смешивается с соком пырея и создает крепкую непроницаемую пленку над раной, а солнечная сила янтаря убивает все миазмы, скопившиеся под этой пленкой.

— В чем между ними разница? — проявляя неподдельный интерес поинтересовался Федор.

— Все дело в соке пырея, — сказал Блюментрост. — Свежий сок, государь, содержит клейкое вещество, которое, смешиваясь с остальными частями пластыря, делает его пленку плотной и непроницаемой. Сухой же, что использует аптекарь Гутменш, варится в воде, и при кипячении часть клейкости выпаривается. Поэтому пленка получается тонкой и непрочной. В камне хризолита и роге единорога нет той солнечной силы, которая есть в янтаре.

— Лаврентий, — вдруг неожиданно вмешалась в разговор царевна Софья, — а могут ли твои алхимисты создать эликсир вечной молодости? — И она как-то игриво посмотрела на Федора. — Когда дидаскал Симеон Полоцкий читал нам книги заморских стран, то в одной из них было сказано, что в далеком Китае некоторые монахи нашли рецепт эликсира вечной молодости. Я даже запомнила, из чего этот эликсир состоял.

— Из чего же, государыня делали китайцы тот эликсир? — спросил Блюментрост, склонив голову перед царевной Софьей.

— Он состоит из 999 веществ, я пересчитала, они все были перечислены в книге. Это арсеник, мышьяк, мумие и другие, тебе, Лаврентий, наверное, знакомы эти растения?

— Да, государыня, я их знаю. А последнее, я полагаю, — каменное масло.

— И еще в книге написано, что в этом эликсире должны присутствовать горная вода и солнечный камень. А что такое солнечный камень, Лаврентий?

— Солнечный камень, государыня, это — янтарь.

— Я поняла, почему садовник Шилов в свой заживляющий пластырь, о котором только что рассказал студиоз Постников, добавлял муку из солнечного камня. Потому что этот камень, обладая солнечной силой, не только убивает все вредные миазмы, но и не позволяет организму стареть. Лаврентий, прикажи своим алхимистам создать такой эликсир, — капризно попросила Софья.

— Государыня, — поклонившись, сказал доктор Блюментрост, — алхимисты Аптекарского приказа в своих кокториях занимаются приготовлением снадобий для лечения ран и различных болезненных хворей. Созданием же эликсира вечной молодости занимаются европейские алхимисты. При помощи мистических элементов Парацельса и магических заклинаний они пытаются создать через трансмутации некий состав или, как его называют, эликсир, который мог бы замедлить процесс старения. Но использование в алхимии колдовской магии — это уже, как вы знаете, сатанизм, он губит душу человека и приводит его к дьяволу.

Закончив, доктор Блюментроост еще раз поклонился царевне Софье, искоса глянув на сосредоточенно сидевшего рядом с ней патриарха. В зале наступила тишина, и все, включая царя Федора, напряженно посмотрели на него. Иоаким, не вставая с места, с силой стукнув посохом об пол, грозно произнес:

— Тот, кто бросает дьявольское семя мистицизма на благодатную почву православия, считается вероотступником, он подлежит немедленному отлучению от церкви и заточению в тюрьму!

После слов патриарха все перекрестились, и каждый прошептал Иисусову молитву о сохранении своей души.

Глава шестая

Пароксизм

Софья вызывающе посмотрела на патриарха Иоакима и хотела что-то возразить. Но Федор, чувствуя, что это может обострить отношения между Софьей и патриархом, поспешил успокоить сестру:

— Софушка, сестрица, не перечь владыке, ему виднее, что дозволять к изучению, а что нет. О каком эликсире ты говоришь, какие 999 веществ, что это за вещества? Да такого количества веществ и на свете-то, наверное, нет. Откуда Лаврентий вообще может знать о каком-то элексире.… И потом, оккультизм — это же ересь и колдовство, так как разумеет хулу на Бога, я прав, отче?

— Истинно прав, государь, — ответил патриарх, и его черные, серповидные, густые брови грозно сомкнулись над переносицей, — ибо мерзок пред господом всякий, подменяющий православную веру своим колдовством и ересью в желании уподобиться богу и обрести бессмертие.

Царь Федор знал о крутом нраве Иоакима и сейчас вспомнил тот случай, когда он, еще в бытность царя Алексея Михайловича, только став патриархом, решил проявить своеволие. Уличив царского духовника протопопа Андрея Савинова в блуде, он воспылал жестокосердием и посадил попа на цепь в каземат. Царь был возмущен и потребовал немедленного освобождения своего любимца. Однако Иоаким уперся и пригрозил царю, что предаст дело огласке и поставит вопрос на Освященном соборе об отлучении еретика от церкви. И Алексей Михайлович из-за опасения самому быть обвиненным Освященным собором в покрывательстве виновного покорился и вынужден был пойти на уступки…

Поэтому Федор, боясь, что Иоаким оскорбится упорством и настойчивостью Софьи в желании получить эликсир молодости и обвинит ее в еретическом стремлении уподобиться Всевышнему, и он, чтобы погасить уже назревающий скандал, решил предложить патриарху поучаствовать в испытании учеников:

— А не желаешь ли, отче, сам о чем-нибудь спросить студиоза?

Лицо патриарха сразу смягчилось, глаза подобрели, и он, разгладив тылом левой кисти свою длинную седую бороду, повернулся к сидящему напротив царя Петру и спросил:

— Ты, Постников, изучаешь лекарские науки и хочешь лечить посланные богом человеку немочи и травмы. А знаешь ли ты, что каждый страждущий сам должен просить Всевышнего о своем исцелении, а лекарь, который лечит недуг, просит помощи у Бога через святого угодника.

— Да, отче, — смиренно отвечал Петр, — я всегда вопрошаю святого угодника о помощи.

— И к какому святому ты обращаешься за помощью?

— К апостолу Луке, святейший патриарх, — сказал Петр и в пояс поклонился владыке.

— Почему ты обращаешься именно к апостолу Луке? — с удивлением спросил Иоаким.

— Потому что он покровитель врачевания.

— Добро! — воскликнул Иоаким. — А что ты, студиоз, знаешь о жизни апостола Луки?

Петр опустил взгляд, и патриарху показалось, что его вопрос несколько смутил студиоза.

— Ты, студиоз, — наставительно произнес Иоаким, — вразумляйся Святым писанием, читай не только латинизмы поганые, но и священные книги, начертанные отцами Святой церкви.

— Я читаю, отче, — взглянув патриарху в глаза, сказал Петр. — Дозволь ответить на твой вопрос.

— Отвечай! — с сомнением во взоре воскликнул патриарх.

— Апостол Лука — это христианский святой, один из семидесяти учеников Иисуса Христа, — начал Петр. При этих словах он повернулся к иконам в красном углу и перекрестился. При упоминании имени Иисуса, патриарх, а за ним и все остальные тоже перекрестились. — В православной вере, — продолжал Петр, — Лука считается первым сликарем (художником), так как он одним из первых написал икону Божьей Матери.

В зале все затихли и с большим вниманием слушали Петра. Глаза Иоакима округлились от удивления, и он несколько раз прогладил, хватая горстью, свою бороду.

— А чем же еще знаменит апостол Лука? — выражая неподдельный интерес, спросил он Петра и всем своим статным телом подался вперед.

— Лука знаменит тем, что им написана третья книга Евангилия в Новом завете, а еще он сам был лекарь, многие годы был сподвижником апостола Петра, с проповедью они посещали многие города, и там, где им встречались больные и немощные люди, апостол Лука исцелял каждого. И еще, — воодушевившись, громко произнес: — святой апостол Лука написал книгу: «Деяние святых апостолов», в ней повествуется о трудах и подвигах святых апостолов после вознесения Спасителя.

Петр замолчал. Ученики-стрельцы, иноземные доктора, царь Федор и Софья как зачарованные смотрели на него. Патриарх тяжело и медленно, опираясь на массивную рукоять посоха, поднялся, пытливо взглянул на Петра и сказал:

— Твои знания в лекарском искусстве похвальны, но твои религиозные познания на удивление хороши.

— Благодарствую, светлейший патриарх. — Петр встал на колени: — Благослови, отче.

Иоаким подошел к Петру, переложил посох в левую руку, а правую, осенив Петра крестным знаменем, возложил на его голову и едва слышно прошептал благословение, затем подал десницу для поцелуя.

— Ты хотел бы, Петр Постников, посвятить свою жизнь служению Господу нашему Иисусу Христу?

Вопрос патриарха подразумевал только положительный ответ. Иоаким не скрывал надежды склонить этого высокого, с выразительными глазами и рыжеватыми кудрями шестнадцатилетнего юношу к служению Церкви. Он еще в процессе испытания отметил незаурядные способности студиоза и представлял себе, какой вклад сам он как патриарх Московский и всея Руси и Северных стран внесет в копилку православия, приведя в лоно Церкви развитого и сообразительного послушника.

— Прости, отче, но мне любы мирская жизнь и лекарское дело, — дрожащим голосом ответил Петр и, опустив очи, склонился в поклоне.

Лицо патриарха мгновенно посуровело, глаза гневно заблестели. Иоаким выпрямился и, с силой сжав своей костлявой рукой посох, молча и с укором взглянул на Петра. Но в тот момент, когда он был готов обрушиться на студиоза с гневными упреками прозвучал голос царя Федора:

— Студиоз Постников, мы все убедились, что травмы ударные и травмы гнилья ты хорошо научился распознавать и лечить …

Слова царя повергли патриарха в уныние. Иоаким нахмурился и молча сел на свое место.

— Скажи мне, студиоз, — продолжал Федор, не обращая внимания на недовольство святейшего патриарха, — много ли ты знаешь нутряных недугов и хворей человеческих, которые мог бы лечить самостоятельно? Не скрывают ли мои иноземные доктора от студиозов какие-либо хитрости в лечении этих немочей?

— Государь, — произнес Петр с поклоном, — знания докторов настолько обширны, что мы не успеваем записывать названия в свои тетрадные листы и заучивать на память все, что они нам рассказывают. Но несколько нутряных немочей я самостоятельно научился исцелять.

— Какие, например?

— Например, слабость чрева, лихорадку, а могу унять и зубную боль…

— А такая немочь, как скорбут (цинга), знакома ли тебе?

При упоминании этого заболевании иноземные доктора пришли в волнение, особенно Блюментрост и фон Гаден, которые быстро переглянулись.

Дело в том, что царь Федор сам от рождения страдал скорбутом. С самого малолетства, как только было установлено, что маленький царевич Федор страдает родовым недугом, к нему были приставлены лучшие придворные доктора — Самюэль Коллинз и Михель Грамон. Но проводимое ими лечение облегчения царевичу не приносило. Хоть и шел Федор в рост, но во всех остальных органах был хворый. А через некоторое время неожиданно у него горлом пошла кровь. Федор слег в постель и пролежал около месяца. Оба врача — Коллинс и Грамон от лечения царевича были отставлены, на их место назначили как большого знатока нутряных болезней доктора Блюментроста, а для очищения крови от миазмов — виртуозного открывателя жилы фон Гадена. Назначения Блюментроста практически ничем не отличались от назначений его предшественников — это был настой из определенного набора кислых лекарственных трав, который юный Федор должен был ежедневно принимать перед едой. Единственное, что доктор Блюментрост добавил к лекарственному рациону царевича, — это кислые пилюли на основе лимона, чеснока и хрена. Но не чувствуя улучшения и все время жалуясь на боль в чреве, царевич Федор отказывался глотать предложенные Блюментростом пилюли. Тогда Блюментрост и фон Гаден попробовали их сами и через некоторое время тоже почувствовали жжение в чреве. И фон Гаден предложил коллеге разбавить кислоту трав медом, а в пилюли добавить просеянную золу салсолы. И, о чудо, царевич с охотой стал пить новое снадобье и меньше, чем через неделю, почувствовал себя значительно лучше. Но несчастный случай, который с ним произошел в тринадцать лет, когда он упал с коня и попал под повозку, а в ней находились его матушка Марья Ильинична и его сестры, все лечение свел на нет. Тяжелая повозка проехала по спине царевича Федора и повредила ему позвоночник. С тех пор его состояние только ухудшалось, и светлые промежутки в его здоровье были очень редки. Доктора старались как могли, каждый предлагал свой набор лекарственных средств, но улучшения не наступало.

И теперь в связи с этим ближайшие бояре и царевна Софья советовали Федору, чтобы избежать разногласий между докторами в назначаемом лечении, оставить при себе только одного — предложили фон Гадена как наиболее привычного во дворце, а доктора Блюментроста, занятого в Аптекарском приказе, использовать в качестве консультанта.

Царевна Софья зорко наблюдала, как и чем лечит этот еврей ее брата. Всякий раз, встречая во дворце Блюментроста, она спрашивала его, все ли Степка Фунгаден делает правильно, не утаивает ли он чего лучшего… Блюментрост уверял царевну, что Стефан как честный человек все делает правильно. Говорил так же, что аптекари и алхимисты Аптекарского приказа неустанно трудятся в кокториях, используя рецепты известного европейского алхимика Парацельса, и пытаются извлечь из растений и драгоценных каменьев квинтэссенцию, которая обладает божественной силой, способной победить скорбут. Но, несмотря на все усилия докторов и лекарей, царь продолжал болеть.

И теперь и доктор Блюментрост, и доктор фон Гаден, которые, памятуя данную государю присягу ничего не скрывать и не утаивать в своих знаниях, боялись, что если Петр скажет, что он не ведает этой болезни, то их могут заподозрить в умышленном сокрытии от учеников существования такой немочи, а это повлечет за собой расспрос с пристрастием.

— Так тебе знакома такая болезнь, студиоз Постников? — повторил вопрос царь Федор, выводя Петра из задумчивости.

— Да, государь, эта болезнь мне знакома.

Из угла, в котором кучно стояли иноземные доктора, прозвучал вздох облегчения.

— Я знаю о ней из уроков доктора Блюментроста и доктора Ван дер Гульста, — стал рассказывать Петр. — Они несколько лет провели наемными докторами на испанских торговых галеонах. На своих лекциях они говорили, что эта хвороба распространена на всех широтах севера и юга. Этим недугом чаще всего страдают галерные невольники, которые длительное время находятся в море. От однообразной пищи у них пухнут ноги, и кровоточат десна. И ни одно снадобье не помогало исцелить этот недуг. Как говорил доктор Блюментрост, скорбут, словно невидимый миазм, быстро распространялся по всему судну. Но, как только их галеон посещал северные берега Африканского континента и они пополняли там свои запасы родниковой водой, фруктами, в том числе апельсинами и лимонами, а особенно свежими кислыми травами, большинство невольников быстро выздоравливало от повальной болезни.

— Что?! — закричал Федор, и его впавшие глаза от удивления широко раскрылись. Нижняя челюсть и руки у него затряслись. Он закашлялся, а изо рта и носа вместе с мокротой вылетели кровавые брызги. — Как? — еще раз выкрикнул он, вытирая с лица тылом кисти, кровавую мокроту. — У обычного раба, у галерщика, этот скорбут излечивается какими-то кислыми травами и апельсинами. А у меня, у великого князя, царя всея Руси… — Федор поперхнулся и снова закашлял, а из его ноздрей показались красные пузыри. Доктор Блюментрост быстро вынул из-за обшлага кусок ткани и промокнул им лицо государя. Но тот оттолкнул его руку и, повернувшись к боярину Никите Ивановичу Одоевскому, обиженно, по-детски, выговорил:

— Они что, не хотят меня лечить?! Умышленно скрывают от меня эту волшебную траву? А ты, Никита Иванович, хоть знаешь, как она называется?

Боярин опешил, заморгал глазами и стал, видимо, пытаться что-то вспомнить.

— Выходит, я хуже самого последнего невольника?! — плача произнес государь, ни к кому конкретно не обращаясь. — Даже раб на галерах и тот может избавиться от этой ненавистной болезни. Но только не я… Степка, — топнул ногой царь и тут же, подтянув ногу, застонал от боли. В тесаных бревнах пола было множество сучков и неровностей, а подошвы его сапог, как и голенище, были сделаны из тонкого персидского сафьяна и не имели каблуков. Поэтому удар о пол для царя оказался болезненным.

— Ты чем, подлец, меня лечишь, жидовская твоя душа? Какой поганой жидкостью, какими растворами ты меня поишь? Почему я не знаю, какой вкус у апельсина, а лимон, заправленный медом, который ты мне подсовываешь, слипает все мое чрево и просится наружу. Почему ты мне не даешь той свежей кислой травы, о которой только что сказал студиоз Постников, а вместо этого суешь какие-то кислые настои, от коих меня тошнит и воротит?

Доктор фон Гаден, услышав гневную речь царя, вздрогнул и от страха съежился. Лицо его вытянулось в мучительной гримасе, а глаза, и без того выпученные, еще больше вылезли из орбит. В голове вдруг всплыла страшная картина опалы боярина Артамона Сергеевича Матвеева, ближайшего боярина почившего царя Алексея Михайловича, когда родственники царя — бояре Милославские — обвинили его в чернокнижии и колдовстве против царя Федора. Фон Гадена же, хоть его и опекал боярин Матвеев, не тронули как приближенного к царской семье. И благодарение Богу, царский гнев тогда обошел фон Гадена стороной. И вот теперь беда его настигла — сам царь обвинил доктора в неправильном лечении его болезни.

— Государь, — испуганно начал он, — тебе дается самое лучшее лекарское снадобье. В нем есть и свежая кислая трава, и апельсины, и лимоны, и еще много чего. Все это размолото и перетерто, потому что зубы твои слабы и не могут жевать…

— Так почему же тогда, как говорит студиоз Постников, у рабов та же немочь от этого лечения проходит, а мне от него становится только хуже, — перебил доктора царь.

— Болезнь твоя, государь, старая, родовая, — вмешался в разговор доктор Блюментрост. — Во всех твоих тканях от рождения имеются нутряные миазмы, которые и разъедают плоть в разных местах.… У галерников хвороба развивается по-другому, у них миазмы скорбута пришлые — как бы со стороны. Поэтому на миазмы и кислая трава, и лимоны с апельсинами, и свежая вода действуют убийственно.… Те настои, отвары и пластыри, которые дает тебе доктор фон Гаден, действуют нескоро…

— Степка! — вдруг опять закричал царь Федор, — дай мне сейчас какой ни есть настой унять боль, все нутро горит огнем.… Дай снадобье!

Доктора заметались, стали искать то, чего в Аптекарском приказе отродясь не было, потому что все лекарства для царской семьи изготавливались в коктории первой аптеки.

Неожиданно царя Федора затрясло, как будто его била лихорадка. Он тяжело задышал, глаза от ужаса расширились, с большим трудом он оперся руками о подлокотники, хотел встать, но, зашатавшись на слабых ногах, обессиленно рухнул на стул. Голова упала на грудь, а сам он, вытянув ноги, съехал с него вперед и затих, только из носа вытекла тонкая струйка крови.

Все разом заахали.… Среди стрельцов слышны были приглушенные восклицания:

— Господи, что деется, да нешто кончился царь-то наш батюшка? Ух, беда…

— Да никак отмучился голубок ясно солнышко, — крестясь, полушепотом произнесла постельница царевны Софьи Федора Родимица.

Софья подбежала к брату, схватила за руку и, прижимаясь к ней щекой, в голос запричитала:

— Федюшка, братец мой, да что ж с тобой приключилось, очнись, родимый. Не помирай, открой глазоньки-то…

Боярин Языков одним из первых подскочив к Федору, рывком дернул ворот царской чуги и освободил сдавленное горло. Золотые пуговицы разлетелись по полу в разные стороны.

— Стрельцы! Стрельцы! — зычно возопил он.

В учебный зал из коридора тут же вбежало около десятка стрельцов стремянного полка во главе с сотником Василием Каретным. Без какой-либо дополнительной команды они взяли бердыши наперевес, согнали со скамей стрельцов-учеников и прижали их к задней стене.

— Василий! — позвал Языков сотника. — А ну помоги царя поднять.

Сотник подбежал к Языкову, и они вдвоем, приподняв Федора, усадили его снова на стул. Доктора Блюментрост и фон Гаден подошли к Федору, первый взял руку царя и стал слушать пульс. Все напряженно следили за его действиями. Лицо доктора было напряжено, а сосредоточенный взгляд был устремлен вдаль. Он определял, есть у царя пульс или нет. Даже Софья, которая, достав из рукава небольшую «ширинку» из тончайшей турецкой кисеи, отирала слюняво-кровавое чело брата, и та замерла в ожидании.

Тем временем патриарх встал, поднял посох, как бы призывая всех к тишине, и произнес:

— Прости нас, Господи! Не уберегли мы государя нашего от иноземной порчи. Помолимся православные Господу нашему Иисусу Христу во славу и здравие царя Федора. Попросим Создателя о помощи, дабы даровал исцеление рабу Божьему Федору. О Господь, омой кровь его лучами Твоими. Прикоснись к нему силою чудотворною, благослови все пути его ко спасению, выздоровлению и исцелению. Да услышит молитву сию Господь. Слава и благодарность силе Господа. Аминь! — Иоаким повернулся в красный угол и перекрестился. Остальные повторили молитву и тоже стали креститься, кто трижды, а кто и больше раз.

Эй, немчура, — крикнул Языков, обращаясь к Блюментросту и доктору фон Гадену. — Что с государем? Жив государь али как?!

Блюментрост, не реагируя на вопрос Языкова, смотрел на доктора фон Гадена, внимательно прислушиваясь к пульсирующей артерии. Вдруг его лицо разгладилось, а глаза блеснули радостью. Он слегка улыбнулся и едва заметно кивнул головой коллеге. Фон Гаден все понял и, повернувшись ко всем, громко объявил:

— Жив наш царь батюшка, дышит государь!

— Слава те Господи, внял нашим молитвам, отвел беду! — воскликнул патриарх: — Помолимся за здравие, православные.

Стрельцы стремянного полка опустили свои бердыши, перекрестились и по команде сотника опять вышли в коридор. Стрельцы-ученики заворчали и начали было возмущаться.

Но боярин Языков гаркнул на них:

— А ну молчать! Вы что, скоты, забыли, кто сидит перед вами?!

Стрельцы тут же притихли, но исподлобья бросали на боярина ненавидящие взгляды.

Доктор фон Гаден достал из комода свежую тряпицу, смочил в холодной воде и, попросив позволения у Софьи, стал протирать лицо и грудь Федора.

Мало-помалу царь стал приходить в себя. Он открыл глаза и медленно посмотрел вокруг. В зале послышался вздох облегчения.

— Слава богу, пришел в себя, — прошептал боярин Василий Федорович Одоевский и троеперстно, не оборачиваясь к иконе Спасителя, перекрестился.

— Как себя чувствуешь, государь? — наклонившись к Федору, спросил Иван Языков.

Федор тусклым взором посмотрел на него, затем обвел взглядом стрельцов и отдаленно стоящих докторов и остановил его на Петре.

— А у рабов на галерах тоже кровь из носа вытекала? — вдруг слабым голосом проговорил царь Федор, и его тяжелые веки снова закрылись, а голова стала медленно опускаться. Казалось, царь опять впадает в забытье. Но неожиданно Федор вновь открыл глаза и, уже не замечая Петра, стал водить глазами, как будто кого-то высматривая.

— Ты кого ищешь, государь? — спросил Языков и сам стал оглядывать зал.

— А где мой лекарь жидовин Степка Фунгаден?

— Тута он, государь! — ответил Языков и, обернувшись к иноземцам, позвал:

— А ну, шаман, подь сюда!

Василий Каретный подскочил к доктору и одним толчком вышиб его из иноземной группы к стулу царя.

— Что прикажешь, царь-батюшка? — Фон Гаден не то от толчка, не то по собственному желанию упал на колени.

— Нутро все горит, кожу на теле рвет, дышать тяжко. Недужно что-то мне, Максимыч, — не глядя на доктора, сказал Федор. Затем слабой рукой притянул за рукав к себе Языкова:

— Только что на небе видел свою Агафьюшку, говорит, заждалась тебя миленький мой, когда же ты явишься ко мне. Я ведь для тебя и кислую травушку заготовила, вот только название ее не помню. И так ручкой с неба мне машет, мол, иди ко мне, поднимайся…

Языков зло взглянул на Постникова, затем коснулся лба Федора, и проговорил:

— Жар у тебя, государь, в постель тебе надо бы. Эй, Фунгаден, вставай.

Доктор поднялся, дрожа всем телом.

— Слушаю, боярин.

— Ты что там как истукан стоишь, делай что-нибудь!

— Нужно отвезти его в палаты и дать кислое питье, а еще желательно очистить кровь от миазмов.

— Опять кровь пускать? — не скрывая испуга, воскликнула царевна Софья.

— Нужно выпустить крови столько, сколько государь выпьет отвара, чтобы было равновесие.

— А это поможет? Ты уверен?! — угрожающе спросил Языков.

— Нет, я не могу быть уверенным, — боязливо ответил фон Гаден, но, увидев грозный взгляд Языкова, добавил: — все зависит от внутренних миазмов.

— Ты сам будешь жилу отворять?

— Да.

— Отвар тоже ты будешь готовить?

— Нет, все лекарские снадобья готовит аптекарь Гутменш, он сейчас в коктории первой аптеки.

— Тогда вот что, кудесник, — глядя в упор на фон Гадена, велел Языков, — дуй без промедления в первую аптеку, скажешь аптекарю, как его там…?

— Гутменш.

— Скажешь этому Гутменшу: если снадобье, которое вы оба приготовите, не поможет государю, на дыбе изломаю.

По взгляду главного боярина русского царства доктор фон Гаден понял, что Языков не шутит и, не задумываясь, исполнит обещанное.

Стремглав, ни с кем не прощаясь, фон Гаден кинулся в первую аптеку, которая располагалась на другой стороне Чудова монастыря. Языков же тем временем позвал сотника, приказал принести складные носилки.

К крыльцу Аптекарского приказа был подан возок, в который перенесли совсем слабого Федора. Царское окружение, понурив головы, невеселыми взглядами провожали царя. Стременная сотня беспорядочным строем, разгоняя в ближайшей округе зевак и вылезших из нор ночлежников, тихой рысью поскакала к своим конюшням. Государев возок, который сопровождали царевна Софья и сотенный Василий Каретный с двумя десятками жильцов, направился к царскому дворцу.

Глава седьмая

Младший подлекарь

Как только царь и его свита покинули учебный зал, Блюментрост, собрав докторов вокруг себя, полушепотом примерно около получаса о чем-то с ними беседовал. Разговор шел на немецком языке. Ректор стоял спиной к ученикам, поэтому Петр не мог ни слышать, ни разобрать по губам, что он говорил.

Ученики-стрельцы тем временем бурно обсуждали происшедшее с царем.

Наконец Блюментрост вышел на середину зала и обратился к стрельцам:

— Хочу сразу всех предупредить, что случившийся сегодня с государем в стенах учебного зала Аптекарского приказа пароксизм никак не повлияет на дальнейший ход наших занятий. Как вам всем известно, провалившие сегодняшнее испытание или отсутствующие на нем ученики будут сопровождены на расспрос к дьяку Андрею Андреевичу Виниусу и, скорее всего, подвергнутся жестокому наказанию.

Как только доктор Блюментрост закончил говорить, среди стрельцов поднялся приглушенный ропот. А один из стрельцов, лет двадцати от роду, видимо, не робкий по характеру, поднялся и, сняв с головы свою стрелецкую шапку и перекрутив ее от волнения руками, спросил ректора:

— А скажи нам, твоя милость учитель, а где наш товарищ Никодимка? Он ведь самый первый ответил и на твои, и на государевы вопросы и получил от царя похвалу. Куда его боярин Языков отправил?

— Как вы все слышали, — напомнил доктор Блюментрост, — наш государь приказал своему боярину по стрелецкой жалобе, о которой сообщил Никодим, учинить ему в съезжей избе расспрос, но без пристрастия.

— А почему он до сих пор не возвращается, — выкрикнул кто-то из стрельцов, — ведь уже минуло больше двух часов, а Никодима нет.

— К сожалению, на этот вопрос я вам ответить не могу, — с некоторым раздражением проговорил Блюментрост, — я так же, как и вы, из учебного зала не выходил и не знаю, почему ученика Никодима не возвращают в лекарскую школу. Об этом, я надеюсь, в свое время нам скажет дьяк Андрей Андреевич Виниус, или вы сами после завершения испытания сможете узнать у своих товарищей в съезжей избе Стрелецкого приказа. А теперь давайте продолжим… — как бы завершая разговор, произнес Блюментрост. — Таких, кто полностью выдержал испытания, у нас трое — это Никодим Коростылев, Кирилл Савелов и Петр Постников. Братья Квашнины, которым родители запрещают учиться и читать книги, отстраняются от дальнейшего обучения в лекарской школе, а их родители будут вызваны в съезжую избу Стрелецкого приказа для расспроса. Есть ли у докторов какие-либо вопросы к ученикам, прошедших испытание?

Доктора разводили руки, говоря таким образом, что к этим ученикам у них никаких вопросов нет.

— Тогда… — Блюментрост поднял голову от списка, с которым он сверял свои сведения, объявил: — Те, кто сегодня прошел испытание, могут подняться в рабочую горницу подьячего, помощника главы Аптекарского приказа, и, назвав свое имя, получить у него сумку с хирургическими инструментами и грамоту, после чего должны отправиться в лечебные палаты для применения своих лечебных навыков на выбранных больных.

Петр и староста Кирилл, не скрывая радости и не чуя под собой ног, помчались наверх. У подьячего они получили грамоту на толстой бумаге размером в одну восьмую, в которой было начертано, что владелец сей грамоты успешно прошел проверочное испытание по лекарскому делу и что он навычен и искусен в медицинской ботанике, приготовлении лекарского снадобья, кровопускании и лечении хирургической немочи. Засим определен в звание младшего подлекаря.

Подьячий открыл крышку большого дубового сундука и вынул из него два небольших, чем-то наполненных дерюжных мешка.

— Держите, — протянул он каждому по мешку. — А здесь, — подьячий положил на стол лист бумаги: — приложите руку.

Петр с Кириллом склонились над бумагой и прочли:

«Ученик лекарской школы Аптекарского приказа в такое-то число после успешного завершения промежуточного испытания, получает в пользование лекарский набор хирургических инструментов».

Дальше прилагался перечень этих инструментов.

— О, клистир, — вынув из сумки поршень, сказал Петр. — Но у доктора фон Гадена он длиннее и больше.

— Зато такой легче держать и удобнее вводить в афедрон, — сказал Кирилл, копаясь в своем мешке.

— А почему удобнее?

— Мундштук меньше.

— Нет, Кирилл, — возразил Петр. — При лечении почечуя доктор фон Гаден вводит три-четыре цилиндра, а таких, как этот, не меньше десяти понадобится. За это время действие рвотного корня может уже закончиться. И тогда почечуйные шишаки могут уйти вовнутрь.

— Вот это клещи! — воскликнул Кирилл и вынул из мешка почечуйные ржавые железные клещи с плоским носиком и небольшими углублениями на концах.

— А у Ван дер Гульста клещи с кольцами на концах.

— Станешь доктором, заимеешь себе другие.

— А у меня, глянь, какой зубодер. — Петр, вытащил удлиненные щипцы, с узким изогнутым носом.

— Похожи на нос птицы, — сказал Кирилл. — Я видел эти щипцы у доктора Зоммера, когда ему помогал. Он выдирал ими у одного посадского зуб. Они называются щипцы-пеликаны. Слушай, Петр, а это что за инструмент? — Он вытащил из сумки щипцы с тремя острыми концами. — Какая чудная конструкция, никогда такой не видел.

— Это щипцы для вынимания наконечников стрел из плоти. Я два раза был помощником, когда доктор фон Гаден удалял ими наконечник, один раз изо лба, а другой из груди.

Петр пошарил рукой в своей сумке.

— У меня тоже такие есть и сегодня они мне будут нужны.

— А что ты ими будешь делать? — удивленно спросил староста.

— Ты разве забыл, у нас же с тобой на двоих один раненый стрелец — десятник Прошка Кислов. Ты лечишь его обожженные стопы, а я этими щипцами вынимаю стрелу из его живота.

— А кто же мочевую немочь у него будет лечить?

— Кто-нибудь из докторов, нам нельзя, мы с тобой лекари.

Глава восьмая

Бунт стрельцов

Когда они вышли из Аптекарского приказа, было уже пасмурно и прохладно, небо заволокло тучами, и дул восточный ветер. Ивановская площадь была запружена стрельцами. Человек около ста стояли перед съезжей избой Стрелецкого приказа и разноголосо кричали: «За что пытали нашего стрельца? Пусть полковник вернет наше жалованье! Требуем его наказания! Пусть сам царь читает нашу челобитную!»

Подьячий Стрелецкого приказа, разъезжая верхом перед взбунтовавшимися стрельцами, призывал:

— Эй, бунтовщики! Хватит горланить! Вы разве не знаете, что царь сильно хворает. Расходитесь по слободам к своим бабам под бочень и шлите челобитчиков. Да токмо не пьяных, сиречь тверезых. Кто не подчинится, будут доставлены в приказ для расспроса! — И он проскакав вдоль стоящих стрельцов, и размахивая над их головами нагайкой, скрылся за воротами съезжей избы.

Но стрельцы слали в след подьячему проклятия и не расходились.

Следом за подьячим из ворот Стрелецкого приказа выскочили решеточные приказчики и сторожа с рогатками, которые попытались вытеснить безоружных стрельцов с площади. Но им это не удалось. Почувствовав свою силу, стрельцы еще сильнее стали напирать и выкрикивать свои требования: «К ответу Ивана Языкова! Дайте нам Долгорукова! Нарышкиных в застенок!» Решеточные и приказчики подались назад, и также скрылись за воротами.

Ребята, работая локтями и плечами, проталкивались сквозь плотную толпу. Вдруг где-то рядом мелькнуло знакомое лицо.

— Глянь, Петр! — Кирилл рукой показал на человека, стоявшего у стены в порванном стрелецком кафтане.

Петр посмотрел и действительно узнал в нем ученика лекарской школы Никодима, который совсем недавно, только три часа назад, успешно прошел лекарское испытание, правильно ответив на все вопросы царя и ректора Блюментроста.

Он почему-то стоял у стены и ежился. Его кафтан был в некоторых местах порван, а руки были как плети привязаны пенькой к туловищу.

Петр недолго думая растолкал стрельцов и пробрался к Никодиму, следом за ним так же попытался протиснуться и Кирилл, но его оттеснили.

— Никодим, что ты здесь делаешь? — Петр хлопнул его по плечу.

Тот вскрикнул, и его лицо исказила болезненная гримаса. Он изогнулся всем туловищем, облокотился о стену и, сильно сжав челюсти, застонал. Окружающие Никодима стрельцы, полагая, что на их товарища напал один из служащих съезжей избы, тут же схватили Петра, сдернули с его плеча сумку и заломили ему руки за спину.

— А ну, Василий, — сказал кто-то, — посмотри, что у него там в сумке?

Тот, кого назвали Василием, развязал сумку и вынул из нее зубодерные клещи и щипцы для удаления стрел.

— О, ребята, — воскликнул он радостно, — так это застеночный палач из съезжей избы, глянь, какие у него инструменты. А ну иди-ка сюда, заплечный! — И два стрельца притянув Петра еще крепче скрутили его руки. — Мы тебе сейчас, гнида, покажем, как измываться над нашим товарищем. А ну, братцы, потащили его к Ивану Великому, а ты, Василий, инструмент возьми, сейчас заплечный испытает его на себе.

— Никодим! — что было сил крикнул Петр. — Это я, Петр Постников!

Но, очевидно, боль, которую причинил Никодиму Петр, была настолько сильная, что стрелец ничего не услышал и только качался из стороны в сторону, пытаясь унять боль. Стрельцы волоком стали оттаскивать упиравшегося Петра к колокольне. Отрезанный толпой стрельцов Кирилл пытался пробиться к Петру, но толпа орущих стрельцов не пропускала его.

— Никодим, — в отчаянье опять крикнул Петр. — Я долговязый!

Наконец Кирилл вырвался из стрелецких тисков и, побежав к тащившим Петра стрельцам, вцепился в одного из них:

— Отпустите его, он не палач! Он ученик лекарской школы.

Наконец Никодим пришел в себя и, увидев скрученного Петра и вцепившихся в него стрельцов и старосту среди них, подал голос:

— Долговязый, ты, что ль?

— Да! — прохрипел Петр.

— И ты, попик, тоже здесь?

— Никодим, прокричал Кирилл, — останови стрельцов, а то они покалечат Петра!

— Эй, братцы, стойте, стойте, — заорал во всю глотку Никодим.

Стрельцы остановились.

— Отпустите его, это мой товарищ из лекарской школы.

— Да он же тебя, Никодимка, только что чуть не пришиб своей клешней, — сказал такой же крепкий и крупный, как Никодим, стрелец.

— Он не знал, что мне на дыбе руки вывернули.

Петра нехотя отпустили, и он подошел к Никодиму.

— Спасибо, Никодим, — сказал он, отряхивая кафтан, — если бы не ты, не знаю, чтобы они со мной сделали. А с тобой-то что произошло, почему ты весь перевязанный, и почему не вернулся в школу?

— О, другови, — со вздохом начал рассказывать Никодим, — меня от погибели спасли мои товарищи по полку. Вы же помните, как царь после моей жалобы на полковника Грибоедова, на его притеснения, приказал боярину Языкову отвести меня в съезжую избу, чтобы я все там рассказал подьячему, а тот, мол, запишет сказку, как оно есть. И ведь сказал, чтоб без пристрастия, а оно, вишь как Языков повернул…

— Да мы все это слышали, — подтвердили ребята. — Что они с тобой сделали?

— Как только меня вывели в коридор, — продолжал рассказывать Никодим, — Языков пнул меня с такой силой, что я пролетел по воздуху и попал прямо в руки стрельцов Стремянного приказа. «Этого мошенника, — сказал он им, — доставить в съезжую избу к подьячему Фролу Водовозову. Пусть выяснит, кто и зачем поганцу приказал рассказать царю о притеснениях полковников Пыжова и Грибоедова. Стрельцы меня тут же схватили, завернули руки и привязали за спиной к бердышу да так, что его лезвие уперлось мне промеж лопаток — ни дыхнуть, ни шевельнуться.

Никодим движениями широких плеч поправил привязки на руках и продолжил:

— Привели меня в съезжую избу и сразу в застенок. Я, как только увидел помост и всякие механизмы, возопил что было мочи. Кричал, что царь-батюшка, мол, при всех сказывал боярину Языкову, чтобы с меня только сказку взяли, а никакого лиха не причиняли. Да где там… Никто не слушал, подьячий только ухмылялся. Отвязали от спины бердыш, а к связанным рукам привязали бревно, получилась дыба. Ну и подняли меня вверх так, что б я только мысками пола касался. А подьячий, подлец, спрашивает с издевкой, кто, мол, тебя Никодимка надоумил пожаловаться царю на полковников. Боль нестерпимая, я ему кричу, что никто меня не просил жаловаться, а только сам царь интересовался, почему мне в школе лучше, чем в полку. Я и ответил государю, что, мол, в полку твое жалование, государь, получает полковник, а в лекарской школе я сам. А этот мерзавец только хихикает.

Никодим снова потряс плечами и опять поправил сползающие веревки.

— А почему у тебя руки-то к туловищу привязаны? — спросил Кирилл.

— Дык они у меня вывернуты. Каналья подьячий вовремя не остановил палача, ну тот и постарался… Потом, правда, поправил суставы. Вот теперь и хожу связанный. Боль, ребята, скажу, несусветная.

— А здесь-то что ты делаешь? Шел бы домой лечиться.

— Нет, — с мстительной улыбкой сказал Никодим, — стрельцы злы, терпеть обман и воровство полковников больше не хотят. Вот они от трех полков и принесли челобитные, требуют, чтобы жалобы прямо при них сам царь читал. А я хочу, чтобы этого злодея подьячего на дыбе, как и меня, хоть бы разок вздернули…А что, испытание уже закончилось, всех отпустили?

— Нет, что ты, — отпустили только нас двоих, да вот, — Кирилл поднял свою сумку, — каждому выдали хирургический инструмент. Да ты не знаешь главного!

— Что?

— У нас на испытании такое случилось! — И они в два голоса рассказали Никодиму о пароксизме царя.

— Я так думаю, — сказал Петр, — если бы не застенок съезжей избы, ты бы тоже получил такую сумку, а если бы я не рассказал о лечении скорбута у галерщиков, то и царь был бы здоров.

— Ух, — зло простонал Никодим. — Все-таки душегубец этот боярин Языков! Плаха по нем плачет. А сейчас-то вы куда?

— Блюментрост направил нас в лечебные палаты завершать испытание — лечить стрельца, болезнь которого мы выбрали.

— Так вы на Рязанское подворье?

— Да.

— Эх, злодей, искалечил мои руки, кто теперь поможет моему стрельцу его гнилую кисть усечь? — Никодим печально покачал головой. — Слушай, долг… — Никодим осекся, а затем, оправившись и вспомнив новую кличку Петра, продолжил: слушай, дьяче, может ты с попиком, — он кивком головы показал на Кирилла, — подмагнете тому пареньку немного, усеките ему уже непотребную руку, жалко стрельца, как-никак мой сродственник, хоть и дальний.

— У нас с Кириллом один стрелец на двоих и тоже сильно покалечен. Если успеем до темна, то усечем руку и твоему сродственнику, Никодим. Только знаешь, — задумчиво произнес Петр, — ведь я всего один раз отсекал палец, а во второй раз лечил костоеду пластырем и примочками. Но усекать кисть не приходилось… Это ведь такая боль… Кровь-то я остановлю, меня доктор фон Гаден научил, как это сделать быстро, а вот унять боль у меня нечем.

— Для унятия боли я под его тюфяком оставил короткую дубинку, — сказал Никодим, — я видел однажды, как это делает доктор Заттигаст. Он два раза стукнул стрельца ею по голове и потом спокойно вскрывал у него в паху несколько гнойников. Только бить нужно, как говорил Заттигаст, в лоб, а не в темя.

— Уж я лучше приготовлю унимающий боль декокт из дикого мака, латука, хлебного вина и нескольких капель лаудана, — сказал Петр. — Этот рецепт дал мне доктор Блюментрост, когда я усекал раздробленный кистенем палец. Доктор сказал, что это самое лучшее средство от боли. Стрелец тогда даже не шевельнулся. — И Петр вспомнил те счастливые мгновения, когда ему позволили, хоть и под присмотром доктора фон Гадена, самостоятельно сделать операцию.

— Ну ладно, — сказал Петр, — мы пойдем, а то не успеем.

Стрельцов на Ивановской площади становилось все больше и больше. Ребята с трудом прорвались через их плотные ряды и, едва подойдя к Спасским воротам, вдруг услышали сначала отдельные крики, а затем команды со стороны Стрелецкого приказа: «Бей всех кнутами, коли изменников пиками!» Петр на мгновение остановился и с высоты своего роста увидел, как из ворот приказа выскочили конные стрельцы и, размахивая кнутами и пиками, врезались в толпу, сбивая пеших с ног. Первым же напором конницы, передние ряды, стоявшие прямо у ворот, были опрокинуты. В толпе раздались крики, переходившие в стоны.

— Кирилл, бежим быстрее! — Петр схватил низкорослого старосту за подрясник и увлек за собой.

— А что там произошло? Что ты увидел, Петр?

— Бежим, потом!

Конница из Стрелецкого приказа наотмашь била направо и налево всех подвернувшихся под руку. Безоружные бунтовщики в панике развернулись и беспорядочно кинулись к спасительным Спасским воротам. Но шедшие к Кремлю из других полков стрельцы, не зная что происходит на Ивановской площади, напирали, стараясь пробиться вперед. Образовалась давка. Упавших затаптывали. Конники продолжали наступать, рассекая в панике бегущую толпу, очищая кнутами и пиками пространство перед собой.

С большим трудом Петру и Кириллу удалось выбраться из гибельной толчеи и перебежать через Спасский мост на Красную площадь. Остановившись среди закрытых торговых рядов, недалеко от начала Ильинки, они обернулись и посмотрели туда, откуда только что вырвались. Спасские ворота были завалены ранеными и избитыми стрельцами. Конница же, развернувшись, поскакала на Ивановскую площадь, чтобы выловить не успевших спрятаться или уйти мятежников.

Молодые лекари, не чуя под собой ног, пустились наутек по Ильинке в сторону Лубянки.

Глава девятая

Первый опыт Петра

У Гостиного двора Петр остановился и предложил:

— Давай зайдем в аптеку, может, Готфрид все еще там.

— А что ты у него хочешь спросить?

— Я забыл для Прошки Кислова приготовить декокт, уменьшающий боль. Заодно он пригодится и для Никодимова сродственника. Может, Готфрида уговорим пойти с нами в лечебные палаты, помочь нам.

Кирилл согласился. Они вошли в аптеку, и действительно Готфрид оказался там.

Петр и Кирилл рассказали ему о случившемся сегодня обмороке царя, о пытке Никодима и об избиении у съезжей избы Стрелецкого приказа стрельцов, которые пришли к дворцу просить справедливости у царя. Готфрид был потрясен тем, что в один день стряслось столько разных бед, он воздел очи к небу и, как понял Петр, прочитал молитву.

— Да, значит, царю совсем плохо, — задумчиво и едва слышно проговорил он.

— О чем ты? — спросил Петр.

— Недавно приходил слуга из государева дворца, сказал, что боярин Языков неотложно требует доктора фон Гадена и аптекаря Гутменша к себе. На мой вопрос зачем, слуга ответил, что боярин Языков приказал срочно принести изготовленное снадобье. Значит, и вправду царю очень плохо, раз доктор и аптекарь вместе готовят снадобье. Ладно, будем ждать вестей. Как вы-то? Как испытание?

Кирилл и Петр показали свои сумки с хирургическими инструментами. Готфрид поздравил их с успехом и спросил:

— А что теперь будете делать?

— Доктор Блюментрост велел продолжать испытание — лечить выбранного стрельца.

— Так вы сейчас идете в лечебные палаты?

— Да, — ответил Петр. — Хочешь с нами?

— С удовольствием.

— Нам нужен декокт, унимающий боль.

— Какую боль ты собрался унимать?

Петр рассказал, какую операцию собирается делать и что лечить.

— Ага, тогда вам нужно, — он на секунду задумался, — пять золотников дикого мака, щепоть измельченного латука, полфунта хлебного вина и пятнадцать капель лаудана. Не уверен, — вдруг засомневался Готфрид, — есть ли у нас лаудан. Посмотрю в алхимической палате.

— Нашел. Давайте быстро! Петр, ты растопи печь, ты, староста, запиши в рецептурную книгу пропись рецепта, а я пойду взвешивать сбор.

Не прошло и двадцати минут, как декокт был готов.

Наполнив один пузырек декоктом, другой — уксусом, они отправились в сторону Рязанского подворья. По дороге им встречались разрозненные группы избитых стрельцов в изодранных кафтанах.

Прошку Кислова они нашли в общей хирургической палате. Он был в полубессознательном состоянии и лежал на спине. Над чревом, через прореху в кафтане возвышалось оперение стрелы. Из-под полы торчали две черны как головешки, обожженные стопы. Рядом со стрельцом на помосте лежало еще трое раненых. В палате было темно, влажно и смрадно. Ребята осмотрели Прошку. Пытаться вынуть из его чрева стрелу в полумраке нечего было и думать. Поэтому Готфрид предложил Петру и Кириллу перенести Прошку в смотровую палату. В конце коридора, в чулане, они нашли двух дежурных, с которыми вместе и перенесли его.

Когда раненого уложили на лавку, он слабо застонал и, казалось, слегка приоткрыл глаза, но затем, откинув голову в сторону, снова впал в забытье. Запах гнилости, исходивший от стрельца, перебивал общий запах лечебных палат.

Смотровая сразу же наполнилась тошнотворным запахом. Готфрид открыл слюдяное окно. В комнату ворвался поток свежего воздуха, а луч заходящего апрельского солнца ярким пятном осветил бледное лицо раненого. Некоторое время, стоя у открытого окна, юноши жадно вдыхали воздух. Наконец Петр подошел к Прошке, откинул кафтан и осмотрел живот. Он у него был огромный и надутый.

— Ну что, — Кирилл посмотрел на Петра, — начнем? Ты вынимаешь из него стрелу, а я займусь стопами?

— Правильней будет сначала вынуть стрелу из брюха, — сказал Готфрид. — Потому что он может начать дергаться, и стрела прорвет что-нибудь в чреве.

— Ты прав, Готфрид, — согласился Петр. — Если не вынуть стрелу, он не даст тебе, Кирилл, лечить стопы. Но для этого сначала нужно узнать, где находится наконечник.

— Как ты узнаешь? — спросил попик.

— Очень просто. Смотрите, стрела в него вошла под углом, но на какой глубине остановилась, неизвестно, потому что мы не знаем, какой длины стрела от оперения до наконечника.

— Длина стрелы примерно аршин, — не задумываясь, ответил Кирилл. — У моего тятеньки три татарских холопа в усадьбе, и у каждого из них есть свой саадак.

— Если длина стрелы аршин, — рассуждал Петр, — а оперения, — он растопырил большой и указательный пальцы, — чуть меньше пяди, значит, в чреве четыре пяди с наконечником.

— И что? — недоуменно спросил Готфрид.

— Я хочу вынуть наконечник и не поранить кишки.

— Как ты сможешь вынуть его из такой глубины, — засомневался Готфрид. — У него живот так раздут, что клещами ты его там не достанешь.

— Я не буду его вынимать клещами, я его вытолкну через спину.

— Это как? — не понял попик.

— Однажды фон Гаден солдату драгунского полка Ивашке Федотову, который сейчас десятник, делал операцию — вынимал стрелу из груди, — стал рассказывать Петр. — Стрела насквозь прошила грудь и уперлась сзади в ребро. Я помогал на операции доктору. Фон Гаден долго тогда стоял и крутил в руках щипцы, и все смотрел и смотрел на солдата. У меня уже руки все занемели — так долго я немощного держал. Потом он отложил клещи и решил не тащить стрелу обратно, а протолкнуть ее чуть дальше вперед и уже со спины вынуть наконечник, древко же потом вытащить спереди.

— Да-да, я слышал про эту операцию, о которой ты говоришь но, к сожалению, не видел, как ее делал доктор фон Гаден, — сказал Готфрид.

— А какие в груди органы, которые можно повредить? — спросил Кирилл.

— Я помню, доктор Келлерман говорил, что там очень много синдесмозов с бронхами, артерий и вен. И если тащить наконечник обратно, то его острыми краями можно все порвать.

— Ну и как, фон Гаден вытащил наконечник? — поинтересовался Кирилл.

— Он покачал стрелу в разные стороны, сдвинул ее с ребра и, проткнув кожу, вытолкнул наконечник через спину вон.

— У тебя не получится протолкнуть наконечник дальше, — сказал Готфрид.

— Почему? — удивился Петр.

— Из-за вздутого брюха.

Действительно, Петр только сейчас увидел: чрево стрельца раздулось до таких размеров, что наконечник стрелы предположительно может находиться где-то около его середины.

— Ты прав, Готфрид, — задумчиво проговорил Петр.

— А почему оно так раздулось? — поинтересовался Кирилл.

— Может, это кишки? — неуверенно сказал Готфрид.

Петр слегка качнул напряженный живот стрельца. Внутри что-то забулькало, при этом Прошка страдальчески сморщил лицо и пошевелил слипшимися губами.

— Это булькает скопившаяся моча, — уверенно определил Петр. — Ведь вы помните, что у него мочевая немочь.

— Это сколько же мочи собралось у него в чреве? — Готфрид через плечо Петра взглянул на живот стрельца.

— А вот послушай, — сказал Петр, и он двумя руками еще раз поколыхал его. Прошка застонал. Петр наклонился к нему и спросил:

— Что болит у тебя, страдалец? — Но тут же понял, что спросил глупость. Раненый стрелец, едва шевеля губами, высунул изо рта белый как бумага, сухой язык. Постников догадался, что он хочет пить.

— Давайте дадим ему декокт, — предложил он.

Готфрид из сумки достал пузырек с отваром, а Кирилл подошел к противоположной лавке, на которой лежал сермяжный тюфяк, и выдернул из его недра несколько толстых соломинок. Он приладил один конец соломинки к пузырьку, а другой сунул Прошке в рот. Тот сделал несколько судорожных глотков декокта и расслабленно откинулся на матрас. Спустя мгновение стрелец вдруг в испуге широко открыл рот, тело его напряглось и выгнулось, ужасная гримаса исказила лицо, словно ему кто-то в этот момент причинял невыносимую боль. Он поднял голову, как будто хотел что-то крикнуть, но резко откинул ее назад, протяжно выдохнул и затих. Тело его обмякло и стало неподвижным.

Все трое растерянно смотрели на затихшего стрельца, надутый живот которого с торчащей из него стрелой, медленно колыхался из стороны в сторону. Петр вопросительно взглянул на приятелей и сдавленным голосом, спросил:

— Он что, умер?

— Похоже, что да, — проговорил юный попик и, пошарив рукой в подряснике, достал маленькое зеркальце, которое всегда для этих целей носил с собой, и близко поднес к лицу стрельца.

— Он мертв, — сказал Кирилл, показывая друзьям зеркало без каких-либо признаков дыхания на нем.

Петр только коснулся рукой древка, как почувствовал, что оно, словно бы само подалось вверх. Он слегка потянул стрелу, она на удивление легко вышла, но без наконечника. В нос ударил гнилостный запах.

— Где же наконечник? — изумленно глянул на древко Готфрид.

— Остался в чреве, — растерянно сказал Петр.

— И как ты его теперь найдешь?

— А зачем теперь его искать, если стрелец умер? — удивился Кирилл.

— Пусть он и мертв, но мне хотелось бы знать, где этот чертов наконечник остался. И можно ли было его вынуть из чрева у живого стрельца?

Петр наклонился и двумя руками надавил на стенку живота в надежде, что наконечник вдруг сам выскочит через входное отверстие. Неожиданно фонтан пенистой зеленовато-желтой жидкости ударил ему прямо в левую щеку, залив пол-лица.

— О, господи! — В ужасе отскочил от трупа Петр. И он быстро рукой начал стряхивать с лица попавшую на него липкую жижу. Затем резким движением выхватил из кармана пропитанный уксусом платок и стал лихорадочно тереть им лицо. Готфрид, который стоял за спиной Петра, отпрянул, но поздно. На его красивый темно-синий кафтан тоже попало несколько тягучих капель.

— Это что, моча? — брезгливо спросил Готфрид, щелчками стряхивая тягучие капли с кафтана.

— Не знаю, — отплевываясь и продолжая протирать лицо тряпкой, ответил Петр. — Судя по тому, что мне попало в рот, это точно не моча. — Постников смачно сплюнул скопившуюся во рту слюну на пол.

Кирилл, который в этот момент стоял в отдалении, с улыбкой наблюдал за ними.

— Мой друг, — сочувственно сказал Кирилл, — не стоит из-за какой-то мочи так сильно расстраиваться. Тебе должно быть известно, «Дьяче» Петр, — произнес он любезным тоном и в тоже время насмешливо-наставительно, — что хороший лекарь должен с любовью и великим «тщанием» исследовать все те жидкости, которые больной человек исторгает из себя во время болезни. И при этом, обрати внимание, не должен испытывать ни к страждущему, ни к его выделениям никакой брезгливости. Кирилл продолжал иронически улыбаться и сдерживал себя, чтобы не расхохотаться.

Готфрид, услышав поучения Кирилла, прыснул в кулак. Петр понял, что юный попик шутит. Кирилл, не любивший иноземных докторов, передразнивал слова доктора Блюментроста об отношении лекаря к состоянию больного.

— Так то Блюметрост говорил о выделениях у живых больных, а не у мертвых, — тоже с юмором отозвался Петр. — Вот, например, ты, Кирилл, хоть раз, чтобы распознать болезнь, пробовал на вкус мочу раненого стрельца?

— Нет, мне с такой хворобой никто не попадался, — задумчиво ответил Кирилл.

— Тогда ты можешь сделать это прямо сейчас: Прошка умер только что, поэтому его моча считается еще живой. Я нажму на брюхо, ты откроешь рот и через минуту скажешь нам, чем страдал раненый, когда был жив.

— Нет, нет, второй раз этого делать не нужно, — учтиво парировал попик, поняв, что Петр хочет отыграться на нем. — Ты и так уже попробовал жидкость на вкус, и мы тебе верим, правда, Готфрид? Ведь ты же убедился, что это не моча, зачем же нам проверять это еще раз?

Все трое грохнули со смеху.

— И все-таки, другови, я хочу попытаться вынуть оставшийся в чреве наконечник хотя бы для того, чтобы научиться это делать. Тем паче, что чрево стрельца опало и ему уже не будет больно.

Петр достал из своей сумки трехбраншевые щипцы и стал осторожно, словно перед ним лежал живой человек, опускать их в отверстие на животе. Щипцы медленно погружались, но никакого препятствия не встречали. Наконец они уперлись кольцами в кожу живота. Петр подвигал ими в разные стороны. Он ощущал, что концы клещей цепляются за что-то мягкое, но твердого металлического или каменного наконечника не почувствовал.

— Ну что, — спросил его Готфрид, — есть что-нибудь?

— Нет, — покачал головой Петр.

— Мне кажется, щипцы не достают до него, — сказал попик, — может, еще разок мочой брызнуть, глядишь, и чрево еще опадет.

Все трое опять дружно засмеялись.

— Кирилл правильно говорит, — согласился Готфрид, — смотри, кольца щипцов упираются в кожу, а нижний конец еще не достал хребта. Давай выпусти еще немного жидкости.

Петр вынул щипцы, отклонился насколько мог в сторону и вытянутыми руками нажал на живот стрельца. Давление было не сильное, поэтому струйка получилась вялая и небольшая. Она всплеснулась невысоко и обдала только руку Петра.

— Дьявол, — выругался он. Подхватил полу стрелецкого кафтана и вытер об него обрызганную руки.

— Вот что я думаю: его нужно перевернуть на бок, тогда жидкость быстрее выльется. Давайте вы оба держите за ноги, а я возьму за плечи. Готовы? — Готфрид и Кирилл согласно кивнули.

— Поворачиваем, — скомандовал Петр, и они перевернули стрельца на бок. — Вот теперь и чрево освободится. — Он надавил обеими руками на стенку живота, и из растянутого отверстия на пол хлынула тягучая, со сгустками зеленая жижа.

— Ну и запах! — прикладывая к носу тряпку, пропитанную уксусом, сказал Кирилл и лукаво взглянул на Петра.

Тот, поймав взгляд Кирилла, догадался, что попик опять приготовил для него какую-то насмешку и, решив предупредить его, проговорил:

— Если ты, несчастный ксендз (польский католический священник), сейчас что-нибудь такое скажешь, я, ей Богу, струю вот этой «мочи» направлю прямо на тебя.

— Молчу, молчу, — едва сдерживая смех и поднимая руки, взмолился Кирилл, — я ничего не скажу, только не брызгай на меня. Наконец напряжение в чреве спало. Друзья перевернули мертвого стрельца обратно на спину. Петр снова взял в руки инструмент и, с неподдельным волнением взглянув на товарищей, сказал:

— С богом! — Дрожавшей рукой он воткнул бранши щипцов в дыру чрева. Медленно продвигая их вглубь, сосредоточенно к чему-то прислушивался. Неожиданно концы упруго наткнулись на какое-то препятствие. Петр вздрогнул и невольно с испугом посмотрел на лицо покойника, который лежал с чуть приоткрытыми глазами.

— Ты что остановился-то? — одновременно полушепотом спросили Кирилл и Готфрид и тоже затихли, словно к чему-то прислушиваясь.

— Мне показалось, — едва слышно прошептал Петр, — что, когда бранши во что-то уперлись, стрелец дернулся. — Он быстро перекрестился.

— Да не может быть, небось почудилось, — произнес Кирилл неуверенно. Он искоса взглянул на лежавшего стрельца и, чуть отстранившись, тоже перекрестился. — А вдруг он все еще жив? Я слышал, такое бывает.… Был в нашем приходе случай, когда после отпевания покойник вдруг встал из гроба…

— Да перестаньте вы, — строгим голосом прервал Кирилла Готфрид, — он не может быть живым. Посмотри на его лицо, оно стало восковым и тусклым, глаза мутные, как у мертвеца.

— А он кто? — вопросительно взглянул Петр на Готфрида.

— Мертвец, — улыбаясь одними глазами, ответил Готфрид.

Оба прыснули со смеху. После чего Готфрид подошел к трупу, щепотью взял щеку мертвого стрельца и, чуть сдавив ее, отпустил.

— Вот, глядите, — отпечаток, как на воске.

Действительно, защип так и остался сморщенным, как если бы он был сделан на воске.

— Дьяче, а может, я попробую вынуть наконечник? — предложил Кирилл, после того как убедился, что стрелец действительно мертвый.

— Э, ксендз, нет, — лукаво улыбаясь, проговорил Петр. — Это мое испытание, я за него на бумаге руку прикладывал. А ты, Кирилл, лечи вон те головешки, что из-под полы кафтана выглядывают. Ты же сам их выбрал.

Петр снова взял щипцы в руки и уже довольно смело вставил сомкнутые бранши в отверстие чрева. Щипцы, погрузившись на ту же глубину, опять во что-то уперлись. На этот раз Петр не стал их вынимать, а, осторожно тыкая в препятствие, определял его границы.

— Подожди, Петр! — вдруг сказал Готфрид, внимательно наблюдавший за действиями своего друга. — Ты же вводишь щипцы вертикально, а вспомни, как торчала стрела. Под углом.

— Ты прав! — обрадовался Петр. — Ведь когда я наклонился к нему, древко было направлено мне в грудь.

Он немного приподнял инструмент и, чуть сдвинув в сторону, опустил его в глубину чрева. Покачав щипцы из стороны в сторону, он вдруг почувствовал, что кончик задел за что-то твердое. Петр остановился и замер, но рука предательски дрожала. На лбу появилась едва заметная испарина.

— Кажется, нашел! — с придыханием, чуть слышно проговорил Петр.

— Так ты его зацепил? — возбужденно спросил Кирилл.

— Нет, только коснулся кончиками, — шепотом ответил Петр. — Если шевельнусь, могу потерять.

— А как ты его вынешь? — вмешался Готфрид. — Ведь ты должен раскрыть щипцы, чтобы его захватить.

— Знаю, — боясь пошевельнуться, ответил Петр. — Но если стану раскрывать щипцы, он может сдвинуться и куда-нибудь закатиться.

— Посмотри сюда, Петр! — Готфрид поднял вверх свою левую ладонь и снизу прислонил к ней троеперстие правой руки. — Это бранши твоих щипцов. — Он показал на троеперстие. — Теперь ты браншами упираешься в наконечник. — Готфрид тремя пальцами уперся в левую ладонь. — Разжимаешь их, и как только почувствуешь, что наконечник проскочил между ними, сжимаешь клещи. Давай пробуй!

Петр левой рукой расширил воротник своего кафтана, чтобы освободить горло, сосредоточился и медленно стал разводить кольца щипцов в стороны. Но не успев еще полностью развести бранши в чреве, почувствовал, что наконечник сам входит в пространство между ними. Глаза его засияли, когда он понял, что уверенно захватил его.

— Я его держу!

— Тащи, чего ждешь, — сказал Готфрид.

Кирилл, закусив кулак, молча и напряженно наблюдал за действиями Петра.

А тот крепко сдавил кольца щипцов и потянул их на себя. Секунду он чувствовал непонятное сопротивление, потом ему показалось, будто что-то оторвалось, и щипцы легко подались вверх, но тут же опять возникло упругое препятствие. Петр слегка дернул, что-то скользнуло по наконечнику, и вот кусочек камня, зажатый в щипцах, показался на поверхности. Положив на стол окровавленные щипцы с зажатым в них каменным наконечником, юный подлекарь несколько раз облегченно вздохнул.

Солнце уже давно спряталось за крыши боярских усадеб, и лишь слабый свет уходящего дня тускло освещал смотровую палату. Все трое склонились над заостренным куском камня и внимательно его рассматривали. А когда Петр вернулся к мертвому стрельцу, чтобы об его кафтан вытереть свои испачканные руки, увидел, что из отверстия в чреве обильно вытекает густая, смешанная с содержимым кишок черная в сгустках кровь. Дело до свойственника стрельца Никодима не дошло, потому что стемнело, а в лечебных палатах не нашлось ни одной свечи.

Глава десятая

Расстрел стрельцов

Утро выдалось теплым и безоблачным. Солнечные лучи, проникавшие сквозь слюдяное окно, весело играли в салочки друг с другом на потолке и стенах. Глашка, как всегда, донимала Миколу, находя для него какую-нибудь работу. Петр подошел к окну и выставил раму. В комнату ворвался поток свежего, с запахом талого снега воздуха. Петру вдруг вспомнилось вчерашнее происшествие — разгон в Кремле стрелецких просителей. Оно не казалось ему настолько необычным, чтобы стоило о нем сильно задумываться или переживать. Русский народ от рождения был привычен к страху перед властью, поэтому любые несчастья воспринимал как кару Господню и относился к ним спокойно. Попросил — не дали, побили — стерпел. Вот и вся философия человека Московского государства. Каждый день в Москве что-то происходило: то кого-то публично пороли кнутом, то волокли в застенок. А если царь выезжал на молебен, дворцовые жильцы никогда не ленились кнутами и батогами разгонять народ. Но самое страшное было, это когда на площадях и торговых улицах вдруг звучал чей-то пронзительный крик: «Языко-ов ведут!» Вот тут и начиналась потеха — давка, крики, стоны… Люди как тараканы разбегались в разные стороны, сбивая друг друга с ног. Торговцы мгновенно захлопывали двери своих лавок и затаивались там, присыпав голову соломой. Зеваки, мнимые инвалиды и даже приказные ярыжки прятались в ближайших проулках или монастырских подвалах; питухи (пьяницы), недавно вышедшие из кабака покуражиться на публике, моментально отрезвев, стремглав возвращались обратно в кружало (кабак) и залезали там под столы и прилавок. А причиной всей этой паники являлись патрульные городовые стрельцы Разбойного приказа, которые иногда выводили закованных колодников на торговые площади или многолюдные улицы, чтобы те находили там так называемых «соучастников» своих преступлений. Лица преступников обычно закрывались масками с прорезью для глаз, чтобы их никто не узнал, а сами они могли видеть окружающих. Два стрельца, шедших по краям этой процессии, время от времени с оттяжкой хлестали кнутом связанных между собой воров, а те, извиваясь от боли, стонали и крутили по сторонам головами, как будто кого-то искали. Чтобы избавить себя от нещадной казни кнутом, преступники указывали на любого, не успевшего спрятаться прохожего. А в это время подьячий, одетый в кафтан цвета попугая, тут же подскакивал к зеваке и объявлял ему «Слово и Дело государево», после чего сопровождал несчастного в Разбойный приказ для дознания, а больше для того, чтобы вытребовать за отпущение посул (взятку).

Поэтому вчерашнее происшествие со стрельцами в сознании Петра отодвинулись на задний план как нечто будничное. Больше всего его сейчас интересовали размышления о вчерашней операции. Он гордился, что ему удалось, хоть и не у живого человека, но как-никак самостоятельно, без подсказок и наставлений найти в чреве наконечник и вынуть его. Хотя эту радость омрачало ощущение, будто в этой операции было сделано что-то не так. И это «что-то не так», глубоко сидящее в его мозгу, шептало ему: «Не гордись, не зазнавайся, ты же видел кровь и фекалии… Значит, вынимая наконечник, ты повредил кишки и сосуды… А если бы стрелец был жив? Как бы ты у него вынул наконечник? Так же, повредив все, что у стрельца было в чреве? И он бы все равно у тебя от этого умер».

Петр пытался отмахнуться от совестливых мыслей и старался убедить себя в том, что у живого стрельца все внутренности находятся в другой стороне, а не там, где прошла стрела, и, если бы стрелец был жив, то он, Петр, легко и свободно вынул бы наконечник и ничего бы ему не поранил. А когда стрелец умер, то все кишки сместились, слиплись между собой и создали препятствие, из-за этого он их и повредил. «А кто тебе сказал, что у живого внутренности в одном месте, а у мертвого они смещаются?» — вопрошало из глубины сознания его вторе «я». Петр понимал, что ни доктор Келлерман, ни фон Гаден на уроках никогда не говорили о таком смещении после смерти. Об этом не написано и во «Врачевской анатомии». «Я ведь вообще не знаю, что у человека находится в чреве, кроме кишок, печени и желудка, — признался он сам себе. Да и как они там расположены, тоже не знаю. И потом, что это за гноеродная жидкость в чреве у стрельца, да еще так много? Полное чрево мерзкой жидкости, откуда она? Одни вопросы, на которые у Петра не было ответов.

— Петруня!

Голос Миколы прозвучал так неожиданно, что Петр, еще находившийся в воспоминаниях о вчерашнем дне, не понял, кто его позвал и зачем. Он резко обернулся.

— Что тебе надо? — нахмурив брови, сердито спросил Петр. Но через мгновение вернулся к реальности. — А Микола, это ты? Что ты хотел?

— Разве тебе, Петруня, сегодня никуда не надо идти? Всесвятский только что пробил второй час дня.

— Как второй?! — опешил Петр. — Что же ты меня раньше не разбудил?

Микола так привык к упрекам, которые сыпались на него не только от хозяина Василия Тимофеевича и Глашки, а последнее время и от Петра, что не стал напоминать барчуку о том, что он, Микола, еще с вечера спрашивал своего любимца, в котором часу и где ему надобно быть. Но не получил вразумительного ответа. Микола заметил, что, взрослея, Петр все больше и больше становится по характеру похожим на своего батюшку — крутого нравом и не терпевшего никакого возражения. Вместо ответа Микола спросил:

— Во что облачишься, Петруня, в кафтан али ферязь?

— Похоже, сегодня будет тепло, — немного остыв, сказал Петр, — как думаешь?

— Да мне все едино, — равнодушно ответил Микола.

— Ладно, давай однорядку.

Закинув свою сумку за плечо, Петр вышел на Евпловку и торопливо направился к Лубянке, намереваясь, как и всегда, кратчайшим путем, по Ильинке, добраться до Аптекарского приказа.

— Мать честная, — почти вслух, воскликнул Петр, — народу тьма!

Вся Лубянская площадь была запружена стоящими как ни попадя деревенскими повозками с товарами, а еще санями, колымагами да боярскими возками. Все хотели первыми попасть на торжище, чтобы от торговли ухватить первый утренний куш. Пробиться через Никольские или Ильинские ворота, через которые обычно въезжали торговые люди, не было никакой возможности. Там не то что однорядку раздерут в клочья, голову снесут. Поэтому Петр, как и в прошлые времена, протиснулся вдоль Китайгородской стены к Варварским воротам и уже по Варварке, в этот час менее загруженной, пошел к Спасским воротам. Но, проходя мимо палат бояр Романовых, на противоположной стороне дороги увидел десятка полтора стрельцов, которые стояли на крыльце у раскрытых дверей кружала Варварского крестца и, размахивая руками, возбужденно о чем-то разговаривали. Невдалеке от них несколько полуголых и в дым пьяных мужиков мочились на снег. Чуть приостановившись, но так, чтобы стрельцы ни в чем его не заподозрили, Петр прислушался. Один из стрельцов, более всех разгоряченный, говорил:

— Братцы, надо идти! Иначе погибель!

— Да куды ты, Семен, пойдешь, — вяло возразил ему другой, — ты видал, что вчера сделали с нашим полком? А сегодня к Кремлю и вообще не подступиться! Боярин Долгорукий все ворота в Кремле замкнул, стремянных стрельцов с пищалями выставил, не сегодня-завтра жди беды. Эх… — махнул он рукой и зло плюнул на пожелтевший от мочи снег.

— Я вам так скажу, другови, — допив вино из кружки, вмешался статный стрелец, по виду десятник, — если царь нас не защитит, быть тогда нам от бояр под батогами.

— Да, да, верно, — согласились другие, — Петрович прав, если государь не заступится, бояры всех сошлют на засечные черты, вот тогда все распропадем без остатка.

Петр пошел дальше, думая про себя: «Да, разозлились стрельцы…»

У Знаменского монастыря сердце Петра сильно забилось. Почти год он стороной обходил это место, боясь случайно встретить мамашу покалеченных щенков, которых он пытался так неудачно лечить. Пройдя частокол у монастыря, он осторожно посмотрел на спуск — ни одной собаки там не было. Зато вместо торгового люда вся Красная площадь была заполнена стрельцами. Они стояли на площади бесформенной толпой и выкрикивали требования допустить их челобитчиков до государя, а в противном случае грозили устроить над своими полковниками самосуд.

Петр протиснулся через толпу и оказался недалеко от лобного места. Дальше пройти он не смог. Отсюда, благодаря своему высокому росту, он увидел, что Спасские ворота закрыты, а на Спасском мосту стоят выстроенные в несколько рядов и вооруженные огненным боем стрельцы стремянного полка, готовые по сигналу своего головы, — сотенного Василия Каретного, открыть огонь по бунтовщикам, если те не разойдутся. Василий Каретный, молодой и статный, гарцевал перед своей сотней на крапчатом скакуне с саблей наголо.

— Стрельцы! — подъехав к протестующим, раскатисто прокричал он. — Государь наш Федор Алексеевич вельми немочен и не может сегодня читать ваших челобитных. Сейчас иноземные доктора Аптекарского приказа в государевых покоях разбирают царскую немочь. Говорю вам, что царь-батюшка помнит о вас и знает все ваши обиды. Как окрепнет государь, без промедления заступится за вас и всех рассудит. А сейчас расходитесь по слободам и не тревожьте народ.

Сотник развернул коня и в два прыжка скрылся за рядами вооруженных солдат. Толпа протестующих словно море заколыхалась, в ее чреве постепенно стала нарастать волна недовольства. Из середины послышались сначала отдельные слабые выкрики: «Полковники нас совсем извели… Семьи наши вконец обхудали. Жалованье государево отбирают, скоро все по миру пойдем». Но затем одиночные роптания сменились разноголосым ревом толпы, которая требовала, чтобы полковники вернули стрельцам недоплаченное жалование.

А несколько бородатых стрельцов стоявших рядом с Петром, сделав руки рупором, прокричали:

— Доколе будем терпеть такую измену, стрельцы! К ответу полковников! Отдайте нам этих изменников! Мы сами учиним над ними суд!

— Требуем царевой защиты!

— Изменника Языкова на суд!

Эти требования словно эстафету подхватывали другие стрельцы, и общий гул грозным эхом отозвался над всей Красной площадью.

Неожиданно Спасский мост заволокло густым сизым дымом. И тут же в первых рядах послышались крики, стоны, и толпа как-то разверзлась, будто она глубоко втянула в себя живот. Раздался второй, а за ним и третий залпы. Вооруженные ряды на мосту менялись местами — отстрелявшиеся отходили назад, вперед выступали стрельцы с заряженными мушкетами. Среди бунтующих поднялась паника, передние шарахнулись в стороны, задние, напирая, проталкивались вперед, но, спотыкаясь об убитых и раненых, падали, образуя свалку. Петр, поняв, что из этого людского водоворота он может и не выбраться, развернулся и, беспощадно работая локтями, стал пробиваться к ближайшей улице — Ильинке.

Протискиваясь между торговыми рядами, он по-прежнему слышал выстрелы, но не останавливался и не оглядывался. А когда увидел, что проход в Кремль закрыт, стало ясно, что занятий сегодня не будет. Где сейчас иноземные доктора, он догадался по выкрику сотника Каретного. Поравнявшись с Гостиным двором, Петр решил заглянуть в аптеку в надежде застать там Готфрида. Дверь была заперта. Постников постучал железным молотком о чугун и через мгновение услышал, как открылась внутренняя дверь.

— Каво это диавол несет спозаранку? — услышал он глухой, словно из печи, голос сторожа Ивашки.

— Ивашка, это я, Петр Постников, открой.

Тяжелая задвижка скрипнула, и в дверном проеме показалась нечесаная голова Ивашки.

— А это ты, «Дьяче», — он широко распахнул дверь, пропуская Петра.

— Готфрид здесь?

— Он в алхимской палате, что-то варит.

Петр на ходу снял однорядку, повесил ее в чулан и прошел в алхимическую палату. Готфрид, который в этот момент сосредоточенно на весах отмерял какую-то смесь, обернулся и сказал:

— О, это ты…

Петр вошел и стал возбужденно ходить по комнате, хватая и рассматривая без особой надобности различные предметы со стола.

— Ты что такой суетной?

— Ты знаешь, что сейчас творится на Красной площади? — спросил Петр, взял в руки песочные часы и стал их крутить.

— Знаю! — наблюдая за процессом испарения в тигле, сказал Готфрид. — Там разгоняют взбунтовавшихся стрельцов, которые требовали от царя справедливости и защиты. Но они не знают, что царь при смерти!

Петр замер и поставил песочные часы обратно на стол.

— Как при смерти?! — растерянно спросил он.

Готфрид оторвал взгляд от тигля и посмотрел на Петра.

— От аптекаря Гутменша сегодня у меня был человек. Царь, мол, лежит в перинах чуть живой, с опухшими как столбы ногами, и через кожу из ног у него истекает вода. Сам, говорит, видел. Возле него неотступно стоят доктора, прикладывают к ногам различные оттягивающие пластыри и дают пить кислые настои и отвары, которые в коктории первой аптеки готовит для него аптекарь Гутменш. Человек сказывал, будто личико у царя так сморщилось, что из перины едва видно, один только нос торчит. Слышал он также, как доктора шепчутся промеж собой, что царь теперь вряд ли поднимется. А знаешь, Петр, что еще сказал тот человек? Еще он сказал, что боярин Языков допытывался у докторов, о какой такой кислой траве для лечения скорбута говорил студиоз Постников, то есть ты. Ты говорил про какую-то траву?

— На испытании, когда царь спросил меня про скорбут, я и рассказал, что галеоны пополняли на материке запасы свежей воды и кислой травы.

— А боярин Языков подозревает, что тебе известна какая-то кислая трава, которую наши доктора скрывают и не дают царю.

— И что это значит? — дрогнувшим голосом спросил Петр и почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Не знаю, — ответил Готфрид.

— В чем я провинился? Какая кислая трава? Что посоветуешь мне делать? — задумчиво спросил Петр, глядя, как Готфрид ритмично мешает деревянной палочкой густую зеленоватую массу в тигле.

— В любом случае, думаю, нужно дождаться кого-нибудь из докторов.

— А что ты сейчас варишь?

— Заготовку оттягивающего пластыря из степного шалфея, адониса весеннего и белого донника. В коктории первой аптеки этого сбора уже нет, кончился. Да и у нас осталось совсем мало. А пластырь из него — единственный, который помогает при таком скорбуте, которым недужен государь.

— А почему ты не приготовишь сразу весь пластырь?

— Нельзя. Любое лекарское снадобье для государя должно готовиться в присутствии докторов и доверенного дьяка. В эту заготовку будут добавляться еще несколько трав.

— Разве на наших огородах не выращивают эти травы?

— Они растут только в степях, на сухом грунте. Больше всего их в степях Украины.

— И как ты эту заготовку передашь докторам?

— Опять придет человек, он знает в Кремле тайные проходы.

Вдруг через стену со стороны Ильинки, послышались визг, стоны и крики, а следом — конское ржание.

— Сейчас для тебя самое безопасное место — это аптека. Выходить из нее рискованно, — прислушиваясь к звукам с улицы, сказал Готфрид, — дождемся человека и все у него узнаем.

Менее чем через полчаса в дверь аптеки постучали. На пороге стоял парень лет двадцати пяти — в шерстяной однорядке, с торбой на плече.

— Ты кто? — спросил Петр, когда тот вошел в палату.

— Я хранитель лекарственных запасов в казенке царевой аптеки, Сидор Аверьянов. А ты кто?

— Я Петр Постников, ученик лекарской школы.

— А… так это тебе боярин Языков хочет расспрос учинить?

— Расспрос?! — испуганно повторил Петр. Ему тут же вспомнился покалеченный Никодим с привязанными к туловищу руками, и он почувствовал, как живот свело судорогой.

— Да, — подтвердил хранитель, — я уже сегодня Готфриду говорил, что боярин Языков заподозрил иноземных докторов в сокрытии какой-то кислой травы для исцеления царевой немочи, название которой, как он подозревает, ты знаешь.

— Я ничего не знаю, — растерянно и с некоторым страхом, сказал Петр, — никакой кислой травы…

— Да не пугайся ты так сразу, — успокоил его Готфрид, — нужно дождаться, кого-нибудь из докторов.

— Что услышал, то вам и передал, а там сами решайте, что делать и как быть.

Из рассказа хранителя ребята узнали, что царь совсем плох и что в Кремле в ожидании кончины царя собрались все его ближайшие родственники — Милославские со своими сторонниками и Нарышкины со своими. Перешептываются друг с другом, косятся на чужаков. Почти каждый, улучив момент, подходит к докторам, тайком спрашивает: «Как царь-батюшка-то жив еще?» — и, получив утвердительный ответ, отходит и поправляет под кафтаном железные латы.

— Ну, а что там бунтующие стрельцы? — уже на выходе спросил Готфрид парня.

— Ох, бьют их смертным боем. — С этими словами хранитель взял заготовку пластыря, забросил свою торбу за плечо и пошел к выходу.

Весь день и до полночи ребята просидели в аптеке, но из докторов так никто и не пришел. Изредка через стену слышны были звуки потасовок с криками о помощи, да звуки лошадиных копыт. Много больных, раненых, избитых стрельцов и посадских торговых людей стучались в аптеку, просили пустить, но сторож Ивашка дверь никому не открывал. Особо настырных гнал батогом, приговаривая:

— Дохторов в аптеке нема, а я про ваши хворобы ничего не знаю. Приходите завтра.

И лишь когда колокол Ивана Великого возвестил о начале вечерни, юноши разошлись по домам, условившись завтра с первыми лучами солнца встретиться опять в аптеке.

Освободившись из объятий дворовых псов, Петр вбежал на крыльцо и, сбросив однорядку в сенях на кадку, хотел подняться в светелку к матушке, но вдруг услышал голос отца.

— Петр, это ты?

— Да тятенька, — снимая ногу с лестничной ступеньки, отозвался Петр.

— Зайди ко мне.

Василий Тимофеевич, который совсем недавно вернулся из Польши, сидел в своей рабочей горнице и разбирал деловые бумаги.

— Звал, тятенька?

— Да сын, проходи, придвинь скамью, сядь…

Петр поклонился отцу в пояс и сел.

Василий Тимофеевич положил перо, встал и подошел к Петру. Тот тоже поднялся и склонил голову перед отцом.

— Ну-ка, ну-ка, Петруша, дай на тебя посмотреть. Два месяца, как не видел тебя. — Отец обхватил сына за плечи и выпрямил его. — И что же я вижу? — Василий Тимофеевич чуть отстранился и оценивающе с обеих сторон оглядел сына. — Ты опять вырос на целый вершок! Так и до Бога дотянешься, — ласково усмехнулся родитель и похлопал Петра по спине. — Садись, я уже знаю, что ты прошел испытание и получил в знак отличия сумку с инструментами. Поздравляю.

Петр быстро встал и еще раз в пояс поклонился отцу.

— Благодарствую батюшка.

— А поведай-ка мне, сыне, что там у вас в лекарской школе с царем стряслось, — вдруг посерьезнев, попросил старший Постников. — Вся Москва только и говорит, что стрельцы лекарской школы чуть ли не бунт подняли в присутствии государя, отчего великий князь в беспамятство впал. И будто одного самого ретивого стрельца скрутили да и в съезжую избу на расспрос отправили.

Петр от изумления раскрыл рот:

— Кто тебе такое рассказал, тятенька?! Ученики лекарской школы никакого бунта не поднимали. А стрелец, о котором ты говоришь, он просто сообщил государю о воровстве их начальников. Царь приказал, чтобы со стрельца на этих полковников взяли сказку, а боярин Языков вместо этого отправил Никодима на дыбу, где ему суставы изломали. Я вчера его сам видел, ходит с привязанными к туловищу руками.

— А почему тогда по всему Посольскому приказу молва идет, что царь, де, испугавшись бунта, впал в беспамятство и что его едва унесли?

— У царя случился пароксизм, а не беспамятство, — сказал Петр с ноткой гордости от того, что сам он для определения состояния государя употребил правильное медицинское слово. — В пароксизм он впал от обиды и от своего недуга — скорбута.

— А от какой такой обиды он мог впасть в беспамя… нет, как ты сказал это называется?

— Пароксизм.

— Да, в этот самый пароксизм?

И Петр сообщил родителю всю историю про скорбут, которым бывают недужны так же, как и царь, в основном галерные рабы.

— Но когда государь услышал, — добавил Петр, — что невольники, получив свежую воду, фрукты и особенно кислую траву, очень быстро исцелялись, он так распалился, что его сосуды не выдержали, и он впал в пароксизм.

— А что это за исцеляющая кислая трава? — поинтересовался Василий Тимофеевич.

— В том то и дело, тятенька, я этого не знаю. Просто доктор Блюментрост на одной лекции упомянул о какой-то кислой траве, но как она называется, не сказал.

— Ты чего так испугался? — заметив бледность на лице Петра, спросил он сына.

— Сегодня мне передали, что боярин Языков хочет вызвать меня в съезжую избу на расспрос для выяснения, какую лечебную кислую траву, которая исцеляет скорбут, скрывают иноземные доктора от царя.

— Что?! Языков хочет устроить тебе расспрос в съезжей избе?

Петр оробело кивнул.

— Языков — зверь. Очень опасный человек. Вытянет все жилы, живого места не оставит. Расскажешь даже то, чего никогда не знал. Нельзя, чтобы ты туда попал, без сострадания искалечат.

Чуть ли не до глубокой ночи отец с сыном пытались найти выход из создавшегося положения. Бежать из Москвы и где-то прятаться — полная бессмыслица, найдут и выдадут, не успеешь проснуться. Бежать за границу нечего было и думать — никто не даст проезжую грамоту. А к тому же побег только подтвердит виновность Петра, и тогда расспроса с пристрастием не избежать.

— Завтра я постараюсь увидеться с Ларион Иванычем, переговорю с ним, может, он чего и подскажет, — задумчиво промолвил Василий Тимофеевич. — А упасть к ногам боярина Языкова — это значит вызвать подозрение, что ты что-то скрываешь, то есть привлечь к себе особое внимание. Тогда уж точно упекут в застенок. Да и подступиться сейчас, когда царь при смерти, ни к кому невозможно. Не до этого им нонче. Лучше я через думного дьяка Ларион Иваныча попробую, — закончил он и добавил: — Идем, сыне, спать. Утренняя ясность ума лучше вечерней усталости.

Глава одиннадцатая

Смерть царя

Утром было тепло, но пасмурно. Шел мелкий дождь. Оттаявшие дороги развезло. Василий Тимофеевич, не дождавшись первого удара Ивана Великого, на одноколке покинул усадьбу.

Петр не торопясь шел по раскисшей улице, увязая сапогами по щиколотку в грязи. Налипшие на сапоги комья грязи отваливались маслянистыми блестящими кусками, чтобы на освободившееся место налипло ее еще больше. Лубянская площадь сегодня была непривычно пустынна. Отдельные повозки и телеги, пересекая ее, без задержки проезжали под Никольскими или Ильнскими воротами. Выйдя на Ильинку, Петр вместо шумных и веселых торговых рядов увидел почти безлюдную улицу, на которой торговые лавки были разбиты или опрокинуты, товары из них поворованы, а часть затоптана в землю. Дверь в кружало, как ни странно, была закрыта. Несколько грязных и оборванных питухов, ежась, притулились на скользких дорожных бревнах в ожидании, когда целовальник откроет кабак, и дремали. Один из пьяниц, найдя в талой воде тряпку, обматывал ею опорок на левой ноге. Приглядевшись к лоскуту, Петр увидел блеснувшие на ней медные пуговицы и узнал в нем рукав стрелецкого кафтана Земского приказа.

На стук железного молотка Ивашка, как обычно, глухо проворчал:

— «Каво опять диавол несет спозаранку?»

Готфрида еще не было. Петр не раздеваясь достал из стола-прилавка травник Кульпепера, сел в лекарственном зале на лавку и попробовал читать. Чтение не шло. Он положил травник на место, зашел за занавес в докторскую палату и осмотрелся: лавка была чистая и не имела того специфического запаха, который после различных операций всегда от нее исходил. Смазанная каким-то жиром, она ярко блестела. Две приставные скамьи стояли под ней. На тумбе аккуратно были разложены медицинские инструменты: клещи, ножи, пила… А на полу, прислоненный, к стене, стоял медный клистир с надетым на него мундштуком. Оглядывая помещение, Петр вдруг поймал себя на мысли, что рассматривает его так, будто хочет запомнить все детали милой сердцу докторской палаты, будто прощается с ней, и что он в ней последний раз и больше никогда сюда не вернется. Взял с тумбы нож. Совсем недавно он этим самым ножом делал одному стрельцу усечение пальца. Перевернул нож лезвием кверху и осторожно провел по нему перстом. На коже тут же выступила темная капля крови. «Острый», — подумал он и положил нож на место. Зажав порез, прошел через лекарственный зал в сушильню. Там Петр нашел тигель с сальной свечой и зажег ее. На столе было разложено несколько связок сухих сборов. Перебирая их, он увидел среди крапивы, настурции и Иван-чая сухие листья подорожника. Оторвал два листа, зашел в алхимическую палату, разжег печь и положил подорожник на решетку. Менее чем через пару минут листья стали пузыриться. Постников соединил их вместе и приложил к порезу. Палец тут же пронзила резкая боль, которая постепенно стала стихать, а затем и совсем утихла.

Когда он вышел из алхимической палаты, в чулане уже кто-то был. Петр с опаской открыл дверь и в слабом свете свечи увидел Готфрида, который надевал свой черный фартук.

— О, ты уже здесь, Готфрид? — облегченно выдохнул Петр. Будь здрав!

— И ты будь здрав.

— А я, вишь, пока тебя ждал, уже себе и палец порезал. — Петр снял подорожник и показал Готфриду порез.

— Как тебя угораздило?

— Да пустяк, ты лучше скажи, что слышно? Вчера такое побоище было…

— Знаю, я только что из Кремля. На площади до сих пор в некоторых местах после вчерашнего расстрела на площади неубранные стрельцы лежат. Страшно. Меня привели к дьяку Виниусу, он поведал мне, что докторов не отпустят, пока жив государь, и что они должны беспрерывно прикладывать к его ногам оттягивающий пластырь. Еще сообщил, что все запасы трав для изготовления пластыря в хранилище царской аптеки полностью закончились. Поэтому весь сбор, который остался в Новой аптеке, дьяк Виниус приказал перенести в хранилище первой.

Из чулана они прошли в сушильню, где Готфрид проверил, сколько еще связок степного шалфея, адониса весеннего и белого донника осталось.

— Вот и весь сбор. — Он показал Петру четыре небольших связанных пучка лечебного сбора.

— И сколько лепешек из этого может получиться?

— Не больше двух.

Готфрид захватил все четыре пучка в одну руку, и они пошли в алхимическую палату.

— Приготовлю последнюю заготовку, а там пусть доктора что-то решают. Дьяк Виниус сказал, что государь очень, очень плох.

Он взял большой тигель и все четыре пучка, ломая их, поместил в него. Тяжелым каменным пестиком растолок сломанные стебли и листья, измельчив сухой сбор в порошок, добавил фунт хлебного вина, поставил тигель на решетку печи и стал медленно помешивать содержимое деревянной палочкой.

— А знаешь, что еще сказал мне дьяк Виниус? — Он пристально посмотрел на Петра.

— Что?

— Сегодня ему бил челом дьяк Василий Постников…

— Мой батюшка? — вскинув брови, воскликнул Петр.

— Похоже, что да.

— А что же он от него хотел? — спросил Петр, не совсем понимая, зачем тятеньке понадобилось обращаться к дьяку Андрею Виниусу.

— Об этом дьяк ничего мне не сообщил. Но зато он сказал мне другое…

— Что же?

— Что тебя и еще пятерых стрелецких учеников в ближайшее время отправят в южные степи для сбора и заготовки лекарственных трав.

— В южные степи собирать травы? — удивленно повторил Петр. — А почему меня? Ведь я только год учусь, я никогда не собирал травы.

— Скажи, а твой батюшка знает, что боярин Языков хочет тебе расспрос учинить?

— Да, вчера мы говорили об этом. Еще он сказал, что хочет обсудить этот вопрос с главой Посольского приказа думным дьяком Ивановым. Но зачем он приходил к дьяку Виниусу?.. Правда, они с давних пор знакомы и были дружны.

— Я, кажется, догадываюсь зачем. — Готфрид пристально посмотрел на Петра.

— Зачем?

— Дьяк Виниус по дружбе к твоему батюшке хочет спрятать тебя от расспроса и пыток боярина Языкова. Поэтому, видимо, и решил послать с помясами на сбор трав. Ведь каждую весну Аптекарский приказ отправляет своих травников на Север, в Тайгу, в Украину, а иногда за границу — на заготовку или на закупку лекарственных растений.

— И когда меня могут отправить?

— Все зависит от того, за каким сбором тебя пошлют. Потому что одни травы собирают до цветения, другие во время цветения, плоды и корни — осенью. Вот, например, буквица черная — трава, из которой приготовляют мягчительные настои и полоскания для очищения легких. Эту траву собирают ранней весной, потому что ее молодой стебель содержит сладкую слизь, а уже созревший — едкую, наркотическую, не пригодную для лечения. В Москве и окрест снег едва сошел, а там, куда тебя пошлют, уже давно все цветет. Наверное, будете собирать шалфей, адонис и донник — то, чего сейчас нет в хранилищах ни в царской аптеке, ни у нас здесь. А отправить тебя могут в любое время, могут сказать: выезжай утром.

В этот момент послышались глухие, монотонные удары колокола Ивана Великого.

— Что это? — прислушиваясь, спросил Петр. — Никак Иван Великий звонит? И звонит как-то странно.

— Да, на набат не похоже. Уж больно тоскливо звучит.

Готфрид позвал сторожа:

— Ивашка, выглянь на улицу, узнай, отчего так печально звонит колокол.

Когда сторож вернулся, его лицо было бледнее занавеси, отделявшей докторскую палату от лекарственного зала.

— Ты чего так побледнел? Что случилось?! — спросили его друзья.

— Горе-то какое! — обливаясь слезами, сообщил сторож. — Царь-батюшка помер! — И он прямо в сенях упал на колени и стал дрожащей рукой неистово креститься и молиться Спасителю. Выйдя на улицу, юноши увидели, что Ильинка и прилегающие к ней переулки были уже запружены народом, который на печальный звук колокола стекался к Красной площади. Многие, останавливаясь напротив церкви Ильи Пророка, падали ниц и в голос причитали: «На кого ты нас, несчастных холопов твоих, оставил? Как же мы теперь без тебя, наш царь-батюшка, жить-то будем?» И люди неистово били земные поклоны, молились, потом поднимались и устремлялись в Кремль, к царскому дворцу, чтобы проститься с государем.

— Пойдем и мы простимся с царем-батюшкой, — предложил Петр и, выйдя из дверей, хотел уже слиться с проходящей мимо толпой.

— Ты что! — остановил его Готфрид. — Тебе нельзя отсюда уходить. А если схватят и отведут в съезжую избу, кто тогда сможет тебя оттуда вызволить?

— Ты прав, нужно ждать. Тогда помолимся здесь. — Петр повернулся к церкви Ильи Пророка, опустился на колени, прочел молитву за упокой души усопшего и трижды осенил себя крестом.

Готфрид по лютеранскому обычаю, который не предусматривает молитвы об усопших, а лишь упоминание о них, прижал сложенные руки к груди и молча помолился.

Не прошло и полутора часов после первых ударов большого колокола, как в дверях появился доктор Блюментрост.

— Gott sei Dank sie sind beide hier (Слава Богу, вы оба здесь), — сказал он и расположился на лавке лекарственного зала. Посмотрел на Готфрида и чуть продолжительнее — на Петра. — Gott sei Dank, царь Федор Алексеевич скончался в спокойствии и безболезненно. Да упокоит Господь его душу, — тихо сказал он и по-католически, большим пальцем, совершил малый крест (перекрестить лоб, рот и сердце).

— Пока мы боролись с опухлостью ног царя, Милославские и Нарышкины по разным углам собирали своих сторонников, — стал рассказывать доктор о том, что делалось в последний день жизни Федора. — Конечно, не только мы — все знали, что спасти государя невозможно и что конец скоро.

Боярин Языков ни к одной родне прямого отношения не имел, но многие все равно подходили к нему, советовались, исподволь спрашивали: «Не слыхивал ли он, кто и кого предлагает царем — мальца десятилетнего Петра или Ивана, хоть и больного, но удобного. И по тому, в какой форме задавался вопрос, Иван Максимович мог четко распознать складывавшуюся расстановку сил при дворе.

Петр и Готфрид внимательно слушали Блюментроста, но не понимали, почему он им говорит про какие-то дворцовые интриги, которые происходили еще при не остывшем теле почившего царя. Но по мере дальнейшего рассказа картина для них стала проясняться.

— Пытаясь усилить лечебные свойства пластыря, чтобы он лучше оттягивал воду с опухлых ног, — продолжал доктор Блюментрост, — мы несколько раз меняли рецептурную пропись, добавляя в заготовку то одну, то другую траву. Боярин Языков все это время находился неотступно при нас. И внимательно следил, какие травы мы добавляем, что с чем смешиваем, спрашивал, есть ли в этих добавках кислая трава. Еще до кончины царя он меня спросил, о какой такой кислой траве, мы с доктором Ван дер Гульстом упоминали в своих лекциях о галерных рабах, которых лечили от скорбута, о чем на испытании говорил студиоз Постников. Я ему отвечал, что это были обычные зеленые салатные листья. Он спросил, почему этих листьев мы не даем царю? Я ответил, что царь получает эти листья — только в измельченном виде. Но он мне не поверил. А через некоторое время наклонился ко мне и шепотом, прямо в ухо, зло так сказал: «Если ты, Блюментрост, что-нибудь скрываешь, — берегись! Рано или поздно я получу царское повеление учинить расспрос иноземным докторам. Попасть в съезжую избу просто — выйти из нее сложно. Но студиоз Постников мне все расскажет».

Готфрид с Петром испуганно переглянулись.

— Учитель, а почему боярин Языков не верит тебе и думает, что вы все что-то скрываете?

— Мой мальчик, — тяжело вздохнул доктор Блюментрост, — только три часа назад боярин Языков был могущественнее любого другого боярина, и его боялась почти вся Московия. А со смертью царя он остался не у дел, и его роль свелась к роли распорядителя на погребении. Я боялся, что еще до того, как царь отойдет, он пошлет за тобой караул. Но Gott sei Dank, ему сейчас не до тебя. Наблюдая за нами, он прислушивался к доносившимся из тронной палаты возгласам и крикам. Там Милославские и Нарышкины лаялись друг с другом, доказывали каждый свое верховенство и обсуждали, кого объявлять царем. Языков должен был уловить, на чьей стороне сила, и вовремя примкнуть к тому крылу. Я понял, что сейчас он тебя не тронет, поэтому стал думать, как тебя обезопасить. Будь добр, Готфрид, принеси мне чашу воды.

Доктор сделал несколько мелких глотков, вынул из-за обшлага тончайшую ткань и промокнул ею губы.

— Как только царь Федор испустил последний вздох, — продолжал свой рассказ Блюментрост, — к Языкову сразу же подошел патриарх Иоаким. Они отошли в сторону и, опасливо оглядываясь, о чем-то некоторое время разговаривали. Я заметил, что после кончины царя мы уже никого не интересовали. Доктор фон Гаден красноречивым взглядом дал мне понять, что он завершил свою работу и хочет уйти. Я так же взглядом ответил, что не являюсь в данный час его начальником и он вправе поступать, как хочет. Собрав все свои пластыри и масла в сумку, он тихо и незаметно вышел. Следом за ним, так же незаметно и ни с кем не прощаясь, спальню царя покинули остальные доктора. Последним из царских покоев ушел я. Когда я проходил мимо патриарха и Языкова, они даже не посмотрели в мою сторону, так были поглощены разговором. Но, поравнявшись с ними, я намеренно приостановился, полагая, что боярин окликнет меня и задаст какие-нибудь вопросы, например, почему все доктора покинули почившего царя. Однако мне показалось, что он намеренно отвернулся от меня и очень тихо стал что-то говорить патриарху. Медленно от них удаляясь, я услышал всего несколько фраз, но эти фразы прояснили для меня всю картину. «Отче, — говорил Языков, — сам-то ты за кого, за Петра или Ивана?» Патриарх, скосив глаза в сторону тронной палаты, в которой собралось многочисленное семейство Милославских, так же тихо, сказал: «Если крикнуть Ивана, Софья загребет под себя всю власть. В этом ей помогут ее дядья Милославские. А ты понимаешь, Иван Максимович, что тогда с тобой будет — в ссылку полетишь. Меня тоже, конечно, прижмут, землю могут отнять…» — «Тогда, отче, кликай перед народом Петра, а я пока Алешку Лихачева и Ваську Голицына подготовлю…»

— А когда я уже спускался с красного крыльца, из плотно стоявшей возле него толпы, словно червь из земли, выполз подьячий Аптекарского приказа, поклонился и сказал, что дьяк Андрей Андреевич Виниус просит меня зайти к нему по неотложному делу.

— Странно, — удивился Готфрид.

— Что странно? — не понял Блюментрост.

— Сегодня утром у Виниуса был отец Петра дьяк Постников.

— Андрей Андреевич сказал об этом, это мне известно. Но что они бывшие сослуживцы по Посольскому приказу, для меня было новостью. Вот так и бывает в жизни: «Мир тесен, а нить тонка». Оказалось, что дьяк Постников пожаловался Виниусу на боярина Языкова, будто бы тот хочет вызвать на расспрос его сына Петра по делу о траве. Дьяк Виниус спросил меня, о какой траве идет речь. Я рассказал всю историю с кислой салатной травой, о которой Петр в своем ответе упомянул царю. Сначала дьяк Виниус от души посмеялся, а когда представил себе, что боярин Языков теряет со смертью царя, понял: тот готов был уцепиться за любую возможность, лишь бы продлить уже определенные Богом дни жизни царя.

— И что же сказал дьяк Виниус, дядя?

— Он сказал…

Но в этот момент со стороны Красной площади послышались гул толпы, а затем крики: — «Хотим Петра! Пусть царем будет Петр!»

— Что это? — чуть ли не одновременно воскликнули все трое. Они прислушались. Народ продолжал скандировать: «Хотим Петра на царство!»

— Никак народ выбор делает, — проговорил доктор Блюментрост с тревогой в голосе. — Требует посадить на царство малолетнего Петра. Значит, Нарышкины победили?

— А что, учитель, Нарышкины хуже Милославских? — спросил Петр.

— Разницы между ними нет, мой мальчик. Но если победили Нарышкины, то у власти опять останется боярин Языков. И тогда трудно сказать, что будет со всеми нами.

— Ты не договорил, дядя, что же сказал дьяк Виниус? — выводя доктора Блюментроста из задумчивости, повторил свой вопрос Готфрид.

— Да, — проговорил доктор, как бы приходя в себя. — Андрей Андреевич сказал, что мы правы, опасаясь этого, все еще всесильного, человека. И нужно сделать все, чтобы уберечь Петра от пыток.

Доктор Блюментрост взял со скамьи чашу с водой, сделал два глотка, поставил ее, поочередно посмотрел на Готфрида и Петра и продолжил:

— Оставив меня на некоторое время одного, Андрей Андреевич куда-то вышел, а когда вернулся, в руках держал два листа бумаги. Он протянул мне один из них: — «Вот, прочти».

— И что это были за листы, учитель? — не без испуга в голосе спросил Петр.

— Это была царская грамота о ягодной повинности.

— Я слышал о такой грамоте, — сказал Готфрид. — В прошлом году помясы, которых отправляли на сбор трав, тоже их получали.

— Правильно, племянник.

— А что в ней написано? — поинтересовался Петр.

— В ней написано следующее, — Блюментрост вынул из-за левого обшлага названную бумагу и прочел:

«Воеводам и всем их подчиненным строго предписывается прислушиваться к просьбам направленных в его воеводство аптекарей, травников и помясов. Оказывать им всестороннюю помощь и спомогательство в собирании лекарственных трав. А чтобы в травном собирании не упустить время, то без промедления давать им в помощь от мала до велика крестьянских детей. В случае не успеха миссии по сбору для царской аптеки лекарственных трав воеводе придется внести в царскую казну 100 рублей штрафа. А помощники, которые царское жалование будут пропивать и бражничать в кабаках, и вместо лекарственных трав собирать будут травы гнилья или противолечебные травы, будут биты кнутом или посажены в тюрьму».

— А что было во второй бумаге? — спросил дядю Готфрид.

— Вторая бумага — это второй экземпляр грамоты.

— А для кого дьяк Виниус приготовил эти бумаги?

Блюментрост встал с лавки, прошелся по лекарственному залу и, остановившись напротив обоих ребят, сказал:

— Одна бумага предназначена Петру, другая, — он сделал паузу, — другая, Готфрид, тебе.

Готфрид отпрянул и всплеснул руками:

— Как, и я тоже еду?

— Да, мой племянник, ты тоже едешь. Тебя дьяк Виниус как одного из лучших знатоков лекарственных трав назначил главным сборщиком. Стрельцы, которые были назначены первоначально, прибудут позже.

— Куда мы выезжаем, дядя?

— В Белгородское воеводство, в городок Верхососенск к городскому воеводе Савелию Поляновскому.

— Почему туда?

— Как мне сказал доктор фон Гаден, который в бытность свою студиозом в братской школе-коллегиуме, и не единожды собиравший в тех местах лечебные травы считает, что самый лучший степной шалфей, весенний адонис и белый донник растет в низовьях реки Оскол, в его пойме. А это уже за пределами засечной черты, на территории дикого поля. Засека там слабая, народ более всего ссыльный, оседлых мало, поэтому иногда случаются татарские набеги. Но будем надеяться, что воевода озаботится вашей безопасностью.

— А когда нужно ехать?

— Выезжаете завтра. Поэтому в лекарскую школу не приходить, в Кремле не показываться. Из дому придете сразу на Рязанское подворье, где в первом часу дня вас будет уже ждать рогожная повозка. Ты, Петр, с собой берешь свою сумку с инструментами, она тебе там понадобится. А ты, Готфрид, захватишь травник Кульпепера для сличения трав, необходимый набор аптекарской посуды, и на всякий случай сбор лекарственных трав для приготовления декокта для унятия боли. Перед отъездом от подьячего Аптекарского приказа получите на первое время денежное жалование, проезжие грамоты, царские грамоты, список лекарственных трав и сопроводительную бумагу за подписью боярина Василия Федоровича Одоевского для воеводы. Надеюсь, ваше путешествие не продлится больше месяца, а к этому времени, думаю, боярин Языков успокоится, получив хорошее место по службе.

Дав юношам еще несколько наставлений, доктор Блюментрост отпустил их по домам.

Утро следующего дня выдалось пасмурное. Ночной дождь закончился, и небо было покрыто рваными, свинцового цвета, тучами, между которыми проглядывалась голубизна чистого неба. Погребение царя по православному обычаю было назначено на седьмой час дня. Но, несмотря на это, улицы с первыми лучами солнца были уже полны народа.

Петр собрал все необходимое перво-наперво тетрадные листы, в которых было много записей и рисунков, сумку с хирургическими инструментами и перо с чернильницей. Попрощался с прислугой — Глашкой и Миколой, которые сунули ему в руки туесок с домашней едой, выслушал наставления тятеньки Василия Тимофеевича, — большого знатока посольских переездов, и зашел в светелку к матушке, почему-то захворавшей накануне его отъезда. Прильнув к груди Петра, Марфа Антуфьевна зарылась лицом в его кафтан и зарыдала. Сын, обхватив ее голову руками, успокаивал матушку как мог. Наконец, утерев слезы платком, но все еще продолжая всхлипывать, она проговорила:

— Сынок, почему ты так легко одет, возьми с собой опашень, не ровен час, остынешь.

— Маменька, — проговорил Петр, подходя к двери, — там, куда я еду, уже тепло и нет снега.

— Господи, увижу ль я снова своего кровиночку! — И она трижды перекрестила уходящего сына.

Потрепав на прощание щетинистые морды собак, Петр открыл калитку, но, переступая деревянный порожек, обернулся. В окне матушкиной светелки и в окне рабочей горницы отца он увидел милые сердцу родные лица, одно из которых было сурово-печальное, а другое нежное и несчастное. Петр поднял руку и слегка, так чтобы не показать своих чувств, махнул им.

Народ, большей частью это были стрельцы различных полков, перемешивая сапогами раскисшую дорожную грязь, с возбужденными и в тоже время угрюмыми лицами шел в сторону Кремля, чтобы проститься с почившим государем.

Повозка, покрытая рогожей, уже ожидала у крыльца лечебных палат. Готфрид еще не пришел. Подьячий Аптекарского приказа, удостоверившись, что перед ним ученик лекарской школы Петр Постников, передал ему под роспись все необходимые бумаги и денежное жалование, которого должно было хватить на переезд из Москвы до Белгорода. В сопроводительной бумаге сообщалось, что ученики лекарской школы Аптекарского приказа (числом столько-то) направляются в Белгородское воеводство на сбор для царской аптеки лекарственных трав и растений. Сообщалось также, что они поступают в воеводское распоряжение на полное довольствие с выдачей ученикам достаточного денежного жалования на ежедневное кормление. Готфрид подошел в тот момент, когда Петр уже прятал в сумку полученные документы и деньги.

Когда повозка выехала на Мясницкую, Постников вдруг вспомнил слезы матушки и наставления переживавшего в душе разлуку с сыном батюшки. На его глаза непроизвольно навернулись слезы.

Он приподнял полог рогожи, посмотрел назад и незаметно для Готфрида, опять помахал рукой в направлении своей усадьбы.

Конец первой книги