Доктор, да вы больной 3

Глава 1

– Это первая минус, а я просил одногруппную, – рычит Данила на медсестру, когда мы оказываемся в операционной.

– Это её группа, – отвечает она.

– Ладно, простите, нервы, – скороговоркой произносит Береговой. Потом наклоняется ко мне. – Держись, Элли.

– Сколько уже доз мне перелили?

– Пять, но ты лучше не считай, – криво улыбается Данила.

– Плохо дело, да? – продолжаю любопытничать.

– Немного трудновато, учитывая, кто перед нами на столе, – всё так же чуточку шутит Береговой. – И непросто держать твой гематокрит. Но мы со всем справимся, можешь не волноваться.

– Когда такие люди мной занимаются, у меня нет сомнений, – я намекаю на него, а также на Горчакову, которая где-то рядом, я это чувствую.

– Я введу вам два миллиграмма успокоительного, чтобы вы заснули перед интубацией, – говорит анестезиолог.

Киваю. Но прежде чем отключиться, снова задаю Даниле вопрос:

– Может, аорта?

– Или полая вена, или сосуды брыжейки, – пожимает он плечами. – Ты сама понимаешь: гадать можно долго.

– Господи… – выдыхаю расстроенно.

– Элли, не бойся. Мы сделаем ревизию и всё тщательно проверим.

– Я рада, что это вы, – улыбаюсь Даниле и Нине Геннадьевне, которая подошла и тоже висит надо мной. Но не как Дамоклов меч, а рука помощи.

– Мы вас вытащим, поняли? – спрашивает меня Горчакова, но ответить не успеваю, погружаясь в глубокий сон.

***

– Я ушил дефект восходящей аорты, – устало говорит Вежновец, выходя из операционной.

– Что с доктором Куприяновым? – встревоженно спрашивает Нина Геннадьевна. Она только готовится к тому, чтобы спасать Эллину Печерскую.

– Была тампонада, пришлось вскрывать грудину, – отвечает хмурый Заславский, появляясь следом за главврачом. – Так, теперь наша задача спасти Эллину Родионовну.

– Я буду ассистировать, – говорит Горчакова таким голосом, из тональности которого всем становится понятно: обсуждению не подлежит.

– Вы со мной? – сращивает главврач Эдуарда Валерьевича.

– Безусловно, – кивает глава хирургического отделения.

Вчетвером они стоят в предоперационной и в полной тишине, – только слышно, как льётся вода и лопаются пузыри пены, – тщательно и быстро моют руки. Все перебрасываются встревоженными взглядами. Артура Куприянова спасти, кажется, удалось. Кажется, поскольку неизвестно ещё, как поведёт себя в дальнейшем организм пострадавшего. Ранения чрезвычайно тяжёлые, задеты сразу несколько органов и крупных сосудов.

Теперь все понимают, насколько огромная ответственность легла на их плечи. Для всех, кто собрался здесь, Эллина Печерская, – не просто коллега, заведующая отделением неотложной помощи. Она хороший человек, для некоторых друг, а ещё она – молодая мама крошечной девочки Олюшки, которая может её сегодня не дождаться с работы.

– Данила, вы же дружите с Эллиной? – спрашивает Вежновец.

– Да.

– Тогда позвоните к ней домой. Кажется, у неё няня с дочкой сидит?

– Да.

– Сообщите, как тут… кхм! – он нервно прочищает горло, – дела. Позвоните родителям доктора Печерской, и кто там ещё у неё есть?

– Родной брат во Пскове.

– Сообщите всем. Объясните, пусть… не знаю. Решат что-нибудь с её дочкой.

– Хорошо. Но я хотел бы присутствовать…

– Данила Алексеевич, – перебивает главврач. – Здесь собрались три ведущих хирурга клиники. Вы очень постарались, спасая нашу коллегу. Но теперь надо ей помощь в семейных делах.

– Да, Иван Валерьевич, я понимаю, – отвечает Данила и выходит.

Трое хирургов в тишине продолжают готовиться.

***

Пока в хирургическом отделении продолжается борьба за жизни пострадавших врачей, на первом этаже полиция тщательно осматривает все помещения. Нападавший скрылся. Следователи Багрицкий и Яровая вместе с начальником службы безопасности Грозовым руководят процессом. Дело непросто: клиника имени профессора А.П. Земского – это внушительных размеров здание высотой в 15 этажей, тысячи квадратных метров.

– Нужно проверить камеры видеонаблюдения, – качает головой капитан Багрицкий после того, как рядовые полицейские и сотрудники службы безопасности докладывают: никого подозрительного обнаружить не удалось.

– Только вот это, – и один из проверявших помещения показывает большой кухонный нож, покрытый кровью и чем-то белым и на вид липким.

– Что это? – спрашивает Алла Александровна.

– Я сейчас позову того, кто это нашёл, – говорит полицейский и быстро возвращается со старшей медсестрой. – Вот, Екатерина Дмитриевна Скворцова. У неё сегодня юбилей, 55 лет.

– Здравствуйте, – кивает Багрицкий. – Где вы нашли нож?

– Он лежал на стеллаже в коридоре. У заднего выхода. Мы складываем на нём пустые коробки из-под медикаментов и препаратов, чтобы не мешались. Я после происшествия положила туда коробку, и он выпал.

– Не трогали?

– Нет, сразу позвала вашего сотрудника.

– Можно предположить, что это и есть орудие преступления, – задумчиво говорит Багрицкий. – А белое что?

– Это крем. Девочки резали торт. У меня сегодня, – она печально вздохнула, – вчера то есть, был юбилей.

Яровая посмотрела на старшую медсестру.

– То есть кто-то взял нож после того, как им разрезали торт, и пошёл в ординаторскую?

– Я не знаю, наверное, – пожала плечами Скворцова.

– Алла Александровна, – сказал Багрицкий. – Зафиксируйте показания Екатерины Дмитриевны. А вы, пожалуйста, составьте список всех, кто присутствовал на вашем юбилее. Будем проверять.

Через час Аристарх Всеволодович Грозовой доложил следователям, что никого подозрительного обнаружить не удалось. Зато нашли Руслана Аитова – пациента доктора Печерской, который пропал накануне вечером. К нему вызвали на консультацию психотерапевта, но когда тот пришёл, больного в палате не оказалось.

– Кажется, у нас есть подозреваемый, – задумчиво произнесла Алла Александровна.

Багрицкий посмотрел на её недоверчиво.

– Вы думаете? Приведите-как сюда Скворцову.

Когда старшая медсестра пришла, её спросили: видела ли она пациента по фамилии Аитов? Был ли он приглашён на её вечеринку? Екатерина ответила, что нет, не приглашали, поскольку они незнакомы.

– Его не было, но ведь всё происходило в регистратуре, а там дверь открытая. Многие входили-выходили, ведь отделение продолжало работать.

– Придётся отслеживать камеры видеонаблюдения, – произнёс задумчиво Багрицкий. – Да, Аристарх Всеволодович, где нашли Аитова?

– Пока нет.

– Алла Александровна, на ноже отпечатки есть?

– Да, дактилоскопист уже отправил в управление. Проверяют по базе.

– Как только придёт результат, сразу сообщите мне. А мы с вами, – он обратился к Грозовому, – пойдёмте смотреть записи с видеокамер. Они работают, надеюсь?

– Так точно, – по-военному ответил Аристарх Всеволодович.

***

– Лидия Борисовна, простите, – Дина Хворова обратилась к доктору Тумановой, которая с момента, как Эллина Печерская была ранена, стала исполнять её обязанности завотделением. – Там пришла Светлана Аитова, жена Руслана.

– Автоответчик записал, что мне звонили из клиники и просили приехать, – говорит миловидная худенькая девушка. – Администратор сказала, что Руслан заболел, но чем, не уточнила.

В регистратуре воцаряется тишина. Врачи и медсёстры, стоящие рядом, переглядываются. Практически все уже решили, что страшное преступление совершил Руслан Аитов. Про него ведь сразу пошли разговоры: он единственный, кому из всех пациентов был поставлен диагноз «шизофрения». Правда, неподтверждённый, но разве можно сомневаться в мнении Эллины Родионовны?

– Пройдёмте со мной, – говорит Светлане доктор Береговой.

Туманова кивает, и тут же слышит от администратора:

– Лидия Борисовна, вертолёт садится.

– Что? – немного растерянно спрашивает она.

– Везут пострадавшего от производственной травмы.

– Лидия Борисовна, если вы не против, я приму, – подаёт голос Аркадий Потапович Ерёменко.

– Хорошо, – вздыхает Туманова.

– Что у нас тут случилось? – спрашивает Ольга Великанова. Наступило утро, и она снова пришла в клинику. Не потому, что наступила её смена, а поскольку услышала о происшествии по телевидению. Даже не стала вдаваться в подробности, сразу схватила одежду, сумку и выбежала из квартиры.

Ерёменко вкратце ввёл ординатора в курс дела. Девушка побледнела.

– Господи… – выдохнула, испуганно осмотревшись.

– Надо работать, – сказал ей врач. – Переодевайтесь, прибывает вертолёт с пострадавшим. Поможете.

***

– Я не верю, что это сделал Руслан, – сказала Светлана Аитова, когда они с доктором Береговым сели в дальнем коридоре на стулья для ожидающих. – Я хочу увидеть его.

– Его здесь нет.

– Руслан хороший. Он и мухи не обидит.

– Его надо лечить, – замечает Данила.

– Здесь какая-то ошибка.

– Мы полагаем, что у вашего мужа шизофрения.

– Что?

– Первый приступ болезни часто бывает в этом возрасте, – поясняет доктор Береговой.

– Вы ошибаетесь! – заявляет Светлана. – Ошибаетесь, слышите!

– Нет, – спокойно, стараясь сдержаться, произносит Данила. Насмотревшись на то, что сделал (он в этом уверен) с Элли Руслан, ему очень трудно общаться с женой преступника. Он держится из последних сил, понимая: девушка не виновата, что у её мужа поехала крыша, он украл нож и зарезал двух докторов.

***

– Слишком много крови, я не вижу, откуда, – говорит Вежновец.

Вот уже почти час длится новая операция по спасению доктора Куприянова. До этого казалось, что состояние раненого стабилизировалось. Но внезапно давление упало, его снова положили на стол.

– Ещё отсос! – требует Заславский.

– Ещё салфеток, я хочу обложить печень, – говорит главврач.

– Давление 105 на 70, – сообщает анестезиолог.

– Угловой зажим!

– Что вы делаете? – спрашивает Вежновец.

– Манёвр Прингла, – отвечает Валерьян Эдуардович. – Надо остановить кровотечение. Ещё отсос!

– Иван Валерьевич, селезёнка кровит.

– Секунду, я сейчас…

– Давление падает, 80 на 60, – слова анестезиолога словно по головам хирургов ударяют. Ведь они означают, что их усилия пока ещё напрасны: пострадавший теряет кровь. Но где?!

– Влей ещё дозу.

– Он теряет быстрее, чем мы льём, – произносит Заславский.

– Значит, надо спешить, – парирует Вежновец.

***

– Сознание ясное. Давление 130 на 80, пульс 110, – с этими словами фельдшер передаёт бригаде клиники пострадавшего, срочно доставленного вертолётом Центроспаса.

– Вы уверены, что не наткнулись на что-нибудь острое? – спрашивает пациента Ольга Великанова.

– Нет, там была только струя воды. Прокладку пробило.

– Бригадир сказал, что при таком давлении даже тонкая струя бьёт, как пуля, – добавляет фельдшер информации.

– Анализы по травме, совместить четыре дозы, снимок лёгких стоя, – говорит доктор Ерёменко. Но довезти пострадавшего до смотровой не успевает. Подбегает администратор и сообщает, что через пять минут поступит автотравма: пешеход сбит машиной. Поручение доктора Тумановой.

– Да, я понимаю. У нас теперь страшная нехватка кадров, – хмурится Аркадий Потапович. – Хорошо. Давайте сделаем так. Ими займутся ординатор Завгородная и доктор Лебедев. Если Лидия Борисовна не будет против, конечно.

– Хорошо!

***

Светлану Аитову представители СК пригласили «на беседу», как объяснили ей, заводя в конференц-зал на административном этаже. Это место стало своеобразным штабом на время расследования.

– Вы же не знаете наверняка, что это сделал он, – утверждает девушка. – Правда?

– Вы правы. Наверняка не знаем, и всё же прежде нужно его найти.

– Дома его нет. В кафе и магазинах поблизости тоже не видели, – докладывает полицейский из оперативной группы. Вокруг клиники поиски ведут, как прежде сообщили Багрицкому, около ста сотрудников.

– Где ещё он может чувствовать себя в безопасности? – спрашивает капитан Светлану.

– У мужа небольшая депрессия, но это ведь не значит, что он сумасшедший, – отвечает жена подозреваемого.

– Возможно. Но сейчас у нас есть основания полагать, что он опасен для себя и других, – говорит Багрицкий.

– Как-то это странно, – замечает Светлана и жёстко спрашивает: – Если он так опасен, почему его оставили в палате одного? Он звонил мне и сказал, что уже два часа сидит, и никто к нему не приходит.

Багрицкий смотрит на Данилу Берегового.

– Я понимаю, – отвечает доктор. – Нам тоже всё это кажется нелепым, – он не решается сообщить, что Руслан и некоторые другие пациенты остались без внимания из-за того, что некоторые медработники увлеклись юбилеем коллеги. – Но… сейчас Руслан в беде, ему нужна помощь. Лучше, если мы найдём его.

Светлана некоторое время молчит. Потом начинает говорить:

– Когда Руслан хочет побыть один, он уходит на крышу.

– На крышу? – спрашивает Багрицкий.

– На крышу нашего дома.

Капитан бросает взгляд на полицейского, тот тут же выходит.

– Он ни в чём не виноват! – снова утверждает Светлана.

Глава 2

– Кровотечение остановлено, – удовлетворённо говорит доктор Заславский.

– Если ничего не слетит, – скептически замечает Вежновец.

– Зажим.

– Не заденьте поджелудочную, – комментирует главврач.

– Подождите.

– Я расширю разрез брюшины. Осторожнее с селезёночным изгибом.

– Есть. Я пережму, а вы режьте.

– Ножницы. Мерзавец! Как же он его искромсал! – злится Вежновец.

– Ужасно, что пришлось так распахивать Артура, – печально произносит Заславский.

– Это лучше, чем если бы уже не пришлось, – философский замечает главврач.

***

– Неизвестный, сбит фургоном на проспекте Энгельса, следов черепной травмы нет, но твердит одно и то же, – объясняет коллега из «Скорой» Даниле Береговому.

– Меня ждёт такси! Слышите! Такси! – повторяет молодой мужчина, крепко зафиксированный шейным корсетом.

– Кажется, он псих, – говорит фельдшер неотложки.

– Почему? – удивляется Данила.

– Так он бегал по такому холоду голышом.

Береговой внимательно смотрит в лицо пострадавшему. Потом резко вскидывает голову, обращаясь к медсестре:

– Быстро! Позовите доктора Туманову!

– Вы не имеете права! – кричит раненый, закатывая глаза. Он пытается дёргаться, но его надёжно привязали к каталке ремнями.

Вскоре в палату приходит и.о. завотделением.

– Анализы по травме, снимки шеи, грудной клетки и таза. Он агрессивен, возбуждён. Не хочу рисковать, поэтому не отвязывайте. Позовите следователя!

– Справа дыхание ослаблено, – сообщает Береговой. – Живот спокоен.

– Я дал слово молчать, ваше высокоблагородие! – продолжает орать раненый.

– Зрачки четыре миллиметра, симметричные, реагирует. Как вас зовут? – Лидия Борисовна обращается к пациенту.

Он таращит на неё бешеные глаза. Тогда доктор Туманова решает пойти на хитрость:

– Руслан, как вы оказались на проспекте Энгельса?

– Откуда вы знаете моё имя?! – поражается больной, и все в палате ахают. Неужели перед ними тот самый психопат, который несколько часов назад порезал двух врачей?!

– Вы помните, что случилось? – спрашивает Туманова.

– Вы меня не обманете! Я обещал его высокоблагородию ничего не говорить! И не скажу!

– На стопе ссадина, деформации нет, – продолжая осмотр, говорит медсестра.

– Я прекрасно себя чувствую, слышишь, ты, глупая мещанка! Не смей прикасаться своими грязными руками к русскому дворянину! – орёт больной.

– Температура 35,0, – произносит Данила. В ту же секунду Руслан резко приподнимается, задевает лоток с инструментами, те горохом сыплются на пол с металлическим звоном.

– Отпустите! Не трогайте меня, холопы! – рычит больной, и вся бригада от неожиданности на пару секунд отходит от него.

– Успокоительное! – командует Туманова.

– Не надо меня колоть! Я вас всех в Сибири сгною, на каторге! – орёт Руслан, но дело сделано: препарат попал в его кровь.

– Плевральный дренаж и томограмма черепа, – продолжает руководить лечением Лидия Борисовна, заметно побледнев.

– Не смейте колоть меня! Отпустите! – продолжает бесноваться пациент.

– В ушах крови нет, – бригада вернулась к работе, несмотря на попытки больного вырваться.

– Не смейте меня резать! Ваше высокоблагородие, скажите им! Скажите, умоляю!..

В палату быстро входит следователь Багрицкий. Он подходит к бесноватому пациенту, внимательно смотрит ему в лицо.

– Это он? – спрашивает доктор Туманова.

– Да, это Руслан Аитов, – кивает офицер и выходит.

***

Доктор Заславский, совершенно вымотанный, сидит на полу возле двери оперблока, прислонившись к стене и закрыв глаза.

– Весёленький вышел в отделении юбилей, – говорит Вежновец, выйдя следом. Он облокотился на невысокий стеллаж. Лица у обоих хирургов выдают крайнюю степень усталости.

– Оксигенация 98% на 30% кислорода, – говорит Валерьян Эдуардович.

– Я знаю, – отвечает главврач. – О лучшем нельзя и мечтать. Мы молодцы.

– Как там Элли?

Иван Валерьевич трёт покрасневшие глаза.

– Кровь остановить получилось не сразу, но внутренние органы, к счастью, не задеты. Хотя ещё бы сантиметр, и пришлось спасать почку.

В коридор входит Александра Фёдоровна:

– Иван Валерьевич, там звонит начальник Главного управления МВД по Петербургу и Ленинградской области, генерал-лейтенант Калугин. Он узнал о случившемся и хочет выяснить детали.

– Скажи ему, что я на операции, – отмахивается Вежновец.

– Я уже сказала, что вас нет на рабочем месте, – ответила Романова.

– Правильно, – кивает главврач. Потом несколько раз глубоко вздыхает. – Я сейчас вернусь, – и уходит.

Стоит шагам главврача стихнуть за поворотом, из реанимации выглянула медсестра:

– Валерьян Эдуардович, доктор Куприянов очнулся.

Заславский тут же вскочил и бросился в помещение. Подошёл к пациенту, сел на стул рядом:

– Артур, вы слышите меня? Вы знаете, что случилось?

В ответ пока только молчание. Пострадавший только смотрит на коллегу. Из его горла торчит трубка.

– У вас было несколько ножевых ран, задета восходящая аорта. Пришлось провести торакотомию. Вам сделали трахеостому, чтобы вы могли дышать. Потом привезли в операционную. Печень пострадала, но мы смогли зашить разрыв. А селезёнку пришлось удалить. Мне очень жаль.

Доктор Куприянов приоткрывает рот.

– Артур, вы не можете говорить, – предупреждает Заславский. – Вы можете шептать, если я закрою трахеостому.

Артур несколько раз мелко кивает, едва шевеля головой.

– Попробуете? Давайте, – Валерьян Эдуардович тянется к трубке, перекрывает клапан. – Помните: только шептать.

– Спасибо вам, – едва слышно произносит Куприянов и старается при этом улыбнуться.

Заславский смотрит на коллегу с искренней жалостью и огромным сожалением.

– Как… Элли?

Валерьян Эдуардович поворачивает клапан. Воздух снова поступает в лёгкие Артура.

– С ней всё хорошо. Она тоже была ранена, но жизненно важные органы не задеты. Глубокий порез, потеря крови. Ей сделали операцию.

Куприянов опускает глаза, давая понять взглядом, что хочет ещё что-то сказать. Заславский повторяет прежние действия.

– Скажите ей… люблю… – шепчет Куприянов.

Валерьян Эдуардович нервно сглатывает. Открывает подачу кислорода.

– Да, конечно. Но вы вскоре сможете сделать это сами, – он пытается улыбнуться, чтобы приободрить раненого, только даётся это с трудом: настроение совсем не радостное.

После этого Артур закрывает глаза, погружаясь в сон. Заславский встаёт, выходит из палаты. Но едва оказывается в коридоре, как выбегает медсестра:

– Валерьян Эдуардович! У доктора Куприянова кислород упал!

Хирург мчится обратно.

– Что такое? – он смотрит в широко раскрытые глаза Артура. Тот смотрит на коллегу пристально, и видно, что хотел бы что-то сказать, если бы не торчащая в трахее трубка. – Грудь болит? Внезапная боль? – сыплет вопросами Заславский, зная, что не услышит ответов. Всё, что может Куприянов, – это моргнуть в качестве согласия. – Дайте 100% кислород! – требует от медсестры. – Надо срочно сделать томографию! Если эмболия… да, Артур, возможна эмболия.

Куприянов закрывает глаза и морщит лицо. «Только не это опять!» – так можно понять его эмоцию.

В палату вбегает Вежновец.

– В чём дело?!

– Внезапная боль за грудиной. Упал кислород, – скороговоркой отвечает Заславский. – Надо исключить лёгочную эмболию, – пока каталку везут в кабинет МРТ, хирург назначает ещё два препарата струйно и капельно.

– Стоп! Стоп, – говорит ему Вежновец. – Не надо без необходимости снижать свёртываемость.

– Я думаю, у него большой тромб в лёгком.

– Он после большой операции, ему грозит кровотечение, – парирует главврач.

– Если это действительно эмболия, то без антикоагулянта может образоваться ещё один тромб! – спорит Валерьян Эдуардович.

– Хорошо, будем держать наготове плазму. Антикоагулянт дадим на два часа, – соглашается Вежновец, и оба хирурга несутся в предоперационную готовиться.

***

Доктор Береговой подходит к регистратуре, кладёт в стопку карточки.

– Вылечили моего мужа? – рядом оказывается Светлана Аитова.

– Вашего мужа сбила машина, у него спалось лёгкое, но мы это исправили, – отвечает врач. – Черепной травмы нет. Сейчас у него психиатр.

– Можно к нему?

– Надо немного подождать. Мы ввели ему успокоительное.

– Мне очень надо увидеть Руслана, – начинает нервничать девушка.

Но доктор Береговой ей отвечает отрицательно мотнув головой. Потом уходит. Разговаривать с женщиной человека, который так зверски расправился с двумя врачами-коллегами, у него нет моральных сил.

***

– Вот, – Заславский показывает пальцем на снимок, отображаемый монитором, – в правой лёгочной артерии.

– Везите его в ангиографию, будем ставить фильтр, – решает доктор Вежновец.

Валерьян Эдуардович заходит в помещение, где стоит аппарат МРТ и лежит Куприянов.

– Повязки на груди и животе пропитались кровью, – сообщает медсестра.

– Следите за давлением и сделайте гематокрит, – отвечает хирург. Он наклоняется над Артуром. Тот продолжает оставаться в сознании. – Из разреза только слегка подтекает, – на его молчаливый вопрос сообщает Заславский. – Это от антикоагулянта. Давление у вас хорошее. Большого кровотечения нет. Но на томограмме видна лёгочная эмболия. Не бойтесь, вы отвезём вас в ангиографию и поставим фильтр Гринфилда, антикоагулянт снизим. Однако потребуется ещё одно переливание.

Куприянов трижды моргает, соглашаясь.

– Артур, вы слышите меня? – Заславский склоняется над раненым.

Кивок в ответ.

– Мы вас вытащим. Хорошо?

Снова кивок.

Валерьян Эдуардович растягивает рот в улыбке. На этот раз получается лучше.

– Отлично, – говорит он.

Из уголка левого глаза доктора Куприянова выбегает и стекает по щеке, мимо уха, одинокая слеза. Заславский знает: так бывает, когда лежишь, но даже если это та самая, одинокая и скупая мужская слеза, то Артур заслужил право на секундную слабость.

***

На часах то ли глубокая ночь, то ли раннее утро, уже никто понять не может. В кафе неподалёку от клиники собрались коллеги из неотложной помощи: все, у кого формально сейчас или закончилась смена, или скоро начнётся. Это можно теперь: учитывая обстоятельства, больных перенаправляют в другие больницы Петербурга. Если только случится что-нибудь массовое, тогда конечно, все вернутся на работу.

В заведение заходят Данила Береговой в сопровождении Ольги Великановой. Внутри они находят Валерия Лебедева и Марьяну Завгородную.

– Вы тоже здесь? – спрашивают их.

– Да, решили, что лучше ждать тут, чем на работе.

– Ужас, да? – спрашивает Лебедев.

– Да, не то слово, – хмуро отвечает Данила.

– А мы периодически ноем, что у нас какие-то проблемы, – подаёт голос Великанова.

Четыре человека погружаются в тишину. Снаружи валит снег. Очень холодно.

***

– Давление 112 на 78, пульс 102, частота 14, дыхательный объём 600. Кислород 100%. Ещё два миллиграмма успокоительного, – говорит доктор Заславский, помогая везти каталку с Артуром обратно в реанимацию. – Это чтобы ты поспал, пока мы работаем, – говорит он раненому.

– Я… хочу быть… в сознании, – несмотря на запрет, шепчет Куприянов.

– Хорошо, – соглашается Валерьян Эдуардович. – Я обезболю паховую область и введу катетер через бедренную вену.

– Я подготовился, – входит Вежновец.

– Гематокрит 32, – сообщает ему Заславский.

– Хорошо. Идите, переоденьтесь.

Валерьян Эдуардович быстро уходит.

– Не волнуйтесь, Артур, – говорит главврач. – Мы вложили слишком много времени и сил в то, чтобы сделать вас прекрасным врачом отделения неотложной помощи. К тому же Эллина Родионовна очень рассчитывает на ваше скорейшее возвращение. Потому и не надейтесь просто так от нас уйти. Вам никто этого не позволит. Фильтры Гринфилда – это ерунда. Я их ставил сотню. Буду всё вам по ходу пьесы рассказывать.

Пока он продолжает говорить, доктор Закрывает глаза. Проходит секунда, вторая, третья… Кардиомонитор начинает призывно пищать.

– Давление 60, пульс 72.

– Доктор Куприянов! Артур! – Вежновец бросается к пациенту, складывает кулак и водит костяшками пальцев по грудине, проверяя болевой рефлекс.

– Нет пульса на сонной, – сообщает медсестра.

– Чёрт! Ещё один тромб! – ворчит Иван Валерьевич. Он хватает ножницы и быстро режет больничную одежду на пациенте. – Начинай массаж. – Валерьян Эдуардович! Срочно сюда! Вы! – он тычет пальцем в другую медсестру, – быстро качать мешок! Антисептик на грудь!

– Что, прямо здесь? – удивляется она.

– В оперблок не успеем.

Подбегает Заславский.

– Что случилось?!

– Пульс пропал. Держите наготове кусачки. Вскрываем грудину. Быстрее прямой массаж.

– Правый желудочек раздут, – замечает Валерьян Эдуардович.

– Боковой зажим. Скальпель. Надо отсосать всё, что можно.

– Отсос!

– так. Это справа.

– Здесь тоже тромбы, – подтверждает Заславский.

– Может, это и к лучшему, – говорит Вежновец.

– Ещё пролен четыре.

– Оксигенация? – спрашивает главврач.

– 68.

– Кислород не поступает. Не понимаю… Фибрилляция. Массируй!

– Заряжаю на 15. Разряд!

– Всё равно фибрилляция, – говорит медсестра.

– Тридцать! Разряд!

– Без эффекта, – злится Вежновец.

– Ещё!

– Кислород 62!

– Заряжаю снова. Разряд!

– Нет.

– Ещё! Разряд!

– Асистолия.

Доктор Вежновец всякий раз между разрядами берёт сердце Артура в ладонь и сжимает, сжимает, пытаясь заставить его работать. Но проходит минута, другая…

– Мы сделали всё возможное, – разочарованно произносит Иван Валерьевич, останавливаясь, когда идёт двадцать пятая минута войны за жизнь Артура Куприянова. Доктор Заславской застывает с высоко поднятыми электродами в руках. – Прекращаю массаж.

В палате теперь слышен только пронзительный писк кардиомонитора.

Внезапно Вежновец хватает лоток с окровавленными инструментами и в ярости опрокидывает его. Заславский медленно опускает руки.

– Нет! Нет, чёрт возьми, адреналин должен подействовать! – Иван Валерьевич в два прыжка оказывается около Артура, погружает кисть в раскрытую грудь, берёт сердце. – Ну?! – вскриком требует от Заславского сделать ещё один разряд.

– Ваня… – тихо-тихо произносит Валерьян Эдуардович. Он впервые в жизни так обратился к главврачу. – Ваня, слышишь меня?

Вежновец останавливается. Встаёт возле каталки.

– Говори, – произносит тихо.

Заславский смотрит на часы.

– Время смерти четыре сорок три.

Глава 3

– Мне надо проследить, чтобы дворецкий распорядился покормить лошадей. Знаете, какой он глупый? – спрашивает Руслан, растерянно глядя по сторонам. Вокруг него палата, рядом доктор Береговой бинтует рану на ноге больного. – Когда меня отпустят?

– Не знаю, – отвечает Данила.

– Я хочу домой, обратно в поместье. Мне надо проверить дворецкого. Или управляющего? Ах, в родительском имении такой бардак! – расстроенно произносит Аитов.

В палату входит доктор Вистингаузен.

– Руслан, тут к вам пришли, – сообщает он, открывая дверь пошире.

– Руслан, здравствуй, – приветствует мужа его супруга Светлана. Подходит к нему, обнимает, целует в лоб. – Ну что же ты так, милый?

– Света, я так сильно устал, так хочу домой, – плаксивым голосом произносит Аитов.

– Что случилось?

– Они отняли мою одежду, мои ботинки.

– Кто отнял, Руслан? – спрашивает психиатр.

– Они!

– Кто «они»?

– У них был предводитель. Лысый коротышка с кепкой в руках, одетый в дрянное пальтишко. Они звали его между собой Ильич. Он суетился, что-то много говорил. Да! Он картавит! Я встретил их там, на улице.

– Это было до того, как вы взяли нож или после? – интересуется Вистингаузен.

– Нож? Какой ещё нож? Окститесь! Я вышел на улицу, чтобы пойти домой. На мне были костюм, пальто с бобровым воротником, чижиковая шапка и сапоги, да! Я вышел, хотел поймать извозчика, но не было ни одного! – волнуясь, рассказывает Аитов. – В какой-то подворотне встретил тех, с картавым. Ильичом, да, так они его звали. Они приказали мне раздеться, а потом…

– Руслан, где вы взяли нож? – снова задаёт психиатр самый важный теперь вопрос.

– Эти мещане, ну или они рабочие с Путиловского, раздели меня и выбросили на проспект! Там я попал под автомобиль, и потом… ничего не помню!

Слушая мужа, весь этот бред, который он несёт, Светлана начинает молча плакать. Теперь, кажется, и до неё дошло, что с психическим состоянием Руслана далеко не всё в порядке. Но можно ли верить его словам? Оба доктора внимательно смотрят на больного и слушают, только… Говоримое им никак не вяжется с тем, что произошло в отделении.

– Он готов? – спрашивает Вистингаузен Данилу.

– Да, я закончил.

Руслан умоляюще смотрит то на одного врача, то на другого, словно подсудимый, ожидающий приговор.

– Возьмёте его наверх? – спрашивает Береговой, снимая перчатки.

– Да, конечно, – отвечает Олег Михайлович.

– Господа! Отпустите меня домой! – умоляющим голосом просит Руслан. – Мне нужно в поместье к родителям! Там лошади голодные!

Данила выходит из палаты. Идёт по коридору. Заходит в регистратуру и останавливается. Перед ним на стуле, сутулая и печальная, сидит Лидия Туманова. Береговой смотрит на неё, ловит её взгляд и… внезапно всё понимает. Коллега едва заметно кивает головой. У Данилы мгновенно пересыхает во рту. Он бледнеет и хрипло спрашивает:

– Кто?

– Артур, – слышит в ответ.

Эта новость одновременно радует его и страшно огорчает.

– А Элли?

– Её увезли из операционной. Экстубировали, показатели стабильны, – отвечает Туманова.

***

Постепенно ситуация в кафе, где собрались медики из отделения неотложной помощи, становится чуть спокойнее и даже веселее. Помимо тех четверых, что пришли сюда первыми (вскоре их осталось трое – Береговой срочно вернулся на работу), скоро маленький коллектив пополнится ещё тремя медсёстрами, у которых закончилась смена. Они сидят здесь уже третий час, почти всё кофе в заведении выпили, и вот уже начинает казаться, что всё будет хорошо. Да разве может быть иначе? Операции по спасению Элли и Артура проводят лучшие хирурги клиники. Да что там клиники! Всего Питера! Всей страны!

Люди не могут слишком долго находиться в страшном напряжении. Мозгу необходима передышка. Пусть короткая, но жизненно важна. И вот уже за двумя столами, сдвинутыми вместе, звучат робкие шутки.

– Девушка поступает с болью в животе, – рассказывает одна из медсестёр. – Артур назначает гинекологический осмотр и просит его провести Элли, якобы чтобы не смущать женщину. Вы же знаете нашу Элли. Она очень серьёзна, очень вежлива. Аккуратно всё раскладывает на подносе, надевает перчатки, отодвигает занавеску…

– А Куприянов стоит в коридоре и ждёт, – добавляет вторая медсестра.

– Чего ждёт? – интересуется доктор Лебедев.

– Крика.

– Не понимаю?

– Он попросил Элли осмотреть… небинарную персону, – хихикает первая медсестра.

– Это что за зверь такой? – удивляется Валерий.

– Да мужчина, который считает себя женщиной! – восклицает вторая медсестра, и за столом раздаётся дружный смех.

– Не может быть! – хохочет Лебедев.

– Может!

– Как она не отличила сразу?

– Вы бы видели того парня, у него фигура лучше, чем у меня, – утирая слёзы, говорят первая медсестра.

Входит Катя Скворцова. Все смотрят на неё, и улыбки тают, как первый снег на ярком солнце.

– Что? – спрашивает посерьёзневший доктор Лебедев.

– Артур Куприянов, – печально произносит старшая медсестра.

В гробовой тишине коллеги по одному покидают кафе. Все идут обратно в клинику. Даже те, у кого закончилась смена.

***

– Скажи, когда прекратится вибрация, – Маша проводит тест на чувствительность.

– А как поджелудочная? – спрашиваю подругу. Голова после наркоза ещё не слишком хорошо соображает, но так важно узнать, насколько я осталась цела.

– Хорошо. Не задета. Все твои внутренние органы, к счастью, совершенно не пострадали. Ну, как вибрация?

– Вот здесь.

– Отлично. Чувствительность нижних конечностей сохранена. Тебе повезло, Элли, – говорит Маша, но почему-то голос у неё совсем не радостный. К тому же смотрит она куда-то в сторону.

– Я знаю, – отвечаю подруге. – Спасибо.

– Не меня надо благодарить. Тебя спасли Вежновец с Заславским.

– Их поблагодарю отдельно, – слабо улыбаюсь.

– Теперь проверим мышечную силу. Подними ногу.

Выполняю просьбу.

– А как Артур? – спрашиваю.

– Давай-давай, поднимай, – игнорирует Маша мой вопрос.

Получается с трудом.

– Больно, – говорю, чуть прикусив нижнюю губу.

– Я знаю. Теперь сопротивляйся давлению, держи, – она упирается ладонью мне в голень.

Тоже получается с большим трудом.

– Хорошо, – оценивает Маша мои старания.

– Спина болит страшно, – говорю ей.

– Я знаю, введу ещё обезболивающего. Послезавтра уже сможешь ходить.

В палате повисает пауза, во время которой вспоминаю, что Маша так и не ответила про Куприянова.

– Артур умер, да? – спрашиваю подругу. Во мне всё замирает в ожидании ответа.

Маша смотрит на меня несколько секунд, потом отводит взгляд. Она может больше и не говорить ничего. Сердце словно останавливается, и какое-то время перехватывает дыхание. Я смотрю в стену и ощущаю, как слёзы сами по себе бегут по щекам, падая на подушку. Становится страшно одиноко.

***

Доктор Береговой подходит к ординаторской. Вход в неё преграждает сигнальная лента, которая гласит, что внутрь заходить нельзя – это место преступления. Внутри срабатывают раз за разом вспышки фотоаппарата. У двери стоит сержант и следит за тем, чтобы в помещение не могли проникнуть посторонние.

– В первой травме нужен тонометр и две дозы первой отрицательной, – слышится голос старшей медсестры. Она разговаривает с кем-то из подчинённых. Увидев Данилу, задумчиво стоящего около второго входа в ординаторскую, походит к нему.

– Данила, как ты?

– Ничего, – вздыхает Береговой. – Давай об этом потом. Сейчас слишком тяжело.

– Да, конечно, – соглашается Катя.

– Кто-то поступает?

– Массовая травма. Несчастный случай на конвейере. Возьмём двух тяжёлых и шестерых лёгких.

– Когда?

– Уже подъезжают. Но нам не хватает двух врачей… сам понимаешь.

Пока они разговаривают, видят, как из перевязочной выходит Марьяна Завгородная.

– Марьяна, – окликает её Данила, и ординатор испуганно дёргается всем телом.

– Ой! – вскрикивает, резко оборачиваясь. Поняв, кто её позвал, улыбается натужно. – Простите, обстановка такая…

– У тебя до конца смены сколько осталось?

– Полчаса.

– У нас тут запарка намечается. Поможешь? – спрашивает Береговой.

– Конечно, – соглашается Марьяна.

– Отлично. Возьми на себя сортировку пострадавших.

Не проходит и десяти минут, как фельдшер докладывает о первом поступившем:

– 42 года, правую руку затянуло в конвейер, получил обезболивающее и два литра физраствора. В лёгком шоке. Давление 90 на 60.

– Сосуды и нервы целы? – устало спрашивает Данила.

– Не пальпируется пульс на лучевой и плечевой, оскольчатый перелом.

– Вызовите травматолога и ангиолога, – говорит доктор. – Совместить четыре дозы. Во вторую смотровую.

***

Стараясь держаться, Лидия Туманова поднялась на лифте на хирургический этаж. Зашла в оперблок. Там, на операционном столе, лежит тело Артура Куприянова. Рядом доктор Вежновец.

– Надо зашить грудную клетку, – поясняет он свои действия.

Вокруг больше никого нет, и Лидия Борисовна удивляется происходящему. Обычно такую работу поручают ординаторам или даже медсёстрам. Но чтобы главврач клиники сам подготавливал тело умершего… Это показалось ей странным. Лишь поначалу. Спустя несколько секунд она берёт инструменты и помогает Ивану Валерьевичу.

В полной тишине двое врачей отдают дань уважения коллеге, погибшему на трудовом посту. Оба понимают: если бы Артур не зашёл первым в ординаторскую и не принял на себя основной удар, то сейчас бы перед ними лежала Эллина Печерская, и тогда… страшно представить, какие бы чувства испытывали они теперь.

Но и сейчас у обоих было ощущение, что они потеряли близкого человека. Не просто коллегу, работавшего рядом. С кем бывали споры, недопонимания, но ещё и радости, шутки и обычные слова приветствия и прощания. А члена семьи. Ведь у каждого человека их две: одна дома, вторая на работе. Только когда их две, можно считать себя по-настоящему счастливым.

Теперь семья клиники имени профессора А.П. Земского стала на одного меньше.

– Спасибо, – говорит Вежновец.

Лидия берёт за края простыни и медленно тянет её к голове доктора Куприянова.

– Остальное могут сделать медсёстры, – напоминает главврач.

– Я знаю, – отвечает Туманова.

***

Месяц спустя

– Он торчит прямо на льду или в рыбацкой палатке? – спрашивает Маша.

– Не знаю, – отвечает Данила.

– А что за рыбу он ловит?

– Понятия не имею.

– Доброе утро! – мимо проносится на велосипеде Валерий Лебедев.

Врачи провожают его удивлённым взглядом. По снегу, в Питере, зимой, за неделю до нового года, на велосипеде?!

– Во даёт! В такой холод и на велике гоняет, – смешливо замечает Данила.

– Чёрт, Лебедев! – ворчит Маша.

– Что?

– Нам нужно обсудить больного с Вежновцом. Принимал его Валерий, а я забыла свои записи дома, – отвечает она.

– нечего спать по чужим домам, – с улыбкой замечает Береговой.

– До скорого, – Маша тянется к нему, целует в губы и спешит обратно к станции метро, откуда они только что пришли.

Гибель Артура Куприянова и ранение Эллины Печерской каким-то странным образом снова соединили Машу с Данилой. В ту ночь, когда всё случилось, они были порознь, каждый занимался своим делом. Но под утро Береговой предложил подвезти девушку домой, и она уснула в его машине. Проснулась, когда он остановился. Открыла глаза, посмотрела вокруг, собралась выходить, и Данила сказал вдруг:

– Поедем ко мне?

Маша смотрела ему в глаза, наверное, с минуту. Молча и очень пристально, изучая. Не увидев подвоха или какой-то лихой мужской глупости, согласилась и снова задремала. С той поры они ни одной ночи не провели порознь.

Данила вошёл через ворота клиники. Остановился около Валерия, который прислонил велосипед и прилаживал его к стойке.

– Купи нормальный замок, – иронично советует Береговой. – Хорошие кусачки, и от твоего велосипеда останется одна цепочка.

– Спасибо, мамаша, – ёрничает Лебедев в ответ. – Надоело меня ругать, что езжу без шлема?

– Если тебе так улыбается смерть мозга, не смею мешать, – отвечает Данила и идёт в отделение.

За прошедший с момента трагических событий месяц здесь всё вернулось на круги своя. Вымыта до блеска ординаторская, и там даже мебель переставили, чтобы ничто не напоминало о былом.

***

Аркадий Потапович торопился на работу. Не опаздывал, но стоило поспешить. На улице Чайковского он был вынужден резко затормозить: буквально из ниоткуда на проезжую часть выскочил мальчишка лет десяти с рюкзаком на спине. Машина едва остановилась буквально в полуметре, а школьник, поняв, что сделал глупость и не успеет убежать, замер на месте, в ужасе глядя на приближающийся транспорт. Когда понял, что беда миновала, резво бросился дальше. Но не обратно, на тротуар, а через дорогу.

Водитель автомобиля, нёсшегося по второй полосе, среагировать, как доктор Ерёменко, не успел. Ударил по педали тормоза слишком поздно, и машина ударила мальчишку. Тот подлетел в воздух на полтора метра, шлёпнулся об капот и свалился на заснеженную дорогу.

Аркадий Потапович наблюдал за этим, словно в кино. Он увидел, как водитель, совершивший наезд, поняв, что натворил, резко включил заднюю передачу. Автомобиль рванул назад, рыча двигателем. Затем развернулся и скрылся на Литейном проспекте. Доктор Ерёменко выбрался из своей машины и кинулся к пострадавшему.

– Больно… – сказал мальчик.

– Я знаю, знаю, – ответил доктор, снимая перчатки. – Я доктор и тебе помогу. Посмотри на меня. Старайся дышать медленно и спокойно, хорошо? Теперь скажи, как тебя зовут и что у тебя болит.

– Артур… нога…

Услышав имя. Аркадий Потапович нервно кашлянул.

– Старайся не двигать головой.

– Хорошо.

Ерёменко достал телефон. Вызвал «Скорую» и стал ждать её приезда.

Глава 4

– Вы хотели сами снять серьгу? – ординатор Великанова спрашивает об этом парня – большого любителя пирсинга. Сколько колечек, колец, штанг и прочих прибамбасов у него торчит в разных частях лица (не говоря уже о теле) – не сосчитать.

– Я купил новую, думал вставить в старую дырочку, – смущённо признаётся пациент.

– И что же случилось дальше?

– Вдохнул нечаянно, – он стыдливо отводит глаза. – Она проскочила внутрь носа и там застряла. Я уж по-всякому пытался, но… не получилось.

– Ничего, давайте я попробую, – стараясь сохранять серьёзное выражение лица, говорит Ольга. Она старательно и очень осторожно манипулирует внутри ноздри пациента. Сюда бы, конечно, отоларинголога пригласить. Но пока вроде бы ничего опасного не случилось, незачем отвлекать коллег. Потому ординатор отважилась провести процедуру сама. Наконец, кончик зажима цепляется за крошечный металлический предмет. Великанова осторожно тянет его наружу, бросает в лоток.

Пациент тут же громко чихает несколько раз.

– Будьте здоровы! – с улыбкой говорит ему Ольга.

– Спасибо, доктор, – скромно отвечает парень. – Можно идти?

– Да, конечно.

Ординатор идёт к следующему больному.

– Что у нас тут? – спрашивает крупного 40-летнего мужчину.

– Геморрой, – отвечает он, с интересом глядя на Ольгу. – Надеюсь, в меня вы не будете вставлять ту штуку? – намекает на зажим.

– Посмотрим, – чуть саркастически улыбается Великанова.

– Может, я зря пришёл? Знал конечно, что всё сразу не пройдёт, но… меня это как-то беспокоит. Кровь идёт и идёт. Ну, оттуда, где… геморрой.

Ольга смотрит карточку.

– Вам перевязали узлы на той неделе?

Больной кивает.

– Вы бледный, – замечает Великанова. – Кровотечение сильное?

– Да нет, – бодрится мужчина. – Понимаете, я в пять часов улетаю в Москву, у моей сестры день рождения. Может, вы дадите какую-то мазь, чтобы уменьшить эти узлы?

– К сожалению, такой мази нет, – отвечает Ольга.

– Я хотел потанцевать с ней, – улыбается пациент. – У неё юбилей, ей 30 лет.

– Придётся ограничиться ужином, – замечает ординатор.

Подходит медсестра, и Ольга диктует ей: общий анализ крови, малая биохимия, коагулограмма. Подготовить к колоноскопии.

– Это обязательно? – морщится мужчина.

– Больно не будет, – успокаивает его медик. Несмотря на небольшой опыт, она уже знает, как сильная половина человечества трепетно относится к этой процедуре.

Ольга выходит из палаты и вздыхает. Она думает о том, как сильно ей не хватает советов и простой человеческой поддержки доктора Печерской. Уже второй месяц пошёл после того жуткого происшествия. Эллина Родионовна находится дома в Волхове, куда уехала после того, как её выписали. Вместе с ней в своё первое путешествие отправилась её дочь Олюшка. В первые несколько дней, пока раненая находилась в клинике, за ней присматривала няня, приехал старший брат Дмитрий. Потом он отвёз сестру с племянницей к родителям.

Но до сих пор весь медперсонал гадает, кто мог совершить то страшное злодеяние. Следствие выяснило, что у Руслана Аитова железное алиби: он действительно самовольно покинул отделение и пошёл куда глаза глядят. Это подтверждают записи с камер видеонаблюдения ГИБДД, установленных за пределами клиники. Пациент вышел в 19:55 и не возвращался, потом на него напали уличные хулиганы, дальше он бегал голый и попал под машину. Обратно вернулся только несколько часов спустя на «Скорой». К тому времени оба раненых были в операционной.

Что же случилось в ту страшную ночь в ординаторской?

***

– Мама… позовите мою маму… – едва сдерживая слёзы, просит мальчик Артур, лёжа на заснеженной дороге.

– Она сейчас придёт, – успокаивает его Аркадий Потапович, удерживая, чтобы пострадавший ребёнок не попытался вскочить и не нанёс себе ещё больших травм. – За мамой побежала твоя сестра. Мне надо разрезать штанину, чтобы осмотреть твою ногу, хорошо?

– Да, – кивает Артур.

Вскоре подбегает испуганная женщина, держащая за руку девочку лет шести.

– Артур! Господи! – вскрикивает она, увидев лежащего сына. – Что с ним?!

– Ничего страшного. Я доктор Ерёменко, уже вызвал «Скорую».

– Сынок…

– Осторожно, – предупреждает Аркадий Потапович, – у него сломана левая нога, возможно, ребро.

– Мамочка, мне больно, – стонет мальчик.

– Я понимаю, маленький мой. Вы можете что-нибудь сделать? – с надеждой спрашивает она доктора.

– Попросите у той женщины метлу, – говорит Ерёменко одному из зевак, заметив дворника на тротуаре.

– Что вы хотите сделать? – удивляется мать мальчика.

– Наложу шину.

– Зачем?

– Надо проверить, не повреждена ли артерия, – с этими словами доктор разрезает штанину от щиколотки и выше.

***

– Если мы вам расскажем, вы никому не сообщите? – таинственным голосом спрашивает одна из двух девушек, сидящих в вестибюле. Обе очень хорошо одеты, – заметно, что из состоятельных семей.

К ним вышла медсестра Альбина Тишкина, чтобы уточнить, насколько серьёзны их симптомы, и стоит ли сразу вызвать доктора, или можно поставить в общую очередь.

– Смотря о чём пойдёт речь, – пожимает медсестра плечами.

– Это касается… – девушки переглядываются. – Ну…

– Личной жизни?

– Угу, – тут же соглашаются обе, краснея от смущения.

– Если не было никакого насилия, и вы обе совершеннолетние, то я обязана, как и врач, сохранить тайну, – отвечает Альбина.

– Не было, и нам обеим недавно исполнилось 18, – говорит одна из девушек. Они роются в сумочках, протягивают паспорта. Тишкина бегло просматривает документы, убеждается.

– Так что с вами случилось?

Обе снова мнутся.

– Я не смогу вам помочь, пока вы не расскажете.

– Мы боимся, что чем-то заразились, – наконец выговаривает первая. Её зовут Анжела, вторая – Ульяна.

– Чем же вы могли заразиться?

– Мы слышали, что по нашему факультету бродит сифилис, – произносит Ульяна.

– Ясно, – кивает медсестра. – Тогда вам надо пройти со мной. Хорошо?

Девушки с готовностью соглашаются.

***

– Мне больно в груди, – хнычет маленький Артур.

– Что это? – тревожно спрашивает его мама.

– Боюсь, нет ли внутреннего кровотечения, – отвечает Аркадий Потапович.

– Сделайте же что-нибудь! – требует женщина. – Где же «Скорая помощь»?!

– Я дождусь её.

– Нет, давайте отвезём его сами! Всё будет хорошо, маленький мой, всё будет хорошо.

Ерёменко осматривается и видит неподалёку «Газель», в которой, раскрыв заднюю часть, возится какой-то мужчина. Доктор подходит к нему:

– Уважаемый! Вы можете освободить место для мальчика? – он показывает на Артура.

– Хотите положить его в кузов?

– Да, его надо срочно отвезти в больницу.

– Хорошо, поехали, – соглашается водитель и начинает отодвигать в стороны какие-то коробки.

– Спасибо!

Вскоре «Газель» едет по Питеру в сторону клиники.

– Ай… – стонет мальчик. – Мне трудно дышать.

– Видимо, сломанное ребро проткнуло лёгкое, – говорит доктор Ерёменко. – Посмотри направо, Артур, теперь налево, – он светит мальчику в глаза фонариком, проверяя рефлекс. Ребёнок не реагирует. – Артур? Артур?

– О, Господи! – вскрикивает испуганно женщина.

– Дыхания не слышно, – замечает Аркадий Потапович.

– Что с ним?!

– Напряжённый пневмоторакс.

– Что это?!

– В плевральную полость попал воздух, отчего спалось лёгкое, и сердце не может биться, – объясняет доктор. – Надо ввести эту иглу, чтобы снять давление, – он достаёт большой шприц, наводит иглу… В этот момент «Газель» подпрыгивает на ухабе. Врач и мама ребёнка хватаются друг за друга, чтобы не упасть. Им это удаётся с большим трудом – не так легко держать равновесие, когда машину трясёт, а ухватиться не за что.

– Откуда кровь? Откуда она? – истерично спрашивает женщина, глядя на сына.

– Наверное, я проткнул артерию во время толчка, – замечает Аркадий Потапович.

– Артерию?!

– Прижмите покрепче, – доктор кладёт ладони женщины на платок, свёрнутый в несколько раз, и прижатый к ране.

– Боже мой… – шепчет она.

– Что там у вас? – спрашивает водитель.

– Оно уже промокло… так быстро… – замечает мама ребёнка.

– Главное – прижимайте крепче, – говорит доктор Ерёменко. Он достаёт телефон, набирает номер. – Алло! Я еду с тяжёлой травмой, готовьте палату и четыре дозы первой минус. Да! – потом обращается к водителю. – Поезжайте быстрее. Время уходит!

Через семь минут «газель» останавливается возле входа в отделение. Здесь её уже ожидает бригада медиков. Доктор Ерёменко быстро докладывает обстоятельства происшествия и состояние пострадавшего мальчика.

– Закрытая травма грудной клетки и перелом левого бедра, – констатирует Аркадий Потапович. – Срочно нужен плевральный дренаж.

– Пульс нитевидный, десять литров через маску, – говорит доктор Званцева.

– Ещё чем-нибудь помочь? – спрашивает водитель «Газели».

Ерёменко быстро подбегает к нему, протягивает тысячную купюру:

– Простите, больше с собой нет.

– Не нужно этого, – строго отвечает мужчина. – Лишь бы мальчик выжил. Удачи!

– Спасибо!

– Почему вы не дождались «Скорую»? – спрашивает Маша, когда бригада оказывается в палате.

– Я ждал семь минут. Боялся потерять мальчика, – отвечает Аркадий Потапович, быстро переодеваясь.

– «Неотложка» прибыла через две минуты после вашего отъезда.

– В такой ситуации каждая секунда на счету.

Маша кивает.

– Анализы по травме и совместить четыре дозы, – говорит медсестре.

– Войти в две вены. Физраствор струйно, – произносит доктор Ерёменко. – Приготовить к плевральной.

– Давление 80, пульс 110.

– Я хочу к маме… – ребёнок приходит в себя.

– Как зовут мальчика? – спрашивает Маша.

– Артур.

На мгновение бригада замирает, глядя на ребёнка. Так свежо воспоминание… Но это состояние быстро проходит. Все возвращаются к работе.

– Где мама? – хныкает мальчик.

– Она рядом, – ласково отвечает Маша. – Как ты себя чувствуешь?

– Мама!

– Дайте какой-нибудь анестетик, – просит она.

– Скальпель. Ультразвук. Дренаж 28. Привезите рентген-аппарат.

– Кислород 92.

– Надо интубировать, – замечает Аркадий Потапович. – Трубку шесть с половиной.

– Массивный гемоторакс, – говорит Маша, глядя, как по трубке бежит алая струя.

– Давление 70.

– Да, артерия сильно задета, – произносит одна из медсестёр.

– Звоните в оперблок. Артерия скорее не задета, а порвана, – соглашается доктор Ерёменко.

– По дренажу отошло больше литра.

– Давление 50.

– Артур, – обращается Аркадий Потапович к мальчику. Тот без сознания.

– По дренажу литр двести. Готовим торакотомию справа.

***

– Элли, девочка, мне так жаль… – я слышу в телефоне, как голос Копельсон-Дворжецкой становится нежным. Ей это не свойственно, но звучит очень искренне, ни намёка на театральность. – Я искренне сочувствую твоей потере. Если нужно чем-нибудь помочь, ты только мне скажи, я подниму на уши хоть всё правительство!

– Спасибо, Изабелла Арнольдовна, – отвечаю, не в силах сдержаться от улыбки. – У меня всё хорошо. Стараюсь… пережить. Лучше скажите, как прошла ваша операция?

– Нормально прошла. Кинули мои старые кости на стол, разрезали, вставили какую-то железку, теперь вот ковыляю по квартире, как старая кляча. Но ничего! Зато я теперь первая в мире Народная артистка СССР, которая может играть робота в XXI столетии! – она хрипло хихикает. – Помните, такой фильмы был, «Приключения Электроника»? Режиссёр, Костик Бромберг, потом много лет мечтал снять продолжение. Я бы подошла на роль бабушки главного героя. Или нет! Придумала лучше! «Баба Яга – титановая нога». Получился бы отменный блокбастер. Я бы играла там без грима: с моей физиономией и ногой – самое то! Как вам нравится?

Сдержанно смеюсь вместе с собеседницей. Это, пожалуй, первый раз за месяц, прошедший с той жуткой ночи, когда мне действительно становится радостно. С Изабеллой Арнольдовной всё хорошо, и мне даже становится стыдно. Со своими проблемами и заботами совершенно позабыла о ней. Хотела позвонить завтра, но она меня опередила.

– Элли, – голос Копельсон-Дворжецкой становится серьёзным. – Вы уже знаете, кто на вас с Артуром напал?

– Нет, полиция продолжает поиски, – отвечаю ей.

– Ладно. Я разберусь, – заявляет Народная артистка СССР.

– Ну что вы…

– Милочка! – голос старушки начинает звенеть металлом. – Я не позволю этим бездельникам в погонах допустить, чтобы какой-то псих шарахался по моему любимому городу безнаказанным! Они его найдут, никуда не денутся! А вы… – тональность меняется, и в словах снова слышится материнская забота. – Держись, моя девочка. Возвращайся поскорее. Иначе кто будет меня спасать, когда я в следующий раз что-нибудь себе сломаю?

– Боже вас упаси от этого, Изабелла Арнольдовна! – говорю ей.

Мы прощаемся. Я кладу трубку. Смотрю в окно. Сонный Волхов погружается в вечернюю мглу. На душе у меня после разговора с этой чудесной женщиной стало немного светлее. Постепенно проходит тьма, в которую я погрузилась после покушения и гибели Артура. Рядом родители, часто звонит Дима, недавно он приезжал со своей семьёй. Ох, как же было шумно! Но и я ощущала, что не одна. И не так страшно засыпать, когда рядом близкие люди. Когда всё так же, как в далёком детстве, тикают ходики в большой комнате.

В голову приходит одна мысль, она кажется странной. За всё это время единственный человек, который ни разу не дал о себе знать – Никита Гранин. Я узнавала: за день до происшествия он улетел во Владивосток на медицинский симпозиум. Мероприятие должно было продлиться три дня. Но вот уже второй месяц прошёл, а заведующий клиникой так и не дал о себе знать.

Я могу, конечно, позвонить Маше или Даниле и попросить узнать, на рабочем ли месте Гранин. Только не хочу. Он снова предал меня. Иначе и не скажешь. В самый трудный и опасный момент моей жизни его опять не было рядом.

Глава 5

– Уже почти всё, Анжела, – говорит Альбина Тишкина одной из девушек, пришедших в клинику с деликатной проблемой.

– Как Ульяна? У неё всё в порядке? – спрашивает пациентка.

– Да, она ждёт в коридоре.

– Шейка кровоточит, – замечает Лидия Туманова, продолжая осмотр. – Похоже на дисплазию.

– Дисплазия – это сифилис? – робко интересуется Анжела.

– Симптомов сифилиса нет, но для уверенности подождём анализа крови. Можешь одеваться.

– Я свободна?

– Нет, скоро будет готов анализ на ВИЧ. Дождись, пожалуйста.

– Так я здорова? – в глазах девушки заметен страх.

– Посмотрим, что покажут анализы, – отвечает медсестра.

Она с врачом отходит в сторону, и доктор Туманова говорит:

– Вторая девочка здорова, а этой надо срочно сделать цитологию.

***

– Итак, Вениамин Михайлович, – Ольга Великанова возвращается с результатами анализов к пациенту, который поступил с обострением геморроя. – Кровь у вас нормальная…

– Это хорошо, да? – с надеждой перебивает он.

– Да, хотя иногда гематокрит падает не сразу.

– Но я нормально себя чувствуют, – разводит пациент руками.

– Не хотелось бы, чтобы у вас началось сильное кровотечение на высоте десять километров, – улыбается ординатор. – Вы же не передумали лететь на юбилей сестры?

– Нет, конечно. Ещё анализы делать будете?

– Да, я возьму у вас кровь, её пометят радиоизотопом, и я введу её обратно в вену. Потом сканирование покажет, где кровотечение, – пояснила Великанова.

– Ладно. В темноте не буду потом светиться? – пытается шутить Вениамин Михайлович.

– Нет, – улыбается Ольга. – Это быстрая и безболезненная процедура.

– Скажите, действительно главное – внимание?

– Вы о чём?

– У моей сестры день рождения, я говорил. Думал о драгоценностях. Ну, если уж покупать, то покупать, да?

– Не знаю, – смущается Ольга. – Лучшим подарком моего парня был пикник-сюрприз.

– Романтично.

– И дёшево, – хмыкнула ординатор.

– Добрый день, – за спиной Великановой появилась доктор Туманова. Пришла оценить старания будущего коллеги. – Я исполняющая обязанности завотделением. Как тут дела?

– Хочу исключить кишечное кровотечение с помощью изотопов.

– Мы нечасто применяем их. Общий и биохимия готовы? – интересуется Туманова.

– Да. Всё в норме.

– Ольга, можно тебя на минуту? – неожиданно просит доктор.

– Конечно.

Они выходят в коридор.

– Живот спокоен, никаких признаков нет, – показывает Лидия Борисовна в карточку. – Зачем такой сложный анализ?

– Мне не нравится его вид. Кожа бледная, глаза усталые, – поясняет Великанова.

– Это ещё не говорит о кровотечении. Я считаю, что сканирование не нужно. Выписывай его.

Ординатору ничего не остаётся, как согласиться. Она возвращается к пациенту.

– Что-то не так? – спрашивает Вениамин Михайлович.

– Нет, надо отнести кровь в лабораторию.

***

– Ещё отсос!

– Даю.

– Можете перевязать сосуд? – спрашивает Машу Аркадий Потапович.

– Слишком близко к кости, – отвечает она. – Нулевой шёлк на игле Ки́та.

– Что вы делаете? – немного удивляется Ерёменко.

– Гемостатический шёлк по Кеннеди.

– Две дозы влито, – докладывает медсестра.

– Ставь третью, – требует Маша.

– Его кровь из кровосборника.

– Беру верхнюю и нижнюю и перетягиваю снаружи, – комментирует доктор Званцева свои действия.

– Кровь остановилась, – констатирует Аркадий Потапович. – Спасибо.

– Пожалуйста. Измерьте давление.

– Падает! – говорит медсестра

– В груди сухо… – замечает Маша.

– Надо повторить УЗИ брюшной полости, – предлагает доктор Ерёменко.

– Давление упало, значит, где-то ещё протечка.

– Вы правы. Полный живот крови, – соглашается Аркадий Потапович.

– Разрыв печёночной капсулы.

– Надо было следить за животом, – нервничает Ерёменко. – Ещё две дозы и едем в оперблок! Быстрее!

Когда каталку с мальчиком Артуром вывозят в коридор, к ней бросается мама ребёнка:

– Что с ним?

– Мы едем в операционную. Идёмте с нами.

Но места в лифте всем не хватает. Тогда Аркадий Потапович направляется к лестнице и быстро бежит наверх, перескакивая через ступени. Он ощущает часть своей вины за случившееся с мальчиком. Да, причиной стала неровная дорога, потому игла вошла слишком глубоко и порвала артерию. Только он, доктор Ерёменко, должен был предвидеть такую возможность!

***

Анжела и Ульяна сидят в палате на одной койке и хихикают, болтая с кем-то по телефону.

– Это же курам на смех! – хихикает Анжела. – Ничего себе! Ушам не верю. Потрясающе. Ой, мы заняты, пока! – она прерывает разговор, когда входит медсестра Тишкина.

– Ульяна, мне надо поговорить с Анжелой наедине, – произносит она.

– Что с ней? – тревожно спрашивает подруга.

– Посиди в коридоре, пожалуйста.

– Ладно, иди, – отпускает Анжела девушку.

– Анализы готовы, – Тишкина усаживается напротив. – В соскобе найдены нездоровые клетки. Возможно, у тебя рак шейки матки. Для уверенности надо сделать биопсию.

– Рак?! – ошеломлённо спрашивает пациентка. – Это из-за… близости?

– Есть такой вирус папилломы человека, – поясняет Альбина. – Или ВПЧ. Им можно заразиться у партнёра. Он не у всех вызывает рак…

– Только родителям не говорите, – перебивает девушка.

– Анжела, – медсестра подходит и садится рядом. – Если это подтвердится, то ты должна лечь в больницу.

– Всё равно они в Европе. Вы обещали хранить тайну, – твердит пациентка своё.

– Без лечения ты заболеешь очень тяжело, – поясняет Тишкина. – И партнёру ты должна сообщить.

– Я не знаю, кто это был… – растерянно замечает Анжела.

– А сколько их было?

– Точно не помню, – девушка покраснела. – У нас была вечеринка в общежитии…

Тишкина молчит, не зная, что на это ответить. Она впервые сталкивается с подобным. Знает, конечно, что девушки и в 18 лет бывают, мягко говоря, очень опытными в плане близких отношений. Но чтобы даже не помнить, сколько у тебя было партнёров…

***

– Алёша, здравствуй, дорогой, – голос Народной артистки СССР в трубке звучит так, будто слова произносит не старушка, разменявшая девятый десяток жизни, а зрелая женщина бальзаковского возраста, в самом соку. Настолько томный и страстный, но без пошлости у неё тембр, что Алексей Кудрин, приходящийся дедушкой главе администрации президента, невольно сглатывает. Он тоже давно уже не молод, потому даже не помнит, когда последний раз женщины общались с ним в таком тоне. Это очень приятно. Очарованный, мужчина отвечает:

– Добрый вечер, Изабелла Арнольдовна.

– Ах, Алёша, какой же всё-таки стал далёкий, – продолжает магически воздействовать Копельсон-Дворжецкая. – Неужели совсем позабыл те славные времена, когда называл меня просто Беллой?

– Конечно, я помню, – растаяв, отвечает Кудрин.

Следующие несколько минут они ведут светскую беседу, говоря, в сущности, о пустяках. О семье Алексея, его детях и внуках, о погоде и некоторых фильмах, которые посмотрели в последнее время.

– Но ведь ты же не за этим позвонила, милая Белла, чтобы обсудить со мной новинки кинематографа? – улыбаясь, говорит Кудрин.

– Обижаешь, Алёша, одинокую старую женщину, – кокетливо ворчит Изабелла Арнольдовна. Потом вздыхает, заставив сердце собеседника сладко сжаться. – Ну хорошо, ты, проницательный мой генерал, как всегда раскрыл. У меня к тебе просьба. Одна моя очень добрая знакомая, которая работает в клинике имени профессора А.П. Земского…

– Слышал об этом страшном преступлении, – замечает Кудрин. – Там ещё двое докторов пострадали.

– Всё верно, Алёша. Твоя осведомлённость, как всегда, выше всяких похвал. Недаром всю жизнь проработал в КГБ, – с лёгкой насмешкой произноситКопельсон-Дворжецкая. Кому другому генерал-полковник Кудрин, скорее всего, такое бы не спустил, но только не этой женщине. В его суровой мужской биографии она стала единственным и самым ярким впечатлением. Такую страсть, что полыхала между ними когда-то, не забудешь до смертного часа.

– Так вот, Алёша. Доктор Эллина Печерская, которая пострадала, мне как родная дочь. Она чудесный человек и прекрасный специалист.

– Хочешь, чтобы я помог устроить её в министерство здравоохранения? Хотя есть вариант получше: в ЦКБ с поликлиникой Управделами Президента РФ требуется ведущий врач. Если надо…

– Нет, Алёша. Спасибо тебе, милый мой. Но Эллина Родионовна – настоящий подвижник. Не ищет славы или денег, она… чиста душой. Только вот… понимаешь, местные правоохранители уже второй месяц никак не могут выйти на след преступника, который сотворил весь этот ужас. Прошу тебя, Алёша, помоги. Эта девочка, Элли, она… чистый, светлый человечек. Я очень трепетно к ней отношусь и не хочу, чтобы она снова пострадала.

– Для тебя, Белла, ты же знаешь, я сделаю, что угодно, – искренне, чуть хриплым от волнения голосом говорит Кудрин.

– Спасибо тебе, Алёша. Нежно целую. До свидания, мой хороший, – произносит Изабелла Арнольдовна так, что у собеседника снова сжимается сердце.

***

– Потом поступила пациентка Иванова с болью в плече, ты послала её на ЯМР и правильно сделала: грыжа межпозвоночного диска. Дальше пациент Стремнин, боль за грудиной. Диагноз инфаркт миокарда. Сделали ангиопластику, он поправляется. Всё, – Маша замолкает, ответив на мой вопрос о том, как продолжилось лечение двух пациентов, которыми я не успела заняться.

– Спасибо, – говорю подруге.

– Не за что.

– Больных Артура ты тоже взяла себе?

– Лидия Туманова попросила. Некоторых взял Данила. Да, хотела тебе сказать… Мы снова вместе.

– Я очень рада за вас, ребята, – улыбаюсь, но недолго. – Как прошли похороны? – давно собиралась узнать об этом, но лишь теперь смогла собраться с душевными силами.

– Как надо. Было красиво и очень грустно.

– Где его… похоронили?

– На Новом Колпинском городском кладбище.

Некоторое время молчу, поскольку тяжело, и нужно сменить тему, иначе, чего доброго, расплачусь.

– Как дела в отделении?

– Как всегда, – отвечает Маша. – Ты-то как?

– Нормально. Собираюсь через пару дней вернуться на работу.

– Ты уверена?

– Да, сидеть в Волхове с родителями… то ещё испытание, – улыбаюсь и уверена, что Маша это чувствует. – Меня тут кормят, как поросёнка. Даже стала бояться: уж не собираются ли меня съесть на новый год?

Маша сдержанно хихикает.

– А ты с Данилой отмечать будешь?

– Конечно.

– Замечательно. Послушай…

– Да?

– Там… что слышно насчёт Гранина? – не выдерживаю и задаю этот вопрос, хотя дала себе зарок не интересоваться судьбой Никиты!

– Элли, с ним такая история произошла…

– Что случилось? – стараюсь, чтобы в голосе не звучало слишком много тревоги, и Маша бы не подумала, будто я так сильно переживаю за Гранина.

– Его арестовали.

– Что? Опять?! По делу Мураховского?

– Нет, обвинили в незаконном распространении наркотических веществ.

Я некоторое время молчу, переваривая услышанное.

– Ты ведь знаешь: за день до нападения на тебя с Артуром Гранин улетел во Владивосток на медицинский симпозиум. На четвёртые сутки он должен был выйти на работу. Но не пришёл. Ему звонили домой, – без толку. Потом оказалось: арестован. Это уже когда пришли с обыском к нему в кабинет, – рассказывает Маша, я же слушаю и не верю своим ушам. – Вежновец потом позвонил, потребовал объяснить, что произошло. Ему ответили: не вмешивайтесь. Мол, это касается только Гранина, а будете совать свой нос куда не следует – и вами займёмся.

– Это Иван Валерьевич сам рассказал?

– Да, поделился с Заславским, тот с Горчаковой, она со мной. Но теперь в клинике все знают. Кабинет ведь Гранина опечатали, – говорит Маша. – Я не понимаю, как такое могло случиться. Ты думаешь, это правда?

– Что Никита занимался незаконными делами?

– Да.

– Не верю.

– Но ты же сама рассказывала, что его отец был тем ещё коррупционером.

– Да, но чтобы Гранин… не могу поверить, – произношу это уже с сомнением. – Ладно, когда выйду на работу, попытаюсь что-то узнать.

Мы прощаемся, и я после того, как легла спать, думаю о случившемся. Мне кажется, что это дело рук Бориса. А попытка убить меня вместе с Артуром? Могут ли все эти события быть связаны?

Например, Борис, не дождавшись встречи со мной, решил отомстить и прислал кого-то, чтобы заставил меня поторопиться. Или убедить в том, что его намерения очень серьёзны. Но зачем было нападать на Куприянова?

Возможно, преступник ждал меня в ординаторской, и Артур случайно туда вошёл. В темноте, увидев белый халат, неизвестный напал. Поняв, что обознался, решил не останавливаться. Потом снова затаился. Да, но ведь в ординаторскую мог войти кто угодно! Я же никому не говорила, что собираюсь туда. Или… этот кто-то прекрасно знал, что там окажусь, поскольку именно он взял карточку больного. Ту самую, за которой я пошла. Нет. Забыла её сама, никто не «помогал».

Потому я и осталась жива, что это гнусная месть. Нет, скорее, способ оказать давление. Значит, всё-таки Борис. Приказал действовать жёстко, но не идти до самого конца. Я ему нужна.

А кто же тогда преступник? Сам Борис на такое бы не решился. Он слишком умён и осторожен, чтобы совершать такие опрометчивые поступки. К тому же плохо ориентируется в моём отделении. А что, если это была… Майя?!

Глава 6

– Сколько у неё было парней? – доктор Туманова адресует этот вопрос медсестре Тишкиной, у которой с девушкой по имели Анжела сложились доверительные отношения. Даже, пожалуй, более тесные, чем у юной пациентки с её родителями.

– Не знаю, – отвечает Альбина. – Девушки участвовали в вечеринках со студентами.

– Боже мой, в таком возрасте, – поражается Туманова.

– Я обещала не говорить родителям, – продолжает медсестра. – Да и не могу по закону.

– Девушке нужна операция, без поддержки близких людей в таком вопросе обойтись нельзя.

– Может, я всё-таки уговорю её открыться родителям? – предполагает Альбина.

– Я понимаю, ты не хочешь нарушать конфиденциальность, – говорит Туманова. – Но это уже вопрос общественного здравоохранения. Кто-то из молодых людей разносит вирус, нам надо предпринять меры. Как минимум, – обследовать всех, кто участвовал в этих «вечеринках». Что бы Анжела ни говорила, ты должна позвонить в колледж, где учатся девушки. Согласна?

– Да.

После этого медсестра идёт в регистратуру, берёт телефон мамы Анжелы и звонит ей, сообщая нерадостную новость. Просит приехать – нужно обсудить план лечения. Женщина сразу же соглашается. Альбина, положив трубку, идёт в палату, чтобы предупредить пациентку, но… застаёт помещение пустым. Бежит в регистратуру и спрашивает, не видел ли администратор двух девушек.

– Да, они недавно выходили, – слышит в ответ и торопится за ними. Догнать их удаётся только возле автобусной остановке, это в полусотне метров от входа на территорию клиники. Альбина дрожит, поскольку выскочила на улицу в рабочей одежде, не успев даже куртку накинуть на плечи.

– Что вам здесь надо? Чего вы нас преследуете? – зло интересуется Ульяна, когда медсестра окликает студенток.

– Настучали на нас? Уходите! Вы же обещали никому не говорить! – психует Анжела.

– Послушай, тебе надо вернуться в больницу, – просит её Тишкина.

– А как же ваши правила? Эх, вы!

– Здесь другой случай, – пытается объяснить медсестра.

– Вы обманули меня! – злится Анжела.

– Нас обеих! – добавляет Ульяна.

– Всё гораздо сложнее. Твоё здоровье в опасности, – скороговоркой, поскольку уже и губы начали дрожать от холода, говорит Альбина. – Другие девушки тоже могли заразиться.

Анжела с презрением смотрит на медсестру и цедит сквозь зубы:

– Теперь все узнают! – она резко разворачивается и размашисто шагает по улице. Ульяна срывается следом за ней.

– Анжела! – несколько раз зовёт её Тишкина, но студентки не останавливаются.

«Простите, Эллина Родионовна, я пыталась», – думает Альбина удручённо и спешит обратно в клинику. Она думает о том, что не знает, как это у доктора Печерской получается помогать даже тем, кто отказывается. «Наверное, у неё такой талант, что ли?» – рассуждает медсестра.

***

К регистратуре подходит женщина лет 30-ти, робко спрашивает Валерия Лебедева, оформляющего карточки:

– Извините, меня зовут Вера Куприянова, я ищу доктора Туманову.

– Она только что была здесь.

– А доктор Береговой?

– И он только что был здесь, – улыбается Валерий. – Но сейчас остался один я, – он говорит это, обольстительно улыбаясь незнакомке. Привычно включил режим «мачо», поскольку заводить интрижки с медперсоналом слишком хлопотно. Пробовал на разных симпатичных личностях. Подкатывал, например, к Марьяне Завгородной. И к Ольге Великановой, да без толку. Здесь же почуял, что есть шанс: стоящая перед ним молодая женщина без обручального кольца на пальце, к тому же грустная очень. «Наверняка рассталась со своим парнем, нуждается в утешении. Ну, иди сюда, милая, и тебя согрею», – нахально подумал Лебедев, глядя пришедшей в глаза.

– Вообще-то мне надо в ординаторскую, – неожиданно произносит женщина.

– Там посторонним ожидать не полагается. Но если хотите, мы с вами можем пойти в кафетерий на третьем этаже, – переходит Валерий в наступление.

– Нет, я хочу забрать вещи моего старшего брата.

Нахальная ухмылочка медленно сползает с холёного лица доктора Лебедева.

– Простите, вас зовут…

– Вера Куприянова. Я младшая сестра Артура Куприянова.

Стыдно ли становится Валерию? Он давно отучил себя испытывать это чувство. Ему неловко и неприятно сейчас.

– Я вас провожу, – говорит он и ведёт Веру в ординаторскую. Попутно берёт из шкафчика ключ. Сначала хочет сам открыть дверцу, но после протягивает ключ женщине. Та благодарит и всё делает сама. Увидев лежащие внутри предметы, замирает и закусывает нижнюю губу. Но это не помогает: слёзы всё равно сами собой катятся из глаз. Сдерживая эмоции, сестра Артура начинает брать вещи по одной и складывать в матерчатую сумку. Их немного: одеколон, зубная щётка, расчёска, несколько блокнотов и ручек, плеер с наушниками и прочая мелочь.

***

– Технеций?

– Да.

– Кровотечения он не выявил?

– Нет.

– А почему ты назначила сканирование, хотя я сказала, что не надо? – Лидия Туманова выжидающе смотрит на ординатора Великанову, которая старается не отводить глаза, хотя выдержать взгляд руководителя трудно.

– Просто у меня есть какое-то чувство. Я не знаю, интуиция это или что… Но его вид мне не нравится, – честно признаётся Ольга.

– Сейчас зима, все плохо выглядят, – отвечает Лидия Борисовна.

– Я понимаю…

– Ординаторы не назначают обследование, когда им говорят не делать этого, – продолжает Туманова. – Это пустая трата времени пациента и бюджетных денег.

Доктор уходит, Туманова остаётся посреди коридора и грустно вздыхает. Как же быть? Состояние Вениамина Михайловича действительно внушает ей серьёзное опасение. Туманова давно уже сказала выписать его, но Ольгу гложут сомнения, и даже не с кем посоветоваться. «Поскорее бы вы вернулись, Эллина Родионовна», – думает она с сожалением, невольно сравнивая и.о. завотделением с доктором Печерской. Они слишком разные. Туманова жёсткая, редко идёт на компромисс, её трудно переубедить, если она уже приняла какую-то точку зрения. С Эллиной Родионовной всё иначе. Тоже бывает упрямой, конечно. «Однако с ней как-то проще, душевнее», – снова делает глубокий вдох Ольга.

***

Доктор Ерёменко идёт по коридору, собираясь отправиться обедать. Того мальчика, Артура, прооперировали, у него всё будет хорошо. Поэтому теперь можно и о себе побеспокоиться. Но мужчина с глубокой кровоточащей царапиной на правой стороне лба неожиданно привлекает внимание Аркадия Потаповича. Рану ему обрабатывает медсестра. «Где-то я его уже видел?» – задумывается врач. Вдруг словно яркая вспышка проносится в мозгу: лицо водителя, который сбил Артура и, включив заднюю передачу, быстро удрал с места происшествия.

Ерёменко спешит к стойке регистратуры и говорит администратору:

– Срочно! Вызовите полицию!

К сожалению, делает это слишком громко: водитель вскакивает, отпихивая от себя медсестру, и пытается убежать. Аркадий Потапович кидается следом за ним, хватает за свитер и тянет на себя:

– А ну, стой!

– Отвали! – отталкивает мужчина. – Не трогай меня!

– Ты бросил его! – обвиняет Ерёменко.

– Не понимаю, о чём речь, – прижавшись спиной к стене, отвечает незнакомец. Ему бежать некуда: услышав шум, в коридор вышел охранник, справа медсестра, прямо напротив врач, который его и остановил.

– Ты сбил ребёнка и бросил умирать! – говорит Аркадий Потапович.

– Я не понимаю, о чём речь! – повторяет преступник.

– Понимаешь! Я тебя запомнил.

– Да? И что? – неожиданно мужчина перестаёт орать. Успокаивается внешне (хотя видно, как изнутри его колотит выброс в кровь адреналина) и произносит, стараясь теперь выглядеть не агрессивным, а самоуверенным и даже нахальным. – Пацан сам виноват. Нечего было бросаться мне под колёса!

– Что ж ты удрал?

– Растерялся! – отвечает мужчина. – Меня уже задерживали за алкоголь. Но сегодня я не пил. Всё было так быстро. Я не знал, что делать. Поэтому уехал, – Ерёменко хоть и зол на него, однако с удивлением замечает, как быстро меняется тактика поведения незнакомца. Сначала был агрессивным, потом нахальным, а последние фразы произносил с просительной интонацией человека, осознавшего свою вину.

– Но смыться ты сообразил, – говорит ему врач.

– Вы привезли его сюда? Как он? – спрашивает мужчина.

– Ты не имеешь права спрашивать, – отвечает Ерёменко.

– Ну ладно вам, доктор. Давайте договоримся, – преступник неожиданно переходит на шёпот, хотя рядом уже собралось человек пять.

– Ах ты!.. – Аркадий Потапович очень хочет крепко высказаться, но сдерживается.

– Ладно, ладно, – мужчина внезапно опять надевает маску беспринципного нахала. Лезет в задний карман джинсов, достаёт оттуда красную книжечку, разворачивает перед лицом Ерёменко. – Я помощник прокурора Дзержинского района.

Врач на секунду теряется, глядя в документ. Читает: Кураев Арсен Олегович, юрист 2 класса. Но потом берёт себя в руки.

– И что вы этим хотите сказать? Что неподсудны?

– Я хочу сказать, что вы не имеете права меня задерживать, – нахально заявляет гражданин.

После этого он поворачивается и уходит, сопровождаемый взглядами медработников и пациентов. Когда натыкается на охранника, показывает ему «корочку», и тот сдвигается в сторону.

– И что, он так просто уйдёт безнаказанным? – спрашивает кто-то из больных.

– А что ты ему сделаешь? – отвечает другой. – Даже если доктор свидетелем выступит, то всё равно отмажут.

– Но ведь наверняка есть запись видеорегистратора?

Второй пациент хмыкает.

– И что с того? – потом машет рукой и возвращается в палату.

– Жаль, доктора Печерской тут нет, – произносит медсестра, делавшая преступнику перевязку. – Уж она бы не позволила этому типу просто так отсюда свалить!

Все расходятся. Последним – доктор Ерёменко. Он человек в принципе неконфликтный, да тут ещё такая ситуация сложная. Вроде бы родители мальчика сами должны разбираться в происшествии. «Если попросят быть свидетелем, дам показания», – решает Аркадий Потапович. Но отчего-то ему кажется, что никто если и поступит заявление в полицию, то делу не дадут ход.

– Да, нам очень не хватает Эллины, – задумчиво произносит Ерёменко.

***

Ольга Великанова решила проводить Вениамина Михайловича до выхода. Её смутное сомнение никуда не делось, но идти против воли Лидии Борисовны она тоже не хочет.

– Может, я просто ипохондрик? – с улыбкой спрашивает теперь уже бывший пациент, выходя из дверей и натягивая перчатки. – Напридумывал себе Бог весть что.

– Нет, вы совершенно правильно обратились. Если что, сразу приходите.

– Спасибо. Буду глядеть в оба. До свидания, – говорит Вениамин Михайлович и уходит.

– Если минут через 15-20 почувствуете озноб или тошноту, обязательно возвращайтесь, – вдруг добавляет Великанова, ведомая своим странным предчувствием.

– Вы же меня осмотрели? – спрашивает мужчина, останавливаясь.

– Я осмотрела, а другие нет. Мы тогда обследуем вас более тщательно.

– Так я что: болен?

– Я просто к тому, что… – Ольга запинается, поскольку не хочет показаться глупой в глазах пациента. Как ему скажешь: «Вы знаете, у меня на ваш счёт какое-то шестое чувство»? – В этом году все гриппуют очень тяжело, – выкручивается она и быстро возвращается в отделение: с низкого питерского неба повалил снег крупными хлопьями.

***

– Артём Николаевич, здравствуйте, это Эллина…

– Добрый день, доктор Печерская, – отвечает майор Никоненко. – Очень рад слышать! Как ваше здоровье? Соболезную вашей утрате.

– Спасибо. Поправляюсь. Думаю вскоре вернуться к работе, – говорю офицеру. – Артём Николаевич, я слышала, что Гранина арестовали. Хотелось бы узнать подробности. Если возможно, конечно.

Никоненко коротко смеётся в трубку.

– Вам можно всё, доктор Печерская.

– Чем заслужила такую честь? – невольно улыбаюсь, хотя собеседник меня и не видит.

– С такими покровителями, как у вас, можно в Питере любые двери ногой открывать, – продолжает шутить майор, только мне быстро надоедает. Я хочу услышать что-то стоящее, а не вести светскую болтовню.

– Артём Николаевич, – говорю серьёзно, – пожалуйста, ближе к делу.

– Да, вы правы. Простите. Это не мой профиль, конечно. Я только слышал, что Народная артистка СССР Копельсон-Дворжецкая позвонила в Москву, повлияла, так сказать. Оттуда позвонили, всему руководству УВД сделали крепкое внушение. Дело о нападении на вас и доктора Куприянова взял под личный контроль глава следственного комитета.

– А как же Борис с Майей, секретарь Романова, Никита Гранин наконец? – спрашиваю удивлённо.

– Ими занимаемся вплотную, – коротко отвечает майор, видимо, не имея права вдаваться в подробности.

– Артём Николаевич. Я уверена, что Гранин ни в чём не виноват.

– Простите, но я бы не советовал вам заступаться за него.

– Почему?!

– В квартире Гранина нашли несколько упаковок с наркосодержащими препаратами. Очевидно, он приготовил их на продажу, – отвечает Никоненко, и у меня холодок бежит по спине.

– Этого не может быть… – произношу растерянно.

– Данный факт подтверждён видеозаписью в присутствии понятых.

– Его подставили.

– Возможно, – говорит Артём Николаевич. – Вы не волнуйтесь, следствие во всём разберётся. Если вы хотите узнать, как движется следствие о нападении, вам лучше пообщаться с капитаном Багрицким.

– Спасибо.

Да, только что я ему скажу? Он же наверняка захочет меня допросить как пострадавшую. Я же не помню практически ничего. Вошла в ординаторскую, потом сильная боль, упала, увидела Артура напротив на полу. Дальше потеряла сознание. Понимаю: мне всё-таки нужно возвращаться в Питер. Отсюда, из Волхова, названивать разным людям с расспросами неудобно. Лучше такие тонкие темы обсуждать лично.

Глава 7

– Эллина Родионовна! Господи! Как же мы рады вас видеть! – администратор Дина Хворова первый человек из моего коллектива, который попадается мне на глаза, когда после возвращаюсь на работу. Она подлетает ко мне и по глазам вижу, что хочет обнять, но стесняется. Потому первая развожу руки в стороны, и тогда уж Дина кидается навстречу. Только тискает совсем чуточку, памятуя о моём ранении.

Администратор становится кем-то вроде катализатора. Все, кто видят меня следующими, или трясут руку, счастливо улыбаясь, или тоже обнимают. Мне же приходится отвечать на бесчисленные вопросы о том, как себя чувствую, как Олюшка, всё ли хорошо у родителей и так далее. Наконец, пробравшись через толпу любимых коллег и переполненная положительными эмоциями, захожу к себе в кабинет.

Здесь за время моего отсутствия ничего не изменилось, поскольку Лидия Туманова всякий раз, исполняя обязанности завотделением, кабинет руководителя не занимает. Говорит, из уважения. Спасибо ей за то, что взвалила на себя этот груз, причём впервые так надолго. За это делаю пометку: когда у Лидии Борисовны будет следующий отпуск, добавлю туда пару недель. Придумаю ей какие-нибудь отгулы или ещё что-нибудь. В качестве своеобразного подарка.

Дальше меня постепенно захватывает круговорот дел. Я не вхожу в него постепенно, а погружаюсь с головой. Что поделать: такова специфика отделения неотложной помощи. Здесь попросту некогда раскачиваться. Потому даже Вежновец не вызывает к себе, а приходит сам, чтобы удостовериться в моём возвращении. Жмёт руку, говорит дежурные слова. Отвечаю ему совершенно искренне: благодарна за своё спасение. И то, что они с Заславским сделали для Артура.

Иван Валерьевич смущается (довольно редко можно заметить у него такое) и быстренько ретируется, сославшись на занятость. Да, ещё я узнала, что у нас новый заведующий клиникой. Вернее, пока исполняет обязанности – это Владимир Иванович Шилов.

– Володя?! – поразилась я.

– Представляете? – улыбнулся перед уходом Вежновец. – Вы же вместе ездили на повышение квалификации в Австралию, верно?

– Отличная новость! – говорю и тут же осекаюсь. Что же хорошего на самом деле? Бедный Гранин опять угодил за решётку, и хотя его место занял человек достойный, но… всё ж на душе кошки скребут. – И всё-таки я надеюсь, что Никита Михайлович вернётся, – заявляю не слишком смело.

– Не знаю, – пожимает плечами и хмурится Вежновец. – В Смольном уверены, что он сядет надолго.

Я думаю, что ещё сказать в защиту Гранина, только слов не нахожу. На одной вере в честность человека далеко не уедешь.

Потом становится и не до этого. Прибегает Ольга Великанова и сообщает, что у неё проблема с пациентом. Что зовут его Вениамин Михайлович, и она по настоянию Тумановой выписала его меньше часа назад, а он вернулся с жаром и тошнотой. Пока идём в палату, ординатор быстро рассказывает анамнез и тактику лечения.

– Давление 80 на 60, – сообщает медсестра, когда входим.

– Дозу крови струйно, – распоряжаюсь буквально с порога. – Так, Оля. Быстро: что случилось?

– Кишечное кровотечение. Во время ректального исследования буквально хлынуло.

– Видимо, был спазм. Надо позвонить в оперблок.

– Я уже позвонила, – говорит Великанова и шепчет. – Слава Богу, он вернулся.

Мы стабилизируем больного, назначаем дополнительные анализы. Иду в регистратуру, и там узнаю: меня ожидает Вера Куприянова. Узнав о том, что я вышла на работу, она приехала специально и хочет поговорить. Мы прежде виделись на паре семейных мероприятий, но близко не были знакомы. У меня нет предположений, какова будет тема беседы. Завожу сестру Артура в кабинет. Через некоторое время мы за кофе вспоминаем о человеке, которого потеряли.

– Сначала Артур не думал о Питере. Мечтал о Москве, – немного робко, словно это может показаться мне предосудительным, улыбается Вера. – Мы ездили туда, когда мне было лет восемь. Красная площадь и кремль его покорили. Он несколько минут стоял с широко раскрытыми глазами и смотрел вокруг. Но Питер Артур любил, конечно, намного больше.

Вера становится серьёзной.

– Вам скучно, наверное, всё это слушать, – произносит печально.

– Нет, наоборот, – улыбаюсь ей.

– Вообще-то я зашла поблагодарить вас, – оживляется Вера. – Артур всегда говорил о вас, когда звонил. Рассказывал, как вы стали работать вместе, как он придумывал разные хитрости, чтобы оказаться вашим напарником. Однажды признался, что вы ему очень нравитесь. Потом сказал, что полюбил, и вы вместе. Знаете, он вас очень уважал. Я знаю, вы многому его научили.

Прочищаю горло, охваченное коротким спазмом. Это нервное.

– Артур работал и с другими медиками.

– Я знаю. Но рассказывал он о вас. Мой брат… очень любил свою профессию.

– Он был достоин своего призвания, как никто, – соглашаюсь, стараясь не расплакаться.

– Можно задать вам вопрос?

– Да.

– Когда вы… когда вас ранили, о чём вы подумали? Нет. Что вы почувствовали? – Вера смотрит на меня глазами, полными слёз.

– Это случилось так быстро, я даже не успела толком понять, что произошло, – отвечаю.

– Больно не было?

Знаю: это вопрос не обо мне. Вера пытается понять, что чувствовал её брат, когда его убивали. Понимаю, что нельзя говорить правду. Мысль о том, как близкий тебе человек уходил из жизни в страшных муках может ранить похлеще металла.

– Нет, – мотаю головой. – Не было.

Вера кивает в знак согласия. Шмыгает носом, достаёт платочек и утирает влажные глаза. Через некоторое время мы прощаемся. Я провожаю сестру Артура до выхода, потом иду в регистратуру. Там озабоченная Альбина Тишкина что-то заполняет в документах.

– Что с тобой? – спрашиваю, и она рассказывает историю о двух девушках, одна из которых заразилась ВПЧ, но отказывается от дальнейшего обследования. К тому же попросту убежала из клиники вместе с подругой.

– То есть эта Анжела совсем не желает лечиться?

– Я хотела сделать, как вы, – горестно признаётся Альбина. – Помочь им, но… не получилось.

– Ты поступила правильно, – говорю ей. – Только не надо думать, будто у меня в подобных случаях всё получается. Тоже бывают ошибки и провалы.

– Спасибо. Я очень рада, что вы вернулись, – улыбается медсестра.

Потом иду к пациенту и вижу, как Лидия Туманова разговаривает с Ольгой Великановой.

– Хорошо, что пациент вернулся. Ты была права, а я нет, – признаёт врач. – Твой пациент сейчас в операционной, ему делают лапаротомию.

– Я слышала, – скромно, без намёка на «я так и знала» отвечает ординатор. – Он поправится?

– Должен. У него кровоточил дивертикул, – рассказывает Туманова. – Ты молодец. Если бы мужчина не вернулся, мог бы погибнуть.

– Спасибо, – Ольга заливается краской от смущения.

Стою и радуюсь, что эти двое нашли общий язык.

– Элли, здравствуй! – ко мне приближается ещё один врач. Это Аркадий Потапович Ерёменко. Тоже обнимает.

– Вы откуда?

– Из хирургического. Знаете, – врач становится серьёзным. – Я тут крепко накосячил.

– Вы?! – поверить не могу ушам своим. Чтобы такой опытнейший доктор и признался в подобном?

Коллега кратко вводит в курс дела. Авария, сбитый мальчик, игла, порвавшая печёночную артерию.

– Меня одно успокаивает: операция прошла удачно, – сообщает Ерёменко. – Я только что видел маму мальчика, проводил её наверх.

– Уверена, что это лишь трагическая случайность. Сами знаете, какие у нас дороги, – поддерживаю Аркадия Потаповича. – Так артерию восстановили?

– Да, Заславский поставил шунт. Мальчик поправится, хотя и нескоро. Сказал, что я спас ему жизнь, – коллега горько усмехается. – Я ответил, что не уверен. Из-за моей ошибки хирургам пришлось вскрывать ребёнку грудную клетку.

– И что ответил Заславский?

– Что это пришлось бы сделать в любом случае, поскольку там был ещё разрыв печени, опасный для жизни. Ну, и что если бы я не повёз мальчика на той «Газели» и стал ждать «Скорую», он мог бы и не выжить.

– Ну, так что же вы укоряете себя? – улыбаюсь Ерёменко. – Вы приняли решение. Для этого нужна смелость.

– Спасибо, Элли, – с чувством говорит Аркадий Потапович. – Мы все очень рады вашему возвращению.

Не проходит и десяти минут, как мне нужно срочно прибыть к вестибюлю. Туда привезли 18-летнюю девушку. Зовут Анжела, и когда называют фамилию, я вспоминаю: совсем недавно мне о ней говорила Альбина Тишкина. Вскоре медсестра оказывается рядом, ахает от удивления, когда фельдшер сообщает равнодушно:

– Лежала на полу у ванной, видимо, отравилась. Записки не оставила, но в аптечке было много таблеток. Она сонная, но в сознании.

– Давно приняла таблетки?

– Час или два назад. Найдена подругой, Ульяной.

– Что ты выпила? – спрашивает Альбина девушку.

– Отвяжись, – дерзко отвечает она.

– Вы знакомы? – интересуется фельдшер.

– Утром ей поставили рак шейки матки, – коротко отвечает Тишкина.

– Общий, биохимию крови, токсикологию крови и мочи, – распоряжаюсь, когда прибываем в смотровую.

– Надо промыть желудок, я принесу зонд, – говорит Альбина.

– Флаконы привезли? – спрашиваю у фельдшера.

– Они были в пакете. Наверное, упали с каталки.

– Найдите их.

– Кислород 92, я сниму ЭКГ, возможно, антидепрессанты, – произносит Тишкина.

– Ты её лечишь? – удивляется другая медсестра.

Я кладу ей руку на предплечье и делаю знак: мол, пусть Альбина поработает. Я вижу, как сильно моя коллега хочет спасти пациентку. Внезапно сердце девушки начинает сбоить.

– Тахикардия 120! – говорит Тишкина, глядя на кардиомонитор.

В палату влетает Ульяна и бросается к нам. За ней – охранник.

– Всё в порядке! – кричу ему, и он сразу уходит. – Ты знаешь, что она выпила? – спрашиваю подругу больной.

– Нет, она лежала на полу.

– Что-то из твоей аптечки?

– Это аптечка моих родителей.

– Какие там были таблетки?

– Не знаю, разные.

– Что-нибудь рецептурное было?

– Папа пьёт таблетки от спины.

– Как они называются?

Ульяна сбивчиво произносит сложное название.

– Кислород 81! Почти не реагирует, – говорит Альбина, глядя на сильно побледневшую девушку. – Рвотный рефлекс отсутствует. Надо интубировать? – спрашивает меня с надеждой.

– Антидепрессанты там были? – продолжаю опрашивать Ульяну.

– Нет.

– Точно?

– Да.

– У неё бывали судороги?

– Нет.

– У неё гипоксия. Надо интубировать, – произносит Тишкина.

– Спокойно, Альбина, – говорю ей. – Сейчас дадим препарат.

Не проходит и десяти секунд, как Анжела вскакивает, срывая с лица кислородную маску, резко садится. Смотрит вокруг ошалелыми глазами. Зрачки огромные, во всю радужку.

– Почему я здесь?! – спрашивает.

– Тебя нашла Ульяна, – отвечает Тишкина.

Взгляд студентки становится чуть более осмысленным. Она глядит на медсестру.

– Ты помнишь, как выпила таблетки?

– Что?

– Всё будет хорошо, – говорю девушке.

– Анжела, что ты наделала?! – плаксиво спрашивает нервная Ульяна.

Ответа нет. Пациентка по-прежнему сидит на койке и с ужасом смотрит в пространство перед собой. Кажется, до неё только стала доходить степень той глупости, которую она едва не совершила. Но радует хотя бы, что состояние стабилизировалось. Мы переводим её в палату, где остаёмся втроём.

Взгляд Анжела всё так же неподвижен.

– Как ты? – спрашивает её Тишкина.

– Нормально.

– Анжела, я должна была сказать в колледже, чтобы обследовали других студенток. И твоим родителям тоже.

– Зря.

– Если бы с ними что-то случилось, ты бы хотела знать? – задаю вопрос.

Девушка переводит на меня взгляд и медленно кивает. Оставляю её с Альбиной. Пусть ещё пообщаются, а мне надо ответить на телефонный звонок. Тем более что имя звонящего заставляет моё сердце биться чаще. Это Артём Аркадьевич Факторович – адвокат Гранина.

– Да, слушаю, – отвечаю в трубку.

Юрист здоровается и говорит, что нам нужно встретиться. Есть важная причина. Приглашаю его в свой кабинет, поскольку покидать рабочее место не имею права. Да и не хочу, если честно. Мне кажется, адвокат принесёт весть об иске, который Никита подал, желая стать опекуном Олюшки. Видимо, в деле произошли какие-то изменения, и Факторович желает их сообщить.

Всё так и есть. С той лишь разницей, что с точностью наоборот.

– Эллина Родионовна, я приехал, чтобы сообщить вам две новости. С какой начать?

– С любой.

– Никита Михайлович отозвал свой иск. Он больше не будет претендовать на опекунство над вашей дочерью, – с улыбкой говорит адвокат.

Едва заметно выдыхаю с облегчением.

– А вторая новость, так полагаю, плохая, если первая была хорошей?

– Не совсем. Мой клиент попросил вам передать, что скоро его отпустят.

– Поясните?

– Мне удалось обнаружить некоторые факты, обеспечивающие Никите Михайловичу алиби.

– Какие же? Если, конечно, можно.

– Да, на этот счёт мой клиент тоже дал согласие.

Факторович рассказывает: препараты, из-за которых Гранин оказался под стражей, появились в его квартире в то время, пока он был в командировке во Владивостоке. Кадры с камер видеонаблюдения показывают: в коттедж забрался преступник, в руках у него был пакет. Когда выбирался наружу – пакета не оказалось. Значит, содержимое оставил внутри.

– Почему же полиция этого не знала? – удивляюсь.

– Представляете: по чистой случайности видеокамеру установил на свой дом сосед Гранина, живущий напротив. Сделал это буквально за день до отъезда Никиты Михайловича. Как говорится, поставил и забыл. И вот вчера вечером я выхожу из дома своего клиента…

– Что вы там делали? – поднимаю брови.

– Господин Гранин сказал, где лежит запасной комплект ключей и попросил следить за домом в его отсутствие, – поясняет адвокат. – Так вот, выхожу, а напротив, прямо на доме, горят красные огоньки. Я сразу догадался – видеокамера. Подумал: вдруг что-то записала? Пошёл к соседу Никиты Михайловича, тот любезно согласился скопировать видео. Я приехал к себе, посмотрел и ахнул! В дом проникал преступник!

– Но ведь это ничего не доказывает, – вздыхаю. – Полиция скажет: ну, кто-то забрался. Так ведь ничего не украл. А что подложил, так они с Граниным могли быть в сговоре. Может, это его курьер?

– Ничего, Эллина Родионовна. Я копаю дальше. Уже выяснил, на какой машине приезжал «курьер», – хитро улыбается адвокат. – Только мне нужна помощь правоохранителей, чтобы выяснить, кому принадлежит авто.

– Подождите, – отвечаю и тут же набираю номер капитана полиции Ильи Рубанова. Можно было бы и Багрицкому позвонить, но пока рано. Офицер сразу отзывается и, услышав просьбу, говорит, что выезжает.

Глава 8

Капитан Рубанов приезжает довольно быстро, но не один, а вместе со своим товарищем – Артёмом Николаевичем Никоненко. Я смущённо приветствую майора УНК, поскольку совершенно забыла о его существовании. А ведь он как раз занимается делами и Бориса (или как там его), и Майи, и секретаря Романовой. Теперь ещё и Гранин оказался в сфере его профессиональных интересов.

Знакомлю офицеров с адвокатом Факторовичем, и тот всё рассказывает о своей неожиданной находке. Никоненко кивает и предлагает сделать всё по закону. То есть не просто взять у юриста флэшку (едва ли суд примет её в качестве доказательства, поскольку добыта была непонятно как), а оформить всё по закону: Артём Аркадьевич позвонит в УНК, сообщит о том, что заметил видеокамеру на доме напротив коттеджа Гранина и так далее.

Адвокат соглашается и уходит, пообещав меня держать в курсе дела. Впрочем, я уже могу получать информацию и от майора Никоненко. Если, конечно, он согласится ей делиться. Мы беседуем дальше, и понимаю: УНК по-прежнему рассчитывает использовать меня в своей игре против Бориса и его подельников. Пока известны только Майя и Романова, но даже их нужно с ним накрепко связать доказательствами. Иначе на суде «сестра» заявит, что видит «этого мужчину» впервые в жизни. То же сделает Романова, и всё. Обвинения против них рассыплются, как карточный домик.

Потом Артём Аркадьевич говорит мне прямо:

– Эллина Родионовна. Понимаю, что вы недавно пережили тяжёлый стресс, ранение. Но чтобы схватить Бориса, он же Вакула, необходимо выстроить с ним криминальную схему. Всё станет происходить под нашим контролем. Об операции будет знать ограниченный круг лиц: помимо нас троих, ещё начальник управления и его первый заместитель.

– Это чтобы, как говорят в таких случаях, не было утечки? – спрашиваю с нервной улыбкой на губах.

– Так точно.

– Что ж, давайте попробуем. Только у меня одна просьба к вам обоим.

– Слушаем внимательно.

– Помогите вытащить Гранина. Он ни в чём не виноват.

– Сделаем всё возможное.

– Как можно скорее, пожалуйста.

– Да, конечно, – говорит Артём Аркадьевич и загадочно улыбается.

– Что?

– У вас, Эллина Родионовна, такой мощный покровитель, что мы при всём желании, даже если бы захотели, не смогли бы отказаться.

– Если вы про Народную артистку СССР…

– Да-да, именно про неё, – замечает капитан Рубанов и усмехается в сторону.

– Она ещё что-то содеяла? – спрашиваю заинтересованно.

– Пришла позавчера к начальнику УВД. Села в приёмной и сказала, что с места не сдвинется, пока не получит аудиенции, – начал рассказывать Никоненко. – Прибежал вслед за ней дежурный офицер, весь бледный. Она его обложила трёхэтажными выражениями, когда не пожелал пускать в здание. Совершенно зря, кстати, поскольку гражданка Копельсон-Дворжецкая явилась со всеми своими орденами и медалями, включая звезду Героя Труда РФ, разумеется.

– А у вас в полиции принято, что ли, не пускать столь заслуженных людей? – спрашиваю с сарказмом.

– Нет, просто офицер выполнял приказ: только по пропускам. Да неважно, – махнул рукой майор. – В общем, она уселась, опираясь на тросточку. Вокруг суета, никто не знает, как быть: к генерал-лейтенанту, нашему руководителю, пожаловал важный гость из Москвы. Пришлось доложить, что явилась посетительница. Дальше было шоу, – Артём Аркадьевич хохотнул и закашлялся, стал пить воду, продолжил Рубанов.

– Вылетает из кабинета генерал-лейтенант, с ним важный чиновник. То ли министр, то ли замминистра. Останавливаются напротив Изабеллы Арнольдовны. И тут она, глядя на них снизу вверх, вдруг как гаркнет:

– Смир-р-р-рна! Р-р-равнение на сер-р-редину!

– А дальше? – у меня уже губы от улыбки болят.

– Наш генерал-лейтенант от неожиданности вытягивается в струнку, как перед Верховным Главнокомандующим, а рядом то же делает чиновник. Так и стоят вдвоём, пялятся перед собой по стойке «смирно»: грудь колесом, животы подобраны. Да это ещё что: все, кто в приёмной, так сделали. Она посмотрела на них внимательно и даже придирчиво: «Товарищ генерал!» – сказала всё тем же голосом. «Я!» «Вам надо меньше жрать! С таким пузом вообще не понимаю, как вы ловите преступников!» Он аж покраснел весь, свекольный стал. Народная артистка СССР насладилась моментом и махнула рукой: «Вольно, мальчики!» Те выдохнули, расслабились. «Так, а теперь все, кроме тебя, генерал, – тычет в грудь начальнику УВД. – Брысь отсюда!»

– И что, послушались?

– Пулями вылетели! – смеются офицеры, и я вместе с ними. – Короче, минут через пять генерал-лейтенант выводит Изабеллу Арнольдовну под ручку. Ведёт к выходу, сажает в свой служебный автомобиль, и тот уносит её с сиренами и сигналками по Питеру. О чём они говорили – никто не знает. Но потом начальник вызвал нескольких подчинённых и нахлобучил по самое некуда. Смысл прост: ускориться с расследованием нападения на вас и доктора Куприянова.

Я в который раз мысленно благодарю Копельсон-Дворжецкую за помощь. Она для меня стала поистине ангелом-хранителем. Потом прощаюсь с офицерами. Пора вернуться к работе. Думаю, что с таким «ускорением под пятую точку» полиция скоро выйдет на преступника. Я рада, что Никита отказался от своих претензий на Олюшку. Только надолго ли его хватит? Помогу ему выбраться, а потом снова захочет стать её официальным папой.

«Может, мне всё-таки следует согласиться? Если уж он так хочет участвовать в её судьбе, то пусть. Не такой уж он и плохой человек, в конце концов. Бывает предателем, конечно. Только неужели эта черта его характера отразится на дочери?» – рассуждаю, пока иду к регистратуре. Вижу, как Ольга Великанова везёт в кресле Влада Полякова, медбрата из реанимации. Доброго и умного парня, с которым приятно работать. Правда, мы знакомы лишь шапочно, но мнения о нём положительные.

– Что случилось? – спрашиваю ординатора.

– Упал в обморок на работе.

– Уже всё прошло. Можно я пойду работать, – улыбается Влад.

– Сначала мы тебя обследуем, – отвечаю ему.

– Эллина Родионовна, у нас там уже десять человек собрались в вестибюле, – сообщает администратор.

– В каком смысле? Почему?

– Пациенты. Врачей не хватает, у нас сегодня к вечеру какой-то ажиотаж вдруг, – пожимает плечами Дина.

Быстро решаю, что делать. Созываю всех докторов и ординаторов, даже тех, кто занят. Они собираются в регистратуре и выжидательно смотрят на меня.

– Проведём штурмовой обход, – сообщаю коллегам. Идём по палатам.

– Как самочувствие? – спрашиваю пухлую девушку лет 20-ти, которая сидит, прижимая платок к носу.

– Не останавливается, – гундосит она.

– Сейчас доктор Тишкина вам поможет. Здесь нужно носовое зеркало и гемостатическая губка. Занимайтесь, – говорю Альбине.

Идём дальше. Медсестра называет имя пациента и диагноз – асцит.

– Общий крови, биохимию, снимок брюшной полости в трёх проекциях. Проверить флюктуацию, – этот больной достаётся Лебедеву.

В коридоре останавливаю каталку, на которой везут женщину лет 45.

– Что здесь?

– Вежновец назначил томограмму челюсти перед выпиской, – сообщает медсестра.

– Знаете, что такое симптом вибрации? – спрашиваю Ольгу Великанову и Марьяну Завгородную.

– Нет, – отвечают они.

– Зажмите этот шпатель зубами как можно сильнее, – даю деревянную палочку пациентке. Она смотрит на меня недоверчиво, но выполняет. Шпатель торчит у неё изо рта на манер антенны. – Ольга, ты по нему щёлкнешь. А вы скажете, больно или нет.

Ординатор делает, палочка вибрирует, издавая дрожащий звук. Женщина отрицательно мычит.

– Ну вот, перелома нет, томограмма не нужна, – делаю вывод.

– И всё? – удивляется Великанова.

– Зачем тратить несколько тысяч рублей бюджетных денег, когда есть такой простой метод? – улыбаюсь.

Так же быстро проходим ещё несколько палат, и вскоре очередь в вестибюле заметно сокращается. Но потом надо осмотреть срочного больного.

– Адам Кулаков, 38 лет, возможно отравление, – получаю информацию от коллег из «неотложки».

– Жить… противно… – шепчет больной. – Не хочу. На кой вы меня сюда притащили?! Я вас не просил.

– Что он принял?

– Я нашла упаковки из-под сильного снотворного, – говорит фельдшер и называет препарат.

– Вы ещё что-нибудь принимали? – спрашиваю Адама.

– Отстаньте.

– Общий крови, ЭКГ, электролиты, кровь и мочу на токсикологию, – даю назначения.

– Давление 110 на 80.

– Дышит хорошо, – только говорю это, как больной пихает меня в живот, заставив отскочить и сморщиться от боли.

– Уйди от меня!

– Прекратите так дёргаться! – требую от него.

– Эллина Родионовна, как вы?! – на меня обращены взгляды трёх медсестёр. В каждой паре глаз сочувствие и тревога.

– Спасибо, всё хорошо. Привяжите его, – прошу их. Потом ухожу, поскольку жизни любителя глотать таблетки ничего больше не угрожает. Вернусь к нему позже, чтобы назначить лечение. Теперь иду проверить, как там Влад. Он сидит на кровати и заполняет какой-то документ.

– Что ты делаешь?

– График дежурств на январь.

– Тебе нужен монитор.

– Да я здоров, – улыбается медбрат.

– Ну ты же знаешь правила. Давай подключим, – говорю, и Поляков откладывает бумаги. Молча стягивает рабочую рубаху.

– Давление 90 на 60… – говорю вслух и замираю, бросив взгляд на Влада. Смущённо отвожу глаза, потому что парень, мягко говоря… очень хорошо сложён. Его фигура – это идеальный набор мышц. С такими внешними данными ему впору не медбратом работать, а моделью. В частности, сниматься для сайтов для одиноких женщин, желающих познакомиться с парнем своей мечты.

Влад замечает моё смущение и поясняет:

– Я много лет занимаюсь триатлоном. Сами понимаете, – и белозубо улыбается.

– И всё-таки монитор нужен, – беру себя в руки.

– Я знаю, почему упал в обморок, – говорит пациент. – Пробежал перед работой 20 километров, а позавтракать и пообедать не успел.

– Попросить, чтобы тебе принесли что-нибудь из столовой?

– Нет, я такую отраву не ем, – усмехается Влад.

– Эллина Родионовна! – меня зовут в палату к Адаму Кулакову. Спешу туда и вижу, как мужчина ритмично дёргается в сильных судорогах.

– Сколько успокоительного ввели?

– Четыре кубика.

– Ещё два.

– Кислород 81.

– Я буду интубировать. Давно судороги?

– Три минуты.

– Он отравился сильнее, чем мы думали, – сообщаю бригаде. – Качай мешок. Он не дышит.

– Давление 60. Брадикардия.

– Вызовите нефролога.

Стоя у изголовья пациента, наклоняюсь с трубкой и вскрикиваю от сильной боли. Наверное, мышечный спазм или защемлённый нерв в том месте, куда меня ударили ножом.

– Эллина Родионовна! – тревожно обращаются ко мне.

Стою пару секунд, пережидая, пока боль пройдёт. Она постепенно стихает, возвращаюсь к Адаму.

– Здесь нужна хемосорбция. Так, я вошла.

И снова не удаётся заняться пациентом как следует. Поступает пострадавший в драке. Получил удар по голове, теперь при смерти.

– Альбина, надень перчатки, будешь ставить подключичный катетер, – говорю ординатору. Компьютер черепа и снимок шеи сбоку.

– Не стоит, – ко мне присоединяется Ерёменко. – Мозги на носилках.

– Правый значок не реагирует. Гипервентиляцию.

– Зачем вы с ним возитесь? – удивляется Аркадий Потапович.

– Послужит донором органов, если, конечно, его родные согласятся.

– Давление 80.

– Надо поднять повыше.

– Под таким углом? – спрашивает Альбина, держа шприц.

– Направление на яремную вырезку, – поясняю ей.

– Я упёрлась в ключицу.

– Осторожно спустись ниже.

– Угол поменьше, а то устроишь пневмоторакс, – замечает Ерёменко.

– Всё равно упираюсь в кость, – говорит Тишкина.

– Вытащи и вколи снова, – даю совет.

– Эллина, нужно быстрее, – требует доктор.

– Аркадий Потапович, дайте ей научиться. Мозг пациента всё равно уже умер, вы же сами подтвердили.

– Крови нет, – качает головой Альбина.

– Органы страдают от гипоксии, давай лучше я сам, – предлагает Ерёменко, и ординатор уступает ему место.

– Я нашла водительские права. Зовут Геннадий Ветров, 18 лет.

– Постарайтесь найти его родителей. Для донорства нужно их согласие, – прошу медсестру.

– Есть. Два литра через инфузор, – произносит Аркадий Потапович.

Потом иду в соседнюю палату, куда пришёл нефролог.

– Нужна хемосорбция? – спрашиваю его.

– При отравлении препаратом, который выпил Адам, эта процедура не показана, – отрицает он.

– Я читала статью Иванова. Авторы спасли так человека.

– А я знаю фармакокинетику. Внешняя очистка здесь не поможет, – спорить нефролог.

– Давайте попробуем.

– Я не стану подвергать человека риску гемолиза и угольной эмболии на основе какой-то статьи в журнале, – упрямится коллега. Он достаёт смартфон и смотрит на сообщение. – Извините, это не наш больной, – говорит и быстро уходит.

– Да вот уж нет! – упрямо говорю.

– Серия экстрасистол, – сообщает медсестра с тревогой.

– Я не буду стоять и смотреть, как он умирает, – заявляю ответственно. – Сама назначу хемосорбцию!

– Это дело нефролога, – пожимает плечами медсестра.

– В статье всё точно описано. Наши коллеги из Сеченовского университета даром свой хлеб не едят. Методика расписана очень тщательно и опирается на два года исследований.

– Лидия Борисовна Туманова делала хемосорбцию при отравлении, – замечает коллега.

– Значит, и мы можем.

– Ладно. Напишите запрос. Диализная сестра не будет придираться, – говорит медсестра.

– Готовь бедренный катетер, – прошу её и улыбаюсь. Всегда приятно работать с людьми, для которых спасение жизни важнее инструкции.

Предвижу вопли Вежновца, когда он узнает о моих действиях. Наверняка сочтёт самоуправством и всё такое. Но сколько уже было таких наездов от него! А я пока жива и почти здорова.

Глава 9

С Геннадием Ветровым снова сложности. Давление снова упало. Прошу повесить ещё два литра физраствора, но понимаю: если повреждён ствол мозга, то времени осталось мало. Надо парня вести в оперблок. Но мы ничего не можем сделать по части донорства без решения его близких. А тут ещё приходит представитель ГИБДД и сообщает, что автомобильные права у пациента фальшивые.

– Купил с рук, наверное, – пожимает плечами старший сержант.

– Может быть, он в розыске? Вы не проверили? – спрашиваю его.

– Мы разослали его фотографию, но пока ничего.

– Ищите дальше. Нам нужно разрешение.

Полицейский кивает и уходит.

– Давление 90, – сообщает медсестра.

– Это радует, – произношу с небольшим облегчением.

– Даже если будет разрешение, – замечает Аркадий Потапович, который тоже присутствует в палате, – на все процедуры уйдёт несколько часов. не пора ли вам, Элли, спуститься с небес на землю?

– Его органы могут спасти пять человек, – отвечаю на это.

– Он раньше даст остановку.

– Я этого не допущу.

Ерёменко пожимает плечами. Мол, хозяин-барин.

После этого иду снова спасать Адама.

– Доктор Белкин сказал, почему он выбрал именно этот препарат, снижающий свёртываемость крови? – спрашивает ординатор Динара Симонова, прибывшая из нефрологии и диализа, называя лекарство.

– Нет, – отвечаю.

– Странно. Он всегда использует другое средство, – замечает коллега. – Лучше я его вызову. Он сказал, когда измерить газы крови?

– Через полчаса после начала.

– Нет, лучше спрошу. Он щепетилен, когда речь идёт о назначениях.

– Динара, это не его назначение, – признаюсь в подлоге. – Он не захотел помочь нам. Мы взяли это из журнала.

– Я не буду работать без его санкции, – заявляет ординатор.

– Посмотрите на монитор. ЭКГ нормализуется.

– Меня уволят!

– Мы спасаем жизнь.

– Нет, вы должны прекратить. При всём уважении, Эллина Родионовна, но так нельзя, – увещевает Динара.

В палату входит Вежновец. «Только его здесь не хватало!» – мелькает у меня в голове.

– Что происходит? – интересуется главврач.

– Я собираюсь сделать хемосорбцию.

– Без ведома нефролога, – добавляет Динара. – Доктор Белкин отказался её проводить, но Эллина Родионовна думает иначе.

– Пациенту стало лучше, – замечает медсестра.

Вежновец смотрит на меня несколько секунд, потом говорит:

– Хемосорбцию продолжим. Вы, Динара, можете не волноваться. Я дам указание доктору Белкину.

– Хорошо.

– Эллина Родионовна, можно вас на пару слов?

Мы выходим, и главврач чуть ли не к стенке меня прижимает. Встаёт близко, смотрит снизу вверх и шепчет немного агрессивно:

– В таких случаях, Эллина Родионовна, извещайте меня.

– Больному стало лучше…

– Прекрасно! Но я здесь не затем, чтобы штаны просиживать на совещаниях в Смольном. Я должен знать, чем занимаются мои доктора. Если надо нарушить правила, то для этого есть я.

Иван Валерьевич говорит такое, что заставляет меня нимало удивляться. Надо же! Вежновец перестал придираться ко мне по всякому поводу и без, даже поддерживает? Удивительно!

– Вам не нужно, Элли, никому ничего доказывать. Вы сегодня молодец, что вышли на работу. Но хемосорбцию проведу сам, а вы занимайтесь другими пациентами, – заканчивает Вежновец и, не давая мне права голоса, уходит обратно.

– Эллина Родионовна, вы нужны! – слышу голос администратора и спешу.

– Малышу полгода. Лихорадка и рвота, – фельдшер из «Скорой» передаёт мне в руки ребёнка, – сейчас состояние после судорог. В вену не попала.

– Раньше судороги бывали? – спрашиваю обеспокоенную девушку, идущую рядом. Это мама девочки.

– Нет, она очень спокойная.

– Когда началась рвота?

– Сразу, как проснулась.

– Как её зовут?

– Елизавета. Что с ней?

– Она обезвожена.

Заношу девочку в смотровую, укладываю.

– Катя, – говорю старшей медсестре. – Я поставлю внутрикостную, физраствор 20 на килограмм струйно.

– Тахикардия 160.

– Общий крови, электролиты, посевы крови и мочи. Всё по сепсису.

Беру шприц, и мамочка тут же встревоженно спрашивает:

– Что вы делаете?!

– Через эту иглу мы введём Лизе жидкость, – поясняю свои действия.

– Только не мучайте её, – звучит просьба.

Я прошу Катю отвести маму девочки в вестибюль. Судя по всему, она сейчас только истерить будет.

– Нет, я хочу быть рядом. Позвольте мне остаться! Доктор, я прошу вас!

Но Скворцова своё дело знает и уводит девушку. Стоит двери за ними закрыться, как ситуация резко ухудшается.

– Пульс пропал!

– Желудочковая тахикардия, – сообщает Катя.

– Начинаем массаж. Заряжай на 200. Качай мешок.

– Что с ней?

– Видимо, сепсис. Может и менингит. Разряд!

– Без результата.

– Заряжай.

– Ничего.

– Когда последний адреналин?

– Четыре минуты.

– Введи ещё кубик.

– По нулям.

– Лейкоциты и электролиты в норме, – сообщает медсестра, возвращаясь с анализами.

– Что же такое с ребёнком? – удивляюсь. – Ставь стимулятор на 180.

– Я включила.

– Не схватывает, – замечаю. – Прибавь. Ну, давай.

– Без эффекта.

– Ещё.

– Пульса нет, – произносит Скворцова. – Адреналин?

– Сколько раз вводили?

– Семь.

– Хватит качать. Всё. Закончили. Вытрите ребёнка, а я приведу мать.

Стягиваю перчатки, швыряю в корзину и выхожу. Это всё неправильно. Гораздо проще воспринимаешь, когда человек долго болеет. Его лечат, ему становится лучше. Потом болезнь возвращается, снова лечат. Таблетки, уколы, операции. Так проходят месяцы, возможно годы. Но за это время даже он сам смиряется с мыслью, что когда-нибудь медицина окажется бессильна. А здесь… Вот принесли малышку, и она тяжело больна, но жива. Тебе кажется: ты сейчас сделаешь несколько привычных процедур и манипуляций, после которых её повезут в палату выздоравливать. Но нет. Сердце вдруг останавливается и, как маленький непослушный механизм, не хочет заводиться.

– Эллина Родионовна, вы здесь нужны! – я не успела найти маму девочки, поскольку её не оказалось в вестибюле. Потому решила посмотреть снимки. Может, они мне что-то расскажут? Но теперь меня снова зовут в смотровую. Я подхожу, и оттуда выбегает мамочка с Лизой на руках.

– Доктор! Помогите! Мой ребёнок! – на грани нервного срыва причитает она. – Прошу вас! Мой ребёнок! Она ещё тёплая. Сделайте что-нибудь!

Не понимаю, как она сумела мимо меня проскочить.

– Как вас зовут? – спрашиваю её.

– Василина.

– Василина, мы всё испробовали.

– Но она ещё тёплая. Девочка моя. Пожалуйста! Умоляю. У вас есть аппараты. Лекарства. Ну подуйте ей в ротик. Сделайте что-нибудь! Спасите её!

– Мы не можем, – говорю тихо и печально.

– Можете! Вы можете! Вы хороший врач. Я знаю. Вы можете спасти её. Я прошу вас. Она ещё тёплая, моя девочка!

– Василина, она умерла. Я вам соболезную.

Девушка смотрит на меня огромными глазами, из которых текут слёзы. Они падают на её ладонь, которой она снова и снова проводит по голове малышки. Потом наклоняется к ней, целует и плачет, плачет. Я прошу Катю Скворцову сделать девушке укол успокоительного, а сама ухожу. Иду в регистратуру, чтобы взять следующего пациента и вижу там Влада Полякова. Он стоит около компьютера и кликает «мышкой», что-то вводит.

– Что вы делаете? – спрашиваю его.

– Смотрю свои анализы.

– Больным сюда нельзя, – заявляю медбрату.

– Но я же…

– Командовать будете в своём отделении, когда станете его заведующим. Вы почему встали?

– Мне сказали, что анализы пришли, вот я и решил посмотреть, – немного смущается Влад. – Вот, посмотрите.

– И что же вы там увидели? – спрашиваю иронично.

– У меня низкий натрий. После тренировки я выпил литра четыре водлы. Надо просто не пить, – отвечает медбрат.

– Вернитесь в палату. Сердечные ферменты ещё не готовы, – прошу Полякова. Он тут же уходит.

– Какой наглый тип, – произносит недовольно Виталий Лебедев, когда за Владом закрывается дверь.

– Вам нужно лучше следить за своим поведением, – отвечаю на это замечание. Пусть жёстко, но этот коллега не вызывает у меня симпатии.

– За что вы так меня не любите, Эллина Родионовна? – спрашивает он. – Что я вам сделал?

Не буду собирать и анализировать все факты. Не время сейчас, да и не хочу.

– Может быть, потому что вы ведёте себя порой… отвратительно, – бросаю в ответ.

– А что такого? – удивляется Лебедев.

– Может, потому что вы едите лапшу быстрого приготовления из лотка для рвоты? – саркастично спрашивает его Катя Скворцова.

Лебедев как ни в чём не бывало цепляет пластиковой вилкой новую порцию и отправляет в рот.

– Я проголодался, а в ординаторской вся посуда грязная. И потом, это же одноразовый лоток.

– Вы отвратительны, Лебедев, – морщусь и выхожу, поскольку меня снова просят прибыть в палату, где лежит тот 18-летний юноша с поддельными документами.

– У него разрушен ствол мозга, – снова говорит мне доктор Ерёменко. – Может, уже хватит?

– Нет, он может быть донором, – заявляю упрямо.

– Эх, Эллина Родионовна, – вздыхает коллега. – Не сидится вам ровно. Помните закон? Там говорится, что в этом случае изъятие органов допускается при наличии информированного добровольного согласия одного из родителей или иного законного представителя.

– Я буду держать давление, пока не найдутся родные, – продолжаю упорствовать. Зачем? Не знаю ответа. Мне кажется, что так нужно.

После иду к выходу. Туда полицейские привезли зачем-то бомжа. Когда спрашиваю Дину, что они сообщили, слышу в ответ: «Нашли его под мостом и решили, что гражданин умирает. Был без сознания. У него ссадина на голове».

– Как вы себя чувствуете? – спрашиваю мужчину лет 35, одетого в какое-то рваное тряпье. Типичный бомж: лохматый, вонючий и к тому же сильно пьян.

– Да пошла ты!.. – ругается он в ответ.

– Капельницу с витаминами, рентген черепа и наложить швы, – делаю назначение. Больше ничем этому типу не помочь. Да и стоит ли? Он сразу после выхода отсюда пойдёт искать выпивку и вскоре вернётся в привычное болото.

– Доктор Печерская! – резкий вскрик из вестибюля заставляет вздрогнуть и пойти туда.

У входа стоит подросток лет 16-ти, поддерживает правую руку левой, а на той… у меня аж мурашки по коже! – висит какое-то животное. По виду напоминает ящерицу.

– Что это такое? – спрашиваю с отвращением.

– Друг уехал с родителями на отдых, попросил кормить его, а теперь эта живность в меня вцепилась и не отпускает, – поясняет подросток, морщась от боли.

– И как она называется?

– Ядозуб. Это ящерица такая.

– Ой, мамочка! – вскрикивает Ольга Великанова, пришедшая на помощь. – Надо её убить!

– В крайнем случае, – говорю ординатору, надевая перчатки. – Дай мне два зажима.

– Сами берите, я к ней не подойду, – брезгливо морщится Ольга.

Смотрю на неё хмуро, и она тут же идёт к шкафу и приносит инструмент. Протягивает мне.

– Пожалуйста, – хнычет подросток. – Только не пораньте его. Мне друг голову оторвёт.

– Постараюсь, – отвечаю и, просунув зажимы в пасть ящерицы, стараюсь её раскрыть. – Какие сильные челюсти! – замечаю вслух. А ведь ящерица-то невелика, размером с годовалого котёнка. –Ольга, готовься ловить.

– Я?!

– Да.

– Э… во что?

– Возьми ведро.

Ординатор приносит его и ставит рядом на пол. Потом берёт медицинский поднос и выставляет его перед собой на манер щита. Боится, что ядозуб, когда отпустит мальчишку, рванётся вперёд со скоростью снаряда.

– Сейчас… сейчас… осторожненько, – проговариваю. – Внимание, ещё немножко! Есть!

Ящерица раскрывает челюсти, подросток сбрасывает её вниз, Ольга подставляет ведро, потом быстро накрывает его подносом. Слышно, как пресмыкающееся дёргается в «тюрьме».

– Что с ней делать? – опасливо спрашивает Великанова.

– Звони в Росприроднадзор, – отвечаю ей. Потом прошу медсестру ввести три грамма антибиотика, следить за показателями, обработать рану и сделать пареньку перевязку.

– Откуда вы знаете, что делать с ящерицами? – спрашивает Великанова.

– Когда я была маленькой, любила смотреть «В мире животных» с Николаем Дроздовым. Там его однажды в прямом эфире цапнула черепаха. Мне стало интересно: что делать в таком случае? Нашла в интернете ответ. Запомнила.

– Ну вы… вообще, – восхищённо замечает Ольга.

Пожимаю плечами. Ничего особенного. Снова иду проведать безымянного парня. У него экстрасистолия.

– Сердце долго так не выдержит, – замечает доктор Ерёменко.

– Желудочковая, – сообщает медсестра.

– Заряжайте на 200, – говорю, но Аркадий Потапович принимается снова спорить:

– Его не полагается реанимировать.

– Я заведу его, – говорю упрямо.

– Это потеря времени. Мы и так перегружены, а вы отвлекаете младший медперсонал для безнадёжного случая. Заканчивайте.

– Органы ещё жизнеспособны. Я уверена, что его семья согласится помочь, – настаиваю на своём.

– Нормальный ритм, – сообщает медсестра после того, как мы ввели ещё два препарата.

– Хватит его терзать, – злится Аркадий Потапович. – Это не имеет смысла!

– Посмотрим.

Выхожу, и мне сразу вручают анализы той маленькой девочки, Лизы. Просматриваю и поражаюсь: в крови малышки запрещённые вещества! «Неужели кто-то её отправил?!» – думаю и иду в палату, где безутешная мать, сидя на койке, качает маленькое безжизненное тельце.

– Василина, пришли анализы вашей дочери, – говорю ей. – У неё нашли нелегальное вещество.

– Она умерла от наркотиков?

– Да. Вы не знаете, кто мог дать их ей?

– Дома у нас нет такого.

– Может, кто-то их употребляет? Друзья, родственники?

Василина молчит.

– Что такое? – спрашиваю её.

– Я на двух работах. Иногда что-нибудь принимаю, чтобы побороть усталость. Но я никогда не приношу это домой.

– Вы кормили грудью?

Девушка начинает плакать.

– Вы кормили грудью ребёнка? – повторяю вопрос. Хотя и так всё очевидно. Отрава у неё в молоке.

– Я люблю мою девочку, – рыдает Василина. – Я не хотела навредить ей. Бог свидетель, я не хотела. Я не знала. Честное слово!

Мне ничего иного не остаётся, как попросить администратора вызвать полицию. После этого случая я лишь укрепляюсь в своём желании остановить Бориса и его компанию. Эти люди должны не просто сесть в тюрьму. Они должны оказаться там очень надолго!

Глава 10

– Эллина Родионовна, скорее! Укушенный поплохел, – подбегает Ольга Великанова.

– Почему меня не позвали? – спрашиваю первое, что на ум приходит.

– Вот, зову, – пожимает она плечами.

Вместе устремляемся в палату. Внутри уже вовсю пищит кардиомонитор.

– Давление упало до 60, – сообщает медсестра.

– Это яд ящерицы, два литра физраствора на полную, – сразу понимаю, в чём причина столь резкого ухудшения состояния.

Смотрю парню в зрачки. Назначаю адреналин для стимуляции сердечной деятельности.

– Прошу вас, – Великанова сегодня хорошо работает. Стоило мне сказать, как уже протягивает наполненный лекарством шприц. Потом она вдруг поднимает голову и принюхивается:

– Кто курит?

– Я не чувствую, – отвечаю ей, продолжая заниматься больным.

– Где-то там, – говорит Ольга.

– Это мой, с грыжей, – удивлённо замечает медсестра.

– Скажи ему, чтобы немедленно вышел, – отвечаю ей. Коллега тут же убегает. Не хватало ещё, чтобы сработала пожарная сигнализация! Это вообще какая-то жесть из начала ХХ века: курить в палате!

– Эллина Родионовна! – входит Катя Скворцова. – Передозировка наркотиком. Давление огромное.

Спешу в другую палату.

– Сколько давление?

– 260 на 140.

Передо мной молодая, лет 20-ти, девушка. Проверяю зрачковый рефлекс, назначаю препараты, пока её не хватил инсульт. Эта проблема с запрещёнными веществами! Мне хочется кричать от злости. Каждый год она убивает тысячи людей, но их число меньше не становится. Конечно, у нас, слава Богу, не как в «цивилизованном Западе», где убыль населения из-за употребления всякой дряни просто огромна. Но моя уверенность в том, что я должна помочь схватить Бориса или как там его становится просто железобетонной.

– Эллина Родионовна! На третьем этаже психически больной грозит прыгнуть вниз, – прибегает администратор.

– От меня вы что хотите? Чтобы постелила ему во дворе матрас или поставила батут?

Дина Хворова пожимает плечами.

– Ну, готовь нашу травму.

– Хорошо.

– Эллина Родионовна! – подходит Валерий Лебедев. – Сын моего больного хочет поговорить с завотделением.

– Эллина Родионовна, ставить ему мочевой катетер? – это уже Ольга Великанова заботится об укушенном ящерицей.

– Не спрашивай, ставь.

– Я не могу попасть во вторую вену, – говорит Катя Скворцова. – Поставите центральный катетер?

– У неё хорошие вены, – замечаю.

– Так вы поговорите? – спрашивает Лебедев.

– Ты не видишь, у меня двое тяжёлых? Разберись сам! – отвечаю ему довольно резко.

– Он спрыгнул, – кричит из коридора Дина Хворова.

Ну почему они решили, что меня это касается? От всех этих бесконечных разговоров голова кругом. Но через некоторое время всё-таки иду принять мужчину, который шагнул в воздух.

– Пульс слабый. Ставьте толстые катетеры в две вены. Справа дыхание ослаблено. Нужен плевральный дренаж, – говорю, осматривая пострадавшего. – Похоже, он сломал рёбра.

Завозим психического в палату, вдруг слышу, как в коридоре что-то упало. Выглядываю и кидаюсь туда: на полу лежит медбрат Поляков. Усаживаюсь рядом, пытаюсь его привести в чувство:

– Влад! Влад! – зову, но парень не отзывается. Прислушиваюсь и понимаю: дышит, уже хорошо.

– Что случилось? – подбегает одна из медсестёр.

– Опять обморок. Пульс хороший. Ничего страшного. Я измерю давление.

Ну вот, приходится снова укладывать Полякова в палату. Только на этот раз он так просто от нас не отделается. Судя по всему, проблема с любителем триатлона может быть гораздо серьёзнее, чем он себе её представляет.

Возвращаюсь в палату, куда доставили психического.

– Я буду интубировать, – сообщаю бригаде и назначаю препараты. – Готовим плевральную.

– Можно, я сделаю? – спрашивает Ольга Великанова.

– Я сама. Тут надо быстро.

– Чем мне помочь?

– Сделай экспресс-анализ. Трубку 8-0. Скальпель, зажим. Проверь манжету. Кислород сколько?

– 92. Гемоглобин 124.

– Ольга, надави на гортань. Я вошла, качаем мешок. Так, идём дальше. Шёлк. На игле.

– Дыхание хорошее.

– Вызовите ИВЛ, – говорю коллегам.

Кажется, теперь жизнь прыгуна вне опасности. Иду в регистратуру, где мне сообщают, что Влада Полякова отправляют в терапевтическое отделение. Как раз его провозят мимо на каталке, он просит у меня прощения за доставленные неудобства.

– Ничего, – улыбаюсь ему, – поправляйтесь.

– Что такое с Суперменом? – иронично интересуется Лебедев, когда кладу карточку в регистратуре.

– Его госпитализировали.

– В психиатрию? – продолжает язвить Валерий.

– В терапию. Я поставила ему болезнь Аддисона, через несколько дней встанет на ноги.

– Поздравляю, Эллина Родионовна, – с ухмылочкой произносит Лебедев.

Поскорее ухожу, мне лишний раз общаться с этим типом совершенно не хочет. Иду проверить 18-летнего парня, которого планировала сделать донором органов, но увы…

– Время смерти 17.37, – произносит доктор Ерёменко.

– Как обидно, – вздыхаю. – Его органы спасли бы не одну жизнь. И я ничего не смогла сделать!

– У нас не было выбора, Аркадий Потапович.

– Почему не нашли семью? – спрашиваю его.

– Наверное, сбежал из дома.

– Он ведь чей-то сын, а родители ничего не знают.

– Может, и не узнают, – пожимает плечами Ерёменко.

***

Альбина Тишкина стоит в подвале клиники. Ей очень неприятно здесь находиться, поскольку стоит тяжёлый запах формалина. Но и отказаться она не могла – распоряжение прийти сюда и поучиться ставить подключичный катетер отдала доктор Печерская. Одно радует: улучшать навык будет помогать сама заведующая патанатомическим отделением доктор Позднякова.

– Добрый вечер. Этот покойный завещал своё тело студентам-медикам, – здороваясь, она отодвигает простыню.

– Для анатомических занятий? – спрашивает Альбина.

– Да, но мы часто разрешаем студентам потренироваться. Доктор Печерская сказала, что вам надо отработать катетеризацию подключичной вены. Поставьте указательный палец на яремную вырезку. Проткните кожу на границе средней и наружной третьей ключицы.

– Простите, я вряд ли смогу, – тихо произносит Тишкина.

– У вас всё получается.

– Я не…

– Вы отказываетесь? – голос Ольги Станиславовны становится более жёстким.

– Нет. Я всё сделаю, как вы скажете.

– Направьте иглу выше и глубже указательного пальца.

Альбина делает всё в точности и замечает, что у неё есть определённый успех.

***

– Безумный день, да? – спрашивает Лидия Туманова, заходя в ординаторскую, где я сижу, не в силах добраться до кабинета, и пью кофе с молоком.

– Да, – отвечаю ей и морщусь – недавняя рана даёт о себе знать.

– Элли, у тебя сильные боли? – сочувственно спрашивает коллега.

– Не очень, – стараюсь выглядеть оптимистичной.

– Мне показалось, что у тебя сегодня были трудные моменты.

– Всё нормально Первый день всегда нелёгкий.

– Теперь с каждым днём будет легче, – улыбается Туманова. Она присаживается рядом. – Ты с кем-нибудь говорила о случившемся? Близкие тебе помогают?

– Лидия, всё нормально, – отвечаю, поскольку мне не слишком хочется распространяться на эту тему. Увы, Туманова бывает упрямой.

– Тебе могли бы помочь электростимуляция или иглотерапия.

– Я подумаю, спасибо.

– Хорошо, – наконец поняв, что я просто хочу посидеть в тишине и покое, Лидия уходит. Я благодарна ей за внимание, но порой оно бывает чрезмерным. К тому же теперь, с уходом Артура, у меня в Питере не осталось ни одного человека, с которым я могла бы обсудить свои переживания.

***

Утром следующего дня, сразу после планёрки, мы идём с Тумановой по коридору и обсуждаем планы.

– Подозрение на инфаркт я выписала, ферменты были в норме, а воспаление лёгких отправила в терапию, – докладывает Лидия, но нас прерывает до боли знакомый голос.

– Доброе утро, дамы. К нам поступают две травмы, я решил помочь, – говорит Вежновец со своей фирменной серьёзной ухлмылочкой.

– Они не тяжёлые, – отвечаю ему. – Мы справимся.

– Нет-нет, я специально высвободил в своём плотном рабочем графике несколько часов, чтобы поработать в отделении неотложной помощи, – сообщает главврач. – Так что вы от меня так просто не отделаетесь.

– Простите, конечно, Иван Валерьевич, – говорит Туманова. – Но я не понимаю: вы же главный врач нашего учреждения. Для чего вам приходит к нам и тратить своё время на то, с чем мы и сами прекрасно справляемся?

– Очень просто, – отвечает Вежновец. – Я должен лично знать, как работают мои подчинённые. Потому придумал хотя бы раз в неделю трудиться вместе с коллегами из разных отделений.

Мы с Лидией переглядываемся. Во взглядах сквозит недоверие к словам главврача. Но ничего не поделаешь. Не выгонять же его отсюда.

– Ах ты, козёл безрогий! – дверь в вестибюль резко распахивается, внутрь, распугивая посетителей, врываются двое мужчин лет по 40 примерно. Они продолжают яростно молотить друг друга кулаками, превратив помещение в боксёрский ринг.

– Ты сам нарвался!

– Врёшь, гад!

Драчуны хватают друг друга и валятся на пол.

– А ну, немедленно прекратите! – Вежновец зачем-то бросается их разнимать. Для главврача это сразу же заканчивается плачевно: крепкий мужской кулак, непонятно чей в этой заварушке, прилетает ему точно в глаз. Вскрикнув, Иван Валерьевич, однако, проявляет характер: не убегает, продолжая пытаться навести порядок.

Секунду спустя подбегают двое наших охранников, растаскивают мужчин. Те продолжают вырываться и осыпать друг друга оскорблениями.

– Я в суд подам! – кричит тот, что слева, крепкий и высокий, по метр девяносто, одетый как простой работяга со стройки.

– Ты в меня въехал! – орёт тот, что справа, жилистый, среднего роста, облачённый в расстёгнутую куртку, из-под которой виднеется деловой костюм. Правда, теперь он выглядит не слишком: галстук съехал, рубашка порвана.

– А ну прекратите немедленно! – кричит Вежновец, но его никто не слушает. Эти двое опять пытаются дотянуться друг до друга кулаками.

Из соседней палаты выбегает Валерий Лебедев. Оказавшись возле второго нарушителя спокойствия, кричит ему:

– Слышь, ты, муфлон, убери свои рога! Хорош бодаться!

Я поднимаю брови: бросить такое в лицо незнакомому человеку? Лебедев с ума спятил, что ли? Кажется, понятие врачебная этика для него не существует. Тут же карма настигает коллегу за неприкрытое хамство.

– Ты кого муфлоном назвал?! – вскипает «интеллигент» и бросается на Валерия. Они сцепляются.

– Прекратите! – кричу им.

Лебедев оказывается сильнее. Прижимает мужчину к стене, схватив за грудки, и кричит:

– Ты муфлон, понял?!

– В чём дело? – спрашиваю фельдшера «Скорой», которая привезла первого из участников драки.

– Столкнулись на дороге. Там ещё подрались, причём лупили друг друга очень сильно. Как только приехала полиция, они ещё более-менее могли давать показания. Но когда привезли их сюда, как с цепи оба сорвались.

Наконец, удаётся растащить забияк по разным койкам. К сожалению, их приходится поместить в одну палату, поскольку другие заняты. Первым оказывается Леонид Северский, 44 года, ссадина, рваная рана на левой руке, давление 120 на 80. Вторым – Виктор Мохов, 42 года, рана на голове, давление 110 на 70. Насколько я могу догадаться, показатели давления уже успели устареть: эти двое изрядно проверили себя на прочность, заставив сердце колотиться намного быстрее.

– Катя! – зову старшую медсестру. – Их надо перевязать.

– Не я начал! – возмущается Северский. – Он специально врезался в меня!

– Да пошёл ты на хутор бабочек ловить! – орёт Мохов.

Привязать не получается. Воспользовавшись этим, Виктор хватает поднос с инструментами и швыряет его, стараясь целиться в голову Леонида. Тот, увернувшись (рядом в стену ударился флакон с физраствором и разлетелся на мелкие осколки, чудом никого не поранив), бросается к Вежновцу, стоящему между койками. Видимо, наш главврач решил, что своей фигурой сможет выступить в роли преграды между драчунами. Какое там! Северский выше его на голову и крупнее, потому легко отталкивает Ивана Валерьевича, выхватывает у него ручку из нагрудного кармана и кидается к Мохову.

То, что случается дальше, никто предвидеть не мог. Леонид вонзает ручку в Виктора. Мы вскрикиваем от неожиданности. Но затем приходим в себя и растаскиваем мужчин. Северского удаётся-таки прикрутить к койке, а с Моховым сложнее: у него теперь из левой щеки торчит ручка.

– Да, неслабо, – выговаривает Лебедев, осматривая рану.

– Спасите меня… – с ужасом выговаривает Виктор.

– Успокойтесь, – говорю ему. Смотрю на Вежновца. – Ну как, Иван Валерьевич, проверили работу нашего отделения? Давайте лучше я вас осмотрю.

– Очень смешно, – хмуро отвечает главврач. – Я займусь раненым.

– Не буду мешать, – говорю, но не ухожу.

– Может, её просто выдернуть? – спрашивает Лебедев, глядя на ручку.

– Нет, надо проверить, насколько пострадал лицевой нерв, – отвечает Вежновец. – О моей ручке я уже не говорю, – и вздыхает.

– Что такое Иван Валерьевич? – спрашиваю чуть язвительно. – Дорогая вашему сердцу вещь?

– Между прочим, с золотым пером, подарок самого губернатора, – отвечает главврач.

– Меня зарезали, а вас волнует ручка?! – поражается Мохов, тараща глаза на Вежновца.

– Помолчите уже, любитель драться посреди города, – ворчит на него Иван Валерьевич и уходит, не желая вступать с пострадавшим в дальнейшую полемику. Мне кажется, надолго запомнит наш руководитель эти несколько часов в отделении неотложной помощи. Ему с нами категорически не везёт. Достаточно вспомнить, как прошлый раз Изабелла Арнольдовна устроила ему настоящий спектакль, из-за которого Вежновец едва не заработал инфаркт.

Теперь главврач с гордым видом покидает палату, а вокруг его левого глаза разливается здоровенный фингал.

«Нормальное такое начало рабочего дня», – думаю, глядя на почти разгромленную палату.

Глава 11

– Это он начал задираться! А потом долбанул мою машину! – рассказывает Леонид Северский спустя полчаса в присутствии дочери, которая, узнав об аварии, примчалась проведать своего чересчур возбуждённого родителя.

– Папа, ты уже рассказывал, – стыдясь поведения отца, говорит девушка, поглядывая на медсестру, которая делает ему перевязку. Я нахожусь рядом, проводя осмотр ещё одного больного, поступившего с подозрением на обострение хронического тонзиллита.

– Дьявол! – неожиданно рычит Леонид, и сразу за этим раздаётся звук упавшего на пол пластикового стакана. Это пациент, решив попить воды, нечаянно задел его рукой. Отмечаю про себя, что внутри Северского буквально вулкан клокочет. Сколько агрессии!

– Всё нормально, – говорит ему медсестра.

– Нет, не нормально! – рычит на неё пациент. – Теперь не могу неуклюжесть!

– Ничего страшного, папа, – приговаривает дочь, поднимая стакан и вытирая платком лужу на полу.

– Позвольте мне закончить, не дёргайтесь, пожалуйста, – говорит медсестра. – Вы должны лежать тихо.

– Я знаю, – гневно бросает Леонид.

– Папа! – просит его дочь.

– Простите, – сбавляет тон мужчина, – просто поганый день. – Можно мне ещё воды?

– Да, конечно. Я принесу, – говорит медсестра.

– Я в туалет и сразу обратно, – сообщает дочь Северского. Она подходит ко мне и делает знак глазами, что хочет поговорить. Мы выходим в коридор.

– Что с ним? – спрашивает девушка.

– Просто расстроен случившимся, – поясняю.

– Он сам на себя не похож. Въехал в чужую в машину, воткнул в человека ручку.

– У него всегда был тяжёлый характер? – интересуюсь.

– Никогда. Но в последнюю неделю его как подменили. То и дело срывается, набрасывается на людей.

– У него бывали судороги, головные боли?

– Вроде нет. Он что, болен?

– Простите, как вас зовут?

– Алёна.

– Так вот, Алёна. Прежде чем делать какие-либо выводы, нам потребуется сделать кое-какие анализы, томографию черепа. Тогда станет яснее.

Девушка кивает и уходит, куда собиралась. Я же иду к следующему пациенту. Альбина Тишкина, принимавшая его, рассказывает:

– Лаврентий Петрович принимал обезболивающее от спины, а теперь у него болит живот. Аппендикс удалён. Я боюсь непроходимости.

Слушаю мужчину (ему 58 лет, приятной внешности, ухоженный, плотного телосложения, но без особых излишеств в виде пивного живота и прочего), замечаю, что перистальтика хорошая.

– Температура есть?

– Нет.

– Рвота была?

– Нет.

– Живот мягкий, – говорю, пальпируя. – Вы сделали снимки?

– Да, – отвечает Тишкина. – Они только что пришли.

– Хорошо.

Вывожу Альбину из палаты, чтобы посмотреть негативы. Сразу же замечаю, что непроходимости нет, просто кишки переполнены.

– Значит, у Лаврентия Петровича просто запор от того препарата?

– Я бы снизила дозу обезболивающих и прописал слабительное, – говорю ординатору и озвучиваю, какой препарат надо принимать пациенту.

– Простите, я думала, что дело серьёзное, – говорит Тишкина.

– Для него серьёзное. Но уверена, ты с этим справишься.

Альбина кивает с улыбкой и спешит к пациенту. У меня же следующий – «Скорая» привезла девушку. Бледная, лет 20-ти, с кислородной маской на лице, в сознании.

– Она уже два дня плоховато слышит, – поясняет её мама, шагая рядом с каталкой.

– Температура? – спрашиваю.

– До 39-ти и насморк сильный. Я убирала слизь, но лучше не стало. В два года ей поставили синдром Санфилипо, – женщина проявляет большую осведомлённость в состоянии дочери. Про себя отмечаю, что на это способны лишь по-настоящему любящие и заботливые люди. – У неё бывают судороги. Стоят гастростома и локтевой катетер. Дома я даю кислород, а спит она с регулятором дыхания.

– Аня говорит?

– Нет, у неё тяжёлая олигофрения. Недавно и слух потеряла, даже есть сама не может.

– Что получает?

Мама перечисляет целый список препаратов.

– Двусторонние хрипы, видимо, пневмония, – заключаю, прослушивая дыхание девушки.

– Температура 30, – добавляет медсестра. – Сделать посев с катетера?

– Да. Снимок лёгких, общий анализ крови, электролиты, посевы крови и мокроты.

– Я сбегаю домой с её куклами. С ними ей будет веселее, – неожиданно говорит мама девушки и уходит.

– Не волнуйтесь, мы о ней позаботимся.

– Да, можно ей поставить телевизор? Она любит смотреть мультики, – говорит женщина от двери.

– Конечно, мы сделаем, – отвечаю ей.

Мне искренне жаль несчастную девушку. Почти с рождения заполучить такой список опасных заболеваний – это… невыносимый груз. Многие взрослые люди даже с одним из перечисленного испытывают страдания, а здесь… Мы переглядываемся с медсестрой. Удивляет обеих и другое: то, что мама девушки столько с ней возится. Другая бы на её месте давно сдала ребёнка в дом инвалидов и стала жить дальше.

Иду в регистратуру, и там мне достаётся следующий больной. Константин, 12 лет. Второй день грипп.

– Утром отец нашёл его почти без сознания.

– Где отец?

– Едет на своей машине, – сообщает фельдшер. – Давление 90, пульс 120. Дыхание 28. Возможно, энцефалит или менингит.

Всматриваюсь в лицо бледного пухляша на каталке. Ба, да это же Костик! Его папу зовут Иван Иванович, он собирался получить хорошо оплачиваемую работу и посадить сына на диету, чтобы ослабить у него проявления диабета. Да ещё думал лечить таблетками от этой болезни, которые выписывают его престарелой матери. Прошу медсестру поднять карту мальчика и заодно позвать Машу Званцеву, поскольку она прежде всего педиатр.

Та вскоре приходит и сразу даёт назначения на общий крови и анализ мочи.

– Тахикардия 150, – говорит медсестра, когда подключает Костика к кардиомонитору. – Давление падает.

– Наверное, септический шок. Слизистые совсем сухие. Он сильно обезвожен, – подсказываю подруге.

– В моче сахар, но ацетона нет, – выявляет экспресс-тест, который озвучивает вторая медсестра.

– Где старая карта? У него диабет второго типа? – спрашивает Маша.

Я листаю карточку.

– Да, мальчик поступал несколько месяцев назад с гастроэнтеритом.

– Сахар крови сделала?

– Почти, – отвечает медсестра.

– Физраствор десять на килограмм струйно.

– Сахар крови больше 22-х.

– Что?! – спрашиваем одновременно с Машей. Это чрезвычайно высокий показатель. – Ты уверена?

– Проверила дважды, – сама поражённая, отвечает медсестра.

– Гиперсмолярная кома, – делаю вывод, и подруга со мной соглашается.

– Войти во вторую вену, измерить натрий и калий, – говорит Маша, плюс назначает препарат, снижающий содержание глюкозы. – Сколько был сахар крови при прошлом поступлении?

– Не делали, – слышит она в ответ.

– Как это? – удивляется Званцева.

– А мочи?

– Тоже не делали.

– Кто его лечил?

– Доктор Печерская.

Подруга смотрит на меня, подняв брови. Я же стыдливо отвожу глаза. Кажется, моя доброта сослужила мальчику очень плохую службу.

– Родители есть? – интересуется Маша.

– Отец сейчас приедет, – говорю ей.

– Повторите натрий и калий через два часа, – назначает Званцева, потом просит меня выйти в коридор. Плетусь за ней, предвкушая неприятный разговор.

– Итак, Элли, а теперь будь добра и объясни мне, почему Костя в диабетической коме едет в реанимацию, – говорит Маша строгим голосом. Поскольку мы подруги, то она не боится так разговаривать с руководителем. – Ты его лечила несколько месяцев назад, верно? Хотя могу и не спрашивать. В карточке так написано. И я так понимаю, ты её подправила?

Молча киваю, поскольку моя вина очевидна.

– Элли, как ты могла пойти на такое?! Мальчик умер бы, если бы я начала восполнять жидкость, не зная о его диабете. У него такие электролиты, что вообще непонятно, как жив до сих пор. О чём ты думала?! Если меня начнёт тормошить Вежновец, когда прознает об этом, не жди, что стану тебя выгораживать.

Машу зовут к больному, она уходит. Я же, пришибленная неприятным известием, иду посмотреть, как там Аня. Вижу, что её мама принесла большую картонную коробку, наполненную детскими игрушками. Она подходит к дочери, целует её и приговаривает, что та поправится. В ответ, конечно же, ноль реакции.

Медсестра сразу же объясняет женщине, что девушке нужен другой катетер.

– Мы пытались поставить, – поясняет она, – но у Ани плохие вены.

– Да, у неё там одни рубцы, – соглашается мать.

– Поэтому ей стоит поставить центральный катетер, – добавляю. – Через него гораздо лучше вводить жидкости и антибиотики.

– Я понимаю, – кивает женщина.

– Тогда подпишите разрешение, – медсестра протягивает ей документ и… слышит внезапный отказ:

– Я не могу.

– Почему? – удивляемся мы.

– Я не родная мать Ани, а всего лишь воспитатель. Она живёт у нас четыре года. Мы хотели удочерить её, но медицинские расходы нам не по карману.

– А где её настоящие родители?

– Они от неё отказались. У неё есть официальный опекун в управлении соцзащиты, – говорит женщина, заставляя меня пересмотреть своё мнение. Этот случай, получается, ещё более удивителен. Чтобы совершенно чужой человек, даже не ради денег, а из чистой любви к больному ребёнку (судя по состоянию психического развития, Ане около двух лет), вот так им занимался, не имея ни малейшей надежды на его выздоровление? Это какой-то… наверное, подходит слово подвиг.

Прошу медсестру обратиться в социальную службу и найти законного представителя девушки.

– Больше ничего нельзя сделать? – спрашивает воспитатель.

– Мы попробуем ещё раз поставить периферический катетер, – отвечаю ей.

Что ж, теперь самое неприятное. Пойду разговаривать с отцом Костика. Он стоит в палате рядом с сыном. Здороваюсь.

– Как он? – спрашиваю медсестру.

– Намного лучше. Сахар упал до 20.

– Электролиты?

– Калий нормализуется.

– Можно вас? – мне надо поговорить с папашей наедине. Разговор предстоит неприятный.

Ведь знаю же прекрасно: нельзя доверять слёзным мольбам не вносить данные в карточку больного. Мало того, что это служебный подлог, так ещё и к каким последствиям для пациента может привести! Практически всегда к печальным, поскольку люди не склонны выполнять своих обещаний. Обмануть или махнуть рукой куда проще, чем что-то сделать.

– В чём дело, Иван Иванович? – спрашиваю строго, когда оказываемся вне палаты.

– Костик делал гимнастику, почти сел на диету…

– В чём дело? – повторяю вопрос.

– Вы же знали, что у меня проблемы с работой.

– А вы знали, что ваш сын тяжело болен. Да, я сделала вам поблажку. Вы обещали следить за питанием и давать лекарства, – продолжаю его отчитывать.

– Сами знаете: ребёнок, – разводит руками Иван Иванович.

– Поэтому за детей отвечают родители!

– Теперь у меня хорошая работа, всё улажено.

– Ценой жизни вашего сына? Сегодня он чуть не умер.

Мужчина отводит глаза, блуждает взглядом, а потом вдруг переходит в наступление:

– Вы не сказали, что может быть так плохо. Костик чувствовал себя хорошо, а сегодня вдруг…

– Ну да, конечно, а вы ни в чём не виноваты. Так, Иван Иванович?

– Вы его лечили! – бросает он мне в лицо. – Вы сказали, что несколько месяцев Костик проживёт без проблем. Я помню. Если вы этого не предвидели, то я и подавно не мог!

После этого мужчина уходит в палату. Вот что с таким будешь делать? Неужели правда нужно жить согласно поговорке: «Не делай людям добра, не получишь ведро фекалий на голову»? Возвращаюсь к Ане.

– Ситуация не экстренная, но больной нужны внутривенные препараты. Мы знаем, как часто её нужно класть в больницу, но это здесь не при чём, – это общается с кем-то представитель нашего социального отдела, недавно созданного по распоряжению Вежновца. Раньше были только отдельные работники, которые часто менялись к тому же. Что ж, это нововведение главврача мы оценили положительно.

– Вены склерозированы, я бессильна, – разводит руками медсестра.

– Я тоже. Бесполезно всё, – произносит Лидия Туманова, которую позвали на помощь, поскольку я была занята. – Дайте мне трубку, – она идёт к соцработнику.

– Здравствуйте, – говорит Лидия Борисовна. – Периферический катетер инфицирован. Вы должны понимать, что это означает для Ани. Да, понимаю, что она неизлечимо больна. Но сейчас её лечить можно… Нет, речь не идёт о жизни и смерти, но этим может кончиться… Послушайте, вы хоть раз видели Аню? А я сейчас на неё смотрю и вижу, что её можно лечить! – начинает горячиться Туманова. – Спасибо! Хотя не за что! – и она возвращает телефон соцработнику. Потом смотрит на нас.

– Представляете, отказал!

– Кто? – спрашиваю её.

– Официальный опекун. Да ты его знаешь, – и она называет фамилию мелкого чиновника из комитета по здравоохранению. Есть у чиновников такая практика: назначать опекунами какого-нибудь мелкого госслужащего. На общественных началах, разумеется. Тот раз в год звонит и интересуется чисто для проформы, как дела. Вот и вся забота. Если бы не воспитатель Ани, бедная девушка оказалась бы в гораздо худших условиях.

Хотя куда уж хуже?

– Этот… бюрократ сказал давать обезболивающее и облегчать состояние по возможности, – сообщает Туманова.

Что же нам теперь делать? Только слушаться.

– Эллина Родионовна, – подходит медсестра. – Готово МРТ Леонида Северского.

– Спасибо, – отвечаю и зову Дениса Круглова. Скоро он станет полноценным врачом, немного осталось. Рассказываю о том, что узнала от дочери больного, Алёны. Мужчина за последнюю неделю стал рассеян, вспыльчив, а раньше был вполне спокоен.

– Может, у него деструкция или опухоль? – предполагает Денис.

– Ничего не видно на снимках.

– Да, – соглашается ординатор, глядя на негативы. – Может, у него были стрессовые ситуации на работе или дома?

– Отрицает.

– Спонтанные движения, нарушения равновесия, изменения характера. Каков семейный анамнез? – спрашивает Круглов, и я понимаю, что уровень парня значительно вырос. Он задаёт правильные вопросы.

– Мать жива, отца знал мало. Он умер, когда Леониду было 14 лет, – говорю то, что узнала от всё той же Алёны.

– Причина смерти?

– Автомобильная авария.

– Мне кажется, надо более подробно с пациентом поговорить, – предлагает Денис.

Что ж, это никогда хуже не делает.

Мы идём в палату, и я ощущаю, как вибрирует телефон в кармане халата. Достаю и автоматически отвечаю:

– Слушаю.

– Здравствуй, любовь моя, – произносит хрипловатый, будто простуженный мужской голос, заставляя меня остановиться и замереть. – Давно не виделись. Слышал о твоём горе. Как здоровье?

– Спасибо, Борис, – отвечаю, как робот Вертер из «Гостьи из будущего», поскольку этот звонок выбил меня из колеи.

– Вот и чудесно, девочка моя. Ну что, надо увидеться? В прошлый раз не получилось, а теперь у тебя вроде как нет повода мне отказать. Короче, жду тебя через 10 минут на выезде из больницы. Я буду в тёмно-синей машине. Увидишь. Не вздумай звать копов, Элли.

Борис прекращает разговор, и только после этого я снова начинаю дышать.

Глава 12

Если я не могу позвать с собой полицейских, то кого же тогда? Что ж, мне придётся действовать самостоятельно, хоть ужасно страшно. Но всё, на что могу рассчитывать – это на помощь правоохранительной системы в целом. Пока же еду на встречу с Борисом, а когда оказываюсь на месте, включаю диктофон. Крошечный, напоминающий шоколадку, он давно лежал у меня в письменном столе, – подарок коллеги из Австралии, чтобы записывать лекции. Вот, пригодился. Не знаю, поможет ли он в будущем. Скорее, просто подстраховка. Надеюсь, Борис его не заметит, поскольку вещицу я положила в складки одежды.

Борис из своей тёмно-синей машины выходить не пожелал. Думал, вероятно, что сяду к нему в салон. Но пришлось ему испытать разочарование: подойдя к автомобилю, я сказала: или будем разговаривать в людном месте при свидетелях, или беседы не получится. Мужчина презрительно хмыкнул, но согласился поехать в кафе. Я выбрала наугад то, что было ближе – в паре кварталов от места встречи.

Мы сели за столик в полупустом зале, Борис заказал себе коньяк (тот факт, что он за рулём, его не волновал совершенно), я попросила воды. Едва официантка ушла, мужчина принялся осыпать меня комплиментами. Кажется, рассчитывая на взаимность. Но его старания пропали впустую: я не удосужилась даже улыбнуться на его слишком откровенную лесть в адрес моей внешности. Тогда Борис перешёл к другой тактике. Начал издалека. Мол, в том бизнесе, которым он занимается, задействованы «очень влиятельные люди». Ошибаться нельзя, обманывать тоже. Наказание только одно – он провёл пальцем по горлу.

Слушая его, я понимаю, что теперь настала вторая фаза: запугивание. «Что ж, пусть постарается как следует», – думаю с иронией, но внешне стараюсь не проявлять эмоций.

Борис, видимо решив, что его слова на меня подействовали в достаточной мере и убедили, переходит к фазе третьей. Рассказывает, как мне нужно действовать. Придуманная им схема не так уж сложна: мошенничество с наркосодержащими препаратами. Когда мужчина делится деталями, я радуюсь тому, что диктофон всё пишет, а значит мне не придётся потом расписывать всё следователям. К тому же Борис, по сути, сейчас раскрывает свой замысел, полиции помогает.

Когда он замолкает, я задаю уточняющие вопросы. В том числе один, чтобы удостовериться:

– Какова роль Романовой во всей схеме?

Борис смотрит на меня пристально, с прищуром. Думает, видимо: признавать или нет? Решается.

– Она будет «порученцем по особым делам».

– Как в случае с поддельными рецептами? Только не говори, что это не её рук дело.

– Как догадалась? Или менты подсказали?

– Я не сотрудничаю с полицией, – лгу, прямо глядя Борису в глаза, – сама не лыком шита.

– Ну-ну, – усмехается он. – Молодец. Всегда знал, что ты баба не промах.

Меня коробит это неприятное слово, но виду не подаю.

– А чем будет заниматься Майя?

– Общими вопросами. Тебе придётся взять её на работу.

– Кем, интересно? Врачом? У неё нет диплома. Хочешь, оформлю санитаркой. Будет утки выносить и полы мыть.

Борис поморщился. Мне стало ещё противнее смотреть на него. Вот, значит, ты какой брезгливый. А те люди, которые ухаживали за тобой после операции, значит, нет никто, биомусор? «Отвратительный ты и жалкий человечишка, Давид Азулай», – думаю, стиснув зубы. Уж очень хочется сказать ему это всё, да нельзя).

– Нет, помощницей.

– У меня нет такой строчки в штатном расписании.

– Придумай.

– Не имею права. Такие вопросы решает заведующий.

– Твой бывший, Никита? – усмехается Борис. – Как он там?

– Не знаю. Он в тюрьме, – отвечаю резко и с интересом наблюдаю за реакцией собеседника.

– Да? – удивляется он и заметно напрягается. – За что взяли?

– За наркотики.

Борис удивлённо поднимает брови. Теперь ему наверняка кажется, что в моей клинике у него, оказывается, был конкурент. Или ещё есть, если учесть, что такие преступления в одиночку не совершают.

– Ладно, разберусь.

– С Граниным или с Майей? – задаю язвительный вопрос.

– Со всем, – отвечает Борис.

– Кстати, признайся. Она ведь тебе никакая не сестра. Зачем это придумал?

Мужчина снова легко соглашается.

– Мы с ней одно время были вместе. Потом она нашла себе другого хахаля.

– Надо же. И ты его не наказал? – продолжаю ёрничать.

– Не твоё дело, – бурчит Борис.

Мне становится понятно: тот, к кому ушла от него Майя, наверняка ещё круче, чем её бывший. Что ж, поделом ему.

– Ладно, Майю не бери, – «разрешает» мой визави. Надо же, какое благородство!

Потом сама иду в наступление:

– Моя доля?

– О, как заговорила! – восклицает Борис и смеётся.

– Ты думал, я во всё это ввязываюсь просто так, ради интереса?

– Нет, ради большой и пылкой любви ко мне, – он кладёт свою ладонь на мою.

Ужасно неприятно, но сдерживаюсь и отвечаю с ехидной улыбочкой:

– Знаешь, Боря, любовь в карман не положишь.

– Вот как ты заговорила, – усмехается он. – А ты изменилась, Элли.

– Не я такая, жизнь заставила, – отвечаю ему.

– Верно, – хмыкает Борис и убирает ладонь. Мысленно выдыхаю с облегчением. Хочется протереть руку влажной салфеткой. А лучше спиртом.

Он говорит, когда следует начинать, в конце снова возвращается к уже ставшим для меня привычным запугиваниям. Мол, подумай о дочери, о стариках-родителях, многодетной семье брата. Если я не буду в точности выполнять свою часть, они пострадают. Если стану послушной, то разбогатею и смогу Олюшку каждый год возить на Бали и так далее.

Закончив, Борис предлагает продолжить «приятный вечер». Но я отказываюсь: мне нужно домой, няня заждалась. Мужчина отпускает меня, и когда сажусь обратно в машину, хватаю салфетки и тру, тру ладони. Потом выключаю диктофон и бережно кладу в сумочку.

***

Утром следующего дня первым делом сбрасываю аудиозапись на компьютер и пересылаю Артёму Николаевичу Никоненко. Пусть теперь УНК думает, как расставить здесь свои сети, чтобы в неё попались все участники преступного бизнеса.

Затем навещаю Леонида Северского.

– Что у меня? Как вы это назвали?

– Болезнь Гентингтона. Это хроническое, неуклонно прогрессирующее наследственное заболевание нервной системы. Оно проявляется нарушением речи, памяти и появлением навязчивых движений, которые мешают выполнять повседневные дела. Со временем человек теряет навыки самообслуживания и нуждается в опеке, – рассказываю мужчине.

– Не слыхал о такой болезни, – мотает головой пациент, словно его отрицание может как-то помочь организму избавиться от напасти. – Это что, типа как болезнь Альцгеймера?

– Какое-то сходство есть.

– Так… Диагноз известен. Что надо делать?

– К сожалению, это неизлечимо, – печально сообщаю Леониду.

– И что меня ждёт?

– Вы должны обсудить это с генетиком…

– Хотите сказать, – перебивает меня Северский, – что я перестану владеть своим телом, лишусь ума, и ничего сделать нельзя?!

– Постоянно появляются новые средства, но сейчас… их нет, – признаюсь откровенно. – В настоящий момент ведутся активные исследования по разработке способа лечения, исследуются потенциальные направления для лечения болезни Гентингтона.

– Мне 44 года, – печально произносит больной. – Как я мог это подцепить?

– Это наследственное заболевание, – поясняю ему. – Оно проявляется в начале пятого десятка. Возможно, ваш отец погиб в автокатастрофе неслучайно.

Леонид задумчиво смотрит на свои большие натруженные руки.

– Я мог передать болезнь дочери?

– Вероятность 50%.

Мужчина просит оставить его одного. Хочет всё обдумать. Я соглашаюсь и ухожу. Тем более надо проконсультироваться с эндокринологом.

– У него гиперсмолярная кома, диабет второго типа, – делает вывод коллега, просмотрев карточку.

– Пожалуй. Сахар в крови был очень высоким.

– Что получил пациент?

Я рассказываю о введённых препаратах.

– Сознание пока спутанно.

– Он был тут несколько месяцев назад с гастроэнтеритом? – коллега показывает запись в карточке.

– Да.

– Если сегодня сахар был таким высоким, то и тогда не мог быть нормальным.

– Вероятно.

– Почему же тогда не поставили диабет?

– Мы разберёмся с этим и сообщим, – отвечаю уклончиво. Снова себя укоряю за то, что позволила тогда отцу Костика уговорить себя. Как же стыдно!

Чтобы отвлечься, возвращаюсь к Северскому и сообщаю, что генетика зовут Сергей Львович Левин.

– Я записала вас к нему на пятницу, на 11 утра. С ним вы всё и обсудите.

– В пятницу после обеда мне надо в полицию. Насчёт той аварии, которую я устроил, – печально признаётся Северский. – Ну и денёк будет!

– Вспышки гнева характерны для этого заболевания. Вас освободят от ответственности.

– Паршивое оправдание, – вздыхает мужчина.

– А где ваша дочь? Она вроде была здесь утром.

– Пошла встретить своего жениха, – лицо Леонида при этих словах светлеет. Видно, что дочку свою он очень любит.

– Она не хочет обследоваться? – спрашиваю.

– Я не сказал ей.

– Надо сказать. Если у неё есть этот ген, то она в конце концов заболеет.

– Мой отец не сказал мне, и я этому рад, – парирует Северский.

– Ваша дочь имеет право знать.

– Если всё равно ничего не поделаешь, то зачем знать?

– Она может принять какое-то решение, иначе построить свою жизнь. Отказаться от работы, от того, чтобы иметь детей, – поясняю.

– И не выйти замуж? – спрашивает пациент. – Не жить нормальной жизнью?

– Она должна знать, что может передать болезнь своим детям.

– Зачем? Чтобы вообще не заводить их? Я люблю дочь, – говорит мужчина. – Я не могу представить свою жизнь без неё. До сих пор она жила хорошо, счастливо. Пусть это продолжается подольше.

Что ж, пусть сам принимает это непростое решение. Дальше иду к доктору Ерёменко. Прошу его подписать документ, разрешающий поставить несчастной Ане центральный катетер. Если уж её официальный опекун, сухарь-чиновник, отказался, то нам, врачам, придётся идти на такой шаг самим.

– Простите, Элли. Но рано или поздно девушка всё равно умрёт, – говорит Аркадий Потапович.

– Так хочет её мать.

– Воспитательница, – поправляет Ерёменко.

– Она с ней четыре года и стала, как мать, – продолжаю спорить. – Она не может удочерить её только потому, что в таком случае придётся взять на себя медицинские расходы, а это огромные траты, учитывая состояние девушки.

– А у государства, значит, денег хватает? Сколько на неё уже истрачено?

– Аркадий Потапович, – произношу строгим тоном. Мне такие размышления неприятны.

– Ладно-ладно, подпишу, – соглашается он и ставит автограф.

С готовым документом иду в палату. И кого же я нахожу там листающим карту Ани? Главврача.

– Что такое, Иван Валерьевич?

– Моя племянница переросла «Смешариков», когда ей было восемь лет, – он кивает на стоящий перед Аней телевизор.

– Вы что-то хотели?

– Я зашёл сюда, чтобы обсудить с вами ведение этой больной. Я обнаружил, что воспитательница и вы сговорились, желая нарушить предписание и провести серьёзную манипуляцию у неизлечимой девочки, – говорит Вежновец, – которая давно живёт без мозгов. Я правильно понял?

– Вы преувеличиваете, – отвечаю ему.

– Вот как?

– Да. У неё опасное для жизни воспаление, ей нужен центральный катетер, а так называемый опекун её никогда не видел.

– Зато я видел, – Вежновец откладывает карточку, скрещивает руки на груди, вновь превращаясь в эдакого Наполеончика.

– Мы должны оказывать адекватную помощь, – пытаюсь его вразумить. – Я лишь обеспечиваю постоянный доступ для введения лекарств.

– Вы идёте на поводу у своей симпатии к воспитательнице.

– Не согласна, но спасибо за участие.

Несколько секунд Иван Валерьевич пристально смотрит мне в глаза. Потом достаёт ручку (ту самую, извлечённую из щеки раненого и отмытую – подарок губернатора всё-таки) и оставляет запись в карточке, поясняя:

– Я запрещаю.

– Она моя больная, – делаю акцент.

– Вводите препараты через гастростому.

– Я уже заручилась поддержкой другого врача…

– Послушайте! – перебивает Вежновец, повышая голос. – Я здесь последняя инстанция! А я не собираюсь ссориться с чиновниками из комитета по здравоохранению!

– Он бюрократ…

– Он прав! Это бессмысленная трата огромных средств. Хватит терзать её! Я ожидал от вас большего профессионализма!

– Я действую согласно воле родителей. По сути, Аня дочь этой женщины.

– Она её игрушка! – возмущается Иван Валерьевич. – Посмотрите на девушку. Думаете, она наслаждается жизнью?

– Иван Валерьевич!

– Эллина Родионовна! Я серьёзно, – Вежновец понижает тональность. – Никаких катетеров!

Упрямец уходит, оставляя меня в глубокой задумчивости. Впрочем, в таком состоянии долго пребывать не получается – работа не даёт. Поступил мальчик пяти лет в костюме зайчика. Привезли прямо с предновогоднего утренника в детском саду. Рядом волнуется бабушка.

– Давно у него астма? – спрашиваю её.

– Да, с трёх лет.

– Я здоров, бабуля, – убеждает ребёнок.

– Нет, не здоров, Коля. Я сидела в зрительном зале и вдруг вижу: он стал задыхаться, – рассказывает она.

– Дыши, – говорю мальчику, слушая.

– Она стащила меня со сцены, – говорит он недовольным голосом. – У меня была почти главная роль!

– Да, это обидно, понимаю, – улыбаюсь ответственному ребёнку.

– Эллина Родионовна! Там вторичное поступление.

– Кто?

– Лаврентий Петрович. Вы его выписали с запором, а дома он потерял сознание.

Спешу в смотровую.

Глава 13

– Пульс 50, без сознания! Миллиграмм анестетика! – говорю, быстро войдя в курс дела.

– Я ввела литр физраствора, измерьте давление, – просит медсестру Альбина Тишкина.

– Возьмите кровь на сердечные ферменты, – добавляю.

– Давление 60, – произносит медсестра, глядя на кардиомонитор.

– Приготовьте противошоковое, – говорю, но тут же замолкаю, поскольку в палату входит Вежновец. Да он меня буквально преследует, ну как ещё иначе оценить эту способность главврача всякий раз оказываться рядом?!

– Ваш больной? – язвительно интересуется Иван Валерьевич, кивнув на Лаврентия Петровича.

– Да, жаловался на боль в животе, но хирургии там не было. Я выписала ему слабительное и отправила домой.

– Подъём сегмента СТ в нижних отведениях, – комментирует Тишкина кардиограмму.

– Болезнь сердца? – поражаюсь. – Откуда?

– Его жена сказала, что сердце у него не болит, – так же растерянно замечает Альбина.

– Лекарства какие-то ему давали? – интересуется Вежновец.

– Слабительное, – отвечает Тишкина.

– Какое именно?

Ординатор называет препарат.

– Быть этого не может, – замечаю вслух.

Но вдруг из угла, куда я даже не посмотрела, раздаётся незнакомый голос:

– Нет, неправильно. Вы выписали ему, – и незнакомка произносит название другого лекарства, очень похожее.

– Простите, вы кто? – спрашивает Вежновец.

– Я жена Лаврентия Петровича, – отвечает дама. – Меня зовут Гульнара. Вот, посмотрите сами, – она достаёт из сумочки и протягивает упаковку с таблетками и сложенный вчетверо серый листок – рецепт.

Мы с Альбиной рассматриваем коробочку. Всё верно. Но это другой препарат, который никто не выписывал.

– Лаврик, очнись, – начинает женщина умолять супруга.

– Пусть она подождёт в коридоре, – говорит Вежновец, бросив на неё недовольный взгляд.

– Гульнара, идёмте со мной, – медсестра бережно берёт её за плечи и разворачивает.

– Нет, я хочу быть здесь! – возмущается женщина.

– Мы должны полечить вашего мужа, – вежливо отвечаю ей на это и говорю медсестре, какое лекарство нужно срочно ввести.

– Вы дали ему бета-блокатор? – спрашивает меня Вежновец.

– Нет.

– Да ещё в двойной дозе! – начинает распаляться он, глядя на рецепт, который Гульнара так же предоставила.

– Нет.

– Вы вызвали брадикардию и инфаркт!

– Давление поднимается, – звучит со стороны пациента.

Оборачиваюсь и говорю, какие ещё вещества нужно ввести. Потом снова обращаюсь к Вежновцу:

– Рецепт выписала не я.

– А кто же?

Пожимаю плечами.

– Кто тогда его выписал! – почти кричит главврач, заставляя всю бригаду внутренне напрячься. Но никто из присутствующих не признаётся.

– Выйдем, – требует Вежновец, мне приходится за ним последовать.

– Эллина Родионовна, что за чертовщина опять творится с вашими рецептами? То поддельные заполоняют едва ли не половину аптек Петербурга, теперь кто-то выдаёт важный документ, на котором написан совершенно другой препарат, который требовался больному. Вы как это прокомментируете?

– Никак, – отвечаю честно.

Иван Валерьевич недовольно фыркает, как раздражённый кот, и уходит. Состояние Лаврентия Петровича вскоре стабилизируется, и теперь передо мной встаёт другая проблема, точнее, вопрос: как быть с нежеланием Леонида Северского рассказывать семье о болезни? Я считаю, он должен предупредить свою дочь о том, что и для неё есть вероятность подцепить тот страшный недуг. Но пока вынуждена скрывать информацию, способную в корне изменить жизнь этой девушки. Чувствую обязанность перед ней, сама не знаю почему. Да, она не моя больная, и всё, что мне подвластно – это попытаться убедить Леонида рассказать дочери. Я пыталась, не получилось.

Нахожу Дениса Круглова, чтобы посоветоваться. Вдруг у него найдётся какое-то интересное предложение? Но всё, на что хватает без пяти минут доктора, это «Сами вы сказать Алёне не имеете права». С этим, чёрт возьми, очень трудно не согласиться. В раздумьях иду навестить пациента, навстречу мне его дочь с молодым мужчиной.

– Доктор Печерская! – радостно улыбается Алёна. – Это гена, мой жених, – представляет своего спутника.

– Очень приятно, – пожимаю ему руку.

– Мы говорили о папе. Гена предполагает, что у него депрессия. Эти перепады настроения… – говорит девушка.

– Вероятно, это всё из-за свадьбы, – предполагает парень. – Мы через месяц женимся, Леонид хочет всё оплатить, а деньги довольно большие.

– Да, я представляю, – поддерживаю диалог, хотя понятия не имею, сколько стоит современная свадьба. Хотя, вероятно, всё зависит от потребностей и запросов молодожёнов.

– Алёна – его единственная дочь, поэтому Леонид так старается, – продолжает Гена, с нежностью глядя на свою спутницу. – Я подгоню машину, ладно? Рад был познакомиться, – и молодой человек уходит, оставив нас с девушкой вдвоём.

– Так это депрессия? – спрашивает она.

– Трудно сказать, – отвечаю уклончиво, поскольку решение так и не приняла.

Наш разговор прерывает сам Леонид. Выходит из палаты, застёгивая куртку на ходу. Высокий, под 190 см, крепкий, широкоплечий и довольно симпатичный мужчина. Мне становится его жаль, но я не имею права подать вид.

– Ты готов, папа? – спрашивает Алёна.

– Да, – отвечает он. Смотрит на меня. – Спасибо, доктор Печерская.

Поджимаю губы на секунду. Понимаю, что это «спасибо» – лишь шелест ветра в ветвях дерева, ну или знак вежливости. Я же ничем не смогла ему помочь. Не потому, что не хотела, а просто современная медицина ещё не настолько развита, чтобы справиться с такой болезнью…

– Спасибо за всё, – говорит Алёна.

– Пожалуйста, – вымучиваю из себя улыбку.

Они уходят, смотрю им в спину. Вздыхаю. Потом решительно иду в палату, где лежит Аня. Делаю то, что собиралась. Но закончить не успеваю, поскольку ко мне входит Маша.

– Элли, ты чего? – удивляется она. – Я думала, Вежновец тебе запретил.

– Запретил, – отвечаю, продолжая устанавливать центральный катетер.

– А ты всё равно ставишь?

– У меня есть подпись второго врача, этого достаточно.

Маша надевает стерильные перчатки.

– Я справлюсь, – предупреждаю её.

– Но Элли…

– Всё сделаю сама. Я приняла решение. Ты здесь не при чём, – тем самым даю Маше понять, что если (или лучше сказать когда) гнев Вежновца снова обрушится на мою голову, то подруга не пострадает. Она это понимает и говорит «Хорошо». Чтобы отвлечься от темы, спрашиваю, как у неё дела с Данилой.

– Всё прекрасно, – улыбается подруга. – Собираемся жить вместе.

– У тебя или у него?

– Хотим взять квартиру.

– В аренду?

– Нет, в ипотеку.

Поднимаю голову и смотрю с удивлением.

– Ого! Перешли на следующий уровень? Приобретение совместного имущества? Или платить будет кто-то один?

– Вы вместе, – скромно улыбается Маша.

– Так он что же, сделал тебе предложение?!

– Пока нет, но… вот жду, – смеётся подруга. Хихикаю вместе с ней. Ай да современные мужчины! Ставят телегу впереди лошади. По-умному было бы сначала жениться, а потом уж покупать семейное гнёздышко. Делюсь этим соображением с Машей.

– А вот и неправильно. Мы договорились, что лучше сложимся и потратим наши накопления на первоначальный взнос.

– Стой, а как же свадьба? Ты что, разве не мечтала о ней с детства? Не представляла себя в белом платье, с букетом… – спрашиваю подругу.

– Элли, мы решили ограничиться узким кругом. Скромное торжество, и всё. Вспомни, как твои родители поженились?

– Папа приехал к маме в Томск, они сходили там в ЗАГС, расписались, вечером посидели с её родителями и братьями, а утром он увёз её в Питер.

– Вот видишь! И никаких пышных церемоний, фотографов и прочего. Зато живут душа в душу сколько уже?

– Почти 40 лет.

Маша с победоносным видом уходит. Может, она и права. Возвращаюсь к работе и думаю, что Вежновец меня сегодня распнёт.

Помяните лукавого к ночи, как говорится. Стоит мне выйти из палаты, закончив с Аней, как вездесущий главврач звонит и просит зайти в ординаторскую. Там он собрал весь медперсонал отделения, свободный от работы. Ну, скорее оторвал всех от исполнения обязанностей. Народ мнётся, скучает, ждёт чего-то. Явно не ради забавы тут собрались, будет утомительно и нудно.

Так и есть. Вежновец читает лекцию о недопустимости халатности в заполнении рецептов. Потом переходит к примеру.

– Что здесь написано? – он суёт рецепт Ерёменко. Тот надевает очки, с трудом пытается прочесть. В конце произносит название сильного слабительного.

– Да нет же! Там не то! – возмущается главврач и по буквам произносит латинское название бета-блокатора. Потом суёт бумажку Даниле.

– Я понимаю, что в аптеке могли не разобрать, – пожимает он плечами. – Но почему не позвонили, не спросили?

– Выгораживаете свою подругу, я так и думал! – ворчит главврач, выдёргивая рецепт из руки Данилы.

– Ну конечно! Они во всём виноваты! Как тот мужик, который пил три дня, а потом «отравился печенькой»! – громогласно возмущается Вежновец.

– Можно прочитать и так, и так, – подаёт робкий голос Альбина.

– Вы, – главврач тычет в сторону санитарки, которая случайно заглянул в ординаторскую и хотел было улизнуть, но попался на глаза. – Идите сюда, мне нужен объективный взгляд.

Пожилая женщина робко входит, с опаской глядя на врачей и медсестёр и, со страхом, на гневного главврача. Тот суёт ей под нос рецепт:

– Прочитайте название препарата!

Санитарка щурится, хмурится, произносит по буквам:

– Макси…

– Окси, – подсказывает Вежновец.

– …фел… фекл…

У главврача только желваки на скулах двигаются, он сцепил челюсти.

– Максифекалин! – наконец проносит санитарка. Потом глядит на Ивана Валерьевича широкими глазами. – Это чего ж такое-то, Господи помилуй, таблетки из фекалиев делать начали?

Ординаторская содрогается от смеха.

– Да уж, столько фекалиев, что останется целое поле удобрить, – добавляет Ерёменко, и коллеги снова взрываются хохотом.

– Вы свободны! – фырчит Вежновец на санитарку, та быстро исчезает.

– Так кто виноват в том, что больному сейчас делают ангиопластику по поводу обширного инфаркта? – перекрикивает всех главврач, заставляя стать серьёзными.

Все упорно молчат, и постепенно до него доходит: нечего тут обсуждать.

– Вероятно, часть моей вины тут есть: поступил срочный больной… – пытаюсь взять вину на себя.

– Ах, срочный больной поступил! – язвительно перебивает меня Вежновец. – Когда поступают одни больные, другим можно совать не глядя любые таблетки.

– Иван Валерьевич… – подаёт голос Данила.

– Доктор Береговой, вы тут не при чём, так что молчите! – рявкает главврач.

– Можно уже идти? – спрашивает Ерёменко.

– Меня пугает ваша некомпетентность, – заявляет Вежновец. – Странно, что нас ещё не закрыли!

– Это не намеренная ошибка, – замечаю.

– Это коллективная халатность! – почти кричит главврач. – Запрещаю вам, Эллина Родионовна, выписывать рецепты до особого уведомления.

– Как же мне лечить больных?

– Другие доктора будут рады выписывать их за вас.

– Надолго? – хмуро интересуется кто-то.

– Пока вы исправите почерк и не научитесь латыни, в конце концов! – бесится Вежновец.

– Я умею читать.

– Так читайте! Светония! В оригинале! – бросает главврач. – Всем вернуться к работе!

Мы расходимся, я прошу Альбину Тишкину остаться. Она старается не смотреть мне в глаза.

– Я знаю, что рецепт выписывала ты. Сама я не успела, ты попросила бланк и сказала, что сделаешь всё сама.

Кивает.

– Больше таких ошибок не допускай – уволю по статье, – говорю ей кратко и ухожу, думая, что на этом мои сегодняшние проблемы заканчиваются. Какое там! Словно русская борзая, взявшая след зайца, Вежновец из ординаторской прямиком отправляется в палату к Ане. Замечаю его, выйдя, но поздно. Скрыть ничего не получится. Иду следом, предвкушая второй акт Мерлезонского балета.

Тот балет, как известно, придумал сам король Людовик XIII, и придворным ничего не оставалось, как терпеть этот «изыск» монаршего мозга, состоявший аж из 16 актов. Поскольку в XVII веке было принято завлекать придворных в свои постановки, король подал пример и сам исполнил две партии: торговки приманками и крестьянина. Вот и Вежновец теперь выпендривается, как умеет.

– Ей нравится, да? – он показывает на телевизор, по которому показывают «Машу и Медведя».

– Одни из её самых любимых мультиков, – отвечает воспитательница Ани. – Большинство врачей считают, что она реагирует лишь на световые пятна. Но я замечаю разницу. Или мне так кажется.

Главврач с дежурной улыбкой листает карточку.

– Доктор Печерская поставила катетер? – спрашивает таинственным голосом.

– Я знаю, вы думаете, что это лишнее, – произносит воспитательница. – Но… я ещё не готова расстаться с моей девочкой.

– Я понимаю, – отвечает Вежновец. Слышу их разговор, замерев у двери. – Простите, – он уходит.

– Спасибо, – с чувством говорит усталая женщина.

– Пожалуйста, – произносит Иван Валерьевич.

Увидев меня, манит пальчиком. Мол, отойдём, пошепчемся. В животе у меня опять скручивается тугой узел.

– Я изложил свои указания непонятно? – спрашивает он.

– Нет, я вполне уяснила ваше мнение.

– И пренебрегли им.

– Я учла его.

– Понятно. В таком случае вы отстранены. Сдайте больных коллегам и отправляйтесь домой.

– Иван Валерьевич, давайте не будем.

– Немедленно, Эллина Родионовна!

– Отстранена?

– С этого момента и до уведомления.

Ушам своим не верю! Он это серьёзно?! Ни один мускул на лице главврача не дёрнулся. Что ж, быть посему. Я иду в регистратуру, предупреждаю там о своём отстранении (что всех приводит в шок), иду в кабинет, переодеваюсь и вскоре покидаю клинику.

Глава 14

На следующее же утро я собрала свои и Олюшкины вещи, попросила няню присматривать за квартирой, потом села в машину и поехала в Волхов, к родителям. Они были обрадованы и встревожены моим внезапным появлением. Пришлось им рассказать, что у меня с главврачом возникли «некоторые трения». Разговор происходил в главном штабе семьи Печерских, коим с незапамятных времён (помню, так ещё делали бабушка с дедушкой), является кухня.

Мама поставила самовар (правда, не дровяной, поскольку с ним много возни, электрический), и теперь мы пили чай с вишнёвым вареньем, заготовленным ещё прошлой осенью. Насколько я знаю, у моих родителей в подполе много всякого припасено. Это для кого-то осенняя пора – очей очарованье, а мои перемывают овощи и фрукты, выращенные на своём приусадебном участке, сушат, режут, варят-парят и всё прочее, а потом закатывают в банки. Мама лепит к ним бумажки, пишет карандашом, что внутри и какого года «производства», затем папа спускается вниз с фонариком и аккуратно ставит на полки.

– Это что-то новенькое, – ворчит отец, прихлёбывая чай. Он делает это шумно, поскольку не признаёт тёплый или даже горячий. Только кипяток, чтоб пар поднимался. Как ему это удаётся без серьёзных ожогов слизистой, не понимаю. Возможно, годы тренировок даром не прошли. Слизистая умеет адаптироваться к высокой температуре, но не к такой же! Мама, слушая прихлёбывания папы, привычно морщится. Она этот звук терпеть не может, а я улыбаюсь: всё как всегда, ничего не меняется. Это и хорошо.

– Что новенькое, папа?

– Я про отстранение. Не слышал, что в законодательстве такое есть.

– Ну, а как же военные, полиция? – спрашивает мама.

– Сравнила. Элли у нас что, офицер? – хмыкает отец.

Мама пожимает плечами и тоже тянет в себя ароматную жидкость. Она любит чай пить из блюдца, которое держит на ладони правой руки на манер купчихи с картины Кустодиева.

– Папа, главврач так сказал, поскольку он собирается назначить заседание врачебной комиссии. Это совещательный орган при клинике…

– Да понял, не глупее паровоза, – бурчит недовольный отец. – «Особая тройка» ещё скажи. Сядут, поболтают, а потом вынесут вердикт: уволить.

– Не думаю, что до этого дойдёт, – улыбаюсь пессимизму родителя.

– Что ты, в самом деле, пугаешь! – ворчит на него мама. – Наша Элли – заведующая отделением. Может, это медсестру можно просто уволить или врача. А она – руководящий работник.

– Наруководила уже, смотрю, – хмыкает отец. – Давай, поведай нам, как ты здесь оказалась, большой начальник.

Рассказываю некоторые особенности моих отношений с Вежновцом. Папа слушает, только пыхтеть начинает всё чаще, – как закипающий чайник. Мама посматривает на него и тоже недовольно качает головой. Но вывод, сделанный ими, неожиданно противоположный:

– Какой он всё-таки противный, этот Вежновец! – восклицает мама.

– Сама виновата, – выносит вердикт папа.

Поднимаю брови и смотрю на него удивлённо. Думала, оба на мою сторону.

– Поясни-ка?

– А чего тут непонятного? Он главврач, его туда не просто так посадили. Коль так, ты должна слушаться и выполнять приказы.

– Ты же сам сказал: я не офицер.

– И что? Приказы разные бывают. Внутреннего трудового распорядка, например. А ты чего полезла поперёк? Тебе больше других надо? Сидела бы и молчала в тряпочку.

– Да, Эллинушка, – произносит мама, и меня в тысячный раз коробит от этого слова. Ну сколько её просить не говорить так?! – Зачем же ты ссоришься с главврачом. Конечно, он… нехороший человек, я уже поняла. Но всё-таки… у вас главный. Ох… вот уволят тебя, что делать будешь?

– Пусть только попробуют, – отвечаю хмуро. – Если Вежновец думает, что я так просто сдамся, то сильно заблуждается.

Родители качают недовольно головами. Но переубеждать их в том, что у главврача руки коротки, и ничего он со мной не сделает, а только хочет в сотый раз показать, кто в клинике хозяин, не хочу. Они люди старой, советской закалки, когда начальников, как правило, выдвигали за заслуги, и потому их, людей авторитетных, следовало слушаться. Я не оспариваю таланты Вежновца в плане хирургии. В операционной лощёный самовлюблённый тип превращается в светлого ангела, держащего в руке скальпель. Но в остальное время… Это я ещё не рассказала родителям, как Иван Валерьевич заставил хирургическую бригаду (и меня в том числе) спасать его пса!

День проходит незаметно, хотя для меня, привыкшей к постоянной работе, довольно скучно. Мы с Олюшкой ходим на прогулку, прогуливаясь по Октябрьской набережной и глядя на Волхов. Правда, в это время года он не так живописен, как летом. Да и набережной эту улицу, что тянется вдоль левого берега, назвать сложно. Не как в Питере, где можно много километров идти рядом с закованные в гранит воды.

Но всё-таки дышится мне здесь спокойно. Почему-то совершенно не хочу вспоминать всё связанное с работой. За исключением, конечно, тех людей, которым я могла бы помочь, а вместо этого… С другой стороны, теперь у меня много свободного времени, и всё оно достаётся моей Олюшке. Я постоянно улыбаюсь ей, а она – мне, и это ли не женское счастье?

Мы возвращаемся домой около пяти часов, потратив более полутора на прогулку, и я уже начинаю немного волноваться: как бы моя радость не простудилась. Заходим домой, раздеваемся… нам прерывает стук в дверь. Кто-то прошёл за нами, поскольку я, кажется, забыла закрыть калитку. То есть это давняя привычка: тут не от кого запираться, вот и прошла сразу к дому, неся Олюшку на руках – утомилась она, стала хныкать. Значит, хочет спать.

– Вы ждёте гостей? – спрашиваю родителей.

Отрицательно мотают головами.

– Пойду, гляну, кого там принесло на ночь глядя, – ворчит отец. Он выходит в прихожую, я слышу через комнату глухие голоса. Кажется, пришёл мужчина.

– К отцу, наверно. Сосед, – предполагает мама. – Он у него давно перфоратор клянчит.

Я пожала плечами. Раздела Олюшку, отнесла в комнату, уложила спать. Моё счастье уснуло, как только мы оказались в тепле, и даже не подумала просыпаться, пока я с ней возилась. Пощупала ей лобик. Не горячий, всё хорошо. Да и с чего бы ей простужаться? Улыбнулась себе: наверное, так же много лет назад мама думала, когда приходила меня вот так же проведать, спящую.

Я вышла на кухню. Выглянула в окно, чтобы понять, не ушёл ли сосед. Нет, мужские голоса в прихожей ещё звучали.

– Чего-то долго они там. Обычно отец ему отказывает, тот сразу уходит, – задумчиво произносит мама, протирая полотенцем посуду – пока нас не было, они с отцом пили чай.

– Не знаю. Может, сосед ещё чего выпрашивает.

Скрипит дверь, в дом входит папа. Лицо хмурое, недовольное.

– Элли! – зовёт меня.

– Да, папа?

– Там по твою душу. Хотел ему вывеску попортить… А, сами разбирайтесь! – он махнул рукой и протопал в зал, где, судя по скрипнувшим пружинам, уселся в любимое кресло напротив телевизора. Это место стало его центральным в доме после того, как мы с братом подарили родителям большой ЖК-телевизор. «Лучше бы маленький подарили, – ворчала мама. – Отца теперь от него веником не отгонишь! Вон, в саду заросло всё бурьяном!» Но мы-то знаем – она преувеличивает. Всё боится, что папа превратится в ленивого домоседа. А он у нас наоборот, непоседа. Видимо, я в него.

Мне стало интересно: кому и за что папа решил «вывеску попортить»? Я накинула тёплую вязаную кофту, вышла в прихожую, тихо прикрыла за собой дверь и, глянув на гостя, обомлела: передо мной стоял, смущённый и сильно небритый, Гранин.

– Ты… что здесь делаешь? – поборов сильное волнение, спрашиваю его. – Тебя… выпустили?

– Как видишь, – улыбается Никита. – Сам не ожидал, если честно. Вчера утром пришли, сказали, что уголовное дело в отношении меня прекращено за отсутствием состава преступления, а меня из обвиняемого сделали свидетелем. Ну, и сразу же отпустили. Дали денег на обратную дорогу. Я приехал поздно ночью. Утром первым делом в клинику, а мне Туманова говорит: мол, Элли отстранили от работы до особого распоряжения Вежновца. Я к нему, так не пустили, представляешь? Этот хитрый мерин аннулировал мой пропуск. Мне сказали, вместо меня уже и человека на работу взяли. Верно?

– Да, его зовут Владимир Иванович Шилов, только он и для меня тёмная лошадка. Его, кстати, персоналу клиники пока не представляли, – отвечаю автоматически, а у самой сердце колотится. На пороге этого дома Никита Гранин последний раз был очень много лет назад. Всего один раз. Пришёл, чтобы сказать, что уезжает из города. Только меня не застал, а папа нарычал на него, заставив уйти поскорее.

– Но что ты здесь делаешь? – удивлённо спрашиваю.

– Приехал поблагодарить, – Гранин поспешно расстёгивает куртку и достаёт оттуда букет цветов. Это три маленькие алые розы. Как они выжили на таком холоде? Гость протягивает их мне, я беру, словно находясь под наваждением.

– Спасибо. Но… благодарить за что?

– За моё освобождение, конечно, – улыбается Никита.

– С чего ты взял, будто я в этом участвовала?

– Не отпирайся, – говорит гость. – Мне уже сказали, что если бы не твоё заступничество, а также твоих покровителей, сидеть бы мне ещё неизвестно сколько.

В разговоре повисает пауза. Я не хочу признаваться Гранину в том, что действительно содействовала его освобождению. Ведь это сделает нас ближе, а мне такого совсем не хочется. Да и память об Артуре Куприянове ещё слишком свежа в душе. Эта глубокая рана почти затянулась, но ещё кровоточит, а значит в моём сердце пока нет места для мужских сантиментов. Даже если они исходят от отца моей дочери.

– Олюшка здесь? – словно прочитав мои мысли, спрашивает Никита.

– Да.

Он замолкает. Вижу: переминается от нетерпения с ноги на ногу.

– Тётенька, дайте попить, а то так есть хочется, аж переночевать негде? – предваряю его просьбу с улыбкой.

– Как ты?.. А, ну да, – невесело усмехается Гранин. – Я даже и просить не решаюсь. Всё равно ведь откажешь.

Что меня тянет за язык? Какая сила неведомая?

– Не откажу, – отвечаю негромко, и эти слова будто произносит кто-то другой вместо меня.

Никита озаряется счастливой улыбкой.

– Пять минут. Потом ты уйдёшь, – сразу ставлю условия. – И смотри, тише. Она спит.

Гранин быстро стягивает куртку и не вешает её, а бросает на пол. Снимает обувь. Он одет незамысловато: джинсы, водолазка. Поправляет сбившиеся на лоб волосы и идёт за мной с видом разведчика, проникающего в тыл врага. Иду первой, чтобы предупредить родителей. Мама смотрит на вошедшего Никиту с растерянным видом, потом здоровается и даже предлагает ему посидеть, выпить чаю. Её привычное гостеприимство намного выше всего того нехорошего, что она знает о нежданном госте. Отдаю ей букетик и прошу поставить в воду.

Отец демонстративно делает вид, что ничего не замечает. Он смотрит футбол.

Я показываю Гранину, где ванная, прошу вымыть руки. Не хватало ещё, чтобы инфекцию с собой притащил. Он послушно выполняет распоряжение, потом выходит и вижу, что даже лицо как следует протёр, – постарался. Усмехаюсь тайком, а потом иду в комнату, где спит Олюшка. Никита заходит в комнату на цыпочках, приближается к кроватке. Смотрит на маленькую долго, минуты две. Потом шепчет с нежностью, широко улыбаясь:

– Наша принцесса.

Вдруг проводит рукой по лицу. Что это такое? Слёзы?! Но Гранин так быстро их смахнул, что даже не успела рассмотреть.

– Она такая красивая. Можно мне…

– Только аккуратно, не разбуди, иначе будет хныкать до полуночи.

Никита осторожно протягивает руку. Гладит Олюшку по голове, касается немного пухлых щёчек, ладошек. Вдруг он поднимает глаза, и я вижу в них его любовь. Не только к нашей дочери, но и ко мне.

– Я снова полюбил тебя, когда узнал, что ты родила Олюшку. Ты вдруг появилась снова в моём сердце. Заполнила его полностью. Все эти годы я пытался что-то найти, но даже не знал, что ищу. Пока не случилось это событие. Элли, ты всегда была тем, чего я хотел, в чём нуждался и без чего не мог жить, – говорит Гранин, заставляя моё сердце колотиться.

Не знаю, что ему ответить на это. Беру себя в руки спустя некоторое время.

– Никита, тебе пора, – говорю шёпотом.

– Да, конечно, конечно, – соглашается Никита без малейших попыток задержаться. Он идёт в прихожую, быстро одевается. – Спасибо тебе за всё, Элли, – говорит на прощание. – Я возвращаюсь в Питер. Насчёт работы не волнуйся. Вежновец скоро передумает.

Гранин выходит за дверь, спускается по крыльцу. Оборачивается на секунду:

– Я вас очень люблю, – говорит и спешно уходит. Потом слышу, как завелась и поехала машина. У меня на душе целая буря чувств. А ещё представляю, какой сейчас разговор будет с родителями.

Однако вечер неожиданно заканчивается очень мирно. Когда Олюшка проснулась, мы садимся ужинать. Мама хлопочет вокруг нас, то ставя тарелки, то накладывая еду, папа хотя и выглядит смурным, но не ворчит. Лишь не выдерживает и спрашивает:

– Чего этот приезжал?

– Поддержать, – отвечаю. Если я скажу им, что Гранина только-только из СИЗО выпустили, то могу представить их реакцию. Будет, как в фильме «Калина красная», когда родители главной героини узнали, кем является их нежданный гость.

После ужина раздаётся телефонный звонок. Вижу имя того, кому понадобилась, и заранее улыбаюсь.

– Милочка, вы там окончательно с ума сошли? Решили, что вы «наше всё» и отправились в ссылку? – неожиданно спрашивает Народная артистка СССР.

Я даже сначала не пойму, как ей ответить.

– Да не тушуйтесь, – хрипло смеётся Изабелла Арнольдовна. – Это я на ночь глядя биографию Пушкина зачем-то принялась читать. Вы мне напомнили. Короче, Эллина. Завтра в 12 часов к вам прибудет важный гость. Примите, как полагается.

– Можно узнать, кто это будет?

– Узнаете, а пока помните: пока я жива, никто вас и пальцем тронуть не смеет, – говорит Копельсон-Дворжецкая.

– А потом? – вырывается у меня, становится стыдно.

– Хороший вопрос, – хмыкает собеседница, совершенно не обидевшись. – Ничего, найду себе преемницу. Передам в надёжные руки. Ну, а теперь спать. Вам завтра душевные силы понадобятся.

Изабелла Арнольдовна прекращает разговор, я же остаюсь в полном недоумении.

Глава 15

В половине одиннадцатого утра на следующий день начинаю нервно посматривать в окна, обращённые в сторону улицы. Стоит там проехать машине, как уже спешу проверить. Родители поначалу не замечают моего напряжения, затем мама восклицает:

– Эллинушка, ты чего мечешься туда-сюда? Снова Гранин, что ли, приехать должен?

– Его только здесь не хватало! – ворчит отец, откладывая в сторону планшет, на котором смотрит телепередачи. – Надо было всё-таки в своё время уложить его под трактор.

– Папа! – говорю ему возмущённо.

– А чего? Сейчас бы уже вышел по условно-досрочному освобождению за примерное поведение, – хмыкает отец и, довольный своей шуткой, снова утыкается в гаджет.

– Может, ты хотя бы скажешь, кого ты ждёшь? – спрашивает мама.

– Сама не знаю. Мне вчера сказали, что в полдень приедет какой-то человек.

– Странные какие-то у тебя знакомые, – пожимает она плечами и продолжает возиться с пирогом, который решила нам испечь сегодня. Не уверена, что Олюшка захочет его есть, но мама отчего-то уверена: едва ли найдётся во всей Ленинградской области хоть один человек, который откажется от её готовки.

Ровно без трёх минут полдень напротив дома останавливается машина. В это время я как раз сижу возле кухонного окна и вижу, как дверь представительского авто раскрывается, и оттуда выходит… Вот уж кого-кого, а этого человека я здесь увидеть ну никак не ожидала. Мне казалось, такие люди вообще не знают, что такое Волхов и где это вообще находится. Потому как привыкли видеть мир из окна своего персонального автомобиля.

Оглядываясь с интересом, из салона появилась заместитель председателя комитета по здравоохранению Северной столицы, сама Мария Викторовна Краскова. Или, как её называют за глаза, Клизма. Когда впервые услышала это, я долго смеялась и не могла понять: за что так «наградили»? Приятного вида 45-летняя дама, стильно одетая, следящая за фигурой. Оказалось, в комитете Мария Викторовна выполняет особые поручения руководителя. Нет, совсем не те, о которых все думают, стоит им это сказать.

Краскова потому и Клизма, что промываниями занимается. Но не буквально прямой кишки, а образно – мозгов. Если кто-то из руководителей медучреждения города и области начинает «вести себя неправильно», отправляют её. Поговорить, что называется, по душам. Наставить на путь истинный, сделать «просветление в уме». Когда из машины появляется второй пассажир, мне сразу становится понятно, кому предназначена процедура. Иван Валерьевич Вежновец с кислой физиономией выбрался следом за Марией Викторовной и даже поспешил её обогнать, чтобы открыть калитку.

Процессия двинулась к нашему дому. Заметив её, мама захлопотала, вытирая испачканные мукой руки.

– Эллинушка, смотри-ка! Это, кажется, к тебе. Ой, а у меня такой бардак…

– Мама, успокойся. Я не собираюсь их чаем поить.

– Ну как же, негостеприимно же. Всё-таки гости…

– Непрошенные, – хмуро добавляет папа, берёт планшет и уходит в спальню. Закрывает за собой дверь, давая понять: предстоящее ему неинтересно.

– Мама, ты присмотри за Олюшкой, пожалуйста. И не выходи, пока они не уедут, хорошо?

– А как же…

– Никакого чаепития не будет.

Я выхожу навстречу визитёрам. Раздаётся звонок в дверь, открываю. Передо мной Мария Викторовна с широчайшей улыбкой.

– Эллина Родионовна! Здравствуйте! Мы вот без приглашения. Пустите на порог?

– Добрый день. Прошу, – подождав, пока гости снимут верхнюю одежду и обувь, веду в зал. Предлагаю присесть.

Начальники размещаются.

– Эллина Родионовна, мы вот с Иваном Валерьевичем приехали, чтобы разобраться в деликатной ситуации, которая сложилась в вашей клинике… – и дальше она пересказывает мне всё, что случилось между мной и главврачом. Не критикует, но даёт понять: я должна быть более лояльной к руководителю. Больше советоваться, меньше подвергать сомнениям его решения.

– Любые решения? – спрашиваю, когда возникает пауза.

– Касающиеся ваших прямых обязанностей, безусловно, – отвечает Краскова.

Я перевожу взгляд на Вежновца и задаю следующий вопрос:

– А как насчёт животных?

– В смысле? – поднимает гостья татуажные брови.

Вежновец елозит на стуле, блукая взглядом по сторонам. Сразу догадался, о чём я говорю.

– Представим, что к нам привезут какое-нибудь крупное животное. Скажем, собаку. И попросят её полечить. Мне соглашаться?

Клизма устремляет ошеломлённый взгляд на главврача. Тот из себя глупенького корчит: смотрит в потолок с видом «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус». Потом она глядит на меня.

– Это недопустимо ни при каких обстоятельствах. Для таких вещей существуют ветеринарные клиники.

– Ну, а если… в виде исключения?

– Никаких исключений! – голос Клизмы становится строже. – За такие вещи полагается увольнение по статье! Надеюсь, вы подобными не практикуете в своей клинике, Иван Валерьевич?

– Ну что вы! Нет, конечно! – отвечает бледный Вежновец.

Смотрю на него с тщательно скрываемой иронией. «Штирлиц был близок к провалу как никогда», – думаю о нём, но решаю не говорить.

– Но мы, безусловно, здесь не за этим, – лицо Клизмы озаряется широкой улыбкой, словно приехала мне сообщить о присуждении высокого звания Героя России. – Эллина Родионовна, мы с коллегой Вежновцом обсудили, так сказать, возникшие трения, и он хочет вам что-то сказать, – последние слова она произносит с усилением, давая ясно понять: отмолчаться у Вежновца не получится.

Следующие минут пять я слушаю самую длинную хвалебную речь мой адрес в своей жизни. Главврач распинается так долго, да ещё таким высокопарным стилем, что мне впору ощутить себя Елизаветой Петровной, которой сам Ломоносов написал «Оду на день восшествия на Всероссийский престол императрицы». Только мне смешно всё это слушать: я-то знаю, откуда у этого восхваления ноги растут. Из того самого места, которое Вежновцу как следует надрали за моё отстранение.

«Спасибо вам, Изабелла Арнольдовна, за такой приятный спектакль, и дай Бог здоровья!» – шлю мысленные пожелания автору идеи.

В завершении Вежновец предлагает мне с завтрашнего дня вернуться на работу. Обещает, что никаких изменений в заработной плате я не почувствую, напротив, даже получу премию по итогам квартала…

– Младший медперсонал, – перебиваю его. – Им нужнее всего.

Иван Валерьевич вспыхивает, но тут же гасит свой порыв.

– Разумеется, Эллина Родионовна, как же я мог забыть? Всё ваше отделение превосходно работает.

Клизма слушает с удовлетворением. Ей приятно наблюдать, как Вежновец покорно исполняет приказ. Главврач, скорее всего, напоминает начальнице послушного пса. Правда, ему пришлось пригрозить отшлёпать поводком, если не будет вести себя правильно. Но ничего, быстро понял.

– У меня вопрос: скажите, на каком основании Иван Валерьевич задним числом уволил Никиту Михайловича Гранина? – спрашиваю Клизму, а сама смотрю на Вежновца.

Он опять бледнеет.

– Кто уволил? Я? Вы что-то путаете, Эллина…

– Я не путаю. Мы вчера общались с доктором Граниным. Его, кстати, освободили и полностью реабилитировали. Но пока он был в СИЗО по надуманному обвинению, вы успели на его место посадить другого человека – некоего Владимира Ивановича Шилова.

Замечаю, как при упоминании этого имени кривит губы Клизма. С ней-то что?

– Зря вы так, коллега, – говорит она тухлым голосом. – Владимир Иванович – прекрасный специалист своего дела, а не «некий», как вы изволили выразиться.

В её голосе явно звучит обида. С чего бы? Этот Шилов ей кто? Друг? Родственник? Любовник?

– Я не знаю, каков он в работе, но уверена: доктор Вежновец не имел права так поступать. Это незаконно прежде всего, – твёрдо стою на своём.

Главврач опять прыгает взглядом, словно кот, гоняющийся за лазерной указкой.

– Иван Валерьевич, я не поняла, – обращается к нему Клизма. – Вы же сами убедили меня, что господин Гранин написал заявление по собственному желанию, и место заведующего свободно. Как это понимать?

Вежновец покрывается красными пятнами. «Чует кошка, чьё мясо съела», – думаю о нём снова с иронией.

– Здесь какое-то недоразумение, – бормочет он. – Мария Викторовна, я сегодня же разберусь и вам доложу.

– Да уж будьте любезны, – недовольным тоном произносит она. Потом поворачивается в мою сторону. – Полагаю, Эллина Родионовна, мы всё обсудили и пришли к общему знаменателю?

– Да.

– Вот и замечательно. В таком случае разрешите откланяться. Дела, сами понимаете, – Клизма встаёт, протягивает мне холёную ладошку, несильно пожимает. То же делает Вежновец.

Провожаю гостей, они уезжают.

– Ну, и кто это был? – интересуется папа, выйдя на кухню.

– Руководство.

– Чего им понадобилось?

– Просили вернуться на работу с завтрашнего дня.

– А ты?

– Согласилась, конечно.

Папа недовольно качает головой. Мама светлеет.

– Вот и правильно, Эллинушка!

***

Моё возвращение в отделение всех радует точно так же, как и когда я вышла с больничного после ранения. Только вопросов никто не задаёт. Все понимают: в высших сферах что-то случилось, и доктора Печерскую вернули обратно. То ли конфликт интересов, то ли ссора. Но главное – всё хорошо закончилось. Приказ о моём отстранении отправили в шредер, сделав вид, что его и не было вовсе, а те дни, которые я отсутствовала на работе… ну, по личной договорённости с главврачом.

Я же просто радуюсь тому, что могу снова заниматься любимым делом. А уж как там Вежновец выкручиваться будет с должностью заведующего, посмотрим. Иван Валерьевич, кстати, не преминул прибежать и проверить, как приступила к своим обязанностям. Но сделал вид, что вчерашнего разговора не было. Я даже подумала: «Зря промолчала, надо было всё-таки рассказать Клизме, как он тут свою собаку лечит».

Ну ладно, я не мстительный человек.

– Эллина Родионовна! – Вежновец сверкает улыбкой. – Готовы трудиться на благо России? В графике была дыра, и я поставил вас в ночную смену. Или завтра, если считать от полуночи.

– Иван Валерьевич… – пытаюсь опротестовать.

– Эллина, послушайте. Я преподам вам очень важную истину. Для русского врача нет ничего невозможного. Поверну иначе: отдежурите, буду обязан. Откажетесь…

– Уволите? – прищуриваюсь, глядя ему в наглые глаза.

– Ну что вы! – хмыкает Иван Валерьевич, внезапно смутившись. – Я вообще-то пошутил.

У меня нет в лексиконе приличных слов, чтобы оценить его юмористический талант. И зачем он устроил этот маленький спектакль? Ах, ну конечно. Вчера его мужскую гордость физиономией возили об пол, и она срочно нуждается в маленькой мести. Думаю, что бы ответить, но главврач улепётывает. Да и мне становится некогда: привозят пострадавшего в автоаварии.

– Мальчик, 18 лет, потерял управление, врезался в ограждение, – докладывает фельдшер.

– Где моя машина? Куда её отвезли? – спрашивает юноша.

– Пока вроде никуда, – говорит сотрудник «Скорой».

– Но ведь её куда-то отвезут?

– Не знаю. Давление 130 на 85, пульс 110. Боли в животе.

– Шея болит? – спрашиваю парня.

– Нет.

– Я сниму воротник, но ты головой не двигай.

– У меня права всего две недели. Отец впервые разрешил мне выехать.

– Здесь больно?

– Нет.

– Посмотри на меня.

– Я здоров.

– На сестру.

– Можно позвонить?

– Когда доктор уйдёт, – хитро улыбается Катя Скворцова.

– Шея без патологий. Повернись на тот бок, я выну из-под тебя щит.

Удаётся это с трудом. В свои 18 лет парень весит килограммов 90.

– Кислород 99.

– Подушка безопасности сработала?

– Это «Волга ГАЗ-24» 1970 года, – с гордостью отвечает пациент. – Там только ремень безопасности… Ох… он убьёт меня.

– Я уверена, что твоего отца ты волнуешь больше, чем машина, – говорю парню.

– Вы его не знаете, – невесело усмехается он.

– В лёгких чисто. Больно? – делаю пальпацию. Когда давлю на живот, пациент вскрикивает.

– Наверное, там ремнём прижало, – предполагает он.

– Хорошо, что ты пристегнулся, – замечаю. – Общий крови, биохимия, моча, снимок лёгких, томография живота с контрактом и консультация хирурга, – делаю назначение.

– Я тормозил. Не понимаю, как это вышло, – оправдывается парень.

– Страховка всё возместит.

– Это антикварный автомобиль. Его не починят. Знаете, кто на нём раньше ездил?

– Нет.

– Сам Григорий Васильевич Романов, Член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь Ленинградского обкома КПСС! – с восхищением рассказывает больной. Эх… такую машину теперь не починят.

– Илья, послушай. Такое с каждым может случиться. Тебе сейчас кажется, что это катастрофа, но всё обойдётся, поверь.

Сколько раз я сама так думала за последний год! Про крушение надежд и планов, и порой казалось: ну вот теперь точно всё, буду где-нибудь в захолустье, как молодой Булгаков, коротать свои дни. Но вроде бы ничего. Вот, даже последнее происшествие закончилось хорошо. Я снова на работе.

Долго насладиться тишиной не получается. Мне сообщают, что поступила многодетная мамаша. Упала в обморок. Но самое невероятное в другом: её привезли вместе с четырьмя сыновьями, старшему из которых семь, младшему два. И ребятишки вовсе не отличаются спокойным нравом. Шумная куча-мала заходит в вестибюль. Да, повезло мне сегодня.

Глава 16

Зовут мать-героиню Варвара Быстрова, у неё ссадина на правом виске. Спрашиваю причину.

– Наверное, ударилась об стол, – робко улыбается она.

– Раньше обмороки бывали?

– Нет. Голова кружилась… я просто устала.

– Ещё были рвота и двоение в глазах, – добавляет фельдшер, несущий следом одного из сыновей Варвары.

– Слизистые сухие, – замечает медсестра.

– Это плохо? – интересуется многодетная мамочка.

– Видимо, обезвоживание, – отвечаю ей.

– Ой… у него протекает подгузник, – говорит медсестра, у которой на руках разместился самый младший ребёнок.

– Простите… – растерянно произносит Варвара. – Иногда он их стаскивает.

В это время старшие начинают ссориться. Один не отдаёт другому игрушку. Но матери довольно быстро удаётся уладить конфликт. Видимо, к такому она давно привыкла. Но беда в том, что мальчишкам здесь очень скучно, и они начинают забавляться. Один находит утку и начинает её пинать на манер футбольного мяча, производя страшный грохот. Другой решил покататься на дверце шкафа, и та едва выдерживает его вес. Мне приходится повышать голос на ребятишек, чтобы не мешали работать. Но непоседы сядут, выдержат минуту-другую, а потом опять начинают наводить хаос в смотровой.

– Четверо детей – это смело, – замечает медсестра.

– Вообще-то пятеро, – признаётся Варвара. – Младший остался с соседкой.

Качаю головой. Как такая хрупкая женщина справляется со своим хозяйством? Интересно, муж ей в этом помогает? Старший сын в это время забрался на табурет, оснащённый роликами, и давай на нём кататься: оттолкнётся и летит, пока не втемяшится в стену.

– Я просила прекратить! Володя, перестань! – ворчит на него мать.

Бесполезно. Никто её не слышит. Мне вспоминается учительница музыки. Она пришла к нам в девятом классе – вот как Варвара. Худенькая, почти прозрачная выпускница консерватории. Рафинированная питерская интеллигентка. Начала верещать своим тоненьким голоском что-то про композиторов, её никто и слушать не стал. Особенно «костяк класса» – около десятка человек, отъявленное хулиганьё. Так продолжалось месяца два, а потом «музы́чку» вызвали к директору школы. Лариса Борисовна Камнева, – та самая, что возненавидела меня одной из первых, решив, что Никита Гранин мне нужен исключительно ради вхождения в семью мэра под благовидным предлогом, – наорала на несчастного педагога. Полшколы это слышали. «Музы́чка» вернулась и навела в классе такого шороху, что я до сих пор помню, чем симфония отличается от сюиты, и как выглядели Бах, Бетховен, Григ, Чайковский и прочие. Правда, едва закончился учебный год, педагог сразу же уволилась.

Я вспоминаю об этом, пока вожусь с раной Варвары на её голове. Попутно думаю о том, что будь я на неё месте, мальчишки не вели бы себя так отвязно. Маленькие, а уже мать не слушают. Дальше вообще ей на голову сядут? Хотя всегда легко рассуждать о чужой семье.

– Нам нужно будет сделать вам томограмму. А ещё сестра поставит вам капельницу.

– Что такое томограмма? – спрашивает Варвара, и мне становится её искренне жаль. Она совсем молодая женщина, и, судя по всему, только успела окончить школу, а потом стала рожать одного за другим, даже профобразования не получила.

– Вроде рентгена. Изображение мозга, – объясняю ей.

Входит Катя Скворцова и говорит, что воспитательница из педиатрии согласилась взять ребят в игровую комнату на то время, пока Варвара будет обследоваться.

– Я никого не хочу затруднять, – говорит многодетная.

– Ничего, это её работа, – замечает старшая медсестра и уводит за собой галдящий выводок.

В палате, слава Богу, становится тихо.

– Как вам удаётся? – спрашиваю Варвару.

– День за днём, – пожимает она плечами со всё той же виноватой улыбкой на лице.

Говорю ей, что скоро позовут на МРТ, иду проведать Илью.

– Перистальтика хорошая, – докладывает Ольга Великанова.

– Тошнит?

– Нет, – отвечает Илья.

– Живот мягкий, раньше был напряжён, – замечаю во время пальпации.

В палату заходит крупный мужчина с седым ёжиком волос на голове. Крепкого телосложения, среднего роста.

– Илья, как дела? – спрашивает первым делом сына.

– Я попал в аварию.

– На машине? – отец начинает греметь голосом.

– Я потерял управление, – оправдывается сын.

– Быстро ехал?

– Не знаю, вроде не очень.

– Ладно, – выдыхает отец. – Не думай об этом.

– Машина разбита, пап.

– Ничего. Починим.

Когда в их эмоциональном диалоге возникает пауза, я наконец получаю возможность представиться. То же делает и вошедший:

– Егор Кузьмич. Что с ним? – кивает на сына.

– Возможно, понадобится операция, чтобы исключить внутренние повреждения.

– Боже…

– Может, и не понадобится.

– Вы не знаете?

– Мы его понаблюдаем, – смотрю на медсестру и говорю, чтобы не кормили пока пациента и брали кровь каждые шесть часов.

– Я сделаю всё, чтобы восстановить её, даю слово, – говорит Илья, глядя на отца преданными и немного тревожными глазами. Я бы на его месте тоже, наверное, побаивалась папеньку: очень уж сурово выглядит. Вероятно, в душе он добряк, но внешность специфическая.

– Машина меня не волнует, – говорит отец потеплевшим голосом. – Можно купить другую.

Ольга Великанова просит меня выйти из палаты.

– Эллина Родионовна, у юноши травма от ремня безопасности. Мне кажется, это не значит, что ему понадобится операция.

– Подождём томограмму.

– Томограмма выявляет разрыв тонкой кишки только в четверти случаев, – проявляет ординатор хорошие знания.

– У Ильи нет симптомов раздражения.

– Были, – упрямится Великанова.

– Я не нашла. В общем, давайте сделаем так. Позовите, когда будут готовы результаты МРТ.

Возвращаюсь к многодетной мамочке и… вот так новый сюрприз! Тест на беременность оказывается положительным. Спешу поделиться этой информацией с Данилой Береговым, поскольку одна заниматься ей не могу – слишком трудно сразу столько навалить на себя в первый же рабочий день.

– Это ты про многодетную? – спрашивает коллега.

– Да. Срок примерно восемь недель. Альбумин крови низкий, в моче есть кетоновые тела.

– Видимо, есть некогда, и беременность внеплановая, – предполагает Данила.

– А может, она растит футбольную команду? – шучу, поскольку меня и саму поражают (и тайно восхищают) такие женщины.

– Она поехала на МРТ?

– Пять минут назад.

– Думаю, надо поговорить с ней о режиме питания, – рассуждает Береговой.

Соглашаюсь с ним и прошу медсестру выдать витамины для беременных. Потом смотрю на часы: время подошло к обеду. Решаю сделать паузу вне работы, иду в кафе, что в 15 минутах ходьбы от клиники. Это новое для меня заведение, прежде тут бывать не доводилось. Хочу немного расширить кругозор, а то он уже который год узенький: работа – дом – работа.

Иду по улице, наслаждаясь морозным воздухом. До нового года осталось всего несколько дней, а я так и не придумала, как собираюсь отмечать праздник. Хотя что тут гадать? Буду сидеть дома с Олюшкой. Приготовлю нам обеим что-нибудь вкусненькое, первое проведём дома, а второго января поедем в Волхов – там соберётся вся наша большая семья, и многодетный Дима со своими приедет.

Пока иду, замечаю на автобусной остановке на противоположной стороне улицы беременную девушку. Присматриваюсь и узнаю Ольгу Тихонькую. Сидит бледная, сделала губы уточкой и медленно тянет морозный воздух. Спешу к ней.

– Оля! Привет, что с тобой?

– Воды отошли… – ошеломлённо произносит она.

– Давно?

– 15 минут назад.

– Схватки были?

Она кивает.

– Сколько раз?

– Два.

– С каким интервалом?

– 7-8 минут.

– «Скорую» не вызывала?

– Нет, до клиники одна остановка.

– Почему ты не села на автобус?

Она поворачивается ко мне и спрашивает немного раздражённо:

– Ты смогла бы ходить во время схваток?

– Да, ты права. Прости, – улыбаюсь смущённо. Не так уж и давно сама была беременной, да вот же, подзабылись те ощущения. – Напомни, какой у тебя срок?

– 38 недель.

– Воды были чистые?

– В автобусе было трудно разглядеть, – слабо усмехается Оля.

– Но без мекония?

– Это что такое? – устало спрашивает Тихонькая.

– Содержимое кишечника плода, первородный кал.

Девушка морщится.

– Не было такого.

– Хорошо. Так почему ты вышла из автобуса?

– Испугалась, – пожимает беременная плечами.

Я поднимаюсь со скамейки, на которой мы сидим, смотрю вдаль, выглядывая следующий автобус.

– Не волнуйся, я потерплю, – говорит Тихонькая.

– Вот что. Подождём автобус. А если не придёт через пять минут, вызовем «Скорую». Хорошо?

– Ладно.

Нам обеим везёт. Общественный транспорт сегодня работает хорошо. Подходит автобус, я завожу Олю в салон.

– Давай. Вот так, осторожно, маленькими шажками.

– Спасибо, – слабо улыбается она.

– Не за что.

Оля делает внутри автобуса шаг, другой… Потом морщится:

– О, Боже… – хватается правой рукой за живот и немного наклоняется.

– Что, схватки?

– Да…

– Садись, садись скорее.

– Уф-ф-ф… – пыхтит Тихонькая.

– Или стоять легче?

Она коротко кивает.

– Оля, ты ходила на занятия для беременных?

– Да, – и она размеренно втягивает воздух носом и выдыхает неспеша ртом, стараясь выровнять дыхание.

– Смотри на что-нибудь. Постарайся на чём-нибудь сосредоточить внимание, – говорю ей как можно спокойнее.

– Она что, рожает? – спрашивает какой-то старикан, показывая на Тихонькую.

– Всё нормально, только началось, – отвечаю ему.

– Вы уверены? – недоверчиво любопытничает пассажир.

– Да, конечно. Я врач.

– Что-то не нравится мне её вид…

– Ой… мамочка… – вырывается у Оли.

– Крикну водителю, чтобы тормозил! – вскрикивает старикан.

– Не надо! – требовательно бросаю ему. Не хватало ещё, чтобы пассажиры повалились, как скошенная солома.

– Ей нужно в больницу, – говорит надоедливый дед.

– Тут одна остановка.

– Лучше перестраховаться!

– Всегда ведь учат во время чрезвычайной ситуации кричать, чтобы остановили, – зудит старикан.

– Это не такая ситуация!

– Закройте рот и отстаньте от меня, чёрт бы вас побрал! – неожиданно орёт на него Оля. Так громко и яростно, что весь салон удивлённо смотрит на неё. Старик вздрагивает от её вопля и молча уходит в конец салона. Там садится, что-то ворчит недовольно.

Наконец автобус останавливается, мы выходим. Но до клиники надо ещё добраться, а Оля очень бледная. Она ковыляет к лавочке:

– Я посижу тут немного, ладно? – спрашивает, опускаясь.

– Схватки слишком частые, это уже роды, – поясняю её состояние.

– Да неужели? – иронично спрашивает Тихонькая. Но тут же понижает тембр голоса. – Прости… я просто…

– Видно, дело зашло дальше, чем ты думала, – улыбаюсь, стараясь её приободрить.

– Нет, всё нормально, просто… Очень больно.

– Какое было раскрытие при последнем осмотре?

– Два дня назад три сантиметра.

– Спина болит?

– Да, уже три месяца.

– Сегодня сильнее?

– Да, с утра.

– Что ж, Оля. Нам пора, – подхожу и пытаюсь её поднять, поддерживая за руку.

– А нельзя родить здесь? – спрашивает Тихонькая, глядя перед собой ошалелыми глазами.

– Если хочешь попасть во все новостные паблики страны, то можно рискнуть, – отвечаю в шутку.

Оля медленно поднимается. Держу её, хотя это непросто: кто и когда в Питере чистил тротуары от снега?

– Они вот-вот выскочат… – произносит моя спутница, делая осторожные короткие шажки.

– В том-то и дело.

– Ах ты… – и Оля добавляет пару непечатных фраз. Понимаю: это в ней говорят страх и боль.

– Хорошо, садись обратно.

Благо, скамейка длинная, мы её даже пройти не успели. Тихонькая тяжело дышит, закрыв глаза.

– Оля, сосредоточься. Попробуй гудеть.

– Что?

– Не удивляйся, это помогает. Просто гуди. Вот так, – и показываю, воспроизводя звук, не раскрывая рта. Напоминает силовой трансформатор.

– М-м-м-м… – подражая мне, делает Оля.

Картина маслом: сидят две дамы посреди Петербурга и усиленно гудят. Так проходит несколько минут, схватки сбавляют интенсивность. Мы идём дальше. Вот уже неподалёку виден главный вход в нашу клинику.

– Ты долго рожала? – спрашивает Оля, чтобы скрасить наш «ледяной поход».

– 16 часов примерно, – отвечаю.

– Ой… ой… – стонет Тихонькая. Благо, на нашей улице хорошо со скамейками.

– Садись, дыши глубже, – говорю ей. – Не бойся, это реакция блуждающего нерва на схватки. Дыши.

– Мне надо в туалет, – ошарашенным голосом произносит Оля.

– Мы почти пришли.

– Мнее очень надо!

– Хорошо. Встать можешь?

– М-м-м-м… – начинает гудеть.

– Что? Опять схватки?

Короткие кивки.

– Уже? Ладно. Ничего. Только не тужься. Послушай меня, Оля. Не тужься. Оля, Оля?

Вижу, как она перестаёт гудеть, а потом начинает заваливаться в мою сторону. Вдруг понимаю: роженица лишилась сознания. Спасибо, мимо идёт какой-то мужчина. Умоляю его донести Тихонькую до клиники. Он соглашается, с трудом подхватывает её на руки и тащит, стараясь не упасть на скользком асфальте.

Когда до входа в отделение остаётся полсотни метров, бегу внутрь и кричу, чтобы срочно выходила дежурная бригада.

Глава 17

– Измерьте давление, – говорю коллегам, пока везём каталку в отделение. – У неё был обморок.

– Я в порядке, – слабым голос произносит Тихонькая, очнувшись.

– Интервалы между схватками? – спрашивает Лидия Туманова.

– Минуты три.

– Ребята шевелятся? – интересуется Маша.

– Весь день, – недовольным тоном произносит Ольга.

– Что с ней? – спрашивает медсестра, подбегая.

– А ты как думаешь? – хихикает Маша. Коллега ойкает и прикрывает рот, заметив большущий живот Тихонькой.

– Где свободно? – уточняю.

– В любой смотровой.

– Элли, пожалуйста, – просит беременная. – Отвезите меня в акушерское.

– Прости, Оля, но ты теряла сознание, я должна всё проверить.

Мои слова до мозга Тихонькой если и доходят, то с трудом. Ей почему-то кажется, что рожать в нашем отделении… даже не пойму. Опасно, что ли?

– Элли, прошу тебя, отвези меня наверх, – снова просит он.

– Чуть позже. Маша, вызови Людмилу Владимировну Барченкову, – потом снова смотрю на Ольгу: – Она и у меня роды принимала. Так что всё будет хорошо.

– Монитор плода нужен? – спрашивает медсестра.

– Не надо, я сейчас поеду наверх, – опять упрямится Тихонькая.

Завозим её в смотровую. Она приподнимается на локтях.

– Ой… ой… – стонет.

– Оля, не тужься, не надо, – прошу её и прошу подать мне антисептик.

– На УЗИ-доплере всё хорошо, сердцебиение плода 140, – говорит Туманова.

– Давление 112 на 70, пульс 88, – сообщает медсестра.

– Ну, хорошо, что схватки кончились, – улыбаюсь пациентке.

– Почти, – стонет она.

– Я проверю раскрытие, Оля. Расслабься. Ты помнишь, какой сегодня день?

– Да.

Проверяю, и то, что ощущает внутри моя рука, не доставляет радости. Беременная замечает мой ставший озабоченным взгляд, мрачнеет.

– Элли, что там?

– 10 сантиметров, Оля.

– Что?

– Полное сглаживание. Маша, открой акушерский набор.

– Не надо, я не хочу здесь рожать. Я не хочу рожать в приёмном! – возмущается Тихонькая.

– Предпочитаешь в лифте? – спрашиваю её чуть с иронией.

– Откуда десять сантиметров? – недоверчиво интересуется беременная.

– Видимо, схватки начались давно.

– О, Господи! – стонет Оля.

– Звоните в педиатрию. Повернём каталку и никого сюда не пускать.

– Элли, не надо, я сдержу потуги! Я обещаю не тужиться! Давай договоримся, – умоляет Тихонькая.

– Первого ты родишь здесь, а второго уже наверху. Договорились? – предлагаю ей оптимальный вариант.

– Ох… – со стоном пациентка откидывается на спину.

– Так, мне нужен монитор плода, – произносит деловым тоном доктор Береговой, который пришёл зачем-то. – За вторым будем следить по ультразвуку.

– Уйди, Данила! – нервно бросает ему Тихонькая.

– Ни о чём не беспокойся, Оля. Стерильные перчатки, – продолжает упрямиться врач.

– Данила, уйди! – говорю ему, видя, как Тихонькая сильно напрягается. Не хочет, чтобы в таком деликатном состоянии ей занимался мужчина, который к тому же с ней работает.

– Я не раз принимал роды, – парирует Береговой.

– А у меня не будешь! – восклицает Ольга.

– Данила, в самом деле. Она тебя знает. Ей неловко.

– Ты же сама звала на помощь, – Данила недоумённо смотрит на меня.

– Не для этого, а чтобы поскорее каталку сюда привезти, – поясняю ему. – Так что давай, уйди.

– Ну, ладно, – пожимает плечами Береговой. – Удачи.

– О, Боже!.. – стонет Тихонькая.

Наши приготовления окончены. Можем приступать. Усаживаем пациентку.

– Тужься, тужься. Молодец, Оля. Ещё немного.

– Так, головка прорезалась, – замечает Туманова.

– Следи за дыханием. Схватки стали слабее.

– Оля, тужься изо всех сил! – прошу её, и она таращит на меня полные боли глаза:

– Я пытаюсь!

– Тужься 10 секунд. Ну, давай. Давай. Три, четыре. Хорошо. Расслабься. Вышел?

– Нет, нет, нет, – замечает Туманова.

– Всё хорошо. Давай, давай ещё. Вышел?

– Нет, пока нет.

– Пошла схватка. Отлично. Ты молодчина, Оля. Ещё чуть-чуть.

– Господи помилуй… – устало выговаривает она.

– Ты так и хотела?

– Нет. Где гинеколог? – спрашиваю.

– Вызвали, – докладывают мне. – Эллина Родионовна, показатели первого плода. Смотрите, – говорит медсестра.

– Что там? Давай посмотрим. Так, нам нужен дежурный гинеколог и вакуумный экстрактор, – произношу, и Лидия с Машей согласно кивают.

– Что такое?! – испуганно вскрикивает Тихонькая, паяясь приподняться повыше, чтобы заглянуть в монитор.

– Не надо, Оля, – закрываю технику собой, чтобы беременная не перепугалась ещё больше. Всё равно ничего не разберёт на экране. – Послушай, Оля, это на всякий случай. Пульс первого ребёнка снизился до 90, но нам главное больше 80, правда?

– Да, – соглашается Тихонькая.

– Хорошо. Подключим головной электрод.

– Может, не надо? – вымученным голосом спрашивает беременная.

– Это чтобы точнее знать его состояние. Отдохни. Через две минуты ты должна его вытолкнуть.

Оля кивает и шумно выдыхает. Бедная, могу себе только представить, как ей сейчас тяжело. Учитывая показатели и, самое главное, наличие в её матке двух младенцев. Когда одного рожаешь, ощущение, будто кто-то пытается взорвать тебя изнутри, а здесь… Но ничего. Мы ей обязательно поможем.

Вскоре снова начинаются схватки. Ольга кричит, я её успокаиваю:

– Молодец, молодец. Так, держать.

– Скоро?

– Вот-вот. Пульс ребёнка 85. Головка родилась, отсос. Не тужься, Оля, не тужься.

– Обвитие пуповины? – спрашивает она, глядя вниз.

Мы с коллегами переглядываемся, улыбаемся. Ох уж эти современные беременные! Насмотрятся роликов да сериалов, и давай всякие «умные» (как им кажется) вопросы задавать.

– Уже нет, – отвечаю, только чтобы успокоить. – Хорошо. Хорошо. Умница, Оля.

Делаю ещё несколько манипуляций руками и начинаю широко улыбаться. В моих ладонях шевелится горячее, живое тельце. Смотровую оглашает громкий писк. Несмотря на боль, Тихонькая ошарашенно смотрит на мои руки, в которых держу её первого ребёнка. Аккуратно поддерживая за головку, приподнимаю, чтобы мамочка видела получше.

– Оля, познакомься со своей дочерью.

– Девочка!

– Да, девочка, поздравляю, – аккуратно укладываю малышку маме на грудь.

Оля осторожно кладёт на неё пальцы, обнимая, и шепчет счастливым голосом:

– Здравствуй, здравствуй.

– Посмотрим, в каком положении второй ребёнок, – говорю коллегам, напоминая, что мы имеем дело с двойней, а значит расслабляться рано.

Маша накрывает новорождённую малышку стерильной тканью.

– На вид примерно 2700, – произносит умилённо. – Какая маленькая.

– Для ребёнка из двойни в самый раз, – авторитетно заявляет Туманова. – Я должна её взять, Оля.

– Она здоровая? – спрашивает Тихонькая.

– Она чудесная.

– Слава Богу.

Перерезаем пуповину.

– Вот так, – говорит Лидия, забирая малышку.

– Имя уже выбрала? – спрашиваю Ольгу.

– Тамара. Хочу назвать её Тамарой, – слышу в ответ. – Моя Тома, Томочка.

– Добро пожаловать, Томочка, – улыбается малышке Туманова, укладывая в кувез, чтобы обработать. Ольга наблюдает за её движениями с непередаваемым счастьем на бледном и потном лице, даже немного плачет.

– Ты молодец, – поддерживаю её и вижу в ответ улыбку.

Спустя совсем немного времени перевозим Ольгу в родильное отделение. Там её встречает Барченкова, и мне не терпится высказаться по поводу её опоздания, но Людмила Владимировна предвосхищает мои слова и быстро сообщает, что у неё только закончились очень сложные роды, и она никак не могла бросить пациентку. Коротко киваю: с этим не поспоришь.

Барченкова здоровается с Ольгой.

– Не волнуйтесь, я вам помогу, – говорит ей. – Говорят, внизу был переполох? – спрашивает меня в шутку.

– Совсем чуть-чуть. На УЗИ второй плод в головном предлежании, высоко, – сообщаю гинекологу.

– Плодный пузырь цел?

– Да.

– Привет, Оля, я Светлана. Я помечу вас и девочку, а потом отнесу её в детское отделение, – это говорит акушерка.

– А нельзя ей побыть со мной? – робко интересуется Тихонькая.

– Мы согреем её, искупаем и принесём сразу, как вы родите.

– А если она проголодается, я кормлю грудью.

– Мы немножко докормим её.

– Вы уверены?

– Совершенно.

Перекладываем Ольгу на постель.

– Элли, присмотришь за ней? – спрашивает Барченкова. – Я скоро вернусь. У нас тут сегодня наплыв желающих улучшить демографию.

– Конечно, я за всем прослежу, – отвечаю коллеге. Чуть вредно думаю «Как будто у меня своей работы не хватает», но тут же осекаюсь. Я здесь потому, что Ольге надо помочь. Она всё-таки наш человек. А такие здесь все, кто в клинике работает. И мы своих не бросаем.

– Спасибо, – отвечает Людмила Владимировна и исчезает за дверью.

Акушерка называет код, цепляя бумажный браслет на ручку малышки. Её коллега надевает такой же Ольге.

– Скажи: «Пама, пока», – говорит за новорождённую акушерка, увозя кувез.

– До свидания, солнышко, – произносит дочери Ольга.

– Схватки сильные? – спрашиваю её.

– Немного пореже, но сильные.

– Надо повторить ультразвук. Если плод высоко, это надолго.

– Доктор Барченкова вернётся? – спрашивает Тихонькая.

– Ну конечно. Эпидуральную будем делать?

– А ещё можно?

– Конечно.

– Раньше я сомневалась, теперь нет.

– Трусиха ты такая, – подшучиваю над Ольгой и поясняю: – Чего бояться-то? Эпидуральная анестезия совсем не опасна и даже полезна при родах, потому что облегчает боль во время схваток и потуг, снижает напряжение и беспокойство у будущей мамочки, помогает ей расслабиться, что приводит к более быстрому и лёгкому течению родов.

– Хорошо.

– Я позову Миньковецкого, – сообщаю Ольге.

Она поднимает брови.

– Главного анестезиолога?

– Для тебя всё самое лучшее.

Выхожу, делаю звонок и тут же возвращаюсь, но вынуждена замереть на пороге, поскольку в палату каким-то образом мимо меня просочился… Вежновец. Наблюдаю за его поведением с огромным интересом. И что же Иван Валерьевич, ставший меньше часа назад папашей? Делает вид, будто просто так… мимо шёл, решил заглянуть и проверить работу родильного отделения.

– Значит, у вас девочка? – интересуется у Ольги деловым тоном.

– Девочка.

– Хм… И как она? Уже довела маму до крика?

– Довела.

– Хм… как назвали ребёнка?

– Тамара.

– Финиковая пальма, значит.

– В каком смысле?

– Ну, имя Тамара происходит от древнееврейского мужского имени Тамар и переводится как «финиковая пальма» или «смоковница», – с умным видом говорит Вежновец, и я, слушая эти бредни, недовольно качаю головой. Вот какой он всё-таки… остолоп!

– Как вы себя чувствуете?

– Это пытка, Ваня, – искренне признаётся Тихонькая.

Вежновец тут же оглядывается, как грабитель банка, забравшийся в хранилище: никто не заметил?

– Полпути, значит, пройдено? – продолжает свои глупые расспросы.

– Больше не хочу, – отвечает Ольга устало.

– Тут выбирать не приходится, – хмыкает Вежновец. – Родить нельзя погодить.

Снова кривлю губы. Ну вообще…

– Ваня, это так больно.

– Терпение и труд всё перетрут, – заявляет главврач. – Поправляйтесь, – добавляет зачем-то и уходит. Скрываюсь за углом, чтобы не попасть ему на глаза, потом спешу в палату и делаю вид, что понятия не имею, кто её только что навещал.

– А нельзя без катетера? – спрашивает Ольга спустя некоторое время. Процедуру проводит Барченкова, которая уже вернулась.

– После эпидуральной анестезии ты не сможешь удерживать мочу, – поясняю роженице.

– Чудесно, – хмыкает Тихонькая.

– Мы всем ставим. Без катетера анестезии не делают, – добавляет Людмила Владимировна. – Цена небольшая.

– Не ваш же мочевой пузырь, – вздыхает Ольга.

– Ну что, ставим? – спрашивает Миньковецкий, держа в руках шприц с раствором.

– Да, – соглашается Тихонькая.

– Хорошо. Мы готовы, – произносит главный анестезиолог.

– Оля, надо сесть, – поясняю ей.

– А лёжа на боку нельзя?

– Нет, беременным делают сидя. Так лучше расходятся позвонки.

– Оля, ты ведь не хочешь, чтобы доктор промахнулся? – спрашивает Барченкова.

– Только, пожалуйста, с первого раза, – умоляет Тихонькая, усаживаясь с нашей помощью.

– Обычно я попадаю, если пациент помогает, – говорит Миньковецкий.

– Оля, обопрись на нас с Людмилой Владимировной, – прошу пациентку. Держим её под руки, и Оля буквально повисает. – Ещё вперёд, чтобы спина стала круглой.

– Будет небольшой укольчик, – ласково произносит анестезиолог.

– Ай! – вскрикивает от боли Тихонькая.

– Местной ещё обезболить? – спрашивает Миньковецкий.

– Нет, нет. О-о-о-ой…

– Держись, Оля. Ты молодец.

– Я… хочу… лечь…

– Нельзя, Оля. Доктор делает пункцию, сиди тихо.

– Я не могу, – почти плачет Тихонькая.

– Можешь, можешь, возьми меня за руку, – уговариваю её ласково. – Зато потом будет гораздо легче.

– Мне больно, Элли…

– Я знаю.

– Очень, очень больно…

– Я знаю, я понимаю. Держись, держись, – уговариваю Тихонькую.

Кто бы сказал мне год назад, что я буду вот так помогать этой девушке, которую считала одним из главных своих противников в клинике?

Глава 18

Раз уж рабочий день сегодня, мягко говоря, не задался, я попросила Лидию Туманову подменить меня до тех пор, пока освобожусь. Неизвестно, сколько времени пройдёт, прежде чем у Ольги второй малыш родится. Но едва я сказала, что мне надо в отделение, она буквально умоляла не оставлять её «совершенно одну».

– Ну как же ты одна? – улыбаюсь ей, словно маленькой напуганной девочке. – Тут вокруг тебя вон сколько людей. Только нажми на кнопку, и прибежит целая бригада.

– Не нужна мне бригада. Останься, умоляю, – Тихонькая даже сложила руки в молитвенном жесте.

– Хорошо, – соглашаюсь. Усаживаюсь на стул, беру пульт и переключаю телеканалы.

– Чего ты ищешь? – спрашивает Ольга.

– Не знаю.

– Тебе со мной скучно?

– Нет, что ты. Хочешь поговорить?

– Хочу.

– О чём?

– Не знаю, – усмехается Ольга.

Меня подмывает спросить её, что она думает по поводу новоявленного папаши Вежновца. Но воспитание снова не позволяет так нагло лезть в чужую личную жизнь. Да и не успеваю. Заходит Барченкова и интересуется:

– Как самочувствие?

– Обожаю эпидуральщика, – с улыбкой отвечает Тихонькая.

– Он называется анестезиологом.

– Для меня он останется эпидуральщиком, – упрямо говорит Ольга и произносит это слово с плохо скрываемым благоговением. Могу понять: после той боли, что она перенесла, не ощущать ничего ниже пояса – настоящее блаженство. Кажется, будто та часть твоего тела парит в облаках, да и в голове такая нирвана…

Аппарат УЗИ, к которому подключена Ольга, начинает пищать.

– Что такое? – тревожится она.

– Ничего, сигнал пропал, – спокойно отвечает Людмила Владимировна.

– Куда пропал?

– Секунду… – коллега поправляет датчик на животе Тихонькой, перемещая выше пупка, и умный прибор лишь показывает сердцебиение плода, но без тревожных знаков.

– Что это значит? – продолжает любопытствовать Ольга.

– Ребёнок мог перевернуться. Всё хорошо, частота 140, – поясняет Барченкова.

– Операционная готова? – спрашиваю её.

– Я посмотрю.

– Вы что, хотите делать кесарево? – смотрит Ольга опять напуганными глазами.

– Не обязательно, но если будет ягодичное предлежание, поедем рожать туда, – говорит Людмила Владимировна.

– Это на всякий случай, – поясняю роженице, видя, как та занервничала.

– Боже мой, – утомлённо вздыхает она.

Барченкова просит меня выйти на минуту.

– Перевезём её сразу после схваток. Ребёнок в позе лотоса.

Сразу после этого возвращаемся. Оле на голову надеваем одноразовый чепчик. В нём она выглядит, как барышня из XIX столетия. Вспоминаю, как в ту пору назывался подобный головной убор: капор, кажется.

– Зачем это? – спрашивает Тихонькая.

– Мы одеваем вас для операционной, – поясняет медсестра.

– Даже если не нужна операция?

– Не бойся, я фотографировать не буду, – шучу, глядя на Ольгу.

– Ха-ха, – серьёзным голосом произносит она, по инерции начиная прихорашиваться: поправила шапочку, заправив выбившийся из-под неё локон. Женщина всегда остаётся жензиной, даже в таких обстоятельствах.

– Ой-ой… – вдруг произносит Тихонькая, глядя на свои закрытые ноги.

– Что такое?

– Кажется, воды опять отошли.

– Верно. Чистые и прозрачные, – комментирует Людмила Владимировна. – Сейчас мы тебя вытрем.

Монитор подаёт сигнал.

– Что?

– Пульс плода 90.

– Оля, я должна сделать осмотр, – говорит гинеколог, надевая перчатки.

– Главное, больше 80, да? – произносит Тихонькая, имея в виду сердцебиение плода.

– Успокойся, я тебя осмотрю, – сообщает Барченкова.

– Что вы ищете? – спрашиваю её.

– Надо подождать, пока схватка пройдёт.

– 75, – произносит медсестра.

– В чём дело? – начинает тревожиться роженица.

– Чёрт, пуповина выпала, – снимая перчатки, недовольным тоном произносит Барченкова.

– Выпала? – спрашивает Ольга.

– Да, пуповина вышла раньше ребёнка.

– Он остался без кислорода?!

– Срочно в операционную, – быстро решает гинеколог. – Сердцебиение плода 65. Надо его доставать, – говорю.

– Раскрытие всего шесть, – замечаю.

– Придётся идти на кесарево.

– О, Господи! – стонет Тихонькая.

– Оля, перебирайся, – помогаю переложить её на каталку.

– Операционная ещё не готова, – докладывает медсестра.

– Мы едем, – заявляю упрямо, давая понять, что откладывать некогда.

– Что вы делаете? – пугается Ольга, когда прямо во время пути Барченкова проводит какие-то манипуляции.

– Отвожу ребёнка от пуповины.

– Неужели это происходит со мной?! – говорит Тихонькая, вцепившись руками в края каталки так сильно, что костяшки пальцев побелели.

– Спокойно, – говорю ей.

– Элли, сделай что-нибудь!

– Дыши, не бойся, я рядом.

– О, Боже мой, Боже мой! – причитает роженица. Потом вдруг опять пристально смотрит вниз. – У ребёнка гипоксия?

Нет, современные мамочки определённо слишком много читают всякое в интернете.

– Всё нормально, – говорю роженице.

– Какая частота? – умничает Ольга.

– Мы без монитора.

Вскоре оказываемся в операционной.

– Что было? – спрашивает незнакомая мне женщина-хирург, видимо кто-то новый.

– Выпадение пуповины, брадикардия плода.

– Мойся, Элли, – говорит Барченкова. – Я приняла командование. Не отпускай. Вы хотите ассистировать?

– Конечно.

На несколько секунд оставляем Ольгу на попечение медсестёр, чтобы помыться. Принимать роды, которые обещают стать непростыми, будем втроём: Барченкова, я и ещё одна хирург, с которой быстро, пока моем руки, успеваем познакомиться. Зовут её Алиса Дмитриевна Игнатьева.

Возвращаемся.

– Элли, умоляю, спаси ребёнка, – говорит Тихонькая, когда снова видит меня рядом.

– Спасём.

– Дай мне слово!

– Даю. Быстрее, готовьте поле. Где анестезиолог?

– Я вызвала, – отвечает операционная медсестра.

– Он нужен срочно!

– Нет времени ждать. Ей уже сделали эпидуральную, – замечает Барченкова. – Держи наготове обезболивающее. Я буду следить за показателями.

– Умоляю, спасите ребёнка! – повторяет Ольга со слезами на глазах. – Пожалуйста!..

– Давление матери 120 на 80. Пульс 102. Оксигенация 98. Кислород через нос, – произношу быстро.

– Даю, – отвечает медсестра, накладывая на лицо роженицы маску.

– От разреза кожи до ребёнка одна минута. Скальпель, я начала, – говорит Барченкова. – Так. Засеките время.

– Господи, помоги! Господи, помоги! – шепчет Тихонькая под маской, огромными глазами глядя в потолок.

– Не бойся, всё будет хорошо, – пытаюсь её успокоить.

– Разводи края, Алиса.

– Развожу.

– Педиатра вызвали?

– Вызвала. Пузырный скальпель. Отводи вниз, ещё скальпель. Вскрываю матку, так. Разводи, – командует гинеколог.

– Педиатр пришёл.

– Элли, что там? – спрашивает Ольга.

– Вижу ребёнка.

– Я готова, – произносит Барченкова. – Похоже, девочка.

– Слышала? – спрашиваю роженицу. – У тебя ещё одна девочка.

– Как она?

– Подожди, – отвечаю.

– Второе плечико. Головка опущена. Ещё зажим. Ножницы, – голос у Людмилы Владимировны строгий, слова она произносит чётко, без эмоций.

– Вынули? – спрашивает Ольга.

– Вынули, – подтверждаю.

– Почему она не кричит?

– Сейчас закричит.

– Я взял, – говорит педиатр.

– Выглядит хорошо, – оценивает Барченкова.

– Она не кричит! – начинает психовать Тихонькая, вцепившись в моё запястье. Больно, синяк останется. Но я терплю.

– Как там? – спрашивает Алиса Игнатьева.

– Даю кислород, – это голос педиатра. – 51 секунда.

– Элли, она синяя, – в ужасе произносит роженица, заметив сбоку свою малышку.

– Порозовеет, – уверяю её.

– Матка атоничная, – замечает Барченкова.

– Элли, что это такое? – спрашивает Ольга.

– Состояние, при котором мышцы матки теряют свой тонус после родов, – отвечаю, стараясь не вдаваться в подробности. Пациентке они сейчас совершенно ни к чему.

Алиса Игнатьева говорит медсестре, чтобы та ввела 20 единиц препарата для стимуляции родовой деятельности. Мы с Ольгой наблюдаем за манипуляциями педиатра.

– Апгар через пять минут восемь баллов, – наконец произносит он.

– Какой ангар? – спрашивает Тихонькая, и я улыбаюсь: не успела, видимо, всё прочитать на сайтах. Шкала Апгара, Оля, это оценка состояния новорождённого. Выше семи баллов считается хорошим состоянием.

– Можно на неё посмотреть? – спрашивает роженица.

– Подождите, у нас тут кровотечение, – вдруг произносит Барченкова. – Давление?

– Сто на шестьдесят.

В операционную входит анестезиолог Миньковецкий.

– Где вы пропадали? – недовольно обращается к нему Людмила Владимировна.

– Меня только вызвали.

– Ребёнок родился пять минут назад. Профузные кровотечения, матка атонична.

– Сколько препарата для стимуляции ввели? – спрашивает Дмитрий Валентинович.

– 40 единиц. И 0,2 стимулятора тонуса матки.

– Внутримышечно?

– Нет, матку. Зажим, отсос. Кровит вся поверхность. Губку, измерьте давление, – продолжает руководить Барченкова.

– Боже мой, – абсолютно спокойно произносит Тихонькая, повернув голову и глядя на дренаж. – Я истекаю кровью.

– Крови всегда кажется больше, чем на самом деле, – успокаиваю её. – Как она? – спрашиваю у Миньковецкого.

– Давление падает. 80 на 40. Надо влить физраствор. Я войду во вторую вену.

– Покажите мне ребёнка, – слабеющим голосом просит роженица.

– Покажем чуть позже, – обещаю ей.

– Я беру малышку в детское, – сообщает педиатр и уносит малышку.

Теперь задача всей бригады – спасти жизнь Ольге.

– Давление 70. Ей нужно кровь совместить. Четыре дозы.

– Так. Пошли три литра.

– Кровь будет через 10 минут, – докладывает операционная медсестра.

– У нас их нет, – резко отвечает Барченкова. – Набор для гистерэктомии.

– Что? Разве иначе уже нельзя? – спрашиваю коллегу. Ведь это значит, что Тихонькой собираются удалить матку, и детей она больше никогда иметь не сможет. Не говоря о множестве других осложнений, которые потянет за собой такая операция.

– Оля, матка атонична. Она не сокращается. Ты теряешь кровь, несмотря на все наши усилия, – поясняет роженице Барченкова.

– Не надо удалять матку, – просит Тихонькая, и опять по её белому лицу катятся слёзы.

– У нас нет другого выхода, – говорит Людмила Владимировна.

– Не надо, прошу вас. Элли.

– Что ещё можно сделать? – спрашиваю коллег.

– Матка вялая. Вышло ещё пол-литра крови. Коагулятор, – говорит Барченкова.

– Должен быть ещё выход, кроме удаления, – настаиваю на своём.

– Да, потерять роженицу, – отвечает Игнатьева.

– Нельзя пережать артерию? – спрашиваю.

– Отойдите, доктор Печерская, – начинает злиться Людмила Владимировна.

– На это нужно всего полминуты!

– У нас и столько нет.

– Она против. Она осознает риск. Уважайте её волю, – требую от коллег.

– Викрил, нулевой номер, – Барченкова словно не слышит меня.

– Пришла первая отрицательная, – сообщает Миньковецкий.

– Пока подождите, – прошу бригаду. – Давление?

– 80.

– Измерьте ещё раз. Это гипогастрика. Она потеряла три литра, – говорит доктор Игнатьева. – Иглодержатель и пинцет.

Облегчённо вздыхаю. Наконец-то нашли, где была утечка. Во время родов пострадала гипогастральная артерия, которая обеспечивает приток крови к органам малого таза. Надеюсь, коллеги успеют её зашить, и тогда не придётся предпринимать куда более серьёзные шаги.

Спустя пару часов, когда прохаживаюсь по палате с первой малышкой, вижу, как Тихонькая открыла глаза и теперь смотрит на вторую малышку.

– Её надо назвать, – напоминаю с улыбкой. – Тамара хочет знать, как зовут её сестрёнку.

– Она здорова? – спрашивает роженица.

– Она безупречна, они обе безупречны.

– Что было?

– Ты нас немного напугала, но всё обошлось.

Ольга делает испуганные глаза, глядя на себя.

– Матка осталась при тебе, – сообщаю хорошую новость.

Тихонькая облегчённо вздыхает.

– Проснулась? Как самочувствие? – в палату входит Барченкова.

– В голове шумит.

– Боли есть?

– Нет, впервые за этот день.

– Обезболивающее. Получай удовольствие, – замечаю с улыбкой.

– Между нами говоря, ты обязана своей подруге твоими будущими детьми, – произносит Барченкова, вручая Ольге вторую малышку и бросая на меня красноречивый взгляд. Забавно, что она нас с Тихонькой считает близкими людьми. Но разочаровывать её не стану.

– Девчонки получились такие славные, что стоит подумать о продолжении, – шучу, глядя на Ольгу.

– Сейчас же этим и займусь, – ёрничает она в ответ.

– Как насчёт имени?

– Хочешь её назвать? – вдруг спрашивает меня Тихонькая.

– Я?!

– Как зовут твою маму?

– Мария.

Глаза у роженицы загораются радостными огоньками.

– Мария! Мне нравится.

Спустя некоторое время наступает пора первого кормления. Ольга прикладывает Тамару к груди, но та не реагирует.

– Иногда надо пощекотать ножки, чтобы разбудить. Новорождённые бывают сонливы, – поясняю Тихонькой. – Подожди, пока она откроет ротик. Пошире. Вот так. Она должна как следует захватить грудь. Видишь, как двигается подбородочек?

– Ох-х… – выдыхает роженица, закатывая глаза. – Просто акула!

– Отлично сосёт. Послушай, как она глотает. Слышишь? – спрашиваю Ольгу и вижу, что в этот момент она – самый счастливый человек на планете.

Малышка кряхтит, чмокает губками.

– Ну, мне пора. Теперь тобой займётся послеродовая сестра.

– Ты уходишь?

– Да. Всё будет хорошо. Поздравляю тебя.

– Спасибо большое.

– Пожалуйста. Ты вела себя храбро.

– Не уверена, – усмехается Тихонькая.

– Уж поверь мне. Спокойной ночи.

– До свидания.

Выхожу из палаты. Вот и ещё два маленьких человечка пришли в наш большой мир. Интересно, что теперь скажет их папа? Для интереса еду на административный этаж. Захожу в приёмную и спрашиваю у Романовой (при моём появлении она немного бледнеет, и понятно почему), на месте ли Вежновец.

Что же я слышу в ответ?

– Он уехал пораньше. Сказал, собака простудилась. Поехал лечить.

Выхожу, качая головой. Просто слов нет!

Глава 19

Следующий день начинается с мужчины 18 лет, который жалуется боль.

– Как она болит, Мирон Петрович?

– Жмёт, – морщится он.

– Сколько это длится?

– Несколько секунд. Я думаю, это нервное: задыхаюсь, сердце колотится, покрываюсь потом.

– У вас были болезни сердца?

– Нет.

– А что вас так сильно нервирует?

– Жена, – признаётся пациент. – У нас тяжёлый развод.

– Понятно. Боль куда-то распространяется?

– Доктор, у меня болит всё, – отвечает Мирон Петрович. – Каждое утро я просыпаюсь с мыслью: что она мне подстроит сегодня?

– Ладно. ЭКГ на двенадцать отведений и сердечные анализы, – даю назначение, обращаясь к медсестре.

– Вы замужем? – спрашивает больной.

– Нет.

– И правильно. Ей мало, что она разоряет меня, настраивает сына против меня, ещё и в могилу меня вгоняет!

– В этом мы ей помешаем, – шучу в ответ.

Выхожу из палаты и задумываюсь: в самом деле, а зачем мне замуж? Живу себе спокойно, если не считать проблем с Борисом и его приспешниками, но ведь это когда-нибудь закончится. Да, ещё Вежновец порой мозги выносит, но это всего лишь рабочие моменты. Да, есть ещё Никита Гранин, который наконец-то познакомился с нашей дочерью, но… Вот здесь всё очень зыбко и непонятно. После моего возвращения на работу он не показывается. Не звонит, не пишет, на работе не появляется. Даже становится немного тревожно за него: уж не оказался ли снова за решёткой?

Но надо работать дальше. Иду к многодетной Варваре, которая с момента нашего последнего свидания немного пришла в себя. В тот день, когда её положили к нам, детей вечером забрал их отец. Женщина выспалась, покушала. Пребывание в тишине и полноценный отдых сделали её чуть симпатичнее, чем когда прибыла к нам: бледная, измученная, даже точнее бы сказать истерзанная.

Подкатываю к ней аппарат УЗИ, показываю на мониторе крошечный шевелящийся комочек:

– Вот. Хорошее сердцебиение, – поясняю.

– Когда один засыпает, другой хочет есть, третьего надо переодеть, а четвёртый лезет куда не надо, – комментирует увиденное пациентка.

– Вам кто-то помогает? – спрашиваю её участливо.

– Муж много работает. Вы бы знали, сколько мы тратим на еду.

– Вам пора больше внимания уделять себе. Анализы показывают, что вы плохо питаетесь. Надо больше есть и принимать витамины. Я дам вам пару упаковок. Вы знали, что беременны?

Варвара молча и со слабой улыбкой кивает. Потом переводит взгляд на монитор и смотрит на него заворожённо.

– Давно? – спрашиваю.

– Не помню.

– Мужу говорили?

– Нет.

– Вы специально голодали?

– Нет, просто некогда есть.

– Вы случайно не хотели этим спровоцировать выкидыш? – продолжаю свои расспросы.

– Мы оба мечтали о большой семье. Я просто хотела сделать перерыв, вот и всё, – признаётся Варвара.

– Ваш организм в первую очередь оберегает плод. Но своим здоровьем вы рискуете. Могут начаться неполадки с сердцем или почками. Вы пытались прервать беременность?

Женщина несколько раз быстро кивает.

– Есть более безопасные способы, – замечаю на её признание. – Вы думали об аборте?

– Ещё одного я сейчас просто не потяну, – говорит Варвара и закрывает рот рукой, словно испугавшись сказанного. Она ничего не поясняет, но, возможно, для её это вопрос не только социального, но и религиозного характера. Вижу на её шее тонкую цепочку с крестиком.

Оставляю её пока одну. Вопрос с её беременностью надо решать, но как? Это сделать предстоит самой Варваре.

Иду к следующей пациентке. Удивительный случай: девушка упала в подъезде на лестнице. Словно каскадёр, покувыркалась два лестничных пролёта, оказавшись этажом ниже. Всего-то и повреждений у неё – растянутое запястье да большой синяк на лбу. Медсестра, с которой мы осматриваем пациентку, говорит, что это настоящее чудо: можно поскользнуться в собственной ванной и погибнуть, а тут…

– Погибнуть в ванной? Как это? – спрашиваю скорее машинально.

– У меня соседка. 43 года. Сидела, простите, на унитазе. Он сломался. Лопнул. Так её порезало острым краем. Пока «Скорая» приехала, было поздно: бедренная артерия, – рассказывает медсестра.

– Ну, здесь-то понятно, откуда везение, – киваю головой на пациентку, от которой исходит густой алкогольный запах.

– Точно, пьяные в этом деле большие везунчики, – соглашается коллега.

Накладываем пострадавшей гипс, потом выхожу и некоторое время стою в коридоре. Хочу с кем-то посоветоваться насчёт Варвары. Как-то надо ей помочь, но не могу придумать. Нахожу Данилу, с которым мы уже зажимались этой пациенткой, зову с собой.

– Представляешь, она морила себя голодом, чтобы выкинуть.

– Мать-героиня? – без тени иронии спрашивает Береговой.

– Да. Кажется, я склонила её к аборту. Но мне тошно от этой мысли.

– Она сама, что же, не хотела его делать?

– Она боится. К тому же хотела скрыть от мужа. Он, видимо, тиран. Ну, знаешь, есть такие: пока сам работает, женщина должна сидеть дома и заниматься хозяйством.

– Знаешь, чтобы тебе с ней не мучиться, отправь её в гинекологию, – предлагает Данила.

– Я ей сказала, что могу договориться, и её туда положат, – отвечаю на это. – Возможно, сегодня и сделают аборт.

– Куда спешить?

– У неё больше не будет возможности.

– Она что, не может выйти из дома?

– У неё пятеро малолетних детей, ей просто надо помочь, – говорю коллеге.

– А может, она не готова принять это решение? – спрашивает он.

– Она приняла его. Когда стала себя голодом морить. Да и теперь не против. Надо было только подтолкнуть в правильном направлении, – произношу это, а сама совершенно не верю, что в самом деле так надо делать.

– И ты подтолкнула? – интересуется Данила.

– Не знаю…

– Ты изложила ей варианты?

– Да. Мы поговорили об этом ещё позавчера. Отдать ребёнка на усыновление не получится из-за мужа, но шестой ей будет просто не по силам.

– Если она стала голодать, чтобы избежать аборта, значит, в глубине души она против него, – рассуждает Береговой.

– Или муж против, – пожимаю плечами.

– А гинекология её примет?

– Я ещё не спрашивала.

– Поговори с ними, – предлагает друг. – Может, и не получится.

– Спасибо.

– Будь осторожна, Элли, – говорит Данила. – Действуй наверняка. Очень тонкий лёд. Тебя же потом могут обвинить в принуждении к аборту.

Я киваю, соглашаясь. Да уж, надо действовать, как грамотный психолог, который никогда не понуждает клиента к какому-либо выводу. Человек должен осознать всё сам, а потом принять решение. Это и называется нести ответственность за свои поступки.

Иду дальше. Следующий в моём списке – Илья. Томограмма ничего не показала, но у меня остались сомнения. Вхожу в палату, пальпирую и спрашиваю, как живот.

– Так же, немножко болит, – отвечает парень.

– Здесь больно?

– Если сильно надавить.

– Спина болит?

– Нет.

– И что? У нас ведь уже был хирург, – спрашивает отец парня.

– Какой хирург? – обращаюсь к Денису Круглову, которого взяла с собой.

– Заславский.

Так-так. Прошу коллегу выйти в коридор.

– Так Заславский уже смотрел Илью? – спрашиваю ординатора

– Простите, я не успел вам сказать. Он посчитал, что ревизия не нужна. А я не согласился и решил спросить у вас.

Конечно, мне такое самоуправство ординатора не по душе. Но, с другой стороны, он делает это потому, что заботится о пациенте, не ради славы или престижа.

– Живот спокоен, спина не болит, – говорю.

– Может быть, повреждена тонкая кишка?

– Лихорадки нет.

– Поздняя диагностика повышает смертность до 65%, – говорит Денис.

– Хорошо, давай сделаем ревизию, – соглашаюсь с будущим врачом.

– Спасибо, Эллина Родионовна. Я думал, вы меня отругаете, – робко улыбается Круглов.

Смотрю на него несколько секунд.

– Ты слышал, что Мария Званцева и Данила Береговой снова вместе? – спрашиваю его.

Ординатор немного смущается.

– Да, в регистратуре кто-то говорил.

– Так вот. У меня к тебе, Денис, будет одна очень большая просьба. Не лезь больше к моей подруге. Даже не вздумай. Не заигрывай, не шути и так далее. Только рабочие вопросы. Вы – коллеги, не больше. Даже не друзья. Запомни. В противном случае мы не сработаемся, – говорю это очень жёстко, чего обычно не делаю. Но здесь особый случай. Тут затронуты интересы моей лучшей подруги.

– Да, Эллина Родионовна, я всё понял, – соглашается Денис.

– Доктор Печерская! Пострадавшего привезли, – слышу голос администратора.

– Иду.

– Можно мне с вами? – спрашивает Круглов.

– Да.

Передо мной мужчина, весь покрытый грязью. Жалуется на боль в спине. Фельдшер «Скорой» сообщает, что гражданин упал с высоты около трёх метров. Трудится на стройке. Ну, это и сама вижу: поверх спецовки светоотражающий жилет.

– У меня диск выскочил, я слышал щелчок, – проявляет рабочий некоторую осведомлённость.

– Жалобы на слабость в ногах, потеря сознания, – добавляет информации фельдшер.

– Я отрубился. Провалился в темноту.

– Давление 110 на 70, пульс 80, – после этого работник «Скорой» уходит.

– Это плохо? – спрашивает строитель.

– Это норма. Надавите ногами на мои руки.

Мужчина выполняет, но при этом кричит и чертыхается.

– Так больно?

– Да! А вы как думали?!

– Ваша фирма оплачивает производственные травмы?

– Надеюсь, – отвечает рабочий.

– Я надавлю вам на голову, а вы скажете, увеличилась ли боль в спине.

Только приступаю, как сразу вопль:

– Хватит! Хватит!

– Здесь С.И.

– Что это?!

– Мы разберёмся, – делаю знак и вывожу Круглова за собой в коридор. – Общий крови, биохимию и снимки поясницы.

– Что такое С.И.?

– Симулянт, – говорю шёпотом.

– Он притворяется?! – расширяет глаза ординатор.

– Конечно, – отвечаю более чем уверенно. – Я даже не успела ему на голову надавить как следует, только положила ладонь, а он уже крик поднял.

– Странно, зачем ему это? – удивляется Круглов.

Пожимаю плечами. Откуда мне знать? Правда, мы не медкомиссия в военкомате, и тот гражданин не похож на призывника, желающего откосить от армии. Но, может, ему всё-таки прислали повестку? Вроде молодой, около 30 лет. Будущее покажет.

Иду проведать, как там мой сегодняшний первый пациент с неудачным разводом.

– Так это у меня всё-таки от нервов? – спрашивает Мирон Петрович.

– Пока точно не знаю, но сердечные ферменты в норме и на ЭКГ нет отклонений.

– Я и не думал, что это сердце.

– Видимо, всему виной стресс.

– Я знал это и без анализов.

– Всё-таки я понаблюдаю вас часов 6-8.

– Вы ведь сказали, что всё в норме?

– Поражения сердца не всегда сразу видны по анализам, – поясняю своё решение. – Я не хочу рисковать.

– Я просто… изнурён, – вымученно улыбается Мирон Петрович. – Понимаете? Она… она сводит меня с ума. Я не хотел разводиться. Ах, чёрт… – мужчина неожиданно начинает плакать.

Укладываю его на кровать.

– Каждый раз, как ножом, – говорит он сквозь слёзы. – Я не знаю. что делать, я не знаю. Простите… Каждый день очередное письмо или звонок от её адвоката. Новые угрозы, новые требования, – постепенно Мирон Петрович успокаивается. – Я не знаю, в чём виноват. Я любил сына. Любил её… Простите, вас это не касается.

– Я могу вызвать клинического психолога, он с вами поговорит.

– Клинического? Это какой-то особенный психолог?

Улыбаюсь в ответ.

– Нет, самый обыкновенный. Только у нас работает.

– Я подумаю, – кисло улыбается мужчина.

Выхожу из палаты. Мимо радостно, с букетиком цветов проносится Ольга Великанова. Поднимаю брови: что-то хорошее случилось? А что и у кого? Но спросить не успеваю: девушка она очень юркая и вскоре оказывается возле регистратуры. Спешу за ней с интересом. Может, чей-то день рождения я пропустила? Вдруг вижу, что возле выхода стоит Вежновец. С кем-то прощается за руку – какой-то представительный господин. Видимо, чиновник, судя по внешнему виду. Когда гость уходит, главврач разворачивается, и Великанова подлетает к нему. Протягивает букетик:

– Иван Валерьевич! Я вас искренне поздравляю! – радостно восклицает Ольга.

– Меня? С чем? – поднимает брови главврач.

– Ну, как же… – чуть теряется ординатор. – Вы вчера стали дважды папой! У вас такие очаровательные доченьки!

Весь медперсонал застывает, словно по мановению волшебной палочки. Только владелица её не добрая фея, а злая ведьма. Всё просто: каждый в клинике знает, что Вежновец до сих пор не пожелал навестить Ольгу Тихонькую. Сделал вид, что случившееся не имеет к нему никакого отношения от слова абсолютно. Потому все приняли условия этой странной «игры». В конце концов, это личное дело Ивана Валерьевича.

А тут вдруг ординатор Великанова решила нарушить молчаливый уговор и принялась поздравлять главврача с нежеланным отцовством. Да ещё так громко, да ещё публично… Потому все и застыли, ожидая, что будет дальше. Мне становится страшно за Ольгу: вижу, как сначала побледнело лицо главврача, а теперь быстро покрывается крупными алыми пятнами, и глаза наливаются яростью.

Глава 20

– Вы кто? – спрашивает Вежновец, напоминая пятнистым цветом лица – красные и белые пятна – исполинских размеров мухомор.

– Кто, я? – удивлённо хлопает глазами девушка напротив. – Я Ольга Великанова, ординатор первого года… Иван Валерьевич, – она снова начинает улыбаться. – Это же такая радость!.. Вы стали многодетным па…

– Молча-а-а-ать! – вдруг орёт на неё главврач так громко и протяжно, что все вздрагивают. Посетители в вестибюле приникают к стеклянной перегородке, отделяющей их от остальных помещений, и смотрят с любопытством.

Великанова бледнеет, широко распахнув глаза.

– Кто дал вам право вмешиваться в мою личную жизнь?! – ревёт Иван Валерьевич дурным голосом. – Вы мне кто? Сестра? Племянница? Любовница?!

– Н-н-нет, – заикается Ольга, и я замечаю, что девушка начинает трястись, как тоненький майский листок на холодном ветру.

– Вот именно! Вы мне нет никто! Вы – всего лишь ординатор, который должен учиться, чтобы стать врачом! А чем вы занимаетесь вместо этого? Суёте свой нос куда не следует!

– Но я… просто хотела… – у Ольги начинает дрожать подбородок – верный признак того, что вот-вот заплачет.

– Мне плевать, что вы там хотели! – беснуется Вежновец. – Вы с грязными сапогами влезли в мою личную жизнь! Как вы посмели?!

– Я… просто… – Великанова шмыгает носом.

– Вон отсюда, – неожиданно тихо произносит главврач.

– Что, п-п-простите?

– Пошла отсюда вон.

– Не поняла? – Ольга хлопает ресницами.

– Во-о-о-он! – снова взрывается Вежновец. – Ты уволена! Пошла отсюда вон! Чтобы я тебя здесь больше не видел!

Великанова, побледнев так, что цвет её лица сравнялся с халатом, начинается пятиться назад, мелко перебирая ногами. Затем разворачивается и, уже не скрывая слёз, убегает. Вежновец, у которого дёргается левый глаз, вылетает в вестибюль, проносится мимо ошарашенных граждан, выскакивает на улицу. Куда он дальше отправился, я не вижу, поскольку стою и лихорадочно соображаю, что мне теперь сделать.

Вдруг накатывает разочарование: что же не вмешалась в этот конфликт, возникший на пустом месте? Хотя у меня есть всё-таки оправдание – Великанова в самом деле полезла, куда не следует. Проявила инициативу, что называется, а она, как известно, наказуема. Кто её просил поздравлять Вежновца? Никто ведь официально не заявлял, что у них с Тихонькой отношения. Вся беда Великановой в том, что она наслушалась досужих разговоров и сделала неправильный вывод.

Спешу в ординаторскую, хочу найти Ольгу и успокоить. Но когда дохожу до помещения, Великанова вылетает мне навстречу.

– Оля… – хочу её остановить, но девушка в таком шоке, что не замечает меня. Проносится мимо в расстёгнутом пальто и выбегает на улицу.

Ну не бежать же мне следом за ней, в самом деле! Иду в ординаторскую, нахожу там Альбину Тишкину и прошу её догнать Великанову и попросить вернуться. Коллега охотно соглашается, а я иду к пациентам, ощущая сильный приступ испанского стыда. Не сама устроила этот отвратительный спектакль на виду у медперсонала и пациентов, а Вежновец, но… ужасно неловко себя чувствую!

Вхожу в палату, где многодетная мама просыпается, услышав мои шаги. Встаю рядом, спрашиваю, как самочувствие, а потом задаю важный вопрос:

– Вы уверены, что хотите сделать аборт?

– Я не хочу, мне это нужно, – отвечает она.

– В гинекологии я договорилась. Для вас нашли там место. Но если вы хотите сегодня, то надо прямо сейчас.

– Тогда везите, пока я не передумала, – говорит пациентка.

– Видите ли… Будет гораздо хуже, если вы передумаете потом, – сажусь рядом с ней.

– Нет, я уверена, – говорит она голосом, тональность которого свидетельствует об обратном. – Просто…неважно, – и смущённо улыбается.

– Нет, скажите.

Тяжёлый вздох.

– Я чувствую себя лицемеркой. Знаю, это нехорошо, но убеждаю себя, что это ради семьи.

– Может, вы ещё подумаете?

– Мой муж хороший человек, но он этого не поймёт, – тихо произносит Варвара. – Лучше ему не знать. Давайте быстрее покончим с этим.

– Хорошо.

– Спасибо. Это всё не так просто, – и снова тяжёлый вздох.

Прошу медсестру подготовить Варвару к перевозке. Тут же ко мне подходит Денис Круглов и протягивает результаты молодого строителя, которого я записала в симулянты.

– Пришёл жуткий анализ крови, – удивлённо говорит ординатор. – Похоже на лейкоз!

– Вызови гематолога.

Сама иду проверить странного пациента.

– Назар, как самочувствие?

– Там что-то не так, – произносит он нервно. – В спине начались спазмы.

– На снимке перелома позвоночника нет, – сообщаю ему.

– А у меня всё равно болит.

– Не сомневаюсь.

– Доктор, я не могу так работать!

– Вы вряд ли вернётесь на работу.

– Да? И долго?

– У вас острый миелоидный лейкоз, – озвучиваю страшный диагноз.

– Что это такое? – делает Назар большие глаза.

– Рак крови. Костный мозг производит слишком много аномальных белых кровяных клеток. Это мешает нормальным клеткам крови выполнять свою работу, что приводит к усталости, проблемам с дыханием, инфекциям и кровотечениям, – поясняю. – От него и костные боли.

Назар неожиданно смеётся.

– Да бросьте вы! Я с лестницы упал, и всё!

– Мы нашли это в анализе крови, – сообщаю больному. – Сейчас придёт гематолог и предложит вам план лечения.

– Подождите… подождите… – мужчина никак не может поверить в услышанное. Прекрасно его понимаю. Такова самая первая защитная реакция психики: отрицать новую информацию, которая словно трактор вспахивает привычный мир.

– Эллина Родионовна, скорее!

– Простите, – бросаю Назару на ходу и бегу в соседнюю палату.

– Придётся, наверно, интубировать, – быстро говорит медсестра.

– Что здесь?

– Анафилактический шок.

– Упала в школе, – сообщает фельдшер «Скорой». – Бронхорасширяющий препарат без эффекта. Аллергия. На браслете написано «арахис». Я ввёл антигистаминное средство, но давление всё равно падает.

– Кислород 82.

– Надо спешить, трубку восемь, – говорю, но рядом раздаётся знакомый голос. Оборачиваюсь и вижу Ольгу Великанову. Она по-деловому сосредоточена.

– Можно я?

– Да, – отвечаю ей, мысленно радуясь тому, что девушка взяла себя в руки и вернулась.

– Давление 60.

– Быстрее, Оля, – говорю Великановой, поскольку она почему-то медлит.

– Сейчас…

– На гортань надавить?

– Связки отёчные, не могу ввести трубку, – признается Ольга.

– Сделаем эндоскопическую интубацию, – принимаю новое решение.

– Можно я? – снова просит Великанова.

– Дважды.

Соглашаюсь.

– Слегка растягивай руками.

– Знаю. Я ввожу. Вижу надгортанник. Не вижу связок…

– Кислород 78.

– Вытаскивай, качай мешок, – говорю Великановой.

– Нет, я введу ещё раз… – упрямится она.

– Ольга! – говорю строгим голосом.

Смотрит на меня нервно и даже немного со злостью.

– У тебя последняя попытка, – говорю ей.

Великанова сосредотачивается, и вскоре у неё всё получается. Ещё одно испытание прошла почти без осечек.

Дальше мне сообщают: приехал наконец-то муж Варвары. Встречаю его в вестибюле, рассказываю, что его супруга поступила сильно обезвоженной и утомлённой. Но за время, проведённое в клинике, быстро идёт на поправку.

– Мне сказали, что её привезла «Скорая»?

– Так полагается, когда человек теряет сознание.

– Господи… она мне не сказала.

– Ничего страшного. Слегка поцарапала лоб, когда упала. Ей просто нужно как следует отдохнуть.

– Варя перенапряглась. Я говорил ей, что не надо так.

– Может, стоит нанять ей кого-нибудь в помощь? Или попросить бабушек-дедушек? – спрашиваю у многодетного отца. Попутно замечаю, что выглядит он довольно опрятно: в костюме, гладко выбрит, с дорогим портфелем в руке. Видимо, бизнесмен средней руки. Из тех, которые сутками пропадают на работе.

– Конечно. Мы подумаем. Можно к ней? – спрашивает посетитель.

– Когда она вернётся. Её повезли наверх на обследование.

– Какое?

– У неё анемия, надо проверить сердце и кровь.

– Да, но вы сказали, что ей надо только отдохнуть?

– Конечно. Это на всякий случай.

– Я хочу быть с ней рядом. Пожалуйста.

– Боюсь, это не получится. Наверху карантин, – отвечаю мужчине. – Поэтому подождите здесь.

Вот, кажется, снова я влезла в чужие отношения. Прямо как Ольга Великанова сегодня. Может, мне всё-таки стоит прекратить такое поведение? Стать, как большинство врачей, суховатыми и равнодушными. Но почему-то душа против такого изменения.

Смотрю на часы. Через двадцать минут ревизия у Ильи. Поднимаюсь в хирургическое отделение. Пока моюсь в предоперационной, входит Заславский с напряжённым лицом.

– Что это значит, Элли? – спрашивает меня недовольным тоном.

– Я делаю ревизию, – отвечаю ему.

– Ты собиралась известить меня?

– Я не знала, что нужно ваше разрешение.

– Тебе разве не сказали, что я смотрел этого больного?

– Мне изложили ваше мнение, – говорю как можно спокойнее.

– Ещё бы.

– А я приняла своё решение.

– Там нет никаких симптомов, кроме гематомы на животе, – поясняет Валерьян Эдуардович.

– Лейкоциты очень высоко поднялись.

– Медсестра могла бы мне и сообщить.

– Видимо, она подумала, что вы уже приняли решение, – пожимаю плечами.

– Я наблюдал его, – хмурится Заславский. – Возможно, в свете того, что изменился анализ крови, я тоже мог изменить мнение.

– Могли, – соглашаюсь.

– Перестань мыться, Элли, – вдруг говорит Валерьян Эдуардович.

– Что?

– Перестань мыть руки.

– Я буду оперировать.

– Нет. Оперировать буду я, – упрямо заявляет Заславский.

– Валерьян Эдуардович, бросьте, я уже готова.

– Мне ждал, что ты потеряла время. Но как заведующий хирургическим отделением, я здесь распределяю операции, – строгим голосом произносит Валерьян Эдуардович.

Но до ссоры, к счастью, у нас не доходит. Он разрешает мне ассистировать. Результат операции обнадёживает: мы не нашли перфорации кишечника. Жаль, что пришлось резать юношу, но лучше перестраховаться.

Спускаюсь к себе, но не провожу в кабинете и полчаса, как входит врач.

– Здравствуйте, я Станислав Аркадьевич Маковецкий, гематолог, – представляется он. Вижу перед собой приятной внешности, чуть полноватого мужчину примерно 48 лет, с аккуратной бородой и усами, которые посеребрила седина. Ещё у него густая шевелюра, делающая похожим на льва из мультика – Бонифация.

Здороваюсь, приглашаю присесть.

– Вы направили ко мне больного для пункции костного мозга? Его зовут Назар, он строитель.

– Да. Ну и как?

– Костный мозг в порядке.

– Не может быть, там 95% бластов, – отвечаю удивлённо.

– Бласты у кого-то другого, у Назара нормальные лейкоциты, – заявляет коллега.

– Что?!

– Я проверил в лаборатории. Там перепутали номера. У вас есть такой больной… его зовут Мирон Петрович.

Услышав имя, хватаю телефон и приказываю администратору срочно узнать, не был ли выписан этот больной. Она проверяет и говорит, что пока нет. наверное, хочет ещё спросить, почему я сама не помню, но при таком количестве пациентов трудно всё удержать в памяти. Как конвейер: или домой, или лечиться дальше.

– Вы говорили с Назаром? – спрашиваю гематолога.

– Да. Когда я сказал ему, что диагноз ошибочный, и он не умрёт через месяц, пациент пригрозил подать в суд.

– Не сомневаюсь, – отвечаю с горькой усмешкой. Возможно, если бы так поступили со мной, тоже бы руки зачесались написать заявление.

Что ж, теперь настала пора навестить Мирона Петровича и сообщить ему страшную новость. Он выслушивает её молча, лежав на кровати и скрестив руки и ноги. Смотрит на меня и спустя несколько секунд спрашивает:

– Это точно не ошибка?

– Точно. Мы проверили, – отвечаю виноватым голосом.

– Сколько осталось?

– Мне трудно сказать.

– Приблизительно.

– После успешной пересадки костного мозга пятилетняя выживаемость 60%.

– А без неё?

– После химиотерапии вдвое меньше, – не скрываю статистику. Она, знаю, ужасно неточная наука, но другой-то всё равно нет. – Но мы постараемся найти вам донора. Проверим всю вашу семью: братьев, сестёр…

– У меня их нет, – перебивает Мирон Петрович.

– А родители живы?

– Нет, только дядя.

– Хорошо. А ещё ваш сын.

– Ему всего десять лет, – горько улыбается мужчина.

– Самый вероятный донор.

– Надо позвонить жене, – тихо произносит Мирон Петрович и тяжко вздыхает.

Дверь в палату приоткрывается. Внутрь заглядывает Ольга Великанова.

– Эллина Родионовна, можно вас? Пожалуйста!

– Я занята с пациентом.

– Умоляю. Спасите его.

– Кого?

– Ивана Валерьевича Вежновца.

– Не поняла? Что случилось? – мне становится тревожно.

– Там приехал мой папа. Ему кто-то рассказал про инцидент с главврачом.

– Идите, у вас дела важнее, – грустно улыбается Мирон Петрович, и я спешу на выход.

– Так, Ольга, рассказывай, что произошло.

– Приехал мой папа. Вы же знаете, кто он?

– В самых общих чертах. Зовут Николай Тимурович Галиакбе́ров, входит в ТОП-20 богатейших людей России, – отвечаю. – Но почему я должна спасать Вежновца?

– Потому что папе кто-то всё рассказал, сильно сгустив краски. Якобы главврач меня оскорблял прилюдно нецензурными словами, потом пнул, чтобы я поскорее ушла. Ещё уволил и так далее.

– Боже… – вырывается у меня.

– Помогите! – снова говорит Великанова.

– Быстрее, – устремляюсь по коридору к лифту. Теперь главное не опоздать. На этот раз я в стороне стоять не буду. Конечно, Вежновец тот ещё тип, но всё-таки недавно стал многодетным папашей, и дети не должны потерять своего родителя. А уж что с ним миллиардер способен сделать за оскорбление своей единственной дочери… даже представить страшно.