Доктор, да вы больной 5

Глава 1

– Измерьте газы крови через 20 минут и принесите портативный рентген, – даю ещё одно назначение.

– Хотелось бы оценить возможность пересадки лёгкого и сердца, – произносит Рафаэль, глядя в карточку.

Бросаю на ординатора заинтересованный взгляд. Что это с ним сегодня? Решил поиграть в большого дядю доктора? Его предыдущий совет насчёт кислородной маски оказался подходящим, но теперь испанец явно лезет в дебри, которые его явно не касаются. Или благодаря моей благосклонности возомнил о себе невесть что?

– Посмотрите все записи на предмет необходимости консультации хирурга, – отвечаю коллеге с тем же заумным пафосом.

– После этого я смогу представить вам свои соображения по данному вопросу?

– Будьте так любезны, доктор Креспо, – отвечаю ему и вижу, как остальная бригада втихомолку улыбается.

Я выхожу из палаты. Вижу, как бригада перевозит трижды подстреленного к лифту. Всё правильно: ему пора делать операцию. Тут же ко мне подлетает Надя Шварц с встревоженным видом и сообщает, что снова не смогла найти Дарико. Обращаюсь к администратору и прошу помочь с поисками. Увы, но Фёдор Иванович, который в этот момент несёт куда-то толстую пачку карточек, отнекивается:

– У меня очень много работы, Эллина Родионовна. Простите, – и уходит.

– Что же мне делать? – растерянно произносит Надя.

– Обратись в охрану. Скажи, я попросила.

Студентка с улыбкой буквально уносится прочь.

Собираюсь пойти к себе, но входная дверь раскрывается, оттуда доносится громкий мужской крик:

– Кто-нибудь, помогите! Скорее!

Бросаюсь туда. Снаружи оказывается мужчина.

– Сюда! Сюда! – он показывает рукой, призывая бежать за ним.

– Скажите, чтобы прислали бригаду! Быстро! – кричу Достоевскому и устремляюсь за незнакомцем.

– Пожалуйста, доктор! Сюда! – продолжает звать он.

Выбегаем за угол главного здания, и я вижу, как несколько человек склонились над кем-то. Он лежит поперёк тротуара, тянущегося в сторону следующего корпуса. Когда подбегаю, люди расступаются. Вижу перед собой на асфальте ту самую девушку к красивым грузинским именем – Дарико. Она лежит неподвижно. Зову – не откликается.

Снимаю халат, скручиваю и подкладываю ей под голову.

– Давно она так лежит? – спрашиваю у стоящих рядом зевак. Отвечает тот мужчина, который позвал на помощь:

– Я не знаю. Шёл мимо, а тут люди собрались. Скажите, она умерла?

– Проснись, Дарико, – проверяю девушку на болевой рефлекс. Она реагирует, и не сразу. Но как только это происходит, начинает ритмично дёргаться. – У неё судороги, – замечаю вслух.

Вскоре прибывает бригада, перевозим девочку в отделение. Ко мне присоединяется Данила.

– Никто не заметил, что у неё судороги? – спрашивает он.

Я не спешу с ответом, поскольку только что сделала укол. Проходит секунда, вторая… Дарико перестаёт дёргаться.

– Когда я туда прибежала, судорог не было, – теперь отвечаю коллеге.

Он осматривает пациентку, которая по-прежнему без сознания.

– Рваная рана на голове. Похоже, череп тоже задет, – констатирует Данила. – Как её угораздило?

– Это точно не известно, – поясняет Надя Шварц. – Она спала в метро, её привезла полиция. Возможно, передозировка.

– Или кровоизлияние, – замечает Данила. – Не понимаю я этих девчонок. Зачем они пробуют всякую дрянь? – он берёт шпатель, погружает в рот Дарико и сообщает, что у той нет рвотного рефлекса. – Вводим трубку и делаем томографию. Поможете мне? – с этим вопросом он обращается к Наде.

– Да, конечно! – отвечает она с готовностью.

– Зонд в левую руку, – подсказывает доктор Береговой.

– Кислород 98%, – говорит медсестра.

– Вводите вдоль языка. Потом чуть в сторону. Хорошо. Замечательно. Теперь ищите связки, –Данила помогает студентке, и та проводит первую в своей медицинской практике интубацию. Это очень вдохновляет Надю, я за неё рада.

Час спустя студентка приходит ко мне в кабинет и зовёт к Дарико в палату.

– Я решила, что анализ на токсины ничего не покажет, – быстро говорит Надя. – Скорее всего, это какой-то запрещённый препарат, которого ещё нет в списке…

– Пожалуйста, короче, – прерываю студентку.

– Да, хорошо. Я вспомнила статью, в которой говорится о снотворном, – она называет препарат. – Оно укорачивает период засыпания, уменьшает число ночных пробуждений, оказывает умеренное влияние на структуру сна. В статье сказано, что были случаи, когда этот препарат использовали насильники… Простите, что сразу не посмотрела, – с этими словами Надя указывает на синяки и гематомы на теле девушки, расположенные на внутренней стороне бёдер.

После этого я срочно вызываю капитана Рубанова обратно. Дело приняло совершенно иной оборот. Дарико не какая-нибудь глупая девица, она – жертва серьёзного преступления. И надёжнее всего подобные раскрываются, как известно, по свежим следам. Выслушав меня, офицер говорит, что немедленно выезжает.

Потом иду проведать Лизу. Медсестра сообщает, что насыщенность кислородом у девушки повысилась до 93%, и теперь она хочет снять маску.

– Хорошо. Следите за её дыханием, – говорю и помогаю освободить лицо пациентки. Первое, что она спрашивает, тяжело втягивая воздух:

– Вы позвонили моему отцу?

– Оставили сообщение, – подсказывает медсестра.

– Вы принимаете препарат, который вам выписал лечащий врач? – интересуюсь у неё.

– У меня от него крапивница, – слышу в ответ. – И анафилактический шок. Горло отекает.

Смотрю на девушку с сожалением. Лекарство, о котором идёт речь, обычно хорошо переносится, побочные эффекты встречаются редко. Но в её случае всё как раз наоборот, а это значит, что иного эффективного лечения не существует.

– Такая реакция на ваш препарат бывает редко, – замечаю.

Лиза слабо улыбается:

– Значит, мне повезло. Мне его давно отменили.

– У вас пневмония, – ставлю диагноз, прослушивая тяжёлое свистящее дыхание.

– Пятый раз в этом году. Рекорд, – замечает Лиза уже без улыбки.

– С этим мы разберёмся, – обещаю ей. – Аллергия на антибиотики есть?

– Нет. Но есть просьба.

– Какая? Слушаю внимательно.

– Я хочу отказаться от реанимации.

«Господи, да что они все твердят об одном и том же!» – думаю возмущённо. В сотый раз, что ли, объяснять отсутствие в наших законах такой нормы?

– Простите, – стараюсь оставаться спокойной, – но я не могу так поступить. Не имею права.

– Доктор, – Лиза кладёт мне руку на предплечье. – Поймите: у меня больная печень, а от лёгких почти ничего не осталось.

– Антибиотики вам помогут.

– Не принимайте это на свой счёт, – больная растягивает бледные губы в подобие улыбки. – Мне не нужна помощь. Я готова умереть.

Ничего на это не могу ей ответить. По-человечески её очень жаль. Она слишком молода, чтобы уходить из жизни. Но, как медик, я должна сделать всё от меня зависящее, чтобы постараться её вылечить. Хотя в глубине души сама понимаю: это практически невозможно. Если бы речь шла только о лёгких, то, вероятно, помогла бы трансплантация. Но когда ещё и печень… Слишком большая нагрузка на организм – он не справится.

В задумчивости иду в регистратуру. Пока занимаюсь документами, слышу разговор Лебедева с Зоей Филатовой.

– Предлагаю вам, очаровательная Зоечка, лотерейный билетик. Всего двести рублей.

– В ближайшем торговом центре их по сто продают, – отвечает медсестра.

– А у меня только счастливые номера, – усмехается доктор.

Вижу, как Зоя смотрит на него с нескрываемой иронией.

Поняв, что ему ничего не обломится, Лебедев идёт к Наде Шварц.

– Не желаешь, новенькая, попытать счастья? – и снова показывает ей пачку лотерейных билетов.

– Это уголовное преступление, – серьёзно отвечает ему студентка.

– Да брось! – усмехается Валерий, но на всякий случай убирает пачку в карман и, заметив мой строгий взгляд, спешно уходит. Благо повод тут же находится: сержант полиции помогает зайти своей коллеге, которая левой рукой держит правую, а там на кисть намотано полотенце.

– Она поранила руку стеклом и говорит, что чепуха, – поясняет сержант. – Но я же вижу, что потеряла много крови.

– Да мелочи, ну зачем ты меня сюда привёз? – протестует его коллега.

Лебедев проводит обоих в палату, усаживает пострадавшую.

– Позвольте, я посмотрю, – говорит врач и аккуратно снимает повязку.

Захожу в палату, чтобы контролировать действия Лебедева. При моём появлении он морщится, но вслух ничего не говорит – побаивается. Но зашивает рваные раны на внутренней поверхности кисты правильно.

– Я первую неделю работаю, – говорит девушка, которая по-прежнему немного бледна. – Мы с напарником были на вызове. Какой-то парень отнял сумку у пожилой женщины. Схватил и побежал. Она вызвала полицию, мы стали прочёсывать окрестности. Нашли его неподалёку – он потрошил украденное. Бросился бежать, я за ним. Поскользнулась, стала падать и ухватилась за какую-то ржавую железку.

– Жулика-то поймали? – с едва скрываемым ехидством интересуется Лебедев.

– Да, напарник задержал, – не замечая сарказма, отвечает полицейская. Молчит и добавляет. – Мне каждый день страшно.

– Если работа вам не подходит, подумайте о другой, – говорю девушке, а сама пристально смотрю на Валерия, чтобы понял намёк. – В этом нет ничего особенного.

Коллега прекрасно понимает, в чей огород этот камень.

Вскоре перевязка закончена, и полицейскую отпускаем. Теперь она сможет некоторое время побыть дома и подумать: может, ей стоит или профессию сменить, или перейти на менее опасную должность, поскольку в патрульно-постовой службе полиции Санкт-Петербурга ей, мягко говоря, не место.

Выхожу из палаты, подходит мужчина лет 55-ти. Представляется отцом Лизы.

– Ей стало плохо на улице, – рассказываю, провожая в палату дочери. – У неё пневмония и признаки отторжения печени.

– Подключите к аппарату ИВЛ.

– Она отказалась.

– Вы же сами сказали, что у неё пневмония. Лёгкие и так плохо работают. Как ей дышать?

– ИВЛ в её случае не станет панацеей, – отвечаю ему. – Когда Лиза придёт в себя, лучше поговорите с ней.

– О чём?

– Она не хочет, чтобы мы её спасали.

Мужчина кусает губу, качает головой.

– Это просто депрессия. Я с ней поговорю, конечно.

– Беда в том, что Лиза настроена очень решительно и вряд ли захочет, чтобы её отговаривали, – заранее готовлю мужчину к непростой беседе.

– Захочет! – не слишком уверенно отвечает он. – Да она просто ребёнок.

– Ей 26 лет, – напоминаю.

– Она просто устала, – хмурится отец Лизы.

– Вы меня извините, конечно. Но я не буду скрывать: она умирает.

Скрипнув зубами, собеседник смотрит на меня тяжёлым взглядом:

– Мы все умираем.

– Но не так. У неё страшные боли. И она знает, что они не пройдут никогда. Лиза уже давно не принимает лекарство.

– Введите его! – требует отец пациентки.

– Не могу. Слишком много побочных эффектов. Единственный препарат, который способен лечить её заболевание, для Лизы не подходит. Поэтому мы не можем…

– Тогда я это сделаю! – возмущается мужчина.

– Не поможет, к сожалению.

– Значит, мы найдём новые препараты!

– И когда оно не поможет, ей придётся пересаживать печень и лёгкие, а гарантии никакой, – произношу спокойно, хотя внутри всё кипит. Ужасно жалко эту симпатичную молодую девушку, которая даже не успела стать мамочкой.

Её отец смотрит на меня упрямо:

– Будет гарантия!

– Чтобы она снова заболела? – спрашиваю его.

Мужчина молчит, потом произносит угрожающе:

– Если вы не хотите бороться за неё, я найду другого врача.

Он шагает в палату. Подходит к Лизе, кладёт ладонь ей на голову и нежно гладит, проводя по влажным от пота волосам, бессильно свисающим вниз, словно волна.

Ухожу к себе, спустя какое-то время раздаётся телефонный звонок. Сначала понять ничего не могу. Только рыдания, всхлипы, попытки произнесли хотя бы что-то членораздельное, которые срываются на плач. К горлу подкатывает тугой комок, сердце начинает биться быстрее. Становится страшно. Я ещё ничего не понимаю, но уже паника начинает ползти откуда-то снизу по спине, словно ледяная змея.

– Да скажите же уже что-нибудь! – нервно бросаю в трубку. – Кто это, в конце концов?!

– Элли… Элли… – женский голос мне кажется знакомым.

– Да, я доктор Печерская. Назовитесь! – уже требую, не в силах больше выдерживать неопределённость.

– Это Алла, жена Димы… Тво… твоего брата…

– Что стряслось?! – сердце падает куда-то вниз.

– Элли… Димочку… Его… сбила машина-а-а!..

Часто-часто дышу, стараясь не поддаваться панике.

– Где он? – спрашиваю сноху, вцепившись в стол так, что пальцы побелели.

– В на… нашей боль… нице… – сквозь всхлипы выговаривает Алла. – Элли… пожалуйста… помо… помоги!

– Я скоро приеду, – отвечаю, прерывая разговор.

Встаю и сначала стараюсь унять нервы. В таком состоянии за руль нельзя. Значит, машину поведёт кто-то другой. Гранин? Нет, у них с Димой отношения никогда не ладились. Мой старший брат Никиту терпеть не может. Данила Береговой. Точно!

Выбегаю из кабинета, нахожу его и говорю, что мне срочно нужно поехать в Псков – мой брат попал в аварию, ему нужна помощь. Пока не знаю деталей. Может быть, как медик я там и не нужна, но это же родной человек! К тому же Алла осталась с тремя детьми.

– Элли, едем скорее! – Данила убегает в ординаторскую переодеваться.

Спешу к Лидии Тумановой. Прошу её сообщить о моём срочном отъезде руководству клиники и заменить меня на время отсутствия.

– С какой это радости? – внезапно слышу ещё один голос. – Разве не я ваш законный заместитель? – от лифта к нам идёт Матильда Яновна Туггут.

Глава 2

Смотрю на Туггут ошарашенно. У неё пострадавшая рука загипсована и покоится на перевязи. Как она собирается работать в таком состоянии? Хотя если учесть, что Матильда Яновна только и умеет, что бумажки перебирать и козни строить… И всё-таки: почему она тут?

– Вы… должны быть на больничном и проходить курс реабилитации, – отвечаю, стараясь успокоить вихрь мыслей в голове. Большая часть из них сейчас далеко и находятся в Пскове, рядом с братом, о состоянии которого пока ничего не известно.

– Я решила выйти и приступить к своим должностным обязанностям, – бесцеремонно заявляет Матильда Яновна.

«С ума она сошла, что ли?» – думаю, глядя на то, как она бережно держит руку. Судя по цвету её пальцев, кровообращение утраченной было конечности восстановить удалось, а вот подвижность не очень.

Но, кажется, основной мотив поведения Туггут мне понятен: она жутко боится, что ей найдут замену, а саму отправят на пенсию по инвалидности. Или переведут на какую-нибудь плохонькую административную должность, на которой она сильно потеряет в зарплате. Раньше заместитель мечтала меня подсидеть, чтобы продвинуться по карьерной лестнице. После аварии её приоритет, очевидно, сменился, аппетит убавился: лишь бы не лишиться того, что имела до несчастного случая.

– Хорошо, – бросаю ей на ходу. Да простит меня Лидия Борисовна, но видит Бог – мне теперь не до разборок с Туггут.

Выбегаем с Данилой из здания, спешим на парковку. Но возле машины на моём пути возникает неприметной внешности мужчина лет 35-ти. Одет он так, что мимо пройдёт, и не вспомнишь. Береговой становится между нами, защищая меня.

– Эллина Родионовна, я от генерала Громова, – произносит незнакомец и показывает удостоверение так, чтобы никто, кроме меня, его не увидел.

– Вы тот самый неприметный человек, который обеспечивает мою безопасность? – спрашиваю его.

Коротко кивает.

– Вы куда-то спешите?

– Да. Мне позвонила сноха. Брат попал в аварию. Простите. Мне некогда. Нужно срочно ехать в Псков.

– Разрешите, я поведу. Поедем на моей машине. Так будет быстрее.

Данила вопросительно смотрит на меня. Он не знает, кто такой генерал Громов, почему за мной наблюдает этот человек и вообще: что происходит?

– Я тебе потом расскажу как-нибудь… это долгая история. Всё хорошо, Данила. Этому человеку можно доверять. Он из ФСБ.

У Берегового поднимаются брови. Он не знал, что у меня есть знакомые в таком ведомстве.

– Владислав, можно просто Влад, – протягивает офицер руку.

– Данила, – отвечает мой друг.

– Я тебе ещё нужен? Если есть провожатый, то…

– Даня, спасибо тебе огромное. Возвращайся к работе. Я как всё узнаю, позвоню вам с Машей, – говорю другу.

Влад ведёт меня к своей машине. Это внедорожник. Садимся в него, и офицер довольно лихо увозит нас с территории клиники, а потом мчится по улицам Питера. Он делает это настолько виртуозно, что у меня ощущение, будто нахожусь не в кабинета обычного автомобиля, а гоночного болида.

– Что у вас случилось? – спрашивает Влад.

Я коротко пересказываю то, что услышала от Аллы.

– Как полностью зовут вашего брата?

Называю. Офицер берёт телефон. Вставляет в ухо блютуз-гарнитуру и звонит кому-то. Насколько я понимаю из его слов, это управление ФСБ по Пскову. Влад представляется и просит сообщить ему сводку ДТП, произошедшую сегодня утром. Его интересует Дмитрий Родионович Печерский. Спустя несколько минут раздаётся звонок, мой спутник молча слушает. Потом произносит «Отбой» и прекращает разговор.

Некоторое время едем молча, меня буквально пожирает желание узнать поскорее, что сообщили Владу. Я начинаю ёрзать на месте, и он, видя моё состояние, наконец произносит:

– Судя по данным, которые мне предоставили коллеги, на вашего брата совершено покушение.

– Что?! – от неожиданности я почти подпрыгиваю в кресле. – Кто?! Почему? Мой брат никогда не был замешан ни в чём криминальном… – пока договариваю фразу, вспоминаю вдруг его короткую и бурную связь с Майей. – Неужели это…

– Сейчас бесполезно строить предположения, кто это сделал, – говорит Влад и снова замолкает.

Начинаю злиться. Уж лучше бы с Данилой поехала! Ну сколько можно меня терзать этой тишиной?!

– Да говорите вы уже! – набрасываюсь на офицера.

– Мне доложили, что утром ваш брат после того, как отвёл детей в школу, шёл на работу. Когда переходил улицу, на пешеходном переходе его сбила легковая машина. Согласно показаниям свидетелей, ваш брат двигался на зелёный свет, а вот автомобиль стартовал с места заранее, когда Дмитрий шёл по тротуару. Поблизости никого больше не было. Таким образом, всё было подстроено. Автомобиль с места ДТП скрылся.

– Так его надо найти! – сполошно вскрикиваю.

– Уже нашли. На окраине. Брошенным. Числится в угоне. Никаких следов – отпечатков и прочего – не обнаружено. Профессионально сработано, – замечает Влад.

Теперь настаёт моя очередь молчать. Потому что не знаю, как на услышанное реагировать. Хотя это всё потом: следствие, поиски преступника или банды. Сейчас главное – домчаться до Пскова и оценить состояние Димы. Я уже начинаю прикидывать, как бы организовать его транспортировку в нашу клинику на вертолёте.

На подъезде к Пскову нас тормозят гаишники. Слава Богу, это занимает лишь минуту: стоит Владу раскрыть окно и показать своё удостоверение, как мы можем продолжать путь. Нас ведёт навигатор: Алла сказала, что Диму отвезли в областную клиническую больницу. Значит, нам туда. По Пскову мой спутник ведёт машину чуть менее уверенно, но тоже достаточно быстро. Смотрю на часы: мы промчались триста километров всего за три с небольшим часа. Можно сказать, рекорд. Но лучше бы его не было.

Влетаю в приёмный покой и спрашиваю, куда отвезли больного по фамилии Печерский. Администратор смотрит в компьютер и говорит, что он в хирургическом отделении. Спешим туда. Офицер неотступно следует за мной. Вскоре мы на месте. Вижу Аллу, которая сидит перед дверью, ведущей в операционный блок. Заметив меня, она бросается в объятия и несколько минут ничего не может сказать, а только плачет.

Я успокаиваю её, как могу. Говорю, что не нужно так рвать себе сердце, а следует успокоиться и подождать результата операции. Спрашиваю, где дети. Алла отвечает, что они у её родителей – они живут неподалёку.

Когда сноха немного приходит в себя, говорю ей, что мне надо пройти дальше и пообщаться с коллегами. Возможно, смогу чем-то помочь. Сноха кивает, провожает меня полными надежды заплаканными глазами. Влад снова идёт за мной. Такая опека нисколько не напрягает, даже наоборот. В присутствии офицера чувствую себя спокойнее.

Заходим в операционный блок, и администратор, едва увидев меня у двери, выбегает из-за стройки, говорит возмущённо:

– Вы кто такие? Сюда нельзя! Немедленно выйдите!

Влад молча выдвигается вперёд, показывает «корочку». Администратор тут же меняет гнев на милость.

– Простите за вторжение, – говорю и представляюсь. Добавляю, что примчалась из Питера, чтобы узнать, как дела у моего брата, Дмитрия. – В какой он операционной?

– В первой, – отвечает администратор. – Им занимается доктор Карл Борисович Рихтер. Он наша знаменитость. Самый лучший из всех.

Я готова охотно поверить этим словам, но не могу. Профессиональные таланты умею оценивать только если работаю с человеком рядом, а теперь к тому же обыкновенная родственница пациента, и меня гораздо сильнее интересует не нимб над головой доктора Рихтера и количество его заслуг, а сумеет ли он помочь моему брату.

Наверное, при содействии Влада я могла бы пройти в операционную (приготовившись, конечно), но делать этого не стану, чтобы не мешать коллегам. Потому просто жду, когда операция закончится. И лучше здесь, чем в коридоре, где сидит Алла, вся на нервах. То, что я могу услышать тут, возможно, потребует принятия организационных решений.

Нам приходится ждать ещё минут сорок. Наконец, дверь в операционную открывается, выходит мужчина лет 55-ти, в очках с золотой оправой.

– Это Карл Борисович, – шепчет мне администратор.

Подхожу к хирургу, представляюсь. Он вдруг кивает:

– А мы ведь с вами знакомы. То есть заочно, разумеется. Вы однажды выступали на конференции в Москве, я был среди слушателей. Как ваши успехи, Эллина Родионовна?

Растягиваю рот в улыбке, чтобы не показаться невежливой.

– Работа кипит, как всегда, Карл Борисович. Но я здесь не только как врач, а скорее как… вы сейчас оперировали мужчину. Это мой родной брат, Дмитрий Печерский. Как его состояние?

Лицо Рихтера становится серьёзным. Некоторое время он молчит, видимо собирается со словами.

– Вы можете мне всё говорить, как есть, – произношу с волнением.

– Ваш брат получил очень серьёзные травмы. Большая кровопотеря, около трёх литров. Помимо переломов рёбер, у него разрыв селезёнки, повреждены печень и левое лёгкое. Сердце, к счастью, не задето. Нам пришлось удалить селезёнку, остальные травмы исправили, насколько возможно. Сейчас состояние пациента тяжёлое, но стабильное. Мы погрузили его в медикаментозную кому. Если вам нужен полный анамнез…

– Есть ли необходимость его транспортировки в Петербург? – прерываю рассказ коллеги.

– В этом нет нужды, – отвечает Карл Борисович. – По крайней мере сейчас. К тому же ваш брат, боюсь, не в транспортабельном состоянии. Сами понимаете.

– Разумеется, – отвечаю с тяжёлым вздохом. Понимаю, что Дима на грани жизни и смерти, и в таком состоянии пробудет ещё неизвестно сколько. – Насчёт анамнеза… я вам доверяю, Карл Борисович. Верю, что вы сделали всё возможное и невозможное.

– Благодарю, такая работа, – скромно отвечает Рихтер.

Я пожимаю ему руку, благодарю и выхожу в коридор. Алла снова кидается ко мне:

– Ну?! Он жив?! Жив?!

– Жив, – отвечаю ей, усаживаю в кресло и всё объясняю простыми словами, чтобы не пугать терминами. Поясняю главное – ей сейчас нужно вернуться к детям, заниматься ими и успокоить своих родителей. Я позвоню своим и тоже всё им расскажу. Они должны быть в курсе. Добавляю также, что никаких прогнозов делать не стоит – это совершенно бесполезное занятие, а ещё вредное. Чем больше придумываешь, тем тяжелее на душе становится.

– Алла, надо ждать и верить, больше ничего.

Она кивает, утирая слёзы.

– Да, Элли. Конечно, ты права, – вижу, как тяжело даётся снохе взять себя в руки. Но она держится, – многодетные мамы в большинстве своём люди с сильным характером.

Помогаю ей покинуть больницу. Влад отвозит нас домой к родителям Аллы. Она предлагает зайти, но я отказываюсь. Это ещё несколько часов печальных разговоров, а мне надо возвращаться домой. Уже вечереет, и в Питере мы в лучшем случае окажемся ночью. Прощаюсь со снохой и говорю, что взяла телефон хирурга, который оперировал Диму, потом узнаю фамилию лечащего врача и буду держать всё на контроле.

Алла благодарит меня снова, потом отпускает.

Мчимся в Питер. Пока ещё в дороге, звонит Гранин и с тревогой спрашивает, что случилось. Он вышел на работу, ему сообщили, что я срочно уехала куда-то. Сообщаю ему о произошедшем с Димой. Никита молчит в трубку несколько мгновений, потом сочувственно произносит:

– Элли, мне очень жаль. Чем я могу помочь?

– Пока ничего не нужно.

– После смены я приеду к вам с Олюшкой, – и снова молчит, ожидая моей реакции. Мы пока не живём вместе, но последнее время Никита чаще ночует у меня, чем у себя.

– Да, конечно, – отвечаю ему. – Мы будем тебе рады.

– Спасибо, милая, – голос Гранина теплеет.

Мы прощаемся. Мне очень по сердцу поддержка любимого мужчины в такой тяжёлый момент, и я надеюсь, что Никита приедет под утро и сможет меня прижать к себе и обнять, чтобы на душе стало чуть легче.

Влад высаживает меня у дома. Машина осталась на парковке клиники, но это ничего. Завтра доберусь на общественном транспорте, не привыкать. Когда-то я пользовалась им каждый день, и лишь несколько лет спустя смогла заработать на собственное авто, взяв его в кредит. Спешу домой, отпускаю няню и первым делом обнимаю Олюшку, целую и прижимаю к себе. Дочка удивляется:

– Мамочка, что это с тобой? Ты как будто неделю меня не видела.

– Просто я по тебе очень соскучилась, солнышко.

Замокаю, слушая дыхание родного человечка и ощущая, как сильно колотится её маленькое сердечко. Когда Олюшке надоедает моя нежность, она осторожно выбирается и спешит к своим игрушкам. Я принимаю душ, потом ужинаю (Роза Гавриловна уже накормила мою вечно голодную малышку), не ощущая почти вкуса еды. Из-за стресса она вся кажется какой-то пресной. Мне хочется выпить кофе с коньяком, чтобы взбодриться немного, приподнять себе настроение. Увы, не могу себе такое позволить. Завтра утром на работу, и кто знает, что принесёт следующий день? Теперь часть моих мыслей снова и снова будет обращаться к той палате в псковской больнице, где под аппаратом ИВЛ, весь опутанный трубками и проводами, лежит мой брат.

У меня нет иного предположения, чем думать: это сделала Майя. До меня добраться не сумела, вот и решила сделать мне больно по-другому – через брата. А это значит, что теперь угроза висит не только надо мной, но и над всей нашей семьёй. И мне обязательно надо будет завтра позвонить генералу Громову и попросить о помощи.

Глава 3

Увы, но до генерала дозвониться не получается. Его помощник сообщает, что Константин Елисеевич отправился в длительную командировку в новые регионы. Там ему предстоит решать насущные вопросы, и сколько времени для этого понадобится, никто не знает. Единственное, в чём меня заверяют: негласное наблюдение за мной в целях безопасности продолжится. Расстроенная, кладу трубку и понимаю, что этого мало, но и сделать ничего не могу. Пока силовики не отыщут Майю, – а я уверена, что покушение на моего брата – её рук дело, – угроза сохранится.

Еду на работу. Холодно здороваюсь с Туггут, которая лишь на несколько минут появляется в регистратуре, чтобы затем скрыться в своём кабинете. Там она и прежде сидела, словно паучиха, плетя нити заговора против меня. Интересно, чем теперь собирается заниматься? Неужели правда будет работать? Что-то не верится.

Иду проведать, как там Лиза, и обнаруживаю интересную картину. В палате рядом с пациенткой стоит Рафаэль. В руках у него большой букет разных цветов.

– Откройте глаза, – говорит испанец.

Когда девушка делает это, то удивляется с широкой улыбкой:

– Целый букет от врача! Мне нравится эта больница.

– Ну, я шёл утром мимо цветочного магазина и подумал, что вам будет приятно, – говорит ординатор.

– Спасибо большое, – говорит Лиза. На её бледном лице осторожная радость. Всё-таки женщина даже в таких обстоятельствах остаётся женщиной. Потом она смотрит на меня и спрашивает: – Вы видели моего отца?

– Он во дворе клиники. Прогуливается.

– Кругами? – усмехается Лиза, но теперь радость стремительно покидает её глаза.

– Да.

Она коротко качает головой.

– Папа так делал, когда мама умерла.

– Иногда любящим нас труднее, чем нам, – признаюсь, вспоминая брата, лежащего сейчас в Пскове.

– Он не может смириться. Думает, что есть надежда на моё выздоровление, – снова став грустной, но обнимая букет, говорит Лиза.

– Я тоже так думаю, – неожиданно признаётся Рафаэль, глядя на девушку.

Она переводит на него заинтересованный взгляд. Понимаю: так мы смотрим на мужчин, которые симпатичны, а ещё проявляют взаимный интерес, так что… Но взгляд Лизы снова гаснет. Сама прекрасно понимает: её уже ничто на свете не спасёт. Разве чудо, только… Это редкость.

Дальше надо проверить, как там Дарико. Вместе со мной идёт Надя Шварц и сетует:

– Как же я сразу не поняла? Она была в вагоне одна, без сознания.

Девочка по-прежнему на аппарате ИВЛ, мы проводим гинекологический осмотр. Вернее, я поручаю этим заниматься Наде. Присутствующая здесь же Катя Скворцова недовольно хмурит брови:

– Эллина Родионовна, конечно, студентам надо учиться, но… правильный ли случай вы выбрали?

– Пациентка без сознания. У тебя есть другие критерии? – спрашиваю вместо ответа.

Катя нехотя соглашается.

В палату заглядывает администратор и сообщает, что снова пришёл отец девочки.

– Пустить его? – спрашивает.

– Нет, – отвечаю и прошу закрыть дверь. Ну что за глупости – спрашивать такое во время данной процедуры? Потом говорю Кате, чтобы пошла к отцу Дарико и взяла у него согласие на полный осмотр. Без этого документа мы ничего толком сделать не можем – девушка несовершеннолетняя. Тем хуже для того, кто с ней сотворил такое: уже теперь обнаружены биологические следы, которые в будущем, если обнаружится виновник, станут против него неопровержимым доказательством.

Выхожу в коридор и, когда иду мимо палаты, где лежит Лиза, замечаю около неё Рафаэля.

– У них что, уже роман? – интересуется стоящий рядом Данила Береговой. Он шёл мимо и тоже заинтересовался.

– Не знаю, какой врач из него получится, но больных к себе наш испанец расположить умеет, – отвечаю, ощущая лёгкое покалывание ревности.

– Или из него получится хорошая сиделка, – язвительно усмехается Данила.

Я знаю, почему он так себя ведёт. До появления жгучего мачо доктор Береговой считался (негласно, разумеется) среди женского коллектива отделения самым симпатичным. Но появление Рафаэля сбросило Данилу с этого «пьедестала». Понятно, что моему другу только льстило звание «главного симпатяги отделения», поскольку он же с Машей встречается, и у них всё серьёзно. Но какой мужчина захочет добровольно лишаться заинтересованных женских взглядов? А тут ещё и всё внимание на себя стал привлекать Рафаэль. Понимаю, как Даниле обидно.

Береговой вскоре уходит, я приближаюсь к двери палаты. Хочу послушать, что говорит Рафаэль.

– Я не могу сходить в туалет, – грустно признаётся Лиза. Она всё так же прижимает к себе букет, лежащий у неё на груди.

– Никто не обещал, что будет просто, – отвечает испанец. – Но у вас есть любящий отец. Держитесь за это. Держитесь, сколько сможете. И кто знает? Возможно, выздоровеете. Всё может быть.

Я захожу внутрь и сообщаю, что им нужно переместиться в другую палату: услышала от администратора о прибытии пострадавших в ДТП.

– Отлично. Мы как раз хотели посмотреть, что там с печенью, – говорит Рафаэль, поднимаясь с табурета.

– Он симпатичный. Но надоедливый, – говорит мне по-свойски Лиза. Но произносит она это шутливо, хотя и слабым голосом. Потом поворачивается к испанцу. – Вы когда-нибудь были у океана?

– Конечно. Видел Атлантический с берегов Испании и Франции.

– Мне океан снится, – романтично произносит Лиза. – Что я на самом дне и никак не могу всплыть. Пытаюсь дышать, а вокруг только вода, и я захлёбываюсь.

– И когда просыпаетесь, то оказывается, что это правда. Да? – участливо спрашивает Рафаэль. – Но знаете, Лиза, что главное?

– Что?

– Вы всё же просыпаетесь. Открываете глаза, дышите. Наступает новый день. Ваше тело знает, что ещё не всё кончено.

– Эллина Родионовна! – звучит вдалеке голос Нади Шварц. – Она пришла в себя!

Оставляю Лизу на попечение Рафаэля. Девушке с ним, по крайней мере, не будет одиноко.

Пока иду по коридору, с вопросами «Где она? Где моя дочь?» ко мне подходит нервный мужчина, стягивая пиджак и ослабляя галстук. Вид у него запыхавшийся. Здороваюсь с ним, представляюсь сама и прошу представиться. Незнакомец оказывается Николозом Мелия, отцом Дарико. Он говорит с грузинским акцентом, ведёт себя не агрессивно. Скорее, сильно взволнован.

Спешим в палату. Экстубируем Дарико – состояние её организма позволяет сделать это. Девочка кашляет, – естественная реакция после того, как вытащили трубку.

– Дарико, ты знаешь, где находишься? – первым делом спрашиваю, чтобы оценить ментальное состояние пациентки.

– Папочка, – первое, что говорит Дарико, глядя на стоящего позади меня отца.

– Всё будет хорошо, милая, – произносит он ласково и добавляет что-то на грузинском.

– Что случилось? – девочка переводит на меня взгляд.

Повторяю свой вопрос.

– В больнице.

– Что ты помнишь?

– Я была в метро с Петей и Инессой. Мы ехали в центр… Голова, – она морщится от боли.

– Ты ударилась о бордюр, когда упала, – поясняет ей Надя Шварц.

– Что-нибудь ещё помнишь? – задаёт вопрос отец. – Что ты делала?

– Нет. Нет. Мы над чем-то смеялись, а потом… было весело, – произносит девочка не слишком уверенно, что понятно при её состоянии.

– Дарико, у тебя в крови сильнодействующий препарат – снотворное, – сообщаю ей.

– Я не принимаю такое, – она отрицательно мотает головой. Потом смотрит на отца. – Папочка, я не принимаю наркотики!

– Знаю, милая, знаю, – отвечает отец.

– Дарико, во время осмотра… – начинаю, но Николоз меня прерывает фразой:

– Можно с вами поговорить?

– Через минуту.

– Нет, я хочу поговорить немедленно! – он призывно открывает дверь в коридор. – Дарико, мы сейчас вернёмся.

– Давайте ей кислород через влажную маску, – делаю распоряжение, прежде чем выйти.

Вскоре мы в коридоре, отец девочки отводит меня чуть дальше от палаты. Видимо, чтобы его дочь случайно не услышала.

– Не надо ей рассказывать, что с ней случилось, – просит он меня, и я замечаю, что чем больше волнуется Николоз, тем сильнее у него проявляется акцент.

– Мы не знаем…

– Пусть она ничего не знает!

– Николоз…

– Я беру на себя всю ответственность! – снова не даёт договорить.

– Николоз, – решаю повторить заново. – Вероятно, в отношении вашей дочери совершено преступление сексуального характера. Возможно, она беременна. Её могли заразить венерическим заболеванием.

– Её полностью обследуют!

– Сейчас она ничего не помнит. Но потом…

– Послушайте! Кто-то осквернил её тело, но это не значит, что её жизнь на этом закончилась. Я не смог её защитить от этого парня, но если она ничего не узнает, то смогу защитить её психику. Вы поймите: если в нашей семье кто-то узнает, что случилось с Дарико, она никогда не сможет выйти замуж за грузина!

Я думаю, что ответить, но в этот момент меня срочно вызывают: поступил пострадавший, и рана у него очень серьёзная. Быстро извиняюсь перед Николозом и прошу его обождать. Сама спешу в смотровую вместе с Данилой.

– Давление 110 на 70, жалобы на головную боль, были приступы гипотонии, – скороговоркой сообщает медсестра. – Стоял около офисного здания. Потери сознания не было. От помощи отказался.

– Но вы его привезли, – замечаю.

– Я решила, что так будет лучше.

Картина, которую наблюдаю, поражает. На столе полулежит мужчина лет 50-ти. Из его головы, надо лбом, напоминая рог, торчит крупный осколок стекла толщиной порядка четырёх миллиметров и размером с мою ладонь.

– Лежите неподвижно, – говорю пострадавшему. – Инородное тело застряло в кости.

Смотрю на медсестру.

– Что случилось?

– Кто-то выбил стекло на четвёртом этаже. Оно упало вниз, и вот, – показывает она на мужчину и тут же добавляет, посмотрев на кардиомонитор. – Тахикардия, пульс 112.

– Звуки в лёгких чистые с обеих сторон, – докладывает Данила. – Может быть, почки?

– Нам нужен нейрохирург. Давление падает. Нам придётся отвезти вас в операционную, – сообщаю раненому.

– Пульс 110.

– Вызывай томограф.

Вскоре отправляем пострадавшего наверх. Пусть коллеги из хирургии им занимаются. У лифта ко мне подходит Рафаэль и сообщает, что со мной хочет пообщаться отец Лизы.

– Как её состояние?

– Дышит. Кислород 93%.

– Хорошо. Полагаю, нам нужно её выписывать.

– Она не готова к выписке. Хочет проконсультироваться с трансплантологом, – говорит испанец.

Удивлённо смотрю на него. Надо же! Уговорил-таки девушку дальше сражаться за свою жизнь. Молодец. Пятёрка ему за умение общаться с тяжёлыми пациентами и двойка за идею, которая не сулит девушке ничего хорошего, кроме продления её мучений.

Иду к отцу Лизы. Мужчина улыбается, когда подхожу.

– У него получилось! – радуется, показывая на стоящего рядом испанца. – Он её уговорил!

– Ей надо набраться сил, – скромничает Рафаэль.

– Она согласна на пересадку! Вот что главное! – возбуждённо произносит отец Лизы.

– Это хорошо, конечно. Только… она не лучший кандидат, – спускаю его с небес на землю. Так необходимо, чтобы после не было возмущения в духе «Вы мне обещали и ничего не сделали!»

Мужчина хмурится:

– Моя дочь хочет бороться.

– Я подойду к ней скоро. Извините, – и даю знак Рафаэлю, чтобы следовал за мной.

– Позвоним насчёт пересадки или сначала следует поговорить с ней? – жизнерадостно улыбается испанец.

– Что ты творишь? – своим вопросом смахиваю улыбку с его лица.

Рафаэль хмурится.

– Лиза не знала всех фактов. Я её просветил.

Тяжело вздыхаю.

– Знаешь, каких усилий будет довести её до трансплантации? – спрашиваю его.

– Разве её случай безнадёжен, и у неё нет ни единого шанса?

– Она умирает, она задыхается. Это реальность.

– Реальностей много. Стволовые клетки тоже реальность, – парирует ординатор. – Из стволовых клеток можно вырастить любые ткани!

– Что? Мы сможем вырастить ей новые органы?

– У неё генетическое заболевание. Стволовые клетки способны устранить этот дефект, – уверенно говорит Рафаэль так, словно пять минут назад вышел из лаборатории, где совершил открытие, достойное Нобелевской премии. Правда, медикам её не дают, но он будет первым.

– Да. Может быть, лет через пятьдесят…

– Нет, через пять! Наука даст результат через пять лет, если чиновники не будут мешать! – перебивает меня Рафаэль с присущей ему горячностью.

– Она уже смирилась с мыслью о смерти.

– нет!

– А что делать с её отцом?

– Всё дело в вашем времени? – спрашивает ординатор, и этим начинает меня откровенно злить.

– Нет, дело в нас. Ты вмешиваешься не в своё дело. Внушаешь человеку ложные надежды.

– Они не ложные!

– Нет? Цветы были интересным штрихом.

– Вы дали ей всего десять минут, – успокаивается испанец. – Она живёт вторые сутки.

– Есть такое понятие: достойная смерть…

– Когда женщина решается на искусственное оплодотворение… – ординатор снова пытается мне что-то доказать, приводя научно-практический пример, но у меня нет времени диспутировать с ним.

– Я знаю, что говорю, и нам сейчас не до науки!

– Её убивает отсутствие нашего стремления двигать науку вперёд. Инфаркт у больного излечим. Рак излечим, повреждения спинного мозга тоже! – опять начинает горячиться Рафаэль.

– Я тоже хочу верить в чудеса, но Лиза умирает. Вопрос только в том, как.

– Ей всего 26. Хорошей смерти не бывает. Вы просто сдались, – печально произносит испанец и уходит.

Я смотрю ему в спину. Привычно жужжит в кармане телефон. Пока есть минутка, достаю его.

– Эллина Родионовна, это доктор Рихтер.

– Слушаю вас, Карл Борисович!

– Ваш брат пришёл в себя. Ему становится лучше.

– Слава Богу!..

Ещё несколько минут разговариваю с хирургом и благодарю его за всё. Потом звоню Алле. Сообщаю ей хорошую новость, а также то, что она сможет уже сегодня навестить Диму. Сноха, захлёбываясь слезами, даже толком не успевает со мной попрощаться – отключается. Представляю, как она спешит к мужу, ощущая себя счастливой. Может быть, Рафаэль всё-таки прав, и мне нужно принять его сторону? Ведь если Диме повезло, то и Лизе, возможно, тоже?

Глава 4

Настроение у меня хорошее, но обсудить поведение ординатора Креспо всё-таки стоит. Парень явно превышает свои полномочия, раз решил, что имеет право убеждать пациентов принимать очень неоднозначные решения. Но с кем поговорить? Решаю, что лучше всего будет с Лидией Тумановой, поскольку она здесь, пожалуй, самый опытный медработник.

Приглашаю её к себе в кабинет и рассказываю, в чём суть моих прений с Рафаэлем.

– Элли, тебе же с самого начала так понравился этот парень, – говорит Лидия. – Помнишь, как вы спасали ту беременную девушку из аварийной «Скорой»? Мне казалось, ты тогда была готова ему медаль «За отвагу» вручить. А теперь ты говоришь, что надо принять в отношении него какие-то меры. Так что изменилось?

– Я думаю, Рафаэль звезду поймал. Ну, знаешь, как это бывает у начинающих артистов. Первый ошеломительный успех, и вот уже ему кажется, что не за горами вручение «Оскара» или «Золотого орла», как минимум, – отвечаю коллеге. – Зазнался Креспо, вот что мне кажется.

– Если Рафаэль смог переубедить ту пациентку, значит, она не была готова принять окончательное решение, – рассуждает Туманова.

– Парень просто искажает реальность.

– Он верит в свою реальность. Ты ведь знаешь: есть общая для всех, а есть у каждого немножечко своя.

– Я не против науки и надеюсь, что испанец прав. Но девушку это не спасёт. В её состоянии вариантов практически не осталось.

– Рафаэль подарил ей надежду. Разве это плохо? – спрашивает Туманова.

– Для неё? Да.

– Если хочешь, чтобы он остался, прими решение и оставь, – говорит Лидия. – Но изменить его отношение к пациентам не сможет, думаю, никто. Ординатор Креспо не маленький мальчик, чтобы его перевоспитывать.

На этой ноте и расстаёмся, поскольку Туманова права. Я, вероятно, обиделась немного на ординатора потому, что он стал уделять внимание симпатичной пациентке. Ревность взыграла. «Боже, какая глупость!» – ругаю себя. Чтобы отвлечься, иду в регистратуру и спрашиваю администратора, получили мы наконец анализы Дарико или нет.

– Я звонила в лабораторию трижды, – отвечает Дина Хворова. – Но пока никак не успевают.

– Если они отрицательные, готовь девушку к выписке.

– Вы отправляете её домой? – удивляется Надя Шварц, которая слышит наш разговор.

– Под наблюдение участкового педиатра, – отвечаю ей.

– Вы ей ничего не сказали?

– Травмы несерьёзные.

– А если она беременна?

– Она в конце цикла.

– Значит, вы её обманете? – интересуется Надя.

Мне не нравится такой тон студентки, на первый раз прощаю.

– Её отец имеет право потребовать выписки.

– Да, но над ней совершено преступление! – начинает понемногу заводиться Надя. – Разве у неё нет прав?

– Девушка хочет домой. Это первое. Второе – проверьте, пришли её анализы или нет. Там уже будем решать, – сглаживаю внезапно возникший в беседе острый угол, чтобы об него ненароком никто не поранился.

Когда Надя уходит, ко мне приближается Рафаэль. Он сообщает, что Лизу взяли в блок интенсивной терапии. Ей вводят свежую плазму.

– Отлично, – отвечаю ему сухо. Потом смягчаюсь немного и говорю, чтобы Рафаэль отправлялся домой и как следует выспался. Затем иду проведать Дарико. Понимаю желание девушки поскорее вернуться домой, к привычной обстановке и вещам, да поскорее забыть случившееся. Но Надя Шварц права: следует сначала решить вопрос, как быть с выпиской. Я бы подержала пациентку в клинике ещё дня два, чтобы удостовериться, что ей не станет хуже.

Вхожу в палату, осматриваю рану на голове Дарико и решаю её получше обработать. Медсестра сделала всё слишком поспешно.

– Мне нельзя будет мыть голову? – интересуется девушка.

– Всего пять дней. Твой педиатр снимет швы через неделю.

– Вам нравится быть врачом?

– То да, то нет.

– Наверное, противно смотреть на раздетых людей, – усмехается Дарико.

Я улыбаюсь. Коварный вопрос. Ох уж мне этот пубертатный возраст с его избыточным вниманием к таким вещам! А ведь пройдёт лет десять, и моя Олюшка тоже станет подростком. Интересно, каково мне придётся? Нахлебаюсь по полной программе или более-менее безопасно минует меня чаша сия?

– Когда как, – отвечаю уклончиво. – Всё зависит от больного. Но если у него хорошие волосы, я не против.

Девушка улыбается. Но пора менять тему разговора. Становлюсь серьёзной, присаживаюсь рядом на койку.

– Дарико, я должна сказать тебе одну очень неприятную вещь. Когда мы тебя осмотрели, то нашли следы сексуального нападения.

Девушка смотрит непонимающе:

– Нападения?

– Да.

– Вы папе сказали об этом?!

– Он хочет тебя защитить. Но ты имеешь право знать. Ссадины, ушибы, ещё больше ушибов внутри.

– Вы смотрели внутри?!

– Мы должны были тебя осмотреть.

– А кто вам разрешил? – резко спрашивает Дарико. – Я вам не разрешала!

– Ты была без сознания. Мы должны были убедиться…

– Ну и что?! – перебивает меня пациентка, горячась. – Я не давала согласия!

– Я понимаю, это неприятно и страшно. Если ты хочешь…

– Ничего я не хочу! – вскакивает она и начинает ходит туда-сюда по палате, как запертый в клетку зверёк. – И вообще! Никто на меня не нападал!

Поднимаю брови в изумлении.

– То есть…

– Да! Мы с моим парнем решили, что это будет круто! – бросает мне девушка.

Молчу, пытаясь собраться с мыслями.

– Хочешь сказать, приняла препарат безо всякого давления?

– Да!

– Но это очень опасно.

– Нет, мы делаем это с моим парнем каждые выходные.

– От этого может пострадать твой мозг.

– Бывают иногда судороги. Но мы принимаем другие лекарства, и всё быстро проходит.

– Откуда же вы их берёте?

– У моего парня тётка в аптеке работает. Она ему достаёт, – говорит Дарико, а я теперь понять не могу, что делать с этой информацией. По-хорошему, надо сообщить её отцу. Но неизвестно, как он отреагирует. С другой стороны, я должна сохранить этот секрет в тайне, поскольку он был раскрыт мне в приватном разговоре с пациентом, а значит подпадает под понятие «врачебная тайна».

«Вот же зараза! – мысленно ругаю себя. – Ну зачем стоило заводить этот доверительный разговор! Девица-то, оказывается, вполне продвинутая в том, что говорит и делает!» А теперь Дарико смотрит на меня снисходительно. Так, как взирают подростки на взрослых женщин, будучи уверены, что эти старые кошёлки и крошечной толики не умеют и никогда не испытывали того, что умеют они в свои 14 лет.

Оставляю Дарико в палате. Нахожу её отца, который общается с вызванным полицейским. Мы же отправили сигнал о возможном преступлении в отношении несовершеннолетнего. Прошу Николоза пройти со мной. Завожу в кабинет и прямо говорю, что у меня состоялся сейчас разговор с его дочерью.

– Подозрение в нападении на вашу дочь оказалось ложным. Дарико это подтвердила, – сообщаю мужчине. – Но то, как она объяснила мотивы своих поступков… Словом, вам нужно с ней серьёзно поговорить. Там уже будете решать, стоит полиции возбуждать уголовное дело или нет.

– Уголовное дело? – хмурится Николоз. – Из-за чего? Вы же сами сказали: никто не нападал.

– Поговорите с дочерью, – ставлю точку в беседе, которая мне очень неприятна. Этому папаше следовало бы лучше воспитывать своего ребёнка, чтобы она не занималась чёрт знает чем.

Николоз, глубоко озадаченный, уходит. Что ж, теперь ему предстоит самому побеседовать с дочкой. Может, какие оргвыводы сделает. Хотя ей уже и 14, но кто знает? Может, получиться как следует промыть ей мозги, вернуть к нормальной жизни. Если ещё не слишком поздно, конечно.

Иду в регистратуру, беру следующего пациента. Это Лукерья Астахова, 84 года. Поступила с переломом руки. Ко мне присоединяется Надя Шварц. Входим в палату, здороваюсь. Говорю, что моя ассистентка сейчас наложит ей гипс. Но пожилая женщина не реагирует. Быстро кладу ей пальцы на сонную артерию.

– Пульса нет. Боже, она холодная! – произношу взволнованно.

– Она умерла? – спрашивает растерянная студентка.

– 15 литров кислорода. Реанимацию!

В палату входит женщина в длинном чёрном одеянии:

– Матушка Лукерья, матушка Лукерья! – зовёт больную.

– Она была монахиней? – уточняет Надя.

– Почему была? – широко распахивает глаза незнакомка. Только теперь понимаю, что обе женщины – священнослужительницы.

– Надо же… – произношу удивлённо, продолжая делать непрямой массаж сердца.

Но как ни стараемся, а ничего не получается. Монахиня тихо скончалась в палате в ожидании, пока ей наложат гипс. Осмотр показывает, что перелом не мог так критично повлиять на её состояние. Он был даже без смещения! Ни огромной гематомы, ни жуткой боли. Приехала, полежала в палате и умерла. Надо же было такому случиться, что это произошло именно в мою смену.

Возвращаюсь в регистратуру. Рядом появляется Вежновец. Ну ему-то здесь что опять понадобилось?!

– Мне звонили из епископата, – говорит приглушённым голосом. – Интересовались, как матушка Лукерья себя чувствует. Вы хоть знаете, кем она была?

– Нет.

– Настоятельницей женского монастыря. Игуменьей.

Вздыхаю. Иван Валерьевич прищуривается.

– Бог накажет вас за то, что вы убили игуменью, – говорит противным голосом.

– Я её не убивала.

– Вы её не спасли.

– Это была больная женщина 84-х лет! – начинаю злиться. Он что, пришёл меня задеть за живое, как всегда?

– Вы спасаете только здоровых? – ехидничает главврач.

В этот момент администратор принимает телефонный звонок. Передаёт мне трубку. Коротко общаюсь, потом смотрю на Вежновца:

– Вот причина. У неё был инсульт, это предугадать невозможно.

– Мне ничего объяснять не надо. Не мне вас судить, доктор Печерская. На том свете вам воздастся по заслугам, – и потом уходит. Видимо, получил то, чего хотел. Сделал гадость – сердцу радость.

– Эллина Родионовна! – зовут из вестибюля.

– Неизвестный, найден в парке, дезориентирован, – докладывает фельдшер, пока везём больного на осмотр. Ему на вид примерно 60 лет, бормочет:

– Обещайте, что не пустите их ко мне!

– Как вас зовут? – спрашиваю его.

– Они прыгнули с дерева прямо у меня перед носом! – возмущается он.

– Дыхание в норме, – говорит коллега из «Скорой».

– Тут никого нет, – отвечает на его заявление Надя Шварц.

– Нет! Нет! Не пускайте их! Они меня укусят! – мужчина хватает студентку за халат и тянет зачем-то к себе. Девушка начинает испуганно вырываться.

– Мы хотим вам помочь! Охрана! – кричит Надя, но внезапно откуда-то со стороны вылетает кулак и попадает пациенту прямо в правую сторону лица. Пациент мгновенно теряет сознание.

Мы ошалело смотрим на того, кто это сделал. Им оказывается Рафаэль. Он обводит нас нервным взглядом, очевидно понимая серьёзность своего проступка и бормочет:

– Блин… Я поскользнулся.

– Успокоительное ещё нужно? – к нам присоединяется Данила. Он видел случившееся.

– Да. Потребуется ещё томография мозга, – даю назначение, глядя, как бригада увозит пациента.

Потом подхожу к Наде. Она стоит, немного дрожа.

– Как ты? – спрашиваю её.

– Всё нормально. Спасибо.

– А вы?

– Хороший сон вылечит что угодно, – отвечаю ей, надеясь вскоре отправиться домой.

Но приходится снова задержаться: прибыл ещё один гражданин.

– 67 лет, упал в обморок на пирсе. Дегидратация, давление 90, ввели физраствор. Три месяца назад поставлен диагноз «Рак поджелудочной железы». Зовут Анатолий Петрович Грушевой, – это всё мне докладывает Рафаэль.

– Какие препараты вы принимали, Анатолий Петрович? – спрашиваю пациента после короткого знакомства. Он называет и добавляет с горькой усмешкой. – Мне сказали, что после химиотерапии я проживу ещё год. Но мне плохо.

– Ему поставили два стента в желчный проток для расширения его просвета. Очевидно, он опять забит, – комментирует ординатор.

– Боли есть? – спрашиваю пациента.

– Когда я ложусь спать, я надеюсь, что проснусь утром, и боли больше не будет.

– Операция ему поможет? – спрашивает меня Рафаэль.

– Боюсь, что нет, – отвечаю искренне.

– Что будет без операции? – задаёт вопрос Анатолий Петрович.

– У вас разовьётся гепатит, потом кома из-за отказа печени, затем откажут почки, и сердце остановится из-за высокого уровня калия в крови, – отвечает ординатор.

– Смерть будет болезненной?

– После комы нет. Мы дадим вам патронажную сестру, она будет давать вам обезболивающие, – сообщаю несчастному.

– Пока моя жена была жива, она говорила, что я умру в своём кресле-качалке во время футбольного матча. Не такой уж плохой вариант.

– Значит, Анатолий Петрович, лечение вас не интересует?

Старик коротко мотает головой. Но как бы там ни было, а лечить его всё равно будем.

– Мы сделаем всё, чтобы вам было хорошо, – говорю ему.

– Спасибо, – отвечает Анатолий Петрович.

– Скажите мне, если вам что-нибудь понадобится.

– Спасибо.

Мы оставляем мужчину.

– Надо было поступить иначе, – вдруг говорит Рафаэль.

– Что?

– Вы должны были предложить другое лечение.

– Я предлагала консультацию хирурга, больной отказался.

– А если ему это поможет? – продолжает спорить ординатор.

Да что с ним такое?!

– Я знаю, вы возражали против моего мнения насчёт неизлечимой больной, Лизы, – говорю, переходя на официальный тон. – Но вы пока ординатор.

– У Анатолия Петровича временное ухудшение.

– Мы стараемся действовать в интересах пациентов и уважать их желания. Иногда нам это удаётся.

Креспо останавливается. Не хочет дальше спорить. Что ж, уже лучше. Но всё-таки поведение ординатора мне кажется странным.

Меня срочно вызывают. В который раз уже сегодня? На столе мечется от боли молодой парень лет 20-ти. Кричит, пока Никита пальпирует его рану – это крупная гематома возле левого глаза.

– Извини, – говорит Гранин и назначает укол успокоительного.

– Ничего не вижу!

– Успокойся. Физраствор. Что случилось? – спрашивает его Никита.

– Он нечаянно. Он не хотел.

– Успокойся. Вызовите офтальмолога. Кто в тебя стрелял?

– Тёма.

– Кто это?

– Мой брат, Тёмка, ему 10 лет, – отвечает раненый.

– Два снимка головы и анализ крови. Посмотри на свет, Геннадий. Ты его видишь? – спрашивает Гранин.

– Немного.

– Откуда у Тёмки оружие?

– Он играл с ружьём отца. Я хотел его отобрать, чтобы он не поранился, а он выстрелил, – уже немного спокойнее говорит пациент.

Вскоре отправляем Геннадия в офтальмологию. Наконец-то могу вернуться домой. Переодеваюсь, но когда прохожу мимо перевязочной, замечаю, что туда заходит доктор Лебедев с каким-то мужчиной. Останавливаюсь невольно, чтобы послушать. Знаю, вести себя так нехорошо, но… никуда не денешь женское любопытство.

– Вы знакомы с моей женой, – говорит незнакомец.

– Простите?

– Она мать девочки Насти, у которой больные почки, – поясняет мужчина. – Так вот. Трудности в нашей семье временные, и я бы попросил вас больше с ней не встречаться.

– Вам лучше поговорить об этом с женой, – нахально заявляет Лебедев.

– Уже говорил. Вы женаты?

– Был.

– Тогда вы понимаете, как это тяжело. Я вам не угрожаю, но у меня две дочери. Что мне говорить им, когда их мать не ночует дома?

– Не знаю.

– Я хочу сохранить семью. Это всё.

Мужчина замолкает. Разворачивается и делает шаг в сторону двери.

Мне кажется, разговор окончен. Но тут доктор Лебедев раскрывает рот и говорит:

– Какая уж тут семья, когда ваша жена сама сказала, что меня хочет.

Замираю.

Глава 5

Замирает и мужчина. Он несколько секунд смотрит в глаза Лебедеву. Пристально, словно пытается запомнить каждое движение на чужом лице. Потом наклоняет голову, глядя куда-то вниз, будто потерял что-то. Затем приближается к Валерию, встаёт напротив него очень близко. Так, словно поцеловать собрался. Они бы прикоснулись носами, не будь коллега выше на полголовы. Потому он смотрит на визитёра сверху вниз.

Несколько секунд ничего не происходит. Мне это кажется странным. Возможно, мужчина что-то шепчет Лебедеву? Но тогда бы у него губы шевелились. Всматриваюсь и понять не могу. Только замечаю, как сильно побледнел Валерий.

Наконец, мужчина делает шаг назад. Потом идёт к двери. Моментально отворачиваюсь, чтобы не оказаться в неловкой ситуации: я вообще-то здесь подслушивала и подсматривала, даже стыдно за своё сверх меры любопытное поведение. Незнакомец выходит, быстро оглядывается по сторонам. В одной руке у него рюкзак, на другую наброшена куртка. Замечает меня, но потом устремляется к выходу. Смотрю ему в след.

А что же Лебедев? Он решил остаться в перевязочной и обдумать слова мужчины, с чьей женой развлекался буквально рядом с этим помещением? Представляю, как бы заговорил незнакомец, если бы Валерию хватило ума сообщить это. Я собираюсь всё-таки продолжить свой путь домой, но вдруг слышу какой-то шум. Вроде упало что-то там же, в перевязочной. Подумала, Лебедев злится, вот и бросил какую-то вещь.

Во мне возникает злость на него. Пусть идёт в спортивный зал и там свою бешеную энергию выпускает! Решаю сказать это коллеге в лицо. Распахиваю дверь и… замираю в ужасе. Лебедев лежит на полу, широко раскинув руки, и на груди у него, аккурат напротив сердца, расплылось по белому халату алое пятно.

Бросаю сумку в сторону, кидаюсь к Валерию. Проверяю пульс: нитевидный.

– Сюда! На помощь! Реанимацию! – кричу так громко, что меня, наверное, услышали во всех помещениях отделения.

Не проходит и нескольких секунд, как прибегают коллеги. Это Гранин и Туманова. Меня, поскольку я едва соображаю, оттесняют в сторону. Вместе с санитарами быстро поднимают Лебедева на каталку и увозят в смотровую. Только слышу, что у него очень низкое давление и сердце остановилось.

Я стою в перевязочной и смотрю на свои ладони. Алые от крови. Словно заворожённая, иду к раковине, тщательно их отмываю, чтобы ещё сильнее не перепачкаться. Ко мне подлетает Дина Хворова.

– Эллина Родионовна! Что случилось?! Вы ранены?!

– Нет, – отвечаю с трудом. – Со мной всё в порядке. Вызовите полицию. Срочно!

Администратор непонимающе смотрит на меня.

– Быстро! – ору на неё, и Дина, словно подорванная, убегает.

Дрожащими от волнения руками звоню Розе Гавриловне и сообщаю, что мне придётся задержаться на работе, у нас тут… «очень сложный случай». Только убираю телефон, как подходит незнакомец. Инстинктивно прижимаюсь спиной к стене, но мужчина коротко показывает удостоверение ФСБ и говорит, что он по заданию генерала Громова. Наблюдает за мной. Коротко киваю, бормочу «спасибо». Убедившись в моей целости и сохранности, офицер растворяется среди посетителей и медперсонала. Да, умеют эти люди становиться незаметными.

Я продолжаю стоять в коридоре несколько минут. Потом понимаю, что мне очень жарко. Возвращаюсь в кабинет, чтобы переодеться. Вызываю начальника службы безопасности. Он прибегает сразу, едва услышав слово «покушение». Сначала сканирует меня взглядом, думая, что я в беду попала. Убедившись, что нет, облегчённо выдыхает.

– Простите, Эллина Родионовна, на вас подумал, – виновато произносит Грозовой.

– Нет, доктор Лебедев.

– Расскажете, что случилось?

– Да, когда полиция приедет. Не хочу трижды всё повторять. Аристарх Всеволодович, пожалуйста, найдите запись от сегодняшнего числа, – и называю временной промежуток, когда тот мужчина, отец Насти, пришёл и когда покинул отделение.

Грозовой кивает и тут же звонит подчинённым.

Вскоре прибывает полиция, а несколько минут спустя мои старые знакомые из Следственного комитета: два капитана, Багрицкий и Яровая. Их присутствие совсем не радует, но что ж поделать. В присутствии Аристарха Всеволодовича, который рядом в качестве моральной поддержки, даю им пояснения: на доктора Лебедева совершено покушение. Я была свидетелем его разговора с неким мужчиной, чья дочь проходила у нас недавно лечение. Грозовой передаёт им видеозапись на флэшке. Найти преступника, думаю, будет нетрудно: известны домашний адрес и телефон, данные его жены и дочери.

– Эллина Родионовна, вы без приключений не можете, да? – ехидно интересуется Алла Александровна. Как невзлюбила она меня с первого дня знакомства, так и продолжает. Что я ей только сделала, интересно? Мужчину не уводила, в долг не брала, дорогу не переходила. Но терпеть меня не может, и всё тут.

– Вы называете попытку убийства врача приключением? – отвечаю, зло глядя ей в глаза.

Вместо ответа Яровая усмехается и отводит взгляд.

Вскоре мой кабинет наполняется ещё двумя людьми. Прибывает Вежновец в сопровождении главного юриста клиники.

– Моя подчинённая никаких официальных заявлений давать не будет! – бросает с порога Иван Валерьевич.

«Как ты вовремя», – думаю о нём с сарказмом.

– А нам никакие, как вы выразились, «заявления» и не требуются, – замечает Клим Андреевич. – Нам потребовались лишь показания доктора Печерской, и только.

Яровая в это время продолжает заполнять протокол.

– Так, а что тут, собственно, случилось? – подходит ко мне и тихо интересуется Вежновец. – Мне по телефону доложили какую-то жуть. Это правда? Лебедева хотели… – и он проводит ребром ладони себе по горлу.

Молча киваю. Нет уже ни моральных, ни физических сил повторять то, что подробно рассказала следователям.

Иван Валерьевич бросает злой взгляд на Грозового.

– Как вы такое допустили? – спрашивает строго.

У Аристарха Всеволодовича поднимаются брови. Но ему хватает выдержки, чтобы не поддаться на провокацию главврача. Конечно же, это глупость – думать, что охранник на входе, а уж тем более начальник службы безопасности могут предотвратить подобное. Убить человека можно и карандашом, а у нас тут колюще-режущих инструментов очень много.

Следователи отпускают меня лишь после того, как дают протокол подписать. Но прежде из моего кабинета буквально выбегает Вежновец: его срочно позвали оперировать Лебедева. «Значит, дело совсем плохо», – думаю, помня о том, что основная специализация главврача – кардиохирургия. К тому же сама видела место ранения. Там проникающее ранение в область сердца. Сделанное, судя по всему, острым колюще-режущим предметом. Вероятно, ножом. Ужас какой-то. Зачем отцу Насти было проносить такую вещь с собой?

Сразу думаю, почему охранник не заметил. С другой стороны: как ему это сделать? Тут нужна не рамка металлодетектора, а сканер, как в аэропорту. Рамка вообще смысла не имеет: к нам привозят людей с железками в ранах, с имплантами, протезами и прочим. Не заставлять же каждого, который будет «звенеть», раздеваться до исподнего?

Придя немного в себя, иду в палату. Там вовсю идёт операция. Понимая, что внутри мне делать нечего, иду в регистратуру. Стараюсь отвлечься, занимаясь документами. Но мысленно я по-прежнему там, рядом со столом, на котором лежит Лебедев.

– А я у него лотерейный билетик покупать не захотела, – горестно произносит Зоя Филатова.

– И мне тоже, – вздыхает Надя Шварц.

Коллеги продолжают работать, но моральная атмосфера в отделении складывается очень тяжёлая. Кто дольше работает, вспоминают нападение на меня и убийство Артура Куприянова. Посматривают на меня сожалеющими глазами. Я растеряна и не знаю, как на это реагировать. И лишь один человек в регистратуре ведёт себя, как всегда. То есть равнодушно к остальным, к тому же смотрит пренебрежительно.

Туггут.

Случившееся нисколько не задело её ледяное (а может и каменное тоже) сердце. Она с видом снежной королевы перекладывает документы, что-то проверяет, сравнивает, делает пометки. Мне такое равнодушие кажется отвратительным. Но говорить ей ничего не буду. Смысл на такую силы тратить? Да, Лебедев далеко не подарок. И как человек, и как мужчина, да и как врач тоже. Но он наш коллега, и безразлично относиться к нему – это, на мой взгляд, свинство.

Но вскоре замечаю ещё один взгляд. Он направлен прямо на меня и наполнен не равнодушием, нет. Скрытой ненавистью. Такой, отчего, стоит его случайно перехватить, как мурашки бегут по телу. Ирина Маркова. Давно её не видела, поскольку настоятельно потребовала, чтобы её ставили только в ночную смену, и мы не пересекались. Сегодня это произошло, и мне не по себе в присутствии этой… даже слова подобрать нужного не могу.

Едва наши взгляды пересекаются, Ирина тут же отводит глаза. Потом делает вид, что у неё возникло срочное дело, спешно уходит куда-то. У меня какое-то смутное то ли сомнение, то ли подозрение. Иду за ней, но стараюсь сделать вид, что мой интерес обращён к одному из пациентов. В коридоре Маркова резко оборачивается, видит меня и уходит в женский туалет. Не соображая, зачем мне это надо, иду за ней, ощущая, как страх липкой змеёй бежит по спине.

Она что, прячется от меня?

Подхожу к двери, приоткрываю. Сама трясусь от страха, что из-за дверного проёма мне навстречу выскочит нож. Этого не происходит. Захожу внутрь. Возле раковин Марковой нет. Значит, прошла дальше. Делаю ещё несколько шагов. Выглядываю. Она в одной из кабинок. Что ей там понадобилось?

Внезапно слышу шум смываемой воды. Скрипит защёлка, дверь открывается, но стоит Марковой сделать шаг наружу, как я резко сдаю назад и почти выбегаю из туалета. Сердце бешено стучит, словно побывала в метре от смертельной опасности. Второй раз за сегодняшний вечер. Ну зачем я следила за ней? Укоряю себя, иду в регистратуру, – среди коллег мне будет спокойнее.

Двери палаты, куда повезли Лебедева, открываются. Оттуда выходит Вежновец. Лицо в испарине, он очень устал. Подбегаю к нему:

– Ну, как он?

Иван Валерьевич поднимает на меня взгляд.

– Жить будет, – кривит рот в ухмылке. – Повезло ему. Нож только царапнул сердце, смогли зашить. Лёгкое повреждено. Ничего, через пару месяцев будет, как новенький.

Я облегчённо выдыхаю и слышу, как то же делают все коллеги, кто рядом и тоже переживал за судьбу Валерия. Потом жду, когда появится Никита. Он тоже вымотался, как и Лидия Туманова. Они вместе с медсёстрами вывозят каталку с раненым, везут её к лифту. Понимаю: он отправляется в реанимацию хирургического отделения. Там за ним будут наблюдать некоторое время.

Наверное, теперь мне можно всё-таки поехать домой. Гранин сегодня не придёт – он на смене. Значит, буду одна с Олюшкой. Смотрю на часы. Почти полночь. Пока Вежновец не успел уехать на лифте, – ждал следующего, пока Лебедева отправят, – подхожу к нему и прошу завтра выходной. За свой счёт, разумеется.

– Я подпишу приказ, – говорит Иван Валерьевич без своего привычного сарказма. – Три дня. Оплачиваемых. Отдыхайте.

Благодарю его и всё-таки, наконец, отправляюсь домой. Приезжая, вызываю Розе Гавриловне такси, и она хоть и ворчит, – мол, это дорого! – но уезжает, услышав, что у неё тоже впереди три выходных дня.

Пока пью чай на кухне, приходит сообщение. Это, как ни странно, капитан Багрицкий. «Мы его взяли», – коротко информирует меня. Что ж, уже хорошо. Но так и подмывает ответить, хотя и знаю, что бессмысленно: «Когда вы арестуете Маркову?» Конечно, делать этого не буду. Хотя мне страшно. Её сегодняшний взгляд… Он показал, что Ирина по-прежнему таит в себе желание отомстить за брата, которого якобы я «угробила».

Едва собираюсь лечь спать (часы показывают половину второго ночи), как вдруг раздаётся звонок в домофон. Быстро смотрю на Олюшку: не проснулась? Нет, лежит и сопит потихонечку, подложив ладошку под щёку. Сама же спешу к домофону, собираясь обласкать самыми искренними словами того, кто припёрся так поздно.

Смотрю на экран. Внизу, неестественно сверкая глазами, – у нас домофон с камерой, оборудованной инфракрасным ночным видением, – стоит ординатор Креспо и нетерпеливо топчется на месте.

– Рафаэль, вы? – удивляюсь, нажав кнопку. – Вы хоть знаете, который час? И зачем пришли ко мне домой?! С ума сошли?

– Эллина Родионовна, нам надо срочно поговорить.

– До завтра не терпит? – и тут вспоминаю, что на работе появлюсь через три дня. – Заходите в пятницу. У меня три отгула.

– Я не могу столько ждать!

– Это почему ещё?

– Мне нужно с вами поговорить…

– В пятницу! – бросаю ему и собираюсь уйти, но тут испанец неожиданно говорит негромко, но отчётливо:

– Если вы не поговорите со мной, я брошусь с моста.

Глава 5

Меня так и подмывает ему дерзко ответить: «Хочешь? Так сделай это!» Но, конечно же, не могу, а главное не имею права. Ещё мне не хватало, чтобы этот импульсивный юноша действительно совершил самую страшную и глупую ошибку в своей жизни. Открываю ему молча дверь в подъезд, называю этаж (номер квартиры ведь ему и так уже известен, чего же дальше секретничать). Но я не собираюсь пускать его в квартиру, где спит Олюшка. Надеваю домашний костюм, ветровку и выхожу на лестничную площадку.

Рафаэль появляется снизу, но не на лифте, а пешком. Он буквально вбегает на мой этаж, а дальше всё происходит, как в каком-то водевиле: ординатор встаёт передо мной на колени, протягивает синюю бархатную коробочку и заявляет пылко:

– Эллина Родионовна! Я вас люблю! Будьте моей женой!

Я оторопело смотрю на его огромные чёрные глаза, глядящие на меня с любовью и преданностью. Потом перевожу взгляд на кольцо. Судя по сверкающему на нём крупному топазу в ожерелье из бриллиантов, ординатор Креспо пошёл в доктора действительно по зову сердца, а не потому что решил заработать. Драгоценностей в этом украшении на два-три миллиона рублей. Вспоминается недавний широкий жест Никиты Гранина, который я отвергла. Там тоже было всё «дорого-богато», но в тех условиях мне совершенно не верилось в искренность его чувств.

А теперь что? Я понимаю, что Рафаэль, вполне вероятно, очень искренне признаётся мне в своём чувстве. Решение далось ему, кажется, непросто. Иначе бы выбрал более подходящий момент. Или, может, ревнивый испанец решил заодно проверить, одна я ночую или нет? Каков хитрец! Ему повезло, что сегодня Никита на смене. Стоп. Может, ординатор так всё подгадал? Ведь слухи о том, что я снова встречаюсь с Граниным, давно распространились по отделению.

«Ай да Рафаэль! Каков умник, а? – восхищаюсь находчивости ординатора. – Подгадал, когда буду дома одна, и заявился предложение делать!».

– Рафаэль, – говорю ему наконец спокойным ровным голосом. – Во-первых, встаньте.

Он поднимается, но продолжает держать коробочку перед собой, словно змей-искуситель яблоко. Только я не Ева, да и здесь не райский сад.

– Во-вторых, я вам признательна, конечно, за чувство. Наверное, каждой женщине приятно услышать, что её любят. Но… я люблю другого мужчину и не собираюсь от него отказываться, – отвечаю ординатору, глядя в глаза. Жар, страсть, надежда, вера и любовь, – всё это в них бурлит сейчас, как в небольшом котле размером с черепную коробку. Понимаю где-то в глубине души, что не стоит вот так прямо отказывать этому страстному юноше. Вдруг он в самом деле решится пойти на мост и броситься в Неву? Но я ходить вокруг да около, играя с чужими чувствами, я не привыкла. Да и не умею. Потому лучше горькая, но правда, чем приятная, но лесть.

– Уверена, что вы ещё найдёте себе девушку, которая…

– Простите меня, – склоняя голову, печально произносит Рафаэль, неловко засовывая коробочку в карман брюк. – Я выбрал неподходящий момент. Извините, пожалуйста! – с этими словами он резко разворачивается и бежит вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Раскрываю рот, чтобы сказать ему «Осторожнее!», но молчу. Не кричать же на весь подъезд среди ночи. Да и предосторожность ординатору, которому отказали, вероятнее всего, не нужна.

Слышу, как внизу мягко щёлкает магнитный замок – Рафаэль выбежал из многоэтажки.

Возвращаюсь в квартиру. Переодеваюсь и иду спать. Нехорошо получилось. Может быть, стоило пригласить парня домой, напоить чаем и поговорить по душам? Боюсь, он мог неправильно понять мою вежливость. Стал бы ещё приставать, решив, будто я просто кокетничаю, давая ему возможность проявить настойчивость. Этого мне совсем не нужно.

Утро следующего дня начинается с привычных вещей. Я собираю Олюшку в садик, кормлю её завтраком, – специально ради неё рассталась на сырники со сгущённым молоком. Потом отвожу, радуясь тому, что дочь моя подросла настолько, что больше её не приходится ни тащить за собой, ни упрашивать остаться в детсаду. Напротив, она даже недавно призналась, как там замечательно: они то играют, то гуляют, а ещё «каша манная там ужасно вкусная». Я посмеялась: с детства такую кашу терпеть не могу. Особенно с комочками. Как вижу их, до сих пор содрогаюсь. А вот Олюшка гречневую презирает. Да и вообще этот злак во всех его видах.

Предупреждаю няню, что сегодня буду весь день в разъездах. Мне надо навестить брата во Пскове. Потому сразу после того, как отвожу Олюшку, сажусь в машину и еду навестить раненого. Доктор Рихтер подробно рассказывает мне о ходе лечения. Ранения Димы заживают хорошо, осложнений пока нет. Но брату по-прежнему приходится оставаться в палате интенсивной терапии, куда его перевели после реанимации, убедившись, что больной самостоятельно дышит.

Потом иду к Диме. Он ещё очень слаб, но когда видит меня, улыбается.

– Привет, сестрёнка, – приветствует бледными губами. Хорошо, его отключили от аппарата ИВЛ, иначе наше общение превратилось бы в мой монолог.

– Здравствуй, братец кролик, – шучу, глядя на родное лицо. – Как себя чувствуешь?

– Уже получше, – отвечает Дима. – Нашли того козла?

– Который сбил тебя на переходе? – уточняю на всякий случай.

Брат коротко кивает.

– К сожалению, нет. Машина оказалась угнанной, и виновник ДТП скрылся.

– Значит, не найдут паразита, – вздыхает Дима.

– Ну, откуда столько пессимизма, братец! – подбадриваю его. – Главное – ты выжил. Дальше всё будет хорошо. Восстановишься. Ты бы видел, какие люди ко мне в отделение порой попадают – места живого на них нет!

Дима смотрит на меня и морщится.

– Я тебя умоляю. Только не рассказывай свои ужасы. Знаю я вас, докторов. Как начнёте обсуждать, хоть из помещения убегай.

– Ну да, особенно ты убежать сможешь, – чуточку ёрничаю над братом. У нас так с детства повелось – подкалывать друг друга по-родственному, никто не обижается. Но перевожу разговор в серьёзное русло. – Скажи, тебя полиция допрашивала уже?

– Да, – отвечает брат. – Но я, сама понимаешь, мало что помню.

– Скажи, а последнее время не замечал ничего странного?

– Например чего?

– Может, кто-нибудь попадался тебе на глаза слишком часто. Или ты замечал, что за тобой наблюдают.

Дима прищурился.

– Элли, прямо скажи. Что ты всё ходишь вокруг да около?

– Помнишь Майю?

Лицо брата мгновенно потемнело. Он отвёл глаза.

– Век бы её не вспоминать, эту дрянь, – проговорил он сквозь зубы.

– Тем не менее, у правоохранителей, – про то, что этим делом теперь из-за прокурора Пулькина занимается ФСБ, не упоминаю, чтобы не напрягать брата ещё сильнее, – есть мнение, что авария с твоим участием не была случайна. Это Майя сделала.

– Ты же говорила, её посадили всерьёз и надолго.

– Правильно. Но она каким-то чудом, – снова не упоминаю, при чьём подлом содействии это произошло, – сумела сбежать. Теперь скрывается и мстит.

– Ты прости, сестрёнка, конечно. Что она тебе мстит, понятно. За своего брата, который как сквозь землю провалился. Помнишь, ты говорила?

Киваю. Конечно, помню. И опять оставила брата в неведении. Он не должен знать, что Бориса, он же Вакула, по приказу криминального авторитета Мартына помножили на ноль.

– Ну вот, а мне-то за что? Ведь это у Майи с тобой тёрки, а тут каким боком-припёком?

– Димочка, это слишком долго рассказывать. Да и не могу я тебе всего сообщить, обещала кое-кому. Понимаешь? Ты, главное, должен быть осторожнее.

Брат хмурится, кажется, уже и злиться начинает.

– Элли, а моей жене и детям ты тоже посоветуешь быть осторожнее? Или, может, наймёшь им охрану, раз ты вся из себя такая секретная стала?

Понимаю: брату неприятна мысль о том, что он пострадал из-за меня, и жизнь его близких теперь, вероятно, тоже под угрозой. Но чувство бессилия – страшная вещь, и ты не знаешь, как с ним справиться.

– Прости. Я постараюсь…

– Езжай-ка ты обратно в Питер, к дочери, – говорит вдруг Дима и отворачивается.

– Выздоравливай, – говорю ему, понимая, что разговор окончен.

Выхожу из больницы. Внутри кипит злость. Не на брата, конечно. На эту чёртову Майю, которая напоминает ведьму. Её посадили в темницу, она оттуда выбралась. Какой лучший способ справиться к подобным чудовищем? Сжечь его на костре. Жаль, такое у нас больше не практикуется. Даже самые страшные преступники сидят по темницам и ждут конца своей жизни. Но не я ли сама совсем недавно думала, что это наказание для них самое страшное? Что же теперь изменилось?

«Брата моего убить хотели, вот что», – отвечаю сама себе и еду обратно.

Приезжаю домой и понимаю, что у меня ещё двое суток отдыха впереди. Вечером приходит Никита. Раздевается, проходит в квартиру. Немного играет с Олюшкой. Потом просит меня пройти на кухню. «Есть разговор», – добавляет, и у меня неприятный холодок бежит по спине. Не люблю эту фразу. Она обычно заканчивается неприятностями. Чаще крупными.

Захожу, оставляя дверь открытой: привычка, сформированная с момента рождения Олюшки. Первые пару лет я вообще, пока была дома, не выпускала её из вида, опасаясь, что она чего-нибудь натворит. Садимся. Вижу по лицу Гранина: всё-таки неприятный будет разговор. Так и знала. Потому внутренне готовлюсь обороняться.

– Что у тебя с этим юнцом? – спрашивает мрачно Никита.

– С каким юнцом? – искренне удивляюсь. У нас несовершеннолетние не работают.

– С Рафаэлем, – недовольно дёрнув губами в сторону, поясняет Гранин.

– Рабочие отношения.

– Уверена?

– Никита. Если ты хочешь что-то спросить или сказать, действуй прямо. Не надо ходить вокруг да около. Ты знаешь, я этого терпеть не могу, – делаю голос строже.

– Тогда объясни мне. Почему этот… – Никита прочищает горло, поскольку я строго-настрого запретила ему выражаться в моей квартире, чтобы Олюшка не научилась дурным словам. – Юнец принёс сегодня слух, будто сделал тебе предложение руки и сердца, и ты его обдумываешь.

– Что?! – я даже вскакиваю со стула, и тот бы рухнул с грохотом, не успей его ухватить за спинку. Беру себя в руки, сажусь, полыхая от гнева. – Да как он посмел такое сказать!

– Элли, так он тебе предлагал или нет? – как всегда, мужчина слышит лишь то, что ему хочется. Да, я уже и забыла, какими твердолобыми они бывают, когда из всего объёма информации выцеживают лишь ту, что способна подтвердить их предположения. Даже если это чушь собачья!

– Предлагал. Пришёл в первом часу ночи. Встал на площадке и протянул кольцо. Сказал, что любит и зовёт замуж.

– И что ты ему ответила?

Прищуриваюсь, глядя Гранину в глаза. Он серьёзно спрашивает или… Вот балбес! Он очень серьёзен.

– Что я другому отдана и буду век ему верна, – цитирую «Евгения Онегина».

– Можно не ёрничать? – злится Никита.

– Я абсолютно серьёзна! И под «другим» имела в виду, разумеется, тебя. Если ты до сих пор ещё не понял, – меня этот непонятный разговор начинает выбешивать.

– Знаешь, что это всё означает? – хмурится Гранин.

– Проясни.

– Что ты дала Рафаэлю повод думать, будто он имеет право сделать тебе предложение.

У меня опять дар речи пропадает.

– Никита, ты сейчас не шутишь? В самом деле думаешь, будто я перед этим мальчиком хвостиком вертела, глазки ему строила и всячески намекала на близкое знакомство?

– А ты видела, чтобы мужчины делали предложение женщине, которая не давала им для этого ни малейшего повода? – Гранин чуть повышает голос, но тут же понижает громкость, зная, что горлом меня взять не получится. И что если он испугает Олюшку своим криком, мало ему не покажется.

– Мне глубоко плевать, как себя ведут другие люди в подобных обстоятельствах. Ещё раз повторяю для тех, кто в танке. Ординатор Креспо заявился под предлогом, что если он со мной не поговорит, то бросится с моста…

– …Так он тебя ещё и шантажировал? – скрипит зубами Гранин.

– …Я пустила его в дом…

– …А говорила, что на площадке общались?..

– …Да, на площадке. И там он сделал мне предложение. Я отказала. Точка, – меня достала эта перепалка, во время которой мы бросаемся фразами, перебивая друг друга.

Никита не выдерживает моего гневного и обиженного, не буду это скрывать, взгляда. Отводит глаза в сторону.

– Элли, я правда очень хочу тебе верить, но…

– Гордость или глупость мешает? – опять не даю ему договорить.

– Я не хочу продолжать разговор в таком тоне.

– Пожалуйста! – бросаю ему.

– В таком случае мне, наверное, лучше уйти?

Я встаю и демонстративно иду в гостиную. Слышу, как Гранин одевается. Думаю, что будь он умнее, подошёл бы сейчас, попросил прощения за свою глупую ревность, и я бы постаралась всё забыть. Но вместо этого Никита выбирает второй вариант.

Щёлкает замок на двери. Качаю горестно головой. Ну почему некоторые мужики такие… Мне очень хочется употребить парочку грубых слов, но рядом играет Олюшка, она не должна этого ни слышать, ни знать. Когда вырастет – сама поймёт.

Я страшно злюсь на Гранина. И ещё на Рафаэля. Ну, первый-то ладно, всегда с гонором был. Может, за то мне и нравится. Очень независимый, и даже потеря памяти его не слишком изменила. То есть он стал лучше, но базовые свойства характера не пропали, а иначе это был бы совсем другой человек. Но всё равно… как в говорке – чёрного кобеля не отмоешь добела. «Тьфу, как неприятно! – думаю с горечью. – Никакой он не кобель. То есть… теперь, по крайней мере. Наверное».

Но больше всего я злюсь на Рафаэля. Вот уж кому при первой же встрече устрою взбучку. Да такую, что мало ему не покажется! Выскажу всё, что думаю о его хамском поступке, а если попробует зубы показывать или спорить – потребую у Вежновца, чтобы этот ординатора выперли из нашей клиники. Ну, или хотя бы из отделения. Пусть в другом месте шуры-муры крутит с кем захочет! И слухи гнусные распускает!

Глава 6

Первым делом, вернувшись на работу спустя три дня, вызываю Рафаэля к себе в кабинет. Пылкий испанец, едва переступив порог, начинает говорить мне комплименты. Мол, как похорошела за время отсутствия, посвежела… Прерываю его сухим официальным голосом и говорю, что с его стороны было подлостью распространять слухи о нашей с ним якобы договорённости стать парой.

Рафаэль вспыхивает: «Это не я сделал!..», но договорить ему не даю. Слушать враньё не желаю. Мы на лестничной площадке были вдвоём, говорили без свидетелей. Если содержание разговора двух людей узнал кто-то третий, это значит, из них кто-то проболтался. И уж точно это была не я, поскольку дорожу своей репутацией.

Говорю испанцу, что наш поход в театр и ужин он воспринял неправильно. Это было сделано мной по дружбе, а он воспринял всё как романтическое свидание.

– Даже будь это свидание, ординатор Креспо, кто вам дал право делать столь поспешные выводы насчёт женитьбы?! – возмущаюсь, глядя на красного от волнения испанца. – Или вы каждую девушку, с которой сходили поужинать, сразу тащите под венец? И уж тем более, знаете ли, полнейшее свинство потом болтать об этом всему коллективу!

– Да, но я… – снова подаёт Креспо робкий голос, но обрываю его. – Свободны!

Он выходит, понурившись, а я жду некоторое время, пока уляжется волнение, и иду в регистратуру. Что за мужики пошли?! Один всё мечется между тремя соснами, не в состоянии понять, что и кто ему нужен; другой вспыхнул, как спичка, и принялся языком чесать налево и направо. Хорошо, у нас не было более близкой связи. А если да? То все бы теперь обсуждали, какого цвета на мне было нижнее бельё, и в какой позе мне больше всего понравилось? От одной мысли об этом мороз по коже.

Иду проведать, как там Геннадии – брат мальчика Тёмки, который натворил дел, из-за чего старшему теперь ох как несладко. Парень полулежит на койке и почти не моргает, уставившись в одну точку. Лицо выражает глубокую тоску.

– Как ты, Геннадий? – спрашиваю его.

– Глаза болят, – коротко бросает парень. Левая сторона его лица вокруг глаза за время моего отсутствия превратилась в один большой синяк.

– Видишь что-нибудь?

– Нет, ничего. Я ослеп?

– В глазном яблоке застрял дробина. Мы пригласили офтальмолога из Москвы. Всё могло кончиться хуже.

– Если бы я умер, отец не злился.

– Он не злится. Ты спас жизнь своему брату, – подбадривающе похлопываю парня по плечу. Не уверена, что ему сейчас это поможет. Но поддержать молодого человека всё-таки хочется. Ему предстоит серьёзная операция. Есть вероятность, что он навсегда лишился зрения.

– Доктор Печерская!

Спешу к вестибюлю. Вижу, как Катя Скворцова проносит мимо меня на руках маленького мальчика.

– Что с ним? – спрашиваю, быстро проходя мимо.

– Не знаю, – так же на бегу отвечает Катя.

Фельдшер «Скорой» вместе с Еленой Севастьяновой завозят каталку. На ней женщина лет тридцати.

– Соседка услышала плач ребёнка. Нашла мать во дворе, а малыша на качелях. У матери видимых повреждений нет. Давление 122 на 78. Пульс 84, – рассказывает коллега из «неотложки».

– Как её зовут?

– То ли Гульмира, то ли Гульнара. Документов нет.

– Как вас зовут? – спрашиваю больную. Она молчит.

Завозим в палату. Начинаем осмотр.

– Глаза реагируют на боль, – говорит Елена.

– Вас зовут Гульмира или Гульнара? – снова задаю женщине вопрос.

Та опять не отвечает.

– Её сын здоров, – сообщают мне от доктора Званцевой.

Что ж, одной заботой меньше, уже хорошо.

– Вы по-русски понимаете? – задаю новый вопрос.

Нет ответа.

– Рвотный рефлекс сохранен, от неё пахнет алкоголем, – замечает доктор Севастьянова.

– Интубация. Тест на наличие токсинов в моче. Заменим физраствор на глюкозу. 75 кубиков в час.

Придётся нам повозиться, кажется, с этой гражданкой. Судя по всему, она в сильном алкогольном опьянении. Но какая мать так поступает, когда выводит малыша на прогулку? Мне логику таких людей не понять. Но однозначный вывод, что перед нами заядлая и безответственная алкоголичка, делать рано. Сначала нужно разобраться во всём. Пока суть да дело, иду к себе, но задерживаюсь около палаты, где лежит тот старик, Анатолий Петрович Грушевой, который отказывался от лечения у нас, поскольку у него рак поджелудочной железы в последней стадии.

Приоткрываю дверь и слушаю.

– Такое часто наблюдается у хронических больных, – говорит старику моя коллега из психиатрического отделения. Грушевой слушает и кивает.

Рядом стоит Рафаэль и, видимо, участвует в переговорах.

– Доктор Креспо, можно вас? – говорю ему.

– Простите, – вежливо извиняется испанец и покидает палату.

– Что она здесь делает? – первое, что спрашиваю его.

– Это Виктория Михайловна Селезнёва, психиатр, – представляет Рафаэль.

– Я знаю, кто она. Что она здесь делает?

– Она пришла к другому пациенту. Я попросил её поговорить с Грушевым.

– Вы согласовали это со мной?

– Вас же не было на работе, а доктор Туггут с моим предложением согласилась. У Анатолия Петровича была депрессия, он не мог объективно оценить своё лечение. Он от него отказался. Но теперь передумал. Он согласен на панкреатодуоденальную резекцию, – говорит испанец.

– Нет. Неужели вы это ему предложили?

– Я не помню, – отводит Рафаэль глаза, понимая, что весь этот разговор я затеяла неспроста.

– Это безумие. Никто в здравом уме не предложит этому человеку шестичасовую операцию, после которой потребуется длительное лечение, и ради чего? Можете мне сказать?

– Если мы ничего не сделаем, он умрёт через два месяца, – упрямо говорит ординатор.

– Да, но вы никак с этим не смиритесь.

– Надо предложить ему все варианты, пусть он выберет.

Чтобы не продолжать бесполезный спор, направляюсь в палату. Креспо намеревается зайти за мной, но я останавливаюсь перед дверью и говорю ему строго:

– Спасибо, можете за мной не ходить. Вы сделали достаточно.

Захожу внутрь, здороваюсь с Викой и слушаю её доклад о психическом состоянии пациента. Старик и сам, это заметно по его лицу, воспрял духом. Прежде собирался уже встретиться поскорее с почившей супругой, а теперь решил подзадержаться за белом свете. Меня эта перемена в его настроении радует. Но хитрец Рафаэль не рассказал Анатолию Петровичу, с какими последствиями связана та операция, которой его обнадёжил. Придётся, видимо, сделать это мне. Но попозже. Не хочу старику портить настроение прямо теперь.

Возвращаюсь в смотровую, куда привезли женщину без имени.

– Состояние стабильное, дыхание восстановлено, – докладывает Елена Севастьянова.

Через минуту приносят результаты тестов. Просматриваю их и сообщаю коллегам:

– Анализ на токсины показал наличие производных барбитуровой кислоты, оказывающих угнетающее влияние на центральную нервную систему. Уровень алкоголя в крови показывает лёгкое опьянение. Крови в моче нет, но анализ на беременность положительный.

Смотрю на пациентку.

– Вы знаете, что беременна? Вы говорите по-русски?

Она открывает глаза. Глядит на меня и продолжает молчать. Мне кажется, судя по имени, она казашка. Но ведь и казашки разные бывают. Одни знают всего несколько слов на языке своего народа, другие прекрасно говорят на нём и даже читают.

– Проверим, нет ли внематочной беременности. Где ультразвук?

– Я принесу. Можно? – спрашивает Надя Шварц, которая тоже пришла помогать.

Пока новая пауза, иду к Геннадию. Оказывается, офтальмолог, которого мы вызвали для консультации ещё три дня назад, до сих пор не появился! Звоню в отделение, а мне там говорят, что доктор Крыжовников сегодня взял отгул и поехал играть в гольф!

– Так пришлите кого-нибудь другого! – требую.

– Простите, но Илья Ильич у нас самый опытный. Нехватка кадров. Заведующий отделением и его заместитель на операции, а доктор Крыжовников…

– Как называется то заведение, куда он поехал?

Мне называют. Новость о том, что доктор даже не явился по вызову к пациенту, приводит в бешенство. Тут молодой парень, того и гляди, зрение потеряет, а этот наглый тип решил отдохнуть и позабавиться на свежем воздухе! Иду в регистратуру и предупреждаю администратора, что вернусь через час. Шагаю к парковке, сажусь в машину и еду по адресу, указанному навигатором. У ворот гольф-клуба меня останавливает охранник.

– Вы член клуба? – спрашивает вальяжно.

– Нет, но у меня очень срочное дело.

– Простите, но если вы не член клуба, я не могу пропустить вашу машину.

«Нет уж! – злюсь молча. – Теперь меня никто не остановит!» Кажется, это накопившаяся на Рафаэля и Гранина, – да на всех мужчин на свете! – ярость меня подгоняет. Но как попасть внутрь? Помогает случай: мою машину объезжает и встаёт у ворот какой-то внедорожник. Дверь открывается, из него выходит Алексей Кондратьевич – тот самый усатый полковник МЧС, мой старый знакомый.

– Эллина Родионовна! Сердечно приветствую! Вы что тут делаете? Приехали поиграть?

Иду к нему навстречу. В эмоциональном порыве обнимаю и говорю, что мне надо срочно найти одного коллегу. Да вот охранник упёрся и не даёт проехать. Борода хмурится, переводит взгляд на плечистого мужчину в костюме с бейджем на груди, преградившего мне путь:

– Пропусти!

Тот молча открывает ворота.

– Прошу вас, Эллина Родионовна! – радушно приглашает Борода.

– Как он вас послушал… – удивляюсь вслух.

– Так это клуб моей жены, – подмигивает мне полковник.

Улыбаюсь (ну какой же у нас высокопоставленный госслужащий без семейного бизнеса?), сажусь в машину и еду искать Крыжовникова. Мне показывают, где его можно найти. Прикидываю: это километр топать! У меня нет времени! Выруливаю прямо на поле. Служащий что-то кричит, машет руками. Да наплевать! Мчусь прямо по газону и останавливаюсь около двоих мужчин. Те изумлённо пялятся на меня с клюшками в руках. Никогда не видели, чтобы кто-то вёл себя так отчаянно: на машине да по полю.

– Это ещё что? На машине сюда нельзя! – возмущается один из игроков.

Выхожу и спрашиваю:

– Кто из вас доктор Крыжовников?

– Я, – отзывается другой, в белых брюках и свитере цвета спелого баклажана.

– Поедемте со мной. У меня 16-летний мальчик с ранением глаз. Он может ослепнуть.

– Вы сошли с ума! – возмущается Илья Ильич.

– Садитесь, я сказала, – шиплю на него гусыней.

– Уезжайте отсюда. Немедленно! – наглеет его партнёр по игре.

– Быстро в машину! – требую.

– Она не смеет тебе приказывать, – замечает второй.

– Вы врач? – смотрю на него.

– Да, я – ЛОР! – заявляет он с гордостью.

– Тогда заткнитесь и не лезьте не в своё дело, коллега! – швыряю ему в лицо, потом обращаюсь к Крыжовникову. – Поехали!

– А как же мои клюшки? – растерянно спрашивает он.

– Заберите их.

Вскоре везу коллегу обратно в клинику. Он настолько под впечатлением от моей наглости, что всю дорогу сосредоточенно молчит. Вернее, скорее обиженно, поскольку поддался воле женщины, и теперь ему перед другом, наверное, стыдно.

Привожу Крыжовникова в клинику. Даю время на то, чтобы переоделся.

Возле регистратуры меня останавливает Дина Хворова. Показывает хорошо одетую пару. Выглядят они, словно чиновник и его супруга, совершающие официальный визит. Представляя их, говорит:

– Это семья Карабаевых. Они дипломатические работники из Казахстана. Их ребёнка привезли к нам.

– Какого?

– Трёхлетнего. С вашей пациенткой.

– Я думала, она его мать.

– Нет, не она. Я мама Нуржана, – произносит женщина. – С нашим сыном всё в порядке?

– Да, – отвечаю и представляюсь. – Дина, отведи госпожу Карабаеву к сыну.

– Конечно.

Когда остаёмся с главой семьи вдвоём, я спрашиваю:

– Скажите, как зовут девушку, с которой был ваш сын?

– Гульмира. Она няня Нуржана.

– Она принимает запрещённые вещества?

– Нет.

– У неё была депрессия?

– Нет.

– Она хотела добровольно уйти из жизни?

– Это невозможно.

– Мы обнаружили в её крови сильное успокоительное и алкоголь.

– Она всю неделю была с Нуржаном. У него болело ухо. Она могла принять снотворное, выпить бокал вина, но покончить с собой? Нет.

– У неё есть мужчина?

– Вряд ли. А что?

– Не знаю. Наверное, у неё проблемы в личной жизни.

– Если так, мы бы об этом знали. Она уже четыре года живёт с нами. Можно к ней?

Отвожу дипломата к пациентке. Пусть пообщаются. Может, ему и удастся понять мотивы её поведения.

– Элли, есть минутка поговорить? – слышу голос Никиты.

Соглашаюсь, хоть и без особого удовольствия.

– Ты меня прости за моё поведение, – говорит он, и я уже было готова сказать «да», но Гранин продолжает. – Я понимаю, что это звучит неправильно. Но тут пришла разнарядка… Ну, то есть приглашение… Чёрт, не знаю, как правильно назвать. Короче. Я уезжаю в Курскую область.

Поднимаю удивлённо брови.

– Ну, ты сама понимаешь. Там по медицинской части сейчас очень много проблем. Короче, я вызвался поехать от нашей клиники и поработать там некоторое время. Буду руководить таким же вот отделением. Это такая командировка. С Вежновцом всё согласовано. Комитет по здравоохранению поддержал.

– Всё как в прошлый раз, да? – спрашиваю с печалью в голосе.

– Ты про мой отъезд? Ну, когда я…

Киваю.

– Только в тот раз я не доехал. Теперь точно буду на месте. Мои опыт и знания там пригодятся.

Мы некоторое время молчим.

– Знаешь, я правда очень тебя люблю, – говорит Никита негромко, только в глаза не смотрит. – И мне надо в себе разобраться. У нас дочь, но у меня есть ещё и сын. Я этому очень рад, только… Плохой из меня отец. Знаешь, а ведь я нашёл его приёмных родителей. Нет, не поехал к ним, конечно. Ведь даже его маму, Альбину, не помню толком. Да и что я им скажу? Решил не портить жизнь. В общем… ты прости меня за всё.

– Когда уезжаешь?

– Сегодня вечером. Мы с тобой, наверно, не увидимся больше… сегодня то есть.

Пожимаю плечами.

– Короче… я люблю тебя. Прощай.

Никита тянется ко мне, неловко целует в щёку и уходит.

Смотрю ему в спину. Увидимся ли снова когда-нибудь?

Глава 7

На следующий день отправляюсь в хирургическое отделение. Буду ассистировать Нине Геннадьевне Горчаковой. Она сама позвонила и пригласила, и от такого не отказываются. Опыт в нашей работе порой даже значит больше, чем знания. Операция предстоит очень сложная – панкреатодуоденальная резекция. Та самая, которую предложил провести для Анатолия Петровича Грушевого ординатор Креспо. Ну, а коль он и есть тот самый «виновник торжества», то с разрешения Горчаковой вызываю его, чтобы стоял рядом и наблюдал.

– Вы меня звали? – улыбается испанец, входя в предоперационную, где я тщательно мою руки.

– Вы осматривали Грушевого, – напоминаю ему.

Заглядывает анестезиолог и говорит, что с его стороны всё готово, можно начинать.

– Да, осматривал. Предложил сделать операцию, – и Рафаэль без запинки произносит трудный термин.

– Не слишком ли он стар для такого? – удивляется анестезиолог, прежде чем уйти.

Я бы ему ответила, да в присутствии Креспо делать этого не хочу. Обидится юноша.

– Вы ведь не хотели, чтобы её проводили? – интересуется Рафаэль.

– Я и не хочу. Но благодаря вам Анатолий Петрович и его семья считают, что стоит рискнуть. Хотя они пожалеют об этом, когда мы удалим ему поджелудочную железу, двенадцатиперстную кишку, желчный пузырь и большую часть кишечника.

– У него дочь в дороге сюда. Он хотел бы побыть с семьёй после операции. Анатолий Петрович сможет прожить ещё год.

– Возможно, если произойдёт чудо, – парирую. – Вы у нас стали кем-то вроде святого покровителя неизлечимо больных. Готовы ассистировать?

– Правда? – удивляется ординатор.

– Ну, это же ваша идея, – говорю и захожу в операционную.

Спустя час мы ещё трудимся над Грушевым.

– Аспиратор сюда, чтобы было видно, – говорит Горчакова. Потом бросает взгляд на Рафаэля, который слегка покачивается, стоя рядом и ассистируя то мне, то Нине Геннадьевне. – Вам плохо?

– Я не спал сутки. Устал очень. Всегда так много крови?

– У брыжеечной артерии много ответвлений, – отвечаю. – Зажим.

– Будем зашивать или прижигать? – интересуется Креспо.

– Давление 90 на 60, – сообщает анестезиолог.

– Так. Очистите от комков пищи.

– Вот так?

– Вам надо изолировать источник кровотечения. Давайте, Рафаэль. Плохо видно. Стоп, стоп! Вы прижимаете к воротной вене. Порвёте её стенку, он погибнет, – голос Горчаковой становится грозным. – Женя, аспиратор, – обращается она к хирургической медсестре.

– Нет, скажите, что делать, я сам, – просит ординатор.

– Я и говорю, Женя, аспиратор, – уже не просит, а требует Нина Геннадьевна.

Рафаэль делает шаг назад, покачивается от усталости и сшибает поднос с инструментами. Они с грохотом летят на пол.

– Что это? – спрашиваю я, продолжая работу.

– Интубируем желчный проток, – поясняет Горчакова. – Есть чистые инструменты?

– Можно простерилизовать, – отвечает Женя.

– Мне ждать полчаса? – недовольным тоном интересуется хирург.

– Что мне сделать? – спрашивает виноватым голосом Рафаэль. Он теперь чувствует себя ненужным, волнуется.

– Ничего. Женя, подбери инструменты и простерилизуй их, – говорит Нина Геннадьевна.

Бросаю на испанца сочувствующий взгляд. Понимаю его рвение. Он сам уговорил старика на операцию, после суток на смене пришёл по моему зову и не отказался ассистировать, что достойно уважения. Но когда врач качается от усталости и медленно моргает, потому что у него слипаются глаза, это аргумент против его помощи. Я не сразу заметила, к сожалению. Когда мы говорили в предоперационной, Креспо ещё был активен. Теперь засыпает на ходу.

– Я полчасика отдохну и буду как новый, – говорит он.

Это не тот ответ, который всем нужен. Потому отвечаю Креспо, что он может быть свободен. Испанец было раскрывает рот, чтобы начать спорить. Но Горчакова делает резкий знак рукой, и ординатору ничего не остаётся, как подчиниться.

После операции Рафаэль подходит ко мне и первым делом интересуется, как дела у Анатолия Петровича.

– Самостоятельно не дышит, – отвечаю ему. – То, что вы здесь, говорит о силе вашего характера. Провести сутки на ногах и остаться, чтобы помочь пациенту, – уважаю ваше рвение, ординатор Креспо. – Но вы должны понимать: поступая таким образом, вы рискуете жизнями пациентов. Да, у нас у всех случаются переработки. Но не нужно этим бравировать.

– Эллина Родионовна, я просто хотел, чтобы Анатолий Петрович…

– Я всё прекрасно понимаю. И повторяю: очень ценю такое рвение. Современное поколение молодых врачей не такое, и вы, Рафаэль, приятное исключение. Вы готовы трудиться, а им подавай денег побольше и работы поменьше, да чтобы диагнозы попроще, а пациенты посговорчивее.

Креспо смотрит куда-то вниз, он смущён моей похвалой.

– Но это не значит, что надо рисковать здоровьем пациентов. Если снова будете себя вести таким образом, я не поставлю вам зачёт, и ваша ординатура пойдёт коту под хвост. Понимаете?

Рафаэль некоторое время молчит, потом тяжело вздыхает.

– Понимаю.

– Ещё мой вам совет. Слушайте старших коллег. Не нужно с нами столько спорить. И прежде чем уговаривать пациентов на сложные и крайне опасные операции или методы лечения, прежде соберите консилиум. Это моё второе непременное условие. Иначе, повторюсь, нам с вами придётся расстаться. Всё поняли?

– Да.

– Вот и хорошо.

Оставляю его одного, – мы говорили в смотровой, которая пока пустовала. Пусть подумает. Конечно, мне совсем не хочется так давить на молодого ординатора. Но уж очень он бывает настырный. Как и в тот раз, когда придумал мне делать предложение руки и сердца посреди ночи. Хорошо, об этом не вспоминает больше.

Дальше иду проведать Гульмиру.

– Анализы не все, – замечаю, просматривая карточку.

– Ультразвук готов, – сообщает Надя Шварц.

– Можно забрать её домой? – спрашивает господин Карабаев, которого я взяла с собой. И потому, что он работодатель девушки, и ещё дипломатический работник.

– Мы понаблюдаем её ещё сутки, – отвечаю ему.

– Я хочу, чтобы её перевезли в частную клинику, – официальным тоном, словно доклад читает на сессии ООН, произносит Карабаев.

– Зачем она это сделала? Вы знаете? – спрашиваю его.

Дипломат отводит глаза и подходит к девушке.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает её.

Девушка робко отвечает по-казахски.

– Депрессии у неё нет. Это всё случайно. Она приняла снотворное и запила бокалом вина, чтобы быстрее уснуть. Она просит прощения за беспокойство, – перевёл Карабаев.

– Она так и сказала? – удивляюсь, поскольку девушка произнесла от силы пять слов, а дипломат четыре предложения.

– Да, – на ясном глазу отвечает он.

Понимаю, что мне без переводчика не обойтись, поскольку Карабаев явно что-то скрывает. Выходим из палаты. Прошу его подождать в зале ожидания. Сама иду к администратору и говорю Дине Хворовой, что нам срочно нужен переводчик с казахского языка.

– А зачем переводчик? – спрашивает Дина. – Я и сама могу.

Поднимаю брови.

– Да, у меня мама казашка, папа русский. Она меня и научила. Вы не знали?

Отрицательно мотаю головой. Улыбаюсь и прошу девушку мне помочь. Когда идём с ней в палату к Гульмире, это замечает Карабаев.

– Кто это? – спешно походит он ко мне и показывает на Дину, которая уже зашла в палату. – Я думал, вы лечащий врач Гульмиры.

– Да, администратор помогает с переводом, – объясняю ему. Уж лучше пусть будет в курсе, чем спровоцирует дипломатический скандал.

– Я сам могу переводить, – чуть недоверчиво произносит мужчина.

– Ничего, мы справимся. Простите, – отвечаю ему и захожу в палату.

Дальше я говорю Дине, что нужно спросить, она задаёт вопрос, получает информацию и переводит мне.

– Когда в последний раз были месячные?

– Семь недель назад. Я не знала, что беременна.

– Она сказала, кто отец ребёнка? – интересуюсь.

– Нет.

– Спроси, есть ли у неё половой партнёр.

Администратор спрашивает, получает ответ, потом смотрит на меня:

– Говорит, что да.

– Это господин Карабаев? – задаю новый вопрос.

– Вы про того мужчину? – любопытничает Дина.

– Да, он самый. Спроси её, – делаю голос чуть строже. Представляю уже, как Хворова и так всё разболтает по отделению. Не сразу, но едва пациентку выпишут. Такой уж у Дины недостаток: не умеет держать язык за зубами.

Администратор переводит, и Гульмира, покраснев от сильного смущения, коротко кивает головой. Что ж, мне всё становится понятно. Особенно стремление дипломата поскорее увезти отсюда свою любовницу. Может, ни в какую частную клинику даже он её и не положит. Посадит на самолёт и отправит в Казахстан.

Когда выхожу из палаты, вижу семейную сцену: жена Карабаева, держа на руках маленького сынишку, гневно отчитывает мужа по-казахски. Даю им время выяснить отношения, потом подхожу, и жена дипломата сразу ретируется.

– Ваша жена расстроена?

– Она беспокоится из-за Нуржана и особенно Гульмиры. Наш доктор перевезёт её в частную клинику.

– Какие у вас отношения с Гульмирой? – задаю прямой вопрос.

– Она у нас работает. Да, она живёт у вас уже четыре года, – невозмутимо отвечает Карабаев.

– Вы спали с ней.

– Простите?

– У вас были интимные отношения. Она беременна и говорит, что ребёнок ваш.

Лицо дипломата становится каменным.

– Если даже это правда, то это не ваше дело, – произносит он ледяным тоном.

– Моё. С той минуты, как Гульмира стала моей пациенткой.

– Она недолго ей останется, – с вызовом произносит Карабаев и уходит, не желая продолжать этот разговор.

Возвращаюсь к девушке и говорю ей с помощью Хворовой:

– Можете остаться здесь. Вам ничто не угрожает. Дина, объясни Гульмире, что такое кризисный центр для женщин.

– Нет, мне надо домой, – отвечает беременная.

– Чего она боится? – задаю новый вопрос.

– Бедности, депортации. Она из очень бедной семьи. Приехала в Питер искать работу. Ей рекомендовали обратиться к Карабаевым. Они взяли её на работу, но поскольку глава семьи дипломат, он оформил документы. Но сказал: если она попробует уйти, то сразу сообщит в миграционный отдел, и её депортируют. По сути, Гульмира оказалась у них в кабальных условиях. Карабаев отнял у неё паспорт. Даже если бы она вернулась, то семья не приняла беременную. Это считается позором.

– Я не могу оставить своего ребёнка, – печально произносит девушка.

– Никто вас не заставляет. У вас его не отнимут.

– Не этого. Нуржана. Сына хозяйки, – Гульмира говорит это почти шёпотом, теребя край простыни.

– Нуржан ваш сын?! – поражаюсь такой информации.

– Да, – вздыхает девушка.

Мы с Диной ошеломлённо переглядываемся.

Мы бы пообщались чуть подольше, но меня срочно вызываю в хирургическое отделение. Состояние Анатолия Петровича не слишком хорошее.

Беру с собой Рафаэля.

– Обычно интубацию снимают в операционной? – спрашивает он.

– Обычно, да.

– Нет колебаний артериальной стенки. Кислород 89, – сообщает медсестра.

– Почему он не дышит самостоятельно? – продолжает сыпать вопросами ординатор. Он озабочен происходящим. Волнуется.

– Дыхание едва уловимое, – констатирую.

– Пойду поговорю с семьёй, – произносит Креспо, понимая, что Анатолий Петрович едва ли проживёт больше часа.

– Нет, это сделаю я, – сказала ему и вышла. Но, оказавшись в коридоре, подумала: «Это будет неправильно. Рафаэль общался с ними прежде. Ему и отвечать за последствия своих поступков». Возвращаюсь и говорю, что передумала. Ординатор коротко кивает и уходит.

Я же снова иду проведать Гульмиру. У меня душа не на месте.

Ощущение оказывается верным: едва выхожу из лифта, как вижу: господин Карабаев ведёт Гульмиру по коридору уже одетой, придерживая за плечи.

– Гульмира, куда вы?

– Она едет домой, – вместо девушки отвечает дипломат.

Выбегаю перед ними и перекрываю дорогу:

– Отойдите, это касается меня и моей пациентки.

– Она отказывается от госпитализации, – заявляет Карабаев.

– Дина, вызови полицию.

– Она никого не обвиняет!

– Гульмира, вы не обязаны это делать, – обращаюсь к девушке. Хворова переводит.

– Я подгоню машину. Стой здесь, – приказывает дипломат и быстро выходит.

– Не уезжайте. Так нельзя, – пытаюсь уговорить Гульмиру.

– Мне нужна работа. В Казахстане у меня семья, им нужны деньги, – поясняет она.

– Мы найдём вам другую работу.

– Я не могу бросить своих детей.

– Если вы вернётесь, вашего ребёнка заберут, как Нуржана, – поясняю.

– Я провожу с ним больше времени, чем хозяева.

– Конечно, он же ваш сын. Он знает, что вы его мать?

– Не знает. Зато я знаю, – отвечает Гульмира. – И ещё я не сказала вам самое главное.

– Чего?

– Я люблю его. Асхата Мухтаровича, – произносит девушка, и у меня нет ни одного повода, чтобы ей не поверить.

Вскоре возвращается Карабаев. Берёт Гульмиру и уводит с собой. Мы растерянно смотрим им в след. Что тут скажешь? История Золушки, которая влюбилась в своего господина, родила ему ребёнка, теперь ждёт второго. Жена Карабаева в курсе, и всё всех устраивает. Видимо, Гульмиру тоже, если она не хочет возвращаться домой. Ну, а раз они довольны такими обстоятельствами, что ж. Не буду больше вмешиваться.

Иду в кабинет. Вижу, как в закутке коридора стоят Оля Великанова и Денис Круглов. Улыбаются, шушукаются. Я рада за них. До того происшествия с преступником, который приставал к девушке, у Оли и Дениса, кажется, начинался роман. Теперь она вернулась, их отношения возобновились. «Как говорил товарищ Сталин, “завидовать будем”», – думаю с улыбкой.

Но следующая картина меня расстраивает. В перевязочной на койке сидит Маша и горько плачет, закрыв лицо руками. Сердце начинает стучать чаще. Захожу внутрь, закрываю дверь. Подхожу к подруге и спрашиваю:

– Что случилось? Кто тебя обидел?

Маша поднимает глаза, смахивает слёзы с лица.

– Не твоё дело, Элли.

Она пытается встать и выйти. Хватаю её за руку и насильно усаживаю обратно.

– Так. Стоп. Никуда ты отсюда не уйдёшь, пока всё не расскажешь. Хватит уже на меня злиться. Я тебе ничего не сделала!

Маша смотрит на меня сначала с яростью, потом вдруг её настроение резко меняется. Подбородок опять дрожит. Вот-вот заплачет.

– Элли… я больше не чувствую себя женщиной.

Глава 8

– Что значит «не чувствую себя женщиной»? – поразилась я такому ответу.

– А то и значит, – шмыгнула Маша носом. – Не смогу больше никогда иметь детей. Если Данила об этом узнает, он меня сразу бросит… – и давай плакать.

Я бы могла утешить подругу словами. Обнять, по головке погладить, наговорить кучу приятных слов в духе «всё будет хорошо» и тому подобное. Но сама не слишком верю в такие вещи. Потому говорю ей:

– Поднимайся. Пошли.

– Куда? – Маша утирает лицо.

– К Барченковой. Она самый опытный гинеколог в нашей клинике. Обследует тебя. Её выводам можно верить, – говорю уверенно, поскольку знаю, что говорю: Людмила Владимировна не только у меня роды принимала, но и помогла тысячам женщин стать матерями.

– Я не могу… вот так сразу… – отнекивается Маша.

– А когда ты сможешь? Когда фертильный возраст закончится? – начинаю злиться на её нерешительность. – Нечего откладывать. Ты обследовалась, чтобы такие выводы делать?

– Ну… я…

– А ещё смеешь со мной спорить? Доктор Званцева! – повышаю голос, и Маша поневоле встаёт с койки, поправляет халат. – Быстро за мной!

Подруга, быстро проведя по лицу платком, выходит следом из палаты. Едем в гинекологию. Там нахожу Барченкову. К счастью, она не оперирует и не занимается с пациентками, а заполняет документ в компьютере. Увидев нас, радуется. Мы и в самом деле нечасто видимся. Я объясняю Людмиле Владимировне цель визита. Что вот, мол, моя близкая подруга и коллега Маша Званцева страдает от неизвестности и уже поставила крест на своём материнстве. Причина – некоторое время назад сделанный аборт.

Барченкова перестаёт улыбаться. Она к абортам относится, насколько я знаю, резко отрицательно. То есть когда по медицинским или криминальным показателям, то это считает оправданным. Но когда своих будущих малышей убивают здоровые женщины (вот как Маша, например), это ей категорически не нравится. Я бы могла поспорить с Людмилой Владимировной и сказать, что ситуации бывают разные. Но не это сейчас главное.

Оставляю Машу с гинекологом. Теперь подруга в надёжных руках. Барченкова сделает всё очень тщательно. Если не сразу удастся определить способность Маши стать мамочкой, то будут назначены дополнительные обследования. В любом случае, окончательный результат не оставит сомнений.

Думать дальше о судьбе подруги некогда: мне сообщают, что к нам везут пострадавшего в ДТП. Быстро выхожу в вестибюль, чтобы встретить пострадавшего. Его выгружают из «Скорой».

– Вадим Рогозин, врезался на мотоцикле в грузовик. Остановка дыхания на четыре минуты.

– Он посинел, – замечаю, глядя на лицо мужчины. – Цианоз кожных покровов. Травматическая асфиксия. Рафаэль, анализ крови, – даю поручение ординатору и сразу же иду к следующей «неотложке», которая примчалась буквально за предыдущей.

– Это шофёр грузовика? – спрашиваю у другой бригады.

– Нет, пассажир мотоцикла. Ваня Рогозин, 11 лет, давление низкое, – слышу в ответ.

– Мне не сказали, что привезут ребёнка, – замечаю, снова вспоминая Машу. Она ведь у нас педиатр.

– У него тахикардия. Мы хотели его интубировать, – пожимает плечами фельдшер.

– Приведите педиатра, – говорю Наде Шварц.

– Какого?

Думаю несколько секунд, потом в голову приходит одна кандидатура:

– Елену Севастьянову.

– Она же вроде не педиатр? – уточняет Надя.

– Нет, но хорошо общается с детьми. К тому же ей в будущем пригодится, – намекаю на бездетный статус коллеги.

Вскоре мы уже осматриваем Вадима Рогозина. Им занимается Звягинцев. Он слушает пациента и даёт назначение:

– Анализ крови, анализ мочи. У него петехии?

– Что это такое? – интересуется Ольга Великанова.

– Точечные кровоизлияния, появляющиеся в результате увеличения проницаемости сосудистой стенки или разрыва капилляров, – быстро отвечает Пётр Андреевич. – Что на него упало?

– Грузовик.

– Очевидно, перелом костей таза, – добавляю к общему анамнезу.

– Кислород 93%, – докладывает Катя Скворцова.

– Дышать… больно… – произносит Вадим слабым голосом.

– Сдвиг трахеи вправо, – констатирует Звягинцев.

Иду в соседнюю палату. Мальчика взяла Елена Севастьянова.

– Что у тебя? – спрашиваю её.

– Катетер и интубация, – отрывисто говорит она.

– Молодец, Лена. Глубокий вдох и выдох. Не волнуйся, всё получится. Мы рядом.

Спешу обратно к Вадиму.

– Дыхание затруднено. Отказ обоих лёгких, – сообщает Звягинцев.

– Что с моим… сыном? – тревожно спрашивает пострадавший.

– С ним работают.

Мужчина старается повернуть голову в ту сторону, где находится соседняя палата. Но сделать этого не может – голова надёжно зафиксирована в шейном корсете. Я понимаю, как ему тревожно за своего ребёнка. Но так и хочу спросить: «О чём же ты, малоумный дядя, думал, когда усаживал 11-летнего мальчишку на мотоцикл?!» До 12 лет это вообще запрещено!

Звягинцев работает уверенно, а вот Севастьяновой, скорее всего, необходимо моё присутствие. Снова иду к ней.

– Что мне делать? – спрашивает Надя Шварц.

– Дайте ему кислород.

– У него эктопия!

– Не уходи, малыш, – стараясь вести себя спокойно, произносит Елена, приступая к интубации мальчика. Но сразу у неё не получается. – Отсос! Кислород!

Медсестра быстро подаёт маску.

– Он приходил в сознание? – спрашиваю коллегу.

– На несколько минут. Шок четвертой степени. Реакции плохие.

– В лёгких улучшения, – замечаю, прослушивая Ваню. – Кислород помог.

– Кровь первой группы, – докладывает медсестра.

– Может, сами сделаете? – Елена смотрит на меня с надеждой, имея в виду интубацию.

– Нет. Зафиксируй шею, и я тебе помогу.

Севастьянова снова пытается вставить прибор.

– Блин… Отсос! – нервничает. – Он такой маленький.

– Кислород 88, пульс 90, – говорит Надя Шварц, глядя на кардиомонитор.

– Отсос! Ещё одну капельницу, чтобы повысить давление, – требует Елена.

– Что видно? – спрашиваю её.

– Ничего, – нервно произносит она.

– Сделай перерыв.

– Нет. Интубируем, – упрямится Севастьянова.

– Пульс упал, – добавляет Шварц к общей нервозности.

– Голосовые связки… Есть! – наконец-то Елене удаётся интубировать мальчика. – Кислород!

– Молодец, – коротко хвалю коллегу.

– Спасибо.

Итак, мальчика мы интубировали, но давление упало.

– Иглу для забора спинно-мозговой жидкости, – прошу медсестру.

– Пульса нет.

– Массаж сердца, – и Елена начинает «качать».

– Давление в лёгких, они хорошо прослушиваются, – сообщаю ей.

– Кислород падает. Гиповолемия… Пульс хороший, – вдруг произносит Шварц удивлённо.

– Массаж сердца прекращаю. Положим его на левый бок, – принимаю решение.

– У него травма грудной клетки, – напоминает Севастьянова.

– После интубации там остался воздух.

– Давления и пульса нет, – опять произносит Надя. Она изумлена не меньше нашего. Как такое возможно? То появляются, то пропадают.

Поворачиваем маленького пациента. Беру расширитель и открываю грудную клетку.

– Перикард чистый, – замечаю вслух. – Тихо! – прислушиваюсь, остальные замирают. – Дайте ему кислород. Быстро! Слышите?

– Утечка в области сердца, – говорит Севастьянова.

– Зажим. Кислород. Время?

– Прошла минута.

– Ещё. Есть. Ещё зажим. Дайте мне шприц 50-ку, – говорю быстро.

– Давление повысилось.

– Откачиваю воздух. Вот почему пульсы давления пропали, – показываю Наде, которая с интересом заглядывает мне через плечо.

– Пульс слабый. Но пульс есть! Вот это да-а-а… – ошеломлённо произносит Надя.

Нам буквально удаётся вытащить Ваню с того света. Эх, с каким бы удовольствием я дала сейчас его папаше по шее! Но он лежит в соседней палате, а его сына увозят в хирургическое отделение, где будут дальше думать, как вылечить. Я же думаю о том, что когда у Олюшки появится молодой человек на мотоцикле и захочет её покатать, то не стану с ней спорить. Возьму нож и порежу ему покрышки, а потом саму девчонку запру в комнате и заставлю смотреть записи с операций, на которых байкеров буквально по кусочкам собирают.

Иду проведать, как там Геннадий. Ему наконец-то проведена консультация, юношу отправляют в офтальмологию.

– Вы поговорите с моим отцом? – спрашивает пациент с надеждой.

– Я постараюсь убедить его, что ты герой, – отвечаю, улыбаясь и думая о том, что папаши пошли какие-то безответственные. Один ребёнка на мотоцикле катает, другой ружьё нормально спрятать подальше от детей не смог.

Геннадия увозят, ко мне подходит доктор Крыжовников, столь резко выдернутый мной из гольф-клуба.

– Это могли бы сделать и врачи вашего отделения, – бурчит Илья Ильич.

– Но вы специалист, – замечаю в ответ.

– Во втором глазу тоже застряла дробь, – сообщает офтальмолог. – Я не сохраню ему зрение в этом глазу.

– Если бы вы приехали раньше… – прозрачно намекаю.

– В офтальмологии нет никакой срочности, – говорит Крыжовников. – Некоторым приходится ждать такую операцию неделю. Вы помешали мне выиграть партию. Мне это не по душе.

– Скажите это мальчику за вашей спиной, – отвечаю, показывая на Геннадия.

Илья Ильич обиженно поджимает губы и уезжает. Кажется, у меня в клинике ещё один враг образовался. Что ж, не впервой. Слава Богу, друзей у меня тоже хватает. И их намного больше, чем злопыхателей. Вроде Туггут, которая ходит на работу и в общении со мной напоминает дикобраза. Как известно, этот зверёк во время опасности поворачивается к противнику задом и выставляет шипы. Попробуй, мол, только сунься. Она до сих пор думает, что я собираюсь её уволить по выдуманной причине. Хотя наверняка сама бы так и сделала.

Иду в ординаторскую и обнаруживаю там Елену Севастьянову. Она печально смотрит в окно.

– Лена, что случилось?

Коллега вздыхает.

– Знаете, Эллина Родионовна…

– Поскольку ты полноценный врач, давай наедине на «ты», хорошо?

Севастьянова с короткой улыбкой кивает.

– Так что у тебя стряслось? – спрашиваю.

– Я сегодня убила трёх пациентов. Хорошо, смена закончилась. Если бы я осталась, их было бы четверо или даже больше, – произносит Елена.

Я уже в курсе случившегося. Прекрасно знаю: Севастьянова не виновата. Так сложились обстоятельства.

– Нет, ты их не убивала, ты не смогла их спасти. Я много раз видела, как ты спасала людей, ещё когда была ординатором. Иди домой. Выпей бокал вина. Завтра будет новый день.

Вижу, как вера в жизнь и всё хорошее потихоньку возвращается к коллеге.

– Но смотри: если завтра у тебя умрёт больше двух человек, я тебя уволю, – улыбаюсь ей.

– Я постараюсь, – говорит Елена и начинает одеваться, чтобы пойти домой.

У меня продолжается рабочий день. Возвращаюсь в кабинет и думаю, что в отделении снова обострилась кадровая проблема. Гранин уехал в командировку, Соболев во время боевых действий пропал без вести. Минус два очень хороших доктора. Впору выкладывать объявление на сайте, чтобы заполнить свободные вакансии. Но смогу ли найти кого-то действительно хорошего? Да ещё на наши галеры. Тут и зарплатой не похвастаешься, и график тяжёлый, а уж про самую работу и говорить нечего.

– Эллина Родионовна, пострадавших в аварии привезли.

– Что, опять?!

– Два мальчика, близнецы, шесть лет.

– Боже…

Спешу в смотровую. Первого ребёнка уже осматривает Звягинцев.

– Как их зовут?

– Мать называла одного Олежкой, второго Вовкой.

– Рефлекс Кушинга, – говорит, осматривая ребёнка, Звягинцев. – Пульса и давления нет. Зрачки расширены, на свет не реагируют. Рвотного рефлекса нет.

– Пьяный водитель умер на месте, да? – спрашивает Надя Шварц сотрудника «неотложки».

– Это была огромная бетономешалка. Водитель жив, – слышим её ответ.

– Он сбил всю семью? – поражается Пётр Андреевич.

– Отец закрывал дверь на ключ. Семья шла к машине, собиралась ждать его там.

– Проверьте голову и живот. Я иду дальше, – говорю, покидая палату. Будет чудо, если мальчик вернётся к жизни.

– Эпидуральная гематома? – спрашивает Денис Круглов, делая предположение.

– Приготовьте катетер! – рядом с ним работает Великанова.

– Кислород 85%.

– Это мать? – спрашиваю Дениса. Он коротко кивает и добавляет к общей информации, что позвоночник не повреждён.

– Загородила собой сына. Грузовик её сбил, – говорит врач «Скорой».

– Здесь больно? – Круглов пальпирует пострадавшую.

– Грудь… – тихо произносит она.

– Рёбра сломаны. Интубируем!

– Пожалуйста… Мои дети… спасите их… – умоляет раненая.

– Полный анализ крови. Рентген грудной клетки и таза, – даёт назначение Денис.

Иду дальше. В третьей палате второй мальчик, Вовка.

– Катетер в бедренную артерию, – быстро говорит Маша. Оказывается, она уже вернулась из гинекологии.

– Анализ крови есть? – спрашиваю коллег.

– Пока нет. У него крепитация в грудной клетке, – докладывает подруга.

– Мою маму оставили? – интересуется мальчик. В отличие от других пострадавших членов его семьи, он в сознании.

– Нет. Её привезли сюда. Ей занимаются.

– А где Олежка?

– Он тоже здесь.

– Дыхание затруднено. Двусторонняя торакотомия, – быстро произносит Маша.

– Давление в норме. Тахикардия, – докладывает медсестра.

– Сломаны все рёбра. Он должен был умереть, – поражённо сообщает мне подруга, делая голос тише, чтобы мальчик не услышал.

– Умер бы, если бы мать не закрыла его собой, – отвечаю на это.

Мы продолжаем спасать семью. Я не знаю, что у нас в итоге получится. Хочется верить во всё хорошее.

Глава 9

Бегу обратно. Состояние Галины резко ухудшилось.

– Давления нет, – говорит медсестра.

– Пульса нет, проверь сам, – предлагаю Денису.

Он кивает:

– Фибрилляция. Реанимируем! Торакотомия.

– Травма грудины, – подтверждает Ольга Великанова.

– У неё был пульс, она могла говорить, – сообщает мне Круглов. – Оля, закажи плазму и вызови кардиохирургов.

– Если они соизволят прибыть, – говорю, более чем прозрачно намекая на Вежновца и его коллег. Он, когда был заведующим кардиологическим отделением, и людей подобрал под стать себе. Все как один мужчины и, что называется, со звездой во лбу. К таким на кривой козе не подъедешь.

Приоткрывается дверь, в палату заглядывает Дина Хворова:

– Эллина Родионовна, тут муж Галины пришёл. Войти хочет.

– Нет! – резко бросаю в её сторону. Какой, к чёрту, муж! Не хватало ещё мне тут мужских обмороков, истерик и прочего! – Расширитель!

Но Дина то ли не услышала, то ли не поняла, а скорее всего всё сразу, потому что из-за её спины входит здоровяк метра под два ростом, с широкими плечами. Бородатый, с решительным видом. Но его брутальность мгновенно пропадает, когда взгляд падает на тело жены. Я как раз в этот момент вместе с доктором Кругловым вскрываю ей грудину, чтобы добраться до сердца. Муж Галины смотрит на это ровно две секунды, а потом прихлопывает себе рот и пулей вылетает из смотровой.

– Кровоизлияния нет. Разрывов сердечной стенки нет, – констатирует Денис, осматривая операционное поле. – Зажим.

Снова слышу, как дверь открывается. Вот же неуёмный! Снова муж пациентки. Входит, и на этот раз Дина пытается утащить его обратно в коридор. Но какое там! У неё ноги скользят по полу, – здоровяк просто тащит её за собой, будто и не замечая «прилипалу».

– Мужчина, пойдёмте! – призывает его администратор.

– Нет! – упрямо говорит муж.

– Прямой массаж сердца, – говорит в этот момент Денис.

– У вашей жены кровоизлияние в грудную клетку. Врачи пытаются её спасти, – быстро поясняет Хворова здоровяку. – Пойдёмте со мной.

– Зажим на аорту… – и называю точное время. Поскольку часы висят прямо над дверью, то вижу, как Дине неимоверными усилиями удаётся вытащить мужа Галины в коридор.

– В сердце нет крови, – констатирует Денис.

– Как это нет? – изумляется напоследок громила, увлекаемый маленьким администратором. – Куда же она подевалась?

– Прошу вас! – уже начинает повышать голос Хворова. – Я позову охрану! Ну же, Юрий Аркадьевич!

Кажется, этот аргумент срабатывает. Дверь закрывается.

– Значит, кровь в правой стороне, – продолжает свои рассуждения Круглов.

– Эллина Родионовна! – меня зовёт медсестра.

– Тампон. Аспиратор на максимум! – продолжаю работать.

– У мальчика низкий уровень кислорода в крови. Доктор Званцева думает, что осколок ребра пронзил сердце, – слышу новый призыв.

– Переливание крови, потом разряд, – говорю, прежде чем выйти.

– Нить три-ноль, – слышу за спиной. Денис молодец, не теряется.

Захожу в соседнюю палату. Быстро переодеваюсь:

– Что случилось? – спрашиваю коллег.

– Осколок ребра пронзил коронарную артерию. Низкий уровень кислорода в крови, лёгкие не изменяют объем, – сообщает Маша.

Медсестра называет мне результаты анализа крови. Из этого делаю неутешительный вывод: у Вовки, чьё состояние при поступлении не вызывало особых тревог, оказалось намного хуже. У него обширный инфаркт миокарда.

– Кардиокатетер, – просит Маша.

– Необратимые повреждения сердечной мышцы, – произношу вслух.

– Эктопия! Коронарную не восстановить, – соглашается подруга.

– Она будет питать мёртвое сердце, – добавляю к сказанному. Смотрю на кардиомонитор. Опять эктопия. Десять ударов. – Хорошо, вызываем кардиолога. Подключим мальчика к аппарату искусственного кровообращения.

– К аппарату? – удивляется Маша.

– Вызывай! – говорю ей и быстро иду в коридор. Там несколько мгновений назад я увидела, как доктор Звягинцев помогает толкать каталку. На ней первый мальчик, Олежка. Бросив взгляд на меня, коллега отрицательно помотал головой. Но я решаю убедиться в том, что правильно его поняла.

– Пётр Андреевич!

– Нейрохирург уже готовится. Они скорректируют внутричерепное давление. Гематомы нет, диффузный церебральный отёк, разрыв ствола мозга, – отвечает он.

– Энцефалограмму и сообщите в отделение трансплантологии, – прошу его.

– Трансплантологии? – переспрашивает удивлённо Звягинцев, но я не успеваю ответить. К мальчику подбегает его отец.

– Олег? Это Олежка?!

– Юрий Аркадьевич! Я доктор Печерская. Нам надо поговорить, – отвлекаю его, поскольку мальчика нужно срочно поднимать на лифте.

– Вы лечите мою жену? – спрашивает здоровяк.

– Я лечу всю вашу семью.

Юрий Аркадьевич несколько секунд молчит, пытаясь что-то сообразить. Потом показывает на Олежку:

– Он молчит. Почему?

– У него обширный отёк мозга, – поясняю кратко, поскольку анамнез у ребёнка очень длинный, и если озвучить его весь, надежды на спасение у его отца не останется.

– Он в коме? – спрашивает Юрий Аркадьевич.

Сглатываю нервный ком. Всё-таки мне придётся сказать правду, какой бы горькой она ни была.

– Нет. К сожалению, его мозг мёртв, – произношу самые страшные для любого родителя слова на свете.

– Мёртв? – недоверчиво переспрашивает отец мальчика.

– Мне очень жаль…

– Эллина Родионовна! Сердцебиения нет! – меня зовёт медсестра из палаты рядом. – Я сейчас. Доктор Звягинцев, помогите Денису Круглову.

Пётр Андреевич тут же уходит.

Отвожу отца мальчиков в сторону.

– Юрий Аркадьевич, я знаю, как это тяжело. У вашего второго сына Володи отказывает сердце. Артерия разорвана осколком ребра. У него гематома лёгких. Понимаете?

– Господи… – шёпотом произносит мужчина, заметно бледнея.

– Его можно спасти, если в ближайшие шесть часов пересадить ему сердце и лёгкие. Понимаете?

Юрий Аркадьевич, пребывая в шоковом состоянии от услышанного, говорит, уставившись в одну точку:

– Школа была закрыта. По улице невозможно проехать. Мальчики хотели слепить снеговика…

– Вы понимаете, мне надо ваше разрешение на пересадку Володе сердца и лёгких Олега, – произношу это и чувствую, как у самой холодок бежит по спине. Мне прежде никогда не приходилось предлагать подобное. Это страшно. Даже не могу себе представить, каково теперь Юрию Аркадьевичу. В один момент он может лишиться разом жены и детей.

– Что? – спрашивает он, хлопая глазами. Услышанное до его мозга не доходит, и я знаю почему: так в человеке срабатывает психологическая защита. Блокирует информацию, способную даже убить. Но мне важно здесь и сейчас достучаться до мужчины! Иначе будет поздно! Отыскать донора одного органа – целая проблема, учитывая кучу параметров на совместимость. Но ещё и лёгкие!

– Один из ваших сыновей умер. Я могла бы попробовать спасти второго, – говорю медленно, чтобы Юрий Аркадьевич наконец-то услышал.

Его взгляд проясняется.

– Нет. Спасите их. Обоих, – твёрдо произносит он.

– Я не могу.

– Эллина Родионовна! Вскрыли грудную клетку, – всё та же медсестра снова призывает пойти на помощь коллегам.

– Дети быстро поправляются. Он выздоровеет, – продолжает упрямиться Юрий Аркадьевич.

– Доктор Печерская! Вы нужны! – теперь меня зовут из другой стороны. Как невовремя!

– Не сейчас!

– Это пьяный водитель с множественными ранениями, – поясняет коллега, помогая везти каталку.

Мне жутко хочется послать их обоих. Но сдерживаюсь изо всех сил.

– Юрий Аркадьевич, я знаю, как это тяжело. Вы должны решить сейчас. Подождать пару дней нельзя.

– Может, он очнётся… – без особой уверенности в голосе произносит отец мальчиков.

– Эллина Родионовна! – меня зовёт Денис Круглов.

– Я сейчас!

Поскольку Вовке наша помощь больше не нужна, и достаточно оставить с ним медсестру, я прошу Машу успокоить Юрия Аркадьевича.

– Всё объясни и получи его согласие. Пожалуйста.

– Он не в состоянии ничего понять, – парирует подруга.

– А ты объясни. Только ты сможешь, – улыбаюсь ей и спешу к Галине. У неё проблемы такие, что без вскрытия никак нельзя.

– Расширитель! – прошу медсестру.

– В правой половине ещё два литра крови, – замечает Денис. – Аспиратор. Зажим.

– Травма сердечной мышцы? – делаю предположение.

– Разрыв лёгочной артерии, – говорит Круглов.

– Зажим наложен.

– Продолжаем массаж сердца.

Пока работаю, думаю о том, получится ли у Маши выполнить мою просьбу. Я знаю, она не станет халтурить и всё сделает максимально грамотно. У моей подруги есть удивительное свойство –уговаривать пациентов.

– Продолжим переливание крови, – произносит Денис.

– Её сердце долго не билось.

– Минуту назад остановилось кровотечение, – добавляет к этому Круглов.

– Тахикардия! – слышим голос Ольги Великановой.

Я уже перестаю верить в то, что битву за эту семью у нас получится выиграть.

– Эллина Родионовна! Скорее! – опять зовут.

Снова рвусь в другую палату. Олежка не справляется.

– Где кардиолог?! – почти кричу, настолько велико теперь во мне внутреннее напряжение.

– Не может доехать. В пробку попал. Все, кто в отделении, заняты на операциях, – говорит мне Дина Хворова.

– Тахикардия, пульса нет.

– 120. Разряд! – говорит Круглов.

Удар током приподнимает тело мальчика и резко опускает вниз.

– Всем отойти! – командует Денис.

Снова разряд.

– Ритм синусовый неустойчивый, – произносит Великанова, глядя на кардиомонитор. Сердце Олежки снова удалось завести. Но надолго ли его хватит?

Моё предположение срабатывает буквально сразу.

– Тахикардия. Ишемия сердца. В лёгкие не поступает кислород, – говорю, продолжая делать непрямой массаж.

– У нас нет стабильного ритма, – комментирует Денис. – Всем отойти!

Опять срабатывает дефибриллятор. Вновь Великанова говорит: «Синус!»

– Держись, Олежка, – обращаюсь к мальчику, хоть он и не может меня услышать. – Где трансплантологи? – спрашиваю Ольгу.

– Опять фибрилляция, – вместо ответа говорит она.

– Зараза! – рычит расстроенно Денис. – Ещё разряд!

– Подожди… Синус. Хорошо, перевозим, – решаюсь, поскольку нам нужно обязательно успеть, прежде чем сердце Олежки остановится навсегда.

– Его нельзя перевозить, – спорит Круглов.

– Можно, ритм синусовый.

– На 10 секунд.

– Его надо подключить к искусственному кровообращению.

– Вы пересадите ему сердце? – поражается Денис.

– А ты что предлагаешь? – бросаю в ответ.

В коридоре ко мне подходит Маша. Улыбается вымученно. Сообщает, что Юрий Аркадьевич согласится на пересадку органов. Подписал необходимые документы. Видя каталку с сыном, он подходит и говорит тихо, стискивая челюсти, хотя глаза на влажном месте.

– Я здесь, сынок. Больно не будет, я здесь.

– Давай в операционную. Приготовьте катетеры.

– Подключичную? – спрашивает Великанова.

– Нет, для бедренной артерии.

– Опять эктопия, быстрее! – требует Денис и кричит: – Задержите лифт!

– Кислород 78, – произносит Ольга.

– Ради Бога, помогите ему! – кричит нам в след Юрий Аркадьевич.

– Мы постараемся, – отвечаю

– Нет, обещайте. Обещайте, что всё получится!

– Простите, нам нужно наверх.

Двери лифта закрываются.

Вскоре оказываемся на хирургическом этаже.

– Женя, куда нам? – спрашиваю местную медсестру. Она становится нашим проводником. – Опять фибрилляция! Продолжай массаж. Разряд! – это мне приходится делать прямо в коридоре. Но ничего не происходит. Аппарат жалобно пискнул и затих. Батарея разрядилась!

– Проверьте контакты, – предлагает Круглов.

– Работает. Стоп! Всем отойти! – бригада привычно поднимает руки.

И снова пустой щелчок.

– В операционной есть приборы, – напоминает Денис.

В самом деле: мы же совсем рядом! Я забегаю туда. Хватаю два электрода и тяну. Провода распускаются, могут порваться, но мне на это глубоко плевать.

– 150! Есть разряд! Отойти.

– Синус! – привычно уже замечает Ольга.

Бегу переодеваться. Попутно говорю Жене, чтобы встретила донора у лифта и приготовила его в соседней операционной.

– Давление? – спрашивает Денис.

– 100 на 60, – за дело берётся лучший анестезиолог нашей клиники, доктор Миньковецкий.

– Скальпель десять, – говорю, приступая к новой операции.

Не проходит и пяти минут, как входит бригада хирургов. Поясняю, что у мальчика патологическое ишемическое повреждение левого желудочка. Всё. Мы с Денисом и Ольгой свободны. Выходим из операционной. Тяжело дышим, словно стометровку пробежали.

– Надо же! – восхищённо говорит Круглов.

– Да, – перевожу дыхание. – У нас получилось.

– Это было… невероятно, – произносит Великанова. В такой переделке ей бывать ещё не приходилось. Ну, какие её годы!

Возвращаюсь в отделение. Достаю телефон, вижу кучу непринятых звонков. В основном от Аллы. В душе возникает нехорошее предчувствие. Перезваниваю. Она не берёт трубку. Начинаю тревожиться. Набираю номер доктора Рихтера.

– Добрый вечер, – здороваюсь. – Карл Борисович, скажите, как состояние моего брата?

– Здравствуйте, Эллина Родионовна… – коллега мнётся, и моё сердце, кажется, останавливается на несколько мгновений. – С вашим братом всё хорошо, а вот его супруга… У неё обширный инфаркт.