Договор с драконом: бывшая в нагрузку

Пролог

Свежие чернила блестели на моем приговоре.

Я смотрела на пергамент - плотный, кремовый, с вензелями древнего рода, - и не могла отвести взгляд от двух подписей в самом низу. Моя - изящная, но сейчас какая-то дёрганая, будто выведенная чужой рукой. И его. Росчерк тяжёлый, с резким нажимом, процарапавшим бумагу почти насквозь. Словно он не подписывал, а ставил клеймо.

Райнер Винтерхолл.

Имя звучало как раскат далёкого грома. Чужое. Опасное.

Перо, которым я только что поставила точку в собственной судьбе, выпало из моих пальцев и покатилось по столу, забрызгивая чернилами столешницу. Я не стала его поднимать. Просто сидела, глядя на контракт, и внутри разрасталась ледяная пустота. Она поднималась откуда-то из желудка, сковывала рёбра, подбиралась к горлу, мешая дышать.

«Сим подтверждаю добровольное вступление в брачный союз...»

Добровольное. Какое же лицемерное слово. У меня был выбор? Замок — последняя память о родителях, единственное, что у меня осталось, кроме родового имени и гордости, которую, как оказалось, не положишь на чашу весов, когда на другой чаше - долг в пятьдесят тысяч золотых. А на пороге - банк с правом отчуждения.

Я могла потерять дом.

Или отдать себя.

— Торг уместен только до подписания, леди Лиара, - произнёс он бесцветным голосом.

Дракон.

Он сидел напротив, абсолютно прямой, и его янтарные глаза с вертикальными, сужающимися от яркого света зрачками смотрели сквозь меня. Не на меня, а именно сквозь, словно я была стеклом, за которым не было ничего интересного. Тёмные волосы зачёсаны назад, на плечах идеально скроенный сюртук, ни единой лишней складки. Холод от него волнами расходился по кабинету.

Сделка. Для него это была просто сделка.

«Фиктивный брак, — повторил он тогда, когда поверенный изложил суть предложения. — Мне нужна жена, чтобы прекратить охоту за титулом. Вам нужны деньги, чтобы спасти родовое гнездо. Мы оба получаем желаемое. Без иллюзий».

Без иллюзий. Я оценила его честность. Другой бы рассыпался в любезностях, притворяясь благодетелем. Этот даже не пытался. Он смотрел на меня теми самыми глазами, о которых судачили в столице, и в их жёлтой глубине плавилось что-то древнее, нечеловеческое.

То, из-за чего шептались по углам.

«Говорят, он убил свою бывшую невесту. Застал с любовником и сбросил с балкона. Говорят, до сих пор летает по ночам над замком и ревёт так, что у слуг кровь леденеет в жилах. Говорят, у него каменное сердце. Драконье».

Слухи я слышала все. Уши вяли.

Но сейчас, в тишине кабинета, глядя на уже подписанный контракт, я думала не о слухах. Я думала о том, как подрагивали мои пальцы, когда я выводила своё имя. И о том, как ровно, без единого лишнего движения, поставил подпись он.

— Ваш поверенный завтра доставит остальные бумаги, — сказал Райнер, поднимаясь.

Вот и всё. Он даже не поздравил. Не улыбнулся. Не попытался смягчить торжественность момента какой-нибудь дежурной фразой. Просто констатировал факт и шагнул к двери.

У самого порога задержался.

— Карета в ваше поместье будет подана завтра. Соберите вещи, леди Лиара. В замок вы въедете через три дня. Как моя супруга.

Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком.

Я осталась одна в кабинете поверенного, среди шкафов, набитых законами и чужими сделками. Воздух пах пылью, воском и чем-то металлическим - наверное, чернилами. А может, это кровь прилила к щекам, принося с собой запоздалую волну паники.

Что я наделала?

Зачем я согласилась?

Я встала. Подошла к окну. Внизу, на мостовой, стояла чёрная лакированная карета. Лошади нервно перебирали ногами, чувствуя того, кто вот-вот сядет в экипаж. Кучер почтительно замер с кнутом. А он — он вышел из подъезда, высокий, широкоплечий, и на мгновение вскинул голову.

Наши взгляды встретились.

Два этажа разделяли нас, но я всё равно отшатнулась от окна.

Потому что в этих глазах на секунду мелькнуло что-то, чего я не ожидала.

Не холод. Не безразличие.

А тщательно скрываемая, старая, как мир, боль.

— Что я наделала... — прошептала я, глядя на своё отражение в стекле. Светлые глаза смотрели испуганно, волосы цвета спелой пшеницы растрепались. Я выглядела как девчонка, которую затягивает в омут.

Но обратной дороги не было.

Контракт лежал на столе. Чернила высохли.

И скоро я отправлюсь в замок того, кого молва называла убийцей.

Глава 1. Спасая дом

Три дня пролетели как в лихорадке.

Я почти не спала. Ходила по комнатам родового поместья, водила пальцами по старым обоям, по трещинам на каминной полке, по косяку двери, на которой отец когда-то отмечал, как я росла. Зарубки остались — смешные, косые, сделанные кухонным ножом, потому что «настоящий инструмент испортит дверь, а дверь — это целое состояние». Мама тогда смеялась, а я требовала ставить отметку каждые две недели.

Зарубки тянулись вверх - от колена до уровня моего теперешнего роста. Последняя была на высоте моей пятнадцатилетней головы. Отец тогда посмеялся, сказал: «Скоро ты меня перерастёшь, Лиара». Через месяц их не стало. Разбойники нагрянули ночью, когда я спала в своей комнате на втором этаже. Меня не успели тронуть прибыл патруль, а вот родителей не стало...

Здесь пахло детством. Сухими яблоками, воском, старым деревом. А ещё - библиотекой, где отец читал мне вслух по вечерам, пока мать вязала у камина. Я заглянула туда сейчас. Книги стояли на полках, выцветшие корешки смотрели на меня, как старые друзья. Я провела пальцами по одному томику - «Легенды горных хребтов», с потрёпанным переплётом. Отец читал его наизусть.

Дядюшка Грегор, старый поверенный отца, взял опеку надо мной и над замком. Он сделал всё, что мог: сохранил крышу над головой, выучил меня грамоте, счёту и тому, как не опозорить имя. Но годы шли, он старел, а дом умирал у нас на глазах.

Замок умирал вместе со мной медленно, тихо, без криков. Сначала ушли садовники, потом горничные, потом повар. Крыша потекла в западном крыле. Паркет рассохся. Фамильное серебро, приданое трёх поколений, ушло с молотка за бесценок.

И вот теперь я стояла перед камином в гостиной, сжимая в руках единственное, что не могла продать, - миниатюру с портретом матери. Она была нарисована ещё до моего рождения, молодая, с живыми глазами и той же пшеничной косой, что и у меня. Художник поймал момент счастья, ее лёгкую улыбку, поворот головы, будто кто-то позвал маму по имени.

— Прости меня, — прошептала я, прижимая миниатюру к груди. — Прости, что делаю это.

В ответ молчали стены.

Поверенный приехал затемно. Седой, сутулый, он служил ещё моему отцу и теперь смотрел на меня, как на покойницу, которую завтра понесут на кладбище.

— Вы ещё можете отказаться, леди Лиара. Контракт не скреплён магической печатью. Банк…

— Банк не даст мне отсрочки, дядюшка Грегор. Вы сами это знаете. — Я поправила плащ, кусая губы. — И замок пойдёт с молотка через две недели. Лучше я выйду замуж за дракона, чем стану бездомной нищенкой с родословной в десять поколений.

Он крякнул, протёр очки. Помедлил, будто собирался с духом.

— Говорят, леди, он прошлую невесту заживо в стену замуровал. В восточном крыле до сих пор крики слышат по ночам. А вы… вылитая мать. Та же гордая шея, тот же огонь в глазах. Она бы не позволила, чтоб её дочь…

— Её дочь уже не ребёнок, дядюшка. — Я оборвала его резко, но без злости. — И мать погибла, пытаясь защитить этот дом. Я не брошу то, за что она отдала жизнь.

Он замолчал, потупился. В его старческих глазах читалось то, чего он не решился произнести вслух: «Именно поэтому я и предлагаю вам отказаться».

Но отказаться означало предать память о родителях. О доме, который они строили с любовью. О каждой зарубке на дверном косяке.

Я не могла.

— Где мы встречаемся с ним? — спросила я, надевая перчатки.

Поверенный вздохнул и развернул карту.

Его поместье находилось в горах. Полдня езды от моего дома. Карета тряслась по разбитой дороге, и я старалась не расплакаться от усталости, от страха, от всего сразу. В сотый раз перечитала контракт. Пункт тринадцатый: «Лорд Винтерхолл не несёт ответственности за несчастные случаи, произошедшие с супругой на территории замка». Я сглотнула и свернула пергамент.

Мы проезжали мимо деревни. На окраине стояла старая мельница, и женщина, полоскавшая бельё в ручье, увидев герб на карете чёрного дракона на серебряном поле - перекрестилась и оттащила ребёнка от дороги. Я опустила шторку.

— Не смотрите, леди, — посоветовал кучер. — Они всякого наслушались.

Я промолчала.

Ближе к замку воздух стал холоднее, хотя стоял конец лета. Лес сменился скальными выступами, потом снова лесом — но уже мрачным, еловым, без подлеска. Копыта лошадей гулко стучали по камням, и казалось, что звук тонет в неестественной тишине. Птицы не пели. Ветер не шумел в кронах. Будто сам воздух притаился.

Я ожидала увидеть мрачную крепость, утопающую в тумане, с голыми скалами вокруг и чёрными провалами окон.

Реальность оказалась страннее.

Замок стоял на скальном уступе, это правда. Но склоны вокруг поросли густым лесом, а подъездная аллея была обсажена старыми липами. Их ветви сплетались над головой, образуя живой тоннель, и колёса кареты мягко шуршали по опавшим листьям. Не склеп. Не крепость. Просто… старый, благородный дом, видавший лучшие времена.

Но когда мы въехали во двор, я заметила другое. Некоторые окна были заколочены досками. В углах двора стояли старые статуи без лиц, будто их специально стёсали. Ни птиц, ни собак, ни кота на ступенях. И ни одного живого звука.

Двери открыл старый дворецкий. Представился Орвином - высокий, костлявый, с таким непроницаемым лицом, будто всю жизнь прослужил в храме и дал обет молчания. Впрочем, молчать он не стал.

— Леди Лиара. Хозяин ожидает в кабинете. Прошу за мной.

Ни поклона. Ни приветственной улыбки. Только оценивающий взгляд - быстрый, как взмах клинка, и такой же острый. Я мгновенно поняла: Орвин не слуга. Он сторожевой пёс, которому доверяют больше, чем иному лорду.

Мы шли по коридору, и я ловила себя на том, что оглядываюсь. Никакой мрачности. Высокие окна, чистый камень стен, свежие цветы в вазах. Полы натёрты до блеска. Слуги, встречавшиеся нам, не вжимались в стены при виде хозяина, они шли спокойно, кланялись без подобострастия, и их лица не выражали животного страха. Одна женщина внесла поднос с выпечкой в боковую дверь, и оттуда пахнуло корицей и ванилью.

Странно. В доме убийцы должно пахнуть по-другому. Кровью. Холодом. Страхом. А здесь…

Потом я заметила портрет. Он висел в нише, подсвеченный тусклой лампой. Мужской, в полный рост, но лицо было стёсано — краска осыпалась или кто-то соскоблил её намеренно. Остались только плечи, дорогой камзол, рука на эфесе шпаги.

— Кто это? — спросила я Орвина, замедляя шаг.

— Хозяин не любит изображений, — ответил он, не глядя на портрет. И прибавил шаг.

Я не стала расспрашивать дальше.

Орвин распахнул дверь в кабинет, и я вошла.

Он стоял у окна. Тот же строгий костюм, та же безупречная осанка. Солнце падало ему на плечи, путалось в тёмных волосах, но не добавляло тепла. Обернулся. Янтарные глаза с вертикальным зрачком вперились в меня - и по позвоночнику пробежал холодок. Я видела, как этот зрачок чуть расширился, подстраиваясь под свет. Живой. Настоящий. Драконий.

— Леди Лиара. — Голос ровный, без интонаций. — Вы пунктуальны. Ценю.

— Стараюсь не разочаровывать, лорд Винтерхолл.

Он чуть склонил голову, принимая ответ, и указал на кресло. Я села, стараясь дышать ровно. Ладони вспотели, я незаметно вытерла их о складки платья. Он на мгновение опустил взгляд, и я поняла: он всё равно заметил. Драконы чувствуют запах страха.

Он остался стоять. Возвышался надо мной, как скала, и, кажется, это его вполне устраивало.

— Условия вам известны, — начал он, не тратя время на предисловия. — Брак будет фиктивным. Мы появляемся вместе на светских мероприятиях три раза в месяц. Вы получаете моё имя и защиту. Я получаю прекращение слухов о «трагическом затворнике», которого пора женить насильно. Через два года мы разводимся. Ваш замок остаётся при вас, долги будут погашены.

— Я помню.

— Прекрасно. Тогда перейду к правилам. Первое: в восточное крыло вы не заходите никогда. Там мои личные покои и лаборатория. Второе: никаких расспросов о прошлом. О моей… предыдущей помолвке.

Слово «предыдущая» он произнёс так, будто раздавил стекло. На мгновение в глазах мелькнуло что-то опасное, острое, и я ощутила, как в комнате потеплело. Совсем чуть-чуть. Будто где-то глубоко под полом проснулся вулкан и выдохнул жаром. Я почувствовала слабый запах гари и сухой кожи. И жар, будто я сидела рядом с раскалённой печью.

— Третье, — продолжил он, беря себя в руки, — вы не лезете в мою жизнь, я в вашу. Это сделка, леди Лиара. Не больше.

— Я понимаю.

— Четвёртое: никаких гостей без моего разрешения. Пятое: после заката не бродить по замку одной. Вечером запирайте дверь спальни изнутри. И не открывайте никому до утра.

Я моргнула. Это прозвучало почти как предупреждение.

— Есть в замке то, о чём мне стоит знать? — спросила я.

Он не ответил. Только вертикальный зрачок сузился до тонкой щёлочки, как у кота, заметившего мышь.

— Вот и славно, — сказал он и, кажется, собирался закончить аудиенцию, но я остановила его жестом.

— У меня тоже есть условие.

Бровь дрогнула. Я поняла, что люди драконам условия не ставят. Или ставят, но те, кто это делает, долго потом не живут. Но я уже подписала контракт. Отступать было поздно. А прогибаться я не собиралась с первой минуты.

— Моё родовое поместье будет восстановлено. Средства вы уже выделили, но мне нужно право контролировать работы. Лично. Я не хочу, чтобы мой дом чинили чужие руки без моего ведома.

Он молчал. Смотрел. В янтарной глубине что-то перекатывалось — то ли раздражение, то ли любопытство. Потом уголок губ, самый краешек, чуть дрогнул.

— Торгуетесь? — спросил он без выражения.

— Защищаю то, что мне дорого. У нас у всех есть такая слабость, лорд Винтерхолл.

Я выдержала его взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, но внешне я оставалась спокойной. Дракон не должен чуять страх. Наверное, сработала аристократическая выучка: спина прямая, подбородок вздёрнут, голос ровный. Кончики губ дрожали, я заставила их не дрожать. Кажется, получилось.

Он выдержал паузу. Долгую. Мучительную.

— Хорошо. Вы получите право контролировать работы. Но всё согласовывается со мной. Любые расходы сверх сметы — письменный отчёт. Идёт?

— Идёт.

— Тогда прошу считать наш договор вступившим в силу. Орвин проводит вас в ваши комнаты. Ужин в семь. Опаздывать не советую.

Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Я поднялась, чувствуя, как дрожат колени. У самой двери обернулась.

— Лорд Винтерхолл.

— Да?

— Спасибо вам. За то, что спасаете мой дом.

Он не ответил. Но плечи под дорогим сукном едва заметно напряглись.

Я вышла в коридор, и дверь за мной закрылась сама. Без скрипа. Без щелчка. Просто взяла и закрылась, будто подчиняясь неслышному приказу. По спине поползли мурашки.

— Прошу за мной, леди, — раздался голос Орвина, и я вздрогнула, забыв, что он ждал снаружи.

Мы снова шли по коридорам, и я смотрела вокруг другими глазами. Чистота. Порядок. Ни налёта запустения, ни ощущения тюрьмы. Слуги работали спокойно и с достоинством. Это не походило на дом тирана. Скорее, на дом человека, который тщательно, маниакально следит за тем, чтобы всё работало как часы. Чтобы ни одна трещина не поползла. Чтобы ни одна пылинка не напомнила о хаосе, который, возможно, творился у него внутри.

«Мне нужна жена, чтобы прекратить охоту за титулом», — сказал он.

Ложь. Или не вся правда.

Человеку, которого боятся, не нужно жениться, чтобы его оставили в покое. Ему нужно что-то другое.

В какой-то момент я замешкалась на повороте, думая, что иду за Орвином, но его тень исчезла за углом. Я осталась одна в пустом коридоре на несколько секунд. А потом он вынырнул из боковой ниши, бесшумно, как призрак. И не извинился.

Я поняла: в этом замке надо учиться ориентироваться. И не терять из виду провожатых.

Наконец мы дошли до южного крыла. Мои комнаты оказались просторными: спальня с балконом, гостиная, ванная. Мебель дорогая, но старая, из тёмного дерева. Камин уже растоплен. На туалетном столике, живые цветы в хрустальной вазе.

— Если пожелаете, горничная распакует вещи, — сказал Орвин, стоя в дверях. — Грета. Она будет приставлена к вам. Расторопная, хоть и болтливая.

Он хлопнул в ладоши, и из-за угла выскочила девушка, невысокая, румяная, с веснушками на носу. Она присела в книксене, но глаза её бегали по сторонам.

— Леди, — выдохнула она. — Я… я всё приготовила. Полотенца, свечи, если чего не хватит…

Она замолчала, бросила быстрый взгляд на Орвина, потом на меня. И вдруг, наклонившись почти к самому уху, прошептала:

— Леди, не ходите по ночам в восточное крыло. Там… не надо.

— Грета, — голос Орвина был как ледяная плеть. — Выйди.

Девушка пискнула и исчезла за дверью быстрее, чем я успела моргнуть. Дворецкий посмотрел на меня непроницаемо.

— Она глупа, но не зла. Прошу прощения.

— Я справлюсь сама. Спасибо, Орвин.

Он помедлил, будто хотел что-то добавить, но передумал и вышел.

Я осталась одна.

Подошла к балконной двери, распахнула её. В лицо ударил горный ветер - свежий, прохладный, пахнущий лесом и далёкими снегами. Внизу расстилалась долина, подёрнутая вечерней дымкой. Красиво. Пугающе красиво.

— Мама, папа, — прошептала я, сжимая перила. — Вы бы мной гордились? Или ужаснулись?

Ветер растрепал мои волосы и унёс слова в пустоту.

А потом внезапно стало холодно. Не от ветра, иначе. Тот холод, который идёт изнутри, из костей. Камин дёрнулся, пламя на секунду упало, будто кто-то дунул на свечу, и вытянулось в сторону двери. Я обернулась.

Никого.

Но тени в углу комнаты легли иначе. Сгустились. И на мгновение мне показалось, что в глубине их стоит женский силуэт — прозрачный, белый, с длинными волосами. Глаз я не разглядела, но почувствовала взгляд. Ледяной. Полный ненависти.

— Кто здесь? — выдохнула я.

Ни звука. Только шёпот — или показалось — на грани слуха: одно слово, неразборчивое. Может, «уходи». А может, ветер завыл в трубе.

Я сделала шаг вперёд. Тени качнулись - и силуэт исчез. Камин снова запылал ровно, тишина вернулась.

Я стояла посреди комнаты, прижимая руки к груди, и слушала, как бешено колотится сердце.

В замке что-то было. Что-то явно зловещее, от чего у меня по всему телу пробежали мурашки.

Глава 2. Ночная гостья

Ужин прошёл в тишине.

Нет, физически мы говорили. Райнер произносил скупые фразы о предстоящей церемонии, о том, какие бумаги нужно подписать, о графике выездов в свет. Я отвечала так же коротко: «да», «разумеется», «как вам угодно». Между нами лежала пропасть размером с обеденный стол, и ни он, ни я не делали шага навстречу.

Но тишина — настоящая тишина — была другой. Она стояла в самом воздухе, плотная, вязкая, почти осязаемая. Слуги ступали бесшумно, блюда сменялись без единого звона, словно весь дом затаил дыхание. Я слышала, как потрескивают свечи в тяжёлых серебряных подсвечниках, как ветер за окном трогает стекло, как моё собственное сердце стучит где-то в горле.

Столовая оказалась огромной. Гобелены на стенах — охота на драконов, что выглядело злой иронией — поблёскивали тусклым золотом в свете ламп. Потолок терялся в полумраке, и казалось, что комната уходит вверх, в бесконечность. Мы сидели на противоположных концах длинного стола, и это расстояние казалось не случайным, а продуманным до дюйма.

Подавали суп из каштанов — густой, пряный, от которого пахло осенью и чужим домом. Потом запечённую оленину с брусничным соусом, потом маленькие пирожные с лесными ягодами. Я почти не ела — кусок не лез в горло. Райнер тоже не проявлял аппетита. Он резал мясо короткими, точными движениями, подносил ко рту, жевал — и всё это казалось механическим.

Я украдкой разглядывала его.

Красив. Даже слишком. Тяжёлая челюсть, резкие скулы, линия носа — всё говорило о породе, древней и хищной. Волосы тёмные, чуть длиннее, чем принято, падают на лоб. Он почти не поднимал глаз, и это позволяло мне смотреть дольше. Белая рубашка расстёгнута на одну пуговицу, на шее — тонкий шрам, как от удара хлыстом. Пальцы, держащие нож, унизаны мелкими белыми рубцами.

Он поднял взгляд — и я внутренне сжалась. Привыкнуть к нему было невозможно. В янтарных глазах, с их вертикальным зрачком, читалась не угроза, нет. Скорее — постоянная, утомительная настороженность зверя, который даже во сне не расслабляется до конца. Мы встретились глазами на мгновение. Я не отвела первой. Он моргнул — и снова уставился в тарелку.

Вот так трижды за ужин.

Первый раз — равнодушно, как на предмет интерьера. Второй — с лёгким любопытством, будто заметил что-то новое в моём лице. А третий — и здесь мне показалось, что в глубине его зрачка мелькнуло что-то похожее на усталость. Или на вину. Я не успела разобрать — он опустил ресницы, и выражение снова стало каменным.

— Завтра приедет портной, — сказал он, откладывая приборы. Звук фарфоровой тарелки о дерево показался оглушительным после долгой паузы. — Вам понадобится гардероб. В том числе для бала через месяц.

— Бала?

— Ежегодный приём у губернатора. Мы обязаны там появиться. Вместе. Таковы условия.

«Мы», — мысленно повторила я, и от этого слова стало неожиданно тепло. Глупо. Всего лишь деловая формулировка. Но где-то под рёбрами что-то дрогнуло, давно я не слышала слово «Мы».

— Я не любительница балов, — сказала я, чтобы сказать хоть что-то.

— Я тоже. — Его губы чуть дрогнули. Не улыбка, скорее намёк на неё, тень тени. — Значит, будем страдать вместе.

Я замерла. Это прозвучало почти по-человечески. Почти тепло. Я поймала себя на том, что уголки моего рта тоже тянутся вверх — и усилием воли вернула их на место. Нельзя.

Мы помолчали. Тишина после этих слов стала другой — не враждебной, а какой-то растерянной. Слуги застыли у стен, как изваяния. Мне показалось, что даже свечи перестали потрескивать, прислушиваясь.

Райнер первым нарушил молчание. Поднялся, отодвинул стул, и этот простой жест прозвучал как отступление. Будто он испугался той короткой теплой искры, что пробежала между нами.

— Спокойной ночи, леди Лиара.

— Спокойной ночи.

Он ушёл первым, быстрым, бесшумным шагом, в своё восточное крыло. Я смотрела, как за ним закрывается дверь, и чувствовала, как одиночество наваливается снова, как тяжёлое одеяло. Чужой замок. Чужой человек. Чужая жизнь.

Я вышла в коридор. Слуги уже исчезли, только лампы мерцали на стенах, отбрасывая длинные дрожащие тени. Эхо моих шагов гуляло под высокими сводами, и мне казалось, что кто-то идёт следом — но я оборачивалась и никого не видела.

На полпути к южному крылу из боковой двери вынырнула девушка. Рыжеволосая, в простом сером платье, без чепца. Она присела в книксене так поспешно, что едва не уронила подсвечник.

— Леди! Простите, я не увидела… — Она подняла на меня глаза — испуганные, но живые. — Я Мирабель. Горничная. Я помогаю Грете, я просто… — Она запнулась, потом вдруг выпалила: — Вы такая юная.

Я не нашлась, что ответить. Мирабель тут же прижала ладонь ко рту, будто сказала что-то непозволительное.

— Ох, простите, леди. Я глупая. Орвин говорил — не болтать.

— Всё хорошо, — сказала я.

Она пискнула что-то неразборчивое и скрылась за дверью. Я постояла, глядя на закрытую дверь, и пошла дальше.

Коридор тянулся бесконечно. Лампы на стенах затухали и снова разгорались, когда я проходила мимо, — или мне просто казалось от усталости? Шторы на окнах были задёрнуты, но сквозь щели пробивался лунный свет, и он ложился на каменный пол призрачными полосами. В одном из окон я заметила своё отражение — бледное, растрёпанное, с кругами под глазами. «Ты выглядишь так, будто уже проиграла», — подумала я. И заставила себя выпрямить спину.

Мои комнаты встретили теплом. Камин горел вовсю, кто-то заботливо подбросил дров. На столике у кровати — кувшин с водой и стакан, на подушке — шоколадный леденец в фольге. Маленькая, почти детская забота. Я взяла леденец в руки, повертела, и почему-то к горлу подступил ком.

Я села на край кровати, распустила волосы. Гребень из слоновой кости — мамин подарок на четырнадцатилетие – скользил по спутанным прядям, выдирая колтуны. Я шипела от боли, но не останавливалась. Каждое движение возвращало меня в тело, напоминало, что я жива. И что завтра будет новый день.

Потом я подошла к окну. Луна стояла высоко, круглая, белая. Внизу расстилалась долина — чёрная, молчаливая, без единого огонька. Я заметила, что ставни на окнах закрываются только снаружи — это значит, изнутри их не запереть. Наверное, в замке не боялись грабителей.

Взгляд упал на платье, висевшее на спинке стула, то самое, ситцевое, перешитое матерью из своего старого. Мама тогда смеялась: «Вырастешь — наденешь на первый бал, как принцесса». Я не попала ни на один бал в этом платье. Сначала не с кем было ехать, потом стало не до балов. Платье висело в шкафу, пахло и прошлым. Я взяла его с собой, потому что не могла оставить в пустом доме. Глупо, наверное. Но это была последняя вещь, которую мама держала в руках, перебирая иглой.

Я погладила вышивку по воротнику, и губы сами собой шепнули:

— Мама, я здесь. Ты видишь меня?

В ответ молчали стены.

Я задула свечу, легла в постель и долго лежала с открытыми глазами. Скрипели половицы — то ли от ветра, то ли от шагов. Где-то далеко, как сквозь вату, раздался стон. Или не стон, а скрип несмазанной петли. Я считала удары сердца. Раз. Два. Три. Потом перестала считать.

Сон пришёл незаметно — усталость последних дней накрыла тяжёлой волной.

…

Я проснулась от холода.

Сначала не поняла, что случилось. Глаза открылись, но тело не слушалось — я не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Одеяло сползло на пол, но во рту было сухо, и я не могла позвать на помощь. Лунный свет лился в окно, и в его призрачном сиянии я увидела, что тени в углу комнаты живут своей жизнью.

Они сгущались. Росли. Стекались в одну точку, прямо за туалетным столиком. Я зажмурилась, потом открыла глаза — нет, не померещилось. Темнота в углу стала плотной, почти осязаемой, как чернильная клякса на промокашке.

А потом пятно шевельнулось.

Оно вытянулось, обрело контуры. Сначала я увидела подол — струящийся, невесомый, светящийся слабым голубоватым светом. Потом — руки, тонкие, полупрозрачные, с длинными пальцами. Потом — тело, женское, хрупкое. И наконец лицо.

Красивое. Бледное, как снег, с глубокими провалами глаз — в них не было света, только тьма, сгустившаяся до предела. Но в этой тьме пульсировало нечто живое: застарелая, выношенная годами ненависть. Она не плескалась — она сжимала горло, холодила грудь, заставляла волосы на затылке вставать дыбом. Губы — тонкая линия без цвета. Длинные волосы струились вокруг головы, как водоросли в стоячей воде, хотя в комнате не было ветра.

Такая ненависть не рождается за день или месяц. Её вынашивают годами. Кормят обидой. Лелеют в темноте.

— Ты, — произнесла она, и голос её был странным: далёким и близким одновременно, как эхо в пустом колодце или как шёпот через стену. — Ещё одна. Зачем ты здесь?

Я открыла рот, но слова застряли в горле. Страх сковал тело ледяными обручами. Я не могла ни пошевелиться, ни закричать. Только смотреть.

Она парила над полом — её ступни не касались камня. Вокруг неё струился морозный пар, и там, куда смотрел её взгляд, на стекле появлялась изморозь.

— Думаешь, будешь здесь хозяйкой? — Она склонила голову набок, и её волосы поплыли в воздухе, будто под водой. — Думаешь, он твой? Он ничей. И никого не любит. Никогда не любил.

— Кто… кто ты? — выдавила я наконец. Губы не слушались, язык был ватным.

— Я та, кто была здесь до тебя. — Она качнулась вперёд, и я почувствовала запах — сырой земли, старого мха, разлагающегося дерева. — Я Изель. И тебе здесь не место.

— Я…

— Милое платьице, — протянула Изель, и в её голосе зазвенело презрение. — Старое, ситцевое. Такие носят служанки, а не леди. Но ты его бережёшь. Почему? — Она наклонилась ближе, и холод стал невыносимым. — Память? Мать шила? — Угадала? — Её губы растянулись в улыбке. — Вот и славно. Я начну с него.

Сердце пропустило удар. Откуда она знает про маму? Откуда ей известно, кто шил это платье?

Изель улыбнулась — и это была самая страшная улыбка, которую я когда-либо видела. В ней не было радости. Только торжество хищника, загнавшего добычу.

— Я всё про тебя знаю, Лиара. Твой жалкий замок. Твоих мёртвых родителей. Твои долги. Твой фиктивный брак, который ты считаешь спасением. — Она сделала ещё один шаг — вперёд. — Думаешь, ты первая, кто попытался его приручить? Восемь. Восемь женщин до тебя. Все ушли. Никто не остался.

— Что ты… — начала я, но она меня перебила.

— Убирайся, — прошептала она, нависая надо мной. — Пока не поздно. Пока он ещё позволяет. Убирайся, или я сотру тебя в порошок. Сначала платье. Потом твою драгоценную миниатюру. Потом тебя саму.

Шторы взметнулись вверх, хотя окна были закрыты. Свеча на столике вспыхнула сама собой — и тут же погасла. Картина над камином, тёмный пейзаж с горами, сорвалась с гвоздя и упала на пол со звоном разбитого стекла.

Я закричала — кажется, во сне или наяву, не помню. В ушах зашумело, в глазах потемнело.

А когда я пришла в себя, комната была пуста.

Только холод остался — в костях, под рёбрами, на коже. Я лежала на кровати, сжимая простыню мёртвой хваткой. Одеяло валялось на полу. Окна были закрыты, шторы замерли неподвижно, будто их никто не трогал.

Приснилось? Померещилось?

Я огляделась. Всё было на своих местах. Кроме одного.

Картина валялась на полу, стекло треснуло. И — самое страшное — платье.

Моё ситцевое платье, мамина последняя работа, валялось на каминной решётке. Не на стуле. Не на спинке. Оно было разодрано в клочья — ткань висела лохмотьями, вышивка по вороту расползлась кривыми нитками, словно по ней прошлись сотни острых когтей. Один рукав лежал у двери, кусок юбки — в камине, чудом не загоревшись. Второй рукав свисал с туалетного столика, перепачканный огарком свечи.

Я сползла с кровати. Ноги дрожали так сильно, что я едва не упала. Опустилась на колени, подобрала обрывки ткани, прижала к груди. Ткань пахла гарью и холодом.

Из горла вырвался всхлип. Потом ещё один. Я закусила губу до крови, чтобы не завыть в голос.

Воспоминания хлынули разом. Мама, склонившаяся над швейной машинкой, с ниткой в зубах. «Не дёргайся, Лиара, сто раз тебе говорила». Её пальцы, быстрые, ловкие, перебирающие иглы. Отец, который стоял в дверях и улыбался, глядя на нас. «Две королевы в одном замке. Как я это заслужил?»

А потом — ночь, крики, звон мечей, и мама, которая заслонила меня собой. Последнее, что я запомнила, — её открытые глаза и шёпот: «Живи».

Я держала в руках то, к чему она прикасалась. То, что она шила для меня. И это было уничтожено.

Слёзы высохли так же быстро, как появились. На их место пришло что-то другое. Горячее. Упрямое. То, что заставляло меня торговаться с драконом и смотреть ему в глаза, не опуская взгляда. То, что подняло меня с колен после смерти родителей и заставило идти дальше.

Злость. Чистая, холодная, как горный ручей.

Я поднялась. Ноги всё ещё дрожали, но я заставила их стоять прямо. Сжала в кулаке обрывки ткани и повернулась лицом к углу, где только что был призрак.

— Ты хотела меня ударить, — сказала я в пустоту. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Ты попала не туда. Ты уничтожила вещь, которая была мне дорога. Думаешь, это заставит меня уйти?

Тишина. Только камин потрескивает.

— Ты ошибаешься, Изель. — Я шагнула к углу. — Этот человек спас мой дом. Он дал мне надежду. Я не знаю, что между вами произошло — и, честно говоря, мне всё равно. Но я не уйду. Не из страха. Не из гордости. А потому что мне некуда идти. И потому что… — Я запнулась на секунду, потом договорила. — Потому что он не заслуживает того, чтобы снова остаться одному.

Слова прозвучали громче, чем я ожидала. Они повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные.

Ничего не случилось. Свеча не вспыхнула, тени не зашевелились. Но мне показалось — или в самом углу, за туалетным столиком, на секунду что-то блеснуло? Два глаза. Полных удивления.

Или просто игра лунного света.

Я разжала кулак, посмотрела на обрывки. Сердце сжалось, но я не позволила себе снова заплакать.

— Ты объявила мне войну, — прошептала я. — Что ж, я принимаю вызов.

Я стояла у порога, прижимая к груди обрывки ткани. Ноги дрожали, но голова работала ясно.

Идти к дракону сейчас, ночью, после его прямого запрета бродить по замку после заката? Это нарушить все правила в первый же день. Он не поверит в призрака — или поверит, но вышвырнет меня за непослушание. Я не могла этим рисковать.

Я вернулась в комнату, задвинула тяжёлый засов на двери — он был старый, но держался крепко. Пододвинула кресло к камину, положила на колени кочергу. Спать я не собиралась.

— Утром, — сказала я тихо в пустоту. — Всё утром.

Призрак не появился снова. Холод остался, но я сидела не двигаясь, глядя на угли в камине, пока серый рассвет не начал сочиться сквозь щели в шторах.

Война начиналась.