Доктор, да вы больной 8

Глава 1

– Я уже два раза был в Кунсткамере! – Артур с утра всегда вредный, потому что не высыпается. Он тянет слова с такой мучительной обречённостью, словно речь идёт о пожизненном заключении, и еле передвигает ноги, волоча их по асфальту. Ещё недовольно щурится на мать, словно надеется, что его жалобный вид наконец-то смягчит её сердце. – Почему я не могу просто остаться дома? Чего я там не видел?

Светлана уже с трудом сдерживает раздражение. Смена начинается через полчаса, а Артур, кажется, решил проверить её нервы на прочность с самого утра.

– Нет, ты туда пойдёшь снова, – твёрдо говорит она, ускоряя шаг. – Хотя бы чему-то научишься и не будешь весь день торчать в компьютере.

Мальчик фыркает и, по-хорошему, ему бы сейчас замолчать, но он никогда не упускает возможности поспорить. Такой уж возраст.

– Там тоже много чему можно научиться, – бурчит он, насупившись. – Дядя Боря показал мне в одной игре, как ограбить магазин и не попасться копам.

Светлана в шоке замирает посреди улицы.

– Что?!

Артур пожимает плечами, делая вид, что ничего такого не сказал.

– Ну, это просто игра, – поясняет он, скосив взгляд в сторону. – Мы там ещё банк грабили. Ну, точнее, я грабил, а он помогал план составлять.

Светлана в бессилии прикрывает глаза.

– Великолепно…

Доктор Володарский – хороший человек, но иногда его методы «подружиться» с Артуром вызывают у неё желание подвесить Бориса за одно место на капельнице.

– Тебе нравится у него дома? – спрашивает мать, решив перевести разговор в более безопасное русло.

Артур задумывается.

– Ну да, норм.

– И район нравится?

– Вполне.

– А сам он тебе нравится?

– Да, хороший, а что?

Светлана не сразу отвечает. Она не хочет давить, но её мучает один вопрос, на который она никак не может найти ответ.

– Ты хотел бы, может быть, к нему переехать?

Мальчик тут же останавливается, развернувшись к ней.

– Ты серьёзно?

– Он предлагал, – признаётся Берёзка, глядя в сторону.

Артур внимательно смотрит на мать, будто пытается понять, что у неё на уме.

– И ты хочешь?

Светлана пожимает плечами:

– Не знаю… Мы же раньше ни с кем не жили.

Мальчик хмыкает, будто она сказала полную ерунду:

– Мы жили с папой.

Он явно хочет сказать что-то ещё, но потом, кажется, передумывает.

– А можно я поставлю телевизор в своей комнате?

– Чтобы на приставке играть целыми днями?

– Ну-у… – Артур отворачивается, потому что мать в точности угадала его главную мечту.

Светлана смотрит на него, ощущая странное беспокойство.

– Надо подумать, – наконец говорит она.

Едва Светлана пришла на работу, как ей сказали, что в одиннадцать часов утра в ординаторской общий сбор всего медперсонала. Она, переодевшись, поспешила туда. Даже стала волноваться немного: среди коллег мгновенно стали рождаться самые невероятные слухи и предположения.

***

Для меня утро начинается с вызова к руководству. Но не в кабинет главврача, а в конференц-зал, где он вместе со своими заместителями проводит совещания собственного «Политбюро», – узкого круга приближённых. Я в него, само собой, в силу характера не вхожу, но всегда в курсе того, что происходит за стенами, поскольку секретарь Вежновца помнит наш с ней уговор, человеком Александра Фёдоровна оказалась благодарным за спасение сына, потому регулярно снабжает информацией.

Тема, которую она мне озвучивает, и к чему мне нужно готовиться, – усовершенствование работы отделения неотложной помощи. Это что-то новенькое. Откуда срочность такая? Пока добираюсь до места, думаю, что если речь снова зайдёт о сокращении штатов, которое скрывается под такой элегантной «вывеской», то буду рвать и метать, невзирая на заслуги и должности, но просто так своих пациентов и людей не отдам.

Но всё получается гораздо интереснее. Прежде всего потому, что, помимо членов «Политбюро», участниками заседания оказываются заведующие всех отделений клиники. А вот то, что происходит дальше, поражает. Причём настолько, что у меня учащается сердцебиение, поскольку новостей сразу две. Одна плохая, а вторая хорошая. По крайней мере, я так их воспринимаю.

Первая заключается в том, что Вежновец, кривя рот в неестественной попытке улыбаться, представляет присутствующим своего нового заместителя по общим вопросам – Никиту Михайловича Гранина. Произносит стандартные формулировки «все вы его хорошо знаете», «отлично себя зарекомендовал», «прекрасный высококлассный специалист» и тому подобное.

Также в его речи звучат слова, из которых мне сразу становится понятно, откуда у этого назначения ноги растут: Вежновец говорит, что должность эта вводится по распоряжению комитета по здравоохранению, и новый «топ-менеджер» (всегда ненавидела, когда к медицине применяют экономические термины, словно мы тут колбасой торгуем или стулья собираем) будет подчиняться сразу двум руководителям – главврачу и первому заместителю председателя комитета. Если переводить на понятный язык, то Клизма нагнула Вежновца, заставив его изменить штатное расписание клиники.

Второе изменение заметно лучше, но как оно отразится на работе отделения, я пока не знаю. Клизма пошла ещё дальше. Поручила создать при отделении неотложной помощи две бригады «Скорой». Комитет даже выделил две машины для этого, а вот людей нет.

– Потому придётся вам, уважаемая Эллина Родионовна, изыскать собственные кадры для этого, – говорит Вежновец. Теперь он улыбается чуть более искренне, поскольку ему благодаря Клизме удалось и рыбку съесть, и на лошадке покататься: Гранин вернулся в клинику, получается, с повышением, но при этом моё отделение не только не сократили, но даже расширили. Вернее, функций добавили и ответственности. Правда, Иван Валерьевич сказал, что комитет гарантировал и дополнительное финансирование. Но дойдут ли деньги до нас с коллегами? В этом у меня большие сомнения.

Пока продолжается совещание, думаю о том, что в целом идея неплохая. Чем больше в Питере, как в старину их называли, «карет Скорой помощи», тем лучше для людей. Население города постоянно растёт, а число «неотложек» с бригадами за этим показателем просто не поспевает. Значит, охват медицинской помощью меньше, и люди могут ждать врачей часами.

С другой стороны, выше нагрузка на моё отделение. Опять же: надо менять штатное расписание, и это лишь малая часть той бумажной волокиты, которая предстоит. Плюс придётся следить за техническим состоянием машин, их оснащением… Как хорошо, что у меня есть доктор Туггут! Она человек очень внимательный к деталям и прагматичный.

Выхожу с совещания, и Гранин тут же оказывается рядом, напоминая мне ветхозаветного змея-искусителя.

– Элли! – сияет он от радости. – Я так счастлив, что снова будем работать вместе! – говорит негромко.

– Добро пожаловать в клинику имени Земского, – отделываюсь от него пустой фразой и спешу вниз. Как ни странно звучит, но последнее, что сказал Вежновец на совещании – это чтобы сегодня же одна бригада поехала на вызовы пациентов.

– Как? – поразилась я. – Без подготовки? Без регламентирующих документов?

– Эллина Родионовна, в комитете ждут наших решительных действий, – сказал Вежновец. – Вы уж постарайтесь.

Он помолчал, потом сказал негромко:

– Вы же понимаете, для пиара надо. Чтобы комитет мог отчитаться перед Смольным: вот, делаем, работаем. Хотя бы одну поездку, а? Пожалуйста, – вид у Ивана Валерьевича стал умоляющий, и я согласилась. Да, профанация. Но если медики кому-то окажут реальную помощь, значит, не всё сплошная рисовка.

После общения с руководством устраиваю совещание с подчинёнными. Довожу до них решение «старших товарищей» и объявляю, что мне нужны двое желающих отправиться в первую поездку (она же на сегодня последняя) на новой «Скорой».

– Эллина Родионовна, – замечает доктор Звягинцев. – Но ведь у нашей клиники есть машины экстренной помощи – реанимационные. Для чего ещё «неотложки», не понимаю.

– Если кратко, то это большая политика, Пётр Андреевич. Спросите при случае у Ивана Валерьевича лично, – намекаю на их родственные отношения, всё-таки Звягинцев племянник Вежновца. Вот пусть по-семейному всё и обсудят, если хотят. – А теперь, коллеги, прошу поднять руки тех, кто сегодня доброволец.

Тянутся целых четыре: доктора Володарский и Севастьянова, ординатор Креспо и медсестра Берёзка. Я помню, как Рафаэль отлично сработал, когда мы с ним однажды попали в крупную переделку с дождём, изувеченной «неотложкой» и высоковольтным проводом. Да и Светлана в критических ситуациях, – вспомнить случай, когда она в первый же день ловко сделала укол громиле, – ведёт себя грамотно. Их и выбираю.

***

– Ты никогда в «Скорой» не работала? – спросил Рафаэль, когда они поехали на первый вызов. По идее, он должен был стать и последним на сегодня, поскольку «пробный камень», но никто гарантий не дал, даже доктор Печерская.

– Не доводилось, – ответила Светлана. – А ты?

– Ну, когда только пришёл сюда работать, доводилось несколько раз. В плане обучения.

– Что у нас теперь? – спросила медсестра.

– Внезапная потеря зрения, – ответил ординатор.

– Ничего себе, – покачала головой Берёзка.

– Да, это может быть опасным симптомом. Инсульта, например. Так… подъезжаем.

Вскоре они оказались в типичном питерском дворе, где даже не росло ни единого деревца или кустика. Такие места, больше напоминающие кирпичные колодцы, Креспо ужасно не нравились. Он всегда сравнивал их с кварталами испанских городов, где много света и простора, а тут… Рафаэль искренне не понимал, как люди могут жить в таких уродливых строениях.

Вот и теперь, несмотря на день, во дворе царил полумрак. Креспо подошёл к двери, нажал кнопку домофона. Но оказалось, он не работает, да и металлическая дверь приоткрыта. Вздохнул, потянул ручку на себя. Значит, придётся идти по тёмной лестнице на четвёртый этаж, рискуя поломать ноги. Светлана достала смартфон – светить. Но тут сверху, довольно бодро шагая, им навстречу спустился мужчина в растянутых спортивных штанах, с трёхдневной щетиной, худой и среднего роста, с запахом перегара. В руках у него был фонарик.

– Вы врачи? – спросил.

– Да, а вы проводите нас к больному?

– Не, я и есть больной, – хмыкнул он, а потом икнул. – Фу ты, чёртова килька, – проворчал.

Медики поморщились. Амбре от него исходило…

– Вы больной? Но нам сказали: потеря зрения.

– Ну да! – воскликнул мужчина недовольно. Сунул руку в задний карман, достал оттуда бумажку. Развернул, подсвечивая фонариком. – Вот, я вчера в поликлинике был. Мне докторша рецепт выписала. Ни фига понять не могу, чё нацарапала! Переведите, а? Вы ж врачи.

Креспо и Берёзка переглянулись.

– Это всё? – спросил Рафаэль, с трудом сдерживая злость.

– Ну да, а чё такого? Я по латыни ни бельмеса! – ответил мужчина.

Испанец едва сдержался, чтобы не съездить ему по вывеске тяжеленной укладкой. Так, хотя бы, появился реальный повод оказать медпомощь. Жаль, нельзя. Медики вернулись в машину, сели и поехали. В дороге молчали, поскольку у обоих иных слов, кроме нецензурных, просто не возникало. Да и следующий вызов подоспел довольно скоро: обрадованные тем, что их полку прибыло, на подстанции «Скорой помощи» решили задействовать новеньких по полной программе.

По идее, бригада могла бы возвращаться, но Креспо получил сообщение от доктора Печерской. Она попросила продлить дежурство, поскольку на следующий объект прибудет съёмочная группа с журналистом, видеооператором и фотографом из пресс-службы Смольного – будут снимать работу новой бригады. «Ну, как же без пиара», – усмехнулся мысленно испанец.

А вот на следующей точке всё оказалось гораздо серьёзнее. Оказалось, что два ребёнка, девочки четырёх и пяти лет, выпали из окна третьего этажа.

– Чудо, что обе дышат и разговаривают, – заметил встретивший «Скорую» офицер полиции, который и проводил медиков к месту происшествия, раздвигая толпу зевак.

– Что случилось? – нервно спросила Берёзка, с тревогой глядя на ребятишек, которые лежали на асфальте.

– Господи! Помогите! – рядом рыдала, заламывая руки, какая-то растрёпанного вида женщина. Полицейский сказал, что это мать девочек. – Он хотел убить моих детей!

– Кто? – спросил её другой офицер.

– Мой муж!

Креспо опустился на колени перед пятилетней девочкой, бережно взял её маленькую ножку и начал осмотр. Пыль, кровь, исцарапанная кожа, но главное – кость, неестественно изогнутая под кожей.

– Похоже, угольный перелом, – заметил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Мне нужна шина.

Рядом Берёзка уже хлопотала над другой пострадавшей – четырёхлетней девочкой, которая лежала на животе. Медсестра аккуратно проверила дыхание малышки, склонившись ближе, а затем, выпрямившись, отрывисто бросила:

– Дыхание спонтанное. Кислород и капельницу, – и сама же поспешила в машину, поскольку здесь помогать было некому.

Креспо заглянув в напуганные глаза маленькой пациентки, мягко спросил:

– Скажи, как тебя зовут?

Девочка всхлипнула, её нижняя губа предательски задрожала, но она всё же ответила:

– Кристина…

– Не бойся, Кристина. Мы тебе поможем. Всё будет хорошо, – он сглотнул спазм в горле, стараясь улыбнуться. Она не должна видеть его тревоги.

Но рядом раздавался другой, панический голос.

– У него нож! Нож! – отчаянно кричала женщина, судорожно сжимая в объятиях мальчика лет восьми. Тот прижимался к ней, испуганный, словно загнанный зверёк, вцепившись в материнскую одежду.

– Где он сейчас? – спросил её полицейский.

Но женщина не ответила. Она лишь зажмурилась и разрыдалась ещё сильнее.

Рафаэль перевёл дыхание, стараясь не слушать эти вопли, и вновь обратился к Кристине.

– Пошевели пальчиками на левой ноге, – мягко попросил.

Девочка осторожно выполнила его просьбу.

– Умничка, – похвалил он её, поглаживая по руке.

Тут Кристина неожиданно спросила:

– Ты ангел?

Она смотрела на него снизу вверх, щурясь от солнечного света, который вдруг прорезал серую дымку облаков и осветил голову Рафаэля с затылка. Для ребёнка она, в сиянии, могла показаться освещённой настоящим нимбом.

– Заберёшь меня на небеса?

Креспо почувствовал, как сердце болезненно сжалось.

– Нет, я не ангел, – он снова улыбнулся, стараясь, чтобы голос звучал тепло. – И на небо тебе пока рано.

Рядом мать детей, всё ещё всхлипывая, вдруг перестала рыдать и заговорила сбивчиво:

– Всё случилось так быстро…

Медики продолжили работать. Толпа вокруг становилась всё больше. Народ оживлённо обсуждал, снимая на телефоны. Креспо никогда не мог этого понять. Зачем? Кто потом будет смотреть такое?

– Давление 106 на 60 после обезболивающего, – сообщила Берёзка о младшей девочке.

– Он набросился на нас с ножом! – женщина судорожно вцепилась в рукав полицейского, будто тот мог защитить её от воспоминаний. – И мои девочки упали!

Рафаэль сжал зубы. Такие истории всегда били по нервам. Но его задача сейчас – спасать, не судить.

Берёзка подошла к женщине:

– Послушайте, мы везём ваших детей в клинику имени Земского. Приезжайте туда. У вас есть друзья или родные, которые могут вас отвезти?

Глаза матери округлились от ужаса.

– А если… если муж вернётся?!

Рафаэль бросил на неё взгляд.

– Полиция вас защитит.

Но она лишь замотала головой, слёзы градом потекли по щекам.

– Нет! Мы должны быть вместе!

– Простите, это запрещено, – твёрдо ответил Креспо.

– Я нужна детям! – прозвучал отчаянный вскрик.

Рафаэль почувствовал, как Светлана едва заметно коснулась его плеча.

– Давай её возьмём, – шепнула она.

Испанец на секунду задумался, но не стал спорить.

Старшего сына женщины передали в другую «неотложку», которая везла его среднюю сестру. А затем, не теряя ни секунды, две кареты «Скорой помощи» сорвались с места, оглашая улицы воем сирен и разрезая серое утреннее небо проблесками огней.

Глава 2

– Четыре года. Смещённый перелом большой берцовой кости после падения с третьего этажа, – докладывает ординатор Креспо, когда привозит самую младшую из пострадавших девочек. О том, что с ними случилось, я узнала из сообщения администратора, который сообщил мне сразу же, поскольку мы-то знаем, кто пристально следит за работой этой бригады. – Жизненные показатели хорошие после шести кубиков обезболивающего.

– Состояние сосудов конечностей? – спрашиваю испанца.

– Не пострадали.

– А что за женщина идёт за нами? – уточняю на всякий случай, потому как вид у неё довольно странный. Она выглядит, как бродяжка, с заплаканным, серым от страха и переживаний лицом.

– Это мать ребятишек. Во второй машине вторая из пострадавших девочек и её старший брат.

– Тоже ранен?

– Нет, он был с мамой, когда всё случилось, – отвечает Рафаэль.

– С ними всё будет хорошо? – женщина с трудом разлепляет ссохшиеся губы и смотрит на меня, прочитав на бейджике должность.

– Мы сделаем для них всё возможное, – отвечаю стандартной фразой. Но зато она честная, чем если бы я сказала «Да, разумеется, ваши детишки обязательно выздоровеют».

– Боль в области локтя и предплечья. Множественные переломы, – рассказывает Светлана Берёзка о второй девочке.

– Её зовут Кристина, – напоминает мать, пока везём девочке в смотровые. – Она старшая, а младшая Машенька.

– Кто-нибудь из них сознание терял? – спрашиваю её.

– Нет.

Я начинаю заниматься самой старшей, Кристиной. Говорю коллегам, что необходимо сделать: общий анализ крови и выяснить группу, рентген позвоночника, груди, таза, левого запястья и бедра, а также томографию головы и брюшной полости.

– Раньше муж бил только меня. Зачем он обидел моих малышек?! – мать ребятишек снова начинает впадать в истерику.

Говорю медсестре, чтобы вместе с сыном отвели её в комнату для ожидающих. Кроме того, поручаю вызвать социального работника, а полиция о происшествии уже и так знает, – событие навело шороху в тихом месте Петербурга.

– Женщина, пройдёмте со мной, успокойтесь, – медсестра бережно берёт рыдающую мать троих детей под руку, уводит за собой.

– Дыхание и кислород хорошие. Я осмотрю вторую девочку, – говорит ординатор Креспо и уходит с моего молчаливого согласия. Мне приятно видеть, как он заботится о здоровье обоих детей, ощущая свою ответственность за это.

– Бешеного папашу нашли? – спрашиваю Светлану Берёзку.

– Нет.

– Яремная вена в норме, трахея в центре, – замечает, осматривая, Пётр Андреевич.

– Тётя доктор, мне страшно, – говорит Кристина, глядя на меня.

– Я знаю. Я здесь, не бойся, – улыбаюсь ей.

– Барабанные перепонки целы, – продолжает осмотр доктор Звягинцев.

– Младшая девочка пока стабильна, – возвращается с докладом ординатор Креспо.

Но всё-таки оставляю Кристину на попечение доктора Звягинцева и иду, чтобы удостовериться самой. В конце концов, это моя обязанность – пока Рафаэль не получил диплом, я обязана контролировать его работу. Иду в соседнюю палату. Маша лежит на спине и тихонько скулит от боли, когда Сауле пытается поставить ей капельницу.

– Вены такие мелкие, – растерянно произносит она.

– Успокойся, Машенька, или будет ещё больнее, – говорит ей доктор Званцева. Когда захожу, докладывает мне: – Спинномозговая жидкость чистая. Кислород 97, – тут же поворачивается к медсестре: – Тебе помочь?

– Я это делала, – уверенно отвечает она.

– Царапина на черепе. Деформации нет, – Маша продолжает осмотр.

– Доложи, что нашли, – прошу её.

– Ушиб грудной клетки, переломы рёбер восьмого и девятого, но лёгкое в норме. Проверим на тампонаду. Как только Сауле введёт иглу, – чуть иронично замечает Званцева.

– Простите, – смущается медсестра. – Кровь пошла, но возврата нет. Попробую ещё.

– Где моя мама? – растягивая гласные, как это делают дети, готовые вот-вот заплакать, жалобным тоном произносит девочка.

– Маша, ты любишь мультики? – спрашивает её доктор Званцева, и я сначала не могу понять, при чём тут это, но неожиданно девочка живо откликается, переставая кукситься:

– Да.

– А какие тебе больше нравятся?

– Про смешариков.

– А кто из них больше нравится?

– Крош. Он такой забавный…

– Глубинный рефлекс связок ровный, – замечаю, слушая девочку стетоскопом и теперь понимаю, почему доктор Званцева прирождённый педиатр, а я – нет. Ведь кто бы ещё смог отвлечь ребёнка от страшных мыслей, что она здесь совсем одна?

– А мне больше Ёжик нравится, – улыбается Маша. – Он такой рассудительный. Хотя и не слишком умный, – и она подмигивает девочке.

– Есть! – радостно сообщает Сауле, сумевшая одолеть вену.

– Кишечник в норме, не напряжён, – сообщаю коллегам. – Маша, откуда ты знаешь про мультики? Они же вроде старые очень.

– Ну, не такие уж и старые. Правда, уже почти классика российской мультипликации! – улыбается Маша.

– Вот уж не знала, что современные дети их смотрят. Вроде давно выходили? – пожимаю плечом.

– А я смотрю, их часто показывают, – вклинивается в наш разговор маленькая пациентка.

Только теперь замечаю, что у неё на футболке красивая картинка: Нюша с Барашем в цветочках. Мне становится понятно, откуда всплыла тема. Правда, девочка могла этот мультик и не знать, но Званцевой повезло. А ещё я понимаю, что Маша готовилась стать мамой, и все её мысли были обращены в эту сторону… жаль, пока не получилось. Но верю: она обязательно родит малыша!

– Девочка стабильна, – выношу вердикт. – Везите её на томографию.

Возвращаюсь в смотровую к Кристине.

– У тебя большие красивые глаза и обе прекрасно реагируют на свет, – замечает ординатор Креспо, проверяя зрительный рефлекс.

– Шумов нет, – докладывает доктор Звягинцев.

Медсестра приносит снимки, мы смотрим и убеждаемся, что у девочки обширный перелом таза.

– Звони в ортопедию, – говорю Берёзке. – Наложим тазовую шину.

– Пульс хороший. Катетер введён, – сообщает Пётр Андреевич.

– Ангел… – говорит вдруг девочка. – Ангел…

Светлана смотрит на девочку, потом на Креспо:

– Рафаэль, кажется, она тебя зовёт.

Ординатор тут же подошёл к голове маленькой пациентки.

– Ты ещё здесь? – спросила она.

– Да, мы все здесь.

В палату влетает Сауле и тревожно говорит:

– Доктор Печерская, вы нам нужны.

Устремляюсь на помощь Званцевой. Когда входу, кардиомонитор сходит с ума.

– Что случилось? – спрашиваю тревожно.

– Кислород упал до 79%, – быстро отвечает медсестра.

– Возможно, у неё ушиб лёгкого, – замечает подруга. – Маша, ты меня слышишь? Маша?

– Она едва дышит, – произношу, послушав лёгкие ребёнка.

– Комплект для интубации, – распоряжается доктор Званцева.

– Позвать мать девочки? – спрашивает Сауле.

– Зачем? – голос моей подруги становится жёстким. – Я не дам ей умереть, – решительно произносит она, беря инструменты.

– Эллина Родионовна! – теперь меня зовут обратно. Разорваться, что ли?!

– Мам, я не хочу есть, – произносит Кристина, и понимаю вдруг: её состояние, как и сестры, резко ухудшилось меньше чем за пару минут. Девочка уже в полубреду.

– Сильное тазовое кровотечение, – сообщает доктор Звягинцев. – Давайте кровь, физраствор под давлением.

– Уже, – сообщает ординатор Креспо.

– Нет, я не хочу! – чуть громче произносит пострадавшая малышка.

Дверь в смотровую приоткрывается, вижу бледное лицо матери.

– Скажите, что с моими детьми? – спрашивает, почти срываясь на плач. Блин горелый, только её сейчас тут не хватало!

– Мы делаем для них всё, что можем, – отвечаю, продолжая манипуляции.

– Мама, нет! – произносит девочка, и мать, не выдержав, врывается в помещение. Подбегает к нам и пытается протиснуться к ребёнку.

– Ей больно! Что вы с ней делаете?! – снова начинает истерить.

– Уведите её отсюда! – требую громко.

– Боже, что они делают с Машенькой?! – её взгляд перемещается от старшей дочери к младшей, – её видно через приоткрытую дверь в соседнюю смотровую.

– Выведите! – повторяю приказ.

Сауле бежит к женщине, берёт за руки.

– Почему?! Почему врачи не помогают моим детям?! – кричит та.

– Они помогают, успокойтесь, – тихо говорит медсестра, и взбудораженная мать неожиданно затихает, словно ей успокоительного вкололи приличную дозу. – Пойдёмте, пусть врачи делают свою работу, – и Сауле снова её уводит.

– Давление поднялось, – докладывает доктор Звягинцев. – Повторим вливание?

– Да, Сауле, вешай кровь, – говорю медсестре.

– Уже сделала.

Мы продолжаем бороться за жизнь девочки, но вдруг слышим тонкий детский голосок, который удивляет.

– Моя сестра умрёт? – спрашивает он.

Удивлённо поворачиваем головы к двери и видим мальчика. Он смотрит на Кристину огромными глазами. «Этот ещё здесь откуда взялся?! – думаю нервно. – Проходной двор какой-то!» Первое желание выгнать пацана, но мне говорили, что у девочек есть старший брат. Судя по домашней одежде, это он и есть.

– Как тебя зовут? – спрашиваю его.

– Тимур.

– Мы делаем всё, Тимур, чтобы этого не случилось, – подумав немного, нахожу слова для ответа. – Прибавьте вдыхаемый кислород, – обращаюсь к коллегам. Потом смотрю на Климента Краскова, который всё это время присутствовал на правах «подай-принеси», поскольку к лечебному процессу его допускать я не стала.

– Отведи мальчика к матери.

– Этим должен заниматься социальный работник, – отвечает студент.

– Но она ещё не пришла.

– Пусть с ним поговорит медсестра.

– Я сейчас занята, – парирует Берёзка.

– Сауле, вызови снова социального работника! Где она ходит? – произношу возмущённо.

– Я работаю на полторы ставки в двух медицинских учреждениях, – слышу голос Зои Геннадьевны Крымовой. Она, оказывается, только пришла. – Это моя причина для опоздания.

Прошу её забрать мальчика и отвести к матери. Потом иду проведать Машу.

– Сломанное ребро повредило селезёнку, – докладывает доктор Званцева, держа в руках портативный УЗИ-аппарат. – Большое количество жидкости под диафрагмой. Нужно согласие матери на лапаротомию и удаление селезёнки.

Кардиомонитор снова ударяется в истерику.

– Кислород падает, – сообщает медсестра. – Пульс 140.

– Слева нет дыхания, – замечаю. – Видимо, пневмоторакс.

– Ничего не понимаю, – качает Маша головой. – Первый рентген был чистым. Готовим трубку на 20 и ТАР-блокатор. Вводим ангеокатетер. Интубация трахеи с положительным давлением может осложнить незамеченный пневмоторакс

Смотрю на доктора Званцева удивлённо. Она произнесла нечто новое для меня.

– А ты думала, я только замуж выходить умею? – подмигивает она. – Ладно, не мучайся загадкой. Недавно смотрела обучающий курс по новым методикам, и вот как неожиданно всё пригодилось.

Продолжаем работать, и вскоре уровень кислорода в крови девочки поднимается.

– Можем ставить дренаж, – замечает доктор Званцева.

– Что там насчёт операционной? – спрашиваю медсестру, поскольку прежде дала ей поручение узнать.

– Они готовы принять девочку сразу же, – отвечает она.

Когда оба ребёнка стабильны, их отвозят в операционные, я же отправляюсь в комнату для посетителей, где соцработник общается с матерью ребятишек.

– Татьяна, расскажите мне о том, что случилось, – мягким тоном просит Крымова.

– Нет. Я не могу, – мотает женщина косматой головой. Она сидит, сложив ладони вместе, сжав и коленями, и нервно раскачивается вперёд-назад.

– Может, кому-нибудь позвонить? – спрашивает Зоя Геннадьевна.

– Я молю Бога, чтобы мои дети выжили. Чтобы с ними всё было хорошо. А ещё я попрошу, чтобы… тот зверь умер! Он не человек, да-да. Он именно зверь в человечьем обличье. Он дал мне моих детей… – она неожиданно от плача переходит к смеху, и мы с Крымовой удивлённо переглядываемся. Такая резкая смена эмоций выдаёт в женщине или того, кто находится в сильнейшем стрессе, или в изменённом психическом состоянии. – А теперь он их отнимет! – со смехом продолжает Татьяна, и плавно переходит обратно к плачу.

Сдаётся мне, тут не социальный работник, а психиатр нужен. Мы с Крымовой выходим, я предлагаю ей пригласить для консультации другого специалиста. Она озвучивает другой вариант: побеседовать со старшим сыном Татьяны Михайловны, Тимуром. Возможно, мальчик сможет прояснить странности в поведении матери.

Соглашаюсь, забираем ребёнка от Сауле, которая сидит с ним в коридоре. Отвожу его в свой кабинет, чтобы нам никто не мешал.

– С моей мамой всё будет в порядке? – спрашивает мальчик.

– Ей сейчас тяжело. Она беспокоится и расстроена. И ты тоже, – отвечаю ему как можно мягче.

– Мы надеемся, что твои сёстры поправятся, – добавляет Зоя Геннадьевна. – И скоро снова будут действовать тебе на нервы, – она улыбается, но мальчик остаётся серьёзным.

– Тимур, не волнуйся. Здесь полиция. Они сделают всё, чтобы защитить твою семью от вашего отца.

Ребёнок тяжело вздыхает. Я понимаю, как ему сейчас тяжело. Вспоминаю, как сама тряслась от страха, когда мне сообщили о том, что старший брат Димка попал в аварию и едва выжил. Слава Богу, с ним всё обошлось. Надеюсь, и с этой семьёй всё будет хорошо.

***

Взрыв ударил так близко, что внутри блиндажа всё задрожало. Бойцы из тех, кто на передовой не первый день, даже внимания не обратили. Только привычно смахнули с волос бетонную пыль, посыпавшуюся с потолка, выложенного из тяжёлых плит. И только военврач Соболев и фельдшер Иваненко инстинктивно вжали головы в плечи.

– Краб лупит, – сказал кто-то из солдат.

– Какой краб? – поинтересовался Дмитрий.

– Так называется дальнобойная самоходная гаубица польского производства, – ответил лейтенант, командир взвода. – Она же Crab. Калибр 155 мм. Давно эта зараза нам нервы портит. Вылезет на поверхность, даст несколько залпов и тут же спрячется. За ней наша разведка всё гоняется, но никак найти не может. Как сквозь землю проваливается!

– Так под землёй, наверно, и прячется, – заметил фельдшер.

– Понятное дело, – кивнул лейтенант. – Но нам-то от этого не легче. На той неделе семерых бойцов одним выстрелом вывела из строя.

– Помню, их к нам привезли. Трое тяжёлые. Двое не выжили, – хмуро заметил военврач.

Помолчали. Снаружи снова раздался глухой удар, словно кто-то огромным стальным молотом по земле бахнул.

– А если сюда попадёт? – спросил фельдшер. В госпиталь, где служит военврач Соболев, этот медик 30 лет отроду попал недавно, всего неделю назад. Прибыл с пополнением, доброволец из Самары.

Лейтенант горько усмехнулся.

– Ну, как сказать… Разберёт нас на молекулы, – ответил.

Фельдшер поёжился и опасливо посмотрел на потолок. Дмитрий усмехнулся втихомолку. Да, всем, кто впервые попадает «за ленточку», сначала кажется, что каждый снаряд, ракета или мина – обязательно прямо в него летит. Потому и прячутся, нервничают и порой мечутся даже в поисках укрытия. Ну, а когда попривыкнут, уже по звуку могут определить, стоит прыгать в окоп или мимо пролетит.

Рация зашуршала, затрещала, потом послышался искажённый помехами голос. Вызывали «Ясеня». Все затихли – это позывной командира взвода. Вызывающий потребовал доклад. Лейтенант сообщил, что обстановка трудная: противник по флангам за сутки продвинулся на триста метров. Позиция подразделения оказалась в огневой подкове. Ещё немного, и захлопнется кольцо окружения. Попросил о срочном выходе.

В ответ был приказ: удерживать оборону.

– Всё. Попали мы в ловушку, – вздохнул Ясень, отложив рацию.

Военврач Соболев скрипнул зубами. Фельдшер тревожно на него посмотрел. Оба медика не ожидали, что поездка за раненым так обернётся. Мало того, что «трёхсотого» спасти не удалось – скончался от кровопотери, теперь ещё и сами в окружении оказались.

– Вы можете уйти, пока не поздно, – сказал, подумав, лейтенант. – Я выделю двоих бойцов, они проведут безопасной тропкой.

– Нет, мы останемся, – твёрдо сказал военврач. – Я раненых не брошу. Слава, ты как? – обратился он к фельдшеру. Тот, поняв, что отказаться означало бы предать коллегу и пациентов, коротко кивнул.

Глава 3

Весь следующий день военврач Соболев и фельдшер, которого на гражданке звали Александр Смольков, занимались тем, что выхаживали раненых. Во взводе, на счастье медиков, их оказалось немного – всего четверо. У всех нетяжёлые осколочные ранения, и лишь один, с повреждёнными ногами, пока ходить не мог. Другие же принялись, в меру возможностей, помогать по хозяйству.

Будь во взводе свой санинструктор, он бы тоже помогал. Но увы, его ранило два дня назад, когда подразделение пробивалось сюда с боем. Пришлось парня отправить в тыл, ему на временную замену и для эвакуации раненых запросили других. Военврач Соболев вызвался вместе с помощником, и вот результат: оказались в окружении вместе со всеми на окраине крошечного, всего в десять домишек, посёлка с романтичным названием Весёлая роща.

Само собой, никакой рощи, давшей название посёлку, тут уже не было: её снарядами и осколками, тяжёлой техникой буквально выкосило. Остались одни пни да обугленные и переломанные стволы деревьев из тех, что не растащили на строительство укреплений. Но железа и бетона противник для себя также не пожалел. Потому этот посёлок не удавалось захватить так долго – почти полгода вокруг да около шли ожесточённые бои. Правда, прежде он никогда у наших не оказывался. Теперь получилось, а значит предстояло закрепить результат. Не отдавать же врагу снова то, за что потрачено столько жизней и крови пролито.

Фельдшер Смольков работал хорошо, не отлынивал. К тому же, как убедился военврач Соболев, подчинённый демонстрировал хорошие познания в медицине. Когда выдалось удобное время, Дмитрий поинтересовался, откуда умения с навыками.

– Так я интерном был в городской больнице, – усмехнулся Александр. Точнее, как его прозвали бойцы взвода, Кочегар. Почему так? Ассоциативный ряд сработал: Смольков – от слова «смола». Она чёрная, как и сажа. Больше всего сажи где? В кочегарке, которой заведует кочегар. Витиевато, но прозвище прикипело прочно.

– То есть у тебя высшее медицинское образование? – уточнил военврач удивлённо.

– Ну да, – как-то не слишком уверенно ответил Кочегар.

– Какая специальность?

– Стандартная, как у всех, – «Лечебное дело». Выпустился терапевтом. Переехал работать в Питер, устроился в больницу имени академика А.П. Григорьева (это место действия моего романа «Доктор Светличная» – прим. автора). Проработал там полгода, потом накосячил крупно.

– С наркотическими препаратами замутил чего? – спросил военврач Соболев, предчувствуя нехорошее.

– Нет, конечно. Зачем мне это? Нет. Пациента упустил. У него тромб оторвался в послеоперационной палате. Я дежурный был. Но увлёкся одной медсестричкой. Зажигали мы с ней в перевязочной. Телефон выключил, ну и… в глубины страсти нырнул с головой, короче, – невесело усмехнулся Кочегар. – Когда вышел, мне говорят: пациент скончался. Оказывается, все врачи были на операции, на дежурстве оставалась только коллега, тоже интерн. Она растерялась, пыталась прямо в палате сделать стернотомию…

– Рассечение грудины в палате?! – изумился военврач.

Фельдшер коротко кивнул.

– Только ничего у неё не вышло, опыта на хватило. Потом стали разбираться, что да так, врачебная комиссия. В общем, мне пришлось возвращаться в Самару с поджатым хвостом. Когда СВО началась, я как раз фельдшером на «Скорой» работал. Свой диплом врача не светил нигде, об интернатуре и не вспоминал даже. Ну, а потом понял, что хочу исправить ту свою ошибку. Как раньше говорили, смыть кровью.

– Ты давай, без глупостей, – строго сказал Дмитрий. – Кровью он смывать вздумал. Не своей и уж тем более не раненых. Только попробуй, лично препарирую, как лягушку.

– Есть, товарищ капитан, – ответил Кочегар вполне серьёзно.

Так военврач Соболев узнал, что рядом с ним не простой судьбы человек. Да и знания есть, и опыт. Стало на душе даже как-то полегче. Одно дело, когда с тобой в напарниках санитар-новичок, к примеру. Совсем другое, когда коллега. С этой минуты Дмитрий даже перестал «переводить» на простой язык некоторые термины, звучащие в его речи. Раньше-то казалось, что коллега их не поймёт, а оказалось, он вполне осведомлён, чем невралгия (острая боль по ходу нерва) отличается от невропатии (поражения нервов, приводящего к нарушению их функции). Или что миозит – воспаление мышц, а микоз – грибковая инфекция.

Когда им только сообщили об окружении, военврач Соболев полагал, что ситуация разрешится за несколько часов. Но прошли сначала первые сутки, затем близились к завершению вторые, а ничего не происходило. По периметру посёлка, занятого взводом, в течение этого времени шла вялая перестрелка. То в одном месте автомат заработает, то в другом. Обменивались с противником выстрелами из подствольных гранатомётов, из трофейных миномётов, пока у тех боеприпасы не кончились.

Вот у кого не было плохо с боеприпасами, так это у ракетчиков с артиллеристами. В течение двух суток те довольно часто обменивались крупнокалиберными гостинцами. Но те в основном, слава Богу, пролетали над посёлком, не залетая на его территорию. Польский «Краб» тоже не подавал больше признаков жизни. То ли сожгли его наши, то ли решил перебраться на другой участок фронта. Это бойцы воспринимали, как хорошую новость: занятая взводом территория небольшая, и если бы «Краб» начал бить более прицельно, то…

– Почему к нам никто не пробивается? – к вечеру вторых суток спросил военврач Соболев у комвзвода.

– Видимо, не считают целесообразным. Или попросту не могут, – ответил лейтенант с позывным Байкал. Дмитрий всякий раз, когда общался с этим среднего роста, но очень крепкого телосложения парнем, всё пытался вспомнить, как его зовут. Говорил, когда знакомились. Но за суетой медицинских дел забыл, в памяти остался только позывной.

– Что значит «не могут»? – удивился Соболев. – До наших тут сколько? Километра два?

– Три, но это по прямой, – ответил комвзвода. – Вот ты как думаешь, док, почему эти к нам не лезут? – и сам же ответил на свой вопрос: потому как тут густо минами всё утыкано. Они, пока оборону держали, горстями их распихивали в чернозём. Мы, когда это местечко заняли, нашли у них в блиндаже карту минных полей. Так она валялась в углу скомканная. Почему, спросишь? Потому что бесполезная стала. Приберегли, видать, на случай в туалет сходить.

– Ну и дела… – протянул военврач. – А как же вы сюда добрались?

– С Божьей помощью и посредством миноискателей, – усмехнулся Байкал. – Но они не дураки, соваться не хотят. Правда, им теперь как в той поговорке: и хочется, и колется, и мама не велит.

– Послушай, лейтенант, – сказал Дмитрий. – Но ведь ты же понимаешь, что у нас всё заканчивается. Питание, боеприпасы. Перевязочный материал и прочее у меня, конечно, пока есть. Но если начнутся серьёзные дела, то надолго не хватит. Я же не мог с собой весь больничный склад притащить, сам понимаешь. У меня укладка, у фельдшера, вот и всё.

– Что предлагаете, товарищ капитан? – прищурился лейтенант.

– Откуда мне знать? – спросил в ответ военврач, хотя вывод напрашивался сам собой, только озвучивать он его постеснялся.

– У меня приказа отступать не было. Я не могу просто взять и бросить позицию, за которую столько наших пацанов головы сложили, – хмуро заметил Байкал. – Если хочешь, могу, как прошлый раз говорил, выделить тебе сопровождение. Выведут к нашим. Правда, теперь там тоже опасно. Ну, а где тут не опасно?..

Военврач оказался перед сложным моральным выбором. С одной стороны, во взводе, – а по сути он превратился в гарнизон осаждённой крепости, – есть раненые. Их тут оставлять нельзя, это противоречит клятве, которую доктор Соболев давал, и не просто потому что так надо, а поскольку искренне верит в профессию. С другой, – кому будет легче, если здесь полягут сразу два дипломированных доктора?

Пока Дмитрий думал, Байкал украдкой посматривал на него с интересом. Ему хотелось понять: гнилой док внутри или правильный мужик?

– Я раненых не оставлю, – наконец сказал он. – Так что будем куковать вместе, товарищ лейтенант. Слушай, ты прости. Забыл, как тебя зовут.

– Руслан, – осклабился комвзвода. – Руслан Матвеевич Ковалёв.

– Очень приятно, – улыбнулся военврач.

Он вышел из командирского блиндажа, в котором происходил разговор, и короткими перебежками двинулся обратно по изломанной линии траншей в полный профиль, выкопанных теми, кто находился здесь раньше, а потом позорно сбежал, побросав имущество. В основном, насколько военврач Соболев мог убедиться, барахло было американского производства. Бойцы обнаружили с десяток аптечек IFAK – от Individual First Aid Kit. Насколько Дмитрий помнил, их разработали ещё в начале 2000-х в результате исследования причин смерти в бою во время операции с жутко пафосным названием «Несокрушимая свобода», когда американцы по всему миру мстили за 11 сентября.

Правда, большинство аптечек оказались наполовину или на треть выпотрошенными. Но и то, что осталось, могло пригодиться: собрали всё в общую кучу в бетонном блиндаже, который отвели специально для раненых. Теперь, перебегая от одного места к другому, – погода была пасмурной, накрапывал дождик, но следовало опасаться прилётов, – военврач Соболев вдруг заметил неподалёку одну такую аптечку. Она была присыпана землёй, но отчётливо виднелся белый крест на грязно-зелёном фоне.

Дмитрий решил, что её кто-то обронил, а взрывом накрыло, но не до конца. Почему никто не заметил её раньше? Может, земля посыпалась от недавних взрывов неподалёку. Или дождик помог. Но военврач решил вещь подобрать, потому как полезная: внутри жгут, бандаж, кровоостанавливающий бинт, носоглоточный воздуховод, набор для декомпрессии и много чего ещё. Замерев, военврач стал всматриваться в хмурое небо, щурясь от летящих сверху дождевых капель. Посидел на дне траншеи несколько минут, оценивая обстановку. Ничего сверху не заметил, встал в полный рост и стал раскапывать руками аптечку.

Делал это осторожно: вдруг заминирована? Уж во что только противник не пихал взрывчатые вещества! Начиная от кнопочных телефонов, в обувку, контейнеры с сухпайками, цинки с патронами, радиостанции, – словом, во всё, что может представлять собой интерес. Военврач увлёкся: дело шло медленно из-за того, что земля сырая, а сверху навалило её немало. Периодически поглядывал наверх и по сторонам. Когда показалось, что вещь вот-вот окажется в его руках, оказалось, – она ремнём зацепилась за корягу. Видимо, потому с собой и не забрали, – торопились.

Соболев решил, что так не достать, придётся выбраться наружу. Но траншея глубока, в этом месте почти два метра, из неё так просто не выпрыгнуть. Прошёл шагов двадцать дальше, нашёл спуск, где можно выбраться, – на случай атаки его приготовили. Улёгся на него и пополз в сторону кучи земли, завалившей аптечку. С другой стороны, как и предполагал Дмитрий, оказалась довольно глубокая, метра полтора, воронка, на треть залитая водой. Видимо, взрыв здесь и стал причиной, отчего выкорчевало корень дерева, метнуло его в сторону, а сверху засыпало.

Военврач подобрался к аптечке, уже чертыхаясь и проклиная своё упрямство. Разум ему подсказывал, что нужно бросить этот IFAK и вернуться в блиндаж. Но он же не обманывал комвзвода – перевязочных материалов осталось мало, и они в самое ближайшее время могут понадобиться. Как же в таком случае можно просто бросить валяющееся рядом добро? Соболев достал мультитул, вытянул из него нож и стал резать ремень аптечки. Как назло, полотно ножа оказалось страшно тупым, – Дмитрий давно собирался наточить его, но всё руки не доходили. Теперь вот приходилось за это расплачиваться потерянным временем.

Дело продвигалось в час по чайной ложке. Вскоре снизу, из траншеи, послышался приглушённый голос какого-то бойца:

– Док! Док! Ты чего туда залез! – довольно бесцеремонно, без учёта субординации, возмутился воин. – Там опасно! Давай быстро вниз!

Военврач Соболев закусил удила.

– Рядовой! Ты как с капитаном разговариваешь! – фыркнул он. – Наряд вне очереди захотел?

Послышался короткий смешок. Дмитрий забыл совсем, что нарядов тут в помине быть не может. На войне находятся, а не в тыловой части. Боец это прекрасно помнил, да и строевщина тут не в ходу – некогда раскаркиваться на «товарищ капитан, разрешите обратиться» и всё такое.

Но воин всё-таки решил уважить офицера.

– Товарищ капитан, бросайте всё! Спускайтесь! Опасно! Дрон увидит!

– У тебя нож есть?

– Чего?

– Нож, говорю, есть? Мой затупился совсем, зараза, – выругался Соболев.

– Чёрт… – пробормотал боец. – В блиндаже оставил. Я быстро! – он потопал по ходу сообщения.

Военврач продолжил возиться с ремнём. Почти добрался до половины, хотел порвать, но тот не поддавался. Вытаскивать содержимое аптечки среди грязи, чтобы всё рассыпалось по ней и перестало быть стерильным? Этому душа медика противилась категорически. Он продолжил возиться, но внезапно замер, услышав какой-то странный звук: будто что-то чавкнуло рядом. Соболев осмотрелся. Никого. Глянул вверх – серое небо, пелена дождя. Будь там дрон, его было бы слышно. Хотя… вода капает, шуршит, и может, где-то далеко висит хитроумный аппарат, а оператор наблюдает за ним, Дмитрием Соболевым, через мощную оптику.

По спине пробежал холодок. Военврач ускорился. Начал отчаянно резать тупым ножом ремень, и вдруг чавканье раздалось очень близко, а в грязи в десяти сантиметрах слева, у самой головы, внезапно возникла ямка. Из неё повалил парок, что-то внутри зашипело.

«Пуля! Снайпер!» – с ужасом подумал Соболев. Решение, куда спрятаться, пришло мгновенно: бросив мультитул и аптечку, он, не вставая, перекатился несколько раз, а потом кубарем полетел в воронку, плюхнувшись в воду. Там и замер, оказавшись по колено в жиже. Проклиная себя за глупость, вспомнил о том, что когда выбирался наверх, оставил в траншее автомат. А ведь говорили ему: ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не бросать личное оружие! Даже если идёшь по малой нужде, – только с автоматом!

Теперь военврач Соболев лежал в воронке, под серым плачущим небом, и думал о том, что здесь он для любого дрона, – как зверь, угодивший в капкан. Приходи, бери тёпленьким, – всё равно деваться ему некуда. Доктор обозвал себя разными нехорошими словами и стал ждать, когда стемнеет. Хоть и на ночь надежды было мало: если у снайпера есть тепловизор, от него не скроешься. Пока доберёшься до траншеи, сделает дуршлаг. Самое обидное было в том, что до спасительного хода сообщения всего-то десяток метров.

– Господи! Ну какой же я лопух! – простонал военврач, ударив кулаком по стенке воронки. Та отозвалась несколькими комьями земли, скатившимися в грязную воду.

– Док! Ты живой? – послышалось неподалёку. Голос был того бойца, который убегал за ножом.

– Я здесь, в воронке, – отозвался Соболев.

– Вот предупреждал я тебя, – сказал солдат и тут же добавил поспешно, поскольку в такой ситуации ёрничать глупо. – ты пока лежи там тихо, не высовывайся. Сейчас сгоняю к Байкалу. Покумекаем, как тебя оттуда вытаскивать… Да твою ж дивизию!

– Что такое?

– Ты зачем автомат-то бросил, капитан?! – возмутился боец.

– Забыл, – виновато произнёс военврач.

– Ладно, сиди тихо! – и он потопал к командиру взвода.

Глава 4

Ждать помощи пришлось долго. Байкал вместе с подчинёнными явно совещался – решали, как вытаскивать военврача из воронки, куда тот угодил, да ещё и под прямой прицел снайпера. Никто не горел желанием стать трёхсотым – калекой, обузой, а тем более двухсотым, чтобы отправиться домой в герметичном мешке. Потом над головой будут палить почётные выстрелы, поставят памятник из серого гранита, высекут имя, даты жизни – и что дальше? Будет ли кто-то приходить, класть цветы, вспоминать?

Тем временем смеркалось. Небо низко нависло над землёй, над перепаханным артиллерией полем, и от этого становилось совсем тяжело. Ветер гнал волнами холодный дождь. Он сперва моросил, затем, будто прорвало небесные шлюзы, разошёлся до ливня. Чёрная земля размокла, поползла вниз по стенкам воронки, стекая мутными ручьями, заполняя каждый карман формы, каждую складку одежды.

Военврач Соболев стоял по колено в ледяной воде и чувствовал себя Ихтиандром. Сверху вода, снизу вода. Только жабр не хватало. Он усмехнулся про себя, но улыбка вышла бледной. Чему ж радоваться: снайпер явно не собирался отпускать жертву. Дмитрий проверил каску – слава Богу, не потерял в суматохе. Осторожно подался вверх, чтобы хоть немного вылезти из лужи, но стоило чуть приподнять голову над краем, как пуля хлестнула по стали, отщепив кусочек краски. От удара уши заложило.

– Ладно, вражина, – пробормотал медик. – Ты там тоже сидишь, терпишь, мокнешь. Мы посмотрим, кто кого.

Он отполз вниз, к самому основанию воронки, обхватил себя руками. Мерзко, промозгло. Одежда прилипла к телу, становясь тяжёлой, словно свинцовой. Тело дрожало, но не от страха, а от холода, пробирающего до самых костей. В апреле здесь должно было быть теплее, чем в Питере, но весна выдалась подлой, стылой. Вода у колен, вода у бёдер – доберётся до самого сокровенного, посидишь так несколько часов, и прощай, мужское здоровье.

Сон подкрался неожиданно. Внезапная, тупая усталость навалилась всей тяжестью прожитых на передовой дней. Голод где-то отступил, спрятался, зато жажда дала о себе знать. Военврач снял каску, подождал, пока наберётся вода, выпил. На вкус дождь был терпкий, с металлическим привкусом. Медик натянул шлем обратно и, закрыв глаза, ссутулился, вжимаясь в мокрый холодный грунт. Смерть стояла где-то рядом, но ему вдруг стало безразлично. Всё равно сейчас он ничего не мог изменить. Оставалось только ждать.

…– Бригада 34, бригада 34, – рация очнулась, послышался голос диспетчера. Она сказала, что придётся ехать на улицу Волжскую, дом 34, квартира 16. Показания к вызову: умирает ребёнок.

Соболев попробовал уточнить детали. Пол и возраст, наличие хронических заболеваний, но диспетчер ответила, что звонившая женщина билась в истерике и ничего толком сообщить не смогла. Только что ребёнок умирает, не может встать.

Взревев сиреной, «Скорая» помчалась по указанному адресу. Остановились около панельной пятиэтажки. Мельком глянули: четвёртый этаж. Соболев с фельдшером схватили укладку, реанимационную сумку, кардиограф, носилки и рванули по лестнице: в таких домах лифт не предусмотрен. Залетели на этаж, там их встретила женщина лет под 70, схватила доктора за руку и потащила в комнату.

Оказавшись там, Соболев испытал одновременно два чувства: облегчения и глубокого недоумения. На кровати перед ним лежал мужик лет сорока. Увидев доктора, он совершенно спокойно, весёлым голосом сказал:

– Вот и наши спасители приехали!

– Что с вами случилось? – спросил Дмитрий.

– Да я утром на работу хотел пойти. Щупаю лоб – горячий. Температуру измерил – 37,5, сопли опять же потекли. Ну, думаю, дай полечусь народным средством. Бутылочку коньяка принял. Вроде норм было, а теперь, ха-ха, встать не могу.

Доктор Соболев стиснул челюсти. Собрался ответить этому типу что-то очень сильное, но вдруг услышал:

– Док, ты ещё там? Док, отзовись!

Дмитрий раскрыл глаза. Сон. Все это ему привиделось во сне. Одно из многих воспоминаний из той поры, когда ему недолго пришлось работать в «Скорой помощи». Давно это было, а теперь… он с трудом смог пошевелить пальцами ног. Замёрз очень сильно. Ещё немного, и самого придётся срочно в госпиталь доставлять любыми средствами, чтобы избежать обморожения и его последствий.

– Здесь я, – хриплым голосом откликнулся Дмитрий.

– А мы думали, убежал куда, – послышался чей-то весёлый голос, и в траншее послышалось приглушённое «гы-гы-гы» – бойцы прикололись над незадачливым медиком. Но комвзвода шикнул на них, все притихли.

– В общем, так, мы вызвали дрон. Он уже на подлёте, – сказал Байкал военврачу. – Сейчас вычислят твоего обидчика и арта фарш из него сделает. Погоди ещё маленько. Тебе нужно чего? Сухпай кинуть, может?

– Лучше водки. Литр, – пошутил военврач.

– Ага, разбежался. Чтобы ты потом, бухой, во весь рост встал и пошёл обратно? – иронично спросил лейтенант, бойца снова тихонько загыкали.

– Что, были случаи? – спросил Дмитрий. Он вдруг ощутил сильное желание поболтать с кем-нибудь. Это ведь очень страшно: сидеть в окопе и ждать смерти, ощущая жуткое одиночество.

– Да, был у нас тут один умник. Контрактник, 47 лет дядьке. Приехал бабла срубить. Три дня всем вешал лапшу на уши, что он войну на Кавказе прошёл, обе кампании. А как в бой идти, нахлебался по самые брови и рванул вперёд.

– Ну и как? До незалежной столицы дошёл?

– Ага, до ближайшей ложбинки. Там на мину и наступил. Сразу домой отправился без обеих ног. Зато очень трезвый, – сказал Байкал.

– Командир, воздух! – вдруг заметил кто-то, и бойцы быстренько поспешили в укрытие. Вызывали свой дрон, но кто его знает, на нём ведь российский триколор не изображён, а вынырнул аппарат из облака.

Военврач Соболев растерянно замер, глядя вверх. «Вот попал, как кур в ощип!» – подумал он. Если вылезешь – снайпер снимет. Если останешься – дрон может мину сбросить или гранату, а в воронке укрыться негде. Куда ни кинь – всюду клин. Дмитрий положил руку на грудь и нащупал нательный крестик. Закрыл глаза и стал мысленно повторять «Богородицу». На ум пришёл фильм «Они сражались за Родину», где персонаж Сергея Бондарчука неумело молится, только бы выжить в кромешном аду бомбёжки.

Дрон спустился пониже, завис прямо над воронкой.

«Ну, вот и всё», – подумал военврач Соболев и зажмурился. Но летательный аппарат, покачавшись, неожиданно резко взмыл вверх, и вскоре его жужжание стихло вдалеке. Прошло ещё минут пять, и неожиданно на стороне противника загрохотали мощные взрывы. Вода в воронке подёрнулась рябью, когда всё вокруг мелко задрожало от рукотворного землетрясения. «Наши бьют», – с облегчением подумал военврач и тут же услышал:

– Док! Выбирайся скорее! Бегом к нам! Давай!

«Легко сказать, у меня ноги не чувствуют ни черта», – мысленно проворчал Дмитрий, но крикнул:

– Иду! – и стал карабкаться наверх. Сделать это оказалось непросто: от длительного дождя земля промокла сантиметров на двадцать, пальцы скользили в жиже, – не за что зацепиться. Так продолжалось минут пять, и военврач уже стал было думать, что придётся ждать, пока его вытащат отсюда бойцы, но вдруг нащупал корень дерева. Того самого, вывернутого взрывом. Ухватился и, царапая кожу ладоней, начал медленно подниматься.

Артиллерия тем временем продолжала яростно долбить по вражеской территории. Снайпер, по чью душу теперь летели «гостиницы» из ракетной установки «Град», больше стрелять не пытался. Видимо, нашёл себе более полезное занятие – забился, как мышь, глубоко в нору, и носа наружу не показывал. Зато военврачу удалось наконец выбраться из западни, после чего он пополз в сторону траншеи и, спустя минут пять, – по жидкой каше двигаться также было непросто, – грязным мешком свалился на руки успевших подхватить его бойцов.

Усадили, дали отдышаться.

– Спасибо… мужики… – тяжело дыша, окутанный струйками пара, поднимающимися от разгорячённого тела, произнёс военврач Соболев. – Спасли меня…

– Тут много кто постарался, чтобы твою… – дальше прозвучал синоним пятой точки, – вытащить, – сказал Байкал. – Кстати, вот тебе подарочек, держи, – и сунул в руки Дмитрию аптечку с разрезанным ремнём. Ту самую, из-за которой медик оказался в этой переделке.

– Мне бы… согреться, продрог до костей, – стуча зубами от холода, проговорил капитан.

– Бобёр, проводи доктора до нашей баньки.

– У вас баня есть? – изумился военврач.

– Давно тут сидим, – голосом аксакала из «Белого солнца пустыни» ответил один из бойцов. Остальные хмыкнули, сдержав смех в присутствии командира.

– Есть банька. Скромная. На одного человека. Но с горячей водой, как полагается, – ответил лейтенант.

Вскоре Соболева отвели к месту назначения. Банька оказалась оборудована в подвале разращённого дома. Сверху от строения осталась лишь груда битого кирпича и досок, потому если из неё шёл дымок, это не привлекало внимания вражеских наблюдателей. Дмитрий спустился вниз. Боец с позывным Бобёр дал медику фляжку с горячительным, капитан сделал большой глоток, прокашлялся. Затем принялся стаскивать с себя грязную, мокрую и рваную одежду.

– Скажу Кочегару, чтоб сменку тебе принёс, – сказал Бобёр и ушёл.

Ещё час спустя военврач Соболев, посвежевший, согревшийся и одетый во всё чистое, уже сидел в медицинском блиндаже и, жадно поглощая еду из сухпайка, – нервное возбуждение прошло, он ощутил себя страшно голодным, – рассказывал своему коллеге, в какую передрягу угодил, и как его из неё вытаскивали.

– А мы уже подумали, что вас убило, – сказал кто-то из раненых, и другие зашикали на него. Мол, чего каркаешь, балбес! Тот сплюнул трижды и по дереву постучал.

– Слухи о моей кончине оказались сильно преувеличены, – цитатой из Марка Твена ответил военврач Соболев. – Вы мне скажите лучше, не слыхать ли, когда нас отсюда вытаскивать будут. Или, может, наступление начнётся.

Кочегар и остальные только руками развели. Дмитрий кивнул, устало откинулся на стенку блиндажа.

– Мне работа в «Скорой» принималась, пока в воронке той лежал, – сказал, обращаясь к фельдшеру.

– Мне она почти каждую ночь снится, – ответил Кочегар. – Вот сегодня только вспомнилось, как мы на один вызов ездили, – он усмехнулся. – Девушка в три часа ночи позвонила и сказала, что у её парня травмы рук. Толком не объяснила. Приезжаем, она встречает у подъезда. Вся белая от страха, провожает в лифт, и пока едем, нагоняет такую панику, что мама не горюй. Её послушать, так у парня всё, рук нет больше, ошмётки одни остались. Думаю: «Как такое в квартире может быть-то?! Плита перекрытия на него рухнула, не иначе». Заходим в квартиру. На диване лежит пациент. Руки прижал к груди кисти сцепил вместе, глаза закрыл. Ну, приготовился на тот свет, не иначе. Вижу, что кисти на месте, да и крови не видать. Спрашиваю: «Что случилось?» Он отвечает: они сегодня очень долго катались по Волге на лодке, и теперь у него от вёсел очень сильно болят руки. Даже показал где.

– Вот же… – один из раненых высказался по этому поводу. – Сюда бы его на недельку.

– Это точно, – кивнул другой, у которого осколочное ранение обеих ног.

– Ладно, товарищи раненые и иже с ними, – сказал военврач Соболев. – Давайте, что ли, пока не громыхает ничего, спать ложиться.

– Когда бухает, так даже лучше, – сказал кто-то из темноты.

– Это почему? – удивился медик.

– Не знаю. Привыкли. Если гремит, значит, всё нормально. А когда тишина, – жди какую-нибудь подляну с той стороны.

Остальные закивали, загудели соглашаясь.

Военврач Соболев поудобнее, насколько это вообще было возможно на жёстком топчане, устроился. Закрыл глаза и подумал, что, наверное, пора ему завязывать с войной. Сегодня он был на грани смерти, притом не первый раз. Она, старуха с косой, – возникло такое сегодня ощущение, – начала кружиться всё ближе и ближе. Не ровен час, как судьбе надоест делать поблажки, и тогда хлебнёт он, Дима Соболев, горюшка полным черпаком.

Вспомнилась клиника имени Земского. Отделение неотложной помощи. Заведующая Эллина Печерская и коллеги, ставшие за время работы близкими и родными людьми. Военврач загрустил. Потянуло обратно, в Питер. Он понимал, что здесь крайне востребованы его опыт и знания. Но ведь и там тоже.

***

Ко мне в кабинет стучатся.

– Заходите, открыто, – говорю, и в дверном проёме показывается капитан Рубанов. – Илья! Очень рада тебя видеть, – встречаю полицейского. – Какими к нам судьбами?

– Я тоже очень рад, – улыбается офицер. – Вот, зашёл сообщить новости по поводу семьи Ромашкиных. Ну, там где две девочки выпали с третьего этажа.

– Да-да, конечно, проходи.

– В общем, Элли, мне сообщить толком и нечего. Мы ищем отца детей, но поиски продвигаются не слишком хорошо. Не смогли его пока отыскать. Есть сведения, что год назад он уехал из Питера в Москву на заработки. А если вернулся, то никто его не видел.

– И даже соседи не помогли?

– У них напротив живёт старушка лет 80-ти, ходит со слуховым аппаратом. Мы проверили: у него батарейка села давно. Она ничего не слышала, в общем. Вторая квартира пустует из-за ремонта, а соседей, что живут за стеной, в момент происшествия не было дома. Может, Татьяна что-то вспомнила?

– Мама ребятишек очень напугана и немного не в себе.

– Я бы тоже с ума сходил, если бы мой ребёнок упал с третьего этажа. Но мы найдём того, кто это сделал.

Киваю и приглашаю к себе социального работника. Они с Рубановым оказываются знакомы. Затем прошу медсестру привести Татьяну Михайловну. Она заходит, садится, смотрит перед собой в стол, взгляд устремлён в пространство, движения заторможенные.

– Татьяна Михайловна, – обращает Рубанова на себя её внимание. – Мне очень жаль, что это случилось.

– Вы кто? – спрашивает женщина тревожно и так, будто только что проснулась.

– Татьяна, это полицейский. Он должен расспросить вас о муже, – говорит ей Крымова.

– Скажите, вам известно, где он живёт? Если вернулся в Санкт-Петербург, то когда. Может, у него тут остались друзья или родственники, – спросил Рубанов.

Татьяна Михайловна задумалась на пару секунд, словно вспоминая, затем спросила:

– Который час?

– Четверть первого, – отвечаю ей.

– Он любит пить. Каждый день напивался при первой возможности. Если вернулся, а он точно обратно приехал, значит, сейчас у Витька Чугуева, дружка своего. Они со школы не разлей вода.

– Где они собирались обычно? У Чугуева дома?

– Нет, в гараже. У того машина – «семёрка» старая. Вечно её ковыряет. Наверняка сейчас там сидят, пиво хлещут.

Женщина называет адрес, и капитан поспешно уходит, чтобы всё проверить.

Я выхожу из кабинета и вижу, как доктор Званцева помогает толкать каталку, на которой лежит маленькая Маша.

– Как она? – спрашиваю у подруги. – Будет жить?

– Надеюсь, – отвечает она. Понимаю, что стопроцентной уверенности от неё ждать не приходится. Девочке ещё предстоит удалить селезёнку, исправить повреждения костей… Всё может кончиться очень плохо для неё, но верить хочется, что всё будет хорошо.

– Эллина Родионовна, – ко мне подбегает медсестра. – Кристина.

Больше ничего говорить не нужно. Спешу в смотровую.

Глава 5

– Что случилось? – спрашиваю, входя в палату, где бригада под руководством доктора Званцевой пытается спасти Кристину Ромашкину. Воздух здесь будто пропитан напряжением. Вижу, как мелькают руки коллег, слышу, как кардиомонитор издаёт тревожные сигналы.

Медсестра, обернувшись ко мне, быстро докладывает, что у девочки сильно упало давление, теперь оно едва ли составляет половину от нормы. Её голос ровный, но в глазах читается беспокойство. Всё происходит слишком быстро.

Подхожу к малышке, она такая худенькая, почти прозрачная. Тяжело дышит, кислородная маска закрывает пол-лица, но это не скрывает её усталого, измученного взгляда. Осторожно приподнимаю маску, чтобы услышать её слова.

– Я была хорошей девочкой, – тихо произносит она, и от этих слов у меня перехватывает дыхание. Внутри всё сжимается, словно кто-то холодными пальцами сдавливает сердце. Пациентка словно прощается с белым светом. В таком-то возрасте и уже предчувствовать приближение смерти?!

Я привыкла видеть и слышать всякое в отделении неотложной помощи, но этот момент выбивает из колеи. Девочка крошечная, беззащитная, но уже понимает, что с ней происходит.

– Гематокрит падает даже при переливании, – рассуждает вслух Маша, хмуря брови. Она бегло изучает снимок, прикидывая возможные причины.

– Я не хочу туда… – вновь едва слышно произносит Кристина, её голос дрожит, в нём появляются нотки отчаяния. Мы все на мгновение замираем, пытаясь понять, что она имеет в виду. Куда «туда»? В её глазах отражается страх, словно заглянула в неведомую бездну. Почти сразу добавляет:

– Я хочу на небо.

Слова, от которых по спине пробегает холодок. В смотровой на несколько мгновений становится неестественно тихо. Все работают, но каждый слышал это признание.

– Пульса почти нет, – сообщает медсестра, её голос чуть хриплый от волнения.

– Держись, Кристина! – произношу, стараясь вложить в голос максимум уверенности.

Быстро надеваем ей тазовую шину, чтобы стабилизировать кровообращение. Я напоминаю коллегам, что когда система закроется, нужно зацепить её за четыре крюка. Конечно, они и сами это знают, но мне важно сказать это вслух.

– Радиального пульса нет, – раздаётся голос Креспо.

– Интубацию, центральный катетер, – быстро решает доктор Званцева. – Войдём в подключичную.

Я не могу скрыть удивления.

– У пятилетней? – спрашиваю, но тут же понимаю, что сказала глупость. Конечно, Маша справится, она прекрасный педиатр и сумеет найти сосуд даже у такой крошки. Знает, что делает.

– Кристина, мы введём тебе в горло трубочку, чтобы тебе было легче дышать, – объясняет Рафаэль, чтобы девочка не испугалась ещё сильнее. Он старается говорить мягко, но в его глазах тревога.

Маленькая пациентка смотрит прямо на него, её губы чуть дрожат.

– Я хочу с тобой, ангел, – шепчет она.

Рафаэль на мгновение замирает, но тут же продолжает работать, не давая себе растрогаться.

– Трубку пять с половиной! Реанимационный блок! – отрывисто произносит доктор Званцева, не теряя ни секунды.

Вскоре удаётся провести интубацию. Рафаэль держит кислородный мешок, помогая малышке дышать, его движения быстрые и аккуратные.

– Систолическое давление 56, – произносит Сауле, бросая короткий взгляд на монитор.

Мы продолжаем бороться за жизнь Кристины. Время сжимается, превращаясь в единое напряжённое мгновение. Силы, знания и опыт – всё, что у нас есть, отдаём сейчас, чтобы не позволить ей уйти.

Но возникает новая сложность: Маша хоть и сказала, что поставит центральный катетер в подключичную артерию, а попасть в неё никак не может. Чтобы сделать это, приходится задействовать УЗИ-аппарат.

– Вот она, держи ровно, – говорит мне подруга. – Кровь пошла, – наконец произносит она. – Направляющую! Готово. Подключайте.

Работаем.

– Давление не поднимается выше 60-ти, – озабоченным голосом произносит доктор Званцева, рассматривая несколько минут спустя новый снимок Кристины. – Повторное кровотечение.

– Третья единица пошла. Нужно проверить четвёртую, – сообщает Сауле.

– После четвёртой дайте плазму, – распоряжается Маша, а я прошу Климента помочь медсестре.

Пока они готовят гемакон, кардиомонитор пищит, и подруга возвещает, что началась брадикардия, требует атропин.

– Нужен ультразвук, – сообщаю бригаде. – Кровотечение в брюшной полости.

– Пульса нет! Массаж! – Маша начинает его делать осторожно, чтобы не сломать девочке рёбра. – Вешайте кровь! – требует она, глядя на то, как Красков снова и снова проверяет, совпадают ли данные из карточки маленькой пациентки с тем, что написано на гемаконе. После того случая с доктором Лебедевым, которого студент едва не отправил к праотцам, он боится сделать лишний шаг.

Мне даже становится его жалко немного: представляю, под гнётом какого давления он теперь живёт: мы внимательно наблюдаем за любым его движением, мать контролирует. Наверняка парень чувствует себя, как заключённый тюрьмы строгого режима, где ничего сделать нельзя без разрешения, а то и выстрелить могут.

– Ладно, подходит, – произносит Климент, вешая пакет с кровью.

– Фибрилляция, – сообщаю.

– Заряд 15! – резко говорит доктор Званцева.

– Я просто не хотел, чтобы была реакция, – пытается Красков объяснить свою медлительность. Но нам теперь не до его оправданий.

– Разряд! – говорю, нажимая кнопку.

– Ещё разряд! – говорит Маша спустя минуту.

Повторяем.

– Фибрилляция, – произносит Сауле.

– Надо было проверить кровь ещё раз, – произносит Красков.

– Заряд 70, – распоряжается доктор Званцева.

– Нужно было послать анализ, если имелась реакция на переливание? – спрашивает напуганный Климент.

Ему никто не отвечает. Не время сейчас.

– Разряд!

– Пульса нет.

Маша медленно останавливает непрямой массаж. Убирает руки, делает шаг назад. Сауле, понимая, что всё кончено, отключает кардиомонитор, – от его писка в головах стоит унылый звон. Мы замираем около тела маленькой девочки, которая больше никогда никого из нас не назовёт ангелом. Вижу, как одинокая слеза катится по щеке ординатора Креспо. Мне кажется, он сейчас чувствует самую большую ответственность за то, что не мы не смогли помочь ребёнку.

Расходимся. Я иду к Татьяне Михайловне. Сообщаю ей печальную новость и веду к дочери. Женщина простирает руки к маленькому безжизненному человечку, опускает ладони на неё и безутешно рыдает, произнося имя девочки снова и снова.

***

Судьба двух маленьких девочек не оставила равнодушными почти никого в отделении неотложной помощи.

– Как они там? – спросила медсестра Берёзка, войдя в ординаторскую.

– Маленькую отвезли на лапароскопию, она добралась до хирургии без остановки сердца. Ей делают операцию. Старшую спасти не удалось. Обширное внутреннее кровотечение.

Светлана устало опустилась на стул.

– Как ты? – спросил врач, посмотрев на её участливо. У него на душе тоже кошки скребли и подвывали.

– Я позвонила Артуру. Просто чтобы узнать, как дела. Переволновалась, узнав о тех девочках. Чуть не расплакалась, и знаешь, что мне сказал этот нахал? – медсестра улыбнулась уголком рта.

– Понятия не имею.

– «Мам, ты чего психуешь? У тебя просто критические дни», вот что.

– Да уж, – Борис почесал в затылке. Он сам не знал, как бы отреагировал на месте матери. – Ну, знаешь, судя по состоянию, у меня тоже критические дни, – улыбнулся. – Я сам чуть ему не позвонил.

Берёзка ощутила, как по душе прошлась тёплая волна от этих слов. Ведь доктор Володарский для её сына, по сути, совершенно чужой человек. Но волнуется о нём, словно о родном сыне.

– Вы решили переехать? – старший врач понизил голос до шёпота.

– Не соглашайся, убьёшь романтику, – неожиданно послышался рядом чуть ироничный голос доктора Осуховой. – Сначала они паиньки, потом пускают газы на кухне, пока ты ешь.

Берёзка хихикнула, поморщившись, а Наталья Григорьевна, хихикнув, ушла.

– Мы разговаривали с сыном об этом, – сказала Светлана, когда они с Борисом снова остались вдвоём. – Но нам нужно обсудить это ещё.

Медсестра хотела уйти, но доктор Володарский бережно взял её за рукав халата и потянул назад:

– Знай: я не ревнивый, не сумасшедший и не стану пускать газы на кузне. Ни один, за исключением природного.

– Тот, – Светлана усмехнулась, глянув вниз, – тоже можно считать природным при желании.

Борис немного растерялся.

– Да я… ну…

Берёзка хихикнула, проведя рукой по его предплечью.

– Пошутила. Расслабься.

***

Социальный работник Крымова, пока полиция общалась с Татьяной Михайловной, отвела её старшего сына Тимура в столовую. Там накормила, а когда они вернулись обратно, то случилось непредвиденное. Мальчик вдруг остановился посреди коридора, расстроенными глазами посмотрел вниз. Зоя Геннадьевна увидела, как у него на джинсах растекается влажное пятно. Он обмочился, и для соцработника это было странно: всё-таки не такой уж маленький, восемь лет. Дети в этом возрасте осознают свои потребности и могут их контролировать.

– Ничего страшного, – мягко сказала Крымова. – Мы сейчас что-нибудь придумаем.

Она позвала санитарку, та сказала, что на складе есть шкаф, куда собирают потерянные вещи. Там можно что-нибудь отыскать. Пока же отвела Тимура в душевую комнату, чтобы помыть. Вскоре мальчик был чистым, переодетым.

– Ну, а теперь твоя мама, наверное, уже освободилась. Давай пойдём к ней. Хорошо? – спросила его Зоя Геннадьевна. Тимур грустно кивнул. Соцработник открыла дверь и заметила, что ребёнок не последовал за ней. Так и остался стоять в предбаннике душевой. Она развернулась и спросила. – Ты идёшь?

Мальчик вздохнул и отвёл взгляд.

– Мне стало страшно, – произнёс он.

– Конечно, я понимаю, – сказала Крымова.

– Мне надо было что-то сделать…

Соцработник вернулась в помещение, закрыла дверь.

– Ты ведь ещё маленький мальчик, Тимур, – сказала она мягко. – Даже взрослые порой не знают, как себя вести в подобных случаях и сильно пугаются.

– Я старший брат, – сказал юный собеседник. Зоя Геннадьевна обратила внимание, что обычно мальчики произносят это с гордостью. Но в устах Тимура прозвучало, как тяжёлая ноша, висящая у него на плечах.

– Тебе всего восемь лет, – попыталась приободрить его Крымова. – А твой отец – взрослый мужчина. – Ты ничего не мог сделать.

Мальчик помолчал, а потом, тяжко вздохнув, помотал отрицательно головой:

– Его там не было.

– Кого? – не поняла Зоя Геннадьевна.

– Моего папы, – пояснил Тимур.

***

После того, как оставляю Татьяну Михайловну с телом дочери, направляюсь в ординаторскую. Вдруг вижу, что студент Красков стоит около шкафчика и бросает свои вещи как попало в рюкзак. Он явно снова собрался всё бросить и уйти.

– Климент, – обращаюсь к нему.

– Не хочу больше участвовать в этом кошмаре, – говорит он, не оборачиваясь.

– Не расстраивайся. Мы врачи, а не боги. Мы физически не можем спасти всех, неужели ты не понимаешь?

– Понимаю. Но участвовать в этом больше не хочу, – уверенным тоном произносит Климент.

Я понимаю: он страшно расстроен смертью Кристины, на нём висит вина после случившегося с доктором Лебедевым, но это же не повод бросать обучение в медицинском вузе, на которое затрачено столько времени и сил! И ещё, уверена, денег его матери.

Красков ничего больше не говорит. Подходит к двери.

– И вообще! – добавляет вдруг, прежде чем выйти. – Я хотел снова убедиться, что группа крови у девочки совпадает с группой крови на гемаконе. Но мне сделать этого не дали!

– Послушай, Климент. Не говори так. Это не мы убили малышку, а её отец.

– Нет! Надо было проверить ещё раз! – вскрикивает он. – Я пойду и разберусь с этим!

Вот теперь уходит. Вот и ещё одна проблема нарисовалась. Если Красков в таком состоянии позвонит своей мамаше, та устроит нам конкретную разборку.

– Что случилось? – едва не сбитая выскочившим Климентом, в ординаторскую входит Маша.

– У сына Клизмы новый невроз, – поясняю.

Подруга вздыхает.

– Ещё одна головная боль. Бедная ты моя, Элли, – произносит сочувственно. Подходит, обнимает. Мне становится чуточку легче. Когда рядом есть преданный друг, готовый поддержать в тяжёлую минуту, это всегда помогает не сдаваться.

Придя в себя, иду в кабинет и вижу, как ординатор Креспо стоит над телом Кристины, протирает ей личико.

– В этом году она бы могла пойти в первый класс, – произносит испанец траурным голосом.

– Как ты? – спрашиваю его.

– Держусь, – отвечает ординатор. – А вы?

– День был тяжёлый, – говорю, скрестив руки на груди. Думаю и произношу то, о чём думаю иногда: – Не представляю, каково это – потерять ребёнка.

– Да уж… – тихо произносит испанец.

Дверь в смотровую открывается, заглядывает соцработник.

– Эллина Родионовна, старший сын Ромашкиных сказал, что давно не видел их отца, – говорит она.

Непонимающе смотрю на Зою Геннадьевну. И как это прикажете понимать? Перевожу взгляд на испанца. Он разводит руками. Мол, мне и самому эта загадка не под силу.

Из-за спины соцработника появляется Достоевский.

– Эллина Родионовна, – говорит хмуро.

– Что такое? – сердце падает.

– Маша Ромашкина умерла в операционной.

– Господи… – вырывается у меня. Получается, мы в один день потеряли сразу двух пациентов, обеих маленьких сестрёнок. Как же так?

Администратор уходит, на его месте появляется капитан Рубанов. Думаю о том, что если и он принёс чёрную весть, то мои нервы, натянутые до предела, словно струны, точно не выдержат, и разревусь прямо тут, невзирая на присутствие коллег.

– Эллина Родионовна, – смотрит на меня полицейский. – Мы узнали, что Вячеслав Ромашкин, отец детей, умер год назад. Поехал в Москву на заработки и попал под машину.

Хлопаю глазами, глядя то на капитана, то на соцработника, то на ординатора.

– Я предполагаю, что всё это сделала сама Татьяна Михайловна, – произносит Крымова вывод, который, кажется, сложился у нас четверых. – Судя по тому, что мне рассказал Тимур, их отец был очень жестокий человек, часто бил свою жену. Детей не трогал, но ей очень сильно доставалось. Переломы, синяки, гематомы, царапины. Она не обращалась в полицию, не ходила в поликлинику. Но если устроить ей медицинское освидетельствование, полагаю, анамнез будет неутешительный.

– Может, нам следует сперва назначить ей психический осмотр?

– Думаю, теперь уже понадобится судебно-психиатрическая экспертиза, – поправляет меня капитан Рубанов.

– Тимур сказал ещё, что мама принимала таблетки, – она называет препарат, и я понимаю: это сильный транквилизатор. – Ей какая-то знакомая дала. Но неделю назад они кончились, а чтобы получить новые, требовалось пойти в поликлинику, делать этого их мама не стала.

– Получается, она лишилась наркотика, – делаю вывод. – Если резко бросила, возможны психоз, бред, галлюцинации.

– Старший сын рассказал, что случилось? – спрашивает Креспо.

– Нет. И мне кажется, полиции не расскажет, – замечает Зоя Геннадьевна.

– Это ещё почему? – недовольно хмурится Рубанов.

– Потому что соседи много раз, слыша крики Татьяны и её мужа, а также видя, во что он её превращает, вызывали полицию. И всякий раз ваши коллеги приезжали и уезжали ни с чем. Знаете, как отвечали на вопрос свидетелей «Почему?»

Капитан пожал плечом.

– «Это дела семейные, пусть сами разбираются», – отвечает Крымова.

– Вы-то откуда всё это знаете? – интересуется офицер.

– Съездила, пообщалась, – говорит соцработник.

Я вызываю Сауле, которая оставалась с матерью детей. Она сообщает, что сделала женщине укол успокоительного.

– Может, теперь она сама расскажет, что случилось? – делаю предположение.

– Только если знает, – неуверенно произносит Креспо.

Вчетвером идём в комнату ожидания, где находится Татьяна Михайловна. У неё на коленях примостился Тимур. Мальчик так устал от нервного напряжения, что прижался к матери.

– Вы можете рассказать, что случилось? – негромко спрашивает женщину Крымова.

– Нет. Я не знаю.

– Вы можете сказать, где ваш муж?

– Вячеслав? – словно уточняет она. Думает немного. – Он умер.

Мы переглядываемся.

– Вы можете сказать, как он умер? – задаёт соцработник новый вопрос.

– В Москве, его сбила машина, – отвечает Татьяна Михайловна.

– Вы говорили, что он пытался ворваться в квартиру, – напоминает капитан Рубанов. – Помните?

Женщина смотрит прямо перед собой невидящими глазами. Она погружается в воспоминания. Так проходит минута, вторая… Вдруг её взгляд отмирает и начинает метаться по сторонам. Татьяна Михайловна хмурится, крутит головой. Заметно, что мозг подсказывает ей истинную картину случившегося.

– Вашего мужа там не было, ведь так? – тихо произносит Крымова.

Женщина бросает на неё ошарашенный взгляд. Она смотрит так, как это делает человек, осознавший вдруг нечто чрезвычайно важное и притом безумно страшное в своей очевидности.

– Что случилось с Кристиной и Машей? – задаёт вопрос Креспо.

По лицу Татьяны Михайловны начинают течь слёзы.

– Как они оказались у раскрытого окна? – спрашивает испанец.

Взгляд Ромашкиной опять мечется. Снова она погружается в воспоминания. Вдруг замирает. Смотрит на Рафаэля, в глазах ужас:

– Это же я… заставила их прыгнуть… – говорит едва тихо. – Это я…

Татьяна Михайловна прижимает к себе Тимура, тот молчит, застыв.

Я поднимаюсь и ухожу.

Глава 6

Вечером ситуация с семьёй Ромашкиных, из которых в течение последнего года из пяти человек осталось лишь двое, получает новое продолжение. После признания Татьяну Михайловну забирает полиция. Ей предстоит пройти медико-психиатрическую экспертизу. Если она покажет, что женщина ментально больна, то она, скорее всего, окажется на принудительном лечении. Если же нет, то ей грозит длительное тюремное заключение. Скорее всего, за непредумышленное убийство.

Тимура, который остался совершенно один, забирает наш социальный работник. Теперь им станут заниматься органы опеки. Постараются отыскать родственников, – бабушек, дедушек, совершеннолетних двоюродных братьев и сестёр. Если кто-то из них будет готов ухаживать за мальчиком, на него оформят временную опеку. Ну, а если никто не найдётся, то увы, Тимура отправят в центр помощи детям, оставшимся без попечения родителей.

Об этом мне рассказывает Зоя Геннадьевна Крымова. Пока слушаю её, вспоминаю о Феде Клочкове, к которому совсем недавно ездила в пансионат. Мальчишка там буквально расцвёл. Из замученного, превращённого сильными транквилизаторами «овоща» превратился в живого, интересного паренька, который довольно скоро начал демонстрировать большие успехи в обучении. Я приезжала к нему накануне свадьбы с Игорем, чтобы предупредить о грядущем событии в моей, – и нашей в целом тоже, – жизни.

Федя, услышав новость, неожиданно загрустил.

– Вы теперь откажетесь от меня? – спросил вдруг. Он всё никак не может привыкнуть, что ко мне можно обращаться на «ты». Я не прошу его называть меня мамой, разумеется, поскольку у мальчика есть родная мать. Правда, она ни разу не была здесь. Но не потому, что я скрывала это заведение. Ей просто не интересно: выплакалась, выстрадала свои переживания в клинике, когда навести там Федю, а потом всё. Видимо, как говорят в таких случаях психологи, закрыла гештальт и была такова.

Я подошла к нему, обняла:

– Никто не заставит меня совершить такую глупость, – сказала негромко.

– Да, но ваш муж…

– Игорь Иванович знает о твоём существовании. Сейчас он приехать не может, поскольку в дальнем походе. Но когда вернётся, я тебя обязательно с ним познакомлю.

Мы садимся с Федей за стол, мальчик режет принесённый мной торт, но половину оставляет своим друзьям, – здесь, в пансионате, принято делиться. «Крепкий дух товарищества – наш главный принцип», – пояснил раньше в разговоре заведующий, с которым меня познакомил главврач Вежновец. Это ведь он помог определить сюда Федю, и за это я Ивану Валерьевичу простила многие его грехи в отношении себя.

Разливаю чай, потом лакомимся тортиком, – вижу, как мальчишка соскучился по сладкому, уплетает за обе щёки. Сама пробую маленький кусочек, пусть лучше Феде побольше достанется. Хотя у меня для него ещё гостиницы – фрукты, шоколадки и прочие «вредности». Но чем ещё баловать пацана в его возрасте? Вкусной и здоровой пищей?

Я рассказываю Феде, что моя свадьба ничего в наших с ним отношениях не изменит. Что я по-прежнему остаюсь его законным представителем, а ещё в разговоре затрагиваю тему будущего. Всё-таки мальчику недавно исполнилось 14 лет, в следующем году он перейдёт в 10-й класс, нужно будет определяться с дальнейшим образованием. Может, он захочет продолжить образование в школе, или нет. Мне хочется узнать, чем Федя увлекается, к чему его тянет.

Спрашиваю, что называется, с прицелом. Я ведь Золотова за язык не тянула, когда он обещал, что сможет устроить моего подопечного в Нахимовское военно-морское училище. Но увы. Федя тогда лишь пожал плечами. Впрочем, не сильно я расстроилась: редкий парнишка в столь юном возрасте чётко знает, кем хочет стать в будущем. Вся эта профориентационная работа в школах так называемая – пустышка. Многие себя всю жизни найти не могут.

Тогда мы с Федей просто поговорили, а сегодня я, пока смена не закончилась, звоню Игорю, – к счастью, он смог ответить, не был на каком-нибудь секретном объекте, где пользоваться сотовой связью запрещено, – и сообщаю, что у меня, кажется, возникла идея, как помочь Феде с профориентацией.

Первый шаг уже был сделан, когда я перед свадьбой познакомила его с Игорем. Они, мне кажется, друг другу понравились. Особенно мальчика впечатлила парадная форма Золотова, в которую я попросила облачиться его перед тем, как привезу Федю к нам домой. Игорь поворчал немного, что это ему кажется слишком, но послушался.

Когда гость увидел капитана первого ранга, Героя России, то обомлел. Вот прямо так и замер в прихожей, глазам своим не веря. Думал, наверное, что попал на официальный приём, всё будет строго, чинно-благородно. Испугался этого и зажался. Но Золотов сумел завоевать сердце мальчишки. Вёл себя с ним просто, не как высокопоставленный военный с рядовым, а почти на равных, и Федя оттаял. Стал улыбаться, и знакомство прошло замечательно.

Теперь я говорю Игорю о том, что моя идея проста: чтобы он устроил Феде индивидуальную экскурсию на корабли Балтийского военно-морского флота. Золотов думает ровно пять секунд, затем отвечает:

– Почему для него одного? Давай туда отвезём всех ребятишек из пансиона. Пусть посмотрят на красоту и мощь. Я сам их всюду проведу. Всё покажу и расскажу.

Я счастлива это слышать. Мне кажется, такое событие ребятам запомнится надолго. Это не компьютерные стрелялки. На флоте всё настоящее. А если Игорь сможет ещё и показать свою АПЛ, то… ну вообще! Сразу после этого звоню заведующему пансионатом и озвучиваю идею. Он, будучи человеком прогрессивных взглядов, соглашается. Говорит, что выделит транспорт, – у заведения есть автобус. Мне остаётся только сообщить ему, когда состоится экскурсия.

Тут же пишу Игорю сообщение, что договорилась, теперь его очередь решить, когда мальчишки и девчонки поедут на специальную экскурсию. Он коротко и в привычном стиле отвечает «Добро!», я же устремляюсь к вестибюлю, – туда привезли тяжёлого пациента. Мне докладывают, что это юноша 15 лет («Федин ровесник!» – проносится в голове), у него несколько пулевых ранений грудной клетки.

«Откуда бы им взяться? – думаю удивлённо. – У нас тут не Техас, в конце концов!»

– Тахикардия, дыхание поверхностное, – сообщает фельдшер «Скорой».

– Остановка дыхания, кислород! – быстро произносит доктор Званцева.

– Сауле, готовь травму! – призываю медсестру, когда завозим каталку в отделение.

– Всё занято, очередь, простите, Эллина Родионовна, – растерянно говорит она.

– Пульс пропал, – говорит Маша. – Массаж сердца.

– Трубку восемь. Кубик противошокового, – отдаю распоряжение.

Нам приходится спасать паренька прямо в коридоре, на виду у будущих пациентов и сопровождающих. Они наблюдают за нами тревожно-заинтересованно. К счастью, никому не приходит в голову достать смартфон и начать снимать.

– Интубирую, – сообщаю коллегам и вижу, что к нам присоединилась Надя Шварц. Говорю ей, чтобы расстегнула раненому рубашку и послушала его.

Студентка нерешительно смотрит на меня, потом на паренька.

– Надя, не спи! – ободряю её, и она начинает действовать.

– Закупорка вены. Введу через трахею, – произносит Званцева.

– Он не дышит, – говорит Надя спустя несколько секунд.

– Дренажную трубку, – прошу медсестру. Беру скальпель, чтобы сделать надрез. – Зажим Келли.

– Пульса нет, – сообщает Сауле.

Стоит мне вставить трубку, как изнутри бьёт алая струя.

– У нас гемоторакс, – быстро озвучиваю то, что и так очевидно. Но благодаря тому, что внутреннее давление спадает, появляется пульс.

В этот момент из лифта выходит главврач Вежновец, видит, как мы работаем неподалёку от входной двери и говорит насмешливо:

– Приятно видеть инициативных медработников. Доктор Печерская, вы что же, решили устроить здесь полевой госпиталь?

– Типа того, – отвечаю нехотя, поскольку не до него сейчас.

– Я позову уборщицу, – говорит Сауле, уходя.

Администратор Достоевский сообщает, что вторая травма свободна. Везём раненого туда. Но уже двадцать минут спустя ухожу, поскольку наши старания оказались бессильны. А ещё немногим позже Фёдор Иванович рассказывает, как тот парнишка умудрился получить гроздь пуль в грудь. Оказывается, они с приятелем нашли на свалке охотничьи патроны. Зелёные, окислившиеся. То ли выбросил кто-то, то ли потерял.

Решили их привести в порядок и продать на чёрном рынке: мало ли, может какой любитель пострелять и купит? Тот, которого привезли, ничего лучше не придумал, как положить патроны на сковороду и начать подогревать, чтобы те обсохли снаружи и, главное, изнутри. Результат и привёл его в итоге к летальному исходу.

– А мог и до уголовного дела доиграться: незаконная продажа оружия и боеприпасов, – строгим тоном говорит Достоевский.

Я вздыхаю. Такая глупая гибель!.. Мне и жалко парнишку, и в то же время длительная работа в медицине приводит к профессиональной деформации. На многие вещи смотришь цинично. Потому в голове мелькает мысль, что случившееся с тем раненым ничто иное, как естественный отбор. Мне, правда, немного не по себе от этого, и окончательно на другую тему меня переводит Рафаэль Креспо.

Он подходит с торжественным видом и протягивает диплом.

– Эллина Родионовна, можете меня поздравить, – улыбается. – Я окончил ординатуру!

Протягиваю руку, пожимаю, а потом от полноты чувств даже обнимаю испанца. Когда прижимаю его к себе, ощущаю, что у него сердце бьётся сильно и мощно. «Перевозбудился от тесного физического контакта», – делаю вывод и отстраняюсь.

– Уже решил, где будешь работать дальше? Останешься у нас или как? – спрашиваю его.

– Останусь, если вы не против, – отвечает он немного смущённо.

– Я буду только рада, если ты останешься частью нашего коллектива. Сам ведь знаешь, какая у нас нехватка кадров. Только за последние два года лишились нескольких опытных докторов, – я не распространяюсь, поскольку Креспо и так всё знает: кто-то ушёл, кто-то погиб, кто-то отправился на СВО, а кому-то досталось повышение.

– Спасибо, Эллина Родионовна, – говорит Рафаэль. – Благодарю вас за доверие.

– Добро пожаловать в коллектив, доктор Креспо.

Вокруг раздаются аплодисменты, – это коллеги, слышавшие наш разговор, приветствуют пополнение в нашем «полку».

– Врача! Скорее! – слышится голос от дверей.

– Ну что ж, доктор Креспо, прошу вас, приступайте, – делаю жест рукой. Он устремляется к вестибюлю, я следую за ним. Не хочу, чтобы испанец на нервной почве набедокурил.

– Упал в обморок у нас на глазах, – говорит Светлана Берёзка, показывая на мужчину, лежащего на полу, раскинув руки и ноги. – Даже не успел оформиться. Вошёл, постоял и рухнул.

– Здравствуйте, я доктор Креспо. Назовите своё имя, – обращается к больному испанец.

– Геннадий Ветров. Я забыл позавтракать, – тихо произносит молодой мужчина лет 25-ти, бледный, с покрытым липким потом лицом. – Ерунда.

Помогаем ему подняться, усаживаем на каталку. Замечаем кровь на лбу, учащённый пульс.

– Да со мной всё нормально, – говорит Геннадий, но сам же себе противоречит: речь немного заторможена, взгляд сфокусировать не может, вялый. – Я лучше… пойду домой, – пытается встать, но тут же бессильно опускается обратно.

Рафаэль расстёгивает ему рубашку на груди, спрашивает:

– Что это за синяки?

– Я заметил их вчера, но не придал этому значения, – отвечает пациент. – А утром стало ещё хуже.

– Поехали, – решительно произносит Рафаэль.

Пациента увозят в смотровую. Но я за ними не иду, поскольку случай не выглядит сложным, да к тому же моя смена закончилась несколько минут назад, и очень хочется домой. Однако сразу уехать не получается. На парковке возле машины меня поджидает Никита Гранин. Когда подхожу, радостно приветствует и даже пытается обнять. Но я выставляю ладони перед собой, давая понять, что близкий контакт между нами в прошлом, и возвращения к нему не будет:

– Здравствуйте, Никита Михайлович.

Он обиженно поджимает губы.

– Добрый вечер, Элли, – демонстративно говорит на «ты» и называет по имени. Пытается дать понять, кто тут главный. Но не догадывается, что эти его потуги играть «большого начальника» для меня выглядят нелепо и смешно.

– Слушаю.

– Я хочу увидеться со своей дочерью.

– Поговори с моим мужем. Он в нашей семье решает такие вопросы.

– С какой радости я должен просить у него разрешения увидеть свою дочь? – недовольно удивляется Гранин.

– С той самой радости, что Игорь Иванович Золотов – её отец.

– Может, ты ещё cкажешь, что фамилия у Олюшки – не Гранина, а Золотова, – насмешливо замечает Никита.

– К чему весь этот разговор? – спрашиваю его напрямую. – Вы собирались натравить на меня своего адвоката, подать в суд. Так и действуйте законными методами.

– Ну зачем ты так сразу лезешь в бутылку, Элли? – Гранин делает голос бархатным, мягким. 16-летняя Элли Печерская по прозвищу Бэмби когда-то таяла и млела от этого голоса, и он мог повелевать ею. Но те времена далеко в прошлом.

– Никита Михайлович, не мешайте. Я хочу сесть в машину и поехать домой, – говорю, поскольку Гранин встал между мной и водительской дверью и не даёт пройти.

– Что ты, в самом деле, такая жёсткая? Неужели все женщины к сорока годам такими становятся? А как же женственность, мягкость, ласка наконец? – он продолжает попытку воздействовать на меня. Смотрит с подчёркнутой нежностью, говорит негромко, будто убаюкивает.

Внутри возникают два взаимоисключающих желания. Первое – врезать ему как следует, прыгнуть за руль и умчаться. Но так нельзя, поскольку мы на парковке, здесь видеокамеры, а Гранин не пристаёт, а лишь мешает. Это не повод его бить по лицу. Второе – вернуться в отделение, вызвать такси, а потом уехать. Но и этот вариант мне не нравится. Чего ради я должна бегать от Никиты?!

Вдруг слышу, как позади останавливается машина. Потом хлопает дверь, приближаются шаги.

– Элли, милая, у тебя всё хорошо? – слышу родной голос, от которого мурашки по телу и хочется развернуться и кинуться к его источнику, чтобы не было тревожно.

– Да, Игорь, – говорю супругу, который подходит и встаёт рядом с нами. – Вот, познакомься. Это Никита Михайлович Гранин, заместитель главврача моей клиники по общим вопросам.

Мужчины оценивающе смотрят друг на друга.

– Тот самый Гранин? – спрашивает стальным голосом Золотов. Я не стала от него, ещё когда встречались, скрывать историю наших с Никитой отношений. Не захотела, чтобы в моём прошлом от будущего мужа оставались тёмные пятна. Мнение о биологическом отце Олюшки у Игоря сформировалось без моей подачи.

– Приятно познакомиться, – протягивает Гранин руку.

Золотов бросает на неё короткий взгляд. Не предпринимает ничего в ответ. Никита, коротко усмехнувшись, суёт ладонь в карман пальто.

– Ладно, доктор Печерская, – бросает саркастично. – Потом с вами поговорим.

Гранин уходит, но мне совсем не страшна угроза, прозвучавшая в его словах.

Глава 7

– Док! Док! Сюда! – из траншеи прозвучал призыв, и военврач Соболев поспешно вышел наружу. По давно закрепившейся привычке первым делом посмотрел вверх: не летает ли там что-нибудь в виде дрона, не собирается ли напакостить? За время, проведённое на передовой, он уже знал: мелкая блоха злеет кусает – это про вражеские летательные аппараты. Противник не чурается и тем, чтобы кинуть гранату или мину в человека с красным крестом на рукаве или сумке.

Но в небе было чисто. Тогда поспешил на голос. Остановился удивлённо, когда заметил двух бойцов взвода, стоящих по обе стороны от грязного мужчины, на котором из одежды не было совершенно ничего. Он сидел, глядя перед собой в одну точку, и тяжело дышал.

– Это что ещё такое? – спросил военврач, остановившись и глядя недоумённо.

– Вот, диверсанта взяли, – кивнул один из бойцов.

– Он всё, что от его группы осталось, – устало добавил второй.

Только теперь военврач заметил, что у первого по ладони стекает кровь.

– Быстро ко мне в блиндаж на перевязку, – приказал Соболев.

– Нельзя его оставлять, прыткий, зараза, – ответил солдат. – Мы за ним полчаса по посёлку гонялись.

– По нашему посёлку? – удивился капитан, памятуя, что в населённом пункте, где они находятся уже вторую неделю в полном окружении, ни одной целой постройки давно не осталось, сплошные руины.

– Нет, мы в разведку ходили, – коротко ответил второй боец. – Там с ними и схлестнулись.

– Вы ему руки связали? – спросил военврач, кивнув на пленного.

– Так точно, стяжками.

– Вот и хорошо. Значит, марш на перевязку. Боец, это приказ! – чуть повысил голос капитан, и разведчик протопал мимо него, всё-таки послушавшись. Соболев же с удовлетворением заметил, что его авторитет среди бойцов взвода за время, проведённое вместе в окружении, заметно подрос. Первые дни они воспринимали его, как сугубо гражданское лицо, пусть и в звании капитана. Но теперь, когда Соболев лично некоторым из них крепко помог, – ранения были хоть и не тяжёлые, однако внимания требовали, и если их запустить или оказать помощь не так, как следует, могли привести к тяжёлым осложнениям, – все, начиная от командира с позывным Байкал, стали относиться иначе.

Капитан подошёл к пленному, надел стетоскоп, стал прослушивать. Заметил, что дыхание слева у того ослаблено.

– Что с ним? – поинтересовался оставшийся боец.

– Если в самом общем виде, что сильные ушибы обоих лёгких, предполагаю пневмоторакс. Но без оборудования точнее сказать не могу. Если он так нужен, его требуется отвезти в госпиталь и как можно скорее, – ответил военврач.

Пленный остался к его словам совершенно безучастен.

– А почему он без одежды? – спросил Соболев, не выдержав.

– Потому что свою сбросил, бабой переоделся и в женских тряпках хотел свалить. Но мы его всё равно просекли, – ответил боец и усмехнулся.

– Как же, интересно?

– Он пока по посёлку крался, по малой нужде захотел. Ну, встал, юбку задрал, и сделал всё чисто по-мужски. Забыл про конспирацию. Так мы и догадалась, что мужик.

– Так небритый же, разве не заметно?

– Он вывеску платком обмотал, одни глаза оставил, – пояснил боец. – Но упрямый, чёрт. Не говорит даже, как его зовут. Вернее, каждый раз себе новое имя придумывает. То Богдан, то Горимир, то Мечислав. Видать, словарь с тамошними именами где-то надыбал и наизусть выучил, а теперь в игры играет. Ну ничего. Попадёт к нашим в тыл, там есть умельцы такие, – мёртвого стихи рассказывать заставят.

Пленный снова не проявил к этому никакого интереса.

– Что мне с ним делать? Везти к наш блиндаж? Боюсь, раненые его не примут. Прибьют ещё под покровом темноты, – стал рассуждать военврач. – А оставить здесь нельзя, ночью до сих пор бывает минусовая температура. Замёрзнет, состояние ухудшится. Вот что, боец. Зови Байкала. Пусть сам решает.

– Есть, – ответил разведчик. – Вы уж тут последите сами, док?

– Хорошо, иди. Да, и принеси что-нибудь из одежды, он же околеет.

Когда боец удалился, военврач ввёл пленному противошоковый препарат и обезболивающее. На этом его медицинские возможности в отношении этого пациента заканчивались. В перевязке диверсант не нуждался, поскольку глубоких ран, осколочных или пулевых, на его теле Соболев не заметил. А вот гипотермия пленному явно угрожала помимо того, чем он уже страдал, с трудом втягивая воздух.

Вскоре пришли Байкал и тот боец. Вместе с военврачом разведчик помог врагу одеться, – на него натянули чьи-то растоптанные ботинки, утеплённые штаны, футболку и гражданскую грязную куртку, – видимо, из найденных на руинах посёлка. За всё то время, пока облачали, пленный не сказал ни слова, ни одна эмоция не отразилась на его лице. Когда закончили, Соболев повторил комвзвода всё то, что ранее сообщил разведчику.

– Док, а у тебя в аптечке нет ли, случайно, такого лекарства… Ну, знаешь, делаешь укол, и человек тебе всё рассказывает, свои самые страшные секреты, – поинтересовался лейтенант.

Военврач бросил на него удивлённый взгляд:

– Я доктор, а не контрразведчик. Подобные препараты у них имеются, – ответил хмуро. Не хватало ещё, чтобы он, медик в третьем поколении, такими вещами занимался. Конечно, Соболев слышал о подобных веществах, но даже близко не видел никогда.

– Ладно, не обижайся. Я на всякий случай спросил, – ответил Байкал, уловив нотки недовольства в голосе капитана. – Сколько он протянет без обследования и операции?

– Меньше суток, – предположил Дмитрий. Вообще-то даже такие предположения он никогда озвучивать не хотел. Но здесь, на войне, как-то научился. Здесь, в отличие от гражданки, на многие вещи начинаешь смотреть проще. Это там, в обычной больнице, нельзя так прямо в лоб зарядить пациенту: «Вам жить осталось три дня». Во-первых, точные рамки известны только Богу, во-вторых, врачебная этика не позволяет быть столь прямолинейным. Ну, а на СВО…

– Слышь, любитель в бабу наряжаться, – обратился Байкал к пленному. – У тебя выбор невелик: или начинаешь говорить, и тогда мы тебя постараемся отправить в тыл, чтобы подлечили, или пойдёшь по полю гулять. Вон туда, – и комвзвода указал рукой направление.

Объяснять, что это значит, военврачу не требовалось. Он уже знал, что всё пространство перед ними до дальней лесополосы в двух километрах отсюда, где находится опорный пункт противника, густо заминировано. Шанс выжить – один из миллиона. Но даже если бы мин не было, всё равно дойти и не оказаться под обстрелом – нереально.

Впервые за всё время, что он находился в плену, диверсант поднял взгляд. Посмотрел на Байкала и сказал:

– Я вам расскажу, а вы меня потом сразу в расход, – и закашлялся.

– Нет, – ответил Байкал. – Даю слово русского офицера.

Пленный хмыкнул недоверчиво. Но какой у него был выбор? Потому согласился. Пришлось его вести, но не в медицинский блиндаж, а в штабной. Там же военврач поставил ему капельницу, чтобы поддержать силы организма, диверсанта уложили на топчан, но руки оставили связанными, чтобы глупостей не наделал. Присутствовать при допросе Лебедев не стал, ушёл.

Вернулся к Кочегару, рассказал о небольшом происшествии. Стал обсуждать, что да как, но не прошло и десяти минут, как начался обстрел. Причём били наши: тяжёлые снаряды, мины и ракеты проносились над позициями взвода, отправляясь в сторону противника. Вдалеке загромыхало, забухало. Налёт был таким яростным, что поневоле возник вопрос: «Неужели наконец-то им пришли на выручку?»

Внезапно на восточной и северо-восточной окраинах посёлках, где держит оборону окружённый взвод, вспыхнула стрельба.

– Док! – послышался вскоре чей-то всполошный крик. Соболев и Смольков схватили носилки, кинулись туда, пригибаясь к дну траншеи. Пули над ними водили бешеный хоровод. Очередями били автоматы, плевался короткими очередями станковый пулемёт. Слышались хлопки подствольных гранатомётов.

– Что случилось? – спросил капитан, когда прибыли на место.

На дне хода сообщения сидел боец, морщась от боли, прижимал ладонь к плечу.

– Зацепило, – выдавил из себя.

Соболев разрезал бушлат, добрался до места и сразу заметил, что в мягких тканях застряла автоматная пуля. Видимо, была на излёте, иначе пробила бы плечо насквозь. Закрыл рану бинтом и сказал воину придерживать. Затем приказал Кочегару отвести раненого в блиндаж, сам остался. Судя по всему, в этом месте на позиции взвода вышло отступающее с востока подразделение противника. Решило пройти через посёлок, но не ожидало, что окружённые окажут такое упорное сопротивление. Теперь им предстояло решать, как быть: пытаться всё-таки пробиться или идти в обход, но это означало ещё большие потери, – двигаться пришлось бы почти на всём протяжении пути до своих по открытой местности.

Бой продолжался. Он становился всё ожесточённее. Враги выбрали всё-таки первый вариант и наседали. Вскоре военврачу пришлось заняться ещё одним бойцом. Дмитрий увидел, как того отбросило назад: парень шмякнулся спиной об стенку окопа и осел в него. Когда капитан бросился к нему, то оставалось лишь констатировать смерть: пуля угодила воину в голову.

– Чего стоишь?! Стреляй в них! – крикнул вдруг кто-то.

Соболев покрутил головой. Из-за стрелковой ячейки вскоре выглянул чумазый солдат.

– Я тебе, док! Бери автомат и стреляй, иначе нас сомнут! – он снова скрылся, посылая в сторону врага короткие очереди. Потом выскочил из ячейки, сменил магазин, перебежал к другой – сменил позицию.

Капитан вдруг понял, что ситуация складывается критическая. Неподалёку ещё один боец вскрикнул от боли, потом заругался страшными словами. Дмитрий было метнулся к нему, но раненый прорычал:

– Стреляй! – а сам вытащил индивидуальный перевязочный пакет и стал бинтовать себе предплечье поверх залитого красным рукава. – Или все тут ляжем!

Военврач ощутил себя словно в страшном сне. Он стянул автомат со спины, снял с предохранителя, ступил в стрелковую ячейку, предыдущий хозяин которой теперь лежал за его спиной без признаков жизни, а потом несколько секунд просто стоял, вжав голову в плечи. Над головой свистели, словно ошалевшие насекомые, пули. Они вонзались с противным чавканьем во влажную землю, крошили кирпичи разрушенного домика позади, отламывали щепки от остатков деревьев.

Соболев вдруг представил, что один такой кусочек свинца попадёт в него. «Куда, интересно? – подумал военврач отрешённо. – Если в мягкие ткани, и не будут задеты важные органы, то ещё ничего. Ну, если в голову, тоже ладно, хоть быстро. Только бы не покалечило…» Влекомый чувством долга, он всё-таки заставил себя высунуться. Положил автомат на выемку в бруствере и начал стрелять куда-то вперёд, считая про себя: «тридцать три, тридцать три». Так его научил кто-то, и это означало: расстрелять ровно три патрона.

Ещё только решаясь вступить в бой, военврач думал, что стоит ему высунуться, как сразу же придётся кого-то ранить или даже убить, поскольку враги там, буквально напротив. Но когда начал стрелять, с удивлением обнаружил: впереди никого. Вернее, почти: то в одном месте дымок появится, то в другом. Это означало – оттуда стреляют. Но солдаты врага умирать тоже не спешили. В психическую атаку, открыто и в полный рост, не шли. Перемещались по полю впереди короткими перебежками, используя каждую неровность, чтобы рухнуть туда, высунуться, дать очередь и снова спрятаться.

Но их было много, как показалось военврачу, и потому дымки становились всё ближе и ближе. Соболев начал понимать: противник неумолимо приближается, а ряды обороняющихся редеют. Да с патронами у окружённых негусто. Хорошо, дроны за время окружения смогли сбросить несколько ящиков и коробок с питанием и боеприпасами. Иначе бы пришлось брать в руки сапёрные лопатки, ножи и отбиваться ими.

Внезапно кто-то впереди вскочил и так быстро рванул, что Соболев успел только вскинуть автомат и дать короткую очередь. Пули вонзились в паре метров за спиной бегущего. Тот, стреляя от живота, словно сеятель, заорал что-то неприличное и вскоре пропал из виду. Словно сквозь землю провалился. В том месте раздался взрыв, крик, и всё стихло. Дмитрий растерялся. Надо бы пойти, посмотреть, может, там нужна его помощь?

Он спустился в траншею, навёл автомат перед собой и осторожно пошёл, заглядывая в стрелковые ячейки. Бой сверху продолжался, и военврач прошёл двоих бойцов, которые стреляли, как и он несколькими мгновениями назад.

– Док, ты куда? – спросил один, но не дождался ответа, – вернулся к стрельбе.

Соболев продвинулся ещё дальше. Он заметил впереди двух бойцов. Один лежал на другом, из-под первого шёл дым, а на дне траншеи виднелась небольшая воронка, – судя по всему, здесь и взорвалась та граната. Дмитрий сделал спешный шаг вперёд, но вдруг тот, что лежал сверху, резко поднялся и наставил на военврача автомат.

Капитан отреагировал мгновенно. Нажал на спусковой крючок, и солдата отбросило назад. «Тридцать три…» – только и успел подумать Дмитрий, а когда остановил стрельбу, ощутил холод по телу. Вдруг своего застрелил?! Кинулся к бойцу, но тут же по характерной натовской форме понял: вот почему успел выстрелить первым. Инстинкт сработал. И ещё повезло – у врага в американском автомате закончились патроны.

Военврач взял убитого за руки, оттащил в сторону. Вернулся к бойцу, который лежал на дне траншеи. Его побило осколками гранаты, но капитан нащупал слабый пульс на сонной артерии. Не думая больше о том, чтобы вернуться в бой, схватил парня и поволок в медицинский блиндаж. Больше никто не требовал продолжить стрельбу. Все, кто видел Соболева в эти мгновения, понимали: он делает свою работу. Это теперь для него самое важное.

Когда Дмитрий приволок раненого в блиндаж, то вместе с Кочегаром его сразу положили на стол. Не обращая внимание на разрывы и стрельбу неподалёку, стали оперировать при чахлом свете фонарика. Благо, его с батарейками сбросили с дрона недавно. Солдату сильно досталось, но, к счастью, ни один крупный сосуд не был задет. Медикам удалось его стабилизировать, а когда они закончили, то оказалось: бой сместился, потом как-то резко стало тихо.

Вскоре снаружи блиндажа послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и в дневном свете возникла фигура.

– Димка, ты здесь?! – Соболев сразу узнал голос Дениса Жигунова.

– Куда я денусь, – устало и радостно произнёс Соболев.

Гардемарин подошёл к нему и, не обращая внимания на красные от крови руки и алые пятна на форме, крепко обнял.

– Дружище! Слава Богу, ты жив! Зиночка меня замучила спрашивать, как ты и что! – сказал военврач.

– Зиночка? – удивился Дмитрий. – Она…

– Жива! Жива конечно! – улыбнулся Жигунов. – Ей сделали три операции, впереди ещё несколько. Но уже встаёт и ходит. Ладно, давай, помогу вам выбираться отсюда.

– Да, но мы окружены…

– Уже нет. Всё, кончилось ваше «великое сидение», – весело сказал Гардемарин.

Вскоре он вместе с ещё несколькими санитарами помогал выносить и грузить раненых. Оказался среди них и командир взвода – лейтенант с позывным Байкал. Он получил проникающее осколочное ранение в область правого лёгкого, парня требовалось как можно скорее доставить в госпиталь. Да и не его одного, как выяснилось: последний бой для подразделения оказался очень тяжёлым. Навсегда потеряли семерых, ещё несколько тяжелораненых. Был среди них, как ни странно, и вражеский диверсант. Когда начался бой, он даже не попытался переметнуться к своим. Забрался под топчан и там просидел, пока всё не кончилось.

Пока тряслись в бронемашине, военврач Соболев думал о том, что больше всего здесь и сейчас он рад не тому даже, что наконец удалось выбраться из окружения. А вестям от Зиночки. Он понимал: ей предстоит длительное восстановление, но главное – жива, ходит, может говорить. Появилась даже немного шальная мысль: «Вдруг сможет в госпиталь на работу вернуться?»

Глава 8

После завтрака в особняке Артамоновых доктор Креспо (с момента перехода на новый профессиональный уровень испанец ощутил, будто крылья за спиной выросли) несколько раз виделся с Валерией. Для Рафаэля это были больше ознакомительные встречи, чем полноценные свидания, поскольку они не вели себя, как влюблённая пара. Скорее, как хорошие друзья, у которых много общих интересов.

Но постепенно врач начинал понимать, что между ними есть удивительное родство. Судя по тому, как Валерия вела себя, было очевидно – она знает о нём практически всё. Не в том смысле, что ознакомилась с биографией доктора, а просто потому что очень многое сходится в их представлении о мире. Совпадения выяснялись самые интересные: от любви к средиземноморской кухне до восхищения испанской школой игры на гитаре. Даже оказалось, что Валерия великолепно владеет этим инструментом. Она продемонстрировала это своему визави на фоне дикой природы, когда они однажды заехали полюбоваться закатом на Финском заливе. Когда девушка взяла гитару в руки, мягкие звуки акустических переливов заполнили пространство.

Молодые люди могли гулять часами, не произнося ни слова, просто наслаждаясь обществом друг друга.

– Твои глаза говорят так много, что не нужны слова, – как-то призналась Валерия, сильно смутившись. У испанца в этот момент сердце заколотилось, как сумасшедшее, и возникло почти непреодолимое желание обхватить девушку руками и крепко поцеловать. Возможно, говоря такое, она и ожидала от него подобной реакции, но… Креспо решил, что это будет неуместно. Что-то удерживало его от решительных шагов в сторону Валерии, но почему так происходит, он не понимал.

Она никогда не высказывала неудовольствия по поводу его работы, сознавая, что Рафаэль пропадает на сменах сутками, и терпеливо ждала, когда он найдёт время для встречи с ней. Испанец поражался её простоте, умению быть настоящей, несмотря на социальный статус – всё-таки дочь очень богатого человека. Для врача стало настоящим открытием, что Валерия совершенно равнодушна к украшениям. Однажды он рискнул спросить:

– Какой подарок ты бы хотела получить на день рождения?

Ответ девушки застал его врасплох:

– Самый лучший подарок – пирожные из знаменитой кондитерской на набережной. И только ни слова папе!

Доктор Креспо приподнял бровь, озадаченный, но Валерия рассмеялась:

– Папа до сих пор меня ругает за любовь к сладкому. Он приверженец здорового образа жизни. Ты разве не замечал? Помнишь тот завтрак? Ни одной вредной, то есть слишком сладкой или жирной вещи на столе не было.

Рафаэль широко улыбнулся:

– Я в тот раз так сильно нервничал, что совершенно не помню, чем угощали.

Девушка звонко рассмеялась.

Порой Рафаэль забывал, что Валерия Артамонова не из простой семьи. Она была с ним просто девушкой: смешливой, непосредственной, живой. Никогда не поднимала вопрос социального неравенства. Как-то в разговоре, заметив его замешательство, сказала:

– Бизнес – это тяжёлая работа, а не растопыренные пальцы. Вне бизнеса я обычная девушка, со своими проблемами, тревогами, радостями. У нас в семье не обсуждают социальные контрасты. Отец всегда говорит: «Для человека дела деньги – это инструмент, для мажора – уровень понтов. Выбирай, кем ты хочешь быть». Мне даже в голову не приходило тратить жизнь на клубы и курорты. Единственный раз поддалась провокации, и то неудачно... – она рассмеялась и покраснела. – Сам же папа меня взял на слабо, и чем всё это едва не закончилось. А потом ты появился... Как ангел.

Рафаэль почувствовал, как к лицу приливает кровь.

– Валерия, можно спросить одну вещь?

– Конечно, – с любопытством посмотрела на него.

– Как твой отец относится к тому, что мы… – он хотел сказать «встречаемся», но это было бы несколько преждевременно, потому выбрал другое слово, – общаемся?

Девушка улыбнулась:

– Ты хочешь спросить, как я к тебе отношусь? Ты мне очень нравишься. И папе тоже. Он сказал: «Дочь, выбирать тебе. Любой твой выбор я признаю». Вот я и… выбрала.

Рафаэль замер, не в силах сдержать эмоции. Сердце ухнуло вниз.

– Как ты относишься к тому, что я первая призналась? – добавила Валерия, чуточку лукаво прищурив глаза.

Испанец, чего давно за собой не замечал, растерялся, но её звонкий смех развеял напряжение:

– Забудь про папу! – она тут же сменила тему, видя, в каком тупике оказался собеседник. – Расслабься. Наш бизнес – это тяжёлая работа. Иногда приходится работать ночами, летать по командировкам. Думаешь, всё как в репортажах про богатых: рестораны, машины премиум-класса, слуги, охрана? С одной стороны, да! Но как насчёт переговоров с упёртыми, как бараны, или глупыми, как ослы, партнёрами? А их нежелание говорить с женщиной, даже если знают, кто мой отец? А попытки подкупа или угроз? За улыбками всегда скрываются интриги. Бизнес – это арена со львами, только никогда не знаешь, какой из них голодный.

Она снова рассмеялась, и Рафаэль не смог сдержать улыбку.

– Ты ведь тоже не бумажки перекладываешь, – добавила она. – Я видела, как ты работаешь. Если бы не ты, нас бы здесь не было. Ты – неравнодушный.

Помолчали. Девушка снова лукаво посмотрела на испанца:

– Хочешь открою секрет?

– Конечно, – тут же согласился Рафаэль.

– Папа хочет предложить тебе работу в частной «Скорой помощи». Заместителем руководителя. Или как там у них это называется. Медицина – одно из ответвлений его бизнеса. Ты не боишься?

Рафаэль выдохнул:

– Серьёзно? Туда ведь без знакомств не попасть.

– Вот это и есть знакомство! Папин друг расширяет клинику, ищет профессионалов. Но тебя никто не торопит. Это просто возможность.

Рафаэль задумался, но Валерия ласково провела по его плечу:

– А пока пошли гулять по набережной! К тому же я умираю с голоду.

– Тогда в то кафе? Там готовят отлично.

– Договорились! Посмотрим на место моего преступления! – подмигнула она.

Геля встретила их с улыбкой и нашла уютный столик у окна. Потом пошутила с намёком:

– Будем надеяться, сегодня гонок с барышнями за рулём не будет?

Молодые люди отрицательно помотали голова. Ужин был великолепным. Именно то, что нравилось им обоим. А вино… Такое хмельное. После ужина Рафаэль вызвал такси, заметив, что Валерия несколько раз поглядывает на телефон.

– Папа спрашивает, всё ли в порядке, – объяснила она.

У девушки в городе, чтобы не добираться домой, если где-нибудь задержалась, имелась своя квартира. От кафе – буквально пять минут езды. Когда такси остановилось, доктор вышел проводить девушку до дверей. Внезапно она потянулась на цыпочки, чмокнула его в щёку, махнула рукой и легко подбежала к двери.

– Не забудь! Послезавтра папа приглашает тебя на ужин, – бросила она через плечо и скрылась в подъезде. – Ровно в восемь!

Рафаэль стоял на месте, улыбаясь. Что-то в этой девушке переворачивало его привычный мир с ног на голову. Ему бы очень хотелось окунуться в новые отношения со всей присущей его горячему испанскому сердцу страстью, но… Он прекрасно был осведомлён о тех сложностях, с которыми столкнулся его коллега и в недавнем прошлом сам ординатор – доктор Круглов. Хорошо, что противостояние Дениса с олигархом Галиакберовым закончилось, кажется, благополучно. По крайней мере, коллега приходил на работу довольный жизнью.

«Только дважды снаряд в одну воронку не падает, – печально думал Креспо. – И если у Дениса получилось, у меня вряд ли что-то выйдет». Несмотря на все уверения Валерии, что в семье Артамоновых не смотрят на социальный статус, он не слишком в это верил. В конце концов, девушка ведь не собиралась ездить на общественном транспорте. Несмотря на пробки, предпочитала перемещаться на автомобиле, только теперь с водителем и охранником, – распоряжение отца.

Что же касается предложения перейти в частную клинику… Оно было ужасно заманчивым. Но Креспо понимал и другое: если примет предложение, то окажется внутри бизнес-структуры Артамоновых. По сути, одним из подчинённых отца Валерии, а значит и её тоже. Но расставаться со свободой Рафаэль не собирался. Он задумывался о брачном союзе, но быть подкаблучником… его испанская душа протестовала против одной мысли о таком.

***

Полчаса назад закончилась смена. Оленька с няней уже дома. Я только захожу, снимаю туфли, добредаю до гостиной и буквально падаю на диван без сил. Почти сразу на колени забирается Олюшка.

– Мамочка, а мы с бабой Розой сегодня днём кормили птичек. Они не боятся, – сообщает мне радостно.

– Ну чего же им бояться… – хочу ещё добавить, что птички видят перед собой добрую милую девочку с хлебными крошками в руках, потому к ней и тянутся, но звонит телефон. Это муж.

– Прости, доченька.

– Дорогая, я всё закончил. Выхожу, еду домой, – сообщает он по-военному коротко.

Вот что мне ещё нравится в моём капитане первого ранга, так это умение передать максимум смысла в минимуме слов. И никаких словоблудий, лишних эмоций и прочего. Его «ты у меня самая красивая» и «люблю» звучат в сотни раз душевнее и ласковее для сердца, чем «ты мой зайка», «я от тебя без ума, солнышко», «малышка, ты прелесть» и прочее. С другой стороны, нам ведь далеко не по шестнадцать, чтобы произносить подобное.

– Я только пришла. Мне нужен час на ужин. Целую, – отвечаю так же коротко. Жена офицера должна это тоже уметь, чтобы соответствовать.

– Подожду. Не буду умирать с голоду, – шутит Золотов и отключается.

Олюшка отвлекается на что-то, оставляет меня. Собираюсь всё-таки чуточку полежать, чтобы хоть ноги перестали гудеть, но телефон снова напоминает о себе. И на этот раз не могу отказать в беседе. Изабелла Арнольдовна.

– Добрый вечер, моя девочка! – её голос звучит нежно, по-матерински, и у меня ёкает сердце. Обычно Народная артистка СССР говорит с иронией, порой даже сарказмом, а тут вдруг совершенно неожиданная эмоция с её стороны.

– Добрый вечер, Изабелла Арнольдовна! – и сразу же хочу спросить, всё ли у неё в порядке. Но знаю: не любит она этого.

– Я знаю, ты после работы… уж прости растерявшую репертуар и остатки красоты старуху, – произносит Копельсон-Дворжецкая, и у меня на душе становится чуточку легче: всё-таки без иронии не обходится.

– Ну зачем вы такое говорите, – отвечаю ей. – Вы же…

– Да знаешь, мало когда жаловалась. А сейчас что-то никак согреться не могу. Коньяк не помогает. Думала, Лизка проветривала, да забыла окно закрыть… но она говорит, что вообще его сегодня не открывала. Приезжай с мужем и дочкой. Скрасьте моё одиночество. Сможете?

Звучит всё-таки странно. Не так давно были у неё в гостях.

– Разумеется. Что привезти вкусненького?

– А то, что врачи давно запретили. Пирожных, тех, помнишь?

– Конечно. Только Лизавета ваша опять меня ругать будет.

– А мы ей одно дадим, она его слопает и гундеть сразу перестанет, – ёрничает Народная артистка СССР.

– Хорошо. К девяти вечера приедем, – обещаю Изабелле Арнольдовне.

Правда, Игорь не любит, когда семейные планы так резко меняются. Он-то наверняка рассчитывал на мирный ужин дома, а придётся совершить ещё одну поездку. Надеюсь, не слишком расстроится. Перезваниваю ему.

– Добро. Одевайтесь, я через десять минут буду, – говорит Игорь.

Я отпускаю няню, меняю вещи, – не ехать же в гости в рабочем, помогаю Олюшке одеться. В голове крутится тревожная мысль: что-то не так. Никогда Изабелла Арнольдовна не жаловалась по телефону. Если что, просто приезжала в клинику с шумом и блеском. А тут… что-то не то. Если её знобит, это может быть простуда. Или даже пневмония, что для человека в её возрасте чревато серьёзными осложнениями. Надеюсь, обойдётся, а если что, вызову нашу дежурную «Скорую».

Приезжает Игорь, и я обнаруживаю рядом с ним на сиденье букет цветов. Когда успел? Поразительный человек мой муж! И ведь ещё запомнил, какие цветы любит Копельсон-Дворжецкая. Сразу после этого едем в кондитерскую, покупаем пирожные. Слава Богу, успеваем, – заведение работает до десяти часов.

Вскоре мы останавливаемся у её дома, поднимаемся на этаж. Просторные лестничные марши, ступени из мрамора. Всё в этом доме дышит стариной и достоинством. Я давно стала понимать, отчего в Санкт-Петербурге не принято говорить «подъезд». Ну разве эту шикарную парадную можно так оскорблять? Словно плюнуть в душу тем архитекторам и строителям, которые всё сооружали своими руками, безо всяких компьютерных моделирований и электроинструмента.

Вот и дверь с массивной старинной ручкой звонка. Вспоминаю, как управляющая компания пыталась заменить её на современный звонок с мелодиями. Народная артистка СССР отказалась наотрез. Посоветовала мастеру засунуть этот звонок… ну, в общем, в одно место. Рабочие хохотали, а мастер, хоть и был крепким мужчиной, смущённо потупился.

Поворачиваю ручку звонка. Внутри переливается колокольчик. Дверь открывает Елизавета. У неё красные глаза, растерянное лицо. Мы заходим, а сердце начинает биться тревожно.

– Что случилось? – тихо спрашиваю.

Лизавета молча кивает в сторону кабинета Копельсон-Дворжецкой. Я быстро снимаю обувь, одежду и собираюсь помчаться туда, держа наготове телефон, чтобы вызвать бригаду, но тут же звучит знакомый голос:

– Лизка, не задерживай гостей! Тащи всех мыть руки, потом в малую гостиную. Там будем есть то, что врачи запретили.

Игорь привычным движением снимает фуражку, шинель, отводит Олюшку в ванную. Мыть руки перед едой в этой квартире – обязательный ритуал. Как однажды заявила мне Изабелла Арнольдовна: «Прежде чем притрагиваться к моим древностям, оставьте улицу в канализации». Я поддерживаю её, как медик: общение с пожилым человеком лучше вести с чистыми руками. Да и сама к этому давно привыкла.

Когда входим в кабинет, Олюшка тут же радостно бросается к Изабелле Арнольдовне. Но на колени к ней не забирается, поскольку знает: бабушка Белла – очень старенькая. Народная артистка СССР в этот момент напоминает Елизавету Первую, владычицу Британской империи: сидит в своём любимом кресле. Старинное, резное, с тёмной обивкой – она называет его «трон старой лицедейки». На ногах – плед, на лице – усталость, спрятанная за привычной улыбкой.

Она подхватывает Олюшку, прижимает к себе:

– Солнышко моё… да как ты выросла!

– Мама каждый месяц меня у двери отмечает! Я вот на столько выросла! – дочка показывает пальчиками.

Мы по очереди подходим к Изабелле Арнольдовне, обнимаем. Чувство тревоги у меня не проходит. Потому под благовидным предлогом иду на кухню, чтобы переговорить с Лизаветой. Там, пока возимся с чашками, спрашиваю её тихо, памятуя о том, какой поразительно тонкий слух у Копельсон-Дворжецкой.

– Что случилось?

Лиза молча режет хлеб, аккуратно складывает в корзинку.

– Ну, Лизавета, что вы молчите? – начинаю нервничать.

Она раскрывает рот, чтобы ответить, но вдруг всхлипывает.

– Она… она решила уйти… А я как же?.. Всю жизнь рядом… Как же я теперь…

Смотрю на неё непонимающими глазами.

– Кто решил? Куда уйти? – напрягаюсь, поскольку интуиция звучит громче сирены.

– Изабелла.

– Не поняла?..

– Вы лучше возвращайтесь к ней. Она сама скажет.

Озадаченная всхлипами Лизаветы, беру поднос с пирожными, иду в малую гостиную и ощущаю, как холодок бежит по спине.

Глава 9

Но Изабелла Арнольдовна ничего такого, от чего бы сжалось у меня сердце, не говорит в этот вечер. Вернее, уже ночь, поскольку мы приехали-то к ней поздно. Наоборот, она словно забыла, что её знобит. Температуру я на всякий случай всё-таки измерила – она оказалась в норме, равно как и давление, и сердцебиение, и в целом Народная артистка СССР выглядела прекрасно, даже глаза её после первой же рюмочки коньяка стали сверкать.

– Кстати, вам же далеко ехать домой, – говорит Копельсон-Дворжецкая, когда каминные часы пробивают одиннадцать раз. – Оставайтесь у меня. Места всем хватит. В этих хоромах, – она обводит рукой пространство перед собой, – когда-то умещались почти тридцать человек.

– Как тридцать?! – Олюшка делает большие глаза. – А где же они тут… – она растерянно смотрит вокруг, пытаясь понять. Конечно, сама много раз видела группу в детском саду во время тихого часа, когда там одновременно в одной комнате засыпали около двадцати ребятишек. Но здесь же не столько места, как во всём садик.

– А так, малышка, – улыбается ей Изабелла Арнольдовна. – Здесь когда-то была коммунальная квартира.

– Ком…

– Коммунальная, – помогает ей старушка. – Это значит, что в каждой комнате жила семья. Всего же было около тридцати человек. Представляешь, каждое утро и вечер перед туалетом выстраивалась целая очередь. Каждый стоял со своим мылом, зубными щёткой и порошком, полотенцем, а некоторые от нетерпения притоптывали на месте.

Олюшка хихикает.

– Прям как у нас в садике после прогулки, когда все писать хотят, – замечает она.

– Вот-вот, – соглашается Народная артистка СССР. – Так вы останетесь?

– Простите, Изабелла Арнольдовна, – решает наш глава семьи. – Но я после похода страшно соскучился по своему дому.

– Понимаю, конечно, – вздыхает актриса. – Ну, тогда слушайте, как мне один раз повезло. Так получилось, что я была в Москве на спектакле и опоздала на «Красную стрелу». Это поезд такой, самый быстрый между столицей и Ленинградом, то есть Санкт-Петербургом, – поясняет она Олюшке, и та кивает. – Иду к телефону и напрашиваюсь на ночёвку к одной знакомой актрисе. Мы давно знаем друг друга, дружим много лет. Когда-то я, приезжая в столицу, часто у неё останавливалась. Пока она не завела собаку – сенбернара по кличке Маркиз. Огроменный, килограммов под сто, пёс. Я однажды приезжаю к Людмиле Марковне, – так её звали, подругу мою, а фамилию называть не буду, сами должны догадаться, – и там эта громадина хвостом виляет.

– Вы же не любите домашних животных, – напоминаю.

– Разумеется! – восклицает Изабелла Арнольдовна. – От них пыль, шерсть, запахи. Кошки орут и фыркают, собаки лают и рычат. Птицы тоже мешают жить в тишине, а рыб я вообще терпеть не могу: возни слишком много. Так вот, этот Маркиз заходит на кухню, где мы с Люсей культурно отдыхаем, и у меня шок. Она смеётся: Белла, не бойся, он добрый, не кусает. Но именно ко мне этот пёс отчего-то воспылал нелюбовью. Встал в дверях и зарычал. Подруга изумилась, отвела его от греха подальше в другую комнату, привязала к батарее. Мы посидели, Люся предложила у неё остаться. Я сразу отказалась: мол, мне уже пора возвращаться в Ленинград.

Но в другой раз, когда у меня случился форс-мажор с «Красной стрелой», я вынуждена была приехать к Люсе и остаться. Она сразу предупредила: «Ты прости, у меня ремонт. Есть свободная кровать, но только…» и мнётся стоит. Я заподозрила неладное: «В чём дело? Говори уже!» Она отвечает: «На этой кровати Маркиз спит». Мне бы отказаться, но где среди ночи в Москве отыскать крышу над головой? В те годы в гостиницу попасть было непросто. Машу рукой, принимаю три рюмки снотворного: «Ладно, я согласна». Люся уносит подстилку, расстилает человеческое бельё, укладываюсь спать… В четыре часа ночи что-то тяжёлое бухается мне на ноги. Распахиваю глаза и вижу: на меня улёгся сенбернар. Между прочим, был привязан к дверной ручке в прихожей. Но оторвал её с лёгкостью, чтобы к себе вернуться. Лежит, уставился, рычит.

Я замерла от ужаса. Когда в полуметре от тебя лежит такая громадина и зубы скалит, страшно от глубины души до каждого волоска на теле. Понимаю, что выбраться из-под него, то есть вытащить ноги и уйти – не вариант, потому как эта порода не бойцовая, но охраняет прекрасно: спокойно впустит в квартиру вора, но выйти ему не даст, мне Люся сама рассказывала. Лежу несколько минут, Маркиз продолжает глухо рычать. Не выдерживаю напряжения и кричу:

– Lucy, au secours ! Éloignez ce monstre de moi ! Ou mieux encore, tirez-lui dessus ici même, j'ai peur! Что переводится как «Люся, помоги! Убери от меня этого монстра! А лучше пристрели его прямо тут, мне страшно!» Я же знаю, у неё от отца остался наградной револьвер, с которым тот сражался в Гражданскую войну.

Прибегает Люся, хватает сенбернара за ошейник, и тот становится послушным и ласковым с ней, словно крошечный щенок. Она его отводит в ванную, там запирает на ключ – не вырвется. Видит, что меня всю трясёт от страха. Помогает встать, – у меня же ноги онемели от такой тяжести! – сопровождает на кухню. Там наливает ещё трёхзвёздочного «успокоительного», а потом смотрит и спрашивает:

– Белла, я что-то не пойму. Мы столько лет с тобой знакомы, но впервые ты обратилась ко мне на французском. Почему? Зачем?

– Да чтобы этот твой Маркиз не понял, что я тебе кричу! – отвечаю ей.

Олюшка весело рассмеялась, мы улыбаемся. Я рада, что у Изабеллы Арнольдовны всё хорошо.

– Но это не конец истории, деточки. На следующий день, рано утром, невыспавшаяся приезжаю на вокзал, а там сообщают: отправление поезда задерживается на неопределённое время – снежный буран закрыл часть пути. Сугробы надо прежде убрать. Думаю: что делать? Куда податься? Снова к Люсе? Но она же сама сказала, что собирается на дачу. Не обзванивать же всех знакомых в столице с просьбой приютить на время. И тут вижу: неподалёку сидит наш комсорг Вежновец.

Слышу знакомую фамилию и замираю:

– Изабелла Арнольдовна, вы сказали «Вежновец».

– Ну да, а что? – она смотрит на меня недоумённо.

– У нашего главного врача такая же фамилия. Может, тёзки просто…

– Да ну что ты, – смеётся Народная артистка СССР. – Аполлинарий Мефодьевич Вежновец – это родной батюшка вашего тщедушного тирана.

У меня глаза становятся огромными, челюсть отвисает.

– Но как?! Отчество ведь другое?

– Да это Полька, – так мы его называли, – по жизни непоседой был, – поясняет Изабелла Арнольдовна. – Он вообще сначала знаешь, какую фамилию носил и чем гордился?

Мотаю головой. Да откуда мне про этом может быть известно?

– Великолупский! – произносит громко Народная артистка СССР, словно объявляет выход великого артиста на сцену Кремлёвского дворца съездов.

Игорь фыркает, Олюшка хоть и не понимает, что смешного, но тоже хихикает. Я улыбаюсь. Всё это так невероятно!

– Да, но потом ему в райкоме партии сказали: мол, ты лучше замени фамилию, а то какая-то она у тебя… незвучная. Мягко говоря, а то ведь и насмехаться могут. Не при ребёнке будь сказано. Так он стал Вежновцом. Хотел, чтобы Важновец, но постеснялся. Ну, а несколько лет спустя даже имя сменил, став Валерием. даже имя сменил, став Валерием. На этом его супруга настояла: сказала, что ей надоело слушать, как её супруга за глаза все «Полькой» называют или даже «Полинкой», – рассказывает Изабелла Арнольдовна.

О том, как Великолупский Вежновцом стал, кто ему помог найти невесту и что было дальше – в моём романе «Изабелла. Приключения Народной артистки СССР», доступном для подписчиков моего премиум-канала. Подключайтесь и читайте! – прим. автора.

– Вы там про встречу на вокзале говорили, – напоминает Золотов.

– Так вот, вижу рядом Вежновца, который в нашем театре в ту пору был комсоргом. Он тоже меня замечает, подходит и предлагает скоротать время вместе. Всё-таки в одном театре работаем, коллеги практически. Я соглашаюсь и признаюсь, к своему стыду, что очень хочу есть, а денег осталось меньше десяти рублей, – не думала, что придётся в Москве задержаться, не рассчитала. Зарплата у меня, кстати, в ту пору была маленькой. И вот Вежновец говорит: «Предлагаю поехать в ресторан. А знаете как договоримся, чтобы никому не было обидно? Кто больше съест, – тот не платит».

Я чуть не подпрыгиваю от восторга. «Ну и глупец же ты, Полька, – думаю. – Да я блокаду пережила. Такие люди, как мы, всегда голодны, и сколько еды нам не давай, всё равно насытиться не можем». Решаю согласиться, поскольку уверена: я слопаю столько, сколько комсоргу и не снилось никогда! Думаю: «Вот умру прямо сегодня, но Вежновца переем!»

Олюшка, слушая это, хихикает. Ей давно бы спать пора, но она так заинтересована рассказом Изабеллы Арнольдовны, что смотрит на неё зачарованными глазами, даже забыв про пирожные и шоколадные конфеты в хрустальной вазочке.

– Короче, пропускаю детали. Заказываем шашлык и красное грузинское вино. Едим и пьём. Снова и снова. Когда приносят пятую порцию шашлыка, я уже в полуобморочном состоянии, но упрямо думаю: «Всё равно переем, но платить не буду! Потому как нечем». Короче, официант приносит шампур. Вижу на нём кусок мяса с жиром. Хватаю другой, чтобы этот Вежновцу остался. И вот, когда мой желудок готов лопнуть, Полька склоняется над этим жирным кусочком и говорит: «Изабелла, я проиграл. Больше не могу».

Потом Полька расплачивается и говорит нетрезвым голосом: «Белла, а пошли смотреть на скачки?» Сама не знаю зачем, видимо под воздействием киндзмараули, соглашаюсь. Когда выбираемся из такси и оказываемся на ипподроме, Вежновец прислоняет меня к заборчику. Я ничего, кроме навоза и лошадиных ног, мелькающих перед глазами, не вижу. Проходят два заезда. По времени это минут сорок. Комсорг подходит ко мне, ласково кладёт руку на плечо и говорит: «Изабелла Арнольдовна, я там немного выиграл. А пойдёмте в ресторан? Там замечательный борщ подают». В тот момент мне стало плохо, пришлось быстренько убегать в дамскую уборную.

Мы смеёмся, но Копельсон-Дворжецкая поднимает указательный палец, призывая к тишине. Смотрим на неё выжидательно.

– Через неделю в компании друзей рассказываю эту историю. Что мне говорят? Смеются! Оказывается, это Аполлинарий так надо мной подшутил! Потому как оказалось – для него та порция шашлыка – мелочь. Он и побольше может съесть, такой у него метаболизм бешеный.

Мы сидим у Народной артистки СССР ещё некоторое время. Когда она провожает нас, то отводит меня в сторонку и произносит:

– Помнишь, что я тебе говорила о квартире и всём барахле, которое тут есть?

– Конечно, – отвечаю.

– Всё остаётся в силе. Я не передумала.

– Изабелла Арнольдовна, я…

Она подносит указательный палец к моим губами, заставляя замолчать.

– Помнишь, как у Тютчева? – и декламирует своим прекрасно поставленным голосом, от чего у меня мурашки по телу:

– Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои –

Пускай в душевной глубине

Встают и заходят оне

Безмолвно, как звезды в ночи, –

Любуйся ими – и молчи…

Домой возвращаемся далеко за полночь. Пока едем, в машине царит тишина, слышно только мерное дыхание уснувшей Олюшки. Когда приезжаем, она даже не шевелится, пока Игорь аккуратно выносит её на руках, а я осторожно раздеваю и укладываю в постель. Оставляю ночник, озаряющий потолок комнаты звёздочками, и возвращаюсь к супругу.

– Впечатлений у неё много, – тихо говорю ему. – Будет спать без задних ног.

Выходим из детской, и я тихо прикрываю дверь, боясь нарушить хрупкую тишину, которая окутывает дом. Устало провожу рукой по лицу, пытаясь стереть следы дневной суеты. Но тревога, поселившаяся в душе, не даёт покоя. Мысли о недавнем разговоре с Изабеллой Арнольдовной не отпускают, и я чувствую, как внутри разрастается смутное беспокойство.

Муж внимательно смотрит на меня, словно пытаясь прочитать мысли. Его взгляд пронзителен и в то же время полон тепла.

– Мне тоже не спится, – наконец произносит он, нарушая тишину. – Пойдём, выпьем кофе?

Его предложение звучит как спасение, и я сразу же соглашаюсь:

– Пойдём.

Кухня встречает уютным теплом ночной тишины. Игорь зажигает торшер в углу, и мягкое жёлтое свечение разливается по комнате. Беру два бокала, а муж достаёт молотый кофе, вдыхая его насыщенный аромат.

– Кстати, – вдруг говорит он, – однажды мы зашли на Кубу.

Я улыбаюсь, вспоминая его рассказы о путешествиях.

– Остров свободы, – замечаю. – У меня ощущение, Игорь, что ты всюду побывал. Да?

– Почти, – отвечает он с лёгкой улыбкой. – Но это военная тайна. Так вот, на Кубе я услышал одну фразу… даже не знаю, плакать или смеяться. Вот послушай. Мы пришли на Кубу днём, когда жара была невыносимой, а влажность делала воздух густым и липким. Техническая проверка систем превратилась в настоящее испытание, ведь металл на солнце раскалялся, и внутри лодки было, как в банной парилке. Решили перенести всё на ночное время. Вечером, после долгожданной увольнительной, я с группой старших офицеров отправился прогуляться. Зашли в кафе. Было уже около десяти вечера. Подбежала девушка в передничке, с записной книжкой. Мы заказали кофе. Она посмотрела на нас и рассмеялась: «Я так и знала, вы русские!» Мы глянули на неё с удивлением и ответили шутливо: «Ну разумеется! Откуда здесь взяться каким-то ещё военно-морским офицерам в российской форме?» Она белозубо улыбнулась: «А я не про это. Вас легко и без формы узнать. Все утром пьют кофе, чтобы проснуться. А только русские – на ночь, как снотворное».

Я улыбаюсь, наблюдая, как Игорь заливает молотый кофе кипятком. Густой аромат наполняет кухню, словно обволакивая нас тёплым покрывалом. Некоторое время мы сидим и наслаждаемся напитком, и в самом деле, тревога отступает.

– Так, приняли снотворное, доктор Печерская, а теперь пора на боковую, – шутит Игорь, увлекая меня за собой. – Команда «Отбой!» уже прозвучала.

– Слушаюсь, товарищ командир! – отвечаю я шутливо, вставая по стойке «смирно» и прикладывая ладонь к виску.

– К пустой голове руку не прикладывают, – усмехается он. – То есть без головного убора воинское приветствие не отдают. И вообще, к чему эта уставщина? Это на борту я командир. А дома – просто мужчина.

Мы идём в спальню, и я думаю о том, что потом расскажу ему о том, как Народная артистка СССР назначила меня своей душеприказчицей. Но это будет потом, через много лет. Сейчас же я наслаждаюсь моментом, понимая, что любовь и поддержка мужа – это то, что помогает мне справляться с любыми тревогами.

Глава 10

Утро будит непривычной тишиной. Протягиваю руку, чтобы дотронуться до супруга, подтянуться к нему и полежать хоть с десяток минуточек рядом с большим и сильным мужчиной, но увы. Его сторона постели аккуратно, по-военному застелена. Вспоминаю: Игорь говорил что-то про подготовку к новому походу, а я со всеми волнениями позабыла. Значит, он убыл рано утром, до рассвета ещё. Лежу и думаю о том, как всё-таки непривычно находиться в загородном доме. Здесь такая тишина, что аж слышно, как собственное сердце стучит.

Но вот издалека возникает другой звук – мотора. К воротам подъезжает машина, они распахиваются, управляемые с пульта, и автомобиль шуршит покрышками по дорожке. Останавливается. На секунду думаю, что это, может, Игорь забыл что-нибудь? Но тут же отбрасываю эту мысль: Золотов всё цепко держит в памяти. Его разбуди посреди ночи, и он точно ответит, сколько боеголовок на борту АПЛ, какого они типа, состав экипажа и всё остальное.

Слышу шаги, понимаю: Роза Гавриловна приехала. Ах, ну конечно. Ей же вести Олюшку в садик. С тех пор, как мы переехали в загородный дом, встал вопрос: как наша домработница станет добираться к себе и обратно? Мы выделили ей комнату, но не может ведь она постоянно жить здесь. Однажды Игорь спросил, есть ли у неё водительские права. Роза Гавриловна смутилась: мол, есть, но практики давно не было, – свою-то машину продала, зачем она ей?

На следующий же день Золотов вручил ей ключи от автомобиля. Сказал, что это ей подарок. Роза Гавриловна сильно смутилась, начала отнекиваться. Мол, да как же… Да это же… Но Игорь был непреклонен: «Вам далеко отсюда домой добираться. На общественном транспорте особенно, поэтому берите, пользуйтесь на здоровье. Техника в идеальном состоянии, – мой знакомый в этом большой дока, служил у меня когда-то старшим механиком».

Первую неделю Роза Гавриловна по ночам, пугая кошек, осторожно ездила по посёлку, освежая навыки. Когда привыкла, ещё неделю ездила со мной, когда у меня была возможность, и мы делали вылазки на окраины Питера. Когда она перестала нервничать и обрела уверенность, стала перемещаться самостоятельно, и вот уже возит Олюшку в садик и обратно.

Встаю, спускаюсь на кухню, дочка уже за столом, наслаждается своим любимым омлетом, Роза Гавриловна хлопочет рядом. Приветствую их, целую своё солнышко в душистую макушку, потом быстро привожу себя в порядок и, зевая, еду на работу. По пути вспоминаю вчерашний вечер в гостях Народной артистки СССР. Думаю о том, что она, вероятно, всё-таки простудилась. Наверняка по своей старой привычке курила у открытого окна, вот её и продуло. Решаю в обед позвонить Лизавете и поинтересоваться, как там Изабелла Арнольдовна.

– Разбился на водном мотоцикле, травма головы и шеи, – сообщает фельдшер «Скорой»: получаса не прошло после планёрки и обхода. – Тахикардия, низкое давление, состояние тяжёлое.

Везём пострадавшего в смотровую. Перекладываем на стол. На его лицо смотреть без отвращения и страха невозможно. Даже нам, медикам. Там сплошное месиво. Обо что мог так удариться человек, чтобы получился столь плачевный результат? Мы даже в первые несколько секунд не знаем, как подступиться и с чего начать, но внезапно раздаётся спокойный и даже заинтересованный голос:

– Я, кажется, по адресу, – поворачиваю голову и вижу… Никиту Гранина. Он одет во врачебный халат, натягивает перчатки.

– Никита Михайлович? – спрашиваю его удивлённо.

– Да, доктор Печерская. Не ожидали? Думали, я в новой должности только и буду штаны в кабинете протирать? Вы ошиблись. Ну же, коллеги, что стоим? У нас пациент при смерти. Работаем!

– Вентиляция лёгких слабая. Нужна клейкотериотомия, – озвучиваю своё решение. – Доктор Шварц, поясните значение термина.

Надя нервно сглатывает, поскольку такие масштабные травмы видит впервые, но собирается с духом и отвечает:

– Это хирургическая операция, заключающаяся в рассечении ключицы… – говорит она несмело.

– Ставьте две капельницы, литр физраствора, – говорю коллегам. – Я займусь дыханием. Анализ на группу и на совместимость.

– Оксигенация 84%, – сообщает Светлана Берёзка.

– Нужен переносной рентген. Укройте его, – даю новые распоряжения.

Гранин, который пока только наблюдает, подходит ко мне и говорит негромко:

– Ну, чего ты испугалась? Всё будет хорошо.

– Кто испугался. Я?! – поражаюсь его словам.

– Ну да, ты теребишь волосы, – насмешливо замечает Никита, и я тут же убираю руку от головы. Но я их не теребила, а поправляла стетоскоп, трубка которого задралась на затылке.

– Не могу попасть в вену, – растерянно произносит Надя Шварц.

Лишь бы с Граниным не общаться, – принесла же его нелёгкая! – иду к студентке, помогаю поставить катетер в бедренную артерию.

– Оксигенация 78%, – докладывает медсестра.

– Зажим москит. Шея сильно травмирована и искривлена, – говорю коллегам.

– Следуй по ориентирам, – напутственно замечает Гранин. – Интересная вещь: водные мотоциклы составляют всего около десяти процентов плавсредств, а травм с их участием около половины. Знаете почему?

– Нет! – отвечаю довольно резко, поскольку не считаю необходимыми эти разглагольствования. Они теперь делу не помогают, даже наоборот.

– Потому что нет возможности затормозить, – не обращая внимания на мой ответ, продолжает Гранин.

Осмотр показывает, что интубировать пострадавшего обычным способом не получится. Ротовая полость слишком повреждена, как и всё остальное на лице. Значит, придётся делать трахеотомию – поскольку уровень кислорода постоянно падает, жизнь пациента под угрозой из-за острой дыхательной недостаточности. До неё осталось совсем немного времени.

Пока провожу процедуру, Никита внимательно наблюдает за моими действиями, словно он – наставник, а я – студентка, которая подобное делает впервые.

– Так, хорошо. Режь. Расширь зажимом. Хорошо. Вставляй трубку.

Стараюсь его не слушать. Но он же не замолкает, как назойливое радио!

– Так что если бедняга врезался в торчащий из воды столб на скорости шестьдесят километров в час, чему равнялась сила удара? – продолжает Гранин.

– Есть! – сообщаю. – Мешок.

– Семи джоулям. Его голова получила удар в семь джоулей, – Никита решил произвести неотразимое впечатление на весь женский персонал бригады, что ли?! – Сколько это в килограммах?

– Мы врачи, а не физики, – замечает Светлана Берёзка. Она особого пиетета не испытывает к тем, кто ей неприятен. Рада за то, что в этом мы с ней сошлись: Гранин обеих бесит. – Давление падает, – говорит она.

– Тахикардия, пульса нет, – сообщаю коллегам. – Качаем, – показываю на Надю, что ей надо этим заняться. Она кивает, начинает непрямой массаж сердца.

– Это девяносто килограммов, – опять Никита возвращается в своей болтовне. – Вот с чем вы боритесь, доктор Печерская.

Понимаю, что простым ручным воздействием тут ничего не добиться.

– Дефибриллятор, – отдаю команду. – Заряд двести!

– Ну вот, ты опять, – насмешливо произносит Гранин.

– Что?!

– Волосы, – говорит он.

Я бы с удовольствием сейчас взяла оба электрода, приложила к его голове с двух сторон и нажала кнопку. Он после этого будет до конца дней своих слюни пускать, а я – отбывать длительный срок тюремного заключения. Но, ёлки зелёные, как же достал! Чтобы перестал меня отвлекать, сменяю Надю. У неё опыта в непрямом массаже маловато, как и силёнок. Порода Шварц хрупкая. Девушка, как и её отец, невысокого росточка, субтильного телосложения.

Вскоре сердечный ритм удаётся более-менее привести в порядок.

– Нужен шлем. Он практически скальпирован, – замечаю, осматривая череп раненого.

– Это нехорошо… – произносит Гранин. – Делайте тампонаду.

Медсестра сообщает, что пациент уже получил максимальную дозу одного из жизненно важных препаратов, но давление больше не растёт.

– Ушиб спинного мозга. Отсутствует симпатический тон, – делаю предположение и назначаю ещё одного лекарство внутривенно.

– Зачем? – удивляется Гранин.

– Повысит давление, обогатит мозг кислородом, – отвечаю, хотя он и так всё знает.

– Систолическое 58, – говорит Берёзка.

– Повреждённый мозг нуждается в кислороде. Но в результате травмы кислород может вырабатывать свободные радикалы… – опять начинает рассуждать Гранин.

«Чёрт, да чем он занимался в Курской области? Книжки медицинские читал, а ещё повторял университетские курсы химии и физики?!» – злюсь мысленно.

– Тахикардия! – произносит Берёзка. – Пульс отсутствует.

Наконец-то Никита сам берётся за дело: начинает непрямой массаж.

– Заряд 360, – говорю коллегам. Мне подают электроды. – В сторону! – требую от Гранина. Тот послушно отодвигается.

– Свободные радикалы вызывают вторичную смерть клеток… – зачем-то возвращается он к прежней теме. «Это на него старая травма так повлияла, что ли?!» – думаю мельком.

– Не читай нам лекций по химии! – рычу на Никиту.

– Разница между врачом и шаманом заключается в признании научного метода. Вы, коллеги, должны знать эти алгоритмы на зубок, – Гранин теперь принимается нас воспитывать, но хотя бы массаж делает дальше. – Итак, что мы имеем? Мозг сильно повреждён. Это ставит под угрозу работу сердца.

– Попробуем ещё раз, – снова беру дефибриллятор. – Разряд!

Сердце нехотя начинает биться снова.

– Зрачки на свет не реагируют, – говорит Светлана, убирая фонарик.

– Роговица тоже, – добавляет к этому Гранин.

Мы уже наложили марлевый шлем на голову пострадавшего. Стабилизировали его состояние.

– Что дальше? – спрашивает Никита.

– Ждём. Сердцебиение есть, – говорю коллегам.

– В принципе да… Если сердце бьётся, значит, мозг пока не отдал ему приказ умереть.

Мы говорим об этом, но на самом деле попытка спасти пациента реально ни к чему не привела. Его мозг мёртв, а это значит, что семья лишилась кормильца. У мужчины, насколько известно, остались трое маленьких детей: старшему пять, младший родился три месяца назад. Не проходит и часа, как мне докладывают: он скончался.

Возвращаюсь в кабинет, смотрю на часы. Вспоминаю, что собиралась позвонить Лизавете, но телефон вибрирует, и вижу, что домработница Народной артистки СССР вызывает меня первой. Сердце пропускает удар. Становится тревожно.

– Лизавета, что-то случилось? – спрашиваю в трубку.

На том конце дрожащий голос:

– Эллина Родионовна… Она сидит. Просто сидит…

– Кто?

– Белла. Я принесла обед, налила суп, нарезала хлеб. Её любимый, ржаной. Она ещё попросила рюмку коньяка. Налила ей, поставила. Потом возвращаюсь, она сидит. Рюмка стоит на подлокотнике, и Белла её держит… и молчит. Я спрашиваю, а она молчит… Мне страшно.

Понимаю по голосу, что у Лизаветы психоз. Она шокирована, поэтому адекватно оценивать обстановку не может.

– Так. Ждите меня. Выезжаю.

Я выбегаю из кабинета, натягивая куртку. В регистратуре быстро говорю администратору, чтобы собирал бригаду нашей «Скорой». Фёдор Иванович не задаёт лишних вопросов, – вероятно, по моему лицу заметил, что не время теперь.

– Кто с вами? – спрашивает деловито, держа трубку телефона в руке и готовый вызвать медиков.

– Креспо и Берёзка, – отвечаю и устремляюсь к боковому входу, чтобы пройти в отсек, где теперь наша «неотложка». Сажусь в машину, стараясь не думать о плохом. Но мысли всё равно предполагают такое, отчего хочется убежать от них подальше. Не проходит и двух минут, как в салоне оказываются Рафаэль и Светлана. Лица у них удивлённо-встревоженные. Раньше не было такого, чтобы я мчалась куда-то на вызов.

– Включи сирену, – говорю и называю адрес Народной артистки СССР. – Лёша, гони как можно быстрее.

– Понял, Эллина Родионовна, – нервно отзывается он, и вскоре наша «неотложка» несётся по Питеру, разгоняя все остальные автомобили. Они видят: мы несёмся с бешеной скоростью, и если не уступить дорогу, случится авария.

– Эллина Родионовна, – обращается ко мне сзади Креспо, крепко держась за ручку, чтобы не вылететь с кресла. – К кому мы едем? Что случилось?

– К Копельсон-Дворжецкой. Не знаю, – отвечаю кратко.

Испанец больше вопросов не задаёт. Остаток пути проводим молча. Когда «Скорая» со скрипом тормозит у парадной, выбегаем из неё и мчимся на этаж. Дверь, прежде всегда запертая на массивный старинный замок, – Лизавета следила за этим очень строго, – теперь приоткрыта. По спине бежит холод. Плохо. Очень плохо.

Заходим внутрь. В большой гостиной вижу двух полицейских. Лица незнакомы. Ко мне бросается Лизавета. Глаза красные, по щекам ручьями слёзы. Вид потерянный, напуганный, полубезумный.

– Элли! Я так рада, что ты приехала… Господи, – и начинает рыдать.

Поручаю коллегам сделать ей укол успокоительного. Лизавета человек возрастной, не хватало ещё, чтобы у неё случился сердечный приступ. Берёзка подходит к ней, приобнимает и отводит в сторону.

Полицейские, – насколько понимаю по погонам, старший лейтенант и капитан, обращаются к нам:

– Хозяйка квартиры вам кем приходится?

– Она моя хорошая подруга.

Старший качает головой:

– Мне очень жаль…

– Вы врач?! – вырывается у меня гневное.

Он смотрит растерянно. Рву молнию на куртке, швыряю на пол и бегу в кабинет Народной артистки СССР. Замираю на пороге. Она сидит в кресле недвижима. Левая рука на подлокотнике, пальцы обвились вокруг тонкой ножки хрустальной рюмки, в которой наполовину налит коньяк. Правая рука опущена, под ней лежит потухший окурок. Окно приоткрыто, из него в комнату доносятся шум улицы, веет холодом.

Стиснув челюсти, подхожу к Изабелле Арнольдовне. Встаю напротив. Голова опущена на грудь, глаза закрыты. Кажется, спит, а на губах застыла лёгкая улыбка, словно она мечтает о чём-то. Прикасаюсь к её запястью. Кожа, словно лёд. Проверяю пульс на сонной артерии. Его нет. Надеваю стетоскоп, чтобы убедиться. Народная артистка СССР не дышит.

Убираю инструмент, склоняю голову и стою так несколько минут, стараясь не расплакаться и понимая, что из этого мира в иной только что ушла не просто женщина. Эпоха. Ушла, полная достоинства: только теперь замечаю на ней шикарное концертное платье, в котором видела её однажды на видеозаписи в интернете, – это был творческий вечер Копельсон-Дворжецкой. Тогда она блистала, а после долго не могла уйти со сцены – зрители рукоплескали ей добрых сорок минут, и тот, кто выложил запись, даже не стал сокращать этот момент истинной народной любви.

Я наклоняюсь, целую старушку в щёку и говорю тихонечко:

– Изабелла Арнольдовна. Я вас очень люблю. Прощайте.

Потом выхожу, и внутри боль такая, что хочется рыдать и биться, но… Я представляю, как хозяйка квартиры посмотрела бы на мою истерику и сказала насмешливо:

– Элли, прекрати эти сопли! Иначе заставлю потом вместе с Лизкой полы драить до зеркального блеска!

Возвращаюсь в большую гостиную. Лизавета после укола не плачет больше, тихонечко скулит, как добрая старая собачонка, у которой не стало хозяина. Подхожу к ней, обнимаю.

– Тихо, тихо… Поплачьте.

– Она… Она всё успела. Давно хотела вас с Олюшкой и Игорем позвать. Позвала… попрощалась… и ушла. Господи, как же я теперь…

– Ты нужна нам, Лизавета. Ты наша семья. Олюшке нужна. Мне, моему мужу. Изабелла Арнольдовна так хотела. Мы тебя не оставим.

Тишину нарушают шум и топот. Входят люди. Впереди генерал-полковник ФСБ Громов, с ним двое полковников. Полицейские, видя их, вытягиваются по стойке смирно.

– Свободны, – коротко говорит им Константин Елисеевич. Те быстро уходит, не задавая вопросов. Потом генерал подходит ко мне, обнимает и говорит негромко: – Эллина Родионовна, примите мои искренние соболезнования. Я знаю, как вы были близки с Изабеллой Арнольдовной.

Дальнейшее превращается в череду каких-то событий, в которых я участвую, но ничего толком не могу вспомнить. Единственное, что мне становится сразу понятно из слов Лизаветы, – Копельсон-Дворжецкая назначила меня своей душеприказчицей, а это значит я должна руководить всеми организационными мероприятиями, связанными с похоронами великой актрисы. Чем и занимаюсь, а заканчивается всё на Пискарёвском мемориальном кладбище, где Народную артистку СССР хоронят с почестями в присутствии огромного количества людей.

Дорогие читатели! Напоминаю, что в моём премиум-канале продолжается публикация книги о жизни и творчестве Изабеллы Арнольдовны Копельсон-Дворжецкой. Для тех, кому полюбилась эта невероятная женщина, сообщаю: там она молода, жива, здорова, творит и вытворяет, чего и вам желает. Присоединяйтесь!