Доктор Маклауд и мистер Холмс

Глава 1. Знакомство. 1864 год

— Хадсон!

Полнейшее молчание.

— Хадсон!

Абсолютная тишина, насколько она вообще возможна в Лондоне. Где-то на улице стучат колеса кэбов о камни мостовой, кричат мальчишки-газетчики и бьют часы на колокольне недалекой церкви. Однако звуки, рожденные именно в нашем доме, отсутствуют, за исключением разве что тиканья часов.

Я отложил свежую почту и отправился искать Хадсона. Первым делом выглянул во двор, и конечно, он там и обнаружился: сидит себе на табуретке под платаном, читает мою газету и курит мою сигару.

— Еще кофе, сэр? — соизволил он оторваться от чтения. Газету он прятать не стал, а сигару для приличия где-то за газетными листами все-таки спрятал.

— Ко мне сегодня должен прибыть новый ученик, — сообщил я. — Приготовь комнату и позаботься о питании. Ну о прочем, что понадобится.

— Угу, сэр. Что-нибудь еще, сэр?

— Что-нибудь интересное в газетах?

Хадсон, скривив рот, выразительно покачал головой:

— Ничего, сэр.

— Тем не менее, поразмысли о том, куда бы нам вывести юношу на экскурсию. Надо будет хотя бы мельком ознакомить его с культурной жизнью столицы.

— Ньюгейт и Бедлам, сэр, — без размышлений отозвался Хадсон. — Куда уж культурнее!

— Мне эти достопримечательности уже надоели, — отозвался я. — Проведешь экскурсию сам.

Хадсон пожал плечами: трудности его не волновали.

Я посмотрел на небо. Вчера вечером в долину Темзы пришел сильный ветер и за ночь разогнал над городом и дым, и туман. Увы, недавно ветер стих, и безоблачное небо опять начали пачкать дымы тысяч лондонских печей. Мгла, почти всегда закрывающая огромный город от лучей солнца, на глазах сгущалась.

— Эх, какое утро кончилось! — Хадсон, посмотрев вверх, свернул газету и ткнул под мышку, а сигару, забыв деликатность, сунул в угол рта. — Это проклятый город, — изрек он и подхватил табуретку, чтобы занести ее на кухню. — Когда, вы говорите, явится ваш ученик?

— Должен был появиться минуту назад, — ответил я.

— Ну, значит, часа полтора у нас еще есть, раньше не появится, — оптимистично заключил Хадсон.

Опровергая его слова, тренькнул дверной звонок. Надо сказать, что первый этаж мы делим с магазинчиком ювелира, так что человек, входящий с улицы, оказывается в небольшом тамбуре, в боковой стене которого дверь в магазин, а прямо по курсу дверь, на которой прибит номер 221б. Чаще всего посетители сворачивают, и тогда звонит второй колокольчик, а вот когда нет, то это к нам.

Хадсон, уже тащивший табурет в кухню, досадливо остановился.

— Сам открою, — сказал я, пересек узкий холл и распахнул дверь.

— Добрый день, — не очень уверенно сказал стоящий на пороге юноша. — Моя фамилия Холмс. Мне назначена встреча с доктором Маклаудом.

— Проходите, — пригласил я и запер за ним дверь. — У вас есть привычка пить по утрам кофе или вы предпочитаете эль?

— Я уже завтракал, сэр, — застенчиво пробормотал юноша, поднимаясь за мной в столовую.

— Чашка кофе — это не завтрак, а несколько минут райского блаженства, — объяснил я. — Впрочем, не уговариваю. Ваше пальто вы пока можете положить на тот стул, а вот сюда садитесь. Ваши наставники, вероятно, полагали кофе ядом.

— Скорее, ненужным излишеством, — поправил юноша, снимая пальто. — Но если вы предлагаете выбор, я бы предпочел попробовать кофе.

Я наклонил стоящий над спиртовкой кофейник, налил и передал ему чашку и пододвинул поближе к нему блюдо с печеньем.

— Я прочитал сообщение, что вы должны приехать, буквально несколько минут назад. — Я налил кофе себе и сел напротив. — Вы на пару минут опоздали — возникли проблемы с адресом?

— Нет, сэр. Когда я обнаружил, что на Бейкер-стрит всего 84 дома, я обратился на почту за подсказкой и появился бы у ваших дверей вовремя.

— Что же случилось? — поинтересовался я.

— Ко мне обратилась пожилая леди с просьбой помочь ей перейти улицу, — поведал юноша. — Мне все равно было по пути, так что я перевел ее. А потом лишние минут пять потратил на то, чтобы объяснить полисмену, что я не имею к леди претензий. Леди была слишком огорчена, когда я поймал ее руку в своем кармане, и подняла лишний шум, — сокрушенно добавил юный мистер Холмс.

— Стареет Милашка Пэтти, — со вздохом проронил Хадсон, прислонившийся к дверному косяку. — Дать себя поймать деревенскому школьнику!

— О нет! — оглянулся мистер Холмс, вступаясь за честь дамы. — Просто у меня есть брат... младший, — уточнил он, — который прочитал «Оливера Твиста» и решил потренироваться... — тут он не стал уточнять, и так все было ясно, в чем и на ком решил тренироваться младший братишка юного мистера Холмса. — Поэтому получилось так, что я тоже натренировался... обнаруживать, когда он тренируется.

— Полезные умения, — похвалил я. — А вскрывать сейфы ваш брат, случаем, не тренировался?

— У нас в деревне редко встречаются сейфы, сэр, — с сожалением доложил юный мистер Холмс.

— Хадсон, выберите время в своем расписании — час в день мистер Холмс будет упражняться в слесарном деле.

— Да, сэр. У меня как раз есть парочка хороших ящиков... — отозвался Хадсон.

— То есть вы меня берете? — настороженно уточнил юный Холмс.

— Беру. И даже даю вам время передумать. Если вы в течение следующих трех суток выскажете желание уехать в Германию — или куда там вы собирались поехать перед колледжем — можете уезжать, на вашем будущем послужном списке это не отразится.

Юноша не стал меня уверять, что не передумает, и это уже было хорошим признаком.

— Как вам кофе? — спросил я.

— Вкусно, — неискренне отозвался он.

— Да, с первого раза он мало кому нравится, — согласился я. — Хадсон покажет вам вашу комнату.

Юноша встал, одернул сюртук, взял со стула свое пальто и проследовал за Хадсоном. Я поднялся к себе в комнату чуть погодя и услышал, как Хадсон объясняет:

— Это газовая лампа, учтите. Нельзя задувать, надо прикручивать вот этот краник.

— Да-да, я понял...

— А лучше вообще не включайте, а то ночью дышать нечем будет. Лучше свечку зажечь, право слово. За вашим багажом я сейчас пошлю, давайте вашу квитанцию, — продолжил Хадсон тем же скучным тоном. — И можете особенно свои вещички не раскладывать, все равно через два дня сбежите.

— Вы полагаете? — проронил рассеянно юноша. — Скажите, а насчет стирки... — решил уточнить он, не увидев в спальне бельевой корзины.

— Грязное белье кидайте в желтую корзину в ванной, — подсказал Хадсон и добавил с неподдельной гордостью: — У нас есть ванна, мистер Холмс.

Ох, сколько спеси! — а два года назад, помнится, безбожно ругался, когда я затеял в доме перепланировку. Зачем, мол, лишнюю мокрость в доме разводить, в Лондоне и так везде плесень. Брюзжал не переставая, пока в доме возились водопроводчики, а сейчас часами может валяться в горячей воде, читая ньюгейтские романы. И я его ничем не могу укорить, потому что привычку читать в ванне он подхватил от меня.

Я взял у себя в спальне забытую там записную книжку и, выходя, позвал:

— Мистер Холмс, нам пора ехать. Хадсон, мы в Бартс.

Юноша безропотно последовал за мною. Еще более безропотно он следовал за мной, когда вечером мы вернулись. Был мистер Холмс сейчас малость зеленоват, но, судя по недовольному взгляду Хадсона, явно недостаточно. Впрочем, он достиг должной кондиции, когда вышел к ужину — посмотрел на блюдо с мясными закусками, схватился за рот и опрометью удалился куда-то в сторону мест уединения. Так что ужинал я один.

Утром юный мистер Холмс спустился к завтраку заметно посвежевшим, но очень задумчивым. Он налил себе кофе, в молчании выпил, некоторое время гипнотизировал тарелку с копченой селедкой, а потом решился спросить:

— Если я хочу задержаться в этом доме, я должен выбрать профессию медика?

— Нет, это необязательно. Но мне бы хотелось, чтобы вы научились относиться к мертвым без излишних эмоций.

— О, я попробую, — задумчиво промолвил юный мистер Холмс. — Сегодня мы снова посетим анатомический театр?

— Нет, сегодня вы поступаете в распоряжение Хадсона.

Хадсон отклеился от дверного косяка и шагнул вперед.

Юноша оглянулся и, должно быть, что-то прочел в приветливом лице Хадсона.

— Тогда я все-таки чего-нибудь съем, — со вздохом сказал мистер Холмс.

*

Для обложки и в качестве заставки к первой главе использована картина "Вестминстер, здание Парламента и Вестминстерский мост, вид с реки", 1872 г., масло и холст, Джон Андерсон.

под платаном - в рассказе "Загадка Торского моста" указано, что в дворике дома Бейкер-стрит, 221б рос платан.

Ньюгейт и Бедлам

Ньюгетская тюрьма (Newgate Prison) — главная тюрьма Лондона на протяжении 700 лет, с 1188 по 1902 годы. Расположена была у северных, или Новых, ворот лондонского Сити, в непосредственной близости от уголовного суда Олд-Бейли, откуда в тюрьму перевозили приговорённых к смертной казни.

Бедла́м (англ. Bedlam [ˈbɛdləm], искажённное от англ. Bethlehem — Вифлеем; официальное название Бетлемская королевская больница — англ. Bethlem Royal Hospital), первоначальное название — госпиталь святой Марии Вифлеемской, психиатрическая больница в Лондоне (с 1547).

Название Бедлам стало именем нарицательным, вначале — синонимом сумасшедшего дома, а позже — словом для обозначения крайней неразберихи и беспорядка из-за творившегося там в XVI веке беспорядка.

Мгла, почти всегда закрывающая огромный город от лучей солнца

«Рано утром, до того как трубы зданий и фабрик, железнодорожных машин и пароходов успеют заполнить воздух дымом, Лондон представляет необычное зрелище. Он выглядит чистым. Здания имеют приятный вид; утреннее солнце золотит грязную акваторию Темзы; арки и быки мостов выглядят легче и не столь неуклюжими, как днем, да и публика на улицах тоже весьма отличается от прохожих, которые переполняют их в более поздний час», — писал в 1850-х годах немецкий путешественник Макс Шлезингер.

Подобное состояние лондонских улиц бывало также по воскресеньям в теплые летние дни, когда фабрики были закрыты, и уголь жгли только на кухнях жилых домов. В остальное время дымный туман висел над Лондоном, даже когда настоящего тумана не было. Он мог иметь различный цвет: синеватый, грязно-серый или даже бурый, и приносил с собой резкий неприятный запах. Чтобы описать такой день, когда на уровне земли не было никакого тумана, а солнце закрывалось фабричными дымами, современники Холмса использовали такие термины, как «дневная тьма» (day darkness) или «верховой туман» (high fog). В «Этюде в багровых тонах» днем, когда улицы не были затянуты туманом, инспектор Лестрейд вынужден зажечь спичку, чтобы продемонстрировать Холмсу надпись на стене пустого дома.

(цитата из книги Светозара Чернова "Бейкер-стрит и окрестности", далее будет поминаться как СЧ)

Слово "смог" для данного явления в то время еще не употреблялось, оно возникло в 1903 году.

Если же к смогу добавлялся туман, видимость падала почти до нуля.

В 19 веке для характеристики своего особенного тумана лондонцы использовали выражение "гороховый суп" - такой же желтый и густой, подразумевали они.

первый этаж мы делим с магазинчиком ювелира

Авторы следуют гипотезе СЧ, который предполагает наиболее вероятным адресом Шерлока Холмса дом 72 по Бейкер-стрит. В указанное время в первом этаже дома 72 находилась ювелирная лавка.

есть привычка пить по утрам кофе или вы предпочитаете эль? - в то время в Англии не было традиции начинать день с чашечки чая.

"Спросить чашку чаю значило бы сразу обнаружить свое женское естество. Что же касается эля, то его пили даже школьники, как оно и описано во многих случаях у Диккенса" - немного обкорнанная цитата из книги Дж. Каминга Уолтерса "Ключи к роману Диккенса «Тайна Эдвина Друда»"

всего 84 дома - в тот период, когда на Бейкер-стрит жил Шерлок Холмс и и за двадцать лет до того, как он там поселился на улице было только с 1 по 42 дом по одной стороне и с 44 по 84 по противоположной (почему-то не было 43 дома)

который прочитал «Оливера Твиста» - в одной из глав романа Диккенса описывалась "школа" карманников.

У нас есть ванна - действительно, повод для гордости: в то время подавляющее количество лондонцев мылось в тазиках. И, к слову, поминаемая иной раз в викторианских романах сидячая ванна - тоже тазик, куда помещается разве что задница, а ноги остаются на полу:

фоточка сворована из ЖЖ b-a-n-s-h-e-e

Авторы решили не издеваться над героями и снабдили их полноценной ванной, какие в то время только-только начали вторгаться в лондонские дома.

ньюгейтские романы - тогдашние аналоги детективных романов и криминальных боевиков.

в Бартс - в госпиталь святого Варфоломея, расположенный в лондонском Сити. Не знаем, как тогда, а сейчас это старейшая в Великобритании больница, которая не поменяла своего места со дня своего основания. Основали госпиталь в 1123 году.

*

и на всякий случай предупреждаем, что попозже роман будет переведен в платный режим.

Глава 2. Бейкер-стрит и окрестности

Бейкер-стрит в качестве адреса звучит не так благородно и фешенебельно, как Гросвенор-сквер, однако я не жалуюсь. Это отнюдь не трущобы, дома здесь добротны и солидны, народ селится в основном зажиточный, и магазины в первых этажах эту зажиточность отражают: ювелиры, портные, каретники, мебельщики... Последнее время улицу начали обживать представители новомодного искусства фотографии, и на мой взгляд, для такой недлинной улицы, как наша, их становится многовато.

Район наш сравнительно новый, расчерченный на правильные прямоугольники, никаких таких средневековых кривых улочек и в помине нет. Впрочем, если касаться Лондона в целом, то истинно средневековой застройки здесь почти не осталось: город основательно расчистил Великий пожар 1666 года. С той поры все вокруг постоянно строится и перестраивается, так что любителям архитектурной романтики лучше обратить взоры в иные места, а у нас на Бейкер-стрит скучно: обычные «террасные» дома, как это называют в Лондоне. Еще в конце восемнадцатого века здесь были загородные пустыри, но в те года и населения-то в Лондоне еще было меньше миллиона, а сейчас мы разменяли уже пятый миллион, и стали, как уверяют статистики, самым большим городом в мире. И весь этот народ должен где-то жить, город пухнет как на дрожжах, и наша улица уже далеко не окраина.

Здесь ходят омнибусы, не так давно открыли станцию метрополитена, и, возможно, скоро будет открыта линия конки, что уже заранее волнует местных обывателей, ибо в ушах добавится металлического лязга, а под ногами — препятствий в виде рельсов. Однако от прогресса никуда не деться: если в ближайшее время не изобретут что-нибудь вроде электрической лошади, то Лондон будет погребен под сугробами конского навоза и сажи. Увы, но экономический подъем и процветание имеют свои темные стороны. Дышать в Лондоне становится все труднее, и даже Хадсон — вот уж до мозга костей горожанин — начал поговаривать о том, что лет через десять купит домишко где-нибудь в Сассексе. И в иные особо туманные дни я с ним глубоко солидарен: ну их к черту, эти блага цивилизации — здоровье дороже.

Но мы-то с Хадсоном люди привычные, а вот на нашего юного друга лондонский туман, желтый и густой, как гороховый суп, производил удручающее впечатление. Он не жаловался, но порой морщился. Хотя, возможно, я ошибаюсь, и его чувства больше относились к той припухлости под левым глазом, которая образовалась после дня, проведенного в обществе Хадсона. Я не стал подробно анализировать его чувства, а просто вывел его погулять. На улице «гороховый суп» не давал разглядеть что-нибудь дальше ближайшего фонаря, но я далеко уводить юношу не собирался, всего лишь немного дальше по улице, до Пормановского базара, который последнее время все чаше называют Бейкер-стритским.

Когда базар только затевался, там торговали скотом, лошадьми, экипажами, упряжью и всяким таким сельскохозяйственным снаряжением. Потом наш район отдалился от окраин (вернее, наоборот, окраины отдалились от нас), скот гонять стало неудобно, базар начал искать других арендаторов торговых площадок. Одно время даже искусственный каток там устроили — для любителей кататься по слою сала, потому что никаких машин, создающих лед, тогда еще не изобрели.

Афиша катка Бейкер-стрит-базара, работавшего с 1842 по 1844 годы и картинка из The Illustrated London News, 23 февраля 1843.

Теперь там все еще продают кареты, но и другие магазины появились, так что наш базар мало чем отличается от обычных торговых пассажей.

Задние части трех домов, глядящих на Бейкер-стрит, устроители базара объединили в просторную галерею, где разместился музей восковых фигур мадам Тюссо. Туда-то мы с юным мистером Холмсом и направились.

Madame Tussaud's exhibition, Baker Street. Thomas Hosmer Shepherd, 1793-1864

Мы поднялись по лестнице, и оказались в анфиладе, где с первого взгляда было трудно разобрать, кто живые люди, а кто — восковые фигуры, но потом становилось понятно, что восковые — стоят на небольших возвышениях и совершенно безразличны к происходящему вокруг, а живые с интересом рассматривают королей и королев, принцев и государственных деятелей.

— Не думаю, — проронил юный мистер Холмс, остановившись в паре ярдов от королевы Виктории, — что у меня будет возможность подойти к ее величеству так близко. Так что я вполне понимаю, почему люди платят — чтобы приобщиться к высшему свету...

Я ухмыльнулся. Юноша явно хотел сказать что-нибудь умное и, похоже, никак не мог придумать — что.

— Скажите, мистер Холмс, — спросил я. — А чем вы хотите в жизни заниматься? Я не о профессии. И даже не о хобби... ну знаете, например, этих наших сельских священников, которые после службы бабочек ловят или там останки допотопных зверей ищут? Я о том, что вам нужно, чтобы чувствовать себя живущим полной жизнью? Можете даже что-нибудь глупое сказать, меня глубина ваших помыслов не интересует.

— Глупое? — юный Холмс глянул на меня с прищуром, призадумавшись на несколько мгновений. — Если глупое — то я хочу все знать. Не в том смысле, что я хочу быть ходячим справочником, а в том, что я хочу постоянно узнавать что интересное, и меня мало волнует, насколько это можно применить в жизни. Бабочки, допотопные звери, каков рекорд скорости паровоза, на какой постели спал Наполеон, зачем вы потрошите трупы, если все равно никого не лечите...Откуда мне знать, что мне покажется интересным через минуту, или через день, или через год?

— На какой кровати спал Наполеон, мы сейчас узнаем, — промолвил я, потому что мы приплатили дополнительно по полшиллинга, чтобы попасть в Наполеоновскую комнату и Камеру ужасов.

Кровать бывшего французского императора юношу не впечатлила, да оно и понятно: без романтического ореола европейского тирана она была всего лишь скромным складным походным ложем. Карета, выставленная здесь же, вдохновляла воображение куда больше, хотя тоже была довольно скромна. А уж демонстрация зубной щетки, принадлежавшей когда-то корсиканскому злодею, была верхом неприличия: мне бы, например, не понравилось, если б моя зубная щетка выставлялась на всеобщее обозрение. Юный мистер Холмс, похоже, тоже вообразил, что это его интимные вещи выставлены в музее, и скривился.

- Зря потратили деньги, - пробормотал он еле слышно.

Он, правда, задержался на несколько минут, рассматривая Наполеона и герцога Веллингтона, но потом пожал плечами, и мы перешли в Камеру ужасов. Главный ужас здесь наводили посмертные гипсовые маски и восковые головы, которые обходились без тел и выставлялись на особых витринах под стеклянными колпаками. Это в основном были портреты казненных французских аристократов.

Камера ужасов в музее мадам Тюссо. Карикатура Ричарда Дойля (дяди Артура Конан Дойля)

Впрочем, и для революционеров место в музее нашлось, когда пришел их черед слагать головы на гильотине. Был здесь и Марат, сраженный мадемуазель Корде в ванне, и сама мадемуазель в драматически-трагичной позе. Посетители смотрели на мадемуазель, на Марата, пытались заглянуть под доску, прикрывавшую ванну и обменивались комментариями о развратных французах, принимающих посетителей в неподобающем виде.

«Марат» мадам Тюссо. Фотография 1920 года (одна из самых ранних сохранившихся)

За ширмой, куда женщинам и детям заглядывать не позволялось, была укрыта Анатомическая Венера. Служитель отгонял неподходящих зрителей, а подходящим объяснял, что это пособие для медиков работы знаменитого итальянского скульптора Клемента Сусини, которое должно было демонстрировать строение человеческого тела.

Я застыл, разглядывая прелестную юную девушку, чей внутренний мир был выставлен на потеху праздной публике. В отличие от прочих восковых фигур в этом так называемом музее Венера была создана не для балагана, куда приходят поглазеть всякие неучи. Ей было здесь не место.

Я задумался было, как бы выкупить эту прекрасную деву, но сообразил, что у меня в доме нет никаких условий, чтобы сохранить это чудо. Здесь, по крайней мере, были опытные мастера, знающие, как поддерживать восковые фигуры в должном виде. Хотя, пожалуй, если оповестить кое-каких знакомых, Венере найдется место в более приличном месте.

Я оглянулся. Рядом стоял весьма потрепанный жизнью джентльмен, который сладострастно пялился на обнаженное бедро Венеры, вовсе не обращая внимания на то, что у нее вскрыты живот и грудная клетка. В его внимании было нечто неприятное. Мужчина не должен так смотреть на распотрошенное женское тело, даже если это всего лишь восковая фигура.

Юный мистер Холмс смотрел куда-то между селезенкой и печенью и у меня создалось впечатление, что ему хочется чуть раздвинуть органы руками и посмотреть, что за ними.

— Красиво, чистенько и никаких дурных запахов, — заметил я негромко специально для него.

— Да, — после паузы согласился он.

— Как было бы хорошо, — продолжил я, — если б врачи учились по таким фигурам, а не копались в грязных и вонючих трупах.

— Нет, — ответил с заминкой юный Холмс. — Это, конечно, прекрасная фигура , но...

— Но... — поощряюще пригласил высказаться я.

— Ее нельзя трогать руками или скальпелем, — сказал юноша.

— Что-то я не заметил, чтобы вы желали трогать руками или скальпелем то тело, которое я позавчера вскрывал, — усмехнулся я.

Юноша слегка порозовел.

— Вы забываете, — тем не менее ответил он, — что я медиком становиться не собираюсь. А вот если бы я собирался стать медиком, я бы предпочел учиться на настоящем человеке, а не на кукле. Потому что лечить мне предстояло бы не кукол, а людей.

— К счастью, — добавил я как бы между прочим, — у нас есть для того все возможности, и это благодаря вон тем двум джентльменам, — мы вышли из закутка Венеры и я показал на фигуры, стоявшие среди других под вывеской «Знаменитые убийцы».

— Вы имеете в виду Берка и Хэйра? — уточнил мистер Холмс.

— Именно их. В наше просвещенное время врачей становится все больше, а казнят все реже и реже — так что учебного материала перестало хватать еще в конце прошлого века. Пришлось воровать мертвецов из могил.

— Да, мне рассказывали, — кивнул мистер Холмс. — В наших краях такое редко случалось, потому что до медицинских школ далеко, а вот в Эдинбурге, говорят... Так что не удивительно, что кому-то показалось, что легче живого человека убить, чем искать свежую могилу...

— ... да еще не защищенную решетками, — согласился я. — Поэтому завтра мы с вами будет тренироваться не на куклах.

Мы поглазели еще немного: юноша больше на восковые фигуры, я — на людей, которые их разглядывали и неспешно направились домой. Когда мы спускались вниз по лестнице, в спины нам пристально глядела неприятная на вид старуха — автопортрет мадам Тюссо.

Портрет мадам Тюссо. Рисунок приписывается ее сыну Франсуа, унаследовавшему музей

Мне пришло в голову, что можно написать рассказ о том, как эта восковая кукла днем выбирает из навещающих музей людей, а ночами прилетает в сон намеченной жертвы и заставляет позировать, пока жизнь по капле не растворится в воске. А когда кукла готова, ее ставят в потайную, настоящую камеру ужасов, и заключенная в ней душа обречена навеки томиться в пыльной темноте...

Ах, почему я не пишу рассказов в стиле романтизма? Наверное потому, что человек я бесконечно ленивый.

*

Обратите внимание на карту: ниже Кинг-стрит по Бейкер-стрит в третьем доме от угла есть маленький внутренний дворик, где тесновато для приличного платана. СЧ, вслед за некоторыми другими холмсоведами полагает, что этот дом как раз и есть тот самый, который подразумевается под номером 221б. Будем считать так и мы.

торговали скотом, лошадьми, экипажами, упряжью и всяким таким сельскохозяйственным снаряжением - например, таким:

или таким:

Это паровые сельскохозяйственные машины 1850х годов. Да, продавались в том числе и на Портмановском базаре. Обратите внимание, на последней картинке прототип гусеничного трактора.

Анатомическая Венера могла попасть в музей мадам Тюссо только по какой-либо несчастливо случайности, вроде распродажи коллекций какого-нибудь лорда. Клементе Микеланджело Сусини (1754–1814) был итальянским скульптором, прославившимся своими восковыми анатомическими моделями, ярко и точно изображающими частично рассеченные трупы. Эти модели получили высокую оценку и врачей, и художников. В некрологе его хвалили за «красоту, которую он придавал самым отвратительным вещам».

Глава 3. Госпиталь святого Варфоломея

The courtyard of St Bartholomew’s Hospital in London by Thomas Hosmer Shepherd

Я заметил инспектора Джонса, когда наш кэб притормозил перед аркой, ведущей во двор Бартса. Инспектор предусмотрительно остановился, чтобы брызги грязи из-под колес кэба не замарали его штаны, и я потерял его из виду, потому что экипаж проехал во двор.

— Вон к тем дверям, — указал я кэбмену.

— Ну так и сказали бы, что вам к мертвецкой, сэр, — проворчал тот, останавливая кэб у больничного морга.

Мы с мистером Холмсом покинули экипаж, я расплатился и оглянулся. Инспектор, похоже, направлялся сюда же, но мы не стали его ждать, а вошли в помещение. В коридоре нам встретился доктор Лютер Холден с несколькими студентами Медицинской школы, которым собирался дать урок анатомии.

Luther Holden. Lithograph by T. H. Maguire, 1858. Доктор Холден и помянутый ниже доктор Пэджет во время действия романа работали в Бартсе.

— У нас сегодня есть криминальный труп, — сказал мне доктор Холден после того, как мы обменялись приветствиями. — Убийство, как вы любите. Себе я возьму банальный сердечный приступ, а вон на том столе, — мы уже вошли в покойницкую, и доктор Холден указал на лежащее в дальнем конце помещения женское тело, — любопытный случай остеита, доктор Пэджет просил оставить для него.

Я сходил вместе с ним полюбоваться остеитом. Молодежь подтянулась за нами.

— Из цирка уродов, что ли? — поинтересовался я, разглядывая изувеченное болезнью тело.

— Швея из Уайтчепеля, — объяснил доктор Холден. — Умерла от горлового кровотечения, вызванного туберкулезом. Хотите поприсутствовать при вскрытии?

Я покачал головой:

— Нет, мне бы чего попроще. Уникумы мне не интересны. Вот убийство — самое то. Добрый день, инспектор, — обратился я к Джонсу, появившемуся в дверях. — Вы насчет этого красавца? — я показал на предназначенное мне для вскрытия тело.

— Добрый день, господа, — проговорил инспектор, и подошел посмотреть на лицо трупа. — Да нет, в общем-то. Неизвестный, свидетелей убийства нет, где убийцу искать — непонятно... Типичный висяк. Был бы покойник не нищим забулдыгой — постарались бы опознать, а оттуда уже ниточку раскручивать, а так... — он меланхолично пожал плечами. — Я больше из-за этого, — он показал на «сердечный приступ». — Вот что-то мне не верится, что у Хоба Джонса сердечко было больное.

— Родственник? — осведомился я.

— Благодарение богу, нет! — отрекся от родства инспектор Джонс.

Доктор Холден поднял со стола стопку бумаг, перелистнул и прочитал вслух:

— Уильям Джонс, слесарь, найден мертвым на улице.

— Ага, — подтвердил инспектор. — В нескольких шагах от этого, — он ткнул пальцем в «мой» труп.

— Их нашли вместе? — заинтересовался я. — Ну-ка, инспектор, расскажите подробнее.

— Сначала нашли этого, — инспектор показал на убитого. — Он лежал перед входом в проулочек. А когда заглянули в проулочек, тогда Хоба и увидели. Вроде как он шел себе из любимого паба домой, увидал новопреставленного в луже крови да так испугался, что от испуга богу душу и отдал.

— А вы в это не верите?

— Не тот человек. Вот если его по голове чем тяжелым приложили — это больше на истину похоже. Но я посмотрел — вроде нету ни шишки, ни ссадины. Может, вы что-нибудь углядите.

— Тогда вам, Маклауд, и карты в руки, — решил Холден. — Раз есть такие сомнения, урок анатомии подождет.

Он тут же дал задание ученикам делать зарисовки фрагментов остеитной швеи, чуть было не припряг туда же и мистера Холмса, но тот отбился, заявив что пришел со мной, а последнему из студентов Холден приказал:

— А вы, Тилсон, записывайте ход исследования.

Тем временем инспектор сообщил мне краткие сведения об однофамильце. Уильям Джонс и впрямь был слесарем, но основные доходы получал от редкой специализации: умел вскрывать любые дверные замки и чуть ли не любые сейфы, причем просочиться к заветному сейфу ухитрялся настолько ловко, что прозвище Хоб (хорёк) получил недаром. Понятное дело, при такой профессии иметь слабое пугливое сердце — непозволительная роскошь, так что сомнения инспектора были обоснованы.

Я надел плотный фартук и нарукавники, чтобы ненароком не испачкать одежду и приступил.

— Исследование производится с целью установить причину смерти Уильяма Джонса, найденного на улице... это вы потом у инспектора уточните, где и когда он был найден, — сказал я Тилсону. — Тело лежит на спине и принадлежит мужчине в возрасте... от сорока до пятидесяти, — прикинул я на глазок. — Видимых уродств и повреждений не наблюдается. Есть несколько старых, давно заживших шрамов на руках... скорее от инструментов, как вы думаете, коллега?.. связанных с профессией покойного. Следов драки или избиения — нет. На бедре — гематома размером с куриное яйцо, не свежая, уже с заметной желтизной... скорее всего об угол стола приложился... опасности для здоровья и жизни не представляет.

Я прошелся взглядом до ступней с застарелыми мозолями и ничего настораживающего не заметил. Если Джонса и убили, то ниже пояса причину смерти искать было, пожалуй, бесполезно. Значит, ищем выше пояса.

— Шея... Следов от веревки, провода и тому подобных удавок — не наблюдается. Следов от захвата шеи руками — не наблюдается. Шейные позвонки, скорее, не сломаны, подробнее проверим, когда тело перевернем. Челюсти... последние дни по нижней части лица покойного не били. Свежих сколов зубов — не наблюдается.

— Отравление... — как бы про себя поразмыслил Холден.

— Разве что джином, — пробормотал я. — Кроме запаха джина, никаких химических или подозрительных запахов изо рта не наблюдается.

После того, как я внимательно рассмотрел заметно поредевшую шевелюру покойника, тело перевернули. Здесь тоже не было никаких видимых повреждений кожи и ранений. Шейные, да и прочие позвонки были в полном порядке.

— Значит, все-таки от сердца помер? — уточнил инспектор.

— Мы еще не приступили к вскрытию, — ободряюще молвил Холден. — Ну что, переворачиваем и начинаем? — спросил он меня.

— Погодите, — попросил я, присматриваясь к одной родинке на шедро усыпанной родимыми пятнами разных цветов спине покойника. Взял более-менее чистый кусок ветоши, плюнул на него и с нажимом провел по "родинке". — Вот оно! — на ветоши остались буроватые пятна. — Шило... Стилет, может быть. А может, и вязальная спица. В общем, тонкое орудие, уколовшее прямо в сердце. Настолько тонкое, что когда спицу выдернули, края раны плотно сомкнулись и кровотечение остановилось... Так что поищите вокруг места происшествия шило или спицу, инспектор. Вряд ли найдете, конечно — нормальные люди хороший инструмент не выбрасывают.

— Спица, говорите, — пробормотал инспектор и выложил из кармана на стол металлическую вещицу — четыре кольца для пальцев и к ним что-то вроде рукояти. Рукоять была снабжена шипом длиной в два дюйма.

— Шип коротковат, — оценил я. — Но по толщине — самое то.

— А так? — инспектор нажал кнопку, и из рукояти кастета клинок с щелчком выскочил на всю длину — теперь это был не шип, а стилет.

— А вот так — оно и есть, — сказал я и поднес стилет к глазам, внимательнее рассматривая клинок. — И что-то мне говорит, что вот это бурое — не краска, а кровь нашего мистера Джонса. Что ж вы молчали, инспектор?

— Крови на Джонсе не нашел, — буркнул тот. — Думал, хоть немного, да натечь должно.

— И где кастет обнаружили? — поинтересовался я.

— А в кармане вот у него, — инспектор показал на второй труп.

— Вот как! — удивился я. — Это что же получается: убийца заколол мистера Джонса, сделал несколько шагов — и тут кто-то третий перерезал ему горло.

— Так и получается, — подтвердил инспектор. — И ограблен Джонс не был, а на той улице, сэр, два шиллинга пять пенсов считаются за неплохую сумму. Вот у этого, — инспектор махнул в сторону незадачливого убийцы, — один карман был вывернут, но тоже не ради денег — денежки по земле раскатились. Шесть щиллингов тринадцать пенсов...

— Вот как... — повторил я, глядя на труп убийцы. — Интересные дела получаются, инспектор. Тут вам не просто убийство в драке, сгоряча. Тут вам хладнокровное злодейство. Думаю, с мистером Джонсом мы разобрались, и вскрытие подтвердит мое предположение. Хотя я, знаете ли, имея такой инструмент, — я надел кастет на пальцы, как полагается, — в сердце бы не колол.

Я пододвинул себе мистера Холмса, развернул его к себе спиной и сделал вроде замаха, целясь стилетом в сердце.

— Мое мнение, это ему повезло так удачно попасть, — проговорил я. — Вот задел бы он ребро — и что? Разве что второй убийца рядом с ножом был наготове, добил бы, если что. А я бы, доведись мне кого-то убивать стилетом, колол бы спереди, под ребра и вверх, — я повернул мистера Холмса ко мне лицом и показал замах, — либо сзади в мозжечок. — снова повернул юношу и продемонстрировал направление удара. — Так что я сделал бы вывод, что наш убитый убийца — не профессионал.

— Нам еще только профессиональных убийц не хватало, — проворчал инспектор. — А что еще вы можете о нем сказать, кроме того очевидного факта, что ему перерезали глотку?

— Ну... — я остановился у стола и посмотрел свысока на тело убийцы, — тут кое-что можно сказать, но мне сначала бы хотелось выслушать мнение моего стажера. — Я оглянулся на мистера Холмса. — Давайте, высказывайтесь. Младшие по званию всегда говорят первыми.

Мистер Холмс глубоко вздохнул.

— Производится осмотр тела неизвестного, найденного на улице в нескольких шагах от покойного Уильяма Хоба Джонса, — начал он намеренно рассудительным голосом, явно подражая мне.

— Вы записывайте, Тилсон, записывайте, — вполголоса подсказал своему студенту доктор Холден.

— Тело принадлежит мужчине, предположительный возраст — до тридцати лет, — проговорил Холмс.

— Я бы предположил 25 плюс минус два года, — подсказал я. — Продолжайте.

— Волосы черные, кожа смуглая... черты лица скорее типичны не для Британских островов, а для Средиземноморья.

— Хорошее наблюдение, — одобрил я. — В сочетании со стилетом наводит на мысль об Италии, хотя пока этого со стопроцентной уверенностью утверждать нельзя. Что вы скажете о загаре?

Холмс позволил себе слегка улыбнуться.

— Пожалуйста, сэр, не надо наводящих вопросов. Мне самому интересно, сколько важных деталей я не увижу.

— Прошу прощения, продолжайте.

— Судя по загару и его распределению — перед нами человек, который в Лондоне недавно. Пожалуй, не горожанин. Вот заметный мыс более темной кожи на груди — значит, часто ходил с наполовину расстегнутой рубашкой. По шее тоже проходит линия, разграничивающая кожу с разным загаром, но там не так четко выражена разница, значит, он чаще предпочитал ходить в небрежной одежде, без сюртука и воротничка. Заметна разница в оттенках между кожей выше и ниже пояса — похоже, что иногда ходил и без рубашки. Возможно, моряк? — Мистер Холмс взял руку покойника и рассмотрел ладонь, посмотрел вторую руку. — Определенно нет. Можно было бы сказать, что это рука джентльмена, но в сочетании с любовью к незастегнутым рубашкам... скорее, не джентльмен, а просто бездельник. Хотя, возможно, в Италии таковы джентльмены, — Холмс посмотрел на ноги мертвеца, — что могут себе позволить изредка ходить босиком — как видите, верхняя часть ступней загорела и щиколотки тоже посмуглей, чем кожа ближе к колену.

— Хорошее наблюдение, — качнул я головой.

— И, судя по состоянию ступней, я думаю, постоянно босиком он у себя в Италии — или откуда он приехал — все же не ходил. Чаще в обуви.

— Согласен, — кивнул я.

— Покойный явно не голодал, — заметил Холмс. — Истощенным он не выглядит. Хотя, конечно, и упитанным его не назовешь. Сложение скорее атлетическое, чем астеническое или жирное. Выглядит здоровым...

— Тут не соглашусь, — сказал я. — Обратите внимание, какие у этого субъекта глаза.

— Определенно, белки глаз вовсе не белые и напоминают о желтухе, — согласился доктор Холден. — Можно предположить проблемы с печенью.

— Старых заметных шрамов я не вижу, — продолжил мистер Холмс. — Причина смерти — разрез на горле... Описывать подробно, сэр?

— Не стоит, это я сам. Только поправлю, что надо бы сказать не «причина смерти», а «предположительная причина смерти», а то вдруг и у этого господина не все так однозначно, как и у мистера Хоба Джонса.

Я склонился над рано и внимательно рассмотрел, как прошел разрез.

— Мистер Холмс, подойдите. Вот вы, предположим, этот итальянец, а я хочу полоснуть вас по горлу ножом, — в роли ножа выступил кастетостилет. Я примерился «лезвием» с одной стороны, с другой стороны, перекинул «нож» в другую руку и с удовлетворением заключил: — Вот так!

— То есть второй убийца — левша, — понял меня инспектор.

— И непременно кровь должна была попасть на одежду убийцы, — сказал я. — На рукав — точно.

— Не примета, — с сожалением ответил инспектор. — На той улице человек с пятнами крови никого не удивит. Там бойни рядом.

— А интересно, — спросил задумчиво мистер Холмс. — Что это за сейф вскрыл Хоб Джонс, что из-за него двух человек убили?

Глава 4. Самостоятельная работа

Я, надо сказать, на досуге поразмышлял, к чему такие сложности с двойным убийством, все-таки довольно нетривиальная ситуация, но всерьез заниматься не стал: задания мне такого не давали, а своих дел у меня было предостаточно. Однако помимо своих дел на мне еще висела задача поднатаскать юного стажера, поэтому я и велел ему изучить modus operandi покойного Хоба Джонса в самом широком смысле этого понятия, а для помощи отрядил Хадсона — тому полезно жирок растрясти, а мне спокойнее будет. Место, где находится так важный для кого-то сейф, мистер Холмс вряд ли найдет, но в деле познания многообразия окружающего мира он наверняка заметно продвинется.

После этого я несколько дней мог заниматься спокойно своими делами: Холмс или отсутствовал дома, или рисовал за своим столом какие-то схемы и таблицы. Сроков я ему не ставил, промежуточных отчетов не спрашивал, главным считалась насколько можно более детальная проработка биографии Хоба Джонса. Мне было интересно, на какой стадии самостоятельного расследования перфекционизм юноши успокоится.

— Да чего там сутками напролет изучать? — усомнился было Хадсон, когда в самый первый день я давал ему инструкции, до какой степени надлежит опекать стажера. — Это же обычный медвежатник, а не загадка личности Шекспира.

— Вот ты и посматривай, чтобы он не изображал деятельность, а действительно что-то узнавал. И, кстати, сам просвещай юнца. Заодно и присматривай, чтобы он в опасные места не лез.

— Ой, полезет он в опасные места! — скептически воскликнул Хадсон. — Сходит в Скотленд-Ярд да к домохозяйке Джонса — и все расследование.

На посещение Скотленд-Ярда и жилья Джонса действительно хватило бы одного дня, но Холмс, похоже, этим не ограничился, и на третий день на физиономии Хадсона начала проявляться не свойственная ему задумчивость, в четвертый день перетекшая в явную обеспокоенность.

Утром пятого дня он не выдержал:

— Сэр! — молвил он, наливая мне в чашку кофе. — Сегодня мне потребуется помощь Хьюстона.

Поскольку помощью Хьюстона мы обычно пользовались в действительно опасных ситуациях — есть в Лондоне места, куда в одиночку лучше не соваться, надо обязательно показывать, что за твоей спиной целая банда, то тут уж мне хочешь не хочешь пришлось поинтересоваться у мистера Холмса, каковы его достижения в деле расследования жизни покойного Хоба Джонса.

Мистер Холмс, как оказалось, простым жизнеописанием жизни Джонса не ограничился. Он, оказывается, еще взял на себя задачу выяснить, где с Джонсом мог соприкоснуться второй убитый, которого Холмс обозначил прозвищем Итальянец. Я подумал было, что задача может оказаться совершенно бесперспективной — ведь Итальянцу могли показать Джонса издали, однако в день смерти их вместе видели в ближнем пабе. Ближним пабом дело не ограничилось: Холмс, оказывается, сделал довольно неплохие рисунки с физиономий Джонса и Итальянца и прошел по пабам, куда обычно заглядывал Джонс.

Я представил себе район, где Холмс демонстрировал публике свои рисунки, и мне стало как-то не по себе: не тот это был район, где незнакомцам позволяли что-то разнюхивать о местных жителях. Однако, оказалось, Холмс сыграл именно на патриотизме: какой-то неизвестный итальяшка убил местного! «Это ведь действительно неизвестный итальяшка? — кротко вопрошал Холмс в пабе. — Кто-нибудь знает, откуда он взялся?»

Выяснилось, что Джонса с Итальянцем видали незадолго до смерти несколько раз, и кто-то даже невнятно упомянул, что Итальянец уговаривал Джонса на какое-то дело.

Более того, в тесном переулочке Холмса подкараулил какой-то подозрительный тип. Хадсон, который подстраховывал юношу издали, похолодел, потому что пырнуть человека ножом — дело секундное, и он просто не успеет... но тип с хорошо поставленными произношением и риторикой («Полагаю, Оксфорд», — раздумчиво заметил Хадсон) прочитал нотацию на тему, что молодым людям из приличных семей негоже околачиваться по этому району, сколь бы похвальны не были намерения. И исключительно для того, чтобы столь приличный молодой человек перестал околачиваться по этому нехорошему району, подозрительный тип дал номер извозчика, на котором однажды отсюда уехал Итальянец. В заключение тип выразил надежду, что одна крона не покажется молодому человеку слишком большой компенсацией за столь ценный совет.

Холмс в самых учтивых выражениях советчика поблагодарил, приложив к своим словам запрошенную крону, а потом осведомился, нельзя ли будет обратиться за другим советом, если превратности судьбы нечаянно занесут его в этот нехороший район еще раз. Тип сообщил, что его зовут Лорд Кларенс и его в дневные часы можно найти в пабе «Коронованная корова».

На том и расстались, к великому облегчению Хадсона.

Извозчик, которого отыскали по подсказанному Лордом Кларенсом номеру, отлично запомнил этот денек: сначала какой-то джентльмен заплатил ему двойной тариф за доставку в нехороший район, а едва тот покинул кеб, в него забрался Итальянец и потребовал отвезти в другой район, почти такой же нехороший, но по обычному тарифу. Извозчик дал себе зарок больше двойными тарифами не прельщаться, а то в следующий раз в такой поездке можно лишиться не только лошади или кеба, но и жизни. Уж больно страшные люди там живут, какое-то Тимбукту с каннибалами прямо в сердце Лондона.

Холмса и Хадсона, впрочем, Тимбукту с каннибалами не впечатлили, а вот адрес, где кебби высадил Итальянца — вполне заинтересовал. И сегодня Холмс планировал навестить этот дом.

Чему Хадсон был не очень рад: он чувствовал себя неуютно, когда приходилось погружаться в кварталы, заселенные иностранцами.

— Это британская земля, сэр! У меня кулаки чешутся, когда слышу, что они на британской земле лопочут не по-нашенски! Пусть человеческому языку учатся, сэр!

*

крона — в то время разговорное название английской монеты достоинством в пять шиллингов.

Стараниями романистов - известных и малоизвестных, - филиалом Преисподней в Лондоне считается Ист-Энд: там доки, заводы, работяги, эмигранты, трущобы, нищета и связанная с ними неизбежная преступность. Благополучные горожане из Вест-Энда старались никогда туда не попадать: западная и восточная часть Лондона были как отдельные города и жизнь их практически не пересекалась. Четких границ у Ист-Энда не было, но в общественном сознании он располагался к востоку от Олдгейтского насоса. Олдгейтский насос, надо сказать, и сейчас еще считается лондонской достопримечательностью.

Впрочем, рассказывая о Насосе (Aldgate Pump), надо забираться вглубь истории.

Картинка из англовики. Черная линия - оборонительная римская стена. С расположением римского города в общих чертах, но не вполне, совпадает современный Лондонский Сити.

Олдгейт (Aldgate) находится на востоке древнего Лондиниума, и его название вовсе не происходит от значения "старые ворота". Как его называли римляне - неизвестно, а в саксонские времена это был Æst geat («восточные ворота»). Может быть, поработившие Британию нормандцы тоже называли эти ворота восточными, но на их языке "восток" звучал приблизительно как "э", и уже век спустя восточные ворота писали как Alegate. Что это могло означать - потомкам неизвестно, хотя толковать можно довольно широко, а в конце 15 века название переосмыслили еще раз, и именно тогда ворота стали считаться "Старыми". Возможно, именно в этот период поменяли название и ворота на противоположном конце города: стали "Новыми" (Newgate). Как их называли до этого - бог весть, но уж новыми они точно не были, так как их тоже построили римляне.

Как и другие ворота Лондона, Олдгейт был укреплен решетками и цепями в 1377 году из-за опасений по поводу возможных атак французов. Однако, по иронии судьбы, оба раза, когда ворота были взяты, штурмовали их сами англичане: первый раз их захватили лондонцы, чтобы впустить повстанцев во время Великого восстания летом 1381 года, а второй захват произошел во время осады Лондона весной 1471 года, когда войска под предводительством Бастарда Фоконберга, сторонника партии Йорков в войне Алой и Белых роз, взломали ворота. Захват, впрочем, оказался ловушкой: защитники ворот опустили решетки, отсекли часть отряда и перебили. Томасу Невиллу, именуемому Бастардом Фоконберга, пришлось отступить и вернуться в Кент.

Олдгейт в 17 веке, картинка из вики

Старые ворота прославились в английской литературе тем, что с 1371 по 1388 года квартиру над воротами занимал Джеффри Чосер, который служил таможенным чиновником. Квартира, впрочем, особенным удобством не отличалась: здесь было тесно, холодно и мало света.

В 18 веке порядком обветшавшие ворота снесли, однако по старой памяти первые метры улицы Олгейт-хай-стрит все еще называют просто Олдгейтом.

Около ворот был когда-то колодец, называемый колодцем Святого Михаила, однако еще в 16 веке там поставили насос, а в конце восемнадцатого поставили другой, в форме обелиска из портлендского камня. Самая примечательная деталь, сохранившаяся до наших дней, - это элегантный латунный носик в форме волчьей головы. По легенде, это было место, где когда-то давным-давно на территории Сити застрелили последнего волка.

Олдгейтский насос в 1927 году

Носик насоса. Две последние фотографии взяты с сайта https://spitalfieldslife.com/2019/07/11/at-aldgate-pump/

Во времена, описываемые в этом романе, вода из этого колодца считалась одной из лучших в Лондоне: «яркая, сверкающая, прохладная и обладающая приятным вкусом», как было сказано "Протоколах заседаний Института инженеров-строителей" от 1868 года. Десятилетием позже обеспокоенный количеством кишечных заболеваний в районе местный священник отослал воду на анализ. Оказалось, приятный вкус воде придает кальций и органические вещества, вымываемые из останков недалекого кладбища.

А теперь, когда мы столько узнали о том, где начинался Ист-Энд, Автор может сообщить, что во второй половине 19 века огромным островом бедности в Лондоне была вовсе не восточная половина города, а Сити - не то что богатые, а более или менее зажиточные люди там не селились, в отличие от Ист-Энда.

Фрагмент карты бедности, составленной во второй половине 19 века Чарльзом Бутом (полностью и в подробностях можно посмотреть здесь https://booth.lse.ac.uk/map/14/-0.1174/51.5064/100/0 ). Желтенькое - богатые, красно-бурые - средний достаток, серое - беднота, черное - криминальные очаги. Серое пятно посередине - Сити.

А самые страшные трущобы Лондона тех времен - район Сент-Джайлс - находился в Вест-Энде.

***

От Автора: кажется, и этот роман придется оформлять в двух вариантах - полном, с комментариями и приложениями, и лайт-версией, без оных. Меня жутко тянет снабжать каждую главу довольно обширным авторским отступлением. Один Бог ведает, какие мучения пришлось Автору испытать, когда он сдерживал желание в предыдущей главе описать, с какими трудностями сталкивались британские студенты-медики в самом начале 19 века, о бандах "воскресителей" и о методах, которыми обыватели пытались сохранить тела своих покойных родственников от осквернения...

Глава 5. Маленькая Италия

Карта Лондона примерно тех времен, когда происходит действие романа. В подробностях ее можно посмотреть здесь https://iiif.lib.harvard.edu/manifests/view/ids:7066372 . Бейкер-стрит находится в W — Западный район, в том пятаке, что выдается к центру города. Улицы, где юный Холмс вел самостоятельные изыскания, находятся в WC — Западно-Центральной районе. Бартс находится в ЕС — Восточно-Центральном районе, в его юго-западной четверти (ЕС — это не Сити, Сити — только его нижняя половина), Олгейтский Насос — ближе к восточной границе. Места, о которых пойдет речь в этой главе, находятся в ЕС к северу от Бартса, за пределами Сити.

Уроженцы Италии переселялись в Британию с древнейших времен. Если отбросить времена мифологические и легендарные, о которых никаких исторических документов не сохранилось, а навыдумывать потомки ухитрялись самое разное, то лучше начинать историю итальянцев в Британии с Юлия Цезаря — это он организовывал первые военные экспедиции Рима на этот остров. Пять веков римской оккупации произвели неизгладимое впечатление на британскую культуру, и порядка пятидесяти тысяч бывших римских вояк поселялись в этой далекой провинции за это время.

Дальше наступили темные века средневековья, но это для нас они темные, а для итальянцев из Ломбардии — самое раздолье: они распространились по всей Европе. Может быть, не они придумали ростовщичество, банковское дело и двойную бухгалтерию, но пользовались они этими изобретениями на радость себе и на зависть окружающим. Что такое «ломбард» — сейчас известно всем, а в Лондонском Сити кусок древней римской улицы вдруг приобрел имя Ломбард-стрит, потому что в 13 веке этот район города был пожалован королем Эдуардом Первым ювелирам из Северной Италии. Позже на этой улочке вдруг оказались Королевская Биржа, кофейня Ллойда, Банк Англии был под боком, и к середине 19 века на Ломбард-стрит в частности и в целом в Сити образовалась парадоксальная ситуация: богатые люди здесь не жили, но все богатство Великобритании было сосредоточено именно здесь. В Сити сносились трущобы и строились банки и офисы. Название улочки длиной всего в 280 ярдов стало олицетворением финансовой мощи Великобритании.

Собственно Сити, фрагмент карты. Приблизительно по центру, прочерченная оранжевым, — Ломбард-стрит. Клубочек черных червячков в верхнем левом углу фрагмента — Бартс, многоконечный крест ниже Бартса — собор святого Павла

Понятное дело, итальянцев, эмигрировавших в Англию в 18 и 19 веках, в этом банкирском гнезде искать бесполезно. Приезжающие из Италии мастера оседали в Клеркенвелле, где образовался район «Маленькой Италии». В прежние времена из Италии ехали музыканты, художники, высококвалифицированные ремесленники вроде стеклодувов из долины Комо, которые организовали производство барометров и тому подобных приборов, а после наполеоновских войн, когда итальянская экономика пришла в упадок, а железнодорожные и судоходные компании предоставили быстрый и дешевый транспорт, в Англию хлынули итальянцы попроще. Из Лукки приехали ремесленники, ваяющие и продающие вразнос дешевенькие гипсовые статуэтки, из окрестностей Неаполя — мороженщики, а Парма поставляла в Лондон шарманщиков. В Британии к 1860-м годам жило порядка четырех тысяч иностранцев, и половина из них обитала в Клеркенвелле.

Клеркенвелл, фрагмент карты бедности. Прямо по центру, в квадратике, помеченном «школа», во времена действия романа еще находилась Новая тюрьма, которая новой была в 17 веке, а в середине 19 носила имя Clerkenwell House of Detention, к западу от нее — тюрьма Колдбат-Филдс, тоже вполне действующая во времена романа, но к моменту составления карты закрытая. Пятно трущоб ниже и слегка восточнее от нее — как раз обиталище самых бедных итальянцев, через улицу к востоку от трущоб прямоугольник, помеченный крестом, — католическая церковь святого Петра.

Среди лондонского простонародья ходили слухи, что помимо мороженого и шарманок итальянцы притащили с собой в Лондон и «Черную руку» — покрытую чуть ли не мистическими тайнами организацию, члены которой были связаны кровной порукой и клятвами молчания, и вот этой-то «Черной руки» опасался Хадсон. Не то, чтобы он ее всерьез боялся — но взаимодействовать с бандой, которая живет по каким-то непонятным законам, а оттого часто поступает непредсказуемо, ему не хотелось.

— Ну и чего здесь зловещего? — спросил я Хадсона, когда мы прибыли по адресу. Ясное дело, район нефешенебельный, но все же не обглоданные руины, как кое-где в Сити. Дома в два-три этажа, магазинчики, на одном из углов разложил ящики с овощами зеленщик, рядом продает какую-то итальянскую снедь разносчик. За фасадом вон того дома, скорее всего скрываются убогие конурки, битком набитые постояльцами, но это бедность, а не запредельная нищета. Нищету здесь прячут подальше от глаз полицейских, куда-нибудь вглубь квартала.

Хадсон дулся, как подросток. Мне кажется, он прямо мечтал, чтобы на нас прямо сейчас напала шайка итальянцев, — и чтобы я осознал, что отношусь к проблеме «Черной руки» слишком легкомысленно.

Однако коварные итальянцы нападать на нас не желали, да и не видно было тех итальянцев, только на углу у винной лавки меланхолично беседовали о чем-то трое оборванцев. Конечно, на улице было полно детишек и женщин, и все они разговаривали, кричали и жестикулировали по-итальянски, но, конечно, это было не в счет.

Юный Холмс молча оглядывал местность.

— Как предполагаете действовать? — спросил я его.

Холмс посмотрел направо, посмотрел налево и пошел через улицу ко входу в церковь.

Церковь построили буквально несколько месяцев назад и она выглядела нарядно. К ней собирались пристроить еще и колокольню, а колокол, как говорили, уже заказали — чуть ли не самый большой в Лондоне, если не считать Биг Бена. Церковь вроде как считалась не чисто итальянской, а для всех католиков, однако первый патер, к которому обратился Холмс, по-английски не понимал вообще, пришлось вызывать подмогу.

Второй священник, падре Марио, говорил с таким странным акцентом, что у Хадсона заинтересованно начала вытягиваться шея... ну, по есть это Хадсон так заинтересовался, что начал разглядывать падре, все более и более склоняя голову к плечу... в общем, удивился наш Хадсон.

— Инвернесс! — вдруг промолвил он, уставив на падре указательный палец.

Падре осекся.

— Да, я раньше жил в Шотландии, и именно в Инвернессе, — признал он.

— Земляки! — радостно воскликнул Хадсон, хотя никогда в жизни в том Инвернессе не бывал. Отец его был оттуда, это да.

— Чем я могу вам помочь? — спросил падре Марио, переждав его восторги.

Холмс туманно объяснил о теле доставленного в Бартс незнакомца: дескать, возникли предположения, что это итальянец, и надо бы известить семью. Он показал свой рисунок, падре его внимательно рассмотрел, но не узнал.

Холмс выжидательно продолжал смотреть на падре. Падре вздохнул, посмотрел куда-то вдоль улицы и пошел с рисунком к группе женщин, которые оживленно беседовали около бакалейной лавки. Холмс последовал за ним.

"Old House at the Entrance to Leather Lane" by Thomas Hosmer Shepherd 1857. Один из переулков Маленькой Италии, где жили сравнительно зажиточно. Однако совсем рядом были переулки с более дурной славой

Почтенные матроны приостановили свою беседу, вникли в проблему и начали еще более шумную дискуссию. Если бы столь экспрессивно спорили англичанки, я бы поставил сто против одного, что сейчас спор перейдет в драку. Для итальянок же это было, похоже, доброжелательным соседским разговором.

Я полагал, что немного разбираю итальянский, но одно дело — опознать и понять строки бессмертного Данте, вставленные эпиграфом куда-нибудь в роман, а другое — разобрать быструю живую — и очень живую! — речь, да еще не на благородном флорентийском наречии, а на неаполитанском диалекте. В общем, ничего я не понял, кроме слова «нет». Однако круг женщин ширился, присоединялись, привлеченные обсуждением, новые собеседницы, и вдруг я услышал, что несколько раз повторили слово «американо», а потом — имя Бриджитта. Какого-то мальца послали на северный конец улочки Бэк-хилл, а священник обратился к Холмсу, подводя итог дискуссии:

— Эти синьоры не уверены и послали за женщиной, у которой видели похожего жильца.

Вскоре вернулся мальчонка, тащивший за руку женщину средних лет.

— Это синьора Анджелини, — представил ее падре и устранился из разговора.

— Бон джорно, синьора, — бойко начал Холмс. — Вы говорите по-английски?

— Да говорю, конечно, — с изрядным ирландским говорком отозвалась синьора, — Я-то звалась Бидди О’Мэлли, пока сдуру и по большой любви не выскочила замуж за Фрэнка Анджелини.

Как выяснилось, Бидди (теперь итальянские соседки звали ее Бриджитта) родилась в пригороде Манчестера Анкоутсе, где по соседству жили и работали на местных заводах ирландская и итальянская общины. «Слава богу, не за англичанина», — сказала на свадьбе ее родня. «Хорошо хоть католичка,» — сказала родня Фрэнка. И стали они жить-поживать, пока дед Фрэнка не пожелал ему передать руководство фирмой... «Ой, не бог весть что! Всего-то скобяная лавка здесь, в Клервенвелле. Но на жизнь хватает, мы уже присматриваем домик тут неподалеку» — словоохотливо рассказала Бидди. А пока семейство Анджелини снимало квартиру на Бэк-хилл, «на хорошей стороне», — уточнила Бидди. И одну комнату они сдавали. Так себе комната, скорее чуланчик, есть куда поставить кровать и стул, но не больше. И предпоследним жильцом был американец — «Ага, это вот он нарисован. А что это он так странно выглядит? С покойника рисовали? Ой!...» А звали американца Паоло Кроче... «ну да, тоже итальянец, только из Stati Uniti. Он, как приехал, нос еще задирал: мол, приехал из Америки, мир повидал... а мы ему: и что там повидал? дикарей да крокодилов? Это ты у себя в Калабрии разной деревенщине рассказывай, а у нас тут в Лондоне все можно повидать, не выезжая из города: и Америку, и Индию, и остров Мадагаскар! И еще много всяких чудес, каких во всем мире не сыщешь! это же Лондон, самый большой город на свете!»

Этот самый Паоло пожил пару недель и съехал, но попросил, чтобы чемодан его постоял у Бидди — мол, собирался поездить по Англии, но ему в разъездах столько вещей не надо. С той поры заходил пару раз, что-то в чемодан прятал, что-то вынимал. «Значит, помер? Ох, бедолага!» И нет, Бидди не помнит у Паоло никаких знакомцев, но это лучше Фрэнка расспросить — он чаще с постояльцем разговаривал.

В общем, нашим трофеем стал чемодан Паоло, который Бидди отдала нам после некоторых душевных колебаний и получения двух крон. Холмс съездил еще побеседовать с Фрэнком Анджелини, но результатами беседы не поделился. Похоже, нечем было делиться.

*

Джентльмены викторианских времен отличались от наших современников тем, что можно было бы обозвать "социальной близорукостью", и район, который доктор Маклауд вежливо обозвал нефешенебельным, на наш взгляд был бы ужасным: грязным, вонючим, требующим капитального ремонта. На улицах полно безнадзорных ребятишек, которые вместо того, чтобы ходить в школу, проходили выучку у коллег диккенсовского Феджина (Феджин, заметим, жил как раз в этом районе). И даже те ребятишки, которые занимались честным ремеслом, вряд ли были благополучны: платили им мало, и жили они в таких условиях, в каких сейчас постесняются поселить собаку. Взрослые, впрочем, часто жили примерно так же.

За несколько недель до того, как Холмс, Хадсон и доктор Маклауд посетили падре Марио и Бидди Анджелини, по местным трущобам прошлась санитарная комиссия. Из отчетов комиссии можно узнать, что в небольших комнатах (примерно по 1000 кубических футов, то есть, если переводить, наверное от силы в 12 квадратных метров) стояло по три-четыре двуспальные кровати да еще колыбельки для детей, и в комнате таким образом жила не одна семья, а две-три-четыре. В самых же нищих трущобах и кроватей не было, народ спал вповалку на соломе и расстеленном тряпье. Туалеты только во дворах, водопровод тоже - один кран на несколько сот человек. Крысы, туберкулез, холера...

Доктора Маклауда извиняет разве что то, что вполне благополучная Бейкер-стрит с современной точки зрения выглядит не намного лучше. Да, такой жуткой скученности нет, но прислуга живет на чердаках и в подвалах тоже довольно тесно. В домах вроде как есть водопровод и канализация - но качество и того и другого еще долго оставляло желать лучшего.

Как раз в то время, когда происходит действие романа, в Лондоне происходила грандиозная реконструкция канализационной и водопроводной систем: до руководства великой империи, в которой никогда не заходит солнце, наконец дошло, что самый большой город в мире - еще и один из самых вонючих. Лето 1858 года вошло в историю города как Великая Вонь - река Темза из-за обилия сточных вод пахла настолько сильно, что в здании парламента невозможно было находиться и парламентарии разбежались на каникулы: куда угодно, лишь бы подальше от реки!

Как оно обычно и бывает, проблемы накапливались не один век, и о том, как в Лондоне решали проблемы санитарии, можно написать не коротенькое приложение к главе, а толстую книгу. Поэтому я тут не буду и пытаться, а лучше посоветую вам полистать книгу "Карта призраков" Стивена Джонсона (есть перевод на русский). Основная тема книги - эпидемия холеры 1854 года в Сохо, когда из-за загрязнения воды в колонке на Брод-стрит погибло более шестисот человек, но и главы, относящиеся к описанию общелондонской антисанитарии, тоже впечатляют.

Заодно уж замечу, что Сохо - это в те времена был самый плотно заселенный и довольно бедный район города. И, добавлю, находится он не в Ист-Энде, а в WC , если обратиться к той же карте в начале этой главы.

Глава 6. Секретные материалы

После разговора с Фрэнком Анджелини расследование Холмса зашло в тупик. Он посвятил, правда, день внимательному изучению вещичек покойного Паоло (а помимо чемодана Холмс выпросил в морге и его одежду), но ничего не нашел, кроме старой американской газеты, в которую было завернуто кое-какое тряпье. Но мы ведь и так уже знали, что наш Итальянец приехал из Америки, так что газета расследование не продвинула.

Я начал было размышлять, какое задание дать Холмсу дальше, но вечером прислал небольшое письмецо инспектор Джонс — до него дошли слухи, что какой-то сейф в Бирмингеме пару недель назад был вскрыт, как очень похоже по почерку преступления, руками покойного Хоба Джонса. Дела бирмингемские инспектора совсем не касались, там своя полиция имеется, да и дела Хоба тоже, раз уж он стал покойным, но поскольку я поручил своему стажеру учебное задание, инспектор решил оказать любезность.

Хадсона перспектива поехать в Бирмингем не вдохновила, и он с кислой миной пошел собирать саквояж. Холмс полистал железнодорожное расписание, выбирая удобный поезд.

— Я могу съездить и без мистера Хадсона, сэр, — вдруг сказал он.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Но во-первых, мне так будет спокойнее, а во-вторых, Хадсон отчитывается мне о вашем поведении во время работы.

— У меня получается? — помедлив, спросил Холмс.

— Мы обсудим это после вашей поездки в Бирмингем, — ответил я. И, помедлив, добавил: — И учтите еще, что у нас с Хадсоном разные критерии оценки.

Озадачив таким заявлением Холмса (интересно посмотреть, какие выводы он из него сделает), я отпустил его собираться. Все-таки Бирмингем — не ближний свет.

По какому-то невероятному совпадению полковник М. пожаловал ко мне в гости как раз в те минуты, когда поезд с Холмсом и Хадсоном отправлялся с вокзала. Я предложил ему бренди, полковник отказался, я предложил сигару — полковник ее взял и начал неторопливую торжественную процедуру возжигания. Когда облачко благоуханного фимиама окутало полковника, я сделал глубокомысленное замечание о погоде. Полковник согласился, что в Лондоне, как обычно, паршивая погода, но он знает местечко с климатом получше. Я поощряюще улыбнулся, внутренне чертыхаясь про себя. В прошлый раз «получше» оказалось в Дамаске в разгар невыносимой летней жары. Сейчас, с учетом сезона, «климат получше» наверняка окажется где-нибудь на Шпицбергене.

Однако прежде чем посвятить меня в географические подробности, полковник спросил:

— Вы слыхали об алюминии?

Я не очень понял вопрос:

— Вы имеете в виду, что я могу знать что-то особенное?

— А вы знаете что-нибудь особенное?

— Да нет, — ответил я. — Я знаю то же, что и все.

— Например?

— Ну... еще один драгоценный металл. Довольно легкий, легче олова, и такой же невзрачный на вид. Я держал в руках браслет из алюминия — кажется невесомым, но до чего же некрасивый! Хотя, может быть, это во мне консерватизм говорит. За ювелирными изделиями из золота — история на многие тысячи лет, а алюминий только что появился. На него сейчас мода, которую подогревает французский император... Вы слыхали, он хотел экипировать свою гвардию алюминиевыми касками и кирасами?.. Только это дорого, разумеется, всего на несколько касок алюминия и хватило. Дешевле, наверное, каски из золота делать. Хотя алюминий вроде как уже не такой дорогой, как десять лет назад, но все же остается слишком дорогим...

— Уже немного дешевле золота, но все же много дороже серебра, — согласился полковник. Он вынул из кармана пластинку желтого металла размером чуть больше визитной карточки и толщиной с четверть дюйма.

— Это?.. — спросил я, получив ее в руки. — Еще один новый металл вроде алюминия?

— Алюминиевая бронза, — ответил полковник. — Вот в этом образце примерно двенадцатая часть — алюминий.

— Дороговатая, наверное, бронза получается, — заметил я. — А есть смысл ее производить?

— Не так сильно окисляется, как обычная бронза, — ответил полковник. — В морском деле ценно, в химической промышленности... да даже водопроводчики у нас бы эту бронзу с руками отрывали бы...

— ... Если бы она не была такой дорогой, — понял я.

— Что уж говорить о чистом алюминии, — кивнул полковник. — Прекрасный, невероятный по свойствам конструкционный материал — но, увы, по такой цене совершенно недоступный.

Я помолчал.

— Представьте себе, как бы расцвела наша промышленность, если бы цена алюминия была бы равна стоимости меди! — проговорил полковник. — Из алюминия можно было бы делать легкие механизмы. Представьте себе паровой катер, который могут без труда поднять и перенести два человека...

— Да что там, — проворчал я, чувствуя, что полковник начинает впадать в неумеренный пафос. — Давайте уж сразу делать из алюминия ночные горшки.

Полковник замолчал, поднабрал где-то в глубине души еще пафоса и продолжил:

— Таким образом страна, которая первой сумеет снизить стоимость тонны алюминия до стоимости тонны меди, получит неоспоримое преимущество в машиностроении и других металлоемких производствах, и тем самым выиграет необъявленную экономическую войну за мировое влияние!

— Да мы, вроде бы, и так по всем пунктам выигрываем, — заметил я. — Где еще так бурно развивается промышленность, как не в Великобритании?

— А вот стоит Франции освоить производство дешевого алюминия — и она вырвется вперед, — буркнул полковник. — Тем более, что император покровительствует исследованиям. Да и Германия... там тоже не стоят на месте. Слыхали, как пруссаки разгромили датчан с помощью своих новых пушек? Они там навострились делать оружие не хуже чем у нас в Шеффильде. Мы обеспечили себе большое преимущество в промышленности в том числе и за счет бессемеровских техпроцессов — еще двадцать лет назад сталь была дефицитным материалом, а уже сейчас мы в состоянии применять сталь в огромных количествах. То же самое следует сделать и с алюминием — мы должны получить превосходство в этой области.

— Я полагаю, это не означает то, что я должен бросать все свои дела и срочно изучать металлургию?

— Нет, — сказал полковник. — Таких подвигов я от вас не жду. От вас требуется установить, что случилось с мистером Генри Брауном, и заодно попробовать разобраться, не мошенничество ли его новый электролитический процесс.

— Генри Браун... — проговорил я.

— Он утверждает, что может производить алюминий по цене меди. Утверждал... — задумчиво поправился полковник. — Что-то там произошло, и мистер Браун куда-то исчез. Так что берите в охапку своего Хадсона и отправляйтесь, — он протянул мне несколько сложенных мятых бумажек, которые тоже извлек из кармана.

Я быстро просмотрел бумаги, перевел взгляд на адрес мистера Брауна, задержался на нем, удивился и сообщил полковнику, слегка преувеличив:

— Хадсон уже там.

***

Во время Всемирной выставки ювелирных украшений и драгоценных изделий, которая прошла в Париже в 1855 году, всеобщее внимание привлекла витрина, где лежали 12 маленьких слитков белого металла - это был алюминий, который впервые удалось выделить за тридцать лет до того. Датского ученого Эрстеда, во время опытов которого это произошло, крохотный кусочек металла, похожего на олово, не заинтересовал, и прошло еще несколько лет, прежде чем новым материалом заинтересовались. Добыча алюминия в те годы была сопряжена с большими трудностями, из-за чего самый распространенный на Земле металл получался дороже золота. В 1851 году стоимость килограмма алюминия была порядка 1200 долларов. Золото в ту пору стоило почти вдвое меньше. Понятное дело, при таких ценах его могли использовать разве что ювелиры. Французский император Наполеон III на своих обедах самым дорогим гостям велел подавать алюминиевые столовые приборы. Гости попроще ели с золота и серебра.

Правда, уже в те времена было ясно, что производство алюминия должно подешеветь и в прекрасном будущем этого металла станет много.

Какая легкая архитектура этого внутреннего дома, какие маленькие простенки между окнами, а окна огромные, широкие, во всю вышину этажей! его каменные стены — будто ряд пилястров, составляющих раму для окон, которые выходят на галерею. Но какие это полы и потолки? Из чего эти двери и рамы окон? Что это такое? серебро? платина? да и мебель почти вся такая же, — мебель из дерева тут лишь каприз, она только для разнообразия, но из чего ж вся остальная мебель, потолки и полы? «Попробуй подвинуть это кресло», — говорит старшая царица. Эта металлическая мебель легче нашей ореховой. Но что ж это за металл? Ах, знаю теперь, Саша показывал мне такую дощечку, она была легка, как стекло, и теперь уж есть такие серьги, брошки; да, Саша говорил, что, рано или поздно, алюминий заменит собою дерево, может быть, и камень. Но как же все это богато! Везде алюминий и алюминий, и все промежутки окон одеты огромными зеркалами. И какие ковры на полу! Вот в этом зале половина пола открыта, тут и видно, что он из алюминия. «Ты видишь, тут он матовый, чтобы не был слишком скользок, — тут играют дети, а вместе с ними и большие; вот и в том зале пол тоже без ковров, — для танцев».

Так писал в 1863 году Чернышевский в знаменитом "Четвертом сне Веры Павловны". Его "Но как же все это богато!" вовсе не кажется не кажется богатым нам.

Уже к концу девятнадцатого века алюминий стали получать в больших количествах и он превратился в обычный конструкционный и поделочный материал. Сейчас в скупках вторчермета алюминиевый лом оценивается в 5 - 7 раз дешевле медного. Роскошные когда-то алюминиевые ложки, миски и кастрюли стали по карману даже нищим.

Кстати, о ложках. В романе Гюго "Отверженные", действие которого происходит в "доалюминиевые времена", Жан Вальжан похищает у доброго епископа столовое серебро. Экономка епископа переживает:

- Чем вы, ваше преосвященство, будете теперь кушать?

Епископ взглянул на нее с удивлением.

– Ах, вот что! Но разве не существует оловянных приборов?

Госпожа Маглуар пожала плечами.

– У олова неприятный запах.

– А железных?

Госпожа Маглуар сделала выразительную гримасу.

– Железные дают привкус.

– В таком случае, – сказал епископ, – мы обзаведемся деревянными.

В начале девятнадцатого века у людей, которым не нравился неприятный привкус или запах ложки, выбора не было: есть деньги - покупай столовое серебро, нет - обходись деревянными ложками. Медные сплавы хоть и использовали в посуде, но их требовалось тщательно чистить, иначе соли меди вызывали отравление. И привкус у них тоже был. Привычные нам ложки из нержавейки появились только в двадцатом веке.

Правда, в середине девятнадцатого века появилось еще два варианта столовых приборов: во-первых, их начали производить из устойчивого к коррозии медно-никелевого сплава мельхиора, во-вторых, ложки из медных сплавов, не устойчивых к коррозии, навострились покрывать позолотой или серебрить. Однако такие ложки, хоть и были дешевле серебряных, но ненамного.

Глава 7. Бирмингем

Мистер Джейкоб Браун, химик, гальванист и позолотчик, как значилось на табличке, прибитой на двери его дома, в первую половину дня был занят, и моего стажера попросили зайти двумя часами позже. Эти два часа они с Хадсоном провели в полиции, где познакомились с инспектором, который счел Хоба Джонса виновным во взломе несгораемого шкафа в мастерской мистера Брауна. Аргументы инспектора Холмсу, которого уже можно было считать специалистом по творчеству Хоба, показались убедительными, он согласился, что, действительно, это работа именно этого взломщика, и отправился снова к позолотчику.

За несколько минут до его возвращения в кабинет к мистеру Брауну вошел я, прибывший в Бирмингем следующим поездом. Холмс удивился, увидев меня, однако и слова лишнего не промолвил. Мистер Браун, уяснив, что изобретением его брата заинтересовались довольно серьезные люди в правительственных кругах, повел нас в мастерскую, заодно сделав что-то вроде экскурсии. Он завел нас в комнату, где по старинной еще технологии золотились деревянные рамы для картин и зеркал, и с воодушевлением сообщил, что процесс электролиза — это настоящая революция в отрасли золочения и серебрения.

— Раньше, чтобы нанести покрытие на тарелку, мы применяли процесс, который называется плакирование: на раскаленную докрасна медь мы накладывали серебряную или золотую фольгу и далее вальцевали. Сегодня мы просто прикрепляем заготовки из меди, нейзильбера и других медных сплавов на решетку, на другую решетку вешаем мешочки с золотом или серебром, опускаем в раствор, пускаем ток — и электричество все сделает за нас! — с воодушевлением рассказывал мистер Браун. — При этом покрытие получается гораздо тоньше, чем при плакировании, — тончайший слой!.. — и, разумеется, расход материалов намного меньше. Мы экономим, — но и покупатели получают гораздо более дешевые столовые приборы, посуду, подсвечники и всякую другую подобную утварь, по виду совершенно не отличимую от серебряной или золотой.

Он вывел нас в зал, где стояли гальванические ванны и стоял густой химический запах, показал лотки с заготовками и с готовой продукцией.

— Серебром лучше покрывать ложки из нейзильбера, — продолжил мистер Браун. — Тогда, если покрытие истончается, проглядывает белый сплав, очень похожий на серебро.

— А зачем покрывать? — спросил Холмс. — Он и так на серебро похож.

— Ложка из нейзильбера все-таки дает металлический привкус. Вот мельхиор можно использовать и без покрытия.

— Но вы все равно его покрываете? — удивился Холмс.

— Золотые узоры, — лаконично ответил мистер Браун и открыл перед нами дверь в следующее помещение. — А это лаборатория Уильяма, — объявил он.

Лабораторией это помещение можно было назвать разве что по старой памяти. Сейчас здесь царил разгром. Возникало ощущение, что тут порезвился безумец: сперва поопрокидывал мебель и все оборудование, что только можно опрокинуть, потом рубил все, что на глаза подвернется, топором. Пол покрывали осколки битого стекла и фарфора, щепки, грязные бумаги.

Мистер Браун, конечно, упоминал ранее, что в лаборатории беспорядок, из-за которого он не сразу заметил, что сейф вскрыт, но что вот это все представляется ему всего лишь беспорядком — я не ожидал.

— А что, вот такое состояние лаборатории — это обычно для вашего брата? — с интересом спросил Холмс.

Хадсон, осмотревшись, нагнулся и начал рассматривать что-то под ногами.

— Видите ли... — осторожно начал мистер Браун. — У моего брата холерический темперамент. Очень холерический. И аккуратность, которая необходима для химических или электрических опытов, ему в общем-то не свойственна. Поэтому мы наняли ему в помощь лаборанта, мистера Альберта Брауна.

— Ваш родственник?

— Даже не однофамилец, — отмел родство мистер Браун. — Альберт — немец, и его фамилия пишется по-немецки. Альберт педантичен, очень терпелив, и за порядком в лаборатории присматривает он. Однако на той неделе мы с Уильямом поссорились. Дело в том, что он в мое отсутствие переключил электропитание с гальванических ванн на свой прибор, и сорвал выполнение нескольких заказов. Я, конечно, не мог спустить ему такого, наговорил, сгоряча запретил ему пользоваться электрической машиной, мы, стыдно признаться, орали друг на друга и чуть не подрались. Альберт нас растащил, Уильям пнул вон ту конторку, уронил ее, я громко хлопнул дверью... так что когда я пришел сюда на следующий день, я не удивился, обнаружив это всё и возмущенного Альберта. Это вполне в стиле Уильяма.

— Можно поговорить с Альбертом? — спросил Холмс.

— Я боюсь, это затруднительно. Альберт спросил тогда, надо ли приводить лабораторию в порядок, но я решил сперва показать Уильяму, что он натворил, а Альберту пока дал выходной. Мы два дня подождали, пока Уильям вернется, а потом Альберт сказал, что раз выходные затянулись, он пока поедет к сестре в Саутгемптон.

— И вы продолжали ожидать брата, — проговорил Холмс, посматривая на Хадсона. Хадсон в это время пристально разглядывал свежие сколы на кирпичной стене, прямо таки носом по кирпичам водил. — А что, такие длительные отлучки тоже свойственны вашему брату?

— Более чем, — сдержанно ответил мистер Браун. — Уильям довольно... эксцентричен.

Мы все поняли, что в семейном кругу эта фраза звучала бы по-другому. Скорее всего так: «да он настоящий псих, ему в Бедламе самое место!»

— А потом вам что-то понадобилось в сейфе...

— Это, скорее, несгораемый шкаф, — мистер Браун показал в угол, где за разгромленным стеллажом стоял узкий металлический ящик. — Во времена моего дедушки в нем действительно хранили золото и серебро, но сейчас у нас не те объемы производства. Мы теперь не храним в нем ничего ценного, для ценных предметов у нас есть специально оборудованная кладовая. А здесь, вот посмотрите, бутылки с некоторыми реактивами, несколько справочников — ну, всякое такое, что можно хранить в обычном шкафу. Знаете, его бы и не запирали, но замок автоматический, срабатывает при закрытии дверки. Срабатывал... — поправился мистер Браун, ибо стараниями Хоба Джонса не только замок перестал работать, но и дверку малость перекосило. В нижнем отделении шкафа действительно стояли разномастные пыльные бутыли, в среднем находилась стопка потрепанных книг, верхняя полка была пуста. — Я хотел справочник взять, а тут...

— А вверху у вас что хранилось? — спросил Холмс.

— Наверное, Уильям свои бумаги держал. Хотя обычно они у него на столе валялись.

Мы все дружно посмотрели на стол у окна — простой, без ящиков. Какие-то бумаги там действительно лежали, но были испорчены красно-сине-черной лужей, натекшей из разбитого в крошево стеклянного письменного прибора. В луже, как крохотная лодочка, стоял дамский бронзовый пресс-бювар с лебедем на крышке — слишком изящный для всего того безобразия, что творилось сейчас в комнате.

Хадсон тем временем перенес свое пристальное внимание на шкаф.

— Любопытно, — промолвил он. — Ключ в замке, — его палец нежно потрогал фигурную головку ключа. — Он не от этого замка?

— От этого, — ответил мистер Браун. — Просто замок с секретом. После первого поворота ключа надо нажать потайную кнопку, иначе при следующем повороте ключ блокируется. Собственно, поэтому я полицию и вызвал. Мой брат может сколько угодно сходить с ума и громить свою лабораторию, но если у него хватило самообладания снять ключ с гвоздика, — он показал гвоздь на боковине стеллажа, — и вставить в замок, то у него бы хватило выдержки и на кнопку нажать. А так — это означает, что в шкаф лез кто-то чужой.

Холмс задумчиво посмотрел на Хадсона. Я-то в своем подручном разбирался лучше, и мне было понятно, что Хадсон заметил что-то, чего не заметили ни мистер Браун, ни полиция. Однако спрашивать его о том при мистере Брауне, пожалуй, не следовало бы.

Холмс, впрочем, спросил другое:

— Мистер Браун, то есть, когда вы видели брата последний раз, он опрокинул только конторку?

Позолотчик оглянулся:

— Насколько помню, да. Бумаги еще какие-то разлетелись, что на ней лежали. Больше при мне он ничего не ронял. Я, впрочем, после того практически сразу ушел. Альберт, насколько я понимаю, ушел сразу после меня.

— А кто-нибудь вообще видел вашего брата после этого? — спросил Холмс. — Из рабочих или из прислуги? Знакомые, соседи?

— Я не узнавал. Рабочих можно опросить. Камердинер у нас с братом один на двоих, он, насколько я понимаю, тоже Уильяма эти дни не видал.

— Вы позволите осмотреть лабораторию и комнаты вашего брата более тщательно?

— Да, конечно, если это как-то поможет найти Уильяма. Его нет уже довольно давно, это начинает беспокоить. Тем более, вот со шкафом что-то случилось.

Холмс глянул на меня: все ли он делает так, как нужно.

— Ну что же, — сказал я. — Тогда мы пока займемся осмотром, а если возникнут вопросы, найдем вас. Кстати, адрес сестры Альберта у вас, наверное есть?

— Да, конечно, но в конторе. Может быть, вызвать его сюда?

— Пока не стоит.

Мистер Браун нас покинул.

— Ну что, Холмс, каковы ваши выводы? — спросил я.

— Я бы предпочел сначала выслушать мистера Хадсона, — осторожно ответил стажер.

— Хадсона мы, разумеется, выслушаем, но какие-нибудь предварительные соображения у вас есть?

— Как-то очень вовремя случился этот нервный срыв у Уильяма, — ответил Холмс. — Вот он объявляет, что нашел способ обойти чрезмерную тугоплавкость алюминиевой руды, и вдруг в тот же день разгромил свою плавильную установку, уничтожил бумаги и исчез. Как-то оно внезапно. Хоб Джонс еще тут замешался непонятно к чему. Если б такое было описано в ньюгейтском романе, то в следующей главе объяснялось бы, что Хоба наняли конкуренты, чтобы выкрасть многообещающее изобретение, а Уильям застал взломщика, в завязавшейся драке была разгромлена лаборатория, во время погони Уильям свалился без чувств и его подобрала и выхаживает прекрасная самаритянка, которую он однажды мельком увидел на улице и с первого взгляда влюбился.

— О да, — подтвердил я.

— Только, боюсь, в данном случае столь долгое отсутствие Уильяма означает, что он давно мертв, — завершил Холмс свои предварительные соображения.

— Хадсон?

Хадсон отвлекся от рассматривания останков экспериментальной установки.

— Согласен, сэр. Я тоже думаю, что Уильям Браун мертв, а Хоба наняли конкуренты. Ключик у них в замке застрял, без взломщика шкафчик не открыть. Думаю, через два дня, как Уильям с братом поссорились. Хоб всегда с собой бутерброд с ветчиной приносил, чтобы перекусить, пока работает. Ну так вон она газетка, в которую бутерброд был завернут, — Хадсон показал на пол. — как раз через два дня после ссоры отпечатанная. А вон там скол на кирпиче свежий, — показал он. — В смысле, не год ему, а несколько дней.

— Да вон там такой же, — показал я на выбоинку в кирпиче неподалеку.

— Такой, да не такой. Вот этот скол — от топора, которым скамейку ударили, — он показал на «мой» скол и передвинул палец ниже, на недорубленную скамью. — Три удара, один малость неудачно пришелся на стену. А тут, — он показал на «свой» скол, — пуля ударила. Промахнулся кто-то.

Он сделал несколько шагов и остановился у лужи, где подсыхала суриковая краска, растекшаяся от разбитой банки.

— А вот здесь, пожалуй, труп и лежал.

Глава 8. Как избавиться от трупа

Мы с Холмсом внимательно осмотрели лабораторию, уделяя особое внимание разбросанным бумагам, но ничего примечательного не нашли. Хадсон тем временем опросил рабочих — но тоже ничего интересного не узнал. Уильяма после ссоры с братом никто не видал, подозрительных посторонних около мастерской не околачивалось, вообще ничего странного никто не замечал, а что Уильям самый настоящий придурок — так то вся округа знает. То электрическую лодку изобретал, то чуть не сжег мастерскую, затеяв какую-то невероятную лампу, которая ночью прямо как солнце светило... а когда не получалось, громил все свое оборудование, что под руку подворачивалось, и исчезал до следующего появления очередной чудо-идеи. Не самая лучшая рекомендация для изобретателя, скажу честно.

Потом мы перешли на квартиру к Уильяму. Он жил вроде бы одним домом с братом, но в две его комнаты был отдельный ход с улицы, а внутренней дверью между двумя половинами дома пользовалась лишь прислуга, сами же братья друг к другу в гости не ходили. В коридорчике постоянно стоял оцинкованный бачок с краном, прислуга следила, чтобы он был всегда полон воды на случай если понадобится ополоснуть руки, а ведро с горячей для мытья приносил камердинер, к которому в комнату был проведен звонок. На кухню тоже был проведен звонок, и по двойному звонку служанка приносила поднос с едой. Раз в неделю экономка присылала горничную прибрать в комнатах и переменить постельное белье, с момента исчезновения Уильяма, таким образом, горничная появлялась два раза, и если что-то подозрительное там и было, то оно уже исчезло под ее метелкой и тряпкой. Камердинер главным образом присматривал за одеждой и обувью Уильяма, вовремя отправляя их в стирку или починку, а также напоминая о необходимости покупки нового. Когда его спросили, в какой одежде исчез Уильям, он с уверенностью сообщил, что изобретатель исчез в своем «лабораторном» костюме, в котором, если честно, на улицу выйти стыдно, а более приличные костюмы все в гардеробном шкафу висят:

— На правом колене заплата — он когда-то лудилку опрокинул, ногу обжег, я потом олово кое-как счистил, заплатку поставил — а ведь новенькие штаны до того были, и цвет хороший, модный, «французский электрик» — так не выбрасывать же! Ну и сюртук тоже у него в пятнах, на электрике это очень заметно...

— Скажите, а вот это давно появилось у мистера Уильяма? — спросил Холмс, найдя на прикроватном столике весьма примечательную крышку на стакане с водой. Это была круглая лепешка около трех дюймов в диаметре и с четверть дюйма толщиной — из неправдоподобно легкого белого металла.

— Этого раньше не было, — ответил камердинер. — Оно в день исчезновения мистера Уильяма появилось.

Вот это было уже куда лучшей рекомендацией изобретателю.

Беда была только в том, что изобретатель исчез.

Мы вернулись в лабораторию и встали вокруг суриковой лужи.

— Вот скажите мне, Холмс... — начал я после минутной паузы. — Вот вы, допустим, этот лаборант Альберт, и только что вы нечаянно убили своего шефа...

— Почему же нечаянно? — возразил Хадсон. — Может, как раз вполне умышленно.

— Хорошо, — покладисто промолвил я. — Поэтому вы, Холмс, Альберт, убивший нечаянно, а Хадсон у нас будет Альбертом, который убил умышленно. Ну что, дорогие Альберты, перед вами свежий труп. Что вы будете делать, Холмс?

Холмс с глубочайшей печалью рассматривал лужу.

— Насколько я понимаю, вариант позвать полицию и покаяться — это не наш случай, — пробормотал он себе под нос. — Значит, надо куда-то спрятать труп. — он огляделся по сторонам. — Думаю, герр Альберт знает местность намного лучше нас, но, полагаю, мы как-нибудь справимся.

Он подошел к двери и открыл ее.

— Если я понесу труп через дверь днем — меня увидят рабочие у гальванических ванн. Они бы, разумеется, не стали замечать, сколько раз Уильям или Альберт проходят мимо них, но вот человека с трупом или большим мешком заметили бы.

— Если ночью, — дополнил Хадсон, — иначе как мимо сторожа не пройти. Ключи от мастерской есть только у мистера Джейкоба и сторожа, Уильям в отношении ключей был крайне ненадежен и ему их не доверяли. Если он засиживался у себя в лаборатории до середины ночи — сторож его выпускал из здания, запирал за ним дверь и шел закрывать лабораторию. У Альберта был ключ от лаборатории, но не от мастерской.

— Через окна — думаю, возможно. На них, конечно, решетки, но надо проверить, как те решетки закреплены — может быть, просто для видимости.

— Вон то окно, — показал Хадсон. — через него Хоб Джонс в лабораторию пролез. Но Хоб у нас довольно субтильный субъект, а Уильям был крупный мужчина, вроде вас, сэр. Я и то вот с трудом представляю, как Альберт — а он, как люди говорят, тоже мелковатый, — труп Уильяма таскал... а уж как в то окно пропихивал — вообще не понимаю. Это ему надо было бы какие-то мостки сооружать, наверное. Из чего?

Он прошел по лаборатории, пытаясь сообразить, можно ли из чего соорудить мостки. Стол низковат, та доска, что у стены — узковата...

Холмс, тоже разглядывающий мебель в поисках плодотворной идеи, вдруг нагнулся и поднял грязную тряпку, валяющуюся у вытяжного шкафа. Стало понятно, что тряпка прежде была штанами.

— Цвет французский электрик, на правом колене заплата... — проговорил он и заглянул в недра шкафа, где стоял довольно большой бак, пригодный для химических опытов. — Доктор, мне кажется, я понял, куда Альберт спрятал труп.

*

Когда по поисковому запросу "как избавиться от трупа" заходишь на форумы, проникаешься безграничным оптимизмом и верой в человечество: всё знают, всё умеют, растворить труп в личной ванной или перекрутить в фарш на обычной мясорубке - пара пустяков. Как мы все еще друг друга не поубивали, если замести следы преступления легче легкого? Не иначе - добрые мы, и любим ближних своих как самих себя.

Так что никаких подробностей, куда делся Уильям Браун, Автор излагать не будет, достаточно вспомнить, что тут у нас лаборатория, где исчезнувший проводил неизвестно какие опыты, в том числе и химические, а за стенкой еще и гальванический цех.

Поэтому сразу перейду к модному цвету "французский электрик" - слегка приглушенного небесно-голубого цвета. Первое упоминание о "электрическом" цвете замечено в английском языке в 1845 году, когда пробовали определить, какой оттенок дает дуговая лампа. Занятно, но если в русской википедии оттенок электрик указан только один, то в англовики предлагается этих электриков пять штук, от глубокого до темного, не считая еще и электрического индиго, который представляет из себя ярко-фиолетовый цвет. Русский вариант цвета электрик в англовики именуется французским или глубоко-синим.

Автору неизвестно, был ли какой из этих оттенков синего в моде в 1860х годах, но в 1880х это был один из самых модных цветов. Впрочем, порой создается впечатление, что модными в те годы цвета признавались не за какую-то особенную приятность для глаз, а просто за экзотическое название.

Вот, например, в Le Monde illustré за 1882 год писали:

В этих шерстяных изделиях одним из самых популярных будет павлиний синий, а затем и новые оттенки: электрик, ляпис, охотник, трут, суэцкий синий, комета, знаменитый струнный оттенок, креветка, коралл, красный котел и т. д.

Или в Le Figaro за 1885:

Также есть несколько оттенков с катапультивным названием: электрик, умирающая блоха , измельченная клубника , спорадический абрикос .

В качестве переводчика тут выступает всемогущий Гугл, так что вопросы насчет катапультивных названий - это к нему. Абрикос, я полагаю, все же изменчивый, а не спорадический.

У Автора первая "книжная" встреча с названием цвета электрик произошла в рассказе Конан Дойля "Медные буки", так что он непременно ассоциируется с Шерлоком Холмсом. Ну вот запечатлелось так.

Глава 9. Саутгемптон

Мы не думали, что Альберт Браун до сих пор торчит в Саутгемптоне (если он, конечно, вообще туда заезжал), но опросить его сестру все же следовало, и Холмс отправился туда в сопровождении, конечно же, Хадсона. Правда, в дом, где Магда Браун служила бонной, Холмс отправился один, а Хадсон решил «принюхаться к округе», как он называл сбор косвенных сведений у соседской прислуги.

Впрочем, дворецкий дома, куда направился Холмс, счел, что спрашивать бонну у двери «для господ» неуместно, да и вообще, в этом доме не позволяют прислуге принимать гостей.

Холмс смерил дворецкого надменным взглядом и сообщил, что не имеет привычки навещать прислугу в чужих домах частным образом, однако у него к фройляйн поручение от бирмингемской фирмы «Браун и Браун».

Дворецкий, помедлив какое-то время, размышляя, ответил, что, возможно, экономка позволит мистеру Холмсу поговорить с фройляйн в своей гостиной. Холмс подождал в прихожей, пока дворецкий удалился организовывать встречу, и несколько минут спустя его пригласили в гостиную экономки и представили этой достойной женщине. Миссис Винтер, увидев Холмса, пришла к каким-то благоприятным для него выводам и предложила чаю. К тому времени, когда в гостиную вошла немного встревоженная Магда Браун, в правой руке Холмса была чашка, а в левой — кусок кекса, и ему пришлось поспешно освобождать руки, чтобы поприветствовать девушку. В тесной гостиной было не повернуться, четыре человека — это уже казалось толпой (дворецкий тоже здесь чаевничал, поскольку приходился экономке мужем), но они кое-как разместились. Магде, похоже, до сих пор не приходилось пользоваться гостеприимством экономки, и она чувствовала себя вдвойне скованно: очень осторожно держала чашку, а уж угоститься кексом и вовсе не сразу решилась.

Для приличия помянув сперва погоду (чаепитие все-таки!), Холмс перешел к делу и спросил, приезжал ли на прошлой неделе в Саутгемптон Альберт Браун — и увидел, что глаза девушки наполняются слезами.

— Что такое? — спросил Холмс. — Что случилось?

— Как? — спросила Магда, всхлипывая. — Неужели герр Нойманн забыл отправить то письмо? Он же говорил, что позаботится об этом.

Выяснилось, что Альберт мертв. Да, приехал на прошлой неделе, веселый, говорил о каком-то изобретении, на котором можно сделать тысячи фунтов стерлингов, а может быть, даже десятки тысяч. Обещал, что они уедут в Америку: у него там будет завод, а Магду он выдаст замуж за плантатора из Луизианы и будет она сидеть на балконе и смотреть, как негры собирают сахарный тростник. «Такой веселый был!» — заревела Магда. Экономка сочувственно промокала свои сухие глаза платочком.

— И вот он шел от гостиницы в немецкое землячество, как раз в тот была встреча хорового общества, а у Альберта замечательно хороший тенор... был, — всхлипнула Магда. — Надо было железнодорожные пути перейти... и как там случилось, непонятно. Говорили, споткнулся или поскользнулся... и попал под поезд! — навзрыд заплакала Магда.

Все дальнее Магде вспоминалось как в тумане. Хоровое общество собрало денег на похороны, герр Нойманн пообещал отправить письмо работодателям, потом принес из гостиницы саквояж Альберта. Бумаги? Не было никаких бумаг, тетрадей или чертежей. Да, конечно, Магда может показать саквояж, но там нет ничего такого... смена белья, новая рубашка... да сами посмотрите!

Такой заботливый и такой забывчивый герр Нойманн вызвал у Холмса неудержимое желание с ним познакомиться, но ни Магда, ни все немецкое хоровое общество не смогло ему в этом помочь. Да, приезжал такой вместе с Альбертом, но он и уехал сразу после похорон, а поскольку человек то был незначительный, без положения в обществе, без связей, да еще без голоса и слуха — он никому не был интересен.

Холмс написал мне обстоятельное письмо, в том числе и с описанием чаепития, и я незамедлительно выехал в Саутгемптон, а Холмс с Хадсоном тем временем пытались выяснить, не покинул ли герр Нойман город морским путем. В этом случае оставалась хоть какая-то надежда, что удастся попасть на след заботливого немца. Если же он уехал на поезде — искать его было весьма проблематично.

Понятное дело, фамилию человеку сменить очень легко, но Холмс запасся очень подробным описанием внешности господина Нойманна со слов хористов и гостиничной обслуги. Он даже пробовал нарисовать портрет по этому описанию, и, как сказали хористы дружно, получилось очень похоже.

Картинка с сайта https://www.istockphoto.com/ru

Я уже бывал в Саутгемптоне, но это было давно, в те времена я был сущим младенцем. Моя мать вывозила болезненное дитя на оздоровительные морские купания. Городок в те времена был еще невелик, и все еще слыл курортом, но уже построили железную дорогу, доки, и порт начал развиваться.

Не все горожане тому были рады: вместо беспечных респектабельных курортников в город начали стекаться угрюмые работяги, разнузданные матросы, дымили пароходы и паровозы... Некий Генри Робинсон Хартли, виноторговец и сын виноторговцев, хотел городу более блестящего будущего: пусть в нем процветают благородные науки, а не низменные ремесла! Он оставил огромное состояние более чем в сто тысяч фунтов, с тем, чтобы «использовать проценты, дивиденды и годовую выручку так, чтобы наилучшим образом способствовать изучению и развитию естествознания, астрономии, древностей, классической и восточной литературы в городе, например, путем создания публичной библиотеки, ботанического сада. Сады, обсерватории и коллекции предметов с указанными науками,» — говорилось в его завещании.

Родственники, само собой, попробовали оспорить завещание, но у них не получилось, потом душеприказчики совещались, и в конце концов двенадцать лет спустя был торжественно открыт Институт Хартли. Это было довольно заметным культурным мероприятием, на открытие прибыл сам премьер-министр, и я тоже собирался поприсутствовать по очередному заданию полковника М., но как раз в те времена закачался греческий трон, задание мне переменили, и едва успел я добраться до Афин, а мне пришлось уже участвовать в эвакуации королевской семьи — к счастью, мне не пришлось руководить этой эвакуацией, да и с премьер-министром все благополучно обошлось, но вот в Саутгемптон я тогда не попал.

Думаю, ничего я от того не потерял. Во время визита премьер-министра как-то не до любования красотами набережной и пирса, а сельские пейзажи в октябре лучше созерцать в Греции.

Сейчас погоды в Саутгемптоне тоже не радовали, и нам это было на руку — зимой не было желающих любоваться красотами острова Уайт, так что поток отъезжающих делился на тех, кому дорога в САСШ и заморские колонии, и на тех, кому надо на континент.

Полковник М., надо сказать, слегка встревожился, когда услышал о немце Брауне, потому что тут же начал предрекать, что немцы нас в алюминиевой гонке опередят. Теперь, когда в историю замешался и герр Нойманн, параноидальные мысли этого направления начали одолевать и меня. Поэтому в первую очередь мы проверили отъезжавших на континент. И да, среди пассажиров до Гавра герр Нойманн со всеми своими приметами и обнаружился.

Мы отставали от него на целых четыре дня.

Глава 10. Гавр

Восемь часов на пароме до Гавра Холмс с Хадсоном отсыпались, хоть на жестких скамьях это было довольно мучительно, а я, не решившись на такой подвиг, сделал несколько копий с портрета герра Нойманна — на всякий случай, а потом открыл захваченную на случай поездки книжку. Речь в ней шла о расследованиях, которые вела женщина-детектив — известно же, что женщин обычно не подозревают в подобных занятиях, а тем не менее она способна пробраться туда, куда никогда не допустят ни мужчину, ни даже мальчика. Да и вообще... В доходящих из САСШ известиях то и дело встречаются упоминания о том, как женщины занимаются шпионажем — как в пользу северных штатов, так и южных. Возможно, мне бы тоже стоило взять в стажеры девушку... но вряд ли мне доверят юную мисс из хорошей семьи, сестру или кузину, например, нашего мистера Холмса, а с девушкой из низших слоев общества будет слишком много проблем, с которыми я не справлюсь. Вероятно, я смогу обучить ее говорить как леди, но манерам и искусству правильно одеваться ее непременно должна учить женщина. И, подозреваю я, на это переучивание все время и уйдет, а ремеслу ее учить будет некогда.

Я прочитал пару рассказов, но боюсь, не очень внимательно, так что я вдруг обнаружил, что потерял нить повествования, пришлось отлистнуть страницу назад и перечитать. Потом я споткнулся об опечатку, которая несколько извратила смысл фразы, и по ассоциации вспомнил скандальную публикацию в «Таймс», которая наделала много шума несколько месяцев назад. На одном из митингов, где собралось шесть или семь тысяч человек, министр внутренних дел сэр Уильям Харкорт высказался по поводу участия в выборах фермера-арендатора. В стенографическом отчете в «Таймс» этот момент его выступления появился в таком виде:

На днях я увидел в журнале консерваторов тревожную записку,

в которой говорилось: «Если арендатор-фермер будет избран

в Северного Йоркшира, фермеры

станут политической силой, с которой придется считаться».

Затем оратор сказал, что ему хочется немного потрахаться .

Я думаю, что это очень вероятно. (Смех).

Газета ушла к подписчикам, и у тех читателей, которых интересовало, что именно сказал министр, глаза полезли на лоб. «Таймс» срочно начала отзывать отпечатанные экземпляры, но у читателей эта строчка вызывала большой интерес, и трехпенсовая газета с неприличной строчкой уже к концу продавалась с рук на руки уже за двенадцать с половиной шиллингов. За лондонскими пределами жажда печатного слова и вовсе превышала разумные рамки: через три дня в Брайтоне за газету предлагали фунт, а в Дублине, мне говорили, и вовсе пять!

Полковник М. повелел мне разобраться, что это за такие шуточки в солидной газете и не кроется ли там какая политическая провокация против британского правительства. Оказалось, что за неприличной шуткой кроется всего лишь разозленный уволенный наборщик. Только и оставалось посоветовать издателю газеты, чтобы он, если уж увольняет нерадивых наборщиков, то пусть сразу дает им расчет и выставляет за ворота, чтобы они по типографии не болтались.

Но, скажем так, газетные шуточки далеко не всегда так безобидны. Вот несколько месяцев назад две нью-йоркские газеты напечатали правительственное заявление о том, что президент Авраам Линкольн приказал призвать еще 400 000 человек в армию Союза.

Нью-Йорк был в шоке. Не прошло и года с тех пор, как там произошли настоящие погромы, вызванные законом о мобилизации, в беспорядках погибло более ста двадцати человек, в основном негры — и что, опять? На Нью-йоркской фондовой бирже рухнул курс акций, цены на золото, наоборот, выросли на десять процентов.

Некоторые влиятельные люди, в том числе генерал Маклеллан, заинтересовались: а почему заявление опубликовано только в двух газетах? Правительственные сообщения обычно рассылаются все подписчикам агентства Associated Press, почему в этот раз не так?

Associated Press, в свою очередь через несколько часов сделало заявление, что такой рассылки не было.

Выяснилось, что письма с заявлением в редакции принесли курьеры как раз после того, как ночные редакторы ушли домой, и решение, вставлять ли новость в номер, принимали ночные дежурные. В некоторых газетах дежурные не решились пустить номер в печать без указания начальства.

Президент Линкольн в ярости велел арестовать редакторов проштрафившихся газет; сыщики между тем, опросив курьеров, докопались до двух репортеров. Один из них, зная, что все известия о продолжении войны вызывают панику на бирже и удорожание золота, незадолго до этого купил золото. В день, когда было опубликовано поддельное заявление, он это золото с выгодой продал. Безусловно, такая афера должна была быть наказана, и пройдоха провел в тюрьме три месяца. Ирония судьбы в том, что пока он сидел, Линкольн издал приказ о мобилизации еще полумиллиона человек.

Вообще же такие аферы с поддельным известиями не так уж редки, как хотелось бы, продолжал размышлять я, отложив книжку. То и дело газеты вдруг печатают какую-нибудь сенсацию, от которой лихорадит фондовые биржи, а то и правительственные кабинеты... и что с этим делать? Разве что вводить строгую цензуру, подобную лицензированию театральных постановок, только в отношении печатных изданий — но это же такие средства надо вложить в организацию такого учреждения, что дешевле, пожалуй, обойдутся эпизодические биржевые лихорадки. К тому про подобные аферы очень интересно узнавать, разумеется, если при этом лично денег не теряешь. Право же, жизнь скучна без мошенников.

Тут я вспомнил про похожую аферу, описанную в «Графе Монте-Кристо», который я читал в юности, и что-то мысли мои обратились к Испании: а в наши дни новости из этой страны способны вызвать финансовый кризис? Я поразмыслил, и пришел к выводу, что нет. У нас сейчас и без того наблюдается кризис, вызванный войной в САСШ, так что дальше ронять экономику некуда.

Я услышал, что на палубе начался топот, глянул на часы. Похоже, команда нашего парома готовилась швартоваться в Гавре. Тогда я толкнул Хадсона, чтобы он просыпался, и пошел к выходу из салона.

На открытом воздухе мало того что было холоднее, чем в стылом салоне, так еще порывами налетал студеный ветер, а с неба без остановки сыпалось что-то мокрое. Я пожалел, что вышел так рано, тем более, что паром подползал к пирсу крайне неторопливо.

Холмс и Хадсон появились рядом со мной в тот момент, когда я уже сошел на берег и прислушивался к хору комиссионеров и извозчиков, навязывавших прибывшим свои услуги.

— Маршрут немца, направляющегося из Гавра в Германию — поезд на Париж, потом Страсбург, — проговорил я, подзывая извозчика.

— Это если он в Германию направляется, — сказал Хадсон.

Паром сегодня чуть припоздал из-за непогоды, поэтому те из пассажиров, кто торопился в Париж, стремились побыстрее добраться до вокзала, откуда вот-вот отойдет утренний поезд.

— Я говорю о самом вероятном направлении. Поэтому, друг мой, ты сейчас на всех парах понесешься в Париж, наверстывать опоздание, — сказал я Хадсону, — а мы с мистером Холмсом все же попробуем поискать следы Нойманна здесь.

Хадсон помянул бога в крайне неучтивых выражениях.

— Я замерз в этой богом забытой посудине, а теперь еще пять часов в поезде мерзнуть! — возопил он.

— Четыре с половиной, — поправил я. — Это если поезд в снегу не застрянет.

Хадсон с ненавистью посмотрел на низкое серое небо и полез в фиакр.

— На вокзале Сен-Лазар тебя встретит Фергюссон... помнишь Фергюссона?.. я ему телеграфирую, — я сунул ему в руки пару копий портрета Нойманна. — И первым же поездом летишь в Страсбург — может быть, догонишь нашего немца...

Хадсон буркнул что-то невнятное.

— Думаю, мы успеем управиться здесь до вечернего курьерского, — закончил я практически уже в спину извозчика. — Город небольшой...

— Мистер Хадсон разве говорит по-французски? — тихо спросил Холмс. — Как он управится с расследованием?

— Хадсон вполне способен найти себе выпивку в любой европейской стране, так что до Парижа как-нибудь продержится, — ответил я легкомысленно. — А дальше Фергюссон с переводом поможет.

Мы выбрали поблизости кафе поуютнее, выбрали места как можно ближе к печке, и пока я сочинял длинную телеграмму Фергюссону, Холмс с блаженным видом выпил большую чашку кофе с молоком и расправился с огромным омлетом. Я тоже хотел бы последовать его примеру, но боялся, что после обильного завтрака мне не захочется выходить на сырой ветер. Так что я заказал черный кофе и булочку, поспешно расправился с ними, пока аппетит не проснулся, и поделил с Холмсом город на рабочие зоны. Хадсона я заверил, что Гавр — город небольшой, но только на взгляд лондонца это так, а вообще шестьдесят тысяч населения, порт, железная дорога — то есть, работы у нас было много. Я, конечно, изображал из себя оптимиста и даже высказал убежденность в том, что мне удастся часа три поспать в гостинице неподалеку перед вечерним поездом, но, хотя и назначил встречу с Холмсом в этой гостинице, в глубине души такой души такой уверенности не чувствовал.

Итак, я пошел изучать район порта и береговой части города, а Холмс пошел проверять гостиницы между портом и железнодорожным вокзалом, да и сам вокзал тоже.

Разумеется, я не успел сделать и двух третей намеченного, так что в конце концов пришел к выводу, что придется в Гавре заночевать.

Когда за час до вечернего поезда я, злой, усталый и голодный, наконец пришел в отель, назначенный точкой сбора, на мой вопрос об юном англичанине портье запричитал и начал высказывать сожаление. Из его речей я сперва составил превратное впечатление, и, отбросив усталость, мигом взбежал на второй этаж, где в небольшом номере расположили «бедного искалеченного маленького англичанина».

К счастью, сразу же выяснилось, что Холмс пока не калека. Около вокзала его сбила грузовая повозка, на него свалилось несколько ящиков — но серьезно он не пострадал: ушибы, царапины, а все кости вроде целы. Однако он был счастлив: кассир на вокзале с определенностью заявил ему, что вот этот немецкий мсье с портрета на днях брал у него билет до Парижа.

Вместо воодушевления я бессильно рухнул на диван: взамен отдыха еще несколько часов тряски на деревянном сидении в курьерском поезде! И Холмс, что делать с Холмсом? Сдать его в багажный вагон вместо чемодана? Черт, да он до горшка добирается с такой героической миной на лице, что сразу становится ясным, какую сильную боль он испытывает. Уж для него дорога до Парижа точно будет жестокой пыткой.

Нет уж, пусть остается в Гавре, решил я.

— В погоне за Нойманном ты будешь только мешать. Поэтому лежи здесь, выздоравливай. Если будет скучно, напишешь эссе о Гавре, — добавил я, увидев его огорченное лицо. — Денег я тебе оставлю достаточно, чтобы тебя в Гавре считали принцем Уэльским инкогнито, но учти, что за каждый фунт придется отчитаться.

Я глянул на часы и заторопился: если я хочу успеть на курьерский поезд, то лучше мне отправляться на вокзал прямо сейчас.

— Вот адрес Фергюссона, если что — посылай ему телеграмму, — я поспешно нацарапал несколько строк на листке бумаги. — И я тебе через пару дней пришлю указание, куда тебе двигаться дальше. О ревуар, мон ами!..

Меня ждал поезд, Париж и как минимум Страсбург. «Путешествуйте поездом с удовольствием», как говорит карикатура французского художника Домье.

Глава 11. Гавр, Кан и дальше на юг

После того, как доктор Маклауд галопом умчался на вокзал, юный Майк Холмс впал в грех уныния: он — обуза! Обуза, от которой поспешили избавиться, чтобы не тормозила погоню. И добро бы, если бы Майк получил травму в бою или хотя бы драке с преступником — так нет же, самым глупейшим образом, переходя через улицу, не заметить повозку... И вот теперь доктор Маклауд продолжит гонку за убийцей, а Майк будет ожидать, когда о нем вспомнят.

Клод Моне. Гавр. 1874

Однако долго предаваться унынию не получилось: в дверь поскреблись, неуверенно приоткрыли, в образовавшийся зазор заглянул веснушчатый нос.

— Милорд Ольм! — тихонько позвал неуверенный голос.

— Что? — вырвалось у Майка. Вообще-то французы имеют обыкновение именовать богатых англичан милордами, но Майка так пока не называли. Наверное, доктор Маклауд щедро заплатил, чтобы за травмированным стажером хорошо ухаживали.

Веснушчатый нос оказался принадлежащим ровеснику Майка, который проник в комнату в корзинкой в руках.

— Узнать... здоровье... подарок... — веснушчатый выдавливал из себя английские слова, не умея увязать их в фразу.

— Я говорю по-французски, — сказал Майк. — У меня бабушка француженка.

— О, отлично, — выдохнул веснушчатый, — а то меня мать послала, мол, ты английский знаешь... ну а я его так знаю, чтобы только до извозчика англичанина заманить, не больше... — Он посмотрел на Майка обеспокоенно: — Меня послали узнать, будете ли вы жалобу на отца подавать? За наезд, — уточнил он.

— Это же я виноват, — удивился Майк. — Несся, по сторонам не смотрел — обрадовался очень.

— Сильно поранило? — сочувственно спросил веснушчатый.

— Да нет, я же на своих ногах до гостиницы добрался, — ответил Майк. — Ушибы, всякое такое. Болеть позже начало, — он вздохнул. Сейчас у него было ощущение, что переломана каждая кость, которая только может найтись в человеческом организме. Настоящие спортсмены, само собой, на такие мелочи обращать внимания не должны, но доктор Маклауд все равно бросил его выздоравливать, так что можно не считать себя настоящим спортсменом.

— Меня зовут Мишу, милорд Ольм, — веснушчатый выгружал из корзинки яблоки и завернутый в салфетку пирог.

— Я не милорд, — возразил Майк.

— Но имя-то я правильно прочитал? — спросил Мишу. — Мик-Клод Ольм?

— Майкрофт Холмс, — поправил Майк.

— А, я знаю, — обрадовался веснушчатый. — Майк — это как Мишу по-английски, тоже уменьшительное от Мишеля.

Майк не стал поправлять, а просто протянул Мишу апельсин:

— Угощайся. Посиди со мной, а? А то скучно и печально. Я остался один, и главное, сам и виноват, — признался он. — Доктор Маклауд не мог задерживаться.

— Но вас что-то обрадовало, мсье Майк, — напомнил Мишу. — Когда вы с повозкой столкнулись...

— Да просто Майк, без мсье. Мы ищем одного немца, он точно выехал в Гавр, а я спросил кассира на вокзале — он сказал, что продавал ему билет на днях.

— Так немцы часто бывают в Гавре, отчего вы решили, что билет продали вашему? — переспросил Мишу.

— Я портрет показал, — превзнемогая боль, Майк потянулся к вещам, которые выгрузил на столик из карминов пальто, и нашел бумагу с портретом Нойманн, собранным по воспоминаниям хористов.

Мишу, глянув на портрет, поднял глаза на Майка:

— А вы знаете, что кассир настолько близорук, что не узнал однажды собственную жену, когда она стучала в окошечко кассы? Над ним потом месяца два смеялись: «Касса еще закрыта, мадам!»

Майк побелел.

— Так что, на самом деле я не нашел след Нойманна?

— Это очень важно? — помолчав, спросил Мишу.

— Очень!

— Он точно должен был уехать поездом?

— Это скорее всего, — признался Майк. — Но доктор и в порту спрашивал, на всякий случай.

Он подтянул ближе другую бумажку, схематический план Гавра для приезжих, где они с доктором Маклаудом поделили зоны опроса — там доктор поспешно отчеркнул те места, которые уже успел обойти.

Мишу задал еще несколько вопросов, вроде того, когда Нойманн прибыл в Гавр и во что одет, а потом спросил, есть ли деньги для раздачи чаевых. Майк безропотно выдал соверен из оставленной доктором наличности. «Поменяю», — кивнул Мишу и исчез, прихватив недоочищенный апельсин.

Остаток дня Майк провел в полудреме. Добросердечная хозяйка гостиницы обмазала его какой-то вонючей мазью: «Замечательный бальзам, милорд, все как на собаке заживает!». Майк подозревал, что только собак этой мазью и лечить, но сопротивляться был не в силах. Он ругал себя, который дал доктору Маклауду сомнительные сведения, обзывал себя деревенщиной, не умеющей ходить по городским улицам... в общем, ночь прошла в терзаньях моральных и физических, а утром, когда Майк начал задумываться о том, что сейчас поделывает Мишу, тот объявился с вопросом:

— Милорд Майк, вы быстро шевелиться можете?

След Нойманна нашелся, и вовсе не на вокзале, а на переправе через Сену, и следовало быстрее собирать вещи и рассчитываться в гостинице, потому что ближайший паром на тот берег отойдет буквально вот сейчас. На самом деле, не «вот сейчас», но тех минут, которые разделяли высадку Майка из фиакра и погрузку его же на паром, хватило только на мимолетный разговор с человеком на пристани, который днями напролет ловил здесь рыбу.

— Точно-точно, — подтвердил рыболов, — видал я этого колбасника здесь три дня назад.

— А какого он роста был? — спросил Майк. Этой приметы он никому здесь в городе не называл.

Рыболов склонил голову к плечу, припоминая, жестом попросил Майка встать около сарайчика на берегу, прищурился и уверенно показал на уровне майкова уха:

— Вот такой!

Примета совпала.

— Так вы едете или нет, милорд? — окликнул паромщик. Около него уже нетерпеливо приплясывал Мишу.

Майк проскакал по мосткам и перепрыгнул в лодку.

— А ты?.. — спросил он.

— А я пока с вами, милорд, — ухмыльнулся Мишу. — Вместе мы быстрее этого колбасника отыщем!

Пока длился рейс до Кана, Мишу пересказал, как догадался искать немца на канском пароме:

— А потому что на вокзале его не видали. Никто, ни извозчики, ни носильщики, ни станционные служащие. А ведь пассажиров немного, ведь сейчас не лето, курортников нет. Только местные да проезжие из Англии. Но и англичан сейчас мало, зимой англичане больше через Дюнкерк или Кале во Францию едут. А немцев еще меньше, их легко заметить. И останавливаются немцы в своих гостиницах... ну то есть, хозяева-то гостиниц французы, но есть гостиницы, где охотнее останавливаются голландцы, или испанцы, ну вот и у немцев любимые гостиницы тоже есть — ваш доктор, милорд, вчера совсем немного до той гостиницы не дошел.

— И?..

— И выяснилось, что ваш немец ходил в порт, читал газеты, а потом вдруг подхватился, отправил телеграмму и поехал в Кан.

— А куда телеграмма, известно?

— В Сен-Назер, — ответил Мишу. И когда Майк торопливо потянул из кармана карту Франции, добавил: — И если из Гавра ехать в Сен-Назер — то это как раз через Кан. Можно и морем, конечно, но быстрее на поезде.

— Что ему делать в Сен-Назере??? — вырвалось у Майка. — Это же дыра какая-то, там, наверное, и тысячи человек населения нет!

Его возглас услышал незнакомый пассажир:

— В Сен-Назере есть верфь Скотта, там наша компания построила огромный лайнер «Императрица Евгения». Слыхали, мсье? Скоро лайнер отправится в свой первый рейс, в Мексику. И город растет прямо на глазах, это уже не деревня. Вообще там планируется развернуть настоящий океанический порт, ведь Нант не может принимать большие суда. Наш император вообще уделяет особое внимание судоходству. Вот посмотрите, Кан теперь тоже может считаться портом. Конечно, с Гавром не сравнить, но...

Называть портом Кан, стоящий в десяти километрах от моря, мог только большой оптимист, но нельзя не признать, что канал, прорытый по императорскому указу прямо до города, существенно его к морю приблизил. И Майку с Мишу даже не пришлось задумываться о пересадке, потому что паром, поднявшись по каналу, доставил их почти в центр города — ну, во всяком случае, эти улицы выглядели как вполне центральные, а не окраинные: дома недавно построили и они выглядели хоть и скучно, по современному, но явно лучше, чем старинные постройки, которые помнили чуть ли не Вильгельма Завоевателя.

Этот город Вильгельм сделал столицей, здесь построил замок, едва ли не самый большой в Европе, здесь проходили важные события, которые Майк изучал на уроках истории — английской истории, между прочим. Вчера Майк полдня бегал по улицам Гавра, города ничем не славного, с куцей историей, а интересно было походить здесь, по улицам, где когда-то проезжали славные рыцари Англии и Франции.

Захват Кана в 1346 году. Картинка из рукописи Хроник Фруассара

Увы, но на осмотр достопримечательностей древнего Кана времени не было, и Майк с Мишо умчались на извозчике на вокзал, выворачивая шеи, чтобы посмотреть на царящий над городом замок, который, слава богу, не снесли во время революции, как Бастилию, хоть и собирались, и на величественную церковь Святого Стефана, в которой был когда-то похоронен Вильгельм. Майк пообещал себе, что непременно снова приедет в этот город, чтобы изучить его повнимательнее, но у него зародилось ощущение, что когда он приедет снова, город уже изменится до неузнаваемости: уж больно много здесь строили, и не иначе, ветхие строения в центре посносят, чтобы понастроить современных безликих домов.

Caen — William Fowler (1841). К тому времени, когда в Кан приедет Майк Холмс, речку Одон (посередке), которая к середине 19 века приобрела славу сточной канавы и служила рассадником холеры и брюшного тифа, уже большей частью уберут под землю. Башню Леруа (полуразваленный торчок справа) отремонтируют позже, и в наше время она торчит в центре Кана как новенькая . А тот шпиль, который делит небо пополам — это как раз и есть место упокоения Вильгельма Завоевателя, церковь Святого Стефана, которая строилась с одиннадцатого по восемнадцатый век

На вокзале Майк внимательно изучил расписание, а Мишу прошелся с расспросами. Получалось, ехать надо через Алансон до Ле-Мана, а там пересесть на курьерский Париж — Сен-Назер. Нойманна на вокзале вроде видели, но никто из опрошенных не проявлял в опознании большой уверенности. Полчаса до посадки в поезд Майк провел у стойки телеграфной конторы, мучительно сочиняя послание для доктора Маклауда. Дойдет ли его послание до доктора в ближайшее время — Майк сильно сомневался. Единственный адрес для связи с доктором — это парижская контора Фергюссона, а доктор, судя по времени, уже мчался в курьерском поезде на Страсбург. Когда доктор свяжется с Фергюссоном — бог весть.

Наконец после тягостных размышлений Майк отдал листок, расплатился и с чувством «А, я сделал все что мог в этих обстоятельствах!» вышел на свежий воздух. Слишком свежий — с севера дул студеный влажный ветер.

У дверей конторы поджидал Мишу — из кармана торчит потрепанная книжка, под мышкой пухлая торба.

— Еда! — похлопав по торбе, ухмыльнулся Мишу. — Сейчас сядем в поезд и перекусим.

Они забрались в холодный вагон. В отделении, кроме них, никого не было, и они вольно раскинулись на деревянных скамейках. До Ле-Мана ехать около четырех часов, хватит времени и поесть, и поспать, и почитать. Хорошо бы еще никто в отделение не подсел, но они на это не надеялись.

Домье. Вагон III класса. Ок. 1862 — 1864

***

Марк Твен, который описывал путешествие по французской железной дороге примерно тех времен в книге «Простаки за границей» , писал:

Во Франции все делается с точностью часового механизма, всюду порядок. Каждый третий встречный носит форму, и кем бы он ни был — маршалом им­перии или тормозным кондуктором, — он с готовно­стью и неутомимой любезностью отвечает на все ваши вопросы, объясняет вам, какой вагон вам нужен, и да­же с радостью проводит вас до него, чтобы вы не заблудились. Вам не удастся попасть в зал ожидания, пока вы не приобретете билета, и вам не удастся пройти через единственный выход из зала, пока с той стороны его не остановится ваш поезд. Когда посадка закончена, поезд не тронется, пока ваш билет не будет проверен, пока не будут проверены билеты всех пас­сажиров. Это делается прежде всего ради вас самих. Если вы почему-либо умудрились сесть не в тот поезд, вас передадут вежливому кондуктору, который с бес­численными любезными поклонами посадит вас в ваш вагон. В пути время от времени проводится проверка билетов, и вам сообщают, когда пора пересаживаться. Вы в руках людей, которые ревностно заботятся о ва­шем благополучии и интересах, вместо того чтобы посвящать свой талант изобретению новых способов портить вам жизнь и третировать вас, как чаще всего поступает этот самодовольный самодержец — амери­канский железнодорожный кондуктор.

Марк Твен восхищался безопасностью французских железных дорог, и кое-что ему в тамошних порядках понравилось — не понравилось только собственно ездить. Французский вагон той эпохи состоял из отдельных купе, вход в которые был с перрона, коридора в вагоне не было предусмотрено вообще. Персонал поезда во время движения поезда при необходимости мог перемещаться по узкому карнизу снаружи вагона, — а пассажиров в купе запирали, и они должны были ожидать станции, если им хотелось размяться. Диваны в купе второго и первого класса были мягкие, но ноги вытянуть было просто некуда. Спальных вагонов во Франции и вовсе не существовало. Если вам хотелось пить или, наоборот, сходить в туалет — вы должны были терпеть до станции. Можно было курить — вот радость для некурящих соседей по купе, а если в купе попадал хулиган — горе попутчикам!

Глава 12. Между Парижем и Страсбургом

В Бар-ле-Дюк управление железных дорог построило станционное здание слишком большим, чем требовалось бы такому скромному городу. Сколько здесь населения — от силы тысяч пятнадцать? Хватило бы кассы, небольшого зала ожидания и газетного киоска — в городе не было больших промышленных предприятий, каких-либо признаков будущего финансового и экономического оживления, да и станция была не узловой.

Тем не менее, здесь потрудились построить крышу над перроном и большой ресторан — не иначе, просто потому, что станция находилась как раз на полпути между Парижем и Страсбургом, а управлению нужно было где-то кормить пассажиров, проголодавшихся за несколько часов пути.

Так что здесь любезные железнодорожные служащие направили пассажиров на обед, и я без аппетита жевал все, что мог предоставить табльдот. Не буду утверждать, что поданные в станционном ресторане блюда были плохи, пожалуй, виной всему было мое уныние. И бокал бургундского настроения мне не исправил.

Даже в Бар-ле-Дюке, где парижские дневные поезда останавливались на полчаса, чтобы дать пассажирам без спешки поесть, никто из служащих станции или ресторана не вспомнил Нойманна, который проезжал здесь... должен был проезжать, вернее, не более трех дней назад. Я все более и более приходил к мысли, что проклятого немца с похищенным изобретением мы упустили. Ну да, вполне логично для немца направиться из Гавра в Германию. Но кто мешал ему задержаться в Париже или двинуться из Парижа в другую сторону... например, в сторону Швейцарии или Италии? Да у меня даже подтверждения, что он до Парижа доехал, не было. Если он, как и я, выехал из Гавра вечерним поездом, то вряд ли кто обратил на него внимание: кто обращает внимание на спящих!

А найти проезжего человека на парижских вокзалах — вообще дело безнадежное. Париж — это гигантский муравейник. Может, и поменьше Лондона, но миллион населения он уже набрал и явно будет расти дальше.

К тому времени, как поезд въехал в Коммерси, я уже привык к тому, что дело провалено, а к Нанси начал расслабляться: всё, можно не нервничать. Я вышел размять ноги, тем более, что дождика со снегом не опасался: над стоящими у вокзала поездами была возведена крыша.

Вокзал и немного города Нанси на открытке самого начала двадцатого века. В те времена, когда здесь путешествовал доктор Маклауд, троллейбусы еще не изобрели, а в остальном вид был почти такой же.

Остановившись у книжного киоска, я начал подбирать себе книгу для дальнейшего путешествия. Подобно нашей британской фирме WH Smith & Son, во Франции тоже есть книготорговец, монополизировавший торговлю печатной продукцией на железнодорожных станциях — Hachette. Этот Ашетт, как говорили, свел в свое время знакомство с графом де Сегюром, президентом Compagnie des chemin de fer de l’Est (это как раз та дорога, что связывает Париж и Страсбург). У Ашетта было желание создать сеть книжных магазинов на станциях, а у Сегюра была жена, которая сочиняла детские романы и сказки для своих внуков. С той поры Ашетт публикует сочинения графини, а граф позволяет торговать ими и другими книгами на станциях компании. Я, помнится, в свое время графинины книжки полистывал, подыскивая чтиво для племянников, но решил, что рекомендовать их своим соотечественникам не буду: зачем им читать романы, где шотландцы выведены грязными и скупыми дикарями? Поляки в ее романах вонючие пьяницы, арабы злые, цыгане — воры, а русские — любители жестоко избивать жен и прислугу. Ну, насчет русских, возможно, графиня и не ошибается, ей лучше знать, она как-никак по девичьей фамилии Rostoptchina, дочь графа Ростопчина, который во время войны с Наполеоном был генерал-губернатором Москвы.

Так что в сторону розовых обложек с ее последним шедевром «Добрый дьяволенок» я только глянул, но предпочел открыть книжку с заманчивым названием «Пять недель на воздушном шаре», тем более, что она имела волнующий подзаголовок «Путешествия трех англичан в Африке». Когда я увидел, что главные герои имеют «типично английские» фамилии Фергюссон и Кеннеди, я подумал, что чтение может оказаться занимательным, и купил книжку, не сомневаясь, что даже если меня не увлечет сюжет, я изрядно развлекусь, читая о том, как выглядят «англичане» с точки зрения француза.

Поэтому когда по перрону Нанси прошел служащий, монотонно повторяющий «Доктор МаклеОд, для вас телеграмма», я не сразу понял, что это окликают меня. Сориентировался тогда, когда уже занял место в купе.

Телеграмма была от Фергюссона — парижского Фергюссона, а не книжного, и то, что в ней было написано, пронзило меня, как удар молнии:

«Сведениям Холмса Нойманн проследовал Сен-Назер тчк Холмс направляется Сен-Назер»

Там еще были подробности, когда Холмс будет в Ле-Мане, Анжере и Нанте, но эти детали до моего сознания пока не дошли.

Первая мысль: стажер выследил Нойманна! Молодец стажер!

Вторая мысль: что Нойманну делать в Сен-Назере? Это же дыра!

Третья мысль: поезд сейчас уйдет, а следующая остановка, кажется, только в Люневиле!

Я поспешно схватил свой саквояж и выскочил на перрон буквально за секунду до того, как кондуктор вознамерился запереть дверь купе.

— Мсье, поезд сейчас двинется.

— Прошу прошения, мсье, — воскликнул я, демонстрируя большую ажиотацию для вящей убедительности и помахивая телеграммой. — Я получил важные известия, мне срочно надо возвращаться в Париж!

Кондуктор поручил меня служащему, который сопроводил меня к кассам, а сам продолжил запирать двери купе.

Поезд ушел, а я с кассиром обсудил проблему, как мне наиболее быстрым способом оказаться в Париже, а затем в Нанте, зашел в буфет за рюмочкой коньяку в качестве успокоительной микстуры и полностью умиротворенный сел на диванчик в зале ожидания: до обратного поезда было еще много времени, хватит и на то, чтобы привести мысли в порядок, и на то, чтобы сочинить телеграммы для Холмса и Хадсона.

Я достал из саквояжа новейшую карту французских железных железных дорог и с удивлением обнаружил, что между Нантом и Сен-Назером есть железная дорога.

Нойманн, значит, поехал в Сен-Назер. Что ему делать в том Сен-Назере? Это же тупик, поселок на краю света, там заканчиваются пути. Нет смысла туда ехать, если планируешь дальше путешествовать морем — там же только рыбацкие шаланды, на них далеко не уплывешь. Заводов, на которых можно запустить производство алюминия, там нет. Или уже есть?

Я глубоко задумался, а потом встал и пошел отлавливать станционное начальство.

— Извините иностранцу глупый вопрос, мсье, — сказал я ему. — Не можете ли вы мне сказать, что или кого возят в Сен-Назер и из Сен-Назера? Зачем там железная дорога? Какая выгода железнодорожной компании от Сен-Назера?

Начальник станции, возможно, про этот Сен-Назер никогда и не думал, но вопрос его заинтересовал. Он поползал по карте, порылся в справочниках и вскоре с воодушевлением мне сообщил, что в Сен-Назере имеется верфь.

Я вообразил, как французы строят из подешевевшего внезапно алюминия шаланды для рыбаков. Нет, пожалуй, он не так сильно подешевеет, так что на верфи будут строить алюминиевые яхты. А что? Французский император явно неравнодушен к алюминию, так что новейшие яхты войдут в моду среди французских аристократов...

Нет, уж лучше я выловлю Нойманна и отберу у него чертежи. Никуда от меня этот Нойманн в том Сен-Назере не денется.

Начальник станции вспомнил что-то и начал просматривать газеты, лежащие на тумбочке у окна.

— Вот, мсье! — воскликнул он радостно. — Я же помнил, что что-то такое на днях читал!

Я взял в руки газету, начал читать текст и вдруг похолодел.

Я опоздал.

И Холмс, который сейчас трясся в поезде где-то около Ле-Мана, тоже опоздал.

Нойманн ушел от нас.

Глава 13. Без слов

Тринадцать - число несчастливое, поэтому такой главы в этой книге не будет. Доктор Маклауд и мистер Холмс, конечно, презирают суеверия, но зачем же пренебрегать народным опытом?

Тем более, что Нойманна, кажется, опять упустили.

Глава 14

Тем временем Майк Холмс и Мишу ехали в поезде, грызли яблоки и печенье, которые захватили в качестве «еды», читали, сдвинув головы, одну книжку на двоих или, если читать надоедало, разговаривали, благо тем для разговора хватало.

В Ле-Мане была большая остановка для обеда пассажиров. Мишу сначала сбегал в телеграфную контору, узнать, нет ли телеграммы для «милорда Ольма». Майк дал ему свою визитную карточку, которым обзавелся по совету доктора, через пару дней после того, как поселился на Бейкер-стрит — как только стало ясно, что он там задержится на стажировку. На карточке, кроме имени с фамилией, имелись слова «ассистент-консультант» и адрес — всё та же Бейкер-стрит с несуществующим домом 221б.

Телеграммы для Майка не было, но они ее всерьез пока и не ожидали — слишком рано для того, чтобы Фергюссон успел связаться с Маклаудом. Показав портрет Нойманна служащим на перроне и официантам в ресторане, установили, что он тут проезжал на днях. Отлично, идем по следу!

Поэтому, выбросив заботы из головы, с удовольствием пообедали в ресторане (яблоки с печеньем, как оказалось, плохая замена котлетам и жареной картошке), купили в киоске еще парочку книжек и поехали дальше.

Телеграмма от доктора поджидала Майка в Анжере, где у них была пересадка на экспресс Орлеан — Нант. В телеграмме говорилось, что в Нанте их встретит некто Haussmann, который введет Майка в суть дела. И всё. Так что они снова с удовольствием читали книжки и глазели в окно. Майка немного напрягала немецкая фамилия Хаусманн, уж больно напоминает о Нойманне, но Мишу сказал, что фамилия вполне французская, парижского префекта тоже так зовут — Осман.

Ближе к Нанту Мишу начал несколько обеспокоенно прислушиваться к соседям по вагону: он не всегда понимал, что они говорят. Вообще-то говор окружающих довольно сильно изменился с той поры, как они покинули Гавр, но до того все вокруг говорили более или менее по-французски. Сейчас стало «менее» до чрезвычайности.

— На каком языке они говорят? — изумленно спросил Мишу.

— На бретонском? — неуверенно предположил Майк, начиная вслушиваться.

— На галльском, — сказал, посмеиваясь, сосед по купе. — Бретонцы называют этот язык галльским. То есть французским.

— Да как-то на французский не очень похоже... — с сомнением сказал Мишу, который сам говорил на нормандский манер.

— Это обычный деревенский говор, — усмехнулся сосед. — В этих местах все так говорят. Немножко бретонских слов в речь примешивают, оттого и звучит странно. К югу от Луары говор другой, пуатевинский, а за Бордо вы вообще ничего не поймете. В городах настоящий французский язык еще встретишь, а в сельской местности без переводчика не обойтись.

Так и прибыли в Нант: прислушиваясь к чудному говору.

Таинственный Haussmann оказался на самом деле англичанином по фамилии Houseman: Айзек Хаусман, нантский представитель какой-то манчестерской фирмы, лет тридцати на вид, длинный, нездорово тощий и какой-то аж позеленевший. Он встретил Майка, ничуть не удивился присутствию еще одного юноши, переволок обоих на перрон, где шла посадка на экспресс «Нант-Брест», занял отдельное купе первого класса, закурил чируту, помолчал, разглядывая навязанных ему подопечных, а потом спросил, ткнув сигарой в направлении Мишу:

— А это кто?

Майк объяснил.

— Ага, — принял к сведению Хаусман. Еще немного помолчал, дымя чирутой, и сообщил: — Ваш Нойманн купил каюту на «Императрице Евгении».

Майк вспомнил купленные вчера в Гавре газеты:

— Она же должна была сегодня днем уйти в море! — и добавил, вспомнив разговор на канском пароме, совсем тихо: — Из Сен-Назера...

Опоздать всего на несколько часов!

И из-за чего?

Из-за того, что он, Майк дал неправильные сведения доктору Маклауду... из-за дурака-кассира в Гавре, который стесняется признаваться в том, что близорук... из-за того, что они с доктором так и не дошли до той гостиницы, где останавливался Нойманн...

Хаусман с ухмылкой насладился ужасом и стыдом на физиономии Майка и наконец сообщил:

— Успокойтесь, «Императрица Евгения» пока Сен-Назер не покинула, хотя и должна была. Что-то там у них случилось, из-за чего они пропустили дневной отлив, и выход в море перенесли на ночь. К сожалению, мы не можем попросить французскую полицию задержать для нас Нойманна, а организовать похищение его с «Императрицы» я уже не успеваю. Доктор Маклауд телеграммой забронировал каюты на этом пароходе, но, пожалуй, не успеет добраться вовремя. Так что преследовать Нойманна придется нам с вами. Что, безусловно, меня безумно радует, ибо я всегда мечтал умереть мученической смертью... — он пару раз пыхнул чирутой и пояснил: — У меня на этой неделе назначена свадьба, а отец и братья невесты настроены очень решительно, они не дадут мне еще раз сорвать венчание. Мой будущий тесть заявил, что если я не явлюсь в церковь сам, он доставит туда мое чучело. А поскольку он очень хороший таксидермист, я не сомневаюсь, что священник подмены не заметит.

— О, — только и промолвил впечатленный Майк. — Может быть, я один справлюсь? Мне может помочь Мишу.

Хаусман перенес внимание на Мишу и с минуту его разглядывал, не забывая о своей чируте.

— Думаю, вам понравится путешествие в Мексику, — предположил он. — Будет немного нудно, но иногда интересно.

— Да, мсье! — решительно ответил Мишу.

— Отлично! — сказал Хаусман. — Вы меня спасаете от участи, худшей чем смерть. Поэтому вот вам мой приказ: на пароходе Нойманна не трогать, никаких попыток сделать у него обыск не предпринимать, вообще никак его не касаться. Ваше дело — проследить, где Нойманн сойдет с парохода, и связаться с британским консулом. У вас есть еще запас ваших визитных карточек? Отлично! Предъявите консулу карточку и письмо от меня...

— А если Нойманн высадится не в Веракруз? — тревожно спросил Майк.

— Ничего страшного. Просто связывайтесь с любым британским консулом, который вам подвернется. Такой должен быть в любом более-менее крупном портовом городе, а в мелкие города «Императрица» зайдет разве что при аварии. Я дам вам с собой денег, а если возникнет необходимость, попросите консула выдать вам еще — у него должен быть резерв как раз для подобных случаев.

Хаусман дал еще несколько советов, пригодных для путешествующих в тропиках, а на остановке в Савинэ, где вагоны, следующие на Сен-Назер, отцепляли от брестского поезда, успел написать письмо для консула — на взгляд неосведомленного читателя, не имеющее совершенно никаких особенностей.

— Если Нойманн ступит на землю британской колонии или на палубу британского судна — сразу натравливайте на него полицию под любым предлогом, — велел Хаусман. — Пусть они его сперва арестуют, а потом уже разбираются.

В порту Сен-Назера царило оживление, в общем-то не свойственное этому небольшому городку. К отбытию «Императрицы Евгении» собралось довольно состоятельное общество, и согласно заранее объявленному расписанию, пароход, отправляющийся в первый рейс, торжественно проводили. Однако что-то не заладилось, и формально вышедший в рейс пароход просто слегка сдвинулся и стал дальше у пирса. Часть провожавших уехала в Нант, но многие остались, чтобы действительно проводить пассажиров в дальний рейс.

Хаусман нашел контору Compagnie générale transatlantique, которая отправляла пароход, и служащий, покопавшись в папках, нашел заявку от доктора Маклауда.

— Вы доктор Маклеод? — спросил он, произнося фамилии на французский манер. — Две каюты второго класса для доктора Маклеода, мсье Ольма и мсье Адсо.

— Нет, я провожаю, — ответил Хаусман и показал на юношей. — Вот Ольм и Адсо... в смысле, Холмс и Хадсон... Ох, — поправился он, сообразив, что нормандца Мишу вряд ли выдашь за британца Хадсона, — то есть, мистер Холмс и мсье Адсо. И думаю, они обойдутся одной каютой. Вдвоем веселее будет. А доктор Маклауд должен прибыть буквально часа через три. У них там какое-то недоразумение с багажом получилось, — туманно объяснил он.

— Пароход отойдет в течение часа, — с сожалением отозвался служащий. — Мы не можем более откладывать отход. Если молодые господа желают подождать наставника, они не уедут.

— Нет, — сказал Майк решительно. — Мне срочно надо в Мексику.

— Тогда нам надлежит поспешить, мсье, пока не убрали трап, — служащий двинулся из конторы, направляя запоздавших пассажиров к причалу.

Помощник капитана у трапа с сомнением посмотрел на скромный саквояж Майка, чуть более солидный Хаусмана и на пустые руки Мишу.

— Это весь ваш багаж? — спросил он вежливо.

— Он потерялся! — со скорбью воскликнул Майк. — И доктор Маклауд потерялся тоже! Неужели нельзя задержать пароход?

— Нельзя! — решительно ответил служащий CGT.

— Увы, мсье, — сказал помощник капитана.

— Как-нибудь справимся, милорд, — негромко проговорил Мишу. Хаусман сунул ему в руки свой саквояж.

— Передайте доктору Маклауду мое сожаление, — сказал ему Майк.

— Непременно, — широко ухмыльнулся Хаусман. Он оглянулся на помощника капитана и служащего, которые деликатно отступили в сторонку, чтобы не мешать прощанию. — Там у меня в саквояже запас сигар... Учитесь курить, мистер Холмс. Ничто лучше чируты не предохраняет от малярии.

— Непременно, — слегка ошарашенно ответил Майк.

Глава 15

В начале девятнадцатого века путь через Атлантику занимал как минимум месяц, а как максимум — лучше и не думать, ибо корабли тогда двигались только волею ветров и морских течений и никто не мог пообещать, что где-нибудь посреди океана вас не настигнет мертвый штиль. И тогда сиди, жди ветра, с надеждой глядя на обвисшие паруса и с тревогой — на запасы воды и пищи.

Потом на суда начали ставить паровые машины и дело стронулось с мертвой точки. Поначалу такие трансатлантические пароходы и пароходами-то трудно было назвать, потому что уголь для машины старались экономить, и пары начинали разводить только когда не было ветра. Однако теперь уже можно было начинать споры о том, кто быстрее пересечет Атлантику — ибо пассажиры, само собой, предпочитали поскорее оказаться на суше, а почтовые ведомства были заинтересованы в том, чтобы почта в пути задерживалась как можно меньше.

Явные преимущества в атлантической гонке получали большие пароходы. Известный инженер Изамбард Кингдом Брюнель исходил из соображений, согласно которым грузоподъёмность корабля пропорциональна кубу его размера, в то время, как сопротивление воды увеличивается как квадрат размера. Это означает, что большие корабли будут более экономичными, что очень важно для океанского плавания. Построенный им специально для трансатлантических рейсов пароход Great Western имел 71 метр длины, 17 с половиной метров ширины и машину мощностью 750 лошадиных сил. К весне 1838 года он был готов выйти в свой первый рейс.

The Great-Western Steam Ship in 1838, engraved by H. Papprill after a painting by J.S. Coteman

Только вот у Брюнеля были конкуренты, и они не хотели отдавать так просто пальму первенства. Они выставили против «Великого Запада» пароход «Сириус», который ранее совершал только каботажные рейсы, имел всего 54 метра длины и машину на треть менее мощную. «Сириус» не брал груза, набил трюмы углем и даже на палубу взял запас — и отправился через Атлантику, надеясь только на силу своей машины. По легенде, топлива «Сириусу» не хватило, и они подходили к Нью-Йорку, отправив в топку мебель, деревянную обшивку кают и даже одну из мачт. На самом деле, моряки с «Сириуса» грамотно рассчитали ресурсы и у них оставались еще 15 тонн угля. Слава первопроходцев-атлантопароходцев осталась за ними.

Однако «Великий Запад» вышел из Англии на четыре дня позже «Сириуса», а в гавань Нью-Йорка пришел позже всего на четыре часа. Он потратил на переход четырнадцать с половиной суток. С этого момента и началась эра трансатлантических лайнеров — пароходов, которые начали ходить через океан регулярно, по расписанию, да еще обеспечивать пассажирам вполне комфортабельные условия.

В 1860х лайнеры ведущей трансатлантической компании Cunard Line сократили расстояние между Великобританией и Нью-Йорком до 9 дней — роскошных для пассажиров первого класса, уютных для пассажиров второго и гуманных для пассажиров третьего.

Французские предприниматели завидовали молча, пока наконец братья Перейра не решились на строительство восьми лайнеров по последнему слову мореходной науки. Первые два были построены на верфях Шотландии, и в 1863 году первый французский лайнер «Вашингтон» совершил рейс Гавр — Нью-Йорк, почти не уступая по скорости и комфорту кунардовским лидерам.

Impératrice Eugénie была первым лайнером, построенным на французской земле и первый рейс совершала в Мексику, с которой Франция связывала большие ожидания. Пользуясь тем, что Соединенные Штаты были заняты своими проблемами, Франция быстренько создала Мексиканскую Империю и посадила на престол прикормленного императора. Для моральной поддержки новому императору Франция послала пятитысячный экспедиционный корпус. Предполагалось, что в мексиканском проекте примут участие еще и Великобритания и Испания и под благотворным влиянием европейского вмешательства в Мексике расцветет промышленность и она превратится в индустриального конкурента Соединенным Штатам.

The Impératrice Éugenie in 1864.

Поэтому основными пассажирами «Императрицы Евгении» были переселенцы-баски и уроженцы долины Убайе во Французских Альпах (третий класс), коммерсанты (второй класс) и некоторые представители аристократии, в том числе дипломаты, направляющиеся ко двору мексиканского императора (первый класс). Кроме французов были немцы, австрийцы, испанцы, итальянцы, но англичанин был один — мистер Майк Холмс. Поскольку пассажиров первого класса можно было пересчитать по пальцам, да и пассажиров второго класса было не так много, чтобы среди них можно было затеряться, как в толпе, уже через два дня после выхода из Сен-Назера личность каждого пассажира первого и второго класса была тщательно исследована корабельными сплетниками.

Майка считали не то графом, не то маркизом, путешествующим инкогнито — все из-за Мишу, который иногда называл его «милорд Майк»: не все время, а будто забывшись. Поскольку путешествовал Майк скромно, деньгами не сорил, нормальному французскому слуге и в голову не пришло бы именовать его милордом. Значит — что? — решили сплетники. — Значит, он и в самом деле лорд!

В результате утром третьего дня один из пассажиров за завтраком назвал его «лорд Майкл».

— Я не лорд Майкл, — с некоторой горячностью ответил юный Холмс, отчего пассажир, мнящий себя знатоком английских титулов, пришел к выводу, что Майк не младший сын пэра, к которому следует обращаться «лорд <имя>», а пэр или наследник пэра, к которому надлежит обращаться «лорд <титул>». Справочник же Дебретта, который каким-то образом попал на «Императрицу», ответа на вопрос, у кого из пэров есть фамилия Холмс, почему-то не дал.

Так что к тому времени, когда «Императрица» подошла к Азорским островам, к Майку обращались «милорд» уже все пассажиры и офицеры парохода.

На стоянке в столице Азорских островов городе Понта-Делгада вдруг обнаружилось, что пассажиров первого и второго класса примерно на четверть больше, чем казалось все эти дни, пока пароход шел от французских берегов. На свет божий выползли страдальцы от морской болезни, хотя, видит бог, и погода в Бискайском заливе выдалась на удивление спокойная, не по сезону, и сам пакетбот из-за большого размера был менее подвержен качке, чем маленькие суда — с чего там страдать, непонятно.

Зимы на Азорах не бывает... ну, то есть того, что имеется в виду в северной Европе, когда говорят о зиме. Никаких морозов, никакого снега, все стоит зеленое, а кое-что еще и цветет. Прохладно, конечно, и ветрено — но кто будет жаловаться, попав сюда из промозглого и стылого французского февраля?

Пассажиры с удовольствием отправлялись на сушу, и герр Нойманн не стал исключением, а потому и Майк с Мишу старались держаться около него.

Понта-Дельгада — город вполне европейский, старинная португальская архитектура отлично сочетается тут с новыми особняками, построенными по проектам английских архитекторов. По населению до Гавра или Нанта он немного пока не дотягивает, но оживления здесь почти столько же. Азоры — торговый и транспортный перекресток, и население тут не чисто португальское, а склонное к космополитизму, поэтому ничего удивительного, что первый французский лайнер тут встретило французское землячество, а пассажиры других национальностей тоже имели возможность найти себе компанию. Вот и Нойманн нашел себе соотечественника еще в порту, и они побрели в недалекую немецкую пивную, а Майк с Мишу пристроились за ними, благо к британскому консулу было по пути. Потом Мишу остался около пивной, а Майк побежал к консулу. Письмо для доктора Маклауда у него уже было запасено, причем в трех экземплярах — одно останется здесь, на случай, если доктор их догоняет, второе пойдет в Нант мистеру Хаусману, третье — на Бейкер-стрит, 221б.

Когда он вернулся к пивной, Мишу там не было, и Ноймана не было, а на том месте, где устроился посидеть Мишу, была нарисована мелом стрелочка, и Майк пошел в том направлении, отыскивая другие стрелочки — как в детской игре. Обе пропажи нашлись на площади, где они стояли плечом к плечу в толпе французов, глазели на старинный собор и слушали о страшном землетрясении, которое разрушило прежнюю столицу Азорских островов — город Вила-Франка-ду-Кампу. Трясло так, что казалось, будто небо падает на землю, толчки продолжались с ночи до полудня, а когда выжившие начали приходить в себя, с гор потекли грязевые потоки, унося с собой тех, кто уцелел при землетрясении. Грязь вывались в море, подняв огромную волну, в которой погибли несколько кораблей.

— И давно ли это произошло? — спросил кто-то из потрясенных слушателей, явно прикидывая, куда деваться, если такая трагедия повторится здесь и сейчас.

— О, более трехсот лет назад, — беспечно ответил местный житель.

Глава 16

— Приехал? А сейчас поедешь обратно, — так встретил меня на нантском вокзале мой старинный приятель Хаусман.

Я не сдержался и громко высказался. Нет, то, что на «Императрицу Евгению» я не успел — мне уже было понятно. Однако ехать куда-то прямо сейчас... о, мое истерзанное железнодорожными вагонами тело хотело прилечь в кровать или хотя бы на диванчик. Я чувствовал себя инвалидом. Еще неизвестно сколько ехать сидя — зачем???

— Куда нам еще ехать?

— В Бордо.

Я застонал. Дама, которая проходила мимо нас к выходу в город, шарахнулась в сторону и испуганно оглянулась.

— Прошу прощения, мадам, — приподнял шляпу, обратившись к ней, Хаусман. — Я сообщил другу дурные новости.

— Нойманн не уехал на «Императрице»? — спросил я.

— Совершенно точно — уехал, — успокоил меня Хаусман, направляя меня в вокзальный ресторан. — Идем сюда, у нас еще есть время позавтракать. И мистер Холмс уехал, — все тем же мягким тоном, которым разговаривают с сумасшедшими, продолжил он, усаживая меня за столик.

— Так зачем нам в Бордо? — спросил я, смирившись с судьбой.

— Клипер «Присцилла» привез из Калифорнии в Англию груз пшеницы. Сейчас он берет для Калифорнии французское вино. Это единственная для тебя возможность догнать «Императрицу» на Азорах. Не утверждаю, что получится, но от Азор к Мартинике всяко больше быстроходных судов идет, чем от берегов Франции. У меня там есть знакомцы. В крайнем случае, они тебя подсадят к работорговцам.

Я вздрогнул от неожиданности.

— На Азорах все еще встречаются работорговцы?

— Ну, сейчас они чаще возят не рабов, а иммигрантов, но уверяю тебя, особой разницы нет, — Хаусман помедлил, собираясь с мыслями и словами, и сказал раздумчиво: — Думаю, что иммигрантов везут в худших условиях, чем раньше рабов возили. Рабов в конечном пункте все-таки еще продавать надо, то есть есть стимул заботиться, чтобы как можно больше людей дожило да чтобы товар лучше выглядел. А иммигранты платят до отправления в рейс, да еще в пункте прибытия шкипер платит пошлину за каждого человека — так какая ему выгода о пассажирах заботиться?

Он глубоко задумался и машинально ел, глядя куда-то перед собой. Выглядел он скверно. Я слыхал, конечно, что Хаусман перенес тяжелую болезнь во время своей последней экспедиции, но думал, что он уже выздоровел. Он и до болезни не выглядел здоровяком, но сейчас от него только тень осталась, рукопожатие стало вялым, да и двигался он как-то бережно и экономно.

— Что смотришь? Хорош как картинка? — ухмыльнулся он, подняв на меня взгляд.

— Да уж, — согласился я. — Неплохо тебя зацепило.

— Извини, не смог составить компанию твоему Холмсу, — сказал он. — Я понимаю, что у этого Нойманна что-то очень важное, но из меня сейчас плохой мореплаватель. Меня и на суше иной раз укачивает, как в шторм, а уж в зимний Бискайский залив мне вообще лучше не соваться.

Я махнул рукой:

— Не надо извиняться, я все понимаю. И вполне обойдусь без тебя при поездке в Бордо.

— Это я не обойдусь без Бордо, — ответил он. — У меня там свадьба, невеста волнуется, ее родичи выходят из себя и рвут на себе волосы, что отпустили меня на пару дней в Нант без конвоя.

— Ты наконец женишься! — обрадовался я. Не то, чтобы я так уж сильно желал своим ближним семейных радостей, но Хаусману настоятельно был необходим кто-то, кто бы за ним присматривал.

— Да, и переселяюсь в Бордо. Вернее, в Аркашон, это такой новый модный курорт на побережье, но туда ходит поезд и всей дороги от Бордо с полчаса. Буду дышать целебным сосновым воздухом и принимать морские ванны, — меланхолично поведал Хаусман. — Может быть, даже книгу наконец напишу. А может быть, и нет. Буду учиться у пастухов ходить на ходулях и тренироваться в восхождениях на Большую Дюну.

— Высока дюна-то? — спросил я.

— Тридцать метров, — ответил Хаусман и завершил завтрак раскуриванием сигары. Вместо хорошего табака он теперь курил дешевые чируты, и приличные господа в ресторанном зале с недоумением оглядывались на него.

— Тебе бы бросить курить, — проговорил я неловко. — Организму будет легче справляться с болезнью.

— Не легче, — качнул головой он, — я пробовал. Начинается жуткий кашель, и я задыхаюсь. Нет уж, буду курить как курил.

Одно было хорошо: Хаусман взял для нас отдельное купе первого класса, и хоть диванчики там были рассчитаны на сидение, а не на лежание, сразу после отправления мы оба повалились спать. Красоты долины Луары прошли мимо, не отметившись в памяти: в Туре нас вежливо растолкал кондуктор и полусонных переправил в зал ожидания. Обедом мы с Хаусманом пренебрегли, о чем потом пожалели в длинном пути до Бордо, и где-то между Пуату и Ангулемом выглядывали на каждой станции, чтобы узнать, нет ли при вокзале буфета.

Между Нантом и Бордо. От Бордо к океану идет ветка в Аркашон

***

В окрестностях Аркашона, куда любящая молодая супруга определила на лечение мистера Хаусмана, находится самая большая куча песка Европы - Grande dune du Pilat, которая, впрочем, во времена, описываемые в этом романе, называлась чаще La Grave (могила). Хаусман соврал - в те времена дюна была высотой в восемьдесят метров, но активно росла ввысь и двигалась вглубь материка со скоростью восемь метров в год.

Дюна Пила, картинка из вики

Обеспокоенные такой активностью французы еще в восемнадцатом веке начали сажать поблизости от дюны сосны, и с той поры дюну окружает лес, а не болотистая плоская как стол пустошь - ланды. До того, как ланды превратились в лес, по долине бродили с отарами овец пастухи. Холмиков, с которых пастухам было удобнее наблюдать за овцами, в ландах не было, и пастухи наловчились выпасать стада, не слезая с ходуль - да и перешагивать через лужи на болотцах с помощью ходуль было удобнее.

Jean Louis Gintrac (1808–1886) Habitants des Landes

Что же касается книги, которую Хаусман собрался писать...

Автор почему-то думает, что она будет про атлантическую работорговлю. До первой половины девятнадцатого века ею занимались вполне уважаемые европейские коммерсанты, практикующие так называемый треугольник: из Европы в Африку везли ткани, бусы, медь и оружие. Там это продавали или обменивали на рабов, рабов везли в Америку, а из Америки везли сахар и табак. В тройке лидеров работорговли были португальцы, англичане и французы. Подавляющая часть рабов направлялась в Бразилию, но Карибскому региону тоже негров хватало. Потом в Англии изменилась экономическая ситуация (в пробуждение добрых чувств у работорговцев Автор не очень верит), и Британия встала во главе борьбы с атлантической работорговлей. К тому времени, когда происходит действие этого романа, работорговые суда уже были вне закона.

Тем не менее...

К 1820 году количество африканцев, которые с момента открытия Америки пересекли океан, было втрое больше количества белых.

Французские судовладельцы из Нанта, Бордо, Гавра и Ла-Рошели участвовали в работорговле до самого начала 1840х годов. Португалия запретила внешнюю работорговлю в 1850, однако контрабандные поставки негров в Бразилию продолжались, пожалуй, до самой отмены там рабства в 1888 году.

Однако самую большую роль в борьбе с атлантической работорговлей сыграла массовая иммиграция из Европы. Рабство стало невыгодным, ведь появилось так много дешевой рабсилы.