Доктор, да вы больной 2

Глава 1

Два месяца спустя

Во всяком событии можно найти положительные моменты. Иногда для этого нужно, правда, очень постараться. Особенно когда всё вокруг кажется чёрным или тёмно-серым. Так и было со мной в первые дни, когда я лишилась любимой работы. Но не уволилась, а всего лишь отправилась в отпуск, к которому прибавились почти четыре недели неиспользованных отгулов. С этим мне помогла Марина Арнольдовна. Позвонила и сказала:

– Элли, не торопись. Иди-ка ты и отдохни как следует, а мы…

– Простите, Марина Арнольдовна, кто это «мы»? – перебила я её грустным голосом.

– Девочка, не перебивай старших, это невежливо!

– Простите…

– Мы – это те, кто ценит тебя, уважает и любит в нашей клинике, вот кто, – строго сказала заведующая. – Так вот, мы постараемся что-нибудь придумать. Не обсуждается. Заявление на отпуск жду до конца рабочего дня. Поспеши.

Конечно, я так и сделала. Гранин наложил резолюцию «Не возражаю».

Могу себе представить, каким у него было лицо в этот момент. Но спорить с Мариной Арнольдовной он ещё побаивается. Может, потом, когда-нибудь. А пока наша заведующая для него фигура, обойти которую не получится. Она работает в нашей клинике почти 40 лет, и за это время обзавелась большими связями с городской медицине. Жаль, их недостаточно, чтобы избавить меня от глупых обвинений.

В тот же день я написала заявление на отпуск, быстро попрощалась с коллегами. Анна Геннадьевна Прохорова, конечно, расстроилась. Ведь ей снова придётся исполнять мои обязанности заведующей отделением. Хорошо, что не заместителя главврача, – для этой должности ей не хватило бы административного опыта. Да и все остальные тоже не были рады тому, что случилось. Я услышала много слов поддержки, поблагодарила коллег и, едва сдерживая слёзы, уехала домой.

«Наконец-то настало время, когда смогу побыть с Олюшкой», – думала во время пути. И когда вернулась и отпустила няню, дала волю чувствам. Пока моя доченька спала, её мама, сидя на кухне, обливалась слезами от обиды. Но едва услышала, как ребёнок проснулся, умылась и пошла заниматься домашними делами, от которых почти отвыкла.

За последующие четыре дня мой телефон раскалился от звонков и сообщений. Все, с кем я общаюсь, выразили слова поддержки. Я принимала их, сколько могла, а потом поставила смартфон на беззвучный режим. Кончились силы и слова, чтобы говорить в ответ. Захотелось тишины и покоя, к тому же Олюшка приболела немного, и всё внимание я переключила на неё.

На пятый день ко мне примчался Дима. К счастью, один, без своего большого семейства, иначе им бы здесь не понравилось. Трудно соблюдать идеальный порядок, нужный для приёма гостей, когда в душе такое творится. Но родному брату эти мелочи в виде огромной стопки детского белья, которое я не успела погладить, или висящих на балконе пелёнок, разбросанных игрушек были привычны. Он-то, папа многодетный, из состояния перманентного бардака не выбирается. Привык.

Дима крепко обнял меня на пороге, а потом мы провели чудесный вечер, болтали до самой ночи. Пришлось ему всё рассказать в подробностях. Да он, собственно, потому и примчался, что позвонил в первый день моего вынужденного отпуска. Я не удержалась, расплакалась, и брат тут же сообщил о скором приезде.

Боже, как я благодарна небу и родителям, что у меня есть такой близкий человек!

Пока мы говорили о том, как Гранин требовал, чтобы я уволилась, по глазам Димы видела: ему так и хочется сказать «говорил же тебе об этом человеке». Но брат, к чего чести, сдержался. Да я и сама всё понимаю. Не стоило снова погружаться с Никитой в новый-старый роман. Единственное светлое пятно в этом – моя Олюшка.

На следующее утро, когда мы все проснулись и собирались завтракать, в дверь позвонили.

– Ты кого-то ждёшь? – удивлённо спросил Дима, посмотрев на часы. Они показывали половину восьмого.

– Никого, – ответила я и пошла посмотреть, кого это нелёгкая принесла в такую рань.

Стоило мне посмотреть в глазок, как изнутри обдало жаром. За дверью, хмурый и сосредоточенный, стоял… Гранин. Прежде чем он успел снова нетерпеливо позвонить, я успела сказать:

– Что вам нужно?

Никита посмотрел прямо в глазок.

– И тебе доброе утро, Элли. Может, откроешь? Или так и будем через дверь разговаривать?

Я оглянулась. Позади меня с Олюшкой в руках стоял Дима. Он услышал голос Никиты с лестничной клетки и отрицательно помотал головой. Мол, не открывай ему. «Прости, братик, но я иначе воспитана. К тому же формально Гранин ещё мой руководитель», – подумала я и показала Диме, чтобы он ушёл в детскую. Тот снова недовольно покачал головой и удалился, оставив дверь чуть приоткрытой. Я улыбнулась, поняв: будет подслушивать.

Повернула ключ, открыла дверь. Не полностью, наполовину. И встала там, давая ясно понять нежданному гостю: внутрь его впускать никто не собирается. Заметив это, Никита усмехнулся:

– Что, даже в дом не пригласишь?

– Прости, но нет, – вежливо отвечаю ему. – У меня не прибрано.

Взгляд Гранина скользит вниз, натыкается на мужскую обувь. Это ботинки Димы, и лицо Никиты сразу меняется. Оно будто каменеет.

– У тебя гость? – спрашивает сухо.

Я едва не отвечаю «Ко мне брат в гости приехал». Да, не искушена в подобных вещах, и игры мадридского двора мне незнакомы. Привыкла быть искренней и говорить правду. Но в этом случае отчего-то бросаю на Гранина дерзкий взгляд и отвечаю:

– А вот это, Никита Михайлович, вас совсем не касается.

Он продолжает хмуро смотреть на меня. Вижу, как злится и ещё… неужели?! Ревнует?! Мне становится приятно. Не всё коту масленица!

– Вы зачем пришли?

– Хотел сказать, что очень сожалею о случившемся. Пойми, Элли: решение уволить тебя исходило не от меня. Я приложил немало стараний, чтобы этого избежать, но в итоге…

«Какой же ты подлый лжец! – думаю, глядя ему в лицо. – Это Марина Арнольдовна предложила уйти в отпуск, а ты требовал уйти “по собственному”». Становится противно смотреть на Гранина и разговаривать с ним.

– Это всё, о чём вы хотели мне сказать? – спрашиваю равнодушным тоном.

– Нет, я ещё подумал, что…

– Любимая, ты скоро? Олюшка волнуется, – вдруг слышу из детской мужской голос.

В первую секунду находит ступор: как чужой оказался в моей квартире?! Но тут же понимаю: это Дима! У него ещё с детства была эта манера – менять голоса. Однажды он даже разыграл директора школы, когда позвонил ей с чужого мобильного и, пародируя голос мэра, – отца Никиты, сообщил, что занятия отменяются «ввиду опасной эпидемиологической обстановки». Если бы Диму тогда вычислили, ему бы крепко не поздоровилось. Ну, а так у нас возникли трёхдневные каникулы, прежде чем директор, Лариса Борисовна Камнева, не узнала правду. Ох, как она орала потом, заставив всех прийти на линейку! Наверное, половина Волхова её слышала. Но брат мой остался нераскрытым.

Вот и теперь я с интересом наблюдала за лицом Гранина. Он, услышав мужской голос, да ещё обращённый ко мне словом «любимая», сначала страшно побледнел. Затем покрылся красными пятнами. Но выдержка его не подвела. Никита выдержал этот удар судьбы и ответил ледяным тоном:

– Да, это всё, что я хотел сказать. Всего вам доброго, Эллина Родионовна, – развернулся и пошёл вниз, то ли позабыв о лифте, то ли потому, что хотел поскорее убраться отсюда.

Я закрыла дверь, вернулась к Диме. Тот, увидев моё лицо, расхохотался.

– Что, поверил?

– Ещё как! – и рассказала, во что превратилось лицо Гранина.

– Надо же, ревнует тебя, – заметил брат.

– «Коль любовь и вправду зла, так полюбишь и козла», – процитировала я своего любимого Леонида Филатова.

– Это верно, – усмехнулся Дима. – Так зачем он приходил?

Пришлось мне признаться ему в ещё одной страшной тайне, которую я до нынешнего дня хранила в себе. Что Гранин подал на меня в суд и собирается добиться общей опеки над Олюшкой. Слушая меня, брат помрачнел, как грозовая туча.

– А спину ему мёдом не помазать? – задал риторический вопрос, когда я замолчала. – Надеюсь, ты не собираешься отдавать ему Олюшку?

– Ты что? Конечно же нет!

– Правильно. Он пальцем не пошевелил, чтобы помочь тебе во время беременности. Не сделал ничего, когда ты родила. Теперь захотел отцом стать. Вот ему! – и Дима сложил фигуру из трёх пальцев.

Я смотрю на Олюшку. Она зачарованно глядит на мобиль, который медленно крутится над её головой. Эта девочка – моя главная радость в жизни. Зачем же стану делиться ей с человеком, который…

– А ещё он потребовал, чтобы я уволилась.

От этого признания (прежде я умолчала об этом, когда рассказывала Диме про депутата) брат сжимает кулаки.

– Вот же!.. Надо было его пустить, я бы набил ему…

– Успокойся. Кулаками тут ничего не решишь.

– А чем решишь? Кстати, у тебя есть адвокат?

– Да, есть.

– Надёжный человек?

– Вполне. Мне предложил его один… друг.

– Друг? – брови брата поднимаются. – Элли, сестрёнка, да ты полна сюрпризов! Какие ещё тайны не раскрыла? Давай, пока я здесь. Потом будет некогда.

Я улыбаюсь и рассказываю о Борисе.

– Подожди. Так это тот самый Борис из ночного клуба? У вас что, роман?

– Ну, не совсем роман… – отнекиваюсь я.

Дима сменяет гнев на милость и смеётся.

– Вот это да! Рассказывай, что между вами. Очень интересно. Можешь обойтись без интимных подробностей.

– А их и нет.

– То есть ты хочешь сказать… у вас…

– Платонические отношения. По крайней мере пока, – отвечаю и отвожу глаза. – Ты мой брат, а не лучшая подружка. Зачем задаёшь такие вопросы? Не видишь, я смущаюсь!

– Хорошо, хорошо, не буду больше. Но хотя бы в личной жизни у тебя намечается прогресс. Ведь так?

– Наверное, я пока сама не знаю, – отвечаю искренне.

– Как думаешь, он хороший мужчина, этот Борис?

– Очень, – отвечаю, одновременно выдыхая.

Дима улыбается.

Он пробыл у меня в итоге двое суток, а утром третьих сел в машину и поехал домой. Я сновал осталась одна со своими мыслями. Конечно, мне стали названивать Маша с Данилой, поговорила с родителями, пообещав приехать к ним с Олюшкой в гости. Но на этот поступок решилась не сразу. Всё-таки в маленьких городках одинокая мать с ребёнком на руках – нечто вроде… позорного пятна для семьи.

В лицо, как бы это сделали в старину, обвинять никто не станет. Но за спиной поползут слухи. Мол, младшая дочь Печерских-то принесла в подоле! Поэтому я постаралась сделать так, чтобы моя машина остановилась у родительского дома поздним вечером, когда соседи увлечённо телевизоры смотрят. Знала: предстоит непростой разговор с мамой и папой.

Глава 2

Всё оказалось намного лучше, чем предполагала. Родители мои, стоило им Олюшку увидеть и на руки взять, растаяли, а папа даже сердцем смягчился. Уже потом, когда малышку уложили спать и сели на кухне, чтобы поговорить, глава семейства, конечно, поворчал немного. Мол, это неправильно – рожать детей, не будучи замужем. Мол, теперь мне будет трудно найти себе достойного мужчину, поскольку «с прицепом, Элли, ты сама понимаешь…»

Но тут мама очень строго посмотрела на папу. Он смутился.

– А что, я разве не прав? – пробурчал, засовывая в рот пельмень, словно рот себе затыкая.

– Ты, Родя, как ляпнешь чего, так хоть стой, хоть падай, – сказала мама. – Какие такие ещё «прицепы»? Привык там у себя на работе с железяками дело иметь. А тут живой человек, понимать надо!

– Да я…

– Родя, молчи лучше, прошу тебя, – мама стала накаляться, как сковородка на плите.

Папа продолжил старательно жевать.

– Всё будет у тебя хорошо, Эллинушка…

– Мамочка, ты меня прости, конечно, – перебиваю её. – Но я хотела тебе кое в чём признаться.

Папа перестаёт жевать и поднимает брови. Думает, наверное, что я родила не одного ребёнка, а троих.

– Я терпеть не могу, когда меня называют Эллинушкой.

– Как? Давно ли? – поражается мама.

– С детства.

Они с отцом переглядываются.

– Как же мне тебя…

– Придумай сама, мама, только не… ну ты знаешь теперь.

– Ну хорошо, – растерянно говорит она. – Хм… надо же, не знала.

– Послушай, а мы же не спросили! – пельмень благополучно добрался до желудка, папа готов нацепить на вилку следующий. – Как отчество у нашей внучки? То есть кто её отец?

На меня находит лёгкий ступор. Хочется дать себе ложкой по лбу. Совсем забыла продумать этот вопрос! Для себя-то давно решила, и в свидетельстве о рождении данные записаны.

– Ольга Николаевна Печерская, – так официально зовут мою дочку, – отвечаю я. – Имя – в честь моей бабушки по материнской линии, – смотрю на свою маму. – Отчество – имя моего дедушки по отцовской, – взгляд на папу.

Они улыбаются, но глава семьи первым становится серьёзным.

– Хитрая ты лиса, Элли! Я спросил, кто отец нашей внучки, а ты выкрутилась.

– Папа, это был… мимолётный роман. Давай лучше не будем вспоминать.

Он обиженно накалывает сразу два пельменя и запихивает в рот. Жуёт, на меня не смотрит. Обиделся.

– Мам, ну хоть ты ему скажи… – ищу поддержки, но не получаю её.

– Элли, так нельзя. Мы тебе не чужие люди.

– Ну хорошо! – всплёскиваю руками. – Это Никита Гранин.

Мамины глаза становятся огромными, как блюдца. Папа замирает в процессе жевания, потом нервно сглатывает, хватает стакан и запивает. Глотает снова, прочищает горло.

– Мне… послышалось? – спрашивает сурово.

– Нет. Биологический отец Олюшки – Никита Гранин.

Папа хмурится. Темнеет лицом. Вытирает рот салфеткой и встаёт из-за стола.

– Родя… – говорит ему мама.

– Мне надо… мусор вынести.

– Ночь на дворе, какой мусор!

– Мне… надо! – бросает он и уходит. Но дверью не хлопает, памятуя об Олюшке.

– Элли, как же это так? – горестно спрашивает мама. – Ведь Никита, он же тебе чуть всю жизнь не загубил. Помнишь, как эти Гранины вели себя, когда ты в него влюбилась? Они же готовы были нас всех со свету сжить. Не понимаю, как мы выжили тут. Впору было в другой город переезжать. Как травили, как с работы хотели выгнать, а тебя даже предлагали в психушку отправить. Мол, одержимая мальчиком, это ненормально.

Я опускаю глаза и смотрю в тарелку.

– Мама, всё это помню прекрасно.

– Так зачем же ты…

– Прости. Когда его назначили главврачом нашей клиники, у меня тоже были всякие мысли. Перевестись в другое место, переехать даже. Но потом… Как бы тебе это объяснить…

Мама кладёт мне ладонь на руку. Улыбается.

– Я понимаю, Элли. Старая любовь не ржавеет, да?

Молча киваю.

– Прости… – говорю едва слышно.

– Ну что ты, доченька, – мама гладит меня по голове. – Не надо было, конечно, тебе с этим упырём связываться. У них вся семья такая. Что папаша был, что жена его… О покойниках не будем плохо, ладно уж. Но мне кажется, Никита – весь в отца, а брат его – в мать. Скажи, а он сам-то знает?

– Знает.

– И что?

– Требует, чтобы я разрешила ему видеться с дочкой.

– А ты?

– Отказала.

– И правильно. А он?

– Подал на меня в суд.

– Господи, – мама закрывает рот ладонью, её глаза становятся испуганными.

Возвращается папа. Видимо, выходил во двор продышаться, нервы успокоить. И угодил под новое известие.

– Родя, Гранин подал на Элли в суд! Хочет совместную опеку над Олюшкой! – говорит ему мама.

У папы сжимаются кулаки.

– Точно трактором его перееду, – рычит он.

– Папа, не нужно. Тебя посадят, и ты не сможешь видеть, как Олюшка сделает первый шаг, как пойдёт в школу, в университет, не побываешь на её свадьбе, – говорю примирительным тоном.

Папа смотрит на меня, потом садится. Вздыхает и берётся за вилку.

– Уговорила. Пусть живёт… упырь.

У меня отлегает от сердца.

Мы сидим так долго. Расходимся, когда стрелки приближаются к трём часам ночи. Я гощу у родителей ещё пару дней, а потом возвращаюсь обратно, обещав держать в курсе событий.

Завтра отпускной период в моей жизни закончится. Я вернусь в клинику, и там предстоит сделать окончательный выбор: или написать заявление по собственному желанию, или продолжить борьбу за своё место под солнцем.

Вечереет. За окнами питерская осень, довольно хмурая и сонная. Я сижу в детской, Олюшка только что задремала. Вскоре мы пойдём прогуляться. Хочу или нет, но ребёнку нужен свежий воздух, пусть даже и влажный и сырой. Но всё лучше, чем квартирный. Пока думаю, что надеть, начинает вибрировать телефон. Вижу имя на дисплее, по сердцу расплывается тепло.

Борис.

– Привет, Элли, как настроение перед возвращением на работу?

Мы созванивались пару дней назад, я ему сообщила о грядущем событии.

– Боевое. В целом. Есть сомнения…

– Предлагаю прогуляться.

– Понимаешь, мне нужно с Олюшкой…

– Если ты не против, могу присоединиться к вашей компании.

– Конечно, приходи.

Потом называю адрес и, радостная, начинаю собираться. Через сорок минут мы неспешно идём по набережной, я толкаю перед собой коляску, Борис идёт рядом. Мне очень хочется признаться, что скучала по нему. Ведь не виделись с того момента, как я ушла в отпуск. Он восстанавливался после операции (трепанация черепа – штука очень серьёзная), а сама не могла его навещать, поскольку не хотела никуда выходить из дома, и мы только созванивались.

– Знаешь, я очень соскучился, – вдруг говорит Борис, и сердце моё начинает танцевать чечётку в груди. «Так и до аритмии недолго», – думаю, но почему-то радостно. – А ты?

Вопрос звучит робко, и я сразу даже не знаю, как ответить на него. Но эмоции пересиливают разум.

– Я тоже.

Идём некоторое время молча.

– Как твоё здоровье? – спрашиваю, чтобы прекратить неловкую тишину.

– Всё хорошо. Вчера делал МРТ, ни одной «неправильной» клетки не обнаружено, – сообщает Борис.

– Я очень рада за тебя, – улыбаюсь в ответ. – Это просто замечательно!

– Спасибо тебе за всё, что сделала для меня, – говорит он с нежностью.

– Ну что ты, Боря… Причём тут я? Это Осипа Марковича надо благодарить.

– А я уже.

Поднимаю брови.

– Ящик лучшего армянского коньяка 25-летней выдержки ему преподнёс на днях, – сообщает Борис.

– Ничего себе. Это же очень дорого, наверное…

– Жизнь дороже, – улыбается Борис. – Доктор был очень рад. Сказал, что ему теперь до конца жизни можно не покупать алкоголь. А ещё… знаешь, он очень переживает за тебя.

Молчу. Что тут скажешь? Ну что?! Он звонил мне в начале отпуска, выражал слова сочувствия и поддержки. В подтексте читалось: «Элли, я устроил ради тебя войну с чиновниками, но… силы оказались неравны». Я могу лишь представить, каких нервов стоило Швыдкому сражаться за меня. Его усилия напоминали, скорее всего, бодание телёнка с дубом. В голове звон, а старому дереву хоть бы что.

Я тогда сказала, что благодарна за поддержку, а он обещал поддерживать, как и всегда.

– Спасибо ему. Он чудесный человек, и здесь, в Питере, Швыдкой для меня, словно второй отец, – говорю искренне.

– Я бы тоже очень хотел тебе помочь, но не знаю как, – признаётся Борис.

– Ничего, уж как-нибудь выплыву, – отвечаю с наигранным оптимизмом. Это оптимизм капитана крейсера «Варяг», который тоже думал, что его кораблю удастся одолеть противника. Вот и мне, видимо, придётся потонуть с пробоиной в борту. Ох, как же не хочется!

– Что будет завтра, как думаешь? – спрашивает Борис.

– Наверное, Гранин вызовет к себе и потребует уволиться, – пожимаю плечами. – Послушай, а давай сейчас не будем об этом, а? Такой чудесный вечер…

– Самое чудесное в нём – это ты, – вдруг говорит Борис, разворачивается ко мне, подходит, наклоняется… Я ощущаю мягкое, чуть трепетное, но по-мужски сильное прикосновение его губ к своим. Проходит секунда, вторая… В голове вихрь эмоций, всё перемешалось.

– Прости, я, кажется… – говорит Борис, отстранившись.

– Нет, всё хорошо, – шепчу в ответ, и тогда он снова целует меня, но теперь уже притянув к себе одной рукой и крепко прижимая.

Мы стоим посреди набережной, позабыв обо всём на свете. Целуемся, как… мне даже не с чем сравнить. Это продолжается до тех пор, пока Олюшка не начинает кряхтеть в коляске. Приходится прекратить наши чувственные прикосновения. Наклоняюсь к дочке, смотрю, что она там возится. Кажется, придётся возвращаться и менять подгузник. Напрудило моё чадо больше положенного.

Сообщаю об этом Борису, он смеётся. Я смотрю на него и думаю: «Вот такого бы папу моей Олюшке». Тут же обрываю себя. Глупости какие! Без году неделя знакомы, один раз поцеловались, а я уже планы строю. Глупо!

Мы прощаемся возле моего подъезда. Борис целует меня в щёку, а мне хочется большего. Пригласить его домой, напоить кофе с молоком, который он так любит, а потом… Но не стоит торопить события. Тем более завтра мне предстоит непростой день. Надо быть собранной, а не разнежившейся романтичной барышней.

***

Следующим утром оставляю машину на парковке возле клиники. Но не там, где обычно. Площадка с номером, где раньше парковалась на законном основании, занято чьи-то автомобилем. «Свято место пусто не бывает», – думаю и иду в своё отделение. Оно по-прежнему моё, и чем ближе подходу к дверям, тем больше во мне растёт уверенность в своей правоте.

С чего я, собственно, должна увольняться?!

Глава 3

– Эллина Родионовна! Как же мы все рады вас видеть! – буквально все, кто сейчас дежурит, при встрече меня улыбаются, некоторые, – кто посмелее и не боится начальство, – обнимают. Мне говорят много хороших слов, и общий смысл простой: наконец-то я вернулась, а сколько было разговоров, что не выйду из отпуска!

Я растрогана почти до слёз. Отвечаю всем, что никуда, в общем, уходить не собираюсь, поскольку это отделение для меня – второй дом. Благодарю коллег за тёплый приём и спешу в свой кабинет, где так же радостно встречает Анна Геннадьевна Прохорова, которая всё это время исполняла мои обязанности.

Её хорошее настроение связано не только с моим прибытием. Просто с завтрашнего дня у неё начинается отпуск, и она собралась с мужем и детьми посмотреть на Индийский океан. Потому теперь Анна спешит передать мне дела и поскорее уехать домой, собирать чемоданы. «Элли, мы же три года копили на эту поездку! И в кои-то веки наши с мужем отпуска совпали! Ты же знаешь, он у меня военный, с ними всегда всё так неопределённо в плане отдыха!» – тараторит она.

– Аня, погоди минутку буквально, – останавливаю её на пороге. – Ты не знаешь, Гранин на месте?

Она оборачивается, вдруг подмигивает и спрашивает чуточку игриво:

– Неужели по нему соскучилась?

Я улыбаюсь.

– Нет, просто… – не хочу ей портить настроение.

– А нет его на работе, – вдруг слышу в ответ.

– Как это?

– В командировку уехал на неделю. Буквально сегодня, – отвечает она.

– И кто вместо него?

– Заведующий хирургическим отделением Валерьян Эдуардович Заславский.

– Да ладно… – поражённо и одновременно обрадованно отвечаю я. «Значит, моя казнь откладывается», – проносится в голове.

– Вот так, да, – улыбается Анна Геннадьевна. – Всё, Элли. Целую, удачи, пока! – и убегает.

Я несколько секунд смотрю в закрытую дверь. Жаль, что Прохорова так торопится. Нам бы поговорить ещё. С удовольствием бы послышала новости о жизни клиники. Вдруг за то время, что меня не было, здесь что-то кардинально изменилось? Но пока и одной новости достаточно, чтобы приподнять моё настроение. Перед коллегами, когда меня встречали, я, конечно, держала хвост пистолетом. Но теперь, оставшись одна, немного поникла духом.

«Неделя. У меня всего одна неделя. А ведь перед смертью не надышишься…» – думаю, а потом погружаюсь в отчёты. Надо вникнуть в текущие дела. Затем не выдерживаю, вызываю к себе Машу и расспрашиваю, что да как. Она говорит, что в работе отделения ничего не изменилось. Насчёт командировки Гранина не знает. А что Заславский стал и.о. главврача, так просто улыбнулась: «Пусть маленький, но хороший период в истории клиники».

Отпускаю подругу, звоню в приёмную заведующей. Мне отвечают, что Марина Арнольдовна вторую неделю на больничном: у неё бронхит. Да что ж такое-то! Набираю номер приёмной главврача. Секретарь Тихонькая сообщает, что Валерьян Эдуардович перебираться в кабинет Никиты Михайловича не пожелал, поэтому надо обращаться к нему лично.

Качаю головой: странные дела творятся в клинике! Звоню в хирургию. У Заславского, как заведующего отделением, секретаря нет, а дежурная медсестра говорит, что он на операции, которая продлится ещё часов пять-шесть. «Пересадка сердца», – поясняет она. «Куда ни кинь, всюду клин», – думаю, а потом мне приходит в голову одна мысль. Неприятная, но я должна это сделать. Набираю в интернете «депутат Мураховский». Но прежде чем появится результат, закрываю глаза, чтобы успокоиться. При одном упоминании этого типа мне становится нехорошо.

Дальше всё-таки решаюсь и смотрю. Много роликов о скандале, мнения, комментарии и прочее. Но нигде ни слова о последствиях для «народного избранника». Это удивляет до глубины души. Как такое возможно? Перехожу по ещё одной ссылке, и меня в жар бросает:

«Депутат оказал благотворительную помощь петербургской больнице».

Кликаю на заголовок и не могу поверить своим глазам. Там рассказывается о том, что около полутора месяцев назад Климент Андреевич Мураховский поехал в Санкт-Петербург на конференцию по вопросам местного самоуправления. На одном из мероприятий ему неожиданно стало плохо. «Скорая помощь» отвезла депутата в клинику имени профессора А.П. Земского, где ему был диагностирован сердечный приступ.

«Благодаря высочайшему профессионализму медицинского персонала лечебного учреждения, в частности сотрудников отделения неотложной помощи, а также персонально главного врача Никиты Михайловича Гранина, жизнь народного избранника была спасена, – читаю я. – Ему оказали необходимую медицинскую помощь, благодаря чему Климент Андреевич быстро пошёл на поправку и уже через неделю смог вернуться к исполнению служебных обязанностей».

Но это была только середина статьи, а в конце ещё интереснее:

«Испытывая чувство глубокой благодарности к медицинскому персоналу клиники имени Земского, Климент Андреевич решил оказать медучреждению благотворительную помощь за счёт собственных средств. Ведь, как известно, господин Мураховский является депутатом на общественных началах, а помимо законотворческой деятельности занимается бизнесом, будучи одним из крупнейших предпринимателей нашего региона. На выделенные им средства был приобретён новейший аппарат МРТ, который уже отправлен в клинику имени Земского».

Чёрт возьми, это было ещё не всё!

Дальше я увидела то, отчего у меня испарина на лбу выступила. Это была ещё одна заметка:

«Депутат Мураховский получил благодарность от врачей».

Она была опубликована буквально два дня назад. Сказано:

«Сегодня в наш регион прибыл главврач клиники имени Земского Н.М. Гранин, чтобы лично вручить депутату Мураховскому благодарственное письмо за большой вклад в материально-техническое развитие медучреждения». И фото: стоит Никита, пожимает руку Мураховскому, а левой протягивает ему письмо в рамочке.

– Что, чёрт возьми, творится вообще?! – восклицаю я, и мой голос не находит ответа: в кабинете больше никого.

Но как же видео, сделанное блогером?! Как же скандал?! Почему законодательное собрание субъекта, из которого приехал Мураховский, ничего не предприняло? Я набираю номер Иннокентия Ларкина. Он отзывается довольно быстро, но, едва услышав мой голос, становится каким-то… озадаченным, даже встревоженным. В лоб спрашиваю, почему депутат снова на коне, а я ощущаю себя будто оплёванной вместе со своими коллегами по отделению.

– Вы меня простите, Эллина Родионовна, – говорит Иннокентий и рассказывает, как на следующий день после трансляции к нему домой пожаловали некие люди. Они «популярно объяснили», что все записи, сделанные в клинике, надо удалить. И не потом, а в их присутствии. Иначе «поедешь ты, Кеша, лес валить в солнечный Магадан».

– За что? – возмутилась я.

– Они сказали, – грустно признался Кеша, – есть статьи «Оскорбление представителя власти», «Клевета», но самое страшное… – блогер глубоко и печально вздыхает, – обещали в противном случае завести дело по статье «Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля», а это до вплоть до пожизненного. Так что простите, Эллина Родионовна, но мне пришлось всё удалить и выложить ролик с извинениями. Простите, – и после этого Кеша вешает трубку.

Я сижу, слушая короткие гудки, и ничего не могу понять. А как же справедливость? Депутат издевался, хамил и угрожал. Теперь же получается, он – герой и благотворитель, а мы…

«Так, ладно. Оставлю это в стороне. Сейчас главное работа», – решительно думаю и выхожу из кабинета. И сразу же попадаю в привычный круговорот: «Скорая» привезла двоих пострадавших. На первой женщина лет тридцати.

– Машина перевернулась. Дочь была пристёгнута, мать нет. У матери шок, травма грудной клетки и живота. Давление 80 по пульсу, пульс 140. У дочери 90 на 50, пульс 120. Левая нога сильно повреждена, – сообщает врач. – Пульса в ноге нет, большая кровопотеря.

– Катя, со мной во вторую травму, – говорю по пути.

Прибегает Маша, берёт себе женщину, я увожу девочку во вторую смотровую.

– Физраствор на полную, общий и группу крови, – говорю, слушая пациентку. – Совместить четыре единицы, снимки шеи, грудной клетки, таза и бедра.

– Ай, не трогайте мою ногу! – кричит ребёнок, стоит прикоснуться к раненой конечности.

– Пульса в ноге нет. Кости и ткани размозжены, – сообщает прибывший на помощь Данила. – Возможно, придётся ампутировать.

– Что с моей мамой? – спрашивает девочка. У неё какой-то странный голос. Подозреваю перелом гортани.

– Твоей маме помогают другие врачи. Шея болит?

– Угу.

– Тебе трудно дышать?

– Я умру?

– Нет, мы этого не допустим. Готовьте интубацию.

Иду проверить, что с матерью девочки.

– Кровь в брюшной полости, – сообщает Маша.

– Пульс падает, – говорит медсестра.

– Остановка! Начинаем реанимацию. Асистолия. Я пережму аорту. Набор для торакотомии!

Чтобы не мешать коллеге, возвращаюсь к девочке. Хорошо, две палаты соединены проходом.

– Нужен компьютер живота, остальные снимки в операционной, – говорит Данила. Соглашаюсь с его решением. – Спасибо, – отвечает он. – Поспешим – спасём ногу.

Девочку увозят. Опять иду к её матери и слышу то, к чему никогда не привыкнет нормальный человек, но, по странному стечению обстоятельств, можно привыкнуть в нашем отделении. Увы, здесь такое случается.

– Время смерти 11.10, – говорит Данила, снимая перчатки.

– Надо сказать дочери, – замечает медсестра.

– Её повезли в операционную, – сообщаю я.

– Она так волновалась за дочь, – произносит Береговой.

Что тут поделаешь. Мы можем очень многое, но, увы, не всё. Теперь главное – спасти девочку. Поднимаюсь в хирургическое отделение. Нина Геннадьевна Горчакова, хирург из отделения Заславского, сообщает:

– Девочку долго не могли вытащить. Поэтому конечность два часа не кровоснабжалась, там массивное размозжение тканей. И хотя МРТ брюшной полости в норме и показатели стабильны, учитывая инфицирование раны, костный дефект, длительный шок… Словом, показана надколенная ампутация.

– И всё-таки я вас очень попрошу спасти ногу. Ведь есть возможность сделать пересадку костного фрагмента, – говорю ей.

– Это часа четыре под наркозом. Ведь нога сильно перемолота. Долгая операция слишком рисована для пациентки, – возражает Горчакова.

– Ей всего 12 лет. Представляете, каково будет девочке расти без ноги? Пожалуйста, постарайтесь.

– Хорошо, – говорит коллега и уходит готовиться.

Глава 4

Операция продолжается уже больше двух часов. Я страшно устала с непривычки, но не могу оставить девочку, которая так сильно пострадала. За это время успела с ней заочно познакомиться: Лилия, 12 лет. Её маму зовут… то есть звали… Маргарита. По-хорошему, чтобы провести столь сложное хирургическое вмешательство, нам требовалось получить согласие матери. Мы обязательно так бы и сделали, если бы не трагические обстоятельства.

Закон предписывает искать ближайших родственников. Но времени на это нет, потому и стали оперировать. Тут нет времени на официальные решения: нужно действовать быстро.

– Дефект бедренной кости не меньше 30 сантиметров, – комментирует Горчакова. – Такой фрагмент ещё никто не пересаживал. Я в своей практике уж точно.

– Прошли экстрасистолы, – сообщает анестезиолог. – Я ускоряю инфузию и ввожу лидокаин.

Хирург с этим решением согласна.

– Уберите дистальный зажим с бедренной артерии. Медленно, – говорит мне Нина Геннадьевна.

– Артерия наполнилась, анастомоз, вроде, сухой, – отвечаю, выполнив поручение.

– Отлично. Девочка знает о смерти матери? – спрашивает Горчакова.

– Нет, она была уже под наркозом.

– Бедный ребёнок. Снимайте проксимальный…

– Кровоток восстановлен. Пальцы розовеют.

– Давление падает, – говорит анестезиолог. – Среднее давление 70.

– Я почти закончила, – невозмутимо произносит Нина Геннадьевна, продолжая работу. Её не смущают ни замечания коллеги, ни тревожные сигналы аппаратуры. – Ещё две единицы эритроцитарной массы. Зажим.

Проходит ещё около часа. Ноги у меня подгибаются, но я мужественно стою возле стола.

– Последний штифт, – говорит Горчакова.

– Можно зашивать? – спрашиваю.

– Кислород падает, – вдруг сообщает анестезиолог. – Оксигенация 92 на ста процентах.

– Фиксатор стоит, – произносит озабоченно Нина Геннадьевна. – Выводите её. Заканчивайте наркоз.

– Аритмия. Зубцы Т опрокинулись. Давление падает, кислород 88.

– Она уходит! Фибрилляция. Электроды! – требует Горчакова. – Заряжайте на 200. Быстрее! Разряд! Ещё один!

Но сердце биться отказывается.

– Вскроем грудную клетку и удалим тромб, – решает хирург. – Мне пилу для грудины, скорее!

Нам удаётся вытащить Лилию с того света. Час спустя я, вымотанная до предела, устало сижу возле её койки в палате интенсивной терапии. В своё отделение пока спускаться не хочу. Вернее, не могу: надо привести в порядок нервы.

– Привет, хотите кофе? – сзади подходит и спрашивает Нина Геннадьевна.

– Спасибо, нельзя. Кормлю грудью, – отвечаю ей.

– Правильно, – улыбается коллега. – Ну, как наш цветок?

– Показатели стабильны, но пока она в коме. Даже не шевельнулась.

– Наверное, вы решили правильно, Элли. У неё впереди вся жизнь.

– А может быть, мной руководила страсть к решению сложных случаев? – задаюсь вопросом в ответ.

Горчакова кивает.

– Да. Я постоянно задаю себе этот вопрос: где кончается желание помочь больному и начинается честолюбие.

– Сложный вопрос, – соглашаюсь с коллегой.

На этой ноте мы и расстаёмся. Хирург уходит, а потом и я оставляю Лилию. Отправляюсь искать Заславского, чтобы выяснить, наконец, какие распоряжения относительно моей судьбы оставил Гранин. Или не оставил. Чужая душа потёмки, а у Никиты… квадрат Малевича какой-то.

– Элли! Я так рад тебя видеть! – Валерьян Эдуардович раскрывает объятия, когда встречаю его в ординаторской, и я буквально в них тону, на секунду-другую становясь будто маленькой девочкой. Наш заведующий хирургическим отделением мало того, что красив и строен, как кипарис, но ещё и очень высок и широк в плечах.

Отвечаю Заславскому тем же, поскольку в клинике мало людей, которым я могу по-настоящему доверять. Хотя, наверное, так в любом коллективе. Как говорится, много званых, да мало избранных. Коллега соглашается пойти со мной в кафетерий, чтобы поговорить там в спокойной обстановке. Ну, более-менее, поскольку наше место общепита шумное. Однако есть возможность сидеть вдвоём, не привлекая внимания. Подумаешь, два врача вырвались, чтобы чаю попить.

Первым делом спрашиваю Заславского, оставил ли Гранин насчёт меня какие-то указания. Валерьян Эдуардович отрицательно мотает головой.

– Ни малейших. Он вообще о тебе даже не упомянул ни разу. Возможно, поскольку торопился. Но мы каждый день на связи, и о тебе ни слова.

Выжидательно на меня смотрит. Но я молчу, и тогда Заславский спрашивает.

– А что он должен был мне сказать?

Смотрю ему в глаза. В них читаю искреннее непонимание.

– Тот случай, с депутатом Морозовским…

– Это «народный избранник», который сначала дебоширил, а после аппарат МРТ подарил? – спрашивает Валерьян Эдуардович.

Киваю.

– Прости, Элли. Он здесь при чём?

Мне приходится всё вкратце рассказать. Заславский мрачнеет.

– Гранин вернётся, я выскажу ему свою точку зрения по этому вопросу, – жёстко говорит он, когда я замолкаю. – Это отвратительно. Прости, я ничего не знал. Было много сложных операций.

Я вздыхаю. Мы ещё немного говорим о новостях клиники, потом расходимся. Приятно осознавать, что среди руководства учреждения есть люди, которые готовы отстаивать меня перед главврачом. Правда, довольно странно, что Гранин уехал и ничего Заславскому не сказал. Возможно, решил не перекладывать на И.О. ответственность за моё увольнение. «Благородный рыцарь, блин, – думаю о нём с горькой иронией. – Посмотрим, что ты скажешь, когда вернёшься».

Возвращаюсь в отделение. Навстречу мне бежит лабрадор. У неё, помимо шлейки, к спине привязана ручка. Догадываюсь: это собака-поводырь. Но откуда она здесь?! Ответ находится довольно быстро: на каталке ввозят мужчину, голова которого прочно зафиксирована.

– Слепой попал под машину, которая оставила место ДТП, – говорит фельдшер «Скорой». – Черепно-мозговая травма, кратковременная потеря сознания. Слабость в конечностях. Зовут Максим Петрович, музыкант.

– Собака не виновата, – говорит пострадавший, которому на вид около 50-ти. – Я сам велел ей пойти. Слышал, что та машина остановилась…

Кладу руку ему на лоб:

– Подождите, у вас шея болит?

Максим Петрович открывает глаза, и они вдруг становятся огромными.

– Что это?! – спрашивает он ошеломлённо. – Что происходит?!

– Что чувствуете? – задаю вопрос.

– Небо… оно такое красивое…

– Завозите скорее, – прошу коллег, но музыкант повышает голос.

– Нет, вы не поняли! Глаза! Мои глаза! Я вижу!

– Максим Петрович, постарайтесь не двигаться, – прошу его.

– Вы очень красивая, молодая женщина примерно 30 лет, у вас русые волосы, белая кожа, огромные карие глаза, – начинает перечислять он, не сводя с меня немного безумного взгляда. Господи! Я вижу! Вижу!

Мы отпускаем бригаду «Скорой», и у меня возникает предчувствие, что придётся иметь дело с сумасшедшим. Не самое приятное в нашей работе.

– Это чудо! Вы чудотворце, доктор! – искренне, со слезами в уголках глаз говорит Максим Петрович. – Стены салатовые, надо мной большая лампа.

– Зрачки симметричные, на свет реагируют, – делаю вывод после осмотра.

– На вас жёлтый халат, и вы похожи…

– Сколько пальцев я показываю?

– Три.

– Да, вы видите.

– Я ведь сказал, – счастливо улыбается больной. Лицо у него такое просветлённое, словно он и в самом деле неожиданно прозрел.

– Видимо, ты помимо прочего ещё и экстрасенс, – шутит Данила, игриво мне подмигивая.

– Если рентген нормальный, сделайте МРТ без контраста, – отдаю распоряжение, не поддаваясь на шутливый тон коллеги. И вообще, мне здесь пока делать больше нечего.

– Доктор, подождите! Как вас зовут? – кричит музыкант в спину.

– Эллина Родионовна, – отвечаю ему на выходе из смотровой.

Береговой подходит и спрашивает:

– Как думаешь, в чём фокус? Он того? – крутит пальцем у виска. – Может, психиатра вызвать.

– Не знаю, – пожимаю плечами. – Но слепым он не был, когда сюда доставили.

– Может, гражданин любит приложиться к бутылке? – интересуется Данила.

– Вот и проверь его кровь на алкоголь.

Только устремляюсь к кабинету, как опять срочный случай. Иван Марков, 48 лет, острый приступ давящей боли за грудиной. Одышка, давление 50 по пульсу, дыхание 28, кислород 10 литров в минуту. Физраствор на полную. Потливость.

– Вам больно, Иван? – спрашиваю мужчину.

– Да… – едва шепчет он.

С трудом толкаем каталку. Помимо боли, у пациента другая проблема. Она, скорее всего, и обусловила ухудшение его здоровья: он очень полный, килограммов под 150 при росте в 175 см примерно. Но что вызвало кардиогенный шок? Предстоит выяснить. Пока же при осмотре становится понятно: у Ивана инфаркт миокарда. Гипотензия, цианоз.

– Ставим допомин. Доводим систолическое давление до 100, 500 единиц гепарина, – раздаю поручения.

– Брадикардия, – сообщаю мне.

– 0,5 атропина. Пансистолический шум. Отменить гепарин.

– Плохо дело? – спрашивает Роман Шварц. Смотрю на него и улыбаюсь: давно не виделись. После того злосчастного нападения коллега долго был на больничном, после в отпуске, затем уходила я.

– Здравствуй, рада тебя видеть, – говорю ему.

– Я тоже, – улыбается в ответ. – Так что с больным? – возвращает меня к работе.

– Возможно, разрыв левой сосочковой мышцы или межжелудочковой перегородки, – рассуждаю вслух.

– Придётся интубировать?

– Возможно.

– Давления нет, – сообщает медсестра.

– Ампулу адреналина и миллиграмм атропина.

– Маша… Машенька… я люблю тебя, – шепчет больной.

– Интубируем!

Несмотря на все наши усилия, завести сердце пациента так и не удалось. Приходится объявить время смерти. Но ничего не поделаешь. Иду в холл, где ко мне сразу подходят шесть человек. Представляются членами семьи Ивана. Самая заплаканная – пухлая женщина чуть старше 40 лет. Сразу понимаю: жена. Произношу стандартные слова про приложенные нами усилия.

– Он сказал что-нибудь перед тем как… – шмыгает женщина. Я оказалась права: это его жена, сама обозначила свой статус.

– Да, последними его словами были «Я тебя очень люблю, Мария». Он повторил их несколько раз.

Лицо женщины от огорчённого становится сначала каменным, затем злым. Она оборачивается к другой женщине, чуть моложе, и неожиданно влепляет ей звонкую оплеуху.

– Ах ты дрянь такая! Ты мне больше не сестра!

Потом разворачивается и выбегает.

«Ничего себе поворот, – думаю я. – Вот так история. Оказывается, пухляш Иван крутил со свояченицей».

– Эллина Родионовна! Вас разыскивает Никита Михайлович, – сообщает дежурный администратор. – Позвонил, ждёт ответа.

– Переведите на мой кабинет, пожалуйста, – отвечаю, а у самой сердце трепыхается от волнения.

Что он мне скажет?

Глава 5

Стараясь сильно не волноваться, чтобы от стресса не пропало грудное молоко («Удивительно, как оно вообще у меня ещё не прокисло, не накормить бы малышку простоквашей», – думаю чуть иронично), поднимаю трубку.

– Наконец-то, – ворчит Гранин. – Здравствуй, Элли. Как ты, как наша дочь?

– Добрый день, Никита Михайлович, – отвечаю официально. Спасибо, всё благополучно.

Его «наша дочь» меня, конечно, коробит. Но сейчас не время спорить на эту тему – моя карьера в этой клинике висит на волоске.

– Хорошо, – отвечает Гранин сухим официальным голосом. – Тебе известно, что я в командировке?

– Да.

– И ты знаешь, зачем я туда поехал?

– Мне не докладывали, – отвечаю тем же деловым тоном.

Гранин прочищает горло.

– Я нахожусь сейчас в одном из южных регионов. Сама можешь догадаться, в каком именно, – чуть язвительно говорит главврач. – Я поехал сюда, чтобы замять тот скандал, который ты устроила со своим прикормленным блогером…

Мне ужасно хочется крикнуть в трубку, что это неправда, но… В словах Гранина есть доля истины. Я в самом деле пригласила Иннокентия не просто так. То есть не платила, но ведь использовала служебное положение. Не в личных целях, а чтобы наказать хама и драчуна, только ведь, если по справедливости, мой поступок – нарушение этических норм, как на него не посмотри. Мне становится стыдно. Потому молчу и слушаю.

– …И скажи спасибо, что Климент Андреевич оказался великодушным человеком…

Я раскрываю рот, что выкрикнуть: «Этот упырь – великодушный?!» и снова сжимаю губы.

– …Он не только благодушно принял меня, но и оказал нашей клинике благотворительную помощь. Читала в новостях?

– Да, – выдавливаю от себя.

– Хорошо. Ты должна ценить его поступок: я ему бумажку в рамочке ценой сто рублей, а он нам оборудование на несколько миллионов, – говорит Гранин с нравоучительным тоном. Так, словно я хулиганистая школьница, которая разбила зимой окно в актовом зале, и негде стало заниматься театральному кружку.

– Ты это понимаешь?

– Да.

– Вот и хорошо. Слушай дальше. Мне удалось замять скандал. Конечно, Мураховский со своей стороны тоже предпринял кое-какие меры, и тот блогер больше не станет распространять о депутате порочащие видеоролики.

«Теперь понятно, кто подослал к Иннокентию тех громил с угрозами», – приходит на ум.

– Но теперь наша очередь. Я всё, что от меня зависело, уже сделал. Благодарственное письмо было последним шагом, а прежде мне пришлось задействовать все свои связи, чтобы Мураховский вообще захотел меня принять. И знаешь, зачем я это сделал?

«Чтобы прикрыть свою пятую точку, и она бы не лишилась тёплого местечка», – думаю саркастично.

– И зачем же?

– Чтобы ты могла остаться в клинике и работать дальше, – говорит Гранин. – Но для этого теперь тебе придётся сделать один важный шаг.

– Какой шаг?

– Ты приедешь сюда и лично извинишься перед депутатом Мураховским.

От этих слов у меня перехватывает дыхание.

– Что… что ты сейчас сказал?

– Элли, не делай вид, что на тебя внезапно глухота напала. Ты слышала. Сегодня же покупаешь билет на самолёт, летишь сюда, встречаешься с Климентом Андреевичем и просишь у него прощения. Я буду присутствовать при вашей беседе. Контролировать, чтобы ты глупостей не наделала, зная твой характер, – суровым голосом произносит главврач.

– Никита Михайлович, вы в своём уме? – спрашиваю сдавленным голосом. – То есть я, доктор, которого этот упырь оскорблял вместе с медперсоналом, устраивал тут скандалы и пил, как последний… Я перед ним должна извиняться?!

– Да. Ты всё правильно поняла. Почти. Он не упырь, а эксцентричный человек. Любит выпить. Но нашим пациентам он сделал огромный подарок. Только представь, сколько людей мы спасём благодаря новому аппарату МРТ! Разве этого не стоят твои несколько слов о прощении? – Гранин начинает снова злиться.

– А если этот Мураховский предложит мне переспать с ним за прощение, ты будешь свечку держать? – язвительно спрашиваю, переходя на «ты».

– Не перегибай палку, Элли! – почти кричит главврач. – Ты крупно облажалась! Настолько, что лишь благодаря моим усилиям ещё работаешь в нашей клинике! Я тебе больше скажу: что ты вообще в профессии! От меня требовали тебя выкинуть с волчьим билетом! И ты, при всех своих умениях и талантах, девочка, никогда не нашла бы себе работу в российском здравоохранении! Разве что нянечкой в каком-нибудь интернате для умалишённых! – последние слова Гранин всё-таки не выдержал и проорал в трубку.

Тут же замолкает. Слышу, как тяжело дышит. Приводит нервишки в порядок.

– Короче, Элли. Или ты сегодня же прилетаешь, или пеняй на себя.

– Что же вы сделаете, интересно? Записи со скандалом удалены. Или Мураховский жалобу накатает? Весь коллектив моего отделения и даже всей клиники будет это отрицать. Да и карточки тоже нет – её помощники депутата украли. Ни одного доказательства, что он тут был, – говорю чуть насмешливо, ощущая внутреннюю силу. Что я ему, в самом деле, агнец, которого можно притащить на заклание?!

– Да ты… да ты… Понимаешь вообще, какие люди стоят за Мураховским?!

– Мне наплевать, кто за кем стоит. Я честно выполняю свою работу. Согласна, с блогером погорячилась. Но действовала исходя из соображений справедливости, а не ради хайпа. В конце концов, я в отделении не «голую вечеринку» устроила, как одна девица! – с этими словами кладу трубку.

Беру чашку, делаю большой глоток остывшего чая.

– Фиг тебе, Гранин! Я так просто не сдамся! – произношу вслух и… замолкаю. А что смогу сделать, если Мураховский подключит свои связи?

Вздыхаю. Но упрямо поправляю волосы, белый халат и выхожу из кабинета. На ресепшене мне сообщают, что поступила старушка в плохом состоянии.

– Женщина, 67 лет, найдена соседом без сознания связанной, с заклеенным ртом. Множественные раны, ушибы и ссадины, возможен перелом носа, – докладывает фельдшер «Скорой».

– Снимок шеи, катетер, мочу на кровь, – решаю сразу же.

– Перелом носа есть. Вокруг глаз и рта – это что, ожоги? – спрашивает Елена Севастьянова.

– Нет, следы пластыря, – отвечает опытная медсестра. – Давление 135 на 70, пульс 120.

– Похоже на перелом лодыжки, – говорит Елена.

– Всё обойдётся, Галина Николаевна, мы вам поможем, – говорю, наклоняясь к лицу старушки. Она смотрит на меня удивлённо-грустными глазами и молчит. – Где полиция? – спрашиваю коллег.

– Едет, – слышу в ответ. – О, Господи! – произносит поражённо одна из медсестёр, приподнявшая платье старушки, чтобы проверить её живот. Там красным фломастером размашисто выведено: «Тварь».

Мы переглядываемся. Это что-то личное? Дальнейшая проверка усугубляет наши предположения. Выясняется, у Галины Николаевны внизу есть и другие травмы. Над ней надругались.

Какой упырь смог такое сотворить с пожилой женщиной?!

После осмотра везём её в палату.

– Галина Николаевна, мне придётся удалить остатки пластыря с вашего лица с помощью растворителя. Немножко будет щепать. Ординатор Елена Севастьянова задаст вам некоторые вопросы. На них нелегко отвечать, но это очень важно для того, чтобы найти преступника. И это, безусловно, поможет нам вас вылечить, – говорю старушке.

Дальше Елена спрашивает, пытаясь уточнить, как происходило половое издевательство. Галина Николаевна отвечает, хотя видно, как тяжело ей даётся подобное.

– Всё было так быстро… – поясняет она. – Он схватил меня сзади, швырнул на пол. Он бил меня. Пинал ногами, бил кулаками. Разбил мои очки.

– Вы видели его лицо?

– Не помню… Я помню… только пластырь, – и пациентка начинает горько плакать.

Нам приходится прекратить расспросы и дать ей успокоительное. В таком возрасте и такой стресс может быть чреват сердечным приступом. Оставляю Елену в палате, сама выхожу. Но подумать об этом страшном случае не успеваю: подлетает Данила.

– Элли! Ты не поверишь! Меня заинтересовал тот случай с прозрением. Я навёл справки. Тот мужчина, Максим Петрович, музыкант, был в нашей клинике раньше. В карточке написано: «Слепой».

– Ты уверен?

– Смотри сама.

Проверяю. Действительно.

– И никаких признаков симуляции?

– Нет, Он легко повредил ногу, упав дома в ванной. Остроту зрения не проверяли.

– Интересно, – задумчиво произношу, знакомясь с карточкой больного. – Какой у него угол зрения?

– Кто знает? Пути Господни неисповедимы, – улыбается Данила и уходит.

Я собираюсь пойти наконец к себе, заняться бумагами. Но тут подкатывает в инвалидном кресле мужчина.

– Вас зовут Эллина Родионовна?

– Да, – поворачиваюсь к нему.

– Я Евгений, друг Максима Петровича, музыканта. Того самого, которого вы исцелили от слепоты. Сейчас видел, как он в парке играет со своей собакой, – говорит инвалид, глядя на меня… так, пожалуй, на чудотворный образ в церкви смотрят. С надеждой.

– Я его не исцеляла, – пытаюсь пояснить. – Сожалею. Ваш друг ошибся.

– Прошу вас, помогите мне, – умоляюще говорит мужчина. – Я хочу ходить. Исцелите и меня, я поверю любому вашему слову!

– Простите, не во что верить, – говорю ему. – Я не святая и не чудотворница, понимаете?

– Хотя бы наложите на меня руки, – продолжает настаивать колясочник.

– А вы сами не можете? – спрашиваю, но тут же понимаю, какую ерунду сморозила. – Простите, пожалуйста, – и протягиваю к нему ладонь, чтобы по-дружески положить на плечо. Он тут же хватает её обеими руками, тянет к лицу и начинает покрывать поцелуями.

– Исцелите меня! Умоляю! Пожалуйста!

С трудом выдёргиваю ладонь и спешно делаю пару шагов назад.

– Простите, но я ничем не могу вам помочь. Если хотите, обратитесь в свою поликлинику по месту жительства. Пусть хирург выпишет вам направление, мы вас обследуем…

– Не надо ничего, – мрачно бурчит мужчина, разворачивается и катит к выходу.

Мне жаль, что с ним такое получилось. Но чудеса… Они бывают в нашей профессии, конечно. Только вот чаще всего всё объясняется законами химии и физики. А всё-таки интересно: как мог человек прозреть ни с того, ни с сего? Этому обязательно должно быть какое-то объяснение! И я обязательно докопаюсь до истины. Если Данила меня не опередит, а Гранин – не уволит.

Но, кажется, после нашего последнего разговора мне тут работать осталось совсем немного. Потому что лететь в тот южный регион и милости просить у депутата Мураховского я не собираюсь. И лишь оказавшись в кабинете, вдруг ощущаю себя космонавтом, которого высадили на Марсе и то ли забыли там, то ли потеряли… Я совсем одна, и хочется плакать. Да ещё опять вибрирует телефон, чтоб ему. Хватаю и, не видя экрана за пеленой слёз, отвечаю:

– Да, слушаю!

– Элли, здравствуй, – звучит в ответ спокойный бархатный голос. – Как насчёт того, чтобы пообедать вместе?

Борис. Боря. Боренька. Как же ты кстати, хороший мой!

Глава 6

Я просыпаюсь с улыбкой на губах. Дотрагиваюсь до них, провожу пальцем. Припухли. Неудивительно, после вчерашнего-то! Мы встретились с Борисом, но не в обед, а за ужином, в шикарном ресторане, куда он меня пригласил. Не помню, что ели (там названия блюд на французском и очень замысловатые), а пили только сок, поскольку мне нельзя алкоголь, и мой спутник решил тоже от него в знак солидарности отказаться. Время пролетело незаметно, поскольку мой собеседник с каждым часом, проведённым в его обществе, очаровывал всё сильнее и сильнее.

Потом Борис подвёз меня домой. По пути я думала, какой бы предлог придумать, чтобы пригласить его к себе, но… Не сумела этого сделать. Да и как? Там Олюшка с няней, и наверняка обстановка далека от идеальной. Чтобы гостей звать, нужно прежде навести идеальный порядок. Если же Борис прямо сейчас увидит, что в моей квартире творится, то он решит, будто я неряха. Просто у меня никогда не было ребёнка, а теперь есть.

Помню, я решила тогда отвлечься и спросила:

– Боря, ты никогда не был женат?

– Нет, но был близок к этому. Мне тогда исполнилось 25, и я познакомился с девушкой. Начали встречаться. Не могу сказать, чтобы роман был бурным, а чувства – обострёнными. Скорее, нам просто нравилось быть друг с другом, вот и всё.

– На таком брак строить нельзя, – замечаю во время паузы.

– Согласен, – кивает Борис. – Но мы решили, что это и есть любовь. Она стала всё чаще ночевать… Прости, мне кажется, я напрасно тебе это рассказываю.

– Нет, ты всё делаешь правильно. Мне очень не нравится, когда у мужчины, с которым я… общаюсь, за спиной шкафы, заполненные скелетами.

Борис думает несколько секунд.

– Ты права, – отвечает он. – Тёмные места в прошлом могут омрачить настоящее и запятнать будущее.

«Хорошо сказано», – думаю и слушаю дальше.

– Она стала оставаться у меня, и мы решили, что дело идёт к свадьбе. Пока однажды она не пропала на неделю.

– Как это? – удивляюсь я.

– Не пришла ко мне, не отвечала на звонки. Её подруга сказала, что не знает, куда она подевалась. То есть сообщила, мол, меня не будет некоторое время, и всё.

– Ты звонил её родителям?

– Это сделала подруга. Они сказали: уехала к родне.

– Странно как-то.

– Да, очень. Всё выяснилось через пару недель. Она позвонила, предложила встретиться. Мы увиделись в кафе в центре. Там я услышал, что моя девушка уезжала не к родне, а затем, чтобы сделать аборт.

– Господи… – выдыхаю я, прикрыв рот ладонью.

– Самое поразительное в другом. Когда мы только начали встречаться, она сказала, что бесплодна. Серьёзно заболела в детстве, и это отразилось на детородных органах. Пришлось сделать ампутацию матки.

– Гистерэктомию, – машинально перевожу на медицинский язык.

– Да.

«В крайне редких случаях наблюдается «ранняя» внематочная беременность после гистерэктомии. Случается, что женщина фактически не подозревает о беременности до процедуры удаления матки. «Поздняя» внематочная беременность встречается, когда женщина перенесла частичную гистерэктомию, и остались нетронутыми яичники», – вспоминаю строчки из учебника. Хочется сказать об этом Борису, но останавливаюсь. Ни к чему.

– Получается, она тебе в любом случае лгала?

– Видимо, да. В любом случае, после этого мы расстались.

– Ты так захотел?

– Она. Сказала, что…

Борис вздыхает.

– …Что этот ребёнок был не от меня, в общем.

Мы снова едем в тишине.

– Прости, что затронула эту тему, – произношу тихо.

– Всё в порядке. А ты знаешь, я всегда хотел детей, – вдруг улыбается Борис. – Троих.

– Это почему? – моё настроение тоже поднимается.

– Два ребёнка – это повторение самих себя, а три – уже шаг в будущее, – и мой спутник добродушно смеётся.

Он высадил меня возле подъезда. Открыл дверь, помог выйти, а когда я оказалась вне машины, неожиданно обнял, крепко прижал к себе и поцеловал так сладко, что голова моя улетела в облака.

«Вот, теперь губы припухли. Нельзя столько целоваться. Прямо как студенты, честное слово!» – думаю, а сама улыбаюсь. Потом спешу встать с постели, надо спешить на работу. Стараюсь гнать прочь мысли о депутате Мураховском и главвраче Гранине. Есть ощущение, что в моей жизни начинается какой-то новый, очень светлый и добрый, период.

***

Первые, с кем мне приходится общаться в кабинете сразу после пятиминутки, – двое следователей. Они пришли узнать о повреждениях, пережитых той старушкой, жертвой насильника. Один из них – Клим Андреевич Багрицкий, капитан из районного управления Следственного комитета РФ по Санкт-Петербургу. Тот самый, который вёл (или ведёт?) дело о нападении на Романа Шварца.

– Перелом носа и лодыжки, множественные ссадины и ушибы, следы от пластыря на лице, вагинальное проникновение, возможно инородным телом, – перечисляю вслух.

– Что-то ещё? – интересуется Клим Андреевич.

– Да. На ней красным фломастером написали «Тварь».

Офицеры переглядываются.

– Это вам о чём-то говорит? – спрашиваю, поскольку возникло ощущение, будто подобное им знакомо.

– Возможно, – уклончиво отвечает Багрицкий. – Её травмы соответствуют её версии?

– Вы что, полагаете, она это выдумала?

– Пострадавшие иногда ошибаются, поскольку находятся в изменённом сознании, – замечает коллега Клима Андреевича, – симпатичная молодая женщина лет 35-ти.

– Да, трудно делать записи, когда тебя бьют и насилуют, – говорю в ответ.

Следователи внимательно смотрят на меня.

– Будьте к ней снисходительны. Галина Николаевна такое пережила… Даже будь на её месте молодая женщина, а тут пенсионерка под 70.

Следователи благодарят за содействие и уходят. Я смотрю им вслед и думаю о том, что если Багрицкий и в данном случае будет так же действовать, как со Шварцем, то преступник ещё долго станет среди людей и творить свои зверства.

– Эллина Родионовна! Там девочка с травмой бедра в себя пришла, – сообщают мне в регистратуре.

Еду в хирургическое отделение. Лилия, когда подхожу к ней, немного пугается. Голубые глаза становятся огромными. Она хочет что-то сказать, но не может – подключена к аппарату ИВЛ.

– Лилия, ты меня слышишь? Если да, то сожми мою руку, – беру её ладонь.

Сжимает, кивает. Во взгляде ужас сменяется тревогой.

– Меня зовут Эллина Родионовна, я твой лечащий врач. Ты знаешь, где ты, да?

Отрицательно мотает головой.

– Ты в больнице. Десять дней назад ты попала в автокатастрофу. Понимаешь?

Кивает.

– У тебя где-нибудь болит?

Делает неопределённый знак головой. Потом показывает глазами на медсестру, которая сидит неподалёку и что-то пишет в журнале.

– Хочешь написать? – спрашиваю девочку.

Отчаянно моргает.

Беру жёсткую папку, листок и карандаш. Лилия быстро пишет.

«Моя мама?»

– К сожалению, её не удалось спасти. Твоя мама умерла.

Взгляд Лилии застывает, обращённый в потолок. Глаза буквально леденеют, из них начинают литься слёзы. Молчаливое горе ребёнка, не способного даже закричать от боли, которая сейчас пронзила её сердце, – смотреть на такое страшно даже спустя много лет работы в медицине.

– Мне очень жаль… – всё, что могу выдавить из себя, чтобы самой не расплакаться.

Приходится ввести Лилии успокоительное, иначе может быть шок. Я стою рядом и смотрю на неё, наблюдая, как черты лица разглаживаются. Подходит Горчакова.

– Какой у неё прогноз? – спрашиваю коллегу.

– Неврологически всё неплохо, – отвечает она.

– С трудом удерживаюсь от того, чтобы признаться девочке, что это я настояла на операции, которая привела к коме.

– Вы спасли ей ногу, – отвечает Нина Геннадьевна. – Она вне опасности, поправляется.

– В том-то и дело. Признание облегчит жизнь мне, но не ей. К тому же я сказала ей про гибель матери. Девочка очень расстроилась.

– С людьми случаются всякие беды, – философски замечает хирург. – А мы своё дело сделали. Вот главное.

Возвращаюсь в кабинет. Выпиваю чашку чая. Мой любимый. Зелёный, с жасмином и магнолией. Ароматный.

– Элли! – врывается Маша, да так стремительно, что я едва не давлюсь.

– Машка! Нельзя же так!

– Включи новости! Скорее! – она ищет глазами, находит пульт от телевизора и тыкает кнопку.

Экран загорается, появляется звук.

– …Громкий коррупционный скандал: задержан депутат законодательного собрания, крупный бизнесмен Климент Андреевич Мураховский. В местном управлении МВД сообщили, что это связано с уголовным делом о взятке в 500 миллионов рублей.

Информагентства со ссылкой на источники в силовых структурах региона приводят подробности: депутата задержали в рабочем кабинете. Сообщается, что там в настоящий момент проводятся обыск и другие оперативные мероприятия.

В МВД отметили, что уголовное дело о взятке ведёт Следственный комитет. Там, правда, тоже пока не комментируют информацию о задержании депутата Мураховского и не поясняют его процессуальный статус.

Между тем, в интернете уже появились рассказы свидетелей задержания: сразу несколько человек написали, что видели законодателя выходящим из здания в наручниках в сопровождении полицейских. Всё это произошло около десяти часов утра.

Вскоре официальный представитель Следственного комитета РФ прокомментировал ситуацию. Он сказал: «Возбуждено уголовное дело в отношении депутата Мураховского, который подозревается в получении взятки в особо крупном размере. Сегодня при получении аванса в 100 миллионов рублей Мураховский был задержан в одном из ресторанов города. В ближайшее время Следственный комитет планирует обратиться в суд с ходатайством об избрании в отношении депутата меры пресечения.

Маша выключает телевизор и смотрит на меня победоносно:

– Ну, что я тебе говорила! Всё будет хорошо!

Я сижу, словно по голове ударенная. В ней услышанное никак не укладывается. То есть мне не придётся всё-таки лететь к Мураховскому на поклон? И его давление на Гранина, чтобы меня уволили, закончилось?

– Господи, есть правда на свете! – смотрю в потолок. – Спасибо!

– Конечно, есть! – весело отвечает Маша. – Интересно, что теперь Гранин делать будет?

Пожимаю плечами. Да, в невесёлой ситуации оказался Никита Михайлович. Можно сказать, вляпался в жидкое и дурно пахнущее по самые уши.

– Вы уже видели, слышали, а? – в кабинет влетает Данила.

– Про Мураховского? Да, – отвечает Маша.

– Да нет же, про Гранина!

Мы обе смотрим на него изумлённо.

– Его задержали вместе с депутатом! – выпаливает Данила, приводя нас в полное замешательство.

Глава 7

У нас с Машей непроизвольно раскрылись рты. Смотрим на Данилу, ресничками хлоп-хлоп, как две куклы неговорящие.

– Ты пошутил, да? – первой прихожу в себя.

– Даня, так не шутят, – журит его Маша.

– Да не шучу я! – Береговой подходит, бесцеремонно отодвигает меня от ноутбука, что-то печатает на нём, а потом рукой показывает на монитор.

– Вот, смотрите!

Мы жадно вчитываемся в строки. Из них становится понятной картина случившегося. Оказывается, когда сотрудники ФСБ пришли к депутату в кабинет, тот премило беседовал с неким гражданином. Обоих, что называется, «положили мордами в пол», скрутили и стали проводить обыск. Долго искать не пришлось: в платяном шкафу, на самом низу, обнаружилась чёрная спортивная сумка, набитая пачками денег.

Когда Морозовского спросили, откуда они взялись в его кабинете, он недолго думая кивнул на Гранина и сказал:

– Вот он принёс.

Никита возмутился, мол, я вообще ни при чём, это наглая ложь и всё такое. Но кто станет слушать человека, лежащего на полу в наручниках под прицелом нескольких автоматов? Словом, сотрудники контрразведки всё зафиксировали, сфотографировали и на видео записали, а потом отвезли обоих задержанных в следственный изолятор ФСБ. Причём не в местный, а сразу – самолётом – в Москву. Так и Мураховский, и Гранин оказались в «Матросской тишине».

Теперь обоих проверяют, допрашивают и всё такое прочее.

– Зачем же он оболгал Никиту? – спрашиваю я, ощущая, как к горлу подступает тошнота. Ненавижу, когда творится несправедливость! Тем более когда речь идёт о человеке, с которым я связана. Пусть формально, поскольку он мой руководитель, а ещё когда-то у нас была любовь… И вообще… Олюшка. «Не о том ты думаешь, Элли!» – прерываю себя.

– А с чего ты решила, что оболгал? Может, Гранин ему те деньги и передал? – спрашивает Данила. – Скажем, за процент. Попросили его принести сумочку, а взамен отслюнявить пару миллионов. Вот он и согласился.

– Не верю, – отрицательно мотаю головой. – Гранин, конечно… неидеальный мужчина. Но финансовые махинации, мошенничество, – всё это так на него непохоже.

– Элли, Элли… – качает Маша головой. – Ты же столько лет его не видела. Люди меняются. К тому же сама говорила, чей он сын, и как его папаша стал богатым. Из второго секретаря горкома партии превратился в мэра с миллионным состоянием, особняком и прочими богатствами.

Я смотрю на стол. Подруга права. А ещё говорят, что яблоко от яблоньки недалеко падает. Да, но зачем Никите всё это? У него более чем приличная зарплата, хорошая должность – да такой многие позавидуют! Шикарный дом, отличная машина.

Тру виски, поскольку начинает побаливать голова. Хорошо, тошнота прошла. Это адреналин.

– Не понимаю…

– Нам, бедным, богатых никогда не понять, – говорит Данила. – Им всегда всего мало. Помните историю о полицейском, у которого нашли комнату, доверху набитую деньгами и золотом? Ему же за три жизни не потратить столько! А он всё брал, брал…

– Может, не себе? Делиться же надо, чтобы не посадили, – предполагаю я.

Друзья пожимают плечами.

– А может, и так, – говорит Маша. – Может, Гранин в самом деле посредником был…

– …Или компаньоном, – перебивает Данила. – Вообще я думаю, дело обстояло так. Мураховский предложил нашему главврачу подарить клинике МРТ. Но аппарат был куплен за бюджетные средства. Дальше следовала цепь махинаций, и депутат получил право распорядиться медтехникой. Но продать нельзя, – слишком заметно. Он решил «подарить», но получить откат. Эти деньги Гранин ему и принёс. Всё просто!

– Сто миллионов? – смотрю на Данилу недоверчиво. – Самый дорогой, что у нас стоит, 25 миллионов стоит. А тут сто!

– Ну, может… не один был, а два или три? – смущается Береговой.

– Нет, Элли права, – поддерживает меня Маша. – Слишком большая сумма. За такие деньги можно… хотя неважно. И чего мы тут, собственно, рассуждаем? Нас пациенты ждут.

– Погодите! – вдруг вспыхивает Данила.

Мы удивлённо смотрим на него.

– А что, если Гранин занёс Мураховскому взятку, чтобы тот перестал гнобить Элли?!

Маша молча крутит пальцем у виска. Я улыбаюсь.

– Ты, Данила, иногда такое ляпнешь, хоть стой, хоть падай, – говорю ему. – Сто миллионов за то, чтобы я сохранила работу?

Береговой задумчиво чешет в затылке.

– Простите, увлёкся.

Я встряхиваю головой и закрываю ноутбук.

– Да, точно!

Расходимся. Мысли о Гранине придётся отложить. Но, пока иду к больным, ощущаю жалость к нему. Какой бы ни был он плохой по отношению ко мне, всё-таки не верится, что Никита способен на мошенничество, взятки и прочие гадости.

Судя по людям, которых вижу перед собой, весь день у меня пройдёт под флагом правоохранительных органов. Это капитан Багрицкий и его коллега. Они пообщались с жертвой насилия и, кажется, уходят.

– Вы уже знаете, что произошло? – спрашиваю их.

– Рано утром в квартиру Галины Николаевны ворвался мужчина, – отвечает следователь.

– Что-то прояснилось?

– Нет, пострадавшая мало что помнит, её показания расплывчаты.

– А та надпись не указывает на кого-то конкретного? – всё-таки мне кажется, у офицеров есть мнение по этому поводу.

– Послушайте, доктор… – начинает коллега Багрицкого.

– Эллина Родионовна.

– Мы не можем обсуждать незаконченное следствие. Спасибо за заботу. Но мы сами во всём разберёмся. Понятно?

Я киваю. «Если это будет так же, как с Романом, то вам пора профессию менять, – думаю недовольно. – Разберётесь вы, как же». Проверяю, как дела в моём отделении. Пока спокойно, есть время навестить Лилию. Поднимаюсь наверх, беру её карточку.

– Углекислый газ 30, показатель pH 7,4, – читаю вслух, поскольку девочка смотрит на меня с интересом. – Всё в норме. Ты хочешь, чтобы я вынула эту трубку, да?

Кивает.

– Я так и думала.

Снимаю прибор.

– Когда я скажу, сделай глубокий вдох, а потом выдох, когда буду вытаскивать. Сможешь?

Снова кивает. Я улыбаюсь: эта девочка на всё согласна, лишь бы выздороветь поскорее и вернуться отсюда домой. Её можно понять – здесь многое напоминает о маме, которая перестала дышать в этом здании. Печально. Надеюсь, моей Олюшке никогда не придётся пережить подобного. Пусть в момент, когда меня не станет… ах, не буду думать о таком.

Провожу манипуляцию, и Лилия кашляет, глубоко дыша.

– Отлично, отлично. Так-то лучше, – улыбаюсь ей.

Девочка напрягает шею, хочет что-то сказать.

– Не пытайся, – прошу её. – Неделю ты жила с трубкой. Нужно время, чтобы привыкнуть. Ты поняла? Я принесу лёд.

Подхожу к дежурной медсестре и прошу её вызвать дежурного ЛОР-хирурга. То, как повела себя Лилия, мне совершенно не понравилось. Сиплый хрип, который издала девочка после извлечения трубки, её неудачная попытка заговорить… Здесь проблема. Возвращаюсь к Лилии, говорю, чтобы пока не пыталась разговаривать, и обещаю вернуться через некоторое время. Когда придёт вызванный мной специалист, медсестра сообщит. Нужно проконсультироваться.

Пока же глажу девочку по голове и ухожу к себе. В кабинете тишина, устало сажусь за стол. Делаю глоток давно остывшего чая…

– Эллина Родионовна, можно? – незнакомый голос.

– Войдите, – отвечаю привычно, и внутрь заходят… Вот так сюрприз! Следователь капитан Багрицкий и его коллега, та самая дама, которая до сих пор не соизволила представиться. А я-то думала, что нескоро их увижу.

– Что-то случилось с Галиной Николаевной? Вы что-то узнали? – спрашиваю их.

– Нет, мы по другому делу, – отвечает Клим Андреевич.

– Прошу, располагайтесь.

Офицеры заходят, рассаживаются напротив.

– так что вас ко мне привело?

– Эллина Родионовна, когда вы в последний раз видели главного врача клиники Гранина?

Поднимаю брови. «Ах, вот зачем вы пожаловали», – думаю, и неприятные мурашки бегут по спине.

– Это допрос? – интересуюсь в ответ. – У вас ко мне какие-то претензии?

– Нет, простая беседа. Наши московские коллеги попросили выяснить кое-какие обстоятельства, – говорит безымянная дама-следователь.

– Простите, как вас зовут? – не выдерживаю я.

– Старший лейтенант Алла Александровна Яровая, – отвечает она сухо.

– Очень приятно познакомиться, – говорю чуть иронично. Ровно настолько, насколько ироничным был профессор Преображенский, когда, глядя на даму из домкома, заявил, что раз она женщина, то может остаться в головном уборе. У меня ощущение, что на месте профессора теперь я сама.

– Никиту Михайловича я видела последний раз около двух месяцев назад, когда уходила в отпуск, – сообщаю следователям.

– При каких обстоятельствах это случилось? – интересуется Яровая.

«А то вы не знаете, какой скандал тут был из-за этого чёртова депутата!» – возмущаюсь мысленно. Но набираюсь терпения и подробно рассказываю, что случилось в моём отделении пару месяцев назад. По глазам следователей вижу: они прекрасно осведомлены, тогда зачем… Ах, ну конечно. Пытаются найти нелогичности, нестыковки в моих словах. Это их тактика. Отыщут щёлочку и давай ковырять в надежде вытащить на свет что-нибудь нелицеприятное. Зря стараетесь.

– То есть Гранин потребовал, чтобы вы написали заявление по собственному желанию, но вы его требование не выполнили, правильно? – подводит итог Багрицкий.

– Да, всё верно.

– Почему? – спрашивает Яровая.

– Потому что я честно исполняю свои служебные обязанности и не считаю тот инцидент причиной для своего ухода. Всё, что случилось с депутатом Мураховским, – последствия его пьянства и хамского отношения к людям.

Следователи слушают, делают пометки в блокнотах, а я начинаю сильнее нервничать. Не потому, что ощущаю себя виноватой. Чёрта с два! Просто вся эта ситуация на психику давит. При чём тут я, в конце концов? Мураховский получил взятку, Гранин оказался в его кабинете, а трясут меня, как грушу?

– Скажите, а вы испытываете к депутату Мураховскому личную неприязнь? – вдруг спрашивает Багрицкий, прищурившись.

– Всё. Хватит. На все ваши дальнейшие вопросы я буду отвечать только в присутствии своего адвоката, – отвечаю, набравшись смелости. – Если вы меня в чём-то подозреваете, вызывайте повесткой. Если нет, то не мешайте работать. Беседа окончена.

Офицеры переглядываются, потом встают.

– До свидания, доктор Печерская, – загадочном тоном произносит Яровая, и они уходят.

Господи, да что же это?!

Но поддаться эмоциям не успеваю. Входит новый администратор Дина Хворова и говорит:

– Эллина Родионовна, там вернулся тот мужчина.

– Который?

– С собакой-поводырём, музыкант.

– И что хочет?

– Он опять ослеп.

– Не было печали… – произношу недовольно и спешу прочь из кабинета.

Когда же закончится этот день?!

Глава 8

– Эллина Родионовна, это вы? Это вы, доктор? – мужчина сидит на койке, рядом на полу собака. Открываю дверь, и оба поворачивают ко мне головы. Только лабрадор видит, даже хвостом виляет (узнала, кажется), а вот пациент…

– Здравствуйте, Максим Петрович, – приветствую его как можно оптимистичнее, поскольку лицо мужчины выражает крайнюю степень волнения. Он нервно теребит поводок собаки, хотя мог бы давно её отпустить.

– Здравствуйте! – он растягивает рот в улыбке. – Я опять ничего не вижу. Прикоснитесь ко мне ещё раз, пожалуйста. У вас целебные руки.

– Смотрите прямо, Максим Петрович, – прошу пациента, а сама беру барабан Кэтфорда и кручу перед его лицом. Эта хорошая вещь работает в ста процентах случаев: помогает выявить мнимых ослепших. Случаются у нас такие. Чаще всего это молодые мужчины, которые не хотят служить в армии. Им кажется, что достаточно прикинуться слепым, и врачи поведутся на их уловки. Особенно много было желающих «откосить» в прошлом году, когда началась мобилизация.

Но в данном случае понимаю: больной не обманывает.

Свечу ему в глаза фонариком – никакой реакции.

– Прикоснитесь ко мне, доктор. Как в тот раз, пожалуйста, – он протягивает руки, нащупывает мою ладонь и прикладывает себе ко лбу.

Я позволяю ему это сделать, но пребываю в некотором замешательстве. Он, случайно, умом не тронулся? Или правда поверил в исключительность моих прикосновений? Уверовал, будто я исцеляю этим? Медсестра Катя, которая стоит рядом, видит мой чуть растерянный взгляд и пожимает плечами. Мы не спешим осуждать Максима Петровича. В нашей работе чудеса случаются.

Пока трогаю чуть горячий лоб, больной сидит с плотно сжатыми веками. Потом резко их раскрывает…

– Ещё разок.

– Везём на МРТ, – говорю медсестре.

– Ещё раз! Пожалуйста! Ещё разочек! Попробуйте, а? – умоляет мужчина.

– Максим Петрович, – говорю спокойно, – не волнуйтесь. Давайте сделаем сначала МРТ, а потом я снова потрогаю вашу голову. Хорошо?

Он нехотя соглашается.

– А вот собаку придётся оставить здесь, ей в отделение диагностики нельзя. Сюда тоже, в принципе…

– Прошу вас, Эллина Родионовна, – говорит больной. – Она единственная живая душа в моей жизни. У меня больше никого нет. Жена давно ушла, забрала с собой детей. Я живу один, и Марта – мой единственный друг.

– Хорошо, я попрошу, чтобы за ней присмотрели.

Максим Петрович благодарит, а я иду проведать, как там жертва насильника.

Грустит. Отрешённо смотрит в сторону, пока накладываю шов на глубокую царапину на правой руке.

– Сейчас придёт травматолог, осмотрит вашу лодыжку. А потом мы положим вас на обследование.

– Они так расстроятся…

– Кто?

– Я пою в церковном хоре, – поясняет Галина Николаевна. – Мы собираемся каждое утро в воскресенье. Вы знаете, как красиво звучат песнопения? Особенно утром, когда солнечные лучи только начинают пробиваться через окна храма, освещая то один лик, то другой… Сквозь них проскальзывают, вздымаясь вверх, тёплые струи воздуха от горящих свечей и лампад. У меня всегда в такие моменты ощущение, что Бог слышит наши голоса…

– Я уверена, ваши коллеги поймут ваше отсутствие.

– Теперь уже поздно искать мне замену, – грустно говорит Галина Николаевна.

– Из-за этого вам не нужно волноваться. Уверен, настоятель храма вас простит. Вы пережили кошмар.

– Не хочу об этом вспоминать.

– И не надо.

Старушка глубоко вздыхает.

– Мне так тяжело… Во мне столько злости. Я ненавижу его. Кто бы он ни был. Знаю, что надо простить, как к этому призывает Священное Писание. Но… не могу справиться со своим чувством.

– Это естественная реакция, – говорю я. – Если бы сама оказалась на вашем месте, то думала и чувствовала точно также.

«Господи, пронеси мимо меня чашу сию», – думаю при этом.

– Так не должно быть, – рассуждает Галина Николаевна. – Я должна простить.

– Вы никого не должны прощать, – отвечаю ей. – Он это сделал. А не вы.

– Ненавистью этого не искоренить.

– Боюсь, этого не искоренить ничем, – замечаю, вспомнив тот случай с Романом Шварцем. Если бы полиция нашла преступника, и суд назначил ему наказание, другое дело. А так, выходит, что где-то шляется псих, способный просто так избить человека до беспамятства.

Заканчиваю перевязку (это могла бы сделать и медсестра, но мне самой захотелось хотя быть немного приободрить старушку и жаль, что не вышло), потом поднимаюсь в отделение функциональной диагностики. Там встречаю Ольгу Ромашину. Она готова пояснить результаты МРТ Максима Петровича.

– У музыканта довольно запущенная краниофарингиома, – она показывает на снимке. – Вот здесь она давит на зрительный перекрест головного мозга.

– Отсюда и слепота, – делаю вывод.

– Судя по размерам, она растёт много лет.

– Как же тогда объяснить временный возврат зрения?

– Мозг иногда показывает фокусы, – улыбается коллега.

– Черепная травма могла это вызвать?

– Может быть, она возбудила зрительную память?

– Нет, он видел, уж поверьте. Я была тому свидетелем, – отвечаю Ромашиной.

Она смеётся.

– Не знаю, что вам сказать. Судя по снимкам, пациент лет 5-7 должен быть абсолютно слеп.

– Просто удивительно.

После получения результатов возвращаюсь в палату, где меня дожидается Максим Петрович. Он полулежит на койке, на его ногах пристроилась Марта.

– Эллина Родионовна, – говорит больной, едва отворяю дверь.

Подхожу к нему.

– Как вы узнали, что это я?

Музыкант улыбается.

– Когда один орган чувств перестаёт работать, другие обостряются. Я узнал вас по шагам, они лёгкие, вы будто парите над землёй. А ещё по запаху. Сколько месяцев вашему малышу?

Я краснею. Неужели от меня так сильно пахнет молоком? Боже, как неудобно…

– Вы смутились, изменилось дыхание, – улыбается Максим Петрович. – Не нужно. От вас так приятно пахнет маленьким ребёнком. Сложный аромат из грудного молока, массажного масла, стирального порошка и чего-то ещё. Ах, ну конечно, – улыбка становится ещё шире, – это парфюм. Простите, что так много болтаю. Так что показал МРТ?

Прочищаю горло, поскольку всегда сложно озвучить пациенту плохую новость.

– У вас большая опухоль мозга. Она вызвала слепоту. Её можно оперировать, но из-за размера и расположения вряд ли будет возможность удалить целиком. Хотя такая возможность не исключается. Однако, если добавить облучение, есть надежда на полное выздоровление.

– И я снова буду видеть? – спрашивает Максим Петрович, затаив дыхание.

Господи, сколько надежды в этом голосе!

– После удаления опухоли и лучевой терапии этой возможности исключать нельзя. Хотя и маловероятно.

Музыкант улыбается.

– Было маловероятно, что я прозрел сегодня.

– Даже с точки зрения медицины невозможно, – замечаю в ответ.

– Знаете, я сегодня весь день провёл в парке. Просто смотрел. Как качаются ветви на ветру. Падают капли дождя в лужу, играют дети, проезжают мимо машины. Это красиво, правда?

– Да…

– Поверьте, даже в таких мелочах заключена вся красота нашего мира, – говорит Максим Петрович. – Так когда операция?

– Если вы…

– Да. Согласен.

– Хорошо. Я спрошу в отделении хирургии, когда они смогут вас принять, и там же назначат дату.

– Спасибо вам, – искренне говорит Максим Петрович.

– Пожалуйста, – отвечаю и ухожу, скрывая разочарование. Он мне симпатичен, только… жаль, что едва ли снова будет видеть.

Чтобы хоть как-то приободриться, иду в терапевтическое отделение, куда перевезли Лилию. Девочка сидит и бодро шлёпает пальцами по клавиатуре ноутбука. Если бы не кислородная канюля, – типичный подросток, а никакая не пациентка.

– Здравствуй, ну что, помогает тебе ноутбук? Чем занимаешься?

Лилия улыбается в ответ и печатает, а нейросеть сразу же озвучивает её слова:

– Ищу любовь в интернете, – и смеётся.

– Тебе не рановато ли в 12 лет любовь искать? – спрашиваю с улыбкой.

– Мне почти 13, – отвечает Лилия через компьютер. – А ещё мне один мальчик из десятого класса нравится.

Качаю головой. Хотя о чём я? Сама-то когда влюбилась в Никиту Гранина? Была примерно в том же возрасте, что Лилия.

– Я хочу объяснить, что тебя сегодня ждёт. Мы опять отвезём тебя в операционную для контрольного вмешательства.

Девочка пытается что-то сказать, но лишь молча шевелит губами. Прошу её напечатать. Она недовольно качает головой, закатывает глаза.

– А операция на связках?

– Да, доктор Заславский обсудит с тобой различные варианты. Но сейчас главное – твоя нога. Я зайду проведать тебя завтра, ладно?

– Мне нужен мой голос, доктор, – вижу на мониторе.

Лилия складывает руки в молитвенном жесте.

– Мы очень постараемся.

Покидаю маленькую пациентку. Да, задержалась она здесь. После того, как её отключили от аппарата ИВЛ, выяснилось, что во время аварии была повреждена гортань. Сразу это заметить было практически невозможно – на всё может показать даже наша навороченная функциональная диагностика. Всё выяснилось, когда Лилия не смогла говорить. Значит, теперь ей предстоит ещё одна операция, – на связках. Но прежде надо поговорить с Заславским.

Нахожу его в кабинете.

– Валерьян Эдуардович, день добрый! – приветствую коллегу. – Вы ещё здесь? А почему не занимаете кабинет главврача?

– И ты туда же, Элли, – устало усмехается хирург. – Все только и спрашивают, когда я перееду. Вам что, не терпится увидеть меня в новом кресле? Мне, если честно, и вот это, – он хлопает ладонями по подлокотникам простенького офисного кресла, обтянутого чёрной тканью, – устраивает.

– А у главврача большое, кожаное, – улыбаюсь заманчиво.

– Спасибо, подумаю. Что тебя привело в мои пенаты?

– Та девочка, Лилия. Ей повезло, что она выжила в той страшной аварии, в которой погибла её мама. Необычайно стойкая девочка. Поэтому я и попросила осмотреть её горло.

– Элли… у меня расписание операций – на год вперёд, не считая экстренных, – устало говорит Заславский.

– Валерьян Эдуардович, я вас очень прошу.

Тяжело вздыхает и говорит:

– Элли, ради тебя. Хорошо, я постараюсь включить Лилию в расписание, тебе сообщу.

– Спасибо! Спасибо! – подпрыгиваю от радости, как маленькая девочка, и уношусь прочь, слыша, как Заславский раскатисто смеётся в след.

Возвращаюсь в кабинет и устало плюхаюсь в кресло. В голову приходит одна очень неприятная мысль: если Гранина посадят, значит, мне и судиться с ним из-за Олюшки не придётся? На несколько секунд в душе просыпается радость. Но тут же гашу её силой воли. Нельзя так. Человек попал в беду. Не верю, что Никита настолько глуп и жаден, чтобы оказаться в подобной ситуации. Его паша – да, был тот ещё коррупционер. Но его сын… «А ведь много лет прошло, он мог измениться», – подсказывает рациональное начало в голове.

– Эллина Родионовна, там странная пациентка поступила, – вдруг появляется Альбина Тишкина.

– Что в ней странного?

– Она пожилая и заговаривается, – сообщает медсестра.

– Пусть Береговой займётся. Или Званцева. Ну, кто там дежурит?

– Они очень заняты, – поясняет администратор.

– Хорошо, – вздыхаю и иду осматривать больную.

Глава 9

Рядом с благообразной старушкой сидит девушка лет 20 примерно. Представляюсь, и она говорит, что зовут её Наташа, а это – её соседка по лестничной клетке, Лариса Сергеевна Озерова, с которой дружит ещё с детства. Ей 70 лет, живёт совершенно одна.

– У неё бывают странности, – поясняет Наташа. – Но сегодня что-то уж слишком. Обычно она всегда причёсанная, хорошо одевается.

Пенсионерка смотрит на меня и загадочно улыбается. «Что у неё? Старческое слабоумие?» – думаю я и спрашиваю соседку:

– Она на что-то жаловалась?

– Нет. Но я заглянула в квартиру. Похоже, Лариса Сергеевна ничего не ела, тарелки стоят нетронутые не меньше, чем за два дня. У неё не мог быть инсульт?

– Мы разберёмся, – говорю девушке и обращаюсь к больной.

– Здравствуйте, меня зовут Эллина Родионовна Печерская, я врач.

– Добрый день, – улыбается Лариса Сергеевна. Потом улыбается мне так широко, словно узнала давнюю знакомую. – Ты сегодня удивительно хорошо выглядишь.

– Спасибо. Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

– Вы знаете, какой сейчас месяц?

– Август, – говорит она после пары секунд, во время которых, кажется, вспоминала.

На дворе стоит поздний ноябрь, так что вот и первый звоночек. Прошу их пройти во вторую палату.

– Ты совсем не изменилась, – смеётся старушка, глядя на меня. – Совсем такая же, как в детстве, – и нежно гладит меня по щеке. Так мать прикасается к своей дочери. Мне приятно и одновременно тревожно. Пенсионерка точно не в себе, если видит во мне другого человека.

– Ты так выросла, – говорит Лариса Сергеевна во время осмотра.

– Пульс 108, давление 90 на 70, – сообщает медсестра.

– Складка не расправляется.

– Как это? – спрашивает Наташа.

– Она обезвожена. Я собираю кожу в складку, а она не расправляется, – поясняю и прошу сестру взять общий анализ крови и большую биохимию. Моча, рентген грудной клетки.

– Вы знаете, где её родственники? – интересуюсь у Наташи.

– Она говорила о дочери. Но я не знаю, где она живёт, – слышу в ответ.

Обхожу Ларису Сергеевну, чтобы послушать её дыхание и сердце, но стоит приподнять платье, как замираю в ужасе: на спине красным фломастером выведено большими буквами: «ТВАРЬ». Пока медсестра помогает старушке переодеться в больничный халат, прошу Наташу задержаться. Она легко соглашается. Это хорошо, поскольку перед нами ещё одна жертва жестокого нападения, и ей необходимо присутствие рядом знакомого человека.

Мой следующий шаг – вызов полиции. Но вместо них приходит уже набившая мне оскомину парочка – капитан Багрицкий и старший лейтенант Яровая. Заходят в мой кабинет, усаживаются, достают блокноты, – и всё это с таким видом, словно я уже предварительно согласилась им признаться в каком-то преступлении. Смотрят на меня вопросительно, ждут.

Я здороваюсь с ними.

– К нам поступила больная…

– Подождите, Эллина Родионовна, – невежливо перебивает Яровая. – Мы сюда приехали, чтобы послушать про ваши связи с депутатом Мураховским, а не про всё остальное.

«Так и знала», – думаю и говорю:

– Я вам свою позицию прежде уже озвучила. На все вопросы касаемо депутата и нашего главврача буду отвечать только в присутствии своего адвоката. Но сейчас речь не о них.

– А о чём? – искренне удивляется Багрицкий.

– К нам поступила пожилая женщина. 70 лет. На спине точно такая же надпись, как у предыдущей жертвы насилия, – сообщаю я. – У нас в городе что, серийный маньяк завёлся?

– Заводятся тараканы, если долго не убираться, – мрачно замечает Яровая.

– Судя по всему, с этим у вас большие проблемы, – говорю язвительно в ответ.

Следователи молча глотают мою колкость.

– Проведите нас к пострадавшей, – просит Яровая.

Пока идём, говорю, что сознание пенсионерки спутано, она не отвечает на вопросы.

– Это может быть из-за пережитого стресса? – спрашивает Багрицкий.

– Да, или у неё болезнь Альцгеймера. Этому может способствовать и обезвоживание. Сначала надо восполнить жидкость, – поясняю ситуацию. – И проверить, было ли насилие.

– Руки были связаны?

– Синяки есть, но никаких следов пластыря, как у предыдущей жертвы. У неё также сломано ребро и несколько ушибов. В том числе на затылке. Вы думаете, это тот же преступник?

– Будем надеяться, что он один такой, – хмуро замечает Яровая.

– Может, вам стоит оповестить широкую общественность, чтобы пожилые женщины были осторожнее? – спрашиваю следователей.

– Это решать начальству, – говорит Багрицкий.

– Вы должны его остановить. И как можно скорее.

– Мы и собираемся. Начнём с соседки Ларисы Сергеевны, Натальи, – сообщает Яровая.

– Вы что, её подозреваете? – удивляюсь. – Она искренне привязана с старушке и уважает её, заботится. И ничего не знает об акте насилия.

– Ясно. Но проверить стоит.

Оставляю следователей, мне нужно проверить, как идёт подготовка к операции Лилии. Иду в кабинет Заславского. Стоит оказаться внутри, как вижу: Валерьян Эдуардович далеко не в лучшем расположении духа.

– Что-то случилось? – спрашиваю его.

– Будь проклят тот день, когда я согласился исполнять обязанности главврача! – ворчит хирург. – Мало того, что мне теперь приходится заниматься бумажками вместо того, чтобы оперировать, так ещё и полиция начала трясти, как грушу!

– В смысле? – поражаюсь я. – Вы-то здесь при чём?

– Они копают под Гранина. Пытаются отыскать у нас какую-то коррупционную схему. Намекали, что депутат Мураховский и Никита Михайлович могли быть связаны. Намекали на откаты, серые схемы перевода денег, ещё что-то. Я врач, Элли! – вдруг шлёпает Заславский по столу, заставляя меня моргнуть. – Мне нужны мои больные!

Молчу, поскольку сказать нечего. Простые слова утешения на коллегу едва ли подействуют.

– Валерьян Эдуардович, я пришла спросить, когда у Лилии, – той девочки с раздробленным бедром, – будет операция на связках.

– Элли, я тебе уже говорил. У меня расписание операций – на год вперёд. Прости, не нашёл окошка, – бурчит Заславский в ответ. Он слишком сильно раздражён, чтобы говорить спокойно и рассудительно, как обычно. Прекрасно понимаю его чувства, но и от своих намерений отказаться не имею права. Ведь девочка страдает.

– Но операцию нужно сделать как можно скорее, – стою на своём.

– Значит, ты уже вносишь изменения в моё расписание? – начинает снова закипать хирург. Никогда его таким не видела. А ведь совсем недавно стал исполнять обязанности Гранина. Что же с ним через месяц будет? На людей со скальпелем кидаться начнёт?

– Нет, конечно. Но девочке очень нужна эта операция.

– Это моё отделение. И я буду решать, что для больной лучше, – нервно говорит Валерьян Эдуардович.

– Операция нужна!

– Не вижу в ней необходимости! – выпаливает Заславский, снова шлёпая ладонью по столу.

Сохраняя ледяное самообладание, – последний год сделал меня устойчивее, – отвечаю спокойно:

– Необходимость есть. Не знаю, насколько у вас там плотное расписание, но мне на это, честно говоря… 12-летняя девочка хочет вернуть свой голос. И мы обязаны сделать для этого всё возможное.

Заславский смотрит на меня, поджав губы. Но по глазам вижу: всплеск эмоций схлынул, хирург вновь становится самим собой, то есть человеком прагматичным и тактичным. Однако его следующий вопрос едва не ставит меня в тупик.

– Ты сомневаешься, что я действую в интересах больной?

– Нет.

– Хорошо. Потому что я тебе этого очень не советую, – говорит Валерьян Эдуардович. Раскрывает свой ежедневник. Листает.

Проходит полминуты, и наконец слышу:

– Хорошо. Будет операция. Вам сообщат.

– Спасибо, – говорю и ухожу, пока не передумал.

За дверью прислоняюсь спиной к стене и выдыхаю. Мне только с Заславским поссориться не хватало! А ведь были от этого на расстоянии вытянутой руки. Нет-нет, проблемы Гранина не должны мешать моим отношениям с коллегами и тем более их испортить. Лучший способ не думать, о чём не хочется, – работа. Потому возвращаюсь в своё отделение, где уже готовы результаты Ларисы Сергеевны.

– У меня всё нормально? – спрашивает она.

– Да, не волнуйтесь.

– Ребёнок будет здоровый?

Переглядываюсь с медсестрой. Что ответить?

– Да, здоровый, – решаю подыграть и смотрю в карточку. Внизу кровоподтёки – следы насилия и проникновения. Плюс выделения. Придётся сделать мазки на гонококк и хламидии. – Родственников нашли? – спрашиваю медсестру.

– Пока нет.

– С тобой мне было гораздо легче, насколько я помню, – говорит мне Лариса Сергеевна.

Снова принимает меня за кого-то. Возможно, свою дочь?

– Всё хорошо. Осталось немного, потерпите чуть-чуть, – прошу её и говорю медсестре сделать укол лонгацефа для профилактики венерических инфекций.

– Подождите, – вдруг просит старушка. – Ведь я не жду ребёнка, правда?

– Нет, Лариса Сергеевна. Но вы в больнице, и мы о вас позаботимся.

– Я знаю, дорогая моя.

– Скажите, вы знаете, почему вы здесь?

Старушка пожимает плечами.

– К вам в квартиру последнее время никто не заходил? – спрашиваю её.

– У меня теперь редко бывают гости, – смущённо улыбается Лариса Сергеевна.

На смартфон приходит сообщение. Читаю и улыбаюсь: меня приглашают в хирургическое отделение. Раздаю распоряжения относительно работы и поднимаюсь наверх. Валерьян Эдуардович уже моет руки, встаю рядом и жду, что хотел сказать. Некоторое время коллега молча натирает щёточкой пальцы и ладони.

– Я… – начинает он нерешительно, но потом его голос обретает уверенность. – Мне не стоило вмешивать в дело личные эмоции. Ты была права. Молодец, что отстояла больную.

– Спасибо.

– Я не мастер извиняться. Так что забудем и всё, ладно?

– А наши рабочие отношения в порядке?

– Элли, – улыбается Заславский, глядя на меня, – мы суждены друг другу небом.

Хихикаю в ответ.

– Спасибо!

Иду в свои пенаты. Заглядываю к Ларисе Сергеевне. Она как ни в чём не бывало сидит на койке, расчёсывает свои мелкие рыжие кудряшки.

– Наташа милая девочка, правда?

– Да. Она очень за вас переживает.

– Напоминает мою дочь. Так неловко… Ну стоило ли привозить меня сюда из-за шишки на голове? – улыбается старушка. – Ой… застряла.

Помогаю вытащить расчёску.

– В моём возрасте чувствуешь себя такой бесполезной. И память никуда не годится. На днях пришла домой, оставила ключи в двери.

– По-моему, возраст тут ни при чём. Со мной тоже такое бывает, – утешаю её.

Лариса Сергеевна вдруг замирает с расчёской в волосах. Взгляд её устремлён в пространство.

– Я оставила ключ в двери… – задумчиво произносит она. – Я оставила… и в квартиру вошёл мужчина. Он закрыл мне рот рукой, потом повалил на пол… – старушка внезапно роняет расчёску, сдавленно выкрикивает «О, Господи!» и зажимает рот ладонями, начиная рыдать.

Подбегаю к ней, обнимаю и прижимаю к себе. По морщинистому лицу льются слёзы.

– Боже мой… Боже… – приговаривает она.

С трудом удаётся привести её в чувство, сделав укол ативана, после чего спустя несколько минут Лариса Сергеевна засыпает. Иду в регистратуру, думая о том, что таких мутантов, которые творят подобное с беззащитными старушками, надо оскоплять, причём желательно тупыми инструментами.

День заканчивается мой бесконечной усталостью и желанием поскорее добраться домой и брякнуться на диван, чтобы хоть часок поспать, а потом уже заниматься домашними делами. Но кто позволит такое матери-одиночке? Отпускаю няню, и приходится наводить порядок, а уж принимать душ с открытой дверью я давно привыкла, чтобы слышать каждое движение Олюшки. А что будет, когда она научится ползать и ходить?

В этот раз лапочка моя позволяет мамочке насладиться горячим расслабляющим душем. Спокойно вытираюсь, выхожу, накрутив из полотенца тюрбан и облачившись в мой любимый махровый халат салатового цвета.

Звонок в дверь.

Хмурюсь и смотрю на часы. Половина восьмого. Кого принесло?

Смотрю в глазок, а там вместо лестничной клетки – розовые бутоны.

Интересно.

– Кто там?

– Доставка, – приглушённый голос в ответ.

Открываю дверь, и снаружи оказывается… Борис! В одной руке огромный букет цветов, в другой – бутылка белого вина и коробка конфет.

– Гостей так поздно принимаете? – улыбается, и я, вдыхая цветочный запах и аромат его парфюма, невольно начинаю таять.

Он явился вот так запросто, без звонка. И откуда узнал номер моей квартиры? Но стоит посмотреть в красивые искрящиеся глаза, как делаю два шага назад и выдыхаю:

– Здравствуй, Боря. Конечно, проходи.

Мужчина заходит, закрывает за собой дверь, я принимаю из его рук букет. Борис ставит вино и кладёт рядом конфеты, а потом вдруг поворачивается ко мне, приближается, берёт моё лицо в свои тёплые ладони, и мы целуемся.

Глава 10

Утром, проснувшись, поворачиваю голову и вижу рядом Бориса. Он ровно и тихо дышит, по-прежнему утомлённый тем, чем мы после ужина занимались почти до рассвета. Я только успела уложить Олюшку, и моя маленькая умница за всю ночь не издала ни звука, позволив её мамочке насладиться обществом красивого и нежного мужчины.

Пока Борис спит, иду проведать дочку. Она тоже пока не просыпалась, а значит у меня есть время принять душ и приготовить завтрак. И пока навожу красоту и жарю яичницу, в квартире царит полная тишина, что наполняет меня радостью. Но когда иду в детскую, чтобы проверить, как там Олюшка, то обнаруживаю картину, от которой сердце замирает: Борис стоит за пеленальным столиком и переодевает мою дочь!

От волнения сперва и выговорить ничего не могу.

– Что… ты тут делаешь? – наконец выдавливаю из себя.

Борис поворачивается ко мне и широко улыбается.

– Пока ты была в душе, Олюшка проснулась и стала хныкать. Я пошёл посмотреть, а она, оказывается, напрудила выше меры, – и продолжает её переодевать.

Отмечаю про себя, что движения Бориса точны и выверены. Так действует опытный хирург, который точно знает, как правильно действовать внутри человеческого тела, чтобы ничему не навредить.

– Ну, вот и готово, – замечает мой гость, и я вижу вдруг, как Олюшка ему улыбается!

– Обычно по утрам она довольно серьёзная, – удивлённо замечаю вслух.

– Это всё потому, что нам не нравится спать мокрой, правда? – говорит Борис, отвечая мне от имени них обоих. «А ведь так делают мамочки, и я тоже», – думаю, по-прежнему пребывая в изумлении.

– Мамочка, а когда мы кушать будем? – спрашивает мужчина. – Мы проголодались, верно?

Олюшка снова улыбается ему, как родному. У меня на сердце смятение и радость.

– Да, конечно… Всё уже готово. Яичница, бутерброды… – отвечаю, переводя взгляд с дочери на Бориса и обратно.

– Элли, я вообще-то Олюшку имел в виду прежде всего, – смеётся он.

– Ой… Да, конечно. Прости… Ты не мог бы…

– Безусловно, – радостно отвечает Борис и выходит.

Когда через некоторое время иду на кухню, оставив Олюшку сытую, сухую и потому счастливую с её игрушками и соской, обнаруживаю ещё кое-что удивительное. Борис стоит у окна и смотрит на улицу. Его чашка и столовый прибор не тронут.

– Что же ты не завтракаешь? – спрашиваю его.

– Ждал тебя, – поворачивается он.

Завтрак проходит в неловком молчании. Мне очень хочется порасспросить Бориса, где он так ловко научился пеленать малышей, но понимаю: времени осталось очень мало. Скоро придёт няня, и к этому времени, очень желательно, чтобы гость ушёл. Не хочу, чтобы пошли разговоры о том, как у меня ночевал мужчина. И Борис это понимает без слов. Собирается, а когда уходит, нежно целует меня и шепчет, что ночь была чудесной. У меня мурашки по шее от его дыхания и слов, и это так приятно…

***

– Эллина Родионовна! Сколько лет, сколько зим, – приветствует меня Заславский, входя в палату, где лежит Лилия. Несколько минут назад я, разобравшись с утренними обязательными делами, поднялась её проведать.

– Доброе утро. Я бы хотела вам ассистировать на операции по восстановлению связок Лилии, – говорю ему.

– Ради Бога, – улыбается Валерьян Эдуардович. Сегодня у него, в отличие от вчерашнего дня, хорошее настроение. Видимо, бумажная рутина ещё не успела испортить. – Раз ты так интересуешься ЛОР-хирургией, то, наверное, собралась сменить специальность?

– Вовсе нет. Это исключительный случай.

– Не волнуйся, девочка. Я всему её научил, – игриво говорит Заславский, обращаясь к Лилии, и уходит в сопровождении своих учеников-ординаторов. Девочка раскрывает ноутбук и быстро пишет.

– Он всегда такой странный?

Улыбаюсь ей.

– Нет, просто настроение хорошее.

Ещё через час мы стоим возле операционного стола.

– Лилия, видишь? На экране это голосовые связки, – поясняет Заславский, показывая девочке на монитор. Сам в это время параллельно действует эндоскопом в её носоглотке. – Чтобы звучал голос, они должны соприкасаться и вибрировать. Но, как ты знаешь, левая парализована. Если ты меня понимаешь, мигни один раз. Если нет, то два.

Девочка мигнула.

– Эллина Родионовна, пришли поболеть? – спрашивает анестезиолог.

– Пришла поболеть за Лилию, если она не против.

Девочка, несмотря на зонд у неё в носу, улыбается.

– Итак, – продолжает Заславский, обращаясь к ней, – я сделаю небольшой надрез, но ты почувствуешь только лёгкое надавливание. Хорошо?

Лилия морщится, но терпит. У этого ребёнка удивительно отважный характер! Другая бы на её месте даже в монитор заглянуть побоялась, а эта терпит.

– Так, Лилия. Сейчас лежи абсолютно неподвижно, – говорит Заславский.

– Осталось чуть-чуть. Ты молодец, – успокаиваю пациентку.

– А теперь я попрошу тебя глотнуть, если сможешь. Так, а теперь попробуй сказать «И».

Вместо звука шипение. Валерьян Эдуардович делает пару манипуляций.

– Попробуй ещё. Ты сможешь, – улыбаюсь девочке.

– И-и-и-и… – выдаёт она слабый, но довольно отчётливый звук, и начинает широко улыбаться.

– Валерьян Эдуардович, вы гений! – искренне радуюсь за неё.

– Это всего лишь моя работа, – скромничает он. – Ты молодец, девочка. Будем заканчивать.

Лилия смотрит на меня и шепчет со счастливым видом:

– Спасибо.

– Ещё успеешь наговориться, – отвечаю ей и радостно смеюсь.

Ещё одно маленькое чудо в нашей трудной работе.

Радость улетучивается, когда оказываюсь в своём отделении. В первой палате идёт сражение за жизнь пациентки.

– Пульс нитевидный.

– Общий крови, малую биохимию, КЧС, снимок груди, ЭКГ, – распоряжается Данила Береговой. – Ставьте допомин 10 микрограмм на килограмм.

– Оксигенация 88.

– Вызывайте ИВЛ.

– Давление 60, желудочковый ритм, пульс 50…

– Пульс пропал!

Данила требует ввести атропин, потом подать дефибриллятор. Монитор пищит на одной ноте, извещая остановку сердца. Спрашиваю, нужна ли моя помощь. Он, продолжая делать массаж сердца, отрицательно мотает головой.

Ухожу, чтобы вернуться через полчаса. Лицо Данилы в испарине, которую вытирает медсестра. Он останавливается и, снимая окровавленные перчатки, смотрит на часы и говорит:

– Всё. Закончили. Время смерти 13.02.

Я стою рядом и к своему ужасу замечаю, что на груди скончавшейся пожилой женщины красным фломастером большие буквы: «ТВАРЬ». Боже! Это третья жертва того насильника! Только на этот раз он пошёл ещё дальше и погубил свою жертву.

Данила проходит мимо меня расстроенный. Ничего не говорит, да и к чему слова?

Иду в кабинет, и вскоре туда заявляется «сладкая парочка»: следователи Багрицкий и Яровая.

– Судя по всему, преступник пошёл в разнос, верно? – строго спрашиваю у них. – Или вы здесь снова будете меня о Гранине расспрашивать?

– Мы не можем обсуждать с вами детали следствия, – отвечает Алла Александровна.

Судя по серым уставшим лицам, эти двое не уходили домой уже довольно давно, им надо бы отдохнуть. Но то ли служебное рвение проснулось, то ли начальство давит, требуя поскорее разобраться.

– Насчёт Луизы Анатольевны Мурашко… – начинает Багрицкий.

– Кто это?

– Та пожилая женщина, которая умерла.

– И что вы хотите?

– У нас есть подозреваемый.

– Надо же, – отвечаю с сарказмом. – Видимо, будут ещё. Однако наша родная полиция молчит, как воды в рот набрала. Вы собираетесь прекратить череду этих преступлений?

– Успокойтесь, доктор, – хмуро прерывает меня Яровая.

– Да, верно. Мне надо взять себя в руки, потому что я должна сказать родным Луизы Анатольевны, что их родной человек отправляется в морг, – и выхожу из кабинета, давая понять, что разговор окончен. Зачем они приходят сюда вообще? Видимо, хотели, как и в прошлый раз, задать жертве несколько вопросов. Не успели.

Но уйти далеко не получается. Следователи зовут обратно. Багрицкий говорит, что на этот раз у него есть вопросы о главвраче. Мне ничего не остаётся, как позвонить адвокату. Лариса Октябриевна говорит, что её специальность бракоразводные процессы, а не уголовные дела. Но я всё равно прошу её приехать: следователи об этом не знают. Мне же нужна поддержка юриста в любом случае.

Адвокат приезжает через полчаса, и Багрицкий, проверив её удостоверение, первым делом спрашивает:

– Какие отношения вас связывают с доктором Граниным?

– Дружеские, – отвечаю ему.

– И только?

– Моя клиентка отказывается отвечать на этот вопрос, – заявляет адвокат.

– Ничего, всё хорошо, – говорю ей, поскольку шила в мешке не утаишь. – Мы некоторое время назад встречались, – это следователям.

– У вас была интимная связь?

– Не отвечайте.

– Да, была. Она продолжалась примерно четыре месяца. Потом мы расстались.

– Почему?

– Я уехала на полгода в командировку в Австралию.

– А когда вернулись, доктор Гранин не пытался наладить отношения?

– Возможно, – отвечаю я. – Но ему отказала.

– Скажите, – любопытничает Яровая. – Он отец вашей дочери?

– Биологически да. Но участия в жизни моего ребёнка не принимает.

– А хочет? Или, может, пытался?

– У нас идёт судебное разбирательство, – сообщает адвокат. – Разглашать его детали мы не будем по понятным причинам.

Следователи делают пометки. Потом прощаются и уходят.

– Что им нужно? – спрашиваю Ларису Октябриевну.

– Пытаются понять, насколько сильно вы связаны с Граниным вне служебной деятельности. Если проще, то ищут большие деньги. Они ведь всегда бывают в делах о мошенничестве.

– У меня?! – поражаюсь искренне.

Адвокат смеётся.

– Вы такая наивная, Эллина Родионовна. Есть люди, способные жить в однушках на окраине и ездить на работу на метро, одеваться в секонд-хендах при том, что под кроватью забитые деньгами чемоданы.

– И чего они ждут?

– Пока всё уляжется. Прекратится следствие, закончатся поиски денег.

– Они что же, решатся провести у меня обыск?

Лариса Октябриевна пожимает плечами.

– Посмотрим. В любом случае, я буду вас защищать.

– Но как же ваша специализация?

– Ничего. Придётся почитать законы, кое-что вспомнить, и я буду готова…

– Эллина Родионовна! Новая пострадавшая! – сообщает медсестра.

Быстро прощаюсь с адвокатом и спешу в смотровую.

– Женщина, 72 года, дыхательная недостаточность, цианоз, без сознания, давление 90 на 70, пульс 56, дыхание 32, кома 10 баллов, – сообщает медсестра. – Вошли в две вены. Кислород 10 литров через маску. Интубировать не смогли из-за отёка гортани.

– Какой-то мужик пытался её задушить, а потом столкнуть с лестницы, – поясняет доктор «Неотложки».

При осмотре обнаруживается черепная травма, множественные ушибы. Левый тазобедренный сустав деформирован. Пульс на стопе слабый, но есть. Дыхание ослабленное, стяжение межреберий.

– На неё напали около дома.

– Не вижу связки, – поясняет Елена Севастьянова, – отсос.

На животе уже не фломастером, а чем-то острым нацарапано: «ТВАРЬ».

– Он сменил красный фломастер на нож, – замечает медсестра в ужасе.

Елена назначает общий анализ крови, малую биохимию, совместить шесть единиц крови, мочевой катетер и мочу на анализ, снимки шеи, груди, таза и левого тазобедренного сустава.

– Когда же это кончится? – слышу чей-то встревоженный вопрос.

Да, следователям надо бы поторопиться.

Глава 11

– Оксигенация растёт, – слышу от медсестры.

Мы в смотровой. На столе – третья жертва преступника. Согласно документам, зовут её Аделаида Вениаминовна Маковецкая.

– Снимки готовы, – их приносят из отделения функциональной диагностики.

Смотрим вместе с Еленой Севастьяновой.

– У неё вывих бедра, – говорит коллега. – Давайте вправим перед МРТ.

– Хорошо, – поддерживаю её решение. – После сделаем контрольный снимок сустава. Показатели?

– Давление 110 на 70, пульс 88, – отвечает медсестра.

Чтобы вправить сустав, приходится звать Данилу. Он забирается на смотровой стол над старушкой, держит её ногу, пока Елена тянет её. Раздаётся щелчок, всё готово. Хорошо, пострадавшая под сильной дозой обезболивающего. Иначе бы ей было очень больно, а такое даже молодой и сильный мужчина выдержать не сможет, что уж говорить о старушке – «божьем одуванчике».

Севастьянова поручает медсестре позвонить в диагностику, чтобы подготовили ИВЛ на всякий случай. Заодно просит взять кровь на КЧС и повторить снимок грудной клетки. Когда больную везут по коридору, там уже стоят следователи.

– Как она? – интересуется Багрицкий.

– Показатели в норме. Ей вправили бедро, – отвечает Севастьянова.

Похоже, этим двоим придётся здесь провести ещё некоторое время. Аделаида Вениаминовна – выживший свидетель. Возможно, у неё есть какая-то информация, способная пролить свет на личность преступника. Но в том, что это не человек, а мутант, уже всё отделение судачит. Сама слышала, проходя мимо группы медсестёр, как они рассуждали, что с такими надо делать. Оскоплять – это самое безобидное, что прозвучало из их уст. Я с ними согласна, только вслух сказать это не имею права в силу своей должности.

Спустя примерно сорок минут Аделаиду Вениаминовну возвращают к нам. К нам спускается из своего отделения Людмила Владимировна Барченкова, чтобы провести у старушки гинекологический осмотр. Но прежде заглядывает на минутку ко мне – поинтересоваться, как Олюшка. Отвечаю, что всё хорошо, малышка моя растёт без проблем. У меня по женской части тоже, слава Богу (даже стучу по дереву на всякий случай, хоть и не слишком верю в приметы), всё хорошо.

Когда говорю это, краснею. Вспомнилась ночь, проведённая с Борисом. Он же стал моим первым мужчиной после того, как мы расстались с Граниным! Я очень волновалась. Конечно, моё беспокойство не похоже было на мужское. У сильного пола в таких случаях «осечки» случаются, им бывает за них очень стыдно. Для некоторых – целая психологическая травма! Но мой организм принял всё хорошо. Правда, я не достигла пика удовольствия, поскольку эмоции зашкаливали, да и думала о разном. Но было хорошо, спокойно и радостно, а это главное.

Всё это Людмила Владимировна, конечно, от меня не услышала. Я просто вспомнила, вложив всё во фразу «всё замечательно». Но опытная гинеколог, бросив ироничный взгляд, от которого я покраснела немного, всё и так поняла. И после сразу вместе со мной поспешила к пострадавшей.

– Следов проникновения нет, – говорит Барченкова минут десять спустя.

– Хоть на этом спасибо, – замечаю в ответ.

– Кто на такое способен? – удивляется гинеколог.

– Не знаю, – пожимаю плечами. – Надеюсь, его найдут, отведут подальше, пристрелят, как бешеную собаку, и бросят в мусорный контейнер.

В этот момент в смотровую влетает Дина Хворова, наш новый администратор. Несколько секунд беззвучно разевает рот, как выброшенная на берег рыба, а потом показывает куда-то за спину.

– Там… там… насильника привезли!

– Ну, раз я больше не нужна, пойду к себе, – Барченкова хмурится. Ей явно не хочется видеть преступника. Понимаю, но сама сделать так же не могу. Прощаюсь с Людмилой Владимировной и иду смотреть, что там за зверя поймали.

– Вошли в две вены. Пульса нет. Большая огнестрельная рана грудной клетки. Множественные ушибы. Собачьи укусы и открытый перелом левого бедра, – это сообщает фельдшер «Скорой помощи», которая привезла маньяка.

На каталке, без сознания, лежит парень лет 18-ти. Поразительно, но выглядит он довольно симпатично: правильные черты лица, блондин с серо-голубыми глазами, неплохо сложён. Отмечаю про себя, что очень похож на одного популярного певца, который любит выступать с триколором на плече. Такому бы покорять девичьи сердца, а вместо этого он издевается над беззащитными пожилыми женщинами. Что может подвигнуть человека к такому?

– Ему 19 лет, зовут Иван, фамилия Садым.

– Оставим на каталке, – говорю, когда его ввозят в смотровую.

– Дыхания не слышу, – сообщает медсестра.

– Вы его поймали? – спрашиваю обоих следователей, которые идут по коридору и останавливаются у двери.

– Нет, поисковая группа. Этот… кхм… – капитан Багрицкий явно не хочет крепко выражаться в моём присутствии, – тип прятался в порту. Служебная собака его нашла. Пытался от неё убежать, забрался на контейнеры, сорвался. Потом начал стрелять. Пришлось его успокоить.

– Жалко, рано собаку отогнали, – говорит одна из медсестёр. – Ещё минут двадцать, и всем было бы легче.

Остальные угрюмо молчат, но по глазам вижу – согласны.

– Коллеги, я прошу вас воздержаться от подобных замечаний, – озвучиваю своё мнение. – Помните: мы здесь медицинские работники, а не судьи с прокурорами.

– На мониторе есть ритм, – слышу через несколько секунд. – Ставим вторую капельницу?

– Нет. Что это, Лена? – спрашиваю Севастьянову, которая присоединилась к нашей бригаде.

– Неэффективный выброс, – отвечает она.

– Да. Дифференциальный диагноз?

– Гиповолемия – уменьшение объёма циркулирующей крови, гипоксия – кислородная недостаточность, напряжённый пневмоторакс – патологическое скопление воздуха или других газов в плевральной полости, лёгочная эмболия – закупорка лёгочной артерии и/или одной из её ветвей тромбом, выпад в перикарде, тампонада – скопление жидкости в полости перикарда, – отвечает Севастьянова, словно книгу читает. Про себя отмечаю, что из неё после окончания ординатуры получится очень хороший врач.

– Катя? – спрашиваю медсестру, и та привычно отвечает:

– Брадикардия 48.

– Что будешь делать? – этот вопрос Севастьяновой.

– Дайте ему сдохнуть, – говорит кто-то из бригады «Скорой». Они ещё здесь.

– Он больной, и мы должны сделать всё, что можем, – отвечаю на эмоциональный выпад. – Елена?

– Ампулу адреналина струйно и миллиграмм атропина.

– Всем ясно? – осматриваю коллег, которые, не окажись меня здесь, возможно, стояли бы сложа руки и ждали естественного конца. Не могу их за это осуждать, но и не приветствую подобное. – Выполняйте.

Делаем интубацию.

– Пульс слабый, – говорит Катя.

– Слева дыхания нет, – сообщает ординатор. – Шейные вены расширены. Как я и говорила – напряжённый пневмоторакс.

Приходится ставить центральный катетер. Он необходим, поскольку преступнику требуется перелить много крови.

– Сколько осталось первой отрицательной? – спрашиваю.

– Это всё, четыре единицы, – докладывает Катя.

– Твоё решение? – спрашиваю Севастьянову. Знаю, что сейчас не слишком подходящее время для учёбы. Но есть надежда, что умница-ординатор справится. Она поджимает губы, думает пару секунд и выдаёт:

– Будем делать аутотрансфузию!

– Уверена? – задаю новый вопрос. – Вольём обратно его же кровь? Разве больному не нужно переливание?

– Он его получит.

– Здесь мало. Половина на полу, – продолжаю нагнетать обстановку. Делаю это специально: самый быстрый метод научить птенцов летать – выбрасывать из гнезда. Правда, в нашем случае я выступаю в роли того, кто выталкивает, но внизу мягкое подстелила. Ведь не ухожу.

– Ничего. Ему хватит, – резко отвечает Севастьянова.

– Ему нужна кровь, Лена!

– Это тоже кровь, – говорит ординатор. – Подключайте к центральному катетеру на полную!

Мы продолжаем возиться ещё минут двадцать.

– Как он? – в палату заглядывает Данила Береговой. – Помощь нужна?

– Доложите, – говорю Севастьяновой.

– Массивный гемоторакс – скопление крови в плевральной полости, возможно задета лёгочная артерия, – отвечает ординатор. – Мы сделали аутотрансфузию из дренажного мешка. Давление поднялось до 80.

– Ты влила обратно его кровь? – удивляется Данила.

– Операционная оповещена. Он вполне стабилен. Можно везти.

– Тогда отправляем, – решаю я.

Это поистине удивительно! Мы только что спасли трижды никчёмную жизнь человека, который совершил столько жестоких преступлений, одно из которых закончилось гибелью пострадавшей. Вот зачем мы это делаем? Бешеных зверей не лечат, их отстреливают. Может, и с такими, как этот Садым, следует поступать так же? Но я не должна поддаваться эмоциям. Во-первых, потому что клятва Гиппократа для меня не пустой звук. Во-вторых, степень виновности подозреваемого определяет суд. Мы же, если не станем лечить попавшего к нам человека, станем заниматься самосудом, а это в нашей стране уголовно наказуемое преступление. Получится, что уподобимся насильнику и убийце.

– Эллина Родионовна!

Когда слышу это, автоматически догадываюсь: кому-то нужна помощь.

Иду в первую смотровую. Там беременная женщина лет 30-ти. Срок, судя по внешнему виду, поздний. Примерно 34-35 неделя.

– Её ночью рвало, – поясняет мужчина рядом. – Я её муж, Руслан. А она – Кристина.

– Совсем немножко, – говорит женщина. – Я поела солёных крекеров, как моя сестра учила. Обычно помогает.

– Вас часто тошнит? – спрашиваю.

– Я всегда ем крекер, и проходит.

– Вчера она съела целую коробку вишнёвого мороженого, – сообщает мужчина.

– Руслан! – возмущается дама и тут же морщится.

– У вас уже были такие боли?

– Иногда чуть-чуть поболит и проходит, а сейчас что-то стало очень часто.

– Как часто?

– Сколько раз было, Руслан?

– Раз 8-9 за одну телепередачу.

– Хорошо. А теперь, пожалуйста, полежите спокойно. Я вас быстренько осмотрю. Расслабьтесь.

Стоит мне начать осмотр, как сразу становится понятно: раскрытие матки семь сантиметров. Это значит, до момента родов (10-12 см) осталось немного.

– Я принесу монитор плода, – говорит медсестра.

После осмотра, пока беременная с мужем в палате, нахожу её карточку. И тут, к моему огорчению, выясняется одна очень неприятная вещь: у Кристины много лет назад была диагностирована умственная отсталость. С этим что-то надо делать, но как быть?

– Эллина Родионовна! – зовёт меня медсестра в ту же палату.

– Что случилось?

– Она хочет уйти домой. Боится, что у неё заберут ребёнка.

– Я ухожу домой! – слышу из-за двери. Муж растерянно наблюдает за сборами Кристины.

Иду туда.

– Вам нельзя домой, вы рожаете.

– Руслан, где мои туфли? – спрашивает она, не обращая на меня внимания.

Мужчина молчит.

– Кристина, если вы уйдёте, для ребёнка это будет очень плохо, – пытаюсь её остановить. – Вы ведь любите своего малыша и не хотите навредить ему?

Отрицательно мотает головой.

– Прошу вас, давайте я сделаю ещё один осмотр. Ради маленького.

Кристина нехотя соглашается. Укладывается на койку. Я смотрю на Руслана. Он-то почему её не остановил? И, вглядевшись в лицо мужчины, неожиданно понимаю: хоть и выглядит, как взрослый, а в лице есть что-то детское. Как же сразу не догадалась? Он тоже умственно отсталый.

– Вы уже знаете, у вас мальчик или девочка?

– Девочка, – отвечает Руслан.

– Чудесно. А почему вы боитесь рожать в нашей клинике?

– Её заберут у меня, – отвечает Кристина.

– Почему?

– Так сказала Женя.

– А кто это?

– Её сестра, – сообщает Руслан.

– Мы не забираем детей у таких хороших родителей, – улыбаюсь обоим. – Оставайтесь у нас, и мы обо всём позаботимся.

Понимаю, что лукавлю. Но как иначе? Правда напугает беременную, и она, с учётом её психического состояния, отправится домой и родит где-нибудь по дороге. Надо подумать, как быть. И судьба, как всегда в таких случаях, подсказывает решение:

– Простите, я ищу свою сестру, Кристину Ковалёву, – говорит женщина у стойки регистрации, когда прохожу мимо.

– Здравствуйте, я доктор Печерская. Идёмте со мной, – приглашаю её внутрь.

Глава 12

– Как она? – немного нервно спрашивает сестра больной.

– Прекрасно. Осталось немного.

– Можно мне к ней?

– Ещё немного подождите, пожалуйста.

Иду в палату, а там… вот неожиданность! Кристина рожает. Не дождалась её перевода в родильное отделение.

– Головка пошла, – комментирует Людмила Владимировна, которая лично пришла принять роды. – Четыре, пять, шесть, семь… десять. Хорошо. Теперь отдохните, не тужьтесь.

– Как трудно… – выговаривает Кристина. У неё красное, покрытое бисеринами пота лицо, мокрые волосы. Смотрю на неё и думаю: правильно, что мужчин на такое событие не приглашают. Незачем им видеть свою женщину в таком состоянии. Может разочароваться. Кстати, рядом с роженицей, держа её за руку, стоит Руслан.

– Правое передне-затылочное предлежание, – говорит Барченкова. – Папочка, вы в обморок не упадёте? – спрашивает его чуть насмешливо.

– Я в норме, – отвечает он.

– Принесите Руслану стул на всякий случай, – замечает гинеколог.

– Кристина, – говорю роженице, – пришла ваша сестра.

– Юля?

– Да, она спрашивает, можно ли ей зайти.

– Да!

В коридоре прошу девушку быстренько переодеться, потом завожу внутрь.

– Итак, Кристина, ещё разок, – улыбается Барченкова.

– Сестрёнка, я здесь, милая моя, – улыбается Юлия, и мне становится немного спокойнее. С чего вдруг Кристина решила, что у неё заберут малыша? К этому, кажется, никаких предпосылок. Муж, рядом сестра, которая её любит. Иначе бы не смотрела с такой нежностью и желанием помочь.

– Давайте-как изо всех сил, хорошо? – просит Барченкова.

Кристина набирает в лёгкие побольше воздуха и начинает тужиться. При этом кричит. Громко, во весь голос. У меня звенит в ушах, попутно пытаюсь вспомнить: сама себя так же вела, когда рожала? Некоторые моменты помню, а другие словно в тумане. Видимо, из-за слишком сильных ощущений. Не могу сказать, чтобы это была запредельная боль, иначе бы потеряла сознание. Но разум отказывается открывать ящички с такими воспоминаниями.

Гинеколог снова считает, а потом прекращает и говорит с улыбкой:

– Вот и она! Я вижу головку. Смотрите, какая красавица. Кристина, давай ещё чуть-чуть.

В следующее мгновение палату оглашает новый звук – плач новорождённой малышки. Мы все невольно улыбаемся: вот и свершилось ещё одно чудо появления на свет.

Кристина немного ошалевшими глазами смотрит на малышку, вдруг становится серьёзной и тревожно спрашивает:

– У неё всё нормально?

– Да. По десять пальчиков на ручках и на ножках, – отвечает Барченкова с улыбкой.

Честь перерезать пуповину достаётся молодому папаше, который смотрит на всё происходящее так, словно ему показывают фантастический фильм. Людмила Владимировна показывает, Руслан осторожно делает «щёлк» ножницами. С этого момента и начинается то, что называют самостоятельной (в биологическом пока плане) жизнью.

– Какая она маленькая… – с нежностью говорит Кристина, рассматривая дочку. Её мы положили мамочке на грудь. – Здравствуй, малышка. Здравствуй, моя маленькая. Спасибо вам! – смотрит на медиков, – спасибо вам большое!

Вот и прошли роды, но история Кристины и её малышки, как оказалось, на этом не заканчивается. Выхожу из палаты, там ожидает Юлия.

– Ребёнок умственно нормальный? – спрашивает она.

– Пока рано говорить. Но с виду она вполне нормальна, – отвечаю ей. – Активна, для опасений нет причин.

Юлия молчит задумчиво, потом спрашивает:

– Когда придут социальные работники?

Изучающе смотрю на неё.

– Они не придут. Мы не вызываем их, если у ребёнка есть взрослые любящие родители.

– Вы очень милы, и я не хочу вас обидеть, – говорит Юлия. – Но вы достаточно квалифицированы, чтобы делать такие выводы?

– Они рады ребёнку, у них есть своя квартира. Руслан работает.

– Руслан сторож в автосервисе своего отца. Ни он, ни она не водят машину, потому что плохо умеют читать. Квартира у них есть, но за коммунальные услуги плачу я, а также каждую неделю напоминаю им о стирке. Они милые, добрые люди, но они не смогут ухаживать за грудным ребёнком, – рассказывает Юлия.

– А у вас есть основания делать такие выводы? – спрашиваю её.

– Я бы очень хотела, чтобы их не было, – грустно признаётся девушка. – Вы не представляете, как бы я хотела.

Она уходит. Очевидно, выпить кофе, чтобы успокоить нервы. Я же еду в родильное отделение, куда наконец перевели Кристину с малышом. Руслан, конечно же, рядом. Моим глазам предстаёт удивительная картина: сама Людмила Владимировна Барченкова показывает молодой мамочке, как правильно пеленать малышку.

– Заворачиваете справа, потом снизу. А потом слева, вот так. Понятно? Ручки и ножки должны оставаться внутри. Получается такой вот симпатичный конвертик. Теперь попробуйте сами.

Кристина в точности повторяет все движения гинеколога. Руслан комментирует. Я вижу, что ребята подошли к делу очень ответственно. Барченкова отходит назад. Видит меня и чуть смущается.

– Вот, решила провести экспресс-курс молодой мамаши, – говорит иронично.

– Спасибо, – шепчу ей.

Кристина пеленает малышку. Нежно поднимает и прижимает к груди. Руслан осторожно обнимает их обеих, и все трое замирают. Кто скажет мне в этот момент, что есть на свете хоть одна причина отнять у них ребёнка? Но Юлия, к сожалению, права. Социальных работников привлечь всё-таки потребуется. По крайней мере для того, чтобы они были в курсе и могли контролировать то, как пара ухаживает за своим малышом.

Вечером еду домой. Свидания с Борисом сегодня не будет – он улетел в Казань решать бизнес-вопросы. Приглашал с собой, обещал устроить экскурсию по местным достопримечательностям. Конечно, мне очень хотелось. Но я не могу оставить Олюшку так надолго одну. То есть с няней, но всё-таки. Да и с работы кто же меня отпустит? Заславский и так, бедняга, зашивается на непривычной должности. Ему сейчас очень нужна поддержка опытных коллег.

Пришлось Боре отказать, несмотря на сильное желание…

– Стоять! Стоять, я сказал! – резко жму на педаль тормоза. Дорогу мне перегородил полицейский. Он выбежал буквально ниоткуда, едва не оказавшись под колёсами. Автоматически замечаю, что у него в руке нет полосатой палки, значит это не сотрудник ГИБДД. Но тогда что он делает на проезжей части!

Опускаю стекло.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Туда нельзя! Сильный пожар! Разворачивайтесь!

Слышу, как неподалёку, приближаясь, ревут сирены пожарных машин.

– Пострадавшие есть? – спрашиваю.

– Уезжайте, я сказал! – требует сержант, гневно буровя меня глазами.

Разворачиваю машину, паркуюсь на противоположной стороне. Иду к полицейскому, который продолжает останавливать все другие автомобили. Показываю ему служебное удостоверение, представляюсь.

– Покажите, куда идти. Там людям требуется моя помощь.

– Вам там нечего делать. «Скорые» уже в пути, – бросает полицейский.

– Вы не понимаете! Пока они сюда доберутся, кто-то может умереть. Покажите, или сама пойду!

– Там опасно!

– Да что случилось-то?

– Произошёл взрыв на предприятии.

– Тогда тем более я должна спешить. Не волнуйтесь, работала на «Скорой», знаю правила.

– А, чёрт с вами! – раздражённо машет рукой сержант и показывает направление.

Бегу туда, и буквально через минуту мимо меня проносится «Неотложка». Оттуда быстро выходит бригада. Узнаю врача – работали когда-то вместе. Его зовут Андрей Тимофеев, человек очень опытный.

– Элли? Привет! Давно не виделись! – радостно улыбается мне. – Ты здесь какими судьбами? Ты же ведь заведуешь отделением в клинике?

– Здравствуй. Проезжала мимо, решила, помощь будет не лишней. Что здесь?

– Помощь лишней не бывает. Вот сейчас у МЧС узнаем.

Бежим к пожарному, который раздаёт указания. Три машины стоят в стороне, поливают четырёхэтажное промышленное здание. Оно выглядит, как после бомбёжки: окна выбиты, прямо в середины до второго этажа зияет здоровая дыра – локомотив запросто въедет. Вокруг обломки кирпича, стёкла. Третий этаж полыхает справа, его пытаются потушить. Огонь ниже, видимо, каким-то чудом не распространился. Или, скорее всего, там горит какой-то цех.

Подходим к пожарному, представляемся.

– Нам сообщили о мощном взрыве. 20-30 пострадавших, в основном лёгкие. Рваные раны, ожоги, один погибший…

– Товарищ капитан! Мы всё укрепили. Надо послать вниз медика, – подбегает чумазый пожарный. – Там человека прижало в завале!

– Туда пролезть можно? – спрашивает Тимофеев.

Пожарный оценивает его плотную фигуру. Рядом двое таких же фельдшеров.

– Вы нет, она – да, – показывает на меня. – Вы врач?

– Да, заведующая отделением неотложной помощи, – говорю ему.

У спасателя подпалённые брови поднимаются.

– Не доводилось видеть гражданских начальников в таких ситуациях, – белозубо улыбается он.

– Всё когда-то бывает в первый раз, – подмигиваю ему. – Есть во что переодеться?

– Конечно.

Иду к пожарной машине, мне выдают обмундирование. Как они ходят каждый день в такой тяжести? На мне всё мешком висит, от каски шея клонится, ботинки такие, словно к каждому гирю привязали. Но куда деваться? Раз вызвалась.

– Скорее, нам сюда! – показывает пожарный и бежит в здание.

– Как вас зовут?

– Можно на «ты», – бросает на ходу. – Дамир. У вас есть опыт спасения из-под завалов?

– Нет, но ты отведи меня к пострадавшему, разберусь на месте.

Пока идём внутри здания, где стоят какие-то станки, шкафы и прочие агрегаты, достаю телефон и сообщаю своим коллегам о скором прибытии множества пострадавших. Пусть готовятся. Заодно сообщаю, где нахожусь. Меня в ответ пытаются спросить, как там оказалась, но прерываю разговор. Пришли.

– Первый отрезок пути почти вертикальный. Метров пять. Лучше лезть головой вперёд. Там не будет места развернуться, – поясняет Дамир. – Стены неровные, так что руками удерживаться легко. Скалолазанием не занималась?

– Не доводилось. А я туда влезу? – осматриваю дыру с неровными краями.

– Да, сначала будет тесновато, но дальше расширение.

Дамир включает фонарик на моей каске.

– Клаустрофобии нет?

– Нет.

– Ты лучше иди первой. Если что, я вытащу, – говорит Дамир.

«Господи! Спаси и сохрани!» – говорю и начинаю погружение в лаз.

Метр, другой… над головой, слева и справа слышится какой-то тяжёлый прерывистый гул. Луч фонарика скользит по стенам, видны обломки кирпичей, через них приходится перелезать. Кое-где торчит арматура. Болтаются провода. Надеюсь, они обесточены. Толкаю перед собой сумку с медицинским оборудованием.

– Уже близко, – громко, стараясь перекричать гул, говорит Дамир. – И не задевайте квадратные бруски. Это стойки, на них всё держится.

– Да. Здесь дальше посвободнее, – говорю, замечая, что лаз расширился до полутора метров. Откуда-то сбоку струится пар.

– Мы поддомкратили, сколько смогли, – сообщает Дамир.

Я понимаю, но стойки потрескивают, пытаясь выдержать огромную массу. Над нами всё здание, а мы оказались в подвальном помещении. Если вся эта махина сверху обрушится, превратимся в кашу. Но лучше об этом не думать. Поднимаю голову. В луче света оказывается мужчина лет примерно 50-ти, чья голова густо осыпана серой пылью. Он лежит в узком пространстве: сверху бетонная плита, снизу такая же. «Как бутерброд», – думаю с опаской.

– Мы идём к вам! – кричу ему. – Как вы себя чувствуете?

– Вытащите меня отсюда, – говорит он слабым голосом. – Мне больно.

Глава 13

Подползаю к пострадавшему.

– Я введу вам обезболивающее, – говорю ему, стараясь сохранять хладнокровие, – а потом мы вас вытащим.

– Не бросайте меня, – умоляющим голосом говорит мужчина.

– Мы вас не бросим. Даю честное слово. Как вас зовут?

– Пётр Скороходов, инженер.

Представляюсь в ответ и прошу Дамира подать мне медицинскую сумку.

– Ничего, держитесь, – приговариваю, извлекая препарат и шприц.

В ту же секунду приходится резко замереть от страха: всё вокруг начинает гудеть и трястись, мне на голову летят камни. Вдавливаю её в плечи, а потом, видя, как ошмётки бетона валятся на беззащитную голову пострадавшего, накрываю его собой.

«Что это было? Землетрясение?» – проносятся хаотичные мысли в голове. Понимаю, что нет. Здание оседает из-за крупных повреждений. Взрыв, видимо, повредил несущие конструкции. Значит, нам нужно поскорее отсюда выбираться. Осталось только спасти человека. Мы втроём надсадно кашляем, оказавшись в облаке каменной пыли. К счастью, она тяжёлая и довольно быстро оседает.

«Что ты здесь делаешь, Элли?! – спрашиваю себя, поднимаясь и глядя на пострадавшего. Он, к счастью, новых травм не получил. Да и моё тело благодаря каске и толстой куртке пожарного тоже. – Человека спасаю, – отвечаю сама себе. – Но как же Олюшка? Что будет с ней, если с тобой что-то случится? Разве можно так рисковать жизнью, ты же мать!»

Отгребаю от Петра камни, чтобы не мешали, стряхиваю бетонные осколки с раскрытой сумки.

«Это мой долг – помогать больным и пострадавшим», – продолжаю спорить с собой, доставая шприц и обезболивающее. К счастью, ампулы пластиковые, не разбились. «Твой долг – вырастить дочь, заботиться о ней», – голос внутри не утихает. «А кто позаботится об этом несчастном? Пожарные? Они не медики, у них только базовые знания, и здесь это не поможет!» «Они спасатели, их этому учат!» «Нет, я должна, и точка», – прекращаю бесполезный диспут.

Почему родная сестра моей прабабушки, когда ей едва исполнилось 18 лет, пошла добровольцем на фронт? Она служила санинструктором в зенитно-артиллерийском полку. В том самом, который много лет спустя покажут в фильме «Сталинград». Там, где вчерашние школьницы отбивались от фашистских танков, и почти все погибли за три дня.

Что ей двигало? Она могла остаться дома, жить спокойно. Выйти замуж, родить детей. Вместо этого – строчка на обелиске над братской могилой. «Чувство долга, вот что», – говорю себе.

– Сейчас будет чуть-чуть больно, – говорю мужчине, вводя иглу в наружную ярёмную вену, чтобы начать капать физраствор.

Пострадавший глухо стонет. Понимаю, каково ему.

– Простите, это единственная доступная вена, – поясняю.

– Вытащите меня, – слабо говорит он.

– Мы как раз собираемся. А пока держитесь. Я введу вам морфин, скоро станет намного легче. Дамир, подними пакет повыше. Пульс хороший, – говорю дальше пожарному. – Возможно, сломаны рёбра. Я пока не могу оценить правую руку, она прижата на уровне плеча. Можно приподнять бетон сантиметров на десять?

– Нет, – отвечает Дамир. – Любое движение может всё обрушить.

– Хоть на пять сантиметров. Мы смогли бы вытащить руку. Мне не пришлось бы её ампутировать.

– Не надо отрезать мне руку, – умоляет Пётр.

– Мы постараемся спасти её. Поднимем плиту. Как ещё мы можем его вытащить? – этот вопрос снова с пожарному.

– Ладно. Я принесу ещё подпорки, и тогда попробуем, – отвечает Дамир.

– Мне нужна пила для кости.

– Не надо, пожалуйста, – говорит пострадавший.

– Это на крайний случай. И надо чем-то уменьшить трение, – говорю пожарному. – Только не густую. Чтобы можно было лить, как растительное масло.

– Есть машинное.

– Подойдёт. И побольше. Вы станете юрким, как угорь, и выскользнете, – обращаюсь к Петру. Улыбаюсь, только он этого не видит. Закрыл глаза и пытается расслабиться, получив дозу морфина. Боль отступает, и это уже хорошо.

Дамир возвращается минут через двадцать. Приносит компактный пневматический домкрат, подпорки и небольшую пластиковую канистру машинного масла. Щедро поливаю предплечье пострадавшего.

– Я поднял на пять сантиметров, больше нельзя, всё может обрушиться, – говорит пожарный.

– Хорошо. Приготовься.

Мы берём Петра под мышки.

– Раз, два, три… – и тянем изо всех сил.

Кажется, удалось сдвинуть немного.

– Я ощупаю руку.

– Вы обещали не отрезать.

– Не бойтесь, до этого не дойдёт. Ещё один рывок, и мы вас вытащим.

– Готова?

– Готова.

– Взяли…

Опять тащим, надрываясь. Бесполезно.

– У нас не хватает сил, чтобы его вытянуть, – констатирует Дамир. – Нужна тащилка.

– Что это?

– Лебёдка… – договорить пожарный не успевает. Как и в прошлый раз, вокруг проносится гул, на нас горстями летят песок и кирпично-бетонное крошево. Опять кашляем, а потом спрашиваю, стараясь не поддаваться растущему внутри страху:

– Что это было?

– Не знаю, – отвечает пожарный и говорит в рацию. – Это Дамир. Что там у вас?

– Взрыв химических реактивов в цеху! Срочно вылезайте! – звучит хриплое в ответ.

– Вас понял. Нам приказано выходить.

– Нет, – отвечаю упрямо. – Скажи, пусть притащат лебёдку, чтобы вытянуть пострадавшего.

– Капитан никого сюда не пустит. Слишком опасно.

– Тогда ты ползи за ней!

– Оставить тебя? – удивляется Дамир.

– Да, тогда тебя пустят обратно. Ну, давай же! Я его не брошу!

Краем глаза замечаю, как при этих словах Пётр приподнял голову и смотрит на меня. Так глядят на последнюю надежду на спасение.

– Поторопись! – требую от пожарного.

– Ладно. Я вернусь, – говорит он и начинает ползти к выходу.

– Вы очень… смелая… – слабо улыбается Пётр.

– Или очень глупая, – стараюсь растянуть губы в ответ, ощущая во рту противный цементный привкус. Прополоскать бы, да где уж тут. Придётся терпеть.

– Глупая, наоборот, побоялась бы сюда забираться.

– А вы тут как оказались?

– Работал в цеху на первом этаже. Потом хлопок, и провалился сюда, в подвал. Потом сверху завалило. Простая история… Мы здесь умрём, да? – вдруг спрашивает Пётр.

– Всё нормально. Сейчас доставят инструменты, мы вас вытащим, – говорю это, а у самой поджилочки трясутся. Вдруг Дамира не пустят обратно? Или он не успеет? Или придёт, и потом нас троих… «Не буду думать об этом!» – приказываю себе.

Через какое-то время пожарный возвращается. С помощью Петра обвязываем один конец троса вокруг его пояса, чтобы тянуть. Но стоит начать, как пострадавший чертыхается вполсилы и сообщает, что нога застряла. Прошу его постараться и освободить её.

– Вы можете достать до неё? – спрашивает Пётр.

Я хватаюсь за ручку домкрата и начинаю двигать ей вверх и вниз, приподнимая бетонную плиту. Мне нужно пробраться туда, к ноге пострадавшего, чтобы выдернуть её из западни.

– Ты что делаешь?! Не трогай домкрат! – возмущённо кричит Дамир.

– Совсем чуть-чуть!

Слева вижу, как что-то начинает сыпаться.

– Подпорки вылетели! Вылезай быстрее!!!

– Ещё немножко! Тащи его! – и сама ныряю в чёрную глубину. Нащупываю щиколотку Петра и дёргаю – штанина зацепилась за кусок арматуры. Вырываю её с треском. – Тащи!!!

Сама выскакиваю из мрачной западни, хватаю Петра под руки и волоку прочь от гибельного места.

– Тащи! Тащи! – кричу, и Дамир, отчаянно упираясь ногами, волочёт нас обоих.

Те несколько метров до спасительного выхода мы преодолеваем за считанные секунды. Буквально вырываем Петра из лап смерти, и вскоре высовываемся наружу. Там нас хватают и выдёргивают, как моркови из грядки, сильные руки спасателей. Потом мы уносим Петра прочь, и внизу раздаётся грохот – проход обвалился. Из дыры рванул клуб пыли. Но это уже не страшно: мы снаружи. Там ко мне подлетает злой МЧС-ник с погонами капитана:

– Когда отдаётся приказ, его надо выполнять! – кричит он.

– Простите, оставалось чуть-чуть, – отвечаю ему.

– Вы все могли погибнуть! А мне потом кучу бумажек писать за три трупа!

– Давление 90, пульс 110, сдавление правой руки, – констатирует фельдшер «Скорой», когда Пётр оказывается на каталке. Толкаем её мимо цеха, и капитан просит держаться левее, поскольку внутри здания утечка ядовитого химвещества.

Когда пострадавшего увозят, плетусь обратно к пожарным. Отдаю обмундирование. Подходит капитан, смотрит на меня пару секунд очень строгими глазами, а потом неожиданно улыбается и протягивает руку.

– Вы очень отважная женщина, Эллина Родионовна, – говорит с чувством.

– Спасибо, – отвечаю скромно.

Потом иду к своей машине, сажусь и, прежде чем поехать, полощу рот и жадно пью воду из бутылки, которую всегда вожу с собой. Когда прихожу немного в себя, еду на работу. От исполнения служебных обязанностей никто не освобождал. Там принимаю душ, переодеваюсь и иду посмотреть, как там дела у моего «крестника» – спасённого инженера Петра Скороходова. Показатели здоровья у него оказываются хорошие. Надышался пыли, рука немного повреждена, но даже без переломов обошлось. Скоро поправится, а пока спит, получив дозу успокоительного.

– Эллина Родионовна! Поступает пятилетний мальчик с судорогами, – слышу по телефону. – Возможно, отравление.

Спешу к выходу, и там уже каталка с бригадой «Скорой».

– Андрей Ремизов, шесть лет, найден матерью в судорогах в подвале. При нас было два больших припадка по три минуты.

Везём во вторую смотровую.

– Элли, помочь? – слышу голос Маши.

– Да.

– Зрачки расширены. Брадикардия. Оксигенация 90. У него жар. Давление 70, – докладывает медсестра.

– Рвота была? – спрашиваю у бригады «Скорой».

– Да, – отвечает фельдшер.

– Глюкоза 110.

– Эпилепсии нет в анамнезе? – спрашиваю, но кого? Старой карточки на мальчика у нас нет, как и его мамы здесь. Может, «Скорая» знает?

– Мы не спросили, – звучит в ответ.

Тем временем ребёнка вновь начинает колотить.

– Лоразепам один миллиграмм, – распоряжаюсь я. – Что же он мог выпить?

– Не знаю, – говорит фельдшер. – Но мама дала нам вот эту банку, – и показывает.

Обычная алюминиевая баночка из-под сладкой газировки. Маша нюхает и морщится.

– Точно не газировка.

– Общий анализ крови, электролиты, токсины, КЧС, алкоголь. Банку в лабораторию, – произношу быстро. – Где родители?

– Сейчас приедут, – отвечает фельдшер. – Я просил взять все яды, которые есть в доме.

– Пульс 45.

– 0,4 атропина. Положите его на спину. Если это щёлочь, кислота или нефтепродукты… Что же он выпил?! – снова задаюсь вопросом.

Проходит пара минут, в палату влетает мужчина. В руках пластиковый ящик, наполненный какими-то банками.

– Как он? Это отравление? – спрашивает нас, не приближаясь к койке, на которой лежит его сынишка.

– Что вы храните в банках из-под газировки? – спрашиваю его.

– Газировку, – автоматически отвечает отец мальчика.

– Давление 70 на 40, дыхание 32, поверхностное, – говорит медсестра.

– Что это такое? – Маша смотрит в коробку.

– Фотореактивы. Закрепитель, растворитель, – поясняет мужчина. – Понимаете, я фотохудожник, работаю по-старинке. Не понимаю, как он до них добрался?..

– Нам надо знать, что выпил ваш сын.

– А догадаться нельзя?

– У него противоречивые симптомы. Возможно, яд был не один.

– Лечите от всего, – растерянно просит отец.

– Неверное лечение может убить мальчика! – иду к мальчику. – Андрюша, ты меня слышишь? Очнись, малыш.

– Очнись, сынок, – умоляет нерадивый папаша. Таким он представляется мне теперь. Иначе как бы ребёнок отравился, если бы его родитель как следует запирал свою отраву!

Андрей открывает глаза и щурится от яркого света.

– Я доктор Печерская, ты в больнице. Мы тебе поможем. Только скажи, что ты выпил.

– Андрюша, это папа. Скажи, что ты выпил?

– Не знаю, – тихо говорит мальчик.

– Послушай, малыш… Андрей… Нет, нет, не засыпай! Что в банке? Что было в банке?

– Мне её дал Лёня… – шепчет мальчик.

– Кто такой Лёня? – поворачиваюсь к отцу.

– Леонид! – орёт мужчина и пулей вылетает из палаты.

Глава 14

Стоит отцу выбежать, как мальчика начинает трясти.

– Опять судороги, – говорю недовольно. – Который раз?

– Четвёртый, – сообщают мне.

– Надо снять приступ, иначе будет худо, – говорю, надевая стетоскоп. Снова слушаю несчастного ребёнка.

– Кислород 88, – слышу в стороне, но поворачиваю голову на шум в коридоре. Там мужчина подскочил к другому своему сыну, старшему (на вид ему лет семь), схватил за грудки и трясёт, как грушу.

– Что ты ему дал?! – орёт он в лицо ребёнку.

– Вызывайте охрану, – говорю и бросаюсь на помощь.

– Кирилл, не надо! – умоляет женщина. Догадываюсь, что это мама обоих мальчиков.

– Что ты ему подсунул, гад?! – продолжает неистовствовать отец.

Подбегаю и строгим голосом прошу мужчину немедленно прекратить, пугаю последствиями. Но фотограф словно обезумел. Поднял ребёнка вверх и продолжает трясти так, что у того голова вперёд-назад болтается.

– Немедленно отпустите его, слышите, вы! – повышаю голос, вставая сзади мальчика и удерживая, чтобы тот случайно не вылетел из отцовских рук.

– Он отравил моего сына! – кричит мужчина.

– Так вы ничего не добьётесь, – объясняю ему, стараясь сохранять спокойствие.

Белокурый малыш, бледный от страха, упорно молчит, пожав губы.

– Она права, Кирилл! Успокойся, пожалуйста, – умоляет женщина. Её поведение мне кажется странным: наверное, фотограф в своей семье установил жёсткие порядки. Если бы моего малыша так трясли, я бы кинулась его защищать, а эта, белая как снег, прижалась спиной к стене и только умоляет мужа прекратить.

В какой-то момент мужчина ставит мальчика на пол, и тот сразу же бросается убегать.

– Вернись! – требует отец, но ребёнок не слушает. Словно насмерть перепуганный заяц, он несётся зигзагами по коридору и ныряет в первую открытую дверь. «Туалет», – гласит табличка.

– Я сама! – требую от отца мальчиков и бегу за ребёнком. Нельзя оставлять их вдвоём. Кто знает этого нерадивого папашу? Вдруг станет бить сына, пока никто не видит, выколачивая из него кулаками признание? Страшно представить, какие травмы он нанесёт ему.

– Лёня? Лёня? – заходя в туалет, стараюсь говорить как можно спокойнее и дружелюбнее. У мальчика и так психологическая травма. Не стоит её усугублять, иначе он окажется в психиатрическом отделении.

В первом помещении, где установлены раковины, мальчика нет. Значит, дальше. Прохожу одну кабинку, вторую. Обе открыты. Только третья, последняя оказывается запертой.

– Ты где, малыш? – спрашиваю ласково. – Отзовись.

– Уходите! – вдруг слышу изнутри.

– Я доктор Печерская…

– Ну и что? – странно-равнодушным голосом отвечает Лёня.

– Давай-ка поговорим. У нас очень мало времени.

– Я вас не боюсь!

– А меня и не нужно бояться, я же не серый волк, не кусаюсь. Мы здесь одни, слышишь. Больше никого, – объясняю ему. – Твоего папы тоже здесь нет.

– Он не мой папа, – заявляет Лёня.

– Ясно. Твоему… – теперь надо подобрать правильное слово, но вариантов мало, – брату очень плохо.

– Сводному брату, – слышу из-за двери.

– Хорошо, сводному. Он может умереть, если ты не скажешь, что ты дал ему. Разве ты хочешь этого, Лёня?

Тревожное молчание. А время идёт. И шансов на выздоровление у Андрея с каждой минутой всё меньше.

– Эй, ну где ты там? – поторапливаю мальчика.

– Мне всё равно, – равнодушно бросает он.

– А я думаю, Лёня, что тебе совсем не всё равно, – пытаюсь убедить в обратном. – Выходи, поговорим. Пожалуйста, нам очень нужно поговорить. Ничего не бойся.

Возникает пауза. Секунды растягиваются в вечность. Так всегда бывает, когда очень торопишься, но что-то если и срабатывает, то не сразу. Но в конце концов слышу, как щёлкает задвижка, дверь со скрипом открывается, Лёня выходит.

– Вот и хорошо, молодец, – говорю ему, мягко беря за плечо и подводя к себе. Присаживаюсь на корточки, чтобы оказаться с мальчиком лицами на одном уровне и можно было смотреть прямо в глаза. В ситуациях, когда правда на вес золота, это очень важно. Нас этому учили в университете на психологии, я запомнила. Нужно установить зрительный контакт ещё и затем, чтобы отслеживать малейшие изменения настроения ребёнка. Чуть что – и он может закрыться, как прячутся моллюски в раковину. Потом достать будет очень трудно, а время уходит.

Не успеваю задать ни одного вопроса. Лёня молча натягивает рукав левой руки до локтя и показывает мне. Кожа от запястья до локтевого сгиба густо покрыта красными пятнами. Видела такое много раз, но у ребёнка – впервые: это старые следы от ожогов, когда об человека тушат сигарету. Внутри просыпается гнев.

– Это сделал твой отчим? – спрашиваю мальчика.

– Он убьёт меня… – говорит тот едва слышно.

– Ничего он тебе не сделает, – твёрдо отвечаю.

Мы говорим с Лёней ещё несколько минут, затем бегом возвращаюсь в смотровую. Достаю из ящика, который принёс мужчина, чёрную пластиковую бутылку.

– Здесь проявитель?

– Да.

– Мальчик смешал проявитель и инсектицидом, – сообщаю бригаде.

– А где Лёня? – спрашивает мать мальчика.

– За него не волнуйтесь, – отвечаю. – Начнём с ингаляции амилнитрита, затем нитрит натрия пять кубиков трёхпроцентного раствора, – даю назначения.

– Он поправится? – спрашивает Кирилл, но я не удосуживаюсь его своим ответом.

– Через 15 минут 30 кубиков тиосульфата натрия, – продолжаю общаться с коллегами.

– Что с ним, скажите нам? – мать мальчика спрашивает от двери умоляющим голосом.

– Не волнуйтесь, мы поможем обоим вашим сыновьям, – говорю ей.

Через полчаса ухожу из палаты. Состояние Андрея удалось стабилизировать.

– Эллина Родионовна, меня зовут Мария, – в коридоре подбегает ко мне мама мальчиков. – Спасибо, что спасли Андрюшу.

– Пожалуйста. Но ещё, прошу вас, поговорите с охраной. Они не пускают Кирилла к Андрюше.

– Нас волнует безопасность детей.

– Нас тоже, поэтому…

– Оба ребёнка находятся под охраной, пока полиция не проведёт расследование, – отвечаю я.

– Это был несчастный случай! Что тут расследовать? – удивляется Мария. – Лёня не хотел отравить Андрюшу.

– Это была месть Лёни.

– Месть?! Но Лёне не за что мстить.

– Это решат в полиции, в отделе по делам несовершеннолетних.

– Тут нечего решать, я правду говорю, – пытается уговорить меня мать мальчиков.

– Простите, мне некогда.

Иду в кабинет, но Мария следует по пятам.

– Вы не понимаете! Лёня отбился от рук. Он устраивает жуткие сцены. Бросается вещами, дерётся, лжёт, оскорбляет всех. Кириллу приходится быть с ним строгим. Вот и всё!

– А прижигать сигаретами руку мальчика – это строгость или как? – спрашиваю её, резко развернувшись и глядя в глаза.

Мамаша молчит пару секунд, а потом выдаёт:

– Лёня это сделал сам.

– Ясно, – поджимаю губы и снова ухожу. О чём ещё с ней разговаривать?

– Вы не смеете отнимать у нас детей! – кричит Мария в след. – Кириллу это не понравится. Очень не понравится!

– Ничего, переживёт, – отвечаю жёстким тоном. Она меня своим мужем пугать, что ли, вздумала?

Иду в свой кабинет, потом обедаю безо всякого аппетита. Когда возвращаюсь, вижу, как социальный работник в сопровождении полицейского из ПДН ведёт Лёню к выходу.

– Эй, куда вы его? – спрашиваю удивлённо.

– Пока в приют, а там видно будет.

– Почему? Может, лучше в педиатрическое отделение, под присмотр психиатра? У мальчика серьёзная психологическая травма – над ним отчим измывался.

– Потому что здесь с ним не справятся, – отвечает соцработник клиники. – Мальчик подвержен припадкам гнева.

– Ещё бы! Над ним издевались, вы видели ожоги? – спрашиваю её.

– Он мог нанести эти травмы сам, – слышу в ответ.

– Вы что, изолируете его?

– Он пытался убить брата и не выражает никакого раскаяния. Или вам он его выразил?

Я смотрю на Лёню. Увы, второе чистая правда. Он стоит и равнодушно смотрит по сторонам. На усталом лице выражение отрешённости.

– Нет, я…

– Возможно, понадобятся ваши показания, – говорит соцработник. – Я вас извещу.

Она уходит и уводит мальчика за собой. У меня на душе горький осадок. Так была уверена, что всё просто: отчим невзлюбил не своего ребёнка, стал над ним издеваться, и тот решил отомстить, убив сводного брата. Сколько таких случаев происходит в мире! А тут вдруг начинаю сомневаться. Вспоминаю глаза Марии. Когда она убеждала, что Лёня сам себя мучил, прижигая руку, её глаза были искренними. «Да, но ведь некоторые люди умеют врать на чистом глазу!» – говорю себе.

Ничего не поделаешь. Теперь семьёй другие люди будут заниматься.

Иду в регистратуру проверить, как у нас дела. Завала, слава Богу, нет, приёмное отделение работает в обычном режиме.

– Его сегодня переводят в тюремную больницу, – слышу голос администратора Дины Хворовой. Девушка всего несколько недель у нас, но уже успела освоиться, работу выполняет прекрасно. Значит, я сделала правильный выбор, когда принимала её, не имевшую опыта в медицине. Людям надо давать шанс проявить себя.

– Кого переводят? – спрашиваю её.

– Того парня, который издевался над старушками, – охотно делится она новостью.

– А полиция стопроцентно уверена, что это он? – задаю вопрос, и тут же пять человек, – все, кто есть в помещении, – поворачиваются и смотрят на меня удивлённо-недоверчиво.

– Простите, Эллина Родионовна, – говорит медсестра Катя, – при всём уважении, но как вы можете сомневаться?

– Я просто спросила, – пожимаю плечом. – Вдруг это ошибка? Сколько невинных людей, обвинённых в подобных преступлениях, пострадали?

– Нет, Элли, в данном случае всё точно, – говорит Данила. – У парня дома нашли личные вещи, принадлежавшие жертвам. Плюс результаты анализа ДНК.

– Почему же он?.. Такой молодой… – поражаюсь я.

– Это месть, – говорит Хворова. – Он рос без родителей, с бабушкой, и она была очень строга с ним. Издевалась, заставляла на коленях всю ночь в углу стоять, била ремнём и всё такое. Она умерла полгода назад, вот он и сорвался с катушек.

– Откуда ты всё это знаешь? – звучат в её сторону голоса.

– У меня знакомый в полиции работает, – смущённо отвечает девушка.

Ухожу, ощущая на душе новый прилив горечи. Лёня… вот что с ним будет после пережитого? Каким вырастет? И сразу чувствую, как мне срочно надо позвонить домой. Няня сообщает, что всё хорошо. Олюшка покушала, спит. Устало откидываюсь на спинку кресла. До конца рабочего дня ещё четыре часа, а дел очень много.

Стук в дверь.

– Да, войдите.

– Добрый день, Эллина Родионовна, – входят знакомые следователи.

– С чем на этот раз пожаловали? – спрашиваю, не чувствуя подвоха. – Я слышала, личность насильника подтверждена, и вы забираете его от нас?

– Мы здесь не по этому вопросу, – строго отвечает капитан Багрицкий. Его напарница Яровая стоит рядом и смотрит в упор, будто расстрелять меня взглядом собирается.

– По какому же?

– У нас есть ордер на обыск вашей квартиры, – отвечает следователь, и у меня холодеют руки.

– Что? – спрашиваю, едва шевеля губами.

– Вот постановление, – показывает Багрицкий, кладя мне документ на стол.

Пробегаю его глазами. В нём сказано, что против меня возбуждено уголовное дело «по признакам преступлений, предусмотренных статьёй…» и далее «по факту мошеннических действий». Дальше строчки просто плывут перед глазами.

– Пройдёмте с нами, Эллина Родионовна, – говорит Яровая, забирая документ.

– Я не понимаю…

– Разберёмся, – равнодушно отвечает Багрицкий.

– Можно мне хотя бы позволить, предупредить няню? У меня дома маленький ребёнок.

– Нет, – отрезает Яровая.

Бросаю на неё злой взгляд. Сразу видно: у этой дамы нет детей, иначе бы вошла в положение.

– Вы что же, арестовываете меня? – спрашиваю.

– Посмотрим по результатам обыска, – заявляет Багрицкий. – Вы же убегать не собираетесь?

– Нет.

Встаю, снимаю белый халат и вешаю. Переодеваюсь, беру сумочку.

– Хотя бы руководство можно предупредить?

– Мы сами.

Иду к двери. Следователи остаются сзади, словно два конвойных. Очень неприятные ощущения! Никогда не бывала в такой странной ситуации. А главное – какое ещё может быть мошенничество?!

– Это связано с делом депутата Мураховского? – спрашиваю без надежды на ответ.

– Да, – коротко бросает Яровая.

Ну, хоть какая-то информация.

Дверь открывается, и прямо передо мной предстаёт во всём великолепии своего изысканного наряда Народная артистка СССР Изабелла Арнольдовна Копельсон-Дворжецкая, лауреат Сталинской премии, орденоносец и прочая, прочая.

Глава 15

– Здравствуйте, Изабелла Арнольдовна, – стараюсь улыбнуться ей как можно искреннее, да не слишком получается: после новости про обыск на душе кошки скребут. Хотя они там, скорее, орут, как весной.

– Доброе утро, Эллиночка! – радостно приветствует меня Копельсон-Дворжецкая, но потом видит рядом парочку гражданских лиц с каменными физиономиями, и её лицо приобретает удивлённое выражение. – Ты уже уходишь с этими господами? – спрашивает меня. – Какие-то неотложные дела?

– Да, меня уводят домой господа… полицейские, – с грустной улыбкой говорю в ответ.

– Так. Стоп. Что значит уводят? По какому такому праву?

– Бабушка, простите, вы не могли бы… – начинает Яровая, пытаясь оттеснить Изабеллу Арнольдовну.

Та, взметнув на лоб свои идеально выщипанные и тщательно подкрашенные брови, упирает руки в бока и преграждает ей путь самым смелым образом. Лицо её становится решительным, в глазах блестят огоньки вскипающей ярости.

– Бабушка? – взгляд её глаз приобретает ледяной оттенок, старческие морщинистые губы, покрытые алой помадой, превращаются в узкие полоски. – Кого это вы, собственно, посмели назвать «бабушкой»? Я вам что, следующая в очереди за колбасой? – её голос звенит сталью.

– Ну, если вы не бабушка… – пытается сыронизировать следователь.

– Для вас я – Изабелла Арнольдовна! – гремит Народная артистка в ответ. – Да вы хотя бы знаете, с кем разговариваете столь фамильярным тоном?

Яровая сначала раскрывает рот, чтобы дерзко ответить, но стоящий за её спиной капитан Багрицкий одёргивает коллегу. Его жизненный опыт подсказывает: в данной ситуации лучше не нарываться. А будь старший лейтенант поумнее, так заметила бы неподдельные бриллианты в серёжках Народной артистки и сразу догадалась: перед ней не простая «бабушка».

– Простите, уважаемая, но вы мешаете проведению следственных мероприятий, – вежливо говорит Багрицкий Копельсон-Дворжецкой. – Мы следователи…

– Я не с вами разговариваю, молодой человек! Вас в детстве не учили, что невежливо вмешиваться в чужую беседу? – бросает ему Народная артистка таким тоном, после которого хочется поджать хвост и забиться в уголок, чтобы избежать волны гнева.

Капитан начинает краснеть, как забытый на плите чайник. Разве только пар из ушей не идёт. Но и он, и Яровая, – вижу по их лицам, – понятия не имеют, с кем связались.

– В чём тебя обвиняют, Элли? – спрашивает Народная артистка, по-прежнему не двигаясь с места.

– В мошенничестве, – пожимаю плечами. – Наш главврач Гранин попал в очень неприятную историю, и теперь меня хотят связать с ней каким-то образом.

– Дело депутата Мураховского, я так понимаю? – спрашивает Изабелла Арнольдовна.

– Да, – удивлённо отвечаю. – Но откуда вы…

– А ты думала, я на старости лет совсем глупа стала и ничем, кроме гляделок в окно, не занимаюсь? – усмехается старушка. – Ошибаешься, Элли. Я смотрю новости, а ещё у меня есть планшет.

– Женщина, вы всё-таки не могли бы нам не мешать? – подаёт голос Яровая. – Иначе нам придётся вызвать наряд, чтобы вас…

«Вот же дура невоспитанная!» – думаю о следователе и хочу броситься на защиту Изабеллы Арнольдовны, но совершенно напрасно. Она, прищурив глаза, – между прочим, тоже с идеальным макияжем, которому можно только позавидовать, – вдруг закатывает их так, что становятся видны белки, и хватается за сердце.

– Ох… мне дурно! – вскрикивает Копельсон-Дворжецкая и начинает медленно оседать на пол.

– Держите её! Упадёт! – кричу я.

Следователи кидаются к старушке, подхватывают под мышки.

– В первую смотровую! Быстро! – говорю им и спешу туда первой. Войдя в палату, нажимаю кнопку, через несколько секунд влетают Маша и две медсестры.

– Сердечный приступ. Быстро кардиомонитор! – распоряжаюсь, помогая укладывать Изабеллу Арнольдовну. Надеваю стетоскоп, начинаю прослушивать… Не понимаю. Сердцебиение ровное, хотя и частое. Шумы есть, но для её возраста не критичны. Так это что же…

– Ох… сердце! – стонет Народная артистка. – Умираю…

– Выйдите отсюда! Быстро! – требую от следователей. – Или вы хотите посмотреть, как пожилая женщина умрёт из-за того, что мне помешали? Я этого в отчёте скрывать не буду!

– Мы подождём в коридоре, – недовольно бурчит капитан и тянет Яровую за собой. Та упрямая, остаться хочет, но вынуждена подчиниться.

Чтобы никто не видел, прошу медсестру закрыть за ними дверь и остаться рядом, чтобы не вернулись внезапно.

– Изабелла Арнольдовна, как вы себя чувствуете? – спрашиваю у старушки.

Она открывает глаза, улыбается и спрашивает:

– Ну, милочка, как я сыграла? Годится ещё Копельсон-Дворжецкая для главных ролей?

Вся бригада изумлённо выдыхает.

– Сыграли вы ещё на одну Сталинскую премию первой степени, – говорю ей. – Но зачем? Они ведь, – киваю в сторону выхода, – всё равно не отстанут.

– А это мы ещё посмотрим, – уверенно говорит Копельсон-Дворжецкая, усаживаясь (не без помощи, всё-таки немолода) на койке. – Подайте мне сумочку, будьте любезны, – говорит медсестре.

Та протягивает вещь. «Ничего себе!» – поражаюсь увиденному. Сумочка-то непростая, Gucci, причём настоящая. Стоит такая… даже представить страшно. «Неплохо живут нынче Народные артистки СССР, – думаю. – Видимо, пенсия большая». В ту же секунду Изабелла Арнольдовна достаёт оттуда флагманский смартфон и ловит мой взгляд.

– Элли, вы же не думаете обо мне плохо? – спрашивает вдруг.

– Никоим образом… – отвечаю растерянно.

– Тогда примите как данность. Люди даже в моём возрасте, при наличии ума, не ходят с кнопочными звонилками. Кстати, что касается сумочки, это подарок. Поклонника, – её лицо приобретает кокетливое выражение.

Она разблокирует смартфон, находит в телефонной книжке номер, набирает. Но прежде чем говорить, просит нас закрыть её ширмой и постоять в сторонке. Выйти из палаты, ясное дело, мы не можем, – следователи догадаются, что Народная артистка устроила им натуральный моноспектакль.

– Алёша? Здравствуй, мой дорогой, – голос Изабеллы Арнольдовны становится мягким, бархатным, обволакивающим. Так женщины разговаривают со своими преданными поклонниками, с которыми у них сохранились трепетные отношения. – Как себя чувствуешь? Я очень рада за тебя. Сама тоже хорошо, но увы, mon cher ami, я в клинике профессора А.П. Земского. Нет-нет, не беспокойся, ma bonne, со мной всё хорошо. Просто проверить сердце. Да-да. И представляешь, моего доктора хотят арестовать какие-то люди в гражданском! Это просто l'horreur какой-то! Она святая женщина, Алёша. Я ручаюсь за неё, как за свою собственную внучку! Дочь? – старушка кокетливо смеётся, а я же удивляюсь тому, насколько она мастерски владеет своим голосом: послушать со стороны, 30-летняя дама общается с любовником. – Ты мне льстишь, mon ami fidèle! Хи-хи-хи… У меня к тебе просьба, Алёшенька. Узнай, пожалуйста, чего они хотят. А то слышу какие-то жуткие слова: обыск, мошенничество. Ах, прости, ma chère. Её зовут Эллина Родионовна Печерская, заведующая отделением неотложной помощи. Да? Сколько? Я подожду, t'embrasser.

Копельсон-Дворжецкая стирает умилённо-влюблённое выражение с лица, словно снимает театральную маску. Снова становится собранно-деловой. Убирает телефон.

– Девочки, можете открыть шторку. Подождём ответа.

– Простите, можно узнать, кому вы звонили? – спрашивает Маша, поскольку у меня дар речи пропал.

Старушка улыбается, сверкая фарфоровыми зубами.

– Это Алёша Кудрин, мой давний поклонник. Мы с ним знакомы… ах, ну не будем о грустном, – и снова кокетливо хихикает. – Он дедушка главы администрации президента.

У всей бригады глаза становятся огромными, смотрим друг на друга, теперь дар речи пропал у всех. Так и стоим, пока Копельсон-Дворжецкая наслаждается произведённым эффектом. А потом ещё и вздрагиваем, когда её телефон начинает играть мелодию. Узнаю «Вальс цветов» из «Щелкунчика».

– Да, Алёша? Правда? – Изабелла Арнольдовна расцветает, как пионовый бутон жарким майским днём. – Спасибо тебе, ma chère. Всегда знала, что ты – самый настоящий благородный рыцарь. Что сделать? Хорошо, как скажешь, – она прикрывает микрофон рукой, – Элли, позовите этих… опричников.

Я выхожу в коридор.

– Вас просят к телефону.

– Кто? – хмурится Багрицкий.

– Узнаете.

Следователи проходят в палату. Копельсон-Дворжецкая протягивает телефон капитану, ни слова не говоря и даже отвернувшись в знак презрения. Мне кажется, что она переигрывает. Эти двое не такие уж высокопоставленные лица в своём учреждении. Им отдан приказ, возможно даже из Москвы, где содержится депутат Мураховский. Вот и выполняют, как умеют. «А умеют паршиво», – не удерживаюсь от мысленного замечания.

– Да, я слушаю. Кто это? – говорит Багрицкий немного развязным тоном, но, когда слышит ответ, весь вытягивается, как солдат на плацу по команде «Смирно!» – Да, понял. Понял. Есть! – и он почтительно возвращает телефон Народной артистке. Та брезгливо берёт его и вытирает кружевным платочком.

– Вам всё понятно, юноша? – спрашивает она его.

– Так точно, – по-военному отвечает Багрицкий.

– В таком случае не задерживаю долее, – бросает Копельсон-Дворжецкая.

– Простите, всего доброго! – и капитан, снова ухватив свою спутницу за рукав, выводит её из палаты.

Когда дверь за ними закрывается, Народная артистка смотрит на меня, приподняв брови.

– Ну, чего вы ждёте все? Медики, называется! Давайте, обследуйте меня. Зря, что ли, припёрлась в ваш лазарет?

Мы, как по команде, кидаемся к ней. Я открываю рот, чтобы спросить, но Народная артистка прерывает меня.

– Всё. Не бойся. Больше не пристанут. Пусть только попробуют.

– Изабелла Арнольдовна, вы… я…

– Ах, Элли! Оставь свои стенания, ей-Богу! Ведёшь себя, как пошлая институтка. Мы же не чуждые люди. Я только тебе могу доверить свою дряблую передницу и всё остальное, откуда песок давно сыплется, – и старушка смеётся.

Мы все расслабленно смеёмся. У меня ощущение, словно из головы острый штырь вытащили. Сколько всего успела передумать за это время! Но откуда у полиции даже сама мысль, что я могу быть каким-то образом замешана в деле депутата Мураховского? Могу лишь предположить: он наверняка захотел мне отомстить, вот и наговорил с три короба. Или это сделал Гранин? Вряд ли. Ведь не глупец же он, так подставлять мать своего ребёнка… Стоп. А ведь не он ли подал на меня в суд, добиваясь опеки над Олюшкой?

Что же, получается, Никита Гранин таким образом решил от меня избавиться?! «Какой же подлец!» – думаю, возвращаясь в свой кабинет. Изабелла Арнольдовна осталась в палате, Маша ей занимается. УЗИ, рентген, МРТ, анализы крови и мочи, – всё будет сделано в самое ближайшее время, я попрошу коллег из отделения функциональной диагностики, чтобы приняли мою пациентку (лучше бы её спасительницей называть!) как можно скорее.

Но я не из тех людей, кто, единожды породив предположение, сразу же начинают верить в его стопроцентную справедливость. Мне нужны факты. Как их достать? Гранину не позвонить, его адвокату тоже. Изабеллу Арнольдовну напрягать мне совесть не позволит. Она и так сделала такое, за что всю жизнь полагается бесплатно кофе поить. Со следователями поговорить тоже не получится. Видеть их сама не хочу, да и не скажут.

Значит, придётся ждать, что будет дальше.

Глава 16

– Сюда каталку! Скорее! Что случилось? – это называется, вернулась Элли в кабинет, чтобы выпить кофе и отдохнуть от пережитого стресса. Стоило оказаться возле входа, как увидела: мужчина буквально на себе тащит женщину. Пришлось помогать, забыв о собственных неприятностях.

– Моя жена беременна, – поясняет незнакомец, – она упала в обморок.

– Не волнуйтесь, всё будет хорошо, – укладываем его жену на каталку, везём в третью смотровую. – На каком она сроке?

– 18 недель, но Карине всё время плохо, – говорит он.

– Карина, я доктор Печерская, мы вас обследуем, хорошо? – перекладываем худенькую девушку лет 25-ти на койку.

– Пожалуйста, не навредите ребёнку, - говорит она нервным голосом, держась за живот обеими руками.

– Ничего плохого мы ему не сделаем, – стараюсь улыбаться, доставая шпатель и фонарик. – Откройте рот, скажите «а».

Девушка выполняет.

– Кожа и слизистая сухие, она обезвожена. Литр физраствора струйно, – даю назначение медсестре.

– Давление 120 по пульсу, – докладывает она.

– Общий крови, малую биохимию, общий мочи, – продолжаю я.

– Вены плохие, – слышу в ответ.

– Поставлю в ярёмную.

– Тебе помогут, – мужчина ласково гладит жену по лбу, и она смотрит на него с таким доверием, какое, кажется, ничто в мире нарушить не сможет. У меня даже мурашки по коже. Хотела бы сама смотреть кому-то в глаза вот так же. И сразу в памяти всплывает одно-единственное имя: Борис. Но романтические мысли тут же лопает, словно мыльный пузырь, пациентка: её тошнит в лоток, она кашляет, но после этого ей становится немного получше.

– Она потеряла почти три килограмма за неделю, – говорит муж девушки.

– Давление 100 на 60, – сообщает медсестра.

– Я хочу домой, – слабым голосом произносит больная.

– Любимая, позволь врачам помочь тебе. Гинеколог велит ей есть только солёные крекеры, но разве можно на них прожить? – спрашивает мужчина.

– Я должна выносить этого ребёнка, – умоляющим голосом произносит Карина.

– У неё уже было три выкидыша, – горестно замечает муж.

В следующее мгновение его супруга отключается.

– Карина! Опускаем изголовье…

– Всё нормально, – беременная приходит в себя, не прошло и трёх секунд.

– Хорошо, – улыбаюсь ей. – Введём поливитамины и подключим монитор, – это уже медсестре. Затем беру мужа, отвожу чуть в сторону. – Всё будет хорошо.

– Что с ней? – тревожится он. – Ранний токсикоз уже должен пройти.

– У некоторых женщин тошнота и рвота продолжаются всю беременность, – поясняю ему.

– Девять месяцев в таком состоянии она не выдержит.

– Посмотрим анализы и решим, что делать.

– Сделайте всё возможное, чтобы спасти её, – просит мужчина.

– Конечно.

Только теперь могу вернуться в кабинет. Вхожу туда, смотрю и ощущение такое, что вернулась после длительного отсутствия. Это всё следователи виноваты. Когда уводили, то казалось, будто окажусь на своём рабочем месте неизвестно когда. Может, спустя несколько часов, а может, и… лет. Или даже вовсе не смогу больше работать врачом, если меня посадят. Но за что?! Я же ничего не сделала!

Внутреннее возмущение выхода не имеет. Так и хочется снова схлестнуться со следователями в споре о справедливости. Но понимаю: делать этого нельзя. Благодаря Изабелле Арнольдовне им крепко прижали хвосты, заставив поумерить свой пыл в отношении меня. И всё-таки не буди лихо, пока оно тихо.

Из задумчивости меня выводит телефонный звонок. Поднимаю трубку.

– Элли, здравствуй, – звучит в трубке бархатный мужской голос. Боже, как же я ему рада! Борис!

– Здравствуй, – отвечаю и… начинаю плакать.

– Что такое? Что-то случилось? – тревожно спрашивает он.

– Я просто… я так рада тебя слышать… – всхлипываю и утираю слёзы.

– Жди. Скоро буду, – и короткие гудки.

Вот зачем разревелась, как дура? Испугала его! Накопилось внутри страшное напряжение, вот и выхлестнулось плачем. Спешно привожу себя в порядок и, когда гляжусь в зеркальце, вдруг начинаю улыбаться. Боря… Боренька… Какой же он всё-таки хороший! Не стал расспрашивать по телефону, а сразу решил примчаться. «Боже, у меня ведь даже воды в чайнике нет!» – вспоминаю и спешу к кулеру в коридоре. Наполняю посуду, возвращаюсь, и когда кнопка щёлкает, извещая о наличии кипятка, в кабинет ураганом влетает Борис.

За ним по коридору несётся охранник.

– Мужчина! Вы куда?! Вам туда нельзя! Я вызову полицию!

– Оставить! – срываюсь с места и выпархиваю из двери. – Это ко мне!

– Простите, Эллина Родионовна, он через турникет перепрыгнул, – поясняет охранник.

– Спасибо за бдительность, вы свободны, – говорю ему, отпуская.

Стоит нам оказаться в кабинете, как Борис тут же прижимает меня к себе, держит и спрашивает:

– Ну, рассказывай, что у тебя тут случилось?

В его объятиях на меня находит умиротворение.

Мы садимся на диванчик, и я сообщаю последние новости. Как приходили следователи по чьему-то доносу, как пытались устроить у меня дома обыск. Как меня буквально спасла от позора Народная артистка СССР Изабелла Арнольдовна Копельсон-Дворжецкая, – мой добрый ангел-хранитель. Говорю ещё, что она – удивительная женщина. В её возрасте отлично выглядит, остра умом и крепка памятью, дай Бог ей здоровья!

Борис слушает последнее и уже улыбается. Морщинки на его высоком лбу разгладились, он перестал хмуриться. Но потом снова становится серьёзным.

– Ты догадываешься, кто на тебя настучал?

– Стучат, Боря, это когда сообщают о преступлении, свидетелем которого стали. На меня же навели поклёп, и я могу только догадываться…

– Гранин? – теперь глаза моего мужчины обретают злой блеск.

– Думаю, что он.

– Увижу, набью ему…

Кладу ладони на руки Бориса. Смотрю в глаза и улыбаюсь.

– Не надо. Судьба и так его достаточно наказала. Если даже он окажется не виноват в этой истории с депутатом Мураховским, то представь, какое жирное чёрное пятно останется на его репутации.

– Да, ты права, – соглашается Борис. – У нас стоит назвать кого-то вором, так потом трудно отмыться, даже если человек ни в чём не виноват. Скажи, у тебя теперь всё в порядке?

– Да, всё хорошо. Спасибо, что пришёл. Ой, прости, ведь даже кофе не напоила…

– Не успеешь, – Борис широко улыбается. – Я рад за тебя, Элли. Но нам нужно всё-таки поговорить о том, что вокруг тебя творится. Сегодня следователи отстали, а завтра… Нужно выработать тактику поведения и, возможно, защиты.

– Хорошо, – соглашаюсь в ответ.

Мы договариваемся увидеться завтра за ужином, поскольку сегодня у меня дежурство допоздна. На прощание целуемся, едва сдерживаясь от того, чтобы закрыться в кабинете на пару часиков и избавиться от физического возбуждения, которое бурлит в наших венах. Но… нельзя. К тому же Борису пора на работу. Да и меня пациенты ждут.

Он уходит, я возвращаюсь в палату к Карине.

– Мне уже лучше, – говорит она с полуулыбкой, поглаживая свой живот.

– Это потому что мы сняли обезвоживание. Однако тошнота и рвота могут мучить вас всю беременность и даже усилиться.

– Я стерплю.

– Судя по анализам, у вас плоховато работают почки. В крови слишком много калия, который может вызывать аритмию, – поясняю пациентке.

– Не знаю, что вам наговорил Дима, мой муж, – отвечает Карина. – Но я от ребёнка не избавлюсь.

– Я этого и не предлагаю. Но есть противорвотные лекарства.

– Мой гинеколог сказал, что они могут повредить ребёнку.

– Вероятность есть, – признаю. – Но ущерб вашему здоровью так же вреден для малыша. Я уверена, что вы будете прекрасной матерью. Но, возможно, вы не сможете ею стать без медицинской помощи.

– Вы стали бы пить лекарства? – спрашивает Карина.

– Да.

– А я не могу.

– Подумайте. Учтите, даже ваша жизнь может оказаться в опасности.

Выхожу из палаты, муж Карины навстречу.

– Доктор! Спасибо, что ничем не помогли.

– Извините, но ваша жена не готова…

– Оставьте эту чушь для кого-нибудь ещё! Надо было попросить другого врача. Как только я услышал вашу фамилию.

– Фамилию?

– Вы же христианка.

– При чём здесь…

– Ваш Бог хвалит вас, когда вы жертвуете матерью ради ребёнка, да?

– Да, я христианка. Православная. Родилась и выросла в старинном русском городе Волхове. Я женщина, мать. А ещё я врач и сделала всё, что было в моих силах, чтобы помочь вашей жене и ребёнку.

– Дима? – позади мужчины слышится голос Карины. Медсестра вывозит её из палаты на каталке. Судя по всему, она отказалась от дальнейшей помощи.

Он оборачивается. Они обмениваются многозначительными взглядами.

– Послушайте, – говорю мужчине. – Будьте терпеливы. Пусть она сама решит.

Дмитрий молча разворачивается. Они покидают клинику.

Настроение моё, так славно приподнятое Борисом, снова опускается. Да что же за день такой сегодня? То вверх, то вниз. Хочется уже поскорее вернуться домой, поцеловать мою Олюшку, искупать её и лечь рядом, под тёплый жёлтый свет бра, чтобы почитать малышке сказку, а потом уснуть вместе.

– Элли! Скорее! С Данилой беда случилась! – кричит Маша от ординаторской.

Час от часу не легче!

Спешу к ней, и подруга скороговоркой объясняет: Данила собирался ехать на работу, сдавал назад на парковке и сбил женщину. Быстро идём ко входу, куда «Скорая» уже доставила пострадавшую.

– Давление 90 на 45, – сообщает фельдшер. – Водитель тоже пострадал.

– Пострадал? – Маша делает большие глаза.

– Пострадал?! – возмущается лежащая на каталке дама лет 55-ти. – Да этот злодей на меня наехал! У меня был обеденный перерыв. Мне надо позвонить начальнику!

Даму увозят, мы идём к Даниле, который вылезает из своей машины. Задний бампер целёхонек, и я не понимаю, что там такого могло случиться.

– Данила, ты цел? – бросается к нему Маша, начиная осматривать и ощупывать.

– Да, – короткое бросает он. Видно, как сильно расстроен. Но единственная травма, которая есть у него – небольшой синяк слева на голове.

Маша пытается ему помочь, Береговой отводит её рукой и спешит в палату, куда отвезли жертву ДТП.

– Как она?

– Раны поверхностные, – сообщает Елена Севастьянова, – много мелких порезов, ушибов и ссадин. Кислород 99. Я осмотрела её. Живот спокойный.

– Вам так больно? – спрашивает Данила, пока коллега пальпирует её бок.

– Да! – истерично выкрикивает она. – Вы вообще не смотрели, куда едете!

– Набор для лаважа, – распоряжается Данила, снимая пиджак.

– По-моему, это лишнее, – замечает Севастьянова и выжидательно смотрит на меня в поисках поддержки.

– Данила, тебе не стоит здесь находиться, – говорю ему.

– Травматологов вызвали? – спрашивает Береговой.

– Идём, – беру его за плечо.

Он поддаётся, но напоследок повторяет про вызов травматологов. Вместе с Машей отводим его в ординаторскую.

– Ты терял сознание? – спрашивает она, обрабатывая синяк на его голове.

– нет, я едва тронулся.

– Швы здесь не нужны, – констатирует Маша.

– Я вообще не видел её. И откуда она выскочила? – удивляется Данила вслух.

– Не казни себя, это случайность.

– Данила Алексеевич, вас тут хотят спросить насчёт аварии, – заглядывает администратор Дина Хворова.

Мы выходим, и у меня опять ёкает сердце. В коридоре стоят два полицейских в полном облачении.

– Данила Алексеевич Береговой? – спрашивает один из них.

– Да.

– У нас есть к вам пара вопросов.

Глава 17

Мысленно выдыхаю с облегчением, но тут же чувствую укол совести: друг попал в беду, а я тут стою и почти радуюсь. Подхожу к полицейским.

– Здравствуйте, меня зовут Эллина Родионовна Печерская, я заведующая этим отделением и непосредственный руководитель Данилы Алексеевича. В чём дело?

Чтобы у правоохранителей не возникло вопросов, показываю им служебное удостоверение. Проверяют, сверяют фото с оригиналом, возвращают и говорят, что господин Береговой покинул место ДТП, за что ему грозит уголовное наказание. Виновник пытается что-то сказать, но я делаю ему знак рукой, чтобы молчал, и прошу полицейских пройти вместе с Данилой в мой кабинет. Там объясняю, что Береговой – прежде всего доктор, и он, по зову врачебного долга, поспешил за пострадавшей в нашу клинику, чтобы помочь ей.

– Но вы в данный момент отвлекаете его от выполнения служебных обязанностей, – говорю как можно строже, чтобы сержанты прониклись важностью момента. Сообщать им, что Данила в данном случае никак не может стать лечащим врачом пострадавшей, не буду. Пусть думают, как им сказано: только доктор Береговой может спасти ей жизнь или, по крайней мере, здоровье.

– Или мне позвонить вашему руководству, чтобы разрешили ему вернуться к работе? – спрашиваю сурово. Это чистая игра. Никакого «руководства» я не знаю, а обращаться снова к Изабелле Арнольдовне было бы наглостью. Но, к моему счастью, сержанты, переглянувшись, соглашаются.

– Надеемся, вы не покинете рабочее место без беседы с нами? – спрашивает тот, что постарше. – Нам потребуется от вас письменное объяснение. Напоминаю, Данила Алексеевич: если уйдёте, объявим вас в розыск.

– Я всё прекрасно понимаю и никуда убегать не собираюсь, – говорит Береговой и поспешно уходит.

– Вы можете подождать его в комнате для посетителей, – сообщаю полицейским с вежливой улыбкой.

Они продолжают оставаться хмурыми (ведь неизвестно, сколько здесь торчать придётся) и покидают мой кабинет. Я тоже спешу к пострадавшей. Попутно забираю результаты её анализов. Рядом с палатой нахожу Данилу. Он мнётся. Хочет войти внутрь и боится.

– Не стоит тебе этого делать сейчас, – говорю ему.

– Да я просто хотел… – обрывает себя и машет рукой. Мол, ты как всегда права.

– Ну, как самочувствие, Агне Марюсовна? – спрашиваю её, читая в карточке. Судя ещё и по фамилии, – Навицкене, – дама из Прибалтики. У неё, кстати, имеется и едва заметный акцент. «Неужели иностранка? – думаю разочарованно. – Только международного скандала нам не хватало!»

– Я хочу домой, в Литву, – говорит она с хмурым выражением лица, на котором несколько синяков и царапин. Шея в воротнике Шанца, – это скорее мера предосторожности.

«Вот же нелёгкая тебя сюда принесла! – рассуждаю про себя. – Сейчас начнутся требования сообщить в консульство, вызвать представителя её страны. Потом вернётся и начнёт всем СМИ рассказывать, какие в России не врачи работают, а коновалы. Какое здесь всё отсталое, мерзкое и вообще…»

– Мы должны убедиться, что всё в порядке. Томограмма без патологий, но вот амилаза и липаза в крови повышены, – стараюсь говорить как можно доступнее. – Липаза – это фермент, вырабатываемый для расщепления жиров. Особенно важной является липаза поджелудочной железы – панкреатическая липаза. Её увеличение липазы в крови говорит о симптомах заболевания поджелудочной железы. Амилаза расщепляет углеводы из пищи, обеспечивает их переваривание. Содержится в слюнных железах и поджелудочной железе.

Агне Марюсовна смотрит на меня, увы, как овца на новые ворота. То ли по-русски не слишком понимает, то ли её интеллектуальный уровень слишком низок. Странно. Ей за 50, должна была учиться ещё во времена СССР. Скорее всего, срабатывает великодержавный шовинизм. Они – великая Европа, а мы – дикари с востока. Жаль, поскольку нам тут не до политики.

Слышу позади шаги, входит Елена Севастьянова. Кивает мне, встаёт рядом с койкой.

– Елена, мне кажется, вы кое-что упустили в анализах госпожи Навицкене, – говорю ей. – Тут явная патология поджелудочной железы.

– Нет, – Севастьянова переворачивает несколько страниц и показывает мне. – Это вы кое-что упустили.

Смотрю на строчки и поднимаю удивлённо брови.

– Алкоголь в крови?

– 1,5 промиле, – слышу в ответ.

Перевожу взгляд на иностранку, та глазки отводит.

– Чем же это вы запивали свой обед? – спрашивает её Елена.

Агне Марюсовна поджимает губы. Больше мне разговаривать с ней не о чем. Прошу медсестру позвать сюда полицейских. Показываю им результаты анализов и прошу переадресовать свой интерес к госпоже Навицкене.

– Только осторожнее с ней, иностранка всё-таки, – доверительно шепчу старшему из сержантов.

– Кто? Она? – улыбается он. – Мы пробили по базе, пока ждали. Вот только что буквально закончили. Напарнику физиономия её знакомой показалась. Где-то видел, кажется, по ориентировкам проходила. Никакая она не иностранка. А мошенница. Людмила Ивановна Колобкова, 1968 года рождения. Она же Анна Эдуардовна Заменьковская, она же Зинаида Максимовна Курцберг, она же Люся-Сапожок. Страсть у неё к красивой обуви. Рецидивистка, из 55 лет своей жизни больше 20 провела по тюрьмам.

Он поворачивается к «пострадавшей» и говорит:

– Ну что, Люся, допрыгалась? Думала очередного фраера развести на компенсацию за потерю нетрудоспособности?

– Да пошёл ты, ментяра поганый… – ворчит мошенница, презрительно отворачиваясь.

Второй полицейский подходит к ней, надевает наручники.

– Скажите, доктор, её перевозить можно? – спрашивает старший.

– Конечно, опасности для здоровья нет, – отвечает Елена Севастьянова.

– А что насчёт нашего сотрудника? – интересуюсь у полицейских, когда те уводят преступницу.

– Всё в порядке, вопрос закрыт, – улыбается старший сержант, кивает мне и уходит.

Вот теперь я облегчённо выдыхаю и прошу по внутренней связи вызвать сюда Данилу. Он появляется спустя пару минут. Бледный, нервный. Слышит хорошую новость и расцветает. Даже кинулся меня обнимать и целовать.

– Прекрати, Данька! Мы на работе, и я твой босс, – смеюсь в ответ. – Елену поблагодари. Она выяснила, что мошенница просто пьяная была.

Радость Берегового выплёскивается и на Севастьянову.

– Спасибо, Данила, не булькает, – лукаво улыбается она ему.

Вскоре всё отделение поздравляет коллегу с чудесным освобождением. Жаль, долго порадоваться за него не получается – поступает пострадавший в ДТП. На этот раз без мошенников, к сожалению, поскольку травмы настоящие.

– Леонид Григорьевич Светцов, 71 год. Пьяный водитель проехал на красный свет и сбил его на пешеходном переходе. Сознание не терял. Давление 150 на 100, пульс 90. Дыхание 25, неглубокие рваные раны, боли в грудной клетке.

– Пневмоторакса нет, – констатирует Лидия Туманова. – На конечностях пульс хороший. Болезненности нет. Зрачки симметричные, глазное дно в норме, что думаете?

– Худший вариант – ушиб сердца или разрыв аорты, – делаю предположение.

– Начните со снимка грудной клетки, – вдруг говорит больной.

Смотрю на него – благообразный старичок с густой белой бородой и усами, лысоватый. Напоминает Дедушку Мороза. Умные серые глаза, аккуратно подстриженные брови.

– Что, простите? – спрашиваю его удивлённо.

– Снимок грудной клетки, – повторяет он. – У меня была диафрагмальная грыжа.

– Вы врач?

– Патологоанатом. Надо исключить заворот желудка.

– Вызовите передвижной рентген, – прошу медсестру.

Мы с Лидией отходим в сторонку.

– Что скажешь? – спрашивает она.

– Похоже, доктор Светцов подарил нам диагноз, – отвечаю ей.

Правота нашего коллеги подтверждается спустя полчаса, когда готовы снимки.

– Он верно поставил себе диагноз, – замечает Туманова.

– Здесь заворот желудка, – показываю на снимке. – Дело пахнет гастрэктомией.

– Ты когда-нибудь удаляла целый желудок? – спрашивает Лидия.

– Нет, а ты?

– У лягушки во время учёбы.

– Здравствуйте, коллеги, – приветствует нас специально вызванный для консультации Роман Шварц. Он бодр, свеж, подтянут и выглядит великолепно.

Здороваемся.

– Что у нас на повестке дня? – интересуется он.

– Весьма интересный случай.

– Превосходно, – Роман рассматривает снимки. – Кто это?

– Леонид Григорьевич Светцов, 71 год. Он врач.

– Светляк?! – удивлённо-радостно спрашивает Роман. – Да ладно! Быть этого не может!

Он спешит в палату. Мы переглядываемся с Тумановой, хватаем снимки и за ним.

– Я доктор Шварц, Леонид Григорьевич, вы вели у меня патанатомию, – приветствует Роман старика. – Кстати, это вы надоумили меня стать хирургом.

Тот смотрит на него и широко улыбается.

– А, Рома! Здравствуйте. Как же, помню. Вы лучше всех делали срезы мозга.

– Это всё благодаря вам, Леонид Григорьевич, – почтительно улыбается Шварц. – Коллеги, прошу внимания, – говорит он всем в палате. – Перед нам доктор Светцов, мировой светило, сделал несколько крупных открытий.

Мы почтительно киваем.

– Что ж, Леонид Григорьевич, боюсь, у вас заворот желудка, – и показывает снимки больному.

Тот смотрит, вздыхает.

– Давно надо было убрать эту грыжу. Что вы намерены делать?

Шварц вопросительно смотрит на меня.

– Предлагаю лапаротомию, нужна ревизия брюшной полости.

– А лапароскопический метод использовать нельзя?

– Боюсь, это будет слишком сложно, – высказывает мнение Туманова.

– Глупости, – отвечает Шварц.

– Но здесь же заворот.

– Так менее травматично, и на ноги Леонид Григорьевич встанет гораздо раньше. Эллина, как считаешь?

– Попробовать стоит. Если что, разрежем.

Шварц говорит, что сейчас же закажет операционную. Потом смотрит на меня и Туманову:

– Кто из вас хочет ассистировать? Элли, как ты?

– С удовольствием, – отвечаю.

– Если вы не против, и я пойду, – просит Лидия.

Роман соглашается.

Через некоторое время, пока моем руки, Туманова спрашивает:

– Тебе нравится работать со Шварцем?

– Конечно, – отвечаю. – Он один из лучших.

– Почему же мне так не по себе рядом с ним?

– Не понимаю.

– На той неделе он делал пункцию перикарда, но вдруг всё бросил. Сказал, что в глаз попало. Покинул операционную даже, – рассказывает Лидия.

– Наверное, так и было.

– Мне показалось, он испугался.

– Этого не может быть, – отвечаю уверенно. – Роман, конечно, после нападения изменился. Стал немного жёстче. Но чтобы чего-то начать бояться – это вряд ли. Насчёт Шварца я тебе скажу вот что. Он многому меня научил, и я ему за это признательна.

Лидия вздыхает.

– Может, мне просто не надо было соглашаться ассистировать. У меня почти нет опыта в лапароскопии.

– Ах, вот оно что, – улыбаюсь ей. – Ты всегда, когда нервничаешь, начинаешь критиковать коллег.

– Правда? – удивляется Туманова. Смотрит на меня и спустя несколько секунд соглашается. – Да, ты права. А ты когда-нибудь оперировала заворот лапароскопически?

– Нет, но мне интересно.

Вот что для меня настоящая работа. Чистая медицина. Без политики, правоохранительных органов, решения административных вопросов. Может, податься в хирурги? В кардиологи, например. Хотела ведь возглавить отделение детской кардиологии. Жаль, Гранин эту идею загубил на корню вместе с чиновниками из мэрии.

Но кто знает? Ведь Гранина нет, и когда вернётся неизвестно.

Да и будет ли он снова главным врачом?

Глава 18

– Больной готов? – спрашивает Роман перед началом операции.

– Он загружен, – отвечает анестезиолог.

– Так, – голос Шварца деловит и собран. – Монитор надо поставить в голову и штатив эндоскопа на другую сторону, – распоряжается он.

Когда медсестра выполняет, Роман вдруг смотрит на меня и говорит, улыбаясь под маской:

– Элли! Как я рад тебя видеть! Скажи, а ты, случайно, не коллекционируешь грампластинки?

Смотрю на него несколько ошеломлённо. Кажется, то нападение не прошло для коллеги бесследно. Он что же, не только характером жёстче стал, но и… – страшно подумать! – умом тронулся? Но в таком случае хирургом Шварцу больше не быть.

– Вообще-то нет, – отвечаю после паузы.

– Жаль, а я решил начать коллекционировать, представляешь? Купил себе проигрыватель грампластинок, захотелось слушать этот неповторимый звук. Такой, знаешь, с лёгким потрескиванием.

– Ах, вот оно что, – улыбаюсь облегчённо. «Нашёл себе мальчик новую игрушку, ну слава Богу! А я уж было подумала… Чем бы дитя не тешилось, лишь бы от скуки не вешалось», – переиначила пословицу на свой лад.

– Ну что ж, коллеги. Давайте, пожалуй, приступим. Кстати, Оля, – он обращается к операционной сестре, – включи, пожалуйста, я там новую папку закачал с перуанской музыкой. Тебе, Элли, понравится. Музыка таинственная, но успокаивающая.

Киваю, а сама думаю о том, что всё-таки Роман изменился. Раньше он таким меломаном не был. Но как только начинается операция, он действует, как и прежде, чётко. Каждое движение выверено, попутно Шварц комментирует свои действия, памятуя о том, что в операционной, помимо нас, ещё трое интернов. Шварц сам их пригласил – «приобщаться к искусству», так сказал.

– Мы выделим пищевод, – говорит он спустя какое-то время, манипулируя эндоскопом, – виброскальпелем. Когда я был в ординатуре, у нас электрокоагуляторов не было. Приходилось перевязывать каждый сосуд. Скажи, Элли, где находятся две веточки блуждающего нерва на этом уровне пищевода?

Смотрю на него с лёгким удивлением. С чего вдруг он решил меня экзаменовать? Ах, ну конечно. Интерны. Ради них старается. Делаю вид, что приняла условия «игры».

– Они переходят на переднюю и заднюю поверхность. Если их перерезать, желудок не будет опорожняться, – отвечаю, как хорошая студентка.

– Точно. Кстати, о пустых желудках. Кто-нибудь ходил в новый азиатский ресторан на Набережной Адмиралтейского канала? Говорят, там делают отличные сашими, – мечтательно произносит Роман.

Всегда удивляюсь хирургам, способным копошиться в человеческих внутренностях и при этом спокойно рассуждать на кулинарные темы.

– Оля, не убавишь обогрев? Что-то здесь жарковато стало, – просит Шварц.

– Всё нормально? – спрашиваю у него, видя, как на лбу коллеги выступили крупные бисерины пота. Медсестра сотрёт их, а они появляются снова. Но мне почему-то не так жарко.

– Конечно. Я делал лапароскопию, ещё когда мониторы были чёрно-белыми, – вспоминает Роман, продолжая манипуляции.

– Роман Николаевич… – говорю с тревогой.

– Что?

– Вы рассекаете край пищевода.

Шварц делает паузу, пристально глядя на меня.

– Спасибо, доктор Печерская, но мне подсказки не нужны, – осаживает в ответ. – Эта связка так фиброзирована…

– Вы уверены, что это не слизистая? – задаю новый неприятный вопрос.

– Чёрт побери! Элли! Твоё дело ассистировать, а не учить меня.

– Да, но вы можете повредить варикозные вены.

– Выключите музыку! – приказывает Шварц. Потом смотрит на монитор, где отображается крупным планом место операции. – Не тяни так! – это уже мне. – Порвёшь желудочную артерию.

– Я не тяну, – отвечаю ошеломлённо.

– А я говорю тянешь!

– Роман Николаевич, мне так не видно.

– Вот зараза! – вдруг восклицает Шварц. – Порвала левую желудочную!

– Я её вообще не трогала.

– Отсос! Дайте широкий отсос, быстрее же! – требует коллега. – Увеличить скорость, я не вижу сосуды.

– Надо резать, – предлагаю ему.

– Нет-нет-нет, мы сейчас остановим кровотечение, – отвечает Роман.

Интерны сбились стайкой испуганных утят и внимательно наблюдают за нашими действиями. С самого начала в операционной есть и ещё один наблюдатель – Лидия Туманова. Но на в самой операции, ни в наших обсуждениях она не участвует. Стоит и смотрит, поскольку Шварц так ни разу её ни о чём не попросил. Словно не заметил вовсе.

– Когда я отсасываю кровь, спадается брюшная полость, я ничего не вижу! – говорю Роману.

– Так не делай этого! – резко отвечает он.

Ситуация постепенно становится всё опаснее. Кровотечение не удаётся остановить, и у нас всё меньше времени на то, чтобы это сделать.

– Давление падает, – замечает анестезиолог.

– Он потерял много крови, надо резать.

– Сделаем срединную, – соглашается Шварц. – Оля, инструменты и ещё два пакета крови. Быстрее! Скальпель! Боже, здесь месиво… Отведи печень.

– Ретрактор скорее, – требую я.

– Кровоточат варикозные вены, – комментирует Роман. – Отсос.

– Шёлк третий номер. Вы видите, откуда хлещет?

– Пока нет.

– Брадикардия, – слышится от анестезиолога.

– Ещё две единицы крови, – распоряжаюсь я. – Надо вскрывать грудную клетку.

– Дай мне зашить!

– Надо остановить кровотечение!

– Засунь туда руку и сдави, – требует Шварц.

– Мы его теряем, – спокойным голосом сообщает анестезиолог.

– Я не могу найти сосуд! – говорю Роману. – Надо вскрывать грудную!

– Чёртовы вены… – бормочет он.

– Роман Николаевич! Прошло три минуты! – я не выдерживаю. Обегаю операционный стол. – Чёрт! Он умирает! – а дальше делаю то, чего сама от себя не ожидала. Локтем буквально отпихиваю Романа в сторону. Так сильно, что он делает несколько шагов назад, ударяется об каталку с инструментами, и они с грохотом сыплются на пол.

– Рёберный расширитель! Быстро! – кричу на медсестёр. – Зажим! Аорта пережата. Пульс есть?

– Пульса нет. Фибрилляция.

– Начинаю прямой массаж.

– Всё равно фибрилляция.

– Лёгкие не расправляются. Увеличить объём! Салфетки, я не могу схватиться.

– Пульса нет, – говорит анестезиолог.

– Дайте адреналин. Живее!

***

Час спустя, бледная и растерянная от того, что случилось в операционной, я общаюсь с заведующим патологоанатомическим отделением. Леонида Григорьевича Светцова спасти не удалось. Его сердце, как ни старалась, завести я так и не смогла.

– Я не могу допустить вас к телу до вскрытия, – серьёзным голосом отвечает заведующая Ольга Станиславовна Позднякова. Это худощавая женщина примерно 50 лет с короткой, «под мальчишку» стрижкой и грубым прокуренным голосом.

– Я только хотела проверить анатомию.

– Странная просьба, Элли, – отвечает она. – Почему ты так заинтересована?

– Ну… вы знаете… – мну пальцы и покусываю нижнюю губу. – Всё случилось так неожиданно.

– Я знала Светцова двадцать лет, – грустно замечает Позднякова. – Для меня это так же нелегко.

– А можно мне прийти на вскрытие?

– Конечно. Завтра в четыре, – отвечает коллега.

– Спасибо, – говорю и выхожу из морга, но дорогу преграждает сам Валерьян Эдуардович Заславский.

– Ты пришла узнать о вскрытии Светцова? – интересуется он.

– Да. Я ассистировала на операции.

– Знаю. Роман Николаевич ввёл меня в курс дела. Оля, когда можно ждать заключения? – спрашивает он патанатома.

– Через несколько дней, – отвечает она.

– Чем скорее, тем лучше, – кивает Заславский и выходит.

Иду за ним, предчувствуя серьёзный разговор.

– Я сожалею о том, что случилось с доктором Шварцем, – начинаю первой. Как говорится, лучшая защита – это нападение. Правда, нападать на Заславского мне совсем не хочется. Но и так просто сдаваться не собираюсь.

– Были проблемы? – спрашивает Валерьян Эдуардович.

– Нет.

– По словам анестезиолога, у вас были разногласия. Но Роман сказал, что ничего серьёзного. Верно?

– Да. Видимо, у доктора Светцова был цирроз печени с варикозом вен пищевода после гепатита В.

– Неудивительно, что вы не смогли остановить кровотечение, – замечает Заславский.

Мы продолжаем идти длинным пустынным и не слишком хорошо освещённым коридором. В нашей клинике его называют «Дорогой смерти», – единственное место, куда он ведёт, – морг.

– Что ж, мы проведём патанатомическую конференцию, чтобы вынести уроки из этой трагедии, – заключает и.о. главврача. – Собери все записи, включая видео.

–Видео? – спрашиваю удивлённо.

– Мы в учебных целях часто записываем лапароскопические операции, – отвечает Заславский. – Узнай, записывалась ли эта. Если да, мы сможем проанализировать её шаг за шагом.

Хирург уходит, а у меня теперь холодок бежит по спине. Если на конференции все увидят, как я бестактно отпихнула Шварца, мне крепко достанется. Так вести себя по отношению к коллегам недопустимо. Стыдно-то как! Но, с другой стороны, я пыталась спасти пациента, поскольку Роман явно растерялся и делал всё неправильно. Или это лишь мне так кажется со своей колокольни, а ему виделось иначе?

Что ж, придётся пойти на поклон к Ольге – операционной медсестре, которая работала с нами в те часы.

– Оля, вы мне не поможете? – спрашиваю её.

– Если вы насчёт операции, то я все записи отдала Роману Николаевичу, – отвечает она.

– Я только хочу узнать, велась ли видеозапись.

– Не знаю, – равнодушно отвечает она, продолжая корпеть над бумагами. Могу её понять: здесь царство хирургов, я здесь чужая, потому доверия ко мне никакого. Что ж, такая практика в каждом лечебном учреждении, где есть отделения, поскольку в каждом – свой коллектив. Чужаки не приветствуются. Пусть даже они такие же медики.

– Скажите, но если видеозапись велась, то где может быть файл? – продолжаю спрашивать.

– Вся аппаратура в операционной.

– Спасибо.

Иду туда. Смотрю, но увы. Слот для карты памяти пуст. Значит, её кто-то успел забрать до меня. Скорее всего, сделал это Шварц. Но на ловца, как известно, и зверь бежит. Стоит выйти в коридор, как Роман меня нагоняет:

– Элли! А я тебя ищу, – и без подготовки сразу к делу. – Ты одна из лучших врачей на моей памяти. То, что случилось сегодня в операционной, никак не повлияет на моё отношение. Я поддержу тебя, как смогу.

– Не поняла. Поддержишь в чём?

– На патанатомической конференции я буду говорить лишь о медицинских фактах.

– Конечно.

– Я считаю, что доктор Светцов умер от повреждения варикозных вен, – продолжает Роман.

– Нет, не от этого, – мотаю головой.

– От чего же, по-твоему?

– Ты… – я понимаю, что обсуждать подобные вещи посреди коридора неуместно, потому захожу в подсобное помещение. Шварц за мной. Закрывает дверь.

– Светцов умер от того, Рома, что ты случайно рассёк желудочную артерию, – говорю прямо.

– Я хирург с 11-летним стажем, – отвечает Шварц. – Я ничего не рассекаю случайно.

– Откуда же тогда взялось кровотечение?

– Ты порвала левую желудочную артерию своим зажимом, – убеждённо отвечает Роман.

– Ничего я не рвала. Видеозапись это покажет.

– Какая запись?

– Надеюсь, ты её сделал?

– К сожалению, нет, – пожимает плечами Шварц и отводит взгляд. – Ладно, Элли, не будем нагнетать. Элли, как твой коллега я мог бы обвинить тебя в бестактном и непрофессиональном поведении, но я не хочу этого делать…

– Я не взялась бы оперировать сама, не будь уверена… – пытаюсь перебить Романа. Не получается.

– Ты не просто взяла операцию на себя, ты отпихнула меня от стола! За это можно и с работы вылететь!

– Когда под угрозой жизнь человека…

– Так и было! И эта жизнь оборвалась! – возмущается Шварц. Но тут же берёт себя в руки. – Надеюсь, твой доклад на конференции будет основан на медицине, а не на голословных обвинениях. Хотя бы из уважения к памяти доктора Светцова.

Роман уходит, а я остаюсь в подсобке. Очень странное и неприятное ощущение. Будто на твоих глазах человек, которого давно знаешь, переродился. И новый тебя совсем не устраивает. Ни в профессиональном плане, ни в личностном.

Глава 19

Утро следующего дня начинается с ревущего дуэта: фельдшер «Скорой» – высокорослый крупный мужчина, – несёт в обеих руках двух грудничков.

– Грудные близнецы с дыхательной недостаточностью, – быстро проговаривает он, тяжело топая по коридору. – Родители сказали, что у них был грипп, они в вестибюле.

– Детский экстренный набор и освободить вторую палату! – отдаю распоряжение, забирая одного из малышей. Стоит ему оказаться на моих руках, как сердце сразу ёкает: ведь Олюшка моя чуть постарше. Но нет, нельзя сравнивать!

– Ну что ты, маленький, успокойся, – шепчу ребёнку.

Когда оказываемся в палате, быстро делим малышей. Один достаётся мне, вторым будет заниматься Маша.

– Катя, – говорю медсестре, пока слушаю ребёнка, – нужно войти в вену. – У этой хрипы и втяжение грудины.

– Кислород 92.

– Полкубика сальбутамола в ингаляторе и два физраствора, – распоряжается Маша.

– Она не дышит. Набор для интубации. Катя, вену. Катя!

– Не могу найти… – растерянно признаётся она. Могу понять: отыскать крошечный сосуд у новорождённого – задача не из простых. Даже некоторые очень опытные медсёстры не могут сразу попасть.

– Хорошо, я войду внутрикостно, – говорю ей. – Давайте передвинем. Как вторая?

– Стабильна, – отвечает Маша.

– Тогда унеси её отсюда.

Подруга, взяв малышку, уходит. Мы остаёмся со второй, состояние её внушает опасения. Пытаюсь интубировать, не получается. Но через несколько секунд дверь открывается – Маша вернулась.

– Помощь нужна? – спрашивает.

– Не вижу связки. Отёк гортани, – отвечаю ей.

– Видимо, респираторно-синцитиальный вирус.

– Она синеет. Набор для трахеотомии, отсос…

– Подложи, подожди, – говорит Маша.

– Что?

– Я сдавлю грудную клетку. Увидишь пузырь, веди трубку за ним, – спокойно объясняет подруга.

– Хорошо. Готова?

– Начали… Вижу пузырь… Вошла! Качай мешок, – это уже медсестре. Потом надеваю стетоскоп, слушаю дыхание малышки.

– Есть? – спрашивает Маша.

Удивлённо киваю. Вроде бы слышала о таком методе, но применять его прежде не доводилось. Подруга моя – молодец, недаром на ней лежит почти вся педиатрическая работа нашего отделения. Пройдёт ещё несколько лет, и она вполне сможет возглавить целое отделение, где спасают жизни маленьких пациентов.

После этого иду к себе. Но вскоре приходит Роман. Вид у него озадаченный.

– Привет, – здоровается.

Показываю рукой, чтобы присаживался, но Шварц продолжает стоять напротив моего стола, сунув руки в карманы халата и блуждая взглядом по полу.

– Я просмотрел твой доклад для патанатомической конференции, – говорит он. – Что ж, могу признать, документ получится… вполне объективным.

– Я описала то, что было.

– Иногда в таких случаях начинается «он сказал то», «он сказал это», «а я подумала вот так»…

– Но лучше не надо.

– Конечно, – и только теперь Шварц поднимает взгляд, смотрит мне в глаза и робко улыбается. Ощущение, будто хочет что-то добавить, что боится произнести вслух. Но не решается.

Возможно, он бы и успел, но дверь открывается, и входят Данила с Машей.

– Здравствуйте всем, – радушно приветствует Береговой. – Зовите прессу. Мы с Машей только что откачали четырёхлетнюю девочку с приступом астмы.

– Великолепная работа, – улыбаюсь им.

– Ну что, конференция будет? Или я смогу угостить Машу омлетом с ветчиной в кафе? – всё так же радостно интересуется Данила.

– Будет, – отвечает Шварц.

– Значит, гроза пока не миновала, Элли?

Я пожимаю плечами.

– Заславский придёт?

– Нет, – говорит Роман. – Он просил прислать протокол конференции ему на электронную почту. Приболел.

– Похоже, у нас есть время только на шоколадку, – замечает Береговой, и они с Машей уходят.

Я обращаю внимание, что весь этот разговор происходит с какими-то неприятными, нелепыми паузами между каждой репликой. В воздухе царит напряжение, и виной тому – приход Романа.

Спустя ещё несколько секунд, которые мы провели в траурном молчании, он уходит, сказав напоследок «Увидимся на конференции».

Проходит всего полчаса, и вот мы уже в конференц-зале. Роман, стоя у трибуны, продолжает свою речь:

– … наконец, не будем забывать, что цель нашей патанатомической конференции не смакование ошибок, а обогащение опыта. Доктор Печерская, прошу вас.

Выхожу перед коллегами и начинаю рассказывать свой доклад. Волнуюсь ли я при этом? Ужасно. Но не потому, что боюсь ответственности за свою ошибку (которую признавать, кстати, не собираюсь, поскольку делала всё правильно). Причина моей нервозности – странное поведение Шварца. Прежде мы были друзьями, пусть и не слишком близкими, но он даже оказывал мне знаки внимания. Теперь же в зале словно другой человек. Холодный, отстранённый. Даже когда улыбается, не чувствуется прежде исходившее от него душевное тепло.

А ещё мне очень неприятно, что вся эта ситуация происходит между мной и Романом. Словно мы оказались по разные стороны линии фронта. Только вот когда же успели стать врагами?

– Доктор Шварц сделал срединную лапаротомию, но остановить кровотечение не удалось.

– Кровь из варикозных вен залила всё операционное поле, – поясняет Роман. – Трудно было найти сосуд.

Я едва заметно качаю головой. Влез всё-таки с самооправданием!

– И что вы сделали? – спрашивает один из хирургов.

– Увеличил скорость отсоса, – отвечает Шварц.

– И затем решили вскрыть грудную клетку? – звучит новый вопрос. – Кто сделал разрез?

– Я сделала, – говорю всем.

– Доктор Шварц вам доверил? – интересуется Нина Геннадьевна Горчакова.

– Не совсем… – отвечаю, немного смутившись.

– Я не хотел… – последние две фразы мы произносим одновременно, так что Горчакова просит нас не перебивать друг друга и говорить по одному. – Эллина Родионовна, мы вас слушаем.

– Я взяла операцию на себя.

– В каком смысле? – удивляется Нина Геннадьевна. – Как это «взяли»?

– Доктор Печерская, – вместо меня отвечает Роман, – была несколько… возбуждена.

– Эллина Родионовна, вы что скажете? – снова спрашивает Горчакова.

Некоторое время молчу, подбирая правильные слова. Но что выкручиваться, если надо говорить правду?

– Я оттолкнула доктора Шварца.

– Эллина Родионовна, – официальным тоном спрашивает Данила Береговой, поскольку мы на публичном мероприятии, – почему вы так поступили?

– Больной истекал кровью…

– И что? – перебивает меня Роман. – Можно было обойтись лапаротомией, кровоточили варикозные вены.

– Нет! Нужно было срочно вскрыть грудную клетку, – отвечаю ему уверенно.

– И это оправдывает ваше некорректное поведение? – задаёт Горчакова вопрос.

– Человек умирал. Вы что, стояли бы и смотрели? – говорю ей.

– Я помогла бы старшему коллеге спасти больного, – сухо произносит Нина Геннадьевна.

Её поддержка в сторону Шварца мне понятна. Да, я поступила неправильно, когда оттолкнула его. Но здесь ещё играет роль коллективная поддержка. Они же оба хирурги, я здесь, в общем-то, чужая.

– После трёх минут артериального кровотечения единственным выходом было пережать аорту, – продолжаю отстаивать своё мнение.

– Нет, Элли, это был не единственный выход! – возмущается Шварц.

– Нет единственный! – повышаю на него голос. Ну зачем упрямится? Ведь знает, что я права!

– Хорошо, коллеги, – примирительным тоном произносит Горчакова. – Думаю, сейчас нам лучше разойтись, а в половине первого обсудить ситуацию на административной комиссии. – Вы согласны, доктор Шварц?

– Да… – потерянным голосом отвечает Роман. – Так будет лучше всего.

Мы обмениваемся взглядами. Так смотрят друг на друга два бойца на ринге, которых заставили разойтись по своим углам. Но бой между ними ещё не закончен. И за отведённое нам время я успеваю только перекусить в кафетерии и позвонить няне, чтобы справиться об Олюшке. Господи, как же хорошо быть крошечной девочкой! Все тебя любят, и нет ни одного злого дяди Романа, который бы косо смотрел на тебя и думал и говорил всякие гадости.

На заседании административной комиссии, куда всё-таки вызвали даже Заславского, прибывшего с температурой и красными от недосыпа глазами (он постоянно находился в маске, боясь заразить остальных), наскоро посовещавшись, руководители клиники вынесли вердикт. Вообще-то я тоже, формально, к таковым отношусь. Но, поскольку стала невольной участницей «разбора полётов», меня временно – всего лишь на время обсуждения – от обязанностей заместителя главврача отстранили большинством голосов.

Решение было такое: объявить мне выговор без занесения.

Я молча проглатываю это. Не хочу спорить. Устала.

Шварц, когда решение принято, встаёт и начинает нервно ходить туда-сюда.

– Роман Николаевич, вы не довольны решением комиссии? – спрашивает Горчакова.

Его, видимо, совесть гложет, поскольку отвечает немного нервно:

– Эллина Родионовна просто не сдержала эмоции. Но ведь она прекрасный врач!..

– … которая оттолкнула своего коллегу, – перебивает его Нина Геннадьевна. – И такие выходки терпеть нельзя. Решение принято. Или вы всё-таки против?

Шварц грустно смотрит куда-то в пол.

– Нет… – бормочет в итоге.

– Эллина Родионовна, вам представляется последнее слово.

«Боже, устроили тут прямо суд присяжных какой-то!» – думаю ворчливо. Но всё равно встаю:

– Я не знаю, что сказать. Всё, что я делала и говорила, отражено в отчёте.

– В любом случае, вы оттолкнули коллегу, – хриплым голосом произносит Заславский. – За это и будете наказаны выговором.

Роман сидит, скрестив руки на груди, смотрит на меня исподлобья.

– Что ж, будь по-вашему, – говорю и выхожу.

Внутри всё кипит от гнева и обиды. Я действовала правильно и схлопотала выговор! При моей безупречной репутации, как же они могли! А ещё коллеги, друзья!

Не знаю, сколько бы я пребывала в таком взвинченном состоянии, если бы не услышала вой сирены «Скорой» и не увидела, как на каталке кого-то быстро ввозят в отделение. Сразу же решаю взять больного.

– Девочка, 12 лет. Шла мимо старого дома, когда тот частично обрушился. На неё упал кусок стены. Давление 60, пульс 150, нитевидный, симптомы шока.

– Эллина… Родионовна… – слышу слабенький голосок.

Смотрю вниз, и меня словно обвевает ледяным ветром. Господи! Лилия! Та самая, за ногу которой мы так боролись, а я потом ещё и сделала всё, чтобы вернуть ей голос!

– Господи!.. – выдыхаю нервно. – Данила! – кричу так громко, чтобы береговой меня услышал, где бы ни был.

Везём дальше, в первую смотровую.

– Кровопотеря? – спрашиваю у коллеги из «Скорой».

– Поллитра.

– Надеюсь, ты не испортила мой чудный костный трансплантат? – спрашиваю у Лилии, стараясь сделать это весело.

Она улыбается в ответ. «Маленькая, как же тебя так угораздило?» – думаю, перекладывая её на стол.

– Четыре единицы крови через инфузор.

– Что здесь, Элли? – вбегает Данила.

– Ослабление дыхания. Тимпанит.

– Я пунктирую, – говорит Береговой, мгновенно подключаясь.

– Можно ввести морфин?

– Сначала измерь давление, – советует коллега.

– Мне больно… больно… – начинает причитать Лилия грустным голоском.

– У тебя сломаны рёбра. Постарайся не говорить, – прошу её.

– Где-то я это уже слышала, – снова пытается она шутить.

Да, здесь же, в этом отделении некоторое время назад.

– Дренажный мешок почти полный, – констатирует медсестра.

– Нужна томография брюшной полости, – говорю я.

– Она нестабильна. Сделаю лаваж, – отвечает Данила.

– Надо повторить гематокрит.

– Кислород упал до 90, – звучит рядом.

Проходит десять минут, и в какой-то момент сердце Лилии останавливается. Начинаю непрямой массаж.

– Ещё семь адреналина, – отдаю распоряжение.

– Ты уже ввела пять, Элли, – замечает Данила.

– И был ответ. Ещё семь!

– Два сокращения сердца – это не ответ.

– Капельницу с адреналином!

– Может, заодно и сердце ей пересадим? – спрашивает Береговой.

Бросаю на него взгляд, полный ярости. «Ты же ничего не знаешь, чёрт тебя побери! – хочу заорать через маску. – Я столько сделала для этой девочки, а она умирает на моих глазах!» Кажется, Данила считывает моё молчаливое послание.

– Две единицы Р-массы! – требую от медсестёр.

Ещё через пару минут мне удаётся добиться своего, а Богу совершить маленькое чудо, – сердце Лилии завелось. Её увозят в хирургическое отделение.

Остаёмся вдвоём с Данилой.

– Ну, как ты? – спрашивает участливо.

– Испугалась за неё. Лечишь их, лечишь, а потом всё насмарку.

Он подходит ко мне, обнимает. Слова тут не нужны.

Глава 20

Я долго не могла уснуть прошлой ночью. Всё ворочалась и думала, как же теперь мне выстраивать отношения с Романом Шварцем. Ведь после того, что случилось, о прежней дружбе и речи быть не может. А у меня такой характер: физически не выношу, когда рядом есть человек, с которым у меня не всё понятно. Есть или недопонимание, или обида, или ещё что-то в этом духе. «Непонятка» – другое слово. Мне всегда необходимо, чтобы в общении всё было предельно ясно.

Но для этого нужно, чтобы человек пошёл навстречу. Я сама готова всегда сделать первый шаг к взаимопониманию. Только теперь стало вдруг очень сложно. С этими мыслями и приехала сегодня на работу. Переоделась, проверила почту. До пятиминутки оставалось ещё четверть часа, когда в дверь постучали.

– Войдите, – сказала я, и внутрь вошёл… ну надо же! Роман Шварц.

– Доброе утро, Элли, – сказал он с виноватым и грустным видом. – Можно?

– Да, конечно, – отвечаю, но без прежней приветливой улыбки.

– Можно присесть? Я не надолго, – говорит Шварц.

– Конечно.

Он усаживается, кладёт руки на колени, сжимает пальцы в замок и смотрит в пол. «Что-то последнее время делает это слишком часто», – думаю.

– Элли, я забыл, что главное в больнице – чувство общего дела, – начинает он. – Отлаженный механизм, работающий, как часы.

– Прости, не понимаю.

– Я совсем зарапортовался, – признаётся Роман. – Я говорил себе, что варикозные вены были истончены. Что ничего не видел. Что защищал честь доктора Светцова… Это всё враньё, – он достаёт из нагрудного кармана, где привычно (как и у каждого из нас, кто в белом халате) торчат несколько ручек, какую-то маленькую вещицу. Присмотревшись, понимаю: карта памяти.

Шварц кладёт её мне на стол.

– Я просто… спасал свою шкуру, – вдруг произносит он глухим голосом.

Голос Романа скрывается, он кашляет. Молча наливаю ему воды из графина и даю попить. Коллега жадно пьёт, и на его худой шее кадык двигается вверх-вниз. Замечаю, что сегодня Шварц плохо побрился. Оставил щетину кое-где, да ещё несколько раз поцарапал кожу бритвой. Видимо, когда занимался этим, сильно волновался. Осушив стакан, он ставит его и продолжает молчать.

Во мне просыпается жалость.

– Послушай, Рома, – говорю ему. – Ты просто ошибся. Вот и всё…

– Нет, – перебивает он. – Нет. Это не всё. Вот здесь, на этой карте, запись той операции. Там всё видно, кто прав, кто виноват. После я первым делом вытащил её, чтобы никто не видел. Но ты знаешь… у меня не хватало духу просмотреть. Я надеялся избежать конфликта. Ну что такое один выговор для врача? Да у каждого из нас их за годы работы куча наберётся. Ты бы потеряла гораздо меньше, поскольку… ну, твои опыт и знания, авторитет. Да что там говорить! Тебя вся клиника любит.

Роман замолкает, чертит пальцем по столу замысловатые узоры.

– Знаешь, – он вдруг дотягивается до карты памяти. – Я всё ещё могу выбросить её. Никто ничего не узнает.

– Ты не пришёл бы сюда, если бы хотел так сделать, – замечаю я.

Шварц снова отодвигает вещицу и робко улыбается.

– Верно.

Тут впервые за много времени смотрит мне в глаза.

– Элли, давай посмотрим вместе? Может, мы оба что-то упустили? Пожалуйста.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Но прежде у меня утренний обход и пятиминутка, потом позвоню.

– Договорились, – с хлипкой надеждой в голосе говорит Роман и уходит.

Мне очень не по себе. Вроде бы всё хорошо: Шварц хочет детально, без лишних глаз и ушей, во всём разобраться. Это правильно, ведь делали операцию мы вдвоём. Но зачем снова к ней возвращаться? Там и так всё понятно: он сделал ошибку, я пыталась её исправить и не смогла.

Вздыхаю. Что ж, придётся пережить этот момент.

Иду в отделение, провожу осмотр вместе с коллегами. Проверяю назначения, осматриваю пациентов. Потом провожу совещание, которое издавна зовётся «пятиминуткой», хотя порой может и на целый час растянуться. Не у меня. Терпеть не могу болтовни. Люблю, чтобы всё коротко и по делу. Мы здесь не затем, чтобы лясы точить и в ораторском искусстве упражняться.

Едва совещание закончено, иду в регистратуру. Туда «Скорая» доставила больного – это очень старенький дедушка, одетый в плохо пахнущую полосатую пижаму. Очень худой, небритый. Если не знать, что это пациент клиники, – он напоминает пленника из фашистского концлагеря: кожа да кости, глубоко запавшие глаза, тонкий нос и лицо, похожее на обтянутый тканью череп.

– Здравствуйте, – говорит нам идущий следом за каталкой крупный плотный мужчина лет 50-ти. – Я Григорий Данилович Розов, а это мой отец, Данила Иванович. Он живёт с моей семьёй.

– Давно он мочится в постель? – спрашиваю, видя следы на пижаме и под ней.

– Не знаю, – равнодушно отвечает сын. – Дня два. Он стал плохо пахнуть. У него уже бывали мочевые инфекции.

– Ясно, – говорю, поджимая губы. Мне этот пышущий здоровьем тип неприятен. Почему-то рождается ассоциация: его бы переодеть в эсэсовскую форму, – вылитый начальник концлагеря. Довольный, лоснящийся жиром.

– Температура 39, на вид обезвожен, – сообщает медсестра.

– Мы пытались его кормить и поить, он ни в какую, – замечает Григорий.

– Начнём с физраствора, – говорю медсестре. – Поллитра струйно, общий анализ крови, большую биохимию, посевы крови и мочи.

– Не думаю, что всё это нужно, доктор, – слышу от мужчины. – Раньше ему давали антибиотики, и всё проходило.

– Мы должны его обследовать, – отвечаю сухо.

– Если боитесь судебного иска, я могу что-нибудь подписать, – замечает Григорий.

Я всё пытаюсь понять: какой тон голоса у него? «Насмешливый, ироничный!» – приходит на ум. Да, точно! После этого открытия внутри загорается огонёк злости. Его отец в ужасном состоянии, а он стоит тут и насмехается.

– Ничего я не боюсь, – говорю ему в ответ.

– Будете его колоть, тыкать, просвечивать, накрутите на пару сотен тысяч рублей, а потом дадите антибиотики и до свидания? – ёрничает Григорий.

Поворачиваюсь к нему, пристально смотрю в глаза несколько секунд и говорю:

– Такое ощущение, господин Розов, как будто вы сами боитесь, что счёт на оплату медицинских услуг поступит лично вам, а средства не будут перечислены из Фонда социального страхования РФ. У нас тут не Америка, между прочим.

Григорий не выдерживает моего взгляда и отводит глаза. Раскрывает рот, но прежде чем успевает сказать, я делаю это первой:

– Пожалуйста, посидите в вестибюле, пока мы занимаемся вашим отцом. Катя, – обращаюсь к медсестре, – возьми набор для КЧС и проводи господина Розова.

– Сам дойду, – буркает он и уходит.

– Душа-человек, – саркастично замечает медсестра.

– Так и есть.

Поднимаем старика.

– Когда его последний раз мыли? – задаюсь вопросом.

– Судя по пролежням, тогда же, когда переворачивали, – отвечает Катя.

Качаю недовольно головой. Какими надо быть людьми, чтобы несчастного старика довести до такого состояния?!

– Да уж, как там в Библии? «Чти отца твоего и матерь твою, да благо тебе будет, да долголетен будешь на земле».

Мы ещё возимся с Данилой Ивановичем некоторое время. Приводим его, насколько возможно в его состоянии, в порядок. Потом вызываю социального работника. Демонстрирую ей, насколько глубоки пролежни у старика:

– Вот здесь почти до кости.

Она хмуро кивает.

– Я видела достаточно. Всё оформлю, надеюсь к вечеру мы определим Данилу Ивановича в дом для престарелых.

– Буду признательна.

– Только подпишите вот это, – она протягивает мне документ.

Ставлю роспись.

– Спасибо, что так быстро.

– Я рада помочь, хотя радости тут мало. И как не стыдно так обращаться с родителями!

– Да.

Провожаю соцработника, и в коридоре ко мне пристаёт Григорий, который прежде спокойно листал что-то в смартфоне и улыбался.

– Эй, доктор! В чём дело? Я тут уже сто лет сижу.

– Ваш отец не получает должного ухода. Вы нарушаете Статью 87 «Семейного Кодекса РФ»: «Обязанности совершеннолетних детей по содержанию родителей». В ней говорится, что «трудоспособные совершеннолетние дети обязаны содержать своих нетрудоспособных нуждающихся в помощи родителей и заботиться о них». Чтобы вы знали, обязанность по содержанию нетрудоспособных, нуждающихся в помощи родителей, носит безусловный характер и не ставится в зависимость от наличия либо отсутствия у трудоспособных совершеннолетних детей постоянного и достаточного дохода.

– Что за бред? – недовольно хмурится Григорий.

– То есть вы называете законы нашей страны бредом? – перехожу в наступление.

– Нет, но…

– Вашего отца не мыли несколько недель. Он весь в фекалиях. Пролежни до кости. Я рекомендовала поместить его в дом для престарелых.

– Это не вам решать. Я его сын.

– Уже нет. Социальная служба взяла на себя временную опеку.

– Да? А кто будет платить за его содержание?

– Часть суммы станут удерживать из его пенсии.

Григорий язвительно усмехается.

– Ждите вестей от моего адвоката.

– Жду с нетерпением, – отвечаю ему и возвращаюсь в палату.

Старик уже пришёл в себя, ему очевидно стало легче. Слушаю дыхание, проверяю пульс и давление.

– Доктор… доктор… – говорит он слабым голосом.

– Здравствуйте, Данила Иванович, – улыбаюсь ему. – Как вы себя чувствуете?

– Я устал…

– Это от обезвоживания и от недоедания.

– Где… – он обводит палату глазами, – где мой сын?

– Он ушёл.

– Он… – старик сухими трясущимися руками, напоминающими куриные лапки, изображает бумагу и ручку, – подписывает все бумаги?

– Ваш сын больше не ваш опекун, Данила Иванович, – сообщаю больному. – Временно ваш опекун социальная служба.

– Почему? Как?

– Вас оформляют в дом для престарелых.

– Но у меня есть дом.

– Ваше здоровье серьёзно подорвано. Мы полагаем, это из-за отсутствия всякого ухода за вами, – поясняю Даниле Ивановичу.

– Мне 86 лет, – отвечает он. – Я сплю на одной кровати уже 70 лет, – в глазах старика появляются слёзы.

– Я хочу вам помочь.

Данила Иванович тяжко вздыхает.

– Я хочу… умереть на своей кровати, – произносит он таким печальным голосом, от которого у меня мурашки по коже.

Приходится оставить старика на пару часов, – есть помимо медицины и административные дела. Но когда прибывает бригада из дома престарелых, меня вызывают.

– Это для вашего же блага, Данила Иванович, – уговаривает старика соцработник.

– Я в этом не уверена, – говорю ей.

Она смотрит на меня удивлённо.

– Вы же сами подали официальную жалобу? Нельзя всё перевернуть обратно по вашей прихоти! – слышу в ответ.

– Я хочу домой… – слабым голосом причитает старик, почти плача.

– Если не хотите слушать меня, послушайте хотя бы его, – говорю соцработнику.

– Пострадавшие старики не всегда понимают, что для них лучше.

– Вы говорите не об абстрактном человеке, а конкретном взрослом человеке, который решил вернуться домой.

– Вы написали, что при поступлении он был недееспособен.

– Он был сильно обезвожен, после капельницы пришёл в полное сознание, – отвечаю я.

– Я понимаю, вы боитесь, – обращается соцработник к Даниле Ивановичу. – Но я тоже боюсь того, что с вами будет, если вы окажетесь без ухода.

– Мне дома хорошо. Доктор Печерская, пожалуйста, позовите Гришу, – умоляет старик.

– Не заставляйте меня обращаться в полицию и привлекать вашего сына и невестку к суду, – стоит на своём соцработник.

– Это возможно? – удивляется Данила Иванович.

Я киваю.

Его увозят, и слышу по коридору:

– Пожалуйста, доктор! Не позволяйте им! Не отдавайте меня, доктор Печерская! Я хочу домой…

– Простите, – кричу в ответ, едва сдерживая слёзы. Но понимаю: эмоции надо отставить в сторону. Они тут не помогут. Сын старика бросил его на произвол судьбы. Хотя бы памперсы можно было купить пожилому отцу?! Хотя бы раз дважды в день ухаживать за ним, купить противопролежневый матрас, наконец!

Да, всё возможно, когда ты любишь своего родителя. А если нет…

Вздыхаю и украдкой вытираю слёзы и тут вспоминаю, что я совершенно позабыла о Романе. Шлёпаю себя по лбу и достаю телефон. Звоню, не отвечает. Поднимаюсь в хирургическое отделение. Спрашиваю, где доктор Шварц. Мне сообщают, что уже ушёл. Как это? Не дождавшись окончания рабочего дня?!

– Он написал заявление по собственному желанию, – сообщает мне дежурная медсестра.