Доктор Хаус. Воскрешение / House M.D Resurrection

Пролог

За три дня до того, как мир узнал о смерти Грегори Хауса

Дождь барабанил по ржавой крыше гаража с ритмичностью метронома, отсчитывающего последние минуты чьей-то жизни. Капли находили путь сквозь дыры в прохудившемся шифере и падали на бетонный пол, смешиваясь с машинным маслом и чем-то ещё — чем-то сладковатым и тошнотворным, что расползалось по помещению вместе с запахом сырости и старых покрышек.

Грегори Хаус сидел на перевёрнутом пластиковом ящике из-под молочных бутылок и смотрел на тело.

Джеймс Уилсон лежал на импровизированной кровати, собранной из автомобильных сидений «Линкольна» восемьдесят седьмого года выпуска. Его голова покоилась на сложенном клетчатом пледе, который Хаус стащил из ординаторской Принстон-Плейнсборо ещё в две тысячи седьмом. Глаза Уилсона были закрыты, рот слегка приоткрыт — как будто он собирался что-то сказать, но передумал в самый последний момент. На его лице застыло выражение, которое Хаус не мог классифицировать ни по одной из своих ментальных картотек. Это не было умиротворение святых с ренессансных полотен, которыми Уилсон так восхищался. Это не было страдание, которое Хаус видел тысячу раз в палатах интенсивной терапии. Это было что-то совершенно иное — что-то, что не вписывалось ни в один диагностический алгоритм.

Окончтельная и бесповоротная остановка всех биологических процессов. Прекращение клеточного дыхания. Апоптоз. Некроз. Смерть*, — пронеслось у него в голове, но слова ничего не значили. Они были пустыми оболочками, в которые он привык заворачивать реальность, чтобы сделать её переносимой. Сейчас реальность была здесь, в двух футах от него, и отказывалась помещаться в какие-либо термины.

Прошло четыре часа.

Четыре часа назад Уилсон ещё дышал. Хаус помнил каждую минуту этого времени с фотографической точностью, которая была одновременно благословением и проклятием его разума. В 14:07 Уилсон попросил воды. В 14:09 он пошутил о том, что больничная еда в Принстон-Плейнсборо была отвратительной, но всё же лучше, чем то, что Хаус готовил дома. В 14:22 он сказал: «Грег, я не хочу, чтобы ты был один». В 14:35 его дыхание изменилось — стало поверхностным, прерывистым, с долгими паузами между вдохом и выдохом. Паттерн Чейна-Стокса. Хаус знал этот ритм так же хорошо, как ритм собственного пульса. В 14:58 наступила тишина.

Он не вызывал скорую. Он не звонил в полицию. Он просто сидел и смотрел, как человек, который был единственной причиной его существования, уходит туда, куда Хаус не мог за ним последовать — не потому, что боялся смерти, а потому что не верил в неё достаточно, чтобы принять её как финал.

Тимусная карцинома с метастазами в лимфатические узлы средостения. Обнаружена на третьей стадии. Хирургическая резекция неэффективна. Химиотерапия продлила жизнь на пять месяцев. Пятилетняя выживаемость при данном типе опухоли — четыре процента. Уилсон попал в девяносто шесть.

Цифры всегда успокаивали Хауса. Они давали иллюзию контроля над хаосом, которым была человеческая биология. Но сейчас, глядя на тело лучшего друга, он обнаружил, что статистика больше не работает. Потому что Уилсон был не цифрой. Он был переменной, которая делала всё уравнение осмысленным.

Он потянулся к нагрудному карману рубашки и вытащил пластиковый пузырёк с викодином. Привычным движением большого пальца открыл крышку, вытряхнул две таблетки и закинул их в рот, не запивая. Горький порошок обжёг горло. Боль в ноге — та самая, знакомая до мельчайших оттенков, — на мгновение отступила, но тут же вернулась с новой силой, словно напоминая, что она — единственное, что у него осталось.

Фантомная боль в отсутствующей части тела. Ампутированная дружба. Ампутированная жизнь. Лекарства не существует. Прогноз неблагоприятный.

— Ты должен был позволить мне умереть первым, — произнёс он вслух.

Голос прозвучал глухо в пустом помещении, отразившись от стен, заставленных старыми коробками и автомобильными запчастями. Уилсон не ответил. Конечно, он не ответил. Хаус не ждал ответа — он давно перестал ждать от жизни чего-то, кроме подтверждения самых мрачных своих гипотез.

Он поднялся, опираясь на трость. Правое бедро отозвалось знакомой вспышкой боли, прошедшей по нервным окончаниям до самой стопы. Хаус поморщился, но не издал ни звука. Боль была его старым собеседником, единственным, кто никогда не лгал и не предавал. В каком-то смысле, он был благодарен ей. Она напоминала, что он всё ещё жив, даже когда всё остальное кричало об обратном.

Он подошёл к Уилсону и опустился на колени — движение, которое стоило ему немалых усилий. Трость с глухим стуком упала на бетон. Хаус взял холодную, уже начавшую коченеть руку друга и сжал её. Кожа была восковой, неестественно гладкой. Он перевернул ладонь и посмотрел на линию жизни — ту самую, в которую Уилсон никогда не верил, но которую Хаус изучал сейчас с дотошностью судмедэксперта.

Линия жизни короткая, прерывистая, с множественными разветвлениями. Линия судьбы пересекает линию сердца под острым углом. Линия ума длинная, уходит к холму Луны. Всё это чушь. Хиромантия — псевдонаука. Но почему-то именно сейчас она кажется более осмысленной, чем онкология.

— Ты был единственным человеком, который знал меня, — прошептал Хаус. — Не диагноста. Не калеку. Не наркомана. Меня. Того, кто прятался за всеми этими ярлыками с тех пор, как понял, что люди не хотят видеть правду. Ты видел. И всё равно оставался рядом. Это была самая иррациональная вещь, которую я когда-либо наблюдал в своей жизни. И самая ценная.

Он замолчал. Дождь усилился, и теперь капли барабанили по крыше с настойчивостью, напоминающей аплодисменты. Хаусу казалось, что сама природа иронизирует над ним, устраивая овации в момент его величайшего поражения.

Он отпустил руку Уилсона и поднялся, подобрав трость. В гараже было холодно, но он не чувствовал холода. Он вообще мало что чувствовал в последние часы — словно все его сенсорные системы отключились, оставив только аналитический центр, который продолжал работать на износ, перемалывая факты, неспособные ничего изменить.

Что дальше?

Этот вопрос всплыл из глубин сознания, как всплывает тело утопленника — неожиданно и пугающе. Хаус отогнал его усилием воли и сосредоточился на практических аспектах. Практические аспекты всегда спасали его от необходимости думать о том, о чём думать не хотелось.

Он подошёл к столу в углу гаража — старому, заляпанному маслом и краской, на котором стояли жестянки с бензином, моток верёвки, несколько автомобильных аккумуляторов и потрёпанная аптечка. Рядом лежал пластиковый контейнер с документами: паспорт, водительское удостоверение, медицинская лицензия, страховой полис, несколько кредитных карт. Вся жизнь Грегори Хауса, уместившаяся в контейнер из супермаркета.

Жизнь — это то, что можно упаковать в пластиковый контейнер и сжечь за пятнадцать минут. Остальное — иллюзия.

Он взял паспорт и открыл его. С фотографии на него смотрел человек, которого он не узнавал. Ему было сорок пять на том снимке. Сейчас ему пятьдесят два, и каждый год из этих семи оставил на его лице отметину глубже, чем предыдущий. Впрочем, лицо — не самое важное. Важнее то, что этот человек на фотографии умер сегодня вместе с Уилсоном. Хаус не знал, кто занял его место, но был уверен, что у этого нового обитателя его тела нет ни имени, ни прошлого, ни будущего.

Он бросил паспорт обратно в контейнер и взял жестянку с бензином. Открыл крышку. Запах ударил в нос — резкий, химический, почти приятный в своей определённости. Бензин не оставляет пространства для интерпретаций. Он либо горит, либо нет. В мире, где всё было ложью, такая однозначность казалась почти благословением.

— Ты собираешься устроить фейерверк? — раздался голос от двери.

Хаус резко обернулся, чуть не потеряв равновесие. В дверном проёме стоял Уилсон — живой, здоровый, в своём любимом твидовом пиджаке с заплатками на локтях, который он носил ещё в ординатуре. Он прислонился к косяку и сложил руки на груди с тем выражением лица, которое Хаус называл «моральное превосходство в квадрате».

Галлюцинация. Слуховая и визуальная. Вызвана острым стрессом, недостатком сна и викодином. Нейромедиаторный дисбаланс. Дофамин, серотонин, норадреналин. Классическая реакция на потерю объекта привязанности. Лечение: время, психотерапия, антипсихотики.

— Ты не существуешь, — констатировал Хаус, отворачиваясь обратно к столу. — Ты — проекция моего подсознания, пытающегося справиться с когнитивным диссонансом.

— О, так теперь я — когнитивный диссонанс? — Уилсон прошёл внутрь гаража и уселся на пластиковый ящик, с которого только что поднялся Хаус. — Знаешь, когда мы познакомились, я был хотя бы «надоедливым онкологом с комплексом спасателя». Я рос в твоих глазах, Грег. А теперь я — симптом.

Хаус не ответил. Он методично обливал бензином пол вокруг импровизированной кровати, на которой лежало тело Уилсона. Настоящее тело. Реальное. То, которое больше никогда не наденет твидовый пиджак и не сложит руки на груди с моральным превосходством.

— Ты же понимаешь, что это безумие, — продолжал Уилсон-фантом. — Инсценировка собственной смерти, побег, жизнь под чужим именем. Ты не Джейсон Борн, Грег. Ты хромой диагност с викодиновой зависимостью и полным отсутствием социальных навыков. Долго ты не протянешь.

— Я не планирую долго, — бросил Хаус, не оборачиваясь.

— Ага, значит, план такой: сжечь всё, уехать в закат и умереть где-нибудь в канаве? Очень зрело. Очень по-взрослому.

— Ты мёртв, — Хаус наконец повернулся к фантому и посмотрел ему прямо в глаза. — У тебя нет права голоса. Ты — воспоминание. А воспоминания не голосуют.

Уилсон покачал головой и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Хауса всегда сжималось что-то в груди — что-то, в чём он отказывался признаваться даже самому себе.

— Я не воспоминание, — тихо сказал он. — Я — твоя совесть. И я говорю тебе: то, что ты собираешься сделать, не вернёт меня. Но может убить тебя. Не в метафорическом смысле. В самом прямом.

Хаус отвернулся. Он не хотел продолжать этот разговор. Он вообще больше не хотел разговаривать — ни с живыми, ни с мёртвыми, ни с проекциями своего подсознания. Он хотел тишины. Той самой тишины, которая наступает, когда перестаёшь задавать вопросы, потому что ответы на них больше не имеют значения.

Он закончил с бензином и отставил пустую жестянку в сторону. Затем взял коробок спичек — простой, картонный, с логотипом мотеля, в котором они с Уилсоном останавливались во время их последнего роуд-трипа. Тогда они ещё не знали, что это последний. Или знали, но не говорили об этом. Хаус не помнил точно. В его памяти тот период слился в один сплошной размытый кадр, где солнечный свет мешался с больничным неоном, а смех Уилсона — с кашлем, который с каждым днём становился всё глубже и страшнее.

Спичечный коробок как символ. Огонь как очищение. Психологическая интерпретация: попытка ритуального уничтожения прошлого с целью освобождения от травмы. Эффективность сомнительна. Вероятность успеха — три процента.

— Ты уверен? — спросил Уилсон.

— Я никогда ни в чём не был уверен, — ответил Хаус. — Кроме того, что все лгут.

Он чиркнул спичкой. Маленький огонёк вспыхнул между его пальцами, затрепетал на сквозняке, но выжил. Хаус посмотрел на него так, как смотрел на рентгеновские снимки — с холодным, отстранённым любопытством исследователя, изучающего неизвестный организм.

— Прощай, Джеймс.

Он бросил спичку на пропитанный бензином пол.

Огонь принялся за работу с жадностью, которая поразила даже Хауса. Он расползался по бетону оранжево-синими языками, пожирая всё на своём пути: старые покрышки, деревянные ящики, автомобильные сиденья. Через минуту гараж наполнился дымом — густым, чёрным, пахнущим горелой резиной и химикатами. Хаус попятился к выходу, опираясь на трость, которая теперь казалась ему не просто инструментом, а продолжением его собственной воли — единственной точкой опоры в мире, который стремительно терял все остальные ориентиры.

В дверях он обернулся. Тело Уилсона уже было скрыто дымом и пламенем. Фантом исчез — растворился в воздухе так же внезапно, как появился. Хаус остался один.

Он стоял на пороге гаража и смотрел, как горит его прошлое. Дождь продолжал барабанить по крыше, но теперь к его ритму добавился треск огня — две стихии сплелись в одну симфонию разрушения. Хаус слушал эту музыку, и где-то глубоко внутри него, в том месте, которое он так тщательно оберегал от любых вторжений, что-то безвозвратно надламывалось.

Инфаркт души. Острый некроз способности чувствовать. Прогноз: летальный исход. Лечения не существует.

Он отвернулся и захромал прочь, в темноту, в дождь, в неизвестность, которая теперь была его единственным домом. Позади ревело пламя, пожирая улики, документы, тело единственного человека, ради которого стоило жить. Впереди лежала дорога — пустая, мокрая, убегающая за горизонт, где не было ничего, кроме вопросов, на которые он не хотел отвечать.

Он не оглянулся. Оглядываться было не на что. Всё, что имело значение, осталось в том гараже.

Когда первые пожарные машины, воя сиренами, промчались по шоссе в сторону старой промзоны, Грегори Хаус уже был далеко — настолько далеко, насколько позволяла его искалеченная нога. Он сидел за рулём старого «Форда», который приобрёл неделей ранее по поддельным документам, и смотрел, как дворники размеренно смахивают дождевую воду с лобового стекла. В зеркале заднего вида отражалось зарево — оранжевое, пульсирующее, похожее на северное сияние, по ошибке забредшее в Нью-Джерси.

— Ну что, доктор Хаус, — произнёс он вслух, заводя двигатель. — Поздравляю. Вы только что официально умерли.

Двигатель завёлся с полоборота — старые «Форды» умели держаться до последнего, и это качество Хаус всегда уважал. Он включил передачу и плавно выжал сцепление, чувствуя, как боль в бедре отзывается на каждое движение. Пикап тронулся с места и покатил по мокрому асфальту, унося своего единственного пассажира всё дальше от места, где закончилась одна жизнь и началась другая — та, в которой у него не было ни имени, ни прошлого, ни причины просыпаться по утрам.

Но он проснётся. Он всегда просыпался, даже когда не хотел. Это была одна из тех немногих вещей, которые он делал хорошо: продолжать существовать, несмотря ни на что.

Зарево в зеркале постепенно тускнело, растворяясь в серой пелене дождя. Хаус переключил передачу, и пикап прибавил скорость. Дорога уходила на запад — туда, где, по слухам, всегда светило солнце и люди улыбались без видимой причины. Хаус не верил в эти слухи, но ему было всё равно, куда ехать. Направление не имело значения, когда у тебя нет пункта назначения.

Он сунул руку в карман и нащупал пластиковый пузырёк. Викодин. Ещё две таблетки — и можно будет забыть о боли на несколько часов. Но он убрал руку. Не сейчас. Боль была единственным, что связывало его с реальностью, а он не мог позволить себе потерять эту связь. Пока что он был нужен себе в здравом уме, насколько это вообще было возможно в его положении.

Пузырёк с викодином. Стандартная дозировка — 5 мг гидрокодона, 325 мг ацетаминофена. Приём на пустой желудок усиливает абсорбцию. Побочные эффекты: тошнота, головокружение, запор, привыкание. Последний пункт — уже не побочный эффект, а основное свойство. Привыкание — это то, что удерживает людей на плаву, когда всё остальное тонет.

Он горько усмехнулся своему отражению в зеркале заднего вида. Отражение усмехнулось в ответ.

Впереди, на съезде с шоссе, мерцала вывеска круглосуточной закусочной. Хаус притормозил и свернул на парковку. Есть не хотелось, но кофе был необходим — такой же чёрный и горький, как его мысли. Он заглушил двигатель и выбрался из машины, опираясь на трость. Дождь почти прекратился, превратившись в мелкую морось, которая оседала на лице прохладной плёнкой.

В закусочной было почти пусто. За стойкой скучала официантка — женщина лет пятидесяти с уставшим лицом и обесцвеченными волосами, забранными в небрежный пучок. Она подняла глаза на вошедшего Хауса, и в её взгляде мелькнуло узнавание — не его самого, а того типа людей, к которому он теперь принадлежал. Полуночники. Беглецы. Те, кто пьёт кофе в три часа ночи, потому что боится того, что ждёт их в постели.

— Кофе, — бросил он, опускаясь на скрипучий стул у стойки. — Чёрный. Без сахара. И не задавайте вопросов.

Официантка молча налила кофе и подвинула чашку к нему. Хаус обхватил её ладонями, чувствуя, как тепло постепенно проникает сквозь кожу, согревая замёрзшие пальцы. Он сделал глоток — горький, обжигающий, идеальный.

— Далеко едете? — спросила официантка, нарушая его просьбу не задавать вопросов.

— Туда, где нет дождя, — ответил Хаус. — И людей, которые задают вопросы.

Женщина хмыкнула и отошла к другому концу стойки, потеряв к нему интерес. Хаус сделал ещё глоток и уставился в тёмное окно, за которым ничего не было видно, кроме собственного отражения. Он смотрел на себя и не узнавал. Худое лицо, трёхдневная щетина, тёмные круги под глазами, которые не мог скрыть даже тусклый свет закусочной. Человек, которого он видел в зеркале, был кем-то другим — кем-то, кого он ещё не знал, но с кем ему предстояло провести остаток жизни.

Отражение в окне. Внешние признаки: потеря веса, мышечная атрофия, следы хронического недосыпания. Внутренние признаки: ангедония, суицидальные мысли, отрицание. Диагноз: депрессивный эпизод тяжёлой степени. Лечение: фармакотерапия, психотерапия, социальная поддержка. Прогноз: неблагоприятный ввиду отсутствия всех трёх компонентов.

Он допил кофе, бросил на стойку смятую купюру и вышел обратно в ночь. Дождь кончился. Небо на востоке начало светлеть, обещая скорый рассвет — ещё один день, в котором не будет Уилсона, не будет работы, не будет ничего из того, что составляло смысл его существования.

Хаус сел в пикап, завёл двигатель и выехал обратно на шоссе. Теперь он знал, куда едет — на запад, в сторону солнца, которое, возможно, сумеет растопить лёд, сковавший его изнутри. А возможно, и нет. В конце концов, он никогда не был оптимистом.

Но что-то внутри него — то самое, что заставляло его просыпаться каждое утро, принимать викодин и продолжать двигаться, несмотря ни на что — ещё теплилось. Маленький, едва заметный огонёк, похожий на тот, что он зажёг в гараже несколько часов назад. Только этот огонь не разрушал. Он согревал.

И пока он горел, Хаус продолжал ехать.

Глава 1. Белый шум

Номер пах плесенью, дешёвым освежителем воздуха с ароматом «морской бриз» и чьей-то старой жизнью. Хаус стоял в дверном проёме, опираясь на трость, и методично сканировал пространство, как сканировал бы нового пациента — безжалостно, придирчиво, отмечая каждую аномалию.

Кровать была застелена покрывалом с узором из выцветших роз. Подушка — одна, тощая, с желтоватым пятном в том месте, где предыдущий постоялец клал голову. На прикроватной тумбочке сиротливо стояла лампа с треснувшим абажуром и телефонный аппарат, подключенный к линии, которая, вероятно, не работала со времён администрации Клинтона. Окно выходило на парковку, где его пикап сиротливо мок под начинающимся дождём. Шторы были задёрнуты, но одна из них провисла на сломанном карнизе, открывая полоску серого неба.

Номер категории «две звезды, одна из которых упала и разбилась». Уборка проводилась последний раз в эпоху, когда люди ещё верили в честность политиков. Санитарное состояние: антисанитарное. Вероятность найти постельных клопов: восемьдесят процентов.

Хаус проковылял к кровати и рухнул на неё, не снимая обуви. Пружины жалобно скрипнули, принимая его вес. Трость он прислонил к тумбочке так, чтобы её можно было достать, не вставая. Старая привычка — всегда держать оружие под рукой. Даже если это оружие — всего лишь полированная деревяшка с резиновым набалдашником.

Боль в бедре пульсировала в такт сердцебиению. Он закрыл глаза и попытался мысленно отделить физическую боль от эмоциональной — старый трюк, которому он научился ещё в реабилитационном центре после инфаркта мышцы. Физическая боль имела чёткие границы: четырехглавая мышца, седалищный нерв, фантомные ощущения в отсутствующей части, которую он продолжал чувствовать, хотя её не было уже много лет. Эмоциональная боль границ не имела. Она была как ртуть — растекалась, заполняла все пустоты, просачивалась в каждую мысль.

Боль физическая: ноцицептивная, хроническая, связанная с инфарктом четырёхглавой мышцы правого бедра, усугублённая длительным сидением за рулём. Лечение: викодин, покой, массаж. Боль эмоциональная: острая реакция на потерю объекта привязанности. Лечения не существует.

Он открыл глаза и уставился в потолок. Там, прямо над кроватью, расплывалось жёлтое пятно от протечки — идеальная метафора его жизни. Когда-то что-то протекло, и теперь это пятно будет здесь всегда, сколько ни закрашивай.

— Знаешь, что мне в тебе всегда нравилось? — раздался голос из угла комнаты. — Твой оптимизм. Заразительный. Как менингит.

Хаус скосил глаза. Уилсон сидел в продавленном кресле у окна, положив ногу на ногу и листая всё тот же потрёпанный номер «Classic Bike», который перекочевал сюда из пикапа. Он выглядел до отвращения живым — румянец на щеках, ясные глаза, ни следа тимусной карциномы, которая методично пожирала его изнутри последние полгода.

— Ты снова здесь, — констатировал Хаус.

— А ты снова в мотеле, который выглядит как декорация к фильму ужасов категории «Б». По-моему, это справедливый обмен.

Хаус приподнялся на локтях и посмотрел на фантома. Тот перелистнул страницу и одобрительно хмыкнул, глядя на фотографию «Харлей-Дэвидсона» 1972 года.

— Ты не можешь читать, — заметил Хаус. — Ты — проекция моего подсознания. Всё, что ты «читаешь», — это информация, которую я уже видел и забыл.

— Тогда объясни, почему твоё подсознание так хорошо разбирается в классических мотоциклах? — парировал Уилсон, не отрываясь от журнала. — Может, ты потратил свою жизнь не на то, Грег. Может, тебе надо было открыть байкерский бар где-нибудь в Аризоне. Жениться на официантке с большим сердцем и ещё большим декольте. Завести собаку.

— У меня была собака. Её съел койот.

— Это метафора?

— Это диагноз. Койоты едят маленьких собак, Джеймс. Это называется пищевая цепочка.

Уилсон наконец оторвался от журнала и посмотрел на Хауса тем самым взглядом, который всегда означал, что сейчас последует серьёзный разговор. Хаус ненавидел этот взгляд. Но сейчас он был почти благодарен ему — это означало, что фантом функционирует правильно, воспроизводя поведение оригинала с точностью, которую можно было бы назвать пугающей, если бы Хаус ещё был способен пугаться.

— Ты не можешь просто ехать бесконечно, — сказал Уилсон. — У тебя кончится бензин. Или викодин. Или и то, и другое. И что тогда?

— Тогда я решу эту проблему. Я всегда решаю проблемы. Это моя работа.

— Твоя работа — решать чужие проблемы, Грег. Свои ты никогда не решал. Ты их закапывал, сжигал, убегал от них на пикапе через всю страну. Но они всегда тебя догоняли.

Хаус сел на кровати и спустил ноги на пол. Движение отдалось болью в бедре, но он проигнорировал её — боль стала настолько привычной, что её отсутствие ощущалось бы как ампутация.

— Знаешь, что мне в тебе всегда нравилось? — передразнил он Уилсона. — Твоя способность говорить очевидные вещи с таким видом, будто ты только что изобрёл пенициллин.

Он взял трость и поднялся. Нужно было чем-то занять руки — старый трюк, позволявший переключить мозг с эмоционального контура на аналитический. На тумбочке ничего не было, кроме лампы и телефона. Хаус порылся в карманах и вытащил теннисный мячик — жёлтый, потрёпанный, с логотипом Уимблдона, который он стащил из спортзала Принстон-Плейнсборо ещё при жизни Кадди. Он начал перекидывать мячик из руки в руку, и этот ритмичный, почти гипнотический процесс помог мыслям выстроиться в привычную цепочку.

Факты: я мёртв для всего мира. У меня нет документов, нет лицензии, нет источника дохода. Есть пикап с перебитым VIN-номером, триста двадцать долларов наличными и запас викодина на две недели. Цель: отсутствует. Смысл: отсутствует. Перспективы: отсутствуют.

Корректировка: одна перспектива всё-таки есть. Администратор с пальцами Гиппократа и цианозом. ХОБЛ как минимум третьей стадии, но что-то не сходится. Желтуха при ХОБЛ нехарактерна. Алкогольный цирроз? Гепатит? Коморбидность?

Он перестал перекидывать мячик и замер. Где-то в глубине сознания начала формироваться та самая знакомая головная боль, которая всегда предшествовала озарению. Не хватало данных. Всегда не хватало данных.

В дверь постучали.

Хаус не двинулся с места. Он просто повернул голову и уставился на дверь, просчитывая варианты. Полиция? Маловероятно — они бы не стучали, а выбили дверь. Ещё один постоялец с жалобой на шум? Но он не шумел. Остаётся только один вариант.

— Войдите, — бросил он. — У меня нет ничего ценного, кроме сарказма, а он плохо продаётся на чёрном рынке.

Дверь приоткрылась, и в щель протиснулся тот самый администратор — мужчина с желтоватыми белками и пальцами-барабанными палочками. Теперь, при свете настольной лампы, Хаус мог рассмотреть его получше. Лет шестьдесят пять, может, чуть больше. Одышка даже после короткого подъёма по лестнице — на лбу выступила испарина, грудная клетка вздымается часто и поверхностно. Кожа имеет характерный серовато-жёлтый оттенок, который опытный диагност мог бы спутать с загаром, но Хаус не был бы Хаусом, если бы путал.

Кожные покровы: иктеричность, возможно, связанная с гипербилирубинемией. Одышка: экспираторная, с удлинённым выдохом. Пальцы: симптом барабанных палочек, угол Ловибонда сглажен. Дифференциальный диагноз: ХОБЛ, лёгочная гипертензия, хроническая печёночная недостаточность. Что я упускаю?

— Простите, что беспокою, — администратор мялся в дверях, комкая в руках какую-то бумажку. — Вы... вы сказали там, на ресепшене...

— Я сказал много вещей, — перебил Хаус. — Большинство из них — правда. Это моя единственная слабость. Будьте конкретнее.

— Вы сказали про лёгкие. И про печень. — Мужчина сделал ещё один судорожный вдох. — Я... я хотел спросить. Откуда вы знаете?

Хаус опёрся обеими руками на набалдашник трости и посмотрел на администратора долгим, изучающим взглядом. Перед ним стоял человек, который привык быть невидимым — один из тех, кто обслуживает мир, оставаясь в тени. Такие люди редко обращаются к врачам. Они ждут, пока проблема не станет слишком очевидной, чтобы её игнорировать.

Социальный анамнез: низкий доход, отсутствие медицинской страховки, работа, не требующая квалификации. Медицинский анамнез: вероятно, не наблюдался у врача последние десять-пятнадцать лет. Психологический профиль: избегание, отрицание, страх перед диагнозом.

— Я знаю, потому что смотрю, — ответил Хаус. — Это моя работа. Вернее, была моей работой. Теперь это просто хобби. Как вязание, только интереснее.

Администратор переступил с ноги на ногу и закашлялся — глухо, надсадно, прижимая руку к груди. Кашель был влажным, с характерным отделением мокроты. Хаус машинально отметил этот звук, раскладывая его на составляющие: бронхиальный, продуктивный, без кровохарканья.

— Вы доктор? — спросил мужчина, отсмеявшись.

— Я был доктором, — Хаус пожал плечами. — Теперь я — никто. Что, кстати, даёт мне уникальную свободу говорить людям правду, не опасаясь исков о врачебной халатности. Рекомендую.

Он развернулся и захромал обратно к кровати, давая понять, что разговор окончен. Но администратор не уходил. Он стоял в дверях, переминаясь, как провинившийся школьник перед директором.

— Меня зовут Марвин, — произнёс он наконец. — Марвин Гэллоуэй. Я держу этот мотель уже двадцать три года. И я знаю, что со мной что-то не так.

— Все знают, что с ними что-то не так, — отозвался Хаус, не оборачиваясь. — Вопрос в том, готовы ли они платить за ответ.

— У меня есть деньги, — быстро сказал Марвин, и в его голосе мелькнула та самая нотка отчаяния, которую Хаус слышал тысячи раз от тысяч пациентов. Люди, заглянувшие в бездну, всегда говорят одинаково. — Не много, но есть. Я могу заплатить. Пятьсот долларов.

Хаус замер. Пятьсот долларов. Этого хватило бы на бензин до Калифорнии, на несколько ночей в приличных мотелях и на чёрный рынок викодина, когда его запасы иссякнут.

— Пятьсот долларов, — повторил он задумчиво, поворачиваясь к Марвину. — За эти деньги я могу сказать вам, что вы умираете. Но вы и так это знаете. Хотите подробностей?

— Я хочу знать, можно ли это остановить.

Хаус посмотрел на Уилсона, который всё ещё сидел в кресле и теперь наблюдал за происходящим с выражением лёгкой брезгливости — как зритель в театре, которому не нравится второй акт.

— Не ввязывайся, — произнёс фантом одними губами. — Ты больше не диагност. Ты — мертвец. Мертвецы не лечат живых.

Хаус проигнорировал его. Он достал из кармана теннисный мячик и начал перебрасывать его из руки в руку — медленно, размеренно, в ритме, который помогал ему думать.

— Хорошо, Марвин Гэллоуэй, владелец этого... живописного заведения, — произнёс он. — Я проведу дифференциальный диагноз. Но у меня есть условия. Первое: вы отвечаете на все мои вопросы честно. Второе: если я скажу, что вам нужно в больницу, вы поедете в больницу. Третье: пятьсот долларов вперёд.

Марвин колебался ровно секунду, затем кивнул и полез в карман брюк. Он вытащил потёртый кожаный бумажник и отсчитал купюры — пятёрки, десятки, двадцатки, мятые, пахнущие табаком и временем. Хаус взял деньги и небрежно сунул их в нагрудный карман рубашки, даже не пересчитывая. Ему было всё равно. Дело было не в деньгах.

— Садитесь, — он указал тростью на стул рядом с креслом, где сидел невидимый Уилсон. — И начните с главного: когда вы в последний раз были у врача?

Марвин неуверенно присел на краешек стула, сложив руки на коленях. Его дыхание оставалось частым и поверхностным, и теперь, вблизи, Хаус мог слышать отчётливые хрипы на выдохе — высокочастотные, сухие, похожие на звук лопающихся пузырьков.

— В девяносто восьмом, — признался Марвин, глядя в пол. — Когда сломал руку. Наложили гипс, и всё.

Последнее медицинское обследование: двадцать три года назад. За это время в его лёгких могло вырасти что угодно. Опухоль, киста, абсцесс. Или ничего не вырасти — просто медленно умирать от ХОБЛ, как умирают миллионы.

— Курите? — Хаус задал вопрос, уже зная ответ. Запах табака, въевшийся в одежду Марвина, был красноречивее любых слов.

— Бросил, — быстро ответил тот. — Два года назад.

— Бросили или перешли на что-то другое?

Пауза. Марвин заерзал на стуле, и его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

Ложь. Он либо продолжает курить тайно, либо заменил сигареты чем-то ещё. Вейпинг? Марихуана? Что-то, что он считает «безопасной альтернативой»?

— Вы обещали отвечать честно, — напомнил Хаус, перехватывая трость и опираясь на неё, чтобы наклониться вперёд, вторгаясь в личное пространство Марвина. Этот приём всегда работал — физическая близость заставляла людей нервничать, а нервные люди чаще проговариваются. — Я не полиция нравов. Мне плевать, курите вы или колетесь героином. Но если вы соврёте, я поставлю неверный диагноз, и вы умрёте. Это вас мотивирует?

Марвин судорожно сглотнул и кивнул.

— Я... я курю трубку, — выдавил он. — Вечерами. Только одну. Жена думает, что я бросил совсем, поэтому я выхожу за гараж и курю там. Это помогает от стресса.

— Конечно, помогает, — Хаус выпрямился и начал расхаживать по комнате, постукивая тростью по полу. — Никотин — отличный анксиолитик. Жаль только, что он ещё и убивает реснитчатый эпителий ваших бронхов. Но вы, вероятно, уже знаете об этом.

Он остановился у окна и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Отражение смотрело на него с усталым равнодушием.

Симптомы: одышка, продуктивный кашель, пальцы Гиппократа, цианоз, иктеричность. Анамнез: длительное курение (минимум 40 лет, пачка в день), отсутствие медицинского наблюдения. Подозрение на ХОБЛ подтверждается. Но желтуха...

— Что вы пьёте? — резко спросил он, поворачиваясь к Марвину.

— В основном пиво, — растерянно ответил тот. — Иногда виски.

— Сколько?

— Ну... пара банок вечером. Или три. Иногда четыре.

Алкогольный анамнез: умеренное, но регулярное потребление. Может вызывать жировой гепатоз, но для цирроза с желтухой обычно требуется больше. Впрочем, в сочетании с хронической гипоксией из-за ХОБЛ...

— Что-нибудь ещё принимаете? Лекарства? Наркотики? Травяные сборы? Китайские чаи для потенции?

Марвин покачал головой, но его взгляд на долю секунды метнулся куда-то в сторону — туда, где на тумбочке стояла лампа. Хаус проследил за этим взглядом и заметил то, что упустил при первом сканировании комнаты: на тумбочке, за лампой, лежала маленькая пластиковая баночка с таблетками. Этикетка была стёрта, но Хаус мог разглядеть характерный синеватый оттенок пилюль.

— Это что? — он указал тростью на баночку.

Марвин проследил за его жестом и побледнел — насколько вообще может побледнеть человек с желтушной кожей.

— Это... это не моё. Это предыдущий постоялец оставил. Я просто не успел выбросить.

— Покажите.

Марвин не двинулся с места. Его дыхание участилось ещё больше, и Хаус заметил, как вена на его шее начала пульсировать с видимым напряжением.

Яремная вена набухшая, пульсация усилена. Лёгочная гипертензия. Правосторонняя сердечная недостаточность. Он умирает быстрее, чем я думал.

— Марвин, — голос Хауса стал тихим и почти ласковым — опасный признак для тех, кто знал его достаточно хорошо. — Вы наняли меня, чтобы я спас вашу жизнь. Я не могу этого сделать, если вы продолжаете врать. Поэтому либо вы отдаёте мне баночку, либо я ухожу. Прямо сейчас.

Он развернулся к двери, давая Марвину возможность сделать выбор. Это тоже был старый трюк — создать иллюзию ухода, заставить пациента думать, что он сам контролирует ситуацию, хотя на самом деле контроль всегда оставался у Хауса.

— Подождите, — голос Марвина дрогнул. — Хорошо. Это моё.

Хаус повернулся обратно. Марвин протягивал ему баночку дрожащей рукой. Хаус взял её, поднёс к свету лампы и прищурился, разглядывая таблетки. Синие, круглые, с характерной гравировкой, которую он узнал мгновенно — слишком много лет он проработал в больнице, чтобы не знать, как выглядят самые распространённые препараты.

— Силденафил, — произнёс он вслух. — Виагра. В дозировке сто миллиграммов, если я правильно помню маркировку. Марвин, вы меня удивляете. В вашем возрасте и с вашими лёгкими — это либо подвиг, либо самоубийство.

Марвин опустил голову и закрыл лицо ладонями. Его плечи затряслись — то ли от кашля, то ли от беззвучных рыданий.

— Жена, — пробормотал он сквозь пальцы. — Она моложе меня на пятнадцать лет. Я не хочу её разочаровывать.

Силденафил. Ингибитор фосфодиэстеразы-5. Расширяет сосуды, снижает давление в лёгочной артерии. Взаимодействует с алкоголем, усиливая гипотензивный эффект. В сочетании с ХОБЛ и лёгочной гипертензией — риск острой правожелудочковой недостаточности. Но желтуха...

И тут его осенило.

Он замер посреди комнаты, перестав перекидывать теннисный мячик, который снова достал из кармана. В голове, словно кусочки пазла, начали складываться разрозненные факты, образуя картину, которая была одновременно очевидной и пугающей.

Силденафил. Гепатотоксичность. Редкий, но задокументированный побочный эффект. Лекарственный гепатит, вызванный приёмом ингибиторов ФДЭ-5. Желтуха, повышение трансаминаз, тошнота. В сочетании с регулярным употреблением алкоголя и хронической гипоксией — идеальный шторм для печени.

— Вы принимаете виагру регулярно, — произнёс Хаус медленно, смакуя каждое слово, как сомелье смакует редкое вино. — Не «иногда», не «по праздникам». Регулярно. Сколько раз в неделю?

Марвин убрал руки от лица и посмотрел на Хауса покрасневшими глазами.

— Три или четыре раза, — признался он шёпотом. — Иногда чаще. Это помогает... ну, вы понимаете.

— О, я понимаю, — Хаус не смог сдержать усмешку. — Вы травите свою печень, чтобы удовлетворить женщину, которая моложе вас на пятнадцать лет. Это либо самая романтичная история, которую я слышал, либо самая глупая. Склоняюсь ко второму.

— Что со мной? — спросил Марвин, и в его голосе звучал страх — тот самый животный страх, который появляется, когда человек понимает, что его тело больше ему не подчиняется.

Хаус подошёл к тумбочке, взял со стола листок бумаги (счёт за предыдущий месяц, судя по цифрам) и перевернул его чистой стороной. Затем достал из кармана ручку — старую, с логотипом Принстон-Плейнсборо, ещё один сувенир из прошлой жизни — и начал писать. Его почерк был неразборчивым, но это не имело значения — он писал не для Марвина, а для себя, выстраивая логическую цепочку диагноза.

Факты: 1. ХОБЛ (подтверждается анамнезом, аускультативно — дистанционные хрипы, пальцы Гиппократа). 2. Лёгочная гипертензия (набухание яремных вен, акцент второго тона над лёгочной артерией, цианоз). 3. Гепатит, вероятнее всего — лекарственный, вызванный длительным приёмом силденафила в комбинации с алкоголем (иктеричность, вероятное повышение АЛТ/АСТ, непереносимость жирной пищи — нужно уточнить). 4. Правосторонняя сердечная недостаточность (следствие лёгочной гипертензии).

Прогноз: без лечения — шесть-восемь месяцев. С лечением — возможно продление на два-три года при условии полного отказа от алкоголя, силденафила и курения.

— У вас ХОБЛ, осложнённая лёгочной гипертензией и правосторонней сердечной недостаточностью, — произнёс он, не отрываясь от записей. — Печень повреждена, вероятно, из-за виагры, которую вы принимаете в дозах, способных уложить в постель носорога. Ваши лёгкие работают примерно на тридцать процентов от нормы. Сердце пытается компенсировать это, но уже не справляется.

Он замолчал и посмотрел на Марвина. Тот сидел неподвижно, уставившись в одну точку, и только его пальцы нервно теребили край рубашки.

— Это лечится? — спросил он наконец.

— Всё лечится, — Хаус пожал плечами. — Вопрос в том, сколько вы готовы заплатить — не деньгами, а образом жизни. Вам нужно полностью отказаться от алкоголя, сигарет и виагры. Вам нужна кислородная терапия. Вам нужны ингаляционные глюкокортикостероиды и бронходилататоры. Вам нужен кардиолог, пульмонолог и гепатолог. И вам нужно лечь в больницу. Сегодня. Сейчас.

— Я не могу лечь в больницу, — Марвин покачал головой. — У меня нет страховки. И мотель... если я закрою мотель, я потеряю всё. Жена, дом, всё.

Хаус отложил ручку и посмотрел на Уилсона, который всё ещё сидел в кресле и теперь смотрел на него с выражением, которое можно было бы назвать «я же тебе говорил».

— Ты не можешь спасти всех, — произнёс фантом. — Ты даже себя не можешь спасти.

— Заткнись, — мысленно ответил ему Хаус. — Я не спасаю. Я диагностирую. Это другое.

— Я могу дать вам список лекарств, — сказал он вслух, обращаясь к Марвину. — И адрес бесплатной клиники в Вегасе, где принимают без страховки. Но я не могу заставить вас туда поехать. Это ваш выбор. Всегда был вашим выбором.

Марвин поднялся со стула. Его движения были медленными, скованными — человек, который потратил все силы на этот разговор и теперь чувствовал себя опустошённым.

— Спасибо, доктор, — произнёс он тихо. — За правду.

— Правда — единственное, что у меня осталось, — ответил Хаус.

Когда дверь за Марвином закрылась, в комнате снова повисла тишина — та самая, оглушительная, которую Хаус пытался заглушить рёвом мотора, викодином и сарказмом. Он рухнул на кровать и закрыл глаза, чувствуя, как боль в бедре возвращается с новой силой, словно напоминая, что она — единственная константа в его жизни.

— Ты дал ему бесплатный совет, — заметил Уилсон, невидимый, но по-прежнему присутствующий. — Это на тебя не похоже.

— Пятьсот долларов — это не бесплатно.

— Ты понимаешь, о чём я.

Хаус вздохнул и открыл глаза. Потолок с жёлтым пятном всё так же смотрел на него с равнодушием старого свидетеля, повидавшего на своём веку сотни таких же сломленных постояльцев.

— Я пытаюсь понять, — медленно произнёс он, — зачем я вообще жив.

— И как успехи?

— Пока никак. Но я работаю над этим.

Он потянулся к тумбочке и взял пузырёк с викодином. Две таблетки исчезли в горле, оставив после себя горькое послевкусие — такое же горькое, как и всё остальное в его жизни. Затем он закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.

Утром он снова будет в дороге. Но пока — можно было просто лежать и слушать, как дождь барабанит по крыше мотеля, отсчитывая минуты жизни, которую он больше не знал, как жить.

Диагноз: жизнь. Лечения не существует. Прогноз: летальный исход, как и у всех.

Где-то вдалеке, за стеной, Марвин Гэллоуэй кашлял в пустоту своего мотеля, и этот звук был единственным доказательством того, что мир всё ещё существует за пределами этой комнаты. Хаус слушал его и думал о том, что впервые за долгое время сделал что-то правильное. Это чувство было незнакомым и немного пугающим — как если бы он внезапно обнаружил у себя новую конечность.

Он повернулся на бок, подтянул больную ногу и провалился в сон — первый настоящий сон за много дней. Ему ничего не снилось. И это было лучшее, что могло с ним случиться.

Глава 2. Точка невозврата

Он проснулся в шесть утра от того, что солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, упёрся ему прямо в левый глаз. Хаус поморщился, перевернулся на спину и уставился в потолок. Жёлтое пятно никуда не делось — оно по-прежнему напоминало карту неизвестного континента, которого не существовало ни в одной географии. Боль в бедре, притихшая за ночь, теперь возвращалась — медленно, но неотвратимо, как прилив.

Утро. Вторник? Среда? Календарная дата не имеет значения, когда ты мёртв. Важно другое: уровень боли по шкале от одного до десяти — шесть. Уровень викодина в крови — минимальный. Уровень смысла жизни — отрицательный. Всё как обычно.

Он сел на кровати, свесив ноги, и первым делом потянулся к трости. Это движение стало настолько автоматическим, что он не замечал его — как не замечал дыхания или сердцебиения. Ладонь привычно легла на набалдашник, и Хаус рывком поднялся. Комната качнулась и встала на место.

В углу, в продавленном кресле, сидел Уилсон. Он был одет в больничную пижаму, которую Хаус помнил слишком хорошо — та самая, с нелепыми голубыми мишками, которую он украл из педиатрического отделения Принстон-Плейнсборо, чтобы подбодрить Уилсона во время первого курса химиотерапии. Тогда это казалось смешным. Сейчас — не очень.

— Доброе утро, — произнёс фантом. — Ты храпел.

— Я не храплю, — Хаус захромал к чемодану, который он так и не разобрал с вечера. — Это был звук твоей совести, пытающейся докричаться до меня из могилы.

— У совести нет голосовых связок.

— У мёртвых онкологов тоже. Но это не мешает тебе сидеть в моём кресле и портить мне утро.

Он вытащил из чемодана смену одежды — старые джинсы, футболку с логотипом «Monster Jam» (подарок от пациента, которого он вылечил от редкой формы менингита) и толстовку с капюшоном, которую он купил на заправке где-то в Огайо. Никаких костюмов, никаких галстуков. Одежда мёртвого человека должна быть удобной.

Процесс одевания занял больше времени, чем ему хотелось бы. Каждое движение правой ноги отдавалось болью, и ему приходилось замирать на несколько секунд, чтобы дать мышце привыкнуть к новому положению. Он ненавидел эти паузы — они напоминали ему о том, что его тело больше не подчиняется командам без боя.

— Ты мог бы остаться здесь, — заметил Уилсон. — Марвин, кажется, оценил твои услуги. Открыл бы подпольную практику. «Доктор Хаус: диагноз за пятьсот долларов и чаевые за сарказм».

— «Доктора Хауса» не существует, — Хаус застегнул джинсы и потянулся за футболкой. — «Доктор Хаус» сгорел в гараже вместе с тобой. Теперь есть только безымянный хромой тип, который едет на запад, потому что на востоке закончилась дорога.

— И который продолжает ставить диагнозы всем встречным.

— Это рефлекс. Как у трупа, который дёргает ногой, когда по нему бьют молоточком. Ничего личного.

Он натянул толстовку и подошёл к окну. Отодвинул штору — ту самую, которая провисла на сломанном карнизе. На парковке было пусто, если не считать его пикапа и старого «Бьюика» с номерами Невады, припаркованного у самого выезда. Дождь кончился. Небо было чистым, выцветшим до белизны, и солнце уже начинало припекать асфальт.

Погода: ясная, безоблачная, температура воздуха — около семидесяти по Фаренгейту. Дорожные условия: благоприятные. Прогноз на день: без изменений. Всё та же дорога, всё та же боль, всё тот же пустой пассажирский seat.

— Что дальше? — спросил Уилсон.

— Кофе, — ответил Хаус. — А потом — посмотрим.

В закусочной мотеля завтрака не подавали, но имелась кофеварка — старая, советских ещё времён (или её американский аналог, что одно и то же), которая плевалась кипятком и издавала звуки, напоминающие предсмертный хрип астматика. Хаус налил себе чашку чёрного кофе и вышел на крыльцо, опираясь на трость.

Марвин Гэллоуэй стоял у своего «Бьюика», проверяя масло. При свете дня он выглядел даже хуже, чем накануне: желтизна кожи стала заметнее, а одышка усилилась настолько, что каждый подъём капота превращался в отдельное испытание.

— Доброе утро, — Хаус подошёл к нему, постукивая тростью по асфальту. — Вы всё ещё живы. Это приятный сюрприз.

Марвин выпрямился — насколько вообще может выпрямиться человек с запущенной ХОБЛ — и посмотрел на Хауса с выражением, которое тот не сразу смог идентифицировать. Это была смесь благодарности, страха и чего-то ещё — возможно, надежды.

— Я позвонил жене, — произнёс он тихо. — Рассказал ей всё. Про трубку, про виагру, про диагноз.

— И она вас не убила? — Хаус сделал глоток кофе. — Значит, она действительно вас любит. Либо у неё отличная страховка на вашу жизнь.

— Она записала меня в клинику. В Вегасе. На следующей неделе.

Хаус посмотрел на Марвина долгим, изучающим взглядом. В его голове автоматически запустился диагностический алгоритм, оценивающий шансы этого человека дожить до следующей недели. Результаты были неоптимистичными.

Марвин Гэллоуэй. ХОБЛ третьей-четвёртой стадии, лёгочная гипертензия, лекарственный гепатит. Сатурация кислорода при физической нагрузке падает ниже восьмидесяти пяти процентов — я видел это по цианозу губ, когда он поднимался по лестнице. Риск острой правожелудочковой недостаточности в ближайшие семь дней: двадцать-тридцать процентов. Ему нужна кислородная терапия сейчас, а не на следующей неделе.

— У вас есть кислородная подушка? — спросил он.

— Что?

— Кислород, Марвин. Баллон, подушка, концентратор — что угодно, что может подать вам дополнительный кислород, когда ваши лёгкие перестанут справляться. — Хаус говорил медленно, как с ребёнком. — Потому что без него вы рискуете не дожить до следующей недели.

Марвин растерянно посмотрел на свой «Бьюик», словно ожидая, что кислородный баллон материализуется на заднем сиденье по мановению волшебной палочки.

— У меня нет, — признался он.

— Тогда купите. Сегодня. В любой аптеке продаются портативные концентраторы. Это продлит вам жизнь на несколько месяцев, даже если вы продолжите курить трубку за гаражом, — Хаус допил кофе и поставил чашку на капот «Бьюика». — Впрочем, это ваша жизнь. Тратьте её как хотите.

Он развернулся и захромал к своему пикапу. Трость ритмично стучала по асфальту, отсчитывая шаги до машины.

— Доктор! — окликнул его Марвин.

Хаус замер, но не обернулся.

— Спасибо, — голос Марвина звучал глухо, но искренне. — Вы... вы хороший человек. Даже если притворяетесь, что это не так.

Хаус усмехнулся — криво, горько, в своей обычной манере. Затем поднял руку в прощальном жесте, не оборачиваясь, и забрался в кабину пикапа.

— Хороший человек, — передразнил он, заводя двигатель. — Ты слышал? Меня только что назвали хорошим человеком.

— Это называется «комплимент», Грег, — отозвался Уилсон, уже сидящий на пассажирском сиденье. — Люди иногда говорят их друг другу. Это часть социального взаимодействия.

— Я знаю, что такое комплименты. Я просто не знаю, что с ними делать. Они бессмысленны. Как аплодисменты хирургу, который только что отрезал не ту ногу.

— Ты не отрезал не ту ногу. Ты дал ему надежду.

— Надежда — это отсроченное разочарование. Я предпочитаю правду.

Он включил передачу и выехал с парковки. Мотель «Sunset Inn» медленно исчезал в зеркале заднего вида, превращаясь в маленькое пятнышко на фоне бескрайней пустыни. Хаус не оглядывался. Он никогда не оглядывался.

Следующие три часа прошли в молчании.

Дорога тянулась через пустыню, прямая и однообразная, как кардиограмма мертвеца. Слева и справа проплывали выжженные холмы, утыканные редкими кактусами, которые напоминали Хаусу скрюченные пальцы, тянущиеся к небу. Солнце поднялось выше и теперь палило нещадно, превращая кабину пикапа в подобие сауны. Кондиционер не работал — он сломался ещё в Колорадо, и чинить его было бессмысленно, потому что в этой машине всё равно всё ломалось раньше, чем её успевали починить.

Хаус вёл одной рукой, положив левую на руль, а правую — на набалдашник трости. Боль в бедре нарастала, и он чувствовал, как мышца начинает сокращаться, зажимая седалищный нерв. Это была знакомая, почти родная боль — но сегодня она почему-то казалась острее, чем обычно. Возможно, из-за того, что он слишком долго сидел за рулём вчера. Возможно, из-за того, что накануне принял меньше викодина, чем следовало. А возможно, боль просто решила напомнить ему, что она — единственная, кто никогда его не бросит.

Боль: нейропатическая, иррадиирующая по ходу седалищного нерва, усиливающаяся при длительном статическом положении. Дифференциальный диагноз: инфаркт четырёхглавой мышцы (основная причина), вторичный спазм грушевидной мышцы, ущемление нерва на выходе из таза. План лечения: сменить позу, принять анальгетики, найти место для остановки.

Он потянулся к бардачку, где лежал пузырёк с викодином, и нащупал его рядом с коробкой старых кассет, которые он стащил из дома Уилсона перед отъездом. Кассеты были помечены аккуратным уилсоновским почерком: «Опера Моцарта», «Битлз: Abbey Road», «Лекция по паллиативной медицине, 2003». Хаус вытащил одну наугад — «Опера» — и вставил в магнитолу.

Салон наполнился звуками «Волшебной флейты». Уилсон всегда любил эту оперу — говорил, что она напоминает ему о том, что в мире есть порядок и гармония, даже когда всё остальное кажется хаосом. Хаус никогда не понимал этого. Для него музыка была просто звуковыми волнами, которые можно было измерить, записать и воспроизвести. Но сейчас, слушая арию Царицы Ночи, он почувствовал что-то странное — что-то похожее на укол в той части груди, где, по мнению анатомов, должно находиться сердце.

— Ты всегда ненавидел Моцарта, — заметил Уилсон с пассажирского сиденья. — Говорил, что он слишком предсказуемый.

— Я и сейчас так говорю. Просто кассеты заедает, а других у меня нет.

— Врёшь.

— Я никогда не вру. Кроме тех случаев, когда это помогает поставить диагноз.

Уилсон улыбнулся и отвернулся к окну, за которым всё так же проплывала пустыня. Хаус посмотрел на него — на его профиль, такой знакомый, такой реальный, что на мгновение ему показалось, что можно протянуть руку и коснуться его плеча. Но он знал, что рука пройдёт сквозь пустоту, и это будет хуже, чем любая боль.

Галлюцинация зрительная и слуховая, стойкая, сохраняется на протяжении двух суток. Критика сохранена — я осознаю, что Уилсон не существует. Этиология: острая реакция на утрату, осложнённая викодиновой интоксикацией и хроническим недосыпанием. Риск перехода в психотическое расстройство: низкий. Риск эмоциональной зависимости от галлюцинации: высокий.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — произнёс Уилсон, не оборачиваясь. — Ты думаешь, что сходишь с ума.

— Я не схожу с ума. Сумасшествие предполагает потерю связи с реальностью. Я прекрасно знаю, что реально, а что нет.

— И что же реально?

— Реальна дорога. Реальна боль. Реален этот чёртов кактус, который я сейчас перееду, если ты не замолчишь.

Он дёрнул руль, объезжая выбежавшего на шоссе кролика. Пикап вильнул, но выровнялся. Уилсон даже не пошевелился — ему не нужно было пристёгиваться, он был невесомым, как мысль.

— Реальность — переоценённое понятие, — философски заметил фантом. — В твоём случае, по крайней мере.

К полудню они добрались до городка, которого не было на карте.

Хаус понял это, когда стрелка бензобака дрогнула и упала ниже красной черты, а GPS на телефоне (старом, кнопочном, купленном на заправке за наличные) перестал показывать дорогу. Он выругался сквозь зубы и свернул на ближайший съезд, обозначенный ржавым указателем с надписью «Парадайз-Спрингс, 15 миль».

— «Райские источники», — прочитал Уилсон. — Звучит обнадёживающе.

— Звучит как название, которое придумал риелтор-алкоголик, чтобы продать участок пустыни городским идиотам, — отозвался Хаус. — Держу пари, там нет источников. И рая там нет.

Он оказался прав — как обычно.

Парадайз-Спрингс оказался крошечным поселением из двух дюжин домов, одной церкви, одного бара с гордым названием «The Last Stop» и заправочной станции, которая выглядела так, будто последний раз работала при Эйзенхауэре. Над заправкой висела вывеска: «Закрыто. Бензина нет. И не будет».

Хаус остановил пикап и вышел, опираясь на трость. Жара стояла такая, что асфальт плавился под ногами, а воздух дрожал над капотом машины, как над раскалённой сковородкой. Вокруг не было ни души — только ветер гонял по дороге перекати-поле и обрывки старых газет.

— Отлично, — констатировал он. — Мы застряли в городе-призраке, где нет бензина. Что дальше? Лошади? Дилижанс?

— Может, у них есть механик? — предположил Уилсон.

— Может, у них есть динозавры? Шансы примерно равны.

Он захромал к бару «The Last Stop», надеясь найти там хоть какую-то живую душу. Дверь поддалась со скрипом, достойным саундтрека к фильму ужасов. Внутри было темно, прохладно и пахло пивом, табаком и чем-то ещё — чем-то сладковатым, похожим на запах гниющего дерева.

За стойкой стоял бармен — огромный мужчина с лысой головой, татуировкой змеи на шее и руками, способными переломить бильярдный кий пополам. Он лениво протирал стаканы и не удостоил вошедшего Хауса даже взглядом.

— Бензин, — бросил Хаус, приближаясь к стойке. — Мне нужен бензин. Или механик. Или святой, творящий чудеса. Подойдёт любой вариант.

Бармен медленно поднял глаза. Его зрачки были разными по размеру — один нормальный, второй расширенный, занимающий почти всю радужку. Хаус мгновенно зафиксировал эту аномалию, но пока ничего не сказал.

— Бензина нет, — произнёс бармен низким, рокочущим голосом. — Механика нет. Чудес тоже нет. Есть пиво и виски. Выбирайте.

Анизокория. Разный размер зрачков. Может быть вариантом нормы. Может указывать на патологию: синдром Горнера, поражение глазодвигательного нерва, аневризма задней соединительной артерии, опухоль верхушки лёгкого, сдавливающая симпатический ствол.

Хаус заказал пиво. Не потому, что хотел пить — хотел он викодин, а не алкоголь, — а потому, что нужно было время, чтобы рассмотреть бармена получше, не вызывая подозрений. Он сел за стойку, поставил трость рядом и взял запотевшую бутылку.

— Жарко сегодня, — заметил он, делая глоток. — Даже для Невады.

— Бывает, — бармен продолжал протирать стаканы, но теперь его движения стали чуть менее уверенными — словно ему было трудно координировать руки.

Нарушение координации движений. Атаксия? Мозжечковые симптомы? Или что-то более системное — рассеянный склероз, транзиторная ишемическая атака?

— Давно здесь живёте? — спросил Хаус тоном праздного путешественника, которому нечем занять время.

— Всю жизнь. А вы проездом?

— Можно сказать и так.

Хаус сделал ещё один глоток и украдкой осмотрел бармена с ног до головы. Тот был одет в свободную рубашку, скрывающую телосложение, но кое-что всё равно бросалось в глаза: левое плечо было чуть ниже правого, а рука, которой он держал стакан, слегка дрожала. Тремор был мелким, почти незаметным — но для Хауса «почти незаметный» означало «очевидный».

Тремор покоя или интенционный? Нужно заставить его совершить целенаправленное движение. Опускание плеча: может быть сколиозом, может быть следствием длительного сдавления нерва. Может быть синдромом Панкоста — опухоль верхушки лёгкого, прорастающая в плечевое сплетение и симпатический ствол.

Синдром Панкоста. Триада: боль в плече, синдром Горнера (миоз, птоз, ангидроз лица), слабость и атрофия мышц руки. У бармена: анизокория (возможно, миоз — нужно проверить, какой зрачок сужен, а какой нормальный), опущение плеча, тремор. Ему нужно МРТ грудной клетки. Срочно.

— Хорошее пиво, — солгал Хаус. — Местное?

— Из Вегаса.

Бармен поставил стакан на полку и потянулся за следующим. В этот момент его рука дрогнула сильнее, и стакан выскользнул из пальцев, разбившись о пол. Звон разнёсся по пустому бару, отражаясь от деревянных стен.

— Чёрт, — пробормотал бармен. — Третья за неделю.

— У вас проблемы с рукой, — констатировал Хаус уже не тоном праздного путешественника, а тоном врача. — Как давно?

Бармен замер и уставился на Хауса. В его глазах — тех самых, с разными зрачками — мелькнуло что-то похожее на панику.

— Вы кто? — спросил он. — Врач?

— Я тот, кто заметил, что ваша левая рука слабеет, зрачки разного размера, а плечо опущено, — Хаус отставил бутылку и поднялся, опираясь на трость. — И я тот, кто советует вам немедленно поехать в больницу и сделать МРТ грудной клетки. Потому что с вероятностью семьдесят процентов у вас синдром Панкоста, вызванный опухолью верхушки лёгкого.

— Что? — бармен отступил на шаг, врезавшись спиной в полку с бутылками. — О чём вы?

Хаус тяжело вздохнул. Ему надоело объяснять очевидное. Но выбора не было — он уже влез в этот кейс по самые уши, и инстинкт диагноста требовал довести дело до конца.

— О том, что вы умираете, — произнёс он ровным голосом. — Медленно, но верно. И если вы не поедете в больницу, через полгода ваша рука перестанет работать совсем, а через год вы не сможете дышать.

В баре повисла тишина — такая густая, что её, казалось, можно было резать ножом. Бармен смотрел на Хауса, Хаус смотрел на бармена, и где-то в углу, за бильярдным столом, Уилсон качал головой с выражением, которое означало: «Ну вот, ты опять».

— Меня зовут Рэй, — наконец произнёс бармен. — Рэй Митчелл. И я... я чувствовал, что что-то не так. Но у меня нет страховки. И нет денег на МРТ.

— Сколько вам лет?

— Сорок восемь.

Сорок восемь лет. Синдром Панкоста обычно развивается у курильщиков старше пятидесяти. Но Рэй — бармен, значит, пассивное курение с двадцати лет, плюс, вероятно, собственное. Риск рака лёгкого повышен втрое.

— Курите? — спросил Хаус.

— Бросил пять лет назад.

— А до этого?

— Пачка в день с пятнадцати лет.

Хаус подошёл ближе, опираясь на трость, и остановился в двух футах от Рэя. Теперь, вблизи, он мог разглядеть детали, которые упустил при беглом осмотре: лёгкий птоз левого века (опущение), сужение левого зрачка, отсутствие пота на левой половине лба, несмотря на жару.

Триада Горнера: птоз, миоз, ангидроз. Подтверждается. Опухоль верхушки лёгкого сдавливает симпатический ствол. Добавить к этому слабость руки и боль в плече — клиническая картина синдрома Панкоста. Нужна биопсия для подтверждения. Нужна КТ или МРТ. Нужен онколог.

— У вас есть телефон? — спросил Хаус.

— Есть. Но связь плохая.

— Дайте сюда.

Рэй не стал спорить. Он достал из кармана старый смартфон и протянул Хаусу. Тот взял его, открыл приложение для заметок и быстро набросал список:

1. МРТ грудной клетки с контрастом. 2. Консультация онколога. 3. Биопсия опухоли (если подтвердится). 4. Возможный курс лучевой терапии.

— Это список того, что вам нужно сделать, — он вернул телефон Рэю. — Сделайте это. Не откладывайте. Даже если придётся продать этот бар. Даже если придётся продать почку. Потому что без лечения вы умрёте.

Рэй уставился на экран телефона, шевеля губами. Его руки дрожали ещё сильнее, чем раньше.

— Почему вы это делаете? — спросил он, поднимая глаза на Хауса. — Вы меня даже не знаете.

— Потому что могу, — Хаус пожал плечами. — И потому, что кто-то должен.

Он развернулся и захромал к выходу, стуча тростью по деревянному полу. У двери он остановился и бросил через плечо:

— И ещё, Рэй. Найдите механика. Мне нужен бензин.

Вечер застал его на скамейке у заправочной станции — той самой, где, согласно вывеске, бензина не было и не будет. Хаус сидел, вытянув больную ногу, и смотрел, как солнце медленно опускается за холмы, окрашивая пустыню в оттенки оранжевого и пурпурного. Рядом стояла бутылка воды, которую он купил в баре у Рэя — бесплатно, потому что Рэй наотрез отказался брать деньги с человека, который только что, возможно, спас ему жизнь.

— Два кейса за два дня, — произнёс Уилсон, присаживаясь рядом. Он материализовался из ниоткуда, как всегда, беззвучно и неожиданно. — Ты возвращаешься в форму.

— Я не возвращаюсь ни в какую форму. Я просто не могу пройти мимо.

— Это одно и то же.

Хаус покачал головой и сделал глоток воды. Вода была тёплой и безвкусной, но это было лучше, чем ничего.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил он. — Я мёртв. По документам меня не существует. У меня нет лицензии, нет права практиковать, нет даже чёртова имени. Но я продолжаю ставить диагнозы каждому встречному, как будто это что-то изменит.

— Может, это и есть твоё наказание, — предположил Уилсон. — Или твоё искупление.

— Я не верю в искупление.

— Я знаю. Но это не мешает ему работать.

Солнце окончательно село, и пустыня погрузилась в темноту — такую густую, что звёзды на небе казались не точками света, а дырами в чёрной ткани, сквозь которые пробивается что-то неведомое. Хаус смотрел на эти звёзды и думал о том, что где-то там, за миллионы световых лет отсюда, есть галактики, которые он никогда не увидит, и планеты, на которых он никогда не побывает, и люди, которым он никогда не поставит диагноз. И эта мысль приносила ему странное, почти извращённое успокоение.

— Нам нужно ехать дальше, — произнёс он наконец. — Как только найдётся бензин.

— Куда?

— В Лос-Анджелес. Как и планировали.

— «Планировали», — усмехнулся Уилсон. — У тебя нет плана, Грег. У тебя есть только направление.

— Направление — это уже что-то.

Он поднялся, опираясь на трость, и захромал обратно к пикапу. В баре «The Last Stop» горел свет — Рэй всё ещё был там, вероятно, обзванивал клиники или просто сидел и смотрел в стену, пытаясь осознать, что его жизнь только что перевернулась с ног на голову. Хаус знал это чувство. Он жил с ним каждый день.

Засыпая на водительском сиденье пикапа, он думал о Рэе. О Марвине. Об Уилсоне. О том, что все они — части одной головоломки, которую он не мог собрать, потому что потерял главный кусок.

И ещё он думал о том, что завтра снова будет дорога.

А это было лучше, чем ничего.

Глава 3. Миражи

Он выехал из Парадайз-Спрингс на рассвете.

Бензин нашёлся — Рэй, всё ещё ошеломлённый диагнозом, но преисполненный мрачной благодарности, отпер подвал бара и выкатил оттуда две канистры, которые хранил «на чёрный день». Хаус не стал спрашивать, почему в городе-призраке с вывеской «Бензина нет» под баром обнаружилось топливо — ложь была универсальным языком человечества, а он давно выучил его до свободного уровня. Он просто залил бензин в бак, кивнул Рэю и уехал, оставив позади ещё один городок, ещё одного пациента, ещё одну жизнь, которую он зачем-то попытался спасти.

Теперь пикап снова катил на запад, и солнце, висевшее над горизонтом, било прямо в лобовое стекло, заставляя Хауса щуриться. Он опустил козырёк, но это не помогло — свет был повсюду, вездесущий, неумолимый, как боль в бедре. Дорога была пустой, лишь изредка попадались встречные фуры, обдававшие пикап волнами горячего воздуха и пыли. Хаус вёл машину молча, погружённый в свои мысли, и даже Уилсон, сидевший на пассажирском сиденье, не нарушал тишину — листал старый выпуск «Classic Bike» и время от времени вздыхал, как вздыхает человек, которому есть что сказать, но который знает, что его не услышат.

Мысли Хауса текли по привычному руслу — от симптомов к диагнозам, от диагнозов к прогнозам, от прогнозов к неизбежному выводу: всё бессмысленно. Но где-то на периферии сознания, в той его части, которую он обычно игнорировал, зрело странное, почти неуловимое чувство. Это не было надеждой — он бы распознал надежду, она имела специфический привкус разочарования. Это было скорее любопытство. Слабое, едва тлеющее, но всё же живое.

Любопытство. Определение: стремление к получению новой информации. Эволюционная функция: способствует выживанию, побуждая организм исследовать среду. Текущая цель: неясна. Возможные объекты: следующий пациент, следующий симптом, следующая загадка. Или что-то ещё — что-то, что я пока не могу идентифицировать.

— Ты задумался, — заметил Уилсон, откладывая журнал. — Это опасно.

— Я всегда думаю. Это моя работа.

— Твоя работа — диагностировать, а не рефлексировать. Рефлексия у тебя получается плохо. Как и всё, что связано с эмоциями.

Хаус хмыкнул и переключил передачу. Двигатель отозвался низким, утробным гулом — старый «Форд» работал на пределе, но пока справлялся.

— Ты когда-нибудь жалел о том, что не сделал? — спросил он, не глядя на Уилсона.

— Ты серьёзно? Ты задаёшь мне этот вопрос сейчас, когда я мёртв и не могу ответить?

— Ты отвечаешь. Ты всегда отвечаешь. Ты — самая разговорчивая галлюцинация в истории психиатрии.

Уилсон помолчал, разглядывая пустыню за окном. Пейзаж не менялся уже второй час: песок, кактусы, редкие скальные образования, похожие на скелеты доисторических животных. Всё это напоминало декорацию к вестерну, из которого забыли убрать реквизит.

— Я жалею о том, что не сказал тебе раньше, — произнёс он наконец. — О том, что ты значишь для меня. О том, что ты — единственная причина, по которой я не уволился из Принстон-Плейнсборо через неделю после того, как меня туда взяли.

— Я знал это.

— Ты ничего не знал. Ты думал, что я остаюсь из-за чувства долга. Или из-за того, что мне нравилось страдать. Ты не допускал мысли, что кто-то может оставаться рядом с тобой просто потому, что хочет.

Хаус сжал руль крепче, чем требовалось. Костяшки пальцев побелели. Он чувствовал, как внутри что-то закипает — та самая смесь гнева, вины и отрицания, которую он годами глушил викодином и сарказмом.

— Это ничего бы не изменило, — сказал он. — Ты всё равно умер бы. Я всё равно сжёг бы гараж. Мы всё равно оказались бы здесь.

— Возможно. А возможно, ты бы успел попрощаться по-настоящему.

— Я попрощался.

— Ты сжёг моё тело в гараже. Это не прощание. Это поджог.

Хаус резко вывернул руль и съехал на обочину. Пикап затрясся на гравии, подняв облако пыли, и замер. Двигатель продолжал работать, наполняя кабину мерным гулом. Хаус отстегнул ремень безопасности, открыл дверь и выбрался наружу, тяжело опираясь на трость.

— Ты куда? — спросил Уилсон.

— Мне нужно размяться. И мне нужно, чтобы ты заткнулся.

— Я — твоё подсознание, Грег. Я не могу заткнуться. Это всё равно что просить тебя перестать быть саркастичным ублюдком.

Хаус захлопнул дверь и отошёл на несколько шагов от машины. Пустыня обступала его со всех сторон — бескрайняя, равнодушная, прекрасная в своей безжизненности. Он поднял голову к небу и зажмурился, позволяя солнцу обжечь лицо. Боль в бедре пульсировала в такт сердцу, и он сосредоточился на ней, используя её как якорь. Боль была реальной. Боль была здесь и сейчас. В отличие от всего остального.

Боль: ноцицептивная, хроническая, локализованная в области правого бедра. Интенсивность: шесть баллов по визуальной аналоговой шкале. Причина: инфаркт четырёхглавой мышцы, осложнённый нейропатическим компонентом. Лечение: викодин, покой, отвлечение внимания. Эффективность лечения: частичная. Рекомендация: увеличить дозу или найти новый источник обезболивания.

Он достал из кармана пузырёк и вытряхнул на ладонь две таблетки. Посмотрел на них — маленькие, белые, почти невесомые. Потом закинул в рот и проглотил без воды. Горький вкус обжёг горло, но это было привычно. Почти приятно.

— Ты принимаешь их чаще, чем раньше, — заметил Уилсон, появляясь рядом. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Хауса с тем самым выражением, которое Хаус ненавидел больше всего: смесь жалости и осуждения.

— Я принимаю их столько, сколько нужно, чтобы функционировать.

— Функционировать? Ты называешь это «функционировать»? Ты едешь через всю страну в ржавом пикапе, разговариваешь с мёртвым другом и ставишь диагнозы незнакомцам в обмен на бензин. Это не функционирование. Это бегство.

— Бегство — это когда есть откуда бежать. У меня ничего не осталось.

Уилсон покачал головой и отвернулся, глядя на горизонт. Там, вдалеке, дрожало марево — мираж, обещающий воду там, где её никогда не было. Хаус знал, что это оптическая иллюзия, вызванная преломлением света в слоях горячего воздуха. Но часть его — та самая, иррациональная часть, которую он так старательно подавлял, — хотела верить, что за этим маревом что-то есть.

— Знаешь, что самое печальное? — спросил Уилсон, не оборачиваясь. — Ты мог бы быть счастлив. У тебя был шанс. Много шансов. Но ты каждый раз выбирал страдание, потому что оно казалось тебе более... честным. Более настоящим.

— Счастье — это химическая реакция. Дофамин, серотонин, эндорфины. Ничего больше.

— Счастье — это когда ты просыпаешься утром и понимаешь, что тебе есть ради кого жить. Химия тут ни при чём.

Хаус ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел, как мираж на горизонте колышется и переливается, обещая невозможное. Потом повернулся и захромал обратно к пикапу.

Через два часа он пересёк границу Калифорнии.

Никакой таблички не было — просто дорога стала чуть ровнее, а пейзаж чуть зеленее. Пустыня отступала медленно, неохотно, как армия, проигравшая битву, но ещё не готовая признать поражение. На смену кактусам пришли чахлые кустарники, на смену песку — каменистая почва, усеянная трещинами. Где-то вдалеке, на горизонте, угадывались очертания гор — сизые, размытые дымкой, они казались декорацией к чужому фильму.

Хаус вёл машину и чувствовал, как напряжение последних дней постепенно отпускает его. Не исчезает — просто отступает на задний план, уступая место чему-то новому. Он не мог дать этому чувству название, да и не хотел. Называть вещи своими именами было опасно — имена имели власть, а он больше не хотел никому и ничему давать власть над собой.

Калифорния. Штат на западном побережье США. Население: около сорока миллионов человек. Климат: средиземноморский, с жарким летом и мягкой зимой. Экономика: основана на технологиях, развлечениях и сельском хозяйстве. Медицинская система: фрагментированная, дорогая, ориентированная на прибыль. Идеальное место для того, чтобы затеряться.

— Лос-Анджелес, — произнёс Уилсон, читая его мысли. — Город ангелов. Думаешь, там тебя ждут?

— Мне плевать, ждут меня или нет. Мне нужно место, где можно исчезнуть. Лос-Анджелес подходит: достаточно большой, достаточно хаотичный, достаточно безразличный.

— И что ты будешь делать, когда исчезнешь?

— То же, что и сейчас. Ехать.

Уилсон рассмеялся — тихо, печально, почти неслышно. Его смех звучал как эхо, как отголосок чего-то, что было потеряно и никогда не вернётся.

— Ты безнадёжен, Грег.

— Я знаю. Это часть моего обаяния.

Заправка, на которой он остановился, называлась «Last Chance Gas» и выглядела так, словно её построили специально для того, чтобы путешественники чувствовали себя максимально неуютно. Облупившаяся краска, ржавые колонки, вывеска, на которой горела только половина букв. Но бензин был, и это было главное.

Хаус залил полный бак, расплатился наличными и уже собирался вернуться в машину, когда заметил человека, сидящего на скамейке у входа в магазинчик.

Это была женщина — лет тридцати пяти, может, чуть старше, одетая в потёртые джинсы и футболку с логотипом какого-то музыкального фестиваля. Она сидела, сгорбившись, обхватив голову руками, и её плечи мелко дрожали — то ли от холода, то ли от боли, то ли от того и другого одновременно. Рядом стоял потрёпанный рюкзак и пустая бутылка из-под воды.

Хаус замер. Инстинкт диагноста — тот самый, который он безуспешно пытался подавить последние несколько дней, — включился автоматически, как аварийное освещение при отключении электричества.

Женщина, примерно тридцать пять лет. Поза: сгорбленная, защитная. Тремор: мелкоразмашистый, затрагивает верхние конечности и плечевой пояс. Дыхание: частое, поверхностное. Кожные покровы: бледные, возможен цианоз губ (нужно рассмотреть ближе). Дифференциальный диагноз: паническая атака, гипогликемия, передозировка стимуляторами, острая сердечная недостаточность...

Он одёрнул себя. Это не его дело. Он больше не врач. Он мёртв, и мёртвые не вмешиваются в жизнь живых.

Но его ноги уже несли его к скамейке.

— Эй, — он остановился в паре шагов от женщины, опираясь на трость. — Вы в порядке?

Она подняла голову, и Хаус мгновенно зафиксировал все детали: расширенные зрачки, несмотря на яркий солнечный свет, бледность с сероватым оттенком, капли пота на лбу и над верхней губой, лёгкий тремор рук, который она пыталась скрыть, сжимая колени.

— Я в порядке, — ответила она голосом, который звучал так, словно каждое слово давалось ей с огромным трудом. — Просто... устала. Жду автобус.

Она лжёт. Автобусы здесь не ходят — я не видел ни одной остановки последние пятьдесят миль. Ложь — защитный механизм. Она боится. Чего? Меня? Своей болезни? Того, что кто-то узнает, что с ней не так?

— Автобусы здесь не ходят, — сообщил он. — Я не видел ни одного с самого Вегаса.

Женщина моргнула и отвела взгляд. Её руки продолжали дрожать.

— Я жду друга. Он должен меня забрать.

— Тоже ложь. Вы здесь уже какое-то время — ваша бутылка пуста, а на парковке нет других машин, кроме моей и того минивэна, который принадлежит кассиру. Вы не ждёте друга. Вы ждёте, пока кто-нибудь не заметит, что вы умираете.

Она вздрогнула и уставилась на него — с ужасом, с недоверием, с проблеском надежды, которую она явно не ожидала почувствовать.

— Кто вы? — спросила она шёпотом. — Врач?

— Я был врачом, — Хаус присел на корточки рядом со скамейкой, игнорируя боль в бедре, которая немедленно взвыла протестующим воплем. — Теперь я просто проезжий, который заметил, что вы выглядите так, словно сейчас упадёте в обморок.

— Со мной всё в порядке, — повторила она, но теперь её голос звучал ещё менее убедительно.

— Хорошо. Тогда ответьте на три вопроса. Первый: что вы ели сегодня?

Она заколебалась.

— Я... я не голодна.

— Это не ответ. Второй вопрос: когда вы последний раз были у врача?

— Я не помню. Может, год назад.

— Третий вопрос: какие лекарства вы принимаете?

Она замерла, и Хаус увидел в её глазах тот самый страх, который видел сотни, если не тысячи раз. Страх человека, который знает, что с ним что-то не так, но боится признаться в этом даже себе. Страх, смешанный со стыдом. Стыд — вот что всегда всё портило. Стыд заставлял людей лгать, а ложь — умирать.

— Инсулин, — прошептала она наконец. — Я диабетик. Первый тип. С детства.

Хаус закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Картинка сложилась мгновенно, как пазл, в котором все кусочки были настолько очевидны, что он злился на себя за то, что не увидел её раньше.

Инсулинозависимый сахарный диабет первого типа. Гипогликемия — резкое падение уровня глюкозы в крови. Симптомы: тремор, бледность, потливость, тахикардия, спутанность сознания. При тяжёлой гипогликемии — потеря сознания, кома, смерть. Она пропустила приём пищи после инъекции инсулина. Или приняла слишком большую дозу. Или и то, и другое.

— Когда вы последний раз ели? — спросил он, открывая глаза.

— Вчера вечером. Я... у меня не было денег на завтрак.

— А инсулин?

— Я приняла обычную дозу утром. Я всегда принимаю.

— Даже когда не едите?

— Мне сказали, что пропускать нельзя.

Хаус выпрямился, опираясь на трость, и посмотрел на женщину сверху вниз. Она была худой — слишком худой, с выступающими ключицами и запястьями, которые выглядели так, словно могли переломиться от малейшего усилия. Её одежда была чистой, но потрёпанной, а рюкзак, стоявший рядом, явно содержал всё её имущество.

Социальный анамнез: низкий доход, отсутствие медицинской страховки, недостаточное питание, неадекватное медицинское образование. Она не виновата — ей просто не объяснили, что инсулин без еды убивает быстрее, чем сахар.

— У вас гипогликемия, — произнёс он. — Ваш сахар в крови упал до опасного уровня, потому что вы приняли инсулин и не поели. Если не поднять его прямо сейчас, вы потеряете сознание. А потом умрёте.

Она побледнела ещё сильнее — Хаус не думал, что это возможно, но её кожа приобрела оттенок старого пергамента.

— У меня нет денег, — прошептала она. — Я... я не могу...

— Заткнитесь и слушайте, — перебил он. — Я куплю вам сок и шоколадный батончик. Вы съедите это. Прямо здесь, прямо сейчас. Потом мы проверим ваш уровень сахара — у вас есть глюкометр?

Она кивнула, не сводя с него расширенных глаз.

— Отлично. Значит, план такой: еда, измерение, стабилизация. А потом вы поедете со мной до ближайшего города, где есть больница. Или бесплатная клиника. Или хотя бы аптека, в которой продаются тест-полоски.

— Почему вы это делаете? — спросила она, и в её голосе звучало то же недоверие, которое Хаус слышал от Марвина, от Рэя, от сотен других пациентов, которым он помог за свою карьеру. — Вы меня не знаете.

— Потому что могу, — он уже развернулся и хромал к магазинчику. — И потому что кто-то должен.

Её звали Лора.

Она сидела на пассажирском сиденье пикапа — Уилсон бесцеремонно переместился на заднее, устроившись среди коробок с вещами Хауса — и держала в руках недопитый апельсиновый сок. Её лицо постепенно возвращало нормальный цвет, а руки перестали дрожать. Глюкометр, который она достала из рюкзака, показывал 58 мг/дл — слишком низко, но уже не смертельно. Хаус заставил её съесть ещё и батончик «Сникерса», который купил втридорога у скучающего кассира.

— Спасибо, — произнесла она тихо, глядя в окно. — Я... я не знаю, что бы случилось.

— Я знаю, — Хаус вёл машину одной рукой, другой потирая бедро. — Вы бы упали в обморок. Потом впали бы в кому. Потом умерли бы. И никто бы не заметил, потому что эта заправка — самая глухая дыра на всём Западном побережье.

— Вы очень... прямой.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Хаус усмехнулся — впервые за долгое время это была почти настоящая усмешка, не окрашенная сарказмом или горечью.

— Куда вы едете? — спросила Лора.

— В Лос-Анджелес.

— Я тоже. Вернее... я пыталась. Автостопом. Мой последний водитель высадил меня здесь, сказал, что ему не по пути.

— Ему просто было лень везти вас дальше. Люди — эгоистичные сволочи.

— Но не вы.

— Я — эгоистичная сволочь, которая просто не умеет проходить мимо медицинских загадок. Это не делает меня хорошим человеком.

Лора улыбнулась — слабо, но искренне. У неё была приятная улыбка, открытая и немного грустная, как у человека, который привык находить хорошее даже в плохом.

— Вы хороший человек, — сказала она. — Просто вы этого не знаете.

— Мне это уже говорили. Сегодня. И вчера. И позавчера. Это становится утомительным.

— Может быть, вам стоит начать верить?

Хаус ничего не ответил. Он смотрел на дорогу, уходящую к горизонту, и думал о том, что Лора — третий человек за три дня, которому он спас жизнь. Марвин, Рэй, теперь она. Три случайные встречи, три диагноза, три вмешательства в судьбы людей, которых он никогда больше не увидит. Что это — совпадение? Или что-то другое?

Три пациента за трое суток. Марвин: ХОБЛ с лекарственным гепатитом — обнаружено по пальцам Гиппократа и иктеричности. Рэй: синдром Панкоста — обнаружено по анизокории и атаксии. Лора: гипогликемия — обнаружена по тремору и бледности. Все три случая — результат случайных наблюдений в неподходящих для диагностики условиях. Это статистически маловероятно. Это либо крайнее везение, либо...

— Либо Вселенная пытается тебе что-то сказать, — закончил за него Уилсон с заднего сиденья.

— Вселенная — это физический термин, а не разумное существо, — Хаус произнёс это скорее по привычке, чем из желания спорить. — Она не может «говорить». Она может только расширяться и остывать.

— И создавать людей, которые нуждаются в твоей помощи, именно в тот момент, когда ты проезжаешь мимо.

— Это называется «ошибка выжившего». Мы замечаем только те случаи, когда я помог. Мы не считаем те, когда я проехал мимо.

— А ты проезжал мимо? — тихо спросила Лора, и Хаус осознал, что последние две реплики он произнёс вслух.

Он не ответил. Вместо этого он нажал на газ, и пикап устремился дальше на запад, в сторону города, который обещал забвение, но почему-то всё больше напоминал пункт назначения.

Они въехали в пригород Лос-Анджелеса, когда солнце уже начало клониться к закату.

Город встретил их шумом, смогом и бесконечным потоком машин, который Хаус ненавидел с первого взгляда. Он высадил Лору у бесплатной клиники, адрес которой она нашла в телефоне, и дал ей двести долларов — просто сунул в руку, не слушая возражений.

— Это не благотворительность, — отрезал он. — Это инвестиция. Если вы умрёте, я буду чувствовать себя виноватым, а я ненавижу это чувство.

Лора посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, потом улыбнулась и неожиданно обняла его — быстро, пока он не успел отстраниться. Хаус замер, не зная, что делать. Физический контакт был для него чужеродным, почти болезненным — но он стерпел.

— Спасибо, доктор, — прошептала она ему в плечо. — Я не забуду.

— Я не доктор, — ответил он. — Я — никто.

— Вы — самый странный «никто», которого я встречала.

Она отпустила его и пошла к дверям клиники. Хаус смотрел ей вслед, пока она не скрылась внутри, потом вернулся в пикап и захлопнул дверь.

— Три из трёх, — произнёс Уилсон, снова сидевший на пассажирском сиденье. — Ты спас троих людей за три дня. Это больше, чем некоторые врачи делают за год.

— Это просто совпадения.

— Это не совпадения. Это ты. Ты не можешь не лечить. Это встроено в тебя на уровне подкорки — как дыхание или сердцебиение.

Хаус сжал руль и уставился на поток машин, текущий по шоссе. Огни фар сливались в одну сплошную реку света, которая текла навстречу ночи. Где-то там, в этом городе, его ждала новая жизнь — жизнь без имени, без прошлого, без будущего. Но теперь он начал сомневаться, что такая жизнь вообще возможна.

— Что мне делать, Джеймс? — спросил он тихо, в первый раз за долгое время назвав фантома по имени.

Уилсон повернулся к нему и посмотрел — не как галлюцинация, а как друг, который знал его лучше, чем кто-либо когда-либо знал.

— То, что ты всегда делаешь, — ответил он. — Продолжай.

Хаус кивнул и завёл двигатель. Пикап влился в поток машин и поехал на запад, в самое сердце города ангелов

Глава 4. Город Ангелов

Лос-Анджелес встретил его не ангельским пением, а автомобильным гудком — протяжным, злым, многоэтажным, как ругательство на незнакомом языке. Хаус стоял на обочине бульвара Сансет, опираясь на трость, и смотрел, как мимо него течёт бесконечная река машин. Красные огни стоп-сигналов сменялись белыми огнями фар, и всё это дрожало в мареве выхлопных газов, создавая иллюзию движения даже там, где его не было.

Он приехал сюда час назад, оставил пикап на круглосуточной парковке в Голливуде и теперь пытался понять, куда идти дальше. В кармане лежали две тысячи триста сорок два доллара — всё, что осталось от наличных после дороги. На чёрном рынке Лос-Анджелеса этого хватило бы на месяц аренды какой-нибудь дыры и на пару рецептов викодина, если повезёт. Если не повезёт — на неделю.

Лос-Анджелес. Население: около четырёх миллионов в черте города, восемнадцать — в агломерации. Плотность: три тысячи человек на квадратную милю. Вероятность случайной встречи с бывшим коллегой: ничтожно мала. Вероятность встречи с наркоторговцем, который продаст викодин без рецепта: очень высока. Приоритеты расставлены.

— Ты собираешься ночевать на улице? — спросил Уилсон, материализуясь рядом. Он был одет в лёгкий льняной пиджак — совершенно не по погоде, но фантомам плевать на температуру воздуха. — Потому что, знаешь, твоя нога этого не оценит. И твоя спина. И твоя печень, если ты запьёшь ночёвку на скамейке дешёвым виски.

— Я не собираюсь ночевать на скамейке. Я ищу отель.

— Здесь нет отелей. Здесь есть бутик-хостелы с кокосовой водой в холодильнике и гестхаусы, где сдают койко-место за восемьдесят долларов.

— Значит, я найду гестхаус.

Хаус захромал по тротуару, лавируя между туристами, уличными музыкантами и людьми в костюмах супергероев, которые зарабатывали на жизнь фотографиями с прохожими. Человек-паук попытался всучить ему флаер, но наткнулся на такой взгляд, что отдёрнул руку и ретировался за спину Бэтмена. Хаус проводил его усмешкой. В этом городе все носили маски — в буквальном и переносном смысле.

Через двадцать минут блужданий он нашёл то, что искал: трёхэтажное здание с облупившейся штукатуркой и вывеской «Hollywood Star Hotel — Weekly Rates». Вывеска мигала, потому что одна из неоновых букв замыкала, и надпись читалась как «Ho lywood Star». Хаус решил, что это подходящее название для места, где он проведёт ближайшие дни.

Вестибюль пах хлоркой, старой мебелью и чем-то ещё — чем-то затхлым, напоминающим запах больничного морга. За стойкой регистрации сидел молодой парень с дредами и татуировкой паука на шее. Он лениво скроллил ленту в телефоне и даже не поднял глаз на вошедшего.

— Мне нужна комната, — произнёс Хаус, постучав тростью по стойке. — Самая дешёвая. С кроватью. Желательно без клопов.

Парень поднял глаза, оценил Хауса с ног до головы — потрёпанная толстовка, трёхдневная щетина, хромота — и вернулся к телефону.

— Шестьдесят за ночь. Сто пятьдесят за три. Триста за неделю.

— Беру на три ночи.

Он выложил деньги на стойку. Купюры были мятые, но настоящие — Хаус специально проверил каждую перед тем, как войти. Парень нехотя пересчитал их, сунул в кассовый аппарат и протянул ключ с брелоком в виде пластиковой пальмы.

— Третий этаж, комната триста два. Лифт не работает.

— Разумеется, — Хаус взял ключ и захромал к лестнице.

Каждая ступенька отдавалась болью в бедре. Он считал их машинально — двенадцать, двадцать четыре, тридцать шесть. К тому времени, когда он добрался до третьего этажа, дыхание сбилось, а лоб покрылся испариной. Он прислонился к стене, переводя дух, и заметил, что из соседней комнаты — триста один — доносится странный звук. Ритмичный, глухой, похожий на удары молотка по дереву.

Тук. Тук-тук. Пауза. Тук. Тук-тук.

Хаус нахмурился. Этот ритм был ему знаком — не из музыки, не из повседневной жизни, а из медицинской практики. Так стучали пациенты с обсессивно-компульсивным расстройством, пытаясь успокоить тревогу повторяющимися движениями. Так стучали больные с синдромом Туретта, не в силах контролировать моторные тики. Так стучали...

Он оборвал мысль. Это не его дело. Он здесь, чтобы спать, а не диагностировать.

Но его рука уже сжимала набалдашник трости крепче, чем требовалось.

Тук. Тук-тук. Пауза. Тук. Тук-тук.

— Просто проходи мимо, — произнёс Уилсон, появляясь в конце коридора. — Ты устал. Ты на викодине. Ты не в том состоянии, чтобы лезть в чужие проблемы.

— Я не лезу, — Хаус открыл дверь своего номера. — Я просто заметил.

— Ты всегда «просто замечаешь». А потом оказывается, что ты уже час сидишь у постели пациента и ставишь диагноз, от которого все остальные врачи отказались.

Хаус вошёл в номер и захлопнул дверь. Комната была именно такой, как он ожидал: узкая, с продавленным матрасом, застиранным бельём и окном, выходящим на кирпичную стену соседнего здания. На тумбочке стояла лампа без абажура и телефон, который, судя по слою пыли, не звонил со времён президентства Обамы. Но здесь было тихо — если не считать приглушённого тук-тук из-за стены, — и это было главное.

Он рухнул на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Нога гудела, как трансформаторная будка. Он нащупал в кармане пузырёк, вытряхнул таблетку и закинул в рот. Через пятнадцать минут боль отступит на безопасное расстояние — не исчезнет, но перестанет быть центром вселенной.

Тук. Тук-тук.

— Может, ему просто скучно, — предположил Уилсон, усаживаясь в единственное кресло в углу. — Может, он репетирует чечётку.

— В три часа ночи? В дешёвом отеле Голливуда? — Хаус открыл глаза и уставился в потолок, на котором расплывалось знакомое жёлтое пятно. — Нет. Это что-то другое.

— Ты не можешь спать, да?

— Я могу спать. Я просто не хочу.

— Ты хочешь пойти и постучать в дверь триста один.

— Я хочу лежать здесь и игнорировать всё, что не касается меня напрямую.

Он закрыл глаза и попытался заснуть. Считал овец — на первой сотне они превратились в пациентов с недиагностированными заболеваниями. Считал вдохи — на двадцать седьмом вдохе он заметил, что его пульс немного учащён, что может свидетельствовать о начинающейся тахикардии, вызванной стрессом или передозировкой викодина. Считал секунды между ударами из-за стены.

Тук. Тук-тук.

Через сорок минут он встал, взял трость и вышел в коридор.

Дверь триста один была точно такой же, как его собственная, — облупившаяся краска, латунная цифра, висящая на одном шурупе. Хаус постучал — три раза, резко, как стучат полицейские или врачи, пришедшие с плохими новостями.

Звук за дверью прекратился. Наступила тишина — такая глубокая, что он мог слышать, как в трубах за стеной течёт вода.

— Откройте, — произнёс он громко. — Я не полиция и не коллектор. Я просто человек, который не может уснуть из-за вашего... чем бы вы там ни занимались.

Тишина продлилась ещё десять секунд. Затем дверь приоткрылась — на цепочке, как в дешёвых детективах. В щели показалось лицо: мужчина, лет сорока, с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами. Его кожа имела странный сероватый оттенок, а губы были сухими и потрескавшимися. Но Хаус заметил не это. Он заметил, что зрачки мужчины были разного размера.

Снова анизокория. Второй случай за двое суток. Это уже не совпадение — это статистическая аномалия. Впрочем, Лос-Анджелес — город, где люди едят что попало и спят с кем попало. Здесь анизокория может быть вызвана чем угодно: от сифилиса до плохой партии кокаина.

— Простите за шум, — произнёс мужчина тихим, скрипучим голосом. — Я не хотел никого беспокоить.

— Вы и не беспокоите. Вы мешаете. Это разные вещи. — Хаус опёрся на трость и заглянул в щель, пытаясь разглядеть комнату за спиной мужчины. Там было темно, только где-то в глубине горел экран ноутбука. — Что вы делаете? Кроме того, что не даёте спать всему этажу?

Мужчина замешкался, потом снял цепочку и открыл дверь шире. Теперь Хаус мог видеть его полностью: тощий, сутулый, одетый в мятые брюки и рубашку, которая когда-то была белой, а теперь приобрела цвет кофе с молоком. Рукава были закатаны, и на левом предплечье Хаус заметил свежие синяки — множественные, разного размера, как будто мужчину хватали за руку снова и снова.

Экхимозы на предплечье. Свежие, жёлто-фиолетовые, без чётких границ. Могли быть вызваны грубым физическим контактом. Могли быть симптомом: нарушение свёртываемости крови, тромбоцитопения, васкулит. Если добавить анизокорию — возможно, системное заболевание. Нейросифилис? Волчанка? Что-то более редкое?

— Я работаю, — ответил мужчина, не замечая сканирующего взгляда Хауса. — Я программист. Мне нужно было закончить проект к утру, и я... я отвлёкся.

— «Отвлёкся» — это когда смотришь в окно. А когда ты издаёшь ритмичные звуки в три часа ночи, это называется по-другому. Неврологи называют это компульсивным действием. Психиатры — обсессивно-компульсивным расстройством. Ваши соседи — поводом вызвать полицию.

Мужчина опустил глаза и нервно потёр предплечье — то самое, с синяками. Движение было машинальным, как будто он делал это сотни раз.

— У меня нет ОКР, — пробормотал он. — У меня... это другое.

— Что же?

— Я не знаю. Никто не знает. Я был у врачей. Они сказали, что это стресс. Прописали антидепрессанты. Они не помогают.

Хаус почувствовал, как внутри него зашевелился тот самый червячок — смесь любопытства и азарта, которая всегда предшествовала сложному диагнозу. Он попытался раздавить его, но червячок был сильнее.

Пациент: мужчина, около сорока. Симптомы: анизокория, экхимозы на предплечьях, предположительно — компульсивные повторяющиеся движения. Анамнез: обращался к врачам, диагноз не поставлен, лечение неэффективно. Дифференциальный диагноз: слишком широк. Нужно больше данных. Нужно увидеть его в движении. Нужно задать правильные вопросы.

— Как вас зовут? — спросил Хаус.

— Дэниел. Дэниел Арчер.

— Хорошо, Дэниел Арчер. Я — бывший врач. Очень бывший, если быть точным — настолько бывший, что практически доисторический. Но у меня есть одна особенность: я не умею проходить мимо медицинских загадок. Это как наркотик, только хуже, потому что от наркотиков можно отказаться. Так что у вас есть выбор: либо вы позволяете мне задать вам несколько вопросов и, возможно, узнать, что с вами не так, либо я возвращаюсь в свою комнату и всю ночь слушаю ваш тук-тук в бессильной ярости.

Дэниел уставился на него — с тем же выражением, которое Хаус видел у Марвина, у Рэя, у Лоры. У человека, который привык, что ему говорят «это всё в вашей голове», «пейте таблетки», «ничего страшного». А потом появляется кто-то, кто говорит «это не в вашей голове», — и мир переворачивается.

— Заходите, — произнёс Дэниел и отступил в темноту комнаты.

Комната Дэниела была зеркальным отражением комнаты Хауса, но с одним отличием: она была завалена электроникой. На кровати, на столе, на подоконнике громоздились ноутбуки, планшеты, внешние жёсткие диски и какие-то устройства, которые Хаус не мог идентифицировать — чёрные коробочки с антеннами, мигающие светодиодами. В углу стоял серверный шкаф — небольшой, но явно работающий, судя по гулу вентиляторов. В воздухе пахло нагретым пластиком и озоном.

— Вы живёте здесь? — спросил Хаус, оглядываясь.

— Уже два месяца. Я переехал, когда... когда началось.

— Что именно началось?

Дэниел сел на край кровати и опустил голову. Его руки снова начали двигаться — пальцы отбивали ритм по колену, тот самый, тук-тук. Хаус заметил, что ритм не был произвольным: три удара, пауза, три удара. И ещё кое-что: когда Дэниел стучал, его зрачки — оба — на мгновение расширялись, а затем возвращались к исходному состоянию.

Связь между моторным тиком и зрачковым рефлексом. Это нетипично для ОКР. При ОКР зрачки не реагируют на компульсивные действия. Это больше похоже на автоматизм — непроизвольное действие, связанное с эпилептиформной активностью. Височная эпилепсия? Комплексные парциальные припадки без потери сознания?

— Сначала это были просто мысли, — заговорил Дэниел. — Цифры. Последовательности. Я просыпался ночью и понимал, что считаю. Всё подряд: удары сердца, шаги за стеной, капли из крана. Потом начались движения. Я стучал пальцами по столу, и это помогало — ненадолго, на несколько минут, но помогало. Потом стучать нужно было всё чаще. Теперь я не могу остановиться.

— И врачи сказали, что это стресс.

— Да. Прописали сертралин. Через месяц — флуоксетин. Через два — рисперидон. Ничего не изменилось. Тогда я перестал ходить к врачам. Решил, что справлюсь сам.

Хаус подошёл к столу и взял один из ноутбуков. На экране горели строчки кода — бесконечные, уходящие за пределы видимости. Он не был программистом, но достаточно понимал, чтобы заметить: код был странным. Повторяющиеся паттерны, одни и те же последовательности символов, вставленные снова и снова.

— Это ваш проект? — спросил он.

— Да. Я пишу алгоритм для машинного обучения. Но последние недели я... я застреваю. Пишу одно и то же. Не могу двинуться дальше.

Обсессивные мысли (цифры, счёт). Компульсивные действия (стук). Повторяющееся поведение (зацикливание на коде). Это классическая триада ОКР. Но врачи уже пробовали антидепрессанты и антипсихотики — без эффекта. Значит, либо это резистентная форма, либо это не ОКР.

— У вас есть другие симптомы? — спросил Хаус. — Головные боли? Тошнота? Потеря обоняния?

— Головные боли — да. Почти каждый день. В основном по утрам.

— Покажите руки.

Дэниел протянул руки ладонями вверх. Хаус наклонился, разглядывая синяки на предплечьях. Они были расположены хаотично, но все — на левой руке, в тех местах, где кожа соприкасалась со столом во время стука. Это могло быть просто механическим повреждением. А могло быть симптомом: ломкость капилляров, вызванная дефицитом витамина С (цинга), нарушением синтеза коллагена или системным васкулитом.

Цинга? В Лос-Анджелесе, где апельсины дешевле воды? Маловероятно, но не невозможно при очень скудном питании. Нужно узнать о диете.

— Что вы едите? — спросил он.

— Что?

— Еда, Дэниел. Завтрак, обед, ужин. Что вы кладёте в рот, кроме кофе и антидепрессантов?

Дэниел задумался, и Хаус увидел, как его лицо вытягивается — человек, который впервые за долгое время пытается вспомнить, что он ел вчера.

— Пицца. Китайская лапша. Кофе. Иногда бургеры из закусочной напротив.

— Фрукты? Овощи?

— Нет времени. Я работаю.

Диета, бедная витаминами и микроэлементами. Подозрение на дефицит витамина С сохраняется. Но цинга не объясняет анизокорию и головные боли. Нужно думать шире. Токсическое воздействие? Тяжёлые металлы? Ртуть, свинец, мышьяк?

— Вы контактируете с какими-нибудь химикатами? — спросил Хаус. — Паяете платы? Работаете с батареями?

— Нет. Я только пишу код. Иногда разбираю старые серверы, но это редко.

Хаус замолчал, перебирая в голове варианты. Анизокория, головные боли, компульсивное поведение, ломкость капилляров. Четыре симптома, которые не хотели складываться в одну картину. Он чувствовал, что упускает что-то важное — какую-то деталь, которая свяжет всё воедино. Но деталь не давалась.

Дифференциальный диагноз: 1. Резистентное ОКР с соматическими проявлениями — маловероятно (нет ответа на терапию). 2. Эпилепсия височной доли — возможно (автоматизмы, головные боли), но не объясняет экхимозы. 3. Системная красная волчанка — возможно (васкулит, неврологические симптомы), но нет характерной сыпи. 4. Отравление тяжёлыми металлами — возможно, но нет источника. 5. Нейродегенеративное заболевание — болезнь Паркинсона? Нет, тремор другого типа. Хантингтон? Слишком рано для начала. 6. Что-то ещё. Что-то, что я упускаю.

— У вас есть семья? — спросил он неожиданно для самого себя.

Дэниел вздрогнул.

— Была. Жена и дочь. Они уехали к тёще в Сан-Диего. Сказали, что не могут смотреть, как я... разрушаюсь.

— Когда они уехали?

— Три месяца назад. Примерно тогда же, когда началось.

Хаус опёрся на трость и прикрыл глаза. В его голове крутились шестерёнки, перемалывая факты, симптомы, временные линии. Жена и дочь уехали три месяца назад — когда начались симптомы. Дэниел живёт один, питается фастфудом, работает круглосуточно. Хронический стресс, недосып, плохое питание — это благодатная почва для любого заболевания. Но это не объясняет специфику симптомов.

— Я хочу, чтобы вы кое-что сделали, — произнёс он, открывая глаза. — Завтра утром вы пойдёте в ближайшую больницу и сдадите анализы крови. Полный метаболический профиль, уровень витаминов, анализ на тяжёлые металлы, серологию на волчанку и антитела к базальным ганглиям.

— Антитела к чему?

— К базальным ганглиям. Это участки мозга, которые отвечают за моторный контроль. Если ваша иммунная система атакует их, это может объяснить и тики, и обсессии.

— Но почему она должна их атаковать?

— Это я и пытаюсь выяснить.

Хаус развернулся и захромал к двери. У самого выхода он остановился и бросил через плечо:

— И перестаньте стучать. По крайней мере, ночью. Ваши соседи — не только я — хотят спать. Если не можете остановиться, наденьте перчатки. Это приглушит звук и защитит ваши руки.

Дэниел кивнул, глядя на него с выражением, которое Хаус не мог расшифровать, — смесь надежды, страха и благодарности. Хаус вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Тук-тук больше не было. Только тишина.

— Ты снова это делаешь, — заметил Уилсон, когда Хаус вернулся в свою комнату. — Ты снова лезешь в чужие проблемы, хотя клялся себе, что больше никогда не будешь врачом.

— Я не врач. Я просто дал совет. Любой может дать совет. Ты давал советы постоянно — это не делало тебя полезным.

— Я был онкологом. Мои советы спасали жизни.

— Некоторым образом.

Хаус снова лёг на кровать и закрыл глаза. На этот раз сон пришёл быстрее — возможно, потому что мозг получил задачу и теперь мог переключиться с бесконечной рефлексии на конкретную работу. Или потому что викодин наконец добрался до нужных рецепторов.

Перед тем, как провалиться в темноту, он подумал о Дэниеле Арчере, программисте с загадочными симптомами и пустой квартирой. О том, что где-то в Сан-Диего живут женщина и девочка, которые, возможно, всё ещё ждут, когда их муж и отец вернётся к ним — не тот, кто стучит по столу в три часа ночи, а тот, кем он был раньше. И о том, что он, Грегори Хаус, мёртвый диагност без лицензии и будущего, — возможно, единственный человек в этом городе, кто может им помочь.

Глава 5. Игла в стоге сена

Утро началось с крика.

Хаус открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, пытаясь понять, где он находится и почему в его номере так шумно. Крики доносились с улицы — женский голос, визгливый, полный праведного гнева, выкрикивал что-то на испанском, чего Хаус не понимал, но чью эмоциональную окраску мог расшифровать без словаря. Кто-то кому-то изменил, или украл деньги, или сделал что-то третье, равно заслуживающее публичного порицания в восемь утра.

Лос-Анджелес. Улица за окном. Уровень шума: сопоставим с отделением неотложной помощи в субботнюю ночь. Источник: бытовой конфликт с участием двух или более человек. Значимость для меня: нулевая.

Он сел на кровати и потянулся за тростью. Боль в бедре была тупой, ноющей — четвёрка по десятибалльной шкале, что для утра было почти благословением. Обычно после сна мышца деревенела, и первые шаги давались с трудом, но сегодня что-то пошло иначе. Может быть, викодин наконец подобрался к нужной дозировке. Может быть, климат Калифорнии действительно творил чудеса — сухой воздух, постоянное тепло, отсутствие дождей, которые так любили напоминать о себе в Нью-Джерси.

А может быть, его тело просто сдалось, поняв, что бороться с болью бессмысленно.

Он встал и проковылял к окну. За окном, на парковке перед отелем, женщина в розовом халате и бигуди трясла перед носом мужчины в майке-алкоголичке каким-то предметом — кажется, мобильным телефоном. Мужчина пытался оправдываться, размахивая руками, но его голос тонул в потоке испанских проклятий. Хаус смотрел на эту сцену с отстранённым любопытством антрополога, изучающего брачные ритуалы далёкого племени.

— Доброе утро, — раздался голос Уилсона из кресла. — Как спалось?

— Как в морге. Только холоднее.

— Это потому что кондиционер сломан, а окно не открывается. Я проверял.

Хаус обернулся. Уилсон сидел в кресле, одетый в ту же больничную пижаму с мишками, которую он носил во время химиотерапии. В руках у него была чашка кофе — Хаус мог поклясться, что чувствует запах, хотя знал, что это невозможно. Фантомы не пьют кофе. Фантомы вообще ничего не делают, кроме как существуют в повреждённых нейронных сетях его мозга.

— Ты сегодня особенно реален, — заметил Хаус, направляясь к чемодану. — Я даже вижу складки на твоей пижаме. Обычно ты более... размытый.

— Может быть, твой психоз прогрессирует.

— Может быть. Или, может быть, Лос-Анджелес так действует на всех. Город, где реальность и вымысел сливаются в одну большую киноплёнку.

Он надел свежую футболку — чёрную, с надписью «I'm not a doctor, but I play one on TV», которую он купил в сувенирном магазине ещё в Принстоне, когда жизнь была простой и предсказуемой. Джинсы были те же, что и вчера, но это не имело значения — он не собирался на светский раут.

— Что у нас на сегодня? — спросил Уилсон. — Какие планы?

— Планы? — Хаус усмехнулся. — Ты говоришь о человеке, который подстроил собственную смерть и сбежал через полстраны на ржавом пикапе. У меня нет планов. У меня есть только направление.

— И какое же направление?

Хаус подошёл к окну и выглянул на улицу. Женщина в бигуди всё ещё кричала, но теперь к ней присоединилась соседка с первого этажа — пожилая дама с собачкой, которая, судя по всему, принимала конфликт близко к сердцу. Город жил своей жизнью — шумной, хаотичной, бессмысленной. И где-то в этом хаосе ему предстояло найти способ существовать.

— Выживание, — ответил он. — Для начала — найти более дешёвое жильё, чем этот «Холивуд Стар». Затем — найти стабильный источник викодина. Затем — возможно, понять, зачем я вообще просыпаюсь по утрам.

— Амбициозно.

— Я всегда был амбициозным.

Завтракать он не стал — кофе из автомата в вестибюле вполне заменял еду, а деньги нужно было экономить. Он вышел на улицу и захромал по бульвару, разглядывая витрины магазинов, вывески кафе и лица прохожих. Лос-Анджелес был городом контрастов — роскошные бутики соседствовали с лачугами, в которых продавали подержанную электронику, а женщины в дизайнерских платьях обходили бездомных, спящих на картонных коробках, с ловкостью, которая свидетельствовала о многолетней практике.

Через час блужданий Хаус нашёл то, что искал: небольшую аптеку на углу Сансет и Вестерн, которая выглядела достаточно старой и достаточно запущенной, чтобы не задавать лишних вопросов. Он толкнул дверь и вошёл. Внутри пахло травами, спиртом и чем-то ещё — чем-то химическим, напоминающим запах больничного дезинфектанта. За прилавком стоял фармацевт — мужчина лет шестидесяти с лицом, которое помнило времена, когда Лос-Анджелес ещё не был Лос-Анджелесом.

— Мне нужен викодин, — произнёс Хаус, подходя к прилавку. — Гидрокодон с ацетаминофеном. Дозировка — пять-триста двадцать пять. Без рецепта.

Фармацевт поднял глаза и оглядел Хауса — его хромоту, его трость, его лицо, на котором было написано «я не спал нормально последние пять лет». Затем он улыбнулся — устало, понимающе.

— У вас нет рецепта, — констатировал он.

— У меня нет ничего. Ни рецепта, ни страховки, ни даже чёртового имени. Но у меня есть деньги, а у вас, я подозреваю, есть то, что мне нужно.

Фармацевт помолчал, постукивая пальцами по прилавку. Его взгляд скользнул на трость Хауса, задержался на ней, потом вернулся к лицу.

— Двести долларов за упаковку. Тридцать таблеток.

— Сто пятьдесят.

— Сто восемьдесят. И вы забываете, где взяли.

— Я уже забыл.

Хаус выложил деньги на прилавок — мятые двадцатки, которые он отсчитал ещё в номере. Фармацевт взял их, пересчитал, затем наклонился под прилавок и достал белую картонную коробочку без этикетки. Хаус взял её и сунул в карман толстовки, не проверяя. Если его обманут — что ж, это будет не первое разочарование в его жизни.

— Если понадобится ещё, — фармацевт понизил голос, — приходите в четверг. По четвергам у меня новая партия.

— Я запомню.

Хаус вышел из аптеки и остановился на тротуаре, щурясь от яркого солнца. Первый пункт плана был выполнен. Теперь оставалось найти жильё, которое не стоило бы триста долларов в неделю и не имело бы в соседях программистов с загадочными неврологическими расстройствами.

Хотя, если честно, загадочные неврологические расстройства были единственным, что делало его жизнь хоть сколько-нибудь интересной.

Он возвращался в отель, когда его внимание привлёк человек на автобусной остановке.

Это был мужчина лет тридцати, одетый в дорогой деловой костюм, который резко контрастировал с его позой: он сидел на скамейке, сгорбившись, обхватив голову руками, и раскачивался вперёд-назад — ритмично, как маятник. Его губы шевелились, но слов не было слышно — только беззвучный шёпот, обращённый к кому-то, кого не существовало.

Хаус замер. Раскачивание. Бормотание. Дорогой костюм и поза полного отчаяния. Это не было похоже на обычного бездомного — бездомные не носят Brioni, даже в Лос-Анджелесе. Это было что-то другое. Что-то острое.

Мужчина, около тридцати, хорошо одет. Психотическая симптоматика: раскачивание (стереотипия), вербальные галлюцинации (бормотание), социальная изоляция (не реагирует на прохожих). Возможные причины: шизофрения, биполярное расстройство с психотическими чертами, наркотический психоз, органическое поражение мозга. Нужна дополнительная информация.

— Проходи мимо, — раздался голос Уилсона откуда-то слева. — У тебя нет ресурсов, чтобы помочь ему. У тебя нет больницы. У тебя нет команды. У тебя даже нет телефона, чтобы вызвать скорую.

— У меня есть глаза, — тихо ответил Хаус. — И у меня есть мозг. Этого достаточно.

Он подошёл к скамейке и остановился в нескольких шагах от мужчины. Тот не поднял головы — продолжал раскачиваться, как сломанная игрушка, которую забыли выключить.

— Эй, — произнёс Хаус. — Вы меня слышите?

Мужчина не ответил. Его губы продолжали шевелиться, и теперь Хаус мог разобрать отдельные слова — «не могу», «остановите», «пожалуйста». Это был не разговор с воображаемым собеседником. Это была мольба.

— Меня зовут... — Хаус запнулся, вспомнив, что у него больше нет имени. — Неважно, как меня зовут. Я врач. Вернее, был врачом. Теперь я просто тот, кто заметил, что вам плохо.

Мужчина наконец поднял голову. Его глаза были красными, воспалёнными, но зрачки — оба — реагировали на свет нормально. Никакой анизокории, никакой желтухи, никаких внешних признаков интоксикации. Только чистое, незамутнённое отчаяние, плескавшееся на дне расширенных зрачков.

— Вы не можете мне помочь, — произнёс он хриплым, срывающимся голосом. — Никто не может.

— Возможно. Но я всё равно попробую. Это моя... профессиональная деформация.

Мужчина посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом его плечи опустились, и он перестал раскачиваться.

— Меня зовут Маркус, — сказал он. — Маркус Уэллс. Я юрист. Вернее, был юристом, пока три месяца назад мой мозг не решил, что он — мой враг.

— Что именно случилось три месяца назад?

Маркус провёл ладонью по лицу, стирая пот.

— Я проснулся однажды утром и понял, что не могу остановить мысли. Они текли, как река, — бесконечным потоком, и каждая мысль была о том, что я умираю. Что у меня рак. Что у меня аневризма. Что я забуду, как дышать. Я знал, что это иррационально. Я знал, что это ложь. Но я не мог остановиться.

Обсессивные мысли о болезни. Ипохондрия? Нет, классическая ипохондрия не начинается так внезапно. Это больше похоже на PANDAS — педиатрическое аутоиммунное нейропсихиатрическое расстройство, но у взрослого. Или на энцефалит, вызванный аутоиммунной реакцией. Антитела к базальным ганглиям?

— Вы обращались к врачам?

— Да. Ко всем. Неврологи, психиатры, терапевты. Они сделали МРТ — чисто. Анализы крови — чисто. Сказали, что это тревожное расстройство. Прописали ксанакс. Ксанакс помог на неделю, а потом стало хуже.

— Хуже — это как?

Маркус снова начал раскачиваться, на этот раз медленнее.

— Я перестал спать. Совсем. Три дня без сна — это как три дня в аду. Потом я начал видеть... вещи. Тени. Людей, которых нет. Они говорили со мной, говорили, что я умру, что никто мне не поможет.

Хаус почувствовал, как внутри него закипает та самая смесь азарта и гнева, которая всегда предшествовала сложному диагнозу. Азарт — потому что случай был интересным, нестандартным, требующим нешаблонного мышления. Гнев — потому что система здравоохранения снова подвела человека, списав сложный случай на «тревожное расстройство».

Клиническая картина: внезапное начало, обсессивные мысли, переходящие в психоз, отсутствие сна, визуальные галлюцинации. МРТ чистая, анализы в норме. Дифференциальный диагноз: 1. Аутоиммунный энцефалит (анти-NMDA-рецепторный энцефалит) — часто начинается с психиатрических симптомов, потом присоединяются неврологические. 2. PANDAS/PANS у взрослых — аутоиммунная реакция на стрептококковую инфекцию, поражающая базальные ганглии. 3. Лимбический энцефалит — паранеопластический или идиопатический. 4. Фатальная семейная бессонница — но слишком редкая, чтобы рассматривать всерьёз без семейного анамнеза.

— У вас была ангина перед тем, как это началось? — спросил Хаус. — Простуда? Инфекция?

Маркус замер и уставился на него с изумлением.

— Да. За две недели до этого у меня была ангина. Температура под сорок, горло болело так, что я не мог глотать. Мне прописали антибиотики, и через неделю всё прошло. А потом началось это.

Хаус закрыл глаза. Пазл начал складываться.

— Стрептококковая инфекция. Бета-гемолитический стрептококк группы А. Иммунная система, борясь с бактерией, выработала антитела, которые по ошибке атаковали базальные ганглии — участок мозга, отвечающий за контроль движений и обсессивно-компульсивное поведение. Классический PANDAS, только у взрослого.

— Что? — Маркус смотрел на него непонимающим взглядом. — Какие панды?

— PANDAS, — Хаус открыл глаза. — Pediatric Autoimmune Neuropsychiatric Disorders Associated with Streptococcal infections. Нейропсихиатрическое расстройство, связанное со стрептококковой инфекцией. Обычно бывает у детей, но у взрослых тоже встречается — просто редко диагностируется.

— Это лечится?

— Да. Иммуноглобулин внутривенно, плазмаферез, антибиотики для предотвращения рецидивов. Но вам нужно лечь в больницу. Серьёзную больницу, где есть неврологи, которые не списывают всё на тревожное расстройство.

Маркус покачал головой, и в его глазах снова мелькнуло отчаяние.

— Я не могу. Я потерял страховку, когда уволился с работы. И я... я боюсь больниц.

— Боитесь больниц? — Хаус усмехнулся. — Это как бояться воды, когда тонешь. Иногда единственный способ спастись — это прыгнуть в то, что тебя пугает.

— Вы не понимаете. Больницы... они сделали меня таким. Они говорили, что я сумасшедший, что это всё в моей голове. Они накачали меня лекарствами, от которых мне стало хуже. Я не могу вернуться туда.

Хаус тяжело опёрся на трость. Он понимал Маркуса — слишком хорошо понимал. Он знал, что значит быть пациентом, которому не верят. Знал, что значит, когда врачи говорят «это психосоматика», потому что им лень искать настоящую причину. Знал, что значит бояться системы, которая должна тебя спасать.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Я не могу заставить вас лечь в больницу. Но я могу дать вам информацию, которой вы сможете воспользоваться, когда будете готовы.

Он достал из кармана ручку — ту самую, с логотипом Принстон-Плейнсборо — и нацарапал на обратной стороне визитки, которую нашёл на тротуаре, несколько слов.

— Идите в библиотеку. Или возьмите у кого-нибудь телефон. Найдите информацию о PANDAS у взрослых, о докторе Сьюзан Сведо из NIMH, об исследованиях аутоиммунных энцефалитов. Когда у вас будут факты, идите к врачу и требуйте, чтобы вас обследовали. Не просите — требуйте. Это ваша жизнь.

Маркус взял визитку дрожащей рукой и посмотрел на неё. Затем поднял глаза на Хауса.

— Почему вы это делаете? Вы меня не знаете. Вы даже не назвали своего имени.

— Потому что я — это то, что я делаю, — Хаус повернулся и захромал прочь, стуча тростью по тротуару. — А имя не имеет значения.

— Ты дал ему надежду, — произнёс Уилсон, когда Хаус отошёл на достаточное расстояние, чтобы никто не слышал их разговор. — Это опасно.

— Надежда — это не опасно. Опасна ложная надежда. А я дал ему факты и сказал, что с ними делать. Это не надежда. Это информация.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Ты снова вмешался. Ты снова поставил диагноз. Ты снова влез в чужую жизнь.

— И что? Кому от этого хуже?

Уилсон молчал. Хаус продолжал хромать по направлению к отелю, и солнце, висевшее над Лос-Анджелесом, жгло его затылок, как лупа, сфокусированная злым мальчишкой. Он думал о Марвине, чьи лёгкие медленно разрушались, пока он курил трубку за гаражом. О Рэе, чья опухоль росла в грудной клетке, сдавливая нервы. О Лоре, чей сахар упал так низко, что она едва не впала в кому. О Дэниеле, чьи загадочные симптомы не давали ему спать. О Маркусе, чей собственный мозг превратился в тюрьму.

Пять пациентов. Пять диагнозов. Пять жизней, в которые он вмешался, сам того не желая.

— Знаешь, что самое странное? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Это работает. Я ставлю диагнозы лучше, чем когда-либо. Быстрее. Точнее. Как будто смерть Уилсона... — он запнулся, осознав, что говорит о Уилсоне в третьем лице, обращаясь к самому Уилсону. — Как будто твоя смерть что-то изменила в моём мозгу.

— Может быть, изменила, — тихо ответил фантом. — Может быть, потеря сделала тебя более... чувствительным. К чужой боли.

— Я не чувствителен. Я — диагност. Я вижу симптомы. Я ставлю диагноз. Это механика, а не эмпатия.

— Конечно. Поэтому ты остановился на автобусной остановке, чтобы поговорить с незнакомым человеком, который раскачивался и бормотал.

— Это был интересный случай.

— Это был человек, которому было больно. И ты не мог пройти мимо. Как не мог пройти мимо Марвина. Или Рэя. Или Лоры. Или Дэниела.

Хаус остановился и опёрся на трость. Перед ним возвышался «Голливуд Стар» — облупившийся, мигающий неоновой вывеской, пахнущий хлоркой и отчаянием. Он вдруг осознал, что это место — его дом. По крайней мере, на ближайшие дни.

— Что со мной происходит, Джеймс? — спросил он тихо.

— Ты становишься тем, кем всегда должен был быть, — ответил фантом. — Врачом. Не просто диагностом. Врачом.

Хаус покачал головой и вошёл в вестибюль.

Вечером он сидел в своей комнате и смотрел в стену. За стеной было тихо — Дэниел, видимо, последовал его совету и надел перчатки. Или просто ушёл куда-то. Или, что более вероятно, наконец уснул, измученный собственным мозгом.

На тумбочке лежала коробочка с викодином — купленная сегодня, ещё не начатая. Рядом стояла бутылка воды, которую он взял в автомате. Он смотрел на коробочку и думал о том, что каждая таблетка — это компромисс между болью и ясностью ума. Каждая таблетка притупляла физическую боль, но притупляла и всё остальное — эмоции, мысли, волю. Он жил в этом компромиссе уже много лет, и компромисс этот медленно, но верно разрушал его изнутри.

Викодин. Гидрокодон — полусинтетический опиоид. Связывается с мю-рецепторами, блокируя болевые сигналы. Побочные эффекты: эйфория, сонливость, запор, привыкание. Последний пункт — давно не побочный, а основной. Зависимость — это когда ты принимаешь лекарство не для того, чтобы снять боль, а для того, чтобы не думать о том, что боль вернётся.

— Ты можешь попробовать снизить дозу, — предложил Уилсон. — Хотя бы на четверть. Посмотреть, что будет.

— Я пробовал. Три года назад. Закончилось реабилитационным центром.

— Тогда попробуй снова. У тебя больше нет Кадди, которая будет контролировать твои рецепты. У тебя больше нет команды, которая будет прикрывать тебя, когда ты переберёшь с дозировкой. Ты сам по себе, Грег. Если ты потеряешь контроль сейчас — тебя никто не спасёт.

Хаус взял коробочку и повертел в руках. Потом открыл её, вытряхнул одну таблетку и закинул в рот. Вода была тёплой, но он всё равно запил.

— Я не готов, — сказал он, глядя в стену. — Пока не готов.

— Ты никогда не будешь готов. Но когда-нибудь тебе придётся выбрать.

— Когда-нибудь — это не сегодня.

Он лёг на кровать и закрыл глаза. За стеной снова раздался знакомый звук — тихий, приглушённый, как будто в перчатках. Тук. Тук-тук. Дэниел не спал.

Хаус слушал этот ритм и думал о том, что завтра ему нужно найти более дешёвое жильё, найти способ пополнить запас наличных и, возможно, найти ответ на вопрос, который мучил его последние дни: зачем он вообще жив.

А пока — можно было просто лежать и слушать, как программист за стеной стучит по столу, отбивая ритм, который никто, кроме него, не слышал.

Завтра будет новый день. Завтра будут новые пациенты. Завтра будет новый диагноз.

Эта мысль — холодная, клиническая, лишённая эмоций — была единственным, что удерживало его от того, чтобы не принять ещё одну таблетку и не провалиться в темноту без снов.

Он держался за неё, как утопающий держится за обломок корабля.

И она держала его в ответ.

Глава 6. Теневая сеть

Прошло три дня. Три дня, в течение которых Хаус не поставил ни одного диагноза, не спас ни одной жизни и не поговорил ни с одним пациентом — если не считать короткого разговора с бездомным на бульваре Голливуд, который попросил мелочь и получил в ответ диагноз «дерматит, вызванный укусами блох, и начальная стадия катаракты на левом глазу». Бездомный не оценил — он просто хотел доллар.

Хаус сидел на кровати в своём номере и методично пересчитывал оставшиеся деньги. Получалось плохо — цифры не хотели складываться в оптимистичную картину. Тысяча восемьсот сорок долларов. Если вычесть стоимость номера (продлённого ещё на неделю за триста), еду (минимальную — кофе, сэндвичи из закусочной, иногда пицца) и викодин (сто восемьдесят в неделю, если не увеличивать дозу), то к концу месяца он выйдет в ноль. Или в минус. Или ещё куда-нибудь, где деньги заканчиваются, а жизнь продолжается.

Финансовый прогноз: неблагоприятный. Текущих сбережений хватит на три-четыре недели при минимальных расходах. После этого — необходимость найти источник дохода. Варианты: подпольная медицинская практика (рискованно, но прибыльно), работа не по специальности (унизительно, но безопасно), кража (противно, но эффективно). Выбор невелик.

— Ты мог бы устроиться консультантом в какую-нибудь клинику, — подал голос Уилсон с кресла. Он сидел, закинув ногу на ногу, и листал воображаемый журнал. — Под чужим именем. Без лицензии, но с твоими знаниями это не имеет значения.

— В клиниках требуют документы. У меня их нет.

— Тогда ветеринаром. Животные не спрашивают диплом.

— Животные кусаются. И у них нет страховки.

Хаус отложил деньги и взял теннисный мячик. Перекидывание из руки в руку помогало думать — старый, проверенный трюк, который он использовал годами. Мячик летал слева направо, справа налево, ритмично, успокаивающе.

Что я умею? Диагностировать. Что мне нужно? Пациенты. Что мешает? Отсутствие лицензии, документов, имени. Решение: найти пациентов, которым всё равно на документы. Тех, кто не может обратиться в официальную медицину. Тех, кто готов платить наличными за анонимную консультацию. Лос-Анджелес полон таких людей — нужно только знать, где искать.

В дверь постучали.

Хаус перестал перекидывать мячик и повернулся к двери. Стук был тихим, неуверенным — не полиция, не администрация отеля, не рассерженный сосед. Кто-то, кто не хотел привлекать внимания.

— Войдите, — бросил он. — Если вы грабитель, предупреждаю: у меня нет ничего ценного, кроме трости, а она вам не подойдёт по росту.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник Дэниел Арчер — программист из триста первого номера. Он выглядел немного лучше, чем три дня назад: синяки на предплечьях начали бледнеть, а кожа приобрела чуть более здоровый оттенок. Но глаза всё ещё были красными от недосыпа, а пальцы — даже сейчас, в дверях, — продолжали отбивать тот самый ритм по бедру.

— Доктор, — произнёс он. — Я сделал то, что вы сказали.

— Я не доктор, — Хаус жестом пригласил его войти. — И что именно я сказал?

— Анализы крови. — Дэниел вошёл в комнату и протянул ему мятый листок бумаги. — Я сходил в бесплатную клинику. Они сделали полный метаболический профиль. Сказали, что всё в норме.

Хаус взял листок и пробежал его глазами. Цифры, колонки, референсные значения — привычный язык, на котором говорило человеческое тело. Глюкоза в норме. Печёночные ферменты в норме. Почечные показатели в норме. Но что-то было не так — какая-то деталь, которая выбивалась из общей картины, как фальшивая нота в симфонии.

Общий анализ крови: эритроциты — норма, лейкоциты — норма, тромбоциты — слегка понижены (135 000 при норме от 150 000). Лёгкая тромбоцитопения. Может быть лабораторной ошибкой. Может быть симптомом: аутоиммунного заболевания, вирусной инфекции, дефицита витамина B12, начальной стадии апластической анемии.

— Тромбоциты понижены, — произнёс он вслух. — Врач в клинике это прокомментировал?

— Он сказал, что это незначительно. В пределах погрешности.

— В пределах погрешности — это любимая фраза врачей, которые не хотят думать. — Хаус отложил листок и взял теннисный мячик. — У вас есть другие симптомы, кроме тех, о которых мы говорили? Кровоточивость дёсен? Носовые кровотечения? Синяки на теле?

Дэниел подумал, потирая предплечье.

— Дёсны иногда кровоточат, когда чищу зубы. Но я думал, это из-за щётки.

— Возможно. А возможно, ваша кровь теряет способность сворачиваться. — Хаус перекинул мячик из руки в руку. — Вы сдавали анализ на антитела к базальным ганглиям, как я просил?

— Они сказали, что такой анализ не делают. Слишком специфический. Нужно направление от невролога.

— А анализ на тяжёлые металлы?

— Тоже нет. Сказали, что это дорого и не показано.

Хаус вздохнул и потёр переносицу. Система здравоохранения снова демонстрировала свою основную функцию: создавать препятствия между пациентом и диагнозом. Бесплатная клиника могла сделать общий анализ крови, но не могла — или не хотела — копать глубже. Для этого нужны были деньги, страховка или знакомства. Ничего из этого у Дэниела не было.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Мы пойдём другим путём.

— Каким?

— Вы сказали, что работаете программистом. У вас есть доступ в интернет?

Дэниел кивнул.

— Тогда возвращайтесь в свой номер и найдите мне информацию о двух вещах. Первое: список всех токсичных веществ, которые используются в производстве электроники. Паяльные флюсы, очистители, растворители — всё, с чем вы могли контактировать. Второе: адреса подпольных лабораторий в Лос-Анджелесе, которые делают анализы без направления врача.

— Подпольных лабораторий? — Дэниел удивлённо моргнул.

— Вы программист. Вы должны знать, что в этом городе есть теневой интернет, теневой рынок и теневые услуги. Найдите мне лабораторию, где сделают анализ на антитела к базальным ганглиям и на тяжёлые металлы. За наличные. Без вопросов.

Дэниел посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалась смесь сомнения и любопытства. Потом кивнул и вышел из комнаты. Его пальцы продолжали отбивать ритм по бедру.

Через два часа Дэниел вернулся с распечаткой.

Хаус взял листы и пробежал их глазами. Первая страница содержала список веществ: свинец (припой), кадмий (батареи), ртуть (старые переключатели), мышьяк (полупроводники), органические растворители (толуол, ксилол, ацетон). Вторая страница — адрес в Инглвуде, без названия, только номер дома и время работы: «вторник — суббота, с 22:00 до 04:00».

— Лаборатория работает по ночам, — заметил Хаус. — Это либо очень подпольно, либо очень незаконно. Либо и то, и другое.

— Я нашёл её через даркнет-форум, — признался Дэниел. — Сказали, что делают любые анализы, без вопросов. Но дорого.

— Сколько?

— Тысяча долларов за расширенный профиль на тяжёлые металлы. Ещё пятьсот — за антитела.

Хаус мысленно подсчитал свой бюджет. Тысяча пятьсот долларов — это почти все его сбережения. Если он заплатит, то останется с тремя сотнями на жизнь. Этого хватит на неделю, может, на две, если экономить на всём, включая викодин.

Финансовый риск: высокий. Медицинский риск: ещё выше. Если у Дэниела не подтвердится отравление тяжёлыми металлами, деньги будут потрачены зря. Если подтвердится — ему понадобится лечение, которое будет стоить ещё дороже. Но если я не сделаю этого, он продолжит разрушаться, стучать по столу, терять способность работать и в конце концов потеряет всё.

— Вы можете занять деньги? — спросил он.

— У меня есть около двух тысяч на сберегательном счёте. Я откладывал на... на случай, если получится уговорить жену вернуться.

— Поздравляю: случай наступил. Снимайте деньги. Сегодня вечером мы едем в Инглвуд.

Лаборатория располагалась в подвале заброшенного автомагазина на окраине Инглвуда. Вывески не было — только покосившаяся дверь, обитая ржавым железом, и тусклая лампочка над входом. Хаус припарковал пикап у тротуара и выбрался наружу, опираясь на трость. Дэниел вышел следом, нервно оглядываясь по сторонам.

— Это место выглядит так, будто здесь снимают фильмы ужасов, — пробормотал он.

— Это место выглядит так, будто здесь делают анализы людям, которым есть что скрывать. — Хаус захромал к двери. — Идёмте. И постарайтесь не прикасаться ни к чему без крайней необходимости.

Внутри было темно, пахло хлоркой и чем-то химическим. Коридор уходил вниз, в подвал, где горели люминесцентные лампы. За пластиковой перегородкой сидела женщина в белом халате — тощая, с короткой стрижкой и усталым лицом, на котором читался многолетний опыт работы с клиентами, не желающими называть свои имена.

— Чем могу помочь? — спросила она ровным голосом, не выражающим никаких эмоций.

— Анализ крови на тяжёлые металлы и антитела к базальным ганглиям, — ответил Хаус. — Два пациента.

— Полторы тысячи с каждого. Предоплата наличными.

Хаус кивнул Дэниелу, и тот неохотно вытащил из кармана конверт с деньгами. Женщина пересчитала купюры, затем жестом пригласила их за перегородку.

Процедура заняла пятнадцать минут. Медсестра — если она была медсестрой, а не просто женщиной, научившейся брать кровь из вены, — работала быстро и молчаливо. Две пробирки, два пластыря на сгиб локтя. Вся процедура была обставлена с пугающей эффективностью, наводящей на мысль, что этот подвал повидал немало пациентов, которым некуда было идти.

— Результаты будут через три дня, — сообщила женщина, когда они закончили. — Приходите в это же время. Пароль — «комета».

— «Комета», — повторил Хаус. — Оригинально.

— Пароль меняется каждую неделю. Не опоздайте.

Они вышли на улицу и остановились у пикапа. Ночь была тёплой и звёздной — в Лос-Анджелесе звёзды были видны хуже, чем в пустыне, но всё же лучше, чем в Нью-Джерси. Хаус опёрся на трость и посмотрел на Дэниела. Программист выглядел измученным, но в его глазах появилось что-то новое — возможно, надежда. Или её бледное подобие.

— Теперь ждать? — спросил Дэниел.

— Теперь ждать. И постараться не сойти с ума за эти три дня.

— Я уже на полпути к этому.

Хаус усмехнулся и открыл дверцу пикапа.

— Добро пожаловать в клуб.

На обратном пути они проезжали через центр города. Хаус вёл машину молча, погружённый в свои мысли. Дэниел сидел на пассажирском сиденье и смотрел в окно на проплывающие мимо небоскрёбы, освещённые тысячами огней. Лос-Анджелес никогда не спал — он просто переключался в ночной режим, где деловые костюмы сменялись вечерними платьями, а офисные работники уступали место клубной публике.

— Почему вы мне помогаете? — внезапно спросил Дэниел. — Вы меня не знаете. У вас нет причин это делать.

— Я уже отвечал на этот вопрос. Несколько раз.

— Я слышал ваши ответы. Но я не верю, что вы делаете это просто потому, что «не можете пройти мимо».

Хаус помолчал, обдумывая ответ. Теннисного мячика под рукой не было, и он просто постукивал пальцами по рулю.

— Есть одна теория, — произнёс он наконец. — О том, что люди делятся на два типа: те, кто решает проблемы, и те, кто их создаёт. Я — из первого типа. Но есть нюанс: я решаю проблемы не потому, что хочу помочь. Я решаю их потому, что они меня раздражают. Нерешённая проблема — это как камень в ботинке. Она мешает идти. И единственный способ избавиться от неё — решить.

— Значит, я для вас — камень в ботинке?

— Вы для меня — интересный случай. И да, камень в ботинке. Потому что если я не узнаю, что с вами не так, это будет мучить меня до конца жизни. Которая, учитывая моё состояние, может быть не такой уж долгой.

Дэниел улыбнулся — впервые за всё время их знакомства. Улыбка была слабой, неуверенной, но настоящей.

— Вы странный человек, доктор.

— Я не доктор. Я — это то, что осталось от доктора. Как огрызок яблока. Или недопитый стакан виски.

— Может быть, поэтому вы и помогаете, — Дэниел отвернулся к окну. — Потому что знаете, каково это — быть огрызком.

Хаус не ответил. Он нажал на газ, и пикап устремился в ночь, унося их обратно в Голливуд, где в дешёвом отеле их ждали продавленные матрасы, жёлтые пятна на потолке и бесконечные вопросы, на которые у него пока не было ответов.

На следующее утро Хауса разбудил стук в дверь — на этот раз громкий, настойчивый, официальный.

Он открыл глаза и потянулся за тростью. Часы на тумбочке показывали восемь утра. Восемь утра — неподходящее время для визитов программистов с анализами крови или фармацевтов с чёрного рынка. Это было время для кого-то другого.

— Откройте! — голос за дверью был женским, резким, привыкшим отдавать приказы. — Полиция Лос-Анджелеса.

Хаус замер. Полиция. Полиция в его номере — это плохо. Очень плохо. Это значит, что кто-то что-то узнал. Или кто-то что-то сообщил. Или просто случайная проверка документов, которая закончится для него катастрофой.

Полиция. Причина визита: неизвестна. Возможные варианты: проверка документов, жалоба соседей, случайный рейд по отелю с дурной репутацией. Риски: высокие. У меня нет документов. У меня нет имени. Любая проверка личности закончится арестом.

— Ты можешь сбежать через окно, — предложил Уилсон, появляясь в кресле. — Третий этаж — не так высоко.

— С моей ногой? — Хаус сел на кровати и поморщился от боли. — Скорее я слечу с подоконника, чем спущусь.

— Тогда открывай. Может быть, они пришли к кому-то другому.

— И ошиблись дверью? В восемь утра? Это не совпадение.

Он поднялся, опираясь на трость, и захромал к двери. В глазок он увидел двух человек: женщину в полицейской форме и мужчину в штатском, стоящего чуть позади. Женщина держала в руке значок, который выглядел настоящим.

Хаус открыл дверь.

— Чем обязан? — спросил он, опираясь на трость и стараясь выглядеть как можно более безобидно. — Если это из-за шума, то это не я. Я вообще тихий. Как могила.

Женщина-полицейский — крепкая, с короткой стрижкой и взглядом, который мог бы заморозить воду, — оглядела его с ног до головы.

— Мы ищем человека по имени Грегори Хаус, — произнесла она. — Вы не знаете, где он может быть?

Хаус почувствовал, как внутри у него всё оборвалось. Но его лицо осталось неподвижным — годы практики вранья пациентам не прошли даром.

— Грегори Хаус? — он изобразил задумчивость. — Имя знакомое. Кажется, был такой врач в Нью-Джерси. Скандальный тип, насколько я слышал. А что?

— Он мёртв, — произнесла женщина. — По крайней мере, так считается. Но у нас есть основания полагать, что его смерть была инсценирована.

— Интересно. И почему вы ищете его здесь? В этом... живописном заведении?

— Потому что кто-то сообщил, что в этом отеле остановился хромой мужчина, который ставит диагнозы незнакомцам и не называет своего имени.

Хаус мысленно выругал себя. Марвин. Рэй. Лора. Дэниел. Маркус. Кто-то из них что-то сказал, или кто-то что-то заметил, или кто-то просто проявил чрезмерное любопытство. В любом случае, его след был обнаружен.

— Хромых мужчин в Лос-Анджелесе много, — заметил он. — Это город, где люди ломают ноги на съёмочных площадках и попадают в аварии на бульваре Сансет. Я — просто один из многих.

— Ваши документы, — женщина протянула руку.

Хаус посмотрел на её ладонь, потом на её лицо. Вариантов было немного. Он мог попытаться сбежать — бессмысленно с его ногой. Мог попытаться соврать — но рано или поздно ложь вскроется. Мог сказать правду — но правда отправит его в тюрьму за подделку документов и инсценировку смерти.

— У меня нет документов, — произнёс он. — Я их потерял.

— Потеряли?

— Да. Вместе с багажом. В аэропорту. Очень неприятная история.

Женщина прищурилась и переглянулась с мужчиной в штатском. Тот кивнул, и она снова повернулась к Хаусу.

— Тогда вам придётся проехать с нами в участок. Для выяснения личности.

— Это обязательно? У меня плотный график. Завтрак, потом утренний викодин, потом...

— Обязательно, — перебила она.

Хаус вздохнул и опёрся на трость обеими руками. Ситуация была хуже некуда. Если он поедет в участок, его личность рано или поздно установят. Если его личность установят, он отправится в тюрьму. Если он отправится в тюрьму, он больше никому не поможет — ни Дэниелу, ни Маркусу, ни следующим пациентам, которые неизбежно появятся на его пути.

— Подождите, — раздался голос из коридора.

Все трое обернулись. По коридору к ним шёл Дэниел Арчер — бледный, взъерошенный, но решительный. В руке он держал ноутбук.

— У этого человека есть алиби, — произнёс Дэниел, подходя ближе. — Он не Грегори Хаус. Он мой лечащий врач. Доктор... — он запнулся на секунду, — ...Доктор Гленн.

— Доктор Гленн? — женщина-полицейский скептически подняла бровь.

— Да. Он консультирует меня по поводу моего заболевания. У меня редкое неврологическое расстройство, и он — единственный специалист в Лос-Анджелесе, который согласился мне помочь. Если вы заберёте его в участок, я... я подам жалобу. У меня есть связи. Я работаю на крупную технологическую компанию.

Хаус смотрел на Дэниела с неподдельным изумлением. Программист, который ещё вчера боялся выйти из своей комнаты, сейчас стоял перед полицией и лгал с такой убедительностью, что Хаус почти поверил ему сам.

— «Доктор Гленн», — повторила женщина-полицейский, переводя взгляд с Хауса на Дэниела. — И у него нет документов?

— Он потерял их при переезде из Сан-Франциско. Я могу подтвердить его личность. И я могу предоставить записи о моём лечении.

Женщина помолчала, обдумывая услышанное. Потом захлопнула блокнот и кивнула напарнику.

— Хорошо. Мы проверим эту информацию. Если выяснится, что вы лжёте, последствия будут серьёзными. Для вас обоих.

Она развернулась и пошла к лестнице. Мужчина в штатском последовал за ней, бросив на Хауса долгий, изучающий взгляд. Когда их шаги стихли, Хаус повернулся к Дэниелу.

— «Доктор Гленн»? — переспросил он. — Серьёзно? Вы назвали меня в честь персонажа из «Скорой помощи»?

— Я смотрел этот сериал в детстве, — признался Дэниел, убирая ноутбук под мышку. — Это было первое, что пришло в голову.

Хаус покачал головой и зашёл обратно в номер. Дэниел последовал за ним.

— Спасибо, — произнёс Хаус, не оборачиваясь. — Это было... неожиданно.

— Я ваш должник, — Дэниел сел на стул, который раньше занимал невидимый Уилсон. — И, кроме того, мне нужен врач, который доведёт моё лечение до конца.

— Ваше лечение даже не началось. У нас даже нет диагноза.

— Но у нас есть направление. И у нас есть время. Три дня до результатов анализов.

Хаус посмотрел на Дэниела. В его глазах всё ещё читались страх и неуверенность, но теперь к ним добавилось что-то ещё — решимость. Человек, который три дня назад боялся выйти из номера, только что солгал полиции, чтобы спасти его.

— Вы сказали, что у вас есть связи, — заметил Хаус. — Это правда?

— Не совсем. Но я знаю людей, которые знают людей.

— Каких людей?

Дэниел замялся, потом открыл ноутбук и развернул его к Хаусу. На экране был список — десятки имён, адресов, телефонных номеров.

— Это подпольная сеть пациентов, — объяснил он. — Люди, которые не могут или не хотят обращаться в официальную медицину. У них нет страховки, или они нелегалы, или у них есть что скрывать. Они обмениваются информацией через закрытые форумы и чаты. Я нашёл их, когда искал лабораторию.

Хаус склонился над экраном, читая список. Имена мелькали перед глазами — мужские, женские, испанские, китайские, африканские. Симптомы, которые они описывали, звучали как каталог медицинских загадок: «необъяснимая лихорадка», «хроническая боль», «потеря памяти», «судороги без причины».

Пациенты. Десятки пациентов с нерешёнными медицинскими проблемами. Люди, которым отказала официальная медицина. Люди, которые готовы платить за диагноз. Люди, которым всё равно, есть ли у врача лицензия, — им нужен только ответ. Это может сработать. Это может стать началом.

— Вы хотите, чтобы я их консультировал? — спросил Хаус.

— Я хочу, чтобы вы делали то, что делаете, — ответил Дэниел. — Помогали людям, которые не могут получить помощь. А я буду вашим... администратором. Я знаю, как работать с базами данных. Я могу находить пациентов, организовывать встречи, вести записи. Вы — мозг, я — руки.

Хаус посмотрел на Уилсона, который стоял у окна и молча наблюдал за происходящим. Фантом улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда означала «я же тебе говорил».

— Это безумие, — произнёс Хаус. — У меня нет лицензии. У меня нет имени. У меня даже нет нормальной обуви.

— У вас есть то, чего нет ни у кого другого, — возразил Дэниел. — Вы видите то, что не видят другие врачи. Вы не сдаётесь. И вы... — он запнулся, подбирая слова, — ...вы даёте людям надежду. Даже если сами в неё не верите.

Хаус отвернулся к окну. За окном Лос-Анджелес жил своей обычной жизнью — шумной, хаотичной, безразличной. Где-то там, в этом городе, были люди, которые нуждались в нём. Люди, которых официальная медицина списала со счетов. Люди, которые были готовы платить за правду.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Но у меня есть условия.

— Какие?

— Первое: никаких имён. Я — «доктор Гленн» или кто угодно ещё. Моё настоящее имя не фигурирует нигде. Второе: оплата наличными, вперёд. Третье: я работаю только с теми случаями, которые мне интересны. Никакой простуды, никаких больничных листов, никакой рутины. Только загадки.

— Согласен, — Дэниел кивнул и закрыл ноутбук. — Я начну подбирать первых пациентов.

Он вышел из комнаты, оставив Хауса наедине с его мыслями и невидимым Уилсоном.

— Поздравляю, — произнёс фантом. — Ты только что открыл подпольную практику. В дешёвом отеле. С программистом-администратором. Без лицензии.

— Я знаю. Это самая глупая идея в моей жизни.

— И самая правильная.

Хаус не ответил. Он взял теннисный мячик и начал перекидывать его из руки в руку. Мячик летал слева направо, справа налево, ритмично, успокаивающе.

Где-то за стеной Дэниел снова начал стучать — теперь тише, приглушённо, в перчатках. Но Хаус больше не раздражался. Этот звук стал частью его новой жизни — такой же неотъемлемой, как боль в бедре, как голос Уилсона, как бесконечный поток машин за окном.

Тук. Тук-тук.

Тук. Тук-тук.

Тук. Тук-тук.

Глава 7. Первый пациент сети

Прошло три дня. Три дня, в течение которых Хаус не поставил ни одного диагноза, не спас ни одной жизни и не поговорил ни с одним пациентом — если не считать короткого разговора с бездомным на бульваре Голливуд, который попросил мелочь и получил в ответ диагноз «дерматит, вызванный укусами блох, и начальная стадия катаракты на левом глазу». Бездомный не оценил — он просто хотел доллар.

Хаус сидел на кровати в своём номере и методично пересчитывал оставшиеся деньги. Получалось плохо — цифры не хотели складываться в оптимистичную картину. Тысяча восемьсот сорок долларов. Если вычесть стоимость номера (продлённого ещё на неделю за триста), еду (минимальную — кофе, сэндвичи из закусочной, иногда пицца) и викодин (сто восемьдесят в неделю, если не увеличивать дозу), то к концу месяца он выйдет в ноль. Или в минус. Или ещё куда-нибудь, где деньги заканчиваются, а жизнь продолжается.

Финансовый прогноз: неблагоприятный. Текущих сбережений хватит на три-четыре недели при минимальных расходах. После этого — необходимость найти источник дохода. Варианты: подпольная медицинская практика (рискованно, но прибыльно), работа не по специальности (унизительно, но безопасно), кража (противно, но эффективно). Выбор невелик.

— Ты мог бы устроиться консультантом в какую-нибудь клинику, — подал голос Уилсон с кресла. Он сидел, закинув ногу на ногу, и листал воображаемый журнал. — Под чужим именем. Без лицензии, но с твоими знаниями это не имеет значения.

— В клиниках требуют документы. У меня их нет.

— Тогда ветеринаром. Животные не спрашивают диплом.

— Животные кусаются. И у них нет страховки.

Хаус отложил деньги и взял теннисный мячик. Перекидывание из руки в руку помогало думать — старый, проверенный трюк, который он использовал годами. Мячик летал слева направо, справа налево, ритмично, успокаивающе.

Что я умею? Диагностировать. Что мне нужно? Пациенты. Что мешает? Отсутствие лицензии, документов, имени. Решение: найти пациентов, которым всё равно на документы. Тех, кто не может обратиться в официальную медицину. Тех, кто готов платить наличными за анонимную консультацию. Лос-Анджелес полон таких людей — нужно только знать, где искать.

В дверь постучали.

Хаус перестал перекидывать мячик и повернулся к двери. Стук был тихим, неуверенным — не полиция, не администрация отеля, не рассерженный сосед. Кто-то, кто не хотел привлекать внимания.

— Войдите, — бросил он. — Если вы грабитель, предупреждаю: у меня нет ничего ценного, кроме трости, а она вам не подойдёт по росту.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник Дэниел Арчер — программист из триста первого номера. Он выглядел немного лучше, чем три дня назад: синяки на предплечьях начали бледнеть, а кожа приобрела чуть более здоровый оттенок. Но глаза всё ещё были красными от недосыпа, а пальцы — даже сейчас, в дверях, — продолжали отбивать тот самый ритм по бедру.

— Доктор, — произнёс он. — Я сделал то, что вы сказали.

— Я не доктор, — Хаус жестом пригласил его войти. — И что именно я сказал?

— Анализы крови. — Дэниел вошёл в комнату и протянул ему мятый листок бумаги. — Я сходил в бесплатную клинику. Они сделали полный метаболический профиль. Сказали, что всё в норме.

Хаус взял листок и пробежал его глазами. Цифры, колонки, референсные значения — привычный язык, на котором говорило человеческое тело. Глюкоза в норме. Печёночные ферменты в норме. Почечные показатели в норме. Но что-то было не так — какая-то деталь, которая выбивалась из общей картины, как фальшивая нота в симфонии.

Общий анализ крови: эритроциты — норма, лейкоциты — норма, тромбоциты — слегка понижены (135 000 при норме от 150 000). Лёгкая тромбоцитопения. Может быть лабораторной ошибкой. Может быть симптомом: аутоиммунного заболевания, вирусной инфекции, дефицита витамина B12, начальной стадии апластической анемии.

— Тромбоциты понижены, — произнёс он вслух. — Врач в клинике это прокомментировал?

— Он сказал, что это незначительно. В пределах погрешности.

— В пределах погрешности — это любимая фраза врачей, которые не хотят думать. — Хаус отложил листок и взял теннисный мячик. — У вас есть другие симптомы, кроме тех, о которых мы говорили? Кровоточивость дёсен? Носовые кровотечения? Синяки на теле?

Дэниел подумал, потирая предплечье.

— Дёсны иногда кровоточат, когда чищу зубы. Но я думал, это из-за щётки.

— Возможно. А возможно, ваша кровь теряет способность сворачиваться. — Хаус перекинул мячик из руки в руку. — Вы сдавали анализ на антитела к базальным ганглиям, как я просил?

— Они сказали, что такой анализ не делают. Слишком специфический. Нужно направление от невролога.

— А анализ на тяжёлые металлы?

— Тоже нет. Сказали, что это дорого и не показано.

Хаус вздохнул и потёр переносицу. Система здравоохранения снова демонстрировала свою основную функцию: создавать препятствия между пациентом и диагнозом. Бесплатная клиника могла сделать общий анализ крови, но не могла — или не хотела — копать глубже. Для этого нужны были деньги, страховка или знакомства. Ничего из этого у Дэниела не было.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Мы пойдём другим путём.

— Каким?

— Вы сказали, что работаете программистом. У вас есть доступ в интернет?

Дэниел кивнул.

— Тогда возвращайтесь в свой номер и найдите мне информацию о двух вещах. Первое: список всех токсичных веществ, которые используются в производстве электроники. Паяльные флюсы, очистители, растворители — всё, с чем вы могли контактировать. Второе: адреса подпольных лабораторий в Лос-Анджелесе, которые делают анализы без направления врача.

— Подпольных лабораторий? — Дэниел удивлённо моргнул.

— Вы программист. Вы должны знать, что в этом городе есть теневой интернет, теневой рынок и теневые услуги. Найдите мне лабораторию, где сделают анализ на антитела к базальным ганглиям и на тяжёлые металлы. За наличные. Без вопросов.

Дэниел посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалась смесь сомнения и любопытства. Потом кивнул и вышел из комнаты. Его пальцы продолжали отбивать ритм по бедру.

Через два часа Дэниел вернулся с распечаткой.

Хаус взял листы и пробежал их глазами. Первая страница содержала список веществ: свинец (припой), кадмий (батареи), ртуть (старые переключатели), мышьяк (полупроводники), органические растворители (толуол, ксилол, ацетон). Вторая страница — адрес в Инглвуде, без названия, только номер дома и время работы: «вторник — суббота, с 22:00 до 04:00».

— Лаборатория работает по ночам, — заметил Хаус. — Это либо очень подпольно, либо очень незаконно. Либо и то, и другое.

— Я нашёл её через даркнет-форум, — признался Дэниел. — Сказали, что делают любые анализы, без вопросов. Но дорого.

— Сколько?

— Тысяча долларов за расширенный профиль на тяжёлые металлы. Ещё пятьсот — за антитела.

Хаус мысленно подсчитал свой бюджет. Тысяча пятьсот долларов — это почти все его сбережения. Если он заплатит, то останется с тремя сотнями на жизнь. Этого хватит на неделю, может, на две, если экономить на всём, включая викодин.

Финансовый риск: высокий. Медицинский риск: ещё выше. Если у Дэниела не подтвердится отравление тяжёлыми металлами, деньги будут потрачены зря. Если подтвердится — ему понадобится лечение, которое будет стоить ещё дороже. Но если я не сделаю этого, он продолжит разрушаться, стучать по столу, терять способность работать и в конце концов потеряет всё.

— Вы можете занять деньги? — спросил он.

— У меня есть около двух тысяч на сберегательном счёте. Я откладывал на... на случай, если получится уговорить жену вернуться.

— Поздравляю: случай наступил. Снимайте деньги. Сегодня вечером мы едем в Инглвуд.

Лаборатория располагалась в подвале заброшенного автомагазина на окраине Инглвуда. Вывески не было — только покосившаяся дверь, обитая ржавым железом, и тусклая лампочка над входом. Хаус припарковал пикап у тротуара и выбрался наружу, опираясь на трость. Дэниел вышел следом, нервно оглядываясь по сторонам.

— Это место выглядит так, будто здесь снимают фильмы ужасов, — пробормотал он.

— Это место выглядит так, будто здесь делают анализы людям, которым есть что скрывать. — Хаус захромал к двери. — Идёмте. И постарайтесь не прикасаться ни к чему без крайней необходимости.

Внутри было темно, пахло хлоркой и чем-то химическим. Коридор уходил вниз, в подвал, где горели люминесцентные лампы. За пластиковой перегородкой сидела женщина в белом халате — тощая, с короткой стрижкой и усталым лицом, на котором читался многолетний опыт работы с клиентами, не желающими называть свои имена.

— Чем могу помочь? — спросила она ровным голосом, не выражающим никаких эмоций.

— Анализ крови на тяжёлые металлы и антитела к базальным ганглиям, — ответил Хаус. — Два пациента.

— Полторы тысячи с каждого. Предоплата наличными.

Хаус кивнул Дэниелу, и тот неохотно вытащил из кармана конверт с деньгами. Женщина пересчитала купюры, затем жестом пригласила их за перегородку.

Процедура заняла пятнадцать минут. Медсестра — если она была медсестрой, а не просто женщиной, научившейся брать кровь из вены, — работала быстро и молчаливо. Две пробирки, два пластыря на сгиб локтя. Вся процедура была обставлена с пугающей эффективностью, наводящей на мысль, что этот подвал повидал немало пациентов, которым некуда было идти.

— Результаты будут через три дня, — сообщила женщина, когда они закончили. — Приходите в это же время. Пароль — «комета».

— «Комета», — повторил Хаус. — Оригинально.

— Пароль меняется каждую неделю. Не опоздайте.

Они вышли на улицу и остановились у пикапа. Ночь была тёплой и звёздной — в Лос-Анджелесе звёзды были видны хуже, чем в пустыне, но всё же лучше, чем в Нью-Джерси. Хаус опёрся на трость и посмотрел на Дэниела. Программист выглядел измученным, но в его глазах появилось что-то новое — возможно, надежда. Или её бледное подобие.

— Теперь ждать? — спросил Дэниел.

— Теперь ждать. И постараться не сойти с ума за эти три дня.

— Я уже на полпути к этому.

Хаус усмехнулся и открыл дверцу пикапа.

— Добро пожаловать в клуб.

На обратном пути они проезжали через центр города. Хаус вёл машину молча, погружённый в свои мысли. Дэниел сидел на пассажирском сиденье и смотрел в окно на проплывающие мимо небоскрёбы, освещённые тысячами огней. Лос-Анджелес никогда не спал — он просто переключался в ночной режим, где деловые костюмы сменялись вечерними платьями, а офисные работники уступали место клубной публике.

— Почему вы мне помогаете? — внезапно спросил Дэниел. — Вы меня не знаете. У вас нет причин это делать.

— Я уже отвечал на этот вопрос. Несколько раз.

— Я слышал ваши ответы. Но я не верю, что вы делаете это просто потому, что «не можете пройти мимо».

Хаус помолчал, обдумывая ответ. Теннисного мячика под рукой не было, и он просто постукивал пальцами по рулю.

— Есть одна теория, — произнёс он наконец. — О том, что люди делятся на два типа: те, кто решает проблемы, и те, кто их создаёт. Я — из первого типа. Но есть нюанс: я решаю проблемы не потому, что хочу помочь. Я решаю их потому, что они меня раздражают. Нерешённая проблема — это как камень в ботинке. Она мешает идти. И единственный способ избавиться от неё — решить.

— Значит, я для вас — камень в ботинке?

— Вы для меня — интересный случай. И да, камень в ботинке. Потому что если я не узнаю, что с вами не так, это будет мучить меня до конца жизни. Которая, учитывая моё состояние, может быть не такой уж долгой.

Дэниел улыбнулся — впервые за всё время их знакомства. Улыбка была слабой, неуверенной, но настоящей.

— Вы странный человек, доктор.

— Я не доктор. Я — это то, что осталось от доктора. Как огрызок яблока. Или недопитый стакан виски.

— Может быть, поэтому вы и помогаете, — Дэниел отвернулся к окну. — Потому что знаете, каково это — быть огрызком.

Хаус не ответил. Он нажал на газ, и пикап устремился в ночь, унося их обратно в Голливуд, где в дешёвом отеле их ждали продавленные матрасы, жёлтые пятна на потолке и бесконечные вопросы, на которые у него пока не было ответов.

На следующее утро Хауса разбудил стук в дверь — на этот раз громкий, настойчивый, официальный.

Он открыл глаза и потянулся за тростью. Часы на тумбочке показывали восемь утра. Восемь утра — неподходящее время для визитов программистов с анализами крови или фармацевтов с чёрного рынка. Это было время для кого-то другого.

— Откройте! — голос за дверью был женским, резким, привыкшим отдавать приказы. — Полиция Лос-Анджелеса.

Хаус замер. Полиция. Полиция в его номере — это плохо. Очень плохо. Это значит, что кто-то что-то узнал. Или кто-то что-то сообщил. Или просто случайная проверка документов, которая закончится для него катастрофой.

Полиция. Причина визита: неизвестна. Возможные варианты: проверка документов, жалоба соседей, случайный рейд по отелю с дурной репутацией. Риски: высокие. У меня нет документов. У меня нет имени. Любая проверка личности закончится арестом.

— Ты можешь сбежать через окно, — предложил Уилсон, появляясь в кресле. — Третий этаж — не так высоко.

— С моей ногой? — Хаус сел на кровати и поморщился от боли. — Скорее я слечу с подоконника, чем спущусь.

— Тогда открывай. Может быть, они пришли к кому-то другому.

— И ошиблись дверью? В восемь утра? Это не совпадение.

Он поднялся, опираясь на трость, и захромал к двери. В глазок он увидел двух человек: женщину в полицейской форме и мужчину в штатском, стоящего чуть позади. Женщина держала в руке значок, который выглядел настоящим.

Хаус открыл дверь.

— Чем обязан? — спросил он, опираясь на трость и стараясь выглядеть как можно более безобидно. — Если это из-за шума, то это не я. Я вообще тихий. Как могила.

Женщина-полицейский — крепкая, с короткой стрижкой и взглядом, который мог бы заморозить воду, — оглядела его с ног до головы.

— Мы ищем человека по имени Грегори Хаус, — произнесла она. — Вы не знаете, где он может быть?

Хаус почувствовал, как внутри у него всё оборвалось. Но его лицо осталось неподвижным — годы практики вранья пациентам не прошли даром.

— Грегори Хаус? — он изобразил задумчивость. — Имя знакомое. Кажется, был такой врач в Нью-Джерси. Скандальный тип, насколько я слышал. А что?

— Он мёртв, — произнесла женщина. — По крайней мере, так считается. Но у нас есть основания полагать, что его смерть была инсценирована.

— Интересно. И почему вы ищете его здесь? В этом... живописном заведении?

— Потому что кто-то сообщил, что в этом отеле остановился хромой мужчина, который ставит диагнозы незнакомцам и не называет своего имени.

Хаус мысленно выругал себя. Марвин. Рэй. Лора. Дэниел. Маркус. Кто-то из них что-то сказал, или кто-то что-то заметил, или кто-то просто проявил чрезмерное любопытство. В любом случае, его след был обнаружен.

— Хромых мужчин в Лос-Анджелесе много, — заметил он. — Это город, где люди ломают ноги на съёмочных площадках и попадают в аварии на бульваре Сансет. Я — просто один из многих.

— Ваши документы, — женщина протянула руку.

Хаус посмотрел на её ладонь, потом на её лицо. Вариантов было немного. Он мог попытаться сбежать — бессмысленно с его ногой. Мог попытаться соврать — но рано или поздно ложь вскроется. Мог сказать правду — но правда отправит его в тюрьму за подделку документов и инсценировку смерти.

— У меня нет документов, — произнёс он. — Я их потерял.

— Потеряли?

— Да. Вместе с багажом. В аэропорту. Очень неприятная история.

Женщина прищурилась и переглянулась с мужчиной в штатском. Тот кивнул, и она снова повернулась к Хаусу.

— Тогда вам придётся проехать с нами в участок. Для выяснения личности.

— Это обязательно? У меня плотный график. Завтрак, потом утренний викодин, потом...

— Обязательно, — перебила она.

Хаус вздохнул и опёрся на трость обеими руками. Ситуация была хуже некуда. Если он поедет в участок, его личность рано или поздно установят. Если его личность установят, он отправится в тюрьму. Если он отправится в тюрьму, он больше никому не поможет — ни Дэниелу, ни Маркусу, ни следующим пациентам, которые неизбежно появятся на его пути.

— Подождите, — раздался голос из коридора.

Все трое обернулись. По коридору к ним шёл Дэниел Арчер — бледный, взъерошенный, но решительный. В руке он держал ноутбук.

— У этого человека есть алиби, — произнёс Дэниел, подходя ближе. — Он не Грегори Хаус. Он мой лечащий врач. Доктор... — он запнулся на секунду, — ...Доктор Гленн.

— Доктор Гленн? — женщина-полицейский скептически подняла бровь.

— Да. Он консультирует меня по поводу моего заболевания. У меня редкое неврологическое расстройство, и он — единственный специалист в Лос-Анджелесе, который согласился мне помочь. Если вы заберёте его в участок, я... я подам жалобу. У меня есть связи. Я работаю на крупную технологическую компанию.

Хаус смотрел на Дэниела с неподдельным изумлением. Программист, который ещё вчера боялся выйти из своей комнаты, сейчас стоял перед полицией и лгал с такой убедительностью, что Хаус почти поверил ему сам.

— «Доктор Гленн», — повторила женщина-полицейский, переводя взгляд с Хауса на Дэниела. — И у него нет документов?

— Он потерял их при переезде из Сан-Франциско. Я могу подтвердить его личность. И я могу предоставить записи о моём лечении.

Женщина помолчала, обдумывая услышанное. Потом захлопнула блокнот и кивнула напарнику.

— Хорошо. Мы проверим эту информацию. Если выяснится, что вы лжёте, последствия будут серьёзными. Для вас обоих.

Она развернулась и пошла к лестнице. Мужчина в штатском последовал за ней, бросив на Хауса долгий, изучающий взгляд. Когда их шаги стихли, Хаус повернулся к Дэниелу.

— «Доктор Гленн»? — переспросил он. — Серьёзно? Вы назвали меня в честь персонажа из «Скорой помощи»?

— Я смотрел этот сериал в детстве, — признался Дэниел, убирая ноутбук под мышку. — Это было первое, что пришло в голову.

Хаус покачал головой и зашёл обратно в номер. Дэниел последовал за ним.

— Спасибо, — произнёс Хаус, не оборачиваясь. — Это было... неожиданно.

— Я ваш должник, — Дэниел сел на стул, который раньше занимал невидимый Уилсон. — И, кроме того, мне нужен врач, который доведёт моё лечение до конца.

— Ваше лечение даже не началось. У нас даже нет диагноза.

— Но у нас есть направление. И у нас есть время. Три дня до результатов анализов.

Хаус посмотрел на Дэниела. В его глазах всё ещё читались страх и неуверенность, но теперь к ним добавилось что-то ещё — решимость. Человек, который три дня назад боялся выйти из номера, только что солгал полиции, чтобы спасти его.

— Вы сказали, что у вас есть связи, — заметил Хаус. — Это правда?

— Не совсем. Но я знаю людей, которые знают людей.

— Каких людей?

Дэниел замялся, потом открыл ноутбук и развернул его к Хаусу. На экране был список — десятки имён, адресов, телефонных номеров.

— Это подпольная сеть пациентов, — объяснил он. — Люди, которые не могут или не хотят обращаться в официальную медицину. У них нет страховки, или они нелегалы, или у них есть что скрывать. Они обмениваются информацией через закрытые форумы и чаты. Я нашёл их, когда искал лабораторию.

Хаус склонился над экраном, читая список. Имена мелькали перед глазами — мужские, женские, испанские, китайские, африканские. Симптомы, которые они описывали, звучали как каталог медицинских загадок: «необъяснимая лихорадка», «хроническая боль», «потеря памяти», «судороги без причины».

Пациенты. Десятки пациентов с нерешёнными медицинскими проблемами. Люди, которым отказала официальная медицина. Люди, которые готовы платить за диагноз. Люди, которым всё равно, есть ли у врача лицензия, — им нужен только ответ. Это может сработать. Это может стать началом.

— Вы хотите, чтобы я их консультировал? — спросил Хаус.

— Я хочу, чтобы вы делали то, что делаете, — ответил Дэниел. — Помогали людям, которые не могут получить помощь. А я буду вашим... администратором. Я знаю, как работать с базами данных. Я могу находить пациентов, организовывать встречи, вести записи. Вы — мозг, я — руки.

Хаус посмотрел на Уилсона, который стоял у окна и молча наблюдал за происходящим. Фантом улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда означала «я же тебе говорил».

— Это безумие, — произнёс Хаус. — У меня нет лицензии. У меня нет имени. У меня даже нет нормальной обуви.

— У вас есть то, чего нет ни у кого другого, — возразил Дэниел. — Вы видите то, что не видят другие врачи. Вы не сдаётесь. И вы... — он запнулся, подбирая слова, — ...вы даёте людям надежду. Даже если сами в неё не верите.

Хаус отвернулся к окну. За окном Лос-Анджелес жил своей обычной жизнью — шумной, хаотичной, безразличной. Где-то там, в этом городе, были люди, которые нуждались в нём. Люди, которых официальная медицина списала со счетов. Люди, которые были готовы платить за правду.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Но у меня есть условия.

— Какие?

— Первое: никаких имён. Я — «доктор Гленн» или кто угодно ещё. Моё настоящее имя не фигурирует нигде. Второе: оплата наличными, вперёд. Третье: я работаю только с теми случаями, которые мне интересны. Никакой простуды, никаких больничных листов, никакой рутины. Только загадки.

— Согласен, — Дэниел кивнул и закрыл ноутбук. — Я начну подбирать первых пациентов.

Он вышел из комнаты, оставив Хауса наедине с его мыслями и невидимым Уилсоном.

— Поздравляю, — произнёс фантом. — Ты только что открыл подпольную практику. В дешёвом отеле. С программистом-администратором. Без лицензии.

— Я знаю. Это самая глупая идея в моей жизни.

— И самая правильная.

Хаус не ответил. Он взял теннисный мячик и начал перекидывать его из руки в руку. Мячик летал слева направо, справа налево, ритмично, успокаивающе.

Где-то за стеной Дэниел снова начал стучать — теперь тише, приглушённо, в перчатках. Но Хаус больше не раздражался. Этот звук стал частью его новой жизни — такой же неотъемлемой, как боль в бедре, как голос Уилсона, как бесконечный поток машин за окном.

Тук. Тук-тук.

Тук. Тук-тук.

Тук. Тук-тук.

Глава 8. Невидимка

Человек, сидевший на стуле в номере Хауса, был невидимкой.

Не в буквальном смысле — Хаус прекрасно его видел. Мужчина лет сорока, с обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами от многолетней работы с чем-то острым. Одет в чистую, но дешёвую одежду — джинсы, купленные в секонд-хенде, рубашка с чужого плеча. На запястье — пластиковый браслет, какие выдают в бесплатных столовых. Он сидел сгорбившись, стараясь занимать как можно меньше места, и говорил тихим, почти извиняющимся голосом. От него пахло потом, луком и страхом.

Таких людей Хаус видел сотни раз — в приёмных покоях, в коридорах Принстон-Плейнсборо, на улицах. Они приходили с запущенными болезнями, потому что боялись врачей. Они умирали от излечимых инфекций, потому что боялись депортации. Они были фундаментом, на котором держалась экономика страны, и одновременно — её самой уязвимой частью.

— Меня зовут Алехандро, — произнёс мужчина, глядя в пол. — Я... мне сказали, что вы можете помочь. Без документов.

— Мне сказали, что у вас лихорадка, — Хаус опёрся на трость и начал медленно обходить стул, разглядывая пациента с разных углов. — Лихорадка — это симптом, а не болезнь. Расскажите, когда началось.

— Три недели назад. Может, месяц. Я работал на стройке — мы клали крышу на новом доме в Беверли-Хиллз. Было жарко, очень жарко, я подумал, что это солнечный удар. Но потом солнце село, а жар остался.

— Температуру измеряли?

— Когда смог купить градусник — да. Тридцать восемь и пять. Иногда выше, иногда ниже. Но никогда не проходит совсем.

Лихорадка неясного генеза продолжительностью около месяца. Дифференциальный диагноз включает более двухсот нозологий. Нужно сужать. Инфекция? Новообразование? Аутоиммунное заболевание?

— Другие симптомы?

Алехандро пожал плечами.

— Устаю. Очень быстро устаю. Раньше мог работать двенадцать часов, теперь — час, и падаю. Ещё потею. Особенно ночью. Простыни мокрые, как будто дождь прошёл.

Ночная потливость. Классический симптом, ассоциированный с туберкулёзом, лимфомой, ВИЧ-инфекцией, эндокардитом. В сочетании с лихорадкой — требует исключения всех четырёх.

— Кашель есть?

— Нет.

— Кровь в мокроте? Боль в груди?

— Нет.

— А боль в суставах? Сыпь? Проблемы с зубами?

— Зубы... — Алехандро запнулся. — Один зуб болел. Месяц назад. Мне его вырвали.

Хаус замер на середине шага и медленно повернулся к пациенту. Трость в его руке слегка приподнялась — привычный жест, заменявший ему указку.

— Вырвали? Кто?

— Там... есть один человек. Он помогает нашим. У него есть инструменты.

— Стоматолог?

— Не совсем. Просто человек. Но он знает, что делает.

— Разумеется. — Хаус продолжил обход, постукивая тростью по полу. — И когда вам вырвали зуб, вы принимали антибиотики?

Алехандро покачал головой.

— У него не было антибиотиков. Он сказал, что рана заживёт сама. И она зажила.

Удаление зуба без антибиотикопрофилактики. Ворота для инфекции. Бактерии из ротовой полости попадают в кровоток. Если у пациента есть предрасположенность — например, недиагностированный порок сердца, — может развиться инфекционный эндокардит. Симптомы: лихорадка, ночная потливость, слабость. Подходит.

Хаус остановился перед Алехандро и наклонился, опираясь на трость, чтобы заглянуть ему в глаза. Зрачки реагировали нормально, склеры были чистыми — ни желтухи, ни анемии. Но на веках он заметил крошечные красные точки — петехии, которые легко было спутать с лопнувшими сосудами от усталости.

Петехии на конъюнктиве. Узелки Ослера? Нужно посмотреть ладони. Пятна Джейнуэя? Нужно посмотреть стопы. Шум в сердце? Нужен стетоскоп. Чёрт. У меня нет стетоскопа.

— Покажите руки, — скомандовал он.

Алехандро протянул руки ладонями вверх. Хаус взял его за запястье и осмотрел ладони — сначала правую, потом левую. На подушечках пальцев, у самых ногтей, виднелись крошечные красноватые узелки — не болезненные, почти незаметные, если не знать, что искать.

Узелки Ослера. Патогномоничный симптом инфекционного эндокардита. Бактериальные эмболы застревают в капиллярах пальцев, вызывая локальное воспаление. Это не просто лихорадка. Это инфекция сердечных клапанов.

— Снимите обувь, — произнёс Хаус.

Алехандро наклонился и стянул потрёпанные кроссовки. Носки были чистыми, но со следами штопки. Хаус опустился на корточки, игнорируя протестующий вопль в бедре, и осмотрел подошвы. На своде левой стопы виднелось безболезненное красное пятно — не синяк, не мозоль, а именно то, что он ожидал увидеть.

Пятна Джейнуэя. Ещё один патогномоничный симптом. Диагноз подтверждён: инфекционный эндокардит. Бактерии из ротовой полости попали в кровоток через лунку удалённого зуба, осели на сердечном клапане и теперь медленно разрушают его. Без лечения — смерть от сердечной недостаточности или эмболии.

Хаус выпрямился, опираясь на трость, и несколько секунд смотрел в стену, обдумывая следующий шаг. Диагноз был ясен — настолько ясен, что ему даже не потребовалась доска и дифференциальный список. Но диагноз — это только половина дела. Теперь нужно было лечение, а лечение требовало больницы, антибиотиков, возможно — операции на клапане. Ничего из этого он не мог предоставить в номере дешёвого отеля.

— У вас инфекционный эндокардит, — произнёс он, поворачиваясь к Алехандро. — Это инфекция внутренней оболочки сердца. Она развилась после удаления зуба. Бактерии изо рта попали в кровь и осели на сердечном клапане.

Алехандро побледнел — насколько вообще мог побледнеть человек с его цветом кожи.

— Это... это серьёзно?

— Это смертельно. — Хаус никогда не смягчал формулировки для пациентов. — Без лечения вы умрёте через несколько недель или месяцев. Клапан разрушится, сердце перестанет справляться, или кусочек бактериальной массы оторвётся и закупорит сосуд в мозгу.

— Но это можно вылечить?

— Да. Антибиотиками. Внутривенно. В больнице. В течение четырёх-шести недель.

Алехандро закрыл лицо руками. Его плечи затряслись — не от плача, а от того особого, беззвучного отчаяния, которое Хаус видел много раз. Отчаяния человека, который знает, что единственный путь к спасению для него закрыт.

— Я не могу в больницу, — прошептал он. — Вы понимаете. У меня нет документов. Если я пойду в больницу, меня депортируют. У меня жена, дети — они здесь, они зависят от меня. Если меня депортируют, они умрут с голоду.

— Если вы умрёте от эндокардита, они тоже умрут с голоду, — возразил Хаус. — Только чуть позже.

— Я лучше умру здесь, чем там. Там... — он запнулся, подбирая слова. — Там хуже, чем смерть.

Хаус посмотрел на Дэниела, который стоял у двери и молча наблюдал за происходящим. Программист выглядел растерянным — он привык иметь дело с кодом, а не с человеческими трагедиями.

— Дэниел, — произнёс Хаус, — мне нужен доступ к антибиотикам. Внутривенные формы. Цефтриаксон или ванкомицин. И мне нужен человек, который умеет ставить капельницы.

— Это... это очень сложно. Такие препараты просто так не купишь.

— Я знаю. Но это единственный способ.

Дэниел заколебался, потом открыл ноутбук и начал быстро печатать. Хаус повернулся обратно к Алехандро.

— Я попробую достать лекарства. Но вам всё равно придётся оставаться здесь, в отеле, на время лечения. Это несколько недель. Каждый день — капельница. Это дорого, больно и неудобно. Но это лучше, чем умереть.

— У меня нет денег, — прошептал Алехандро.

— Будете должны. Отработаете, когда поправитесь. Я не благотворительный фонд.

Это была ложь. Хаус знал, что не возьмёт с него денег — не потому, что был добрым, а потому, что невылеченный пациент был для него невыносим, как незаконченная партия в шахматы. Но Алехандро не нужно было это знать.

Алехандро поднял на него глаза. В них стояли слёзы — но теперь это были не слёзы отчаяния, а слёзы благодарности.

— Спасибо, доктор.

— Я не доктор. Я — теневая медицинская практика. Это хуже, чем доктор, потому что нет страховки от врачебной ошибки. Но зато я дешевле.

Когда Алехандро ушёл — Дэниел отвёл его в свой номер, потому что у Хауса не было места для ещё одного пациента, — Хаус остался один. Он стоял у окна, глядя на бульвар Сансет, и крутил в пальцах незажжённую сигарету, которую нашёл в кармане старой толстовки. Курить он бросил много лет назад, но иногда сам ритуал — ощущение фильтра между пальцами, лёгкий запах табака — помогал думать.

— Ты не можешь лечить эндокардит в гостиничном номере, — произнёс Уилсон, появляясь в отражении окна. — Это безумие даже по твоим меркам.

— Я знаю.

— Ему нужна больница. Эхокардиограмма. Посев крови на чувствительность к антибиотикам. Может быть, операция на клапане.

— Я знаю.

— И ты всё равно будешь это делать?

Хаус сунул сигарету обратно в карман и повернулся к фантому.

— А какие варианты? Отправить его в больницу, где его арестуют и депортируют? Он умрёт в какой-нибудь дыре без медицинской помощи. Или лечить здесь, с тем, что есть, и дать ему шанс.

— Шанс на что? На выживание с разрушенным клапаном?

— Шанс дожить до того момента, когда я придумаю что-то лучше.

Уилсон покачал головой и исчез, растворившись в солнечном свете, льющемся через грязное окно. Хаус остался один — снова один, если не считать боли в бедре и бесконечного гула машин за окном.

Он подошёл к кровати и лёг на спину, вытянув больную ногу. Потолок смотрел на него знакомым жёлтым пятном — теперь оно напоминало не континент, а клапан сердца, изъеденный бактериями. Он закрыл глаза и попытался представить, как будет выглядеть лечение. Капельница, закреплённая на вешалке для одежды. Флакон с антибиотиком, купленный на чёрном рынке. Он сам, меняющий повязки и проверяющий температуру. Это было безумие. Но это было единственное, что он мог сделать.

Инфекционный эндокардит. Вызван, вероятно, Streptococcus viridans — бактерией нормальной микрофлоры рта. Лечение: бензилпенициллин или цефтриаксон внутривенно, четыре-шесть недель. Осложнения: эмболия, сердечная недостаточность, абсцесс клапанного кольца. Прогноз при лечении: выживаемость около восьмидесяти процентов. Без лечения: ноль.

Он открыл глаза и сел. Нога отозвалась болью, но он привычно проигнорировал её.

— Дэниел! — крикнул он в сторону двери.

Через несколько секунд программист появился на пороге.

— Да?

— Достаньте мне стетоскоп. Самый дешёвый, какой найдёте. И аппарат для измерения давления. И ещё... — Хаус взял трость и начал крутить её в руках, перебирая пальцами по набалдашнику. Мысли выстраивались в привычную цепочку, и движения помогали им не сбиваться. — Найдите мне кого-нибудь, кто умеет делать УЗИ. Портативное УЗИ, такое, которое подключается к ноутбуку. Я хочу увидеть клапан этого парня.

— УЗИ сердца в отеле? — Дэниел недоверчиво посмотрел на него. — Это реально?

— В Лос-Анджелесе всё реально. Просто на всё есть своя цена.

Дэниел кивнул и исчез за дверью. Хаус остался сидеть на кровати, крутя трость в руках. Трость вращалась — медленно, ритмично, как пропеллер вентилятора. Он смотрел на это вращение и думал о бактериях, которые сейчас циркулировали в крови Алехандро. Маленькие, невидимые глазу, они оседали на клапане и размножались, строя колонии, разрушая ткани.

Колонии бактерий на клапане называются вегетациями. От слова «вегетация» — разрастание. Интересный выбор термина. Как будто смерть — это что-то, что растёт.

Он лёг обратно на кровать и уставился в потолок. Трость легла рядом, но его пальцы всё ещё касались набалдашника — поглаживали, постукивали, чертили невидимые узоры. Ему нужно было подумать. Нужно было найти способ вылечить пациента, не убив его попутно. Нужно было раздобыть лекарства, оборудование, помощников. Нужно было сделать то, что обычно делает целая больница, силами одного хромого диагноста и программиста с ноутбуком.

Это была невыполнимая задача.

И именно поэтому она ему нравилась.

Вечером пришёл Дэниел с пакетом из хозяйственного магазина. В пакете лежали: стетоскоп (простой, однотрубный, какими пользуются студенты-медики), тонометр (электронный, потому что механический требовал бы сноровки, которой у Хауса не было после стольких лет работы с командой) и старая металлическая вешалка для одежды, которую Дэниел купил на барахолке за два доллара.

— Вешалка — для капельницы, — пояснил он, перехватив взгляд Хауса. — Я погуглил.

— Вы погуглили, — повторил Хаус, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Вы идёте на повышение, Арчер. Из программистов — в медбратья.

— Я предпочёл бы остаться программистом. Но Алехандро нужна помощь.

Хаус взял стетоскоп и повесил его на шею. Инструмент был лёгким, почти игрушечным, но работать будет.

— Что с антибиотиками? — спросил он.

— Есть один человек. Ветеринар. Он согласился продать цефтриаксон. Сказал, что это для лошади.

— Для лошади, — усмехнулся Хаус. — Что ж, Алехандро — крепкий парень. Может, и лошадиная доза подойдёт. Только нужно рассчитать правильно. Найдите мне ветеринарный справочник по дозировкам.

— Вы серьёзно?

— Я всегда серьёзен, когда речь идёт о том, чтобы не убить пациента. Большую часть времени.

Дэниел покачал головой и снова открыл ноутбук. Хаус взял стетоскоп, поднёс его к ушам и постучал пальцем по мембране. Звук был глухим, но отчётливым. Затем он подошёл к Алехандро, который сидел в углу комнаты на раскладном стуле, и приложил стетоскоп к его груди.

Сначала — аортальная область, второе межреберье справа от грудины. Затем — лёгочная, второе межреберье слева. Трикуспидальная, четвёртое межреберье. Митральная, пятое межреберье по среднеключичной линии. Руки двигались автоматически, трость стояла рядом, и он лишь на мгновение опёрся на неё, когда боль в бедре дала о себе знать.

— Дышите, — скомандовал он. — Не дышите. Ещё раз.

Алехандро послушно выполнял команды. Его сердце билось часто — тахикардия, ожидаемая при лихорадке. Но сквозь ритмичные удары Хаус услышал то, что и ожидал: шум. Грубый, дующий, систолический — звук, похожий на вздох ветра в печной трубе. Этот шум создавался кровью, которая проходила через повреждённый клапан, встречая на пути бактериальные вегетации.

— Шум есть, — констатировал Хаус, снимая стетоскоп. — Грубый систолический шум над митральной областью. Это подтверждает диагноз. У вас инфекционный эндокардит митрального клапана.

— Это... плохо? — спросил Алехандро.

— Это значит, что вам повезло. — Хаус повесил стетоскоп на шею и опёрся на трость. — Митральный клапан — не аортальный. Если он разрушится, сердце будет страдать, но не так быстро. У вас есть время.

— Сколько?

— Приблизительно? — Хаус пожал плечами. — С лечением — достаточно. Без лечения — никогда не бывает достаточно.

Ночью, когда Алехандро уснул в номере Дэниела (программист благородно уступил ему кровать, а сам устроился на полу в спальном мешке), Хаус сидел за столом и писал. Он писал на обороте старых счетов, на полях газет, на всём, что попадалось под руку. Его почерк, всегда неразборчивый, теперь стал почти иероглифическим — но это не имело значения, потому что писал он для себя.

Протокол лечения инфекционного эндокардита в условиях отсутствия больницы:

1. Цефтриаксон, 2 г внутривенно, один раз в сутки. 2. Контроль температуры каждые 4 часа. 3. Контроль давления каждые 8 часов. 4. Осмотр на предмет эмболических осложнений ежедневно. 5. Если температура не снижается через 5 дней — переход на ванкомицин. 6. Если появляются признаки сердечной недостаточности — срочная госпитализация, несмотря на риск депортации.

Он отложил ручку и потёр глаза. Рука ныла — он слишком много писал в последнее время. Или это была не рука, а что-то глубже — какая-то внутренняя усталость, которая накапливалась неделями и теперь грозила прорваться наружу.

— Ты не спишь, — заметил Уилсон, сидящий на подоконнике.

— Я никогда не сплю. Сон — это для людей, у которых нет пациентов с эндокардитом.

— Ты не спал нормально с тех пор, как мы покинули Принстон.

— Ты покинул Принстон. Я сбежал. Это разные вещи.

Уилсон спрыгнул с подоконника и подошёл к столу. Он заглянул в записи Хауса и покачал головой.

— Ты действительно собираешься лечить эндокардит в гостиничном номере?

— А у меня есть выбор?

— Всегда есть выбор. Ты мог бы не вмешиваться. Мог бы пройти мимо этого парня, как проходил мимо сотен других до того, как... до того, как всё случилось.

Хаус откинулся на спинку стула и начал крутить трость, зажатую между колен. Сначала медленно, потом быстрее — привычный ритм, который помогал думать.

— Раньше у меня была команда. Больница. Репутация. Я мог выбирать пациентов. Теперь у меня ничего нет. Кроме этого. — Он обвёл тростью комнату, указывая на стетоскоп, тонометр, вешалку для капельницы. — Кроме теневой сети. Кроме пациентов, которых никто больше не хочет лечить.

— И тебе это нравится?

— Нравится? — Хаус перестал крутить трость и посмотрел на Уилсона. — Нет. Но это — единственное, что удерживает меня от того, чтобы не принять весь оставшийся викодин разом и не покончить с этим.

Уилсон ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на Хауса тем самым взглядом, в котором смешивались жалость, любовь и бесконечная усталость. Потом он исчез, как исчезал всегда — без предупреждения, без прощания, оставляя после себя только пустоту.

Хаус остался один. Он взял стетоскоп, поднёс его к ушам и приложил мембрану к собственной груди. Сердце билось — ритмично, ровно, без шумов. Здоровое сердце в искалеченном теле. Злая ирония, достойная греческой трагедии.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Он слушал своё сердце и думал о том, что завтра начнётся лечение. Что где-то там, за стеной, Алехандро спит и, возможно, впервые за месяц не потеет. Что Дэниел, вместо того чтобы писать код, ищет на чёрном рынке антибиотики и аппараты УЗИ. Что теневая сеть, начавшаяся как случайность, превращается в нечто большее.

Во что — он пока не знал. Но собирался выяснить.

Трость, зажатая между колен, снова начала вращаться — медленно, размеренно, как метроном, отсчитывающий время до следующего диагноза.

Глава 9. Ломка

День, когда пришли результаты Дэниела, начался с того, что Хаус не смог найти викодин.

Он перевернул номер вверх дном — проверил тумбочку, ванную, карманы всех брюк и толстовок, даже заглянул под матрас, хотя знал, что никогда не прячет таблетки под матрасом, потому что это первое место, куда заглянул бы любой наркоман. Пузырёк исчез. Последнюю таблетку он принял вчера вечером, перед сном, и был уверен, что осталось ещё как минимум четыре штуки. Но пузырёк был пуст.

Викодин. Гидрокодон 5 мг, ацетаминофен 325 мг. Период полувыведения — четыре часа. Полное выведение из организма — сутки. Симптомы отмены начинаются через шесть-восемь часов после последней дозы. Сейчас — восемь утра. Последняя доза была в полночь. У меня есть около часа, прежде чем начнётся ломка.

Он стоял посреди разгромленной комнаты, тяжело опираясь на трость, и пытался вспомнить, куда дел таблетки. Вчера вечером он был измотан — лечение Алехандро отнимало больше сил, чем он ожидал. Капельница, поставленная на металлическую вешалку, работала, но требовала постоянного контроля. Алехандро переносил антибиотик хорошо, температура начала снижаться, но Хаус знал, что расслабляться рано. Он провёл у постели пациента почти всю ночь, контролируя пульс, давление, температуру, и где-то между третьим и четвёртым часом утра, в полубреду от усталости, вероятно, принял двойную дозу.

А теперь пузырёк был пуст, а новый рецепт — вернее, новый визит к фармацевту на Сансет и Вестерн — был запланирован только на завтра.

— Проблемы с памятью, доктор? — раздался голос Уилсона из кресла. — Это тревожный симптом. Может, тебе стоит обратиться к врачу?

— Заткнись, — Хаус не повернулся. Он смотрел на пустой пузырёк и чувствовал, как внутри начинает подниматься знакомая волна — смесь тревоги, раздражения и страха. Он знал этот механизм. Опиоидные рецепторы, лишённые привычной стимуляции, начинали паниковать, посылая сигналы бедствия по всей нервной системе. Тело готовилось к ломке.

Симптомы отмены опиоидов: мышечные боли, спазмы, бессонница, диарея, тошнота, тревога, раздражительность, гипертензия, тахикардия. В моём случае — усиление боли в бедре. Многократное. Боль, которую я чувствую сейчас, — это цветочки по сравнению с тем, что будет через три-четыре часа.

Он швырнул пустой пузырёк в стену. Тот отскочил и закатился под кровать.

— Это зрело, — прокомментировал Уилсон. — Очень по-взрослому.

— Я сказал — заткнись.

Боль в бедре, которую он игнорировал последние полчаса, теперь начала заявлять о себе с новой силой. Она поднималась от остатков четырёхглавой мышцы, проходила через тазобедренный сустав и расходилась по позвоночнику, превращая каждое движение в пытку. Хаус доковылял до кровати и сел. Трость он положил рядом, но пальцы продолжали сжимать набалдашник, как будто трость была единственным, что удерживало его от того, чтобы рассыпаться на куски.

В дверь постучали.

— Не сейчас, — бросил он.

— Это важно, — голос Дэниела звучал взволнованно. — Пришли результаты анализов. Ваши и мои.

Хаус закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Результаты анализов. Дэниел сдавал кровь на тяжёлые металлы и антитела к базальным ганглиям. Хаус, в порыве паранойи или профессиональной дотошности, тоже сдал свою кровь — на всякий случай, чтобы исключить возможность того, что их симптомы имеют общую причину. Он не ожидал ничего интересного в своих результатах, но теперь, когда викодин заканчивался, а тело готовилось к ломке, любая информация могла оказаться критической.

— Войдите.

Дэниел вошёл с ноутбуком в одной руке и двумя листами бумаги в другой. Он выглядел лучше, чем неделю назад — синяки на предплечьях почти исчезли, кожа приобрела более здоровый оттенок, а стук пальцами стал заметно тише. Но в его глазах всё ещё читалась тревога.

— Лаборатория прислала результаты по электронной почте, — он протянул листы Хаусу. — Я не всё понял. Но кажется, у меня что-то нашли.

Хаус взял листы и начал читать. Первый лист — результаты Дэниела. Второй — его собственные.

Результаты Дэниела: Анализ на тяжёлые металлы: Свинец — в пределах нормы. Кадмий — в пределах нормы. Ртуть — 18 мкг/л (норма — до 10 мкг/л). Повышено.

Анализ на антитела к базальным ганглиям: Антитела к D1-рецепторам — повышены. Антитела к D2-рецепторам — норма.

Хаус перечитал строчку про ртуть дважды. Восемнадцать микрограммов на литр при норме до десяти. Умеренное превышение — не настолько высокое, чтобы вызвать острое отравление, но достаточное, чтобы при длительном воздействии вызвать неврологические симптомы. Тремор, тики, компульсивное поведение, нарушения сна, раздражительность — всё это было в списке симптомов хронической ртутной интоксикации. И всё это было у Дэниела.

— Ртуть, — произнёс он вслух. — У вас в крови повышенный уровень ртути.

— Ртуть? — Дэниел нахмурился. — Откуда?

Хаус отложил лист и потёр переносицу. Боль в бедре усиливалась, но он заставил себя сосредоточиться.

— Вы говорили, что иногда разбираете старые серверы. В старых компьютерах есть ртутные переключатели. Или лампы подсветки, содержащие ртуть. Или батареи. Вы когда-нибудь разбивали что-то такое? Лампу? Переключатель?

Дэниел побледнел. Его пальцы начали отбивать ритм по бедру — быстрее, чем обычно.

— Месяц назад. Да, месяц назад я уронил старый монитор. Он разбился, и внутри была какая-то жидкость. Я... я просто вытер её тряпкой и выбросил. Я не подумал, что это может быть опасно.

— Это была ртуть, — Хаус покачал головой. — Жидкая ртуть. При комнатной температуре она испаряется, и пары ртути всасываются через лёгкие. Антитела к базальным ганглиям повышены, потому что ваша иммунная система, пытаясь бороться с токсином, заодно атакует собственный мозг. Это объясняет и тики, и стук, и бессонницу.

— Это лечится?

— Да. Хелатная терапия — препараты, которые связывают ртуть и выводят её из организма. Это долго, дорого и не всегда приятно. Но это работает.

Дэниел опустился на стул. Его лицо выражало смесь облегчения и ужаса — облегчения от того, что диагноз наконец поставлен, и ужаса от того, что он сам себя отравил, сам того не зная.

— А второй анализ? — спросил он. — Ваш?

Хаус взял второй лист и пробежал его глазами. Результаты его собственных анализов — стандартная панель, которую он заказал «для компании». Он ожидал увидеть нормальные цифры. Возможно, слегка повышенные печёночные ферменты из-за викодина. Возможно, что-то ещё, незначительное.

Но то, что он увидел, заставило его замереть.

Анализ на тяжёлые металлы: все показатели в норме.

Анализ на антитела к базальным ганглиям: Антитела к D1-рецепторам — норма. Антитела к D2-рецепторам — норма.

Дополнительный анализ (антитела к NMDA-рецепторам): Положительно. Титр 1:80.

Анти-NMDA-рецепторный энцефалит.

Хаус перечитал последнюю строчку трижды. Анти-NMDA-рецепторный энцефалит. Аутоиммунное заболевание, при котором иммунная система атакует NMDA-рецепторы в мозгу. Симптомы: психоз, галлюцинации, когнитивные нарушения, кататония — и, на ранних стадиях, интенсивная, необъяснимая тревога, которую пациенты описывают как «предчувствие чего-то ужасного».

Он вспомнил последние несколько недель. Галлюцинации — Уилсон. Регулярные, ежедневные, с сохранением критики. Он списывал их на травму и викодин. Но травма была пять недель назад, и галлюцинации не только не исчезли, но стали более яркими, более детальными. Вчера он разговаривал с Уилсоном почти час, обсуждая лечение Алехандро.

Сколько раз я говорил с Уилсоном за последние дни? Каждый день. Каждую ночь. Я разговаривал с мёртвым человеком и считал это нормальным.

Это не нормально. Это энцефалит.

Он опустил листок и уставился в стену. В висках стучало. Боль в бедре теперь смешивалась с новой болью — осознанием того, что его мозг под атакой. Собственная иммунная система, пытаясь защитить его от чего-то, начала разрушать нейронные связи.

— Что там? — спросил Дэниел, заметив его состояние. — Что-то плохое?

— Нет, — соврал Хаус. — Ничего особенного. Печёночные ферменты повышены. Ожидаемо.

Он не хотел обсуждать это с Дэниелом. Не сейчас. Может быть, никогда. Он сложил листок и сунул его в карман. Руки дрожали — но теперь он не мог определить, от ломки или от страха.

Лечение анти-NMDA-рецепторного энцефалита: иммуносупрессия, плазмаферез, внутривенные иммуноглобулины. Прогноз при лечении: хороший, около восьмидесяти процентов пациентов восстанавливаются. Без лечения: кома, смерть.

Где я возьму лечение? У меня нет страховки, нет врача, нет денег. Я лечу других людей в гостиничном номере, но себя я вылечить не могу.

— Доктор Гленн? — голос Дэниела прорвался сквозь пелену мыслей. — Вы в порядке?

— Я в порядке, — Хаус сжал набалдашник трости с такой силой, что побелели костяшки. — Просто... не выспался. Идите. Займитесь поиском хелатной терапии для себя. И ещё — найдите мне фармацевта, который продаст викодин без рецепта. Срочно. Сегодня.

Дэниел кивнул и вышел. Хаус остался один.

Он встал с кровати и проковылял к окну. За окном Лос-Анджелес жил своей обычной жизнью — шумной, яркой, безразличной. Солнце палило, машины гудели, где-то вдалеке выла сирена. Он смотрел на этот город и думал о том, что его собственный мозг медленно, но верно разрушает сам себя. Что галлюцинации, которые он считал проявлением скорби, на самом деле были симптомом заболевания. Что Уилсон, его постоянный спутник последних недель, — не психологическая защита, а неврологический сбой.

— Ты не неврологический сбой, — произнёс он вслух.

— Конечно, нет, — отозвался Уилсон из кресла. — Я — это ты. А ты — это тот, кто только что узнал, что у тебя аутоиммунное заболевание. Поздравляю.

— Ты не существуешь.

— Я существую ровно настолько, насколько ты в меня веришь. И сейчас, когда ты знаешь, что я — симптом, я никуда не исчез. О чём это говорит?

Хаус закрыл глаза и прислонился лбом к прохладному стеклу. О чём это говорит? О том, что болезнь зашла дальше, чем он думал. О том, что даже знание правды не отменяет симптомов. О том, что он нуждается в лечении, которого не может себе позволить.

Ирония. Я спас пятерых человек за последние три недели. Я поставил диагнозы, которые пропустили лучшие врачи. Я построил теневую медицинскую практику в дешёвом отеле. И я умру от болезни, которую мог бы диагностировать у любого пациента за пять минут.

Он открыл глаза. В стекле отражалось его лицо — осунувшееся, бледное, с тёмными кругами под глазами. И ещё одно лицо — Уилсона, стоящего за его плечом. Но Уилсона не было в комнате. Уилсон был только в его голове.

— Я вылечусь, — произнёс Хаус. — Я всегда нахожу способ.

— Не всегда, — ответил фантом. — Иногда способ — это просто принять реальность.

— Реальность — это переоценённое понятие.

Он отвернулся от окна и захромал к кровати. Нужно было лечь. Нужно было переждать ломку. Нужно было подумать.

Но прежде чем он успел сделать шаг, в дверь снова постучали. На этот раз стук был громким, настойчивым, официальным.

— Откройте! Полиция Лос-Анджелеса.

Хаус замер на полпути к кровати и опёрся на трость. Внутри всё оборвалось. Полиция — снова. Те же люди или другие? Они вернулись проверить информацию или у них появилось что-то новое?

— У вас есть ордер? — спросил он громко.

— У нас есть основания полагать, что в этом номере находится человек, находящийся в розыске, — ответил голос за дверью. Тот же женский голос, что и неделю назад. — Откройте, или мы выломаем дверь.

Хаус огляделся. Комната была в беспорядке — вещи разбросаны, на столе лежат препараты для Алехандро, на вешалке висит пустая капельница. Улики, которых хватило бы на обвинение в незаконной медицинской практике. Но это было не главное. Главное было в том, что в его кармане лежал листок с результатами анализов, а в его мозгу росло аутоиммунное заболевание, которое могло убить его быстрее, чем любое тюремное заключение.

— Последний раз предупреждаю! — голос за дверью стал жёстче. — Откройте!

Хаус подошёл к двери, повернул замок и открыл.

На пороге стояли двое: та же женщина-полицейский с короткой стрижкой и тот же мужчина в штатском. Только теперь с ними был третий — высокий, седой, в дорогом костюме, который явно не был полицейским. Его лицо показалось Хаусу смутно знакомым — где-то он его уже видел. Может быть, в новостях? Или в медицинском журнале?

— Чем обязан? — Хаус опёрся на трость и постарался, чтобы его голос звучал как можно более небрежно. — Если вы насчёт шума, то это не я. Это мой сосед. Он программист, у него тики.

Женщина-полицейский проигнорировала его реплику.

— У нас есть свидетель, который утверждает, что вы — Грегори Хаус, бывший заведующий отделением диагностической медицины Принстон-Плейнсборо, штат Нью-Джерси, объявленный мёртвым шесть недель назад.

— И кто же этот свидетель?

— Я, — произнёс седой мужчина, делая шаг вперёд.

Теперь Хаус узнал его. Эдвард Синклер, пятьдесят восемь лет, миллиардер, основатель крупнейшей в Калифорнии сети частных медицинских центров. Его фотографии мелькали на обложках Forbes и в новостях о развитии здравоохранения. Он был из тех людей, которые покупают больницы, как другие покупают обувь, — регулярно и без лишних эмоций.

— Доктор Хаус, — произнёс Синклер. — Я надеялся, что слухи о вашей смерти — преувеличение.

Хаус смотрел на него, не зная, что сказать. Он готовился к полиции, к наручникам, к депортации. Но к появлению миллиардера, который знает его имя, он готов не был.

— Слухи о моей смерти оказались не просто преувеличенными, а откровенно ложными, — ответил он наконец. — Чего вы хотите?

— Я хочу нанять вас, — Синклер сделал ещё один шаг и теперь стоял в дверном проёме, заполняя его своей внушительной фигурой. — У меня есть медицинский центр. Лучший в Лос-Анджелесе. И у меня есть проблема, которую никто не может решить.

— Дайте угадаю: редкое заболевание, которое не могут диагностировать ваши специалисты?

— Вы угадали. Но это не моё заболевание. Это... — он запнулся на мгновение, и Хаус увидел в его глазах то, чего не ожидал увидеть у миллиардера: страх. — Это заболевание моей дочери.

Хаус переглянулся с женщиной-полицейским. Та стояла с каменным лицом, но было видно, что она не совсем понимает свою роль в этом спектакле. Мужчина в штатском что-то записывал в блокнот.

— И вы привели полицию, чтобы сделать мне предложение? — спросил Хаус.

— Полиция — это гарантия того, что вы выслушаете меня, прежде чем снова исчезнуть, — Синклер позволил себе лёгкую улыбку. — Я знаю о вашей ситуации. Вы мертвы по документам. Вы потеряли лицензию. Вы скрываетесь от правосудия. Но я могу всё это исправить.

— Каким образом?

— Я вхожу в совет директоров медицинского совета Калифорнии. Я могу восстановить вашу лицензию, легализовать ваше пребывание и предоставить вам должность. В обмен — вы диагностируете мою дочь и, если это возможно, спасёте ей жизнь.

Хаус опёрся на трость обеими руками. Ломка усиливалась — теперь боль расползалась от бедра по всему телу, мышцы начали сводить судорогой, на лбу выступил холодный пот. Но он заставил себя думать.

Предложение Синклера: восстановление лицензии, легализация, должность. Цена: диагностировать дочь миллиардера. Риски: если я не смогу поставить диагноз, он отзовёт предложение и сдаст меня полиции. Если смогу — я вернусь в официальную медицину. Это билет обратно в мир живых.

Но есть одна проблема. У меня анти-NMDA-рецепторный энцефалит. Мой мозг под атакой. Мои галлюцинации — не галлюцинации, а симптомы. Я не могу доверять собственному рассудку. Как я могу ставить диагноз кому-то ещё, если не могу доверять себе?

— Мне нужно время, — произнёс он.

— У вас его нет, — Синклер покачал головой. — Моя дочь умирает. Врачи дают ей месяц, может, два. Если вы не согласитесь сейчас, я найду кого-нибудь другого. А вы... — он посмотрел на полицейских, — ...вы поедете в участок.

Хаус перевёл взгляд на Уилсона, который стоял в углу комнаты и молча наблюдал за происходящим. Фантом выглядел встревоженным — впервые за всё время их посмертного общения.

— Не соглашайся, — произнёс Уилсон. — Ты не в форме. Посмотри на себя: ты на грани ломки, у тебя аутоиммунное заболевание, ты не спал нормально несколько недель. Ты убьёшь его дочь, если попытаешься её лечить.

— А если не попытаюсь — она умрёт в любом случае, — мысленно ответил ему Хаус. — По крайней мере, у меня есть шанс.

— Это не шанс. Это самоубийство.

— Я давно умер. Помнишь?

Он повернулся к Синклеру и посмотрел ему прямо в глаза.

— Хорошо, — произнёс он. — Я согласен. Но у меня есть условия.

— Слушаю.

— Первое: вы восстанавливаете мою лицензию и легализуете моё пребывание до того, как я начну работать. Не после. До. Второе: я получаю полный контроль над диагностическим процессом. Никакого вмешательства, никаких советов, никаких комитетов. Третье: я беру с собой свою команду.

— Команду? — Синклер удивлённо поднял бровь. — У вас есть команда?

— У меня есть Дэниел Арчер. Он будет моим техническим специалистом. И у меня есть пациент, которого я сейчас лечу от эндокардита, — он будет переведён в ваш медицинский центр и получит полноценное лечение. За ваш счёт.

Синклер на мгновение задумался. Затем кивнул.

— Согласен. Когда вы можете начать?

Хаус посмотрел на свои дрожащие руки. Ломка набирала обороты — ещё час-два, и он не сможет стоять на ногах.

— Мне нужен день, — произнёс он. — Двадцать четыре часа, чтобы... привести себя в порядок.

— Вы получите двенадцать, — Синклер развернулся к выходу. — Завтра утром за вами приедет машина. Будьте готовы.

Он кивнул полицейским, и те, бросив на Хауса последний взгляд, вышли вслед за ним. Дверь закрылась.

Хаус остался один.

Он доковылял до кровати и рухнул на неё, не раздеваясь. Боль в бедре теперь пульсировала с такой силой, что он видел красные круги перед глазами. Мышцы начали сводить судорогой — сначала правая нога, потом спина, потом левая рука. Он сжал зубы и зарылся лицом в подушку.

Ломка. Опиоидная абстиненция. Симптомы: мышечные боли, спазмы, тахикардия, гипертензия, тошнота, диарея, тревога. Текущая стадия: ранняя. Пик наступит через двенадцать-двадцать четыре часа. Лечение: метадон, бупренорфин, клонидин. Ничего из этого у меня нет. Мне остаётся только пережить это.

— Ты мог бы попросить у Синклера лекарства, — предложил Уилсон, сидя в кресле у окна. — Он миллиардер. У него наверняка есть доступ к любым препаратам.

— Я не буду просить у него ничего, кроме того, что уже оговорено, — прохрипел Хаус в подушку. — Это вопрос... профессионализма.

— Профессионализма? — Уилсон рассмеялся, но смех был грустным. — Ты лежишь в дешёвом отеле, на грани опиоидной ломки, с нелеченным аутоиммунным энцефалитом, и говоришь о профессионализме?

— Я — это всё, что у меня осталось. Я не могу потерять ещё и это.

Судорога скрутила его тело, и он замолчал, сжимая зубы. Перед глазами плыли цветные пятна. Где-то вдалеке, за стеной, Дэниел снова начал стучать — тихо, приглушённо, в перчатках. Тук. Тук-тук. Тук. Тук-тук.

Хаус слушал этот ритм и думал о том, что завтра всё изменится. Завтра он перестанет быть «доктором Гленном», подпольным диагностом из дешёвого отеля. Завтра он снова станет Грегори Хаусом — тем, кем был раньше, и тем, кем больше не хотел быть.

Но выбора у него не было. Выбора никогда не было.

Он закрыл глаза и позволил боли поглотить себя.

Ночь была бесконечной.

Хаус лежал на кровати, скорчившись в позе эмбриона, и считал удары сердца. Тахикардия — сто двадцать ударов в минуту, слишком быстро для человека, который лежит неподвижно. Давление, вероятно, зашкаливало — он чувствовал, как кровь стучит в висках. Боль в бедре достигла такого уровня, что он перестал различать её оттенки — она стала просто белым шумом, заполняющим всё сознание.

Интенсивность боли по шкале от одного до десяти: девять. Нет, девять с половиной. Нет, я не могу оценить это цифрами. Цифры — для пациентов. Я — пациент. Я не могу оценить это цифрами. Я могу только терпеть.

Где-то посреди ночи пришёл Дэниел. Он принёс воду, влажное полотенце и две таблетки ибупрофена — жалкая замена викодину, но хоть что-то. Хаус проглотил таблетки, запил водой и снова рухнул на подушку.

— Вы выглядите ужасно, — заметил Дэниел.

— Спасибо. Я стараюсь.

— Я нашёл фармацевта, который продаст викодин. Но он будет доступен только завтра утром.

— Завтра утром я уже буду в медицинском центре Синклера. Там будет всё, что нужно.

Дэниел помолчал. Затем присел на стул у кровати — тот самый, где обычно сидел невидимый Уилсон.

— Это правда? То, что сказал Синклер? Вы — тот самый Грегори Хаус?

— Да.

— И вы инсценировали свою смерть?

— Да.

— Почему?

Хаус открыл глаза и уставился в потолок. Жёлтое пятно было на месте — теперь оно напоминало не клапан сердца, а амёбу, бесформенную и бессмысленную.

— Потому что я потерял единственного человека, ради которого стоило жить, — произнёс он. — И решил, что моя жизнь закончилась вместе с его.

— Но вы продолжали жить.

— Это не была жизнь. Это была... инерция. Движение по привычке. Как сердце, которое продолжает биться после того, как мозг умер.

Дэниел опустил голову. Его пальцы начали отбивать ритм по колену, но теперь это движение было почти незаметным.

— Моя жена и дочь, — произнёс он тихо. — Они в Сан-Диего. Я не звонил им уже месяц. Я боялся, что они не захотят меня видеть — таким, каким я стал.

— Теперь у вас есть диагноз. И лечение. Когда вы вылечитесь, вы сможете им позвонить.

— А вы? Вы кому-нибудь позвоните? Когда вылечитесь?

Хаус не ответил. Он закрыл глаза и попытался представить, кому он мог бы позвонить. Кадди — она, вероятно, всё ещё злится на него за ту историю с подделкой документов. Форман — он теперь декан медицинского факультета, вряд ли обрадуется воскресшему коллеге. Чейз, Кэмерон, Тауб, Тринадцатая — все они разъехались кто куда, и никого из них не волновало, жив он или мёртв.

Никого, кроме Уилсона. А Уилсон был мёртв.

— Спите, — произнёс Дэниел, поднимаясь. — Завтра будет трудный день.

Он вышел, оставив Хауса наедине с болью и тишиной. Где-то за стеной прекратился стук — Дэниел, кажется, наконец научился контролировать свои тики. Или просто устал.

Хаус лежал и смотрел в потолок. Ломка медленно отступала — пик ещё не наступил, но первая волна прошла, оставив после себя изнеможение и пустоту. Он чувствовал себя выпотрошенным — как пациент после операции, который ещё не знает, успешной она была или нет.

— Ты всё ещё здесь? — спросил он в пустоту.

— Я всегда здесь, — ответил Уилсон. — Даже когда ты меня не видишь.

— Даже если я приму иммуносупрессоры и мой мозг перестанет тебя создавать?

— Даже тогда. Потому что я — это не антитела. Я — это ты. И ты не можешь от меня избавиться.

Хаус закрыл глаза. Он не знал, правда это или очередной симптом. Но сейчас это не имело значения.

Завтра он вернётся в мир живых.

А сегодня — можно было просто лежать и слушать, как тишина звенит в ушах.

Глава 10. Двенадцать часов

Хаус открыл глаза в шесть утра и понял, что всё ещё жив.

Это было странное ощущение — не радостное, не облегчающее, просто констатация факта. Он лежал на кровати, мокрый от пота, с пересохшим ртом и мышцами, которые болели так, будто его всю ночь избивали бейсбольными битами. Ломка ещё не закончилась — она просто взяла паузу, отступила на несколько шагов, чтобы перевести дыхание перед следующим раундом.

Симптомы отмены: мышечные боли, тахикардия, гипертензия, тошнота, диарея, тревога. Прошло около тридцати часов с последней дозы. Пик ещё впереди. До приезда машины Синклера осталось двенадцать часов. Я должен быть в состоянии стоять на ногах к этому моменту. Должен.

Он попытался сесть. Тело отозвалось такой вспышкой боли, что перед глазами на мгновение потемнело. Хаус сжал зубы, упёрся ладонями в матрас и всё-таки сел. Трость стояла у изголовья — верная, неизменная, единственная вещь в этом мире, которая никогда его не подводила. Он взял её, опёрся на набалдашник и медленно, как старик, поднялся на ноги.

Комната качнулась. Он замер, давая вестибулярному аппарату время привыкнуть к вертикальному положению. Затем захромал к окну.

Лос-Анджелес просыпался. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но небо уже наливалось розовым, подсвечивая силуэты пальм и небоскрёбов. На бульваре Сансет первые машины начинали свой бесконечный танец. Хаос смотрел на этот город и думал о том, что через двенадцать часов его жизнь изменится. Снова.

— Ты выглядишь как дерьмо, — раздался голос из кресла.

Хаус не обернулся. Он знал, что Уилсон там — в том же кресле, в той же дурацкой пижаме с мишками. Но что-то изменилось. Голос звучал иначе: не так громко, не так отчётливо. И когда Хаус всё-таки повернулся, он увидел, что фигура в кресле стала более... размытой. Не прозрачной, нет — но как будто наведённой не до конца, как старая фотография, которую забыли проявить.

— А ты выглядишь как галлюцинация, которая начинает исчезать, — ответил он. — Или мне кажется?

— Тебе не кажется. Ты начал принимать кортикостероиды. Вчера, перед тем как слечь с ломкой. Дэниел принёс их из теневой аптеки. Преднизолон, шестьдесят миллиграммов. Ты сделал первый укол сам, хотя руки дрожали.

Хаус кивнул. Он помнил это смутно — как Дэниел пришёл с пакетом из лаборатории, как он сам набирал лекарство в шприц, как игла вошла в вену на левой руке. Это было на грани потери сознания, в перерыве между приступами боли. Но он сделал это. Потому что знал: анти-NMDA-рецепторный энцефалит убьёт его быстрее, чем ломка, быстрее, чем полиция, быстрее, чем что угодно ещё.

— Лечение подействует не сразу, — продолжал Уилсон. — Иммуносупрессия — это марафон, а не спринт. Недели, прежде чем антитела перестанут атаковать твой мозг. Месяцы, прежде чем ты полностью восстановишься.

— Я знаю. Я диагност, забыл?

— Ты пациент. Это другое.

Хаус отвернулся к окну. В стекле отражался он сам — осунувшийся, небритый, с красными от недосыпа глазами. И никого больше. Отражение Уилсона в стекле не было. Только он сам, один в пустой комнате.

Раньше я видел его в зеркалах. Раньше он стоял за моим плечом, как призрак, который не хочет уходить. Теперь его нет. Лечение работает. Это хорошо. Это то, чего я хотел.

Тогда почему мне так страшно?

— Потому что ты остаёшься один, — ответил внутренний голос, и Хаус не мог определить, принадлежит он Уилсону или ему самому. — Впервые за много недель — по-настоящему один. И это страшнее любой ломки.

Он закрыл глаза и прислонился лбом к прохладному стеклу. Боль в бедре снова начала нарастать — ломка возвращалась, как прилив, медленно, но неотвратимо. Мышцы начали сводить судорогой. Хаос сжал набалдашник трости и начал медленно вращать его, наблюдая, как резиновый наконечник чертит круги на грязном ковре.

Круг. Ещё круг. Ещё. Ритм. Порядок в хаосе.

В дверь постучали. На этот раз стук был тихим, узнаваемым — Дэниел.

— Войдите.

Программист вошёл с подносом в руках. На подносе стояли: стакан воды, тарелка с яичницей (пережаренной, но горячей), тост и маленькая белая коробочка. Хаос знал, что в коробочке, ещё до того, как Дэниел открыл рот.

— Я достал викодин, — Дэниел поставил поднос на тумбочку. — Через того же фармацевта. Он взял двойную цену, потому что пришлось доставлять ночью.

Хаус смотрел на коробочку. Викодин. Две таблетки — и боль отступит. Две таблетки — и ломка прекратится. Две таблетки — и он снова сможет думать, дышать, функционировать.

Но если я приму их сейчас, я никогда не слезу. Если я приму их сейчас, я пойду на встречу с Синклером накачанный опиатами, и он это заметит. Если я приму их сейчас, я проиграю.

— Уберите, — произнёс он хриплым голосом.

— Что?

— Уберите таблетки. Я не буду их принимать.

Дэниел удивлённо посмотрел на него.

— Но вы... вам же больно. Я вижу. У вас руки дрожат.

— Я знаю. — Хаус перехватил трость и начал чертить ею узоры на ковре — восьмёрки, бесконечности, спирали. — Но я не могу. Если я начну сейчас, я не остановлюсь. А у меня впереди двенадцать часов, за которые я должен прийти в себя достаточно, чтобы вести переговоры с миллиардером.

— Вы хотите перетерпеть ломку? — Дэниел недоверчиво покачал головой. — Это... это опасно. Вы же врач, вы знаете.

— Я знаю, что опиоидная абстиненция редко бывает смертельной, если нет сопутствующих заболеваний. Сердце у меня здоровое — я проверял. Печень — условно. Риск судорог при отмене гидрокодона ниже, чем при отмене бензодиазепинов. Так что да, я хочу перетерпеть. По крайней мере, попробовать.

Дэниел хотел что-то возразить, но передумал. Он слишком хорошо изучил Хауса за последние недели, чтобы спорить с ним, когда тот принял решение.

— Хорошо, — он убрал коробочку в карман. — Но я оставлю её у себя. Если станет совсем плохо — скажите. Я дам вам таблетку.

— Договорились. — Хаус кивнул и, опираясь на трость, доковылял до подноса. Взял стакан воды и сделал несколько глотков. Горло саднило, но вода помогла. Затем он взял тост и начал механически жевать, хотя вкуса почти не чувствовал. Еда была нужна не для удовольствия, а для топлива. Организму требовалась энергия, чтобы бороться с ломкой.

— Есть ещё кое-что, — Дэниел достал из сумки ноутбук. — Я нашёл информацию о дочери Синклера. Точнее, я взломал его личную медицинскую базу данных.

Хаус перестал жевать.

— Вы взломали базу данных миллиардера, который владеет крупнейшей сетью медицинских центров в Калифорнии?

— Да. Это было не очень сложно. У него хорошая защита от внешних атак, но внутренняя сеть уязвима. Особенно если знать, что искать.

Хаус посмотрел на Дэниела с чем-то похожим на уважение. Программист, который ещё три недели назад боялся выйти из номера, только что в одиночку провернул операцию, достойную профессионального хакера.

— Что вы нашли?

Дэниел открыл файл и повернул ноутбук к Хаусу.

— Дочь зовут Эмили Синклер. Двадцать четыре года. Поступила в медицинский центр отца шесть месяцев назад с жалобами на слабость, потерю веса и периодические эпизоды спутанности сознания. Первоначальный диагноз — атипичная депрессия. Назначены антидепрессанты.

— Разумеется. Когда врачи не знают, что с пациентом, они всегда говорят «депрессия».

— Через месяц симптомы усилились. Добавились мышечные подёргивания, нарушения координации и проблемы с речью — она начала забывать слова. Диагноз пересмотрели: подозрение на рассеянный склероз. Сделали МРТ — без явных очагов. Сделали люмбальную пункцию — олигоклональные антитела отрицательные. Рассеянный склероз исключили.

Хаус нахмурился. Пока картина не складывалась. Слабость, потеря веса, спутанность сознания — это могло быть чем угодно: от аутоиммунного заболевания до наследственной метаболической болезни. Но мышечные подёргивания и проблемы с речью добавляли неврологический компонент.

— Что дальше?

— Дальше — хуже. Три месяца назад у Эмили случился первый припадок. Генерализованный тонико-клонический. Её госпитализировали в отделение интенсивной терапии. МРТ с контрастом показала лёгкое воспаление в гиппокампе. Предварительный диагноз — лимбический энцефалит. Начали лечение стероидами.

— Лимбический энцефалит, — повторил Хаус. — Воспаление лимбической системы. Может быть аутоиммунным. Может быть паранеопластическим — связанным с опухолью где-то в теле. Они искали опухоль?

— Да. КТ грудной клетки, брюшной полости, малого таза. Всё чисто. ПЭТ-сканирование — тоже чисто. Паранеопластический процесс исключили.

Хаус отложил тест и начал расхаживать по комнате, постукивая тростью. Каждый шаг отдавался болью в бедре, но движение помогало думать. Трость чертила на ковре воображаемую диаграмму — точки симптомов, линии связей.

Эмили Синклер, 24 года. Симптомы: слабость, потеря веса, спутанность сознания, мышечные подёргивания, афазия, припадки. МРТ: воспаление гиппокампа. Люмбальная пункция: олигоклональные антитела отрицательные. Онкомаркеры: отрицательные. Лечение стероидами: вероятно, временное улучшение, но затем ухудшение.

— Стероиды помогли? — спросил он.

— Временно. После курса метилпреднизолона Эмили стало лучше. Она пришла в себя, речь восстановилась, припадки прекратились. Её выписали. Но через месяц всё вернулось. Ещё хуже, чем раньше.

— Типичная картина для аутоиммунного энцефалита. Стероиды снимают воспаление, но не убирают причину. Как только курс заканчивается, болезнь возвращается.

— Врачи Синклера думали так же, — Дэниел пролистнул файл. — Они назначили плазмаферез — очистку крови от антител. Пять сеансов. Эффект был, но опять временный. Сейчас Эмили находится в медикаментозной коме. Её мозг продолжает разрушаться. Если не найти причину, через месяц-два она умрёт.

Хаус перестал расхаживать и замер посреди комнаты. Трость в его руке застыла, нацеленная в одну точку на ковре — как будто он пытался проткнуть невидимого врага.

Аутоиммунный энцефалит, не отвечающий на стандартную терапию. Опухоль исключена. Инфекция исключена. Рассеянный склероз исключён. Что остаётся?

1. Анти-NMDA-рецепторный энцефалит — как у меня. Но я видел её анализы — антитела к NMDA-рецепторам отрицательные. 2. Анти-LGI1-энцефалит — вызывает похожие симптомы, но обычно у пожилых. 3. Анти-CASPR2-энцефалит — тоже редкость. 4. Болезнь Крейтцфельдта-Якоба — прионная инфекция. Быстро прогрессирует, всегда смертельна. Но МРТ-картина не похожа. 5. Что-то генетическое. Митохондриальное заболевание? Метаболическое нарушение?

— Мне нужно увидеть её, — произнёс он наконец. — Точнее, мне нужно изучить её историю с самого начала. Не эти выжимки, а полную медицинскую карту. Каждую запись. Каждый анализ. Каждую дозу лекарств за последние шесть месяцев.

— Это закрытая информация. Даже с моими навыками... — начал Дэниел.

— Вы получите доступ. Вы теперь работаете на Синклера, забыли? — Хаус усмехнулся. — Как только я подпишу договор, я запрошу полную карту. Это моё условие. И он его выполнит.

— А если он не выполнит?

— Тогда я не буду лечить его дочь. И он это знает.

Хаус снова начал расхаживать. Трость теперь двигалась быстрее, ритмичнее — как метроном, отсчитывающий время до разгадки. Мысли в его голове крутились с бешеной скоростью, сталкиваясь и разлетаясь, как молекулы в коллайдере.

Что я упускаю? Что я упускаю? Симптомы похожи на аутоиммунный энцефалит, но стандартные маркеры отрицательные. Опухоли нет. Инфекции нет. Но что-то же должно быть. Болезнь не возникает из ниоткуда.

Думай. Думай, чёрт возьми. Ты — лучший диагност в мире, даже если сейчас твой мозг пожирают собственные антитела, а тело ломает от отсутствия опиатов. Ты должен найти ответ.

Он остановился и опёрся на трость обеими руками. Перед глазами плыли круги — то ли от усталости, то ли от ломки, то ли от энцефалита. Он больше не мог различить причины. Все его симптомы слились в один сплошной белый шум.

— Вам нужно отдохнуть, — произнёс Дэниел. — Вы едва стоите на ногах.

— У меня нет времени отдыхать. Через двенадцать часов я должен быть в форме.

— Тогда хотя бы съешьте завтрак. И выпейте воды. Обезвоживание усиливает симптомы ломки.

Хаус посмотрел на поднос. Яичница остыла, тост зачерствел. Но Дэниел был прав. Ему нужна была энергия.

Он сел на кровать и начал есть. Без вкуса, без аппетита — просто закидывая топливо в топку. Трость лежала рядом, и его пальцы то и дело касались набалдашника, как будто проверяя, на месте ли он.

— Я думал о том, что вы сказали вчера, — внезапно произнёс Дэниел. — О том, что ваша жизнь закончилась вместе с другом.

Хаос не ответил.

— Я думал об этом всю ночь. И я понял, что это не так.

— И что же вы поняли?

— Что жизнь не заканчивается, когда умирает кто-то важный. Она просто... меняется. Становится другой. Хуже, больнее, бессмысленнее. Но она продолжается. И единственное, что мы можем сделать, — это найти новый смысл.

Хаос отложил вилку и посмотрел на Дэниела. Программист сидел на стуле, сложив руки на коленях, и говорил тихо, но твёрдо. За последние недели он изменился. Он больше не был затворником, боящимся собственных тиков. Он был человеком, который прошёл через отравление, через почти-развод, через угрозу ареста — и не сломался.

— Вы нашли свой смысл? — спросил Хаус.

— Кажется, да. Моя жена ответила на звонок. Вчера вечером. Она сказала, что хочет попробовать снова. Когда я вылечусь.

— Поздравляю.

— Спасибо. Но я рассказал это не для того, чтобы похвастаться. — Дэниел подался вперёд. — Я рассказал это, чтобы вы знали: если я смог найти смысл, вы тоже сможете. Не сразу. Не сейчас. Но когда-нибудь.

Хаос ничего не ответил. Он смотрел на остатки яичницы и думал о том, что Дэниел, сам того не зная, повторил слова Уилсона. Почти дословно. Может быть, это было совпадение. А может быть, внутренний голос, который теперь заменял ему фантома, говорил через других людей.

Трость в его руке начала вращаться — медленно, размеренно, как секундная стрелка.

Найти новый смысл. Легко сказать. Труднее сделать.

Но, возможно, Дэниел прав. Возможно, смысл не в том, чтобы забыть Уилсона. Возможно, смысл в том, чтобы продолжать делать то, что я делаю. Диагностировать. Спасать. Даже если я не могу спасти себя.

Оставшиеся часы до встречи с Синклером Хаос провёл в полусне-полубреду. Он лежал на кровати, то проваливаясь в темноту, то выныривая обратно. Ломка то отступала, то накатывала с новой силой — волнами, как прибой. В минуты затишья он думал о дочери Синклера, перебирая симптомы, как чётки. В минуты обострения он просто терпел, сжав зубы и вцепившись в набалдашник трости.

Трость была его якорем. Она лежала рядом, и он касался её даже во сне — пальцы машинально поглаживали дерево, нащупывая знакомую царапину, которую он оставил ещё в Принстоне, когда в ярости ударил тростью по стене.

В три часа дня Хаус поднялся, принял душ (горячая вода немного успокоила мышцы) и оделся. На этот раз он выбрал не толстовку с «Monster Jam» и не мятую футболку, а то немногое из приличной одежды, что у него было: тёмные брюки, белую рубашку без галстука и старый пиджак Уилсона, который он взял с собой из Принстона сам не зная зачем. Пиджак был великоват в плечах, но сидел surprisingly well — как будто Уилсон всё ещё был рядом, обнимая его за плечи.

— Ты надел мой пиджак, — раздался голос. Теперь он звучал внутри головы, а не из кресла. — Это сентиментально.

— Это практично, — ответил Хаос вслух. — У меня нет другой одежды.

— Конечно. Практично.

В четыре часа дня к дверям отеля «Голливуд Стар» подъехал чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами. Из машины вышел человек в костюме — явно водитель, но с военной выправкой, которая выдавала в нём бывшего сотрудника службы безопасности. Он открыл заднюю дверцу и жестом пригласил Хауса садиться.

Хаус вышел из отеля, опираясь на трость. Солнце ударило по глазам, и он на мгновение зажмурился. Когда он открыл глаза, то увидел на другой стороне улицы знакомую фигуру — женщина-полицейский стояла у своей машины и смотрела на него. Она ничего не сказала, ничего не сделала. Просто смотрела. Хаос встретил её взгляд и не отвёл глаза. Затем сел в «Мерседес» и захлопнул дверцу.

Машина тронулась. Лос-Анджелес поплыл за окнами — бульвар Сансет, Голливуд, Беверли-Хиллз. Хаос смотрел на проплывающие мимо пальмы, бутики, рестораны и думал о том, что этот город — идеальная декорация для его воскрешения. Город, где реальность и вымысел переплетены так тесно, что никто не удивится, если мёртвый врач вдруг окажется живым.

Медицинский центр Синклера находился в Сенчури-Сити — огромное здание из стекла и стали, сияющее на солнце, как маяк. Над входом висела надпись: «Sinclair Medical Institute». Хаос вышел из машины и посмотрел на это здание. Оно было больше, чем Принстон-Плейнсборо. Современнее. Богаче. Но внутри наверняка те же пациенты, те же болезни, та же ложь.

— Доктор Хаус, — Эдвард Синклер вышел из вращающихся дверей, сияя голливудской улыбкой. — Добро пожаловать. Я рад, что вы согласились.

— Я не согласился, — Хаус опёрся на трость и посмотрел на миллиардера снизу вверх. — Я заключил сделку. Это другое.

— Как вам угодно. Пройдёмте. Я покажу вам ваше отделение.

Они вошли в здание. Внутри было прохладно, пахло антисептиком и деньгами. Полы из полированного мрамора, стены из стекла, в холле — рояль, на котором играл слепой пианист. Пациенты в дорогой одежде сидели в кожаных креслах, ожидая приёма. Это была не больница. Это был пятизвёздочный отель с медицинской лицензией.

— У вас здесь шикарно, — заметил Хаус. — Прямо как на круизном лайнере. Только пахнет лучше.

— Я предпочитаю, чтобы пациенты чувствовали себя комфортно.

— Пациенты должны чувствовать себя достаточно некомфортно, чтобы хотеть отсюда убраться. Это ускоряет выздоровление.

Синклер пропустил реплику мимо ушей и повёл Хауса к лифту. Они поднялись на двенадцатый этаж, где располагалось отделение диагностической медицины. Хаус ожидал увидеть пустые коридоры, но ошибся. Отделение уже функционировало: несколько медсестёр, два врача в белых халатах, даже секретарша за стойкой регистрации.

— Вы подготовились, — заметил Хаус.

— Я всегда готовлюсь. Отделение было создано три месяца назад. Лучшее оборудование, лучшие специалисты. Но им нужен лидер. Кто-то, кто умеет видеть то, что не видят другие. — Синклер остановился у двери с табличкой «Глава отделения». — Это ваш кабинет.

Хаус открыл дверь. Кабинет был огромным — с панорамным окном на весь Лос-Анджелес, письменным столом из красного дерева, кожаным креслом и даже диваном в углу. На столе стоял компьютер последней модели, а рядом лежала табличка: «Грегори Хаус, доктор медицины, глава отделения диагностической медицины».

— Вы подготовили табличку, — Хаус взял её в руки и повертел. — Вы были так уверены, что я соглашусь?

— Я был уверен, что у вас нет выбора.

— Вы мне нравитесь, Синклер. Вы не врёте. По крайней мере, не больше, чем остальные.

Хаос положил табличку на стол и подошёл к окну. Вид был захватывающий: океан, горы, бесконечная сетка улиц, уходящая за горизонт. Где-то там, в этом городе, были его пациенты — Марвин, Рэй, Лора, Маркус, Миа, Алехандро. Люди, которым он помог. И где-то там была Эмили Синклер — девушка, которую он ещё не видел, но чью жизнь уже обязан был спасти.

— Когда я смогу увидеть вашу дочь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Завтра. У вас будет доступ к её полной медицинской карте, ко всем анализам, ко всем заключениям. Я надеюсь, вы найдёте то, что пропустили мои врачи.

— Я найду, — Хаус повернулся к Синклеру и посмотрел ему прямо в глаза. — Но предупреждаю: правда может оказаться не такой, как вы ожидаете. Она может быть неудобной. Опасной. Разрушительной.

— Я готов к этому. Лишь бы моя дочь жила.

Хаус кивнул и опёрся на трость. Ломка всё ещё не прошла до конца, боль в бедре напоминала о себе, а где-то в глубине мозга антитела продолжали свою разрушительную работу. Но сейчас, стоя в этом кабинете с видом на весь Лос-Анджелес, он чувствовал странное, почти забытое ощущение.

Он снова был врачом.

И это было почти как вернуться домой.

Глава 11. Первое дело

Утро понедельника началось с того, что Хаус не смог найти свой кабинет.

Он стоял в коридоре двенадцатого этажа Медицинского института Синклера, опираясь на трость, и смотрел на череду одинаковых дверей из матового стекла. Каждая дверь была снабжена электронным замком и табличкой с именем врача — но ни на одной не значилось «Грегори Хаус». Он прошёл мимо «Доктор Сара Чен, неврология», мимо «Доктор Майкл Окафор, иммунология», мимо «Доктор Рита Альварес, эндокринология» — и остановился у двери, на которой не было таблички вообще.

— Заблудились? — раздался голос за спиной.

Хаус обернулся. Перед ним стояла женщина лет пятидесяти в идеально отглаженном белом халате. У неё было лицо человека, который провёл в больницах больше времени, чем дома, и бейджик с надписью: «Маргарет Чен, старшая медсестра, отделение диагностической медицины».

— Я ищу кабинет главы отделения, — произнёс Хаус. — Говорят, там работает какой-то гениальный диагност. Хромой, с тростью, невыносимый характер.

Медсестра Чен оглядела его с ног до головы. На её лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы, должно быть, доктор Хаус.

— А вы, должно быть, та, кто будет делать мою жизнь невыносимой в ответ.

— Взаимно. — Чен протянула ему пластиковую карточку. — Ваш пропуск. Кабинет — последняя дверь слева. Табличку повесили вчера вечером, но кто-то её снял.

— Кто-то?

— У вас уже есть враги в этом здании. Поздравляю.

Хаус взял пропуск и усмехнулся. Кажется, медсестра Чен была именно тем типом людей, которых он ценил: компетентных, прямолинейных и не склонных к лести. Он прошёл к последней двери слева, приложил карточку к замку и вошёл.

Кабинет был таким же огромным, как вчера, но теперь на столе лежала стопка папок толщиной с телефонный справочник, а на мониторе компьютера горело уведомление: «Получен доступ к медицинской карте Эмили Синклер. Объём: 2,847 страниц».

— Две тысячи восемьсот сорок семь страниц, — произнёс Хаус вслух. — Они что, описывали каждый её чих?

— Они описывали каждый её симптом в надежде, что кто-нибудь найдёт ответ, — раздался голос Дэниела из-за двери. Программист вошёл с ноутбуком под мышкой и рюкзаком за плечами. Он выглядел почти здоровым: кожа приобрела нормальный оттенок, пальцы не стучали, а на лице появилось что-то похожее на уверенность. — Я проанализировал карту за ночь. Точнее, я написал скрипт, который проанализировал её за меня. Есть кое-что интересное.

— Докладывайте.

Дэниел открыл ноутбук и развернул его к Хаусу. На экране была таблица — даты, симптомы, назначенные лекарства, результаты анализов. Всё было отсортировано и раскрашено в разные цвета, как хорошая инфографика.

— Я сопоставил все эпизоды ухудшения состояния Эмили с временной шкалой, — начал он. — Видите? Первый эпизод — через две недели после того, как она начала принимать витаминные добавки, прописанные диетологом. Второй эпизод — через три дня после того, как она вернулась из поездки в Мексику. Третий — после того, как она переехала в новую квартиру.

Хаус смотрел на таблицу, и шестерёнки в его голове начали вращаться. Витаминные добавки. Поездка в Мексику. Новая квартира. Это не было случайным совпадением. Это была закономерность.

Триггеры ухудшения: витамины, Мексика, новая квартира. Что общего? Что-то, что она принимала внутрь? Что-то, чем она дышала? Что-то, с чем контактировала? Витамины — это просто витамины, если только...

— Что за витамины она принимала? — спросил он.

— Комплекс для веганов. B12, железо, цинк, селен.

— Селен, — повторил Хаус и замер.

Трость в его руке перестала двигаться. На мгновение он застыл, как охотничья собака, почуявшая след, а затем начал расхаживать по кабинету — от стола к окну, от окна к дивану, от дивана обратно к столу. Трость ритмично постукивала по мраморному полу, отбивая ритм его мыслей.

Селен. Микроэлемент. Необходим для работы щитовидной железы, для иммунитета, для антиоксидантной защиты. Но в высоких дозах — токсичен. Селеноз — отравление селеном. Симптомы: слабость, потеря веса, неврологические нарушения, спутанность сознания, мышечные подёргивания, выпадение волос, ломкость ногтей.

— У неё выпадали волосы? — резко спросил Хаус.

— Что? — Дэниел пролистнул файл. — Да, есть запись. Через месяц после начала приёма витаминов она жаловалась на выпадение волос. Дерматолог сказал, что это стресс.

— Разумеется. Всё, что не могут объяснить, — это стресс. — Хаус остановился у окна и опёрся обеими руками на набалдашник трости. — Селен. Она отравилась селеном.

Дэниел нахмурился.

— Но витамины — это просто витамины. Там не может быть столько селена, чтобы вызвать отравление.

— Может, если производитель ошибся с дозировкой. Или если она принимала их больше, чем предписано. Или если селен был не в витаминах, а в чём-то ещё. — Хаус снова начал расхаживать. Трость теперь двигалась быстрее, как будто он пытался догнать собственную мысль. — Мексика. Что она делала в Мексике?

— Судя по записям, она ездила в гости к подруге, которая живёт в Гвадалахаре. Пробыла там неделю.

— Что она ела в Мексике? Где жила? Контактировала ли с пестицидами?

— Этого в карте нет.

— А новая квартира? Где она находится?

Дэниел застучал по клавиатуре.

— В районе Сан-Фернандо. Старое здание, построенное в пятидесятых. Раньше там был завод по производству... — он замолчал, вчитываясь в экран. — ...по производству полупроводников.

Хаус замер. Трость ударила по полу с громким стуком — как точка в предложении.

— Полупроводники, — произнёс он медленно. — При производстве полупроводников используется селен. Арсенид галлия, селенид цинка — соединения селена с металлами. Если завод оставил после себя загрязнение, селен мог попасть в почву, в воду, в воздух.

— И она дышала им, — Дэниел закончил мысль. — Но если это отравление селеном, почему врачи Синклера этого не заметили?

— Потому что не искали. — Хаус доковылял до доски, висевшей на стене (Синклер предусмотрел всё), взял маркер и начал писать. Его почерк был ужасен, но это не имело значения — он писал для себя. — Симптомы отравления селеном похожи на симптомы аутоиммунного энцефалита. Те же мышечные подёргивания, та же спутанность сознания, та же слабость. Врачи видели воспаление гиппокампа на МРТ и думали: «Это энцефалит». Но воспаление могло быть вызвано токсическим воздействием, а не аутоиммунной реакцией. Они лечили её стероидами — стероиды временно снимали воспаление, но не убирали причину. Как только курс заканчивался, отравление продолжалось.

Он бросил маркер на подставку и повернулся к Дэниелу.

— Мне нужен анализ на селен в крови и в моче. Срочно. И проверьте ту квартиру в Сан-Фернандо. Если там повышенный уровень селена в воздухе или в воде, это объяснит всё.

— Я запрошу анализы, — Дэниел уже печатал. — Но если это действительно отравление селеном, как её лечить?

— Хелатная терапия, — Хаос опёрся на трость. — Такая же, как при отравлении ртутью. Препараты, которые связывают металлы и выводят их из организма. И немедленное прекращение контакта с источником. — Он помолчал, затем добавил: — И ещё кое-что. Проверьте ту компанию, которая производила витамины. И завод полупроводников. И подругу в Гвадалахаре. Мне нужно знать, был ли у кого-то из них доступ к селену в промышленных количествах.

— Вы думаете, это было не случайно?

— Я думаю, что совпадений не бывает, — Хаус развернулся к окну. — Особенно когда речь идёт о дочери миллиардера.

Час спустя он стоял в палате интенсивной терапии и смотрел на Эмили Синклер.

Она лежала на кровати, подключённая к аппарату ИВЛ, мониторам и капельницам. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а волосы — те, что остались после выпадения, — были собраны в жидкий пучок на затылке. Ей было двадцать четыре, но выглядела она на сорок: кожа сухая, губы потрескавшиеся, под глазами — тёмные круги, которые не могла скрыть даже медикаментозная кома.

Рядом стоял Эдвард Синклер. Миллиардер смотрел на дочь с выражением, которое Хаус видел у многих родственников пациентов: смесь страха, надежды и чувства вины.

— Она была такой活泼ной, — тихо произнёс Синклер. — Играла в теннис, занималась верховой ездой, заканчивала диссертацию по экологии. А теперь...

— Экология, — перебил Хаус. — Она изучала экологию?

— Да. В UCLA. Она специализировалась на загрязнении окружающей среды.

Хаус опёрся на трость и задумался. Экология. Загрязнение окружающей среды. Это слишком идеально совпадало с гипотезой о селене, чтобы быть случайным. Что, если Эмили сама нашла источник загрязнения — и кто-то не хотел, чтобы она об этом рассказала?

— Мистер Синклер, — произнёс он медленно, — ваша дочь когда-нибудь говорила о том, что исследует какой-то конкретный объект? Завод, фабрику, свалку?

Синклер нахмурился.

— Она упоминала что-то о старом заводе в Сан-Фернандо. Говорила, что нашла там повышенный уровень токсинов в почве. Хотела опубликовать исследование. Но это было несколько месяцев назад, до того как она заболела.

— Исследование было опубликовано?

— Нет. Она сказала, что ей нужно больше данных. А потом... — он замолчал, глядя на дочь. — Вы думаете, её болезнь связана с этим?

— Я думаю, что вашу дочь отравили, — Хаус развернулся и захромал к двери. — И я думаю, что кто-то очень не хотел, чтобы она публиковала это исследование.

В коридоре его перехватил Дэниел.

— Анализ на селен готов. Уровень в крови — в десять раз выше нормы. В моче — тоже. Это точно селеноз.

— Отлично. Начинайте хелатную терапию. — Хаус продолжал идти, стуча тростью по мраморному полу.

— Но есть ещё кое-что, — Дэниел догнал его и пошёл рядом. — Я проверил квартиру Эмили в Сан-Фернандо. Уровень селена в воздухе — в пределах нормы. В воде — тоже. Источник не там.

Хаус остановился и медленно повернулся к Дэниелу.

— Не там? Тогда где?

— Я не знаю. Но я проверил ещё кое-что. Витамины, которые она принимала, были куплены в обычной аптеке. Партия чистая, без превышения дозировок. Подруга в Гвадалахаре — обычный человек, не связанный с химической промышленностью. Завод в Сан-Фернандо закрыт уже двадцать лет, и уровень загрязнения там действительно повышен, но не настолько, чтобы вызвать такое острое отравление.

Хаус опёрся на трость обеими руками. Мысли крутились в голове, как белки в колесе. Каждая гипотеза рассыпалась при столкновении с фактами.

Селен в крови — в десять раз выше нормы. Это факт. Источник — неизвестен. Витамины — чисты. Квартира — чиста. Мексика — чиста. Завод — загрязнён, но недостаточно. Где же источник? Где?

Он закрыл глаза и попытался представить карту. Точки симптомов. Линии связей. Что-то, что он упускал. Что-то, что было прямо перед глазами.

Она принимала витамины — ухудшение. Она ездила в Мексику — ухудшение. Она переехала в новую квартиру — ухудшение. Что общего у этих трёх событий?

Ничего.

Но что, если общее — это не событие, а что-то другое? Что-то, что она делала каждый раз, когда её состояние ухудшалось? Что-то, что она приносила с собой?

— Дэниел, — произнёс он, открывая глаза. — У Эмили была косметика? Духи? Кремы?

— В карте есть упоминание о том, что она пользовалась каким-то кремом для лица. Его назначил дерматолог, когда у неё начались проблемы с кожей.

— Найдите этот крем. И проверьте его на селен.

Дэниел кивнул и исчез за дверью лаборатории. Хаус остался в коридоре один, опираясь на трость и глядя в стену. Мысли всё ещё крутились, но теперь они начали выстраиваться в цепочку.

Крем для лица. Если в нём был селен — в высокой концентрации, — она наносила его на кожу каждый день. Селен всасывался через кожу, попадал в кровь, накапливался в органах. Каждый раз, когда она покупала новую баночку, уровень селена в крови подскакивал. Каждый раз, когда она уезжала в Мексику или переезжала, она, вероятно, брала крем с собой. Или покупала новый.

Это объясняет всё. Кроме одного: зачем кому-то добавлять селен в крем для лица?

Он ещё не знал ответа на этот вопрос. Но он знал, как его найти.

Вечером того же дня Хаус сидел в своём кабинете и смотрел на закат над Лос-Анджелесом. Трость лежала на коленях, и его пальцы машинально вращали набалдашник, пока мысли текли по привычному руслу.

Дверь открылась, и вошёл Дэниел с распечаткой в руках.

— Вы были правы, — произнёс он. — В креме обнаружен селен. В концентрации, в сто раз превышающей допустимую.

— Кто производитель?

— Небольшая компания в Корейском квартале. Называется «Luminous Skin». Они специализируются на органической косметике.

— Органическая косметика с селеном. — Хаус усмехнулся. — Забавно. Селен в малых дозах полезен для кожи. Антиоксидант. Защищает от старения. Но в больших дозах — яд.

— Я проверил компанию. Она принадлежит... — Дэниел запнулся, глядя в распечатку. — Она принадлежит дочерней компании «Sinclair Industries».

Хаус перестал крутить трость. В кабинете повисла тишина, которую нарушал только гул кондиционера.

— Синклер, — произнёс он медленно. — Крем, который отравил его дочь, произведён компанией, которой владеет он сам.

— Это может быть совпадением, — предположил Дэниел. — У «Sinclair Industries» сотни дочерних компаний. Он мог не знать, что одна из них производит косметику.

— Или мог знать, — Хаус сжал набалдашник трости. — Или кто-то в его компании знал. Кто-то, кто не хотел, чтобы Эмили опубликовала исследование о загрязнении.

Дэниел опустился на стул и уставился в стену.

— Что мы будем делать?

— Мы будем делать то, что делаем всегда, — Хаус поднялся и опёрся на трость. — Мы будем искать правду. Даже если она окажется неудобной.

Он проковылял к двери и остановился на пороге.

— И Дэниел? Найдите мне список всех сотрудников «Luminous Skin». Особенно тех, кто имел доступ к формуле крема. И проверьте, не было ли у кого-то из них связей с заводом в Сан-Фернандо.

— Вы думаете, это один и тот же человек?

— Я думаю, что в этом городе у каждого есть секреты. А у миллиардеров — особенно. — Он помолчал, затем добавил: — И ещё. Как там Алехандро?

— Его перевели в кардиологическое отделение. Антибиотики работают. Врачи говорят, что он поправится.

— Хорошо. — Хаус кивнул и вышел в коридор.

Он шёл по пустому этажу, стуча тростью, и думал о том, что правда, которую он ищет, может разрушить всё. Сделку с Синклером. Его возвращение в медицину. Его шанс на новую жизнь.

Но правда была единственным, что у него осталось. И он не собирался её прятать.

Даже если она отравит его так же, как селен отравил Эмили Синклер.

В ту же ночь, на другом конце города, детектив Елена Торрес сидела в своём кабинете в участке Голливуда и просматривала старые дела. На столе перед ней лежала фотография человека, которого она видела в отеле «Голливуд Стар»: хромой мужчина с тростью, назвавшийся «доктором Гленном». Рядом лежала другая фотография — десятилетней давности, из журнала «Medicine Today». На ней был Грегори Хаус, заведующий отделением диагностики Принстон-Плейнсборо. Хромой. С тростью. С тем же взглядом.

— Кто же ты такой? — пробормотала она, глядя на две фотографии. — И почему миллиардер Синклер так хочет, чтобы ты оставался на свободе?

Она взяла телефон и набрала номер.

— Алло? Это детектив Торрес из полиции Лос-Анджелеса. Соедините меня с отделом расследований Принстон-Плейнсборо, Нью-Джерси. У меня есть вопросы о покойном докторе Хаусе.

На другом конце провода что-то щёлкнуло, и Торрес улыбнулась — холодно, хищно, как человек, который знает, что приближается к разгадке.

Глава 12. Второе дно

Хаус не спал уже вторые сутки.

Он сидел в своём кабинете, откинувшись в кожаном кресле и положив больную ногу на край стола. Трость висела на подлокотнике, и его пальцы рассеянно поглаживали набалдашник, пока глаза скользили по строчкам медицинской карты Эмили Синклер, развёрнутой на мониторе. Две тысячи восемьсот сорок семь страниц — и где-то среди них прятался ответ, который он пока не мог найти.

Селеноз подтверждён. Хелатная терапия начата. Уровень селена в крови снижается. Но Эмили не просыпается.

Почему?

Он потёр глаза. Перед ними плыли строчки — результаты анализов, заключения консультантов, графики дозировок. Где-то в этом море данных скрывалась деталь, которую он упустил. Одна-единственная аномалия, способная перевернуть всю картину.

— Ты опять не спал, — раздался внутренний голос. Теперь он звучал совсем тихо, как радиоприёмник, настроенный на волну, которая вот-вот исчезнет. — Это вредно для твоего выздоравливающего мозга.

— Мой выздоравливающий мозг — единственное, что сейчас может спасти эту девушку, — пробормотал Хаус. — Так что пусть терпит.

— А ты пробовал думать не только мозгом? Иногда ответ лежит не в анализах, а в людях. В их мотивах. В их лжи.

— Ты говоришь как Уилсон.

— Я и есть Уилсон. Только теперь я — та часть тебя, которая ещё помнит, что люди важнее симптомов.

Хаус хмыкнул и перевёл взгляд на стену. Там, приколотый к доске, висел список сотрудников «Luminous Skin», который Дэниел раздобыл прошлой ночью. Пять имён. Пять человек, имевших доступ к формуле крема. Он пробежал их глазами в сотый раз:

Ребекка Чжоу — химик-технолог, 34 года, работает в компании три года.Дэвид Ким — директор по производству, 45 лет, бывший сотрудник завода полупроводников в Сан-Фернандо.Мария Гонсалес — лаборант, 28 лет, мать-одиночка.Алан Петерсон — консультант по органической химии, 52 года.София Моррис — основательница бренда, 39 лет, бывшая модель.Взгляд Хауса задержался на втором имени. Дэвид Ким. Бывший сотрудник завода полупроводников в Сан-Фернандо — того самого, где нашли повышенный уровень селена. Это не было совпадением. Совпадений не бывает.

— Дэниел! — крикнул он, не поворачивая головы.

Через несколько секунд программист появился в дверях. Он выглядел уставшим, но довольным — хелатная терапия, которую он проходил сам, наконец начала давать результаты. Тики исчезли почти полностью, и только в моменты сильного стресса его пальцы начинали едва заметно подрагивать.

— Дэвид Ким, — произнёс Хаус. — Что нам о нём известно?

Дэниел открыл ноутбук и пробежался по файлам.

— Сорок пять лет. Окончил UCLA по специальности «химическая инженерия». С 1998 по 2010 год работал на заводе полупроводников в Сан-Фернандо. После закрытия завода перешёл в косметическую промышленность. В «Luminous Skin» — с момента основания.

— Связь с заводом есть. Мотив?

— Я не нашёл ничего, что связывало бы его с Эмили напрямую. Но есть кое-что интересное. Завод в Сан-Фернандо закрыли в 2010-м после скандала о загрязнении почвы. Иск подали жители района, но дело замяли. Угадайте, чья юридическая фирма представляла завод?

— Синклера.

— Именно. «Sinclair Industries» владела заводом через цепочку дочерних компаний. И когда Эмили начала копать под старые загрязнения, она, сама того не зная, копала под собственную семью.

Хаус опустил ногу со стола и опёрся на трость. Головоломка начинала складываться — но не так, как он ожидал.

Дэвид Ким. Бывший сотрудник завода. Имеет доступ к формуле крема. Знает, как работать с селеном. Если он узнал, что Эмили расследует загрязнение, у него мог быть мотив заставить её замолчать. Но зачем? Заводу уже двадцать лет как закрыт. Что он защищает?

— Мне нужно поговорить с Кимом, — произнёс он, поднимаясь. — Где он сейчас?

— На производстве. В Корейском квартале. Но если вы хотите его допросить, вам понадобится кто-то, кто говорит по-корейски. Ким не очень хорошо владеет английским.

— Тогда найдите переводчика. И машину. Мы едем прямо сейчас.

Производственный цех «Luminous Skin» располагался в неприметном здании на Олимпик-бульвар, зажатом между магазином кимчи и рестораном барбекю. Хаус выбрался из машины, опираясь на трость, и вдохнул воздух, пропитанный запахом соевого соуса и нагретого асфальта. Дэниел шёл следом с ноутбуком под мышкой, а рядом с ним — молодой кореец в очках, которого Дэниел нашёл через приложение для переводчиков.

Внутри цеха пахло химикатами. Хаус сразу узнал этот запах — смесь растворителей, отдушек и чего-то металлического, что напоминало о лабораториях Принстон-Плейнсборо. Конвейер гудел, разливая крем по баночкам. Работники в белых халатах и перчатках двигались с отлаженной механической точностью.

Дэвид Ким оказался невысоким мужчиной с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, которые смотрели на мир с подозрением человека, привыкшего к неприятностям. Он стоял у пульта управления, проверяя показатели на экране, и не сразу заметил вошедших.

— Мистер Ким, — Хаус подошёл ближе, стуча тростью по бетонному полу. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Ким обернулся и оглядел Хауса с ног до головы. Его взгляд задержался на трости, затем перешёл на Дэниела, затем на переводчика.

— Кто вы? — спросил он по-английски с сильным акцентом.

— Я врач. Лечу дочь Эдварда Синклера. Возможно, вы о ней слышали.

Лицо Кима не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Но Хаус заметил, как его пальцы сжались на краю пульта — едва заметно, на долю секунды.

— Я не знаю, о чём вы говорите.

— Вы работали на заводе полупроводников в Сан-Фернандо. Там использовался селен. Теперь вы работаете в компании, которая производит крем с селеном — крем, который отравил Эмили Синклер. Вы понимаете, как это выглядит?

Переводчик торопливо перевёл. Ким выслушал, затем медленно покачал головой.

— Я не имею к этому отношения. Я просто выполняю свою работу.

— Какую именно? — Хаус подошёл ещё ближе, вторгаясь в личное пространство Кима. Трость упёрлась в пол в нескольких дюймах от его ноги. — Вы следите за дозировками? За концентрацией? Вы знали, что в креме селена в сто раз больше нормы?

— Это ошибка. Ошибка в анализе. Наш крем безопасен.

— Ошибка в анализе? — Хаус усмехнулся. — Я проверил анализ трижды. В трёх разных лабораториях. Результат один и тот же: селен в концентрации, способной убить человека за несколько месяцев. Это не ошибка. Это саботаж.

Ким молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но на лбу выступили капли пота. Хаос заметил это и сделал шаг назад, давая ему пространство.

— Я не обвиняю вас, — произнёс он уже мягче. — Возможно, вы не знали. Возможно, кто-то другой изменил формулу. Но если вы знаете что-то — что угодно, — что может помочь найти виновного, скажите мне. Речь идёт о жизни девушки.

Переводчик перевёл. Ким опустил глаза и долго смотрел на свои руки. Затем, не поднимая взгляда, тихо произнёс:

— Был один человек. Он приходил на производство несколько раз. Говорил, что он из головного офиса «Sinclair Industries». Проверял качество. У него был доступ к формулам.

— Как его звали?

— Я не помню имени. Высокий. Седой. С часами «Ролекс».

Хаус переглянулся с Дэниелом. Седой. «Ролекс». Это мог быть кто угодно из руководства «Sinclair Industries». Но если этот человек имел доступ к формулам — он мог изменить концентрацию селена.

— Когда он приходил в последний раз?

— Месяц назад. Примерно за две недели до того, как девушка заболела.

Хаус кивнул и развернулся к выходу.

— Спасибо, мистер Ким. Вы очень помогли.

— Я не хочу проблем, — бросил Ким ему в спину. — У меня семья.

— У всех есть семья, — ответил Хаус, не оборачиваясь.

В машине, на обратном пути, Дэниел уже стучал по клавиатуре.

— Я проверяю список сотрудников головного офиса «Sinclair Industries», соответствующих описанию: высокий, седой, дорогие часы. Пока три совпадения.

— Продолжайте.

— Первый: Ричард Блейк, финансовый директор. Второй: Говард Стоун, глава юридического отдела. Третий: Алан Петерсон, консультант по органической химии.

Хаус резко повернулся к Дэниелу.

— Алан Петерсон. Это имя уже было в списке сотрудников «Luminous Skin». Он работает и там, и в головном офисе?

— Похоже на то. Он числится как внешний консультант в нескольких дочерних компаниях «Sinclair Industries». Включая «Luminous Skin».

— Консультант по химии, — медленно произнёс Хаус. — С доступом к формулам. Свяжите его с заводом в Сан-Фернандо. Я хочу знать, где он работал до «Sinclair Industries».

Дэниел застучал по клавишам. Через минуту он поднял глаза от экрана.

— Вы не поверите. Алан Петерсон с 1995 по 2010 год работал на заводе полупроводников в Сан-Фернандо. Главным химиком. Он ушёл за год до закрытия и перешёл в «Sinclair Industries» — уже в качестве консультанта.

Хаус откинулся на спинку сиденья и уставился в потолок машины. В его голове крутились шестерёнки, сталкиваясь и сцепляясь в новые конфигурации.

Алан Петерсон. Главный химик завода. Знал о загрязнении селеном. Ушёл с завода до скандала. Работает на Синклера. Имеет доступ к формуле крема. Высокий, седой, «Ролекс». Это он изменил концентрацию селена.

Но зачем? Какой мотив?

— Мотив, — произнёс он вслух. — Зачем Петерсону травить Эмили? Она расследовала загрязнение. Если бы она опубликовала исследование, всплыла бы правда о заводе. О том, что «Sinclair Industries» знала о загрязнении и скрыла это. О том, что Петерсон, как главный химик, был в курсе. Его репутация — и репутация компании — были бы уничтожены.

— Это всего лишь предположение, — заметил Дэниел. — У нас нет доказательств.

— Доказательства будут. — Хаус взял телефон и набрал номер. — Алло? Мистер Синклер? Мне нужно встретиться с вами. Сегодня. Это срочно.

Он ждал Синклера в своём кабинете, расхаживая от стены к стене и вращая трость в пальцах. Мысли крутились с бешеной скоростью, но теперь они были не хаотичными, а целенаправленными — как свора гончих, взявших след.

Если Петерсон — преступник, я должен доказать это. Но доказательств недостаточно. Показания Кима — это hearsay. Анализ крема — это косвенная улика. Мне нужно что-то ещё. Что-то, что свяжет Петерсона с изменением формулы напрямую.

— Ты забываешь о главном, — раздался внутренний голос. — О пациенте.

— Я не забываю. Я ищу того, кто её отравил.

— Этого недостаточно. Ты должен найти не только того, кто отравил, но и то, что её убивает. Потому что хелатная терапия не работает. Эмили не просыпается. И если ты не поймёшь почему — она умрёт раньше, чем ты успеешь передать Петерсона в руки полиции.

Хаус остановился и опёрся на трость. Уилсон — вернее, та часть его сознания, которая говорила голосом Уилсона, — был прав. Эмили не просыпалась. Хелатная терапия выводила селен из организма, но улучшения не наступало. Это означало, что в картине болезни было что-то ещё. Что-то, что он упустил.

Он подошёл к столу и снова открыл медицинскую карту. Две тысячи восемьсот сорок семь страниц. Где-то среди них прятался второй диагноз.

Селеноз объясняет неврологические симптомы, слабость, выпадение волос. Но он не объясняет воспаление гиппокампа. При отравлении металлами воспаления мозга обычно не бывает. А у Эмили оно было — МРТ показала отёк и гиперемию гиппокампа.

Что ещё может вызывать воспаление гиппокампа?

1. Аутоиммунный энцефалит — исключён, антитела отрицательные. 2. Вирусный энцефалит — исключён, ликвор чистый. 3. Паранеопластический синдром — исключён, ПЭТ чистое. 4. Лимбический энцефалит неизвестной этиологии...

Он замер. Пальцы перестали вращать трость.

Лимбический энцефалит. Воспаление лимбической системы. Может быть вызвано не только аутоиммунной реакцией, но и токсинами. Некоторые токсины избирательно поражают гиппокамп. Например, домоевая кислота — токсин, вырабатываемый водорослями. Или...

...или тяжёлые металлы. Но не селен. Селен не вызывает воспаления гиппокампа. А что вызывает?

Он начал расхаживать быстрее. Трость стучала по мраморному полу, как метроном, отсчитывающий ритм его мыслей.

Селен был в креме. Селен вызывал общие симптомы. Но воспаление гиппокампа — это что-то другое. Что-то, что она принимала отдельно. Что-то, что попало в её организм примерно в то же время, что и селен.

— Дэниел! — крикнул он.

Программист появился в дверях почти мгновенно.

— Проверьте все лекарства, которые принимала Эмили. Все добавки. Все процедуры. Всё, что попадало в её организм за последние шесть месяцев. Я ищу второе токсическое вещество.

— Какое именно?

— Пока не знаю. Что-то, что вызывает воспаление гиппокампа. Тяжёлые металлы? Растворители? Найдите всё, что могло контактировать с её организмом.

Дэниел кивнул и исчез.

Хаус остался один. Он стоял посреди кабинета, опираясь на трость, и смотрел в окно на город, который никогда не спал. Лос-Анджелес сиял огнями, как рождественская ёлка, и где-то там, в одной из его роскошных квартир, человек с седыми волосами и часами «Ролекс», возможно, уже знал, что его ищут.

Дверь открылась, и вошёл Эдвард Синклер. Он выглядел так, как всегда: дорогой костюм, идеальная стрижка, голливудская улыбка. Но Хаус заметил тени под глазами — такие же, как у него самого. Миллиардер не спал. Его дочь умирала, и деньги не могли её спасти.

— Вы хотели меня видеть, — произнёс Синклер, опускаясь в кожаное кресло для посетителей. — Надеюсь, у вас хорошие новости.

— У меня есть новости. Хорошие или плохие — решать вам. — Хаус опёрся на трость и посмотрел на Синклера сверху вниз. — Вашу дочь отравили селеном. Источник — крем для лица, произведённый компанией «Luminous Skin», которая принадлежит вам через цепочку дочерних структур.

Синклер побледнел.

— Это невозможно.

— Возможно. Более того, я знаю, кто это сделал. Алан Петерсон, консультант по химии. Бывший главный химик завода в Сан-Фернандо — того самого, который ваша компания закрыла после скандала о загрязнении. У него был доступ к формуле крема. И у него был мотив: ваша дочь расследовала загрязнение и собиралась опубликовать результаты.

Синклер молчал. Его лицо превратилось в маску — неподвижную, каменную, как у статуи с острова Пасхи.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он наконец.

— Понимаю. Это значит, что ваша компания — или, по крайней мере, один из её сотрудников — несёт ответственность за покушение на убийство.

— Моя компания... — Синклер потёр виски. — Я построил эту компанию с нуля. Тридцать лет. Тысячи сотрудников. И теперь один человек может разрушить всё?

— Один человек, который боялся, что ваша дочь раскроет правду о заводе, — Хаус развернулся и захромал к окну. — Вопрос в том, что вы будете делать с этой информацией. Вы можете замять дело. Уволить Петерсона тихо. Заплатить за молчание. Или вы можете передать его полиции и позволить правосудию работать.

— Если я передам его полиции, разразится скандал. Журналисты раскопают историю с заводом. Репутация компании будет уничтожена.

— А если вы его не передадите, ваша дочь может умереть, — Хаус повернулся к Синклеру. — Потому что есть кое-что ещё. Хелатная терапия не работает. Эмили не просыпается. Это значит, что в её организме есть ещё что-то — какой-то второй токсин, который я пока не идентифицировал. И Петерсон — единственный, кто может знать, что это за токсин.

Синклер долго смотрел на Хауса. В его глазах боролись страх, гнев и что-то ещё — возможно, любовь к дочери, которая оказалась сильнее любви к деньгам.

— Найдите его, — произнёс он наконец. — Найдите Петерсона. И заставьте его сказать, что он сделал с моей дочерью. Я даю вам полномочия. Делайте всё, что нужно.

— Всё, что нужно? — переспросил Хаус. — Это опасные слова, когда их слышит человек с моей репутацией.

— Я знаю, кому я их говорю.

Хаус кивнул и захромал к двери.

— Тогда я начну прямо сейчас. И ещё, Синклер. У вашей службы безопасности есть оружие?

— Разумеется.

— Отлично. Возможно, оно нам понадобится.

Ночью Хаус сидел в своём кабинете и смотрел на список, который составил Дэниел. Все вещества, которые попадали в организм Эмили Синклер за последние шесть месяцев. Витамины. Лекарства. Косметика. Еда. Вода из-под крана. Воздух в её квартире. Всё было проверено — и ничего не указывало на второй токсин.

— Я перепроверил каждый пункт, — устало произнёс Дэниел. — Никаких следов других тяжёлых металлов. Никаких растворителей. Никаких пестицидов. Только селен.

— Селен не вызывает воспаление гиппокампа, — повторил Хаус. — Должно быть что-то ещё.

Он закрыл глаза и попытался представить карту. Точки симптомов. Линии связей. Что-то, что он упускал. Что-то, что было прямо перед глазами.

Селен в креме. Воспаление гиппокампа. Почему? Что ещё могло вызвать воспаление?

Инфекция? Исключена. Аутоиммунная реакция? Исключена. Опухоль? Исключена.

Что, если это не второе вещество? Что, если это реакция на первое? Что, если селен вызвал не только прямое отравление, но и спровоцировал какую-то редкую иммунную реакцию?

Он открыл глаза и уставился в стену.

— Дэниел, — медленно произнёс он. — Вы проверяли её анализы на антитела к селену?

— К селену? Это нестандартный анализ. Его не делают в обычных лабораториях.

— Найдите лабораторию, которая делает. Я хочу знать, не выработала ли её иммунная система антитела к селену. Если да — это объяснит воспаление. Иммунная система атакует собственные клетки, связанные с селеном, и попутно разрушает мозг.

— Это звучит как научная фантастика.

— Это звучит как диагноз, который никто не искал, потому что никто не думал, что такое возможно, — Хаус поднялся и опёрся на трость. — Сделайте анализ. Сейчас. Срочно.

Дэниел кивнул и вышел. Хаус остался один в пустом кабинете. Он стоял у окна и смотрел на город, который никогда не спал. Где-то там, в одной из его многоэтажек, Алан Петерсон, возможно, уже паковал чемоданы. А где-то в палате интенсивной терапии Эмили Синклер боролась за жизнь, и только он один мог её спасти.

— Ты справишься, — раздался внутренний голос. — Ты всегда справляешься.

— Я знаю, — ответил Хаус. — Но иногда этого недостаточно.

Он взял трость и вышел в коридор. Работа ещё не была закончена.

Глава 13. Второй токсин

Хаус не спал уже семьдесят два часа.

Он лежал на диване в своём кабинете, закинув больную ногу на подлокотник и уставившись в потолок. Трость лежала на груди, и его пальцы машинально вращали её, как пропеллер, пока он перебирал в уме все возможные варианты. На кофейном столике перед ним громоздились пустые чашки из-под кофе, смятые распечатки анализов и коробочка с викодином, которую он так и не открыл.

Селен в крови снижается. Хелатная терапия работает. Но Эмили не просыпается. Воспаление гиппокампа сохраняется. Почему?

Что ещё могло попасть в её организм? Что я упускаю?

Он закрыл глаза и попытался визуализировать всю картину. Точки симптомов. Линии связей. Шесть месяцев болезни, десятки врачей, сотни анализов. Где-то в этом массиве данных прятался ответ — крошечная деталь, которую никто не заметил.

Думай. Думай, чёрт возьми. Ты — лучший диагност в мире. Если ты не найдёшь ответ, она умрёт.

В дверь постучали. Вошёл Дэниел с ноутбуком.

— Результаты анализа на антитела к селену, — он протянул Хаусу распечатку. — Отрицательно.

Хаус взял листок и пробежал его глазами. Отрицательно. Иммунная система Эмили не выработала антител к селену. Гипотеза об аутоиммунной реакции рассыпалась, как карточный домик.

— Ещё одна гипотеза в мусор, — произнёс он, отбрасывая листок. — Что у нас по Петерсону?

— Служба безопасности Синклера отследила его. Он пытался вылететь в Цюрих. Его задержали в аэропорту час назад. Сейчас он в участке, даёт показания.

— Он признался?

— Пока нет. Требует адвоката. Но при нём нашли ноутбук с перепиской, из которой следует, что он действительно изменил формулу крема. Добавил селен в концентрации, которая должна была вызвать симптомы, похожие на аутоиммунное заболевание.

— Должна была вызвать симптомы, — повторил Хаус и замер.

Трость в его руках перестала вращаться.

Петерсон добавил селен, чтобы вызвать симптомы, похожие на аутоиммунное заболевание. Симптомы — да. Но не воспаление гиппокампа. Селен не вызывает воспаление гиппокампа. Это подтверждено десятками исследований.

Значит, воспаление вызвано чем-то другим. Чем-то, что Петерсон не добавлял. Чем-то, что попало в организм Эмили независимо от него.

Он сел на диване и спустил ноги на пол. Движение отдалось болью в бедре — тупой, ноющей, привычной. Он уже почти не замечал её. Боль стала частью его самого, как дыхание или сердцебиение.

— Дэниел, — произнёс он медленно, — Петерсон признался, что добавил в крем только селен?

— Да. Он сказал, что не добавлял ничего другого. Он знал, что селен вызовет неврологические симптомы, похожие на энцефалит, и надеялся, что врачи спишут всё на аутоиммунное заболевание. Но он клянётся, что не добавлял ничего, что могло бы вызвать воспаление гиппокампа.

— Значит, воспаление вызвано чем-то другим, — Хаус встал и захромал к доске. — Чем-то, что Эмили принимала сама, не зная об опасности. Чем-то, что попало в её организм примерно в то же время, что и селен, но независимо от крема.

Он взял маркер и начал писать. Почерк был ужасен — Дэниел едва мог разобрать слова, — но Хаусу было всё равно. Он писал для себя, выстраивая цепочку рассуждений.

Параллельные треки: 1. Селен (из крема) — вызывает слабость, потерю веса, мышечные подёргивания, афазию, припадки. 2. ??? (неизвестный токсин) — вызывает воспаление гиппокампа.

Что ещё она принимала? Витамины — проверены, чисты. Лекарства — проверены, чисты. Еда — ничего необычного. Вода — чистая. Воздух — чистый.

— Дэниел, — он повернулся к программисту, — мне нужна информация о всех косметических процедурах, которые делала Эмили за последние шесть месяцев. Не только крем. Всё: шампуни, гели для душа, зубная паста, краска для волос. Если она красила волосы — какая краска? Если делала маникюр — какой лак?

— Вы думаете, второй токсин был в косметике?

— Я думаю, что если селен был в креме для лица, то второй токсин может быть в чём угодно. Ищите.

Дэниел открыл ноутбук и начал печатать. Через несколько минут он поднял глаза.

— Есть кое-что. За месяц до первого припадка Эмили начала использовать новую зубную пасту. Органическую, без фтора. Производитель — та же компания, «Luminous Skin».

— Зубная паста, — Хаус нахмурился. — Что в ней было?

— Согласно составу на упаковке: активированный уголь, кокосовое масло, экстракт алоэ, диоксид титана и... — Дэниел запнулся, вглядываясь в экран. — И экстракт гинкго билоба.

Хаус замер.

Гинкго билоба. Растительный экстракт. Используется для улучшения памяти и кровообращения. Обладает антикоагулянтными свойствами. Может взаимодействовать с другими веществами.

Но воспаление гиппокампа? Может ли гинкго вызывать воспаление гиппокампа?

Он начал расхаживать по кабинету. Трость стучала по мраморному полу, как метроном, отсчитывающий ритм его мыслей. Стук эхом отдавался от стен — размеренный, гипнотический, успокаивающий.

Гинкго билоба. В редких случаях — аллергические реакции. Ещё более редко — токсическое поражение печени. Но воспаление гиппокампа? Нет. Ни в одном исследовании такого не описано.

Но что, если это не сам гинкго? Что, если гинкго взаимодействует с селеном?

Он остановился и опёрся на трость обеими руками. Перед глазами всплыла статья, которую он читал много лет назад — кажется, в «Journal of Toxicology». Или в «Neurology». Или в каком-то другом журнале, который он просматривал между пациентами.

Селен в высоких дозах является прооксидантом. В норме он работает как антиоксидант, но при передозировке — наоборот, усиливает окислительный стресс. Гинкго билоба тоже влияет на окислительные процессы. Если они попали в организм одновременно — селен в токсической дозе и гинкго в высокой концентрации — они могли вызвать каскадную реакцию. Окислительный взрыв в клетках гиппокампа. Воспаление. Отёк. Некроз.

Это не просто отравление. Это химическая синергия — два вещества, каждое из которых по отдельности не вызывает такого эффекта, вместе становятся смертельным ядом.

— Дэниел, — произнёс он, и в его голосе звучало напряжение, какого программист не слышал с тех пор, как Хаус боролся с ломкой. — Проверьте, не было ли в зубной пасте ещё и селена? Может быть, микродозы? Следовые количества?

Дэниел застучал по клавиатуре.

— Я не могу найти точный состав. «Luminous Skin» не публикует полную информацию. Но я могу запросить анализ пасты в лаборатории.

— Сделайте это. И ещё — проверьте, не принимала ли Эмили гинкго билоба в таблетках. Многие веганы принимают его как добавку.

Стук клавиш.

— Да. В её аптечке нашли флакон с гинкго билоба. Она принимала его ежедневно в течение последних восьми месяцев. Для улучшения памяти — она говорила, что во время работы над диссертацией стала забывать важные даты.

Хаус закрыл глаза и медленно выдохнул. Картинка наконец сложилась. Все кусочки пазла встали на свои места с почти слышимым щелчком.

Эмили Синклер принимала гинкго билоба. Она пользовалась кремом с селеном. Каждое из этих веществ по отдельности не вызвало бы катастрофы — максимум лёгкое недомогание. Но вместе они создали токсический коктейль, который избирательно разрушал её гиппокамп.

Петерсон не знал о гинкго. Он просто добавил селен в крем, надеясь вызвать симптомы, похожие на энцефалит. Он не рассчитывал, что она принимает гинкго. Это была случайность. Роковая, смертельная случайность.

Он открыл глаза и посмотрел на доску. Его собственные каракули смотрели на него, как обвинительный акт.

— Мы нашли второй токсин, — произнёс он. — Вернее, не второй токсин, а катализатор. Гинкго билоба в сочетании с селеном вызвал окислительный взрыв в гиппокампе. Вот почему у неё воспаление. Вот почему она не просыпается.

— Это лечится? — спросил Дэниел.

— Да. Если мы правы. — Хаус взял маркер и написал на доске: «N-ацетилцистеин». — Мощный антиоксидант. Он может нейтрализовать окислительный стресс в клетках мозга. Если мы начнём лечение сейчас, у неё есть шанс.

Он бросил маркер на подставку и захромал к двери.

— Я в реанимацию. А вы — найдите мне все исследования по взаимодействию селена и гинкго. Мне нужно знать, с чем мы имеем дело. И ещё... — он остановился на пороге и обернулся, — ...найдите телефон Ричарда Блейка.

— Финансового директора «Sinclair Industries»? Зачем?

— Потому что Петерсон не мог действовать в одиночку. У него должен был быть сообщник внутри компании. Кто-то, кто покрывал его. Кто-то, кому была выгодна смерть Эмили.

Дэниел побледнел.

— Вы думаете, Блейк...

— Я думаю, что в корпорации с оборотом в миллиарды долларов никто не действует без прикрытия. И я думаю, что Блейк, как финансовый директор, знал о заводе в Сан-Фернандо. О загрязнении. О том, что публикация Эмили уничтожит репутацию компании. Найдите его. Поговорите с ним. И будьте осторожны.

Хаус вышел в коридор и захромал к лифту. Трость ритмично стучала по мраморному полу, и в этом стуке ему слышался голос Уилсона — уже не галлюцинация, не внутренний голос, а что-то более глубокое, что-то, что стало частью его самого.

Ты на верном пути. Не останавливайся.

Он и не собирался.

В палате интенсивной терапии было тихо. Мониторы попискивали, отсчитывая удары сердца Эмили Синклер. Аппарат ИВЛ мерно вздыхал, нагнетая воздух в лёгкие. Девушка лежала неподвижно, и только едва заметное подрагивание век говорило о том, что она всё ещё борется.

Хаус стоял у её кровати, опираясь на трость, и смотрел на мониторы. Показатели были стабильными — но стабильно плохими. Воспаление гиппокампа не спадало, несмотря на хелатную терапию. Мозг медленно умирал, клетка за клеткой, и каждый час промедления уменьшал шансы на восстановление.

Рядом стояла медсестра Чен — та самая, с которой он столкнулся в первый день. Она держала в руках шприц с N-ацетилцистеином.

— Вы уверены в диагнозе? — спросила она.

— Я никогда ни в чём не уверен. Но это лучшая гипотеза из всех, что у нас есть. И если я ошибусь, она умрёт в любом случае.

— Обнадёживающе.

— Я не специалист по обнадёживанию. Я специалист по правде. — Хаус кивнул на шприц. — Вводите.

Чен ввела препарат в капельницу. Жидкость медленно потекла по трубке, смешиваясь с физраствором, и исчезла в вене пациентки. Хаус смотрел на мониторы, ожидая реакции. Секунда. Другая. Третья.

Показатели не менялись.

— Сколько времени нужно, чтобы препарат подействовал? — спросила Чен.

— При внутривенном введении — от нескольких часов до суток. Если гипотеза верна, мы увидим снижение маркеров воспаления к утру.

— А если гипотеза неверна?

Хаус не ответил. Он просто стоял и смотрел на девушку, которая умирала из-за того, что кто-то испугался правды. Из-за того, что корпорация решила, что репутация важнее человеческой жизни. Из-за того, что два безобидных вещества — травяная добавка и крем для лица — соединились в её организме в смертельный яд.

— Я останусь здесь, — произнёс он наконец. — На случай, если что-то изменится.

— Вы не спали трое суток.

— Я спал меньше. Во время интернатуры я однажды не спал шесть дней. Правда, потом у меня были галлюцинации. Но сейчас у меня хотя бы нет галлюцинаций.

Чен покачала головой и вышла из палаты. Хаус остался один — если не считать пациентки, подключённой к аппаратам, и тихого голоса внутри его головы, который становился всё тише с каждым днём.

На рассвете мониторы показали изменения.

Хаус, дремавший в кресле у кровати, открыл глаза и увидел, что маркеры воспаления начали снижаться. Медленно, но верно. С-реактивный белок падал. Уровень интерлейкина-6 снижался. Гиппокамп — судя по повторной МРТ, которую сделали ночью, — начал уменьшаться в объёме. Отёк спадал.

— Работает, — прошептал он, глядя на экран. — Чёрт возьми, работает.

Он встал, опираясь на трость, и подошёл к кровати. Эмили всё ещё была без сознания, но её лицо — бледное, осунувшееся, измученное — казалось чуть более живым, чем вчера. Или ему просто хотелось в это верить.

Дверь палаты открылась, и вошёл Эдвард Синклер. Он выглядел так, словно постарел на десять лет за последние сутки. Дорогой костюм был измят, галстук съехал набок, а в глазах стояли слёзы.

— Мне сказали, что лечение работает, — произнёс он хриплым голосом.

— Похоже на то. Маркеры воспаления снижаются. Если тенденция сохранится, она может прийти в сознание через несколько дней.

Синклер подошёл к кровати дочери и взял её безжизненную руку в свою. Он стоял так долго, не говоря ни слова, и Хаус не прерывал молчания. Он знал, что такое смотреть на человека, которого любишь, и понимать, что ничем не можешь помочь. Он прожил с этим чувством последние недели.

— Вы нашли не только селен, но и второй токсин, — произнёс Синклер, не оборачиваясь. — Как вы догадались?

— Я не догадался. Я просто заметил, что селен не объясняет все симптомы. И начал искать. — Хаус опёрся на трость. — Ваша дочь принимала гинкго билоба для улучшения памяти. В сочетании с селеном он вызвал окислительный взрыв в гиппокампе. Это редчайший случай лекарственного взаимодействия. Я читал о таком лишь однажды, много лет назад, в статье о токсикологии растительных препаратов.

— И вы вспомнили об этой статье?

— У меня хорошая память. Особенно на то, что может убить человека.

Синклер наконец повернулся к нему. В его глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым.

— Вы спасли мою дочь, доктор Хаус. Я ваш должник.

— Вы дали мне работу, восстановили лицензию и обеспечили доступ к лучшему медицинскому оборудованию в Калифорнии. Мы в расчёте.

— Нет, — Синклер покачал головой. — Мы не в расчёте. Я знаю, что Петерсон действовал не один. И я знаю, что вы это знаете.

Хаус промолчал.

— Ричард Блейк, — продолжал Синклер. — Мой финансовый директор. Он был в совете директоров завода в Сан-Фернандо в девяностых. Он знал о загрязнении и скрыл это. А когда Эмили начала копать, он испугался, что правда выйдет наружу. Это он покрывал Петерсона.

— Вы знали об этом?

— Я подозревал. Но у меня не было доказательств. Теперь есть.

— И что вы будете делать?

Синклер выпрямился и посмотрел Хаусу прямо в глаза.

— То, что должен. Блейк и Петерсон предстанут перед судом. Завод будет расследован заново, и все пострадавшие получат компенсацию. Я не допущу, чтобы имя моей дочери было связано с преступлением, которое я мог предотвратить.

Хаус кивнул и захромал к двери. На пороге он остановился и, не оборачиваясь, бросил:

— Знаете, Синклер, я ошибался насчёт вас.

— В чём же?

— Я думал, что вы такой же, как все миллиардеры: готовы на всё ради денег. Но вы оказались готовы на всё ради дочери. Это редкое качество.

— Это не качество, доктор Хаус. Это любовь.

Хаус вышел в коридор и закрыл за собой дверь. В кармане завибрировал телефон. Он достал его и увидел сообщение от Дэниела:

«Блейк задержан. Даёт показания. В участке ждёт детектив Торрес. Хочет с вами поговорить».

Хаус убрал телефон в карман и захромал к лифту. День только начинался, а у него впереди был разговор с полицией, которая всё ещё считала его мёртвым.

Глава 14. Пробуждение

Эмили Синклер открыла глаза на пятый день после начала лечения.

Хаус стоял у окна в её палате, когда монитор над кроватью издал короткий звуковой сигнал — не тревожный, а скорее информационный, отмечающий изменение brainwave-активности. Он повернулся и увидел, что веки девушки дрогнули. Через секунду она открыла глаза — мутные, непонимающие, но живые.

— Доброе утро, — произнёс Хаус, не двигаясь с места. — Вы Эмили Синклер. Вам двадцать четыре года. Вы находитесь в Медицинском институте Синклера. Последние несколько недель вы были без сознания. У вас отравление селеном в сочетании с гинкго билоба, осложнённое воспалением гиппокампа. Сейчас вам вводят N-ацетилцистеин для нейтрализации окислительного стресса. Прогноз: благоприятный, если вы не будете задавать слишком много вопросов.

Эмили моргнула. Её губы шевельнулись, но с трахеостомической трубкой она не могла говорить. Вместо этого она подняла правую руку — слабо, неуверенно — и показала большой палец.

— Отлично, — Хаус кивнул медсестре, которая уже бежала к кровати. — Пациентка в сознании. Сообщите её отцу. И снимите трубку — она, кажется, хочет что-то сказать.

Через десять минут Эдвард Синклер уже сидел у кровати дочери, держа её за руку и что-то тихо говоря. Хаус не слушал. Он стоял в коридоре, опираясь на трость, и смотрел через стеклянную стену, как миллиардер плачет — впервые, вероятно, за много лет.

— Красивая картина, — раздался голос за спиной. — Врач спас пациента. Отец обнимает дочь. Прямо как в кино.

Хаус обернулся. Перед ним стояла детектив Елена Торрес — та самая женщина-полицейский, которая приходила в «Голливуд Стар» и следила за ним от самого отеля. Сегодня она была в штатском: тёмные брюки, белая блузка, кожаная куртка. На поясе — значок детектива.

— Детектив Торрес, — произнёс Хаус. — Решили проверить, не уморил ли я пациентку?

— Решила поговорить с вами. Без Синклера. Без адвокатов. Просто разговор.

— Я не разговариваю с полицией без адвоката. Это правило номер один для людей, которые инсценировали собственную смерть.

— Я не собираюсь вас арестовывать. По крайней мере, сегодня. — Торрес прислонилась к стене и скрестила руки на груди. — Я проверила ваш послужной список. Точнее, послужной список Грегори Хауса. Знаете, что я нашла?

— Дайте угадаю. Десятки спасённых пациентов, несколько скандалов, пара приводов и одна подделка документов, за которую меня так и не осудили.

— Я нашла письмо. От Формана. Эрик Форман, декан медицинского факультета Принстон-Плейнсборо. Он написал в полицию Нью-Джерси заявление о том, что не верит в вашу смерть.

Хаус замер. Форман. Конечно, Форман. Он всегда был самым подозрительным из всей команды.

— И что же написал декан Форман?

— Что вы не могли погибнуть в пожаре. Что вы слишком умны, чтобы умереть так глупо. И что он готов дать показания, если ваше тело не будет найдено. — Торрес достала из кармана сложенный листок и протянула Хаусу. — Копия. Можете прочитать.

Хаус взял листок и пробежал его глазами. Почерк был знакомым — Форман всегда писал так, будто его ручка вела войну с бумагой. Строчки прыгали, буквы наползали друг на друга, но содержание было предельно ясным: «Я, Эрик Форман, доктор медицины, декан медицинского факультета Принстон-Плейнсборо, заявляю, что не верю в смерть доктора Грегори Хауса. Я работал с ним много лет и знаю его способность манипулировать обстоятельствами. Если тело не будет идентифицировано, я настаиваю на продолжении расследования».

— Он всегда был занудой, — произнёс Хаус, возвращая письмо. — Даже когда бунтовал.

— Вы понимаете, что это значит? — спросила Торрес. — Форман знает, что вы живы. И он не единственный. Рано или поздно слухи дойдут до прессы. И тогда Синклер не сможет вас защитить.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю вам сделку. — Торрес шагнула ближе и понизила голос. — Вы помогли раскрыть преступление. Без вас мы бы никогда не вышли на Блейка и Петерсона. Я могу представить это как сотрудничество со следствием. Смягчающие обстоятельства. В обмен — вы даёте показания против Блейка и прекращаете скрываться.

— И что будет с моей лицензией?

— Это не в моей юрисдикции. Но Синклер, кажется, уже решил этот вопрос.

Хаус опёрся на трость обеими руками и задумался. Предложение Торрес было разумным — возможно, самым разумным из всего, что он слышал за последние недели. Сотрудничество со следствием означало легализацию. Легализация означала, что он перестанет быть призраком.

Но это также означало, что весь мир узнает: Грегори Хаус жив. И тогда начнётся то, чего он боялся больше всего: реакция старых коллег, друзей, врагов.

— Мне нужно подумать, — произнёс он наконец.

— Думайте. Но не слишком долго. — Торрес развернулась и пошла к выходу. — Я вернусь через неделю. И надеюсь услышать «да».

Когда она скрылась за дверью, Хаус выдохнул и прислонился к стене. Боль в бедре снова дала о себе знать — тупая, ноющая, напоминающая, что он всё ещё жив, всё ещё человек, всё ещё уязвим.

— Форман, — произнёс он в пустоту. — Кто бы мог подумать.

— Ты сам его научил, — ответил внутренний голос. — Не доверять никому и проверять всё.

— Я горжусь им.

— Я знаю.

Три дня спустя Хаус сидел в своём кабинете и просматривал новости на планшете. Заголовки кричали одно и то же:

«Скандал в Sinclair Industries: финансовый директор арестован за покушение на дочь владельца». «Завод в Сан-Фернандо: правда, которую скрывали двадцать лет». «Эмили Синклер пришла в сознание: врачи называют это чудом».

Ни в одной статье не упоминалось имя Грегори Хауса. Синклер сдержал слово: диагност оставался в тени. Но Хаус знал, что это ненадолго. Рано или поздно кто-нибудь проболтается — медсестра, лаборант, кто-то из пациентов теневой сети. И тогда начнётся лавина.

В дверь постучали. Вошёл Дэниел с подносом, на котором стояли две чашки кофе.

— Я подумал, вам нужно взбодриться.

— Вы читаете мои мысли. — Хаус взял чашку и сделал глоток. Кофе был горячим, горьким и именно таким, как он любил: без сахара, без молока, без надежды на лучшее. — Как там Алехандро?

— Его выписали вчера. Эндокардит вылечен полностью. Он просил передать вам это.

Дэниел положил на стол сложенный листок бумаги. Хаус развернул его. На листке корявым почерком было написано:

«Доктор. Я не знаю вашего настоящего имени, но я знаю, что вы спасли мне жизнь. Моя жена и дети благодарят вас. Если вам когда-нибудь понадобится помощь — позвоните. Алехандро».

Ниже был написан номер телефона.

Хаус посмотрел на записку и сунул её в карман.

— Я не коллекционирую благодарности.

— Конечно, — Дэниел улыбнулся. — Просто суёте их в карман.

— Это практично. Если понадобится шантажировать кого-то, у меня будет целая картотека благодарных пациентов.

Дэниел сел в кресло для посетителей и открыл ноутбук.

— Есть кое-что ещё. Я отследил упоминания вашего имени в интернете за последние сутки. Три случая. Все — на закрытых медицинских форумах. Кто-то из старых коллег интересуется, действительно ли Грегори Хаус жив.

— И что пишут?

— В основном скепсис. Но один пост... — Дэниел развернул ноутбук к Хаусу. — Прочитайте сами.

Хаус пробежал глазами текст на экране. Пост был написан пользователем с ником «ExNephrologist»:

«Слышал, что Хаус воскрес и работает в Лос-Анджелесе. Если это правда — пусть позвонит старому другу. Мы не виделись десять лет, и у меня есть несколько вопросов. Например: какого чёрта ты не сказал мне, что жив? — Тауб».

Хаус откинулся на спинку кресла и усмехнулся.

— Тауб. Конечно, Тауб. Он всегда был самым болтливым из моей команды.

— Вы будете ему звонить?

— Пока нет. — Хаус взял трость и начал вращать её в пальцах. — Но я знаю, что рано или поздно придётся.

— Может быть, это не так уж плохо? — осторожно спросил Дэниел. — В смысле, старые коллеги. Друзья. Люди, которые знали вас до всего этого.

— Люди, которые знали меня до, — Хаус перестал вращать трость и посмотрел в окно, — видели меня другим. Тем, кто ещё не сжёг свою жизнь дотла. Я не уверен, что хочу, чтобы они видели меня таким.

— Каким?

— Выжившим. Но не живым.

Дэниел хотел что-то ответить, но в этот момент дверь распахнулась, и в кабинет вошла медсестра Чен.

— Доктор Хаус, у нас новый пациент. Женщина, сорок два года. Поступила с острой болью в животе, лихорадкой и сыпью. Предварительный диагноз — острый аппендицит, но хирург сомневается. Говорит, что-то не сходится.

Хаус поднялся, опираясь на трость.

— Что именно не сходится?

— Лейкоциты в норме. И сыпь не похожа на хирургическую патологию.

— Интересно, — Хаус захромал к двери. — Дэниел, вы со мной. Будете записывать.

— Что записывать?

— Симптомы. Гипотезы. Ложные следы. Всё, что я скажу. Хочу, чтобы у нас была запись каждого кейса. Возможно, когда-нибудь кто-то напишет об этом книгу.

— И кто же будет читать книгу о враче-призраке, который ставит диагнозы в дешёвом отеле, а потом в шикарном медицинском центре?

— Люди, которым нравятся хорошие детективы, — Хаус усмехнулся и вышел в коридор. — А медицина — это лучший детектив из всех возможных.

В приёмном покое их уже ждали. Пациентка лежала на каталке, скорчившись от боли. Рядом стоял хирург — молодой мужчина с идеально уложенными волосами и выражением лица, которое Хаус классифицировал как «я слишком хорош для этой работы».

— Доктор Хаус, — произнёс хирург, и в его голосе прозвучало что-то среднее между уважением и раздражением. — Я доктор Райан Купер, хирург. Пациентка — Линда Моррисон, сорок два года. Поступила час назад.

— Симптомы? — Хаус подошёл к каталке и осмотрел женщину. Она была бледной, потной и явно страдала от боли.

— Острая боль в правой подвздошной области. Лихорадка 38 и 9. Тошнота, была рвота один раз. Плюс сыпь на туловище — появилась за несколько часов до поступления.

Хаус наклонился и осмотрел сыпь. Мелкие красные точки, не бледнеющие при надавливании. Петехии. Затем он перевёл взгляд на живот пациентки, потом на её лицо — и замер.

Боль в правой подвздошной области. Лихорадка. Петехиальная сыпь. Это похоже на аппендицит, но есть нюанс: при аппендиците не бывает петехий.

Что ещё вызывает острую боль в животе с лихорадкой и петехиями?

1. Менингококцемия — но нет менингеальных симптомов. 2. Васкулит — но нет суставного синдрома. 3. Тромботическая тромбоцитопеническая пурпура — но нет неврологических симптомов. 4. Сыпной тиф — но она не выезжала за границу. 5. Что-то ещё.

— Миссис Моррисон, — произнёс он, опираясь на трость, — вы не замужем, но носите кольцо. Вы работаете с детьми — я вижу наклейку с единорогом на рукаве вашей блузки. И вы недавно контактировали с кем-то, кто был болен. Расскажите мне об этом.

Женщина удивлённо посмотрела на него, потом на хирурга.

— Откуда вы знаете?

— О том, что вы не замужем? Кольцо на правой руке, не на левой. Разведены или вдова. О работе с детьми — наклейка с единорогом, такие выдают в школах и детских садах. О контакте с больным — вы сами выглядите так, будто подхватили инфекцию, а не съели что-то не то. Продолжайте.

— Я работаю в детском саду, — медленно произнесла Линда. — На прошлой неделе у нас была вспышка какой-то инфекции. Несколько детей заболели: температура, сыпь, боль в животе. Но у детей это прошло быстро. А у меня...

— А у вас не прошло, — закончил Хаус. Он повернулся к Дэниелу. — Запишите: дифференциальный диагноз. Первое: иерсиниоз — псевдотуберкулёз, вызываемый Yersinia pseudotuberculosis. Передаётся через заражённую пищу или воду, но может распространяться в детских коллективах. Симптомы: боль в правой подвздошной области (имитирует аппендицит), лихорадка, петехиальная сыпь, тошнота.

— Иерсиниоз? — хирург нахмурился. — Я никогда не видел иерсиниоза у взрослых.

— Теперь увидите. — Хаус развернулся к Дэниелу. — Мне нужен анализ кала на Yersinia, ПЦР. И серология на антитела. Начните антибиотики — доксициклин или ципрофлоксацин. Если я прав, через два дня она будет поправляться.

— А если не правы? — спросил хирург.

— Тогда будем искать дальше. Но я редко ошибаюсь. — Хаус сделал паузу и постучал тростью по полу. — Хотя нет, ошибаюсь я часто. Но в этот раз — нет.

Он развернулся и захромал к выходу. Дэниел шёл рядом, записывая что-то в ноутбуке.

— Вы действительно уверены в диагнозе? — тихо спросил он.

— На девяносто процентов.

— А оставшиеся десять?

— Оставшиеся десять процентов — это то, ради чего я до сих пор не уволился, — Хаус остановился и посмотрел на Дэниела. — Медицина — это не математика. Всегда есть шанс, что ты ошибся. Что пациент умрёт не от того, что ты лечишь, а от того, что ты пропустил. И единственное, что отличает хорошего врача от плохого, — это готовность признать ошибку и продолжать искать.

— Вы никогда не признаёте ошибок.

— Я признаю их внутри себя. Просто не всегда вслух.

Вечером Хаус сидел в своём кабинете и смотрел на телефон. На экране горел номер, который он не набирал уже несколько месяцев. Номер Эрика Формана.

Внутренний голос молчал. Уилсон — или то, что от него осталось, — не давал советов. Он просто присутствовал, как эхо, как тень, как напоминание о том, что Хаус больше не один, даже когда совсем один.

Хаус взял телефон и нажал кнопку вызова.

Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.

— Алло? — голос Формана звучал устало и настороженно. — Кто это?

— Привет, Эрик, — произнёс Хаус. — Я слышал, ты написал письмо в полицию. Очень трогательно. Я чуть не прослезился.

На том конце провода повисла тишина. Затем Форман выдохнул — долгий, тяжёлый выдох, в котором смешались облегчение, гнев и что-то ещё, чему Хаус не мог подобрать название.

— Хаус. Ты жив.

— Ты всегда был наблюдательным. Именно поэтому я сделал тебя деканом.

— Ты не делал меня деканом. Я сам стал деканом. После того, как ты сжёг свою жизнь и заставил всех поверить, что ты мёртв.

— Я не заставлял тебя верить. Ты сам поверил. Ну, почти.

Форман снова замолчал. Хаус слышал, как он ходит по комнате — шаги, знакомые по бесконечным ночам в Принстон-Плейнсборо, когда они вместе разгадывали диагнозы.

— Где ты? — спросил Форман наконец.

— Лос-Анджелес. Работаю в Медицинском институте Синклера. Глава отделения диагностической медицины. Всё как раньше, только пальмы вместо дубов и смог вместо дождя.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? Мы похоронили тебя. Устроили поминки. Чейз прилетел из Европы. Тауб напился и плакал.

— Тауб плакал? Я бы дорого заплатил, чтобы это увидеть.

— Это не смешно, Хаус.

— Я знаю. — Хаус опёрся на трость и посмотрел в окно, где закат над Лос-Анджелесом окрашивал небо в оттенки оранжевого и пурпурного. — Я не хотел причинять вам боль. Я просто не видел другого выхода.

— Другой выход был. Всегда есть другой выход. Ты просто выбрал самый драматичный.

— Это у меня в характере.

Форман вздохнул, и Хаус услышал в этом вздохе что-то похожее на прощение. Или, по крайней мере, на готовность простить.

— Я прилечу в Лос-Анджелес, — произнёс Форман. — На следующей неделе. У меня конференция в Сан-Диего, я возьму дополнительный день. Мы встретимся, и ты расскажешь мне всё. С начала и до конца.

— Это долгая история.

— Я никуда не спешу.

— Хорошо, — Хаус помолчал, затем добавил: — Форман? Спасибо. За письмо. За то, что не поверил.

— Я всегда знал, что ты слишком умён, чтобы умереть в пожаре, — ответил Форман. — Но я также знал, что ты достаточно глуп, чтобы попытаться. Рад, что ошибся насчёт второго.

Он повесил трубку. Хаус ещё несколько секунд смотрел на телефон, затем убрал его в карман.

— Один есть, — произнёс он в пустоту. — Осталось ещё несколько.

— Ты справишься, — ответил внутренний голос. — Ты всегда справляешься.

— Я знаю. Но иногда мне хочется, чтобы это было не так трудно.

— Если бы это было легко, это был бы не ты.

Хаус усмехнулся и захромал к двери. В коридоре его ждала медсестра Чен с новым планшетом и новым выражением лица — тем самым, которое означало, что у неё плохие новости.

— Доктор Хаус, пациентка Моррисон. Результаты анализов пришли.

— И?

— Вы были правы. Иерсиниоз. ПЦР положительный. Она уже на антибиотиках, температура снижается.

— Отлично. Тогда почему у вас такое лицо?

— Потому что в приёмном покое ждёт новый пациент. Мужчина, пятьдесят шесть лет. Жалобы на...

— Подождите, — Хаус поднял руку. — Дайте угадаю. Боль в груди? Одышка? Головокружение?

— Нет. Потеря памяти.

Хаус замер. Трость в его руке перестала двигаться.

— Потеря памяти, — повторил он. — Интересно.

— Он не помнит, кто он такой. Не помнит, где живёт. Не помнит даже собственного имени.

— А что он помнит?

— Ничего. Кроме одного слова. Он повторяет его снова и снова.

— Какое слово?

Чен посмотрела на планшет.

— «Хаус».

Хаус уставился на неё. Затем перевёл взгляд на коридор, ведущий в приёмный покой. Где-то там, за этими дверями, находился человек, который не помнил ничего, кроме его имени. Это не было совпадением. Совпадений не бывает.

— Идёмте, — произнёс он и захромал вперёд, стуча тростью по мраморному полу. — Кажется, у нас новый кейс.

Глава 15. Чужое имя

Человек, сидевший на кушетке в приёмном покое, выглядел так, будто его только что выбросило на берег после кораблекрушения. Потрёпанный костюм, когда-то дорогой, теперь покрытый пятнами и складками. Седые волосы всклокочены. На запястье — больничный браслет с надписью «Неизвестный, мужчина, около 55 лет». Взгляд — пустой, отсутствующий, направленный в стену.

Хаус остановился в дверях палаты, опираясь на трость, и несколько секунд изучал пациента.

Мужчина, около пятидесяти пяти — шестидесяти лет. Одежда дорогая, но грязная. Кольца на пальцах нет, но видна полоска загара — кольцо носил долго и, вероятно, снял недавно. Запонки — серебро с монограммой «J.W.». На туфлях — следы грязи, не характерной для Лос-Анджелеса. Красноватая почва. Невада? Аризона? Нью-Мексико?

Он захромал ближе и остановился перед пациентом.

— Вы меня знаете? — спросил Хаус.

Мужчина поднял глаза. В них не было ничего — ни узнавания, ни страха, ни надежды. Только пустота, заполненная одним-единственным словом.

— Хаус, — произнёс он. — Вы — Хаус.

— Это моё имя. А ваше?

Мужчина моргнул. Его губы зашевелились, но не издали ни звука. Он посмотрел на свои руки, на больничный браслет, на дверь палаты — и в его глазах мелькнула паника. Он не помнил. Не помнил ничего, кроме имени человека, которого, возможно, никогда не встречал.

— Я... не знаю, — прошептал он. — Я не знаю, кто я.

Хаус опёрся на трость обеими руками и опустился на стул рядом с кушеткой. Движение отдалось болью в бедре, но он проигнорировал её. Сейчас было не до боли. Сейчас была загадка.

— Расскажите, что вы помните, — произнёс он. — Любая мелочь. Запах. Цвет. Ощущение.

Мужчина закрыл глаза. Его лицо исказилось — он явно пытался вытащить из недр памяти хоть что-то, но безуспешно.

— Ничего, — прошептал он. — Только... темнота. И голос. Кто-то сказал: «Найди Хауса». И я пошёл.

— Откуда вы пошли?

— Не знаю. Я просто... шёл. Долго. День, может, два. Меня подобрала полиция на обочине шоссе. Я не мог сказать, кто я. Меня привезли сюда.

Хаус нахмурился. Полиция нашла его на шоссе. Один, без документов, без памяти. Одежда дорогая, но грязная. Запонки с монограммой.

— Что значит «J.W.»? — спросил он, указывая на запонки.

Мужчина посмотрел на свои манжеты и нахмурился. Он явно не замечал запонок раньше.

— Я... не знаю. Может быть, мои инициалы?

— Может быть. А может быть, и нет.

Хаус поднялся и захромал к двери. В коридоре его ждали медсестра Чен и Дэниел, который уже открыл ноутбук и приготовился записывать.

— Мне нужен полный неврологический осмотр, — распорядился Хаус. — МРТ головного мозга с контрастом. ЭЭГ для исключения эпилептической активности. Люмбальная пункция — проверить на инфекции и аутоиммунные маркеры. Анализ крови на токсины, тяжёлые металлы, алкоголь, наркотики. И проверьте запонки — мне нужна информация о ювелире, который их изготовил.

— Думаете, это ретроградная амнезия? — спросила Чен.

— Ретроградная амнезия — это симптом, а не диагноз, — Хаус опёрся на трость и посмотрел на закрытую дверь палаты. — Он не помнит ничего, кроме моего имени. Это может быть травма. Может быть инсульт. Может быть опухоль. Может быть отравление. Может быть... что угодно.

— Но почему он помнит именно вас? — спросил Дэниел. — Вы встречались раньше?

— Насколько я знаю — нет. Но отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия. — Хаус начал расхаживать по коридору, постукивая тростью. — Возможно, он мой бывший пациент. Или коллега. Или кто-то, кто читал обо мне в новостях. Или кто-то, кто следил за мной. Вариантов много.

— И что мы будем делать?

— Мы будем делать то, что делаем всегда: собирать факты и строить гипотезы. — Хаус остановился и указал тростью на Дэниела. — Вы — проверьте запонки и одежду. Найдите всё, что может указать на его личность. Вы, — трость переместилась на Чен, — организуйте анализы. Я хочу результаты МРТ через час.

— Через час? Это нереально.

— В этом медицинском центре всё реально. Особенно когда пациент — загадка, а лечащий врач — я.

Через два часа Хаус сидел в конференц-зале отделения диагностики и смотрел на экран, где были развёрнуты результаты МРТ. Рядом стояли Дэниел с ноутбуком и доктор Сара Чен, невролог, которую Хаус вызвал для консультации. Она была молода, амбициозна и, кажется, ещё не поняла, что работа с Хаусом — это не повышение, а испытание.

— МРТ чистое, — произнесла она, указывая на снимки. — Никаких признаков инсульта, опухоли, кровоизлияния. Гиппокамп — в норме, никаких признаков склероза или атрофии. Лимбическая система — без особенностей.

— Значит, не инсульт и не опухоль. Что с ЭЭГ?

— Тоже чисто. Никакой эпилептиформной активности. Никаких признаков энцефалопатии.

Хаус взял теннисный мячик со стола и начал играть с ним погрузившись в размышления. Этот ритм помогал думать, как метроном, задающий темп мыслям.

Не инсульт. Не опухоль. Не эпилепсия. Не энцефалопатия. Инфекции исключены — люмбальная пункция чистая. Токсины — в пределах нормы. Алкоголь — ноль. Наркотики — ноль.

Что остаётся?

1. Психогенная амнезия — диссоциативное расстройство, при котором пациент забывает свою личность в результате тяжёлой психологической травмы. 2. Транзиторная глобальная амнезия — временная потеря памяти, обычно у пожилых, проходит сама через несколько часов. Но у этого пациента длится уже несколько дней. 3. Симуляция — пациент притворяется, что не помнит, чтобы избежать... чего?

— Дэниел, — произнёс он, не переставая перекидывать мячик. — Что с запонками?

— Я нашёл ювелира. Это ручная работа, заказ из Лондона. Заказчик — Джеймс Уитфилд. Я проверил базу данных: доктор Джеймс Уитфилд, пятьдесят восемь лет, онколог. Практиковал в...

— ...в Нью-Джерси, — закончил Хаус и замер. Мячик застыл в его руке. — Принстон-Плейнсборо. Он работал в Принстон-Плейнсборо.

Дэниел уставился на него.

— Вы его знаете?

— Нет. Но я знаю, кто он. — Хаус бросил мячик на стол и поднялся, опираясь на трость. — Джеймс Уитфилд — онколог. Он работал в Принстон-Плейнсборо в то же время, что и Уилсон. Они были... не друзьями, но коллегами. Я видел его пару раз на конференциях.

— Значит, он знал вас?

— Он знал Уилсона. А через Уилсона — меня. — Хаус захромал к двери. — Но почему он помнит моё имя и не помнит своего? Почему он пришёл именно ко мне?

— Может быть, вы были последним, о ком он думал перед амнезией? — предположила Чен.

— Или, может быть, кто-то внушил ему моё имя, — Хаус остановился на пороге и обернулся. — Кто-то, кто хотел, чтобы он нашёл меня. Кто-то, кто знает нас обоих.

В палате Джеймс Уитфилд сидел на кровати и смотрел в окно. Когда Хаус вошёл, он повернул голову, и в его глазах мелькнуло узнавание — не памяти, но привычки.

— Хаус, — произнёс он. — Вы вернулись.

— Я всегда возвращаюсь. Это моя самая раздражающая привычка. — Хаус присел на стул рядом с кроватью. — Я знаю, кто вы. Вас зовут Джеймс Уитфилд. Вы онколог. Работали в Принстон-Плейнсборо до две тысячи пятнадцатого года, затем перевелись в частную практику. Вы были коллегой моего друга, Джеймса Уилсона.

Уитфилд смотрел на него непонимающе.

— Уилсон? Я не... я не помню.

— Я знаю. Но это ваше имя. — Хаус показал ему запонки. — Монограмма «J.W.» — Джеймс Уитфилд. Вы носите эти запонки уже много лет.

Уитфилд взял запонки в руки и долго смотрел на них, как будто надеясь, что серебряные буквы раскроют ему тайну его прошлого.

— Почему я ничего не помню?

— Это я и пытаюсь выяснить. — Хаус опёрся на трость. — Расскажите о последнем, что вы помните. Не о том, что было до амнезии — это вы не помните. Расскажите о том, что было после. Как вы шли. Где вы были. Любая деталь.

Уитфилд закрыл глаза и наморщил лоб.

— Я... я помню дорогу. Длинную, прямую. Пустыня. Солнце. Было жарко. Очень жарко.

— Вы шли по шоссе?

— Нет, не по шоссе. По просёлочной дороге. Гравий. Пыль. Пахло... пахло бензином. И чем-то сладким. Как цветы.

Хаус нахмурился. Просёлочная дорога, гравий, запах бензина и цветов. Это не было похоже на Лос-Анджелес. Это было похоже на...

— Вы были в пустыне? — спросил он. — В калифорнийской пустыне? Или в Неваде?

— Не знаю. Я просто шёл. Потом увидел машину. Полицейскую. Они остановились, спросили, кто я. Я не мог ответить. Меня привезли сюда.

Хаус встал и захромал к окну. За окном простирался Лос-Анджелес — бесконечная сетка улиц, пальмы, небоскрёбы. Где-то там, за пределами города, начиналась пустыня — та самая, по которой он сам ехал несколько недель назад. Та самая, где он встретил Марвина, Рэя, Лору.

Уитфилд был в пустыне. Он шёл по просёлочной дороге. Это не совпадение.

Что, если Уитфилд не случайно потерял память? Что, если ему помогли? Что, если его амнезия — не болезнь...

— Дэниел, — произнёс он, не оборачиваясь. — Проверьте, не было ли в новостях сообщений о пропавших врачах. Особенно онкологах. Особенно в районе пустыни Мохаве.

— Есть. Три дня назад в полицию поступило заявление о пропаже доктора Джеймса Уитфилда. Он уехал на конференцию в Лас-Вегас и не вернулся. Машину нашли на обочине шоссе I-15. Пустая. Без следов борьбы.

— Значит, он ехал в Лас-Вегас. Конференция. — Хаус начал расхаживать по палате, постукивая тростью. — Он парковался на обочине. Почему? Может быть, ему стало плохо? Может быть, он увидел что-то? Может быть, он встретил кого-то?

Трость стучала по линолеуму — размеренно, как часы. Хаус прошёл от двери до окна, от окна до кровати, от кровати обратно к двери. С каждым шагом в его голове выстраивалась цепочка событий в полную картину.

Уитфилд ехал в Вегас. Он остановился на обочине. Почему?

Если у него была амнезия, он не мог продолжать путь. Он забыл, куда едет. Он забыл, кто он. Он вышел из машины и пошёл пешком — куда глаза глядят.

Но почему он помнил моё имя?

Кто-то сказал ему: «Найди Хауса». Кто?

— Уитфилд, — он резко повернулся к пациенту. — Голос, который сказал вам «Найди Хауса». Вы помните, как он звучал? Мужской? Женский? Молодой? Старый?

Уитфилд задумался. Его лицо исказилось — он явно пытался вытащить из глубин памяти этот единственный обрывок.

— Мужской, — произнёс он наконец. — Тихий. Усталый. Как будто... как будто он сам умирал.

Хаус замер. Трость в его руке перестала двигаться.

Мужской голос. Тихий. Усталый. Как будто умирал.

Нет. Этого не может быть.

— Дэниел, — произнёс он медленно, — проверьте, был ли Уилсон знаком с Уитфилдом. Ближе, чем просто коллеги.

Стук клавиш.

— Да. Согласно архиву Принстон-Плейнсборо, Уитфилд и Уилсон вместе работали над исследованием в две тысячи тринадцатом. Они опубликовали совместную статью. И ещё... — Дэниел запнулся. — Уитфилд был одним из врачей, которые консультировали Уилсона, когда тот заболел.

Хаус закрыл глаза и опёрся на трость обеими руками. В висках стучало. Боль в его бедре начала отдавать с новой силой . Но сейчас всё это было неважно. Важно было только то, что Уитфилд был связан с Уилсоном. И кто то знал об этой связи и использовал это, чтобы отправить Уитфилда к Хаусу.

Но зачем? Что Уитфилд знает? Что он должен мне передать?

— Дэниел, — произнёс он, открывая глаза. — Мне нужен полный список всех пациентов Уитфилда за последние пять лет. И список всех его контактов. И список всех, кто мог желать ему зла.

— Это огромный объём информации.

— Тогда начинайте прямо сейчас.

Хаус развернулся и рванул захромав к двери. У самого выхода он остановился и бросил через плечо:

— Уитфилд, вы помните Уилсона? Джеймса Уилсона?

Пациент нахмурился. Его губы зашевелились, как будто он пытался произнести имя, которое было на кончике языка, но ускользало, как песок сквозь пальцы.

— Уилсон, — прошептал он. — Я... кажется, я знал его. Но я не помню.

— Постарайтесь вспомнить. Это может быть важно.

Хаус вышел в коридор и прислонился к стене. Сердце колотилось быстрее обычного. Уилсон. Снова Уилсон. Даже мёртвый, он продолжал появляться в его жизни — как тень, которую невозможно отбросить. Хаус на мгновение ушел свои мысли.

— Ты думаешь, это он? — спросил внутренний голос. — Думаешь, Уилсон говорил с Уитфилдом?

— Я не верю в призраков, — ответил Хаус вслух. — Но я верю в людей, которые используют чужие имена для своих целей.

— Кто мог это сделать?

— Не знаю. Но я узнаю. Даже если мне придётся раскопать всё прошлое Уитфилда, Уилсона и моё собственное.

Он оттолкнулся от стены и захромал к лифту. Работа только начиналась.

Вечером Хаус лежал на диване в своём кабинете, закинув больную ногу на подлокотник и уставившись в потолок. Трость лежала на груди, и пальцы рассеянно вращали её — медленно, как вентилятор на низкой скорости.

Дэниел прислал отчёт. Уитфилд был уважаемым онкологом. Никаких врагов, никаких скандалов, никаких долгов. Единственная странность — его последняя поездка в Лас-Вегас. Он поехал на конференцию, но не зарегистрировался. Он забронировал номер в отеле, но не заехал. Он просто исчез по дороге и появился три дня спустя на обочине шоссе, без памяти, с одним-единственным словом на устах.

«Хаус».

— Ты думаешь, это связано со мной? — спросил Хаус внутренний голос.

— Всё, что происходит в этом городе, связано со мной, — ответил он сам себе. — Даже то, что не связано.

Он сел на диване и потянулся к телефону. На экране горело новое сообщение от Формана:

«Я в Лос-Анджелесе. Завтра в 10:00. Медицинский центр Синклера. Не опаздывай».

Хаус усмехнулся и отложил телефон. Завтрашний день обещал быть интересным. Форман, Уитфилд, новый кейс, который только начинал разворачиваться. А где-то на горизонте маячили новые пациенты, новые загадки, новые диагнозы.

Он взял трость и поднялся. Пора было сделать обход.

В палате Уитфилда горел тусклый ночник. Пациент не спал — он сидел на кровати и смотрел в темноту за окном.

— Я вспомнил кое-что, — произнёс он, когда Хаус вошёл. — Не имя. Не лицо. Запах.

— Запах? — Хаус подошёл ближе.

— Да. Тот самый запах, который я чувствовал на дороге. Сладкий. Как цветы. И ещё... что-то медицинское. Антисептик. Как в больнице.

Хаус замер. Антисептик. Запах больницы. Это означало, что Уитфилд был не просто в пустыне. Он был где-то, где есть медицинское оборудование. Лаборатория? Подпольная клиника? Или...

— Вы помните что-то ещё? — спросил он.

— Нет. Только запах. И голос, который сказал: «Найди Хауса».

— Этот голос... он говорил что-то ещё?

Уитфилд закрыл глаза. Прошла секунда, другая, третья. Затем он открыл глаза и посмотрел на Хауса с выражением, которое тот не мог расшифровать.

— Да. Он сказал: «Скажи ему, что я жду». Я не знаю, что это значит. Но я помню это.

Хаус опёрся на трость и долго смотрел в темноту за окном. Скажи ему, что я жду. Кто мог передать такое сообщение? И через кого?

— Я найду ответ, — произнёс он наконец. — Даже если мне придётся перевернуть весь этот город.

Он развернулся и вышел в коридор. Сзади, из палаты, донёсся тихий голос Уитфилда:

— Я знаю. Именно поэтому я вас и нашёл.

Глава 16. Форман

Эрик Форман переступил порог медицинского центра ровно в десять утра. Хаус знал об этом заранее — он уже несколько минут наблюдал за бывшим коллегой сквозь панорамное стекло своего кабинета. Форман шел по коридору двенадцатого этажа той самой выверенной, размашистой и чуть высокомерной походкой, которую Хаус тысячекратно видел в Принстон-Плейнсборо. Он заметно похудел. На висках серебрилась седина, которой не было пять лет назад, а тонкая серебряная оправа очков придавала ему вид строгого университетского профессора. Кем он, по сути, теперь и являлся.

Хаус толкнул дверь и тяжело оперся на трость.

— Декан Форман, — поприветствовал он. — Добро пожаловать в Город Ангелов. Уж прости, нимба над твоей головой не наблюдаю.

Форман замер в нескольких шагах. Его лицо оставалось непроницаемым — безупречная маска, которую он в совершенстве научился носить за годы работы под началом Хауса. Но глаза выдавали всё: в них билась сдерживаемая колоссальным усилием воли буря.

— Хаус, — глухо произнес он. — Выглядишь как дерьмо.

— Ты всегда мастерски делал комплименты. Заходи.

Он провел Формана в кабинет и указал концом трости на кожаное кресло для посетителей. Форман опустился в него, но остался напряженным, словно человек, ежесекундно ожидающий удара.

— Кофе? — спросил Хаус.

— Нет.

— Виски?

— Сейчас десять утра.

— Значит, кофе.

Хаус наполнил две чашки из стоящей в углу кофемашины и протянул одну гостю. Форман взял ее, но пить не стал — просто стиснул фарфор пальцами, будто эта хрупкая преграда могла защитить его от неизбежного разговора.

— Ты написал письмо в полицию, — начал Хаус, тяжело опускаясь в свое кресло. — Очень драматичное. «Я не верю в смерть доктора Хауса». Звучит как название бульварного романа.

— Я не верил.

— Почему?

Форман со стуком поставил чашку на стол и посмотрел Хаусу прямо в глаза. В его взгляде больше не осталось сдержанности — только концентрированный, копившийся долгими месяцами гнев.

— Потому что я тебя знаю. Ты не умираешь. Ты манипулируешь, лжешь, подставляешь людей, но ты не умираешь. Когда я услышал о пожаре, я сразу сказал себе: «Хаус что-то задумал». И оказался прав.

— Ты всегда был моим лучшим учеником.

— Я не твой ученик! — ладонь Формана с силой опустилась на столешницу. — Я декан медицинского факультета. У меня своя жизнь, своя карьера, своя репутация. А ты... ты просто исчез. Заставил всех поверить, что от тебя остался лишь пепел. Ты хоть на секунду задумывался, через что мы прошли?

Хаус взял со стола потертый теннисный мячик и медленно перекинул его из руки в руку.

— Просвети меня.

— Чейз прилетел из Европы. Он стоял над твоей пустой могилой и говорил, что ты был величайшим диагностом из всех, кого он знал. Тауб... — Форман запнулся, и его голос дрогнул. — Тауб плакал. Я никогда в жизни не видел, чтобы он плакал. Он стоял там и твердил, что должен был остаться, должен был спасти тебя, должен был хоть что-то сделать.

Мячик замер в руке Хауса. Он смотрел на Формана и физически ощущал, как внутри стягивается тугой, болезненный узел — то самое разрушительное чувство, которое он годами топил в сарказме и викодине. Чувство вины.

— Я не хотел причинять вам боль, — произнес он необычно тихо. — Я просто... не видел иного выхода.

— Выход был всегда. Ты мог попросить о помощи. Ты мог позвонить. Ты мог подать хоть какой-то знак, что жив.

— Кому? Кому мне было звонить? Уилсон умирал. Кадди... — Хаус сглотнул подступивший ком. — Кадди ушла. Вы все разлетелись по своим жизням. У меня никого не осталось.

Форман молчал. Накал его гнева постепенно спадал, оставляя место чему-то гораздо более глубокому — тяжелому, горькому пониманию. Он слишком долго изучал Хауса, чтобы не разглядеть сейчас того, что скрывалось за его словами. Боль. Огромную, выжигающую изнутри боль, которой Хаус никогда не позволял вырваться наружу.

— Уилсон, — произнес Форман, тщательно подбирая слова. — Как он умер?

— Тихо, — Хаус перехватил трость и начал рассеянно прокручивать ее в пальцах. — Мы уехали из больницы. Он наотрез отказался умирать на больничной койке. Нашли старый гараж, обустроили там что-то вроде... спальни. Он продержался еще несколько недель. Я был с ним до самой последней минуты.

— А потом ты сжег гараж.

— Да.

— Вместе с ним?

Хаус медленно кивнул.

Форман закрыл глаза и с силой потер виски. Когда он снова посмотрел на Хауса, в его глазах стояли слезы.

— Ты хоронил лучшего друга, — глухо произнес он. — Я это понимаю. Но ты не имел никакого права хоронить себя вместе с ним.

— Я знаю. Теперь — знаю.

Они долго сидели в давящей тишине, которая казалась тяжелее и громче любого крика. Хаус смотрел сквозь стекло на раскинувшийся внизу мегаполис, ставший его новым убежищем. Форман смотрел на Хауса, но видел перед собой не того неуязвимого гения, который когда-то нанял его на работу, а надломленного, уставшего человека, пытающегося собрать себя из осколков.

— Ты изменился, — наконец нарушил молчание Форман.

— Я постарел.

— Нет, дело не в возрасте. Ты... — он поискал нужное слово. — Ты стал тише. Раньше ты заполнял собой любое пространство, стоило тебе в него войти. А теперь ты словно сжался.

— Это называется «глубокая клиническая депрессия». Или «посттравматическое стрессовое расстройство». Или «хроническая викодиновая абстиненция». Выбирай любой диагноз, не ошибешься.

— Ты всё еще сидишь на таблетках?

Хаус на мгновение замер, прежде чем ответить.

— Я пытаюсь соскочить. Пока счет не в мою пользу.

— Тебе нужна профессиональная помощь.

— У меня полно помощи. Дэниел — мой администратор, бывший хакер, которого я вытащил с того света после тяжелого отравления ртутью. Медсестра Чен — она меня искренне ненавидит, но блестяще выполняет свою работу. Эмили Синклер — пациентка, которую я вырвал из лап смерти. Ее отец — местный миллиардер, благодаря которому мне вернули лицензию. Это не медицинская команда, Форман. Это бродячий цирк.

— Но это больше, чем то, что у тебя оставалось в Принстоне.

— В Принстоне у меня был ты. И Чейз. И Тауб. И Тринадцатая. И... — он оборвал фразу на полуслове.

— И Уилсон, — закончил за него Форман.

Хаус лишь коротко кивнул и снова отвернулся к окну. Внутренний голос, его вечный циничный спутник, помалкивал. Уилсон — или то, что от него осталось в подсознании Хауса, — в этот разговор не вмешивался. Возможно, галлюцинация понимала, что этот путь Хаус должен пройти самостоятельно.

— Я хочу посмотреть на твою новую команду, — твердо произнес Форман. — И я хочу увидеть пациента, о котором ты упоминал. Уитфилда.

— С какой стати?

— С такой, что я знал его. Шапочно, но знал. И если кто-то использовал этого человека как почтового голубя, чтобы передать тебе послание, я намерен выяснить, кто именно.

Хаус оперся на трость и грузно поднялся с кресла.

— Тогда пошли. Устрою тебе экскурсию по моему новому королевству.

В палате Уитфилда царил полумрак. Пациент неподвижно сидел в кресле у окна, устремив взгляд на линию горизонта. За последние дни наметилась положительная динамика: землистая бледность сменилась более здоровым оттенком, а во взгляде появилась проблески осознанности. Однако амнезия не отступала. Он всё так же был чистым листом — ни имени, ни прошлого, ни малейшего понимания того, как он оказался брошенным в пустыне.

Когда Хаус и Форман вошли, Уитфилд медленно повернул голову. Его скользящий взгляд внезапно зацепился за Формана, сфокусировался, и в глазах мелькнула искра, которой Хаус еще не видел. Узнавание.

— Вы, — хрипло произнес Уитфилд. — Я вас знаю.

Форман сделал шаг вперед и сел на стул напротив пациента.

— Да, знаете. Я доктор Эрик Форман. Мы пересекались в клинике Принстон-Плейнсборо. Вы были ведущим онкологом, а я — неврологом. Мы проводили несколько совместных консультаций.

— Форман, — Уитфилд произнес фамилию медленно, словно пробуя ее на вкус. — Да... Кажется, я вспоминаю. Вы входили в команду Хауса.

— Совершенно верно.

— А Хаус... — Уитфилд перевел тяжелый взгляд на опирающегося на трость диагноста. — Я помню Хауса. И Уилсона. Я точно помню Уилсона.

Хаус внутренне подобрался. Это был колоссальный прорыв — мозг Уитфилда начал выхватывать из темноты конкретные имена.

— Что именно вы помните о Джеймсе Уилсоне? — резко спросил он.

— Он был... слишком добрым. Непозволительно добрым для онколога. — Уитфилд мучительно нахмурился, массируя лоб. — Мы работали вместе. Вели масштабное исследование. Что-то напрямую связанное с... тимусной карциномой.

Хаус и Форман обменялись быстрыми, напряженными взглядами. Тимусная карцинома. Тот самый агрессивный рак, который убил Уилсона.

— О каком конкретно исследовании речь? — нажал Форман.

— Не могу вспомнить. Помню только всепоглощающее чувство важности. Это было критически важно. И еще... кто-то очень влиятельный категорически не хотел, чтобы мы публиковали результаты.

Хаус перенес вес на трость, чувствуя, как в голове с щелчком встают на места разрозненные детали пазла. Уитфилд и Уилсон вели совместный проект. Уитфилд консультировал Уилсона, когда тому поставили диагноз. Затем Уитфилду стирают память и сбрасывают его Хаусу с четким посланием: «Скажи ему, что я жду».

Это перестало быть цепочкой роковых совпадений. Это был идеально спланированный маршрут, ведущий в самое сердце корпоративного ада.

— Дэниел! — рявкнул Хаус, резко разворачиваясь к двери, где маячил хакер с планшетом в руках. — Поднимите абсолютно всё, что касается совместной работы Уитфилда и Уилсона. Тимусная карцинома. Научные публикации, заявки на гранты, источники финансирования. Достаньте каждую строчку кода.

— Уже в процессе, босс, — пальцы Дэниела запорхали по экрану.

— Форман, — Хаус вперился взглядом в старого коллегу, — ты был в курсе этого проекта?

— Только в общих чертах. Уилсон как-то вскользь упоминал о совместных разработках с Уитфилдом. Но это было задолго до твоего... инсценированного финала. Я никогда не лез в детали его онкологических изысканий.

— Значит, самое время залезть. Если кто-то намеренно саботировал их протоколы лечения — или, что еще хуже, пытался их присвоить, — это единственный логичный ответ на вопрос, зачем Уитфилду выжгли память.

В полутемном конференц-зале Дэниел вывел на огромную плазменную панель отфильтрованные результаты поиска. Статья, датированная 2013 годом, опубликованная в престижном «Journal of Oncology». Авторы: доктор Джеймс Уилсон, доктор Джеймс Уитфилд. Заголовок гласил: «Иммунотерапия тимусной карциномы: новые подходы к таргетной терапии».

— Иммунотерапия, — сухо констатировал Хаус, вчитываясь в абстракт статьи.

— Это было абсолютно прорывное исследование, — пояснил Дэниел, прокручивая текст. — Они изучали механизмы перепрограммирования макрофагов опухолевого микроокружения и эпигенетический сайленсинг. Грубо говоря, выяснили, что специфический пул модифицированных антител способен избирательно атаковать мутировавшие клетки тимусной карциномы, полностью игнорируя здоровые ткани. Если бы они вышли на финальную стадию клинических испытаний, это перевернуло бы всю мировую онкологию.

— Но они не вышли, — оборвал Форман. — Уилсон заболел и физически не мог продолжать.

— А что Уитфилд? — Хаус подался вперед, опираясь руками о стол.

Дэниел нахмурился, выводя на экран новые графики.

— Уитфилд продолжил работу. Он выбил колоссальный грант от фармацевтического гиганта «МедиФарм» и вел проект вплоть до своего исчезновения. Но вот в чем загвоздка: после 2013 года — ни единой публикации. Полный информационный вакуум.

— «МедиФарм», — Хаус выпрямился, и его глаза опасно сузились. — Это же корпорация, которая держит монополию на...

— ...на производство традиционных химиотерапевтических препаратов, — мрачно закончил Форман. — Если бы таргетная иммунотерапия Уилсона и Уитфилда вышла на рынок и доказала свою эффективность, эти парни потеряли бы миллиарды долларов в первый же квартал.

В конференц-зале повисла тяжелая, осязаемая тишина. Хаус неотрывно смотрел на экран. С цифровой фотографии на него смотрел Джеймс Уилсон — еще молодой, полный академических амбиций и надежд, даже не подозревающий, что дело всей его жизни станет его же смертным приговором. Рядом — профиль Уитфилда, человека, чье сознание стерли в порошок, оставив лишь спасательный круг в виде имени: «Хаус».

— Это больше не просто интересная медицинская загадка, — голос Хауса стал пугающе спокойным. — Это преднамеренное убийство.

— Что ты несешь? — Форман непонимающе замотал головой.

— Я говорю, что кто-то принял решение закрыть этот проект навсегда. Уитфилду стерли личность. А возможно, тот же самый человек... — он запнулся, но тут же взял себя в руки.

— ...убил Уилсона? Хаус, ты себя слышишь?

— Уилсон умер от агрессивной формы рака. Это неоспоримый медицинский факт. Но что, если манифестация болезни не была слепой случайностью? Что, если кто-то искусственно запустил или ускорил онкогенез?

Форман скептически скрестил руки на груди.

— Ты строишь теории заговора на пустом месте.

— Я строю теории на фактах, которые отказываются укладываться в рамки статистики! — Хаус оттолкнулся от стола и начал нервно расхаживать по залу, отбивая тростью рваный ритм. — Уилсон и Уитфилд стоят на пороге открытия. Это открытие грозит обрушить акции фармацевтического монополиста. Внезапно Уилсон сгорает от рака — того самого, мать его, рака, от которого они искали лекарство! Уитфилду стирают память химией и выбрасывают в Мохаве с запиской, адресованной мне. И вся эта комбинация разыгрывается в течение нескольких месяцев после моих «официальных похорон». Слишком много переменных для простого совпадения, Эрик.

— Для обвинений такого уровня у нас нет ни единого доказательства, — осторожно вставил Дэниел.

— Доказательства мы добудем. — Хаус остановился. — Мне нужны все закрытые финансовые отчеты «МедиФарм». Протоколы всех их клинических испытаний за последние десять лет. И полный список лиц, имевших доступ к лабораторным журналам Уилсона.

— На взлом такого уровня уйдут недели, босс.

— У нас есть время. Уитфилд в надежном месте. Корпоративные ищейки пока не знают, что он у нас.

Форман смотрел на бывшего босса долгим, пронзительным взглядом. Скепсис в его глазах медленно уступал место тревожному осознанию.

— Ты действительно в это веришь? В то, что Уилсона могли убить?

— Я ничего не знаю наверняка, — Хаус встретил его взгляд, не моргнув. — Но я знаю другое: если существует хотя бы один ничтожный шанс из ста, что это правда, я выверну эту компанию наизнанку.

— Даже если в процессе ты уничтожишь всё, что с таким трудом построил здесь?

— Я построил эту клинику, чтобы возвращать людей с того света. Если ради собственной безопасности я откажусь от правды — я перестану быть врачом.

Форман решительно кивнул и поднялся на ноги.

— Я в деле. Каков план?

Хаус подошел к маркерной доске, сорвал колпачок с красного фломастера.

— Фаза первая: сбор информации. Фаза вторая: поиск архитектора этой схемы. Фаза третья: счет за услуги.

— И какими ресурсами ты собираешься топить фармацевтическую империю?

Хаус размашисто вывел на доске одно слово: СИНКЛЕР.

— У меня есть благодарный миллиардер с безлимитным ресурсом. И у меня есть пациент-амнезиак, который не помнит ничего, кроме моей фамилии. Для начала этого более чем достаточно.

Он бросил маркер и, тяжело опираясь на трость, направился к выходу.

— Начинаем разработку «МедиФарм». Дэниел, рой землю, но достань мне цифры. Форман, выходи на связь с Чейзом и Таубом. Сообщи им, что слухи о моей смерти были сильно преувеличены. Заодно узнай, не всплывало ли в их кругах название этого исследования.

— А чем займешься ты? — окликнул его Форман.

— А я, — Хаус обернулся, стоя в дверях, — позвоню человеку, который гарантированно знает больше, чем говорит вслух.

— Ты об Уитфилде?

— Нет. О том, кто оплатил ему билет в мою клинику.

Вечером в кабинете было темно, свет исходил лишь от настольной лампы и экрана смартфона. Хаус сидел в кресле, гипнотизируя взглядом номер, который не набирал уже вечность. Номер, который он помнил наизусть, даже вычистив его из всех баз и телефонных книг.

Номер доктора Лизы Кадди.

Внутренний голос по-прежнему хранил гробовое молчание. Уилсон исчез, предоставив Хаусу самому разбираться с призраками их общего прошлого. Хаус сделал глубокий вдох и нажал кнопку вызова.

Гудок. Второй. Третий. Четвертый. Пятый.

— Алло? — голос Кадди раздался в динамике так резко, будто она стояла прямо за спиной. Тот же уверенный, деловой тон, лишь с едва уловимой ноткой накопленной усталости. — Кто говорит?

— Здравствуй, Лиза, — тихо произнес Хаус. — Это Грегори. Я жив.

На том конце провода образовалась звенящая пустота. Затем раздался звонкий удар — упал и разбился стеклянный стакан. И снова мертвая тишина.

— Хаус?.. — голос Кадди дрогнул, потеряв всю свою броню. — Это... это правда ты?

— Я. Понимаю, что звонок слегка выбивается из твоего графика, но мне критически нужна твоя помощь.

Кадди молчала так долго, что Хаус начал считать ее прерывистые, тяжелые вдохи, похожие на дыхание человека, только что вынырнувшего из-под воды. Когда она наконец заговорила, в ее интонациях смешались ярость, колоссальное облегчение и что-то еще, что не поддавалось логическому анализу.

— Ты жив. Ты, мать твою, всё это время был жив... Где тебя носило?! Почему ты не позвонил?! Ты хоть отдаешь себе отчет, что...

— Отдаю. Я прекрасно всё осознаю, и я всё тебе объясню. Но прямо сейчас вопрос жизни и смерти — мне нужна информация.

— Какая еще информация?!

— Всё, что тебе известно о финансировании совместного проекта Уилсона и Уитфилда. И о том, кому они могли перейти дорогу.

Кадди снова замолчала. А затем тяжело, протяжно выдохнула — так вздыхают люди, которых наконец-то прижали к стенке секретом, который они несли годами.

— Я знала, что ты не сгорел, — произнесла она уже спокойнее. — Я всегда это знала. Сгореть заживо в заброшенном здании... для тебя это было бы слишком банально.

— Значит, ты тоже писала трогательные письма в полицию?

— Нет. Я просто сидела и ждала, когда ты сам соизволишь появиться. — Она выдержала паузу. — Да. Я знаю об исследовании. И о «МедиФарм» тоже. Но такие вещи по незащищенной линии не обсуждают.

— В таком случае бронируй билет до Лос-Анджелеса. У меня теперь кабинет с панорамным видом и отвратительный кофе, который ты всегда так ненавидела.

— Я подумаю. Но сначала ты ответишь мне на один вопрос.

— Спрашивай.

— Уилсон. То, что с ним случилось... это действительно было неизбежно?

Хаус прикрыл глаза. Трость в его руках стала казаться свинцовой. Перед внутренним взором мгновенно вспыхнула фотографическая картина: холодный гараж, шум дождя по крыше, Уилсон, умирающий на автомобильных сиденьях с выражением лица, которое Хаус до сих пор так и не смог расшифровать.

— Я не знаю, Лиза, — ответил он. — Но я собираюсь это выяснить.

— Завтра буду, — отрезала Кадди и сбросила вызов.

Хаус отложил телефон на стол и повернулся к окну. Закат над Лос-Анджелесом полыхал, заливая городские башни багровым светом. Где-то там, в этих бетонных джунглях, скрывались ответы на вопросы, которые он до смерти боялся задавать. И там же находились люди, которые не задумываясь убьют снова, лишь бы удержать свои секреты в темноте.

— Ты готов к войне? — спросил его собственный, циничный внутренний голос.

— Я никогда и ни к чему не бываю готов, — прошептал Хаус. — Но меня это еще ни разу не останавливало.

Он крепче перехватил трость, поднялся и вышел в коридор. Работа только начиналась.

Глава 17. Тени прошлого

Три дня спустя после звонка Кадди Хаус стоял перед маркерной доской в своём новом кабинете и неотрывно смотрел на схему, занимавшую уже три стеклянные панели. Разноцветные маркеры, путаница стрелок, имена, даты, обрывки телефонных номеров — всё это смахивало на бред одержимого параноика. Но для Хауса это был единственный способ удержать в голове расползающиеся нити расследования.

— Итак, что мы имеем? — произнёс он, не оборачиваясь к Форману, Дэниелу и медсестре Чен. Троица сидела за столом с таким видом, будто их вызвали на ковёр к директору школы.

— Мы имеем гору разрозненных фактов, которые наотрез отказываются складываться в осмысленную картину, — мрачно отозвался Форман.

— Это потому, что мы ещё не нашли связующее звено. — Хаус взял маркер и отрывисто постучал им по стеклу. — Давайте пройдёмся по порядку. Пункт первый: Джеймс Уитфилд, онколог, коллега Уилсона, найден на обочине шоссе с тотальной ретроградной амнезией. Помнит только моё имя и фразу «Скажи ему, что я жду».

— Пункт второй, — подхватил Дэниел, не отрывая взгляда от экрана ноутбука. — В две тысячи тринадцатом году Уитфилд и Уилсон работали над совместным исследованием по иммунотерапии тимусной карциномы. Исследование было прорывным — оно напрямую угрожало сверхприбылям крупных фармацевтических корпораций.

— Пункт третий, — Хаус начал вышагивать вдоль доски. — После смерти Уилсона Уитфилд продолжил работу. Он получил грант от компании «МедиФарм» — той самой, чьи препараты превратились бы в бесполезный мусор, увенчайся их с Уилсоном проект успехом.

— Пункт четвёртый. — Форман подался вперёд, сцепив пальцы. — За два дня до исчезновения Уитфилд отправил письмо неизвестному адресату. Дэниел восстановил удалённые файлы с его жёсткого диска. В черновике была всего одна фраза: «Я знаю правду. Я больше не могу молчать».

Хаус перестал постукивать маркером и медленно повернулся к команде.

— «Я знаю правду», — эхом повторил он. — Какую правду? О чём?

— Возможно, о том, что «МедиФарм» саботировала исследование, — предположил Дэниел. — Или о том, что они как-то причастны к смерти Уилсона.

Форман скептически покачал головой: — Уилсон умер от рака. Это медицинский факт. У него была тимусная карцинома, крайне агрессивная форма. Никаких следов насильственной смерти или отравления.

— Тимусная карцинома, — тихо, почти по слогам произнёс Хаус. Рука с маркером замерла в воздухе. — Та самая болезнь, лекарство от которой они с Уитфилдом пытались найти.

В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина.

— Ты хочешь сказать... — осторожно начал Форман, — что кто-то мог искусственно ускорить развитие его болезни?

— Я хочу сказать, что совпадений не бывает. — Хаус небрежно бросил маркер на подставку и тяжело опёрся на трость. — Уилсон заболел именно той формой рака, против которой они разрабатывали терапию. Той самой терапией, которая могла пустить под откос многомиллиардный бизнес. Если бы я верил в ироничные совпадения, я бы до сих пор сидел в клинике Принстона и лечил сопли.

— Но у нас нет ни единого доказательства, — возразила Чен. — Только ваши подозрения.

— Значит, мы их найдём. — Хаус развернулся и захромал к двери. — Дэниел, мне нужны логи всех клинических испытаний «МедиФарм» за последние десять лет. Особенно тех, что касаются тимусной карциномы. Форман, свяжись с онкологическим отделением Принстон-Плейнсборо. Пусть поднимут историю болезни Уилсона. Я хочу знать поимённо каждого, кто имел доступ к его протоколу лечения.

— Думаешь, его лечили неправильно? — нахмурился Форман.

— Я думаю, что если кто-то хотел его убить, не замарав рук, то самый элегантный способ — сделать так, чтобы лечение просто не сработало.

Хаус вышел в коридор, направляясь к палате Уитфилда. Трость ритмично стучала по мраморному полу, и в этом гулком звуке ему вдруг почудился голос. Уже не Уилсона, а кого-то другого. Голос, который когда-то был самым важным в его жизни.

Лиза Кадди прилетела накануне вечером.

Она ждала его в пустой палате. Когда Хаус вошёл, Кадди стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на огни ночного города. Внешне она почти не изменилась — те же тёмные волосы, та же безупречно прямая спина, тот же строгий профиль и взгляд, способный заморозить воду в стакане. Лишь морщинки вокруг глаз залегли чуть глубже, выдавая усталость, которой Хаус раньше в ней не видел.

— Ты опоздал, — произнесла она, даже не обернувшись на стук открывшейся двери.

— Я всегда опаздываю. Это часть моего природного обаяния.

— У тебя нет обаяния. У тебя есть только сарказм и разрушительные привычки.

— Дурные привычки — это тоже обаяние, Лиза. Просто эта эстетика не для всех.

Кадди наконец повернулась к нему. Глаза её предательски блестели, но она упрямо не позволяла себе расплакаться. Она всегда умела держать удар, даже когда её мир летел в бездну.

— Ты жив, — выдохнула она так, словно слова причиняли физическую боль. — Я до сих пор не могу в это поверить.

— Я, признаться, тоже. Но вот он я. — Хаус картинно развёл руками, перенеся вес на трость. — Хромой, седой и ещё более невыносимый, чем раньше.

— Ты совсем не изменился.

— Ты тоже. Всё тот же безупречный костюм, та же причёска и то же фирменное выражение лица «я-так-разочарована-в-тебе-Хаус». Я скучал по нему.

Кадди покачала головой и снова отвернулась к стеклу. — Я не знаю, зачем вообще приехала. Ты разрушил мою жизнь. Ты заставил меня поверить, что сгорел в том здании. Ты...

— Я знаю. — Хаус подошёл ближе, остановившись в нескольких шагах за её спиной. — И я не прошу прощения. В моём случае прощения не существует в природе. Но мне нужна твоя помощь.

— Для чего?

— Чтобы узнать правду о смерти Уилсона.

Кадди резко обернулась. — Что ты несёшь? Уилсон умер от рака.

— Да. Но я хочу знать, почему его лечение провалилось. Почему исследование, над которым они корпели с Уитфилдом, так и не было завершено. И почему Уитфилд потерял память и оказался в пустыне с моим именем на губах.

— Ты думаешь, всё это связано?

— Я думаю, кто-то очень влиятельный позаботился о том, чтобы их работа никогда не увидела свет. И я уверен, что Уилсон мог об этом догадываться.

Кадди долго и тяжело смотрела на него. Затем, словно силы разом оставили её, опустилась на ближайший стул и закрыла лицо руками. Когда она заговорила, её голос звучал глухо, почти безжизненно: — После твоей... «смерти» я получила письмо. Анонимное. В нём говорилось, что если я хочу узнать истинную причину болезни Уилсона, мне стоит внимательно изучить его медицинскую карту. Но я не стала этого делать. Я была слишком... раздавлена. Сначала твои похороны, потом его. Я просто не могла вынести ещё больше.

— Где сейчас это письмо?

— Я его сожгла. Но я точно помню, что штемпель был из Лос-Анджелеса.

Хаус крепче сжал набалдашник трости. Письмо из Лос-Анджелеса. Значит, кто-то в этом городе знал правду. Кто-то пытался предупредить её, но выбрал худшее время.

— Ты помнишь хоть что-то ещё? — быстро спросил он. — Особенности шрифта? Марку?

— Нет. Только то, что оно было распечатано на плотной бумаге. На просвет был виден водяной знак — логотип «Sinclair Industries».

Хаус замер. Боль в ноге внезапно отошла на второй план. — «Sinclair Industries», — медленно повторил он. — Империя Эдварда Синклера.

— Да. Я тогда подумала, что это чья-то глупая шутка или совпадение.

— Совпадений не бывает, — отрезал Хаус, резко разворачиваясь к выходу. — Жди здесь. Я скоро вернусь.

— Куда ты?

— В гости к человеку, который знает гораздо больше, чем готов признать.

Эдвард Синклер сидел в своём роскошном кабинете на верхнем этаже медицинского центра. Когда Хаус распахнул дверь без стука, миллиардер поднял взгляд от бумаг и недовольно свёл брови.

— Доктор Хаус. Я не ожидал вас сегодня.

— Я сам себя редко ожидаю. — Хаус тяжело опустился в кресло напротив стола и положил трость на колени. — У меня есть к вам несколько вопросов.

— О моей дочери? Эмили быстро идёт на поправку. Вы спасли ей жизнь, и я в неоплатном долгу...

— Не о дочери. О письме.

Синклер неуловимо напрягся. Его лицо осталось маской вежливости, но Хаус заметил, как побелели костяшки пальцев, сжавших дорогую перьевую ручку.

— О каком письме?

— О том, которое отправилось в Нью-Джерси, Лизе Кадди, сразу после того, как я официально стал пеплом. На фирменной бумаге с вашим водяным знаком. Аноним любезно советовал ей заглянуть в медицинскую карту Джеймса Уилсона.

Синклер перевёл взгляд на панорамное окно, за которым расстилался залитый солнцем Лос-Анджелес. Молчание затягивалось. Наконец он со вздохом отложил ручку.

— Я надеялся, что нам никогда не придётся вести этот разговор.

— Значит, вы знали.

— Я знал, что произошла утечка. Знал, что кто-то из моей корпорации отправил это предупреждение. Но я не знал, кто именно, пока вы не вывели меня на Петерсона и Блейка.

— Блейк? — Хаус прищурился. — Ваш финансовый директор? Он тоже в доле?

— Блейк был не просто финансовым директором. Он входил в совет директоров «МедиФарм». — Синклер поднялся и подошёл к окну, заложив руки за спину. — Когда Уилсон и Уитфилд добились первых успехов, в «МедиФарм» поняли, что их флагманским препаратам конец. Они пытались перекупить патент — Уилсон отказался наотрез. Они пытались задавить их бюрократией — Уитфилд нашёл лазейки в законе. И тогда они пошли на крайние меры.

— На какие?

Синклер повернулся. В его глазах читалась свинцовая тяжесть человека, слишком долго носившего в себе ядовитую тайну. — Они позаботились о том, чтобы Уилсон заболел.

Хаус почувствовал, как кровь отлила от лица, оставляя после себя ледяной холод. Трость на коленях едва заметно дрогнула. Он впился пальцами в дерево, заставляя себя дышать ровно.

— Как? Как, чёрт возьми, они это сделали?

— Деталей я не знаю. Но у меня есть факты. — Синклер подошёл к столу, открыл нижний ящик сейфа и достал плотную серую папку. Он положил её перед Хаусом. — Это результаты закрытого внутреннего расследования. Я инициировал его сразу, как только вскрылась связь Блейка с «МедиФарм». В медицинской карте Уилсона есть запись: за три месяца до постановки диагноза он участвовал в клинических испытаниях нового препарата-иммуномодулятора. Он должен был стимулировать Т-клетки. Но в засекреченном отчёте о побочных эффектах чётко сказано: у определённого процента пациентов препарат вызывал агрессивную иммуносупрессию и... стремительный рост злокачественных новообразований.

Хаус открыл папку. Буквы на мгновение расплылись перед глазами, но он сморгнул наваждение и вчитался в текст. Протокол испытаний. Список добровольцев. Знакомый до боли убористый почерк — подпись Уилсона в форме согласия. И красным по белому, в самом конце: «Препарат отозван из клинических испытаний в связи с критическим риском онкогенных мутаций».

— Они знали, — прошептал Хаус, не узнавая собственного голоса. — Они прекрасно знали, что эта дрянь вызывает рак, и всё равно подсунули её ему.

— И не только ему. В тестовой группе было двадцать человек. У четверых развились злокачественные опухоли. Ваш друг был одним из них.

— Почему вы молчали? Почему не пришли ко мне раньше?!

— Потому что я сам узнал об этом только после того, как вы вытащили Эмили с того света. — Синклер тяжело опустился в кресло. — Вы разоблачили Блейка, и я начал копать. Я хотел понять, насколько глубоко проникла гниль в мою компанию. То, что я нашёл... — он осёкся. — Это хуже любой финансовой махинации.

Хаус захлопнул папку и прижал её к груди, словно щит. В висках болезненно пульсировало. Бедро горело огнём, но эта физическая боль была ничтожна по сравнению с чёрной, удушающей волной ярости и горя, которая поднималась в нём сейчас.

— Я хочу, чтобы эти ублюдки заплатили, — процедил он сквозь зубы. — Все до единого. Блейк, Петерсон, совет директоров «МедиФарм».

— Этим уже занимается полиция. Детектив Торрес произвела аресты, деятельность «МедиФарм» приостановлена, ФБР изымает серверы.

— Этого мало. — Хаус с усилием поднялся на ноги. — Я хочу, чтобы они признались в этом публично. В том, что они целенаправленно убили Джеймса Уилсона из-за денег.

— Для такого обвинения нужны железобетонные улики, Хаус.

— Они будут. — Хаус потряс папкой в воздухе. — Я выверну их наизнанку.

Он развернулся и направился к двери. Взявшись за ручку, он на секунду замер и, не оборачиваясь, спросил: — Синклер. Зачем вам это? Почему вы отдаёте мне компромат на собственную компанию?

Синклер ответил не сразу. — Потому что теперь я знаю, каково это — стоять над койкой умирающего ребёнка и понимать свою беспомощность. И я знаю, что справедливость — единственное лекарство, способное затянуть рану, против которой бессильна медицина.

Поздно вечером Хаус сидел в полумраке кабинета. На столе перед ним лежала папка Синклера и толстая медицинская карта Уилсона, которую Форман экстренно затребовал из архива Принстон-Плейнсборо.

Он маниакально вчитывался в каждую строчку. Приём у терапевта. Жалобы на слабость. Назначение панели онкомаркеров. Участие в злополучном клиническом испытании — добровольное, мотивированное желанием «проверить препарат на себе». Первые обманчивые улучшения. А затем — катастрофический обвал иммунитета. Диагноз: тимусная карцинома. Химиотерапия, уничтожающая его изнутри.

И последняя запись, сделанная за несколько дней до конца: «Пациент отказывается от дальнейшего лечения. Прогноз крайне неблагоприятный. Рекомендована паллиативная терапия».

Хаус закрыл карту и с силой потёр воспалённые глаза. За свою жизнь он пролистал тысячи подобных историй болезни. Но за этими сухими строчками стоял человек, который был его совестью, его спасательным кругом, его единственным настоящим другом.

— Ты всё ещё здесь? — спросил он в пустоту кабинета.

— Я всегда здесь, — ответил знакомый, чуть ироничный голос в его голове. — Но теперь ты знаешь правду. И что ты с ней сделаешь?

— Я заставлю их захлебнуться ею.

— Это не вернёт меня.

— Знаю. — Хаус взял трость и решительно поднялся. — Но это спасёт других. Тех, кто ещё дышит.

Он вышел в пустой коридор клиники и направился к палате Уитфилда. Пришло время вернуть пациенту его прошлое. И закончить дело, из-за которого Уилсон поплатился жизнью.

В палате мягко горел ночник. Уитфилд сидел на постели, опираясь на подушки, и читал детектив в мягкой обложке. Увидев Хауса, он отложил книгу.

— Вы вернулись, — заметил он, внимательно изучая лицо диагноста. — Выглядите так, будто нашли разгадку вселенной.

— Почти. — Хаус придвинул стул поближе к кровати и сел, положив папку на колени. — Я знаю, кто вы. Знаю, что с вами сделали. И знаю, почему вы помнили моё имя.

— Рассказывайте.

— Вас зовут Джеймс Уитфилд. Вы — блестящий онколог. Несколько лет назад вы работали с моим лучшим другом, доктором Джеймсом Уилсоном. Вы создавали революционный метод иммунотерапии рака. Вы были в шаге от прорыва. Но фармацевтический гигант «МедиФарм» решил, что ваше открытие слишком дорого им обойдётся. Они сделали всё, чтобы похоронить исследование.

— Они убили Уилсона? — голос Уитфилда дрогнул.

— Да. Под видом клинических испытаний они ввели ему экспериментальный токсин, спровоцировавший мутацию. Тот самый рак, от которого он умер. А когда вы, оставшись один, всё поняли и пригрозили им разоблачением, вас просто убрали со сцены.

— И... стёрли мне память? — Уитфилд в шоке посмотрел на свои руки. — Но как такое возможно?

— Химия способна на многое, если знать дозировки. Экстремально высокие дозы бензодиазепинов, синтетические ингибиторы памяти, гипнотики. У «МедиФарм» были безграничные ресурсы.

Уитфилд закрыл глаза. Его лицо исказила гримаса неподдельной муки — фантомная боль от потери, которую он ещё не мог вспомнить, но которую уже чувствовало его подсознание. Где-то на клеточном уровне он понимал: у него украли жизнь.

— Что теперь? — хрипло спросил он, глядя на Хауса.

— Теперь мы восстановим вашу память, — Хаус поднялся, опираясь на трость. Лицо его было непроницаемым, но в глазах горел холодный огонь. — А затем мы доведём ваше исследование до конца. Вместе.

— Но я ничего не помню из наших наработок...

— Вспомните. Мы заставим ваш мозг вспомнить. — Хаус повернулся к двери. — А когда это случится, мы опубликуем результаты. Под вашим именем. И под именем Джеймса Уилсона.

Он вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и тяжело привалился к стене. Сердце колотилось в груди, как после изнурительного марафона. Впервые за долгие, пустые месяцы после смерти Уилсона он не чувствовал всепоглощающего отчаяния. На смену боли пришла кристально чистая, ледяная целеустремлённость.

— Ты справишься, — тихо сказал внутренний голос. — Вы справитесь.

— Я знаю, — одними губами ответил Хаус, отталкиваясь от стены. — У меня просто нет другого выбора.

Впереди была долгая ночь, полная сложных медицинских загадок. Но сейчас это было именно то лекарство, в котором он нуждался. Работа. Цель. Правда.

И надежда — та самая эмоция, которую Хаус так долго и упорно в себе убивал, но которая, назло всему, всё ещё жила.

Глава 18. Новая кровь

Миновала неделя.

Неделя, за которую Хаус дал показания детективу Торрес, подписал пятнадцать протоколов допросов и влил в себя столько отвратительного кофе из автоматов, что его почки, вероятно, уже писали заявление об увольнении по собственному желанию.

Дело «МедиФарм» набирало обороты, превращаясь в снежный ком. Блейк и Петерсон сидели в камерах предварительного заключения. Совет директоров фармацевтического гиганта в панике побросал заявления об отставке, пытаясь спасти остатки репутации. Журналисты кружили над историей, как стервятники над свежей падалью, но Синклер виртуозно сдерживал их натиск своими связями, выигрывая для Хауса время, чтобы закончить работу в тишине.

Форман улетел обратно в Нью-Джерси вчера вечером. Они попрощались в аэропорту — скупо, без объятий и лишних слов, но с тем тяжёлым, молчаливым пониманием, которое возникает только между людьми, прошедшими вместе через один персональный ад. Кадди задержалась ещё на сутки. Ей нужно было лично просмотреть медицинскую карту Уилсона, чтобы своими глазами увидеть то, что Хаус уже знал: препарат, который ему ввели, был не лекарством. Он был палачом.

Затем уехала и она — молча, с покрасневшими, сухими глазами, но с безупречно прямой спиной.

Теперь Хаус сидел в своём кабинете и буравил взглядом лежащий на столе лист бумаги. Это был не список симптомов. Не перечень дифференциальных диагнозов. Это был шорт-лист кандидатов в его новую команду.

— Три кандидата, — произнёс он, не поднимая головы, обращаясь к Дэниелу. Тот привычно устроился в кресле для посетителей, не отрываясь от экрана ноутбука. — Это всё, что вы смогли наскрести по сусекам?

— Это всё, что соответствует вашим весьма специфическим критериям, — невозмутимо отозвался Дэниел. — Вы просили «сломанных гениев». Тех, кого система выплюнула на обочину из-за дурного характера. Тех, кто не впишется ни в одно приличное отделение. Получите и распишитесь.

Хаус скривился и пробежал глазами по строчкам.

Доктор София Васкес, 34 года, иммунолог. Уволена из трёх клиник за «хроническое нарушение субординации». Специализируется на редких аутоиммунных патологиях. Живёт в трейлере в Венис-Бич, перебивается платными онлайн-консультациями.

Доктор Маркус Уильямс, 41 год, нейрохирург. Отстранён от операционной из-за начавшегося тремора рук. С горя разработал уникальную методику диагностики патологий по МРТ-снимкам, которую никто не захотел публиковать. Крутит баранку такси в Даунтауне.

Доктор Кэмерон Брукс, 29 лет, токсиколог. С треском вылетела из резидентуры за то, что публично разнесла диагноз заведующего отделением. Диагноз оказался верным, заведующий — идиотом, но уволили всё равно её.

— Брукс, — задумчиво протянул Хаус. — Ещё одна Кэмерон на мою голову. Вселенная явно обладает паршивым чувством юмора. Итого — три кандидата. Плюс мы с вами. Плюс Чен. Это уже почти музыкальная группа, только без слуха.

— Вы собираетесь нанять их всех?

— Я собираюсь с ними поиграть. А потом посмотрим, кто выживет.

Хаус взялся за трость и тяжело поднялся. Но не успел он сделать и шага, как дверь распахнулась. На пороге стояла медсестра Чен с тем самым напряжённым выражением лица, которое Хаус за последние недели научился читать безошибочно: «у нас проблема, и она скоро умрёт».

— Доктор Хаус, новый пациент. Мужчина, тридцать два года. Поступил с острой дыхательной недостаточностью. Сатурация в свободном падении, причина неясна. Реаниматологи уже танцуют с бубном.

— Что говорят анализы?

— Ничего, что имело бы смысл. Лёгкие чистые, КТ без признаков эмболии, общий и биохимия в пределах нормы. Но он задыхается так, будто ему на грудь положили бетонную плиту.

Хаус оживился. Боль в ноге привычно отступила на второй план.

— Интересно. Очень интересно. Дэниел, за мной. Сломанные гении подождут.

В приёмном покое царил тот самый контролируемый хаос, который Хаус обожал. Реаниматологи вгоняли кислород через маску, но цифры на мониторе предательски ползли вниз: SpO2 — 84% и продолжала падать.

Хаус подошёл к каталке, бесцеремонно оттеснив молодого ординатора. Пациент — атлетично сложенный мужчина, на вид эталон здоровья. Однако его грудная клетка ходила ходуном, втягивая воздух со свистом, а губы приобрели отчётливый синюшный оттенок.

— Кто вы? — прохрипел мужчина, в панике пытаясь сорвать с лица маску.

— Я тот, кто попытается не дать вам сыграть в ящик. — Хаус повернулся к дежурному врачу. — Чем вы его накачали?

— Бронходилататоры. Кортикостероиды. Адреналин. Эффекта ноль.

Бронходилататоры мимо. Стероиды мимо. Адреналин как мёртвому припарка. Лёгкие чистые. Анализы, как у астронавта. Хаус начал привычно перебирать варианты в голове.

Что вызывает остановку дыхания без поражения самих лёгких?Первое: нервно-мышечная блокада. Ботулизм, миастения, синдром Гийена-Барре.Второе: поражение дыхательного центра. Инсульт ствола мозга, передозировка опиоидами.Третье: жесточайший метаболический ацидоз. Но анализы в норме.

— Вы принимали какие-нибудь препараты? — громко спросил он, наклоняясь к лицу пациента. — Наркотики? Спиртное? Чудодейственные аюрведические травки из интернета?

— Нет. Я... — пациент зашёлся сухим кашлем, — ...я вообще не пью. Я веган.

— Разумеется, — Хаус закатил глаза и полез в карман за теннисным мячиком. — Все веганы рано или поздно попадают в реанимацию. Это непреложный закон природы.

Он начал методично перекидывать мячик из руки в руку, осматривая пациента. Зрачки реагируют на свет адекватно. Кожные покровы чистые. И тут взгляд Хауса зацепился за шею. Чуть ниже линии челюсти, под натянутой кожей, бугрилась небольшая припухлость. Лимфатический узел. Увеличенный, но без признаков воспаления.

Лимфаденопатия. Максимально неспецифический симптом. Инфекция, онкология, аутоиммунное...

— У вас были другие симптомы до того, как вы решили задохнуться? — резко бросил Хаус. — Слабость? Онемение? Покалывание в пальцах?

— Да... — мужчина сглотнул воздух. — Последние пару недель я чувствовал себя разбитым. Мышцы слушались плохо. Думал, просто переутомился в зале...

Мячик замер в руке диагноста.

Слабость. Усталость. Дыхательная недостаточность по нервно-мышечному типу. Увеличенные узлы. Веган.

Что связывает строгую диету и разрушение нервных путей, управляющих диафрагмой? Дефицит B12? Нет, анемия не даёт такой острой дыхательной картины. Дефицит тиамина? Тоже мимо. А что, если проблема не в дефиците, а в избытке?

— Дэниел, — Хаус круто развернулся на здоровой ноге. — Проверьте, не глотал ли наш травоядный друг добавки с витамином B6.

— B6? — Дэниел непонимающе свёл брови. — Пиридоксин? Зачем?

— Затем, что токсичность B6 вызывает тяжёлую сенсорную нейропатию, а в клинически редких случаях — полный паралич дыхательной мускулатуры. — Хаус навис над каталкой. — Веганы панически боятся дефицита витаминов группы B и жрут добавки горстями. Но B6 в мегадозах — это нейротоксин. Он просто выжег ему нервные окончания, отвечающие за экскурсию грудной клетки. Его диафрагма забыла, как работать.

Дежурный врач уставился на Хауса как на сумасшедшего: — Это казуистика. Описано всего пара случаев в литературе.

— Будет третий. — Хаус снова уставился на пациента. — Колитесь. Пили B6?

Мужчина затравленно скосил глаза. — Я принимаю комплекс... Там B6, B12, фолиевая...

— Дозировка? Сколько таблеток?

— Обычно одну... Но я чувствовал слабость... Думал, не хватает энергии. Стал пить по три. Иногда по четыре...

— Иногда по четыре, — победоносно повторил Хаус и отступил от каталки. — Отмените все его чудо-витамины. Срочно начните инфузионную терапию для форсированного диуреза. Проверьте кровь на уровень B6. Если я прав, через двенадцать часов он вспомнит, как дышать.

— А если не правы? — напряжённо спросил реаниматолог.

— Тогда он умрёт, а вы напишете плохой отчёт, — пожал плечами Хаус. На пороге он обернулся. — Кстати, как вас зовут, пациент?

— Майкл... Ривз.

— Запомните этот день, Майкл Ривз. Вы чуть не убили себя витаминами. Это даже глупее, чем умереть от передозировки шпината.

К вечеру результаты лаборатории подтвердили диагноз: уровень витамина B6 в плазме Ривза превышал верхнюю границу нормы в двадцать два раза. Спустя десять часов интенсивной терапии пациент задышал самостоятельно.

Хаус стоял у маркерной доски в конференц-зале, бездумно стирая с неё остатки старых записей.

— Вы поставили диагноз за три минуты, — заметил Дэниел, устраиваясь за стеклянным столом. — Целая бригада реаниматологов топталась вокруг него час.

— Реаниматологи искали зебру там, где нужно было искать идиота на диете. — Хаус бросил губку на стол. — Ладно, разминка окончена. Что там с нашими сломанными игрушками? Назначайте собеседования на завтра. Двоих.

— А третья? — Дэниел кивнул на распечатку.

— Третья, Кэмерон Брукс, придёт сама.

— С чего вы взяли?

— С того, что она уже топчется под дверью.

Дверь конференц-зала тут же распахнулась. На пороге стояла молодая женщина. На ней были выцветшие джинсы, футболка с эмблемой кафедры токсикологии UCLA и безразмерный лабораторный халат. Короткие тёмные волосы были небрежно взъерошены, а в зелёных глазах читался вызов, граничащий с наглостью. Выражение лица, которое Хаус про себя классифицировал как «ты меня не пугаешь, но давай посмотрим, из чего ты сделан».

— Доктор Хаус, — ровным тоном произнесла она. — Я Кэмерон Брукс.

— Я в курсе. Токсиколог, которую вышвырнули на улицу за обострённое чувство правоты. В наших кругах это рекомендация получше гарвардского диплома. Садитесь.

Брукс прошла к столу, отодвинула стул и бросила перед собой тонкую папку. — Моё резюме. Хотя, полагаю, вы и так всё вынюхали.

— Естественно, — Хаус даже не удостоил папку взглядом. — Вы уничтожили авторитет своего шефа, оказались правы, но всё равно вылетели с волчьим билетом. Теперь сидите в какой-то кофейне и варите латте, потому что ни одна клиника не хочет связываться с занозой в заднице.

— Почти. — Она скрестила руки на груди. — Я не варю латте. Я консультирую через даркнет. Платят криптой.

— Ещё лучше. Тяга к маргинальности налицо. — Хаус перенёс вес на трость и вперился в неё тяжёлым взглядом. — Зачем вы здесь? Зачем вам я?

— Потому что вы — единственный диагност в этой дыре, которому плевать на протоколы и корпоративную этику.

— Мне плевать на них, потому что я по документам числюсь в урне с прахом. Мне нечего терять.

— Мне тоже, — не моргнув глазом, парировала Брукс.

Хаус едва заметно усмехнулся. — Проверим. — Он вытащил из стопки бумаг листок и швырнул его через стол. — Тестовое задание. Пациент: сорок лет, прогрессирующая атаксия, тремор, смазанная речь. МРТ чистое. Стандартная токсикологическая панель — отрицательная. Что вы видите?

Брукс поймала лист. Её взгляд забегал по строчкам цифр. Прошло десять секунд. Тридцать. Минута. В комнате стояла тишина, нарушаемая только гудением кондиционера.

Она бросила бумагу обратно на стол. — Марганец.

Хаус прищурился. — Обоснуйте.

— Марганцевый паркинсонизм, — не задумываясь, отчеканила Брукс. — В вашей стандартной панели его нет. Но посмотрите на биохимию. Сывороточное железо критически снижено, а ферритин в норме. Кровопотери нет. Марганец и железо конкурируют за одни и те же транспортные белки. Избыток марганца блокирует всасывание железа. Это классический биохимический след токсичности, который 99% врачей спишут на банальную анемию неясного генеза.

Она замолчала и выжидающе посмотрела на него. Хаус перевёл взгляд на Дэниела.

— Расширенная панель?

Дэниел сверился с экраном ноутбука. — Пришла час назад. Марганец превышает норму в три с половиной раза.

Хаус снова повернулся к Брукс. Впервые за долгое время в его глазах блеснул искренний интерес. — Вы приняты. Испытательный срок — месяц. Зарплата смехотворная — в два раза меньше, чем вы стоите, но в три раза больше, чем вы майните в своём даркнете.

— По рукам, — Брукс поднялась.

— Завтра в восемь утра. Не опаздывать. Будем собирать остальных калек.

Она коротко кивнула и вышла. Как только дверь закрылась, Дэниел откинулся на спинку кресла. — Знаете, она кого-то мне отчаянно напоминает.

— Кого же?

— Вас. Только она моложе, симпатичнее и у неё нет трости.

— У неё просто ещё не было возможности как следует себя покалечить, — парировал Хаус. — Займитесь остальными. Завтрашний день обещает быть утомительным.

Он захромал в коридор, направляясь к лифту. В кармане пиджака коротко завибрировал телефон.

Сообщение от Кадди.«Я дома. Будь осторожен. И... спасибо тебе. За правду».

Хаус смотрел на светящийся экран, пока тот не погас. Правда. Вот всё, что осталось на руинах этой истории. Горькая, неудобная, сжигающая всё на своём пути правда. Но она была фундаментом. Тем единственным, на чём можно было попытаться выстроить что-то заново.

Подошёл лифт. Двери бесшумно разъехались, и Хаус шагнул в кабину.

Завтра он соберёт новую команду. Послезавтра ввяжется в новую медицинскую загадку. А через месяц этот раскалённый город, возможно, перестанет казаться ему декорацией к чужому фильму.

А возможно, и нет. В конце концов, он никогда не чувствовал себя живым нигде, кроме как у постели умирающего пациента с неразрешимой головоломкой в анамнезе.

Лифт пополз вниз. И впервые за долгие месяцы Грегори Хаусу показалось, что этого — вполне достаточно.

Глава 19. Лабиринт

Утро началось с того, что Хаус не смог найти свой теннисный мячик.

Он перерыл весь кабинет: проверил ящики стола, заглянул под диван, даже обыскал карманы старого вельветового пиджака Уилсона, который призраком прошлого всё ещё висел на спинке гостевого кресла. Мячика нигде не было. Вместо него под руку подвернулось йо-йо — старое, с облупившейся синей краской и верёвкой, которую он когда-то от скуки заменил на хирургический шелк.

— Сойдёт, — пробормотал он, пропуская петлю на палец.

Пластиковый диск ухнул к полу, на мгновение замер в нижней точке и, повинуясь едва заметному движению кисти, взлетел обратно. Хаус поймал его и бросил снова. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Мерный стук пластика о ладонь успокаивал, помогая мыслям выстроиться в привычную, строгую цепочку. Тишина кабинета была его убежищем.

Сегодня ему предстояло провести два собеседования. Доктор Маркус Уильямс, нейрохирург с тремором рук, должен был прийти в десять. Доктор София Васкес, иммунолог, со скандалом уволенная из трёх больниц, — в одиннадцать. А в перерыве между ними нужно было успеть просмотреть карту новой пациентки, которую Чен подбросила ему на стол вчера вечером.

Хаус покосился на тонкую картонную папку. Он ещё не открывал её, но уже знал, что случай будет сложным. Чен не стала бы беспокоить его по пустякам. Она вообще предпочла бы не приближаться к его кабинету, если бы могла этого избежать.

Поймав йо-йо, он сунул его в карман и потянулся за картой.

Пациентка: Ванесса Харт, 28 лет.Жалобы: эпизодические параличи нижних конечностей, длящиеся от нескольких часов до суток. Сопровождаются зрительными галлюцинациями и дезориентацией.Предварительные диагнозы: рассеянный склероз (исключён — МРТ в норме, олигоклональные антитела отрицательные). Острая перемежающаяся порфирия (исключена — порфобилиноген в моче в норме). Конверсионное расстройство (рекомендована консультация психиатра).

Хаус фыркнул. Конверсионное расстройство. Любимая отговорка врачей, когда у них заканчивается фантазия. «Это всё у вас в голове, миссис Харт. Попейте антидепрессанты и приходите через месяц». А через месяц пациентка уже не придёт — потому что будет лежать в реанимации на ИВЛ или в морге.

Он захлопнул папку, перехватил трость и тяжело поднялся. Пора было начинать день.

В коридоре его уже ждала Кэмерон Брукс. Она стояла у доски расписаний, скрестив руки на груди, и выглядела так, будто руководила отделением уже год, а не два дня. Заметив Хауса, она повернулась и деловито кивнула.

— Доктор Хаус. Я просмотрела карту Ванессы Харт. У меня есть несколько мыслей. — У меня тоже. Например, о том, почему кофе на этом этаже по вкусу напоминает формалин. Но давайте начнём с пациентки. — Он захромал к конференц-залу, привычно отбивая ритм тростью. — Дэниел уже здесь? — Да. Он пригласил первого кандидата. Доктор Уильямс будет через час. — Отлично. У нас есть шестьдесят минут, чтобы поставить диагноз. А потом посмотрим, сможет ли нейрохирург с трясущимися руками добавить в эту историю хоть что-то полезное.

В конференц-зале их ждали Дэниел, уткнувшийся в ноутбук, и медсестра Чен с планшетом. На стеклянной доске уже были выведены маркёром основные симптомы — Хаус об этом не просил, но Чен, кажется, начала адаптироваться к его стилю работы.

— Доклад, — бросил он, тяжело опускаясь в кресло и вытягивая больную ногу.

Чен сделала шаг вперёд. — Ванесса Харт, двадцать восемь лет. Поступила вчера вечером с очередным эпизодом паралича. Не могла двигать ногами, дезориентирована, жаловалась на «тени», которые ползают по стенам. Приступ длился шесть часов, затем неврологический дефицит спонтанно разрешился. Сейчас пациентка в сознании, двигательные функции полностью восстановлены. — Как часто случаются эпизоды? — подала голос Брукс. — Со слов пациентки, раз в две-три недели на протяжении полугода. Частота нарастает — между последними двумя приступами прошло всего четыре дня.

Хаус, опираясь на трость, поднялся, взял маркер и размашисто приписал внизу списка: «Частота нарастает». Затем развернулся к команде. — Итак, что мы имеем? Молодая женщина. Преходящие параличи ног. Зрительные галлюцинации. Дезориентация. Клиника держится несколько часов и уходит сама по себе. Все стандартные тесты чистые. — Он постучал колпачком по стеклу. — Дифференциальный ряд. Время пошло.

Брукс заговорила первой: — Рассеянный склероз и порфирию мы отметаем. Остаётся... — Ничего очевидного не остаётся, — отрезал Хаус. — Именно поэтому её карта лежит на моём столе. Думайте шире. — Эпилепсия височной доли? — предложила Чен. — Сложные парциальные припадки могут давать галлюцинации и постиктальный паралич Тодда. — ЭЭГ делали дважды. Чисто. Ни спайков, ни острых волн. — Гемиплегическая мигрень? — Слишком долго. Гемиплегическая аура длится до часа, а не шесть. — Аутоиммунный энцефалит? — Брукс подалась вперёд, оперевшись о стол. — Антитела к NMDA-рецепторам или LGI1. Объясняет и параличи, и психиатрию, и волнообразное течение.

Хаус замер. Маркер в его руке перестал крутиться.

Аутоиммунный энцефалит. У них уже была Эмили Синклер, но там триггером стал селен. А здесь? В карте указано, что антитела к NMDA и LGI1 отрицательные. Но панель покрывает далеко не всё.

— Антитела к GAD, — медленно произнёс он. — Глутаматдекарбоксилаза. Редкий подтип энцефалита, не входящий в стандартный скрининг. Даёт эпизодические параличи, психоз и дезориентацию. И прекрасно купируется стероидами. — Но мы не знаем, есть ли у неё эти антитела, — возразила Чен. — Специфический анализ займёт минимум несколько дней. — Значит, начнём лечение без него. — Хаус указал на неё маркером. — Метилпреднизолон, пульс-терапия. Тысяча миллиграммов внутривенно. Три дня. Если я прав, приступы прекратятся сегодня же. — А если нет? — прищурилась Брукс. — Тогда у нас станет на один ложный след больше и на одну живую пациентку меньше. — Хаус бросил маркер на подставку. — Выполняйте. Я хочу видеть динамику к вечеру.

Когда за ними закрылась дверь, Хаус остался в тишине конференц-зала. Он стоял перед доской, вглядываясь в свой же почерк. Параличи. Галлюцинации. Дезориентация. Нарастающая частота.

Что-то царапало мозг. Деталь, которая не вписывалась в картину.

Он достал из кармана йо-йо и привычным движением кинул его вниз. Вверх-вниз.

Аутоиммунный энцефалит — изящная версия. Но почему эпизоды такие короткие? При энцефалите неврологический дефицит обычно стойкий. И почему отнимаются только ноги? Энцефалит даёт диффузное поражение или генерализованные судороги, а здесь — чёткая локализация в нижней половине тела.

Что ещё может вызывать преходящую параплегию? Генетика? Периодический паралич из-за дисфункции калиевых каналов. Но калий не вызывает видений ползающих теней. Синдром Гийена-Барре? Он прогрессирует снизу вверх, а не появляется и исчезает по расписанию. Токсины? Тяжёлые металлы? Скрытая наркомания?

— Дэниел! — повысил голос Хаус.

Программист мгновенно возник в дверях. — Проверьте всё, что попадало в организм Харт за сутки до каждого эпизода. Лекарства, БАДы, диета, рекреационные наркотики. Сверьте чеки, транзакции, историю браузера. — Считаете, её кто-то травит? — Считаю, что я пока ни черта не понимаю. А когда я не понимаю, мне нужны данные.

Дэниел кивнул и исчез. Хаус снова опустил глаза на йо-йо. Вверх-вниз.

Доктор Маркус Уильямс вошёл в кабинет ровно в десять.

Высокий, пугающе худой, с глубокими складками у рта — следами многолетнего, выматывающего напряжения. Он сел в кресло для посетителей, положил руки на колени, и Хаус сразу заметил то, ради чего позвал его: мелкий, безостановочный тремор пальцев, который Уильямс пытался, но не мог подавить.

— Доктор Уильямс, — Хаус перекинул трость из руки в руку и с интересом оглядел кандидата. — Нейрохирург с тремором. Звучит как завязка дурного анекдота. — Это не анекдот, — ровно ответил Уильямс. — Это эссенциальный тремор. Диагноз поставлен пять лет назад. Я больше не могу держать скальпель, но я всё ещё читаю снимки лучше, чем любой нейрорадиолог в этом штате. — Заявление громкое. — Хаус повернул голову к экрану ноутбука. — Дэниел? — Статистика подтверждает, — донёсся голос программиста по громкой связи. — Точность диагностики по сложным МРТ — девяносто восемь процентов. Он нашёл три микроаденомы, которые до него пропустили независимые эксперты.

— Впечатляет. — Хаус потянулся к краю стола и взял старую распечатку МРТ из глубокого архива клиники. — Взгляните. Мужчина, пятьдесят шесть лет. Головные боли, прогрессирующая потеря обоняния. Что видите?

Уильямс взял снимок. Плёнка в его руках мелко дрожала, но взгляд, скользивший по черно-белым срезам, оставался острым и холодным, как скальпель.

— Менингиома, — произнёс он ровно через десять секунд. — Крошечная, в ольфакторной борозде. На Т1-взвешенном изображении сливается с костью, её легко пропустить. Но вот здесь, — его дрожащий палец указал на едва заметное помутнение, — утолщение твёрдой мозговой оболочки. Дуральный хвост. Классика.

Хаус бросил взгляд на висящего на линии Дэниела. Тот прислал в чат зелёную галочку.

— Допустим, — Хаус забрал снимок. — Скажите мне вот что, доктор Уильямс. Зачем вам моя команда? С вашим талантом диагноста вы могли бы сидеть в частной лаборатории, попивать кофе и получать втрое больше, не вставая с кресла. Зачем вам этот сумасшедший дом? — Потому что в лаборатории я вижу только черно-белые пиксели. А здесь я буду видеть пациентов. И если я не могу спасать их руками, я буду спасать их головой.

Хаус несколько секунд изучал его лицо. Затем опёрся на стол и тяжело поднялся. — Вы приняты. Испытательный срок — месяц. Зарплата стандартная, жалобы не принимаются. Жду вас завтра в восемь. — Спасибо. — Уильямс встал и чуть нерешительно протянул руку.

Хаус посмотрел на дрожащую ладонь, затем крепко пожал её. — Оставьте благодарности. Скажите спасибо своему тремору. Без него вы бы так и продолжали ковыряться в чужих черепах ради выплаты ипотеки. А теперь будете спасать жизни за идею. Предупреждаю сразу: платят за это паршиво.

Едва за Уильямсом закрылась дверь, интерком на столе ожил. — Он хорош, — заметил Дэниел. — Он дрожит как стиральная машина на отжиме. Но да, глаза у него есть. Что там с нашей Харт? Стероиды уже должны были заглушить антитела. — Я как раз проверяю систему, — в голосе программиста появилось напряжение. — Странно... — Что именно? — Ей ввели метилпреднизолон час назад. Но вместо ремиссии... — послышался стук клавиш. — У неё свежий приступ. Прямо сейчас. Параплегия, мощнейшие зрительные галлюцинации и острая боль в животе.

Хаус замер. Йо-йо, которое он крутил в свободной руке, со стуком ударилось о столешницу.

Стероиды не просто не помогли. Они спровоцировали ухудшение. Это не аутоиммунный энцефалит. Преднизолон гасит воспаление, он не мог сделать хуже. Если только...

Что катастрофически обостряется от ударной дозы иммуносупрессоров? Хаус начал мерить шагами кабинет. Резиновый наконечник трости впечатывался в пол, отсчитывая ритм.Стероиды выключают иммунитет. Если пациентка рухнула в криз, значит, её иммунная система из последних сил сдерживала что-то опасное. Мы убрали защиту — и это «что-то» сорвалось с цепи.

Инфекция. Скрытая, тлеющая инфекция. Но посевы крови чистые! Лейкоцитарная формула в норме. Никакого системного ответа. Глубоко сидящий абсцесс? Эндокардит?

— Дэниел! — рявкнул Хаус в интерком. — Эхокардиограмму сердца — немедленно. Кровь на расширенный посев. ВИЧ, гепатиты, сифилис! — Думаете, инфекция? — Я думаю, что мы своими руками открыли ящик Пандоры. И если мы не найдём, что оттуда вылезло, стероиды убьют её быстрее, чем болезнь.

В палате интенсивной терапии стоял гул мониторов. Ванесса Харт лежала на спине, судорожно вцепившись в простыню. Её ноги были абсолютно неподвижны, а расширенные от ужаса зрачки метались по стенам.

— Они ползут... — прохрипела она, не сводя взгляда с пустого угла. — Чёрные... Слишком много. — Их там нет, — Хаус подошёл вплотную к койке, тяжело опираясь на трость. — Это токсическая энцефалопатия. Ваш мозг работает в режиме короткого замыкания. — Я... я знаю, — она судорожно сглотнула, и на мгновение её взгляд сфокусировался на его лице. — Я понимаю головой. Но я всё равно их вижу.

Хаус наклонился, светя фонариком ей в глаза. Зрачки реагировали симметрично. Опуская фонарик, он краем глаза зацепился за бледную кожу её предплечья. Там виднелась старая, слегка выцветшая татуировка: посох Асклепия. — Вы медик? — Медсестра... Госпиталь Святого Иоанна. Работала в терапии, пока не начались ноги...

Медсестра. Больничная среда. Внутрибольничная инфекция? Метициллинрезистентный стафилококк? Псевдомонада? Что-то, что дремало в её теле, пока иммунитет был в норме?

Он круто развернулся к Чен, застывшей у инфузомата. — Остановите преднизолон. Пробейте по базам эпидемиологию Святого Иоанна за последний год. Вспышки, карантины, внутрибольничные инфекции персонала. Любая аномалия. — Ищем резистентную бактерию? — Ищем то, что мы только что раскормили. Живо!

Вечером Хаус сидел в тёмном кабинете, закинув больную ногу на стол. Трость лежала поперёк груди; его пальцы машинально прокручивали её вокруг своей оси. Йо-йо забыто валялось рядом с клавиатурой.

Собеседование с Софией Васкес прошло час назад. Она оказалась язвительной, умной и с ходу раскусила подвох на тестовом снимке. Команда была укомплектована. Но Хауса это не волновало. Его мысли вращались вокруг молодой женщины в реанимации, чей позвоночник отказывался работать.

Стероиды ухудшили состояние. Значит, инфекция. Но какая? Кровь стерильна. Сердце чистое. Что я упускаю?

Внутренний голос, звучащий в его голове интонациями Уилсона, мягко, но настойчиво произнёс:«Ты ищешь очевидное. Инфекцию в крови. А она медсестра. Работает в душных палатах, контактирует с маргиналами. Какая инфекция передаётся воздушно-капельным путём, оседает в теле и годами ждёт, пока иммунитет не даст сбой?»

Хаус перестал крутить трость. Нога с глухим стуком опустилась на пол. Туберкулёз. Латентная форма. Но микобактерии ударили не по лёгким. Они ушли в кровоток и осели в оболочках спинного мозга.Туберкулёзный менингомиелит. Воспаление вызывает спазм спинномозговых артерий — отсюда транзиторная ишемия. Кровь перестаёт поступать, ноги отнимаются. Через несколько часов спазм проходит — функция возвращается. А галлюцинации — следствие тяжелейшей интоксикации организма.

Иммунитет кое-как сдерживал бактерии, пока гениальный доктор Хаус не влил в неё конскую дозу иммуносупрессора.

Он рванул на себя трубку телефона. — Чен! МРТ грудного и поясничного отделов с гадолинием. Немедленно. — Что мы ищем? — Оболочки спинного мозга. Васкулит, возможный эпидуральный абсцесс. Болезнь Потта в стадии обострения. — Хаус уже вставал, наваливаясь на трость. — Начинайте протокол ПТП: рифампицин, изониазид, пиразинамид, этамбутол. Четыре препарата. Если я прав, завтра она перестанет видеть своих чёрных жуков. — А если нет? — Тогда я снова облажаюсь. Но в этот раз, по крайней мере, сделаю это с элегантной медицинской логикой.

Он бросил трубку и шагнул в коридор. Едва он открыл дверь, навстречу ему шагнула Брукс с планшетом в руках. Глаза её горели. — Доктор Хаус, я подняла архивы Святого Иоанна. Восемь месяцев назад у них была скрытая вспышка туберкулёза в терапевтическом крыле. Заразилось трое сотрудников. — И Ванесса Харт работала в их смене, — закончил за неё Хаус.

Брукс удивлённо моргнула. — Откуда вы?.. Да. Форма была признана латентной, её просто наблюдали. — До тех пор, пока мы не отключили её иммунитет. — Хаус криво усмехнулся. — Запускайте антибиотики, доктор Брукс. И молитесь, чтобы инфекция не успела некротизировать спинной мозг. — Вы же не верите в молитвы, Хаус. — Я — нет. Но я не против, если мироздание сделает для нас исключение.

Он развернулся и захромал обратно в сумрак кабинета. Бросил взгляд на стол, взял йо-йо, накинул петлю на палец и резко отправил диск вниз. Пластик мягко ударился о ладонь. Дело ещё не было закрыто. Но он точно знал, что взломал этот замок. И в этот момент мир, как всегда, обрёл смысл.

Глава 20. Поворот не туда

Результаты МРТ пришли в семь утра.

Хаус ещё не спал. Он сидел в своём кабинете, закинув больную ногу на подлокотник дивана, и смотрел в потолок. Трость лежала на груди, и его пальцы машинально вращали её — медленно, как лопасти вентилятора на низких оборотах. Забытое йо-йо валялось на столе. Кофе, остывший до комнатной температуры, стоял нетронутым уже третий час.

Когда Дэниел вошёл с распечаткой в руках, Хаус даже не повернул головы.

— Результаты МРТ позвоночника пациентки Харт, — объявил программист. — Деструкция тел позвонков T9 и T10. Паравертебральный абсцесс, сдавливающий спинной мозг. Признаки туберкулёзного спондилита.

Хаус перестал вращать трость.

— Болезнь Потта, — произнёс он. — Я был прав. — Вы были правы, — подтвердил Дэниел. — Противотуберкулёзная терапия уже начата. Пациентка сообщает, что галлюцинации стали менее интенсивными. — Отлично. — Хаус спустил ногу с дивана и сел. — Соберите команду в конференц-зале. Будем разбирать, как мы чуть не убили её стероидами. — Это будет поучительно. — Именно. Особенно для тех, кто с пеной у рта предлагал аутоиммунный энцефалит. — Это были вы, доктор Хаус. — Я знаю. Именно поэтому разбор буду вести я.

Через час в конференц-зале собрались все. Кэмерон Брукс сидела с блокнотом, готовая записывать каждое слово. Маркус Уильямс, новый нейрохирург, нервно постукивал пальцами по столу — его тремор сегодня был особенно заметен. София Васкес, иммунолог, которую Хаус нанял только накануне, стояла у стены, скрестив руки на груди, и наблюдала за происходящим с выражением человека, который ещё не решил, нравится ли ему здесь. Дэниел с ноутбуком и Чен с планшетом завершали картину.

Хаус стоял у стеклянной доски, на которой уже были выписаны симптомы пациентки. Рядом он размашисто вывел окончательный диагноз: «Туберкулёзный спондилит (болезнь Потта)». Буквы вышли кривыми, но разборчивыми.

— Итак, — начал он, постукивая маркером по стеклу. — Ванесса Харт, двадцать восемь лет. Поступила с периодическими параличами ног, зрительными галлюцинациями и дезориентацией. Первоначальная гипотеза — аутоиммунный энцефалит. Мы начали лечение стероидами. Пациентке стало хуже. Почему? — Потому что у неё была скрытая инфекция, — ответила Брукс. — Стероиды подавили иммунитет, и она перешла в активную фазу. — Верно. Что за инфекция? — Mycobacterium tuberculosis, — сказала Васкес. — Она подхватила палочку в госпитале Святого Иоанна, где работала медсестрой. Полгода назад там была вспышка. — В точку. — Хаус написал на доске: «Вспышка ТБ». — Бактерии попали в организм, но иммунитет запер их. Они осели в позвоночнике. Каждый раз, когда защита организма давала слабину, бактерии активировались, вызывая воспаление. Отёк давил на спинной мозг — отсюда параличи. Системная интоксикация давала галлюцинации. А затем пришли мы, ввели конскую дозу стероидов и снесли её иммунитету последние баррикады.

В зале повисла тишина. Хаус тяжело обвёл команду взглядом.

— Кто предложил аутоиммунный энцефалит? — спросил он. — Вы, — хором ответили Брукс и Чен. — Верно. Я. И я ошибся. — Он сделал долгую паузу, достал из кармана йо-йо и резко бросил его вниз. Игрушка со свистом вернулась в ладонь. — Но я же и нашёл правильный ответ. Потому что, в отличие от большинства врачей, я не боюсь признавать свои провалы. Я просто исправляю их быстрее, чем они успевают отправить пациента в морг. Запомните это. Все вы здесь будете ошибаться. Это неизбежно. Вопрос лишь в том, как быстро вы сможете понять, что свернули не туда, и найти верный путь.

Он убрал йо-йо обратно в карман.

— Пациентка Харт на специфической терапии. Прогноз благоприятный. Кейс закрыт. Вопросы? — У меня вопрос, — подала голос Васкес. — Почему вы нас наняли? — Потому что вы — лучшие из худших. — Хаус опёрся на трость. — Вы все по разным причинам не вписались в стерильную систему. Брукс — потому что была слишком честной. Уильямс — потому что у него дрожат руки. Вы, Васкес, — потому что посылали начальство к чёрту. А я — потому что по документам я вообще мёртв. Мы — команда изгоев. И именно поэтому мы будем замечать то, от чего остальные слепнут. — Или умрём, пытаясь, — мрачно добавил Уильямс. — Или умрём, пытаясь, — легко согласился Хаус. — Но, как показывает утренняя практика, сегодня мы выжили.

Он развернулся и захромал к двери. Но прежде чем он успел нажать на ручку, в зал вернулась Чен. Она выходила ответить на звонок, и теперь на её лице застыло то самое сосредоточенное выражение, которое Хаус давно научился ненавидеть.

— Доктор Хаус, новый пациент. — У нас только что закрылся старый. Дайте мне хотя бы пять минут упиться собственным величием. — Боюсь, их у вас нет. — Чен протянула ему планшет. — Мужчина, сорок семь лет. Доставлен без сознания. Фулминантная печёночная недостаточность неясного генеза. Токсикология девственно чиста, вирусные маркеры отрицательные, алкоголь в крови — абсолютный ноль.

Хаус выхватил планшет и пробежал глазами данные.

Мужчина, 47 лет. Печень отказывает. Токсины — минус. Вирусы — минус. Аутоиммунные маркеры — минус.

Что сжирает печень заживо, если это не яд, не инфекция и не собственная иммунная система?

— Ладно, — он сунул планшет обратно Чен. — Команда, подъём. Брукс, выпотрошите его историю болезни. Васкес, перепроверьте иммунологию на самую редкую экзотику. Уильямс — МРТ брюшной полости. Дэниел, вытащи из баз данных всё, вплоть до его школьных оценок. Встречаемся здесь через час. — А вы? — спросила Брукс. — А я пойду знакомиться с пациентом. — Хаус толкнул дверь. — Точнее, с его печенью. Сам-то он не в состоянии поддерживать светскую беседу.

В отделении интенсивной терапии пищали мониторы. Пациент — мужчина с лицом, изрезанным глубокими, преждевременными морщинами, — лежал в паутине трубок, подключённый к аппарату искусственного кровообращения. Его кожа отливала шафранно-жёлтым, а цифры на экранах выглядели как приговор: билирубин пробил потолок, факторы свёртываемости стремились к нулю.

Хаус замер у кровати. Что-то в этом человеке беспокоило его, казалось смутно, раздражающе знакомым. Не лицо. Лица он запоминал редко.

Он опустил взгляд на руки лежащего. На предплечьях и кистях виднелись бледные следы старых ожогов.

Где я мог это видеть? Ожоги — профессиональная травма. Повар? Сварщик? Пожарный?

Хаус взял бесчувственную руку пациента и перевернул ладонью вверх. Мозоли на подушечках пальцев. Характерные уплотнения человека, который живёт мелкой моторикой. Не грубые, как у механика. Ювелир? Виолончелист?

Хирург.

Ожоги от автоклава или плохо остывших инструментов. Специфические мозоли от рукоятки скальпеля. Я видел эти руки.

Он резко отпустил запястье и обернулся к Чен, которая только что вошла в бокс.

— Кто он? Вы установили личность? — В общей базе не значится. Документов при себе не было, полиция только катает пальчики... — К чёрту отпечатки! — перебил Хаус. — Что при нём было? Хоть что-то? — Только это. — Чен протянула пластиковый пакет для улик.

Внутри лежал больничный бейдж. Потёртый, с выцветшей фотографией и логотипом, от которого у Хауса внутри всё заледенело.

«Доктор Томас Грейвз, отделение трансплантологии. Принстон-Плейнсборо».

Трость в руке Хауса замерла.

Принстон-Плейнсборо. Трансплантология. Грейвз. Я знаю этого ублюдка.

Это был один из хирургов, который проводил пересадку печени пациенту Уилсона. Тогда, в самом начале. Когда они ещё надеялись, что операция спасёт жизнь. Грейвз исчез из Принстона через год после того случая. Ходили слухи, что он сбежал на Западное побережье.

И вот он здесь. В коме. С уничтоженной печенью.

— Чен, — голос Хауса стал пугающе тихим. — Звоните в Принстон-Плейнсборо. Поднимите все его архивы. И мне нужна выписка из донорского реестра. Я хочу знать каждую пересадку, которую он сделал за последние пять лет. — Думаете, это как-то связано с его состоянием? — Я думаю, что в медицине не бывает ироничных совпадений, — отрезал Хаус, хромая к выходу. — Трансплантолог из Принстона падает с отказавшей печенью в том же городе, где я скрываюсь? Через пару недель после того, как я начинаю копать убийство другого принстонского врача? Это не случайность. Это симптом.

Через час маркер снова стучал по стеклу конференц-зала. Появился новый список: «Печёночная недостаточность. Токсины (–). Вирусы (–). Аутоимм. (–)». Сверху жирно: «Доктор Томас Грейвз, трансплантолог».

— Итак. Что мы накопали? Брукс открыла блокнот, сверившись с записями. — Грейвз уволился четыре года назад при очень мутных обстоятельствах. Официально — «по состоянию здоровья». Неофициально — больница замяла скандал после серии смертей на операционном столе. — Смертей? — нахмурилась Васкес. — Четыре пациента за последний год работы. Все умерли вскоре после пересадки печени. Причина — сверхострое отторжение трансплантата, несмотря на лошадиные дозы иммунодепрессантов.

Хаус перестал дырявить доску взглядом.

Четыре смерти. Острое отторжение на фоне подавленного иммунитета. Это не просто редкость, это статистическая аномалия.

— Откуда органы? — тихо спросил он. — Вот тут самое интересное, — Брукс перевернула страницу. — Все четыре печени пришли от одного независимого поставщика. Компания по заготовке органов «BioVita». — «BioVita»... — Хаус пожевал название. — Дэниел? Кто они такие? — Уже копаю, — отозвался программист, не глядя на Хауса. Клавиши стучали с пулемётной скоростью. — Уильямс, что там на МРТ? Нейрохирург вывел снимки на плазму. — Печень увеличена. Тотальная жировая дистрофия, очаги некроза. Опухолей нет, абсцессов нет. Классическая картина тяжелейшего токсического гепатита. Но в крови нет ни миллиграмма яда. — Токсический гепатит без токсинов, — Хаус начал мерить шагами комнату. — Вирусный без вирусов. Что остаётся? — Генетика? — предложила Васкес. — Гемохроматоз? Болезнь Вильсона-Коновалова? — Поздно для дебюта. Вильсон бьёт по мозгам и печени в молодости, а не в сорок семь лет. — Тромбоз печёночных вен? Синдром Бадда-Киари? — Сосуды чистые, МРТ бы показало, — отмёл Уильямс.

Хаус остановился и тяжело опёрся на трость обеими руками. В груди разгоралось знакомое жжение — предвестник разгадки. Все очевидные двери закрыты. Значит, нужно искать ту, которую замуровали.

Инфекция? Анализы кристально чистые. Паразиты? Эозинофилы в норме. Грибок? Он не иммунокомпрометирован.Что-то, что не ловит ни один стандартный тест.

— Дэниел, — позвал он. — Что по «BioVita»? Программист поднял бледное лицо от монитора. — «BioVita» — дочерняя структура корпорации «МедиФарм».

Слово повисло в воздухе, как запах озона перед грозой.

«МедиФарм». Фармацевтический монстр. Те самые люди, из-за которых погиб Уилсон. Чьи топ-менеджеры сейчас под следствием.

И теперь их карманная фирма поставляет органы, которые убивают реципиентов, а хирург, вшивавший эти органы, умирает сам.

— Опять «МедиФарм», — пробормотал Хаус. — Но как они могли вызвать печёночную недостаточность у хирурга? — не поняла Брукс. — Он же просто оперировал. — Не знаю. Пока. Но знаю, где искать. — Хаус подошёл к доске и написал: «Биопсия». — Мне нужен кусок его печени. Проверьте ткань на всё, что связано с трансплантологией. Антитела, химеризм, следы чужих иммуносупрессантов. — Но Грейвз не реципиент! — возразила Васкес. — Ему ничего не пересаживали! — Нет. Он просто держал эти органы в руках. — Хаус замер. Маркер завис в миллиметре от стекла. — Он вшивал их. Контактировал с кровью. И у него...

Он вспомнил старые шрамы на предплечьях.

Ожоги от автоклава.

В голове щёлкнуло. Пазл сошёлся с оглушительным лязгом.

Что вызывает отторжение, которое не берёт иммуносупрессия? Какой инфекционный агент выживает после госпитальной стерилизации инструментов? Бактерии гибнут. Вирусы распадаются. Выживает только один вид патогенов. Тот, у которого даже нет ДНК.

— Прионы, — выдохнул Хаус. — Что? — Брукс посмотрела на него как на сумасшедшего. — Инфекционные белки. Прионы. Обычно они вызывают коровье бешенство, разрушают мозг. Но есть мутации. — Прионы не убивают печень, — возмутилась Васкес. — Стандартные — нет. Но в литературе описано несколько случаев атипичных прионных штаммов, которые аккумулируются в лимфоидной ткани и печени. — Хаус заговорил быстрее, мысли обгоняли слова. — Прионы нельзя убить обычным автоклавированием. Они выдерживают температуру стерилизации! Если «BioVita» поставляла заражённые органы, это объясняет отторжение — чужеродный неразрушимый белок провоцировал катастрофический иммунный каскад. А Грейвз... Грейвз мог случайно пораниться скальпелем или обжечься о недостаточно остывший, но всё ещё контаминированный инструмент. — Это же биологическое оружие, — с ужасом произнёс Уильямс. — Нет, это идеальное корпоративное убийство, — Хаус развернулся к команде. — Дэниел, мне нужны гистологические срезы тех четырёх мёртвых пациентов из Принстона. И биоптат Грейвза. Ищите губчатые изменения в гепатоцитах. Специфическое окрашивание на прионный белок. — На это уйдут дни! — У нас их нет! — Хаус с силой ударил тростью по полу. — Грейвз труп. От прионов нет лекарства. Но пока он дышит, его печень — это улика. Мы докажем, что это было.

В конференц-зале стало физически тяжело дышать. Медицинская загадка на их глазах мутировала во что-то чудовищное. «МедиФарм». Убийство Уилсона. Чёрный рынок заражённых органов.

— Дэниел, — Хаус тяжело опёрся на трость, глядя сквозь доску. — Найди мне кукловода. Того, кто реально управлял «BioVita». Блейк и Петерсон были шестёрками. Мне нужен тот, кто принимал решения.

Программист молча кивнул и выбежал из зала. Хаус остался один на один с доской.

Если он прав, Томас Грейвз умрёт в агонии, не приходя в сознание. Но если он прав, смерть Уилсона наконец-то будет отмщена.

Хаус снял колпачок с маркера и медленно, с нажимом вывел под списком симптомов одно слово:«Справедливость».

Глава 21. Тауб.

Вот отредактированная и улучшенная версия вашей главы. Я уделил внимание динамике диалогов, логике медицинских рассуждений и драматическому напряжению, характерному для атмосферы «Доктора Хауса».

Результаты биопсии печени доктора Грейвза пришли в полдень, но Хаус узнал об этом не сразу. Он сидел в своём кабинете, методично запуская йо-йо: вниз — вверх, вниз — вверх. Пластиковый диск жужжал, как рассерженный шмель, помогая настроить мысли на нужную частоту.

Прошло тридцать шесть часов с момента, как Грейвза доставили без сознания. Тридцать шесть часов — и ни одной зацепки. Токсины — чисто. Вирусы — отрицательно. Аутоиммунные маркеры — в норме. Прионы? Крайне маловероятно, но других гипотез не осталось.

Йо-йо замерло в руке. Хаус отпустил его, с сухим стуком взял трость и направился в конференц-зал.

Команда была в сборе. Брукс изучала распечатки, Уильямс вывел на экран снимки МРТ. Васкес и Чен что-то негромко, но напряжённо обсуждали, а Дэниел, как обычно, забился в угол с ноутбуком. Когда Хаус вошёл, в комнате воцарилась тишина.

— Докладывайте, — бросил он, тяжело опускаясь в кресло.

Брукс поднялась первой: — Биопсия готова. Прионный белок не обнаружен. Никаких следов губчатой энцефалопатии или аномальных агрегатов.

Хаус почувствовал знакомый укол ярости. Не разочарование — он привык, что теории рассыпаются в пыль, — а злость на болезнь, которая вновь пряталась от него, словно крыса в лабиринте.

— Значит, не прионы. Что дальше? — Хаус обвел команду тяжелым взглядом.

— Я поднял архивы «Принстон-Плейнсборо» по тем четырём пациентам, что умерли после трансплантации, — отозвался Дэниел, не поднимая глаз от экрана. — Образцы тканей идентичны: массивное отторжение трансплантата с образованием иммунных комплексов.

— Иммунные комплексы? — Васкес нахмурилась. — Это признаки реакции «трансплантат против хозяина», но при пересадке печени это случается крайне редко.

— Верно, — Хаус поднялся и подошел к доске. Маркер в его руках едва не сломался. — А что, если дело не в «хозяине»? Что, если органы, которые поставляла «BioVita», были несовместимы изначально?

— Это невозможно, — возразила Брукс. — Типирование HLA проводят перед каждой операцией. Если бы была несовместимость, трансплантацию бы запретили.

— Если только результаты типирования не подделали, — Хаус постучал маркером по доске. — Дэниел, кто проводил тесты для тех четырех случаев? И была ли у «BioVita» собственная лаборатория?

Дэниел застучал по клавишам быстрее. Через пару секунд он поднял голову: — Да. «BioVita» имела свою лабораторию иммунологического типирования. Все четыре теста проводились у них. И все четыре показали «полную совместимость».

— Они торговали смертью, — отрезал Хаус. — Подделывали результаты, чтобы продать органы, которые не подходили реципиентам. И пациенты умирали от отторжения.

— Это объясняет смерти пациентов, — неуверенно сказал Уильямс. — Но как это связано с Грейвзом? Он не получал трансплантат. Он был оперирующим хирургом.

— Хирургом, который контактировал с этими органами, — Хаус начал мерить зал шагами, ритмично постукивая тростью. — Кровь, ткани, белки... Если органы были от доноров с редким HLA-типом, иммунная система Грейвза могла сенсибилизироваться. Он выработал антитела к чужеродным белкам. А теперь, спустя месяцы, эти антитела начали перекрестную атаку на его собственную печень.

— Аутоиммунный гепатит, спровоцированный чужеродными HLA? — Васкес выглядела ошарашенной. — Теоретически... это возможно. Но я никогда о таком не слышала.

— Теперь услышите. — Хаус повернулся к Чен. — Мне нужен анализ крови Грейвза на HLA-антитела. Сравните их с профилем доноров из тех четырех случаев.

— Это займет время...

— У нас его нет. Выполняйте.

Когда Чен ушла, Хаус снова запустил йо-йо. Вверх-вниз. Его мозг лихорадочно строил план: плазмаферез, стероиды, азатиоприн. Но печень Грейвза уже на грани. Успеем ли?

— Доктор Хаус, — снова голос Брукс. — Я копнула историю «BioVita». Компания основана шесть лет назад. Первым гендиректором был Говард Стоун. Глава юридического отдела «Sinclair Industries».

Хаус замер. Йо-йо безжизненно повисло на конце нити. Говард Стоун. Тот самый, кто был в списке Дэниела вместе с Блейком и Петерсоном. Это был не просто сговор. Это была выстроенная корпоративная схема.

— Дэниел, — голос Хауса стал тихим и опасным, — найдите всё. Финансы, контакты, перемещения за шесть лет. И выясните, где он сейчас.

— Думаете, он в Лос-Анджелесе?

— Такие люди не убегают, — Хаус спрятал йо-йо в карман. — Они прячутся на виду. Я иду к Синклеру.

Эдвард Синклер встретил Хауса раздраженным вздохом, не отрываясь от бумаг.

— Стук — это для тех, у кого есть время, — без вступления начал Хаус, падая в кресло. — Ваш юрист Говард Стоун — генеральный директор «BioVita». Той самой конторы, которая поставляла зараженные органы. Тех самых, что убили пациентов в Принстоне и, возможно, стали причиной смерти Уилсона.

Синклер медленно поднял голову. Его лицо посерело.

— Стоун работает на меня пятнадцать лет, Хаус. Вы уверены?

— Техника не врет. Стоун фигурирует в учредительных документах. Он знал о подделках, он знал об инвалидности органов, но всё равно проталкивал их в клиники.

— Зачем? — Синклер с силой сжал ручку. — Зачем юристу уровня Стоуна рисковать карьерой?

— Деньги, шантаж, власть — выбирайте любое, — Хаус пожал плечами. — Я диагност, а не психиатр. Но он — ключ ко всему.

Синклер, человек, привыкший контролировать империи, выглядел так, словно под ним внезапно разверзлась бездна. — Я вызову полицию. Детектив Торрес должна об этом знать.

— Звоните. А я попытаюсь вытащить последнего свидетеля с того света. Если Грейвз умрет, Стоун выкрутится. Юристы такого сорта не оставляют прямых улик, если нет живого обвинителя.

К вечеру результаты были готовы. Хаус смотрел на экран, где светились антигены HLA-DR4, DQ2 и B27.

— Совпадение стопроцентное, — подтвердила Васкес. — Это аутоиммунная реакция.

— Я был прав, — произнес Хаус, глядя на цифры как на победный трофей.

— Но как? Как вы догадались? — спросила Чен.

Хаус привычным движением запустил йо-йо. Вверх-вниз. — Я не догадался. Я просто исключил всё невозможное. То, что осталось, как бы невероятно оно ни звучало — и есть истина. У меня был хороший учитель.

— Что теперь?

— Плазмаферез. Вымываем антитела, давим иммунитет стероидами. Если повезет, через двое суток он будет в сознании.

Поздно вечером, в тишине пустого кабинета, Хаус смотрел на мониторы. Билирубин падал. Жизнь возвращалась в тело Грейвза.

— Ты спас его, — раздался в тишине голос, который он так хорошо знал.

Хаус не обернулся. Он знал, что в кресле никого нет. Просто эхо его собственного разума.

— Я еще не закончил, — пробормотал он в пустоту.

— Ты спас всех, Хаус. Марвина, Рэя, Лору... Теперь Грейвза. Ты превратился в машину для спасения жизней.

— Я просто машина, которая не умеет останавливаться.

Хаус слушал этот внутренний диалог, понимая: это не галлюцинация. Это попытка его сознания найти смысл в хаосе.

Телефон взорвался звонком в десять вечера.

— Доктор Хаус? Это детектив Торрес. Стоун арестован в аэропорту. Пытался уйти с липовым паспортом.

— Отлично. Теперь у нас вся троица: Блейк, Петерсон, Стоун.

— Да. Но Стоун молчит, как рыба. Требует адвоката. Нам жизненно важны показания Грейвза.

— Грейвз выживет, — уверенно сказал Хаус. — И он расскажет всё.

— Надеюсь на вас, доктор.

Хаус положил трубку и посмотрел на ночной Лос-Анджелес. Город сиял равнодушными огнями. Дело Уилсона подходило к финалу, но внутри него не было ощущения триумфа. Только тишина.

Он снова запустил йо-йо. Вверх-вниз. Возможно, правосудие — это не точка в конце дела, а бесконечная запятая. И он готов расставлять её столько, сколько потребуется.

Утро началось с того, что Хаус обнаружил в своём кабинете незнакомый чемодан.

Он стоял в дверях, опираясь на трость, и смотрел на потрёпанный кожаный саквояж, который явно помнил времена, когда сотовые телефоны были размером с кирпич. Чемодан лежал на диване, раскрытый, и из него торчали рубашки, мятые, но дорогие — Хаус узнал бренд, потому что Уилсон носил такой же.

— Либо кто-то решил, что мой кабинет — это камера хранения, либо у меня появился сосед, — произнёс он вслух. — Учитывая, что я никого не приглашал, склоняюсь к первому.

— Это мой чемодан, — раздался голос из-за спины.

Хаус обернулся. В дверях стоял Крис Тауб — похудевший, с проседью на висках и выражением лица, которое Хаус классифицировал как «я-слишком-стар-для-этого-дерьма-но-всё-равно-здесь». Он был одет в помятый пиджак, который явно надевал второпях, и держал в руке стаканчик с кофе.

— Тауб, — произнёс Хаус. — Ты выглядишь как человек, который проиграл спор.

— Я выгляжу как человек, который летел через всю страну, чтобы посмотреть в глаза тому, кто заставил всех поверить в его смерть. — Тауб прошёл мимо Хауса в кабинет и опустился на стул. — Ты не представляешь, сколько проблем ты создал.

— Я создаю проблемы? Это моя работа. Точнее, была моей работой. Теперь это моё хобби.

— Хаус, ты инсценировал свою смерть. Ты заставил нас похоронить пустой гроб. Чейз прилетел из Европы. Форман написал письмо в полицию. А я... — Тауб осёкся. — А я плакал. Я, Крис Тауб, плакал на твоих поминках. Ты хоть понимаешь, как это унизительно?

Хаус опёрся на трость и посмотрел на Тауба долгим, изучающим взглядом. Он знал, что Тауб не лжёт — Тауб вообще редко лгал, в отличие от большинства людей, с которыми Хаусу приходилось иметь дело. И это делало его слова ещё более... неудобными.

— Я не хотел, чтобы вы страдали, — произнёс он наконец. — Я просто не видел другого выхода.

— Другой выход был. Ты мог позвонить. Мог написать. Мог хотя бы дать знать, что жив. — Тауб покачал головой. — Но ты всегда выбираешь самый драматичный путь. Это у тебя в крови.

— Как и у тебя — склонность к адюльтерам. Но мы же не говорим о твоих недостатках.

— Мои недостатки не заставили людей думать, что я мёртв.

— Твои недостатки заставили твою жену думать, что ты верен. Что, возможно, ещё хуже.

Тауб замолчал. Его пальцы сжались на стаканчике с кофе, и Хаус заметил, как побелели костяшки.

— Ты не изменился, — произнёс Тауб тихо. — Ты всё такой же.

— Я знаю. Это моя трагедия.

— Нет. — Тауб поднял на него глаза. — Это трагедия всех, кто тебя окружает.

В кабинете повисла тишина — тяжёлая, как мокрое одеяло. Хаус смотрел на Тауба и видел перед собой не того самоуверенного пластического хирурга, который когда-то присоединился к его команде, а уставшего, израненного человека, который потерял друга и не мог простить себе, что не успел его спасти.

Прямо как он сам.

— Ты прилетел только для того, чтобы сказать мне это? — спросил Хаус.

— Нет. — Тауб вздохнул и потёр переносицу. — Я прилетел, потому что Форман рассказал мне о деле Грейвза. О «МедиФарм». О том, что Уилсона, возможно, убили. Я хочу помочь.

— Ты — пластический хирург. Чем ты можешь помочь в деле о трансплантации печени?

— Я — пластический хирург, который пятнадцать лет проработал в Принстон-Плейнсборо. Я знаю Грейвза. Я знаю, как он работал. И я знаю, что он никогда не допустил бы ошибки, которая привела к смерти четырёх пациентов.

— Ошибки допустила не он. Ошибку допустила «BioVita».

— Тогда я хочу помочь доказать это.

Хаус долго смотрел на Тауба. Затем взял йо-йо из кармана и запустил его вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Ритм успокаивал, помогал мыслям выстроиться.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — У нас как раз есть проблема. Грейвз пришёл в сознание час назад. Но он ничего не помнит.

— Ничего?

— Амнезия. Ретроградная, как у Уитфилда. Он не помнит ни операций, ни пациентов, ни «BioVita». Он вообще не помнит, что был трансплантологом.

Тауб нахмурился.

— Это странно. Очень странно.

— Именно. — Хаус убрал йо-йо в карман и взял трость. — Идём. Покажу тебе нашу новую команду. Заодно посмотрим, сможешь ли ты добавить что-то полезное.

— Я всегда добавляю полезное.

— Ты всегда добавляешь сарказм. Это не одно и то же.

— У кого-то я этому научился.

В конференц-зале уже собралась вся команда. Брукс стояла у доски, дописывая симптомы Грейвза. Уильямс сидел за столом, нервно постукивая пальцами. Васкес что-то обсуждала с Дэниелом, и их голоса звучали взволнованно. Чен, как всегда, была невозмутима.

Когда Хаус вошёл с Таубом, все повернулись к ним.

— Команда, — объявил Хаус, — это Крис Тауб. Бывший член моей команды в Принстоне. Пластический хирург. Эксперт по адюльтерам и сарказму.

— Эксперт по чему? — переспросила Брукс.

— Неважно. — Тауб шагнул вперёд и оглядел собравшихся. — Я здесь, чтобы помочь с делом Грейвза. Что у вас есть?

Васкес вывела на экран результаты последних анализов.

— Грейвз пришёл в сознание, но память не восстановилась. МРТ мозга — чистое. Никаких признаков инсульта, опухоли или энцефалопатии. ЭЭГ — без особенностей.

— Амнезия без видимой причины, — подытожил Хаус. — Плюс печёночная недостаточность. Плюс антитела к HLA в крови. Картина ясна, но не до конца.

— Что именно не до конца? — спросил Тауб, присаживаясь к столу.

— Мы знаем, что вызвало печёночную недостаточность — аутоиммунная реакция на чужеродные HLA-белки. Мы начали лечение — плазмаферез, стероиды. Печень Грейвза восстанавливается. Но амнезия...

— Она не вписывается, — закончила Брукс. — Аутоиммунный гепатит не вызывает потерю памяти.

— Значит, есть что-то ещё, — Хаус взял маркер и подошёл к доске. — Что-то, что одновременно вызвало и амнезию, и печёночную недостаточность. Или что-то, что было использовано, чтобы вызвать амнезию, когда Грейвз узнал правду.

— Вы думаете, ему стёрли память намеренно? — спросил Уильямс.

— Я думаю, что Стоун и его сообщники не хотели, чтобы Грейвз дал показания. И если он начал задавать вопросы — а он начал, иначе зачем ему было хранить медицинские записи о тех операциях? — они могли принять меры.

Тауб подался вперёд.

— Какие именно меры? Как можно стереть память человеку?

Хаус взял йо-йо и запустил его вниз.

Чем можно стереть память? Бензодиазепины? Пропофол? Фенциклидин? Но они вызывают временную амнезию, пока препарат в крови. А у Грейвза амнезия стойкая. Значит, что-то другое.

Что-то, что разрушает нейроны в гиппокампе. Что-то, что можно ввести незаметно. Что-то, что не оставляет следов через несколько дней.

Что, если это не препарат, а... вирус?

Он замер. Йо-йо повисло в воздухе.

— Вирус, — произнёс он. — Вирусный энцефалит. Избирательное поражение гиппокампа.

— Но анализы на вирусы отрицательные, — возразила Васкес.

— Стандартные анализы — да. Но есть вирусы, которые не входят в стандартную панель. — Хаус начал расхаживать по залу, постукивая тростью. — Вирус простого герпеса. Вирус ветряной оспы. Вирус Эпштейна-Барр. Все они могут вызывать энцефалит с избирательным поражением гиппокампа. И все они могут дремать в организме годами, пока иммунитет не ослабнет.

— Но у Грейвза не было симптомов инфекции, — заметила Брукс.

— У него была иммуносупрессия, — возразил Хаус. — Плазмаферез, стероиды — всё это ослабляет иммунитет. Если в его организме дремал вирус герпеса, лечение могло его активировать.

Тауб нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что лечение, которое спасло его печень, могло вызвать энцефалит?

— Я хочу сказать, что мы могли пропустить скрытую инфекцию. Снова. — Хаус остановился и опёрся на трость. — Дэниел, проверьте анализы Грейвза на вирус герпеса. ПЦР спинномозговой жидкости. И на вирус ветряной оспы. И на Эпштейна-Барр. Всё, что может поражать гиппокамп.

— Это займёт несколько часов.

— У нас есть несколько часов. Грейвз стабилен. Пока.

Дэниел кивнул и застучал по клавиатуре. Хаус повернулся к Таубу.

— Ну что, пластический хирург? Всё ещё хочешь помочь?

— Я хочу довести это дело до конца. — Тауб встал. — И я хочу увидеть Грейвза.

— Тогда идём. Заодно расскажешь ему, что он был лучшим трансплантологом в Принстоне. Возможно, это поможет ему вспомнить.

В палате интенсивной терапии было тихо. Томас Грейвз сидел на кровати, откинувшись на подушки. Его кожа всё ещё имела желтоватый оттенок, но мониторы показывали стабильные цифры. Печень восстанавливалась. Амнезия — нет.

Когда Хаус и Тауб вошли, Грейвз поднял глаза. В них не было узнавания — только вежливое любопытство человека, который привык к тому, что к нему приходят незнакомцы.

— Доктор Грейвз, — произнёс Хаус, останавливаясь у кровати. — Это Крис Тауб. Вы работали вместе в Принстон-Плейнсборо.

Грейвз перевёл взгляд на Тауба. Его лицо осталось неподвижным.

— Простите, я не помню.

— Ничего страшного. — Тауб присел на стул рядом с кроватью. — Я помню вас. Вы были лучшим трансплантологом на Восточном побережье. Вы спасли десятки жизней. И вы никогда не допускали ошибок.

— Ошибок?

— Четыре пациента умерли после пересадки печени. Вы думали, что это ваша вина. Но это была не ваша вина. — Тауб наклонился ближе. — Компания «BioVita» подделала результаты типирования. Органы были несовместимы. Вы не могли этого знать.

Грейвз молчал. Его глаза блуждали по комнате, как будто он искал что-то, чего не было видно. Затем его губы зашевелились.

— «BioVita», — прошептал он. — Я помню это название. Оно... оно связано с чем-то плохим. Но я не могу вспомнить, с чем именно.

— Это нормально, — Хаус опёрся на трость. — У вас амнезия. Возможно, вызванная вирусной инфекцией. Мы работаем над этим.

— Я смогу вспомнить?

— Я не знаю. Но даже если нет — вы всё ещё можете помочь. Ваши показания могут посадить в тюрьму людей, которые убили Джеймса Уилсона и пытались убить вас.

Грейвз поднял глаза на Хауса. В них мелькнуло что-то — тень эмоции, которую Хаус не смог расшифровать.

— Уилсон, — произнёс он. — Джеймс Уилсон. Я помню его.

Хаус замер. Трость в его руке перестала двигаться.

— Что вы помните?

— Он был... добрым. Очень добрым. Он не заслужил того, что с ним случилось.

— Что с ним случилось?

Грейвз закрыл глаза, и его лицо исказилось, как будто он пытался вытащить воспоминание из глубин подсознания.

— Я не знаю. Я просто знаю, что это было... неправильно. Несправедливо. И что я мог бы это предотвратить.

— Как? — Хаус шагнул ближе. — Как вы могли это предотвратить?

Грейвз открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде была боль — та самая, которую Хаус видел в зеркале каждое утро.

— Я не помню, — прошептал он. — Простите. Я не помню.

Хаус выпрямился и опёрся на трость. Разочарование нахлынуло, как волна, но он заставил себя сохранять спокойствие. Грейвз помнил Уилсона. Это было что-то. Возможно, это было начало.

— Ничего, — произнёс он. — Вы вспомните. Мы поможем.

Он развернулся и вышел из палаты. Тауб последовал за ним.

В коридоре они остановились у окна, выходящего на город. Лос-Анджелес сиял под полуденным солнцем, как гигантская декорация к фильму, который никто не смотрел.

— Ты веришь, что он вспомнит? — спросил Тауб.

— Я не верю. Я надеюсь. Это разные вещи.

— С каких пор ты надеешься?

— С тех пор, как узнал, что Уилсона убили. — Хаус опёрся на трость и посмотрел на своё отражение в стекле. — Надежда — это иррациональная вера в то, что всё может стать лучше. Я всегда считал её слабостью. Но теперь... теперь это единственное, что у меня есть.

Тауб долго молчал, глядя на город. Затем произнёс:

— Знаешь, когда ты «умер», я сказал на твоих поминках, что ты был лучшим диагностом, которого я знал. Но я также сказал, что ты был худшим другом, какого можно представить. Ты манипулировал нами, ты лгал нам, ты подвергал нас опасности. И всё же мы оставались с тобой. Потому что где-то глубоко внутри, под всей этой бронёй, ты был человеком, который просто не умел показывать, что ему не всё равно.

— Это речь или надгробная надпись?

— Это предупреждение. — Тауб повернулся к нему. — У тебя теперь новая команда. Хорошая команда. Не разрушь её так же, как ты разрушил нас.

— Я не разрушал вас. Вы сами разбежались кто куда.

— Мы разбежались, потому что ты не оставил нам выбора. Ты исчез. Ты не дал нам шанса помочь.

Хаус посмотрел на Тауба и впервые за долгое время увидел в нём не просто бывшего коллегу, а друга. Друга, которого он потерял — и который, возможно, всё ещё был готов вернуться.

— Ты сейчас здесь, — произнёс он. — Ты прилетел через всю страну. Ты хочешь помочь.

— Да.

— Значит, шанс ещё есть.

Тауб усмехнулся — криво, но искренне.

— Ты всегда умел находить лазейки. Даже в дружбе.

— Дружба — это тоже диагноз. Просто его труднее поставить.

Они стояли у окна, глядя на город, и молчали. В этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. И где-то в глубине души Хаус почувствовал, как что-то, сломанное много месяцев назад, начинает медленно, неохотно, но всё же срастаться.

Вечером пришли результаты анализов. Хаус стоял у доски в конференц-зале, когда Дэниел вбежал с распечаткой.

— ПЦР спинномозговой жидкости. Вирус простого герпеса, тип 1. Положительно. Вы были правы. У Грейвза герпетический энцефалит. Вирус активировался на фоне иммуносупрессии и поразил гиппокамп.

— Отлично. — Хаус взял маркер и дописал на доске: «Герпетический энцефалит». — Начинаем ацикловир. Внутривенно, высокие дозы. Если повезёт, воспаление спадёт и память начнёт возвращаться.

— А если нет? — спросила Брукс.

— Тогда у нас будут показания человека, который помнит только Уилсона. Этого недостаточно для суда. — Хаус бросил маркер на подставку. — Но достаточно для меня.

Тауб, сидевший в углу, поднял глаза.

— Ты собираешься продолжать? Даже если Грейвз не вспомнит?

— Я собираюсь продолжать, пока Стоун не сядет в тюрьму. Или пока я не умру. Что наступит раньше.

— Это нездорово.

— Я знаю. Но это единственное, что у меня есть.

Тауб покачал головой и встал.

— Я остаюсь в Лос-Анджелесе ещё на пару дней. Помогу чем смогу. А потом вернусь в Нью-Джерси.

— Спасибо, — Хаус произнёс это слово так тихо, что Тауб едва расслышал.

— Что?

— Я сказал — не опаздывай на самолёт. У тебя жена, дети. Им нужен муж и отец. А не соучастник в расследовании убийства.

— Это не то, что ты сказал.

— Это то, что ты услышал. Разницы нет.

Тауб усмехнулся и вышел из зала. Хаус остался один — если не считать Брукс, которая всё ещё сидела за столом, просматривая записи.

— Доктор Хаус, — произнесла она, не поднимая глаз. — То, что вы сказали Таубу о дружбе... это правда?

— Что именно?

— Что дружба — это диагноз, который трудно поставить.

Хаус взял йо-йо и запустил его вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

— Да. Но в отличие от других диагнозов, этот требует участия двоих. Один врач и один пациент. И если пациент не хочет лечиться, врач бессилен.

— Вы думаете, Тауб хочет?

— Тауб прилетел через всю страну, чтобы сказать мне, что я худший друг на свете. По-моему, это очевидный симптом.

Брукс улыбнулась — впервые за всё время работы.

— Вы странный человек, доктор Хаус.

— Я знаю. Это тоже диагноз. Неизлечимый.

Он поймал йо-йо, убрал его в карман и захромал к выходу. Завтра будет новый день. Новый пациент. Новая загадка.

И где-то там, впереди, — правда. Которая всё ещё ждала, когда он её найдёт.

Глава 22. Возвращение памяти.

На четвёртый день после начала противовирусной терапии Томас Грейвз открыл глаза и сказал:

— Где мой чёртов кофе?

Хаус, сидевший в кресле у окна с йо-йо в руке, замер на полпути. Пластиковый диск повис в воздухе, а затем упал, разматывая верёвку до самого пола.

— Что вы сказали?

— Я сказал: где мой чёртов кофе? — Грейвз приподнялся на подушках и оглядел палату с выражением крайнего неодобрения. — И почему я в больнице? И почему здесь так... солнечно? Это не Принстон.

— Нет, — медленно произнёс Хаус, поднимая йо-йо и убирая его в карман. — Это Лос-Анджелес. Вы в Медицинском институте Синклера. И вы только что произнесли слово «Принстон». Что вы ещё помните?

Грейвз нахмурился. Его лицо — всё ещё желтоватое, но уже значительно менее отёкшее — исказилось, как будто он пытался разглядеть что-то сквозь густой туман.

— Я помню... операции. Много операций. Пересадки печени. Четыре пациента... — он осёкся, и его глаза расширились. — Четыре пациента умерли. Я думал, это моя вина. Но потом...

— Что потом? — Хаус подался вперёд, опираясь на трость.

— Потом я начал проверять документацию. HLA-типирование. Оно было подделано. — Грейвз говорил всё быстрее, слова сыпались, как камни из опрокинутой тележки. — Кто-то в «BioVita» изменил результаты. Органы были несовместимы. Они убили этих людей. И я... я собирался рассказать. Я написал письмо в совет директоров. А потом...

Он замолчал. Его лицо побелело.

— Что потом? — повторил Хаус.

— Я не помню. — Грейвз потёр виски. — Всё, что после письма, — пустота. Как будто кто-то выключил свет.

— Это был вирус, — произнёс Хаус. — Вирус простого герпеса. Он дремал в вашем организме и активировался, когда мы начали иммуносупрессию. Он поразил гиппокамп — отдел мозга, отвечающий за память. Вы ничего не помнили. Но теперь память возвращается. Вы помните «BioVita». Вы помните Принстон. Вы помните достаточно, чтобы дать показания.

— Показания? Против кого?

— Против Говарда Стоуна. Юриста, который организовал подделку результатов. И против «МедиФарм» — компании, которая всё это финансировала. — Хаус помолчал. — И против тех, кто убил Джеймса Уилсона.

Грейвз уставился на него. В его глазах мелькнуло узнавание — не памяти, но понимания.

— Хаус, — произнёс он. — Вы — Грегори Хаус. Вы были другом Уилсона.

— Я и сейчас его друг. Просто он мёртв, а я — нет. — Хаус взял трость и поднялся. — Я позову медсестру. Вам нужно отдохнуть. А потом мы запишем ваши показания.

— Хаус, — Грейвз остановил его у двери. — Спасибо. За то, что спасли меня.

— Я не спасал вас. Я поставил диагноз. Остальное сделали медсёстры.

— Это одно и то же.

— Нет. Это разные вещи. Но вы всё равно не за что.

Он вышел в коридор и прислонился к стене. Сердце колотилось быстрее обычного. Грейвз помнил. Грейвз даст показания. И тогда Стоун сядет в тюрьму — вместе с Блейком и Петерсоном. Дело Уилсона будет закрыто.

Но закроет ли это что-то внутри меня?

Внутренний голос молчал. Даже та часть его сознания, которая говорила голосом Уилсона, не знала ответа.

Через два часа Хаус стоял в конференц-зале перед своей командой. На доске за его спиной были написаны два слова: «Грейвз. Показания». Рядом — список симптомов, которые они разгадали за последнюю неделю.

— Грейвз помнит, — объявил он. — Он помнит «BioVita», подделку результатов, письмо в совет директоров. Он готов дать показания. Дело Уилсона сдвинулось с мёртвой точки.

— Это отличная новость, — произнесла Брукс.

— Это новость, — поправил Хаус. — Отличной она будет, когда Стоун признает вину.

— Он не признает, — заметила Васкес. — Юристы никогда не признают вину. Они нанимают других юристов.

— Именно поэтому нам нужны неопровержимые доказательства. — Хаус повернулся к Дэниелу. — Как продвигается анализ документации «BioVita»?

— Я восстановил удалённые файлы с серверов компании, — Дэниел развернул ноутбук к команде. — Там переписка между Стоуном, Блейком и Петерсоном. Они обсуждают подделку результатов HLA-типирования. Есть даже упоминание «проекта Уилсон» — зашифрованное, но я расшифровал.

— Что за «проект Уилсон»? — спросил Уильямс.

— Это кодовое название операции по внедрению экспериментального препарата в клинические испытания, в которых участвовал Джеймс Уилсон. Того самого препарата, который вызвал у него рак.

В зале повисла тишина. Хаус опёрся на трость и закрыл глаза. Перед его внутренним взором всплыла картина: Уилсон, подписывающий согласие на участие в испытании. Уилсон, который верил, что помогает науке. Уилсон, который не знал, что подписывает себе смертный приговор.

— Этого достаточно, — произнёс он, открывая глаза. — Передайте всё детективу Торрес. Пусть предъявит Стоуну обвинение в убийстве.

— Это займёт время, — предупредил Дэниел.

— У нас есть время. — Хаус взял йо-йо и запустил его вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз. — У нас есть всё время мира.

Остаток дня прошёл без происшествий. Хаус подписал бумаги, просмотрел несколько рутинных анализов и даже позволил себе получасовой сон на диване в своём кабинете. Тауб улетел обратно в Нью-Джерси утренним рейсом, предварительно заявив, что «никогда больше не будет плакать на похоронах людей, которые не умерли». Хаус ответил, что это хорошая жизненная стратегия, и они расстались почти тепло.

Теперь он сидел в кресле, положив больную ногу на стол, и смотрел на город за окном. Закат окрасил небоскрёбы в оранжевый цвет, и где-то вдалеке, за полосой смога, угадывался океан.

В дверь постучали. Вошла Чен с планшетом.

— Доктор Хаус, простите за беспокойство. Новый пациент.

— Я только что закрыл два сложнейших дела подряд. Дайте мне хотя бы вечер.

— Боюсь, этот случай не терпит отлагательств. — Чен протянула ему планшет. — Женщина, двадцать шесть лет. Беременность, тридцать две недели. Поступила с острой болью в груди и затруднённым дыханием.

Хаус взял планшет и пробежал глазами данные.

Беременная, 26 лет, 32 недели. Боль в груди, одышка. Сатурация — 91%. Давление — 150/95. Анализы: повышенный D-димер, лёгкая тромбоцитопения. КТ-ангиография — без признаков тромбоэмболии лёгочной артерии.

Тромбоэмболия исключена. Что тогда?

— Это может быть преэклампсия, — произнёс он вслух. — Давление повышено, тромбоциты понижены. Но боль в груди и одышка для преэклампсии нетипичны.

— Именно поэтому случай и попал к нам, — подтвердила Чен. — Акушеры в растерянности.

Хаус вздохнул, взял трость и поднялся.

— Соберите команду. Похоже, у нас новый кейс.

В конференц-зале снова собралась вся команда. Брукс, Уильямс, Васкес, Дэниел и Чен расселись вокруг стола. Хаус стоял у доски и писал симптомы — маркер скрипел по стеклу, оставляя кривые буквы.

— Беременная, двадцать шесть лет, тридцать две недели, — начал он. — Боль в груди, одышка, повышенный D-димер, тромбоцитопения, гипертензия. Тромбоэмболия исключена. Дифференциальный ряд.

— Перипартальная кардиомиопатия, — предложила Брукс.

— Эхокардиограмма чистая. Фракция выброса в норме.

— Амниотическая эмболия? — предположил Уильямс.

— Нет шока, нет коагулопатии потребления. Исключено.

— Пневмония?

— Рентген чистый.

— Тогда что? — спросила Васкес. — Все очевидные причины исключены.

Хаус взял йо-йо и запустил его вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Команда наблюдала за ним, ожидая, когда ритм игрушки запустит цепочку ассоциаций в его голове.

Боль в груди. Одышка. Повышенный D-димер. Гипертензия. Тридцать две недели беременности.

Что ещё вызывает такие симптомы у беременных?

Преэклампсия — да, но боль в груди... если только это не HELLP-синдром. Но нет гемолиза и печёночных ферментов.

Что ещё? Что я упускаю?

Он закрыл глаза и попытался представить пациентку. Молодая женщина на последних неделях беременности. Её тело перестраивается, готовится к родам. Гормоны бушуют. Кровь сгущается. Что может пойти не так?

Сгущается.

Он замер. Йо-йо повисло на конце верёвки.

— Тромбофилия, — произнёс он. — Врождённая или приобретённая склонность к тромбообразованию. Во время беременности риск тромбозов повышается в несколько раз, особенно если у пациентки есть скрытая мутация. Самая частая — фактор V Лейдена. Если у неё мутация Лейдена, то даже нормальная беременность может спровоцировать множественные микротромбозы в лёгких. КТ-ангиография не покажет их, потому что они слишком мелкие. Но D-димер будет повышен. И симптомы — боль в груди, одышка — будут налицо.

— Но это редчайший случай, — заметила Васкес. — Фактор V Лейдена встречается у пяти процентов населения, но большинство носителей даже не знают о нём.

— Именно. — Хаус поймал йо-йо и убрал его в карман. — Дэниел, проверьте анализ крови пациентки на мутацию фактора V Лейдена. И на мутацию протромбина, для полной картины. А пока — начните антикоагулянты. Низкомолекулярный гепарин, подкожно. Если я прав, через сутки ей станет легче.

— А ребёнок? — спросила Чен.

— Гепарин не проникает через плаценту. Ребёнок в безопасности. Лечим мать — спасаем обоих.

Команда начала расходиться. Брукс задержалась у доски.

— Доктор Хаус, — произнесла она, не оборачиваясь. — Когда вы ставите диагноз, вы всегда используете эту... игрушку?

Хаус достал йо-йо и покрутил его в пальцах.

— Йо-йо? Это не игрушка. Это инструмент диагностики.

— Как он работает?

— Он занимает руки, освобождая мозг. Когда руки заняты, мозг перестаёт отвлекаться на мелочи и начинает видеть картину целиком. — Он запустил йо-йо вниз. — Попробуйте как-нибудь. Может, поможет.

— Я не уверена, что мне нужна игрушка, чтобы думать.

— Вам нужна. Всем нужна. Просто не все это осознают. — Хаус поймал йо-йо и убрал его в карман. — У меня был теннисный мячик. Я потерял его где-то между Принстоном и Лос-Анджелесом. Теперь вот это. — Он похлопал по карману. — Не идеальная замена, но работает.

Брукс кивнула и вышла. Хаус остался один в пустом зале. Он стоял у доски и смотрел на список симптомов, который написал полчаса назад. Беременная с тромбофилией. Ещё один случай, ещё один диагноз. Ещё одна спасённая жизнь.

Сколько ещё? Сколько жизней я должен спасти, чтобы искупить то, что не смог сделать для Уилсона?

Внутренний голос ответил не сразу. Когда он зазвучал, Хаус почти не узнал его — так тихо и спокойно он говорил:

Ты не сможешь искупить. Искупления не существует. Ты можешь только продолжать. Спасать тех, кто сейчас. Помнить тех, кто был. И жить дальше.

— Легко сказать, — пробормотал Хаус.

Я знаю. Я сам не смог.

Он взял трость и вышел из зала. Коридор был пуст, только вдалеке слышались шаги медсестры. Хаус захромал к лифту, стуча тростью по мраморному полу.

Глава 23. Письмо из Чикаго

Беременную пациентку звали Ребекка Холт. Через два дня после начала антикоагулянтной терапии её сатурация поднялась до девяноста семи процентов, боль в груди исчезла, а анализы подтвердили то, что Хаус заподозрил с самого начала: гетерозиготная мутация фактора V Лейдена. Врождённая тромбофилия, которая дремала двадцать шесть лет и проснулась на тридцать второй неделе беременности.

— Ещё один случай, — произнёс Хаус, стоя у доски в конференц-зале и дописывая окончательный диагноз. — Мутация Лейдена. Микротромбозы в лёгочных сосудах. Мы начали гепарин, пациентка стабильна, плод не пострадал. Кейс закрыт.

— Это четвёртый случай за две недели, — заметила Брукс, не отрываясь от блокнота. — Вы ставите диагнозы быстрее, чем мы успеваем записывать.

— Я старею, — Хаус взял йо-йо и запустил его вниз. — Раньше я ставил их ещё до того, как пациент входил в кабинет.

— Это невозможно.

— Для обычных врачей — да. Для меня — просто вопрос тренировки.

Васкес, сидевшая у окна, покачала головой.

— Вы невыносимы. Но я вынуждена признать: ваши методы работают.

— Мои методы — это не магия, — Хаус поймал йо-йо и убрал его в карман. — Это наблюдение, дедукция и немного удачи. В случае с Ребеккой Холт — она упомянула, что её мать умерла от тромбоэмболии в сорок лет. Семейный анамнез — это первое, на что нужно обращать внимание. Но большинство врачей игнорируют его, потому что им лень слушать пациентов.

— И вы добавили к этому свою интуицию, — сказал Уильямс.

— Интуиция — это просто опыт, который работает быстрее сознания. — Хаус взял трость и опёрся на неё. — Ладно, разбор закончен. Все свободны. Кроме Дэниела — мне нужно проверить кое-что по делу Стоуна.

Команда начала расходиться. Брукс задержалась у доски, разглядывая список симптомов, который Хаус написал два дня назад.

— Доктор Хаус, — произнесла она, не оборачиваясь. — Можно вопрос?

— Если он короткий.

— Почему вы не взяли выходной? После дела Грейвза, после Тауба, после всего, что случилось — почему вы сразу взялись за новый кейс?

Хаус посмотрел на неё. Брукс стояла, скрестив руки на груди, и в её зелёных глазах читалось не праздное любопытство, а что-то более глубокое — возможно, беспокойство.

— Потому что если я остановлюсь, я начну думать, — ответил он. — А если я начну думать, я вспомню, что мой лучший друг мёртв, и это моя вина.

— Это не ваша вина.

— Я знаю. Но это ничего не меняет.

Он развернулся и вышел из зала. Брукс осталась стоять у доски, глядя на закрытую дверь.

В своём кабинете Хаус обнаружил конверт.

Он лежал на столе, подсунутый под клавиатуру — белый, без марки, без обратного адреса, только его имя, написанное знакомым почерком. Хаус взял конверт и повертел в руках. Почерк был женским, аккуратным, с характерным наклоном влево.

Он вскрыл конверт и достал письмо.

«Доктор Хаус,

я знаю, что ты жив. Я всегда это знала. Ты не мог умереть в пожаре — ты слишком любишь драматические жесты, чтобы исчезнуть так банально.

Форман рассказал мне о Лос-Анджелесе. О новой команде. О деле Уилсона. Я рада, что ты нашёл правду. Уилсон заслужил справедливости. И ты тоже.

Я работаю в Чикаго. У меня хорошая практика, стабильная жизнь, ипотека и кот. Всё, о чём мечтает нормальный человек. Но я не нормальный человек. Я — врач, который учился у тебя. И мне не хватает... загадок. Тех самых, которые ты бросал нам, как кости собакам, и ждал, кто первая добежит.

Если тебе нужен ещё один диагност в команду — дай знать. Я приеду.

Джессика Адамс.

P.S. Кота зовут Уилсон. Надеюсь, ты не против».

Хаус перечитал письмо дважды. Затем взял йо-йо и запустил его вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Адамс. Джессика Адамс. Последний член моей команды в Принстоне. Она пришла после того, как все остальные ушли. Молодая, талантливая, со странной способностью видеть то, что пропускали другие. Она работала со мной меньше года, но за это время успела спасти несколько жизней и почти разрушить свою карьеру.

И теперь она хочет вернуться.

— Ты думаешь, это хорошая идея? — раздался внутренний голос. Теперь он звучал совсем тихо, как воспоминание о звуке, а не сам звук.

— Я думаю, что это идея, — ответил Хаус. — Хорошая или плохая — покажет время.

— Она назвала кота в мою честь.

— Я заметил. Это либо комплимент, либо оскорбление. Не могу решить.

— Это комплимент. Котов называют в честь тех, кого любят.

Хаус фыркнул и отложил письмо. Затем достал телефон и набрал номер.

— Алло? — голос Адамс звучал так же, как прежде: энергично, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который только что проснулся.

— Привет, Адамс. Это Хаус.

— Я знаю. У меня определитель номера.

— Определитель номера? Ты записала мой номер?

— Я записала его ещё в Принстоне. На всякий случай. И случай, кажется, наступил.

Хаус откинулся в кресле и положил больную ногу на стол.

— Ты написала, что хочешь работать у меня. Это серьёзно или ты просто скучаешь по моим саркастическим комментариям?

— И то, и другое. У меня хорошая работа, но она... пресная. Пациенты с гриппом, пациенты с аллергией, пациенты, которые гуглят симптомы и думают, что у них рак. Я хочу настоящих загадок.

— Здесь ты их получишь. Но предупреждаю: зарплата — вдвое меньше, чем ты заслуживаешь. Команда состоит из аутсайдеров, которых выгнали из всех приличных больниц. И тебе придётся работать с человеком, который инсценировал свою смерть и до сих пор числится мёртвым по документам.

— Звучит идеально. Когда приступать?

— Ты ещё не принята. — Хаус взял йо-йо и запустил его вниз. — У меня есть традиция: каждый кандидат проходит тестовое задание. Пришли мне анализ одного случая — любой случай из твоей практики, который ты считаешь самым сложным. Я посмотрю, как ты мыслишь.

— Хорошо. Я пришлю сегодня вечером.

— Жду. — Он помолчал, затем добавил: — И Адамс? Кот по имени Уилсон — это... мило.

— Я знаю. Он рыжий и вредный. Прямо как ты.

— Я не рыжий.

— Но вредный — да.

Она повесила трубку. Хаус убрал телефон в карман и посмотрел в окно. За стеклом простирался Лос-Анджелес — город, который стал его новым домом. Город, где он воскрес из мёртвых, собрал новую команду и нашёл правду о смерти лучшего друга. Город, где у него теперь было будущее.

Адамс возвращается. Это хорошо. Она — связующее звено между старым и новым. Она знает меня до всего этого — и всё равно хочет работать со мной. Это либо безумие, либо...

...либо дружба.

— Ты становишься сентиментальным, — заметил внутренний голос.

— Я не становлюсь сентиментальным. Я просто констатирую факты.

— Конечно. Именно поэтому ты улыбаешься.

Хаус перестал улыбаться. Но внутренний голос всё равно знал правду.

Вечером пришло письмо от Адамс. Хаус открыл файл на планшете и пробежал глазами описание случая: мужчина, пятьдесят три года, хронические боли в суставах, сыпь на лице, повышенный уровень кальция в крови. Три врача поставили три разных диагноза: ревматоидный артрит, системная красная волчанка, саркоидоз. Ни одно лечение не помогло. Адамс заподозрила редкое заболевание — болезнь Уиппла, инфекцию, вызываемую бактерией Tropheryma whipplei. Она настояла на биопсии тонкого кишечника и ПЦР-диагностике. Диагноз подтвердился. Пациент выжил.

— Неплохо, — пробормотал Хаус, откладывая планшет. — Очень неплохо.

Он взял телефон и набрал короткое сообщение:

«Ты принята. Прилетай в Лос-Анджелес в понедельник. Кабинет — третий слева от лифта. Кофе — отвратительный. Добро пожаловать в команду».

Через минуту пришёл ответ:

«Буду. И кофе я привезу с собой. Чикагский. Он лучше».

Хаус усмехнулся и убрал телефон.

Утро понедельника началось с того, что Хаус обнаружил в конференц-зале незнакомый термос и коробку пончиков. Термос был металлический, с надписью «Chicago's Finest», а пончики — ещё тёплые, с глазурью.

— Это от нового члена команды? — спросил Дэниел, заглядывая в коробку.

— Это от Адамс, — ответил Хаус, наливая кофе из термоса. — Она всегда приносила пончики. Говорила, что это помогает наладить отношения.

— Помогает?

— Нет. Но пончики вкусные.

В этот момент дверь открылась, и в зал вошла Джессика Адамс. Она почти не изменилась: те же тёмные волосы, собранные в хвост, тот же пронзительный взгляд, та же лёгкая улыбка, которая всегда появлялась на её лице, когда она видела Хауса. Она была одета в строгий брючный костюм, который явно стоил больше, чем всё, что носили остальные члены команды вместе взятые.

— Доктор Хаус, — произнесла она, останавливаясь в дверях. — Ты постарел.

— Ты тоже. Но тебе идёт.

Адамс оглядела собравшихся. Брукс, Уильямс, Васкес, Дэниел, Чен — все смотрели на неё с любопытством, смешанным с настороженностью.

— Это твоя новая команда? — спросила она.

— Это наша новая команда, — поправил Хаус. — Знакомься: Брукс — токсиколог, Уильямс — нейрохирург, Васкес — иммунолог, Чен — старшая медсестра, Дэниел — технический специалист и по совместительству моя совесть. Команда, это Джессика Адамс. Диагност. Работала со мной в Принстоне. Единственная, кто уволился по собственному желанию, а не был выгнан.

— Я не уволилась, — поправила Адамс. — Мой контракт закончился.

— Это одно и то же.

— Нет. Но мы не будем спорить об этом сейчас. — Она прошла к столу и заняла свободное место. — Что у нас за случай?

Хаус взял маркер и подошёл к доске.

— Сегодня — ничего. Вчера — ничего. Позавчера — Ребекка Холт, тромбофилия, мутация Лейдена. Позапозавчера — Томас Грейвз, герпетический энцефалит. Мы закрыли оба кейса. Так что у нас выходной.

— У нас никогда не бывает выходных, — заметила Брукс.

— Именно. Поэтому я солгал. — Хаус постучал маркером по доске. — Сегодня утром в приёмный покой поступил новый пациент. Мужчина, сорок лет. Жалуется на слабость, головокружение и странный привкус во рту. Говорит, что всё началось после того, как он съел суши.

— Суши? — переспросила Васкес. — Пищевое отравление?

— Тошноты и диареи нет. Симптомы только неврологические. Врачи подозревают отравление рыбой фугу, но пациент клянётся, что не ел ничего экзотического.

Адамс подалась вперёд, и её глаза загорелись тем самым огнём, который Хаус помнил по Принстону.

— Привкус во рту, — повторила она. — Какой именно привкус?

— Металлический. Как будто он лизал батарейку.

— Это может быть отравление тяжёлыми металлами. Ртуть, свинец, кадмий. Но если он отравился через суши, значит, металл был в рыбе.

— Именно. — Хаус написал на доске: «Тяжёлые металлы?». — Брукс, это твоя специализация. Проверь анализы на ртуть, свинец, кадмий, мышьяк. Адамс, раз ты здесь, займись историей пациента — где он ел, что заказывал, не было ли у него подобных симптомов раньше. Уильямс, МРТ головного мозга — исключим структурные изменения. Васкес, проверь иммунологию — может быть, это аутоиммунная реакция, спровоцированная токсином.

Команда начала расходиться. Адамс задержалась у доски.

— Приятно вернуться, — произнесла она.

— Ты ещё не вернулась. Ты только пришла. Возвращение — это когда ты уходила, а потом снова появляешься.

— Я уходила. В Чикаго. И вот я снова здесь.

— Значит, вернулась. — Хаус взял йо-йо и запустил его вниз. — Но учти: здесь всё по-другому. Никакой Кадди, никакого Формана. Только я и эта команда.

— Я заметила. — Адамс улыбнулась. — И, честно говоря, мне уже нравится.

Она вышла из зала. Хаус остался один. Йо-йо мерно жужжало, опускаясь и поднимаясь. Он думал о том, как странно видеть Адамс здесь, в Лос-Анджелесе, в этом новом мире, который он построил на обломках старого. Она была последним осколком Принстона — тем самым, который он не ожидал увидеть снова.

И всё же она была здесь. Живая, энергичная, готовая работать. Как будто ничего не изменилось. Как будто он не умирал. Как будто Уилсон всё ещё был рядом.

— Ты справишься, — произнёс внутренний голос. — Ты всегда справляешься.

— Я знаю, — ответил Хаус. — Но теперь у меня есть команда, которая поможет.

Он поймал йо-йо, убрал его в карман и взял трость. Пора было возвращаться к работе. Новый пациент ждал. Новая загадка. Новая жизнь.

И где-то впереди — правда, которая всё ещё была где-то там, за горизонтом, как океан, который он видел из окна своего кабинета каждое утро.

Глава 24. Роуэн Блэквуд

Новый пациент поступил в девять утра.

Хаус стоял у доски в конференц-зале и читал вводные данные, которые Чен вывела на экран. Команда собралась вокруг стола — Брукс с неизменным блокнотом, Уильямс, нервно постукивающий пальцами, Васкес с чашкой кофе, Дэниел с ноутбуком, Адамс, которая всё ещё осваивалась в новом кресле. Все ждали, когда он начнёт.

— Мужчина, сорок три года, — произнёс Хаус, постукивая маркером по доске. — Поступил с жалобами на прогрессирующую слабость в ногах, онемение пальцев и нарушение координации. Симптомы развивались в течение трёх недель. Неврологический осмотр: снижение рефлексов, атаксия, положительная проба Ромберга. МРТ головного мозга — чистое. МРТ спинного мозга — чистое. Анализы крови — без особенностей.

— Похоже на периферическую нейропатию, — заметила Брукс.

— Слишком быстрое прогрессирование для обычной нейропатии. И слишком симметричное.

— Рассеянный склероз? — предположил Уильямс.

— МРТ чистое. Олигоклональные антитела отрицательные.

— Синдром Гийена-Барре?

— Рефлексы снижены, но не отсутствуют. И нет восходящего паралича.

Васкес подалась вперёд.

— Токсическая нейропатия? Отравление тяжёлыми металлами?

— Токсикология чистая. — Хаус взял йо-йо и запустил его вниз. — Мы проверили всё: свинец, ртуть, мышьяк, таллий. Ничего.

— Тогда что? — спросила Адамс. — Если это не структурное, не воспалительное, не токсическое — что остаётся?

Хаус открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь конференц-зала открылась. На пороге стояла молодая женщина, которую он никогда раньше не видел. Ей было около двадцати пяти, одета в строгий тёмно-синий костюм, который сидел на ней как на манекене — идеально, но безлико. Тёмные волосы собраны в тугой узел. В руках — маленький блокнот в кожаной обложке и ручка. Выражение лица — спокойное, почти бесстрастное, но глаза... глаза были острыми, как скальпель. Они двигались по комнате, сканируя лица, доску, экран, и Хаус физически ощутил, как её взгляд анализирует всё, что видит.

— Вы, должно быть, доктор Хаус, — произнесла она ровным голосом. — Меня зовут Роуэн Блэквуд. Я ваш новый интерн.

В зале повисла тишина. Брукс переглянулась с Васкес. Уильямс перестал постукивать пальцами. Адамс подняла бровь.

Хаус перестал вращать йо-йо и медленно повернулся к ней.

— Мой новый интерн? — переспросил он. — Я не заказывал интерна.

— Администрация Синклера заказала. — Роуэн прошла в зал и заняла свободное место за столом, как будто имела на это полное право. — Я выпускница Стэнфорда, лучшая на курсе по дифференциальной диагностике. Мой научный руководитель сказал, что это место — мой последний шанс. Очевидно, в других больницах не оценили мой... стиль работы.

— И какой же у вас стиль работы?

— Я говорю правду. Даже когда это неудобно.

Хаус посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Что-то в ней было знакомое. Не лицо — лицо он никогда не видел. Что-то в манере держаться, в этом сочетании самоуверенности и отстранённости. Что-то, что напоминало ему... его самого. Тридцать лет назад.

— Хорошо, мисс Блэквуд, — произнёс он. — Раз уж вы здесь, докажите, что вы не зря занимаете место. — Он указал маркером на доску. — Пациент: мужчина, сорок три года. Прогрессирующая слабость, атаксия, онемение. Все тесты отрицательные. Что вы видите?

Роуэн открыла блокнот, но не записала ни слова. Вместо этого она подошла к экрану и вгляделась в данные.

— Вы проверяли уровень витамина B12? — спросила она.

— B12 в норме.

— А метилмалоновую кислоту?

Хаус нахмурился.

— Метилмалоновая кислота — более чувствительный маркер дефицита B12, чем сам B12. У некоторых пациентов уровень B12 в крови нормальный, но он не усваивается клетками. Метилмалоновая кислота накапливается и вызывает демиелинизацию нервных волокон. Симптомы: слабость, атаксия, онемение. Именно то, что у вашего пациента.

В зале снова повисла тишина. На этот раз — другого рода. Это была тишина узнавания. Команда смотрела на Роуэн с интересом, смешанным с уважением.

Хаус взял йо-йо и запустил его вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Метилмалоновая кислота. Она права. Я не проверял её — это нестандартный анализ. Но он точно указывает на функциональный дефицит B12, даже когда сам витамин в норме.

Она заметила то, что пропустил я.

— Дэниел, — произнёс он, не оборачиваясь. — Добавьте анализ на метилмалоновую кислоту и гомоцистеин. Если они повышены — начинаем терапию B12 в инъекциях.

— Уже, — отозвался Дэниел, стуча по клавиатуре.

Хаус повернулся к Роуэн.

— Неплохо. Для интерна.

— Я не интерн, — поправила она. — Я выпускница. Интерном я стану, когда вы подпишете мои документы.

— Это мы ещё посмотрим. — Хаус взял трость и опёрся на неё. — У вас испытательный срок. Одна неделя. Если выживете — подпишу.

— Я выживу. — Роуэн закрыла блокнот и встретила его взгляд. — Я всегда выживаю.

Оставшуюся часть дня Хаус провёл в своём кабинете, просматривая документы Роуэн Блэквуд, которые прислал отдел кадров. Двадцать шесть лет. Выпускница Стэнфорда с красным дипломом. Лучшая на курсе по всем дисциплинам, кроме одной: «Врачебная этика и коммуникация». По этому предмету у неё была оценка «удовлетворительно» и приписка преподавателя: «Студентка обладает выдающимися аналитическими способностями, но не умеет работать в команде. Склонна к конфликтам. Рекомендуется индивидуальное наставничество».

— Индивидуальное наставничество, — пробормотал Хаус. — Как будто я наставник.

— Ты можешь им стать, — отозвался внутренний голос. — Если захочешь.

— Я не хочу.

— Ты хочешь. Просто боишься.

Он отложил папку и взял йо-йо. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Она напоминает мне кого-то. Не меня — кого-то другого. Кого-то, кто тоже был гениальным и неприкаянным. Кого-то, кто говорил правду, даже когда это разрушало его карьеру.

Кэмерон. Она напоминает Кэмерон. Только Кэмерон была мягче. А эта — как алмаз: твёрдая, острая, способная порезать любого, кто подойдёт слишком близко.

В дверь постучали. Вошла Адамс.

— Я хотела поговорить о новом интерне.

— Она не интерн. Она выпускница. И она, кажется, уже поставила диагноз быстрее, чем половина моей команды.

— Именно об этом я и хочу поговорить. — Адамс села в кресло напротив. — Она талантлива. Очень талантлива. Но она... холодная. Как будто у неё нет эмоций.

— У меня тоже нет эмоций. Это не мешает мне быть гениальным.

— У тебя есть эмоции. Ты просто их прячешь. — Адамс подалась вперёд. — А она... я не знаю. Она как будто сломана внутри. Как будто что-то случилось, что заставило её запереться в себе.

— Мы все здесь сломаны. — Хаус запустил йо-йо. — Брукс — потому что её выгнали за правду. Уильямс — потому что его руки дрожат. Васкес — потому что спорила с начальством. Я — потому что мёртв. Ты — потому что работаешь на меня.

— Я не сломана.

— Значит, ты здесь единственная нормальная. Поздравляю.

Адамс покачала головой и встала.

— Просто... присмотри за ней. Она напоминает мне тебя в молодости. А это опасно.

— Я в молодости был великолепен.

— Ты в молодости был разрушителем. Ты разрушал всё, к чему прикасался. И если она такая же — она разрушит себя раньше, чем ты успеешь её спасти.

Адамс вышла. Хаус остался один. Он смотрел на закрытую дверь и думал о том, что Адамс, возможно, права. Роуэн Блэквуд была талантлива, остра, бесстрашна — и сломана. Как и он сам.

Может быть, именно поэтому Синклер направил её ко мне. Не потому, что она — мой последний шанс. А потому, что я — её.

Вечером Хаус сидел в своём кабинете, когда в дверь снова постучали. На этот раз это была Роуэн.

— Доктор Хаус, — произнесла она, останавливаясь на пороге. — Я хотела спросить вас кое о чём.

— Спрашивайте.

— Почему вы взяли меня?

— Я вас не брал. Вас навязал Синклер.

— Вы могли отказаться. У вас достаточно влияния, чтобы заблокировать любое назначение. Но вы не отказались. Почему?

Хаус откинулся в кресле и запустил йо-йо. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

— Потому что вы заметили метилмалоновую кислоту. Потому что вы не побоялись поправить меня при всей команде. Потому что у вас острый ум и отвратительный характер. — Он помолчал. — И потому что вы напоминаете мне кое-кого.

— Кого?

— Меня. Тридцать лет назад. До того, как я сломался.

Роуэн долго смотрела на него. Затем её губы дрогнули — не в улыбке, но в чём-то, что могло бы стать улыбкой, если бы она позволила себе расслабиться.

— Я не сломлена, — произнесла она.

— Я тоже так говорил. — Хаус поймал йо-йо и убрал его в карман. — Идите домой, мисс Блэквуд. Завтра будет новый пациент. И я хочу, чтобы вы были первой, кто предложит диагноз. Посмотрим, сможете ли вы удивить меня снова.

— Смогу, — сказала она и вышла.

Хаус остался один в тёмном кабинете. За окном сиял огнями Лос-Анджелес — огромный, равнодушный, прекрасный. Где-то там, в этом городе, была правда, которую он всё ещё искал. И где-то там была девушка, которая могла стать либо его величайшим успехом, либо его величайшей ошибкой.

Или и тем, и другим одновременно.

Он взял трость и поднялся. Пора было идти домой. Завтра будет новый день. Новый пациент. Новая загадка. И новая глава в его жизни, которую он ещё не начал писать.

На следующее утро Хаус проснулся с головной болью.

Это не было похоже на обычную мигрень после недосыпа. Боль была тупой, пульсирующей, сосредоточенной где-то за правым глазом. Он списал это на усталость — последние недели он спал по четыре-пять часов в сутки, — и принял две таблетки ибупрофена, запив холодным кофе.

К тому времени, когда он добрался до медицинского центра, боль не прошла. Наоборот — усилилась. Теперь к ней добавилось лёгкое головокружение и странная слабость в ногах. Он опирался на трость сильнее обычного, и каждый шаг давался с трудом.

В лифте он прислонился к стене и закрыл глаза. Перед внутренним взором плыли цветные пятна — не галлюцинации, а что-то другое, похожее на ауру перед мигренью.

Головная боль. Головокружение. Слабость. Симптомы неспецифические. Может быть что угодно: от переутомления до опухоли мозга. Или просто похмелье без алкоголя.

Но я не пил вчера. И позавчера. И всю неделю.

Он открыл глаза и заставил себя выпрямиться. Двери лифта открылись, и он вышел в коридор двенадцатого этажа. Трость стучала по мраморному полу, и каждый удар отдавался в висках.

В конференц-зале уже собралась команда. Роуэн стояла у доски и что-то писала — Хаус не сразу разобрал, что именно. Буквы расплывались перед глазами.

— Доктор Хаус, — произнесла Брукс, поднимаясь. — С вами всё в порядке? Вы бледный.

— Я всегда бледный. Это мой естественный цвет. — Хаус опустился в кресло и положил трость на колени. — Что у нас?

— Результаты по вчерашнему пациенту, — сказала Роуэн, не оборачиваясь. — Метилмалоновая кислота повышена втрое. Гомоцистеин повышен. Функциональный дефицит B12 подтверждён. Пациент начал получать инъекции. — Она повернулась к Хаусу и осеклась. — Доктор Хаус, вы плохо выглядите.

— Я знаю. Но давайте сначала закончим с пациентом, а потом я разрешу вам поставить диагноз мне.

— Это не шутка, — Роуэн шагнула ближе. — У вас мидриаз. Расширение зрачка на правом глазу. Вы проверяли своё давление?

— Я проверял его вчера. Оно было в норме.

— А сегодня?

Хаус хотел ответить, что сегодня у него не было времени, но слова застряли в горле. Головная боль внезапно усилилась — как будто кто-то воткнул нож за правый глаз и медленно поворачивал его. Перед глазами поплыли чёрные точки. Он попытался встать, но ноги не слушались. Трость выскользнула из пальцев и с громким стуком упала на пол.

— Доктор Хаус! — голос Роуэн донёсся откуда-то издалека, как сквозь толщу воды.

Он почувствовал, как руки подхватили его, не давая упасть. Чьи-то пальцы нащупали пульс на запястье. Кто-то кричал: «Вызовите реанимацию!» Но всё это было где-то далеко, на периферии сознания, а в центре была только боль — огромная, всепоглощающая, как чёрная дыра, которая засасывала его в себя.

Это не мигрень. Это не переутомление.

Это что-то другое. Что-то, что я не могу диагностировать, потому что не могу думать.

Что-то, что меня убивает.

И затем наступила темнота.

Глава 25. Пациент Хаус

Хаус открыл глаза и увидел потолок.

Это был не его потолок. Не знакомое жёлтое пятно в дешёвом отеле «Голливуд Стар», не идеально белая поверхность его нового кабинета. Это был потолок больничной палаты — sterile, cold, с встроенными лампами дневного света, которые резали глаза, как осколки стекла.

Он попытался пошевелиться и обнаружил, что его руки привязаны к поручням кровати. Мягкие фиксаторы — не наручники, но достаточно прочные, чтобы удержать пациента, который может навредить себе.

— Какого чёрта? — прохрипел он.

— Доктор Хаус, вы очнулись. — Голос принадлежал Чен. Она стояла у мониторов, и её лицо, всегда невозмутимое, сейчас выражало что-то похожее на облегчение. — Вы потеряли сознание в конференц-зале. У вас был судорожный припадок.

— Судорожный припадок? — Хаус нахмурился. Он не помнил никакого припадка. Он помнил только боль за правым глазом, головокружение и темноту. — У меня никогда не было судорог.

— Теперь есть. — Чен проверила показатели на мониторе. — Вас доставили в реанимацию. Команда работает над диагнозом.

— Команда? — Хаус попытался сесть, но фиксаторы держали крепко. — Отвяжите меня. Я не пациент, я врач.

— Сейчас вы пациент. И вы останетесь им, пока мы не поймём, что с вами.

Хаус закрыл глаза и попытался собраться с мыслями. Головная боль всё ещё была здесь — тупая, пульсирующая, но уже не такая острая, как до потери сознания. Слабость в ногах сохранялась, и теперь к ней добавилось что-то новое — странное онемение в кончиках пальцев, как будто он держал руки в ледяной воде.

Симптомы: головная боль, головокружение, слабость, онемение пальцев, судорожный припадок. Начало острое, прогрессирование быстрое.

Что это может быть?

Инсульт? Но МРТ наверняка уже сделали — и оно чистое, иначе Чен сказала бы. Инфекция? Менингит? Энцефалит? Но нет лихорадки. Опухоль? Слишком быстрое развитие. Отравление?

Он открыл глаза.

— Чен. Какие анализы мне сделали?

— МРТ головного мозга — чистое. Люмбальная пункция — без признаков инфекции. Токсикологическая панель — запущена, результаты будут через несколько часов.

— Кто руководит диагностикой?

— Доктор Адамс. И... — Чен запнулась. — И интерн Блэквуд.

— Интерн Блэквуд? — Хаус почувствовал, как внутри закипает раздражение. — Она даже не врач пока. Она студентка.

— Она первая заметила ваш мидриаз. И она первая предположила отравление. Адамс согласилась с ней и взяла её в команду.

Хаус закрыл глаза и попытался подавить гнев. Команда работала над его случаем. Это было правильно. Но мысль о том, что его диагноз ставит интерн, которого он знает меньше двух дней, вызывала у него почти физическую боль.

Впрочем, сейчас почти всё вызывало у него боль.

— Позовите их, — произнёс он. — Я хочу слышать дифференциальный ряд.

— Вы пациент. Пациенты не участвуют в обсуждении своего диагноза.

— Я не пациент. Я Хаус. Позовите их.

Через полчаса в палате собралась вся команда. Адамс стояла у изголовья, скрестив руки на груди. Брукс держала планшет с результатами анализов. Уильямс и Васкес стояли у окна. Дэниел сидел в углу с ноутбуком, и его пальцы бегали по клавиатуре быстрее обычного. Роуэн стояла в ногах кровати, и её блокнот был открыт на странице, исписанной мелким почерком.

Хаус лежал, привязанный к кровати, и смотрел на них. Он ненавидел это. Ненавидел быть беспомощным. Ненавидел, что не может встать, взять маркер и подойти к доске. Ненавидел, что его тело предало его — снова, как тогда, в Принстоне, когда инфаркт мышцы навсегда изменил его жизнь.

— Докладывайте, — произнёс он. — И не вздумайте щадить мои чувства.

Адамс шагнула вперёд.

— Симптомы: острая головная боль, головокружение, слабость в нижних конечностях, парестезия пальцев, однократный судорожный припадок. МРТ чистое. Люмбальная пункция чистая. Анализы крови: лёгкий лейкоцитоз, повышение С-реактивного белка, печёночные ферменты на верхней границе нормы.

— Воспалительный процесс, — прокомментировал Хаус. — Но где?

— Мы не знаем. — Адамс покачала головой. — Все очевидные источники исключены.

— Дифференциальный ряд?

Брукс открыла планшет.

— Первая гипотеза: вирусный энцефалит. Но люмбальная пункция чистая, лихорадки нет.

— Вторая: аутоиммунный васкулит с поражением центральной нервной системы. Но маркеры аутоиммунных заболеваний отрицательные.

— Третья: отравление. — Роуэн подняла глаза от блокнота. — Токсикологическая панель пока не готова, но мы запустили расширенный анализ на редкие токсины.

— Какие именно токсины вы подозреваете?

Роуэн перелистнула страницу.

— Судорожный припадок, головная боль, парестезия. Это похоже на отравление нейротоксином. Возможные варианты: фосфорорганические соединения, рицин, тетродотоксин, цианид. Но цианид действует быстрее, тетродотоксин вызывает паралич дыхательной мускулатуры, а у вас дыхание пока стабильное. Остаются фосфорорганические соединения и рицин.

— Рицин? — Хаус нахмурился. — Вы думаете, меня отравили рицином?

— Это только гипотеза. — Роуэн встретила его взгляд. — Но она объясняет все симптомы. Рицин — растительный токсин, получаемый из клещевины. Ингибирует синтез белка в клетках. Симптомы появляются через несколько часов после попадания в организм: головная боль, слабость, судороги, полиорганная недостаточность.

— И как, по-вашему, я мог получить рицин?

— Мы проверяем. Дэниел анализирует записи камер видеонаблюдения, чтобы выяснить, что вы ели и пили за последние сутки. Чен взяла образцы вашей крови и мочи для токсикологии.

Хаус закрыл глаза. Рицин. Это имело смысл. Симптомы совпадали. Прогрессирование — от головной боли к судорогам — соответствовало классической картине. И, самое главное, рицин был оружием. Оружием, которое кто-то использовал против него.

— Стоун, — произнёс он. — Или кто-то из его сообщников. Они пытаются устранить меня до суда.

— Мы рассматриваем эту версию, — подтвердила Адамс. — Детектив Торрес уже в здании. Она опрашивает персонал.

— Отлично. — Хаус открыл глаза. — Тогда у нас две задачи: найти, чем меня отравили, и найти того, кто это сделал. Я не могу участвовать в расследовании, так что это ваша работа. Не подведите меня.

— Мы не подведём, — сказала Роуэн. В её голосе не было ни страха, ни подобострастия — только спокойная уверенность. — Мы уже начали.

Когда команда вышла, в палате осталась только Роуэн. Она стояла у кровати, держа блокнот, и смотрела на Хауса с выражением, которое он не мог расшифровать.

— Почему вы ещё здесь? — спросил он.

— Потому что я хочу задать вам вопрос. Личный.

— Я не отвечаю на личные вопросы.

— Тогда просто послушайте. — Она присела на стул рядом с кроватью. — Когда мой отец умирал, врачи говорили, что у него пневмония. Они лечили его антибиотиками, но ему становилось хуже. Я тогда была на первом курсе и ещё ничего не понимала в медицине. Но я видела, что он умирает, и не могла ничего сделать.

— Мне жаль, — произнёс Хаус без выражения.

— Мне не нужна ваша жалость. — Роуэн покачала головой. — Я рассказываю это, чтобы вы поняли: я знаю, каково это — лежать и ждать, пока кто-то другой спасёт тебя. Мой отец не дождался. Но вы — дождётесь. Потому что у вас есть команда, которая не сдастся. И потому что вы сами не сдались бы на нашем месте.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я читала о вас. Все статьи. Все случаи. Вы никогда не сдавались. Даже когда все говорили, что пациент безнадёжен.

Хаус долго молчал. Затем его губы дрогнули — не в улыбке, но в чём-то, что могло бы стать улыбкой, если бы он позволил себе расслабиться.

— Вы странный интерн, Блэквуд.

— Я знаю. Но, кажется, странные интерны здесь приживаются.

Она встала и направилась к двери. У порога остановилась и обернулась.

— Мы найдём, чем вас отравили. И мы найдём того, кто это сделал. Обещаю.

— Не давайте обещаний, которые не можете выполнить.

— Я всегда выполняю свои обещания.

Она вышла. Хаус остался один в палате, привязанный к кровати, с болью в голове и онемением в пальцах. Но впервые за этот день он почувствовал что-то кроме страха и гнева. Что-то похожее на надежду.

К вечеру пришли результаты токсикологии.

Команда снова собралась в палате Хауса — на этот раз с детективом Торрес, которая стояла у двери с выражением лица, не предвещающим ничего хорошего. Адамс держала распечатку, и её руки слегка дрожали.

— Рицин, — произнесла она. — В крови обнаружены следы рицина. Концентрация не смертельная, но достаточная, чтобы вызвать текущие симптомы.

— Путь попадания? — спросил Хаус.

— Дэниел проанализировал записи камер. Вчера вечером вы пили кофе из автомата в коридоре. Кто-то добавил токсин в кофе, пока вы отвлеклись на разговор по телефону.

— Кто?

Торрес шагнула вперёд.

— Мы задержали сотрудника службы безопасности, который работал в ту смену. Его зовут Виктор Морено. Он признался, что его подкупили. Заказчик — человек, связанный с Говардом Стоуном. Мы уже работаем над его задержанием.

— Значит, Стоун, — Хаус закрыл глаза. — Даже из тюрьмы он пытается меня убить.

— Он не пытается, — поправила Торрес. — Он почти преуспел. Вам повезло, что ваша команда сработала быстро.

— Это не везение, — произнесла Роуэн, не отрываясь от блокнота. — Это диагностика.

Хаус открыл глаза и посмотрел на неё. Она сидела в углу, записывая что-то, и её лицо было таким же спокойным, как утром. Как будто ничего не произошло. Как будто её начальник не был на волосок от смерти.

— Блэквуд, — позвал он.

Она подняла глаза.

— Вы были правы. Насчёт рицина. Насчёт всего.

— Я знаю, — ответила она.

— И вы не боитесь?

— Чего?

— Того, что кто-то пытался убить вашего руководителя. Того, что эта работа может быть опасной. Того, что вы можете стать следующей.

Роуэн закрыла блокнот и встретила его взгляд.

— Доктор Хаус, я потеряла отца, потому что врачи испугались поставить правильный диагноз. Они боялись ошибиться, боялись последствий, боялись судебного иска. Я поклялась, что никогда не буду бояться. Ни ошибок, ни последствий, ни даже смерти. — Она встала. — Страх — это единственное, что действительно может убить врача. А я не собираюсь умирать.

В палате повисла тишина. Даже Торрес, видавшая на своём веку немало преступников, смотрела на Роуэн с уважением.

— Знаете, Блэквуд, — произнёс Хаус медленно, — вы мне напоминаете одного человека.

— Кого?

— Меня. До того, как я испугался.

Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — первый настоящий сон за много дней. А когда он проснулся, то знал, что всё изменилось. Что эта девушка, этот странный, гениальный интерн с ледяным взглядом и стальным стержнем внутри, станет чем-то большим, чем просто членом команды. Чем-то, чего он не ожидал и к чему не был готов.

Возможно, другом. Возможно, чем-то большим.

Покажет время. А пока — нужно было выздоравливать. Потому что впереди был суд над Стоуном. И месть. И новая жизнь.

Глава 26. Противоядие

НатретьисуткипослепостановкидиагнозаХаусвпервыезамногоднейпроснулсябезголовнойболи.

Онлежалвбольничнойпалате,подключённыйкмониторамикапельницам,исмотрелвпотолок.Фиксаторыснялинакануневечером—послетогокаконпопыталсяосвободитьсяспомощьюручки,украденнойумедсестры.Ручку,разумеется,отобрали,ноАдамсрешила,чтопрощеснятьфиксаторы,чемждать,покаХаусразберёткроватьназапчасти.

Мысленноонеёпоблагодарил.

Онемениевпальцахпочтиисчезло.Ногивсёещёоставалисьслабыми,ноонужемогсидетьбезподдержкиидажепроходитьнесколькошаговстростью.Правда,послеэтогоегошатало,какпьяногоматросавовремяшторма.

Головнаябольотступила,превратившисьвтупойфоновыйшум—терпимый,почтипривычный.

Рицин.

Токсин,блокирующийсинтезбелкаиповреждающийклеткипечени,почекидругихорганов.Специфическогоантидотанесуществовало.Толькоподдерживающаятерапия:инфузии,противосудорожныепрепараты,контрольэлектролитов,функциипечени,почекидыхания.

Ивремя.

Времябылоединственнымлекарством,котороедействительноработало.

Хаусповернулголову.

НастулевозлекроватисиделаРоуэнБлэквуд.Оначиталамедицинскийжурнал,но,заметив,чтоонпошевелился,сразуотложилаего.

—Доброеутро,—сказалаона.—Каквысебячувствуете?

—Какчеловек,которогопыталисьубить.

Хаусприподнялся.Роуэнмолчапоправилаподушкуунегозаспиной.

—Давновыздесь?

—Околочаса.Адамссказала,чтозаваминужноприсматривать.Высклонныкпобегам.

—Янесклоненкпобегам.Ясклоненксвободе.Этопринципиальноразныевещи.

—Выпыталисьвскрытьфиксаторыручкой.

—Этобылсоциальныйэксперимент.

—Икаковырезультаты?

—Медсёстрынеуважаютчастнуюсобственность.

Хаусвзялстумбочкистаканводыисделалглоток.Горловсёещёсаднилопослеудаленияжелудочногозонда.

—ЧтосМорено?

—Торресегодопросила.Онназвалпосредника—бывшегоначальникаслужбыбезопасности«SinclairIndustries».ПослеарестаСтоунатотпотерялработуирешил,чтовиноватывэтомвы.

—Япростопоставилдиагноз.Остальноесделалиюристы.

—Выключевойсвидетель.БезвашихпоказанийобвинениепротивСтоунамоглоразвалиться.

Хаусоткинулсянаподушкуиуставилсявпотолок.

Значит,месть.Некорпоративныйзаговор,непопыткаспастибизнес.Обычнаячеловеческаяместь—бессмысленная,эмоциональнаяипотомуособенноопасная.

—Мореноарестован?

—Да.Посредниктоже.Импредъявятобвинениявпокушениинаубийствоисговоре.Торреспытаетсядоказать,чтоприказисходилнепосредственноотСтоуна.

—Значит,всёкончено.

—Несовсем.

ВголосеРоуэнпоявиласьосторожность.

Хаусповернулголову.

—Что?

—Печеньпострадала.Ферментывсёещёповышены,хотядинамикаположительная.Вампонадобитсякакминимумдвенеделинавосстановление.Иещё…

Оназамолчала.

—Выдерживаетедраматическуюпаузуилизабылиреплику?

—Викодинвамсейчаспротивопоказан.Из-заацетаминофена.Есливернётеськпрежнимдозам,печеньможетневыдержать.

Хауспосмотрелнанеё.

Веёголосенебылониупрёка,нижалости.Онанечиталаемулекциюинетребовалаобещаний.Простосообщалафакт,которыйонибезнеёпрекраснознал.

—Явкурсе.

—Ичтособираетесьделать?

—Неумереть.

—Оченьподробныйплан.

—Лучшиепланывсегдапомещаютсяводнопредложение.

Роуэнкивнула,нопродолжилаизучатьегосвоимострым,почтисканирующимвзглядом.

—Выстраннонаменясмотрите,Блэквуд.

—Какименно?

—Какнапациента.

—Выиестьпациент.

—Яврач,временнозанимающийбольничнуюкойку.

—Этоопределениепациента.

Онаподняласьивзяласвойнеизменныйблокнот.

—Язайдупозже.Адамспросилапередать,чтокомандавозьмёттекущиеслучаинасебя,покавыневернётесь.

УдвериРоуэностановилась.

—Иещё…спасибо.

—Зачто?

—Зато,чтонеумерли.Ятольконачалаздесьработать.Былобыобиднолишитьсяруководителявпервуюженеделю.

—Особеннопослетого,каквыпотратилистольковременинаизучениееговредныхпривычек.

—Именно.

Онавышла.

Хаусосталсяодин.

Натумбочкележалтеннисныймячик.Дэниелпринёсегонакануне,сказав,чтонашёлподсиденьемстарогопикапа.Хаусвзялмячикиначалперекидыватьегоизрукивруку.

Ритмуспокаивал.

Больвбедре,отступившаянавторойпланвовремяотравления,возвращалась.Тупая,ноющая,доотвращениязнакомая.Викодинбылпротивопоказан.Значит,следующиенеделипридётсяпровестисболью—настоящей,неприглушённойхимией.

Тысправишься.Всегдасправлялся.

Внутреннийголосзвучалиначе,чемпрежде.Уженекакотдельныйсобеседник,акаксобственнаямысль—та,которуюонслишкомдолгоотказывалсяпризнавать.

Тыбольшенегаллюцинация.

Яникогдаеюнебыл.Тыпростонехотелслушатьсебя.

Хауспересталподбрасыватьмячик.

Жёлтый,потрёпанный,спочтистёршимсялоготипомУимблдона.Тотсамый,которыйонпотерялвденьприездавЛос-Анджелес.

Оказывается,Дэниелвсёэтовремяхранилего.

Хауссжалмячиквладониизакрылглаза.

Двенеделиспустяонсновастоялвконференц-залепередкомандой*

НатростьХаусопиралсясильнееобычного.Лицовсёещёоставалосьбледным,подглазамизалеглитени.Новзглядбылясным,аголос—твёрдым.

Надоскезаегоспинойбылизаписанытрислучая,которыекомандазакрылазавремяегоотсутствия*

—Итак,—началон,постукиваямаркеромподоске,—покаянаслаждалсяроскошнымотпускомскапельницамиикатетером,выумудрилисьзакрытьтрислучая.Первый:необъяснимаялихорадка.Ктовёл?

Бруксподняларуку.

—Я.БолезньСтиллавзрослых.Высокийферритин,артралгииихарактернаясыпь,возникавшаяодновременносподъёмомтемпературы.

—Верно.Вынашлидиагноз,потомучтопациентнаконецрешилпродемонстрироватьсимптомизучебника.Непривыкайте.Второйслучай:боливживотеипотерявеса.

—Я,—отозвалсяУильямс.—Хроническаямезентериальнаяишемия.Больусиливаласьпослееды,поэтомупациенткапочтипересталаесть.ДиагнозподтвердилиКТ-ангиографией.

—Тригастроэнтерологарешили,чтоунеёсиндромраздражённогокишечника.Четвёртыйхотябыдогадалсяприслатьеёсюда.Третийслучай:параличлицевогонерваиартрит*

Васкесулыбнулась:

—Нейроборрелиоз.Мигрирующейэритемынебыло,носерологияоказаласьположительной.Диагнозподтвердилиисследованиемспинномозговойжидкости.

ХаусобвёлкомандувзглядомиостановилсянаРоуэн.

—Авы,Блэквуд?Чемзанимались,покаменянебыло?

—Участвовалавовсехтрёхслучаях.Исоставилакаталогредкихтоксинов,которыемогутиспользоватьсядляотравлениявусловияхбольницы.

—Предусмотрительно*

Хаусвзялйо-йоизапустилеговниз*

—Новследующийразжелательноидентифицироватьяддотого,какуменяначнутотказыватьорганы.

—Мыполучилиподтверждениедиагнозачерезшестьчасовпослепервойгипотезы.

—Шестьчасов—долго.

—Быстрее,чемсправиласьбылюбаядругаякомандавэтомздании.

Хауспристальнопосмотрелнанеё,азатемперевёлвзгляднаАдамс.Таедвазаметноулыбалась.

«Яжеговорила»,—читалосьнаеёлице.

—Ладно,—сказалХаус,бросивмаркернаподставку.—Самолюбованиеокончено.Унасноваяпациенткавприёмномотделении.Пятьдесятлет,рецидивирующиеобморокинеясногопроисхождения.Адамс,Уильямс,Блэквуд—сомной.Остальныесвободны.Покамнеснованестанетскучно*

Команданачаларасходиться,ноРоуэнзадержаласьудоски.

—ДокторХаус,можнозадатьвопрос?Немедицинский.

—Еслионкороткийинекасаетсямоихчувств.

—Почемувыпродолжаетеработать*

Хауспосмотрелнанеё.

—Ужеслишкомдлинный.

—ПослесмертиУилсона,суданад«МедиФарм»,отравления…Почемувынеуйдёте?Увасдостаточноденег.Выможетежитьгдеугодноиничегонеделать.

Хаусначалперекидыватьтеннисныймячикизрукивруку.

—Япробовалничегонеделать.Этооказалосьхудшейработойвмоейжизни.

Онпоймалмячик.

—Диагнозы—единственное,чтоуменяполучается.Янеумеюотдыхать.Неумеюрасслабляться.Неумеюбытьсчастливымвтомсмысле,которыйвкладываютвэтословонормальныелюди.Яумеюрешатьзагадки.Ипокаонисуществуют,ябудуихрешать.

—Дажееслиоднаизнихвасубьёт?

—Всеумирают.Вопрослишьвтом,чемтызанималсядоэтого.

Роуэнзаписалачто-товблокнот.

—Мойотецговорилпочтитожесамое.Передсмертьюонсказал:«Небойсяумереть.Бойсянеуспетьсделатьто,чтодолжен».

—Вашотецбылмудрымчеловеком.

—Онбылинженером.Строилмосты.

—Значит,умелсоединятьвещи,которыедругиесчиталислишкомдалёкимидруготдруга.

Роуэнзакрылаблокнот.

—Яподготовлюисториюпациентки.

Онавышла.

Хаусосталсяодин,подбрасываямячик*

ОнанапоминаеттебеУилсона.

Нет.Онанапоминаетмнеменя.

Тольколучше?

Хауспоймалмячик.

Толькомоложе.

Можетбыть,она—твойвторойшанс.

Онубралмячиквкарман.

Второйшанс.

Хаусникогдавнихневерил.Обычнолюдиназываливторымшансомвозможностьповторитьпрежнююошибкувновыхобстоятельствах.

Носейчас,стояпосредиконференц-залановогомедицинскогоцентра,рядомсновойкомандой,ончувствовал:что-тодействительноизменилось.

Возможно,этобыланадежда.

Возможно,простоусталость.

Авозможно—началочего-то,чемуонпоканехотелдаватьимя.

Вприёмномотделенииихждалаженщиналетпятидесяти—бледная,стёмнымикругамиподглазамиииспуганнымвыражениемлица.Рядомстоялеёмуж,невысокийлысеющиймужчина,нервносжимавшийврукахшляпу.

—Доктор,—заговорилон,когдавошёлХаус.—Мояженападаетвобморок.Ужетретийраззанеделю.Врачинемогутнайтипричину.

—Врачимногочегонемогут.Поэтомусуществуютспециалисты,которымпотомприходитсяисправлятьихошибки.

Хаусподошёлккровати.

—Расскажите,чтопроисходит.

Женщиназаговорилатихо:

—Сначалауменякружитсяголова.Потомсердценачинаетбитьсяоченьбыстро,лицобудтогорит…апотомятеряюсознание.Черезнесколькоминутприхожувсебя,нослабостьостаётсянанесколькочасов.

—Когдаэтослучается?Посленагрузки?Когдавстаёте?Послееды?

—Вразноевремя.Нопоследниедвараза—послетого,какяпоела.

—Чтоименноели?

—Впервыйразпастуивыпилабокалвина.Вовторой—остроемясо.

—Приливыбываютибезобмороков?

Пациенткакивнула.

—Иногдалицоишеявнезапнокраснеют.Ещёвпоследниемесяцычастобываетдиарея.Ядумала,этоиз-запитания.

ХауспосмотрелнаАдамс.

—Постпрандиальнаягипотензия,—предположилаона.—Послеедыкровьперераспределяетсяккишечнику,давлениепадает.

—Объясняетсвязьседой,нонеприливыидиарею.

—Реактивнаягипогликемия?—предложилУильямс.

—Обморокиначинаютсяслишкомбыстро.Ктомужетахикардияесть,апотливостиитреморанет.

—Феохромоцитома,—сказалаРоуэн.—Приступытахикардиииколебаниядавлениямогутприводитькпотересознания.

—Тогдаяожидалбыголовныеболи,потливостьиэпизодывыраженнойгипертензии,—возразилаАдамс.

Хаусзапустилйо-йо.

Приливы.Диарея.Тахикардия.Эпизодыгипотензии.Приступыпослеалкоголяиостройпищи.

—Карциноидныйсиндром,—произнёсон.

Роуэннахмурилась.

—Нейроэндокриннаяопухоль?

—Опухольвыделяетсеротонинидругиевазоактивныевещества.Обычнопеченьихобезвреживает,поэтомувыраженныйсиндромчастоозначает,чтоестьметастазывпечениилиопухольрасположенавнепортальногокровотока.

Хауспосмотрелнапациентку.

—Алкогольиопределённыепродуктымогутпровоцироватьвыбросмедиаторов.Отсюдаприливы,тахикардия,диареяипадениедавления.

Мужпациенткипобледнел.

—Выговорите,чтоунеёрак?

—Яговорю,чтоунеёнаборсимптомов,которыйможетбытьвызванопухолью.Покаунаснетподтверждения,этовсеголишькрасиваятеория.

—Какпроверить?—спросилаРоуэн.

—Суточнаямочана5-гидроксииндолуксуснуюкислоту.ХромогранинА—сучётомвозможныхложноположительныхрезультатов.КТгруднойклетки,брюшнойполостиитазасконтрастом.Еслиничегоненайдём—функциональнаявизуализациясоматостатиновыхрецепторов.

ОнповернулсякУильямсу:

—СделайтеЭКГ,поставьтенепрерывныймониторингивозьмитекровьнаглюкозу,электролитыитропонин.Обморокстахикардиейвсёещёможетоказатьсяаритмией,аянехочу,чтобыпациенткаумерла,покамылюбуемсяредкимдиагнозом.

—Понял.

—Адамс,организуйтевизуализацию.

ЗатемХауспосмотрелнаРоуэн.

—Запишитевсвойблокнот:«Приливы,диареяитахикардия—думайокарциноиде».

—Ужезаписала.

—Тогдадопишите:«Носначалаисключито,отчегопациентможетумеретьсегодня».

Роуэнсделалаещёоднузапись.

—Теперьзаписала.

ВечеромХауссиделвкабинете,положивбольнуюногунакрайстола.Владонионмедленноперекатывалтеннисныймячик.

Результатыисследованийпациенткиещёнепришли.НаЭКГителеметрииопасныхнарушенийритманеобнаружили.Глюкозаоставаласьнормальной.КТназначилинаутро.

Карциноидбылнаиболееизящнымобъяснением*

Азначит,вполнемогоказатьсянеправильным.

Вдверьпостучали*

—Еслиэтопациент—яушёлдомой,—сказалХаус.—Еслирезультатыанализов—явсёещёздесь*

Дверьоткрылась,ивкабинетвошлаРоуэн.

—Яхотелакое-чтообсудить.

—Еслиэтокарциноид,яужевсёсказал.

—Некарциноид.Вы.

—Тогдатемболеевсёсказано.

Онаселавкреслонапротив.

—Формальновымойнаучныйруководитель.Яхочупонять,каквыработаете.Невашиметоды,ато,чтопроисходитувасвголове.

Хаусподбросилмячик.

—Вмоейголовехаос.

—Организованный?

—Иногда.

Онпоймалмячикисжалеговладони.

—Ясмотрюнасимптомыивижунеотдельныефакты,асвязимеждуними.Паутину.Однанитьтянетсякдругой,та—ктретьей.Агде-товцентресидитпаук.

—Болезнь.

—Илипациент,которыйврёт.Иногдаэтоодноитоже.

—Каквынаходитепаука?

—Строюгипотезу.Пытаюсьеёуничтожить.Еслионавыживает—проверяюснова.Большинствоврачейвлюбляютсявсвоиидеииищутдоказательствасобственнойправоты.Яищуспособдоказать,чтоошибаюсь.

—Аеслинеполучается?

—Значит,возможно,яправ.

—«Когдаисключишьневозможное,то,чтоостанется,ибудетистиной».

—ЭтоШерлокХолмс.

—Именно.

—Холмсбылнаркоманом,которыйигралнаскрипке.Ядиагност,которыйиграетнанервах.Разницасущественная.

Роуэнулыбнулась.

Впервыезавсёвремяихзнакомстваэтобыланастоящаяулыбка—невежливоедвижениегуб,акороткаявспышкаискреннеговеселья.

—Выневыносимы,—сказалаона.—Ноярада,чтоработаюздесь.

—Ятожерад,чтовыздесь.

Роуэнудивлённоподнялаброви.

—Ноесликому-нибудьрасскажете,—продолжилХаус,—явсёбудуотрицать.Апотомуволювасзараспространениеклеветы.

—Сохранюврачебнуютайну.

Онаподнялась*

—Спокойнойночи,докторХаус.

—Спокойнойночи,Блэквуд*

Дверьзакрылась.

Хаусосталсясидетьвполутёмномкабинете,перекидываямячикизрукивруку.ЗаокномсиялЛос-Анджелес—огромный,беспокойныйгород,которыйнеожиданносталегоновымдомом.

Где-тотамбылилюди,которымниктонемогпоставитьдиагноз.

Где-тотамскрывалисьответы,которыхещёниктоненашёл.

Тысправился.Выжил.Вернулся.

Язнаю.

Ноработаещёнезакончена.

Хауспоймалмячик.

Онаникогданезаканчивается.

Онубралмячиквкарман,взялтростьиподнялся.

Завтраегождалиновыеанализы.Новыйдиагноз.Возможно,новаяошибка*

Апосле—новыйпациентиноваязагадка.

Работаникогданезаканчивалась*

Вэтомибылсмысл.*