Доктор Акомуто Херовато к вашим услугам! Том 2

Глава 1

Сознание — забавная штука. Особенно сознание врача, попавшего в переплет. Оно не отключается по щелчку, как свет в прихожей. Нет, оно угасает медленно, неохотно, расслаивается, цепляясь за реальность, превращается в дурной, липкий кисель из обрывков звуков, вспышек света и совершенно неуместных мыслей.

Сознание ко мне возвращалось нехотя, кусками, словно старая, заедающая кинопленка. Я лежал на чем-то твердом и холодном. Асфальт. Пахло бензином, пылью и чем-то еще, до тошноты знакомым и металлическим. Кровью. Моей. Отлично. Кажется, мой «перерыв» плавно перетекал в «похороны».

Я попытался пошевелиться. Не вышло. Тело, еще час назад принадлежавшее мне, теперь превратилось в чужой, непослушный мешок с костями, который категорически отказывался выполнять команды. «Без паники, — прозвучал в голове хриплый голос. — Ты хирург. Ты знаешь, что делать. Оценка состояния. Первичный осмотр».

Я попробовал открыть глаза. Веки, казалось, налились свинцом. С титаническим усилием мне удалось приподнять одно. Мир был размытым, смазанным пятном света и тени. Он качался, как палуба корабля в девятибалльный шторм. Из этой какофонии звуков и образов начали медленно выкристаллизовываться детали.

Крики. Женский плач. Чьи-то взволнованные голоса, говорящие на быстром, нервном японском. И ноги. Много ног, что суетливо бегали туда-сюда. А еще десятки лиц, склонившихся надо мной, как стая любопытных грифов.

И тут случилось странное.

Одно из лиц в толпе вдруг обрело резкость. Оно выделилось из общего размытого фона, словно кто-то навел на него фокус. Это была женщина. Лет сорока пяти, с усталыми, но строгими глазами и плотно сжатыми губами. На ней был больничный халат, слегка помятый, застиранный. И я узнал ее.

«Наталья Львовна?» — пронеслось в моей голове.

Старшая медсестра нашего торакального отделения в России. Она стояла и смотрела на меня с удивленным лицом.

— Александр Николаевич, вы проснулись?

И вдруг вокруг снова сменился пейзаж: больница, вот только не клиника Шова, а моя родная больница, палата интенсивной терапии и лицо Натальи Львовны. Я попытался что-то сказать, поднять руку, но не смог. Сознание снова поплыло, утягивая меня в теплую, вязкую темноту. И оставался лишь какой-то странный монотонный писк, который с каждой секундой становился все тише.

И тут новый рывок. Новая вспышка.

Я снова открыл глаза. Картина немного прояснилась. Я опять лежал на асфальте. Толпа вокруг меня, кажется, стала плотнее.

— …парень вроде очнулся!

— …женщина без сознания! Пульс слабый, нитевидный!

Голоса доносились как из-под толщи воды.

И тут мой взгляд скользнул в сторону. Там, в нескольких метрах от меня, лежал искореженный кусок металла, который еще недавно был капотом дорогого красного автомобиля. А сам автомобиль был чуть дальше, буквальной вжатый в фонарный столб. Дверь со стороны водителя была распахнута. И из этой самой двери, из этого смятого железа, двое мужчин в форме пытались вытащить человека.

Женщину.

Она была без сознания. Ее голова безвольно свесилась набок, а длинные темные волосы рассыпались по плечам, смешиваясь с осколками лобового стекла. И идеально чистый белый халат был испачкан чем-то темным. Кровью.

Мей.

Это была она.

Один из спасателей осторожно придерживал ее голову, пока второй пытался вынуть ее из машины. Тело Мей обмякло, как тряпичная кукла. Я не видел, дышит ли она. Я не мог разглядеть ее лица. Но я отчетливо видел, как с ее пальцев на асфальт капает кровь. Кап. Кап. Кап.

И в этот момент я почувствовал, как чьи-то руки осторожно, но настойчиво приподнимают мою голову.

— Осторожно, возможна травма шейного отдела позвоночника, — прозвучал рядом до боли знакомый голос.

Я повернул голову, насколько это было возможно. И увидел его.

Савамура.

Он стоял на коленях рядом со мной, и его лицо было таким, каким я его еще никогда не видел. Никакой добродушной улыбки. Никакого веселья в глазах. Только ледяная, профессиональная сосредоточенность. И еще — тревога. Неподдельная, глубокая тревога.

— Нишиноя, давай носилки! Быстрее! — крикнул Савамура куда-то в сторону. Затем он что-то говорил мне, но я не разбирал слов. Я смотрел мимо него, на соседние носилки. На бледное, неподвижное лицо Мей.

«Держись, пьяная богиня, — прошептал я одними губами. — Не время отправляться на встречу с предками. У нас с тобой еще не закончен спор, у кого перья длиннее в этом курятнике».

А потом снова темнота.

Следующий проблеск сознания был уже другим. Я лежал на каталке, и меня куда-то стремительно везли. Мимо проносились белые стены, потолочные светильники сливались в одну сплошную световую полосу. Отличный ракурс. Потолок. Люблю потолки. Колеса каталки с грохотом отбивали по плитке безумный ритм.

— Давление падает! — кричал кто-то.

— Готовьте операционную!

Я чувствовал, как в вену впивается игла. Холодная струйка побежала по руке. Двери распахнулись. Яркий, ослепляющий свет ударил в глаза. Операционная. Надо же. Как быстро я вернулся на работу.

Сознание снова начало уходить. Я пытался зацепиться за что-то, за любой образ, за любую мысль. И я снова увидел ее. Акико. Она стояла у окна своего дома, смотрела мне вслед, и в ее глазах были слезы. «Друзья ведь делятся такими вещами…»

Прости, Акико. Кажется, я снова тебя подвел. Опять не попрощался.

Двери распахнулись. Яркий, ослепляющий свет ударил в глаза. Операционная. Надо же. Как быстро я вернулся на работу. Только сегодня я по другую сторону баррикад.

Надо мной склонились лица. В масках. Зеленые, синие. Как у инопланетян.

— Держись, Херовато-кун, — голос Савамуры звучал откуда-то издалека, словно из-под толщи воды. — Мы тебя вытащим. Слышишь?

Я хотел ему улыбнуться. Сказать что-нибудь, но губы не слушались. Язык превратился в кусок ваты.

Анестезиолог надел мне на лицо маску. Сладковатый, химический запах ударил в нос.

— Считай до десяти, — прозвучал его голос.

«Один… — подумал я. — Кажется, я не успею дописать сегодня отчет…»

«Два… Интересно, кто же главный хирург..»

«Три… Тетушка Фуми меня убьет, когда узнает…»

«Четыре… Мей…»

А потом яркий свет операционных ламп ударил в глаза, и мир окончательно погас. И тьма, на этот раз теплая и ласковая, окончательно приняла меня в свои объятия.

Я снова очнулся.

Вокруг было белым-бело. Не ослепительно, а мягко, как будто я оказался внутри облака или гигантского шара из сахарной ваты. Пол, если это был пол, был таким же белым, уходя в бесконечную молочную дымку. Стен не было. Потолка — тоже.

«Ну вот, приехали, — пронеслось в голове. — Зал ожидания. Интересно, это приемный покой у рая или предбанник ада?»

Почему-то я сразу понял, что умер. Не было ни отрицания, ни принятия. Просто осознание.

Я сделал шаг. Тишина. Ни скрипа, ни эха. Мои ноги просто утопали в этой белизне, не оставляя следов.

— Эй! — крикнул я, и мой голос прозвучал глухо, будто я орал в подушку. — Ау! Есть тут кто-нибудь? Тур-оператор? Администратор? Дежурный ангел?

Тишина.

— Ладно, — пробормотал я себе под нос. — Пойдем по классике. Ангелы? Архангелы? Кто-нибудь из отдела доставки душ?

Снова ничего. Кажется, у них там обеденный перерыв.

Я побрел наугад в эту бесконечную белизну, засунув руки в карманы. Идти было бессмысленно, пейзаж не менялся. Я мог бы идти так вечность. И, возможно, мне это и предстояло. Но тут я ее увидел.

Она не появилась из ниоткуда. Она просто… была. Стояла в нескольких метрах от меня, словно ждала, пока я нагуляюсь. Все та же старушка. Сморщенное, как печеное яблоко, лицо, хитрая улыбка и глаза, в которых, казалось, отражались все звезды Вселенной.

— Потерялся, внучок? — проскрипел ее голос, нарушая мертвую тишину. — Или нашел то, что не искал?

Я остановился и уставился на нее. Вся моя усталость, вся моя растерянность мгновенно сменились раздражением.

— Опять вы, — выдохнул я. — Знаете, я уже устал от ваших загадок. У меня тут, между прочим, экзистенциальный кризис, а вы со своими ребусами. Давайте начистоту. Я умер?

Она усмехнулась, и морщинки у ее глаз собрались в затейливый узор.

— «Умер» — какое громкое, окончательное слово, — протянула она. — Слишком простое для такого сложного процесса. Ты скорее… на паузе.

— На паузе, — повторил я, чувствуя, как начинаю закипать. — Отлично. А теперь объясните мне, что это за пауза такая? Я думал, все это — кома. Сон. Что после того, как меня сбила машина, я либо проснусь в реанимации в своей родной больнице Александром Николаевичем Шпаковым. А я где?

Я почти кричал, и мой голос, казалось, вяз в этой ватной тишине. Я был на пределе. Мне нужны были ответы.

— Нить не рвется, внучок, она лишь меняет узор, — спокойно ответила старуха. — Ты все еще держишь ее конец. А где ты… ты там, где и должен быть. На перекрестке.

— К черту перекрестки! — я сделал шаг к ней. — Да кто вы такая, в конце концов?! Ангел? Демон?

Она посмотрела на меня, и в ее глазах на долю секунды промелькнула тень то ли грусти, то ли сочувствия.

— У меня много имен, — тихо сказала старушка. — Люди называют меня по-разному. Богиня. Повелительница. Ками. Можешь звать меня так, как тебе удобнее.

Я замер.

— Богиня? — недоверчиво переспросил я. Я оглядел ее с ног до головы. Старенький платок, поношенная кофта, стоптанные башмаки. — В образе… простите, конечно, но вылитой бабы Мани с нашего дачного поселка, которая вечно самогонкой приторговывала? Не слишком… солидно для божества.

Она рассмеялась. Не проскрипела, а именно рассмеялась. Звонко, почти по-девичьи.

— Глупый внучок, — сказала она, и смех ее затих. — Этот облик тебе привычнее. Он не пугает. Не заставляет падать ниц. С ним проще говорить. Я всегда принимаю ту форму, которую твое сознание готово принять. Но если тебе так будет проще…

И в этот момент она начала меняться.

Это было похоже на рябь на воде. Ее фигура задрожала, поплыла, теряя очертания. Старушечьи морщины разгладились, словно их стерли невидимым ластиком. Сгорбленная спина выпрямилась. Седые волосы, еще секунду назад спрятанные под платком, хлынули вниз сияющим водопадом.

Она словно соткалась заново из этого белого света.

Когда видение обрело четкость, я остолбенел.

Передо мной стояла девочка. Маленькая, хрупкая, лет четырнадцати на вид.

Ее волосы, длинные, невероятно густые и волнистые, желтовато-русого оттенка, водопадом ниспадали до самых ее босых ног, лежа на белом полу, словно сотканный из лунного света ковер. Кожа ее была нежной, персикового цвета, и, казалось, светилась изнутри. А глаза… Глаза были огромными, цвета летнего неба, но в них не было зрачков. Они были как два чистых, бездонных озера, в которых можно было утонуть.

На ней было вычурное, многослойное одеяние нежно-розового цвета, украшенное бесчисленными оборками, кружевами и лентами. А вокруг тонкой шеи была повязана широкая алая лента, завязанная сбоку пышным бантом.

Она стояла и смотрела на меня. И в ее бездонных глазах не было ни возраста, ни эмоций. Только вечность. Я стоял, как вкопанный, с открытым ртом. Такого я ж точно не ожидал.

— Так… лучше? — прозвенел ее голос. Он был тонким, но в нем будто слышались отголоски тысяч других голосов: мужских, женских, старческих. — Или этот образ смущает тебя еще больше, дитя человеческое?

«Дитя человеческое». Вот так, просто и без затей. Она смотрела на меня с легким, почти незаметным любопытством.

— Отставить загадки! — наконец выдавил я, и мой собственный голос прозвучал на удивление твердо. Возможно, это был последний рубеж обороны моего рассудка. — Я устал. Я хирург, а не чертов разгадыватель ребусов. А вы… вы… — я махнул рукой в ее сторону, — в общем, будьте добры, объясните мне все. Нормальным, человеческим языком. Без метафор про птиц, клетки и красные нити. Что происходит?

Ками склонила голову набок, и на ее губах, впервые за все время нашего знакомства, появилась живая, настоящая эмоция. Это была озорная, чуть насмешливая ухмылка.

— Эх, — вздохнула она, и ее голос вдруг потерял свою многослойность, став просто голосом веселой, чуть капризной девчонки. — Говорила я Эмма, что этот образ «непостижимой и загадочной богини» — полная чушь. Слишком пафосно. Слишком скучно. Но он уперся: «Все богини должны быть необъяснимыми, это создает нужный флер таинственности!». Тьфу! — она забавно надула губки.

Она щелкнула пальцами, и рядом с ней из белой пустоты соткались два изящных кресла. Одно для нее, другое — для меня.

— Присаживайся, — она плюхнулась в кресло, закинув ногу на ногу. Ее вычурное многослойное платье при этом забавно подпрыгнуло. — Разговор будет долгим.

Я с недоверием опустился в кресло. Оно оказалось на удивление удобным. Девочка-богиня устроилась напротив и посмотрела на меня своими невероятными глазами.

— Ладно, отмотаем пленку назад, — начала богиня деловым тоном. — Помнишь тот чудесный день, когда ты, профессор Шпаков, светоч российской торакальной хирургии и по совместительству ходячий плакат на тему «Как умереть от переутомления», решил, что спать — это для слабаков?

Я кивнул.

— Так вот, — она откинулась на спинку кресла. — Ты тогда не просто упал в обморок. Ты вроде как… умер. Ну, почти. Клиническая смерть, все дела. Сердечко твое, уставшее от кофеина и отсутствия сна, сказало: «Ариведерчи! и остановилось. И вот тут на сцену выхожу я.

Богиня сделала театральную паузу, явно наслаждаясь моментом.

— Понимаешь, ты мне понравился. Давно я не видела таких упертых идиотов, которые с таким упорством гробят себя ради других. В этом было что-то… очаровательное. — она хлопнула в ладоши. — В общем, решила я тебе подсобить. Дать второй шанс. Перерождение. Новая жизнь, новые возможности, все дела. Я уже подобрала тебе отличное тело, в хорошей стране, с неплохими стартовыми условиями…

— Тело Херовато, — догадался я.

— Бинго! — Богиня щелкнула пальцами. — Этот паренек, Акомуто Херовато, как раз той ночью тихо и мирно умер во сне от врожденного порока сердца, о котором никто и не догадывался. Идеальный кандидат! Тело молодое, здоровое, почти не использованное. Я уже начала процесс переноса твоей души, как вдруг…

Она снова вздохнула, на этот раз с досадой.

— Как вдруг выяснилось, что твои доблестные коллеги тебя откачали. Ты не умер. Ты впал в кому. Понимаешь? В КО-МУ! — она произнесла это слово по слогам, с таким возмущением, будто ее обманули в лучшем магазине игрушек. — А я уже запустила процесс! Отменить его было нельзя.

Я слушал ее, и в моей голове постепенно начинала вырисовываться картина. Дикая, абсурдная, но на удивление логичная.

— И вот что получилось, — продолжала богиня, жестикулируя. — Твоя душа застряла. Она уже покинула тело Шпакова, но еще не до конца прижилась в теле Херовато. Душенька твоя была все еще привязана к старому телу этой нитью жизни. И поэтому ты не потерял память. Ты помнил, кто ты такой. Но в то же время ты не мог полностью осознать новую реальность.

— Вот почему… — прошептал я. — Вот почему все это казалось мне сном.

— Именно! — она радостно хлопнула в ладоши, будто я был ее самым способным учеником. — Твой мозг, пытаясь справиться с этим когнитивным диссонансом, просто решил, что все вокруг — это очень реалистичный, детализированный, но все же сон. Так ему было проще. Но с каждым днем нить, связывающая тебя с телом Шпакова, становилась все тоньше. Ты все реже вспоминал о своей прошлой жизни, все глубже погружаясь в новую. Твой мозг начал адаптироваться. Он начал принимать эту жизнь за настоящую. Потому что она и становилась твоей настоящей жизнью.

Я сидел, оглушенный этой информацией. Все встало на свои места. Моя забывчивость. Мое странное принятие японского языка и культуры. То, как я начал привязываться к людям из этого «сна». Это был не сон. Это была моя новая реальность, в которую я медленно, но верно врастал.

— И вот теперь, — девочка-богиня подалась вперед, и ее беззрачковые глаза заглянули мне, что иронично, в самую душу, — когда тебя сбила машина… этот толчок. Он окончательно оборвал ту тонкую нить, что связывала тебя с тем телом. Профессор Шпаков умер. Окончательно. А ты, — она ткнула в меня своим изящным пальчиком, — теперь на сто процентов Акомуто Херовато. Душой и телом. Безвозвратно.

В белой пустоте повисла тишина. Я сидел в этом нелепом кресле рококо, напротив девчонки, которая называла себя богиней, и пытался переварить услышанное.

Шпаков умер.

Я умер.

Нет, не я. Он. Тот, кем я был.

— Значит, это… все? — тихо спросил я, и мой голос прозвучал чужим. — Шпаков окончательно мертв?

— Как гвоздь, — жизнерадостно подтвердила богиня. — Твое старое сердцебиение зарегистрировано как нулевое. Мои соболезнования и поздравления в одном флаконе.

— Мда… — проговорил я свои мысли вслух.

— Ладно, — сказала она, и в ее голосе проскользнули нотки смущения. — Должна признать, ситуация получилась немного… неловкая. Я тут, можно сказать, напортачила. Создала прецедент. В небесной канцелярии уже замучали меня. Так что, — она замялась, перебирая в руках ткан платья, — в качестве компенсации за причиненные неудобства, я, пожалуй, сделаю тебе небольшой подарочек.

— Подарочек? — я с недоверием посмотрел на нее. — Какой еще подарочек? Только не говорите, что это пожизненный абонемент в лучший морг Токио.

Кто знает? Может я им такой «сломанный» перерожденец не нужен.

Богиня фыркнула.

— Очень смешно. Нет. Это будет кое-что получше. Скажем так, небольшой бонус к твоей новой жизни. Чтобы тебе было не так скучно.

Она подошла вплотную и заглянула мне в глаза. Я почувствовал, как ее взгляд проникает куда-то вглубь, сканируя, изучая.

— И еще, — богиня вдруг нахмурилась, оглядывая меня с ног до головы. — Нужно кое-что поправить. А то ты, знаешь ли, скучный.

Я даже поперхнулся воздухом.

— В смысле — скучный?

— Ну, симпатичный, конечно, — она окинула меня оценивающим взглядом, словно лошадь на ярмарке. — Но какой-то… пресный. Ни изюминки, ни перчинки. Просто стандартный японский красавчик. Надо это исправить. Добавить немного… харизмы.

— Эй, я не просил меня тюнинговать! Что вы име…

Она подняла свою крошечную ручку, и ее палец коснулся моего лба. Я почувствовал легкий, едва ощутимый укол холода. Договорить я не успел.

— Кстати, — перебила богиня, становясь серьезной и снова чуть-чуть загадочной. — Тот сон про птицу в клетке и встречу с… ну, ты понял… Это не просто так. Но объяснить все сейчас — не время и не место. Пришлось все-таки быть немного загадочной. Разберешься.

Она подмигнула мне, и прежде чем я успел выдать еще хоть одну возмущенную тираду, щелкнула тонкими пальцами.

— И все-таки, ты мне нравишься. Так что скажу тебе свое имя, — быстро проговорила богиня. — Запомни его. Я Ясуко.

Пустота вокруг меня дрогнула. Кресло исчезло. Идеальное лицо богини растворилось, сменившись ослепительно-ярким светом.

Свет. Он бил прямо в глаза. Не тот мягкий, рассеянный свет из ниоткуда. А резкий, направленный, бьющий прямо в глаза. Я зажмурился, инстинктивно пытаясь отвернуться.

— Зрачок реагирует. Отлично.

Голос был женским, спокойным и незнакомым. Я моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать зрение. Яркое пятно оказалось круглым фонариком, который тут же отстранили от моего лица.

Картинка медленно обретала резкость. Белый потолок. Стойка с капельницей. Писк монитора, отмеряющего ритм моего сердца. Я лежал в больничной палате. И надо мной склонилась молодая медсестра в голубой форме и маске.

— Херовато-сан? Вы меня слышите? — спросила она мягко. — Вы в университетской клинике Шова. Операция прошла успешно.

___________________________________________________

Справка:

Эмма (яп. 閻魔) — в японской мифологии бог-властитель и судья мёртвых, который правит подземным адом — дзигоку. Так же его часто называют Великий царь Эмма. Можно сказать, бог смерти (синигами).

Имя Ясуко (康子) состоит из двух частей: «ясу» (康) и «ко» (子).

Ясу (康): Этот иероглиф может иметь несколько значений, включая «здоровье», «спокойствие» и «долголетие». Он часто ассоциируется с благополучием и гармонией, что делает имя Ясуко символом хорошего здоровья и мирного существования.Ко (子): Этот иероглиф переводится как «ребёнок» или «дочь»\

Ясуко — ребенок мира.

Глава 2

Монотонный, назойливый пик… пик… пик…

«Кардиомонитор, — лениво подумал мой мозг, еще не до конца решивший, стоит ли ему возвращаться к своим прямым обязанностям. — Вроде синусовый ритм. Неплохо для парня, который, кажется, только что познакомился с бампером автомобиля поближе, чем хотелось бы».

Следующим пришло ощущение. Ощущение того, что я лежу. Лежу на чем-то твердом, застеленном хрустящей, накрахмаленной простыней. И еще — что я не могу пошевелиться. Не потому, что парализован, нет. Скорее, потому, что к моему телу была подключена целая вселенная проводов, трубок и катетеров. А еще ощущение чужеродного предмета во рту и в горле.

«Итак, что мы имеем? — начал я свой внутренний консилиум. — Пациент Акомуто Херовато. Жалобы: вторжение инородных тел в организм, боль в груди при попытке дышать и тупая, ноющая боль, сосредоточенная где-то в районе виска. Объективно: интубирован, на ИВЛ, справа — дренаж по Бюлау. Сознание… ну, скажем так, в процессе загрузки. Руки-ноги вроде на месте, по крайней мере, я их чувствую. Это уже радует».

Все это время надо мной нависало лицо молодой медсестры.

— Не пытайтесь говорить. Я знаю, что трубка мешает. Мы скоро ее уберем. Вы меня слышите? Если да, просто моргните два раза.

Я моргнул. Раз. Два.

— Отлично, — на ее лице, точнее, в глазах, появилась тень улыбки. — Вы перенесли операцию, сейчас восстанавливаетесь. Меня зовут Мацуока Сакура, я ваша медсестра. Вы были без сознания два дня.

Целых два дня жизни. А диалог с богиней, кажется, продлился всего несколько минут.

— Вы помните, как вас зовут? — голос медсестры был как колыбельная, убаюкивающий и успокаивающий.

Два моргания. Я прекрасно помнил, как меня зовут. Даже два имени помнил. Но решил пока не хвастаться.

— Очень хорошо, Херовато-сан, — она с облегчением выдохнула. — Вы знаете, где находитесь?

Снова два моргания.

— Вы в университетской клинике Шова, — пояснила она, видимо, на всякий случай.

И тут она задала самый каверзный вопрос.

— Вы знаете, какой сейчас год?

Я замер. А вот это была задачка со звездочкой. Я-то, конечно, знал. Но мой мозг, переживший встречу с богиней и откровение о своей новой жизни, тут же подкинул пару ехидных вариантов, по типу «Год первый от моего «нового» рождения». Я решил не умничать и просто моргнул два раза.

— Всё нормально, — мягко сказала Сакура, видимо, заметив мою заминку. — Это бывает после седации, сознание скоро прояснится.

Она проверила капельницу, поправила мне одеяло и снова заглянула мне в глаза.

— Сейчас я на несколько минут уберу трубку, чтобы вы могли прокашляться и сказать пару слов, — ее голос вернул меня к реальности. — Не пугайтесь, я буду рядом. Дышите спокойно, я помогу.

Сакура что-то сделала с аппаратом, затем ловким, отточенным движением сняла маску. Я чуть дернулся и тут же закашлялся, и каждый кашель отдавался в груди взрывом боли. Ребра, определенно ребра.

— Тише, тише, — Сакура придерживала меня за плечо. — Вот так. Глубокий вдох.

Я сделал вдох. Первый самостоятельный вдох за два дня.

— Вы попали в аварию, но сейчас всё хорошо, — наконец сообщила она то, что я и так знал. — Вам сделали операцию, удалили небольшую гематому из головы. У вас также несколько сломанных ребер, отсюда и дренаж, и боль при дыхании. Легкие, к счастью, целы. Немного будет болеть при вдохе — это нормально. Вы под круглосуточным наблюдением.

Я кивнул, жадно глотая воздух.

— Сейчас я верну трубку на место. Дышать самостоятельно вам пока тяжело. Мы будем отучать вас от аппарата постепенно, хорошо?

Сакура снова так же ловко и быстро вернула все на место.

«Итак, что в итоге? — подвел я мысленный итог. — Гематому убрали, ребра собрали, дышу через аппарат. В общем, жив. И даже, кажется, в своем уме.».

Я лежал и смотрел в потолок. В голове, как на старой кинопленке, снова и снова прокручивался тот момент. Свет фар. Визг тормозов. И ее глаза.

Мей.

Она была за рулем. Это я помнил отчетливо. Ее широко раскрытые от ужаса глаза, в которых отражался свет фар и мое собственное, ошарашенное лицо.

И тут дверь палаты распахнулась с таким грохотом, будто ее вынесли с ноги.

— БРАТЕЦ! ТЫ ЖИВОЙ!

В палату, запыхавшись, влетел Нишиноя. За ним, пытаясь сохранять серьезное лицо, но с горящими от волнения глазами, вошел Савамура. Рю, споткнувшись о порог, чуть не растянулся на полу, но удержал равновесие и, размахивая каким-то оранжевым шариком, подскочил к моей кровати.

— Мы так волновались! Я тебе тут это… мандарин принесли! Целебный!

Он поднес к моему лицу мандарин, на котором черным маркером была нарисована кривая, но очень жизнерадостная рожица.

— Нишиноя-сан! Савамура-сан! Тише! — тут же материализовалась рядом Сакура. Ее голос был тихим, но в нем звучала сталь. — Пациенту нужен покой.

Парни тут же сникли, как проколотые воздушные шарики.

— Ой, простите, Сакура-сан! — Рю тут же сжался и спрятал мандарин за спину. — Мы… мы тихо.

— Очень тихо, — подтвердил Савамура, виновато улыбаясь. — Простите, мы просто очень обрадовались.

Сакура вздохнула, но, видимо, поняв, что выгнать этих двоих будет сложно, просто покачала головой.

— Я понимаю, — смягчилась медсестра. — Но ваше волнение не должно вредить ему.

Нишиноя и Савамура тут же закивали так усердно, что, казалось, головы вот-вот отвалятся.

— Я сниму маску на пять минут, — сказала она, обращаясь ко мне. — Но потом — отдых.

Сакура снова сняла маску. Я сделал глубокий вдох.

— Привет, — прохрипел я.

— Мы тебе тут витаминов принесли, — Савамура положил на тумбочку сетку с мандаринами

А Нишиноя с самым серьезным видом водрузил рядом… резиновую курицу. Желтую, пищащую и с безумными глазами.

Я уставился на курицу. Потом на Нишиною.

— Это для поднятия боевого духа, — пояснил он. — Когда ее сжимаешь, она так уморительно орет. Помогает от плохих мыслей.

Я не выдержал и хрипло рассмеялся, тут же согнувшись от боли в ребрах.

— Тихо! — шикнула на меня Сакура, но в ее глазах плясали смешинки.

— Простите, — выдохнул я, отсмеявшись.

Мы помолчали. Они смотрели на меня с таким искренним беспокойством, что мне стало даже как-то неловко.

— Как дела, Херовато-кун? — уже серьезнее спросил Савамура, садясь на стул у кровати. — Ты нас напугал.

— Как будто меня переехал каток, — я попытался усмехнуться, но получилось что-то вроде болезненной гримасы. Голос потихоньку возвращался. — А потом для верности еще и назад проехал.

Мы помолчали. Я видел, что они хотят что-то спросить, но не решаются. И я решил помочь им.

— Ребят, — сказал я, и мой голос стал серьезным. — Кто был за рулем?

Они переглянулись. Нишиноя вдруг начал с огромным интересом изучать свой целебный мандарин. Савамура откашлялся и посмотрел в окно.

— Там… там было темно, — начал он неуверенно. — Все так быстро произошло. Полиция разбирается.

— Мне показалось, — я смотрел прямо на Савамуру, — что это была Мей… то есть Теруми-сенсей.

Лица парней мгновенно изменились. Радость и веселье улетучились, сменившись растерянностью и… чем-то еще. Похожим на страх. Они переглянулись.

— Херовато, ты… — начал Савамура, но запнулся.

— Что? — настойчиво спросил я, чувствуя, как холодная змейка тревоги поползла по позвоночнику. — Это же она? Что с ней?

Савамура опустил глаза. Нишиноя отвернулся, разглядывая пищащий кардиомонитор.

— Говорите же! — проговорил я, закашлявшись.

— Она… — наконец выдавил из себя Савамура, не поднимая на меня глаз. — Она была за рулем. Теруми-сенсей попыталась избежать столкновения с тобой и выкрутила в руль, в итоге врезавшись в столб. У нее тяжелая травма головы. Врачи… они сделали все, что могли.

Он замолчал, подбирая слова. А я уже все понял. Я видел это выражение лиц сотни раз. Когда сообщаешь родственникам плохие новости.

— Профессор Теруми… — голос Савамуры дрогнул. — Она впала в кому.

Эти слова почему-то ударили меня под дых сильнее, чем тот автомобиль. Мей. В коме.

— Как? Почему? Какие травмы? — я засыпал его вопросами, пытаясь приподняться, но острая боль в груди тут же вернула меня на место.

— А ну-ка, лежать! — тут же подскочила ко мне медсестра Сакура. Ее голос, до этого мягкий и убаюкивающий, приобрел стальные нотки. — Посетители, время вышло! Пациенту нужен полный покой!

— Но мы только пришли! — возмутился Нишиноя.

— Вон, — коротко и ясно сказала Сакура, указывая на дверь. Спорить с ней было бесполезно.

— Мы еще зайдем, братец! — крикнул мне Рю, которого Савамура уже тащил к выходу. — Держись!

Дверь за ними закрылась. Сакура снова надела мне на лицо кислородную маску.

— Отдыхайте, Херовато-сан, — сказала она. — Вам нужно набираться сил.

Она поправила мне одеяло и бесшумно вышла, оставив меня наедине с писком монитора, болью и мыслями, которые роились в голове, как встревоженные пчелы.

Кома. Это слово, такое знакомое мне с профессиональной точки зрения, теперь звучало иначе. Я попытался анализировать, как врач. Удар, видимо, был сильный. Черепно-мозговая травма, скорее всего. Субдуральная гематома? Отек мозга? Я перебирал в уме возможные варианты, пытаясь выстроить логическую цепочку, но все мысли разбивались о глухую стену тревоги.

И я не мог понять, откуда она взялась, эта тревога. Почему мне так не все равно? Мей Теруми. Холодная, язвительная, циничная. Мы были соперниками в этой негласной войне за правоту. Так почему новость о ее состоянии выбила у меня почву из-под ног?

Может, это просто профессиональное сочувствие? Эмпатия к коллеге, попавшему в беду? Нет. Было что-то еще. Что-то иррациональное, что не поддавалось логике.

Я вспомнил ее в ту ночь. Пьяную, босую, с туфлями в руке. Невероятно красивую и уязвимую в своей пьяной элегантности. А потом — яростную, отчитывающую двух придурков, с глазами, мечущими молнии. Я вспомнил наш спор о пациенте, ее безжалостную, но по-своему честную логику. Теруми была сложной. Непонятной.

«Скоро ты встретишь ее. Ту, что станет твоим штормом и твоим штилем».

Слова той странной старухи, точнее, уже богини, отчетливо всплыли в памяти. Шторм? Ну, с этим я, пожалуй, соглашусь. А штиль? Где же штиль? В коме? Бред какой-то.

Но мои мысли перебивала боль. Она словно жила в груди, и каждый раз, когда аппарат ИВЛ вдувал в меня порцию воздуха, она злорадно хихикала и втыкала в мои ребра пару-тройку невидимых, но очень острых спиц. Иногда она затихала, убаюканная очередной дозой обезболивающего, которое капало в мою вену, но я знал, что она здесь, рядом, просто притаилась и ждет своего часа.

Сознание тоже вело себя как капризная примадонна. То оно было ясным и острым, как скальпель, и я мог часами разглядывать узоры на потолке, пытаясь найти в них скрытый смысл. То оно вдруг становилось мутным и вязким, как больничный кисель, и я проваливался в короткие, рваные сны.

Я открыл глаза. За окном шел дождь. Мелкий, он барабанил по стеклу, создавая меланхоличный аккомпанемент писку кардиомонитора. В палате было тихо. Медсестры, похожие на бесшумных белых мотыльков, периодически влетали, проверяли показатели, меняли капельницы и так же бесшумно исчезали.

Я смотрел на них и думал о той богине, Ясуко.

«Подождите-ка, — вдруг осенило меня. — А где же тот самый подарочек от нее? И харизма, которую она обещала мне добавить? Может, у меня на лбу третий глаз вырос? Или я теперь могу силой мысли гнуть ложки?»

Я попытался мысленно согнуть капельницу, висевшую надо мной. Капельница проигнорировала мои ментальные усилия. Жаль, а было бы эффектно.

Видимо, вместо харизмы я получил полный набор травм. Отличный подарочек, ничего не скажешь. Маркетинг у богов, видимо, на том же уровне, что и у производителей больничного кофе. Обещают нектар, а наливают грязь.

Глава 3

Я лежал, уткнувшись взглядом в потолок, и скучал. Но тут мой интерес привлек один мужчина.

Он сидел на стуле в дальнем углу палаты, там, где обычно сидят посетители. Я даже не слышал, как он вошел.

Мужик был огромный, как шкаф, и весь покрытый татуировками, которые змеились из-под ворота его кричащей гавайской рубашки. На шее, на руках, даже на лице — везде были драконы, карпы, демоны и цветы. Его волосы были обесцвечены и торчали во все стороны, как у панка, которого ударило током. На носу — пирсинг. В ушах — серьги. Он сидел, развалившись на стуле, закинув ноги в тяжелых армейских ботинках на соседнюю тумбочку, и с аппетитом хрустел чипсами, запивая их какой-то газировкой прямо из бутылки.

«Интересно, — подумал я. — А это еще что за явление?»

Мужчина доел чипсы, скомкал пакет и, прицелившись, метнул его в урну у двери. Промазал. Пакет шлепнулся на пол.

— Эх, мазила, — вслух сказал он сам себе, ничуть не смущаясь. Голос у него был хриплый, прокуренный. — Ладно, потом подниму.

Он достал из кармана телефон и начал с увлечением что-то играть, периодически издавая громкие, возмущенные возгласы.

— Да куда ты прешь, олень?! Я же тебе говорю, налево! Ну вот, опять слил матч! Раки кривоногие!

Я лежал и смотрел на него, абсолютно не понимая, что происходит. Кто это? Посетитель, который перепутал палату? Но почему его не выгоняет персонал? Он сидел здесь так уверенно, так по-хозяйски, будто это его личные апартаменты, а мы, остальные находившиеся в палате, — просто часть интерьера.

Тут в палату вошла медсестра Сакура. Она подошла ко мне, проверила дренаж.

— Все хорошо, Акомуто-сан, — прошептала она скорее даже больше себе, чем мне. — Дыхание ровное.

Сакура даже не посмотрела в сторону моего «соседа». Словно его здесь и не было. Поправила мне подушку и вышла.

Мужик же, оторвавшись от телефона, проводил ее долгим, сальным взглядом.

— Ох, какая кисонька, — промурлыкал он, снова вслух. — Ножки — закачаешься. Эй, доктор, — тут мужик вдруг повернулся ко мне, — а она замужем, не в курсе? А то я бы с ней… познакомился поближе. Устроил бы ей, так сказать, инъекцию страсти.

Я моргнул. Он что, со мной разговаривает? Я попытался что-то промычать, но кислородная маска мешала.

— А, ты ж не видишь меня, — вдруг проговорил он. — Ну и ладно. Сам потом узнаю.

Мужик снова уткнулся в телефон, а я лежал и пытался осознать происходящее. Я что, сошел с ума? Это галлюцинация? Побочный эффект от наркоза?

Он просидел так еще около часа. Смотрел какой-то матч и громко орал, комментировал проходящих мимо медсестер, пару раз даже пытался заговорить со мной, но каждый раз словно опоминался и снова продолжал заниматься своими делами. Я просто лежал и молча наблюдал за этим театром абсурда.

Потом мужик вдруг встал, потянулся так, что, казалось, хрустнули кости, и подошел к моей кровати. Он наклонился, и я почувствовал резкий запах табака и чего-то сладкого, похожего на дешевый парфюм.

— Ладно, док, я пошел, — сказал мужик. — Дела, сам понимаешь. Не кисни тут. А то превратишься в овощ. Хотя… — он оглядел меня с ног до головы, — ты и так уже почти огурец. Зеленый вон.

Он подмигнул мне, развернулся и, насвистывая какой-то веселый мотивчик, вышел из палаты, даже не попытавшись поднять брошенный им пакет от чипсов.

Что это, черт возьми, было?

Следующий день принес облегчение. Физическое. Меня наконец-то отключили от аппарата ИВЛ. Сначала на час, потом на два, а к обеду, убедившись, что я справляюсь сам, убрали окончательно. Ощущение, когда ты можешь дышать полной грудью, непередаваемо. Даже если каждый вдох отзывается тупой болью в ребрах. Дренаж все еще торчал из моего бока, напоминая о хрупкости бытия, но это была уже мелочь. Главное — я дышал сам.

Солнечный луч, пробившийся сквозь жалюзи, нарисовал на белой стене золотистую полоску. В палате было тихо. Никаких татуированных мужиков с чипсами. Кажется, вчерашний визит был всего лишь плодом моего воспаленного, напичканного лекарствами воображения. Слава всем богам. А то я уже начал всерьез опасаться за свою психику.

Я осторожно, шипя от боли, попробовал приподняться на локтях. Получилось. Мир качнулся, но устоял.

Я сел на кровати, свесив ноги. Голова закружилась, но это было терпимо. Я осмотрел себя. На груди — аккуратная повязка. Сбоку, там, где был дренаж, — еще одна. В руке торчал катетер.

Я сделал несколько глубоких вдохов. Больно. Но с каждым разом боль становилась чуть менее острой, уступая место упрямому желанию двигаться. Жить. Я врач. Я знаю, что движение — это жизнь. Даже если это движение причиняет боль. Застой — это пневмония, тромбы и пролежни. Так что, хочешь не хочешь, а шевелиться надо.

Я медленно, опираясь на край кровати, попытался встать. Ноги, ослабевшие от долгого лежания, подкосились. Я успел ухватиться за стойку капельницы, чтобы не рухнуть.

— А ну-ка, стоять, альпинист! — раздался за спиной знакомый голос.

В палату, как всегда бесшумно, вошла медсестра Сакура. На ее лице была строгая, но в то же время заботливая улыбка.

— Куда это мы собрались, Херовато-сан? На Эверест?

— Почти, — прохрипел я. — В туалет. Это сейчас для меня примерно то же самое.

Она покачала головой, но подошла и подставила мне плечо.

— Давайте, я помогу. Но только до туалета и обратно. Никаких марафонов по коридору.

С ее помощью я совершил свой первый героический поход. Это было унизительно и больно, но в то же время это была маленькая победа. Я возвращался в свою кровать с чувством выполненного долга.

— А теперь — отдыхать, — строго сказала Сакура, укладывая меня обратно. — Если что-то понадобится — вот кнопка.

Она указала на красную кнопку у изголовья и вышла. Дверь снова открылась, на этот раз без стука, и в палату вихрем влетел Нишиноя. В одной руке у него был пакет из круглосуточного магазина, в другой — стопка журналов.

— Братец! Ты уже сидишь! Вот это я понимаю — сила воли! — он плюхнул свой пакет на тумбочку. — Савамура-сан не смог прийти. Его Томимо-сенсей загрузил какой-то срочной отчетностью по самые уши. Говорит, если он ее сегодня не сдаст, профессор лично проведет ему лоботомию тупым скальпелем. Так что он просил передать привет и вот это.

Рю достал из пакета банку с зеленым чаем и книгу. Толстую, в строгой обложке.

— Это от Инуи, — пояснил он, ставя банку и кладя книгу на тумбочку.

Я удивленно посмотрел на книгу. Название было выведено золотыми иероглифами: «Философские аспекты врачебной ошибки. Трактат о неизбежности фатума в медицинской практике».

— Инуи… прислал мне это? — я не верил своим глазам.

— Ага, — кивнул Рю. — Сказал, раз у тебя теперь много свободного времени, ты должен потратить его с пользой. А не на всякие глупости.

Я взял книгу. Она была тяжелой. «Философские аспекты…». Я усмехнулся. Это было так в духе Инуи — трактат о неизбежности смерти. Лучший подарок для пациента в реанимации, ничего не скажешь. Но почему-то мне стало тепло.

— А где мой телефон? — вдруг вспомнил я. — Он же был в кармане, когда…

Лицо Нишинои тут же стало виноватым.

— Эм… телефон… — он замялся. — Он, как бы это сказать… немного пострадал.

— Что значит «немного»?

— Ну… он принял на себя часть удара, — Рю отвел взгляд. — В общем, телефон вдребезги. Его отдали в полицию как вещдок. Вместе с остальными твоими вещами.

Я похолодел. Телефон. Это значит…

— Твою ж мать, — вырвалось у меня, и я хлопнул ладонью по кровати, тут же поморщившись от боли в ребрах. — Я же не звонил домой!Тетушки… они же с ума сойдут!

Я не звонил им уже три дня. Три! Тетушка Фуми, наверное, уже подняла на ноги всю полицию Токио. Я попытался встать, но Рю тут же остановил меня.

— Эй, эй, ты куда? Лежи! Тебе нельзя! Сакура-сан нас всех убьет, если узнает, что ты тут по палате маршируешь!

— Мне нужно позвонить! — я смотрел на него умоляющим взглядом. — Дай свой телефон! Пожалуйста! Они, наверное, уже все морги обзванивают!

Нишиноя посмотрел на меня как-то странно. А потом… он хихикнул. Не просто улыбнулся, а именно хихикнул, прикрыв рот ладошкой.

— Ты чего? — не понял я.

— Ой, братец, — он вытер выступившую от смеха слезу. — Расслабься. Насчет твоей семьи можешь не волноваться.

— В смысле — не волноваться? — не понял я. — Они пожилые женщины! Они…

— Херовато, — перебил меня Нишиноя. — В смысле, что вся больница уже в курсе, какая у тебя семья, — Рю сел на стул, и его лицо приняло заговорщицкое выражение. — Так что они уже все знают.

— Что «все»? — я ничего не понимал. Мозг, и так работающий в аварийном режиме, отказывался обрабатывать эту информацию.

— Ну, братец, садись поудобнее, — Рю потёр руки, явно предвкушая свой рассказ. — Это было эпично. В общем, на следующий день после аварии, где-то в районе обеда, когда в холле царил обычный больничный дзен — тишина, покой, редкие покашливания, — двери распахнулись так, будто их вынесли тараном. Я как раз в тот момент ходил за кофе.

Он сделал драматическую паузу, его глаза блестели.

— Внаш холл ворвалась целая делегация! Впереди, рассекая толпу, шла женщина. Невысокая, но с таким выражением лица, что, мне кажется, сам профессор Томимо, увидев ее, инстинктивно спрятался бы за стойку регистрации. У нее был взгляд генерала, ведущего армию на штурм.

Я мысленно застонал. Тетушка Фуми.

— Она подошла к стойке, — продолжал Нишиноя, жестикулируя, — и грохнула по ней сумкой так, что девушка на ресепшене чуть не подавилась водой. И эта женщина, твоя тетушка, как я понял, произнесла ледяным тоном, от которого у фикуса в углу, клянусь, пожелтели листья: «Где Акомуто?».

Нишиноя изобразил суровое лицо и скрестил руки на груди, пародируя тетушку Фуми. Получалось, надо признать, похоже.

— Бедная девушка на ресепшене начала что-то лепетать про «Херовато-сан», про «стабильное состояние», про «посещения запрещены». Но твою тетушку это не остановило. Она потребовала главного врача, заведующего отделением, министра здравоохранения. Прямо сейчас. Иначе, цитирую: «Я разнесу вашу богадельню по кирпичику и сделаю из них удобрение для своих хризантем».

Я закрыл лицо руками. Это было так в ее стиле.

— За ней, — не унимался Рю, — шла вторая женщина. Она плакала в платочек, причитала, а потом попыталась вручить перепуганному охраннику онигири. Говорила, что он, бедняжка, наверное, голодный.

Тетушка Хару. Ну конечно. Пока одна угрожает, вторая подкупает. Классическая тактика «кнута и пряника». Только в исполнении тетушек.

— А за ними, — глаза Нишинои стали еще больше, — шла целая орава детей! Я чуть кофе не подавился. Пацан с серьезным лицом, девочка с двумя хвостиками, которая почему-то внимательно изучала план эвакуации на стене. И еще одна, постарше, с таким пронзительным взглядом, что мне показалось, она знает, о чем я думал вчера вечером. Она подошла к главному стенду с нашими лучшими врачами и начала задавать медсестре вопросы про их квалификацию, дипломы и количество успешных операций.

Я был уверен на сто процентов, что это Хана. Наверняка уже составила полное досье на всю больницу.

— В общем, это был хаос, — подытожил Рю. — Вызвали профессора Томимо. Он спустился, весь такой важный, надутый, как индюк. Начал что-то говорить про правила, про покой пациентов. А твоя тетушка Фуми посмотрела на него и спросила, не хочет ли он лично проверить качество больничной еды, попробовав ее с асфальта.

Я не выдержал и рассмеялся, тут же поморщившись от боли в ребрах.

— В итоге им объяснили, что с тобой все будет в порядке, но в палату пока нельзя. Твоя тетушка, конечно, была возмущена, но все же отступила. Так что они посидели в холле еще час другой, ещё и накормили домашней едой половину посетителей и персонала, даже мне перепало.

Я даже не был удивлен. Наверняка тетушка Хару постаралась. Она была настоящей королевой готовки и не было ни дня, когда кто-то из приюта оставался голодным. Наверное, если бы не несчастный случай с ее мужем, тетушка наверняка открыла бы маленький ресторанчик.

— И как, понравилась тетушкина стрепня?

— Не передать словами как! — восхищённо ответил Рю. Если бы мы были в мультике, у него бы в глазах вместо зрачков сердечки бы замерцали. — Я даже не знал, что простые онигири можно сделать настолько вкусными! Там же лишь рис и начинка, а твоя тетушка создала целый шедевр.

Я весело хмыкнул. И все же Рю был до невероятности простым парням. Чем-то напоминал мне Танаку. Интересно, как он там один держит оборону против Тайги?

— Я с ними познакомился, — продолжил увлеченно рассказывать Нишиноя. — Довольно таки милая семейка, правда, — тут он смущённо почесал затылок, — я вообще ничье имя не запомнил...

— Не волнуйся, — успокоил его я. — Ты не один такой.

— Ну все равно... — как-то грустно протянул он. — Ладно. В общем, я заверил твои тётушек, что ты в порядке, что наши врачи тебя залатали, как надо, и что скоро пойдешь на поправку.

Я благодарно кивнул. Всё-таки, думаю, верить словами обычного парня, моего коллеги, им было намного легче, чем профессорам.

— Мы ещё поболтали о том, о сем. А потом всей оравой они и уехали.

— Уехали? — переспросил я. — На чем? На автобусе?

— Вот тут-то и начинается самое интересное, — Нишиноя понизил голос до шепота. — Я вышел их проводить. За ними приехала машина.

— Ну и что?

— Братец, это была не простая машинка, — Рю сделал большие глаза. — Это был черный, блестящий, как рояль, седан последней модели. Из тех, на которых ездят министры или главы якудза. И из него вышел водитель! Открыл им дверь, поклонился и увез.

Я замер. Черный седан. Что за бред? У тетушек из транспортных средств был только старый, скрипучий велосипед с ржавой корзинкой, на котором они ездили на рынок. И старенький грузовичок, который заводился через раз и издавал звуки, похожие на предсмертный хрип динозавра, и то он скорее принадлежал старику Имомото по соседству.

— Ты ничего не путаешь, Рю? — скептически спросил я.

— Да я своими глазами видел! — он аж подпрыгнул на стуле. — Я еще подумал: ничего себе у нашего Херовато-куна семья. Может, он и не такой простой, как кажется?

Я молчал. В голове был полный кавардак. Дорогая машина, еще и с водителем. Не вязалось это все с образом двух скромных женщин, которые считали каждую иену, чтобы прокормить ораву детей.

И тут в памяти всплыло одна фамилия.

Ямада.

Однако это, кажется, лишено всякой логики. Ведь это они должны были знать, что я попал в аварию. А какое дело семьёй богачей до какого-то докторишки-ординатора, пусть даже и спасшего их наследника? Будто бы они сидят днями и отслеживают, как там мое самочувствие. Ямада-сан и так порекомендовал меня в эту больницу, видимо, решив всё-таки отплатить за спасение сына. Но наверняка после этого звонка и имя мое забыл.

Но даже если вдруг предположить, что это всё-таки Ямада... То откуда они узнали про моих тётушек? Как с ними встретились? Тем более, очень я что-то сомневаюсь, что тётушка Фуми бы согласилась на помощь непонятно откуда знающих меня людей.

Я откинулся на подушку, чувствуя, как головная боль возвращается с новой силой.

Глава 4

Следующие несколько дней превратились в тягучую, как больничная каша, рутину. Мой мир сузился до размеров палаты, а главным событием дня становился приход медсестры Сакуры с порцией анальгетиков.

— Ну что там, на передовой? — спрашивал я, когда она меняла мне капельницу.

Я довольно быстро нашел с Сакурой-сан общий язык. Может, потому что сам был врачем, так что сильно не возмущался, когда нужно было потерпеть неудобства, и не жаловался на боль, как делало большинство пациентов. А может, потому что Сакура-сан была хорошим человеком, который не просто делал свою работу, но также и старался сделать все возможное, чтобы пациент чувствовал себя комфортно.

Нишиноя и Савамура в последнее время были очень заняты, словно их специально завалили работой, лишь бы они не бегали сюда ко мне. Я же сильно по этому поводу не переживал, хотя Рю мне был нужен. Через него я отправил послание семье, ведь мой телефон, или то, что от него осталось, хранилось у нашей добросовестной полиции. Попросил его передать, что все со мной хорошо, жив и скоро выйду на связь.

Но кроме как работой почтовым голубем Нишиноя также, как и мой бывший товарищ Танака, был неплохим поставщиком сплетен и новостей. Так что за время его отсутствия я, можно сказать, жил как в изоляции. Тут-то на помощь и пришла Сакура-сан, став моим своеобразным больничным "шпионом".

— Без перемен, Акомуто-сан, — отвечала она, не отрываясь от работы. — Профессор Томимо снова жаловался на некомпетентность интернов, Савамура-сан работает как проклятый, а Нишиноя-сан чуть не уронил на главврача лоток с инструментами. Все как всегда.

Но на главный вопрос она не отвечала. Каждый раз, когда я пытался спросить про Мей, Сакура делала вид, что не слышит, или резко переводила тему на погоду.

Через день меня перевели из реанимации. Мой новый “дом” находился на восьмом этаже, в отделении нейрохирургии. Во время операции мне удалили одну довольно-таки нехиленькую гематомку. Вдобавок ко всему, в моей медицинской карте теперь также красовался диагноз «ушиб головного мозга средней степени», так что местные светила нейрохирургии решили, что за моей многострадальной головой теперь нужен глаз да глаз.

Здесь же мне выдали новое оружие в борьбе с последствиями травмы ребер — специальный дыхательный тренажер. Маленький пластиковый прибор с тремя шариками, которые нужно было поднимать силой вдоха.

— Дыхательные упражнения, — строго сказала медсестра, вручая мне эту адскую машинку. Да уж, Сакура-сан была как-то помилее. — Десять-пятнадцать минут каждый час. Для профилактики гипостаза и пневмонии.

Я смотрел на этот тренажер и чувствовал глубочайшее унижение. Я, профессор, который мог часами читать лекции о патогенезе респираторного дистресс-синдрома, теперь должен был дуть в трубочку, чтобы поднять три дурацких шарика. Первый день я смог поднять только один. Синий. И то, он подпрыгнул так лениво, будто делал мне величайшее одолжение. Желтый и красный шарики презрительно игнорировали все мои усилия, оставаясь на дне. Это была битва моего упрямства против моих же сломанных ребер.

— Глубже вдох, Херовато-сан! Представьте, что вы надуваете воздушный шарик! Еще глубже! А теперь — выдох, медленно, через трубочку!

Подгоняемый медсестрой, я все же послушно дул в прибор с тремя шариками, чувствуя, как боль в груди отдает в каждую косточку. С каждым разом дышать становилось легче. Боль притуплялась, уступая место ноющему, но терпимому дискомфорту. Анальгетики делали свое дело, превращая острую агонию в фоновый шум.

Мой распорядок дня теперь состоял из трех основных пунктов: анальгетики по расписанию, дыхательные упражнения, которые заставляла делать неулыбчивая, но очень исполнительная медсестра, и медленные, шаркающие прогулки по коридору.

Эти прогулки были моим главным развлечением. Все еще держась за передвижную стойку с капельницей, я, словно старый дед, наматывал круги по отделению, наблюдая за его обитателями. Нейрохирургия — место специфическое. Здесь почти всегда было тихо. Пациенты передвигались медленно, словно во сне. Кто-то в специальном воротнике, кто-то с обритой головой и аккуратным швом, кто-то — на инвалидной коляске, с пустым, отрешенным взглядом. Здесь лечили не сломанные кости или порванные сосуды, а пытались починить то, что делало человека человеком — его мозг, его сознание. И, глядя на них, я понимал, что мои сломанные ребра — это такая мелочь, такая ерунда.

В один из таких дней, совершая свой очередной «марафонский» забег по коридору, я увидел ее. В конце холла, у большого панорамного окна, на широком подоконнике, поджав под себя ноги, сидела маленькая девочка. Лет шести, не больше. На ней была больничная пижама, а два тоненьких хвостика смешно торчали в разные стороны. Она не смотрела на улицу, где сияло солнце и зеленели деревья.

Она смотрела себе под ноги и была такой грустной, что, казалось, само пространство вокруг нее потемнело.

Что-то внутри меня шевельнулось. Инстинкт врача или, может, того самого «братца», которым я поневоле стал для целой оравы детей? Не знаю. Я медленно подошел и, шипя, как старый чайник, от боли в ребрах, опустился на подоконник рядом с ней. «Господи, — подумал я, — за что мне это? Даже просто сесть — уже подвиг».

Девочка повернула ко мне свое серьезное личико.

— Привет, — сказал я.

Девочка вздрогнула и подняла на меня огромные, заплаканные глаза.

— Привет, — тихо ответила она.

— Меня зовут Акомуто. А тебя?

— Ино, — совсем беззвучно проговорила девочка, пряча глаза.

— Красивое имя, — улыбнулся я. — А чего такая принцесса грустит в такой хороший день? Поссорилась с кем-то? Или, может, у тебя отобрали любимую игрушку?

Ино покачала головой и еще ниже опустила подбородок.

— Мне грустно, потому что моя мама всегда расстроенная. Она все время плачет, когда думает, что я не вижу.

Ах, вот оно что. Я посмотрел на девочку. Выглядела она вполне здоровой, если не считать больничной пижамки. Розовощекая, крепкая. Но мы-то в нейрохирургии. Здесь болезни не всегда видны снаружи. Видимо, у малышки что-то серьезное, раз ее мама так убивается. Сердце неприятно сжалось от жалости.

— Знаешь, — сказал я, подбирая слова. — Мамы, они такие. Они очень сильно любят своих детей, и когда их дети болеют, они переживают даже больше, чем сами дети. Она плачет не потому, что все плохо. А потому, что очень-очень хочет, чтобы ты поскорее выздоровела. Уверен, она была бы самой счастливой на свете, если бы увидела твою улыбку.

— Правда? — Ино посмотрела на меня с надеждой.

— Чистая правда, — заверил я. — Вот увидишь, ты скоро поправишься, вы вернетесь домой, и твоя мама снова будет улыбаться. Она будет печь тебе твои любимые пирожные и читать сказки на ночь. Нужно просто немного потерпеть.

Мы еще немного поболтали о всякой ерунде: о ее любимом мультике про летающих котов, о том, что больничная еда похожа на клейстер. Ино немного повеселела и даже пару раз улыбнулась.

— А как тебя зовут, дядя? — вдруг спросила она, глядя своими большими глазами на меня.

— Акомуто, — сказал я. — Но моя родня называет меня просто Херо.

— У тебя смешное имя, — заметила она без тени смущения.

— Знаю, — вздохнул я. — Мне часто об этом говорят.

Мы помолчали. Я смотрел на эту маленькую, серьезную девочку и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Я мог зашить порванную аорту, мог остановить сердце и запустить его снова, мог провести сложнейшую операцию. Но я понятия не имел, как починить грусть в глазах шестилетнего ребенка.

— Ладно, я побегу, — внезапно сказала Ино, спрыгивая с подоконника. — Спасибо, Херо-чан!

Она помахала мне рукой и скрылась за поворотом коридора. Я проводил ее взглядом и улыбнулся. Дети — удивительные создания. Даже в таком месте они находят силы радоваться мелочам.

— Ну что, — пробормотал я себе под нос, — пора и на покой. То есть, в палату.

Я начал медленно, с кряхтением и тихими проклятиями, сползать с подоконника, опираясь на свою верную спутницу-капельницу. Кое-как доковыляв до своей палаты, я уже собирался завалиться на кровать, как в дверях появилась медсестра.

— Херовато-сан, к вам посетители, — сообщила она. — Ждут вас в холле для посетителей.

— Хорошо, я сейчас, — кивнул я.

Приведя себя в относительный порядок, насколько это было возможно в больничной пижаме и задумавшись, что надо было хотя бы в зеркало посмотреться, я медленно побрел в указанном направлении.

Холл для посетителей был небольшим, уютным помещением с несколькими диванчиками и кофейным автоматом. И он был полон моей семьей.

Там стояли все они. Тетушка Фуми, скрестив руки на груди, рядом с ней — тетушка Хару, которая при виде меня тут же залилась слезами, прижимая к лицу платочек. Хана стояла чуть поодаль, серьезно разглядывая какие-то больничные схемы. Рядом с ней, держась за руки, — Хината и Юки. А Кайто пытался удержать двух маленьких ураганов — близнецов Рин и Рен, к которым еще и Макото присоединился, ведь при виде меня они уже были готовы сорваться с места.

Первой не выдержала тетушка Хару.

— Акомуто-чан! — всхлипнула она и кинулась ко мне, чуть не сбив с ног вместе с капельницей. — Живой! Родненький наш!

Она вцепилась в меня, и я почувствовал, как ее слезы капают мне на плечо. За ней подошла тетушка Фуми. Она положила свою сухую мозолистую руку мне на щеку и внимательно посмотрела в глаза.

— Ну, здравствуй, непутевый, — сказала она своим обычным строгим тоном, но в ее голосе я услышал неприкрытое облегчение. — Напугал ты нас.

— Акомуто-кун, мальчик мой! — все всхлипывала рядом тетушка Хару мне в плечо. — На тебе лица нет!

— Зато есть голова на плечах. Целая, — попытался отшутиться я, но по вмиг намокшим глазам тетушки понял, что неудачно.

А потом плотину прорвало. Дети с радостными криками подбежали ко мне. Хана, Юки, Макото — все пытались меня обнять, потрогать, убедиться, что я настоящий. Даже Кайто подошел ближе.

— Братик Акомуто!

— Мы так скучали!

— И волновались!

А потом ко мне прорвались близнецы.

— Братик!

Рин и Рен с разбегу врезались в меня, крепко обняв за талию. И в этот момент мир для меня взорвался болью. Их объятия пришлись точнехонько на мои многострадальные ребра.

— А-а-аргх! — вырвалось у меня. — Тихо, тихо! Осторожнее, у меня там… запчасти поломаны.

Они тут же отскочили, испуганно глядя на меня. Тетушка Фуми немедленно раздала им по легкому подзатыльнику. И я тут же отступил, чтобы не дай бог и мне не досталось.

— Говорила же вам, не набрасывайтесь! — строго сказала она.

— Все нормально, — прохрипел я, пытаясь отдышаться и усаживаясь на ближайший диванчик. — Просто… немного хрупкий стал.

Вся моя большая и очень шумная семья окружила меня. Они щебетали, перебивая друг друга, рассказывали что-то, совали мне в руки онигири, которые притащила тетушка Хару.

— Ну, рассказывайте. Как вы там жили без меня? — спросил я, когда первая волна эмоций схлынула.

— Мы не скучали! — блеснул глазами Рен. — К нам Танака-сан заходил! Притащил огромный пакет чипсов со вкусом васаби и пытался научить Макото технике «Тысячелетия боли».

— А еще, — подхватил Макото, — наш сосед, Исаяма-сан. Ну помнишь, тот ленивый старик? Так он пытался…

—… научить своего кота приносить газету, а в итоге научил его воровать белье с веревок! — перебил его на полуслове Рен. — Маме вчера пришлось возвращать госпоже Сато ее… ну… в общем, кружевные трусики. Было очень неловко!

— Но скорее смешно, — закончила Рин, за что получила укоризненный взгляд от тетушки Фуми.

Я прыснул со смеху, тут же застонав от боли в ребрах.

— А как вам тут, в Токио? — наконец смог заговорить я, перебивая их радостные разговоры. — Успели погулять по столице?

Дети тут же наперебой начали рассказывать, как исследовали Токио, как Кайто заблудился в метро, а тетушка Фуми отчитывала уличного музыканта за обман. Тот, видите ли, взял гитару, притворился, что играет, а сам музыку на телефоне включил. Я слушал их и улыбался. Затем между Макото и Рин завезался какой-то спор, в него же подключился и молчавший до этого Кайто. Хана с Хинатой в этот момент как раз отошли в туалет, а Юки с интересом начал рассматривать стоявший на другом конце холла макет.

— Как вы узнали об аварии? — тихо спросил я тетушек, стараясь не привлечь внимание детей.

Тетушка Фуми тяжело вздохнула.

— Ночью позвонили. Из полиции. Сказали, авария… что ты в больнице, в тяжелом состоянии, — она на секунду замолчала, и я увидел, как сжались ее губы.

— Я… — тут уже говорила тетушка Хару, — я помню только, как земля ушла из-под ног, а потом стало темно. Очнулась я от того, что Фуми лила мне на лицо воду.

Я почувствовал, как что-то сжалось в груди. Тетушка Хару потеряла сознание от страха за меня, глупого оболтуса.

— Мы не знали, что делать, — продолжала она. — Поезда уже не ходят, такси до Токио стоит, как самолет.

— Еще и эти дурни… — недовольно вздохнула тетушка Фуми. — Выяснили ж как-то, что случилось. А вы ж все упрямые, как ослы. Все до единого стали рогом: пойдем к братцу, и точка.

Я хмыкнул. Да, у нашей семейки, наверное, и впрямь есть некие совместные гены с семейством лошадиные. Тетушки обе пашут, как лошади, а мы, их детишки как ишаки.

— В общем, пошла я к нашему соседу, Такеде-сану.

— К Такеде-сану? К тому, что на грузовике ездит? — я не поверил своим ушам.

— К нему самому, — кивнула тетушка Фумиу. — Он как раз собирался отметить окончание рабочей недели бутылочкой сакэ. Пришлось ему напомнить, что долг соседу — это святое. А то как деньги отдалживать на забор, который, почему-то, стеклянный и из бутылок, так он мастак.

— И через десять минут мы все уже сидели в кузове его грузовика и тряслись по ночному шоссе в Токио, — весело закончила тетушка Хару.

Я представил эту картину: ночь, шоссе, старый грузовичок, в кузове которого, прижимаясь друг к другу, едет целая орава детей и две ужасно переживающие женщины. И все это — ради меня.

— Не нужно было так суетиться, — тихо сказал я, чувствуя укол вины.

— Как это не нужно?! — всплеснула руками тетушка Хару. — Ты наш сын! Наш мальчик! Они так долго не пускали нас к тебе, даже когда сказали, что ты очнулся! Все твердили «не положено», «состояние тяжелое»!

— Меня только сегодня перевели в нейрохирургию, поэтому и разрешили посещения, — объяснил я. — До этого я был в реанимации, туда нельзя.

В этот момент к нам подошла медсестра.

— Простите, что прерываю, Херовато-сан, но вам пора на процедуру. Лечебная гимнастика.

Я вздохнул. Кроме дыхательной гимнастики добавилась еще и лечебная. Скучать не приходилось.

— Уже пора? — грустно спросила Хината. — Ага, — ответил я и взъерошил волосы ей и Макото. — Спасибо, что пришли.

Я обнял их всех по очереди, на этот раз гораздо аккуратнее.

— Увидимся завтра, — пообещал я.

Я уже развернулся, чтобы идти за медсестрой, как вдруг меня осенило. Я оглядел их всех — уставших, взволнованных, с пакетами, полными еды.

— Постойте… а где же вы все это время жили?

Хана, до этого молча слушавшая, ухмыльнулась. Я проследил за ее взглядом. У окна стояла Ямада Аяме. Сестра того самого мужчины, которому я делал непрямой массаж сердца прямо на асфальте. Она увидела, что я смотрю на нее, и чуть поклонилась с легкой ухмылкой.

— Госпожа Ямада сказала, — добавила Хана, — что за спасение брата она готова приютить хоть весь наш городок.

Глава 5

Мой день теперь был расписан с точностью до минуты, и этот график, составленный какой-то особо педантичной медсестрой, напоминал расписание подготовки олимпийского чемпиона. Только вместо бега с препятствиями у меня была лечебная гимнастика, а вместо метания копья — дыхательный тренажер. Я, человек, который мог провести двенадцатичасовую операцию, стоя на ногах, теперь, кряхтя, как старый несмазанный шкаф, выполнял упражнения, от которых рассмеялся бы даже младенец. Поднять ногу, согнуть ногу, помахать рукой…

Потом меня возили на КТ. Я закрывал глаза и слушал монотонное жужжание аппарата, представляя, как невидимые лучи сканируют мой многострадальный мозг. Результаты КТ, к счастью, оказались утешительными. Гематомы не было, отек спадал. Врачи цокали языками и удивленно качали головами, глядя на снимки.

— Удивительная регенерация, Херовато-сан, — сказал мне пожилой нейрохирург, похожий на мудрую сову. — С такими травмами люди неделями в реанимации лежат, а вы уже почти готовы в футбол играть. Должно быть, у вас очень крепкий организм.

«Или очень эксцентричная богиня-покровительница», — мысленно добавил я, вспоминая девчонку с бездонными глазами.

Монотонность моего больничного бытия скрашивали визиты Савамуры. Он приходил почти каждый день после своей смены, уставший, но с неизменной добродушной улыбкой.

— Ну как ты, наш герой-канцелярист? — спрашивал он, усаживаясь на стул у моей кровати. — Скоро, говорят, тебя можно будет в космос запускать. Восстанавливаешься быстрее, чем заживают раны на собаке.

— Стараюсь, — хмыкал я. — Дышу, хожу, пугаю медсестер своим цветущим видом. А как там на передовой? Томимо не сильно свирепствует?

— О, после твоего отъезда в отделении наступила эра “процветания и благоденствия”, — рассмеялся Савамура. — Томимо-сенсей вчера как раз устроил разнос интернам. Говорят, один из них в истории болезни вместо «стенокардия» написал «стенография». Профессор спросил, не собирается ли он лечить пациента скорописью.

Я весело хмыкнул.

— Но Томимо-сенсей… он в последнее время все равно какой-то задумчивый. Работы на него навалилось, нет же теперь Теруми-сенсей, которая… — тут он осекся и быстро перевел тему на другую. Я не стал давить, уговаривать рассказать мне, что же случилось с Мей. Все вокруг ясно дали понять, что не хотят мне рассказывать о состоянии профессора. Может, думают, что это негативно скажется на моем выздоровлении, а может, что я на нее обиду затаил.

В один из таких визитов он притащил мне стопку книг. Тяжелых, толстых, в строгих переплетах.

— Вот, — сказал он, водружая их на мою тумбочку. — Подумал, тебе, наверное, скучно. Решил принести что-нибудь почитать. Это классика. Лучшее, что есть по торакальной хирургии.

Я взял верхнюю книгу. «Оперативная хирургия сердца и магистральных сосудов» под редакцией профессора Ишикавы. Я открыл ее на случайной странице. Сложные схемы, подробные описания техник, графики… Все было до боли знакомо.

Я листал эти книги, и во мне боролись два чувства. С одной стороны, было приятно держать в руках добротную, качественную литературу. Я читал и мысленно спорил с авторами, находил неточности, отмечал удачные формулировки. «Так, вот здесь можно было бы описать доступ по-другому, это сократило бы время операции минут на пятнадцать… А вот эта методика ушивания уже устарела, есть более элегантное решение…»

С другой стороны, это было похоже на пытку. Это как дать голодному человеку почитать поваренную книгу. Я смотрел на эти схемы, на описания операций, и мои руки сами собой сжимались, вспоминая привычную тяжесть скальпеля, текстуру хирургической нити, упругость живой ткани. Я хотел туда, в операционную. А я сидел здесь, в пижаме, и дул в дурацкие шарики.

Так прошли еще несколько дней. Я окреп настолько, что уже спокойно передвигался по отделению без подружки-капельницы. Я бродил по тихим коридорам, болтал с Ино, которая, кажется, уже считала меня своим лучшим другом, и чувствовал, как ко мне потихоньку возвращаются силы.

И вот в один из таких дней, после очередной лечебной гимнастики я направился в ванную в палате. Нам наконец-то повесили зеркало, которое сломал какой-то особо “аккуратный” пациент, что был до нас. Я был даже рад, ведь толком даже не видел себя с момента аварии.

Я подошел к раковине, включил воду. Ледяные струи ударили по ладоням, я плеснул водой в лицо, пытаясь смыть с себя остатки пота и усталости. Холодные капли побежали по шее, приятно бодря. Я выпрямился, вытер лицо мягким, накрахмаленным полотенцем и поднял глаза.

И замер.

Из зеркала на меня смотрел потрепанный, но вполне себе живой Акомуто Херовато. Бледное лицо, под глазами залегли тени. На виске — аккуратная повязка, под которой угадывался след от встречи с реальностью. Все было вполне ожидаемо. Все, кроме одной детали. Одной очень, очень существенной, кричащей, почти неприличной детали.

Мои волосы были зелеными.

И я сейчас не о легком болотном оттенке, который бывает у блондинок после неудачного купания в бассейне. О нет. Это был цвет. Насыщенный, сочный, почти неоновый зеленый. Цвет молодой травы, залитой утренним солнцем. Цвет ядовитой лягушки-древолаза из джунглей Амазонки. Цвет абсента, выпитого в компании с Ван Гогом перед тем, как он решил, что ухо — это лишняя деталь в его образе.

Я моргнул. Изображение не изменилось. Потер глаза. Зеленоволосый японец в зеркале с недоумением повторил мое движение.

«Так, спокойно. Дифференциальная диагностика. Исключаем по порядку».

Версия первая, наиболее вероятная: медикаментозные галлюцинации. Некоторые препараты для наркоза и сильные анальгетики способны вызывать самые причудливые побочные эффекты. Я закрыл глаза, досчитал до двадцати, затем резко открыл. Зеленый. Никуда он не делся, только, кажется, стал еще ярче.

Версия вторая: диверсия. Кто-то решил надо мной подшутить, пока я был в отключке. Но кто? Медсестры в реанимации? Вряд ли. Они там слишком заняты, чтобы заниматься такой дурью. Савамура и Нишиноя? Эти могли, но как бы они пробрались в реанимацию с баллончиком краски? Да и волосы… я подошел ближе к зеркалу и вгляделся в корни. Они тоже были зелеными. Идеально прокрашены. Так не сделаешь в полевых условиях. Это работа профессионала. Или…

Или не работа.

И тут в моей голове, как вспышка молнии, пронеслись ее слова.

«Ну, симпатичный, конечно… Но какой-то… пресный. Надо это исправить. Добавить немного… харизмы».

Ее палец, коснувшийся моего лба. Легкий укол холода.

«Твою ж мать…» — выдохнул я, опираясь руками о раковину.

Харизма. Значит, вот как, по ее мнению, выглядит харизма. Зеленого цвета. Я чуть не рассмеялся. Это было настолько абсурдно, настолько по-идиотски, что не укладывалось ни в какие рамки. Я, значит, просил без улучшений, а она взяла и перекрасила меня, как пасхальное яйцо. Оригинально. В следующий раз, наверное, рога приделает. Для брутальности.

Ярость, холодная и бессильная, на секунду захлестнула меня. Но тут в мою голову закралось сомнение. А почему… почему мне никто ничего не сказал? Тетушка Фуми, которая бы за такой выкрутас со скалкой за мной три дня гонялась, — молчала. Тетушка Хару, которая бы ахала и причитала, даже не повела бровью. Кайто, Макото, близнецы, которые бы точно не упустили шанса подразнить меня «братцем-огурцом» или «ходячим газоном», ни слова не сказали. Что это значит? Они все в сговоре что ли?

Или… они этого просто не видят?

Эта мысль была настолько дикой, что я чуть не рассмеялся. Я провел рукой по волосам. На ощупь — обычные. Мягкие, немного сухие после больничного шампуня. Но в зеркале — зеленые. Я выдернул один волосок. Он лежал на моей ладони, зеленый, как изумруд.

«Проверим, — стучало в висках. — Нужен контрольный субъект».

Я вышел из ванной, и в палату как раз вошла медсестра. Та самая, которую я прозвал про себя «сержантом». Идеально. Она точно не станет врать из вежливости. Я сел на койку и заговорил, стараясь придать своему лицу максимально непринужденное выражение.

— Добрый день, Такаги-сан. У меня небольшой вопрос. Чисто из любопытства.

Она подняла на меня свои строгие глаза.

— Слушаю вас, Херовато-сан.

Я сделал паузу, собираясь с духом.

— Скажите, — я небрежно провел рукой по волосам. — У меня с прической все в порядке? А то после сна… знаете ли…

Медсестра окинула мою голову быстрым, профессиональным взглядом.

— Все в порядке, Херовато-сан, — ровным голосом ответила она. — Ваша прическа в порядке.

— А цвет? — не унимался я, чувствуя, как потеют ладони. — Он нормальный? Не слишком… вызывающий?

Вот теперь в ее глазах промелькнуло недоумение. Она снова посмотрела на мои волосы, потом на мое лицо, словно пытаясь понять, не начались ли у меня побочные эффекты от какого-нибудь препарата.

— Цвет? — переспросила она. — Обычный черный цвет. Как у большинства японцев. Херовато-сан, у вас все хорошо? Голова не кружится? Может, позвать дежурного врача?

И тут я все понял.

Она не видела. Никто не видел. Только я.

— Нет-нет, что вы, — я постарался выдавить из себя улыбку. — Спасибо. Просто… показалось. Наверное, свет так падает.

Я поклонился и вышел из палаты. Нужно было развеяться. Я остановился у автомата с напитками, выбирая напиток. Но тут мое внимание привлекли две молоденькие медсестры, которые устроили себе небольшой перекур, то есть, перешепт в укромном уголке у окна. Одна, полненькая и с перманентной химической завивкой, напоминала пуделя, вторая, худая, с тонкими поджатыми губами и свирепым взглядом, — высушенную воблу.

— …слышала, ее сегодня переводят? — донесся до меня обрывок фразы пуделя.

— Кого, ее? — лениво отозвалась «вобла», полируя ногти пилочкой.

— Ну кого, кого… Профессора Теруми из кардиоторакального отделения.

Мои пальцы, уже было потянувшиеся к кнопке с изображением кофе, замерли. Я медленно, стараясь не издавать ни звука, сделал шаг в сторону.

— Да ты что! — «вобла» отложила пилочку. — Я думала, она в реанимации еще неделю пролежит. Говорят, там все очень плохо.

— Хуже некуда, — заговорщицки понизила голос «пудель». — Моя подружка, Кимико, из операционного блока, она там ассистировала. Говорит, такой жути в жизни не видела. Машина всмятку, она без сознания, вся в крови… Тяжелейшая черепно-мозговая. Ушиб, отек… Там целый букет.

Я внимательно слушал, а ледяные пальцы словно сжали сердце.

— Оперировал сам Исида-сенсей, — продолжала вещать «пудель», и в ее голосе слышалось благоговение. — Его специально из отпуска вызвали. Он над ней всю ночь колдовал. Говорят, краниотопию делал, гематому убирал. Но даже он…

— Что «даже он»? — нетерпеливо перебила вобла.

— Впала в кому, — выдохнула пудель. — Сразу после операции. Мозг так и не очнулся. Кимико говорит, прогноз самый неблагоприятный. Шансов почти нет.

Я почти не дышал, слушая, как две сплетницы так легко говорят об аварии, участником которой мне посчастливилось стать.

— Сегодня ее переводят в VIP-палату на нашем этаже, — закончила пудель. — Номер восемьсот восемь. Говорят, приказ сверху. Чтобы подальше от лишних глаз. И к ней никого не будут пускать. Даже медсестру специальную выделили, самую опытную.

Они еще о чем-то пошептались, а потом, заметив мой неподвижный силуэт за фикусом, смущенно хихикнули и поспешили ретироваться. А я остался стоять, чувствуя, как внутри меня поднимается волна глухой, холодной ярости.

Никто. Никто мне ничего не сказал. Ни Савамура, ни Нишиноя, ни Сакура. Они не могли не знать. Вся больница наверняка гудела, как растревоженный улей, а они молчали. Почему? Боялись меня расстроить? Считали, что мне не нужно этого знать?

Эта мысль была самой обидной. Я вернулся в свою палату, но стены начали давить на меня. Я должен был ее увидеть. Не знаю, зачем. Просто должен был. Убедиться своими глазами. Может, они все врут? Может, все не так плохо?

Я снова вышел в коридор, сел на скамейку возле лифтов. И у меня уже был план того, как же пробраться к Мей. И для его исполнения мне нужен был союзник. Я нашел Ино в том же месте, у панорамного окна. Она сидела, поджав ноги, и рисовала в своем блокноте.

— Привет, принцесса, — сказал я, присаживаясь рядом. Боль в ребрах уже почти не беспокоила, и я мог двигаться почти свободно.

— Привет, Херо-чан, — улыбнулась она. — Смотри, что я нарисовала!

Она показала мне рисунок. На нем был я, она, молодая улыбающаяся женщина, как я понял, ее мама, и много-много деревьев.

— Это мы гуляем в парке, — пояснила она.

— Отличный рисунок, — похвалил я. — Слушай, Ино, а ты любишь играть в шпионов?

Ее глаза тут же загорелись.

— Конечно!

— У меня для тебя есть секретная миссия. Очень-очень важная, — я понизил голос до заговорщицкого шепота. — Видишь тот лифт в конце коридора? Скоро из него вывезут одну очень важную королеву. И мне нужно, чтобы ты мне помогла. Когда они появятся, я тебе незаметно подмигну, и ты должна будешь… — я сделал паузу, — очень красиво упасть. Как будто у тебя закружилась голова. Сможешь?

— Упасть? — она удивленно посмотрела на меня.

— Да. Ты должна быть самой лучшей актрисой в мире. Чтобы все тебе поверили и бросились помогать. А я в это время смогу незаметно проскользнуть и передать королеве секретное послание. Это наша тайна. Никому ни слова. Справишься?

— Справлюсь! — с энтузиазмом кивнула Ино. — Я буду лучшей актрисой!

Мы стали ждать, болтая о том, о сем. Мимо провозили пациентов, проходили врачи, бегали медсестры. День клонился к вечеру. Солнце, пробиваясь сквозь большие окна, рисовало на полу длинные косые тени. Ино уже совсем заскучала, а я почти потерял надежду, когда двери одного из лифтов, того, что был предназначен для перевозки пациентов, с шипением открылись.

Я напрягся.

Из лифта выкатили каталку. Ее везли двое дюжих санитаров с лицами, а на каталке, под белой простыней, угадывался хрупкий силуэт. Санитары уже почти поравнялись с нами. Я подмигнул, и Ино тут же подскочила, сделала несколько неуверенных шагов, ее ножка запнулась о невидимое препятствие, и она с тихим, жалобным вскриком «Ой!» плюхнулась на пол. Неуклюже, но, надо признать, очень правдоподобно.

План сработал идеально.

— Эй, малышка, ты в порядке? — один из санитаров тут же бросил каталку и подбежал к ней.

— Не ушиблась? — второй тоже ринулся на помощь.

Они окружили Ино, охая и причитая. А каталка на несколько драгоценных секунд осталась без присмотра.

Это был мой шанс.

Я подбежал к каталке. Мей лежала, откинув голову на подушку. Белое, как мрамор, лицо. Закрытые глаза, обрамленные густыми черными ресницами, которые неподвижно лежали на щеках. Губы, которые я помнил такими яркими и вызывающими, теперь были бледными и безвольно приоткрытыми. Из-под края повязки, закрывавшей часть лба, выбивалась прядь темных волос. Дыхания почти не было слышно. Лишь едва заметное, поверхностное движение грудной клетки. Она была так неподвижна, так безжизненна, что на секунду мне показалось, что она уже…

Нет.

Я протянул руку, мои пальцы дрожали. Я не знал, зачем я это делаю. Просто чувствовал, что должен. Должен коснуться ее, убедиться, что она еще здесь, что она теплая.

Я осторожно, почти невесомо, коснулся ее руки, лежавшей поверх одеяла.

И в этот момент мир взорвался.

Это было похоже на удар молнии. Тысячи вольт пронзили мое тело, от кончиков пальцев до самых пяток. Мышцы свело судорогой, в глазах потемнело, а из груди вырвался беззвучный крик.

Меня отбросило назад.

Я не просто отшатнулся. Меня буквально швырнуло, как тряпичную куклу. Я пролетел пару метров и с глухим стуком рухнул на спину, больно ударившись затылком о холодный кафельный пол. Мир закружился в безумном калейдоскопе. В ушах звенело.

— Эй! Ты что здесь делаешь?! — крик санитара донесся до меня как из-под толщи воды.

Они наконец-то заметили меня. Подняв Ино на ноги и убедившись, что с ней все в порядке, они обернулись и увидели меня, распластанного на полу, и пустую каталку.

— Псих какой-то, — проворчал первый, подбегая к Мей.

— Говорил я, нельзя ее тут оставлять, — поддакнул второй. — Понаберут всяких…

Они быстро подхватили каталку и, бросив на меня еще один полный презрения взгляд, почти бегом повезли ее дальше по коридору, к палате номер восемьсот восемь. Дверь открылась и закрылась, скрывая ее от моих глаз.

Я лежал на полу, пытаясь прийти в себя. Голова гудела, а в руке, которой я коснулся ее, все еще ощущалось странное, болезненное покалывание, словно по ней пробежал рой разъяренных пчел. Что это, черт возьми, было? Статическое электричество? Какая-то мощная судорога?

Я медленно, кряхтя, сел. Ко мне уже бежала медсестра, а за ней — и Ино, с испуганным лицом.

— Херовато-сан! Вы в порядке? Что случилось? — затараторила медсестра, склоняясь надо мной.

— Я… я, кажется, поскользнулся, — пробормотал я, пытаясь подняться на ноги. — Голова закружилась.

Это была самая идиотская отмазка в истории, но ничего лучше в голову не приходило. Я кое-как встал, опираясь на поданую медсестрой руку. В глазах все еще плыло. Я посмотрел на свою ладонь. Она выглядела как обычно. Ни ожогов, ни следов. Но это ощущение удара было слишком реальным.

И тут я почувствовал на себе чей-то взгляд.

Я медленно повернул голову.

И увидел ее.

В нескольких шагах от меня, прислонившись к стене, стояла Мей Теруми. Она была одета в ту же больничную пижаму, что и на каталке. Ее волосы были растрепаны, Мей смотрела на меня широко раскрытыми, полными шока и недоумения глазами.

Но она стояла.

На своих ногах.

И она была не в коме.

Мой мозг отказался это воспринимать. Я смотрел на нее, потом на закрытую дверь ее палаты, потом снова на нее. Этого не могло быть. Это была галлюцинация. Побочный эффект от удара головой.

— Вы… — прошептал я. — Но как?..

Она молчала, продолжая смотреть на меня так, будто увидела призрака. А потом ее губы дрогнули.

— Херовато?

Глава 6

Мир замер, а потом треснул, как старый фарфор.

И сжался до одной-единственной точки. До двух зеленых глаз. Санитары, медсестры, перепуганная Ино — все это превратилось в размытый бесцветный фон. Были только я и она — женщина, которая еще секунду назад лежала на каталке в глубокой коме.

Мой мозг отчаянно пытался найти логическое объяснение. Не получалось. С одной стороны — писк мониторов из палаты, крики санитаров. С другой — Мей. В больничной пижаме, с растрепанными, правда, теперь почему-то белыми волосами.

Ее лицо, которое я привык видеть либо непроницаемо-холодным, либо искаженным презрительной усмешкой, сейчас было… растерянным, а в ее широко раскрытых глазах плескался неподдельный шок.

«Галлюцинация, — услужливо подсказал мой мозг, отчаянно цепляясь за спасительную соломинку логики. — Посттравматический психоз. Ушиб головного мозга средней степени, помнишь? Вот тебе и спецэффекты. Сейчас она растворится, а потом по коридору пробежит единорог, насвистывая гимн Японии. Все нормально. Все под контролем».

Но она не растворялась. И единорогов тоже не было. Мей просто стояла, такая же реальная, как и кафельный пол под моей задницей, и ее растрепанные волосы казались почти осязаемыми — только протяни руку.

Наши взгляды скрестились, и я пытался прочесть хоть что-то в ее глазах.

— Херовато? — ее губы едва заметно дрогнули, и до меня донесся шепот.

Значит, все-таки видит. И слышит. И, кажется, в шоке не меньше моего. Не успел я и рота открыть, как ошутил, как кто-то потянул меня за рукав.

— Братец, ты чего застыл? — прозвучал тоненький голосок Ино. — На пол сел. Устал? Чего в пустоту вглядываешься?

Я медленно повернул голову. Ино смотрела на меня, потом на пустое место, где, по моему мнению, стояла Мей, и в ее детских глазах плескалось искреннее недоумение. Ино ее не видела. А Мей, услышав голос девочки, вздрогнула и сделала шаг назад. Ее глаза метнулись к Ино, потом снова ко мне, и в них к шоку добавился еще и страх.

— Херовато-сан, немедленно встаньте! — громко проговорила медсестра мне прямо под ухо. — Ино-тян, иди в палату, не мешай доктору. Ему нужен покой.

Ино растерянно кивнула, а медсестра схватила меня под руку и с силой, которой я от нее никак не ожидал, потащила в сторону палаты. Я пытался сопротивляться, пытался обернуться, чтобы еще раз взглянуть на Мей, убедиться, что она не растворилась, как утренний туман. Но меня тащили бесцеремонно, как мешок с картошкой, который внезапно решил, что он птица, и попытался взлететь с крыльца.

— Но там… там же… — лепетал я, чувствуя себя полным идиотом.

— Там — стена, Херовато-сан, — отчеканила медсестра, не сбавляя шага. — А у вас, видимо, переутомление.

Я бросил последний, отчаянный взгляд в коридор. Но там было пусто. Никакой Мей. Словно все было просто сном. Меня же, тем временем, буквально вволокли в палату и усадили на кровать.

— Сидеть! — скомандовала медсестра. — И не двигаться. Я позову вашего лечащего врача.

И медсестра ушла, оставив меня наедине с белыми стенами и писком монитора. Я сидел на краю кровати и думал. Так. Галлюцинация. Определенно. Вполне логичное объяснение. Я видел в своей практике и не такое. Один пациент после операции утверждал, что его посещает дух Элвиса Пресли и дает ему советы по укладке волос. Другой на полном серьезе пытался доказать, что медсестры подменили его почку на пульт от телевизора. Так что зеленовласый хирург, разговаривающий с призраками, — это еще, можно сказать, лайт-версия.

Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Все нормально. Сейчас придет доктор, вколет мне что-нибудь седативное, и призрак Мей испарится вместе с остатками моего рассудка. Я даже почти в это поверил.

И тут она появилась.

Мей вошла через приоткрытую дверь, остановилась и посмотрела на меня, слегка склонив голову набок. За эти десять минут она успела измениться. Паника в ее глазах уступила место холодной, почти ледяной решимости. Мей сложила руки на груди и смерила меня долгим оценивающим взглядом.

«Так, — пронеслось в моей голове. — Это уже не смешно. Это уже затяжная галлюцинация. Нужно срочно что-то предпринять или, точнее, принять».

Я хотел было нажать на кнопку вызова медсестры, но Мей, словно прочитав мои мысли, медленно подняла руку и приложила палец к своим губам. «Тш-ш-ш». А затем кивком указала на дверь ванной комнаты, что была в моей палате.

Я замер, не понимая, что она от меня хочет. Идти в ванную с собственным глюком? Это уже попахивает шизофренией в терминальной стадии. Но она продолжала смотреть, и в ее взгляде было уже привычное раздражение.

«А была не была, — решил я. — В конце концов, что я теряю?»

Я медленно сполз с кровати. Ноги были ватными. Каждый шаг отдавался гулким стуком в висках. Дверь в ванную была приоткрыта. Я толкнул ее, задержался на пороге на долю секунды, давая Мей возможность пройти. Она скользнула мимо меня, и я вошел следом и прикрыл за собой дверь.

Мей встала у стены, скрестив руки на груди. Мы оказались так близко, что я мог бы дотронуться до нее, просто протянув руку.

— Ты… — начал я шепотом, чувствуя себя полным идиотом, который шепчется с плодом своего воображения. — Вы…?

Она посмотрела на меня с таким искренним, таким неподдельным раздражением, что я на секунду усомнился в ее нематериальности.

— Херовато, — ее голос был тихим, но от этого не менее язвительным. — Вы долго собираетесь валять дурака? У нас не так много времени, пока ваша бдительная медсестра не вломилась сюда с дозой аминазина.

— Я не валяю дурака! — тоже зашипел я. — Я пытаюсь понять, не сошел ли я окончательно с ума. Ох уж эти галлюцинации, — это я уже себе под нос пробормотал.

— Галлюцинация? — криво усмехнулась Мей. — Какое скучное и примитивное объяснение. Я ожидала от вас большего.

Она сделала шаг ко мне, и я инстинктивно попятился, упершись спиной в холодную стену.

— Сейчас… проверю, — пробормотал я и медленно протянул руку, намереваясь коснуться ее плеча. Мои пальцы медленно приближались к ней. Я уже почти ощущал текстуру ткани ее пижамы, тепло ее кожи…

И моя рука прошла сквозь нее.

Ощущение было… никаким. Пустота там, где должно было быть плечо. Ни сопротивления, ни тепла. Ничего. Словно я провел рукой по воздуху. Я ошарашенно уставился на свою ладонь, потом снова на нее.

Мей даже не шелохнулась. Она лишь смерила мою протянутую руку брезгливым взглядом.

— Как некультурно, Херовато-сан, — процедила она. — Пытаться лапать даму без ее разрешения

Я отдернул руку, как от огня. Все. Финиш. Я точно сошел с ума.

— Так, — сказал я сам себе. — Это симптом. Визуальная и аудиальная галлюцинация, спровоцированная черепно-мозговой травмой и, возможно, некачественным наркозом. Очень детализированная, надо признать. Даже с характером.

— Вы закончили свой внутренний консилиум, доктор? — голос Мей был пропитан нетерпением. — Или мне подождать, пока вы поставите себе окончательный диагноз и выпишете рецепт?

Я тяжело вздохнул. Даже галлюцинация Мей остается такой же раздражающе самоуверенной.

— Хорошо, тогда давайте перейдем к сути, — сказал я, как будто бы переходя на профессиональный тон. — Итак, вы призрак? Дух? Бестелесная сущность? Нужно определиться с терминологией.

— Дух? — Мей скривила губы в такой брезгливой гримасе, будто я предложил ей выпить просроченный кефир. — Какое средневековье, Херовато-сан. Удивительно, как вы с таким набором терминов вообще умудряетесь лечить людей в двадцать первом веке.

Кто бы говорил. Я думал, что астрология и гороскопы — это бред, но японцы даже сейчас умудряются “узнавать” характер по группе крови.

— Я предпочитаю термин «астральная проекция», — невозмутимо продолжила Мей. — Это более точно отражает суть процесса. «Призрак» — это для бульварных романов и дешевых фильмов ужасов. Я, надеюсь, не похожа на завывающее привидение в простыне?

— Вы похожи на последствие удара головой об асфальт, — пробормотал я, все еще не сводя с нее скептического взгляда.

Мей проигнорировала мою колкость и начала расхаживать по комнате, затем склонила голову набок, и ее волосы качнулись.

— Давай по-простому, раз твой мозг решил устроить забастовку, — начала она тоном, каким обычно объясняют детям, почему нельзя совать пальцы в розетку. — До того, как ты меня потрогал, я была без сознания.

Мей сделала паузу, я же в этот момент вспомнил ту самую ночь, когда она прочитала лекцию тем двум парням. И как человек в момент из невероятно образованного хирурга с тонким чувством сарказма может превращаться в гопника в юбке?

— А потом ты лапаешь меня, и — бац! — меня будто током шарахнуло. И вот я уже стою тут, смотрю, как мое тело на каталке увозят, а ты на полу сидишь с таким лицом, будто призрака увидел.

Она подошла поближе и снова вернулась к профессональному тону.

— Первым делом, как любой здравомыслящий человек в подобной ситуации, я отправилась к эпицентру проблемы. В палату восемьсот восемь. Картина была, прямо скажем, нерадостная. Мое тело, подключенное к аппаратуре, демонстрировало стабильные, но удручающе низкие показатели. Я попыталась провести первичный осмотр. Рука прошла насквозь.

В этот момент Мей неосозанно опустила взгляд на свою ладонь

— Затем я решила провести эксперимент. Нашла дежурную медсестру, встала прямо перед ней и максимально внятно изложила свое мнение о ее профессиональных качествах. Реакции — ноль. Попыталась взять со стойки историю болезни. Тоже мимо. Физическое взаимодействие с объектами исключено. Аудиальный контакт с персоналом — тоже. Я для них всех — пустое место.

Тут она подняла на меня свои большие глаза.

— Никто меня не видит, кроме тебя.

Я молчал, отчаянно цепляясь за остатки логики.

— Знаете что, профессор? — сказал я, медленно выпрямляясь. — У меня волосы зеленые. И этого тоже никто, кроме меня, не видит. Так что еще один глюк в копилку моих симптомов — это уже не так страшно. Даже вносит разнообразие.

Я повернулся и взялся за ручку двери.

— Теперь, если вы не возражаете, я вернусь в свою палату и буду ждать прихода лечащего врача.

— И это все, что ты собираешься делать? — в ее голосе не было и тени вопроса.

— Еще игнорировать, — я пожал плечами. — Симптомы, которые не поддаются логическому объяснению, нужно игнорировать до тех пор, пока они не исчезнут сами. Так что, простите, профессор, но вы для меня — просто насморк. Неприятно, но само пройдет.

С этими словами я вышел из ванной, оставив ее стоять посреди кафеля, и с самым невозмутимым видом лег на свою кровать.

Но галлюцинация усердно не хотела сдаваться.

Первым испытанием стал дыхательный тренажер. Я сел на кровати, взял в руки эту пластиковую пыточную машину и сделал глубокий вдох.

— Впечатляюще, — раздался голос Мей у меня над ухом. Она стояла рядом с кроватью, скрестив руки на груди, и наблюдала за процессом с видом энтомолога, изучающего особо тупую гусеницу. — Какая сила легких. Какая воля к победе. Еще немного, и ты сможешь надуть мыльный пузырь. Возможно, даже два.

Я проигнорировал ее, сосредоточившись на задаче. Синий шарик лениво подпрыгнул и снова упал.

— Не расстраивайся, — продолжала она. — Рим не сразу строился. Сначала победишь синий шарик. Потом — желтый. А там, глядишь, и до красного доберешься.

Я сделал еще один вдох, на этот раз более глубокий. Шарик взлетел выше.

— Браво, — саркастически поаплодировала Мей. — Прогресс налицо. Думаю, к выписке сможешь составить конкуренцию профессиональным стеклодувам.

И когда, интересно, мы на ты перешли?

Следующим пунктом в моем расписании был обед. Медсестра принесла поднос. На нем было нечто серое, похожее на клейстер (рис), нечто коричневое (видимо, рыба) и нечто зеленое (овощи?).

— О, кулинарный шедевр от маэстро больничной кухни, — прокомментировала Мей, заглянув мне через плечо. Она прошла сквозь тумбочку и теперь стояла так близко, что не будь она галюцинацией, я бы почувствовал запах ее духов. — Композиция «Грусть и безысходность в трех цветах». Рыба, судя по ее виду, умерла от тоски еще до того, как ее выловили. Приятного аппетита.

Я взял палочки и с самым аппетитным видом отправил в рот кусок рыбы. На вкус она была как мокрый картон. Но я жевал так, будто это была самая вкусная еда в моей жизни.

— М-м-м, — промычал я с набитым ртом. — Восхитительно.

— Если ты так ешь эту бурду, боюсь представить, что ты считаешь невкусным, — невозмутимо заметила Мей.

После обеда была лечебная гимнастика. Я выполнял простейшие упражнения, пока врач ненадолго отошел по делам.

— Какая грация, — донесся до меня ее голос, и я чуть глаза не закатил. — Какая пластика. Двигаешься, как журавль, правда, с искривлением лапки. Но все равно, зрелище завораживающее.

Я сжал зубы и продолжил. В коридоре у окна я заметил Ино, что-то усердно рисующую. Я подошел и присел рядом.

— Привет, принцесса. Что рисуешь сегодня?

— Привет, Херо-чан! — она тут же подскочила с подоконника и подбежала ко мне, крепко обняв. Постояв так еще несколько минут, я все же аккуратно отстранил девчушку и уселся на подоконник. Ино же радостно улыбнулась и защебетала: — Больницу.

— Отличная идея, — похвалил я, глядя на ее рисунок, полный красок. — Правда, я думаю, твое больнице не хватает цветочков. И радуги.

Мы болтали минут десять. О ее маме, которая сегодня придет и принесет ей клубничное мороженое. О том, что уколы — это очень неприятно (с этим я был полностью согласен), но потом можно попросить у медсестры наклейку с котиком.

Мей молчала. Она просто стояла и смотрела на нас. И в ее взгляде не было привычной язвительности. Только какое-то странное, задумчивое выражение.

Вечером, когда я лежал в кровати и пытался читать тот самый гигантский трактат от Инуи, в котором шрифт был даже меньше, чем информация о побочках на лекарствах, она снова заговорила.

— Ты ей нравишься, — сказала Мей тихо.

Я перевернул страницу, делая вид, что не слышу.

— Этой девочке. Ино, вроде. Она тебе доверяет.

Я продолжал читать. Точнее, делать вид. Буквы плясали перед глазами, а я волей-неволей вслушивался в то, что она говорит.

— Это редкость, — продолжала Мей, и в ее голосе не было иронии. — Дети в больницах редко кому-то доверяют. Особенно врачам. Они видят в нас только людей в белых халатах, которые делают им больно.

Я с шумом захлопнул книгу и сел. Все. Мое терпение лопнуло. Игнорировать ее было невозможно. Она была как заноза. Как зубная тянущая боль. Как назойливая муха, которая жужжит у тебя над ухом и не дает уснуть.

— Ладно, — выдохнул я, потирая виски и перед этим убедившись, что в палате никого нет. — Хорошо. Ваша взяла. Допустим, на долю секунды я поверю, что не сошел с ума, и вы — не плод моего больного воображения. Допустим. Что вам от меня нужно?

Мей молча смотрела себе под ноги. Не поднимая взгляда, она тихо ответила:

— Я не знаю, — тут она подняла голову, и я увидел в ее глазах отчаянье: — Но я знаю одно. Ты — моя единственная ниточка к жизни.

___________________________________________________

Справка:

В Японии верят, что группа крови определяет характер человека точнее астрологии и знака зодиака. Поэтому при первом знакомстве японцы часто интересуются этим вопросом у собеседника.

Люди с первой группой – обаятельные и позитивные, но могут быть тщеславными.

Обладатели второй группы — творческие и надежные, но могут проявлять излишнее упрямство.

Третья группа крови наделяет человека страстью, энергией и непредсказуемостью.

А четвертая группа крови говорит о спокойном и рациональном складе человека с некоторой рассеянностью.

Глава 7

— Хорошо, — выдохнул я, потирая переносицу. — Допустим. Я помогу. Но сначала…

Я сделал паузу, подбирая слова.

— Мне нужно доказательство, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Неопровержимое. Что вы — не плод моего воображения.

— И что мне сделать? — Мей вопросительно подняла бровь.

—Я хочу, чтобы вы рассказали мне что-то. Что-то, чего я не могу знать. Что-то, что знаете только вы.

Мей на секунду задумалась, а потом криво усмехнулась.

— Какой умный ты, Херовато, аж страшно. А как ты, гений, поймешь, что это не твой же мозг тебе сейчас байку подгонит, чтобы ты в этот развод поверил? Это же замкнутый круг.

Она была права. Эта женщина умна до неприличия. Но у меня был план.

— Мой мозг вполне мог придумать и это. Он вообще парень с фантазией, — я улыбнулся. — Я проверю. Расскажите мне что-нибудь. Какой-нибудь случай из жизни отделения. Что-то, что я смогу потом переспросить у Савамуры. Если ваши показания совпадут с его, я вам поверю.

На ее лице промелькнуло понимание.

— Неплохо, — кивнула она. — Логично. Научный подход. Я согласна.

На следующий день, ровно в девять утра, дверь моей палаты распахнулась, и в комнату вошел Савамура. В руках у него был пакет с фруктами, а на лице сияла его фирменная улыбка. Мей, до этого момента меланхолично стоящая у окна и смотревшая вдаль, тут же обернулась и замерла, с интересом наблюдая.

— Доброе утро, — бодро сказал Савамура, ставя пакет на тумбочку. — Как самочувствие? Готов сегодня побить свой рекорд по безделью?

— Привет, — я улыбнулся в ответ. — Даа, безделье — не то слово...

Зато преследующие галлюцинации в виде одной нашей дорогой профессорши — то.

Мы поболтали о всякой ерунде. О погоде, о том, что профессор Томимо снова проиграл какому-то особо богатому пациенту в гольф и теперь ходит злой, как сто чертей. Я краем глаза поглядывал на Мей. Она молча слушала, скрестив руки на груди, и на ее лице было написано нетерпение.

— Слушай, Савамура-сан, — начал я как можно более непринужденно. — Скучно тут до одури. Расскажи какую-нибудь байку из жизни отделения. Ну, знаешь, что-нибудь забавное. Как кого-нибудь из профессоров разыграли, или как кто-то где-то накосячил.

Савамура хитро улыбнулся.

— О, этого добра у нас навалом, — он потер руки. — Историй у меня полно. Ну, например, говорят, что наш дорогой профессор Томимо, однажды, на своем первом году в роли самостоятельного хирурга так боялся идти на свою первую самостоятельную операцию, что решил симулировать приступ…

— …пищевого отравления, — закончила за него Мей, усмехаясь. — Он сожрал три просроченных бенто, которые надыбал в холодильнике в ординаторской, и полночи провел в обнимку с фаянсовым другом. Операцию в итоге провел другой хирург.

Я уставился на Мей, потом на Савамуру, который сказал все то же самое.

— Но самое смешное, — продолжал Савамура, — что пациент, которого он должен был оперировать, оказался сыном бывшего главврача. И когда все вскрылось, Томимо-сенсея заставили месяц драить полы во всем отделении.

История в точности совпадала. До последней детали.

— А… а что насчет Теруми-сенсей? — спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Неужто..?

— О, с Демонессой все гораздо интереснее, — Савамура подался вперед. Видимо, настолько увлеченный рассказом, он наконец-то не стал вздрагивать, когда я назвал ее имя. — Это почти легенда. Когда она была на втором году ординатуры, в больницу привезли какого-то важного политика с инфарктом. Все бегали, суетились, профессора совещались. А она…

— … просто взяла и вхреначила ему стент, — снова вмешалась Мей, подходя ближе. Она остановилась за спиной Савамуры и заглянула мне прямо в глаза. — Пока эти старые пердуны рассуждали о тактике лечения, я смекнула, что у нас есть окно в пятнадцать минут, пока у дядьки не разовьется необратимый некроз миокарда. Я подмахнула подпись заведующего на разрешении на операцию и сделала все сама.

Я слушал ее, и у меня волосы на голове шевелились. Подделать подпись. Провести стентирование в одиночку, будучи ординатором. Это было не просто смело. Это было ужас как смело.

— Она спасла ему жизнь, — закончил Савамумура. — Политик выжил и потом стал чуть ли не министром. Но скандал был жуткий. Ее чуть не уволили. Говорят, ее спас профессор Ишикава. Он взял всю вину на себя, сказал, что это он дал устное распоряжение.

Мей сказала все в точности, как Савамура, но все же мне нужно было еще.

— А еще что-нибудь?

— Ну, например, была одна нашумевшая история. Года два назад. Этого в официальных отчетах точно нет.

Я напрягся. Мей тоже заинтересованно подалась вперед.

— У нас тогда лежал один очень важный пациент. Национальное достояние, знаменитый каллиграф, мастер Хорикава. Старик был упрямый, как осел, и с характером, как у разъяренного шершня. Ему нужна была срочная операция на сердце, а он в отказ. Говорил, что «предпочитает умереть с кистью в руке, а не под ножом мясника». Все профессора вокруг него на цыпочках ходили, уговаривали, а он ни в какую.

— Этот старый хрыч решил, что красиво умереть — это его magnum opus. Идиотизм в чистом виде. Его каллиграфия была гениальна, а вот мозги, видимо, все ушли в тушь, — раздался тихий, язвительный голос Мей.

Я замер, глядя на Савамуру.

— И что дальше? — поторопил я его.

— А дальше, — Савамура понизил голос до шепота, — в его палату вошла Мей-сенсей. Одна, без медсестер или других хирургов. Пробыла там минут пять. Мы за дверью слышали только грохот. А потом она вышла с абсолютно невозмутимым лицом, а следом вылетел взбешенный мастер Хорикава и заорал на весь коридор, что он согласен на операцию, но только для того, чтобы выжить и лично придушить «эту наглую девчонку».

— Я взяла его драгоценный чернильный камень, которому было лет триста, и уронила камень на пол. Случайно, конечно, — прошелестел голос Мей, полный самодовольства.

— …никто так и не знает, что она ему сказала, — продолжал Савамура, его глаза блестели от воспоминаний. — Но ходят слухи, что она разбила какую-то фамильную реликвию.

— И что, сработало? — переспросил я, чтобы убедиться.

— Еще как! — закивал Савамура. — Операция прошла успешно. А через полгода мастер Хорикава создал свой лучший шедевр. Назвал его «Ярость и Возрождение». И прислал Мей-сенсей экземляр.

— Я его в туалете повесила, — добавила Мей с ехидством.

Савамура еще немного посидел, рассказал пару новостей и, сославшись на дела, ушел. Дверь за ним закрылась. Я остался наедине с Мей.

Я медленно повернул к ней голову. Она снова стояла у окна и смотрела на меня с победной, чуть насмешливой ухмылкой.

— Ну что, Херовато-сан? — протянула она. — Диагноз подтвердился? Или нужны еще доказательства? Может, рассказать, какого цвета у Савамуры-сана трусы?

Я смотрел на нее и понимал, что моя жизнь только что сделала еще один крутой, совершенно непредсказуемый вираж. Игнорировать ее больше не получится. За что мне это все…

— Ладно, — выдохнул я. — Теперь верю.

Игнорировать ее больше не получится. Мой мозг отчаянно скрипел, протестовал и грозился отказать в работе. Но факты — упрямая вещь, даже если они противоречат всему, что ты знаешь о мире. Хотя это буду говорить я, человек, который попал в кому, недопереродился, окончательно умер и повстречался с богиней?

— Ну и что теперь будем делать? — спросил я, устало потирая виски. — Ваши предложения? Сидеть и ждать, пока ваше тело чудесным образом очнется, или у вас есть какой-то более конструктивный план?

— Во-первых, — Мей подошла и села на край моей кровати. Интересно, будучи призраком, она проходит сквозь предметы, но зато садиться может. — Мне нужна информация. История болезни. Результаты всех анализов, снимки КТ, МРТ, протокол операции. Все.

Я удивленно поднял на нее бровь. Заявила она это так, будто просила принести ей чашку кофе. Я не выдержал и хрипло рассмеялся.

— Гениально. Просто гениально, — я даже поаплодировал. — И как вы себе это представляете? Я, ординатор первого года с сомнительной репутацией, подойду к вашему хирургу и скажу: «Простите, сенсей, не одолжите историю болезни вашей коллеги в коме? А то мы тут с ее «астральной проекцией» хотим консилиум провести, свериться с анализами». Меня же в тот же день, без суда и следствия, отправят в палату с мягкими стенами, где моим соседом будет Наполеон с питомцев в виде покемона Пикачу.

— У вас есть идеи получше? — Мей поморщилась. — Сидеть и ждать, пока мое тело, подключенное к аппаратам, превратится в красивый, но абсолютно бесполезный овощ? Я предпочитаю действовать.

— Мы кардиохирурги, Мей-сенсей! — я вскочил с кровати, забывшись. — Ваша проблема, насколько я понял, находится несколько выше — в черепной коробке. Мы в этом разбираемся примерно так же, как свинья в апельсинах. Что мы там надеемся найти? Опечатку в диагнозе?

Мей закатила глаза, но я продолжил:

— Допустим, я каким-то чудом, рискуя карьерой, свободой и остатками здравого смысла, добуду вашу историю болезни. И что мы там увидим? Стопку снимков МРТ, графики ЭЭГ, данные по внутричерепному давлению… Что вы там отыщите такого, чего не увидела целая бригада лучших нейрохирургов этой клиники?

— Специалисты иногда страдают от туннельного зрения, — парировала она, не моргнув и глазом. — Они ищут то, что привыкли искать, следуя протоколу. А свежий взгляд, даже взгляд из другой области, может заметить аномалию. Нестыковку. Что-то, что не укладывается в общую картину.

Она была невыносима. И чертовски убедительна. Она апеллировала к моей профессиональной гордости и к раздолбайству, которое заставляло меня лезть на рожон.

— Делать хоть что-то — это всегда лучше, чем не делать ничего, — отрезала Мей.

— Хорошо, — выдохнул я, снова опускаясь на кровать. Боль в ребрах напомнила о себе тупым ноющим уколом. — Допустим. Я попробую что-нибудь придумать.

— Вот и отлично, — Мей снова вернула себе свой обычный самоуверенный вид. — А теперь, раз уж мы разобрались с делами насущными, позволь удовлетворить мое любопытство.

Мей склонила голову набок и смерила меня долгим, изучающим взглядом.

— Когда успел перекраситься, Херовато? После аварии? Должна признать, выбор цвета… весьма экстравагантный.

Я замер. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с удвоенной силой.

— Что? — переспросил я, боясь поверить своим ушам.

— Я говорю, — медленно, с расстановкой, повторила она, — когда покрасил волосы в зеленый цвет?

Я уставился на нее, и в моей голове взорвался фейерверк. Она видит. Она тоже видит!

— Ты видишь? — вырвалось у меня.

— А что, я похожа на слепую? — она саркастически приподняла бровь. — Конечно, вижу. Такой ядовито-зеленый оттенок трудно не заметить.

Значит, я не сошел с ума. Точнее, сошел, но не в одиночку. Теперь у меня есть компания. Это было самое большое облегчение за последние несколько недель.

И тут до меня дошло.

— Кто бы говорил, — хмыкнул я.

Мей удивленно подняла бровь.

— О чем ты?

— О волосах ваших, — я небрежно махнул рукой в ее сторону. — В смысле, вы тоже, знаете ли, не всегда были блондинкой с зелеными глазами.

Я чуть не подпрыгнул на кровати. Не один я такой тут «харизматичный». И в этот момент я почувствовал прилив злорадного, почти детского веселья. Мей же нахмурилась. Она медленно, почти недоверчиво, провела рукой по своим волосам, посмотрела на прозрачную ладонь, потом снова на меня. В ее глазах читалось искреннее недоумение.

— Херовато, ты уверен, что нужна тебе все-таки консультация психиатра? Или, возможно, офтальмолога? Мои волосы всегда были иссиня-черными.

— А вы подойдите к зеркалу, профессор, — я кивнул в сторону ванной. — И посмотрите сами.

Она смерила меня подозрительным взглядом, но любопытство, видимо, взяло верх. Мей прошла сквозь стену в ванную. Секунду спустя оттуда донесся сдавленный вскрик.

Я вошел следом. Мей стояла перед зеркалом, вцепившись в раковину, и смотрела на свое отражение с выражением такого ужаса, какой я видел на ее лице лишь однажды — в ту ночь, за секунду до аварии.

Ее волосы, которые я помнил темными, теперь были платиново-белыми. А глаза цвета горького шоколада,теперь светились ярким, неестественным зеленым цветом. Цветом изумруда. Ну или же молодой плесени, я не решил.

— Что… что это такое? — прошептала она, касаясь своих призрачных волос. — Это… это не мои…

— Добро пожаловать в клуб, — пробормотал я, подходя и становясь рядом с ней.

Мы стояли и смотрели на наши отражения. Зеленовласый ординатор и белокурая зеленоглазая профессор. Цирк уехал. Клоуны остались.

Вдруг за дверью раздался голос.

— Херовато-сан? Вы там? — это была медсестра. — Через десять минут у вас лечебная гимнастика. Не опаздывайте.

Голос медсестры, словно удар гонга, вырвал меня из оцепенения. Я бросил последний взгляд на Мей. Она все так же стояла у зеркала.

— Я сейчас выйду, — крикнул я медсестре, а затем, понизив голос до шепота, обратился к Мей. — Мне нужно идти. Поговорим позже.

Она не ответила. Даже не шелохнулась. Я тихо прикрыл дверь ванной, оставив ее наедине со своим новым отражением, и вышел из палаты. Медсестра окинула меня строгим взглядом.

— Простите, Такаги-сан, — в этот момент к нам подошла другая медсестра. — Там… к Херовато-сану посетитель. Ждет в холле на первом этаже у лифтов.

«Посетитель?» — я удивленно поднял бровь. Кто бы это мог быть? Савамура и Нишиноя предупредили, что у них сегодня сложная операция, и они вряд ли смогут заскочить. Семья… семья уехала домой еще пару дней назад. Я сам на этом настоял.

Они приходили ко мне еще несколько раз. Тетушка Хару привезла мне такой запас еды, что им можно было бы накормить небольшую африканскую страну. Тетушка Фуми, убедившись, что я действительно иду на поправку и не собираюсь умирать в ближайшие пару часов, вручила мне новый телефон. Простенькую, не самую последнюю модель, но вполне рабочую. Я видел, как им было неловко жить в этом роскошном поместье Ямада. Они скучали по своему дому. И я буквально заставил их поехать домой.

Так кто же тогда? Неужели Танака решил совершить паломничество из Кунитати, чтобы лично рассказать мне о новой главе своей любимой манги? Или, может, Кенджи пришел поглумиться над моим жалким состоянием? Нет, вряд ли. У него не хватило бы смелости.

— Я сейчас, — сказал я медсестрам и медленно побрел по коридору, чувствуя, как к усталости добавилось еще и любопытство.

Холл был почти пуст. Несколько человек в больничных пижамах сонно смотрели в окно. И у автомата с напитками, спиной ко мне, стояла Аяме.

Высокая стройная фигура в идеально скроенном деловом костюме цвета слоновой кости. Черные волосы, уложенные в безупречный гладкий пучок, открывали длинную, изящную шею. Она держала в руке баночку с холодным зеленым чаем и смотрела на проносящиеся за окном облака.

Аяме, словно почувствовав мой взгляд, медленно обернулась. На ее лице не было ни тени удивления. Только спокойная вежливая маска. Но я заметил, как ее глаза на долю секунды сузились, оценивая мой вид. А выглядел я, наверное, не очень: мятая больничная пижама, растрепанные волосы (которые для нее, к счастью, были просто черными) и общая помятость человека после аварии.

— Добрый день, Херовато-сан, — ее голос прозвучал в тишине холла. — Надеюсь, я не слишком вас отвлекаю.

— Ямада-сан, — я слегка поклонился, чувствуя себя неловко. — Что вы здесь делаете? С вашим братом все в порядке?

— С Кайто все хорошо, спасибо, — она сделала маленький глоток чая. — Он идет на поправку. Процесс реабилитации будет долгим, но врачи дают оптимистичные прогнозы. Я приехала навестить его. И… — она сделала паузу, и ее взгляд стал более внимательным, — заодно хотела узнать, как ваше самочувствие.

— Как видите, жив, — я развел руками, демонстрируя свою пижаму.

— Рада это слышать, — кивнула она. На ее лице не отразилось ни единой эмоции. — Но я по другому поводу.

Я вопросительно поднял бровь.

—Семья Ямада, как вы, возможно, уже поняли, имеет определенное влияние, в медицинских кругах тоже. Мы финансируем несколько исследовательских программ, поддерживаем клиники, спонсируем талантливых врачей.

Она сделала паузу.

— Мы готовы поддержать вас. Оплатить любую стажировку, в любой клинике мира. Гарвард, Джонс Хопкинс, Кембридж — назовите любую. Мы покроем все расходы. Взамен… — она посмотрела на меня в упор, — взамен мы хотим получить вашу лояльность.

— Лояльность? — переспросил я. — Что вы имеете в виду?

— Это значит, что когда нам понадобится лучший кардиохирург, мы будем знать, кому позвонить, — ее голос стал тише. — Это значит, что вы станете нашим врачом. Врачом семьи Ямада. Это очень выгодное предложение, Херовато-сан. Подумайте.

Она протянула мне свою визитку. Тонкий картон с золотым тиснением.

— Позвоните, когда примете решение.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла к лифту, оставив меня одного посреди холла с набором для каллиграфии в одной руке, визиткой в другой и полным хаосом в голове.

___________________________________________________

Справка:

Туннельное зрение — болезненное состояние зрения, при котором человек теряет способность к периферическому обзору.

Глава 8

Я смотрел вслед Аяме, пока двери лифта бесшумно не закрылись, затем опустил взгляд на визитку в руке.

Ямада Аяме

«Исполнительный директор фонда "Наследие Кисараги"»

«Личный врач семьи Ямада». Неужто ее отец так буквально воспринял мои те слова о проститутках, что реально решил меня вот так нанять? Иронично, конечно. Я усмехнулся, сунул визитку в карман больничной пижамы и побрел обратно в свою палату.

Когда я вошел, Мей уже сидела в воздухе на краю моей кровати, закинув ногу на ногу. Вид у нее был задумчивый, а ее зеленые глаза рассеянно смотрели в окно.

— Ну как? — спросил я, закрывая за собой дверь. — Смирились со своим новым имиджем?

Она медленно перевела на меня свой новый, изумрудный взгляд. И в нем не было ни паники, ни отчаяния. Только спокойствие.

— Это… приемлемо, — произнесла она. — Цвет волос, конечно, спорный. Ассоциируется у меня с плесенью и некоторыми видами лишая.

Я не смог сдержать смешка на этих словах.

— Но говорят, блондинкам живется легче. Будет забавно проверить, чешут языками или нет. Зато глаза, — Мей чуть склонила голову, — в них есть определенный шарм. Если бы я верила в мистику, сказала бы, что это цвет самой жизни.

— Главное, чтобы не цвет денег, — пробормотал я, вспомнив разговор с Аяме.

— А теперь к делу, — она проигнорировала мою реплику. — Раз уж мы установили, что я — не плод твоего больного воображения, нужно действовать.

— Действовать? — вопросительно поднял бровь я. — Куда действовать? У меня через пять минут лечебная гимнастика. Буду вращать стопами. Очень увлекательное занятие.

Мей нахмурилась

— Хватит валять дурака, Херовато, — в ее голосе прорезалась сталь. — Какая еще гимнастика? Ты что, не понимаешь, идиот, что на кону моя жизнь, а ты тут собираешься идти руками крутить?!

— Стоп, — я поднял руку, останавливая ее гневный поток. — Если уж на то пошло, вы мне должны.

— Должна? — Мей удивленно приподняла бровь.

— Именно. Или вы уже забыли, что именно ваша манера вождения отправила меня на эту койку? — Я сделал шаг к ней, и она инстинктивно подвинулась дальше. — Я, между прочим, мог бы сейчас не стопами вращать, а ассистировать на какой-нибудь операции. Так что, можно сказать, вы мне портите всю карьеру.

Мей смущенно отвела взгляд, ее щеки едва заметно порозовели.

— Это был несчастный случай…

— Несчастный случай, из-за которого я теперь хожу, как развалина, — я задрал край больничной пижамы, демонстрируя аккуратную повязку на груди и синяки, расцветившие кожу всеми оттенками фиолетового. — Ребра сломаны, голова трещит, как перезрелый арбуз. И после всего этого я, вместо того чтобы подать на вас в суд и отсудить столько, что вам придется до конца жизни оперировать в кредит, еще и должен вам помогать?

Она смотрела на мой обнаженный торс, и в этот момент издала какой-то странный, сдавленный звук, похожий на писк котенка, которому наступили на хвост. Я удивленно посмотрел на нее.

— Что это было?

— Ничего, — быстро ответила Мей, отворачиваясь. — Просто… кашель.

Сомнительный кашель, но сейчас я был настолько зол, что не обратил внимания.

— Так вот, — не дал я ей договорить, опуская пижаму. — Я вам помогу. Но не потому, что вы мне приказываете, а потому, что я врач, и не могу оставить пациента, даже такого… специфического, как вы. Но делать я это буду в своем темпе. И сейчас мой темп — это лечебная гимнастика. Все ясно?

Она молчала, сжав губы.

— Ну вот и договорились, — я направился к двери. — Так что пока я буду заниматься восстановлением своего бренного тела, вы, как виновница сие торжества, могли бы заняться чем-нибудь полезным. Вы же теперь призрак, — она снова недовольно поморщилась. — Вас никто не видит, не слышит. Это же идеальная возможность! Побродите по больнице, послушайте, о чем говорят. Может, профессора обсуждают ваше состояние? Вы уже несколько дней болтаетесь тут со мной, а могли бы провести полноценную разведку.

Мей сидела, как воды в рот набравши. Я, успокоившись, понял, что, наверное, чуток перегнул палку. Все-таки она девушка, так еще и в кому попавшая. Никто ее не видит и не слышит, кроме меня. Это ж с ума сойти.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Иди на свою гимнастику.

Я вышел из палаты и медленно побрел по коридору, направляясь в зал лечебной физкультуры. Я почти дошел до нужного кабинета, как вдруг в коридоре меня кто-то окликнул.

— Прошу прощения, вы — Херовато Акомуто-сан?

Я обернулся. Передо мной стоял мужчина лет сорока, одетый в безупречный, до неприличия дорогой костюм. Статный, с идеальной прической и лицом, которое, казалось, никогда не выражало ничего, кроме вежливого профессионализма.

— Я, — настороженно ответил я, мысленно перебирая в голове, кому еще я успел перейти дорогу.

— Позвольте представиться, меня зовут Танабэ Иори, я из юридического отдела нашей клиники, — мужчина слегка склонил голову в вежливом поклоне.— Я пытался попасть к вам несколько дней, но врачи не давали разрешения. Рад, что наконец удалось вас застать.

Юридический отдел? Еще и персонально ко мне? Кажется, мой день становится еще более интересным.

— Чем могу быть полезен? — спросил я, пытаясь придать своему голосу максимум официальности.

— Прежде всего, позвольте поинтересоваться, как ваше самочувствие? — в его голосе не было и тени искреннего участия. Было очевидно, что мое самочувствие волновало его примерно так же, как прошлогодний снег.

— Нормально, — сухо ответил я. — Если это все, то мне нужно идти. У меня процедуры.

Я попытался его обойти, но он сделал едва заметное движение в сторону, снова преграждая мне путь.

— Одну минуту, Херовато-сан, — его голос оставался таким же ровным. — Позвольте мне выразить вам глубочайшие сожаления от лица клиники в связи с произошедшим инцидентом. Нам очень жаль, что все так вышло.

Ага. Сейчас он еще скажет, что им жаль, что я не умер на месте. Меньше проблем было бы.

— Полиция уже завела уголовное дело по факту ДТП, — продолжил он, внимательно глядя мне в глаза. — Скорее всего, в ближайшие дни к вам придет следователь для дачи показаний.

Я молчал, ожидая, к чему он клонит. И он, наконец, перешел к главному.

— В связи с этим, — Танабэ сделал паузу, — я хотел бы уточнить один момент. Чисто для протокола. Вы… вы собираетесь подавать в суд на клинику? Или на профессора Теруми лично?

Я удивленно посмотрел на него. В суд? На Мей?

— Нет, — ответил я, даже не задумываясь.

На лице Танабэ промелькнуло нечто, похожее на улыбку.

— Я так и думал, — кивнул он. — Вы очень благородный человек. Но, тем не менее, наш юридический отдел уже занимается этим вопросом. Можете не беспокоиться о расходах. Все ваши больничные счета будут полностью покрыты. Как страховкой профессора Теруми, так и самой больницей. Мы сделаем все, чтобы этот неприятный инцидент был для вас как можно менее обременительным.

Он снова сделал паузу, видимо, давая мне время оценить «щедрость» предложения.

— Также хочу вас заверить, что в отношении профессора Теруми будет проведено тщательное внутреннее расследование. Клиника очень серьезно относится к подобным инцидентам, особенно когда в них замешаны наши сотрудники. Мы примем все необходимые меры.

Я продолжал молчать.

— Что ж, не буду вас больше задерживать, — сказал Танабэ, видя, что я не собираюсь продолжать разговор. — Мне нужно идти. Но я обязательно зайду к вам позже, чтобы обсудить все детали. Выздоравливайте, Херовато-сан.

Он вежливо поклонился и, развернувшись, зашагал прочь по коридору, оставив меня наедине с неприятным осадком.

***

В это же время

В этом же отделении

Пока Херовато, тяжело вздыхая, танцевал на лечебной гимнастике, Мей Теруми осталась сидеть на краю его кровати. Воздух в палате, казалось, все еще вибрировал от их короткой, но напряженной перепалки. Идиот. Самоуверенный, наглый идиот со сломанными ребрами. Но, как ни прискорбно было это признавать, он был прав.

Мей медленно подняла свою руку и посмотрела на нее. Кома. Она была в коме. А это… это, видимо, была ее душа.

На секунду ее накрыла волна холодного, липкого страха. Что, если она никогда не вернется? Что, если она так и останется бесплотным наблюдателем, обреченным вечно бродить по этим коридорам, пока ее тело медленно угасает, превращаясь в пустую оболочку? Что, если тот мир, который она знала исчез для нее навсегда?

Мей сжала кулаки. Нет. На панику и рефлексию времени не было. Переживания — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Сейчас нужно было действовать. Сидеть здесь и ждать у моря погоды, пока ее тело лежит в соседнем крыле, было верхом неэффективности. А слово «неэффективность» Мей ненавидела почти так же сильно, как плохое сакэ.

«Побродите по больнице, послушайте, о чем говорят», — передразнила она его мысленно, поморщившись.

С легким, почти невесомым движением Мей соскользнула с кровати. Ноги коснулись пола, но не почувствовали его прохлады. Странное ощущение. Она была здесь, но в то же время ее как будто не было. Мир вокруг казался немного приглушенным, словно она смотрела на него через толстое стекло.

Целью Мей был кабинет профессора Исиды — седовласого светила японской нейрохирургии, который, судя по всему, и ковырялся в ее голове. Нужно было выяснить, что он там наковырял. С Исидой-саном Мей была не то чтобы в хороших отношениях. Скорее, они просто предпочитали игнорировать друг друга и лишний раз не сталкиваться, ведь оба были упертые, как бараны.

Блуждая по коридорам восьмого этажа, Мей чувствовала себя невидимкой. Врачи и медсестры проходили сквозь нее, не замечая. Погруженная в свои мысли, она и не заметила, как дошла до нужного кабинета. Табличка гласила: «Профессор Исида Кэндзи. Заведующий отделением нейрохирургии». Дверь была закрыта. Мей на мгновение смутилась. Врываться в кабинет, даже будучи призраком, казалось верхом неприличия.

«Стоп, — одернула она себя. — Какого черта? Смущаюсь этого хрыча. Ладно, я же призра...ааастральная проекция. Я нематериальна. А значит…»

Логическая цепочка выстроилась мгновенно. Призраки в фильмах и книгах всегда проходили сквозь стены. Это была их основная, так сказать, суперспособность. Значит, и она должна.

«Так, главное — концентрация, — скомандовала она сама себе. — Нужно просто поверить. Представить, что двери нет. Что это просто иллюзия».

Она отошла на несколько шагов назад, сделала глубокий вдох, зажмурилась и, сжав кулаки, с решимостью тарана ринулась вперед.

Результат был… неожиданным.

БАМ!

Лоб встретился с деревом с таким глухим, абсолютно материальным стуком, что в глазах посыпались искры. Мей, вместо того чтобы триумфально пройти сквозь древесину, с размаху врезалась в дверь и, издав удивленный писк, шлепнулась на пятую точку.

— Ай! — вырвалось у нее.

Она сидела на холодном полу, потирая ушибленный лоб, и чувствовала себя полной, абсолютной идиоткой. В голове не укладывалось: как так? Рука проходит сквозь людей, а твердая дубовая дверь оказалась непреодолимым препятствием?

И тут она услышала его. Громкий, хриплый, абсолютно бесцеремонный ржач.

Она резко повернула голову.

Над ней, прислонившись к стене и утирая выступившие от смеха слезы, стоял он. Огромный, как шкаф, мужик в кричащей гавайской рубашке. Обе его руки, от запястий до локтей, были покрыты сложным узором татуировок. Он ржал так, что, казалось, стены вибрируют.

— Ой, не могу… — выдохнул он, икая. — Таран-баба! Ты что, решила дверь лбом вынести? Смелая, ничего не скажешь.

Мей вскочила на ноги, ее глаза метали молнии.

— Как вы смеете?! — ее голос звенел от возмущения. — Вы хоть знаете, с кем разговариваете?!

— А то! — хмыкнул мужик, смерив ее наглым взглядом. — С дурой.

Мей сначала запылала праведным гневом, а затем замерла. Ярость на ее лице медленно сменилась шоком.

— Ты… ты меня видишь? — прошептала она.

— А то! — он снова хмыкнул, доставая из кармана пачку чипсов. — Как такую красотку не заметить? Особенно когда она с разбегу в дверь влетает. Это, знаешь ли, производит впечатление.

Мей стиснула зубы. Его тон действовал ей на нервы.

— Ты… ты тоже призрак? — наконец выдавила она.

Мужик резко перестал хрустеть чипсами и принял строгий вид. Он откашлялся и произнес официальным тоном:

— Вообще-то, я — Синигами, отдел экстренного реагирования. Прибыл по факту несанкционированного выхода души из тела. А вы, гражданочка, можете предъявить разрешение на внетелесное пребывание? Нет? Ай-яй-яй, это серьезное нарушение.

Он погрозил ей пальцем. Мей ошарашенно смотрела на него, не зная, как реагировать.

— Да расслабься, — он снова ухмыльнулся, возвращаясь к своему обычному виду. — Призрак я, конечно.

Мей стиснула зубы, чувствуя, что еще немного, и она взорвется.

— Прекратите паясничать! — отчеканила она. — И как… как это все работает? Почему я могу проходить сквозь людей, но не могу пройти сквозь эту дурацкую дверь?

Мужик доел чипсы, скомкал пакет и бросил его в угол.

— О-о-о, — он принял вид мудрого старца, поглаживая несуществующую бороду. — Это, милочка, Великая Загадка Бытия. Я тут уже… давно тусуюсь. И за все это время видел, как призрак проходит сквозь стену, всего пару раз. Это высший пилотаж. Для этого нужна либо колоссальная концентрация, либо мощнейший эмоциональный всплеск, как мне потом рассказали. Обычным духам, вроде нас с тобой, этого не дано.

— Но почему?

— А мне почем знать? — он развел руками. — Свыше так решили. Наверное, чтобы мы тут не шастали где попало и не подглядывали за живыми в душе.

Мей была в отчаянии.

— И что, никак не попасть внутрь?

Мужик хитро ухмыльнулся, и в его глазах блеснули озорные огоньки.

— А кто сказал «никак»?

Он подошел к двери, взялся за ручку и, с легким щелчком, открыл ее.

— Прошу, мадемуазель, — он сделал галантный жест. — После вас.

Мей стояла, как громом пораженная. Она смотрела то на открытую дверь, то на этого татуированного клоуна, и в ее голове не укладывалась вся абсурдность происходящего.

Глава 9

Мей Теруми, профессор и заведующая отделением, женщина, чей взгляд мог заставить замолчать самого говорливого интерна , сейчас стояла на пороге кабинета своего коллеги и чувствовала себя так, будто ее только что разыграли в дешевом телешоу. Перед ней, держась за ручку двери и сияя улыбкой чеширского кота, стоял татуированный призрак в гавайской рубашке. Ситуация была настолько абсурдной, что ее мозг просто отказывался ее обрабатывать.

— Ну, чего застыла, красотка? — подмигнул ей мужик. — Приглашения от самого профессора ждешь? Так он, боюсь, сейчас занят. В операционной, потрошит чью-то черепушку. Так что заходим, не стесняемся.

Мей смерила его ледяным взглядом, который, впрочем, не произвел на него ровным счетом никакого эффекта. Она сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть самообладание, и шагнула через порог, стараясь не смотреть на своего неожиданного… союзника?

Кабинет Исиды был полной противоположностью ее собственного. Если у Мей царил стерильный минимализм, то здесь был хаос. Стол завален стопками научных журналов, монографий и распечаток со снимками МРТ. На стенах, вместо дипломов и сертификатов, висели анатомические плакаты с изображением человеческого мозга во всех возможных проекциях и разрезах. А в углу, на специальной подставке, красовался (Мей очень надеялась, что не настоящий) человеческий череп с игриво нарисованными на нем очками и усами.

— М-да, — протянул ее спутник, с любопытством оглядываясь. — У вашего коллеги определенно есть чувство юмора. Кстати, меня Акио зовут. А тебя, как я знаю, Мей.

— Для вас — профессор Теруми, — отрезала она, уже направляясь к столу Исиды.

— Ой, да ладно тебе, — отмахнулся Акио. — Какие еще профессора? Мы тут все равны перед лицом… ну, ты поняла, вечности.

Мей проигнорировала его и принялась рыться в бумагах на столе.

— Так-с, посмотрим, что наш гений тут наваял… — пробормотала она себе под нос.

Ее рука потянулась к верхней папке с надписью «Экстренные случаи». И прошла насквозь.

— Твою ж… — вырвалось у нее.

Она попробовала еще раз. И снова тот же эффект. Пальцы проходили сквозь бумагу, сквозь дерево стола, не встречая никакого сопротивления.

— Черт! Я же ничего не могу тронуть! Как я найду свою историю болезни, если не могу даже перевернуть страницу?

Акио, тем временем, с интересом изучал череп. Он попытался покрутить его на подставке, но его рука так же беспрепятственно прошла насквозь.

— Эх, жаль, — разочарованно протянул он. — Я бы ему еще бантик пририсовал. Для полноты образа.

Он подошел к Мей, которая с отчаянием смотрела на паки за столом. Акио же просто просунул голову сквозь стол, с любопытством заглядывая в ящики.

— О, гляди-ка! Коньяк! «Хеннесси»! Старый хрыч Исида, оказывается, не дурак выпить. Жаль, попробовать не получится.

Мей проигнорировала его, и Акио высунул голову.

— Слушай, профессорша, а тебе не кажется, что ты немного не с того начала? — спросил он, с хрустом откусывая непойми откуда взявшееся яблоко. — Ну, найдешь ты свою папку. И что дальше? Будешь на нее медитировать? Или попытаешься силой мысли заставить ее открыться?

— У вас есть идеи получше? — ее голос был пропитан ядом.

— А то! — ухмыльнулся Акио. — Ты же умная баба, сама должна была догадаться. Компьютер! Вся инфа сейчас в электронном виде. Истории болезни, снимки, анализы — все там.

Он ткнул пальцем в сторону большого монитора, стоявшего на столе. Мей замерла. Он был прав. Как она, человек, который не мыслил своей работы без цифровых технологий, могла забыть об этом? Видимо, шок от нового состояния все-таки сказывался.

— И как, по-вашему, я его включу? — скептически спросила она. — Подую на него?

— А вот это уже задачка со звездочкой, — признался Акио. — Я как-то раз пытался переключить канал на телеке в холле. Три часа пыхтел. В итоге медсестра просто подошла и выключила его, потому что он начал сам по себе мигать и издавать странные звуки. Она еще что-то пробубнела себе под нос и сказала, что это призрак медсестры Кагуи шалит.

Мей уставилась на темный экран монитора. Она подошла ближе, вглядываясь в свое размытое, едва заметное отражение на его поверхности. Мей вспомнила тот удар током, когда коснулась руки Херовато. Это было единственное физическое ощущение, которое она испытала с момента… пробуждения.

— Контакт, — прошептала она. — Мне нужен контакт.

Она протянула свою призрачную руку к кнопке включения на системном блоке, стоявшем под столом. Пальцы прошли насквозь. Она попробовала еще раз. И еще. Бесполезно.

— Не торопись, — сказал Акио, садясь на край стола и болтая ногами. — Тут, говорят, нужна концентрация. Нужно очень-очень сильно захотеть. Представить, как твоя энергия… или что у нас там вместо нее… взаимодействует с материей.

Мей закрыла глаза. Она отбросила все мысли, все эмоции. И сосредоточилась на одной-единственной точке. На этой маленькой пластиковой кнопке. Она представила, как ее воля, ее желание, ее сущность сжимаются в крошечный, но невероятно плотный сгусток энергии. Она представила, как этот сгусток касается кнопки, как замыкаются контакты, как по проводам бежит электрический ток.

Мей вытянула палец. Медленно, очень медленно, она поднесла его к кнопке. Мей чувствовала сопротивление. Не физическое, а какое-то… вязкое. Словно она пыталась просунуть руку в густой кисель. Мей надавила сильнее.

Щелк.

Звук был почти неслышным, но для нее он прозвучал, как раскат грома. Она открыла глаза. Системный блок тихо загудел, и на экране монитора загорелся логотип операционной системы.

— Ого! — присвистнул Акио. — А ты, профессорша, оказывается, способная ученица. Снимаю шляпу.

Мей не слышала его. Она смотрела на оживший экран, и в ее глазах горел триумф. Она смогла. Она нашла способ взаимодействовать с этим миром. Это было сложно, и, казалось, отняло у нее почти все силы, но она это сделала.

— А теперь — пароль, — буднично заметил Акио, возвращая ее с небес на землю.

Мей посмотрела на экран. Поле для ввода пароля насмешливо мигало. Она выругалась. Это было похоже на издевательство.

— Расслабься, — сказал Акио. — У этого старого хрыча пароль — «12345». Уверен, он его уже лет двадцать не меняет.

Мей удивленно посмотрела на него.

— Откуда вы…

— Я же говорю, я тут давно тусуюсь, — ухмыльнулся он. — У меня на всех местных досье собрано.

Мей снова сосредоточилась. На этот раз было легче. Она уже знала, что делать. Мей представила, как ее пальцы летают над клавиатурой, нажимая нужные клавиши. Можно сказать, это было похоже на игру на пианино.

«12345». Enter.

Рабочий стол. Иконки, папки, документы. Мей почувствовала себя хакером, взломавшим Пентагон. Затем быстро нашла папку с историями болезней. Открыла ее. И вот оно.

«Теруми Мей. Карта пациента №808».

Она кликнула по файлу. И тут же почувствовала, как ее накрывает волна слабости. Голова закружилась, мир поплыл перед глазами. Она пошатнулась и прислонилась к столу.

— Эй, ты чего? — встревоженно спросил Акио. — Побледнела вся. Хотя куда уж бледнее.

— Силы… — прошептала Мей. — Это отнимает слишком много сил.

— А ты как думала? — хмыкнул он. — Магия — это тебе не чипсами хрустеть. Энергию жрет, будь здоров. Ты давай, читай быстрее.

Мей сделала глубокий вдох и впилась глазами в экран. Снимки МРТ, КТ, ангиография. Результаты анализов. Заключения консилиумов. Она читала быстро, а ее мозг мгновенно анализировал информацию, отсеивая лишнее.

Ушиб головного мозга. Множественные очаги контузии в лобных и височных долях. Острая субдуральная гематома. Отек мозга. Все было стандартно. Все было предсказуемо. Исида сделал все правильно. Краниотомия, удаление гематомы, декомпрессия. Все по протоколу.

Но почему она не выходила из комы?

Мей пролистывала снимки один за другим. Все, вроде, было в порядке. Операция была сделана идеально, ее состояние должно было быть стабильным, однако она все равно почему-то оставалась в коме.

— Нашла что-нибудь интересное? — спросил Акио, заглядывая ей через плечо.

— Нет, — ответила Мей, не отрывая взгляда от экрана, в надежде все-таки что-нибудь отыскать.

— Да ладно, не кисни, профессорша, — он хлопнул ее по плечу. — Врачи тут у вас, конечно, не ахти, но ты ж шишка важная. Вытащат. Вон, того зеленоволосого твоего дружка как быстро на ноги поставили.

— Он мне не дружок, — холодно отрезала Мей, но слова призрака заставили ее задуматься.

Херовато. Этот странный ординатор, который видел ее. Который каким-то образом послужил катализатором ее «пробуждения». Он был ключом. Она это чувствовала.

— Нужно вернуться, — сказала она. — Здесь я больше ничего не узнаю.

— А как же коньяк? — с деланым сожалением вздохнул Акио. — Ну ладно. Пошли. Все равно тут скучно. У Исиды даже заначки с порножурналами нет. Интеллигент, хренов.

***

Я вышел из зала лечебной физкультуры, чувствуя себя так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом для верности еще и отбили молотком для мяса. Мышцы, отвыкшие от нагрузки, ныли и протестовали. Но в то же время я чувствовал приятное тепло и легкую бодрость. Жизнь потихоньку возвращалась в мое измученное тело.

Я медленно брел по коридору, направляясь в свою палату. Мысли были заняты предстоящим разговором с Мей. Что она там успела нарыть? И как мне теперь добывать ее историю болезни? Может, стоит подойти к Савамуре? Нет, это слишком рискованно. Подставлять хорошего парня из-за призрака, пусть и очень настырного, было бы подло.

Дойдя до палаты, я сразу улегся на кровать, планируя часок-другой поспать, как вдруг раздался стук в дверь. Да почему я сегодня всем так нужен?

— Войдите, — крикнул я, надеясь, что нежданные гости развернутся и уйдут.

Но к сожалению дверь моей палаты открылась. На пороге стояли двое в строгой полицейской форме. Один — пожилой, с усталым, морщинистым лицом и добрыми глазами. Второй — молодой, подтянутый, с внимательным взглядом.

— Херовато Акомуто-сан? — спросил старший. — Полиция Токио. Инспектор Накамура и детектив Сато. Мы можем задать вам несколько вопросов по поводу ДТП?

Я кивнул, и они вошли. Молодой детектив Сато достал блокнот.

— Конечно, проходите, — я указал им на стулья, чувствуя себя так, будто попал в эпизод дешевого детективного сериала. Не хватало только драматической музыки и закадрового голоса, вещающего: «Он еще не знал, что этот разговор изменит все…»

Старший инспектор, Накамура, опустился на стул с кряхтением, а его молодой напарник, Сато, остался стоять у двери, сложив руки на груди. Он не сводил с меня своих цепких, как у ястреба, глаз.

— Херовато-сан, — начал Накамура своим тихим, скрипучим голосом. — Мы понимаем, что вы только что перенесли серьезную травму, и не хотим вас утомлять. Но нам необходимо получить ваши показания, пока детали еще свежи в памяти.

Я кивнул.

— Я готов отвечать на ваши вопросы.

— Отлично, — инспектор достал блокнот и ручку. — Расскажите, пожалуйста, все, что вы помните о том вечере. С самого начала.

— Я переходил дорогу по пешеходному переходу. Был зеленый свет. Я услышал визг тормозов, — я сделал паузу, и картина того вечера снова встала перед глазами. — Я обернулся и увидел свет фар. Машина неслась прямо на меня.

— Вы помните марку или цвет автомобиля? — спросил Сато, его голос был резким, не таким, как у его старшего товарища.

— Красный, — ответил я, не задумываясь. — Марку не скажу. Все произошло слишком быстро.

Накамура что-то быстро записал в свой блокнот.

— А что было дальше?

— Дальше… удар. Я помню, как меня подбросило в воздух. А потом — асфальт. И темнота.

— Вы видели водителя? — снова вмешался Сато.

Я чуть замялся. Этот вопрос был ключевым. Что я должен был сказать? Правду? Что за рулем была Мей, которая сейчас лежит в коме, а ее призрак блуждает где-то по больнице, отчаянно ища способ прийти в себя? -

— Нет, — наконец ответил я. — Я не видел водителя. Свет фар ослепил меня.

Впервые в жизни я соврал полиции. И почувствовал себя отвратительно. Но я не видел другого выхода.

— Понятно, — кивнул Накамура. Он посмотрел на своего напарника. Сато едва заметно покачал головой. Кажется, он мне не поверил. — Херовато-сан, — продолжил инспектор, — нам удалось получить запись с камеры видеонаблюдения вашей клиники. Качество, к сожалению, оставляет желать лучшего. Но на ней четко видно момент аварии.

Мое сердце ухнуло куда-то в район пяток.

— Также, — инспектор перевернул страницу в своем блокноте, — мы установили личность владелицы автомобиля. Это Теруми Мей, профессор вашей клиники. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Я… я не знал, — снова соврал я.

— Вы были знакомы с профессором Теруми? — спросил у меня молодой инспектор.

— Конечно, она мой профессор, — наконец ответил я правду.

— Значит, у вас не было никаких ссор с профессором Теруми? — вдруг спросил детектив Сато. — Может, были какие-то недомолвки? Профессиональные разногласия?

Я посмотрел на него. Это уже был не просто допрос по факту ДТП. Это было что-то другое. Они явно что-то копали. Неужто подозревают Мей в умышленной попытке убийства?

— Мы работаем в одном отделении, — осторожно начал я. — Разумеется, у нас были… дискуссии. Это нормальная практика в нашей профессии.

— Дискуссии? — Сато чуть склонил голову набок, и в его глазах блеснул хищный огонек. — По нашим данным, Херовато-сан, эти «дискуссии» иногда были довольно… эмоциональными. Нам сообщили, что у вас с профессорам были довольно напряженные взаимоотношения.

Уже успели опросить коллег, похвально. Быстро работают. Вот бы они еще так убийства раскрывали.

— Профессор Теруми — требовательный руководитель, — я старался подбирать слова. — Она ко всем предъявляла высокие требования. И ко мне в том числе. Я считаю ее критику конструктивной.

— Конструктивной? — усмехнулся Сато. — Один из ваших коллег охарактеризовал ее отношение к вам как «открытую неприязнь». Другой сказал, что «она его на дух не переносила». Третий — что «между ними летали искры, и это были не искры любви».

Он делал паузы между цитатами, словно смакуя каждое слово. Я молчал. А что я мог сказать? Что да, мы цапались, как кошка с собакой, из-за какого-то степлера? Что она считала меня идеалистом-дилетантом, а я ее — бесчувственным, но невероятно талантливым хирургом? Это бы только подлило масла в огонь их подозрений.

— Скажите, Херовато-сан, — продолжил Сато вкрадчивым голосом. — Вам не казалось, что профессор Теруми пыталась от вас избавиться? Выжить из отделения?

— Нет, — твердо ответил я. Хотя хотелось просто послать его.

— А как насчет вас? — он подался вперед. — Вы не испытывали к ней… неприязни? Возможно, обиды за несправедливые, на ваш взгляд, нападки?

— Нет, — повторил я, начиная раздражаться. — Я же уже сказал. Я уважал ее как профессионала.

В воздухе повисла тяжелая, вязкая тишина.

— Детектив, — вмешался инспектор Накамура, и в его голосе прозвучали нотки усталости. — Вы задаете слишком много вопросов, не имеющих прямого отношения к делу. Херовато-сан — пострадавший, а не подозреваемый.

Сато нехотя отступил, но его взгляд продолжал сверлить меня насквозь.

— Просто хотел прояснить все детали, инспектор. Чтобы потом не возвращаться к этому.

Я сжал зубы. Прояснить детали он хотел. Больше было похоже на допрос.

— Хорошо, — сказал Накамура, закрывая блокнот. — Спасибо за ваши показания, Херовато-сан. Они нам очень помогут.

Они уже собирались уходить, когда я все-таки решился спросить.

— Инспектор Накамура, что будет дальше?

Тот остановился у двери и обернулся.

— Уголовное дело открыто, — сказал он. — Виновница ДТП установлена. Есть отягчающее обстоятельство.

— Какое? — удивился я.

— Согласно данным с камер наблюдения и биллингу ее мобильного оператора, в момент аварии профессор Теруми разговаривала по телефону.

Я замер.

— Но, — продолжил инспектор, — поскольку главный подозреваемый, профессор Теруми, находится в коме, следствие приостановлено. Мы будем ждать. Либо ее выздоровления. Либо…

Накамура не договорил, но я все понял.

— Спасибо за ваше время, Херовато-сан. Мы свяжемся с вами, если возникнут еще вопросы. Выздоравливайте.

Они вышли, оставив за собой звенящую тишину. Я сидел на кровати, как оглушенный. Мей сбила меня, потому что не была достаточно внимательна на дороге. Она могла угробить нас обоих из-за какого-то звонка.

Глава 10

Я сидел на краю своей больничной койки, уставившись в одну точку на безупречно белой стене. В голове, словно заезженная, царапающая слух пластинка, без конца прокручивались сухие, протокольные слова инспектора Накамуры: «…согласно данным с камер видеонаблюдения и биллингу ее мобильного оператора, в момент аварии профессор Теруми разговаривала по телефону».

Разговаривала. По. Чертовому. Телефону.

Эта фраза никак не хотела укладываться в моей черепной коробке. Она была абсурдной, дикой, нелепой. Она ломала всю выстроенную в моей голове картину мира, где Мей Теруми была женщиной, чей профессионализм был возведен в абсолют, чья требовательность к себе и к окружающим граничила с манией. Мей, которая могла устроить публичную порку ординатору за то, что тот на полсекунды дольше положенного держал в руке зажим, сбила меня, потому что не могла оторваться от треклятой трубки.

Я горько, беззвучно усмехнулся. Вся эта мистическая чушь казалась теперь какой-то дурацкой, несмешной шуткой. В чем смысл существования богинь и так называемой "судьбы", если реальность оказалась куда прозаичнее, примитивнее и глупее. Обычная, банальная и тупая человеческая халатность.

И от этой банальщины меня физически мутило. Я чувствовал, как к горлу подкатывает ком тошноты. Одно дело — стать жертвой трагической, непреодолимой случайности. Попасть под машину, у которой отказали тормоза. Оказаться на пути пьяного водителя. Это было бы страшно, больно, но в этом была бы какая-то своя, пусть и жестокая, логика. Другое — оказаться на больничной койке, со сломанными ребрами и сотрясением мозга, из-за того, что кто-то не удосужился остановиться на обочине для важного разговора.

Я живо представил себе эту картину. Она, вся такая важная, несется по ночному Токио на своем алом спорткаре, одной рукой небрежно покручивая руль, другой — прижимая к уху последнюю модель смартфона. И в этот момент на ее пути появляюсь я.

Омерзение. Вот что я чувствовал. Густое, вязкое, как болотная жижа. Омерзение к ней, к этой ситуации, к самому себе. К тому, что я, как последний идиот, проникся ее проблемой, уже был готов рисковать своей карьерой, своим будущим, чтобы помочь ей. А за что? Чтобы вернуть в этот мир человека, который ставит телефонный разговор выше человеческой жизни? Чтобы она снова села за руль и продолжила нестись по городу, болтая по телефону?

Я с силой потер лицо ладонями, пытаясь стереть эти образы из головы. Нужно было успокоиться. Взять себя в руки. Дышать. Как учила меня мама, когда я был ребенком и разбивал коленки. «Вдох и выдох. Все проходит». Но эмоции, которые я так долго и старательно подавлял, рвались наружу, как пар из перегретого котла. Злость, обида, разочарование. Все смешалось в один горький, ядовитый коктейль, который обжигал изнутри. Самое главное, мозгом я понимал, что слишком остро реагирую, но в душе, почему-то, пылал пожар.

Дверь палаты тихо скрипнула, вырывая меня из омута самокопания. В комнату вошел мой сосед. Мия-сан. Мы делили эту палату уже почти неделю, но едва ли перекинулись парой десятков слов. Он был тихим, вежливым, почти незаметным пожилым мужчиной с седыми волосами и печальными глазами. Он страдал от какого-то хронического заболевания, и большую часть дня проводил на гимнастиках и других, одному богу известных, процедурах. По вечерам он читал толстые книги в потрепанных обложках и никогда не включал свет, чтобы не мешать мне. Мы обменивались дежурными фразами: «доброе утро», «добрый вечер», желали друг другу спокойной ночи. На этом наше общение заканчивалось. Он был идеальным соседом — тихим и ненавязчивым.

— Добрый вечер, Херовато-сан, — кивнул он мне, проходя к своей кровати.

— Добрый вечер, Мия-сан, — машинально ответил я, пытаясь натянуть на лицо подобие вежливой улыбки.

И в этот момент в палате появилась она. Мей. Она зашла сразу за стариком, ведь тот забыл закрыть дверь, и на ее лице было написано возбуждение, а в неестественно зеленых глазах горел огонь. Мей, очевидно, горела желанием поделиться своими новостями. Я встал, подошёл к двери и закрыл ее, оказавшись лицом к лицу с ней.

— Херовато! Ты не поверишь! — начала Мей, даже не поздоровавшись. Ее голос звенел, как натянутая струна.

Я же молча прошел мимо нее, словно она была пустым местом, и направился к своей кровати.

— Эй, ты чего? — Мей удивленно посмотрела мне в спину. — Я тут с новостями, а ты…

Я лег на кровать и натянул одеяло до самого подбородка, демонстративно отвернувшись к стене. Мей подошла ближе. Я чувствовал ее присутствие за спиной.

— Я тут, пока ты танцевал на своей гимнастике, не теряла времени даром, — затараторила она, не обращая внимания на мой игнор. — Провела разведку.

Мей начала расхаживать по палате, от окна к двери, ее движения были резкими, порывистыми, полными сдерживаемой энергии. Я лежал, закрыв глаза, и слушал ее голос.

— Во-первых, я встретила еще одного. Такого же, как я, — она поморщилась, словно съела лимон. — Призрака. Ходячее недоразумение. Короче, кадр еще тот. Огромный, татуированный тип в гавайской рубашке. Представляешь? Клоун какой-то. Но, как ни странно, он оказался полезен. Даже очень полезен.

Я замер. Неужто это тот самый..?

Мей остановилась и, я был уверен, уставилась на мою спину, ожидая реакции. Я молчал.

— Оказывается, мы не можем проходить сквозь стены, — продолжила она, и в ее голосе прозвучали нотки искреннего возмущения. — Представляешь? Какая нелепость! Проходить сквозь людей, столы, стулья — пожалуйста, а обычная дубовая дверь — непреодолимое препятствие. Это просто противоречит всем законам кино! Но этот… Акио, — она произнесла его имя с нескрываемым презрением, — он может открывать двери. Физически. Не знаю, как это работает, он что-то бормотал про «энергию и упорный труд».

Она снова начала мерить шагами палату. Я сжал кулаки под одеялом. Мне хотелось заткнуть уши, лишь бы не слышать ее. Не слышать этот возбужденный голос, который рассказывал о каких-то "призрачных приключениях", в то время как я лежал здесь, со сломанными ребрами, из-за ее тупости.

— В общем, мы попали в кабинет Исиды, — продолжала она, ее голос звенел от гордости. — И я смогла. Я смогла включить его компьютер.

На ее лице, я был уверен, сейчас сияла победная улыбка.

— Это отнимает колоссальное количество энергии. Просто нереальное. Ощущение, будто ты пытаешься сдвинуть гору силой мысли. Но я это сделала, — Мей самодовольно хмыкнула. — Я просмотрела свою историю болезни. Снимки, анализы, все. И…

Она замолчала. Наверное, она ждала, что я сейчас повернусь, спрошу: «И что же? Что ты там увидела?». Но я молчал.

— И там ничего нет, — выдохнула Мей, не дождавшись моего вопроса. В ее голосе прозвучали нотки растерянности и разочарования. — Ничего, что объясняло бы, почему я до сих пор не очнулась. Понимаешь? Абсолютно ничего. Операция проведена идеально. Гематома удалена. Отек спадает. Все показатели в норме. Но я в коме. Это нелогично, — думаю, сейчас она сжала волосы на голове, как иногда раньше делала, когда волновалась. — Словно сама судьба не хочет, чтобы я очнулась.

Мей замолчала, и тишина в палате стала всепоглощающей. Я слышал, как на своей кровати тихо покашливает Мия-сан. Я слышал, как за окном проехала машина скорой помощи. Я слышал, как бьется мое собственное сердце.

— Херовато? — голос Мей стал тише, в нем прозвучали нотки недоумения. — Ты чего молчишь?

Я не отвечал.

— Эй, идиот, я с тобой разговариваю! — она подошла к моей кровати и склонилась надо мной. Я чувствовал ее холодное дыхание на своей щеке. — Ты что, оглох? Или обиделся, что я тебя не похвалила за твою удивительную грацию?

Мей заглянула мне в лицо, а потом ее взгляд метнулся в сторону кровати Мия-сана, который сидел за своей книжкой.

— А, — протянула она. — Понятно. Боишься, что твой сосед решит, что ты разговариваешь с воздухом? Не хочешь прослыть местным сумасшедшим? Какая трогательная забота о своей репутации.

Мей выпрямилась.

— Ладно, — ее голос снова стал деловым и нетерпеливым. — Пойдем в ванную. Там и поговорим. Не будем смущать старика.

Но я не сдвинулся с места.

— Спокойной ночи, Мия-сан, — громко, отчетливо и подчеркнуто вежливо сказал я в сторону соседней кровати.

— И вам, Херовато-сан, — тут же донеслось в ответ. Голос старика был немного сонным.

Я услышал, как Мей сдавленно выругалась. Что-то вроде «Твою ж мать». Она еще постояла у моей кровати, сверля мою спину своим ледяным взглядом, а я лежал, смотрел в темноту и чувствовал себя абсолютно опустошенным.

Следующий день начался так же, как и предыдущий. С дыхательным тренажером и с порции безвкусной, склизкой рисовой каши. Мия-сан, как обычно, рано утром ушел на свои процедуры, и я остался в палате один.

Точнее, я так думал.

— Ну, и какого хрена это было вчера? — голос Мей, холодный и злой, как зимний ветер, разрезал утреннюю тишину.

Я медленно повернул голову. Она стояла у окна, скрестив руки на груди. Вид у нее был такой, будто она всю ночь не спала, а придумывала план моей мучительной казни.

Я молча взял тренажер и снова начал дуть, поднимая шарики. Нужно было чем-то занять руки и мысли.

— Я с тобой разговариваю, Херовато! — Мей подошла ко мне, ее шаги были бесшумными, но я чувствовал, как от ее приближения вибрирует воздух. — Ты что, решил поиграть в молчанку?

Я продолжал игнорировать ее, сосредоточенно пыхтя в трубку. Синий шарик лениво подпрыгнул и упал.

— Ах ты, кусок… — Мей осеклась, подбирая слова. В ее лексиконе, очевидно, было много нецензурных выражений, но она пока сдерживалась. — Ты хоть понимаешь, что у нас нет времени на твои непонятные обидки? Я в коме, если ты забыл! И пока ты тут дуешься, как мышь на крупу, мое тело может в любой момент отдать концы! Они могут просто отключить меня от аппаратов, понимаешь ты это, идиот?!

Я с силой выдохнул. Желтый шарик улетел куда-то за тумбочку. Супер.

— Ты будешь со мной разговаривать или нет?! — Мей уже кричала.

И тут я не выдержал. Пружина, которая сжималась во мне последние сутки, лопнула. Я швырнул тренажер на кровать и вскочил.

— А с какого перепуга я должен с тобой разговаривать?! — громко проговорил я ей в лицо, забыв о том, что в коридоре могут услышать. — С какого хрена я вообще должен тебе помогать?!

Мей оторопела. Она отступила на шаг, ее глаза расширились от удивления. Она явно не ожидала такой реакции. Она привыкла, что я огрызаюсь, язвлю, но чтобы я почти кричал…

— Ты… ты что несешь? — растерянно пробормотала она.

— То и несу! — я подскочил к ней, чувствуя, как у меня дрожат руки от ярости. — Ты! Сбила! Меня! Ты чуть не отправила меня на тот свет! Ты сломала мне ребра, ты устроила мне сотрясение мозга! А теперь ты стоишь здесь и требуешь, чтобы я тебе помогал?! Да ты в своем уме?!

— Я… я думала, мы это уже выяснили, — ее голос дрогнул.

— Выяснили?! — я рассмеялся. — Да, мы выяснили! Бедная, несчастная профессорша, которая оказалась не в то время не в том месте! И я, как мать его благородный рыцарь, должен спасти прекрасную даму, попавшую в беду!

Я сделал еще один шаг к ней, и она инстинктивно отступила, пока не уперлась спиной в стену.

— Но вчера, Мей-сенсей, вчера я узнал одну маленькую, но очень интересную деталь. Деталь, о которой ты почему-то предпочла умолчать.

Я смотрел ей прямо в глаза, и видел, как в них зарождается страх. Настоящий, животный страх. Наверное, не будь я на таких эмоциях, то отошёл бы и извинился, но почему-то сейчас во мне пылал настоящий гнев.

— Ты болтала по телефону. Ты сбила меня, потому что тебе было важнее обсудить что-то по своему гребаному телефону, чем смотреть на дорогу! Ты поставила свой разговор выше моей жизни!

Мей замерла. Ее лицо стало белым, как больничная простыня.

— Откуда… откуда ты знаешь? — прошептала она. Ее голос был едва слышен.

— Полиция рассказала, — я злорадно усмехнулся, наслаждаясь ее реакцией. — Они завели на тебя дело, профессор. Уголовное. С отягчающими обстоятельствами. Так что, когда ты, если ты, очнешься, тебя ждет не только выговор от главврача, но и вполне реальный тюремный срок. И я, знаешь ли, буду свидетелем обвинения. И расскажу все в мельчайших подробностях.

Я врал. Как бы я был зол, навряд ли бы я пошел на нее с обвинениями. Но сейчас мне хотелось уколоть ее как можно сильнее.

Мей же молчала. Просто стояла, прижавшись к стене, и смотрела на меня.

— Так что извини, — я вернулся к своей кровати и снова взял в руки этот проклятый тренажер. — Но спасение преступников в мои врачебные обязанности не входит. Разбирайся со своими проблемами сама.

Я отвернулся от нее, давая понять, что разговор окончен. Я слышал, как она стоит у меня за спиной. Я ждал, что она сейчас взорвется, начнет кричать, обзывать меня последними словами. Но она молчала.

— Хорошо, — наконец сказала она. Тихо, почти беззвучно. — Я все объясню.

Я не обернулся.

— Мне не нужны твои объяснения. Все и так предельно ясно.

Я знал, что веду себя как ребенок, но все равно продолжал.

— Пожалуйста, — в ее голосе прозвучали нотки, которых я никогда раньше не слышал. Мольба. Отчаяние. — Просто выслушай. А потом… потом можешь делать, что хочешь. Можешь подать на меня в суд. Можешь забыть о моем существовании. Просто дай мне шанс.

Я тяжело вздохнул и медленно повернулся. Она все так же стояла у стены, ссутулившись, и выглядела такой маленькой, потерянной и беззащитной, что моя праведная злость начала медленно таять, уступая место чему-то другому. Чему-то, похожему на жалость.

— У тебя пять минут, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более холодно.

Мей кивнула.

— Да, я говорила по телефону. Это правда. Я не собираюсь этого отрицать.

Она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— В тот день я провела сложнейшую операцию. Пациент — один из главных спонсоров нашей больницы. Очень важная шишка. Но не суть, — Мей тяжело вздохнула, будто "суть" все же была. — В любом случае, это мой пациент. У него был абсцесс корня аорты. Состояние критическое. Операция длилась восемь часов. Она прошла успешно, и я оставила его на ординатора Томимо.

Я скептически на нее посмотрел. Серьезно? Томимо? Тот самый, о котором ходят столько слухов?

— Не смотри на меня так! — вспыхнула Мей. — Я сама знаю, что он не самый лучший кандидат. Но время искать другого просто не было. Мне срочно позвонили и назначили встречу, которую я не могла отменить.

Она недовольно поджала губы, и я понял, что речь наверняка идет о человеке, которого она недолюбливает. Но выехать на встречу после того, как только прооперировала больного? Обычно хирург сам наблюдает за ним в ближайшие несколько часов, а тут Мей спихнула это даже не на самого лучшего ординатора.

— После этой встречи, когда я уже ехала в больницу, мне позвонил Томимо. Он сказал, что у пациента резко ухудшились показатели. Началась фибрилляция, давление упало до критических отметок. Он паниковал. Просто истерил в трубку. Я приказала ему немедленно начать инфузию кордарона, вколоть аргатробан и следить, чуть что, позвать дядю. Я очень спешила.

Мей посмотрела на меня, и в ее глазах была отчаянная мольба о понимании.

— Когда я уже подъезжала к больнице, он позвонил снова. Он кричал, что кордарон не помогает, что пациент умирает, и он не знает, что делать. Я подняла трубку… я должна была… а когда снова посмотрела на дорогу, то увидела тебя.

Мей замолчала. Я тоже молчал. Картина прояснилась. Мне даже стало стыдно, что я на нее так наорал. Но в то же время она спасала одну жизнь, рискуя десятками других.

— Такие дела, — тихо сказала она. — Теперь ты знаешь все. И можешь делать с этой информацией все, что захочешь.

Глава 11

Мей молчала. Наверное, все ждала, пока я заговорю, но я просто смотрел. Злость, которая еще минуту назад клокотала во мне, как лава в вулкане, не исчезла, но начала медленно остывать, покрываясь тонкой коркой чего-то другого. Не прощения, нет, до этого было еще очень далеко. Скорее, понимания.

Я был врачом. Эта профессия, как кислота, вытравливает из тебя многие иллюзии и учит смотреть на мир через призму физиологии, стресса и человеческой ошибки. Я знал, что такое паника, когда на твоих глазах, на твоих руках, угасает пациент. Я знал, что такое адреналиновый шторм, когда от твоего решения, принятого за доли секунды, зависит, будет человек жить или умрет. Я мог, пусть и с трудом, представить себе эту картину: она, вдали от больницы и совсем не может помочь, и паникующий идиот на другом конце провода, в чьих неопытных руках находится жизнь человека.

Но это не отменяло того факта, что она чуть не убила меня.

— Я… — я наконец нарушил давящую тишину, и мой голос прозвучал хрипло. — Я понимаю. Как врач, я понимаю, в какой ситуации вы оказались.

Мей, до этого стоявшая с опущенной головой, медленно подняла на меня глаза. В их изумрудной глубине промелькнул слабый огонек надежды.

— Но, — продолжил я, и этот огонек тут же дрогнул и почти исчез, — это не меняет того, что все могло закончиться гораздо, гораздо печальнее. Для нас обоих. Вы спасали одну жизнь, но при этом поставили под угрозу другую. Не только мою, но и свою тоже.

Я вздохнул.

— Да, все обошлось. Но представьте, если бы дорогу переходил не я, а перебегал какой-нибудь ребенок? Смог бы он пережить это столкновение? Вы могли стать убийцей, профессор.

Мей вздрогнула. Я же взял в руки книжку, давая понять, что этот разговор окончен. Мне нужно было время. Время, чтобы переварить это. Чтобы моя праведная злость окончательно отступила.

И в этот самый момент дверь в палату распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, издав громкий, дребезжащий хлопок.

На пороге, тяжело дыша, стояла молодая женщина. Растрепанные темные волосы выбились из небрежного пучка, на бледном лице — следы от слез, а в широко раскрытых, обезумевших глазах плескался чистый, незамутненный ужас. Она была одета в простую одежду. Ее грудь высоко и часто вздымалась, словно она только что пробежала марафон. Женщина обвела палату диким, загнанным взглядом, и, увидев меня, сидящего на кровати, бросилась ко мне.

Мы с Мей замерли, как два истукана, в абсолютном шоке от такого внезапного и яростного вторжения. Мей даже сделала шаг назад.

— Вы… вы Херовато-сан? — выдохнула женщина, вцепившись в рукав моей больничной пижамы своими тонкими, холодными пальцами. Ее хватка была на удивление сильной.

Я опешил от такого напора.

— Да, это я, — растерянно подтвердил я. — А в чем дело? Что-то случилось?

— Моя дочь… Ино… — ее голос срывался, переходя в шепот. — Она так много о вас рассказывала. Она сказала, вы ее друг.

— Можно и так сказать, — я осторожно кивнул, пытаясь высвободить свою руку из ее мертвой хватки. — Мы подружились. А что с Ино?

— Вы ее не видели? — она заглянула мне в глаза, и в ее взгляде была такая мольба, что у меня сжалось сердце. — Она не с вами? Она не приходила сюда?

— Нет. Я не видел ее с самого утра, после завтрака. А что произошло? — я напрягся.

— У нее сегодня операция! — голос женщины сорвался на крик, полный боли и страха. — Она должна была быть в палате, готовиться, но ее там нет! Она куда-то спряталась! Мы… мы не можем ее найти! Медсестры ищут, врачи… все отделение ищет! Никто не может найти!

Она закрыла лицо руками и зарыдала. Глухими, отчаянными, душащими всхлипами. Я смотрел на эту раздавленную горем женщину и чувствовал, как моя собственная злость, мои обиды отступают на второй, на третий, да на десятый план.

Я осторожно, почти невесомо, положил руку ей на плечо.

— Успокойтесь, пожалуйста, — сказал я как можно мягче и убедительнее. — Пожалуйста, дышите. Мы ее найдем. Обязательно найдем. Дети — мастера пряток, — тут я улыбнулся, пытаясь успокоить мать Ино. — Наверняка она просто спряталась в какой-нибудь тихий, укромный уголок и ждёт, пока не найдут. Я тоже помогу искать.

Женщина медленно подняла на меня свое заплаканное, опухшее лицо, и в ее глазах, среди всего этого отчаяния, промелькнул слабый лучик благодарности.

— Спасибо… спасибо вам… Вы… вы хороший человек. Ино была права.

Я ободряюще сжал ее плечо.

— Я сейчас же начну поиски. А вы, пожалуйста, сначала сходите в холл. Там есть диванчики. Выпейте воды, передохните. А затем возвращайтесь в палату, вдруг Ино-тян вернётся туда, а вас нет? Как только мы ее найдем, я вам сразу же сообщу. Хорошо?

Женщина молча, благодарно кивнула, вытерла слезы и, пошатываясь, вышла из палаты.

Я же обернулся к Мей.

— Профессор, — сказал я тихо. — Вот вам сделка. Помогите мне найти Ино. И если мы ее отыщем, то забудем обо всех наших разногласиях. Считайте, что мы квиты.

Мей фыркнула, и на ее губах появилась тень ее обычной язвительной усмешки.

— Я и без твоих дурацких условий и пафосных сделок собиралась помочь, идиот, — проворчала она, но я видел, как в ее глазах что-то изменилось. — Думаешь, я позволю маленькой девочке пропустить операцию?

Она развернулась и бросила через плечо.

— Ты иди в правое крыло, начни с вашего этажа. Я — в левое, потом проверю нижние этажи. Проверь все подсобки, туалеты, пустые палаты. Я сделаю то же самое. Ищем быстро, — Мей тяжело вздохнула. — Сейчас время работает против нас.

Она вышла, и следом я выбежал в коридор.

Я рыскал по этажу, заглядывая, кажется,в каждую щель. Я заглядывал в каждую палату, даже в те, где лежали тяжелые пациенты, извиняясь перед ними и их родственниками. Смотрел по каждой кроватью, открывал каждый шкаф. Проверял за автоматами с напитками, за огромными фикусами в кадках, в пустых процедурных кабинетах. Ино нигде не было. Я опрашивал медсестер, санитаров, других пациентов — никто не видел маленькую девочку с двумя забавными хвостиками.

Я уже начал отчаиваться. Время шло, а до назначенного часа операции оставалось все меньше и меньше.

Я пробегал мимо небольшой подсобки, где хранился уборочный инвентарь — швабры, ведра, тряпки. Обычно, они всегда заперты, и я уже собирался бежать дальше, как вдруг услышал тихий, почти неслышный, сдавленный всхлип.

Я замер. Прислушался. Снова. Звук доносился из-за двери подсобки. Я осторожно, боясь спугнуть, потянул за ручку. Дверь была не заперта.

Я заглянул внутрь. В маленьком, тесном помещении, заставленном ведрами, швабрами и бутылками с едко пахнущими чистящими средствами, в самом дальнем углу, между старой, растрепанной метлой и ржавым оцинкованным ведром, сидела Ино.

Она обхватила колени маленькими ручками и уткнулась в них лицом. Ее плечи мелко, судорожно дрожали. Она была похожа на маленького, напуганного зверька, на раненого птенца, забившегося в самую темную нору в надежде, что большой, страшный хищник его не найдет.

Я тихо, на цыпочках, вошел и прикрыл за собой дверь, чтобы не привлекать лишнего внимания. В подсобке было темно и пахло хлоркой и пылью.

— Ино? — шепотом позвал я.

Девочка вздрогнула так сильно, что ударилась головой о стену, но не подняла головы.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, подошел к ней и сел на корточки рядом.

— Эй, — сказал я так же тихо, почти шепотом. — Я тебя нашел.

Она молчала. Я видел, как напряглась ее спина. Она не хотела, чтобы ее нашли.

— Твоя мама очень волнуется, — продолжил я, пытаясь подобрать правильные слова. — Вся больница на ушах. Мы все тебя ищем. Профессора, медсестры, даже я, как видишь.

Ино еще сильнее вжалась в угол. Я понимал, что обычные уговоры и нотации здесь не помогут. Они только усугубят ее страх. Нужно было что-то другое.

Я помолчал, давая ей привыкнуть к моему присутствию, к моему голосу.

— Знаешь, — сказал я, глядя на ее тоненькую шею с торчащими позвонками. — Когда я был в твоем возрасте, я тоже один раз сбежал и спрятался.

Она не шелохнулась, но я почувствовал, что она слушает. Ее дрожь стала чуть меньше.

— Я должен был идти к зубному. Мне должны были вырвать молочный зуб, который шатался, но никак не хотел выпадать. Я так боялся, что спрятался на чердаке нашего старого дома. Сидел там целый день, в темноте и пыли, среди старых вещей, — я рассказывал ей одно из воспоминаний Херовато и сам словно заново переживал его. — Мои тетушки искали меня, кричали, звали по имени. А я сидел и молчал. Думал, если я не пойду к врачу, то зуб сам по себе перестанет болеть и выпадет.

Я усмехнулся этому детскому воспоминанию.

— Конечно, он не выпал. А только разболелся еще сильнее. Ночью мне пришлось во всем признаться. И знаешь что? Врач сделал укол, и было совсем не больно. А вот тетушки на меня обиделись. Не за то, что я боялся. А за то, что заставил их так сильно волноваться.

Ино тихо всхлипнула.

— Посмотри на меня, пожалуйста, — попросил я.

Она медленно, очень медленно, с видимой неохотой, подняла голову. Ее лицо было мокрым от слез и грязным от пыли, глаза — красными и опухшими. Она смотрела на меня с такой вселенской тоской, что у меня снова сжалось сердце.

Я не выдержал. Я просто протянул руки и обнял ее. Крепко, но осторожно, помня о том, какая она хрупкая. Она сначала замерла, напряглась, как струна, а потом вдруг вцепилась в мою больничную пижаму и зарыдала. В голос.

Я ничего не говорил. Просто сидел на грязном полу, в этой тесной и невероятно душной подсобке, обнимал этот маленький дрожащий комочек и гладил ее по спине. Снова и снова, вверх и вниз, пока ее рваные рыдания не начали стихать, переходя в тихие судорожные всхлипы.

Наконец Ино немного успокоилась. Отстранилась, вытерла нос рукавом больничной пижамки и посмотрела на меня своими огромными, полными слез глазами.

— Что случилось, Ино-тян? — спросил я мягко, убирая с ее лба прилипшую прядь волос. — Почему ты спряталась? Ты же знаешь, что операция тебе очень нужна. Мы с тобой об этом говорили.

Она снова шмыгнула носом.

— Я… я слышала, — прошептала Ино, и ее губы задрожали. — Я проходила мимо кабинета, а там… там дяденька в белом халате говорил с мамой.

— И что он говорил? — я напрягся, догадываясь, о каком разговоре идет речь.

— Он сказал… он сказал, что операция очень сложная. Что сердечко у меня слабое. И еще… еще что-то про риски. А потом… а потом мама заплакала.

Ино снова всхлипнула, и новая крупная слеза медленно покатилась по ее щеке.

— Я не хочу делать операцию, если мама будет плакать, — сказала она с такой обезоруживающей логикой, на которую способны только дети. — Я не хочу, чтобы ей было грустно из-за меня.

Я смотрел на нее и понимал. Она сбежала не из-за страха боли и не из-за страха перед операцией. Она сбежала, потому что не хотела быть причиной маминых слез. Я погладил ее по голове. Ее волосы были мягкими и пахли чем-то сладким, как клубничные конфеты.

— Ино, — сказал я, заглядывая ей прямо в глаза, чтобы она видела, что я не обманываю. — Твоя мама плакала не потому, что ей грустно. Она плакала, потому что очень сильно тебя любит. И очень за тебя волнуется.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Правда?

— Правда, — я серьезно кивнул. — Когда взрослые очень сильно кого-то любят, они иногда плачут. А может быть, ей просто соринка в глаз попала, и она заплакала. Такое тоже бывает.

Ино задумалась. Думаю, версия с соринкой показалась ей более правдоподобной и менее страшной.

— Но знаешь, что сейчас заставляет ее плакать по-настоящему? — продолжил я. — То, что ты пропала. Она сейчас очень, очень расстроена. И очень напугана.

Личико Ино снова скривилось. Она не хотела расстраивать маму.

— Сбегать — это не выход, — сказал я. — Нужно поговорить с мамой. И я уверен, что она тебя обнимет и скажет, что все будет хорошо. И доктор тоже сделает все, чтобы все было хорошо. Мы все здесь для того, чтобы тебе помочь. Я, твоя мама, доктора, медсестры.

Я медленно поднялся на ноги. Ноги затекли и неприятно ныли.

— Ну что? — я протянул ей руку. — Пойдем к маме? Покажем ей, какая ты смелая.

Ино посмотрела на мою протянутую руку, потом снова на меня. В ее глазах все еще был страх. Она глубоко вздохнула, словно перед прыжком в воду, и вложила свою крошечную теплую ладошку в мою.— Пойдем, — тихо сказала она.

Мы вышли из подсобки, держась за руки. Коридор был пуст. Я повел ее в сторону палаты. Мы шли молча.

И тут из-за угла выбежала мама Ино. Увидев нас, она замерла на секунду, ее лицо исказилось от целой гаммы эмоций: шок, неверие, облегчение — а потом с громким, полным радости и боли криком она бросилась к нам.

Она упала на колени перед дочерью, обхватила ее и прижала к себе, рыдая и что-то бессвязно шепча. «Ино… моя девочка… где же ты была… я так испугалась… мое солнышко…».

Я осторожно высвободил свою руку. Ино, обнимая маму, посмотрела на меня через ее плечо. Я улыбнулся и ободряюще кивнул ей. Моя спасательная миссия на сегодня была выполнена.

Глава 12

Я брел по стерильно-чистым коридорам нейрохирургического отделения, и каждый мой шаг отдавался в голове тупой, ноющей болью. И дело было далеко не в последствиях ушиба после аварии. Физическая боль давно притупилась, уступив место фантомным отголоскам, легкому головокружению и ноющим ребрам, которые напоминали о себе при особо глубоком вдохе. Дело было в мыслях. Они роились в моей черепной коробке, как встревоженный осиный улей, жужжали, хаотично метались, жалили изнутри, не давая ни секунды покоя.

Ино. Ее заплаканное, испуганное, перепачканное пылью лицо стояло у меня перед глазами с фотографической четкостью. Я снова и снова прокручивал в памяти сцену в тесной, душной подсобке. Ее маленькая, доверчивая ладошка, такая теплая и беззащитная в моей руке. Ее тихий, срывающийся шепот, полный детского страха. Этот ребенок, который боялся не скальпеля хирурга, не боли, не неизвестности, а маминых слез, одним своим поступком, одной своей фразой перевернул что-то во мне. Он, как мощный химический реактив, проявил всю фальшь, всю мелочность и эгоизм моих собственных переживаний. Я злился, рефлексировал, упивался своей обидой и разочарованием, пока рядом, совсем рядом, в соседнем крыле, разворачивалась настоящая человеческая драма, где на кону стояла жизнь маленькой девочки.

А ее мама… Я вспоминал ее обезумевшие от страха глаза, ее срывающийся, полный паники голос, ее отчаянные, судорожные рыдания. В тот момент, когда она, упав на колени, обнимала свою найденную дочь, в ней было столько любви, столько первобытного облегчения, столько выстраданной боли, что это можно было почти потрогать руками, ощутить кожей. И я, глядя на них, на эту маленькую семью, воссоединившуюся посреди больничного коридора, впервые за долгое время почувствовал себя чужим. Посторонним наблюдателем, случайно заглянувшим в окно чужой жизни, в которой были настоящие проблемы. Мои терзания на фоне их страха казались пылью, мелкой и незначительной.

Мысли путались, сбивались в тугой клубок. Мне, кажется, впервые так отчаянно нужен был кто-то, с кем можно было бы поговорить. С другом. И единственным таким человеком в этой больнице был Савамура.

Я принял решение. Нужно было спуститься к нему. Наше кардиоторакальное отделение располагалось на шестом этаже. Нейрохирургия, где я временно обитал, — на восьмом. Всего два этажа, но казалось, что это два разных мира, две разные вселенные. Тут, в нейрохирургии, была тишина, в кардиоторакальном же отделении постоянно бурлила жизнь. Вечная суета, экстренные пациенты, крики из операционных, беготня. Наше отделение было похоже на растревоженный муравейник, который никогда не спит.

Я вызвал лифт. Двери из полированной стали бесшумно открылись, и я вошел в пустую кабину. Нажал на кнопку с цифрой «6». Лифт плавно, почти незаметно, поехал вниз. Я смотрел на меняющиеся цифры на электронном табло и лихорадочно думал, что именно я скажу Савамуре. «Привет, друг. Знаешь, у меня тут небольшие проблемы. Я, кажется, окончательно поехал кукухой. Разговариваю с призраком Теруми-сенсей, которая меня сбила, потому что болтала по телефону. А еще я только что нашел девочку перед важнейшей операцией и провел ей мини сессию психотерапии. Как твой день прошел? Не одолжишь немного антипсихотиков?». Звучало так себе. Очень так себе. Наверное, стоит начать с чего-то более простого.

Двери открылись, и я шагнул в родную обитель. Знакомый до боли в зубах запах кофе из автомата ударил в нос. Я сразу увидел привычную картину: медсестры, как белые пчелы, носились по коридору с капельницами и стопками историй болезней. Молодые ординаторы, бледные от тотального недосыпа, с красными глазами, что-то лихорадочно строчили в планшетах, прислонившись к стене. Где-то в конце коридора кто-то громко, на повышенных тонах, отдавал распоряжения по телефону.

Я увидел Савамуру. Он стоял у сестринского поста и о чем-то напряженно, почти на грани ссоры, спорил с Инуи. Лицо у него было уставшим, серым, под глазами залегли темные, почти черные круги. Было видно, что у них была тяжелая ночь, а может, и не одна. И в этот момент я понял. Я не могу. Я просто не имею морального права сейчас подойти к нему и вывалить на него все свои проблемы. У него наверняка и своих забот по горло. Моя душевная рефлексия и кризисы на фоне этой ежедневной борьбы за человеческие жизни выглядели бы просто смешно и неуместно. Я и сам помнил, что когда я был старшим ординатором, у меня сил даже на свои проблемы не оставалось, не то что чужие выслушивать. Я мог с семьей сутки не видеться, о друзьях давно позабыл, а вся моя личная жизнь была в книжках и пациентах. Но я знаю Савамуру. Он из кожи вон вылезет, но поможет, поддержит. Но нужна ли мне такая поддержка, которая только утопит моего "помогатора"?

Я молча развернулся и побрел обратно к лифтам.

Я нажал на кнопку вызова. Двери ближайшего лифта открылись. Внутри, прислонившись к стене, стояла женщина. Я шагнул в кабину, стараясь не смотреть на нее. Не хотелось никаких разговоров, никаких случайных контактов. Хотелось просто вернуться в свою палату и помолчать, подумать. Хорошо хоть, что в Японии, в отличие от той же невероятно дружелюбной Америки, люди просто так беседы не начинают.

Я нажал на кнопку восьмого этажа. Женщина уже нажала свою. Тринадцатый. Акушерское и гинекологическое отделения. Я мельком, невольно, взглянул на нее. Она была беременна. Даже скажем очень беременна. Ее, не постесняюсь этого слова, большущий живот, обтянутый простым платьем для беременных, недвусмысленно говорил о том, что роды уже совсем скоро. Она тяжело дышала, прикрыв глаза, и крепко держалась за поручень.

Лифт тронулся. Мы ехали в полной тишине, которую нарушало только ее тяжелое, прерывистое дыхание и тихое, убаюкивающее гудение механизма. Шестой этаж. Седьмой. Стрелочка показывала на восьмой, и я уже приготовился выйти, как вдруг лифт сильно дернулся, издал какой-то скрежещущий, протестующий звук и замер.

Свет моргнул раз, другой и погас, погрузив нас в абсолютную, чернильную тьму. Через секунду под потолком включилось аварийное освещение — одна-единственная тусклая, красноватая лампочка, которая отбрасывала на стены дрожащие тени.

— Что… что случилось? — испуганно прошептала женщина, ее голос дрогнул.

— Похоже, мы застряли, — констатировал я очевидное, пытаясь сохранить внешнее спокойствие, хотя сердце у меня на секунду ухнуло куда-то в район пяток. С самого детства у меня была фобия лифтов, но ввиду работы пришлось ее побороть. Но все равно каждый раз, когда случалось что-то такое, внутри меня просыпался тот старый первобытный страх.

Я несколько раз нажал на кнопку восьмого этажа. Никакой реакции. Нажал на кнопку открытия дверей. Тот же результат. Лифт был мертв.

— Черт, — выругался я себе под нос.

— О, боже… — простонала женщина, хватаясь за свой огромный живот. — Только не это. Только не сейчас.

Я быстро нашел на панели кнопку вызова диспетчера и с силой нажал на нее. После долгого, мучительного ожидания, во время которого я успел проклясть все на свете, из динамика раздался треск и сонный, недовольный голос:

— Диспетчерская. Слушаю.

— Мы застряли в лифте номер четыре, — сказал я как можно более четко и громко. — Предположительно, между седьмым и восьмым этажами. Здесь беременная женщина. На позднем сроке.

— Принято, — безразлично ответил голос. — Ожидайте. Ремонтная бригада будет у вас в ближайшее время.

И связь прервалась.

— Они скоро придут, — сказал я женщине, пытаясь ее успокоить, хотя сам в это не очень почему-то верил. — Не волнуйтесь.

Она молча кивнула, но я видел, как по ее лицу струится пот, как она закусила нижнюю губу.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Никто не приходил. Лифт стоял, как железный гроб, подвешенный в безвоздушном пространстве между этажами. Воздух в маленькой кабине становился спертым и горячим.

Я снова, уже с яростью, нажал на кнопку вызова.

— Диспетчерская, это снова лифт номер четыре. Сколько нам еще ждать?! Женщине становится хуже!

— У нас чрезвычайная ситуация, — раздраженно ответил тот же голос. — В другом крыле застрял лифт с членами попечительского совета. Все ремонтники там. Как только они освободятся, займутся вами. Ожидайте своей очереди.

И снова короткие гудки.

— Что?! — я ударил кулаком по металлической стене, не чувствуя боли. — Члены попечительского совета?! Они издеваются?! Какие-то старые хрычи в дорогих костюмах важнее беременной женщины?!

— Ай! — вдруг громко вскрикнула женщина и согнулась пополам, хватаясь за живот.

Я подскочил к ней.

— Что с вами? Что болит?

— Кажется… кажется, началось, — прохрипела она, ее лицо исказилось от боли.

Я инстинктивно посмотрел вниз и увидел. По ее ногам, на грязный пол лифта, стекала тонкая, прозрачная струйка жидкости. Воды отошли.

— О, нет, нет, нет, — по-настоящему запаниковал я. К такому повороту судьбы меня жизнь не готовила!

— Что… что нам делать? — она посмотрела на меня с таким ужасом, что у меня по спине пробежал холодок.

Я снова бросился к кнопке вызова, нажимая на нее снова и снова, как одержимый.

— Диспетчерская! Алло! Вы меня слышите?! У женщины отошли воды! Она рожает! Слышите?! Рожает! Нам нужна помощь! Немедленно!

— Я же сказал вам, все ремонтники заняты! — рявкнул в ответ диспетчер, окончательно теряя терпение. — Ждите своей очереди!

— Да к черту вашу очередь! — заорал я в ответ, чуть ли не срывая голос. — У нас тут человек рожает! Если с ней или с ребенком или со мной от стресса что-то случится, я лично приду и засуну этот лифт вам в…

Связь прервалась. Диспетчер просто повесил трубку.

Я обернулся к женщине. Она сидела на полу, прислонившись к холодной стене, и тяжело, прерывисто дышала, как загнанный зверь. Ее лицо было мокрым от пота и слез.

— Схватки, — простонала она. — Каждые три минуты.

Я понял. Ремонтников мы, видимо, уже не дождемся. Помощи не будет. Мы одни в этой гребаной железной коробке. И прямо здесь, сейчас, на свет должен появиться новый человек. И единственный, кто мог ей помочь, был я.

Кардиохирург, принимающий роды в застрявшем лифте. Если бы кто-то рассказал мне об этом вчера, я бы рассмеялся ему в лицо. Но ирония судьбы, видимо, обладала очень специфическим чувством юмора. Конечно, у меня был курс акушерства, но это было очень давно и неправда. Но что поделать. Я уже давно понял, что если выбрал профессию врача, то нужно быть готов вообще к совершенно любой ситуации

Я стянул с себя больничную куртку и подстелил ей на пол.

— Хорошо, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно и спокойно, хотя у самого внутри все сжалось от нервов. — Слушайте меня очень внимательно. Меня зовут Акомуто Херовато. Я врач, как раз в этой больнице. Я вам помогу.

Она посмотрела на меня с надеждой, как на спасителя.

— Дышите, — скомандовал я, отчаянно пытаясь вспомнить все, что я когда-то читал об акушерстве на третьем курсе. — Глубокий вдох носом, медленный, длинный выдох ртом. Вот так. Вы молодец. Вы сильная.

Я опустился на колени перед ней. Руки дрожали.

— Когда будет схватка, тужьтесь. Соберите все свои силы и тужьтесь. Понятно?

Она молча кивнула, ее лицо было искажено от боли.

— Больно… — простонала она.

— Я знаю, — сказал я, хотя что я там мог знать? Я же не рожал! У меня даже жены не было. Но я все же успокаивающе повторил: — Я знаю. Потерпите. Совсем немного. Думайте о хорошем. Вот вас как зовут?

— Мичимия... Юи... — между вздохами ответила она.

— Невероятно красивое имя, — ляпнул я первое, что пришло в голову. — Значит, Мичимия-сан, думайте о муже. О том, в какое хорошее место он вас повезет после рождения малыша.

Мичимия замерла, а потом отвернулась.

— У меня нет мужа. Больше нет.

Я замер. Во дурак. Казалось бы, хуже уже быть не может, но нет предела совершенству. Я пробил дно. Но время на стыд и самобичевания не было, ведь женщина болезненно застонала, и я принялся ее успокаивать.

— Что ж, у меня тоже мужа нет. Они вообще переоценены, — продолжал я нести бурду, попутно пытаясь отвлечь женщину от неприятного процесса. Навряд ли она ожидала, что у нее роды будут принимать не высококвалифицированные специалисты, а какой-то непонятный парень, назвавшийся врачом.

— А вы смешной... Херовато-сан... — весело хмыкнула Мичимия, и я улыбнулся.

Следующие добрые полчаса, а может, и час — я потерял счет времени — превратились для меня в какой-то сюрреалистический кошмар. Я командовал, она дышала. Я поддерживал ее за плечи, она тужилась, до хруста сжимая мою руку. Я вытирал пот с ее лба своей одеждой, она кричала так, что, казалось, стены этого лифта сейчас треснут.

И вот, наконец, я увидел. Среди складок ткани, в свете тусклой красной лампочки. Головка. Покрытая темными, мокрыми волосиками.

— Еще немного! — закричал я, чувствуя невероятный прилив адреналина. — Я вижу головку! Давайте!

Честно, все было как в тумане. За головкой показалось плечико, потом второе. И наконец Мичимия издала крик, который, казалось, мог бы разрушить горы и вывести реки из берегов, и я почувствовал, как в моих руках оказалось что-то маленькое, скользкое, теплое и невероятно живое.

Ребенок.

Он был весь в белой первородной смазке и слизи, синюшный, и он не дышал.

— Почему он не кричит? — испуганно прошептала мать, пытаясь приподняться.

Я, действуя на чистых инстинктах, перевернул его вниз головой и несильно шлепнул по попе. Раз. Другой. И он закричал. Громко, требовательно, на весь чертов лифт. В этот момент мне показалось, что это самый прекрасный детский крик, который я когда-либо слышал.

Я быстро, но осторожно, завернул его в свою больничную рубашку, которую успел снять, и положил на живот матери

— Мальчик, — сказал я, улыбаясь так широко, как, наверное, никогда в жизни не улыбался. — У вас мальчик. Здоровый, крепкий мальчик.

Она смотрела на своего сына и плакала. Но это были уже совсем другие слезы. Слезы абсолютного и безграничного счастья. А я сидел на грязном полу, весь в крови и околоплодных водах, уставший, как после двенадцатичасовой операции на бьющемся сердце.

И в этот самый момент лифт дернулся, ярко вспыхнул свет, и кабина плавно поехала вверх.

Глава 13

Знаете, есть такие моменты в жизни, когда реальность превосходит даже самую дикую фантазию. Вот если бы мне ещё пару месяцев назад кто сказал, что я буду сидеть на полу застрявшего лифта в японской больнице, покрытый… продуктами жизнедеятельности, и держать на руках только что рожденного младенца, я бы, наверное, просто выписал этому человеку направление в соответствующее учреждение. С пометкой «срочно».

Но вот он я. Сижу. Держу. А младенец, надо отдать ему должное, орёт. Орёт так самозабвенно, так требовательно и жизнеутверждающе, что, кажется, сейчас в лифте лопнут не только мои барабанные перепонки, но и остатки здравого смысла. И я смотрю на сморщенное, покрасневшее личико, на крошечные кулачки, сжимающиеся и разжимающиеся в воздухе.

Двери с мягким шипением разъехались, и нашему взору предстала кинокартина «Прибытие поезда». Только вместо поезда — мы в лифте, а вместо изумленной публики — целая делегация из перепуганных медсестёр, пары врачей и двух суровых мужиков в рабочей форме. Они все застыли, как вкопанные, с открытыми ртами, и смотрели на нас. На измождённую, но счастливую Мичимию-сан, прижимающую к груди пищащий свёрток. На меня, сидящего на полу и покрытого чем-то липким. И на лужу, живописно растекшуюся по идеально чистому полу больничного коридора.

— Э-э-э… — выдавил один из ремонтников, нервно сжимая в руке гаечный ключ. — А мы это… лифт чинить пришли. Кажется, немного опоздали.

«Немного? — мысленно хмыкнул я, глядя на его недоуменное лицо. — Друг мой, вы опоздали на целую жизнь. Пока вы там спасали задницы попечительского совета, здесь, в этой железной коробке, рождалась новая жизнь».

Первой очнулась старшая медсестра. Женщина с боевым опытом, прошедшая, судя по её стальному взгляду, не одну "войну" и не одно поколение таких самоотверженных идиотов, как я. Её голос, как раскат грома, заставил ремонтников подпрыгнуть.

— Что вы стоите, как истуканы?! Каталку сюда! Быстро! Не видите, женщина родила!

И тут начался хаос. Забегали медсёстры, засуетились врачи. Мичимию-сан аккуратно переложили на каталку, ребёнка тут же укутали в стерильную пелёнку и куда-то унесли. А я так и остался сидеть на полу, провожая их взглядом.

— Херовато? — надо мной склонилось знакомое лицо. Савамура. В его глазах плескалась такая смесь шока, восхищения и чистого, незамутненного изумления, что я чуть не рассмеялся. — Ты… ты как?

Я перевел на него взгляд, который, должно быть, выглядел совершенно пустым. Мозг все еще работал в аварийном режиме, пытаясь обработать последние события.

— Нормально, — прохрипел я, и голос прозвучал так, словно я только что проглотил приличный кусок наждачной бумаги. Я попытался провести рукой по лицу и с удивлением обнаружил, что рука липкая. Прекрасно. — Только, кажется, мне срочно нужен душ. Горячий. И, возможно, экзорцист. Думаю, какой-то мелкий бес в меня вселился, иначе я не могу объяснить, почему со мной постоянно происходит всякая дичь.

Савамура лишь улыбнулся, а потом все же спросил:

— Ты… принял у нее роды? Здесь? В лифте?

— Ну, не то чтобы я планировал, — спокойно ответил я. — В моем ежедневнике на сегодня было запланировано лишь страдать от боли в ребрах и посетить лечебную гимнастику. Про акушерство там не было ни слова. Просто так получилось. Можно сказать, осваиваю смежные специальности. Знаешь, для общего развития.

Я наконец оперся о стену, чтобы встать. Ноги, превратившиеся в ватные палочки, подкосились. Савамура тут же подхватил меня под руку, его хватка была на удивление крепкой.

— Осторожнее, шутник — пробормотал он, помогая мне выпрямиться. — Ты же сам еще пациент.

— Мелочи, — отмахнулся я, опираясь на него. — Кардиохирургия — это, знаете ли, скучно. Все время одно и то же: сердце, аорта, клапаны… Рутина. А тут — новые горизонты. На днях вот планирую заняться нейрохирургией.

Я говорил все это с абсолютно серьезным лицом, глядя Савамуре прямо в глаза. Савамура смотрел на меня, и я видел, как в его голове борются восхищение и подозрение, что я окончательно съехал с катушек. Наверное, он уже прикидывал, какому именно специалисту меня лучше показать — психологу или все-таки сразу психиатру. А я стоял, опираясь на его плечо, смотрел на суету вокруг и чувствовал себя невероятно, до одури уставшим. И все-таки встретил я его здесь, хоть и не хотел.

— Кстати, — сказал я, отстраняясь от него и пытаясь унять легкую дрожь в ногах, — а что ты сам тут делаешь?

— А точно, — Савамура растерянно моргнул. — Мне нужно было забрать кое-какие документы. У нас пациент, которого перевели из нейрохирургии, у него начались осложнения на сердце. Я как раз шел в архив, а тут… — он неопределенно махнул рукой в сторону лифта, — …увидел толпу. Все галдят, паникуют. А потом двери открываются, и там — ты. Сидишь на полу, как какой-то кровавый Будда, а сзади женщина с ребенком на руках.

Я хмыкнул. Зрелище, наверное, не из приятных.

— Ладно, герой, — Савамура ободряюще хлопнул меня по плечу, — пошли.

Он проводил меня до самой палаты, и я поплелся рядом, пытаясь скрыться от любопытных взглядов.

— Я пойду, мне нужно работать, — сказал Савамура, когда мы уже подходили. — Но я еще зайду. Обязательно. И принесу тебе дынных булочек. Кажется, ты заслужил сегодня целую тонну.

Он улыбнулся своей фирменной улыбкой и скрылся за поворотом коридора. Я проводил его взглядом, чувствуя укол благодарности. В этом безумном мире, в котором я оказался, Савамура был чем-то вроде островка адекватности.

В палате я принял душ и переоделся в чистое. Вода смыла с меня кровь, пот и стресс последних часов. Я стоял под горячими струями, закрыв глаза, и чувствовал, как напряжение медленно уходит из тела. Когда я, наконец, рухнул на свою кровать, чувствуя себя выжатым, как лимон, который не просто использовали для приготовления лимонада для целого полка солдат, а потом еще и пропустили через промышленный пресс, в палату заглянула Мей и тут же уселась на стул.

— Где были? — спросил я, и голос мой прозвучал хрипло. — Я уж думал, вы решили оставить меня в покое и отправиться в самостоятельное астральное плавание.

Мей медленно повернула голову. На её губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Отдыхала, — ответила она с деланой ленцой, пародируя мой тон. — Принимала солнечные ванны на крыше, пугала голубей. Чем еще мне заниматься?

Я хмыкнул, наливая себе стакан воды из графина, стоявшего на тумбочке. Весь этот разговор был странно напряженным и неловким. Атмосфера между нами поменялась, и хоть больше я на нее не сердился, все равно не мог вернуться к тому общению, что было раньше. Как минимум пока.

— Рад за тебя. Надеюсь, голуби не сильно пострадали.

— Один, кажется, заработал нервный тик, — невозмутимо сообщила Мей. — Но сейчас не об этом. Я была с Ино.

Я замер со стаканом на полпути ко рту. Всё шутливое настроение, спасавшее меня и мою психику последние несколько часов, мгновенно улетучилось.

— Как она? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Операция закончилась десять минут назад, — Мей снова отвернулась к окну. Её взгляд был прикован к тому месту, где небо сливалось с крышами домов. — Оперировал сам Исида-сенсей. Я была там.

Она сделала паузу. Я ждал, затаив дыхание, не в силах оторвать от неё взгляда.

— Всё прошло хорошо, — наконец сказала она, и я облегчённо выдохнул, сам не заметив, как сильно был напряжён. — Он, конечно, старый самовлюблённый индюк, но руки у него золотые. Операция была сложной, но он справился. Ино сейчас в послеоперационной палате. Состояние стабильное. По всем прогнозам, она скоро должна очнуться.

Я откинулся на подушку, закрыв глаза. Камень, который, оказывается, всё это время лежал у меня на душе, с грохотом упал.

— Хорошо, — прошептал я. — Это… очень хорошо.

Мы помолчали. Тишину нарушало лишь мерное тиканье настенных часов.

— Она всё время спрашивала про тебя перед операцией, — вдруг сказала Мей, и её голос стал тише. — Медсёстры сказали, что она постоянно повторяла, что её друг Херо-чан будет за неё болеть.

Я сглотнул подступивший к горлу ком и отвернулся.

— Спасибо, что была с ней, — искренне сказал я, глядя в окно.

Мей пожала плечами.

— Я ничего не сделала.

Она снова вернулась к своему обычному язвительному тону, но я слышал в её голосе что-то ещё. Что-то тёплое, что-то человеческое. Я понял, что она тоже была рада за Ино. Просто не хотела этого показывать.

— Ладно, — Мей выпрямилась — Раз уж мы разобрались с лирикой, пора переходить к делу. Я тут...

Вдруг в дверь настойчиво, но вежливо постучали. Мы с Мей переглянулись. Она тут же сделала недовольное лицо, всем своим видом показывая, что её прервали на самом интересном месте.

— Кого там ещё принесло? — прошипела она, и её тон был настолько едким, что я невольно передёрнулся.

— Войдите, — громко сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Дверь открылась, и на пороге появился адвокат Танабэ. Такой же до безумия "идеальный" в своём идеально отглаженном костюме и с кожаным портфелем. На лице у него играла вежливая, но совершенно ничего не выражающая улыбка.

— Херовато-сан, — он слегка поклонился. — Простите, что беспокою. Надеюсь, я не отвлекаю вас от отдыха?

Он прошёл в палату и, не дожидаясь приглашения, направился прямо к стулу, на котором только что сидела Мей. Та еле успела подскочить.

— Ходят тут всякие, садятся, где не просят, — прошипела она с таким возмущением, будто Танабэ только что плюхнулся на её фамильный трон. — Никакого уважения к личному пространству.

Танабэ, разумеется, ничего не слышал. Он с лёгким шорохом ткани опустился на стул, положил портфель на колени и окинул меня взглядом.

— Не отвлекаете, — я даже не постарался изобразить радушие. — Но все же я бы хотел отдохнуть.

— Да-да, Херовато-сан, я понимаю, — проговорил Танабэ своим официальным голосом, полностью проигнорировав мой сарказм. — Я слышал, у вас был… насыщенный день.

— День как день, — буркнул я, вспоминая роды в лифте. Неужто уже слухи распространились и до юридического отдела?

— Клиника восхищена вашим профессионализмом, — продолжал он, и от этой лести у меня аж зубы свело. — В связи с этим, а также учитывая ваше тяжёлое состояние после ДТП, руководство приняло решение…

Он с театральной паузой открыл свой портфель, достал увесистую папку и положил её передо мной. На лице Танабэ не дрогнул ни один мускул. Он безусловно был идеальным инструментом в руках больницы.

— …увеличить сумму вашей компенсации. Вдвое.

Я мельком взглянул на цифру. Нулей там было столько, что у меня зарябило в глазах.

— Взамен, — Танабэ элегантно ткнул пальцем в строчку, напечатанную мелким шрифтом внизу документа. — От вас требуется лишь небольшая формальность. Подписать соглашение о том, что вы точно не имеете претензий к клинике, и подтвердить, что ДТП произошло в результате трагической случайности, вызванной исключительно действиями профессора Теруми.

Я посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на Мей, которая застыла у него за спиной, словно ледяная статуя. Её кулаки были сжаты так, что, казалось, сейчас треснут костяшки, а в изумрудных глазах плескалась холодная ярость.

— Знаете, Танабэ-сан, — сказал я, медленно отодвигая от себя документы. — Я тут подумал. У меня сломаны рёбра. У меня было сотрясение мозга. И я, кажется, до сих пор не совсем в себе. Поэтому подписывать какие-либо бумаги в таком состоянии было бы… неразумно.

На безупречном лице адвоката впервые промелькнуло что-то, похожее на раздражение. Маска вежливости дала трещину, открыв ненадолго взгляд акулы, готовящейся к атаке.

— Но, Херовато-сан… Это очень щедрое предложение. Руководство пошло вам навстречу…

— Я подумаю, — перебил я его, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более устало. — Мне нужно время. Понимаете, голова совсем не варит. Не уверен, что готов подписывать какие-либо документы сейчас.

Танабэ тихо выдохнул воздух через сжатые зубы, затем улыбнулся. Он встал, сухо поклонился и уже было направился к выходу, но у самой двери остановился, словно вспомнил о какой-то незначительной детали, вроде прогноза погоды или необходимости постирать носки.

— Ах да, Херовато-сан, — обернулся Танабэ, и его лицо снова стало непроницаемым. — Раз уж вы пока не готовы подписывать документы, это ваше право. Но есть ещё одна формальность.

Я напрягся. Что-то эта "формальность" попахивала гнильцой.

— Завтра в десять утра в главном конференц-зале состоится заседание врачебной комиссии, — будничным тоном сообщил он. — Ваше присутствие там обязательно. В качестве ключевого свидетеля.

— Комиссии? — переспросил я. — По какому делу?

— По делу о профессиональной халатности профессора Теруми, — отчеканил Танабэ. — Согласно результатам предварительного внутреннего расследования, — он сделал едва заметную паузу, словно смакуя момент, — установлено, что профессор Теруми, находясь в состоянии сильного душевного волнения, вызванного проблемами в личной жизни, проявила преступную халатность. Она самовольно покинула своего пациента, господина Пак Чун Хо, сразу после сложнейшей операции, не убедившись в стабильности его состояния, что в итоге привело к резкому ухудшению и впадению пациента в кому.

— Кома..?

Слово вырвалось у Мей тихим, сдавленным шёпотом. Я оглянулся. Она застыла посреди комнаты, её лицо стало белым, как больничная простыня, а в глазах плескался ужас и абсолютное неверие. Я видел, как она беззвучно шевелит губами, повторяя это слово, словно пытаясь убедить себя в том, что это неправда.

— Но… но этого не может быть, — прошептала она так тихо, что, казалось, говорила сама с собой. — Операция прошла идеально. Абсолютно идеально! Томимо звонил, говорил об ухудшении, о фибрилляции... Да, состояние было тяжёлым, но откуда кома?!

Я посмотрел на неё, потом на непроницаемое лицо адвоката.

— Господин Пак — очень влиятельный человек, — продолжал свой монолог Танабэ, не замечая (или делая вид, что не замечает) моего потрясения. — Его семья требует ответов. Клиника, разумеется, проведёт самое тщательное и беспристрастное расследование. И ваши показания, Херовато-сан, будут иметь решающее значение. Вы ведь последний, с кем она так или иначе контактировала перед… инцидентом.

Я чуть в голос не засмеялся. Ну-ну, вот это у нас контакт был! Прям разговор по душам.

— Завтра. В десять, — наконец сказал он. — Не опаздывайте.

Он снова поклонился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Я остался сидеть на кровати. Это была уже не просто попытка свалить на Мей всю вину за ДТП и отгородить имидж больницы. Это была полномасштабная война, направленная на полное уничтожение ее карьеры.

— Это ложь, — голос Мей дрожал, ее руки дрожали. Она повторила чуть тише: — Ложь...

— Успокойтесь, — сказал я, хотя у самого внутри всё холодело. — Нужно разобраться.

— Разобраться?! — она почти кричала, и голос ее завибрировал от ярости и отчаяния. — Как мы разберёмся?! Меня завтра заочно признают виновной, лишат лицензии, а потом, возможно, и посадят! А я даже защитить себя не могу! Я здесь, а моё тело лежит в соседнем крыле и пускает слюни!

Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Я посмотрел на нее, на ее опущенные плечи, на подрагивающие колени. Оказывается, даже самые сильные и волевые бывают сломленными.

Глава 14

Ночь перед казнью. Именно так я мог бы охарактеризовать атмосферу, воцарившуюся в моей палате. За окном выл ветер, хлеща по стеклу дождевыми каплями, и его заунывный плач идеально подходил под наше настроение. Мей металась по комнате, как тигрица в клетке. Ее движения были резкими, порывистыми, полными сдерживаемой ярости и бессилия. Она то замирала у окна, вглядываясь в ночную тьму, то снова начинала мерить шагами палату.

— Что за бред, — шипела она, и ее голос был похож на шелест сухих листьев. — Как это вообще произошло? Все было в порядке? Этот идиот Томимо… он же неспособен отличить стетоскоп от клизмы! Как он мог допустить, чтобы пациент впал в кому, когда я ему все буквально по полочкам разложила? Это невозможно!

Я молча наблюдал за ней. Моя усталость и уже почти исчезнувшая, к счастью, боль в ребрах отошли на второй план. Сейчас нужно было думать. Быстро и без эмоций, прям как в операционной, когда на кону жизнь. Только сейчас на кону была не только жизнь Мей, но и ее репутация, карьера и будущее. И, как ни странно, я чувствовал, что и мое будущее тоже каким-то образом связано с этим.

— Хватит паниковать, — наконец сказал я. Мой голос прозвучал на удивление спокойно и ровно, разрезав напряженную тишину. — Паника — плохой советчик. Нам нужна информация.

Мей резко остановилась и обернулась ко мне. В ее глазах плескалось отчаяние.

— Какая, к черту, информация, Херовато?! Меня завтра сотрут в порошок! У них есть «результаты предварительного расследования». А что есть у нас? Ничего!

— У нас есть вы, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — И у нас есть логика. Давайте по порядку. Пациент Пак Чун Хо, верно?

Я задумался. Интересно, кореец предпочел проводить операцию именно у нас, а не в Корее или Германии какой-нибудь. Хотя, если я правильно понял, то он какой-то очень важный спонсор больницы, так что это и не удивительно, наверное. Кто этих богачей знает? Могут спонсировать что угодно, но сами в жизни своим "продуктом" пользоваться не будут.

Мей же сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

— Операция прошла идеально, — отчеканила Мей, и в ее голосе снова появились стальные нотки. — Абсцесс корня аорты. Мы провели протезирование аортального клапана и восходящего отдела аорты. Без осложнений. К концу операции гемодинамика была стабильна, показатели — в норме. Я оставила его на Томимо и уехала на встречу.

Я закатил глаза. Как можно важного пациента оставлять на этого дурака? Да, я с ним еще часто не сталкивался, но уже по разговорам знал, что там от врача одно название. Но я видел во взгляде Мей, что она и сама об этом уже раз сто пожалела, так что просто вздохнул и продолжи:

— Хорошо. Дальше. Первый звонок от Томимо. Что именно он сказал?

— Что у пациента началась фибрилляция предсердий с высокой частотой. Давление начало падать. Он паниковал.

— И что вы ему сказали сделать?

— Я приказала начать инфузию кордарона для контроля ритма. Это стандартный протокол. И еще, — она нахмурилась, — я сказала ему ни в коем случае не использовать гепарин. У пациента в анамнезе была гепарин-индуцированная тромбоцитопения. Это довольно редкое, но смертельно опасное осложнение. Я четко сказала: «Томимо, только Аргатробан. Ты меня понял?». Он подтвердил.

Я кивнул. Аргатробан — это единственно возможный выбор при подтверждённой ГИТ. Гепарин здесь не к месту. Хорошо, что Мей уточнила, ведь молодой ординатор мог и гепарин случайно вколоть. А то у них раз тромбы, то значит сразу гепарин, и плевать, что там у пациента.

— А второй звонок? Тот, что был прямо перед аварией?

Мей покачала головой.

— Он кричал, что ничего не помогает, что пациент умирает… Я успела только сказать: «Томимо, успокойся и делай то, что я…». А потом был удар.

Я кивнул. Второй звонок произошел прямо во время столкновения, так что навряд ли Мей много и успела бы сказать. Картина начинала проясняться, но становилась еще более запутанной.

— Нам нужен доступ к истории болезни пациента. Прямо сейчас, — сказал я.

— Ты же слышал, — она горько усмехнулась. — Я не могу прикоснуться к компьютеру. Это отнимает слишком много сил.

— Вам и не придется, — сказал я, медленно поднимаясь с кровати. — Вы будете диктовать. А я буду вашими руками.

Я тихо, стараясь не скрипнуть кроватью, выскользнул из своей палаты. Коридор нейрохирургии спал. Тусклые лампы отбрасывали длинные, искаженные тени, а единственными звуками были мерное гудение какой-то аппаратуры и мои собственные, слишком громкие, как мне казалось, шаги. Мей шла рядом, совершенно не волнуясь, что ее кто-то заметит. Ну конечно, это я тут почему-то возомнил себя шпионом!

Лифт прибыл почти мгновенно, его двери открылись с тихим шипением. Пока кабина плавно скользила вниз с восьмого на шестой этаж, я смотрел на меняющиеся цифры и молился всем богам, чтобы не встретить дежурную медсестру или, не дай бог, кого-то из коллег, решившего устроить ночной набег на кофейный автомат. Объяснять, почему пациент из нейрохирургии в два часа ночи разгуливает по кардиоторакальному отделению, мне совсем не хотелось.

Дверь в ординаторскую была приоткрыта. Я замер, прислушиваясь. Тишина. Ни храпа Нишинои, ни шелеста страниц от Инуи. Осторожно, стараясь не издать ни звука, я заглянул внутрь. Пусто. Комната была погружена в полумрак, освещаемая лишь холодным светом луны из окна и мигающими огоньками спящих мониторов компьютеров. Я выдохнул с облегчением, которое тут же сменилось новым напряжением. Я проскользнул внутрь и сел за свой стол, чувствуя себя шпионом в тылу врага. Мей встала у меня за спиной, ее присутствие ощущалось как холодное дуновение на затылке.

— Система «МедАрхив», — скомандовала она. — Пароль… — Мей на секунду замялась, и на ее щеках, как мне показалось, проступил легкий румянец.

— Что? — я поднял на нее бровь, предвкушая что-то интересное.

— Пароль… CoffeeJelly_MyOnlyWeakness, — процедила она сквозь зубы, отворачиваясь и делая вид, что разглядывает пыль на шкафу.

Я замер, а потом не смог сдержать смешок, который эхом разнесся по пустой ординаторской.

— «КофейноеЖеле_МояЕдинственнаяСлабость»? Серьезно, профессор? — я давился от смеха. — Демонесса кардиохирургии, гроза интернов, женщина, чей взгляд может остановить сердце… и ее единственная слабость — это десерт из кофейного желатина?

— Не твое дело! — рявкнула Мей, и ее щеки теперь точно пылали. — Это идеальный десерт! Он горький, он бодрит, и в нем нет ничего лишнего. Никаких дурацких сливок или фруктов. А теперь вводи давай, комик, пока я не нашла твою единственную слабость и не надавила на нее скальпелем!

Я, все еще хихикая, ввел пароль. Система открылась.

— Поиск по фамилии. Пак Чун Хо.

На экране появилась карта пациента. Я открыл ее.

— Читай вслух, — приказала Мей.

Я тихо цокнул, но все же начал читать. Сначала данные о пациенте, всякие анализы, осмотры. Потом данные о проведенной операции и непосредственно отчет Мей. Они полностью совпадали с ее рассказом. Затем уже шли записи Томимо.

— «…в 20:30 отмечен эпизод фибрилляции предсердий, тахисистолия. По устному распоряжению профессора Теруми начата инфузия кордарона и введена болюсная доза Аргатробана…»

— Все верно, — кивнула Мей за моей спиной. — Он сделал, как я сказала.

— «…в 20:40 резкое ухудшение состояния. Внезапная остановка дыхания, падение сатурации до нуля, брадикардия, переходящая в асистолию. Нарушение сознания по шкале Глазго до 3 баллов. Интубация, перевод на ИВЛ. Пациент впал в кому».

— Что?! — Мей схватилась за голову. — Остановка дыхания? Откуда? Это не похоже на побочный эффект Аргатробана...

Я молча листал дальше. Следующая запись, видимо, и ляжет в основу будущего обвинения на консилиуме.

— «…Заключение: коматозное состояние пациента, вероятнее всего, вызвано нетипичной анафилактической реакцией на препарат Аргатробан, назначенный профессором Теруми в качестве нестандартной терапии…»

— Нестандартной?! — взвилась Мей. — Да это единственно правильная терапия при его анамнезе! Они что, историю болезни не читали?!

Она была права. Формально Аргатробан использовался реже гепарина, так что это могло быть резкое ухудшение после введения нестандартного препарата. Для врачей, не желающего разбираться в тонкостях, это выглядело как прямая причинно-следственная связь.

— Что ж, — тихо пробормотал я. — Завтра, видимо, мне придется стать вашим адвокатом.

И утонуть вместе с ней.

Черт возьми, за что мне это все?

Двери в конференц-зал на четырнадцатом этаже распахнулись с достоинством гильотины, готовой опуститься на шею очередного несчастного, которым в этом случае была Мей. Но сейчас это было не просто помещение для больничных собраний. Это была арена. Настоящий Колизей, но где вместо гладиаторов — адвокаты в деловых костюмах, а вместо мечей и щитов — острые языки, подкрепленные стопками документов и юридическими терминами. Судилище. Именно это слово вертелось у меня в голове, когда я шагнул через порог.

В зале мгновенно воцарилась тишина. Разговоры оборвались на полуслове. Десятки глаз, принадлежавших профессорам, старшим ординаторам и целой группе людей в строгих костюмах, синхронно, как у стаи голодных сов, повернулась в мою сторону.

Рядом со мной, невидимая для всех, плыла Мей. Как и вчера, она была зла. Нет, не так. Она была в ярости.

— Смотри, Херовато, — прошипела она мне прямо в ухо. — Вся наша больничная фауна в сборе. Змеи, шакалы и парочка гиен для массовки. Не хватает только оркестра, играющего похоронный марш.

Я проигнорировал ее комментарий, хотя он был до чертиков точен. Мой взгляд скользнул по первым рядам. Там, словно стая волков, устроился юридический отдел клиники. Человек шесть, все как на подбор — в дорогих костюмах, с одинаковыми непроницаемыми лицами и папками из дорогой кожи. В центре этой стаи восседал Танабэ. Он посмотрел на меня, и в его глазах блеснула тень той самой улыбки сытого удава, который только что проглотил особенно жирного кролика.

Чуть поодаль, на втором ряду сидел профессор Томимо и другие профессора. Он принял позу горделивого попугая: спина прямая, подбородок высоко задран. Еще через несколько рядов, развалившись на стуле и с откровенной скукой ковыряясь в телефоне, сидел его племянник, Томимо-младший, он же Токоряво. Этот кадр, кажется, даже не понимал, где находится и зачем. Для него это было очередное скучное мероприятие, которое нужно было отсидеть, чтобы дядя не лишил его карманных денег.

— На галерку пошли, — снова раздался шепот Мей. — Подальше от этих лицемеров. И чтобы обзор был лучше.

Я тихо хмыкнул. Будто бы мне позволили сесть в первых рядах. Я повел глазами дальше. Рядом с Токоряво сидели еще Савамура, Инуи и Нишиноя. Все они посмотрели на меня, и н их лицах появилась смесь радости и тревоги. смотрят с тревогой и сочувствием.

Я молча кивнул им и, не обращая внимания на впившиеся в мою спину взгляды, прошел в самый конец зала, где еще не были заняты сиденья. Я выбрал место в последнем ряду, у стены. Упал в кресло, чувствуя, как отпускает напряжение в ногах. Мей опустилась на соседнее пустое кресло.

— Нервничаешь? — спросила она, не поворачивая головы.

— С чего бы мне. А вы? — парировал я.

— Я в ярости, — отчеканила она. — Ярость не оставляет места для нервов.

В этот момент в зале погас свет, оставив лишь подсветку сцены, где стояла трибуна. Огромный экран за ней ожил, высветив логотип клиники Шова. К трибуне вышел Танабэ.

— Уважаемые коллеги, — начал он своим ровным, хорошо поставленным голосом. — Мы собрались здесь сегодня по весьма печальному и, я бы сказал, беспрецедентентному поводу. Как вы все знаете, две недели назад в нашей клинике произошел инцидент, который бросил тень на репутацию нашего учреждения и поставил под угрозу жизнь одного из наших уважаемых пациентов.

На экране появилась фотография. Мужчина лет сорока, азиатской внешности, с умными, проницательными глазами и жесткой линией рта. Под фотографией шла подпись: «Господин Пак Чон Су. Председатель совета директоров корпорации "Phoenix Electronics"».

— Один из главных спонсоров нашей больницы, — пояснила Мей. — Кореец, очевидно. У него огромный филиал в Японии. Они поставляют нам половину всего оборудования. Для директора потерять такого спонсора — все равно что выстрелить себе в ногу.

Танабэ продолжал вещать о важности корпоративной этики, о недопустимости халатности, о том, что клиника Шова всегда ставила во главу угла безопасность пациентов. Вся эта вода лилась минут десять. Я чуть не уснул. Мей же сидела неподвижно, как статуя.

— А теперь, — адвокат сделал паузу, — я передаю слово профессору Томимо, который непосредственно занимался этим случаем после… инцидента.

К трибуне, с видом человека, несущего на своих плечах всю скорбь мира, вышел Томимо. Он откашлялся, поправил очки и заговорил голосом, полным деланого сожаления.

— Уважаемые коллеги, — начал он. — Мне тяжело об этом говорить. Профессор Теруми… Мей-сенсей… она не просто моя коллега. Она моя ученица.

Ох, как же я жалею, что в тот момент у меня не было фотоаппарата. Хотя, он бы не смог запечатлить, не побоюсь этого слова, шедевральное выражение лица Мей. Я даже не знаю, сколько эмоций было на нем, но точно могу сказать, что доминантными были шок и наступивший через несколько минут гнев.

— Я помню ее еще совсем юной, когда она только пришла в ординатуру. Талантливая, амбициозная… Возможно, слишком амбициозная, — продолжил Томимо, а затем сделал паузу, давая всем проникнуться моментом. — В тот день, после сложнейшей восьмичасовой операции на господине Паке, которую она, надо отдать ей должное, провела блестяще, произошло нечто необъяснимое. Вместо того чтобы остаться у постели пациента в критический послеоперационный период, как того требуют все протоколы, Мей-сенсей покинула больницу.

По залу прошел гул.

— Она уехала на какую-то срочную, по ее словам, встречу, — продолжал Томимо, качая головой. — Оставив тяжелейшего пациента на попечение моего племянника, ординатора второго года.

Все взгляды метнулись на Токоряво, который в этот момент, кажется, прошел очередной уровень в своей игре и издал тихий победный писк. Он тут же смутился и спрятал телефон.

— Это уже само по себе является грубейшим нарушением, — голос Томимо звенел от праведного гнева. — Но то, что произошло дальше…

Он снова сделал паузу. Мастер драматических пауз, черт бы его побрал.

— Через час после ее отъезда состояние господина Пака начало резко ухудшаться. Мой племянник, будучи еще неопытным врачом, разумеется, запаниковал и позвонил ей. И профессор Теруми… — Томимо тяжело вздохнул, — по телефону, находясь за рулем автомобиля, отдала ему приказ. Приказ, который едва не стоил пациенту жизни.

— Лжец, — выдохнула Мей рядом со мной. Ее голос был едва слышен, но в нем было столько презрения, что не удивлюсь, что Томимо-сенсей почувствовал внезапно пробежавшие по кожи мурашки.

— Профессор Теруми, проявив халатность и необоснованно отклонившись от стандартного протокола ведения послеоперационного периода, назначила пациенту препарат аргатробан, что привело к развитию тяжелой анафилактической реакции и впадению пациента в кому, — закончил Томимо, и по залу снова прокатилась волна шокированного гула.

— Да что этот дурак несет! — подскочила на стуле Мей.

— Тш-ш-ш, — зашипел я, не поворачивая головы. — Сядьте. Вас все равно никто не слышит.

Она нехотя опустилась обратно, но я чувствовал, как она вся дрожит. И это точно было не от страха. Профессор Томимо же уже закончил свою речь и с видом трагического героя вернулся на свое место. В зале стояла тишина. Картина была ясна. Мей Теруми — безответственная, амбициозная карьеристка, которая из-за своей халатности и врачебной ошибки чуть не убила важного пациента, а потом, скрываясь с места преступления, устроила ДТП и сбила своего же коллегу. Блестяще. Просто блестяще.

Затем слово предоставили Томимо-младшему. Он встал, и его голос дрожал.

— Я… я делал все, как сказала профессор Теруми, — лепетал он. — Она приказала ввести кордарон и аргатробан. Я все сделал в точности, как она велела! А потом… ему стало плохо, он перестал дышать… Это было ужасно! Я не знал, что делать!

Он сел, почти рухнув на стул. Это было жалкое зрелище, но и юридический отдел, и ординаторы с интернами лишь сочувственно повели головой.

— Спасибо, Томимо-сан, — безразлично сказал главврач, что-то рассматривающий в своем телефоне.

— А теперь, — сказал директор, поднимаясь. — Мы хотели бы заслушать показания ключевого свидетеля. Человека, который последним виделся с профессором Теруми перед аварией. И который, к несчастью, сам стал жертвой этого трагического стечения обстоятельств.

Все головы снова повернулись ко мне.

— Ординатор Акомуто Херовато, — произнес директор. — Прошу вас к трибуне.

Я медленно поднялся на ноги.

— У меня вопрос не к свидетелю, а к представленным данным, — вдруг раздался спокойный голос до этого молчавшего профессора Ишикавы. Насколько я знал, профессор только недавно вернулся в клинику после долгой поездки зарубеж на какой-то международный форму. — Адвокат Танабэ, выведите, пожалуйста, на экран данные мониторинга пациента Пака с 20:30 до 20:45.

Танабэ нахмурился, но выполнил просьбу. На большом экране появились графики. Я же сел на место, радуясь, что обо мне позабыли.

— Коллеги, — Ишикава-сенсей встал и подошел к экрану. — Мы видим, что в 18:40 у пациента происходит не просто падение давления. Первым делом мы видим резкую остановку дыхания. Сатурация падает до нуля за считанные секунды. И только потом, на фоне тотальной гипоксии, у него развивается брадикардия и асистолия.

Он обвел всех тяжелым взглядом.

— Здесь столько опытных врачей и профессоров. Так неужели вы не видите? Кто вообще составлял отчет? — недовольно проговорил Ишикава. — Очевидно, что это не клиническая картина анафилактического шока. При анафилаксии мы бы увидели бронхоспазм, падение давления, тахикардию, кожные проявления. Но не внезапный паралич дыхательной мускулатуры. Это больше похоже на действие… — он сделал паузу, — какого-нибудь миорелаксанта. Например, высокой дозы сукцинилхолина.

— Миорелаксант... — тихо проговорил я. — Но они же наверняка делали анализы потом. И не нашли следов препарата? — задал я вопрос скорее сам себе.

— Конечно, не нашли, — ответила Мей, вглядываясь в экран с историей болезни. — Тот же сукцинилхолин живёт в крови меньше пятнадцати минут. Его не найти, если не брать пробы сразу. Тем более, — она чуть нахмурилась, — в обычных экстренных анализах не проверяют наличие миорелаксантов. Базовые токсины, уровень электролитов и глюкозы, газовый состав крови, что-то такое.

Я согласно кивнул. В этом была логика. Никогда не будет делать тест на миорелаксант, если нет прямого запроса. А это значит, что тот, кто его вколол, однозначно знал, что делает, и знал, что как минимум сразу никто не догадается об этом. Вероятно, этот человек просто хотел подставить Мей, а остальные и рады сразу же найти виновного и побыстрее закрыть дело, отчитываясь перед родней пациента. Тем более, виновная-то тоже в коме и защитить себя не может. Идеальный план. Только не учли они, что у Мей еще остались верные коллеги здесь, одним из которых был вовремя приехавший профессор Ишикава.

В зале повисла мертвая тишина. Все понимали, о чем идет речь. Сукцинилхолин — препарат, который используют анестезиологи для расслабления мышц при интубации. В большой дозе он вызывает полный паралич, включая дыхание. И его невозможно отследить в стандартных анализах.

— Но… я ничего такого не вводил! — пискнул Томимо-младший, бледнея на глазах.

— Я не говорю, что это сделали вы, Томимо-сан, — Ишикава посмотрел на него почти с сочувствием. — Я говорю, что в этой истории есть третье, неизвестное нам действующее лицо. Кто-то, кто в промежутке между 20:30 и 20:40 вошел в палату и ввел пациенту препарат, вызвавший остановку дыхания. И пока мы не выясним, кто это был, обвинять профессора Теруми в халатности — по меньшей мере, преждевременно. Мы имеем дело не с врачебной ошибкой, а, возможно, с преступлением.

— Но профессор Теруми покинула своего прооперированного пациента? — попытался возмутиться Танабэ. — Это халатность с ее стороны.

Ишикава отошел от экрана и подошел к первому ряду, где восседала группа юридического отдела:

— Да. То, что Теруми-сенсей покинула свое рабочее место — это вопиющее нарушение, — проговорил профессор, и я был уверен, что на лице Танабэ расплылась самодовольная улыбка. Но затем Ишикава продолжил: — Однако ввиду новой информации, не думаете ли вы, что все это заседание — один сплошной фарс. Дело приобрело новый оборот. Кто-то ввел пациенту препарат, вызвавший кому. А мог бы и смерть.

Все в зале притихли.

— Вы можете делать, что хотите в отношении Теруми-сенсей, однако... — Ишикава поднял взгляд, и даже я с задних рядов замер от его холодного взгляда, — я приму ответные меры.

Он сел. Заседание было окончено. Негласно. Я видел это по растерянным лицам комиссии, по побагровевшему лицу профессора Томимо и по тому, как недовольный адвокат Танабэ торопливо собирал свои бумаги и что-то яростно шептал своей команде.

________________________________

Справка:

Абсцесс корня аорты — гнойное воспаление у основания аорты — главной артерии, выходящей из сердца.

Протезирование аортального клапана и восходящего отдела аорты — операция по замене повреждённого клапана и начального участка аорты.

Фибрилляция предсердий — нерегулярные, хаотичные сокращения предсердий с высоким пульсом

Инфузия амидарона (торговое название: Кордарон) — медленное внутривенное введение антиаритмического препарата.

Гепарин-индуцированная тромбоцитопения (ГИТ) атологическая реакция на гепарин: тромбоциты падают, а тромбы — наоборот, растут. Короче, это такое редкое состояние, при котором на обычный «разжижающий кровь» гепарин организм отвечает: «Ах так? Лови тромбы!» И запускает тромбообразование. Поэтому вместо этого мы используем аргатробан (другой антикоагулянт)

Шкала комы Глазго — система оценки уровня сознания от 3 до 15 баллов. 15 — ты бодр, 3 — ты овощ. Всё честно и грустно.

Анафилактическая реакция — молниеносная аллергия с риском летального исхода.

Миорелаксант — препарат, вызывающий полное расслабление скелетной мускулатуры. То бишь, сукцинилхолин — короткодействующий миорелаксант, применяемый для интубации. Очень нужная штука в руках анестезиолога. И оружие массового паралича — в чужих.

Гипоксия мозга — снижение содержания кислорода в мозговой ткани.

Асистолия — полная остановка электрической активности сердца. Сердце решило «не биться совсем». Прямая линия на мониторе и классическое «пиииииииииииииииииип». Очень-очень плохой знак.

Брадикардия — редкий, замедленный пульс. В этом случае сердце решило не торопиться. Очень не торопиться. Аж слишком не торопиться.

Глава 15

Я вышел из конференц-зала, чувствуя себя так, будто только что отсидел на скучнейшей лекции. Воздух в коридоре показался на удивление свежим и чистым после душного конференц-зала Я медленно побрел в сторону лифтов, а рядом шла Мей.

— Ну и цирк, — пробормотал я себе под нос, засовывая руки в карманы больничной пижамы. — Зачем меня вообще вызывали? Чтобы я подтвердил, что видел, как вы несетесь на меня на всех парах, болтая по телефону? Гениально. А что бы я сказал, если бы не вмешался Ишикава-сенсей? «Да, господа медики и юристы, перед тем как мое бренное тело встретилось с ее бампером, я отчетливо видел, как она отдавала приказы по телефону»? Бред.

Мей молчала, погруженная в свои мысли.

— Кто? — наконец произнесла она. — Кто мог на это решиться? Ввести миорелаксант пациенту в послеоперационной палате… Это не могло быть просто халатностью. Это преднамеренное покушение на убийство. Нужно быть либо полным психопатом, либо… либо иметь очень вескую причину.

— Похоже, вас здесь не очень-то любят, профессор, — хмыкнул я, нажимая на кнопку вызова лифта. — Раз никто даже не удосужился нормально разобраться в ситуации и сразу повесил все на вас. Проще же найти козла отпущения, чем искать настоящего преступника. Особенно когда этот козел отпущения удобно лежит в коме и не может ничего возразить.

— Не любят — это мягко сказано, — Мей горько усмехнулась. — Половина этих седовласых «светил» до сих пор не может простить мне, что я, женщина, да еще и моложе их лет на двадцать, заняла пост заведующей. Они считают, что я украла их законное место, которое они заслужили выслугой лет и умением вовремя кланяться начальству. Но чтобы пойти на такое… Это уже не просто зависть. Это какая-то ненависть.

Она покачала головой, словно отгоняя неприятные мысли.

— Нужно выяснить, кто был в тот день в отделении. Кто имел доступ к палате господина Пака. Кто мог взять сукцинилхолин из анестезиологической укладки. Лучше всего, конечно, просмотреть записи с видеокамер, — задумчиво проговорила Мей.

— И кто нам позволит? Точнее, кто позволит мне? — хмыкнул я. — Я тут не шибко авторитетная фигура. Может, дождемся, пока юристы все уладят?

— Да эти воротнички не будут пытаться меня выгородить, — сжав губы, ответила Мей. — Я вообще с юридическом отделом не в ладах. Не будут они ради меня задницу надрывать.

— Не удивлен, — проговорил себе под нос я, чем заслужил недовольный взгляд Мей. — Но надо же им что-то сказать семье Пака. Он же не просто человек из подворотни. Шишка важная, насколько я понял.

Лифт все не приходил, и я уже начал раздражаться. Такая высокотехнологичная больница, а с лифтами у них что-то проблемы в последнее время.

— В этом-то и проблема, — тяжело вздохнула Мей. — Меня волнует то, как же они решат эту проблему. И как бы решением не стало разрушение моей карьеры. Так что... — она посмотрела на меня со взглядом, полным уверенности, — нам нужно самим выяснить правду.

— Удачи, — скептически бросил я. — Это как искать иголку в стоге сена. Доступ к препаратам есть у десятков людей. Анестезиологи, реаниматологи, старшие медсестры… Любой мог это сделать.

— Значит, будем перебирать каждую соломинку, — отрезала она. — Начнем с самого очевидного. Кто постоянно был в палате? Томимо-младший. Он, конечно, идиот, но не убийца. Томимо бы просто не додумался до такого. Да и смелости бы не хватило. Значит, его использовали. Кто-то вошел в палату в тот десятиминутный промежуток, когда он, скорее всего, отлучился.

Двери лифта с шипением открылись. Я уже собирался шагнуть внутрь, как вдруг за спиной раздался спокойный, чуть скрипучий голос:

— Херовато-сан.

Я вздрогнул и резко обернулся. Передо мной, сложив руки за спиной, стоял профессор Ишикава. Он смотрел на меня с легкой, едва заметной улыбкой, но его глаза, казалось, видели меня насквозь.

— Простите, не хотел вас напугать, — сказал он. — Мне показалось, вы с кем-то разговаривали.

Мое сердце ухнуло куда-то в район пяток. Я выглядел как полный идиот, бормочущий себе под нос в пустом коридоре. Мозг лихорадочно заработал, и я, подчиняясь какому-то инстинкту самосохранения, быстро приложил руку к уху, а затем так же быстро сунул ее в карман, изображая, будто только что вынул невидимый наушник.

— А, да, профессор, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более непринужденно, хотя внутри у меня все сжалось. — Разговаривал по телефону. С семьей. Они волнуются. Знаете, тетушки…

Ишикава на секунду прищурился, его взгляд скользнул по моему пустому уху, но он ничего не сказал. Лишь кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание.

— Рад наконец-то познакомиться с вами лично, Херовато-сан. Я много о вас слышал. И не только плохого, — добавил он с легкой усмешкой.

— Взаимно, профессор, — я поклонился, чувствуя себя неловко и глупо. — И… спасибо вам. За то, что вы сделали там, в зале.

— Я лишь указал на очевидные факты, — Ишикава пожал плечами. — Любой компетентный врач увидел бы то же самое. К сожалению, компетентность в последнее время становится редким товаром. Мне жаль, что вам пришлось пережить такое. И авария, и это разбирательство… Это слишком большая нагрузка для молодого врача.

— Что поделать, — я криво усмехнулся. — Жизнь — штука непредсказуемая. Иногда она бьет тебя бампером по ногам, а иногда подкидывает шанс поучаствовать в больничном детективе.

— Это точно, — согласился Ишикава. Он помолчал, а потом добавил, и в его голосе прозвучали теплые, почти отеческие нотки: — Не держите зла на мою ученицу. Мей бывает резкой и невыносимой, как зубная боль. Но у нее доброе сердце. Мне очень жаль, что все это произошло.

Я бросил взгляд на Мей. Она стояла рядом с профессором, невидимая и неслышимая для него, и на ее лице было такое выражение, какого я никогда раньше не видел. Смесь удивления, смущения и… какой-то детской, почти забытой благодарности. Она смотрела на своего старого наставника, и в ее изумрудных глазах не было ни льда, ни стали. Только тепло.

— Я не злюсь, профессор, — честно ответил я. И это была правда. Злость ушла, оставив после себя лишь усталость и странное чувство сопричастности к чему-то большому и опасному.

Ишикава удивленно поднял бровь, но потом его лицо снова озарила теплая улыбка.

— Что ж, я рад это слышать. Выздоравливайте, Херовато-сан. Буду рад поскорее увидеть вас снова в нашем отделении. Нам нужны такие врачи, как вы.

Он поклонился и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь по коридору, оставив меня наедине с Мей. Я смотрел ему вслед, и в моей голове пронеслась шальная мысль: а ведь он чем-то похож на Тайгу. Только Тайга — это суровая, морозная зима, которая закаляет и заставляет двигаться, чтобы не замерзнуть. А Ишикава — это теплое, осеннее солнце. Оно уже не способно греть так сильно, но его свет дает надежду.

— Ну, — нарушила тишину Мей, когда шаги профессора затихли вдали. Она все еще смотрела ему вслед. — Думаю, у нас появился союзник. Это сильно упрощает задачу.

— Или усложняет, — пробормотал я. — Теперь нам точно нельзя облажаться.

Мы вошли в лифт. Двери бесшумно закрылись, отрезая нас от остального мира, а кабина начала медленно опускаться с четырнадцатого этажа вниз, на уже такой привычный восьмой. Свет ярких лампочек отражался в зеркальных стенах, создавая бесконечный коридор из моего отражения: потрепанный пациент в мятой пижаме и стоящая рядом задумчивая Мей.

Я прислонился к холодной, вибрирующей стене и прикрыл глаза, чувствуя, как гул механизма отдается в затылке. Голова гудела ему в такт. За последние несколько дней на меня вывалили столько информации, что я был удивлен, как мой бедный мозг не взорвался, а сердце не остановилось. Консилиум, обвинения, расследование, таинственный преступник… Этого хватило бы на целый сезон детективного сериала. А ведь это была лишь верхушка айсберга, та его часть, что зловеще поблескивает над темной ледяной водой. А что там, в глубине?

«Так, — начал я свой внутренний монолог, отчаянно пытаясь разложить все по полочкам, как раскладывал бы инструменты перед сложной операцией. — Что мы имеем?»

Первое: Мей Теруми. Гениальный хирург, гроза ординаторов и, по совместительству, ходячая катастрофа на дороге. Сейчас спокойненько лежит в коме, точнее ее тело. Официальная причина комы — тяжелая черепно-мозговая травма. Но почему она не выходит из нее, если операция, судя по всему, прошла успешно? Я прокручивал в голове возможные варианты: скрытые постоперационные осложнения, вторичное кровоизлияние, повреждения, которые не всегда видно на стандартных снимках… Все это было возможно. Но наверняка бы до этого додумался и главный врач нейрохирургического отделения.

Лифт плавно качнулся, проезжая одиннадцатый этаж, где располагалось терапевтическое отделение.

Второе: пациент Пак Чун Хо. Важная шишка, спонсор. Тоже, кстати, в коме. И причина — не анафилактический шок, как все так удобно для себя решили. Кто-то, обладающий медицинскими знаниями, хладнокровием и нехилой смелостью, а также доступом к сильнодействующим препаратам, вколол ему миорелаксант, чтобы имитировать врачебную ошибку и подставить Мей.

Это был вопрос номер два, еще более сложный: кто и, самое главное, зачем? Каков мотив? Просто убрать Мей с должности заведующей? Слишком сложно и рискованно. За такое можно сесть в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Значит, дело в чем-то другом. Возможно, в самом этом Паке? Я вспомнил его фотографию и данные на экране. Может, у него были враги? Может, его хотели убрать, а Мей просто оказалась идеальным козлом отпущения?

Лифт проехал десятый этаж, педиатрию.

Я открыл глаза и посмотрел на Мей. Она стояла, отвернувшись, и смотрела на сменяющийся экран с этажами.

— О чем задумался? — спросила она, не оборачиваясь. Ее голос в замкнутом пространстве лифта звучал глухо. — Придумываешь план нашего гениального расследования? Или уже прикидываешь, как будешь давать показания, когда меня признают виновной?

— Пытаюсь понять, как я вообще докатился до такой жизни, — честно ответил я.

И тут, словно по щелчку, в голове всплыли другие образы. Лицо тетушки Фуми, строгое, изрезанное морщинами, но полное беспокойства. Слезы тетушки Хару. Восторженные крики близнецов, когда они увидели меня в холле. Серьезный, не по-детски взрослый взгляд Ханы.

Я достал из кармана больничной пижамы телефон. Экран загорелся, показав фотографию, которую я поставил на заставку: вся наша семья на пороге приюта. Они все улыбались, щурясь от солнца. Я обещал звонить каждый день, но эта круговерть… она засасывала, как черная дыра, не оставляя времени и сил ни на что другое. Они, наверное, с ума сходят от волнения, но не решаются меня побеспокоить.

А еще вдруг на ум пришли Ямада. Особенно Ямада Аяме. Ее холодные расчетливые глаза и предложение, от которого, по идее, не отказываются. Что-то мне подсказывало, что я уже слишком сильно погряз в эту семейку, что не могло не вызывать недовольства.

Лифт остановился на восьмом этаже. Двери открылись с тихим шипением. Мей вышла следом.

— Знаешь, Херовато, — сказала она, когда мы шли по коридору. Ее голос был задумчивым. — Иногда мне кажется, что я попала в какой-то дурной, очень плохо написанный сон.

— Добро пожаловать в мой мир, профессор, — усмехнулся я. — Я в нем живу уже несколько месяцев. Привыкайте.

Моя жизнь определенно стала слишком сложной. Слишком запутанной. И я понятия не имел, как из всего этого выбираться.

Я доплелся до своей палаты. Мей же словно испарилась, бросив на прощание лишь короткое: «Мне нужно подумать». Куда она отправилась думать: на крышу пугать голубей, в морг медитировать над бренностью бытия или, может, в кабинет главврача, чтобы невидимой рукой начертать на его столе пару ласковых слов, — я не знал, да и, честно говоря, не хотел знать. Мне самому нужно было подумать.

Мой сосед, Мия-сан, уже вернулся со своих процедур и сидел на кровати, укрыв ноги пледом, и читал книгу в потертом кожаном переплете. Он поднял на меня глаза и вежливо кивнул, отложив книгу в сторону.

— Тяжелый день, Херовато-сан? — спросил он своим тихим шелестящим голосом.

— Еще только утро, но можно и так сказать, — вздохнул я, опускаясь на свою кровать, которая жалобно скрипнула под моим весом. — Кажется, в этой больнице слово «покой» используется только в названии одного из отделений, и то, боюсь, с иронией.

Он слабо, одними уголками губ, улыбнулся.

— Да, здесь редко бывает тихо. Но, знаете, иногда именно в этой суете, в этом вечном движении и чувствуешь, что жизнь продолжается. Даже когда кажется, что она замерла.

Я посмотрел на него. На его худые руки с выступающими венами, лежавшие на обложке книги, на его изможденное лицо.

— Вы правы, Мия-сан, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо. — Главное, что она продолжается.

Он снова кивнул, словно подтверждая мои слова, и вернулся к своему чтению, давая понять, что не хочет навязывать свое общество. А я, немного посидев и придя в себя, решил, что лучшим лекарством от дурных мыслей будет физическая нагрузка. Тем более, что по расписанию у меня как раз была лечебная гимнастика.

Я спустился на третий этаж. Отделение реабилитации. Здесь смесью пота, резины от эспандеров и какой-то ядреной мази с ментолом. Из-за дверей просторного зала доносились ритмичные скрипы тренажеров, бодрые команды инструкторов и сосредоточенное пыхтение пациентов.

Зал здесь был поистине огромным, залитым светом из панорамных окон. Вдоль одной стены тянулись ряды беговых дорожек и велотренажеров, на которых, словно хомячки в колесе, усердно крутили педали пожилые дамы и господа в спортивных костюмах. В центре зала, на мягких матах, группа пациентов под руководством молоденькой, энергичной девушки-инструктора выполняла упражнения на растяжку, напоминая стайку неуклюжих, но очень старательных фламинго. А в углу двое мужчин с протезами ног, обливаясь потом и сцепив зубы, пытались подтягиваться.

Моим личным тренажером на сегодня был набор легких гантелей. Я сел на скамейку и начал свою рутинную пытку. Поднять, опустить. Снова поднять. Мышцы дрожали от напряжения, как струны расстроенной гитары. Но я упрямо продолжал. Каждое движение было маленькой, но важной победой над собственной слабостью.

Через полчаса я был мокрый, как кот, попавший под тропический ливень, и уставший, но в то же время чувствовал странный прилив сил. Я вышел из зала, вытирая пот с лица рукавом пижамы, и побрел по коридору. Впереди, словно оазис в пустыне, маняще светился автомат с напитками.

Я подошел к нему. Выбор был поистине царским, способным вогнать в ступор даже самого решительного человека. Десятки разноцветных баночек и бутылочек выстроились в ровные ряды, обещая прохладу и избавление от жажды. Холодный зеленый чай нескольких сортов, кофе со льдом, газировка со вкусом дыни, какой-то энергетический напиток с изображением разъяренного дракона на этикетке, соевое молоко, фруктовые соки всех цветов радуги… Я стоял, не в силах сделать выбор между «просто чаем» и «чаем с экстрактом 6-ти летнего корейского красного женьшеня, фруктов, корицы и ягод».

— Возьмите тот, что с зеленой этикеткой, — раздался рядом спокойный мужской голос с легким акцентом. — У него приятный, не слишком сладкий вкус. Хорошо освежает после нагрузки.

Я, не оборачиваясь, машинально нажал на указанную кнопку. Автомат недовольно загудел и с глухим стуком выдал мне холодную баночку. Я открыл ее и сделал большой глоток. Вкус и впрямь был отличным — легкая терпкость зеленого чая с едва уловимой ноткой цитруса и мяты.

— Спасибо за совет, — сказал я, поворачиваясь к своему невидимому помощнику, чтобы поблагодарить. — Действительно освежает.

Мужчина, до этого спокойно прислонившийся к стене, вдруг замер.

— Вы… — прошептал он, и его голос дрогнул. — Вы меня видите? Вы… со мной разговариваете?

Я опешил. Что за странная реакция?

— Конечно, вижу, — я удивленно поднял бровь. — Вы же прямо передо мной стоите. Все в порядке?

Но чем дольше я смотрел на него, на его бледное лицо, немного отличающееся от японского, на глаза, на жесткую линию рта, тем сильнее во мне нарастало странное, назойливое чувство дежавю. Где-то я его уже видел. Совсем недавно.

И тут, словно вспышка, в моей голове пронеслось воспоминание. Холодный свет конференц-зала. Огромный экран. И на нем — официальная фотография.

— Пак… — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. — Пак Чун Хо.

Холодная волна осознания накрыла меня с головой. Мир качнулся. Баночка с чаем выскользнула из моих пальцев и с громким звоном ударилась о кафельный пол, разлив остатки напитка. Это был он. Тот самый пациент. Человек, который должен был лежать в палате интенсивной терапии в кардиоторакальном отделении, в глубокой коме, подключенный к аппаратам жизнеобеспечения.

Глава 16

Мы стояли в этой звенящей тишине коридора, без зазрения совести пялясь друг на друга. Моя только купленная банка с чаем уже куда-то укатилась, а напиток некрасивой лужей растекся по полу. Из-за угла, напевая себе под нос какую-то веселую песенку, выпорхнула молоденькая медсестра с лотком, полным шприцев и ампул. Она шла, не глядя по сторонам, и ее траектория движения вела прямиком через то место, где стоял господин Пак.

«Осторожно!» — хотел крикнуть я, но слова застряли в горле.

А медсестра, не сбавляя шага, просто прошла сквозь него.

Я вздрогнул. Зрелище было жутковатым. На долю секунды ее фигура и фигура Пака слились в одно целое, создав причудливый, полупрозрачный силуэт, а потом она просто вышла с другой стороны, даже не заметив, что только что нарушила все мыслимые и немыслимые законы физики. Она прошла еще пару шагов, а потом, видимо, почувствовав мой ошарашенный взгляд, обернулась, смущенно улыбнулась и поспешила дальше по коридору.

Я перевел взгляд на Пака. Он стоял на том же месте, абсолютно невредимый, и на его губах играла кривая, чуть горькая усмешка.

— Привыкайте, господин, — сказал он, и в его голосе не было и тени удивления. — К этому, как оказалось, можно привыкнуть.

Я все еще смотрел на него с шоком. Мой мозг, наконец, перезагрузился и выдал единственно возможный диагноз: я сплю. Или окончательно сошел с ума. Третьего не дано. Или все же..?

— Вы… — я сглотнул, пытаясь подобрать слова. — Вы тоже… призрак?

— Я предпочитаю термин «внетелесный опыт», — поправил он меня, и его лицо снова стало серьезным. — Звучит более научно и менее… мелодраматично.

Я чуть глаза не закатил. Что же все призраки в моем окружении не хотят называть вещи своими именами. Астральные проекции, внетелесный опыт. Призрак есть призрак. Зачем тогда это слово вообще существует, если не для описания всего абсурда ситуации?

Но я смотрел на него, на этого человека, который даже находясь в состоянии призрака умудрялся сохранять вид председателя совета директоров на важном совещании.

— Нам нужно поговорить, — сказал я, наконец приходя в себя. — Но не здесь.

Он кивнул, и в его глазах промелькнуло одобрение.

— Полностью с вами согласен. Коридоры — не лучшее место для конфиденциальных бесед. Особенно когда сквозь тебя постоянно кто-то ходит.

Я повел его к лифтам. Пак шел рядом, и его шаги, в отличие от моих, не издавали ни звука. Как назло, когда двери лифта открылись, внутри оказалась целая делегация из врачей и медсестер. Я мысленно выругался и, сделав вид, что передумал, остался ждать другой лифт. Но и в том лифте была целая японская семья, так что я, сжав зубы, все же протиснулся внутрь, за мной же следом вошел и господин Пак.

Выйдя на восьмом этаже, я сразу повел его к палате. Там, как я и ожидал, сидел Мия-сан. Он оторвался от своей книги и вежливо кивнул мне. Я кивнул в ответ, прошел мимо него и открыл дверь в ванную, перед этим ещё раз оглядев палату. Мей нигде не было. Жаль, сейчас бы мне пригодилась какая-никакая, но поддержка.

— Заходите, — шепотом сказал я, пропуская Пака вперед.

Он беззвучно проскользнул внутрь. Я вошел следом и плотно прикрыл за собой дверь, щелкнув замком. Мы оказались в маленьком, тесном пространстве.

— Итак, — начал я, понизив голос до шепота. — Что, черт возьми, происходит?

Пак Чун Хо оперся о раковину и скрестил руки на груди. Его лицо казалось еще более бледным и изможденным, но в позе его не было ни капли слабости. Он держался с той же врожденной уверенностью, с какой, я был уверен, он вел многомиллионные переговоры.

— Знаю я не так уж и много, — наконец заговорил он. — Очнулся я, если это можно так назвать, на следующий день после операции. Ощущение было странным. Не было боли, не было тяжести. Была только… легкость. Словно с меня сняли тяжелый, мокрый плащ. Я встал с кровати, вышел из палаты. Никто из медсестер и персонала не обратил на меня внимания. Сначала я подумал, что они просто слишком заняты. В конце концов, это больница. Но когда я попытался дотронуться до плеча одной из медсестер, чтобы задать вопрос…

Господин Пак посмотрел на свою полупрозрачную ладонь, и в его глазах на долю секунды промелькнула тень той первобытной растерянности, которую он, должно быть, испытал в тот момент.

— Моя рука прошла сквозь нее. Сквозь ее плечо, даже сквозь ее халат. Но не было никакого ощущения. Точнее было, но... — он задумался, пытаясь подобрать слова. — Не знаю, как описать. Но медсестра даже не вздрогнула. Просто пошла дальше, словно меня не существовало.

Он замолчал. Я слушал его, и в моей голове начали складываться кусочки пазла. Значит, это была не только Мей. Я могу видеть и других призраков. И тут я вспомнил ее слова, брошенные вскользь в моей палате. «Я встретила еще одного… Огромный, татуированный тип в гавайской рубашке». А потом того самого мужика с чипсами, который комментировал ножки медсестер. Значит, он призрак и его я тоже видел.

— Тогда я вернулся в палату, — продолжил Пак, и его голос стал глуше. — И увидел себя. Лежащего на кровати, опутанного проводами и трубками. Мониторы пищали, показывая, что мое сердце все еще бьется. Но это словно был не я. Я-то стоял прямо у койки.

Я мог себе это представить. Увидеть собственное тело со стороны, безжизненное, беспомощное. Этого хватило бы, чтобы свести с ума любого. Но Пак, казалось, уже прошел эту стадию.

— Я пытался вернуться в тело, как это показывают в фильмах, — он горько усмехнулся. — Не получилось. Затем пытался кричать, махать руками, наладить хоть какой-то контакт. Но никто меня не видел и не слышал.

— И вы… вы все это время бродили здесь один? — спросил я, чувствуя укол искреннего сочувствия. Изоляция — одна из самых страшных пыток для человеческой психики.

Пак чуть улыбнулся.

— О нет. Я не один. Эта больница — довольно оживленное место, если знать, куда смотреть. Здесь полно таких, как я. Тех, кто застрял вне миров. С некоторыми даже можно вести вполне интеллектуальные беседы. Гораздо более содержательные, чем с большинством моих живых коллег по бизнесу.

Он усмехнулся, и в его глазах блеснул огонек черного юмора.

— Здесь есть старая дама, которая уже лет десять вяжет один и тот же шарф в холле третьего этажа. Есть молодой солдат, который до сих пор ждет письмо от своей невесты у почтового ящика. Есть даже… — он на секунду задумался, — …один очень колоритный персонаж. Бывший якудза, кажется. Вечно ходит в гавайской рубашке и жалуется, что в загробной жизни нет хороших сигарет.

А вот и этот мужик. Значит, они знакомы.

— Но сегодня я просто сидел в коридоре, отдыхал от суеты. Увидел вас у автомата. И просто решил ляпнуть, от нечего делать. Никогда раньше живые не реагировали. Так что, должен признать, вы меня немного… ошарашили. Когда вы обернулись и ответили, я на секунду подумал, что тоже сошел с ума.

Господин Пак замолчал и посмотрел на меня в упор. Его глаза, привыкшие, я был уверен, видеть людей насквозь, сканировали мое лицо, пытаясь найти ответ.

— Так что, господин, теперь вы знаете мою историю, — сказал он с легкой улыбкой. — А теперь я хотел бы услышать вашу. Кто вы такой? Почему именно вы можете нас видеть? Вы какой-то медиум? Экстрасенс? Человек с особым даром?

Я почувствовал себя как на допросе у следователя, который уже заранее знает, что ты виновен, и просто наслаждается процессом, медленно затягивая петлю на твоей шее. Передо мной был не простой человек. Передо мной был бизнесмен до мозга костей, акула, привыкшая получать информацию, анализировать ее и использовать в своих целях.

Я горько, беззвучно усмехнулся. Что я мог ему ответить? Рассказать всю правду? Вывалить на него всю эту абсурдную, дикую и просто-напросто нелепую историю, которая и в моей-то собственной голове укладывалась с трудом?

«Знаете, Пак-сан, все очень просто. Когда-то я был сорокалетним, уставшим от жизни русским профессором-хирургом по имени Александр Николаевич Шпаков. Потом я благополучно умер прямо на рабочем месте, но не совсем. Моя душа, вместо того чтобы отправиться в положенное ей по профсоюзной путевке место, застряла между мирами и по ошибке была доставлена в тело этого японского разгильдяя, Акомуто Херовато. Потом меня сбила машина, за рулем которой была моя начальница, профессор Мей Теруми, которая теперь тоже призрак и моя персональная головная боль. Кстати, она также хирург, которая оперировала вас и которая косвенно, но все-таки виновна в вашей коме. Но вернемся к моей скромной персоне, после аварии я снова ненадолго вернулся в свое старое тело, чтобы окончательно там умереть и, кажется, навсегда застрять здесь. Ах да, еще у меня теперь ядовито-зеленые волосы, которые вижу только я и другие призраки, и все это — подарок от капризной богини, которая выглядит как девочка-подросток из аниме и жалуется на скучную работу».

Да он бы не просто мне не поверил. Он бы решил, что я опасный сумасшедший, сбежавший из соседнего отделения, и постарался бы держаться от меня как можно дальше. Даже будучи призраком. В лучшем случае.

— Я… — я откашлялся, пытаясь собраться с мыслями и выдать хоть что-то правдоподобное. — Я обычный ординатор. Работаю в этой больнице. Недавно попал в аварию, так что теперь сам пациент. А почему я вас вижу… — я развел руками, изображая искреннее недоумение, — понятия не имею. Может, головой сильно ударился. Врачи говорят, такое бывает. Посттравматический синдром, зрительные и слуховые галлюцинации…

Пак хмыкнул, и я понял, что он мне не поверил. Ни на йоту. В его глазах промелькнуло разочарование, смешанное с холодным расчетом. Он видел, что я лгу, но он не стал давить. Акулы не всегда нападают сразу. Иногда они просто кружат вокруг, изучая жертву, оценивая ее силу и слабости, выжидая удобного момента для атаки.

— Что ж, доктор, — сказал он, и его голос снова стал ровным и деловым. — Раз уж судьба свела нас таким причудливым образом, думаю, мы можем быть полезны друг другу.

— Полезны? — я удивленно поднял бровь. — Чем я могу быть полезен призраку? Стать вашим почтальоном с живыми? Нет уж, увольте.

— Не язвите, доктор, это вам не идет, — отрезал он. — Я могу предложить вам то, что у меня всегда было в избытке. Деньги.

— Спасибо, откажусь, — просто сказал я, чем смог выбить его из колеи. Он посмотрел на меня так, будто я только что на чистом корейском процитировал ему полное собрание сочинений Достоевского, а потом предложил сыграть в «камень-ножницы-бумага» на акции его корпорации. — Мне на жизнь хватает, а большего и не надо. Быть обязанным я не хочу, как и мальчиком на побегушках.

Пак молчал, изучая меня. Я видел, как в его глазах идет напряженная работа. Он пытался понять, кто я такой. Идеалист? Непроходимый дурак? Наверное, все бизнесмены, как Пак Чун Хо или тот же Ямада, привыкли, что мир вращается вокруг денег, что за них можно купить все: лояльность, информацию, даже жизнь.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Но тогда что вы хотите?

Я приподнял уголки губ в улыбке, думая, что мои мечты в реальность ему не воплотить, и тут же стал серьезнее.

— Мне ничего не нужно. Но раз уж мы застряли в этой… ситуации, может, попробуем разобраться в ней вместе? Вы не слышали чего-нибудь подозрительного, пока бродили по больнице?

Господин Пак насторожился. Его глаза сузились, превратившись в две маленькие щелочки.

— Подозрительного в каком плане, доктор? — настороженно спросил он.

Я прикусил губу. Вот же ж. Никогда первым ничего не расскажет. Настоящая акула бизнеса. Он не будет делиться информацией, пока не поймет, что получит взамен. Придется кинуть наживку, показать, что у меня тоже есть, что поставить на кон.

— Насчет вашего состояния. Вашей комы.

Пак нахмурился, его губы сжались в жесткую линию.

— Я слышал то же, что и все в этой больнице, — сказал он, и в его голосе прозвучал лед. — Что мое состояние — это вина профессора Теруми. Хирурга, что меня оперировал. Говорят, она проявила халатность.

Я тяжело вздохнул. Значит, он ничего не знает. Или делает вид, что не знает, выжидая, что я расскажу ему сам.

— А что, доктор? — спросил он, заметив мое разочарование. — Есть другая версия? Или вы просто решили проявить сочувствие к своей коллеге?

Я решил раскрыть часть карт. Терять было уже нечего.

— Профессор Теруми не виновата.

— Как это не виновата? — резко перебил меня Пак, и его голос стал почти агрессивным. — Доктор, я, конечно, сейчас не в лучшей форме, но слух у меня пока работает. Я слышал разговоры медсестер, врачей. Я знаю, что она уехала сразу после операции, хотя обязана была остаться и контролировать мое состояние. Я также выяснил, что она по телефону назначила мне какой-то препарат, от которого у меня случился анафилактический шок. Это не халатность, доктор? Или в современной медицине это считается нормой?

Я закатил глаза. Его реакция была предсказуемой. Он мыслил как пострадавший, которому скормили удобную и простую версию. И я не мог его за это винить. В моей прошлой жизни было столько людей, которые после операций или визитов к врачу, начитавшись информации в интернете или наслушавшись "умных" друзей, приходили в больницу и устраивали скандалы, обвиняя врачей в некомпетентности. Иногда даже до суда доходило. А тут он услышал все не от абы-кого, а от самих врачей, так отчего же и не поверить?

— Пак-сан, вы кто по образованию?

Пак Чун Хо удивленно, почти возмущенно, посмотрел на меня.

— У меня степень MBA по стратегическому управлению из Гарварда. А какое это имеет отношение к делу?

— Прямое, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — У вас — диплом управленца. Вы эксперт в бизнесе. А у меня — диплом медика. А у профессора Теруми за плечами — лучший медицинский университет страны, два года интернатуры, ординатура, многолетняя практика в ведущих клиниках мира, десятки научных статей в международных журналах. И она заведующая отделением кардиоторакальной хирургии в тридцать лет. Вы действительно думаете, что такой человек, который знает человеческое сердце лучше, чем вы — свой банковский счет, не в курсе, какой препарат может вызвать анафилактический шок у пациента, а какой нет?

Пак молчал, но я видел, что мои слова заставили его задуматься.

— Есть подозрения, — продолжил я, закрепляя эффект, — что вам вкололи кое-что еще. Препарат, который и вызвал остановку дыхания. Кто-то воспользовался ситуацией, чтобы подставить профессора Теруми. Но кто это сделал и зачем — мы пока не знаем.

Лицо Пака окаменело. Ярость, холодная и расчетливая, вспыхнула в его глазах.

Я же, наоборот, попытался расслабиться и присел на закрытый крышкой унитаз — единственное подобие стула здесь. И начал думать.

Итак, что мы имеем?

Есть два человека, из-за которых господин Пак Чун Хо попал в кому.

Первый — Мей Теруми. Гениальный хирург, молодая, амбициозная, занявшая пост, на который метили десятки седовласых, умудренных опытом (и подкованные интригами) профессоров. Она была как кость в горле для многих. Мог ли кто-то из них пойти на такое? Подставить ее, чтобы занять ее кресло? Теоретически — да.

Второй — сам Пак Чун Хо. В отличие от Мей, о нем я знал немного. Так что я напряг память, пытаясь выудить из закромов памяти Херовато все, что он мог знать о корпорации «Phoenix Electronics». В голове всплыли обрывки новостных заголовков, которые я когда-то мельком видел по телевизору или в интернете. «Phoenix Electronics» — гигант, один из лидеров на рынке полупроводников и высокоточного медицинского оборудования. Агрессивная политика поглощения конкурентов. Жесткая, почти военная корпоративная культура. Глава такой могущественной корпорации не мог не нажить себе врагов. Смертельных врагов. Людей, которые потеряли все из-за него. Людей, которые ненавидели его всеми фибрами души.

— Может, у вас есть неприятели? Здесь, в этой больнице?

Господин Пак посмотрел на меня, и на его губах впервые появилась широкая, хищная улыбка, от которой у меня по спине пробежал холодок.

— Доктор, — сказал он, и в его голосе прозвучало не подходящее к ситуации веселье. — Неприятели у меня есть везде. Это неотъемлемая часть большого бизнеса.

Глава 17

Я откинул голову на холодную кафельную стену, чувствуя, как по телу пробегает неприятный холодок, не имеющий ничего общего с температурой в ванной. Слова Пака, брошенные с такой легкой, почти веселой небрежностью, были страшны.

Если это действительно покушение, спланированное кем-то из его конкурентов, то я, ввязываясь в это расследование, из простого свидетеля и жертвы ДТП превращаюсь в прямого участника. Во врага. А что делают с врагами в мире большого бизнеса? Я видел достаточно фильмов и читал достаточно новостей, чтобы понимать: им не просто грозят пальчиком. Их уничтожают.

В мозг сразу вонзилась мысль о семье. Тетушка Фуми, тетушка Хару, Хината, Юки, близнецы, Макото, даже этот поганец Кайто. Они все тоже были в опасности. И эти люди, которые играют жизнями, как фишками в казино, не остановятся ни перед чем. Если они узнают, что я что-то копаю, что я помогаю Паку, они доберутся до них. И тогда… Я даже боялся представить, что тогда может случиться. Небольшой пожар в старом деревянном доме, несчастный случай на дороге, внезапное отравление… В их мире это делалось просто, чисто и без лишних свидетелей.

С другой стороны, что я мог сделать? Просто закрыть глаза? Сказать Паку: «Извините, это не мои проблемы, я тут просто мимо проходил»? Сказать Мей: «Простите, профессор, но ваша карьера и, возможно, жизнь не стоят такого риска»? Я знал, что не смогу. Мой дурацкий, въевшийся в подкорку врачебный долг, моя совесть, мой упрямый характер, который Шпаков так и не смог оставить в прошлой жизни, — все это кричало, что я не могу просто так отступить. Я уже был в этом. По самую макушку. И единственный способ выбраться — это идти вперед, прорываясь сквозь эту поганую тьму.

Я посмотрел на Пака.

— Хорошо, — наконец сказал я, и мой голос прозвучал на удивление твердо. — Я помогу вам.

На его лице не дрогнул ни один мускул, но я увидел, как в его глазах блеснул огонек холодного триумфа. Он уже собирался что-то сказать, но я поднял руку, останавливая его.

— Но, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза, стараясь вложить в свой взгляд всю серьезность момента. — На моих условиях.

Господин Пак удивленно приподнял бровь. Видимо, он не привык, чтобы ему ставили условия.

— Я помогаю вам по своей воле. По доброте душевной, если хотите. Потому что то, что с вами сделали, — это преступление. Но я не ваш цепной пес и не мальчик на побегушках. Я не буду выполнять приказы, которые сочту слишком рискованными или аморальными. Моя главная задача — лечить людей, а не участвовать в войнах. И если я почувствую, что мои действия могут втянуть меня или, что важнее, мою семью в серьезные неприятности, я тут же сверну лавочку. Без предупреждения. Вы меня поняли?

Пак смотрел на меня долго, изучающе. Я выдержал его взгляд, не моргнув. Сейчас я тут был силой. И Пак Чун Хо оставалось либо согласиться и смириться, либо отказаться и остаться у разбитого корыта. Третьего не дано.

— Я вас понял, доктор, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на искреннее уважение. — Ваши условия приняты. Я ценю людей, которые знают себе цену и понимают риски. Это признак профессионализма.

— Отлично, — я выдохнул с облегчением, чувствуя, как немного отпускает напряжение. — Тогда вот мой первый совет как вашего… партнера. Я лежу в этой палате. Если что-то узнаете, приходите сюда. Не нужно ловить меня в коридорах или в столовой, к примеру. Это привлекает лишнее внимание и плохо сказывается на моей нервной системе.

Господин Пак кивнул, и на его губах промелькнула тень усмешки.

— И еще, — я задумался. — Мне нужно познакомиться с другими обитателями этого места. С призраками. Если это возможно. Нам нужна информация, а они, как вы сказали, многое видят и слышат.

— Это можно устроить, — согласился Пак. — Я представлю вас. Однако имейте ввиду: не все из них так же уравновешены, как я.

— Но, — тут же добавил я, — пока пусть никто из них не знает, что я их вижу. Никто, кроме вас.

Я понимал, что если об этом станет известно, то ко мне выстроится целая очередь из бушующих душ со своими просьбами, проблемами и переживаниями. Я не был готов становиться штатным психотерапевтом для призраков, решающим их проблемы. У меня и с живыми-то дел по горло.

— И последнее, — сказал я. — Нам нужно будет встретиться еще раз. Всем вместе. Я, вы и профессор Теруми. Нужно обсудить план действий, скоординировать наши усилия. Мы должны работать как одна команда.

Пак нахмурился, его губы сжались в тонкую линию. Я видел, что мысль о сотрудничестве с женщиной, которую он еще час назад считал виновницей своего положения, ему не по душе. Но он был бизнесменом. И понимал, что сейчас личные антипатии нужно отбросить в сторону ради достижения главной цели.

— Хорошо, — коротко бросил он. — Организуйте встречу.

— Вот и договорились, — я подошел к двери и приоткрыл ее, выглянув в палату. Мия-сан все так же читал, не обращая ни на что внимания. — Можете идти.

Пак беззвучно выскользнул из ванной и растворился в коридоре. Я вышел следом, намеренно оставив дверь в палату приоткрытой, чтобы Мей, если она где-то поблизости, могла войти. Затем я рухнул на свою кровать и взял в руки тот самый дыхательный тренажер.

Мне нужен был перерыв. Мне нужно было просто посидеть и подуть в дурацкую трубочку, поднимая пластиковые шарики. Это было единственное простое и понятное действие в этом безумном, перевернутом с ног на голову мире. Вдох. Выдох. Синий шарик. Желтый. Красный. Все было так просто. И так далеко от призраков, заговоров и корпоративных войн. Я сосредоточился на своем дыхании, на боли в ребрах, на движении шариков, пытаясь отогнать рой мыслей, жужжавших в голове. Но они не уходили.

Вечер опускался на Токио медленно, неохотно, словно старый, уставший кот, сворачивающийся клубком на теплом подоконнике. Небо, еще час назад бывшее пронзительно-голубым, окрасилось в нежные акварельные оттенки розового, лилового и оранжевого. Город зажигал свои огни, и небоскребы на горизонте, еще недавно бывшие серыми бетонными гигантами, превращались в гигантские, мерцающие кристаллы, пронзающие бархатную ткань наступающей ночи.

Я успел немного вздремнуть. Сон был коротким и рваным, полным бессвязных образов и обрывков диалогов, но он принес хоть какое-то облегчение. Проснувшись, я первым делом, подчиняясь какому-то внутреннему долгу, схватился за телефон и набрал домашний номер приюта. Трубку, после нескольких долгих, мучительных гудков, взяла Хана.

— Алло, — прозвучал в трубке ее серьезный, не по-детски деловой голос, словно я позвонил не в детский дом, а в штаб-квартиру какой-то секретной организации. — Хана слушает. Чем могу помочь?

— Привет, Хана, — улыбнулся я. — Это братец.

— А, это ты, — в ее голосе не было и тени удивления. — Как ты там, не умер еще от больничной скуки и безвкусной еды?

— Пока держусь, — усмехнулся я. — Хотя местная каша, кажется, всерьез намерена меня доконать. Как вы там? Все в порядке?

— Все в порядке, — отчеканила она. — Относительно. Карупин сегодня поймал мышь и принес ее в подарок тетушке Фуми. Прямо на подушку. Видимо, в качестве знака высшего кошачьего расположения. Тетушка была в восторге. Кажется, она до сих пор пытается отмыть подушку. А наш сосед, Исаяма-сан, решил заняться бонсаем. Купил себе крошечную сосну в горшке и теперь разговаривает с ней по три часа в день. Говорит, обсуждает с ней проблемы мировой экономики и скачков на фондовом рынке.

Я рассмеялся, и смех эхом отразился от стерильных стен палаты. Картина была настолько живой, что я почти видел, как тетушка Фуми с веником гоняется за гордым Карупином, а старик Исаяма, нахмурив брови, читает лекцию по макроэкономике маленькому, беззащитному деревцу. Мия-сан удивленно на меня посмотрел, и я взглядом извинился за шум. Затем мы еще немного поболтали о том, о сем. Трубка, как горячая картошка, переходила от одного ребенка к другому, так что наговориться я смог со всеми. И в конечно счете телефон снова вернулся к Хане.

— Передавай всем еще раз привет, — сказал я, чувствуя, как на душе становится теплее от этих простых, домашних новостей. — Я скоро приеду.

— Давай, не задерживайся, — буркнула она, но я слышал в ее голосе улыбку. — У нас тут без тебя слишком скучно. Некому даже язвить в ответ на гениальные мысли Кайто.

Потом я списался с Танакой. Он тут же завалил меня серией смешных стикеров с котами и коротким, но очень содержательным сообщением: «Братец, тут такое! Кенджи пытался подкатить к медсестре из интенсивки, помнишь, той, что похожа на модель с обложки журнала. Сказал ей, что ее глаза напоминают ему идеально проведенную торакоскопию. Они такие же ясные и без лишних деталей. Она спросила, не хочет ли он, чтобы она провела ему трепанацию черепа тупой ложкой, чтобы добавить его мозгам немного деталей. Весь этаж ржал, а Тайга-сенсей, проходивший мимо как раз, был в ярости. Он сказал, что уровень интеллекта в отделении упал до отрицательных значений».

Я улыбнулся и отложил телефон. Сходив на ужин, где меня снова накормили чем-то серым, безвкусным и подозрительно напоминающим клейстер, я решил зайти проведать Ино. Ее перевели в другую палату, но внутрь меня, конечно же, не пустили. Стерильность, послеоперационный период — все дела. Но у двери я встретил ее маму. Она выглядела совсем по-другому. Усталость на ее лице никуда не делась, но в глазах сияла настоящая радость и облегчение.

— Херовато-сан, — она улыбнулась мне. — Спасибо, что зашли.

— Как она? — спросил я, и сердце мое невольно сжалось в ожидании ответа.

— Хорошо, — кивнула она, и в ее голосе зазвенели слезы, но на этот раз — слезы счастья. — Врачи говорят, все прошло хорошо. Она еще слабенькая, почти все время спит, но она… она будет жить.

Я кивнул, чувствуя, как с плеч падает еще один невидимый груз.

— Я очень рад. Поздравляю вас. Это замечательная новость.

— Это вы… вы ее спасли, — прошептала она, и ее глаза наполнились такой благодарностью, что мне стало неловко. — Не только тем, что нашли. Но и тем, что поговорили с ней. Она сказала мне, что вы обещали, что все будет хорошо. Она поверила вам. И это дало ей сил. Спасибо вам.

Она низко, почти до земли, поклонилась. Я смущенно пробормотал, что не сделал ничего особенного, и, пожелав им скорейшего выздоровления, поспешил ретироваться, чувствуя себя самозванцем, присвоившим чужие заслуги.

Вернувшись в свою палату, я взял один из учебников, которые притащил мне Савамура. Я листал тяжелые, глянцевые страницы, рассматривая подробные иллюстрации разрезов, швов, анатомических структур. Но буквы расплывались перед глазами, а мысли были далеко.

Мей все не было.

С того момента, как мы вышли из лифта после консилиума, она не появлялась. Я сам того не замечая начал волноваться. Куда она могла деться? Я не мог сидеть на месте. Беспокойство, смешанное с любопытством, гнало меня из палаты. Я бродил по пустым вечерним коридорам, заглядывал в темные процедурные, проходил мимо сестринского поста, где дремала дежурная медсестра. Ее нигде не было.

И тут мне в голову пришла мысль. Крыша.

Я нашел служебную лестницу, которая была не заперта. Поднявшись по ступеням, я толкнул тяжелую металлическую дверь и вышел наружу.

Ветер тут же ударил в лицо, холодный, порывистый, пахнущий дождем и озоном. Я оказался на плоской крыше шестнадцатиэтажного здания. Отсюда, с высоты птичьего полета, Токио выглядел как гигантская, мерцающая драгоценность, раскинувшаяся до самого горизонта. Бесконечное море огней: белых, желтых, красных, синих— пульсировало в ночной темноте, словно живой, дышащий организм. Это было завораживающее и немного пугающее зрелище.

А затем я увидел ее.

Мей стояла у самого края, у бетонного парапета, что был ей чуть выше пояса, и смотрела вниз. Ее платиново-белые волосы и легкая больничная пижама развевались на ветру. Она была так неподвижна, что на секунду мне стало страшно.

Я медленно, стараясь не шуметь, подошел и встал рядом, тоже посмотрев вниз. Высота была головокружительной. Машины внизу казались крошечными светлячками, ползущими по черным лентам дорог. Люди — муравьями, спешащими по своим никому не ведомым делам. Бррр. От этого зрелища у меня неприятно засосало под ложечкой, и я инстинктивно сделал маленький шаг назад от края.

Мы стояли и молчали минут десять. И эта тишина не была гнетущей или неловкой. Наконец, Мей заговорила. Ее голос был тихим, почти унесенным вдаль ветром и лишенным привычной язвительности.

— Знаешь, Херовато, — она горько усмехнулась, не поворачивая головы. — Если бы мне еще пару недель назад кто-нибудь сказал, что я буду стоять на крыше больницы в виде призрака и вести беседы с зеленоволосым ординатором, я бы, наверное, лично оплатила тому дураку психотерапевта. В качестве гуманитарной помощи.

Я молчал, давая ей выговориться. Я чувствовал, что ей это было нужно.

— Я была на вершине, — продолжала Мей, и в ее голосе звучала нескрываемая горечь. — Заведующая отделением. Лучшие клиники мира приглашали меня на конференции. Мое имя было в каждом профильном журнале. Я строила свою карьеру, как крепость. Кирпичик за кирпичиком. Не спала ночами, жертвовала всем: личной жизнью, друзьями, здоровьем. Я думала, что контролирую все. Свою жизнь, свою работу, свои эмоции. И ради чего?

Она обвела своей полупрозрачной рукой раскинувшийся внизу город, словно хотела обнять его или, наоборот, стереть с лица земли.

— Чтобы сейчас оказаться здесь. В коме. Не зная, очнусь ли я вообще. А моя карьера, все, ради чего я работала, все, что я построила, рушится на глазах, как карточный домик. Меня обвиняют в халатности, в преступлении. Еще немного, и они отберут у меня лицензию. И я стану никем. Просто еще одной историей о том, как высоко взлетела и как больно упала.

Я слушал ее, и мне было искренне ее жаль. Я, как никто другой, понимал, что такое — положить всю свою жизнь на алтарь медицины. Отказаться от всего ради одной-единственной цели. И как больно, когда эта цель ускользает из рук.

— Мы справимся, — тихо сказал я. — Мы найдем того, кто это сделал. И вы вернете себе все. Свое имя, свою карьеру, свою жизнь.

Я видел, как ее плечи мелко, судорожно дрогнули. Я слышал тихие, сдавленные всхлипы, которые она так отчаянно пыталась скрыть за шумом ветра. Но я не двигался. Не пытался ее утешить, обнять, сказать банальные слова поддержки. Я понимал, что такой человек, как Мей Теруми, не простит, если кто-то увидит ее уязвимой, слабой. Ей нужно было просто выплакаться. Выпустить всю ту боль, страх и отчаяние, что накопились в ней за эти дни.

Когда ее всхлипы затихли, и она снова стала похожа на саму себя, я сказал:

— Я видел Пак Чун Хо.

Мей замерла. Она медленно повернула ко мне свое лицо, мокрое от слез, и в ее глазах блеснуло недоверие.

— Что?

Я кратко пересказал ей все, что произошло в коридоре у автомата и в ванной. О том, что он тоже призрак. О нашем договоре. Мей слушала, и с каждым моим словом ее лицо менялось. Отчаяние уступало место шоку, шок — изумлению, а изумление — холодной решимости. Когда я закончил, она вытерла слезы тыльной стороной ладони и посмотрела на меня своими изумрудными глазами. В них снова горел огонь.

— Это… — выдохнула она. — Это все меняет.

Я лишь кивнул.

— Завтра, — сказал я, глядя на мерцающий город. — Завтра мы можем встретиться все вместе. Я, вы и Пак. Нужно будет найти укромное место, где нам никто не помешает. И обсудить все.

— Да, — Мей выпрямилась, и в ее голосе снова зазвучала сталь. — Нужно объединить силы.

В этот момент тяжелая металлическая дверь, ведущая на крышу, со скрипом отворилась, издав громкий, режущий слух хлопок, который заставил нас обоих вздрогнуть. Мы инстинктивно обернулись.

На крышу вышел мужчина. Он был одет в идеально скроенный темный деловой костюм, который сидел на нем так, будто он в нем родился. Высокий, стройный, лет тридцати пяти на вид, с темными, аккуратно уложенными волосами и лицом, которое могло бы принадлежать кинозвезде или модели. Правильные, почти аристократические черты, четко очерченная линия подбородка и темные, почти черные глаза с каким-то глубоким, затаенным блеском.

Он прошел несколько шагов, достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет и, щелкнув, извлек одну. Заметив меня, стоящего у парапета, он на секунду замер, а потом на его губах появилась легкая, вежливая улыбка.

— Прошу прощения, — низким голосом проговорил он. — Не помешал?

— Нет, что вы.

— Просто хотел выкурить сигарету, — пояснил он, поднося к губам сигарету, но не зажигая ее. — Здесь, кажется, единственное место в этой больнице, где можно это сделать, не нарушая десяток правил.

— Понимаю, — кивнул я. — Я как раз собирался уходить. Не буду вам мешать.

Я бросил взгляд на Мей, чтобы жестом показать ей, что нам пора, но она не двигалась. Она застыла и смотрела на этого мужчину. Ее лицо было белым, а в глазах плескался шок.

— Мей? — шепотом позвал я, но она не слышала.

Она смотрела на него, и ее губы беззвучно шевелились:

— Акира…