Доктор, да вы больной 9

Глава 1

– Коллеги, – начальник госпиталя подполковник Романцов обвёл взглядом обоих военных врачей, Соболева и Жигунова, его лицо выражало глубокую озабоченность, и такое неформальное обращение, в отличие от привычного «товарищи офицеры», явно не предвещало ничего хорошего. В кабинете повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением работающего за окном дизель-генератора. – Приказывать вам не могу, прошу как товарищей. В селе Перворецком снова беда приключилась: их подвергли массированному обстрелу из тяжёлых миномётов. По предварительным данным, много раненых среди мирных жителей, включая женщин и детей. Часть пострадавших уже вывезена силами местных медиков, но рук катастрофически не хватает, да к тому же совсем рядом идёт ожесточённый бой. Кажется, населённый пункт нашим войскам придётся оставить, обстановка крайне нестабильная. В общем, к нам обратились за помощью, попросили выделить усиленную медицинскую бригаду для экстренной эвакуации и оказания помощи раненым. Им нужен опытный, квалифицированный врач, способный быстро принимать решения в сложной обстановке…

– Я поеду, – тут же, без малейшего колебания, вызвался Соболев. – Тем более я уже там бывал, когда Прокопчука пришлось срочно вывозить на обратной дороге после его ранения.

– Нет, Дима, теперь моя очередь, – совершенно серьёзно, без тени улыбки на лице, сказал доктор Жигунов. – Ты уже всё там видел, дай и мне пейзажами прифронтовой полосы насладиться, – он попытался коротко улыбнуться, но вышло скорее подобие гримасы, затем посмотрел прямо в глаза Романцову. – Товарищ полковник, разрешите мне возглавить эту бригаду?

– Хорошо, – нехотя и чуть тревожно ответил начальник госпиталя.

Он бы с лёгкостью отправил в Перворецкое более опытного и всегда готового к действию Соболева, но, если быть совсем откровенным, сейчас испытывал необъяснимую боязнь его потерять, – по поступавшим донесениям, обстановка там складывалась крайне сложная и опасная. – Комплектуйте бригаду из трёх человек и немедленно отправляйтесь. В вашем распоряжении наша санитарная «буханка» с водителем Пахомовым и МТЛБ. Первую группу особо тяжёлых трёхсотых сразу же направляйте обратно в госпиталь, а дальше… решайте всё на месте, исходя из складывающейся обстановки и количества пострадавших. Будьте предельно осторожны.

– Есть! – одновременно ответили оба военврача.

Они быстро вышли из кабинета начальника, и Жигунов, прежде чем попрощаться и отправиться к транспорту, остановился и сказал Соболеву, глядя ему прямо в глаза:

– Дима, понимаешь… – он на мгновение смутился, отвёл взгляд, но тут же постарался преодолеть неприятное чувство неловкости. – Я всё-таки написал Кате, чтобы она на меня больше не обижалась. Знаю, повёл себя в отношении неё и нашего сына Богдана крайне эгоистично, думал только о себе и своих мимолётных увлечениях. А сегодня ночью внезапно задумался: ведь они – самые близкие и родные мне люди на всем белом свете. Если завтра меня вдруг не станет, что я после себя оставлю? Постыдный донжуановский список своих побед? Им даже гордиться как-то противно, не то что оставить в память. Короче говоря. Если со мной вдруг что-то случится, то вот, – он протянул своему другу сложенный в несколько раз документ. – Это завещание. Пусть Катя и Богдан получат за меня положенную страховку, ну и всё остальное, что им там ещё причитается по закону.

Соболев уже открыл было рот, чтобы ответить другу что-то ободряющее в духе «Всё будет хорошо, ты обязательно вернёшься целым и невредимым, зачем так быстро себя хоронить…», но в последний момент передумал, понимая, что в такой ситуации любые слова могут показаться пустыми и неуместными. Он просто молча крепко пожал ему руку, потом порывисто, по-мужски коротко обнял, легонько хлопнул по спине в знак поддержки и, сдерживая подступившее к горлу волнение, отстранился:

– Удачи тебе, дружище! Возвращайся живым.

Жигунов, кивнув в ответ, поспешил к стоящему наготове санитарному транспорту. Он подозвал к себе фельдшеров и санитара, которые к этому времени уже закончили загружать в бронированный МТЛБ необходимые медикаменты, перевязочные материалы и прочее медицинское оборудование. Гардемарин до этого успел лишь наскоро сбегать в свою палатку, расположенную неподалёку, и схватить свой видавший виды рюкзак – что-то необъяснимое внутри подсказывало, что одним днём эта поездка вряд ли ограничится, а так хотя бы пару комплектов сменного белья и тёплые носки на всякий непредвиденный случай прихватил.

Вскоре медицинская бригада двинулась в путь по длинной извилистой грунтовой дороге, ведущей в сторону Перворецкого. Этот маршрут был выбран специально, чтобы избежать возможного обнаружения и атаки вражеских разведывательных дронов, – они обычно игнорировали эту разбитую колею из-за сложного рельефа местности, изобилующей оврагами и буераками, да и не думали, видимо, что она представляет для них какой-то особый интерес: проедут несколько раз в день неприметные гражданские легковушки, и только.

Пока сотрудники госпиталя тряслись по ухабистой дороге, навстречу их небольшой колонне неожиданно пронеслись одна за другой три санитарные «буханки» «Скорой помощи». Без включённых сирен и мигающих проблесковых огней, их водители отчаянно втопили педаль газа в пол до упора и жали на всю железку, чтобы как можно скорее домчать тяжелораненых до ближайшей центральной районной больницы, расположенной в относительно безопасном тылу.

Жигунов, проводив взглядом одну за другой промчавшиеся мимо машины, с тревогой подумал, что обстановка в злополучном Перворецком и впрямь оказалась крайне тяжёлой, если даже местные медики вынуждены работать на пределе своих возможностей. Ему уже не раз доводилось бывать в других прифронтовых населённых пунктах сразу после вражеских артиллерийских обстрелов, и он прекрасно знал, что в таких ситуациях всегда нужно действовать максимально быстро и слаженно, чтобы успеть вывезти всех пострадавших в безопасное место.

Раненый боец, прошедший подготовку, в критической ситуации может самостоятельно себе противошоковое средство и обезболивающее ввести, руку или ногу турникетом перетянуть, а у мирных гражданских людей ничего этого нет, как и элементарных навыков оказания себе первой медицинской помощи. В их ситуации каждая потерянная минута может стоить кому-то жизни.

Когда госпитальная колонна прибыла в населённый пункт, оказалось, что массированному обстрелу подверглась вся его южная часть, а это около сотни домов в частном секторе. Били фугасными, много пожаров. Прибыли три бригады МЧС, но едва начали работать, как прилетело ещё несколько мин, и медикам из ЦРБ пришлось им самим помощь оказывать, а из трёх пожарных машин две вышли из строя – побило осколками.

– На улице Ровной дом обрушился от взрыва, из подвала доносятся крики! – примчался чумазый спасатель. – Скорее, надо помочь!

Жигунов приказал коллегам оказывать помощь раненым, самых тяжёлых грузить в МТЛБ, и когда она будет заполнена, немедленно отправлять в госпиталь, сам схватил укладку и побежал за пожарным. Единственная бригада МЧС разбирала завал, пытаясь добраться до двери, ведущей в подвальное помещение. С боковой части дома, от которого осталась только гора битого кирпича и переломанной древесины, стёкол и помятой жести, виднелось маленькое пластиковое окошко. Денис подбежал к нему, и оттуда послышался тоненький детский голосок:

– Дяденька, пожалуйста, вытащите нас…

– Как тебя зовут?

– Ниночка…

– А маму твою?

– Галя… дяденька, пожалуйста, мамочке очень плохо, на неё большая железка упала.

– Меня дядя Денис зовут, я сейчас постараюсь до вас добраться. Сколько тебе лет, Ниночка?

– Шесть, почти семь. Мне в этом году в школу.

– Умница, вот, держи, – он просунул в окошко бутылку воды, отпустил, та гулко шлёпнулась на бетонный, судя по звуку, пол. – Скажи, ты сама не ранена, у тебя всё хорошо?

– Да, но маме очень плохо…

– Потерпите, мы скоро. Я сейчас вернусь, – сказал Жигунов и побежал к другой стороне, где были спасатели. – Парни, там подвальное окошко. Нужно его выломать, и…

– И что? – устало спросил МЧСовец с погонами лейтенанта. – Даже если раму убрать, мы туда не протиснемся.

– А если попробовать расширить проём? – с надеждой спросил Гардемарин.

– Всё может рухнуть в любой момент, – ответил спасатель, в этот момент метрах в двухстах что-то тяжело ударило в землю, и по ней прошла волна дрожи. – Опять началось… Гады… – проскрипел он зубами. – Парни! Работаем!

– Выломайте хотя бы раму, я сам туда залезу, буду оказывать помощь, а вы пока расчистите к нам проход в подвал, – выпалил Жигунов.

Спасатели переглянулись.

– Это смертельно опасно, вы знаете, доктор? – спросил лейтенант. – Нет никаких гарантий, что когда будете внутри, руины на вас не обрушатся. Тут же бомбёжка опять, слышите? И мы можем сами в любой момент уехать, если совсем горячо станет.

– Там женщина с ребёнком, и девочка говорит, что её мама тяжело ранена. Так что давайте, парни, выдирайте раму, я полезу туда. Только передайте моим, где я, чтобы не потеряли.

– Как скажете, док, – пожал плечами лейтенант.

Спасатели подошли к подвальному окошку, попросили девочку отойти подальше, потом достали болгарку и выпилили часть рамы, затем выдернули её вместе с кусками штукатурки. Не дожидаясь, когда пыль осядет, Жигунов схватил укладку и полез в узкий проём. Он немного ободрал ладони, пока пробирался, и в нескольких местах поцарапал камуфляж, да к тому же пришлось падать вперёд руками с высоты выше полутора метров. Грохнулся мешком и сжал зубы, – левый локоть пронзила сильная боль.

Денис поднялся, первым делом подошёл к окошку:

– Парни, я начинаю работать! Не забудьте моим сказать!

– Сделаем! – и они вернулись к разбору завала, а врач поспешил к девочке с мамой.

Ситуация оказалась и впрямь тяжёлой. На пыльном бетонном полу лежала молодая, на вид примерно лет тридцати, симпатичная женщина. Она была бледна, но находилась в сознании. На её ногах в области колен лежала тяжёлая металлическая рельса, покрытая кусками застывшего цемента. Врач посмотрел в потолок, сразу стало понятно, откуда взялась эта «железяка»: прежде была вмурована в потолок, служа балкой, но сильный взрыв выбил её, и рельса рухнула на несчастную женщину.

Денис подвигал левой рукой, проверяя, нет ли перелома. Подумал, что, к счастью, даже не вывихнул, а просто сильно ударился, и раз крови нет, само пройдёт. Он опустился на колени перед пострадавшей.

– Как вас зовут?

– Галина Митрохина, – слабым голосом ответила женщина.

– Сколько времени прошло, как вы пострадали?

– Я не знаю, мобильный наверху остался. Часа два-три, наверное. Спасатели не сразу приехали.

– Галя, меня зовут доктор Жигунов, можно просто Денис. У вас нет аллергии?

Женщина мотнула головой.

– Сейчас сделаю вам уколы, станет полегче, – и Гардемарин, быстро раскрыв укладку, достал два препарата, ввёл в вену.

Лицо раненой сразу же разгладилось, ей стало получше. Денис взял тонометр, стетоскоп, измерил давление, послушал дыхание и сердце. Затем приблизился к рельсе, посветил фонариком. Сразу стало понятно: удар был такой силы, что кости и мягкие ткани в районе колен раздроблены в кашу. Стоит снять балку, и начнётся сильное кровотечение. Значит, нужно как можно скорее перетянуть обе конечности, что и сделал, отметив время.

Ниночка всё это время стояла рядом. Ребёнком она оказалась на удивление спокойным и мужественным. Не плакала, глядя на раненую мать, не испугалась чужого пыльного мужчины. Сжимая в руках бутылку с водой, которую бросил ей врач, делала из неё редкие глотки.

– Дядя доктор, а у мамы всё будет хорошо? – спросила, когда Галина после укола посмотрела на дочку и слабо ей улыбнулась.

– Я сделаю всё возможное, чтобы так и было, – ответил Жигунов. Потом он вспомнил, что напрасно просил спасателей сообщить своим о его местонахождении. Зачем, если у него есть мобильный? Тот самый, перекодированный умельцем-связистом, и ставший безлимитным. Врач сунул руку в один из нагрудных карманов, вытянул оттуда аппарат… и вздохнул. Звонилка была безнадёжно испорчена. Видимо, когда падал, приземлился прямо на неё, и вот результат – пластик лопнул, телефон не подавал признаков жизни.

Но надежда, что спасатели вскоре их вытащат из подвала, выход из которого был завален обломками, оставалась.

– Ниночка, подойди ко мне, нужно тебя осмотреть.

Девочка вжалась в стенку.

– Доченька, не бойся. Дядя нам помогает, он хороший, – сказала мать.

Лишь после этого ребёнок сделал несколько шагов к Жигунову. Денис посветил ей фонариком в глаза, оттянул нижние веки, попросил раскрыть ротик и сказать «а», затем визуально осмотрел, нет ли повреждений. Прослушал стетоскопом и сделал вывод, что девочка в целом невредима. Это было уже хорошо: оказаться под руинами с двумя ранеными, требующими неотложной помощи, казалось бы куда более трудной задачей. Денис чувствовал, что с этим бы тоже справился, но всё-таки ребёнок… Такая ответственность…

Жигунов внезапно с горечью вспомнил о своём единственном сыне, Богдане. Ему стало невыносимо стыдно. Пацан наверняка теперь знает, что у него есть папа. Что он находится в зоне СВО, работает врачом в прифронтовом госпитале. Катя, скорее всего, рассказала. Но ей пришлось, вероятно, и соврать, когда отвечала на вопрос, почему отец ни разу сыну не позвонил. Возможности у него для этого имелись, но ни разу не набрал телефонный номер, чтобы пообщаться со своим единственным ребёнком.

«Какой же я всё-таки…» – подумал Жигунов, произнеся мысленно очень нехорошее слово. Но тут же пришлось вернуться к реальности: вдалеке опять загремели взрывы. Они постепенно приближались, а потом вдруг снаружи у окошка появилось тревожное лицо лейтенанта из МЧС:

– Док, ты слышишь?! Мы срочно эвакуируемся, вывозим гражданских. Говорят, противник начал атаку! Здесь остаются только десантники!

– Вы моим передали, что я здесь?

– Да! Военным тоже сказали, они вас вытащат, когда потише станет. Всё, удачи! Да, вот ещё… – он спешно бросил через проём несколько бутылок с водой и четыре сухпайка. – Прости, не можем остаться, приказ!

МЧСовец умчался, и буквально через несколько минут совсем рядом с руинами дома, где военврач Жигунов оказался заперт вместе с женщиной и её дочерью, бухнул тяжёлый взрыв. Ниночка жалобно пискнула, кинувшись к матери, и Денис накрыл их сверху собой, разбросав руки. Сверху над ними заскрежетало, загромыхало и затрещало. Через щели в бетонных плитах посыпались песок и цементная крошка, а в оконный проём залетело сразу целое облако пыли. Дышать сразу стало трудно, и все трое принялись кашлять. Жигунов достал из укладки кислородную маску и надел её матери, девочке приложил к лицу носовой платок, намочив его из бутылки. Сам распахнул камуфляжную куртку и сунул нос внутрь, чтобы не задохнуться.

Спустя некоторое время взрывы сместились в сторону, погремев ещё в нескольких местах в отдалении, и потом вдалеке стала слышна стрельба. Били из автоматов и пулемётов, затявкала пушка бронетранспортёра, и Жигунову стало ясно: на окраине Перворецкого идёт тяжёлый стрелковый бой, а значит информация о том, что противник собирается захватить этот населённый пункт, подтвердилась.

«Нужно выбираться отсюда любыми способами, Галя долго не протянет», – подумал врач. Он стал искать в подвале что-нибудь, способное помочь вызволить пострадавшую из железобетонного плена. Самый очевидный вариант был – взять болгарку и распилить рельсу. Да, пришлось бы повозиться, но зато результат гарантированный. Инструмент имелся, но… не было электричества, а без него болгарка превратилась в кусок металла пластмассы. Затем Денис увидел висящую над старым обшарпанным столом, служившим верстаком, ножовку. Хотел было её взять, но перспектива пилить рельсу… на это понадобится очень много времени.

Наконец, ему повезло. Среди всякого хлама, валяющегося в одном из ящиков, он нашёл старый автомобильный домкрат. Теперь задача, как приподнять рельсу, стала казаться не такой уж тяжкой.

– А твой папа молодец, что столько инструментов в подвале хранит, – сказал Жигунов Ниночке, стараясь говорить спокойно, чтобы не напугать ребёнка.

– Это не её папа, а мой, – подала голос Галя, её лицо исказила боль, но в глазах блеснула обида. – Её родной отец нас бросил.

– Можно узнать почему? – спросил военврач, стараясь отвлечь женщину от боли и страха.

– Как узнал, что будет дочка, так сразу и ушёл. Сказал, что у него и так в доме баб слишком много было: мать, бабушка и три сестры, – ответила раненая, в её голосе звучала горечь.

Жигунов покачал головой, поражаясь человеческой жестокости. Каким же нужно быть бесчувственным, чтобы бросить беременную женщину только из-за такой нелепой причины?! Но тут же он вспомнил собственное поведение по отношению к Кате и Богдану, и невольно почувствовал укол совести. Он быстро переключился на решение текущей задачи. Женщину требовалось срочно вытаскивать из-под обломков и везти в госпиталь, пока бой идёт ещё относительно далеко, и есть хоть какая-то возможность безопасно эвакуироваться. «Если она, конечно, ещё не потеряна», – с тревогой подумал Гардемарин, пытаясь приладить старый, ржавый домкрат к одному концу тяжеленной железобетонной рельсы, под которой оказалась зажата нога несчастной женщины. Металл противно скрипел, норовя соскользнуть, и Жигунову пришлось приложить немало усилий, чтобы зафиксировать его в нужном положении.

Глава 2

Военврач широко улыбнулся, заметив, как старый ржавый домкрат из последних сил, готовясь вот-вот развалиться на части, начал приподнимать тяжёлый рельс. Сначала на сантиметр, потом на два, три… расстояние между металлом и раненой женщиной стало увеличиваться, появилась надежда, что вскоре её можно будет вытащить.

Ниночка расширенными глазами смотрела со сторона на старания доктора, и Жигунов, обливаясь потом, взывал к небесам, чтобы помогли ему не надорваться, домкрату сдюжить, а Галине – выжить. Он помнил недавний рассказ своего коллеги врача Соболева о бойце с обморожением ступней, который несколько дней шёл в госпиталь, вцепившись в икону Александра Невского, и умолял Бога помочь ему выжить. Гардемарин с радостью бы сейчас зашептал слова какой-нибудь молитвы, но, к сожалению, не знал ни одной. Он мог вспомнить названия всех костей и мышц в теле человека, в том числе на латыни, но понятия не имел, что надо говорить, когда хочешь небесного заступничества. Потому просто повторял мысленно: «Господи, помоги!»

Рельса приподнялась на пять сантиметров, оставалось ещё немного, когда рядом упал вражеский боеприпас. Взрыв был настолько мощный, что всё пространство вокруг тряхнуло, потом в дыру в стене, где раньше находилось окошко, ударила взрывная волна. Военврача Жигунова, словно тряпичную куклу, швырнуло в сторону, и он с размаху влепился в кирпичную стену, мгновенно лишившись чувств.

***

Когда скрежещущая, дымящая паром из пробитого радиатора, со спущенными передними колёсами, на дисках которых покрышки болтались растрёпанными кусками резины, санитарная «буханка» остановилась на территории госпиталя, несколько человек из медперсонала выбежали, чтобы на неё посмотреть. Они изумлённо наблюдали за тем, во что превратился автомобиль. Он напоминал дуршлаг, и было совершенно непонятно, как это вообще могло двигаться.

Дёрнувшись несколько раз в механической агонии, движок заглох.

– Что вы стоите?! – воскликнула доктор Прошина. – Там внутри кто-то есть! Спасаем их! Живо!

Медики бросились к «буханке». Когда с трудом, используя ломик, раскрыли боковую дверь и заглянули в салон, ахнули: там вповалку, засыпанные стёклами, залитые алыми пятнами лежали люди. Поначалу даже показалось, что никто из них не выжил, но спустя пару мгновений послышался стон, затем ещё, и санитары и фельдшеры кинулись вытаскивать раненых. Их прямо у «буханки» клали на носилки и спешно несли в операционный блок. Доктор Прошина сортировала раненых, а когда подоспел военврач Соболев, он бросился к водителю.

Раскрыл дверь и ахнул: Пахомов лежал на руле, и тяжело дышал. Его левая рука беспомощно свисала вниз перебитой плетью, в бедре зияла пулевая рана. Лицо было залито кровью из-за глубоких порезов на лбу.

– Носилки сюда! Быстро! – воскликнул Дмитрий. – Лёня, держись, всё будет хорошо.

– Товарищ… капи… тан, – проговорил водитель запёкшимися губами. – В селе… остался Жигунов. Улица… – он назвал её и номер дома, а потом замолчал. Соболев кинулся к нему, проверил пульс на сонной артерии. Сердце воина не билось. Военврач схватил Пахомова, стащил вниз, помог уложить на носилки. Вместе с фельдшером они бегом помчались в оперблок.

Дмитрий сразу же начал реанимационные мероприятия, пытаясь вернуть парня к жизни. Но спустя десять минут понял: ничего не получится. Сердце Леонида отказалось запускать снова, как ни старалась медицинская бригада, и поневоле пришлось переключиться на следующего раненого.

Понадобилось несколько часов, чтобы стабилизировать состояние тех восьмерных человек, – все они оказались жителями села Перворецкое, которых привёз водитель Пахомов на растерзанной «буханке». Один из выживших, кто мог говорить, рассказал о последнем подвиге Леонида. Когда началась атака противника, прорвавшегося к населённому пункту, бригада медиков из госпиталя стала срочно собираться. Первой выехала МТЛБ, в которую погрузили самых тяжёлых, и с ними сели фельдшеры, чтобы поддерживать их состояние. Следом полетела, подпрыгивая на кочках, «буханка».

Не успели они отъехать от Перворецкого пару километров, как угодили под обстрел. МТЛБ подбили дроном-камикадзе. Она дёрнулась, слетела с дороги и уткнулась в дерево. Видимо, водитель-механик потерял управление из-за контузии, а может сразу погиб. Пахомов хотел остановить «буханку», шедшую позади, и начать эвакуацию людей из бронетранспортёра, как по нему ударил второй дрон, и МТЛБ, из которого никто даже выбраться не успел, весь вспыхнул и взорвался.

Водитель «буханки» ударил по газам, объехал пылающую технику и втопил что было сил, лишь бы не стать следующей мишенью. Но буквально через пару сотен метров машина угодила под автоматный обстрел. Её густо нашпиговали пулями, буквально всю изрешетили, и несколько человек в салоне получили новые ранения, а уж водитель… Бедолаге досталась прицельная очередь.

– Я не знаю, как он сумел довести «буханку» досюда, – печально сказа раненый, мужчина лет шестидесяти, с большими печальными глазами. – Доктор, скажите, как он?

– Скончался. Получил четыре пулевых ранения. Сам не понимаю, как он смог вас вывезти и проехать столько, – грустно признался военврач Соболев. На сердце было очень тяжело. Ну зачем он уступил место Жигунову в этой поездке! «Надо было не слушать его, а самому ехать!» – ругал себя доктор, испытывая горечь от гибели товарищей. Получается, теперь из всей бригады, которая поехала спасать раненых в Перворецкое, остался только один Денис. «Если жив ещё», – подумал Соболев и, когда ситуация с ранеными стала спокойнее, решительно направился к начальнику госпиталя.

– Я категорически против отправлять доктора Соболева в Перворецкое, – сказал замполит Давыдкин, когда услышал просьбу Дмитрия выделить ему транспорт. – Во-первых, это слишком опасно, и мы не имеем права рисковать своими людьми. Во-вторых, связи с доктором Жигуновым нет, потому следует сначала прояснить ситуацию, а уже потом принимать решения. Но ответственные и взвешенные, а не спонтанные, – и он выразительно посмотрел на подполковника Романцова, который слушал это всё с выражением человека, испытывающего сильную зубную боль.

Давыдкин оказался не таким, как майор Прокопчук, а намного хуже. Ренат Евграфович был самолюбив и мечтал о славе и карьере, а Евгений Викторович… он был абсолютный сухарь. Равнодушный до проблем других, действующий только в рамках устава и не признающий любые действия, которые там не прописаны. «Если не разрешено, значит запрещено», – были его любимые слова.

Олег Иванович теперь с удовольствием выкинул бы его из кабинета, но не мог, – заместитель всё-таки. Потому теперь душевно терзался, не зная, как быть. Давыдкин, узнав о том, что в Перворецкое отправилась бригада, потом высказал подполковнику своё недовольство, заявив, насколько это был неправильный поступок. Несогласованный с вышестоящим командованием, рискованный, безрассудный. Несколько минут назад, узнав о гибели фельдшеров и водителя, Давыдкин примчался к начальнику госпиталя и стал нудеть, затянув тошнотворную речь о том, как следовало поступать в таких случаях.

Проще говоря: никак. «Мы военный госпиталь, а в селе одни гражданские, ими должны были заниматься МЧС и муниципальные органы власти…» – говорил он тягучим голосом. Напрямую критиковать решение подполковника Давыдкин побоялся, всё-таки сам подчинённый и здесь совсем недавно, но всю душу достал из Романцова своей болтовнёй. Когда пришёл военврач Жигунов, Олег Иванович понадеялся, что замполит наконец заткнётся, но оказалось, предложение доктора стало для костра его пустословия новой партией топлива.

– Так, всё, хватит! – не выдержал начальник госпиталя, и Давыдкин резко замолчал. В его глазах читался небольшой испуг. Он ещё со времени, когда торчал на мягком кресле в углеводородной компании, не привык общаться на повышенных тонах, – в головном офисе вообще все старались разговаривать почему-то шёпотом. Единственный, кто позволял себе иногда орать, был «генерал», которого Давыдкин боялся до животного страха, ощущая себя в его присутствии маленькой собачонкой, чья будка соседствует с клеткой льва.

– Товарищ капитан, в чём-то замполит прав. Я не имею права рисковать ещё одной машиной и бойцом. Пахомов погиб, водитель МТЛБ тоже, да и вообще… С чего вы взяли, что Жигунов ещё жив?

– Я не знаю, – честно признался Соболев. – Позвоните в штаб группировки, уточните обстановку в Перворецком. Мы ведь так и не смогли им ничем помочь: остальные раненые погибли. Значит, в любом случая следует вернуться и поддержать…

– Дима, я понимаю тебя. У самого на сердце кошки скребут… – подполковник махнул рукой, подошёл к сейфу, достал оттуда аппарат спутниковой связи, включил и набрал номер. Спустя несколько секунд ему ответили. Судя по всему, Олег Иванович разговаривал с кем-то из заместителей командующего группировки. Со словами «Так точно, принял» он положил трубку, убрал обратно.

– Возле Перворецкого идёт тяжёлый бой. Никакой возможности добраться до села нет. Туда уже стянуты силы механизированной бригады, поэтому… прости, Дима. Но тебе придётся остаться здесь.

– Товарищ подполковник…

– Это приказ! – воскликнул Романцов, но тут же добавил расстроенным голосом. – Прости, Дмитрий Михайлович. Видит Бог: не имею права. Ты нужен здесь. Иди, занимайся ранеными.

– Есть заниматься ранеными… – вздохнул военврач Соболев и вышел. Случись это всё там, в Петербурге, откуда он приехал, сейчас бы плюнул на всё, прыгнул в машину и рванул спасать Жигунова. Но здесь не гражданка, тут стреляют и убивают, а эти чёртовы дроны жужжат в небе бешеными насекомыми, выискивая, кого бы ужалить насмерть.

Дмитрий вернулся в оперблок, стал готовиться к следующей операции. Все мысли его были сосредоточены около Дениса Жигунова. Да, тот был не самый лучший друг, поскольку женские прелести его интересовали порой даже сильнее, чем медицина. Порой казалось, что если у него будет выбор: спасти кого-то или отправиться в гостиничный номер с красоткой, он выберет второе. Но теперь такие мысли остались в прошлом. Соболев понимал, что Жигунов поехал в Перворецкое не ради того, чтобы отыскать там романтическое приключение, а рисковать своей головой ради людей.

***

Когда военврач Жигунов пришёл в себя, то звон в ушах стоял такой, будто он сунул голову под юбку огромного колокола, и в это время звонарь наконец сумел раскачать «язык» настолько сильно, чтобы последовал первый удар металла об металл. Денис с трудом сел, отплёвываясь: набило пыли пополам с песком. Прокашлялся, пошарил рядом рукой и, нащупав бутылку, прополоскал рот, сделал несколько жадных глотков, полил на лицо и протёр глаза.

Лишь после этого стало более-менее видно.

«Ниночка! Галина!» – мысли вспыхнули в голове, словно молнии прожгли ночное небо. Военврач кинулся в то место, где у стены сидела девочка. Она оказалась без сознания, но жива. Денис растормошил её, протёр пыльное личико, и Ниночка, едва раскрыв глаза, заплакала. Жигунов прижал её к себе, гладил по голове, пока она не успокоилась и не спросила:

– Где моя мама?

– Сейчас посмотрю, – ответил доктор и сунулся было к тому месту, где лежала Галина, но… сразу понял, что женщина погибла. Бетонная плита над ней лопнула, и несчастную завалило обломками. Жигунов проверил пульс, но и по холодной коже стало всё понятно. Он снял с себя куртку и накрыл лицо Галины, чтобы её дочь не видела. Потом вернулся к девочке, отвёл в сторону, усадил возле стены.

– Ниночка… – в горле стоял ком, и Денис не знал, как сообщить ребёнку о том, что её самый близкий человек по-прежнему рядом, но на самом деле его здесь больше нет. – Твоя мама…

– Умерла, да? – неожиданно подсказала девочка, и Жигунов тяжело вздохнул.

Повисла напряжённая тишина. Военврач ждал, что Ниночка снова заплачет, станет биться в истерике, и ему придётся её долго успокаивать, но она только сказала:

– Мамочка ушла на небо… дядя доктор, а вы нас спасёте?

– Я… постараюсь, – трудом сказал Жигунов. Он подошёл к оконному проёму, прислушался. Стрельба стала заметно тише, а это означало – бой отодвинулся. Значит, теперь можно попробовать выбраться наружу. Он стал искать в подвале вещи, из которых можно было бы соорудить постамент и добраться до окошка. Подпрыгнул и попробовал уцепиться руками об кирпичи, но те стали крошиться.

– Ниночка, мне нужна твоя помощь, – сказал Жигунов девочке. – Видишь вон те обломки? Их нужно перенести под окно. Как можно больше. Я буду брать самые тяжёлые, а ты – какие сможешь унести, но чтобы не надорваться.

– Тогда мы сможем вылезти наружу? – спросила Ниночка, и Денис коротко улыбнулся.

– Ты очень смышлёная, тебе говорили?

– Да, мамочка, – сказал ребёнок и пошёл помогать.

Военврач понимал, что девочка всё-таки, и незачем её просить о таком. Но рассудил так: пусть лучше делом будет занята, чем станет сидеть и смотреть в сторону погибшей матери. Это травмирует её психику ещё сильнее. Потому лучше всего, если будет занята делом их общего спасения.

Жигунов включил фонарик, осмотрелся. Подвал частного дома был частично завален кирпичами, обломками доскок, кусками штукатурки. Доктор осторожно начал перебирать завал, отыскивая наиболее подходящие предметы для создания опоры под проёмом. Он поднимал куски того, что было когда-то частями дома, складывая их друг на друга. Ниночка, следуя его примеру, собирала более мелкие камни и щепки, которые могли поднять её маленькие руки, и приносила к куче.

Когда небольшая, но достаточно устойчивая горка из обломков поднялась почти на метр подоконника, Жигунов проверил её, забравшись сверху и потоптавшись. Не слишком надёжная опора, может рассыпаться в любой момент, но выбирать не приходилось. Он отыскал укладку, поставил неподалёку.

– Ты готова? – спросил девочку.

– Я сейчас, – сказала Ниночка. Она подошла к телу матери, приподняла куртку военврача, наклонилась и поцеловала погибшую. – Мамочка, я всегда-всегда буду тебя любить… – затем медленно накрыла её тканью и вернулась к медику, наблюдавшему эту сцену с плотно сжатыми челюстями, чтобы не раскиснуть.

– Я готова.

Военврач, у которого предательски щипало глаза, бережно поднял Ниночку. Девочка нырнула в проём, Жигунов помог ей подняться ещё выше, и вскоре она оказалась снаружи. Потом заглянула обратно.

– Давайте сумку.

Денис снова удивился, насколько смышлёным оказался этот ребёнок. Он взял укладку обеими руками, протянул Ниночке:

– Держи крепче, тяжёлая.

Девочка уцепилась в ручку, потянула, вытащила. Потом её голова снова показалась в проёме на фоне темнеющего неба:

– Я вас вытяну, дядя доктор.

Жигунов улыбнулся.

– Ну что ты, я же мужчина. Мне нужно самому. Ты отойди в сторонку, но далеко не убегай. Будь рядом, я скоро.

Теперь пришла очередь военврача покинуть этот мрачный подвал. Он забрался на сложенную ими груду камней и дерева, упёрся руками в край оконного проёма и, подтянувшись, выбрался наружу. Теперь они вместе находились на заднем дворе разрушенного частного дома, заваленном обломками. Вокруг царил беспорядок. Наступил поздний вечер, сумерки окутывали всё вокруг. Звуки выстрелов, которые доносились раньше непрерывной трескотнёй, почти полностью стихли, лишь редкие одиночные выстрелы нарушали теперь тишину. Жигунов огляделся. Рядом с ними чернели развалины дома, под которым осталось тело Галины.

Теперь предстояло куда-то идти дальше, но прежде следовало понять, что происходит вокруг.

– Я схожу осмотрюсь, а ты… – начал было Денис, но Ниночка цапнула его рукой за руку и сказала испуганно:

– Дядя доктор, мне страшно. Я с вами, можно?

Стоило военврачу посмотреть сверху в них в эти полные страха и надежды глаза, как он вдруг понял, что ни за что на свете не оставит ребёнка одного.

– Хорошо, – сказал он. – Когда мы приехали в ваше село, то остановились у дома с тёмно-зелёными ставнями. Это сельсовет. Ты знаешь, как туда добраться?

– Да, – уверенно сказала девочка. – Рядом с ним школа, я туда пойду 1 сентября. Покажу дорогу.

– Давай сделаем так. Ты будешь указывать мне путь, а я сначала смотреть, и лишь потом мы начнём двигаться. Потому что я не знаю, наши в селе или враги. Хорошо?

Ниночка кивнула.

– Здесь направо до перекрёстка, – сказала она, и Жигунов, крепко держа девочку за руку, пошёл по тихой тёмной улице, ругая себя за одну оплошность: он когда помчался сюда, автомат бросил в машине и совершенно забыл о нём. Теперь это могло стать проблемой, ведь если Перворецкое захвачено противником, защищаться будет нечем.

Глава 3

Добраться до сельсовета в почти полной темноте, когда небо лишь изредка подсвечивалось всполохами далёких взрывов, да ещё как назло небо затянуло тучами, и начал накрапывать дождь, оказалось очень непростой задачей. Военврач Жигунов и Ниночка дошли до первого перекрёстка, указанного девочкой, а дальше она растерянно замерла, не узнавая местность вокруг – настолько сильными оказались разрушения. Целая обе улицы, расходящиеся в стороны, лежали в руинах, которые частично горели, а другие просто тлели, когда огню больше нечего осталось пожинать.

– Подумай, пожалуйста, вспомни, куда нам дальше, – тихо попросил врач девочку, когда они остановились, на всякий случай присев около сиреневого куста. Денис понимал, что эта просьба обречена, скорее всего, на провал: тут не только табличек с названиями улиц и номерами домов не осталось, но и самих зданий. Как ориентироваться?

Ниночка печально вздохнула, закрыла глазки, подумала немного и, посмотрев на военврача, решительно показала рукой:

– Туда, налево.

– Уверена? – спросил на всякий случай Жигунов.

– Да, – ответил ребёнок.

Денис снова взял её за руку и повёл за собой. Шли они медленно, поскольку доктор старался лишь изредка светить фонариком под ноги, чтобы не наступить на мину, неразорвавшийся снаряд или просто не споткнуться обо что-нибудь. Последняя бомбардировка Перворецкого была особенно жестокой. Противник словно ополчился за что-то на несчастный населённый пункт и пожелал буквально стереть его с лица земли, и когда Денис и Ниночка шли по улице, у обоих возникло ощущение, что посёлка больше нет, его уничтожили.

Жигунов тревожно прислушивался, всматривался, но пока ничто не говорило о том, что в село вошёл враг. Впрочем, голоса наших бойцов тоже не звучали. Так продолжалось ещё минут двадцать, – двигаться приходилось очень осторожно, – пока неожиданно в лица доктора и девочки не ударил мощный луч и строгий голос не прозвучал в тишине:

– Стой! Кто такие?!

Военврач остановился, щурясь от яркого света, и завёл Ниночку себе за спину на всякий случай, хотя и понимал, что он в виде защиты слишком ненадёжен, и если светящий им в глаза начнёт стрелять, выжить шансов у ребёнка никаких. Голос говорившего показался очень опасным. Не тем даже, что наверняка ниже источника яркого света в доктора и ребёнка был направлен автомат. Денис услышал вместо «кто» «хто» и стал лихорадочно вспоминать, как бы сказанная незнакомцем фраза прозвучала на языке соседней страны. Кажется, получилось бы «Стий! Хто таки?». Но ведь было-то немного по-другому, скорее по-нашему, но с мягким южнорусским говором.

Жигунов решительно произнёс:

– Свои. Боец, опусти оружие. Я капитан медицинской службы Жигунов. Со мной местная жительница, спас из развалин.

Тут же луч опустился, щёлкнул предохранитель на автомате, и стоящий напротив сказал извиняющимся голосом:

– Простите, товарищ капитан, сами понимаете…

Жигунов сделал шаг навстречу, ведя Ниночку за собой.

– Понимаю что? – спросил он. – Боец, назовите себя.

Тот назвал свой позывной, Моторист, потом часть, в которой служит. Оказалось, что это отдельная гвардейская мотострелковая бригада. Они два часа назад вошли в Перворецкое и выбили отсюда отряд противника, занявший западную окраину Перворецкого. Потом поинтересовался, как здесь оказался сам капитан, и Жигунов рассказал о колонне из госпиталя, которую привёл сюда, чтобы вывезти раненых.

– Простите, товарищ капитан, – сказал Моторист. – Но мы, когда вошли, видели, как эта колонна уходит из села. Добралась или нет, не знаю.

– Кто у вас командир подразделения?

– Сатурн, ротный, – ответил боец.

– Отведите меня к нему. Он далеко вообще? – спросил Жигунов.

– Нет, рядом тут. Пойдёмте, я вас провожу.

Вскоре военврач с девочкой снова оказались в подвале другого разрушенного частного дома. Здесь, под защитой железобетонных плит, находился командный пункт роты, совмещённый с полевым лазаретом – у стены лежали несколько раненых бойцов, и одинокий санинструктор в меру своих скромных возможностей оказывал им первую помощь. Когда Жигунов с Ниночкой вошли, все посмотрели на них с интересом.

Капитан представился ротному.

– Слышал о вас, – сказал Сатурн. – У вас же «мотолыга» и «буханка» были, да?

– Так точно, – с надеждой ответил Денис. – Что-нибудь о них слышали?

– Видели, как мимо проезжали, – повторил ротный слова подчинённого. – Вы, товарищ капитан, наверное, хотите поскорее в госпиталь вернуться?

– Желательно бы, – ответил Жигунов.

– Простите, но до утра вряд ли получится. Мы до сих пор не знаем точно, какими силами противник вошёл в Перворецкое. Большую часть его выбили, но наверняка какие-нибудь ховаются по подвалам, ждут своего часа. Сначала придётся зачистку организовать, а потом уж…

– Предлагаете мне сидеть и ждать до морковкина заговенья? – спросил военврач.

Сатурн пожал плечами. Судя по выражению лица, такой образный аналог выражения «второе пришествие» был ему незнаком.

– Короче, ротный. Сейчас я помогаю вашему санинструктору. Утром вы организуете нашу с девочкой эвакуацию отсюда. Как это сделаете, понятия не имею. Постарайтесь. В селе наверняка остались гражданские, среди них имеются пострадавшие. Ваших бойцов, – он кивнул в сторону стены, около которой они лежали, – тоже надо вывозить. Уговор?

– Так точно.

– Вот и хорошо, – Жигунов отвёл Ниночку в сторону, сел на корточки и сказал, глядя ей в глаза. – Я сейчас пойду лечить раненых. Ты, пожалуйста, посиди вон в том уголке, хорошо? На вот, поешь, – он протянул Ниночке сухпаёк, оставленный МЧС-ником перед тем, как тот срочно уехал перед началом вражеской атаки.

– Дядя доктор, вы же вернётесь? – с надеждой спросила девочка.

– Конечно, я буду совсем рядом, ты сможешь меня видеть, – постарался улыбнуться военврач, а потом пошёл к санинструктору.

– Я доктор, хирург из госпиталя, – представился коротко. – Что здесь?

Коллега начал рассказывать о ранениях каждого солдата. Всего трёхсотых оказалось семеро. Состояние пятерых опасений не возникало, двое – тяжёлые. У одного проникающее ранение в область грудной клетки около сердца. У второго – осколочное в голову, нитевидный пульс и низкое давление. Сразу определив, что к седьмому нужно пойти в первую очередь, военврач Жигунов быстро надел перчатки и стал осматривать воина. Быстрого осмотра оказалось достаточно, чтобы понять: солдат не жилец. В условиях сельского подвала ему помочь нечем. Здесь нет ни нейрохирурга, ни МРТ, ни эндоскопического оборудования, чтобы осторожно, стараясь не повредить структуры мозга, вытащить пробивший череп и глубоко засевший в голове рваный кусок металла.

Когда военврач понял, что дело идёт к концу, раненый неожиданно открыл глаза. Первые пару секунд его взгляд блуждал по низкому потолку, потом задержался на лице санинструктора. Возник момент узнавания, и боец сказал слабым затихающим голосом:

– Лёха, передай Леруне Бойко, что я… всегда любил только её одну, – и после этого он сразу скончался.

Санинструктор тяжело вздохнул, провёл пальцами по глазам бойца, чтобы закрыть и навсегда.

– Какое странное имя – Леруня, – тихо сказал Жигунов.

– Вообще-то её Валерия зовут. Он ласково называл её Леруня. Сам придумал и очень этим гордился. Мы с ним из одного города, из Астрахани, – тихо сказал младший коллега. – Он жениться на ней хотел, думал, как вернётся, квартиру купить. Она с мамой живёт в однокомнатной, дедушка, Владимир Бойко недавно умер в 99 лет, был ветераном Великой Отечественной. На Малой Земле сражаться, выжил чудом, – его тяжело ранило в 19 лет, совсем немного успел повоевать. Вернулся домой инвалидом… не знаю, зачем я всё это вам рассказываю, – признался медик.

– Чтобы на душе стало легче, – пояснил Жигунов, и они приступили к осмотру следующего раненого. Здесь также было сложно, требовалась срочная операция, и Денис понял, что готов её провести, тем более даже есть ассистент рядом. Но увы, нет остального – необходимых медикаментов. Оставалось одно – дать бойцу ещё одну дозу обезболивающего, чтобы тот не умер от шока, и возложить остальное на судьбу.

За этим последовали другие осмотры, перевязки, уколы, пришлось накладывать швы. Когда остался крайний боец, санинструктор улыбнулся.

– Ну, здесь дело несложное. Пуля герою в пятку попала.

Военврач веселье не поддержал. Он по опыту знал, что некоторые раны при поверхностном осмотре выглядят просто, а на деле оказываются намного сложнее и опаснее. Потому подошёл к раненому и попросил показать повреждённое место.

– Да ерунда, док, – хмыкнул молодой, ему было лет 25 всего, бравый воин. – До свадьбы заживёт! Вот, сами посмотрите, – и он подтянул штанину.

Перед глазами военврача Жигунова открылась безрадостная картина. Пуля разорвала на правой ноге ахиллесово сухожилие. Она пронизала его, вызвав обильные разрушения мягких тканей, и лежащий перед доктором солдат просто не сознавал глубины всей драмы, которая могла ожидать его впереди. Вплоть до ампутации стопы, поскольку рана уже выглядела инфицированной. Доктор приказал санинструктору сделать раненому укол антибиотика, потом сказал бойцу, глядя прямо в глаза:

– У тебя разорван ахилл, пулей пробит.

– Чего это?

– Знаешь, ахиллово сухожилие – это такая хитрость природы, без которой мы бы как без рук, точнее, как без ног! Представляешь, эта крепкая «верёвка» в задней части голени – самое сильное сухожилие в нашем теле. Она соединяет икроножную мышцу с пяткой, и без неё ты даже шагу нормально не сделаешь. Это как невидимая пружина в твоей ноге – благодаря ей ты можешь бегать, прыгать, танцевать, да что там говорить, даже просто ходить! А когда встаёшь на цыпочки, чтобы достать что-то с высокой полки или сделать растяжку, это всё она, наш трудолюбивый ахилл.

– И что с ним не так? – нахмурился боец.

– Разорвано пулей. Ткани инфицированы грязью.

Лицо раненого потемнело.

– Можно это вылечить?

– Займёт много времени, но да, можно. Если только поскорее тебя доставят в госпиталь, – ответил военврач. – Так что ногой не двигай. Не травмируй её никак, даже не пытайся опираться. Мы вкололи тебе антибиотик, будем надеяться, что заражение не станет прогрессировать.

Раненый помолчал, прикусив нижнюю губу, потом посмотрел на врача и спросил:

– Если не отвезут в госпиталь, то что тогда?

– Ампутация, – честно признался Жигунов.

Боец нахмурился ещё сильнее, потом спросил с надеждой:

– Но ведь вы же постараетесь вывезти меня отсюда, да?

– Сделаем всё возможное, – ответил Денис, повернул голову в сторону Ниночки и к ужасу своему обнаружил, что девочка не просто смотрит в его сторону, а ещё и внимательно слушает, поскольку расстояние до неё не превышало четырёх метров, – таким маленьким оказался этот подвал.

Военврач поспешил к ребёнку, чтобы удостовериться, что она не пребывает в глубоком психологическом шоке от всего услышанного.

– У тебя всё хорошо? – спросил Денис, оказавшись рядом с Ниночкой.

– Да, – ответила она спокойно.

– Уверена?

– Да.

– Ты… слышала, о чём я говорил с дядей санинструктором и ранеными?

– Слышала.

– И не напугалась?

– Было немного непонятно, когда вы говорили вон тому дяденьке о каком-то Ахилле, но… нет, – сказала девочка.

Жигунову это показалось странным и одновременно удивительным. Шестилетний ребёнок женского пола сидит в подвале, где очень неприятно пахнет, видит всякие вещи, которые для обычного гражданского человека легко укладываются в понятие «кошмар», но не плачет, не пугается, а смотрит и даже пытается понять. Как так-то?! Денис даже подумал, что Ниночка, вероятно, страдает аутизмом. При этом заболевании нарушается социализация, и ребёнок не испытывает многих эмоций, поскольку погружён в собственный мир.

– Скажи, почему ты не пугаешься? – исподволь спросил военврач. – Ты видела нечто подобное раньше, да?

– Ну да, видела.

Глаза у Жигунова расширились. Кто посмел показывать ребёнку подобные ужасы войны?!

– Где?! – спросил он.

– Мой дедушка Кузя, мамин папа, был ветеринаром. Работал в клинике, она раньше работала в Перворецком, до войны ещё. Я ходила к нему и смотрела, как он зверюшек лечит. Мне даже нравилось. Он ведь им очень помогал, – ответила Ниночка.

– Поэтому ты даже вида крови не боишься? – удивился военврач.

– Нет, а чего её бояться? Дедушка говорил – обыкновенная биологическая жидкость. Главное не дать ей вытечь больше, чем может выдержать этот, как его… организм. Ну, свинки или лошадки. Или даже козочки. Если вовремя помочь, всё будет хорошо, – и Ниночка, несмотря на обстановку, вдруг робко улыбнулась.

Военврач оказался её ответом настолько поражён, что некоторое время молчал, не зная, что сказать. Но на душе стало спокойнее: по крайней мере понятно, отчего девочка не паникует и не пугается, у неё крепкая нервная система.

После того, как помощь раненым была оказана, и обстановка вокруг нормализовалась, доктор Жигунов отвёл Ниночку наружу, чтобы она сходила по надобности, потом полил воды из бутылки, дав возможность помыть ручки и умыться, а после отвёл обратно в подвал, где нашёл чью-то куртку и постелил, чтобы девочка могла лечь. Подушкой для неё стал рюкзак Дениса.

Когда Ниночка улеглась, и Жигунов расположился рядом, он вскоре ощутил, как в его ладонь легла маленькая детская ладошка, и тихий голос прошептал:

– Дядя доктор, вы же меня не бросите?

Снова ощутив, как в горле растёт нервный ком, и с трудом справившись с ним, Денис ответил:

– Конечно же нет. Я довезу тебя до госпиталя. Всё будет хорошо.

Следующий вопрос окончательно выбил его из равновесия:

– А потом? У меня же никого не осталось. Вы в детский дом отправите, да?

Обезоруженный такой искренностью, военврач молчал почти минуту, не зная, что ответить. Потом произнёс:

– Ты знаешь, рано нам с тобой об этом думать. Давай сначала выберемся из Перворецкого, а там видно будет.

После этого возникла надежда, что маленькая, измученная долгим тяжёлым днём, наконец-то заснёт, но не тут-то было. Ниночка, помолчав, попросила:

– Дядя доктор, мне мама перед сном всегда пела колыбельную. Спойте, а?

Жигунов окончательно растерялся. Не было у него никакого опыта отцовства. Есть сын, Богдан, но жил он всегда где-то далеко, в его воспитании Денис не участвовал. Семейная жизнь в последующем обходилась без детей. По-хорошему, следовало бы Ниночке признаться, что он не знает ни одной колыбельной, кроме первых слов «Спи, моя крошка, усни, в доме погасли огни…» из телепередачи «Спокойной ночи, малыши». Но это неточно. Однако в душе у доктора возникло противоречивое чувство.

«Да что же я, в самом деле, не смогу, что ли?» – задал себе Денис провокационный вопрос и ответил:

– Хорошо. Только это не совсем колыбельная… Постарайся заснуть.

– Угу.

И Жигунов, поражаясь сам себе, тихонечко запел то, что слышал в фильме «Про Красную шапочку»:

– Ни дождика, ни снега,

Ни пасмурного неба,

В полночный безоблачный час.

Распахивает небо

Сверкающие недра

Для зорких и радостных глаз…

(Музыка: Алексея Рыбникова. Слова: Юлия Кима. Исполняют: Евгений Евстигнеев и Рина Зелёная, – прим. автора)

Пока доктор пел песенку, он и сам погружался в неведомый прекрасный мир, где нет войны, и дети на огромном пространстве Советского Союза каждое утро идут кто в детский садик, а кто в школу, мечтая стать космонавтами, как Юрий Гагарин или Валентина Терешкова, или учительницей начальных классов, как обожаемая Лариса Борисовна Кривасова, или… додумать врач не успел и уснул, ощущая тепло маленькой ладошки.

Глава 4

– Доктор, доктор, проснись, пора, – хриплый голос санинструктора вырвал капитана медицинской службы Жигунова из короткого, тревожного сна. Открыв глаза, слипшиеся от усталости, и потерев их тыльной стороной ладони, чтобы окончательно избавиться от остатков дрёмы, врач осмотрелся.

Всё тот же сырой подвал с тяжёлым затхлым воздухом, пропитанным запахом медикаментов и земли, освещаемый тусклым светом единственной лампочки, прикрученной проволокой к старому автомобильному аккумулятору, едва ли дававшей достаточно света, чтобы различить лица. Те же измученные раненые, неподвижно лежащие на носилках и прямо на бетонном полу, и судя по тому, что ничьё осунувшееся лицо не накрыто простыней, – всё ещё живы, что уже было маленькой победой.

Рядом, на сбитом из досок подобии лежанки, свернувшись в маленький клубочек и поджав колени к груди, тихонько посапывала Ниночка, её детское личико казалось особенно беззащитным в этой мрачной обстановке.

Жигунов еле заметно кивнул головой санинструктору, мужчине лет тридцати с обветренным лицом, который его разбудил, и жестом показал на покосившуюся дверь в дальнем углу: пошли наружу, там поговорим, чтобы не тревожить спящих. Младший коллега, чьё имя Денис так и не узнал, безмолвно кивнул в ответ и первым двинулся к ржавой металлической лестнице, ведущей наверх, каждый скрип которой болезненно отдавался в тишине подвала. Жигунов последовал за ним, стараясь ступать как можно тише.

Когда они выбрались на свежий, прохладный утренний воздух, военврач остановился и стал глубоко дышать, медленно наполняя лёгкие почти чистым, с примесью гари воздухом. Потом устало посмотрел на часы на запястье. Стрелки показывали половину шестого утра – самое предрассветное время.

– Что случилось? Зачем в такую рань поднял? – тихо спросил он санинструктора.

– Хорошую новость принёс, товарищ капитан, – с облегчённой улыбкой ответил тот. – Противник, похоже, отошёл. По крайней мере, наши передовые части докладывают, что Перворецкое сейчас вне прямой огневой опасности. Ну, в общем и целом, – добавил он, немного сбавляя оптимизм. – Короче говоря, с минуты на минуту сюда должна подойти санитарная машина для вывоза раненых. В штабе батальона уже в курсе, что вы здесь и поможете организовать эвакуацию наших ребят и гражданских прямиком в полевой госпиталь.

– Конечно, помогу, о чём вопрос, – устало ответил Жигунов, машинально потирая переносицу.

– Док, а вы девочку с собой заберёте или тут оставите? Я так понял, она местная, – нерешительно заметил коллега, покосившись на вход в подвал.

Жигунов на мгновение задумался, опустив взгляд. Вроде бы по логике вещей следовало оставить Ниночку здесь, ведь она и впрямь тут родилась и выросла, а ещё было бы правильно найти и предать земле истерзанное тело её матери, которая по-прежнему лежит под обломками их разрушенного дома. Но сделать это в сложившихся обстоятельствах означало бы остаться самому, а кто тогда будет сопровождать трёхсотых? В пути, по разбитым дорогам, от постоянной тряски у них могут снова открыться кровотечения, да и если вдруг снова появится вражеский беспилотник, может срочно понадобиться квалифицированная медицинская помощь. «Нет, я не могу их бросить на произвол судьбы», – с внезапной твёрдостью подумал Жигунов и вслух произнёс:

– Ниночка поедет со мной. Ей всё равно тут оставаться негде, – их дом разрушен до основания.

– Как скажете, товарищ капитан, – послышалось в ответ.

Грузовик, старый бортовой Камаз, запылившийся и потрёпанный, приехал через десять минут. Раненых осторожно, стараясь не причинять им лишней боли, вынесли из мрачного подвала и бережно уложили внутрь кузова. К ним добавились ещё несколько человек из числа местных жителей, кого бойцы сумели отыскать поблизости, в уцелевших подвалах и погребах, и кто, сломленный горем и лишениями, согласился поехать на лечение в тыл. Были и такие, кто напрочь отказался покидать родные места, цепляясь за остатки своих разрушенных жилищ, лишь попросив выдать им перевязочный материал, немного антисептика и «какие-нибудь таблетки».

Поскольку времени до возможного возобновления обстрела было критически мало, военврач наспех осмотрел упрямцев, которых оказалось восемь человек, быстро выдал им необходимые медикаменты, почти полностью опустошив свою и без того скудную укладку, и двинулся было к грузовику, держа за маленькую ладошку Ниночку, которую всё-таки пришлось разбудить, но вдруг остановился. Он присел рядом с девочкой на корточки, так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с её, и тихо спросил, внимательно глядя ей в лицо:

– Скажи, Ниночка, а у тебя в Перворецком совсем никого не осталось, к кому бы ты могла пойти? Ну, может быть, бабушка, дедушка, тётя или ещё кто-то из родственников?

– Нет, никого, – едва слышно ответил ребёнок, шмыгнув носом. – Бабушка умерла до войны, потом и дедушка Кузя вскоре. Ещё у мамы был старший брат, дядя Коля, но его бомбой убило ещё год назад…

Жигунов вздохнул.

– А семья у него была?

– Так бомба в их дом попала, когда он внутри был. Он, тётя Клава и Никита, их сын, мой брат двоюродный. Вот все там и… – Ниночка опустила глазки.

– Ты поедешь со мной? – сменил военврач тему.

Ниночка подняла голову и спросила с надеждой:

– А можно?

– Только если ты хочешь.

– Хочу. А что я там буду делать? Лечить людей, как ты, дядя Денис?

Жигунов от такого обращения опешил. Даже пришлось горло прочистить, – снова защипало глаза от эмоций. «Старею, что ли? – подумал он. – Становлюсь слишком сентиментальным. Это профессиональное выгорание, видать. В отпуск пора».

– Ну… наверное, а там посмотрим. Главное – вывезти тебя отсюда в безопасное место. Хорошо?

Ниночка кивнула. Военврач поднялся, подхватил девочку на руки, подошёл к кабине грузовика и помог ей забраться внутрь. Увидев ребёнка, водитель нахмурился было:

– Гражданские в кузов…

– Она со мной, – жёстко ответил Жигунов, и боец, видя решимость в глазах офицера, только кивнул.

Ниночка забралась на кресло и стала с интересом осматриваться. Денис тем временем проверил, что все готовы двинуться в путь, и тоже залез в грузовик.

– Ну, с Богом! – сказал водитель, включая первую передачу.

Ехать по просёлочной дороге, считавшейся более-менее безопасной, пришлось очень быстро, чтобы не стать лёгкой мишенью для «комиков». Но то ли операторы вражеских дронов были сегодня заинтересованы другими целями, то ли прошляпили санитарный грузовик, но ему удалось беспрепятственно добраться до госпиталя, под защиту средств ПВО, где почти никакие дроны были не страшны.

Когда военврач Жигунов первым выпрыгнул из кабины видавшего виды Камаза, навстречу уже торопливо неслись медицинские бригады в белоснежных халатах и синих одноразовых перчатках. Пассажиров, среди которых были измученные военные в окровавленной форме и перепуганные гражданские с бледными лицами, стали спешно переносить внутрь приёмного покоя, попутно, на ходу, сортируя по тяжести и характеру полученных ранений.

Денис внимательно проследил за началом этого процесса, убедившись, что все действуют слаженно и быстро, и лишь после вернулся к распахнутой двери кабины, чтобы помочь Ниночке выбраться наружу. Прежде, ещё внутри, он тихо попросил её оставаться на сиденье, чтобы не мешать суетливой выгрузке, – «взрослые сейчас будут очень спешить, могут случайно задеть тебя или толкнуть».

Девочка послушно и терпеливо ждала, сжимая в руках старенькую тряпичную куклу, которую Жигунов нашёл в подвале, и внимательно наблюдала за происходящим снаружи через боковое зеркало, её большие глаза следили за каждым движением санитаров и врачей.

Едва хрупкая фигурка ребёнка коснулась земли, как за спиной Жигунова раздался неприятный, менторский голос:

– Товарищ капитан, потрудитесь объясниться, – это был заместитель начальника госпиталя по воспитательской работе, старший лейтенант Давыдкин, чьё гладко выбритое лицо выражало крайнее неудовольствие. Узнав о прибытии транспорта с ранеными, он посчитал своим служебным долгом лично проконтролировать процесс. Однако, когда его взгляд скользнул по военврачу Жигунову и заметил рядом с ним маленькую девочку, его показной интерес мгновенно сменился нескрываемой неприязнью: Евгений Викторович усмотрел в этом явное и грубое нарушение строгого внутреннего распорядка военного госпиталя.

– Здравия желаю. Объясниться в чём именно, товарищ старший лейтенант? – искренне удивился Жигунов, поворачиваясь к замполиту. Он чувствовал такую изматывающую усталость после напряжённого и рискованного пути, что все его мысли сейчас были сосредоточены лишь на одном: как можно скорее плотно поесть горячей пищи, принять долгожданный душ, устроить Ниночку в заботливые руки опытных медсестёр, а затем просто завалиться спать и забыться глубоким сном.

– В том, ради какой служебной надобности вы самовольно доставили в расположение военного госпиталя гражданское лицо несовершеннолетнего возраста. Насколько я могу визуально оценить, данная гражданка не имеет видимых ранений и не проявляет признаков заболевания. Вы что, исполняете чью-то личную просьбу, используя служебный транспорт и своё положение в качестве организатора частных гражданских перевозок? – с плохо скрываемым раздражением поинтересовался Давыдкин, его тон был холоден и официален.

Жигунов молча выслушал весь этот абсурдный поток слов, стараясь сохранить остатки самообладания. Затем, бросив мимолётный взгляд на Ниночку, которая переминалась с ноги на ногу, он тихо сказал ей:

– Подожди меня здесь минутку, я сейчас договорю и вернусь, – и, приблизившись к Давыдкину на близкое расстояние, прошипел сквозь зубы, стараясь говорить достаточно тихо, чтобы ребёнок не услышал ни единого слова: – Послушайте меня внимательно, товарищ замполит. Мать этой девочки скончалась буквально сутки назад у меня на руках, раздавленная обломками бетонной плиты после прямого попадания вражеского снаряда. Их дом полностью уничтожен до основания. У неё не осталось ни одного живого родственника. Что, по-вашему, я должен был сделать в этой ситуации, старлей? Просто бросить её там одну, на руинах?

– Вам следовало незамедлительно обратиться в соответствующие органы местного самоуправления для урегулирования данного вопроса в рамках действующего законодательства, – невозмутимо и без малейшего проявления сочувствия заявил Давыдкин.

Денис с огромным трудом подавил рвущийся наружу гнев.

– Какие, к едрене Фене, органы местного самоуправления? Вы вообще в своём уме, старлей? – начал закипать доктор, чувствуя, как к горлу подступает ком ярости. – Вы хоть представляете себе, что там сейчас происходит? Всё село лежит в руинах, на улицах лежат непогребённые трупы, госпиталь переполнен тяжелоранеными, которым срочно нужна помощь! Вы вообще соображаете, о чём говорите?

– Я бы настоятельно попросил вас, товарищ капитан, соблюдать субординацию и обращаться к старшему по должности в строгом соответствии с требованиями действующего Устава Вооружённых Сил…

– Да пошёл ты… – окончательно потеряв терпение и понимая, что Давыдкин абсолютно не способен понять ни трагичности ситуации, ни его мотивов, резко оборвал бессмысленную бюрократическую тираду старшего лейтенанта Жигунов и, развернувшись, быстрым шагом вернулся к Ниночке, которая с тревогой наблюдала за их напряжённым разговором.

– Пойдём, я познакомлю тебя с нашими чудесными медсёстрами. Они очень добрые, помогут превратить маленького чумазого котёнка в красивую девочку, – улыбнулся военврач. Его спутница ответила тем же, и Денис отвёл её в сестринскую, где дежурила опытная Антонина Коновалова. Отведя её в сторону, военврач коротко объяснил ситуацию, в которой оказался девочка, и попросил за ней присмотреть, пока сам приводит себя в порядок.

Медсестра сразу согласилась и подошла к Ниночке знакомиться. Не успел Денис выйти, как в сестринскую заглянула Леночка Зимняя. Увидев ребёнка, подняла брови и спросила военврача удивлённо-насмешливо:

– Товарищ капитан, что я вижу? Вы теперь занимаетесь эвакуацией ребятишек из зоны боевых действий?

Жигунов, который ещё два дня назад не позволил бы себе в отношении ни одной женщины резкости, на сей раз не сдержался:

– У неё дом разрушен, девочка сирота. Вывез из Перворецкого.

– Ой… Денис… прости, я не знала. Помощь нужна?

– Спроси у Антонины, – ответил военврач и вышел.

Спустя несколько минут он уже был в кабинете начальника госпиталя, который, увидев Жигунова живым и невредимым, бросился к нему, сначала крепко пожав руку, а потом и обняв. Отстранился, принюхался:

– Ну и воняешь ты, капитан, – усмехнулся. – Бомжевал, что ли, в Перворецком?

– Всякое бывало, – сказал Жигунов. – Олег Иванович, наша бригада как? Вернулась?

Подполковник посуровел лицом.

– К сожалению, один фельдшер только выжил. Тот, который ехал с Пахомовым. МТЛБ подбили на выезде с места, «буханку» обстреляли по дороге. Лёня вёл его с простреленными рукой и ногой, три пули получил. Довёз и сразу скончался.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Оба офицера молчали, склонив головы.

– Ладно, Денис. Докладывай, что у тебя было.

Устный рапорт военврача занял всего несколько минут, а закончил Жигунов сообщением о шестилетней девочке-сироте, которую привёз с собой. Услышав это, Романцов почесал в затылке.

– Ты же знаешь, капитан, что не положено нам здесь детей выхаживать. Тем более она жива и здорова, слава Богу, – он даже постучал по столу. – Завтра в райцентр машина пойдёт, отправь её туда. Пусть там разбираются, что да как.

– Товарищ подполковник, девочка только что лишилась единственного родного человека, видела смерть и прочие ужасы. Разрешите ей остаться здесь хотя бы на неделю.

– Думаешь, у нас она не насмотрится всякого? Тут же госпиталь, а не санаторий, – заметил Романцов.

– Пусть она хотя бы просто отдохнёт душой и телом. К тому же… ну как я буду выглядеть в её глазах? Привёз, чтобы потом отправить подальше, как посылку? Мы с ней столько пережили вместе…

Олег Иванович помолчал, потом махнул рукой.

– Ладно, Денис. Пусть живёт в палатке майора Прокопчука. Всё равно она пока пустует. Тем более рядом с вашей.

– Кстати, а где он сам? – нахмурился Жигунов.

– Так увёз его тот следователь, Боровиков. Пришёл прямо в палату, надел наручники, затем погрузили Рената Евграфовича в БТР и увезли, – ответил начальник госпиталя.

– Куда? – Денис удивился, услышав подобное. Он никак не думал, что с Прокопчуком могут поступить подобным образом. Казалось, что майор способен выкрутиться из любой ситуации, как угорь, ну или он непотопляемый, как некая субстанция в проруби.

– Следователь сказал, что в следственный изолятор, там и больничка своя имеется. На тот случай, если у Прокопчука пятая точка разболеется, – ответил Романцов и похихикал в кулак. Всё-таки нехорошо это – насмехаться над старшим офицером в присутствии подчинённого, званием поменьше. Но сдержаться не смог.

– Спасибо, товарищ полковник! – радостно «ошибся» военврач и поспешил отыскать Ниночку, чтобы сообщить ей приятную новость.

Пока военврача не было, медсёстры искупали Ниночку и накормили, даже нашли для неё чистую одежду из числа той, которая хранилась на складе вещей. Через госпиталь каждую неделю проходили не только раненые, но и беженцы, и порой что-то теряли, забывали. Санитарки складывали в блиндаже на тот случай, если кто-то захочет вернуться. Пока таких случаев не было, и потому для Ниночки отыскались несколько предметов одежды. Правда, рассчитанных на мальчика, но куда деваться.

Когда Жигунов увидел незнакомого мальчишку, сидящего в сестринской и играющего со стетоскопом, он удивлённо спросил Антонину:

– А Ниночка где?

Девочка, поняв, что дядя доктор её не узнал, звонко рассмеялась. Капитан даже вздрогнул от неожиданности. Прежде ему не доводилось слышать смех этого ребёнка, который максимум что мог, казалось, – это робко улыбнуться. Жигунов тут же признал в «мальчишке» свою маленькую спутницу и тоже посмеялся её преображению. Потом протянул руку и сказал:

– Ну что, готова заселиться в новое жилище?

Девочка очень обрадовалась тому, что ей не придётся, как она уже стала бояться, снова куда-то ехать, а главное – расставаться с дядей доктором или, как она всё чаще его стала называть, дядей Денисом.

Задетый гневным выпадом капитана Жигунова, замполит, ощущая, как к щекам приливает кровь от возмущения, спешно направился к палатке начальника госпиталя. Он решительно вошёл внутрь, даже не постучав.

Романцов сидел за столом, заваленным бумагами, рассеянно массируя виски. На его лице читалась усталость и раздражение, накопившиеся за последние напряжённые дни. Он поднял взгляд на вошедшего замполита и вздохнул.

– Что-то случилось? Выглядите взволнованным.

– Товарищ подполковник, считаю своим долгом доложить о вопиющем нарушении субординации, – чеканно произнёс Давыдкин, стараясь сохранить официальный тон, несмотря на клокотавшее внутри негодование.

Романцов устало откинулся на спинку складного стула.

– Что на этот раз?

– Капитан Жигунов самовольно привёз на территорию полевого госпиталя гражданское лицо несовершеннолетнего возраста.

Олег Иванович нахмурился, пытаясь понять, к чему клонит замполит.

– Так, и что?

– На мои законные требования объяснить свои действия капитан Жигунов позволил себе грубость и непозволительные высказывания в адрес старшего по должности, – Давыдкин выдержал паузу, давая начальнику возможность осознать всю серьёзность ситуации.

– И что же именно он сказал? – с плохо скрываемым раздражением спросил Романцов.

– Он… он позволил себе использовать нецензурное выражение, товарищ подполковник, – с брезгливостью произнёс Давыдкин, стараясь придать своему голосу оттенок оскорблённой добродетели. – И это в присутствии гражданского лица!

Романцов вздохнул, понимая, что сейчас ему придётся выслушать длинную и нудную тираду о моральном облике военнослужащего и недопустимости сквернословия.

– Евгений Викторович, я уверен, что капитан Жигунов действовал исходя из каких-то своих соображений. Учитывая обстановку в Перворецком…

– Никакие обстоятельства не дают права военнослужащему нарушать устав и оскорблять старших по должности! – перебил Давыдкин. – Это подрывает авторитет командования и воинскую дисциплину в боевой обстановке!

– Хорошо, хорошо, Евгений Викторович, я понимаю ваше возмущение. Но капитан Жигунов находился в зоне активных боевых действий. Его эмоциональное состояние могло быть нестабильным.

– Это не оправдывает нарушения устава, товарищ подполковник! – настаивал Давыдкин. – Мы полевой госпиталь, развёрнутый для оказания помощи раненым военнослужащим, а не пункт временного размещения для гражданских лиц. Если каждый начнёт привозить сюда кого захочет…

– Хорошо, товарищ старший лейтенант. Поговорю с Жигуновым. Вы можете быть свободны.

Давыдкин, почувствовав, что его доклад не произвёл на подполковника ожидаемого эффекта, разочарованно поджал губы.

– Разрешите идти, товарищ подполковник.

– Идите. И постарайтесь не принимать всё так близко к сердцу. Сейчас у нас и без того хватает проблем с ранеными.

Давыдкин вышел из палатки, чувствуя неудовлетворение. Он ожидал более строгой реакции от Романцова. «Вечно он пытается сгладить острые углы», – подумал замполит, направляясь к своей палатке. Он был уверен, что Жигунов должен понести хотя бы символическое наказание за свою дерзость.

Романцов же, оставшись один, снова потёр виски. Он понимал Давыдкина, устав есть устав, особенно в военное время. Но он также понимал и Жигунова, оказавшегося в экстремальной ситуации, где человеческие чувства могли взять верх над формальностями. Ему предстояло найти компромисс, чтобы и дисциплину поддержать, и с человеческой точки зрения поступить правильно. Ситуация с девочкой требовала немедленного решения, и Олег Иванович начал обдумывать возможные варианты.