Доктор Акомуто Херовато к вашим услугам! Том 1

Глава 1

— Александр Николаевич, вы уверены, что хотите взять сегодня и этого пациента? — спросила у меня Наталья Львовна, по совместительству старшая медсестра нашего торакального отделения.

— Конечно, — ответил я, пытаясь вложить в голос максимум уверенности и твердости, на которые был способен.

Конечно нет, сказал я про себя. Не помню, когда я последний раз появлялся дома. Наверное, соседи уже и забыли, что есть у них такой жилец: Шпаков Алесандр Николаевич. Ну а так как я не женат, да даже домашней животинки у меня нет, дома меня вообще никто не ждет. Что ж, видимо, значит и нет весомого повода туда возвращаться. Вот я и ночую уже который день в больнице на кушетке, а вместо одеяла у меня — гора документов и отчетов. Но все же долг в первую очередь, поэтому можно и пренебречь собой ради того, чтобы спасти чью-то жизнь.

С такими мыслями я направился за очередной дозой кофеина. Стоя у аппарата с кофе, я наконец мог побыть наедине с собой. Ну как, вокруг, конечно, были пациенты и медперсонал, но никто не лез ко мне с вопросами и не просил совета, поэтому я откровенно наслаждался этими ценными мгновениями тишины.

Держа в руках стаканчик с кофейком, я ощущал неприятную тяжесть в мышцах. Сегодня хоть и было всего две недолгие операции, но они все равно оставили свой след. Радовало лишь то, что в ближайшие несколько часов мне не нужно ничего делать. Возможно даже удастся вздремнуть какой часик.

Вдруг я ощутил, что атмосфера вокруг накалилась. Вдалеке послышались громкие взволнованные голоса, и вот через двери выскакивает бригада скорой помощи, ошалело метая глазами по отделению. К ним вмиг сбежались ординаторы и интерны, так что я лишь наблюдал издалека, не желая вмешиваться раньше времени.

— У нас пациент с разрывом аорты! — проговорила еще не успевшая отдышаться девушка-медик скорой помощи.

Все сразу растерянно загомонили, перебивая и перекрикивая друг друга:

— Разве у нас есть свободные хирурги?

— Может Василий Семенович?

— У него операция началась полчаса назад. Там работы на несколько часов как минимум.

Ординаторы растерянно переглядывались, не зная, что делать. Уже сейчас я понимал, что мой долгожданный сон помахал мне ручкой и ушел в закат. С огромным усилием оторвавшись от кофейного аппарата, я начал приближаться к толпе растерянных врачей.

— Зачем вы вообще привезли его к нам?! — пропищал Дима, еще совсем «зеленый» врач в нашем отделении. Чуть что что-то шло не так, его сразу охватывала такая паника, что, казалось, спасать нужно было и его тоже. Вот и сейчас он, жутко разволновавшись, с краснючим лицом и пугливыми глазами смотрел на фельдшеров скорой. — У нас нет свободных хирургов!

— А что нам было сделать?! — разозлено прокричала на него медик. — Вы — ближайшая больница, а у пострадавшего — гиповолемический шок. Если не прооперировать в ближайщее время, то он умрет!

— Везите в другую больницу, — ответил им другой ординатор. — Мы не сможем ему помочь.

Я подошел сзади к этому ординатору и положил руку на его плечо. Он вздрогнул и быстро обернулся. Все остальные, увидев его замешательство, наконец обратили внимание и на меня.

— Я свободен. Подготовьте операционную, — устало бросил я и мимолетом оценил пациента: мужчина лет 40, с синяками под глазами и неаккуратной щетиной. Видимо, трудная работа у него. Бедняга.

— Но вы же только с операции, да и следующая у вас назначена через несколько часов, — растерянно проблеял Дима.

Я закатил глаза.

— Дмитрий, я думаю, я уже большой мальчик, который может принимать решения без вашего одобрения.

Видимо, сарказма в моем голосе он не почувствовал или от страха совсем голову потерял, поэтому лишь пропищал:

— Нет, конечно, что вы! Я немедленно подготовлю операционную! — и его как след простыл. Я лишь хмыкнул и с сожалением осознал, что следующие 4 часа придется провести под светом ламп. Ну что ж, ладно, не время релаксировать. В гробу отдохну.

***

В общем-то, я не ошибся. Операция прошла успешна и заняла как раз в районе 4 часов. Собственно, ничего экстраординального там и не было. Правда, уже на третьем часу я начал ощущать небывалую у меня раньше усталость. Как бы раньше мне не было плохо, или сколько бы бессонных ночей не имел, но никогда у меня не было такой серьезной усталости.

Не успел я обдумать свое странное состояние, стоя у излюбленного автомата с кофе, как ко мне подбежала взволнованная и даже чуть рассерженная Наталья Львовна.

— Доктор, вы точно хорошо себя чувствуете? — спросила она с волнением.

Я отлип от кофейного аппарата и попытался сделать голос как можно увереннее:

— Конечно. Не стоит беспокоиться, — проговорил я, начиная идти к своему кабинету. К сожалению, после операций ещё приходится делать ее план, поэтому в ближайшие как минимум полчаса сон мне не светит. Ощущая, как Наталья Львовна так и продолжает идти за мной хвостиком, я поворачиваюсь и говорю: — Да не волнуйтесь вы так, не умру же я, если не посплю...

Договорить я не успел, потому что в глазах резко потемнело. Последнее, что я помнил, так это испуганное лицо Натальи Львовны и холодный мраморный пол нашего отделения.

***

— Херовато-кун, просыпайся! Давай же соня, вставай! Проспишь же свой первый день!

Назойливый громкий голос все не желал затыкать. Можно ли мне поспать хоть несколько минуточек, разве я не заслужил? Зажмурив глаза ещё сильнее, я натянул на себя одеяло, укрывшись с головой и снова погряз в такой приятный сон.

— Он ещё спит! Ах ты ж лентяй! — опять разбудил меня громкий высокий женский голос, и я уже хотел попросить непрошеных гостей выйти из моего кабинета, как ощутил, что с меня резким движением стянули одеяло. Холод мгновенно охватил мое тело, и я ошарашенно распахнул глаза, с гневом и недоумением уставившись на того суицидника, что посмел стянуть одеяло с главного хирурга отделения.

В ответ на меня с устрашающим прищуром смотрела женщина лет 50 с азиатской внешностью в потрёпанном фартуке и с половником в руках. Мой ещё сонный мозг начал пытаться вспомнить ее лицо, но я не мог не припомнить никого из пациентов и тем более медперсонала с такой внешностью. Азиаты у нас в принципе были огромной редкостью, так что навряд ли бы я не обратил на нее внимания.

— Что смотришь на меня? Шустрее одевайся. Не хватало тебе опоздать в первый день.

Я уставился на нее, пытаясь понять, что вообще происходит. Неадекватные пациенты у меня были, но чтобы врываться ко мне в кабинет и так своевольно разговаривать... Такое в моей практике впервые.

— Послушайте! — хриплым ото сна голосом произнес я и на секунду замер. Что-то тут не так. Голос ощущался совсем чужеродным, будто бы и не мой вовсе. Что-то в нем было не так. Вот только что я понять не мог.

— И слушать не собираюсь! — твердо произнесла женщина. Подойдя к окну, она распахнула шторы, и комнату осветил яркий солнечный свет. Я зажмурился. — Ты же так жаждал работать в этой твоей, как там его... в общем, в больнице этой своей. Тебе и так одолжение сделали, что приняли на работу. Не угробь свой шанс! — грозно проговорила она, а потом вышла, громко хлопнув дверью.

Я ошарашенно смотрел ей вслед. Разговаривать со мной таким тоном, и уж тем более отчитывать позволяли себе только два человека: моя мать и старшая медсестра Наталья Львовна. И если первая имела это право по факту моего рождения, то вторая... Что ж, ее просто страшилась вся больница, и я, если честно, не был исключением.

И вот сейчас меня как нашкодившего котенка отчитала вообще неизвестная женщина, которую я впервые вижу. Да и говорила она со мной так, будто бы мы с ней знакомы. Какие только люди не встречаются в больнице...

Вдруг я подскочил с кровати и начал оглядываться. А где это я?!

Все это время в полусне я думал, что нахожусь в своем кабинете, но сейчас я наконец то понял, что на больницу это место вообще непохоже. Я начал вертеть головой по сторонам. Мелкая комнатушка, вся заполненная каким-то хламом. Вокруг валяются грязные вещи, книги, тетрадки, упаковки от еды. В общем, срач невиданный.

Я протер руками глаза, думая, что все это мне мерещится, но страшный сон не перестал быть явью. И тут я уставился на свои ладони: они были не мои. Я рассматривал чужие (или же мои?) руки со смесью ужаса и отвращения: покусанные и ободранные ногти, все пальцы почему-то были в мелких ранках и царапинах. Что это за ужас?? Руки для хирурга это как мозги для физика-ядерщика — вещь крайне необходимая в идеальном состоянии. Именно поэтому я столько времени всегда уделял рукам и ногтям, ведь от них зависит успех операции.

Подняв взгляд, я снова пробежался глазами по комнате в надежде получить зацепку о том, как я здесь оказался и что со мной случилось. Неужто меня кто-то похитил? Кому я мог сделать что-то плохое? Немного покумекав, я пришел к выводу, что много кому... Человек я, скажем так, не из приятнейших.

Вдруг я заметил в углу комнаты маленькое зеркало. Подскочив с кровати, я чуть не грохнулся, зацепившись ногой о странную кучу грязной одежды. Кое-как добравшись до спасительного зеркала, я чуть нагнулся, чтобы попытаться разглядеть свое лицо. Не дай бог они с ним что-то сотворили!

В отражении запыленного зеркала на меня смотрел сначала разозленный, а затем ошарашенный японец, или китаец, или хрен знает кто. Я в ужасе отшатнулся, и азиат в зеркале тоже. Медленно поднеся руку к лицу и наблюдая за тем, как смертельно бледный азиат копирует мои движения, я осознал, что это полный капут.

___________________________________________________

Справка:

Ординатор – выпускник медицинского вуза, проходящий ординатору.

Интерн — выпускник медицинского вуза, проходящий интернатуру.

Разрыв аорты — это состояние, при котором стенка самого крупного кровеносного сосуда в организме теряет целостность.

Гиповолемический шок – неотложное патологическое состояние, обусловленное быстрым уменьшением объёма циркулирующей крови в результате быстрой потери воды и электролитов. Короче, не очень хорошее состояние, которое при неоказанном лечение приведет к летальному исходу.

Вы спросите разницу между интерном и ординатором. Если не вдаваться в подробности, то ординаторы немножко выше по иерархии, чем интерны. А еще они более узко специализированно обученные, в отличие от интернов, что получили лишь обобщенные знания. После интернатуры можно поступить на ординатуру.

Глава 2

Не знаю, сколько я пропялился на свое отражение. Наверное, у меня в голове пронеслось более тысячи разных версий того, что же такого случилось, что на меня сейчас с зеркала смотрит какой-то азиат, а не… я? Некоторые версии были настолько абсурдные, что я их моментально отбрасывал. Ведь всё-таки я человек науки. Как вообще я могу позволить себе думать о каких-то там переселениях душ или перерождениях? Да и для этого умереть-то надо, а я живой был, вроде как.

Поэтому я остановился на том, что это просто слишком странная форма сна. Жутко реалистичная форма сна. Последнее, что я помнил, так это то, что я провел операцию тому срочному пациенту, а потом направился в кабинет. Нужно было написать план операции, черт бы его побрал. По пути туда я встретил Наталью Львовну, а затем — пустота. Видимо, я всё-таки свалился без сил и сейчас лежу в своем кабинете или на крайняк в палате под капельницей, а это все — лишь игры моего перегруженного мозга.

Я несколько раз ущипнул себя за локоть, но ничего не произошло. Я как был сонным лохматым азиатом, так им и остался. Потом я прочитал про себя мини-мантру, повторяя «Я просыпаюсь, я просыпаюсь, я просыпаюсь», но опять-таки никаких изменений не было. Я настолько отчаялся, что даже влепил себе болючую пощечину, но даже так я не очнулся от сна. И вот я уже снова начал сомневаться, что это сон, но ведь другого более менее логичного объяснения происходящего у меян просто не было. Возможно, мне нужно побыть в этом сне до какого-то события, или же до того момента, как кто-нибудь меня не разбудит? Да, наверное, все так и есть. Уже скоро придет Наталья Львовна или еще кто-нибудь и разбудит меня, а пока я могу насладиться таким необычным осознанным сном.

Успокоив себя более менее разумным объяснением происходящего (или попытавшись отрицать грустную правду), я начал с интересом разглядывать свое «новое» тело. Что ж, мое подсознание выбрало для меня довольно-таки привлекательное тельце, но вот почему азиат? Я никогда не был увлечен ни самой Азией, ни ее культурой. Хотя, надо отдать им должное, медицина у них развита на высоком уровне. Я несколько раз я приезжал в Корею и Японию на демонстрационные операции. Довольно впечатляющее зрелище, между прочим. Но не суть. Даже нейрохирурги не до конца понимают наш мозг, куда уж мне разгадывать тайны того, чего же мой разум решил, что азиат — это лучший выбор.

Впрочем, для азиата это тело было достаточно высокого роста, так что мне даже пришлось чуть нагнуться, чтобы сравняться с зеркалом. В остальном ничего примечательного не было: обыкновенное лицо, узкие глаза, немного пухлые и почему-то до жути обкусанные губы. Ну а то, что у меня было на голове, язык не поворачивается назвать волосами. Скорее данная прическа походила на воронье гнездо, которое парочку раз переехал не особо аккуратный водитель танка.

Подняв полы мятой футболки, я начал разглядывать свое тело дальше. По состоянию комнаты и головы я ожидал, что все будет плачевно, но нет: тело оказалось подтянутым и даже виднелись очертания пресса. И вот я уже собирался перейти к штанам и их содержимому, как дверь громко хлопнула, заставив меня подскочить и моментально отдернуть футболку вниз. Быстро обернувшись, я уставился на вошедшую в комнату маленькую девочку.

Девчушке на вид было лет 12, не более. Тоже азиаточка, с длинными волосами и вымазанным в рисе и каком-то соусе лицом. На ней мешком висела футболка, размера на три ее больше, и она, вытирая о нее испачканные руки, с улыбкой смотрела на меня.

— Братец! — ее голос был громким и звонким, — Мама Фуми сказала, что если ты не спустишься в ближайшие три секунды, то переедешь в коробку к Карупину!

Что ж, откуда у меня маленькая сестра и, видимо, азиатская мама (неужто это та женщина, что стащила с меня одеяло? Но мы вроде совсем не похожи внешне, да и с девчушкой у нас нет ничего общего) и кто такой, ёлки-иголки, этот Карупин, я не знал. Поэтому и находился я в двояком состоянии: вроде и боязно как-то, а вроде и захватывающе.

Лишь заметив то, что девочка уж слишком долго на меня пялится со странным лицом, я понял, что так ничего и не ответил. Но как к ней обращаться я, если честно, понятия не имел. Поэтому прочистил горло и сказал:

— Уже иду.

Девчонка бросила на меня подозрительно-задумчивый взгляд и вышла из комнаты, бурча что-то про «странного братика». Когда захлопнулась дверь, я выдохнул, а затем задумался. Как же мне вести себя дальше? Ничего про это место и людей я не знаю. Я даже понятия не имею, что же это за «мир». Взяло ли мое подсознание за основу реальную азиатскую страну или придумало что-то своё?

Где-то снизу опять раздался громкий крик, поэтому я решил, что лучше действовать по наитию. Будем считать, что это видеоигра, которую нужно пройти и попытаться не умереть в самом начале. Но я хотя бы знаю свои сны, так что могу быть уверен, что никаких зомби-апокалипсисов и вторжения пришельцев не будет. Мне, к сожалению или к радости, такое не снится. Хотя снится кое-что другое… Но, будем надеяться, здесь такого не будет.

Поэтому медленно пробираясь через горы мусора, я направлялся к двери. Раскрыв ее, я высунул голову и, удостоверившись, что никаких опасностей нет, вышел. Повертев головой, я лишь увидел узкий коридор, вдоль которого по обе стороны были двери. Продвигаясь дальше, я с интересом рассматривал разрисованные деревянные стены, обшарпанные половицы и разнообразные картины с, стоит признать, невероятно красивыми пейзажами. И вот дойдя до конца и насчитав около шести комнат, я уперся в лестничный проем.

Деревянная лестница вела на первый этаж, и я мысленно вздрогнул. Сразу вспомнился теткин дом, где тоже была деревянная лестница, правда, ступеньки там были залакированы. Ох, знатно же я тогда прокатился спиною по этим ступенькам, когда ночью захотел в туалет, что был на первом этаже. Чудом жив остался…

От неприятных мыслей меня отвлек громкий женский крик, и я, крепко вцепившись в перила, начал потихоньку спускаться вниз. Несколько долгих мучительных секунд, и вот я уже стою на первом этаже, пытаясь понять, куда же идти дальше. Дом отличался все-таки от наших типичных деревенских «теремков». И хоть он совершенно не выглядел дорого-богато, но ощущалась в нем какая-то душевность. Будто бы живет в нем дух традиций и историй этой семьи. На стенах висели картины с пейзажами гор, из горшков торчала всевозможная растительность, а в воздухе витал какой-то необычный, но почему-то настолько знакомый и родной аромат.

И вот я сам и не заметил, как наткнулся на дверь. Она, в отличии от обыкновенных дверей на втором этаже, была раздвижная. В голове будто бы прострельнуло слово «фусума». Я отодвинул ее в сторону и очутился в огромной комнате, которую мысленно можно было разделить на два сектора. В одной половине находился длинный обеденный стол, за которым сидело несколько детей, во второй же части комнаты была, как я понял, кухня. Продвигаясь к столу, я рассматривал эту странновато выглядящую планировку, ведь сам по себе дом был сделан в традиционном японском стиле, в то время как мебель и фурнитура была уже современной. В итоге создавалось ощущение несуразности.

— Ну что ты головой вертишь, а? — донесся до меня хриплый женский голос, и я оглянулся на его обладательницу. К моему удивлению, это была не та женщина, что разбудила меня утром и которую потом я воспринял за «маму». Нет, это была чуть полноватая азиатка средних лет. — Садись уже, сонная муха.

Я кивнул и уселся на стул рядом с уже знакомой мне девчушкой. Она уже вовсю уплетала рис, наложенный в глубокую пиалу. Другие дети (три мальчика и две девочки) тоже ели рис, в котором, как я понял по своей миске, были еще и ломтики курицы.

Но есть рис и курицу на завтрак? Довольно-таки необычное решение, если честно. Но за неимением другого, я уж собирался приняться за свою порцию, как вдруг понял, что ни ложки, ни вилки у меня нет. А вот были две деревянные палочки. И тут я понял, что, скорее всего, вот и наступит мой конец, ведь палочками я в жизни ничего не ел, и как ими пользоваться понятия не имею. Почему-то мне вдруг подумалось, что если вдруг окружающие раскроют, что я ненастоящий обладатель этого тела, то я выйду из этого странного сна. Эх, а я ведь даже не успел отдохнуть. Вот проснусь, и снова операции, пациенты, не спавшие несколько суток коллеги и раздражающие интерны.

Я с особой осторожностью взял в левую руку палочки и понял, что да, это полный провал. Я почему-то надеялся, что, возможно, у меня вдруг откроется такой талант: есть палочками. Но нет, палочки никак не хотели ложиться в руку, а пальцы все никак не могли как-то правильно их схватить.

Вдруг я ощутил толчок в бок. Я повернулся, недоуменно уставившись на девчушку. Она с удивлением и весельем смотрела то на меня, то на мою руку, а затем, наклонившись поближе ко мне, прошептала на ухо:

— Братец, ты чего, головой во сне ударился? Чего палочки в левую руку взял?

И тут до меня дошло, что я прокололся ещё раньше. Я совсем забыл, что левша, и почему-то совсем не подумал о том, что этот "азиатский фрукт" мог оказаться правшой. Ведь всё-таки это я, сон должен подстраиваться под мое тело и привычки, но почему-то все пошло не по плану.

— Ах да, точно, — я неловко засмеялся и переложил палочки в правую руку. И, что удивительно, теперь все будто бы стало на свои места. Палочки в руке теперь ощущались, как нечто собой разумеющееся, и я с неким благоговением захватил рис и отправил его себе в рот. На секунду я ощутил себя маленьким ребенком, который только научился ездить на велосипеде. И вот уплетая рис, я разглядывал остальных детей за столом, как вдруг напротив меня уселась эта полноватая женщина и сказала:

— Ну все, быстро доедай, Херовато-кун, и бегом в больницу. А то опоздаешь в свой первый день.

Куда?! В больницу?! Неужто даже во сне я не могу расслабиться!

Глава 3

Я смотрел на нее с шоком, в уме проклиная всех и вся. Ну неужто даже во сне (хоть и жутко реалистичном) мне надо идти в больницу? Можно хоть где-нибудь отдохнуть? Хотя, видимо, мне об этом только мечтать. Эх, мечтать-то не вредно, вредно – не мечтать…

– Давай-давай, тебе нужно произвести хорошее впечатление! – продолжала напирать эта женщина. – Я и так удивлена, как тебя приняли хоть куда. Ты там всем должен в ноги кланяться и благодарить за то, что с твоими-то способностями тебя взяли.

Так-с… Ясно уже одно: я не слишком-то способный человечек, судя по нелестным выражениям этой явно не чужой женщины данному азиатскому субъекту (в чью тушку меня закинуло подсознание). Правда, что делать с этой информацией, я все равно не знал, так что решил плыть по течению.

– Конечно, – решил смиренно согласиться я. – И как меня такого дуралея туда приняли.

Женщина удивленно на меня посмотрела, и я вдруг понял, что видимо сказал что-то не то. Дети тоже прекратили есть, смотря на меня с любопытством. Желая спрятаться от такого количества маленьких, смотрящих с прищуром глазенок, я встал из-за стола.

– Я пойду оденусь, – и быстрым шагом рванул наверх.

Уже оказавшись в «своей» комнате и закрыв дверь, я смог выдохнуть. И сразу же подбежал к зеркалу, вглядываясь в отражение. На меня все также смотрел с шоком и скептисом все тот же азиат, которого я и увидел утром. Ничего нового.

Поняв, что пялиться в зеркало бесполезно и что это ничего не поменяет, я решил приступить к другому. Порывшись в шкафу и найдя там более менее нормальную одежду, я переоделся, а затем приступил к расследованию. Я облазил все шкафчики, ящики и другие возможные места для хранения каких-то личных вещей, затем полазил под кроватью, найдя там пару упаковок от лапши быстрого приготовления и каких-то чипсов. Залез в рюкзак, найдя там телефон, паспорт, бумажник и парочку других документов. По итогу моего обыска, я сделал несколько выводов: во-первых, это азиат жуткий неряха. Насколько должно быть похрен на все, чтобы буквально спать в постели, полной каких-то бумажек, крошек от еды и другой непонятной шелухи? И так было во всей комнате: на кровати, под кроватью, в шкафу, на столе, под столом, в рюкзаке. Мне захотелось просто провалиться сквозь пол, желательно, в баню, и там скребком соскрести с себя всю эту грязь.

Второй вывод был в том, что я еще совсем зеленый юнец. Звать Акомуто Херовато, японец, от роду 21 год, только вот закончил интернатуру(кстати, довольно плачевно) и чудом устроился ординатором в местную больничку, в которую меня и отправила сегодня за завтраком моя «мама». Которая мне и не мама вовсе, а просто хозяйка детдома, в котором я и вырос.

Оказывается, родителей у меня и не было никогда, так что с самого детства я рос в приюте, которым руководили две подруги. Это и были те женщины, которых утром я встретил. У их обоих случилось горе: их мужья погибли на работе, поэтому они остались совсем одни. Почти потеряв смысл жизни, они встретили на похоронах ребенка, у которого не было семьи, и решили помогать всем нуждающимся детям, открыв свой детдом. Вот и я попал туда: моя родная мать просто оставила меня на пороге с запиской «Пожалуйста, позаботьтесь о нем». И моими матерями стали эти две женщины.

Что удивительно, я это вспомнил. Посмотрев на свой паспорт и прочтя свою фамилию и имя, я ощутил боль в висках. А затем в голове одно за одним начали возникать отрывки воспоминаний о моей жизни. Видимо, так мой мозг продумал предысторию персонажа, в которого и поместил меня. Эх, мог бы и посчастливее меня сделать, хотя бы во сне.

Но не время ныть о судьбинушке. Пора за работу, ведь сегодня первый «мой» день в местной больничке, в которую меня и так приняли на работу, скрепя сердцем. Ведь обо мне ходили очень неприятные слухи: неряха, лентяй, бездарь. В общем, как я отучился на медика, так еще и закончил интернатуру, непонятно совсем. Но как-то закончил, а врачи нужны всегда и везде, так что и такого дурака приняли.

Собрав все нужные по моему скромному мнению вещи, я вышел из комнаты, поставил в уме галочку, что обязательно по возвращении прибраться. Быстро миновав своих «родичей» (было так странно осознавать, что все эти дети – мои «братья» и «сестры», тоже брошенные свои родителями и выращенные этими двумя сильными женщинами), я вышел на улицу.

Подсознательно я знал, куда нужно идти, но все равно было так удивительно смотреть на эти улочки и переулки, которые были для меня одновременно и знакомые, и нет. И все-таки японские улицы очень красивые, хоть и наши неплохи. Но у японцев все прям чересчур чистое как будто, такое ощущение, что они даже дороги моют.

И тут, увидев какой-то магазин с вывеской «Продукты», я вдруг осознал одну вещь: я ж читаю на японском! Что-то я раньше об этом совсем не задумывался, как то не было время, а тут вдруг осознал. Я прекрасно понимаю японские иероглифы, которые раньше бы мне показались чем-то вроде наскальных рисунков Майя. Еще большим открытием для меня было, что и говорил я все это время на японском, а не на родном великом и могучем. Я даже переволновался, что, возможно, и русский то забыл.

– Шла Саша по шоссе и сосала сушку, – проговорил я вслух и скривился. Родной язык прозвучал с акцентом, которого я отродясь не имел. Будто бы я и вправду был японцем, который впервые произнес что-то на русском.

– Мальчик, ты что-то сказал? – отвлек меня от рассуждений старческий голос, и я увидел маленькую бабульку с цветами, что с интересом смотрела меня.

– Нет, что вы! – быстро ответил я и улыбнулся.

– Хе-хе-хе, - весело проговорила она. – Ничего, внучок, привыкнешь.

Я совсем не понял, что означает ее смех и странные слова, поэтому переспросил:

– Что вы имеете ввиду?

– Поймешь потом, внучок, – опять загадочно ответила бабушка. – Всему свое время. Всему свое время.

Я все еще со скептисом смотрел на эту бабулю, хоть и было в ней что-то такое, что притягивало мое внимание к ней.

– Гляди, внучок, сакура, – с улыбкой проговорила бабушка, указывая куда-то позади меня. Я обернулся и увидел невероятной красоты дерево. Все усеянное цветами, оно стояло величественно и благородно, освещаемое лучами солнца. Поистине чудо природы. Я снова обернулся к бабуле, но не увидел ее. Маленькая бабушка словно испарилась, и я недоуменно замотал головой по сторонам. Но ее и след простыл.

Глава 4

Я брел по направлению к больнице, в уме прокручивая эту странную встречу с японской бабулей. Вот было в ней что-то такое… Что-то подозрительное, скажем так. И не нравилось мне это, ой как не нравилось.

Но сильно поразмышлять мне об этом не удалось. Отвлек меня от этого довольно-таки сильный хлопок по спине, а затем рядом с собой я заметил японца, ниже меня ростом на голову, который чуть ли не залез на меня. Я настолько опешил, что даже не скинул его, а лишь продолжил пялиться.

– Акомуто-кун, ну что! Первый рабочий день? – весело проговорил он, видимо, даже не заметив моего замешательства. – Вот я и дожил до того, что и ты стал полноправным членом нашего трудолюбивого общества.

Он продолжил идти, и я поплелся за ним следом, позволяя незнакомому парнише продолжать виснуть на мне.

– Эх, а только, кажись, недавно, мы с тобой сбегали со школы поглазеть на девчонок из средней Юкигаока, и вот уже закончили интернатуру. Думал, не доживем мы с тобой до этого победного дня, – с блаженной улыбкой проговорил японец, видимо, погрузясь в какие-то свои воспоминания.

Я, за неимением чего ответить, лишь хмыкнул, но этому болтуну, видимо, хватило и такой малозначительной реакции, ведь он продолжил балаболить и дальше про то, какие же все-таки были крутые девчонки в Юкигаока и что он даже на прошлой недели встретил Шимидзу-сан как раз в нашей больнице. Потом он быстро свернул тему на обсуждение выхода новой манги, манхвы или как он там это назвал, вовсю возмущаясь насчет того, и как главный герой мог проиграть этому лузеру. Я лишь изредка кивал или вставлял многозначительное «ммм», а сам разглядывал больницу, к которой мы как раз подошли. Ничего впечатляющего в ней и не было. Больница и в Африке больница. Белое четырехэтажное здание, немного грязноватое, с мутными окнами и входом. Я хмыкнул, не удивлённый таким зрелищем, но мой «приятель», видимо, воспринял это по-своему, и вот я уже слушал рецепт невероятно вкусных онигири, открывая двери больницы и вдруг ощущаю тяжесть чьей-то руки на своем плече.

Было в этой тяжести что-то такое подсознательно доминантное, что я сразу напрягся. Мой спутник тоже сразу затих, и я мельком глянул на его лицо. Глаза у него расширились настолько, что я даже засомневался, что он японец. Еще секунду назад весело несущие чепуху губы сжались в тонкую линию, и, кажется, у него даже капля пота потекла по лицу.

– Ах вы ж два оболтуса, – услышал я хриплый голос за свой спиной и медленно обернулся. На меня и моего спутника с нечитаемым лицом смотрел японец средних лет, с морщинами под глазами и непроницаемым взглядом. У меня по телу прошел холодок.

И нет, он совершенно не выглядел страшно. Даже скорее наоборот. Он был ростом примерно с моего «приятеля», то есть ниже на целую голову, так что смотрел на меня снизу вверх. Лицо его было уставшее, и казалось, будто на его плечах взвалены все проблемы этого бренного мира. Этот японец, одетый в белый халат, совсем не обладал устрашающей внешностью, но я все же нервно сглотнул, не отрывая взгляда от его холодных глаз.

А все потому, что чувствовалась в нем какая-то внутренняя сила и мощь, которую подсознательно можно почувствовать в человеке, особенно, когда у тебя уже есть какой-то опыт. А так как в медицине я уже довольно давно, по-настоящему мудрых и талантливых людей я научился замечать сразу. Так и сейчас, я сразу понял, что этот японец – человек совсем непростой. И, видимо, правильно я понял, потому что мой спутник весь сжался под его взглядам, чуть ли не прячась за мною.

– Сколько сейчас времени? – тихо спросил он, глядя на нас. Я посмотрел на висящие в холле больницы часы.

– Восемь часов двадцать минут, – ответил я.

– А во сколько вы должны быть здесь?

– В восемь, – предположил я, потому что точного времени я все-таки не знал. Все это ависит от больницы и ее устава, да и от самих врачей в целом.

Японец лишь хмыкнул, а затем, махнув рукой, направился, как я понял, к себе в кабинет.

– Следуйте за мною, два недоразумения, – бесцветным голос сказал он, и я услышал, как облегченно выдохнул мой «приятель». Но не тут-то было. За этим последовало: – Сегодня останетесь на два часа и будете отрабатывать.

– Профессор Тайга… – застонал от разочарования мой спутник, но, словив холодный взгляд суженных глаз профессора, быстро заткнулся и поплелся следом.

Интересное местечко – эта больница Айдзава.

***

Мы с моим, видимо, на долгое время "приятелем" последовали за профессором Тайгой через длинные коридоры больницы. Краем глаза я оценивал состояние больницы, ее пациентов и медицинский персонал. В общем, все было достаточно неплохо: чисто, светло и пахнет йодом.

Мой новый знакомый был весь на нервах, напряжение так и читалось в его походке.

Мы подошли к двери с табличкой «Главный врач». Профессор Тайга открыл дверь своего кабинета и жестом пригласил нас внутрь. Я сразу отметил то, что кабинет был небольшим, но аккуратным. Полки были заполнены медицинскими книгами, стены все завешаны разными дипломами и наградами, а на столе лежали аккуратно сложенные документы. Тайга сел за стол и, глядя на нас, сложил руки на груди.

Мы мялись у двери, не зная, пройти ли в кабинет дальше или стоять там, где и стоим. Однако наше смущение профессора не смутило, поэтому он начал говорить, пристально смотря на нас.

– Значит так. Добро пожаловать в больницу Айдзава, Херовато-кун. Это место, где твои детские мечты стать врачом встретятся с реальностью переработок и бесконечных обязанностей. Надеюсь, ты хорошо выспался, потому что больше такого роскоши у тебя не будет.

Я кивнул, понимая, что в этих словах есть истина, но не мог сдержать улыбку. Эх, когда я был студентом, я думал, что вот стану интерном, и смогу расслабиться. Став интерном, я понял, что отдых мне может только снится. А став ординатором, у меня даже времени на сон не было. Казалось, что получив должность профессора, жизнь малиной начнет казаться. Как же я ошибался...

Видимо, я ненадолго погрузился в воспоминания и вернулся в реальность только тогда, когда понял, что профессор Тайга что-то подозрительно притих. Встретившись с ним взглядом, я наткнулся на странный блеск в его глазах.

– Херовато-кун, я тебе случайно не мешаю витать в облаках?

На секунду я завис, а потом понял, что Херовато-кун – это я.

– Нет, – лаконично ответил я, и только по нахмуренным бровям старого японца понял, что звучало довольно двусмысленно. – Простите, – быстро добавил я.

Профессор Тайга недовольно кашлянул, но все же продолжил:

– Дисциплина и ответственность здесь на первом месте. Понятия не имею, как ты, оболтус, вообще смог закончить обучение, но раз уж теперь ты здесь – будь добр следовать здешним правилам. Твой друг, – он взглянул на мнущегося возле меня парнишу, и тот сразу замер, – уже работает здесь некоторое время, но все никак не выучит основы. Боюсь, такими темпами мы, к счастью, лишимся одного нерадивого ординатора, – профессор Тайга сверкнул глазами, глядя на моего "приятеля". – Мы лечим людей, а не манекены. Хотя репутация у ординатора Танаки в этом деле есть: он, по слухам, очень уж увлеченно проводит "искусственную вентиляцию легких" резиновым куклам, – с усмешкой проговорил он, и я с интересом посмотрела на своего спутника, которого, по всей видимости, зовут Танака. Тот мгновенно покраснел, как рак, и уставился на свои ботинки. Интересно, что же там за история такая... Профессор же продолжил говорить. – Любая ошибка может стоить кому-то жизни... и паре часов твоего драгоценного свободного времени, которые я с удовольствием отберу.

Танака внезапно икнул и тут же сжался под взглядом доктора Тайги.

– Да, и не забудь, что у меня есть глаза по всюду. Будешь халтурить – узнаю. Не знаю, какой черт дернул тебя выбрать кардиохирургию, надеюсь, его хватит сердечный приступ. Но раз уж ты все-таки чудом таким сюда попал, то постарайся продержаться здесь хотя бы неделю. Ну а если ошибешься, то будешь писать объяснительные столько раз, сколько мне нужно для разжигания камина на зиму, – усмехнулся он, – ну, а теперь вперед, спасать этот мир, хотя, в твоем случае, попробуй его хотя бы не угробить к чертям.

Профессор Тайга закончил говорить и взялся за документы, но никто из нас все не решался выходить.

– Мне вас на прощанье поцеловать, что-ли? – ехидно проговорил он, не отрываясь от бумаг.

– Н-н-неет, профессор Тайга! – вскрикнул Танака и, схватив меня за рукав, выволок из кабинета, быстро закрыв дверь.

Мы снова оказались в коридоре больницы, и Танака, все еще держа меня за рукав, куда-то поволок. Я последовал за ним, не задавая вопросов, хотя один все-таки так и вертелся у меня в голове: что же там за история с куклами и искусственным дыханием?

Через несколько мгновений мы оказались в маленьком помещении, которое, видимо, было ординаторской. Я быстро осмотрелся: несколько кроватей и тумбочек, шкаф, в центре – четыре соединенных стола, и, в общем-то, все. Размер у этой комнатушке был небольшой, так что места было совсем немного, и то – почти все свободное пространство было завалено какими-то коробками, одеждой, упаковками от еды и другим хламом. Я скривился: у себя в отделении я такого бардака не терпел.

– Ну-с, добро пожаловать в нашу скромную обитель, – проговорил Танака и плюхнулся на одну из кроватей. – С этого дня ты, как я и сказал, ты стал полноценным членом общества, однако есть одна загвоздка, в этом обществе ты – никто, – он грустно хмыкнул. – Если вкратце, то мы изгои в лице как профессора Тайги, так и остальных докторов, да даже пациентов.

Как критично то все. Прям трудовой лагерь какой-то. И ведь придется, видимо, существовать в этом культурном вакууме, пока мне не удастся проснуться и вернуться в уже свой, другой вакуум, только уже Я там буду профессором Тайгой для таких ординаторов, как Танака.

Танака в это время поднялся и открыл шкаф, достал два халата и один бросил мне.

– Держи свою тюремную рубаху.

Я хмыкнул, уставившись на белый халат в своих руках. Однако медлить не стал, и вот уже я смотрю в маленькое зеркало на себя. Вот вроде я, а вроде и не я.

Вдруг дверь в ординаторскую отворилась, и оттуда показалась голова очередного японца:

– Долго вы там еще? Работать кто будет!

Танака застонал и поплелся к выходу, ну а я за неимением альтернатив последовал за ними.

Глава 5

И вот я и не заметил, как прошла неделя. Неделя унылой, однообразной рутины, которая, кажется, потихоньку сводила меня с ума. Измерение температуры, заполнение бумажек, ночные дежурства, на которых единственным развлечением было наблюдение за тем, как Танака пытается незаметно уснуть в подсобке. Меня будто бы вернули в мою молодость, вот только тогда все это ощущалось более «романтично». Сейчас же, после стольких лет учебы и работы профессором, я чувствовал себя инженером, которого после запуска космического корабля отправили перебирать картошку.

Уборка в ординаторской так и не состоялась из-за огромной накопившейся кучи дел. В этой маленькой больничке было на удивление слишком много пациентов, так еще и другие отделения совсем не чурались просить помощи у торакального отделения. Видите ли, «мы тут балду гоняем». Так что хлам размножался, казалось, почкованием. Однажды я даже заметил, как из-под чьей-то старой оборванной футболки выкатилась пустая банка из-под энергетика, полежала так несколько секунд и снова закатилась обратно. Были ли это проделки тараканов или призраков, я не хотел узнавать и сталкиваться с ними тоже.

Профессор Тайга всё так же появлялся внезапно, как черт из табакерки, сверлил нас взглядом и уходил, оставляя после себя легкий шлейф страха и уважения. Танака при его появлении сжимался до размеров напёрстка, я же старался сохранять невозмутимый вид, хотя иногда порывался блеснуть знаниями, чтобы посмотреть на реакцию профессора. Но все же после нескольких бессонных ночей в попытке проснуться и поняв, что этого у меня не выйдет, я просто решил плыть по течению. Иногда после какого-то внешнего стимулятора, я даже "вспоминал" обрывки своего прошлого: имена "своей" семьи, какие-то моменты из школы или другие мелочи.

Однако в первые дни, когда я полностью осознал ситуацию, меня поглотил ужас. Тем злополучным утром я оправдал это все сном, но с каждым днем верилось в это все меньше. Однако потом я вспомнил когда-то взорвавшую интернет историю парня, который очнулся от комы спустя 20 лет, а все это время думал, что у него есть семья, дети и что он живет в совершенно другой стране, говорит на другом языке, работает на совершенно другой работе. Все это казалось нереалистичным, но ведь наш мозг – удивительная вещь, так что все возможно. Я не знал, во сне я или в коме, но старался не засорять себе этим мозг и просто жить сегодняшним днём, хоть он, вероятно, и был лишь плодом моего воображения. Просыпался, завтракал с семьёй и шел в больницу, где выслушивал сначала крики профессора, а потом причитания Танаки.

И вот наступил тот самый день, который разорвал этот бесконечный день сурка. Утро началось, как обычно, с воплей "мамы" и риса с курицей. Я уже даже начал привыкать к такому плотному завтраку и «познакомился» почти со всеми своими братьями и сестрами. Те оказались невероятно милыми и талантливыми детишками. На работе все было тоже точно также: больничные осмотры, бумаги, захламленная ординаторская, в которой Танака, благополучно сбежав с очередного осмотра, сидел, уткнувшись в телефон.

— Слышал новости, Херовато-кун? — поднял он голову.

— Какие новости? — фыркнул я, разминая шею. Наконец-то удалось вырвать минутку на отдых.

—Профессор Тайга уехал!

Я замер.

— Уехал? Куда? — чуть удивленно спросил я. С тех пор как я начал здесь работать, я еще ни разу не видел, чтобы профессор куда-либо уезжал. Кажется, каким-то седьмым чувством я даже постоянно чувствовал, как он постоянно наблюдает за нами, так сказать, «приглядывает за оболтусами».

— В соседний город, на какую-то важную лекцию или конференцию. На целых два дня! – мечтательно ответил Танака.

— Ммм…

— Два дня блаженства! Не надо бояться, что сейчас кто-то выскочит из-за спины и накричит. Рай!

Я лишь хмыкнул. Меня лично профессор Тайга вообще не напрягал. Хороший мужик, отличный доктор. Как я могу испытывать к нему негатив, когда еще недавно был на его месте? Тем более, если судить трезвой головой, ничего непосильного он не требовал. Лишь хотел по-настоящему праведного отношения к делу, а я такое уважаю. Раз уж мы выбрали быть врачами, то нужно соотвествовать этому званию.

И как я думал, ничего с его отъездом и не поменялось. Мы получили список пациентов на обход и разошлись по палатам.

Примерно через час, когда я заканчивал осмотр пациента с удаленной кистой средостения (всё прошло чисто, швы в порядке, дренаж функционирует – в общем, работа профессора Тайги, как всегда, была безупречна), по коридору разнёсся шум. Громкие голоса, стук колёс каталки, беготня. Типичное больничное "что-то случилось".

Я вышел в коридор. У поста дежурной медсестры собралась толпа: интерны, ординаторы, медсестры. В центре суматохи – каталка, на ней лежит мужчина лет пятидесяти, бледный как мел, стонет, а рядом фельдшера скорой помощи.

— Что случилось? — спросил я у Танаки, что уже стоял некоторое время там.

Но ответила мне фельдшер:

— Срочный пациент! Привезли из ближайшей деревни! Сильное внутреннее кровотечение, причина неясна. - Вдруг что-то пискнуло, девушка посмотрела на приборы и вскрикнула: — Давление падает!

— Завотделением где? Главврач? — спросил кто-то из толпы.

— Никого нет на месте! Завотделением на совещании, главврача срочно вызвали в министерство, а у старших ординаторов какие-то курсы, — ответила медсестра. — Из свободных только…

Все взгляды упёрлись в нас с Танакой. Тот побледнел и застыл, глядя на пациента так, будто увидел призрака. Фельдшер скорой помощи подскочил ко мне.

— Доктор, он совсем плох! Гипотензия, тахикардия! Мы не видим явной кровопотери, но состояние критическое! Есть хирург?

Я шагнул вперёд. Старая привычка: когда нужна помощь, а все в ступоре, вмешиваешься сам.

— Я. Ординатор Херовато.

Глава 6

По толпе прошёл приглушенный ропот. Кажется, репутация "бездаря" сыграла свою роль. Фельдшер недоверчиво окинул меня взглядом.

— Ординатор? А постарше никого нет?

— Сейчас нет. Но я могу.

Танака наконец ожил.

— Херовато-кун, ты что?!

— Танака, успокойся, — резко сказал я, чувствуя, как буквально включается «режим хирурга». Паника коллег всегда для меня была привычным фоном, даже немного помогала сосредоточиться. Ведь если не я, то тогда кто?

Я наклонился к пациенту. Его лицо было покрыто холодным потом, пульс нитевидный и едва прощупывался. Грудь заметно вздымалась при каждом затрудненном вдохе, а при пальпации грудной клетки и шеи под кожей отчетливо ощущалось хрустящее потрескивание. Быстро проверил зрачки, затем послушал сердце и легкие: ослабленное дыхание слева, приглушенные тоны сердца.

— Что произошло? —спросил я фельдшера, а та лишь продолжила молча пялиться на меня. – Тут человек умирает! Или мне догадаться нужно, а при правильном ответе — приз?

— Пациент, мужчина 38 лет. Поступил после ДТП. Был пристегнут ремнем безопасности, — наконец очнулась от шока девушка-медик. — Удар пришелся на грудную клетку. Жаловался на отдышку и боль за грудиной, потом потеря сознания. При аускультации (прослушивании звуков) легких — ослабление дыхания слева, а на рентгене грудной клетки — расширение средостения и воздух в тканях шеи и груди. Давление нестабильное, тахикардия.

Кажется, мозг заработал на полную мощь: ДТП, удар в грудь, боль за грудиной и в эпигастрии, дисфагия (затруднение глотания), одышка, подкожная эмфизема (воздух под кожей, хрустящий, как снег под валенком в русские суровые зимы) и пневмомедиастинум (воздух в средостении) на рентгене… В голову сразу пришла очень страшная догадка: это мог быть довольно редкий случай травматического разрыва пищевода. Если вкратце, это состояние, при котором нарушается целостность стенки пищевода, и его содержимое (слюна, остатки пищи, желудочный сок, а то и всякая дрянь из желудка, если пациент недавно поел) изливается в средостение (пространство между легкими), вызывая тяжелейшее воспаление — медиастинит, который быстро приводит к сепсису и смерти. В такие моменты время играет против нас, словно стрелки часов на привокзальной площади, которые решили устроить спринтерский забег, как раз тогда, когда ты опаздываешь на поезд. Каждая минута промедления – приближение смерти пациента. Однако я не мог сказать диагноз так, наобум, нужна была проверка.

— Срочно! Эзофагоскопия — только очень аккуратно, чтобы не усугубить! Скажите эндоскопистам, пусть будут нежнее, чем гейши перед важным клиентом! И КТ грудной клетки с контрастом, если это вообще возможно сейчас. Если нет — не тратьте время. Анализ крови: общий, биохимия, коагулограмма, группа крови и резус-фактор! — скомандовал я, чувствуя, как адреналин вытесняет всю усталость и замещает ее наглостью, которую я до этого момента копил в себе. Паника ушла, осталась только холодная, хирургическая концентрация, такая привычная бывшему мне.

Медсестры и ординаторы, привыкшие к моей "бездарности" и к тому, что я большую часть времени выглядел так, будто только что проиграл в карты все свои сбережения, вздрогнули, но бросились выполнять указания. Думаю, я произнес это слишком властно. Помню, один мой интерн сказал, что голос мой звучит словно команда "Ату его!" на охоте.

— Танака, ты со мной! Срочно звоните в операционную. Подготовить всё для левосторонней торакотомии. Немедленно! Подозрение на разрыв пищевода.

Танака, все еще ошарашенный моим преображением, казалось, поперхнулся воздухом, но без лишних слов кивнул и побежал, на ходу доставая телефон. Я слышал, как он кричит в трубку: «Операционная! Это Танака! Срочно готовьтесь! Херовато-кун… то есть, доктор Херовато сказал, что… да просто готовьтесь, мать вашу!» Я еле сдержал улыбку. Прогресс налицо. Сразу чувствуется русская школа.

Пациент застонал. Его дыхание стало поверхностным, словно он пытался вдохнуть через соломинку, а давление все продолжало падать. Я понимал, что каждая секунда на счету. Медиастинит развивается стремительно.

Вернулся интерн с результатами рентгена и кратким докладом после попытки эзофагоскопии (которую пришлось прервать из-за ухудшения состояния пациента). Его глаза были большими, как блюдца.

— Доктор, на рентгене явное расширение средостения, смещение трахеи и газ под кожей до шеи! А эндоскопист говорит, что видит отек и признаки травмы в пищеводе, но не смог продвинуться дальше, пациент стал совсем нестабилен!

И все-таки проблема в пищеводе, как я и думал.

— Понял. Больше никаких исследований, которые тратят время. В операционную! Немедленно! — принял я окончательное решение, отмахнувшись от лишних формальностей.

— Но... но торакального хирурга нет! — снова запаниковал Танака, вернувшийся из операционной, его голос сорвался на визг. Он выглядел так, будто его только что вытащили из центрифуги и заставили работать в больнице.

— Торакальный хирург есть. Я! — отрезал я, бросая на него взгляд, от которого, по идее, должны были вянуть помидоры. Как минимум, вяли, когда это были глаза известного на всю Россию хирурга Александра Шпакова. Как же они смотрятся от зеленого юнца-японца, было пока неизвестно.

Пациента покатили к операционной.

— Танака, ты идешь со мной! Будешь ассистировать! — бросил я через плечо и, кажется, совсем «убил» его.

Танака ошарашенно смотрел на меня.

— Я?! Но я… я же… я же только…

— Вспомнишь всё, чему учили! Вперёд! Или ты хочешь, чтобы пациент помер у нас на глазах, а Профессор Тайга потом из нас двух котлеты сделал? — усмехнулся я, пытаясь разрядить обстановку. В конце концов, юмор — лучшее обезболивающее, особенно для ассистента.

Танака, видимо, представил себе эту печальную картину. Он вздрогнул, но, скривившись, засеменил за мной. «Вот и отлично. Страх – великий мотиватор», – подумал я.

В операционной уже кипела работа. Медсестры накрывали инструментарий, анестезиолог, казалось, уже совсем дедушка, готовил наркоз. Я даже немного удивился, что все-таки кто-то пришел. Было у меня внутри большое опасение, что операцию ординатора никто не воспримет всерьез.

— Доктор Акомуто, вы уверены? — спросил анестезиолог, смотря мне прямо в глаза.

Я сглотнул. Было что-то в нем такое…

Быстро взмахнув головой и очистив ненужные мысли, я лишь кивнул и пошел дезинфицировать руки. Рядом их вовсю натирал Танака, бледный и трясущийся, как осиновый лист на ветру.

— Не дрейфь, Танака. Нельзя нам волноваться. Надо помочь пациенту и доказать, что мы с тобой не простые оболтусы.

Кажется, это немного помогло взбодрить моего ассистента. Мне, конечно, хотелось продолжить: «А если не справимся, то профессор Тайга нам такое устроит, что сакэ придется не из пиалки пить, а вливать через трубочку».

— Херовато-кун… я… я никогда не ассистировал на такой операции…

— Просто внимательно следи за тем, что я делаю. Как говорит один мудрый народ: "Глаза боятся, а руки делают". Только немного по-другому: руки-то делают, а глаза не должны бояться! Иначе тебе будет хуже, чем пациенту! — Я хлопнул его по плечу, отчего он подпрыгнул. — Давай, Танака! Вперёд, к победе над медиастинитом!

И вот пациент был готов. Анестезиолог дал отмашку, и я подошел к операционному столу. Инструментарий все-таки немного отличался от нашего, но функционал был интуитивно понятен. Ну, как ружья – каждое уникально, но стреляет так же.

— Скальпель! — твёрдо сказал я.

Медсестра тут же подала мне скальпель. Взяв его в руку, я почувствовал привычную тяжесть, то самое ощущение контроля над самой жизнью и смертью. Руки, пальцы – всё работало на удивление идеально, как будто это были мои родные руки, прошедшие через сотни операций, где я в прямом смысле вырывал людей из лап костлявой.

— Херовато-кун… — проблеял где-то рядом Танака.

— Что? — недовольно проворчал я, делая левосторонний торакотомный разрез, открывающий доступ к нижнему отделу пищевода.

— А давно ты стал левшой..?

Я замер. Твою же ж мать. С этим всем я и забыл, что не левша в этом сне. Я пробурчал что-то в ответ, а потом снова сосредоточился на операции. Позже будем расхлебывать, а сейчас нужно спасать пациента.

И вот передо мной открылась грудная полость. Картина была просто ужасающей, словно декорации для фильма ужасов: средостение было отечным, с пузырьками воздуха и признаками воспаления, а из глубины раны пробивался зловонный запах, словно кто-то забыл мусорное ведро на месяц.

— Отсос! Быстро и осторожно! — скомандовал я, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

Медсестра среагировала мгновенно. Мы начали удалять всю ту муть из грудной полости, чтобы получить хоть какой-то обзор.

— Танака, ретракторы! — тот весь аж задергался, и я зашипел. – Аккуратнее, мы ж не в кузнице.

Мои глаза бегали, ища источник кровотечения. Пищевод в области кардиального отдела (ближе к желудку) был отечен, стенка напряжена, словно перекачанная покрышка. Вскоре я увидел его — линейный разрыв длиной около 4-5 сантиметров, из которого сочились желудочный сок и остатки жидкости. Ну точно, как я и думал. Привет, дружище, а я тебя ждал.

— Вот оно! Травматический разрыв дистального отдела пищевода! — сказал я, чувствуя облегчение от поставленного диагноза и одновременно тяжесть от понимания всей сложности ситуации.

Это была крайне деликатная и сложная работа. Ткани пищевода очень нежные и легко рвутся, особенно когда они уже воспалены и отечны. Каждый шов должен быть идеальным, чтобы предотвратить дальнейшее просачивание. Одна ошибка – и всё, финита ля комедия.

— Нужны тонкие атравматические нити!

Я начал осторожно накладывать первые швы, словно чувствуя каждый миллиметр ткани под кончиками пальцев. Сначала шел непрерывный обвивной шов, предназначенный для нежного сшивания краев раны, не натягивая и не травмируя их. Внезапно, когда я уже почти завершил первый слой, из глубины раны хлынула тонкая струйка свежей крови.

— Чёрт! — вырвалось у меня. При такой воспаленной и нежной ткани кровотечение было ожидаемо, но, как всегда, не вовремя. — Танака, отсос. Быстро! — голос мой был ровным, но внутри все сжалось. Старый анестезиолог, словно почувствовав, что дело пахнет жареным, тут же усилил подачу препарата.

Я быстро оценил ситуацию. Кровь сочилась из мелкого сосуда на одном из краев разрыва, который, вероятно, был поврежден воспалением или неаккуратным движением. Это не было массивное кровотечение, но на пищеводе даже небольшое просачивание может быть фатальным.

— Изогнутый зажим, — выдохнул я через зубы. Медсестра подала мне инструмент, и я аккуратно захватил кровоточащий сосуд, чувствуя, как тот пульсирует. — Так, Танака, держи это, — я передал ему зажим, убедившись, что он держит его надежно.

Затем я быстро наложил отдельный шов, чтобы лигировать кровоточащий сосуд. Накладывание швов на таких мелких сосудах всегда требует ювелирной точности. Адреналин бурлил в крови, что внутри аж потрясывало, хотя снаружи я старался оставаться спокойным.

Наконец, все сложные моменты остались позади. Сейчас оставалась лишь монотонная, но аккуратная работа: осторожно, шаг за шагом восстанавливать целостность стенки пищевода, используя несколько слоев швов, чтобы обеспечить максимальную герметичность. Можно сравнить это с вышиванием крестиком, только вместо канвы – живые ткани, а вместо ниток – хирургические шовные материалы. Привычная рутина торакального хирурга.

— Танака, подай… вот этот зажим. Нет, не тот, и не этот. Да, вот он.

Я чувствовал, как ассистент мой понемногу успокаивается, видя, что пока все идет как по маслу и ничего ужасного не случилось. Его движения стали точнее, паника ушла, а на лице появилось что-то, отдаленно напоминающее сосредоточенность. Я даже зауважал немного паренька, не все в такой стрессовой ситуации, так еще и только-только окончив интернатуру, смогут найти в себе смелость и силы проводить такую операцию. Ведь это большие риски, и если что пойдет не так, винить будут весь наш состав.

Я оглядел операционную: я, Танака, старый дедушка-анестезиолог и медсестра, тоже в возрасте. И если то, почему Танака согласился на такую рискованную авантюру, я понимал, то вот что эти двое тут делали по собственной воле, было мне не ясно.

— Херовато-сан, мы пока держимся, но вам лучше бы поторопиться, — словно почувствовав, произнес анестезиолог. Я сжал губы. Сам знаю, что времени мало, но что поделать. Если сильно поспешу, то могу еще хуже сделать.

Однако, к счастью, в итоге все прошло хорошо. Накладывая последний шов на пищевод, я почувствовал, как по лбу стекает пот, обжигая глаза. Я даже не заметил, как сильно был напряжен. Но, что удивительно, усталости, беспокоящей меня уже долгое время, не было, лишь только адреналин и сосредоточенность.

— Всё, разрыв ушит! — выдохнул я, чувствуя, будто груз сваливается с плеч. — Теперь дело за малым.

В целом, остальная часть операции прошла, можно сказать, уже "на расслабоне". Так что когда я произнес "Закончили", по операционной прокатился облегченный вздох. Казалось, никто не мог верить, что эта сумасшедшая операция все-таки завершилась успешно. А я не верил, что наконец-то могу размять затекшие плечи и спину.

— Давление стабильно. Пульс тоже. Состояние пациента в норме, — буднично сообщил анестезиолог.

Я снял перчатки и бросил те в контейнер.

— Спасибо всем за работу.

Анестезиолог и медсестра поклонились, и я, немного поколебавшись, поклонился в ответ. Пока еще не мог привыкнуть к этим всем формальностям. Танака стоял рядом, и глаза его горели, как лампочки в новогодней гирлянде. Казалось, будто он только что пробежал марафон.

— Херовато-кун… я… я не знал, что ты… я думал, ты только и можешь, что в игры на телефоне играть и сопли жевать! А ты…

— Умею удивлять, — усмехнулся я.

— Да ты круче всех, кого я знаю! — все распалялся Танака, что я аж даже засмущался немного. — Что же скажет профессор Тайга, когда узнает!

Я рассмеялся.

— Иди лучше расскажи дежурному врачу, а то он, наверное, уже поседел там от ожидания. А я пока приведу себя в порядок. Мне нужно помыться, я себя чувствую, как после встречи с полком самураев.

Пока я мыл руки в предоперационной, в голове проносились мысли. Я сделал это. Даже во сне, в совершенно по-другому ощущаемом теле, незнакомой больнице, с незнакомой бригадой. Правда я совершенно не думал, что это нереально. Усталость, адреналин, то самое чувство дышащей в затылок смерти — все казалось таким настоящим.

Вернувшись в ординаторскую, я застал Танаку, который с восторгом что-то рассказывал по телефону, размахивая руками, словно дирижер на симфоническом концерте. Заметив меня, он тут же повесил трубку и вскочил.

— Херовато-кун! Ты просто… просто чудо! Я не верил своим глазам! Ты действовал так уверенно!

— Просто сделал свою работу, Танака, — сказал я, пытаясь сохранить невозмутимый вид, хотя внутри меня что-то ликовало. Это было как выкурить хорошую сигарету после долгого воздержания.

В этот момент дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, будто в неё врезался поезд. На пороге появился профессор Тайга. С маленьким чемоданом в руке, в дорожном костюме, немного помятый, но со взглядом, готовым прожечь дыру в бетоне.

Танака застыл с открытым ртом, его энтузиазм моментально испарился, оставив на лице лишь смертельную бледность. Профессор Тайга окинул нас взглядом и остановился на мне.

— Слышал, тут у вас было весело, — медленно, с расстановкой произнёс он, и его голос был тише обычного, что было даже страшнее, чем его крик. — И, кажется, без меня. Да, Херовато-кун.

___________________________________________________

Не бойтесь, такие "медицинские" главы не будут частой практикой) Понимаю, что тяжело такое читать, но что уж поделать. Кое-где прямо в тексте пометки, но все же, чтобы слишком вам не захломлять мозг, смещаю тут. Кому надо – прочтет, кому не надо, пройдет мимо)

Справка:

Эзофагоскопия - осмотр внутренней поверхности пищевода при помощи эзофагоскопа или бронхоэзофагоскопа.

КТ грудной клетки с контрастом - медицинское исследование, позволяющее оценить состояние внутренних органов и сосудов, артерий при помощи рентгеновского излучения и специального раствора, введенного человеку внутривенно, орально или через прямую кишку.

Лигирование кровоточащего сосуда – это метод остановки кровотечения путём перевязки сосуда лигатурой, обычно используемой при хирургических операциях или эндоскопических процедурах.

Глава 7

Профессор Тайга медленно окинул нас взглядом и остановился, конечно же, на мне. Вот уж везение – хоть бы раз за все это время он остановился на Танаке или, на худой конец, на аппарате с кофе, который явно нуждался в профилактическом осмотре.

— Херовато, Танака, — по слогам произнёс профессор, смотря на нас, как на двух мышей, устроивших вечеринку в сырной лавке. Так еще и на таких мышей, которые не только наелись вдоволь сыра, но и успели перегрызть все провода.

Танака, еще секунду назад возбужденный до предела, сейчас за секунды менял все возможные оттенки лица: от красного до серого. Его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.

— Профессор… — начал было тот, и в его голосе слышалось такое отчаяние, что я почти почувствовал, как мир вокруг него, кажется, начинает рушиться, а под ногами проваливается пол. Так что решив не дать бедняге довести самого себя до инфаркта, я остановил того жестом руки. Все-таки, это я главный зачинщик этого «беспредела».

— Я провёл экстренную операцию, — спокойно, насколько это было возможно, сказал я. — Осмотрев пациента, я поставил диагноз: разрыв пищевода. Состояние было критическим, свободных хирургов не было, а пациент не мог ждать.

Отчитался я и замолчал, ожидая криков, воплей и увольнения. Где это видано, чтобы только закончивший интернатуру врач, еще совсем зеленый ординатор, собственноручно проводил операцию, так еще и без присутствия опытного хирурга? Я сам как профессор мог понять, к чему такое геройство может привезти. Насмотревшись сериалов легко думать, что хирургия – это скальпелем кожу порезать и что-то там иголочкой позашивать, а ведь на самом деле это невероятно кропотливый труд и опыт, накопленный годами, если не десятилетиями практики и выученной теории. А неопытный хирург, схватив скальпель, может просто-напросто убить человека. Так что я был готов к немедленному увольнению и выговору.

Однако профессор Тайга молчал, а глаза его внимательно изучали меня. А потом он прошёл мимо меня и Танаки и подошёл к окну, вглядываясь куда-то вдаль. Мы с Танакой проследили за ним взглядом, а профессор, не оборачиваясь, бросил:

— Каково состояние пациента?

В голове сразу всплыл ехидный ответ: «Профессор, пациент жив и здоров, передает вам привет и просит автограф!». Но я, конечно же, прикусил язык. Сарказм — оружие тоКнигинкое, и в руках ординатора-недоразумения перед лицом профессора, похожего на разгневанного сёгуна, оно мог легко превратиться в ритуальный нож для сеппуку. Причем моего. Так что место этого я выдавил из себя самое нейтральное, что пришло на ум:

— Пациент стабилен. Переведен в реанимацию. Все жизненные показатели в норме.

Профессор Тайга медленно кивнул.

— Я слышал, что на КТ времени не хватило, а эндоскопист толком-то ничего и не увидел, — все еще глядя в окно, проговорил профессор, а затем тихо добавил: — Ты настолько уверен в своем диагнозе?

— Да, — ответил я, даже не колеблясь. Возможно, это было бы безрассудно, если бы я был обычным ординатором, но я им не был. Однако профессор Тайга этого не знал.

— А если бы ты ошибся?

— Но я не ошибся.

Профессор хмыкнул. Он развернулся, впиваясь в меня взглядом, и подошёл ближе. Тайга был совсем невысокий, но в тот момент казалось, что он нависает надо мной, как грозовая туча перед ливнем, готовая разразиться бурей. Танака, кажется, даже дышать перестал. И в этой гробовой тишине можно было расслышать, как где-то в коридоре кашлянула медсестра да заскрипела тележка с лекарствами.

— Ты знаешь, Херовато, — начал профессор, и голос его звучал почти задумчиво. — Есть два типа врачей. Первые — осторожные, как черепахи. Они десять раз подумают, прежде чем что-то сделать, и в итоге пациент умирает, потому что они так и не решились. Вторые — самоуверенные идиоты, которые лезут, куда не следует, и убивают пациента своими же руками.

Я молчал. А что тут скажешь? Одно неверное движение — и ты уже не врач, а преступник.

— Но иногда, — тут он сделал паузу, — очень редко, встречается третий тип. Это те, кто знает, когда нужно действовать. И действуют.

Где-то вдалеке громко чихнул пациент, словно говоря: «Да профессор правду говорит».

— Ты, Херовато, — продолжил Тайга, — либо гений, либо полный кретин. Пока я склоняюсь ко второму. Но если окажется, что ты всё же… — он не договорил, но в его взгляде промелькнуло что-то такое, что я не смог разобрать. — Танака, — вдруг произнес профессор, не оборачиваясь.

Мой приятель подпрыгнул, словно его ударили дефибриллятором.

— Х-хай, профессор! — пискнул он.

— Ты ассистировал?

— Хай! — еще более жалобно пролепетал Танака.

— Мда, слишком много потрясений для одного дня… — пробормотал себе под нос Тайга. — Ну идем.

— Куда, профессор? — осмелился спросить я.

— Смотреть на твое «невероятное» творчество, Херовато-кун. И если там хоть что-то пойдет не так, я лично прослежу, чтобы твоя последующая ординатура проходила в ветеринарной клинике. Будешь кастрировать хомячков.

Мы поплелись за ним. Я молчал, как партизан на допросе, несмотря на заинтересованные взгляды и шепот медперсонала и других ординаторов. Танака же шел, шаркая ногами и издавая такие всхлипы, как будто его уже ведут на эшафот. Каждый встречный: медсестра, другой врач, даже пациент с капельницей — провожал нашу процессию взглядами, полными одновременно и сочувствия и любопытства. Казалось, что новости в этой больнице распространяются быстрее любой инфекции.

В отделении реанимации царила тишина, нарушаемая лишь мерным писком аппаратуры. У нужной койки нас встретил дежурный реаниматолог — пожилой японец с невероятно большими очками. Он кивнул профессору Тайге с огромным уважением.

— Профессор. Не ожидали вас так скоро.

— Докладывайте, — отрезал Тайга, его взгляд уже был прикован к мониторам над пациентом.

— Состояние стабильно тяжелое, но с положительной динамикой, — начал реаниматолог. — Давление 120 на 80, пульс 75, сатурация 98%. Дренажи работают. Анализы показывают снижение маркеров воспаления. Честно говоря, профессор, мы готовились к худшему. Когда ординатор Херовато, — в тот момент он бросил быстрый взгляд на меня, — взял его на стол, я думал, это жест крайнего идиотизма. Но…

Тайга жестом остановил его, взял в руки планшет с историей болезни и стал быстро пролистывать страницы. Затем профессор осмотрел пациента, несколько раз задумчиво хмыкнул и снова уставился в медкарту.

— Значит так, — наконец произнес он, поворачиваясь к нам с Танакой. — Пациент выживет. И это, — Тайга сделал паузу, — единственная причина, по которой вы оба все еще работаете в этой больнице.

Танака облегченно выдохнул.

— Но, — продолжил профессор, — за самовольное проведение сложнейшей операции без старшего хирурга, за нарушение всех мыслимых и немыслимых протоколов вы будете наказаны.

Он повернулся и пошел к выходу из реанимации. Мы, не сговариваясь, снова поплелись за ним.

— Танака, — бросил он через плечо, — будешь заниматься бумажной работой. Всей. За все наше отделение. И если я увижу хоть одну ошибку в выписке, хоть одну пропущенную запятую в истории болезни, ты лично будешь мыть все утки в больнице. Свое зубной щеткой.

Танака побледнел, но в глазах его светилось счастье. Казалось, что бумажки и утки были раем по сравнению с тем, чего он успел наожидать.

— А ты, Херовато… — профессор остановился и развернулся ко мне. — С тобой все гораздо интереснее. Пошли со мной.

— Да, профессор, — смиренно ответил я, уже даже не представляя, что же меня ждет. Танака жалобно смотрел мне вслед, и я чуть улыбнулся ему. И все же, хороший он парень, так волнуется за своего друга.

В кабинете профессора царил идеальный порядок. Тайга молча прошел к своему массивному столу из темного дерева и, сев в кресло, выдвинул нижний ящик. Секунду спустя на столешницу легла идеально ровная стопка белоснежной бумаги. Он пододвинул ее ко мне через стол. Я с недоумением посмотрел сначала на бумагу, потом на профессора, но листы все же взял.

— Ты напишешь полный и подробный план проведенной операции, — ответил профессор на мой немой вопрос. — И будешь переписывать его до тех пор, пока я не сочту его идеальным. А я, — он сделал едва заметную паузу, — очень придирчив. Будь уверен, Херовато-кун, я найду, к чему придраться.

Я покорно кивнул. Что ж, писать планы операций мне не привыкать. Помнится, в кабинете у меня вместо одеяла была гора документов и отчетов, так что этим меня было не напугать. Другой вопрос, что одно дело — строчить их для галочки впопыхах между операциями и дозой кофеина, и совсем другое — делать это под пристальным, изучающим взглядом профессора, когда сам я лишь ординатор.

— Стол в ординаторской свободен. Чтобы через час отчет был у меня.

Я молча взял стопку бумаги, поклонился и вышел из кабинета, чувствуя, как его взгляд сверлит мне спину. Взглянул на часы: моя смена заканчивается через 20 минут. Танака смотрел на меня с сочувствием, другие ординаторы в комнате – как на идиота. Устроившись за пустым столом, я взял ручку.

Первые несколько минут я просто сидел, глядя на чистый лист. И вовсе не потому, что не знал, что писать. Наоборот, в голове уже выстроился идеальный план, отточенный сотнями подобных случаев. Предоперационный эпикриз, обоснование диагноза, подробное описание доступа — левосторонняя торакотомия в седьмом межреберье. Техника мобилизации пищевода, ревизия средостения, описание самого разрыва. Методика ушивания — двухрядный непрерывный шов атравматической нитью, с обязательной перитонизацией лоскутом диафрагмы для надежности.

Проблема была в другом. Как это изложить на бумаге? Если я напишу все так, как привык: сухо, четко и с использованием специфических терминов, которые ординатор-разгильдяй знать не может, — это вызовет еще больше вопросов. А если попытаюсь изобразить из себя дурака, Тайга это тоже сразу раскусит. Ведь как то же я провел эту операцию?

«Эх, была не была», — решил я. Буду писать так, как считаю нужным. В конце концов, я спас жизнь.

Я все же начал писать. Рука, что удивительно, прям летала по бумаге. Иероглифы, которые еще неделю назад показались бы мне наскальными рисунками, теперь ложились в ровные, аккуратные строчки, наполненные смыслом. Я забыл обо всем: о том, что я в чужом теле, в чужой стране, что это все, возможно, лишь коматозный бред. Был только я, пациент и операция.

Я закончил минут за сорок. Перечитал: ни единой помарки. План был безупречен. Я с какой-то злой иронией подумал, что если бы мои ординаторы в России писали хотя бы вполовину так же толково, я бы, возможно, реже ночевал в больнице.

С легким воодушевлением, я постучал и вошел в кабинет профессора. Он оторвался от каких-то бумаг и молча протянул руку. Я вложил в нее исписанные листы.

Наступила тишина. Тайга читал, но не просто пробегал глазами, а словно вчитывался в каждую букву. Его брови медленно поползли вверх. Профессор откинулся на спинку кресла, положив листы на стол, и скрестил руки на груди. Особенно он вглядывался в последнюю страницу, и я вспомнил, что все же один недочет в плане был. Я, конечно же, машинально подписал его так, как привык это делать, выводя инициалы «Шпаков А. Н.», а потом, опомнившись, торопливо замалевал их под неуклюжие иероглифы «Акомуто Херовато».

— Руки, — вдруг скомандовал он.

— Что, простите?

— Руки свои покажи, оболтус.

Я, ничего не понимая, протянул руки. Он схватил мою левую кисть, ту самую, которой я держал скальпель. Его пальцы, сухие и сильные, ощупали мои, перевернули ладонью вверх.

— Ты сегодня стал левшой? В честь моего приезда?

Я молчал.

— Или ты всегда был амбидекстром, но скромно скрывал это, чтобы не смущать нас, простых смертных, своим гением?

Я все также молчал. Ну а что сказать? Что внезапно проснулся талант такой: невероятно оперировать, но только левой рукой?

— Ладно, молчи, — тихо проговорил себе под нос профессор, а затем уже громче продолжил: — Неплохой отчет. Особенно для того, кто, по слухам, еле окончил ординатуру.

Однако тут профессор взял красную ручку, и я вмиг напрягся.

— Но, — Тайга обвел первый же абзац. — «Учитывая остроту клинической картины и данные рентгенографии, выставлен предварительный диагноз...». Формулировка дилетанта. Где степень ургентности? Это ж самое важное в твоем случае. Переписать.

Он перевернул страницу.

— «Двухрядный шов по Альберти...» Классика. Да и надежно. Но почему ты ни слова не написал про альтернативу? Про возможность использования механического сшивающего аппарата? Ты должен обосновать свой выбор, а не просто констатировать факт. Переписать.

Кажется, я уже начал засыпать от постоянных прикапываний профессора, но вот он дошел до последнего листа.

— Послеоперационное ведение, посмотрим. «Антибактериальная терапия широкого спектра действия». Что за детские прописи? Какие именно группы антибиотиков? Почему именно они? Какова стратегия деэскалации? Ты предлагаешь стрелять из пушки по воробьям?

Профессор Тайга отодвинул листы в мою сторону.

— У тебя еще есть сколько? — он будто бы спрашивал меня, но, быстро посмотрев на часы, сам ответил: — Целых 7 часов до начала твоей следующей смены есть. И до нее я хочу видеть перед собой четкий план операции. Иди.

Я молча забрал листы и вышел. В коридоре я прислонился к стене и выдохнул. Однако, что удивительно, я не был зол. Был усталый, голодный, немного смущенный, но больше всего заинтересованный. Хотелось узнать, кто же из нас: профессор или я победит в этой битве упрямости?

И ведь профессор не нашел ни одной хирургической ошибки. Он придирался к формулировкам и к академической полноте изложения. Тайга лишь играл со мной. В чем-то он был прав: я действительно не написал обоснование выбора ручного шва. Просто потому, что в плане операций это не требуется, как и подробное расписывание послеоперационного ведения. Но Тайга решил проверить меня на прочность и "наказать", так кто я такой, чтобы ему мешать?

Я снова вернулся за стол. За окном уже потемнело, так что лишь редкий фонарный свет освещал ночную улицу. Я покачал головой. Этот старый лис… Я, Александр Николаевич Шпаков, известный на всю Россию профессор, сейчас сидел и, как нашкодивший студент, переписывал работу, чтобы угодить этому японскому гению. Сразу вспомнился мой наставник из университета. Кто знает, может мой сон взял его характер за основу и «вписал» в японскую тушку?

___________________________________________________

Справка:

Степень ургентности (или неотложности) означает насколько срочно нужно предпринять определенные действия или вмешательство, чтобы избежать серьезных последствий.

Двухрядный шов по Альберти представляет собой способ соединения тканей, в котором используются два ряда швов, обеспечивающие более надежную и герметичную заделку.

Стратегия деэскалации в хирургии - это процесс поэтапного снижения интенсивности или сложности вмешательства, чтобы избежать или уменьшить риски осложнений и добиться наилучшего результата для пациента.

Глава 8

Ординаторская была пуста, когда я начал вторую ходку. И если в первый раз я писал как хирург, то теперь я писал опять-таки как хирург, но которого собирается судить самый дотошный прокурор в мире.

«Где степень ургентности?» — Ах, вы так хотите, профессор. Ну получите! Я расписал классификацию неотложных состояний в торакальной хирургии, даже сославшись на последнюю редакцию недавно прочитанного британского медицинского журнала, и четко обосновал, почему данный случай относится к наивысшей категории, требующей немедленного вмешательства в течение «золотого часа».

«Почему не написал про альтернативу?» — Извольте, Тайга! Я посвятил целый абзац сравнительному анализу ручного шва и использования механических сшивающих аппаратов при травматическом разрыве пищевода. Не забывал и упомянуть и о риске дополнительной травматизации тканей аппаратом в условиях выраженного воспаления, и о большей надежности ручного контроля натяжения нити, даже привел статистику послеоперационных осложнений из немецкого исследования трехлетней давности.

«Какие именно группы антибиотиков?» — Хо-хо! Я расписал трехступенчатую схему антибактериальной терапии: стартовую, с использованием комбинации цефалоспоринов третьего поколения и метронидазола для покрытия всего возможного спектра бактерий; затем — тактику деэскалации на основе полученных данных бакпосева и, наконец, критерии для перехода на другие формы.

Так прошел час. Потом еще один. И еще. Спина затекла, глаза начали слезиться от постоянного напряжения, а желудок издавал жалобные звуки.

Наконец, я закончил, встал, разминая затекшие мышцы, и побрел к кабинету профессора. Дверь была приоткрыта. Тайга сидел за столом и читал какую-то книгу. Он даже не поднял головы, когда я вошел, просто молча протянул руку, куда я и вложил свои труды.

На этот раз профессор читал еще медленнее. Иногда останавливался, хмыкал, тер подбородок. Я стоял напротив и чувствовал, как по капле утекают остатки моих сил, а глаза вот-вот грозятся закрыться.

— Хм, — произнес он, дочитав. — Уже лучше. Прогресс налицо. Так еще и использовал зарубежные исследования. Похвально. Неужто сам писал?

Я кивнул.

— Ладно, верю.

Победа! Теперь то профессор точно не найдет, к чему прикопаться.

— Но, — ледяным тоном продолжил Тайга, и моя робка надежда тут же скончалась, не успев и родиться. Он снова взял свою красную ручку. — Твой почерк слишком небрежен. Медицинский документ должен быть безупречен от первой до последнего иероглифа. Что, если медсестра неправильно прочтет дозировку?

— Профессор, это план операции, а не… — начал было я.

— Тише, Херовато, — прервал он меня. — Это вопрос дисциплины. А дисциплина, как известно, мать порядка. И еще, — он обвел один-единственный иероглиф. — Вот здесь. Ты использовал упрощенное начертание. Оно допустимо в бытовой переписке с остолопом по типу Танаки, но в официальном документе мы используем полный академический вариант. Это говорит о небрежности. Переписать.

И он снова отодвинул листы ко мне.

Я ничего не сказал, взял бумаги, поклонился и вышел. Внутри меня бушевала буря. Это была чистая дедовщина! Тайга издевался надо мной, найдя единственные две вещи, не имеющие никакого отношения к медицине, и сделал их причиной для отказа.

Вернувшись в ординаторскую, я буквально рухнул на стул. Ярость сменилась апатией. Сил не было даже на то, чтобы злиться. Хотелось просто лечь на пол и не двигаться до следующего утра. Хотя, судя по стрелкам часов, утро уже наступило.

— Херовато-кун? — раздался тихий голос Танаки. Он подошел ко мне со стаканчиком кофе из автомата и упаковкой каких-то рисовых крекеров. Я даже не заметил, когда он успел прийти. — Ты что, всю ночь пробыл тут?

Я молча кивнул.

— И что профессор заставил тебя делать?

— План операции писать, — устало бросил я, прикрыв на секунду глаза. Надеюсь, что не засну.

— Может, бросить это дело? — неуверенно проговорил Танака. — Скажи, что ты устал. Он же не зверь все-таки, поймет.

Я посмотрел на него, потом на стопку испорченной бумаги. Бросить? Сдаться? После всего? Чтобы этот старый лис решил, что сломал меня? Чтобы Я спасовал перед какой-то бумажкой?

Нет. Ни за что.

Это была война. И я не собирался в ней проигрывать.

— А ты что здесь так рано делаешь? — перевел тему я, пытаясь найти в себе силы поднять ручку.

— Пришел утки мыть, — тяжело вздохнул Танака и протянул мне стаканчик с кофе. — Держи, тебе нужнее.

— Спасибо, — сказал я, открывая крышку. В нос ударил терпкий запах, и я сделал глоток. Горячий, чуть горький напиток обжег горло и немного привел в чувства. — Я справлюсь.

Он покачал головой, но спорить не стал.

— Ну, как знаешь. Если что, у меня есть еще онигири с тунцом. Мама сегодня приготовила.

Я благодарно кивнул. Этот парень, при всей его суетливости, был на удивление чутким.

Третий заход я начал с чистого листа, во всех смыслах. Сейчас мне нужно было быть не только хирургом, но еще и каллиграфом. Что было немного сложно, ведь еще совсем недавно я в глаза даже не видел иероглифы. Однако внутри будто что-то вспыхивало, и рука, теперь уже правая (неужто я и впрямь амбидекстр), как будто сама выводила каждую черточку, каждый изгиб. Я даже разделил текст на идеальные по размеру абзацы.

На часах было почти семь утра. Моя смена начиналась в восемь. Тело ломило, в глазах плавали цветные круги, а кофеин уже не бодрил, а просто заставлял сердце биться чаще. Я был выжат, как лимон после встречи с текилой, но на столе передо мной лежал шедевр. Собрав последние силы, я поднялся и в третий раз понес свое творение на суд.

Дверь в кабинет профессора была приоткрыта. Я заглянул внутрь и замер.

Профессор Тайга спал.

Он сидел в своем кресле, уронив голову на скрещенные на столе руки. Профессор не ушел домой, а все это время ждал, пока я закончу, хотя мог без зазрения совести уже дрыхнуть у себя в кровати. Ведь Тайга только недавно вернулся из командировки и, наверное, даже толком и не успел отдохнуть.

Вся моя злость мгновенно улетучилась. Осталась только усталость и… странное чувство уважения.

Я тихо, стараясь не скрипнуть подошвой, вошел в кабинет. Что делать? Разбудить его или оставить бумаги и уйти? Я выбрал второе и аккуратно настолько, насколько это возможно, положил стопку листов на самый краешек стола. И уже было развернулся, чтобы так же бесшумно уйти, как раздался сонный, хриплый голос:

— Херовато.

Я вздрогнул и обернулся. Профессор не поднял головы, но я знал, что он уже не спит.

— Положи на середину стола.

Я выполнил приказ.

— Свободен.

Я уже дошел до двери, когда он добавил, все так же не поднимая головы:

— Зачет, оболтус. А теперь иди, поспи малек. Через час обход. И не опаздывай.

Я поклонился, а затем вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь. Из окна в коридоре уже вовсю светило солнце, окрашивая белые стены в теплые желтые тона. Новая смена медленно стягивалась в больницу. А я стоял, прислонившись к стене, и чувствовал такое опустошение и одновременно такое удовлетворение, какого не испытывал уже очень давно. И на секунду, на долю мгновения мне вдруг очень захотелось, чтобы все это было реальность.

Эх, мечтать-то не вредно, вредно — не мечтать… А еще вреднее — не спать. Определенно. Надо срочно найти Танаку. Кажется, он что-то там говорил про какие-то гири. Я нашел того в ординаторской.

— Херовато-кун! Ну что?

— Принял, наконец, — ответил я и плюхнулся на кровать.

Танака сразу радостно загомонил, поздравляя меня и восхищаясь, а затем подскочил и протянул мне завернутый в бамбуковый лист треугольник риса.

— Вот! Держи подкрепись. Ты заслужил! Самый красивый отдаю.

Я с благодарностью принял угощение. Вкус соленого тунца, риса и хрустящей водоросли нори показался мне реально пищей богов. Я съел его в три укуса, запив остатками остывшего кофе. Прикрыв глаза, я бросил Танаке, чтобы он разбудил меня за 5 минут до обхода. Однако, кажется, не успел я и досчитать до 10, как уже в ординаторскую потихоньку начали стягиваться другие врачи. Пришлось вставать.

Ровно в восемь утра профессор Тайга вышел из своего кабинета. Что удивительно, выглядел он так, будто спал восемь часов на ортопедическом матрасе, а не дремал пару часов в кресле. Свежий, в идеально отглаженном халате и с привычным каменным лицом.

— Начинаем, — проговорил он, и наша небольшая группа двинулась по коридору.

Все шло как обычно, до первой же палаты. Профессор выслушал доклад дежурного врача, осмотрел пациента, а затем, вместо того чтобы задать вопрос старшему ординатору, повернулся ко мне, стоящему где-то на задворках.

— Херовато. У пациента послеоперационная аритмия. Твои мысли?

Все вмиг обернулись и уставились на меня. Казалось, даже медсестры отвлеклись от своих дел, чтобы заинтересованно взглянуть на меня. Вопрос-то был базовым, но точно не предназначенный для дурака Херовато. Сначала я помедлил, но потом, столкнувшись с прожигающим взглядом профессора, все же ответил:

— Электролитный дисбаланс. Скорее всего, гипокалиемия на фоне диуретической терапии.

— Каковы дальнейшие действия? — все еще глядя мне в глаза, спросил Тайга, ни подтвердив, ни опровергнув мой диагноз.

— Необходимо взять биохимию крови и скорректировать уровень электролитов в организме. Также не помешает ЭКГ в динамике, чтобы исключить ишемические изменения, — уверенно проговорил я, а потом осознал, что прозвучало это уж слишком нагло, поэтому добавил: — Наверное.

Профессор Тайга лишь хмыкнул, а затем бросил дежурному врачу:

— Выполняйте, — И двинулся дальше.

Так продолжалось в каждой палате. Он намеренно игнорировал других ординаторов, подкидывая мне задачки, одну сложнее другой, по его мнению. Дифференциальная диагностика болей в грудной клетке. Тактика ведения пациента с тромбоэмболией. Расшифровка сложного рентгеновского снимка. Однако для меня это были лишь обычные случаи из практики, которые я за свою работу в больнице успел повидать тысячи раз.

И вот мы подошли к койке того самого пациента, которого я оперировал. Он был уже в сознании, дышал самостоятельно, а показатели на мониторах были вполне удовлетворительными. Профессор Тайга долго стоял у его кровати, внимательно изучал свежие анализы, смотрел дренажи, послушал легкие. Между этим он обратился к пациенту:

— Как вы себя чувствуете?

— Уже лучше, доктор, — прохрипел тот. — Спасибо что спасли меня.

Тайга не ответил и повернулся ко мне. Я почувствовал, что все вокруг затаили дыхание. Думаю, они ожидали чего угодно: криков, оров, издевательств или же, наоборот, похвалы и восхищений.

— Херовато, — сказал он так, чтобы слышали все. — Лично будешь курировать данного пациента.

Все зашептались, я же просто кивнул. Профессор еще раз взглянул в карту пациента, покачал головой, а затем быстрым шагом направился к следующей койке.

Так шли дни. Опять та же больничная рутина, однако кое-что все же поменялось.

Больница — это не просто место работы, это деревня, где каждый друг друга знает. И в этой деревне я в последние дни был главной темой для разговоров.

Сколько же разнообразных версий было придумано медперсоналом о том, как же непутевый ординатор смог самостоятельно провести операцию. Самая популярная среди молодых медсестер была «Легенда о тайном мастере», как ее прозвал однажды в шутку Танака.

Распустила ее некая медсестра Аяка из процедурного кабинета. Та клялась, что видела, как я мыл руки перед операцией. И она отчего то решила, что мои движения были не как у обычного врача, усердно дизенфицирующего руки, а как у мастера боевых искусств перед поединком. «Плавные, точные, будто ритуальный танец!» — передал мне слово в слово ее слова Танака. Так вот, поделилась она этим с подружками, те — со своими, и в итоге уже на следующий день вся больница уже верила, что в детстве меня тайно отправили в горный монастырь к какому-нибудь отшельнику. А тот, видите ли, научил меня не только секретным хирургическим техникам, но и искусству «ци», чтобы концентрировать энергию в кончиках пальцев.

Когда я впервые услышал эту версию, то чуть не поперхнулся рисом (уж слишком я пристрастился к онигири от мамы Танаки). Монах-отшельник? Энергия «ци»? Господи, в какой цирк я попал! В моей прошлой жизни единственной энергией, которую я концентрировал в пальцах, была энергия раздражения, когда очередной интерн не мог попасть катетером в вену.

Что интересно, эта версия даже объясняла то, как я провел операцию левой рукой, хотя все время был правшой. Мол, это я не амбидекстр или скрытый гений, а счастливый обладатель специальной техники «зеркального отражения».

Однако была еще одна популярная версия. И самая дикая, как по мне. Ее распространили другие ординаторы. Видите ли, на самом деле я был недооцененным гением, которого профессор Тайга специально запугивал и унижал. И однажды я пришел поговорить с ним, и в итоге у нас все дошло аж до драки. Профессор схватил меня за руку (да, за ту самую, чудотворную левую), а я, защищаясь, так вывернул ему кисть, что чуть не сломал. И после этого он не мог оперировать из-за травмы, и поэтому заставил меня работать за себя. И не было никакой на самом деле конференции, а уехал он специально, чтобы скинуть на меня операцию. А пошла вся эта теория от того, что один ординатор увидел, как профессор Тайга разминает запястье.

Когда же я впервые услышал эту версию, то чуть не упал со стула от смеха и возмущения. Я? Схватился с Тайгой? Я посмотрел на свои руки. Руки хирурга. Инструмент, который я берег больше, чем собственную жизнь. И мысль о том, чтобы применить их для такого варварства, была для меня кощунственной! Хотя меня вообще интересовало, как можно было додуматься до такого бреда. Тому ординатору лучше было бы не в больнице работать, а сценарии для фантастических фильмов писать.

Но это еще не все. Недавно до меня дошел слушок, что якобы мое то безалаберное поведение — всего лишь маска, за которой скрывается хладнокровный интриган, который сейчас начал выходить наружу, показывая свое истинное я. И та самая операция — не случайность, а спланированный ход: я сам спровадил профессора на конференцию, подделав пригласительное письмо, а затем позвонил во все станции скорой помощи и убедил их приезжать только в нашу больниц. Словом, мастер маскировки и перевёртыш, который стоит в тени старшего коллеги и готов в любой момент обнажить свои когти.

Однако как же это все было далеко от правды. Что самое удивительное, всей правды не знал даже я.

___________________________________________________

Справка:

"Золотой час" в медицине - это критический период времени (обычно первый час) после получения травмы или внезапного заболевания, когда оказание первой помощи и медицинская помощь максимально важны для предотвращения тяжелых осложнений и повышения шансов на выживание.

Послеоперационная аритмия – нарушение сердечного ритма, возникающее после хирургического вмешательства, особенно после кардиохирургических операций.

Электролитный дисбаланс может быть серьезной причиной аритмий сердца. Недостаток или избыток электролитов, таких как калий, натрий, кальций и магний, нарушает нормальную работу сердечной мышцы, что приводит к нерегулярности ритма и другим сердечным проблемам.

ЭКГ в динамике - это значит надо взять прошлые результаты ЭКГ(если они есть) и сравнить какова динамика: есть ли ухудшения или, наоборот, улучшения в работе сердца. Если же нет старых, то надо снять в течение определенного времени ЭКГ и, сравнивая с предыдущими ЭКГ, проследить динамику работы сердца.

Глава 9

Я брел по вечерним улицам, едва переставляя ноги. Долгие монотонные рабочие дни, гуляющие вокруг больничные сплетни, а еще та моя первая сумасшедшая операция — все это навалилось на меня разом, как бетонная плита. Я мечтал лишь об одном и ждал этого же: заветного выходного. Целый день отдыха. В моей реальной жизни это словосочетание было сродни мифу, вроде единорога или честного политика. Тем более, там, в одинокой квартире в России, меня никто не ждал, и, казалось, все живое, будь то чахлое растение или случайно залетевшая муха, сдыхало от тоски. Здесь же все было иначе.

Казалось, будто какой-то невидимый инстинкт гнал меня домой. По мере приближения к знакомому двухэтажному зданию, мир вокруг менялся, преображаясь на глазах. Тихие, аккуратные улочки, где каждый камешек лежал на своем месте, сменялись оглушительным шумом и гамом. Уже за квартал доносились визг, смех и какой-то невообразимый грохот. Это был безошибочный признак – я подходил к приюту, который в этом коматозном сне я называл своим домом.

Густой и обволакивающий запах жареного масла и соевого соуса щекотал ноздри, перебивая даже аромат цветущих гортензий в саду соседей. И этот аромат, такой далекий от привычной мне русской еды и такой характерный для японской кухни, почему-то мгновенно создавал ощущение уюта и тепла. Я толкнул незапертую калитку, и мои уши тут же атаковал разнообразный букет звуков, который мог бы поспорить по силе децибел с больничной сигнализацией: пронзительный визг восторга, глухое «тхумп-тхумп-тхумп» от дешевых пластиковых пистолетов и шлепанье мокрых босых ног по каменным плитам дорожки.

Первым, кого я выхватил из этого мельтешения, был мальчишка лет десяти. Как «торнадо в миниатюре», он несся по газону, оставляя за собой мокрый след. Его черные волосы стояли дыбом, на лице застыла маска детского безумия, а из глотки извергался самый настоящий боевой клич. Мальчишка споткнулся на ровном месте, проехал пару метров на животе по мокрой траве, вскочил, будто и не заметив этого, и, хохоча, продолжил свою атаку.

Это был Макото. Один из моих так называемых братьев. Если описывать его в нескольких словах, то Макото — это вечно сбитые коленки и громкий смех, это готовность сначала сделать, а потом, может быть, когда-нибудь, и подумать. Я вспомнил его самым первым и то, как Макото, колючего и дикого, привели сюда пару лет назад. Тогда он был настоящим сгустком недоверия и скрытого испуга, ведь собственная мать оставила его одного на вокзале и так и не вернулась. Однако тетушки(так я называл хозяек приюта. Хоть они и были для всех тут как мамы, но старшие дети, и я в том числе, всё-таки называли их тетушками) смогли вытащить из этого колючего ежика жизнерадостного мальчика, и теперь вся его энергия выплескивалась не в слезах и огрызаниях, а в жизнерадостной беготне.

Однако Макото был не один. Как и положено любому уважающему себя генералу (чаще всего в играх он представлял себя именно им), у него был свой стратег. Такой же 12 летний японский мальчишка сидел под деревом, и в его руках я смог разглядеть лист бумаги с нанесенным на ней карты нашего двора. Мальчик крикнул: «Противник наступает с запада! Вон его белое знамя!», как тут же Макото сменил курс и обрушил всю мощь своего водяного арсенала на беззащитные белые простыни, трепыхавшиеся на бельевой веревке.

Этим стратегом был Юки. Маленький паучок в центре паутины, то есть приюта. Следующим после Макото я вспомнил его историю. Тихий мальчик, найденный в пустой квартире, потерявший в аварии родителей-ученых. Но тот не плакал, не кричал и не говорил. Целыми днями он лишь мастерил из спичек, из кубиков, из старых ненужных деталек бытовых приборов. Врачи поставили Юки диагноз «психогенный мутизм». Это такое состояние, когда больной не отвечает на вопросы и не вступает с окружающими в контакт, при этом в принципе способность разговаривать и понимать речь окружающих у него сохранена. Как врач, я понимаю, насколько страшна и сложна эта болезнь. И попади Юки в другой приют, где с первых же дней не обратили бы внимание на тихое поведение мальчика, он мог бы навсегда остаться закрытым для мира. Но матушки этого приюта сразу забили тревогу и объездили все больницы и психологов, записали Юки на лечение, постоянно поддерживая его и помогая восстанавливаться. Именно благодаря им Юки теперь обыкновенный мальчишка, да, немного тихий, но это скорее издержки характера.

Тут Юки снова подал знак, и Макото, издав победный вопль: «За императора!», ринулся в финальную атаку. Брызги полетели во все стороны. Несколько холодных капель попали мне на лицо и на шею, и я вздрогнул. Этот непроизвольный ледяной душ вырвал меня из воспоминаний и размышлений.

В этот момент они меня заметили.

Макото замер на полушаге, его пистолет бессильно повис в руке. Восторг на его лице сменился сначала удивлением, а потом широченной улыбкой. Юки тоже выскочил из своего укрытия.

— Братец Акомуто! Ты вернулся! — заорал Макото так, будто не видел меня лет сто. — Мы тут это… тренируемся! Да! Тренируемся отражать атаку корейских неприятелей!

— Я вижу, тренировка прошла успешно, — ответил я, вытирая шею тыльной стороной ладони. Голос прозвучал хрипло и устало. — Корейцы, к счастью, повержены. Только вот сейчас явится их король в лице тетушки Фуми, и тогда уже вам придется отражать ее контратаку с помощью тряпок и таза с мыльной водой.

Макото мгновенно понял всю глубину тактической ошибки. Его лицо трагически вытянулось, он посмотрел на мокрые простыни, потом на окна кухни, откуда в любой момент мог появиться самый страшный и пугающий из всех королей Чосона и тихо застонал.

— Братец, ты же нас не выдашь? — тихо подал голос Юки. Я весело хмыкнул и, потрепав его голову, ответил:

— Как я могу послать на верную смерть наших лучших генерала и стратега? Тайна мокрых простыней уйдет со мной в могилу, — и в подтверждение своих слов я приложил руку прямо к сердцу. Мальчишки облегченно выдохнули и снова вернулись в игру, кажется, совсем уже позабыв обо мне.

Я покачал головой и направился к дому. На веранде Хината, девчушка с двумя смешными хвостиками, пыталась научить кота Карупина сидеть, но тот явно был не в восторге от педагогических экспериментов и норовил цапнуть ее за палец. Я мысленно хмыкнул: кота я понимал. Сам бы цапнул, если бы меня пытались дрессировать после суток на ногах. Входная дверь была распахнута настежь.

— Херовато-кун, это ты? Наконец-то! А мы уж думали, тебя работа проглотила!

Навстречу мне из кухни выплыла одна из моих «матерей». Я называл ее тетушка Хару. Полноватая, улыбчивая женщина с круглым лицом и глазами-щелочками, которые всегда смеялись. Она была воплощением домашнего уюта и тепла. Именно она всегда следила, чтобы все были накормлены, и знала любимое блюдо каждого из детей.

— Проголодался, наверное? Садись, я сейчас тебе вчерашний ужин согрею.

— Спасибо, тетушка Хару, я не голоден, — солгал я, и мой желудок тут же предательски заурчал. На самом деле я был готов съесть слона, а потом еще и мамонта на закуску, но единственным моим желанием было добраться до кровати и провалиться в такой нужный сон. Мой мозг можно сказать уже рисовал идеальную траекторию падения на подушку.

— Как это не голоден? — всплеснула она руками, и я понял, что мой желудок (чертов предатель!) меня подставил. — Совсем себя не бережешь! Посмотри, на тебе лица нет. Весь зеленый. Ну-ка, марш за стол!

Спорить с ней было так же бесполезно, как и с профессором Тайгой или Натальей Львовной.

Но тут в коридоре появилась вторая хозяйка дома. Тетушка Фуми. Она была полной противоположностью своей подруги — высокая, худая, строгая, с пучком седеющих волос на затылке и проницательным взглядом. Если тетушка Хару была «сердцем» этого дома, то тетушка Фуми, без сомнения, была его «стальным позвоночником». Именно она управляла финансами, договаривалась со школами, решала все организационные вопросы и поддерживала дисциплину.

— Пришел, лодырь? — беззлобно проворчала она, окинув меня строгим взглядом, который, казалось, просвечивал меня насквозь. — Не успел порог переступить, а уже отдыхать собрался? У нас сегодня генеральная уборка и лепка гёдза на ужин. Работы всем хватит. Так что мой руки и присоединяйся.

Я мысленно застонал. После почти недели на ногах это звучало как изощренная пытка, придуманная лично профессором Тайгой для особо непослушных ординаторов. Мое тело требовало только одного — горизонтального положения, желательно, правда, не на операционном столе и не в гробу. Если честно, я даже внутри возмущался. Какая уборка? Какая готовка? Я тут постоянно жизни спасаю. Я заслужил отдых! Минимум неделю на Мальдивах, а не вот это вот все.

Но когда я посмотрел на уставшее лицо тетушки Фуми, на добрую улыбку тетушки Хару, я понял, что сейчас я не тот одинокий профессор Шпаков. Я старший брат в этой большой шумной семье. И здесь действовали свои законы: здесь каждый вносил свою лепту. И моя лепта, судя по всему, заключалась в том, чтобы лепить гёдза и отмывать дом от следов игр маленьких детишек.

— Хорошо, тетушка Фуми, — вздохнул я, и этот вздох, кажется, был слышен даже на соседней улице. — Что нужно делать?

На ее губах промелькнуло удивление, смешанное с одобрением. Очевидно, «старый» Херовато непременно начал бы ныть и отлынивать, ссылаясь на острую форму аллергии на домашние обязанности. И вроде бы мне было логично и дальше придерживаться такого образа жизни и не выделяться, но не мог я смотреть в эти добрые и такие усталые глаза и врать. Так что я лишь смиренно ждал указаний.

Меня отправили на второй этаж разбирать старую кладовку вместе с Кайто. Кайто было семнадцать, он был старшим среди парней после меня. Молчаливый, серьезный не по годам, он с недоверием относился к моему внезапному преображению. Он-то помнил меня ленивым бездарем, который все свободное время проводил, уткнувшись в телефон.

— О, — протянул он, когда я вошел в заваленную хламом каморку, которая больше напоминала склад забытых вещей, чем кладовку. — Решил помочь? Неужто воробей наконец стал ястребом.

— Просто заткнись и дай мне вон ту коробку, — беззлобно ответил я, указывая на гору пыльных коробок, из которых торчали обломки игрушек и пожелтевшие журналы. — И постарайся не разгромить тут все и не сломать себе ничего, а то мне еще одного пациента на операционный стол не хватало.

— Кто бы говорил! — воскликнул Кайто, но все же весело хмыкнул.

Мы работали молча. Но, что удивительно, это было комфортное молчание, прерываемое лишь кряхтением и шорохом старых вещей. Старые журналы — в одну стопку, сломанные игрушки — в другую, то, что еще можно было починить, — в третью. Я работал настолько быстро и эффективно, что вскоре Кайто перестал язвить и начал просто молча подавать мне вещи, с неприкрытым удивлением наблюдая за моими действиями. Его обычно смотрящие на брата с презрением и скрытой грустью глаза теперь светились неподдельным любопытством.

В какой-то момент он протянул мне старую пыльную фотографию в рамке. На ней были две молодые, улыбающиеся женщины, Хару и Фуми, и между ними стояли двое мужчин в форме, видимо, их покойные мужья. Они обнимались и радостно смотрели в камеру, а на фоне красивыми лепестками опадала сакура.

— Тетушка Фуми не любит, когда видят это фото, — тихо сказал Кайто, его голос был непривычно мягким. — Говорит, что прошлое нужно оставлять в прошлом. Но иногда я вижу, как она достает его и смотрит.

Затем Кайто дал мне еще один снимок. Эта фотография уже была снята напротив приюта. Посередине опять стояли тетушки, уже чуть постаревшие, но все такие же улыбчивые, а рядом с ними была целая орава детей разных возрастов. И там я вдруг узнал себя. Точнее, Херовато. Еще совсем маленький, он смотрел в камеру, чуть улыбаясь, и крепко держал за руку тетушку Фуми.

Я долго смотрел на эту фотографию. На этих сильных женщин, которые, потеряв все, посвятили себя чужим детям. На этих детей, брошенных, никому не нужных, но нашедших здесь семью. И на себя — мальчика с серьезными, испуганными глазами. В тот момент я почувствовал нечто странное, но не смог понять, что это, потому что тетушка Хару с первого этажа кричала поторапливаться.

Закончив с кладовкой, мы спустились на кухню. Там уже вовсю кипела работа. За большим столом сидела почти вся семья и лепила гёдза. Процесс напоминал конвейер на фабрике, только сдобренный смехом, спорами и периодическими шлепками мукой по носу.

Центром внимания, как всегда, была Хана. Та самая двенадцатилетняя девчонка, которая встретила еще совсем непонимающего и только здесь очнувшегося меня. Она была невероятно умной и наблюдательной, с глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь. Усевшись рядом со мной, она подозрительно прищурилась, словно готовилась к допросу.

— Братец, — начала она, ловко защипывая края пельмешки, которая в ее руках превращалась в произведение искусства. — Ты стал очень странным. Прямо как будто тебя подменили.

— С чего ты взяла? — спросил я, пытаясь повторить ее движения. Гёдза в моих руках получался кривым и неуклюжим, больше похожим на недоеденный вареник, чем на изящный пельмень.

— Ну, — она перечисляла, загибая пальцы. — Во-первых, ты перестал играть в свою дурацкую игру на телефоне. Раньше тебя от нее было не оторвать, ты даже ел, уткнувшись в экран, как зомби. Во-вторых, ты начал помогать по дому. Без напоминаний! В-третьих, ты больше не ворчишь, когда тетушка Фуми просит что-то сделать. И еще… — она понизила голос до заговорщицкого шепота, — ты смотришь на нас по-другому.

Я замер. Детская интуиция была страшнее любого сканера КТ. Мозг лихорадочно искал правдоподобное объяснение.

— Работа тяжелая, Хана, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Приходится много думать. Вот и меняюсь. Взрослею, наверное. Или просто перестал быть таким… оболтусом.

Она недоверчиво хмыкнула, но от дальнейших расспросов ее, к моему облегчению, отвлекли близнецы Рен и Рин, которым было лет по восемь. Эти двое, казалось, были созданы для того, чтобы превращать любую мирную деятельность в беспорядок. Они устроили соревнование, кто быстрее слепит пельмень, и в итоге вся их часть стола была в муке и ошметках фарша, словно там прошел небольшой мучной ураган.

— Аккуратнее, — машинально сказал я, забирая у Рена из рук комок теста, который он пытался запихнуть себе в нос. — Смотри. Нужно вот так положить начинку, — я показал ему, — а потом защипывать край, делая маленькие складочки.

Близнецы с открытыми ртами смотрели, как под моими пальцами вдруг рождается идеальный, ровный гёдза. Он был настолько совершенен, что даже Хана удивленно приподняла бровь, что уж говорить обо мне, который просто надеялся, что хоть бы этот пельмень не развалился у меня прямо в руках.

— Ого! — выдохнула Рин, ее глаза были размером с блюдца. — Братец Херо, ты волшебник!

Вся эта сцена происходила под смех тетушки Хару.

— Ай да Акомуто!

Ужин был шумным и веселым. Мы сидели за огромным столом, и каждый нахваливал свои гёдза, утверждая, что именно его были самыми вкусными. Макото, с остатками муки на щеке, жадно уплетал пельмешки, Юки же аккуратно ел, не проронив ни крошки. Рин пыталась незаметно стащить гёдза с тарелки Рен, который был слишком увлечен рисованием кетчупом по тарелке. Хината, наевшись, уже дремала на коленях у тетушки Фуми. А Кайто, быстро умолотив свою порцию, поднялся к себе в комнату. И я ел и чувствовал, как уходит напряжение последних дней.

После ужина, когда дети разбрелись по своим комнатам, а тетушки принялись за мытье посуды, я вышел на старую деревянную энгаву, выходившую в небольшой сад. Сел на ступеньки и задрал голову. Ночное небо было усыпано звездами, такими яркими и далекими, а воздух был прохладным и свежим, наполненным ароматом ночных цветов.

Дверь тихо скрипнула, и рядом со мной опустилась Хана.

— Не спится? — тихо спросила она.

— Просто думаю, — ответил я, глядя на звезды.

Мы помолчали, слушая сверчков.

— Знаешь, братец, — вдруг сказала она, глядя на звезды. — Ты, конечно, стал очень странным. Но… — она запнулась, словно подбирая слова. — Хорошо, что ты такой. Раньше ты был… как будто не с нами. Вечно в своем телефоне, вечно недовольный.

Я молчал, не желая перебивать ее и сбивать с мысли.

— Ты будто забыл, что мы твоя семья. Отдалился, отгородился, постоянно отмахивался от нас и закрывался в комнате. А потом вообще уехал в другой город учиться, — и тут Хана посмотрела на меня. В ее глазах я видел такую бурю эмоций, столько вырвавшихся на волю чувств, что внутри что-то защемило. — А сейчас ты здесь. По-настоящему. Ты словно снова стал нашим братцем.

В ее глазах стояли слезы. Мы смотрели друг на другу еще несколько долгих мгновений, а затем она встала, и я почувствовал легкое прикосновение к своему плечу.

— Спокойной ночи, братец.

И ушла, оставив меня одного с моими мыслями.

Я сидел на холодных ступенях, смотрел на звезды и впервые за очень долгое время не чувствовал себя одиноким. Я был измотан до предела: физически, морально, психологически. Но ведь это была усталость не от пустоты внутри, а от наполненности прожитого дня, от уборки, от лепки пельменей, от разговоров и смеха. Это была та самая усталость, которая приносила удовлетворение.

Я не знал, сон ли это, кома или чья-то злая шутка. Но я понимал одно. Я невольно становился частью этой жизни. Становился Акомуто Херовато. И это было страшно...

___________________________________________________

Справка:

Гёдза (яп. 餃子) - это японские пельмени, которые произошли от китайских цзяоцзы, но приобрели свои особенности в японской кухне. Гёдза обычно готовятся с мясной (свинина, говядина, курица) или овощной начинкой, обжариваются с одной стороны и затем тушатся на пару.

Воробей стал ястребом – поговорка, чем-то похожая на нашу «Неужто снег завтра пойдет». Тут использовалась в контексте, что мол человек совершил что-то ему нехарактерное, и тем самым как преобразился.

Энгава (яп. 縁側) - это японская веранда, открытая галерея, примыкающая к дому вдоль одной или нескольких стен, часто используемая для любования садом. Она является продолжением жилого пространства и плавно переходит из закрытых помещений в открытую террасу.

Глава 10

Пробуждение в этом доме, однако, совсем не напоминало рекламу кофе, где лучезарная блондинка томно потягивается в белоснежных простынях под пение райских птиц. Мое утро в приюте, как правило, начиналось со звуков, способных поднять мертвого и заставить его бежать марафон. Сегодняшний день не стал исключением. Виновником моего резкого возвращения из небытия (где мне, кажется, в очередной раз припоминалась Наталья Львовна, доказывающая, что сон — это не приятная мелочь, а базовая потребность организма) стал глухой удар, а затем — победный клич, достойный самурая, только что повергшего врага.

Я рывком сел на кровати. В дверях с выражением чистого восторга на лице стояли Рин и Рен, которые только что запустили в мою многострадальную дверь футбольным мячом.

— Го-о-ол! — завопил Рен. — Команда «Разбуди соню Херо-куна» побеждает со счетом один-ноль!

Я смерил их взглядом, в котором смешались остатки сна, вселенская усталость и легкое желание применить свои хирургические навыки для разборки и последующей неправильной сборки футбольного мяча.

— Если команда «Разбуди соню Херо-куна» сейчас же не испарится, то команде «Получи леща от Акомуто» придется попросить судью в лице тетушки Фуми выдать той красную карточку, — прохрипел я, и, кажется, мой раздраженный голос прозвучал достаточно убедительно. Близнецы хихикнули и, как два маленьких ниндзя, растворились в коридоре.

Я тяжело вздохнул и рухнул обратно на подушку. Все никак не мог привыкнуть к тому, что здесь тишина была дефицитом, почти как трезвый хирург на корпоративе. Быстро натянув какую-то одежду и умывшись, я спустился вниз. Запах риса, мисо-супа и чего-то неуловимо-сладкого витал в воздухе. За столом уже сидела почти вся орава. Макото с энтузиазмом рассказывал Юки, как он во сне в одиночку отбил атаку гигантского кальмара, Юки молча кивал, но в глазах его читался явный скепсис. Хината сосредоточенно пыталась построить из риса башню, достойную любого уважающего себя сёгуна.

— Доброе утро, братец, — Хана, сидевшая напротив, оторвалась от своей еды и смерила меня своим фирменным пронзительным взглядом маленького прокурора. — Ты сегодня похож на зомби больше обычного.

— Вот спасибо, — буркнул я, усаживаясь на свое место.

— Я тут подумала, — не унималась она, подозрительно прищурившись. — И все-таки вся эта история про твое внезапное преображение… Это все часть твоего хитрого плана! Ты специально притворялся лентяем, чтобы никто не заподозрил, что ты на самом деле гений и не упек тебя в лабораторию на обследование твоего мозга!

Я поперхнулся чаем. Господи, да у них тут у всех сговор?

— Хана, твоей фантазии позавидовал бы любой сценарист, — ответил я.

Тетушка Хару, услышав наш разговор, рассмеялась и поставила передо мной миску с рисом.

— Не слушай ее, Акомуто-кун. Просто ты взрослеешь. Работа мужчину меняет.

Тут в дверях кухни появилась тетушка Фуми.

— Меняет, если он работает, а не витает в облаках, — твердо проговорила она. — Поел, так что бегом в больницу. Нечего тут прохлаждаться.

Проглотив завтрак и попрощавшись со всеми, я уже был на пороге, когда меня догнала тетушка Хару и сунула в руки сверток.

— Держи. Онигири. Танака мне передал, что ты с тунцом очень полюбил.

Я благодарно кивнул, взял сверток и направился на работу.

Дорога до больницы стала для меня своего рода медитацией. Я шел по чисто выметенным улочкам, вдыхал утренний воздух и пытался навести порядок в голове. В голову все лезли одни и те же мысли, которые уже, если быть честным, мне надоели. Но не думать об этом я не мог. Этот невероятно «детализированный» мир с каждым днем мне казался все реальнее, и я никак не мог избавиться от мысли, что я просто ввожу себя в заблуждение.

За этими размышлениями я не заметил, как на полном ходу врезался в кого-то. Раздался глухой стук и брань. Я больно упал на пятую точь и увидел, как покатились по асфальту апельсины, или мандарины, или что у них тут за оранжевые шарики, кто знает эти японские фрукты. Подняв голову, я увидел перед собой невысокого, но коренастого старикана с лицом, сморщенным, как печеное яблоко. Его глаза чуть ли молнии не метали.

— Смотреть надо, куда прешь, сопляк! — проскрипел он, тыча в меня пальцем. — Вечно носитесь, уткнувшись в свои дурацкие телефоны! Никакого уважения к старшим!

Я опустил взгляд. Вокруг уже раскатилась целая гора цитрусовых. Захотелось сразу съязвить: "Простите, не заметил вас в тени вашего непомерного чувства собственной важности", но вместо этого я почувствовал укол вины.

— Простите, я задумался, — сказал я и присел, чтобы помочь ему собрать фрукты.

— Не трогай! — рявкнул старик так, будто я пытался украсть у него фамильные драгоценности. — Сам справлюсь! А ты иди куда шел, пока еще чего не натворил, недотепа!

Он, кряхтя, собрал свои мандарины в пакет, еще раз смерил меня испепеляющим взглядом и, что-то бормоча себе под нос про «современную молодежь», зашагал прочь. Я остался стоять, провожая его взглядом и чувствуя неприятное послевкусие от этой встречи. День определенно не задался.

В больнице меня у входа встретил Танака. Его глаза горели энтузиазмом.

— Херовато-кун! Ты не поверишь! Новая версия! — зашептал он, таща меня в ординаторскую.

— Только не говори, что теперь я аватар и повелеваю стихиями, — устало вздохнул я.

— Почти! Медсестра Аяка теперь утверждает, что у тебя не простая энергия «ци», а редчайшая ее разновидность — «исцеляющее касание», которое передается только по мужской линии в роду потомственных врачевателей императорской семьи! На самом деле ты внук потерянного правнука императора Фигасияма.

Я остановился и посмотрел на него. Ага, и впрямь «Фига се яма», в которую я попал.

— Танака. Иногда мне кажется… — я даже замолчал, не зная, как описать все то, что я думаю о сплетнях в их больнице. Затем лишь вздохнул, так и не найдя подходящих слов, и продолжил: — Стоит ли мне ждать, когда у меня из спины крылья вырастут или я начну лазером из глаз стрелять?

— Ну… об этом пока слухов нет, — серьезно ответил Танака. — Но я буду держать тебя в курсе!

Я покачал головой и пошел переодеваться. Слухи жили и размножались, и я, если честно, даже не хотел еще больше погружаться в это болото. Обход с профессором Тайгой прошел в уже привычном ключе. После той операции он стал слишком активно за мной наблюдать и не упускал повода погонять меня по всей теории и практике, как будто пытаясь понять, как же такой дурак, как я, все-таки совершил такое чудо. Ну а я что? Отвечал, работал, иногда, конечно, специально не отвечал на особо сложные вопросы, чтобы совсем не подвергать в шок остальных, но в целом дальше притворяться дураком не стал. Не видел смысла.

— Херовато, — остановился он у кровати пациента с недавно установленным кардиостимулятором и снова обратился именно ко мне. — На ЭКГ спайки. Твои действия?

— Проверю порог стимуляции и чувствительность, — ответил я. — Посмотрю импеданс, исключу смещение электрода через рентген. Если надо — перепрограммирую: увеличу амплитуду или ширину импульса. Если и это не поможет — будем думать про ревизию.

Тайга хмыкнул и двинулся дальше, к следующим пациентам. Танака, как всегда, показал мне большой палец, остальные ординаторы окинули недовольным взглядом. После обхода снова началась рутина. Бумажки, осмотры, назначения. Я сидел за столом, заполняя историю болезни, и краем уха слушал, как Танака спорит с другим ординатором о преимуществах ручного шва. Я усмехнулся. Еще пару недель назад Танака даже боялся подойти к пациенту без старшего врача, а теперь рассуждал о хирургических техниках. Даже самого непробиваемого лентяя и оболтуса можно заинтересовать работой, главное найти подход.

Внезапно по больнице разнесся пронзительный звук сирены, а затем по громкой связи раздался голос дежурного врача: «Кардиобригаду срочно в приемное отделение! Мужчина, 72 года, острая боль в груди!»

Я встал и направился в приемную с несколькими другими ординаторами. Там, на каталке, окруженный перепуганными фельдшерами, лежал тот самый старик с мандаринами, которого сегодня утром я так неудачно встретил. Он был бледен, губы посинели, а рука судорожно сжимала грудь.

— Давление падает! 100 на 60! — крикнул один из фельдшеров. — Нитроглицерин не помогает!

Старик тяжело дышал, и в какой-то момент его затуманенный болью взгляд встретился с моим. Узнавание промелькнуло в его глазах, смешанное с шоком и страхом. Чего боишься, старик, не убью ж я тебя под шумок.

И опять та же ситуация: все стоят и смотрят, но никто не решается действовать. Это уже даже становилось не смешным. Я шагнул вперед.

— Я ординатор Херовато, — спокойно сказал я, отстраняя растерянного интерна. — Что в анамнезе?

— Гипертония, ишемическая болезнь сердца. Десять минут назад внезапно почувствовал жгучую боль за грудиной, иррадиирущую в левую руку и спину, — быстро доложил фельдшер.

Я взял фонендоскоп и приложил к груди старика. Сердечные тоны были глухими, но я услышал кое-что еще. Тихий, но отчетливый шум трения, будто два куска наждачной бумаги терлись друг о друга в такт сердцу. Шум трения перикарда.

— Быстро ЭКГ! — скомандовал я.

Медсестра тут же подключила электроды. На мониторе появилась кривая. Конкордантный подъем сегмента ST во всех отведениях. Это не был типичный инфаркт, совершенно точно это был острый перикардит. Но почему такое резкое ухудшение и падение давления? Я быстро пропальпировал шею старика. Шейные вены были вздуты. Это, в сочетании с низким давлением и глухими тонами сердца, складывалось в одну картину. Триада Бека.

— У него тампонада сердца! — сказал я уверенно, и все вокруг замерли. — Жидкость скапливается в перикарде и сдавливает сердце. Он умрет в течение нескольких минут, если не убрать давление.

— Но профессор Тайга на сложной операции! — пискнул какой-то интерн.

— Операционная не понадобится. Это можно сделать здесь. Мне нужен набор для перикардиоцентеза. Быстро! И УЗИ-аппарат.

Все вокруг забегали. Перикардиоцентез — пункция сердечной сорочки. Процедура, требующая ювелирной точности. Один неверный миллиметр — и игла может проткнуть миокард. Это была работа для опытного кардиолога, но никак не для ординатора. Но времени на раздумья, как всегда, не было.

Мне подкатили УЗИ-аппарат. Я приложил датчик к груди старика. Так и есть. Между сердцем и перикардом я увидел темную полоску — скопившаяся жидкость, которая не давала сердцу нормально сокращаться.

— Готовьте иглу и лидокаин, — сказал я, обрабатывая место прокола антисептиком.

Медсестра молча подала ампулу и шприц. Я быстро набрал раствор и вколол его подкожно под мечевидным отростком, затем чуть глубже — в проекцию предполагаемой пункции.

Старик чуть вздрогнул и непроизвольно пошевелился.

— Держите его, — сказал я спокойно, не отрывая взгляда от прокола.

Старшая медсестра, не задавая вопросов, аккуратно зафиксировала его плечо и грудную клетку. Старик слабо застонал, но больше не двигался.

— Потерпите, это ненадолго, — бросил я ему. Старик не ответил, лишь тяжело выдохнул.

Я отбросил пустой шприц, взял другую, уже длинную и толстую иглу, быстро присоединил к ней шприц. Под контролем УЗИ я медленно ввел иглу. Сантиметрик за сантиметриком. И вот я почувствовал характерный провал: игла вошла в полость перикарда. Я подсоединил шприц и потянул поршень на себя. В шприц полилась соломенно-желтая жидкость с примесью крови. Таким образом выкачал я где-двадцать миллилитров. Потом еще. И еще. И с каждым откачанным миллилитром я видел, как на мониторе выравнивается давление и успокаивается пульс. Старик перестал задыхаться, синева на губах тут же начала спадать.

Откачав около сто пятидесяти миллилитров, я аккуратно извлек иглу.

— Состояние стабилизировалось. Готовьте его к переводу в кардиореанимацию. Дальше им займутся специалисты.

Я снял перчатки и бросил их в лоток. В приемном отделении стояла гробовая тишина. Все молча смотрели то на меня, то на спасенного старика. Я смотрел на сварливого деда, который каких-то несколько часов назад назвал меня недотепой. И в голове пронеслась лишь одна мысль: «Ну что, старый ворчун. Похоже, этот сопляк только что спас твою жизнь. Не суди книгу по обложке».

Тишину, нарушаемую лишь мерным писком кардиомонитора, разорвал громкий вздох облегчения. Интерн, которого я довольно резко отстранил, смотрел на меня так, словно я только что на его глазах превратил воду в сакэ. Старшая медсестра, женщина с боевым опытом, прошедшая огонь, воду и, судя по выражению ее лица, не одно поколение бестолковых и бесстрашных ординаторов, медленно покачала головой. Именно она не растерялась и подала мне все необходимые инструменты. Я с благодарностью и почтением ей поклонился, она чуть склонила голову в ответ.

Старик на каталке просто дышал, не глядя ни на кого. Потом глаза его прояснились, и взгляд нашёл меня. Я ожидал чего угодно: ругани, вопросов, может, даже запоздалого возмущения. Но он молчал и просто смотрел на меня, и я видел, как в глубине морщинистого лица боролись упрямство, стыд и, кажется, толика искреннего изумления. Наконец, он с трудом приподнял руку и неуверенно показал мне большой палец. А затем его губы шевельнулись, и до меня донесся едва слышный хрип:

— А мандарины оказались… дрянь.

Я усмехнулся.

— Значит, не зря вернули вас с того света. Будет повод купить другие.

Прежде чем старик успел ответить, его уже начали везти в сторону лифтов, ведущих в реанимацию. Я проводил его взглядом и только потом осознал, что за моей спиной материализовалась фигура, чье присутствие ощущалось физически. Профессор Тайга.

Он стоял, сложив руки на груди, и его лицо было абсолютно непроницаемым. Тайга окинул взглядом опустевшую каталку, брошенные перчатки, шприц с откачанной жидкостью и, наконец, остановил свой взгляд на мне. Затем покачал головой.

— Херовато, ко мне в кабинет. Сейчас же.

И он развернулся и пошел, не дожидаясь ответа. Я обреченно вздохнул. Опять. Этот «ковер» в кабинете начальника становился для меня уже почти таким же рутинным ритуалом, как утренний кофе. Тайга молча сел за свой стол и жестом указал мне на стул напротив. Я сел. Он взял со стола историю болезни, которую уже успели принести, и начал читать.

— Перикардиоцентез в условиях приемного покоя, — наконец произнес он, не поднимая глаз от бумаг. — Без старшего хирурга.

Я молчал. Профессор, ну что вы опять? Мне кажется, я уже успел доказать, что совсем не дурак. Сами же каждый день меня гоняете по теории, так думаете, что в практике я полный профан? Однако ничего из своих мыслей я не сказал и лишь продолжил молчать.

— Ты осознавал риск? — продолжил Тайга. — Одно неверное движение — и ты бы проткнул ему правый желудочек. Внутреннее кровотечение, экстренная операция, которую было бы уже некому проводить. И в итоге — труп в приемном покое и скандал на всю префектуру. Твоя карьера закончилась бы, не успев начаться.

— Я осознавал другой риск, профессор, — все-таки не выдержал я, встречая его серьезный взгляд. — Риск бездействия. У него была тампонада. Без пункции он бы умер в течение пяти, может, десяти минут. Вероятность летального исхода при бездействии — сто процентов. Вероятность при моих действиях была... вполне приемлемой.

Профессор Тайга откинулся на спинку кресла. Он долго смотрел на меня, и я не мог понять, что творится у него в голове.

— Приемлемой, говоришь? — он хмыкнул. — Ты играл в рулетку с чужой жизнью, Херовато. И с репутацией этой больницы.

— Профессор, вы и так уже поняли, что я никогда не играю с жизнями, — серьезно ответил я. — Иначе не проверяли бы меня на каждом обходе. Вы и так знаете, что это в моих силах, но все равно отчитываете меня, как нашкодившего котенка.

— Ты наглец, Херовато, — после долгой паузы все-таки сказал он. — Невероятный, самоуверенный наглец и дурак. Но… — он снова взял в руки историю болезни, — но я все равно не могу понять, как из неуча ты вдруг стал высококлассным хирургом. Ты не можешь судить меня за сомнения.

И он был прав. В такое тяжело было поверить. Я даже не знал, как бы я поступил, если бы вдруг в моем отделении вдруг появился какой-нибудь Вася Пупкин с еле законченной вышкой, а потом показал навыки мастерства. Тут бы я либо засомневался в ВУЗе, либо в своем рассудке. Либо и в том, и в том.

— Танака и остальные продолжат заниматься бумажной работой и изучать теорию, — вдруг сказал Тайга, отодвигая от себя карту пациента. — Кажется, у них это получается лучше, чем стоять столбом в критической ситуации. А вот у тебя, Херовато, с завтрашнего дня новое расписание.

Я напрягся.

— Ты будешь моим первым ассистентом. На всех операциях. Теперь я буду следить за тобой круглосуточно, Акомуто-кун.

Я ошарашенно кивнул.

— А теперь иди, — махнул он рукой. — Твоя смена уже закончилась. И постарайся никуда не вляпаться.

___________________________________________________

Справка:

Анамнез в медицине - это совокупность сведений о пациенте, полученных при медицинском обследовании, обычно путем опроса самого пациента или его близких, а также из медицинской документации.

Фонендоскоп — это своего рода усовершенствованный вариант стетоскопа. Его активно используют для прослушивания легких, бронхов и сосудов. Хоть и присутствует небольшой шум, устройство все равно эффективнее, чем стетоскоп.

Острый перикардит - это воспаление перикарда, внешней оболочки сердца, которое начинается внезапно и может сопровождаться болью в груди, одышкой и другими симптомами.

Глава 11

Похоже, в этой больнице существовало негласное правило: если ординатор Акомуто Херовато провел день без того, чтобы оказаться на ковре у профессора Тайги, этот день считался прожитым зря. А если он вдобавок не стал героем новой, еще более бредовой сплетни, то можно было смело вычеркивать его из календаря. Что сказать, моя репутация в этом заведении была настолько же устойчива, как холодец на солнцепеке, поэтому с каждым днем моя скромная персона становилась все более обсуждаема, и чаще всего не с хорошей стороны.

Я сделал большой глоток остывшего кофе, который на вкус напоминал грязь с нотками жженого пластика. Иногда мне казалось, что какая-то из уборщиц решила, что кофеварка — это отличный способ утилизировать вчерашние окурки, оставленный особо недобросовестными пациентами.

Я стоял, прислонившись к стене, и вполуха слушал какую-то особо захватывающую историю Танаки. Прошло еще несколько дней с того самого нашего разговора с профессором Тайгой, и теперь моя жизнь в больнице стала чуточку краше. Теперь я иногда имел честь присутствовать на операция, но, к сожалению, чаще всего в роли обычного зрителя. Профессор, несмотря на те его слова, пока еще не доверял мне проводить вместе с ним операции. В первые несколько дней так вообще приказал лишь смотреть, а потом на оставшуюся часть смены отправлял в ординаторскую тренироваться шить на мандаринах, так любезно подаренных мне семьей того самого деда. Я закатывал глаза, бухтел и внутренне возмущался, но слушался. Так что еще через время он позволил мне заканчивать за ним работу, делать незначительные швы и тому подобная дребудень.

Тут вдруг из-за угла просунулась голова медсестры Аяки. Той самой основоположницы самой первой теории обо мне. Она принесла медицинские карты, бросила те на стол, но взгляд ее был все время прикован исключительно ко мне. В нем плескался такой интерес и трепет, будто она узрела не помятого ординатора с кругами под глазами, а как минимум золотую статую Будды, сошедшую с небес. Я выдержал ее взгляд, чуть приподнял бровь и одними губами произнес "Привет". Аяка, к моему удивлению, тут же вспыхнула, пискнула что-то нечленораздельное и вмиг испарилась.

— Ты напугал бедняжку, — грустно проговорил Танака.

— Я? — ошарашенно воскликнул я.

— Конечно, ты же для нее уже, как бессмертный мастер.

Да уж. Я покачал головой. В прошлой жизни у нас в отделении, конечно, тоже ходили слухи. Но они были проще, приземленнее что ли. Кто с кем спит, кто сколько пьет, кто у главврача коньяк из сейфа утащил. А здесь что? Бессмертные, культиваторы, монахи-отшельники... У японцев с фантазией дела обстоят куда лучше, чем с логикой.

Отпив кофе, я вдруг встретился взглядом с Кенджи. Это был тот ординатор, который постоянно смотрел на меня так, будто я лично украл у него почку и продал на черном рынке. Он же, заметив, что я смотрю в его сторону, повернулся к коллегам и нарочито громко проговорил:

— Неужто нам повезло находиться в одной комнате с такой известной на всю больницу личностью. Но, как говорится, дуракам везет, — на этих словах его дружки захихикали. — Но удача — дама капризная. Может и передумать.

Честно, мне даже захотелось засмеяться, но смеяться над больными людьми грешно. Кенджи был вечно насупленный, так еще и с таким лицом, будто он только что съел лимон, а потом осознал, что это был к тому же просроченный лимон. Кенджи был из тех людей, кто искренне считал, что если у кого-то что-то получается, то это исключительно благодаря нечестности и связям или, на худой конец, удачи с толикой черной магии.

— О, Кенджи, зависть тебе так к лицу. Подчеркивает твою харизму, — все-таки не удержался я, хоть и понимал, что поступаю по-детски. — Если хочешь, могу дать тебе пару уроков, как захамутать Удачу-саму. Первый, так уж и быть, бесплатный: перестань хмуриться, а то заработаешь морщины раньше, чем первую самостоятельную операцию. Ну и заканчивай корчить лицо, как у шарпея, у которого украли косточку.

И в этот момент я, кажется, увидел, как уши Кенджи начали краснеть. Побагровев, как перезрелый помидор, он был готов вот-вот взорваться, но ничего остроумного ответить не успел, так как по всему отделению раздался искаженный громкоговорителем голос:

— Торакальную бригаду срочно в приемное! ДТП, молодой мужчина, множественные травмы грудной клетки!

Все разом вскочили. Я на ходу поправил халат и рванул к выходу, краем глаза заметив, как Танака семенит сзади. В приемном покое, как всегда, царил хаос. Бригада скорой вкатывала каталку, на которой лежал парень лет двадцати. Студент, судя по модной толстовке, теперь разрезанной и пропитанной кровью и бледным лицом.

— Харуто Ямада, 19 лет, — быстро докладывала фельдшер, пока медсестры уже подключали мониторы. Казалось, что эту девушку-медика я видел даже чаще, чем профессора. И, буду честным, даже проникался к ней симпатией, ведь иметь такую тягу и любовь к профессии, особенно настолько трудной, как фельдшер скорой, это достойно уважения. — Скутер, столкновение с автомобилем. Удар пришелся в левую часть грудной клетки. Давление девяносто на пятьдесят и падает, сатурация восемьдесят восемь.

— Докладывай, — прорезал воздух голос профессора, и я уже даже не удивился тому, как незаметно он здесь оказался.

— Левая половина грудной клетки не участвует в дыхании. Дыхание парадоксальное, — начал я, уже прослушивающий легкие фонендоскопом. Звуки слева практически отсутствовали. — Похоже на флотирующий перелом ребер. Тоны сердца глухие. Шейные вены набухшие.

Тайга кивнул, его пальцы уже ощупывали грудную клетку парня.

— FAST-сканирование. Немедленно.

Персонал тут же подкатил портативный УЗИ-аппарат. Я взял датчик и на экране увидел то, что подтвердило худшие опасения: вокруг сердца — темная полоса жидкости. Перикард. А выше, над диафрагмой, виднелась тень, которой там быть не должно. Тень, подозрительно похожая на желудок.

— Разрыв диафрагмы с ущемлением желудка в плевральной полости, — констатировал я, глядя на профессора. — И гемоперикард. Сердце сдавлено кровью.

— У него тампонада. Еще минута, и мы его потеряем, — закончил за меня Тайга. — Херовато, со мной, в операционную. Остальные, готовьте все для экстренной торакотомии. Живо!

Мы даже не бежали, скорее летели по коридору рядом с каталкой. Танака что-то кричал в телефон, организуя операционную, а медсестры на ходу ставили катетеры.

— Держись, парень. Мы тебя вытащим, — тихо сказал я пациенту, хотя тот и не слышал меня.

В операционной уже все было готово.

— Херовато, поздравляю, сегодня ты наконец будешь полезен, — сказал Тайга, пока мы обрабатывали руки. — И усеки одно: я говорю, ты делаешь. Без самовольств.

— Так точно, профессор, — кивнул я.

Анестезиолог дал отмашку, и мы встали по обе стороны стола.

— Скальпель, — спокойно сказал Тайга.

Медсестра быстро вложила инструмент в его ладонь. Тайга точно сделал первый разрез, двигаясь по пятому межреберью, проводя левостороннюю переднебоковую торакотомию. Разрез был поистине филигранный, так что отсосу даже не пришлось прилагать особых усилий.

— Расширитель, — уже коротко бросил я, подстраиваясь под темп операции, чем заслужил одобряющий взгляд профессора.

Вторая медсестра подала инструмент. Я аккуратно ввёл его, разводя рёбра. И тут перед нами открылось поле боя: левое лёгкое было поджато и почти исчезло из виду. Его место занимал раздутый, синюшный желудок, выдавленный в грудную клетку через зияющий разрыв диафрагмы. Сердце же было сжато в кровавом мешке перикарда, и билось, словно испуганная птица в клетке.

— Желудок ущемлён. Черт, уже начинается некроз, — пробормотал Тайга, оценивая ситуацию. — Сначала ревизия. Потом перикард, — и указал на диафрагму.

На самом деле, профессор даже не понимал, что отдает такие приказы, будто бы рядом с ним стоит опытный кардиохирург, а не еще зеленый ординатор. По факту, ему бы стоило сказать что-то вроде: «Сначала посмотрим, что и где зажато. Разберёмся с желудком. А уже потом будем спасать сердце». Но он ограничился лишь четырьмя словами, отчего то совершенно уверенный, что я точно пойму, что же он имеет ввиду.

И это его уверенность так меня развеселила внутри, что я не сдержался и чуть улыбнулся. Профессор странно на меня глянул, приподняв бровь, а затем бросил:

— Меньше лыбься, Херовато, и больше ассистируй. Я зайду под желудок, ты подтяни его с краю. Только осторожно.

Я кивнул, все еще улыбаясь. Даже под маской смог разглядеть мою улыбку! Вот уж ничего не ускользнет от зоркого глаза профессора.

Что удивительно, работали мы очень даже слаженно, особенно для первого раза. Я мягко придерживал край, в то время как Тайга ловко, почти наощупь, высвобождал орган. Ткани были отечные, напряжённые, и малейшее неверное движение могло стоить пациенту жизни. Профессор был точен и дейстовал без резких движений, но с абсолютной уверенностью. И наконец, желудок с хлюпающим звуком вернулся на своё место.

— Вдох, — велел он анестезиологу, и тот подал воздух в лёгкое под давлением. То начало медленно расправляться.

— Теперь перикард, — сказал Тайга. — Иглу.

Медсестра подала длинную иглу. Профессор ввел ее, и в шприц начала поступать венозная кровь: 50 мл... 100... 150. Монитор тут же отреагировал: давление выровнялось, пульс стабилизировался.

— Тампонада снята, — подтвердил анестезиолог.

— Теперь самое интересное. Диафрагма, — сказал Тайга. — Синтетическая нерассасывающаяся нить. Будем накладывать узловые швы.

Я кивнул, согласный с выбором профессора. Сплошной шов на диафрагме — это как пытаться сшить мокрую резину обычной ниткой. Один рывок, и всё пойдёт по шву. Так что каждый стежок должен быть независимым, как боец на посту: выдержит даже если сосед порвётся.

Медсестра же уже держала иглодержатель. Тайга начал ушивать разрыв, я же следил за натяжением ткани, подсвечивал, отсасывал, когда нужно. Шов за швом ложились на место. Всё шло, можно сказать, без сучка и задоринки, пока не сработал монитор.

— Кровотечение! Давление падает! — крикнул анестезиолог.

— Чёрт, — выдохнул Тайга. — Селезёнка. Задели при репозиции. Зажим.

Я вслепую ввёл инструмент в рану.

— Ниже. Ещё. Стоп. Есть! Держи.

Я держал зажим, а сам корил себя за невнимательность. Расслабился раньше времени.

— Спленэктомия? — спросил я, хотя все же не желал удалять селезенку. Ведь на столе у нас лежал еще совершенно юный парнишка.

— Нет, — отрезал Тайга, и я выдохнул. — Парень молодой. Ушьём. Нить тонкую, атравматическую. Свети.

Я подсвечивал, а в душе радовался, что профессор думает так же, как и я. Я тоже всегда стараюсь сохранить орган, если это возможно, однако в моей практике часто встречались хирурги, которые шли по пути меньшего сопротивления. И вот профессор накладывал шов, кровотечение начало утихать.

— Готово, — выдохнул он. — Стабилизируем диафрагму, затем рёбра.

Ушивание, наконец таки, завершилось. Оставался последний этап: фиксация ребер титановой пластиной. Остаток операции прошел гладко, и вот — последний шов на кожу.

— Состояние стабильное. Давление держится, сатурация хорошая, — донеслось от анестезиолога.

Мы молча вышли в предоперационную. Я стянул маску и перчатки, и усталость тут же накрыла с головой. Операция шла почти 5 часов.

— Неплохо справился, — сказал Тайга, не глядя.

— Стараюсь, профессор, — улыбнулся я. Улыбнулся, кстати, искренне.

Он хмыкнул.

— Иди, Херовато. Отдохни.

Я поклонился, затем направился подышать на улицу, во внутренний дворик больницы, и рухнул на первую попавшуюся скамейку. Ночной воздух был прохладным и влажным. Пахло озоном и ночными фиалками. Я откинул голову и закрыл глаза.

— Тяжелый был денек, внучок?

Я вздрогнул и открыл глаза. Рядом со мной на скамейке сидела та самая старушка с загадочной улыбкой и глазами, которые, казалось, видели меня насквозь.

— Вы..? — только и смог выговорить я.

— Ты хорошо потрудился, — кивнула она мне. — Твои руки вспомнили то, что душа и не забывала.

— Кто вы? — спросил я, пытаясь побороть туман в голове.

— Я лишь та, кто иногда указывает направление, — ее улыбка стала шире. — Слушай внимательно, внучок. Скоро ты встретишь ее. Ту, что станет твоим штормом и твоим штилем. Твоим главным вопросом и единственным ответом. Она уже близко. Не пропусти.

Она поднялась, поправила свою старенькую шаль и, не оборачиваясь, медленно пошла прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках. Я смотрел ей вслед, почему то совершенно не в силах пошевелиться.

Что за бред? Шторм? Штиль? Какая еще «она»?

Я моргнул, потер глаза. На улице не было ни души. Мне показалось? Я уснул на секунду? Голова гудела от усталости, а странные слова старухи назойливо крутились в голове, как заевшая пластинка. Я тяжело вздохнул, поднимаясь на ноги. Пора было возвращаться домой.

___________________________________________________

Справка:

Если вдруг кто-то не понял, что значит «сама» в словах Херовато «Удача-сама», то:

Суффикс "-сама" (様) в японском языке - это вежливая форма обращения, которая выражает очень высокое уважение и почтение к собеседнику. Его можно сравнить с обращениями "господин", "достопочтенный" или "ваша честь" в русском языке. Обычно используется в официальных ситуациях, при обращении к божествам, членам императорской семьи, или в деловой переписке.

Флоти́рующие перело́мы рёбер — группа переломов рёбер, при которых образуется фрагмент рёбер, не связанный костно с позвоночником.

FAST-сканирование, или Focused Assessment with Sonography for Trauma, это метод ультразвукового исследования, используемый для быстрой оценки наличия свободной жидкости (обычно крови) в брюшной полости, грудной клетке и перикарде у пациентов после травмы. Этот метод направлен на выявление критических состояний, таких как внутреннее кровотечение, в кратчайшие сроки для принятия неотложных мер.

Левосторонняя переднебоковая торакотомия - это хирургический доступ к левой половине грудной клетки, при котором разрез делается сбоку и спереди, обычно по ходу межреберья.

Глава 12

Выходной. В моей прошлой жизни это слово было сродни какому-нибудь редкому астрономическому явлению вроде парада планет или, на худой конец, хорошей зарплаты. Обычно мой единственный выходной проходил в бессознательном состоянии на диване, в обнимку с пультом от телевизора и чувством глубочайшей усталости. Здесь же выходной сложно было назвать отдыхом, скорее это была спецоперация.

Началось все с того, что тетушка Фуми, бессменный министр финансов, обороны и чрезвычайных ситуаций, на утреннем построении (завтраком это назвать язык не поворачивался) объявила о необходимости стратегического пополнения продовольственных запасов. Говоря по-простому, нас ждал поход на рынок. Я, честно говоря, надеялся откосить, сославшись на посттравматический синдром от общения с профессором Тайгой, но мой план был пресечен на корню одним единственным стальным взглядом тетушки. В качестве группы поддержки, а точнее, ударного штурмового отряда, с нами увязалась Хана. И я очень скоро понял почему.

Японский рынок — это нечто. Это Вавилон, помноженный на одесский Привоз и приправленный таким количеством непонятных запахов, что мой нос, привыкший к стерильной чистоте больницы, грозился объявить забастовку и уволиться по собственному желанию. Оглушительный гомон, визгливые крики зазывал, густой аромат маринованного имбиря, свежей рыбы, каких-то пряных трав — все это обрушилось на меня, как лавина. Если честно, я чувствовал себя инопланетянином, случайно телепортировавшимся на чужой марсианский базар.

— Так, диспозиция следующая, — чеканила тетушка Фуми, оглядывая ряды. — Мне нужны дайкон, мисо-паста и свежий тунец. Херовато, твоя задача — нести сумки и не отсвечивать. Хана, ты на передовой.

И тут началось представление, достойное Большого театра. Я-то думал, что видел в своей жизни всё, но никогда я не видел, как торгуется двенадцатилетняя японская девочка. И эта девчушка не торговалась, а скорее вела настоящую психологическую войну.

Первой жертвой был избран крупный продавец овощей, похожий на добродушного борца сумо. Он благодушно улыбался всем прохожим, пока к его прилавку не подошла Хана.

— Дядюшка, — начала она голосом, полным ангельской чистоты, — почем у вас этот чудесный дайкон?

Я мысленно хмыкнул. «Чудесный дайкон» выглядел как перекормленная белая морковка.

— О, для такой милой барышни — всего триста иен за штуку! — пророкотал торговец.

Хана трагически вздохнула, и в ее глазах блеснули слезы. Я напрягся, не зная, что делать.

— Триста иен... — прошептала она, а затем взглянула на меня с таким укором, будто я только что проиграл в карты все наши сбережения. — Дядюшка, посмотрите на моего бедного братца. Он так много работает в больнице, спасает людей, совсем себя не жалеет. А врачи… Они ж копейки зарабыватывают! А у нас большая семья, и денег совсем мало...

Я стоял, обвешанный пустыми авоськами, и чувствовал, как щеки начинают гореть под взглядами заинтересовавшихся прохожих.

— Ну... ладно, — смутился торговец. — Двести пятьдесят.

— Двести! — отрезала Хана, и ангельский голосок сменился сталью. Она ткнула пальчиком в бок редьки. — И посмотрите, вот тут у него небольшое темное пятнышко. Это же почти брак!

Продавец в ужасе посмотрел на нее, затем на меня. Я постарался сделать максимально несчастное и изможденное лицо, всем своим видом показывая, как сильно моя бедная и несчастная жизнь зависит от качества этого проклятого дайкона. Тетушка Фуми, стоявшая чуть поодаль, молча и грозно скрестила руки на груди, создавая дополнительное психологическое давление.

— Двести двадцать... и я дам вам в придачу пучок зелени! — наконец сдался торговец.

Хана победоносно улыбнулась, и я понял: этот ребенок в будущем мог бы вести переговоры о разоружении между сверхдержавами. И, скорее всего, ушла бы с них с парой-тройкой атомных подлодок в качестве бонуса.

У прилавка с морепродуктами, где лежали серебристые тушки скумбрии, Хана, склонившись над ними с видом патологоанатома, выдала:

— Дедушка, посмотрите на эту рыбу! У нее слишком грустные глаза. Она явно умерла не своей смертью, а от сердечной тоски. Возможно, её разлучили с семьей прямо перед... — она сделала театральную паузу, — ...смертью! Как можно продавать рыбу, которая пережила такую душевную травму?! Мой бедный братец-хирург, он такой чувствительный, его рука дрогнет, если он узнает, какую боль пережила эта рыбка! Это же отразится на его работе!

Продавец, пожилой мужчина с выцветшим фартуком, только моргал, совершенно ошеломленный таким напором. Он пытался что-то возразить про свежесть и утренний улов, но Хана уже перешла в наступление.

— А эти водоросли! — воскликнула она у следующего лотка, указывая на пучок ярко-зелёных водорослей с видом эксперта. — Они недостаточно зеленые. Мой братец — человек науки, ему нужны идеальные цвета. Такая блеклость может вызвать у него цветовую слепоту, а это катастрофа для хирурга! Представьте, он перепутает сердце с ну допустим почкой! Разве вы хотите, чтобы такое произошло из-за ваших водорослей?

Я уже даже устал краснеть, бледнеть и зеленеть от стыда, решив, что в этом приюте, видимо, не знают такого слова «стыд». Так что приняв свою судьбу, я лишь стоял с лицом настоящего мучаника, которое мне даже не пришлось изображать.

Продавщица водорослей, женщина с хитрыми глазами вдруг побледнела. Она что-то пробормотала про "особую скидку для такого чудесного доктора" и почти силой впихнула нам полкило водорослей по цене одного пучка.

У торговца фруктами, который с самого начала казался подозрительно весёлым, Хана обнаружила, что яблоки недостаточно красные.

— Дядюшка, — начала она трагическим шепотом, — эти яблоки слишком идеальны, — Хана на секунду замолчала, и я понял, что она не знает, что придумать. Затем в ее глазах вдруг зажегся странный огонек и она продолжила: — Их глянцевый блеск и совершенно ровная форма неестественна! Если мой братец хирург съест такой идеальный фрукт, это может вызвать у него ощущение неполноценности, и он начнёт сомневаться в своих силах! А хирург, сомневающийся в своих силах, это же катастрофа!

Торговец, до этого улыбавшийся во все тридцать два зуба, медленно вытер пот со лба. Он даже не знал, что придумать в ответ на такое бредовое заявление, и лишь продолжал охать и ахать. В итоге продавец, все-таки, сдался, и мы получили целую корзину яблок по цене пары штук.

В какой-то момент, когда Хана уже направлялась к следующему прилавку, я, спеша за ней и одновременно складывая яблоки в пакет, резко развернулся и в кого-то врезался. Чей-то пакет с апельсинами полетел на землю, и оранжевые бока фруктов раскатились по грязной брусчатке. Черт, опять. Кажется, врезаться в людей — моя новая суперспособность.

— Простите, я... — начал было я, готовясь к очередной порции стариковской ругани, и поднял глаза.

И замолчал.

Передо мной стояла та самая девушка-фельдшер. Только сейчас на ней был не форменный костюм, а легкое летнее платье нежно-голубого цвета, которое так шло к ее темным волосам, собранным в небрежный пучок на затылке. Несколько прядей выбились и обрамляли ее лицо, на котором было написано искреннее удивление. Без вечной усталости и тревоги, которые я видел на ее лице во время вызовов, оно было поразительно красивым. Правильные, тонкие черты, большие карие глаза, в которых сейчас плясали смешинки, и родинка над верхней губой.

— Доктор Хаос? — улыбнулась она, и я понял, что стою и пялюсь на нее с видом полного идиота.

— А, эм... здравствуйте, — выдавил я, чувствуя себя полным идиотом. — Простите, я сейчас все соберу.

Я неуклюже присел на корточки, пытаясь собрать апельсины, и она присела рядом. Наши пальцы случайно соприкоснулись, когда мы потянулись к одному и тому же фрукту. Я отдернул руку, как от огня. Господи, Шпаков, тебе уже туча лет, ты профессор медицины, а ведешь себя как пятнадцатилетний школьник!

— Спасибо, — сказала она, когда мы сложили все апельсины обратно в пакет. — Меня, кстати, Йосано Акико зовут.

— Акомуто Херовато. Хотя, вы, наверное, и так знаете, — усмехнулся я. — После моих «подвигов» мое имя, наверное, уже пишут на стенах, правда, в общественных туалетах.

Она рассмеялась, и смех ее, как бы банально это не прозвучало, был как звон колокольчиков.

— Ну, не в туалетах, но говорят о вас много, это правда. Вы очень смелый. Или очень сумасшедший. Я пока не решила.

— Я и сам пока не решил, — честно признался я.

Этот неловкий момент был прерван громкими возгласами, и тут за моей спиной материализовались мои церберы.

— Братец! — звонко прокричала Хана. — О, а это кто? Твоя подружка? Какая красивая!

Я почувствовал, как кровь снова приливает к лицу. Акико хихикнула, вежливо улыбнулась и поклонилась.

— Здравствуйте.

— Ох, какая милая девушка! — вмешалась тетушка Фуми, окинув Акико таким оценивающим взглядом, каким обычно смотрят на тунца, решая, достаточно ли он свеж для сашими. — Акомуто, ты что же, не представишь нас?

— Тетушка Фуми, Хана, это Йосано-сан. Мы вместе работаем. Иногда, — пробормотал я.

— Работаете, значит, — многозначительно протянула тетушка. Она посмотрела на наши сумки, потом на пакет Акико, потом снова на меня. — Хана, я вдруг вспомнила! Нам же срочно нужны те самые редкие грибы шиитаке, которые продают только на другом конце рынка. Идем скорее, а то все раскупят.

— Но, тетушка, мы же их уже купи... — начала было Хана, но, поймав испепеляющий взгляд тетушки, тут же осеклась. — Ах, да, точно. Грибы! Самые важные грибы на свете! Йосано-сан, было очень приятно познакомиться! — она быстро поклонилась, а затем подмигнула мне. — Братец, не опаздывай к ужину!

А затем они испарились в толпе, оставив меня одного с Акико и чувством, что меня только что разыграли, как последнего лоха. Я смотрел им вслед, а потом перевел взгляд на Акико. Она сдерживала смех.

— У вас очень заботливая семья.

— Их забота иногда может привести к инфаркту, — вздохнул я. — У вас, я смотрю, тоже закупки.

— Да.

Тут между нами повисла неловкая тишина.

— Я тогда, наверное, пойду, — подала голос Акико. — Было приятно с Вами…

Тут я обратил внимание на большие пакеты в ее руках и перебил:

— Давайте я помогу донести вам пакеты, — и чтобы это не прозвучало слишком внезапно, добавил: —Мне как раз в Вашу сторону.

Но Акико вдруг расмеялась.

— Херовато-сан, — проговорила она, пытаясь сдержать очередной приступ веселья. Девушка прикрыла рот ладонью, но смех все равно прорывался сквозь пальцы. — Как это... вам как раз в мою сторону? Вы же даже не знаете, где я живу!

Я смутился. Что-то сегодня у меня совершенно невезучий день. С утра меня Хана выставляла дураком, а теперь и я сам неплохо справился с этой задачей. Что-то пробормотав про то, что хочу загладить вину за это столкновение, я все-таки взял у нее пакеты.

— Спасибо, Херовато-сан, — улыбнулась Акико, и мы медленно пошли прочь от рыночного шума.

Мы шли по тихим улочкам, залитым тёплым дневным светом. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, рисуя узоры на асфальте, и лёгкий ветерок шелестел листвой. Неловкое молчание первых минут, когда я лихорадочно перебирал в уме темы для разговора, быстро сменилось лёгкой беседой. Акико оказалась на удивление открытой, и её смех то и дело прерывал её фразы.

— Так значит, «Доктор Хаос»? — усмехнулся я.

— Услышала, как вас так назвала одна из медсестер в приемном покое, — улыбнулась Акико. — А мне так понравилось, что оно запомнилось даже быстрее, чем ваше настоящее имя.

— Могу поспорить, это была медсестра Аяка, — пробормотал я. — У нее талант придумывать истории. По ее версии, я уже потомок императора, владеющий секретной техникой «исцеляющего касания».

Акико прыснула со смеху, прикрыв рот ладошкой.

— Да-да, что-то такое я тоже слышала! Говорят, вы можете одним взглядом заставить аппарат ЭКГ работать правильно.

— Увы, пока получается взглядом только заставлять домашнего упитанного кота слезть со кухонного стола, — вздохнул я. — Видимо, мое имя «Акомуто» не настолько интересное, как прозвище. Не внушает трепета.

— Что Вы, — она даже немного смутилась. — Оно у вас довольно необычное. Редкое. Правда… — Акико вдруг замолчала, и ее взгляд стал задумчивым. Она замедлила шаг.

— Что? Что такое? — напрягся я.

— Наверное, это прозвучит грубо, и, может, я лезу не в свое дело, — девушка вдруг повернулась ко мне, и я увидел, как она нервно теребит пальцами тонкую ткань своего платья. — Просто вы так странно представляетесь. Всегда говорите сначала имя, а потом фамилию. Необычно.

Я смутился. И вправду. В Японии принято всегда первой называть фамилию, затем имя, а у нас — наоборот. И, видимо, по привычке я всегда представлялся так «Акомуто Херовато», хотя, по правильности, надо было бы «Херовато Акомуто».

— Что ж, наверное, я просто не слишком грамотный.

Акико рассмеялась, и я продолжил:

— Думаю, поэтому профессор Тайга так пристально смотрит на меня и пытается понять, как такое недоразумение еще не взорвало больницу.

— Но он же сделал вас своим ассистентом, — серьезно заметила она. — Профессор Тайга никогда не стал бы работать с тем, кому не доверяет. Он суровый, но он один из лучших хирургов, которых я знаю. Он видит людей насквозь.

— Возможно, он просто хочет держать меня поближе, чтобы вовремя остановить, когда я решу провести очередную безрассудную операцию, — пошутил я.

Акико улыбнулась, но взгляд ее оставался серьезным.

— Не думаю. Мне кажется, он видит в вас что-то, чего не видят другие. И чего вы, возможно, сами в себе не замечаете.

Затем мы говорили о работе, о смешных и страшных случаях. Акико рассказала, как однажды им пришлось принимать роды в застрявшем лифте, а я про пациента во время практики, который проглотил зубной протез и утверждал, что его похитили инопланетяне для экспериментов. Мы смеялись, и мне было, на удивление, очень легко с ней. Будто знакомы сто лет.

Я узнал, что Акико живет здесь с отцом, который, как оказалось, тоже был врачом. Причём не просто врачом, а, судя по её словам, довольно консервативным и практичным человеком. Он, например, активно убеждал её пойти по пути менеджмента, пророча стабильность, нормированный график и отсутствие того дикого стресса, который так привычен нам, хирургам, и фельдшерам скорой. «Никаких ночных дежурств, никаких запачканных кровью халатов, только чистые кабинеты и отчёты», — так, по всей видимости, рисовал он её будущее. Но Акико с самого детства была влюблена в экстренную медицину.

— Мне нравится это чувство, — говорила она, глядя куда-то вдаль. — Когда каждая секунда на счету. Когда ты на адреналине, на пределе, когда спасаешь чью-то душу. В этом есть какая-то... настоящая жизнь.

Я понимал её, как никто другой. Медицина — это тот самый мощный пульс жизни, который пронизывал каждую мою клетку. Когда ты стоишь над операционным столом и знаешь, что каждая твоя ошибка может стать для кого-то последней. Вот почему я так цеплялся за свою работу, даже когда она высасывала из меня все соки — в ней была эта неподдельная, ничем не разбавленная жизнь.

— А вы? — спросила она, взглянув на меня. — Почему вы стали врачом?

— Я… — и тут я призадумался. Никогда, если честно, даже не думал об этом. — Наверное, просто... всегда хотел. Казалось, что это единственное, что я умею.

Мы подошли к небольшому аккуратному дому, утопавшему в буйной зелени. Стены его были почти полностью скрыты за пышными кустами гортензии, расцветившимися тысячами нежно-голубых и розоватых соцветий, и яркими, словно языки пламени, лепестками азалии. Воздух был густым, напоенным не только ароматом свежей травы, но и чем-то сладким — возможно, это был запах жасмина, обвившегося вокруг старой деревянной веранды, или каких-то других скрытых от глаз цветов.

— Вот я и пришла, — сказала Акика, останавливаясь у калитки. — Спасибо большое, что помогли.

— Пустяки, — ответил я, отдавая ей пакет. — Был рад столкнуться с вами. В буквальном смысле.

Она снова рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

— Может, зайдете на чай? — произнесла девушка, и её карие глаза, в которых всё ещё плясали весёлые искорки, вопросительно уставились на меня.

Я замер. Конечно, общение с Акико было приятным. Она была невероятно интересной девушкой, с живым умом и таким редким взглядом на мир. Каждое её слово находило отклик, и я чувствовал себя удивительно легко, непринуждённо, будто я нашёл родственную душу, настоящего друга, который понимает меня. Но что-то внутри мне говорило отказаться. Я будто сам не знал, кто я, почему я здесь и зачем. И я думал, что в чём-то обманываю и её, и себя, играя роль человека, которым, как мне казалось, я не был. Это было слишком просто, слишком хорошо, слишком приятно....

— Спасибо, но меня ждут на ужин с теми самыми грибами, — наконец улыбнулся я. — Если я опоздаю, тетушка Фуми использует меня в качестве удобрения для своего сада.

— Понимаю, — кивнула она с серьезным видом, но уголки её губ всё равно дрогнули в улыбке. — Тогда, может быть, в другой раз?

— Обязательно, — ответил я, сам не зная, говорю ли я от чистого сердца или бессовестно лгу. — До встречи, Йосано-сан.

— До встречи, Херовато-сан.

Я проследил, как она легко скользнула за калитку и та бесшумно закрылась, а затем медленно побрел домой.

Вечер опустился на город незаметно. Улицы, ещё недавно гудевшие жизнью, стали тихими и почти пустынными. Фонари заливали асфальт теплым желтым светом, создавая уютные островки света в наступающей темноте, а из открытых окон доносились обрывки чужих, незнакомых разговоров и приглушённые звуки телевизора.

Я брел бесцельно, просто наслаждаясь прохладой и тишиной, когда мой взгляд зацепился за знакомую фигуру. У входа в небольшой, старомодный бар, из тех, что японцы называют «изакая», стоял профессор Тайга. Он курил, выпустив в ночной воздух струйку дыма, и его лицо в свете красного бумажного фонаря выглядело еще более уставшим и суровым, чем обычно. Он был не один. Рядом с ним стоял высокий мужчина в очках и дорогом костюме, который что-то оживленно ему рассказывал, жестикулируя.

Я хотел было тихо пройти мимо, чтобы не нарушать редкие минуты отдыха профессора, но мужчина вдруг заметил меня. Его глаза, скрытые за блестящими линзами очков, сверкнули, и на лице появилась широкая, дружелюбная улыбка.

— О, Тайга, смотри-ка! Не это ли твой чудо-ординатор, о котором ты мне все уши прожужжал!

Профессор медленно повернул голову в мою сторону. В его взгляде не было ни малейшего удивления, словно он ожидал меня здесь, на этой случайной улочке, в этот поздний час.

— Херовато, — констатировал Тайга.

— Профессор, — кивнул я.

— Херовато-кун, я так понимаю? — улыбнулся мужчина, делая шаг мне навстречу. Он был шире в плечах, чем Тайга, и от него веяло какой-то жизнерадостной энергией, совершенно не свойственной нашему профессору. — Я доктор Сато, старый друг и собутыльник этого угрюмого гения. Наслышан о твоих подвигах! Тайга хоть и ворчит все на тебя, но, кажется, ты единственный, кто за последние лет десять заставил его хоть немного удивиться.

Я не знал, что ответить, поэтому просто вежливо поклонился.

— Ну что же ты стоишь на пороге? — хлопнул меня по плечу Сато-сан. — Неужели ты дашь своему наставнику пить в одиночестве? Заходи, парень, я угощаю!

Он подтолкнул меня к двери изакаи. Оттуда пахло жареным мясом, соевым соусом и, конечно, сакэ. Заливистый смех и приглушенный гомон доносились аж на улицу. Я бросил вопросительный взгляд на Тайгу. Тот лишь тяжело вздохнул, выпустив последнее облачко дыма. Потушив сигарету о пепельницу рядом с дверью и бросив на меня взгляд, который можно было перевести не иначе, как «Ну вот, ещё одна головная боль на мою седую голову, да ещё и в мой единственный выходной», произнёс:

— Заходи, раз уж пришел. Но учти, Херовато, если напьешься, завтра будешь делать клизмы пациентам всего отдения. ___________________________________________________

Справка:

Дайко́н — овощная разновидность редьки посевной семейства Капустные.

Шиитаке — съедобный гриб, с хорошими вкусовыми качествами, который употребляют сырым, или залитым сметаной с солью, в виде салатов.

Глава 13

Профессор Тайга подтолкнул меня к норэну — короткой тканевой занавеске, висевшей в дверном проеме. Я на секунду замер, чувствуя, что надо бы скорее валить отсюда и не напрашиваться на неприятности, но ноги, подкупленные любопытством и легким давлением руки Сато-сана на спину, сделали шаг вперед.

Я прошел сквозь занавеску. Атмосфера в баре была такая, словно все самые лучшие запахи и звуки на свете решили устроить вечеринку: терпкий аромат соевого соуса, шипение мяса на гриле, горячий, чуть сладковатый дух сакэ, старое, пропитанное временем дерево и, конечно, табачный смог, который висел в воздухе легкой дымкой.

Изакая была до жути маленькой. Длинная, отполированная до блеска бесчисленными локтями и стаканами стойка из темного дерева занимала почти все пространство. За ней, в облаках пара от кипящих котлов, молчаливо колдовал хозяин — морщинистый старик с повязкой-хатимаки на лбу. Стены были увешаны пожелтевшими плакатами, какими-то вымпелами и полками, уставленными батареями бутылок с сакэ, сётю и пивом. Вдоль противоположной стены ютились несколько маленьких столиков, за которыми шумно галдели офисные работники в белых рубашках с ослабленными узлами галстуков. Они смеялись, громко спорили и размахивали руками, создавая тот самый фон веселья, который и делает такие места живыми и настоящими.

— Мастер, нам три пива для начала! И якитори! Побольше, всего и разного! — громогласно объявил Сато-сан, усаживаясь за стойку и беззастенчиво хлопая меня по спине, чтобы я садился рядом.

Я неловко опустился на высокий табурет. С одной стороны от меня был совершенно незнакомый, но такой дружелюбный и шумный господин Сато, с другой мрачной скалой возвышался профессор Тайга. Он сел и тут же заказал себе горячее сакэ. Я оказался зажат между двумя друзьями-японцами. Ситуация была настолько абсурдной, что я чуть не рассмеялся.

— Ну, рассказывай, юный гений! — не унимался Сато, когда перед нами на стойке приземлились три запотевшие кружки пива. — Как тебе удалось приручить этого старого дракона? Мы с ним знакомы со студенческой скамьи, и я до сих пор не знаю, с какой стороны к нему подойти, чтобы он не испепелил меня взглядом.

Я сделал большой глоток холодного, горьковатого пива, чувствуя, как оно приятно холодит горло. Что ему ответить? Облизнув губы и почувствовав вкус хмеля и легкое головокружение, я осторожно начал:

— Ну, что вам сказать, Сато-сан? Наверное, это просто терапия шоком. Думаю, профессор Тайга настолько ошарашен мною, что ему не до испепеляющих взглядов.

Сато грохнул кружкой по стойке и расхохотался.

— Ха! Вот оно что! Тайга, ты слышал? Он еще и остер на язык! Где ты его откопал?

— В куче таких же оболтусов, — проворчал Тайга, не отрываясь от своей маленькой керамической чашечки с сакэ. — Сато, прекрати. Парень устал. И не спаивай его, у нас завтра рабочий день.

— О, не волнуйся, — отмахнулся Сато. — Один бокал пива еще никого не убивал. А вот и наша закуска!

Хозяин поставил перед нами большое блюдо с дымящимися шпажками якитори: куриные сердечки, кожица, шашлычки из рублёного мяса — всё это было глянцевым от соуса и источало божественный аромат. Мой желудок благодарно заурчал. Каждый кусочек на шпажке блестел от сладковато-солёного терияки, а запах жареного мяса, смешанный с ароматом зелёного лука и лёгкой ноткой дыма, мгновенно заполнил всё пространство вокруг нас, отвлекая от любых неловких мыслей и разговоров.

Я потянулся за одной из шпажек, чувствуя, как слюнки текут. Это был куриный шашлычок. Горячий, весь в соусе, он так и манил. Я вгрызся в него, не дожидаясь ни секунды. Нежное, сочное мясо, чуть сладковатое от соуса, смешанное с острым вкусом поджаренного лука, взорвалось на языке фейерверком вкуса. Каждый кусочек был идеально приготовлен, с легкой хрустящей корочкой снаружи и удивительно мягкий внутри. Я жевал, прикрыв глаза от удовольствия, забыв обо всем на свете. На мгновение мир сузился до этого идеального якитори.

— Так все-таки, Херовато-кун, — вдруг вырвал меня из райского наслаждения господин Сато. — В больнице ходят легенды. Разрыв пищевода, тампонада сердца, разрыв диафрагмы... Тайга мне, конечно, в общих чертах рассказал, но он тот еще партизан. Расскажи сам. Откуда такие знания у вчерашнего интерна?

Я почувствовал на себе тяжелый взгляд профессора. Он молчал, но я знал, что он слушает. Слушает каждое мое слово. Казалось, что это был не просто случайный дружеский треп, а настоящий допрос.

— Я… много читаю, — ляпнул я первое, что пришло в голову. — В интернатуре было скучно, вот я и читал все подряд. Учебники, статьи, зарубежные журналы…

— Читаешь, значит, — хмыкнул Сато. — Я тоже много читаю. В основном меню в таких вот заведениях. Но от этого у меня не появляется талант делать блюда как в ресторанах с 5 звездами. Тайга, — он повернулся к профессору, — ты же помнишь наш случай в префектуре Киото? Когда привезли того рыбака с пробитым легким? Мы тогда вдвоем над ним тряслись часа три, и то были не уверены, что вытащим. А этот парень, говорят, в одиночку справляется.

Тайга медленно поставил свою чашечку на стол.

— У того рыбака был осколок в миокарде. Другая ситуация, — глухо ответил он. — Херовато, ешь. А то остынет.

В этот момент я зауважал профессора еще больше, ведь таким образом он помог мне сменить тему. Желая побыстрее отвадить приставучего господина Сато, я зубами вцепился в шпажку с куриной кожей, хрустящей и соленой, и сосредоточился на еде.

Они же заговорили о своем. О каких-то общих знакомых, новом оборудовании, которое закупило министерство, о дурацких реформах. Я сидел, пил пиво, ел потрясающе вкусное мясо и слушал, чувствуя себя невидимкой. Словно снова окунулся в те самые времена, когда был обычным молодым врачом, ходил на ужины с отделением и сидел там, как мышка, боясь и слова сказать при умных взрослых.

В то же время краем глаза я поглядывал за профессором. Тот совершенно менялся рядом со своим другом. Плечи Тайги были не так напряжены, а в уголках губ иногда даже проскальзывала тень усмешки. Он все так же был немногословен, но его короткие реплики были полны какого-то только понятного им веселья. Они были как два старых солдата, прошедшие через огонь и воду и понимающие друг друга без слов.

— А помнишь, как мы на последнем курсе подрались из-за медсестры Асами? — вдруг сказал Сато, наливая себе ещё сакэ. Его голос стал еще более расслабленным, наполненным воспоминаниями. — Ты тогда ей такие стихи писал, ужас. Графомания чистой воды. А она выбрала меня!

Тайга нахмурился, и его взгляд стал чуть суровым.

— Она выбрала тебя, потому что ты пообещал ей достать билеты на какой-то концерт, — проворчал он, его тон показался мне даже обиженным. — А стихи были хорошие.

Сато грохнул кружкой по стойке, расхохотавшись ещё громче.

— Ха! Да ты до сих пор так думаешь! — Он повернулся ко мне, его глаза блестели от веселья. — Херовато-кун, ты только представь! Этот грозный монстр, которого боится вся больница, когда-то писал сопливые стихи про луну и лепестки сакуры!

Я постарался сохранить невозмутимое лицо, но все же кинул беглый взгляд на профессора Тайгу, пытаясь найти хоть малейший намёк на поэтическую натуру в его суровом профиле. Однако он лишь недовольно хмыкнул и снова уставился в свою пиалу с сакэ. И все-таки это была бесценная информация. Можно сказать, это был компромат.

А вечер катился дальше. Я узнал многое. Что Сато-сан — блестящий гастроэнтеролог, заведующий отделением в центральной токийской клинике. Что они с профессором вместе прошли через огонь, воду и интернатуру под руководством какого-то профессора-тирана, по сравнению с которым Тайга — просто плюшевый мишка. Время шло, пиво сменилось сакэ, которое Сато наливал мне с упорством человека, решившего раскрыть все мои тайны. Но он не на того нарвался. Я же пил понемногу, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, а голова становится легкой. Отвечал я на вопросы, больше отшучиваясь, и старался не смотреть на профессора.

Наконец Сато-сан посмотрел на часы и крякнул.

— Ох, засиделись. Мне завтра на конференцию в Осаку. Тайга, спасибо за компанию. Херовато-кун, — он снова хлопнул меня по плечу, — был рад знакомству! Ты славный парень. Не давай этому ворчуну тебя в обиду. Если что — звони, я его приструню!

Сато-сан расплатился, оставив на стойке внушительную сумму, поклонился мастеру, который уже начал протирать стаканы, и, помахав нам рукой, вышел ловить такси. Мы с профессором остались вдвоём. В изакае заметно поредело. Шум стих, остались лишь приглушённые голоса пары последних посетителей и лязг посуды с кухни. Я допил своё сакэ. Голова немного кружилась, но это было приятное, расслабляющее ощущение. Я посмотрел на Тайгу. Он молча цедил своё сакэ.

— Спасибо за вечер, профессор.

— Сиди, — коротко бросил Тайга. Он подозвал мастера и заказал ещё одну порцию сакэ на двоих. — Пей.

Он налил мне в чашку, потом себе. Мы выпили молча. Сакэ было тепло обволакивало горло.

— Сато — болтун, — наконец сказал Тайга, глядя куда-то в пустоту, сквозь меня. — Но он хороший врач. Один из лучших.

Я кивнул. Это было первое, что он сказал о Сато-сане без ворчания.

— Он сказал, вы обо мне рассказывали.

Тайга медленно поднял на меня глаза. Его взгляд был абсолютно трезвым, пронзительным, словно он пытался заглянуть мне в самую душу. В этом взгляде не было и тени прежней усталости.

— Я сказал ему, что в моём отделении появился ординатор, который работает так, будто у него за плечами двадцать лет стажа. И что я не могу понять, гений он или самый удачливый идиот в истории медицины.

Он усмехнулся. Впервые я видел, как он усмехается мне. Не кривит губы в саркастической ухмылке, а именно усмехается.

— Ладно, пошли. А то угроза про клизмы может стать реальностью.

Мы вышли на ночную улицу. Прохладный воздух приятно остудил разгорячённое лицо. Сато-сан уже уехал. Уличные фонари бросали длинные тени, окрашивая всё в золотисто-жёлтые тона. Шум изакаи остался позади, и теперь нас окружала тишина, изредка прерываемая далёким шумом проезжающих машин или скрипом ставень. Воздух был свежим, с лёгким ароматом влажной земли и далёких цветущих растений.

— Вам такси вызвать, профессор? — спросил я, чувствуя себя немного неуклюже.

Тайга кивнул. Я поднял руку, останавливая проезжавший мимо свободный автомобиль. Водитель притормозил. Профессор Тайга коротко кивнул мне, что-то негромко сказал таксисту и скрылся в машине, которая тут же тронулась с места, растворяясь в ночи.

Я остался один на освещенной фонарями улице. Холодный воздух бодрил, окончательно развеивая остатки алкогольного опьянения. Я засунул руки в карманы и неспешно пошел в сторону дома. Улицы были почти пустынны. Изредка мимо проезжал редкий автомобиль, и его фары выхватывали из темноты то кота, перебегающего дорогу, то силуэт какого-нибудь полуночника.

Тишина была глубокой, нарушаемой лишь моими шагами и редким шелестом листьев под ногами. Я наслаждался этой уединённой прогулкой, давая мыслям свободно бродить в голове. Домой я добрался на автопилоте.

В приюте царила тишина. Все уже спали. Я тихонько проскользнул на кухню. На столе, накрытая аккуратным полотенцем, стояла тарелка, а рядом лежала записка, выведенная неровным детским почерком Ханы: «Бедному братцу, чтобы руки не дрожали. П.С. Она тебе улыбалась. Не будь идиотом. Дерзай». Под полотенцем лежали два онигири, завернутые в нори.

И тут я почувствовал тяжесть в обеих руках. И только сейчас, в тишине кухни, я осознал: я всё это время таскал за собой несколько сумок с продуктами, купленными на рынке. Те самые тяжёлые пакеты с дайконом, рыбой, водорослями и яблоками, которые тетушка Фуми и Хана добывали в бою, а я должен был просто нести. Я поставил их на пол, и они с глухим стуком осели. Стыд волной нахлынул на меня. Все эти продукты были нужны для ужина, а я совершенно забыл о них. Я разложил продукты в холодильник, затем поднялся в свою комнату и рухнул на кровать, даже не раздеваясь.

Голова гудела.

___________________________________________________

Справка:

Сётю — японский крепкий спиртной напиток из риса, ржи и сладкого картофеля. Более крепкий, чем саке; обычно его крепость составляет 20-25 градусов. Производится, в основном, на Кюсю.

Якито́ри (яп. 焼き鳥, букв. «жареная птица») — японское блюдо из кусочков курицы (с внутренностями), поджаренных над углями на бамбуковых шампурах. Якитори — очень популярное блюдо в Японии. Возвращаясь с работы, люди часто покупают пиво и якитори по пути домой. Кроме того, якитори часто предлагают к пиву в идзакая (японское питейное заведение, в котором также подают еду).

В телеграм канале можете увидеть фотографии бара и еды, что ели герои.

Глава 14

Если в моей настоящей жизни кто-то сказал бы мне, что я буду с нетерпением ждать плановую операцию, я бы, наверное, порекомендовал ему хорошего психиатра. Плановые операции для меня всегда были рутиной, скучной и предсказуемой, как прогноз погоды в Сахаре.

Но здесь… Было что-то в плановой операции, проводимой профессором, своя неповторимая красота. У Тайги, плановая операция — это балет. Выверенный, отточенный до идеала танец медицины, где у каждого инструмента, у каждой нитки, у каждого взгляда есть своя партия. Казалось, что это симфония, дирижёром которой выступает профессор Тайга, а моя задача — быть первой скрипкой, которая не просто играет по нотам, а чувствует малейшее движение дирижёрской палочки, предугадывая ее мысли.

Сегодня на операционном столе лежал господин Ито, мужчина шестидесяти лет. Он был владелецем сети антикварных лавок, с аневризмой восходящего отдела аорты и недостаточностью аортального клапана. Проще говоря, главный «трубопровод», выходящий из его сердца, раздулся, как воздушный шарик, и грозился лопнуть в любой момент, а клапан, который должен был работать как надёжная дверь, превратился в калитку на ветру, пропуская кровь обратно в сердце. Состояние, которое не лечится подорожником и добрым словом. Требовалась операция Бенталла — сложное и чертовски опасное вмешательство, по сути, полная замена участка аорты и клапана на синтетический протез.

Мы с Тайгой стояли у раковины, обрабатывая руки. Щётка методично скользила по коже, от ногтей к локтям, и этот ритуал был мне знаком лучше, чем собственное отражение в зеркале. Я мог бы делать это с закрытыми глазами, размышляя о неоплаченных счетах или о том, почему кофе в больничном автомате на вкус напоминает песок.

— Херовато, — обратился ко мне профессор в предоперационной. — Не робей. Сегодня ты будешь много шить.

Я поднял на него бровь, продолжая намыливать руки.

— Профессор, вы уверены? Вдруг моя врожденная криворукость окажется заразной и перекинется на вас? — сегодня у меня было слишком хорошее настроение. — Это же будет удар по репутации больницы.

— Твоя врожденная криворукость, Херовато, каким-то чудом позволяет тебе проводить операции, на которые не решаются некоторые врачи со стажем, — без тени улыбки парировал он, выключая воду локтем. — Так что хватит болтать.

— Так точно, — кивнул я, и мы вошли в операционную.

Операционная встретила нас тишиной, нарушаемой лишь мерным писком мониторов и тихим гулом аппаратуры. Никакой беготни, никаких криков, лишь сосредоточенные лица анестезиолога и сестёр. Я встал напротив Тайги, через операционный стол. Он кивнул анестезиологу.

— Начинаем.

И симфония началась.

— Скальпель.

Лезвие в руке профессора блеснуло под светом ламп. Разрез по срединной линии грудины — стернотомия — был выполнен с точностью, будто Тайга рисовал его по линейке. Ни капли лишней крови. Настоящий профессионал.

— Пила.

А вот и жутковатый, но до боли знакомый звук распиливаемой грудины. В воздухе едва уловимо запахло жжёной кожей. Затем шел расширитель рёбер. И вот оно, сердце. Живое, пульсирующее, обёрнутое в тонкую плёнку перикарда. Оно, когда-то совсем живое и радостное, сейчас же билось тяжело, натужно, словно уставший марафонец.

— Канюли в аорту и полые вены. Подключаем аппарат искусственного кровообращения, — командовал Тайга.

Я ассистировал: придерживал края раны, подавал инструменты, отводил ткани.

Когда аппарат искусственного кровообращения заработал, взяв на себя функцию сердца и лёгких, наступил самый ответственный момент. Сердце пациента остановили с помощью специального раствора — кардиоплегии. Оно замерло. Теперь у нас было ограниченное время, так называемые «золотые» часы ишемии, пока сердечная мышца могла обходиться без кровотока.

— Отжим на аорту, — голос Тайги был абсолютно спокоен.

Я тут же наложил зажим, перекрывая главный сосуд. Тайга взял скальпель и вскрыл аневризматический мешок. Я мгновенно сунул в полость отсос, убирая остатки тёмной крови.

— Вот, смотри, — он ткнул инструментом в стенку сосуда. — Расслоение. Стенка истончена, как мокрая папиросная бумага. Ещё пара недель, и он бы не дошёл до своей антикварной лавки. Стал бы сам частью антиквариата.

Тайга работал быстро и чётко. Иссечение поражённого участка аорты, удаление деформированного клапана. Я же готовил протез, состоящий из искусственного клапана и синтетической трубки-аорты.

— Нить, — бросил Тайга, и медсестра моментально вручила ему инструмент.

И тут начался самый кропотливый этап. Вшивание протеза. Сначала шло кольцо клапана. Десятки П-образных швов на специальных прокладках, чтобы не прорезать нежные ткани. Каждый стежок должен был быть идеальным. Любая неплотность — и после запуска сердца кровь хлынет, как из прорванной плотины.

Тайга накладывал швы, я ассистировал, затягивая и срезая нити. Мы работали в полном молчании, понимая друг друга без слов. Он делает прокол, я подхватываю иглу. Он формирует узел, я готовлю ножницы. Это был профессиональный тандем, о котором мечтает каждый хирург. Я знал, какой инструмент ему понадобится в следующую секунду, он знал, что я подам его под нужным углом. Я видел, как он ценит мою помощь и то, что не нужно отвлекаться на объяснения.

Затем пришла очередь коронарных артерий — сосудов, что питают само сердце. Их нужно было аккуратно вырезать из удалённого участка аорты, как крошечные окошки, и вшить в отверстия, проделанные в новом синтетическом протезе. Ювелирная работа, не иначе. Одно неверное движение, и можно нарушить кровоснабжение сердца.

— Микропинцет, — кинул я медсестре, видя, что Тайга уже заканчивает предыдущий манёвр. Он благодарно кивнул, не отрывая взгляда от операционного поля.

Когда и этот этап был завершён, оставалось пришить дистальный конец протеза к здоровой части аорты.

— Снимаем зажим, — скомандовал Тайга.

Я медленно ослабил давление. Сердце начало наполняться кровью, розоветь. Анестезиолог внимательно следил за мониторами.

— Готовим дефибриллятор.

Часто бывает, что после такой остановки сердце не может завестись само. Оно в фибрилляции, то есть хаотично подергивается, но не качает кровь. Ему нужен мощный электрический «пинок», чтобы поставить на место и перезагрузить систему.

— Разряд!

Тело пациента слегка дёрнулось. Я смотрел на монитор. Прямая линия… ещё одна… и вдруг — ровный, уверенный синусовый ритм. Завелось.

По операционной прокатился тихий вздох облегчения. Тайга же не проявил никаких эмоций и лишь внимательно осмотрел швы.

— Ушиваем, — констатировал профессор.

Остальное было уже делом техники. Сведение грудины, швы на мышцы, кожу. Когда я накладывал последний косметический шов, аккуратно сводя края кожи, чтобы шрам был как можно незаметнее, то почувствовал, как по спине течёт пот. Четыре часа пролетели как одна минута.

— Отлично сработано, Херовато, — сказал Тайга, когда мы снимали перчатки. Это была высшая похвала, которую от него можно было услышать.

— Вы были великолепны, профессор, — честно ответил я. И это была не лесть.

***

Послеоперационный «отходняк» — вещь коварная. Адреналин уходит, оставляя после себя гулкую пустоту и свинцовую усталость. Единственное, что могло спасти меня от немедленного превращения в лужу на полу, — это кофе. Двойной, чёрный, желательно с тем самым отвратительным привкусом, который гарантировал, что ты точно не уснёшь.

Я добрел до кухни для персонала, мечтая о большой кружке чего-нибудь горячего и черного. Древний агрегат, гордо именуемый здесь кофемашиной, казалось, помнил еще основание больницы, закряхтел и заплевался, но все же выдал мне стаканчик мутной, пахнущей грязью жидкости. Я прислонился к стене, прикрыл глаза и сделал первый глоток. Да, это была все та же смесь дегтя с асфальтом, но сейчас она показалась мне амброзией.

Именно в этот момент на кухню заглянула медсестра Аяка. Она была похожа на испуганного оленёнка, пришедшего на водопой и обнаружившего там крокодила. В руках девушка держала стопку историй болезни.

— Херовато-сан?

Аяка встала у двери. Ее вмиг порозовели, а глаза смотрели на меня с уже привычным благоговением и страхом.

— Вы, как всегда, спасаете мир, а потом пьете этот ужасный кофе, — чуть слышно прошептала она. — Вы заслуживаете лучшего.

— Аяка-сан, после пяти часов на ногах даже этот яд кажется нектаром, — усмехнулся я, и Аяка вздрогнула, видимо, не ожидая, что я услышу ее слова.

В этот момент на кухню вальяжной походкой вошел Кенджи. Его взгляд скользнул по мне, полный плохо скрываемой неприязни, а затем остановился на Аяке, и на его лице появилась по-настоящему сальная ухмылка.

— О, Аяка-тян, какая встреча! — протянул он, подходя к ней слишком близко. — Все порхаешь, как бабочка? Может, спустишься на землю и выпьешь кофе с простым смертным?

Аяка сделала крошечный шаг назад, ее улыбка вдруг стала напряженной.

— Спасибо, Кенджи-сан, но у меня много работы.

— Да брось, — он не унимался, его рука потянулась к ее плечу. — Такая красивая девушка не должна так много работать. Тебе нужно отдыхать, веселиться. Со мной, например.

Кенджи сделал ещё один шаг к ней, вторгаясь в её личное пространство. Аяка попятилась и вжалась в стену. На её лице отражалась настоящая паника. Она явно не знала, как избавиться от этого прилипалы, не устроив скандал. Японцы… Готовы унижаться и страдать, лишь бы лишний раз не показаться грубыми. Особенно девушки. Наши бы как влепили пощечину, и летел бы этот герой дальше, чем видел.

Я никогда не считал себя принцем на белом коне, который спасает принцесс. Но как же мне захотелось подойти и просто сказать этому павлину пару ласковых. Да и Кенджи меня откровенно бесил, не могу не признать. Однако я понимал, что это лишь усугубит ситуацию, особенно для бедной медсестры Аяки. Нужен был другой подход.

Я сделал глоток своего жуткого кофе, громко отхлебнув, чтобы привлечь внимание.

— Какого чёрта, Херовато? Не видишь, мы разговариваем? — прошипел Кенджи.

— Вижу, что ты мешаешь человеку работать, — спокойно ответил я. — Аяка-сан, профессор Тайга просил вас зайти к нему. Очень срочно. Кажется, что-то по поводу того пациента из седьмой палаты. Говорил, что нужны именно вы.

Глаза Аяки на секунду расширились от удивления, но она тут же все поняла. Во взгляде мелькнула искра благодарности. Кенджи же нахмурился.

— Тайга-сенсей? — переспросил он с недоверием.

— Да, — невозмутимо кивнул я, делая еще один глоток своего пойла. — Сказал, что вопрос не терпит отлагательств. И выглядел он, как обычно, не очень… довольным.

Одно упоминание недовольного Тайги подействовало на Кенджи, как святая вода на черта. Он тут же отступил от Аяки на безопасное расстояние.

— А, ну раз профессор зовет… — пробормотал он. — Тогда, конечно, беги, Аяка-тян. Работа прежде всего.

Аяка низко поклонилась, прошептав одними губами «Спасибо, Херовато-сан», и пулей вылетела с кухни. Кенджи проводил её расстроенным взглядом, словно у щенка отняли любимую косточку, а потом развернулся ко мне.

— Ты, Херовато! Вечно лезешь не в своё дело. Думаешь, раз пару раз повезло, так ты теперь герой?

— Не думаю, Кенджи, — я допил кофе и бросил стаканчик в урну. — Я просто не люблю, когда обижают симпатичных медсестёр. Это портит мне настроение. А у меня, между прочим, впереди ещё целая ночь дежурства.

Он весь покраснел, как сеньор Помидор, начал что-то бурчать, но я не слушал. Просто откровенно игнорировал его, пока рылся в шкафчиках, надеясь найти какую-нибудь старую, забытую кем-нибудь пачку печенья. Есть хотелось жутко. Кенджи же, поняв, что от меня ответа не дождеться, крикнул что-то не особо цензурное и, громко хлопнув дверью, удалился.

Я остался один. Вдруг через минуту дверь снова тихонько открылась, и на кухню снова заглянула Аяка.

— Он ушел? — прошептала она.

— Испарился, как утренняя дымка над Фудзи, — улыбнулся я. — Заходите, не бойтесь.

Она вошла и с облегчением выдохнула.

— Спасибо вам, Херовато-сан. Он бывает слишком настойчивым.

— Есть такой тип людей. Они, к сожалению, не подвержены лечению. Но вы не обязаны это терпеть. В следующий раз просто скажите ему, что он похож на перезрелый баклажан.

Она хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

— Вы совсем не такой, как о вас говорят, — вдруг сказала она.

— А что обо мне говорят? — с деланым интересом спросил я. — Надеюсь, последняя версия про внука императора еще актуальна? Мне она нравится.

Аяка рассмеялась, и на этот раз искренне, без тени смущения.

— И это тоже, но, — покачала головой она, вдруг становясь серьезной. — Говорят, что вы стали другим. Раньше вы были лентяем, бездарем, вечно недовольным. А сейчас… Вы такой.

Аяка молчала. И я молчал в ответ.

— Возможно, у вас и впрямь душа императора, — наконец улыбнулась она, а затем, взглянув на настенный часы, охнула: — Мне же нужно к пациенту! Извините, Херовато-сан! И спасибо!

Я и сказать ничего не успел, как медсестра Аяка скрылась за дверью. Я хмыкнул, постоял так еще немного и, так и не найдя, чего бы перехватить, направился в кардиологическое отделение.

Отделение кардиореанимации как всегда жило своей тихой, но напряженной жизнью. Здесь не было суеты приемного покоя, только мерное пиканье мониторов и приглушенные шаги медсестер.

Сам того не замечая, я направился к палате того старика с мандаринами. Он лежал на кровати, приподнятой у изголовья, и хмуро смотрел в окно, за которым сгущались сумерки. Подключенный к нему монитор рисовал ровными зелеными линиями вполне приличную кардиограмму.

— Как себя чувствуете? — спросил я, входя в палату.

Старик медленно повернул голову.

— А, это ты, — проскрипел он. — Кривоногий. Чего пришел? Проверить, не освободил ли я койку?

— Решил убедиться, что вы не едите те дрянные мандарины, — парировал я.

Старик хмыкнул, но в глазах его промелькнул интерес.

— Садись, раз пришел, — кивнул он на стул у кровати. — Все равно скучно. По телевизору одна чушь.

Я сел и, не зная, куда себя деть, начал вертеть головой по сторонам. На прикроватной тумбочке рядом со стаканом воды стояла небольшая старая деревянная шкатулка. Я посмотрел на нее пару секунд, а затем снова перевел взгляд на старика, привстал и поправил ему капельницу, проверяя скорость инфузии.

— Так и не представился, — сказал я, нарушая тишину. — Акомуто Херовато.

— Судзуки, — буркнул он. — Судзуки Ичиро.

Я кивнул. Старик внимательно осмотрел меня.

— Руки у тебя хорошие, — неожиданно сказал Судзуки. — Уверенные. Такие руки бывают у трех профессий: у хирурга, художника и снайпера.

Он вздохнул и с кряхтением дотянулся до шкатулки на тумбочке.

— Ты спас мне жизнь, парень, — сказал он, не глядя на меня. — Хоть и сшиб меня перед этим, как мешок с картошкой. Но ты же подарил мне еще немного времени, чтобы смотреть в это дурацкое окно. Думаю, ты имеешь право увидеть то, что я не показывал никому уже лет сорок.

Старик открыл шкатулку. Внутри, на выцветшем бархате, лежал свернутый в несколько раз кусок пожелтевшего шелка и пара кистей, уже высохших от времени.

— Я ведь не всегда был сварливым стариком, — тихо сказал Судзуки, и его голос изменился, стал мягче. — Когда-то я был художником.

Я удивленно поднял на него взгляд.

— Бедным, правда, как буддийская мышь, но счастливым, — старик вдруг улыбнулся. — У меня ведь была она. Харуко. Моя жена.

Он благоговейно развернул шелк. Это был портрет. Невероятно живой, написанный тонкими, почти прозрачными мазками. Молодая женщина с добрыми, смеющимися глазами и легкой улыбкой смотрела с него прямо на меня. Казалось, художник сумел поймать саму душу девушки, а не лишь ее прекрасные черты. Вот-вот, еще секунда, и она рассмеется прямо с портрета.

— Она была моим миром, — продолжал Судзуки, не сводя глаз с картины. — Была бы моя воля, я бы писал ее каждый день. Я так часто пытался удержать, остановить мгновение. Пытался запереть ее смех в красках. Глупец. — он улыбнулся снова, но теперь уже горько. — Когда она заболела, я продолжал писать. Я думал, что если я буду рисовать ее здоровой, улыбающейся, то смогу обмануть болезнь, обмануть саму смерть.

Судзуки замолчал, и в тишине палаты было слышно лишь пиканье кардиомонитора, отмеряющего удары его недавно спасенного сердца.

— Когда она умерла, я думал, что сойду с ума от горя. Я смотрел на ее портреты, и казалось: они кричали на меня, винили в том, что я был с ними в последние дни Харуко, а не с ней самой. В одну ночь я сжег их все. Все, что писал годами, десятилетиями.

Я невольно подался вперед, не в силах оторвать взгляд от маленького шелкового свитка и невероятно красивой девушки на нем.

— Все, кроме этого, — прошептал он. — Ее последний портрет. Я написал его за неделю до ее ухода. Она уже почти не вставала, но улыбнулась мне, присела на кровати и сказала: «Нарисуй меня счастливой, Ичиро. Такой, какой ты будешь меня помнить».

Старик аккуратно свернул шелк и положил обратно в шкатулку.

— С тех пор я не взял в руки кисть. Говорят, когда уходит муза, художник умирает вместе с ней.

Судзуки закрыл крышку и вновь положил шкатулку на тумбочку.

— Вот так, доктор. Спасибо, что дал мне шанс еще немного на нее посмотреть, — старик проговорил это, глядя мне прямо в глаза, а затем склонил голову в почтительном жесте.

Я не мог вымолвить ни слова. В горле стоял ком. Вся моя жизнь, казалось, была посвящена работе, науке. Я спасал сердца, но мало что знал о душах.

А этот старик, чуть не потеряв свое сердце, хранил в шкатулке свою душу.

Глава 15

В царстве ординаторской, после полуночи, наступает особо благоприятное время. Когда большинство пациентов мирно спят, единственными звуками остаются мерное похрапывание перетрудившихся врачей и гул старого кондиционеры, который, кажется, вот-вот взлетит на орбиту. Это время называется ночное дежурство.

Я лежал на узкой кушетке, закинув руки за голову, и чувствовал, как усталость пропитывает каждую клетку моего тела. Глаза слипались сами по себе, и мозг отчаянно требовал отдыха. А в двух метрах от меня, на стуле, сгорбившись над экраном ноутбука, сидел Танака и с упоением смотрел аниме.

Сказать, что он его смотрел — значит не сказать ничего. Казалось, Танака им жил. Экран заливал его лицо калейдоскопом цветов: фиолетовые вспышки, алые росчерки, золотые искры. Танака то ахал, то хватал себя за голову, то шептал что-то вроде: «Давай, Юдзи! Покажи ему силу Черной Вспышки!»

— Танака, — прохрипел я, не открывая глаз. — Сделай потише. У меня сейчас мозг вытечет через уши.

— Т-с-с, братец, тише! — зашипел он на меня, не отрывая взгляда от экрана. — Сейчас самый важный момент. Годжо-сенсей вот-вот использует «Расширение территории»! Ты не представляешь, что это такое!

Я с трудом разлепил один глаз. На экране какой-то парень с белоснежными волосами и черной повязкой на глазах стоял напротив чудища, что выглядело как плод любви осьминога и сгоревшей пиццы.

— Расширение территории? — переспросил я. — Звучит как название программы по ипотеке в каком-нибудь новом японском райончике.

— Что? Какая ипотека? — удивился Танака, наконец оторвавшись от зрелища и посмотрев на меня с недоумением. — Это высшая техника магии. Годжо-сенсей создает внутри барьера собственное измерение, где все его атаки стопроцентно попадают в цель. Это же гениально!

— Гениально… — пробормотал я. — Вот бы мне такую территорию в операционной. Накладываешь шов, а он стопроцентно идеальный. И профессор Тайга стопроцентно рад.

— Но Годжо-сенсей такой крутой не только из-за этого! — продолжал вещать мой персональный гид по миру японской анимации. — У него есть «Техника Безграничности». Он может управлять пространством на атомарном уровне, и никто не может до него дотронуться, потому что расстояние между ним и противником — это буквально бесконечность!

Я сел на кушетке и потер виски. Бесконечность. Точно такое же расстояние, казалось, лежало между моим пониманием происходящего и энтузиазмом Танаки.

— Погоди, — сказал я, пытаясь включить остатки своего логического мышления. — Если он такой неуязвимый, то в чем смысл сериала? Он просто приходит и всех побеждает?

— Нет! — Танака снова всплеснул руками. — В этом-то и вся соль! Он настолько сильный, что автору приходится постоянно придумывать, как его убрать, чтобы дать шанс главным героям. Его то запечатают в какой-нибудь артефакт, то еще что-нибудь… А еще он обожает сладкое и постоянно подкалывает всех вокруг. Он гений, но при этом такой несерьезный! Понимаешь?

— Ладно, — вздохнул я. — А тот, второй, с розовыми волосами? Он что-ли главный герой?

— Да! Это Итадори Юдзи, — глаза Танаки снова заблестели. — Он съел палец древнего проклятия и стал сосудом для Короля Проклятий, Сукуны. Теперь он учится в столичной технической школе магии, чтобы собрать все пальцы и потом умереть вместе с Сукуной!

Я молчал. Просто молчал, переваривая информацию. Пальцы, древние проклятия… В голове пронеслась шальная мысль: может, и мне стоило съесть какой-нибудь палец, чтобы разобраться со всем этим бардаком в моей жизни? Хотя, учитывая мою удачу, я бы просто подавился.

Пока я размышлял, Танака снова погрузился в свой мир. Я встал и побрел к кофейному аппарату на кухню. Нужно было что-то горячее. И крепкое. Желательно, не сакэ.

Кухня для персонала была пуста, но из приоткрытой двери кладовки, где хранились разные принадлежности, доносился приглушенный шепот. Я закатил глаза. Казалось, что я стал главным героем какого-то низкобюджетного аниме, одного из тех, что так любит Танака. Иначе как объяснить то, что на кухне я постоянно сталкивался с какими-то странными людьми.

Я налил себе в чашку бурду из автомата, стараясь не шуметь и не привлекать лишнего внимания, и прислонился к стене.

— …говорю тебе, он ее бросил прямо перед свадьбой, — шипел до ужаса знакомый голос Кенджи. — А весь такой из себя профессор.

— Да не может быть, — сомневался его собеседник. — Что должно было случиться?

— А вот случилось! Говорят, она была красавица, из хорошей семьи, дочка какого-то важного чиновника из министерства. А он взял и разорвал помолвку. Без объяснения причин.

— И что она?

— А что она? Погоревала и вышла замуж за другого. Говорят, за его же лучшего друга. Вот почему у Тайги нет друзей, и он всех ненавидит. Он с тех пор он стал холодный и острый, как его любимый скальпель.

Я отхлебнул кофе. И на душе вдруг стало так мерзко. Конечно, обо мне тоже часто ходили сплетни. Как никак, профессор, так еще и строгий. Чего я мог только о себе не узнать. «Этот профессор Шпаков всех медсестер так этот переэтак» либо, наоборот, «Да у него там уже давно не работает». В общем, о моей личной жизни ординаторы знали лучше родителей. Но то дело я, а тут слышать такое о профессоре Тайге, к которому я, буду честен, уже проникся уважением и симпатией, было неприятно.

Тут дверь кладовки скрипнула. Я остался стоять на месте. Кенджи и его приятель вышли и, заметив меня, обомлели. Я лишь продолжил пить кофе. Вступать с ними спор, драться на кулаках? А зачем? Таким ведь ничего не докажешь. Да и Тайга не девушка, чтобы я его честь отстаивал, особенно перед такими идиотами.

Эти двое еще несколько секунд попялились на меня, а затем, продолжая шептаться, направились на выход. Я постоял еще немного в тишине, а потом медленно пошел обратно.

Пронзительный звонок громкой связи разорвал ночную тишину:

— Кардиобригаду! Срочно в приемное!

Я сразу рванул туда. Когда я добежал, фельдшеры уже вкатили каталку. На ней, вся синяя, лежала маленькая девочка. Лет шести, не больше. Девочка дышала тяжело, с хрипами, жадно хватая ртом воздух, который, казалось, совсем не приносил ей облегчения. Ее крошечные пальчики и губы были иссиня-черными. Рядом, вцепившись в край каталки, бежала молодая, обезумевшая от страха женщина.

— Эми, шесть лет, — быстро докладывала уже знакомая мне Акико, которую я даже сначала и не заметил. В ее голосе звенела неподдельная тревога. — Врожденный порок сердца. Тетрада Фалло. Состояние резко ухудшилось час назад. Приступ одышки, потеря сознания. Давление критическое.

Я шагнул к каталке. Тетрада Фалло, по другому, «синий порок». Четыре аномалии в одном маленьком, отчаянно бьющемся сердце. Дефект межжелудочковой перегородки, смещение аорты, сужение легочной артерии и, как следствие, утолщение стенки правого желудочка, который работал на износ, пытаясь протолкнуть кровь через узкое горлышко в легкие. Кровь, бедная кислородом, смешивалась с артериальной и растекалась по телу, окрашивая кожу в этот жуткий синий цвет.

Взади уже стоял профессор Тайга. Он окинул девочку одним взглядом и бросил:

— В реанимацию. Срочно УЗИ, ЭКГ, подготовьте все для интубации.

— Доктор! — женщина, видимо, мать девочки, бросилась к нему, хватая за халат. — Спасите ее! Умоляю! Нам говорили, что операция слишком рискованная, что нужно ждать… Но она угасает!

Тайга мягко, но настойчиво отстранил ее руку.

— Мы сделаем все, что в наших силах. Сейчас главное — стабилизировать ее состояние.

В отделении реанимации нас ждали. Аппараты пищали, медсестры бегали, анестезиолог уже готовил трубку. Я стоял у УЗИ-аппарата, водя датчиком по крошечной грудной клетке. Картина на экране была хуже, чем я ожидал. Правый желудочек был огромен, легочная артерия сужена почти до ниточки, и кровь едва поступала в легкие.

— Она не доживет до утра, — тихо сказал я, когда мы с Тайгой вышли в коридор.

— Я знаю, — глухо ответил он. Профессор смотрел на рыдающую мать, которую пыталась успокоить медсестра.

— Может, в столицу ее, где больницы более оснащенные… — начал я.

— Это единственный вариант, но….

— Но перелет она не перенесет, — продолжил я. — Это все равно что пытаться перевезти зажженную динамитную шашку в самолете.

Тайга ничего не ответил, ведь нужны и не было: мы оба знали, что так и есть.

Я замолчал. Ситуация была патовой. Здесь, в нашей больнице, такие операции на детях с комплексными пороками не проводили. Риск был чудовищным, и вероятность смерти на операционном столе просто запредельной. Любой здравомыслящий администратор запретил бы это, чтобы не портить статистику и не нарваться на судебный иск.

— Мы не можем просто смотреть, как она умирает, — сказал я наконец.

Тайга перевел на меня взгляд.

— Ты понимаешь, о чем говоришь, Херовато? Если мы ошибемся, нас не просто уволят, а лишат карьеры. И вполне будут правы.

— А если мы не попробуем, я не смогу смотреть в глаза ни ее матери, ни себе в зеркале, — ответил я. — Профессор, мы сможем спасти ее. Я знаю, что сможем.

— Откуда такая уверенность? — тихо спросил профессор. — Из аниме нахватался?

— Из понимания того, что другого шанса у нее нет.

В этот момент из-за угла вышел Кенджи. Этот японец что, преследует меня? Кенджи, видимо, усердно подслушивал, ведь на лице его было написано злорадство.

— Профессор, он сумасшедший! — выпалил он. — Вы не можете его слушать! Это же ребенок! Если она умрет на столе, Вас засудят, а больницу закроют.

Тайга даже не повернулся в его сторону, лишь продолжал смотреть на меня. Я видел, как в его глазах идет борьба. Борьба между протоколом и долгом, между риском и шансами, между холодным расчетом и отчаянным желанием спасти.

— Кенджи, — негромко сказал Тайга. — Иди работай, карты заполняй. Это у тебя получается лучше всего.

Кенджи открыл рот, чтобы возразить, но, встретившись со взглядом профессора, захлопнул его и, бросив на меня полный ненависти взгляд, удалился. Тайга покачал головой, кинул на меня беглый взгляд, а затем направился к матери девочки.

— Шанс есть, — медленно произнес он. — Но он очень мал. Операция невероятно сложная, и исход непредсказуем. Мы можем попытаться, но я не могу вам ничего обещать. Решение за вами.

Женщина посмотрела на Тайгу, потом на меня. В ее глазах, полных слез, была не только мольба, но и какая-то уже отчаянная решимость. Удивительно, но взгляд матери, до безумия жаждущей спасти своего ребенка, одинаков у всех наций и народов.

— Делайте, — прошептала она. — Делайте все, что нужно. Только спасите ее.

Тайга кивнул.

— Херовато, готовь операционную.

Подготовка к операции была похожа на подготовку к высадке на вражескую территорию во время войны. Анестезиологи, реаниматологи, перфузиологи — все были напряжены до предела. Я, если честно, даже удивился, что кто-то согласился. Ладно мы с профессором, там уже давно понятно, что мы отбитые на всю голову. Но, видимо, у Тайги здесь была целая бригада «своих» людей, готовых идти даже на самые сумасшедшие операции.

В это время профессор быстро рисовал на доске схемы, объясняя план. Голос у Тайги совсем не дрожал, был ровным и четким, но я видел, как крепко он стискивал в ладоне маркер.

— Мы сделаем радикальную коррекцию в один этап, — говорил он. — Закроем дефект межжелудочковой перегородки заплатой из ее собственного перикарда. Затем — самое сложное: реконструкция выводного тракта правого желудочка. Мы должны расширить его, чтобы обеспечить нормальный кровоток в легкие.

— Мы будем использовать гомографт? — спросил один из анестезиологов.

— Нет. У нас его нет, и времени на поиски тоже, — ответил Тайга. — Сделаем трансаннулярную пластику. Рассечем кольцо легочного клапана и вшьем заплату, чтобы расширить его.

Это был рискованный, но единственно возможный в наших условиях план. Я стоял в дальнем углу, прислонившись к стенке, и молчал, но в голове прокручивал каждый этап операции. Я уже знал, где могут возникнуть проблемы.

Когда мы вошли в предоперационную, я увидел свое отражение в зеркале: бледный, осунувшийся японец с опасно горящими глазами.

— Не бойся, Херовато, — сказал Тайга, когда мы мыли руки. Его голос был необычно тихим.

— Я не боюсь, профессор, — ответил я.

И это была чистая правда. Я стоял над операционным столом, и весь мир сузился до этого маленького, отчаянно борющегося за жизнь сердечка. Вся усталость, сомнения и мысли ушли.

Мы начали.

После разреза и мобилизации сосудов мы тут же перешли на искусственное кровообращение.

— Гепарин в дозе, — скомандовал Тайга.

Я подтвердил дозу и следил за коагулограммой на мониторе. Всё было под контролем: аппарат ИК запущен, температура понижена. Затем началась основная часть.

Операция была пыткой и чудом одновременно. Маленькое сердце, не больше кулачка самой девочки, было хрупким, как фарфор. Все ткани были тонкими, нежными, так что каждый шов, каждое движение требовали нечеловеческой точности. Мы работали словно под микроскопом, и инструменты казались грубыми и громоздкими на фоне маленького сердечка.

Тайга был великолепен. Его руки не дрожали, и профессор был внешне спокоен, как скала. Но напряжение в плечах и капельки пота на лбу, которые периодически стирала медсестра, выдавали его состояние. Я пытался облегчить его работу, как мог: ассистировал, отсасывал кровь, держал ретракторы.

Самый сложный момент настал, когда мы закрыли дефект заплатой и начали реконструкцию легочной артерии. Ткани были настолько истончены, что нить просто прорезала их.

— Черт! — вырвалось у Тайги. — Кровотечение.

Кровь тонкой струйкой начала заполнять операционное поле. Мелочь для взрослого, но для ребенка с ее объемом крови — катастрофа.

— Прокладки. — выпалил я, вспомнив об этом приеме из недавно прочитанных планов операций, проведенных в Европе. — Наложим тефлоновые прокладки под швы, и так укрепим края.

Тайга на секунду замер, посмотрел на меня поверх очков, затем медленно кивнул.

— Давай.

Мы наложили швы через крошечные тефлоновые прокладки, и кровотечение остановилось. Я выдохнул. Затем мы постепенно вышли из искусственного кровообращения, контролируя давление и насыщение. Перфузиолог кивнул, мол параметры в норме. Я отключил ИК. Оставалось запустить сердце.

Но сердце не заводилось. Фибрилляция Хаотичные, беспомощные подергивания маленького сердечка.

— Разряд. Еще. Еще!

Сердце не отвечало.

— Адреналин прямо в аорту.

Я вколол препарат. И снова разряд.

На мониторе вдруг появилась слабая синусоида. Сердце медленно забилось. Я посмотрел на грудную клетку девочки. Кожа на ее пальчиках и губах начала медленно, очень медленно розоветь.

Казалось, наша бригада только что победила саму смерть.

Когда мы вышли из операционной, было уже утро. Шесть часов ада и надежды. Тайга прислонился к стене и закрыл глаза. Профессор был бледен, как полотно.

— Иди, Херовато, — устало прошептал он. — Скажи матери.

Я вышел в подошел к женщине, которая всю ночь просидела в коридоре, сжавшись в комок. Она подняла на меня полные слез и страха глаза.

— Она жива, — сказал я. — Операция прошла успешно. Состояние тяжелое, но стабильное. Эми будет жить.

Женщина зарыдала, но теперь это были слезы облегчения. Она пыталась что-то сказать, благодарить, но могла только плакать. Я стоял рядом и чувствовал, как меня самого накрывает волна эмоций.

Я вернулся в ординаторскую и рухнул на кровать. Танака спал, свернувшись калачиком и обняв учебник по анатомии. Я закрыл глаза. В голове была абсолютная пустота.

Я поднялся, подошел к окну. Начинался рассвет. Город просыпался.

___________________________________________________

Справка:

Тетрада Фалло — это сложный врождённый порок сердца у детей, при котором сердце неправильно развито в четырёх местах, из-за чего кровь плохо насыщается кислородом.

Перфузиологи — это специалисты, которые управляют аппаратом искусственного кровообращения во время операций на сердце, временно заменяя работу лёгких и сердца.

Радикальная коррекция в один этап — это исправление всех основных проблем с сердцем за одну операцию, а не за несколько, чтобы сразу устранить все дефекты.

Гомографт — это так называемая "запчасть" для сердца (например, клапан или сосуд), взятая у другого умершего человека-донора и пересаженная пациенту.

Трансаннулярная пластика — это расширение слишком узкого выхода из сердца к лёгким путём вшивания специальной заплатки, чтобы улучшить кровоток.

Тефлоновые прокладки под швы — это крошечные, прочные "шайбы" из тефлона, которые подкладывают под хирургические швы, чтобы они не прорезали нежную ткань сердца.

Глава 16

Есть в японских летних вечерах иногда что-то такое неуловимо-печальное, какая-то светлая тоска, которую не выразить словами. Когда дневной зной спадает, воздух становится густым и тягучим, как остывший сироп, а тени удлиняются, превращая знакомый до последней травинки двор в таинственный, полный загадок мир. Цикады, молчавшие весь день, вдруг вспоминают о своем предназначении и начинают оглушительно стрекотать, словно пытаются перекричать наступающую ночь. Именно в такой вечер, когда солнце уже лениво опускалось за крыши соседних домов, окрашивая небо в немыслимые оттенки розового и фиолетового, детвора нашего приюта решила, что для полного счастья им не хватает щепотки мистики.

Меня, разумеется, никто не спрашивал. Мое участие в этом шабаше подразумевалось по умолчанию. Сегодня в программе была «Кагомэ-кагомэ».

Если вы думаете, что детские игры — это сплошь веселье и смех, то вы никогда не слышали эту песенку. В ней есть что-то от древних ритуалов и что-то от сказок, которые рассказывали русские бабушки шепотом, чтобы их, не дай Бог, не услышали злые духи. Зато японские дети пели во всю глотку, совсем не боясь злобных духов.

Первым демоном, или же «óни», по жребию выпало быть мне. Чему я, честно говоря, был несказанно рад. Сидеть с закрытыми глазами, пока вокруг тебя водят хоровод, — это почти отпуск. Если бы не громкие песни прям под ухо, то и заснуть можно было бы.

Я сел на корточки посреди двора, на вытоптанный пятачок земли, и послушно зажмурился, а вокруг меня закружился хоровод.

— Кагомэ, Кагомэ... — затянула тоненьким, почти ангельским голоском Юки. Он всегда, что удивительно, начинал первым. Тихий, незаметный Юки в пении преображался до неузнаваемости. Его голос лился свободно и чисто, задавая тон всей песне. Думаю, через лет 10 он мог бы стать известным певцом, или как у них там, «айдолом»?

— Птичка в клетке... — подхватили хором близнецы Рин и Рен. Эти два маленьких урагана даже в хороводе умудрялись толкаться и наступать друг другу на ноги, переругиваясь между собой.

— Когда, когда же ты выйдешь? — вступил Макото, самый громкий и энергичный из всех. Иногда он нарошно касался носком ботинка моей спины, видимо, чтобы я не уснул. Спасибо, дружище, я очень ценю твою заботу.

— На исходе рассвета... — а это уже Хана.

— Цапля и черепаха поскользнулись... — хор голосов стал громче. Я сидел в центре круга и слушал. Я не видел лиц детей, но прекрасно представлял каждое: сосредоточенное лицо Юки, хитрые ухмылки близнецов, восторженную гримасу Макото и лисий взгляд Ханы.

Песня оборвалась на последней строчке, прозвучавшей как приговор:

— Кто стоит у тебя за спиной?

Наступила тишина. Я чувствовал дыхание ребятни за спиной и слышал, как шелестит трава под их ногами. Нужно было угадать, кто сейчас стоял за мной. Я сделал глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться и уловить хоть какой-то намек. Легкий запах пота и душистой травы справа — это Макото, он носился по саду весь день. Громкий шмыг носом слева — это, скорее всего, был Юки, ведь он как раз простудился. Но кто же именно сзади?

Я прислушался к своему внутреннему чутью, но здесь моя врачебная интуиция бессильна. Ведь это была территория необъяснимой детской магии.

— Рен, — сказал я наугад.

Секундная пауза, а затем — взрыв хохота.

— Не угадал! — торжестующе завопил Рен откуда-то сбоку. — Это был не я!

Я открыл глаза. Прямо за моей спиной, сияя от счастья, стояла Рин, почти точная копия своего брата-близнеца. Ну конечно. Шанс был пятьдесят на пятьдесят, и я, как всегда, выбрал не тот вариант.

Наконец, на четвертый, или пятый, или шестой раз, честно, я уже сбился, я смог угадать демона. А возможно, Юки стало меня жалко, так что он специально слишком громко чихнул. Так что теперь я наконец смог встать и присоединиться к хороводу, охая и кряхтя от затекших ног.

Юки крепко зажмурился. Хоровод снова закружился.

— Кагомэ, Кагомэ...

Я встал в круг между Ханой и Макото. Теперь я был одним из тех, кто окружал «демона». И, должен признать, с этой стороны игра выглядела более интригующе. Мы медленно шли по кругу, и я смотрел на склоненную голову Юки.

— Кто стоит у тебя за спиной? — пропели мы, и я, подчиняясь правилам, замер прямо за ним.

Юки сидел неподвижно, как маленький Будда. Затем шумно втянул носом воздух.

— Пахнет яблоками! Это Хана!

Хана, стоявшая рядом со мной, фыркнула. Яблоками и вправду пахло от нее. Тетушка дала ей одно перед выходом во двор. Но за спиной у Рина стоял я.

— Твой простывший нос тебя подвел! — рассмеялся Макото. — Это был братец Херо!

Юки разочарованно открыл глаза. Кажется, роль «демона» ему не очень нравилась. Следующей водила Хана. И вот тут началось настоящее представление. Хана закрыла глаза и уселась с таким видом, будто собиралась вершить судьбы мира. Никакого ерзания, никакого подглядывания, которым так часто грешили Рен и Макото. Абсолютная концентрация. Мы закружили вокруг нее, и я чувствовал, что напряжение возросло. Хана для всех была самым страшным соперником.

— Кто стоит у тебя за спиной?

За ее спиной оказался Макото. Он замер, затаив дыхание. Хана сидела неподвижно секунд десять. Казалось, она сканировала пространство позади себя какими-то невидимыми локаторами. Может, Хана как тот самый Годжи, про которого мне рассказывал Танака, использовала технику, как же она называлась… «Расширение территории», что ли.

— Макото, — сказала Хана наконец, без намека на сомнения.

Тот издал стон отчаяния.

— Ну как ты угадала?! Я же даже не дышал!

— Ты сопишь, — так же невозмутимо ответила Хана, открывая глаза. — Даже когда не дышишь.

Мы сыграли еще несколько раз. Когда солнце почти скрылось за горизонтом, а комары начали проявлять к нам нездоровый гастрономический интерес, тетушка Фуми вышла на энгаву.

— Дети, ужин скоро будет готов! — ее как всегда строгий голос мгновенно прекратил игру. — Херовато, оставь их, иди сюда.

Я взъерошил волосы все еще расстроенного Макото и направился к дому. Дети, щебеча, как воробьи, гурьбой побежали к умывальнику во дворе.

В доме уже зажегся свет, и из гостиной доносились тихие, щелкающие звуки. Я поднялся на веранду и заглянул внутрь. За низким столиком, на татами, друг напротив друга сидели Кайто и Хината. Перед ними лежала доска для игры в го.

Я замер на пороге, наблюдая. Атмосфера в комнате была совершенно иной, чем на улице. Если снаружи царил веселый кавардак, здесь была звенящая тишина и концентрация. Кайто сидел прямо, прям как аршин проглотил. Он медленно, почти торжественно, взял из чаши черный камень и с легким щелчком поставил его на доску. Движания Кайто были точны, и в них прям сквозила уверенность и толика высокомерия.

Хината, напротив, казалась его полной противоположностью. Такая маленькая на фоне старшего брата, она сидела, чуть ссутулившись, и смотрела на доску из-под челки. Ее белые камни уже создали на доске сложный узор. Хината совсем не спешила с ответом. Ее пальцы лишь невесомо порхали над чашей с белыми камнями, словно выбирая нужный. Затем она так же легко, почти беззвучно, поставила свой камень.

Щелк. Щелк.

Черный. Белый.

Это был не поединок. Это был разговор: безмолвный, но невероятно напряженный. Я, как человек, который только в далеком детстве играл во всякие шашки во дворе с ребятней, конечно же, почти ничего не понимал. Для меня это были просто черные и белые камушки на расчерченной доске.

— Эй, Херовато, — Кайто заметил меня, но даже не повернул головы. Его взгляд был прикован к доске. — Чего застыл? Хочешь посмотреть, как играют умные люди?

Я хмыкнул. Вот он, старый добрый Кайто.

— Просто интересно стало, — ответил я, подходя ближе. — Что это у вас? Обновленная версия шашек?

Хината тихо хихикнула, прикрыв рот ладошкой, но тут же сделала серьезное лицо, поймав недовольный взгляд Кайто.

— Это го, дубина, — отрезал он, делая очередной ход. — Древнейшая стратегическая игра. Здесь нужно не только думать на десять ходов вперед, но и чувствовать игру. Обладать интуицией, предвидением, стратегическим мышлением.

Кайто оторвал взгляд от доски и смерил меня с ног до головы своей фирменной снисходительной усмешкой.

— Так что можешь даже не пытаться понять. Это не для тебя. Тебе бы в крестики-нолики играть, и то, боюсь, ничья будет для тебя лучшим исходом.

Я промолчал. Спорить с Кайто было так же бесполезно, как пытаться объяснить кошке основы квантовой физики. Он был умен, даже чертовски умен, и знал это. А еше пользовался этим, чтобы утверждаться за счет других. Особенно за счет меня, бывшего «главного разочарования приюта».

— Ты прав, — сказал я с легкой улыбкой. — Куда уж мне. Пойду лучше картошку почищу. Это у меня точно получится.

Я оставил их и направился на кухню. Легкое раздражение, вызванное высокомерием Кайто, быстро улетучилось, сменившись предвкушением. На кухне всегда было тепло, уютно и вкусно пахло. Ведь это была территория тетушек, сердце приюта.

Там, как я и ожидал, кипела работа. Тетушка Хару стояла у плиты и, напевая себе под нос какую-то незамысловатую песенку, помешивала что-то в большой кастрюле. Оттуда шел пар и восхитительный запах бульона даси и соевого соуса. Тетушка Фуми же с невероятной скоростью шинковала на доске овощи. Нож в ее руках мелькал так быстро, что казалось, она может посоревноваться даже с ниндзя.

— О, Херовато, ты как раз вовремя, — улыбнулась тетушка Хару, заметив меня. — Поможешь нам? Нужно нарезать тофу для супа. Только аккуратно, он очень нежный.

— Сделаю все в лучшем виде, тетушка, — заверил я, моя руки.

Тетушка Фуми хмыкнула, не отрываясь от своей работы, но я заметил, как в уголках ее губ промелькнула тень улыбки. Я взял нож, доску и большой упругий кусок тофу. Работа была несложной, можно сказать, медитативной. Ровные белые кубики один за другим отправлялись в миску. На кухне воцарилось уютное молчание, нарушаемое лишь бульканьем супа и стуком ножей.

— Как прошел день в больнице? — спросила тетушка Хару, добавляя в суп водоросли вакамэ.

— Как обычно, — ответил я. — Спасали людей, пили кофе да выслушивали гениальные идеи Танаки. Сегодня он предложил использовать дроны для доставки анализов по больнице.

— И что, хорошая идея? — с интересом спросила она.

— Гениальная. Особенно если учесть, что он собирается управлять ими с помощью своей игровой приставки.

Тетушки рассмеялись.

— Танака — хороший мальчик, — сказала тетушка Фуми, закончив с овощами. — Просто у него в голове ветер гуляет. Но сердце доброе.

— Это точно, — согласился я. — Сердце доброе, но с мозгами оно, кажется, не очень хорошо связано.

Мы готовили ужин, болтая о всяких пустяках: о том, что у Макото снова порвались штаны, о том, что Хана нарисовала потрясающий пейзаж, о том, что Кайто слишком много времени проводит за книгами. Это были простые домашние разговоры, которые согревали душу лучше любого супа. Я чувствовал себя на своем месте.

— Так, — сказала тетушка Фуми, заглядывая в холодильник. — Суп готов, рис варится, овощи потушены. А вот с мясом… Я думала, у нас осталась свинина, но, кажется, ее нет.

Она задумчиво посмотрела на меня. Я понял этот взгляд.

— Сбегать в магазин? — с готовностью предложил я.

— Будь добр, Херовато, — кивнула тетушка Хару. — Только быстро, ужин уже почти готов. Лавка господина Ямаситы еще должна быть открыта.

Я взял из кошелька несколько купюр, сунул ноги в сандалии и вышел на улицу.

Вечер окончательно вступил в свои права. На темно-синем небе зажглись первые, самые яркие звезды. Уличные фонари заливали дорогу мягким оранжевым светом. Воздух был прохладным и свежим. Я шел по знакомой улице, мимо спящих домов, из окон которых лился теплый свет и доносились обрывки разговоров и смех.

Лавка господина Ямаситы была в пяти минутах ходьбы. Я шел, ни о чем не думая, просто наслаждаясь тишиной и прохладой. И уже почти дойдя до перекрестка, я вдруг заметил женщину. И замер.

По пустынной вечерней улочке, залитой мягким светом фонарей, шла женщина. Нет, не так. Женщина плыла. Она плыла, покачиваясь, словно призрачный корабль в тумане. На вид ей было лет тридцать, может, чуть меньше. Высокая, статная, и с такой осанкой, что тетушка Фуми, пожалуй, одобрительно хмыкнула бы. На женщине было идеально сидящее шелковое платье черного цвета, которое облегало фигуру в тех местах, где это было строго необходимо по законам мужского восхищения, и струилось там, где требовалась интрига. Длинные темные волосы были собраны в красивую, но уже слегка растрепавшуюся прическу, из которой выбилась пара прядей, обрамляя лицо с тонкими, аристократическими чертами и алыми, вызывающе очерченными губами.

Женщина была пьяна. И уж точно не просто «слегка навеселе», а основательно, качественно пьяна. Но, что самое поразительное, она была пьяна элегантно. Каждый ее шаг, хоть и был наверняка не таким, каким она его подразумевала, нес в себе отпечаток врожденной грации. Женщина шла, что удивительно, босиком, и в одной из рук несла пару изящных туфель на высоченном каблуке.

Эта женщина была прекрасна, словно цветущая сакура под лунным светом.

И вот пока я стоял, разинув рот, изучая это произведение японского искусства в состоянии «слегка подшофе», из бокового переулка, словно два гриба-поганки после дождя, выросли два японца. Типичные представители ночной фауны: мятые рубашки, сальные ухмылки и запах дешевого пойла, который долетел даже до меня. От одного из них, бугая, который, похоже, вместо мозгов качал только бицепсы, несло чем-то кислым, явно не саке, а что-то похуже. Другой был поменьше, со скользкой ухмылкой и крохотными глазками, бегающими, как тараканы по кухне, которые только что учуяли что-то вкусненькое.

Они явно решили, что такая красота, да еще и под мухой, – легкая добыча. Ну просто подарок судьбы, завернутый в шелка и перевязанный бантиком.

— О-о-о, какая киса гуляет одна! — протянул бугай, преграждая ей путь. — Потерялась, красавица?

Второй, хихикнув, попытался нагло положить лапу девушке на плечо, причем его пальцы были такие длинные и тонкие, что напоминали щупальца осьминога. При этом японец так мерзко причмокнул, что у меня аж зубы свело.

— Может, мы тебе поможем дорогу домой найти? — подхватил он, бесцеремонно оглядывая ее с ног до головы. — В наш дом, например. А то что это ты босиком по ночному городу? Замерзнешь еще, того гляди. Или, того хуже, на что-нибудь наступишь, а тут осколков навалом!

Я напрягся. Ну вот, опять. Моя карма — встревать в неприятности в свой выходной. Руки сами собой сжались в кулаки. Я, конечно, не боец, да и руки хирурга — вещь ценная, но оставить женщину наедине с этими двумя гиенами совесть бы мне не позволила.

Женщина остановилась и повела плечом, сбрасывая чужую руку. Затем медленно подняла голову и смерила первого ухажера долгим, туманным, но удивительно пронзительным взглядом.

— Киса? — произнесла она низким бархатным голосом, в котором, несмотря на алкоголь, звучала сталь. — Милый мой, для того, чтобы называть меня кисой, у вас недостаточно породистый вид. Вы, скорее, тянете на блохастого шакала.

Бугай опешил, мелкий же решил проявить настойчивость.

— Слышь, ты чего такая дерзкая? Пьяная в стельку, а еще…

Он не договорил.

ШЛЕП!

Звук пощечины, смачной такой, раскатился по тихой улочке, как выстрел. Ладонь женщины, описав изящную дугу, встретилась с щекой мелкого с такой силой, что тот отшатнулся, изумленно хлопая глазами.

— Во-первых, — все так же спокойно продолжила она, грациозно покачнувшись. — «Тыкают» либо очень хорошим знакомым, либо пальцем в неприличные места. Ко мне же следует обращаться на «Вы», желательно шепотом и с почтением. Во-вторых…

ШЛЕП!

Вторая пощечина, не менее виртуозная, досталась первому кавалеру.

— …во-вторых, мое состояние — это не «пьяная в стельку», а «эстетическая релаксация», вызванная несовершенством этого мира. А ваше присутствие, голубчики, это несовершенство усугубляет до критической отметки.

Женщина сделала шаг вперед, и мужчины инстинктивно попятились. В ее глазах блеснули опасные огоньки.

— А теперь, мальчики, слушайте внимательно. Зовут меня Мей Теруми. И у меня очень плохое настроение, аллергия на дураков, третий дан по айкидо и четвертый по каратэ. Если вы сейчас же не испаритесь в том же направлении, откуда выползли, я использую ваши жалкие тушки в качестве манекенов для отработки пары очень болезненных приемов.

Мужчины переглянулись.

— Сучка, что ты тут раскудахталась, — отошел наконец от шока бугай, но снова был прерван звонкой пощечиной.

— Ясно. Так и знала, что на нормальном языке не поймете, — вздохнула Мей. — Значит буду выражаться «по-вашему». Думаете, руки имеете право распускать? Да я вам их поотрываю, как лепестки у ромашки, и заставлю вас их сожрать! А потом вырву вам языки и засуну их туда, откуда вы вышли на свет божий! И будьте уверены, ни один доктор, даже самый прославленный, не соберет вас по кусочкам. Вы до конца своих дней будете помнить этот вечер, если, конечно, я вам эти дни оставлю!

Она осыпала их всеми ругательствами, которые только существуют в японском языке, приправляя это дело такими проклятиями, что «кавалерам», пожалуй, стоило бы задуматься о скорейшей смене кармы и, возможно, даже пола – вдруг поможет.

Мужики, ошарашенные таким поворотом событий и, видимо, осознав, что связались не просто с пьяной, а с «шибанутой» дамочкой, да еще и с такой словесной артиллерией, решили, что их жизнь им все же дороже, чем сомнительное удовольствие приставать к незнакомкам.

— Психопатка какая-то, — пробормотал бугай, прижимая руку к горящей щеке.

— Пошли отсюда, ну ее, — поддакнул мелкий, и они, почти бегом, ретировались обратно в свой темный переулок.

Мей Теруми проводила их долгим взглядом, затем удовлетворенно хмыкнула, снова грациозно качнулась и, как ни в чем не бывало, поплыла дальше по улице, босиком, и с туфлями в руке.

А я продолжил стоять, как вкопанный, с открытым ртом, и чувствовал смесь шока, восторга и толики страха.