Доктор, да вы больной 6

Глава 1

Доктор Туггут оказывается и в самом деле хитрой лисой. Очень нетипично для медицинской отрасли, честно признаться. Мне даже становится не по себе от того, что она придумала в отношении Валерия Лебедева. Если бы этот план исходил не от врача, работающего в отделении неотложной помощи, то могло бы показаться, что его придумала какая-то весьма нетривиальных взглядов особа, не имеющая к медицине отношения. Потому что так манипулировать людьми – это надо уметь. Меня даже подмывает спросить, как в знаменитой сказке Леонида Филатова: «Я давно интересуюсь, ты не засланная к нам?»

После беседы со своим заместителем иду проведать Леонида Капкаева, – того молодого футболиста, неожиданно потерявшего сознание прямо во время тренировки. Диагностика вывила серьёзную патологию сердечной мышцы. Серьёзную настолько, что ничего не скрывая говорю парню:

– В вашем случае, Леонид, хирурги рекомендуют имплантируемый дефибриллятор. Он задаст сердцу нормальный ритм.

– Он пил мало воды, – поясняет рядом сидящая с парнем его девушка. Она очень трогательно держит его ладонь, перекрестив их пальцы. – У него простое обезвоживание.

Ну разумеется, она ничего не понимает в медицине и хочет, чтобы тяжёлый диагноз не подтвердился. Заодно успокаивает своего молодого человека. К сожалению, он первым понял, насколько всё серьёзно. Потому не обращает внимания на слова любимой и спрашивает меня:

– Если мне вживят такую штуку, что будет дальше?

– Придётся вводить определённые препараты, а потом постепенно повышать физическую нагрузку, – отвечаю.

– Нет, мы не можем прерывать тренировки, – вдруг говорит девушка. Теперь мне становится понятен истинный ход её мыслей. Она связала отношения с подающим надежды футболистом, а теперь выяснилось вдруг, что он и вовсе может расставаться со спортом навсегда. В этом случае её мечта стать женой мультимиллионера и рассекать по Питеру на крутой иномарке рассыпается в прах.

– Люся, пожалуйста, – просит её Леонид не вмешиваться.

– Слушай, ты пропустишь целый сезон, – говорит она нервно. – Какая команда тебя потом возьмёт? Ну какая, скажи?

– Леонид, если ничего не предпринять, у вас есть риск внезапной остановки сердца, – поясняю я.

– Вы не поняли, – говорит футболист. – Я должен играть. Вечером во вторник на «Газпром Арене», понимаете?

– Мы ждали этого всю жизнь, – умоляюще смотрит на меня девушка. Так, словно я святая, способная просто наложить руки на парня и исцелить его вместо того, чтобы заставлять ложиться на хирургический стол.

Но сколько вы оба на меня ни смотрите, а ничего изменить не получится. Или лечиться, или… Что ж, вздыхаю. Уговорили.

– Можем перейти к менее агрессивному лечению, – иду на уступку. – Но ненадолго.

– Спасибо, доктор! – радуется парочка.

***

После разговора с Лейлой доктор Володарский неожиданно понял, что времени практически не осталось. Потому он пошёл искать хирурга-кардиолога. Но к кому бы ни обращался в соответствующем отделении, все или ссылались на большую занятость, или говорили, что лучше Вежновца эту операцию никто не сделает. Даже прозвучало: «Иван Валерьевич, конечно, у всех у нас кость в горле. Но за хирургическим столом ему равных нет, как ни крути».

Разговор с последним кандидатом, Андреем Стаценко, – они были давно знакомы, ещё по университету, но потом их пути разошлись, – особенно расстроил Бориса.

– Это не моё дело, коллега. К тому же у меня свидание с такой брюнеткой… м-м-м!

– Ты будешь разочарован, дружище, – сказал Володарский, постаравшись улыбнуться, хотя на душе кошки скребли. – Послушай, тебе надо только помочь на операции.

– Ребёнок умирает, и мамаша запихнула его в самолёт, – сказал Стаценко. – У меня сердце разрывается, а это не так легко, разорвать мне сердце… – он сделал паузу, сделал голос тише. – Про ту брюнетку я действительно буду разочарован? – спросил вдруг.

– Поверь мне, – убедительным тоном произнёс Борис.

– А доктор Печерская будет помогать? – спросил Стаценко, заходя в лифт.

– Да, – так же твёрдо ответил Володарский, хотя и не был в том уверен. Он слышал от коллег, конечно, что в своё время Эллина Родионовна проходила обучение, чтобы стать именно детским кардиологом. Но это было давно, и с тех пор она редко практиковалась. Так что бы шанс, что откажется. Но по глазам Андрея Борис сразу догадался, почему такой вопрос: многие мужчины в клинике неровно дышат в сторону Печерской. Начиная от главврача.

Володарский решил, что Стаценко согласился, и вернулся в отделение. Вздохнув, решил поговорить с Эллиной Родионовной. Но та была занята, и тогда он обратился к Осуховой.

– Прости, Борис, но я не могу, – выслушав, сказала Наталья Григорьевна. – Я хоть и хирург, но не кардио- и уж точно не детский.

– Я почти собрал бригаду, но мне нужна поддержка коллег из своего отделения, – пояснил Володарский.

– Это не моя специальность, – сказала Осухова.

– Ну и ладно. Я всё сделаю. Хотите, я вам… сделаю ремонт на балконе? Помнится, вы говорили, что хотите его утеплить.

– Через мой труп, – усмехнулась Наталья Григорьевна. – Знаю я вас, молодых да рьяных. Сначала наобещаете, а потом то отвёртку вам принеси, то гипсокартон вдруг кончился. – Она прочистила горло. – Боря, я ценю твоё участие в судьбе этого мальчика, серьёзно. Тебе не кажется всё это немного поспешным?

– Он уже сюда летит. Это единственный шанс для мальчика, – сказал Володарский.

Осухова внимательно посмотрела ему в глаза.

– Ладно, уговорил. Буду участвовать. А теперь уходи, не мешай.

Борис, счастливо улыбнувшись, вышел из палаты. Здесь ему пришлось сразу же взять пациентку.

– Мы привезли её из дома, – сказала фельдшер. – Занималась омолаживанием.

Борис с интересом посмотрел на полулежащую на каталке женщину лет 40. Она показалась ему очень симпатичной. Врач даже представил на секунду, что в молодости она была наверняка ну очень красива, потому что и теперь сохранила львиную долю привлекательности. Притом естественной: у неё на лице Володарский заметил минимум косметики. Волосы хотя и крашеные, но в близкий к натуральному цвет.

– А чем вы омолаживались? – Борис посмотрел в карточку. – Зоя Павловна.

– Ботулотоксином, – ответила она, вздохнув. – Вам, мужчинам, этого не понять, – и она отвела взгляд.

– Затруднено глотание, – добавила к анамнезу фельдшер.

Чуть позже, осматривая Зою Павловну и про себя удивляясь тому, каких же всё-таки порой очень красивых женщин создаёт природа, Володарский сказал:

– Вы использовали то вещество по назначению сертифицированного косметолога или делали всё по инструкции, взятой из интернета? Неужели не знали, то ботулотоксин – опасный яд, и его может применять только врач?

– Но ведь все его используют, я знаю даже одного президента, который себе таким образом морщины на лице расправлял, – усмехнулась женщина. – Он ведь способствует красоте.

– Да, пока не понадобится искусственное питание, – на полном серьёзе парировал Борис.

– Что?! – немного испугалась Зоя Павловна.

– Представьте себе толстую трубку – зонд. Её проводят через нос прямиком в желудок и вводя по четыре банки раствора в день.

– Я потеряю в весе? – спросила женщина, чем застала врача врасплох. «Ну как можно быть такой красивой и недалёкой, – подумал он. – Я ей говорю, как это страшно – лишиться возможности питаться самостоятельно, а она только и думает, как о лишних килограммах». Он даже разочаровался в ней.

– Борис! Срочно! Раненую привезли!

Володарский, быстро сказав Зое Павловне, что вернётся, побежал к вестибюлю. Туда уже завезли каталку с женщиной:

– Паулина Ветрова, 46 лет, мать двоих детей. Ранение правой кисти, груди и руки, – перечислял фельдшер.

– Мои дети! Где мои дети! – нервно спросила пострадавшая.

– Они идут за нами.

Следом завезли дочерей Паулины, – близняшек Таю и Аню.

– Девять лет. У первой ссадина головы и шеи, сознание не теряла. У второй огнестрельное ранение живота, – озвучивают коллеги из «неотложки».

– Я подожду. Помогите детям! – умоляет их мать.

– Не волнуйтесь, – сказал ей Борис. – О них позаботятся.

– Давление 90. Рана малого калибра справа, – быстро осматривая Паулину, говорит прибежавший на помощь Рафаэль.

– Мы смотрели мультфильм про кролика, – заговорила раненая.

– У вас есть муж? – спросил Володарский.

– Нет. Он давно ушёл. Я одна. А что с моими детьми?

– Мы ими занимаемся, не волнуйтесь. Сейчас посмотрю, вам расскажу.

Передав пациентку Рафаэлю, Володарский прошёл в соседнюю палату. Здесь Аней занялась Осухова.

– Давление 64 на 50. Стерильные перчатки, седьмую трубку. Скальпель, – распорядилась она.

Пройти дальше Борис не успел. В палату заглянула администратор Дина Хворова и сообщила:

– Позвонили из самолёта. Сказали, что мальчику, которого везут с пороком сердца, трудно дышать.

Борис, попросив прощения у бригады, помчался общаться с коллегами из самолёта.

***

Когда прибыла семья – мать с двумя дочерями-близнецами, я только успеваю пообедать и вернуться в отделение. Спешу на помощь, и мне достаётся вторая девочка, Тая. Ей уже занимается Ольга Великанова.

– Что тут? – спрашиваю её.

– Гипотония и брадикардия при тёплой сухой коже и нормальных капиллярах.

– Спинальный шок, – делаю предположение.

– Или полный разрыв, – добавляет коллега.

– Привет, Тая, – улыбаюсь ей. – Можешь пожать мне руку?

Ребёнок смотрит на меня расстроенно.

– А плечами пожать?

У неё снова ничего не получается.

– Я ничего не чувствую, – печально произносит девочка.

– Не пугайся. Мы сделаем всё, чтобы тебя вылечить, – произношу эту давно ставшую ритуальной фразу.

– У неё рефлексов нет ниже пятого шейного позвонка, – шепчет мне Ольга, чтобы не пугать ребёнка.

– Где ранение? – уточняю.

– Его не было. Мама опрокинула на неё книжную полку, чтобы защитить.

– Защитить?

– Её пьяный сожитель вернулся с охоты. Они поругались. Он выхватил ружьё, стал стрелять, – рассказывает Великанова.

– А мать в попытке спасти дочку повредила ей спинной мозг, – догадываюсь я. – Нужна диагностика брюшной полости. Сделай УЗИ и вызывай хирурга для консультации.

Я хожу, но не добираюсь до кабинета, поскольку меня вызывают в конференц-зал. Мне кажется это странным. С чего такая срочность? Но поднимаюсь на административный этаж. В небольшом помещении, где Вежновец любит собирать, как он его называет, собралось «Политбюро», – это узкий круг, включающий только его заместителей. Зачем меня сюда позвали, – это вопрос. Неужели опять главврач придумал какую-то пакость, и мне придётся отбиваться?

Занимаю место у стены, поскольку за столом исключительно сам Иван Валерьевич и его замы.

– Эллина Родионовна, мы тут обсуждаем операцию для мальчика по имени Никита Евсеев, – говорит главврач и сразу переходит к сути. – Я считаю, что раз его лечили в Архангельске, то пусть там операцию и делают.

– Я так не думаю, – озвучиваю своё мнение. – У нас прекрасные возможности. Может, для ребёнка это последняя надежда…

Дверь открывается, робко заходит Борис Володарский.

– Простите, что прерываю. Но мне нужен ответ. Самолёт вот-вот приземлится. Он делал вынужденную посадку из-за трудных метеоусловий.

– Нам трудно соотнести это с нашими проблемами, – произносит Вежновец витиеватую фразу.

– Если бы искусственное сердце нужно было богатому человеку или чиновнику из Смольного, вы бы нашли выход, – ворчливо произносит Борис.

– Вы же вроде бы говорили про шунтирование? – подаёт голос Ольга Тихонькая, которую главврач не только сделал начальником отдела кадров, но и придал статус заместителя. Видимо, чтобы за бюджетный счёт повысить благосостояние своих незаконнорождённых детей.

– Ситуация с мальчиком осложнилась, – говорит Володарский. – Теперь требуется пересадка.

– Имплантация искусственного сердца, – замечает Нина Геннадьевна Горчакова, недавно назначенная замом главврача по лечебной работе, – это не только сложнейшая операция. Это не только лечение, но и вклад в науку…

– Мне это известно, – нетерпеливо произносит Борис, перебивая коллегу. – Я говорю о больном мальчике, которого мы можем спасти, но не хотим этого делать!

Последние слова он произносит в запале и слишком громко, поэтому делает паузу, понижает тон.

– После всех разговоров мы не спасём его только по одной причине: потому что не хотим.

– Всё гораздо сложнее, доктор Володарский, – начинает Вежновец, но Борис, явно обиженный, со словами «Да, вы правы. Всё решают чёртовы деньги» уходит, не желая больше участвовать в совещании.

– Простите, коллеги, – поднимаюсь и ухожу за ним. Хочу поговорить спокойно и обстоятельно, убедить в том, что не всегда наши желания совпадают с возможностями. Но Бориса и след простыл. Мне приходится вернуться в отделение.

Иду проведать Таю.

– Она готова к томографии, – сообщает мне Великанова.

Когда везём девочку к лифту, Ольга общается с ней, как с подружкой.

– А кем ты хочешь стать? – спрашивает её, стараясь говорить непринуждённо, словно они в парке встретились при хорошей погоде.

– Художником-модельером, – отвечает девочка.

– Прекрасно, – кивает Ольга. – С такой улыбкой мы можешь и сама стать моделью.

– Этого не будет… – вздыхает Тая печально.

– Обязательно будет. Я к тебе зайду.

– У меня ничего не двигается. Почему? – спрашивает маленькая пациентка.

– Мы это узнаем, – отвечаю за Ольгу.

Неожиданно вижу, как из-за угла выходят Борис и Лейла Фазлеева. Лица у обоих встревоженные.

– Что будем делать? – спрашивает она.

Вместо ответа Борис заглядывает в регистратуру и просит Катю Скворцову дать ему дефибриллятор и укладку.

– Кого-то везут? – спрашивает она.

– Да, типа того, – уклончиво отвечает Володарский.

Потом слышу, как он упрямо говорит Лейле:

– Так или иначе, хочет главврач или нет, но мальчик окажется в этом отделении.

Мне становится понятно, что он задумал. Конечно, неприятно сознавать, что Борис действует за моей спиной. Видимо, решил, будто я заодно с руководством клиники в вопросе лечения Никиты Евсеева. Это совершенно не так. Но Володарскому когда объяснять? Он спешит с Лейлой куда-то.

Глава 2

– Простите, вы заведующая отделением? – спрашивает меня мужчина лет тридцати, когда подхожу к регистратуре – сюда вызвала администратор Дина Хворова.

– Да, слушаю вас, – отвечаю.

– Меня зовут Анатолий Ветров. Я младший брат Паулины. Её сюда привезли вместе с двумя девочками, Таей и Аней.

– Здравствуйте. Вам уже рассказали, что случилось?

– Да, знаю, – отвечает он с встревоженным видом.

– Вашей сестре повезло. Пуля прошла через грудную клетку. Но мы расправили лёгкое.

– А что с Аней?

– Ранение живота. Но она выживет.

– А Тая?

– Она не ранена, на неё упала книжная полка, – отвечаю. – Сейчас у неё паралич. Надеемся, что это временно. Но мы должны сделать компьютерную томографию, чтобы всё узнать.

Пока рассказываю это, веду Анатолия в палату, где лежит его старшая сестра.

– Паулина, привет, – здоровается парень, входя.

– Привет. Как доченьки мои? – первое, что она спрашивает. – Ты их видел?

– Пока нет, – отвечает брат. – Как ты себя чувствуешь?

– Я пыталась защитить её, – грустно говорит Паулина.

– Ты не виновата, – произносит брат.

– Ещё как виновата, Толя. Я же уронила на неё полку с книгами. Думала, так будет лучше. Спасёт, если этот… ненормальный начнёт снова стрелять куда попало.

– То есть это он? – с интонационным нажимом на последнем слове спрашивает Анатолий. Его лицо при этом становится каменным и очень злым.

– Не делай ничего, Толя, – тут же догадавшись о намерениях младшего брата, произносит Паулина. – Ты слышишь меня?

– Ничего не делай!

В соседней палате слышится шум. Я заглядываю туда и вижу, что у Ане, одной из дочерей Паулины, внезапно стало хуже. Мне докладывают – началось внутреннее кровотечение. Девочку быстро везут к лифту, чтобы переправить на хирургический этаж. Замечаю, как Анатолий заглядывает через моё плечо. Он сразу узнаёт племянницу и спешит к ней.

– Вы его остановите?! Кровотечение остановите?! – спрашивает он, подбегая к бригаде.

– Возможно, пуля повредила селезёнку. Придётся её удалять, – говорит Данила Береговой.

– Аня, маленькая, как ты? – спрашивает девочку Анатолий, но та не отвечает. – Держись, малышка, слышишь!

Двери лифта закрываются. Я вижу, как мужчина двигает нижней челюстью, стараясь держать себя в руках. Но глаза всё равно предательски становятся влажными. Он резко смахивает слёзы, чтобы никто не увидел. Мне остаётся лишь догадываться, что творится у него в душе. Врагу такого не пожелаешь. И после этого Анатолий сразу уходит.

Я же иду проведать футболиста, Леонида Капкаева. Он спит, а рядом сидит его девушка, Людмила.

– У него был такой удар, как у молодого Зинедина Зидана, – говорит она, ласково проводя ладонью по плечу своего парня. Из этого делаю вывод, что девушка разбирается в футболе. Насколько сама помню, знаменитый француз Зидан давно уже закончил свою карьеру в качестве игрока. И если Людмила его знает, то, видимо, погружена в тему. – Так все в команде говорят.

– Представляю, – отвечаю, чтобы поддержать разговор.

– Я только… – она прерывается, чтобы прочистить горло от сильного волнения. – Мы не должны сдаваться!

– Можете мне не объяснять, – произношу ей. Уж сколько у самой в жизни было ситуаций, когда хотелось опустить руки и просто плыть по течению, авось куда-нибудь вынесет.

Осматриваю Леонида. Состояние стабильное. Людмила говорит, что останется с ним и, если что-то понадобится, воспользуется кнопкой вызова медперсонала. Киваю и ухожу, а попутно замечаю, как в кабинет моего заместителя заходит Валерий Лебедев. Из этого делаю вывод: план Туггут заработал. Остаётся только ждать, что будет дальше.

***

Матильда Яновна не стала дожидаться, когда Валерий выйдет завтра на работу. Зачем тянуть? Она не привыкла к такому, всегда старалась быть человеком деятельным и энергичным. Возможно, эта черта характера и позволила ей довольно быстро восстановиться после той ужасной аварии на крыше. Туггут знала не очень много людей, переживших травматическую ампутацию конечностей. Видела их часто, пока работает в медицине, но чтобы лично общаться, а тем более узнавать, как они адаптируются к новым условиям, – такого не доводилось.

Потому, едва придя в себя в палате и увидев, в каком положении её левая рука, Матильда Яновна вспомнила обстоятельства трагедии. Поначалу расстроилась и расплакалась. Но чуть позже заставила себя преодолеть страх и начала двигаться по пути восстановления. Неукоснительно соблюдала все рекомендации лечащих врачей, – весь процесс расписала в специальной тетради и даже таблетки принимала по часам. Это, а также жажда жизни и желание не потерять работу помогли Туггут вернуться на прежнюю должность.

Теперь она решила, что мало просто сказать заведующей Печерской «я на вашей стороне». И того, что сумела отстоять отделение вместе с доктором Званцевой, – тоже мало. Потому, узнав о мумии в подвале, решила принять в расследовании самое деятельное участие. Теперь ей предстояло выполнить новый пункт плана под названием «Карьерист». Так этот пункт Туггут назвала про себя, как человек педантичный.

– Здравствуйте, Матильда Яновна, – широко улыбнулся ей Лебедев, входя в кабинет. – Вызывали? Что-то случилось?

– Приветствую, Валерий Алексеевич, – ласково сказала ему хозяйка кабинета. – Вызывала, проходите, присаживайтесь. Рада вас видеть в добром здравии. Как реабилитация?

– Спасибо, всё хорошо. У нас ведь лучшая клиника в Питере, – усмехнулся Лебедев, располагаясь около письменного стола. – Слушаю вас внематочно.

Матильда Яновна улыбнулась в ответ на эту шутку, хотя внутри её покоробило. Но постаралась не подать виду.

– Валерий Алексеевич. Я вас вызвала вот по какому вопросу. Вам же известно, какая беда со мной приключилась? – и Туггут кивнула на свою левую руку, которая хотя и функционировала, но намного хуже, чем прежде.

– Да, конечно. Мне очень жаль, – сказал Лебедев, сделав вид, будто сочувствует. Но Матильду Яновну этим было не обмануть. В своё время, когда она решила спихнуть Печерскую с должности заведующей, сама была готова пойти на любые подлости. Правда, те времена теперь старалась забыть. Авария на крыше основательно прочистила ей мозги. Пусть и не сразу, но это случилось – пришло осознание, какой крупной дрянью она была прежде.

Теперь её мучила мысль, что приходится снова играть такую. «Но ради дела», – подумала Туггут и продолжила:

– Доктор Лебедев, я полагаю, что и вы, и остальные наши коллеги прекрасно понимают: с такой рукой я не могу быть полноценным врачом…

Валерий раскрыл рот, но хозяйка кабинета подняла ладонь, запрещая ему перебивать.

– Не могу, не спорьте. Поэтому я давно решила, что моё призвание теперь – преподавание. Мне уже и местечко присмотрели. Довольно хорошее, буду работать на кафедре в одной академии. Точнее пока не скажу, чтобы не сглазить. Так вот. Я недавно в этой клинике, но успела понять: так дальше продолжаться не может.

Глаза Лебедева заблестели, он весь приосанился, сцепил пальцы в замок, обратившись во внимание.

– Я могу говорить с вами откровенно? – чуть наклонилась вперёд Матильда Яновна, словно их кто-то мог подслушать.

– Ну разумеется, – ответил с готовностью Лебедев.

– Дело в том, что нынешнее руководство нашего отделения в лице доктора Печерской – это какая-то… катастрофа. Вызывающая некомпетентность, помноженная на откровенный непрофессионализм. Эта Эллина самая настоящая хамка! Вы не замечали, как она разговаривает с главным врачом?! Возмутительно! И всё потому, что у неё высокие покровители.

– Вы про ту бешеную старуху, Народную артистку СССР Копельсон-Дворжецкую? – спросил Лебедев.

– Именно! Но не только. У Печерской ещё какая-то «мохнатая лапа» имеется. Но дело не столько в этом. Пока вы были на больничном, её так называемый стиль руководства привёл к тому, что комитет по здравоохранению принял решение закрыть отделение! Представляете?!

Валерий сделал большие глаза, из чего Матильда Яновна сразу догадалась: его эта информация крепко зацепила за живое. «Значит, всё делаю правильно», – подумала она.

– Да-да, было решение закрыть отделение. Мне неимоверными усилиями удалось его отстоять. Так вот. Дальше так продолжаться не может. Конечно, я скоро уйду на преподавательскую работу. Но оставить после себя руины не имею права. Тем более не хочу, чтобы Печерская окончательно добила это подразделение, которое справедливо считается одним из лучших на всём северо-западе России! Вы со мной согласны?

Лебедев, слишком взволнованный для того, чтобы аргументированно ответить, только покивал.

– Для этого я собираюсь предложить вашу кандидатуру на свою должность – заместителя заведующего! – торжественно объявила Туггут.

– Предложить кому? – удивился Валерий. – Вежновцу?

– Разумеется, нет! Клизме… то есть, простите, Марии Викторовне Красковой, заместителю председателя комитета по здравоохранению. Ну и Ивану Валерьевичу, безусловно, тоже.

– А вы с Клизм… то есть с Марией Викторовной знакомы?

– С юности, – очаровательно улыбнулась Туггут, соглав на чистом глазу. – И если бы не моё ранение, я давно бы заняла должность заведующей, а вас назначила своим замом!

– Но почему меня? – немного насторожился Лебедев. Он раньше не замечал со стороны Матильды Яновны какого-либо особого расположения, поскольку она со всем коллективом держалась отстранённо и надменно даже.

– Потому что я долго присматривалась к вам и сделала однозначный вывод: вы лучшая кандидатура на эту должность. Почему не в кресло заведующего? Простите, но не всё сразу. Зато у вас появится уникальная возможность сделать то, чего не удалось мне. То есть сбросить Печерскую с её «пьедестала». Да так, чтобы вылетела отсюда с позором.

Туггут сделала длинную театральную паузу, давая Лебедеву время обдумать услышанное.

– Так вы согласны? – спросила она спустя почти минуту напряжённой тишины. – В принципе, я могу дать вам время подумать. Но учтите: у самой его почти не осталось, послезавтра меня тут уже не будет. Документы на перевод подпишут, Вежновец издаст приказ по клинике, и всё. А ведь мне ещё нужно будет время, чтобы поговорить с главврачом и Красковой. Но если вы не хотите…

– Я согласен! – внезапно выпалил Лебедев.

Матильда Яновна скромно улыбнулась, хотя внутри ликовала: «Попалась рыбка на крючок!»

– Вот и отлично, – сказала она и даже протянула доктору руку, которую тот почтительно пожал. – Теперь обсудим одну важную тему. Прежде чем уйти, хороший руководитель делает что?

– Что? – поднял брови Лебедев.

– Наводит порядок на рабочем месте и на вверенном ему участке работы. У меня же осталось одно незаконченное дело. Очень неприятное. Если с ним не разобраться, всё может кончиться опять вопросом об расформировании отделения, – сказала Туггут.

– Не совсем вас понимаю…

– Да что тут понимать, – махнула рукой Матильда Яновна. – Я про мумию в нашем подвале.

Валерий сделал вид, будто не понимает, о чём речь, но по его забегавшим глазам Туггут догадалась: всё он прекрасно помнит и знает. Но чтобы вытянуть из человека информацию, которая способна похоронить его карьеру под обломками, нужно дать ему понять, что вы в одной лодке. Иначе говоря, надо поделиться компроматом на саму себя, чтобы заслужить доверие. Простой психологический приём, и вряд ли Лебедев, этот неуч и выскочка, хорошо изучал эту науку в университете. На то и был расчёт Туггут, когда она составляла свой план.

– Вижу, что вы не в курсе, – сказала она и вздохнула. Потом понизила громкость голоса до шёпота. – У меня был случай в практике. Давно. Я в другом городе работала. Ночь, дежурю в отделении. Таком же, как это, только маленькая районная больничка. Приходит мужик. Пьяный вдрабадан. Несколько колото-резаных ран. Видимо, в драку попал. Как дошёл непонятно. Принимаю его. Стараюсь спасти, а ничего не получается. Вообще бригада должна быть, но мы с медсестрой вдвоём. Хирурга нет, он в отпуске. Короче, я случайно задела артерию, когда пыталась его зашить – руки тряслись от волнения. Мужик истёк кровью, спасти не сумели. А потом медсестра шарит по его одежде и достаёт удостоверение полицейского! Хоть он не в форме был, в гражданском.

Валерий слушал Туггут с изумлённым лицом.

– Видимо, шёл откуда-то, где сильно выпил, и кто-то его узнал из уголовников, отомстил. Но это ладно, а я-то его, получается, убила! – Матильда Яновна сделала испуганное до полусмерти лицо. – Как быть?! И тут медсестра мне говорит: мол, не волнуйся. У меня брат на кладбище сторожем работает. Отвезём тело туда, он в открытую могилу положит. Завтра привезут кого-то хоронить, да сверху и поставят гроб. Всё. Шито-крыто.

Лебедев нервно сглотнул и даже подозрительно оглянулся на дверь: вдруг кто подслушивает. Но та была закрыта.

– Я это всё к чему? Говорят же, что у каждого врача есть своё, персональное кладбище, где лежат его пациенты. Так что не удивлюсь, если та мумия в нашем подвале – дело рук кого-то из наших сотрудников. Но прежде чем уйти, я должна разобраться. Иначе потом всплывёт, и всё. Не будет отделения, а ещё слухи гадкие пойдут – здесь людей убивали и внизу прятали. Представляете?! Вы же потом работу не найдёте нигде с таким пятном на репутации!

Валерий, когда Туггут замолчала, попросил воды. «Проняло, значит», – довольно подумала Матильда Яновна и налила ему из графина. Проглотив содержимое стакана, Лебедев сказал очень тихо:

– Я знаю, откуда у нас в подвале покойник.

– Слушаю внимательно. Но прежде вот что скажите: ведь у нас приватный разговор, и вы никому не расскажете, что я сделала по глупости?

– Никому, – твёрдо пообещал Лебедев. – Здоровьем клянусь!

– Верю. Так откуда взялась мумия?

Глава 3

То, что затем доктор Туггут услышала от коллеги Лебедева, полностью подтвердило её предположения. Разрозненные кусочки головоломки сложились в единую картину вопиющего нарушения норм медицинской этики, правил трудового распорядка клиники имени профессора А.П. Земского и законодательства страны.

В ту ночь, пребывая на смене, которой, по его словам, конца и края было не видно, доктор Лебедев позволил себе расслабиться. Ещё во время обеда, отлучившись из отделения неотложной помощи, он сбегал в близлежащий супермаркет и купил чекушку коньяка. Прямо на улице, чтобы не подставиться перед коллегами, перелил в плоскую флягу и, когда наступила ночь, стал принимать «по чуть-чуть для настроения и бодрости», – так это назвал.

Вместе с ним «остограммилась», по признанию врача, и его коллега из числа младшего медперсонала – медсестра Ирина Маркова. Проще говоря, они вместе оприходовали целую бутылку, а поскольку на закуску у них было лишь яблоко и маленькая шоколадка, обоих спустя некоторое время основательно развезло. Они ведь надеялись, что скоро конец их смены, и если всё самое трудное уже позади, то дальше будет легче – чем позже, тем реже поступают пациенты.

Та ночь стала исключением. В 20 часов 55 минут привезли сильно нетрезвого гражданина. Лебедев сразу заметил, как изменилось лицо Ирины, когда она увидела больного. Стала ужасно нервной, побледнела, начала путаться и вести себя в целом очень странно. Тем временем состояние мужчины резко ухудшается. Валерий пытается его реанимировать. Но сделать ничего не может, и в 21 час 20 минут вынужден констатировать смерть больного. Предположительный диагноз – инфаркт миокарда.

Лебедев в шоке. Он понимает, что вёл себя неправильно. Наделал много ошибок. Например, не вызвал дежурного кардиохирурга, не позвал на помощь кого-то более опытного. В таких тяжёлых случаях это делать обязательно, но как он мог так поступить, если от него за километр разило алкоголем?! Да и от Марковой тоже, которая восприняла смерть пациента ещё трагичнее: она вдруг упала ему на грудь и разрыдалась. Да так, что Валерию пришлось сначала спешно закрыть дверь на замок, а потом вколоть ей успокоительное – у медсестры началась жуткая истерика.

Попытки понять, что с ней происходит, сначала ни к чему не приводили. Но вскоре лекарство подействовало, и Ирина призналась: покойник – её родной отец, Константин Андреевич Жигалов, прокурорский работник. Услышав последние два слова, как признался Туггут Валерий, он едва сам не умер от разрыва сердца. Ведь понятно же, как тщательно станут расследовать его смерть. Докопаются до истины, и когда выяснится, что Лебедев и медсестра были пьяны, им влепят каждому такой срок… в общем, прощай карьера, Питер на много-много лет, если не навсегда.

Валерий начал приводить Ирину в чувство. Заставил умыться ледяной водой, сам тоже освежился. Думал сделать это медикаментозным способом, по побоялся: вдруг препарат не совместим с этиловым спиртом в его крови? Как бы самому не загреметь на смотровой стол. Они оба немного пришли в себя, и Лебедев предложил единственно возможный вариант: подменить паспортные данные Жигалова на данные другого человека, который скончался при схожих обстоятельствах, а поскольку за его телом никто не пришёл, был кремирован.

– Звали его Романцов Аристарх Иванович, – продолжил рассказывать Лебедев, ощущая себя словно кающийся грешник в присутствии духовника. Почему он решил так довериться Матильде Яновне? Валерий слишком долго носил внутри эту тяжесть, а откровение Туггут его подвигло на взаимность. Тоже захотелось облегчить душу. Он ведь и понятия не имел, что та история с больным, которого по неопытности угробила молодая Матильда, – на самом деле выдумка. А то, как она вместе с братом избавилась от тела, подложив его в пустую могилу, так и вовсе из сериала «Бандитский Петербург».

Ирина, понимая, что за смерть родного отца ей тоже придётся крепко ответить, согласилась. Они оформили незнакомца как Романцова, но тут возник закономерный вопрос: куда девать труп? Ведь отвезти в морг не получится: там сразу станет ясно (стоит начать данные вводить в компьютер), что под видом одного человека другого привезли. Тогда Ирина вспомнила, что некоторое время назад в подвале под отделением случилась какая-то поломка с интернет-кабелем. Туда спускался инженер, а Маркова брала для него ключи у администратора.

Когда ремонтник ушёл, ключи случайно остались у неё в халате. Забыла повесить в шкафчик. Теперь у неё возникла идея – отвезти тело туда и положить в самый дальний угол, где его никто даже искать не станет – там ни трубы не проходят, ни кабели. Просто бетонный закуток, притом грызуны тоже не водятся, а вентиляционный выход идёт сразу наружу во внутренний двор.

Подельники, завернув тело в простыню, дождались глубокой ночи и выполнили задуманное. Они собирались впоследствии, как выпадет возможность, вытащить тело оттуда и похоронить где-нибудь в лесу. Но потом то времени не было, то слишком много народу, потом Лебедев сам загремел на больничную койку. Словом, почти год прошёл.

– Неужели она была готова родного отца вот так закопать, как собаку?! – изумилась Туггут.

– Это вы её спросите, – сказал недовольно Лебедев. Так, словно это Ирина его втянула в дурно пахнущую историю.

После того, как он искренне всё выложил, Лебедев ощутил вдруг большое облегчение. Но всё-таки постарался сделать серьёзное лицо и спросил:

– Матильда Яновна, а как же теперь нам быть? Вы же меня не сдадите, правда?

– Нет, коллега. Я вас не сдам. Но вы теперь можете не беспокоиться. Я сама придумаю, как вывернуть эту ситуацию таким образом, чтобы вся тяжесть ответственности легла на доктора Печерскую. Я благодарю вас за искренность. Ну, а теперь простите, мне нужно работать. Ещё встретиться с руководством и обсудить вашу кандидатуру.

Туггут, довольная тем, что этот разговор наконец-то закончился, заговорщически подмигнула Лебедеву, и он ушёл. После этого Матильда Яновна протянула руку к смартфону на подставке, который всё это время тайком, то есть с погашенным экраном, записывал Лебедева на видео. Врач остановила запись, сохранила её и сразу же отправила Эллине Печерской, а потом пошла окольными путями, – чтобы Валерий, если увидит, не подумал лишнего, – к заведующей отделением.

***

То, что я услышала от Туггут, подтверждённое видеозаписью с её телефона, повергает меня в состояние, близкое к шоковому. Я догадывалась, что доктор Лебедев – беспринципный человек с низкими моральными качествами. Но чтобы настолько… А про Ирину Маркову и говорить нечего. Она мало того, что убила Артура Куприянова и пыталась сделать то же со мной, так ещё и родного отца помогла затащить в подвал, где он мумифицировался!

«Вот уже теперь правоохранителям ничего иного не останется, как прижать Маркову к стенке. Осудить и отправить на пожизненное», – думаю и благодарю Туггут за помощь. Это самое лучшее, что она сделала для меня лично. Ведь наконец-то смогу избавиться от страшного врага, который многие месяцы находится рядом. Правда, Матильде Яновне говорить об этом не стану. Она узнает всё в своё время. Пока же мне предстоит решить, к кому обратиться с видеозаписью.

Два капитана из Следственного комитета сразу приходят на ум, но тут же отпадают. Они из одного только желания мне отомстить заволокитят это дело. Да ещё не удивлюсь, если Лебедев сунет им взятку, или у него найдётся какой-нибудь важный покровитель, который поможет развалить следственный процесс. Что же касается Ирины, то в случае с мумией доказать её вину будет ещё труднее. Да, помогала. Но всегда может спихнуть вину на Валерия: мол, это он меня заставил. Угрожал уволить, убить и тому подобное. Прямо так и вижу её залитое слезами лицо: «Неужели вы верите, что я могла так поступить, по доброй воле, с родным отцом?!»

Кому ещё звонить? Не генерал-полковнику Громову же, в конце концов. Не его это уровень. Да и вообще не имеет отношения к ФСБ. Лебедев – мелкий пакостник и уголовник, Маркова – гораздо кровожаднее. Но они же не террористы и не шпионы, в конце концов. Следующая кандидатура – капитан Рубанов. Он классный парень, но увы. Слишком невысокая у него должность. А вот бывший начальник уголовного розыска полковник Дорофеев – самое то!

Я благодарю Туггут и отпускаю. Сразу потом звоню Алексею Ивановичу и прошу срочно с ним встретиться. Он соглашается, и во время обеда мы сидим в кафе неподалёку от клиники. Я рассказываю полковнику историю с мумией. Он слушает с большим интересом и замечает, что в его обширной практике подобный случай был лишь однажды – сын-наркоман уморил голодом бабушку, на пенсию которой жил. Чтобы и дальше пользоваться её деньгами, закутал старушку в ковёр и выставил на балкон. Это обнаружилось три года спустя, когда преступник дал дуба. Тогда вскрыли квартиру и нашли два тела.

Алексей Иванович возвращается к основной теме разговора. Говорит, что доказать причастность Лебедева и Марковой к тому преступлению будет непросто. Да, есть тело. Есть состав преступления. Есть свидетели – бригада «Скорой», которая привезла пациента. У них-то должны быть его данные.

– В том и дело, что нет. Они его передали нам как неопознанное лицо, – отвечаю сокрушённо. Да и вряд ли вспомнят. Перед их глазами каждый день столько людей проходит.

Вдруг понимаю, что и на сей раз Маркова может уйти от ответственности. Да что ж она за ведьма такая неуловимая! Мне становится грустно. И тут Дорофеев подкидывает идею:

– Вот если бы Маркова и Лебедев обсудили обстоятельства того дела. Приватно, так сказать. Обменялись мнениями. Тогда это можно было бы считать за признание вины. Пусть и косвенная, опять-таки, улика. Но… лучше, чем ничего. Хорошо бы ещё, конечно, заиметь улику, стопроцентно относящуюся к делу. Предметы с отпечатками пальцев врача и медсестры, например. Но это вряд ли – много времени прошло. А видеозапись тогда у вас не велась?

– Нет, – вздыхаю. – Видеонаблюдение организовали намного позже, – отвечаю я.

– В общем, нужен разговор подельников, – даёт мне совет полковник, и мы на этом расстаёмся.

Опечаленная, возвращаюсь на работу. Около ворот клиники встречаю начальника службы безопасности. Аристарх Всеволодович здоровается и спрашивает, почему такая грустная. Предлагает в шутку найти виноватых и выпороть розгами. Грустно улыбаюсь ему в ответ и спрашиваю безо всякой надежды:

– Скажите, а в декабре прошлого года у нас в отделении не было, случайно, камер видеонаблюдения?

– Это нужно поинтересоваться у Саши Милосердова, – отвечает Грозовой.

– Кто это? Впервые о нём слышу.

– Да он такой человек… непостоянный. Перекати-поле. Нигде долго усидеть не может. Но поскольку очень хорошо разбирается во всякой технике, его зовут то в одно учреждение, то в другое. Фрилансер, в общем. Вот, недавно снова к нам устроился. У него отличная память. Может, вспомнит.

– А вы можете меня с ним познакомить?

– Да, конечно.

Аристарх Всеволодович ведёт меня в административно-хозяйственный корпус. Спускаемся на минус первый этаж (опять подвал!), идём какими-то коридорами. Затем Грозовой заходит в помещение, заставленное от пола до потолка аппаратурой. Сильно пахнет канифолью. За большим письменным столом в углу, тоже загромождённым разными приборами, сидит высокий, под два метра худой человек.

Грозовой нас знакомит. Задаю вопрос. Милосердов несколько секунд думает, хмуря лоб и потирая пальцами небритый подбородок. Потом его взгляд проясняется.

– Ну да, помню. Как вы говорите, декабрь прошлого года? Да, точно. Там была одна лишь камера. Около регистратуры. Её потом демонтировали, когда стали всё переделывать. Как раз после нового года, – отвечает Саша.

Смотрю на него, как Моисей на пылающий куст.

– А эта камера… она… не сохранилась случайно?

– Погодите-ка, – с этими словами Милосердов уходит. Гремит вдалеке железками, пыхтит, несколько раз оглушительно чихает. Потом возвращается. В руках у него цилиндрическая видеокамера. Я вспоминаю её: их купили, когда только начинала работать в отделении. Даже установили, подключили, порадовались, что есть, а потом как-то перестали внимание обращать. Так она и висела, и почти все думали, что это муляж.

– Вот она, родная, – Саша дует на прибор, и с того слетает облачко пыли.

– Но ведь… – начинаю, но Милосердов, словно фокусник, берёт отвёртку, откручивает какой-то маленький лючок, достаёт оттуда нечто и протягивает мне на ладони.

– Вот. Флэшка. Большая, 256 гигабайт. В своё время ужас сколько такие стоили. А теперь даже не выпускают.

Я с часто бьющимся сердцем беру флэшку, смотрю на Милосердова, как на кудесника, и благодарю.

– Спасибо не булькает, – весело подмигивает он и возвращается в своё железное царство, вооружаясь паяльником.

Мы с Грозовым выходим. Говорю ему спасибо и трясу руку.

– Ну что вы, Эллина Родионовна, – улыбается благодушно Аристарх Всеволодович. – Всегда рад помочь, обращайтесь.

Спешу к себе, не выпуская карту памяти из рук. У меня ощущение, что это теперь самая ценная вещь во всей клинике. Когда оказываюсь в отделении, звоню Туггут и прошу срочно прийти ко мне. Она приходит, по моей просьбе запирает дверь. Я вставляю устройство в картридер и на всякий случай сразу же скачиваю её содержимое к себе на жёсткий диск. Мне кажется, что флэшка от древности вот-вот в прах рассыплется, как древний манускрипт, извлечённый из-под пирамиды.

Наконец, файлы скачаны. Я включаю по одному и просматриваю. Благо, они отсортированы по дате, и отыскать нужную труда не составляет. Но всё равно записей оказывается много. Сначала смотрю я, потом, когда устаю, уступаю место Матильде Яновне. Изучает она. Опять меняемся, и вдруг спустя полтора часа, ткнув пальцем в экран, говорю:

– Вот!

Глава 4

Вместе с моим заместителем смотрим: на видеозаписи отчётливо видно, как мимо регистратуры, – часы в углу показывают три часа сорок три минуты, – медленно идут двое: врач и медсестра. Они толкают каталку, на которой лежит тело человека. Судя по тому, что оно закрыто от ступней ног до макушки простынёй, пациент мёртв. Качество записи хорошее, потому прекрасно можно опознать обоих: медсестра – это Ирина Маркова, доктор – Валерий Лебедев. Лица у обоих напряжённые, они часто посматривают по сторонам, из чего можно сделать ещё один вывод – они совершают какой-то неблаговидный поступок.

На последнем кадре заметно, как Ирина прямо в коридоре достаёт из кармана ключ с красной биркой и что-то говорит Лебедеву. Он кивает, и медсестра устремляется вперёд – видимо, открывать дверь. Затем они – и это самое, пожалуй, главное во всей записи! – стаскивают тело с каталки, берут на руки и тащат за поворот, где их уже не видно. В самом конце, когда до поворота остаётся буквально метр, простыня сползает с головы пациента.

Я ахаю изумлённо, поскольку сразу же узнаю Константина Андреевича Жигалова. Правда, выглядит он довольно плохо: испитое, небритое, обрюзгшее лицо. Но это всё равно тот самый прокурорский работник, который устроил у нас в отделении жуткий скандал, обвинив нас с доктором Куприяновым в убийстве его смертельно больного сына.

– Это Жигалов? – спрашивает меня стоящая рядом Туггут.

– Да, это он… – говорю охрипшим от сильного волнения голосом.

– Попались, голубчики! – восклицает Матильда Яновна.

– Вы не представляете, что эта запись означает, – произношу, устало, будто мешки из вагона носила, откидываясь на спинку кресла.

– Как это что? – удивляется заместитель. – Всё же и так очевидно: два преступника протащили мертвеца через всё отделение, чтобы потом…

– Вы слышали о докторе Куприянове? – спрашиваю Туггут, поскольку из-за сильного волнения уже и не помню, пришла она, когда Артур работал у нас, или позже.

– Я о нём слышала. И о том, кошмарном случае, который произошёл в нашем отделении, – усаживаюсь за приставной столик, отвечает Матильда Яновна. – Ещё я знаю, что вы были с погибшим доктором в близких отношениях. Примите мои искренние соболезнования.

– Спасибо.

– Ещё мне известно, что убийцу так и не нашли. Следствие зашло в тупик из-за отсутствия улик. То есть вроде бы видели кого-то на видеозаписи, но опознать не смогли. Верно? – спрашивает Туггут.

– Верно. Но я знаю, кто убил доктора Куприянова и пытался сделать то же со мной. Это медсестра Ирина Маркова.

– Что?! – заместитель аж подпрыгивает на стуле, но тут же берёт себя в руки и садится обратно. – Постойте, Эллина Родионовна… Я не понимаю, – она мотает головой и морщит лоб. – Как это возможно? Вы видели нападавшего и сообщили о нём правоохранительным органам. Так?

Киваю.

– А они что?

– Моего признания им показалось недостаточно, – пожимаю плечом. – Сказали, что на суде это будет лишь моё слово против слова Марковой. Она, естественно, признаваться откажется. Не глупа: за такое ей очень большой срок светит.

– И на этом всё? – поражённо спрашивает Туггут.

– Да. Помните тех капитанов из Следственного комитета? То есть они теперь в одном звании, раньше были в разных… ну да неважно. В общем, они прекратили искать, по сути, – говорю расстроенно. У меня опять ощущение, что если новая улика достанется Багрицкому и Яровой, всё кончится ничем. А ещё понимаю: так не должно случиться. Ведь в этом случае число моих злейших врагов в отделении удвоится. К медсестре Марковой прибавится врач Лебедев, и вдвоём они смогут придумать какую-нибудь жестокую подставу, из-за которой я и за решёткой окажусь или чего похуже.

Озвучиваю своё опасение Матильде Яновне. Она выслушивает с хмурым выражением лица.

– Но ведь должна же быть какая-то управа на тех двоих? – спрашивает.

– Мне уже помогли уйти из их цепких лап, когда два капитана приехали меня задерживать за мумию в подвале, – говорю я. – Но человек, который это сделал, он ведь не может заставить двух нечистых на руку следователей честно заниматься своим трудом. Или повлиять на их руководство, чтобы дали кого-то другого. Это же внутренняя кухня. Людей со стороны, если они не прямое начальство, туда не допускают.

Мы некоторое время удручённо молчим. Я понимаю, что ни один из моих друзей не сможет помочь. Надо, чтобы расследованием и убийства доктора Куприянова (не могу морально постоянно думать о нём, называя по имени, сразу ком к горлу подступает) и попыткой скрыть тело в подвале занялся кто-то другой, а не те двое упырей в погонах. Нет, они не оборотни, поскольку я не могу голословно их обвинить в том, что взятки берут. Упыри – более точное слово: высасывают из людей, которые им не нравятся, жизненные силы. Я тому пример. Сколько раз пытались обвинить в разных преступлениях, которые я не совершала!

– Ладно. Придётся мне тряхнуть стариной, – в полной тишине звучит голос Матильды Яновны.

Смотрю на неё с интересом и говорю машинально:

– Вы же не старая, зачем так о себе говорите?

Заместитель улыбается.

– Ну да, я ещё в самом соку! Абрикос пока не совсем превратился в курагу, – она коротко смеётся.

– Что же вы задумали?

– Расскажу, если получится. Пока загадывать не буду, – говорит Матильда Яновна. – Увидимся.

Она уходит, а я остаюсь одна, но недолго сижу: надо работать. Иду к регистратуре и сразу оказываюсь в центре скандала: охранник пытается выдворить из отделения молодого мужчину, который истошно кричит, кому-то угрожая:

– Он труп! Я его уничтожу!

Сразу узнают в нарушителе спокойствия Анатолия Ветрова – младшего брата Паулины. Подхожу к ним и прошу охранника вернуться на своё место, а мужчине говорю:

– Тише!

– Я его прикончу! – снова выкрикивает он, но уже не так громко.

– Успокойтесь! Вы хотите в тюрьму?

– Ладно! – неожиданно затихает он. – Я спокоен. Всё нормально.

Завожу его в палату и прошу медсестру дать мне шовный набор, Анатолию указываю на койку:

– Сядь.

Надеваю перчатки – у мужчины рассечение кожи над бровью. Нужно зашить, пока кровь не залила всё лицо.

– И где вы были?

– Ходил искать того козла вонючего, который сделал это с моей сестрой и племяшками, – бурчит Анатолий. – Я с самого начала Паулине говорил, чтобы с ним не связывалась. Видно же по вывеске, что гнилой человек. Но нет, у неё чувство, влюбилась она, видите ли. Он первое время был ничего. Потом работу потерял и началось. Стал пить, как не в себя. Над сестрой издевался. Только племяшек не трогал.

Я делаю мужчине укол обезболивающего. Убираю кровь, начинаю шить. Он продолжает рассказывать, как несколько раз предупреждал сожителя своей сестры, чтобы тот перестал над ней издеваться. Как они даже пару раз дрались, и на какое-то время этого хватало. Потом всё начиналось снова. Паулина ходила то с подбитым глазом, то с поцарапанной скулой.

– Я спрашивал её: «Это он сделал?!» Она в ответ: «Нет, оступилась». Или «Ударилась на работе». Врала, короче. И зачем?

Пока Анатолий изливает душу, ничего не говорю в ответ на его рассказ. Что тут скажешь? Есть женщины, готовые терпеть даже самые неприятные унижения. Они называют это «любовью» и «преданностью», а тот, кто рядом с ними, пользуется этим и издевается. Такое уже случалось в моей практике. Когда же мужчина замолкает, рассказываю историю о своей соседке Наде, которая вот так же сильно любила своего Виктора. Чем это для неё кончилось? Не знаю, они съехали из той квартиры. Но я уверена: для девушки последствия были трагическими.

Когда рана закрыта, оставляю Анатолия на попечение медсестры, назначив снимок черепа. Удар был нанесён тупым предметом, мужчина явно с кем-то подрался. Надо проверить. Выхожу из палаты, но тут же мне приносят снимок его племянницы Таи. Возвращаюсь к Анатолию. Он смотрит встревоженно. Говорю ему, что у Таисии проблемы:

– Её рефлексы не восстанавливаются. Она с трудом дышит. Возможно, у неё паралич.

– Она будет ходить? – спрашивает мужчина.

– Когда уменьшится отёк, дадим ей…

– Да вы просто скажите: ходить она будет или нет?! – нервно перебивает меня Анатолий.

– Я не знаю, – отвечаю ему искренне.

– Можно её навестить?

– Конечно.

Провожу мужчину в палату к племяннице.

– Дядя Толя… – слабо улыбается она. – Привет. С мамой всё в порядке.

– Да-да, я знаю.

– Мы ничего не сделали. За что он в нас стрелял?

– Я с ним разберусь. А ты оставайся и выздоравливай. Хорошо?

Медсестра сообщает, что палата интенсивной терапии готова.

– Я здесь останусь? – интересуется девочка.

– Ненадолго, – обнадёживает её Анатолий.

– А мне нельзя с тобой?

– Не сегодня, солнышко. Врачи о тебе позаботятся. А ты попробуй поспать.

Когда Таю увозят на лифте, Анатолий с суровым лицом разворачивается и уверенно шагает в сторону выхода.

– Куда вы? – спрашиваю его.

– Надо с тем животным разобраться, – бросает через плечо.

– Вы дали слово сестре. Не надо ничего делать! – уговариваю его, предчувствуя беду.

– Он стрелял в мою семью, – говорит Анатолий.

Забегаю вперёд, встаю на его пути.

– Уйдите, – шипит он сквозь зубы.

– Что я скажу твоим сестре и племянницам, если вы не вернётесь? – задаю резонный вопрос.

Мужчина думает некоторое время.

– Скажите им, что я защищал честь своей семьи. Вот так и скажите, – он обходит меня и покидает отделение.

Вздыхаю, но надо возвращаться к работе. И мне снова не удаётся заняться другими пациентами: вызывает Вежновец. Причём не одну, а вместе с доктором Володарским. Нахожу Бориса, едем на административный этаж. По пути коллега спрашивает, в чём причина вызова. Но секретарь главврача Романова не сообщила.

Заходим в кабинет Ивана Валерьевича, и он сразу говорит без запинки:

– Мне удалось убедить членов руководства нашей клиники, что если тот мальчик, Никита Евсеев, попадёт в наше учреждение для срочной операции по поводу порока сердца, не имея другой возможности для срочного лечения, мы не сможем отказать.

Мы с Борисом удивлённо переглядываемся. Вежновец же был против операции! Что заставило его изменить своё мнение?! Вот же не человек, а флюгер какой-то!

– Не сможем отказать… теоретически? – спрашивает его Борис.

Вежновец несколько секунд словно жуёт что-то, двигая губами, потом произносит негромко, отведя взгляд:

– Совершенно неофициально.

Володарский широко улыбается.

– Спасибо вам, Иван Валерьевич! – говорит искренне, от души.

Вежновец делает нам ручкой: ступайте, мол, пока не передумал. Ах, ну чисто император Нерон, только арфы не хватает.

Мы выходим из кабинета главврача. У Бориса звонит телефон, он отвечает. После короткого разговора смотрит на меня:

– Самолёт с Никитой через полчаса приземлится в Пулково. Надо срочно забрать его оттуда.

– Да, конечно.

Под оглушительный вой сирены и сверкание проблесковых огней летим через Петербург, распугивая машины. После небольшой проверки оказываемся прямо на взлётно-посадочной полосе. Выходим и поднимаемся по трапу в салон, где в кресле полулежит бледный Никита. Он настолько слаб, что даже приветствовать нас не может. Только смотрит устало полуприкрытыми глазами.

– С приездом в Питер, Никита, – улыбается Борис маленькому пациенту. – Мы тебя вылечим. Не сомневайся.

Ребёнок лишь едва заметно кивает в ответ. Доктор бережно берёт его на руки и несёт к выходу. Остальные пассажиры рейса терпеливо ждут, пока мы уедем. Никто не скандалит, не качает права. Спасибо этим людям за понимание.

Садимся в «Скорую» и несёмся обратно. По пути Борис замечает вслух:

– Кислород падает!

Пытаюсь ввести трубку, – нужно срочно интубировать мальчика. Но машина едет слишком быстро, её трясёт, и ничего не получается.

– Надо дать мешок! – Володарский протягивает его с маской.

– Лучше подождать, – отвечаю.

– Будет остановка сердца! Дайте попробовать! – настаивает он, потом прикладывает маску, начинает качать одной рукой, второй тянется за трубкой с ларингоскопом, которые я по-прежнему держу при себе.

– Это невозможно в этих условиях! – предупреждаю коллегу.

– Нам в Сирии и не таким приходилось заниматься, – быстро отвечает Борис.

– Сейчас начнётся тахикардия, – предупреждаю коллегу.

– Вам говорили, что вы умеете руководить? – чуть насмешливо спрашивает Володарский. Улучив момент, он убирает мешок, занимает место за головой мальчика и начинает его интубировать. Несмотря на жуткую тряску, – ощущение, что не асфальту едем, а по просёлочной дороге в глухой деревне, – ему удаётся вставить трубку. Поражаюсь тому, как это получилось. Видимо, сказался опыт работы в тяжёлых военных условиях.

Вскоре мы оказываемся у дверей нашего отделения.

– Все готовы? – спрашивает Володарский, первым выпрыгивая из машины и обращаясь к ожидающей бригаде.

– Ждут в операционной! – звучит в ответ.

– Хорошо! Повезли!

– Не выдерните трубку, – предупреждаю по пути.

– У него брадикардия! – быстро произносит Катя Скворцова.

– Полмиллиграмма атропина, – назначает Борис.

– Везите его, – призываю коллег, поскольку мы остановились буквально в метре от дверей.

– Нет, может быть остановка сердца, – говорит Володарский.

– Кислород за пределом. Пульса нет, – сообщает старшая медсестра.

– Начинаем реанимацию, – произносит Борис.

– Адреналин нужен? – спрашивает его Скворцова. Коллега соглашается, обозначая дозировку.

– Большая доза не поможет, – предупреждаю Володарского.

– Мне надо, чтобы его сердце сокращалось, – отвечает он, продолжая делать непрямой массаж.

– Есть пульс! – вдруг сообщает Скворцова.

– Повезли! Скорее! – призывает Борис, и мы несёмся внутрь.

Глава 5

Без малейшего промедления поднимаемся на хирургический этаж. Нужно торопиться: сердце мальчика еле-еле бьётся, давление неуклонно снижается, несмотря на введение препаратов, и времени практически не осталось. Когда входим в операционную, к нашему большому удивлению, нас встречает там Вежновец во главе большой бригады хирургов. Мне стоит бросить взгляд на них, чтобы убедиться: главврач собрал лучших из лучших. Больше того, несколько лиц мне незнакомы, а это значит, что они – приглашённые специалисты.

Я не могу выразить словами то, что испытываю сейчас к Ивану Валерьевичу. Но благодарности будут высказаны потом. Даже при отрицательном результате скажу ему «Спасибо!» Надеюсь только, что всё будет хорошо. Ну разве может быть иначе, когда в одну бригаду собрались такие люди, а ещё у нас прекрасная техника!

– Вы интубировали мальчика? – спрашивает Вежновец Бориса. В голосе нет привычной иронии, всё по-деловому.

– Да. У него отёк лёгких, – отвечает Володарский, помогая перекладывать Никиту на стол.

– Состояние стабильное? – спрашивает один из незнакомых хирургов.

– Да, – отвечаю я. – Если позволите, Иван Валерьевич, я буду ассистировать.

Он кивает коротко и произносит:

– Готовьте грудную клетку, – и дальше начинает привычно руководить операцией, поскольку кардиохирургия для Вежновца – это как вода для рыбы.

– Всё готово, – произносит старшая операционная медсестра.

– Теперь всё в порядке, – Борис говорит это, наклоняясь к мальчику. Тот приоткрывает глаза, щурится от яркого света, смотрит на Володарского и несколько раз понимающе моргает. Мол, вы не волнуйтесь, дядя доктор, уж коли я сумел добраться досюда из Архангельска и не помер в самолёте, то какой же смысл делать это теперь?

Борис переводит взгляд на меня. В них надежда, вера, желание помочь. Но теперь ему нужно будет уйти, поскольку в операционной и без него народа хватает. Я знаю, у Володарского огромный опыт, но здесь он явно недостаточен. Даже мой, что уж скрывать, коль буду всего лишь ассистировать. Но это правильно: такими особенно сложными случаями должны заниматься люди особенные. Себя к ним не отношу – не доросла ещё. Мне учиться и учиться.

Слышу, как Борис выходит в предоперационную и звонит кому-то. Кажется, это мама Никиты.

– Да, сейчас всё в порядке, – говорит он устало. – Мы позвоним, когда закончим. До свидания.

К Володарскому подходит Осухова, – узнаю её голос.

– Как мальчик? – спрашивает.

– Хорошо. Гемодинамика на аппарате. Вошли в полость перикарда. Я думал, что если спасу его, то почувствую себя… не знаю, – задумчиво произносит Володарский. – Почувствую себя снова полезным.

– А раньше этого не было? – немного удивлённо интересуется Наталья Григорьевна.

– В Сирии я потерял так много пациентов, что испытал жестокое разочарование, – говорит Борис. – Потерял не потому, что бездарен или неопытен. Но в тамошних условиях порой было ничего не сделать. Привозя девочку пяти лет, обе ножки оторваны по колено – пехотная мина сработала. А у тебя ни кровезаменителей, ни обезболивающего – всё кончилось, а новое никак не подвезут из-за обстрела. Она лежит, даже не стонет уже, а просто смотрит в потолок огромными глазами. В них боль, страх, надежда, и ты готов отдать что угодно, лишь бы ей помочь, но… Не можешь ничего.

За этим следует короткий тяжёлый вздох.

– Тогда я вдруг ощутил свою бесполезность. Потом ещё некоторое время проработал там и решил вернуться. У нас, по крайней мере, не стреляют и есть, чем помогать. Вот как Никите. Довезли, и слава Богу.

Операция продолжается почти шесть часов. После этого мы выходим, ощущая гудение в ногах и руках. Но главное сделано – мальчик будет жить. А это самое главное. И, конечно же, я успеваю подойти к Вежновцу, крепко пожать ему руку и сказать слова благодарности. Прежде всего за то, что не отказал, а ещё за приглашение лучших хирургов, предоставление операционной, потраченное время и много что ещё.

Потом смотрю на часы: а ведь рабочий-то день не закончился ещё! Ну, раз так, приходится возвращаться в отделение. Едва двери лифта открываются, как слышу знакомое:

– Эллина Родионовна! Ваш пациент вернулся!

Спешу на голос Зои Филатовой, вижу бледное лицо на каталке. Боже, да ведь это же Анатолий Ветров, младший брат Паулины!

– Что с ним случилось?! – сопровождаю бригаду в смотровую.

– Огнестрельные ранения, – коротко докладывает фельдшер «Скорой». – Полиция разбирается. Я слышал, он вломился в какой-то притон, а там тот мужик, который расстрелял женщину с двумя дочками-близняшками. Ну, и напоролся.

– Преступника арестовали?

Влетаем в палату.

– Давления нет. Пульса нет, – докладывает медсестра.

Быстро интубирую пациента.

– Останови массаж! – призываю Данилу Берегового, который пытается завести сердце Анатолия. – Качай мешок. Набор для торакотомии. Противошоковое. Скальпель.

Вижу, что Данила просто стоит рядом, опустив руки.

– Давай! – кричу ему. – Ставь катетер!

– Это же мой больной, Элли, – недоумевает коллега. – Я им занимаюсь.

– Пульса нет, – снова напоминает Филатова.

– Дайте мне скальпель! – требую громко.

– Элли, ты устала. Отдай мне больного, – решительно произносит Береговой.

Вдруг понимаю, что он прав. Я просто до жути не хочу, чтобы эта семья лишилась близкого человека. Как можно допустить такое после нашей победы там, наверху, в операционной хирургического отделения! Но Данила прав. Я не должна заниматься этим пациентом. Потому поднимаю руки и отхожу.

– Пятое межреберье. На всю длину от средней аксиллярной линии… – слышу, покидая палату.

Когда собираюсь пойти домой, узнаю: Анатолия Ветрова спасти не удалось. Полученная им рана оказалась несовместимой с жизнью – было почти полностью разрушено сердце. Пока еду домой, думаю о том, что ему надо было прислушаться к предостережениям и не пытаться отомстить.

Впереди два выходных дня. Не знаю, чем стану заниматься. Желание лишь одно – провести их в постели и ничего не делать. Так не получится, конечно. Олюшка попросится на прогулку, потому что весь день смотреть мультики и играть ей надоедает. Роза Гавриловну я отпустила – имеет же право человек отвлекаться от нашей домашней рутины. Одна радость: завтра собрался приехать Игорь.

Последнее время мы видимся с ним очень часто, и всё чаще Золотов остаётся у меня ночевать. Олюшка давно уже привыкла к этому, да и наша домработница тоже. Они обе догадались: у нас с Игорем всё очень серьёзно. И уже несколько раз мой капитан поднимал вопрос о том, чтобы начать жить вместе. У Игоря большая квартира, и он говорит, что места там хватит всем с избытком.

Я бывала там много раз и могу подтвердить: по сравнению с моим жилищем – настоящие хоромы. Самый центр Питера, старинный дом – памятник архитектуры, а квартира – бывшая коммуналка, в которой Игорь родился и вырос. В 1990-е годы, когда его родители занялись бизнесом – как и миллионы других людей, возили одежду из Турции, став «челноками», они купили сначала одну комнату, потом другую. К началу 2000-х вся квартира была в их полном распоряжении, но случилось несчастье: умер от инфаркта отец Игоря. Спустя год, не выдержав одиночества, скончалась и мама.

Золотов тогда посвящал всё своё время службе, ему некогда было заниматься ремонтом квартиры. Лишь когда оказался «на берегу», перестав быть старшим помощником командира атомной подводной лодки, взял кредит, нанял рабочих, и те превратили «убитую коммуналку» в очень уютное жилище. Безо всяких изысков, разумеется, поскольку Игорь человек практический и, как он говорит «финтифлюшек» не признаёт.

Когда впервые попала в его квартиру, ахнула: столько места! Почти четыреста квадратных метров – уму непостижимо! Золотов, глядя на моё изумлённое лицо, только посмеивался, пока экскурсию проводил. В тот вечер мы долго сидели у камина (даже он там есть!), пили вино, разговаривали. Я впервые осталась у него, а утром капитан второго ранга самолично приготовил мне завтрак и принёс в постель. Ощутила себя принцессой безо всякой горошины, что ещё скажешь…

Потом Игорь впервые завёл разговор о том, чтобы начать жить вместе. Я обещала подумать. Тогда ещё рассказала об этом Маше, и та встрепенулась:

– Конечно соглашайся! Ты с ума сошла, раздумывать?! Смотри, такого красавца да с такой жилплощадью уведут в два счёта!

– Я не ради жилплощади с ним встречаюсь, – ответила я. – У меня своя имеется.

– Ну, я вообще… – смутилась подруга.

Но всё-таки она заставила меня крепко задуматься.

И вот сегодня, когда Игорь снова пришёл к нам в гости (с подарками, как обычно – мне букет цветов, Олюшке шоколадка ручной работы), мы снова незаметно подошли к теме совместного проживания. Я хочу перевести этот разговор в шутку, поскольку ещё ничего не решила, и говорю иронично:

– В качестве кого же я там буду жить, интересно?

– Безусловно, в качестве моей законной супруги, – спокойно отвечает Золотов.

У меня пересыхает от волнения во рту, сердце начинает биться намного чаще.

– Прости, что ты сейчас сказал? – смотрю Игорю в глаза.

Он серьёзно смотрит на меня, – мы сидим в этот момент на моей кухне. Олюшка уже убежала хрумкать шоколадкой в виде зайчика, и бедолага уже остался без ушей. Я вдруг понимаю, что не хочу, впервые в жизни став замужней дамой, оказаться той шоколадкой, которую съедят, и она перестанет быть интересной. С чего такие мысли у меня? Да всё Гранин, будь он неладен! Ведь пытался уже на мне жениться, но я не ощущала доверия к его словам.

А теперь ощущаю?!

– Эллина Родионовна Печерская, – говорит Золотов, беря меня за руку и пристально глядя в глаза. – Я предлагаю вам стать моей женой. Красивых слов, как человек военный, говорить не умею. Но обещаю хранить верность, оберегать и защищать, а главное любить до тех пор, пока смерть не разлучит нас.

На кухне повисает полная тишина. У меня только в висках стучит – пульсация мощная, поскольку сердце должно справиться с выбросом в кровь адреналина. В голове все мысли перемешались. Люблю ли этого человека? Да! Хочу быть с ним? Да! Но тут же сомнения: а как же Олюшка? Что она скажет?

– Я… должна посоветоваться… с дочкой… – выговариваю с трудом.

– Конечно, – Игорь отпускает мою ладонь.

Я встаю и на ватных ногах, которые ещё не восстановились после сегодняшней изнуряющей операции, иду в детскую. От шоколадного зайца мало что осталось, и потому сокровище моё сидит счастливое с перемазанной мордашкой. Беру её за руку и веду умываться. Потом возвращаю в комнату. Сажусь рядом.

– Олюшка, скажи, а дядя Игорь тебе нравится?

– Очень! – с готовностью отвечает она.

Ну да, после такого обилия шоколада у неё уровень эндорфинов – гормона счастья – зашкаливает, она любит весь мир. «Уж не было ли это хитрым замыслом Золотова? Ага, подкупил дочку мою!» – думаю шутливо.

– А что ты скажешь, если мы с ним станем… Мужем и женой?

Олюшка отвлекается от планшета. Смотрит на меня серьёзными глазами и вдруг спрашивает такое, отчего у меня щемит сердце и почти слёзы готовы проступить:

– Дядя Игорь станет моим папочкой?

Молчу несколько секунд, ошарашенно пытаюсь понять, что ответить.

– Только если ты захочешь, солнышко.

Дочь бросает планшет на кровать, кидается ко мне, обнимает за шею, прижимается своим маленьким телом и шепчет радостно:

– Хочу, чтобы дядя Игорь стал моим папой! Он такой замечательный!

После такого нужно иметь стальное сердце, чтобы не пролить слёзы. Что и делаю, но быстро заставляю себя прекратить – а то ещё Игорь, увидев меня, решит, будто Олюшка была против, и потому я расстроилась.

– Спасибо, милая моя, – целую дочь и возвращаюсь на кухню.

Сажусь напротив Золотова, который весь, как струна. Делаю паузу, чтобы ещё немного повысить напряжение момента, потом говорю уверенно:

– Игорь Иванович Золотов, я согласна стать вашей законной супругой.

Едва заметно мой капитан облегчённо выдыхает, потом порывисто встаёт, подхватывает меня на руки и начинает целовать… Это длится лишь несколько мгновений, потому что раздаются торопливые шаги, в комнату входит Олюшка. Останавливается у двери, смотрит на нас с улыбкой и спрашивает:

– А меня?! Я тоже хочу на ручки!

Игорь, сверкая, как только что начищенная медная рында, хватает и её тоже, а потом кружит нас обеих, счастливо смеясь. Мы поддерживаем его своими голосами, а потом на радостях пьём чай с вишнёвым пирогом, который Роза Гавриловна испекла для нас сегодня. Как чувствовала!

Утром нас с Игорем будит телефонный звонок. Судя по мелодии марша, это смартфон Золотова. Он тут же поднимается, – вот что значит морская закалка: встал и как огурчик, свеж и строен! – и отвечает:

– Здравия желаю! Да, так точно. Есть прибыть!

Мне становится интересно: кто это ему звонил, что раз капитан второго ранга вскочил, словно курсант мореходного училища? Но спрашивать не спешу – военные не любят, когда лезут в их секретные дела.

Золотов удивлённо смотрит на телефон, кладёт на тумбочку.

– Странно, – произносит задумчиво.

– Что такое, милый? – спрашиваю.

– Сам командующий Балтийским флотом позвонил.

– Ого… А что хотел, если не секрет?

– Да странно как-то… Приказал явиться к двенадцати ноль-ноль в штаб. Форма одежды парадная, – говорит Золотов и хмурится.

Я боюсь его спросить, что бы это могло значить. Да что угодно! Военная жизнь сама по себе непредсказуема, а уж у высших офицеров тем более. То ли наградить могут, то ли в отставку отправят или сошлют куда-нибудь на Камчатку катером командовать. От одной мысли о таком меня в дрожь бросает. Я же знаю Игоря – он гордый. Служить готов, прислуживаться тошно – это про него.

Что ж, романтичным утро не вышло. Час спустя Игорь уезжает – парадная форма у него дома, ещё её надо привести в порядок. Мне остаётся только ждать, чем кончится срочный вызов моего жениха (непривычно это говорить) в штаб. Надеюсь, всё будет хорошо, и Золотова не отправят служить куда-нибудь в далёкую заморскую военно-морскую базу. Потому что в этом случае я совершенно не знаю, как быть.

Глава 6

– Доктор Великанова… – она услышала это сквозь сон. Ольга открыла глаза. Увидела перед собой кардиомонитор и поняла, что это не её квартира, а маленькая палата, которую врачи отделения неотложной помощи используют, – если она свободна, конечно, – в качестве комнаты отдыха. Можно было расположиться и в ординаторской на диванчике. Но туда постоянно кто-то заходит и выходит, да ещё регистратура рядом, вестибюль. Голоса, шум…

– Доктор Великанова, – снова послышался голос, и ординатор его узнала – это Зоя Филатова. – Вы просили разбудить вас, если вы не встанете в семь утра.

– Спасибо, – проговорила Ольга хриплым спросонья голосом и поднялась. Привела себя в порядок, потом пошла к регистратуре, думая о том, что зря согласилась подменить своего коллегу, Рафаэля Креспо. Две смены подряд выдержать – это очень непросто. Ведь работать придётся без малого двое суток, а поспать удаётся какими-то отрывками, в перерывах между наплывом пациентов.

– Вы опоздали, – сказала полусерьёзно-полушутя Елена Севастьянова, когда увидела Ольгу.

– На две минуты, – ответила Великанова.

У них с самого начала знакомства возникла эта дружеская традиция – подкалывать друг друга. Елена ведь старше всего на полтора года, да и врачом стала буквально недавно.

– Цирроз, гастроскопия в девять, – протянула Севастьянова карточку коллеге.

– Сначала я поем, – помотала головой Ольга.

– Я тоже не завтракала, – заметила Елена. – Тоже есть хочу, но что поделаешь, – и протянула снова карточку, добавив к ней ещё одну. – Шестнадцатилетний хулиган. Ножевое ранение в живот. Оперируют.

– Сейчас?

– Да, вот ещё один. Девятнадцать лет. Подрался. Пульс слабый. Ждёт ангиограмму.

– Та же разборка? – удивилась Великанова.

– Наверное, – пожала плечами коллега. – Насколько я слышала, девушку не поделили.

Она протянула Ольге ещё карточку, сопроводив пояснением:

– В шестой смотровой тромбоз. Лекарство уже вводят.

В регистратуру вошла уставшая доктор Туманова. Протянула Великановой сразу пачку карточек:

– Прибыл автобус с отравлениями, – сказала Лидия Борисовна и зевнула, прикрыв рот ладонью. – У меня ощущение, что я вампир. Ночью бодрствую, днём отсыпаюсь.

– Вам повезло, – усмехнулась Севастьянова. – Я две недели работаю в ночную смену.

– Я тоже когда-то была начинающим врачом, спасибо за напоминание, – улыбнулась Туманова. – Забавно. Тут один пациент настаивает на скорейшей выписке.

– Зачем? Уезжает? – поинтересовалась Ольга.

– Нет, желает увидеть частичное солнечное затмение. Луна загородила солнце, ему не терпится понаблюдать. А я каждую ночь, наоборот, поплотнее закрываю двойные шторы.

– Двойные? Зачем они вам?

– У меня за окном рекламный билборд повесили. С подсветкой. Шесть прожекторов! – вздохнула старший врач.

– Зря вы так. Солнечное затмение случается очень редко, – подал голос администратор Достоевский. – Раз в восемнадцать лет!

– Боже мой, как интересно, – иронично заметила Туманова.

Великанова, вздохнув, пошла разбираться с пациентами. Обратно в регистратуру она вернулась только к десяти часам. Едва разобралась с предыдущими пациентами, как Фёдор Иванович сообщил:

– Здесь монашки. Ждут свою… как же её назвать? Сослуживицу, короче.

– Религиозные разборки? – усмехнулся стоящий неподалёку доктор Лебедев.

Ольга поморщилась. Его замечания всегда такие неприятные.

– Нет, там престарелая игуменья, – сказал Достоевский.

– А, это та самая, которую никак не отвезут в морг, – хмыкнул Валерий.

– Она умерла? – удивилась Ольга.

– Реинкарнировалась, – заметил Лебедев и коротко хохотнул.

Великанова недовольно дёрнула головой и пошла к выходу – туда приехала «Скорая».

– Женщина, сбита такси, – проинформировал её фельдшер. – Выбежала на дорогу.

– Травма головы? – спросила ординатор.

– Задет позвоночник, – пояснил коллега.

– Не только я пострадала! – заверещала вдруг женщина лет 30 высоким неприятным голосом. – Мы хотели подождать, но они против!

– Вы что-то принимаете? – поинтересовался у пострадавшей доктор Звягинцев, присоединившийся к Великановой.

– Всё закончится сегодня! Сегодня последний день, вы понимаете?! – продолжила она пищать.

– Как вас зовут? – устало спросил Пётр Андреевич.

– В пятнадцать минут четвёртого пополудни! – вместо ответа сказала пациентка, вытаращив свето-голубые навыкате глаза. – Вы что, не понимаете?!

– Не понимаю чего?

– Конец света настанет! – поражённая его неосведомлённостью, заявила женщина.

Звягинцев многозначительно посмотрел на Великанову.

– А, ну это всё меняет, – сказал он, постаравшись сдержать улыбку, и сказал Ольге на латыни, чтобы та дала пострадавшей успокоительное и вызвала психиатра для консультации.

– Оля, вы можете пока заниматься своими пациентами. Если что, я вас позову, – сказал Звягинцев.

– Хорошо, Пётр Андреевич, – ответила Великанова и пошла проверить того 16-летнего паренька, который пострадал в драке из-за девушки. Утром, когда она его осматривала, Ольга узнала причину: паренёк шёл ранним утром на тренировку по боксу. Увидел, как из парадной дома выскочила, рыдая, полуодетая девушка и побежала вдоль набережной. За ней помчались трое здоровых лбов, сопровождая свои действия руганью и требованием вернуться. Витя, – так зовут паренька, – перекрыл им путь. Потребовал, чтобы те прекратили преследовать девушку.

Завязалась драка, Витя вырубил одного, второго, а третий пырнул его ножом в живот.

– Я не могу глотать, – слабым голосом сказал Витя, когда Ольга вошла в палату.

– Живот мягкий, – сказала она, проведя пальпацию.

– Кровь привезут только через час, – сообщила медсестра.

– Затруднённое дыхание справа, – заметила доктор Осухова, которую Великанова вызвала для консультации.

– Почему я не могу глотать? Я умираю? – спросил Витя.

– Мы тебя спасём. Но если ты не прекратишь ввязываться в драки, у нас не хватит крови, – пошутила Ольга.

– Я не ввязывался, – хмуро заметил парень. – Я защищал девушку.

– Ольга Николаевна, мне ваша помощь нужна, – послышался голос от двери.

– С семи утра я видела с десяток пациентов, – устало ответила Великанова. – Конкретнее?

– Монашка. Рак груди. Её тошнит, – произнёс Креспо, который недавно заступил на смену.

– Повезёте его наверх? – спросила Ольга Осухову, которая почти закончила осмотр паренька.

– Нет, там всё занято. Десятый скальпель, - сказала она в сторону медсестры. – Рентген груди.

Великанова стянула перчатки.

– Вы куда? – жалобно спросил её Витя.

– У тебя отказало лёгкое, – ответила она. – Доктор Осухова надует его. Я буду за тобой присматривать. Смотри, не истекай кровью.

Великанова вышла из палаты и тут же наткнулась на Звягинцева.

– Как там сбитая такси?

– Живот здоровый. Что-то устал я сегодня. Не пойму, что с ней…

– Проверьте на токсины, – подсказала Ольга. – Может, галлюциногены?

– Да, точно! – улыбнулся Пётр Андреевич. – Спасибо! – и поспешил дальше.

Великанова подошла к регистратуре, спросила у Достоевского данные монахини. Открыла карточку и ознакомилась с анамнезом. Четвертая стадия рака. Была сделана мастэктомия левой груди, потом женщина прошла курс сначала радио-, затем химиотерапии, но болезнь продолжила прогрессировать. Далее случился патологический перелом.

Ольга вошла в палату. Рядом с пациенткой, бледной и очень худой, сидела ещё одна монашка.

– Это матушка Вера, наша игуменья, – почтительно сказала она, кивнув на пациентку.

Великанова представилась и спросила:

– Простите, а как вас зовут?

– Ксения.

– Очень приятно. Вы не против, если я вас? – обратилась ординатор к игуменье.

Та в ответ едва заметно кивнула. Великанова начала пальпацию, и монахиня тут же начала морщиться от боли.

– Когда ей делали химию? – спросила ординатор.

– Три месяца назад, но она уже не помогала. Зря я привезла её сюда. Ей так больно. Она два дня ничего не пила.

– Мы введём в вену лекарства от тошноты и боли, ей станет легче, – сказала Великанова. Она надела стетоскоп, наклонилась к игуменье, стала её слушать. Матушка Вера вдруг протянула руку, положила ладонь на щёку Ольги. Посмотрела пристально в глаза, улыбнулась.

– Чти отца твоего и матерь твою, да благо тебе будет, да долголетен будешь на земле, – прошептала монашка с видимым усилием и даже слегка улыбнулась.

Ксения в этот момент почтенно склонила голову. Великанова немного растерялась и лишь прошептала то, что слышала, когда проходила мимо церкви:

– Спаси вас Господи.

Дав назначения, Ольга вышла на свежий воздух. Отошла немного от центрального входа и вдруг увидела одного из своих пациентов, – мужчину 56 лет. Он стоял в спортивном костюме, в одной руке держа стойку с капельницей, в другой зажжённую сигарету, и курил.

– Да вы с ума сошли! – возмутилась ординатор. – Вы зачем отключились от монитора?!

– Мне нужен свежий воздух, – ответил пациент чуть насмешливо и сделал глубокую затяжку.

– Потушите сигарету, на территории клиники запрещено курить!

– Сейчас, – растягивая гласные, сказал мужчина. Он явно не собирался выполнять своё обещание.

– У вас прободная язва!

– Я знаю.

– Да ладно! – развела Ольга руками. – Выкурите хоть всю пачку. Позовите, когда начнёт рвать кровью, – и она вернулась в отделение, ошеломлённо качая головой. Только недавно этот гражданин, когда его привезли на «Скорой», умолял его спасти. А теперь дымит как ни в чём ни бывало, покинув палату!

Но дойти до входной двери Ольга не успела. Примчалась «Скорая» и резко затормозила. Из неё стали вытаскивать каталку. На ней ординатор увидела крупного парня в одежде пожарного. Его левая глазница была накрыта толстой марлевой повязкой.

– Что случилось? – Великанова кинулась к коллегам.

– Неподалёку в кафе взорвался газовый баллон. Сначала один, а когда пожарные приехали, то там другой нашёлся, поменьше, – владелец, гад такой, видите ли забыл предупредить, – быстро проговорила врач из «неотложки».

– Мне что-то в глаз попало, – пояснил пожарный, протягивая руку к ране.

– Не трогайте! – резко предупредила его Ольга.

– Что там? – тревожно поинтересовался парень.

– Анализ крови и рентген груди, – назначила ординатор.

Медсестра кивнула и сообщила, что кислород в крови пожарного 97%.

– Я сильно обгорел? – поинтересовался раненый.

– Вторая степень. Но вас отбросило взрывом, – заметил врач «Скорой».

– Ещё нужен будет УЗИ живота, – сказала Великанова.

– Этот баллон сорвал с меня кислородную маску, – пояснил пожарный.

– Давление 122 на 78.

– Держите давление выше ста, – попросила ординатор.

– Ольга, вас просят срочно, – заглянула Катя Скворцова из расположенной рядом смотровой. – Утонувший ребёнок, остановка сердца.

Великанова метнулась туда.

– Девочка Ульяна, 12 лет, каталась с отцом на лодке, – сообщила, пока быстро шли по коридору, старшая медсестра.

– Сколько она была под водой?

– Её нашли лицом вниз. Всё, что я знаю, – пожала Катя плечами.

Когда Ольга вбежала в палату, Надя Шварц делала ребёнку непрямой массаж сердца.

– Не массируй! – потребовала ординатор.

– Сердце не наполняется, – ответила студентка.

– Прекрати! Массаж вызовет фибрилляцию, – пояснила Ольга.

Надя тут же остановилась, убрав руки и отступив.

– Простите, я не знала… – сказала виноватым тоном.

– Когда вводили адреналин? – спросила Великанова у старшей медсестры.

– Пять минут назад.

– Ещё полкубика. Тёплый кислород с паром, раствор, одеяло, – распорядилась ординатор.

– Температура 30,3 градуса, – сказала Скворцова.

– Массируй, – после того, как ввели препарат, сказала Ольга.

Надя кивнула и стала выполнять поручение, попутно сказав:

– Пульса нет.

– Сколько стоит сердце?

– 43 минуты.

– Так… – задумчиво произнесла Великанова. – Ирригация через мочевой пузырь и желудок.

Спустя пару минут сердце удаётся завести.

– Есть пульс! – с надеждой сказала Ольга. – Слабый. Измерим давление.

– 72 удара.

– Катетер откачки.

– Отёк лёгких, – заметила Шварц, снимая стетоскоп.

– Или вода, – добавила Великанова. Она достала фонарик, раскрыла веки девочки. – Зрачки неподвижные, расширенные. Заряд двести! Руки!

Удар током эффекта не дал.

– Триста!

На этот раз Скворцова сообщила:

– Синус! Сильный пульс.

– Ульяна, очнись, открой глаза!

Девочка зашевелилась. Её состояние удалось стабилизировать.

– В коридоре ждёт отец, – сообщила старшая медсестра.

Ольга вышла туда. К ней с вопросом «Она поправится?!» тут же обратился высокий среднего телосложения мужчина, одетый как человек, собравшийся в турпоход.

– Ваша дочь поступила с остановкой сердца, – честно заговорила Великанова. – Она самостоятельно не дышала. Сейчас подключена в ИВЛ. Мы не знаем, сколько пробыла в воде. Её лёгкие повреждены, а мозг долго не получал кислород.

– Господи… – проговорил ошарашенно отец девочки, его подбородок задрожал. – Но вы же спасли её, да?

– Мы запустили её сердце. Но вы должны знать, что почти 35% утонувших умирают. И ещё у 30% повреждается мозг. Нам остаётся только ждать.

– Можно к ней? – спросил растерзанный таким известием отец.

– Да, конечно, – ответила Ольга.

Отойдя от палаты, она вдруг подумала, что та монашка, игуменья Вера, была права. Девушка вытащила телефон из кармана и набрала номер.

– Привет, папа. Как твои дела? – спросила, ощущая, как по сердцу разливается тепло. Она знала точно одно: каким бы ни был занят её папа, но на её звонки отвечал всегда. Ну, или очень старался и был готов ради такого прервать даже самые важные переговоры.

– Здравствуй, дочка. У меня всё хорошо. Ты как сама? Как работа? – спросил Николай Тимурович.

Великанова улыбнулась. Ей вдруг очень захотелось рассказать отцу, что у неё прекрасно складываются отношения с коллегой, доктором Кругловым. Причём они даже собираются съехаться. Только побоялась. Всё-таки миллиардер Галиакберов по-прежнему считал свою единственную дочь не взрослой самостоятельной женщиной, а маленькой девочкой, которую всякий норовит обидеть. Потому над ней надо тщательно присматривать.

Ольга так и не решилась признаться.

Глава 7

– Доктор Великанова, вас просят зайти в палату с той монашкой, – вскоре услышала Ольга. Она вздохнула. Ни минуты покоя. Но чего же огорчаться? Сама хотела стать терапевтом. Причём когда познакомилась с Эллиной Родионовной Печерской и её коллегами, то захотела работать именно в отделении неотложной помощи. Да не вообще, а в этом самом. Многое за время ординатуры пришлось тут повидать и испытать. Но Ольга ни разу не пожалела (в отличие от её отца) о своём решении.

Вскоре Ольга уже вошла в палату с игуменьей. Рядом с ней, перебирая простенькие деревянные чётки и творя молитвы, по-прежнему сидела сопровождающая её монашка.

– Она успокоилась? – спросила Великанова.

– Да, спаси вас Господи. Она спит, – послышалось в ответ.

– Обезвоживание прошло, – удостоверилась Ольга, посмотрев в карточку. – Её показатели улучшились.

– Матушка игуменья говорит, что ей осталось недолго.

– Наверное, она права. Если с ней кто-то хочет попрощаться…

– Приедут из монастыря и из епархии, – ответила монашка. – Матушка Вера – она особенная. Всю жизнь посвятила служению Господу, и если бы занимала какой-то мирской пост, то её называли бы авторитетной.

Великанова только молча кивнула. Ну что тут скажешь. Собиралась было выйти, но монашка неожиданно продолжила:

– У неё дар Божий. Она видит людей насквозь. Она заглянула однажды в меня. За долгую жизнь ей многое пришлось испытать. Она родилась в год, когда с Ленинграда была снята блокада. Осталась сиротой, выросла в детском доме, а после стала послушницей в монастыре. Вела жизнь смиренную и богобоязненную, а ещё, когда приняла постриг, стала помогать по мере сил тем, кто ищет Бога в своей душе. Однажды я пришла в монастырь после того, как отсидела шесть лет за убийство мужа. Он издевался надо мной, пил. Однажды я не выдержала и лишила его жизни. Потом суд, тюрьма. Когда вышла, родня от меня отказалась. Я пришла в монастырь не чтобы молиться, просто чтобы поесть и отдохнуть, посидеть в тишине. Матушка Вера там со мной и познакомилась. После разговора с ней я снова увидела свет вокруг. Поняла, что мой путь – это путь служению Господу. Теперь, когда вижу, как матушка Вера принимает смерть, я поняла вдруг: только примирившись с собой, мы осознаём свою цель.

Ольга стояла и внимательно слушала. Когда монашка замолчала, подумала вдруг, насколько та права. А ведь многие люди так и не проходят по этому пути. Всю жизнь ищут чего-то, портят себе жизнь и окружающим. Она вздохнула и вышла.

Следующим пациентом был 10-летний мальчик, которого в отделение притащила его мама.

– Что с ним, доктор? – нервно спросила она, брезгливо глядя на лицо собственного ребёнка. – Чесотку где-то подхватил?

– Это импетиго, – ответила Великанова после осмотра. – Бактериальная инфекция.

– А если она дойдёт до его мозга? – скривила губы женщина.

– Мы пропишем антибиотики.

– Он подцепил это от друзей, потому что дома у нас такого нет, – ворчливо заметила мать мальчика.

Пацан в это время протянул руку, чтобы почесаться.

– Не трогай лицо! Сколько раз тебе говорила! – фыркнула на него женщина.

Юный пациент покорно опустил руку с тяжёлым вздохом. Выписав рецепт и объяснив, как принимать препараты, Великанова пошла к следующей пациентке – 17-летней девушке.

– Я упала, – пояснила она, пока Ольга пальпировала правую сторону её лица, по которой расплылся большой синяк.

– И повредила запястье? – указала Великанова на самодельную шину из картона, примотанного к правой руке скотчем.

– Да.

– Как ты приехала в клинику? – спросила ординатор.

– Мой парень привёз, – ответила пациентка, но при этом отчего-то не глядя медику в глаза.

– Он был рядом, когда ты упала?

Девушка промолчала. Ольга подумала, что она что-то не договаривает. Возможно, причина была в драке, которую устроила эта парочка. Всё просто: поругались, парень ударил девушку, она упала и повредила запястье. Он испугался последствий и привёз её сюда. Теперь школьница сидит и упрямо делает вид «сама во всём виновата». Великановой хотелось было разговорить её, чтобы объяснить: отношения, в которых есть насилие, – это путь в никуда. Да и вообще – гадость! Подумав, ординатор отказалась от своей идеи. Решила, что рано ей даже пытаться. Вот Эллина Родионовна – та умеет. Да и то: не всегда у неё даже получается.

Назначив рентген и оставив девушку с медсестрой, Ольга пошла к следующему пациенту. Это была толстая и очень неповоротливая дама лет 40 и весом, кажется, килограммов 140.

– Ай! Не так сильно, Боже мой! – проворчала она во время пальпации. Хотя сама виновата: Великановой пришлось давить от всей души, чтобы протиснуться сквозь слой жира.

– У вас воспаление желчного пузыря. Там камни, – сообщила Великанова.

Пухлая дама с трудом поднялась и уселась на койке, та жалобно скрипнула под её весом.

– Нет! Нет у меня никаких камней!

– Жирная пища вызывает боль.

– Я даже не ужинала. Только съела пирог, – заметила пациентка.

– Какой пирог?

– Ну, как это какой? Обычный, вот такой, – и она показала нечто диаметром сантиметров сорок и толщиной около пяти. – С мясом и капустой. У меня рядом с домом пекарня. Знаете, какие вкусные там пироги? Мама дорогая! – она с наслаждением закатила глаза.

Великанова прочистила горло. Ну что тут скажешь? У некоторых людей всё согласно поговорке: рот мой – враг мой. Назначила УЗИ и пошла дальше. Третий пациент – работяга, судя по запаху пота и машинного масла на клетчатой фланелевой рубахе, а ещё грубым сильным рукам. В карточке написано 43 года, но выглядит на все 50.

– Вы курите? – стала заполнять Ольга карточку.

– Иногда.

– Пьёте?

– Пиво.

– Занимаетесь спортом?

– Ну как сказать… Стараюсь себя не слишком баловать, – он улёгся на койку. – Не знаю. То ли это куриные крылышки, то ли был сердечный приступ.

– Надеюсь, что крылышки, – ответила Великанова. Не прошло и десяти минут, как она уже была уверена – мужчина поступил с приступом панкреатита. Иногда боль отдаёт в грудину и руку, потом кажется, что это инфаркт. Но всё-таки следовало убедиться, потому назначила УЗИ и рентген желудка.

Однако в эту же палату пришлось вернуться буквально через двадцать минут: пациенту стало плохо.

– Как вам больно? От одного до десяти, – начиная волноваться, спросила Ольга.

– Восемь с лишним… Нет, девять…

– К сожалению, это не крылышки, – сообщила ординатор, мысленно благодаря силы небесные за то, что пациенту не поплохело дома, иначе бы его сюда, вероятно, и довезти бы не успели. И кто был бы виноват в неверно поставленном диагнозе? А ведь ещё, как назло, все врачи заняты. Хоть Ольга и сама без пяти минут доктор, учиться осталось совсем немного, но всё-таки… – У вас сердечный приступ.

– Боже… – закатил мужчина глаза.

– Нам придётся разблокировать ваш сосуд катетером. Хотите, позвоним вашей жене?

– Она пошла в парк гулять с детьми. Я скинул ей сообщение в мессенджер, – сообщил пациент.

– Сейчас вас заберут, – сказала Великанова.

Она попросила медсестру организовать перевозку мужчины в кардиологию. Та подошла вскоре и сообщила, что его возьмут через полчаса.

– Какое полчаса! – возмутилась ординатор. – Надо немедленно, у него отказывает сердечная мышца! – она понимала, что злится, по большому счёту, на себя, поскольку вовремя не разглядела проблемы с сердцем, списав боль не поджелудочную железу. Ольга подошла к пациенту.

– Потерпите, пожалуйста, скоро вас заберут, – повторила ему.

– Доктор… – сказал мужчина слабым голосом. – У меня плохое предчувствие.

– Мы вам поможем…

– Будьте добры. Дайте мне бумагу и ручку. Я напишу записку детям на случай… Если они придут, а я уже…

– Всё будет в порядке. У вас хорошие шансы, – успокоила его Ольга.

– Доктор Великанова! – раздался из коридора голос Сауле Мусиной. – Скорее, там авария!

Ольга, напоследок ободряюще улыбнувшись пациенту, метнулась из палаты.

– Какая авария? – спросила, быстро шагая за медсестрой по коридору.

– У нас в соседнем здании, где инфекционный блок, ремонтируют фасад. Подогнали грузовик – убирать крупный мусор. Туда с лесов сорвался строитель. Упал прямо на обломки кирпичей, а ещё его проткнуло куском арматуры.

– Господи… – выдохнула Великанова.

Они с Сауле побежали к соседнему зданию, до которого было метров сто. Вскоре их догнал доктор Володарский. За ним бежали двое санитаров с носилками.

– Четыре комплекта крови, – забравшись в кузов «Камаза», крикнул оттуда Борис. – Вижу прут в правой части груди.

– Воротник и твёрдые носилки, – скомандовала Ольга. – Отнесём его к нам? – спросила старшего коллегу.

– Нельзя. Арматура торчит из бетонного блока, и кусок весит килограммов двести, – ответил врач.

– А снять нельзя? Просто приподнять, чтобы сама вышла, – поинтересовалась медсестра.

– Он истечёт кровью. Прут сжимает порванные сосуды, – пояснил Володарский.

Всё это время, пока медики общались, пострадавший лежал на спине, не двигаясь, и молча наблюдал за суетой вокруг.

– Вызывайте МЧС со спасательным оборудованием, – потребовал Борис.

– Несите монитор и кислородный баллон, – добавила Ольга, поднимаясь в кузов Камаза с другой стороны.

Когда оба медика склонились над рабочим, тот не выдержал и задал вопрос:

– Вы не можете арматуру вытащить?

– Сможем. Но в операционной, – ответил Володарский. – У вас ноги не онемели?

– Нет, кажется.

– Слабое дыхание справа. Давление в ярёмной вене нормальное, – сообщила Ольга.

Минут через пять прибыла команда спасателей.

– Где кровь? – громко спросил Борис.

– Вот, – снизу протянулась рука с гемаконами. Следом показалась Сауле. Она тоже залезла в кузов. – Мешок нужен?

– Грудь напряжена, – заметила Великанова.

Сбоку появилась голова в шлеме. Это был спасатель. Володарский быстро обрисовал ему ситуацию.

– Нет дыхания справа, – сообщила Ольга, прослушивая грудь пострадавшего. – Обширный гемоторакс, нужно ставить трубку.

– Найдите большой стерильный материал, – потребовал Борис. – Тахикардия. Пульс слабый. – Он посмотрел на спасателя и добавил: – Скорее!

Тот кивнул и вместе с помощником стал просовывать под пострадавшего доски, чтобы его приподнять и получить доступ к арматуре с нижней стороны. Когда появилось достаточно пространства, один из бойцов МЧС улёгся прямо на камни и просунул под раненого болгарку. Включил, и оттуда посыпались искры. Вскоре он выбрался обратно, отключив аппарат, и кивнул:

– Можно поднимать.

Через несколько минут раненого доставили в отделение и сразу же переправили на лифте на хирургический этаж. Ольга, вся в бетонной пыли и ржавчине, пошла переодеться. Стоило ей выйти, как снова позвали: у мужчины с сердечным приступом случилась остановка. Им занялась освободившаяся Лидия Борисовна Туманова.

– У него ещё до лифта началась тахикардия, – пояснила она подбежавшему ординатору.

– Сколько давали разрядов?

– Три.

– Почему он до сих пор здесь? – набросилась Ольга на медсестру.

Сауле пожала плечами:

– Я же говорила, что кардиология не может его принять, они попросили полчаса.

– Но времени прошло гораздо больше!

Мусина только развела руками. Мол, я же в этом не виновата.

– Триста вольт. Руки! Разряд!

– Асистолия, – сообщила Сауле.

– Продолжаем реанимацию, – сказала Туманова.

– А где письмо? – спросила Ольга медсестру.

– Какое письмо?

– Ну, он просил ручку и бумагу, а потом меня позвали. Ты ему их дала?

– Нет.

– Почему?!

– Что?

– Он хотел написать письмо своим детям, – зло бросила Великанова.

– Мне он ничего не сказал, – парировала Сауле.

Туманова между тем, понимая, что одним дефибриллятором ничего не добиться, продолжила делать непрямой массаж. Но как бы вся бригада ни старалась, кардиомонитор упрямо пищал на одной ноте и показывал прямую линию.

– Ему ввели атропин? – спросила Лидия Борисовна.

– Да.

– Повысим такт пульса, – сказала врач и стала качать быстрее.

– Доктор Туманова… – робко произнесла Ольга.

– Сколько уже так? – задала Туманова вопрос.

– Сорок восемь минут, – печально произнесла Сауле.

Лидия Борисовна со словами «Хватит. Достаточно» остановилась. Мусина отключила кардиомонитор, и в палате стало очень тихо.

– Там пришла его жена с ребятишками, – тихо сказала Мусина.

– Я сейчас к ним схожу, – устало произнесла Туманова.

– Простите, но это был мой больной, я сама, – решительно произнесла Великанова.

Старшая коллега кивнула.

Ольга вышла в коридор. Там, взволнованные и бледные, стояли трое: женщина и, справа и слева от неё, мальчик и девочка лет шести, очень похожие друг на друга. Великанова подошла к ним, представилась.

– Ваш муж поступил с болью в груди. У него был инфаркт.

– Он умер? – с надрывом спросила женщина.

– Мы собирались везти его в кардиологию разблокировать артерию, когда у него остановилось сердце. Я не смогла запустить его.

– Он знал? Он знал, что с ним происходит? – по лицу женщины покатились первые слёзы.

– Да. Он просил, чтобы я сказала вам… – Ольга проглотила нервный ком в горле, мешавший говорить. – Что он вас всех очень любит.

Женщина опустилась на корточки, обняла детишек обеими руками и замерла. Только видно было, как вздрагивает от неслышных рыданий её спина. Ольга в этот момент ощутила сильный, буквально невыносимо болезненный укол совести. Словно сама была виновата в том, что кардиология, куда так и не успели доставить пациента, оказалась заполненной именно в этот момент. Её посетила печальная мысль: «А если бы я поставила верный диагноз на несколько минут раньше, возможно, всё бы получилось?»

Опечаленная, она прошла в ординатуру и устало опустилась на стул. Скрестив руки на груди, закрыла глаза. На душе было очень тяжко. Спустя несколько минут чья-то рука опустилась ей на плечо, и голос Дениса спросил:

– Ну, как ты? Слышал о том мужчине, – сочувственно произнёс Круглов.

Ординатор открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх.

– День сегодня такой…

– Я понимаю, – Денис взял руку Ольги, поднял и, наклонившись, поцеловал её ладонь. – Держись. И помни: я люблю тебя.

– Я тебя тоже, – тихо ответила девушка, слабо улыбнувшись.

В этот момент в ординаторскую заглянула медсестра.

– Доктор Великанова, там ваша пациентка, монашка…

Ординатор тяжко вздохнула.

– Умерла? – задала наводящий вопрос.

– Нет, пришла в себя и просит вас, – послышалось в ответ.

Ольга кивнула. Встала, быстро поцеловала Дениса в щёку и поспешила к пациентке. То, что она увидела в палате, заставило её сильно удивиться.

Глава 8

Кардиомонитор показывал обычные давление и пульс. Медсестра стояла рядом и глазам своим не верила: пациентка только что попросила у неё попить. Тем удивительнее прозвучали эти слова, поскольку уже почти трое суток игуменья Вера ничего не пила и не ела, а её организм держался только на препаратах и витаминах, вводимых внутривенно.

Доктор Великанова, проверив показатели монашки, тоже подняла удивлённо брови. Она искренне не могла понять: как человек, жить которому осталось всего несколько дней, а может и того меньше, вдруг открыл глаза и попросил воды. Медсестра принесла требуемое, помогла игуменье. Та сделала несколько жадных глотков. Ольга, глядя на всё это, спросила у монашки, присматривающей за матушкой Верой:

– Скажите, а такое прежде с ней случалось?

Та изумлённо помотала головой и перекрестилась. В её глазах был священный трепет. Наверное, так же родня и другие жители Вифании наблюдали за тем, как труп Лазаря неожиданно превратился в здорового мужчину, поднялся и заговорил, приведя всех в полное изумление.

Великанова сняла стетоскоп, стала слушать пациентку. Сердце бьётся ровно, лёгкие дышат. Насыщение кислородом 98%, и это свойственно здоровым людям. Но врачи не должны полагаться только на первое впечатление. Ольга уже убедилась недавно: оно бывает обманчивым. У человека может болеть в одном месте, а причина этого способна скрываться совсем в другом. Потому назначила матушке Вере несколько анализов, чтобы убедиться: то ли ремиссия началась, неожиданно запустив процесс выздоровления, то ли это временное явление.

Не успела ординатор осмыслить случившееся, как её позвали на улицу: буквально в ста метрах от клиники, на оживлённом перекрёстке, произошла автомобильная авария. Когда первая бригада из отделения примчалась туда, на месте уже были спасатели. Они разрезали двери лежащей на крыше легковушки.

– Людей скоро вытащат, – подошёл к медикам один из сотрудников МЧС с погонами капитана. – Вам пока туда нельзя – может произойти взрыв, бензобак повреждён. Сейчас примем меры, и тогда пойдёте.

– Сколько людей внутри? – поинтересовался доктор Звягинцев, вместе с которым прибежала сюда Великанова.

– Четверо. Мать и трое детей. Ещё один парень под машиной.

– Как же это случилось? – спросила Ольга, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Очевидцы говорят, мать с кем-то болтала по телефону. Отвлеклась, сначала задела вон ту машину. Видите, стоит с оторванной дверью со стороны водителя? Прижалась к припаркованному автомобилю прямо во время движения, – пояснил спасатель. – Потом резко крутанула руль влево, вылетела на встречную полосу, столкнулась с грузовиком. Дальше переворот… В общем, как-то так.

Спустя пять минут первую пострадавшую уже везли в отделение. Сразу выяснилось, что ей 32 года, зовут Людмила, и это она была за рулём в момент аварии. Боль в бедре и в спине. Пульс 78, давление 120 на 82.

– Дети… спасите детей, – произнесла женщина, лицо которой было в ссадинах и неглубоких порезах.

Сразу за ней привезли ещё пострадавших. Первая была девочка восьми лет. У неё диагностировали переломы бедренных костей, травму головы, нарушение сознания. Оказалось, что на ноги малышки пришёлся удар грузовика, когда их машину развернуло в его сторону. Вторым оказался мальчик шести лет. Был пристёгнут. При осмотре обнаружили ссадину на голове, закрытый перелом левого запястья. Поскольку живот у него оказался мягким, назначили МРТ брюшной полости и снимок запястья.

Ольга вскоре вернулась к виновнице аварии.

– Не знаю, что случилось, – сказала Людмила. – Я вела машину, и вдруг всё… перевернулось. Как моя дочь?! Что с ней, скажите.

– Сначала мы вас осмотрим, – невозмутимо ответил доктор Звягинцев. Посветил фонариком в глаза пострадавшей. – Зрачки четыре миллиметра. Одинаковые, реакция нормальная.

– Тахикардия, низкий гемоглобин, – сообщила медсестра.

– Да, где-то кровопотеря, – рассудительно заметил Пётр Андреевич. – Гемоторакс, кровь в грудной полости? – спросил он, глянув на Великанову. Ординатор сразу поняла – это в образовательных целях и ответила:

– Она чистая.

– Кровь в брюшной полости?

– Живот мягкий, не напряжён.

– Значит, что-то другое.

Ольга продолжила пальпацию, пациентка вскрикнула.

– Может, перелом костей таза? – спросила она.

– Вероятнее всего, – согласился Звягинцев. – Нужен рентген.

Вскоре принесли портативный аппарат, быстро сделали снимок. Диагноз подтвердился.

– Доктор Великанова, там девочка. Нужна помощь, – заглянула Сауле из соседней палаты.

– Это Аня? Как она? – живо спросила её мать.

Но ответить никто не смог. Ольга прошла за медсестрой. Рядом с девочкой уже работала доктор Туманова.

– Есть отклик на боль, – заметила Лидия Борисовна, приветствовав ординатора. – У неё мозговая гематома. Нужна томограмма.

– Перелом обеих бедренных костей, пульс в норме, – доложила медсестра.

– Оля, вы можете пока идти. Я сама справлюсь, – заметила Туманова.

Ординатор глянула на Сауле. Мол, зачем позвала, если помощь не нужна? Та лишь развела руками. Мол, мне что сказали, то и сделала. Великанова пошла навестить Антона – пострадавшего в аварии мальчика. Ему как раз делали УЗИ, и она остановилась посмотреть и послушать, как доктор Володарский объяснял Наде Шварц, водящей сканером по телу маленького пациента:

– Карман Моррисона. Между печенью и правой почкой. Если там кровь, ультразвук её покажет.

– Будет чёрная полоса? – уточнила студентка.

– Да. Так… кровь не обнаружена. Перейди в верхний левый квадрат, под диафрагму, – направил врач действия Нади. – Сканируй над лобковой костью, перед мочевым пузырём.

Поняв, что и здесь её помощь пока не требуется, Великанова вернулась в палату с Людмилой.

– Давление в норме, – услышала от медсестры. – У неё анемия.

– Вы вам вправим сломанную лобковую кость, – сказал пострадавшей доктор Звягинцев. Та испуганно покивала головой.

– Фиксируй таз, – Пётр Андреевич посмотрел на Великанову. – Будет немного больно, – он обратился к Людмиле. Потом посмотрел на медсестру. – Приготовьте на всякий случай кровь первой группы.

Но пока с этим пришлось повременить: принесли снимок, и оказалось, что у раненой двусторонний перелом таза. Ей нужна ангиография, чтобы исключить внутреннее кровотечение. Людмилу было решено отправить сначала на диагностический этаж, а уже потом решать, что делать дальше.

После Ольгу позвали к ещё одной жертве аварии – четырёхлетней Машеньке, которую достали из машины последней. Оказалось, что у неё сломаны пять рёбер, но ничего критического. Для облегчения дыхания ей поставят эндотрахеальную трубку.

Великанова снова прошла до палаты, в которой осматривали Анну. Когда ординатор вошла, доктор Туманова как раз звала по имени пациентку. Но та не откликнулась. Внезапно кардиомонитор запищал.

– Тахикардия, – сказала Сауле. – Аритмия.

– Пульс?

– Сто четыре, – ответила медсестра.

Туманова быстро назначила необходимый препарат.

– Как вы оцениваете сердечный ритм? – спросила она Ольгу.

– Вряд ли повышен калий…

– Ритм опасный, – строго сказала Лидия Борисовна.

– Тахикардия.

– Начинаю массаж сердца, – решила Туманова и начала «качать». – Дефибриллятор. Заряд тридцать.

После двух разрядов главную мышцу удалось завести. Великанова прошла в соседнюю палату и обнаружила там Надю Шварц в полном одиночестве и с напуганными глазами. Она стояла и растерянно смотрела на призывно пищащий кардиомонитор – он сигнализировал о том, что у Людмилы начались проблемы с сердцем.

– Что случилось? – появилась медсестра. – Я на минутку буквально…

– Срочно вливание! – потребовала Великанова, включаясь в работу. – Сколько крови влили?

– Нисколько, она была стабильна. Давление 60 на 40.

В палату быстро вошёл Звягинцев.

– Ничего не понимаю, – заметил он. – Мы же сделали УЗИ живота, крови не было. В грудной полости тоже было чисто.

– Давление поднялось до 80, – сигнализировала медсестра.

– Готовьте обследование брюшной полости. Сделаем заново, – решил Пётр Андреевич. – Что с анализом крови?

– Результата пока нет… – начала было медсестра.

– Так сходите за ним! – резко потребовал врач.

Великанова, видя, что пациенткой занимается более опытный коллега, вернулась к Анне.

– Разряд! – послышалось в палате. Затем тело девочки дёрнулось.

– Тахикардия есть.

– Заряд 60. Готовь интубацию, – потребовала Туманова. Она покачала головой и тихо произнесла. – Надо же. Второй раз подряд. Надеюсь, третьего не будет.

– Ритм обострился, – заметила медсестра.

Принесли анализ крови. Быстро взглянув на него, Лидия Борисовна назначила несколько других препаратов и потребовала подать ей катетер для бедренной артерии. И опять получилось стабилизировать состояние ребёнка, и в который раз Великанова, ощущая себя челноком в огромном швейном станке, метнулась в соседнюю палату. Там же услышала, как медсестра, вернувшаяся из лаборатории, сообщила, едва успев, поскольку пациентке только собирались сделать переливание:

– У Людмилы аутоиммунная гемолитическая анемия. Если ей влить её кровь, то откажут почки!

– Где результаты анализов? Бумажка где? – потребовал Звягинцев.

– Её готовят. Мне в лаборатории передали на словах: у Людмилы повышенный билирубин, много дефектных эритроцитов, – ответила медсестра.

Пётр Андреевич задумался. Потом сказал:

– Так-так. Выходит, Людмила не виновата в аварии. Она скорее всего потеряла сознание из-за анемии.

Доктор замолчал, потом посмотрел на медсестру и широко улыбнулся:

– Ты молодец.

Глядя на эту картину, Великанова испытала небольшое облегчение. Ведь когда знаешь точный диагноз, всегда лечить проще. Тем более в этом случае анализ крови поможет женщине избежать уголовного преследования – в машине ведь только Анна её дочь, а двое других детей – соседки, Людмила взяла их с собой, чтобы отвезти в школу.

***

Игорь меня, мягко говоря, сильно удивил. Причём несколько раз подряд. Сначала позвонил в субботу около двух часов дня и сообщил, что ему срочно приказано прибыть тем же вечером в Москву. Причину не объяснил, поскольку и сам её не смог узнать – все только плечами пожимали и руками разводили. Мол, кто же знает, зачем капитан второго ранга Золотов в министерстве обороны понадобился?

Субботу я провела в обществе Олюшки, мы гуляли, сходили в кафе, потом были на просмотре нового полнометражного мультфильма. Пока дочь радовалась, я немного нервно думала о том, что такого интересного происходит в жизни моего мужчины. Но узнать – ноль возможностей. Пробовала ему звонить – не взял трубку. «Аппарат абонента выключен…» – прослушала раз пять и прекратила пытаться.

В воскресенье, едва проснулась, первым делом проверила телефон – не звонил ли? Может, сообщение отправил? Снова ничего. Сделала контрольный звонок – вне действия сети. Стало тревожно. Мне бы не хотелось, чтобы Игоря отправили куда-нибудь в зону боевых действий. Правда, он военный моряк, и на равнинной местности, где самые крупные водоёмы – это небольшие не слишком глубокие речки, ему делать нечего. Но всё-таки Золотов в штабе служит. Мало ли… Вдруг его перевели, например, на Черноморский флот?

Звонок от Игоря внезапно раздался вечером воскресенья. Сообщил, что военно-транспортный самолёт, на котором он прилетел из Москвы, уже совершил посадку, и скоро он будет у нас. «Элли, у меня для тебя потрясающая новость», – радостно сказал Золотов. Я попросила его приехать поскорее и бросилась разогревать ужин. Как чувствовала, что не сегодня, так завтра вернётся, и несколько часов провела на кухне, готовя для любимого мужчины.

Игорь появился на пороге моей квартиры в восьмом часу вечера. Сначала торжественно вручил мне букет роз, вкусняшку для Олюшки, которая, едва заслышав его голос, примчалась из комнаты – обниматься и получать подарок, а потом так же улетела ветерком, мелькая пяточками.

Я быстро положила букет на комод и стала рассматривать Золотова. Он был одет в чёрную форму, к которой уже привыкла, но которая по-прежнему вызывала в моей душе тайный восторг. Игорь неспешно снял фуражку, потом пальто, ботинки и замер. Увидев, что сверкает у него на левой стороне груди, я раскрыла рот от изумления.

На чёрной ткани, прямо над остальными наградами, сияла звезда Героя Российской Федерации.

Мне захотелось её потрогать, но не решаюсь. Смотрю в глаза любимого. Они счастливо улыбаются.

– Это же… – говорю, ощутив вдруг, как во рту пересохло.

– Да, – скромно признаётся Золотов. Потом подмигивает и добавляет: – Ты на погоны посмотри.

Я гляжу. По три звезды на каждом. Хмурюсь, вспоминая… Стоп, а ведь было по две?..

– Так тебя ещё и в звании повысили? – спрашиваю любимого.

– Так точно! – широко улыбается он. – Присвоили капитана первого ранга. Но и это ещё не всё.

– Ты полон сюрпризов, – растерянно говорю.

– Может, пригласишь в дом? Или так и будем тут, на пороге?

Не выдерживаю и бросаюсь к Игорю, обнимаю и целую.

Глава 9

– Доброе утро, меня зовут доктор Печерская, а это моя коллега, доктор Великанова, – входим в палату, на койке сидит мужчина лет 50-ти, и я невольно улыбаюсь: уж очень похож на великого французского актёра Пьера Ришара. Читаю карточку, которую завела медсестра, беру шпатель и прошу пациента сказать «а». Больше поводов для радости нет – у мужчины два года назад диагностировали ВИЧ.

– Вам больно глотать? – спрашиваю его.

– Угу, – отвечает он. С трудом сглатывает и говорит, что принимал препараты.

– Пропили полный курс всего, что было назначено?

– Ну… почти, – отвечает пациент. – Я потерял рецепт, пошёл в аптеку, мне отказали. Сказали: получите новый рецепт. Но мне было лень записываться в поликлинику и ждать потом две недели. Короче… – он вздыхает, видимо понимая, что совершил глупость.

– У меня для вас и плохая, и хорошая новости, заявляю ему. – Инфекция перешла изо рта в гортань…

– Это плохая новость? – мужчина смотрит на меня с надеждой.

– Да нет, хорошая, – отвечаю нерешительно, поскольку предстоит ещё сообщить ему нечто неприятное. – Из-за такого развития инфекции вам теперь придётся принимать другие, более сильные препараты.

– А плохая новость? – не унимается «Пьер Ришар».

– Кандидоз гортани – одно из проявлений СПИДа. У вас ВИЧ перешёл в стадию болезни.

Пациент смотрит на меня молча, потом на Великанову. Видимо, думает, что вторая врач скажет: «Да ну что вы! Моя коллега просто пошутила». Но Ольга остаётся серьёзной и кивает, подтверждая мои слова.

– Так у меня… СПИД? – нерешительно переспрашивает мужчина.

– Для борьбы с инфекцией выпишем вам… – и называю препарат, глядя на ординатора. Она быстро записывает.

– Сколько он стоит?

– Нисколько, вы получите его бесплатно.

Я выписываю рецепт, отдаю его Великановой и прошу её объяснить, как принимать лекарство. Потом выхожу. Мне жаль мужчину, но… два года так наплевательски относиться к своему здоровью, зная, что у тебя такое опасное заболевание! Это же надо было до такого додуматься!

Иду в регистратуру, вижу там двух капитанов. По спине пробегает неприятный холодок. Багрицкий и Яровая смотрят на меня, как две дрессированные собаки. Им только команду дай, и они набросятся и порвут, как тузик грелку. Но в том и беда, что начальство запретило меня трогать безо всякой причины. И тем более давить. «Спасибо вам, Изабелла Арнольдовна!» – мысленно благодарю за это Народную артистку СССР.

Замечаю, что капитаны прибыли не одни. У входа стоит Уазик, рядом три полицейских с автоматами на груди и в бронежилетах. Выглядят очень решительно.

– Здравствуйте, товарищи офицеры, – приветствую их. – Вы снова по мою душу?

– Нет, Эллина Родионовна. На сей раз не по вашу, – ядовито отвечает Алла Александровна и не упускает возможность, чтобы не подпустить шпильку. – Или вам есть в чём признаться?

– Да, есть, – отвечаю после небольшого тягостного вздоха.

Два капитана навострят уши, становясь похожи на двух гончих, почуявших дичь. У них, кажется, даже лица вытягиваются.

– Слушаем вас внимательно, – говорит Клим Андреевич. Он даже раскрыл блокнот, чтобы начать записывать.

– Когда мне было 12 лет, со мной в классе учился мальчик, его звали Рома Негодяев. Это правда, такая фамилия. Он постоянно меня обижал. То тетрадку порвёт, то сумку спрячет, то карандаш сломает. Однажды этот Негодяев пришёл в школу и хвастался наручными часами. Сказал, принадлежат его отцу, настоящие японские. Носился с ними, показывал, хвастался. На второй день он забыл их на парте. Убежал на перемену. Я шла мимо, – перехожу на шёпот, делая вид, что не хочу, чтобы кто-то из коллег услышал эту страшную историю моего нижайшего грехопадения, – и не знаю, как это получилось. В общем, схватила эти часы и забрала с собой.

– То есть украли? – с горящими глазами интересуется Яровая.

Киваю с удручённым видом. Вроде как мне, взрослой женщине, ужасно стыдно признаваться в таком факте.

– Что же было дальше? – любопытничает Багрицкий, делая какие-то пометки в блокноте.

Вид у обоих капитанов такой, словно они вот-вот настигнут дичь, загонят её, и на вечер у обоих в тарелке будет лежать жаркое.

– Дальше я прошла в женский туалет… бросила часы в унитаз и смыла.

Яровая поперхнулась, Багрицкий хмыкнул.

– И это всё? – спросила она, прокашлявшись.

– Ну да, – отвечаю, напустив на себя наивный вид. – А вы что хотели услышать? Что я регулярно опустошаю бюджет нашей клиники? Для этого есть более ответственные сотрудники.

Намёков капитаны, разумеется, не понимают. Вид у обоих теперь разочарованный, обиженный даже.

– Вы, Эллина Родионовна… – гневно начинает Яровая, но Багрицкий дёргает её за рукав. Мол, не нарывайся, сама знаешь, кто за Печерской стоит.

– Мы хотели вас предупредить, что пришли сюда не просто так, – говорит Клим Андреевич с важным видом.

– Да ну? А я думала, вы по мне соскучились, – отвечаю насмешливо.

Яровая прочищает горло и отворачивается. Будь её воля, я бы сейчас столько эпитетов в свой адрес от неё услышала! Полагаю, что матерных.

– Нисколько, – сдерживает и свой гнев старший группы. – Мы пришли, чтобы задержать ваших сотрудников: доктора Лебедева Валерия Алексеевича и медсестру Маркову Ирину Константиновну. Они обвиняются в совершении преступления, предусмотренного… – и капитан называет несколько статей Уголовного Кодекса РФ. – К нам поступила изобличающая их информация.

Я становлюсь серьёзной. Пошутила, и хватит. Давно мне хотелось подколоть этих двоих, но теперь достаточно.

– Видеозапись, если быть точнее, верно? – спрашиваю.

– Простите, но я не могу обсуждать с вами детали следствия, – замечает Багрицкий.

– То есть вы просто ставите меня в известность, как их руководителя? – уточняю, меняя тему.

– Так точно, и ещё просим немного нам помочь.

– Каким образом?

– Пригласите их к себе в кабинет. Якобы для беседы, – говорит Яровая.

Соглашаюсь. Хотя бы в этом два капитана правы. Не нужно, чтобы пациенты и остальной медперсонал видели, как полиция задерживает двух медиков. Это может повлечь за собой слухи и домыслы. Хотя… если задержанных поведут через всё отделение к выходу, разве этого не случится? Понимаю, что поспешила с выводом и объясняю: всё лучше сделать снаружи, около входа на территорию клиники. Подальше от нашего отделения. Не хочу пересудов.

На удивление, капитаны соглашаются.

– Если нужно, могу подыграть, – добавляю.

– Как?

– Выйду туда и, когда Лебедев и Маркова появятся, попрошу их задержаться. Так они ничего не заподозрят.

Капитаны переглядываются. Багрицкий кивает. Яровая тоже соглашается. Я предупреждаю администратора, что меня некоторое время не будет. Прошу передать это и своему заместителю.

– Я всё слышала, – Матильда Яновна выходит из глубины регистратуры. Оказывается, подслушивала за стеллажами. Но делает вид, что случайно задержалась – в руках больничные карточки.

– Хорошо, – киваю ей. Мы переглядываемся. Туггут обнадёживающе мне подмигивает. Мол, всё идёт, как надо! Так мне сразу становится понятно, кто передал в Следственный комитет ту видеозапись. Я собиралась сделать это сама, но отвлеклась личными делами, а заместитель решилась. Что ж, и хорошо. Вероятно, если бы инициатива исходила от меня, два капитана бы сделали вид, что ничего не получали. Уж слишком обижены за тот инцидент, когда Копельсон-Дворжецкая навела у них в конторе шороху так, что с Багрицкого и Яровой, образно говоря, шерсть летела клочьями.

– Эллина Родионовна, а давайте я с вами? – предлагает Туггут. – Ну не будете же вы там одна стоять. Это как-то странно.

– Да, спасибо.

Мы выходим на улицу, идём к воротам и останавливаемся там. Капитаны между тем дают команду бойцам, и те на машине отъезжают за угол здания, готовые выскочить в любой момент. Сами два капитана усаживаются на лавочку неподалёку, изображая семейную пару. Делают вид, что непринуждённо о чём-то говорят, хотя взглядами сканируют пространство.

– Спасибо, что передали видеозапись, – говорю Туггут.

– А я думала, заругаете, – усмехается она.

– Если честно, то месяц назад так и сделала бы, – признаюсь. – Но теперь, когда мы обе на стороне справедливости…

– Вот они идут, – неожиданно шёпотом произносит Матильда Яновна, прерывая меня, а потом повышает громкость голоса. – Нет, Эллина Родионовна! Я с вами не соглашусь. Считаю, что в этом случае лучше использовать силиконовые импланты. Они обеспечивают более естественный вид и ощущение.

Понимаю, что Туггут «вошла в роль». Поддерживаю:

– Матильда Ивановна, я понимаю вашу точку зрения. Но в данном случае пациентка выразила опасения по поводу силикона. Возможно, стоит рассмотреть солевые импланты. Они также могут дать хороший результат…

– Здравствуйте, – к нам подходят Лебедев и Маркова.

Я напрягаюсь всем телом, как это давно уже происходит в присутствии этой кровожадной девицы.

– Доброе утро, – отвечает Туггут. – Коллеги, я вас попрошу задержаться. У нас с Эллиной Родионовной возник принципиальный спор. Как видите, даже пришлось выйти, чтобы не смущать коллег.

Матильда Яновна встала так, чтобы Лебедев и Маркова повернулись спиной к капитанам. Те, поняв этот жест, ринулись к нам. Со стороны здания выехала машина. Прошелестев шинами, подкатилась, и оттуда неслышно выскочили бойцы с автоматами. Вскоре мы были окружены. Следователи подошли, представились. Объявили Лебедеву и Марковой, что те задержаны.

Мы с Туггут отошли в сторону.

Ирина бросила на меня яростный взгляд. Я похолодела. Представила, что будь у неё сейчас в руке скальпель, она не раздумывая бы кинулась на меня, чтобы порезать на лоскуты.

– Что происходит? Какого лешего вы творите? – стал возмущаться Лебедев.

Потом добавил традиционное «Я на вас жаловаться буду», «Это какое-то недоразумение», «Да вы не знаете, с кем связываетесь» и тому подобное. Только Ирина молчала, стиснув челюсти и кулаки, пока обоим надевали наручники. Когда их увели, капитаны коротко кивнули нам с Туггут и забрались в машину. Вскоре все уехали, мы остались вдвоём.

– Господи, как давно я мечтала об этом, – говорю с облегчением.

Туггут смотрит на меня и понимающе произносит:

– Вы про кого из них?

– Про Ирину.

– Понимаю.

– Не думаю.

– Ошибаетесь. Понимаю. Я ведь отнесла ту видеозапись не кому-нибудь. Иначе бы эти двое следователей наверняка её похоронили в пыли, – говорит Матильда Яновна. – Мне пришлось ради такого тряхнуть стариной. То есть поиграть в любовь. В школе ещё в меня был влюблён юноша. Его звали Костя. Толстый, лохматый, всегда ужасно одетый, в прыщах, и пахло от него просто кошмарно: он сильно потел, подолгу носил одну и ту же одежду, а запахи маскировал одеколоном. Буквально поливал себя им, кажется. Представляете амбре?

Я узнала о том, что он в меня влюблён, лишь много лет спустя. Когда встретились случайно на улице. Он тогда уже поступил в юридический, стал выглядеть посимпатичнее. Ну, а я уже была замужем, так что… Костя мне признался и сказал, что будет любить всегда. Потом как-то раз мне попалось на глаза интервью с майором Следственного комитета со знакомой фамилией. Я ахнула: это же тот самый Костя! Похорошел, стал подтянутым, современным. К тому моменту сам уже развелась, но в интервью Костя признался: женат, двое детей. Я поняла, что совершила глупость, не ответив на его чувство, да что толку жалеть убежавший поезд?

Он дослужился до генерала, теперь заместитель в Следственном комитете. У нас, в Питере. Солидный человек. Константин Яковлевич. Вот к нему я и пошла. Стыдно было признаваться в том, что в своё время не разглядела его романтичную душу. Но сделала это. Он растаял немного. Сказал, как овдовел два года назад, и знаешь, Элли, – Туггут вдруг переходит на «ты», и я принимаю это как должное, – мне вдруг показалось в тот момент, что между нами какая-то теплота появилась.

– Матильда Яновна, вы привлекательная, умная женщина, – говорю ей. – Мне кажется, судьба вас ведёт к этому человеку.

Туггут смотрит на меня задумчиво.

– Может, ты и права, – и вдруг широко улыбается. – Как мы этих субчиков, а?! Предлагаю пойти поработать, пациенты ждут.

– Вы правы. Спасибо за помощь! – отвечаю ей. Шагаем в отделение, а сама улыбаюсь: вспомнила, как Изабелла Арнольдовна дерзко вела себя с тем генералом, когда вызволяла меня из Следственного комитета. Его ведь тоже звали Константин Яковлевич. Видимо, тот самый.

Я возвращаюсь, и, проходя мимо одной из палат, вижу, как Рафаэль Креспо что-то объясняет Наде Шварц. Ситуация мне кажется немного забавной: испанцу самому ещё учиться и учиться, а он уже в наставники себя выдвинул. Подхожу, слушаю (они меня не видят).

– Этот имплант соединяет плечевую вену с плечевой артерией для упрощения диализа. Видишь отёчность? – ординатор показывает на руку старенькой бабушки – пациентки, которая тоже с интересом наблюдает за молодыми медиками.

– Да.

– Больно? – Креспо мнёт руку, глядя на старушку.

– Ужасно, – вздыхает она.

– При нажатии боль из-за инфекции, – говорит Рафаэль. – Пощупай, – он уступает место Наде. – Есть вибрация в области импланта? Послушай.

– У вас очень красивая кожа, – старушка улыбается Наде, и та смущается. – Используете особый уход?

– Нет, она у меня от природы такая.

– Чудесный цвет, – умиляется пациентка.

– Послушай как следует сердце, нет ли шумов, – умничает испанец. – Что можно заподозрить?

– Бактерийный эндокардит, – отвечает студентка.

– Молодец. Что нужно?

– Анализы.

– Да. Общий, биохимию, культуры абсцесса. Отправим пациентку в хирургию на промывание и обработку раны. Проверяй её показатели каждые четверть часа, пока не увезут в операционную, – с этими словами Рафаэль разворачивается, видит меня и растерянно улыбается.

– Эллина Родионовна…

– Наставничеством занялся? – спрашиваю его.

– Да я тут… в общем…

– Давно ли вы, коллега Креспо, получили диплом об окончании ординатуры?

Он опускает глаза.

– Простите, Эллина Родионовна…

– Займитесь своими пациентами, а работу со студенткой предоставьте мне.

– Хорошо, – со вздохом испанец удаляется.

Я подхожу к пациентке. Надя ждёт напряжённо.

– Не слишком он тут умничал? – спрашиваю её шутливо.

Шварц отпускает.

– Не очень.

Старушка тоже улыбается. Я проверяю назначения, сделанные испанцем, соглашаюсь с ними и выхожу. Поворачиваюсь в сторону регистратуры… Передо мной стоит мужчина в военной полевой форме. На груди поблёскивает Орден Мужества. На плечах погоны капитана.

– Не узнаешь, Элли? – спрашивает он.

Глава 10

Несколько медработников, находящихся рядом в палатах и коридоре, тоже останавливаются, чтобы понять, кто это пришёл. Но если охрана пропустила в отделение неотложной помощи, значит угрозы для пациентов и медперсонала нет, следовательно, это кто-то свой. Или знакомый доктора Печерской. Только узнать никак не могут, поскольку здесь все привыкли видеть людей в белых халатах, а не в военной форме.

– Дима-а-а! – с радостным криком, ощутив себя юной девчонкой, которая встречает старшего брата, вернувшегося с войны, бросаюсь обнимать доктора Соболева. – Живой!

– Конечно, живой, – благодушно смеётся он, бережно прижимая меня к себе. – Вот, приехал.

– Насовсем или на побывку? – спрашиваю, отстраняясь и рассматривая его вблизи. Обветренное и загорелое лицо, но притом гладко выбритое лицо, морщинок прибавилось изрядно, короткая стрижка. А ещё от него пахнет почему-то машинным маслом и чем-то ещё, незнакомым. Мне думается, это порох. Хотя могу ошибаться.

Но прежде чем Соболев успевает ответить, тяну его за собой в кабинет. Что же мы, так и будем в коридоре общаться? Дима радостно топает за мной, усаживаю его, предлагаю кофе. Он отвечает, что выпьет с удовольствием – давно не пил. Там, откуда он вернулся, предпочитают чай: с ним намного проще. А пить кофе во фронтовых условиях – это барство. Можно себе позволить, конечно. Только надо отъехать подальше от зоны боевых действий, где спокойно, и с потолка штукатурка при ближнем разрыве не посыплется.

Обо всём этом Соболев мне рассказывает, пока делаю ему напиток. Потом пьёт маленькими глоточками, смакует. Я сижу напротив, положив голову на ладони, и с интересом за ним наблюдаю. Никогда у меня прежде не было знакомого, который побывал «за ленточкой», как говорят современные военные, и вернулся. Правда, мне и самой довелось съездить в Донецк, но военврач Соболев оказался к войне намного ближе.

Уговорив одну чашку кофе, он тут же просит вторую. Ну разве можно отказать защитнику Родины? Конечно, ухаживаю за ним. Дима рассказывает, как служилось. Сначала всё было хорошо, но однажды случилась очень неприятная вещь:

– По нашей МТЛБ ударил дрон, – говорит Дима.

Я поднимаю брови.

– Что такое МТЛБ? – спрашиваю.

– Ну, это расшифровывается как «Многоцелевой тягач лёгкий бронированный». Машина такая. У нас была её модификация – оснащённая необходимым для перевозки раненых, – поясняет Соболев. – Так вот, мы ехали…

– Постой, Дима, – перебиваю его. – Мне, пока тебя не было, написал полковник Самсонов, начальник госпиталя, в котором ты служил. Он сказал, что когда вы переезжали, то внезапно подверглись массированному артиллерийско-миномётному обстрелу и атаке наземных войск противника. Потом тебя не нашли среди раненых и погибших. Объявили пропавшим без вести.

Дима внимательно слушает.

– Так и было. Только Самсонов не всё видел. Я как раз перевозил раненых на МТЛБ, когда по нам, повторюсь, ударил дрон. Водитель заметил его и успел свернуть. Рвануло рядом, машину сильно подбросило, а я улетел с брони на двадцать с лишним метров и рухнул в глубокий овраг. Когда пришёл в себя, было темно. Промёрз до костей, кое-как выбрался наверх. Слышу, а там враги вокруг нашей машины. У меня из оружия – пистолет. Много с ним не навоюешь. Затаился в лесу, потом стал пробираться к своим. Набрёл на опорный пункт, а оказалось, что он в окружении уже четыре дня. Связи с нашими нет. Всего пятнадцать бойцов, из них семеро раненые. Остался с ними, и потом мы ещё два месяца так и куковали в том месте. Хорошо, что противник не особо нами интересовался. Так, постреливал иногда. Мне каким-то чудом удалось всех ребят спасти. Хорошо, неподалёку сельцо было, и во время одной удачной вылазки нашли там разрушенную аптеку. Набрали всего, принесли.

Соболев допивает вторую чашку. Третью не просит. Вид довольный у него.

– Ну, а когда уже наконец-то наши пришли, то ребят эвакуировали, меня тоже. Вот, – показывает на орден. – Наградили даже. Сам не знаю за что. Обычную свою работу выполнял, – и Дима улыбается. – Но зато отец мой гордится, аж сверкает. Я как в Питер прилетел, сразу родителям позвонил. Батя там поляну накрывает сейчас. Ну, а меня невыносимо потянуло сюда. В ставшие родными пенаты. Соскучился.

Я улыбаюсь, глядя на Диму и понимая, что передо мной сидит самый настоящий герой. Скромный, как все люди подобного склада.

– Ты мне скажи, орденоносец, только проведать нас пришёл, а дальше? Вернёшься в зону боевых действий или у нас останешься? – спрашиваю его в надежде услышать про второе.

– Прости, Элли. Не могу. Мне полковник Самсонов уже сделал предложение, от которого будет глупо отказываться. Сказал: возвращайся, сделаю своим первым заместителем. Работы много.

– У нас тоже.

– Да, но там… Она другая, Элли. Ты прости. Наверное, это у нас семейное. Ты же помнишь: мой отец тоже много лет служил военным хирургом, Афганскую войну прошёл, – произносит Дима. – Так что…

– Я очень рада, что ты выжил и вернулся. Потому что слухи ходили всякие. Но мы с коллегами верили: наш доктор Соболев делает всё правильно, – говорю ему с улыбкой и очень искренне.

– Ну, мне пора. Надо ещё немного отдохнуть с родителями, а через два дня вернусь обратно, – Дима встаёт, и я невольно бросаю взгляд на его награду. Она очень органично смотрится на его широкой груди. Молодец! Радуюсь за него так же, как вчера радовалась за своего Игоря, которого наградили звездой Героя России. Правда, мне так и не удалось из него ни словечка вытянуть, за что именно. Извинился и сказал: это был секретный Указ Президента РФ, оглашать содержание запрещено.

Мы тепло прощаемся с Дмитрием Соболевым. Мне жаль, что он всё-таки от нас уходит. Это значит, что кадровый кризис в моём отделении опять усиливается. Маркову и Лебедева задержали, Соболев переходит на другое место работы. С кем же мне теперь трудиться? Смотрю на коллегу с сожалением. Он улыбается, обнимаемся напоследок.

Вижу, что Соболев торопится – он же прямо с самолёта. Не хочу его дольше задерживать. Коллегам потом расскажу о его подвиге обязательно, а пока…

– До свидания, Дима! – машу ему рукой, стоя на крыльце отделения. Вспоминаю, как однажды Соболев мне сказал: «Я вас не разочарую». Это было в тот момент, когда я думала, принимать ли его на работу. На его стороне было сразу два мощных аргумента: первый – это рекомендация старшей медсестры Кати Скворцовой, которая дружит с его родителями. Вторая – Дима сразу включился в работу во время той катастрофы. Да… потеря для отделение.

Но знаю, кто порадуется увольнению Соболева. Наш великий и ужасный Вежновец. У них ведь отношения не клеились: Дима сразу раскусил Ивана Валерьевича, а однажды даже выбросил из операционной. Уверена, что главврач это запомнил и собирался когда-нибудь отомстить. Теперь ему придётся проглотить обиду и забыть навсегда.

Да, вот как бывает… И отвальную мы Соболеву устроить тоже не сможем. Он торопится домой, а потом к месту службы. С другой стороны, человек нашёл своё призвание. Что может быть лучше?

– Простите, Эллина Родионовна, – слышу печальный голос за спиной.

Оборачиваюсь и вижу «Пьера Ришара». Смотрит на меня глазами побитой собаки.

– Вы послали меня оформлять документы для медпомощи, – говорит он. – Я заполнил бумаги и пошёл в аптеку. Но мне не дают лекарства. Говорят, какие-то сложности с бумагами. Можно мне пока принимать препарат, который я раньше пил?

– Долго будут разбираться с вашими документами? Что вам сказали? – спрашиваю его.

– Неделю примерно.

– А лекарство, которое я вам выписала, надо принимать уже сейчас. У вас есть рецепт, можете пока купить его сами.

– Он слишком дорогой для меня, – уныло произносит пациент.

Я развожу руками. Что сделать? Попросить аптеку, расположенную в здании клиники, выдать ему препарат в долг? Но это же не частный продуктовый магазинчик рядом с домом. «Пьер Ришар» понимает, что из-за своей лени вляпался по самое некуда. Мне искренне жаль его, но кто виноват? Он тоже осознает это, глубоко вздыхает. Извиняется и уходит.

Иду проведать ту старушку с имплантом для упрощения диализа. Хочется верить, что знаний и опыта у Креспо достаточно, чтобы не свести её в могилу раньше времени своим лечением. И нахожу рядом с пациенткой Надю Шварц.

– Мой Федя умер четыре года назад от рака печени, – рассказывает ей старушка. – Наш брак длился ровно полвека. Я вышла замуж, когда мне едва стукнуло 18 лет. Да, правда, – она улыбается. – До мужа я ни с кем не встречалась. Ни с кем не целовалась даже. Да… У моего супруга характер был нелёгкий, это правда… Царство ему Небесное. Да ещё у нас четверо сыновей, и все разгильдяи. Уж сами отцами давно стали.

Она молчит, с интересом глядя на Надю.

– А вы замужем?

– Нет, – скромно отвечает Шварц. – Я пока учусь.

– Не откладывайте замужество, – говорит старушка. – Не ищите красавца. Главное, чтобы он хорошо к вам относился.

– Хорошо. Я всё сделала, скоро вернусь, – Надя завершила забор крови из вены.

Я закрываю дверь, чтобы не стеснять своим присутствием. Вижу, что студентка всё делает правильно. Она не механически выполняет работу, а делает это с душой. Это значит – в её присутствии пациенты размягчаются душой. А у кого она не съёживается в тугой комок, когда он оказывается на больничной койке? Человеческий же организм быстрее восстанавливается, если душа в порядке. Когда ощущаешь себя спокойно и уверенно.

«Умница, Надя», – думаю про студентку.

Я иду в регистратуру, и Шварц, отправив кровь в лабораторию возвращается туда же, чтобы получить новое задание. Подходит ко мне, но замечаю рядом Рафаэля. Он, кажется, ничем не занят.

– Доктор Креспо, подойдите, – призываю его.

Испанец подходит, сверкая улыбкой. Надеется, видимо, что поработаем вместе. Но приходится его разочаровать.

– Поручаю вам сегодня шефство над студенткой Шварц.

Как же я ошибалась в этом смазливом мачо! Думала, расстроится, а он? Засверкал, будто натёртая до зеркального блеска монета! «Так вот на кого ты меня променял, хитрец-удалец!» – насмешливо думаю, глядя, как Рафаэль бросает на Надю заинтересованные взгляды. Тогда же приходит некоторое облегчение. Я теперь дама практически замужняя, и лишнее мужское внимание мне совсем не нужно. То есть не против такого. В меру. Но не когда на работе на тебя пялятся влюблёнными глазами. Правильно. Пусть Креспо лучше по Наде с ума сходит. Это как-то более правильно. Она ему и по возрасту подходит.

Рафаэль подходит к стопке с карточками.

– Хочешь ещё пациента? – спрашивает Шварц игриво.

– Да, – с готовностью отвечает она.

– Посмотрим истории болезней. Так… что тут у нас? Нет. Нет. Вот, бери этого, – он протягивает Наде карточку. – Потом найдёшь меня. Работай.

Спустя некоторое время вижу, как Надя почти бежит по коридору. Натыкается на Креспо.

– Ну что? Доложишь показатели того старичка?

– Да… – студентка резко останавливается. Достаёт бумажку, читает. – Мужчина, 72 года, запор. Жара нет. Тошнота, рвота, потеря веса. Кровотечение из прямой кишки. Живот мягкий, плоский, не напряжён. Звуки в кишечнике нормальные. Крови в кале и в моче нет. Принимает противокашлевое.

– Твоя версия? – с умным видом интересуется испанец.

– Запор из-за лекарства.

– Какой вид рака на первом месте по смертности среди больных России? – внезапно спрашивает Креспо.

Я поднимаю брови: спросил бы чего полегче. Но это ему зачем? Самоутверждается за счёт студентки, хитрец! Надя между тем поставлена в тупик.

– Груди? – спрашивает она.

– Молочной железы, – отвечает испанец с победоносным видом.

«Ах, связался чёрт с младенцем», – думаю о нём насмешливо.

– А на втором месте? – не унимается Рафаэль. Видит, что Надя опять не знает правильный ответ и говорит сам. – Органов дыхания. Но в данном случае у пациента типичные симптомы онкологического заболевания прямой кишки.

Мне становится понятно, к чему клонил испанец. Хотя мог бы сделать всё проще и не мучить студентку.

– Почему бы не проверить пожилого пациента на рак?

– Но вы же сами согласились, что запор начался после приёма лекарства, – недоумевает Шварц.

– Назначь ему клизму для исследования толстого кишечника, – говорит испанец.

Я понимаю, что Надя вправе отказаться и не заниматься этим пациентом. Всё-таки не её уровень. Но вижу: девушка соглашается. Да, она обязательно будет консультироваться со специалистами и не станет принимать самостоятельных решений, поскольку без диплома это запрещено. Однако старается, это главное. Ах, ну где бы мне найти ещё парочку таких же, молодых и перспективных докторов?

– Эллина Родионовна! – из третьей палаты выбегает медсестра. – Тут старушка истекает кровью! Нет ни дыхания, ни пульса!

Забегаю внутрь, Надя и Рафаэль спешат за мной – они ближе всех оказались.

– Боже! – вскрикивает студентка.

Да, я тоже её узнала: та самая старушка, которая с катетером.

– Дефибриллятор, кислородную подушку, – распоряжаюсь. – Быстро!

Бросаю взгляд на пол, – рука пациентки свесилась, из-под повязки натекла большая алая лужа.

– Чья пациентка? – спрашиваю.

– Моя, – отвечает ординатор Креспо.

Понимаю, что испанец, кажется, прошляпил серьёзную проблему, и это может кончиться для пожилой женщины летальным исходом. Карьера испанца только что повисла над пропастью.

– Нужна вентиляция лёгких! – заявляю коллегам.

– Вы шутите? – спрашивает Рафаэль. Бросаю на него гневный взгляд.

– Вы оставили больную без присмотра, доктор Креспо!

– Ей нужно срочно переливание крови и физраствора, – говорит Надя.

– Нет, ей нужен гроб и катафалк, – заявляет испанец. Кажется, пошутить пытается, разрядить обстановку.

«Да что это с ним такое, чёрт возьми?!» – думаю ошарашенно.

– За ней надо было следить! – говорю ему злобно.

– Это я должна была следить… – робко признаётся Шварц.

– Нет, во всём виноват я один, – неожиданно меняя тон, произносит испанец.

«Что, проняло тебя наконец?»

– Атропин! – командую.

– Я пришла полчаса назад, её не было. Думала, её увезли, – чуть не плача, говорит Надя.

– Я возила её на кардиограмму, – сообщает медсестра.

– Вы кому-нибудь сказали? – спрашиваю её.

– Да, сообщила администратору.

– А ты узнавала в регистратуре? – перевожу взгляд на Надю.

«Неужели перехвалила девчонку?!» – мелькает мысль.

– Вина не её! – берёт на себя ответственность Рафаэль. – А моя!

Качаю головой и делаю новые назначения препаратов.

Но как мы ни стараемся, оживить старушку не получается.

Устало опускаю руки и называю время смерти. Надя тихонько плачет в уголке. Рафаэль утирает пот со лба – он почти сорок пять минут делал непрямой массаж сердца. Я беру студентку под руку и увожу к себе в кабинет. Усаживаю, наливаю обеим чай. Потом говорю:

– Ты не виновата.

– Правда? – всхлипывая, спрашивает Надя, подняв голову и глядя на меня влажными глазами.

– Правда, – отвечаю ей искренне.

Студентка вздыхает. Вижу, как она расстроена смертью пациентки. Снова думаю: из Нади Шварц получится хороший доктор.