Договорник. Том первый

Глава 1. Пустой

Пока нож резал ладонь юноши над храмовой купелью, я, следующий в очереди, стиснул свою и покосился на отца. Порез юноши затянулся в золотистом свете Яри, родня, услышав от чтеца ранг F, одобрительно зашевелилась. Очередь в Софийском храме Новгорода подалась вперёд, и я шагнул к купели.

Я протянул левую ладонь над огнём. Телефон в кармане упёрся в край чаши, так что пришлось податься боком. Ворот застёгнутой на все пуговицы формы Императорской Академии стеснял дыхание. Только бы пройти обряд совершеннолетия и вернуться на занятия. Нож на цепочке скользнул по коже, от боли я вцепился правой рукой в край купели. Кровь упала в огонь, пахнуло горячим воском, но порез так и не затянулся.

Прижав ладонь к малой Скрижали, каменной плите рядом с купелью, я дождался серой записи на холодной поверхности. Порез щипал, но я держал руку на камне. Чтец сверился с обрядовой ведомостью за 2026 год. — Семнадцать лет! Яров Матвей Всеславович! Яровы! Прочерк! — чтец огласил пустую графу.

Сестра Вера побледнела у купели, а старший брат Гордей опустил голову, качнув белым шнуром на форме. От этого стало жарче, чем от огня. Хотелось убрать ладонь и встать подальше от камня, но я остался перед отцом. За его плечом Прохор держал пальто у колонны. От гостевых колонн тянулась чужая узкая тень.

— Сын, вы поступите на послушание к Покрову, четырнадцатому октября. Род решил. — Отец повернулся ко мне всем корпусом, и белый китель натянулся на плечах. На его правой руке блеснул тяжёлый перстень с солнцем. — Пустому подобает служить при обители. Прохор, отправьте бумаги.

Прохор наклонил голову, отец уже обращался к следующему, а я всё стоял возле плиты с окровавленной рукой. Под воротом стало тесно. Значит, в Хутынскую обитель… Мыть полы и переписывать храмовые книги. Пострига от меня не требовали, зато со вторым курсом Правоведческого можно было проститься.

— Я вас услышал, отец. — Я прижал к порезу платок. — Бумаги до отправки будут у Прохора?

— Вы тщательно выбираете слова, сын. Прохор исполнит моё поручение.

Прохор, отойдя от колонны, принял у подошедшего служащего канцелярии папку с солнечным гербом. Провожая папку глазами, я цеплялся за поручение, данное отцом без срока. Дату отправки он ведь не назвал. До Покрова оставалось сорок три дня, но бумаги на этот набор принимали до первого октября. Опоздавших ждали на Благовещение. Согласится ли Прохор задержать отправку? Ради этой разницы стоило поговорить с дворецким.

К часу дня отец ещё принимал поздравления. Обмотав ладонь бинтом из храмовой аптечки, я вышел в притвор. Там Прохор стоял у окошка канцелярии, держа папку под мышкой. Я позвал его ближе к стене, где чужие поздравления заглушали наш разговор.

— Прохор, как отец сказал насчёт бумаг?

— Вам повторить, молодой барин?

— Хочу запомнить дословно.

— «Прохор, отправьте бумаги». Стало быть, теперь на Правоведческом учат допрашивать домашнюю прислугу?

— Мне нужна задержка. Отправьте их не раньше второго октября.

— За вашу медлительность ответите вы, — добавил я. — Это я понимаю. Потому и предлагаю соглашение.

— Медлительность мне ещё придётся заслужить. — Дворецкий сдвинул папку подальше от моего локтя. — До сих пор князь жаловался на обратное.

— Что вы за неё хотите?

— У меня тоже есть дело, — Прохор помедлил. — Осмелюсь попросить одну услугу, по моему выбору, до Нового года. Чай и шахматные поражения в неё включать не стану.

[ДОГОВОР ВОЗМОЖЕН]

Умерев в нашем мире над недочитанным договором, я, антикризисный юрист Матвей Сергеевич, родился у Яровых и к семи годам вспомнил прежнюю жизнь, так что пропускать условия больше не собирался. Почти два года, с той осени, когда мне исполнилось шестнадцать, я изучал Печать, оставаясь договорником без единого договора из страха дать повод для доноса в Синод.

Мысленно я ещё раз перечитал условия. Прохор продавал месяц задержки, я покупал пропуск набора. Успешность, зависевшая от выгоды и хитрости такого обмена, оценивалась по шкале от единицы до десяти. Эта оценка прибавится к моей силе, а для ранга E нужны двадцать единиц.

— Какую услугу?

— Выбор я хотел бы оставить за собой.

Я ещё даже представить не мог, какую услугу он выберет.

— Давайте зафиксируем условия.

— Бумаги отправлю не раньше второго октября. Отправлю раньше, пусть письмо потеряется, — произнёс Прохор. При ранней отправке потерю обеспечит Печать.

— Окажу вам одну услугу по вашему выбору до Нового года. Если не выполню вашу просьбу, окажу две.

— Согласен, молодой барин.

Перед ответом я ещё раз перечитал условия в уме, проверяя, кто из нас отвечает за каждое обещание и за его нарушение.

— Я согласен.

В свежем порезе на левой ладони я почувствовал сухой жар и давление изнутри.

[ДОГОВОР ЗАКЛЮЧЁН]

[КЛАСС: F]

[УСПЕШНОСТЬ: 7 ИЗ 10]

[СИЛА: 7 ИЗ 20]

[РАНГ: F]

Здесь, под церковными сводами, мне хотелось рассмеяться. Сжав губы, я спрятал улыбку от Прохора.

— Вам нехорошо?

— Как раз наоборот. Спасибо, Прохор.

— Приберегите благодарность. Услугу ещё предстоит оказать.

Дворецкий вышел к отцу, а я задержался у канцелярского окошка, пока не прошёл первый азарт. Прижав ладонь к груди, я переждал толчею у выхода.

После дороги из Детинца и положенных на Новолетие визитов, добравшись до людской нашего дома на Ильиной, я сел у подоконника с шахматной доской.

Прохор принёс чай, подав чашку левой рукой.

Принимая чашку правой, я чуть не поблагодарил вторично, но задержался взглядом на левой руке Прохора. Его, левшу, переучили подавать правой, хотя к левой он возвращался от волнения. Поднеся чашку к губам, я помедлил.

Прохор попросил право выбора так же уверенно, как принимал поручения отца. Думая об этом, я обжёг язык крепким чаем и отнял чашку от губ. Что такого понадобится ему от меня?

— Осторожнее, молодой барин. Чай горячий.

— Заметил уже.

— Мне сегодня не довелось стирать с ваших брюк кровь. Было бы прискорбно начинать с чая. — Прохор оставался на ногах, хотя за доской обычно садился напротив меня.

— Считать это заботой о моих брюках? Или…

— О порядке в доме.

Мне вдруг захотелось предложить Прохору стул просто так…

Вместо приглашения я допил чай.

— Ждём Мораевых вечером, — напомнил он, забирая пустую чашку. — Князь велел быть к столу.

— Буду.

К назначенному часу я, выйдя из людской, вошёл в столовую вместе с остальными Яровыми. Гордей сел возле отца. За длинным родовым столом у меня сохранялось место, и садиться сегодня было особенно приятно. Перевязанную руку пришлось уложить на колени, чтобы край скатерти не тёр порез.

Взглянув на Аркадия Мораева, я приготовился слушать обычные поздравления с Новолетием. Прохор поставил стакан молока перед княжичем, сидевшим рядом с матерью. Приподняв стакан, Аркадий поблагодарил дворецкого и повернулся к отцу.

— Всеслав Будимирович, в вашем доме умеют держать род вместе. — Княжич подтянул чёрную перчатку у запястья. — Редкое достоинство в наше время, особенно когда день выдался трудным.

Слово «трудным» кольнуло сильнее прямого упоминания обряда. Отец сидел во главе стола в старом свитере, как в обычный домашний вечер. От этого учтивое сочувствие гостя казалось особенно наглым.

— День как день, — отозвался отец. — Вы хотели говорить о деле.

— О вашей дочери. Я прошу руки Веры Всеславовны.

У меня перехватило дыхание, и я стукнул вилкой о фарфор. Прижав её к скатерти, я поднял глаза на сестру. Напротив Вера сидела, держа голову прямо. Кусок пирога так и остался нетронутым у края тарелки, хотя она уже протянула к нему вилку.

Отец мог обратиться к дочери, но он выждал и заговорил с гостем.

— От имени вашего рода?

— С ведома главы рода и с его полным одобрением. Мораевы предлагают союз Яровым. Личное расположение радует, однако два рода заслуживают более прочной основы.

До этой минуты Аркадий был за нашим столом сокурсником, пившим молоко при взрослых. Я открыл рот, но Аркадий заговорил снова.

— Вы пользуетесь заслуженным уважением Светлых родов. — Княжич стёр салфеткой белую полоску с губ. — Наша поддержка позволит вам говорить и от имени представителей Тёмной скамьи общего Совета. Мы готовы обеспечить их голоса. Думаю, для ваших начинаний это окажется полезнее ещё одного красивого поздравления.

— Чужими голосами вы распоряжаетесь? — спросил отец.

— Я говорю о поддержке, которую могу собрать. Каждое решение они всё же принимают сами.

Ответ прозвучал быстро. Аркадий успел убрать из предложения ровно то, за что отец мог бы его поймать, и сохранил остальное. Хорошо подготовился, мерзавец. Слушать его стоило особенно внимательно.

— Чего вы ждёте от Яровых? — спросил отец.

— Родства. — Аркадий улыбнулся почти ласково. — Союз будет взаимным, и у вашей дочери появится положение, достойное её дара. Сильная Ярь заслуживает дома, в котором ей рады.

Стиснув вилку, я разжал пальцы.

В глубине комнаты Прохор включил электрочайник, стоявший на буфете. Праздничный самовар поблёскивал рядом. Под шум чайника я наконец отпустил вилку, а дворецкий принялся расставлять чашки.

Аркадий поднял стакан. На манжете его заказной формы ткань вытерлась до светлых нитей. Человек приехал сватать княжескую дочь, хотя его одежду уже следовало отдать портному.

— Есть и менее приятная сторона, — продолжил он, поставив стакан. — Банковские обязательства Яровых. Наш род готов помочь вам с частью долга.

Я выпрямился. Потёртая ткань ещё оставалась на виду, а княжич говорил о помощи так, будто её требовалось только принять. Откуда такая щедрость?

— Вы знакомы с нашими обязательствами? — Отец убрал ладонь со стола.

— Достаточно, чтобы понимать тяжесть забот, которые вы несёте. Лечебницы нужны империи, но почему-то именно ваш род должен искать на них деньги. Согласитесь, странная благодарность.

Я стиснул зубы, удержав возражение. Отец действительно мог слушать такого собеседника. Забота о людях, родовая честь, банковский долг сходились к предложению, отводившему Вере место самой удобной уступки.

— О какой помощи идёт речь? — спросил отец.

— Это можно будет изложить письменно, когда вы сочтёте возможным обсуждать союз. Я хотел прежде представить намерения лично. Называть сумму в первом разговоре о родстве я бы счёл дурным тоном.

Евдокия Мораева замерла со спицами над вязанием. Она всё это время сидела рядом с сыном, а теперь повернулась к отцу и сложила работу на коленях.

— Обсуждение приданого дурным тоном вы, полагаю, не считаете? — Отец повернулся к Евдокии.

— Оно неизбежно. — Аркадий подался к столу, задев стакан перстнем с дымчатым серым камнем на мизинце. — Но я бы предпочёл начать с того, что Мораевы могут предложить вам.

Улыбка Аркадия осталась прежней. Кольцо сидело поверх чёрной перчатки, как нарочно выставленный напоказ знак рода.

— А если Вера откажется? — спросил я вполголоса.

Аркадий дождался, пока Прохор поставит перед отцом чашку, и заговорил, глядя на хозяина дома.

— Всеслав Будимирович, я рассчитываю, что ваше решение будет принято в семье с доверием. Вера Всеславовна воспитана в уважении к роду. Я не смею предполагать обратное за вашим столом.

У меня вспыхнули уши. Ответ он дал так, что возражать следовало уже отцу. Аркадий ждал его слов.

— Дочь моего решения ещё не слышала, — произнёс отец.

— Разумеется. Я и приехал просить вас об этом решении.

Оба замолчали, так что сзади стало слышно, как тихо наливали чай. Печать тоже оставалась немой, отчего уверенность от дневного успеха раздражала своей бесполезностью.

Хотелось вмешаться ещё раз, заставить их произнести имя сестры так, чтобы за ним оказался живой человек. Вера сидела напротив, глядя на меня, и по-прежнему молчала. Мне было труднее терпеть её молчание, чем длинные фразы гостя.

— Вера, — начал отец и остановился.

К ней обернулась Евдокия. Аркадий откинулся на спинку стула, будто уступая слово Вере. За столом все теперь ждали именно её. Я заметил, как сестра убрала руки с края тарелки и положила на колени.

Слова так и не прозвучали.

Отец выдержал паузу и обратился к княжичу.

— Сегодня ответа не будет. Ваше предложение я рассмотрю.

— Благодарю вас. Я надеялся прежде всего на возможность быть услышанным.

С того самого слова «руки» я ждал отказа. Утешать себя тем, что нас ещё ни к чему не обязали, не получалось. По лицу Аркадия трудно было судить, насколько он доволен, зато Евдокия вновь взялась за вязание.

Я отодвинул чашку и сжал край стула. В разговоре ещё могли прозвучать условия, а мне предстояло их запомнить.

Аркадий потянулся к отцу, отвечая на очередное замечание, и я поймал движение его тени на стене. Тёмный силуэт повторил движение его плеча с опозданием. Возле лампы, освещавшей мою сторону стола, моя тень двигалась вместе со мной.

На курсе о тенях Мораевых говорили охотно. Я перевёл взгляд со стены на его рот, стараясь не упустить ни слова.

Отец с Аркадием продолжали беседовать за чаем, словно вопрос о Вере уже уладили. Вера сохранила прямую посадку, но пирог остался у неё на тарелке. Когда отец поднялся, мы вслед за ним покинули столовую.

Пока он задерживал Мораевых в передней комнате, я свернул в кухню, где на холодильнике работал телевизор, а Прохор разбирал принесённые со стола приборы. От посудомойки потянуло влажным теплом, так что после свечей и чужой учтивости захотелось просто воды.

— Зубцами к себе. — Прохор поставил передо мной стакан и поднял с подноса вилку с таким выражением, будто нашёл трещину в фамильном серебре.

— Что?

— Гости клали вилки зубцами к себе. Разложишь приборы как положено, и зря старался.

— Стол вполне исправен, а вы смотрите, будто они его разломали.

— Стол вполне исправен. Сервировку испортили гости.

Из телевизора донеслось название нашей улицы. Взяв стакан, я подошёл к окну, чтобы видеть двор и слышать выпуск. Ведущий «Родового вестника» перечислял сватовства вечера и напоминал, что первое сентября, Новолетие, считается добрым знаком для будущего брака. Кроме нашего дома, он назвал ещё два особняка на Ильиной.

За оградой у соседей стояли машины с серебряными гербовыми литерами. Похоже, к ним тоже приехали Тёмные гости. Я представил, как в других домах отцы слушают похожие предложения и решают, насколько хорош нынешний день.

— Стакан держите прямо, молодой барин. — Прохор занялся остальными приборами.

Я отставил воду на подоконник и прислонился плечом к откосу.

Хотелось вернуться в людскую, где оставались чай и шахматные поражения, и дожить до октября в обычном распорядке.

Если сидеть тихо, доносить Синоду окажется не о чем. Но тогда отец распорядится учёбой так же, как сегодня распорядился послушанием, а Аркадий продолжит говорить о Вере с теми, кого согласится заметить. Я посмотрел на серебряные буквы за стеклом. Гости уедут, их предложение останется.

Кто в Академии вправе оставить меня учиться? Именно с этим вопросом стоило прийти туда завтра. Пустому могли указать на дверь, и при каждом новом разговоре оставался риск проговориться.

— Вы к нам надолго? — Прохор поставил поднос на мойку.

— Уже ухожу. Спасибо за воду.

— Князь провожает гостей.

Вернув стакан с подоконника на стол, я вышел в прихожую. Прохор прошёл к выходу за пальто. Из передней комнаты доносился голос отца. Гордей стоял у двери в столовую, а на лестнице, ведущей наверх, остановилась Вера.

Я задержался возле лестницы, оставляя гостям проход к входной двери.

Евдокия вышла с убранным вязанием, следом Аркадий. Отец проводил их к выходу, где Прохор ждал с пальто. Княжич держался рядом с отцом, и я вслушивался в каждое слово.

— Благодарю вас, Прохор Ильич, — произнёс Аркадий. — Вы, как всегда, позаботились обо всём.

— Всеслав Будимирович, брачную заявку в Совет мы намерены подать в начале октября. — Княжич остановился перед отцом у входной двери. — Хотел бы, чтобы вы учитывали это, обдумывая наше предложение.

Отец задержался перед ним. За плечом княжича уже открыли дверь, с улицы потянуло прохладой. Даже теперь оставалось время сказать, что заявки не будет.

— Я вас понял, Аркадий Велимирович.

Для себя я выторговал отсрочку до той же недели. Сжав пальцы под бинтом, я поморщился от боли в порезе. Поднял голову к Вере, стоявшей на лестнице выше нас всех.

Сестра смотрела сверху на отца.

Глава 2. Вольнослушатель

В среду утром курсант поднял над моим плечом телефон и навёл камеру на приказ о моём отчислении из Академии.

— Яров, отойдите, я для родового чата снимаю, кого с пятницы отчислят.

Вцепившись в край доски, я перечитал третью строку приказа. Яров Матвей Всеславович. Над моей фамилией стояли ещё две, под ней уже шла подпись ректора. Вчерашний прочерк успел превратиться в бумагу, скреплённую печатью.

Курсант потянулся выше, стараясь вместить лист целиком. Я остался перед пробковой доской Красного корпуса, только убрал перевязанную ладонь с её края. Камера щёлкнула. Отчисление пустых вступало в силу в пятницу, 4 сентября. Значит, послезавтра на лекции меня могли уже развернуть у двери.

— Так нормально, — донеслось сзади. — Дата попала.

В верхнем углу действительно стояло 2 сентября 2026 года. Новгород Великий. Соседний приказ загнулся под кнопкой, закрывая часть названия кафедры теории даров. Я расправил угол свободной рукой и прочёл распоряжение о её закрытии с первого января. Придерживая бумагу, ещё раз сверил срок. До января заведующий мог принять меня вольнослушателем своей кафедры по Уставу Академии 1820 года. Тогда меня пустили бы на занятия и экзамены, а фамилия осталась бы в рейтинге. Теперь требовалось добраться до человека, который подпишет мой приём.

— Всё, отправил. — Курсант протиснулся к лестнице. — Можете теперь читать.

Карандаш зацепился за подкладку, пока я доставал из нагрудного кармана старый блокнот, и пришлось извлечь его отдельно. На чистой странице появились первые слова просьбы о кафедральном приёме.

Длинное вступление пришлось вычеркнуть, оставив просьбу принять меня вольнослушателем. Если разговор оборвётся раньше объяснений, заведующий успеет прочесть хотя бы её.

Рядом курсанты сверяли бумажный рейтинг с электронным табло над ним. Девушка приблизила на телефоне фотографию списка.

— Это старый. — Её сосед вытянул шею к верхним строкам. — В понедельник в восемь пришлёшь новый, там уже за этот курс будет.

— Сам придёшь и снимешь.

Их потеснили к доске приказов. Я закрыл блокнот, оставив палец между страницами. Затем подошёл к бумажному рейтингу, отыскал сотую строку и задержался на фамилии. Первой сотне доставались чистые места практики с хорошими наставниками, остальным приходилось брать оставшееся. За плечом снова подняли телефон, заслонив часть списка. Мне требовалось хотя бы сохранить в нём собственную фамилию. Уходить из Академии с аккуратно посещёнными лекциями и приказом об отчислении совсем не хотелось.

От досок я прошёл к вытертым ступеням лестницы. Под портретами прежних ректоров расходились слушатели, а мне предстояло сперва выпросить возможность попасть на занятия. Раскрытый блокнот с просьбой оставался в руке.

Секретарь вернул мне запись со словами, что пустой повредит имени кафедры, а следующий заведующий отмахнулся от такого же предложения, продолжая жевать. К третьему я так и не попал, хотя постучал и объяснил свою просьбу через запертую дверь.

На последней площадке я задержался, убирая карандаш в сгиб блокнота. Подготовленная просьба теперь казалась непомерно длинной для полученных ответов. Захлопнув обложку, я сунул блокнот в карман. На обычные кафедры день ушёл, оставалась та, на которую никто не записывался.

В столовую под сводами я спустился после обхода, заплатил за обед и понёс поднос к столу, где с краю сидел Гордей. Рядом с ним оставался свободный стул, так что я поставил поднос рядом с его тарелкой и сел.

Брат поднялся ещё до того, как я взял ложку. Он развернулся в тесном проходе, задев широким плечом спинку стула, и подхватил поднос. Белый кант прошёл у самого моего лица вместе со шнуром выпускника.

— Тут свободно? — спросили у соседнего стола.

Курсант с чёрным кантом подвинул тарелку, принимая к себе другого Тёмного. Гордей прошёл мимо них к пятому курсу. Я проводил его взглядом до стола, где ему сразу подвинули стул. По пути он чуть повернул голову, выставив в профиль криво сросшийся нос, но ко мне так и не обратился.

Ложка стукнула о край моей тарелки слишком громко. Я положил её и потянулся за хлебом, чтобы не сидеть совсем уж неподвижно. Сосед напротив опустил глаза в суп, за его плечом продолжали спорить о занятиях. Пустых мест хватало и у меня, и там, куда ушёл брат. Пересаживаться ему понадобилось именно сейчас.

С хлебом в руке я поискал глазами другой стул, сначала у Тёмных с чёрными воротниками, затем за столами Земных с зелёным кантом. Пришлось обернуться, чтобы увидеть вольнослушателей с серой отделкой в конце зала. Везде мой белый кант Светлого оказался бы чужим. Ни в одном правиле рассадки я такой аккуратности не встречал, хотя читал устав внимательно.

Встать и унести поднос, лишь бы больше здесь не сидеть? Я пододвинул тарелку ближе. Брату хватило молча подняться, чтобы у меня пропал аппетит, но права распоряжаться моим обедом он вместе со шнуром не получил.

Суп успел остыть. Я всё-таки взял ложку и доел его за этим столом.

После столовой обход продолжать было незачем, так что я вернул поднос, вышел из корпуса и унёс просьбу домой. Назавтра блокнот с той же записью снова лежал в нагрудном кармане, пока я спускался к котельной. Дневные занятия наверху уже шли, в четверг, третьего сентября, за последним кафедральным правом я пришёл в полуподвал Красного корпуса.

За дверью стукнула указка.

— Следовательно, само по себе отсутствие измерения ещё ничего не говорит о предмете. Иначе нам придётся признать, что до появления линейки у нас отсутствовала длина, а это весьма обидно для архитекторов.

Я приоткрыл дверь, прежде чем войти. Когда невысокий лектор вытянул руку с указкой к меловой схеме, старый твидовый пиджак натянулся на его круглом животе. Скамьи перед ним пустовали, а на подоконнике возле тёплой трубы сидел кот Ректор, повернувшись к указке. Я сел на переднюю скамью.

Лектор прервался. Его седые брови поднялись, затем одна опустилась раньше другой.

— Продолжайте, Эдуард Карлович, — попросил я, положив блокнот на колени. — Я послушаю.

— С какого места вы слышали? — Корф отвёл указку от доски. Мел с локтя пиджака посыпался ему на брюки.

— С линейки.

— Стало быть, с вывода. Неудачно, но поправимо. Позвольте вернуться к основанию.

Он вернулся к началу схемы. Пенсне покачивалось на шнурке, пока Корф обводил указкой написанное слово. Прежде мне случалось проходить мимо этой двери и слышать отрывки его лекций. Теперь за скамьёй позади меня было пусто, а объяснение всё равно предназначалось слушателям.

— Здесь обычно возражают, что Скрижаль установлена богами, — продолжил Корф. — Серьёзное возражение. Однако люди читают её показания и уже затем решают, что они означают. Вот на этом переходе я бы и задержался.

За стеной гудела котельная. Сквозь гул удавалось ловить отдельные слова, так что я подался вперёд. Корф заговорил громче. В комнате пахло нагретой пылью и табаком. Впервые за время поисков собеседник объяснял мне свою мысль, вместо того чтобы отделываться от моей просьбы.

К концу рассуждения указка остановилась под последней стрелкой.

— На этом прервёмся. — Корф обернулся к скамьям. — Перерыв.

Он положил указку, вышел в коридор и прикрыл дверь. Я остался сидеть с закрытым блокнотом. Кот следил за дверью.

За стеклом полуподвального окна мелькнули чьи-то ботинки. Труба у подоконника щёлкнула, кот поудобнее улёгся вдоль неё. Я дождался, пока Корф вернётся.

— Эдуард Карлович, я хотел спросить о приёме на вашу кафедру, — сказал я, взяв блокнот с колен и поднявшись со скамьи.

— Ах, вот зачем вы пришли. А я уж подумал, что у нас появилось возражение против последнего вывода.

— До возражений я ещё не дошёл.

— Разумно. Обычно с них начинают, а с выводом знакомятся потом. — Корф направился к рабочему столу, занимавшему угол той же комнаты. — Перейдите сюда, здесь слышнее.

Подойдя следом за ним к столу, я сел напротив, раскрыл блокнот и достал из сгиба карандаш, положив его поперёк страницы. Спиртовка с колбой стояла рядом.

— В восемнадцатом веке, видите ли, самый вопрос о том, кого следует учить, ставился несколько иначе. — Корф разжёг спиртовку и достал чай. — Принадлежность к роду порой считалась достаточным свидетельством будущего дара, а затем потребовалось…

— Вы можете внести меня вольнослушателем?

— Вы ведь Яров? — Корф замер с чаем над колбой.

— Матвей Всеславович.

— Да, я прочёл приказ. — Корф опустил руку с чаем. — Пустой.

Я убрал палец с края блокнота, который успел продавить ногтем.

— Пока ещё курсант, — добавил я.

— Для вас сейчас различие существенное. Для меня любопытнее, почему у Ярова отсутствует Ярь. Разумеется, можно предположить поздний дар. Но поздний относительно чего? Обряд устанавливает срок для учреждения, однако дар от этого не просыпается.

Колба начала потрескивать от горячей воды. Я отодвинул раскрытый блокнот подальше от спиртовки.

— А если мы ждём привычного проявления и потому пропускаем другое? — Корф всыпал чай. — Неизмеренный дар, Матвей Всеславович. Впрочем, под эту фразу удобно спрятать любую ошибку исследователя. У меня самого было достаточно времени, чтобы проверить, насколько она утешительна.

— Вы тоже пустой?

— С шестнадцати лет, и до сих пор мне это регулярно подтверждают. — Корф снял колбу со спиртовки, погасил огонь и разлил чай в чашки. — Включая людей, у которых я ничего о себе не спрашивал.

Улыбку удалось удержать. С его стороны стола разглядеть бинт было легко, но он смотрел мне в лицо. Что можно рассказать ему, не выдав тайну? При таком интересе одна неосторожная реплика могла обойтись дороже места в Академии…

— Ваша теория допускает, что проверять нечего? — спросил я, принимая чашку.

— Обязана допускать. Иначе это будет утешение для пустых, с подобным занятием Синод справляется лучше моей кафедры. Только вы сперва позвольте мне понаблюдать, прежде чем объявлять результат.

— Я как раз предлагаю вам наблюдать за мной, — отозвался я. — Раз в неделю. В обмен вы вносите меня вольнослушателем своей кафедры.

— Раз в неделю? — Корф оставил собственную чашку возле колбы. — За это время можно пропустить самое интересное.

— А когда мне учиться?

— Все обычно говорят о занятиях, пока их на эти занятия не приняли. А здесь вы ещё и предмет исследования. Я мог бы делать полезные сопоставления.

— Наблюдать за мной вы сможете. Я не даю обещания рассказывать всё, что вам захочется узнать.

— Любопытно. — Корф раздвинул брови, словно эта граница понравилась ему больше покладистого согласия. — Обычно пустой готов рассказывать о себе очень много, лишь бы его продолжали слушать.

— Я пришёл за правом посещать занятия.

— Которое хотите получить у меня. Да, предложение я услышал.

Чай обжигал губы. Я поставил чашку. Хотелось уже услышать ответ по существу.

— За десять лет вы первый курсант, добровольно пришедший сюда записываться. — Корф отошёл к доске, стёр ладонью край стрелки, но вместо продолжения лекции вернулся к столу. — Стоит мне внести вашу фамилию, ректорат получит удобный случай посмеяться. Пустой учит пустого. Изумительный довод в пользу закрытия кафедры.

— И вы поэтому откажете?

— Я поэтому потребую результата. Одного вашего присутствия мне мало, Матвей Всеславович. До отбора четырнадцатого ноября вы должны войти в первую сотню рейтинга курса.

Во рту пересохло.

— Первую сотню? — Я взял карандаш, лежавший поперёк открытого блокнота, и придвинул страницу, но писать не стал.

— Именно. Ваше имя должно оказаться там, где его придётся прочитать. Тогда я смогу предъявить результат кафедры вместо очередного прошения с доводами о её полезности.

— Вы ставите на меня свою кафедру.

— Её и так закрывают. Но мне хотелось бы получить довод для спора. Научную работу здесь любят оценивать по числу занятых скамей, вот и представим им хотя бы одну занятую с толком.

За спиной у Корфа кот, потянувшись вдоль подоконника, упёрся лапами в трубу. Отдавать теоретику свою тайну за его надежду я всё равно не собирался.

— Приму, — произнёс я. — Если сорву еженедельное наблюдение или к сроку окажусь ниже границы, сам отчислюсь в тот же день.

— Торопитесь назначить себе расплату?

— Хочу, чтобы вы знали, чем я отвечаю.

— Вы понимаете, что кафедральный приём не возвращает вам прежнего положения? — Корф сел и посмотрел мне прямо в глаза. Выдерживать его взгляд стало труднее.

— Мне достаточно того, что вы можете дать.

— Позвольте тогда и мне определить собственную неустойку. Если я нарушу своё обещание о внесении, публично подам в отставку. Сам.

— За ваше нарушение, — уточнил я.

— Разумеется. Из-за ваших неудач в рейтинге мне ещё предстоит спорить с ректоратом, увольняться за них было бы преждевременно.

В блокноте появились последние слова условия, отделённые от пояснения об отставке. Корф терпеливо ждал, пока я закончу. От такого ожидания становилось азартно. Мой карандаш впервые за эти дни был нужен собеседнику.

— Внесение сегодня? — спросил я.

— Сегодня, иначе завтра ваша просьба потеряет смысл. — Корф вытянул шею к блокноту, но из-за моей чашки ему было неудобно читать.

Корф кивнул.

— Согласен. Я вас принимаю.

— Я тоже согласен.

В порезе под бинтом возникло сухое тепло, затем на левую ладонь надавило изнутри.

[ДОГОВОР ЗАКЛЮЧЁН]

[КЛАСС: F]

[УСПЕШНОСТЬ: 4 ИЗ 10]

[СИЛА: 11 ИЗ 20]

Улыбку сдерживать больше не требовалось. Корф мог объяснить её своим согласием, и мне самому было приятно, что я сумел предложить ему нужное. Обведя карандашом «раз в неделю», я убрал его с раскрытой страницы. Просить одолжения дара с моим рангом было бы бесполезно.

— Дадите прочесть? — Корф наконец поднял пенсне на нос.

В ответ я развернул к нему блокнот и дал прочесть запись. Он читал, слегка шевеля губами, потом выдвинул ящик, достал книгу для внесения вольнослушателей и раскрыл её перед собой. На странице потребовались моё полное имя и дата. Перо заскрипело.

— Яров Матвей Всеславович, — проговорил Корф, сверяя написанное. — Так. Кафедра теории даров.

Запись заняла удивительно мало места. После вчерашних отказов меня всё-таки приняли, я смотрел на неё из-за стола и никак не мог заставить себя отвлечься. Корф уже ставил подпись.

Корф, отложив перо, выписал мне подтверждение приёма. Подтверждение легло в блокнот, после чего я допил чай. У двери я задержался, убрал блокнот и застегнул карман. Наверх теперь можно было идти на занятия, так что я поднялся по лестнице, уже не готовя просьбу для следующей двери.

В пятницу, перед выходом в Академию, я снял бинт и закрыл чувствительный порез обычным пластырем. К кастелянше пришёл уже с записью о приёме.

— Второй курс, перевёлся на другой факультет, — объяснял передо мной курсант, показывая свою форму.

Наследник, ждавший следом, объяснил, что плату за год ещё не внесли, затем начал говорить, кто должен был заплатить.

— Это потом выясните. — Кастелянша развернула к нему расчёт. — Сейчас по прейскуранту.

Подошла моя очередь. Прежде чем снять китель, я вынул вещи из карманов. Кастелянша, сверив запись, показала нужную строку расценок и взялась за белую отделку. Пока она работала, я стоял в рубашке с блокнотом и телефоном в руках. Прежний кант лёг возле её ножниц, на воротнике появился серый.

Положив вещи на прилавок, я отсчитал плату, а получив китель, разложил всё по карманам. Пуговицы застёгивались как обычно, но воротник тянуло пощупать. В очереди позади меня уже протягивали другую форму, поэтому я отошёл и вышел в коридор.

Вечером я вернулся в свою комнату на Ильиной и, сняв китель, повесил его возле письменного стола серым воротником к себе. Из карманов достал телефон и блокнот с карандашом, положил на стол, раскрыл блокнот и сел под полкой старых уставов. За окном темнел двор, так что я придвинул раскрытую страницу ближе к настольной лампе.

Теперь в просьбе о приёме надобности не было. Перелистнув страницу, я написал на свободном месте «Рейтинг курса». Ниже поставил «около 300», рядом — «100» и соединил числа стрелкой. Под ней записал «около 200 строк», задержав карандаш над последним словом. До цели оставалось столько строк, если начинать снизу. Точного места до первого списка у меня ещё не было, но рассчитывать сразу оказаться наверху оснований тоже не нашлось.

Карандаш оставил длинную черту у края страницы. За целый год посещения занятий я научился ждать зачёта, готовиться к экзамену и отвечать, когда спрашивают.

За счёт чего я собирался подняться в рейтинге?

Теперь я потянул с полки устав и развернул его на столе рядом с блокнотом. Отвечать можно было лучше, чем прежде, и сдавать всё положенное. Только остальные слушатели тоже продолжали учиться. Пока я буду получать баллы за очередной зачёт, соседи в списке добавят свои.

Рядом с записью о рейтинге появилось слово «Дуэли». Победа по кодексу давала десять рейтинговых баллов. Я обвёл прибавку карандашом, оставив под ней место. Перескакивать через чужие фамилии на бумаге было соблазнительно легко, но две сотни строк ещё ничего не говорили о нужном числе побед. Для этого требовался сам список с баллами.

У дуэли было другое преимущество. Её можно было добиться, пока до экзамена оставались недели.

Кому захочется вызвать пустого?

Карандаш лёг поперёк блокнота, я повернулся к висящему кителю. Воротник был достаточно близко, чтобы различить новую отделку при свете настольной лампы. На курсе хватало людей, которым публичный позор Яровых показался бы достойной причиной потратить время. Им оставалось дать повод, достаточно приятный, чтобы захотелось сделать всё при свидетелях.

Мне предстояло самому попасться такому человеку на глаза. При этой мысли я снова повернулся к столу и придвинул стул ещё ближе. Легче было переписать просьбу для ещё одного заведующего… Но места, добытого в полуподвале, я уже не хотел отдавать за привычку пережидать неприятное.

В понедельник я сяду среди белых, на своём прежнем месте в аудитории, с этим серым кантом. Пусть будущему противнику будет ради чего потребовать моего выхода в круг. Появится разговор об условиях боя. В таком разговоре я хоть умею участвовать…

С карандашом в руке я вернулся к оставленному месту под прибавкой за победу. Следовало записать и вторую сторону кодекса. «Поражение −5 рейтинговых баллов».

Драться меня никто не научил. Печать за меня драться не умела.

Глава 3. Минута в круге

Я положил блокнот на иссечённую инициалами скамью среди белых воротников в аудитории Правоведческого факультета, а Зубов загородил проход, требуя объяснить мой серый кант. Усевшись, я сжал карандаш над страницей, пытаясь унять дрожь в пальцах.

— Яров, ты место перепутал? Вольнослушатели дальше сидят. Пустому там самое удобное.

На открытой странице я перечитал утреннюю запись под датой 7 сентября, понедельник — Яров Матвей. 300-й из трёхсот. Сегодня в восемь, когда рейтинг впервые обновили за учебный год, я лично добрался до нижней строки. Часы над доской показывали без пяти девять. Остриё карандаша продавило бумагу рядом с записью. Зубов мог бы отойти хоть сейчас, а от этих слов под датой я так легко отделаться не мог.

Серые костяшки стукнули по скамье возле моего локтя. Пока Зубов подавался ближе, натягивая форму на коренастом туловище, над столом качнулась пуговица на чужой по цвету нитке. Сосед перестал доставать тетрадь. Через его плечо, выше по рядам, я различил Мораева с раскрытой книгой.

— Я сижу на своём месте, — произнёс я, дождавшись, пока карандаш перестанет дрожать. Пластырь отклеился от края страницы, когда я отвёл левую ладонь.

— Твоё место? Белым прикидываешься?

— Кирилл Андреевич, у вас ко мне дело?

— Ты Яровых позоришь. — Зубов навис надо мной. — Аркадий Велимирович сказал, надо тебе объяснить, как себя вести.

На верхнем ряду Мораев перевернул страницу и продолжил читать, пока его щит, Земной с зелёной отделкой, заботился о чести Светлых. Улыбаться Зубову в лицо было труднее, чем рассуждать о таких несоответствиях дома.

— Вы собираетесь объяснить это здесь? — спросил я, сдерживая улыбку.

— В круге объясню. Вызываю тебя, Яров. При всех, слышали?

Последние слова он бросил соседям. Рассаживавшиеся перед утренней лекцией курсанты обернулись. Проход оставался закрыт. Под столом мои колени упирались в дерево. Чтобы выйти сейчас, мне пришлось бы при всех просить его отступить.

— Слышу. Я принимаю вызов.

Зубов убрал костяшки со стола, после этого я ослабил хватку на карандаше, хотя плечом он по-прежнему закрывал выход.

— После лекций. В Новом корпусе.

Чтобы сверить время, я достал телефон из кармана. Затем погасил экран. На втором году нашей с Зубовым учёбы все на курсе знали, что в 13:00 он обедает. К этому часу он уже торопил собеседников и обрывал объяснения. Я собирался поставить чтение условий вплотную к обеду.

— Предлагаю четверг, десятое сентября, двенадцать сорок.

— Чего тянуть?

— Мне нужно подготовить условия.

— А сейчас не можешь?

— Могу сказать, что принимаю вызов. До боя хочу разобраться, на что соглашусь.

— Он разбираться будет! — Зубов, хохотнув, повернулся к сидевшим выше. — Руки-то какие тощие, пуговицы свои пересчитай. Ты пока дойдёшь до верхней, я закончу.

По рядам прошёл смех. Карандаш всё ещё оставался в пальцах, писать при чужом кулаке было неудобно.

— В предложенное время вы придёте? — Я убрал телефон обратно в карман и распрямил согнутый угол страницы.

— После занятий бы и сделал всё.

— Тогда вы отказываетесь от моего предложения?

— Да приду я. — Зубов ткнул в страницу, почти попав в утреннюю запись. — Успею до обеда.

— Благодарю. Буду ждать.

— Ты явись. А то потом скажешь, не так понял.

Тесный проход снова открылся, когда он отодвинул колено. Выйти теперь было можно, но я остался сидеть, придвинув к себе блокнот, и вписал встречу, прикрыв запись согнутым пальцем. Всё получилось слишком легко для разговора с человеком, чьи костяшки оставили на дереве светлую пыль…

— Слышь, воротник-то застегни покрепче. — Зубов задержался у края ряда. — Чтоб голова не потерялась.

Воротник и так был застёгнут. Поднявшись к Мораеву, Зубов сел рядом с ним.

Во вторник, восьмого, я услышал за спиной, как Зубов приглашал курс в Новый корпус посмотреть на пустого. В среду он повторил приглашение уже при мне, обещая, что долго сидеть никому не придётся. Назначенная встреча перестала принадлежать нам двоим. В четверг я прошёл по крытому переходу в бетонный корпус, открыл дверь дуэльного зала и сразу узнал голоса приглашённых.

У медной полосы пришлось остановиться. Из круга донёсся хлопок удара, один из третьекурсников попятился и переступил блестящую границу. Его противник опустил руки, ожидая решения. С места возле столика, где я остался, был виден весь свободный сектор паркета перед скамьями.

Человек за открытым журналом, отметив выход, дописал строку. Курсанты на скамьях ещё шумели, а он уже сверял написанное с предыдущей страницей. Я одобрил хотя бы этот порядок — проигравшего здесь определяли до веселья.

— Игнатий Прокофьевич, а луну вы мне тоже выдадите? — победитель подошёл к столику.

— Ставка внесена.

— Да я ведь пошутил! — Его противник остановился на краю круга. — Я её оттуда как достану?

— По дуэльному кодексу несбыточная ставка взысканию не подлежит. — Варакин довёл перо до конца строки. — В протоколе остаётся.

Победитель заглянул в журнал и засмеялся.

— Пусть пока повисит? — спросил победитель.

— По вашему поединку запись закончена, — отозвался Варакин. — Заберите телефоны.

Третьекурсники потянулись к корзине возле столика. Пока они выбирали свои аппараты, я отступил, чтобы оказаться напротив подхода к кругу. Медь была врезана в паркет заподлицо. Через неё легко было шагнуть, даже не зацепившись подошвой.

Скамьи поднимались передо мной амфитеатром, почти заполненные до верхнего ряда. Зрителей собралось человек двести. Зубов стоял возле столика, как перед обычным занятием, а я под взглядами зрителей невольно ссутулился. На лекции каждый мог склониться над тетрадью. Здесь я повсюду натыкался на обращённые ко мне лица.

Мораев прошёл вдоль верхнего ряда и, сев, раскрыл книгу. Ниже устраивались опоздавшие, заставляя целый ряд поднять ноги. До меня долетел спор, откуда будет лучше видно. Я передвинулся к столу секунданта и положил на край стола старый блокнот.

Зубов достал пирожок и успел поднести его ко рту.

— Еда в зале запрещена, — остановил его Варакин.

— Я сейчас доем.

— Правка тысяча девятьсот одиннадцатого года. Положите.

— Так я уже принёс. — Зубов задержал пирожок перед лицом.

Варакин указал пером на корзину. Зубов, опустив телефон к остальным аппаратам, с явной неохотой положил рядом еду. Курсанты в первом ряду, вытянув шеи, наблюдали за этой сдачей. За их спинами раздался смешок, заставивший Зубова обернуться всем корпусом.

— Чего там?

Смеявшийся спрятался за соседями. Секундант перевернул страницу, и в зале начали садиться удобнее.

— Игнатий Прокофьевич, — Зубов повернулся обратно к столику, — давайте быстрее. Мне на обед.

— Ваши условия будут прочитаны полностью.

— Так мы уже договорились, давайте без...

— Пока у меня записан вызов.

Я достал телефон. Варакин придвинул корзину.

— Перед дуэлью аппарат сдаётся секунданту.

Телефон лёг рядом с зубовским. Блокнот и карандаш остались у края журнала, с моей стороны стола. На секунду я задержал ладонь на обложке, ощущая под пластырем неровность шрама. Входить в круг предстояло с пустыми руками.

— Там на минуту дело. — Зубов проверил часы над скамьями. — Чего условия так долго читать?

— Яров Матвей Всеславович. Зубов Кирилл Андреевич. — Варакин поставил дату в начале чистой записи.

При звуке своего имени я отвёл ладонь от блокнота. Зубов уже отступил к полосе, однако секундант остановил его, указав на место перед столиком. Расстояние между мной и противником опять сократилось, теперь по требованию процедуры. Чтобы не задеть его плечо, я прижал локоть к боку. После сигнала надо будет уходить от этих кулаков.

— Основание вызова? — Варакин поднёс перо к журналу.

— За позор рода, — отозвался Зубов. — Он ещё сюда белым садится.

— С серым кантом, — уточнил я.

Секундант внёс причину, оставив наше разногласие при нас. Зубов покосился на меня и подвинулся ближе к середине стола.

— Запишите уже, что принимаю.

— Сперва условия. До выхода из дуэльного круга или сдачи. Падение внутри границы само по себе поединка не завершает.

Я проверил ближайший участок медной полосы. За ним начинался тот же паркет, на котором мы стояли возле стола. Отступление туда выглядело до обидного простым.

— Значит, подняться после падения можно, — произнёс я. — Это мне подходит.

— Да ты попробуй потом встань, — хохотнул Зубов.

Скамья за его спиной скрипнула.

— Он до середины-то дойдёт? — донеслось снизу.

— Дойдёт. Зуб его там поймает.

— Ставка у вас записана? — Варакин дождался тишины и указал пером на мой блокнот.

— На следующей странице.

Он перевернул лист. Условие было заранее оставлено отдельно от моих записей. Теперь секундант, задержав перо над бумагой, прочёл вполголоса начало, сверяя фамилии. Пусть прочтёт всё вслух при свидетелях.

— Чего он хочет? — Зубов наклонился к журналу.

— Вашу услугу. — Варакин вернул блокнот к краю столика.

— Это он мной командовать будет? — Зубов ткнул большим пальцем себе в грудь, потом рассмеялся. — Да пишите!

— На случай вашего отказа оказать услугу? — Варакин остановил перо.

— Если не отдам, сам лягу в круг. Устроит?

С верхних скамей засмеялись громче. Дождавшись, пока Зубов опустит палец, я позволил себе чуть свободнее вдохнуть, договорить уже было можно.

— Услуга ваша, Кирилл Андреевич. Выполняете вы сами?

— Я тебе и говорю.

[ДОГОВОР ВОЗМОЖЕН]

— Прошу тогда прочесть всё вместе, — обратился я к секунданту.

Зубов выругался по поводу моего пристрастия к чтению. Варакин сверил готовую запись с блокнотом и отодвинул его от журнала. Соседи снизу ещё обсуждали, доберусь ли я до середины. На их месте я бы тоже смотрел на серый воротник, пытаясь угадать, зачем его владелец так тянет с началом.

— Да услышали все! — Зубов снова проверил часы. — Игнатий Прокофьевич, начинаем?

— После согласия сторон.

Перенеся вес с одной ноги на другую, я понял, что ожидание успело надоесть и мне. Переговоры шли как надо, однако каждое требование поторопиться приближало момент, когда понадобятся совсем другие умения. На паркет возле круга, куда падал свет из высоких окон, оставалось шагнуть, чтобы приглашённые увидели обещанное зрелище.

Варакин развернул журнал так, чтобы следить за строками, и начал полное чтение. Он назвал нас обоих, основание вызова и прочёл условия завершения боя. Курсанты на скамьях возились, но он голоса не повысил, поэтому я наклонил голову ближе к столику.

— Продержится Матвей Всеславович Яров минуту в круге с начала боя, следующую минуту Кирилл Андреевич Зубов выполняет его указания. Услуга исполняется Кириллом Андреевичем Зубовым лично. При отказе он сам ложится в круг.

Зубов перестал смеяться и закивал, глядя уже мимо стола.

— Продержусь минуту в круге, следующую минуту вы делаете то, что я скажу, — повторил я. — Ваше последствие, дословно, если не отдам, сам лягу в круг. Верно?

— Верно. Согласен! Теперь ты.

— Я согласен.

Под пластырем на левой ладони разгорался сухой жар, давление в шраме нарастало, я разогнул пальцы. Знакомое знание пришло следом.

[ДОГОВОР ЗАКЛЮЧЁН]

[КЛАСС: F]

[УСПЕШНОСТЬ: 6 ИЗ 10]

[СИЛА: 17 ИЗ 20]

Секундант отметил согласие в журнале. Пока он дописывал, я удерживал ладонь раскрытой. Только потом отвёл её от стола. Зубов уже повернулся к кругу. Радость прошла ещё до первого шага.

— Стороны в круг, — распорядился Варакин.

Вслед за Зубовым я переступил медь, оставив за спиной блокнот с карандашом и корзину. Хотелось оглянуться на секунданта, ещё раз задержаться у столика. Вместо этого я отошёл от полосы настолько, чтобы обе ступни свободно помещались на паркете, и повернулся к Зубову.

— Начали! — скомандовал Варакин на весь зал.

Медь оставалась позади моих пяток. Я отступил к внутреннему краю полосы, повернувшись к противнику вполоборота. Кожа на его лице серела, возле рта проступили трещины. Зубов шагнул, тяжело поставив подошву на паркет, и я пошёл вдоль границы, сохраняя между нами два метра.

Его камень замедлял движения, но места от этого у меня больше не становилось. Стоило задержаться возле загиба полосы, как Зубов сократил расстояние. Я ускорился, отводя плечо от его руки.

— Куда ты? — бросил он, поворачиваясь вслед.

На миг я глянул на медь у пятки. По ту сторону полосы темнели ботинки первого ряда. Чтобы снова оказаться лицом к Зубову, я шагнул вбок, но слишком поздно поднял локоть. Его кулак попал мне слева в рёбра.

Меня согнуло, воздуха хватило только на короткий звук. Падая, я ударился скулой о паркет, под носом запахло пылью. Прижав локоть к боку, я попытался втянуть воздух, от боли в рёбрах притиснувшись щекой к полу. Зубов ещё стоял надо мной, видны были его ботинки и нижний край кителя.

— Ну чего, допрыгался?

Закашлявшись, я едва не выговорил, что сдаюсь. Медь блестела возле лица, туда можно было дотянуться… Стоит перевалиться через неё, и Зубов перестанет наступать. Я вытянул ладонь к полосе, но упёрся пальцами в паркет с внутренней стороны.

Как же подняться, когда даже повернуться больно?

Зубов переставил ногу, закрывая мне путь вдоль границы. Прижав ушибленный бок левым локтем, я подтянул колено под живот. Правая ладонь саднила от упора в пол. С первого толчка я только оторвал щёку от дощечек, зато теперь я видел место, куда поставить ступню.

На скамьях крикнули, чтобы я вставал. Подгоняли с таким нетерпением, что захотелось остаться лежать назло, но Зубов уже нагнулся ко мне. Я оттолкнулся ладонью и поднялся на согнутых ногах. Выпрямиться сразу мешала боль.

— Да постойте вы, — выговорил я.

Зубов двинулся следом, когда я стал уходить вдоль меди. Держать его перед собой удавалось, только поворачиваясь всем корпусом. Край полосы мелькнул у носка, и я отдёрнул ногу внутрь и почти наткнулся на противника. Я отшатнулся от его кулака в сторону центра, сдавленно выдохнув от боли при повороте.

Он развернулся ко мне. Теперь полоса шла позади него, совсем близко от каблуков. Я отступил глубже, удерживая локоть у рёбер. Между нами снова хватало места для шага, но на ещё один такой уход сил уже могло не хватить.

— Минута. — Варакин сверился с часами.

— Кирилл Андреевич, прошу ударить себя своим кулаком в подбородок.

Зубов остановился, глядя на меня. Каменная рука поднялась к лицу, и усмешка исчезла раньше удара. Серый кулак попал снизу в челюсть с коротким сухим стуком. Зубов откинул голову и, потеряв опору, рухнул спиной за медь. Каблук скользнул по полосе, следом за ним ушла нога.

От сухого стука меня передёрнуло. Я остался стоять, всё ещё ожидая, что он поднимется и доберётся до меня. Шум скамей оборвался.

— Выход из круга. — Варакин встал возле столика, проверяя границу и положение Зубова. — Победитель Матвей Всеславович Яров. Десять рейтинговых баллов.

При слове «победитель» мне захотелось улыбнуться. Зубов лежал за полосой, ощупывая подбородок, а я всё-таки стоял внутри. Попытка распрямиться отозвалась такой болью слева, что улыбка вышла кривой.

Я коснулся скулы и нащупал ссадину. От жжения пришлось отдёрнуть дрожащую руку. Забрать бы записи и сохранить добытый шанс остаться слушателем. От мысли, сколько людей видело исполнение указания, стало тревожно. Пересекая медь, я дошёл до края столика, возле которого оставил свои вещи.

Взяв блокнот, я подхватил карандаш, лежавший рядом, и едва не выронил его. Пришлось прижать карандаш обложкой, как делал обычно. Подержав переплёт между ладонями, пока дрожь не стала меньше, я положил его обратно на стол. Варакин дописывал результат, рядом с моим именем темнели свежие чернила, так что можно было проследить всю запись до принятой ставки.

С условиями я справился. С собственными рёбрами ошибся настолько, что чуть не сдался возле самой полосы. А перед скамьями услуга получилась гораздо заметнее, чем в разговоре при столике. Люди уже повернулись друг к другу, переговариваясь вполголоса.

Объяснить им, почему Зубов послушался? Тогда я сам выделю главное в увиденном и им останется спрашивать, как именно это получилось. А промолчать и оставить им собственные объяснения? Я подвинул к себе блокнот и перечитал в журнале ставку и согласие Зубова. Всё совпадало со сказанным вслух. На вопросы о сказанных словах я мог ответить. Добавлять к ним рассказ о Печати я не собирался.

Варакин отодвинул корзину. Я забрал телефон и прочёл на экране 13:05, прежде чем убрать его в карман. Рядом с чужими аппаратами всё ещё лежал пирожок Зубова.

Мораев спустился с верхнего ряда, держа закрытую книгу.

— Благодарю вас, Игнатий Прокофьевич, за соблюдённый порядок. — Мораев задержался возле столика ровно настолько, чтобы обратиться к секунданту.

Княжич прошёл к выходу. Стараясь уберечь левый бок от края стола, я поднял блокнот с зажатым карандашом. За спиной уходящего Мораева открылся второй ряд, незнакомый мне человек сидел там с листом бумаги на колене. Текста с моего места было не разобрать.

Его рука продолжала писать.

Глава 4. Странное

В коридор Нового корпуса я вышел, берегя левый бок, и остановился у стены. Там я убрал блокнот с карандашом в нагрудный карман, придерживая серый кант. Для вольнослушателя Академии этот четверг, десятое сентября, закончился бы удачно, если бы дело зависело только от секундантского журнала. Потом я пошёл дальше, оттолкнувшись плечом от стены.

В понедельник, четырнадцатого сентября, пройти тем же коридором удалось только вдоль очереди к аудитории. Буфетчица держала листок перед собой, как билет, уборщица прятала свой от чужих локтей. Возле двери студент выравнивал стопку заявлений.

Из аудитории вышел посетитель, и в открытом проёме я увидел, как высокий сутулый человек принимает следующий лист от студента, назвавшего его высокопреподобием. Потянувшись к бумажной папке, сидевший за столом распахнул серый сюртук, под которым оказался свитер.

— Дознаватель Строгов, — поправил человек за столом, снимая очки. — О поединке Матвея Ярова вы сами можете рассказать?

У стены я задержался, прижав ладонь к карману с блокнотом, чтобы услышать ответ. Надеяться, что чужая запись останется забавой со скамей, больше не получалось. До собственного разговора со Строговым нужно было добраться до библиотеки и проверить закон.

— Я ещё вот это принёс, — студент отделил верхние листы. — На соседа по комнате. Каждую неделю пишу, всё началось раньше.

— Начните с одного заявления.

— Мне бы отдать. — Буфетчица посторонилась к косяку, удерживая свой листок впереди студенческой стопки. — У меня там работа. Я про пальцы написала, у курсанта светились.

— Положите на край стола, — отозвался Строгов.

— А фамилию обязательно? — Уборщица вытянула шею, пытаясь разглядеть, куда именно кладут бумагу. — Мне говорили, можно так.

— Можно анонимно. Само сообщение должно быть написано от руки. — Строгов надел очки и склонился над листом.

Студент прижал к себе свою стопку, позволив буфетчице дотянуться до стола. В её заявлении я успел различить неровные строчки. Пока Строгов разбирал первую строку, уборщица осторожно расправила сгиб на своём листе.

За дверью шелестели бумаги, в коридоре продолжали ходить на занятия. Донос о странном можно было принести между уборкой и работой за прилавком… Мимо очереди я шёл, стараясь сохранять обычный шаг, связать хоть один из этих листков с записью в зале я не мог.

В библиотеку я вошёл под голоса, доносившиеся из коридора. Разыскав Уложение о Синоде 1927 года, я принёс том к столу. От открытого переплёта пахнуло старой бумагой, я задержался над томом, вдыхая знакомый запах, и перестал прислушиваться к коридору. Достав блокнот с карандашом из нагрудного кармана, я положил его рядом с книгой, для выписок открыл чистую страницу, отдельно от прежних условий.

Сначала я нашёл положение о родовых правах, затем проследил строку до конца. Суд Синода над членом рода допускается с согласия Совета родов. Переписав норму, я оставил под ней место. Фамилия давала право требовать соблюдения этой процедуры, неприкосновенность в книге обещана не была.

На следующем развороте, в норме о доказательствах, нашлась нужная строка. Признание в сделке без улики не принимается. Задержавшись на последнем слове, я дописал его целиком и сверил выписку с печатной строкой, чтобы удобная для меня формулировка случайно не вытеснила настоящую.

Мне требовалось дочитать то, что стояло вокруг. При наклоне к книге заныли ушибленные рёбра, так что пришлось отодвинуть стул и, устроившись прямее, подтащить тяжёлый том ближе.

До конца страницы я дошёл, ведя пальцем по строкам, речь действительно шла о суде. Объявить на этом основании, что дознавателю запрещено задавать мне вопросы, я бы постеснялся даже перед первокурсником. Возле выписки я написал короткое Суд ≠ опрос, такая запись годилась для моего кармана гораздо лучше красивого заявления о правах.

Ниже, на свободном месте, я написал Что видел сам и рядом О чём спросили. Для правдивого ответа придётся говорить только о том, что относится к обеим записям, особенно если Строгов даст мне возможность высказаться шире.

Карандаш едва касался бумаги, вместо готовых ответов я обвёл последнее слово в записи и закрыл блокнот. Формулировки будущих вопросов оставались за дознавателем, моей работой было услышать их до конца.

В библиотеке я, вернув книгу, снова убрал блокнот с карандашом в карман. Лекции понедельника и вторника прошли между такими же тетрадными строками, только на занятиях от меня требовали отвечать больше, чем было спрошено. Во вторник, пятнадцатого сентября, после занятий я вернулся к временной приёмной Строгова.

— Да рука сама пошла, говорю вам! — Зубов вышел из аудитории к курсовым и остановился перед ними, бледный до самой припухлости на челюсти. Говорить ему приходилось, чуть разжимая зубы, но громкости от этого он почти не убавил.

— Ты же согласился, — отозвался слушатель у двери.

— И что? Я себе в челюсть бить собирался? Он сказал, и я ударил! Сам бы я так сделал, по-твоему? — Зубов повернулся к остальным, будто среди них мог оказаться собеседник понятливее.

— Может, дёрнуло? Ты камень долго держал, — предположил другой.

— Меня каждую тренировку дёргает, что ли? Знаю я, как мой камень держится!

— Ты со скамейки видел, а я там стоял. — Зубов подошёл ближе к последнему из улыбающихся. Тот посерьёзнел. Курсанты притихли. — Я руку поднимать не хотел! Всё. Дошло?

— Ладно, Зуб. — Слушатель отвёл подбородок, сохраняя между ними расстояние. — Чего ты на нас?

Зубов, выругавшись по поводу чужой понятливости, попытался выговорить последнее слово отчётливее, но поморщился и оборвал фразу. Он остался возле стены.

Сбоку от курсовых я стоял, глядя на дверь. Согласие на услугу у меня было, оснований считать, что Зубов намеревался ударить себя, оно не давало. Назвать его движение добровольным теперь значило солгать о том, что он только что рассказал.

В аудитории скрипнул стул. Пока здесь гадали о руке, Строгов, судя по словам вышедшего Зубова, уже выслушал его рассказ, после такого свидетельства я бы тоже спросил о движении руки.

Буфетчица, дожидавшаяся возле косяка, воспользовалась открытой дверью и вошла, я подошёл к проёму, откуда были видны стол и руки дознавателя.

— По вашему сообщению проверка закончена. — Строгов придвинул к себе лист, затем высыпал на стол мелочь. — У курсанта поздняя Ярь.

— Значит, ничего дурного?

— Означенный дар установлен. Сообщённое вами подтвердилось.

Она придвинулась к краю стола.

— За подтверждённый донос вам положены пятьдесят рублей и благодарность Синода. — Строгов отделял монеты, сверяясь с прейскурантом, пока возле его папки росла аккуратная кучка.

Буфетчица пересчитала выданное, задержав над столом пальцы, Строгов добавил оставшуюся копейку. Рассчитывать на его небрежность я не мог.

— Спасибо, ваше высокопреподобие. — Буфетчица спрятала полученное.

— Дознаватель. Илларион Саввич, если вам удобнее.

Она вышла в коридор, уже протискиваясь мимо слушателей к своим делам, Строгов положил перед собой свежий лист и начал писать от верхнего края. Текст с порога было не разобрать.

Курсовые отступили от двери, продолжая разговаривать вполголоса. Зубов двинулся вместе с ними, пока Строгов вкладывал лист в рабочую папку.

— Матвей Всеславович, войдите. — Строгов поднял голову.

— Добрый день, Илларион Саввич. — За порогом я остановился перед столом.

— Вы обращение услышали. Садитесь.

Осторожно сев на стул напротив, чтобы поберечь бок, я посмотрел на пустые скамьи амфитеатра, которые отсюда казались слишком далёкими. Между мной и собеседником не было ни зрителей, ни секунданта… Прежде чем посмотреть дознавателю в лицо, я перевёл взгляд со скамей на электрочайник, стоявший на подоконнике за Строговым.

На исписанных листах, пахнущих чернилами резче, чем в библиотеке, я задержал взгляд, высматривая свою фамилию.

— Назовите полное имя и возраст. — Строгов снял очки, оставив их возле открытой папки.

— Матвей Всеславович Яров. Семнадцать лет, восемнадцать исполнится третьего октября.

Теперь я, устроив левую ладонь на колене, удержался от попытки удобнее сесть ещё раз.

— Расскажите, что именно вы сказали Кириллу Андреевичу в конце поединка. — Строгов записал моё имя и возраст.

— Кирилл Андреевич, прошу ударить себя своим кулаком в подбородок.

В коридоре хлопнула дверь. Уходившие продолжали переговариваться.

— Вы произнесли это как указание? — Строгов остановил перо над листом.

— Да. Я потребовал исполнения услуги.

— На каком основании он должен был вам её оказать?

— Мы согласовали ставку при секунданте. Если я продержусь минуту в круге, следующую минуту Зубов выполняет мои указания лично. При отказе он сам ложится в круг. Он согласился вслух.

Строгов, дав мне закончить, по-прежнему ждал. В прежних переговорах я не раз видел, как человек сам портил хороший ответ, добавляя объяснение из жалости к чужому молчанию.

— Где зафиксированы эти условия? — наконец спросил дознаватель.

— В протоколе Игнатия Прокофьевича Варакина.

— Что происходило после ваших слов? — спросил Строгов.

— Он поднял кулак и ударил себя. После этого упал за медную полосу.

— Вы видели, как он решил исполнить вашу просьбу?

— Вы спрашиваете о движении руки?

— Зубов описывает удар иначе, чем обычное исполнение обещания. — Строгов придвинул лист ближе к себе, хотя места для записи хватало.

У меня пересохло во рту. Хотелось ответить сразу, но слово «обычное» позволяло завести разговор так далеко, что возвращаться пришлось бы с признанием. Я дождался продолжения вопроса.

— Что вы можете сообщить о его поведении непосредственно перед ударом? — спросил Строгов.

— Я видел движение, о решении мне он ничего не говорил. Он остановился, смотрел на меня и, поднимая руку, перестал усмехаться.

— И это показалось вам естественным?

— Ударить себя в подбородок трудно счесть естественным.

— Молодой человек, я спрашиваю о том, как исполнялось ваше указание. — Дознаватель убрал перо от бумаги.

— Прошу тогда отделить его согласие перед боем от движения руки после моих слов. О первом есть запись. Второе можно…

— Вы уже отделили, — произнёс Строгов ещё тише.

Жёсткий край стула давил под коленями. Прижав подошвы к полу, я дождался следующего вопроса.

— Зубов сам предложил вам эту услугу? — Строгов вернул ручку к листу.

— Я предложил ставку. Он её принял.

— Почему вы выбрали именно такое указание?

— Оно позволяло закончить бой. Своими кулаками я бы его не остановил.

Мне приходилось держать локоть близко к кителю, всё ещё прикрывая ушиб.

— Вы поэтому потребовали ударить себя? — Строгов опустил глаза на мой левый бок.

— Поэтому.

В ожидании следующего вопроса я слышал только тиканье часов над пустыми скамьями.

— Что вы делали, пока Зубов исполнял сказанное?

— Стоял перед ним.

— Касались его?

— Нет.

— Каким образом вы убедились, что время для вашего требования наступило? — спросил Строгов.

— Секундант объявил, что минута прошла.

Всё это время я, следя за тем, как Строгов заполняет лист моими ответами, хотел лишь, чтобы он наконец закрыл папку.

— Как вы сами объясняете его подчинение? — Строгов дописал строку и повернул лист.

— Я рассчитывал на исполнение принятого условия. Зубов знал, чего я вправе потребовать.

— Знание условий само по себе руки не поднимает.

Я удержал ответ за зубами. Именно такого уточнения при чтении книги предусмотреть было нельзя. Ещё до следующего вопроса меня потянуло возразить и объяснить разницу между нарушением и исполнением во всех подробностях.

— Какими словами он принял ставку? — спросил Строгов.

— Сказал, что верно, что согласен. Игнатий Прокофьевич отметил согласие в журнале.

— Вы пустой? — Дознаватель переложил очки к верхнему краю папки.

— На обряде Скрижаль показала у меня строку с прочерком.

— О храмовой записи я вас не спрашивал. Что вы сами знаете о своём родовом даре?

От слова «сами» стало тесно в воротнике. Теперь важен был весь вопрос, включая его конец.

— Ярь у меня не проснулась, — ответил я.

Ещё фраза о надеждах семьи сделала бы ответ мягче, но я оставил её при себе.

— Как вы понимаете, что Ярь у вас отсутствует? — Строгов наклонил голову.

— Она у меня ни разу не проявлялась. Ни света, ни исцеления я от себя не получал.

Дознаватель просидел так достаточно долго, чтобы я успел почувствовать липкую ткань между лопатками.

— Остаётся проверить самого Зубова. — Строгов взял ручку и продолжил запись. — В том числе на скверну. Непроизвольное движение требует объяснения.

Левая ладонь лежала на колене, тонкий шрам оставался прохладным, пока я разглядывал кончик пера над листом, словно по нему можно было угадать, что дознаватель запишет дальше.

— Что из виденного вами позволяет судить о такой причине? — спросил он.

— Я видел его каменный кулак. Могу подтвердить, что он ударил себя после моих слов. Скверну в нём я не распознавал.

— Вы считаете его дар обычным?

— На занятиях и в круге я видел камень. Сопоставить это с вашей версией я не умею.

— Так и отметим, — сказал Строгов. — По этому предположению подтверждения от вас нет.

Мне захотелось спросить, какие ещё предположения он оставляет в своей папке. Дознаватель уже переворачивал исписанный лист, переводя взгляд с верхних строк на нижние.

— Что вы желаете добавить о самом указании? — спросил Строгов.

— Прошу сохранить в записи, что услугу должен был исполнить Зубов лично.

— Это вы сообщили.

— Тогда я закончил.

Я ждал, что он скажет дальше. Сидеть напротив него стало труднее, чем отвечать.

— На сегодня достаточно, Матвей Всеславович. — Строгов положил ручку поперёк листа.

Со стула я поднялся и, поблагодарив Строгова, вышел в коридор, где за мной с обыкновенным щелчком закрылась дверь. Держать лицо перед человеком по ту сторону стола больше не требовалось… До поворота я дошёл и остановился, упёршись плечом в стену и чувствуя дрожь в коленях.

На следующий день, в среду, шестнадцатого сентября, проходя мимо временного кабинета, я услышал, как Строгов велит Зубову ехать на проверку в Детинец. Я остался в Академии. К вечеру, возвращаясь через Новый корпус, увидел его уже возле временного кабинета, рядом со Строговым. Бок за эти дни почти перестал мешать ходьбе, так что я успел подойти на расстояние слышимости, прежде чем они разошлись.

— По Скрижали у вас обычная строка, камень D, — говорил дознаватель. — Описанное вами движение этим не объясняется. С сегодняшнего дня за вами установлен надзор Синода.

— Так проверили же, — наконец отозвался Зубов.

— Результат проверки я вам сообщил.

— Ясно.

Зубов повернулся к коридору и прошёл мимо меня, глядя в сторону. Припухлость под челюстью теперь была видна лучше. Я следил за ним до поворота, а он глаз на меня так и не поднял.

Я наконец выдохнул и потянулся к блокноту, но остановился у самой обложки. Слишком уж легко я обрадовался подтверждённому камню.

Строгов вернулся в аудиторию и принялся собирать бумаги. Напротив выходили последние слушатели, я отступил к стене, убрав руку от кармана.

Чем я мог помочь Зубову сейчас? Для этого достаточно было вернуться к столу Строгова и объяснить, почему исполнение отличалось от согласия. Дознаватель получил бы причину движения, с которой можно работать. Получил бы и меня.

Я всё ещё мог учиться под своей фамилией и сам выбирать следующий разговор. Отдать всё это сейчас ради объяснения, после которого Зубова, возможно, продолжат проверять уже как моего соучастника? Доказать его непричастность к Печати означало сначала доказать саму Печать. От одной мысли о том, как я стану объяснять это Строгову, захотелось отойти подальше от его двери.

Но довольствоваться своим удачным опросом больше не получалось. Зубов вызвал меня на поединок и ударил, а теперь отвечал ещё и за исполнение моего указания. Я оставлял его с этим надзором сознательно. Помочь позднее было моим долгом перед ним, даже если вслух я ему ничего не обещал.

Строгов закрыл временный кабинет и пошёл по коридору, после чего я отлепился от стены. Мне следовало сохранить молчание, а ближайшее свободное время отдать услуге Прохору. Прежде всего выяснить, что ему нужно. Приняв обязательство, я до сих пор даже не спросил, в чём оно состоит.

У канцелярии дознаватель остановился. Мне предстояло миновать ту же дверь, когда изнутри отозвался работник. Я задержался на пороге и услышал просьбу дознавателя.

— Нужна копия протокола поединка Ярова и Зубова. Десятое сентября. — Строгов вошёл в канцелярию.

Я шагнул внутрь и остался у торца стола, отделявшего вход от шкафов с папками. Отсюда я мог следить за бумагами, которые работник разложил перед Строговым.

— Полностью? — Работник нашёл нужную запись и начал сверять с ней подготовляемую копию, придерживая лист пальцами.

— Дословно. Условия и согласие сторон тоже.

Я невольно стиснул зубы. Строгов стоял рядом, занятый бумагой. Ему оставалось дождаться копии, чтобы получить дословную запись условий, о которых он спрашивал меня вчера.

После сверки работник подписал копию и глухо стукнул штампом по листу. Подлинник убрали к академическим материалам, оставив заверенную копию у края стола.

Перед тем как принять её, Строгов повернулся ко мне и задержал взгляд на моём лице. Я выдержал этот взгляд, держа руки вдоль кителя. Никакого нового вопроса вслед за этим не прозвучало.

На листе, лежавшем под пальцами работника, я различил собственную фамилию и начало ставки.

Что Строгов прочтёт в ставке, когда меня не будет рядом? Он мог возвращаться к этой странице столько раз, сколько потребуется. Я остался у края стола, пока работник протягивал её дознавателю.

Строгов отделил копию от прочих материалов, вложил в отдельную бумажную папку и вышел с ней из канцелярии.

Глава 5. Бумажечка

Я отдёрнул руку от блокнота при мысли о том, что моя ставка теперь у дознавателя на проверке. Пришлось отступить, потому что работник канцелярии потянулся через угол стола за следующим делом.

Вечером шестнадцатого сентября, около шести, я покинул Академию, отложив до завтра занятия вольнослушателя. Следом за дознавателем идти было незачем. Какую услугу Прохор выберет по нашему договору, о котором дознавателю знать не следовало?

Ночью двадцать первого сентября, войдя в людскую, я сел напротив Прохора у подоконника. Между нами уже стояли шахматы, радио за его спиной бормотало так тихо, что я слышал стук фигур о доску.

— Осмелюсь попросить, молодой барин, — Прохор передвинул ферзя, продолжая смотреть на доску. — Заберите у Шлеина расписку Тимофея Рябова. Жениха моей дочери.

— Забрать насовсем? Чтобы Шлеин больше ничего по ней не требовал?

— Именно. — Прохор оставил пальцы возле ферзя.

До сих пор услуга помещалась в коротком обещании… Теперь за ней сидел человек, ожидавший ответа.

— Сколько он должен? — Я отпустил коня, которого собирался переставить.

— Тысячу четыреста рублей. Тимофей механик, вы его знаете. Ульяна за него выходит на Покров, четырнадцатого октября.

— А Марфа?

— Предпочитает письмоводителя. У него, по её мнению, будущее надёжнее.

— И расписка ей мешает? — Я убрал коня из-под удара.

— Ульяна его любит, — произнёс Прохор. — Вот за это я и прошу.

Прохор подал снятую пешку левой, хотя обычно подавал правой. Я взял её, а он помедлил, прежде чем убрать руку. Он, похоже, тревожился за дочь.

— Адрес на Славной? — спросил я, ставя пешку к остальным взятым фигурам.

— «Шлеин и сын». Несколько ступеней вниз.

— Зайду к нему.

Следующим ходом Прохор дал шах, застав меня врасплох за разговором о женихе.

— Вы бы хоть предупредили, — сказал я.

— О женихе я вас предупредил, молодой барин. — Прохор подвинул хлебницу, освобождая место для тетради.

— Я о шахе.

— Вы заняты важным делом. Осмелюсь воспользоваться.

После моего вынужденного хода Прохор поставил мат, так что пришлось положить короля набок, удержавшись от требования новой партии.

Прохор записал результат в клетчатую тетрадь, пока я под скрип его карандаша смотрел на снятую пешку у своей чашки. С распиской я хотя бы знал, за что браться. Что Шлеин согласится взять взамен?

Двадцать четвёртого сентября, ещё до похода на Славную, я застал Прохора внизу, у двери людской, где перед ним стоял секретарь отца, а у входа ожидал курьер.

— Князь велел отправить в Синод сегодня, — передал секретарь. — Прохор Ильич, сегодня же.

Возле лестницы я остановился, чтобы слышать распоряжение.

— Передам, — ответил Прохор. Конверт лежал у него на ладони, печать на клапане уже застыла.

— Лично курьеру, — уточнил секретарь.

— Как прикажете.

Конверт перешёл из белых перчаток в сумку посыльного. Стиснув зубы, я отступил в сторону, пропуская его к двери. Прохор, обещавший отправить бумаги не раньше второго октября, сам назвал последствием ранней отправки потерю письма. Сейчас он исполнял приказ хозяина.

Двадцать пятого сентября мы с ним пришли в канцелярию Синода узнать о поступлении бумаг. У приёмной стойки Прохор, назвав фамилию отца, подождал, пока работник закончит запись.

— Бумаги о послушании Матвея Всеславовича Ярова. Отправлены вчера, — сказал Прохор.

— Яров... — Работник поискал фамилию на экране, затем развернул лежавший рядом журнал. Я проследил, на какой букве остановился его палец. — Нет. За вчера нет.

— Посмотрите, пожалуйста, сегодняшние, — попросил Прохор.

В канцелярии хлопнул ящик. Работник, достав папку с поступлениями, перебрал листы.

— Тоже нет. — Работник отложил просмотренные листы на другую сторону стойки. — От вашего дома конверта не поступало.

— Благодарю вас, — Прохор отступил от стойки.

— До первого октября ещё принимаем, — добавил работник.

Значит, оставшиеся дни были у меня. Прохор задержался у двери, повернувшись ко мне. От его долгого взгляда стало трудно сохранять обычную вежливую улыбку. Счёл ли он пропажу случайностью? Хоть бы заговорил о пропаже.

Прохор молчал.

Выйдя на ступени, мы попрощались. Заверять Прохора, что теперь можно не беспокоиться, было рано, ведь первое октября ещё предстояло пережить.

Из Детинца я отправился в Академию и спустился в архив под Красным корпусом. У раскрытого журнала за конторкой вязала пожилая женщина.

— Устав за тысяча восемьсот двадцатый год можно?

Архивариуска, положив вязание, повернула ко мне журнал, где между редкими фамилиями попадался Корф, оставлявший по записи в каждом месяце. Найдя свободную строку, я вписал своё имя. Женщина достала книгу из-под стекла и передала мне.

Кожаный переплёт приятно лёг в ладони. Из читальных столов под сводом я выбрал ближайший к зелёному абажуру, подошёл к нему и сел, открыв устав.

— «Устав Императорской Академии одарённых», — прочёл я вполголоса.

Архивариуска вернулась к вязанию. Читать можно было дальше.

Старые обороты поначалу мешали, затем читать вслух стало легче. В длинном предложении я разобрал оговорку, прочёл ссылку, следовавшую за ней, и с удовольствием добрался до точки.

— «...по рассмотрении представленного...» Ага.

Следующий абзац менял смысл предыдущего, и, вернувшись к началу, я прочёл оба подряд, уже медленнее.

От труб у стены шло тепло, согревая страницу под ладонью и усиливая запах старой бумаги. Книгу пришлось придвинуть к свету, но за конторкой звякнули спицы. Женщина подняла голову от вязания, так что я понизил голос, продолжая читать. Умолкать совсем мне не хотелось…

Подойдя к моему столу, архивариуска положила рядом закладку. Намёк был понятен, так что я дочитал начатое и закрыл устав, придерживая тяжёлую крышку.

— Спасибо. Возвращаю.

У конторки, куда я отнёс устав, архивариуска, проверив книгу, отметила возврат. Старый блокнот оставался у меня в кармане, карандаш так и не понадобился.

Из архива я поднялся через Красный корпус, вышел к набережной и, перейдя мост, добрался до Славной уже во второй половине дня. У вывески «Шлеин и сын. Ссуды и поручительства» ступени уходили вниз, так что ноги прохожих проплывали над полуподвальными окнами.

В приёмную я вошёл, придерживая тяжёлую дверь. На лацканах двух посетителей, сидевших на кожаных диванах, я различил гербы младших родов. Оба старательно глядели мимо друг друга. Один прикрывал лицо «Родовым вестником», другой держал корзину.

Щенок, упершись лбом в крышку корзины, просунул наружу ухо, на другом диване качнулась газета.

— Подарок, — пояснил человек с корзиной, хотя его никто не спрашивал.

Сосед отвернулся к окну, я сел ближе к двери кабинета. Совет регистрировал родовые расписки со ставкой не выше трёх процентов в месяц, сверх того в корзине повизгивал подарок.

В кабинете застучали косточки счётов, а следом гораздо быстрее затрещали клавиши. Сквозь приоткрытую дверь я разглядел мальчика за компьютером.

— Ваня, потише! — донеслось из глубины кабинета.

Клавиши больше не трещали на всю приёмную.

Из кабинета позвали следующего. Посетитель с газетой показал на меня, и я, поднявшись, прошёл в дверь.

За порогом пахло табаком и мятными леденцами, так что я, сдерживая кашель, сглотнул, прежде чем пройти мимо картин и настенных часов к столу. Обходя стул, я вгляделся в бумаги хозяина.

Хозяин длинными пальцами в чернилах придвинул к себе лист, выровняв его по углу лежавшей ниже пачки. Под столом, куда упала узкая полоска света из приёмной, стояли валенки.

— Садитесь, голубчик. — Хозяин отодвинул счёты.

— Добрый день, Савва Кузьмич.

Белая борода клином качнулась, когда Шлеин поднял лицо. Рядом, за компьютерным столом с двумя мониторами, мальчик продолжал своё занятие.

— Воды можно? — Я сел напротив, оставив блокнот в кармане.

— Можно. — Шлеин потянул к себе графин, но придержал его за горлышко. — Стакан за копеечку.

— С возвратом стакана?

— Разумеется. Посуда нынче дорогая.

— Тогда я предложу вернуть его ещё и пустым.

— За труд по опорожнению платить не стану. — Старик поднял графин над столом и покрутил его, проверяя воду на свет.

— Предлагаю зачесть.

— Так вы у меня и графин выпьете.

— Начнём со стакана.

— Сошлись. — Шлеин налил стакан до края и подвинул воду ко мне. — Пейте так.

Хозяин, убрав лист под пресс, тщательно выровнял края.

— Мне нужна расписка Тимофея Рябова. — Я отпил воды и отодвинул стакан от бумаг.

— От Прохора Ильича?

— Я взялся ему помочь.

Шлеин приоткрыл ящик и перебрал сложенные бумаги, пока на нужном листе не задержался его палец.

— Вот бумажечка. — Шлеин достал лист и положил перед собой. — Чем поможете?

— Могу прочесть ваши бумаги.

— Сколько вам лет? — Шлеин откинулся на спинку. Улыбка под бородой сохранилась, но он перестал поглядывать на дверь, за которой ждали посетители.

— Семнадцать. Восемнадцать исполнится третьего октября.

— Читаете, значит. Учитесь?

— Вольнослушатель Академии. Право. — Я коснулся серого канта.

— У меня с младшим родом спорный договор. — Старик вынул из стопки с краю стола несколько скреплённых листов и положил их рядом с распиской. — Шрифт мелкий, а зрение уже не то. Вы мне его час разбираете, я вам эту расписку отдаю. Годится?

— Расписку и всё, что по ней взято. — Я поставил стакан на свободный угол.

— Всё?

— Иначе Тимофей останется вам должен за пределами этого листа.

— За пределами... — Шлеин провёл пальцем вдоль края расписки. — Хорошо. Всё взятое по ней. Но читать будете вы сами.

— Час разбираю этот договор. Показываю, что в нём написано, где спор. Выиграть вам суд я не обещаю.

— Мне и надо, чтобы показали. Чужих обещаний тут и так полны коробки.

— Если я не разберу, верну расписку.

— А старик Шлеин, если не отдаст, отдаст и проценты сверху. — Он помедлил, прижав бородой воротник жилета. — С суммы долга вашего жениха. Так?

— Так.

— Вам сегодня поверю на слово.

[ДОГОВОР ВОЗМОЖЕН]

— Я согласен на этот обмен, — произнёс я.

— Согласен.

Шрам на левой ладони отозвался сухим теплом. Короткое давление заставило меня распрямить пальцы на колене.

[ДОГОВОР ЗАКЛЮЧЁН]

[КЛАСС: F]

[УСПЕШНОСТЬ: 9 ИЗ 10]

[СИЛА: 26 ИЗ 60]

[РАНГ: E]

Шлеин протянул расписку через стол. Развернув лист, я сверил имя и подпись Тимофея. За подлинник стоило отдать час работы.

— Да, бумажечка. — Шлеин вздохнул, поднялся и повернулся к подаркам. — И всё по ней.

С полки за его спиной старик снял часы с цепочкой.

— Деда Тимофеева. — Шлеин вернулся и положил часы рядом с распиской. — Он их берёг.

Я закрыл крышку часов, на корпусе которых осталось вытертое пальцами место. Тимофею предстояло снова держать эту вещь, и от такого представления сделалось радостнее, чем от самой бумаги.

— Благодарю вас, — сказал я.

— За что же? Сам сказал.

Шлеин сел, придвинул мне договор и достал свои часы из жилета, после чего я уложил часы Тимофея возле расписки и вынул блокнот с карандашом.

— Отсюда час, — обозначил хозяин, сверившись со стрелками.

В блокноте я записал время начала работы.

— Они считают, что пока могут подождать. — Старик развернул ко мне договор. — А я считаю, что денежки пора вернуть.

— Посмотрим, что вы оба подписали.

Ниже крупного заголовка я различил строки мелкого шрифта. Прочёл название и имена участников, перенёс в блокнот фамилию младшего рода.

На первом листе заёмщик обещал вернуть деньги. Дальше я прочёл оговорки, а на обороте задержался у слов о предъявлении расписки. Приложил к строке край блокнота и перечитал её вместе с продолжением под скрепкой.

— Что вы им предъявили? — спросил я.

— Расчёт. А что с ним не так?

— Что именно вы им отправили?

— Копию расписки, понятно, — ответил Шлеин. — По ней и считал, всё до копеечки.

— А подлинник?

— Тут, в ящике, лежит. — Шлеин указал под стол.

— Оставьте пока, я до конца дочитаю.

Рядом с выписанной фразой я поместил ссылку на неё с последнего листа. Порадоваться раньше времени было легко.

За соседним столом Ваня задвигал мышью, клавиши стихли. Перевернув страницу, я проследил, к чему относится каждое из оговорённых исключений.

— Нашли? — не выдержал Шлеин.

— Нашёл фразу. Проверяю, не отменили ли её ниже.

— Отменять там нечего. — Старик придвинулся к столу.

— Тогда быстро сверим.

Он читал вслед за мной, чуть отставая. Когда я перевернул страницу, хозяин придержал её, проверяя строку.

Последний подписанный лист ссылался на уже выписанное мной место.

— Прочтите вот отсюда, Савва Кузьмич.

— «Возврат производится по предъявлении подлинника расписки...» — Шлеин нагнулся, следуя за остриём карандаша. — Ну?

— Вы предъявили копию.

— Для расчёта копии довольно.

— Для расчёта да.

— Долг они признают. — Шлеин потянул лист к себе. Я выпустил его из-под блокнота. — Вся переписка есть, там...

— Покажите ту часть, где вы предъявляете подлинник.

Он вынул из пачки письмо и, пробежав его, положил поверх договора текстом ко мне. Прочитав признание долга, я проверил перечень приложений. Подлинника расписки в нём не было.

— Вот. Сами пишут, что должны, — настаивал хозяин.

— Сумма у нас сошлась. — Я повернул к нему последний лист. — Осталось ваше условие.

— Моё?

Возле подписи Шлеина шла ссылка на порядок возврата.

Старик задержал на ней чернильный палец и стал читать с начала. На этот раз его губы двигались медленно.

— «По предъявлении»... — Шлеин добрался до следующей строки. — А я им расчёт отослал.

Он выдвинул ящик и положил возле письма вынутый оттуда подлинник. Пока старик сверял подпись и ссылку, я раскрыл перед ним нужную страницу.

— Тут они правы, — произнёс я. — По этому тексту можно требовать предъявления.

— Бумагу ведь вернёшь после расчёта.

— Предъявить можно, оставив у себя. О передаче там другое условие.

Шлеин отыскал указанную строку. Валенок под столом повернулся носком внутрь. Я ждал, пока хозяин сам дочитает до точки.

— Это я зря, — признал он наконец.

Теперь можно было говорить о договоре, не отбиваясь от ласковых насмешек.

— А дальше? — Старик взял свой карандаш, отметил место на своей копии и указал мне на продолжение.

Мы пошли по остальным ссылкам. Пока я показывал, к какой фразе относилась каждая, Шлеин сверял мои выписки с листами, а я, снова получая удовольствие от работы, всё охотнее наклонялся над страницей.

За двадцать лет юридической практики я привык сперва искать обещанное. Человек напротив тоже согласился дочитать договор.

Шлеин остановил меня возле заключительной оговорки.

— Вы это в свою выписку тоже внесите. Рядом.

Старик сверил вписанные мной точные слова с договором, затем мы разобрали последнее расхождение.

Когда я дописал окончание, Шлеин вынул часы.

— Хватит. Ровно час.

Договор был разобран до подписей, так что я положил карандаш поперёк блокнота. От долгого чтения першило в горле.

— Эту страницу оставьте мне, — попросил Шлеин, показав на выписку.

Лист легко отделился по сгибу. Хозяин принял его от меня и вложил в спорный договор, задержавшись на отмеченной фразе.

— Из всего извлекут пользу, — проворчал старик. — Даже из моего шрифта.

— Вы тоже отыскали.

— Я за неё заплатил.

Прежде чем сложить расписку Тимофея по прежнему сгибу, я убрал карандаш в блокнот. На столе возле неё лежали часы.

— Мне к Новому году книги в порядок привести надо. — Шлеин собрал бумаги. — Почётное гражданство хочу получить. В Купеческую палату войти.

— Ради дела?

— Ваня вырастет. Пусть у него имя чистое будет.

Мальчик за компьютерным столом наклонился к монитору. Шлеин проследил за ним взглядом и повернулся ко мне.

— В этом деле я могу пригодиться, — признал я.

— Так я и вижу. А вам могут сведения пригодиться. Есть у меня занятные.

— Они тоже продаются?

— В конторе-то? — Шлеин подвинул леденцы к свободному краю. — Отдельно. За чтение мы уже расплатились.

Можно ли теперь купить у него правдивый ответ? Я придвинул блокнот обратно к себе, готовый снова взяться за мелкий шрифт в обмен на сведения.

[ДОГОВОР ВОЗМОЖЕН]

[КЛАСС: E]

[ПРЕДМЕТЫ: ВРЕМЯ, РАБОТА, СВЕДЕНИЯ, ЧЕСТНЫЙ ОТВЕТ]

Шлеин ждал.

За сведения Шлеин мог потребовать ещё работы с книгами. Мне довелось ждать, какую услугу выберет Прохор; снова связывать себя чужим выбором не хотелось. Ростовщик увидел пользу моего чтения и мог запросить столько времени, что на остановку заявки Мораевых его не останется.

На сгибе полученной расписки виднелась подпись Тимофея. Отказ тоже обходился дорого. У Шлеина могла остаться зацепка против сватовства. Найду ли я её сам, прежде чем Мораевы подадут заявку в Совет? Всё же обещать ростовщику ещё одну услугу сейчас я не хотел. Следовало сначала попытаться остановить заявку; за сведениями можно вернуться, когда станет ясно, сколько работы я могу за них обещать.

— Покупать сегодня не стану, Савва Кузьмич.

— А любопытно ведь?

— Потому и лучше остановиться.

— Ну, как знаете, голубчик.

Шлеин поднялся и, убрав спорный договор на полку, начал переставлять сигарные коробки. Я убрал блокнот и расписку в нагрудный карман, а часы оставались на столе. Прежде чем взять их, я снял цепочку с угла промокашки.

Ростовщик поставил перед собой коробку и принёс другую, самую толстую из стоявших на полке. На крышке темнела буква Морены.

Пока Шлеин поднимал крышку, я застегнул карман. Под щенячий писк, опять донёсшийся из приёмной, хозяин отодвинул открытую коробку к середине стола. Верхние листы лежали под углом ко мне. Когда я нагнулся к ним, старик задержал взгляд на моём лице.

Я подхватил часы, различив на верхних расписках фамилию Мораевых. Во рту пересохло. Они обещали Яровым деньги за брак с Верой.

Глава 6. Слово княжича

— Матвей, ваша отсрочка послушания ничего не меняет для Веры, она выйдет замуж на условиях рода, — сказал отец. Стоило мне резко отодвинуть тарелку, как вилка звякнула о край тарелки.

— А если обещанную помощь Мораевы оказать не смогут? — Я подался к отцу через стол. За пятничным завтраком второго октября он положил перед собой возвращённый конверт. — Чем они подтвердили, что смогут?

— За их слово отвечает глава рода. Ваших сомнений для отказа мало. — Отец снял перстень и положил рядом с бумагами, задев дерево тяжёлой печаткой. Прохор ждал у буфета. — Прохор, доложите.

— Подал сегодня к открытию канцелярии, князь. Вернули. Покровский набор закрыт. Первую отправку от двадцать четвёртого сентября при проверке не нашли.

— Пойдёте на Благовещение, сын, — сказал отец. — А брачную заявку я поддержу сегодня.

Почти полгода дома. Под столом я выпрямил ноги, до сих пор поджатые под стул. Прохор подал мне чашку правой рукой, как подавал всегда, и вернулся к буфету. Электрический чайник щёлкнул за его спиной.

Неделю назад, вечером двадцать пятого сентября, я передал ему расписку Тимофея и возвращённые дедовы часы.

— Вера тоже должна получить хоть что-нибудь до подачи заявки, — продолжил я. — Пока от неё одной требуют согласия вперёд.

— Условия обсуждают роды.

— Ей жить с вашим соглашением.

Отец выдержал паузу. Я удержался от следующей реплики.

— Поэтому я и выбираю ей мужа, за которого отвечает род, — сказал отец. — Вы высказались, Матвей.

При Прохоре отец уже закрыл разговор, так что я, поставив чашку, поднялся из-за стола. Оставалось просить Гордея.

Во дворе, куда я вышел, брат бил по тренировочному мешку.

— Выслушаете меня? — Подойдя к краю площадки, я окликнул брата после удара, когда мешок ушёл в сторону.

— Говори. — Гордей придержал мешок и повернулся ко мне. Белый кант и выпускной шнур на его форме разом оказались перед глазами. — У меня вторая тренировка. Первая была в пять утра.

— Выступите против Мораева на Солнцевороте. Победивший жениха при свидетелях брат вправе снять помолвку, турнир Академии засчитывается. Я подготовлю всё, что потребуется для заявления.

— А драться тоже подготовишь? — Гордей посмотрел на мой серый кант.

— Драться умеете вы. Я прошу вас за Веру.

Приходилось просить с края площадки, как постороннему.

— У меня C, Матвей. У Мораева B. — Гордей переступил, скрипнув подошвой по площадке. — Мне нужен гвардейский патент с отличием. После поражения от второкурсника его можно не получить.

— Вера останется с ним, пока вы будете получать патент.

— И что ты предлагаешь? Выйти, проиграть и остаться без отличия? Кому от этого польза?

— Я прошу попробовать.

— Яров должен понимать, где его сила пригодится роду. Дед говорил о том же.

— Он говорил и об ответственности за то, куда вы её направите. Вы эту часть пропускаете.

— Пустой будет учить меня распоряжаться Ярью? — Гордей отступил от мешка. На миг мне показалось, что он уйдёт, даже не закончив разговор, но брат остался напротив.

От слова «пустой» мне стало жарко, но защищаться сейчас означало увести разговор от Веры.

— Я прошу вас сделать то, чего сам не умею, — сказал я.

— Вот с этого и начинай.

— Начал. Вы меня услышали.

За воротами прошумела машина, и я на миг перестал слышать скрежет цепи над мешком.

— Я не выйду против него ради отмены помолвки. — Гордей снова встал перед мешком. — Решение отца тебе известно.

— Известно.

Оставаться на площадке было унизительнее, чем уйти после отказа. Я отступил к дорожке, ещё надеясь услышать своё имя. Звук первого удара догнал меня уже у крыльца.

В доме пришлось остановиться возле столика внизу. Вера с двумя подругами по лицею склонилась над листами. Локоть одной из девушек закрывал часть развёрнутого плаката Пограничной целительской службы, но крупное «ПРИЁМ С ШЕСТНАДЦАТИ ЛЕТ» мне удалось разобрать.

— Ты тут пропустила, — заметила одна из девушек, показав Вере строку.

— Где? А, вижу.

Сестра дописала слово и передала лист обратно для сверки. По плакату подруга проверяла название службы, поднеся к нему лист. Я остановился рядом.

— Ошибки есть? — Вера подвинула ко мне край своего прошения.

В прошении я прочёл обращение и короткую просьбу принять Веру на целительскую службу у черты, после чего проверил подпись сестры. Место для письменного согласия главы рода оставалось пустым.

— Тут всё верно, — сказал я. — Отец видел?

— Увидит сейчас.

Вера забрала лист. Пока подруги оставались у столика собирать свои прошения, я прошёл следом за сестрой к кабинету и задержался у открытой двери.

Отец сидел за столом. Перелистнув банковские распечатки, он придавил их гербовым пресс-папье.

— Подпишите, пожалуйста. — Войдя в кабинет и подойдя к столу, Вера положила прошение на свободный край стола, разворачивая лист к отцу.

— Вы собираетесь уехать к черте? — спросил отец, прочитав начало прошения.

— Да. Я подготовила прошение.

Нитка с узелками соскользнула по её запястью, когда она придвинула лист ближе к отцу. Вера ждала, стоя перед столом, и я у двери тоже ждал движения к ручке.

— Ваш брак решён родом. — Отец отодвинул прошение. — Служба у черты в это решение не входит.

— До брака я могла бы…

— Я вам отказал, дочь, — прервал её отец.

— Её хотя бы могли принять, — вмешался я от двери.

— Матвей, у меня говорит Вера.

Я прикусил щёку, сдержав следующую реплику. Ещё слово, и отец занялся бы мной.

— Тогда я оставлю его у себя. — Вера сама забрала прошение.

Она вышла мимо меня, держа лист за верхний край. По коридору я пошёл вслед за ней. Сестра направилась к подругам.

Днём я поехал с отцом в Палату. От Ильиной до Ярославова дворища добрались быстро, так что под белой аркадой я ещё успел спросить, смогу ли присутствовать при подаче.

— Вы уже приехали, сын.

Мы вошли в канцелярию, где поверенные держали папки поверх номерных талонов. Отец прошёл к окну приёма, возле которого стоял Аркадий, а мне досталось место сбоку, откуда можно было слышать секретаря. Оглянувшись на электронное табло позади нас, я увидел, что наш номер уже сменился. Поверенный, поднявший было папку, опустил её и остался ждать.

Евдокия сидела у стены с вязанием.

— Добрый день, Всеслав Будимирович. — Евдокия убрала спицы в сумку и подошла к нам. — Аркадий, бумаги у тебя?

— Здесь, матушка.

Аркадий держал стакан молока. Прежде чем вынуть заявку, княжич выбрал для него свободное место на подоконнике перед секретарём, заставленном папками. Я ждал, пока он поставит стакан и уберёт со стекла руку в чёрной перчатке.

— Кто начинает? — Секретарь приготовил ручку.

— Здравствуйте, — отозвался Аркадий, передавая листы.

— Первое слово за Мораевыми.

— Приветствие можете опустить. Мы подаём брачную заявку.

Секретарь зачеркнул начатое и придвинул клавиатуру. Евдокия встала возле сына так, чтобы видеть бумаги.

— Заявляется помолвка Аркадия Велимировича Мораева и Веры Всеславовны Яровой, — прочёл служащий. — Подача второго октября. К утверждению на Зимнем присутствии двадцать четвёртого декабря. При отказе рода вира взыскивается по согласованным условиям.

Полное имя сестры прозвучало из-за стекла, и у меня пересохло во рту. Спорить о ней дома было легче. Секретарь уже читал дальше, оставляя в оглашаемом тексте место для её согласия и последующих правок.

— Аркадий Велимирович, вы могли бы отложить подачу. — Я придвинулся к самому окну.

— Ради чего, Яров-младший?

— Ради Веры. Она хочет служить целительницей.

— Это вам лучше обсудить в семье. — Княжич повернулся к моему отцу.

Отец стоял возле меня в белом кителе и смотрел через стекло на заявку.

— От рода Яровых поддерживаю, — произнёс отец.

Секретарь дочитал условия до конца. Пока он сверял листы с записью на компьютере, Евдокия спросила, все ли страницы на месте, и наклонилась к окну, проследив за его проверкой. Аркадий отпил молока.

— Мне нужна копия Положения о турнире Солнцеворота, — обратился я к секретарю. — Основной текст у вас есть?

— Есть. — Секретарь отодвинул папку. — Для вас?

— Да, прошу выдать.

На скреплённых листах, которые он передал мне, я прочёл название и год принятия под ним — 1911. Поблагодарив, положил Положение на подоконник перед собой и раскрыл на разделе об участниках, пока отец отвечал на вопрос о родовом представительстве.

В требовании к допуску значилась скрижальная выписка с указанием дара.

Прочерк в моей строке не подходил. Чтобы проверить, к чему относится требование, я задержался на окончании фразы. Сложив копию, я положил её на подоконник под локоть. Рядом Аркадий поставил стакан и забрал у секретаря возвращённый лист заявки.

— Княжич, ещё одно слово о брате невесты, — сказал я.

— Вы просите за Гордея Всеславовича? Ему будет проще обратиться самому.

— Гордей отказался выступать. Обращаюсь я.

Говорить стало легче. Лучше получить от него прямой отказ, чем снова слушать, как меня пересылают к отцу.

— Вы настойчивы, Яров-младший. — Аркадий удержал лист над папкой и посмотрел прямо на меня. — Но ваш старший решил разумно. На его месте я бы тоже не стал рисковать отличием ради спора, который вы затеваете.

Отвечать за Гордея сейчас было бы подарком княжичу.

— Тем меньше причин избегать разговора со мной. — Я стиснул зубы.

— О чём же вы просите?

— О вашем слове на случай, если право брата всё же придётся применить.

— Аркадий, нас ждут сзади. — Евдокия повернулась от окна.

— Матушка, это ненадолго.

Аркадий говорил громко, и я оглянулся на очередь, проверяя, слушают ли нас. Ближайший поверенный застыл над раскрытой папкой. Секретарь держал ручку над записью, а отец остался рядом со мной, даже не предложив закончить разговор дома.

— Боюсь, вы напрасно надеетесь уговорить наследника, — продолжил Аркадий. — Или рассчитываете на собственное участие?

У меня под локтем лежала только что полученная копия.

— Вы ведь уже прочли, что там требуется. — Княжич коснулся пальцем её скрепки.

— Поэтому и прошу вашего слова.

— Что ж, — сказал Аркадий, повернувшись так, чтобы мать тоже услышала. — Если брат невесты победит меня на турнире Солнцеворота, я откажусь от помолвки с Верой Всеславовной. — Улыбка появилась уже после обещания.

— Для вашей уверенности могу добавить неустойку. Не откажусь — пусть тени уйдут из моих рук. — Княжич коротко рассмеялся.

Секретарь помедлил, прежде чем приняться за запись, а Аркадий всё это время ждал.

— До вашего отказа? — уточнил я.

— Да, до отказа. Вам довольно?

— С этой границей всё ясно.

— За род вы ничего не обещаете, Матвей. — Отец шагнул ближе к окну.

— От своего имени, отец.

Аркадий всё ещё смотрел на меня, хотя я отвечал отцу. Мне стало неприятно под этим взглядом. Условие он бросил легко и теперь, похоже, ждал встречного слова.

— Тогда и вы, Яров-младший, будьте великодушны, — сказал Аркадий. — Если брат меня не победит, вы при всех признаете помолвку честной и не станете её оспаривать.

За моей спиной хрустнула застёжка папки. Ближайший поверенный, на которого я оглянулся, удерживал талон между пальцами и смотрел на нас.

— С вашим признанием семье будет проще, — добавил Аркадий. — Вы сможете говорить с Верой, не настраивая её против каждого решения старших.

— Что именно я скажу сестре…

— Останется между вами, разумеется. Я говорю о вашем обещании.

— Ваше условие я услышал.

Аркадий взял стакан с подоконника, дожидаясь ответа.

— Если нарушу своё обещание, пусть мой язык откажет при Совете, — заговорил я медленнее, стараясь, чтобы меня услышал и секретарь. — На ваши условия и эти последствия я согласен.

Евдокия вздохнула, однако Аркадий уже отвечал мне.

— И я согласен, Яров-младший. Со своими последствиями тоже.

В шраме левой ладони появилось сухое тепло, затем знакомое давление. Ладонь оставалась на краю подоконника, пока я дожидался знания Печати.

[ДОГОВОР ЗАКЛЮЧЁН]

[КЛАСС: F]

[УСПЕШНОСТЬ: 9 ИЗ 10]

[СИЛА: 35 ИЗ 60]

— Благодарю вас. — Аркадий повернулся к секретарю. — Теперь можно закончить с заявкой.

Мне хотелось расхохотаться вслед за ним… Но я сдержался и забрал свою копию с подоконника. Стакан звякнул возле папки, секретарь потянулся за следующим листом.

— Аркадий, подпись здесь, — указала Евдокия.

Он наклонился к бумаге, оставив меня сбоку. После завершения записи отец направился к выходу. Возле двери я догнал его, продолжая держать Положение под локтем.

— Вам понравилось представление, сын?

— Мне нужно было его слово.

— Следите за собственным. — Когда мы вышли под арку, отец задержался, повернувшись ко мне всем корпусом.

В ответ я поклонился, прежде чем пойти за ним к машине. Копию привёз домой с собой.

На следующее утро, спустившись к завтраку и сев за стол, я едва успел принять над чашкой свёрток, который протянула Вера.

— С восемнадцатилетием, Мотя! Теперь всё, скидок на малолетство не будет.

— От тебя их и раньше было мало.

— Я исправлюсь. Раз в год дам тебе договорить.

В субботу, третьего октября, на столе передо мной появился кожаный блокнот.

— Пользуйся. — Сестра придержала бумагу, пока я вытаскивал подарок, затем заглянула мне в лицо. — А то ты скоро начнёшь писать на манжетах.

— Тебе туда придётся подавать прошения.

— Зачем? Я громко скажу, ты сам запишешь.

Я рассмеялся и поблагодарил её. Вера улыбнулась в ответ так широко, что на миг можно было забыть о лежавшем где-то наверху непринятом листе.

— Только меня туда целиком не помещай, — добавила она. — Я потом передумаю, у тебя будет неправильно.

— Для исправлений оставлю поля.

— Мотя, я серьёзно.

— Я тоже. Спасибо, Верка.

С этого утра я стал пользоваться её подарком, сохранив прежние записи. За едой Вера потребовала, чтобы я хотя бы в первый день отложил его, но тут в столовую вошёл Прохор с пирогом.

— С днём рождения, молодой барин, — поздравил Прохор. — Куда прикажете поставить?

— Поближе ко мне, Прохор. — От горячей корочки пахло так вкусно, что я отодвинул блокнот, освобождая место для блюда.

— Он же до остальных не доживёт, — возмутилась Вера.

— Молодому барину исполнилось восемнадцать лет. — Прохор поставил пирог между нами. — Будем надеяться на его благоразумие.

Сестра потребовала нож. Прохор подал его, и я отдал ей свою тарелку вместе с просьбой о большом куске.

— Как раз начнёшь с благоразумия, — заметила она, отрезая мне щедрую долю.

Поздним вечером я поднялся к себе на второй этаж и сел за письменный стол, положив подаренный Верой блокнот рядом с Положением. На стук сестры я отодвинул стул, чтобы подняться, но она уже вошла с чаем.

— Сиди, пролью ещё! — Вера поставила чашку возле меня и устроилась напротив.

Из окна за её плечом виднелся освещённый двор. Потянувшись к чаю, я порадовался, что можно хотя бы закончить день разговором с ней.

— Я сказала отцу да, — произнесла Вера. — И он подписал мне разрешение на зимний выезд целителей к малым разломам.

Чашка осталась на столе. Меня так сдавило под рёбрами, что я успел только открыть рот.

— Мотя, только дай договорить!

— На что именно он дал разрешение?

— На этот выезд. С целителями, на зиму. До постоянной службы у черты я ещё доберусь.

Она ответила быстро, будто приготовилась к каждому слову возражения. А я всё смотрел на принесённый чай. Взяться за чашку, над краем которой поднимался пар, означало бы сейчас сделать обычное движение, будто всё обошлось.

— Ты согласилась из-за одной поездки? — спросил я.

— Из-за первой поездки. Меня там увидят за работой.

— А Мораев?

— Что Мораев? — переспросила Вера. — Я сама разговаривала с отцом. С ним можно разговаривать, оказывается.

— Вчера это выглядело иначе.

— Вчера я просила сразу всё.

— Я не могла просто унести бумагу и ждать, пока ты придумаешь, куда меня деть. — Вера сидела, подавшись вперёд. Коса легла на плечо. Сестра откинула её назад одним резким движением, глядя мне в лицо.

— Я пытаюсь удержать тебя от брака, которого ты сама не хочешь.

— Ну и? Мне пока сидеть дома?

Последний вопрос она бросила так быстро, что я ответил с запозданием.

— Хотя бы обсудить со мной.

— Я сейчас обсуждаю. Ты чашку возьми, остынет.

Судя по цвету, чай был крепкий, как я любил. Вера могла оставить меня до утра в приятном убеждении, что всё зависит от добытого княжеского слова…

— Я бы предложил тебе подождать, — признал я, обхватив чашку, но пить ещё не стал.

— Вот. А я хочу поехать.

Мне бы порадоваться тому, что она сумела получить хоть такую подпись. Вместо этого я придирался к её ответам, слышал собственный голос и всё равно едва сдерживал следующую реплику. Почему она пришла именно сейчас? Ведь можно было прийти до разговора с отцом…

— Ты сейчас опять за меня всё решишь? — Вера провела пальцем по краю блюдца и убрала руку.

— Я ничего тебе не приказываю.

— Скажи тогда, что ты сам будешь делать.

После Палаты я рассчитывал выиграть для сестры время, а она уже потратила свою уступку отцу. Идти к Гордею ещё раз означало ждать, когда моя просьба совпадёт с его целью. От мысли, что я мог выйти на арену вместо него, стало тесно в застёгнутом воротнике. Выдержу ли я встречу с Аркадием? Ждать, когда Вера принесёт ещё одно такое известие, я больше не собирался.

— Буду искать допуск для себя, — сказал я.

— Сам выйдешь? — Сестра выпрямилась.

— Если найду законный путь.

— А потом?

— Верка, я пока не могу обещать тебе победу.

— Я тебе про то, что с тобой будет! — Голос Веры сорвался на последнем слове.

— Мне нужно попробовать. — Я поставил чашку на блюдце. — За тебя.

— И поэтому ты можешь решить, чем рисковать, а я со своим прошением должна была ждать?

Продолжая слушать сестру, я открыл лежавшее рядом Положение и начал проверять статьи о допуске.

— Я поеду, Мотя, — сказала Вера. — И возвращаться к отцу со словами, что передумала, я не стану.

Вера подалась ко мне через стол.

Глава 7. Ведро соли

Если до отбора не попаду в первую сотню, мне грозит потеря места в Академии: придётся уйти, так и не добившись права выйти на арену за сестру. Пришлось отвести руку от Положения на письменном столе и повернуться к Вере, которая не давала мне читать, пока я не отвечу насчёт её выезда. Соглашаться было страшно.

— Просить тебя отменить поездку я не буду.

— Только потом не начинай с отцом, Матвей! — Вера отодвинулась от края стола. — Я сама добилась подписи. Услышь ты меня наконец.

— Услышал, Верка. — Слишком резко вышло… Меня до сих пор задевало, как мало ей понадобилось отдать за всю свою зиму, хотя помолвка оставалась в силе.

Есть ли обход в соседних статьях? Провёл пальцем по требованию скрижальной выписки с даром и перевернул лист. Юристом я был ещё в нашем мире, до смерти и рождения у Яровых. За восемнадцать лет привычка проверять соседние статьи никуда не делась.

Опять выписка. Мой прочерк не годился и здесь. Пустому вольнослушателю эти статьи прохода на турнир не давали.

— Здесь для меня прохода нет, — сказал я. — Соседние статьи тоже отсылают к требованию выписки.

— А дальше?

— Буду читать дальше.

Вера осталась напротив, пока я переворачивал страницу. Теперь она хотя бы сидела, откинувшись на спинку стула, и позволяла мне дочитать фразу.

Положение осталось дома, на письменном столе. Девятого октября после полудня, на практике в Синем Бору, я уже цеплялся за пояс инструктора, которого мох стаскивал с гати. Под коленями расходились мокрые доски, впереди вздрагивали края разлома. Из трещины в воздухе валил густой туман. Я искал глазами ближайшую сосну, но уже не различал её ствола.

Мох обвил сапог инструктора и потащил вниз. Из пальцев выскальзывал пояс. Курсант рядом лёг поперёк настила, подхватив Ухова под мышку, но доска под нами качнулась, и оба съехали к краю.

— Степан Ухов! Держитесь за доску!

Я выкрикнул его полное имя, словно вызывал его отвечать. Инструктор уже пытался зацепиться локтем. По настилу скользнул его нож и ушёл в мох.

Дерево хрустнуло снизу, и Ухов вскрикнул, повиснув бедром на суку. Брючина быстро пропитывалась кровью, меня затошнило. Как тянуть, чтобы не сделать ещё хуже? Ухватившись крепче за пояс, я потянул его сильнее.

— Снимай с сука, — выговорил он. — Ногу держите. Сломана.

Помогавший мне курсант сдвинулся, охватил Ухова выше колен и подставил плечо. Под нами чавкал мох. Мокрое дерево воняло гнилью, и меня мутило ещё сильнее. Серый кант на моём рукаве пропитался кровью.

— Тихон, чуть выше! — крикнула девушка с гати. Телефон она держала перед собой, упершись свободной ладонью в доску.

Тихон приподнял инструктора, и мы стащили его на настил. За плечом треснула искра, обдав щёку теплом. Я пригнул голову.

— А ну отцепись! — Курсант у края гати тряс рукой над мхом. Искры гасли в мокрой зелени, но захват ослаб.

— Пыжов, отойди от головы! — Девушка подалась с телефоном ближе. — Ты ему в лицо сыплешь!

Скука, с которой я слушал Ухова перед прорывом, теперь казалась непостижимой. Нашу четвёрку с низа рейтинга отправили на болотную практику с одним инструктором. Теперь он лежал перед нами, прижимая ладонь к пробитому бедру.

Ремень пришлось выдернуть из собственной формы. Ухов указал, куда его завести, Тихон придержал раненого.

— Так? — Кровь медленнее проступала под ладонью инструктора, пока я затягивал жгут, боясь ослабить нажим. — Степан, так держать?

— Держи.

Ухов ответил тонким голосом. Я остался на коленях, пока Тихон закреплял затянутый ремень, затем дотянулся до рации на поясе Ухова. Из динамика шло шипение, сквозь которое я несколько раз назвал место практики.

— Не слышат, — отозвался Тихон. — Я тоже пробовал.

Телефон показал отсутствие сети. Чтобы освободить руки, я убрал его.

— До шлагбаума восемьсот метров. — Ухов попробовал опереться на локти. — По тропе.

Тихон удержал его за плечо, а я подложил под голову свёрнутую ткань. Даже от этого движения инструктор закусил губу.

— Понесём, — сказал Тихон.

Для носилок мы подобрали жерди у гати и продели их в рукава двух кителей. Тихон придерживал Ухова, пока мы подтягивали ткань под его спину.

— У меня спина. — Пыжов взялся за конец носилок, приподнял и тут же опустил. — Я до поворота донесу, дальше меняйте.

— Мне снимать надо, — возразила девушка. — Скажут потом, мы сами полезли.

— Глафира, потом ты им кино покажешь! — поторопил её Пыжов. — Бери уже!

— Понесём по очереди, — вмешался я. — Каждый по десять минут. Кто уклонится, несёт сверх своей очереди вдвое. Меняемся парами, я с Тихоном начну.

— По очереди? Ну, можно, — буркнул Пыжов.

[ДОГОВОР ВОЗМОЖЕН]

— Согласен, — отозвался Тихон. — И с последствием для себя.

— Свою очередь принимаю, двойную за отказ тоже, — сказала Глафира, убирая телефон.

— Да согласен я! На себя согласен, — буркнул Пыжов. — Поднимайте.

— Я тоже принимаю свою очередь и последствие, — сказал я, заводя пальцы под жердь.

В шраме на левой ладони появилось сухое тепло, а затем давление.

[ДОГОВОР ЗАКЛЮЧЁН]

[КЛАСС: F]

[УСПЕШНОСТЬ: 3 ИЗ 10]

[СИЛА: 38 ИЗ 60]

Носилки поднялись с перекосом. Ухов застонал, так что мы с Тихоном остановились, выравнивая ношу. При наклоне в нагрудном кармане мешал подаренный Верой блокнот. Поправляя его через ткань, я вспомнил условие Корфа. До отбора четырнадцатого ноября я должен был попасть в первую сотню, иначе сам уходил из Академии, так и не добившись права выйти на арену за сестру.

Пальцы скользили по коре, я подтянул жердь выше и пошёл за Тихоном с гати на тропу. На досках Ухов казался легче.

На смене Глафира сразу заняла место Тихона. Пыжов отступил от моего конца носилок.

— Ты ещё чуть пронеси, я сейчас спину разогну.

— Ваша очередь, — напомнил я.

Шагнув мимо, он задел жердь ботинком и споткнулся. Носилки качнулись, Пыжов поймал их обеими руками.

— Вот ведь! — Пыжов прижал носилки к поясу. — Это ты мне подставил?

— Вы сами отошли. Теперь с добавочной очередью.

— Вижу я!

Дальше он нёс носилки, ругая корни и Ухова за тяжесть. Когда Глафиру сменил Тихон, Пыжов остался у своей жерди, уже молча. Я шёл рядом с головой раненого, придерживая ткань на поворотах.

Тропа спустилась в сырой лог. Перед ольхой с раздвоенным стволом Тихон остановился, чтобы переступить через корень. Придерживая носилки сбоку, я заметил на пне возле спуска крупинки старой соли, слипшиеся от воды.

Из-за ольхи донёсся шорох, и туман у тропы пошёл навстречу нам. Ткань под жердью у Пыжова затряслась.

— Ставьте здесь, — попросил я. — Только вместе.

Носилки легли на землю у ствола. Опустившись возле Ухова, я проверил, держится ли ремень, и замер, когда за корнем шевельнулась мокрая шерсть. Мелкое лохматое существо выбралось из тумана боком и, цепляясь за ольху, обошло её, разглядывая нас глазами, похожими на клюкву.

— Шишига. — Ухов повернул голову. — Близко не пускайте.

Глафира снова включила запись и встала перед носилками, вытянув свободную руку к тропе. Стоило туману отступить, как я различил мокрые листья под ногами существа и просвет между деревьями.

— Туда! — Она показала свободной рукой. — Прямо, пока держу.

Подхватив носилки, мы с Пыжовым пошли к показавшемуся подъёму. Я успел зацепить жердью мокрую ветку, прежде чем белая муть сошлась перед самым лицом.

— Тихон, где тропа? — спросил я.

— Под ногами. Идите за мной.

Уклон под ботинками сделался круче, потом выровнялся. Я ждал, что впереди покажутся сосны, но Пыжов остановился так резко, что жердь дёрнула ладонь.

Перед нами стояла раздвоенная ольха, у корня которой я узнал вмятину от носилок. Меня передёрнуло.

— Ты нас куда привёл? — Пыжов повернулся к Тихону.

— Шёл вверх.

— Идти надо было понизу! Мы сюда сверху спускались.

Шишига захихикала с другой стороны дерева. Дождавшись Пыжова, я опустил свой конец носилок и проверил, куда легла голова Ухова. Как вынести его отсюда до темноты? По этому логу мы вполне могли протаскать его до вечера…

— Морок, — выговорил инструктор. — Ольху держите.

— Значит, понизу. — Пыжов шагнул к нижней тропе, заслоняя её от Шишиги. — Глафира, отойди!

Искра треснула над его пальцами, заставив существо шарахнуться к склону. По мокрой шерсти пробежал огонёк.

— Хватит, она отошла. — Поморщившись от вони, я подался к Ухову, загораживая его от следующего разряда. — Берите с Тихоном.

Пыжов подхватил жердь, продолжая вытягивать шею к тропе. Я помог приподнять раненого и пошёл сбоку, чтобы отводить ветки от его лица. Внизу под ботинками хлюпала вода. Глафира придерживала ткань у ног Ухова.

Ольха возникла впереди, когда мы обходили мокрую яму. От громкой ругани Пыжова инструктор открыл глаза.

— Да ставьте уже, — выговорил Ухов.

Мы опустили его у корня. Убирая прилипший ко лбу раненого лист, я заметил кровь на собственных пальцах. Стоило попытаться согнуть пальцы, как защипало у костяшек, где кора содрала кожу. Проверив ремень на бедре Ухова, я убедился, что ремень не ослаб.

— Ветлугина, можешь ещё продуть? — Тихон отступил от жерди. — Мне её ноги увидеть.

Глафира встала рядом с ним. Сквозь разошедшийся туман я наконец разглядел Шишигу. Она сидела на корточках, теребя подпалённую шерсть. Тихон присел, коснувшись земли, и трава под существом потянулась вверх. Вокруг мокрых ног обвились стебли.

— Держится, — сказал он. — Поднимайте, я следом.

Пока мы с Пыжовым тащили носилки на подъём, Тихон оставался лицом к Шишиге. Глафира шла впереди, показывая, куда ставить ноги. Ветка ударила меня по застёгнутому воротнику, я отвернул голову и едва удержал жердь. Между стволами уже белел пень.

Мы опять вышли к нему, с другой стороны ольхи.

— Поставьте, — попросил я. — Ухов съезжает.

Шишига хохотала возле пня, разматывая траву с ноги.

— Солёненькие, а соль-то где? Пыхтите, топочете, а соль где?

Мы опустили носилки. Я придержал сползающий китель под плечом Ухова. На пне рядом с её мокрой лапой крупинки вдавились в трещины древесины. Она подцепила одну когтем и сунула в рот.

— Тихон, сюда, — позвала Глафира.

Он возвращался к носилкам со склона, но ботинок застрял в земле. Пытаясь выдернуть ногу, Тихон провалился до колена и упёрся ладонями в траву. Пока Пыжов бежал к нему, грязь поднялась до пояса.

— За плечи не дёргай, — попросил Тихон. — Подай жердь.

Я потянул одну из двух жердей, но вместе с ней сдвинулся китель под Уховым. Инструктор застонал, и я задвинул жердь обратно.

— Сколько соли вы хотите за проход? — спросил я, поднявшись возле оставленных на корнях носилок и стараясь перекрыть возню у склона.

— За проход? Это можно. — Шишига вытащила из шерсти стебель и отбросила к Тихону. — Мешок тащи, солёный, хороший мешок. Тогда хоть весь день ходи.

— Мне нужен один выход. Ведро.

— Ведёрко! Тут вас сколько, гляди-ка. Большой лежит, другой в грязи сидит. Мешок в самый раз.

За моей спиной стонал Ухов.

— Ведро я смогу принести, — продолжил я медленнее, упёршись ногой в конец носилок, чтобы они не сдвинулись. — Мешок обещать не стану.

— Понесёшь долго? — Шишига прищурилась.

— До Покрова.

В тумане, двигавшемся поперёк склона, я уже с трудом различал низкие ветки за ней. Тихон уцепился за протянутую Пыжовым руку, но земля его держала.

— Тогда ведро и нож. Который старший в мох уронил. Хорошее железо, такое мне...

— Нож принадлежит Ухову. Я чужого обещать не могу.

— Спроси у него.

Ухов лежал, закрыв глаза. Я опустился возле его головы, услышав сквозь разговор короткий стон, но инструктор лишь потянулся к ремню на бедре. Ладонь у него дрожала.

— Степан, оставьте. Мы вас вынесем.

— Ну, спро́сишь? — Шишига присела на пень, поджав ноги.

— Вы со мной торгуетесь или с Уховым? Соль моя будет.

— Твоя будет, а сам-то чей? Как тебя звать?

Пыжов обернулся от застрявшего Тихона. Мне хотелось ответить побыстрее, чтобы он снова занялся товарищем. Именно поэтому я сделал паузу.

— Матвей Яров.

— Матвей, — повторила она. — Яров. А ведро полное?

— Полное. За него вы пропускаете нас всех из лога, вместе с раненым, и правдиво говорите, как выйти к дороге.

— Скажу, как выйти. Дорог тут хватает.

— К той дороге, где наш шлагбаум. Прямой путь отсюда, — уточнил я.

— Ишь, придирчивый. Я вас пускаю, а он ещё дорогу спрашивает.

— Мы уже походили.

Пыжов шумно втянул воздух, упираясь ногами в склон. Тихон удерживал его запястье обеими руками, однако из грязи показался только край пояса. Глафира присела возле них, пытаясь найти опору для Пыжова.

— По сухому небось хочешь? — Шишига проводила их глазами и снова повернулась ко мне.

— Чтобы мы могли пронести Ухова. Вы скажете правду о том, где надо поставить ноги.

— А соль утащишь в город. Я тут жди тебя, да?

— Назову последствие для себя. Если в срок не принесу, принесу втрое и сам.

— Принесёшь втрое, — протянула Шишига. — Ладно ты придумал. А мне зачем вам дорогу кривить? Заберу соль и уйду подальше от вашего шума, где сыро да тихо.

— Тогда какое последствие примете вы?

— Не пропущу — сама вас выведу на своих плечах! Всех вытащу, с вашим лежачим. — Шишига хихикнула, покачиваясь на краю пня. — Довольный будешь?

За спиной Пыжов пробормотал, чтобы Тихон держался, пока Пыжов не перехватит его руку. Ухов попробовал приподнять голову.

[ДОГОВОР ВОЗМОЖЕН]

— Согласна я, — сказала Шишига. — Давай уже своё ведро.

— И я согласен. — Я опирался ладонью о корень, чувствуя под пальцами мокрую кору.

В шраме появилось сухое тепло, а следом давление.

[ДОГОВОР ЗАКЛЮЧЁН]

[КЛАСС: E]

[УСПЕШНОСТЬ: 7 ИЗ 10]

[СИЛА: 45 ИЗ 60]

Туман разошёлся вдоль дна лога. Вместо серой мути за ольхой обозначился подъём, видимый до самых сосен. Мне до боли захотелось туда, к обычной дороге.

Тихон выдернул колено из грязи. Пыжов помог ему подняться, отступая к носилкам, а Глафира подхватила Тихона за локоть. С Тихона стекала болотная вода.

— Тут тропочки всякие, — зачастила Шишига. — Можно и вокруг обойти, если вам полегче надо.

— Где прямой выход к шлагбауму? — спросил я.

Она сморщила мокрый нос, уже открывая рот, и вдруг поперхнулась.

— По дну лога прямо. На подъёме тропа вправо уходит, туда вам не надо. Идите прямо, там дорога.

Как только Тихон дошёл до своего конца носилок, мы подняли Ухова. Пыжов придерживал его за плечо, пока Глафира отводила ветки перед его лицом. Мы дошли до подъёма и стали подниматься к соснам. Я боялся увидеть за следующим стволом раздвоенную ольху и всё крепче обхватывал жердь.

К шлагбауму мы донесли Ухова вчетвером. На грунтовке носилки опустили, и только тогда я смог разжать пальцы. Все выбрались. Инструктор лежал с закрытыми глазами, но отозвался, когда Тихон позвал его.

У машины с эмблемой озера я разглядел охотников «Ильменя». На поясах поблёскивало железо. Старший велел товарищу вызвать скорую, подошёл, присел возле носилок и навёл телефон на раненого. Похоже, мы в кадр не попадали.

— Мы раньше академической помощи приехали, — произнёс он, сделав снимок. — Вот и материал в Светлый совет. Практику под охраной надо проводить, господа. Предлагаем давно.

Он поднялся, освобождая место товарищам, и показал Ухову приготовленный счёт.

— До вашего автобуса тридцать метров. Счёт за сопровождение выставим Академии.

Охотники взялись за носилки. Ухов остановил Глафиру прежде, чем она успела пойти вслед.

— Ветлугина, рапорт запишешь. Штатная эвакуация силами учебной группы. Все четверо участвовали, фамилии внесёшь. Я потом подпишу.

Глафира выключила съёмку и стала записывать под диктовку.

— Про прорыв как писать?

— Как был, так и пиши. Эвакуация штатная. Мне до пенсии здесь дослужить надо.

Скорая забрала Ухова, оставив нас у синего микроавтобуса Академии.

Теперь меня трясло так, что я едва принял крышку от термоса Глафиры. Чай плескался через край, обжигая ссадины на пальцах. Пришлось обхватить крышку обеими ладонями. Во рту пересохло, а горячее питьё никак не удавалось поднести к губам.

— Держи ниже, — посоветовала Глафира. — Ты сейчас весь на себя выльешь.

Опершись локтями о колени, я наконец смог отпить. В мокрых ботинках саднили пятки, грязь с брюк Тихона капала на грунтовку. Сесть в автобус и вытянуть ноги было бы сейчас счастьем.

Глафира открыла запись, поднеся экран к нам. По белому туману двигалось смутное пятно, из динамика Пыжов требовал убрать корень.

— Сорок минут, — проговорила она. — Хоть бы раз видно было.

— Ветлугина, сотри голос, — потребовал Пыжов.

— Свою запись сотри.

Пыжов фыркнул. Я тоже коротко рассмеялся, но осёкся, когда из телефона опять послышался стон Ухова.

У открытой двери микроавтобуса водитель сказал мне, что до отъезда полчаса. Уехать сейчас, а соль привезти позднее? Уже можно было забраться на сиденье… Но к пню теперь вела известная дорога, и рядом с остановкой был магазин.

Сначала я вернул Глафире крышку от термоса, потом пошёл к магазину. Тихон догнал меня у двери. Через стекло виднелись мешки с надписью «Для засолки», ниже значилось «50 кг».

На двери висело объявление Синода о штрафе за соль на откуп. Я перечитал слова «сговор с нечистью».

Тихон придержал дверь, пока я дочитывал. Несмотря на объявление, я вошёл. Уезжать, когда Шишига уже исполнила свою часть соглашения, а я свою ещё нет, было тревожнее, чем вернуться в лог.

— Соль только мешком? — спросил я у продавщицы.

— Только.

Она приняла оплату, ни о чём больше не спросив. Для передачи я отмерил полное ведро соли и взял его за дужку. Тихон молча взвалил купленный мешок на плечо и направился со мной к шлагбауму.

Вечером того же дня мы вернулись к пню. В сумерках ольха почти сливалась со склоном, но на пне я ещё различал старую соль. Тихон остановился в двадцати шагах, я донёс ведро сам.

Мокрая шерсть зашуршала возле корней. Шишига вышла на тропу, упёрлась лапами в край пня и потянулась носом к ведру.

Я поднял его за дужку, придерживая дно другой рукой. Соль засыпала серые крупинки, потекла в трещины древесины. Из-за тяжести меня качнуло вперёд, но я удержался, высыпав всё до конца.

Шишига провела когтем по свежей горке и попробовала соль на зуб. Пока она хрустела, я опустил пустое ведро возле ботинка, придерживая за дужку. Подняться по склону и дойти до автобуса теперь казалось посильным. Даже пятки саднили терпимо.

— Иди, Матвей Всеславович, — негромко произнесла она. — Ладно с тобой торговать, договорник.

Я замер, до боли сжав пальцами дужку. «Договорник» попадался мне в уставах восемнадцатого века. Я назвал ей только имя с фамилией.

Тихон вдали выколачивал грязь из штанины, даже головы не поднял на тихие слова.

Шишига повернулась и начала уходить в туман, вытягивая лапу к скрытой в нём тропе.

Глава 8. Покров по прошлой цене

У шахматного подоконника в людской Яровых я отложил ложку, когда Прохор поставил чай левой рукой и вынул из жилета повестку Синода. Было утро понедельника, двенадцатого октября. Переученный левша, он возвращался к прежней привычке при волнении, и я сразу потянулся к бумаге.

— В Дознавательную палату, на сегодня, — произнёс Прохор, передавая мне лист. — К полудню надлежит явиться.

— Пойду с вами поверенным. Вы согласны?

— Да, Матвей Всеславович, — Прохор попытался улыбнуться. — Молодой барин изволил приступить к практике раньше диплома.

Поднявшись от подоконника, я оставил ложку возле чашки и придвинул повестку к свету. Серый кант пустого вольнослушателя в Синоде уже видели, теперь предстояло явиться туда по собственной воле.

Внизу под печатным текстом я прочёл имя дознавателя — Строгов. Крепкий чай пах совсем близко, но пить я передумал.

— Спрашивают о прежней службе. Где вы работали до нас? — спросил я.

— У купцов Гуровых.

Прохор остался у стола. Вызов выглядел обыкновенно, и от этого становилось хуже. Дворецкий подавал мне сотни бумаг, однако с этой, похоже, тянул до последнего…

— Вы её сегодня получили? — спросил я.

— Сегодня мне велено явиться, — уточнил он. — Повестка пришла раньше.

Телефон зазвонил у него в кармане. Прохор извинился и принял звонок.

— Слушаю вас, Кудрин, — Прохор отошёл к краю подоконника.

Собеседник был слышен и мне, но разобрать удавалось только ответы Прохора.

— На Покров, — ответил Прохор. — Всё было оговорено… Нет, число гостей прежнее.

Я положил повестку на стол. Прохор слушал, глядя в окно.

— Вы говорите о полной плате за зал? — Прохор повернулся ко мне. — Вдвое против той, о которой мы условились?

Из телефона ответили громче. Попросить трубку? Прохор выдержал паузу, а я так и не вмешался.

— Сейчас я выслушал ваше требование. Обсудим его при встрече, — Прохор закончил разговор и задержался у шахмат.

До свадьбы оставалось два дня, а я ещё помнил, как он впервые попросил помочь дочери…

— Велел прийти завтра с деньгами, — добавил Прохор.

— Придём вместе.

— Вы и к нему пойдёте поверенным? — Прохор убрал телефон.

— Посмотрю сначала, за что он просит доплату.

Я вернул повестку Прохору и наконец взял чашку, чтобы сделать глоток. Чай оказался крепким до горечи. При сгибе пальцев потянуло ссадины, оставшиеся после носилок. Чашку пришлось перехватить поудобнее.

Утреннее обновление рейтинга в восемь подняло всю нашу группу после практики, меня перенесло во вторую сотню. До той, что была нужна Корфу, ещё предстояло добраться, но сейчас Прохор ждал меня у двери людской.

— Идёмте, — сказал я, поставив чашку.

К полудню мы поднялись на второй этаж Дознавательной палаты в Детинце. В коридоре я поморщился от запаха мокрых пальто. За ближайшей дверью стучали клавиши. Прохор остановился возле скамьи и сверил надпись на кабинете с повесткой.

Женщина, сидевшая у стены, подвинула сумку к ногам. Её сосед держал такой же лист, только измятый по краям.

— Опять по Гуровскому дому? — спросила она у Прохора.

— По прежней службе в нём.

— Хозяева трижды сменились, а нам всё сюда ходить. Мы там снимаем, вы служили, каждому занятие найдётся.

— Может, хоть теперь закончат, — отозвался её сосед.

— Сто лет этот список держат, — женщина тряхнула своей повесткой. — При каждом деле жильцов заново спрашивают, будто стены им фамилии подскажут.

В коридоре я попросил у Прохора бумагу и дочитал строку, которую утром заслонил большим пальцем. «Дома под подозрением». Ниже говорилось об опросе жильцов и прислуги домов, где жили или бывали сделочники. Во рту пересохло. В сгибе листа застряла крошка сургуча, её можно было стряхнуть ногтем. Я вернул лист, не тронув крошку.

Открылась дверь кабинета. На пороге появился Строгов с перьевой ручкой. Он задержался на мне взглядом, затем обратился к Прохору.

— Ольхов? Входите.

Мы прошли за ним. Пока Прохор садился напротив стола, я поискал глазами воду. Я сглотнул и занял соседний стул. На опросах, куда мне доводилось ходить с клиентами, воду ставили сразу.

Строгов устроился за столом, снял очки и принял повестку у Прохора.

— У Гуровых вы служили до Яровых? — Строгов придвинул повестку к открытому протоколу.

— Да.

— Когда окончили службу?

— Тридцать лет назад, перед поступлением в нынешний дом.

Дознаватель подождал. Прохор сидел прямо, держа ноги вместе. Похоже, утреннее волнение у него уже прошло.

— Какая была работа? — спросил Строгов.

— Прислуга по дому.

— В хозяйские комнаты входили?

— По надобности.

— Какой именно? — уточнил Строгов.

— При подаче к столу, уборке. Когда хозяева звали.

Перо заскребло. С моего стула были видны строка и фамилия, которую Строгов вывел особенно разборчиво. «Ольхов П. И., прислуга Гуровых».

— Что говорили в доме о прежних жильцах? — спросил Строгов, дав чернилам подсохнуть.

— Что до Гуровых там жили другие люди.

— По именам называли?

— При мне имён не называли.

Молчание затянулось, из коридора донёсся женский кашель. Дознаватель пока получал ровно то, о чём спрашивал, и я промолчал.

— О сделочниках в означенном доме слышали? — Строгов надел очки и проверил написанное.

— О том, что дом внесён в список, слышал.

— От кого?

— Из вызовов в Синод.

Прохор умолк, а мне стало тесно под застёгнутым воротником.

— Матвей Всеславович, — Строгов дочитал свою запись и положил ручку поперёк листа. — После дуэльного дела вы решили продолжить знакомство с палатой?

— Я пришёл сопровождать Прохора.

— Зачем сыну князя присутствовать при опросе дворецкого?

— Он показал мне вызов. Я предложил помощь и получил согласие. Хочу, чтобы он понял ваши вопросы и чтобы его ответы записали точно.

Дознаватель слушал до конца, больше на повестку не отвлекаясь.

— Вы полагаете, я затрудняю понимание? — спросил Строгов.

— Пока ваши вопросы понятны.

— Тогда затруднений у нас быть не должно, — Строгов снова взял перо.

Моё имя рядом с записью о Прохоре выходило длиннее, чем оставленное для него место. Для отчества понадобилась следующая строка. Я дождался, пока он допишет цель моего присутствия.

— Прочтите, Прохор Ильич, — предложил Строгов.

Дворецкий наклонился к листу. Я прочитал протокол вместе с ним, ловя себя на том, что проверяю каждое слово с излишним усердием. Ответы были записаны точно, включая короткое «при мне».

— Всё верно, — произнёс Прохор.

— На сегодня достаточно, — Строгов повернул протокол к себе. — Повестку оставьте.

Мы вышли в коридор. Женщина у скамьи уже поднялась, прижимая сумку к боку. Вслед ей сосед пробормотал, что будет ждать здесь. Прохор спускался по лестнице передо мной, внизу придержал дверь на улицу.

До моста мы дошли почти молча. Дождь мелко бил в щёки, прохожие торопились на Торговую сторону. Возле перил я замедлил шаг, чтобы идти рядом с Прохором.

Строгов записал нас вместе. Сопроводить дворецкого значило самому оказаться в его деле. Свадебный зал оставался под вопросом, а Прохор после опроса шёл всё такой же прямой и старался поспевать за мной.

Поворот к Академии оставил бы Прохору разговор с Кудриным один на один. От этой удобной мысли стало противно. Стоит ли теперь расспрашивать его о каждом умолчанном слове? Помощь дочери дворецкого уже была моей работой. Доделать её, сохранив при себе собственную тайну, было вполне в моих силах.

— Завтра у Кудрина во сколько? — спросил я.

— После обеда, — Прохор перестал обходить лужу и шагнул прямо через неё.

— Хорошо. Возьмите с собой то, на чём он назвал прежнюю цену.

— Извольте.

На Торгу мы свернули к Ильиной. На улице уже пахло горячей едой, и я прибавил шаг. Прохор заговорил о завтрашней встрече так, словно весь путь собирался начать этот разговор.

Во вторник, тринадцатого октября, я вошёл с ним в трактир через дверь, возле которой выгружали посуду. Прохор сразу позвал хозяина. Тот провёл нас мимо раскрытого зала к столу у стойки и остался стоять.

— Вот за что доплата, — Кудрин бросил на стол бумагу. — Поставщик судака цену поднял. Не заплачу, он рыбу не привезёт. Вы у меня поесть собирались?

— Заказ остаётся прежним, Кудрин, — Прохор отодвинул стул, предлагая мне сесть. — И зал вы обещали по прежней цене.

— А у меня что осталось прежним? Подавать завтра нечего будет. Три зала на год расписаны, все на Покров, всем рыбу обещал!

Из кухни дохнуло жареным луком, и я сглотнул. Хозяин требовал доплату с отца невесты, но бумагу выложил передо мной, и я сел читать её. Прохор остался возле стола.

— Это требование поставщика или ваше соглашение с ним? — спросил я.

— Наш договор. С его подписью, — ответил Кудрин.

— Дайте тогда дочитать.

— Он мне сам сегодня сказал, — Кудрин уселся напротив, чуть не задев ногой ящик под стойкой. — Хотите, его спросите. Судак ильменский, за чужую рыбу я отвечать не стану.

Я провёл пальцем вдоль таблицы поставок. Наконец-то передо мной лежала задача, которую можно было решить, дочитав страницу.

— Позвоню ему от вашего имени, — сказал я. — Этого листа мне хватит.

— И заставите везти? — спросил Кудрин.

— Поговорю о цене и сроке, — я вернулся к условию под таблицей. — За результат в суде я вам ручаться не собираюсь.

— Мне завтра столы накрывать. Какой суд!

— Поэтому и звонок сейчас. Дайте зал для свадьбы Ульяны и Тимофея на Покров по прошлогодней цене. За это я сегодня разберу вашу бумагу и проведу разговор с поставщиком, уложимся в час работы.

— За такую работу зал по прошлогодней готов дать, — Кудрин потёр край стола большим пальцем. — Только чтобы вы сами с ним говорили.

[ДОГОВОР ВОЗМОЖЕН]

— Сам, — ответил я. — Если свою работу не выполню, возмещу вам разницу между удвоенной платой, которую вы потребовали, и той, о которой сейчас говорим. Из своих денег.

— А с меня что? — спросил Кудрин.

— Какое последствие за собой признаете?

— Если обещанного зала за эту цену не дам, верну вам полученную плату за него, — Кудрин повернулся к Прохору. — Возьму лишнее, отдам всё, что взял сверх. Годится?

— Я согласен, — ответил я.

— И я согласен, — отозвался Кудрин.

В шраме на левой ладони стало сухо и тепло, следом надавило изнутри.

[ДОГОВОР ЗАКЛЮЧЁН]

[КЛАСС: F]

[УСПЕШНОСТЬ: 5 ИЗ 10]

[СИЛА: 50 ИЗ 60]

Кудрин вынул телефон и, найдя номер, включил громкую связь. Он положил его на стол ещё под гудки, а я расправил бумагу на свободном краю стола. Прохор стоял рядом со мной.

— Ну что? — донеслось из динамика. — Надумал?

— Тут мой поверенный, — объявил Кудрин, прежде чем я успел представиться. — Говорите.

— Матвей Яров. У вас на завтра поставка судака в трактир. Кудрин сообщил, что вы требуете повысить цену.

— А он вам сообщил, почём я сейчас беру? За старые деньги пусть сам на озеро съездит!

— Рыба у вас приготовлена? — я прижал лист к столу у подписи.

— Приготовлена. Я её придержал, пока он думает.

— Значит, привезти в оговорённый срок можете?

— Могу. За нынешнюю цену.

В трубке громыхнуло железо. Поставщик прикрикнул, видимо, на человека рядом с ним. Я подождал. Кудрин уже раскрыл рот, но Прохор остановил его коротким «позвольте».

— Перед вами ваша копия договора? — продолжил я.

— Копия у меня есть. Да что вы мне из неё читать…

— Условие твёрдой цены до гражданского Нового года при поставке в срок. Судак у вас готов, привезти вы его можете. Откуда взялась новая плата?

Поставщик помолчал. Из кухни вынесли стопку тарелок и поставили на стойку с таким звоном, что я отодвинул телефон подальше от посуды.

— Там про поставку, — отозвался он наконец.

— Именно. Вы её сейчас подтвердили, — ответил я.

— Рыбу я дешевле возьму, она ему не понравится. Тут же начнётся, что мелкая, что старая.

— Вы сказали, судак уже приготовлен. О нём и говорим.

— Ту рыбу, что отложил, привози, — Кудрин наклонился ко мне, однако говорил в телефон. — Я её и заказывал.

— Тогда за доставку добавишь? — спросил поставщик.

— Мы ведём разговор о согласованной поставке, — я убрал палец с листа и прочитал строчку выше. — У вас есть в бумаге условие, которое даёт право потребовать больше? Назовите, посмотрю.

Из динамика послышалось шуршание. Кудрин заёрзал на стуле. Я молчал, давая поставщику дочитать договор.

— Ладно, — произнёс тот. — Повезу.

— К сроку? — уточнил я.

— К сроку. Загружаем сейчас, с утра будет у вас.

— Жду, — Кудрин подался к телефону. — По этому номеру звони, как подъедешь.

Он отключил связь и остался сидеть, глядя на расправленный лист. На кухне требовали хозяина. Победа вышла такой обыкновенной, что я рассмеялся, прежде чем успел придать лицу приличное выражение. Кудрин тоже коротко хмыкнул.

— Поверенный, значит. Где учитесь? — спросил Кудрин.

— В Академии.

— Там всех учат рыбу заказывать?

— Читать до подписи полезно на любом факультете.

— Плату за свадьбу я внесу сам, из своих сбережений, — Прохор достал свой кошелёк.

Пока Кудрин принимал деньги и отмечал оплату, я оставался сидеть. Тот указал Прохору на наш зал.

— Завтра здесь. Как договаривались.

Я вернул бумагу поставщика Кудрину. Теперь можно было встать. Свадьба состоится.

Вернувшись домой, мы всё-таки сели за шахматы. Прохор придерживал доску, пока я устраивался у подоконника. В стихшей к ночи людской ещё работало радио на холодильнике. По нему диктор обещал к утру иней.

Прохор снял с доски моего слона, едва я успел порадоваться своей позиции. Я склонился над фигурами и долго искал ход, позволяющий сохранить хоть видимость сопротивления. Под конец я положил короля набок.

— Третья подряд, — заметил я. — Вы мне раньше поддавались?

— Молодой барин сегодня слишком долго разговаривал, — Прохор принялся собирать фигуры.

— Это у вас основание для скидки?

— Для чая.

Чашка стояла рядом с доской, я отпил из неё. За окном было темно, в людской держалось тепло. Прохор открыл клетчатую тетрадь и занёс партию.

Наутро, четырнадцатого октября, я встретил его уже у Софийского храма. Иней ещё белел в стыках брусчатки, но на ступенях стаял под ногами гостей. Прохор провёл меня внутрь, где чтец собирал три пары перед общим благословением.

Ульяна подала руку Тимофею, едва он встал рядом. Жених обернулся к механику у входа, который пытался ему подсказать, куда идти.

— Тут твоё место, — Ульяна потянула Тимофея к себе и засмеялась. — До вечера справятся.

Тимофей засмеялся тоже и остался с ней. Я встал за Прохором. Возле двери чтец убрал дощечку с обычной платой за благословение, оставив объявление «На Покров без пошлины», затем раскрыл книгу перед молодыми.

Пары приблизились друг к другу, чтобы всем было слышно. Чтец читал громко, Ульяна отвечала вместе с Тимофеем, повернувшись к нему вполоборота. Прохор стоял так близко, что я слышал, как он шепнул дочери последнее слово ответа.

Из храма мы отправились на Торг и зашли в трактир. Кудрин уже впускал гостей в зал, полученный нами накануне. Из кухни несли блюда с судаком. У стойки я поймал хозяина и поднял большой палец. На ходу он ответил тем же.

За столом Марфа усадила меня ближе к молодым, затем сама отвела гостя в конец стола.

— Здесь вам удобно будет. Это наш письмоводитель из Совета, — представила она его соседям.

Один из механиков Тимофея поднялся, чтобы передвинуть стул, письмоводитель поблагодарил. Ульяна помахала гостю с другого конца стола и села рядом с мужем.

Тамада вбежал в зал уже с поднятым бокалом.

— За счастье наших молодых! Тимофея и…

Он заглянул за моё плечо, где сидела невеста.

— Ульяны, — подсказал я.

— Ульяны, конечно! — Подхватив имя, тамада успел договорить пожелание и устремился в соседний зал.

Оттуда вскоре донеслось недовольное «у нас другие!». Прохор прикрыл рот ладонью, и я чуть не поперхнулся рыбой.

Гость с соседней свадьбы сел к нам, успел выпить за молодых и только тогда признался, что ищет своего жениха. Механики показали ему нужный зал, но прежде накормили. Вслед за ним гости из соседнего зала забрели к нашему столу за песней, а возвращались уже вместе с Тимофеем, которому Ульяна издали грозила пальцем.

Мне тоже досталось дело. В хоровод между столами меня увлекли чужие гости. Поначалу я осторожничал, пряча саднящие костяшки от толчков. Потом музыка пошла быстрее. В какую сторону шагать? Сбившись окончательно, я рассмешил весь наш край стола.

— В другую сторону, Матвей Всеславович! — Ульяна взяла меня за локоть.

— Предупредили поздно.

— Зато теперь сами знаете!

К вечеру письмоводитель пел с механиками. Он с трудом вспоминал слова, зато припев знал лучше всех, и Тимофей опирался на его плечо, подхватывая нужную строчку. Марфа смотрела на них с места возле мужа.

— Вам подать горячего? — спросил у неё Прохор.

Она передала блюдо через стол, предложив его соседке. На второй вопрос мужа ответила тем, что подозвала Ульяну. Прохор подождал, пока дочь подойдёт, потом отодвинул свой стул, чтобы им было удобнее говорить.

После танцев я вернулся на место разгорячённым и выпил чаю, пока гости опять требовали песню. Тимофей усадил Ульяну рядом, обняв за плечи. Она подхватила припев вместе с ним, смеясь всякий раз, когда муж сбивался.

Поздно вечером я пересел к краю стола. Прохор, уже снявший служебные перчатки, остановился рядом. В дальнем конце молодые слушали песню. Дворецкий наклонился и заговорил мне в ухо.

— Вы помогли моей дочери, молодой барин. Она сегодня счастлива. Теперь должником считаю себя я.

— Прохор, вы её отец. Вы для неё всё это и сделали.

— Вы поняли меня.

— Спасибо вам, — я отодвинул чашку и повернулся к нему.

— А о чём вы предпочитаете молчать, я спрашивать не стану. Буду молчать за двоих.

Прохор произнёс это с той же серьёзностью, с какой встречал гостей у дверей нашего дома. От его слов стало легче дышать.

— Хорошо, Прохор, — я коснулся его плеча.

Тамада вернулся в зал, призывая поднять бокалы за молодых. Я встал вместе с остальными гостями. Ульяна смеялась, пытаясь отнять у Тимофея рюмку, которую ему уже налили до краёв.

Прохор поднял свою и развернул ладонь ко мне. На внутренней стороне пальца открылась площадка печатки. По стёртому металлу ещё угадывался герб, повёрнутый в ладонь. Я застыл с поднятой рюмкой, вглядываясь в остатки родового знака.

Прохор сжал пальцы.

Глава 9. Без ограничений

Гордей бросил в шкафчик листок, который я протянул ему с условием боя до первой крови. Бумага ударилась о стенку и легла под его кителем. Я опустил пустую руку. Теперь, через десять дней после свадьбы на Покров, в субботу, двадцать четвёртого октября, я пытался задержать брата в раздевалке перед выходом в дуэльный зал Академии.

— Убери это, Матвей. Мне твои ограничения не нужны.

— Ограничьте тогда силу. Или перенесите встречу на время до полудня, под солнце. Тени будут слабее. У Мораева B, вы сами знаете, чем рискуете.

— Я вызвал его сам, в четверг, двадцать второго, в столовой. При всех. Пятиться теперь?

У конца скамьи, где Гордей обувался, я встал, отступив от открытого шкафчика. Успею ли договорить, пока он не вышел в зал? После его отказа оставался наставник.

— Об изменении условий я могу поговорить сам.

— Ты? — Гордей выпрямился. — Скажешь, что Ярову страшно?

— Скажу, что учебный бой можно закончить, сохранив обоим руки.

На соседней скамье осталась спортивная сумка. Сесть бы возле неё с Гордеем и поговорить, но он уже оделся для встречи, а из-за двери доносились удары по паркету. Часы над выходом показывали только три, так что до назначенного боя ещё хватало времени. Поэтому я не отходил от скамьи.

— Я согласие дал. При наставнике, — Гордей стянул шнурки туже и поставил ногу на пол. — Ты опоздал.

— Пока вы здесь, условия можно изменить.

— Мне нужно, чтобы отец увидел, чего стоит Яров, — Гордей вынул из шкафчика китель с белым кантом. — А ты предлагаешь просить поблажку у второкурсника.

Листок сполз к краю полки, но брат задвинул его обратно вместе с оставленной одеждой. На бумаге были условия боя, которыми я хотел уберечь его от увечья. Он даже читать её до конца не стал…

— Отец узнает, что вы дрались с более сильным противником. Первой крови для этого хватит.

— Дед говорил, что Яров сначала побеждает, потом считает.

У деда в этой фразе считали раны, только порядок слов был другим. Поправка уже была готова, но я промолчал, пока Гордей продевал руку в рукав.

— Гордей, послушайте меня до конца, — попросил я.

— Наслушался. Ты свои бумаги читай.

— Вы можете выйти отсюда с повреждением, которое помешает вам дальше…

— А пустой меня убережёт? — Гордей застёгивал китель.

Пришлось сжать губы, удерживая короткий, злой ответ. От удачной колкости он только быстрее вышел бы в зал.

— Я могу помочь с условиями, — сказал я. — Вам ещё учиться и биться.

— Яровы не боятся Мораевых, — Гордей закрыл шкафчик, отчего дверца дребезгнула возле моего плеча. — Это отец и должен услышать.

Он задержался передо мной, глядя на проход у скамьи. Сейчас я не знал, как мне убедить собственного брата.

— Я пойду к наставнику, — произнёс я.

— Иди. Только от моего имени больше ничего не предлагай.

За дверью раздевалки тянулся короткий проход в зал. Выйдя туда первым и оставив Гордея у шкафчика, я направился к столику с журналом. Возле медного круга сидел наставник Ратного факультета, проверяя записи. На скамьях над ним уже рассаживались курсанты.

— Прошу вас проверить условия встречи Ярова с Мораевым, — я взялся за край стола. — Почему разрешён бой без ограничений?

— Оба сказали вслух, что согласны, — наставник нашёл страницу и развернул журнал ко мне. — Здесь, при мне. Иначе я бы их в круг не пустил.

Под фамилиями стояло время — 16:30. Я прочёл запись до конца.

— А убрать безусловный риск вы можете? — спросил я.

— По вашей просьбе?

— Гордей отказывается менять условия.

— Пусть один из них подойдёт, — наставник оставил журнал открытым передо мной. — По вашей просьбе я условия не изменю. Гордей вам уже ответил.

После повторного чтения я всё ещё искал, к чему придраться. Есть ли в этой записи основание изменить условия?

— Кто предложил этот час? — спросил я.

— Мораев. Яров согласился.

До полудня мне удалось передвинуть собственную дуэль с Зубовым, а теперь чужой выбор времени стоял в журнале так же аккуратно. В проходе послышались шаги. На звук я поднял голову.

Мораев прошёл мимо стола к скамье у круга, застёгивая перчатку на запястье. Под его пальцами мялась манжета с потёртым до белизны сгибом. Я выпрямился, но княжич смотрел в зал, где готовили место для боя.

— Аркадий Велимирович...

Княжич миновал меня, так и не повернув головы.

— Если Яров передумает, — наставник придвинул журнал обратно, — вы знаете, где меня найти.

От стола я отошёл к зрительской стороне круга. Между моими ботинками и местом будущего боя оставалась медная полоса в паркете. Здесь я мог видеть дверь раздевалки и обоих противников, когда они выйдут.

— От боя без ограничений отказываюсь.

У столика, к которому я повернулся, перед наставником стоял третьекурсник, опустив голову к раскрытому журналу.

— От этого условия или от встречи вообще? — уточнил наставник.

— От этого условия. Согласия не даю.

Наставник вписал отказ и назвал следующую пару. Со скамей засвистели, третьекурсник поднял голову и пошёл вдоль нижнего ряда. Ему вслед крикнули, что теперь до выпуска об отказе напоминать будут. К столику по-прежнему оставался свободный проход, так что Гордей мог подойти туда так же.

Стоило позади хрустнуть обёртке, как я оглянулся на звук. В нижнем ряду сидел Пыжов.

— На сколько минут ставишь? — Пыжов принимал из протянутых ладоней шоколадки. — Называй точно, потом передумывать поздно!

— Пыжов, ты уже ешь, — Глафира пристроилась рядом, направив телефон ему в лицо.

— Одну только.

— А отдавать чем будешь? — Глафира придвинула телефон ближе.

Пыжов перестал жевать, посмотрел на оставшийся кусок и всё-таки отправил его в рот.

Пока я отворачивался к кругу, скамьи заполнялись. С верхних рядов просили сидящих впереди подвинуться. К назначенному часу курсанты возле меня уже стояли плечом к плечу, так что пришлось выйти к самому краю зрительского прохода, чтобы чужие спины не закрывали паркет.

— Яров, Мораев, в круг! — позвал наставник.

Дверь раздевалки открылась. Гордей шёл прямо к медной полосе, никого по пути не окликая. Встретиться с ним глазами не удалось. Он следил за Мораевым. Тот уже стоял внутри круга, повернувшись боком к окнам.

Через верхние стёкла ещё шёл дневной свет, хотя ниже, за крышами, серело октябрьское небо. Оглядев тени, лежавшие на паркете под включёнными лампами, я перевёл взгляд на Гордея. Он стоял в четырёх метрах от меня, так что я мог окликнуть его обычным голосом.

— Начали!

Тень у ног Мораева вытянулась поперёк досок. Рядом с ней отделилась другая, затем ещё несколько. Различить все пять удалось, лишь когда они разошлись и между ними проступил светлый паркет.

Гордей выставил ладони, заливая Ярью пространство перед собой. Пришлось прищуриться, хотя яркий свет шёл в сторону окон. Две тени исчезли. Оставшиеся заслонили нижнюю часть фигуры Мораева.

Зрители с передней скамьи поднялись, и я шагнул вдоль медной полосы к просвету. Гордей двигался вперёд, удерживая широкое золотистое сияние. Перед Мораевым стоял тёмный щит. В этом сиянии я различал светлые края щита, но его середина оставалась чёрной.

— Давай, Яров! — закричали сверху.

Брат снова подался вперёд. Чёрная полоса перехватила его левое запястье. Свет от ладони качнулся по окнам, а рука осталась вытянутой в сторону.

После короткого вскрика брата я подался к нему. Пытаясь высвободиться, Гордей потянул плечо назад. Тень держала запястье. Между пальцами Мораева мелькнул просвет, и брата развернуло ко мне.

За его плечом поднялась узкая тёмная полоса. Хлопок плети раздался раньше, чем я разобрал, куда она ударила. Гордей согнулся, но удержался на ногах. От его ладони в щит ударил золотистый свет, осветив чёрный край снизу.

Я начал просить Мораева остановиться.

Мораев смотрел на противника, Гордей пытался достать его светом. Печати требовалось добровольное согласие, сказанное вслух. Моя незаконченная просьба затерялась в криках со скамей.

Тень у левой руки брата стала короче. Послышался сухой щелчок, и меня передёрнуло. Гордей осел на согнутых ногах. Его локоть торчал под дурным углом. Хватка на запястье разжалась. Следующая вспышка Яри вышла только из свободной ладони.

Меня качнуло к кругу. Перед медной полосой я остановился, прижав подошву к полу. Гордей ещё стоял. Он развернулся к Мораеву, прижимая повреждённую руку к боку, и сделал шаг.

Тёмный щит закрыл княжича до плеч. Из-за щита донёсся голос Гордея, но слова заглушил новый удар. По залу прошёл тяжёлый, глухой звук.

Лицо брата открылось мне, когда он отшатнулся. Из носа текла кровь, и меня замутило. Под глазом краснела полоса. Он вытер кровь рукавом свободной руки и опять поднял ладонь. Я видел, как дрожали его пальцы.

Мораев опустил руку. Тень, прежде державшая запястье, и плеть втянулись к его ногам. Щит перед ним стал обычной плоской тенью.

— Благодарю вас, Гордей Всеславович, — Мораев поклонился, выдержав положенную паузу. — На этом я прекращаю бой.

Гордей остался напротив, с поднятой ладонью. Свет на ней погас.

Наставник объявил остановку. Скамьи зашумели. По паркету уже шли дежурные, а я всё ждал следующего удара. В ушах стоял глухой хлопок, и первые слова обращённого ко мне вопроса я пропустил.

— Яров-младший, вы родственник? — спросил наставник, подойдя ко мне от столика с журналом.

Лишь после того, как он повторил вопрос, я разжал губы и ответил.

— Да. Я его младший брат.

Гордею предложили опереться на дежурного. Он оттолкнулся от чужого плеча и выпрямился, но стоило левой руке повиснуть, как оба человека возле него остановились. Мораев уже вышел из круга. Его поблагодарили со скамей, когда Гордей наконец позволил увести себя с паркета.

Прежде чем пойти за ними к выходу, я вынул телефон. Вера ответила, когда дежурный открыл перед Гордеем дверь.

— Мотя, что?

— Гордей ранен. Его ведут в лазарет Академии. Приходи туда.

— Он в сознании? Куда попали?

— В левую руку. И в лицо.

— Он в сознании?

— Да, идёт с помощью.

— Я в лицее. Уже бегу.

Она отключилась прежде, чем я успел добавить просьбу поторопиться. У лестницы я догнал дежурных, сунув телефон в карман. Гордей шёл между ними, опираясь на их плечи, и ругался всякий раз, когда ему предлагали остановиться.

На первом этаже я вошёл вслед за ними в лазарет. Белая ширма отгородила койку от прохода, запах йода перебил ещё державшийся в носу запах зала. Дежурный лекарь велел Гордею сесть, потом помог лечь. Пока ему освобождали руку от рукава, я оставался у края ширмы.

— Вы можете её вылечить? — спросил я.

— Посмотрю сначала, — лекарь провёл светящейся ладонью над повреждённой рукой.

Гордей дёрнулся на подушке.

— Лежите, — велел лекарь. — Так, вот здесь больно?

Брат ответил сквозь зубы. Я попытался подойти ближе, но дежурный заслонил мне постель, придерживая плечо Гордея. Из-за ширмы была видна только его свободная кисть, вцепившаяся в край простыни.

— Сколько времени вам понадобится? — спросил я.

— Отойдите, молодой человек, — лекарь поднял голову и смотрел на меня.

Меня отстраняли от Гордея уже второй раз за день. В круге на него тоже все смотрели… Хотелось напомнить им об этом и указать на результат.

— Разумеется, — я отступил к проходу. — Прошу вас только сказать, что ему сейчас нужно.

— Сейчас нужно дать мне работать. В коридоре скамья. Услышите, если позову.

— Благодарю вас. Мне можно остаться здесь до прихода сестры?

— У ширмы. Дальше не надо.

Лекарь наклонился над Гордеем. Возле соседней койки звякнула металлическая посуда.

— Где он? — Вера вбежала в дверь и остановилась возле меня.

Я отступил к открытому краю ширмы, указав на неё.

— Чем уже лечили? Руку трогали? Пальцы чувствует? — Вера прошла за ширму, бросив сумку на свободный стул.

Лекарь ответил на первый вопрос, но сестра уже склонилась к Гордею.

— Пальцами можешь пошевелить? Гордя, я спрашиваю, — спросила Вера.

— Не зови меня так.

— Вот и отвечай, — Вера подложила ладонь под его кисть. — Чувствуешь здесь?

— Чувствую.

Нитка с узелками сдвинулась на её запястье, когда Вера перехватила кисть Гордея поудобнее.

— Я буду лечить, — сказала Вера лекарю. — Вы придержите здесь.

— Мы сами его примем, вам...

— Я уже приняла, — Вера не убрала ладони из-под кисти брата. — Скажите, чем вы начали.

Лекарь рассказал, как лечил Гордея Ярью. Вера переспросила его и дослушала ответ.

Пальцы Веры засветились, у койки запахло горячим воском. Гордей открыл глаза и попробовал приподняться.

— Лежи, — она удержала его за плечо. — Я ещё работаю.

Он улёгся обратно, но простыню не выпустил. У локтя Вера задержала светящиеся пальцы и спросила о боли. Гордей сжал ткань сильнее. Сестра отвела руку и дождалась ответа, прежде чем продолжить лечение.

У края ширмы я сел, поставив её сумку возле ножки стула. По просьбе сестры лекарь принёс бинты и положил рядом. Она продолжала держать обе ладони над рукой брата.

— Мотя, выйди на минуту, — произнесла она, даже не обернувшись.

— Я мешаю?

— Ты на него смотришь. Он из-за этого терпит и молчит.

Гордей возразил коротким злым словом. Вера повторила вопрос о боли, и на этот раз получила ответ. Я поднялся со стула, прошёл мимо ширмы и вышел в коридор.

Здесь я достал телефон и открыл основной текст Положения. Буквы поплыли от света лампы над скамьёй, пришлось заслонить экран ладонью. В статье о допуске требовали скрижальную выписку с указанием дара. Вместо дара у меня стоял прочерк.

Список утверждали первого ноября. Я отыскал дату, затем вернулся к началу статьи. До отбора четырнадцатого ноября мне предстояло подтвердить Корфу место в первой сотне. После практики я добрался только до второй сотни. Обычным путём на турнир я по-прежнему попасть не мог.

Из лазарета донеслось Верино раздражённое «не шевели». Я отнял ладонь от экрана и прислушался. Похоже, победой Гордей надеялся избавиться от отцовских сравнений с дедом, а моё предложение отнимало у него именно эту возможность.

На скамью возле меня положили свёрнутую простыню, попросив посторониться. Пришлось пересесть к краю, где я вновь включил погасший экран. Лечение могло облегчить Гордею боль, но рассчитывать, что он после этого выйдет за Веру, я уже не мог. Кому теперь предлагать мои условия?

Отец мог бы остановить многое одним словом. Но опять пришлось бы ждать, пока он решит, сколько стоит семье уступка сыну. Просить Мораева значило добиваться уступки от победителя, уже получившего в круге всё нужное ему. После его поклона Гордей ещё пытался поднять ладонь.

В статье об участниках я прокрутил текст до конца и вернулся к дате утверждения списка. Список ещё мог измениться, но разрешения занять чужое место в статье не нашлось. Придётся искать того, кто сам не хочет выступать, чтобы уже с ним говорить.

Дверь лазарета открылась. За бинтами из шкафа в коридоре вышел лекарь. Я убрал телефон.

— Как Гордей? — спросил я.

— Сестра ваша ещё занята. Руку сейчас придётся закрепить.

— Пожалуйста, скажите ей, что я побуду снаружи.

Он забрал нужное и вернулся за дверь. Я остался у скамьи, слыша, как Вера разговаривала с Гордеем. На её вопросы он отвечал, хотя всякий раз с досадой. Попробовать заговорить с ним о чём-нибудь обычном можно было позже, когда она закончит.

Было уже восемь, когда лекарь снова вышел и я спросил, можно ли принести Гордею еды. Он разрешил оставить её у постели, если раненый захочет есть. Предупредив Веру, что скоро вернусь, я пошёл через мост на Торговую сторону.

В пекарне, между прилавком и горячей стеной печи, я встал в очередь, расстегнув пальто. От людей пахло стылой одеждой, от противней за спиной продавщицы тянуло овсяной выпечкой. Когда подошёл мой черёд, я придвинулся к стеклу, высматривая печенье для Гордея.

— Гордей Яров у вас овсяное берёт? Мне бы такое, как ему.

— Так это две пачки, — продавщица достала их с полки. — Одну ест, другую в ящике стола прячет.

Я улыбнулся, представив Гордея перед раскрытым ящиком. От него можно было дождаться замечания о выправке или позоре рода. Теперь к этому прибавилось печенье, которое он, видимо, берег от домашних.

— Две, — подтвердил я.

Мы жили в одном доме, а знакомый продавщице заказ пришлось узнавать здесь. Я заплатил и взял обе пачки. Хоть это можно было предложить ему, не затевая спора о бое.

Через мост я вернулся к Академии, закрывая покупку от ветра полой пальто. По пути через холл мне попалась первая строка табло нашего курса. Мораев. Я отвёл глаза от его фамилии и поторопился к двери лазарета.

С пачками перед собой я вошёл в лазарет. На часах над дежурным столом было почти девять. Лекарь показал на знакомую ширму, за которую я и прошёл.

Вера сидела у постели. Гордей лежал с открытыми глазами, положив левую руку в лубке поверх одеяла. Он попытался подвинуться повыше, но сразу замер, пока сестра подкладывала подушку. Под глазом темнел синяк. Я ждал, пока Вера устроит его удобнее, прежде чем заговорить.

Лишь бы захотел поесть. Ему достаточно будет протянуть свободную руку.

— Принёс вам овсяного, — я остановился возле тумбочки. — Оставлю здесь?

— Своей победой любуетесь? — Гордей смотрел на пачки.

— Печенье принёс, — я поставил одну пачку на тумбочку.

Вторая осталась у меня. Предлагать её следом я уже не стал. У стула возле Веры стояла её сумка, так и оставленная мною после прихода сестры.

— Род посмешищем стал, — произнёс Гордей. — Из-за вас.

Вера подняла голову, продолжая сидеть у изголовья.

— Пустой Яров. Серый кант. Весь курс пальцем показывает. А вы ещё учите меня, как биться, — продолжил Гордей.

С моего места был виден край лубка, упиравшийся в одеяло. Пока брат говорил, я удерживал готовый ответ. Напомнить о листке в шкафчике было бы легко. Я вернулся к нему ради другого.

— Мне пришлось доказывать, что в роду остались мужчины, — сказал Гордей.

— Вам сейчас больно? Лекаря позвать?

— Хватит. Убирайте свою жалость, — Гордей повернулся к стене, устраивая раненую руку перед собой.

Вера молча встала, чтобы он мог лечь удобнее, потом снова села. Пачка осталась на тумбочке.

Телефон зазвонил у сестры. Она достала его и прочла имя.

— Слушаю, Савелий, — Вера приняла вызов.

Он заговорил достаточно громко, чтобы я расслышал его с другой стороны койки.

— Вера Всеславовна, передаю от князя. Он сегодня не приедет. Род решил этого боя не обсуждать.

Вера продолжала держать телефон у уха. Я сжал край обёртки второй пачки и разжал пальцы, услышав хруст. Гордей лежал лицом к стене. Савелий умолк.

К оставленному печенью Гордей так и не притронулся. Кто теперь мог выйти за Веру, если Гордей лежал здесь, а меня к турниру не допускали?

Глава 10. Дар не определён

Около девяти вечера двадцать четвёртого октября я отошёл от койки к Вере, держа вторую пачку печенья. Пора искать ненужное кому-то турнирное место.

— Вер, я пойду. — После её короткого кивка я вышел из лазарета.

Утром третьего ноября я вошёл в холл Академии и остановился, услышав стук костяшек по мраморной раме. Под электронным табло висел список тридцати двух участников, отмеченный как утверждённый первого ноября. Первым делом я прочёл строку Зубова, бившего по раме рядом со своей фамилией.

— Вербовщики завернули, — бросил Зубов, обращаясь к курсанту возле доски. — Поднадзорный в стражу не годится. Вот и вся моя четвертьфинальная слава. — Он ударил по раме сильнее, чем прежде. Тут к нему подошёл Мораев, курсанты рядом притихли.

— Кирилл Андреевич, благодарю вас за службу, — княжич остановился возле табло, оставив между собой и Зубовым достаточно места для обычного разговора. — Полагаю, теперь вам следует заняться собственными делами. Щит под синодским надзором мне не подходит.

Княжич слегка склонил голову, когда Зубов убрал кулак с мрамора и повернулся к нему. Я ждал ответа Кирилла, но Мораев уже прошёл мимо меня к коридору, продолжая смотреть перед собой.

Возле доски курсанты опять зашевелились, заговорили о парах. Дождавшись, пока отойдёт ближайший курсант, я приблизился к Зубову, по-прежнему смотревшему на список.

— Кирилл Андреевич, мне нужно поговорить с вами о турнире.

— Наговорился уже! — Он развернулся ко мне. — Пуговицы свои застегни покрепче! А то лопнешь от радости.

К нам обернулись несколько курсантов. Я удержал взгляд на Зубове, хотя хотелось проверить, кто теперь слушает.

— Завтра в час, в столовой. — Я опустил подбородок, выдержав короткую паузу. — Я подойду к вашему столу.

— У меня обед.

— Поэтому в час.

Курсант, стоявший за ним, ткнул пальцем в список, привлекая внимание соседа. Кирилл отступил от доски к колонне.

— Покупать пришёл? — Зубов смерил меня от воротника до ботинок.

— Говорить. — Я отошёл вместе с ним. — Вы можете меня выслушать.

— Слышь, Яров, я обед из-за тебя двигать не…

— Обед останется на месте.

— Ну приходи. — Он отвернулся.

На этом я оставил его у колонны.

Ровно в тринадцать ноль-ноль следующего дня, четвёртого ноября, я подошёл с подносом к столу Зубова. Часы над раздачей успели сменить цифры, пока я нёс под сводами столовой обед, от которого шёл пар. Поставив поднос возле локтя Кирилла, я наконец освободил пальцы.

— Это мне? — Зубов отодвинул стул напротив.

— Вам. За разговор.

— За рубль двадцать разговоров много не купишь.

— Смотря насколько быстро вы едите. — Я сел напротив, оставив проход к соседнему столу свободным.

Он хохотнул, придвинув к себе тарелку, а я остался ждать замечания о своём сером канте. Дальше под сводами курсанты, носившие белый и зелёный кант, сидели раздельно. За соседними столами продолжали есть, но место возле Зубова пустовало.

Кирилл принялся за еду, я заговорил, дав ему проглотить первую ложку.

— Ваше место мне нужно, — произнёс я. — Вы можете уступить его?

— А ты чем платить будешь?

— А что вам нужно?

— Я хочу, — Зубов прожевал и понизил голос, — чтоб ты заткнулся.

— О чём? — Я чуть подался к нему, ловя каждое слово.

— О нашей дуэли. Десятого сентября. Чтоб от тебя больше ни слова о том, что там было. — Он держал ложку над тарелкой, ожидая ответа.

Мне сразу вспомнился Строгов, дослушивавший фразу до конца. За столом я сидел напротив Зубова, способного рассказать о дуэли со своей стороны.

— Могу предложить молчание, — ответил я.

— Предлагаешь. А потом передумаешь?

— За своё нарушение я верну место вам.

— Так тебе и надо. — Кирилл усмехнулся, но ложку опустил. — А я передумаю отдавать?

— Назовите последствия сами.

— Пусть место уйдёт всё равно. Даже если я передумаю. — Он засмеялся, глядя на меня через поднос. — У тебя и обед с неустойкой?

— Обед уже ваш. Давайте зафиксируем условия. Вы передаёте мне своё турнирное место по замене за названное молчание. Согласие ректора я получаю сам. Последствия каждый назвал.

— Согласен. Забирай.

— И я согласен.

В шраме левой ладони появилось сухое тепло, затем знакомое давление.

[ДОГОВОР ЗАКЛЮЧЁН]

[КЛАСС: E]

[УСПЕШНОСТЬ: 7 ИЗ 10]

[СИЛА: 57 ИЗ 60]

— Для ректора нужно ваше заявление, — я, достав лист, положил его рядом с подносом. — Ваша подпись останется здесь.

— А если он тебя пошлёт?

— Тогда я буду разговаривать с ним.

Зубов прочёл заявление, двигая губами. В форме для замены его фамилия ещё стояла первой.

— Это точно твоё дело, Яров. — Зубов, задержавшись на моей фамилии, провёл пальцем ниже и взял предложенную ручку.

Рядом звякнули тарелки, и я подождал, пока он подпишет заявление, прежде чем забрать бумагу. Благодарить его улыбкой было бы совсем уж некстати. Кирилл, вернувшись к тарелке, оставил ручку на столе.

— Вы обед закончите, — произнёс я, убирая бумагу. — Ручку заберу позже.

— Ты сам-то ел?

— После разговора.

— Вот и иди. А то сидишь, будто я тебе ещё должен. — Он сунул в рот хлеб и на этом закончил приём.

Перед уходом я забрал ручку со стола. Мне оставался человек, чья подпись под заменой ещё отсутствовала.

На следующий день, пятого ноября, в четверг, я сидел в приёмной ректора с заявлением на коленях. Попасть сюда удалось в обед, но очередь в кабинет от этого короче не стала. За сорок минут я, перестав считать дверные щелчки, успел изучить край секретарского стола.

— Барабанные палочки! — От такого выкрика я поднял голову. Секретарь держала бочонок.

Её сосед искал число на карте, лежавшей возле компьютерной клавиатуры, из кабинета появился князь Василий Голицын, держа собственную карточку лото.

— Одиннадцать уже было, — заметил ректор.

— Было, ваше сиятельство, — ответила секретарь. — Вы у себя пропустили.

На стуле я, переменив положение, разгладил на коленях бумагу, ставшую тёплой под пальцами, дожидаясь, когда князь закончит сверять карточку и займётся моим допуском.

— В субботу опять втроём? — Голицын подошёл к секретарскому столу и закрыл число на своей карточке.

— С весны так играем. Четвёртую карту класть?

— Кладите, пустая всё равно мешать не будет.

Последнее он произнёс с таким утомлением, будто карту прислали из Совета на согласование. Затем Голицын, заметив меня, спросил фамилию и велел войти. Поднимаясь, я переложил заявление с колен в папку.

Следом за князем я вошёл в кабинет и остановился перед столом. Из-за дубовых панелей в комнате было темнее, чем в приёмной, но в руке ректора я различил карточку лото.

— Яров-младший. — Ректор положил карточку возле документов, сел и указал мне на стул. — С чем?

— Прошу вашего согласия на замену участника турнира. — Сев на указанный стул, я вынул заявление Зубова.

Голицын прочёл его, задержавшись на подписи, потом положил перед собой.

— И кого предлагаете вместо Кирилла Андреевича?

— Себя.

— Вы пустой.

— Да.

— У нас «Первый Новгородский» покупает трансляцию. — Голицын потёр переносицу. — Люди включают телевизор ради поединков одарённых. Ваш выход они станут обсуждать до конца турнира, только самого боя там будет мало.

Голицын говорил так, словно я принёс предложение дорого снять пустой зал. На слово «обсуждать» мне захотелось немедленно возразить, но ректор ещё говорил.

— Вы хотите попасть в кадр. Мне нужно провести турнир. Оставьте заявление, оно не пройдёт.

— Я принёс и основание для замены.

После выбора места я, получив в архиве Академии текст Дополнения, сам сверил его с Положением под зелёной лампой читального стола. Теперь копия легла рядом с заявлением.

— Положение я знаю. — Голицын впервые за разговор подался к документам.

— Это Дополнение о замене 1958 года.

— Читайте, раз принесли.

— «Место выбывающего участника передаётся по договору с согласия ректора любому слушателю Академии». Требование выписки с даром относится к обычному допуску. В Дополнении его нет.

— Слушателю, — повторил Голицын.

— Я состою в Академии вольнослушателем кафедры.

— Это мне известно.

Снова за дубовой дверью выкрикнули номер, но князь остался над страницей. Я ждал, удерживая на коленях пустую папку.

— Основание у вас есть, — произнёс Голицын, дочитав копию. — Моего согласия у вас нет.

— Значит, саму замену можно оформить, — произнёс я.

— Можно. Если я захочу. — Голицын положил заявление Зубова поверх копии и подвинул оба листа ко мне. — Забирайте. Я вас не допускаю.

— У меня есть предложение для ваших субботних игр. — Я подвинул возвращённые листы к его карточке лото.

— Вы играете? — Голицын откинулся в кресле и посмотрел на меня, приподняв брови. Я выдержал паузу.

— Я могу обеспечить четвёртого.

«По субботам до конца семестра — согласен. Доступ к ректору ради кафедры мне важнее выигрыша», — сказал мне Корф ещё до приёма.

— Эдуард Карлович Корф, — добавил я.

— Вот кого мне ещё за столом не хватало! Он бочонок вытянет и начнёт с истории деревянных изделий.

— Он будет игроком. Вам останется право его перебить.

— Попробуйте сами когда-нибудь.

Удалось удержаться от улыбки. Из приёмной донеслось торжествующее объявление закрытой строки. Князь повернул голову к двери.

— Игра всякий раз назначена на субботу, — продолжил Голицын, возвращаясь ко мне. — Мне не нужен человек, который придёт однажды, а в другой раз окажется занят.

— Поэтому обязательство беру я.

— А если ваш четвёртый всё-таки не явится?

Вопрос прозвучал по делу.

— За ваше согласие на мою замену я обеспечиваю четвёртого в субботнем лото до конца семестра. — Я убрал папку с колен на край стола и сел удобнее. — Если к назначенной игре его нет, сам сажусь четвёртым и остаюсь до конца этой же игры. С такими условиями и последствиями я согласен.

Князь некоторое время смотрел на меня. Оставленная им карта лежала между документами.

— Вы всерьёз готовы сидеть здесь всю игру?

— Да. Если нарушу своё обязательство.

— Ладно. Даю личное согласие на замену. Откажусь выдать обещанное — сам отнесу подписанное согласие в турнирную канцелярию. На этих условиях согласен.

Шрам слева прогрелся сухим теплом, вдоль тонкой полоски в ладони я ощутил давление, вслед за которым пришло знание.

[ДОГОВОР ЗАКЛЮЧЁН]

[КЛАСС: F]

[УСПЕШНОСТЬ: 5 ИЗ 10]

[СИЛА: 62 ИЗ 150]

[РАНГ: D]

Я придвинул к ректору заявление Зубова.

— Как оформить графу дара? — Я разжал пальцы на краю заявления и положил ладонь на стол.

— Там для вас ничего не предусмотрели, — Голицын развернул бланк замены. — Напишем «не определён».

Он вписал эти слова сам, затем поставил подпись под согласием, остановив перо у края строки.

— Для оформления пустого сойдёт. Скрижальную запись я вам этим не меняю.

— Именно это и нужно.

— Остальное передайте в канцелярию.

Прежде чем взять заполненный бланк со стола, я сверил фамилии и проверил, что Голицын подписал именно согласие на замену. Привычка, выработанная за двадцать лет работы с чужими недочитанными условиями, сохранилась у меня из прежней жизни.

Голицын снова взял свою карту, но задержал меня перед дверью.

— Эдуарду Карловичу передайте, чтобы пришёл играть. Прошения у меня принимают в другие часы.

— Передам.

За дверью приёмной секретари спорили о пропущенном числе, я прошёл мимо их столов с оформленной заменой, придерживая папку закрытой.

Передав заполненный бланк в турнирную канцелярию, я вышел из Академии и направился с Софийской набережной через пешеходный мост к Торгу, убрав папку под пальто, потому что в её сгиб набивался мокрый снег. Дойдя до середины моста, я увидел, как зажглись фонари, хотя на другом берегу ещё можно было различить аркаду Совета.

Возле съезда на Торговую сторону городовой, одетый в синюю форму, переписывал сведения из скрижальной выписки, придерживая квитанционную книжку локтем. Перед ним стоял подросток с зелёным кантом. Я обошёл стеклянную корку, покрывавшую лужу, возле которой они разговаривали.

— Семнадцать, — городовой сверился с выпиской. — Большой уже. Применять дар где разрешается?

— Я никого не трогал.

— В круге, при лечении или на службе. Здесь у тебя что?

Подросток потёр подошвой край льда, но городовой велел оставить лужу в покое и дождаться квитанции. Дальше, к лавкам, я прошёл по снежной каше, шуршавшей под ногами, мимо тёмных окон, в которых отражался свет вывесок. У открытой двери антиквара пахнуло старой кожей, и я замедлил шаг.

Войдя в лавку, я остановился перед прилавком, пока хозяин укладывал книгу на чистый участок дерева. Поддерживая корешок, он дал мне рассмотреть крышку.

— Свод законов, тысяча восемьсот тридцать второй год. — Хозяин открыл том на титуле. — Телячья кожа. Шестьдесят рублей.

Листы книги, которую я придвинул к себе, расходились туго, раскрывать её до плоского разворота казалось расточительством. Мне хотелось вытереть пальцы, хотя снег остался снаружи.

— Посмотреть можно?

— Для того и открыл. Держите снизу.

Под стеклом прилавка лежала карточка владельца. Прочитав имя, я повернул том так, чтобы свет падал на страницу.

— Мефодий Лукич, шестьдесят рублей за эту книгу?

— За ту, что у вас в руках. Вторая за мной не стоит.

— Вместе с переплётом?

— Отдельно кожу продавать не собираюсь. — Сорокоумов хмыкнул, дождавшись, пока я закончу рассматривать титул. — Вы книгу хотите или к цене подобраться?

— Хотел бы понять, сколько уступите.

— Скажите сначала, на что смотрите.

— На текст. — Я вернулся к оглавлению и провёл пальцем вдоль края листа, не давая ему перевернуться. — Переплёт мне тоже нравится.

— Тогда вы уже понимаете цену.

— Понимаю, почему вы её назвали.

Антиквар встал напротив, оставив том между нами. Наклонившись над книгой, я ещё раз вдохнул запах бумаги, совсем не похожий на запах новых учебников. Хотя я уже прочёл оглавление, я не спешил переворачивать страницу.

— Если бы вам всё равно было, что покупать, вы бы уже закрыли. — Сорокоумов дождался, когда мой палец выйдет из сгиба. — Так?

— Если бы я согласился на шестьдесят рублей, вы бы уже завернули.

— Вот и поговорили. Сколько предлагаете?

— Тридцать восемь рублей. Заберу сейчас.

— За эти деньги вы получите книгу поновее.

— Мне нравится эта.

Я остался перед ним, положив раскрытую ладонь на дерево. Уходить после своего предложения и возвращаться для приличия совсем не тянуло.

— Вы хорошо держите книгу. — Сорокоумов улыбнулся и придвинул том обратно к середине прилавка. — Но за бережные пальцы я столько не скину.

— Уступите тогда покупателю.

— Покупатель ещё денег не показал.

Кошелёк, который я достал, лёг на прилавок закрытым.

— Не для подарка берёте? — Мефодий Лукич опустил глаза на кошелёк, потом снова на свод.

— Для себя.

— Что же вы его тогда всё на прилавке вертите? Возьмите, вес почувствуйте.

Я подхватил том снизу, под пальцами согрелась кожа, а страницы плотно легли между крышками. Книга была тяжёлая, держать её хотелось сразу обеими руками.

— Тридцать восемь рублей, Мефодий Лукич. Я готов заплатить.

Он помолчал.

— Берите. — Сорокоумов развернул на прилавке бумагу для обёртки. — Упакуем как следует, на улице мокро.

Прежде чем отсчитать деньги, я положил свод перед ним. Антиквар, пересчитав плату, завернул книгу, тщательно подогнув бумагу у корешка. Убрав кошелёк в карман, я придвинул к себе аккуратный тяжёлый свёрток.

— Теперь можно.

Держа покупку в руках, я поблагодарил Сорокоумова, он проводил меня до двери, проверяя, как бумага закрыла нижний край переплёта. На улице я устроил свёрток под пальто, поверх папки, прежде чем направиться к Ильиной.

К следующему вечеру свод уже стоял на моей домашней полке среди старых уставов. Шестого ноября я вошёл из коридора Академии в холл, где под электронным табло появилась турнирная сетка.

Возле доски расходились курсанты. Подойдя ближе, я отыскал прежнее место Зубова, в его строке стояло Яров М., дар не определён, и я наконец выдохнул. От неё черта вела к имени Елисея Светозарова.

Над парами напечатали дату отбора, четырнадцатое ноября, и условие боя до первого падения. Восемь дней. Я вынул Верин блокнот, нашёл прежние записи о рейтинге и, приписав рядом пятьдесят баллов за выход в сетку, сложил числа. Получалась первая сотня, но точное место следовало увидеть в обновлённом списке.

От доски я отступил, убрав блокнот с вложенным под обложку карандашом, чтобы дать стоявшему рядом курсанту прочесть имена. В коридоре заговорил Елисей, а следом на мраморе возле меня появилось золотистое пятно.

Елисей Светозаров прошёл мимо, держа ладони перед собой, как возле печки. В отблесках Яри я различил белый кант его формы. Кузен продолжал идти к выходу, чуть поворачивая кисти и согревая пальцы.

Я упёрся ногами в мрамор, будто уже ждал удара. Допуск был получен. Чем встретить удар Яри? D позволял договориться о чужом даре на минуту… Выучки кузена вместе с Ярью я бы всё равно не получил.

Первая проба пришлась бы на бой при телевизионных камерах… Что разглядят зрители? После истории Зубова одного странного движения могло хватить для новых синодских вопросов.

Я промолчал, оставаясь возле доски. Если Елисей сам назовёт допустимое условие и добровольно согласится отдать Ярь, я возьму её.

У дверей Елисей опустил светящиеся ладони и потянулся к ручке.