Дочь Тиамат

За две тысячи лет до

На четвёртый день пути у них стали дохнуть кони.

Должно быть, дело было в невыносимом зное. Они двигались с севера, и животные, взмыленные от погони, не были готовы ни к жаре, ни к вечной жажде, одолевавшей, впрочем, всё живое в этой пустыне. Нужно было спешить – их отряд должен был успеть захватить остатки таманской армии до того, как она успеет вернуться в Имранскую крепость. Война утомила всех, и конец её, такой близкий, только распалял внутренний огонь вопреки усталости тела.

Тем не ко времени начались эти внезапные смерти. Умирать было некогда. Никому из них.

– Новостей от разведки всё ещё нет? – спросил он, утирая со лба пот, и натянул поводья. Чёрный, мосластый жеребец под ним замедлил шаг; поступь его за последние часы тяжелела, становясь всё более неровной.

– Никак нет, господарь Влад, – ответил ему первый советник Матей. – Возможно, им пришлось сделать привал где-то в оазисах. Мудро будет и нам поступить так же.

– Как бы не случилось промедлений, – не согласился он.

– Кони измотаны, мой господарь. До Имрана ещё сутки пути, а даже лучшие из феодорских жеребцов не выдержат такого солнца. Позвольте хотя бы ночь отдыха, – взмолился Матей, – Иначе завтра нам придётся пересекать Кимер на собственных ногах.

Как ни хотелось бы торопиться, в этот раз жертва была бы слишком велика. Да, война с Таманским умаратом затянулась и ждала своего разрешения со дня на день; да, вчера ему сообщили о сожжёных поселениях вдоль новых границ и толпах беженцев, неудержимых ни армией, ни молитвами священников-патрикиев. И всё же одна задержка могла дать больший выигрыш, действуй он хитростью, а не силой.

Тот, кого звали Владом Колосажателем по всей великой равнине, от фьордов Соколиного хребта на севере до песков пустыни Кимер, наконец кивнул, отдавая приказ.

– Найдите укрытие от солнца, – распорядился он, – В пустыне хватает каменных храмов и гробниц. Там мы отыщем желанную прохладу.

– Но, мой господарь, ни к чему тревожить покой мертвецов. К тому же, в гробницах могут водиться демоны…

– Ты сам предложил привал, Матей, – опаловые глаза сверкнули из-под густых чёрных бровей. – Выполняй то, что сказано. И если я ещё раз услышу сказки о демонах, можешь забыть о положении при дворе!

Маленький отряд всадников двинулся вперёд, взметнув облако жёлтой пыли, пока он предавался раздражённым думам. Бояться старых суеверий из бабкиных сказок, пока они упускают победу! И ради этого он годами собирал племена по всей Феодории под свои знамёна? Стоило только им вступить в пески этой проклятой пустыни, как его люди не иначе, как начали сходить от жары с ума, вспомнив сразу все ужасные рассказы. Он тоже слышал легенды о демонах, – детях Великой Тиамат, матери Хаоса, что дремлют в храмах, оставшихся от народов прошлого. Там же они ждут своих жертв, манят в свои лапы, чтобы обречь на страшную смерть...

К счастью, гораздо больше, чем смерти, Влад Колосажатель боялся позора.

– Господарь! Господарь! Там...

Вернулся Матей неожиданно быстро, весь светясь от радостной находки. Процессия их двинулась вглубь песков, и скоро показались пальмы маленького оазиса, раскинувшегося вокруг грубоватой гробницы из песчаника, напоминавшей куб, наспех собранный из какого-то рода плит. Да, здесь бы они смогли найти и привал, и ночлег на несколько дней, – весь отряд легко бы поместился внутрь просторного каменного помещения, обнесённого крепкими стенами. Его советник шагнул внутрь первым, и голос его заплясал гулким эхом под потолком.

– Воистину, познания древних неисповедимы, – восхищался он, провожая своего господина по коридорам. Снаружи неказистая, никак не украшенная, внутри гробница оказалась не менее странной. Линии её напоминали зиккураты Древних, – тех, кто жил на этой земле тысячелетия назад. По легендам, когда-то в пустыне Кимер существовали города из стекла и стали, а люди не знали коней, но летали по воздуху на железных птицах… Тела их давно обратились в прах и рассеялись в песке, но память о чудесах их времён ещё жила.

Как знать, возможно, они наткнулись на гробницу одного из царей далёких эпох. Влад степенно направился по коридору вглубь, оглядывая сероватые стены. Нет, это был не песчаник: материал был сплошным и гладким, и кое-где в нём проглядывали железные крюки, загнутые наружу. Воистину, если человеку удалось проткнуть камень сталью, то лишь по воле свыше. В их распоряжении сталь могла лишь звенеть – или молчать, тихо позвякивая в ножнах у его людей, следовавших за его спиной.

– А-ах! – внезапно раздалось слабое в глубинах коридоров. Сердце замерло. Когда-то для защиты от грабителей в стены гробниц встраивали полые кувшины, что искусно создавали иллюзию женского плача. Возможно, и здесь было нечто подобное?...

– В-ветер шумит, – поспешил успокоить его Матей и улыбнулся, пытаясь скрыть дрожь.

В самом ли деле им показалось? Гробница на вид была давно заброшена, хоть под ноги и попадались странного рода предметы. Книги с неясными текстами, полные символов, но больше цифр. Шлемы – или маски? – с длинными тряпичными трубками, идущими от рта, и большими глазницами, прикрытыми стеклом. Влад взял одну, повертел трубку и стальную коробку, присоединённую к ней. Сталь посыпалась в труху; на пальцы попали маленькие чёрные частички и белая ткань, похожая на войлок.

– Будьте осторожны, мой господарь, – заметил чёрную пыль Матей. Волнуясь, он поднёс к камзолу Влада белый платок, аккуратно собрал всё просыпавшееся, оберегая от грязи дорогой бархат.

– Что это за место, Матей? У тебя есть соображения?

– Вероятно, зал подношений некому божеству. Думаю, эти маски остались от бедных стражников, что встретили смерть тут же, – его советник указал на остатки скелетов неподалёку, почти рассыпавшихся в пыль. Лицо Матея приобрело озадаченное выражение. – Никак не могу взять в толк, отчего они погибли в гробнице…

– Должно быть, Древние принесли их в жертву очередному из богов. Смотри-ка! Однако...

Вместе с маской рядом лежала сумка из неизвестного шуршащего материала. Влад присмотрелся: верх был украшен вышивкой из жёлтого знамени, окаймлённого чёрным. Три больших цветочных лепестка вокруг круглой сердцевины, заключённые в треугольник.

– Должно быть, знак их божества, – хмыкнул он.

– Здесь такие же, – заметил Матей и указал на следующий зал с невообразимо высоким потолком. В таинственной темноте его виднелись две широкие железные ёмкости, украшенные теми же трилистниками.

В тишине вдруг отчётливо раздался звук гулко падающих капель.

– Вода! Вода! – радостно крикнул один из солдат, и его люди гурьбой кинулись к железным котлам. Обезвоженные и голодные, они боролись за каждый глоток, один за другим поднимаясь к вершинам котлов по узкой лестнице и зачерпывая в бурдюки побольше желанной влаги. Должно быть, местный повелитель когда-то устроил конструкцию с котлами, зная, что именно ценится в пустыне больше золота.

Воистину, велика была мощь его замысла. Влад осмотрелся. Напротив котлов, почти под потолочным сводом, располагался странного вида алтарь. Это был маленький уступ, накрытый красной тканью, на котором располагалась маленькая шкатулка неясного металла, потемневшего от старости, и картина. Удивительная, невиданная картина, – о таких Влад и помыслить раньше не мог. На истлевшем, удивительно тонком для пергамента материале изображался старец, и весь облик его поражал как детальностью – проработаны были мельчайшие морщинки! – так и инаковостью. Одежды скромны, точно рубище: странная короткая куртка, угловатая в плечах, простая белая рубашка, похожая на исподнее, и длинная пятнистая тряпка поверх неё, вытянувшаяся языком. Полысевшая голова не покрыта, борода неприлично коротка… И всё же хитрые, раскосые глаза его блестели отнюдь не от мудрости, пришедшей с годами. Влад вдруг испытал трепет, что привык ощущать во время кормления священного огня.

Нечто подсказывало ему: это и есть бог загадочного храма, осиротевший без своей паствы.

– Что там написано, Матей? – спросил он, заметив крошечную надпись на раме картины – нет, иконы.

– V… L… Или это O? Не могу разобрать… – cощурился тот, подобравшись ближе. – V… Нет, X… X. O. A. Остальные буквы слишком мелки, мой господарь. Должно быть, сокращение…

– Нет, – покачал головой Влад, – Это имя. Склони голову перед его величием, пока не поздно. Стало быть, храм великого Хоа… Будь благословен он, раз даровал нам укрытие и тень.

Воины поднесли бурдюк с влагой, и он припал к нему с рвением младенца, добравшегося до материнской груди. На вкус вода загорчила, отдала неприятной терпкой ноткой, но иного выбора у них не было. Влад вдруг узнал её, как и запах, что пришёл вместе с ней.

Сера. Вещество, что так не любили его священники за дурную славу. Пахло её горечью, вмешанной в догорающие угли.

Пахло злом.

– А-а-ах!

Стон, теперь отчётливый и жалобный, заставил их всех застыть на месте. Кровь похолодела в жилах. Не хотелось опасаться худшего, – его воины уже повидали достаточно. Проще было надеяться, что какая-то усталая путница сбилась с пути и заблудилась в каменных лабиринтах. Может быть, она даже была таманкой.

Так или иначе, ему следовало в том убедиться. Резким движением Влад обнажил клинок и двинулся на звук, теперь слабый, еле различимый.

– Мой господарь! – бросился за ним Матей, но тут же был остановлен.

– Я должен проверить, кто составил нам компанию, – пробормотал он. Дальше за арками высоких потолков пошли другие, ещё более странные залы. Высокие стальные ящики, полные отверстий и выпуклостей, украшенные круглыми навершиями, похожими на пуговицы; навершия были чаще серые, но некоторые были и ярко-красного, приковывающего к себе внимание цвета. Того же цвета были знамёна дома Дракулешти. Цвета крови врагов.

– Оставьте пустую смелость! Я не допущу, чтобы Ваше Величество попал под удар, – лепетал за спиной Матей, – Если на то пошло, отправьте вперёд разведку!

– Полно! Что ещё может так звучать, помимо обычной бабы?

Ещё один тихий стон. Короткий звук, провалившийся в марево мёртвой тишины. Краем уха Влад услышал тяжёлый шорох, словно кто-то волочил за собой раненую ногу. Матей вдруг заметил что-то, открыл рот, чтобы указать:

– Господарь, гля-

Хруст. Громкий, тошнотворный. Его советник едва понял, в чём была причина. Огромный, крючкообразный, как таманский ятаган, коготь прошил насквозь его грудину.

Видят боги, лучше бы это был ятаган.

– Матей! – попытался крикнуть Влад, но с губ сорвался лишь слабый хрип. Ещё минуту назад говоривший, Матей рухнул, и выражение лица его навсегда отпечаталось в памяти: безмолвный вопрос о том, кто успел забрать его жизнь. Тело его кулём осело на пол, и Влад сразу получил на вопрос ужасающий ответ.

Не таманка. Даже не женщина. Чёрная тень поднялась над своей жертвой, как страшный призрак рока. Невозможно описать было её в полной мере: глаза отказывались верить тому, что видят, а уши тому, что слышат. Разуму удалось вычленить лишь отдельные детали. В голове поплыло.

Если вдуматься, отчасти это напоминало человека – как труп, что когда-то тоже им был. Вместо лица была морда, уродливое искажение человеческих черт. Глаза... Две пары глаз без век и белков, хищные, с вытянутыми зрачками, горящие жёлтым, как угли. Нос – не нос, жалкий огрызок, похожий на сплюснутый клюв. Высокий, покрытый язвами лоб и тяжёлые витые рога, венчавшие его двумя полукружьями. Тело, женское, но ссохшееся, покрытое язвами и струпьями, две пары уродливых, когтистых рук, кожистые крылья… Длинный хвост с кисточкой, попавшей в лужу крови, разбегающейся алым озером вокруг тела Матея. Существо шевельнуло им, и с тем же шорохом, что он принял за тяжесть раненого тела, кисточка неуклюже очертила кровавую линию.

Адскую подпись той, что Влад узнал без всяких сказок.

– Мы разгневали саму Тиамат, – прошептал он, – Матерь Хаоса, пощади-

Кр-рах! – коготь подцепил и его брюшину. Кровь хлынула вниз горячим потоком; существо ощерило гигантскую пасть, и в глубине её показались два ряда грязно-жёлтых клыков, острых, как бритвы. Из горла твари раздался оглушительный, подобный птичьему клёкот, полный победного восторга. Земля начала уходить из-под ног: его стали поднимать ввысь, и Влад понял, что чудовища посыпались из лона его противницы – её двойники, росшие вдвое, втрое, вчетверо… Из-за частокола её зубов вырвался раздвоенный язык, слизал кровь в невозможном, неправильном отверстии в его животе.

Какая глупая ирония! Когда-то его прозвали Колосажателем, насадившим на колья десятки тысяч таманов, – теперь он понял, что ощущали они в последние мгновения жизни. Влад дёрнулся, захрипел, заметив, как далеко внизу в бою с его проклятыми двойниками мечутся его люди, крошечные, как муравьи…

Головой он внезапно задел икону. Рухнул лик великого Хоа, брызнув во все стороны стеклом. Лицом он опрокинулся на шкатулку, и та полетела вслед, вниз, нутром прямо на Мать Хаоса… Раскрылись створки, и из бархатно-красной ткани выскользнуло маленькое нечто, вспыхнув светом, подобным свету падающей звезды.

Удар пришёлся в шею. Тиамат взвыла, замотала рогатой головой от боли, замолотила двумя парами лап. Значит, всё-таки было что-то, что было способно остановить эту жуткую силу. Пусть и не ему…

– Ловите! – прохрипел он, чувствуя, как кровь пузырится на губах, – Шкатулка! Ловите-

Хруст. Ещё один взмах когтей. Свет был последним, что он успел уловить затуманенным взором, – свет крошечного диска на красной ленте. Монета, печать ли, эта вещица была их единственной надеждой перед невиданным доселе ликом смерти.

Остатки сознания успели узнать её таинственный блеск.

– Серебро, – прошептал Влад Дракулешти, ускользая в царство тьмы, – Серебро, серебро…

– …Ваше время на исходе, – резко прервал его скрипучий голос.

Высокий, строгий лейтенант в чёрном военном мундире, не сводя с него взгляда прозрачно-льдистых глаз, указал на часы. Пробило десять утра. Стало быть, пора заканчивать церемонию.

Патрикий Лукиан бросил взгляд на узоры алтаря, щедро усыпанного драгоценными камнями. Маленькая шкатулка возвышалась на нём, поблёскивая начищенными боками. Яркие образы старых преданий, что всегда приходили к нему во время службы, померкли и затерялись в бликах серебристых узоров.

– Покуда есть на Побережье проклятые дети Хаоса, – докончил он положенную молитву, – Будет и сила, что сплотит народы, враждовавшие прежде. Да будет Печать великого Саркофага знаком верности Дома Дракулешти миру!

– Да хранит Всевышний Хоа мир во веки веков, – запели хористы по обеим сторонам алтаря.

– Да славится Феодория!

– Да славятся Драконы Дракулешти!

Коптили свечи, наполняя главный придел духом благовоний. Чёрные тени солдат, как один, положили на винтовки руки. Лукиан строго глянул на лейтенанта; нельзя было допустить ни одного вмешательства в финальную часть таинства.

– Да хранит нас Великий Отец в час света и час тьмы, – громогласно провозгласил он, положив ладони на шкатулку. Серебро щекотало кожу, успокаивало пустые тревоги. Когда-то сизые узоры уже сберегли Феодорию от конца веков.

– Да сбережёт Печать его покой Матери, – пели хористы. Под их пение Лукиан осенил шкатулку трилистным знамением. Простой треугольник, слева-направо-вниз.

С потолка, освещённого кварц-лучами лазеров, хитро улыбалась проекция Хоа, и невозможно было понять, одобрительной ли была улыбка.

– С великой честью передаём Печать Его Величеству, – произнёс Лукиан и закрыл крышку шкатулки. Лейтенант кивнул и, как мог, бережно принял Печать, обёрнутую алой тканью. Маленькая процессия из солдат двинулась к чёрным автомобилям снаружи; лоно храма легко выпустило их в звенящий, прохладный осенний воздух.

Далеко наверху забил первый колокол, и эхо от него наполнило толщу стен гулким, заливистым перезвоном. Стоя на крыльце собора, Лукиан наблюдал, как Печать, последнюю из святынь Феодории, навсегда увозили прочь. Скоро она должна обрести свою прежнюю родину, вернувшись в гробницу, что стала Саркофагом для Матери Хаоса. Так, как хотел бы того сам Хоа. По крайней мере, только эта мысль могла утешить его тревоги.

В мире, где демонов давно прогнали в тень, не было нужды в старых страхах. Шкатулка исчезла в глубинах автомобилей, и Лукиан поневоле тронул тяжёлый трилистник на груди. Нет, для защиты Феодории от детей Тиамат не нужно было святынь, пока оставалась истинная вера…

И всё же только Всевышний ведал, отчего он отпускал Печать с тяжёлым сердцем.

Глава I, в которой Альберт Мандорф зол

Сентябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

Запах стоял, при всём его желании смягчить эпитеты, просто отвратительный.

Мандорф заметил это случайно, когда вышел из собственной спальни в холл второго этажа, но значения тому сперва не придал. В тот момент его ждали другие заботы. Двери в холл он распахнул чересчур резко, чем напугал старого слугу. Тот согнулся в поклоне, чуть не потеряв пенсне:

– Доброе утро, милостивый господин!

– Доброе, – не вполне искренне согласился Мандорф. – Что ещё за вонь? Прикажи проверить подземелье, Михай.

Запах следовал за ним, пока он спускался по просторной лестнице вниз, к крыльцу виллы, гулко стуча каблуками сапог. Мандорф шагал широко, привычно для армейской выучки, между делом предполагая, что оставляет позади. Обыкновенно он привык доверять слугам – набирали их исключительно из проверенного списка, и диверсий ожидать не приходилось. Возможно, дело и правда было в его коллекции внизу, хотя проблемы с вентиляцией в поместье были давно устранены.

Снаружи вонь слегка выветрилась. С шумом его встретила толпа гвардейцев в форменных мундирах. Показался его адъютант Георг Лински, вытянул гусиную шею:

– Здра– жла–!...

– Вольно! – по генеральской привычке рявкнул Мандорф, – Что встали? По автомобилям, живо!

День начинался с хаоса. Дурной знак. К крыльцу подкатился новенький чёрный Дауэр с выразительными фарами и лакированным капотом, и шофёр Вознек, белокурый, подтянутый молодец, распахнул перед ним створку дверцы.

– Утречка доброго, дон канцлер, – белозубо улыбнулся он. Жизнерадостному Вознеку подобное панибратство прощалось. Мандорф забрался на пассажирское сидение, поправил горло у чёрного мундира с алыми вставками и воротником, отороченным беличьим мехом, и скоро автомобиль неторопливо покатился по пустынному шоссе, ведущему к Имперскому проспекту.

Час был ранний, но морозная, свежая Дин-София, столица Феодорской империи, уже встречала их криками зевак, высовывавшихся из окон купеческих домов и гостиниц.

– Канцлер! Это кортеж канцлера! Вон он, дон Мандорф, гляди же!

– Где, где? Подвинься, балда!

– Удвоить бы вам охранный кортеж, – оценил Вознек и свернул в переулок.

Из всех дней он рассчитывал отвлечься хотя бы в сегодняшнее, вполне сносное утро. Отзвук запаха царапал ноздри, злил неприятными образами. Лицо защипало зудом, и он незаметно потёр сухие чешуйки шрамов на правой щеке, вплоть до места, где те прятались под волосками бороды. На руке остались кусочки сухой кожи. Мандорф покривил губы и стряхнул их, стараясь не попасть на бархат мундира.

Хорошо, что Лински убрал всех репортёров с правой стороны. Меньше всего хотелось фото, что снова подчеркнут его вынужденное уродство. Слишком давно он привык к строгому суду публики, тратя усилия и на идеальную стрижку с косым пробором, и на аккуратно выровненные линии густой бороды. Политикам Феодория оплошностей не прощала. И всё же…

Больше всего он опасался, что эта безупречность будет испорчена сегодня, в день, когда история делала последний решающий поворот.

Столица готовилась к нему не одну неделю. Посмотреть было на что: на городских зданиях до сих пор кое-где светились кварц-проекции императорской семьи. Меньшего великая княгиня Эржбета бы не потерпела. Как будущей невесте, ей было позволено распоряжаться украшением Дин-Софии, как вздумается – а, как младшей сестре императора, думалось ей с размахом. Были цветы, парадные выезды караулов, торжественные шествия и пальба пушек, слёзы и конфетти... Танцы и отдавленные ноги тоже были. Раду лично пожаловался ему, что любимая сестра вовсе не так изящна, как кажется.

Да, свадебное торжество вышло шумным, и его самого невольно затянуло вихрем хлопот. Иногда Мандорф задумывался, в какой момент его перестали воспринимать посторонним. Где был тот миг, когда он превратился из генерал-фельдмаршала, кавалера ордена Золотого дракона, председателя кабинета министров и главы феодорского правительства в…

– Дон вредина, – совсем не по-княжески надувала губы Эржбета, – Так это ваших рук дело? Вы всё испортили! Ненавижу-у-у-у…

Перебесится, думал Мандорф, поднимая за неё бокал на последнем в расписании балов. Его делом было следить за невестой во избежание конфузов, а не выслушивать девичьи обиды. Шампанское, на всякий случай, было ликвидировано, но не убрало заламываний рук и слёз. Спасало лишь то, что свиту новоиспечённого мужа убрали от этого представления от греха подальше, заняв их подготовкой багажа.

Словом, свадебная шумиха немало его вымотала, и прямо сейчас Верховный канцлер Альберт Виллем Мандорф направлялся на последнее положенное торжество.

Благо, сегодня церемония была приватной – никакой прессы, никаких репортёров. Нынешняя тишина приятно контрастировала с шумом толпы фотографов, и не хотелось думать, что это затишье перед бурей. Мог ли запах означать какую-то угрозу? Кто знает, обнаружил ли подобное в покоях Раду…

Подумать об этом как следует он не успел. Светлые громадины особнячков кончились, уперевшись в загородное шоссе, и за вершинами сосен вырос Домнитор Пелеш, величественный белокаменный исполин, розовея в остатках уходящего рассвета. Ворота на въезде, покрытые серебряным напылением, распахнулись с мелодичным стрёкотом шестерёнок, и автомобиль запетлял между соснами по трассе, отделанной арками, рассыпающими серебряную же пыль. Феодорская империя была первой страной на Побережье, что внедрила подобную технологию. Благополучие их во многом родилось из охранных приспособлений, от мелочей в виде металлических уголков воротников у детей до вот таких шедевров инженерной мысли.

И всё же охране, по его настоянию, выдали детекторы чар. Многие гвардейцы с собаками уже кружили у первых прибывших, проверяя их на маскировочную магию. Вокруг собралось множество автомобилей, от старых версий с паровым двигателем до новеньких гоночных моделей. Мандорф кивнул на свободный пятачок:

– Поближе к крыльцу. Не бойтесь, места хватает.

– Под вашу ответственность, дон, – улыбнулся Вознек и принялся крутиться на площадке. Стоило им припарковаться, как от толпы отделился Лински. Подобострастная улыбка подчёркивала у него наличие второго подбородка, что на тонкой гусиной шее смотрелся зобом.

– Всё чисто, дон канцлер. Никаких подозрительных лиц.

– Двое со мной, – приказал ему Мандорф и направился к крыльцу.

С полупоклонами их встретили камердинеры в роскошных алых сюртуках, застучали каблуками туфель, докладывая о его прибытии. Мандорф прошёл через колоннаду портика и устремился по длинной цепочке галерей к лифтовой зале. В узкой овальной нише он подошёл к решетчатым дверям, дожидаясь, пока слуга вызовет лифт, и отвлёкся на мгновение, рассматривая замысловатые узоры вензеля на решётке. Растительный орнамент его переплетался с вычурными «Р» и цифрой V, взятой из алфавита Древних – в знак признания давности династии, и, соответственно, силы её власти.

Лифт распахнулся, и начался его путь наверх, в маленькой деревянной кабине, поднявшем его и его охрану на самый край дворцовой галереи. Мандорф вышел наружу и сразу почувствовал, как в лицо бьёт ледяной ветер, не сравнимый с лёгким бризом внизу. Галерея представляла собой узкую полоску брусчатки, крытую мраморным потолком от дождя, что возвышалась на многие футы над землёй на монументальных белокаменных колоннах. Отсюда открывался головокружительный вид на императорские охотничьи угодья, где за пушистыми шапками лесов блестела тонкая полоска Мравы, на самом деле широкой и полноводной реки, впадающей прямо в Штормовое море. Вдалеке едва заметно, но виднелась береговая линия – преимущество обзора, что обеспечило Дин-Софии защиту не от одной вражеской орды.

В этот раз они тоже ждали завоевателей определённого рода. Далеко внизу, так далеко, что от высоты кружилась голова, расположили взлётную площадку для дирижаблей, выводящую путь их полёта сквозь колонны так, что аэростаты так или иначе пролетали прямо под ногами монарших особ. После приземления посетители обычно устремлялись в механический лифт, что со скрежетом винтов поднимал их прямо к галерее, к тем, кто с нетерпением ожидал прибывающих. Сам Мандорф видел церемонию прибытия дирижабля всего раз или два – и, конечно, не мог пропустить сегодняшнюю.

– Ох, неужели! – послышался вдалеке женский голос, – Я уже начала было беспокоиться. Да славится Феодория, дон канцлер! Вас заждались!

Он заметил её силуэт раньше, чем успел обратить внимание на остальных. Тонкая фигура в пышном платье бодро шествовала к нему с целеустремлённостью гвардейца, и Мандорф сразу узнал её.

– Да славятся Драконы, донна Баттари, – холодно произнёс он положенную вежливость, и графиня Николетта Баттари присела в ответ в коротком книксене.

Чего она опасалась? Демонов? Что за издёвка над госбезопасностью! Для всех в Феодории давно было известно, что ни одна проклятая тварь не способна проникнуть через охрану дворца, но графиня Баттари и в этом не проявляла должного пиетета. Первая фрейлина двора и кузина императора, она всегда держалась своего мнения, чем неизменно раздражала. Даже сейчас она оделась не по протоколу, выбрав лиловое платье с рюшами и оборками. От книксена оно мазнуло по брусчатке, как торт, поплывший на летней жаре, и запачкалось в брызгах стылой грязи.

Ветер портил ей сложно уложенные каштановые кудри, заострял морщинки в складках век ореховых глаз. Утро было зябким. От земли тянуло холодом: ночью выпал первый снег, и кое-где и сейчас его остатки лежали шапками на выбоинах красной брусчатки. Мандорф прошёлся дальше к маленькому эркеру, оглядел гвардейцев и фрейлин, дрожащих от долгого ожидания на морозе. Большинство из них кутались в форменные чёрные пальто, одинаковые, как на подбор, – одна графиня Баттари прижимала к груди белую песцовую шубку. Дворецкий Милош Качински ёжился от холода и нервничал, то и дело поглядывая на тяжёлые часы на запястье.

– Да славится Феодория, дон канцлер! Снова налегке? Не боитесь застудить уши в парадной фуражке?

– Да славятся Драконы, Качински, – дёрнул уголком рта Мандорф. – Мне казалось, погода для нас должна быть сегодня наименьшей из проблем. Разве нет?

Укол пришёлся в цель. Полный раздражения, Качински отвернулся, выделив гримасой ямку на голом подбородке; в красивых оленьих глазах мелькнула тень слёз. Мандорф улыбнулся своей выходке, довольный результатом. Без игрищ Качински всей затеи со свадьбой не случилось бы, и он был рад, что Раду позволил ему настоять на участии дворецкого в церемониях от начала и до конца. Уроки морали, на его памяти, ещё никому не вредили.

Ему нравилось думать, что он ставит одну из старинных великих трагедий. Из тех, где красавец-возлюбленный наблюдает за чудовищной казнью любимой в расплату за его грехи. Интрижка дворецкого с Эржбетой положила ей начало, но для тайного романа Качински был слишком заметной целью. Изящный, с иссиня-чёрной шапкой кудрей, узловатыми пальцами и нервным тёмным ртом, дворецкий был неприлично хорош для своего низкого происхождения, и слухи о его увлечениях частенько звучали громче пожарного колокола. Неудивительно, что роман не ускользнул от бдительного ока Змеиной гвардии. Лучше поздно, чем никогда вовсе.

Лёгок на помине, знакомый голос покашлял за его спиной. Мандорф обернулся. Молодой офицер с длинным лицом, холодным, как первый иней, и почти бесцветными волосами, разделёнными прямым пробором, стоял перед ним с чем-то в руках, обёрнутым в алую ткань. Взгляд подметил лейтенантские погоны у чёрного мундира.

– Здравья желаю, Нестор, – кивнул Мандорф.

– Здра!- жла!- дон!- генерал!- фельд...

– Вольно! Вы весьма вовремя. Служба в соборе не затянулась?

– Так точно, – выдохнул лейтенант Нестор Петку и пожал ладонь твёрдой, уверенной хваткой.

Толковый парень, подумал Мандорф, лет пять, и из него что-то да выйдет. Петку не наклонялся, когда пожимал ему руку. Это Мандорфу тоже нравилось. Он знал, как именно смотрится со стороны, – в нём было ровно пять футов и пять дюймов, ни больше, ни меньше. Во времена Девятой войны лейтенант Альберт Мандорф был самым низким в строю, заслужив шепотки и хихиканья других новобранцев.

Проклятая война… Воспоминания вернулись, напомнили о запахе. Он уже начал было перебирать в голове потенциальных подозреваемых…

Вдруг вздрогнул Качински и резко посмотрел на часы. На виске у него отчётливо запульсировала голубая венка.

– Идут! Идут! – ахнула графиня Баттари, и стоявший у дверей маленький камергер провозгласил:

– Его Величество Раду V, Император Феодорский, Князь Софийский, Левенский, Надьярский и Армьезонский, Хранитель Северного предела и Соколиных гор и Властитель над Великим Штормовым морем! Ее Высочество Эржбета Илина, Великая княгиня Феодорская!

В тёмном конце галереи распахнулись тяжёлые резные створки, открывая арку, слабо подсвеченную скупым светом осеннего солнца. Показались фигуры, коронованные острозубыми серебряными коронами. Их было двое, не считая личной камеристки Великой княгини и караула гвардейцев; одну из них Мандорф знал, пожалуй, даже лучше своей собственной.

Император Раду V Дракулешти старался двигаться неторопливо и степенно, придерживая сестру под руку. Высокий, широкоплечий, с копной коротко стриженных волос золотистого оттенка, он нёс в себе наследие династии до каждого дюйма: от характерно больших ушных раковин до тонкого, сухого носа и светлых, опалово-серых глаз с всегда печальным выражением. Сегодня он обошёлся без церемониальной мантии и увесистых цепей, ограничившись алым мундиром и плащом, подбитым норкой. Угловатые зубцы его короны, инкрустированной бриллиантами и жемчугом, странно портили его мягкие черты, делая грубее, и лишь тяжёлые височные подвески были ему к лицу.

Маленький, гладкий венец его сестры, отделанный жемчужными нитями в виде каплевидных петель, смотрелся аккуратнее. Удивительно похожая на брата, княгиня добавила прелести в фамильные черты. Высокие скулы, завитки золотых кудрей, мягкий овал лица... Она была бы подобна ангелу, не будь полные губы поджаты в кислой мине. Феодорские газеты называли Эржбету Илину Дракулешти Северным солнцем. Сейчас солнце хмурилось и гримасничало – не лучше того, что скрывалось наверху за шапкой сизых туч.

– Ваше Величество, Ваше Высочество, – кивнул обоим Мандорф. Великая княгиня надменно повернула маленькую головку.

– О, дон вредина. Безмерно рада видеть вас!

– Прошу, Эржбета, – взмолился Раду и едва заметно стиснул ей локоть.

Свадьба выбила её из колеи, это было очевидно. Вопреки грязным секретам, на публике Эржбета всегда помнила о манерах. Опомнившись, она нервно спрятала трепетные руки в мех роскошной лисьей шубы, и маленькая камеристка Софи тут же подскочила, поправляя её пушистый воротник. Под ним пряталось бежевое платье с высоким воротником и пышным кринолином, искусно отделанное вышивкой из жемчуга. Мандорф засмотрелся, разглядывая узоры, спускающиеся по груди невесты, и скривился, узнав рисунок.

По ткани бежали золотые львы с перекрещенными саблями, символ Таманского умарата. Призрак прошлого, пропитанного кровью.

Стоило вопросу свадьбы всплыть, как на него тотчас накинулись все акулы политики. В кабинетах спорили до хрипоты, ожесточённо подбирая кандидатуры; пахло перспективой выслужиться перед императором, а там, глядишь, и выдвинуться на следующих канцлерских выборах. Сам Мандорф же думал о политическом курсе: новый альянс им бы не помешал. Предлагались сыновья привычного при дворе гессенского князя, отпрыски понтийского герцога… И всё же в последний момент император принял неожиданное решение.

– Пора восстанавливать мир, – приказал тогда он, и в конце недели феодорский кортеж уже пересёк границу Таманского умарата.

В ту воскресную ночь Мандорф ехал на переговоры злым, как чёрт. В Феодории стоял канун Солнцеворота, за которым последовало бы начало нового года, на его счету в том числе. Он не праздновал дни рождения, но сорок четвёртый год жизни встретил в самом сердце Имрана, столицы этой проклятой страны, в статусе никого иного, как императорской свахи. После недавней кампании таманы до сих пор были больной темой, и не было способа улучшить отношения сильнее, чем родство.

По крайней мере, так считал Раду. Мандорф считал иначе, но взглядам его пока было место в темноте.

– Раду, – вдруг встрепенулась Эржбета, – Что за шум, господа?

Далеко в арке захлопали двери, слуги переглянулись с вопросительными выражениями на лицах. Тихо охнул Качински, сообразив раньше остальных. Из темноты арки послышался возмущённый крик, цокот маленьких когтей, топот лаковых туфелек, недавно пошитых по случаю именин…

– Как ты смеешь! Как ты смеешь!

– Ваше Высочество! Ради Всевышнего, остановитесь!

Первым вылетел пулей Жюль, палевый бульдог двух лет от роду, и бросился под ноги фрейлинам, залившись лаем. Поднялся визг и ругань. Петку склонился, но упустил псину из виду и едва не споткнулся на ступенях.

– Собака! – завопила графиня Баттари, махнув песцовой шубкой, – Ловите собаку!

Светлое пятно ткнулось мокрым носом в голенище сапога. Мандорф рывком сел, поймал бульдога за шкирку чуть ниже повязанной на шее голубой ленты. Тот оскалил пасть и затарахтел низким рыком; морда его задёргала брылями, как у сварливого старика.

– Ты! С ними! – зазвенел детский голосок, – Бросаешь… меня… кха-кха! Как ты- кха-кха-кха!

Так она и выскочила, заходясь в кашле. В домашнем розовом платьице, с льняными волосами, выбившимся из сложной причёски, великая княжна Богдана Александра Дракулешти почти казалась обычным ребёнком. Трудно сказать, когда он в последний раз видел румянец на её щеках. Мандорф вообще мало видел дочь императора, но такой – особенно.

– Богдана! – ахнула Эржбета, – Ох, тебе же не положено отлучаться из покоев! Проводите её обратно, немедленно!

Показались служанка и придворный лекарь, бледные, как полотно. Насколько знал Мандорф, Богдану об отъезде тётушки предупреждать не стали: нервное перенапряжение могло навредить её слабому здоровью. Хилая с младенчества, Богдана обитала в отдельном крыле дворца, отгороженном от посторонних. Пожалуй, даже слишком тщательно отгороженном.

– Никуда я не пойду! Почему мне ничего не сказали?! Она уедет! К этим...

– Богдана, – предупреждающе произнёс Раду, – Веди себя подобающе положению. Его Величество умар прибудет с минуты на минуту.

– Почему ты не сказал, papá? Решили, что до меня дела нет?!

– Послушай меня, негодница, – зашипела Эржбета, – Твоё поведение пересекает все рамки приличия! Софи, подай ей платок!

– Оставь этот тон, Эрижи!

– Не учи меня, Раду! Графиня, утрите ей слёзы! Кортеж вот-вот прибудет, а у нас совершенный бардак!

– Свиньи, свиньи! – тонко заголосила Богдана и ударила кулачком в тётушкино колено, – Ненавижу, всех вас ненавижу! Как можно… Кха-кха-кха!

Всегда спокойную линию рта Раду перекосило от раздражения. Бульдог рыкнул было снова, но умолк, стоило Мандорфу сдавить пальцами его шкуру. Рядом незаметно возникла старенькая служанка Милица, забормотала:

– Покорнейше простите... Не досмотрела, старая... Давайте-с сюда животину, дон канцлер. Если б вам удобно было-с, я б его к рукам-то прибрала...

– Уедешь! Уедешь… Кха-кха! Без меня!

– Едут! Раду, о боги, это они!

Где-то над головой застрекотали гигантские винты, предвещая гостей. Доктор Лука Аппельбаум, крепыш с пышными моржовыми усами, добрался до девочки и крепко обхватил её тонкие плечики. Служанка продолжала наступать с левого фланга, не прекращая взволнованных причитаний.

– Покамест-то спокойный он, а как газ учует, шебутной станет, сами знаете-с…

– Я его удержу, – спокойно сказал Мандорф, – Озаботьтесь своей подопечной, донна.

– Во имя Всевышнего, успокойте ребёнка! Раду! Прикажи ей уйти, в конце концов, она нас опозорит!

– Ваше Высочество, – служанка присоединилась к Аппельбауму и закудахтала, как наседка: – Пойдёмте-с в покои, час скоро обеденный…

– Никуда не пойду! Отстань! Хоть посмотрю… кха-кха… на этих… Мне же не положено!

– Богдана Александра, – понизил голос Раду, – Если вы намерены остаться на церемонии, возьмите себя в руки, немедленно.

Мелькнули льняные кудряшки и торчащие раковины лопоухих ушей. Великая княжна обернулась на отца в поражённом молчании, и наконец Мандорф увидел её, как следует. Длинное лицо той же благообразной формы, что и у Раду, было залито слезами, и острый кончик носа опух до красноты. Богдана вытерла его манжетой платьица и спрятала руку за спину.

– Как прикажет Его Величество, – всхлипнула она и сделала неуклюжий книксен.

– Так-то лучше, – вздохнула Эржбета, – Держи лицо, детка. Не порти тётушке и без того испорченное настроение.

С мощным гулом в небе показался королевский дирижабль, не украшенный разве что бриллиантами и позолотой. Новшеств в виде самолётов таманский двор пока не жаловал. Послышались первые поражённые возгласы: столь эффектные аэростаты столица видела нечасто.

– Во имя Всевышнего, он настоящий! – пискнула Эржбета, – Какая красота!

Красивым летательный аппарат действительно назвать стоило. Выкрашенное в изумрудно-зелёный покрытие щедро испещрили традиционными цветочными узорами, переходящими в пальмовые листья на бортах кабины, – обычная для таманов роскошь. Внутри виднелись сидения из белой кожи, занятые умаром, свитой и стражниками в той же, что и корпус дирижабля, зелёной форме и высоких головных уборах с белыми перьями. Пока пилот выравнивал дирижабль, аккуратно приземляясь на площадку прямо в руки феодорской гвардии, подхватившей канаты, Мандорф заметил неладное.

С дирижабля начались первые звоночки. Раньше времени открылась дверь кабины, но наружу никто не вышел. Для гостей приготовили лифт, однако внутрь забрались лишь двое стражников, и запахло... Нет, не может быть, ему мерещится, будь неладна эта вонь в поместье. Не могло пахнуть серой так, что не заметили бы гвардейские овчарки.

Заметил бульдожек. Подняв кургузую морду, он вдруг чихнул и совершенно уверенно гавкнул.

– Говорила же я, убрать бы его, да подальше! Учуял газ, негодник!

– Дело не в нём, – неожиданно понял Мандорф. – Пусть собака останется. Петку, на два слова.

Что-то шло не по плану. Петку подошёл к нему, наклонился со смурным видом. Лифт принялся послушно скрипеть, поднимая наверх новых и новых стражников.

– Что это такое? Вам было мало протокола?

– Транспортное средство осмотрели согласно всем предписаниям, дон канцлер. Вы что-то подозреваете?

– И вам советую, – глухо сказал Мандорф. – Надеюсь, вы мне не лжёте, Петку. Глядите в оба. Это приказ.

– Так точно, – буркнул Петку, тоже не сводя с дирижабля взгляда. Щёки его начали покрываться сердитым румянцем.

– Пресвятой Отче, – зашептала Милица, – Никак, колдовство?

– Тише, донна! Они здесь!

– Р-рав! – подал голос бульдожек, как сигнал, и вслед за ним огласили:

– Его Величество умар Геды-бей II из дома Арслан, Властитель Таманского умарата! Его Высочество мирзали Хайят Али-Кемаль, первый его имени!

Наконец, лифт доставил последних и самых важных из гостей. Створки его распахнулись, и наружу появился он, таманский умар, в сопровождении своего брата и наследника престола. Когда-то подтянутый, со временем потяжелевший торс его обхватил богато расшитый золотом изумрудный кафтан, ноги – обуты в бархатные, отделанные бисером сапоги; даже феска, покоившаяся на голове, поблёскивала от алого рубина во лбу, и кисточка её, покачиваясь на ветру, сияла от вплетённых золотых нитей. Стукнула трость с золотым набалдашником в виде львиной головы, предвещая приближение хозяина. Мандорф вынудил себя склониться в вежливом поклоне.

Спустя годы Геды-бей слегка изменился, и всё же не настолько, чтобы утратить характерные черты. К своим тридцати шести годам он, в отличие от Раду, заметно прихрамывал, но прозрачно-голубые глаза блестели так же ярко, как и в юности, осматриваясь с подозрительным прищуром. С возрастом острое, орлиное лицо его стало шире, добавив веса к тяжёлой квадратной челюсти. Прежними остались густые брови, усы, высокомерно топорщившиеся вверх острыми, как пики, росчерками, и буйная грива чёрных, как смоль, волос, увенчанная феской. Волосы были единственным, что роднило их с братом. Наследник Хайят Али-Кемаль, хрупкий, тонкорукий, в малахитового цвета кафтане, вслед за ним выбрался наружу, стряхивая с плеч такие же длинные кудри.

– Достопочтенный умар, достопочтенный мирзали, – поклонился Раду, и Эржбета, опомнившись, присела в книксене.

– Господарь Раду, – поприветствовал тот в ответ на старинный манер, – Умар-ханим, жена моя. Пришло время скрепить наш союз, как того требует Всевышний. Подойди же ближе, госпожа.

Эржбета ступила навстречу. Взгляд её быстро соскользнул с грубоватого умара на статную фигуру Хайята; линию её пухлых губ изогнуло острым, некрасивым углом. Раду забеспокоился, и от напряжения у него очертились складки носа.

– Именем Великого Хоа мы, Раду V, Император Феодории, – поспешно произнёс он, – В качестве приданого преподносим последнюю из семи печатей Тиамат. Пусть она сдержит Мать Хаоса и будет знаком доверия для обоих государств на долгие годы. Прими её из рук жены своей, достопочтенный.

Вокруг Эржбеты замелькали слуги, передали в руки посеребрённую шкатулку, обёрнутую алой тканью. Склонённая в почтении, её головка вызвала у Мандорфа слабую усмешку. Сколько преклонения перед лежавшей внутри мелочью, покрытой неизвестным письмом и самой мелкой алмазной крошкой. Да, безусловно, вещица была ценна уже тем, что была древней, как сам мир, но церковь уверяла, что только она – и ещё шесть подобных – сдерживают силу треклятой Тиамат. Она, не лучшие из защитных механизмов и автоматонов, не громадный панцирь из феодорского серебра, возведённый поверх старой гробницы, – нет, обыкновенная побрякушка.

Впрочем, таманы тоже верили в эту чушь, что было на руку.

– Именем Хоа мы, Геды-бей II, Властитель Таманского умарата, – напыщенно проскрипел умар, – Принимаем твой дар...

– Кха-кха-кха, – неожиданно закашляла Богдана, – Кха-кха… Кха-кха-кха!

–…и преподносим в дар ответный…

– Кха-кха-кха… Кха! Милица, что это…

Воздух рядом с умаром вдруг крупно зарябил, как при сбое кварц-проекции. Бульдожек пронзительно забрехал, завертевшись ужом. Мандорф скосил глаза и увидел, как стремительно бледнеет лицо княжны...

– Магия! – истошно закричала она, и Петку, очнувшись, заорал:

– Назад! Все назад!

Разом гвардейцы заградили императора, бросившись перед ним с винтовками наперерез. Раду побелел, как мел, и под ободом короны, несмотря на морозец, потекла струйка холодного пота. Воздух заискрил, задымил зеленоватыми клубами, и…

– ОГОНЬ! – успел услышать Мандорф, но было слишком поздно.

Пули засвистели мимо существ, воплотившихся на месте ряби. Их было двое, в белых военных мундирах. Существа превышали людей на голову, а некоторых и на две, но другие отличия вызывали куда больше отвращения – и неподдельного ужаса.

Две пары отвратительных, костлявых рук. Две пары жёлтых глаз с вертикальным зрачком. Зеленоватая, сходящая с костей лохмотьями кожа. Иссиня-чёрные витые рога. Хвосты, бьющие по голенищам сапог.

Всё это могло говорить только об одном.

– Демоны!

– Пери, – ахнул Милош Качински, – Дети проклятой Тиамат! Батюшки-святы!

– Грязные животные, – возмутилась графиня Баттари, – Уберите нечисть, ради Всевышнего!

– А-а-а! Papá! Милица, Милица, я задыхаюсь!...

Первым симптомом была пена. Белоснежная, она запузырилась на губах княжны, пока та испуганно хватала ртом воздух. Хрупкое тельце забилось в судорогах, засучило ножками в лаковых туфельках… Император кинулся к дочери, подхватил на руки, укладывая на чьё-то расстеленное пальто. Бульдожек захлёбывался лаем, как одержимый.

– Принесите тёплых одеял и раствор номер три из моего саквояжа! Давайте-ка сюда рученьки, Ваше Высочество. Ваше Величество, держите её, девочка брыкается.

– Смотри на меня, Богдана. Сейчас будет совсем не больно…

– …А-а-а! Гадкий papá! Жжёт, жжёт!

– Мы так и будем наблюдать за этим? – поджала губки новоиспечённая умар-ханим, – Нельзя ли заняться Её Высочеством в её покоях?

– Простите это неудобство, – кашлянул доктор Аппельбаум, – Приступ требует соблюдения покоя в течение пары минут.

– Можем ли мы помочь бедняжке чем-то ещё? – удивлённо заметил Геды-бей, – Я могу предоставить собственных лекарей.

– Позвольте-ка, – рявкнул Мандорф, – При всём уважении, прекратите делать вид, что здесь не зреет дипломатический скандал!

Резкий тон его голоса встревожил дам. Впрочем, это было неудивительно: Мандорф был зол.

– Я не ослышался, дон канцлер? – прищурился умар, – Вы смеете вызывать меня на допрос?

– Ничего личного, Ваше Величество. Присутствие во дворце демонов запрещено, не говоря уже о пери! Техника безопасности…

– Пери?! Ваши подозрения низки для чести генерала! Вы допускаете, что я бы подверг опасности монарших особ, выбирая в слуги для моей супруги пери? Здесь только сатир и нимфа! К тому же, заранее обезвреженные!

В подтверждение своих слов он поманил пальцем обоих демонов, словно послушных щенков. Те приблизились, неуклюже цокая массивными копытами. В самом деле, шеи обоих сковали громоздкие, полные узоров серебряные ошейники.

– Вы привели во дворец не менее опасных тварей, – ощерился Мандорф.

– Дон, всё в порядке! – ахнула Эржбета, – Нет нужды в сценах, гвардия уже защитила нас! А девочке уже лучше, не так ли?

– Кха-кха! Кха… Что я… Papá?...

– Речь о традиции, – елейным, медовым голосом вставил Хайят Али-Кемаль. – К тому же, они совершенно ручные. Умарат чтит правила разведения веками и ценит кротость нрава. В Таманском умарате у каждой уважающей себя госпожи есть магическая охрана.

– В умарате демоны расхаживают по улицам, точно собаки на привязи, – глухо произнёс Мандорф, – Но не в Феодорской империи. Если я объясняю неясно, стража…

Бледный огонь голубых глаз Геды-бея прожёг насквозь.

– В самом деле? Вы угрожаете при царствующем монархе так, словно его здесь нет. Может быть, это мне стоит напомнить, где ваше место, дон канцлер?

Вдруг он понял, что свадьба не решила ничего. Дьявол, сколько новых проблем... С досады Мандорф сжал пальцами собачью шкуру сильнее, чем положено, и бульдог взвизгнул.

Богдана ахнула и села на своих импровизированных носилках.

– Что ты делаешь! Ему же больно!

– Не думаю, что вам можно двигаться, Ваше Высочество, – холодно отозвался Мандорф. Хватки он не ослабил. Пёс рванул было к хозяйке, но голоса всё ещё не подал.

– Отпусти его… кха-кха! Отпусти немедленно!

– Ваше Высочество, – забормотал Аппельбаум, – Давайте попробуем не расстраивать нервы. Дон канцлер непременно вернёт вам Жюля при условии, что вы успокоитесь.

– Очевидно, чьи действия наносят девочке больше вреда, – вставил ремарку умар.

– П-позвольте, – наконец, отмер от оцепенения Раду. – Давайте вести себя благоразумно, господа. Мы убеждены, что Его Величество умар вовсе не желал нарушить протокол.

– Но вопрос законодательства, Ваше Величество…

– Жюль! Верните – кха-кха! – верните мою собаку...

– В непредвиденных обстоятельств я могу отклоняться от закона, – отрезал император, – Присутствие демонов рядом с моей семьёй будет на моей совести, дон канцлер.

– ...Отпусти его! Ты, мерзкий, страшный дон!

Поганый народ, зло подумал Мандорф, поганые демоны. Шрамы начали зудеть с удвоенной силой. Захотелось почесать щёку, расцарапать кожу до красноты.

– Слушаюсь, – сквозь зубы буркнул он и махнул рукой слугам, чтобы те отдали треклятое животное.

– Давайте же вернёмся к церемонии, – неловко напомнил Качински.

Ответный вздох был уже общим. Демоны начали спускаться вниз, к взлётной площадке, унося ящичек с Печатью. Камеристка Софи смерила их полным опаски взглядом, не осмеливаясь присоединиться – единственная из свиты, она покидала дворец вместе с княгиней.

– Тётушка, – позвала всё ещё сидящая Богдана, – Тётушка Эрижи! Ты же напишешь мне, кха-кха?

– Если найду время, – отшутилась Эржбета, – Но ты всегда можешь написать мне сама. Ты ведь чудесно держишь перо, верно? А, когда поправишься, я вышлю тебе приглашение, и вы с Его Величеством…

Ложь, подумал Мандорф, ложь, ложь, ложь. Красивому представлению подходил конец. Эржбета даже сподобилась прижаться ко лбу Богданы в идеальном, сердечном поцелуе.

– Что ж, пора, – поднявшись, вздохнула она, – До свидания, мои дорогие. Да хранит вас всех Отец небесный Хоа.

Больше слов не требовалось, – всё уже было сказано за вчерашним приёмом и приватными встречами. Аппельбаум расплылся в добродушной улыбке, распушив усы; плакала графиня Баттари, кутая Великую княгиню в песцовую шубку. Отвернулся и всхлипнул Качински, не позволив себя обнять. Эржбета прильнула к брату, клюнула в щёку сухим поцелуем.

– Не забывай подходить к телефону, прошу.

– Обещаю, – покорно кивнул император, – Волноваться ни к чему, Эрижи. Помни, что я всегда молюсь о твоём сердце.

– Ах, если мне были нужны эти молитвы… Но меня ждут, – спохватилась она, – До свидания, Раду. Да славится Феодория.

Уходила она, как подобало не только жене умара, но и настоящей княгине Феодории. Худые плечи расправились в гордой осанке, и фрейлины вздохнули в восхищении: зрелище было достойно заголовков всех газет мира. На спине бежевого платья Эржбеты Илины Дракулешти раскрыл жемчужные крылья двуглавый дракон. Тот же, что крылся на подкладке плаща Раду V. Тот же, что был вышит на штандартах в тронном зале. Тот же, что когда-то нашивался на кители солдат, замертво падавших от чар.

Что бы ни ждало её впереди, Великая княгиня Эржбета покидала двор ради их же блага.

– Да славятся Драконы, Эржбета, – прошептал Раду, когда она села в кабину дирижабля, сопровождаемая тварями. Та, что была мужского пола, захлопнула дверцу когтистой лапой, и все они, невольные зрители, едва сдержали дрожь.

Загудели винты, и дирижабль дельфином скользнул в воздушный поток, пройдя между колонн основания галереи. Набрав скорость, он полетел, неторопливо поднимаясь над императорским парком и унося новую надежду Феодории далеко прочь. Скоро она исчезла между облаков, оставшись в памяти призраком беспокойства. Текущий расклад сил на позициях не радовал, но Мандорф был бы не Мандорф, если бы не имел на такой случай парочку проверенных стратегий.

С одной из них он планировал начать как можно скорее. Мандорф откланялся Раду и остальным и направился обратно к машинам, преследуемый охраной шаг в шаг. Перед тем, как уйти, он заметил Петку с пристыженным, как у школяра, видом.

– Лейтенант! Напомни-ка мне девиз Змеиной гвардии.

– Верность, точность, тишина, – не задумываясь, отчеканил тот. Мандорф смерил его взглядом, говорящим без всяких слов.

– Хоть чему-то ты ещё уделяешь внимание. Переходи к приказу, – вполголоса сказал он, – Если не хочешь, чтобы я вышвырнул тебя из гвардии, как шелудивого пса. Ты запятнал имя своего полка достаточно.

Указаний хватило. Петку отдал честь и исчез, чеканя шаг, пока он двигался к автомобилям. На несколько дней головной боли у него убавилось, и Мандорф знал, чему посвятить время. Пошёл снег, осыпаясь пудрой на лужи в ямах брусчатки, и он смахнул со лба выбившиеся из зачёсанной направо укладки седые пряди. Сейчас ему очень не помешала бы чашка кофе и, возможно, тарелка вафель с мёдом.

Часы показывали половину двенадцатого. Даже странно, что он освободился так рано. Добравшись до виллы, Мандорф сразу направился к рабочему крылу, прикидывая масштаб работ. На календаре было воскресенье, не такое раздражающее, как то, что он провёл в Имране, но всё же не из лучших. Он не помнил, когда в последний раз не работал в воскресенье. Выходных для Альберта Мандорфа не существовало.

– Уже закончили, милостивый господин, – выпалил Михай, едва завидев его в холле первого этажа, – Мне-то как раз доложились.

Тогда он вспомнил: вопреки переменам, проблемы остались прежними. Запах вернулся, горько-сладковатый до дурноты, слишком знакомый, чтобы списать на воображение. Мандорф повёл головой, осмотрел расставленный по холлу караул. Усатые лица гвардейцев охраны выдавали россыпь эмоций – от брезгливости до тревоги у тех, кто был помоложе.

– Докладывайте, – распорядился он, – По возможности с уликами.

Михай пригладил седеющий чуб и пошёл первым, мелким, взволнованным шагом. Они остановились у ниши возле комнаты под гардероб, и один из гвардейцев указал на куски мрамора, прикрывавшие раскуроченное отверстие в полу.

– Как неряшливо, – поцокал языком Мандорф и, отодвинув мрамор, сразу обнаружил источник вони.

Это была змея. Редкого вида, что не водились в Феодории – по крайней мере, лично он таких не видел. Серые чешуйки бежали по спине серебром; красивая была бестия, хоть и не слишком выдающихся размеров. Она напоминала гадюку, если водились в природе гадюки серебряного оттенка. Мандорф коснулся пластинки пальцем: не окрашена. Змея была вполне существовавшим видом. По крайней мере, пару дней назад.

– Что ж, – хмыкнул он, – Редкая изобретательность.

– Простите, милостивый господин?

Пару мгновений он смотрел в её мёртвые глаза. Запах гнили забирался под кожу, напоминал об окопах и свисте пуль, сухости ветра среди пустынных песков. Чешуйки на лице заскребло, но Мандорф запретил себе их трогать. Серебро переливалось под пальцами и завораживало взгляд. Он подумал, что не отказался бы увидеть змею при жизни.

Любопытно было узнать, как много общего у него, Альберта Уиллема Мандорфа, Верховного канцлера Феодорской империи, было с этой тварью.

– Убрать немедленно, – наконец бросил он, оставляя в покое холодный трупик, – И уволить к чертям весь ночной караул.

Так или иначе, с добрым у утра не было ничего общего.

Глава II, в которой Эржбета встречает чужестранку

Сентябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

Больше всего салон умарского дирижабля напоминал купе имперского поезда. Иного на ум не приходило: те же широкие стены и створки дверей, отделяющих её от мужской половины, и похожее высокое окно в золочёной раме, вьющейся причудливыми завихрениями узоров. Потолок затянули тканью, вручную расшитой сценами охоты и звериными силуэтами, и, казалось, каждая из поверхностей сияла от мельчайших вкраплений золотой или медной пыли. Даже дверная ручка из белого фарфора была произведением искусства, расписанным голубой глазурью и демонстрирующим двух танцующих в облаках журавлей.

Должно быть, столько усилий было затрачено лишь для того, чтобы рассматривать их в пути взамен молочно-белой пелены облаков за окном. На четыре пары глаз напротив Эржбете смотреть не хотелось. Кто знает, сколько ещё придётся выносить присутствие её новых слуг? Если можно было назвать слугами этих жутких тварей…

Она переглянулась с Софи, равно такой же усталой на вид. Та явно трусила чуть больше, сжимая нервными пальчиками форменное серое платье. Софи была славной, немногословной, большеглазой девчушкой, умеющей споро и складно поправить наряд и всегда знавшей, какие украшения придутся к месту, и её невольно стало жаль.

Эржбета вздохнула.

– Вы пугаете мою служанку, – заметила она. – Нельзя ли…

Она неопределённо взмахнула рукой, но существо справа её поняло.

– Если вы желаете, поменять обличье проще простого, госпожа, – проскрежетало оно грубым, похожим на воронье карканьем. – Нам лишь нужна подпитка и ваш приказ.

Сменить обличье? Они были способны выглядеть иначе?

– Да, приведите себя в п-приятный вид, – нервно улыбнулась она, стараясь не выдать беспокойства. Великой княгине не пристало показывать слабость или испуг.

– У меня есть несколько семян, – спохватилось существо слева и вытащило из кармана униформы небольшой холщовый мешочек.

К её удивлению, оттуда высыпалась горстка земли с семенами, похожими на яблочные косточки. Как ни в чём ни бывало, демоны взяли их, потёрли в когтистых лапах, и существо справа уставилось на неё, хлопая двумя парами глаз.

– Теперь вам нужно приказать нам превратиться, госпожа, и назвать наши имена…

– Превратиться?

– Всего лишь скажите tahawalla и произнесите приказ, – быстро подсказало существо слева, – Илайя и Нзамби, умар-ханим, так нас зовут при дворе. Не бойтесь же.

– Tahawalla, Илайя, Нзамби, – осторожно, как по наитию повторила Эржбета, – Превратитесь!

К её удивлению, демоны действительно начали меняться, наполнив кабину дирижабля клубами зеленоватого тумана.

Стоило его дымке рассеяться, и она заметила перемены. Теперь, по крайней мере, вместо чудовищ были люди, мускулистые и подтянутые, пусть ноги их и остались с раздвоенными копытами. Униформа оказалась им чуть мешковата; красивые куртки и жилеты, расшитые золотом, мялись на плечах, и кипенно-белые шаровары надулись пузырями на мохнатых козлиных коленях. Справа оказался мужчина – нет, юноша, с гордым выражением ещё мальчишеских, но уже напоминающих о зреющей мужественности грубоватых черт. Зеленоватая кожа его сменилась на иссиня коричневую, гладкую и блестящую, смягчая рубленые линии широкого носа и небольших глаз. Одни лишь пухлые губы розовели на лице светлым пятном.

– Почему этот способ? Ошибка могла стоить нам жизни, – зашипел он на свою соседку. Да, соседку – вторая из её слуг оказалась девушкой, такой же крепкой и широкоскулой, с раскосыми глазами, блестящими тёмными жемчужинами радужек. Оба оказались выбриты наголо, и если макушка парня смотрелась ухоженной, то лысый череп девушки был острижен наскоро и неумело.

– Но ошибок не было, – пожала плечами та. – Очевидно, госпожа умар-ханим уже обращалась с низшими демонами. Или же схватывает всё на лету.

– Низшими? – не успела отвлечься на лесть Эржбета, – Так вы не пери?

С неопределёнными усмешками слуги переглянулись. У обоих были зеленоватые глаза, заметила она. Лишь разных оттенков: у неё – ближе к тёмному заводскому бутылочному стеклу, у него – цвета светлого лесного мха.

– О, будь мы пери, вы бы непременно это поняли, госпожа, – как-то невесело усмехнулся парень. Голос у него оказался глубоким, грудным. От вороньего карканья не осталось и следа. – С них так просто маскировку бы снять не удалось. Пери опасны для всех, включая и тех демонов, кто ниже их по рангу. Как и любые существа, питающиеся кровью живых.

– Стало быть, это официальная цель охраны, – вздохнула Эржбета, – А вы, выходит, совершенно безобидны?

– Нет причин бояться нас, умар-ханим, – заверила девушка, – Мы принесли клятву лично Его Величеству. Мы служим короне по зову сердца, а не из страха.

Она чуть повернула голову, и под ухом, над ошейником, показалась татуировка: контур изогнутого таманского кинжала, перечёркивающий львиную голову. Юноша щеголял такой же, почти не заметной на тёмной коже. Он поправил воротник, и мышцы его крепкой шеи шевельнулись, точно струны затейливого инструмента, накрытого дорогим шёлком. Эржбета сглотнула, не в силах оторвать глаз от зрелища.

Красивые создания, подумалось ей.

– Илайя, верно? Это то, что написано на твоём ошейнике?

– Вы правы, госпожа, – кивнул тот в ответ. – Она – Нзамби.

– Великая честь для нас служить самой умар-ханим, – улыбнулась та, показав ровный ряд совершенно человеческих зубов. Если это и была иллюзия, работала она превосходно, и Эржбета выдохнула с облегчением. По крайней мере, в таком обличье переносить присутствие демонов было проще.

– И всё же – почему вообще нужна магическая защита? В Империи об угрозах и речи нет!

– Простите, умар-ханим, но в Империи не так много наших собратьев, – объяснила Нзамби. – Умарат же открыт для любых чар, включая самые тёмные. Не каждый демон предан королевской семье, и наш долг пресекать малейшие опасности в зачатке.

От нелепости происходящего стало смешно. Встречайте её, первую феодорскую княгиню с прислугой в виде диких тварей! И в горячечном сне не приснится образа хуже! Эржбета знала, что умарат ещё не полностью избавился от отсталых нравов, но подобного не ожидала. Надеясь её воодушевить, Раду несколько раз напоминал ей перед отъездом, что когда-то и в их империи пытались мириться с демонами… Лет триста, а то и четыреста назад.

По-видимому, Раду готов был придумать что угодно, лишь бы она покинула Феодорию без боя.

Феодория, её Феодория… Огромная империя, раскинувшаяся от северных левенских тундр до южных степей, от западного побережья у границ Понти и шороха морских волн до снежных шапок и острых пиков вершин Соколиных гор, сейчас ничем не напоминала о себе за шапками облаков. Когда-то в детстве их отец, великий Карл II, возил их с Раду в долгие путешествия по стране, и маленькая Эржбета глазела по сторонам, рассматривая заливные луга и серебряные рудники. Сейчас, во второй раз в жизни, она пересекала те же огромные расстояния – и не была уверена, что увидит родину вновь.

Что ж, пусть! Если Раду хочет отправить её прочь, назад проситься она не станет! На душе похолодело от досады, и Эржбета рассеянно потёрла озябшие пальцы, кутая их в мех. В кабине дирижабля сильно дуло.

Софи принялась суетиться, поправляя края её шубы.

– Вашему Величеству нельзя мёрзнуть! Позвольте, я спрошу…

– Нет нужды, – ни с того ни с сего, вклинилась Нзамби. – Если госпоже холодно, магия может согреть на какое-то время. Не беспокойтесь, это совершенно безвредно и не требует больших усилий.

Она протянула ладонь навстречу. Под тонкой кожей на её запястье светились и мерцали золотистые дорожки, повторяя линии вен. Противоестественное, неправильное зрелище – магия… Она жила и наливалась в этом странном существе, как живое воплощение всех ужасов, от которых её так долго оберегали в Феодории. Сердце гулко забилось о рёбра, напоминая о всех страшных рассказах, когда-то услышанных в коридорах дворца.

О том самом диагнозе, в конце концов.

О приговоре её династии.

– Нет, – сорвалось резкое с губ Эржбеты, – Благодарю. И не вздумай колдовать без моего позволения.

Обладай она целым штатом демонов, они всё равно не заставили бы её даже пальцем прикоснуться к чарам. Во имя Всевышнего, таманам явно и давно выжгли мозги, если те верили, что магию возможно обуздать без последствий. Все в Феодории, от мала до велика, не сомневались, насколько она опасна. Упущенные демонские чары отравляли им реки и озёра, делая непригодной для питья воду; города, где твари любили селиться из-за близости к людям, подло пользуясь благами их цивилизации, сплошь и рядом полнились болезнями и пороками новорожденных. А сколькие сходили с ума, поддавшись наведённой демонами порче? Эржбета поёжилась и подумала, что стоит поостеречься, если прислуга будет охранять её спальню и по ночам.

К тому же, демоны когда-то лишили её и самого главного.

Papá…

В груди защемило от боли, напомнило, как сильно она тосковала по его плечу. Как пригодился бы сейчас его совет, его добрая душа, которую она так и не успела оплакать перед отъездом до конца. Усыпальница во дворе канцелярии напоминала лишь о его последних днях, – грязи, кровавой рвоте и истошных криках в горячечном бреду. Эржбете не хотелось помнить крови. Отец был для неё добродушным великаном, на плечах которого держалась сама Феодория, – и казалось, выгляни она в окно, обязательно заметит его лысеющую макушку между барашками облаков.

Теперь она прощалась и с ним, и с самой родиной, так по-настоящему и не узнав обоих. Всевышний свидетель, кто знает, что ждёт её в умарате. Что, если с таким обилием магии и в ней проснётся какая-нибудь страшная, неизлечимая болезнь? Тревога пробрала снова, и Эржбета отвернулась к окну, стараясь затеряться взглядом в облаках. Нет, нужно было забыться… Отвлечься…

Может быть, вздремнуть… Ненадолго, на десяток минут, или даже больше – Софи всё равно разбудит…

– …Снижаемся! – ворвался в её полусон громкий приказ. – Пристегнуть ремни!

– Позвольте, госпожа…

На поясе что-то застегнулось, и, приоткрыв сонные веки, она заметила Софи, поправлявшую то, что оказалось узорчатым ремнём безопасности. Дирижабль плавно, мячиком прыгнул с одного воздушного потока на другой, пониже, и Эржбета зевнула в ладонь, рассматривая очертания пейзажа за окном. На земле их ждала просторная полоса песка посреди чёрной, припорошенной подтаявшим снегом земли, и частокол вокруг ангара с постоялым двором, где мелкие точки людей что есть силы махали шапками и платками. Воздух стал ощутимо теплее; должно быть, до границы с умаратом осталось не так много.

– Почему снижаемся?

– Дирижаблю нужна дозаправка, – успел сказать Илайя, и они снизились резче, почти приблизившись к земле. С левого борта сбросили что-то увесистое, потом повторили справа – и вот к дирижаблю уже бежали солдаты, хватая канаты у днища кабины. Подумав, Эржбета сняла шубу и незаметно похлопала себя по щекам. Свежий вид сейчас был нужен, как никогда.

– Сюда, госпожа, – направили её слуги, и она выбралась по трапу наружу, в ясный полдень посреди густой лесной просеки. Здесь был совсем небольшой приграничный пункт, даже не деревенька – ангар, где суетились рабочие и солдаты, занимаясь топливом для дирижабля, и две покосившиеся избы. В полугнилые ворота одной из них стражники уже относили часть поклажи.

– Почему здесь? – недовольная, насупилась Эржбета, – Неужели нельзя было сесть в городской черте? Кто решил, что хозяева сумеют обеспечить нам достойный приём?

– Я, – послышался мягкий, медовый баритон, – Не думал, что вы свысока относитесь ко своим подданным, Ваше Высочество. Впрочем, так и должна поступать монархия, знающая цену своему положению.

– Мирзали? Это вы? – вздрогнула Эржбета, заметив, как он приближается к её слугам.

Поздно было думать о том, как не ударить в грязь лицом. Только она могла ворчать о неудобствах, как старая дева, спросонья забыв, что повсюду чуткие уши! Нужно срочно произвести приятное впечатление неглупой, доброжелательной дамы.

Но, ради Всевышнего, о чём с ним говорить? О погоде? Не выйдет, посмеется над имперской княгиней ещё больше. Правильно говорил отец, что и в дворцовой казне не так пусто, как в её голове…

– …К-как вы в пути? Надеюсь, не утомились слишком сильно?

Вежливость её спасла. Мирзали Хайят шагнул ближе, расплываясь в дружелюбной улыбке. Задетым или разочарованным он не выглядел. Напротив, в глубоких, тёмно сизых, как грозовое небо, глазах танцевали смешливые искорки.

Нечто томное было в его тонких чертах, то очарование, которого порой недоставало даже у самых изысканных донов. Никогда ещё она не видела мужчин, подобных изображениям с икон, но мирзали Хайят был именно таким - созданием, похожим на строгие лица ангелов на мозаиках. Всё в нём отличалось от привычных черт феодорцев и тем завораживало: густые, ровные брови, точёные крылья крепкого носа с высокой переносицей, миндалевидные глаза с тяжёлыми веками и длинными, почти женскими ресницами…

Так могли выглядеть статуи, высеченные резцами Древних. Она была почти уверена, что видела подобные в Императорском музее.

– Куда меньше вашего, умар-ханим, – произнёс он, – Слугам не стоило тревожить ваш сон. Я бы отнёс вас, если понадобится.

– Но я…

– Как же. Вы очаровательная соня, – снова улыбка, шире, теплее, – Надеюсь, ваше здоровье крепче, чем у венценосного дитя. Или дело в волнении?

Сердце под рёбрами ёкнуло. Она позабыла, когда в последний раз о ней заботился мужчина, помимо слуг... О Раду и вспоминать не хотелось, после всего, на что он пошёл ради своего проклятого канцлера. Пусть её и забросили в неизвестность, растерянную и одинокую, но она твёрдо знала, что заслуживала большего.

Лучшего, что позволено Дракону Дракулешти. И, если этим лучшим сейчас был мужчина напротив, Эржбета не возражала.

Она шагнула ему навстречу, едва уловимо вдохнула. Разгорячённый и свежий, он пах осенним холодом, слегка – духом крепкого, пряного парфюма, но больше всего – чем-то природным, мускусным и тяжеловесным, цепляющим внимание. Слишком терпкий, мужественный аромат для невысокого, изящно сложенного тамана. По крайней мере, рядом с вытянувшимся рядом по стойке смирно Илайей мирзали смотрелся совсем юношей.

– Двор обучил меня не волноваться излишне, – едва слышно произнесла она.

– Значит, я угадал верно по отношению к вашей имперской гордости. Мне стоит называть вас согласно титулу, но вы так непозволительно юны... Какая чудовищная, но приятная несправедливость.

– Вы можете называть меня, как угодно, – в горле начало сохнуть, и Эржбета незаметно сглотнула. – Теперь я часть вашей семьи, достопочтенный мирзали. Почту за честь быть вам сестрой не по крови.

Узловатый большой палец словно случайно мазнул по её плечу, поправив мех полушубка.

– Для меня это честь не меньшая, милая сестрица. Приятно видеть в семье новое лицо. Я лишь напомню, что в случае любых неудобств вы можете довериться мне, как родному брату…

– …Не без дозволения мужа, – гаркнул за спиной ещё один голос. – Оставь мою супругу, Хайят. Тебе пора заняться трапезной.

В груди похолодело. Мирзали, впрочем, претензии словно и не заметил. Помедлив, он спокойно кивнул и сделал степенный шаг назад.

– Как пожелаешь, мой лев, – произнёс он, и, стоило ему исчезнуть в стороне высокой тенью, как место его занял умар, приближающийся хромающей походкой.

Прежняя радость сразу же померкла. Новоиспечённый супруг не выглядел расположенным к милой болтовне. Льдисто-голубые глаза смотрели на неё исподлобья, равнодушно, как могли бы смотреть на лошадь.

– Ваше Величество...

– Зовите меня мой господин, – поправил он. Удивительно, но даже с увечьем он сохранял в себе заметную стать. Если и было слово, ёмко описывающее правителя таманов, то одно – величественный.

Чувствуя себя неуютно, она огляделась по сторонам.

– Мы остаёмся здесь на обед? Мне казалось, перерыв вынужденный.

– Истинно имперская дочь, – фыркнул Геды-бей. – Как быстро вы перешли на именование моих планов нашими, умар-ханим. Вам, возможно, не терпится попасть на новую вотчину, но мне? Мне кажется более разумным дать отдохнуть и технике, и подданным.

Титул на его губах прозвучал приговором. Эржбета сглотнула, но слабины не дала.

– Ставить меня в известность, стало быть, не нужно?

– Для жены умара это ни к чему. Может быть, ногами вы ещё в Империи, но сердце ваше уже принадлежит умарату. Учитесь и привыкайте заранее, мой вам совет. Пока не пришло время пожалеть о последствиях.

– О чём вы? – голос у неё слегка дрогнул, осёкся от тревоги, – Это что, угроза? Да как вы…

Тяжёлая рука легла ей на плечи, сжала через мех шубы властным жестом. Умар повернул голову куда-то к заснеженному лесу, поджав нитку губ. С нервным движением шеи в ухе его блеснуло золото тяжёлой серьги.

– Не путайте угрозу с предупреждением, – негромко произнёс он, – Последнее спасает жизни. К тому же-

Странный звук оборвал его на полуслове, заставив вздрогнуть. Земля тряслась, словно к постоялому двору приближался табун лошадей. Источник гула приближался откуда-то из леса, нарастая с угрожающим грохотом.

– Берегись! – внезапно дёрнул её назад умар, и прямо во двор с лихой удалью галопом въехали двое на... медведях.

Упряжи их почти не отличались от лошадиных. Правда, серебра было побольше: на загривках и седлах зверей всё было украшено изогнутыми пластинами этого металла, а медвежьи морды закрывали металлические маски с прорезями для глаз. Массивные, тяжеловесные звери передвигались по снегу с неожиданной грацией, и бурые лапы их бороздили сугробы, как вёсла гигантских кораблей. Один из всадников крикнул:

– Эгей, стоп-машина! – и они остановились, как вкопанные. Снег взметнулся вокруг бриллиантовыми брызгами.

– Кто это?

– Во имя Всевышнего, – тяжело вздохнул Геды-бей и, наконец, выпустил её из рук. – Это послы из Мангазейской республики. Не припомню, чтобы ваш брат предупреждал меня об их визите. Я вас представлю.

Один из мангазейцев уже спешил к ним размашистыми шагами. Вид у него показался гусарским: короткая синяя куртка с галунами и шнурами, меховая накидка и красные рейтузы отчасти напоминали старые феодорские наряды. На голове его была высокая меховая шапка с ярким алым верхом, и казалось, будто макушка её охвачена пламенем. Над лбом шапки был вышит медведь, оголивший в рыке пасть.

– Знаете, почему на нём столько красного?

– Кажется, когда-то Мангазея была феодорской колонией…

– Не только, – покачал головой умар. – Теперь это цвет монаршей крови. Мангазейский наместник, когда-то забывшись, не сносил головы. Надеюсь, у вас проблем с памятью не имеется.

Спину окатило волной колючих мурашек. Конечно, она знала давнюю историю про свержение короны в заморских землях.

– Не понимаю, почему Его Величество позволяет им находиться в Империи. Здесь нет способа с ним связаться?

– Не будьте наивны. Ваш брат не тиран, чтобы запрещать пребывать на ваших землях мирным гонцам, и, будьте добры, постарайтесь не противоречить его начинаниям. Порой врагов…

Думая, что может это скрыть, умар погладил на своём безымянном пальце обручальное кольцо.

– …полезно держать к себе ближе, чем друзей. Таков груз доверенной нам ноши.

– Здравья желаю, командир! – неожиданно громко гаркнул мангазеец, оказавшийся совсем рядом, – Вижу, можно поздравлять!

Говорил он на чистом феодорском, но с неизвестным, тягучим акцентом. Слова словно заедало на гласных, и согласные глотались, свергаемые их потоком.

– Григорий, – свысока кивнул ему умар. – Какая неожиданность. Чем обязаны совпадению в выборе привала?

– Сверху к вам направили, ясное дело, – усмехнулся мангазеец Григорий, – Боялись, не успеем прихватить вас до границы. Куда зверюгам-то по пустыне, будь они неладны!

– Удивительная спешка. Если дон ван дер Хозен желает передать мне поздравления, он мог бы послать телеграмму.

– Бросьте, командир, мангазейцы писулек не рассылают! С успешным приобретеньицем вас, так сказать! Совет да любовь, хе-хе!

От подобного панибратства она оторопела. Неслыханно, чтобы подобным образом обращались к монарху, но к ней… Приобретеньице – так выглядит она в глазах чужестранцев?! Эржбета распахнула рот, но слова застряли в глотке, запершили внутри, лишив дара речи.

Мангазеец её потуг даже не заметил. Без всякого почтения он уставился на Эржбету, и в глаза бросились глубокие оспины на его широком, курносом лице. Пышные усы, лихо подкрученные в кольца, кое-где были припудрены ржавчиной табака. Вид Григорий имел удалой и боевитый, хотя явно был моложе, чем казался.

– Эка красавица, – ухмыльнулся он, – Правду говорят, не перевелась ещё голубая кровь на Побережье. Это, стал-быть, и есть княгинюшка?

– Её… Высочество… Эржбета Илина, – с трудом нашлась Эржбета, – И права обращаться иначе вы не имеете. Я кровь от крови правителя этих земель, и пока вы здесь и хотите отбыть в сохранности, будьте любезны соблюдать приличия.

– Хватит, Григорий, – повысил голос Геды-бей, – Уважьте полномочия моей супруги, если не хотите дипломатических передряг. Боюсь, с нас достаточно… культурных особенностей на сегодня.

– Слушаюсь, командир, – понуро буркнул Григорий. – Только вы уж её-то не обессудьте, ежели она выкатит чего похлеще. Я мужик простой, но она-то не баба, кремень, сами знаете.

– …Анна здесь?

Внимание вдруг привлекла вторая фигура в мангазейском костюме, далеко у частокола забора. В одиночку она привязывала медведей к ограде, фиксируя на них широкие, расшитые узорами намордники. Мохнатые звериные морды пыхтели ей в лицо клубами жара и по-щенячьи льнули к её рукам, и изредка она трепала большие кожаные носы в ласковой, почти материнской манере. Картине стоило бы умилиться, если бы Эржбета не заметила лица мужа.

Что-то в чертах Геды-бея окаменело. Он и без того не выглядел радушным господином, а теперь и вовсе превратился в ледяную статую. Только на скошенном лбу мелькнула галочка раздражённой морщины.

– Не ожидал, – произнёс он вполголоса. – Мне казалось, дела в Снежине всё ещё её занимают.

– Сами знаете, у неё одна нога здесь, другая там, – фыркнул Григорий. – Такая она, неугомонная бабёнка. Только ленивый не слыхал про нашу Анну Кочебей…

– Я и сама могу себя представить, – перебил его резкий, звонкий голос, – Так-так! Кто здесь у нас?

Фигура, наконец, зашагала по сугробам к ним навстречу. Впервые в жизни она видела женщину в военных брюках, заправленных в кирзовые сапоги. Та сняла меховую шапку, и показалось огненное пламя её коротких вьющихся волос, едва закрывающих уши.

Илайя и Нзамби неожиданно побледнели, как полотно. Впрочем, тёмная кожа Илайи отдавала скорее зеленоватым оттенком. Бедолага пошатнулся, и Эржбете показалось, что сейчас его стошнит.

– Всё в порядке?

– Это п-п-пери, – наклонившись, прошептал он ей на ухо. – Будьте настороже, госпожа. Я должен вас увести…

– Пери? – нахмурилась она, – Что за глупости? Какая пери при мангазейском дворе, Илайя?

– Прошу, м-моя госпожа, поверьте, – у него затряслись полные губы. Ну и странное зрелище для детины его масштаба. – Если хотите сохранить себе жизнь, вам стоит держаться от неё п-п-подальше. П-п-позвольте…

Женщина, тем временем, приблизилась, и она сделала знак рукой, требуя слугу умолкнуть. Между бормотаниями Илайи, которого она знала меньше суток, и собственными глазами Эржбета предпочитала верить вторым. Демоница или нет, женщина казалась обыкновенной, подтянутой и крепкой, как и все наездники. У неё были мелкие, крысиные черты с большими, широко расставленными глазами и носом, вздёрнутым так комично высоко, что в анфас виднелась едва ли не вся длина ноздрей.

Незнакомка бросила взгляд на её слуг, с любопытством изучая серебряные ошейники.

– Анна Кочебей к вашим услугам, – по-военному коротко кивнула она Геды-бею. – Мы давно не виделись, Ваше Величество. А это, стало быть…

– Моя жена, достопочтенная умар-ханим, – отрезал умар, – Хотя, должно быть, ваши вездесущие пташки и так вам это сообщили.

Гордость потребовала возмутиться, но Эржбета притихла. Отчего-то с этой женщиной её супруг обращался даже резче, чем с доном Мандорфом.

– Что ж, мне льстит, что вы до сих пор столь высокого мнения о моей скромной персоне, – невозмутимо ответила та. – Григорий, конечно, уже сообщил вам о цели визита. Дон ван дер Хозен передаёт искренние пожелания всего наилучшего и надеется, что новый союз принесёт добрые надежды всем жителям Побережья, от севера до юга.

– Сколько шума, скрывающего его истинные намерения, – произнёс Геды-бей так тихо, что Эржбета едва его поняла.

Странная дама тонко улыбнулась, и неясно было, услышала ли она колкость.

– Вы не разочаровываете, Ваше Величество. Отрадно слышать, что некоторые вещи сохраняют в этом мире завидное постоянство.

Изящным жестом она склонила курчавую головку, и взор её обратился на Эржбету. Феодорцы сочли бы Анну Кочебей некрасивой, может быть, даже уродливой – слишком непривычными были черты маленького лица. И всё же нечто в ней не оставляло равнодушным, располагая к себе мимолётностью тёплых, проказливых улыбок. Так улыбались подружкам, с которыми намеревались разделить особенно страшный секрет.

Против воли, Эржбета не сдержала улыбки в ответ.

– Не хотите присоединиться к обеду, донна Кочебей? Таманская делегация устраивает обед в трапезной, а вы, должно быть, преодолели немалый путь и утомились с дороги.

– Не утруждайтесь, Ваше Высочество, – Кочебей фыркнула, и рыжая завитушка упала ей на бледный лоб. – Едва ли ваш почтенный супруг и его свита будут рады разделить с нами общий стол.

– Но я настаиваю!

– Боюсь, на разговоры у нас нет времени, – гаркнул умар, и от громкости его тона у неё зазвенело у ушах. – В одном моя супруга права, нам действительно стоит поспешить в трапезную. Ни к чему огорчать подданных.

Уголок губ Кочебей тронуло так, словно она услышала шутку, что ждала с нетерпением.

– Безусловно. Наслаждайтесь первым пиром новобрачных. Нам же с Григорием следует поторопиться, пока позволяет погода-

Под носом у неё вдруг мелькнула крошечная капля крови. Через мгновение она превратилась в струйку. Кочебей засуетилась, быстро вытащила из кармана грубо обрезанный носовой платок из застиранного синего хлопка и принялась неаккуратно вытирать капли, запрокинув голову. Кровавые брызги осели над её верхней губой неопрятными бурыми усами.

От вида крови знакомо замутило. Кровь означала смерть, истошные крики, проносящиеся эхом по дворцовым коридорам, и багровые лужи в эмалированных тазах. Потерю последней опоры, что у неё когда-то была…

– О, Всевышний, да сделайте же что-нибудь! – вскрикнула Эржбета, – У неё кровь! Нам следует вызвать доктора! Прошу, мой господин-

– В трапезную, – неохотно буркнул Геды-бей, но махнул кому-то из слуг. – Позовите придворного лекаря в избу и предоставьте ему всё необходимое, раз так желает моя госпожа.

– Я вас провожу, донна Кочебей…

Засуетившись, она взяла мангазейку под локоть, помогая ей пройти внутрь бревенчатого проёма избы. Где-то рядом мелькнул Илайя, пытаясь протестовать, но Эржбета сделала знак страже в зелёных мундирах. Что за ленивые создания её окружают? Берут пример с её достопочтенного супруга?

Раз так желает моя госпожа! Сколько издёвки! Словно ему можно предлагать помощь её племяннице, а она, его супруга, не имеет права на инициативу. Что ж, не только он может изображать, что способен на доброе дело!

– Донна Анна! – тут как тут, рядом оказался любезный мирзали Хайят. – Неприятности в пути? Сюда, лекарь уже готов оказать вам помощь. А вы, милая сестрица…

Пока Кочебей занялись таманы, он отвёл Эржбету в сторону. Софи тут же захлопотала вокруг, помогая ей снять шубу и сесть за небольшой дубовый стол. Внутри, в тусклом, полутёмном бревенчатом зале, царила настоящая жара, и смуглые лица, казалось, плавились от тепла небольшого камина. Столов накрыли несколько: один для неё, один для умара и мирзали, один для слуг и охраны.

– Вам не сказали, как много времени уйдёт на остановку кровотечения?

– Не так много, чтобы задерживаться. Погода портится, – заметил мирзали, обращаясь к мутному от старости стеклу окна. По поверхности его поползли первые снежинки, царапая стекло узорчатыми лапками.

– Им стоит остаться, – обеспокоенно сказала Эржбета, заметив, как внутрь вошёл и Григорий. – Подозреваю, что и наш обед затянется, если дело пойдёт к метели. Прошу, вы не могли бы уговорить брата пересмотреть планы? Не стоит подвергать опасности иностранных послов на территории Империи.

И это случилось снова. Взмах густых ресниц, и она забыла, о чем спрашивала... В глазах мирзали мелькнуло нечто, знакомое до боли, словно он вдруг понял, что она не просто великосветская девица. Словно он увидел в ней большее и удивился открытию, как радостному подарку...

– Не знаю, говорит в вас благоразумие или доброта, – вздохнул он, – Но хочу надеяться, что Северное солнце сияет не только Феодории. Даю вам слово, что позабочусь обо всём, что вы меня попросите, умар-ханим.

О, Всевышний. Похоже, ей не мерещилось.

Не мерещилось, верно?

– Я... Благодарю... – выдавила она, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, но мирзали и след простыл. Скоро его узкая спина исчезла среди зелёных мундиров стражников, пробираясь к столу умара.

Право слово, что творилось в её голове? В симпатиях кавалеров Эржбета купалась с юности, но увлекаться так скоро было не в её правилах. После интрижки с Качински прошло всего ничего, а она уже готова поддаться чарам чужеземца! При мысли об этом на душе стало как-то гадко и брезгливо. Пусть кругом и блуждали слухи, вертихвосткой она не была.

Впрочем, душку дворецкого она теперь увидит не скоро…

Полно! Вина Раду, что тот с его нотациями совсем разбередил ей душу. Что только он ни наговорил после того, как вскрылась тайна их встреч с Милошем! Тогда ей впервые пришлось испытать за свои чувства стыд, но, право слово, даже он не принадлежал ей в полной мере. Да, ей нравились хорошенькие мужчины, но что же в этом дурного? Можно подумать, сам Раду всю жизнь был затворником. Эржбета прекрасно помнила первые балы после его коронации, где брат блистал, ещё не превратившись в нынешнюю тень самого себя под натиском горя и потерь.

Худшей судьбы, чем разделить его путь, и представить было нельзя. Она была другой. Влюблённость была нужна ей, как воздух, а приятное личико – как светлый образ, дававший силы сиять в свете и подпитывать собственное обаяние. Разве она виновата, что для кабинета министров и этого проклятого дона вредины что одно, что другое граничило с преступлением для дамы её положения?

Или ей нужно влюбляться в этого чёрствого мужлана, что теперь называется её супругом?

– Вам можно подавать закуски, Ваше Высочество? – вырвал её из мыслей голос лакея, и она одёрнула себя, приняв чинную позу за столом.

– Безусловно, и поскорее!

Засуетились люди, рассаживаясь за столами, шевелясь мутными призраками в дымке зала. Трапезная излишествами не баловала, но нашлись вилки для мяса и рыбы, ножи всех видов, включая десертные, и она расслабилась, ожидая перемену нескольких блюд.

Подали вино, разливая в простоватые, но добротные кубки. Первыми на стол пошли нехитрые, традиционно феодорские закуски: икра речных и морских рыб, разносолы и копчения, овощи, вырезанные в цветочных и звериных формах. Кочебей, на вид посвежевшую, усадили за стол к слугам, рядом с Софи, исполнив её просьбу.

Шум толпы перебил умар, постучав маленькой вилкой по краю кубка. Звон рассеял людской гомон, заставив прислушаться.

– Выпьем же за наших… почтенных гостей, – провозгласил он, – И гостеприимность этой земли!

Подняв кубок, он смотрел на Эржбету, и ей донельзя захотелось отсюда исчезнуть. Салютовать в ответ не поднималась рука. Умар пил, мокли от вина чёрные пики усов, падали на плечи буйные кудри.

Он напоминал зверя, вдруг поняла она. Дикого зверя, только на время принимающего облик человека.

– Суп из потрохов, Ваше Высочество! – огласили перед её столом, и она вдруг вспомнила, как голодна. Один за другим начали подавать блюда, знакомые и любимые.

– Заливная рыба, Ваше Высочество!

– Рябчики с галушками, Ваше Высочество!

– Чулама с грибами, Ваше Высочество!

Очень скоро она насытилась так, что впору было трещать платью, но конец гостеприимству хозяев всё никак не приходил. После чуламы, – так называли в Феодории телячье рагу, – поднесли большой чан с рисом странного жёлтого цвета, вперемешку с кусками мяса.

– Пилав, Ваше Высочество, – сказали ей. Удивлённая, Эржбета принялась выискивать подходящие приборы. Подобного она прежде не ела. В Феодории гарнир подавался отдельно от мясных блюд, и смесь оставила её в замешательстве. Может, стоит взять ложку?

– Пилав едят руками, моя госпожа, – подсказала ей невесть откуда взявшаяся за спиной Нзамби.

– Как дикари? Вы в своём уме?! Думаете, что я способна прикоснуться к еде пальцами?!

– Это проще, чем кажется. Зажмите щепотку и аккуратно поднесите ко рту. Не торопитесь…

Раздражённая, она схватила пустую тарелку и принялась кидать туда рис неаккуратными горстями. Жёлтые зёрна посыпались на дорогое платье. За столом напротив оживлённо шумели – большей частью Григорий, в красках разглагольствовавший о мангазейских новостях. Эржбета слушала их краем уха, стараясь прикинуть, как лучше подступиться к рисовым зёрнам. Может, стоило попробовать скатать из них шарик?

С первой попытки зёрнышки рассыпались, и лишь часть налипла к сочному, горячему кусочку мяса. На боку его пышной шапкой свисала масса прозрачно-жёлтого жира. Она принюхалась: пахло бараниной.

– …А всё же подумайте, – скрипуче трещал мангазеец, – Наш-то лес и крепче, и толще, и рубят его так, что токмо щепки летят! Слово скажете, вмиг в вашей бухте будет три сотни кораблей!

– И какую же цену готова предложить Мангазея?...

С первым укусом жир прилип к стенкам горла вязкой, текучей массой, загорчил на языке липким, волокнистым клеем. На второй раз шарик риса получился плотнее, и она быстро всунула его в рот, вслед за мясом проталкивая пилав по жирным следам, но горечь отказывалась уходить, размазываясь по корню языка. Эржбета подавила рвотный рефлекс и сглотнула, стараясь выглядеть пристойно.

Нужно держать себя в руках. Хотя бы ради приличия. Ради мирзали… Всевышний, что, если на неё смотрит мирзали? При мысли об этом по спине побежали мурашки.

– …Дон ван дер Хозен шутит? – впервые за день она услышала смех умара, басовитый и густой. – Ради такой цены вы предлагаете мне пренебречь договором с Империей? Феодорские торговцы предлагают лес не только качественнее, но и дешевле. К тому же, с закупками леса нам предоставят скидку и на закупки серебра. Вы можете удивить меня чем-то большим, Григорий?

Мирзали, к счастью, был занят вином. С облегчением она выдохнула и утёрла рот салфеткой.

– Договорам с Империей грош цена, – буркнул мангазеец и сделал шумный глоток из своего кубка. Шевельнулась рыжая макушка: Анна Кочебей заметно повеселела, наблюдая за собратом. Казалось, она едва сдерживает смех. Любопытно узнать, почему...

Задумавшись, она попыталась съесть очередной шарик пилава и закашлялась, подавившись рисом. Выпуклые глаза Кочебей тут же уставились на её незавидное положение. Только теперь Эржбета заметила, что сама Анна Кочебей преспокойно ела проклятый пилав вилкой.

– Что это… – стараясь держать себя в руках, медленно произнесла она, – Что это значит?

Нет, не стоило позволять тварям приближаться к её столику. Не стоило вообще прислушиваться ни к единому из их слов. Прищурившись, она попыталась прочитать по лицам её слуг, что творится в их демонских головах.

Ответа не нашлось. Илайя снова приобрёл нездоровый зеленоватый оттенок, Нзамби слегка трусило.

– По какой причине я не была уведомлена, что могу использовать столовые приборы?

– Так гласит традиция, – быстро сказала Нзамби, стараясь не выдать дрожи в голосе. – Поедая пилав руками, вы показываете уважение к блюду. В умарате это более чем желательно…

– Но не обязательно в Феодории!

Страшно было и подумать, каким её выставили посмешищем. Изо всех сил сдерживая гнев, Эржбета постаралась как можно незаметнее обернуться к слугам.

– Думаете, если я чужестранка, то обязательно пустоголовая идиотка, – зашипела она, – Прекратите дурить мне голову. И не вздумайте показываться мне на глаза до самого Имрана.

– Но, госпожа, нам нельзя отлучаться-

– Tahawallah, Илайя, Нзамби – вон, оба!

О, какой позор! Проклятых демонов, хвала небесам, как ветром сдуло. Не будь рядом посторонних, она непременно закатила бы скандал! От несдержанности задрожали руки, и Эржбета поспешила спрятать их под столом, расправляя складки платья. На глаза попались жирные пятна, ненароком попавшие на дорогую ткань.

К горлу подкатил ком. Всё снова валилось из рук по вине других. Снова! Они портили ей настроение, жизнь, судьбу – всё, что угодно! И почему, скажите на милость, ей нужно выбираться из ловушки, устроенной чужаками, в одиночку?...

О Хоа, как она устала!...

– Ваше Высочество? – неожиданно вкрадчиво спросил за спиной дамский голос, – Вы совсем не едите. И весьма зря, дорога до Имрана будет долгой.

Только не она. Не сейчас. И как она оказалась рядом так быстро? Собравшись с духом, Эржбета быстро вытерла о салфетку пальцы и обернулась к собеседнице.

– Боюсь, я не голодна, – выдавила она из себя улыбку, – Но вы весьма любезны, донна Кочебей. Возможно, вы смогли бы пробудить во мне аппетит приятным разговором?

Может, это и к лучшему – ещё чуть-чуть, и она поддалась бы слезам. Кочебей села рядом, так чудовищно непохожая на феодорских светских дам. Вопреки её простой военной форме, она выглядела опрятно и чисто, как не выглядел бы ни один солдат в пути. Накрахмаленные манжеты, идеально закреплённые позументы, чистая шея и уши… Разве что ногти не стрижены, но подпилены в удлинённую, острую форму, напоминая мышиные коготки на маленьких пальцах. Должно быть, мангазейская мода.

Любопытство так и подмывало спросить, что же произошло в стране, разрешившей женщинам надевать мундиры. Эржбета разбиралась в чинах слабо, но посчитала погоны на плечах Кочебей не меньше, чем офицерскими. Было в этом что-то противоестественное, но вместе с тем интригующее своей загадкой.

На рукаве одного из манжетов она заметила остатки бурых брызг.

– Как ваше самочувствие, донна?

– Неважное, но достаточное для того, чтобы вести светские беседы, – отмахнулась та небрежным жестом. – И, прошу простить, но не стоит называть меня донной, Ваше Высочество. В Мангазее нет ни донов, ни донн.

– Как же обращаться к вам? По званию?

– По имени. Анна, – пожала плечами она. – Аннет, если угодно. А звания я и вовсе не ношу. Видите ли, в Мангазее любой служащий, принося присягу, надевает погоны. Все мы – солдаты отчизны в том или ином роде.

Она замешкалась только на крохотную секунду. Непозволительно долгую, как сказала бы её воспитательница, графиня Баттари. Манеры любой феодорской донны должны были быть отточены до совершенства. Такт был освоен ей прежде правописания и танцев, но вместе с ним в умение вести светский разговор вплеталось и неудобное умение идти навстречу собеседнику. На какое-то мгновение эти два качества спорили в ней, подобно двум противоборствующим стихиям…

И такт победил. Сама мысль о том, чтобы отставить этикет прочь, вызвала в ней отторжение. Чтобы она, дочь и сестра императоров, снизошла до того, чтобы отбросить обращения? Неслыханная распущенность!

Кочебей, между тем, уловила в ней перемену настроения.

– Непривычно, понимаю, – усмехнулась она. – Держу пари, вас удивляет факт того, что женщина без титула может что-то из себя представлять. Но вы и сами знаете, что порой женщины способны превзойти мужчин в чём угодно, не так ли? В этой гордости мы отчасти похожи.

Эржбета вдруг поняла, что кроется за рубленым мангазейским акцентом: развязность. То же панибратство, чем щедро сыпал её соратник Григорий. Единственным отличием от него Анны Кочебей было умение хитро это скрыть за ширмой поверхностной учтивости, однако незнание ей границ дозволенного было налицо.

Нет, никогда не быть ей похожей с той, что не обучена почитать особ королевской крови.

– Всему есть свой предел, – холодно произнесла она, – Гордость без оснований есть пустое бахвальство, что не делает её обладателю чести. Должно быть, в Мангазее подобное почитают, но в Феодории – увольте.

Игры по правилам, на которую она надеялась, не вышло. Рот Кочебей скосило гримасой раздражения.

– Значит, вас не меньше других задевает, когда отказываются подчиняться вашим правилам. Досадная закономерность для венценосных особ.

– Не моя вина, что вы нарисовали образ, которому я не соответствую. Моё милосердие, – выделила голосом Эржбета, – Стоило бы ценить, как почесть. Но, боюсь, вы иного мнения.

– Ну и ну… Знаете, сперва я гадала, зачем устроили этот брак, – вдруг сказала Кочебей, – Но теперь явственно вижу истинные мотивы.

– Вот как? Дон ван дер Хозен сообщал что-то из писем?

– Не нужно слушать ван дер Хозена, если имеешь собственные уши. Думаю, и вы понимаете, если согласились пойти на сделку с недавним врагом. По крайней мере, я всё ещё хочу верить, что вы понимаете.

Прекратите считать меня за дуру, чуть не вспылила Эржбета.

– Не знаю, к чему эта игра, но я решительно отказываюсь от своей роли. Вам была оказана честь принять помощь от самой Великой княгини, донна Анна. Вы можете не отвечать тем же, однако избавьте меня от театральных сцен.

Какое-то время её собеседница молчала, покусывая тонкие губы.

– Я ошибалась. В чём-то вы превзойдёте своего супруга, – наконец, бросила она отстранённое.

И внезапно спросила:

– Вы когда-нибудь видели смерть, Ваше Высочество?

Смерть. Отец. Кровь в эмалированных тазах. Страшный сон, не заканчивающийся даже после пробуждения…

Воздуха стало не хватать. В ушах зазвенело. Кочебей, должно быть, заметила её смятение и, к её ужасу, взяла за руку.

– Прошу простить. Вижу, что испугала вас неудобным вопросом.

– Нет-нет, всё более чем в порядке, – залепетала Эржбета, – Я…

Ошеломлённая, она попыталась выдернуть руку, но ладонь чужестранки захватила её, точно клещи. Горячая, обжигающая, она вызывала мурашки и странное тепло под кожей… Жест наглый, недопустимый, но вместе с тем удивительно мягкосердечный. Может быть, не в пример ей мангазейцы умели выражать своё расположение только таким образом.

Может быть, она погорячилась, осудив дерзость так строго?…

– Я в-видела…

Голос у неё задрожал. В голове смешалось, мысли отказывались подчиняться её воле и вязли, двигаясь, как мухи в густом сиропе. Должно быть, подводили нервы… Нет, нечто большее. Ей становилось нехорошо, но встать и попросить стакан воды Эржбета почему-то не могла.

Вдруг захотелось говорить, выплеснуть всё, что наболело на душе за эти долгие годы. Касание раскрепостило, освободило в ней некую часть, что слишком давно сдерживала истинные чувства.

– Только раз. Я застала потерю отца, – прошептала Эржбета.

Никогда ещё она не испытывала так много и столь сильно. Разум, растерянный от напора эмоций, вспомнил об испуге. Она попыталась высвободиться, но – бесполезно: кожу защипало от резкой боли и жжения, и ладонь почему-то стала влажной.

Анна Кочебей наклонилась, и в больших глазах вспыхнули чужеродные, красноватые искорки.

– Тем будет проще пояснить, – заговорила она со странной, почти неуместной улыбкой. – Видите ли, смерть – удивительное свойство не только людей, но и явлений. Сегодня, скажем, любимое дерево в нашем саду есть, но завтра его легко заберёт молния или пожар. А, может быть, оно давно сгнило и ждёт, когда ветер заставит посыпаться из него труху... На мой взгляд, смерть удивительна не только своей внезапностью, но и скрытностью. Пока мы с вами говорим, некоторые вещи уже мертвы, хоть и кажутся вполне цветущими.

– Что...

– Привычный порядок вещей, как то. Вам, например, кажется, что ваша племянница больна обычной чахоткой, тогда как нутро её давно гибнет под проклятием иного рода. Вы знаете его – вы видели его в лицо, не так ли?

Откуда вам знать, захотелось крикнуть Эржбете, но горло как будто перехватило параличом.

– Не п-понимаю, о чём речь... Н-наследнице ничего не угрожает, её благословил сам Х-хоа... П-пока на П-п-побережье есть Драк-кулешти, мир… останется прежним!...

Откуда-то потянуло тяжёлым, железистым запахом крови. Последние остатки сознания заметались в черепной коробке, пытаясь подчинить себе тело.

– Ах, верно, – усмехнулась Анна Кочебей, – Поэтому я слышу отголоски её крика в ваших ушах. Я вижу её искаженное личико в вашей памяти. Это лицо того, кто чувствует начало конца. Вы ведь тоже видели это лицо. Тогда, в другом человеке...

Она поднесла ладонь Эржбеты к губам и легко коснулась ими кожи. Долго, словно в поцелуе, – непристойном, но не лишённым учтивости. Со стороны невозможно было даже представить, что он был пыткой.

– Пора посмотреть в глаза и другой правде, – произнесла она, –Дерево уже сгнило, Ваше Высочество. Давно и безнадёжно. Его удел – дождаться нужного порыва ветра, только и всего.

Тонкие губы её блестели в красных каплях. Во рту загорчило, и среди дымного чада сильно потянуло серой. В голове курился туман.

– Я не п-понимаю, – ослабшая, захныкала Эржбета, – Не п-понимаю…

Нечто мелькнуло над её головой, ошпарило тёплой негой, и её сморило, заставив сползти на пол.

Растворилась изба и таманы, синие кители… Ей снилось детство и чайный домик со старой сиренью под окнами. Густая борода отца, его рокочущий смех. Материнские бриллианты, платья с оголёнными плечами, шорох тяжёлых кринолинов. Бурые брызги на блестящих эмалированных бортах...

Чёрное нёбо, затянутое грозовыми тучами. И – вспышку молнии, разрезающую их напитанную влагой плоть.

– …Умар-ханим!

– Ах! – вскрикнула и проснулась Эржбета, – О Хоа, где я?

Над головой её нависли злосчастные слуги, обмахивая невесть откуда взявшимся веером. Она обнаружила себя на мягкой медвежьей шкуре, прямо у камина, взопревшей и слабой, как новорожденный птенец. Комната потемнела; в сумеречной синеве её едва виднелось лицо Илайи, перекошенное тревогой. Внутри, кажется, не было никого, кроме него, Софи и Нзамби.

Последняя убрала с её лба влажную ткань – её чем-то обтирали? – и сочувственно вздохнула.

– Ни о чём не беспокойтесь, госпожа. Илайя сообщил о преступлении сразу же, как только спал гипноз, – покачала она головой, – Вам не стоит больше отсылать нас прочь, пока рядом такие мерзавки.

В голове гудело, как после бурных возлияний шампанским, но припомнить что-то, кроме вина, она не могла.

– О ком речь? И почему мы всё ещё на границе?

– Боюсь, поиски безуспешны. Умар велел выслать стражников по следу Анны Кочебей, но преступница улизнула раньше, чем её заподозрили в виновности. Вы заснули так легко, что о неестественности этого сна нельзя было и помышлять…

Руку жгло, словно там появилась царапина. Эржбета пригляделась: на правой ладони виднелся розовый, но совершенно затянувшийся шрамик. Когда она успела пораниться и чем? И почему речь о каком-то преступлении? В памяти вспыхнул только обед, пилав, смутные разговоры из слов, не имевших смысла…

Но кое-что её насторожило. Имя, вызвавшее внутри смутное беспокойство. Собравшись с силами, Эржбета приподнялась – и переспросила:

– Постойте! Кто такая Анна Кочебей?

Глава III, в которой Гела возвращается на родину

Сентябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Проклятье, – шипела она вполголоса, стараясь не толкаться в толпе, и что есть силы тёрла горло.

Шею до сих пор жгло. Должно быть, серебряные пылинки попали под кожу, вызывая боль. Болело там и на запястьях ещё с утра, когда в полутьме камеры неведомая сила сорвала с неё ошейник и кандалы. После года заключения она и не рассчитывала на помощь извне – и немало удивилась, прежде чем изрядно испугаться. Нет, враньё: страх пришёл позже, когда в полутьме, напившись крови сокамерницы, ей удалось обернуться невидимкой и начать пробираться наружу, через сырость и гниль тюремных казематов. Страх напоминал о себе, как набат, неизбежностью неудобных вопросов.

Под стук колёс поезда стоило бы подремать, но страх не позволял и этого. Кто мог совершить подобное? Гадать она опасалась, подозревая, что ответ ей не понравится. Только демон на порядок выше по положению на иерархической лестнице мог осмелиться на дерзкую попытку обрубить серебряные цепи тюремного образца. Учитывая, что её положение на этой лестнице было не из последних, выбора кандидатур у неё было немного, и каждое имя вызывало трепет. Если она понадобилась какой-то шишке сверху, то не без причины.

– Дин-София, готовимся на выход! Повторяю, Дин-София, приготовьте документы!

Поезд Имран – Дин-София уже сбрасывал скорость, приближаясь к платформе, и вагон нещадно трясло, как на кочках. Кругом зашуршали шляпки дам, застучали ботинки мужчин, спешно ищущих трости, саквояжи и котелки. Она тоже сняла с полки потрёпанный чемоданчик и прижала его к ногам. Повезло, что в спешке побега удалось найти нехитрые пожитки и кое-какие вещи.

Шея продолжала чесаться под воротником длинного тёмно-зелёного пальто. Пальцы нащупали саднящие, шероховатые края ранок, – ожерелье, как называли его бывалые узницы. У иных, сидевших десятилетия, шрамы-ожерелья меняли цвет, розовой шагренью опоясывая кожу до самого подбородка.

– Вам бы прикрыться, девушка, – раздалось за её спиной, – Времена нынче опасные.

Растерявшись, она обернулась. Непрошеный собеседник оказался средних лет мужчиной в потрёпанном костюме и котелке, – на вид самый заурядный клерк. От костюма несло лошадью так, что и думать было нечего: мужчина был сатиром. Они умели различать оттенки аромата своих чутким, почти звериным чутьём, – почти так же, как люди различали чужие подписи.

Её собственный характерный дух, спрятанный за серной вонью, сатир вряд ли ощутил, раз не бежал из вагона прочь. Ему было не до того. Вид у него был нервный: между делом он яростно почёсывался, явно проверяя иллюзию скрытых рогов, и котелок то и дело подпрыгивал на его лысеющей голове.

– Простите?

– Говорю, шея. Узнаю раны, – пробормотал он, – Добавьте маскировку, гвардейцы здесь на каждом шагу. И помяните моё слово, от людей теперь лучше держаться подальше, чем бы вы ни питались.

От наивности его стало смешно. Должно быть, принял её за суккуба, почуяв амбре немытого тела? Даже жаль суккубов, если нужда заставляет их связываться с грязнулями. Позабавленная, она прислушалась к предупреждению и, приподняв воротник пальто, застегнула пуговицы у горла.

Открылась плавная линия челюсти, и сальные от долгого заточения кудри защекотали скулы. Одутловатое лицо сатира напротив вдруг сдулось и побледнело.

– Это... Во имя Матери! Вы же…

– Нет, не я, – глухим, угрожающим голосом отозвалась она. – Вы обознались, дон. Не стойте в проходе.

– …Сходящие, на выход! Молодые люди, помогите девушке с чемоданом!

Очередь, наконец, длинной гусеницей двинулась из вагона наружу. На выходе её встретил усталый контролёр в красной с золотым форме, жмущей ему в плечах, и наставил на неё нелепого вида металлический щуп-детектор.

– Документы, гражданочка. У вас паспорт или удостоверение? Полное имя и фамилию, пожалуйста.

– Донна Ангела Палома. Пишется с одной "л", – добавила она и открыла красно-коричневую корочку паспорта с двуглавым золотым драконом.

Очередной из псевдонимов её покоробил. Близкие звали её Гела – коротко и легко, подобно порыву весеннего ветра, забредшего в открытую форточку. На всякий случай она подтянула шерстяные перчатки, прикрывая запястья, пока контролёр тщательно проводил щупом вдоль её роста. Какое счастье, что для обнаружения её магии детекторов ещё не создали.

– Проход в город с правой стороны, – вместо прощания пробубнил он, и Гела решительно направилась вправо, подхватив чемодан.

Оглушительно засвистел паровоз, и она заспешила вглубь маленького перрона, скользкого от первой измороси. Проклятье, цепкий глаз сатира заставил волноваться. Она применила уменьшающие чары, но толку было немного: если большинство демонов снижались до человеческого роста, она всё равно сохранила целых шесть футов, что не могло не выделять из толпы. Несколько любопытных уже удостоили её пристальными взглядами, казалось, видя сквозь маскировку.

Встревоженная, она прибавила шага. Протиснувшись через шубы, пальто и мундиры и доковыляв к пропускным пунктам, Гела чудом успела нырнуть к свободному окошку.

– К вам можно?

– Не задерживайте очередь, – прогнусавила таможенница на посту и без приветствия потребовала весь ворох её документов.

– Полное имя, возраст, род деятельности. Перчатки снимаем, руки на стол запястьями вверх.

Как хорошо, что чар пока хватало. Гела пристально заглянула в лицо таможеннице.

– Донна Ангела Палома, – второй раз за день произнесла она, – Двадцать семь лет, гражданство в наличии.

От обилия чар закружилась голова, но усилия того стоили. Ссадины на коже растворились, словно их никогда и не было. Таможенница осмотрела их и кивнула, не отвлекаясь от бумаг.

– Цель визита?

– Возвращение из путешествия, донна.

– Адрес проживания? Уведомляли Министерство милосердия по месту жительства?

– Не понимаю…

– Милочка, вы что, первый раз в Феодории? – перебила служащая, безжалостно пробивая печатью паспорт. – Приехали и не знаете, что усилен магический надзор? Хотите попасть в страну – обязаны немедленно встать на учёт после поездки!

– Попрошу не грубить, – нахмурилась Гела, – О таких законах мне неизвестно.

– Незнание от ответственности не освобождает! Обратитесь в канцелярию, – и, вялая от гипноза, женщина протянула ей изрядно помятый паспорт, буркнув: – Добро пожаловать в Дин-Софию. Следующий!

Паспорт сразу отправился в чемодан, скрывая чужую личину. Повезло, что ни один лишённый ещё не овладел её настоящим именем, подчинив себе её волю. Псевдонимы всегда можно было сбросить, как надоевший наряд, но двое в этом городе всё-таки могли называть её так, как было предначертано Великой Матерью. Гела поправила воротник, помня о предупреждении, и уже начала искать глазами тех, кого ожидала…

– Ги! Вон она!

– А я тебе говорил, третий выход! Да постой, споткнёшься, дурёха!

Две тёмные фигурки в шерстяных пальто уже неслись к ней во всю прыть, взмахивая тугими пружинками кудрей. Она едва успела двинуться навстречу, как ей закричали:

– Ги! Стой, где стоишь! – и ураган объятий накрыл её с головой, да такой, что было не вздохнуть.

– Сестричка!

– Ги! Сто лет тебя не видела!

– Осторожно! – захохотала Гела, – Задушите! Али, из тебя вырос целый медведь!

– Ещё слово, и сама потащишь свой чемодан! Что ты там приволокла? Кирпичи?

– Взялся за дело, так не ной! Представляешь, этот обалдуй предлагал мне взять такси за двадцать крон! Что мы, миллионеры? И пешком дойдём, тут пути полчаса!

С минуту они распутывали клубок рук, и наконец она рассмотрела, как следует, этих двух бандитов. По правде говоря, все они имели родство лишь по матери, и общего было немного: смуглая кожа и густые кудри иссиня-чёрного цвета, отчётливо роднившие крохотную суккубку Нуру, тощего, как жердь, кентавра Али и высокую, крутобёдрую пери Гелу. Разумеется, брат и сестра и не подумали снимать маскировку в людном месте.

От обоих едва ощутимо тянуло серой. Нура, как обычно, перебдела, надев шляпку и заставив Али натянуть кепи на лоб.

– Неплохо, – оценила она её толстую, отросшую косу. – Хоть и чертовски старомодно. Здесь все уже носят длину a la garcon!

– И выглядят, как бездомные мальчишки, – вставил шпильку Али. – Обнять и плакать, честное слово. Ты молодец, Ги. Мама одобрит смену имиджа. Но всё же не настолько, чтобы не оценить главного дона семейства!

– А ты, я смотрю, неисправим, – вздохнула Гела.

В ответ этот поганец, именуемый её братом, показал язык и игриво щёлкнул подтяжкой под тканью пальто. В её отсутствие он вымахал, сравнявшись с ней ростом. Опасная высота... В одном из бесчисленных проходов вокзала Гела подметила серебряный ростомер, куда один за другим подтаскивали зазевавшихся прохожих. Некоторых отводили дальше, вглубь черноты дверей, прятавшихся за металлическим гусаком, нависшим над отметкой в семь футов.

Да, теперь не одной ей стоит быть осмотрительнее. Благо, их магические иллюзии работали на ура. Лишь частично, и то благодаря усиленному зрению, она видела слабые очертания рогов у Али и отблески вторых глаз на щеках Нуры.

– А я говорила! – пискнула та, – Дядюшка Йозеф его расхваливает почём зря, а мне только и следить за его манерами! Тоже мне, жених на выданье!

– Пока мне следить, как бы ты не слопала все наши запасы! Зря стараешься, уже не вырастешь!

– Тебе тоже нечем гордиться, Нура. Идём, вы начинаете распугивать народ.

– О, и куда же ты так торопишься?

Звякнул ростомер, приземляясь на макушку очередному несчастному. Гела поёжилась.

– Подальше отсюда, – буркнула она и двинулась вглубь толпы.

Под её локоть тут же юркнула рука сестры, скрытая присборенным рукавом пальто с меховой отделкой. Нура всегда любила выбирать последний писк моды. Сейчас, в шляпке болотного цвета, кокетливо показывающей край короткого каре, и свободном пальто, открывающем угловатые колени в чулках, она не могла не ловить на себе взгляды прохожих, чем выглядела крайне довольной.

– Еле успели получить телеграмму, – произнесла она вполголоса. – Мы и понятия не имели, что ты возвращаешься.

– Не вы одни, – так же тихо отозвалась Гела. – И помалкивайте дальше, деталей вам знать ни к чему. Кажется, по мнению местных Бинт Аль-Карталь всё ещё рыщет по феодорской земле?

– Афиши, бывают, попадаются. Где ты была, Гела? Залегла на дно в пустыне? Если бы не телеграмма, одна Великая Мать знает, сколько пришлось бы искать…

– Враки, – неожиданно встрял Али. – Думаю, Орёл в курсе. Очаг греется с самого утра.

От новостей она чуть не лишилась дара речи.

– Орёл?! Здесь?! Во имя Матери, купол над очагом тоньше паутины! Что, ей снова вздумалось устроить заваруху?!

– Не нервничай так, – улыбнулась Нура, – Ты утомилась с дороги и опять начинаешь повсюду видеть проблемы. Не думаю, что Орёл принёс дурные вести. Ну, да она тебе расскажет поточнее.

Золотой циферблат вокзальных часов пробил два часа пополудни, и они направились по знакомой дороге подальше от центральных кварталов. Она была дома. Здесь даже воздух пах иначе: снегом, смешавшимся с грязью, металлом рельс, табаком, копотью и бензином. Звонко проносились трамваи, зазывали таксисты... Дымили трубы заводов вдали, пыхтели, фыркая густо-серыми плевками облаков в небо; над головой проносились почтовые дирижабли, щеголяя бортами с рекламой зубной пасты или средства для укладки кудрей. Жирные, раскормленные голуби с трудом перелетали с одного мраморного карниза на другой, и изредка их спугивали стальными трещотками домработницы, высунувшись из окон. Треску их вторил звон велосипедов экономок и слуг, торопящихся в бесчисленные лавки, и щелчки иллюминации вывесок, ярких, красно-золотых, помадно-розовых в белых рамках, зовущих то ухватить лучший лимонад в Империи, то карманный детектор по самой низкой цене.

Славная, сахарная, игрушечно-металлическая Дин-София! Красивая, расписная марионетка, неумолимо продолжающая свой танец от движений железных шестерней... Шестерней, что, вопреки переменам, неумолимо перемалывали её собратьев год за годом.

Охота на демонов дала Феодории больше, чем общую цель. Столетия назад, обнаружив в Соколиных горах залежи серебра, жители её не только дали толчок технологиям собственной страны, но и начали продавать их за пределы границ. Закованное в блестящий металл Побережье отплатило за щедрость сполна. Как гарант общей безопасности, Феодория никогда не имела нужды в инвесторах; сюда текли деньги с северных княжеств Гессена и Понти, сюда привозили мешки золота с процветавших Кифейских островов, сюда добирались товары из далекой Мангазеи, что снабжала местных мехами и углём. Вскормленные первыми заводами и мануфактурами, в общем горниле рождались самые передовые из механизмов и машин. Благодаря им теперь над головами прохожих пролетали дирижабли и аэростаты, по улицам мчались блестящие, роскошные Дауэры и трамваи, стучало под землёй первое на Побережье метро…

Триумф человека над самой природой — вот чем всегда была Феодорская империя. И свой триумф она была готова охранять с рвением цепного пса.

Повсюду мелькали чёрно-алые мундиры гвардейцев, сильно отличных от обычных жандармов. На куртках их, помимо серебряных змей на шевронах, от шеи до талии нашивались металлические серебряные вставки, предназначенные для защиты от чар. Через плечо у каждого переброшено кадило в форме трилистника на узкой цепочке – оружие не столько для работы, сколько для устрашения. Когда-то смесью из этих кадил, состоящей из ладана и серебряной пыли, лишённые убивали её собратьев.

Сейчас зачисткой занимались иным способом. Некоторые из солдат – низшие чины – носили полушлем, закрывающий рот и нос, но их было немного. Для экономии кадров чаще прибегали к другому средству. Вместе с ружьями подразделениям гвардии полагались автоматоны, что, скрежеща механическими суставами, сканировали толпу на малейший признак чар. Автоматоны не требовали ни униформы, ни ружей – стальные каркасы их, смутно напоминающие человеческие скелеты, были уже вооружены пистолетными механизмами в конечностях. В металле нагрудного панциря печатью красовался двуглавый золотой дракон, герб империи.

Говорили, что в министерстве милосердия их заговаривали какой-то особенной магией, но Гела не верила. Ни один человек ещё не овладел чарами на её веку. Должно было быть объяснение проще, что заставляло двигаться машины так же, как и Дауэры. В конце концов, это всё ещё была груда металла, предсказуемая в своих действиях.

Людям вообще нравилось всё предсказуемое и изученное. Может, поэтому в Феодории не было места магии.

– Угроза будет уничтожена, – проскрипел один и остановился, поводив вокруг пальцами-пистолетами. Гела тут же сдала назад.

– Проклятье! Что за столпотворение на углу?

– Канцелярия снова развлекается, – сделал гримасу Али. – Пошли, Ги, не обращай внимания…

Однако она не смогла. Не тогда, когда увидела группку гвардейцев, столпившихся на углу. Эти явно не несли вахты: многие из них курили или вдыхали белёсый порошок аржентика - стимулятора с крупицами серебра, предписанного каждому солдату. Те, что были помладше, посмеивались и обсуждали что-то вполголоса, но Геле напрягать слух не понадобилось.

– А морда, что твоя псина некормлена, а? Держу пари, под маскировкой-то она куколка куколкой! Жаль, что запрет выдумали, таким среди потаскух затеряться проще простого…

– Это ты брось! Канцлер о нас же заботится! Пачкаться о тело твари? Уж лучше в хлев пойти!

– Да и то почище будет! Как с ними развлекаться-то? Грят, там дырка поперёк, гха-гха!

– Кому и кобыла невеста! Ванко, поддай огоньку!

То, что привлекло их внимание среди выцветших афиш на стене, было агитплакатом. Горло внезапно защекотало от смеха, горького, почти истерического. На пожелтевшем листке бумаги изображалась демоница с пятнистой кожей и витыми рогами, не до конца попавшими в кадр. Из особых примет были и две пары заплывших от ударов глаз, и две пары верхних клыков – невероятная роскошь для низших демонов. На шее её виднелась яркая, саднящая рана от серебряного ошейника.

Она прекрасно помнила щелчок камеры в ту секунду, когда была сделана фотография.

«Вы видели эту пери?»

– Шевелитесь, – шикнула Гела и, между делом нырнув рукой в сумочку, извлекла оттуда трубку.

Она закурила. Кольца дыма закружились в воздухе, взяв в рамку панораму города. Вдалеке над шпилями заводских труб высился скелет белокаменного Зиккурата, грандиозного, ступенчатого строения с резной колоннадой, венчавшего собой конец улицы. Когда-то давно в нём была усыпальница Карла II, отца нынешнего короля, но теперь внутри располагалась канцелярия. На острой вершине её башни встрепенулось алое полотнище феодорского флага, затрепетало на сыром ветру.

– Отголоски, – пожала плечами Нура, пока они бодро шагали в противоположную сторону. – Наверняка им всё ещё рисуют планы по поимке тех преступников, что остались в их списках. Хотя, если глядеть в оба, бояться-то и нечего. Печальный король не дурак, чтобы устраивать бойню – вон, и свадьбу с таманами устроил! Глядишь, и мы скоро заживём-

– Тихо!

– Мечтай шире, – свистнул Али. – Держу пари, своему паршивому канцлеру в рот заглядывает, что верный пёс. Если не сам приказывает ему, как управиться с нами поскорее.

– Чушь! По-твоему, свадьба – пустой звук? Теперь таманы будут диктовать всё, что захотят! Никому и дела до канцлера не будет, пока есть мирный договор!

– А на войне тоже не было? Думаешь, хоть кто-то ему указ? Сама на него посмотри, рожа-то бандитская!

– Вы, двое! – гаркнула Гела, – Если сейчас не заткнётесь, я-

Угрожать дальше не пришлось. Гвардейцы обернулись на их болтовню, и все трое притихли, делая вид, что крайне заинтересованы зрелищем в небе над канцелярией. Над шпилями её, как и над многими государственными зданиями, висела кварц-проекция фотографии с очередного собрания министров. Гела узнала четверых. Здесь был прилизанный, обманчиво аккуратный министр благоденствия, главный экономист страны граф Василе Баттари, о котором говорили, что он ест золото и запивает его кровью. Был похожий на хряка, облачённого в военный мундир, министр милосердия Филип Рутковски, прозванный Всевидящим Филипом за то, что не упускал из вида ни одного врага короны. Был напомаженный, хлыщеватый министр надежды Виктор Блашкевич, говорящая глотка Империи, покоряющий умы так же легко, как иные покоряли народы.

Над всеми ними возвышался один портрет, чуть крупнее остальных. Они прошли мимо за доли секунд, но она прекрасно запомнила это строгое, резкое лицо и плечи, обрамлённые генеральскими погонами. Такие люди, может быть, и не забывались вовсе.

Герой, гордость страны, легенда… Новоиспечённый канцлер Альберт Мандорф как раз начал мелькать в прессе перед её отъездом. Всё в нём было безупречно: чистокровный феодорец, ветеран Девятой магической войны, он заработал с десяток орденов на груди, отчаянно сражаясь против магических батальонов. Гела не помнила, когда карьера его пошла вверх, но он возник у всех на устах стремительно, как имя злого рока… Кому-то он был проповедником новых истин. Кому-то – тенью будущего, похожего на страшный сон.

И неспроста. С момента вступления в должность канцлер Альберт Мандорф только и делал, что принимал законы против чар, один за другим. Еще на войне он прославился пронырливостью и хитрыми тактиками, получив за то прозвище Серебряного змея, – что было мало для того, кто способен одурачить целый полк таманских боевых магов. Нечто хищническое в самом деле было в его чертах: острый кончик курносого носа, изгиб тонких губ рта… Для своих сорока с хвостиком он рано поседел, и седыми полностью были как короткие волосы с ювелирно чётким косым пробором, так и густая борода. Вкупе с суровым выражением больших глаз это было лицо солдата, насквозь видящего затаившегося врага.

И вот такой человек теперь был вторым лицом Феодории. Вовремя я вернулась, с досадой подумала Гела.

– Почти пришли, – вдруг заметил Али. – Следите за карманами.

Они перешли стальной мост через полузамёрзшую Мраву и, пересекая Соборную площадь, стали огибать древний, как сама Дин-София, и величественный Софийский собор. Пряничный фасад его, выложенный из красного кирпича, украшался голубыми плитками майолики в виде трилистника и белыми полосами шкатурки над ажурным, как воротник дворянина, порталом ворот. Хотя бы здесь в воздухе не висели сытые министерские рожи. Вместо них над шпилями парил профиль Печального короля, как в народе звали Раду V, и местами на его лицо падали тени последних из перелётных птиц, похожие на крошечные родинки.

Толкались вокруг люди, кричали торговки рыбой и сладостями, суетились башмачники. Али юркнул в гущу толпы, прокладывая путь направо, на маленькую, ещё чистенькую улочку. Вывески подстёрлись, стали дешевле и тусклее. Сменились лица, из беззаботно-румяных превратившись в сморщенные от беззвучной злобы.

– Отдай-ка мне чемодан, – на всякий случай распорядилась Гела. Внутри Килика её беспокоили мало, но в округе сновали не самые приятные личности, и некоторые из них явно были её коллегами по цеху.

Сжав локоть Нуры, она прижала сестру к себе покрепче. Прошло ещё несколько гвардейцев, смурных и усталых. Через бесконечные кварталы домиков, из приличных становящихся совсем убогими, показались глыбы работных бараков с мостками, переброшенными через вторые этажи - пути к отступлению на случай визита гвардейцев. Здесь начинался край мира, в котором облавы были обычным делом.

– А он не изменился...

– Когда Килик изменится, Саркофаг треснет, – сказала Нура старую присказку и улыбнулась, – С возвращением, Ги.

В подгнившие деревянные ворота они шагнули все вместе, и показалось, что Килик улыбнулся тоже. Всем своим массивом рухляди, каждым щербатым оскалом, каждым рогатым прохожим... Улыбались полугнилые, чёрные от времени деревянные хибары в несколько человеческих ростов, и улыбались кривые улочки, где попадались нищие и опустившиеся аржентинщики. В Килик попадали все, кого жизнь безжалостно выбросила на обочину; для лишённого это обычно значило пропить весь заработок или подсесть на порошок.

Для детей Тиамат достаточно было просто родиться, чтобы никогда не увидеть иного.

– Смотри под ноги, – заметила Нура, и Гела фыркнула, перешагнув склизкую лужу, радужную от остатков чьих-то чар.

Магия здесь искрила на каждом шагу. Работа в Килике была большим везением, но изредка попадалась: в сырых, полупустых проулках, среди слепых окон ещё показывались вывески демонских врачевателей, книжные лавочки, где продавали книги с заклинаниями, амулеты и талисманы. Громоздкий, обветшалый, пропитанный духом мочи, горького смрада аржентина, гнили, грязи и серы, Килик обрушивался на органы чувств сразу всем и сразу, как слон в посудной лавке. Статистика называла его самым загрязненным районом столицы. Загрязнённый – стало быть, населённый теми, кто якшался с чудовищами. Или, если не повезло, был ими.

Пришло время снять хотя бы часть маскировки. В квартале каждый выбирал собственный тип обличья: кто-то превращался полностью, пугая редких зевак-лишённых, кто-то лишь частично. Щеголять голышом во весь массивный рост Гела не любила, – без того хватало шуточек в адрес единственной в квартале пери, – и потому остановилась на том, чтобы остаться почти в людском виде. Через волосы пробились привычные острые рога, под юбкой затанцевал хвост, и в сапогах стало свободнее от копыт, сменивших нелепые, потные ступни.

Нура сняла шляпку и улыбнулась ей, щеголяя собственными коричневыми рожками. Вздохнул Али, присел – и тотчас обернул две человеческих ноги четырьмя лошадиными, и всех смутили и пара тех, что были неприкрыты брючинами, и сами брючины, что от перемен задних ног затрещали по швам.

– Бесстыдник! – крикнула ему проходящая мимо торговка-нимфа. В какофонию уличной вони вклинился дух её лотка с волшебными булочками, которыми славился квартал. Редкая радость здесь, да ещё и с магической посыпкой, добавляющей настроения на вкус покупателя. У иных, – не будем показывать пальцем, подумалось Геле, – от этих булочек развивалась зависимость не хуже аржентиновой.

– Эй, Ги! – оживилась Нура, – Возьмёшь мне со вкусом счастья?

– Сейчас, сейчас... – засуетившись, Гела заглянула в сумочку. – Проклятье, моих крон хватит только на одну. Али, ты будешь? Али?

Она почувствовала неладное сразу. Молчание со стороны брата редко означало что-то хорошее. Стоило повести носом – и она заметила, как Али цапнул с лотка разносчицы булочку. Разноцветная посыпка полетела на брусчатку.

Торговка тут же подняла крик:

– Куда собрался, негодник!

– Али! – рявкнула Гела и бросилась вдогонку, но брат пустился бежать, уплетая булочку на ходу. Брючины его хрустнули, опасно расходясь аккурат пополам.

– Это что же, снова ваш-то-

Ругань погасла на губах нимфы на полуслове. Широкое, добротное лицо её вдруг исказило ядовитой, злой неприязнью.

– Опять ты, – завизжала она, – Кровопийца! Чем руки пачкать, лучше бы за братцем-то смотрела, а не по тюрьмам валандалась!

Ох, снова.

– Повтори, – сощурилась Гела. Это тебе не центр Дин-Софии, где приходится оглядываться. В Килике каждый демон знал, где его место, и пери не были исключением.

Пери, которыми пугали детей не только люди, но и все местные, от кентавров до ундин. Ещё бы, магия крови черпалась в том числе и из им подобных. В этом низшие демоны как никогда были близки к лишённым. И ведь не объяснить им, что ей, пери, и в голову не пришло бы трогать тех, кто равнялся её брату или сестре.

– Думаешь, с вашей мамашей вам всё с рук сойдёт? Хороша семейка! Одна – душегубка, другой – ворьё! Или плати триста крон, или пожалуюсь старейшинам!

На щеках защипало, грозясь открыть вторые глаза. Хвост заходил под юбкой ходуном. Во имя Матери, как трудно было сдержаться, но – нужно, нужно…

– …Это кто ещё поднял шум? Ты, Фатима?

Она вдруг узнала этот голос. Знакомый сиплый бас заставил вздрогнуть и её, и Нуру, вмиг, потянувшую её за локоть.

– Ги! Смотри, кто здесь!

– Дядюшка Йозеф, – не сдержала Гела облегчённой улыбки. За лотками с товарами, спрятанная за развешанным на верёвках бельём, что сушили сразу несколько демониц, пряталась маленькая лавочка с вывеской, облупившейся от времени. На крыльце её, сидя на самой целой из треснувших кирпичных ступенек, дымил трубкой старый сатир с витыми бараньими рогами, лукаво улыбаясь в поседевшие бакенбарды.

– Ба, какие птички прилетели! Что, и с вас грымза трясёт свои гроши?

Нахмурившись, торговка бросила и ему неодобрительный взгляд, покачивая головой.

– Помяни моё слово, пожалеешь, что якшаешься с перворожденной!

– А ну, умолкни, – добродушно посоветовал старик, – Забыла уж, старая, как в тот раз накликали бед? Никак, напомнить? Орёл-то тебе вмиг напомнит, коли снова разозлишь!

На это возражений у торговки не нашлось. Показательно фыркнув, она удалилась с лотком прочь, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Там, в Имране, не хватало даже этих перепалок... Гела насмешливо пожала плечами и ринулась к крыльцу, где прямо на брусчатке играли внуки дядюшки Йозефа, крошечные сатиры, визжащие и хохочущие от радости.

– Как вы здесь? Как бабуля Гёзем?

– Живём, не кашляем! А ты, небось, выросла ещё на пару дюймов?

– Гела! Это же Гела! – завопила разношерстная малышня. Гела трепала острые ушки и маленькие рожки и смеялась:

– Соскучились? А кто расскажет мне, как учился в школе? Вернусь, и всех вас расспрошу! И не вздумайте врать!

Она была дома. В сердце защемило от тепла, пока она заходила внутрь лавочки, ныряя под гроздья сушёных трав. Сосед дядюшка Йозеф практиковал врачевание - большей частью несчастных аржентинщиков, которыми не занимались чистые, правильные врачи оттуда, из центра Дин-Софии. Известностью его кабинетик пользовался и без дела не простаивал; усилиями пациентов то лампочки вкрутят, то починят старенькие часы. Огромный, на её памяти вечно сломанный циферблат как раз мерно тикал, поблёскивая механическими фигурками.

Каждая цифра его была сделана с мастерством, что невозможно было найти в людских лавках, – верный признак магической работы. От единицы до двенадцати, все они обозначали созвездия звёздного неба и сопровождались соответствующей фигуркой-символом. Гела пересчитала их знакомой считалкой, что ещё в детстве выучила назубок:

Открывает глаз Циклоп,

Император морщит лоб,

На алтарь восходит Жрица,

Агнец просит помолиться...

Лев терзает его сердце,

Ангел плачет в поднебесье,

А за ним, тут как тут,

Вам гримасу скорчит Шут!

За тем смотрит глаз Орла

И охотничья стрела.

В сумерках крадётся Змей,

За ним Лисы мчат скорей!

А в Драконий час пора

Спать ложиться, детвора!

Словно в ответ её словам пробило три глухих удара. Фигурки двух Лис отделились от массива часов, затанцевали деревянными хвостиками. За деревянным корпусом часов значился поворот на общую кухню, старая пальма в кадке, тумбочка и развешанные над ней вырезки газет.

– Поставлю чайник, – сразу распорядилась Гела, но сестра шлёпнула её по рукам:

– Э, нет! Иди, тебе стоит хотя бы переодеться. Давай, ты же знаешь, она не любит нерях!

В ванной, среди развешанных под потолком детских рубашонок и чулок, она впервые вздохнула полной грудью. Дорога утомила. Гела стянула через голову платье, быстро забралась под старенький ржавый душ и наскоро ополоснулась, стараясь не царапать рогами потолок. В разбитом зеркале на неё смотрело уставшее отражение маскировки: смуглая кожа, раскосые оливковые глаза, крупный нос с горбинкой, припухлый рот с верхней губой.

Не красавица, но тем и лучше для её дела. Вон, Нура с её милым личиком вечно жалуется на прилипчивых ухажёров, а у неё и без того по горло хлопот.

– У меня для тебя чистые вещи! – лёгкая на помине, постучала в ванную сестра и, стоило открыть дверь, юркнула внутрь.

– Ты золото, – улыбнулась Гела, натягивая свежее жёлтое платье. – Проклятым феодорцам стоит отдать должное хотя бы за водопровод.

– Ого! В Имране всё так плохо?

– Диляр-Бакыр – не дворцовые бани. Хвала Матери, что надзиратели иногда давали ковшики с кипятком.

– Фи-и, – скривила тонкий носик Нура. – Ну, теперь ты отмоешь с себя грязь, как следует. Орёл только и говорит…

– Девочки! – постучал в дверь ванной Али, – Долго будете пудрить носики? Очаг уже подал сигнал!

Нура успела застегнуть ей платье, чудом не вырвав с мясом пуговицы. Где-то в коридоре раздался трагически громкий хруст, возвещавший конец ещё одной паре братских брюк, и послышалась ругань.

– Это что ещё за словечки?! А ну, повтори!

– Померещилось тебе, померещилось! Ги, угли в очаге покраснели!

– Во имя Матери, – ахнула Гела, – Всё, я ушла!

Захлопнув дверь, она побежала по лестнице вниз. Вглубь, мимо часов, цветастых занавесок, ниже, в подвал… Помимо волшебных товаров, лавочка располагалась на магическом источнике, и внизу давно привыкли устраивать места для порталов. Хлопнула дверь, рука привычно нашла железный заслон у очага старой печи…

– Whahid, yiddin, talyatta… Aiftah ya! – прошептала она, и защитная маскировка спала, открывая над углями видение дымного, сумрачного кабинета без окон.

Обстановка его, с деревянной мебелью, тяжёлыми портьерами и обоями в растительный узор, напоминала не то салон, не то исповедальню. Идеально для самого сердца Дома Бен-Картале. За рабочим столом восседала сухая, точёная фигура, облачённая в чёрный сюртук с белым кружевным воротничком. Орлиные крылья, сложенные за её спиной, слегка трепетали от нетерпения.

– Ты задержалась, орлёнок. И что это такое – тебя опять разнесло? Какая досада.

– Ты издеваешься, мама?! – вспылила она, – Здесь, в Килике?! Знаешь же, с дальностью связи концентрация чар подскакивает в разы!

Бесстрастные, все три лица Лилит Бен-Картале воззрились на неё с выражением скуки. Двое из них были кошачьими, так что требовать с них было нечего, однако то, что было посередине, будучи человеческим, вполне себе могло и выразить подобие эмоции. Мать всегда была такой, сколько она её помнила: пери, как демонам высшего ранга, не пристало уподобляться людям с их жалкими чувствами. К тому же, любая излишняя мимика могла снять молодящие чары, обнажив почти истлевший от столетий жизни череп.

Этого Гела лицезреть не хотела. Не очень-то приятно видеть гниющие куски плоти на собственном двойнике. Когда-то мать породила её, как и другие пери, пожрав какого-то несчастного и после переваривания вскрыв себе брюшную полость. Десять младенцев, что оттуда вывалились, были девочками, одинаковыми, как две капли воды. После их поместили в общую клетку, где после года борьбы за жизнь, распухшая и выросшая от плоти и крови сестёр, осталась только Гела.

Разумеется, она этого не помнила. За неимением лучшего в рассказы матери приходилось верить. Бремя бойца – да и бремя пери – прибавило ей в глазах матери хоть какой-то важности, и теперь ожиданиям приходилось соответствовать.

Получалось, правда, неважно.

– Купол выдержит, я не отниму у тебя много времени. Оставь нравоучения за дверью, – сходу бросила та, располагаясь поудобнее в кресле. – И настройся на работу, нам некогда заниматься досужей болтовнёй.

– Так это тебя мне благодарить за освобождение? Что ж, ты затянула с планами!

– Не понимаю, о чём ты говоришь, – фыркнула мать и прикурила изысканную сигару, наблюдая за ней через невидимые мили расстояния. – Твои проблемы с законом меня не касаются, и, если кто-то вознамерился о тебе вспомнить, благодари исключительно Круг старейшин. Кажется, там заикались о том, что Дому Орла пора проявлять себя чаще. Очевидно, моего членства им недостаточно.

– Зависть тебе не к лицу, – съязвила Гела. – Но вытащить меня сейчас было бы весьма в твоём духе. Чем обязаны полчищам гвардейцев на улицах? Кого-то раскрыли?

– Так, делегация таманов поддалась свойственной людям опрометчивости. Вина их или нет, но теперь не осталось и следа даже от информаторов в Риффенсдаге. Если Великая Мать благосклонна, то они уже мертвы. Змеиная гвардия может праздновать победу, будь они прокляты.

– О! И ты хочешь подбросить им закуски со своего стола?

– Хочу вымыть тебе с мылом рот, – холодно процедила мать. – Не я занималась нынешним делом, так что прекрати меня обвинять. Боюсь, что там, куда тебя направят, гвардейцы будут меньшей из проблем.

Мгновение Гела смотрела в лицо посередине, пытаясь понять, искреннее ли звучит в её голосе беспокойство.

– Значит, ты не сомневаешься, что я соглашусь.

– У тебя нет выбора, – сизые клубы закружились над креслом, и кошачьи головы сердито мяукнули, недовольные дымом. – Круг назвал тебя в числе лучших агентов, а я не позволю позорить честь дома. Пока мы одни из Двенадцати, на тебе лежит долг не меньший, чем на всех этих ряженых людских князьках. Думаешь, твои брат и сестра упустили бы подобный шанс?

Ты даже не помнишь их имён, невесело подумалось ей.

– Давай покончим с прелюдиями, мама. Так что за работа?

Затянувшись сигарой, та с наслаждением выдохнула дым. Алый розан губ, покрытых помадой, приоткрылся, обнажив лезвия клыков.

– О, тебе понравится. Перечисли-ка мне всё, что ты знаешь о феодорской императорской семье. Давай, соображай.

Просьба была внезапной. Гела закусила губу, возвращаясь в памяти к последним сводкам от коллег.

– Император Раду вдовец. Его престол наследует дочь, но о ней дворец почти не говорит. И есть его родная сестра, княгиня. Та, что вышла замуж…

– Не просто замуж, – перебила Лилит Бен-Картале и тут же добавила: – Замуж за таманского умара, единственного человека на Побережье, у которого в черепе осталось хоть немного мозгов. Пахнет перспективами, а? Я бы даже сказала, несёт за версту.

Новые обстоятельства заставили её задуматься.

– Но что нужно от меня в Феодории? Всё ещё не понимаю, зачем шпионаж в столице. Почему не дали указаний в Имран?

– Дело не в новобрачных, – махнула сигарой мать. – Лисы доносят на хвостах любопытные весточки. Ты верно подметила, что в семье остаётся ещё и маленькая княжна.

– Наследница престола? При чём здесь она?

– При том, орлёнок. Народ и одним глазком её не видел не только потому, что она единственная наследница престола. Говорят, у девчонки какая-то запущенная болезнь. Возможно, даже аллергия на магию.

– Чушь, – усмехнулась Гела. Истерия с магической заразой была придумана людскими газетчиками, это знали все. Обычная история: когда в стране что-то идёт не так, одни люди спешат задурить голову другим, отвлекая внимание на извечные страхи перед чудовищами ночи и прочими россказнями. Слух о болезни наследницы, конечно, оценился бы, но и пересуды пошли бы не из приятных.

Мать, правда, смеяться над этой выдумкой не торопилась. Странно.

– Может, и так, – хмыкнула она, – А, может быть, ты мало доверяешь собратьям. Только представь, что означает для короны подобный недуг. Надежда на престол так же призрачна, как и твои попытки похудеть. И может статься, что девочку…

– Получится убрать по щелчку пальца, – неожиданно поняла она, – О, во имя Тиамат. Сколько и кто тебе заплатил, мама?

Такого задания на её памяти ещё не было. Она влезала в самые тесные клубки интриг, ввязывалась в самые отчаянные авантюры высших кругов, но императорский дом?!

– Заказчик тебя волновать не должен. Мы ждали свободы слишком долго, и Великая Мать наконец дала шанс забрать её. Каждому по деяниям его... Пришёл час, когда Дракулешти станут первыми из павших.

– Боюсь представить, сколько платят за подобное. И какую долю будет стоить моя жизнь на этот раз? Четверть или треть от стоимости?

– Ты не меняешься, – закатила глаза мать, – Дорога делает тебя циничной.

– В умарате говорят, что яблоко от яблони недалеко падает, – бросила колкость Гела. – Только не надо говорить, что и во дворец я могу проникнуть хоть завтра, выставив рога напоказ. Сомневаюсь, что он не нашпигован серебром сверху донизу.

– Не путай стечение обстоятельств с маразмом. И послушай, чем упражняться в колкостях.

Нахмурившись, мать сжала ладонь, концентрируя поток магии, и через секунду на колени Геле упали несколько маленьких предметов. Среди них оказались мешочек с купюрами, поддельные бумаги паспорта и маленький пузырёк с тёмной жидкостью. Гела открыла его и принюхалась: знакомо пахло металлом.

– Кровь?

– Благодари Тиамат, что от твоей бабки ещё хоть что-то осталось. Видела такие в Имране?

– Магия рода, – кивнула она, – Знаю.

– Именно. Немного некромантии, и я взяла от неё самой чистой крови. Выпей, это вернёт Зов к прежней силе. Ты давно его не слышишь, верно?

– Тюрьма делает и не такое, – буркнула Гела, но приказу подчинилась. Пузырек был скоро опустошен до дна. Кровь, горькая и вязкая, отдавала мертвечиной и сырой землёй.

Как по щелчку, она запела внутри старой, почти позабытой песней. Магией, что вела её корни к самой Великой Матери. Как и все пери, прямые потомки Тиамат, Гела могла слышать её Зов, наставляющий на путь истинный. Самые сильные чары – чары родственных уз, что почти не могла разорвать воля. Печать её долга перед родом.

Ты готова, дитя, зазвучал в голове эхом голос. Не мужской и не женский, не звериный рык и не детский плач, он не знал ни лет, ни эпох, ни государств.

– Великая Мать милостива, – одобрительно кивнула Лилит Бен-Картале, заметив, как дрогнуло её лицо. – По её воле ты будешь чувствовать больше. Здесь хватит на полгода, не больше, так что не вздумай переборщить – больше я не достану. Твоя задача оценить, когда именно пора действовать, и оценить со всей точностью.

– С прикрытием ещё не решено?

– Тебя назначили личной гувернанткой при девчонке, так что будь паинькой. У тебя есть пара дней на подготовку легенд, на случай чего. Придумай что-нибудь эдакое про опыт и прочее.

– Хм-м… Гувернанткой? Не забыть бы о серебряных ручках…

– Да, с этим у них недостатка не будет. И ещё, Гела. Последнее.

Выдохнув пару колец дыма в сизую от курения комнату, мать придвинулась к очагу. Так близко, словно угрожала вот-вот выпрыгнуть из потухших углей.

– Трусость всегда застилала тебе глаза, – едва слышно произнесла она. – Иногда я поражаюсь воле Матери, что по какой-то нелепой ошибке позволила тебе выжить. Ты слишком часто забываешь, что мы превосходим их, орлёнок. И да не убоится тот, кому послан Великий Дар...

– ...Ни огня, ни серебра, – не дрогнув, закончила за неё Гела старую молитву. – За меня не волнуйся. Я знаю, как уходить и от мёртвых, и от живых.

– Хотелось бы, чтобы и умела это же. И передай младшим, чтобы были осторожнее. Непростые наступают времена.

– Спасибо, мама, – машинально отозвалась она и вышла, без лишних слов притворив железный заслон в очаге.

Путь наверх был, как в тумане. Ей нужно было подготовиться, сосредоточиться на деле, но в голове всё смешивалось каруселью… Что за Феодория была перед ней? Незнакомая, холодная, она показалась ей железной девой, вооружённой до зубов. Казалось, даже стены Килика взяли на мушку серебряные дула.

Тревоги успокоил только знакомый этаж. В доме стояла сухая, пыльная тишина. Гела неожиданно поняла, что валится от усталости с ног, и едва добралась до двуспальной кровати в их с Нурой спальне, рухнув без сил на продавленный матрац. Али, только застегнувший сменные брюки, заметив её, тут же убрался из комнаты.

– Подремлешь? – спросил он в дверной проём, – Нура за тобой присмотрит, если нужно.

– Смотри, как бы не пришлось присматривать за тобой, – улыбнулась она. Внизу верещали внуки дядюшки Йозефа, стучали тоненькими копытцами.

– Эй, я уже взрослый! И мужчина, – насупился брат. – Не нравится мне, что мама дёргает тебя по поводу и без. Хватит с тебя слежек и опасностей, Ги. Я мог бы…

– Не накликай на себя проблем, – вздохнула она, – Некоторые вещи под силу только пери. Радуйся, что низших демонов до дел не допускают.

Не впервые в светло-карих, почти золотистых глазах Али мелькнула обида. Зависть, скрытая за десятком слоёв досады и юношеского упрямства. Знал бы он, что завидовать здесь было нечему, после скитаний по тюрьмам и пережитых лишений… Должно быть, он до сих пор считал, что может доказать матери свою важность, не зная, что всё упирается в вечный и неоплатный долг.

Пока это было так, её собственным долгом, без указок сверху, было уберечь его и Нуру. Гела сняла платье и чулки и забралась в одной комбинации в постель. Как страшно было за этих двоих, как больно от невозможности отдать себя всю. Дом, сколько бы ни шли годы, оставался убежищем для них всех, но она снова не могла быть его стражем надолго.

Пусть так. Она была благодарна даже немногим безмятежным дням. Закрыв глаза, Гела прижалась к пухлой подушке щекой, чувствуя, как проваливается в сон. Дело могло подождать, пусть недолго, но…

Знай Феодория, что доверила частичку будущего этим тонким рукам – может, и сама бы остановила бег.

Глава IV, в которой Мандорф чувствует угрозу

Сентябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Заседание правительства Феодорской империи объявляется открытым, – объявил Его Преосвященство преларх Амвросий, управляющий этим заседанием, и уселся в обитое бархатом кресло за столом над трибуной.

По его знаку взревел механический оркестр. Застучали цилиндры и шестерёнки, приводя в движение меха духовых и смычки скрипок, спрятанные в нише под трибуной, и зал наполнился торжественными, раскатистыми переливами имперского гимна. Для девяти часов утра звук был резковат, и многие по краям вздрогнули, подавляя зевки. Мандорф встал со своего места в первом ряду, выпрямился, вытянув руки по швам.

Между делом он глазами пересчитал своих – и недосчитался одного.

– Блашкевич?

– Опаздывает, – шепнул стоявший слева министр милосердия Филип Рутковски. – Звонил вечером, сказал, будет поздно. И если он был трезв, то я, кхе-кхе, балерина.

– Опять хочешь убедить меня, что он так работает? Ты обещал, что будешь следить. Сколько он будет пить, Филип?

– Мальчик уже взрослый и принимает решения сам. К тому же, прессе на руку…

– Особенно папарацци. Удружил, благодарю!

Приподнятое настроение Рутковски начало раздражать. После произошедшего оно казалось халатностью: пусть провинились и не его подчинённые жандармы, но наличие бреши в охране императорского двора должно было взбодрить их всех. Мандорф бросил косой взгляд, прицениваясь к собеседнику. Всегда вооружённый ярким голубым мундиром и насмешливой улыбкой на полных губах, над которыми покоились чёрные усы, закрученные в кольца, Филип Рутковски нет-нет, да и создавал впечатление своего в доску простака.

Впечатление было обманчивым. Никто лучше Рутковски не знал, как умело пустить в ход казённый револьвер. Образ обаятельного балагура тут же рассеивался, стоило ему прищуриться, – тогда сразу начинал скрипеть его механический глаз. За протез Рутковски прозвали Всевидящим, на что тот только посмеивался в усы.

– Юпитер сердится, – подначил он в своей обычной манере. – Заботы тебя старят, Альберт. Я спрошу адрес заведения, если нужно.

– Только затем, чтобы вышвырнуть его оттуда за шкирку, – поморщился Мандорф, – А лучше бы отправить в клинику. Обоих. Разве не ты пристрастил его к пьянкам?

– Я тебя умоляю! Кто ещё с попойки заявит, что в Мангазее вывели боевых комаров? И ведь работает, люди-то верят! А ты говоришь, всё зря!

Голоса они старались понижать, как школяры, но громкость гимна перебивала их с лихвой. Преларх Амвросий и вовсе не обращал на неё внимания, подрёмывая в кресле – старику его возраста подобное прощалось. Склонённая от сна, его голова в церковном клобуке казалась охваченной нимбом из-за панно позади в виде восьмиконечной звезды Хоа. Восемь лучей, по одному на каждую церковную добродетель из Священного Трактата. Благоразумие, мужество, справедливость, благоденствие, вера, надежда, милосердие – и единство.

Восемь добродетелей. Семь министерств и один канцлер над ними всеми. Восемь ударов гонга, и гимн, наконец, окончился.

С неуклюжей вознёй все начали устраиваться в министерских креслах. Преларх Амвросий всхрапнул и проснулся, моргая покрасневшими веками. Мандорф взял приготовленные для выступления бумаги и направился к трибуне, не слушая, пока его представят.

Сидевшая за печатной машинкой у трибуны стенографистка Мари Бойко вежливо ему кивнула. Фигуристая, холёная, с модно уложенными в причудливый узел волосами и в узком зелёном платье, она казалась почти девочкой, а ведь у неё было двое взрослых детей. От стола её пахло чем-то сладким – пряным, сдобным ароматом не то пирожных, не то безе. Вспомнилось о кофе, ждущем его после заседания. Если он того заслужит.

– Слово… мхм-мхм… предоставляется Альберту Мандорфу, Верховному канцлеру Феодорской империи!

Под аплодисменты он поднялся и оперся поудобнее на пюпитр. Мандорф знал, что тот намеренно сделали ниже после его вступления в должность, но делал вид, что понятия об этом не имеет. Десятки пар глаз воззрились на него, ожидая речи. Обычная для правительственных собраний публика: церковники, герцоги, графы, офицеры почётных полков. Взгляды были разные.

По соседству с Рутковски сидел граф Василе Баттари, министр благоденствия. Для раннего утра тот был неприлично свеж: тщательно уложенные волосы, аккуратная круглая бородка, бессменный тёмно-синий пиджак, натянутый в средних пуговицах под напором брюшка. В борьбе со старением Баттари проигрывал, но не сдавался, усердно подкрашиваясь каштановой краской для того, чтобы скрыть седину, и из-за краски причёска его смотрелась париком. Если Филип Рутковски был его револьвером, то Василе Баттари кошельком, не просыпавшим до сих пор ни одной кроны мимо. Мандорф воздал ему сполна, сведя с кузиной Раду Николеттой. Породнить своего протеже с короной стоило многого.

Кроме него и Рутковски, присутствовали ещё трое. Не хватало Грегора фон Унгорна, министра мужества, отлучившегося на роды к жене, и вечного гуляки Блашкевича, но остальные сохранили такт. Присутствовала маленькая Магда Недич, министр справедливости, женщина с мышиного цвета каре и в старомодном сером платье, невзрачная, но крайне исполнительная. Она сидела рядом с её мужем, министром веры Иваром Недичем, быстро строчившим что-то в блокнот механической рукой.

Рабочий настрой, подумал Мандорф. Прекрасно.

– Доброго дня, Ваше Преосвященство, коллеги, – бодро начал он – и не без раздражения заметил последнего из присутствующих министров.

Крайним справа сидел единственный, кого видеть не хотелось. Майор Юсуф Элерди, министр благоразумия, вопреки своему званию не носил мундира, предпочитая светлый твидовый костюм. В своё время Раду, впечатлённый его пылкими речами, настоял на его присутствии, как на необходимом противовесе. Мандорф злился, но его работу вежливо сносил, всегда раздражаясь, когда он видел это узкое лицо с мелкими, напоминающими таманские чертами, ореховые глаза за стёклами очков и маленький, почти женский рот, лезвием разрезающий угреватую кожу вытянутой челюсти. Лезвие это, при желании, резало не хуже бритвы. Если кто и мог остановить его инициативу на выходе, то Элерди, въедливый и бесстрашный, – и знающий, что пользуется императорской защитой сполна.

Усилием воли Мандорф отвернулся от него, возвращаясь глазами к бумагам.

– Все мы прекрасно помним о недавнем инциденте на территории дворца Его Величества. Очевидно, альянс с умаратом даёт не только перспективы новых соглашений, но и заботы иного рода. Вне зависимости от дипломатических нюансов, Феодория не должна забывать о своей основной проблеме.

Под стук стенограммы припомнились змеиные глаза. Врагов люди его чина нечасто знали в лицо, но неведение лишь подпитывало рвение. Каждая тень теперь казалась таящей невидимую угрозу, опасно близкую ко всему, что Мандорф оберегал годами.

Благо, с этим скоро будет покончено.

– Наши таманские собратья питают к тварям недопустимые симпатии, – продолжил он. – Что, в текущих условиях, обязывает нас озаботиться усиленными мерами предосторожности. И посему, пока на Побережье есть угроза выпустить зло из-под контроля...

Выдержав театральную паузу, он добавил:

– Кабинет принял решение приостановить текущие соглашения по поставкам серебра в умарат и сосредоточиться на собственных охранных мерах.

Зал встретил заявление двояко. Повисла тишина, прерываемая растерянным бормотанием. Рутковски бросил ему маленькую, одобряющую улыбку предвкушающего триумф победителя.

В тишине стало слышно, как прокашлялся Элерди, неторопливо поднимаясь в полный рост.

– Очень интересно, дон канцлер, – произнёс он певучим тенором. – И как, по-вашему, осуществится решение?

– С небольшими нюансами в торговом соглашении, – легко ответил Мандорф. – Ваша задача как раз создать для них основание достаточное, чтобы в него поверил самый последний скептик.

– Думаете, они обрадуются тому факту, что укрепление Саркофага придётся отложить? А что скажет таманская аристократия? Вам, должно быть, неизвестно, что они используют серебро в ошейниках для слуг?

– Как же они выживали до нас, бедолаги? – с грацией слона встрял Рутковски. – Пусть радуются, что мы ещё готовы на какие-то подачки, после этого балагана!

– Тишина! – прикрикнул преларх Амвросий, стукнул деревянным молоточком, призывая к порядку. Мандорфу невольно представился судейский парик вместо его клобука.

– Благодарю, дон, – почтительно кивнул он. – Дон Рутковски прав, увы. Ситуация обострилась, как никогда…

– Пропустите, пропустите, господа! Ох, о чем здесь речь?

Скрипнула дверь, резанув слух скрежетом петель, и в зал мелькнула высокая тень, чуть не сбив стоявшего у входа Лински с ног. Министр надежды Виктор Блашкевич, решивший под общий переполох улучить удобный момент, устроился на месте и принял самый невинный вид, на который был способен. Опоздал он по меньшей мере на полчаса.

Бледный, осунувшийся с похмелья, выглядел он неважно. Не было ни идеального вида у полосатого костюма, ни блестящих лаковых ботинок; тёмно-русые волосы были наскоро уложены бриолином кое-как, а о длинных усах, безрадостно свисавших концами вниз, и говорить было нечего. Мандорф сверкнул на него взглядом, намекая не открывать первые минут пять рот.

– Вина таманов в том, что не замечается очевидное, – вернулся он к теме. – Безвредной магии, даже в малых дозах, не существует. Уже доказано, что при взаимодействии с чарами действие их отражается на мягких тканях, сердце, почках и прочих органах. Ознакомьтесь со статистикой в ведомствах дона Баттари, если желаете!

– Именно так, именно так, – блеснул моноклем граф Баттари. – Дон канцлер, как всегда, беспокоится о подданных прежде прочего.

– Однако же криков помощи из умарата не слышно, – парировал Элерди, – В таком случае не стоит ли нам позаимствовать чудеса таманской медицины, если они каким-то чудом справляются с болезнями без свидетельств?

– Или преступно игнорируют несчастья подданных! – раздражённо отозвался Мандорф, за что получил удар молоточком уже в свой адрес:

– Тишина! Не перебиваем оппонентов!

Вдруг встал Ивар Недич, поднял ладони в примирительном жесте.

– Идея актуальная, дон канцлег, не поймите непгавильно, – затараторил он с типичным армьезонским выговором, – Однако у меня есть гяд пгентезий.

– Ивар! – ахнула Магда Недич, – Что ты такое говоришь!

– Полно, меня волнуют, скажем, вопгосы гаспгедения гесугсов. Газве не найдётся сейчас пг-гоблемы остгее?

Взбудораженный, он гордо выпрямился во весь исполинский рост. Писаный красавец Кабинета министров, собственной выразительной внешности он словно не замечал – ни статной фигуры, ни чёрных, как смоль, прямых волос и ярких изумрудно-зелёных глаз, ни выразительной ямочки на подбородке. Настоящая глыба, не имей Недич столь жалкого характера. Жена незаметно дёрнула его за рукав, точно нерадивого сына.

Мандорф отвёл глаза. Видеть супружескую ссору не хотелось.

– На совещании вы занимали другую позицию?

– Пгямо скажем, тогда я не был осведомлён о некотогых новостях. План пгокладки железных догог сильно пгиостановился, дон канцлег. Не сомневаюсь, что вы осознаёте стгатегическую важность…

– Ивар, ради всего святого!

Кожу над воротником рубашки начало жечь. Мандорф смерил Недича немигающим взглядом.

– Ответьте мне, что предшествует последующему – жизнь или комфорт? Ну же, не смущайтесь.

– Жизнь, безусловно, жизнь, дон канцлег, но я имел в виду-

– Именно. Истребление тварей сейчас определяет само существование феодорцев, – припечатал он. – Никому из них не понадобится ваша железная дорога, если все падут жертвой чар. В последнее время мы достаточно уделяли внимание иным отраслям, позволяя себе недопустимую халатность.

– Мощностей в охранке давно стоило бы прибавить, – хмыкнул Рутковски, – На бумаге у нас целый комплекс новых детекторов, а воз, пардон, план и ныне там.

Юсуф Элерди открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. На его длинной челюсти очертились две жёсткие складки: верный знак приближения долгого словесного потока.

– Церковь поддерживает, дон канцлер, – с присвистом вставных механических челюстей прошамкал преларх. – Но видит Хоа, мудрость есть и в уступках, как завещает Трактат. Не услышь мы глас вопиющего в пустыне, не донесётся до нас и рёв Матери Хаоса!...

– Бабкины сказки, – еле слышно буркнул себе под нос Виктор Блашкевич. Элерди, отчаянно религиозный, не выдержал:

– Более, чем реальность, если политика продолжится с тем же рвением! Вы что, не понимаете, что мы уже нарушаем мирный договор – одним обсуждением?

– Не более, чем вторая сторона соглашения, – сквозь зубы произнёс Мандорф. – Вам легко судить – вы не видели чудовищ в таманской свите! Вдумайтесь, дон министр, что они могут скрывать, если позволяют себе приближать тварей к короне!

– Интересно, порадуют ли подозрения умара, – язвительно усмехнулся Элерди.

– Он прекрасно знал, что Империя имеет свой путь. В противном случае напомните ему!

– Ах, вот как?! Перекладываете ответственность на меня, дон канцлер?!

– Тишина! – попробовал воззвать преларх, но его уже не слушали.

Больше никто никого не слушал. Поднялся крик: из левого крыла, из центра, отовсюду.

– Вопрос, дон канцлер! Так что с изменением соглашения?

– Инструкции уже разосланы по отделениям Министерства благоразумия, – успел ответить Мандорф, и Элерди вспылил:

– Его Величество ставить в известность не нужно?! У вас отлично выходит прыгать выше головы, дон канцлер!

– Тогда как по вам не видно, за кого вы ратуете больше! Не думали менять подданство?!

– К вашему сведению, я присягал Его Величеству лично! Все ваши инициативы только и делают, что тянут Феодорию в пропасть…

– …Немедленно закройте свой поганый рот!

Зал слева, а после и справа ахнул, загудел возмущёнными восклицаниями. В висках полыхнуло досадой и жгучим, запоздалым пламенем. Мандорф с усилием прикрыл глаза, посчитал до десяти.

– Самое время, – осклабился Рутковски и повернулся к фигуре в полосатом костюме.

В дело пошла тяжёлая артиллерия, а точнее, разбуженное зло во плоти. Зло было полным ярости и горевшим пламенем идей. Ко всему прочему, оно было с похмелья.

– Если кто-то и лишает Феодорию благ, так ваша дрянная критика, – зашипел Блашкевич, – Ни одного предложения по вопросам за всю работу Кабинета! Поражаюсь, как Его Величество не задумался о вашей отставке!

– Смотрите, как бы он не занялся вашим, с такой-то пунктуальностью!

– Что?! Дамы и господа, каков ублюдок!

– Во имя Всевышнего, дон Блашкевич! Держите себя в рамках приличий! В конце концов, мы на государственном мероприя…

Ублюдок, мысленно согласился Мандорф, прекрасный подбор слов, Виктор. В ушах шумело, мешало чужие крики в кашу.

– План будет представлен Его Величеству сегодня же, – ещё одна из ледяных улыбок была адресована Элерди напрямую. – Что-то мне подсказывает, что ваши опасения напрасны, дон.

– Конечно, – ощерился тот, – Вы ведь считаете себя всесильным, зрящим дальше, чем мы, невежи. Да только рано или поздно...

– Довольно! – рявкнул Мандорф.

Тон его голоса изменился, загрохотал, поставленный ещё с армии. Сели все, даже распалённый Блашкевич, метавший взглядами молнии.

– Ещё один подобный бардак, и я лично потребую у Его Величества роспуска правительства, – медленно проговорил Мандорф, – Заканчивайте заседание, Ваше Преосвященство.

С трибуны он спустился без лишних слов, не требуя подчинения, – желающие двинулись за ним сами, преследуя стуком каблуков. Преданный Лински замкнул процессию, прикрыв за собой дверь. Преследуемый тенями за спиной, Мандорф вышел в коридор канцелярии.

– Все свободны, – вспомнил он. – Я вас больше не задерживаю. Если, конечно, кому-то не хочется поддержать дона министра. Кто готов?

Прямо над массивной мраморной лестницей их встретила кварц-проекция алого феодорского знамени, рябившего в утреннем свете. Головы двуглавого дракона, увенчанные острыми рогами, смотрели в разные стороны, как стражи, бдевшие края феодорских границ. Кожистые, массивные крылья напоминали о местных верованиях в богоподобных ящеров, созданных ещё до церкви Хоа. Кости таких существ как раз сейчас выставлялись в Национальном музее – Мандорф лично был на открытии очередной из выставок. Очевидно, людям хотелось верить и в это.

Люди в массе своей имели право верить во многое. Мандорф, к счастью или к сожалению, верил только в Феодорию.

– Не нагнетай, Альберт, – послышался за спиной голос графа Баттари. – Юсуф человек вспыльчивый, тонкой душевной организации. Можно подумать, тебе о том неизвестно.

– Вы что, его оправдываете? Я тоже человек тонкой душевной организации, но перебежками не занимаюсь! С его стороны это вопиющее...

– Захлопнись, Виктор, – бросил Рутковски, – Подобру-поздорову, а?

Грубость сработала, как надо. Тонкая душевная организация Виктора не выдержала и пришла в норму. Они спустились вниз по лестнице, и министр надежды виновато заглянул ему в лицо.

– Признаться, я без того хотел извиниться, дон канцлер. Мне совершенно неудобно, но для такой бестактной задержки у меня были некоторые…

– Не извиняю, – отрезал Мандорф, – Чувствую твои причины по запаху. Явишься завтра в девять для объяснений. Не в половину десятого, Виктор. В девять.

В голове ещё звенело, но он уже медленно брал себя в руки. Тени его министров исчезли в дымке коридора, разбрелись кто куда... За витражными окнами стояла сырость, и густой белый туман повис над асфальтом, как шёлковая пелена. Мандорф спустился к гардеробу, надел шинель и подоткнул плотнее шарф в серую клетку, защищая горло.

У выхода во внутренний двор сизыми скелетами блестели автоматоны, несущие дежурство.

– Угроза будет уничтожена, – угрожающе проскрипел один, сканируя его фигуру встроенными детекторами в глазах. Нехорошее же дело, подставлять металл под сырость… Мандорф нахмурился, сделав мысленную пометку в голове и об этом.

Он нашёл служебную машину, махнул молодцам Лински, курившим с Вознеком на крыльце. Стыдливый Вознек вспыхнул, как маков цвет, и притоптал незатушенную сигарету сапогом.

– Домой, дон канцлер?

– Нет. В Домниторе Пелеш, Вознек.

Лучшего места для успокоения сейчас было не найти. Раду должен был ждать его к полудню, после очередных медицинских процедур и молитв. Подобные встречи часто были продуктивнее любых официальных приёмов – во многом потому, что император отбрасывал официоз и говорил с ним, как солдат с солдатом. Это было куда привычнее Величеств, Высочеств и прочих титулов.

Автомобиль тронулся, и Вознек неторопливо вырулил на шоссе, сразу прибавив газа. Понеслись мили полей и чужих усадеб, петляющие повороты к аллеям, мелькая мимо осколков мыслей в усталом мозгу. Дело было даже не в сумбуре заседания, нет. Сперва змея, теперь Элерди, разбрасывающийся прямыми обвинениями, словно окончательно стал неприкосновенным… Не было ли в том связи, что он не замечал прежде?

Хуже того, – могла ли связь эта задевать нити, что прятались тщательнее других?

Что ж, за попытку стоило отдать должное. Теперь он был сбит с толку, вместо раздражения отчаянно пытаясь найти напрашивающуюся логику происходящего и уходя в тупик. Мандорф потёр виски и, утомлённый, откинулся на сиденье. Пока в голове спутывались лабиринты, перед глазами бежала ровная, гладкая трасса шоссе, – хоть что-то неумолимо ведущее в верном направлении.

- Прибавь-ка газу, - приказал он Вознеку, прикрывая глаза. - Ну же!

И они полетели. Окна Мандорф не закрыл и, повернувшись, подставил лицо ветру. Разлапистые ветви сосен мелькали синими призраками, прятали за собой темноту чащи и порох снега на палой листве. Софийские леса всегда напоминали ему о родине, – о непролазных чащах, куда не ступали ноги охотников, о протоптанных валенками дорожках между домиками поместья, о сухих клёнах, согнувшихся под тяжестью сугробов на ветках. О времени, когда не было никакого Верховного канцлера…

– Да тормозите, тормозите же!

Заскрипели тормоза: они остановились прямиком у дворцового съезда, и Вознек покорно взялся за рычаг коробки передач. В окна машины заглянуло знакомое лицо, раскрасневшееся от морозца – Петку. Мандорф улыбнулся:

– Моих рук дело, Нестор. Подстрекательство в высшей мере.

– Слава Всевышнему, ваш шофёр не растерял по пути мозгов, – поворчал для виду тот, – Добро пожаловать, дон канцлер!

Парковались они, по обыкновению, у самой ближней к дворцу площадок. Справа и слева прижались машины охраны; Мандорф вышел, сделал жест рукой Лински, требуя его оставить. Направлялся он в место конкретное и крайне личное. Раду посторонних на таких встречах не терпел – и сам зачастую отпускал гвардейцев.

Белая громада дворца, пронзающего туман острыми вершинами угловых башен, невольно казалась плывущим по воздуху кораблём. Узкие окна большей частью были зашторены, кроме спален на третьем этаже: там располагались и покои Раду, и детская, совмещённая с лечебным кабинетом. Лесной воздух Домниторе Пелеш единодушно считали благотворным для Богданы Александры, и во времена особенно сильных приступов она размещалась здесь. При дворе Домниторе Пелеш за глаза называли Игрушкой – слишком много в нём было устроено по желанию княжны, от личной комнаты для бульдога до конюшен с миниатюрными пони. К конюшням Мандорф и направлялся, обогнув дворец с левого торца и свернув на диагональ одной из парковых аллей, усаженных кустами тиса. С этой границы вход посторонним был воспрещён.

Приватность и позволяла Раду не беспокоиться об охране. Это была самая уединённая часть дворцового парка, ведущая прямиком к охотничьим угодьям. За россыпью хозяйственных построек крылся небольшой ангар для всякого рода утвари, где обычно копился инвентарь для конных выездов. Раду посещал и леса за пределами Дин-Софии, но отчего-то всегда возвращался к просеке у конюшен, гонимый странным сентиментальным порывом.

Была и ещё одна причина, по которой это место интересовало Мандорфа лично. Или проблема – смотря с какой стороны посмотреть.

Чёрное пятно выскочило к нему ещё до того, как он дошёл до ворот ангара. Это был щенок пяти, а то и шести месяцев от роду, поджарый и вертлявый. Мандорф приметил его ещё осенью, сразу выбрав в помёте разродившейся в конюшнях овчарки активного и бойкого кобелька. Зацокали нестриженые когти; влажный нос ткнулся ему в край пальто, попытался нырнуть за шов кармана.

– Здравия желаю, дон канцлер! – крикнул молодой гвардеец из глубины ангара, – Грета, фу, фу! Пошла прочь!

Кобелёк на деле действительно оказался Гретой, нескладной и крайне любвеобильной дамой с рыжими подпалинами на боках и чёрной спинкой. Он лично дал ей имя, удивившее многих: здесь предпочитали Саш, Бимов или Марик, но никак не Грет. Мандорф чуть наклонился и позволил щедро облизать ладонь. Грета не видела его больше недели и всеми силами старалась показать, что ужасно соскучилась.

– Вольно, рядовой, – отозвался он, как только заметил положенную армейскую стойку. – Что же вы так с собакой?

Дёрнулись меховые уши, повернулись на звук: Грета узнала его служебный тон, блеснула глазами на гвардейца, видно, делая какие-то свои умозаключения. Ей было невдомёк, что за верховные канцлеры пожаловали по её душу. Для неё Мандорф был глупым, вечно занятым хозяином, как всегда, посмевшим о ней позабыть, и за это ему непременно полагался выговор в виде громкого скулежа. Лаять ей было запрещено.

– Вот и они, – послышался знакомый добродушный баритон, – Долго же ты, Альберт!

Раздался оглушительный выстрел, и к ногам его упала мертвая ворона. Его Величество Император Феодорский, Князь Софийский, Левенский и прочая только что подстрелил её с точностью снайпера, и теперь споро приближался к своей добыче. Охота Раду успокаивала, и в своём охотничьем костюме, состоявшем из болотно-зелёной куртки и коричневых галифе, он смотрелся залихватски и удало. Положенной фуражки на нём не было.

– Ваше Величество, – тем не менее, поклонился Мандорф, и Раду ожидаемо усмехнулся:

– Прошу тебя, прекрати. К пруду?

– На твоё усмотрение. Грета! Идём, девочка.

Она понеслась вперёд первой, со всей несдержанностью щенячьей натуры. Грета выучила маршрут легко и теперь вела их по одной из тропинок вглубь леса. Слово пруд нравилось ей больше, чем простое гулять: пруд означало бессменное развлечение в виде распугивания уток, охоты за полёвками в камышах и пополнения памяти новыми запахами.

Запахи были её личной страстью. Кусты заинтересовали её ненадолго – Грета подскочила к нему снова, обнюхала карманы уже тщательнее. Мандорф сам учил её запахам, как привык учить всех собак в армейском составе. Сперва он познакомил её с собственными сапогами, пальто и перчатками; позже в список включились запахи Раду и даже Эржбеты, однажды наведавшейся на псарню из любопытства. К тому времени все уже были в курсе, что собака – Мандорфа, не меньше, чем Мандорф – собаки. Грета была удивительно способной, и нос её требовал постоянной интеллектуальной нагрузки, не меньше, чем рассудок в уроках дрессуры.

С дрессурой вышло сложнее. Мандорф запустил руку в карман, вытащил завалявшийся там мусор – от обрезков срочных телеграмм до одинокого фантика от карамельного леденца. Фантик привёл Грету в восторг. Янтарные кругляши глаз вспыхнули от возбуждения, и она тут же стянула яркую бумажку с его ладони.

– Вопиющая наглость, Гретхен, – попытался пожурить её Мандорф, но, как всегда, безуспешно.

Большего ей было не нужно. Грета понеслась по лесным окрестностям пулей, мелькая между стволов сосен, и, позабавленный, Раду проводил её взглядом.

– Не собака, а целый телёнок, – усмехнулся он, – Казалось бы, только вчера ты о ней объявил, а теперь… Держу пари, она скоро перерастёт нас обоих.

– Время летит, – согласился Мандорф. – Жаль, мне на ум приходят не такие приятные ассоциации. Она родилась перед одним из заседаний Кабинета, а хаос в нём остался прежним, сколько бы ни прошло месяцев.

Бледное лицо короля на секунду накрыла тень от сосновой кроны. Раду нахмурился, отвёл задумчивый взгляд к земле.

– Ах, верно, заседание… Ты действительно уверен, что мне не стоило присутствовать?

– Не тревожь свою царственную голову. У тебя есть дела поважнее, чем мелкие склоки старой солдатни.

– Твоя трогательная забота, – грустно улыбнулся Раду. – Кажется, мне так и не известно до конца, о чём была речь. Какие-то изменения по выработке серебра? Или это было в прошлом месяце?

– И остаётся на повестке дня, – ввернул удобную отговорку Мандорф. – Поверить не могу, что они всё ещё задают вопросы. Мне казалось, я ясно очертил позицию.

– Да? Что на это сказал дон Элерди?

В серых опалах глаз Раду танцевали искорки неподдельного интереса. Мандорф поджал губы в сердитой гримасе.

– Не понимаю, зачем ты спрашиваешь. Мои ответы не меняются.

– Тем забавнее, – усмехнулся Раду, – Вы с Элерди образуете удивительно любопытный тандем, как по мне.

– Значит, тебе приятна мысль, что он надо мной глумится?

– О, вовсе нет. Я называю это системой эффективного взаимоисключения. В своих противоречиях вы дополняете друг друга, – улыбнулся император. – Да и, как известно, в спорах рождается истина. То, что вы доводите эти споры до грязных сцен, не моих рук дело.

Лукавство в его улыбке граничило с ребячеством. В такие мгновения Мандорф иногда забывал о том, что перед ним находится монарх. Они знали друг друга с самого детства: когда-то Мандорф чудом пробился в кадетский корпус, и во время учёбы его временами приводили в дворцовые казармы. Здесь вместе с другими аристократами он учился строевому шагу и командам, гордый до чёртиков кадетской формой.

Свою первую в жизни службу он нёс в одной из галерей детского крыла. Часы тянулись невыносимо долго, пока между колоннами не показался незнакомый высокий мальчик в тонкой, узорчатой белой рубашке.

– Кто ты? – удивился он, – Когда ко мне поставили караул? Как тебя зовут?

– Альберт, – ответил только на последнее Мандорф, чувствуя, как краснеют уши.

– А я Раду, – улыбнулся мальчик тонкой, загадочной улыбкой, едва приоткрыв жемчужинки зубов. – И ружьё у тебя настоящее?

– Самое настоящее!

– Да ну? Постой, я посмотрю сам!

Сбежав по мраморным ступеням, он побежал, и грива его пшеничных волос взметнулась в воздухе копной, обнажив торчащие уши. Тогда-то Мандорф и понял, кто находится перед ним. Спустя долгие годы он прекрасно знал самодержца Феодорской империи, но никогда не забывал, что в глубине души того кроется просто мальчик в воздушной рубашке, светящийся в ласковых лучах солнца.

С минуту Мандорф обдумывал, как бы ответить ему точнее. Чешуйки на щеке обожгло зудом, и он не стал сдерживаться, почесал их, как следует, сдирая корочки.

– Привычка тебя не красит, – сделал гримасу император.

– Оставь нравоучения слугам. Пока этот майоришка будет вставлять палки в колёса, покоя мне не видать. Его идеи не заходят дальше распродажи казны, словно только на этом и строится дипломатия.

– Распродажа казны? Обыкновенно идеи дона Элерди казались мне не лишёнными смысла. Может быть, есть какие-то новости от Эрижи? Кажется, от неё ни телеграммы…

– Должно быть, она занята супругом, – туманно отозвался Мандорф. Петку должен был срезать все телеграфные провода до единого. Похоже, приказ был выполнен безупречно.

Ни к чему было иметь ещё один источник, способный влиять на Раду. Хватало того, что он едва успевал отваживать Элерди от окрестностей дворца.

– Сомневаюсь, что твоя сестра связалась бы с дипломатами без моего ведома. Скорее, Элерди наконец-то нашёл себе прикрытие в таманской верхушке.

– Порой я удивляюсь, как истов ты в своём неизменном упрямстве, – Раду сложил руки за спиной, покачал головой в задумчивости. – Неужели в бедняге не найдётся ничего, что вызвало бы симпатию? Что тебя пугает, Альберт?

Страх, покривился Мандорф, первое, что кажется им всем достойной причиной. Мы живём в стране, где страх естественнее обыкновенной воли.

– На Элерди мне плевать. На то, что вылетает из его рта – отнюдь. Между глупой надеждой и трезвым пессимизмом я выберу последнее, – глухо ответил он, – Как бы сладко ни пелось о первом.

Они спустились, свернули к кромке пруда, мощёного резными гранитными плитками. Тихо трещали последние из цикад сонным, несмелым треском, шумели в камышовых зарослях бекасы. Беседа не клеилась. Раду по-прежнему пугали его принципы, его – тревожили полумеры Раду. Чувство за последнее время только росло, но сегодня стало особенно отчётливым.

– Альберт?

– Весь внимание, – вздрогнул Мандорф и вдруг понял, что прослушал что-то важное.

– Я говорю, что ты всегда требуешь компромисса от других, – встрял в его мысли император, – Не слишком отвечая взаимностью. Такое простительно генералу, но не политику.

– С меня и так достаточно перемен, – напомнил он. – Позволь оставить хоть что-то прежним. Долг дома Дракулешти – оберегать мир от тварей, и не я придумал эту клятву. Как и не моей идеей было накладывать надежды на двадцатилетнюю девчонку.

– Тебе было едва ли больше, когда о тебе заговорили, – фыркнул Раду. – Похоже, армия и вправду накладывает свой след. Между прочим, именно за это я ценю дона Элерди. Порой полезно посмотреть на положение дел под совершенно новым углом.

– Удобный же угол для огня по своим, – хмыкнул себе под нос Мандорф.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что уже говорил не один раз. Не знаю, что тебе обещал твой майор, но с этой свадьбой мы вложили в руки таманам опасное оружие. Как бы его дуло не обернулось против тебя самого.

Уши стало жечь, не откровенным негодованием, но остатками прежнего, не улёгшегося до конца гнева. На Раду он никогда не злился – и сейчас не смог.

Опечаленный, тот ускорил шаг, оторвавшись в излюбленное одиночество.

– Не понимаю, почему так необходимо возвращаться в прошлое. Свадьба ясно гарантирует и мир, и моё личное спокойствие. Если союз с Геды-беем исправит Эрижи, так тому и быть. Кровь Дракулешти ударяет в женщинах, как вино, и нет силы лучше для её обуздания, чем таманское смирение.

– Ценой тамана с претензией на твой престол? Женись ты повторно, и половины этих проблем не возникло бы.

– Никогда не бывать этому, – внезапно вспылил Раду, и на виске его опасно надулась бледная розовая венка. – Не после Иоанны. Я дал клятву над её гробом и никогда не изменю её слов!

– Нет никаких доказательств, что...

– Доказательства не нужны, когда чувствует сердце!

Взволнованный, он обернулся, дрожа всем телом. Опаловые глаза позеленели от слёз.

– С меня довольно смертей, Альберт. Только я виновен в том, что моя дочь больна, а моя жена в могиле. И, если Эрижи суждено очистить кровь династии, пусть это свершится с выгодами для всех нас.

– Пока что выгода есть лишь для таманов, – не сдержавшись, съязвил Мандорф, – В том, что ты продал её за бесценок, предпочитая меня не слушать.

Путь продолжился, теперь в растерянном автоматизме. Эмоции Раду бередили в нём самом нехорошую, липкую горечь. Война сломала его сильнее, чем видел Мандорф. Очертания переломов за всё это время срастались с большим трудом – и едва ли в прежний костяк. Где-то на этих сломах и взросли брошенные кем-то зёрна сомнений. Раду скопил достаточно страхов за десятилетия, и теперь они скатывались в единый снежный ком, готовый покатиться по нужному склону.

Далеко над лесом пролетел косяк диких гусей, и император остановился, понаблюдал за его стройной линией, скоро скрывшейся в молоке тумана.

– Знаешь, мне припомнилась первая из статей о тебе, – рассеянно произнёс он. – Дьявол из табакерки, вот как её озаглавили. Ах, этот выскочка-генерал...

– Тогда мне только и удавалось беспрестанно говорить о политике.

– В то время, как теперь политика только и делает, что говорит о тебе взамен. Многие сумели тебе поверить, и вполне резонно. Тебе поверил я, – опаловые глаза повернулись, полные безмолвной мольбы. – И, если речь идёт о моей семье, поверю снова. Но попрошу только об одном в ответ.

С неба посыпало мокрым снегом. Зуд сухих чешуек ушёл. Раду поморщился, – на сырость у него всегда ломило суставы.

– Не подведи моего доверия, Альберт, – с тяжестью вздохнул он. – Предложи мне опору лучше, чем кто-либо иной. Пока тобой движет забота о будущем Феодории, я подпишу всё, что нужно… Однако не забывай, что ты всё ещё служишь короне. Не только мне, но всему дому Драконов.

По коже пробежал слабый морозец, и Мандорф вдруг, как никогда, ощутил присутствие незримой руки судьбы. Нечто близилось. Оно крылось в синих тенях лесной чащи, в уходящих отзвуках шороха камышей, напоминало о себе силой могущественнее простого человеческого духа. Нечто менялось и ждало их, не то светом, выглядывавшим из-за туч, не то заревом артиллерийских залпов. Пока прикрытием ему была завеса тумана.

Мандорф подумал, что должен поднять её прежде, чем это сделают чужие руки.

– Будет сделано, – произнёс он, – Считайте это вопросом чести, Ваше Величество.

Он ушёл без рукопожатий и дружественных кивков, погружённый в себя. Снег досаждал, заставлял липнуть к ногам ткань галифе, и высокая фигура в охотничьем костюме растворилась в его потоке, оставив свои загадки позади. Мандорф обернулся по сторонам, проверил, нет ли за ними надзора чьих-то любопытных глаз. Потом нагнулся, позвал негромко:

– Гретхен! Иди к папке, девочка! – и она выскочила на его голос, мокрая и грязная по самые кончики мохнатых ушей.

Вид у неё был незавидный, но неподдельно счастливый. Грета потрусила к нему, ткнулась кожаным носом в бедро. В зубах у неё мелькнуло меховое тельце. Мандорф присел на корточки, присмотрелся: жертвой охоты оказалась небольшая водяная крыса.

– Умница, умница, – похвалил он, почёсывая её холку, – Молодец, Гретхен. Идём.

Он отбросил дохлую крысу сапогом в камыши и присвистнул, позвав Грету за собой. Лес запомнил их овчаркой и человеком, ведущими друг друга в туманную пелену. Спутник в его личной охоте был необходим, и лучше союзника, чем пёс, человечество ещё не придумало.

– Собаку в машину, – приказал он, замеченный Лински и охраной, – И проследите, чтобы на вилле соблюдалась дисциплина. Никаких прикормов и игр.

Пора было натаскивать их обоих на стоящую дичь. С соперником неизвестной величины, дышащим ему в спину, расслабляться было ни к чему.

Глава V, в которой Эржбета хочет домой

Сентябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

В своей пышности Имран, столица Таманского умарата, напоминал огромный цветочный букет, полный жужжащих пчёл.

– Умар-ханим! – кричали ей, пока карету провозили по узким улицам из жёлтого известняка, – Да хранит Всевышний умар-ханим! Добро пожаловать, госпожа!

По правде говоря, ей было всё равно и на Всевышнего, и на её новых подданных. Она чертовски устала; от жары отекли ноги, и пот ручьём лился под платьем, отчего Эржбета чувствовала себя омерзительнее некуда. Даже золочёная карета с восьмёркой великолепных таманских жеребцов не сумела впечатлить. Не тогда, когда её трясло и подбрасывало на каждой кочке.

– Теперь уже недалеко, – заверила её Софи, – Я спрашивала у донны демоницы, Тадж-Арслан через пять миль пути.

– Донна демоница? Ты, никак, уже с ними сдружилась?

Охрана сопровождала её снаружи, снова вернув демоническое обличье. Для сентября здесь стоял чудовищный зной, и зелёная кожа Илайи и Нзамби блестела, влажная от капель пота. Движения их, размеренные и вялые, напоминали о животных в клетках зверинцев, – даром, что оба шли на четвереньках, покачивая рогатыми головами.

В окне кареты Эржбета заметила похожих созданий, сопровождавших, как сторожевые псы, имранских господ. Демонов здесь было больше, чем она видела за всю свою жизнь. Некоторые были зеленокожими, другие – голубоватыми, истекающими капельками воды, и на шее у них виднелись жабры; вдоль улиц скакали и чудища желтовато-песчаного цвета, с человекоподобным торсом и четырьмя лошадиными ногами. Когда-то ей казалось, что кентавры остались лишь героями сказочных историй.

В Имране сказка становилась былью. Это был не город – фантазия, мираж, где в некоторые вещи верилось не сразу. Ослепительный блеск его тут же бросался в глаза: в золоте и бриллиантах было всё, от портиков зданий до пальцев простых прохожих, чьи руки были единственной частью тела, открытой беспощадному солнцу. Гигантские, в два человеческих роста демоны были увешаны золотыми цепями и серьгами, точно дорогие куклы. Пока местные жители кутались в богатые одежды, на тварях были лишь набедренные повязки, такие же белоснежные, что и наряды её охраны.

– Как непрактично, – фыркнула Эржбета. – Слуги, и в белом?

– Мне сказали, если слуга нерадив, любое пятно тут же покажет его промах. Чем чище рабочие одежды, тем дороже ценится труд. Таковы правила, Ваше Высочество.

Яростно били барабаны, вторя заунывному пению невиданных доселе флейт, издающих высокий, визгливый гул. Её встречали с размахом: кругом были зелёные флаги с головами львов, и казалось, будто её сопровождала львиная стая, следуя за ней с гиканьем и радостными возгласами. Толпа, разноцветная, как ткань таманского ковра, то и дело рассыпалась на отдельные группки. По костюмам Эржбета начала узнавать местные народности.

Привычнее всего выглядели мендийцы, жители долины реки Менд, что текла из окрестностей Имрана к западу до самого моря: их бархатные шаровары, бронзовый цвет кожи, иссиня-чёрные кудри напоминали о властителе страны. Были здесь и талийцы, жители приграничной провинции Талирранахр, светлокожие и улыбчивые, носящие пёстрые халаты и шапочки со свисающим колпаком. Были тенганцы, жители востока страны, с лицами и ладонями, выкрашенными в красный, и носившие в волосах цветочные венки.

Кое-где между ними виднелись совсем странные люди, закутанные в ослепительно-синие одеяния. Лица их закрывали тряпичные маски, прячущие нос и рот так, что видны были лишь глаза, окаймлённые серебряной вышивкой в форме очков. За собой они вели причудливых созданий с двумя горбами, похожих на лошадей, нарисованных больным разумом в приступе горячки.

– Кто это?

– Кочевники из Авендагара. Их звери называются верблюдами, и, похоже, они выбрали лучших вам в дар, – улыбнулась Софи. – Демоны говорят, эти люди крайне суеверны. Живя возле Саркофага, некоторые из них поклоняются самой Тиамат.

– Верблюдов стоит отослать, – поёжилась Эржбета. Не хотелось и думать, сколько нечистых чар могли почерпнуть животные. Говорили, что ветры, что несёт с Саркофага, своими зловещими частицами могли убивать птицу на лету.

Один из кочевников, пошатываясь, вдруг отделился от толпы. Приоткрылась ткань маски, закрывающей лицо. Обнажились ссохшиеся старческие губы, ряд гнилых зубов, частоколом воткнутых в жёлтую мякоть дёсен.

– Yahhaan aa rraha maut, – произнёс он, брызжа слюной, – Tiamat-bahcha!

– Что он говорит? Софи, не переведёшь?

– Н-не могу ничем помочь, госпожа. Но, надо полагать, он не выглядит слишком дружелюбным…

По коже, вопреки жаре, пробежал холодок. Что-то зловещее было в этом сиплом голосе… Угроза? Невысказанная злоба? Предупреждение – ещё одно?

Кажется, там было что-то про Тиамат…

– С дороги! – согнал его прочь один из стражников, и Эржбета выдохнула с облегчением. Должно быть, чары Саркофага лишали кочевников последних остатков рассудка. Ни к чему слушать бредни больного…

Страх постепенно растаял в удушающем зное. Пятна синих балахонов усилиями стражи растворились в толпе. Её снова вернуло к разноцветью праздника: к карете, один за другим, посыпались венки тенганцев. Ободы колёс щедро давили пышные бутоны под торжественную песнь, и, раздавленные, те пускали горький сок, брызгая на форму её слуг.

Кто-то в толпе передал венок из жёлтых кувшинок, и Софи, потянувшись, добыла ей первую в её жизни корону умарата.

– Для вас, умар-ханим, – улыбнулась она, и Эржбета приняла цветы, короновав себя сама.

Золото к золоту её волос. Золото к золоту цены. Она, Дракон Дракулешти, стоила здесь больше, чем все эти жалкие люди, лебезящие перед её величием. Она же принесёт в этот мир больше, чем просто новый титул, с её кровью и силой. Рождённая в доме, благословлённом самим Хоа, она несла в умарат опору, которой стране не хватало.

Ей так много рассказывали про умарат, – про место, где время остановилось. Где до сих пор небо было синим и чистым от смога, а люди селились кланами, набиваясь битком в крошечные лачуги. Народу, а особенно детей, и вправду было много, и стражники то и дело теснили любопытствующую ребятню в рубище. Машин Эржбета тоже не заметила. В глубинах улиц стояли упряжи с лошадьми, – несомненно, породистыми, но всё же лошадьми.

– Какая древность, – ахнула чему-то Софи, – Храм Аншри-Ват! Я читала об этом в путеводителе…

Храм, на вкус Эржбеты, был аляповатым. Они объезжали его целую вечность, и она в деталях рассмотрела его купол в форме огурца, увешанный крючковатыми карнизами. Присмотревшись, она вдруг поняла: то были статуи людей, изогнувшиеся в причудливых, а то и непристойных позах. Выкрашенные в самые яркие краски, под солнцем становящие невыносимо ослепительными, они, казалось, двигались в диком, варварском танце. Да, храм ей решительно был не по душе! Может быть, получится его снести?…

Софи уже восторгалась чем-то по другую сторону улицы, и она поспешно обернулась. На площади, обращённой к храму, возвышался бронзовый монумент: Геды-бей целился из лука ввысь, блестя золотой феской и наконечником стрелы. Скульптор явно приукрашал черты в лучшую сторону, смягчая пропорции.

Над монументом пролетела странная птица с лиловыми перьями, и вдруг Эржбета поняла, что ошибалась.

– Это гарпии, – озвучила её догадки Софи, – Никогда их не видела!

– Всевышний, сохрани, – поспешно взмолилась Эржбета и озарила себя трилистным знамением.

Чудовище в небе возвестило её прибытие громким клёкотом. Что это была за тварь! Птичьи крылья, птичьи ноги, но женская голова и туловище, и при всём том – привычные уже рога и облезающая кожа сизо-сиреневого цвета, напоминающего трупный оттенок. Четыре пары лиловых глаз пронзили Эржбету взглядом, и она быстро прикрылась шубой.

– Упаси Хоа видеть подобное во дворце, – пробормотала она, и Софи сочувственно закивала.

– Быть может, вы сможете запретить их пребывание в городе, Ваше Высочество.

– Ваше Величество, – исправила Эржбета. – Не забывай, теперь я супруга местного властителя. Я – твоя нынешняя королева, Софи. Не меньше.

Только титул и оставался ей, чтобы подсластить пилюлю. Достопочтенный супруг, насколько ей позволял обзор из кареты, ехал где-то впереди на крупном софийском тяжеловозе, подарке императорского двора, и явно не радовался пребыванию в седле. Изредка к ним подъезжал мирзали, озаряя сумрак кареты белозубыми улыбками. Из двоих братьев Хайят держался верхом куда увереннее, гарцуя, словно править конём ему ничего не стоило. Эржбета в который раз пожалела, что он был младшим братом.

– О, мы на месте, – вдруг поняла она, когда карета поехала в гору, – Во имя всего святого, это…

– Тадж-Арслан, Ваше Величество. Ваш новый дом.

Дом, достойный крови Дракулешти, действительно этому отвечал – и поразил её до глубины души.

С низины холма, на который они взбирались, Тадж-Арслан казался парящей в воздухе причудливой шкатулкой. Купола его, округлые и чуть сплющенные, плавно перетекали в стены из чистого малахита, и их полированные своды расцветали на срезах зелёными розанами невиданных цветов. Карета скрипнула, восьмёрка лошадей остановилась от окрика кучера, и Эржбета не сдержала восхищённого вздоха. Её уже встречала гигантская квадратная арка входа из бирюзы и майоликовых мозаик, распахнувшая перед ней высокий портал основного и узкие своды вспомогательных пролётов.

Голубая громада её свода высилась над резными, монументальными пилонами, украшенными узорами из чистого золота. Сотни, тысячи их бежали по тёмным стенам изящными изгибами, образуя сияющую сеть. Кое-где между ними вплетались плитки белой и голубой майолики, образуя мозаичные перекрестия и спирали и своим видом затягивая в бесконечный калейдоскоп орнаментов. Эржбета подумала, что могла бы рассматривать их вечно. Узорам не было ни конца, ни края, и взгляд терялся в них, с удовольствием признавая поражение и сдаваясь на милость искусной руке создателей.

Только почерневшие от времени створки ворот из красного дерева остались без украшений. Охраняли их два кентавра в престранной форме: оба в изумрудно-зелёных жилетах и белых шароварах, они носили тяжёлые, массивные браслеты, полные крупных, кроваво-красных рубинов и топазов, сияющих ярче солнца. Длинные волосы их свободно сбегали по мускулистым плечам, отросшие чёрные бороды были тщательно завиты и промаслены розовым маслом. Словно два древних бога явились ей со страниц истлевших свитков.

Умар сделал знак, и боги начали отворять тяжёлые двери с гнусным скрипом петель.

– Всевышний благословляет тебя ступить на таманскую землю, умар-ханим, – произнёс он, – Позволь же супругу твоему почтить его милость.

Со странной, почти тяготящей его решимостью он двинулся к карете. Застучала трость, кивая золотой львиной головой. Стражники отворили створки, и Эржбета, уставшая и взмокшая, начала было выбираться из кареты, но он поднял руку, требуя остановиться.

Софи поняла его жест без слов.

– Вам нужно снять обувь, – яростно зашептала она, – Таманская традиция требует, чтобы супруга входила в новый дом босиком.

– Так снимай же, дурёха, – зашипела Эржбета и вытянула ноги, пока служанка завозилась со шнурками.

Умар уже подходил к карете, сверля её немигающим взглядом.

– Положите руки мне на шею, – попросил он.

– Зачем?

– Прошу, давайте оставим вопросы, – говорил он сквозь зубы, и напряжённая обстановка заставила Эржбету умолкнуть.

Вздохнув, она обвила руками шею умара, едва успев смутиться от близости, и… взмыла в воздух.

– Не бойтесь, – забормотал Геды-бей, подняв её на руки, и понёс через деревянные створки ворот вглубь арки входа.

От резкого подъёма закружилась голова. Внезапно его стало слишком много: чёрные кудри лезли ей в лицо, от воротника и шеи пахло лошадиным потом и прелым телом вперемешку со слабой, невесть как оказавшейся на нём прохлады мяты.

– Вас я не боюсь, – соврала Эржбета, когда он поставил её на землю. Ответ умара не впечатлил. Брови его, изображая недовольство, сошлись в потешную чёрную гусеницу.

– Как бы то ни было, с церемониями покончено, – буркнул он, как вдруг к нему подбежал один из стражников, быстро шепча что-то на ухо. Мгновение назад собранный, умар побагровел.

– Хайят, займись ими, – бросил он и, развернувшись, зашагал прочь, в переулки дворцовых аллей, отчётливо стуча тростью.

Подумать только! Что за нахальство, обращаться так с супругой?

– Куда отправляется Его Величество? – растерянная, спросила она мирзали. Босые ступни обжигало горячим камнем плиток.

– Проверить дела, не терпящие отлагательств, – равнодушно отозвался Хайят. – Некоторые из забот в умарате решает умар единолично, таковы порядки. Не беспокойтесь, я сопровожу вас.

Он протянул ладонь, и Эржбета легко её приняла. Розовый шрам почти перестал саднить. Рука мирзали оказалась узкой и крепкой, точно лист обернувшейся вокруг её пальцев.

– Мне обязательно оставаться босой?

– О, нет, нет, – спохватился мирзали, – Как только мы доберёмся до женской половины, служанки непременно предоставят вам лучшие из сафьяновых туфелек. Пасифая, где же ты? Твоя госпожа тебя заждалась!

Он повёл её вглубь, по дорожкам из песчаника, открывая взору всё более невиданные уголки дворца. Шумный и пёстрый, тот ошарашил своей яркостью. Среди дорожек, обставленных зеленью в горшках и кадках, мелькали сатиры в блестящих ошейниках; куда-то спешили нимфы и кентавриды с подносами, полными фруктов и кувшинов с питьём. Петляя по проулкам, они пробрались через несколько двориков с фонтанами и мозаичной плиткой, где в золотых клетках пели настоящие – настоящие! – певчие птицы; удивительно, но, кроме демонов, кругом не было стражи, если только она не умела искусно прятаться.

Наконец, мирзали остановился в одном из двориков, затянутым буйно растущим плющом и тёмным от тени большой плакучей ивы, разросшейся над фонтаном. В зелёной прохладе её показался силуэт в красном, но лица было не различить.

– Умар-ханим, – внезапно пал он ниц и протянул маленькие плоские башмачки. Эржбета поморщилась, но обувь надела.

– Встаньте же-

– Пасифая, – мелодичным голосом отозвался силуэт, поднимаясь с колен. – Моё имя Пасифая фон Искандер, моя госпожа. При дворе я служу надзирательницей над женским крылом и ведаю всем, что может понадобиться умар-ханим при исполнении её долга.

Приблизившись, он оказался девушкой неясного возраста, всё в том же бесформенном балахоне, но ярко-алом, из тончайшей ткани. Сквозь него едва виделись очертания тела, юного и тугого. Лицо девушки было открыто лишь наполовину: нос и рот закрывала золотая кольчуга, убранная десятками мелких монеток, и те мелодично звенели, стоило их хозяйке заговорить. Лишь большие, густо подведённые чёрным каялом глаза, пронзительно-синие, как васильки, горели посреди этого алого с золотым моря.

– Позвольте мне проводить мою госпожу, – так же глубоко кивнула она, и Хайят проказливо улыбнулся.

– Охотно позволю, если пообещаешь вернуть её в целости и сохранности. Моя милая феодорская сестрица заслуживает приёма по высшему разряду!

Сжав руку крепче, он подмигнул Эржбете, заметно повеселевший. Сердце, глупое, тут же трепыхнулось в груди.

– Будет исполнено, мой господин, – кивнула Пасифая. Брать её за руку она не стала, просто направившись по дорожке двора, к небольшой двухэтажной галерее. Эржбета беспомощно обернулась на мирзали, но тот уже отпустил её ладонь. Призрак его тепла ещё тлел на коже.

– Теперь вы в её власти, – усмехнулся он, – Мне же на женской половине делать нечего. Устраивайтесь поудобнее, дорогая сестрица, и принимайте покои!

От неё не ушло то, какими взглядами Пасифая украдкой стреляла в её спутника. Девицы, верные только долгу свыше, не смотрят так на своих господ. Мирзали ушёл, и она вздохнула с облегчением, следуя за домоправительницей.

Пора было осваиваться на новом месте.

– Похоже, сюда допускается только женский пол, – обернувшись, она проверила: Илайя следовал за ней. – Но как он...

Загорелые щёки того заалели, и юноша потупил взгляд в пол.

– Наш мальчик евнух, – как ни в чём не бывало проворковала Пасифая фон Искандер. Золотые монетки зазвенели переливами. – И впредь будьте покойны, никому не дозволено водить мужчин в женскую часть. Если желаете же увидеть своего супруга, вам придётся пройти в общий дворик или обеденную галерею. Но к осмотру вы приступите позже. Сперва займёмся вашим отдыхом, умар-ханим.

Как ветер, она стремительно пролетела сквозь ажурные воротца одной из арок и почтительно направила Эржбету внутрь. За белоснежными коридорами оказались просторные, светлые, прохладные комнаты из белого мрамора. В одной была кровать с шёлковым балдахином, в другой журчала вода и за ширмой угадывалась тёплая, пышущая паром ванная. Были гостиная, зал для чаепитий и курительная, а также кабинет с множеством пустых шкафов, явно предназначенных для книг.

– Для чего мне рабочая зона? – нахмурилась Эржбета. – Разве таманской госпоже не положены советники?

– Вы прекрасно освоите службу и без них, – улыбнулись синие глаза Пасифаи, – Не бывало ещё умар-ханим во дворце, что не справилась бы с таинством Отбора в одиночку. Раз в месяц вам предстоит заниматься и таким, госпожа. Лучших демонов для дворца семья умара отбирает в разведение лично.

– Р-разведения?

Она не ослышалась? Что, во имя Хоа, за чертовщина здесь творилась?

– При дворе мы занимаемся скрещиванием особей для выведения наилучшей рабочей породы. Благодаря серебру Империи у нас как раз будет больше приплода с наиболее покладистым нравом, – звяк-звяк, монетки зазвенели громче. – Кажется, вы уже имели честь ознакомиться с нашим трудом. Илайя и Нзамби – лучшие из своей партии, выбранные умаром исключительно под ваш вкус.

В глаза бросилось то, как исказились лица её стражей. Четыре пары глаз потускнели, омертвели, потеряв свет. Нзамби низко опустила голову; на коже очертились стрелы мышц желваков. Сердце укололо странной, неразборчивой эмоцией...

Это просто твари,напомнила она себе. Да, невероятно безрассудно то, что таманы разводят демонов. Но они разводят и лошадей, и даже самых диких удалось приручить умелым заводчикам. Разве в выборе покладистой лошади есть что-то дурное?

– Верно, – опомнилась Эржбета. – Что ж, я приму участие, если это необходимо. Передай мои благодарности Его Величеству умару.

Не желая больше думать о делах, она подавила зевок.

– Оставь меня. Софи поможет мне принять ванну.

– Отнюдь! – тут же воодушевилась Пасифая, – Боюсь, в одиночку вашей служанке не справиться. Дамы!

Лёгким хлопком она ударила в ладоши, и, откуда ни возьмись, отовсюду налетели девушки в таких же цветастых балахонах. Окружив её, они засуетились, заголосили птичьим базаром:

– Умар-ханим! Может быть, к ванне подать чаю?

– Прикажете достать фруктов? Или вина?

– Может быть, умар-ханим желает сорбета?

– Сорбет звучит неплохо, – радостно кивнула Эржбета, – Но, ради Хоа, для начала, мне хватит обычной ванны! И займитесь моим гардеробом-

Её уже не слушали. В десять рук её повели за ширму возле ванны, помогая избавиться от платья и мехов. Раздевшись, Эржбета подставила себя чужим рукам, позволяя погрузиться в тёплую негу большой фарфоровой ванны. Просторная, светлая ванная комната была вдоволь украшена витыми узорами из лиан, неизвестных цветов и фруктов. Ловкие руки служанок принялись за её мытьё.

– Сорбет, – поклонилась одна из девушек, поднося ей креманку с шариком мороженого насыщенного алого цвета. Эржбета попробовала: клубничное. Не скрывая удовольствия, она принялась за шарик.

Да, в Феодории о таком стоило только мечтать! Раду с его привычками аскета никогда бы не позволил посылать еду в ванные комнаты. Кстати, о Раду…

– Мне хотелось бы пройтись после. Особенно на телеграфную станцию, – хмыкнула она, украдкой облизывая ложку. – Должно быть, на моё имя уже доставили телеграммы?

– Те-ле-граммы? – как болванчик, повторила одна из служанок, – Это – те коробки, что печатают на бумаге?

– Не позорь умарат! – зашипела другая, – Телеграмма – это то, что показывает на тряпке смешные картинки!

– Не придумывай, глупая! Я сама слышала, мирзали-ага говорил – те-ле-грамма!

– Это печатная машинка, – цыкнула Эржбета. – Телеграммы передаёт телеграф. Разве Его Величество не оснастил дворец связью?

Всё оказалось хуже, чем она ожидала. К чёрту сорбет! Что за глушь досталась ей во владение, с обманчивой позолотой и роскошью?! Она вдруг ощутила себя в десятки раз грязнее, чем прежде. Грязь покрывала дворец незримой плёнкой, тонкой тенью нищеты и убожества.

– Три сильнее, – приказала она той служанке, что мыла ей волосы. – Вы что, не знаете и о пенящихся шампунях?

Желание любезничать отпало напрочь. Девчонка спохватилась и начала месить ей волосы, как тесто, но это было уже что-то. В комнате стояла жара, свойственная самому разгару дня, влажная и липкая, и за стрельчатым окном поднималось солнце, бросая золотистые полоски света на её тело в воде. Эржбета приподнялась, разглядывая виднеющуюся панораму, пока мыло с её волос смывали пахучей травяной смесью. Пахло недурно, но незнакомо.

Всё показалось здесь незнакомым и, что хуже, непознаваемым. В окне виднелось подножье холма, у которого крошечными точками глиняных хижин рассыпался Имран, испещрённый разрезами узких улочек; стеблями тонкой травы были воткнуты между улочек высокие церкви из белого камня. За последними, на краю города, разбегались барханы бесконечной пустыни, и песок её блестел золотом на солнце так, что слепило глаза.

Я хочу домой, вдруг больно укололо внутри. К Раду. К его прежнему, понятному упрямству и равнодушию, возвышенной морали и холоду. Холод всегда был ей по душе, родившейся в царстве снега; холод не раздражал до зубовного скрежета, не томил до лености и не вызывал головную боль. В жаркой ванне Эржбета начала задыхаться.

– Откройте окно, – приказала она, но Пасифая снова затрясла монетками.

– С пустыни Кимер сегодня дует, моя госпожа. Песчаные бури наносят частицы из Саркофага, что могут навредить вашей коже и лёгким.

– Отчего здесь не поставят механизмов охлаждения, – вяло проворчала Эржбета, пока её обтирали прохладной губкой. В подмышки мазнули тонкий слой крема, и по коже потянуло холодком от мяты. Вдруг стало ясно, чем именно пахло от умара. – В Домниторе Пелеш давно поставили специальные охлаждающие автоматоны. При желании стоит лишь нажать кнопку, и в комнату поступит приток прохлады.

– Прекрасные мечты, – Пасифая, похоже, ей не поверила. – С поддержкой Империи, возможно, и здесь появится подобное чудо. Тадж-Арслан стар, как сам таманский род, умар-ханим. Простите ему несостоятельность для новых времён.

Поднимали её, разомлевшую и квёлую, в четыре руки. После ванны ей предложили облачиться в нечто бесформенное, змеино-скользкое и струящееся потоками шёлковой зелени. Эржбета пощупала ткань и скривила нос.

– Велите извлечь мои домашние платья!

– Но, моя госпожа, вам не стоит...

– Умар-ханим для тебя, – перебила она и насладилась выражением страха на лице домоправительницы. – Продолжишь задавать вопросы, и я сообщу Его Величеству. Сделай так, как я прошу, и, может быть, я забуду твою дерзость! Софи, помоги мне!

В одном таманам отказать было нельзя: исполнительность их была безупречной. В просторной гардеробной Софи уже разложила весь арсенал щипцов, заколок и средств для макияжа, точно хирург, готовый оперировать пациента. Служанки суетились и здесь, с глазами, полными восторга, разглядывая простейшие приспособления вроде фена или утюжка для завивки.

– Прочь, – выгнала их Эржбета и села в кресло перед массивным золотым зеркалом. Покрутившись перед своим отражением, она невесело заключила: – Ты знаешь, что делать. Я слишком раскраснелась, так что никакого розового. И побольше пудры.

Скоро она была готова. Тёплыми потоками воздуха ей высушили волосы и уложили их помадкой в плоские, влажные локоны; на грудь легла нитка белого жемчуга, лоб охватил тонкий газовый шарф, завязанный на затылке. Софи подобрала голубое платье прямого кроя, с шифоном и жемчужной отделкой на поясе, и выбором Эржбета осталась довольна. Голубой добавлял ей благородной бледности и окрашивал платиной золото волос.

Когда она степенно выбралась из гардеробной, служанки смотрели на неё, как громом поражённые, хлопая глазами от шока.

– Я вас смущаю? – усмехнулась Эржбета. Так их, отсталых южанок! Бедняжки, должно быть, и не знают, что такое первоклассная мода Побережья, закутавшись в эти нелепые платки.

– Едва ли умар одобрит подобное, – тихо вздохнула Пасифая. – Боюсь, имранские нравы далеки от вашего вкуса, моя госпожа. Солнце не будет милосердно к столь светлой коже. Вы можете загореть, как простолюдинка.

– Так обеспечьте меня зонтиком! Отчего я должна говорить об очевидных вещах?! Или у вас в голове спеклось от жары?!

Досадуя, она прошагала мимо служанок в арочный проём, в прохладную мраморную галерею, ведущую в неизвестность. Пышные юбки зашуршали, словно она была в средоточии тюльпанового бутона. Голубой стелился, разбегался вокруг неё, из бутона юбок превращаясь в пышный шёлковый бант, туго обнимающий бёдра. Теперь её красоту не оценил бы только слепой: у неё были длинные руки и шея, острые, хрупкие плечики и точеный подбородок, движения были плавными, а походка – лёгкой и спорой. Чем не марципановая куколка, поданная в канун Солнцеворота? Да эти дуры должны быть благодарны, что ими властвует женщина её величины!

Пасифая обогнала её, направляя наверх по лестнице. Служанки подали шёлковый голубой зонтик, и Эржбета взялась за ручку из светлого дерева резче, чем хотела бы.

– Я Дракон Дракулешти, – произнесла она, глядя прямо в синие глаза над полосой золотых монет. – Полагаю, ты считаешь, что Дракон будет бояться мужчины?

– Никак нет, моя госпожа…

– Хоть чем-то ты ещё можешь соображать, – закатила глаза Эржбета, – Покажи мне телеграфную станцию прежде, чем я задумаюсь о смене дворцового персонала.

Скоро они вышли наружу, в маленький садик, и от свежего воздуха и солнца успокоились нервы. Садовое искусство таманов напомнило ей про парки Империи, ровным образом противоположные. На родине зелень высаживали в строгие ряды, и всякому растению была отведена чёткая роль: газоны стриглись, цветы высаживались на клумбы, а деревья нещадно подрезались, сохраняя единую форму годами.

В Имране же сады цвели сами по себе, непокорные человеческой руке. Буйство растительности заставило её ощутить себя исследовательницей, покоряющей джунгли. Когда-то Раду читал ей перед сном книги о первых феодорцах, что прибыли в Мангазею – там с лихвой хватало и приключений, и романтического восхищения первобытной красотой природы, свободной и дикой. Ребёнком Эржбета мечтала, что когда-нибудь заглянет в подобный уголок и тоже непременно обнаружит тайну, требующую разгадки.

Кто знал, что стоило быть осторожнее в своих мечтах… В её собственных джунглях она заметила, что нет даже электрических фонарей. Вместо них на каменных постаментах стояли старомодные керосиновые лампады. Будь она путешественницей, нашла бы и в них свою прелесть, умиляясь старине, но Эржбета была королевой.

– Потрудитесь вызвать электрическую службу, – распорядилась она. – Я не желаю по вечерам дышать керосином. Где я смогу найти дворецкого?

– Дворцом распоряжается сама умар-ханим, моя госпожа. В кабинете есть все положенные бумаги, – обескуражила её Пасифая. – Соответственно обязанностям перед короной, супруга умара следит за учётом трат, ведает слугами и Отбором, и, конечно, следит за собственным здоровьем прежде, чем произвести наследника.

Следить за слугами и тратами?! Она что, нанялась экономкой?!

– Подождите! Но как же досуг? Приёмы, балы?

– Балы? Знатным таманским дамам развлекаться не дозволено. Большая их часть может разве что почтить умара игрой на флейте или танцем семи покрывал в день Солнцеворота. К тому же, супруги придворных лиц предпочитают ведать собственными хозяйствами, – улыбнулись глаза Пасифаи, – Полагаю, и вам будет не до празднеств с вашим обилием забот.

О, во имя Всевышнего! Уголки рта предательски поползли вниз, и она прибавила шаг. Вмиг дворец показался клеткой, даже не золотой – оловянной подделкой. Рабскими оковами, стиснувшими глотку так, что спёрло дыхание.

Ей нужно срочно связаться с Феодорией. Найти способ исчезнуть отсюда немедленно! Неважно, возникнет ли скандал и чего будет стоить путь домой. Раду поймёт, как только услышит…

– …Постойте, это и есть телеграфная станция?

Если в Домнитор Пелеш под телеграф отвели целый домик, здесь же для нужд связи хватало резной беседки прямо в саду, обставленной коробками с бумажными письмами. Края её были покрыты тончайшим шёлком, трепещущим на сухом ветру, но внутри… Внутри… Не веря своим глазам, Эржбета шагнула на порог, открыв шёлковый полог, но только убедилась в остроте собственного зрения.

Телеграфная станция Тадж-Арслан оказалась не далее, как вместилищем самого настоящего гарема.

Сперва даже показалось, что ей чудится: не могли быть правдой десятки полуголых красавцев и красавиц, рассевшихся по диванам вдоль рабочих столиков. Некоторые дымили трубками, перебирая письма; кто-то надиктовывал стенографистке текст с грассирующим армьезонским акцентом. Высокие и маленькие, тонкие, как едва проросшие деревца и полные, сочные, легко владеющие тяжёлым телом... Они были демонами, с удивительно белоснежной, сияющей на солнце кожей, и на рогах некоторых покачивались золотые браслеты и подвески.

Все они, ошеломлённые, воззрились на Эржбету, и в беседке стало тихо, как в могиле.

– Телеграф, – кашлянула Пасифая, – Прошу, уведомите по документам из Дин-Софии.

Нервный телеграфист в костюме-тройке и феске подскочил к одной из коробок, начал перебирать письма. Демоны перестали глазеть, склонив перед ней головы. Эржбета подошла к одному, посмотрела на ошейник.

– Инкубы и суккубы, – рыкнула за её спиной Нзамби. – Их чары могут овладеть и вами, умар-ханим, если не будете соблюдать осторожность.

– Перестань, Зам, – кокетливо повёл плечом инкуб. – Не нужно пугать юную госпожу. Пока Его Величество не дал приказа…

– Молчать!

К несчастью для себя, она знала, что означают термины. Таманы использовали тварей для плотских утех. Кажется, отец рассказывал, как иные феодорские козопасы пользуют таким образом скот, но, очевидно, бывало и хуже. Стоило только представить акт с демоном, и в желудке начало слабеть.

Тихий кашель отвлёк её. Телеграфист продолжал копошиться в коробках, и с каждой минутой вид у него становился всё более жалким.

– К превеликому прискорбию, на ваше имя ничего не присылали, достопочтенная умар-ханим, – наконец, проблеял он.

– Ни строчки? Ни звонка?

– Должно быть, нарушения на линии с Дин-Софией. Мы можем связать вас сейчас, но более ранней почты не поступало.

– Свяжите же, – мигом села к телефону она. – Напрямую с Домнитор Пелеш. Скажите им, что донесение срочное!

Руки дрожали, и она незаметно вдохнула, стараясь не поддаваться тревоге. Раду, Раду… Только он может вытащить её отсюда, из этого дурного, перевёрнутого мира, где прельщаются чудовищами и делают рабынями королев. Эржбета ждала долго, требуя набирать номер снова и снова.

Но чёрная лакированная трубка отзывалась тишиной. Домнитор Пелеш молчал, не отзываясь на призыв гудков. Император Феодории, конечно, был занятой персоной, но бесчисленные секретари всегда принимали звонки и сообщали ему после, – если только он не отсутствовал, погружённый в очередные длительные молитвы.

Ты обещал мне, Раду…

Жаль, что когда-то она знала его совсем другим. Ещё десять лет назад он всегда находил для неё время, катая на качелях и велосипеде, а позже – на первой модели Дауэра, заставив её визжать от скорости... Полный искренних чувств, когда-то брат дал ей любви сполна. В детстве она даже говорила, что выйдет за него замуж, когда станет постарше.

– Я твой брат, – смеялся тогда Раду, – Дракулешти перестали жениться на сёстрах ещё столетия назад. Не бойся, малышка, я обязательно найду тебе лучшего жениха.

– Но ты лучший, – надувала щёки Эржбета, обнимая его за шею, и ему ничего не оставалось, как хохотать над её телячьими нежностями.

Раду, её дорогой Раду... Она давно простила его, теперь видя в нём единственную надежду. Пусть заберёт её с позором, обесчещенную и посрамлённую, но – домой, подальше от жары, ошейников и золотых цепей.

– Д-должно быть, н-нарушения н-на линии, – заикаясь от волнения, сказал телеграфист.

– Вздор!

Не чуя под собой ног, она вскочила. Шифоновые юбки взметнулись вокруг смятыми лепестками.

– Где ещё я смогу найти телефонный аппарат?

– Моя госпожа, – подлетела Пасифая, звеня монетками, – Случайностям подвержены и люди, и властители. Возможно, вам стоит подождать до завтра…

– …Где?!

Не помня себя, она схватила домоправительницу за плечо и стиснула, едва сдерживая дрожь.

– Говори.

– В покоях умара есть и другой аппарат, – выдохнула та. – Но я не советую беспокоить Его Величество подобной просьбой. Ошибки случаются, и наш долг лишь прислушаться к гласу Всевышнего, что пытается остановить нас перед-

– Ты, – обернулась Эржбета к Нзамби, – Веди меня к умару. Немедленно.

После долгого пути она стала доверять девчонке и Илайе чуть больше. Во всяком случае, больше, чем этой звенящей бестолочи, надоевшей ей обилием правил. Отчего ей решать, что она, законная жена, не может творить в своём законном жилье? В Феодории Эржбета сама определяла правила.

– Но Его Величество на Верховном совете, – услышала она сомнение Нзамби. – Нам направляться туда?

– Ты слышала госпожу, – пробормотал Илайя, – Мы уже подвели её дважды. Хочешь вылететь в спецотряд?

– Вылетим так или иначе! Его Величество нас уничтожит!

– Он не твой господин, Зам! У нас одна повелительница, и она отдала приказ! Да и Верховный совет должен был кончиться…

Нимфа и сатир вели её дальше вглубь сада, через заросли можжевельника и лиан, свисающих с раскидистых пальм. Они пересекли мостик через маленькую искусственную реку, прошли дворик из терракотовой плитки, заросший тропическими кустарниками. За зарослями цветущей магнолии открывалась арка сырого каменного коридора.

– Прошу, не стоит, умар-ханим, – в последний раз взмолилась Пасифая.

Коснувшись веток, она шагнула на границу узорчатых плиток. Грань между трусостью и дерзостью. Сейчас или никогда.

– Это решать не тебе, – произнесла Эржбета – и нырнула в каменную прохладу.

Кромешная тьма начала рассеиваться, открывая тёмный, узкий проход. В нишах стен плясали огоньки от тусклых свечей, и захотелось закашлять от спёртого воздуха.

– …ВЫПУСТИЛ ТВАРЬ! – послышался гневный крик внутри, – ПРЕСТУПНИЦУ ВЫСШЕЙ ОПАСНОСТИ! МЫ ОСНАСТИЛИ ДИЛЯР-БАКЫР ЛУЧШИМ СЕРЕБРОМ, И ТЕПЕРЬ ВЫ СООБЩАЕТЕ МНЕ О ЕЁ ПОБЕГЕ?!

– Произошёл чрезвычайный инцидент, Ваше Величество…

– Оставьте ваши оправдания, магистр Искандер! Где были стражники, когда сбежала пери?! Ваши люди лично были обязаны следить за тюремной охраной!

– Чем же вы объясните то, что стража мертва, магистр Фатих?! Тварь слишком сильна для того, чтобы справляться с ней без оружия! Где наши поставки серебряных пуль?!

Все просьбы застряли в глотке. Ни живая, ни мёртвая, она застыла, вжимаясь в сырой камень стены. Речь незнакомцев показалась озабоченной вещами страшнее, чем перебои на телефонной линии.

– …Источник поручается, что в Феодории втайне отменили все поставки!

– Свежо предание, да верится с трудом! Откуда же столь срочные новости? Весьма удобное оправдание!

– Смейтесь и дальше, магистр Искандер, и пусть смех ваш будет заменой вашей пользе! Мой человек может поручиться – решение уже принято!

– В таком случае Его Драконье Величество слеп! – как гром, раздался мрачный голос умара, – И не заслужил подаренного доверия…

Раду!...

Она бежала, не чуя ног. Жемчужные бусы били дробью по груди, и каждый шаг разбегался тенями по узорам мозаичных плиток. Коридор всё больше и больше открывал небольшой, сумрачный зал с белой колоннадой. Наконец, показались фигуры присутствующих и высокий постамент с резным деревянным троном, где восседал Геды-бей, обложенный множеством красных подушек. По обе руки от него были двое кентавров в ошейниках, обмахивающих его роскошными павлиньими опахалами. Впрочем, в каменном зале и без того царила прохлада.

Повсюду были вина и фрукты, в странной колбе, к которой прикреплялась трубка, курился табачный дым; изредка умар прикладывался к трубке и с наслаждением вдыхал, пуская вверх сизые кольца. Накурившись вдоволь, он передавал трубку брату, скрестившему ноги на широком ложе по соседству. Остальные сидели на подушках вокруг, переговариваясь негромкими голосами. Большая часть из них носила белое, расшитое звёздами и львиными головами, – богатые, длиннополые одежды, защищающие тело от жары. Двое из гостей сидели к умару и мирзали ближе других; один, удивительно бледный в сравнении с остальными, носил лиловый костюм на северный манер, чуб и короткую бородку, выглядя, точно опереточный арлекин. Второй, в каком-то тёмном рубище, бросил на неё сердитый взгляд.

Эржбета сразу узнала его. Те же синие глаза, но без чёрного каяла круглые, мрачно впалые. Высокий лоб с пиками залысин подчеркивал жалкие пучки тёмных волос на висках. Весь этот мужчина, казалось, состоял из лба и рта, прилепленного к квадратному, чрезвычайно активному подбородку – от быстрой речи тот двигался так живо, словно принадлежал ярмарочной игрушке щелкунчика, но не человеку.

– Uttari yuvatee! – зашипел он и вскочил на ноги, – Северная дева! Где её платок?!

– Хватит, магистр Искандер, – поднял ладонь Геды-бей. – Она не только женщина, но и твоя госпожа. Объяснитесь, умар-ханим.

Снова незнакомый язык, так похожий на шипение старика-кочевника. Враждебный тон, с которым теперь шёл и шокированный взгляд голубых глаз. Все они, втайне, таращились на неё, как на обезьянку в зоопарке, но до правил сейчас не было дела.

Сейчас она, в первую очередь, была сестрой.

– М-мне послышалось, обсуждали моего брата, – выпалила она,– Я ищу способа с ним связаться, и как можно скорее.

– Зря, – с прохладцей ответил умар. – Как видно, сейчас его занимают другие явления. Предположу, что и это будет ненадолго. Весьма неприятно узнавать, что феодорский император отличается ветреностью дамы.

Оскорбления в адрес Раду мгновенно отозвались в ней вспышкой гнева.

– Должно быть, произошла ошибка!… Раду, то есть Его Величество…

– Здесь лишь один имеет право называться Его Величеством! – рявкнул магистр Искандер, и его поддержали сразу несколько присутствующих, зашумев одобрительными криками. – Один, и, если Дракон не признаёт его, мы освежим ему память!

– Послушали бы предложения мангазейцев! Не стоило связываться с Империей!

– Северные бесы!...

Нет, быть этого не могло. Она едва въехала в умарат, а Раду уже что-то менял?! Как мог он так поступить, зная, что ставит её под удар?! Неужели не знал, что здесь она одна, уязвима, как никогда…

Посреди всех голосов, накинувшихся на неё, как стая коршунов, неожиданно ясно прозвучал голос мирзали.

– Прекратите обвинения! Сестра не несёт вины за грехи брата!

Глаза его сверкнули сполохами молнии, озарившими полумрак. Недвижный, как истукан, он взирал на всех гордым взором молодого воина. Дерево его ажурного ложа давно почернело от старости, плача алыми каплями смолы на грубо отёсанных срезах.

Зал утих. Видно, крикливые гости знали, чем чреват спор с наследником престола.

– Позволю предположить, что нашей гостье известно чуть больше о мотивах императора, – Хайят снова задымил длинной трубкой, и в колбе забулькало крупными пузырями. – Хоа велит проявлять уважение ко всякому, кто входит в наши дома без злого умысла. Нельзя отказывать умар-ханим в слове, мой лев.

– Справедливо, – с неохотой кивнул умар, – Но пусть это будет объяснение, достойное крови Драконов. Жалость унизит любого, кто стоит своей короны.

Она шумно вздохнула. Внутри бушевало отчаяние пополам со страхом. Раду даже не спросил, поддержит ли она его выбор! Раду, жарко уверявший, что никогда её не бросит. Как часто он был верен своему слову на самом деле?...

Пора было взглянуть правде в глаза, – она нуждалась в нём, но он о ней позабыл. С тех самых пор, как принёс в спальню свёрток с девочкой, что отняла у неё всё, что она когда-то любила. Свёрток тогда протянули и ей, и Эржбета долго глядела в сморщенное младенческое личико.

Ненавижу было первым, что она подумала.

– И славно, что девочка, – ворковал Раду, – Она настоящая красавица. Просто чудо! Теперь и в ней течёт кровь Дракулешти…

Не будь девчонки, Раду и не посмел бы выдать её замуж за этого захолустного князька. Когда-то его волновало её счастье, но он с лёгкостью превратил его в обязательство, долг, что, как он считал, был ей посилен. Неужели ради его покоя она теперь заслуживала стать жертвой?...

И всё же, пусть Раду предавал её лично, в делах страны он не был вероломен.

– Я знаю лишь, что мой брат никогда прежде не нарушал обязательств, – подумав, сказала Эржбета. – И, если произошло иное, на то есть причина вне его ведома.

– Что не говорит ничего хорошего о последствиях, – нахмурился умар. – Вы, чужестранцы, в своей гордыне часто забываете о горькой истине. Слабой шее не удержать короны, умар-ханим.

Глаза его впились в неё, точно сотни ледяных игл.

– Власть вообще прелюбопытная материя, на мой взгляд. Порой она подобна колеснице, что везут сумасшедшие жеребцы. Если возница слаб, он направит колесницу в пропасть… Пока не найдётся кто-то сильнее, готовый перехватить вожжи.

И вдруг Эржбета вспомнила – маленькую, но важную деталь. Невысокую фигуру, всегда маячащую рядом с Раду. Если она и не узнавала брата, то лишь по её вине.

В конце концов, все их несчастья начались с присутствия этого небольшого человечка при феодорском дворе.

– Я знаю, о ком может быть речь. И вы тоже знаете это имя, мой господин.

Дым поднялся вверх и рассеялся над узорчатым потолком. Она поймала на себе взгляд мирзали, сияние его тёмных, змеиных глаз.

– На свадьбе он показал достаточно, мой лев. Слухи говорят, разум Раду Дракулешти давно зовётся генералом Мандорфом. Вторит ли им ваш источник, магистр Фатих?

– Тюрьмы полнятся демонами день за днём, – подал голос арлекин в лиловом. – Тысячи умирают в застенках, как мухи. Едва ли кто-то жаднее до серебряных цепей, чем этот человек…

– Рептилия снова готовит клыки, – заметил магистр Искандер.

– Всадить ему пулю в лоб, только и всего, – в сердцах бросил умар, – Этот проклятый генералишка давно должен уйти на покой!

Кровь бросилась ему в лицо. Кольца дыма закружились с новой силой. Умар погрузился в раздумья, насупив густые усы, и невозможно было прочесть, что кроется в его жёстких чертах.

– Феодорией теперь правит не монарх, – негромко заговорил он, – Но его тень, достаточно тёмная для того, чтобы её замечать. Скоро она разрастётся до таких пределов, что затмит солнечный свет. И, если подозрения верны, может создать немало проблем.

Поза его вмиг стала царственной и внушительной, руки крепко сжали резные подлокотники. Магистры и советники послушно склонили головы, и Эржбета поспешно повторила за ними.

– Вот мой приказ, – наконец, провозгласил умар, – Из всех моих подданных я не доверяю никому больше, чем собравшимся здесь, и потому разрешаю свободу действий. Мы подадим в Империю претензию, но её стоит подкрепить, как следует. Вам выбирать, как именно донести императору, что его круг заслуживает смены.

– Будет исполнено, мой господин, – грянул хор голосов, – Да хранит вас Хоа, мой господин, во веки веков!

Рассыпаясь в полупоклонах, один за одним они стали покидать сумрачный зал, пока их не осталось двое в полумраке. Впервые со дня свадьбы они с Геды-беем остались наедине. Щекотливый, пугающий момент… И всё же интимный, за неимением лучшего.

– Моя госпожа?

Неуклюже поднявшись, умар шагнул навстречу. Внезапно вспомнилось, что с этим человеком ей предстоит делить постель. Возможно, уже этой ночью.

– К-кажется, магистр Искандер говорил на неизвестном мне наречии,– нервно бросила Эржбета первое, что пришло в голову. Что угодно, лишь бы оттянуть неизбежное.

– Оно будет неизвестно вам не слишком долго. Это язык Авендагара, – пояснил умар, – И тех бедолаг, что проживают там с начала веков. Каждый из дома Арслан в своё время посещает Саркофаг и его окрестности, а потому вынужден знать наречие его жителей. Магистры сопровождают его при желании, и магистр Искандер проявил этого желания более, чем с лихвой.

Авендагар. Серебряная маска вспыхнула в памяти, встревожила и без того утомленную душу.

– Значит, оно известно вам достаточно, чтобы понимать?

– Не берите в голову, ничего особенного он не произнёс. Позволь он большее, и его голова уже лежала бы у моих ног.

– Меня волнует не это, – перебила она. Сердце отчего-то забилось в самой глотке, запрыгало от волнения. – Могу я спросить о фразе, что услышала...

Изо всех сил вспомнив каждое слово, она повторила то, что произнёс старик. Лицо умара вытянулось от удивления.

– Где, позвольте узнать, вы это услышали?

– Отвечайте на вопрос! Это что-то дурное? Что-то, о чём мне нужно знать?

– Вот идёт наша погибель, – вдруг глухим, поражённым голосом произнёс он, – Дочь Тиамат. Так я бы перевёл эту фразу, умар-ханим. Кто вам это сказал?

Но ответить она не смогла. Земля поплыла из-под ног, и Эржбета покачнулась; ужас, пересиливший выдержку, окатил ледяным потоком. Она в ловушке. Юность её утеряна, растоптана, как цветок под ободами колёс. Она одна, забыта в этом львином логове, где её презирают все, от простого народа до человека напротив…

Не помня себя, она отшатнулась от него, как от прокажённого – и бросилась прочь по тёмным коридорам.

Глава VI, в которой Геле дурно

Сентябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Свежее мясо! Полцены с рынка! Полцены!

– Мыло-сигареты-галантерея! Сапожки для дамских копытец! Табак, господа, табак! Подходим, разбираем!

– Софийский вестник! Две кроны штука! Софийский вестник!

Они отвлеклись от примерки платья, услышав знакомый цокот маленьких копыт. Мальчишка-кентавр бодро скакал по Килику с сумкой наперевес.

– Стой! – крикнула из окна Нура, – Я возьму свиной вырезки! И остановите мальца с газетами!

Утро выходило сумбурным. Пока сестра бегала за покупками, Гела успела ещё раз покрутиться перед зеркалом. Наряд предполагал голубое платье с длинными рукавами и глухим воротником, кремовый фартук и маленькие коричневые ботинки на пробковом каблуке. Хвост, даже замаскированный чарами, прикрыт, уши спрятаны под белым чепцом. Серный дух смешан с их семейным травяным одеколоном – пусть во дворце думают, что это какое-нибудь недорогое мыло. В общем и целом она выглядела чистюлей и аккуратисткой. Какое слово ни подбери, идеальная гувернантка.

И всё-таки платье было коротковато. Недовольная зрелищем, она в десятый раз поправила подол, прикрывая, как следует, нелепые щиколотки.

– Попросила бы Али подрезать каблук, – заметила вернувшаяся Нура и шлёпнула на стол мясо, завёрнутое в бумагу. Жирный сок уже начал подтекать, и Гела, перебросив вырезку в эмалированный таз, стала методично отрезать кусочки, откладывая особенно просаленные в свою тарелку с яичницей. Неслыханное везение, ухватить с утра свинину по такой цене. Продукты в Килик закупались контрабандой, и сэкономить пару десятков крон было настоящим чудом.

– Его? Разве его не назначили каменотёсом? Грубоватые чары для сапожных дел!

– Али не так уж и плох, – пожала плечами сестра, – Да и дядюшка Йозеф его кой-чему учил в мастерской. Сапог, может, и не сделает, зато дрова рубит сам! На одной магии, без этих лишенских приспособ!

– Я всё ещё не доверю ему одежды, – закатила глаза Гела. – Этот мастер так и не заштопал собственных брюк. Или он ждёт, что у нас есть время заняться его тряпьём? Я смогу возвращаться только по выходным, а ты...

Нура взялась за таз, сливая кровь в гранёный стакан, и на глаза попалось неожиданное. Совсем рядом, прямо над кружевным воротничком платья, на загорелой шейке сестры красовался красноватый след. Укус, сперва подумалось ей, но Гела быстро поняла, что ошиблась.

– Это ещё откуда, Нура?

– Не твоё дело, – пискнула та и залилась краской. Ох, и недобрый знак.

– Я его знаю? – Гела бросила на неё косой, въедливый взгляд. – Ты проверила списки его кровей? Как его зовут?

– Вот прицепилась! Ладно, допустим, Артур. Артур Шмидт! Довольна?

– Не припомню никаких Шмидтов в доме Орла...

– Он человек!

Тонкие пальчики дёрнули воротничок вверх, стыдливо прикрывая красноту кружевом. Из всех дней Нура решила выбрать для таких новостей этот?

– Скажи, что ты шутишь...

– Всё ещё не твоё дело! Живо ешь, пока тебя не начали искать с собаками!

– Так просто ты не отбрехаешься, – проворчала Гела, но к тарелке вернулась. В суматохе она толком и не позавтракала, и сейчас почти по-звериному набросилась на свинину. Сырое мясо, энергия крови – всё это питало пусть и не так, как кровь людская и демонская, но для подстраховки достаточно. Мало ли, сколько придётся потратить магии.

Но, во имя Матери, Нура – и лишённые? Прекрасное начало дня, ничего не скажешь.

– И фколько иф у тефя?

– Пока один! Что, мне и подкормиться теперь нельзя? В «Золотом Фениксе» таких дурачков пруд пруди!

– О,фсемилофтифая Мать! Фнофа эфоф кабак?! Фы обефала-

– А ты обещала, что прекратишь переедать! Кто говорил – Нура, я сяду на диету, Нура, я не влезаю в платья?

– Мфе нушна фила для мафкировки на шелый день, – пристыженная, пробурчала она, в спешке почти не жуя мясные кусочки.

– Ну да, ну да, – сделала гримасу Нура, – У всех свои оправдания. И вообще, я ходила туда ради Милашки Мадлен! Этот Шмидт сам приклеился!

Показательно надувшись, она гулко стукнула стаканом с кровью по столу. Нуре недавно исполнился двадцать один, возраст, в котором за ней нужен глаз да глаз. И ведь даже Али не поручишь приглядеть за сестрой. Ещё лучше, обнимутся и потащатся в «Золотой Феникс» оба.

– Пофему не фашфвлекафься в Килике?

– Нашла тоже место – Килик! Да тут от скуки загнуться можно! К чему ты так суетишься, Ги? Это ж совсем рядом, за углом! И Милашка Мадлен чудо, как хороша! Вот, посмотри!

Зашуршала утренняя газета, и под нос ей был сунут разворот передовицы. В завитках растительных узоров разлеглась танцовщица в просторном платье квадратного кроя. Полупрозрачный шифон прятал за собой очертания грубоватой, жилистой фигуры, линии бёдер и талии, обнимаемых шёлковой подкладкой; на шее – широкая бархотка, в волнах коротких волос – тугая лента и павлинье перо. Первая звезда Побережья, Милашка Мадлен была давно на слуху как своим талантом, так и своими скандалами.

– Если б ты только видела, как она танцует! А какая там красота! Золото, и что за чудные платья у дам...

– ...Дядюшка Йозеф хотя бы в курсе, что ты водишься с лишёнными?

– Будто он не делает того же! Да и ты–посмотри на себя! Что, не ты едешь во дворец?

– Нура, это другое, у меня обязательства–

– Ах, да, – сделала гримасу сестра, – Конечно. Когда дело касается тебя, тут и обязательства, и долг, и мамины просьбы. Тебе же можно видеть их жизнь, сколько угодно. А нам с Али что, сидеть по домам, как узникам?!

– Речь о безопасности вас обоих! – вспылила Гела, – Будь моя воля, я не касалась бы лишённых и мизинцем, но мне приходится! А ты праздно шатаешься, где попало, и ставишь себя под угрозу! Кто защитит тебя, если меня не будет рядом?!

– Я сама! Предлагаешь мне вообще не кормиться?! Дать Дару потухнуть?!

– Как ты не понимаешь, в такое время...

– И твоей защиты мне не надо!

Руки задрожали, и она вскочила, силясь сдержаться. Некогда было раздувать ссору, ей вот-вот пора выходить, а они... Видит Мать, чего стоило ей успокоить гнев и отвернуться от обиженной сестры.

Конечно, Нура не понимает. И не поймёт.

– Знаешь, в чём наша с тобой разница,– прошипела та ей в спину,– У тебя был выбор увидеть хоть что-то. Я же торчу в этой дыре, сколько себя помню, а теперь и шага не могу ступить. Если хочешь вечно гнить в Килике, вперёд. Только без меня, Ги.

Чудом она не швырнула в сестру сгустком чар. Время поджимало. В одну руку она подхватила сумку со сменным бельём, в другую – рабочий ридикюль. Гела наскоро проверила содержимое: несколько леденцов на случай, если упадёт сахар от переизбытка чар, курительная трубка, духи, чтобы хорошенько припрятать запах серы. В дешёвеньком зеркальце на дне сумочки мелькнуло отражение – ни намёка на рога, одна пара глаз, от эмоций только немного отливающих красными искрами.

Пора было выдвигаться на дело.

– Ты ошибаешься, – сквозь зубы буркнула она, – В тюрьме я повидала столько, сколько ты не увидишь ещё за двадцать один год. Хочешь красивую жизнь? Она не для таких, как мы, Нура – для них! Людей! Они выстроили этот мир под себя, чтобы мы в нём умирали! Ты, я, Али, дядюшка Йозеф, бабуля... Чёрт подери, да каждый демон!

Набросив на плечи пальто, она наспех подвязала пояс. Проверила ещё раз, всё ли в порядке.

– Так что не заставляй меня опечатывать квартиру. И пожелай удачи.

– Тебе она не понадобится, – грубо бросила Нура, – Ты же самая умная, чувствуешь угрозу за версту! Только и жить не умеешь, а всего боишься, будто и не пери! Не жалуйся, когда у тебя вместо жизни останется только эта дурацкая работа...

– Нура, прекрати!

– …Иди уже!

Она послушалась. До встречи осталось минут десять, так что некогда было даже застёгивать пуговицы пальто. Раньше Гела не считала работу тягостью, – просто ориентиром, без которого не существовала. Не имели значения ни чувства, ни эмоции, ни отношение к делу. Но этот разговор... Как умудрялась Нура, не видевшая её год, задеть за самое больное, напомнить о самом главном?

Ты здесь чужая, явственно видела она в раскосых глазах сестры во время ссоры. Всё изменилось, и мы изменились без тебя.

– Донна Ангела Палома?

У аллеи, ведущей к Софийскому собору, в назначенном месте уже ждал роскошный чёрный Дауэр с золотым двуглавым драконом на капоте. Водитель в гвардейской форме захлопнул за ней дверь и с неодобрением посмотрел на короткий подол.

– Она самая, – налепила улыбку Гела и незаметно глянула в боковое зеркало.

Выражение в нём показалось ей окаменевшим и искусственно счастливым.

Что ж, быть чужой в этом мире у неё получалось лучше всего.

Взревев, Дауэр понёс их по просторному шоссе, ловко лавируя между цветастых капотов чужих авто и алых ящериц трамваев. Вдоль аллей с по-сиротски голыми без листьев деревьями жужжали пилы рабочих, срезая стволы под корень. Место, очевидно, расчищали под новые дороги. Мягкий асфальт ковром стелился под колёсами, а вокруг мелькали улицы, площади, мосты, торговые ряды...

– Вы впервые на Имперском проспекте? – заметил её внимание водитель, – Благодарите нашего канцлера. Программа по прокладке дорог идёт полным ходом!

Даже здесь её преследовала тень этого человека. Гела заметила агитлистовку на приборной панели, нахмурилась и отвернулась. И вовремя: Имперский проспект кончился, и с резким поворотом они выехали на узкую аллею, высаженную кипарисами, а впереди...

...Впереди возвышался Домнитор Пелеш.

Должно быть, в своих книгах люди описывали его замком из сказок. Тех самых, где добро побеждало зло, а злом непременно были ей подобные. Белокаменный исполин, дозорными башнями он высился на холме среди маленьких подсобных домиков, и те будто кланялись ему, подобострастно наклоняя в его стороны скаты крыш. Высокие башенки и узкие окна напоминали о бойнях, что когда-то повидала эта земля. Столетия шли, войны повторялись, пожиная свой кровавый урожай, а замок всё продолжал возвышаться, и возвышался, казалось, над самой феодорской цивилизацией.

– А, это вы! – замахала в окна автомобиля полная фигура, когда они завернули на парковку, – Донна Палома, верно? Мы вас заждались!

Она мысленно повторила придуманную ей легенду. Пора было отыгрывать роль Ангелы Палома, гувернантки с отменной репутацией, выписанной по рекомендациям высших феодорских кругов.

– Да славится Феодория, дон…

– Аппельбаум, – произнёс незнакомец, – Вы можете звать меня дон Лука Аппельбаум. Да славятся Драконы, донна. Весьма рад знакомству и надеюсь, что это взаимно.

Он помог ей выбраться из Дауэра, придержав дверцу, и помог с сумкой; Гела вежливо, но холодно улыбнулась, изучая его черты. Это был пожилой человек, круглый, как шар, с улыбчивыми голубыми глазами в сетке мелких морщинок, смотревшихся крупнее из-за стёкол пенсне,и с пышными белыми усами, похожими на вату.Костюм-тройка с жилетом, натянутым от округлости дородного брюшка; стоптанные башмаки с тонкой подошвой, зрительно уменьшающие ступню. Обычно так выглядели простые чиновники невысокого ранга, погрязшие в бумагах от зари до зари. Внимание в его облике приковывали разве что часы в нагрудном кармашке с каким-то странным циферблатом. Цифры в нём шли по кругу туда и обратно, по часовой и против часовой стрелки, в два оборота.

Впрочем, у людей были свои причуды. Дон Аппельбаум приветливо, по-отечески улыбнулся ей в ответ.

– Проходите, – кивнул он и повёл её по одной из аллей. С неба мелко снежило, щекоча лицо холодными искрами влаги.

В слякотной дымке роскошь дворца оттенило призрачной вуалью даже не уединения – одиночества. Никого не виднелось ни на широких аллеях, ни у сухих скелетиков кустов на цветочных клумбах;в глубине темнеющего парка одиноким монолитом смотрелась часовенка с высоким витражом, щедро раскрашенная белым и позолотой. Чуть дальше за ней показался корпус второго дворца, поменьше прежнего.

– Я опоздала?

– О, нет. Девочка как раз недавно проснулась, – её редко будят раньше Его Величества. Проходите, я покажу ваше крыло.

Говорил Аппельбаум мягко, как экскурсовод, изредка оборачиваясь к ней с цепким выражением глаз. И всё-таки, он только хочет казаться добряком, отметило чутьё. Чары загудели внутри,сосредотачивая на деталях, что не заметил бы обычный смертный.

По запаху – импотенция, возможно, диабет. Шрам на виске – похоже, задело шрапнелью. Кольца на пальце нет.

– Ваш послужной список меня приятно удивил, – между делом произнёс он. – Графиня Маркович? Виконтесса Клеми? Полагаю, вы проявили себя блестяще, раз за вас поручились столь требовательные дамы.

– Ваша дотошность в отношении к резюме вызывает не меньше уважения, – в тон ответила Гела, подоткнув воротник пальто. В конце концов, лучший способ понравиться лишённому – копировать его манеры и речь. Правда, с Аппельбаумом это не сработало.

– А! Вы сочли меня за дворецкого, – смутившись, улыбнулся он. – Отнюдь, донна, я всего лишь придворный лекарь.

– Постойте, почему же...

– Всё верно, всё верно. Видите ли, протокол обязывает меня сопровождать любого нового сотрудника на положенную проверку. Случается всякое, знаете – истерики, обмороки... Вы ведь не возражаете?

Напускное благодушие вмиг слетело с него, как шелуха, в её глазах. Куда он вёл её? Конечно, она проходила проверки, но там, в Имране, где демонов не боялись до дрожи... Оставалось только гадать, пока они заходили в арку просторной галереи. Видно, сюда и сбежались с холода все караульные – многие расселись по входным галереям, согревая руки и любовно начищая свои детекторы.

– Стандартная процедура, – успокаивающе заворковал Аппельбаум, – Вы наверняка уже такое проходили.

– Проверка, – рыкнул один из гвардейцев и поднял детектор. Гела ответила ему немигающим взглядом, стараясь не поддаваться тревоге. Иллюзия обтекала тело, чуть щекоча плёнкой магического барьера.

Раз, два – ствол детектора начал размеренно взмахивать по высоте её роста.

– Не нимфа, – заключал гвардеец с каждым взмахом, –Не гарпия. Не кентаврида. Не суккуб.

– Отлично, – хлопнул в ладоши расслабившийся доктор, и вдруг, в один маленький, злополучный миг – у рукоятки детектора пискнуло.

Мир остановился. Застыл, взятый на прицел. Нет, нет, нет, нет.

– Есть сигнал, лейтенант Петку! – гаркнул гвардеец. Навстречу хлынул поток чёрных кителей; тени, нёсшие за собой ужас неизвестности. За спинами их, расступившимися, шёл светловолосый, с почти полупрозрачными ресницами, высокий и поджарый, как волк, офицер.

– Д-должно быть, это какая-то ошибка, – нервничая, она попыталась улыбнуться. Рано отчаиваться, должен же быть какой-то выход. Сейчас она послушает Зов, попробует гипноз...

– Осечки случаются, Нестор, – подхватил Аппельбаум, явно недовольный раскладом дел. – Не с репутацией донны подозревать её в чарах. Ваш детектор, должно быть, в разы точнее?

– Вы слышали писк, – отрезал лейтенант – Петку, кажется. – Значит, обойдёмся без детекторов.

На груди его, под ремнём, крепившим за спиной ствол детектора, мелькнул значок змеи, кусающей себя за хвост. Должно быть, получен за отличие по службе, что не означало для неё ничего хорошего. Лейтенант Нестор Петку подтянул ремень и извлек откуда-то сзади маленький чёрный чехол. В чехле показалось острие внушительных размеров серебряной иглы, от которой бежал длинный провод.

– Проверка на чары пери, – коротко каркнул он, – Последнее изобретение министерства милосердия. Руку, донна.

О Великая Мать, всё не должно было закончиться так быстро. Зов внутри предательски молчал, оставляя лишь паническую тишину. Дон Аппельбаум, заметив её напряжение, мягко, по-отечески похлопал её по плечу. Знал бы он...

– Всё ещё решительно не понимаю, к чему эти усилия. Совершенная антисанитария даст только больше погрешности!

– Новые предписания, – настоял лейтенант Петку, – Дальше она не пройдёт.

– Будет вам! Если бы речь шла о лабораторных условиях, другое дело-

– Без проверок пускать не положено! Отойдите, доктор Аппельбаум!

Рука в белой перчатке безжалостно сжала её ладонь – тиски, не меньше. Игла больно легла на палец, надавила... Кожу начало невыносимо жечь, но она не издала и писка. Не осталось надежд, планов, ничего – только отчаянная, лихорадочная молитва. О Тиамат, всё, что угодно, она готова отдать всё, что угодно, лишь бы Зов-

И вдруг Зов откликнулся.

Посмотри-ка на пол, подсказал он. Зрение обострилось, сфокусировало внимание в мельчайших деталях. Провод от иглы тянулся вниз к связке покрупнее, убегая под искусно вытканными гобеленами в стык с глянцевым дубовым паркетом. Немного усилий, и – хлоп! Далеко за углом коридора послышался тихий треск.

Во имя Матери, пусть это сработает.

– Как устроен прибор? – спросила она, пытаясь отвлечь лейтенанта. Нахмурившись, тот едва обратил на неё внимание.

– Технические тонкости, не вашего ума дело. Подключение к электрике, разряд через каплю крови – подождите.

Лицо его вдруг побледнело и нехорошо заострилось. Повертев иглу, лейтенант пощупал теперь безжизненный провод.

– Почему он неисправен? Здесь должен быть сигнал!

– Пробки выбило! – крикнул, высунувшись из-за угла, один из гвардейцев, – Похоже, авария на линии!

– Не выбило – обход ведут, дубина ты стоеросовая! Что-то стряслось со связью в кабинете Его Величества!

– Ни о каких обходах мне не сообщалось, – пробормотал лейтенант Петку. Странное выражение исказило его черты. Раздражение? Злоба? Нет, больше всего, к её удивлению, оно напомнило... стыд?

Растерянный, он шагнул назад. Игла – о чудо! – соскользнув с её кожи прочь, спряталась обратно в чехол.

– Кто несёт ответственность за технадзор? Проверить всю подключенную технику немедленно!

– Есть, дон лейтенант! – чёрные мундиры рассыпались по углам, точно шмелиный рой. Удивлённый, доктор покачал головой:

– Ну и ну. Признаться честно, сколько я помню, эти детекторы только и делают, что ломаются. На месте гвардии я бы призадумался, служат ли они своей цели вовсе!

А я бы пожелала им думать поменьше, про себя прибавила она. Гвардейцам стало не до неё – разгруппировавшись, они принялись собирать детекторы и оружие, и о проверке как будто все забыли. А может, и Великая Мать услужливо стёрла им неудобное воспоминание. Один лишь, проверявший её, остался, растерянный и явно не знавший, какому из приказов подчиняться.

– Я всё же не могу вас пропустить, – жалобно проблеял он, но на всякий случай махнул детектором. На сей раз тот молчал.

– Прошу вас, юноша, мы все убедились, что эти проверки сейчас некорректны, – встрял доктор. – Разве донна Палома вызывает у вас подозрения? Между прочим, виконтесса Клеми за неё поручается головой.

Громкое имя, похоже, гвардейца впечатлило. Тиамат знает, что за человеком была виконтесса, но Гела мысленно поблагодарила её от души.

– Х-хорошо. Пока проходите, – и он зачем-то добавил:

– При любой подозрительной активности Змеиная гвардия к вашим услугам. Да славится Феодория.

– Да славятся Драконы, – ответила она чертовски ровным для того голосом. Мастерство не пропьёшь, что бы ни говорила мать. Чёрт подери, с гвардией или нет, она получит от этого дворца всё, что было возможно, – теперь-то точно постарается.

Путь через галереи продолжился. Руку жгло, и она потёрла её о фартук, силясь унять боль; Аппельбаум заметил, и что-то странное мелькнуло в блеске стёкол его пенсне. Понял ли он, лихорадочно подумалось ей. При всех рисках это было невозможно – если не обнаружили детекторы, ни один лишённый и мечтать не сможет о том, чтобы найти демона под боком, пожелай тот укрыться целиком.

По крайней мере, если речь на самом деле шла о лишённом.

– Мне стоит вас поблагодарить, – решив пока осторожничать, заметила она. – Пожалуй, вы единственный в этом дворце оказали мне тёплый приём.

– О! Как бы мне ни льстило внимание прекрасной дамы, я бы вам посоветовал не очаровываться слишком рано, моя дорогая. Боюсь, здесь мной движет не благородный порыв, но обыкновенная нехватка кадров.

– Вот как?

– А вам не сообщили? Видите ли, при всей выгоде условий желающих попасть сюда немного, не говоря уже о пороге отбора. До недавних пор двор обходился без гувернанток,но после определённого инцидента... Словом, почтенная Милица больше не справляется, и нам нужен настоящий профессионал.

Инцидент, значит. А вот это уже любопытно. Вместе с Аппельбаумом они поднялись по просторной лестнице из двух пролётов, раскинувшихся, как лебединые крылья, и свернули направо, пересекая коридоры рабочих комнат. Повсюду механические двери и заграждения из серебра, перила, пороги... Ступать бы внимательнее, недалеко и заработать снятие чар, а то и ожог. Из-за холодного блеска металла роскошь и чистота обстановки казалась нежилой, – да и кому бы понравилось жить посреди скелетов машин. С их острыми углами балок, проёмами, уходящими в никуда между белеющими костями колонн, дворец больше напоминал склеп; красивый, но всё же склеп, ждущий своих хозяев для последнего упокоения.

Среди колонн шевелилось что-то, и Гела не сразу поняла: слуги. Маленькие и юркие, они старались двигаться незаметно, переговариваясь вполголоса и с явным трудом.Дали ли им команду соблюдать тишину?

– Кто занимается чисткой ботинок Его Высочества?! – послышалось приглушённое шипение, – Феликс, ради Всевышнего, куда исчез Феликс?!

– Преларх Амвросий будет к обеду в летнем домике, нам нужны закуски и лимонад!

– Новая партия воротничков готова! Кто заберёт их из прачечной?!

– Не обращайте внимание на этот бедлам,– улыбнулся Аппельбаум. – На каждый этаж здесь свои экономки, всех не упомнишь. Милица как раз бдит над детским крылом, не без помощи... О, донна Баттари, и вы здесь!

С одного из крыльев спорхнула высокая, утончённая фигура в пышном кремовом платье и заспешила вниз. Вблизи Гела заметила её сухое,породистое лицо с высокой переносицей и ниткой плотно сжатых губ. Трудно было сказать, сколько даме лет – может быть, сорок, а, может, и все пятьдесят.

– Первая статс-дама Её Высочества, графиня Николетта Баттари, – представил даму Аппельбаум, но та поспешила ответить за него сама.

– Так это и есть наша новая гувернантка? Признаться, я ожидала кого-то поскромнее. И куда вы так вырядились?

Круглые глаза окинули её взглядом, полным жалостливого презрения. Торчащие щиколотки сразу показались видимыми на весь свет.

– Полноте, я и не заметил, – добродушно фыркнул Аппельбаум. – Не будьте слишком строги с ней, донна.

– Ваше Высокопревосходительство для вас, милочка, – с прохладцей отозвалась графиня Баттари. – И запомните сразу, советы доктора я не поощряю.Не знаю, кого вам доводилось воспитывать, но во дворце строгость – основа существования. Мне говорили, вы работали у виконтессы?

Шаг её собеседников ускорился, чеканя ритм каблуками. Целая анфилада комнат побежала вдаль. Чистые, светло-голубые стены и лепнина, серебро и бриллианты люстр... Холёная, звенящая, как эхо из прошлого, роскошь. В мире демонов за могуществом следовали сразу несколько слоёв его сокрытия, – становясь сильнее, обрекаешь себя не только на раскрытие, но и на вражду с кем-нибудь из своего Дома. А то и с кем-нибудь из Старейшин, если посчитает тебя зарвавшимся щенком.

В мире лишённых о могуществе предпочитали кричать. Что же им ещё было делать без Дара, бедолагам.

– Виконтесса Клеми когда-то сослужила мне неплохую службу, – сказала графиня, –Редко приходится подвергать её слова сомнению. И всё же я не помню, чтобы она упоминала о гувернантке подобного толка.

– Я работала недолго. Боюсь, мне пришлось уйти по... личным обстоятельствам.

– Надеюсь, в этот раз ваша совесть пересилит любые обстоятельства, – в голосе Николетты Баттари зазвенел металл. – Случай сложный, и мы все ожидаем от вас полной отдачи. Уже подготовили учебный план?

Засуетившись, она неуклюже извлекла из ридикюля несколько тетрадей, наспех раскрыла одну.

– Этой же схемы я придерживалась при воспитании детей виконтессы. Не знаю уровня девочки, однако, на мой взгляд, трёх уроков в день вполне достаточно. Вы не взглянете?

Врать на нервах получалось, как по маслу. Сейчас она готова была наплести хоть с десяток историй про виконтесс, их отпрысков и всю родню до седьмого колена. Графиня Баттари забрала тетрадь, и бриллиант на её пальце блеснул, как семафор.

– Три, значит, – процедила она, просматривая столбцы с расписанием. – Интересно знать, где учились вы сами. По-вашему, счёта, феодорского языка и чистописания хватит? Где этикет, где история?!

– Ребёнку её возраста-

– Пора приучаться к дисциплине, положенной наследнице престола! Этому вы учили детей виконтессы – бесполезным цифрам? И года не пройдёт, как за девочку начнут считать советники! Вычёркиваем!

– Подождите, – попыталась вмешаться Гела, но лист с планом уже выдернули из нутра тетради.

– К тому же, столько часов на прогулках ей совершенно ни к чему! Только посмотрите на этот ужас, доктор! – обрывки бумаги сунули Аппельбауму в лицо, и тот нахмурился через пенсне.

– Отнюдь, здесь всё вполне поправимо, донна Палома лишь незнакома с серьёзностью диагноза. Пожалуй, скорректируем девочке время перед обедом–

– И между полдником и вторым чаем – ещё час языка!

Что ж, хоть пятьдесят, если это поможет делу.Рассеянно кивая, как попугай, она прикидывала в уме будущие ходы. Тиамат с ней, с тетрадью – свиту, похоже, больше волнуют правила, чем сама девочка. Первый ключик к тому, как устранить лишние глаза и уши.

– Займёмся планом после знакомства, – вдруг сказала графиня. Оказалось, спустившись уже по другой лестнице, они упёрлись в тупик. Прямо под ступенями виднелась комнатушка с распахнутой дверью; Николетта Баттари небрежно махнула на неё с видом, словно указывала на ночлежку для нищих.

– Ваши апартаменты здесь. Можете оставить сумки, слуги их отнесут.Пора представиться, донна... как вас?

– Палома, Ваше Высокопревосходительство-

– Неважно. В любом случае,девочка уже осведомлена о вашем прибытии. И, если надеетесь, что позволите в обращении с ней вольности, – ещё один ледяной взгляд, –Вам лучше сразу уйти.

О, много времени мне всё равно не понадобится.

– Тогда не будем заставлять её ждать, – кивнула Гела,и в углах тупика застрекотали железные шестерни, механизмом отворяя белую с золотом дверь.

Внутри оказалась спальня – нет, детская, превышавшая по размеру любую квартиру в Килике. Высокие окна были прикрыты золотисто-жёлтыми портьерами, увенчанными тяжёлыми бархатными кистями, и лишь кое-где свету удавалось пробиться полоской белоснежного утреннего луча. Для детской здесь было пустынно и чахло, давило своей полутьмой. Гела подавила зевок и обратила внимание на главный элемент комнаты – роскошную, сливочно-белую громаду кровати с резной ореховой спинкой.

Там, среди пышных подушек, и пряталась она, эта девочка.

– Доктор?! Тётушка Ники?! Я ещё не пила какао с Жюлем! Кто вас впустил?!

На вид ей было, судя по всему, от пяти до семи лет. Для своего возраста великая княжна Богдана Александра была чересчур худой и бледной, а в своей белой ночной рубашке и вовсе казалась привидением.

– Мы составим вам компанию,Ваше Высочество, – елейно заверил Аппельбаум, – Ну же, познакомьтесь со своей новой гувернанткой. Донна Палома очаровательна, не правда ли?

– Не хочу знакомиться! – буркнула Богдана Александра, – Ничего не хочу! Убирайтесь отсюда, оба! Милица, ка-ка-о!

Вошла служанка, седая старушка в строгом сизом платье, и внесла какао. Серебряная каёмка у чашки, серебряная ложечка, заметила Гела. Проклятье. Где ещё здесь серебро? И есть ли здесь что-то хуже...

– Жюль! – вдруг радостно завизжала Богдана, – Ко мне, Жюль, мальчик мой! Ко мне!

На зов в двери вломилось неясное бежевое пятно,обегая кушетки и пуфики.Поднялся крик и ругань. Графиня совсем не по-дамски заверещала:

– Собака! Ловите собаку! Да что же это такое!

– Ради всего святого, Ваше Высочество, – вздохнул Аппельбаум, – Собаке с грязными лапами не полагается быть в постели. Элементарные нарушения гигиены могут быть крайне пагубны для...

– Замолчи уже! Надоел до смерти!

С оглушительным лаем на кровать, тяжело дыша, запрыгнуло мосластое, грузное чудовище. При ближайшем рассмотрении оно оказалось обыкновенным феодорским бульдогом.Чудовище звонко гавкнуло и сунуло кургузую морду прямо к княжне в чашку.

– Богдана! – ахнула донна Баттари, – Я доложу о твоих речах Его Величеству!

– Не доложишь, – фыркнула та и,глотнув за бульдогом какао, заявила служанке: –Ну и дрянь! Ещё раз принесёшь эту бурду – papá отправит тебя в Риффенсдаг!

Да, случай был запущенный.Поражённая, Гела наблюдала за сценой, чувствуя себя на представлении какого-то безумного театра. Пряча глаза, графиня Баттари начала буреть, как свёкла.

– Прошу тебя, донна Палома здесь для того, чтобы-

Но не тут-то было. Бульдожек заметил Гелу и бросился с кровати на неё, облаивая, как сумасшедший.

– Да что с ним такое? – удивился Аппельбаум, – Как с цепи сорвался!

– Всё треклятые демоны, – заворчала служанка, – Как увидал их, так и места себе не находит!

– Так её, так её, – веселилась Богдана, хохоча, – а она отскакивала дальше и дальше, пока не оказалась загнана в угол.

Чудовище рычало на неё с поистине звериной свирепостью, явно намереваясь пообедать её лодыжкой. Мощные челюсти ухватились за край её юбки,затрещала ткань, и она вскрикнула.Чары, конечно, держатся – пока держатся – и всё же...

– …Отставить! Жюль, место, место!

Кто-то отогнал бульдога к стене, и животное заскулило с виноватым видом. Гела подняла взгляд на её непрошеного спасителя: высокий, изящный молодой мужчина поправил на носу круглые очки и стряхнул назад пышную чёлку тёмных кудрей, художественно падавших на лоб. Строгий сюртук с белой рубашкой подсказывал, что от гвардейца он был далёк.

За ухом, прямо у линии роста волос, красноватое пятно. Помада?

Во имя Тиамат, какая сейчас разница!

– Простите великодушно, опоздал! – он слегка поклонился, и Гела смутилась. – Так это вы наше новое приобретение?

– Донна Ангела Палома, дон...

– Милош Качински к вашим услугам, – юноша приподнял уголки губ, и Аппельбаум блеснул в его сторону пенсне.

– А, дражайший Милош! Дворецкого-то мы и ждали. Знакомьтесь, наш хранитель ключей от всех закоулков, знаток лиц и блюститель над порядком.

– Попрошу – скорее, беспорядком!

– О, бедный дон так измотан, вы бы знали! –картинно заохала донна Баттари, – После Его Величества он, можно сказать, второй человек в этом сумасшедшем доме.

– Третий, – поправил Аппельбаум, – Донна Баттари скромничает.Ваш покорный слуга, Нестор, наши водители и... Да, и с Милицей, конечно, вы уже встретились. Вот и весь наш тесный кружок.

Четверо и девочка уставились на неё испытующими взглядами глаз. Гела перевела внимание на маленькую Богдану. Та ответила ей взаимностью: выражение крохотного личика сменилось с злорадного на полное любопытства.

– Значит, ты моя новая гувернантка?

– Полагаю, что так, Ваше Высочество.

– Высокая, – задумчиво отметила Богдана. – Но Нестор ещё выше.Papá говорит, выписал его прямо с корабельного экипажа. Настоящий моряк, представляешь? Потешный, учил меня всяким словам… Я теперь столько знаю, всего не упомнишь! Пол-лунд-р-ра! Знаешь такое слово?

– Моряк?

– Нет, дурочка! Полундра! Кха-кха-кха...

Простой звук, хриплый и натужный, быстро привёл в чувство. Вот и цель: явственно нехороший кашель. Что-то подобное она слышала у больных чахоткой в тюрьмах, но... Какая же это чахотка? Там, под рёбрами, не клокочет – давит, будто что-то рвётся из княжны наружу.

– Кха-кха-кха-кха!

– Платок, –вздохнул Аппельбаум, – Инструменты и пилюли. Я на вас надеюсь, дорогая Милица. А вы, донна Палома, помогите-ка...

Подсуетилась Милица, поднесла к кровати платок и чашку – на сей раз в ней оказалась чистая вода. Жажда Богдану отвлекла, но ненадолго. Завидев саквояж доктора, она тут же завизжала и поползла с кровати.

– Уколы?! Не хочу никаких уколов! Кха-кха!

– Донна Палома, держите её!

– Да, простите, – опомнилась Гела и неловко ухватила Богдану за кисть. От касания вдруг пробрало такой слабостью, что она покачнулась. Тело заныло, словно она страшно не выспалась, да ещё и страдала от жуткого похмелья.

Это что ещё за чертовщина?...

– Убирайся! Отстань!

– Я держу за ноги, – помог Милош Качински, – Берегите лицо, донна, девочка не из слабых.

На прикроватный столик быстро лёг целый арсенал лекарств и несколько шприцев жуткого калибра. Рядом появилось металлическое блюдце; Аппельбаум выложил на его дно две серебряные пилюли. На её немой вопрос графиня Баттари только поджала губы.

– Аржентик, милочка. Не смотрите так, словно никогда его не видели. Слава Всевышнему, хотя бы он помогает!

– Кому же ещё, кроме Всевышнего. Так-так, ноль целых, три сотых грамм, плюс раствор...

– О, доктор, вы опять за свой цинизм?

– ...Завтра будем повышать дозировку. Крепче, донна Палома. Милош, держите?

– Papá!

Всё шло так, будто никого не волновало, что происходящее похоже на пытку. В суматохе прорезались отчаянные всхлипы:

– Нестор! Papá! На помощь!

– Крепче! Донна Палома, руку!

– Ай-ай! – детская пятка прилетела дворецкому в грудь, и, отшатнувшись, тот чудом не налетел на донну Баттари.

– Святые угодники, Милош! Ох, сил моих больше нет с этим справляться! Какой позор для двора-

– Хватит! – не выдержала Гела, – Вы же ничего не добьётесь! Позвольте мне!

Сдержав брыкания девчонки, она нависла над подушкой. Совсем близко, маленькая княжна таращила на неё блестящие пуговицы голубых глаз. Как похожа на на портрет императора – та же форма ушей, тот же нос. Ещё один выродок лишённых, подумала Гела холодно.

Силой в узде её не удержишь. Не хотелось даже и думать, что вырастет из неё... А, впрочем, не вырастет, если успешно выполнить задание.

– Такая взрослая дама, – вкрадчиво заурчала она, – И боится уколов. Сколько вам лет, Ваше Высочество?

– С-с-семь, – хлюпнула носом Богдана и на мгновение оставила попытки борьбы. – И ничего я не боюсь. Я Дракон Дракулешти! Это всё он виноват, гадкий доктор!

– Издержки профессии, – ехидно улыбнулся Аппельбаум. – Всем в Феодории известно, что доктора – самые жестокие создания на этом свете. Ваш дражайший papá с радостью бы меня выгнал, дорогая, но и сам поддаётся коварному заговору белых халатов.

– Подрасту, и сразу отправлю тебя в Риффенсдаг! Кха-кха-кха…

Горло резко скрутило приступом тошноты. Может, просто побочка от мелких частиц аржентика – кажется, при подготовке в блюдце пылило. Чёрт возьми, а не отравление ли это, подумалось ей. Что, если ребёнка пичкают наркотиком намеренно?

– И иголку свою убери!

Нет, непохоже. Иначе она бы привыкла к дозировке, лихорадочно прикинула Гела. Просила бы ещё и больше, как просят измученные ломкой солдаты в Килике. Но здесь... Понять бы точнее, да только не подступиться к ней, не в этой ораве свиты.

Пока доктор, насвистывая незатейливую мелодию, ловко набирал раствор в шприц, Богдана успела с визгом вырвать руку из Гелиной хватки.

– Терпеть ещё ваши пытки за просто так!

– А не за просто так? – вдруг её осенило. Даже если это и в самом деле аллергия на магию, девочка должна чувствовать чары точнее детекторов, что уже звучит, как бред. Нужно найти повод для диагностики. Уединение, каких-то минут пять...

– Чего бы вам хотелось взамен, Ваше Высочество?

Захваченная размышлениями, Богдана даже не заметила, как подставила руку для укола.

– Хочу сказку. И интересную, не то пожалуюсьpapá ! Кха-кха-кха...

– Идёт, – быстро кивнула Гела, – Сказок я знаю достаточно.

– Только не о драконах, – тихо сказала княжна и вдруг показалась совершенно обычным ребёнком. – Милица мне рассказывает одну и ту же про дра... А-а-а!..

Не успела она и глазом моргнуть, как ей ввели под кожу все ноль целых, три сотых грамм.

– Умно, –похвалил Аппельбаум. – Одобряю ваш подход, донна Палома. Интересы девочки у нас всех, кхе-кхе, на первом месте. У вас есть немного времени прежде, чем аржентик проявит свои седативные свойства. Мы надеемся на ваш педагогический талант.

– Сомневаюсь, что ребёнка сейчас стоит нагружать бессмысленными фантазиями, – фыркнула донна Баттари, но Богдана уже нетерпеливо заёрзала в постели.

– Ты обещала, донна! Рассказывай, и поскорее!

Покои окутало тишиной, звеняще-стылой, изредка прерываемой свистом сквозняка за дверью. На неё смотрело всего несколько лишённых, –а Геле казалось, что весь совет Старейшин. В голову лезли истории дядюшки Йозефа, байки бабули, проклятая ссора с Нурой, но только не сказки. Придётся соображать на ходу.

– Что ж, эта сказка будет необычной,– помявшись, начала она. –Давным-давно придумала её одна девочка для других, таких же, как и она, маленьких девочек. Она была необычной, эта девочка, фантазёркой и выдумщицей, но жутко-жутко одинокой...

– А можно позвать её во дворец?– перебила Богдана,– Где она живёт? Я мигом прикажу Нестору, и он найдёт любого!

Вот уж точно. Этот Нестор наверняка принес бы её голову на серебряном блюде, захоти того девчонка.

– Звать никого не придётся, Ваше Высочество. Разве вы не чувствуете? Будьте ей другом, и она сама придёт к вам...

Рука её незаметно провела по складкам подушки, и чары запульсировали под кожей. Зов запел, едва слышный, витиевато вплетаясь в материю пространства.

– Весь мир,– мурлыкнула Гела,– Смотрит на вас её глазами. Он готов рассказать вам сказку, но это будет большой-большой секрет. Тайна, которую удостаиваются только самые лучшие маленькие девочки...

– Papá говорит, я лучше их всех, – проворчала Богдана, устраиваясь на боку поудобнее, – и вдруг зевнула.

Так, с этим уже можно работать. Гела искоса глянула на доктора, уже на цыпочках исчезающего из комнаты. Кажется, и он, и остальные начинали понимать, что делать им здесь нечего. Одна донна Баттари бдила над постелью.

– Пусть же сказка откроется вам, Ваше Высочество. Сейчас вы увидите её своими глазами. Закрывайте ваши глазки...

– О-о, это... Дворец! Но из сахарной ваты? И девочка... На лошади с крыльями! Но как...

– Это же сказка. Здесь возможно всё, – осторожно, стараясь не привлекать внимания, Гела погладила светлую макушку. – Сейчас вы полетите вместе с ней в край настоящих чудес...

Тоненькие веки дрогнули и закрылись под натиском дремоты. Только теперь донна Баттари отступила и с явным неудовольствием кивнула; чертовски знакомый, спасибо матери, жест. Гела посмотрела ей вслед, улыбнулась дворецкому и служанке, притворившими за собой дверь. Зевнув и повернувшись на бок, Богдана укуталась с головой в одеяло, и в детской повисла тишина, нарушаемая лишь её слабым дыханием.

Вот он, шанс, – может быть, первый и последний. Она сосредоточилась, настроилась на колдовство… Кончики пальцев засветились красноватыми искрами, ив воздухе загорчило отдуха серы. Пора было узнать правду. Гела провела рукой, светящейся от чар, над головой княжны...

...И резко закашлялась от дикой и жгучей боли в груди.

Что?!

Голову крутануло, словно она перебрала с неудачно подобранным заклинанием. Под юбкой шевельнулся ощутимый, жаркий хвост, и она поняла, что часть маскировки начинает сходить. Силы стали покидать её, в дикой спирали утягивая вниз к полу. Нет, только не обморок, не сейчас!

Поперхнувшись, она вскочила, – комната тут же поплыла перед глазами, – и что есть мочи понеслась прочь на дрожащих ногах.

– Донна?

Доктор, притаившийся у механизмов двери, заставил её отшатнуться от неожиданности. Что он здесь делал? Видел ли не то, что должен?

– О, вы уже закончили... Всевышний, да на вас лица нет!

– Я в порядке, – отмахнулась она. Пришлось опереться на стену, как можно более незаметно хватая ртом воздух. Ей говорили о разоружающей магии, – мельком, с придыханием ужаса. Но то, что сделала девочка…

Девочка ли?

Нет, это было невозможно. Ни при каких условиях семилетний лишённый не мог обладать таким даром. Тревога передалась и Аппельбауму, и тот громко кашлянул, привлекая к себе внимание.

– Всё же настаиваю, выглядите вы неважно. Она вконец вас измучила, наша маленькая госпожа.

– Не то слово, – нервно усмехнулась Гела. По вискам градом катился пот, заливался мерзкой липкостью за волосы. В ноздрях защекотало кровью и серой.

– Помилуй Хоа! Вы, часом, не чувствуете этот смрад?

Принюхиваясь, Аппельбаум обернулся к белой двери. Она застыла, пока пушистые кисточки его усов по-охотничьи ходили ходуном. Если он распознает запах-

– Кажется, в котельной снова перетопили, – проворчал он. – И их не волнует, что я на-сто-я-тель-но рекомендую строгий режим проветриваний! Неудивительно, что вам стало дурно от духоты. Идемте, дорогая. Я провожу вас в галереи, свежий воздух вам сейчас решительно показан!

Сердце, прыгнувшее до глотки, медленно спустилось обратно под рёбра.

– Нет нужды, дон.

Ложь. Всё здесь ложь, подумала она, от мертвенной красоты интерьеров до добродушной улыбки напротив. Двойная, тройная, эта ложь сплеталась в сложную паутину, переплетаясь с не менее искусной, но её собственной. Кто-то из них двоих молчал о большем, чем следовало, и чутье подсказывало, что масштаб сокрытого нескромен. Может быть, эта ложь была размером с весь Домнитор Пелеш.

– Прошу вас, – сипло произнесла Гела, – Я всего лишь утомилась, не более.

Никогда ещё ей так отчаянно не хотелось верить в самообман.

Глава VII, в котором Лукиану поступает предложение

Октябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

Электроколокол пробил к обедне, и эхо от него наполнило толщу стен гулким, заливистым перезвоном.

Коптили свечи, наполняя нишу алтаря духом благовоний. В юности от этого запаха ему становилось дурно, и его наставник даже когда-то посчитал это недобрым знаком. Патрикий Лукиан бросил взгляд на Святой Трактат, лежавший перед ним на пюпитре в виде восьмиконечной звезды. Трилистник, символ веры, и пять лучей за ним; восемь добродетелей Хоа.

– Проекцию, Димитриан, – приказал он послушнику. Неуклюже согнувшись, тот склонился к кварц-проектору, выстраивая фокус у линзы. Голубоватый свет залил храмовый свод, явив лик Хоа с его полуулыбкой и хитрыми, смеющимися глазами. В который раз Лукиан посетовал, что не может узнать причину этой насмешки.

Ни сегодня, ни годы, ни десятилетия назад, когда впервые ступил на порог Софийского собора. Великой святыней оставалась для него улыбка бога – и тайной, которую смертным разгадать было не дано.

– Святому Отцу помолимся, – начал он гортанным, низким голосом, и послушники отозвались справа и слева:

– Да помилует нас Всевышний!

Пламя свечей затанцевало в праведной дрожи перед божественной силой. Он начал служение неторопливо, чувствуя, как молитва нараспев гудит в горле. Экклезиархи в чёрных клобуках сомкнули вокруг собравшейся толпы кольцо.

– Господин небесный и земной, Отец наш Хоа, да услышь молитвы наши!

– Помолись за нас, как молимся мы за братьев наших, – выводили светлые голоса певцов.

– Помолимся за здравие отца нашего земного, Императора Феодорского, самодержца святой земли! Помолимся за здравие сестры его, Великой княгини! Помолимся за здравие венценосного дитя!

Щелчок, и кварц-проекция сменилась, показывая сцены из Святого Трактата. Хоа, раскинув объятия, принимал Святого Влада Дракулешти, склонившего голову в покорном поклоне. Вслед за ним двигались души праведников, сизо-серебряные, светящиеся мелкими искрами. Вереница их стремилась к воротам в десять человеческих ростов, усеянным трубящими золотыми рогами и стаями белых голубей.

– Помолимся за здравие страждущих и упокоение душ умерших! Пусть дорога их в Цитадель будет легка!

– Помолимся, помолимся, помолимся, – вторили послушники, и понемногу прихожане начинали к ним присоединяться. Кто-то молился истово, почти в голос; кто-то шептал едва слышно, на грани с рыданием. Ах, если бы только молитва могла помочь и ему... Душа тревожилась, стоило вдуматься в то, что ждало его не меньше священнодейства. На короткий миг патрикий Лукиан позволил себе секунду мирских забот…

Нет, то была непозволительная роскошь. Откашлявшись, он окинул взглядом толпу – и, наконец, начал проповедь.

– Братья и сёстры!

Щелчок. Храм погрузился во мрак, лишь изредка уколотый просветами вспышек.

– Все мы помним, что говорит Трактат. Сначала было царство света, – провозгласил Лукиан. – Всеобщее благоденствие и мир, в котором процветали Древние. Но вечное благо развратило их, сделало слабыми и податливыми к порокам. Тогда, пресыщенные, отвратились они от света и обратились к ней... Только она могла насытить их. Проклятая Мать Зла.

Щелчок, и посреди тьмы вспыхнула гигантская рогатая тень. Всё согласно древним рукописям: две пары глаз и рук, ужасающие гниющие крылья, шипастый хвост. Вскрикнули женщины, заплакали маленькие дети.

– Великое зло принесла в этот мир Тиамат! Голодная, она дала древним то, что было им нужно, но пожрала их самих! Вместо честного люда породила она своих детей, проклятых тварей ночи! Кентавры, бесы, морские гады и ундины, гарпии и химеры, козлоногие сатиры и искусительницы-суккубы... Царствовали над ними первородные дети самой Тиамат, кровососущие пери, что были отвратительней и ужаснее самого греха. Наводнили они пространства земные и водные, и было их так много, что пали от их чар и звери, и птицы! Само солнце погасло, и пожрала его Мать Хаоса, – тут Лукиан взмахнул руками, как дирижер, – И наступила Самая тёмная ночь!

Звон колокола пронзил пространство, как раскат грома, и замелькали кадры. Разверзлась тьма, и среди потолочного каркаса распахнулось багровое небо; в одном из алых облаков медленно проступил силуэт крылатого Всевышнего. Все внутри встрепенулось от торжественности момента, и Лукиан едва сдержал порыв поднять голову вверх.

– И тогда, увидев, что пасть Матери Хаоса нескончаемо огромна, пришёл он, – перевернув страницу Трактата, он обвел глазами толпу, затихшую в нетерпении. – Отец всего сущего, Воин Света, Великий Хоа. Обманом выманив Тиамат, он вспорол ей брюхо...

Следующая кварц-проекция заставила родителей прикрыть детям глаза.

– ...Только чудом заточена она была в Саркофаг, а солнце снова вышло наружу. Так празднуем мы Солнцеворот, братья и сёстры, как день спасения от власти тьмы! – провозглашал Лукиан, и послушники утверждали его слова праведным пением:

– Слава Великому Хоа!

– И пусть ни один из нечестивых демонов да не встретит на пути верующего! Ибо в чистом сердце чисты помыслы, коих не захватить чарами чудовищу!

Последняя картинка из положенных озарила свод храма. Хоа, дарующий Печати, раскинул над их головами четыре пары драконьих крыльев, словно обнимая всех своих детей, пришедших в храм: мужчин и женщин, молодых и старых, больных и увечных… Лица многих светлели, озарённые утешением, и сердца их, казалось, исцелялись на глазах.

– Слава Всевышнему! Слава! – провозгласили послушники, и с последним ударом колокола служба закончилась.

Один за другим, экклезиархи разошлись по краям алтаря к его послушникам. Ни дать, ни взгляд, волки и агнцы... Его мальчики побаивались этих чужаков в клобуках, взявшихся невесть откуда по указке сверху. Чёрные мантии их на груди были украшены скромным узором в виде змеи, кусающей себя за хвост, а лица закрыты железными масками. Снимали их экклезиархи крайне редко.

Откровенно говоря, Лукиану это было и не нужно.

– Вы можете быть свободны, – осторожно приказал он ближайшему экклезиарху, и в ответ тот слегка кивнул. Говорить он не мог: языки им отрезали ещё при посвящении в Полуночные стражи, и всё, чем мог распоряжаться рядовой экклезиарх – набор готовых молитв, встроенных в голосовой передатчик, вшитый в его гортань. Орден Полуночных стражей исповедовал, что плоть слаба. Ничто не служит Всевышнему лучше, чем вера, подкреплённая металлом.

Не первый день Лукиан задавал себе вопрос, с чего началось... то, что началось. С экклезиархов? С передачи Печати? С чего-то, что не дано понять людскому разуму, как смысл улыбки Хоа?

– Благодарствуем-с за службу, Владыка!

Толпа потоком хлынула к алтарю. Шагнул вперёд дородный господин в соболиных мехах, поцеловал руку:

– Да хранит Вас Хоа, Владыка Лукиан!

– Многая лета вам, Владыка, – вторила его жена, прижимая к себе сына, спелёнутого в кружева и сатин. Господин был владельцем сереброплавильного завода, потому кружева были самые тонкие, армьезонские, а сатин – блестящий, как жидкий металл. Лукиан улыбнулся мальчонке, стеснительно уткнувшемуся в материнскую грудь.

– Благодарите Всевышнего, братья и сестры…

– А уж мы-то вас как отблагодарим! Да, приход получит нужные средства, раз одарил нас таким патрикием!

Под сердцем шевельнулось крохотное, напомнив о грехе гордыни. Он сделал нужное дело не только для сердец, но и для насущного. Лукиан сам не раз думал о платиновом трилистнике иерарха, пятиконечной его версии для понтифика, а то и полноценной звезде с восемью лучами – золотом медальоне на тяжёлой цепи, что носил Преларх, глава церкви Хоа…

Впрочем, это было давно. Во времена, когда промышленников, спонсировавших церковь, было раз в десять побольше.

– В этом месяце придётся урезать сумму, – кашлянул дородный господин, – Да и в следующем тоже. Такие времена, Владыка, не до духовного. Может быть, позже, когда наладится производство...

– Хоа не осудит, брат мой, – ответил ободряющей улыбкой Лукиан, а сам в мыслях уже хватался за голову.

Из прежних спонсоров оставался теперь только один. Может, двое. После передачи Печати повалили отказы в спонсорстве, и в финансовых делах прихода оставалось лишь уповать на высшие силы. Лукиан убрал Трактат с пюпитра и, когда последние из прихожан покинули собор, проверил жестяной ящичек для пожертвований.

Внутри его, как и на прошлой неделе, ждали гроши. Крон двести, двести пятьдесят, точно не больше.

– И у вас те же беды, – внезапно произнесли сзади, – Стало быть, одними молитвами сыты не будем.

Он узнал этот голос сразу, хоть и не без недовольства.

– На всё воля Хоа, Владыка Макария. Сейчас воля его подвергнуть нас испытаниям верой, значит, так тому и быть, – сказал Лукиан и обернулся. – Малодушие – грех не меньший, чем жадность, и, если вам о том неизвестно, вам стоит почаще заглядывать в Трактат.

Из всех возможных собеседников патрикий Макария был бы последним, кого бы он выбрал лично. Круглое, дородное лицо его, украшенное густой чёрной бородой с двумя косицами, раздражало неимоверно.

– Как и вам, – отозвался тот. – Глава третья, стих восьмой. "И покарал Хоа древних слепотой очей оных за слепоту души..."

– "Ибо не видели они, как погрузили во тьму мир", – закончил за него Лукиан. – Хотите сказать, в несчастьях церкви виновата она сама? Осторожнее, следующая цитата может стоить вам анафемы...

– ...Преларх Амвросий, между прочим, со мной согласен.

Жестяной ящичек выпал из рук, гулко стукнувшись о каменный пол. Так, значит, звучали опасные ошибки, подумалось Лукиану. Он посмотрел по сторонам – кое-кто из экклезиархов ещё оставался в зале. Нехорошо.

– Как неудобно получилось, – увидел он надменную улыбку Макарии. – Вы, должно быть, не уделяете должного внимания его словам. Впрочем, я давно не видел вас на собраниях Совета. Надеюсь, сегодня вы почтите его своим присутствием, Владыка?

– Иного мне не остаётся, – сквозь зубы пробормотал Лукиан. Почему экклезиархи всё ещё не вернулись в кельи? Неужели слушают то, что слышать им не положено?

– В таком случае не возражаете, если я составлю вам компанию?

Лукиан возражал, но хранил об этом услужливое молчание. Лучше уж Макария, чем давящее присутствие кого-то из экклезиархов. Патрикий из Надийярского прихода был вторым человеком в Совете патрикиев, и, вообще-то, весьма неприятным соперником. Он воплощал в себе всё, что Лукиан привык считать отталкивающим: напускную праведность, смешанную с бараньей упёртостью в преследовании своих целей. Опасное было сочетание, из тех, что не увидишь невооружённым глазом.

Впрочем, видеть глубже, чем необходимо, патрикия Лукиана обязывал сан.

– Тогда стоит поторопиться, – произнёс он, – При ваших тесных связях с Прелархом вам должно быть известно, что опозданий он не любит.

Вернув ящичек на место, он быстро направился за створки алтаря в комнату для облачения. Димитриан помог и здесь, сняв с него церемониальную рясу и убрав в положенный сундук. Освободив руки, Лукиан снял высокий колпак-митру, перебросил на грудь две косицы из длинных русых волос и сам надел длинное алое пальто с узорчатым капюшоном. Такие носил каждый из служителей церкви, начиная с самых юных послушников, отличались лишь капюшоны. Лукиану и Макарии, как патрикиям, полагался самый роскошный из вариантов, щедро расшитый серебряными трилистниками.

Как назло, экклезиархи не исчезли и тогда, когда он вернулся в зал служений. Патрикий Макария успел отстраниться от них подальше, найдя уголок у витражного окна собора.

– Признаться, штат у вас внушительный. Вызовете шофёра?

– Предпочитаю передвигаться пешком, – равнодушно отозвался Лукиан. Шофёра, на самом деле, у него никогда не было – Соборный город Сфанту, где располагались все храмы Дин-Софии, был довольно небольшим пятачком земли, заключённом в старинные крепостные стены, оставшиеся ещё со времен Влада Колосажателя. Да, здесь кипела жизнь, но Лукиана всё равно удивляли те, кто менял недолгую прогулку на помпезную поездку в автомобиле.

Вдвоём они вышли наружу, прямо в октябрьский холод, липкий от грязи и взмокшей земли. Едва выпавший снег растаял от тепла автомобильных выхлопов и превратился в кашу, мерзко чавкающую под ногами их ботинок. Полдень в Сфанту звучал тише, чем в других частях города, но так и не наполнился тишиной до конца. Кругом щёлкали усилительными визорами и кварц-камерами туристы, гуськом следующие за экскурсоводами к историческим постройкам, и бренчали сувенирами торговцы... Они с Макарией свернули в один из многочисленных узких переулочков, вышли на небольшой мостик через то, что осталось от местной речушки, и перевели дух.

По склону внизу, на съезде из Сфанту в центр города, сгрудились бесчисленные магазинчики сувениров и всего, что понадобится заехавшему в Феодорию впервые. Защитный серебряный медальон? Пять крон штука. Серебряная рамка для паспорта, чтобы ни один демон не смог его украсть? Две кроны, а с портретом императора, если хотите, три. Плёнки для кварц-камер, капли для визоров, даже мазь для того, чтобы уменьшить натирание от новеньких механических протезов – любая прихоть на ваш вкус удовлетворялась за подъёмную цену. Толпы прохожих, галдящие от возбуждения, потоком лились к этим лавочкам. С куда большим рвением, чем в храмы, горько заметил Лукиан.

Деньги, деньги, деньги. Они стали божеством даже тем, кто избрал для себя истинного бога. Был ли у него выбор не считать крохи, если так продолжится дальше? Спонсорству собора, стало быть, придёт конец, ещё немного останется в столичных монастырях, но надолго ли хватит этого? Ходить по миру не хотелось, хотя он мог бы поступить, как Макария – тот лично обходил спонсоров, но Лукиан считал это дурным тоном. Останется единственная возможность, к которой он и решил прибегнуть на собрании...

– Вам не называли причин, отчего урезают спонсорства?

– Трудно осуждать их в нынешние времена, – ушёл от ответа Макария и настороженно поглядел по сторонам. Лукиан тоже огляделся: не следует ли кто за ними?

– Какие времена, Владыка? Помнится мне, мы лишились Печати, а не мира. Чего я решительно не понимаю, так того, что паства видела в ней единственный символ веры...

– Дело не в спонсорстве, Владыка Лукиан. Отнюдь.

Чёрные бусины глаз Макарии засветились недобрым светом.

– Вы не замечали, как давно не получали расписки из казны? Бумаги, посылки, подарки от министерств? Помнится, этот превосходный перстень вам подарил министр Элерди-

– Прошу, – зашипел Лукиан, сцапав его за локоть. Людей вокруг прибавилось, и никто не гарантировал, что в толпе не затесалась пара-тройка агентов гвардии. Говорили, даже у улиц теперь есть уши. Никогда не угадаешь, спрятаны они под фуражкой, детским картузом или дамским платком.

– Право слово, тайны здесь никакой нет! Не духовной пищей едины, – вздёрнул брови Макария. – Однако даже казна, думается мне, уменьшает средства на церковь Хоа. По крайней мере, на её официальных лиц.

То, как Макария выделил голосом слово "официальные", настораживало. Над головами с гулким ревом турбин появился почтовый дирижабль, и Лукиан решил воспользоваться шумом:

– Вы же не говорите о...

– Наши новые коллеги определённо получают отдельные средства, – повысил голос Макария, – Не слышал, чтобы хоть один из них жаловался на заработок.

– Если бы Полуночные стражи вообще могли жаловаться. Мне казалось, их финансирует гвардия? Разве они не приставлены к нам, как охрана?

Мигнув сигнальными огнями, дирижабль стал подниматься выше в облака. Борта его украшали алые полотнища с лицами министров, увенчанные вычурной золотой подписью "Служим Империи". Лукиан проводил его долгим взглядом, изучая лицо министра милосердия Рутковски.

– Охрана от кого? – вернул его с небес на землю Макария.

– ...Демонов?

– Неужели по всей Империи для этого не хватает гвардейцев? Нет, Владыка, – взгляд его собеседника возбуждённо заблестел, как перед священным таинством. Спустившись с мостика в очередной переулок, он потянул Лукиана к себе за локоть и быстро забормотал на ухо:

– Преларх Амвросий жаловался лично мне, что по какой-то причине деньги уходят им в обход официального порядка. Неизвестные лица платят Полуночным стражам за деяния, нам неподвластные. Особенно крупную сумму, говорят, получили после случая с патрикием Варравой. Вы ведь слышали?

Лукиан слышал. Конечно, он в красках слышал о том, как патрикий Варрава за ужином с остальными осудил передачу Печати – и скоро исчез. Поговаривали, его увезли в Риффенсдаг без суда и следствия. Страшные слухи...

Значит, в своих опасениях он был не одинок. Поколебавшись, он задумался, стоит ли делиться планами из всех людей с Макарией, но вспомнил отрывок из Трактата. Отрывок считался апокрифом, отклонением от канона, недостоверным и не всеми одобряемым.

"И приде Дитя Тиамат, да победи его свет единством ста тысяч." Единство. Может быть, именно его сейчас так не хватало.

– Подайте на благо сопротивления!

Сердце, без того тревожное, сжалось в груди. На углу одной из улочек, прямо на повороте к Собору Спасения, стояла девушка. Даже не девушка, девчушка: старенькое драповое пальто с отделкой из облезлой лисицы, под шляпкой-колокольчиком – копна золотых кудряшек и наивные, прозрачно-зелёные кукольные глаза. Хрупкая фигурка её казалась стебельком, который слишком легко переломить, но руки твёрдо держали деревянный шест. К шесту крепился бумажный плакат, на котором алым пестрели опасные слова.

"Освободим демонов! Не дадим победить тирании!"

– Подадите, святые отцы?

– Шли бы вы отсюда, дитя, – тревожно заметил Макария. Девушка тут же упрямо дёрнула светлой головкой.

– Как можно! Кто ещё будет бороться, пока остальные молчат? Народ должен знать, что мы можем жить иначе!

– Стало быть, с демонами? – осторожно заметил Лукиан, и она сверкнула на него взглядом.

– А вы не слышали? В Мангазее прекрасно уживаются с тварями и даже позволяют им ходить по улицам! Кто сказал, что от демонов столько вреда? Канцлер?

За спинами их знакомо свистнуло. Лукиан только слегка повернул голову, чтобы убедиться: да, полицейский наряд уже спешил к ним. Голубые мундиры с ружьями наперевес рассекали встревоженную толпу; кое-кто начал палить в воздух.

– Всевышний, дитя моё. Так сказал Всевышний, – зачем-то поправил он и заметил, что голос у него дрогнул. – А теперь бегите! Жандармы уже здесь!

Плакат полетел на обледеневшую мостовую, и девчушка дала дёру. Только застучали каблучки: цок-цок-цок... На всякий случай он озарил её фигурку трилистным знамением. Заступничество Хоа не помешало бы даже перед жандармерией.

– Не стоило и начинать этого, – вздохнул Макария. – Куда ей, бедняжке, бороться с целой Империей. С ней не сладить даже нам, не последним чинам перед ликом Всевышнего.

– Снова малодушничаете, Владыка. Знаете, я...

Улочки Сфанту перешли в просторный Храмовый сад, стрелой упиравшийся в монументальный Собор Спасения. Пока он только высился маковками куполов вдалеке, но путь отсюда был уже недолог. Лукиан наклонился к круглому, красному с мороза уху Макарии и признался:

– Я хотел попросить Преларха написать о наших бедах императору. Из всех достойнейших Его Величество точно найдёт управу на произвол.

Послышался странный полусмешок-полувсхлип. Макария воззрился на него большими совиными глазами так, словно говорил с ребёнком.

– Вы до сих пор ничего не поняли, – прошептал он, – Мы ничем не лучше этого невинного дитя. Посмотрите! Каждой части народа отведены свои надзиратели. Им – жандармы, армии и мыслителям – Змеиная гвардия, нам же – вся эта шайка экклезиархов!

– Ради Всевышнего, – вздрогнул Лукиан, – Они не посмеют. Неужели они-

– Что же они, по-вашему, делают в приходах? Наблюдают, и для любого праведника сие очевидно! Механизмы лишили их души, а без души нет и веры, – забормотал Макария, – И служат они не Хоа, а своему проклятому хозяину. Тому, кто готов заключить и вас, и меня в Риффенсдаг, если понадобится.

Отчаяние затопило его естество, заставило поникнуть плечи. Собор Спасения отчётливо золотился луковицами куполов, но Лукиан замедлил шаг; страх подкосил его, как дикого зверя ловит в стальную хватку капкан. В чёрных глазах Макарии впервые на его памяти плескалась неподдельная, искренняя тревога.

– Боюсь, скоро произойдет худшее, и Феодория перестанет быть под защитой Всевышнего. Истинно демонские силы заставили Его Величество отдать Печать. И кому – дикарям с магическими ордами! Так и в Дитя Тиамат уверовать недолго!

Слова прошибли его волной холодных мурашек. Что за совпадение? Оба вспомнили Дитя Тиамат...

– Не понимаю, какое отношение это имеет к делам насущным.

– Самое прямое! Полезно, знаете ли, быть готовым к концу времён! Признаться, в своё время пророчество Ионафана немало меня заинтересовало. Вы же помните его не хуже прочих, верно?

– «И кто переломи последнюю из семи Печатей, тот призове Дитя Тиамат», – мрачно процитировал Лукиан. – Всего лишь апокриф, не более. Печать больше нам не принадлежит, да и никакого Дитя Тиамат, в сущности, быть не может. Это всего лишь миф, с точки зрения схоластики фигура аллегорическая-

– «И разруши оно Саркофаг, и освободи Мать своя. И поднимется вой, и горе, и война по всей земле, и всяка тварь оплачет невинно убиенных». Знаете, может, Дитя и не существует буквально, – совсем сбивая его с толку, патрикий Макария коснулся трилистника, поцеловал, приложил к груди. – Но я решительно отказываюсь верить, что наместник его не ходит по земле. И пишет новые каноны.

Рука сама собой нащупала трилистник, ища утешения. Пара экклезиархов показалась на соседней садовой аллее, и вдруг картина нового мира возникла перед ним сама собой. Только один человек был виной происходящему.

Проклятый канцлер Мандорф, чёрная тень императора.

– Вот, кто истинный демон в людском обличье, – не сдержавшись, выпалил Лукиан, – Если что и сгубит Феодорию, то его руки!

Тут же он захлопнул рот, поймав выражение лица собеседника. Видит Хоа, Макария намеренно вывел его на этот разговор! В церкви давно ходили слухи о его тайных связях с властью, – и сейчас, конечно, он кликнет гвардию для ареста…

Но патрикий Макария неожиданно сказал иное.

– И всё же мы ещё можем это остановить. Разве вы не хотели бы этого, Владыка?

Пальцы на медальоне дрогнули. Этого направления он не ожидал, хотя Макария, конечно, знал достаточно, чтобы делать намёки. Каждый из патрикиев имел негласное правило молчать о том, что делается под прикрытием церкви, но все знали о заказах друг друга.

– Я давно не занимаюсь делами, – отрезал Лукиан, – У меня дети. Обратитесь к другим, но не впутывайте Софийский приход.

– Разве? Мне казалось, вам можно доверять. Ваши птенцы достаточно подросли, чтобы не задавать лишних вопросов. Особенно тот калека, что так ловко управляется с кварц-камерой. Ваша забота определённо чрезмерна, впрочем, как и всегда...

– Замолчите, не то я первым расскажу Преларху!

Раздражённый, он свернул вглубь сада, не дожидаясь, пока Макария его догонит. Никто из патрикиев и санов выше не имел права болтать о его дорогом Димитриане. Кое-кто уже распускал грязные слухи, стоило некоторым узнать, что он заботится о горбуне.

В храме все по обыкновению звали его Дмитро. Маленький, сутулый... Родителям его не нужен был калечный горбун, родившийся после магической травмы отца. Лукиан лично взял его на воспитание, когда тот поступил в храмовый приют, и распорядился о том, чтобы вживить мальчугану стальной каркас под кожу. Он стал для Дмитро больше, чем учителем или отцом; он дал ему вторую жизнь, через боль и каждую из утёртых ласковой рукой слёз. С годами в нём созрела странная ревность, и Лукиан потребовал, что будет сам и обмывать, и смазывать увечья мальчика. Нет, уже юношу – по-своему ловкого, улыбчивого, не по годам смышлёного. Всегда готового служить ему, как самому Хоа.

Дмитро. Его дорогое дитя с блестящими глазами цвета серой кифейской соли, с упрямо вздёрнутым луком верхней губы. Его продолжение и начало... Что только Лукиан готов был сделать, лишь бы защитить его, своё лучшее творение.

– Вы зря видите во мне врага, – перебил Макария его мысли, полные страха. – Кажется, я ясно дал понять, что нам стоит быть на одной стороне, Владыка Лукиан. Вы и сами знаете, что в последнее время выбирать их приходится с умом.

– Что-то подсказывает мне, что вы будете диктовать и правила, – прошипел Лукиан, чувствуя себя загнанным в ловушку. О, Хоа! Как он умудрился попасться на крючок?

– О, совсем немного. Половина суммы не будет для вас тяжёлым бременем – в конце концов, это я отыскал заказчика. Вас же удостоили честью играть решающую роль.

– Решающую?! Во имя Всевышнего, я не пойду на убийство!

– Отнюдь, – невозмутимо отозвался Макария. – Нет, убийство только сыграет ему на руку. Серебряный змей умрёт, но змеиное логово останется... Один достойный человек пожелал другого пути.

Собор Спасения показался совсем близко, вырос тремя приделами с высокими витражными окнами. На каждом из них отражались события из Трактата: вот Тиамат пожирала солнце, распуская вокруг чудовищных тварей, вот Хоа побеждал её, вот люди принимали солнце вновь на небосвод... Фасад храма был оформлен в виде трилистника, и два лепестка крайних приделов сливались в один, высокий, с остроконечным куполом и колокольней. Весть колоколов, кажется, упоминалась и в пророчестве Ионафана.

Часть его задумалась, как будет звучать звон по Дитя Тиамат.

– Мне нужно время, – осторожно произнёс Лукиан.

– У вас есть несколько часов до вечера.Человек заказчика встретит вас на окраине города, – пояснил Макария, – Надеюсь, вы уже приняли верное решение.

Разговор был окончен, и они прошли в створки массивных дверей. Совет уже ждал их, по-видимому, последних из прибывших. Преларх Амвросий поднял на него мутные слоновьи глаза и кивнул, не рискнув встать из-за спазмов в суставах. Стоило им сесть, и Лукиану тут же передали под столом записку.

Ждите человека с закрытым лицом, гласило указание. И адрес – Килик.

В Килике он и оказался спустя несколько часов, полностью перевоплощённый в мирской наряд для прикрытия. Вечерело. Холодный феодорский климат был здесь особенно к месту, с пронзительно-стылым речным ветром и серо-желтоватыми от серных магических потоков стенами хибар. В Килике его всегда, помимо волнения за свою жизнь, окутывало это странное ощущение безнадёги. Словно демоны понимали, что этот пятачок земли единственное место, где их ещё не выжили окончательно, и другого им не найти.

В квартале нелюдей Лукиан бывал нечасто, опасаясь неприятных сюрпризов, но были в этом месте и плюсы. Никакой гвардии и в помине не наблюдалось – только хрипящие аржентиковые наркоманы и твари, утопающие копытами в грязном снегу. Разлагающаяся кишка Империи, подумалось ему, место, где умирали надежды. Разбитые дороги не видывали и следа автомобиля, а с крыш убогих лачуг вот-вот грозили сорваться доски деревянного настила; одна с грохотом начала падать, но несколько чудовищ тут же удержали её в воздухе волной чар. В грязи у лачуг ковырялись рогатые детишки раза в два побольше, чем нормальные дети. Кое-кто выкапывал комья грязи с замерзшими червями и ел, ничуть не смущаясь. Так некоторые из чудовищ – кентавры, кажется – добывали чары.

При виде их Лукиан вздрогнул и прижал ко рту платок, задыхаясь от серного смрада демонских тел. Не хватало только подцепить здесь магическую заразу.

– Доброго вечера, – произнёс, к его удивлению, мягкий женский голос. Звонкий-звонкий, точно весенний ручеёк. Голос принадлежал силуэту в закрытом, как мантия, пальто с капюшоном; из-под черноты его виднелись и верно прикрытые расписным шарфом рот и нос. Открытыми были только глаза, синие, как васильки, густо подведённые таманским каялом.

– А, вот и вы, – поприветствовал Лукиан нейтрально. – Стало быть, вы здесь, чтобы прояснить... условия?

– Хозяин хочет смены обстановки при дворе Его Величества, – произнесла незнакомка, – Полной и бесповоротной. Те министры, что сейчас правят Феодорией, его крайне огорчают.

– В этом мы с вашим хозяином солидарны, – проворчал он. – Но, как бы ни была хороша идея, я слабо представляю её воплощение. Тем паче – мою собственную в том персону-

– Тридцать миллионов крон.

Воздух, казалось, потяжелел от одного произношения подобной суммы. Незнакомка говорила с южным акцентом, нежным и воркующим.

– Один сейчас, десять после исполнения, остальное – после условленной чистки министерств. Вас устроит?

– Святые небеса, да это подарок! – всплеснул руками Лукиан. Голова закружилась, и он почти забыл, что разделит оплату с Макарией. Пусть! Тридцати миллионов хватит на целый год, чтобы сохранить снабжение всех его приходов, а то и получится отложить что-то на ремонт стареньких часовен. Планы закрутились списками, разбежались в россыпь деталей...

– Так что от меня ожидается?

Незнакомка нырнула рукой во внутренний карман. Поискав что-то, она извлекла наружу папку бумаг и небольшой свёрток.

– Считайте это маленькими подарками. Хотя государственные перевороты случались и после меньшего.

Папка казалась внушительной, светя большим алым штемпелем феодорской государственной печати. Свёрток Лукиан развернул. Внутри лежал маленький серебряный медальон с гравировкой в виде лика Хоа. Такие раньше выдавали солдатам, а теперь, как сувенир, можно купить в любом киоске.

На вопросительный взгляд незнакомка хмыкнула.

– Здесь сильнейший заряд гипно-чар, полученных в результате экспериментов Хозяина. Они воздействуют на области мозга, отвечающие за волю. Мы слышали, в ваших соборах часто бывает Его Величество феодорский император?

– Именно так, – лихорадочно кивнул Лукиан, прикидывая запланированные церковные праздники. Ближайшая служба с Домниторе Раду как раз ожидалась... Через неделю? Да, в день вознесения на небо Святого Влада. Дня, священного для императорской династии.

О, Хоа, как скоро. Успеет ли он подготовиться?

– Сопротивляться гипно-чарам невозможно, – продолжала незнакомка. – Вам всего лишь нужно положить медальон в автомобиль Его Величества. Любой шофёр воспримет чары, как приказ взять императора в заложники... Смертельный страх за корону, вот наша цель. Страх заставит его действовать решительно.

– Для этого нужны бумаги? – понял Лукиан и тут же поправил мысленно: не просто бумаги. Приказы. Как ещё осуществить переворот, если не с приказами армии и министерствам?

– И лучше, если они разойдутся как можно шире. Найдите тех, кто уже готов говорить против нынешнего кабинета министров, и как можно громче. И ещё тех, кого сможете выставить виновниками. Лишнее внимание хозяину не нужно.

– С этим тоже сложностей нет, – ему сразу подумалось про экклезиархов: всё складывалось донельзя правильно, даже идеально. Будь Лукиан в чуть более трезвом рассудке, мог бы и насторожиться, но тридцать миллионов... Таких денег он не видел уже очень давно. Его приходу как раз удастся покрыть траты, да и Дмитро давно нуждался в новых штифтах для спины. Ради Дмитро он подставил бы весь орден Полуночных стражей, если бы мог.

– Так как, вы согласны работать?

Неделя. Всего неделя. За себя он не боялся – Всевышний его не оставит, да и руки его не будут в крови. Всего лишь испуг императора, риски минимальны, но какой ценой. Может быть, у него наконец-то получится спасти их всех. Снова увидеть не боль, но улыбку на лице его маленького горбуна...

И Лукиан оставил колебания.

– Да, – выдохнул он, сжимая трилистник под пальто, – Я в деле.

Глава VIII, в которой всё идёт не по плану

Октябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Оп, оп, оп, оп! – прикрикивал дядюшка Йозеф, и в такт ему маленький барабан отбивал развесёлый танцевальный ритм.

Зачарованные инструменты, созданные из песка и обломков старых деревяшек, взвыли, как бешеные. Заверещала кругом малышня, топоча копытами от восторга. Выли скрипки, заливались переливами гармони... В свободное время от врачевания дядюшка Йозеф был магом-созидателем, каких поискать. Докончив с эликсирами и порошками, он подряжался на создание тысячи мелочей – в том числе и вот таких незатейливых вещиц.

– А в Дин-Софии замки золотые, жандармы лихие, в карты шалят! – запела Нура, хлопая в ладоши.

– А в Армьезоне мёртвая зона, бьют там невольных, спать не велят! – вторил Али. С пальцев его посыпались бледно-золотые искры. Взмахнув, он поднял в воздух остатки кирпичной крошки, прошептал заклинание... К оркестру тут же добавилась крохотная флейта и завертелась, взвизгнув на высокой, хулиганской ноте.

– Ай, в Надийяре гвардейцы да баре, сгубят по пьяни, как не бывал!

Старая тюремная песня была привычна каждому, кто вырос в Килике. А может, и каждому демону Империи. Мелодия собирала народ вокруг, плясали и прыгали ошалелые от радости дети, взрослые поодаль свистели и лениво постукивали копытами в такт. Гул по улице стоял такой, словно сюда пригнали табун лошадей.

– А Левен холодный, в нём демон голодный, угонят этапом на лесоповал!

– Сколько нас было, сколько нас сгнило, – пропела Нура, – Горькая доля – твари судьба!

И, усмехнувшись друг другу, они закончили вместе:

– Меряться станем мы кандалами, ай, да вся Империя – демону тюрьма!

– ...Дядюшка?! Али?!

Чудо, что она стерпела и не вмешалась раньше! Ураганом Гела влетела в толпу, так и кипя от раздражения.

– Так вот чему вы его учили?! Я же просила-

– Уж и развлечься парню нельзя! – сердито щёлкнул языком старик. Мелодия оборвалась, смолкнув грустным перезвоном. Магия Али, нестабильная, рассыпалась в воздухе золотыми искрами.

– Посмотри! – тут же возмутился он, – Ты меня сбила! Ну, и как теперь сделать её снова?

– Заняться материалом! Таинствами и книгами! Как ещё ты наполнишь свои кли?!

Для пущей верности она ухватила брата за шиворот, пощупала под его шеей справа и слева. Кли – магические железы демонов – почти не прощупывались, зато Али сразу завертелся ужом.

– Ай, отпусти, руки горячие, как угли! Наполню как-нибудь! Скажи, дядь?

На её яростный взгляд старый сатир неловко пожал плечами.

– Кто ж решил, что одними книжками научат? Видала, какой инструмент он создал? И сам! Много он выучит, если ему сохнуть над гримуарами?

– Достаточно, чтобы не посрамить Дом! Ему больше не десять!

Опять привычный спор, который они проходили сотни раз. Сколько она сетовала, что Али поручили не ей, а именно дядюшке! Что бы ни говорили об умениях и репутации, а славился Йозеф ещё и своим непостоянным нравом: рецепты лекарств менял на глаз, заклинания придумывал сам, а большую часть времени, поручив жене сбор трав для сырья, удалялся искать пациентов. Ну, и какой же из него учитель? Нет, не всякому дано преподавать, и в этом Гела только убеждалась с годами.

Даже врождённая, магия давалась демонам не сразу, и учили её по трём ступеням доступного знания. Сперва начинали с первой ступени, айн малахат: маленькие демонята учились наполнять свои кли, чувствовать магию в природе, привыкать к гудению Зова под кожей. Дальше шла вторая ступень, айн гафур – фокус, где учились внутренней дисциплине, формировали первые импульсы, учились ощущать их и контролировать, как следует. Последняя ступень, айн китэр, оттачивала у демонов мысли – и связывала их с магией в единый жгут, позволяющий использовать чары по-настоящему: в телекинезе, левитации и любого рода гипнозе.

С Али же всё с самого начала пошло как попало. Дядюшка подрядил его в каменотёсы, да только работу с камнем назначил особую. Целый месяц брат пыхтел над валунами, всеми силами пытаясь их мысленно сдвинуть, пока это не заметила Гела. Телекинез, сразу третья ступень! Тогда она кричала до хрипоты, но добилась, чтобы они начинали по порядку, как учил гримуар. Хотелось верить, что скоро Али будет способен обтесать крупный для его запаса чар валун или даже разрушить его, как другие кентавры.

Вместо этого она получила левитирующий оркестр. Оркестр, во имя Матери! Детские игрушки!

– Ладно, ладно, – с виноватым видом дядюшка развеял когтистыми руками отстатки инструментов в воздухе. – Вижу, что сердишься. Ты пери, тебе не понять, с твоей-то мудрёной учёбой.

– Как раз таки это я пойму лучше Али, – закатила глаза Гела. – Ради Матери, у него уже рога, как у взрослого, а вы устраиваете с ним этот цирк. Игры кончились! Базовые ступени у нас одни, и их он должен учить по гримуарам!

– Книжки, книжки! Одного книжки научат, другого с ума сведут! Иная песня даст поболе, чем твои книжонки-

– Слышишь, Ги? Ты опять портишь настроение, – гаденьким тоном подсказала Нура.

– Это я ещё и виновата?!

– Ша! – вмешалась бабуля Гёзем, высунувшаяся из окна, – Обед готов! Ну-ка почистили от чар руки и марш за стол!

Под шумные вопли взбудораженная ребятня ринулась ватагой в дом. Испуганные, от топота их рванули врассыпную местные коты, притаившиеся у крыльца. Помимо того, что она была женой дядюшки Йозефа, бабуля была нимфой и одной своей природой частенько приманивала к себе различную живность. Гела подумала и кинула им из ридикюля несколько кусочков вяленой свинины. Зверьки с опаской высунули из-за мусорных свалок кожаные носы, но скоро поняли, что опасаться нечего – и набросились на мясо с голодным урчанием.

– Ишь, жрут, как баре, – заметил дядюшка Йозеф, – Как бы не начали скоро жрать их самих.

– Гони их отседова, – шикнула бабуля и улыбнулась Геле щербатым ртом без вторых клыков: – Иди-ка сюда, птичка, поздоровайся с бабкой. Башку-то мне не своротишь?

Засеменив навстречу, мелькая в воздухе пружинками седых кудрей, она потешно приподнялась на цыпочки, и они потёрлись лбами. Шероховатая поверхность рогов боднула изгибы друг друга - жест сродни человеческому поцелую. По крайней мере, у демонов он позволялся лишь с самыми близкими из твоего Дома. Или с выбранным тобой партнёром, прежде, чем запечатлеться друг с другом.

Там, конечно, было бы меньше теплоты и больше крови. Нура как-то была на заключении демонского союза и потом в красках рассказывала, какие шрамы украшали лбы новобрачных. И какие звуки раздавались из их комнаты после, во время инанну, ритуала единения...

– А ты окрепла, – похлопала её по плечу бабуля. Гела вошла, стараясь осторожно ступать на скрипучие половицы. Внутри пахло чаем, травами, специями и бурлящими где-то в кабинетах лечебными зельями, – всем, что могло расположить к себе пациента или гостя. По углам тут и там виднелись цветастые горшки с самыми разными растениями и травами, так нужные для магической подпитки нимфам и сатирам. Буйно разросшийся армьезонский фикус уже упирался круглыми листьями в потолок. Гела улыбнулась: всё, как всегда.

Не успела она сесть за стол, а её уже снесли с ног на скамью родственнички. Нура буйным козликом ринулась к окну.

– Чур, я с краю, а то на углу сидеть нельзя – добычи не найду!

– Двигай толстый зад, Ги, – толкнул её локтем Али и расселся посреди скамьи, откинувшись на пухлые, расшитые узорами подушки. Ни дать, ни взять таманский умар!

– Меня в этой семье, как всегда, не спрашивают, – состроила гримасу Гела. – Бабуля, тебе помочь?

– Не надо! Я сама, я помогу! – спохватилась Нура и цапнула чайник, – Бабуля, скажи, как призвать чашки!

Ловким движением бабуля Гёзем водрузила на стол тарелку с сырными лепёшками, и у Гелы так и потекли слюнки. Может, и были на Побережье посредственные блюда, но лепёшкам бабули Гёзем точно не было равных. Круглые, маслянистые, в пузырчатых бусинках масла, они так и просились в рот; даром, что приправляла их бабуля зачарованными травами.

– Сиди и не мешайся, – добродушно заворчала она. – И так помогла мне без надобности, пахлава твоя у меня наготове. Слыхали, Нура-то подалась в повара?

– Ты занялась готовкой? – удивилась Гела, но сестра пропустила вопрос мимо ушей. Сев к самому дальнему краю стола, она демонстративно занялась лепёшкой. Всё ещё обижена, глупая.

– Раз уж кое-кто против того, чтобы выходить из Килика, – буркнула она, – Я решила, что займусь полезным делом. Кто у нас продаёт хорошей пахлавы, да не от лишённых? Никого! Так я этим и займусь, открою магазинчик сладостей, а дядюшка отдаст мне карамельный аппарат-

– Не я, а сын Петрашей, – поправил тот и на глазах посмурнел. – Им-то теперь ни к чему.

Только теперь Гела заметила на столе расписную плошку с землёй – дань памяти недавно умершим. С блюдца тянуло мертвечиной.

– А это откуда?

– Похоронили Петрашей на той неделе, – вздохнула бабуля, – Вот, зарядим землю да подхороним в золу. Глядишь, и души их побыстрее доберутся до Саркофага.

Под мрачное молчание она щёлкнула когтистыми пальцами, и зеленоватые искры дымкой заструились над столом, расставляя чашки. Разлили душистый чай, но есть лепёшки вдруг расхотелось. Она помнила Петрашей, – демоны как демоны, сильные, отличные маги, с целым выводком для дома Орла, уехавшим то ли на острова, то ли в Гессен. Старый кентавр Петраш по вечерам всегда надевал потрёпанный сюртук и плясал, отстукивая чечётку копытами так залихватски, что посмотреть собирался весь Килик...

В этом сюртуке, единственном приличном, его, наверное, и сожгли. Гела представила погребальный костёр и другую песню – плач к Матери Тиамат. Ритмичную дробь копыт в траурном хороводе и пламя, пожирающее знакомые лица. К горлу подкатил ком.

– Что произошло?

– Подрядились через посредников тараканов потравить на заводе, – горестно охнула бабуля. – Сама знаешь, дело нехитрое, да денежное. Пара щелчков, они от чар сами разбегутся...

– Не надо было им туда ходить, – буркнул дядюшка, – Говорил я им, что будет засада. Сейчас бы целёхоньки были, но нет, кто ж послушает!

– А ты что хотел, старый? В такое безденежье хоть канцлеру в лапы полезай, если платят! Не ровен час, бедняги и петлёй бы не побрезговали-

– Вот, довели! Уж и дохнуть готовы за гроши! А что дальше, – гаркнул старый сатир, – На убой пойдём, как скот?! Укокошить пора этого канцлера и всю его шайку!

– Как бы тебя не укокошили, умника. Лепёшку в рот себе сунь, да и примолкни! Такая жизнь, что поделать! Будто раньше жили лучше!

– А то мы будем сидеть и ждать, когда до нас доберутся?! Да мы что, слабее проклятых лишённых? – распалённый, дядюшка Йозеф вскочил, задев рогами потолок. Пучки трав опасно закачались, развешенные на верёвках у окон. – Есть ещё чары в этом городе! Шибануть их огненным шаром, и ружьишки-то повыбрасывают мигом!

– Чего скачешь-то, дурной? Какие тебе огненные шары? Сиди смирно, никто тебя и пальцем не тронет!

– Не умничай, баба!

– Перестаньте! – вклинилась Гела, – Успокойтесь! Бабуля, можно ещё чаю?

Вновь наполненная чашка быстро была опустошена. Отхлебнув чаю, она погрузилась в размышления.

– Почему они не присоединились к вам? То есть, – подумав, добавила она, – Не стали помогать с лавкой? Аржентинщиков в Килике хватит на всех.

– Всё-то у тебя просто, птичка, – невесело фыркнул дядюшка. – Вам, первородным, такие вещи нипочём: вас истощат только тюрьма да серебро. Вот ты мне скажи, что такое магия?

– Давай, расскажи, что там пишут в гримуарах, – поддел Али. Маленький поганец, беззлобно подумала Гела.

– Что ж... Если кратко, по сути своей она похожа на электричество у лишённых. В каждом из наших кли есть источник, который нужно заряжать. Природный аккумулятор, – вспомнила она термин. – Связь с ним нужно ощущать сперва кожей, после – мыслями. Потому важно следовать гримуарам, чтобы выстроить поток правильно.

– Так-то, да не так, – уголки губ старого сатира довольно приподнялись. – Вот тут ты и прокололась. Иной будет помнить заклинание, да растеряется, а чары его и шибанут обратной силой. Мы-то, демоны, для магии всего лишь верёвки. Как их-

– Провода, – подсказала Нура.

– Они самые. Порвётся провод – пиши-пропало, и никаких чудес. Самое гадство-то в мелочах, – тут дядюшка кивнул на Али. – Махать айн махалат каждый горазд, а поди удержи её как следует! Вон, даже лишённые рулят дирижаблями, а учатся на птицах. То ж я и учу его, дурня...

– Эй! Я не дурень!

– ...А врачеватели? Лишний чих, и айн гафур как не было, а труп тут как тут! Это для тебя ерунда, – пояснил он на равнодушный взгляд Гелы, – А у нас мертвяк – и гвардейцы на месте.

Хмыкнув, она всё-таки откусила лепёшку. Маслянистый вкус сырной начинки наполнил рот; кажется, подход дядюшки Йозефа становился понятен.

– Значит, Петрашам не давалась лечебная магия?

– Они даже не рисковали, – кивнул тот. Разлив чайник по чашкам до конца, бабуля Гёзем поджала губы, сморщив в грустном выражении маленькое лицо, ссушенное, как изюм.

– Айн малахат у них была отменной, да только больное-то тело требует чар поболе. Вы не смотрите, что дед дурью мается. Сколько его пришлось выхаживать после пациентов, и не видывали... Упустишь айн гафур, не сдержишь чары, и всё уйдёт к больному, да ещё и хуже сделает.

– Не выдерживают, калечные, – добавил дядюшка, – Кли-то у них вовсе нет, и кровь слабая, что у котёнка. Нагрузишь его чарами, сам ослабнешь, да и пациенту кирдык.

Вдруг её осенило. Болезнь княжны... Болезнь ли?

– А если больной сам вытягивает из лекаря чары?

Растерянный, дядюшка Йозеф нахмурил брови. Бабуля Гёзем принялась нервно вытирать руки о фартук.

– Ну и вопросы у тебя, птичка, – пробормотала она. – Дело какое новое? Подмога нужна?

– Совсем немного, – тихо сказала Гела. – Если я скажу, что столкнулась с болезнью, что отнимает мою собственную магию...

– Так вот, что творится во дворце? – ахнула Нура. От удивления дядюшка Йозеф откинулся на спинку стула, разглядывая Гелу в упор.

– Так бы сразу и сказала! Где же ты на неё наткнулась? О таком сейчас только предания и говорят, а срок им поболе, чем нам с бабкой.

– Предания?

За столом стало тихо. Старик занялся трубкой, неспешно набивая её табаком. Она достала свою, и они разделили горстку поровну; хороший, кифейский табак, сейчас такой по дешевке было не найти. Дым расслабил, заставил откинуться на подушки, поддаться ленивой неге его серебристых колец.

И всё-таки, пусть у дядюшки Йозефа не складывалось с учительским даром, у него был другой, удивительный талант. Сколько она его помнила, он прекрасно чувствовал настроения других демонов... а может быть, как боялась Гела, даже читал мысли.

– Не болезнь это, а ха-келлин, – сказал он. Удивлённые, они переглянулись с братом и сестрой, и Али даже переспросил:

– Чего-чего?

– Ха-келлин, – повторила бабуля. – Проклятие переноса, какое делали только Старейшины. Отравление чарами, стал-быть. Старая магия. Страшная.

– Вот, чем пугают лишённые? – вдруг поняла Гела, и она кивнула:

– Читала газетёнки? Куда им, аллергии да синдромы ихние... Память в веках осталась, да не та. Нет, сейчас такого не встретишь, детка. Такие чары плели, когда по земле ходил сам Влад Колосажатель.

Щёки её раскраснелись от рассказа, и в зелёных глазах заблестели рыжеватые, колючие искорки. Такие, бывают, поднимаются в очаге вечером, когда особенно хочется пригреться после долгого дня. Тёплые… И всё же несущие скрытую угрозу.

– Сами знаете... Многие из наших погибли или были заточены в темницы. Те Старейшины, что были в Великом пленении, задумали план: отомстить лишённым долгой и мучительной смертью. Многие из них зачаровывали свою кровь и слюну, добавляя их в еду стражникам. У всякой магии должен быть источник; для ха-келлин нет лучше источника, чем жидкость из тела демона и заклинание, проклинающее её. Поначалу всё было по-прежнему, но спустя время...

По коже побежали мурашки.

– Тела их начали гнить заживо. Ужасные язвы открылись на их коже, пошла горлом кровь, проваливались щёки и носы, обнажая череп. Некоторые сошли с ума, поняв, что обречены медленно умирать в агонии. Некоторые успели дожить до финала, где превращались в демонов. Ноги их отращивали поломанные копыта, в гнилых лицах открывались зияющие глазницы с ошмётками вторых глаз, дёсна разваливались, и в рыхлом мясе вырастали вторые клыки. Насильно отросшие кли требовали подпитки и тянули магию из заключённых демонов, но никак не могли насытиться. А магия причиняла лишённому ещё большую боль...

– Меня сейчас стошнит, – пожаловалась Нура.

– Страшное проклятие, – наконец, заключила бабуля. – Всякий лишённый, кто попробовал проклятую кровь или слюну, обречён. Только очень сильная ненависть может сподвигнуть на подобное... И кому же досталось такое несчастье?

Сердце набатом застучало внутри. Тяжёлое осознание повисло над её головой свинцовой тучей.

– Скоро расскажу, – полная решимости, поднялась из-за стола Гела, – Спасибо за чай, бабуля.

До самого понедельника голова её гудела, и никогда ещё она не была рада подскочить ни свет ни заря. Белоснежный Домнитор Пелеш своим сказочным видом и не думал намекать, что в стенах его кроется тайна; шагая по его коридорам, Гела могла только догадываться, сколь жуткой она окажется.

Ведь не могла же девочка быть проклятой. В это верить она точно отказывалась.

– Доброе утро, – проскрипела ей разбуженная Богдана, и она привычно вздохнула:

– Что нужно добавить? Доброе утро, донна Палома...

– Отстань! Я ещё не завтракала!

Казалось, только вчера она познакомилась с княжной, а на деле сентябрь пролетел, как миг. За две чудовищно тяжёлые недели Гела осознала, что совсем отвыкла от таких маленьких детей. Чего только не перепробовала она за эти дни, вжившись в подставную роль! Преподавать хоть что-то семилетке было испытанием, но царственной, избалованной, капризной семилетке – сущим кошмаром. Всем своим видом Богдана Александра показывала, что её совершенно не волнует мнение даже собственной родни, чего уж говорить о какой-то гувернантке. В первый же учебный день Гела получила форменную истерику, решив запирать бульдога на время классных часов.

Уроки полагалось проводить в маленьком кабинете рядом с детской спальней. Обстановка здесь была лаконичной – строгие, тёмные оттенки дерева книжных шкафов, чистые голубые стены и массивный дубовый стол, за которым стояла хлипкая учебная доска. Дверь в кабинет Гела закрыла на щеколду: собака всё ещё свободно разгуливала по детскому крылу, и ей совсем не улыбалось ощутить звериные челюсти на лодыжке или, чего хуже, хвосте.

Скоро с другой стороны дерево начали скрести собачьи когти. Богдана тут же вскочила из-за стола.

– Жюль! Я хочу учиться с Жюлем! Почему Жюль не может учиться с нами?!

– Нельзя, – строго отрезала Гела, – Жюль – собака, Ваше Высочество. Собаке уроки ни к чему.

– Да как ты смеешь! Ты...

Урок этикета превратился в концерт одной актрисы. Целых полчаса бульдог выл и скрёбся в дверь, а Богдана пинала её, всхлипывала, верещала и обрушивала на Гелу проклятия:

– Скажу papa, и он обязательно тебя казнит! Ты... ты никто, а я Дракон Дракулешти! И вообще, запрещает мне только papa! А ты, дубина, права не имеешь!

Всего-то дубина? Гела усмехнулась. До оскорблений от её матери Богдане было далеко.

– Да-а.. Не знаю, как насчёт дракона, но чудище я точно перед собой вижу.

– Чудище? Ах, ты... Я не чудище!

– Разве? Посмотрите, – в кабинете висело зеркало, и она указала на отражение юной княжны. Зрелище и правда было жалким: кончик маленького носика опух и покраснел, на подбородке блестело от соплей, а золотые кудряшки поникли, разлохматившись в паклю.

Если что-то и отличало пери от других демонов, так умение чувствовать лишённых тоньше, чем кого-либо. В конце концов, от людей и их крови зависел их Дар. Любые человеческие слабости, любые страхи лежали перед высшими демонами, как на ладони – загляни им в глаза, бери и пользуйся. В бездонно-голубых глазах Богданы, ясных, как весеннее небо, читалось одиночество ребёнка, так и не познавшего радости детской игры.

Ребёнка, которым Гела когда-то была сама.

– Не знаю, что это такое, но уж точно не особа королевской крови, – протянула она, – Ну, и откуда же оно взялось? Может быть, поздороваемся с ним? Ау, чудище, ты к нам из зазеркалья?

Насмешливый тон её удивил Богдану. Та вдруг хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Звук получился мокрый и сопливый.

– Ты чего, с ума сошла? Это же я! Богдана Александра! Великая княжна!

– Не верю тебе, чудище, не верю. Какая же это княжна, если воет, как вурдалак? Может быть, её заколдовали?

– Врёшь! Дурочка! – засмеялась девочка, – Ну, и как ты меня расколдуешь? Ты что же, ведьма?

Если бы ты только знала, маленькая лишённая.

– Может быть, – загадочно улыбнулась Гела, – Но расколдовать себя чудище может и само. Если только научится превращаться в настоящую маленькую донну...

– Ого! А это как?

Крючок сработал. В первый день Богдане удалось объяснить если не большую часть публичного этикета, то хотя бы половину, и это можно было считать точкой отсчёта. Работа закипела; медленно, с игрой и шутками, Гела объясняла про осанку, книксены, правильные улыбки, походку и владение столовыми приборами. Скоро на учебной доске появился список, в котором крупным почерком шли следующие пункты:

Феодорская донна всегда держит руки, ногти, кожу и одежду в чистоте.Феодорская донна прилежна, спокойна и рассудительна.Феодорская донна никогда не позволяет себе повышать голос, кричать и топать ногами.Феодорская донна никогда не говорит с доном первой.

– И тогда я буду настоящей донной? – уставилась на неё Богдана, – И все будут меня слушаться? Даже доктор?

– Э-э, здесь, пожалуй, внесём пометки, – смутилась Гела и быстро вписала:

5. Феодорская донна всегда уважает старших.

На предписанной роли княжны выезжали почти все её воодушевляющие призывы. Будь она хорошей гувернанткой, не стала бы кормить тщеславие маленькой лишённой, но иначе бы Гела застряла во дворце на несколько лет. Манеры девочки со временем слегка улучшились, и спустя время она даже начала здороваться с прислугой. Но если с этим был хоть какой-то прогресс, то дурной нрав и капризы остались прежними, – и мало-помалу Гела начала подозревать, что причиной тому не воспитание.

Время шло. Она наблюдала. Не открыто – вполглаза, остерегаясь слишком сильно приближаться к ребёнку. А может быть, и ждала чего-то – ответов, что обыкновенно всплывали на поверхность сами, но не в этом случае. Если до разговора со стариками она и подозревала нечто странное, то теперь убедилась: болезнь ребёнка отравляла не только её организм. Приступы, кашель, даже слабость Гелы от каждого прикосновения к девочке... Факты налицо, но стыковались они криво и неточно, и ей до последнего не хотелось предполагать худшее.

Допустим, это действительно ха-келлин. Жуткие чары из незапамятных времён. Ещё никогда она не сталкивалась с магией Старейшин и даже не представляла, как проверить сплетение заклинаний такого уровня. Значит ли это, что один из них добавляет свою кровь в пищу девочке? С безопасностью во дворце швах, это очевидно, но не могут же лишённые быть настолько дураками. К тому же, Гела видела слуг, регулярно пробующих еду княжны. Но каким ещё путём насылать такие чары?

Да и течение болезни, если подумать, не похоже на проклятие. Судя по рассказам дядюшки, Богдана давно должна была превратиться в ужасный гибрид, но пока ещё оставалась вполне себе человеческим ребёнком. Может быть, это ошибка, и выкачивание чар ей просто мерещится? Мало ли, недосып или тревоги, а то и отголоски тюремных времён. Она бы проверила ещё раз, в редкие свободные минутки... Только скоро исчезли и они.

В пятницу, девятого октября, дверь в её крохотную комнатку хлопнула, и внутрь вихрем ворвалась донна Баттари.

– Вот вы где, донна! Как вас?

– Палома, – недовольно буркнула Гела. Чужому вторжению она не обрадовалась: повезло, что припрятаны под одеждой уши и хвост. Впрочем, раздражение её Баттари проигнорировала – и принялась по-хозяйски прохаживаться по комнатушке.

– У меня срочное поручение от Раду- то есть, Его Величества. Надеюсь, вы помните, что за праздник ждёт дворец в понедельник?

– День вознесения, кажется?

– Вознесения Святого Влада, основателя династии! Запоминайте, если не хотите лишиться подданства, – сверкнули карие глаза. – Словом, вы понимаете, это будет важнейший день для двора и свиты. По плану Его Величество будет принимать благословение от Преларха, а после отправится смотреть парад на Карлплатц...

– Меня уведомляли, – у неё начинала болеть голова. – Какое отношение эта суматоха имеет к детскому крылу?

– Самое прямое, милочка. Видите ли, девочка примет в параде непосредственное участие.

– Великая княжна?

Сбитая с толку, она остановилась, убедившись, что расслышала правильно.

– Прошу простить, но когда вы в последний раз видели Её Высочество? Она же совершенно не готова даже к балу, не говоря о выездах! А её здоровье? Разве доктор одобрил идею?

В два счёта графиня оказалась нос к носу с Гелой. Железной хваткой донна Баттари стиснула ей локоть.

– Канцелярия сообщает, в народе поползли нехорошие слухи. Вообразите себе, все только и судачат, что девочка при смерти, трон вот-вот падёт, а Феодорию передадут в руки таманскому отродью. И, если вы не желаете это подтверждать, – отчеканила она, – То сделаете всё, чтобы не посрамить честь короны!

– Её Высочество сделает это за меня, – всё ещё потрясенная, фыркнула Гела. Снова сплетни. Какая ирония, благодаря им она оказалась здесь, а теперь... – Её состояние только добавит пищи для разговоров!

– Иначе слухи...

– Слухи ходят о разном. Говорят, Его Величество коротает ночи на могиле своей жены, а канцлер уже примеряется к трону. Двор будет опровергать каждую нелепицу?

– Прекратите дерзить!

С явным усилием графиня удержалась от пощёчины: свободная рука у неё дрогнула.

– Вы здесь только благодаря рекомендациям, – зашипела она, – И тому, что пока способны сладить с ребёнком, хотя к вашим умениям у меня вопросы. Ума не приложу, как вы работали у виконтессы, иначе знали бы, что значат слухи для людей нашего круга! Сегодня они пьедестал, готовый возвысить до небес, а завтра эшафот! Люди верят в то, что слышат, и если о наследнице говорят дурно, они будут верить в слабость короны!

Тут донна Баттари, наконец, отпустила её локоть и отряхнула руки.

– И я не позволю этим недалёким судачить о моей семье!

Злость явственно кипела в ней, подкрашивая некрасивым румянцем впалые щёки. Проклятье, подумалось Геле. Мало того, что она всё ещё не выяснила, что за напасть преследует девочку, теперь времени на дело станет ещё меньше.

– Как бы то ни было, Его Величество ясно дал понять, что хочет представить Богдану народу, – продолжала графиня, – Вы должны подготовить её, и побыстрее.

– Всё ещё не понимаю, каким чудом это может получиться. И к чему подготовить?

– Многого не нужно. В день вознесения Его Величество всегда обращается к подданным и клянётся защищать Империю. Двор надеется, что и девочка сможет повторить клятву.

– Стало быть, обращение к народу? К многотысячной толпе?

– В семь лет каждый Дракулешти выходит в свет! Так было со мной и с моим дражайшим кузеном, и девочка исключением не станет!

– Вы себе представляете-

– Более чем. Она безусловно enffant tierrible, но будь вы благоразумнее, уже добились бы результатов! Теперь мы будем пожинать плоды вашей безалаберности, – донна Баттари едва заметно закатила глаза. – Публика ожидает идеального исполнения, донна Палома. Вы понимаете? Идеального!

Идеального, когда княжна и хорошо-то себя не вела. Прекрасно.

– Сделаю всё, что в моих силах, – выдавила кислую улыбку Гела, но получился угрюмый оскал.

Итак, сегодня на календаре было двенадцатое октября. В наличии – два часа до сборов и призрачный шанс на удачу. Уже одетая в расшитое бисером голубое платьице, будущая императрица зевала за учебным столом.

– Зачем мне ехать к каким-то подданным? Кто это вообще такие?

– Те, кто однажды будут служить вам, как служат вашему papa. Когда-нибудь они назовут вас своей императрицей.

– Так это будет когда-нибудь, – протянула Богдана, – А ехать надо сейчас. Да ещё и учить эту ерунду!

– Не ерунду, а клятву Драконов, – вздохнула Гела, – Начнём же, Ваше Высочество.

Вместо правил этикета сегодня на доске висел листок со словами церемониальной клятвы. В пятницу они выучили не всё, и Богдана неразборчиво начала бубнить:

– Внемлите же, я Дракон Дракулешти. Меч мой – серебро, щит мой – Всевышний...

– Дальше?

– Да защитит он народ мой и покарает врагов! Да воссияет Империя и сокровища её, умы и сердца её детей! Да расцветёт Ди...

Тут девочка запнулась и взглянула на доску. География названий, хоть убей, никак ей не давалась.

– Ди-сан-фи-я в серд-це... Се-ре-бро Лена...

– Левена. Не торопитесь.

– ...Хле-ба На-йя-ра и бух-ты Ари-зо-на-

– Нет, это никуда не годится, – мрачно оценила Гела, – Значит, будем учить иначе. Повторяйте за мной, Ваше Высочество.

Сняв листок, она убрала его в ящик стола. Застигнутая врасплох, Богдана скривила гримаску.

– Но я ничего не помню! А ну отдай! Дай повторить!

– Пункт номер три. Феодорская донна не кричит, – невозмутимо напомнила она. От крика девчонки спокойствие её заколебалось сильнее, чем обычно. Нервы Гелы уже давно были на пределе, но если сейчас случится истерика...

– К чёрту донн! Я наследница престола, кха-кха! Немедленно отдай листок, ты!

Вскочив, как неуклюжий кролик, княжна мигом оказалась по её сторону стола и дёрнула дверцу. Рука её ловко сунулась и задела Геле пальцы. Тело прошибло болью, словно ударом тока. В голове вспыхнуло ослепительно белыми искрами.

– Ай, чёрт-

– Отдай, говорю! Я приказываю! Это приказ!

– Так вы н-не запомните ни слова, – чудо, что она всё ещё могла говорить. В желудке мерзко заворочалась тошнота. – Н-на Карлплатц подсказок у вас не будет...

– Ну и ладно! Захочу, вообще никуда не поеду! Доктор говорит, я очень-очень больна! Сегодня же расскажу papa, как ты меня мучаешь!

– Рассказывайте! – не выдержав, гаркнула Гела, – Мне всё равно! Ваш papa будет только рад узнать, что вы не готовы к выезду! Как он будет гордиться наследницей, которая и двух слов не свяжет!

Проклятье. Она сразу пожалела, что сорвалась. Богдана явно ждала её злость.

– Ага! Ещё и кричишь! Скажу papa, завтра же полетишь в Риффенсдаг! Кха, кха-

Сухой кашель перебил её тираду, и княжна согнулась пополам в приступе. Маленькое личико её покраснело от натуги; пуговицы голубых глаз светились гневом и болью. Неестественно яркие, они блеснули насыщенной синевой в солнечном свете...

Крошечные зрачки внезапно начали вытягиваться, становясь узкими, как кошачьи. Так, как она видела в Килике тысячу раз.

– Я Дракон Дракулеш- кха, КХА, КХА!

Собственные радужки опалило огнём. Всё равно. Зов встрепенулся, откликнулся зверем на другого зверя, ещё слабого. Разум отказывался верить, но зрение не врало: слишком знаком этот безумный, захваченный чарами взгляд. Она повидала достаточно чужих заклинаний, но это...

Древнее проклятие Гела видела впервые – и не находила в себе сил оторваться. Так замирают перед неизведанным ужасом незадачливые первооткрыватели. Сознание плыло, разваливалось на части, как гниющая плоть... Магию тянуло из тела сосущей воронкой.

Нужно остановить это, набатом застучало в голове. Немедленно, иначе тебе конец!

– Хватит! – рыкнула Гела и тряхнула головой, сбивая ауру чар. Закрыла глаза, посчитала до десяти, на феодорском и на таманском. Поток, сосущий из неё силы, слегка утих.

– Вы злитесь не на меня, Ваше Высочество, а только на себя.

Слова явно сбили Богдану с толку. Гнев её сменился замешательством, и светлые бровки свелись к переносице.

– Это ещё почему? Ты заставляешь меня-

– Вы боитесь, – с трудом выдохнула Гела, – Потому что даже не знаете, на что способны. Вы Дракон Дракулешти, дочь своего отца. Гордость и надежда Империи. Разве Драконы боятся какого-то кусочка текста?

– Неправда! Ничего я не боюсь! Кха-кха-кха!

Кошачьи зрачки стали с толщину игольного острия. Не думать, не думать о причинах... Сейчас ей нужно успокоить ребёнка, так? И, кажется, она знает способ.

– Только я... Кха-кха... Без листка... Совсем ничего не помню, – тихо и как-то стыдливо призналась Богдана.

– Он нам и не понадобится. У нас проблемы с областями Империи, так? Повторяйте за мной.

Пошатываясь, она присела перед девочкой на корточки. В голове плыло цветными пятнами. Из последних сил Гела замычала тихий мотив:

– А в Дин-Софии замки золотые, жандармы лихие, в карты шалят...

Удивлённая, маленькая княжна так и открыла рот.

– Чего это ты запела?

– Разучим карту Империи по-своему, – подмигнула она девочке. Песня пошла, полилась натужной мелодией с губ: – А в Армьезоне мёртвая зона, бьют там невольных, спать не велят...

– О! Дин-София, Армьезон, ага! А ещё?

Развеселая песня захватила Богдану, и гнев её как рукой сняло. Зрачки постепенно скруглились, и сосущее чувство оборвалось, как будто у насоса закрутили вентиль. Пение сняло кашель, как лекарство, бледные щёки княжны разрумянились от звонкого смеха. На секунду отчаянно захотелось верить, что всё её задание – дурной сон...

Иная песня даст поболе, чем твои книжонки.

– Меряться станем мы кандалами, ай, да вся Империя – демону тюрьма!

– Ура! – завизжала Богдана, – Я запомнила! Запомнила! Как же здорово!

– ...Что ещё за пение? Я не ослышалась?

К её ужасу, дверь распахнулась, и в комнату, нервно кутаясь в шаль, зашла донна Баттари. Светло-серое платье её шуршало, как тяжёлая штора, поднимая в утреннем воздухе армию танцующих пылинок. Вслед за ней семенила Милица с целой армией служанок; в руках их уже были наготове гусарская курточка и сапожки.

– Боюсь, мы всего лишь громко говорили, – поспешно выдавила из себя Гела вежливую улыбку. – Урок закончен, надо полагать?

– Девочке пора собираться. Богдана, иди в спальню, – приказала графиня, и та, понурая, подчинилась, сразу окружённая слугами. От беззаботной радости не осталось и следа. Гела остановилась в проёме и совсем не изящно оперлась на дверной косяк. Остатки тошноты никак не уходили, и плевать, что подумает Баттари.

– Кажется, вы предупреждали, что у нас будет больше времени?

– Срочные изменения в плане, – поджала губы та, – Вам разве не сообщили? На Карлплатц настоящее столпотворение, и Нестор принял решение, что кортежи Её Высочества и Его Величества разделят. Мало ли, кто окажется в этой толпе! Дай Хоа, чтобы они успели с процедурами проверки, ведь патрикий уже прибыл...

– Мне казалось, о таком предупреждают по телефону, – добавила Гела и нахмурилась. К чему эти перемены в последний момент?

– Если бы! Телефонная связь всё ещё не работает. Всевышний знает, что там стряслось, – вздохнула графиня. Пронзительный голосок вдруг перебил её криком:

– Не трогай меня! Убери свою дурацкую шапку! Кха-кха-кха!

Она была почти готова. Служанки застегнули пуговицы курточки на детской груди, льняные кудри собрали в тугие косы крест-накрест на затылке. Макушку великой княжны ждал гусарский кивер с внушительных размеров двуглавым драконом. Милица предприняла ещё одну попытку его надеть, за что получила злобный тычок:

– Убери, говорю! Она мне жмёт!

– Оставьте, – вмешалась Гела. Не хватало ещё одного приступа болезни... или чего бы то ни было иного. – Дайте девочке привыкнуть хотя бы к куртке.

– Поразительное попустительство, – донна Баттари не упустила возможности её уколоть. – Не удивлюсь, если мне придётся проверить готовность девочки к параду лично. А почему вы, собственно, всё ещё здесь? Кажется, больше ваши услуги не нужны.

– Ах, я...

Тонкие пальцы графини сжались на паутинке шали, хотя наверняка предпочли бы её шею.

– Да и в храме вам, как прислуге, делать нечего. Я лично провожу девочку, – процедила она, – Идите, вы свободны.

– ...Но я хочу идти с Гелой!

Молнией фигурка в гусарской курточке оказалась подле неё. Богдана снова схватила её за руку, второй раз за день, но иначе, с отчаянием утопающего. Тонкие пальчики горячо, жалобно стиснули её ладонь.

Только не это.

– Не уходи, Гела!

Чудовищно яркая боль прошила виски, грудь, скрутила желудок в узел. Завтрак стал стремительно подниматься к горлу.

– Извините, мне пора, – пробормотала Гела.

Выдернув руку из детской хватки, она схватила пальто, ринулась из дворца наружу – и рухнула на колени прямо у ближайшего куста.

Рвало её долго. Мучительные позывы выворачивали наизнанку, и казалось, будто тело ударило особенно сильным боевым заклинанием. Отдышавшись, Гела припала лбом к мёрзлой земле. Холод приводил в чувство, собирал рассыпанные мысли обратно на полки разума.

Итак, хватит не верить очевидному. Если это не проклятие, то что тогда? Как ещё человек способен отобрать у демона его магию? Отчасти это было уродливым зеркалом тому, как сама Гела пила кровь, отнимая жизненную силу у жертв. Теперь она была жертвой, подпитывая ребёнка – или нечто в нём – поневоле. И это, похоже, работало: кашель, в конце концов, остановился. Пусть другие симптомы пока не заметны, но итог у девочки один...

Медленная и мучительная смерть. За которой её и послали наблюдать, как послушного надзирателя.

Значит, это план Круга Старейшин? Знала ли об этом мать? Тогда почему не предупредила?

Нет, что-то здесь не складывалось. Тошнота отпустила, и она поднялась, прошлась дальше вглубь дворцового парка по аллее, ведущей к маленькому ботаническому саду. Не то, чтобы она успела хорошо исследовать сам парк, но здесь, среди редких растений и клумб, куда весной посадят экзотические цветы, ей, как и им, чужакам, дышалось вольнее.

Сад, даже зимний, ей нравился. Во многом потому, что остальные слуги как будто остерегались туда заходить. Среди голых клумб и краснеющих, как окровавленные копья, стволов надийярских ясеней темнела пышная крона сиреневого дерева, занесённого снегом. Под ним виднелась маленькая скамья, и Гела села, заметив, что вокруг ни пятнышка чужих следов. Здесь вообще было ни души – ни слуг, ни гвардейцев, готовящихся к выезду. Только она и догадки в её голове, одна тревожнее другой.

Она выудила трубку из кармана пальто и закурила. Если это действительно ха-келлин, то чьё? Будь это общим планом Круга, мать наверняка посвятила бы её в планы. О таком не умалчивают – тогда она знала бы о мерах предосторожности. Или это дело рук кого-то одного? В каждом Доме всегда находилась пара-тройка жадных до власти демонов, готовых сместить текущего Старейшину. Внутри Круга случались распри, и горе тому, кто станет марионеткой в руках верхушки...

Во имя Тиамат, зачем её впутали в эту тайную игру?

– ...обязательно сейчас?

Вздрогнув, она обернулась. В саду по-прежнему никого не было; чуткий слух донёс чьи-то разговоры издалека. Тот, что говорил больше, явно выпрашивал какую-то помощь.

– Заказчик настаивает. Пожалуйста, ты же сам знаешь...

– Мы можем не успеть, – возразил второй. – Знаешь же, у меня без того проблемы на службе. Хватит пользоваться Штефаном и его слабостями!

– Но он говорит, что времени достаточно! Ради Всевышнего, он ездит, как гонщик!

– Штефан назначен к государю, идиот! Ты хоть представляешь, что будет, если мы не найдём замены?! Голова с плеч полетит моя, не его! И плакали твои поездки!

Послышался тяжёлый, вымученный вздох. За ним совсем тихая, уже неслышная перебранка шёпотом, с обрывками, смешавшимися со свистом ветра... И вдруг – звон ключа, переданного из рук в руки.

– Полчаса, не больше. К полудню он должен быть на месте!

– Тысяча благодарно-

– Тихо! Штефан в ангаре, остальным ни слова. И проваливай, поскорее!

Последним, что она уловила, был стук шагов, но как назло – ни одной фигуры поблизости. Ни силуэта среди тёмных стволов. Что могло происходить? По речи ей показалось – гвардейцы, но она не видела ни намёка на чёрные мундиры. Нехороший разговор, с липким послевкусием тревоги.

– О, донна Палома! Предаётесь дурным привычкам?

От неожиданности она чуть не выронила трубку изо рта. Перед ней стоял Аппельбаум, сморщив в улыбке обвисшие брыли.

– Я… Надеюсь, это останется между нами в секрете...

– Разумеется, – добродушно усмехнулся он. – Однако мой вам совет, не дымите возле этой сирени. Вам, часом, не удалось её повредить?

– Нет, но... Постойте. Я нарушила какой-то из имперских протоколов?

– Что вы, что вы! Но вам стоит знать, что дерево особенное, – Аппельбаум глянул вверх на крону, блеснув бельмами пенсне. – Его посадили в год, когда матушка нашей питомицы, Её Величество Императрица, умерла в родах. Признаться, на этой скамье позволено сидеть только Его Величеству...

Проклятье.

– ...Но, как говорится, nuolla reguila sine exceptone, – лукаво добавил он.

– Язык Древних?

– Вижу в вас даму, достойную высшего света. Должно быть, графиня Баттари вами довольна, – сказал он так, что Геле захотелось прыснуть в ответ. – А, собственно, о ней-то и речь... Я как раз вас повсюду искал. Идёмте, посмотрим на зрелище вместе.

Любезно дождавшись, пока она приведёт в порядок юбки, он направился прочь из сада.

– Стало быть, благословение уже началось?

– Только что, – доктор достал свои странные часы и сверился со временем. – Если мне не изменяет память, служба длится не так долго. Тем более здесь, в домовом храме. Хвала Всевышнему, канцлер не стал настаивать, чтобы ребёнка везли ещё и в Софийский Собор.

– Так это идея канцлера? Странно, что Его Величество не стал спорить.

– Между нами говоря, я сомневаюсь, что это возможно, – мрачно произнёс Аппельбаум, – Вот что случается, когда члены правительства вхожи в семью, н-да. А ведь я настоятельно рекомендовал не подвергать девочку стрессу, но кто же послушает простого лекаря...

Показалась белоснежная дворцовая церковь, тускло блестящая золочёными куполами в бледном утреннем свете. Кругом вывесили ленты и феодорские флаги; в вазонах стояли белые пионы, трепетавшие на сыром ветру. К открытым дверям вела длинная дорожка, мощёная, как и всё в дворцовом парке, зеленовато-серым армьезонским гранитом, и вдоль неё, точно оловянные солдатики, выстроились гвардейцы, блестя начищенными дулами ружей.

Интересно, те, чей разговор она услышала, уже присоединились к строю?

– Мы можем подойти ближе? – тихо поинтересовалась она. В полутьме храма показался гусарский кивер Богданы и светлое платье донны Баттари. – Графиня тоже там?

– Внутрь пускают лишь членов династии, – пояснил Аппельбаум, – И священника, конечно. Смотрите-ка! Неужели Преларх Амвросий совсем плох?

Тихое пение послушников позволило тем, кто был внутри, склонить головы, и она заметила золотую рясу священника. Тяжёлый трилистник покачивался на тощей груди. Какой молодой... Лёгким движением он осенил трилистным знамением лоб маленькой Богдане.

– Патрикий Лукиан один из лучших, – доверительно сообщил ей доктор, – Говорят, он может стать следующим Прелархом, если это одобрит экллезиархия. Наш дорогой Милош потратил уйму времени, чтобы разместить всю его свиту... А, только его помяни, вот и он!

Послышались торопливые шаги, и к их дуэту присоединился дворецкий. Даже растрёпанный от спешки, Милош Качински выглядел безупречно в своём парадном сюртуке. Белоснежная рубашка, впрочем, только подчёркивала его странную бледность. Под глазами молодого мужчины залегли тёмные круги, и веки, как вуалью, оттенило паутинкой синих вен.

– Выглядите неважно, – не сдержалась Гела.

– И вам не хворать, донна Палома, – вяло улыбнулся Качински. Дрожащей рукой он запустил руку в нагрудный кармашек пиджака, как вдруг тотчас же вытащил. Лицо его, точно несвежее молоко, скисло за миг.

– Не подскажете, который час? Увы, я оставил часы в комнатах.

– Без пяти минут двенадцать, друг мой, – проверил Аппельбаум. – Донна права, вид у вас воодушевляющим не назовёшь. Всё в порядке?

– О, безусловно. Я лишь беспокоюсь за Её Высочество...

Ложь, шепнул Зов. Посмотри, как бегают его глаза.

– ...Говорят, толпа на Карлплатц взбудоражена. Не удивлюсь, если там собралось пол-столицы!

– Похоже, для второго укола времени не останется, – пробормотал Аппельбаум, – Нашими молитвами, да – ох, а это ещё кто?

Резкий визг шин перебил пение. Прямо в толщу чёрных панцирей Дауэров, окруживших храм, со скрипом влетел ещё один. Выражение лица Качински изменилось до неузнаваемости: словно гигантский груз свалился с его плеч. Губы его шевельнулись, и Гела считала беззвучную фразу «наконец-то».

– Всевышний милостив. Теперь мне пора...

– Поздно! – шикнул на него Аппельбаум, – Его Величество уже выходит! Ждите!

Загремела музыка, и сумрачная тьма свода храма рассеялась, выпуская наружу графиню Баттари с Богданой. Белокожие, золотоволосые, в своих парадных одеждах они походили на старинных кукол из антикварной лавки. За ними, точно страж, ступал высокий, широкоплечий мужчина в мундире и короне с височными подвесками. Сотни раз она видела его на монетах и кварц-проекциях, но реальность всё равно оказалась иной. Понурый, немного растерянный, казалось, император Раду V был не здесь. Мысли его блуждали где-то далеко, пока он механически, как автоматон, следовал за дочерью.

Что сказал бы он, узнав, что ребёнок обречён? Оставил бы последние надежды? А может быть, он так печален, потому что давно сдался?

Почему я вообще забочусь о чувствах лишённых, зло подумалось ей. Вся эта семейка – настоящие, живые потомки Влада Колосажателя! Всё их мимолётное счастье насквозь пропитано кровью демонов, пока её собственная семья прозябает в нищете, боясь облав.

Пусть наслаждаются жизнью, пока могут, злорадно заурчал внутри Зов. Всё равно это ненадолго.

– Гела! – вдруг оглушительно закричала маленькая княжна, – Я держалась молодцом, скажи? Все пять пунктов! Ты видела, видела?

Запыхавшись, она понеслась к Геле со всех ног. Кивер трясся на её маленькой головке, как нелепая колба.

– Вы прекрасно справились, Ваше Высочество, – прохладно бросила Гела. В другой раз она бы снова напомнила про пункт три, но графиня Баттари уже метала глазами молнии в её сторону. Ни к чему доставлять ей удовольствие и отчитывать девчонку у всех на глазах.

– Стало быть, пора готовиться к отъезду. Будем повторять клятву, или вы всё помните?

– Конечно, помню! – и Богдана задрала носик, – Драконы – не слабаки!

Голос у неё, несмотря на напускную горделивость, немного дрожал. Поверх её светлой головки Гела заметила тонкую, почти призрачную улыбку на губах государя. Даже не удостоив её кивком, он и донна Баттари направились прочь, вдоль рядов гвардейцев. Безмолвными тенями за ними следовали монахи в чёрных клобуках.

– Экклезиархи, – шепнул Аппельбаум, – Сейчас будут благословлять гвардию.

– Ах, это совершенно ни к чему, – нахмурился Качински, – Медальоны можно раздать и после. Чем дольше задержится кортеж, тем хуже для Его Величества!

В руках монахов замелькали какие-то мелкие вещицы. Она пригляделась: обычные армейские медальоны, такие она видела множество раз у солдат. Правда, на крышке была другая гравировка – не двуглавый дракон, а эмблема гвардии, змея, кусающая себя за хвост.

– Благословение Его Величества и церкви Хоа почётно для всякого гвардейца, Милош, – пожурил доктор, – Смотрите, даже дворцовая охрана хочет получить свой!

Один из гвардейцев, запыхавшись на бегу, обошёл строй напрямик к государю. Императора сюрприз нисколько не смутил. Усмехнувшись, он забрал у экклезиарха медальон – и лично вручил наглецу.

– Не припомню его среди охранников, – нахмурилась Гела. Качински побледнел до нездоровой зеленцы.

– Ах, это Штефан, сегодня его назначили водителем Его Величества. Должно быть, поэтому он торопится...

Штефан?

– Что ж, это ненадолго, – хохотнул доктор, – Наш лейтенант, кажется, готов поменять его планы. По-моему, кортеж уже готовит другое авто.

– Papa!

Звонкий крик княжны разрезал воздух. Только сейчас стало заметно, что под общую шумиху император исчез в чёрной стае Дауэров. Очень быстро, один за другим, они наполнились гвардейцами. Распрощавшись с экклезиархами и патрикием, Раду Дракулешти сел в один из автомобилей – и кортеж, взвизгнув шинами, унёсся прочь.

– Papa!… – пискнула Богдана, тут же расстроившись. – Но как же я?!

– Вы встретитесь с ним на Карлплатц, Ваше Высочество, – утешила Гела. Остальные, впрочем, спокойными не выглядели. К ним стремительно приближались графиня и Петку; улыбка сошла с лица Аппельбаума, как не было.

– Кажется, у дворца опять форс-мажор, – пробормотал он, – Донна выглядит недовольной. А вот Нестор, похоже, в ярости...

– ...Неслыханный бардак!

Если бы визг донны Баттари мог бить стёкла, дворцовая церковь уже осталась бы без витражей.

– Поверить не могу, что авто для Его Величества оказалось не готово! – возмущалась она, – А ведь только два автомобиля полностью проверены детекторами пери! Нестор, я буду жаловаться на вас лично, помяните моё слово!

Чёрная туча, обычно называющаяся лейтенантом Петку, только скрипнула зубами в ответ. Гела уловила его тяжёлый взгляд, на секунду задержавшийся на дворецком.

– Почему ты не посадил меня с papa? – возмутилась Богдана, и она даже не стала ругать девочку за нарушение пункта пять. Слишком подозрительно стали сгущаться краски.

– Вы поедете в другом авто, – ледяным тоном произнёс Петку, – Дауэр оказался недостаточно чист. Пара минут, и мы подготовим ваш кортеж, Ваше Высочество.

– Но я хочу ехать с papa! Кха-кха-кха...

– Ради Всевышнего, Богдана, – донна Баттари схватила её за руку, и девочка тут же стала брыкаться. – Успокойся немедленно! Ты поедешь со мной, и только попробуй вести себя дурно!

– Не хочу с тобой! Ты злая! Хочу с Гелой!

Подъехал Дауэр, и Богдана всё-таки вырвалась из тётушкиной хватки. Рванув к Геле, она ухватилась за юбки её голубого платья. Ох, зачем...

– Я не могу, Ваше Высочество, – занервничала она. – Персонал остаётся во дворце, и я с радостью дождусь вас обратно.

– Нет, ты поедешь со мной! Садись, и немедленно!

Сырой ветер взметнул льняные кудряшки, открыв бледное личико. Отсвет тусклого, скупого солнца мазнул по лбу и векам, и в глазах девочки... Зрачок, ещё недавно круглый, опять начал вытягиваться.

Снова?! Нет, нет...

– Я приказываю!

– Ради Хоа, не упрямьтесь, дорогуша, – улыбнулся Аппельбаум поверх пенсне, – С вами девочке явно спокойнее. К тому же, кто, если не вы, готовил её к речи?

– Садитесь, донна, – услышала она приказ Петку, – Приказы Её Высочества обжалованию не подлежат.

– Конечно, конечно, – судя по состоянию девочки, спорить правда не стоило.

Выбора не было. Она окинула взглядом белые башни Домнитор Пелеш, вонзавшиеся в серость облаков. Толпу гвардейцев и Петку, командующего отправкой авто... Гела села в салон, поправила платье, чтобы кисточка хвоста не показалась наружу.

Предчувствие дурного не покидало её. На переднее сидение сели двое в чёрных мундирах и приказали шофёру:

– Карлплатц! – и автомобиль тронулся, выезжая за ворота дворца. В боковые зеркала Гела поймала взглядом ещё две машины. Мелькнули мундиры, люди, серебряные дула ружей...

На зеркале качнулась крохотная тень: медальон. Серебряный змей отчаянно кусал себя за хвост, застыв в вечном движении.

– А мы уже в столице? – Богдана тут же припала к окну, впервые видя мир вне дворца. – А там будет много людей? А Карлплатц далеко? Кха-кха-кха-

– Почему свернул не туда? – нахмурился один из гвардейцев, но шофёр невозмутимо продолжил поворачивать руль. Глаза его в зеркале показались Геле стеклянными, но мало ли...

– Штефан! Ты что, не слышишь?!

– Кха, кха, КХА!

Ещё поворот, и машину завалило на лихом вираже. Дауэр вывернул с Имперского проспекта, срезал путь через узкие улочки. Что-то не похоже на путь к Карлплатц, нахмурилась Гела. Столицу она помнила прекрасно, и ни одна дорога отсюда не вела к площади Карла II.

– Извините! Куда мы едем? Девочке плохо, нам стоит поторопиться!

– Штефан знает путь, донна, – вдруг глухо ответил один из гвардейцев. Голос его изменился, потускнел, словно принадлежал не молодому парню.

Медальон угрожающе покачивался над зеркалом, как маятник часов. Тик-так, тик-так.

– Её-то выпустим, – пробормотал второй гвардеец, – Что ж ты раньше не сказал, не брали бы. Баба лишний свидетель-

– Пристрелим, если надо!

– Гела, где мы?! – завизжала в ужасе Богдана, округляя глаза, огромные, как два блюдца. Замелькали особняки, утлые дворики, покрытые копотью лица… Алыми языками взметнулись на ржавых крышах ошметки феодорских флагов. Хвост под юбкой инстинктивно прижался к ногам, кровь забурлила от страха и волнения.

Что происходит?!

– Остановите машину! – рявкнула Гела, и на неё тут же уставилось ружейное дуло:

– Примолкни, если хочешь жить! Хватит с нас власти Драконов!

– А-А-А-А! Ружьё! Кха, кха, Гела, мне-

– Заткнись, мелюзга, – механическим голосом проскрипел шофёр, – Не то сдохнешь, как подзаборная псина!

– За город, – приказал один из гвардейцев, – Будем диктовать её папаше условия!

Медальон неожиданно распахнулся, озарив салон ослепительно-белым светом. Внутри точно было нечто, зачарованное с редкой искусностью. Почти невидимое, но уловимое тем же, кто способен создать подобное. Нос уловил резкий дух серы, разум считал чары...

Детское тельце дрогнуло, и Богдану выгнуло под неестественным углом. Первая судорога, вторая… Разум её покинул, и маленькая княжна забилась в припадке, завыла бешеным зверёнышем.

– Остановите машину, немедленно!

– Тебе слова не давали, – усмехнулся в зеркало гвардеец, – Канцлер придёт, мы всю-то драконью шваль перережем! Натерпелись лизать таманам зад!

– Вы что, не видите?! – закричала Гела, – У нас в машине магический артефакт!

– Я... Ох, я... Mama! Мне так больно, mama!

У неё потемнело в глазах. Мир поплыл, завертелся, растекаясь и переливаясь деталями. Магию отчаянно тянуло, выдирая с мясом, как внутренние органы. Зрачки Богданы вспыхнули, как два жгучих угля, и радужки затянуло алым...

За доли секунд до неё дошло, что сейчас произойдёт.

– Штефан, поднажми! А ты успокой девку! – бросили спереди, но было слишком поздно.

– НЕМЕДЛЕННО ОСТАНОВИТЕСЬ! МЫ ВСЕ УМРЁМ!

Конвульсии усилились, и ребёнок перед ней... Больше не выглядел, как ребёнок.

Кабину сотряс оглушительный рёв. Детский рот расширился, в ряду молочных зубов прорезались две пары клыков. Бледные щёки вспыхнули, затрещали... С мерзким звуком рвущейся плоти на маленьких скулах прорезались вторые глаза, горя алым пламенем.

Богдана – нет, больше не Богдана – свернулась в комок, и из-под гусарской курточки вырвалось две пары рук. С хрустом ткань прорвали кожистые крылья.

– ДЕМОН! – заорал один из гвардейцев, – ШТЕФАН, СТОЯ-А-А-

Договорить он не успел.

Новорождённый демон с яростью впился клыками в его шею. Поднялись крики, вопли ужаса, визг тормозов... Гела мысленно призвала все силы, что ещё могла, и без раздумий, плюнув на треск платья, сбросила маскировку.

– УСПОКОЙСЯ!

– РР-РАХ! – рычало то, что было наследной княжной, и с упоением грызло шею гвардейца. До смерти испуганный шофёр утопил в пол педаль газа, но ненадолго. С силой Гела попыталась схватить демонёнка за шкирку, но не успела. Когти почувствовали кли – проклятые кли, вот же они, две железы по бокам!

– ОСТАНОВИСЬ!

Взвыл в предсмертной агонии шофёр и тут же затих. Горло его вырвали с мясом, языком и связками... Второй гвардеец, бледный, как смерть, вспомнил про ружьё и начал палить, но Гела с лёгкостью схватила дуло и скрутила его. Руку опалило пронзительной болью ожога...

– Демоны! Демоны!

– Зовите жандармов! – послышались крики прохожих. Машину гнуло, вертело, пока Богдана перебиралась на водительское сидение. Тело её, белоснежное, животное, росло в размерах, лохмотья гусарского мундира висели алыми тряпками. Как остановить её?! Первый, настоящий выброс магии страшен и неудержим!

Чары вырывались из неё вспышками огненных искр, поджигая обивку кожаных сидений. Началась пальба: засвистели серебряные пули, пробили капот, и Гела вдруг почувствовала запах бензина.

В последний миг она дотянулась, ухватила зубами демонёнка за шкирку...

И грянул взрыв. Ослепительный, огненно-жаркий, сжигающий всё на своём пути. Брызнуло и посыпалось осколками стекло, завопили кругом лишённые... Инстинкт включился: демонёнок в её зубах затих, и Гела прыгнула из горящей машины. Остатки платья вспыхнули. Щиколотки ударились о брусчатку, юбка увязла в луже... По губам потекло что-то горячее... Кровь?...

Чёрное завертелось с белым, смешалось в облаке выхлопных газов. Что-то загрохотало... Выстрелы? Она уже не понимала, чувствуя, как проваливается в обморок. Когтистая ручка ухватила её за два пальца, как утопающий за соломинку. Демонская – нет, уже человеческая, в крови. Над головой кружились чёрные шары дирижаблей жандармерии...

– Вызовите врача, – невесть кому прошептала Гела, – Врача девочке...

Свет окончательно исчез в её глазах, и она начала падать, и падала до тех пор, пока сознание её не поглотила тьма.

Глава IX, в которой Мандорф принимает решение

Октябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Нельзя, – грозит ему узловатый палец, – Больно, Берти.

Полный любопытства, он дёргает за ус ещё раз. И зачем отцу такие смешные усы? Густые, ржавые с проседью, как у моржа, да он и сам как морж – большой и сильный. Гогочет, и смех у него рождается где-то в глубине, под алым офицерским мундиром, грохоча, как в нутре военного барабана.

– Ты, маленький хулиган! Я тебе покажу, как шутить с капитаном Мандорфом!

– Дон капитан! – в детскую врывается адьютант и отдаёт честь. – Срочная сводка с фронта! Вызывают в часть-

Тёплые руки опускают его на пол, усы щекочат поцелуем лоб.

– Куда ты, pappa?

– Minn litten, – говорит по-левенски отец и заправляет ему за ухо апельсиново-рыжую прядку. – Папка идёт убивать тварей, чтобы они тебя не обижали. Смотри, будь умницей и не расстраивай маму. Обещаешь, Берти?

– Дон капитан!

Эхо, густое и звонкое, носится перелётной птицей в верхушках сосен...

– Дон капитан!

Как похож этот капитан на отца – не внешне, своими проклятыми усами, такими же пышными и подкрученными вверх. Посреди леса красная кокарда его фуражки светится, точно головка лесного дятла в листве. Слишком заметно, хочет сказать он, попросить снять... Только алый цвет – часть офицерского мундира, кто ж от него избавится по своей воле.

– Лейтенант Мандорф!

– Здра– жла– ...

– Вольно, – глаза у капитана бегают, неспокойные, полные тревоги. – Слушай-ка сюда, лейтенант. Разговор есть. Чай, с Его Высочеством служишь, знать должен... Слышал, ты парень вроде глазастый?

Мимо проходит молодой, ещё князь Раду Дракулешти, смотрит искоса на зарождающийся разговор. Его сопровождает группка таких же молодых офицеров, только вылетевших из стен военной академии. Один из них замечает Мандорфа и хохочет:

– Конечно, глазастый! У земли любую тварь увидит, да только с ней и сразится! Вы на муравьёв охотиться будете, Ваше Благородие?

– Вот я тебе!.... – багровеет лейтенант Мандорф, готовый начистить морду обидчику. Кулаки чешутся, и плевать, что здесь старший по званию. Первый полк после академии, первые манёвры... А насмешки те же, что и в столичных казармах – за рост и левенскую породу.

– Что ты там пищишь, litten?

– Угомонились, оба! – прерывает их капитан, – Отставить вольности! Петушиные бои оставите на потом.

Только не будет никакого «потом». До момента, разделившего его жизнь на до и после, чуть меньше получаса.

– Поговаривают, завелась тут магическая дивизия. Ты демонов-то видел, лейтенант? Появляются из ниоткуда и давай шпарить... У вас в лазарете есть парочка попавшихся в их лапы, а?

– Есть, Ваше благородие, – Мандорф напрягается. Представление о боевой магии он имеет смутное и очень нехорошее. Обугленные кости пострадавших говорили сами за себя.

– Самая гадская гадость эти демоны, – ворчит капитан. – Хуже любых огнемётов, помяни моё слово. Кто и способен спалить наш полк до угольков, так эти сволочи. Даже не вздумай с ними церемониться! Пожалеешь, и позавидуешь мёртвым!

В голове крутятся винтики, поднимают все знания о ведении боя с чудовищами. Мандорф считает, сколько патронов с серебряными пулями осталось в запасе.

– Вопросы есть?

– Нет вопросов, Ваше благородие.

– Тогда на позиции, лейтенант. Тварей устранять без моих команд. Наткнёмся на них, живыми не выйдем. Гляди в оба, парень.

Вспышка... Окоп, быстрый манёвр в боковые траншеи. Князь Раду, ведущий за собой солдат в свою первую атаку. Темнота... Твердое намерение доказать, что он стоит большего, чем насмешки. Капитан хочет в него верить. Поверил бы отец?

Шаги, осторожные, выверенные, поодаль от полка – словно он и правда охотник. Тень, сотканная из самого воздуха, возникает в лесном овраге и медленно приближается к наследному князю. Мандорф единственный, кто её замечает – сам привык к таким небольшим габаритам.

Это девчонка. Маленькая таманка, по виду чуть старше его, отметившего двадцать вторую зиму. Совершенно нагая, и от вида её тело обжигает острым, дурным желанием. Много ли видел он до того голых девиц? А тут чёрные кудри едва прикрывают смуглое тело, дразнят изгибами, и девчонка...

Это не девчонка.

Через секунду он замечает то, что заставляет действовать. Под волосами, как лезвия, прячутся острые уши. Глаза вспыхивают, как два угля, вытягивая до змееподобного зрачок. Кожа осыпается алым, узкий рот приоткрывает чудовищные клыки...

Прыжок. Выстрел. Курок спускают не его пальцы – что-то свыше. Тварь бросается на траншею, подстёгнутая азартом схватки. Паника... Алая тень, кидающаяся на замешкавшихся несчастных...

Хруст челюстей. Предсмертные крики ужаса. Лоскуты мяса, вырванные из шей и плеч.

– ДЕМОН! Уводите Его Высочество!-

Выстрел, ещё один... Он успевает заметить капитана, бегущего к князю с винтовкой наперевес. Алая тень преследует наследника престола, но Мандорф оказывается быстрее.

– ...Уходите!

– Я не могу, – испуганный, сипит Раду, – Не могу бросить людей! Мои подданные-

Выстрел. Запах дыма и жжёного мяса. Тварь распахивает пасть, и из багрового нутра льётся пламя. Вспышка, чудовищной силы, яркая, доходящая до самого мяса... Крик, истошный, выворачивающий глотку наизнанку.

Его крик.

– Уходите! Я прикрою!...

Кожа плавится, в нос бьёт серой и горелой плотью. Капитан оборачивается, успевает крикнуть:

– Пообещай, лейтенант!...

Тело его за миг охватывает огнём, превращает в горящий факел, бьющийся в агонии.

– Нет! – вопит Мандорф, бросаясь твари наперерез, – Нет!

Смерть оказывается на удивление банальным явлением.

– Спаси их... Всех!...

Нет больше никого рядом. Нет никого ни на их, ни на соседних позициях. Чёрный, обугленный, капитан падает в траншею, и кости его трещат под топотом чужих сапог. Смерть. Кругом одна смерть, молчаливая, страшная...

– Дон канцлер? Проснитесь, дон канцлер!

Рывком он вырвался из сна и увидел перед собой женское лицо. Донна Илона Книшевски, его секретарша, как всегда на страже его состояния.

– Воды, – сипло каркнул Мандорф, и она тут же метнулась к холодному буфету, где всегда хранила ледяную содовую и успокоительные пилюли.

Кошмар оставил его разбитым. На самом деле, он мало что помнил: в лечебнице ему сказали, что он бросился с винтовкой, не слушая приказы, и тем самым выгадал секунды на изменение тактики. Гораздо лучше в память врезалось то, как навещал его в госпитале молодой князь Раду; тонкие пальцы вручали ему орден за отвагу, а перед глазами стояла кровавая бойня. Первые пучки седых волос он заметил в том же месяце. Серебряные, как орден на его груди.

Мать говорила, он вышел из юношества только наполовину живым. Мандорф не спорил. Часть его навсегда сгорела в окопных траншеях, часть – навсегда обвенчалась с войной. За обручальное кольцо, стало быть, сошла и восьмиконечная звезда на груди. Ничтожество за пепелище и копоть сгоревших тел...

Стыдно было признаться, но по лицу текли слёзы. Он успел отвернуться и утереть глаза.

– Долго я был в отключке?

– Пару минут, – Книшевски подала ему гранёный стакан, и он жадно отпил. Мутная пелена сна начала сходить, сосредоточив фокус на грузной фигуре напротив. Никаких обугленных сослуживцев. Никаких тварей. Только молодая женщина в крепдешиновом розовом жакете и юбке-карандаш, с опасной дерзостью подрезанной слегка выше установленной длины по колено.

Сложно было сказать, сколько раз она будила его так, с силой возвращая рассудок в реальность. Книшевски работала у него не первый год, и видеть её лицо сразу после быстро вошло в привычку. Те же полные губы, подкрашенные алой помадой, те же наивные серые глаза, по-телячьи выпуклые на одутловатом лице. Та же модная причёска из светлых волос, взбитых в два пышных рожка на макушке. Тот же цветочный запах духов...

Нет, в этот раз парфюм её отличался. Пахло чем-то незнакомым, резко иным – сладким, пряным, корично-сдобным. Сама Книшевски такими не пользовалась: роскоши она не любила и носила один и тот же розовый одеколон. Обычно Мандорф был не против подобных перемен.

Сейчас его замутило.

– Включите систему проветривания, – приказал он, – И смените вашу дрянь на имперский одеколон. Вам ведь дарили «Феодорскую розу» на день рождения канцелярии?

– П-прошу прощения, дон канцлер, – смутилась его секретарша и отошла к окну, поворачивая скрытый в стене рычаг. Загудели охладительные вентиляторы за деревянными панелями, и в кабинет хлынула прохлада осеннего утра. Высокие витражные окна в канцелярии были предсказуемо глухими из-за мер безопасности. Мандорф откинулся в кресле, рассеянно наблюдая за открывающимся видом на город. В дневном свете Дин-София теряла в красках, но приобретала в напоре: даже отсюда он мог видеть бесчисленные потоки людей и машин, хитросплетениями дорог собирающие столицу в тугой, пульсирующий жизнью узел.

Книшевски поднесла ему тарелочку с пилюлями, извиняющимся взглядом заглядывая в лицо. Как и все женщины в канцелярии, она была немножко в него влюблена; Мандорф был не первым канцлером, окружённым вниманием дам, и уж точно не первым генералом. Правда, все они не были девчонкой из его памяти. Смутным образом, перемешавшим в себе ненависть и похоть.

– Который час? – спросил он, забрасывая пилюли в рот. Праздничный парад, должно быть, был в самом разгаре.

– Полдень, – мягко ответила она, и массивные золотые часы на стене, подарок императора на последний Солнцеворот, отбили двенадцать ударов. Ещё один день, обыденный в своём распорядке. Тусклое, равнодушное солнце стояло высоко, наблюдая за суетой смертных, будто напоминая, что ему, Мандорфу, никогда не дотянуться до его власти.

Звону часов отозвались мелкие напоминатели и системы оповещения. Над рабочим столом проснулась в стене механическая кукушка, заскрипела голосом автоматона – то "заседание в два", то "выезд в три пополудни", то "встреча с министром Недич без четверти шесть". Широкую мраморную стену напротив неё украшала гигантская карта Побережья, усеянная лампочками. Самая яркая мерцала в Дин-Софии, и от неё бесчисленной звездной россыпью разбегались лампочки поменьше, в столицах областей и городах дружественных государств – Гессена, Понти и Кифейских островов. За жирной алой границей темнела пустыня Кимер и потухшие плафоны Имрана и прибрежных таманских городов. За голубым простором Штормового моря на западе – длинный, кривоватый, как желудок, континент-государство Мангазея, где плафон был только один – столицы, Снежина. Дальше – пустота. Бесконечная темень варварства и преступности.

Прежний, знакомый мир, снабжённый металлическим хребтом автоматики, успокоил. Звуки его, возвращаясь со стуком печатных машинок за стеной, напомнили о сущем.

– Что с парадом? Есть новости?

– Я к-как раз с ними, – запнулась Книшевски, и под рёбрами у него нехорошо заскребло. – Там... Видите ли, Лински доложил...

То, что случилось, после краткого изложения заставило Мандорфа моментально подскочить, разыскивая китель.

– Ach, teuffel! Какого демона вы молчали?! Сколько раз я говорил про информацию высшей важности?!

– Мне не хотелось усугублять ваше состояние, – залепетала Книшевски. – Но я уведомила дона Блашкевича. Не подумайте дурного, дон канцлер, я...

– Блашкевича?! Сами?!

Раз, два, три, посчитал про себя Мандорф. Мы не кричим на женщин. Даже, если они слепые, тупые, безмозглые идиотки.

– Моя бы воля, отправил бы вас в экклезиархи, – рявкнул он, застёгивая пуговицы, – Без языка вам точно будет проще! Сколько раз было сказано, не сообщать ничего без моего согласования! Вы вообще соображаете, что творите?! Пресса же сойдёт с ума!

– Уже, – робко пробормотала она. – Боюсь, я... Дон Блашкевич просил перезвонить немедленно. Мне набрать номер?

– Никакого Блашкевича! Вызывайте Лински с ребятами. Живо!

– Но звонок...

– Вы заварили эту кашу, – зарычал Мандорф, – Оправдания мне не нужны. Требуйте Дауэр с авто-телефоном. И меня не волнует, есть он или нет!

Времени на любезности не было. Он помчался из кабинета к лифтовой шахте, прыгнул внутрь стеклянной кабины, пулей полетевшей через десятки этажей, полных ещё ничего не подозревающих служащих. Жизнь! Сама обыденность её сейчас казалась насмешкой. Ошибкой, свойственной только тем, кто не привык её ценить.

Обугленные силуэты. Запах гари...

– Дон канцлер, – стеклянные двери отворились, и его встретил Вознек с четырьмя телохранителями. – Нам сообщили о выезде! Мы на Карлплатц или-

– Или! И пусть разыщут собаку, – вспомнил он, – Немедленно!

Мало ли, что ожидало их за пределами крепости, которой когда-то стал Зиккурат. Они поспешили к выходу, и Мандорф успел обернуться только раз – глянул, по старой привычке, на монументальную громаду здания канцелярии. Ступенчатый скелет его колоннами поднимался вверх, шаг за шагом, наверху превращаясь в белоснежный шпиль, что упрямо тянулся вверх стрелой, нанизывая на себя небо. Пресса писала, что, видя его, каждый из феодорцев знал: земля их больше никогда не будет принадлежать воле хаоса. Феодорией владел человек, и имя было ему – плоть от плоти Драконов.

Двое таких драконов, выточенные прикормленным правительством скульптором, охраняли Зиккурат с обеих сторон. Исполинские, ростом в четыре канцелярских этажа, их фигуры из чёрного оникса восседали на постаментах, расправив каменные крылья. Камень был насквозь пронизан маленькими золотыми прожилками, отчего казалось, что это реальные сосуды, качающие кровь под толстой драконьей кожей. С молчаливым стоицизмом драконы охраняли канцелярию, и он уже готов был оставить её на их совесть...

Вдруг за одной из скульптур раздался скулёж. А за ним испуганное:

– Подождите! Подождите! – и на голову Мандорфа свалились ещё две проблемы.

Проблема первая: Грета, в общем-то, ему сейчас нужная, отчаянно упиралась и тянула поводок. Проблема вторая: поводок был в руках у Книшевски, красной и вспотевшей, как гиппопотам, волочившей собаку, как на буксире. Мандорф подлетел в два счёта, забрал поводок, гаркнул:

– К ноге, Гретхен! – но команду восприняли все и сразу.

Книшевски зачем-то засеменила за ним, как послушный гусёнок за гусыней. Вся смущённая, она ткнула ему под нос маленькую палетку в футляре:

– Вы забыли пудру, дон канцлер!...

– Оставьте, – отмахнулся он, натягивая поводок, чтобы Грета успокоилась. Два Дауэра – Лински с первым составом охраны – уже спешно выезжали за ворота; третий с Вознеком за рулём неспешно выкатился на подъездную дорожку.

Он усадил собаку назад, сел сам. Проверил: последняя модель Дауэра, с дополнительными механизмами защиты. Между сидениями, в самом деле, был установлен новенький авто-телефон. Хоть здесь Книшевски вспомнила, как подчиняться приказам.

– Вы-то куда, – заворчал он, заметив, что та подсаживается к Грете. Похоже, его секретаршей двигало чувство вины. Клацнув металлом крышки, она раскрыла палетку и вооружилась пуховкой.

– Я настаиваю! У вас публичный выход, а шрамы-

– Я же сказал, обойдусь без штукатурки! Вознек, телефон подключен?

– Так точно, – кивнул его адьютант и утопил педаль газа в пол. Дауэр полетел чёрной птицей, превращая очертания улиц в смазанные пятна. Грета на заднем сидении совсем распустилась, подпрыгивая и скуля от возбуждения. Мандорф отчётливо слышал, как та бьёт хвостом по кожаной обивке кресел.

– Проклятье, Гретхен! Донна, следите, чтобы она не сделала лужу!

– О машине не беспокойтесь. И не такое отмывали, – махнул рукой Вознек. И вдруг сказал: – А донну вы зря не слушаете, дон канцлер. Кажется, там полно кварц-камер.

– Откуда информация? Тебе докладывали? Лински?

– Куда там! Передают по радио, – его шофер задумчиво, по-мальчишески пожевал нижнюю губу. – Говорят, там уже собралась целая команда из министерства надежды. И подъедет ещё одна!

Ну, конечно. Если он подозревал, что Блашкевич будет паниковать, то сейчас получил тому подтверждение. Значит, снова съёмки крупным планом, снова его шрамы напоказ... Адъютант прав, все его работники знали, что Альберт Мандорф терпеть не мог показывать увечья на камеру. Слишком личной была боль от старых ранений. Слишком сильной, чтобы подавать на блюдечке для пересудов толпы.

Меньше всего ему нужны сейчас поводы для слабости и собственных страхов. Досада так и взяла его: сколько бы он ни отчитывал её, помощь Книшевски сейчас была необходима. Мандорф зыркнул на секретаршу сзади, спросил одними глазами: вы довольны?

К чести той, Книшевски под его взглядом не дрогнула. Глаза её, виноватые, не отрывались от пуховки, белой от пудры. Как белый флаг, она подняла её в знак капитуляции – словно молча извинялась за всё и сразу.

– Vardammt, – выругался он и потянулся назад, – Ваша взяла. Будете знать, как оказывать медвежью услугу!

Пока Книшевски пудрила его, как девицу из кабаре, он вслепую крутил диск телефона, набирая номер. Поздно исправлять то, что наворотили: стоит хотя бы узнать, какую информацию донесли Блашкевичу, если кто-то из его газетных крыс уже там. В каком состоянии императорский кортеж с девочкой... Может быть, даже Раду?

Раду, Раду... Это он, собственной рукой, отметил обожжённого лейтенанта его предназначением. Судьба связала их тогда, двадцать лет назад, в нерушимые звенья одной цепи. Права разорвать их Альберт Мандорф не имел. По крайней мере, по своей воле.

– Свяжите меня с Блашкевичем, – отчеканил он в трубку, стараясь выгнать образы из головы.

Ожидание было недолгим. Вежливый щебет телефонистки утих и скоро сменился громким:

– Хоа Всемилостивый, дон канцлер! Я боялся, что что-то могло случиться и с вами! Право, это какой-то кошмар, совершенный la terreur!

Вставки Блашкевича из армьезонского наречия давно не удивляли: высший феодорский свет любил баловаться западными словечками. За слух зацепилось другое.

– В следующий раз поменьше слушай мою секретаршу. Что с кортежем?

– То же, что и скоро будет болтать вся столица! Ребёнок пострадал, и пострадал серьёзно, в этом сомнений нет! Говорят, взрыв был такой силы, что в заводских постройках выбило окна!

– Бомба? – под рёбрами у него похолодело. – Ты уже говорил с Рутковски?

– Поговоришь с ним, как же! Кто выделит моим корреспондентам хотя бы одного жандарма для интервью?! Не ровен час, заговорят о гибели наследницы, ситуация совершенно-

– А теперь повтори это предложение задом наперёд, – перебил его Мандорф.

– Постойте, я – что?!

Возня Книшевски с пудрой, наконец, прекратилась. Рука его пощупала щёку в плотном белом слое, проверила для спокойствия.

– Смысла в нём будет столько же, – произнёс он. – Истерики сейчас не помогут никому. Ситуация под контролем, пока мы имеем над ней власть, большего людям не нужно.

– Ах, истерика?! – взвился на другом конце провода Блашкевич, – Вот, чем вы называете мою озабоченность?! Да знай вы полную картину, тревожились бы не меньше моего! Говорят, в деле замешана магия, и что тогда?!

– ...Магия?!

Перед глазами мелькнула красная пелена.

– Так. Что ещё говорят о взрыве?

– Говорят, её спасло лишь чудо, не иначе! Чёртовы твари! Что, если это начало конца?!... Во имя Хоа, это же поганые чары, кто их остановит...

– Демоны? Ты говоришь о демонах? Виктор, успокойся и ответь немедленно!

– ...Нет, это точно совершеннейший скандал! Не побоялись тронуть кровь Дракулешти! Что скажет народ, если слухи не удастся замолчать?!

– Проклятье! – заорал Мандорф, – Включай голову! Ты же не первый год в правительстве!

В трубке повисло поражённое молчание.

– Б-боюсь, я...

– Не веди себя, как мальчик, – прошипел он в трубку, – Народ скажет то, что ты разжуешь и положишь ему в рот! К чему замалчивать то, что можно использовать?! Подумай сам, что может обрисовать пресса, если захочет! Слово – самое сильное оружие, Виктор, и знаешь, кто это сказал? Умнейший из всех репортёров, кого я знаю. Ты!

Похвала Блашкевича успокоила. Недовольное сопение в трубке поутихло, и он замычал себе под нос, явно обдумывая план.

– Всё же ситуация непростая, дон канцлер. Даже если мы напишем о происшествии, вопросы о причинах...

– Осветить, как трагическую случайность и происки врагов, – хмыкнул в бороду Мандорф. – И почаще напоминать, что все силы брошены на расследование. Взять комментарий у Рутковски, как найдётся время, и так далее.

– Есть только один нюанс, – перебил Блашкевич странным, тихим и напряжённым голосом. – Если это действительно чудовище, стало быть, оно пробило все уровни защиты. Жандармерию, гвардию... Всё, что стало символом порядка для народа. И, если пойдут слухи об ошибках такого уровня...

Маленькая тень. Пламя. Крики боли.

Смерть, смерть, смерть.

– Болтливыми займутся мои люди, – ответил Мандорф, – А твоя задача следить, чтобы крамола не дошла до прессы. Пусть опровергают всё и всех, кто посмеет заикнуться о недосмотре охраны. И даже не надейся, что я прощу, если увижу утечки. Не забывай об этом, Виктор. Да славится Феодория.

– Да славятся Драконы, – послышалось слабое в трубке, но он уже положил её, не вслушиваясь в вереницу гудков.

Дело было дрянь. Время тянулось невыносимой, размазанной по вечности секундой; любая мера казалось недостаточной, любое решение – глупым и бесполезным. Монументальные громады церквей и особняков мелькали, как в безумном кварц-кино на ускоренной перемотке ленты. Они свернули на проспект Вознесения, проехали по дорожному кольцу и выехали на съезд Павших офицеров, чтобы через три квартала вновь повернуть на шоссе Сталелитейщиков, сплошь застроенное кубическими ящиками заводских построек и цехов. Слух тут же наполнил грохот, звон, стук и удары на все лады. Здесь, на окраине столицы, ковалась новая эпоха, отлитая из крови и пота рабочих. Совершенный, единый ритм машин не прекращался ни на минуту, отстукивая биением железного сердца столицы. До чего кощунственно, что преступление – а иначе это было не назвать – случилось здесь.

Дирижабли жандармерии неслись в небе, рассекая облака, как перепуганные альбатросы. Мы достигли столь многого, с горечью подумалось ему, покорили воздух и воду, научились лечить болезни, обеспечили народ лучшими товарами и жильём. Мы приручили диких зверей и посадили их в зоопарки на потеху публике. С помощью техники мы бороздим любые стихии...

Так почему, после стольких лет прогресса, мы до сих пор боимся тварей?

– Камеры, – предупредил Вознек, и он беззвучно ругнулся.

– Донна, вы остаётесь. Вознек, следи за авто. Собаку я забираю, – Мандорф присмотрелся в окна: они были на месте. След в след пробираясь за кортежем великой княжны, по тем же грязным следам колёс, Дауэр упёрся в толпу синих мундиров. Жандармерия, очевидно, уже оцепила периметр.

Зрелище было безрадостное. Маленький проулок, покрытый копотью, чернел мертвенным пятном; забитый под завязку пожарными и медицинскими машинами, он неумолимо наполнялся зеваками. Особо любопытные уже совались под руку жандармам, на все лады обсуждая:

– Демона-то, говорят, видели...

– Да не одного!

– Назад! Назад! – тщетно пытались оттеснить их те, кто не был занят следствием. Мимо пронеслись с носилками медики в белых халатах, унося обожжённое, слабо стонущее тело. Кругом курили, и запах дыма смешивался с запахами крови и копоти; дух смерти, так и липнущий к коже.

– Идём, Гретхен, – Мандорф решительно открыл дверцу и занялся собакой. – Поможешь мне, как следует.

– Дон канцлер!...

Конечно, его заметили. Как из ниоткуда образовались десятки объективов, жадные до фото. Стервятники Блашкевича вволю искали, чем поживиться – видимо, уже отсняли материал для криминальной колонки и теперь надеялись, что его лицо пойдёт на передовицу. Мандорф сделал знак охране, и его быстро скрыли спины телохранителей, прокладывающих ему путь.

– Пропустите!

– Никак не могу, дон. Идёт следствие, – попытался остановить их молодой жандарм, когда они подобрались к месту взрыва. Всё, что отделяло его от истины – блестящие полицейские авто, щитом закрывшие маленький, обугленный пятачок мостовой. Мандорф выступил вперёд, с удовольствием наблюдая, как бледнеет парнишка в синей форме.

– Я здесь следствие, – сказал он, – Пропустить моих людей. И доложить министру о моём прибытии!

За глянцевым лоском жандармских Дауэров показалась мрачная картина. Искорёженные останки некогда шикарного автомобиля были разбросаны повсюду, вывернутые под неестественным углом, как оторванные конечности; стеклянная крошка светилась в выбоинах, сбрызнутая кровью. Кое-где лежали искалеченные тела, накрытые белыми простынями, и алые пятна влажно расцветали через тонкую ткань. Грета вдруг потянула поводок, и он позволил вести себя, доверяя её чутью.

К его удивлению, собака, не натасканная на трупы, вывела его к одному из тел. В животе неприятно кольнуло призраком тошноты. На тротуаре лежало то, что когда-то было человеческой головой, искалеченное до неузнаваемости. Разорванные – нет, разгрызенные сухожилия шеи. Лоскуты кожи, срезанные с точностью острых ножей – или не менее острых клыков.

– Vardammt, – в который раз за день выругался он. Слишком знакомое зрелище, кварц-проекция окопных хроник... Напуганная, Грета скулила и жалась к его ногам, как щенок. Как и другие собаки, она легко считывала даже малейшие отголоски серного духа чар.

– Чувствует, – коротко заметил Лински и отвернулся. По лицу его было видно, что тот едва сдерживает рвотные позывы.

– Похоже, Виктор не врал, – мрачно заключил Мандорф. – Давай-ка проверим, девочка. Ну, ищи!

Вот только поиск результатов не дал. Принюхавшись, Грета прошла небольшой путь от тела до маленького пятачка в паре футов поблизости – и вдруг, растерянная, остановилась. Как ни старался он, принудить её, дальше она не пошла: то ли победил страх, то ли след чар прерывался здесь. Лучше бы первое, чем последнее, означавшее, что демон скрылся под маскировкой. Может быть, даже затаился где-то поблизости. Совсем как...

– Докладывайте, – вдруг услышал он знакомый голос.

– А, Филип, – обрадовался Мандорф, – Идём, Лински. Мне надо поговорить с доном министром с глазу на глаз.

Вскинулись в приветствии десятки рук, взяв под козырьки, и он махнул в ответ, направляясь прямо к знакомой фигуре. Мрачный донельзя, Рутковски выслушивал отчёт очередного жандарма, жуя кончик толстой папиросы. Искусственный глаз его от волнения вращался в глазнице безумным волчком.

– Значит, их было двое?

– Так точно, дон министр.

– Пока не найдёте, на обед не рассчитывайте, – раздражённо бросил Рутковски – и вдруг заметил его: – А, Альберт. Убрал бы ты своих ребят, подобру-поздорову. Ей-богу, только мешают следствию.

Толстый палец его указал на толпу гвардейцев, оживлённо спорящих с жандармами: чёрные мундиры против голубых. Мандорф ожесточённо вздохнул.

– Необходимость, Филип. Им ещё предстоит объяснить Его Величеству хоть что-то из случившегося.

– Его Величеству сейчас не до них, – отмахнулся Рутковски. – Наш венценосный бедняга совершенно не в себе. Помнишь, как тогда, на фронте? Только сейчас он укатил сразу в церковь, да молиться, что есть силы. На его помощь даже не рассчитывай. Петку ясно дал понять, что императора нельзя беспокоить.

– Недолго ему командовать, – холодно бросил Мандорф. – Считай, что Петку из гвардии исключен. Поверить не могу, что он лично обещал мне-

– Теперь всякого можно ожидать, – Рутковски что есть силы затянулся папиросой. – Пройдёшься? Только смотри под ноги, тут куда ни плюнь – везде улики.

Они прошлись по грязным от копоти булыжникам брусчатки, подобрались ближе к обугленному остову авто. Мандорф присел на корточки, рассматривая раскуроченный капот. Когда-то он сам помогал Раду выбрать любимую модель, и от знакомого номера на плашке его пробрал мороз.

– Погоди-ка. Цифры отличаются, – нахмурился он. Рутковски кивнул:

– Тебе сообщали, что им пришлось менять Дауэр? Вроде бы мелочь, всё равно каждый проверяют по регламенту, детекторы обследуют вдоль и поперёк. И вот, на тебе...

– Странное совпадение, – буркнул Мандорф, злой на ситуацию и на собственное бессилие. Как дошло до того, что каждые пару недель ему приходится сомневаться в выстроенном порядке безопасности? Неужели того, что сделали они за столько лет, было недостаточно?

Тогда чего стоят все его клятвы короне? А Раду? Проклятье, грош им цена.

– Значит, демоны устроили и взрыв? Что там за тела?

– Водитель и охрана. Погибли на месте. Как видишь, пораскинули, кхе-кхе, мозгами...

– Не раньше, чем на них напали, – он указал на разгрызенные ошметки шеи у оторванной головы. – И каким же образом твари преодолели конвои жандармерии? Помнится, я давал указание удвоить составы по всему городу.

– И я исполнил, – с укором посмотрел на него Рутковски, и глаз его качнулся в глазнице маятником, туда-сюда. – Только свидетели говорят, демоны уже были в салоне. Знаешь, что это значит? Ниточка тянется из твоей хвалёной гвардии-

– Или из трёх калек, что ты отправил сюда изображать охрану, не думая, что здесь проедет кортеж. Разве не так, Филип?

Взгляды их столкнулись, давя друг на друга молчаливой, упрямой силой. Безмолвная ссора искрила и разгоралась до тех пор, пока не успокоилась под усилиями обоих. Иногда, смотря на министра милосердия, Мандорф всё ещё видел в нём того пухлого мальчишку-партизана, что он встретил тогда в госпитале на перевязке; оба с ранениями лица, оба – едва оперившиеся птенцы, выброшенные раньше времени из гнезда. Сколько бы у них ни было взаимных претензий, все они сводились к одному, когда-то скрепившему их знаменателю. К одним и тем же кошмарам, крикам по ночам, попыткам забыть.

Одному страху, рогатой тенью всегда скрывающемуся в темноте.

Рутковски не выдержал первым. Пожав плечами, он отвернулся, выдыхая дым в сторону: помнил нелюбовь Мандорфа к курящим.

– Охрану мои люди всё-таки допросят, – сказал он, – К тому же, про тварей в авто должна знать девочка. Доктора сообщают, она пришла в сознание.

– Уже? Блашкевич сообщал иное. Кто из вас двоих держит меня за идиота?

– Хороший вопрос, – Рутковски снова подкурил. – Из лазарета телеграфировали, что на ней ни царапины – можешь себе представить? Основной удар пришёлся на гувернантку, той хватило и синяков, и ссадин...

– ...Гувернантку?

Странно, подумалось ему. О новой гувернантке ему не докладывали.

– Хотя бы кто-то при дворе делает свою работу. Известно её имя?

– Пошлю рапорт позже, – пообещал Рутковски. – Надо думать, она-то девочку и спасла. Чертовски повезло обеим, скажу я тебе. И сказал бы всей толпе, что собралась на Карлплатц. Они ведь до сих пор ждут-

– Я ими займусь, – бросил Мандорф, – Всю информацию по расследованию мне на стол. И, на всякий случай, раньше времени – ни слова дворцу.

– Будет сделано. И, Альберт...

Отвернувшись, Рутковски выдохнул облако дыма в сторону. Искусственный глаз его замер и не вернулся в прежнее положение, и облик старого знакомого приобрёл зловещий вид.

В такие моменты он казался Мандорфу ожившей куклой. Механическим солдатиком, обретшим собственный разум.

– Если хочешь, чтобы мы их нашли, пора принимать меры, – глухо произнёс он тоном, от которого у большинства людей приподнялись бы на загривке волосы. Мандорф большинством не был, так что просто кивнул.

– В этом можешь не сомневаться. Да славится Феодория, Филип.

Скоро его Дауэр покинул место преступления бесшумной тенью, двинувшись дальше. Оказалось, до Карлплатц кортеж не добрался всего ничего. Оно и к лучшему: Мандорф мысленно прикинул, как всколыхнуло бы народ, случись взрыв на глазах сотен. Они ехали медленно, двигаясь вдоль забитых толпами улиц, точно корабль, рассекающий волны, и скоро вывернули на площадь императора Карла, второго своего имени. Когда-то это место было обычной рыночной площадью, – во времена, когда у Феодории ещё не было драконьих знамён. Со временем на ней появилась монументальная колоннада с алтарём, где зажигали свечи первые священники Хоа; века стесали краски с её мрамора, оставив лишь белоснежный остов. Незыблемый памятник времени, что взрастило сперва группку кочевых племен, княжество, могущественную империю... И, наконец, новую Феодорию.

Ту, в которой рождались герои, подобные Карлу II.

Гигантский силуэт его памятника, восседающего на коне, показался в окнах. Иногда Мандорф думал, до чего сложно должно быть сыном такого человека. Его отец был простым капитаном полка, отец Раду – защитником отечества. Это он поднял всю страну на последнюю из войн, чтобы в который раз дать отпор таманам с их боевыми тварями... Сам подавая пример, приезжал на линию фронта и вел обычных крестьян в смелые атаки. Храбрость Карла II в своё время обеспечила Феодории самые славные из побед.

Как настоящий герой, он заплатил за неё кровью. Трудно было представить такое при виде его монументальной, тяжеловесной фигуры в мундире и с ружьём наперевес – но Карл II умер не на поле боя. На фронте его организм набрался такой концентрации чар, что могла бы убить за неделю; императора не стало через месяц, после продолжительного легочного кровотечения. Смерть его сокрушила прежний боевой дух, о чём Мандорф до сих пор вспоминал с сожалением. Знамя победы над злом выпало из императорских рук, и некому было подхватить его с прежним рвением...

Кроме одного человека во всей Империи. Может быть, их последней надежды.

– Это канцлер! Сам канцлер!

– Пропустите, пропустите! Дайте посмотреть хоть одним глазком!

– Слава дону Мандорфу! – услышал он крики толпы, зашумевшей восторженным морем. На Дауэр моментально нацелились дула фотокамер, защёлкали вспышками. Мандорф пересилил отвращение и, нажав кнопку, откинул крышу автомобиля, встал, держась за ручки на передней панели.

Множество феодорцев, самых разных, заполонили площадь. Вот крошечная школьница с двумя косичками хватается за юбку матери, курят кочегары, вымазанные в саже... Булочник отряхивает испачканный мукой фартук. Группку студентов о чем-то расспрашивает смуглый старик с пышными седыми бакенбардами... Кто-то сбился в группки, кто-то устроился у памятника. Особо смелые забрались выше, усевшись у массивных каменных сапог Карла II и обеспечив себе обзор.

– А император-то где? – заорал кто-то в толпе, – Хвост поджал?

– Тащи сюда Его Величество!

– Тишина! – свистели в свистки жандармы, наводя порядок. Мандорф был спокоен. Ни мускула не дрогнуло на напудренном лице. Нужно было собраться перед выступлением, не разжечь пламя эмоций раньше времени.

В глубине души он всегда знал, что это произойдёт. Не хотел верить, как не верят в самые худшие сценарии, но предчувствовал. Словно сама судьба проверяла его на прочность и говорила, что он делает недостаточно. Всегда – мало, несоизмеримо с силой, которую они пытались покорить и только обманывали себя тем, что одной веры в человечество хватит. Заворачивали эту веру в красивую обёртку ложного мира...

– Проезжай сразу к трибуне, – приказал он Вознеку, и автомобиль подъехал к колоннаде, у которой были приготовлены небольшая сцена и микрофон. Со стороны легко было заметить, какими высокими были подставные ступени к микрофону. В конце концов, здесь всё готовилось для маленького ребёнка, который так и не произнёс речь.

Сегодня его место временно займёт Верховный канцлер. И продолжит, пока они живут в мире, где даже королевские особы боятся за свою жизнь.

Груз близящегося решения осел на его плечах. Да, впереди последствия. Больше проблем с таманами, больше суматохи в народе... Но это ничтожная цена за их общий порядок. В его власти было выбирать курс по совести перед будущим. Что войны! Теперь на кону вопрос выживания их, как вида. Любые огрехи спишет история, подумал Мандорф. Её течение отшлифует этот миг до чистой сути.

Он знал, как нужно поступить с самого начала, но откладывал это, оглядываясь на миллион причин – совесть, принципы, страх потерять политический вес... Атавизмы, оставшиеся от сытого, мирного времени. Карл II подобную трусость позволить себе не мог. Глаза его нашли каменные глазницы памятника, взирающие взглядом ушедшего в небытие; бледное солнце коснулось резных углублений зрачков, подсветило потусторонним светом. Искра вспыхнула лишь на мгновение – но сумела зажечь в нём прежнюю ненависть, прежде плескавшуюся внутри холодным бензином. Мандорф расправил плечи, чувствуя, как пламя лижет нутро горячими языками.

– Следите за периметром, – приказал он телохранителям и неторопливо поднялся к микрофону.

Море голов подняло взгляды к нему, как к рукотворному богу. Наконец, всё было готово. Алые драконьи знамёна трепетали на ветру по обе стороны от его мундира. Был ли он достоин их? Едва ли. Имел ли право опорочить их честь? Никогда.

Вдох. Выдох.

Пообещай, лейтенант. Спаси их всех.

– Братья и сёстры! Дети великой Феодории!

Ответный рёв был подобен взрыву. Он ещё не сказал ничего, а был встречен энергией, по силе равной залповому огню артиллерии. Мандорф застыл, выдержал паузу, прислушался к людскому шуму.

Сейчас имел значение лишь он и его народ. Кровь от крови его.

– Сегодня вы ждали не меня, – напористо начал он. – Вы ждали Его Величество государя и Её Высочество княжну, готовых оказать нам великую честь присутствия на публике. Однако среди вас оказались те, кто этой чести не оценил и решил, что способен вершить чужие судьбы! Тот, кто не боится вредить ни монарху, ни ближнему своему!

Толпа разразилась возмущённой многоголосицей. Кое-кто начал озарять себя трилистным знамением, прикладывая ладонь ко лбу и груди.

– Покушение?! Что с государем?!

– Батюшки-святы! Ох, ох, что же делается средь бела дня!

– Чудо, что Его Величество не пострадал, – Мандорф добавил уверенного спокойствия в голос. – Однако Её Высочество подверглась воздействию страшной силы. Безусловно, начато расследование...

– Наследница?! – крикнул чей-то зычный бас, – Она в порядке?! Отвечайте, дон канцлер! Что с ней случилось?!

Вдох. Выдох. Слова свинцом осели на языке.

– Её Высочество подверглась нападению, – бросил Мандорф, – Тех же тварей, что испокон веков убивают наших с вами детей!

Нужный приём ударил по сердцам акцентным аккордом. По толпе прокатился поражённый вздох. Увертюра была окончена.

Пора было переходить к главному акту.

– Жандармерия уже ищет виновника, – повысил он голос, – Однако он до сих пор может быть где угодно! Во всех городах Империи до сих пор кишат эти монстры...

– Демоны! – закричал кто-то из толпы.

– Магические твари!

– Вишь, теперь покусились и на святое! – завизжала какая-то старуха, – Бесовские отродья!

– ...И только Всевышний знает, кем станет его следующая жертва! Вы готовы отдать ему своих близких, братья и сёстры?! Готовы отдать своих детей?!

– Ма-а-а-мочки, – зарыдала школьница, – Мне страшно!

– На костёр! Демонов на костёр!

Да, пусть они дадут ему боли. Той же боли, что приходила по ночам в кошмарах.

– С этой минуты, – зарычал Мандорф, – В Империи объявлено военное положение! Границы будут закрыты до тех пор, пока каждый подданный не будет в безопасности! С сегодняшнего дня мы начинаем охоту на общего врага!

– Да-а-а-а!.... Накажем сволочей!

– Долой демонов!

Спаси их, лейтенант.

– Всем желающим будет предоставлено оружие от гвардии! Только вместе мы сможем истребить нечисть до последнего чудовища! Каждый из вас должен проявить бдительность и посвятить время поиску демонов! Каждый из вас станет оружием в общей борьбе!

– ...Ур-ра-а-а-а-а!

– И пусть каждый, кто вздумает приютить или спасти демона, отплатит своей жизнью! – ощерился Мандорф, входя в настоящий экстаз, – Отныне ни одна тварь не будет знать покоя! Ибо теперь вы, дети Феодории, встанете грудью на её защиту! Плечом к плечу! Вместе!

– Вме-е-есте-е-е...

Голос его сливался с толпой в неделимый поток, общий атом, собиравший сокрушительный заряд. Народ бушевал, ревел и нёс его слова, повторяя их бесконечной, сакральной молитвой. Он оскалился, рубанул криком:

– Пора пробудить человечество! Настало время покончить с детьми Тиамат!

– Покончить! Покончить!... – летело, пьянило его и кружило голову...

Пока он, по чистой случайности, не увидел странное движение в глубине толпы.

Ряды расступились, пропуская кого-то вперёд. Это оказался старик с бакенбардами, что до того крутился возле студентов; как бы далеко он ни был, в его суетливых движениях даже на расстоянии читалась спешка. Лицо его, смуглое и сухое, в сизом осеннем свете казалось пергаментно-серым.

Марево экстаза, шумевшее в голове, стихло, как по щелчку пальцев.

– Оружие в боевую готовность, – на всякий случай приказал Мандорф гвардейцам. Не хватало ещё одного сюрприза. Щёлкнули винтовки, заряженные серебряной пылью, и как раз вовремя.

В следующий миг старик уже заголосил.

– Демоны, грит, напали! Чуть что, сразу демоны! А вы-то сами ему верите, люди добрые?! Глядишь, только повод ищет, как прибить побольше народу!

Жандармы и гвардия уже пробиралась к нему, но старику было как будто всё равно. Крик его дрожащего голоса звучал гласом вопиющего в пустыне. Захваченный пылом, он вскинул сухую руку:

– Хватит, довольно! Одних соседей у меня забрали, других прикончили! Лишь бы умники сверху не боялись сладко спать и вкусно жрать! Правильно вашу братию пытаются извести, сволочей! Никак крови не напьётесь!

– Как можно! – ахнул кто-то из женщин, но совсем тихо. Зерно смуты уже было посеяно; толпу всколыхнуло обратной, враждебно-напористой волной. Потоки понесли часть народа в центр, к сгорбленной стариковской фигуре, притянутые, словно в воронку странного водоворота.

– Только забыли вы, – громко, отчётливо зловеще произнёс старик, – Посеете ветер, пожнёте бурю! Скоро, скоро начнётся расплата! За всех, кого уничтожили лишённые! Кого приказал убить ты-

В его пальцах Мандорф вдруг увидел зеленоватую вспышку. С каждой секундой, превращаясь в изумрудный огненный шар, она разгоралась всё ярче.

– Будь ты проклят, – рыкнул старик, обнажая клыки, – Серебряный змей!

Шрамы полыхнули жгучей болью. Рука сама схватилась за кобуру, но выстрелить он не успел. Обзор заслонил Лински, оттесняя его от опасности:

– Назад! – и тут же началась пальба.

Бах, бах! Серые облака серебряной пыли посыпались на головы. Поднялись крики, началась давка; среди испуганных людей вдруг выросла зеленокожая громада. Конечно, ещё один демон! Рослой чудовищной махиной он понёсся прямо к сцене, и из рук его посыпались зелёные искры.

– СХВАТИТЬ ЕГО! – заорал Лински, и десяток чёрных мундиров бросились, не сбавляя огня. Тварь размахнулась, и магический шар вспыхнул кометой над головами, полетел в сцену; дерево сцены затрещало, охваченное пламенем. Телохранители попытались его увести, но Мандорф не отступил.

Смерть надвигалась снова, в Хоа-знает-какой по счёту раз, но теперь он был готов.

– Р-РАА-А, – рычал и выл монструозный ублюдок, стряхивая с себя пыль. Кожа его горела, покрываясь от серебра пузырями. Атом распался; рассыпную бросились дети, рабочие, студенты – кто куда, ослеплённые ужасом. Подошву сапог щекотало жаром; только с усилием Мандорф шагнул назад, парализованный моментом. Рогатая голова надвигалась всё ближе, ближе...

Щёлкнул курок. Дуло пистолета смотрело прямо промеж глаз твари. Теперь он точно успеет-

– Дон канцлер, нет!...

Гвардейцы его опередили. Ружья прицельно осыпали чудовище градом выстрелов; занялась яростная борьба. Самые смелые набросились на демона с серебряной сетью, и, запутавшись, тварь бесновалась от боли, мотая башкой.

– Отличная реакция, – выдохнул Мандорф, опуская дуло пистолета. Проклятье, зачем ему вздумалось убивать? Это вполне мог быть подозреваемый, а он чуть не уничтожил всё следствие на корню. Каков идиот! Вина этих совпадений – кошмар, покушение, теперь нападение на него лично, – что он совсем потерял голову.

Кровь всё ещё бурлила от охотничьего азарта. Сердце колотилось в груди бешеным поршнем.

– Сперва его ко мне. Подозреваю, он понадобится жандармам, – произнёс он, – Но мы начнём с допроса гвардией. Любопытно узнать, связан ли этот демон с теми двумя, что напали на кортеж императора. Что думаешь, Лински?

– Мудрое решение, дон канцлер, – осторожно заметил тот; тонкие, складчатые губы его слегка дрожали. Прибыли пожарные, заливая пеной остатки горящего дерева. Загудел внизу народ, сперва поражённо, затем – разразился воплями негодования:

– Так его, тварь!

– Совсем страх потеряли!

– Заткните их, – буркнул Мандорф и отвернулся от сцены. От шума вернулась прежняя мигрень, зажужжала в черепной коробке назойливым мушиным роем. Он заметил, как обезвреженного демона заталкивают в грузовой Дауэр, и с чистой совестью спустился за колоннаду, подальше от бурлящей толпы. Вознек уже ждал его – с открытой передней дверцей авто, как приглашением к побегу.

Он уже подбирался к своему сидению, как вдруг что-то стукнуло о заднюю часть голени – безболезненно, но ощутимо. Мандорф обернулся.

– Простите, простите, дон канцлер!

Перед глазами показалось форменное школьное пальтишко. Девчонка с двумя косичками смотрела на него зарёванными глазами, подняв с земли мяч. Тонкие ручки вцепились в его резину, прижали к груди.

Феодорка – маленькая, но всё же феодорка – заметно сжалась под его взглядом. Должно быть, возраста великой княжны, или чуть старше... Живая. Испуганная, но живая, здоровая, – воплощение их общего будущего. Через несколько лет она сможет присоединиться к их борьбе, встав со взрослыми в один ряд.

Усталое сердце окатило волной облегчения. Мандорф протянул руку, по-отечески потрепал косы.

– Осторожнее, – посоветовал он и уже без промедлений поспешил к автомобилю.

Смотреть напоследок на выражение лица девочки он не стал: понадеялся, что предупреждение сработает нужным образом.

Глава X, в которой Дмитро слышит

Октябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Стоп! Снято, – крикнул Осип Кошка и щёлкнул затвором кварц-камеры.

– Всё поймал? И нападение на канцлера?

– А то же! Что, я совсем дурачок – упустить такой кадр? И не стой столбом, жирный! Не видишь, штатив сейчас свалится... Держи, держи!

Повезло, что они стояли чуть поодаль от самой гущи суматохи. Издалека толпа просматривалась разноцветным пчелиным роем, разлетающимся кто куда, пока снаружи в неё безжалостно, как осы в улей, вгрызались чёрные гвардейские спины. Речь канцлера окончилась, но периметр ещё проверяли - видно, на предмет новых диверсий. Грузовой Дауэр, разбухший от твари внутри салона, развернулся и двинул прочь; через прутья решётки в его задних дверцах просматривалась рогатая голова. До этого они видели демонов лишь на кварц-проекциях, но теперь... Чудовище посреди города смотрелось ожившим дурным сном, вот только проснуться было невозможно.

Развернув камеру, Кошка подснял и эту картину. Вообще-то его фамилия была Книшевски, но прозвище Кошка приклеилось намертво – маленький, лохматый и щуплый, он в самом деле напоминал взъерошенного котёнка. Закончив, он прикрыл шторку у объектива и довольно потёр руки:

– Всё, баста! Снимай, Дмитро. Сколько секунд получилось, как думаете?

Спрашивал Кошка не зря – за кварц-сьемки платили посекундно. Дмитро выждал положенное время, чтобы остыла плёнка. Потом покрутил ручку, сматывая материал в кассету, вскрыл крышку кварц-камеры и аккуратно извлёк готовый чёрный цилиндрик.

– Давай сюда, – протянул ладонь Гюнтер Грофштайн, державший штатив. – Ну, и что будешь с этим делать, мелочь? В коробку да в стол, опять пылиться?

– Пошёл ты! – тут же скис Кошка и ткнул его в пухлый бок. – Тут на плёнке настоящий демон, как-никак! Вот увидишь, смонтирую – у меня её с руками оторвут!

– Нашёл, чем удивить! В зеркала-то камеры уже поставил? Смотри, как бы не забрали следующим!

– Эй! Это всё дед зашёл не в ту дверь! У меня по проверкам ни капли магии-

– Да-а-а? Может, мне у тебя рожки поискать?

– У себя чего поищи, – но цепкая рука Гюнтера уже ухватилась за белобрысые Кошкины лохмы. – Нет у меня никаких рожек!

– А это что?

– Ай! Гюнтер, отстань! Лишь бы портить людям настроение! Ты, вон, вообще жирдяй!

– Хорошего человека должно быть много, – хохотнул Гюнтер, – Захочу, вообще тебя сожру! И не посмотрю, что демонёныш-

Тут Дмитро, наблюдавшему за этим бедламом, пришлось наконец вмешаться – и крепко стукнуть обоих. Жест на его языке означал "Опасная тема! Заткнулись оба!"

– С-су-... Чтоб тебя, яйцеголовый!

– Холера, кто тебя просил так садануть... Сволочь, теперь болит!

– Правильно, – фыркнула Фрида Оборски, державшаяся от разговора чуть в стороне. – Молодец, Дмитро! Нечего болтать про демонов, когда такое творится.

– Вечно вы, как две пугливые клуши, – буркнул Кошка, потирая ушибленное плечо. – Подумаешь, что болтаем! Разве ж теперь до нас?

– Особенно до вас! Хочешь тоже в кутузку, как эта зелёная страхолюдина? Военное положение – не слышал, что ли? Глухо-... – вдруг Фрида осеклась и покраснела, как брюква.

Обзывать глухим в их компании было не принято. Некрасиво – дразнить при нём, Дмитро.

А он и в самом деле был глухим. Точнее, глухонемым, как числилось в школьном табеле. Так и записали: Димитриан Гарбуш, сирота, приписан к Софийскому собору. Пороки развития такие-то, такие-то, и пошло по таблице бисером на языке Древних... А в конце – глухонемой, показано обучение жестовому языку и особый педагогический подход. Так-то! И ничего, просто – как есть, правда-матка.

На скорчившуюся от стыда мордашку Фриды он только махнул рукой. Привык уже – не страшно, если сказано не со зла. Заинтересовало другое: военное положение, незнакомые слова, которые он и в учебниках-то не видел. Жестами он показал Гюнтеру, Фриде и Кошке: что ещё за фрукт, положение какое-то? А ну, рассказывайте!

– Дубина, – прочитал он по губам Кошки, – Значит, выезжать за город – ни-ни. И комендантский час объявят. Не погулять теперь вечером, эх.

– Это ничего, – пожал плечами Гюнтер, – Такие времена. Зато за охоту назначат таксу – во житуха пошла! А раньше только гвардия, да гвардия!

– Видать, так быстрее будет. Если демоны на каждом углу...

– Ну, тараканов травить и то сложнее! Вы-то как, пойдёте их стрелять? Папаша у меня всё устроит!

Почётное звание папенькиного сынка Гюнтера ничуть не смущало. Как жандармский сын, речь о службе он заводил давно, но теперь как будто всё просилось исполнять задуманное – и от мечт наяву улыбка его маслилась, а щёки краснели, походя на цвет феодорского флага. В голове его, должно быть, проносились образы нарядных мундиров и орденов на рыхлой, трясущейся груди.

– Покажем тварям, где раки зимуют! – сказал он, словно метил не в обычные полицаи, а не меньше, чем в генералы. Кошка на этот задор только фыркнул, дёрнув острым носиком.

– Это мы ещё посмотрим. Наверняка потянут с этой охотой. Как-то всё слишком быстро порешали, не думаете?

– А чего телиться? Правильно канцлер делает! Кому ещё страну поднимать, пока император головой тронулся?

– Ш-ш-ш! Заткнись!

– Хреново дело, – проворчала Фрида, совсем не радостная на вид. – Мамкин шеф опять скажет, что канцлер зарвался. И так говорит, иностранные товары скоро тю-тю, да и на предприятиях туго. А если правда начнётся зачистка? Сколько народу уйдёт с заводов за оружием! Нет, вряд ли они будут торопиться...

– Всё-то твой Элерди думает о деньгах, а не о идеях,– закатил глаза Гюнтер, – Вот поэтому он и не канцлер!

Разговоры друзей резко показались странными. Непривычно взрослыми, не по возрасту, как пиджак на несколько размеров больше. Словно простые два слова – «военное положение» – включили над головами свет, и там, наверху, присмотревшись, они заметили невесть откуда взявшуюся чёрную тучу. Громадное пятно, как клякса в ученической тетради, расползающееся над всей Феодорией. А может быть, оно всегда там было?

В воздухе до сих пор витал горький серный дух. Сколько раз он слышал молитвы Хоа о защите перед демонами, а теперь увидел, что помогают не они. Никакая вера не защитит перед такой махиной – не возьми они винтовки в руки.

– А ты как, Дмитро? Пойдёшь со мной стрелять тварей?

«Попробую. Хотя патрикий вряд ли разрешит...»

– Ну конечно, не разрешит, – паскудно оскалился Кошка, – Негоже церковному пачкать ручки!

«За-ва-ли хле-ба-ло», ткнул ему под нос Дмитро. Эту фразу на жестовом языке он выучил в первый школьный день.

Смеялись они над многим. Смеялись над школьными учителями, над последними новинками синематографа и глупыми выходками одноклассников. Смеялись и над друг другом, но как дело касалось Дмитро – всегда над церковью. За это Гюнтер и Кошка не раз получали тумаков: обоих почему-то жутко веселила татуировка трилистника на его бритой налысо голове.

А он и брился-то не по своему желанию. Так было заведено в Софийском соборе, – в месте, которое он привык называть домом.

Прежде Дмитро Гарбуша, глухонемого школяра и инвалида детства, был послушник Димитриан. Таким знали его все, с кем он вырос с пелёнок, – звонари и монахи, алтарники и певцы, дворники и повара трапезной. Ди-ми-три-ан, читал он плавное и напевное с губ патрикия Лукиана, его благодетеля, когда тот приходил его благословить. Имя, важное, тяжеловесное, как доспехи не по размеру, обязывало соответствовать. Чтить, как положено, стены, что взрастили его.

В школе над ним за это хихикали, пусть и не в лицо. Наверное, для городских Дмитро и правда был странным, с молитвами каждые три часа и тяжёлой подвеской трилистника на груди. Но разве он выбирал, где расти? Да и, в конце концов, другим сиротам везло гораздо меньше. Не каждого брал под крыло патрикий церкви Хоа, тем более не каждого с такой горой отклонений. Холера, Владыка сам ухаживал за ним в совсем сопливом младенчестве – выкармливал, одевал, наносил мази, утирал слёзы... Даже, вон, распорядился поставить штифты, чтобы хоть как-то облегчить боли в спине. Из того, что знал Дмитро, не каждый родной отец будет так возиться с калекой.

– Так, дайте посмотреть плёнку, – потребовал Кошка, и ему отдали чёрный цилиндрик.

Пока он проверял кадры, Гюнтер похлопал по карманам и достал коробочку табака на пару с пергаментными листами. Фрида уже курила; Дмитро кивнул, и она умело накрутила ему «козью ножку». Курить они начали ещё в прошлом году, стоило Гюнтеру однажды стащить из дома отцовские папиросы.

– Смотри, как бы папочка не заругал, – ухмыльнулся тот, за что получил от Дмитро по затылку.

Шутка про папочку приклеилась сразу, как он пришёл в школу. Да, патрикий Лукиан хлопотал над ним так, что временами даже было стыдно перед другими парнями. По документам он числился полным опекуном «несчастного калеки», как любили причитать сердобольные старушки, мельком увидев Дмитро в храме после службы. Для Владыки он всё одно что малое дитя, неважно, сколько годков набежало...

А он уже был мужиком. По крайней мере, считался им – как-никак, семнадцать зим, уж и восемнадцатая на носу. Вон, как раздался – вровень с дебелым Гюнтером, только не такой увалень, а жилистый, крепкий, как молодой дубок. Такой уже не поплачется. Не пожалуется, как тяжело вставать по утрам и привычно разминать слишком тугие сухожилия. Как больно терпеть, когда ноет горб... В сто тысячный раз терпеть, по детской привычке засунув в рот медальон в форме трилистника, чтобы остальные не слышали единственные звуки, что он мог издавать – жалкий, щенячий скулёж.

Но Дмитро терпел. И теперь почти не скулил – просто молчал, глотая слёзы. Пусть он и родился калекой, слабаком быть точно не собирался.

Школьные врачи говорили ему: по статистике, детей с увечьями только в Дин-Софии появляется один на тысячу. Огромное количество, учитывая, что в столице живёт не меньше миллиона. Десятки врождённых уродств, десятки с магическим следом... Его собственный уже почти не отслеживался, хотя сразу после рождения Дмитро фонил магией, как заражённые трупы на фронте. Спасибо папаше, что на войне побывал в лапах демона, а потом вздумал плодиться. Врачи говорили, зародыш был заражён ещё при зачатии. Пропитан магической дрянью, о которой не просил.

Один к тысяче! Частенько он встречал их на улице, когда детей, а когда и ветеранов недавней войны, но Дин-София вовсе не собиралась облегчать им жизнь. Всюду были неудобные, высокие ступени, по которым приходилось долго карабкаться, или крутые дороги вверх по склонам, мощёные скользкой брусчаткой. А у него была ещё и тишина. Гнетущая тишина, в которой не услышишь окрик, если вышел на проезжую часть. Тишина, в которой можно наткнуться на хулиганов. Тугая, плотная, как слой технической резины, плотным коконом зарастивший ему доступ к миру.

Кошка что-то сказал, и он жестами попросил повторить – не смог считать фразу с губ. У всех четверых сложился уговор: в компании Дмитро всегда говорить поочерёдно, разборчиво, глядя ему в лицо, чтобы он понимал их, а не дёргал каждый раз, как дитятко мамку.

– Сорок секунд, говорю, – ответил друг, разворачивая к тусклому солнцу коричневые ленточки. – Вот же собачье дерьмо. Для продажи не хватит!

«Ты что, собрался продавать плёнки?»

– Куда деваться. У стариков работа накрылась медным тазом, а денег – шиш. Не хочу, чтобы они ещё вздумали идти стрелять тварей.

Поросячьи глазки Гюнтера непомерно округлились для масштабов, что позволяли его тяжёлые веки.

– Чего-о? Не гонишь?

– Зуб даю, – огрызнулся Кошка. – Встала железная дорога, плакали их зарплаты. Что-то со снабжением... Отец сказал, всю неделю можно не являться. Зараза, всю пачку дома скурил, а я теперь без курева.

– Сделать тебе? – спросила Фрида, зажав в зубах «козью ножку», – и, получив подтверждение, свернула папироску и для Кошки.

Девчонке в их компании никто не удивлялся. Фрида давно зависала с ними на улицах и в парадных, курила, ругалась и сплевывала совсем по-мальчуковски, со свистом выстреливая вязкой струйкой слюны через щель между двух передних зубов. Дмитро сам привёл её в кружок трёх парней: с Фридой они сидели в одном ряду класса, а, познакомившись поближе, спелись запросто. Она научила Дмитро щёлкать подтяжками и делать «сливу» задирам. Когда-то «сливу» так получил Гюнтер, за что Фрида едва не схлопотала в бубен, и ему пришлось вступиться... А пока суд да дело, все они взяли да и как-то подружились.

Всё это было так давно, что эти трое уже привыкли к их дружбе, как к вечной постоянной. Будто не помнили, что жили как-то иначе. Кроме самого Дмитро.

В городскую школу отдавать его не хотел никто. Во-первых, ему, как сироте, воспитаннику приюта, полагалось учиться при Софийском соборе, вот только последние учебные классы при церквях канцлер прикрыл ещё лет пять назад. Грех, бормотал патрикий, но поделать ничего не мог: по закону Дмитро, как подданный, был обязан закончить хотя бы семь классов общей школы. Без этого не принимали в семинарию, а путь туда уже был ему определён. Так что после двенадцатой зимы он сразу попал в среднюю школу #34521 имени Светлейшего графа Баттари – и подумывал, что Владыка Лукиан навешал хорошенькой лапши на уши руководству по поводу его способностей к учёбе.

Во-вторых, школа, по последним указам правительства, была смешанной – для мальчиков и девочек. Здесь учились бедные и зажиточные, сироты и дети из полных семей, отпрыски кухарок и торговцев. Калеку там приняли бы быстрее, чем в других местах. И всё же перед первым школьным днём патрикий провел с ним напутственную беседу.

– Мир во грехе полон опасностей, дитя моё. Скоро благочестие твоё испытает зло, а доброту – жестокосердие, – говорил он. – Но помни, что Хоа защищает даже самых слабых в пастве своей. Столкнувшись со злом, не поддавайся гневу и будь осторожен. Ибо среди волков агнцу следует выть по-волчьи...

Только со злом он так и не столкнулся. Гюнтер Грофштайн, главный хулиган и заводила класса, после истории со «сливой» проникся к нему уважением. Позже к ним подтянулся и Кошка, – тётка его работала в канцелярии и дружила с папашей Гюнтера, хотя детишки их больше дрались, чем разделяли ту же дружбу. Впрочем, из всех четверых самой большой шишкой была Фрида – мамаша её мыла полы у министра Элерди, и, пока остальные ютились по квартиркам, она жила во всамделишном министерском поместье, как королевна.

– Пошли отсюда, – дёрнул его за рукав Гюнтер, – Нечего тут больше делать. Ну, двинем, как обычно?

«Как обычно» означало городские окраины, где они по привычке зависали после школы, шатаясь по окрестностям. У-у-у, если бы о его приключениях узнал патрикий, точно бы взялся за розги. Если уж школа, по храмовым меркам, развращала, портила и наставляла на страшный греховный путь, чего было говорить о городе.

И об этом, и о своих школьных буднях Дмитро молчал. Места для секретов у него было предостаточно.

Вливаться в учебный процесс было тяжко, но худо-бедно у него стали выходить сносные отметки. К тому же, в школе хотелось учиться: вместо тесных келий его встречали просторные лаборатории, а на уроках крутилась плёнка кварц-проектора, показывая строения самых разных машин, от чайника до громадного двухэтажного паровоза. Больше всех в классе он усердствовал над заданиями, корпел допоздна в лабораторных кабинетах – и скоро научился чинить кварц-камеры и паять механизмы так ладно, что некоторые из поделок работали до сих пор. Ну, разве не чудеса? Похлеще создания Всевышним мира!

Словом, без школы Дмитро даже не узнал бы, что жизнь может быть иной – свободной, полной развлечений и игр. Ему же приходилось всегда возвращаться в келью, в прежний безопасный кокон. Иначе патрикий беспокоился.

Спаси Всевышний его, ибо агнец беззащитен перед волками...

– Поснимать бы ещё чего, – завертелся по сторонам Кошка, – Мне бы насобирать материала хоть на минуту.

– Пощёлкаешь ещё город, – неуверенно сказала Фрида, – Может, собрания какие народ устраивает. Вон, сколько высыпало!

– С такой-то шумихой неудивительно, – фыркнул Гюнтер, – С этим взрывом я уж думал – всё, воевать будем, бомбу скинули!

– Это с кем, умный ты наш? С таманами, что ли? Совсем спятил?

– Скажи ещё, сам не обмочил штанишки со страху, мелочь! Небось, выскочил, как был, без портков!

– А ещё мужик называется, – оскалился Кошка, – Да Фред побольше тебя яйца носит, я уж помолчу про Дмитро! Скажи, Дмитро? Без тебя этот жиртрест и нос бы наружу не высунул!

И был прав. Гюнтера пришлось уговаривать: с полчаса Дмитро торчал под его квартиркой в спальном районе Дин-Софии, лениво пиная деревянную дверь. Ну, в самом деле, как сидеть дома, когда такое случилось в городе? Он первым выбрался из кельи – удивительно, почему его даже не поймал патрикий? – и собрал компанию так быстро, как только смог. В шестнадцать лет ничего нет любопытнее, чем поглазеть на происшествие. Особенно такого размаха!

Мысли вернули его к тому, ради чего они пришли на Карлплатц. А ведь демоны напали на наследную княжну, шутка ли! В городе то и дело случались какие-то стычки с тварями, но такое – впервые. Дмитро задумался, а не могли ли те кинуть всем сородичам общий боевой клич? В конце концов, тот старик кричал про месть...

«А я знаю, что можно подснять», вдруг понял он. «Слышал, где напали на кортеж? Снимешь место нападения, склеишь одно с другим, и вот тебе репортаж. Напишешь – демоны объявили войну человечеству, или как-то так.»

– Уверен? – нахмурился Кошка, – А туда разве пускают?

– А тебе надо разрешение? – криво усмехнулась Фрида, – Что, как маленький? Погнали, не бзди. Будет тебе сенсация, как пить дать! Может, и в синематограф подашься!

– Тоже мне, синематограф...

Двинулись неторопливо, нестройным рядком. Улицы ещё бурлили последними волнами людских масс, рассыпающихся на отдельные группки. С Карлплатц они свернули на узенький Княжеский переулок, потом на Лавочную улицу, сквозь лотки с пышными калачами и блестящие автоматоны, и дальше – на север, обходя пёстрые сюртуки и румяные лица. Город, недавно взбудораженный катастрофой, снова начинал жить прежней жизнью.

– С синематографом ещё повозиться надо. В Ассоциацию кино теперь не пойдёшь.

– А что так?

– Запретили, – буркнул Гюнтер, – Нашлась там плёнка, где высмеивали канцлеров рост. Коротенькая, про лилипута в форме. Всю съемочную группу – к стенке, Ассоциацию – под замок. И до свидания!

– А Союз юношеского творчества?

– Прикрыли. Кто-то из членов втихаря снимал голых суккубов. Ну, разве не идиоты?

– Есть ещё Галерея новых искусств, – сказала Фрида, – Кажется, там принимают любые плёнки.

Предложение заинтересовало Кошку не больше, чем грязь на объективе кварц-камеры.

– Галерея! Хватит с меня этих вшивых умников, ты знаешь, что я туда не вписываюсь. Помнишь, что сказал хмырь из комиссии? Книшевски, вам не хватает экспрессии! Пусть и катятся к Тиамат со своими экспрессиями! Буду документалистом, и точка!

– А что, это обязательно? – хохотнул Гюнтер, – Слыхал я, и банку с дерьмом там выставляют! Глядишь, и нас с яйцеголовым туда впишете – мы такого добра наделаем на целую выставку!

– Тогда лучше уж в какое министерство, – пожала плечами Фрида. – Не знаю, как у Элерди, но где-то да найдётся местечко. Работёнка непыльная, а госслужащим ещё и полагаются надбавки. Слушай, а... Ты не смотрел места у Блашкевича?

Город нёс их. Холодными асфальтовыми ладонями он направлял по новеньким тротуарам, мимо зонтов, котелков и матросских костюмчиков детей. Нарядные улочки закончились, вывески пошли поскромнее, пореже, магазинчики – помельче; появились заправки с топливом для дирижаблей и барахолки с деталями для механизмов.

– Блашкевич – это марка, – продолжал Гюнтер, – Ширпотреба не принимает. Да-а, попадёшь к нему – заживёшь, как у Всевышнего за пазухой! Не видали, чего на днях он издал? Во, слушай: ударим по карману жирному таману!

– Эк, про жирных тебе самое то вещать, – хмыкнул Кошка и сразу получил в ухо. – Ай-яй! Убери лапищи!

От насилия Гюнтер разошёлся, разогрелся и раздул широкую, как самовар, грудь. Стишки пропаганды он знал наизусть.

– А вот ещё. Лезут в окна демоны – не беда! Змеиная гвардия на страже всегда! Эй, феодорец, трусить не к лицу – о тварях всегда сообщай бойцу!

«А недурно», улыбнулся Дмитро. «Тоже Блашкевич?»

– Э, нет. Эт уже я...

– В самом деле? – даже невозмутимая Фрида открыла рот. – Гюнтер, ты пишешь? Значит, тебе тоже надо в министерство надежды!

– Да чего там, – как будто смутился тот, – Так, каракули. Делать мне нечего, как в кабинетах штаны протирать!

За заправками показались алые вывески и витрины с похабными надписями и призывами. Они почти пришли. Те самые окраины, где когда-то, плутая по тёмным улочкам, все четверо играли в охотников и чудовищ, мутузя друг друга в бесконечных драках. Гюнтер, из которого выходил никудышный охотник, изрядно получал от Кошки, а Фрида и он... ну, мялись, как два дурака, сводя игру к унылым топтаниям на месте. Ему-то бить девчонку вовсе не хотелось.

– А куда идти-то? – завертелся Кошка, – Здесь же напали, не? В толпе говорили, где-то на Сталелитейщиков?

– Пошли, проверим...

Бордели в Дин-Софии располагались аккурат рядом с заводскими бараками. Близость к клиентуре обеспечивала не только приток денег, но и разнообразие развлечений на любой вкус. Здесь хватало и кабаков, и таманских кофеен, и даже настоящих кабаре. Днём их яркие огоньки дремали, но ночью вспыхивали, как любопытные звериные глаза, – и манили к себе все сорта самой разной публики.

Вечернюю афишу на сегодняшний день уже вывесили. Гюнтер нагнулся к яркому плакату на мокрой, изрядно покрошившейся кирпичной стене.

– Сегодня дают фокстрот, – прочитал он. – Фокстрот – это хорошо. Не то, что идиотские вальсы для старичья. Чем шататься, лучше бы пошли сюда, а?

– Кто тебя пустит? Это же программа «Золотого Феникса», – прыснула Фрида, – Там проверки на входе похлеще, чем в канцелярии. Мамкин шеф говорит, владелец держит в танцорах демонов, вот и проверяет, чтобы не совались чужаки-

– Опять собираешь сплетни, Фред. Никого там нет, – Гюнтер поиграл бровями: – Разве что Милашку Мадлен считать за демона. Говорят, она пляшет так, что каждый раз меняет туфельки – сбивает каблуки напрочь!

– Вот бы побывать там хоть разок, – скуксился Кошка, – Зараза, как хочется на неё взглянуть!

Увидеть знаменитую Милашку Мадлен хотелось не ему одному. В «Золотой Феникс» места занимали с полудня, – даже сейчас у входа уже толпилась группка молодых ребят. Новенький, блестящий от выделанных золотыми геометрическими узорами панно, клуб выглядел дорогой сумочкой в руках спившейся проститутки – последним отголоском роскоши на окраине города. Говорили, здесь свободно продавали аржентик, а танцовщицы позволяли трогать всё, что трогать было нельзя. Недаром кого попало внутрь не пускали, а уж школьникам о клубе можно было только мечтать.

Хотя и этого Дмитро делать не осмеливался. Как только он пытался представить обстановку «Золотого Феникса», его ослепительную сцену, внутри тотчас поднималась странная дрожь, а щёки начинали гореть. И почему-то в мыслях появлялся патрикий, повторяющий: грех, грех, грех.

– А какие там девчонки, ух! Вишь, вон пошла?

Стальные, пёстрые от узоров дверцы клуба отворились, и оттуда в самом деле выпорхнула чернявая девчушка, уставшая и как будто напуганная. Маленькая, растрёпанная, мышиным шагом она семенила прочь. Дмитро смутно показалось, что её глаза странного оттенка, – карие, но очень уж светлые, с каким-то розоватым отливом.

Гюнтер тотчас начал атаку на бедняжку яростным свистом.

– Эй, крошка! Не нужна компания? Не стесняйся, нас всех на тебя хватит!

Предложение девушка не оценила. Недолго думая, она показала ему жест из трёх пальцев, поправила шляпку и скрылась в переулке.

– У-у! Лихой бабец, – разочарованно почмокал губами Гюнтер. Фрида проследила глазами, куда та направилась, – и вдруг махнула рукой.

– Пошли! Вон, где рвануло. Вижу оцепление... Осип, доставай камеру!

Едва заметно запахло металлом, и ноздри расширились, тревожно затрепетали. Толпа и верно собралась в маленьком переулочке за углом. Здесь были и рабочие комбинезоны, и таманские шаровары, и гессенские сюртуки с меховыми воротниками, и капюшоны понтийских моряков. Кое-где мелькали курчавые головки девиц с уложенными волнами локонов и гладкие, как шлемы, мужские укладки модников, блестящие от бриллиантина. Ещё вчера они смотрели бы на танцы в кабаре. Сегодня программа зрелищ была куда мрачнее.

Они протиснулись в первые ряды зевак, и Фрида ахнула. Сердце забилось чуть чаще: вот, как бы выглядела Карлплатц, если бы того демона не обезвредили... Показались первые обломки, как лепестки огромного, чёрного цветка, разорванного неуклюжей рукой. Дмитро заметил дверь Дауэра, вывернутую и смятую, будто конфетный фантик.

– Ну вас, – пробормотал Гюнтер, стремительно зеленея, – Никуда я не пойду. Никак, мертвяки?

– Никого там нет, – не слишком уверенно сказал Кошка и остановился, настраивая камеру. – Ну, кто со мной? Подснимем только чуть-чуть, а там я смонтирую – будет конфетка!

– Тише!

Кругом кишели жандармы и гвардейцы; надо думать, вряд ли им понравилось бы, если бы какие-то школьники сунулись под ноги следствию. Дмитро осторожно достал из кармана чистую плёнку, зарядил в кварц-камеру.

«Надо снять самый смак», показал он Кошке, «То, что не снимали официальные репортёры.»

– Значит, полезем поближе, – подхватил тот, кивая. По выражению лица Кошки было понятно, что его захватил азарт; не в первый раз Дмитро замечал, что именно Кошка из них всех был самым бесстрашным и лез туда, куда остальные бы поостереглись.

Остальные его энтузиазма не разделили. Бледный Гюнтер отдал Дмитро штатив и объявил:

– Я останусь. Ещё не хватало проблем папаше.

– И мне мамка спасибо не скажет, – согласилась Фрида. – Вы идите, да перед гвардейцами не светитесь. И, Дмитро... Будьте осторожны. Вы оба.

– Бежим, – потянул его за руку Кошка, – Пока не передумал.

Лохматая голова его исчезла в толпе зевак, и Дмитро едва поспел, протискиваясь между горожанами. Сунуться бы подальше, где поменьше легавых, – там, может, и получится исполнить поручение патрикия. Только где бы найти кабину Дауэра...

– Сюда! Пошли!

Ого, вырвалось бы у него, умей он говорить. Кошка подобрался к самому эпицентру взрыва. Всё здесь было разворочено, очернено следами недавнего пламени до угольков; он узнал в некоторых обломках остатки капота и руля.

– Так, – хмыкнул Кошка, тихо отворяя затвор камеры. – Сейчас аккуратно. Поможешь мне подснять обломки? Надо приладить штатив, чтобы протянуть камеру. Только быстро, гвардейцы тут явно не спят! Садись, ну!

В суматохе толпы Дмитро незаметно сел. Приладив штатив, он удержал его, пока Кошка направлял камеру, – а сам осматривал пепелище. Да, видок был тот ещё... Кое-где в булыжниках мостовой до сих пор виднелись бурые лужицы крови, хотя трупы, похоже, убрали. Возле руля обгорелой буханкой смялось сожжёное кресло водительского сидения. Разбитое зеркало заднего вида треснуло пополам. А неподалёку от него... Между плитками мощёной мостовой лежало маленькое нечто, светясь в тусклых отблесках скупого солнца.

Медальон? Да, и правда. Тот самый, что патрикий готовил ещё утром, он сам видел. Блестящие крышечки, точно сотни пуговиц, на столе у Владыки, которые экклезиархи готовили с утра. Дмитро по привычке потянулся к нему, – странная, глупая прихоть потребовала взять знакомый предмет.

Рывком он ухватился за обугленную цепь, вытащил, сграбастал в кулак. Пальцы цепанули крышку, и оттуда просыпало чем-то светящимся. Блёстки, что ли, успел подумать Дмитро.

В ушах зазвенело. Впервые в жизни. Звонкий, невыносимый гул. А потом...

Потом он начал слышать.

Сперва что-то будто лопнуло в голове. Он даже испугался, пощупал ушные раковины – не кровь? Но в ушах было сухо. Внутри плавали, как рыбы в тазу трапезной, трепыхались слабые голоса. То, что это они, Дмитро догадался сразу. Будто знал, что слова произносятся именно так. Будто чувствовал.

– Возьми Его Величество в заложники... Он должен отречься от престола!...

Он поднёс медальон ближе к уху, и голоса усилились; многоголосие их звенело, повторяя, как заклинание, одно и то же. Кокон тишины разорвало, и сквозь них стали проступать другие шумы. Оглушительно взвизгнул клаксон Дауэра, щебетали голоса детей, женщин... Огромный, шумный, бурлящий мир обрушился на него какофонией звуков, с треском ворвавшись в привычный к молчанию, пустой разум.

– Ты чего застрял? К нам идут жандармы! А ну, поднимай штатив-

От шока он одеревенел. Кошка пялился на него, дёргал за рукав – но, что самое главное, говорил, и Дмитро слышал. Каждый! Звук! Каждое слово, пронзительное, хоть и через толщу какой-то густой пелены! Вот, как звучит его друг по-настоящему, и голосок у него смешной, писклявый – но настоящий...

– Мальчик!

Прямо за спиной Кошки вырос жандарм. Крупный, могучий, неумолимый, он показал жестом подниматься.

– Что ты взял с места происшествия?!

– Он не... – вмешался Кошка, но жандарм уже вцепился Дмитро в кулак. Ай, как больно! Бороться было бесполезно, – цепь виднелась снаружи, и скоро страж порядка, разжав ему пальцы, быстро забрал медальон.

– Ещё раз я увижу, что вы, крысёныши, здесь шастаете,– зашипел он, – Донесу родителям и в школу. Хватит здесь таких, охотников за сокровищами!

– Мы просто хотели...

– Молчать! Проваливайте подобру-поздорову! Явитесь снова – устроим на квартирах обыск!

«Проклятье», показал Дмитро, стоило им уйти подальше от синих спин жандармов. Хорошо ещё, не нарвались на гвардейца. Выбравшись к Фриде и Гюнтеру, Кошка повернулся – и в лоб спросил:

– Ну, и что это было? На кой чёрт тебе понадобилось трогать какой-то хлам? В Риффенсдаг захотел, что ли? Гюнтер, слышишь, чего он учинил-

Но он даже не стал ничего объяснять. Слишком сильным было потрясение – голос Кошки он всё ещё слышал, но уже слабо, угасающий отзвуками в прежней ватной тишине. Пальцы помнили тяжёлый медальон, его оплавленный металл, ещё не остывший от взрыва. И эти приказы, что он слышал вначале... Что всё это значило?

Втайне, замешкавшись, пока они возвращались, он осмотрел пальцы в остатках странных блёсток. На свету они переливались и тлели белоснежными искрами. Магия? Так она выглядела? Испугавшись, Дмитро немедленно вытер руку о штаны. Всю жизнь его пугали демонскими чарами, сломавшими ему с рождения жизнь. Холера, он только что видел дважды, что способны сотворить они на деле...

Но эти чары были иными. Вместо того, чтобы вредить, они дарили ему слух. Как такое вообще возможно?

Что ж, если случившемуся и было объяснение, узнать о нём он мог только от одного человека.

«Где Владыка?» – первым делом спросил Дмитро у послушников, когда вернулся в келью. Кое-кто пожал плечами; кое-кто указал в коридоры собора. Странно, но патрикия как будто и след простыл – ни намёка на привычную сухощавую фигуру ни в коридорах, ни в трапезной. Набравшись храбрости, Дмитро толкнул дверь в личную келью названного отца...

И удивился, увидев не свойственный патрикию бардак.

Шкафы были открыты. Ящики стола распахнуты, зияя нутром из надийярского ореха. Разбросаны вещи, рясы, чернильницы... Большая изразцовая печь, занимавшая половину стены напротив узкой, скромной кровати на ножках, пыхтела и коптила, изрыгая наружу багровые языки. Дверца её была открыта, и внутри огонь, жадно потрескивая, пожирал свою пищу; но разжигали его вовсе не привычные поленья и ветошь.

Конверты. Десятки, нет, штук пятьдесят не меньше. Патрикий – если это был он – затолкал их внутрь в спешке, неаккуратно, и печь давилась вощёной бумагой, не спеша превращая её в пепел. Дмитро сел у огня, потянул наружу один из конвертов: тщетно, тот рассыпался в чёрные, обугленные обрывки бумаги. Что ещё за письма вздумалось сжигать Владыке, да ещё и так много экземпляров?

Он попытался достать одно из них снова, и на этот раз ему повезло. Дмитро бросил улов на пол, подул на обожжённые пальцы. Конверт обуглило наполовину, печать оплавило, превратив в красные сургучные слёзы. И всё же остановиться он уже не мог: тут, кажется, дело похлеще дневного приключения. Любопытство требовало вскрыть бумагу, и он осторожно достал то, что было внутри.

«Приказ всем министерствам и подразделениям феодорской армии и флота!

В силу недееспособности императора я, Альберт Мандорф, отныне провозглашаю себя единоправным правителем Феодорской империи...»

И Дмитро мгновенно забыл и про демонов, и про патрикия, и даже про магию медальона.

Глава XI, в которой Гела попадает на бал

Ноябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

Жандарм, что стоял на пороге лазарета, явно был измотан. От него разило кофе и дымом дешёвой сигареты «Золотой Надийяр», зажатой в крупных, как у бобра, зубах. Белый подворотничок пожелтел от сальных пятен пота, под глазами залегли чернильно-синие круги. Белки покраснели, усыпанные алой сеткой вздувшихся каппиляров – верный признак бессонной ночи. Лицо, простоватое, крестьянски круглое, выдававшее человека хорошо за пятьдесят, из-за отёков походило на мятую картофелину.

И всё же рабочей хватки он не утратил. А, может быть, сил ему придавали четверо гвардейцев за его спиной.

– У меня приказ софийской жандармерии!

– Я настаиваю! – отрезал Аппельбаум. В белом халате он казался внушительней обычного, и, оттесняя толпу визитёров, выглядел этаким боевым шаром. Гела приподнялась на больничной койке, накрылась простынью и убедилась, что маскировка на месте.

Пока что они успешно держали сопротивление. Она – отчаянно играла роль больной, хотя пришла в себя ещё неделю назад. Он – невесть зачем её защищал, хотя прекрасно знал, что она уже встаёт на ноги.

– Донна ещё не в состоянии давать показания!

– В сознании, значит, в состоянии, – буркнул жандарм, – Отойдите, если не хотите пострадать, дон Аппельбаум.

– Я вас уверяю, ни о каких допросах и речи нет! Мой персонал направил вам освидетельствование повреждений, так? Донна Палома глубоко травмирована, не только физически, но и душевно!

Хотелось надеяться, что именно в это он и верил. На деле раны её затянулись быстро, а мелкие переломы заросли, хоть она и не заикалась о том доктору. Гела поёжилась, подтянула ворот больничной рубашки ближе к груди. Медсестры извлекли из её тела предостаточно осколков, пусть и сейчас регенерация оставила от них только розовые рубцы.

Глаза жандарма так и сверлили её из дверного проёма пристальным взглядом. Ну конечно, подумала она. Просматривает порезы на открытых предплечьях и локтях, прикидывает, как быстро затягиваются раны у лишённых в тех же условиях. Оценивает, не мерещится ли ему, что для получившей в спину столько колотого стекла она слишком ровно сидит.

Любые признаки, что вызовут подозрение. В умарате она это уже проходила, и закончилось всё плачевно.

– По закону я имею полное право, – рявкнул жандарм, – И не посмотрю, сколько у неё травм. Не заставляйте меня применять силу!

– Ах, мне дурно, доктор, – подыграла Гела и откинулась на подушки. Грех не воспользоваться ситуацией, пока есть возможность. Аппельбаум сам решил дать гостям отпор, и оставалось только гадать, для чего ему эти сложности.

– Видите? Донна едва пришла в себя, а вы тут же требуете свидетельств! Знаете, как это называется? Полицейский произвол, господа!

– Доктор Аппельбаум, воды! Воды!

Актриса из неё была неважная, но на публику это сработало. Аппельбаум с силой нажал на створку двери и повторил:

– Если вам требуются повторные объяснения, господа, все вопросы к Его Величеству. Боюсь, меня нанимал именно он, и подчиняюсь я прежде всего императорской воле. Сейчас же прошу извинить, моё внимание требует пациентка.

– Свидетель, – поправил жандарм, пыхтя сигаретным дымом. – Ключевой свидетель, дон Аппельбаум. Знаете, сколько я видел таких, кто прикрывается самочувствием? Не счесть. Только все они в конечном итоге добирались до полицейского участка. Кое-кто – под конвоем, если необходимо.

Шагнув назад, он вместе с гвардейцами оказался во тьме коридора – и в последний раз попытался рассмотреть Гелу в палате. Налитые кровью глаза, не скрывая подозрения, прошлись вверх-вниз по накрытому простынёй телу. Тёмная тень скользнула по его круглому лицу, – выражение, не принадлежащее ему на самом деле. Явно заимствованный у кого-то пронзительный, угрожающий взгляд, полный скрытой жестокости.

Говорящий: я могу сделать тебе очень и очень больно, глупая пери. Но чей?

– Мы ещё встретимся, – пообещал он напоследок, коротко и зловеще, – За сокрытие улик в Феодории тоже дают тюремный срок.

– Как и за самоуправство, – не уступил доктор. – Показания под давлением, на моей памяти, судом ещё не принимались. И, пока это остаётся так, двери лазарета будут для вас закрыты! А теперь уходите, пока я не сообщил о вас Его Величеству!

Выражение, как маска, ушло с лица жандарма в момент. Коротко затянувшись, он докурил сигарету, щелчком пальца отправил окурок в урну – и исчез за дверью. Ещё долго в коридоре галдели сердитые голоса, скоро сменившиеся топотом сапог. О непрошеном визите теперь напоминали только остатки дыма, густого и прогорклого, и Аппельбаум принялся открывать форточки окон.

– Я помогу, – поднялась было Гела, но он замахал руками:

– Лежите-лежите. Вы, кажется, просили воды? Может быть, аржентик?

– Мне уже лучше, – слабо улыбнулась она. Ещё не хватало напроситься на аржентик. Медсёстры и так приносили ей пилюли ежедневно, и она уже устала прятать их под матрасом.

Она сбросила простыню, спустила ноги на пол. Уродливые людские ступни нырнули в мягкие больничные тапочки. На языке вертелся вопрос, не дающий покоя.

– Почему вы не позволили им войти?

Щёлкнула открытая форточка, впуская в больничную палату прохладу ноября. Аппельбаум повернулся, и лицо его застыло на крохотный миг. Словно мышцы не сразу определились, какое выражение им принять; но вот брови поползли вниз, а рот вытянулся в жалостливой улыбке.

И продекламировал:

– Клянусь, что здоровье моего пациента будет моим первейшим вознаграждением.

– Что?

– Клятва феодорского врача, донна Палома. Точнее, один из её пунктов. Пусть наши доблестные полицейские и ожидают иного, я не могу ставить вас под угрозу. Разве может достойный лекарь поступить иначе?

Вы помогали мне и раньше, хотелось добавить ей, но она решила промолчать. Слабо верилось, что тут крылись одни благие намерения. Первое правило любого демона – чем добрее к тебе лишённый, тем сильнее нужно быть с ним начеку. Гела даже не могла быть уверена, что за эти две недели он ничего не заметил – и не притворялся просто наивным старичком.

Пробуждение вышло болезненным. Сперва была темнота, шершавая, тёплая, как материнская утроба. Сработал Дар, защищая и сохраняя как можно больше оставшихся сил. Но недолго: шершавый слой быстро сняли – нет, сдёрнули, как корочку у раны, отодрали до тонкой кровавой плёнки липкого тумана. Глаза не видели. Тело не чувствовало – горело в раскалённой печи. Только нервы подсказывали, что её гнуло, ломало, не властную над своим обличьем...

Должно быть, ей делали уколы: иногда туман местами лопался, проколотый чьими-то острыми иглами. Боль за эти две недели стала ей второй родной сестрой. Иногда Гела просыпалась, мотала тяжёлой свинцовой головой, взбивая буруны одеял, но кровавый туман не рассеивался. Никогда до конца. И вдруг – однажды прямо в мозгу раздался громкий стук, и она открыла глаза.

Стоило очнуться, и сразу стало ясно, что чар осталось пугающе мало. Регенерация отнимала любые силы, и даже Зов еле-еле трепыхался внутри, почти неслышный – словно далёкое эхо в пустом, надтреснутом сосуде. Чудовищно хотелось крови, животной или людской, неважно. Дёсна, недавно полные клыков, опухли и ныли.

Думать о том, что маскировка легко могла соскользнуть, даже не хотелось. Казалось, прошла целая вечность, но на деле – всего неделя: октябрь кончался тем быстрее, чем больше Гела крепла. Сколько раз за это время Аппельбаум мог увидеть рога, крылья или хвост? Проклятье, и ведь не спросишь о таком напрямую.

«Простите, дон, не видели ли вы, как я превращаюсь в демона»? Нет уж, если её и отправят в Риффенсдаг, то по другой причине.

– Вы же понимаете, что...

Укрываете демона? Чудовище, что вам стоит бояться, как ночного кошмара?

– Он вернётся? О да, – вздохнул Аппельбаум, по счастью, не додумав за ней вопрос. – Последнее время они только и делают, что рыщут по дворцу, как голодные волки. Помяните моё слово, вы и представить не сможете, что они устроили на допросе Её Высочества...

– Княжна?

О, Великая мать. Богдана!

– Она очнулась?!

– Ещё в день нападения! Впрочем, я всё равно настоял, чтобы она пробыла здесь какое-то время. Наше счастье, что бедняжка быстро восстановилась, – и доктор отсалютовал пенсне, – Во многом благодаря вашему героизму.

Ну, конечно. Нура в одиннадцать, после проявления Дара, разнесла всю лавочку дядюшки, и на ней не осталось ни царапины. Первые всплески всегда приходят с молниеносной регенерацией, пока проснувшиеся кли выбрасывают максимум чар. Признак, что малолетний демон здоров и готов наращивать магическую мощь.

Кем бы ни был он создан.

Кровь её крови. Одна из них. Никогда, даже в самых смелых фантазиях, Гела не могла предположить такого исхода. Все подозрения о ха-келлин оказались и верны, и не верны. За Богданой стояла какая-то иная сила, пугающая неизвестностью, и она боялась гадать, насколько это не похоже на всех знакомых ей детей Тиамат.

– Так жандармы что-то узнали?

– Увы, – пожал плечами доктор. – Увиденное потрясло её, к чему скрывать очевидное. Успокоительные микстуры помогают, однако об аварии она до сих пор не говорит.

– Я должна её увидеть, – решительно встала Гела, – Сколько у меня сегодня времени? Час?

Последние пару дней, впервые за долгий срок лечения, ей разрешили пройтись и размять ноги. Лазарет, с его просторной палатой и белыми стенами, уже становился тесноват, душил однообразием и скукой. О возвращении к работе ещё речи не шло, но Гела отвоевала себе хоть немного прогулок по больничному крылу – и этим была довольна.

Медсёстры уже принесли сменное бельё и кое-что из её вещей: ридикюль, туфли, голубое платье и даже прежний чепец. У кровати поставили ширму для переодевания, и Гела по привычке проверила её ткань. Непрозрачная. Осторожность не помешает, пусть она и прятала все демонские части тела.

– Вряд ли у вас получится, – подал голос Аппельбаум. Шаги его удалялись куда-то в сторону, наверняка направляясь к посту дежурной медсестры.

– Почему?

– Боюсь, сегодня девочка будет нарасхват. Они всё-таки решились дать бал Вознесения, – тяжёлый вздох, – Если вы помните, его тогда отложили из-за аварии. Почитание традиций обязывает-

– Какой ещё бал?!

Наскоро натянув комбинацию и чулки, она нырнула в платье. За невысокой ширмой виднелись тёмные окна; вечерело, и в болотно-коричневом осеннем небе пролетали редкие мухи снежинок. Гела собрала волосы под чепец, застегнула платье привычными движениями; одевшись, переобулась из тапочек в форменные туфли, неуклюже подвязав шнурки.

Когда она закончила, доктор и правда восседал за постовым столом в кожаном кресле. На её вопрос он поморщился с видом, словно ему предложили целую тарелку лимонов.

– Не спрашивайте, это была не моя идея. Все вопросы к почтенной графине, а она настаивала, и настаивала со впечатляющим упрямством.

– О, не сомневаюсь, – съязвила Гела. – Но почему её никто не остановил? Вы имели полное право!

– Pardon moi, как вы себе это представляете, голубушка? Вся страна напугана инцидентом не меньше императорской семьи, и в этом я согласен с донной Баттари, – вздохнул доктор. – В каких бы расстроенных чувствах мы ни были, двор нужно успокоить. К тому же, девочка готова...

– Поверить не могу!

Снежинки кружились за сизыми стёклами, очерчивая замысловатые пируэты. Часов пять пополудни, прикинула Гела. Сейчас по расписанию у Богданы перерыв на чаепитие. Потом, поочерёдно, последние два урока, феодорский и этикет-

Без присмотра. Малолетний демон во дворце, полном лишённых. Всё равно, что бомба с подожжённым фитилём.

– О, не переживайте, – заулыбался Аппельбаум, – Беспокоиться о новых нападениях нет нужды. Говорят, во дворце удвоен наряд охраны. Отрадно видеть, как быстро из случившегося извлекают уроки!

Час от часу не легче. Лишённый и понятия не имел, что угроза – не какие-то там неизвестные демоны, а демонёнок близкий и очень, очень опасный. Да и кто в большей опасности? Если Богдану ещё не раскрыли, то только чудом!

К тому же, было ещё кое-что. Больничная койка не отшибла ей память, и она прекрасно помнила свет из медальона. Гвардейцев, готовых арестовать наследницу престола. Их планы... Грязный секрет, что мог опутывать корону своей незримой паутиной.

Канцлер придёт, мы всю-то драконью шваль перережем!

– Дело не в нападениях, – тихо сказала Гела, – Боюсь, над нами нависла другая угроза, дон Аппельбаум. Не магическая.

– О чём вы говорите, дорогуша?

В серых глазах за стёклами пенсне мелькнул блик подозрения. Того ли, что было ей нужно?

– Кто из гостей ожидается на балу? Весь высший свет?

– Аристократия, министры и, несомненно, сам Верховный канцлер. Признаться, на балах он нечастый гость, но отказать Его Величеству после произошедшего...

– Именно, – кивнула Гела. – С целой толпой гвардейцев и своими ближайшими приближёнными, так?

Наклонившись к столу ближе, она посмотрела прямо в лицо доктору. Говорить о таком вслух казалось нелепо, неразумно – и всё же стоило.

– Вы ведь тоже не доверяете им, дон. Видите, как много они замечают. Как много контролируют.

– Такова суть государства-с, голубушка, – попытался объяснить Аппельбаум, но безуспешно. Голос его задрожал, оборванный сомнением.

– В самом деле? Государстве, созданном ими? Где в этом мире, в таком случае, место короны?

Она склонилась ещё ближе. Волны кудрей царапнули крышку стола чёрными аспидами.

– При нападении я слышала то, что говорили гвардейцы, и знаю их планы. Императору и княжне угрожает опасность, дон. От тех, кого они воспринимают, как своих защитников.

– Помилуй Хоа!

Вздрогнув, доктор впервые на её памяти озарил себя трилистным знамением.

– Говорите потише, ради всего святого. Похоже, вы всё ещё слабы от ран... Вам нужно отдохнуть, как следует, моя дорогая. Столь серьёзные травмы имеют свойство влиять на воспоминания...

– Вы считаете меня сумасшедшей?!

– Упаси Всевышний, отнюдь! Но утверждать, что существует...

– Заговор? Возможно, – рвано зашептала она, – Я знаю только то, что видела, а видела я попытку ареста наследницы престола. Кто-то отчаянно хочет освободить место Дракулешти, и вы наверняка догадываетесь, чьим оно станет.

– Но вас же уничтожат... Уничтожат!

Ослабев от бессилия, старик так и обмяк в своём кресле. На лбу у него выступила испарина; горький, душный запах прелых яблок ударил в ноздри.

– Даже слышать об этом не могу, – жалобно просипел он. – Ваша прогулка отменяется сейчас же! Если хоть кто-то из гвардии узнает, что есть свидетель...

– Непременно, – фыркнула Гела, – Только не гвардия, дон Аппельбаум. Думаю, я должна поговорить с императором.

Припрятав волосы, она подвязала под челюстью завязки чепца – и ринулась к выходу. Медлить было некогда. Аппельбаум тоже вскочил, понёсся за ней с удивительной для возраста прытью.

– Да постойте же, бег вам воспрещён! Куда же вы?!

– Остановить хоть что-то, пока есть возможность! Выпустите меня из больничного крыла!

– Пресвятые угодники! Да вы себя слышите, донна?! По-вашему, Его Величество вам поверит?! Прошу, подумайте-

В ответ Гела бесцеремонно его оттолкнула. Выскочив наружу, она не сдержалась – и выплюнула злое:

– Трусость застилает вам глаза, дон. Но вы тоже прозреете. Очень и очень скоро.

И это была правда. Пока она бежала по коридорам лазарета прочь, из головы не выходило старое материно напутствие. Хватит прятаться, хватит делать вид, что она бессильна. Она снова выжила – и должна теперь спасти не только себя, но и ребёнка.

До лишённых ей дела не было. Пусть свергают короны и династии, пусть хоть перебьют друг друга до последнего человека – Кругу Старейшин это было только на руку. Её вело другое чувство, странное, почти животное: потребность защитить, уберечь, как оберегают младших членов стаи. Дома, пусть она и не уверена, чей Дом признает Богдану. Всё это сейчас было неважно, пока девочка...

Нет, теперь не девочка. Демонёнок. Зверёныш, и понятия не имеющий, что такое Дар.

– Донна Палома! – ахнул один из коридорных в холле, – Вас уже выписали? Куда же вы, донна Палома?...

Мраморную лестницу она преодолела молнией, понеслась по коридорам и галереям. Восточное крыло, раньше полное слуг, пустовало; сейчас те стремительно неслись прочь, в сторону кухонь и прачечных. Гела мельком глянула в витражные окна: во дворе было черным-черно от гвардейских Дауэров. Кроме них, виднелись и другие, более роскошные автомобили, явно не служебные. Бал, точно... Неужели приготовления уже начались? Как много у неё осталось времени?

– Посторонись! – крикнула она, оббегая вереницу лакеев, – и направилась по коридорам к выходу для слуг.

Месяц назад и представить было нельзя, что она будет беспокоиться о лишённой. Всё решил один ошибочный шаг; не сядь она в тот автомобиль, задание уже было бы выполнено. Девчонка превратилась бы, и Тиамат его знает, куда бы понесло её в демонском обличье... Но это было бы уже не её ответственностью. В конце концов, ей поручали готовиться к убийству, а не нянчиться с демонятами.

Не сглупи она, может быть, всё закончилось бы гораздо раньше. Может быть, Гела уже не боялась бы чёрных мундиров, но смотрела, как дотлевают их останки. Мать уже отозвала бы её назад и наконец-то приняла бы, как свою преемницу. Может быть, даже сказала бы, что гордится ей. Что она, Гела, достойна называться кровью от крови Лилит Бен-Картале, одной из Двенадцати в Круге Старейшин...

Пустые, наивные мечты.

– Ваше Величество, – отчаянно крикнула Гела, поймав за локоть одну из служанок, – Где я могу найти Его Величество?

– В-вся императорская семья в парке! Подождите, персоналу туда-

Она уже не слышала, и эхо от слова «запрещено» растаяло за её спиной. Некогда было бежать даже за пальто. Пока император наедине с девочкой, пока бал ещё не начался... Она должна, нет, обязана предупредить его. Не как главу государства – как родителя. Кровь от крови ребёнка, пока что большую её половину.

Спускаться через парадный выход нельзя. Гела повернула направо, но чуть было не влетела в колонну чёрных мундиров – чудо, что успела скрыться в укромной нише. Похоже, доктор не лгал, и стоило быть вдвойне осторожной. Что-то подсказывало, что в меню сегодня были и детекторы пери, и, может быть, даже кое-что похлеще.

Свернув налево, она заметила, как некоторые из слуг крепят к потолку резиновые шланги. Некрасивое зрелище среди изящной лепнины, но – обычное дело для лишённых. Особо пугливые крепили такие приспособления, чтобы из шлангов сыпало серебряной пылью раз в определённый интервал времени. Обеззараживает воздух, раз. Обезвреживает демонов, два. Что ещё нужно, когда не справляются гвардейцы?

– Чтоб тебя, – тихо выругалась она, когда один такой рассыпал над головой серебряное облачко. Нагнувшись, Гела быстро мелькнула прочь – и скоро оказалась у потайной двери на выход.

– ...Так зачем плакать из-за собаки, ingeras meu?

Она замерла. Голоса доносились из распахнутого окна, усиленные демонским слухом. Гела выглянула: точно, среди древесных крон угадывались две тёмные фигуры. И как она не догадалась сразу искать в ботаническом саду?

– Но он не подходит всю неделю! И лает на меня! На меня!

– Жюль тоже имеет право на плохое настроение. К тому же, это всего лишь собака. Глупое животное-

– Неправда! Ничего ты не знаешь! Жюль рычит, – протянули обиженно, – Он никогда раньше не рычал!

Вот оно! Распахнув дверь, она побежала на звук. Злополучная сирень узнавалась сразу, окружённая шестью гвардейцами и Петку. Император, укутанный в тёплое драповое пальто, сидел на той самой скамье. А рядом с ним, в белой пушистой шубке и шапке втрое больше её головы...

Девочка, от которой тянуло серным духом чудовища.

– Ваше Высочество, – едва слышно прошептала Гела. На пробу, ещё раз убедиться, что демонская природа ребёнка не выдумка. Что всё это – авария, обращение, жертвы – не было плодом её больной фантазии.

Тут же головка в золотистых кудряшках поднялась на звук. И завопила:

– Гела! Это ты?!

Она и вздохнуть не успела, а княжна уже бежала навстречу. Гела приготовилась к реверансу, но было поздно. Богдана Александра Дракулешти неуклюже врезалась ей в ноги с криком:

– Ты... Т-т-ты... Я т-так боялась... Что т-ты тоже... Ост-т-тавишь меня!...

И зарыдала. Горько, надрывно, словно потеряла кого-то навсегда. Впрочем, действительно потеряла – прежний мир, разбитый вдребезги в той аварии. Ощущать её снова, вот так, живую, розовощёкую… Содрогаясь в рыданиях, княжна уткнулась ей в колени, и Геле ничего не осталось, как быть молчаливым свидетелем её первой трагедии.

Что теперь делать? Как утешить? Растерявшись, она неловко потрепала девочку по плечам, на что та только заголосила ещё громче.

– Ваше Высочество...

– Н-никакое... я... не... Высочество! – послышалось в потоке всхлипов, – Гела!.. Ты почти...

– Я жива, – зашептала она, – Тише, детка, тише. Всё хорошо.

Всё равно на приличия лишённых. Всё равно, что она не могла позволить себе жалеть их ребёнка. Разум взывал к прежним целям, напоминал, что её чувств здесь никто не заслужил, но... Нечто в груди сжалось от вида этого маленького надломленного существа. Стойкого оловянного солдатика, на которого возложено слишком многое...

Ты ведь тоже была такой. Напуганной. Одинокой. Брошенной.

– Вдыхаем, выдыхаем, – напомнила Гела и улыбнулась: – Медленно и ровно. Пункт номер два, феодорская донна всегда спокойна. Помнишь, милая? Ну, давай вытрем глазки.

Не раздумывая, она утёрла девочке лицо, мокрое от слёз. Как сделала бы Али и Нуре, когда те калечились от неудачных заклинаний. Как делала внукам дядюшки Йозефа и бабули Гёзем. Сейчас перед ней тоже была одна из демонят, кровь её крови, – остальное было неважно.

Забывшись, она не сразу вспомнила, что трогать княжну нельзя – и обнаружила, что от касаний больше не тошнит. Ещё один признак открывшегося Дара? В случае Богданы наверняка. Затерявшись в раздумьях, она гладила маленькие плечи, и девочка вжималась в неё, дрожа, как дикий зверёк.

– А, это вы, – произнёс голос у неё над головой, – Донна Палома, верно? Ох, и совершенно без пальто!

Она и забыла, что девочку кто-то сопровождал. Гела вздрогнула, молниеносно спрятала за волосами уши, хоть те и так были скрыты чарами. Раду V поднялся со скамьи и теперь приблизился, расстёгивая на ходу пальто. Под бортами того, сияя, как ёлка в ночь Солнцеворота, угадывался увешанный орденами мундир.

– Вы совсем замёрзли...

– Отнюдь, Ваше Величество. Я привыкла к местным морозам, – неловко улыбнулась она. Нестор Петку уже смерял её подозрительным взглядом. Наверняка вспоминал, что демонская кровь греет даже под снегопадом.

– Я настаиваю, – император набросил пальто ей на плечи заботливым жестом. – Это меньшее, что я могу сделать, как благодарный отец. Вы ведь спасли мою дочь, донна. И – к чему скрывать – подарили новую надежду мне, как правителю.

Руки машинально обняли Богдану чуть крепче.

– О, не нужно-

– Оставьте скромность. Похоже, у короны есть все основания представить вас к награде. Как думаешь, ingeras meu, какой орден заслуживает твоя гувернантка?

– Самый лучший! – хлюпнула носом Богдана, обхватив её тонкими ручками за ноги. Совсем трогательно – закрой Гела глаза, и легко представить Али, ещё недавнего карапуза. Как можно было подумать, что она способна оставить девочку в машине?...

Нечто хрустнуло и сломалось в её сердце, и слом этот кровоточил. Явно и обильно.

– Награды мне ни к чему, – Гела прочистила горло, придала твёрдости голосу. – Но мне хотелось бы попросить об услуге взамен.

– Всё, что угодно. В рамках моих возможностей, разумеется, – пошутил Раду V, но глаза его улыбка не тронула. Будь у неё больше времени, она бы восхитилась, как точно их передавали государственные портреты и банкноты. Такие же опалово-светлые, полные удивительных зеленоватых и синих оттенков. Бесконечно печальные, как у бессмертного, уставшего от жизни божества.

– Тогда...

Собравшись с духом, она посмотрела прямо в лицо императора.

– Отмените бал, Ваше Величество. Ради великой княжны.

Тонкие черты исказило, как от удара. Наконец-то она увидела в нём и другую часть. Ту, что делала его совсем не печальным, а роднила с кузиной, донной Баттари.

– Что вы такое говорите? Как я могу?

– Выслушайте, прошу! – затараторила Гела: – Дело в том, что... Как свидетель аварии я видела... Это было покушение на корону!

– О, бесспорно, это было покушением. Так, значит, вы беспокоитесь о безопасности? Право, не стоит, я лично распорядился усилить охранный состав.

– Послушайте, дело не в демонах, девочка может подтвердить-

– Ваше Величество! – каркнул Петку и достал карманные часы: – Полчаса до готовности! Вы просили напомнить?

– ...О, mon dieu!

Засуетившись, монарх тут же поправил ордена, смахнул пару снежинок с золотистых прядей.

– Сожалею, но церемония открытия ждать не будет. Мы можем обсудить это позже?

– Ваше Высочество, – взмолилась Гела, – Пожалуйста, ты ведь тоже это видела. Ты можешь вспомнить, кто угрожал тебе-

– Прошу простить! Теперь мне в самом деле пора. А вам, донна, стоит вернуться к рабочим обязанностям, – император кивнул, указывая на дочь: – Через полчаса я жду Её Высочество в Звёздном зале. Не забудь, ingeras meu!

– Подождите!...

Он уже удалялся. Стройная, широкоплечая фигура стремительно двигалась прочь, сияя золотыми погонами; гвардейцы окружили его стайкой чёрных воронов. Петку замыкал, плотно прижимая к груди ружьё со штыком.

Мольбы осели в воздухе прахом надежд. Гела бросилась к ним, почти в отчаянии:

– Да постойте!

Сразу же на неё направился блестящий штык. Проклятый Петку преградил ей путь, красноречиво сверкнув яростным взглядом, как оружием. В светлых, почти прозрачных глазах мелькнул серебряный отлив.

– Пустите меня, дон!

– Назад, – зашипел тот, – Для вас лейтенант Петку, донна Палома. Нас, кажется, так и не представили.

Дуло ружья опустилось. Прозрачные глаза уставились на неё, ледяные, нечитаемые.

– Спасение девочки немало вам помогло, но только на время. Устав Змеиной гвардии требует не забывать ни одной подозрительной детали, – глухо произнёс он, – А вы, поверьте мне, выглядите очень, очень подозрительной.

– Ах, вот как, – фыркнула Гела, стараясь казаться невозмутимой – и, подумав, всё-таки отступила.

Будь у неё больше сил, она бы не медлила. И не таких раздирала на кусочки, но... Не сейчас. Не на глазах у девочки. Нельзя спровоцировать демонёнка. Иначе без ещё одной резни не обойтись, а этого им сейчас не нужно.

– Удивитесь, но это взаимно, – только и бросила она. Длинное лицо Петку так и осунулось от удивления, но ей уже было не до него. К Тиамат, пусть пока уходит с императором – у неё найдётся иной путь, как находился всегда.

Чёрные мундиры растворялись в снежной дымке, как призраки, миражи ранних ноябрьских сумерек.

– Papa говорит, она любила эту сирень, – раздалось за её спиной. Гела обернулась. Маленькая княжна отряхнула шубку, усаживаясь поудобнее на скамье.

– Кто?

– Mama, – тихо сказала Богдана. – Papa любит вспоминать, как они посадили это дерево. Когда я ещё не была у неё в животике... Они часто сидели здесь и представляли, как мы будем играть, все вместе... Танцевать на балах, выезжать на охоту... А теперь mama смотрит на меня с облаков.

Шмыгнув носом, она задрала голову к лиловому, стремительно темнеющему небу.

– Я думала, что ты тоже, как mama… Что ты у-у-у-м-

– Не говори так, – вырвалось у Гелы. – Я в порядке. И не позволю случиться ничему дурному. После того, что мы пережили...

– Поэтому ты спорила с papa? Думаешь, на нас снова нападут твари?

– Не совсем, – ох, и трудно сейчас будет ей рассказать правду. Да и стоит ли? Помнила ли девочка вообще, как превратилась? Как подготовить её к факту, что перевернёт всю прежнюю жизнь?

Но лгать о таком было нельзя. Рано или поздно истина всплывёт наружу. Лучше, если это случится прямо сейчас, под её надзором.

– Нам пора поговорить, – вздохнула Гела, – Мне нужно объяснить тебе кое-что, но только, если ты пообещаешь хранить это в тайне. Сможешь, милая?

– Даже от papa?

– Особенно от papa.

Разговор их сплетался с шелестом голых крон, прячась от посторонних. Она села к Богдане, наклонилась с доверительной улыбкой. Теперь природа княжны стала явной: запах изменился от мыльно-плоского, кислого, как у всех лишённых, до густого, серного, горьковатого. Ещё не выраженный, он тем не менее уже имел характерный оттенок. У суккубов это был сладковатый мускус, у сатиров и кентавров – лошадиный душок, от ундин тянуло морскими водорослями. Пери пахли кровью...

Но аромат, шедший от девочки, был незнакомым.

Грозовое небо. Больше всего этот запах походил на влажный после дождя воздух; густой, землистый дух, напитанный озоном. Гела рассеянно погладила светлые волоски, перебрала прядки, мягкие, как воробьиные пёрышки.

– Что ты помнишь из того дня? Ну, понимаешь... Аварии?

– Боль, – прошептала Богдана. – Тревогу. Я как будто уснула, и стало так...

– Страшно?

– Нет... Хорошо. Как будто выпила целый графин лимонаду! Залпом! А потом стало легко, будто сейчас взлечу! И я...

– Превратилась, – деловито кивнула Гела. – Да, типичная картина.

Значит, убийств она не помнила. Славно. Хотя бы с этим везение было на их стороне.

– Ч-что? – голубые глаза удивлённо округлились. – Ни в кого я не превращалась! И вообще, доктор сказал, я совсем-совсем больна-

– Враки, – хмыкнула Гела, – Никакая это не болезнь, детка. Да и никаких нападений на самом деле не было.

И, пока Богдана переваривала эту мысль, сняла маскировку – на миг, чтобы показать витые рога.

– Добро пожаловать в семью, кровь моей крови.

– ТВАРЬ?! Страж-

Крик княжны тут же заглушила её ладонь. Жёстко, но необходимо.

– Тише, – забормотала Гела, – Сейчас ты успокоишься и выслушаешь меня, как следует. Ты уже знаешь, что ты такое на самом деле, не так ли?

– Кха-кха!...

– Не говори, что не видела ни рогов, ни хвоста. И здесь нет твоей вины, – она смягчилась, отпустила хватку. Откашлявшись, Богдана удивлённо пощупала под шапкой, словно проверила рожки:

– Я, я... Н-не может быть... Я думала, мне привиделось...

– Но это правда. Великая Мать одарила тебя Даром, – покачала головой Гела. – Во благо или нет, это мы ещё выясним. Бояться этого не нужно, но малолетним демонам всегда приходится нелегко.

– Я не...

Нижняя губа у девочки задрожала. Осознание всё ещё к ней не пришло, да и придёт не скоро. Тяжёлый груз пал на без того слабенькие плечи, согнутые под весом наследия короны.

– Но я Дракон Дракулешти!

– И в этом главная проблема, – кивнула Гела, помрачнев. – Ситуация у нас неважная, Ваше Высочество. Скажи, у тебя не раскрывалась маскировка?

– Так это... магия?! Эти... рога! И хвостик, я видела-

– Ты кому-то об этом говорила?

– Нет, никому, – помолчав, тихо сказала Богдана. – Я д-думала, это сон. И испугалась... Гела, я правда злая? Я что, чудовище?

– Совсем нет. По крайней мере, не для меня.

Как бы ни думала Феодория, захотелось добавить ей. Вдвойне хуже, что Богдана попадает под мишень всей страны; родись она простым ребёнком, всё было бы иначе.

– Но другие считают нас чудовищами, это верно, – вздохнула Гела. – Кто-то ещё видел твой истинный облик? Может быть, говорил с тобой об этом?

– Только тот злой жандарм. Спрашивал про аварию, – задумавшись, девочка от скуки принялась рыхлить снег сапожком. – Но я ничего не говорила, честно-честно!

– Давно он приходил?

– Как только я проснулась. Papa говорит, он пришёл по приказу страшного дона Мандорфа... Вот ещё, разговаривать с ним!

– Конечно, за этим стоит канцлер, – Тиамат его побери. – Ты ведь знаешь, что делает гвардия с такими, как мы?

– Я помню... О, Гела!

Вцепившись в рукав её платья, Богдана задрожала.

– Те гвардейцы в машине! Они тоже говорили про страшного дона!

– И, похоже, у твоего papa большие проблемы, – раздражённая, заметила Гела. – Знаешь, как называется то, что они пытались сделать? Государственный переворот. Этот... страшный дон хочет навредить тебе и твоему papa больше всего на свете.

– Вот ведь гад паршивый! – ахнула девочка, – Ну, я ему покажу!

– Ваше Высочество! Что это за выражения?!

Ругань сбила с толку обеих, окунула в прежний, ещё не забытый мир. Там, где была Великая княжна Феодории и обычная гувернантка. Не двое демонов, – только холод и прежняя дистанция...

Обе они вдруг захихикали. Смех перерос в хохот, почти истерический. Богдана надрывалась, дрыгая ножками, и Гела смеялась с ней от души:

– Ах ты, хулиганка! Где ты этого набралась?!

– Нестор всё время так ругается! А я столько всего стала слышать!

– Нестор, да, – утерев слёзы смеха, она, наконец, успокоилась. – Ты ведь знаешь, Нестор тоже из гвардии. Твой papa наверняка пригласил для охраны весь гвардейский состав.

– О, нет, – голос у ребёнка упал. – А если они навредят papa? И заберут меня! Страшный дон обязательно узнает, что я-

– Этого не будет.

Железными пальцами она стиснула Богдане плечи, посмотрела в испуганное личико.

– Ты отправишься на бал не одна. Я сама предупрежу твоего papa, – сказала Гела, – Но тебе надо научиться следить за маскировкой. У тебя ещё остался кашель, так? Доктор тебя обследовал?

– Он сказал, что у меня воспалились какие-то узлы! Сказал, оп... оп... Опцесс?

– Абсцесс, – она коснулась шеи девочки под шубкой, потрогала набухшие железы на затылке. – Да, неудивительно. Люди часто принимают кли за воспаление лимфоузлов.

До чего сложно объяснить ребёнку вещи, которые и не каждый взрослый поймёт. Но Богдана, казалось, понимала, послушно кивая. Новость приживалась в ней медленно, с тяжёлым принятием внутри.

– К-кли?

– Места, в которых хранится наша магия, – объяснила Гела. – Главное, чтобы наш доктор не вздумал их трогать. Он колол тебе микстуру?

– Представляешь! Опять тыкал своими иголками!

– И... как ты перенесла уколы? – в голос закралось опасение. Колоть аржентик внутривенно? Как Богдана вообще стоит на ногах, с её-то новой природой? Такой удар по организму...

Странно, но даже намёка на какие-то проблемы у девочки не было. Их вообще больше не было. Даже хрип в груди, прежде сильный, теперь почти был не слышен.

– Да... как всегда? – голубые глаза удивлённо захлопали, – А что такое, Гела?

– Н-ничего, – удивлённая, она совсем запуталась. Значит, аржентик Богдана перенесла легче, чем взрослые? И даже не сорвалась, не превратилась, когда боль стала невыносимой? Подумать только.

Мысль о ха-келлин теперь приобрела тревожный окрас. Гела знала немного высших, кто хоть как-то переносил влияние серебра. И, если на девочку действительно повлиял кто-то из Старейшин...

Что за сила таилась в этом крохотном тельце? Кому принадлежала?

– Если доктор Аппельбаум снова примется за уколы, – предупредила она, – На всякий случай зови меня, я что-нибудь придумаю. Но лучше бы нам обойтись без кашля, правда?

– Ка-ак?

– Пункт номер три, Ваше Высочество. Спокойствие, – поразмыслив, поняла Гела. – Думаю, и припадки, и кашель были вызваны подавленными чарами, а твои эмоции их усиливают. Ты ведь чувствуешь это, не так ли? Этот тихий гул под кожей, в венах, в твоём сердце. Когда злишься или радуешься слишком сильно... Он может усилиться и перебросить тебя в другой облик.

– И покажет хвостик? И рога? Взаправду?

– И не только. Потом я научу тебя управляться с ним, – улыбнулась она девочке, – Сейчас же ограничимся моей магией. Если чувствуешь, что этот гул становится громче, просто беги ко мне, и поскорее. Хорошо, милая?

Задумавшись, маленькая княжна медленно кивнула.

– И papa совсем-совсем нельзя ничего сказать? Потому что демоны – это плохо?

– Не думай об этом, – Гела погладила плечико в белом меху. – В своё время я сама сообщу ему. Хотя принять это будет непросто, так что...

– Дурацкая тайна, – вздохнула Богдана и показалась совсем взрослой. Как взрослеют дети, против воли втиснутые в клетку обстоятельств. Правда, у княжны эта клетка и не менялась – только сменилась с больничной постели на новое обличье. Стала жёстче, строже.

И всё же в этой клетке она была не одна.

– Зато это наша тайна. Общая, – Гела постаралась выдавить как можно более заразительную улыбку. – Ну, пойдём к papa? Ты наверняка здорово повеселишься на балу.

Взяв её за руку, девочка решительно направилась к дворцу. И только хитро улыбнулась:

– Пошли скорее! Пока этот гад не-

– А ну-ка прекрати!

***

Спешка ускорила обратный путь. Пришлось снимать и своё пальто, и шубу Богданы на ходу, быстро отдать лакеям, снующим в дворцовых коридорах. Подготовка к балу вовсю шла, и пёстрая масса народа кишела вокруг, занятая множеством дел. Звенели вазы, скрипели вытертые начисто бокалы, выносились стулья и тарелки с крохотными канапе.

– Две бутылки шампанского из хранилища, немедленно!

– У дамы в зале проблемы с платьем! Срочно нужна горничная!

– Кто забыл принести канделябры к Восточному столу?! Захотели порки?!

– Батюшки-святы, Ваше Высочество! Донна Палома! – узнала их одна из служанок. Это оказалась старенькая Милица, растрепанная, угловатая и красная, точно ветка, пылающая в костерке. Гела смутилась:

– Не обращайте внимания, мы торопимся. Послушайте, нам с Её Высочеством пора на бал-

Раздался звон – кто-то из неуклюжих лакеев разбил бокал. Посыпалась площадная брань, шлёпнула оплеуха. Стайка молодых пажей пронеслась с коробками салфеток, чуть не сбив Гелу с ног. Вздрогнув, она охнула, пытаясь перекричать гомон:

– Мне нужно попасть в зал вместе с ребёнком! Не знаете, с кем можно об этом поговорить?

– Уж не знаю, – всплеснула руками Милица, – Спросить-то спрошу, да, поди, не пустют. Двор-то пока гостей собираить, а государь явится опосля. Бал ему открывать, венценосному!

– Значит, зал уже открыт?

– А то ж! Уж и прибыли графья да баре! Да пойдём, – и служанка показала жестами: – Скорей, скорей, пока и княжну не угробили!

Они покинули коридоры, шагнули в арку, ведущую к парадной лестнице. Гела высунулась за мраморные колонны – и не поверила своим глазам. Дворец, украшенный, сиял, словно бриллиант, когда-то стыдливо прикрытый в шкатулке, но теперь – открытый нараспашку, бесстыдно великолепный, и нельзя было не остановиться, рассматривая его помпезный, праздничный вид.

О, какой великолепный это был праздник! Белоснежные перила украсили пышными цветочными букетами, делая лестницы похожими на живые клумбы. Серебряные детали рам и ручек начистили до ослепительного блеска, натёртые хрусталь и золото светились почти ощутимым огнём. Милица спустилась ниже, указала:

– Вон наш дворецкий-то, крутится, что твоя белка в колесе!

И верно, Гела узнала Качински, стоявшего в окружении лакеев с листком в руках. Должно быть, тот сверялся со списком гостей. Сегодняшний Качински тоже сиял, будто был частью обстановки, – курчавые волосы зализаны, на сюртуке ни складочки, а на руках форменные белые перчатки.

– Пожалуйте, пожалуйте, – кланялся он прибывающим. Гела заметила далеко внизу, через два пролёта парадной лестницы, открытые дворцовые двери, через которые уже прибывали гости. В синем их оконце, припудренном снегом, виднелись подъезжающие авто. Открывались дверцы, и из них одна за другой выплывали мужчины в чёрных фраках, протягивали руки – и являли миру своих спутниц в неземной красоты туалетах, усыпанных рубинами, турмалинами, бриллиантами и сапфирами самых высших проб.

Правда, в гражданском были не все. Среди шёлка платьев и сукна фраков мелькали и алые офицерские мундиры. Блестели золотые ордена в тон блеску изящных диадем, сияли лаковые сапоги.

– Там Баттари! – пискнула обрадованная Богдана, – Все шестеро! Можно мне с ними поиграть, Гела?

– Позже. Милица, это единственный вход?

– А то ж я знаю! Пойдите, да с Милошем покумекайте, – посоветовала служанка, – Только он сегодня больно строг, и мышки мимо него не прошмыгнёт!

– Милош, – ахнула Гела и вдруг сообразила. С Качински гвардейцы, но самого Качински можно заболтать. Сил маловато, но она может пожертвовать частью маскирующих чар. Как раз хватит на короткий гипноз.

– А, Ваше Высочество! И... донна Палома?

Спустившись вниз, они застали Качински врасплох. Среди роскошных нарядов она, верно, смотрелась дурнушкой; кое-кто уже открыто поглядывал в её сторону.

– Я сопровождаю, дон, – подсказала Гела – и глаза её незаметно обожгло жаром.

Чары подействовали быстро. Взгляд Качински поплыл, напряжение ушло, расслабило не по-мужски нежное лицо. Растерянный, он снял очки, захлопал длинными ресницами.

– Позвольте, но разве вы внесены в список? Распоряжение Его Величества-

– Задержалось, – слушай меня, шептали чары, слушай меня. – Считайте, мне позволено проходить с устного разрешения.

– О, раз так... Конечно, конечно! Проходите, не задерживайтесь!

Взгляд его ещё казался осоловелым, когда они возвращались ко входу в бальный зал. Похоже, с силой она переборщила. Качински пошатнуло, и Гела подхватила его под локоть, поставила, как куклу, к расписанной золотом стене.

– И постарайтесь не злоупотреблять шампанским, – громко сказала она, отводя подозрения. Теперь, если что-то и заметят остальные, то лишь посмеются над уже нетрезвым парнем, не более.

– Что ты с ним сделала? – поражённая, зашептала Богдана, – Это что, было колдо...

– Не сейчас!

– Ваше Высочество, – к девочке тут же подлетел маленький камергер. – Вас все обыскались! Скорее, скорее, Его Величество уже готов!

– Гела! – успела крикнуть княжна, но её уже уводили прочь, – и только светлые кудри мелькали среди чужих спин.

Послышались первые отзвуки оркестра. Толпа гостей понесла её вперёд шуршащим кринолиновым морем. Гела еле успела прижаться в угол, к лакеям, рассматривая зал, – и стараясь не замечать на себе не менее любопытных взглядов.

Убранство внутри её поразило. Над расписными фресками стен, в золоте и хрустале люстр, раскинулся потолок, выкрашенный в цвета полуночного неба. Вместо звёзд его украшали символы зодиакального круга, выполненные в виде золотых механизмов. Сложил руки в молитве Ангел, обнажил зубы Циклоп... Император, Жрица, Агнец, Лев, Шут, Орёл, Охотник, Змей и Дракон. Те же двенадцать фигур, что стали символами демонических Домов.

По коже пробежал мороз. Она знала, что церковь Хоа была – и неспроста – против гороскопов и зодиака, и только удивилась выбору лишённых. Фигуры незаметно придали ей сил, напоминая о цели. Словно двенадцать Старейшин, они наблюдали за ней, готовые судить согласно всем законам крови.

– Смотри, – донеслись шепотки, – Смотри, mon cher, сейчас будет открытие!

Под звон механизмов ночное небо распахнулось. Взмахнув гигантскими крыльями, дракон привёл в движение оркестр. За стенами, оказавшимися всего лишь перегородками, слышалось шипение машин; должно быть, позади стояли турбины, подведённые к автоматическому органу. Громогласно зазвучала труба, и придворный камергер объявил:

– Его Величество Раду V, Император Феодорский, Князь Софийский, Левенский, Надийярский и Армьезонский, Хранитель Северного предела и Соколиных гор и Властитель над Великим Штормовым морем! Её Высочество наследница престола, Великая княжна Богдана Александра!

Крылья дракона скрипнули, зацепились за какой-то скрытый крюк, и открылся парадный вход. Император чинно вошёл, улыбаясь гостям; сейчас он был в парадном офицерском мундире, венчанный аккуратной золотой короной. Светло-розовое платье Богданы было с тем же подтоном, украшенное лентой, полной орденов помельче. Держалась девочка и в самом деле превосходно – ни намёка на узкие зрачки, ни отголоска кашля.

– Это Её Высочество?

– Говорят, она ещё недавно не вставала с постели!

– Но ведь она выглядит совсем здоровой? Верно, то были происки врагов!

Завидев наследницу, ахнули многие. Кое-кто из них тоже был при механизме, заметила Гела. Ко ртам прижались не только руки в перчатках, но и стальные пальцы протезов, и на княжну уставились десятки искусственных окуляров.

Большая часть их была у офицеров. Живое свидетельство прошедшей войны... Мать, кажется, упоминала, скольких их собратья успели искалечить. Или, скорее, хвасталась. Не в правилах Лилит Бен-Картале пачкаться о фронтовую грязь, но Гела подозревала – нет, знала, что мать не могла обойти такое обширное пастбище для кормёжки. Впрочем, не только она была на той войне, если действительно была. В доме Орла говорили, что в боях побывали сразу несколько Старейшин, вышедшие оттуда со шрамами от серебра.

И всё же лишённые были более живучи, находя способ регенерировать металлом. Могло ли это вдохновить кого-то из Старейшин вспомнить ха-келлин? Показать людям, что никакие машины не защитят их жалкую плоть?

– Будь я на вашем месте, спрятался бы получше, – шепнули за её спиной, и она чуть не подпрыгнула. Показались седина и пенсне, часы со стрелками, вращающимися в обе стороны... Аппельбаум.

Проклятье.

– Что вы здесь делаете?

– То же, что и вы – забочусь о своей подопечной. И, как вы любезно напомнили, пытаюсь не трусить.

– Вам здесь нечем помочь, дон, – прошипела Гела. Невозмутимый, Аппельбаум поднял пенсне:

– Я врач, донна, а врачи привыкли рано замечать симптомы скрытого течения болезней. Кому-то стоит почаще напомнить вам об осторожности, – он обаятельно усмехнулся, снова играя роль безобидного старичка. – Позволите мне разделить вашу очаровательную компанию? Между прочим, вы явно здесь впервые, а новички без провожатого обречены.

– Я уже бывала на приёмах, – сказала она, но тут же о том пожалела. Что праздники в поместьях и особнячках таманских богатеев? Посиделки с наложницами, игры на мандолинах, обжорство южными фруктами. Ничто по сравнению с Империей.

– ...Мои верные подданные!

Зал встрепенулся. Император начал открывающую речь; голос у него слегка дрожал.

– Все мы знаем, что сегодняшний бал должен был состояться раньше. Однако в свете последних событий его получилось устроить лишь сейчас, – он оглядел гостей, словно ловя внимание каждого. – Сразу, как только я полностью убедился, что короне ничего не угрожает. Честь и хвала нашей доблестной Змеиной гвардии и правительству, что предприняло все меры по защите страны!

Грянули аплодисменты. Раду V чинно кивнул направо, группке людей, тоже сплошь в орденах. Гела узнала большинство. Тут были и Блашкевич, худосочный и усатый, как таракан, и министры Рутковски и Тодорович, чьи увесистые животы едва умещались в военные мундиры. Министр Элерди с волосами, собранными в экзотический хвост; оба Недич, под ручку, и граф Баттари с женой. Николетта Баттари сегодня особенно выделялась: насыщенно-изумрудное платье оттеняло зелень фамильных опалов глаз. На высоком лбу её покоилась диадема, обрамляя кудри, собранные в высокий узел. На шее крупное ожерелье императорского двора, на пальцах тяжёлые перстни... Всё и сразу, чтобы никто не сомневался в её принадлежности к Дому Драконов.

– Не смотрите в ту сторону, – посоветовал Аппельбаум, и она нахмурилась.

– Что там такого особенного?

– Сам господин Верховный канцлер! Если вы думали, что стоит опасаться гвардии, то вот её средоточие, – сказал доктор, – Будьте благоразумны, если не хотите попасться ему на глаза.

Во имя Матери, вдруг чуть не произнесла Гела вслух. Архивраг её народа, конечно, тоже был здесь – и совершенно отличный от того, что она ожидала.

В газетах его изображали по-разному. Статным красавцем, героем, защитником... Вовсе не тем, кем Альберт Уиллем Мандорф был в реальности. Он был поразительно невысок, ниже её почти на пять дюймов. Обыкновенно у мужчин такого роста обязано было появиться завышенное самомнение, и канцлер исключением не являлся. Во всей его позе не было и следа смущения от скромного роста, – напротив, плечи ровные, осанка безупречна, подбородок горделиво вскинут. А вместе с ним...

Верховного канцлера Мандорфа редко печатали в газетах крупным планом. Ещё реже снимали его в анфас, обычно довольствуясь одним профилем, и Гела сразу же поняла, почему. Левая сторона его лица была покрыта жуткими красноватыми шрамами, обрамлёнными сухими, сморщенными корками. Зрелище невольно напоминало змеиные чешуйки. Вот почему он Серебряный змей, подсказала невесёлая мысль.

Засмотревшись, она забыла об осторожности. Пока император продолжал рассыпаться в благодарностях, дон Мандорф внимал речи, но отвлёкся на крохотное мгновение – и внезапно заметил её.

Чужой взгляд ощутился кожей. Холодный, непроницаемый, он сверлил её, словно не веря увиденному. Глаза, тёмно-серые на передовицах газет, в жизни оказались карими. Гела никогда не видела таких холодных карих глаз, блёклых, как остывший пепел.

Странная эмоция плескалась в них, вовсе им не подходящая. Глаза расширились, и Гела вдруг поняла. Первая эмоция, что она у него вызвала, была ужасом. Зловещим узнаванием чего-то, ведомым лишь ему одному... И последующей яростью, жгучей и воинственной. Словно она, Галатея Бен-Картале, была самой смертью, что явилась за ним.

Словно только он, один-единственный в этом зале, видел её маскировку насквозь.

– Что ж, – провозгласил император, окончив дифирамбы, – За сим объявляю торжественный бал открытым! Давайте же насладимся этим вечером, как нашей победой над злом, господа! Ура!

– Ура! Виват императору! – зазвучали тосты, и зазвенели бокалы. Шампанское лилось рекой, и кое-кто начинал этим пользоваться. Она заметила министра Блашкевича с мокрыми тараканьими усами, подзывающего к себе лакея с целой бутылкой. Движения его уже были смазаны, развязны; стоявший рядом министр Рутковски только злорадно посмеивался, похлопывая его по плечу.

Канцлер всё ещё рассматривал её – слишком пристально, слишком долго, и ни о чём хорошем этот взгляд говорить не мог. Ноги в сапогах почти шагнули навстречу, но в последний момент остановились. Хотел ли он обратиться к ней? О чем-то сообщить?

А, может быть, у него есть сведения о людском облике Бинт-аль-Карталь. И тогда тебе крышка, идиотка.

– Мне нужно выпить, – буркнула Гела и быстро отвернулась к фуршетному столику. Она здесь только ради разговора с императором. И девочки. Конечно же, девочки.

Дали первый танец, старинный феодорский вальс. Император повёл первым, кружа дочь, и скоро к нему в центр зала присоединился министр Недич с супругой. Кавалеры спешно приглашали партнёрш; Рутковски подал руку графине, но та побледнела, как полотно, и смешалась с толпой. Ну и ну! Впрочем, охотниц до министра хватило – скоро он уже вальсировал с другой дамой, неуклюже двигаясь вслед за музыкой.

Пары находились стремительно, и скоро большинство женщин кружились в мужских объятиях. Вальсам Гела так и не научилась, но наблюдала за танцем, как заворожённая. Звенели механизмы, и лишённые двигались, тоже как будто вращаемые силой невидимой машины. Алые мундиры, вензеля, платья с глубокими вырезами, шеи в жемчугах...

Убийцы, подумалось ей, все они. Блеск пуговиц и жемчужин в украшениях был блеском демонских слёз. Напыщенные господа во фраках меняли дам, а где-то в Килике, должно быть, громили один дом за другим. Всё во имя их безопасности, пока звучит музыка. И она ещё печётся об их дрянном корольке, рискуя собой.

Ох, как там Нура и Али? А дядюшка и бабуля?...

– И она здесь?!

Мысли перебил чужой шёпот. Она заметила за плечом силуэт в платье: Баттари? Быстро же та перебралась на другой конец зала. С бокалом шампанского в руке, она вовсю шушукалась с Аппельбаумом.

– Вы сомневаетесь в нашем дворецком? Если он пропустил донну Палома, значит, имел на то все основания. Я слышал, был приказ Его Величества!

– Это всего лишь гувернантка, – поджала губы графиня, – И какая! Вы посмотрите на неё! Да она крупнее некоторых мужчин, а этот зад! Все только и будут обсуждать, как мы выпустили в свет это... Это… Кое-кто может и подумать, что у нас при дворе демон!

У меня для тебя сюрприз, мрачно подумала Гела. А вслух сказала:

– Не знала, что моя фигура так волнует вас, Ваше Высокопревосходительство. Похоже, вы беспокоитесь о ней даже больше, чем о здоровье племянницы!

Стоило отдать должное, сдержалась та отменно. Несколько любопытных повернулось на разговор, но донна Баттари и мускулом не дрогнула. Только тонкие губы сжались крепче, очертив у рта сетку морщин.

– Подумать только, – с прохладцей сказала она, – К таким внушительным параметрам приложен ещё и непомерно большой рот. Мне всегда казалось, что прислуге не место на светских приёмах, донна Палома.

– Разве мне не нужно следить за манерами ребёнка? Одна её ошибка, и у вас случится сердечный приступ, – съязвила Гела, – А в вашем возрасте такие волнения крайне опасны...

– Да как вы смеете?!

– Дамы, дамы! – вмешался Аппельбаум, – Попрошу без сцен!

Перепалка затихла. Обе они отвернулись, каждая – в своих мыслях. Шелестели пышные платья, вращаясь в танце отцветшими бутонами цветов. Гела вдруг поняла прелесть этого мира, так манившую Нуру. Да, она умела чувствовать изящество заклинаний, знала, как красивы бывают их собственные магические узоры. Но это...

У лишённых магии не было, и они создавали её вручную – музыкой, движениями, изяществом нарядов. Словно она не в дворцовом зале, но в красивой сказке, и вокруг – не те, кто желают смерти её народу, но – волшебные создания. Феи и ангелы из феодорских легенд, воздушные, неземные.

– Ну и платья, – цокнула графиня, – Какая жалость, что мода нынешней молодёжи совершенно безвкусна. Никакого корсета, а наклоняются так, словно о том позабыли. Они что, думают, что у дорогого Раду проблемы со зрением?

– А ваше, стало быть, отменное, – в глазах доктора сверкнули смешинки. – Как и вашего супруга, что внушает надежду за династию. Похоже, ветви Баттари близорукость не страшна!

Пенсне его указало в сторону министра благоденствия. Достопочтенный граф Баттари уже насчитал глазами не одну пару грудей. Николетта Баттари вспыхнула:

– Мой муж никогда...

– ...О-о! – вмешались в разговор, – Так скоро, и вы уже перешли к сплетням?

Щёлкнули каблуки – к их маленькому кружку присоединился Качински. Бокал его уже был почти пуст.

– Ну-с, о чём здесь речь? Мне показалось, пахло спором?

– Мы говорили о танцах, – едко улыбнулась Гела, – Донна Баттари в них большой знаток.

– Ах, в этом не сомневаюсь! Но вы не танцуете, – сделал гримаску дворецкий, – Дон Рутковски испортил вам настрой?

– Как никто другой! Танцевать с Рутковски всё равно, что танцевать с ретивым быком, – закатила глаза графиня, довольная возможностью сменить тему. – Иной раз мне кажется, что я начну пьянеть от одного его духа рядом!

– А вот донна Недич так не считает, – хмыкнул Аппельбаум, – Похоже, её всё устраивает.

Сменились пары, и под руку грузного министра милосердия пошла Магда Недич. Муж её, министр веры, выпустил её крайне неохотно. Весь он словно продолжал тянуться к ней, не отходя слишком далеко, и механическая рука подрагивала, сжимая чужую, не женину талию.

Качински не сдержал ехидной улыбки, пригубив новый бокал. Злорадство шло его тонким чертам, придавая чуть-чуть демонического шарма. Из него вышел бы хорошенький инкуб, прикинула Гела.

– Как это называется, доктор Аппельбаум? Клинический случай запущенный?

– Сердцу не прикажешь, н-да, – почмокал губами тот, – Рано или поздно пресловутые бабочки в животе расплодят паразитов in intestinum.

– Вопрос, как быстро о том узнает болезный, – сухо фыркнула донна Баттари, – Всё ещё поражаюсь, как такой видный мужчина – и с этой...

Что ж, в наблюдениях она была права. Магда Недич и правда не обращала внимания на супруга. Он её хочет, это верно, подсказал демонский нюх. Она же закрылась. Тело холодное, нутро сухое... А, нет, уже не совсем. Поплыла, разгорается, и пахнет от неё, как от самки в течку.

Куда это она смотрит?

– Говорят, эта Недич путается с самим доном канцлером!

– О, я слышу в вашем голосе ревность, – усмехнулся Качински: – Что насчёт ваших бабочек, донна? Может быть, потравить их чем-то покрепче, чем шампанское?

– А вам, похоже, уже достаточно, – прошипела Баттари, но бокал взяла. Аппельбаум заметил вопросительный взгляд Гелы – и незаметно усмехнулся в усы.

– Ходят слухи... Знаете-с, старые планы... Когда-то Его Величество хотел ввести канцлера в семью, и наша графиня была наилучшей кандидатурой. Не женить же его на княгине Эржбете, в самом деле?

– Не приведи Всевышний такой парочки, – пробормотала Гела. Проследив за взглядом Недич, она в самом деле наткнулась на чёрный мундир. Канцлер не танцевал, обмениваясь рукопожатиями с офицерами.

– Как сказать, донна, как сказать. Брак, хоть и назван неблагозвучным словом, действует на мужчин весьма благотворно, – пожал плечами доктор. – Возможно, будь канцлер женат, и политика бы его смягчилась, нам всем во благо. А что теперь? Говорят, вокруг его романов ходит дурная слава. Почти зловещая...

Вальс, наконец, окончился. Пары распались, мимолетные, как и всё на этом вечере. Гела поймала взглядом две золотые макушки: император повёл дочь по залу, представляя то одним, то другим важным шишкам. Пора действовать. Гвардейцев и так стало подозрительно много.

Один из них подошёл к канцлеру, и она вдруг узнала эту фигуру. Петку! Приблизившись, он шепнул что-то на ухо дону Мандорфу, на что тот обернулся в её сторону, смерил прицелами глаз...

И, показав гвардейцам какой-то знак, резко направился в сторону императора. Внутри похолодело.

Что ему сообщили?

– Донна, вы хотели-

– Я помню, – шикнула она на Аппельбаума. – Как думаете, какие танцы будут дальше? Возможно, я смогу улучить момент?

– Тогда поторопитесь! Обычно император нарасхват, а здесь полно незамужних дам... Найдите способ отвлечь его, пока не объявили кадриль или чего похуже!

Она уже стремилась наперерез толпе. Среди светской болтовни колокольчиком звенел голосок Богданы:

– ...Донна?! Я не донна, а Её княжеское Высочество! Кто вы такой?

– Министр Элерди, Ваше Высочество. Мои извинения, не обижайтесь на старого дурака.

– Гела говорит, прежде, чем сказать, нужно как следует подумать! – услышала она. О, ради Тиамат! Почему сейчас, Богдана?!

– Прошу простить, о ком речь? Ваше Величество, может быть, вы-

– Ах, это донна Палома, гувернантка моей дочери, – макушка императора показалась совсем рядом. – Весьма ответственная особа, что спасла девочке жизнь. Подумать только!

Быстрее, быстрее. Локти пошли в ход, бесцеремонно распихивая расфуфыренных гостей. Канцлер Мандорф уже виднелся вблизи маленьким, мрачным пятном; чем-то он напоминал неказистый механизм двигателя за капотом блестящего автомобиля. Поступь его, твёрдая, каменно-тяжелая, у любого другого мужчины его роста смотрелась бы нелепо и смешно.

Вот только смеяться Геле совсем не хотелось.

– Пропустите, – шипела она, но вдруг её перехватили. Юная девица в золотом платье, по последней моде отделанном геометрическими узорами, возникла прямо на её пути.

– Прошу прощения, донна Палома?

– Извините, мне нужно идти, – бросила Гела, но незнакомка, как назло, не отступила.

– Всего минуту! Я только хотела поблагодарить вас, – начала тираду та, – За то, что спасли Её Высочество. Сам император сказал, что имел честь вас видеть, и крайне вами поражён. Столь высоконравственный поступок...

Этого ещё не хватало. Только сейчас Гела заметила десятки гостей, окружившие её кольцом. К девице присоединились и другие, посыпав на неё комплиментами:

– Да вы героиня! Гвардии есть, чему у вас поучиться!

– Скажите, так вы действительно видели демонов?

– О, какой кошмар, – взвизгнула девица, – К чему обсуждать эту мерзость!

– ...Ники? Ты уверена, что хотела представить мне эту гувернантку? Pardon moi, донна!

В ярости она развернулась, едва не потеряв чепец. Баттари подвела к ней одну из дам, пожилую, с гигантским седым париком, полных золотых шестерёнок – ещё один странный писк моды.

– Графиня утверждает, что мы знакомы, – прогудела та, – Что ж, в любом случае, я признательна вам за спасение короны не меньше государя.

– Премного благодарю, донна... Боюсь, не услышала вашего имени?

– Это же виконтесса Клеми, – услужливо подсказала графиня Баттари, показывая в улыбке мелкие зубки. Вдруг захотелось выругаться, да погрязнее.

– Ах, конечно, я обозналась. Приятно освежить воспоминания, донна!

– Признаться, совсем вас не понимаю, – растерялась виконтесса. – Ники, это и правда та дама, что у меня служила? Ты ничего не перепутала?

– Я, э-э... Прислуживала вашей сестре, – нашлась Гела, – Должно быть, в моём резюме случайная описка.

– Но у моей сестры нет детей, – виконтесса Клеми заметно покраснела: – Или вы хотите сказать, что в курсе о каких-то бастардах?! Неслыханная дерзость!

– Прошу прощения, я могла перепутать...

– Верно, – вдруг послышался за её спиной скрипучий голос, – У вас, виконтесса, есть дальняя родственница. Кажется, из Понти. Похоже, донна имеет в виду её.

Сердце упало. Она слышала этот тембр множество раз, из репродукторов и по радио... Гела не хотела оборачиваться до последнего, но знала, что это неизбежно.

Перед ней, протягивая ладонь, собственный персоной стоял Серебряный змей.

– А вот и вы, – не сказал он – ударил наотмашь. – Наша новая местная знаменитость. Донна Палома, правильно?

Вблизи, комично маленький, он выглядел на удивление галантным кавалером. Фельдмаршальский мундир оказался не просто чёрным: у воротника были алые вставки, на плечах и вдоль брючин бежали причудливые светлые узоры. Серебро, повсюду было серебро, дополнявшее и без того прохладную гамму его бледного лица. Серебряными были уголки воротника, предохранявшие от чар горло, и вышивка именных вензелей на белоснежных перчатках.

Самое опасное из её испытаний. Если она примет его руку, кожа немедленно покроется ожогами.

– Я польщена вашим вниманием, дон канцлер.

– Предпочитаю оценивать достойные заслуги, – кивнул он. – Могу я рассчитывать на танец?

Что?! С ней?!

Рука в белой перчатке показалась хищной лапой. Для чего ему это? Выставить себя на посмешище?

– Боюсь, персоны вашей величины с прислугой не танцуют, – сказала Гела, и в чертах напротив мелькнуло... нечто.

Страшное. Яркое. На щеке его надулся желвак, и она почти услышала, как скрипнули зубы. Вот, что за выражение лица присвоил себе тот жандарм – да и Петку, и многие другие.

– Прошу, – чуть глуше произнёс он, явно непривычный к отказу. – Здесь мы все подданные короны, так что не стоит беспокоиться. Ну же, донна, не бойтесь оттоптать мне ноги. Я, между прочим, тоже неважный танцор.

Словно назло, дали громкую, заливистую народную мелодию. Бажант, узнала Гела. Феодорский танец, вошедший в моду совсем недавно. Заливалась трелями скрипка, и сердце её сжалось: как часто эту мелодию играл дядюшка Йозеф...

Бажант, в отличие от остальных танцев, она знала. Несложные движения, простой ритм. А главное его удобство – руки дамы ложатся партнёру на плечи. Никаких прикосновений к перчаткам.

– Так вы принимаете приглашение?

– Как пожелаете, – вздохнула Гела и, собравшись, первая положила руки канцлеру на плечи.

Что ж, если он хочет проблем, пронеслось сердитое в голове, так и быть, он их получит.

Бравая мелодия понесла их вместе, в самую гущу кружащих пар. Шаг, удар барабанов, и они обошли друг друга по часовой стрелке, подняв правые руки. Главное в бажанте – держать ровно спину, как всегда учили в Килике. Представь, что на макушке у тебя нить, тянущая к небу... И живот, Гела! Что за живот! Подбери его, как следует!

Щёлкнули каблуки его сапог, и канцлер развернул оборот против часовой стрелки. Танцевал Альберт Мандорф точно так же, как и делал всё остальное: по-своему. Некоторые из движений были механическими, топорными, но изредка в нём проглядывало и непрошеное изящество, и лихая удаль.

– Ваше лицо кажется мне знакомым, – сказал он, когда барабаны сменились скрипичной партией. – Мы с вами не могли встречаться раньше, в других обстоятельствах?

– Надеюсь, что нет, – сглотнула Гела и мысленно добавила: во благо нам обоим. – Должно быть, вы меня с кем-то путаете.

– Верите в совпадения, стало быть?

– А вы скептик?

– Издержки профессии, – обрубил он, круто развернув Гелу вокруг её собственной оси. – Отчасти у меня аллергия на случайности. Видите ли, обыкновенно из них рождается хаос, а тот сеет панику, бардак, войны... Смерть, как закономерный итог. Так что называйте меня скептиком, если хотите. Я же предпочитаю считать это здравым смыслом.

Ещё удар, и она тоже стукнула каблуками туфель. Бажант – танец дерзкий, яркий, не для любителей плавных движений.

– Да и, как по мне, для прислуги вы высоки. Не проходили обследования на таможне? По феодорским стандартам ваш рост выше нормы.

– Феодория – большая империя, – натужно улыбнулась Гела, – В Надийяре, к примеру, ли... Люди в среднем выше, чем в Левене.

– Следите за статистикой?

– Скорее, умею быть наблюдательной.

– Полезное умение при дворе, – кивнул он. – И всё же я бы взглянул на результаты проверки. Как и обследование детекторами чар, которое вы не прошли. Знаете, лейтенант Петку крайне раздосадован.

От его тем стало не по себе. Так, должно быть, двигаются гадюки, выслеживая добычу: мягкие броски, незаметные хватки под личиной изумительной выдержки.

– Лейтенанту Петку следует сосредоточиться на охране, – отозвалась Гела, – В прошлый раз это окончилось не лучшим образом.

– Отчего же винить в том юношу? На вашем месте я бы обратился к любимым вами случайностям. Взять, например, текущее следствие...

Руки в перчатках сжались на её талии чуть крепче, чем положено этикетом – и всё же без наглости, мягко и осторожно. Не то, чтобы она хотела знать, что Верховный канцлер способен так держать женщину.

Ей вообще не хотелось знать что-либо об этом человеке. Мараться об эти руки...

– Совпадений в нём хоть отбавляй, – глухо произнёс он, и Гела ощутимо вздрогнула.

– Боюсь, мне об этом ничего не известно.

– Похоже, наши псы закона вас не прельстили, – поворот, и канцлер закружил её, повернул к себе спиной. – И всё-таки отказывать им не стоило. Возможно, они рассказали бы вам множество любопытных подробностей дела.

– В самом деле?

– О, вы удивитесь. Подумать только, множество погибших, – щелчок каблуков, – А вы и княжна практически не пострадали. Да и выписаны относительно быстро, с вашими повреждениями...

Большой палец его скользнул в ямку между мышц спины, невесомо погладил. Моргни – не заметишь. Гела обмерла.

– ...И уже сняли повязки?

– Доктор Аппельбаум немало мне помог, – пробормотала она. Ответ заставил канцлера неопределённо дёрнуть бровью:

– Чудеса феодорской медицины, однако. Совпадение ли, что в лазарете у вас зафиксировали разрывы одежды в странных местах? Да и это платье...

Пальцы в белых перчатках смяли ей складки на юбке.

– Один из свидетелей подтвердил, что видел тварь в похожем платье. Форменный голубой цвет, донна Палома. Как думаете, это тоже совпадение?

Пульс застучал в ушах. Ты в порядке, напомнил Зов, нельзя поддаваться страху. Страх уже однажды привёл тебя в таманский карцер.

– Это, простите, какой-то бред, – ровным голосом сказала она, – Должно быть, у вашего свидетеля проблемы со зрением.

– Он наблюдал из бинокля, – отрезал канцлер. – Да и задержанный сатир косвенно подтвердил догадки жандармов.

– Сатир? – ну и новости. Что за несчастного они делают козлом отпущения?

– Бешеное чудовище, что посмело напасть на мою сцену. Все поздравления Змеиной гвардии, – сухо сказал он, – Признаний мы от него так и не добились, но это ненадолго. Подозреваю, что здесь замешан сговор, и скоро следствие соберёт для этого все факты.

– Без показаний выживших свидетелей?

– А вы расскажете что-то другое? Что ж, в таком случае удивите меня, донна. Как думаете, почему следы когтей обнаружены лишь внутри салона автомобиля?

Чудовищно захотелось, чтобы лицо напротив перестало быть реальным, вернулось на кварц-проекции и газетные листы. И всё же оно было напротив, в каждой мелкой морщинке, в каждом отблеске больших глаз. Лицо человека, готового убить её без сожалений, если понадобится. Не боящегося ни чар, ни демонской мощи, вопреки всем законам природы.

Я сильнее его, напомнила себе Гела. Я всегда буду сильнее.

– Боюсь, я не следователь, дон канцлер.

– Я вам помогу, – ответил он, издевательски мягким тоном. – Судя по заключениям экспертизы, чудовище уже находилось в автомобиле. А, может быть, вовсе было среди пассажиров. Вам есть, что сказать на это, донна Палома?

– Всего лишь ваши домыслы, – процедила она сквозь зубы, – Нападение было, и я точно видела-

– Вот как? И откуда же? Вы слышали удар? – поворот, прыжок, и он только коснулся её бедёр: не смог бы приподнять, как другие танцоры своих партнёрш.

– Н-не могу сказать. В тот момент я занималась девочкой...

– Стало быть, тварь проникла в салон незаметно? Ну и ну, на редкость ловкое создание.

– От демона это ожидаемо, – сказала Гела, и канцлер Мандорф только фыркнул:

– Позвольте говорить, как ветеран войны, но – нет, отнюдь. При всей их маскировке, в момент атаки они имеют свойство запоминаться. Как видите, одна из них даже сделала мне памятный подарок.

Внезапно он улыбнулся, показательно широко, – улыбка вышла пугающей. Красные чешуйки натянулись на коже сухой коркой, обнажили неровные края. Гела отвела взгляд.

– Не все из нас одарены столь хорошей памятью.

– Следствие в любом случае её освежит, – поворот, маленький прыжок, полупоклон, – Жандармы всё ещё жаждут с вами познакомиться. Сегодня они молчат, но завтра, скажем, решат всё-таки вызвать вас на разговор. А послезавтра внезапно узнают...

Шаг вперёд. Танец потребовал приблизиться, и канцлер прижался к ней, тесно, почти грудь к груди.

– ...Что история о тёзке виконтессы Клеми – всего лишь моя маленькая шутка, – услышала Гела шёпот ей в шею. – И никем не подтверждено, что вы имеете право работать во дворце. Крохотная, но всё же ложь, донна Палома. Сдаётся мне, если потянуть за её узелок, можно распутать целый клубок новых совпадений.

Спокойствие, только спокойствие. Слишком завираться сейчас нельзя, показывать слабину – тем более.

– Интересно, почему вы первым делом подумали о лжи, – подумав, перевела она тему, – Тоже издержки профессии?

– Бросьте, только не разговоры о политике, – усмехнулся дон Мандорф. На долю секунд, с этой простой усмешкой, он показался почти... миловидным? Вот ещё глупости. Хотя безобразен он не был, если быть с собой честной: острые черты лица, аккуратная борода, ровный пробор – всё ему подходило, придавало чёткости линий. Так или иначе, опасное, обманчивое впечатление.

– Я не права? Кажется, кресло канцлера к искренности не располагает. Разве политику не свойственно лицемерие?

– Гибкость, – исправил её он, – И только глупец увидит в том недостатки. Политика подобна зеркалу, донна Палома. Изменись народ, и она вынуждена повернуться под другим наклоном, если не хочет утратить позиции.

– Пока не покажет своё истинное лицо, – глухо сказала Гела, – Однако кое-кто уже его видел. Знаете, гвардейцы в том авто были на редкость разговорчивы.... Думаю, государя бы весьма заинтересовали эти разговоры.

Хватка его стиснула её талию до боли. Рука резко скользнула вниз по позвонкам, сдавила поясницу. Страшно близко к основанию хвоста, да так, что она с силой закусила нижнюю губу. Ещё движение, и он сделает это. Поймет, если ещё не понял. Одно движение-

– Или вы бесстрашны, – пробормотал он, – Или отчаянно, непроходимо тупы. Не пытайтесь выиграть партию, которую заведомо проиграете.

– С чего вы это взяли?

– Иначе вам незачем испытывать удачу. Думаете, что я не в курсе ваших козырей? Поверьте, я осведомлён даже о тех, что скрывают мои коллеги по министерствам.

– Весьма вряд ли, – слабо усмехнулась Гела, – Но, увы, вам предстоит разгадать эту загадку самому. Занятие весьма увлекательное...

– Вот только развлечений я не люблю. Особенно бесполезных.

Резко наклонив её, Альберт Мандорф заставил прогнуться назад, склонился неприлично близко. Так близко, что тепло его дыхания ощутилось грудью через ткань. Гела подняла взгляд: над потолком, среди механизмов, змеились трубы шлангов с серебряной пылью. Прямо над её головой.

Кольца их словно сдавили ей хребет объятием канцлеровых рук. Весь он, этот мужчина, обвивающий собой намертво.

– По моему опыту, – сказал он, – Такие игры чаще всего превращаются в роковые обстоятельства. И чудо, если из них получится выжать красивые эпитеты в некрологе.

– Судьба, – с трудом выдохнула Гела, – Далеко не всегда обречена стать злым роком.

Блеск золотых механизмов скользнул в глубине карих глаз, – алчный блеск кровавого феодорского золота.

– Вопрос случайности, донна Палома. Вопрос случайности.

И он отпустил её. Не сразу, когда танец закончился – ещё пару мгновений он искал в её лице какие-то ответы на свои, не заданные вслух вопросы. Потом опомнился, помог выпрямиться, и лишним движением не показывая, что разговор их вышел напряжённый. Не веря случившемуся, Гела ещё долго смотрела ему вслед, когда он покинул бальный зал, исчез за резными дверями. Что за человек был Альберт Уиллем Мандорф? И человек ли вообще?

– Срочное сообщение, – услышала она от гвардейца неподалёку. Тот торопливо доносил министру Рутковски рапорт:

– Показания подтвердили, дон министр. Все основания готовить конвой.

– Славная ночка, – хмыкнул тот, допивая шампанское, – Работайте, братцы. Отчизна вами гордится, хе-хе!

Конвой?! Для кого?! Для неё?!

Подхватив юбки, она бросилась из зала прочь. Куда угодно, но дальше от этой золотой мишуры. Зловещее завтра наступало на пятки, пока Гела бежала из нарядного сегодня, оставляя все прежние цели. Пары за её спиной продолжали кружиться, как статуэтки на музыкальной шкатулке, беззаботные в своём неведении...

Промедление будет смерти подобно. Какая дура! Они всё, всё про неё знали, и заранее! К Тиамат спасение девочки, если и себя-то спасти она не может!

Ринувшись по ступенькам, она полетела к своей каморке в детском крыле. Собрать вещи, быстрее, и – в Килик, к своим, к её настоящей семье!...

– ...доволен? – вдруг услышала она голос, – Молись, чтобы не начали копать под Штефана!

– Тихо! Здесь кто-то есть!

Встревоженный слух внезапно уловил шаги. Испуганной, ей пришлось спрятаться за одну из колонн. Опять Штефан. Только не гвардия, не сейчас!

– Дурень, – продолжил тот, кто обвинял, – Не смей уходить от разговора. Ты обещал, что всё будет в порядке!

– Так и есть! Что нам грозит, кроме твоей истерики?! По-твоему, кто-то будет проверять погибшего, когда у канцлера в подземелье демон?

– А если дело не закроют?

– Закроют, и точка! Брось, я сегодня болтал с охраной канцлера, – доверительно сказал второй собеседник, – Говорят, этот Йозеф сейчас признается, и следствию конец!...

От звука имени в ушах зазвенело. Что есть силы Гела вжалась в колонну, дыша часто и надсадно. Нет, нет, нет, нет.

– У него и имя есть?

– Имя? Кличка, не более! Йозеф из дома Орла, как тебе такое? У него ещё и целая семейка, подумать только. Хотят подвязать сговор не то к дочери, не то к-

Мир остановился. Застыл, обращённый в оглушительный звон. Голоса стихли, как стих и звон бокалов. Умолк смех дам, садящихся в Дауэры, суета дворецких с пальто, последние аккорды в симфонии угасающего бала. Праздник заканчивался, тая в сумраке ноябрьской ночи...

И никто не услышал в повисшей тишине, как оборвалось её сердце.

Глава XII, в которой Эржбета преодолевает страхи

Ноябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

"Драгоценный мой брат,

Вот уже две недели я не получаю от тебя ни весточки и жутко тем огорчена. Надеюсь, ты не слишком занят, чтобы забыть о своей сестрице! Предвосхищая твои вопросы, отвечу – со мной всё в порядке. Обживаюсь на новом месте и тоскую по Феодории... В Имране жарко, как в печи, и скука смертная. Целыми днями я то занимаюсь делами дворца, то заполняю для них бумаги. Видишь, твоя глупышка Эрижи вполне управляется с хозяйством!

Но полно обо мне! Расскажи же, как обстановка во дворце, не лютует ли Ники? Как ведёт себя девочка? Кажется, они обещали нанять гувернантку, но ты так и не рассказал подробностей. И что с её здоровьем на сегодняшний день?

Так или иначе, пришли ответ поскорее! И когда уже в Домниторе Пелеш починят телеграф? На твоём месте я бы гнала взашей всех техников!

Ужасно соскучившаяся,

Эрижи"

– Chizi vojud nadard, умар-ханим. Ничего не получилось.

Нетвердой рукой она смяла письмо. На конверте стоял штамп «возвращено по приказу феодорской таможни».

– Вернули? И остальные тоже?

– Великое несчастье, are haan, – горестно качала головой старушка в узорчатом платке. В женском крыле она служила кем-то вроде посыльной, и в скорости ей не было равных. Речь её состояла в равной степени из таманского и вставок другого, незнакомого языка, так что Эржбета понимала ровно половину.

Старушка пустилась в долгие объяснения, стрекоча словами, как пулемёт. Пасифая перевела:

– Она говорит, что Домниторе Пелеш отослал все письма и телеграммы назад. В Феодории введено военное положение, так что все крупные города пока не принимают почты. Будем надеяться, что это временно, умар-ханим.

– На всё воля Хоа, – прошептала Эржбета. Простые жалобы брату показались мещанской глупостью, шелухой. К чему удивляться, когда у Раду есть вещи важнее, чем её болтовня.

Вопросы жизни и смерти, например. И совсем не факт, что воля Всевышнего здесь чем-то поможет.

Чудо, что она не свихнулась в тот день, когда получила газету. Эржбета читала, но не могла поверить в заголовки – нападение демона, гибель гвардейцев, Богдана... Это должна была быть чудовищная ошибка, невозможная для Дракулешти. Нет, в Феодории случались нападения и раньше, и она могла представить то, как это описывали газетчики – запах серы, лужи крови, кричащую от ужаса толпу.

Но Раду... Представлять его лицо, искажённое отчаянием, было почти ощутимо больно. Её брат уже похоронил отца в серебряном гробу – слишком сильно его тело пропиталось вредоносными чарами. Жена мертва из-за его ребёнка и крови, что несла частицы магии ещё с войны. А теперь единственная наследница...

О, Раду, если бы я только могла помочь!...

– Вы свободны, – быстро приказала Эржбета посыльной, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

Никто не должен был видеть её такой, но, как назло, в комнате была целая толпа слуг. Софи заметила и подскочила с платком, делая вид, что убирает с её лица жирный блеск, а сама утёрла ей слезинки. Эржбета благодарно сжала ей руку:

– Принеси воды и аржентик. Две пилюли, этого хватит.

Дождавшись, пока старушка и камеристка уйдут, она разорвала письмо на клочки. Что толку от её попыток достучаться! Бессилие выводило из себя до зубовного скрежета. Раду где-то там, возможно, страдает, а она сидит здесь, как клуша в золотой клетке...

И почему нельзя оказаться сейчас дома! Хоть на секунду заглянуть в привычные дворцовые коридоры, убедиться, что брат в порядке. И девочка, как бы ни было Эржбете всё равно – девочка ведь пострадала больше всех. Неважно, что ещё недавно Богдана раздражала, – это была её кровь, кровь Драконов, и никто не смел посягать на святое.

Нет, нужно было найти другой способ связаться с Дин-Софией. Нельзя сидеть в ожидании приговора её спокойствию. О Хоа, а если там снова что-то произойдёт?

– Почему ты всё ещё здесь?! – шикнула она на глазеющую Пасифаю. Последние ошметки бумаги упали снежными хлопьями на цветастый ковёр. Домоправительница проводила их, кружащихся в воздухе, настороженным взглядом.

– Я должна помочь вам переодеться, умар-ханим. Вы ведь не забыли про церемонию Отбора?

Слова её отрезвили. Точно, впереди был целый день, полный новых забот. Некогда быть сестрой и тётей; нет, этой проклятой пустыне нужна была не Эрижи, но величественная умар-ханим. И целый ворох обязанностей, прилагавшихся к титулу.

Голова у неё уже гудела, хотя день едва начался. В стрельчатых арках лениво трепетали тонкие занавески; пыльное от песка небо кое-где ещё было подпалено остатками рассвета, и солнце размякшим шариком из теста неспешно выкатывалось из-за шпилей дворцовых башен.

– По-твоему, я не смогу одеться самостоятельно?

– При всём уважении, – тон Пасифаи начал её настораживать. – Для церемонии полагается специальный наряд, и, боюсь, он сегодня обязателен.

– Глупости, – фыркнула Эржбета и лениво повела плечиком: – О чём ты говоришь? Я, кажется, иду к демонам, а не на вечерний променад.

– Именно так, и потому вам следует соблюсти меры предосторожности. Вот, взгляните!

В спальню её внесли полсотни комплектов разномастных костюмов. Здесь были крохотные топы и лифы из тончайшего шёлка, странные мешковатые брюки и плотные сюртуки; всё – из ярких тканей, блестящих и переливающихся на солнце всеми цветами радуги. Поражённая, Эржбета таращилась на гору одежд, уже развешанных на вешалки.

– Что это ещё такое?!

– Кафтаны и шальвары, умар-ханим. Они закроют все участки тела, что могут попасть под магический поток, – объяснила Пасифая. Эржбета уставилась на ткани, искусно расшитые растительными орнаментами. Среди золотых кустарников и трав, в каждом уголке, на каждом кармане прятались львы. Хищные кошачьи головы, засевшие в засаде на дичь... Или на неё саму.

От одного вида таманского символа стало тошно. После всего, что произошло, она должна отказаться от своего гардероба – единственного, что осталось от Феодории? Над ней что, насмехаются?!

– Я ношу только платья! Убирай прочь это тряпьё!

– Боюсь, здесь нам придётся поспорить, госпожа. В платье у вас открыты руки и грудь, а частицы магии крайне вредны, если попадут–

– Откуда тебе знать?!

– Мой отец изучает влияние магии не первый год, – в блеске васильковых глаз мелькнула сталь. – Прошу вас, если хотите сохранить здоровье – прислушайтесь к моим советам. К тому же, в платье вы вызовете недовольство умара.

– Мне нет дела до настроения умара, – фыркнула Эржбета, изучая кафтаны. И вдруг нахмурилась: – А это ещё зачем?

На бархатной подушечке, в стороне от нарядов, лежал красивый литой нагрудник, испещрённый мелкими узорами. К нему полагались наплечники и наручи, полные узких витых выемок: ни одна из них не была прямой, извиваясь со змеиным изяществом. Больше всего этот набор походил на...

– Доспехи, моя госпожа, – Пасифая тут же подтвердила худшие из догадок. – Хотя Отбор всегда проходит в полной безопасности, мы всё же соблюдаем меры предосторожности. Безусловно, приручённые чудовища безопасны и нападения случаются редко, но-

Да, это вездесущее теперь но. До этой минуты она больше беспокоилась о Раду и семье, чем о себе самой. В каком-то смысле им повезло даже больше, чем Эржбете – ей-то придётся увидеть тварей по своей воле. Если она и пыталась себя убедить, что привыкла, то сейчас все убеждения рассыпались в труху.

Собственные демоны, Илайя и Нзамби, дремали снаружи, под окнами, в тени раскидистых пальм. С переменным успехом Эржбета избегала их, но они как по команде следовали за ней, точно комнатные собачки. А ведь их собратья был подобны тем, кто напал на Богдану; а может, и той, что сбежала из Диляр-Бакыра, наводя страх и ужас на таманские газеты. При этом таманы делали вид, что ничего особенного не происходит, что демоны сродни тиграм или слонам, не более. Временами она завидовала их легкомыслию, но чаще – старалась ему не поддаваться.

– Аржентик, Ваше Величество, – показалась Софи с пилюлями, и Эржбета выпила их, не глядя. За аржентик она взялась сразу же после нападения Кочебей, и запасы его стремительно скудели. Да, перебарщивать не стоило, – от лекарств клонило в сон и болела голова, – но сейчас даже на это было всё равно. Лучше глотать пилюли, чем умереть от внезапного рака или чахотки.

От аржентика стало полегче, словно она обрела хоть какой-то контроль над ситуацией. Впрочем, ненамного. Эржбета никак не могла оторвать от доспехов глаз; когда-то papa надевал нечто подобное на войну, вместе с противогазом и шлемом.

Это ему не помогло, гадко прошептала память. Прочь, прочь дурные мысли – хоть что-то должно обеспечить её покой.

– Принесите мои платья, я надену доспехи поверх, – приказала она, но Пасифая покачала головой:

– Конструкция крепится только к кафтану и шальварам, умар-ханим. Боюсь, низ доспехов легко порвёт вам юбки.

– Да что за напасть, – прошипела Эржбета себе под нос так тихо, чтобы никто из слуг не заподозрил её в ругани. Вздохнув, она сняла шёлковый халат, оставшись в одном белье. Пальцы прикоснулись к ткани широких шальвар. Значит, придётся играть в этот нелепый маскарад, если она хочет хоть какой-то иллюзии защиты...

Она погладила каждую из штанин, не без горечи заглянула львам в вышитые глаза. Символ дома Арслан всё ещё казался чужим, предательски неправильным. Это только для церемонии, напомнила себе Эржбета, сразу после я сниму этот кошмар.

– Так и быть, – решилась она, – Но только из-за доспехов.

– Мудрый выбор, моя госпожа, – зазвенела монетками Пасифая, и рой служанок тут же облепил её, помогая облачиться в многоцветье новых одежд. Скоро она не узнала себя в зеркале: перед ней, закутанная в голубой кафтан, просторные шальвары и платок, стояла загадочная таманка, словно вышедшая из глубины веков. Доспехи сели, как влитые, добавив веса в груди и на руках.

Странное чувство для неё, женщины, примерять военное облачение. Эржбета делала это лишь несколько раз, и то в детстве, на праздниках Вознесения. Ох, сколько подтрунивал над ней Раду, сам щеголявший военным мундиром, но настоящим, фронтовым...

Теперь я такая же, как и ты, с горечью подумала она. Что ещё породнит её с братом, помимо крови? Может, и её уже подстерегает одичавший демон?

– Вы готовы, умар-ханим?

Как бы она хотела отставить тревоги в сторону. Уговорить сердце не биться в груди испуганной птицей. Ах, если бы можно было выключить все чувства, как электрический свет, оставив разумную оболочку...

– Готова, – вздохнув, поднялась Эржбета, – Проводи меня на площадь. Илайя, Нзамби – за мной!

Снаружи она, как и всегда, была само совершенство, пока внутри бушевала буря. Пасифая провела её мимо фонтана и плакучей ивы, прочь из женских покоев по тропинкам, мощёным терракотово-красной плиткой. Софи суетилась, неся над её головой зонтик, несколько служанок обмахивали большими страусиными веерами; Илайя возглавлял процессию, Нзамби замыкала, и оба, по счастью, были в человеческом обличье. В таком виде избавиться от них хотелось меньше.

В первую же неделю Эржбета попыталась уволить всех демонских слуг. В Тадж-Арслане их было, точно крыс – за всеми не углядишь, а от страха за вред от чар она быстро устала. Но переделать дворцовые правила ей не разрешили. Пасифая тогда объяснила:

– Если мы уволим демонов, то обречём их на погибель, умар-ханим. Раб служит своему дому пожизненно и продаётся редко. Кому нужны те, от кого отказался сам дворец умара?

– Но почему они должны погибнуть? – не поняла Эржбета, – Разве они не смогут добывать себе пропитание сами?

– О, нет, дело не в еде. Свобода для демона – опасный яд. С ней дичает рассудок и берут верх инстинкты, – Пасифая указала на Илайю и Нзамби: – Взгляните на них. Чем же они опасны? Силу их кли контролирует ошейник, так что ни один демон не способен на бунт, даже если того захочет. Они рождены в неволе и знают только неволю, службу и верность своим хозяевам. Свобода отравит их помыслы, умар-ханим. На свободе они станут агрессивны и опасны, а значит, подвержены отстрелу.

Совсем, как феодорские собратья, подумала Эржбета. Может быть, таманы не так уж и ошибались в своём подходе.

И всё же она так и не привыкла к здешним порядкам. Всё, что в Феодории выполняла техника, здесь делали твари с помощью магии – от стрижки газонов до прокладки траншей. Вот и сейчас то и дело на их пути попадались кентавры, сложными заклинаниями поднимающие в воздух комья земли; рядом с ними рабочие ловко укладывали внутрь образовавшихся траншей чёрные змеи кабелей. Работа по освещению сада шла полным ходом. Эржбета довольно кивнула рабочим:

– Как много вам осталось сделать? Когда я могу рассчитывать на свет?

– Сегодня вечером, умар-ханим, – улыбались те в ответ, – Самые лучшие фонари во всём умарате будут светить только для вас!

Да, поводы для радости в её жизни теперь были такими. Дома в Дин-Софии Эржбета выбирала лишь то, какой коктейль выпьет за завтраком, но здесь... Обязанностей у умар-ханим было столько, что она едва успевала спать, часто – носом в бумагах. Отчёты по тратам, приказы, смотры слуг... И, как и обещала Пасифая, никаких визитов за пределы дворца. Запрещено по одному распоряжению умара. Слишком небезопасно.

Всё, чтобы она почувствовала себя не просто в золотой клетке, но в упряжке, загнанной, как ломовая лошадь. Теперь ещё и этот Отбор! И неизвестно, чью сторону она будет понимать лучше – покупателей или рабов.

– Значит, мне придётся отбирать демонов? – спросила она у Пасифаи. Домоправительница ответила не сразу; монетки её звенели на каждом шагу, приглушив тихий ответ.

– И со всей тщательностью. Только после Отбора вас будут считать принявшей таманскую корону, моя госпожа. От вас зависит, какие твари пойдут в разведение, и каким будет следующий год для наших заводчиков.

Заводчики? Значит, принцип здесь тот же, что и с лошадьми?

– Я когда-то было на конном заводе, – задумчиво сказала Эржбета, – Но здесь ведь цель иная, верно?

– Так и есть. Вы выбираете демонов для Тадж-Арслана, – кивнула Пасифая, – Тех, кто будет послушен, здоров и крепок. И покажите заводчикам, какой экстерьер предпочитаете. Кто знает, – глаза её улыбнулись, – Может, вы зададите в умарате новую моду.

– Но откуда мне знать, как выбирать? Разбираться в лошадях и в тварях – совсем разные вещи.

– О, вы будете не одна, – Пасифая глянула вперёд: показались очертания площади Тадж-Арслана, шумной и полной народа. – Его Величество пригласил советников и специалистов по чудовищам, лучших в умарате. Они прекрасно разбираются в демонах.

– Надеюсь, что только в них, – насупилась Эржбета, поправляя рукава с львиными головами. Кого же ей ожидать? Тех же, что видели её в зале заседаний? Те же суровые взгляды исподлобья, те же предрассудки и недовольство? Если от демонов сберегал доспех, то от чужих пересудов её не спасёт ничего.

А ведь она должна быстро принимать решения. В том, что никогда не делала раньше – и судить её будут так же, как любую другую умар-ханим.

– Ошибки допустимы, – успокоила Пасифая. – В конце концов, от вас никто не требует идеального выбора. Хватит того, что вы женщина, ведь только женщина имеет право отбирать тварей.

– Но почему? Это какая-то традиция?

– Сложно сказать, – показались два кентавра-охранника с алебардами, и Пасифая остановилась у скрещенных лезвий. – Испокон веков в умарате считалось, что женщины лучше понимают демонов. Их непредсказуемость, их дикую силу, их скрытую опасность.

– В этом мы с ними и правда похожи, – Эржбета невесело улыбнулась. Непредсказуемость? Может быть, в этом её козырь – изо всех сил произвести впечатление, которое от неё не ждут. Она больше не маленькая девочка, сестра императора, но госпожа целой страны, принимающая подданных. Ни к чему сейчас изображать пичужку в золотой клетке. Даже пичужка сможет распахнуть крылья и запеть в неволе, подумала Эржбета.

А она – Дракон. Её крылья должны простираться над всеми таманскими землями. И будут.

– Умар-ханим Эржбета Илина из дома Арслан, первая своего имени!

Впервые она услышала, как звучит её титул, и по коже пробежала волна мурашек. Раскрылись лезвия алебард, и Эржбета зашагала, едва переступая ногами в своих сафьяновых туфельках. От волнения тело стало ватным, зрение помутилось, и, когда она подошла к длинной шеренге бесчисленных вельмож...

– Вы не слышите, умар-ханим? – окликнули её – и только тогда она в спешке обернулась.

Умар направлялся к ней, постукивая тростью, ещё более мрачный, чем она помнила. Сегодня он тоже сменил одежды: поверх алого кафтана и шальвар были доспехи, похожие на её собственные, но сложнее – больше креплений и деталей, пряжек и ремней. В таком наряде вполне можно вступить в схватку, если он действительно считал, что способен противостоять чудовищу.

В том, что умар бесстрашен, Эржбета не сомневалась. Как не были бесстрашны и гвардейцы, что защищали от нападения Богдану и Раду, – только теперь они были мертвы.

– Мой господин?

Густая бровь его дёрнулась, и из всего спектра скудных эмоций эта больше всего напоминала удивление.

– Не ожидал, что увижу на вас таманский костюм. Приятно видеть, что вы проявили уважение к своей новой семье.

– Упаси Всевышний, – фыркнула Эржбета, – Это обыкновенный вопрос безопасности. Любая дама с чувством вкуса предпочтёт северный костюм, но Пасифая была весьма настойчива в своих советах.

– Что ж, – прежнее выражение тут же исчезло с его лица, вернув его в состояние окаменелой маски. – Знание Пасифаей правил заслуживает похвалы. Однако гордость, как я вижу, вы не оставили. Боюсь, ей тоже место в вашем гардеробе, а не на церемонии.

– Как и вашим нравоучениям!

– А вот здесь вы неправы, – обрубил он так резко, что она моментально умолкла. Умар предложил локоть, но Эржбета не приняла руки, отступив от него подальше. Что за дерзость, думать, что она позволит себя касаться после этой сцены! А ведь он мог бы сказать хоть слово, извиниться за грубость, на худой конец – сделать комплимент...

Но Геды-бей упрямо промолчал. Каков сухарь!

– Давайте приступим к церемонии, – наконец, сказал он, – Отправьте ваших демонов вперёд, здесь они не понадобятся.

– Tahawallah, Илайя, Нзамби, – вздохнула Эржбета, – Проходите на площадь и ждите моих приказов. Здесь я буду в безопасности.

– Поприветствуем моих советников, оказавших честь наблюдать за сегодняшним Отбором!

Она последовала за умаром вдоль шеренги, рассматривая вельмож. Геды-бей указал на первого, мужчину с лицом, ссушеным, как изюм, в тяжёлом белом тюрбане.

– Мехмед-паша, магистр военных дел, – пояснил он, – Прекрасно разбирается в рисках демонской угрозы. Лучше него никто не заметит признаки магической вспышки.

– Да благословит Всевышний госпожу, – Мехмед-паша влажно поцеловал ей руку, и Эржбета едва не дёрнулась от брезгливости. Тюрбан чуть поднялся, и она увидела его глаза; учтивость, за ширмой которой читалось презрение. Он думает, что я не замечу, подумалось ей. Не почую его обмана.

Похоже, мы все сегодня играем в ложь. Я – притворяюсь таманкой. Они – притворяются, что этому верят.

После первого пошёл второй, третий, все – сплошь паши и эфенди... Кто-то был знатоком пород демонов, кто-то специалистом по дрессировке. Масляные улыбки, почтительные поклоны, безмолвные послания, что считывались без слов. Они ведь уже судят её, не так ли? Смотрят, как на игрушку, проданную умару по дешёвке, пока она идёт мимо – даже не сама, по воле Геды-бея...

Бессилие, угнетавшее утром, снова вернулось.

– Госпожа, – пробормотал ещё один вельможа, когда она подала руку. Это был старик с густыми белыми усами, напомнивший ей дворцового лекаря Аппельбаума. Положенный поцелуй он давно закончил, но Эржбета всё равно задержалась.

Она вдруг заметила, что одной руки у старика не было. Последствия войны? Иных причин травм у мужчин на Побережье обычно не находилось.

– У вас увечье?

– Не беспокойтесь о старом Насухе-паше, – отозвался он. Морщинистые веки прищурились, и Эржбета представила, кто мог быть причиной его ранения. Войска её брата. Отца. Деда. Скольких он убил? Каково ему теперь воздавать ей почести?

А ведь она здесь, чтобы исправить ситуацию. Затянуть шрамы прошлого, – так, кажется, говорил Раду, напутствуя её на брак. Может быть, пора сделать хоть что-то, чтобы в ней видели больше, чем просто феодорку. Может, именно это нужно сейчас и ей, и умарату, и даже Империи.

Победить это бессилие. Хоть ненадолго.

– Мне кажется, Насуху-паше стоит заказать протез, – сказала она, – В Феодории делают превосходные механические руки. Я лично могу заказать достойный вариант.

– Это решать ему, – умар смерил её странным, будто неверящим взглядом. Эржбета только пожала плечами:

– Вы могли бы сделать это за счёт казны, мой господин. Разве у умарата нет денег? К тому же, похоже, Насух-паша служит вашей стране не первый год. В его почтенном возрасте можно отплатить человеку по его заслугам.

– Не вам распоряжаться деньгами казны, – пробормотал умар. В лицо ему бросилась кровь; кое-кто из вельмож начал шептаться между собой. И всё же презрительных выражений на лицах стало меньше, да и Насух-паша с ожиданием смотрел на своего повелителя. Отказать ему теперь будет сложно, не так ли?

Похоже, она поставила Геды-бея в неловкое положение. Тряхнув кудрями, как разозлённый пёс, он только буркнул:

– Что ж, да будет так. По велению моей госпожи я выделю средства из казны. Насух-паша получит и лечение, и протез.

– Да пошлёт вам Хоа многие лета, умар-ханим, – забормотал старик, падая перед ней на колени. Его подняли, но причитания его Эржбета слышала до самого конца шеренги. Столько благодарностей за такую мелочь? Феодорские офицеры получали пенсии по ранению, а здесь – всего лишь протез! Словно умарат и понятия не имел, что такое заботиться о своих людях...

– Глупая тварь!

Вдруг раздался крик. Визг. Свист хлыста, совсем рядом, если не в двух шагах. Испуганная, она отдёрнула руку:

– Что происходит?

– Кто-то из заводчиков успокаивает разбушевавшегося демона, – спокойно ответил умар, и тут, к своему ужасу, она узнала вопли. Кричала Нзамби. Её Нзамби!

– Пожалуйста, господин магистр, он говорит правду!

Свист хлыста. Удар. Больше ждать она не стала.

– Прекратите это! – крикнула Эржбета и побежала на звук. Свернув за угол живой изгороди, она оказалась на маленькой площади, обрушившейся на неё шумом, гамом и криками тысяч голосов... И была ошеломлена.

Двор Тадж-Арслана сегодня был не человеческим жилищем, но целым городом чудовищ.

Сегодня здесь не было ни маскировок, ни человеческих лиц. Громадные твари проходили мимо, тяжело перемещая свои копыта, глядя на неё с высоты двух её ростов; узкие рты раскрывались, показывая две пары клыков, глаза всех цветов радуги мигали неестественным свечением. Гигантские рога устремлялись ввысь, как ветви могучих деревьев, шершавые хвосты двигались плавно, как змеи, подрагивая при ходьбе.

Навстречу ей пронёсся скачущий кентавр, но его тут же хлестнул хлыстом погонщик, возвращая к своей кибитке. Кибиток было много, у каждой – по шесть-десять демонов, утомлённых жарой, рычащих, булькающих и клекочущих. А в центре площади...

– Нет! Пожалуйста! Простите его, господин!

Изо всех сил Илайю осыпал ударами крепкий человек с кнутом. Рядом с ним стоял ещё один, в лиловом костюме-тройке, и она узнала одного из магистров умара. Это он отдавал приказы тому, кто бил, приговаривая:

– Бей лучше, Мустафа, бей крепче! Пусть накрепко запомнит, как чуть не убил свою королеву!

И Илайя запоминал. За каждый сдавленный хрип он получал дополнительный удар, так что старался молчать. Вид его ужаснул: спина её сатира была исполосована страшными ранами. Взгляд никак не мог оторваться от них, – так смотрят на катастрофу, жуткую и неотвратимую. Смотрят, как под зелёной кожей блестит красноватое мясо, как стекают по хребту багровые капли.

Кровь. Как много крови. Совсем как-

Эржбета подавилась криком.

– Хватит, – просипела она, бросаясь к демону, – Прекратите! Вы же его убьёте!

С силой она оттолкнула Мустафу, выбила кнут из рук. От удивления замер и он, и Илайя; только потом она отшатнулась, сообразив, что натворила. В своём ли она уме, если помогает тварям, после всего, на что они способны? А что сказал бы на это Раду? Даже представлять страшно...

В этой общей растерянности был спокоен только магистр. Повернувшись к ней с бесстрастным выражением лица, словно занимался сухими отчётами, а не наказанием, он поклонился:

– О, моя госпожа! Рад приветствовать вас и подчиниться вашей воле. Магистр Фатих к вашим услугам.

В руках у него виднелась шкатулка из тёмного дерева; в ухе сияло золотое кольцо серьги, напомаженный чуб и бородка блестели, лоснясь от масел. Воздух вокруг пропитался духом сандала и роз, слишком резким для мужчины. Эржбета ощутила, что её тошнит.

– Кто вам позволил так обращаться с моей охраной?!

– Я, – ледяным тоном вставил умар. Как он успел её догнать, с его-то ногой? – И вы прекратите самоуправство немедленно. Магистр Фатих управляет всеми демонами в умарате, он лучше вас знает, как нужно обращаться с провинившимся. А ваши демоны подвели вас ещё в Феодории. Та пери...

– Мне решать, в чём они виноваты!

Резким захватом он сжал её локоть, властно рванул к себе.

– Не знаю, от кого неприятностей больше, от вас или вашего брата. Значит, вам мало раздавать приказы без моего одобрения? Мало влезать в дела казны? Прекратите перечить!

– Успокойтесь, – зашипела Эржбета, – Вам, очевидно, мало моего унижения!

– Мой господин?

Оба вздрогнули от неожиданности и повернулись на голос. Магистр Фатих смотрел на них с дежурной, елейной улыбкой; в адрес Эржбеты она получилась почти сочувственной.

– Простите умар-ханим её нежное сердце, – заговорил он, – Её ведь называют Северным солнцем, что так редко освещает феодорские земли. Хотя её душа слишком добра для феодорки...

– Дело не в доброте, – возмутилась Эржбета, – Я не хочу видеть этого варварства! Кто бьёт живых существ, как провинившихся собак?! Пусть это и демоны!

– А как, по-вашему, воспитывать столь дикую тварь? Они прекрасно знают, что не имеют права на ошибку, – сказал магистр, – Когда дело касается демонов, ошибка может стоить жизни.

Грациозным движением кисти он сделал жест в сторону Пасифаи:

– Спросите свою дражайшую домоправительницу, на что способны эти твари. Она-то прекрасно знает-

– Фатих, – предупреждающим тоном сказал умар, и Эржбета ничего не поняла. При чём тут Пасифая? Бедняга вдруг совсем поникла, опустив голову вниз, и в уголках её глаз как будто влажно блеснуло.

Она? Всегда сдержанная Пасифая позволила себе слёзы? Под сердцем нехорошо заскребло. Эржбета сделала мысленную пометку, чтобы поговорить об этом позже.

– Мне продолжать, господин? – неловко спросил Мустафа в повисшей тишине. Умар отмахнулся:

– Оставьте это. Уведите демона! Он уже понёс своё наказание.

– И займитесь его лечением! – спохватившись, крикнула Эржбета, но слуги уже подхватили Илайю под руки, уводя прочь. Нзамби последовала за ним с видом неприкаянного щенка, и на душе стало гадко от того, как сильно было их жаль.

Софи протянула ей платочек, и она утерла выступившую испарину. Едва успела – к ней снова подошёл умар.

– Признаться честно, я устал с вами бороться, – пробормотал он так, чтобы слышала только она. – Хотите выказывать недовольство – займитесь этим в свободное время. Сейчас же избавьте меня от позора и выполните свой долг перед народом.

– Если вы позволите это сделать, – фыркнула Эржбета, – Боюсь, теперь я уже не знаю, как вам угодить, Ваше Величество. Что бы я ни делала, вы всегда находите повод мне угрожать.

– Фатих!

Крик умара больше походил на злобный рык. Она вывела его из себя, но в этот раз он сдержался, стоило отдать ему должное. Появился Фатих, поднёс на бархатной подушечке открытую шкатулку:

– Печать готова, мой господин.

– Превосходно, – умар взял шкатулку и, подозвав к себе Эржбету, направился к большому стальному ящику. – Благословим же ошейники её божественной силой. Вы готовы, умар-ханим?

В самом деле, в коробке лежали серебряные ошейники всех диаметров и размеров, с заметным клеймом в виде таманского льва. Эржбета заглянула в шкатулку; Печать казалась древнее самого мира, но серебро блестело, будто было начищено ещё вчера. Странно, – она ожидала ощутить что-то особенное, соприкасаясь с реликвией, какую-то древнюю силу, но ничего не произошло.

– Просто скажите, что я должна сделать, – пробормотала она, стараясь не смотреть на умара. И услышала:

– Положите руки на шкатулку, – так что пришлось послушаться.

Тёплые руки вдруг легли поверх её собственных, и она вздрогнула. Но Геды-бей лишь помог поднять Печать вверх, едва касаясь, с неожиданной осторожностью. Пальцы его сжимали её мягко, даже... нежно? Будто он и не сжимал только что её локоть с силой железных тисков.

– Повторяйте за мной, – произнёс он вполголоса, – Именем Печати, пусть эти ошейники усмирят всякую тварь, как усмиряет она Тиамат. И громче.

– Именем Печати, пусть эти ошейники усмирят всякую тварь, как усмиряет она Тиамат! – повторила Эржбета. Пальцы умара повели шкатулку над ящиком странными, витиеватыми движениями; ей-богу, это выглядело, как фокус, и она быстро перестала пытаться понять, что происходит. Заводчики, вельможи и слуги почтительно склонились в поклонах, опасно наклонив тюрбаны. Похоже, так и выглядело открытие церемонии.

Скучая, она окинула взглядом толпу. Среди опущенных глаз Эржбета вдруг заметила пару ясных, смотревших прямо. Пасифая, в отличие от остальных, не склонила головы. От слёз её не осталось и следа, а глаза сощурились, разглядывая что-то конкретное.

Эржбета проследила и поняла, что та изучает шкатулку. Пристально и внимательно. Даже слишком.

Взгляды их на мгновение встретились, и, опомнившись, её служанка опустила голову. Что это значит? Остальные таманы очевидно знают свои традиции, и она тоже, но почему-то решила нарушить их именно сейчас. Совсем не похоже на Пасифаю...

– Во имя Всевышнего, да будет так, – провозгласил умар, и наконец, отступил от Эржбеты, отпуская руки. Шкатулку унесли; прикосновения ушли, и она снова могла вернуться к прежней неприязни. И не думать об этой нежности. Не думать, что он способен прикасаться так-

Трепетно? Глупости. Умар терпеть её не может, это очевидно. Должно быть, ей просто показалось.

Она с любопытством глянула на него из-под кромки ресниц. Те же черты: хмурые брови, тяжёлая серьга, грива лохматых кудрей под феской. Весь он был не здесь, но в каких-то своих мыслях, и на миг ей захотелось заглянуть в его голову. По душе ли ему что-то из происходящего, или это просто обязанность, обуза? По душе ли ему хоть что-нибудь?

– Идёмте, – буркнул он, заметив её взгляд, – И не нужно на меня смотреть, я не читаю мыслей. Задавайте вопросы, если они имеются.

– У меня нет вопросов, – смутившись, тут же ощетинилась Эржбета. – Я всего лишь хочу начать Отбор, мой господин. Не хочется тратить ни своё, ни ваше время.

Геды-бей её дерзости не расстроился. Казалось, он даже её ждал. Ступив на шаг вперёд, он обернулся:

– Скажу ещё кое-что прежде, чем вы приступите. Я покажу вам, как выбирать лучших, но повторять дважды не буду. Не верьте иллюзии их внешности – самые спокойные могут быть опаснее остальных. И ничего не бойтесь.

– Драконы Дракулешти не боятся, – соврала Эржбета, изобразив равнодушие в лице. Умара её ответ почему-то позабавил. Губы его тронула сухая, ядовитая усмешка.

– Иного я и не ожидал, – бросил он – и направил её вдоль рядов бесчисленных кибиток.

Площадь снова ожила, наполнившись гомоном привозного зверинца. В нос ударил запах сена, навоза и благовоний, курившихся на кончиках носиков длинных золочёных ламп. Демоны беспокоились; многие нервно перебирали копытами и крыльями, глядя на их с умаром пару. А кругом уже вопили на все лады, зазывая:

– Самые быстрые гарпии, умар-ханим! Лучший размах крыльев, натренированы к полётам в неволе!

– А каковы эти кентавры? Взгляните, Ваше Величество! Ни одной жиринки – сухие и крепкие!

– Наши сатиры послушны, как сторожевые псы!

– Приступим, – сделал жест умар, – Магистр Фатих! Научи умар-ханим основам демонологии.

Демонологии, о Хоа! Можно подумать, она попала в древние века и сейчас займётся колдовством. Лиловое пятно поровнялось с ней, и магистр Фатих почтительно улыбнулся. Что-то в его улыбке, искусственно сладкой, Эржбету настораживало.

– Все демоны, как вы знаете, делятся на высших и низших, – заговорил он, – Умарат располагает низшими, и для удобства мы делим их на подтипы, разводя в разных условиях для каждого. Различные способы подпитки магии, отличие целей – всё это влияет и на сложение, и на поведение особей. Взглянем на самый примитивный вариант, – хлопнув в ладоши, он приказал: – Приведите нимфу!

Вперёд вывели зеленокожую, тонконогую демоницу в простой хлопковой тунике. Растерянно хлопая двумя парами оливковых глаз, она уставилась на Эржбету с видом испуганной лани. Магистр Фатих похлопал её по худому бедру, заставил развернуться вокруг собственной оси.

– Подтип первый – нимфы и сатиры. Наименее требовательны, – усмехнулся он, – И наиболее послушны. Управляемость высокая, подпитываются растениями и цветами. Риск заражения минимален, так как магических ресурсов у них немного. Удобны для бытового обслуживания, в качестве садовников, слуг, охраны.

– Что у неё за татуировка? – заметила Эржбета. Рисунок за ухом отличался от того, что был у Илайи и Нзамби. У нимфы он изображал змею, обёрнутую вокруг львиной шкуры.

– Знак дома, – сказал Мехмед-паша, – Видите, она из дома Змея. Так эти чудища называют свои племена. Всего их двенадцать, и у каждого свой племенной знак.

– И лучше, чтобы в разных частях дворца были твари из разных домов, – добавил умар.

А ведь у Нзамби и Илайи татуировки одинаковые, вспомнила Эржбета.

– Почему же? Если демоны из одного дома будут на одной территории...

– Мы получим неконтролируемый приплод, – умар выразительно посмотрел на неё: – Имейте в виду, что это Тадж-Арслану нужно меньше всего.

– Теперь ясно, – стало понятно, почему Илайя был евнухом и, видимо, кастратом. Эржбета задумалась, осматривая нимф. Несколько показались ей здоровыми и красивыми, как бывают красивы дикие звери. Сходств с выбором хорошего коня и правда было много.

– Смотрите на здоровье, – подсказывал Мехмед-паша, – Блеск копыт и глаз, хорошее телосложение. Можно посмотреть клыки – чем меньше, тем лучше.

– Мне подходит эта, – Эржбета уже выбрала одну из нимф, но тут вмешался умар:

– Слишком молода. И восьмидесяти нет! Берите возраст солиднее, лучший – от ста до ста пятидесяти лет. Достаточно, чтобы вытравить всю юношескую прыть.

– Тогда, может, эта...

– Слишком сухая. Похоже, старше, чем выглядит.

– Я это вижу и без вас, – буркнула она, вспылив, – Тогда её!

На самом деле, она указала на первую попавшуюся тварь. Чудовище подошло, звеня цепями, и её на мгновение сковал панический, какой-то древний страх. Должно быть, так чувствуют себя дрессировщики, входя в клетку к зверю.

– Имя, – спросил магистр Фатих. Помявшись, демоница пробормотала:

– Цзы Йи, – и тут же принесли ошейники. Подошёл Мустафа, и Эржбета едва успела крикнуть:

– Не надо! – но кнут уже свистнул в воздухе, полоснув по чудовищной спине. Удар Цзы Йи выдержала совершенно безропотно, без единого звука. Что-то шепнув магистру Фатиху, Мехмед-паша произнёс вердикт:

– Никакой опасности. Достаточно простого варианта.

– З-зачем же, – пролепетала Эржбета, стараясь не смотреть на кровоточащие раны. Запахло металлом; дух его, назойливый и страшный, вплёлся в общую удушливую симфонию, как багровый штрих на полотне. Цзы Йи молчала, когда на шею её закрепили ошейник. Молчала она и тогда, когда магистр Фатих приказал:

– Tahawallah, Цзы Йи! Добро пожаловать во дворец Тадж-Арслан!

И закипела работа. Как в дурмане, Эржбета шла вдоль кибиток, позволяя себя вести, пока магистр и паши подсказывали и направляли, раз за разом её руками выбирая демонов. К этой жестокости она не была готова; может быть, к ней и вовсе нельзя было привыкнуть. Кровь лилась на брусчатку, когда надевали ошейники нимфам и кентаврам. Кровь капала, когда одному, особо ретивому, выбрали ошейник, на внутренней поверхности которого виднелись два тонких, как иглы, щупа.

– Подтип второй, кентавры, – нараспев говорил магистр Фатих, – Подпитка энергией песка и земли. Управляемость средняя, риск заражения выше минимального. Применяются для тяжёлого физического труда. Выбирайте для них строгие ошейники, да, именно эти-

– Арргх! – взвыл от боли кентавр, когда щупы пробили ему затылок. В ужасе Эржбета смотрела, как острые иглы пронзили бежевый бархат кожи. Кентавры, в отличие от ловких и жилистых нимф и сатиров, казались прямо-таки грудой мышц; их отличали витые бараньи рога и светлая, песчано-золотистого цвета кожа, а морды были вытянутыми и напоминали лошадиные.

– Исключительно опасны, – шепнул Мехмед-паша, – С кентаврами мы используем только строгие ошейники. Сатиры и нимфы ещё управляемы, но эти четвероногие...

Словно в ответ его словам, кентавр обмяк, осел, двигаясь лениво и сонно. Глаза его помутились, как под действием дурмана, – Мустафа ещё раз хлестнул его, но никакой реакции уже не получил. Холод пробрал Эржбету до самых костей.

Пыточная. Огромная пыточная, вот чем на самом деле являлся этот Отбор. Безжалостное зрелище, и неважно, насколько заслуживали этого демоны.

– Посмотрите, как превосходно укрощена эта тварь!

Странное синеватое чудище было заперто в гигантском аквариуме. Отдалённо оно напоминало русалку из детских сказок, – только русалка эта давно умерла, сгнила, раздулась и ожила снова, скаля за стеклом гнилые клыки.

– Подтип третий, ундина, – существо забулькало, надувая сероватые щёки. – Риск заражения средний, управляемость ниже среднего. Подпитка стихией воды, применяются посыльными либо доставщиками грузов. Сюда же относится-

Голос магистра Фатиха прервал громкий птичий клёкот. В большой клетке сидело чудище, которое Эржбета узнала: подобная тварь пролетела над её кортежем в день прибытия в умарат. Мерзкого вида полуптица, получеловек, оно верещало и билось о сетку внутри, стряхивая на пол клетки лиловые перья. Круглые глаза, налитые кровью, блестели, как у безумной курицы.

– Гарпия?

– Самый быстрый способ передавать послания, – кивнул Мехмед-паша, – И самый безопасный. Никаких телефонисток и перебоев на линии.

– Умарату есть, чем гордиться, – победоносно улыбнулся Фатих, – Сложнее посадить на цепь только пери!

Вот только никакой гордости Эржбета не испытывала. Лучше бы и дальше она оставалась в мире, где тварей просто истребляли, чем видела, как те бьются в агонии о прутья клеток. И это лучшее, что мог предложить умарат? На этом строилось величие страны, не менее древней, чем Империя?...

– Подтип четвёртый, суккубы и инкубы! Риск заражения высокий, управляемость низкая!

Нет, оставалось кое-что хуже, чем пытки над чудовищами.

– Ваше Величество, – засуетился Мехмед-паша, – Вы уверены, что умар-ханим должна видеть...

Поздно. Перед ней выставили, казалось бы, демонов, чудовищ, не нуждавшихся в одеждах... Но эти были неестественно человечны, и, в отличие от гаремных, полностью обнажены. Щёки вспыхнули; она мельком увидела кольца в сосках, цепи, идущие к ложбинкам между ног... Отвратительное, варварское зрелище! Эржбета мгновенно отвернулась.

– Прикройте их, – приказала она, – Тогда я приступлю к Отбору.

И тогда тишину нарушил скрипучий голос умара:

– Умар-ханим не будет их выбирать. Пусть этим займутся мужчины. Отбор окончен, благодарю всех присутствующих за то, что разделили церемонию.

Что?! Да он снова распоряжался за неё, и не спросив, хочет ли этого она! Все последние месяцы люди вокруг только и делали, что принимали за неё решения... Но этот маскарад, этот проклятый Отбор – он был устроен лишь ради неё!

– С какой стати вы прекращаете церемонию?! – вскипела Эржбета, – Я не закончила! Пусть демонов оденут, и я выберу лучших!

– Исходя из здравого смысла, – понизил голос Геды-бей, – Не вам соприкасаться с этой... грязью.

– Ах, как заботливо с вашей стороны! Лишить меня, – сна, покоя, родины, – Права выбора! Разве вы не ждёте, что я стану одной из вас?!

– Уймитесь и убавьте тон голоса, умар-ханим. Вы всё ещё присутствуете на публике!

– Среди своих подданных, – огрызнулась Эржбета, – Разве не они хотят сделать из меня таманку? Так осчастливьте их, Ваше Величество! Дайте и мне выбрать, с кем вы будете развлекаться! У вас же так принято?!

Звенящая тишина накрыла площадь оплеухой. Звук её голоса облетел эхом, откликнулся в рыке испуганных демонов. Её трясло; накатила обида и вся та сила, что дремала в ней эти дни под толстым слоем усталости. Прежняя Эрижи, что так отчаянно хотела жить, выглянуть наружу из оков таманского костюма.

– Всё, что вы знаете – это жестокость, – прошипела она, – К демонам и к людям, которыми правите! Но я не позволю обращаться со мной, как с подданной! Я ваша госпожа–

– Достаточно.

Стальная хватка смуглой лапищи сжала её подбородок. Словно клещами, Геды-бей поднял её голову, заставил смотреть в лицо.

– Я предупреждал вас ранее, – заговорил он, глухо и жестоко, и всё её нутро напряглось. Если до этого были угрозы, на которые Эржбета могла ответить, сейчас... Она вдруг кожей ощутила, что он не шутит, не спорит и не собирается её переубеждать. Только утверждает простую данность.

– В этой стране есть традиции, – сказал умар, – Есть порядки и вековые устои. Но без одной связующей все остальные рассыпятся в прах, умар-ханим. Единственной и главной добродетели.

– И какой же? – с издёвкой фыркнула она, хотя внутри всё дрожало от напряжения. Голубые глаза Геды-бея сверкнули вспышками молний.

– Повиновение, – выдохнул он, – Моей воле. Слово умара – закон превыше любых правил. Тот, кто перечит моим решениям, обычно кончает очень плохо. И если демонам приходится носить на шее ошейник...

Палец его украдкой скользнул по вороту её кафтана.

– ...То человек обычно кончает виселицей. Никогда не забывайте об этом, моя госпожа, – сказал он, – Пока я не подарил вашей шее новое ожерелье.

***

Сад, освещённый её усилиями, выглядел впечатляюще.

Чудо электрического света пало на фиговые пальмы, самшиты и папоротники, подсветив их золотом. В полутенях, сгладивших южные сумерки, ей было спокойнее, чем при дневном свете. Днём было лишь знойное солнце, обнажающее правду, страшную и непознанную. Здесь – только упокоение и эти фонари, как привет из далёкого дома, как свет кварц-проектора в феодорском храме. Надежда, воплощённая в металле, как всё, чему её учили доверять.

С электричеством настроение её слегка улучшилось. Теперь в саду было уютно и светло, словно в отдельном маленьком мире, скрытом от чужих глаз. Ничего не могло коснуться её здесь. Ни страхи, ни волнения дня, давно ушедшего, – его всё равно скрыла ночь под расписным покрывалом чернильно-синего неба.

– Недурно получилось, – вздохнула Эржбета. Влажный воздух не шевелил рукавов платья, не портил локонов, уложенных во влажные волны. Она успела переодеться к вечеру – и даже дышать в знакомом наряде, казалось, было легче.

Нзамби, сопровождавшая её, в восхищении подошла к фонарю, обнажила в удивлении острые клыки.

– Магия? Вы колдуете, умар-ханим?

– Всего лишь электричество, – отмахнулась она. Вечер обещал привести нервы в порядок. После Отбора ей удалось только вздремнуть, и вот – уже время готовиться к вечеру. Сделать вид, что ничего не произошло, и можно возвращаться к прежним проблемам.

Она проплакала несколько часов, пропустив обед. Эржбета не плакала даже тогда, когда узнала о помолвке, но умару удалось довести её до этой позорной слабости. Всё, что она слышала от этого человека – угрозы, уколы и ледяной, замогильный холод, и странно было даже представить, как такое возможно в его жаркой стране. Им стоило поменяться местами, горько подумалось ей. В Феодории такие характеры ценились.

Лучше бы она не видела его сегодня – так ждать было бы куда проще. Не видеть глубин его темноты, что не рассеял бы никакой свет. Каждый день она ждала его визита, как в первую, вторую, третью ночи; дни шли, и ожидание скручивало в ней узел страха, постепенно превращающегося в настоящий ужас. Обычная привычка, сегодня превратившаяся в пытку.

В том, что это случится, Эржбета не сомневалась. Так было с её отцом и матерью, с дедом и бабкой, со всеми знакомыми ей аристократами по крови, привычным к подобным бракам. Но, Всевышний, сегодня ждать умара было просто невыносимо. Представилось, как он увидит её обнажённой... Что скажет – наверняка какую-нибудь мерзость – и что сделает...

Как будет ломать её, забирая своё по праву. При мысли об этом глаза снова увлажнились.

– Не плачьте, умар-ханим, – услышала она голос Нзамби. – Проливать слёзы в умарате грех. Воде нельзя проливаться в песок попусту.

– Что ещё здесь нельзя? Есть? Может, дышать?

– ...А-а, милая сестрица!

Издалека звонко посигналил клаксон. Эржбета не сразу поняла, что услышала, – слишком сильно она отвыкла от автомобилей. На одной из дорожек сиял блестящими бортами... Дауэр? Настоящий Дауэр, и ей это не снилось? Да, это определённо была последняя модель, выкрашенная в цвет свежей травы, яркая и красноречиво кричащая о своей цене.

– Развлекаетесь со своими зверушками? – крикнули из открытого окна, и она заметила водителя.

– Мирзали Хайят!

Боги, боги, а ведь она не привела себя в порядок! Ни парфюма, ни макияжа, – только покрасневшие глаза и лицо, опухшее от слёз. Какой ужас! Эржбета начала пятиться назад, к постройкам женского крыла, но он уже наступал: открыл дверцу авто, вышел, шагая длинными ногами, затянутыми в брюки северного кроя. Сегодня на Хайяте был совершенно феодорского вида сюртук и галстук-бабочка. Словно она никуда и не уезжала.

– О, – только и выдавила она, покрываясь пунцовым румянцем. Сюртук ему подходил, и только таманская феска напоминала о том, что они находятся в умарате. В знакомых одеждах Хайят стал внезапно ближе и понятнее. Раньше он, в своём расписном кафтане, казался Эржбете недосягаемой южной сказкой, принцем из старых легенд...

Теперь же это был светский лев. Невероятно притягательный, преступно красивый, но – просто мужчина. А с мужчинами Эржбета управляться умела.

Или думала, что умела.

– Выглядите очаровательно, – он поцеловал ей руку, и она напрочь забыла, что нужно благодарить в ответ. Это касание губ... Совсем не то же, что слюнявые поцелуи вельмож. Кожа руки вспыхнула, колко и жарко, как от слабого удара током.

Мирзали же рассматривал её с нескрываемым удовольствием. Отступив, он жадно ощупал взглядом весь её силуэт.

– Всегда находил феодорскую моду крайне интригующей. Похоже, никто не носит её лучше самих феодорок.

– Б-благодарю, – рассеянно бросила она, совершенно теряясь, и он нахмурился.

– А вот грустные гримасы совершенно вам не идут, милая сестрица. Могу я узнать, что подпортило вам настроение?

Как бы тебе сказать. Новости? Твой брат? Жизнь?

– Ничего особенного, дражайший брат.

Сладко лгать и выдавать дежурные улыбки ей удавалось мастерски. Хайят сделал вид, что не заметил её попыток.

– Как скажете, – он погладил её руку в месте поцелуя, и по спине побежали мурашки. – Что ж, в таком случае не стану вас беспокоить. Но, если надумаете развеяться... Могу предложить поехать со мной, отдохнуть, как следует.

– С вами?

Сперва ей показалось, что она ослышалась.

– Разве я могу? Пасифая может заметить...

– Маленькая Пасифая ничего не заметит, если я ей прикажу, – сказал Хайят и проказливо улыбнулся. Хитрая, маленькая ухмылка бессовестно ему шла; в сердце тут же укололо сладкими иглами.

– Хотите сказать, у вас не будет из-за меня проблем? В конце концов, супруга умара должна-

– Блюсти семейные узы? Проявлять уважение к новым родственникам?

– Сидеть во дворце, – сказала она по инерции и рассмеялась. Умар думает, что посадил её под замок, но разве не может она общаться с членами семьи? К тому же, её приглашает наследник престола, названый брат.

И неважно, что мысли он вызывает отнюдь не родственные.

– Хорошо, – согласилась она, – Подождите, я вызову охрану.

– О, ваши демоны вам не понадобятся. В Джамиляте меры безопасности порой превышают даже меры в Тадж-Арслане.

– В Джамиляте?

– Мой личный маленький оазис, – в глазах мирзали заплясали чертенята. – Вам понравится, в этом будьте уверены. Ну, едем же!

С гостеприимством хозяина он раскрыл дверцу автомобиля, и она порывисто скакнула внутрь. Дура! Все впитанные с молоком императрицы-матери манеры испарились, будто их и не было. Осталась одна щенячья радость, копившаяся так долго, – обычно она выплёскивала её на Раду, а потом и на душку Милоша. Теперь же и не вспомнить, когда Эржбета по-настоящему отдыхала душой, и сейчас ей так хотелось хоть на минуту забыть о делах и титулах.

Куда лучше думать о том, с каким красавцем она мчит в неизвестность. Да, поддаваться фантазиям опасно, но что дурного, если те остаются фантазиями? Она побудет в гостях совсем недолго, а потом обязательно вернётся. Эржбета знала, что несёт ответственность, и уж точно не собиралась рушить узы брака. Даже, если этот брак – последнее, чего она хотела.

И всё же Хайят увлекал её. Наблюдая за ним, она смотрела на его спину и ровную осанку, на лоснящиеся чёрные кудри, спадающие по плечам... Сложно не потерять голову от такого мужчины.

– Даже не знала, что у вас есть автомобиль, – прокричала она, перебивая рёв мотора. – Мне казалось, здесь-

– Дыра, отставшая от остального мира? Вы меня раните, – засмеялся Хайят, обнажая перламутр белоснежных зубов. Эржбете стало нестерпимо стыдно; она ведь и в самом деле думала так. Да и в чём винить её, если в Имране, столице страны, на улицах одни лошади?

Смущённая, она отвернулась в окно. Дауэр пересёк дворцовые ворота и выкатился в темноту, густо скрывшую крохотные, заросшие кустарниками улочки. Нос его нырнул вниз по склону, и на пути стали попадаться освещённые кварталы; уставшие таманы спешили домой, но оборачивались, провожая роскошное авто взглядами, полными удивления.

Мирзали искоса глянул на неё, стрельнул звёздами блестящих глаз.

– Так как прошёл сегодняшний Отбор? Я могу поздравить вас с обретением титула?

– Не думаю, что это заслуживает поздравлений, – мрачно сказала Эржбета. – Простите моё невежество, но... это было просто чудовищно. Столько насилия...

– Традиции, умар-ханим. Уверен, все эти бесчисленные магистры в красках рассказали, как важно издеваться над демонами.

– Издеваться? – она повернула голову, – Вы тоже так считаете? Вы не... не одобряете этот кошмар?

Какое-то время мирзали молча вёл авто; на красивые черты его лица легла тень раздумий.

– Я считаю его ненужным, – наконец, сказал он. – Традиции, традиции... Ярмо, которое умарат тянет столетиями. Мир давно не стоит на месте, а мы всё ещё разводим тварей и совершаем странные ритуалы. Для чужестранцев это повод для насмешек и испуга, и каков в этом толк?

Подумать только! Слышать подобное в умарате?

– Видите, – радостно подхватила Эржбета, – Вы ведь всё понимаете! Отчего же вы не-

Не правите, чуть не вырвалось у неё. Чудо, что вовремя спохватилась – опасно говорить такое даже при мирзали. Геды-бей всё ещё его старший брат, куда ближе, чем какая-то феодорка.

– Не вмешаюсь? Увольте, – мрачно усмехнулся Хайят. – Может, кто-то и может влиять на моего брата, но только не я. Вы ведь тоже не смогли повлиять на своего, не так ли?

– В этом мы похожи, – покачала головой Эржбета. – С моим братом совершенно бесполезно спорить, хоть он и не прибегает к угрозам, как ваш.

– Угрозам?

Лицо его переменилось. Тень тревоги легла на него, сделав ангельский лик скорбным и напряжённым. На секунду она поколебалась – неправильно жаловаться брату на брата. Она в этой семье никто, и всё же, всё же...

– Его Величество. Это он испортил мне настроение, – понуро сказала Эржбета, – Простите, что скрыла это, дражайший братец. Мы поспорили из-за правил проведения Отбора, и... Он угрожал мне виселицей, если я не подчинюсь его воле.

Тонкие руки сжались на руле, царапнули ногтями кожаную обивку.

– Очень в духе Геды-бея, – произнёс мирзали тихо и зло. – Отпугивать молодых красавиц попытками утвердить свою власть. Я удивлён, что ему вообще удалось жениться.

– Были другие претенденты?

– И предостаточно. Но он скорее удавится, чем позволит уступить женщине, – фыркнул Хайят, – Годы без брака ожесточили его, так что не принимайте его слова близко к сердцу.

– Так мне не стоит бояться за свою жизнь?

– Я не позволю, – серьёзно сказал он и заглянул прямо ей в глаза. – Что бы ни говорил мой брат, ни одного волоса с вашей головы не упадёт, пока я в Имране. В этом не сомневайтесь, моя госпожа.

Эржбета и не сомневалась. В её голове вообще было немного мыслей, и очень быстро они свелись к тому, какие бесконечно синие, глубокие глаза у мужчины напротив. Моя госпожа... В его устах это прозвучало проникновенно и нежно. Словно он и в самом деле подчинялся ей, душой и сердцем, и... Так, пора остановиться, пока её не увело в дебри опасных идей.

Они прибавили скорость, подъезжая к массивной каменной арке и высоким воротам, похожим на те, что были в Тадж-Арслане. Эти были меньше, но изящнее, но стражи здесь было больше в разы; мирзали кивнул охране в зелёных тюрбанах, и створки дверей отворились, пропуская Дауэр внутрь. Эржбета заметила светлые луковицы круглых куполов.

– Мы уже приехали? Это ваш дворец, мирзали?

– Слишком рано, милая сестрица, – Дауэр прибавил газа, и они пролетели мимо, – Всего лишь хозяйственный корпус. А мой дворец... Вот теперь мы на месте, умар-ханим. Добро пожаловать в Джамилят.

Дауэр остановился прямо у резной стрельчатой арки и мраморной лестницы. Мирзали помог пересечь их, и белоснежные ступени привели Эржбету прямо в огромный зал, обитый багровыми обоями с золотыми вензелями узоров.

В центре его журчал фонтан, полный красноватого напитка, и она быстро поняла, что это вино – густое, душистое, наверняка кружащее голову. Прислуживали суккубы, розовокожие и прекрасные, в крошечных белых фартуках, ловко управляясь с подносами и бокалами. Кое-кто из гостей то и дело норовил ущипнуть их беззащитно персиковые бёдра и хвосты; а гостей было предостаточно. Кругом были люди – с боа на плечах, в коротких модных платьях и сюртуках, с локонами, уложенными холодной волной так, что едва обрамляли головки на длинных шеях. Все они курили, шутили, смеялись и на вид просто наслаждались жизнью.

– О Хоа, – ошеломлённая, воскликнула Эржбета, – Это же настоящий модный салон!

Совсем как дома, в Феодории! И как подумать она могла, что умарат – это глушь? Всё здесь отвечало последнему слову техники и моды, если не смотреть на суккубов, чужеродными пятнами мелькавших в толпе. Один из них подошёл, предложил ей бокал; она осторожно зачерпнула из фонтана вина, пригубила, восхищаясь деталями обстановки. Покатая виолончель спинки пухлого диванчика, обитого бордовым бархатом, изогнулась, вместе с кисточками и золотыми коронами вышивки, главной доминантой. Повсюду изысканные вазы, чучела птиц под потолком, позолота... Никаких керосиновых лампадок – вместо них на стенах цвели хрустально-хрупкие бра с плафонами в виде тюльпанов, давая тёплый зеленоватый свет. В травянистом полумраке чучела казались летящими, и бриллианты, инкрустированные им вместо глаз, сияли загадочным блеском.

За шумом разговоров потрескивал патефон, и Эржбета едва не вскрикнула, узнав мелодию. Играло танго Штальчека. Самый модный композитор, он был феодорцем. Звучание его здесь, в сердце таманского мира, напоминало сюрреалистичный сон.

– Вам нравится?

– Бесподобно! И вы прятали такое сокровище всё это время?

– Лучшее приходит к тем, кто выжидает его достаточно, – приподнял уголки губ мирзали. – А вы не попробовали и десятой его доли, милая сестрица. Идёмте, я познакомлю вас со своими друзьями. Саид, Гюльшах, Гевхеран!

Сразу три очаровательных личика повернулись к ним, и зал притих. Первым подошёл полноватый молодчик с тонким пушком под носом, который он явно подкрашивал, выдавая за усы.

– Саид, моя госпожа, – улыбнулся он и поцеловал руку. Две девушки, Гюльшах и Гевхеран, оказались близнецами. Одинаково томные, в пурпурном бархате, с жемчугами в ушах и на груди, они напоминали двух изящных пантер. Эржбета засмотрелась на их изысканный макияж, тонкие дуги бровей, сливово-лиловые губы – и вдруг почувствовала себя замарашкой. Она ведь совсем не красилась!

– Какая хорошенькая, – ляпнула та, что слева. – Ой! Это я сгоряча, – захихикала она, – Никогда не встречала феодорок, а тут целая королева!

– Дура! Ни манер, ни мозгов, – ткнула локтем её сестра, – Чему я тебя учила?! Говори так же, как Хайяту! Имею честь приветствовать саму...

– Для вас она просто гостья, – зашипел мирзали, делаясь странно скрытным. – Мы же не хотим ненужных визитов от моего брата!

– О, это вряд ли, – не сдержавшись, Эржбета сделала гримаску: – Если что и заставит умара посетить это место, то точно не его супруга. Скорее, нарушение его любимых традиций!

Глаза близняшек комично расширились. Саид поперхнулся вином. И вдруг разразился трубным хохотом, – скоро его подхватил и мирзали, и девушки, и остальные гости.

– А она мне нравится, Хайят, – о её бокал зазвенел бокал Саида, и Эржбета улыбнулась, быстро расслабляясь в новой обстановке. – Как к вам обращаться, госпожа?

– Просто Эрижи, – повела она плечиком, – Кажется, здесь довольно... фривольная атмосфера. Столько вина...

– У нас развлечения на любой вкус, дорогая сестрица. Может быть, табак? Коктейли? Вы когда-нибудь пробовали виски с банановым ликёром?

– Банан? – об этом экзотическом фрукте в Феодории только ходили слухи. – Хоа, я уже хочу попробовать! Наливайте же!

Скоро она уже потягивала отвратительно сладкий коктейль, откинувшись на пухлый диванчик. Ноги, скинувшие сафьяновые туфли, покоились на изогнутой спинке; близняшки рядом вытянули ступни в чёрных чулках. Голова приятно кружилась, и одна за одной шли сигаретки. Тело размякло, и мир сделался весёлым и лёгким, ласково-ватным, как пуховое одеяло.

Хоа знает, сколько прошло времени. Она успела пообщаться со многими, и здесь её принимали так, как положено – с восхищением и обожанием. Наконец-то! Даже друзья мирзали сдерживали панибратство, и беседа с ними лилась своим чередом. Скоро они выяснили подробности друг о друге; близняшки, по их словам, перекупали бриллианты, Саид и вовсе оказался контрабандистом аржентика. Половина народа здесь, судя по всему, была не слишком знатного происхождения.

Неудивительно, почему Хайят пёкся о скрытности. Приятной болтовне, впрочем, это не мешало. Таманы оказались ничуть не хуже её феодорских кругов, да и она изголодалась по компании – даже такой, от которой Раду и Николетту хватил бы удар.

– Вы так добры ко мне, – протянула она, позволяя Саиду зажечь ей сигаретку. Тот лениво мурлыкнул:

– Вы ожидали, что вас встретят здесь ружьями? Обижаете, госпожа. Мы люди современные! Кому нужна эта вражда, когда надо стремиться в будущее?

– Этот мир протух, Саи, – скривила мордашку близняшка справа от неё – кажется, Гюльшах. – Эти правила, эти глупые старые наряды...

– Совершенно неудобные! Эти ужасные шальвары, – фыркнула вторая, Гевхеран, и Эржбета неожиданно согласилась:

– Не правда ли? Они просто омерзительны! Портят любую фигуру!

– Приятно видеть даму со вкусом, – хихикнули близняшки, – Саид, налей! Выпьем за прогресс и развитие!

– Хватит с нас этих повозок и демонских ярмарок!

– За новое будущее!

За Феодорию, повторяла в мыслях Эржбета, чокаясь бокалами с новыми друзьями. За всё, что даст вам Феодория.

– И за нашу koçük feodora, – обходительно ухмыльнулся Саид, опрокинув стакан с виски прямо в глотку. Они быстро начали называть её так, маленькой феодоркой, за что Эржбета награждала их развязным смехом.

– Дам в компании нам очень не хватало, – щёлкнула языком Гевхеран, – Раньше с нами была Пасифая, но теперь она отказывается от вечеринок. Какая жалость!

– Пасифая?! – вот так новости! Эржбета попыталась представить её домоправительницу среди этой пёстрой компании – и не смогла. Строгая, скромная Пасифая?

– А вы думали, она вечно ходила в служанках? – насмешливо протянул Саид. – Да она раньше и палец о палец не ударила бы, помяните моё слово. Папенька был санджак-бей Авендагара...

– Вроде вашего губернатора, – пояснила Гюльшах на её вопросительный взгляд.

– ...А род знатный настолько, что впору породниться с Арсланами! Да она и сюда-то приходила через раз, всё брезговала, что здесь ни капли голубой крови!

– Только теперь не побрезгует, – сказала Гевхеран, – Да и помолвке с нашим Хайятом ей не видать, как своих ушей. Пусть скажет спасибо этой кусачей пери.

Голова от новостей так и закружилась. Пасифая – аристократка?! Впрочем, стоило догадаться, отец её, как-никак, был приближённым умара. Факт о помолвке неприятно пробрал, но тоже был ожидаем. Откуда-то выбрался ядовитый змеёныш ревности, скрутил в хватке сердце, хотя Пасифая ей даже не соперница...

А вот последнее предложение всколыхнуло воспоминания. Магистра Фатиха и его странные слова. Слёзы.

– Пери? Какая пери?

– А, вы не знаете, – отозвалась Гюльшах, затягиваясь сигареткой. – Такая трагедия... Это та тварь, что недавно сбежала из Диляр-Бакыра. Вам не говорили, за что она сидела?

– Чудовище забралось в особняк Искандера, – Гевхеран пробрала заметная дрожь. – Говорят, искало там какие-то бумаги. Хоа их разберёт, этих высших демонов, они же как люди, а то и хуже. Не повезло бедняжке Пасифае подвернуться ей под руку. Чудо, что она вообще осталась жива!

– И то верно, – сделал гримасу Саид, – Челюсть-то удалили подчистую, язык и тот висел на кусочке кожи. Кто его знает, что там нашаманили при операции, но протез, похоже, оказался неплох – разговаривает же она, в самом деле?

Язык... Челюсть... Висел...

Перед глазами пронеслись картинки, которые представлять совсем не хотелось. Вот, почему она закрывает лицо, поняла Эржбета. Стоило представить, что может крыться под кольчугой с монетками, и её всю передернуло судорогой ужаса. Значит, встреча с пери могла закончиться иначе...

Мимо прошла суккубка, и Эржбете стало не по себе.

– Вы говорите о прогрессе, – пробормотала она, – А сами не отказываетесь от демонов.

– Полно, Эрижи! Это же не пери, – улыбнулся Саид. – Наши твари абсолютно безопасны... И иногда даже приятны, – подмигнул он. Близняшки ехидно захихикали, и к её щекам прилила кровь – речь шла явно о чём-то неприличном. Будто поддразнивая её, Саид вдруг позвал:

– Эй, тварь! Подойди-ка, подбавь мне градуса!

– Хотите попробовать? – сливовые губы одной из близняшек облизнулись. Нетрезвый мозг с трудом складывал два плюс два, так что Эржбета не поняла:

– Что попробовать?

– Яд суккуба, – захихикала вторая близняшка, – Весьма приятное баловство и совершенно безобидное. Обезврежен серебром, но действует – просто улёт! Само блаженство!

– Вы предлагаете мне, – Эржбета сглотнула, – У-укол?

– Укус, Эрижи, укус. Прямо из источника! Не пожалеете, – та из близняшек, что хихикала, указала: – Смотрите, Саиду уже нравится!

Склонившись, суккуб аккуратно прокусила кожу на шее её нового знакомого. Ни крика, ни крови – со стороны это больше напоминало интимный поцелуй. Саид с облегчением закатил глаза; на коже его шеи блеснула пара золотистых капель. Стоило ему махнуть рукой, и суккуб тут же отстранилась, достала из фартучка узорчатый платок и протёрла за собой место укуса.

Хоа, ну и извращение! Эржбета с недоумением посмотрела на тамана – тот уже упал на ближайший стул, блаженно растекаясь по спинке. Зрачки его сузились до размеров игольного ушка, на губах блуждала дикая улыбка. И это – улёт?

– Разве ему не дурно? – промямлила она, чувствуя, что её не слушается язык. Гюльшах весело махнула рукой:

– Наоборот! Зуб даю, он сейчас полетел от счастья прямиком в Цитадель. Да что рассказывать, пока не попробуете – не узнаете!

– Куда там, наша koçük feodora, кажется, испугалась, – фыркнула Гевхеран, – Обычной суккубки, которую прикончить, что кошку!

– Эй, не смейся! Говорят, феодорцы страшно боятся демонов...

Гордость неожиданно взыграла в ней громким, давно ждавшим своего часа аккордом. А, может быть, сердце уже устало от вечных страхов, что преследовали её, как тени. Сутками напролёт Эржбета знала только их, – бойся демонов, бойся за Раду, бойся умара.

И вдруг поняла, что ей надоело.

– Ещё чего, – фыркнула она, – Давайте-ка сюда суккуба. Эй, ты! Да, вон та девочка!

Ближайшая к ней суккуб послушно подошла. Близость риска вскружила голову. Запах его, терпкий и искристый, смешался с запахом демона, серным и густым. Эржбета махнула:

– Эй, tahawallah! Сделай кой-чего, эту вашу штуку...

Демоница наклонилась, и она закрыла глаза, стараясь не дрожать. Страшно почти не было, – алкоголь стёр за ненадобностью всё, кроме сладкого предвкушения. Может быть, и величественной умар-ханим в этом мире больше не существовало.

Только она, Эрижи, и темнота. Прикосновение клыков, острых, как бритвы. Дюйм за дюймом они начали давить на кожу, пока не...

Ослепительная боль пронзила шею, но вместо крика вырвался стон. Тело ошпарило, будто её окунули в кипяток, и огненный шар принялся блуждать от кончиков пальцев ног до пупка; скоро он приятно угнездился чуть ниже, лопнул и разлился жидким жаром. Всё горело, как в лихорадке, будто она подцепила скарлатину, с которой когда-то свалилась в детстве.

И это в самом деле было приятно. Нет, это было....

Потрясающе. Великолепно. Невероятно. В самом деле улёт, – только летела она в кипящую лаву.

– Гюльшах, помоги мне сесть, – жалобно простонала Эржбета, переползая по спинке дивана. Чья-то мягкая рука помогла ей выпрямиться, и она прильнула к касанию, как котёнок... Кружевные панталоны под юбкой почему-то мокли. Хоа, откуда взялось это?...

– Мы дали ей суккуба, – услышала она сдавленный смех – и знакомый голос:

– Осторожнее... Похоже, наш северный цветочек не привык к ощущениям. Эрижи? Сестрица? Вы слышите меня? Эрижи?

С трудом разлепив тяжёлые веки, она узнала смутные очертания лица. Прекрасного, ангелоподобного лица, что не могло принадлежать человеку. Не веря своим глазам, Эржбета протянула руку, прикоснулась к гладкой щеке, погладила...

Щека оказалась настоящей. Обладатель её усмехнулся, и от усмешки этой пламя между ног разгорелось ещё жарче.

– Похоже, такие демоны вам по нраву. Всё в порядке? Может, воды?

– Голова, – выдохнула Эржбета, – Кружится... Голова... Мне нужно...

– Думаю, вам стоит отдохнуть. Хотите, пойдём в мои покои? Сможете полежать в тишине.

В зеленоватом свете бра очертания лица расплывались в причудливые формы. Призраком померещился в нём умар, – те же лоб, нос, скулы... Словно напомнил о себе, когда этого чертовски не хотелось. Она ведь замужем, она не должна-

– Ид-дёмте, – икнула Эржбета – и, покачнувшись, едва не рухнула на пол.

Он подхватил; она снова захихикала, чувствуя, как сильные руки поднимают её в воздух. Телу стало легко, как пушинке, и всё вокруг кружилось в этом веселом, красочном хороводе...

– Так-то лучше, – её опустили на что-то мягкое, и она мечтательно растянулась, раскинув руки. Над головой совсем рядом оказалась красивая, смуглая шея. Приподняться – и поцеловать её, впиться укусом губ... Эржбета зажмурилась, силясь сдержать стон.

– Спасибо, – с трудом прошептала она. Взгляд выцепил из темноты бархат ресниц и предгрозовую синеву радужек. Мирзали Хайят. Мужчина. Я наедине с мужчиной.

Желание, назойливое и жаркое, разлилось по телу только острее. Проросло в ней семенем опасной мысли. Хотелось... Да, попробовать. То, что никогда не случалось прежде, не случилось с Милошем Качински... То, что она должна была хранить для умара, как достойная жена.

Но разве умар этого заслуживал?

– Я странно себя чувствую, – пожаловалась она, – Моё тело...

Он сел рядом, погладил её волосы. Не так, как это делал Раду – без всякой отеческой заботы.

– Наконец-то расслаблено, – тихо сказал он. – Вы показались мне такой напряжённой, милая. Вы ведь не забыли, о чём я говорил?

– В-вы...

– Всегда готов вам помочь. И защитить, – вздохнул мирзали, – Даже, если это нарушает все возможные правила. Рано или поздно это всё равно здесь случится, не так ли?

От шутки она заливисто засмеялась, и он тоже улыбнулся. Вдруг он показался ей таким близким, таким простым... Словно она читала его, как открытую книгу, даже легче, чем Раду. В глазах плыло, но перед взором её явственно встал образ его души. Будто зеркальный отпечаток её собственной...

Эржбета скрестила ноги. Сжала, что есть силы, пытаясь прогнать неуместный жар.

– Ваш брат наверняка ждёт меня, – по глупости ляпнула она. Яд суккуба развязал язык, и поток мыслей полился, не сдерживаемый приличиями.

– О? Вам не терпится вернуться в его постель?

– Совсем нет. По правде говоря, я и так никогда не...

– Значит, Северное солнце до сих пор невинно?

Пальцы мирзали запутались в золотистых локонах, убрали их, обнажая ей шею.

– И мой брат не осмелился? Мне казалось, такая красавица растопит даже его каменное сердце.

Большой палец прошёл по шее ниже, погладил венку, бьющуюся под кожей. Эржбета ахнула, зажмурилась – от волнения и волны тепла, окатившей тело.

– Он так и не пришёл ко мне, – развязно протянула она. – Что же вы делаете...

– Пытаюсь помочь вам, моя госпожа, – палец принялся массировать её кожу ласковыми, уверенными движениями. – В Джамиляте я исполняю любые мечты. Скажите, чего вы хотите, и я сделаю для вас всё, что угодно...

– Хайят...

Волной тока её пробило сверху донизу, ударило в голову дерзостью. Этот миг, сказал в голове голос, самый важный в своей жизни. Эржбете вдруг показалось, что она готова отдать всё, лишь бы...

Целовать этого мужчину. Да. Целовать, соприкасаясь с частичкой её души, в надежде увидеть отражение. К демонам, что права на эти порывы она не имеет... Дракон Дракулешти не боится.

– Я хочу...

Словно любуясь, мирзали провёл указательным пальцем по изгибу её шеи. Потом нагнулся и – поцеловал у самого основания, прижавшись бесстыдным, горячим ртом.

– Хайят!...

– Прекрасно звучишь, – тёмные глаза поднялись на неё, густо-синие, налитые свинцом. Грозовые тучи среди пустынных песков. – Жаль, что не мне отведено слушать эти стоны. Ты не должна была выйти замуж, Эрижи. Не за него.

Она задохнулась от похоти, явно читавшейся в его голосе. Никогда ещё мужчина не хотел её, – так, как будто имел на это право. Поцелуи поползли ниже; руки сжали ей бёдра, требуя расставить пошире.

– Нет, ты должна была выбрать другого, – бормотал мирзали, – Кого-то моложе, а не старого калеку. Того, кто заслуживает считать тебя не врагом, а своей королевой.

– Разве у меня был выбор, – задохнулась она, когда он прильнул к ложбинке между её грудей. – Хайят, о Хоа, остановись...

– Выбор есть всегда, умар-ханим.

Кровь бросилась ей в лицо, стало трудно дышать. Он говорил, и она была уверена, что не слышала и половины слов. В голове поплыло.

– Страх или смелость, – жарко шептал Хайят, – Трусость или дерзость. Разве теперь ты не одна из нас?

Пальцы его воровато забрались под юбку её платья, поползли выше. Эржбета всхлипнула – от стыда и похоти; ноги раскрылись так, словно она ими не владела. Всё решал лишь огненный жар между ног.

– Я Дракон...

– Больше нет. Посмотри на эмблему своего царства, умар-ханим. Кто на нём изображён?

Не в силах сопротивляться, она приоткрыла глаза. Прямо перед ней была расстёгнутая белая рубашка; под воротом виднелась блестящая золотая цепочка. Хайят снял рубашку, обнажил смуглую, безволосую грудь с точёными мышцами. На золотистой коже, вздымаясь от рваного дыхания, подрагивал медальон в форме звериной головы.

– Лев, – шепнула Эржбета, и пухлые губы напротив изогнулись в довольной ухмылке.

– Верно. Таманские львы, – ещё один поцелуй, в скулу, невесомый и аккуратный. – Тебе выбирать, какой стать львицей. Склонить голову или затаиться в камышах с другими львами. Теми, кто хитрее, – он лизнул ей шею, прикусил, и она вскрикнула, – Сильнее...

Рука под платьем скользнула между её ног, сжала властно, уверенно. Она услышала, как мирзали охнул, низко и хрипло; пальцы его прошлись прямо по ткани, липкой от влаги, словно не могли поверить в осязаемое. В этот раз Эржбета не сдержала стона – возможности стесняться больше не осталось.

– Может, я и львица, – сорвалось с её губ, – Но никто не лишит меня драконьих крыльев. И ты тоже, Хайят.

– Конечно, – он сглотнул, и она увидела, как дрогнул его кадык. – Ты уже звучишь, как таманская госпожа. Тебе это к лицу...

Потянувшись было к нему, она остановилась. В тёмно-синих глазах отражалась зелёная, демонская дымка.

– Или ты до сих пор боишься?

– Дракон Дракулешти не боится, – усмехнулась Эржбета дерзко и пьяно. Всего лишь одно движение, прикосновение бархата губ к губам. Сладкая, запретная ошибка... Она сомневалась всего секунду.

И поцеловала его. Сперва неуверенно, но – очень быстро задыхаясь под его пылом и страстью.

Пить сладость его губ опьяняло не меньше вина. Рука его огладила её челюсть, зарылась в завитках золотых кудрей... Она принялась исследовать его в ответ, трогая крепкую грудь и плечи. Весь он, трепещущий, как пружина, обвивался вокруг неё объятием рук, заключивших её талию в кольцо.

– Ты не пожалеешь, – бормотал он, спешно забираясь под еёпанталоны, – Не пожалеешь...

И, не будь Эржбета в плену его сладких касаний, обязательно услышала бы за окном звон монеток золотой кольчуги.

Глава XIII, в которой Гела берёт след

Ноябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

На рассвете, когда рассеялся первый туман, она была готова к вылету.

Уничтожить одежду. Вспышка заклинания – и только горстка пепла на полу; быстро и без лишних звуков. Наскоро набросать записку: уехала по срочным делам, болезнь родственника, прошу извинить. Собрать самые важные из пожитков в ридикюль. Подняться привычным маршрутом в детскую, приоткрыть белоснежную дверь...

Не так, совсем не так она хотела оставлять дворец. Гела зашла в спальню, посмотрела на спящую княжну в последний раз. Во сне Богдана казалась сущим ангелом, – кудряшки, фарфоровая кожа, умильно сонное маленькое личико. Даже перед самой Тиамат Гела не призналась бы, что не хотела оставлять ребёнка. Сколько раз она бросала неудачное дело, не доводя его до конца... Но никогда – с такой тяжестью на сердце.

– Береги себя, детка, – прошептала она, погладив льняные прядки. Пощупала кли, посмотрела маскировку клыков и рогов – и на всякий случай набросила сверху дополнительный слой, покрепче. Пока, на первое время, этого должно хватить.

Пока мать не пошлёт на её замену кого-то другого. Но это будет уже не её история.

Всё было кончено. Она терпеть не могла сжигать мосты, – и сейчас тоже медлила, думая, как заставить ребёнка молчать. С другой стороны, какой в том толк? Подозрения и так подтвердятся, если за них ухватился сам Верховный канцлер. Что-то подсказывало, что он вылепит демона из любого, кто привлёк его внимание, хочет несчастный того или нет. Главное, чтобы Богдана помалкивала о собственной природе, – об остальном Гела позаботится сама.

В коридорах пробили часы: шесть утра. Час Императора, подумала Гела. Пора прощаться с Домниторе Пелеш – с местом, в которой она всегда была только тенью самой себя. Раскрыв створки детской, она поднялась на подоконник, закрыла глаза, сосредоточилась...

С треском разошлась по швам человеческая кожа, и на багрово-пятнистой спине распахнулись алые крылья.

Прыжок, и – вот она, свобода! Слишком давно она не давала себе летать. Гела расслабилась, предалась силе ветра, обтекающей могучее демоническое тело. Дворец стремительно удалялся, оставаясь внизу игрушкой, затерянной в пушистых шапках елей и сосен. За ним, выглядывая многоствольными рыльцами, виднелись зенитные установки. Видимо, поставили против гарпий и прочих летучих демонов... Гела круто свернула и нырнула в облака, – впереди уже виднелась Дин-София.

С высоты птичьего полёта столица, сейчас спящая, без своих солдат казалась почти беззубой. Только летающие создания видели её редкую, изящную сторону, с причудливыми крышами особнячков и уличными котами, потешно вытягивающими ёршики хвостов. Розовые ленты рассветных лучей выхватывали магазинчики, окна спящих на стоянках трамваев. И-

Чёрный столб дыма на краю города, бьющий вверх в небо.

Килик!

Сложив крылья, Гела пулей устремилась вниз. Её родные улочки... Сверху почти не видные, скоро показались баррикады, – грубые, угловатые, как щиты, кое-где догорающие от магического огня. Отчётливые следы обороны, сполохи защитных заклинаний – всё, что она сейчас видела...

Побоище.

Серые лохмотья пепла, падающие в грязный снег. Тянуло дымом; несколько домов из старых особнячков превратились в обугленную груду деревяшек. Они уничтожили не только их: в стенах многих зданий виднелись дыры от взрывов, открытые, как кровоточащие язвы. В узорах улиц – глубокие оспины от упавших снарядов. Искорёженная, чёрная земля, мёртвая и немая.

– Во имя Матери...

Неуклюже приземлившись, она отряхнула крылья, возвращаясь в привычное полу-людское обличье. Под копытами захрустело битое стекло. Килик, старая сказка о спокойной жизни, слишком короткая, чтобы быть правдой... Оборванная так резко, так грубо, даже не трусливыми людскими ручонками – их оружием. Сыпал брызгами мокрый снег, умывал булыжники от молчаливых свидетельств преступлений – следов крови. Чья это была кровь, своих или лишённых? Для кого ещё придётся разжечь погребальный костёр?

Что, если-

Нет, быстро приказала она себе. Нельзя даже помыслить такое о младших. Сейчас надо держаться – ради себя и дядюшки, пока у неё ещё есть силы. Гела заглянула в одну из развалин, обнаружила разбитый шкаф в обугленной комнате. Несколько вещей оказались женскими: чулки, маленькие по размеру, побитое молью платье. Пока достаточно – только бы не разгуливать нагишом.

Не думать, не думать. Только не о том, что ещё могли задеть лишённые. Так безжалостно, как могут только их ружья, их пулемёты, их дирижабли.

– Гля-я, кто явился!

Одевшись, она выглянула наружу. В глубине перекрёстка виднелся знакомый силуэт: торговка Фатима. В этот раз вместо лотка с булочками в руках у неё было зеленоватое пламя. Шепнув заклинание, нимфа подняла когтистые лапы; пламя рассеялось над их головами, впитавшись в огромную разноцветную сетку, до того невидимую. Засветившись, она вспыхнула в виде гигантского силуэта Орла, накрывшего крыльями несколько кварталов, а то и больше.

Купол. Старая, ещё поставленная Лилит Бен-Картале защита Дома. Сейчас вид у него был неважный: местами в нём, бледно-молочные, разбегались морщинистые трещины, мелкие, как порезы от бумаги. Зеленая вспышка залатала одну, но разрывов всё равно оставалось слишком много. Гела коснулась сплетённых в узлы заклинаний, и они пошли мелкой дрожью. Не может быть...

– Что случилось с куполом?!

Взгляд нимфы сказал ей обо всём без слов. Не надо быть пери, чтобы читать мысли в этом усталом выражении, где и боль, и отчаяние, и уже наступившее мрачное смирение перед лицом судьбы.

– Пробили, сволочи, – сказала она и плюнула себе под ноги. – Видать, заклинания там слабеют, он возьми и проявись. А у лишённых столько ружей и автоматонов – ой-ёй! Видит Мать, эти нечестивые машины нас прикончат!

– И всё же он выстоял, – Гела прошептала заклинание, и маленький клубок алых магических нитей возник в её руках. Может, и ей удастся залатать пару дыр. На большее сил нет, но если она может помочь хоть чем-то...

– Раньше они не совались в Килик.

– Тю-ю! Раньше и Мать жрала лишённых, как букашек, – фыркнула Фатима. – Ты сколько спала, первородка? Приказ сверху спустили, перебить всех в Дин-Софии!

– С каких это пор?

– А то ты не знаешь! Строишь из себя дурочку? Ой ли! Вся столица слышала, как Йозеф напал на канцлера, когда тот про военное положение объявил! Будто мало им увезти одного дурня-

Дядюшка?!

– Увезти?! Куда?! – не помня себя, она схватила Фатиму за плечи: – Кто забрал его?! Что с ним будет?!

– Не ори, чтоб тебя! Криками делу не поможешь! Пропал твой Йозеф, упекли его в застенки!

Нет, этого не может быть. Дядюшка всегда ругал лишённых, но... Осмелиться выступить против? Ох, дядюшка, дядюшка, ты же всегда был спокоен, как буйвол... Почему ты вспылил, встав на защиту Дома? Неужели думал, что другого выхода у демонов нет? Что это последний шанс?

Я должна была сказать ему, мелькнула горькая мысль. Сказать про план матери. Про то, что скоро Империя рухнет, потеряв корону. Осталось совсем немного...

– ...Ги?!

Словно солнце озарило ей душу, мгновенно успокоив. Али! Обернувшись, она увидела, как он скачет навстречу в своём сюртучке и пальто. Чумазый, чёрный от грязи, но – живой!

– Али, – выдохнула Гела, когда он бросился ей в объятия. Склонив голову, брат боднул её лоб, и она потёрлась с ним рогами.

– Голосишь на весь Килик, – фыркнул он беззлобно.

– Ты в порядке? Они тебя не тронули?

– Я-то? Пусть попробуют, ха! Но, Ги, ты должна знать – дядюшка...

– Да, – выдавила она. Глаза защипало жгучей солью. Тело Али било ознобом от перенапряжения; она сделала вид, что ничего не заметила. Только гладила, гладила жёсткую шерсть, утирая с неё каменную пыль.

В уютной тишине, разделённой на них двоих, раздался щелчок пальцами. Позабытая нимфа Фатима закончила с колдовством. Отряхнув сияющие лапы, она вытерла пот с зелёного лба.

– Гёзем-то не мучай, кровопийца, – бросила она, – И так настрадалась старая. Будешь спрашивать – лучше сразу добей!

– Не надо, тётя Фатима, – вздохнул Али. – Пойдём, Ги. Нам жутко тебя не хватало.

Она и сама чувствовала вину за то, что не смогла быть рядом. Обняв друг друга за плечи, они побрели по знакомым кварталам; ни зависимых, ни гигантских чудищ – всё вымерло, словно тоже выжженое людским оружием.

– Где Нура и бабуля с детьми?

– Дома. Все целы, не переживай, – Али чуть подвинул руку на её плече для удобства, и она вдруг заметила, что брат хромает.

– А ты? Это что ещё такое, Али? Кто это сделал?!

– Так, мелочи...

– Али! – грозно нахмурившись, Гела впилась взглядом ему в лицо. – Или ты расскажешь, или я узнаю сама и расскажу бабуле!

Виноватый вид брата её смутил. Али замешкался, – будто явно не хотел посвящать её в подробности.

– Я, э-э... Пытался колдовать, – наконец, признался он. – На баррикады меня не пустили, сама понимаешь, мал ещё... Поставили охранять Очаг, а он возьми и вспыхни. Ну, я и попытался поставить защиту, а эти камни... Не подумай, сил мне хватает! Просто... Испугался, и... Один упал мне на копыто. Просто ушиб, Ги, Матерью клянусь! Только не ругайся, а?

О, в этом весь Али. Она вспомнила, как он уже пытался влезть в её дело, – взрослый, видите ли. Не мальчик. Гела закатила глаза, с трудом подавила порыв его отчитать. Чудо, что у него вообще получилось сплести заклинание защиты. Спасибо урокам дядюшки...

За дурные мысли тут же стало стыдно. Вспомнились все упрёки, все попытки исправить Йозефа. Всё, что она бы с радостью прекратила, только бы дядюшка вернулся. Только бы он был цел.

– Постой-ка, – вдруг она не поняла: – Что значит, Очаг вспыхнул? Он и должен был вспыхнуть, вместе с куполом – так работает защита Дома. Разве ты не почувствовал броню?

Сколько она себя помнила, так работала система защит. Невидимый Купол принимал на себя любые удары, отбрасывал все снаряды и выстрелы обратно в обидчиков... Ровно до тех пор, пока по какой-то причине не становился зримым. Тогда лишённые, естественно, видели все его слабые места.

И даже тогда магия берегла демонов в первую очередь. Рушились здания, окна, крыши — любое, что может погасить удар. Всё, лишь бы огонь не достиг детей Тиамат.

– Нет, Ги, ты не понимаешь, – гримаса Али тоже стала горькой, не по годам взрослой, как костюм не по размеру. – Броня бронёй, на нас-то ни царапины, но все эти разрушения... Это мама. Она пыталась тебя вызвать, и защита рухнула-

Проклятье. Этого она и боялась. Пока сеть молчала, никто из лишённых и понятия не имел о её существовании. Купол не имел зримой формы до тех пор, пока не вспыхивал вместе с Очагом; неудивительно, что его пробили.

– Я ей всё выскажу, – зло буркнула Гела. – Зачем ей вообще понадобилось трезвонить, когда Килик в опасности?!

– Потому что ты... э-э, на задании? Разве тебе не нужно ей отчитываться... и всё такое?

– Так это касалось меня?

Нутро похолодело. О, Великая Тиамат, пусть это окажется просто совпадением. Пусть купол будет повреждён не по её вине...

Али вдруг уставился на неё с удивлённым видом.

– Ты что, вернулась не из-за Зова? Не из-за мамы?

– Я вернулась, потому что у меня проблемы, – с досадой бросила она, – Считай, что у меня больше нет задания, Али.

– Али! – вдруг послышался детский голосок, – Али, кушать хочу!

Показался дом – или то, что она привыкла называть домом; теперь Гела не узнавала его совсем.

Выбитые стёкла, порванные занавески, осколки черепицы на обугленной мостовой. Грязные свидетельства лишёнского присутствия... На втором этаже она заметила трещины в кирпичах, аккурат под окнами их спальни. Там, где мирно лежала головка спящей Нуры в тишине когда-то покойных ночей.

– Вот же уроды...

В сбитом дверном проёме показался один из внуков бабули в чудовищном облике. Совсем кроха, он был ростом уже со среднего людского мужчину, но рога наметились едва-едва. В четырёх жёлтых глазах трепетали от волнения узкие зрачки.

– О, малыш, – бросившись к нему, Гела обняла маленького демона. Вот, о чьих детях надо было беспокоиться, не о княжнах в далёком дворце.

Вместе они прошли в дом, и внутри обнаружилось ещё больше детворы. Поджав хвосты, они сидели на подоконниках; пятеро сгрудились на кухонной скамье, скованные страхом. В доме, где ещё недавно звучал детский смех и пахло душистыми лепёшками, теперь выл волком ветер в выбитых стёклах. Завяли растения в нарядных горшках. Круглые листья фикуса поникли, желтеющие и сухие.

Вместо звона тарелок их встретили другие звуки. Горькие причитания откуда-то наверху:

– На кого-о-о-о же ты меня покинул! На кого-о-о!

– Тише, бабуля, тише, – раздавался в ответ участливый голосок. Али мрачно указал наверх подбородком:

– Нура её успокаивает. Совсем плоха. Отпаиваем дядюшкиными сборами...

– Уже неплохо, – кивнула Гела. – Что у вас осталось из еды? Детей надо накормить, и побыстрее. Не дай Мать, собъём им рост кли!

– Что-то да было, – брат сунул рогатую голову в кухонные ящики: – Просо, нут, чеснок, мука... О, нашёл перцы! И баклажан! У-у-у, живём!

Радостно насвистывая, он загремел посудой. Словно ничего не случилось, словно всё по-прежнему... Щёлкнув пальцами, Гела зажгла огонёк в небольшой печи.

– Мало, – оценила она, когда он разложил продукты. – Для роста им нужно мясо. Я схожу в подвал за окороком, а ты присмотри за ними, хорошо?

– В подвал? Ги, но там Очаг!

– Пусть только попробует, – оскалила клыки Гела. Быстро выбравшись из кухни, она устремилась вниз, нырнула под потолок из подгнивших досок. Волшебные часы с фигурками мелодично прозвенели над её головой восемь раз. Восемь часов. Час Агнца, невинного ягнёнка.

Сколько ещё у неё осталось времени прежде, чем пострадают её ягнята?

– Ну же, скорее, – бормотала себе под нос Гела, спускаясь к полкам со скудными запасами. Масло, головки сыра, сколько-то колбас – всё пошло в руки. За поисками она не услышала, как загремела труба печи, как заскрипела тяжёлая чугунная створка-

Кр-рах!

Задрожали балки потолка. Весь домик заходил ходуном, сотрясаемый магическими потоками. Гела бросилась ничком, успела вжаться в сырой подвальный пол.

– КТО ДАЛ ТЕБЕ ПРИКАЗ?!

Голос загремел повсюду – над головой, в сердце, в самых костях гортанным эхом. Створка печи отлетела с оглушительным треском; наружу полыхнуло языком пламени, яростным, одушевлённым. Сомнений в том, кто управлял им, не было.

– Мама?!...

– КТО ДАЛ ТЕБЕ ПРИКАЗ УБИВАТЬ ЕЁ?! – громыхала Лилит Бен-Картале. Маскировку портала сорвало, насильно открыв проекцию знакомого кабинета. На сей раз фигура в чёрном сюртуке там не задержалась.

С треском поднявшись из-за стола, мать сорвала чары, сбросив любые намёки на человечность. С двойника лица Гелы, плавясь, сползла кожа, обнажила скелетированные останки; дико мяуча, оголились рядом два кошачьих черепа и скелеты, усеянные десятками глаз. Выпуклые, жёлтые, как гнойники, они засияли в костной ткани потусторонним светом.

– КТО?!

Очертания кабинета исчезли. Теперь вокруг была сплошная дымная чернота. Трёхголовый скелет вспыхнул, перетекая из одной формы в другую, выпростав две пары когтистых рук, распахнув крылья... Непредсказуемый и живой, он был самой стихией во плоти. Имя этой стихии сейчас было гнев. Огонь, возведённый в абсолют.

– Послушай, я никого не убивала! – крикнула Гела, прижимаясь к гнилым половицам, – Девочка пострадала не по моей вине! Там случился взрыв!

Из клубов дыма сверкнули мириады горящих радужек. Гела съёжилась под этим взглядом, инстинктивно опустила рога. Так могли бы выглядеть людские боги – те, кого боялись ещё Древние, когда молились молниям и грому. Так выглядела её собственная богиня.

Та, что дарует жизнь и смерть. Сейчас Лилит Бен-Картале была вполне способна на второе.

– Лжёш-ш-шь, – зашипела она, – Я поручила тебе охранять лишённую до того, как придёт время. Ты могла подставить всех нас! Всех! Ты хоть понимаешь, что это значит для Круга?!

– Я и пальца к этому не приложила, девочка...

Звук голоса застрял в глотке. Один взмах чарами, и кровавая верёвка сжала ей шею; Гела захрипела, схватилась за горло.

– Ничтош-ш-шество, – выплюнул один из костяных ртов, – Я породила ничтош-ш-шество. Ты не способна не просто слушать указания, но хотя бы не творить лишнего!

– Прошу тебя-

– Молчать!

Кровавые верёвки скрутили горло, как выжатое полотенце. Спину выгнуло колесом. Гела взревела, суча кулаками; по щекам лились слёзы унижения. Её наказывали, но никогда – во взрослом возрасте, никогда – так явно ставя на место. Мириады горящих глаз сверкали повсюду, будто оценивали каждый её провал. Каждую ошибку. Словно...

Она снова в Диляр-Бакыре. Мечется по клетке, как загнанный зверь. Она сама виновата в том, что обрекла себя на гибель. Теперь никто и ничто не спасёт её, и выход один...

– Остановись! Мама!

Вскрик, жалкий, почти человеческий, потух в задушенном хрипе. Удавка чар только усилила напор. Поток их лился прямо из портала, – для Старейшин такая магия ничего не стоила. Трёхголовое чудище рычало и клокотало на сто голосов, изрыгая проклятия на всех языках этого мира:

– Я слыш-шала, что говорят в Феодории, – наклонившись, оно сверкнуло десятками глаз, и Гелу ослепило, как от света автомобильных фар. – На демона, напавш-шего на наследницу престола, объявлена охота. Тебе даже не хватило смелости заверш-шить начатое?

– Послушай...

– Хватит с меня дурной крови! Что ж, я окаш-ш-шу тебе последнюю милость-

– ...Это девочка! – из последних сил прохрипела Гела, – Девочка носитель! Она проявилась!

От неожиданности верёвки чар упали. Закашлявшись, она рассеяла их остатки, отмахиваясь от клубов алого тумана. Материн силуэт сгорбился, приблизив к ней морды, и людской череп клацнул двумя рядами клыков.

– Лож-ш-ш-шь...

– Но это... кха-кха... так, – откашлявшись, повторила Гела. - Одна Тиамат ведает, как это возможно! Я видела это своими глазами, клянусь тебе!

– Или я проверю, – в унисон застучали два кошачьих черепа, – Ты и так готова отдать мне свои глаза добровольно, не так ли, орлёнок? Они тебе всё равно не нуш-шны!

– Прекрати! Чудо, что она вообще выжила! Между прочим, я спасла девочку от собственной силы-

– Я узнаю, если ты лжёш-ш-шь!

С тихим шипением Лилит Бен-Картале приняла привычный, презентабельный облик. Смысла в нём не было – к чему притворяться перед своей кровью? – но мать всегда любила покрасоваться, и присутствие Гелы здесь роли не играло.

Одним взмахом чар одевшись в знакомый чёрный сюртук, она принялась расхаживать по кабинету. Наспех нацепленная маскировка теперь тоже казалась дурацким костюмом. Всегда бесстрастное лицо выглядело мёртвым, пустым – словно было надето на зловещий манекен. Именно так с людским обличьем управлялись те Старейшины, что меньше всего выходили в мир лишённых. Не зная, как выражать даже скудные эмоции, они просто замораживали мышцы лица за ненадобностью.

Сами же лишённые, насколько знала Гела, таких лиц боялись. Людские учёные любили называть их лицами психопатов и убийц. Злая ирония, в мире бездушных машин ценить живые проявления чувств.

Интересно, я тоже выгляжу так со стороны? У меня такие же пустые глаза?

– А теперь ближе к делу.

Описав вокруг кресла круг, мать отошла к окну, изобразила задумчивую позу.

– Значит, история про аллергию была блефом, – заговорила она, – Что ж, этого я и опасалась.

От заявления глаза у Гелы так и полезли на лоб.

– Ты что-то знала?!

– Есть большая разница между знанием и домыслами, – впрочем, тебя не касается ни первое, ни второе. Допустим, я поверю тебе, и в семье лишённых завёлся настоящий маленький демон. Кто она? Низшая или одна из нас?

– Похоже, что пери... Но я не уверена, – Гела нахмурилась, припоминая ха-келлин. – В том, что она нашей крови, сомнений нет. Железы на месте, все симптомы соответствуют развитию чар в её возрасте. Но откуда...

– Ты что, до сих пор это не выяснила?

Удивлённая, она опешила.

– А я должна была?

– Любой демон с мозгами между рогов давно бы принялся за исследование, – процедила Лилит. – По-твоему, кли отрастают у каждого лишённого?

– Поражаюсь твоей способности всегда выставлять меня дурой, – рассердилась Гела. – Как будто у меня было на это время! К твоему сведению, я была в отключке две недели, пока девочка творила Тиамат знает что-

– Уйми свой скулёж!

Вернувшись к креслу, мать изящно приземлилась на бархатное сидение. Взявшись за излюбленную сигару, она степенно закурила; колечки дыма устремились к потолку.

– Кровь твоего лишёнского папаши проявляется все чаще, – холодно бросила она. – Иногда я жалею, что ради потомства сожрала какого-то бесхребетного червяка. Надо было выбирать кого-то приличного, министра или офицера. Конечно, наша природа определяет всё, но, похоже, интеллект передаётся от людской основы.

– Хватит! – рявкнула Гела. – Тебя это, конечно, не утешит, но я всё же успела кое-что узнать. Подозреваю, что дело в ха-келлин, и на редкость мощном.

– Ха-келлин? Смешная шутка, орлёнок. С каких пор ты умеешь распознавать проклятия?

– Я, в конце концов, наполовину и твоя дочь, – ощерилась она, – И видела достаточно, чтобы узнать древнюю магию. Особенно, когда её тянут из тебя силой! Она питается мной, мама – какие ещё признаки тебе нужны?

– Даже так?

Заявление наконец-то заставило мать оживиться. Отложив сигару, она сцепила в замок когтистые пальцы, впилась в Гелу взглядом сквозь незримые мили расстояния.

– Значит, ты всё же не теряла времени зря. Говоришь, проклятие? И сколько ей осталось?

– В том-то и дело, что теперь она выглядит здоровой, – вспомнились розовые щёки, проказы, смех, почему так щемит в груди? – После раскрытия ей даже как будто стало легче. Если это и была аллергия, то только на её собственную магию. Те симптомы, что уменьшились...

На перечисление симптомов и лечения ушло время. Слушая, мать почти не моргала, следила за ней своим ящериным взглядом; а, когда Гела закончила, то снова занялась сигарой и что-то забормотала себе под нос. Слова, тихие, неясные, но...

Она готова была поспорить, что в потоке их услышала «усилим».

– Что усилим? – не поняла Гела, и мать вдруг застыла, прожгла её прицелами глаз.

– Глупый вопрос, – цыкнула она, но ответом так и не удостоила. Только сказала туманное: – После стольких поколений...

Впрочем, с намёками быстро было покончено. Кашлянув, Лилит снова приняла деловой вид.

– Что ж, раз кли на месте, свою магию она берёт от донора. Только от тебя, орлёнок?

– Я не гвардеец, откуда мне знать, – буркнула Гела, мысленно гадая, к чему было это странное поведение. – Но сил из меня вытянули достаточно, чтобы в том сомневаться. Как вообще может развиваться магия у лишённых?

– Как угодно, – сказала мать, – Главное, чтобы ей пришёл закономерный конец.

Подкурив, она выпустила целое облако, затерявшись в клубящихся парах дыма. Серые, в отличие от красного тумана чар, они, казалось, так и скрывали в себе зловещие образы будущего. Гела поднялась, гордо расправила плечи.

– Ты предлагаешь-

– Кормить девчонку, – перебили её. – Обучать её простейшим чарам, чтобы сохранить прикрытие. Кто бы ни проклял её, он сработал нам на руку. Дракулешти подписали смертный приговор до нас? Что ж, продолжим его в том же духе...

– Впервые вижу в тебе легкомыслие. И тебе нет дела до того, кто мог тебя перехитрить?

– Не тогда, когда это выгодно нам обоим, – выразительно посмотрела на неё Лилит. – Пока идиот изобретает заново, умный берёт то, что придумано до него. Поверь мне, до авторов этого ха-келлин я ещё доберусь. Ты же займёшься своим делом – продолжишь подпитку соплячки...

– О, как обычно!

Горечь свела ей губы, почти ощутилась на языке. Слово «соплячка» в адрес Богданы ей не понравилось, но ещё больше не понравилось знакомое материно равнодушие.

– Раздавать свой Дар, пока не истощусь? Ты хоть представляешь, к чему это приведёт? Да она уже убила несколько гвардейцев!

– Оставь этот скорбный вид лишённым, жалеть я тебя не стану. Разве ты не успела скрыть следы?

– Я...

Впервые за день она растерялась и замолкла. Сказать правду? Нет уж, ей и так хватило одной взбучки. Солгать? Лилит Бен-Картале всегда чует ложь, как хищники кровь.

– Скажем так, с этим были сложности, – нашлась Гела. Хотелось надеяться, что мать слишком глубоко погрузилась в рабочий настрой, чтобы менять его снова на пытки. – В любом случае, в Домниторе Пелеш вернуться я не смогу. Может быть, король мне и поверит, но гвардия и этот канцлер ищут меня-

– И это должно прозвучать, как оправдание?

С видом, будто ей нанесли личное оскорбление, Лилит закатила глаза. Получилось неправдоподобно: один глаз закатился так сильно, что пришлось стучать по глазнице, пока радужка не вернулась обратно. С трудом вернув себе прежнее выражение, мать решила остановиться на презрительной усмешке.

– Посмотри на себя, – бросила она с безжалостностью самого жестокого из командиров. – Могущественная пери мямлит, как лишёнский ребёнок. Ты заварила эту кашу? Значит, найдёшь и способ вернуться, чтобы завершить дело. Раз считаешь себя не безмозглой, постарайся вспомнить, кто ты такая, орлёнок. И чему ты обязана своему Дому.

И была такова. Щёлкнули когтистые пальцы; из печи поднялись чёрные клубы, скрывая проекцию портала, и скоро от силуэта матери не осталось даже тени. Растерянная, Гела прикрыла створку, вспомнила о колбасах на полках.

Взяв одну, она рассеянно уставилась на свои руки. Кисти дрожали; пальцы до сих пор крючило от судорог.

– ...Так это правда?

Голос раздался сверху, из ослепительно светлого проёма, будто из очередного портала. Она узнала силуэты. Высокий – Али – обнимал за плечи согнутый, дрожащий контур бабули Гёзем. Рядом с ним маленький, приземистый в стиле Нуры упёр руки в боки.

– Тебя что, ищут, Ги? Что ещё ты успела натворить?

– Я в-всё могу объяснить, – сказала она, постаравшись скрыть то, как дрогнул голос. Ни к чему было пугать семью. Поднявшись, Гела передала колбасы Али, приобняла за плечи бабулю.

Плоха – мягко сказано, подумалось ей. Казалось, от горя Гёзем постарела лет на сто. Искра прежнего гостеприимства погасла, как вспышка кварц-камеры, давно запечатлевшей лишь общий портрет.

– Не при бабуле. Али, я поговорю с Нурой лично-

– Ну уж нет, – вдруг набычился брат, – Расскажи-ка нам всем, что скрываешь, раз на то пошло. К чему готовиться на этот раз, а?

– Пошли, я займусь завтраком. А ты, – палец Нуры обвинительно ткнул Геле в грудь, – Можешь врать матери, но не нам! Может, ты не заметила, но этой семье уже хватило неведения! Разве мы не заслуживаем честности, Ги?

Вы заслуживаете покоя, хотелось сказать ей, но даже озвучивать это показалось глупым. К чему мечтать о несбыточном... Пока Нура гремела посудой, Гела бережно, как ребёнка, усадила бабулю за стол, прикрыла остатками занавесок битые окна.

– Только без истерик, – предупредила она. – Сперва выслушай меня, как следует. Я говорю об этом лишь для того, чтобы вы были в курсе ситуации. Мне...

Вздох. До чего неудобно начинать о таком разговор, когда в семье и без неё неладно.

– Мне пришлось случайно раскрыться, и... похоже, канцлер имеет на мой счёт подозрения, – осторожно сказала Гела. – Он точно знает обо мне больше, чем я ожидала. По крайней мере, я слышала, что готовят конвой. Так что пришлось...

– Ради Матери, Ги!

От девичьего крика даже Али испуганно тряхнул рогатой головой. Нура задрожала; глаза её наполнились слезами ужаса.

– Канцлер?! Сам канцлер?!

– Успокойся, – Гела попыталась подойти, но сестра отскочила к Али, как ужаленная.

– Ты слышал?! Ей подписан приговор, а нам отдуваться! Не ровен час, гвардейцы найдут наш дом! Вы с дядюшкой как сговорились, а теперь они точно-

– Не смей говорить о дядюшке! – взревел Али, но было слишком поздно. Глаза бабули Гёзем расширились на звук знакомого имени. Хрупкое тельце затрясло, и комнату снова пронзил горестный вой:

– На кого-о-о-о ты меня покинул!...

– Вот, полюбуйся, – ядовито бросила Гела, – Довольна? Я же просила выслушать прежде, чем кричать!

– Бабу-у-уля, – в голос заревели дети, и теперь дом превратился в совершенный хаос. Нура заметалась по кухне вспышкой, Али с Гелой пришлось немедленно успокаивать малышей... Когда дело дошло до бабули, усилий понадобилось от всех троих. Страшно было наблюдать, как рыдания ломают её, всегда радостную и полную жизни.

Гладя её по спине, Гела только зыркнула на сестру, когда та принесла лечебный отвар.

– Не смотри на меня так, – буркнула та вполголоса, – Я всё ещё считаю, что ты сошла с ума. Зачем ты явилась?! У них и так был повод тронуть нас, каждого, вплоть до детей-

– Я пришла защитить вас, – оскалилась Гела, – А теперь только убедилась, что без меня вы не справитесь. В доме бардак, дети в ужасе... Ты видела, что они сотворили со вторым этажом? Спальня вообще цела?

– Цела, цела, – вдруг сказал Али, – Мы подперли стену тем старым сундуком из-под кровати. Сдаётся мне, он и удар бомбы переживёт.

Сундук? Приобнимая бабулю, она вспомнила: кое-что может им пригодиться.

– Отлично, – Гела подняла голову, поймала внимание брата и сестры. – Самое время воспользоваться им не только, как подпоркой. В сундуке лежат мои сбережения на чёрный день. Около десяти тысяч...

– Нет, – пискнула Нура и почему-то покраснела. – Там уже восемь. Я имею в виду, восемь тысяч крон, три золотых слитка и немного мелочи.

– Нура!..

От новостей она поперхнулась воздухом. Значит, сестра благополучно просвистела целых две тысячи крон?! На эту сумму можно было безбедно жить целый месяц!

– И на что ты их потратила?! На свои тряпки?!

– Всё равно ты виновата побольше моего, – сделала Нура гадкую гримаску. Тёмно-бордовые пятна румянца на тёмной коже выдавали её с головой. Гела вспыхнула:

– А ты, Али – знал и молчал?!

– Ничего я не знал, – пробубнил брат, притворяясь самой невинностью, но впустую. На Гелу эти актёры погорелого театра давно не производили впечатления. Их счастье, что она силой успокоилась, – нельзя было волновать бабулю, только-только впавшую в сонный транс.

– Великая мать, дай мне сил, – злобно пробормотала она. – Ладно, восемь, так восемь. На первое время ужмёте траты, пока будете в Гессене. Сегодня же соберёте чемоданы, а я займусь билетами на поезд. Уедете туда – спросите моих друзей, вы же помните их...

– ...Подожди-ка. О чём ты?

Изумленное лицо сестры начинало раздражать.

– О том, что вам нужно уехать, – повторила ей Гела медленно, как маленькой. – Не дури, Нура. Как оставаться с этой обстановкой в городе?

– Уехать? – из груди Нуры вырвался слабый смешок. – Ты это серьёзно? После всего, что нажили здесь дядюшка и бабуля, бросить лавочку и местных? Просто трусливо сбежать?!

– Да какая трусость! Ради Матери, ты, что, не понимаешь?! Вы должны уехать отсюда, пока купол не треснул окончательно! А эти гвардейцы, они-

– Как-то с ними справлялись, как видишь! И, между прочим, без тебя! А где была ты?!

Укор ударил камнем. Нура была права. Сожаление затопило её до бессилия: будь она рядом, успей как-то остановить дядюшку, ситуация не дошла бы до баррикад. Гнетущее чувство ответственности съедало, напоминая о прежних ошибках...

– Не поеду, – вдруг послышался тихий голос в повисшей тишине, – Никуда не поеду без Йозефа.

Встав, бабуля выпуталась из её объятий. Встрепенулся, как живой, фикус, вспыхнул зеленоватой аурой чар; в мутных старческих глазах, словно оживших, загорелся прежний огонёк.

– Здесь наш дом, птичка, – проговорила она, – Наше гнездо. Кто защитит Очаг, ежели мы побежим, как крысы? Разве так ведут себя дети Дома Орла?

Подбородок её вскинулся гордо и твёрдо.

– В одном Йозеф был прав. Безрассуден, но прав, – горько улыбнулась она. – Старый дурень... Но будь с ним тысячи нас, лишённые давно бы бежали, только пятки сверкали. Ох, правду говорил он, а я, глупая, не верила...

– Бабуля права, – тихо сказал Али, – Нам нельзя бросать друг друга. Не теперь.

Странно было слышать от него такие слова. Али, её маленький мальчик... Слишком юный, чтобы созреть для такой мудрости, и это вдруг показалось Геле чудовищно несправедливым.

– Что верно, то верно, – рассеянно бросила она. И вдруг нахмурилась: – Подождите. Если получится сперва найти Йозефа... Вам не говорили, куда его увезли?

– Из Риффенсдага ни весточки, – всплеснула руками бабуля, – И думать страшно, куда он запропастился. Хорошо, если сбежал от гвардейцев да залёг на дно! А если сидит где-то в застенках? Если ужо прикончили?...

Не в силах сдержаться, она снова разрыдалась. Под потолком затрещало искрами её магического поля, рассыпая зелёную сетку вспышек.

– Может быть, надо поискать за городом, – неуверенно предложил Али, – Говорят, конвой выехал из Дин-Софии на север. Если сделать вылазку...

– Нет, – прервала его Гела, – Никаких вылазок.

Решение родилось в ней быстро. Если и было что-то, чем она могла искупить вину за своё отсутствие, то только спасение дядюшки. В сторону материны приказы, Богдану, всё из того, чужого, сказочного мира. Может быть, счёт жизни Йозефа идёт на часы, а бабуля и дети...

И подумать нельзя о том, чтобы обрушить на них такое горе. Если они спасутся, то спасутся все. Каждый, до единого.

– Вы, двое – позаботьтесь о бабуле в моё отсутствие. Я сама займусь поисками дядюшки.

– Да как же, птичка, – опешив, ахнула Гёзем, но Гела уже поднялась во весь рост.

В сущности, она могла сделать многое. Проследить за кем-то из гвардейцев? Выйти на главного жандарма Рутковски? Поиск займёт время, но на это высшие демоны были вполне способны. Возможно, придётся пролить кровь, хотя она давненько не пачкала руки. Пусть Феодория знает, как чудовища из их страшных баек защищают себе подобных.

Встав, она проследовала к ступеням лестницы. Брат и сестра тут же помчались за ней по пятам:

– Мы с тобой!

– Даже не вздумайте, – прошипела она, поднявшись в их квартирку. Хотя бы здесь всё оставалось по-прежнему: старая пальма поникла только слегка, на стенах кое-где пошли трещины, но в целом ничего не изменилось. Тем более, что Нура, по-видимому, заклеила особенно заметные повреждения рекламными плакатами. Со стен на Гелу смотрели рогатые красотки с блестящими кудрями, снабжённые самыми разными лозунгами.

– Повторяю, я иду одна, – сказала она, остановившись у яркого проспекта с демоницей в кокетливом платьице. В руке у той был стакан с трубочкой, откуда она тянула алую жидкость очевидного происхождения. Лозунг поперёк плаката гласил:

"Не можете избавиться от прыщей? Самые модные суккубы советуют: выпивайте по стакану крови ежедневно!"

– И тебе не понадобится помощь? – упрямо спросил Али. Сложив руки на груди, он опёрся на стену; прямо из-за его плеча подмигивала рыжеволосая хохотушка в кружевном белье. С деловым видом натирая рога каким-то кремом, она вещала с бумаги: "Воск для ваших рожек и копытец, чтобы оставаться моложе!"

– Знаю я вашу помощь, – закатила глаза Гела, – Только привлечёте ко мне больше внимания. Будете сидеть тихо, как мыши!

Направившись в спальню, она сразу нашла свой старый чемодан. Внутри обнаружилось драповое пальто болотного цвета, тёплый берет, коричневое платье с круглым, как у школьницы, воротником, последние приличные чулки. На носке одного из чулков показалась дыра; прикусив до крови палец, Гела быстро нашептала заклинание, провела ладонью по рваному краю. Хлопковые нити стали стягиваться обратно, искря алыми бликами.

В дверном проёме спальни обнаружился зритель. Нура сердито таращилась на её колдовство, и, казалось, сестру подмывало сказать очередную гадость. Вон, как дрожат полные губы: снова обиделась. Суккубы вообще в среднем были на редкость обидчивы.

– Не дуйся, – спокойно и строго сказала ей Гела. – Это нужно ради вашей же безопасности. Я не прощу себе, если хоть кто-то из вас пострадает.

– И поэтому мы должны сидеть без дела?! – наконец, взорвалась Нура. – Что мешает мне взять на себя хотя бы часть твоих забот? Тебя уже раскрыли, Ги!

– Тем более! – рявкнула она, – Значит, ты сестра демона! Сестра Бинт-Аль-Карталь, преступницы! Пусть они ловят меня, плевать! Но тебя, Нура?

Зажмурившись, она изо всех сил переждала волну безотчётного, панического ужаса. От одной мысли, что младших могут тронуть, начинало тошнить.

– В любом случае, я справлюсь самостоятельно, – буркнула Гела, – Вам и без этого нелегко.

В голове уже начинали вращаться винтики грядущего плана. Что нужно, чтобы отыскать низшего демона? Не так много, если подумать: поисковые маги работали по-разному, но Гела предпочитала свой собственный метод. В идеале стоило бы взять его крови, но по очевидным причинам это было невозможно.

Значит, раз крови нет, можно использовать и другие телесные жидкости.

– Хочешь помочь, Нура? Будь умницей и принеси-ка мне рубашку дядюшки. А ты, Али, спроси у бабули, сохранилась ли его трубка. Думаю, на мундштуке должна была остаться слюна.

– Я тебе не девочка на побегушках, – обиженно пробурчала сестра, но послушно удалилась. Спустя время и она, и Али вернулись с трофеями: Гела тут же принялась изучать и трубку, и рубашку. На последней следов почти не было – немного пота на воротнике, не больше. А вот трубка...

Сработал Зов, и она мгновенно почуяла слабый, но всё же след демона. От мундштука тянуло табаком, прогорклой слюной и явственным лошадиным душком. Гела побродила по комнате: чутьё тянуло её прочь из дома, хотя куда именно, пока сказать было трудно.

– Мне нужно идти, – хватилась она, – Али, выйди, я оденусь.

– И куда же? – крикнул он, хлопнув дверью, пока Гела засуетилась с вещами. Одеться удалось быстро. Уши под беретом скрылись, как следует, и замерзший хвост прижался к икрам, затянутым в чулки. Образ получился простой и неприметный. Идеальный для того, чтобы не быть замеченной.

Нура при виде него ожидаемо сделала вид, будто вместо сестры в комнате был огромный таракан.

– Сожги эту дрянь сразу, как вернёшься, – только и фыркнула она. – Даже знать не хочу, куда можно пойти в таком виде. Ты что, уже знаешь, где его искать?

Огонёк решимости на миг угас. Гела царапнула запястье, капнула собственной кровью, надеясь, что это усилит колдовство. Без толку; след, по-прежнему слабый, маячил призрачной дорожкой везде и нигде одновременно. Слюна подсохла, и будет чудом, если она определит направление... Если только...

Вдруг её осенило. В памяти вспыхнула фраза с бала, мимолётная и совсем не факт, что правдивая.

«По-твоему, кто-то будет проверять погибшего, когда у канцлера в подземелье демон?»

– Похоже, что знаю, – ошеломлённая, сказала она. Чего стоит ей проверить, приведёт ли Дар её по этой наводке? Что ни говори, любые пути в Феодории всегда вели к одному человеку. К тому, кто и сам поджидал её в своей западне.

Когда она вышла, Али смерил её недоверчивым взглядом – словно воплотил её сомнения наяву.

– Так куда ты собралась? Нам нужно знать адрес, чтобы потом заняться местью?

– Ну уж нет, – против воли, кривовато улыбнулась Гела, – Я иду туда, куда вам всем соваться точно не стоит.

И, бодро прибавив шаг, направилась из дома прочь – возможно, в свой последний путь.

Глава XIV, в которой идёт охота

Ноябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Исчезла, значит.

Лицо Петку дрогнуло, как от оплеухи.

– Так точно, дон канцлер. Боюсь, гувернантка каким-то образом-

– О, я знаю, каким, – едва слышно произнёс Мандорф, – Прекрасно знаю. И удивлён, как ты этого не понял.

Говорил он совершенно спокойно, но тон отвечал сам за себя. В сущности, удивляться нечему – сам развесил уши, понадеявшись на оправдания на балу. Зачем-то поверил мальчишке, на деле нарисовав из него того, кем он не являлся. Качество политика – внушать веру другим, но не офицера. Ненужный костюм, в котором он совсем забыл про маршальский мундир.

Разве он забыл, чему учила война? Как помогала разбираться в качествах солдат?

– Интересный получается парадокс, – хмыкнул Мандорф, – Раскроили череп Штефану, а мозги растерял Нестор Петку. Как же так получилось, потрудись мне объяснить?

– Дело в том, что гвардейцев к её спальне не ставили, – пустился в объяснения Петку, хотя явно понимал, что это его не спасёт. Слова сейчас были для него, как треснувший щит – вроде бы ещё выполняет свою функцию, но защитить уже никак не сможет. Можно только выставлять его вперёд, да повыше, пока враг не заметил поломки.

– И почему же? Я ясно дал понять, что имею подозрения в её отношении. Стало быть, ты не воспринимаешь моих слов всерьёз?

– Никак нет, дон канцлер!

– Верится с трудом, – ответил Мандорф, – Особенно после инцидента. Ты уже забылся, когда позволил эту чехарду с Дауэрами, не говоря уже о безопасности княжны.

– Боюсь, п-происки демонов слишком коварны-

– Понимаю. Прекрасно понимаю. И всё же, – повысил он голос, – Обязанность гвардейца пресекать их ещё в зародыше. Верность, точность, тишина... Из всех трёх заповедей ты не справился ни с одной.

Подойдя ближе, он остановился у лейтенантской груди. Петку стоял на роскошном ковре его кабинета, слегка дрожа, как провинившийся школьник. Со стороны, должно быть, они смотрелись комично – маленький командир и его рослый подчинённый. Впрочем, незримый авторитет давал Мандорфу на десять голов выше, чем любому солдату.

– Я устал тратить своё время на внушения, Нестор. В хорошо организованной армии генерал никогда не объясняет солдатам приказы, но мне почему-то приходится. Однако и моему терпению когда-то наступает конец.

Взгляд поймал узорчатые погоны, украшенные змеиными силуэтами из плетёных серебряных нитей. Честь и лицо Змеиной гвардии. Парадные. Сияющие.

– Красивые, не правда ли?

Нестор Петку не ответил. Только трепыхнулся на бледной шее кадык – будто поперхнулся словом.

– Прискорбно, что ты не ценишь их по достоинству, – Мандорф коснулся края правого погона, любуясь, провёл пальцем по нитям. – Стало быть, отныне они тебе не нужны.

Одним рывком он сорвал погоны с мундира лейтенанта – правый, левый. Бросил на ковёр, для надёжности притоптав сапогом, отчётливо, чтобы увидели остальные. В комнате, помимо Петку, присутствовал Рутковски и охрана; те, вообще-то, могли остаться за дверью, но Мандорф намеренно вызвал их в кабинет. Лишение звания всегда проходило при свидетелях, а уж эти свидетели подходили как нельзя лучше.

Нестор Петку воспринял происходящее именно так, как нужно. Весь он вытянулся, посерел, и Мандорф даже подумал, что сейчас тот рухнет в обморок. Подходящее завершение для похорон репутации.

– Д-д-дон ка–

– Вон, – глухо сказал он дрожащим от гнева голосом. И повторил, прикрикнув: – Я сказал, ВОН!

В секунду Петку и след простыл. От силуэта в чёрном мундире не осталось и отголоска, только хлопнула тяжёлая дверь кабинета собраний. Грета, тоже присутствовавшая, подошла, тщательно обнюхала серебряные погоны.

– Чуешь запах предателя, Гретхен? – мрачно усмехнулся Мандорф. – Давно пора было это сделать. Филип, у тебя нет никого на примете из тех, кому бы они подошли?

– Все, что есть, все мои, Альберт, – прогудел Рутковски, поднимаясь из-за длинного дубового стола, – Лихо ты его. Что, довёл до ручки?

Не то слово, хотелось сказать ему. Хуже того, вспыхнувшая злость ушла, осела холодным осадком, и среди крупиц её мелькнуло неприятное подозрение. Сколько раз Петку подводил его и гвардию? Сколько раз заставлял сомневаться в верности выбора? Не слишком ли часто случались эти нечаянные оплошности?

На первый взгляд он сделал всё правильно. Мандорф почесал бороду, только кончиками пальцев погладил по привычке края шрамов. Да, паршивую овцу стоило отделить от стада побыстрее, но... Нехорошее ощущение незавершённости заставляло вспоминать, анализировать, сопоставлять факты. Возможно, он поторопился – проклятье, уже второй раз после случая с сатиром. Может, стоило бы сперва усыпить бдительность юнца и проверить его, как следует.

Нападение. Нарушение протокола. Змея на его вилле. Ничем не связанные, на первый взгляд, события вдруг соединились в изломанную мозаику. Террор – вот какую цель преследовали все они, пусть методы и отличались. Кто-то бросал ему вызов, думая, что способен выбить из колеи. Так ли невозможно, чтобы этим инкогнито оказался Петку?

Пусть он и не был вхож на виллу Мандорфа, но у него были связи в гвардии. Люди, которых всегда можно запугать или подкупить... А может, был куплен он сам, оставшись искусной марионеткой. В таком случае Петку стоило посочувствовать: кто бы за ним ни стоял, он был в равной степени дерзок и глуп, чтобы тягаться с Верховным канцлером. Мандорф отошёл к камину, бросил погоны в огонь. Две серебряные змеи вспыхнули, корчась в языках пламени.

– Стоит установить за ним наблюдение, – мрачно заметил он. – Ошибки Петку слишком серьёзны, чтобы оказаться просто халатностью. В нынешние времена что угодно может быть диверсией.

– Хотел бы я сказать, что уже тебя предупреждал, – сказал Рутковски, – Плохи дела у гвардии, раз в ней затесались такие кадры. Хотя, чего греха таить... Выбирать-то не из кого, молодёжь сплошь писаки, студентишки или дельцы. И хорошо, если не пьянь.

– Последние вполне себе созданы для армии, – съязвил Мандорф, – Я бы даже сказал, они там цветут и пахнут. Ты, кажется, ко мне с хорошими новостями?

Колкость Рутковски оценил, как комплимент. Усмехнувшись, он взял со стола хрустальный штоф – с трепетом, с каким отец берёт новорождённого. Ценности для Рутковски внутри было столько же: в штофе был армьезонский коньяк двадцатилетней выдержки. Вкус времени, когда мир ещё был способен чем-то удивлять.

– Оставьте нас, – отдал приказ Мандорф охране, и Лински с напарником послушно исчезли. Вот теперь можно было разговаривать в подходящей обстановке.

Устроившись в кожаном кресле во главе стола, он с удовольствием откинулся на спинку. Кабинет собраний Мандорф любил, – от предыдущего владельца здесь остался тот самый бархатный ковёр, резные дубовые панно и камин, уютно потрескивающий среди зябкости ноября. Грета, покрутившись на ковре, устроилась прямо у огня, вытянув лапы. Со стороны можно было подумать, что они где-то в загородном поместье, затерянном в феодорских лесах, но никак не в шумной столице, – и потому встречи здесь особенно удавались. Большей частью те, кто были сюда вхожи, уходили в хорошем настроении. Нестор Петку был редким исключением, только подтверждающим правило.

Рутковски сам занялся бокалами. Щедро плеснув коньяка в каждый, он, наконец, грузно приземлился от Мандорфа по правую руку.

– У меня для тебя подарочек-с, – ухмыльнулся он и вытащил из-за пазухи коробку с видом фокусника, готовящего излюбленный публикой фокус.

Коробка оказалась с метками жандармерии: №23, отдел расследований, Дин-София, центральный округ. Мандорф нахмурился. К коньяку он ожидал другой закуски.

– Это ещё что?

– Первая ласточка нашей победы, – Рутковски выразительно поиграл бровями: – Улика номер двадцать три, классифицирована, как стандартный армейский медальон. Такой выдаётся каждому курсанту, кадету и добровольцу – в тот раз выдавались дворцовой охране. Старая традиция, благословление на службу... Ты-то сохранил свой?

– Понятия не имею, – соврал Мандорф. Сентиментальничать он не любил и о таком чаще молчал. Его собственный медальон хранился в железном сейфе, в кабинете его личной виллы – там, куда добирались только его руки. – И что в нём необычного, Филип?

– А то, Альберт, что здесь всё кишмя кишит магией.

Рутковски вдруг надел белые лайковые перчатки, аккуратно взял медальон в руки. На мгновение в нём проснулся ищейка: только жандармы относились к простым предметам с такой липкой дотошностью. Механический глаз скрипнул, увеличивая фокус.

– Полюбуйся, – щёлкнув механизмом, он повернул крышку медальона пухлым белым пальцем, и кабинет наполнился серной вонью. – Чувствуешь? Мои орлы взяли пробы, а до них каждый дюйм пищал, что свинья нерезаная.

– В следующий раз предупреждай, что притащишь заразу, – брезгливо поморщился Мандорф и нажал под столом кнопку очистителя воздуха. С потолка посыпало серебряной пылью; Рутковски шумно чихнул.

Утеревшись, он убрал медальон и перчатки, сложил руки на животе с видом сытого кота. Усы его приподнялись в довольной усмешке:

– Какой неженка. Смотрю, ты даже не задаёшь мне вопросов.

– Всё понятно и без них, – буркнул Мандорф, оборачиваясь к коньяку, как к спасению. В горле неприятно пересохло, и теперь он беспокоился, что магические частицы могли попасть на слизистую оболочку. – Если там были демоны, их чары осели на всех предметах в радиусе метра, а то и больше. Разве вы не используете это, чтобы вычислить траекторию нападения?

– Если бы, Альберт. Интересно вот что, – прищурился Рутковски, – При обычном нападении с демона сыпет магией, что с дворняги вшами, это верно. Думаешь, здесь следы только на крышке? Как бы не так. Напичкан изнутри, точно поросёнок яблоками. И, более того...

Наклонившись к столу, он понизил тон, и в лицо Мандорфу пахнуло коньяком.

– Детектор пери дал сигнал. Впервые с момента их запуска. Понимаешь, какой нам светит улов?

Пери...

Ты ведь знал, шепнул внутренний голос. Знал, что именно это и услышишь. Как можно было ожидать иного?

И всё же к таким новостям невозможно было подготовиться. Дурень, он думал, что привык – привык к этому ожившему кошмару. Эти чёрные кудри. Раскосые глаза. Черты, за которыми кроется-

– Катастрофа, – пробормотал Мандорф на одном дыхании, – Это не улов, а катастрофа.

Сделав глубокий вдох, он залпом допил коньяк. С недавних пор приходилось бороться не только с привычными кошмарами. С того самого проклятого бала, когда он увидел...

Нет, это была не она. Не могла быть она.

Подозрения спутали всё в голове, превратив в полный бардак. Не надо было туда идти, посетовал он в который раз. Мог бы удержаться, но любопытство победило: упустить возможность увидеть хвалёную гувернантку Мандорф не мог. Не тогда, когда изучил материалы дела вдоль и поперёк, подцепляя вниманием нестыковки. Всё складывалось слишком правильно, слишком просто, и по привычке стоило ожидать какого-то подвоха: в этой бочке мёда обязана была оказаться капля если не дёгтя, то точно чего-то горючего.

Вместо неё Мандорф получил целую цистерну бензина. Пламени, вспыхнувшего на коже почти ощутимо, опалившего давно не болевшую щёку. Смерть решила посмеяться над ним, выглянув из чёрной дыры памяти кучерявой головой.

– ...Альберт?

– Весь внимание, – раздражённо дёрнулся он, прячась за бокалом. Чертовски захотелось просто напиться с Рутковски и представить, что воспоминания – всего лишь воспоминания. Что нет никаких призраков прошлого, посещающих его наяву.

Разве ты удивлён, что она оказалась именно пери?

– Нет, – сказал он больше самому себе, – Нет, я совершенно не удивлён. По ней всё было понятно ещё на балу.

– Так вот, зачем ты с ней танцевал? – гаденько ухмыльнулся Рутковски, – Ну и ну, Альберт. Да если б мне для того, чтоб поймать демона, пришлось бы так его тискать-

– Тебе пора заканчивать с коньяком, Филип.

Не в силах усидеть на месте, он поднялся, отошёл к камину. Грета окончательно задремала, положив на лапы тёмную голову; пламя, уютное, безобидное, весело потрескивало в очаге. Приручённое, в отличие от того, что полыхало в нём внутри, оно успокаивало своим теплом. Рутковски не знал ни о его кошмарах, ни о других снах, что тоже приходили в горячечном бреду. Ни тем более о том, каково это – узнать образ из своих самых тёмных, самых страшных видений.

О той маленькой пери с поля боя Мандорф никогда не говорил. Её не запомнил даже Раду, но он, запечатлев в памяти, как слепок, никогда не забывал это тело, волосы, угол носа, даже плавную линию челюсти. На самой позорной из исповедей он не признался бы, что любовался ей, – последней, самой прекрасной секундой до краха его мира. Самым сладким из его личных табу.

И вот теперь она явилась, чтобы преследовать его уже наяву.

Другая, но всё же чудовищно похожая, – невозможно добиться создания подобного близнеца, даже с помощью самых современных достижений науки. Не через столько лет, и не с такими отличиями остальных параметров. Да, девица сменила рост и вес, но в том не было ничего удивительного: тварям такого рода легко было вырезать целые города, что уж говорить об изменении обличья. Захваченный удивлением открытия, Мандорф не устоял.

То, что в танце он позволил себе лишнего, не должно было стать достоянием общественности. Часть его действительно была ведома моралью, искренним порывом выяснить правду, ухватить за хвост, что наверняка скрывался под юбкой... Вторая часть, что открыла у гувернантки преступно пышные бёдра и мягкий зад, вышла наружу ненамеренно. Человеку его чина редко спускали с рук такое бесстыдство. Мандорф предупредил Блашкевича, чтобы следил за любыми пересудами света, а сам корил себя за минутную слабость. И всё ради чего – обыкновенной бабы?

Не бабы, напомнил ему разум. Пери. Твари, что забрала у тебя боевых товарищей и чуть не уничтожила Раду.

– Что говорят свидетели? Ты просмотрел отчёты по Килику?

– Всё по-прежнему, – насупился Рутковски. – Что толку, что твои штурмуют этот гадюшник? Больше времени тратят на демоньё, чем на допросы, а её там как не было, так и нет. Мои ребята разослали снимки по всем окрестным кварталам, и хоть бы кто узнал. Надо думать, бабёнка не шибко разгуливала по городу.

– Умно с её стороны. А тюрьмы? В Риффенсдаге осталась карточка?

– Всё подчистили при ремонте, сволочи. Зато я для тебя нашёл кое-что другое...

Щедрым жестом Рутковски махнул на стол россыпь каких-то газет.

– Лот номер два. Взгляни-ка! Свежий выпуск, только из Имрана.

В самом деле, «Таманский календарь», судя по дате, вышел пару дней назад. На передовице красовалось знакомое изображение: демон за решёткой распахнул в ярости клыкастую пасть. Вид ошейника на мощной шее вызвал приятное удовлетворение.

Впрочем, его тут же перечеркнул заголовок:

«Беспрецедентное происшествие! Бинт-Аль-Карталь сбежала из-под ареста! Поиски ведутся уже месяц!»

– Давно я не слышал этого имени, – хмыкнул Мандорф. Пару лет назад Бинт-Аль-Карталь весьма тщательно искали в демонском квартале. Вот, значит, что представляет из себя эта дамочка. Воровка, убийца, владеет гипнозом, профессионально лжёт и не жалеет никого, ни людей, ни своих. Не она ли чуть не прикончила кого-то из таманских вельмож?

– В Феодории она ещё легко отделалась, – хмыкнул Рутковски. – Тот банкир, у которого она стащила золотые слитки, недолго прожил. Да-а, жаль, что никто из наследничков не захотел продолжать расследование!

– Они были заняты грызнёй за наследство, – заметил Мандорф, изучая узоры на каминной решётке. – В любом случае, наше упущение дорогого стоило. Значит, теперь Бинт-Аль-Карталь зовут Ангела Палома...

Он обернулся к столу, и тепло камина ласково лизнуло затылок.

– С кем она была? Есть домыслы по второй твари, или внутри медальона только её чары?

– Всё возможно, – пожал плечами Рутковски, – Не удивлюсь, если пери было двое. Должен же был кто-то из них стащить медальон. Не прогляди это охрана...

– Теперь точно не проглядит. Остаётся только диву даваться, как она стащила медальон из-под носа патрикия. Его уже допрашивали, Филип?

– Доберёмся в своё время, – сказал тот, разглядывая охристые капли на стенках бокала. – Но Хоа с ним, с патрикием, и так ситуация паршивее некуда. И даже не потому, что по городу шастает пери. Знаешь, что выяснили насчёт того заменённого авто?

Отхлебнув коньяка, он гулко сглотнул, прищурил механический глаз.

– Штефан, этот парнишка, что был за рулём... Говорят, видели, как он мотался куда-то незадолго до возвращения. А ведь его назначили к государю, Альберт. Можешь себе представить, что нас ждало на самом деле?

Перед глазами кистью Рутковски мелькнула страшная картина. Уничтожить императора? В такую цель Мандорф мог охотно поверить. Значит, вот за чем она вернулась – довершить начатое? Теперь ясно, откуда это нахальство и угрозы на балу. Чего бояться твари, что хочет не просто уничтожить, но обезглавить Феодорию?

И ей это почти удалось, зло подумал он. Рука сама потянулась к чешуйкам на щеке; пальцы сорвали одну, и от укола боли стало легче, свело фокус внимания от эмоций к трезвому рассудку. Внутри царапалось странное предчувствие. Если гипотеза правдива, и эти её намёки... Девка посмела угрожать, а значит, имела на руках какие-то весомые факты. Скажем, информацию, которую взять неоткуда, кроме как от гвардии. И почему он не понял этого раньше, демон его побери?

И почему не дал приказ задержать Петку сразу?

– Момент, – сказал Мандорф и набрал на телефоне нужный номер. На том конце его встретила выжидающая тишина; помолчав, он просто приказал: – Найти и арестовать Нестора Петку немедленно.

– Поздно ты хватился, – крякнул Рутковски, когда он закончил. – Думаешь, он мог что-то знать?

– Без Петку и мыши во дворце не проскочит. Если Штефан и был замешан, то точно не без его ведома, – Мандорф с трудом скрыл в голосе горечь. – Боюсь, он не просто знал, но и был заодно. Не удивлюсь, если и наш общий знакомый о нём в курсе. Как думаешь, что скажут об этом твои ребята?

– Сатир-то? Держи карман шире!

Упоминание ещё одной твари вызвало у Рутковски полную желчи ухмылку.

– Скотина на редкость необщительная, – скривился он. – На имя «Ангела Палома» он молчал, как партизан. Можешь даже не надеяться, что я выясню что-то в ближайшее время.

– Паршиво, – только сейчас сказал Мандорф, хотя этот эпитет стоило бы применить раньше. – Хотя и мой результат не лучше. Впрочем, я как раз собирался совершить сегодня ещё одну попытку.

– А есть какие-то новые идеи?

– Так... Подкрутим пару технических моментов. Ты ведь уже попробовал мою систему?

Поколебавшись, Рутковски неохотно извлёк из глубин мундира блестящую пластинку ключ-карты. Только он, Мандорф и несколько охранников знали, что она предназначалась для особенной тюремной камеры.

– Если об этом узнает государь-

– Раду я беру на себя.

– Не сомневаюсь, – буркнул Рутковски. – Но если хоть кто-то пикнет о твоих методах, не сносить нам голов. Эта твоя система... Спору нет, ошейник хорош, но что в нём такого особенного?

– О, я бы даже сказал, он уникален, – настала очередь Мандорфа спрятать ключ-карту в кармане брюк. – Экспериментальная разработка от Недича. Если всё пойдёт согласно плану, сегодня я смогу обезвредить тварь так, как никто до этого не делал. И, – усмехнулся он, – Ты первый увидишь тому наглядное доказательство.

Лицо Рутковски потемнело. В единственном здоровом глазу вспыхнул плотоядный блеск.

– Так вот, в чём дело? В кои-то веки Недич высунулся из-за жениной юбки и создал что-то приличное?

– Между прочим, он весьма полезен. На следующей неделе в Императорском павильоне будет выставка. Тодорович уже настроился на финансирование – говорят, там будут сверхтяжёлые поезда.

– Опять его железные дороги, чтоб его демон побрал, – проворчал Рутковски. – Свяжись с ним и прикажи, чтобы он и дальше разбирался с тварями. С этой охотой Риффенсдаг забит под завязку, Альберт! Кого-то нужно допросить, кто-то оказался информатором... Всех на цепь не посадишь, а они думают о поездах!

Он говорил, и щёки его пунцовели и надувались, как армейские парашюты. Мандорф задумался. В погоне за девкой легко было забыть о делах будничных, рядовых – куда менее интересных, чем преследование свежей добычи. Даже в этом она тебя переиграла, подло указала совесть.

Наоборот, возразил ей Мандорф, моя игра только начинается.

Стоило воспринимать её поиски, как притравку на дичь покрупнее. Впереди много работы, много ещё не совершённых ошибок, – в планах было только наращивать масштабы, а значит, перекраивать нужно было всю систему сверху донизу. Пока истребление демонов выглядело, как местечковое сборище охотников-энтузиастов. А ведь в одной столице, по оценкам Министерства милосердия, тварей от ста до двухсот тысяч! Одна цифра должна была будоражить умы гвардейцев и заставлять их чуять серу повсюду.

И это только Дин-София, а впереди и другие имперские регионы. Ровин, Ядрог, степи Надийяра, армьезонские бухты, в конце концов, родной Левен... Размах проблемы был огромен: Мандорфу ежедневно приносили новости со всех уголков страны, где бы ни приключилось очередное происшествие с магией. Работы было куда больше, чем может охватить человеческий разум. Впрочем, и у Феодории в арсенале были не только люди.

– Ты недооцениваешь Недича, – хмыкнул он. – Если сегодня всё получится, я тебе гарантирую весьма интересное продолжение. Скажем так, результат может стать ещё одним прорывом для Феодории.

– Слышал, слышал что-то такое... Так тебе подкинули вещицу прямо из Института? Значит, Недич не забросил разработки?

– Уверен, – твёрдо сказал Мандорф. – Ивар не из тех, кто оставляет перспективные идеи. Кто знает, может быть, им понадобится подопытный материал.

И добавил вполголоса:

– Не имеет значения, живой или мёртвый. Так мы освободим хоть немного места в Риффенсдаге.

– Вот это уже дело, – оживился Рутковски, – Ладно, уговорил. Пошлю ему телеграмму, состыкуем расписания–

– Нет нужды, – Мандорф сверкнул на него глазами: – У тебя есть приказ. Жду отчёта о поисках, и как можно скорее. С Иваром я и сам поговорю на досуге.

Дождавшись, пока Рутковски неспешно поднимется со стула, он пожал тому руку на прощание. Ладони обоих задержались чуть дольше, чем положено было министру и главе Правительства.

– Да славится Феодория, – кивнул Рутковски, направившись к двери. Механический глаз его скрипнул, бросил взгляд на камин; блик от пламени подсветил его, придал одухотворённый блеск. На короткий миг показалось даже, что тот живой, просто обрамлён оправой... Мандорф опомнился и моргнул. В последнее время он придавал лишние смыслы тому, что в них не нуждалось.

Притворив дверь, он ещё долго наблюдал за камином и спавшей Гретой. Облака подозрений сгущались в тучи, стирая прочь былой расслабленный дух. Он доверял Рутковски. Доверял Блашкевичу, Ивару и остальным министрам. Доверять научила война – без этой веры, безусловной и преданной товарищу, выжить в окопах было невозможно...

Правда, и Нестору Петку он тоже когда-то доверял.

– Похоже, только ты у меня и осталась, Гретхен, – вздохнул Мандорф, – Только ты.

Сонная, она удивлённо подняла голову, когда он принялся трепать плюшевые уши. Должно быть, думала – старый ты дурень, предаёшься этим телячьим нежностям. Присутствие Греты, сперва обещавшее охрану и контроль, уже давно превратилось в иное: бессловесная, она вместо того стала ему мохнатым исповедником. Хотя иногда Мандорф задумывался над настоящим исповедником, священником или монахом. Те хотя бы не могли сделать луж на его роскошных коврах.

– Нельзя! – рявкнул он, когда увидел, что Грета пристроилась в знакомой позе, – Быстро на улицу!

Подхватив поводок, он ринулся из кабинета прочь. Выгуливал собаку Мандорф сам; не хотел, чтобы она по-прежнему была на совести его охраны. С того дня в парке он принял решение, что ей нужен хозяин, в полном смысле этого слова. Выводить её в запорошенный снегом внутренний сад было не меньшей его обязанностью, чем отдавать приказы.

– Рядом, – скомандовал он, возвращаясь из сада обратно в рабочие коридоры. Грета следовала за ним с важностью местного чиновника. В тишине канцелярии где-то мерно стрекотали печатные машинки; стук их согрел сердце не хуже полкового марша. Солдаты из его прошлой жизни всего лишь сменили мундиры, и нельзя было давать с ними слабину. Не теперь.

— А, дон канцлер, — неожиданно послышалось за спиной, — Вот так встреча. Вы разве не по уши в убийствах и арестах?

Голос Юсуфа Элерди сейчас хотелось услышать меньше всего. Он обернулся; министр благоразумия стоял у входа в зал заседаний иностранных делегаций, украшенный зелёными таманскими флагами.

— Заметьте, не я это сказал, — изогнул бровь Мандорф.— Если при виде меня вам приходят на ум убийства, то моё вам сочувствие, Элерди.

Натянув Гретин поводок, он направился дальше по коридору, и не думая задерживаться для собеседника. Элерди сам вышел из темноты мягким кошачьим шагом; в рукопожатиях нужды не было, и вместо приветствия они обменялись холодными взглядами. Слишком многое отличало их, несовместное, как несовместны два вида в природе, соседствующие в одной пищевой нише. Раду любил говорить о них, как о концах одной подковы, близких друг к другу и равноудалённых от короны. О том, что одна мысль о близости к Элерди его оскорбляла, Мандорф предпочитал молчать.

С выражением чувств у него были свои методы. Он ослабил поводок, и Грета тут же потянулась к штанинам твидового костюма, интересуясь новым знакомцем. Элерди заметно побледнел.

– Вы с собакой?

– Прекрасная порода, не правда ли? Спокойно, Гретхен! Да вы не бойтесь, вас она не тронет.

– Д-да, – нервно улыбнулся Элерди, – Конечно. С-славная собака...

Грета тщательно обнюхала его ноги, и он застыл, напряжённый, как часовой на посту. Мандорф прекрасно знал, что министр благоразумия собак боится, – секретные службы давно доносили самые интимные из его тайн. С нескрываемым удовольствием он теперь наблюдал, как овчарка крутится вокруг Элерди, а тот трепещет, бледный и взъерошенный, как загнанный тетерев.

— Так чем обязан вашим обвинениям?

— О, это не обвинения, а констатация фактов, – пыхтя, Элерди наконец вырвался вперёд, брезгливо оглядывая свои штанины. – Две сотни потерпевших за прошедшие сутки? Впечатляюще.

— Лучше, чем ещё одна смерть. Мы что, меряемся цифрами?

— Почему бы и нет? Вот вам мои, дон канцлер. Хотите знать, сколько писем мой отдел получил из умарата? Двести сорок одно, не считая бесчисленных нот протеста. Мои работники сбились с ног, печатая ответы, а меньше почты не становится!

Коридор вёл дальше направо, в просторную мраморную галерею. Стены, продолжая крыло для дипломатических визитов, всё ещё пестрили проклятой зеленью с львиными головами.

— Впрочем, куда интереснее динамика их тона, — добавил Элерди. — Если до этого речь шла об осторожных вопросах, то теперь они не сдерживаются. Кое-где магистры уже откровенно угрожают. В их руках поставки нефти и, позвольте напомнить, Великая княгиня-

— Разве не для союза заключался этот династический брак?

— А им этого достаточно? При всём уважении к Её Высочеству, она даже не освоилась в своей роли супруги. Таманам понадобится доверие, время. Не ваши... дерзкие выходки.

— Доверие, — отрезал Мандорф, — Не строится на пропитанной кровью земле. Дипломатия — не трусливые уступки ради того, чтобы избежать ножа в спину. Мы предложили умарату защиту от Мангазеи, Саркофаг, императорскую кровь! Вы что, до сих пор не объяснили им, что пора захлопнуть этот бездонный рот?!

Изумрудный фон флагов заслонила широкоплечая фигура. Элерди вышел вперёд, только покачивался перед глазами его низкий хвост из каштановых волос. По надийярской моде он вплетал в волосы несколько бусин, за что получал пополам насмешек и комплиментов; надийярцы вообще любили пестроту как нарядов, так и речей. Юсуф Элерди, родившийся в приграничном с умаратом городке, был им до последней капли крови.

— А, вы до сих пор думаете, что мы вправе диктовать условия, — мрачно сказал он, — Похоже, сегодня я ваш вестник дурных новостей. Чем меньше в умарате серебра, тем неспокойнее их демоны. Тем короче терпение самих таманов, соответственно. Знаете, как именно оно лопнет?

— Запасов нефти в стране достаточно.

— Пока достаточно, дон канцлер. Просто представьте этот финал. Встанут не только ваши любимые Дауэры, но и весь общественный транспорт. Остановятся заводы, погаснет свет...

— И наступит конец времён, обещанный Трактатом, — громко фыркнул Мандорф, — Не знал, что мы обязаны всем и вся таманской нефти. Интересно, как же Империя пришла к расцвету без неё?

— А вы всё шутите, — покачал головой Элерди, — Словно намерены смеяться последним.

В тоне его голоса едва уловимо зазвенел металл.

— Одного я никак не пойму. Ради чего эти риски и ребячество? Старой мести? Бросьте, Мандорф. Фигуре вашей величины не к лицу смешивать личное с политическим.

— А вам, значит, проще продавать совесть, — отозвался Мандорф, — Раз уж мы заговорили о цифрах, было бы любопытно узнать её сумму в кронах. Два миллиона? Больше? За сколько вы продадите им серебряный запас страны?

Галерея закончилась у арки в следующий коридор, сворачивавший налево. Подковообразная форма канцелярии позволяла делать в таких уголках небольшие зимние сады с панорамным стеклом. Мандорф позволил министру благоразумия пройти через арку, остановился у ограждения, оплетённого экзотической лианой. Маленькая табличка внизу гласила, что листьев его лучше не касаться: растение было ядовито.

Жаль, что Элерди прекрасно читал и по-тамански, и на многих других иностранных языках.

— В отличие от вас, я забочусь о процветании Феодории, — бросил он. — К чему эти траты серебра на оружие? Даже захудалый умарат использует его, чтобы превратить демонов в рабочую силу. Лишние руки и мощь, так нужные в производстве! А что же делаем мы, отправляя их в утиль?

— Мой опыт говорит мне, что из крысы лошади не слепишь, — повёл плечами Мандорф. — Что же, разве умарат впереди всего Побережья по производствам? То, что таманы используют тварей, очевидно не даёт ни тем, ни другим никаких преимуществ. Разве что, пожалуй, в военном деле... Но вы, наверное, совсем не помните военных времен. Иначе бы не несли такую чушь.

Гримасу на лице собеседника он оценил, спрятав улыбку в бороду.

— К слову, давно не видел на вас мундира, Элерди. Неужто его совсем изъела моль?

Сверкнули стёкла очков: министр круто обернулся, не скрывая затаённой злобы. Вдвойне веселило, что Элерди вообще носил очки. У них всех после войны ослабло зрение, но нацеплять на себя стекляшки решались лишь слабаки или откровенные инвалиды.

Фронт для майора Элерди был больной темой. С передовой его уволили из-за нервного срыва — психику подорвало стрессом военной мясорубки, лишив всякой надежды на высокий чин. Говорили, дело едва не дошло до дезертирства.

– Как типично для офицера мерять всех по единой мерке, — ядовито заметил тот. — Мундир я не ношу из гуманистического принципа, и только. Смейтесь сколько угодно, Мандорф, но я сознательно отказался от стези, плодящей насилие.

— Даже, если только ей можно победить иное насилие? Ну и ну. Гуманизм? Я больше бы удивился, увидев у вас таманское подданство.

— О, вам это слово незнакомо, — как-то зловеще улыбнулся Элерди. — И почему-то я не удивлён. Не беспокойтесь, Мандорф, вам термин ни о чём не скажет — боюсь, вы вообще не способны его понять. Это вы ведь, кажется, в своё время отказались от родного брата…

Заткнись.

— …Лишь за то, что он отказался от карьеры офицера и запятнал имя семьи…

Заткнись, или я снесу тебе башку.

— …Я прав, маленький канцлер?

Терпение у него лопнуло. Щека вспыхнула, и корки обожгло фантомной памятью боли. Чего стоило не поддаться, не оборвать парочку-

— Умолкни, — рыкнул Мандорф — и порадовался, что смог удержаться от грубости.

Путь продолжился, слепой и торопливый. На мгновение он забыл, что вокруг бархат ковров и мрамор канцелярских колонн. Белым пятном воспоминаний их сменили билеты – Мангазея, Понти, умарат, бесчисленные гастроли... Призрак сквозняка, гулявшего в их общей детской. Далеко в Левене она до сих пор стоит, неубранная и забытая с тех пор, как…

Нет, нельзя было вспоминать об этом. Сердце жгло больнее, чем от ожога магическим огнём. С трудом вернулся он к деловому тону:

— Заикнётесь об этом ещё раз, Элерди, и пожалеете, что появились на свет.

— Интересно, что сказал бы на это Его Величество, — хмыкнул тот. — Похоже, стоит рассказать ему эту презабавнейшую шутку. Я как раз в последнее время при виде вас думаю об одной вещице...

— Сомневаюсь, что хочу знать, о чём именно.

Он прошёл сквозь зелень сада, легко открыл дверь, ведущую в следующий коридор. О ступеньке на деревянном пороге Мандорф предупреждать не стал. Элерди с высоты роста её не заметил и помянул Тиамат себе под нос.

— На одном из Кифейских островов есть любопытная игрушка, — всё равно сказал он. — Бумеранг, так называют её дети. Эта изогнутая деревяшка, как ни старайся изменить её полёта, всегда возвращается в руки игроку. Бумеранг в определённой мере удивительно похож на природу власти.

— Как то?

— Не заставляйте меня прибегать к вульгарностям. Вы прекрасно знаете, — Элерди приблизился, сверкая щёлками тёмных глаз. — Власть, построенная на страхе, страхом же и обернётся. Рано или поздно за установленные правила придётся платить вдвойне.

Ответ позабавил Мандорфа так, что он не сдержал сухого смеха.

— А страху вы противопоставляете слабость, — отсмеявшись, заключил он. — Слабость, что дураки любят называть милосердием, гуманизмом и прочими пустыми словами. Да и кому мне придётся платить? Не вам ли? Пытаетесь намекнуть, что в эту игру могут играть двое?

— Трое, — поправил Элерди. Рот-бритва оскалился опасным лезвием. — Две пешки и один король, в нашем случае император. Если вы ещё не забыли, кто в этой стране носит корону.

— Амнезией я не страдаю, — холодно произнёс Мандорф, — И вам желаю того же. Вижу, вам нравится считать, что вы заполучили дружбу Его Величества?

— Смелый вывод. Я ещё не ответил, а в вас уже проснулась ревность? Полно вам, Мандорф. Не отказывайте Его Величеству в независимости... Или хотя бы попытайтесь.

Коридор вёл их по широкой лестнице, застеленной алым ковром, и дверями из красного армьезонского ясеня. За ними начинались кабинеты лично канцлерского крыла.

Шаг на ступени, пусть и нетвёрдый, Мандорф сделал первым.

— Скорее, в его излишней доброте, — сказал он, —Осторожнее, Элерди. На этой груди уже пригрелась одна змея. На вашем месте я бы запасся противоядием.

Тяжёлые двери он распахнул с гостеприимностью самого любезного из хозяев. Элерди проходить вперёд не стал, как-то сгорбился на короткий миг. Внимание его привлек массивный штандарт на одной из стен. Двуглавый феодорский дракон на алом фоне смотрел по разные стороны: в глубину коридора и к массиву ступеней, в прошлое и будущее, в смутную пелену сомнений и опрометчивую решимость.

Неторопливым шагом министр приблизился к нему, рассматривая со скучающим видом. Нос вдруг почувствовал запах табака. Элерди, кажется, курил трубку.

– Позвольте мне поделиться одним наблюдением, дон канцлер, – произнёс он, – Любопытством натуралиста в какой-то мере. Знаете, я давно наблюдаю за этой змеёй, и, увы... Не первый год бедное создание отчаянно пытается отрастить крылья. Жалкое зрелище... Похоже, змея не знает, что даже с крыльями ей никогда не удастся стать драконом.

Тишина повисла между ними ледяной вуалью. Мандорф остановился напротив, поднял голову к имперскому знамени.

– Крыльев ей и не нужно, – проговорил он, – Ни к чему существование подобных уродов. Говорите, вы натуралист? Значит, должны знать, что эволюции свойственна удивительная логичность. Любой существующий вид выполняет полезную в его полномочиях функцию. Дракон, например, в силу размеров едва ли способен наносить удары исподтишка.

С минуту Элерди изображал, что его не услышал.

– Время покажет, – пробормотал он, и Мандорф охотно кивнул:

– Несомненно. Пришлите мне отчёт по переговорам завтра, дон Элерди. Посмотрим, так ли страшен таманский гнев, как его малюют.

Прошлое давило в висках, ныло, подпитывая горечь. Мрачные предчувствия курились в разуме, разрастаясь в тишине коридоров, призрачно-зелёных от тусклых настенных бра. Не слишком ли много совпадений для одного дня, подумал он. Мог ли Элерди знать, что он распутывает опасный клубок – и поэтому бахвалиться связью с Раду?...

Нет, рано. Рано искать связь там, где её может и не быть. Это всё паранойя, осевшая с запахом табака в ноздрях. Мандорф заглянул в приёмную, приглушил верхний свет. Его секретарша изо всех сил пыталась побороть зевоту, печатая последние из телеграмм.

– Донна Книшевски, – позвал он, и та подняла брови, обведённые чёрным карандашом. – Заканчивайте с работой. До комендантского часа сорок минут.

Возражать Книшевски не стала и засобиралась, раскладывая бумаги на завтра по нужным папкам. За окнами шуршали шины, повизгивали гудки авто, увозивших последних из работников канцелярии.

– До завтра, – кивнул секретарше Мандорф и, пропустив её в дверном проходе, напоследок окинул приёмную взглядом.

Прошлое пряталось по углам, ожидая нового часа для того, чтобы всколыхнуть старые страхи. Оно не уходило никогда. Прошлое было зверем, диким, напуганным, требующим приручения, – вовсе не овчаркой, послушной и готовой уступить. Возможно, Элерди был прав: некоторым было проще забыть своих чудовищ. Мандорф выбрал посадить своё собственное под удобный ему замок.

Далеко внизу, у окон канцелярии, зарычали двигатели автомобилей. Он закрыл кабинет и спустился по мрамору ступеней, выскользнул между гигантскими колоннами входа, отбрасывая десятикратно большую тень. Вознек уже ждал его. Мандорф открыл дверцу Дауэра и начал было забираться внутрь, но вдруг замер.

Ветер едва заметно всколыхнул ветки кустов живой изгороди. Шорох выходил неспокойный. Заскулила Грета, забившись под заднее сидение; в заснеженных кустах хрустнула пара веток, и на мгновение показалось, что там кроется нечто.

Призрачное, незримое. Угрожающее.

– Домой, Вознек, – скомандовал шофёру Мандорф и ещё пару мгновений всматривался в темноту, но так толком ничего и не обнаружил.

До самого конца пути в сумерках ему мерещились силуэты, трепетавшие смутными образами в огнях фар.

***

Тени, что ринулась по следу его авто, он уже не увидел.

Полная луна выплыла из-за туч и зловещим фонарём повисла в грифельно-сером небе. В свете её должен был показаться силуэт, – длинный, массивный, с не по-женски размашистой грацией. Вместо него же теперь трепетал полупрозрачный воздух, выдав лишь края иллюзии.

Она была готова. Охота, наконец, началась по-настоящему.

Визжали шины, пока Дауэры летели по переулкам; большими прыжками пантеры она неслась на четвереньках вслед. Плёнка маскировки стоила ей последних крох магии: пришлось уничтожить леденцы из ридикюля, в надежде, что сахар придаст сил. Надолго их не хватит, но сейчас Гела об этом не думала. Погоня будоражила кровь; слишком давно она не позволяла себе размяться, как следует. В кои-то веки почувствовать себя хищником, а не жертвой...

Показался чёрный бампер, и она сгруппировалась, замерла перед последним рывком. Не впервой ей было забираться в чужие жилища таким способом, обходя все проверки на въездах. И вот теперь – логово канцлера... Взглянуть бы на его лицо, когда он узнает, кого подцепил себе на хвост.

Сразу после того, как они с Йозефом выберутся оттуда. В голове вспыхнуло старческое лицо, скрипка, добрая усмешка...

– Я иду, дядюшка, – выдохнула Гела – и прыгнула.

Нырнув под последний из Дауэров, она зацепилась за балку рамы и повисла, умостив пятки за рессоры. Затрепетала, как бешеная, ткань юбки; в ушах засвистело оглушительным гулом вала. Щёки оцарапало гравием, пулями летящим из-под колёс, в глаза метнуло искрами.

Только бы не шевелиться. Не шевелиться! Если она свалится, то ей конец!

– Чтоб тебя, – выругалась она, когда Дауэр тряхнуло, как погремушку в руках ребёнка. Вокруг проносилась столица – её суматоха, последние запоздавшие гуляки, крики жандармов – одна огромная, грохочущая деталь на конвейере времени. Кто-то выкрикнул ругательство, убежал, гулко стуча сапогами...

– Прое-зжай! – услышала она окрик, и шум города постепенно утих. Они выехали за город, поняла Гела; ветер завыл, яростно окатывая конечности ледяными потоками. Сколько ещё они будут в пути? Сколько сил хватит ей, чтобы не рухнуть?

План её, состряпанный наспех, был прост. След не дал ничего, кроме ниточки на Карлплатц, где она кружила слепым щенком, чувствуя, как обрывается магическая дорожка Зова. Иного выхода, как всё-таки послушать подозрения, у неё не было. Надо было искать подземелье, и искать его там, где просила очевидная логика.

Что есть сил цепляясь за балку, Гела прикидывала, как далеко находится канцлерово поместье. Даже сквозь толщину стёкол авто она слышала чёткое «Домой!». О доме его, как таковом, по крупицам упоминали в прессе – роскошная вилла за городом, выстроенная столетия назад. Возможно, когда-то родовое имение обедневших аристократов, выкупленное за бесценок... Как полагается, оно должно быть со столовой, бальной залой, чайной и галереями, полными безвкусного барахла.

И подземельем. Конечно, без него не обойтись. В далёкие времена в них создавали склепы и усыпальницы для умерших; сейчас аристократы чаще устраивали внутри винные погреба. Альберт Мандорф, похоже, нашёл ему другое применение.

– За-езжай! – раздалось за скрипом рессоров, и Дауэр резко сбавил ход. Выхлопная труба чихнула, взметнув облако дыма, и Гела поперхнулась, едва не закашляв вслух. Пришлось сдержаться; от потуги на глазах выступили слёзы.

Сквозь пелену их она вдруг стала видеть больше, чем мелькающие пятна. Показались сапоги – одна, вторая, третья пара. Залаяла собака. Завизжали петли тяжёлых ворот...

– Здра– жла– дон– генерал-

– Вольно, – ответил знакомый голос, – Лински, за мной. Раздать обычные указания и проверить караулы. Гретхен, пошла!

Чёрную махину металла качнуло усилиями тормозов. Застучали подошвы сапог. Пришло время убираться: она ослабила хват, подгадала момент, чтобы аккуратно спуститься на землю. Проверила маскировку – на месте рук подрагивал лишь ноябрьский воздух. Значит, выдержала...

Мотор вдруг снова заурчал, и она поняла, что авто будут отгонять. Гела глянула из-под капота: сапоги, мраморные ступени массивного крыльца, собачьи лапы. Снег. Пошёл снег, ещё один её заклятый враг – следы на нём могут увидеть так же легко, как днём.

Увидев небольшой карман у сточной трубы, она юркнула внутрь. Только очень внимательный глаз заметил бы, как подрагивает воздух по форме её силуэта; по счастью, местная охрана была занята досужей болтовней.

– ...Ну, как продвигается второй сектор?

– Сто шестнадцать за ночь! Ты когда-нибудь слыхал такие цифры? – кто-то из гвардейцев щёлкнул языком: – Сто шестнадцать тварей. Дожили!

– А говорят, скоро прикроют лавочку, – ввернул другой. – Гадину-то нашли. Друг в жандармерии, грит, уже и ориентировка есть. Баба с косой, чернозадая, высоченная – футов шесть, не меньше...

Ну и новости. Это было вопросом времени, мрачно подумала Гела. Хорошо, что она успела улизнуть из Килика до того, как проснулся город. Как-то там сейчас младшие и бабуля, как справляются с Куполом? Дай Тиамат, его починят, и всё вернётся на круги своя. Но надолго ли?

Нет, нельзя медлить. Завтра для её семьи может не наступить. Соберись, приказала себе Гела, ты здесь ради дела.

Как можно быстрее она достала из кармана дядюшкину трубку. Затянулась, задержала дыхание... Лошадиный дух отчётливо щекотал ноздри – знак, что она на верном пути. Только бы ей, одурманенной надеждой, не забыть об осторожности. Не теперь. Не здесь.

Будь у неё возможность, она бы обнаружила это место ещё днём, но ей не повезло. Тиамат побери этого канцлера! Она рассчитывала, что он живёт по обычному светскому распорядку: возвращается домой к вечеру, переодевается и непременно отправляется на какой-нибудь светский раут. Глядишь, в это временное окно Гела и смогла бы проследить, куда уезжает его Дауэр, и, пока канцлер благополучно веселится в другом месте, остаться в его доме... Но нет, ему вздумалось торчать в канцелярии допоздна и уехать только глубоко за полночь. Для Гелы это добавляло одну маленькую, но крайне неприятную проблему, осложняющую план.

Ту, что сейчас наверняка сменяет мундир на пижаму и отправляется спать. Что означает повышенное внимание стражи, а, возможно, и смену караула посреди ночи. Как много здесь гвардейцев вообще? Судя по окружающей обстановке, поместье кишело охраной в чёрных шинелях. С некоторыми были автоматоны, но не со всеми: в такой снег технику явно старались беречь. Вжавшись спиной, она пошла по следу, мелкими шажками вдоль стены, попутно оглядываясь вокруг.

Трудно было судить, что за здание за её спиной, но высота забора подсказывала о масштабах. Высокий, в два этажа, сплетённый из ажурных кованых стержней, он явно был серебряным – иного от резиденции Альберта Мандорфа не ожидаешь. Через каждые несколько футов вдоль него располагались смотровые вышки с дозорными; холодные лучи прожекторов жадно, как рыбаки, ощупывали в поисках наживы чёрное море ночи.

Лезвие одного из них прошло прямо над головой Гелы.

Ах!

Будь она зрима – точно бы оказалась с подсвеченной гривой волос. Пригнувшись, побежала дальше, засеменила гуськом... След вёл, вёл в неизвестность, светился в демонских глазах петляющими узорами...

В носу вдруг засвербило так колко, что она остановилась. Душок подступил к глотке, близко и оглушающе громко. След вёл прямо к подвальчику, утопленному в цокольном этаже, и железной двери, увешанной обилием замков. Стальные шестерни громоздились друг на друге гротескным уродством, кроваво ржавея на кончиках зубцов. Ничего, похожего на замочную скважину, в них не виделось.

Непростая дверь. Явно ей нужная. Но как попасть внутрь без ключа – и без отверстия под него?

– Эй, Рихард! Не спи!

У входа её стояло двое гвардейцев. Один, чуть более усталый, похоже, сдавал пост второму. Оба спешно докуривали свои сигареты, небрежно сыпля пеплом на снег.

– Всевидящий Филип был вчера, – инструктировал второго первый. – Ну и допросец устроил, скажу я тебе. Криков было... Портвейна-то у тебя не найдётся?

– Я н-не брал, – заикнулся второй и с явным трепетом воззрился на первого.

– Зря, зря. На вот, возьми, – из кармана в карман перекочевала фляга. – Пригодится. Сказали, вечером придёт сам. И тварь, похоже, живой не выпустит...

Кишки скрутило железным кулаком. Канцлер Мандорф придёт сюда совсем скоро. Придёт, чтобы – что? Пытать? Издеваться? Что за чудовищные зверства творит этот человек?

Не чуя ног, она двинулась ближе. Первый сунул руку в карман шинели, коротко кивнул второму:

– Бывай, Рихард. И не вздумай кемарить, иначе можешь прощаться с гвардией! Слыхал, самого Петку с поста двинули? Чего вылупился, правду говорю! Тоже недосмотр, и вот тебе результат! Так что смотри мне!

– Б-бывай, – вяло махнул рукой в рукавице Рихард вслед уходящему товарищу. Постояв ещё пару мгновений, он таращился светлыми, испуганными стекляшками глаз в темноту – не подозревая, что смотрит прямо на Гелу.

Началась пурга. Она поёжилась под маскировкой, чувствуя, что силы начинают таять. По-хорошему подпитаться бы ей, напиться крови, как следует... Сейчас перед ней только этот лишённый, но кто знает, сколько их за дверью?

Мальчишка ещё совсем. Как его, Рихард? Вон, только-только пробились светлые усы. Жалость... Жалость зашевелилась в сердце, глупое, лишнее чувство, подцепленное заразой от людей. Али, тоже юнца, они бы не пожалели.

И всё же...

Слишком рискованно для нападения, пока вокруг полно прожекторов. Убийство заметят сразу, и тогда прикрытию конец. Нет, всегда есть оружие попроще, да и магии оно отнимет немного. Стало быть, сегодня парнишке повезёт.

Здравствуй, Рихард, мысленно сказала она, глядя прямо в розовое от мороза лицо. Контакт сработал – гипноз всегда получался у неё лучше прочего. Магия легко потекла гвардейцу в мозг, и он закрутил головой:

– К-кто здесь? – но ответом ему был только скрип снега под ногами.

Не бойся, Рихард, прибавила Гела. Не бойся. Просто открой мне дверь... И не шуми...

Послушно зазвенели замки. Рихард, одурманенный, стянул рукавицу, вытащил из кармана какую-то странную пластинку. Приложив её к одной из шестерней, он подождал какое-то время... И дверь застучала, разбуженная усилиями.

Такого устройства ей ещё не встречалось. Скрипнули петли, и полотно отворилось, открывая нутро коридора. Гела юркнула внутрь – и напоследок закрепила гипнозом:

А теперь спи, Рихард... Спи, и не вздумай мешать...

Оказавшись внутри, она уже забыла о гвардейце. Тёмная кишка коридора вела вниз, едва подсвеченная тусклыми лампочками в белёном потолке. Каменные ступени в какой-то момент превратились в стальной каркас. Спеша, Гела не посмотрела вниз – и гулко шлёпнула ногой по решётке.

Проклятье.

– Рихард, ты? – окрикнул голос внизу, – Замёрз уже, что ли?

Нет, не голос. Голоса. Разговаривали несколько: усилив слух, она разобрала три мужских тембра. Наверное, охрана подземелья – и вместе с ними какой-то грохот. Звон металла и...

Рёв. Чудовищный рёв, знакомый до боли. Она одновременно узнала и звук, и его причину: когда-то Гела кричала так и сама. Звон металла оказался звоном серебряных цепей.

– А ну заткнись, скотина! Эй, Войцех, поддай напор!

Я иду, я иду, повторила она. Так, наверное, молились Старейшины перед боями с лишёнными.

Прокравшись по лестнице, она, наконец, увидела то, зачем пришла. Догадка оказалась верной: это и правда было подобие тюрьмы, полной отдельных камер. Гулко гудели генераторы, подавая в крохотные лампы ледяной свет; в углу стальным манекеном поблёскивал автоматон. Устройство помещений, пусть и напичканных техникой, напомнило ей Диляр-Бакыр, и Гелу окатило холодным потом.

Те же серебряные коробки камер, напоминающие гробы. Полная изоляция арестантов от внешнего мира и от друг друга. Те же окошки-кормушки для подачи еды, засовы с её руку толщиной... Широкие трубки проводов... Нет, вот это отличалось. Похоже, очередная из феодорских технологий, а те не предвещали демонам ничего хорошего.

В одной из камер звякнули цепи, и у неё непроизвольно зачесало шею. Шагрень шрамов давно затянуло, но тело помнило всё.

– Хороша приблуда, – протянул один из охранников, – Слышишь? Притих, что битый пёс.

– Будет шуметь, подбавь ещё, Войцех, – добавил второй, – Только ты с ней и управляешься, не считая главного. Заметит – повысит тебя, умника, кхе-кхе...

Звук, что раздался вслед их голосам, разбил ей сердце. Скулёж, прерывистый и жалкий, всхлипы... Она никогда не слышала, как плачет дядюшка Йозеф. Всегда неунывающий, он разве что злился напоказ. Но слёзы...

Ярость и боль вспыхнули в ней топливом, давно ждавшим своей спички. Контроль ослаб; иллюзия начала таять, обнажая руки. Магия растворялась, расползалась, как старая ткань, больше ей не подчиняясь.

Показались ноги, икры в чулках, пальто и кудри. О, нет! Голова закружилась, но Гела удержалась, ухватилась за угловатые перила. В груди чёрным пятном стала расползаться паника. Охрана ещё её не видела, но это ненадолго. Одно движение, и она-

Чего ты боишься? Лишённых? В самом деле?

Голос, спросивший это, шипел – боиш-ш-шься – как притаившаяся в траве сумеречная гадюка. Вмиг собственный страх показался форменной глупостью. Грохот его в ушах сошёл на тонкий писк, пока не стих окончательно... И не сменился Зовом.

Зверь в ней заурчал, чуя близость сородича. Ты голодна, напомнил он. Ты не питалась слишком давно, дитя. Дай мне крови, и я помогу-

– Эй, Войцех! Что там за шум наверху?

Не сейчас, возразили остатки разума. Она пыталась, правда пыталась действовать скрытно; работа с кровью была риском на грани с безумием. На воспитание выдержки ушли годы, и Гела привыкла работать с холодным, ясным, как небо в предрассветные часы, разумом. Подпитка прямо по ходу дела давала всем демонским инстинктам зелёный свет.

В прошлый раз это кончилось очень плохо. Вспомнилось лицо той лишённой, оторванная челюсть... Разгромленный особняк...

Кровь. Много крови. Её пища.

В Имране она просчиталась. Позволила себе медлить. В этот раз всё будет иначе. Так, как хотела бы этого мать... Так, как действуют пери.

– Иду, – буркнул, по-видимому, Войцех, поднимаясь по лестнице. Ближе, ближе, ближе к ней в лапы. Нет, уже не к ней.

К чудовищу.

Показалась гвардейская фуражка. Плечи в погонах. Бледное мужское лицо, воротник мундира-

Сейчас!

– А-а-а! – успел завопить гвардеец, когда она обнажила клыкастый рот – и набросилась на свою добычу.

Клыки с хрустом впились в мягкую плоть, вгрызлись в нежное молодое мясо. Солоновато хлынуло на язык, пролилось в глотку вкусом долгожданной свободы... Сила заревела в ней ураганом, и Гела блаженно замычала от удовольствия.

Всё это время Лилит была права. Как можно было бояться своей природы?

– Тревога! Чудови-

Криков она не слышала. Пила, пила жадно и с аппетитом, не помня, как разрывала на части людскую тушу... От крови приятно закружило в голове, придало смелости и удали; она едва покончила с одним, как второй захлебнулся воздухом, насаженный на её когти. Третий попытался вытащить винтовку, но не успел. Из распоротого брюха уже вывалились серые петли кишок.

Что трое людишек против настоящей пери! Тело металось быстрее, чем осознавал разум, огненной тенью расправляясь с фунтами мяса. Рвались руки и ноги, лилось багровым – питало её, от кончиков пальцев до самых корней волос. Зов взревел, и взревела она сама, диким, утробным рыком. Где-то на краю зрения мелькнул автоматон; Гела с лёгкостью отбросила его взрывной волной, точно надоевшую куклу.

Спустя вечность утихли лязги и людское дыхание. Казалось, и воздух замер, липкий, маслянистый, сладкий от торжества смерти. На когтях остались лохмотья лишёнских сухожилий; она сняла по одному, обсосала, смакуя кровь и ошмётки жира. Пальто запачкало бурыми пятнами, к ботинкам прилипли брызги кишок...

Поделом, с триумфом подумала Гела, поделом им всем.

Закончив, она утёрла кровавый рот, слизнула с губ остатки солёных капель. Теперь дело за малым. Магия клокотала в ней бурным потоком, едва не поднимая к потолку, и она ринулась на след.

– Дядюшка? Дядюшка Йозеф!

– Птичка! – раздалось из-за одной из дверей удивлённое, – Ты ли это? Вот уж не ждали, так не ждали...

Она бросилась к двери. Невыносимо было знать, что он здесь, совсем рядом – и всё ещё не с ней. Голос, хриплый от магии, не слушался и дрожал.

– Думал, мы тебя бросим?

– Лучше б и бросили, – звучал дядюшка как-то совсем обречённо. Незнакомо. – Без толку, птичка. Не вытащишь меня, горемычного...

– Прекрати, – поморщилась Гела, – Без тебя я возвращаться не собираюсь.

Чужое отчаяние выбивало её из колеи. Она пошарила в тряпье, оставшемся от мундиров: где-то здесь наверняка должны быть ключи от камер. Или не ключи? Тот гвардеец, кажется, обошёлся с входной дверью какой-то пластинкой...

Голову вело, в глазах мутнело с непривычки. Окрик дядюшки донёсся до неё, как сквозь ватную пелену.

– Ищешь чего? Не ищи, ключей у них нет.

– Как же они открывают камеру? – Гела бросила взгляд: в двери, как и на входе, тоже не было ни намёка на на отверстие.

– А им и не положено. Стоят, бдят, как бы не учинил я тут беспорядка. Я-то первое время пробовал, всё тут проверил, каждый уголок, входы-выходы...

Из-за двери послышался сухой, лающий кашель.

– Без толку. Стены из чистого серебра, им всё нипочём. На цепи сижу тут, что твоя псина, да жду гостей.

– А если взрыв? – прикинула Гела. Силы гудели, просились вложить их в чары помощнее. – Накинем на тебя защитный купол, я приложусь-

– Ну, если хочешь сделать из меня консерву, – интонация дядюшки ей совсем не понравилась. – Лучше открыть тебе дверь да самой посмотреть, что здесь творится. Канцлер и этот его дружок знатно со мной повеселились...

Канцлер!

– Это у него ключ? – сообразила Гела. Он что, не доверяет охране?

– Только его с ним и видел, – подтвердил мысль дядюшка. – Скоро он снова придёт сюда, птичка. Уходи, спасайся, пока не явилась эта сволочь!

Мокрый звук плевка шлёпнулся на бетонный пол.

– Чтоб его Тиамат драла в зад! Сам сдохну, но ничего ему не выдам, ни словечка. Так и передай старухе и остальным-

– Сам ей скажешь, как только вернёмся в Килик, – зашипела Гела, – А сейчас помоги мне. Что бы ни случилось, я должна достать этот проклятый ключ.

Подождать канцлера было её первой идеей. В жилах забурлило от азарта: она уже представила, как сможет заодно избавиться от источника всех их проблем. О, как сладко он будет кричать под натиском её клыков...

– Не вздумай, – словно прочитал её мысли Йозеф. – Собралась выжидать его здесь? С собой он приводит такой караул, что тебе не снилось. Человек двадцать, не меньше, и все вооружены. С ними тебе не управиться, птичка.

– Значит, отвлеку его, – тут же решила она. Выманить его в одиночку гипнозом? Что ж, это вполне ей по плечу.

Только найти бы для этого место поудобнее, чем тюремные казематы. Узкие коридоры, свет – не лучшие напарники для прикрытия.

– Как думаешь, где у меня получится его найти?

– Понятия не имею, – фыркнул дядюшка, – Но, раз уж ты ищешь ключ, попробуй-ка глянуть, что там у двери. Видал я, как он прощупывал где-то пониже середины...

– Сейчас посмотрим, – прищурилась Гела. Серебро блокировало магию, но не следы лишёнских пальцев, вполне осязаемые чутьём.

Сосредоточившись, она настроилась на Зов. Присмотрелась, шепнула:

– Yanzuhr!* – и зрение обострилось, добавляя яркости красок. Зрачки по-кошачьи вытянулись; подземелье приобрело холодные оттенки – такие же, каким было на ощупь. На голубовато-синем полотне двери и правда виднелось лиловое пятнышко. Гела пригнулась: вблизи на нём нашлись два смазанных красных кружка.

Отпечатки пальцев канцлера. Она жадно вдохнула, едва не прижавшись к ним вплотную. Раз уж касаться двери нельзя, то пора положиться на её обоняние. Запах прокрался внутрь ноздрей гадкой, ледяной змеёй. Пустым, мыльным лишёнским ароматом...

Который неожиданно дал слабую, но заметную дорожку на полу.

– Есть! – ахнула Гела, поражённая удачей. – Есть след! Я смогу найти его прямо сейчас!

– Ты самоубийца, птичка, – вяло отозвался дядюшка, но она упрямо вскочила на ноги. До свободы его оставались считанные минуты.

– Я дочь своей матери, – усмехнулась она, – Расскажешь потом Фатиме, как кровопийца спасала твою шкуру. Как думаешь, она поверит?

– Ой, дурная, – заворчали из-за двери, и на душе у неё потеплело. – Дурная, что твой братец, да и сестрица не лучше. Иди уж, да не задерживайся!

Пришлось послушаться. В последний раз она окинула взглядом серебряный ящик камеры. Изо всех сил Гела взмолилась, чтобы он не стал дядюшке гробом.

– И да не убоится тот, кому послан Великий Дар...

– Ни огня, ни серебра! – крикнула в ответ она – и, скрепя сердце, вышла из тюремного коридора.

Теперь путь давался проще. Стало легче вернуться под маскировку, слиться с бетоном стен; ещё несколько охранников пали чарами её гипноза. Дверь, ведущая из подземелья, открыла лестницу наверх, и Гела осторожно поднялась в узкий холл, застеленный паркетом. Призрачная, под вуалью чар, она шла, и один за другим гвардейцы на её пути засыпали, склоняя головы друг другу на плечи.

След вёл ещё выше. У входа на второй этаж она заметила зеркало, гигантское, на вид старое, как сама Империя. Из богато украшенной рамы на неё посмотрела зияющая пустота.

– Отлично, – улыбнулась она себе. Чудо, что маскировка держалась так долго. Сил на гипноз ушло немало – охраны внутри было ещё больше, чем снаружи. Надо бы расходовать магию экономнее, прикинула Гела.

На всякий случай, сняв ботинки, она двинулась по паркету ногами в чулках. Теперь гвардейцы даже не обращали на неё внимания, – ни шорохи, ни силуэт не заставляли их отходить от дверей многочисленных кабинетов. Только у одного на посту не хватало чёрных мундиров. Как раз того, куда тянуло её чутьё.

Вместо гвардейцев там, как назло, дремала левенская овчарка. Проклятье! Дёрнулся кожаный нос, и Гела услышала, как зарождается рык в собачьей глотке. Ещё шаг, и псина почует запах демона...

– Тихо, – приказала она мысленно – и, не раздумывая, усыпила и овчарку.

Поток чар вышиб воздух у неё из груди, и в ушах зазвенело. Гела осторожно перешагнула через пушистое тело, так тихо, как только могла. Сколько она потратила на усыпление всех этих лишённых? Полчаса? Больше? Боги, эта чёртова собака была последней каплей для её Зова. Что, если на самого канцлера чар уже не хватит?

Тогда в запасе у неё минут десять, не больше, пока не истощится иллюзия невидимости. Что делать дальше, Гела пока боялась даже предполагать.

Она тихо толкнула створку: дверь оказалась не заперта. Сейчас или никогда, сказала себе Гела и осторожно заглянула в проём...

Внутри действительно оказалось логово Альберта Мандорфа, сизое от лунных бликов.

Его кабинет отличался от того, что она себе представляла. В полумраке виднелись очертания книг на стеллажах; должно быть, канцлер собрал целую библиотеку. Гела подошла, подвинула некоторые из корочек – и едва не чихнула от поднявшихся клубов пыли. Множество томов показались знакомыми: «История Феодории», «Диалоги» на языке Древних, свежее издание Трактата... Хватало и военной литературы, и философии. С удивлением она отметила «Закат Побережья»; из того, что Гела слышала от лишённых, немногие брались за этот увесистый кирпич.

Заглядывать в его святая святых ощущалось почти кощунством. Ей не должно быть дела до того, что интересно канцлеру, и всё же... Детали цепляли, заставляли задаваться вопросами. За шкафом показался комод с обувью, у которого притулились офицерские сапоги, поставленные на отдельную полку. Вблизи стало заметно, какой высоты их каблуки. Сколько они прибавляли к росту? Пять сантиметров, больше?

От факта невольно захотелось хихикнуть. У комода висел на плечиках китель, и сразу представилась чья-то заботливая рука, готовящая канцлеру костюмы. Но чья? Разве, что слуг...

Ты отвлекаешься, раздражённо напомнил Зов. Гела нахмурилась и тряхнула головой. В самом деле, слишком много чести его обиходу.

За шкафом послышался какой-то шорох. Вздрогнув, она заглянула за книжные полки... и замерла. Громады книг всего лишь были прикрытием настоящему кабинету. У большого окна виднелась укромная, увешанная картами комната...

И тёмная фигура, согнувшаяся над рабочим столом.

В тусклом свете настольной лампы он сидел, лениво вычёркивая что-то из пухлого блокнота. Странно было узнавать канцлера в этом человеке: сейчас это был совершенный незнакомец, расслабленный и усталый, в одних брюках и простой нательной майке. Вытянув ноги в домашних тапочках, он склонил голову, и пара седых прядей упала ему на лоб. Мандорф фыркнул, совершенно по-ребячески, сдувая их прочь. Зрелище походило на театр абсурда – и всё же почему-то завораживало.

Ключ. Ты здесь ради ключа, подсказал Зов. Забирай его и убирайся прочь.

И тут Гела поняла, что попала впросак. След она брала по отпечатку пальцев, и пользы от него больше не было. Что ж, пора пораскинуть мозгами без магических подсказок. Где мог храниться ключ от камеры со столь ценным узником, как дядюшка Йозеф? Если она верно представляет, что ключами тут считаются эти странные пластинки...

Она осмотрелась. Можно проверить ящики стола, если отвлечь его каким-то шумом. Разбить окно? Вышвырнуть парочку книг из шкафа? Отличная идея. Да, она как раз сбросит магией пару толстых томов.

Ещё лучше – прямо ему на голову, гнусно захихикал Зов.

Прежде, чем она настроилась, где-то у стены затрещало телефонным звоном. Мандорф встал, отошёл на звук; она инстинктивно отступила, попятилась от него прочь. Самое время воспользоваться моментом. Плевать, что он там делает у стены, хотя звонок продолжает трещать...

И Гела ринулась к столу. Потянув ручку первого ящика, она глянула внутрь: показались бесчисленные бумаги, целая россыпь ручек. Ни следа ключа. Она взялась за второй, и-

Дерево скрипнуло визгом, режущим по ушам.

Мандорф среагировал мгновенно. Вздрогнув, он тут же повернул глаза в темноту.

– Гретхен? – нахмурился он, – Что…

Чужое присутствие его чутьё уловило мгновенно.

– А, у нас гость. Теперь ясно, почему взбесился детектор.

Треск прекратился. Он покрутил что-то в стене – видимо, систему оповещения – и обернулся всем телом к комнате, словно не испугался вовсе. Что ж, она тоже не будет бояться. Страх испарился, растворился в выпитой лишёнской крови, как сахар в чае.

Отступив от стола, она неслышно пошла навстречу. Мандорф, явственно чувствуя тепло её тела, стал пятиться к книжному шкафу.

– Лучше бы тебе начать говорить прежде, чем о том пожалеешь. Чего ты хочешь, демон? Мою голову? Мои сведения?

Растерянный, растрёпанный, он показался вдруг болезненно уязвимым. Движения их снова напоминали танец, – шаг, поворот, ещё шаг. Не бажант, но куда приятнее, куда справедливее. Ещё шаг, и Гела нависла над ним, усмехнувшись разнице в росте.

– Свободу, – шепнула она, – Свободу для нас всех.

И вдруг заметила, как в кармане его брюк его поблескивает серебряный прямоугольник.

Вот оно. Секунда на раздумья, и пальцы потянулись к карману. Она почти подцепила карточку, но тут-

– Что?! – дрогнул Мандорф, чувствуя движение, – Что это было?!

Рука его метнулась в темноту и перехватила запястье Гелы. О, проклятье!

– Вор?! Даже не надейся, демон!

– Отпусти! – зашипела она, но борьба уже началась.

Карточка исчезла в кармане сверкающей рыбкой. Мандорф бросился на неё с ожесточённостью пса; вслепую он пытался скрутить её руки, сбить с ног, ударить под рёбра. Гела нырнула вниз, но и он скользнул ей под ноги. Всё ещё невидимая, она упала, пытаясь достать добычу, – он не дал, на ощупь нанося удары, и они закрутились по полу волчком...

– Чтоб ты сдох, – рычала она ему на ухо, – Это за всех... За всех нас-

Силы у неё, утомлённой, таяли на глазах. Зверь обезумел, доведённый до точки невозврата, движимый одной целью: убить, убрать с пути ненавистного лишённого. Оборвать его жалкую жизнь раз и навсегда.

– Ach, mein Gott! – услышала она левенское наречие, – Du bisst…?! Ach!…**

Рывок, и-

Она всё-таки победила. Прижав его к стене, Гела сжала руку на его горле, с силой подняла в воздух тяжёлое тело. Мандорф дёргался в её руках ужом, хрипел, пытаясь разжать пальцы. Мышцы дрожали, но вес его Гела не ощущала вовсе, – во рту уже потеплело от слюны и предвкушения его крови.

– Вот и всё, дон канцлер, – хрипло выдохнула она, – Настал твой конец. Хочешь что-нибудь сказать напоследок?

Круглые от ужаса, его глаза шарили по кабинету. Должно быть, чертовски страшно не видеть своего убийцу, только очертания, дрожащие в лунном свете. Мандорф побагровел, задыхаясь; на губах его запузырилась пена. Заходили желваки, очертились сухожилия на твёрдой шее...

– Оши... баешься, – просипел он, – Для меня это... только начало.

Рука его ударила по чему-то в стене...

И Гела заорала от боли.

Ливень серебряной пыли хлынул на неё с потолка. Тысячи огненных игл пронзили тело; ошпарило глаза, рот, нос, лёгкие. Она горела заживо. Кровь закипела, разрывая сосуды, кости, одежду... Чары невидимости, слетевшие с неё, как сорванная вуаль.

Во имя Матери! Это конец!...

Вздохнуть она не успела. К виску приставили пистолет, холодным дулом мазнув по коже. Мандорф метнулся к ней, закрыв свет лампы страшной тенью рока. Лицо его, ещё секунду назад растерянное, исказилось от злобного оскала.

– Ах ты, сука! Всё это время?! Кто тебя подослал?!

Напряжённый, как струна, он вдавил пистолет ей в висок железной хваткой. Только сейчас Гела заметила, что в его карих радужках бликуют светлые крапинки. В иной обстановке такие глаза можно было посчитать красивыми.

В эту минуту не было зрелища страшнее, чем глаза Верховного канцлера Феодории.

– ГОВОРИ!

– Никогда, – удалось выплюнуть ей через боль – и вдруг она заметила приоткрытое окно.

Стены уже наполнял топот сапог. Крики всколыхнули шум внизу, залаяла за дверью собака... Великая мать, ей точно не выбраться отсюда живой, если только-

Поздно. Зов сработал вместо неё. В минуты отчаянной опасности звериное реагировало раньше разумного. Она начинала превращаться: лодыжки вытянулись, когти прорвали ткань чулок. Зрелище Мандорфа шокировало, – бледный, он отшатнулся, пистолет в его руке дрогнул...

Одним махом Гела вырвалась из его рук – и, прыгнув на подоконник, толкнула створки.

– Ach, du teufellin! Verdammte teufellin! Halt!***

– Великая мать, помоги мне, – прошептала она. Мандорф очнулся, рванул за ней, заорал:

– Стой, тварь! – и его рука почти схватила её за косу…

Но он не успел.

С хрустом из пальто вырвались кожистые крылья, и она взлетела из окна в тот самый момент, когда раздался выстрел. Ослепительная боль пронзила у лопаток, лишая разума… Она упала мешком на живую изгородь, воя от судорог. Перед глазами мелькали кусты и заборы, гвардейцы и автомобили, ворота, последняя надежда на свободу…

Конец. Ей точно пришёл конец. Сердце в груди стучало мерным набатом, в такт шагам человека, подписавшего ей смертный приговор.

– В подземелье, – раздалось над головой, – Подготовьте мою систему.

Удар приклада в затылок, и она провалилась в забытье. ________________________________________________________________________________________________________ *(смотри, иск. араб) **Ах, боже мой! Что ты?... Ах!... (нем.) ***Ах, ты демоница! Проклятая демоница! Стой! (иск. нем.)

Глава XV, в которой собирают трофеи

Ноябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

Демонам не полагалось видеть снов.

Не таких ярких. Великая мать, создавая их, подарила с Даром умение проваливаться в чёрное забытье. Уберегла от дурных картинок, что видели лишённые, оставив только слабые судороги мышц. Так сохранялись силы, так берегли запас чар... И всё же она видела сон, тёплый, ласковый, – слишком хороший, мирный, чтобы проникнуть в её реальность.

Сон, где был дядюшка, Нура, Али, голубое платье с белым фартуком. Светлый императорский дворец, поезд в Феодорию. Льняные косы. Бравурная музыка бала. Детский смех-

Сон, которого не было.

Сладкий, горячечный морок. Она не заслужила его, вот и напридумывала невесть зачем. Всё это время вместо фантазий вокруг была знакомая стальная клетка.

Диляр-Бакыр.

– ...А эта откуда взялась?

– Тю! Это же пери! То тебе не суккубиха, ты с ней аккуратнее. Что, не слыхал, что случилось с дочкой магистра Искандера?

Голоса раздавались, как в толще воды, то ли эхом, то ли призраком воспоминаний. Раз, два, три – где-то по очереди звякнули железные заслонки. Значит, уже пробило шесть. Или семь? Сколько она не ела? Надо вставать, иначе охрана её изобьёт. Как трудно двигаться, как больно конечностям – лапы почему-то тяжёлые, грузные, словно налиты свинцом. Пытаясь оглядеться, она с трудом повернула шею; мышцы, дубовые, слушались через раз.

Мутное зрение заметило железное небо. Стены, углы, потолок и пол – идеальные отражения друг друга. Зеркальные поверхности, в которых громоздким пятном угадывался силуэт...

Монстра.

Рогатое алое чудовище шевелилось в цепях, раскрыв кожистые крылья. Тяжёлое, вздыбленное горой конечностей, оно казалось незнакомым... Бугры мышц пучили согнутые пары рук, чёрная грива кудрей бежала вдоль угловатого хребта; раздвоенные копыта скрежетали о металлический пол. Две пары глаз уставились на своё отражение, моргнули испуганным взглядом раненого зверя.

Когда она успела поменять облик? Или ей наоборот, мерещилась людская форма? Проклятье, как трудно соображать...

Алое оказалось обрамлённым серебром. Все четыре руки, оба копыта – каждое было сковано браслетами оков. Шею сдавила тяжёлая оглобля ошейника, от которой жестокой пуповиной бежала массивная цепь. Она дёрнулась, – натянулось где-то под брюхом, не дало рвануть вперёд.

На Диляр-Бакыр это было не похоже. Она готова была поклясться, что вчера цепь тянулась над головой. Кто успел поменять её положение?

Куда она попала на самом деле?

– ...Извините за беспорядок, дон генерал, – послышалось резкое, – Кровь ещё вытирают.

– Право, Фридрих, я не вправе сейчас требовать от вас чистоты. При таких обстоятельствах... Значит, лейтенант Камски тоже?

– ...И Август, и Войцех, к сожалению. Умерли мгновенно. Тварь-

– Поймана, к счастью. Ужасная потеря! Лейтенант Камски был со мной с девятой кампании...

В этот раз голос бухнул кувалдой по перепонкам. Живой, настоящий, громкий – настолько, что она рванула рогатой башкой на звук. Охрана... Сейчас откроют заслонку в двери, плюхнут на пол миску с помоями. Единственный короткий миг, когда она может услышать своих собратьев через маленькое окошко-

А в Дин-Софии замки золотые, жандармы лихие, в карты шалят, пел кто-то неизвестный. Женщина или мужчина? А может быть, их было двое? Весёлая когда-то песня теперь звучала плачем о потерянной свободе.

– ...Говорите, она пришла за сатиром?

– Свидетельства налицо, дон генерал. Прослушка записала их диалог, пери хотела освободить его.

– Тогда почему не среагировали сразу? – злился всё тот же голос, – Лински, займитесь проверкой внутренних служб немедленно! А ты, Фридрих – подключай систему согласно протоколу.

– Для обоих, дон генерал?

– Пока хватит и сатира, не будем тратить электричество зря. Используем их связь с умом и пользой. А ему прикажи замолчать, глупое пение только мешает!

А в Армьезоне мёртвая зона, бьют там невольных, спать не велят...

Голос звенел в её голове, требовал обратить внимание. Слова, смешиваясь в дурной водоворот, теряли смысл, почему-то превращались в другие. Теперь песня звучала иначе. Просила, приказывала, будто обращалась к ней лично.

Ты свободна, дитя.

Свободна.

СВОБОДНА!

БЕГИ!

– ...Слышите?

– Очнулась! Звенит цепями, зверюга!

Под веками полыхнуло светом. Живым, священным, естественным. Белоснежным, как дарованное ей при рождении имя. Цепи стали легче – или должны были стать? нечто освободило её? – и тут же сдавили сильнее горло. Бежать? Ждать, когда откроют заслонку? Попытаться понять, что происходит? Откуда это странное чувство, что она уже была здесь, но при иных обстоятельствах?

Откуда страшное ощущение, что шанса на спасение нет?

Нет, нет, нельзя паниковать. Мысли возвращались с трудом, короткие, как импульсы инстинктов. В чудовищном теле было опасно. Незнакомо и отчуждённо. Разум нащупал точку фокуса, попробовал перебросить тело в привычный облик...

И тогда пришла боль.

Горной лавиной она обрушилась на проснувшийся разум. В её жизни хватало боли; с болью она сражалась, когда впервые обретала чудовищное обличье; когда получала от матери порку чарами; когда сражалась с лишёнными и снова проигрывала. Она знала боль, как свои пять пальцев, но эта боль была другой. Не похожей на тошноту и слабость от потери чар. Не похожей на пухнущие раны и ноющий зуд регенерации...

Эта боль была вязкой, как болотная трясина. Липкая, въедливая, и вместе с тем – пронзительно-острая, дурманящая разум. Невыносимая. Не осталось ни косточки, ни клеточки, что не покорилось бы этой боли. Только Зов ещё продолжал сражаться. Единственное, что было живо.

Во имя Матери! Почему так больно?...

– Пора, – приказал голос. – Подготовить мою маску. Да, и примите противопожарные меры, и побыстрее.

– Так точно, дон генерал, – и вдруг за железными стенками послышались шаги.

С лязгом отодвинулась створка двери. Внутрь зашли четверо в мундирах; двое поставили у стены простой стул, ещё двое подошли к ней. Движения их, спокойные, выверенные, напоминали какой-то отработанный протокол. На руках их были белые, как у докторов, перчатки, и наспех подумалось про некое лечение... Но она быстро поняла, как сильно ошибалась.

– Держи-ка башку, – скомандовал один из двоих, – Вот так, за цепь, оттяни наверх-

Шею свело, и теперь боль отрезвила окончательно. Сном был призрачный Диляр-Бакыр, растаявший в плёнке болезненной истомы. Сном были надежды, когда-то уже ей потраченные, прежний побег. Нет, лучше бы ей не просыпаться вообще, – она узнала, где находится. Стены вокруг были стенами подземелья канцлера.

Стенами её будущей могилы.

– А-А-А! Держи! ДЕРЖИ!

Не помня себя, она кинулась на мучителей. Леденящий ужас заставлял метаться, биться в оковах с неистовым рёвом. Голова рванула вперёд – тут же в висок пришёлся удар приклада; она замахнулась лапой, стотонной, непослушной...

– А-а, Х-Хоа... Сволочь, задела!

– Да стреляй, СТРЕЛЯЙ! ИДИОТ!

Бах! Лопатку опалило. Боль, рождённая там, растекалась по крючкам позвонков, сливалась с общей в огненный водопад. Смутно вспомнилось: туда пришёлся последний выстрел. В неё ведь стреляли, кажется?

Ничего, регенерация всё залечит. Дар, данный Матерью, спасёт и в этот раз. Тиамат никогда не забывала о своих детях, не забудет и теперь.

– Держишь?!

– Тварь обездвижена! Давай, лейтенант, действуй!

Ощущения притупились, утихли, тело онемело, каменное и вялое. Одна из перчаток потянулась к её голове – и вдруг ударила чем-то прямо ей в десну.

– ААРГХ! – вырвалось из горла, и на язык брызнула кровь. Мышцы, мягкие, больше ей не подчинялись; удавалось лишь с ужасом наблюдать, как с ней управляются, как с цирковым львом. Пасть легко раскрыли, наградили ещё парой колючих ударов.

От бессилия, от утраченной воли захотелось выть. Скоро тот, что копался в её пасти, спокойно убрал руки. На белых перчатках узором мелькнули бурые брызги.

– Пирогенные железы обезврежены, дон генерал. Всё готово.

– Дон генерал, ваша плеть-

– Благодарю, – сказал голос – и вдруг послышался совсем близко.

Четверо удалились. Вместо них явился пятый; маленький, в чёрном, тоже в белых перчатках, державший в них крупную плеть. Концов у плети было несколько, все – блестящие, с острыми зазубринами на кончиках. Поджилки затряслись, предчувствуя, как будут ощущаться удары кожей. Едва ли этот человек принёс плеть для простого маскарада.

Моргнув, четыре глаза прищурили вытянутые зрачки. Зрение сфокусировалось на госте. Седые волосы, шрамы, карие глаза... Металлическая маска, закрывающая рот и нос, усеянная респираторами.

Впрочем, она и без маски узнала бы это жестокое лицо.

– Так-так-так, – медленно произнёс Альберт Мандорф, –Добро пожаловать обратно, донна Палома. Приятно видеть ваше истинное обличье.

Устроившись на стуле, он откинулся на спинку, уложил плеть удобнее в руки. Мандорф выглядел, как обычно, – непроницаемый взгляд карих глаз, мундир, сапоги. Голос его звучал из-под маски тихо, искажённо, будто не принадлежал ему вовсе. Похоже, ещё одна личина, искусно надетая вместе с униформой.

– Или мне стоит звать вас Бинт-аль-Карталь? О, прошу прощения, я немедленно исправлюсь. Какое прискорбное недоразумение...

Говорил он подчёркнуто вежливо, спокойно, словно пришёл на чаепитие, а не на допрос. Издевался – и издёвка эта пугала сильнее любых криков. Страх начал бить её; она знала, что выхода теперь два, разница лишь в том, сколько времени понадобится ей на то, чтобы принять решение. Позволить им довершить начатое или найти способ сделать это самой.

– Да, Бинт-аль-Карталь, – каждое слово Мандорф произнёс со вкусом, смакуя по слогам. – Весьма говорящее прозвище. Дочь Орла, не так ли? Красивое имя для преступницы, но совсем не подходящее для гувернантки юной княжны. Отдам вам должное, над прикрытием вы поработали, как следует. Ангела Палома... К орлу вы всё-таки ближе, чем к голубке.

Поднявшись, он подошёл, заглянул в её морду; отразился во всех четырёх радужках с вытянутым зрачком. Что чувствовал он, глядя в её чудовищные глаза? Видел ли прежнее, человеческое? Да и хотел ли видеть?...

Нет, вряд ли, поняла она. В выражении его маленького лица светилась лишь зловещая радость охотника, любовавшегося своим трофеем.

– И всё же вы здесь, – он сделал галантный жест рукой, – А я, признаться, совсем не люблю незнакомцев в своём доме. Не откажете мне в удовольствии познакомиться заново?

Ещё чего.

Он знал, чего требует, и знал, чего ей это будет стоить. Назвать своё имя демону всё равно, что добровольно вручить ключи от собственного жилья. Что там, права воли – с её именем Мандорф сможет приказывать ей, управлять, как рабыней. Феодорцы не хуже таманов знали нужные заклинания, разве что применяли их куда реже.

Представить только, что может приказать ей Верховный канцлер, как именно сделать своей марионеткой...

Нет. Она умрёт молча. Только демоны её Дома знали, кто такая Галатея Бен-Картале. Альберт Мандорф и в другой жизни не смог бы обрести этого права.

– Ч-чёрта с два, – с трудом прохрипел голос. Звериные связки слушались плохо, вибрировали, срываясь на рык.

– Ну и ну, зачем же переходить на грубости, – говорящему чудовищу Мандорф не удивился. – А ведь вам стоит быть мне благодарной, донна. Таким, как вы, в былые времена была показана гильотина без суда и следствия. Я оказал вам милость, а вы не удостоите меня даже капелькой доверия?

Молчание. Пальцы в перчатках погладили плеть, как покладистую ручную змею. Если она помнила верно, в показном спокойствии Мандорф успешно прятал ледяную злобу.

– Жаль, – мягко сказал он, – Видит Хоа, мне не хочется переходить к силовым методам. Но вы, похоже, не оставляете мне выбора...

Прежнее выражение его лица изменилось до неузнаваемости. Брови свело хмурой судорогой, собрало гофрами злых морщин. Глаза сощурились так сильно, что маленькие щёлки их казались шилами, готовыми вспороть ей нутро. Гела сглотнула, вжалась в пол камеры брюхом. Я не буду его бояться, твёрдо повторила она себе.

Я предпочту бояться позора, чем смерти.

– Хватит этих игр, – прошипела она. Во рту горчило болью и металлом. Мандорф как будто обрадовался её фразе и коротко кивнул.

– Читаете мои мысли. Иного от демона я и не ожидал, – помедлив, он покрутил рукоять, разглядывая сплетение кнутов. И прибавил задумчиво:

– Вы правы, донна. Пожалуй, и мне притворяться ни к чему.

Размахнувшись, тяжёлым ударом он хлестнул плетью по её хребту. Боль рассыпалась по ней мириадами острых осколков; изо всех сил Гела сжала клыки, стараясь не издать ни звука.

– Так-то лучше, – сплюнул её мучитель, – Так тебе больше нравится, тварь? Говори имя!

– Никогда!

Ещё удар. Больно, как больно! Суставы от серебра гнуло, корёжило, как у ломаной куклы. Кожей она ощутила первые потоки крови... Мандорф бил её жестоко, слепо, не давая и шанса на вздох между ударами. Руки у него вело крупной дрожью, на лбу выступила испарина.

– Имя! ГОВОРИ!

Боль очертила их портреты, окончательно связала кровавыми нитями. Не было больше Альберта Мандорфа, государственного лица; не было её, Гелы-под-очередным-псевдонимом, невидимки с долгом перед Домом. Остались жертва и палач, две стороны, разделённые теперь живой, общей яростью. Непробиваемой стеной, возводимой с каждым новым ударом.

Так даже лучше. Теперь она знала его, знала по-настоящему, каждый штрих его ненависти. Пусть калечит её: тело залечит всё, что позволит воля Матери. Великая Мать не оставит её, даже, если ей не суждено выжить...

Это конец?

– ИМЯ!

Имя, имя, эхом гуляло в ватных ушах. Край его сапога был совсем рядом. Захотелось... Накинуться, сорвать его, впиться прямо в артерию. Разорвать на куски бледную плоть. Успеть то, что не успела в кабинете...

Ослеплённая болью, она бросилась наперерез страху. Вниз, смыкая клыки прямо на брючине его ноги. И-

Не смогла. Лапы, крылья – всё онемело, ослабло, повисло убогими культями.

– Знал, что ты попытаешься, – прохрипел над головой голос, – Всегда находил демонов ужасно предсказуемыми. Особенно таких, как ты.

Размашисто заправив непослушную прядь ей за ухо, Мандорф заставил её поднять голову.

– Могучая пери, – усмехнулся он, надсадно дыша в маску. – Вас ведь боятся даже сородичи, не так ли? Демон крови, которой у всех в избытке, а с ней и твоей силы...

Рука его дёрнула цепь на шее, и Гела заскулила от боли.

– Посмотри на себя, перворожденная. Сейчас ты никто. Жалкое животное на цепи, не больше. Думаешь, твоя сила тебе поможет?

– Глупый... лишённый...

– Это я глуп? – Мандорф хмыкнул и натянул цепь; она стала задыхаться. – Из нас двоих сейчас ты боишься меня, как огня, и правильно делаешь. Всё ещё собираешься молчать?

Удар.

– Что ж, воля твоя. Если не хочешь без сюрпризов...

Удар.

– ...Поговорим иначе. Приготовить ток!

Снова ворвались четверо, притащили путаные змеи проводов. В пасть ей запихнули тряпку, сухим полотном заставившую подавиться; хлопнул какой-то щелчок, – её прошило такой судорогой, что сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Молчать не вышло. Вопль, что вырвался из глотки, показался чужим и жутким. Так не кричали живые, – лишь те, что уже стояли на пороге агонии.

Я умру?

– ИМЯ!

Плеснуло водой на голову. Рот освободили от тряпки, и Гела хлебнула, хапнула жадным ртом воздуха... Жить, жить. Изо всех сил она ещё пыталась жить. Пока это было возможно.

– Молчишь? Тебе недостаточно? Прибавь-ка силу тока, Фридрих.

– Вы ничего не добьётесь, – сплюнула она Мандорфу под ноги, – Не от меня.

Вид у неё, должно быть, был таким убогим, что вызвал у её мучителей хохот. Переглянулись гвардейцы, обмениваясь улыбками; обессиленная, она рухнула на пол камеры, уронила на лапы тяжёлую морду. Ненадолго – кожаный сапог потрепал её подошвой по щеке, заставляя очнуться.

Альберт Мандорф стоял прямо перед ней, как само воплощение её кары. В зеленоватом воздухе камеры Геле привиделись в его лице очертания черепа, осунувшегося и ссохшегося от времени, - бессмертного духа возмездия.

– Ты ещё глупее, чем я думал, – резко сказал он. – Если ты ещё не поняла, демоница, то я всегда добиваюсь своего. Фридрих, ток!

Я умру.

В голове окончательно утвердилась страшная мысль. Это конец. Это настоящий конец. У неё была одна секунда на принятие правильного решения, и она оступилась. Гела не раз представляла этот миг, – момент осознания, последний вздох перед тем, как попасть в объятия Тиамат. Перед тем, как её душа отправится к Саркофагу...

Пусть по ней не сожгут погребальных костров. Пусть. Да, говорят, так демонской душе будет сложнее найти дорогу, но она переродится – вернётся на эту землю, на это проклятое Побережье, если будет нужно. Лишённые верили, что в посмертии царит безмятежное блаженство, вечное благо для праведных. Демонам, и так уставшим от их непростой жизни, вечность была не нужна.

Она вернётся. Обязательно. Жаль покидать Нуру и Али, но она найдёт способ за ними присмотреть. Может, и к лучшему, что они не узнают, что с ней случилось. Её смерть не стоила ни одной слезинки её младших.

Ничего, что могло бы разрушить тот прекрасный – и такой короткий – сон.

– ИМЯ!

Кем она умрёт? Героиней? Неудачницей? Гела зажмурилась, чувствуя, как ледяные слёзы потоком текут по щекам. Плевать на себя, она не успела даже спасти дядюшку. С самого начала мать была права, – она не должна была называться пери.

К горлу подкатил ком тошноты. У неё не было ни единого права себя жалеть. Её удостоили великой чести, удостоили сложного, опасного дела, от которого зависело слишком многое... Что будет с планом, когда Мандорф от неё избавится? Получится ли у Лилит найти другого агента?

Конечно, получится. Она пыталась служить Дому, кое-как, но пыталась. Просто единица, одна из многих. Захотелось связаться с тем Старейшиной, кто освободил её из Диляр-Бакыра; вместе горько посмеяться над пустыми усилиями.

Ай, в Надийяре гвардейцы да баре, пел голос за стенами. Пел громко, напористо, перебивая её крики.

– Имя! Говори, проклятая скотина!

– Лучше убейте меня, – прохрипела она, оскалив ряд острых клыков. Чёртов канцлер вздрогнул, почти незаметно, и отступил назад. Испугался?

– О, нет, – опомнившись, сказал он. – Смерть слишком простой исход для таких, как ты... Я предпочитаю извлекать пользу из моих пленников.

Шагнув ближе, Мандорф приблизился к её острому уху. Зашептал, едва слышно – знал, что слух её не подведёт.

– В моей власти, – пообещал он, – Отправить тебя на опыты в Риффенсдаг. Там достаточно докторов, и они отнюдь не так милы, как доктор Аппельбаум. Я прикажу им вскрыть твою тупую черепушку и проверить каждый дюйм твоего крошечного мозга, пока не найду участок, отвечающий за волю. Затем они вырежут его и сошьют всё серебряными нитями, как уже делали сотни раз. Знаешь, что случится после?

Догадываюсь, подумалось слабое.

– Ты превратишься в овоща, – не стал дожидаться ответа Мандорф. – Удивительное дело наука, умеющая как воскресить, так и лишить рассудка. Тебе он, впрочем, больше не будет нужен. Зачем мыслить, когда тебя отдадут на потеху солдатне? Мучиться от пережитых страданий? Как по мне, гораздо приятнее оказать пленнику последнюю милость.

– Значит, я ошибалась, – в ужасе вырвалось у Гелы, – Вы не просто палач. Вы чудовище.

Мандорф не отзывался долго. Наконец он позволил себе тихо усмехнуться; в карих глазах плескалось неподдельное, циничное веселье.

– Как видишь, даже с тобой у меня есть кое-что общее, – насмешливо протянул он, – Это тебя радует, teufellin?

Молчание в ответ начинало заметно его утомлять. Гела заметила, как на седом виске толстым червём набухает венка.

– Как с тобой сложно, – вздохнул он и устало потёр переносицу. – Войцех, убирайте ток. Открыть двери камеры!

Заскрипел металл створок. Разум встрепенулся было, но тут же затих. Не было сил гадать, как ещё они решат пытать её; что бы это ни было, оставалось только собраться с духом.

– Отдам тебе должное, план был неплох, – громко, как конферансье, огласил Мандорф. – Подозреваю, что жандармерия раскрыла только часть преступной схемы. Жизнь во дворце, связь с Петку, доступ к Его Величеству... Похоже, ты и правда старалась, если бы не одно «но». Не стоило делать ставки на тех, кто может всё испортить.

Открылась дверь. Одна, затем вторая, уже не её пыточной. Тут она поняла, что может быть хуже её собственных мучений. В конце коридора, в камере прямо напротив, согнулся демонский силуэт, – сухой, исхудавший, надломленный.

– Узнаёшь подельника, чудовище?

Красные радужки нашли взглядом жёлтые. Узнали – увидели в них схожее выражение. Никогда ещё она не видела дядюшку Йозефа таким: запертый в чудовищной форме, закованный в цепи, он забился в угол камеры, озираясь на стражу. Если подумать, Гела и в этом теле-то его не видела. Для неё он всегда был добрым соседом, безобидным, родным...

То, что сидело в камере, разом напомнило ей о их общем горе. Одной беде на двоих. Теперь и он видел перед собой кошмар, о котором предупреждала его Фатима... И всё же рогатая голова поднялась без страха.

Пленённый Йозеф подтянулся на локтях, показал морду. У сатиров она напоминала бычью, трепеща большими ноздрями; острые уши пряли по-лошадиному, настороженно и мелко. Всхрапнули губы; в одной из них рабским грузом висело тяжёлое серебряное кольцо.

И тогда дядюшка запел. Так, как пел всё время до этого.

– Сколько нас было, сколько нас сгнило...

– Горькая доля – твари судьба, – подхватила Гела и всхлипнула. Всё это время... Вот, кто давал ей угасающий маячок надежды. Через собственное отчаяние, из последних сил... Так, как помог бы и Нуре, и Али, и всей огромной киликской семье.

– Держись, – прошептала она, зная, что он услышит. И гаркнула, уже охране: – Отпустите его. Он ни в чём не виноват!

– Он совершил покушение на второе лицо государства, – проговорил Мандорф, опять переключаясь на вежливость – легко, будто зачитывал список десертов к ужину. Может, для него это и так был свой собственный поганый десерт. Коронное блюдо мясника. Мясник, да, вот как стоило его назвать – какой там Серебряный змей...

– Он ничего не знает, – залепетала Гела и скривилась от того, как жалко это звучало. – Мы с ним никак не связаны, я действовала в одиночку!

– Да? Хочешь сказать, никакого сговора тоже нет? Что ж, посмотрим...

Поступь Мандорфовых шагов прорезала дрожащую тишину. Медленно он прошёл в конец коридора; остановился у камеры Йозефа, выправив офицерскую осанку.

– Стало быть, если он для тебя ничего не значит, ты не будешь против нашего маленького эксперимента. Просто полюбуемся на чудо феодорской техники, только и всего. Фридрих!

Взмах перчатки – четверо направились к дядюшке. Застрекотали цепи, застучали замки: к Йозефу присоединяли нечто путаное, полное прозрачных трубок и коробок-накопителей. Невесть откуда нарисовались автоматоны, зафиксировали бычью шею руками-щупальцами. Один выпростал из спины тонкий щуп-инструмент, направил им, как чертёжник циркуль, одну из трубок. На конце её виднелся небольшой механический цилиндр с иглой, похожей на иглу детектора пери.

– Таманы тратят на свои ошейники фунты серебра, – донёсся до неё голос Мандорфа, – У нас же есть кое-что получше. Знаешь, что это, teufellin?

– Мне плевать, – каркнула Гела, сплюнула спекшуюся во рту слюну.

– Что ж, прискорбно. Твоему вниманию «Стригой-1», экспериментальный истребитель магических частиц. Интересная штучка, не находишь? Такой маленький, – он сделал жест, чтобы цилиндр показали в воздухе нагляднее, – Такой въедливый. Эта кроха способна уловить то, что не видят даже самые точные детекторы. Нравится?

Совсем как ты, хотела бросить Гела, но в горле как будто слиплось от кровяного комка.

– Твоя удача, что разработку закончили совсем недавно. Именно «Стригой-1» способен извлечь самый чистый магический материал без особых повреждений. Думаю, он весьма пригодится в наших исследованиях, – Мандорф сделал жест, и иглу приставили к шее Йозефа, куда-то пониже загривка. Прямо туда, где находились кли, поняла Гела. В желудке похолодело.

Они собирались иссушить дядюшку. «Стригой-1» был создан, чтобы раз и навсегда избавлять демона от чар. И выбрасывать в мир обратно, зная, что тому всё равно не выжить.

– Наконец-то ваша поганая кровь послужит Империи, как надо, – хмыкнул Мандорф, подтверждая худшие из её опасений. И приказал: – Фридрих, подключайте!

– Ай, да вся Империя – демону тюрьма, – тихо вывел дядюшка Йозеф, глядя в потолок. Замок на его спине щёлкнул хищным укусом.

И, если до того она не осознавала до конца, Гела поняла – остро, ясно – что сейчас произойдёт.

– НЕТ! НЕ ТРОГАЙТЕ ЕГО!

Поздно.

С громким хрустом железный стержень впился в позвонки. Йозефа выгнуло неестественным углом, выпростало вперёд, как пружину; крик его, далёкий, ненастоящий, Гела не слышала. Всё это не могло происходить с её добрым дядюшкой. Не на её глазах. Должно быть, обманчивый сон с самого начала был кошмаром.

– Напор, Фридрих!

– Запускаем насосы, – скомандовал гвардеец, и узкие трубки засвистели со зловещим воем. Всё внутри в ней свернулось в клубок, сжалось испуганным зверьком. Нет, нет, этого не случится, он не пострадает, это невозможно!

– ГЕЛА-А-А!

Она обмерла. По трубкам прямо от кли из тела дядюшки пошло нечто. Светящееся ослепительно-зелёным, оно сияло так, как не сиял ни один источник естественного или искусственного света на Побережье. И, чем больше тянули трубки, жадно высасывая загадочное вещество, тем быстрее Гела понимала всё. Понимала, что они творили, что забирали–

– ПРЕКРАТИТЕ! Умоляю! Я сделаю всё, что нужно!

– Не СМЕ-Е-ЕЙ, – раззявил рот дядюшка, извиваясь в конвульсиях. Глаза его закатились, изо рта потекла струйка крови. Невозможная, неправильная картина. Её вина. Только её вина.

– Остановитесь! Я всё скажу...

Прости меня, мама.

– Я скажу своё имя! Скажу всё, что нужно! Остановите аппарат!

Проигрыш ощутился освобождением. Можно было больше не бороться – борьба всё равно окончена, финал истории давно определён. Гудение трубок остановилось; дядюшка бросил на неё взгляд, но она не стала смотреть в ответ. Меньше всего хотелось увидеть в знакомом лице выражение презрения. Он имел полное право презирать её теперь – но жив, всё ещё был жив.

Вспышка холода ошпарила затылок, заставив ахнуть. Мандорф приставил рукоять плети прямо к её загривку, там, где прятались кли.

– Удивительное зрелище, – заурчал он, – Впервые вижу тварь, сочувствующую собрату. Ещё и пери... Всё равно, что волк, сочувствующий ягнёнку. Если ты думаешь, что выиграешь себе время, то ошибаешься – эти трюки меня не проймут. Но если ты готова говорить?

Вздрогнув, Гела кивнула.

– В самом деле? Что ж, отлично. Итак, имя.

– Галатея Бен-Картале, – сквозь зубы пробормотала она, и в его лице мелькнула тень неподдельного удивления.

– Никакой фантазии, – вдруг фыркнул он, – Я слишком рано похвалил твои псевдонимы. На кого ты работаешь? Рассказывай, teufellin, рассказывай. Я внимательно слушаю.

– Я...

Боль отвлекала, кололась, напоминала о промедлении. И всё же она оттягивала момент. Не хотелось говорить правду при дядюшке, впутывать его в игру ещё опаснее.

– Молчишь?

В карих радужках мелькнул пронзительный блик, жгучий, как искра пламени.

– Tahawallah, – выплюнул он, – Говори, Галатея Бен-Картале. Сейчас!

Всё, что казалось ей страхом до того, было детским лепетом.

Приказ пробрался в голову скользкими щупальцами. Испачкал грязью чужой воли; начал копаться в мозгах, переворачивать желания. Железные стены завертелись волчком, и контроль над разумом начал медленно утекать. Она сходила с ума? Похоже на то. Гела перестала понимать, где её мысли; в голове шумело. Приказ – говори! – давил все попытки думать безжалостным сапогом.

Изо всех сил она начала бороться. Нельзя было выдавать план подчистую; магия пери спасала, прибавляла мощи. Язык больше не слушался – она уже бормотала что-то – но Гела успела упрятать часть плана в закрома памяти. Всё, что связано с Богданой и матерью.

В себя она пришла, когда почувствовала собственные губы.

– Ц-цель... Уничтожить Дракулешти...

– Ага, – приказ вдруг затих в мозгу, и она выдохнула. Мандорф отпустил мысленное усилие, видимо, удовлетворённый результатом. – Значит, они не оставили попыток ещё с войны. На поле боя тебя тоже подослали?

– Что?!

Морок спал, как не было. Удивлённая, она уставилась на Мандорфа, словно увидела его впервые.

– Какое поле боя?

– Вот только не рассказывай сказки, – лицо у него потемнело. – У меня хорошая память на лица, а у тебя – паршивая фантазия, как мы убедились. Ты ни капли не изменилась за эти двадцать лет, teufellin. Да и я ничего не забыл.

О чём он говорил? В выражении его, в голосе сквозила какая-то застарелая боль, и Гелу злило, что она не понимает причины. Двадцать лет назад едва закончилась Девятая магическая война. Что же могло...

– Освежить тебе память? Шестой нордландский пехотный полк, регион пустыни Кимер. Мой взвод и ещё три уничтожены до последнего солдата. Это, – Мандорф указал на шрам, – Тоже твоя печать.

Что ещё за бред?

– Но это попросту невозможно, – запротестовала Гела, – Я тогда только родилась!

– Лжёшь. Сколько тебе лет, чудовище?

– Двадцать семь...

– И давно тебе двадцать семь? – прищурился Мандорф. – Не пытайся оправдываться, я знаю, кого видел. Такие, как ты, живут по сотне лет и больше!

– Не все, – тихо возразила Гела. – Старейшины, верно, но большинство из нас-

Вдруг она поняла. Мама. Кто же ещё мог выглядеть, как её точная копия.

Могла ли Лилит и правда быть на той войне? Некоторые демоны шли подневольно, в составе таманской армии, но Лилит Бен-Картале к таким не относилась. Впрочем, на фронте она могла легко подкормиться. Что ещё делать демону на поле боя? Летать себе, пикировать над ранеными, выхватывать и добивать добычу.

Но ожог у Мандорфа на щеке подсказывал о чём-то другом.

– Там был огонь?

Не просто так ей обезвредили пирогенные железы. Огонь и правда был сильной стороной пери, но применяли его редко. Расход магии высок, выше, чем от других чар; если что-то пойдёт не так, рискует и сам демон.

Вот только мать всегда действовала осторожно и думала в первую очередь о себе. Для чего Лилит идти на этот риск?

– Много огня, – Мандорф вдруг нахмурился, заговорил глухо и отстранённо. – К чему ты спрашиваешь? Наслаждаешься воспоминаниями?

– Всего лишь хочу...

Прояснить? Нет, лучше подыгрывать ему в этой легенде. Не хватало ещё вывести его на ниточки, что потянут к матери и Старейшинам.

– Да, – опомнилась она, изображая узнавание – и оскалилась: – Да, кажется, припоминаю.

– Чудно, – плечи у Мандорфа оцепенели, выпрямились в жёсткую линию. – Стало быть, помнишь и то, как напала на Его Величество. Это тоже часть плана? Кто заказал его?

Значит, Раду Дракулешти. А теперь Богдана... Прежде, чем она успела осознать новый факт, снова свистнула плеть.

– На кого ты работаешь, сука?!

– Понятия не имею… Я…

– Говори, тварь!

– Я не знаю! – забилась в крике Гела, – Не знаю! Не знаю! Я исполнитель! О заказчике меня не предупредили!

Секунду на принятие решения она в этот раз уловила. Тонкий рот Мандорфа уже раскрылся, готовя приказ. Ясно, какой – опять копание в мозгах, опять бессилие, страх-

– ...Не знаю, но могу помочь узнать об этом, – поспешно добавила она.

Воцарилась тишина. Карие глаза смерили её непроницаемым взглядом.

– Что?

– Я... – начала шёпотом Гела, – Если вы оставите меня в живых, если оставите в живых Йозефа... Я могу достать информацию, дон канцлер.

Это предательство, чётко пульсировало в висках. К тому же, дядюшка всё равно её слышал.

– Что с того? – прищурился Мандорф, – У меня достаточно своих шпионов, пусть и людей. То, что не достают обычные жандармы, всегда достают гвардейцы.

– Гвардейцы? Те гвардейцы, что пытались выкрасть Великую княжну, как товар?

Настала его очередь замешкаться.

– Какое ещё... Как ты смеешь о таком заикаться?!

– О, я слышала ваши планы, – Гела вдруг воодушевилась. Настало время выложить карты на стол, хотя бы по своей воле. – Гвардейцы несколько раз говорили, что готовы использовать Её Высочество для шантажа. Для этого автомобиль и отправился другим путём в день Вознесения. Или хотите сказать, что ваши люди действовали в обход приказов?

Бледное лицо застыло. В чертах его печатью отразилось какое-то осознание, – знать бы ещё, какое.

– Или ты лжёшь, отводя подозрения... Или в Феодории зреет что-то хуже просто демонского заговора. Значит, предлагаешь мне обменять мои принципы на твою жизнь? С какой стати мне вообще верить тебе, а не гвардейцам?

– Возможно, у меня найдутся доказательства, – стоило сказать это, и Мандорф скептически уставился на неё:

– Слово ребёнка за них я не посчитаю, даже, если этот ребёнок венценосный. Ещё неизвестно, что вообще ты вкладывала в голову княжне-

– Нет, нет. Речь о другом. О моих, – она сглотнула, – Способностях, дон канцлер.

От неожиданности он так и вытянулся, удивлённый.

– Способности? У тебя, чудовища? Что ещё ты умеешь кроме того, как вырезать нас, как кроликов?

– За кого вы меня принимаете?! Я высший демон-

– Да, да, премного наслышан. Чем вы там дурите голову в Килике? Порча, предсказания на картах и звёздах? Может, и мысли читаешь?

– Играть с картами смогут и люди, – ощерилась Гела, – А вы, похоже, считаете меня несмышлёным зверем. Очень зря, дон канцлер. Я ведь, как вы выразились, построила неплохой план.

Замечание его задело. Надо думать, канцлера Мандорфа нечасто уличали в лицемерии.

– Хорошо, – буркнул он, – Если это развлечёт меня перед тем, как я пристрелю себя, как псину...

Рукоятка плети застучала о ладонь в перчатке, мерно, как удары часовой стрелки. Раз, два, три. Секунды. Может, её последние.

– Что ж, продемонстрируй, что ты умеешь. Что-нибудь эдакое, чтобы я посчитал это полезным. Ну?

– Постойте…

– Сейчас, демоница. Ты что, оглохла?!

– Нет, нет! – замотала головой Гела, – Я... Мне нужен какой-то... Источник. Якорь для того, чтобы извлечь сведения.

Вздохнув, она пояснила:

– Предмет, мысль, слово. Что-то, что знаете вы, но о чём я могу не догадываться вовсе. А может быть, что-то, о чём вам хочется узнать-

– Ты угадала, – вдруг он отложил плеть, передал что-то ближайшему гвардейцу на ухо. Расслышать Гела не успела, – уловила только слова «в хранилище». Скоро парнишка вернулся: в руках его был деревянный ящик с инвентарным номером, и никаким образом тот не давал подсказок о своём содержимом.

Мандорф сделал гвардейцу знак, и дверь хлопнула, оставив их наедине.

– Расскажи мне, откуда появилось то, что лежит в этом ящике. Не открывая его, само собой разумеется.

– А вам самому об этом известно?

– Будь это так, я не тратил бы время на всякую чушь. Тебе-то что?

– Чем меньше в наличии фактов, тем больше я потрачу колдовства, – проворчала Гела. – Дело ваше, но если вам нужен точный результат... В таком случае придётся пойти мне навстречу.

Рисковать или... А, плевать. Всё равно он убьёт её, рано или поздно.

– Если вы знаете хоть что-то, хотя бы детали, то мне, – она всё же помедлила, опасаясь его реакции: – Для связи с Зовом мне... нужна кровь. Лучше всего ваша кровь, дон канцлер, раз вы задаёте вопрос.

Фраза, что странно, его не поразила. Мандорф прищурился, оценивая искренность её слов. Видно, чем-то удовлетворившись, он снял перчатку, неторопливо достал из кармана галифе складной нож.

– Узнаю, что ты что-то планируешь, и одним демоном на этом свете станет меньше, – пообещал он, поглядывая на её ошейник. Волнами она почувствовала его страх, сладкий, мятно-холодный, как вкус её любимых леденцов. Боится. Всё-таки боится – и всё равно выбирает подобраться ближе к монструозной морде.

Похвастаться ответной храбростью Гела не могла. Нагнувшись, она ткнулась в его ладонь, обнюхала сухую кожу. Ладонь оказалась тёплой, мозолистой и крепкой, пахла псиной и чем-то медицинским. Наверное, аржентиком в жидкой форме, – ноздри сразу начало щипать.

– Нужно сделать надрез, – рыкнула она, предвкушая кровь, – Я возьму совсем немного.

– О, я прослежу за этим, – скривился Мандорф и щёлкнул лезвием ножа. – Мои люди наблюдают за тобой, teufellin. Вздумаешь атаковать – прощайся со своим сатиром… А, verdammt!

Лезвие рассекло кожу неаккуратным росчерком. Багровая струйка потекла по бледной руке на каменный пол, и густые капли закапали чёрным потоком. У неё закружилась голова; кровь, такая желанная, такая нужная, совсем рядом...

Она припала к ладони, как голодный зверь, прошлась по коже шершавым языком. Кровь его горчила, – алкоголь? – отдавала вязкой, травянистой сладинкой. Мандорф вздрогнул от боли, шипя себе под нос ругательства на левенском языке.

– Сейчас, сейчас, – забормотала Гела, – Сейчас всё закончится…

И, зажмурившись, отчаянно прошептала:

– ...Aftaḥ ya!откройся (иск. араб.)

Радужки начало жечь ослепительным огнём. Сознание помутнело. Постепенно стали рождаться образы, – смутные силуэты людей в каких-то коридорах. Чёрные униформы. Чёрные автомобили. Феодорские флаги-

Темнота ночи. Длинное туловище, тонкий хвост, чешуйки... Какая ирония. Пусть ящик и был закрыт, она без труда поняла, что именно в нём скрывалось.

– Змея...

Голос в ней рокотал, как в глубине колодца. Зов говорил за неё, – Гела лишь видела, позволяла магии течь сквозь тело.

– Серебряный пустынник. Кажется, среднего размера. Давно мёртв, осталась только шкурка. Зачем она вам? Храните для коллекции?

– Здесь я задаю вопросы, – услышала она ледяное. – Это всё? Может, расскажешь, откуда именно он взялся у меня?

– Что ж, если вы настаиваете...

Запаха Мандорфа на змее определённо не было. Странно. И почему ей казалось, что он мог бы собирать экзотических созданий? Гела сосредоточилась, прислушалась к Зову получше...

Перед глазами вдруг появилась тень в ночном коридоре. В чёрном, но это была уже не униформа – что-то проще, пиджак или пальто скромной отделки. Копна курчавых волос. Запах, такой же резкий, как от мандорфовых рук, но сухой, как от порошка.

– Взломщик... Похоже, я у вас не первый незваный гость.

Тяжёлое дыхание Мандорфа ни подтвердило, ни опровергло её догадки. Колкость он тоже пропустил мимо ушей.

– Человек... Не демон, – глаза закатились, позволили забыть о реальном зрении. – Униформы не вижу... Аржентик... Руки в порошке. Впервые в вашем доме... Страх... Приказано оставить знак...

Под веками мелькнула яркая, чёткая картинка трещин на мраморе.

– И он оставил. Холл... Этаж невысокий. Рядом пальто и мундиры. Пол разбит... Положил под-

– Мраморную плиту, – внезапно закончил за неё Мандорф. Скрипнула крышка ящика: она оказалась права – внутри и правда лежала змеиная шкурка. Наваждение спало; голову повело резкой волной головокружения, во рту пересохло, как в пустыне.

– Воды, – с трудом выдохнула Гела.

О чудо – к её морде приставили стакан воды, похоже, из чистого хрусталя. Она приоткрыла пасть с опаской: хрусталь на вид стоил больше, чем всё её состояние. Мандорф заметил её взгляд и нахмурился.

– Пей, – приказал он. – Травить тебя пока я не собираюсь. Похоже, у нас намечается долгая и весьма важная беседа.

Она послушно открыла пасть, позволила влить в себя глоток под пристальным взглядом карих глаз.

– Благодарю.

– Не стоит, – рассеянно сказал Мандорф, – Твой фокус всё равно не удался. Какого демона ты угадала всё?

Напряжённый, он принялся расхаживать по камере, слепо и нервно. Выглядел Мандорф взбудораженным. Даже, наверное, встревоженным.

– Хочешь сказать, в моём доме был кто-то посторонний?

– Разве? – переспросила она, чувствуя, как стучат клыки. – Я не помню, что говорила.

– Зато я запомнил чертовски хорошо. Гвардеец или гражданский? Ты его видела? Сможешь описать внешность?

– Нет, – вздохнула Гела, – Я сказала всё, что смогла рассмотреть…

– Не лги мне!

– Я не лгу, не лгу! – закричала она, – Пожалуйста, поверьте мне! Я не в том положении, чтобы врать!

Плеть на секунду провернулась в его руке. Мандорф уставился на неё долгим, пронизывающим взглядом без слов.

– Как именно он смог пробраться сюда? Кто впустил его? Хотя бы это ты видела?

– Я не знаю, дон канцлер, – Гела зажмурила усталые веки. – Правда, не знаю. И имён вам тоже не назову. О трактовке образов, причинах и следствиях судить исключительно вам.

– Прекрасно, – раздражённо оскалился Мандорф, – Теперь вместо того, чтобы тратить время на дела, мне придётся раскидывать мозгами, как прорицатель из палатки. Ладно, как скажешь. Вижу, что больше из тебя не выбить.

С кислой миной он убрал плеть, поджав губы в раздумьях.

– Проблема в другом. Если взломщик, как ты говоришь, не демон, мимо гвардии он бы не проскочил. Стало быть, у него были сообщники, – перчатка рассеянно коснулась обожжённой щеки, но быстро опустилась обратно. – Что ты там говорила насчёт дня Вознесения? Гвардейцы хотели увезти Её Высочество?

– Если не чего хуже. Я слышала угрозы, – мрачно сказала Гела, – Вплоть до убийства императора и всей его семьи. Хотите сказать, вашей власти это было бы не на руку?

Молчание нависло над ней с тяжестью мясницкого топора. Мандорф словно не поверил, что она осмелилась на такую дерзость.

– Конечно, – наконец сказал он, – Для вас, тварей, понятие офицерской чести – пустой звук. Однако не для меня. Я приносил императору присягу, teufellin. В том числе поклялся защищать его до гроба от таких, как ты...

Вздох. Хмурая гримаса исказила его тонкие черты.

– И всё же те, кто в этом сомневаются, решили меня остановить. Использовать мою верность Дракулешти, чтобы выставить меня узурпатором? Очень грязно и очень хитро.

Жёсткая линия плеч на мгновение ослабла. Вдруг он показался не канцлером, не генералом – просто смертельно уставшим мужчиной средних лет. Слишком рано поседевшим, постаревшим раньше срока, придавленным тяжестью взваленной на него власти...

Ненадолго. В следующую секунду Мандорф уже собрался, снова заходил взад-вперёд, меряя шагами тесную камеру.

– Мне нужно знать больше, демоница. Всё, от начала и до конца. Твои сведения, информацию об уликах, возможных подозреваемых. Ты же понимаешь, – сузил он глаза, – Если кто-то пытается меня убрать, на одной попытке он не остановится. Похоже, у меня будет много работы…

Палец в перчатке нажал что-то в металле стены. Щелчок, и кандалы её постепенно начали открываться.

– …Как, впрочем, и у тебя. Глупо будет не использовать столь ценные умения.

Не веря своим глазам, она осторожно пошевелила лапами. Её палач стремительно превращался в её нового… заказчика? Неужели Мандорф действительно проявил милость?Сердце билось так быстро, что она не рискнула встать, – обморока не хотелось. И свобода...

Свобода от боли накрыла её эйфорией. Телу стало легко и сладко, и всё вернулось в прежний, естественный мир; думалось ясно, и сердце забилось от волнения, живое и благодарное. Тёплая волна радости затопила естество: ей снова подарили жизнь.

Смазанные черты Мандорфа тоже окатило в её глазах теплом, заодно с этой мощной, витальной силой. Он смилостивился, совсем как мать, – похожую радость она ощущала после окончания её наказаний. Тупой гул пережитых страданий смешивался с усталым счастьем воедино, и брызги этой смеси пятнали для неё всё вокруг. Даже бледное канцлерово лицо.

– Считай это первым и последним отступлением от моих принципов, – отчеканил он, – И не рассчитывай, что у тебя будет право свободной воли.

– А вы умеете расположить к себе, – скривилась Гела.

– Радуйся уже этому. Хочешь жить? Придётся работать, как следует. К тому же, я лично прослежу, чтобы информация о твоей природе никуда не просочилась. Представляешь уровень своего везения? Цени это, тварь.

Везение. Гела подавила дрожь. Собственные пальцы вдруг показались ей игрушечными, спаянными с невидимыми шарнирами в суставах. Полезными до тех пор, пока ей не будет место на свалке. Свалка казалась не худшей перспективой для брошенных кукол.

– И приведи себя в приличный вид. Живо, пока я не передумал.

– Думаете, я буду слушаться вас, как цирковая собачка?

– Придётся, если не понимаешь сама. Рано или поздно ты отправишься обратно во дворец, – Мандорф глянул исподлобья: – Боюсь, если мы хотим распутать этот клубок, наше расследование стоит начать с точки исхода. Я предупрежу, чтобы готовили автомобиль.

Он вышел. Встряхнувшись, Гела поджала лапы. Успокоиться... Надо было успокоиться, собраться с духом. Все потенциальные ходы без того были предопределены.

Вдох, выдох. Вдох, выдох. Сердце забилось быстрее, и скоро, неторопливо, она ощутила, как тело уменьшается в размерах... Гладкую лишёнскую кожу приятно холодило сквозняком. Сколько шрамов на ней осталось?..

– ...Да, Фридрих, – услышала она в проёме. Хлопнула дверь – Мандорф вернулся в камеру, снимая на ходу защитную маску. – Систему оставить под напряже-

Остатком фразы он так и поперхнулся, застыв в дверях. Гела вдруг поняла, что совершенно обнажена – ну конечно.

С плеч свисали остатки порванного платья, и она стряхнула их с невозмутимым видом. Хвост свободно скрутился вокруг щиколотки; она поднялась во весь рост, гордо подняла голову, возвышаясь над Мандорфом даже в этом обличье. Лицо его было где-то на уровне её тяжёлой груди, поднимавшейся с каждым вдохом.

– Мне нужна одежда, – произнесла она. Голос, хвала Тиамат, тоже стал прежним.

– Вижу, – как-то задушенно каркнул Мандорф. Маска всё ещё болталась на его груди ненужной уже бутафорией. Пальцы, сжимавшие её, едва заметно пробрала дрожь.

Она смущала его? Едва ли. Взгляд его обшарил жадно по её плечам, шее, груди, – ни капли скрытых намерений, ни капли сомнения. В запахе его, мыльном, по-людски скучном, она вдруг уловила знакомое, звериное; солоновато-жёсткое, как омытую морем дублёную кожу.

Похоть.

Её не должно было это удивить. Даже он, при всех его регалиях, оставался мужчиной – самым обычным, со своими слабостями и желаниями. Пороками, как называли это люди, считающие всё телесное – животное – демонским, греховным. Гела нечасто, но всё же видела такие взгляды в свой адрес. Похоть людских мужчин она знала, – но эту не узнавала.

Может быть, потому, что она пополам смешивалась с трепетом ужаса. Пепельные глаза тяжелели, блестели, как две свинцовые пули, но запах его - о, запах... Ароматный, терпкий, он насквозь пропитался истерическим звоном тревоги. Ещё через миг Мандорф отпрянул.

– Я узнаю о наличии одежды у слуг, – буркнул он и снова исчез. Патока его желания незримой волной струилась вдоль серебряных стен.

Ну и ну.

Стоило ли воспринимать это всерьёз? Должно быть, таких, как она, он видит ежедневно и не по разу. Просто реакция тела, самая обыкновенная... И не хотелось думать, как она отозвалась в ней самой. Из всех людей его страх, вплетённый в возбуждение острыми иглами, зацепил и её.

Пусть на эту мысль Галатея Бен-Картале не имела никакого права. Если у неё вообще остались хоть какие-то права.

– Одевайся, – приказал Мандорф. Вошли гвардейцы, бросили ей под ноги стандартную униформу горничной; чёрное платье оказалось тесным и не застегнулось на спине. Плевать. Гела перебросила копну волос назад, закрыла оплошность с нарядом.

Хвост свободно расправился под юбкой, привычно спрятался у ног. Туфли тоже ей жали. Ничего, доберётся до Килика и сбросит это тряпьё, а лучше – сожжёт.

– Что ж, раз уж мы вернулись к цивилизованному диалогу...

Перед ней снова оказался её новый начальник. Стоило принять людской облик, и Мандорф заметно расслабился: разговор с женщиной явно давался ему легче разговора с чудовищем. В её глазах он теперь куда больше напоминал того обаятельного кавалера, кружившего её на балу.

И всё же нельзя забывать, что совсем недавно он пытал дядюшку Йозефа без всякой жалости.

– Мне нужны гарантии, – с нажимом произнесла Гела, и он едва приподнял бровь:

– Не знаю, то ли поражаться твоей глупости, то ли предложить тебе шампанское. Риск в твоём положении?

– Вам меня не запугать, – не дрогнула она. – Гарантии, или никакой работы не будет. Я сказала, что предоставлю информацию только ради свободы Йозефа. Без этого сразу можете возвращать меня обратно в цепи.

Грязная, грязная игра. Должно быть, её сведения и правда сильно его взволновали, – борьба, написанная на его лице, казалась нешуточной. Были ли у Мандорфа собственные подозрения насчёт той змеи? Мог ли он уже откопать что-то, к чему она только подбиралась?

– Фридрих!

Заглянувший в камеру гвардеец бросил молчаливый, готовый ко всему взгляд.

– Отключай систему, – нехотя, тяжело, с нажимом сказал Мандорф. Она победила; маленькая, но всё же победа, и это согрело Геле сердце. Как хотелось сейчас услышать вздох облегчения дядюшки!...

– ...На сегодня.

Дыхание застряло в глотке. Непонимающе, растерянно она уставилась на канцлера.

– Сегодня?

– Ты же не думала всерьёз, что я отпущу его? – хмыкнул он, донельзя собой довольный. – Столь ценный для тебя пленник? Нет, нет, пусть он пока побудет здесь. Гвардейцы окажут ему всю гостеприимность, а он послужит гарантом твоей работы в ответ. Знаешь, как звучит девиз Змеиной гвардии?

Он шагнул ближе, коснулся её челюсти большим пальцем. Отвратительный, снисходительный жест.

– Верность. Точность. Тишина. Если с последними двумя у нас проблем нет, то с первой... М-да, возникнут сложности.

– Прекратите меня трогать, – зашипела Гела и оттолкнула его руку. Мандорф отступил; на бледном лице мелькнула туча свинцового гнева.

– На твоём месте я бы поумерил строптивость, женщина. Тебе напомнить, что я спасаю твою жизнь буквально за пару ничем не подтверждённых фразочек?

– А я, конечно, должна буду за это целовать вам ноги?

– Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне! Со мной, главой Правительства Феодории! С кавалером ордена Золотого Дракона! Ты, ничтожная...

– Да, – с непроницаемым лицом кивнула Гела. – Вы правы. Я ничтожество, и всё же вы отчего-то прислушались к моим словам. Кем это делает вас, дон канцлер?

И прибавила:

– Вы не думали, что унижаетесь не меньше?

Инстинкт самосохранения, должно быть, умер в ней навсегда. Сцепив зубы, Мандорф ещё какое-то время сверлил её взглядом, полным негодования – и вдруг тяжело вздохнул:

– Благодари своих проклятых богов, если ты в них веришь. Только они спасают тебя и твой поганый язык. Продолжишь в том же духе, и я лично покажу на сатире, как работает система в полную мощь.

– Нет нужды, – пересилив себя, кивнула Гела. На душе стало горько и обидно; чего добилась она, явившись сюда? Только усугубила положение и дядюшки, и себя самой. Дура...

И всё же он жив. Жив, – и, пока это так, она сделает всё, чтобы вытащить его отсюда. Задание осталось тем же, усложнились лишь условия.

– Один вопрос, – вспомнила она, – Что с прикрытием? Я… остаюсь гувернанткой?

– Думаю, так будет проще для всех, – Мандорф нахмурился, словно прикидывал варианты возможностей. – Не вижу смысла переводить тебя в мой личный штат, когда твоё поле работы всё равно останется во дворце. Тем удобнее для конфиденциальности, особенно во всём, что касается юной княжны. Дворцовая гвардия будет предупреждена об усилении мер безопасности.

– Что ж, к этому привыкать не придётся, – вздохнула Гела.

– Только отчасти. Ты ещё и попробуешь мою дисциплину на своей шкуре, teufellin. Пусть остальные гвардейцы и не узнают, но ты будешь работать в тех же условиях, что и они. Мой авторитет, безусловно, по умолчанию непререкаем, но для тебя, как для агента, я дам отдельное пояснение.

Он приблизился, сверкнул тёмными безднами глаз, в сумраке комнаты чёрными, как агаты.

– Я задаю вопросы, не ты. Я решаю, как распоряжаться твоими сведениями. Я решаю, что и как ты будешь выполнять и в каком объёме. Я держу под контролем твой завтрак, обед и ужин, твой режим сна, твои прогулки с Её Высочеством. Я проверяю, куда ты уходишь и какие сведения докладываешь. Если кто-то на тебя выйдет, выпьешь яд, или я выслежу тебя и лично отстрелю башку. Это ясно?

Новый приговор был зачитан. Смерть теперь пряталась по обе стороны её жизни: ни шагу назад, ни шагу вперёд. Она стояла на крохотном пятачке мостика, шатавшегося над пропастью, пока вокруг бушевало пламя. Гела похолодела, думая о пронзительных глазах матери.

– Ясно, дон канцлер.

– Гвардейцы тебя отвезут, – сказал ей Мандорф, – Нанесу тебе визит... Скажем, завтра же. Надеюсь, ты сделаешь всё, чтобы впечатлить меня хоть чем-то полезным. Прошу за мной.

Он вышел из камеры, и Гела последовала за ним, теперь по собственной воле. Собственной ли? Впрочем, задавать вопросы было бессмысленно. Мандорф явно не был их любителем.

Путь обратно, в мир, напоминал возврат из бездны, – из чужеродного, пугающего холода обратно в знакомую, покойную темноту. Всё же лучше, чем темнота смерти, горько подумалось ей. Так, похоже, и заключались самые подлые сделки с совестью… Добровольное обвязывание шарниров ниточками кукловода.

Последний взгляд пришёлся на закрытую дверь в конце коридора. Невыносимо было думать, кто за ней; как она снова оставляет его в одиночестве. Гела замешкалась в арке выхода, но внезапно канцлер коснулся её предплечья, требуя обернуться.

– Да, дон?

Теперь перед ней стоял не палач, но хозяин. Мгновение карие глаза смотрели на неё с настороженностью хищника, не мигая.

– Надеюсь, ты запомнила, – наконец, произнёс он, – Повторишь то, что случилось сегодня, и тебя ждёт смерть страшнее, чем просто расстрел.

***

Ни один из них и понятия не имел, что за десятки миль от виллы Мандорфа разворачивалась другая драма.

– Всё кончено, – сказал кто-то сухо и обречённо. Голос его, надреснутый и гнусавый, отдавал влажными нотками.

Светлые ресницы его, тоже мокрые, трепетали на морозном ветру. Поднялась метель; два высоких силуэта, кутаясь в пальто, топтались под тускло светящимся фонарём. Вывеска позади, мигая, складывалась в золотые буквы названия «Золотой Феникс»; под его тёплым свечением целовалась парочка, жадно пожирая рты друг друга и сплетаясь конечностями, как осьминог. В открытые двери клуба влетали взлохмаченные, нахохленные от холода кутилы, из снежной белизны улицы прыгая прямо в его горячую, раззявленную пасть.

Спутник того, кто говорил, неловко закашлялся.

– Ой, не преувеличивай. Обычная халатность? Разве тебе не положены... Не знаю, розги, или как там принято у солдат?

– Ты не понимаешь, – прогнусавил первый. – Фридрих телеграфировал, меня объявили в розыск. Сказал, статья по подозрению в диверсии внутри гвардии. Что, Милош, ты доволен?

Тот, кого назвали Милошем, преспокойно закурил сигаретку, пустил колечко дыма в ледяную темноту ночи.

– Ну, и что теперь, с этим розыском? Можно подумать, у тебя такое впервые. Помнишь, когда жандармы чуть не-

– Помалкивай, – сквозь зубы посоветовали ему. Куривший и бровью не повёл, только улыбнулся, кривовато и хитро:

– Как скажешь, папочка, как скажешь. Но ты ведь помнишь? Не из такого выбирались, – фыркнул он, жонглируя словами легко и беззаботно. – Тебя послушать, так конец света наступил, Тиамат вылезла из Саркофага. Обычное дело на время расследования! Арест? Так Герхард тебя прикроет! Хочешь, я поговорю с ним насчёт укрытия?

– Хватит, Милош...

– Exactemmenteточно! (иск. фр)! Он ведь у нас в долгу, в конце концов, Штефан – упокой Хоа его душу! – тогда здорово нас выручил! Пошли, я спрошу его сегодня же-

– ...Никуда я не пойду!

Крик хлопнул в стылом воздухе оплеухой. Парочка-осьминог испугалась – разлепила поцелуй, отделила рты-щупальца с мокрым звуком. Куривший Милош от удивления выронил сигарету в снег.

– Чего разорался-то? Не хочешь, как хочешь, – он тут же нашёлся, ухмыляясь: – Потом не жалуйся, что я забираю самых горячих. Девочки ценят постоянных-

– Какие, к Тиамат, девочки?!

Собеседник его шмыгнул краснеющим носом, но поднимать воротника не стал. Бледную, полупрозрачную кожу яростно кусала метель. На неудобство холода ему было как будто всё равно.

– Не понимаешь, – повторил он, – Да и не было это работой. Я приносил присягу, священные обеты... За их предательство не прощают, Милош. Честь мундира – слышал о таком?

– Нагнетаешь, – гримаска второго скисла, как прокисшее молоко. Помедлив, он прибавил, тихо, будто не веря:

– Так ты что, и вправду не вернёшься? С концами?

– Разве что только в могилу.

Кожаная перчатка прикрыла глаза. Конечно, это были не слёзы. Гвардейцам, даже бывшим, слёзы не положены по званию.

– Всё кончено, Милош. Если бы я не потакал тебе... Если бы не позволил тогда Штефану уехать... Может быть, хоть на том свете он меня простит. А вот тебя – вряд ли.

Ссутулив плечи, он так и сгорбился под тяжестью страшных слов. Развернувшись на каблуках сапог, говоривший медленно направился прочь; тот, что курил, не ожидал внезапного одиночества. В тусклом свете фонаря заметно было, как задрожали его плечи. От страха ли, от обиды – ночь не давала ответов.

Не раздумывая, он тут же бросился вслед за компаньоном.

– Ладно, ладно, ладно! Подожди! Ты же не можешь... Как же наше дело?! Что скажет Герхард?!

– А вот с этим, – сплюнул другой, – Разбирайся сам. Сколько раз я прикрывал твой зад перед Его Величеством? Мы уже были в одной лодке, покорно благодарю. Второй раз я в неё не полезу!

– ...Ради Хоа! Штефан мёртв, но я-то живее всех живых! Ты что, даже не поможешь старому товарищу?

– Демон мне больший товарищ, чем ты! Нет, теперь со своими проблемами я буду разбираться сам. Сиди в своём дворце и носа не высовывай. А я... Терять мне уже нечего.

Второй растерялся. Потешно открыв рот от удивления, он ахнул, глотая воздух, как рыба... Хотел было оправдаться, но почему-то не стал.

Он наконец-то догнал своего спутника, дёрнул за плечо, – нервно, торопливо. Словно боялся, что глыба в пальто нырнёт в пучину метели. Унесёт с собой недосказанное, нераспутанное. Позволит стекляшкам обид впиться ещё глубже.

– Враньё, mon amie. Совершенное враньё.

Пальцы его сжали шерстяное пальто, заставили собеседника развернуться.

– У тебя ещё осталось кое-что, – вкрадчиво сказал он, – Твоя хвалёная офицерская честь. Каюсь, грешен, в этом мне тебя не понять, но! Как бы я ни оплошал, ты-то до меня не опустился. Не хочешь спасать меня? Хоа, как тебе угодно. Но ради памяти Штефана...

Уходивший остановился. Ссутулился, закрылся, как автоматон, в серебряный каркас. Сник – ниже, ниже, будто послушный телёнок, потянулся к дружескому теплу. Второй бормотал, мягко, успокаивающе:

– Я тебя умоляю, мы не можем его подставить. Хочешь, чтобы его бедная mama узнала про Герхарда? Старушку и без того чуть не хватил удар.

– Можно подумать, гвардия не узнает, – сказал первый горько и обречённо.

– Не должны, если все меры предосторожности на месте. И всё же, – второй поднял большие, красивые глаза, трепетные, как у лесной лани. – Мы должны найти способ вернуть тебя во дворец. Как я справлюсь в одиночку, mon amie? Без тебя вся цепочка посыпется, как карточный домик!

У первого покраснели уши. Тут-то он и приподнял воротник пальто, – надо думать, смущение волновало его больше мороза.

– Найдёшь ещё одного дурачка. Ты умеешь втираться в доверие.

– Но ты мой друг, – красноречиво блестели ланьи глаза. – Да и, признаться честно, мне чертовски за тебя обидно. Что же непростительного ты натворил?

– С чего бы начать...

– Не ёрничай, не смешно. Наверняка они зацепились за это проклятое покушение, так?

– Имеют право. Отчасти я в нём виновен, – виновато сказал первый. Второй лишь утвердился в упрямом тоне:

– И чем же? Ты просто исполнял свой долг! Замена автомобиля ещё не халатность, да и кто знал, что на Штефана нападут те твари? Сдаётся мне, канцлер просто хочет повесить на тебя всех собак, и только!

Тот, что поднял воротник пальто, вдруг изумлённо посмотрел в лицо спутника. Черты, большую часть времени недвижимые, бесстрастные, исказило яркое, почти ненастоящее выражение. Как раз оно и было самым настоящим, – искренним озарением, ослепительным, как столп света, бьющий прямо в темя.

– А ведь ты прав, – гаркнул он, – Вот, как я смогу вернуться в гвардию. Смогу очистить своё имя от клейма позора. Я докажу канцлеру, что он ошибся... Что значит для меня наш девиз.

Сбросив с плеча руку, он стремительно зашагал прочь. Шаги его, длинные, пружинистые, подсказывали о возбуждённой спешке. Встревоженная парочка, окончательно замёрзнув, исчезла за дверью «Золотого Феникса»; за стенами клуба уже разливался, грохоча, фокстрот.

Спутник его, удивлённый, по-птичьи тряхнул курчавой головой.

– Что же ты собрался делать, mon amie?

Он подумал было устремиться за товарищем, но – остановился, понял, что сейчас тому не нужен. В таком порыве важно дать пружине выстрелить, намерению – взметнуться искрой внутри.

Красные уши мигнули из-за воротника пальто. Уходивший повернулся – и впервые за диалог позволил себе крошечную, мальчишескую улыбку.

– Найду настоящего виновного, – просто сказал он – и устремился в метель.

Глава XVI, в которой демоны выходят из тени

Декабрь. 1925 год от Пленения Тиамат

Все ждали бурю.

Небо, предгрозовое, угрожающе пыхтело ещё со вчерашнего дня, грозилось вот-вот разродиться обильными серыми каплями. И всё же не смело. Проверяло терпение: сводки с метеостанций приходили аккурат к началу, но тут – волновались солдаты, и верблюды фыркали недовольно, опуская длинные ресницы – ничего. Джевдет утомлённо вытер со лба капли пота, снял и встряхнул от песка зелёную феску. Надел снова.

Ветер – сухой хамсин – нёс золотую пургу с юга, сыпал щедро, забиваясь под воротник, манжеты, самую кожу. Утро только разгоралось, и розовые полосы рассвета подсвечивали его, Джевдета, офицерские погоны, пока он шёл по гарнизону размеренным шагом; шагом того, кто смертельно устал сидеть все предыдущие дни в ожидании. Приказ наконец-то пришёл, предвестник другого, долгожданного. Шесть Печатей на Саркофаге приказано очистить и подготовить к прибытию седьмой. Последней.

Розовые полосы прорезали плоть облаков, вскрывали сонное ещё небо. Кричали верблюды, зевали солдаты, допивая прогорклый кофе, сваренный прямо здесь же, в пустыне, на холодном песке. Песок этот, ещё бледный, в лучах рассвета казался персиково-нежным, как кожа северных иностранок, но Джевдет знал, как быстро при буре он начинает хрустеть на зубах. Как забивается всюду, лишая зрения, слуха, а вместе с ними – и рассудка.

Нужно было торопиться.

Плеснуло водой – его ребята умывались, готовясь к положенному рейду. Стандартная процедура: каждый из солдат перед Саркофагом проходил омовение раствором с однопроцентным содержанием аржентика. Сам Джевдет подготовился ещё до зари, нанёс положенные защитные растворы, помазал на лоб точки из ладана и мирры, надел серебряную маску для дыхания. По старой памяти – материному суеверию – повесил на грудь амулет с ликом Хоа. Припрятал, прямо под ремнём – там, где крепился приписанный по уставу детектор чар.

В Имране говорили, что кимерские полки одни из лучших в послушании и муштре. В пустыне Кимер же говорили, что причина тому одна: без послушания местные солдаты долго не живут. Жизнь их, всех до одного трёхсот шестидесяти в гарнизоне, зависела сейчас от него, полковника Джевдета, – и он был не намерен рисковать дольше, чем необходимо.

– Отряд, на построение!

Риск.

Все они рисковали, с самого начала назначения в это забытое Хоа место. Да, обещали прибавку к жалованию и раннюю пенсию, но вместе с тем росло и число болеющих самыми разными – и страшными – болезнями. Джевдет сам видел вчера, как один из майоров кашлял кровью. В лазарет его отвели уже на слабеющих ногах.

– Жалобы? – опрашивал он своих ребят, отмечая симптомы в журнале. Сегодня без происшествий. Утр он страшился – ожидал у солдат новые боли или выпавшие зубы, но, по счастью, никто не жаловался. Значит, пойдут по стандартному протоколу: очистка, проход первого, второго, третьего контрольных пунктов. Выдача рабочих средств...

Выход к Саркофагу.

Чёрная громада его куба высилась среди гладкой, как сковородка, земли уродливым нарывом. Было что-то неправильное, противоестественное в этом виде: рукотворное людское приспособление посреди дикой, непокорённой земли. Впрочем рядом с Саркофагом она становилась почти необитаемой. Под ногой хрустнул панцирь – Джевдет увидел мёртвого скорпиона. Белого и слепого, как и многих других, что попадались в пустыне хрупкими скелетиками.

Суждено ли и им пасть здесь, рассыпаться в прах, смешаться с золотом местных песков?

– Сон видел, – осторожно подал голос один из солдат, – Дурной сон, полковник. Колокола звонили. Церковные колокола...

– Отметь в журнале, – кивнул Джевдет, набрасывая заметки. Плохие сны заносились в отдельную графу, – парнишка поставил там корявую чёрточку, видно, не имея своей подписи. Предзнаменования, знаки, предчувствия, что угодно. В пустыне не всегда слушали лишь здравый смысл, – не в этом месте галлюцинаций и полуденных миражей.

Они прошли последний контрольный пункт, надели защитные серебряные панцири на грудь и наручи на предплечья. По периметру самого Саркофага солдат почти не было – людьми старались не рисковать, берегли живую силу и оборудование. Впускали бригадами на несколько часов, выполнить работы – и сразу на очистку серебром. Постоянно здесь оставались лишь феодорские автоматоны, рабочие верблюды и демоны.

– Эй, выше, шельма! – раздалось рядом, – Поднимай!

Он привык не бояться. Приучил себя. Джевдет даже не дрогнул, когда на краю зрения мелькнула тяжело гружёная инструментами пернатая тень. Гарпия; он повернул голову – посмотрел в вытянутые, как у козла, горизонтальные зрачки. Взгляд животного, стеклянный и пустой. А говорят, мангазейцы хотят дать им равные права, паспорта и прочую ерунду…

– Поднимай, я сказал, – повторил Махмуд и хлестнул плетью, – Tahawallah!

Не боялся. Махмуд не боялся их точно – гарпия зависла перед ним гадко-розовым чудовищем, распахнувшим рваные крылья, похожая на уродливого крылатого младенца из ночных кошмаров. Если могли быть младенцы раза в полтора крупнее взрослого таманского офицера.

– Вверх, – приказал он, и тварь нехотя поднялась к куполу с мощными взмахами чудовищных крыльев. На серебряном куполе до сих пор вели ремонт, и Имран решил, что приписанные к гарнизону гарпии отлично подойдут для доставки тяжестей на крышу. В офицерских казармах шептались, что у гарнизона просто нет рабочих механизмов для подъёма. Да и зачем? Для людей, что будут чинить серебряные пластины обшивки, хватит и обычных деревянных лестниц.

Джевдет проводил гарпию взглядом. Внимательно посмотрел на ошейник. Крепления у шеи почернели – и всё же ещё не рассыпались в труху.

– Полковник, – услышал он голос Махмуда – и сам отдал честь:

– Майор.

– Рановато вы, – ухмыльнулся Махмуд, показав коричневые от табака зубы. Ещё трое гарпий копошились на куполе, и Джевдет насторожился:

– Они все в ошейниках? Долго будете продолжать?

– Двое держатся кое-как, но они послушные, – отмахнулся Махмуд, – Не беспокойся раньше времени. Завтра обещали прислать списанные, кое-чего на складах ещё нашлось.

Последние, стало быть. Сколько писем он написал в Имран о том, что с серебром у них туго? Столица не нюхала и доли опасности, что сопровождала их серной струйкой с недавних пор. Ещё полгода назад Джевдет раздумывал лишь о болезнях солдат, но теперь стал приглядываться и к более заметным угрозам. Он не знал, что решил Имран, но серебра не хватало катастрофически, а у Саркофага оно портилось на глазах.

Джевдет заметил вдали на одной из его стен длинную, корявую, словно выцарапанную когтем тонкую трещину. Луч её стрелой уходил в землю, и на земле, как пригвождённый, у фундамента лежал мёртвый верблюд.

– Давно это? Ты не присылал рапорта о павших животных.

– Издох пару часов как, некогда было, – пожал плечами майор. Высокий, в зелёном офицерском кителе, с алой феской, он был здесь единственным ярким пятном – среди бледных песков, бледных же песочных солдатских мундиров и серебра. Серебро блестело и слепило глаза, и все они были увешаны им с ног до головы. Детекторы чар на груди, защитные очки в оправах. Маски и баллоны с аржентиком за спиной, ружья – на случай, если...

Об этом «если» Джевдет старался не думать. Всё пройдёт гладко, сказал себе он. Махмуд поднял голову к своим гарпиям, отбросил назад длинную, как копьё, тень.

– Работают мои курочки, – протянул он, и кто-то из солдат подавил смешок. Джевдет сверкнул глазами: смеяться у Саркофага – вообще излишне шуметь – не положено. Один громкий звук, и Она услышит. Уловит дыхание и тепло их тел.

А когда Она услышит – обязательно проснётся. Двухтысячелетний голод не сможет не дать о себе знать.

– Заканчивай, – наконец сказал Джевдет, – У нас протокол по очистке. Твари только помешают, перенесёте работы на потом.

– Что, Печать таки прибыла?

– Если бы, – не сдержал он усталого ворчания. Что толку от этой очистки, если без Печати она как мёртвому припарка? К моменту прибытия – отправь они Печать сейчас, придёт где-то через неделю – всё опять покроется черноватыми окислами. Тогда у Джевдета, как у достойного офицера, появится выбор. Перебдеть и снова рисковать здоровьем отряда для повторной очистки – либо следовать положенному графику раз в четырнадцать дней и пропустить излишки магических паров. А значит, рискнуть всем гарнизоном.

Положение безвыходное по всем фронтам. Цугцванг, как называли это в таманских шахматах. Говорили, умар превосходно играет в шахматы... Понял бы он его, Джевдета? И что бы сделал на его месте?

Трое из его ребят уже надели маски, подцепили провода к баллонам. Вёдра с очищающим раствором подготовили ещё с вечера. Джевдет кивнул им, приказывая отправляться к воротам. Протокол, работающий, как часы.

– Обождали бы, пока Печать не довезли, – проворчал Махмуд, сворачивая плеть. Крикнул вверх: – Tahawallah! Спускайтесь, проклятые!

– Не положено, – вздохнул Джевдет, – Порядок есть порядок. Сворачивайтесь, у нас и так идёт время. Осталось...

Он достал карманные часы, неуклюже подцепил пальцами в белых перчатках. Магия влияла – суставы уже болели и слушались плохо.

– ...Двадцать минут, сорок секунд. Убирайтесь побыстрее! Начинаем, парни!

На горизонте, в фиолетовой пене облаков, начало чернильно темнеть. Торопиться. Торопиться – он приказал двум идти прямо к воротам, огромным, высотой с самые высокие имранские особняки, запустить механизм открытия защитных клапанов. Сердце сжалось: за воротами этими крылась смерть, и одно промедление... Секунда... Цена ей чудовищна, невообразима. Так чудовищна, что о вероятностях освобождения Тиамат шептались только учёные магистры, рассчитывали какие-то коэффициенты. И феодорские умники, конечно. Приезжали с приборами, замеряли процент заражения магией, определяли зону поражения. Словно при худшем исходе это будет иметь какое-то значение; словно от них не останется одно кровавое месиво.

За воротами он бдел, как коршун. Скрипнул первый механизм, второй. Взвизгнули петли – нет, это пустынным кречетом крикнула гарпия, спускаясь по воздуху с крыши. Хлопнули крылья, разгоняя по земле завитки песка.

В хлопках и клёкоте послышалось вдруг:

– Идёт, идёт Дитя Тиамат...

– Что ты сказала?

Джевдет положил руку на ремень ружья. В пустыне они охотились на газелей – тех, кто не пал замертво до их прихода, конечно. Попадались всякие. Двухголовые, пятиногие. С ними управиться было легко; на демона он не охотился ещё ни разу.

Признакам сумасшествия твари их обучали в офицерском корпусе, и некоторые он узнал. Покраснели радужки; вытянутый зрачок сузился до размеров игольного ушка. На шее сполохом мелькнула – показалось? – татуировка Дома. Лисица, кажется, с веером девяти хвостов.

– Махмуд...

– Не обращай внимания, – видя его тревогу, сказал тот, – Зачастили они с этой дурью. Сейчас прекратит. Эй, ты!

Гарпия будто не слышала. Вертя головой, она словно прислушивалась к кому-то другому.

– Ашмедай... Дай мне знак...

– Не болтай, – прикрикнул Махмуд, – Совсем распустились, шайтаны! А ну, пошла! Tahawallah!

И всё же чудо, как он их не боялся. Свистнула плеть – майор погнал тварь за пределы контрольного пункта, и та пошла на двух массивных птичьих ногах, покорная, как давно пришпоренная лошадь. Казалось, Махмуд и правда умел делать их шёлковыми; мысль слегка успокоила. Похоже, он, Джевдет, как идиот, выдумал себе проблему. Доверять товарищу – основа армейской дисциплины.

Как и ошейникам. Волнение трепыхнулось в нём, когда он заметил на ошейнике тёмные пятна, но Джевдет подавил порыв.

– Полковник! – отчитался один из солдат у ворот, – Всё готово!

Пора. Перед глазами мельтешили мухи, но у Саркофага всегда было так: и голова закружится, и затошнит, если задержишься надолго. Джевдет достал провода от баллона, чертыхаясь, подцепил к маске. Феодорская приблуда, – ещё недавно те с ней по полю боя бегали, стреляли его и других солдат, точно зайцев. А теперь приходится её носить, слушаться – постановление Имрана, как же. Доверяют своим новым северным товарищам...

Он вдохнул, глубоко задыхал прохладным, насыщенным аржентиком воздухом. Мухи слегка успокоились. Ноги потяжелели, но Джевдет уже шёл прямо к воротам, где парни приготовили вёдра. Cаркофаг навис теперь слишком близко, закрыл куполом своим небо; кажется, проморкаешь момент – навалится, придавит серебряной махиной намертво.

А лучше б и придавил. Но не их. Внутри гудело – по периметру феодорцы потребовали поставить детекторы – и слышалось то, что никто признавать не хотел: тяжёлое дыхание и сухой шорох, словно во сне шевелился неповоротливый крокодил. Джевдет видел крокодилов, и рядом с ними он ощущал бодрящий, но понятный страх – инстинкт жертвы рядом с хищником.

С Тиамат страх был иным. Парализующим. Ледяным. Как у мошки, что попала в паутину к гигантскому пауку, который уничтожит – и даже не заметит. Джевдет не понимал, как вообще такое сумели заточить в Саркофаг.

– Повернуть защёлки!

Щёлкнули крепежи, и взорам их открылись все шесть Печатей на длинной пластине засова. Маленькие, меньше ладони, они шли в ряд стройной вертикальной линией, прикрытые прозрачной кварцевой крышкой. Кварц прочен, и всё же даже на нём – даже через него – магия оставила свой мстительный след. В углах виднелись трещины, на серебряных зубцах Печатей – чёрная патина. Любая лишняя манипуляция сейчас – игра с огнём: не дай Хоа повредить хоть одну из них, и так отслуживших не одно столетие.

Нет, хорошо, что с подлыми феодорцами у них теперь мир. Раньше хватало и силы шести Печатей, но теперь... Седьмую точно придётся затребовать как можно скорее.

– Открыть замки!

Щелчок, и кварцевая крышка отстегнулась. Блеснули шесть маячков-звёзд в наползающей темноте. Вдалеке загрохотало, – буря стремительно приближалась, и феска с тяжёлым золотым львом трепетала кисточкой, чувствуя биение ветра. Джевдет проверил время.

Десять минут. Управятся его умельцы.

– Начать очистку!

Они работали быстро, тихо – как партизаны, как сам он на Девятой войне. Ни одного лишнего всплеска воды, только тряпки, самые мягкие, быстрым движением – шурх-шурх по Печатям с аккуратностью ювелиров. Снаружи стояла жара, обычная для пустыни Кимер даже в ноябре, но парни его дрожали. Изнутри, из приоткрывшейся щели, дуло ледяным, загробным холодом.

Смертельным потоком, который при вдохе сожжёт легкие.

– ...Идёт, идёт дитя Тиамат!

Галлюцинации? Наверное. Обычное явление для пустынных миражей, – Махмуд ведь давно должен был забрать своих демонов. Солдаты поочередно поднимались по деревянной лестнице, протирали Печати сверху-вниз; Джевдет размеренно отмечал каждую в журнале учёта, стараясь не отвлекаться. Где-то пискнуло – детектор.

– Чей?

– Мой, полковник, – прошептал тот солдат, что завис на самом верху лестницы.

– Индикатор? Светится у тебя?

– Кажется-

Он закашлялся, заглушил звук кулаком в перчатке. Джевдет встрепенулся. Кашель? Концентрация чар растёт – видимо, дело в буре. Мать Хаоса волнуется...

Но сворачивать процедуру на полпути? Чтобы потом, через две недели, повторять всё заново?

– Продолжаем, – без колебаний кивнул он. Оставалось и без того последние пять минут. Какие-то пять минут, всего ничего, и они закончат–

– Идёт, идёт дочь Тиамат... – раздалось снова, и тут Джевдет застыл. Не может быть, чтобы ему померещилось одно и то же дважды.

– Махмуд, вы ушли?

Но Махмуда рядом не было. Зато осталось две гарпии – последние, что замешкались на крыше. Ошейники на их шеях показались Джевдету тёмно-серыми, почти чёрными, как уголь. Хрупкими и хлипкими.

Одна из них зависла прямо напротив лестницы, прищурила желтоватые глаза. Парнишка с пищавшим детектором застыл под её взглядом, растерянный; тряпка выскользнула из его рук с мокрым шлепком.

– У-у... Ух-ходи, – пробормотал он, тихо, чтобы не наводить шум. Звук его голоса смешался с пением ветра, со звуком бури... С сиплым, зловещим дыханием самой Тиамат. Вдох, выдох – могучие, раздувающие горнила чудовищных лёгких. Они отозвались в их перепонках далёким эхом; всех их, включая и гарпию.

Джевдет всё-таки вытащил ружьё. Щёлкнул курком в повисшей тишине. Гарпия звука не испугалась – даже не заметила.

Но ответила. Жутким клёкотом:

– И разруши... оно... Саркофаг, и освободи Мать своя!...

И бросилась с пикирующей яростью.

Никогда у Саркофага ещё не раздавалось этих звуков. Гарпия прыгнула на солдата, под вопли его – отчаянные, кошмарные – с хрустом вгрызлась в его позвонки. Рванула – голова повисла на лоскутках ткани, закапала багровым на песок. Голова, что секунду назад отдавала приказ.

А потом хрустнул ошейник. Чёрный, он рассыпался в пыль, присыпал кровавую лужицу. И тогда-

Мир проснулся от долгого сна.

Не помня себя, Джевдет начал палить, как сумасшедший. Гарпия принялась пировать; сверху прыгнула вторая, прямо на кучку его солдат, разбегающихся кто куда в последней попытке спастись. Он присел за угол – притаился, пытаясь остановить зашедшееся в страхе сердце. Выстрелил-

Промазал. Руки дрожали, как у пьяницы. Твари взвизгнули, но охоту не прекратили. Догнали ещё одного, клювом раскрыли спину, вырвали лоскуты мяса на живом ещё человеке. Джевдет видел войну. Знал смерть. Но таких криков... Такой агонии он ещё не слышал.

Бежать, бежать, нужно поднимать гарнизон на тревогу!

Чёрная тень пролетела сверху – пригнулся, упал, пополз по-ящериному по земле. За периметром уже суетились; на контрольном пункте Джевдет увидел, как стремительно собираются войска. Пушки, – кто-то катил артиллерийские пушки, и он уже хотел отдать приказ на расчёт-

– Полковник Джевдет, какие будут указания?

Не получилось. Он снял маску, и вместо крика его вырвало кровью. Перед глазами начало мутнеть.

– Демоны, – удалось пробормотать, – Печати открыты... Тиамат...

Печати. Он же несёт за них ответственность! Ему нельзя оставлять Печати!

Пушки уже палили, а он шёл за ними, не чуя ног. Над головой гремело, – сверкнула первая молния, и наконец-то пошёл дождь, долгожданный, смывающий кровь. Сквозь пелену его Джевдет видел свои маячки, – все шесть, на которых держался последний хлипкий засов ворот. Одна из гарпий попыталась сорвать его клювом – он выстрелил. Попал!

Убил.

– И освободи Мать своя...

Нет, никогда! Не даст он тварям погубить этот свет! Джевдет полз, то близко, то далеко, и громада Саркофага рассыпалась в его глазах, превращалась в полчища мушек. Отвалилась маска; он вдохнул, и лёгкие обожгло водопадом огненных игл. Всё равно. Всё равно. Он давал клятву перед Родиной, перед миром-

Миром, где неважно, таман ты или феодорец, когда смерти на это плевать.

– Пошла прочь, – прохрипел Джевдет, стреляя снова. В рту отслаивалось, язык опух, – он сплюнул на песок слизью, кровью и чем-то белым. Глаза налились кровью, плохо фокусировались, и кварц-крышку он видел теперь очертаниями. Залез на лестницу, шатаясь-

Коготь прошил кожу затылка лезвием. Рванул – так, наверное, подвешивают на бойне свиней-

– Tahawallah, – хрипел Джевдет, чувствуя, как плывёт рассудок. Руки захлопнули крышку – прижали. Успел. Успел, спас...

Перед глазами показалась чудовищная морда, окровавленный клюв. Багровая глотка, хищный оскал зубов-

И тогда буря наконец-то затихла.

– Проклятые лишённые...

Взмахнув крыльями, она поднялась выше, с досадой наблюдая за картиной. У Саркофага суетились таманы, достреливая последних из демонов; павших гарпий присыпали какими-то порошками и потащили прочь. Утихала вдалеке и буря, смывая вместе с дождём их чаяния и надежды. От горячей демонской кожи под холодным дождём шёл пар, который мог выдать прикрытие, – если кому-то из жалких людишек, конечно, вздумалось бы взглянуть наверх.

О, как усилилась бы тогда их паника. Они вдвоём, сняв маскировку, показались бы во всей красе – две демонических Старейшины до самых кончиков когтей. Лилит рядом с ней повернулась в воздухе, хлопнув рваными крыльями; две из трёх голов её довольно мурчали, ничуть не истощённые.

Анне повезло меньше. Влиять на умы подвластных демонов-пешек было нелегко; она выполнила свою часть обещания и подключила всех местных гарпий, но теперь – и сама была бы не прочь поохотиться. Колдовство вымотало, да ещё и прошло без всякой пользы.

С сожалением она наблюдала, как таманы оттаскивают трупы убитых гарпий. Её детей. Членов Дома Лисы.

– Это была плохая идея.

– Не соглашусь, – ровным тоном сказала Лилит, и это её взбесило.

– Не тебе теперь молиться за их души! Своим решением я отправила их на смерть-

– Успокойся, – та подняла когтистые лапы в – какая ирония! – совершенно человеческом жесте примирения, и череп посередине изобразил подобие оскала. – Кровью твоих детей мы напоили землю, а значит, и Великую Мать. Во веки веков их жертва не будет забыта. Никогда, Ашмедай.

Чужое имя. Оно задело её: в Круге Старейшин давали имена по традициям Древних, каждое – на странном, давно позабытом миром языке. Ашмедай Аль-Мактум могла бы существовать тогда, тысячелетия назад, в века, когда техника ещё умела творить чудеса, а не уничтожать ей подобных. Может быть, и существовала, как знать. Мать одаривала её видениями – не снами, как у лишённых: в видениях были кровавые жертвоприношения и священный людской трепет, и это до странного успокаивало.

Как будто Тиамат напоминала ей, что истинная цель достижима. Что она уже воплощалась на этой земле. Мысль придала сил.

Вопреки усталости, она до сих пор чувствовала дрожь внутри Саркофага. Хотя бы что-то... Тиамат волновалась, ощущала их – значит, была живой, и кровь её бежала по тёплым венам, и воля – животная, первозданная – медленно просыпалась, как змея от долгого анабиоза.

– Пора уходить, – нехотя признала Анна. С убитыми гарпиями она уже ничего не могла поделать. – Мы обе потратили много чар.

– Какое спешное разочарование... И где же твой боевой настрой?

– Мы уже исчерпали все шансы. Посмотри! Их теперь не сотня, как раньше. Охрану усилили, как я тебе и поговорила.

– И ни следа от твоего лишённого, – уколола Лилит, – Где же его обещанная Печать?

Хотела бы и я об этом знать, злобно подумала Анна.

– Попытаемся ещё раз, но позже, Лилит. Может быть, в следующем месяце.

В полете она заметила, как звенело поле Лилит. Лишённые попытались бы считать мимику, выражение глаз, прочую материальную глупость... Анна же чувствовала магией, что соратница её несогласна, если не сказать – недовольна. Вдалеке грохнуло, сверкнуло последней, слабой уже молнией, и Лилит повернула к ней кошачьи головы с немым укором. Будто говорила: "Что, даже не попытаешься ещё раз?"

Анна не попыталась. Гром и молнии были её стихией, с ними она усилила влияние чар, но теперь они послужили бы разве что красивой декорацией. Это Лилит легко решать – Лилит, которая всего лишь поддерживала поле маскировки перед местными отрядами разведки.

– Где мы можем остановиться? Ты хозяйка в этой пустыне...

– Я знаю место, – сказал человеческий череп, – Будь моей гостьей, Ашмедай. Тебе определённо понравится моё новое логово.

Буря уходила. Рваными лоскутами расползлось полотно туч, и промеж них мелькнули первые стёклышки прозрачно-синего, яркого, как мангазейский флаг, неба. Анна видела много стран и эпох: за шесть с лишним веков на её счету были королевства и империи, войны, мангазейская революция, первые заводы и корабли, – но только здесь, в воздухе таманской пустыни, она видела небо чистым и синим. Как будто первозданно задуманным ещё Древними. Или их божествами – если те, кто сами творили чудеса, могли верить во что-то свыше.

Если и верили, то забрали этих божеств с собой в небытие. От одного в пустыне даже осталась статуя – мужчина с рукой, сжимающей какие-то странные лепестки. По меркам таманов статуя была огромной – раза в два, в три крупнее золочёных памятников Имрана – и истлевший от времени камень исцарапало песчинками до крохотных отверстий. У массивных стоп разбросало редкий мусор: объедки, скелет фенека, пыльную солдатскую сумку. Блеснуло металлом, и Анна не сдержала любопытства, спустилась вниз.

Из сумки выпала феодорская зажигалка и медальон с трилистником Хоа.

– И часто у тебя бывают гости?

– А, этому бедолаге не повезло, – как будто узнала Лилит, – Составил мне отменный ужин. Ну, садись же!

Взмахнув крыльями, она уютно устроилась прямо у мужчины на плече.

– Прежде, чем мы спустимся вниз, мне нужно кое о чём с тобой потолковать. Как там говорят лишённые – договориться на берегу?

– Не знала, что ты снисходишь до языка лишённых, – хмыкнула Анна.

Медальон она брать не стала – серебро, как-никак, – но зажигалку из интереса взяла. Сложив кожаные крылья на спине, она села рядом с Лилит, вытянула шерстистые ноги с раздвоенными копытами; прохладный камень освежал шерсть, холодил спину, покрытую огненно-рыжей чешуёй. Лисью морду, что сейчас заменяла ей лицо, приятно обдувало влажным после бури ветром, и девять лисьих хвостов опустились, легли, как девять пышных опахал.

– Что это за вещица? – заметила её добычу Лилит.

– Очередная лишёнская игрушка. Нужно провести по железному колесу, вот так-

Чиркнув зажигалкой, она зажгла маленький огонёк. Алые глаза Лилит вспыхнули, пламенея в его отсветах.

– Подделка, – фыркнула она, – Поразительно, как бесстыдно они признают свою слабость. Даже глупейший из демонов нашёл бы способ добывать огонь через чары, но это...

– Противоестественный парадокс, – пожала плечами Анна, играя с зажигалкой. Огонёк мерцал-гас, мерцал-гас, как мерцали зенитные огни в далёком сейчас Снежине. А ведь недавно ещё царили дни, когда лишённые боялись дикого огня и пожаров.

– И всё же ни к чему их осуждать, – подумав, сказала она в повисшей тишине. – Им никогда не приблизиться даже на долю фута к нашему величию. Но попытку, пожалуй, стоит оценить.

– Ты излишне в них веришь, – холодно проронила Лилит, – Потому как и сама юна. Я видела времена, когда местные ходили замотанными в тряпки и молились не Хоа, а грозам и оазисам. Ты и в самом деле считаешь, что пара-тройка механизмов изменила этих животных?

– Столетия назад они тоже пытались изобретать. Но только недавно-

– Именно. И беда в том, Ашмедай, – сузились алые глаза, – Что ты говоришь об этом, словно о какой-то забаве. Мелочи, трюке, что выполняет ручной зверёк. Звучит так, как будто ты... почти уважаешь этих ублюдков?

Лисьи глаза округлились слишком сильно для её звериной морды.

– Как можно – конечно же, нет!

Само предположение уже оскорбляло. Анна играла с умами лишённых, ловко направляла против их же детищ, портя планы и меняя намерения; играла так, как играют дети с насекомыми, безжалостно отрывая им крылышки. Должно быть, сосуществуя рядом, она и вправду слишком сроднилась с этими недоделанными созданиями, раз дала повод Лилит думать что-то... недопустимое. А то и опасное, если об этом узнает Круг Старейшин.

– Я всего лишь насмехаюсь над их потугами, – изобразила равнодушие она. Даже эмоции – сама идея выражать что-то лицом – нелепое заимствование лишённых, жалкая, но такая удобная привычка. Лилит, понаблюдав за ней, степенно кивнула; может быть, тоже изобразила принятие.

– Так, как и подобает высшим. Я слышала, Мать посылала тебе видения?

– Ничего, что стоит твоего внимания, – сказала Анна и опустила глаза. Делиться сакральным с Лилит не хотелось. Обе они были порождением Хаоса, одной кровью, – и всё же пережитое ей было тайным, понятым по-своему. Личным. Хотя и саму идею отдельных душ они тоже переняли у лишённых.

Личным – она знала точно, иначе бы Лилит не спрашивала. Во время ритуалов сознание Старейшин связывало, спутывало в единый гул паутины; вибрацию Хаоса, что существовал задолго до их рождения. Вибрацию, что посылала сама Мать, вечная и незыблемая. Сейчас же сил у Тиамат хватало лишь на одного получателя, и всезнающую, любопытную Лилит вибрацией обделили; при мысли об этом Анна ощутила тайное злорадство. Теперь перед Орлицей у неё было преимущество, которое стоило использовать.

Знание было силой. Невежество они оставляли лишённым, и более того – ценили лишённых, что делали своих собратьев ещё большими невеждами. Анна вновь ощутила недовольный гул в магическом поле – и слегка оскалила лисью пасть.

– Я не храню от тебя секретов, Лилит. Всего лишь упреждаю то, что ты и так скажешь. В видениях я видела...

Она помедлила, думая, как бы выразиться точнее. Под ногами виднелась рука статуи; Анна поняла, что смотрит на что-то техническое – рука сжимала шар с тремя лепестками.

– ...Знак, – поняла она и указала на шар, – Этот знак на одеждах Древних. И они определённо не молились Хоа.

Так предполагалось. В видении Древние мельтешили, заливая пожар водой из длинных змеевидных трубок; она чувствовала, что это Древние – неясным чутьём внутри, слепой верой. А может быть, это еле слышно говорил Зов, голос Матери? Только Мать знала, что творилось на самом деле на этой земле, – они могли лишь догадываться.

– Смелое суждение, – фыркнула Лилит, – В мою юность эти трилистники обнаруживали повсюду. Что же они делали, по-твоему?

– Выживали, – голос у Анны вдруг сорвался, охрип, – Пытались. Я... видела их конец, Лилит. По крайней мере, так подсказывает Зов.

Ответ – ожидаемо пустой взгляд – её не удивил. Поле Лилит не всколыхнулось – та точно ей не поверила.

– И что же? Смею надеяться, Мать стёрла эту поганую породу с лица земли одним ударом чар?

– Нет, – она сама удивилась, что не смогла этого даже представить. – Нет, отнюдь. У них были машины... Много машин, застилающих само небо.

– Эти их парящие колесницы?

– Дирижабли, верно, – Лилит до сих пор не могла запомнить отдельные новшества. – Но сложнее, массивнее. С лопастями, руками... Некоторые взрывались прямо в воздухе.

Анна зажмурила рыжие лисьи веки.

– Если это правда, то цикл близится к завершению. То, что имеют лишённые, уже весьма похоже на то, что я видела... Мать предсказывала, что скоро их технологии подойдут к точке самоуничтожения, и я думаю, что время пришло.

– Каждые сорок тысяч лет, Ашмедай. Впереди ещё одно тысячелетие.

– Они приблизили его, – настояла она. – Развились достаточно, чтобы считаться с их силой. Мир изменился, разве ты не заметила? С начала века он ускорился и бежит, как белка в колесе.

– Или как эти жуткие колёса в их железных гусеницах...

– Поезда, Лилит. Они называются поездами.

Поправку та предпочла проигнорировать.

– Цикл должен быть завершен, – задумчиво сказала она, – Мать обещала, что освободится, когда наступит точка невозврата.

– И выйдет в мир, где перебьют половину демонов, – мрачно заметила Анна. – Ты только что видела, как они уже умеют уничтожать, а что будет дальше?

– Я повторюсь, – поле зазвенело уже отчётливо, импульсами раздражения. – Похоже, лишённые дурно на тебя влияют. Старейшина трепещет рядом с какими-то животными! Во что же мы превратились – носим их проклятые тряпки, переставляем их князьков из века в век! Боимся их детских игрушек с серебряной пылью! Каких технологий ты будешь бояться теперь, Ашмедай?!

– Не называй меня этим именем!

Волна магии вырвалась из-под контроля и обрушилась на руку статуи. Кисть взорвало огнём; шар с тремя лепестками раскололся, рухнул обломками на песок. Где-то вдали тявкнул испуганный фенек.

– Я же просила, – холодно сказала Анна и отряхнула со шкуры песчаную пыль. Лилит знала, что ей не нравится – намеренно игнорировала лишёнское имя, называла личным, демонским. Хотела зацепить, вызвать симпатию, только никакие козни Лилит не позволили бы ей противостоять Анне напрямую.

Чужое имя. Анна тоже было чужим, но не колебало в ней острым звоном струны вшитой в неё природы.

– И не веди себя, как Самаэль, – спокойно сказала она. Глава Круга Старейшин давно был темой их жарких споров, – пока только споров.

– Значит, теперь ты критикуешь Самаэля?

– Я знаю, что ты думаешь то же, – Анна пронзительно посмотрела в алые радужки. – Что сорок тысячелетий плохо сказываются на мыслительных способностях. Что он ошибается. Что его затворничество...

– Возможно, сделало его слепым, – кивнула Лилит, и поле, наконец, утихло. – Да, это так, и я это не скрываю. Ты всё ещё переоцениваешь лишённых, но и Самаэль застрял в прошлом, думая, что мы вот-вот сможем их свергнуть. Два века попыток для него ничто.

– Всё дело в этих Дракулешти, – вздохнула Анна, – Не трать мы на них столько сил, проблем было бы куда меньше. Я ведь предлагала революцию, как в Мангазее. Мы с Велиало тогда прекрасно справились, не находишь?

– Дракулешти заслуживают смерти долгой и мучительной. Ровно такой, какую они приподнесли нашим собратьям.

– И всё же на них уходит много времени. Пока мы перебьём их всех...

– Всех?

Вопрос заставил её собственные чары всколыхнуться. Кошачьи головы Лилит повернулись, загадочно прищурили глаза.

– Ты ведь так и не спросила, зачем я позвала тебя на разговор. Где же твоё демонское любопытство?

Не утруждая себя пояснениями, Орлица расправила крылья и скользнула вниз. Анна ринулась следом, камнем упала в воздушный поток; они приземлились у ступней статуи, в тень, где прятались ящерицы и белые скорпионы. Между серых камней затерялась ржавая железная дверь. Лилит щёлкнула пальцами: заскрежетали створки, раздвигаясь в стороны, и часть полотна посыпала трухой на песок.

– Значит, хочешь, чтобы я разгадывала загадки? Ты ведь не даёшь читать мысли, Лилит.

– Загадки побуждают работать фантазию, – усмехнулась та, скользя вниз по каменным ступеням. Дверь открывала тоннель, идущий глубоко под землю: Древние здесь оборудовали нечто, называемое бункером. Народная молва говорила, в таких местах обязательно есть следы заражения, и любой лишённый быстро подхватит по паре-тройке смертельных болезней.

Самое то, чтобы развернуться высшему демону, и погибший феодорец подтверждал правило. Лилит Бен-Картале не брезговала никем – ни подростками, ни детьми, ни путниками, искавшими кров. Из логова Орла лишённые не возвращались. Что только на руку им обеим: меньше ненужного внимания.

– К тому же, я хочу послушать твои идеи.

– Что бы мы ни думали о плане Самаэля, он давно согласован, – хмыкнула Анна. Кишка тоннеля сужалась, давила стенами на древний, ещё животный страх маленьких пространств. – Да и твоя дочь неплохо выполняет свои обязательства.

– Смотря с какой стороны на это взглянуть, – кошачьи головы Лилит прижали уши. Анна насторожилась. С дочерью у Орлицы всегда были непростые отношения, но огрехи в плане? Умалчивать об этом со стороны Лилит было почти предательством.

– Что-то произошло? После истории с Искандером...

– Нет, ничего подобного. Хотя я всё ещё считаю, что Круг слишком многое на неё возложил. Было бы лучше, если бы ты и дальше позволила ей гнить в Диляр-Бакыре.

– Твоя дочь не виновата в том, что Искандер нас подставил, – Анна едва заметно повела бровью. – Она совсем юна, Лилит. Мы слишком свыклись с лишёнными и теперь всё меряем их мерками. В иные времена ты бы ждала до её пятидесяти, чтобы выпустить на дело. Чего ожидать от неё, как не ошибок?

В глазницах бледного черепа сверкнуло пламя. Чёрные зрачки Лилит загорелись золотым.

– Верно, – сказала она совершенно иным тоном, – И потому для моей дочери я нашла задачу интереснее. Как и для нас обеих.

Они спустились в тесный подземный холл, и с потолка на Анну капнуло влагой; здесь было сыро и холодно, и копыта неумолимо скользили на мокрой плитке. Лилит уменьшилась, начала превращаться, вернулась в беззубый людской облик – чёрные кудри, жилистое смуглое тело, которое тут же скрыл полосатый брючный костюм. Анна, недоумевая, повторила за соплеменницей, тоже обернулась человеком; одежду пришлось наколдовать из тряпья и ветоши на полу, и удовольствия от этого факта было мало.

– Не заставляй меня предполагать худшее, Лилит. Для чего этот фарс?

– Они расскажут тебе, Ашмедай, – туманно сказала та – и щелчком пальцев открыла очередную из дверей.

Анна и раньше видела, как другие демоны обустраивают свои жилища. Каждый по своему вкусу: и снова так пошло, так личностно, чудовищно человечески. У Велиало, её ровесника и товарища – хотя стоило ли называть другого Старейшину товарищем? – жильё напоминало покосившуюся хижину на болоте; неудивительно, потому как циклоп Велиало был сам похож на болотного слизняка с тьмой щупальцев и прекрасно чувствовал себя во влажном климате. У маленькой Клотильды Валежан, самой юной из Старейшин, жильём служил кукольный домик; правда, вместо кукол за столиками и стульчиками сидели осушенные и мумифицированные трупы лишённых. Самаэль Ассертим, глава Круга, жил на заброшенной электростанции высоко в горах, представленный одиночеству и семи ветрам.

У немолодой уже Лилит Бен-Картале, привыкшей к порядку, жильём всегда служили бывшие лаборатории.

Всё здесь было в мрачноватом, старомодном стиле прошлых эпох. Массивные таманские шкафы с резными панно, разномастные, но сочетающиеся друг с другом; усохший плющ, чьи сухие листья шуршали на сквозняке, как страницы древних фолиантов. В тесном проходе показался Очаг и двери хранилищ, за которыми бесчисленное множество папок и бумаг, невесть зачем нужных. Не первое столетие Лилит искала, цеплялась за некое знание, о котором упоминала лишь мельком, – недостижимую цель, которая представлялась Анне баловством. После второго столетия у большинства пери просыпался этот зуд, жажда найти какое-то предназначение в длинной, кровавой и непростой демонской жизни.

Для лишённого здесь было темно, – им видеть позволяло зрение, и только в некоторых углах виднелись лампы с узорчатыми абажурами, покрытыми бахромой паутины. В глубине стен негромко кряхтел граммофон. Новый шлягер Милашки Мадлен ждали все – говорили, поклонники сходили с ума, штурмуя концертные залы с призывами ускорить выпуск записи. Женский голос пел о светлом и возвышенном, первой любви, первой весне и прочей ерунде, что любит теперь молодёжь. Анна фыркнула:

– Не знала, что ты слушаешь лишёнскую музыку. Феодорцы, Лилит?

– Я бы предпочла слушать их крики боли, но обхожусь, чем придётся. Не всем же по вкусу мангазейские марши твоего подопечного.

Счастье моё, одари поцелуем весны, завывал граммофон. Анна поморщилась.

– Что одно, что другое стоит истребить, когда мы обретём над ними власть. Никаких маршей и никаких романсов, упаси Мать. И прекрати говорить о Йохане, словно он мой сын.

– Мои извинения, – притворно поклонилась Лилит, – Но о детях ты вспомнила весьма вовремя. Прошу, Ашмедай.

За бесчисленными дверями архивов показалась стеклянная арка лаборатории. Внутри кто-то был: Анна уловила голоса, и предчувствие только усилилось. Похоже, Лилит решила воплотить что-то из поисков наяву... Вот только...

– ...Мама! Мама!

Визги и писки – звонкие, детские – пронзили Анну насквозь.

– Во имя Матери, что здесь происходит? Кто кричит, Лилит?

– Еда, – просто сказала та, – Для Дитя Тиамат.

– Что?!

Не спрашивая дозволения, она устремилась в лабораторию. Внутри – стекло, сплошь стекло: ящики, клетки, прозрачные, с трубками и мешками, наполненными кровью. И демоны. Маленькие пери: на вид три, четыре года... На тонких шейках светились знаки Домов – большей частью лисы с девятью хвостами.

– Так ты использовала мою кровь?!

Ярость хлынула из неё в поле струящимся потоком. Ударом Анна разбила несколько клеток; освобождённые демоны закричали, бросились врассыпную, пока Лилит не набросила на них сетку гипнотических чар. Те, что брыкались, послушно вернулись обратно в свои ясли. Если можно было называть их так; у лишённых это понятие связывали с их слабыми, розовыми младенцами, больше похожими на слепых кротов и требующих вечного ухода. Демонята были куда самостоятельнее. В их возрасте они были уже крупными, крепко напитанными материнской кровью; многие, не заметив заварухи, спокойно сосали из питательных трубок, подёргивая остроконечными ушами.

Поток чар удалил с пола осколки стекла. Лилит смотрела на неё равнодушно, – так смотрят на попытки детей спорить с родителем.

– Ты закончила? Прекрати их пугать.

– Ты впутала меня в свои игры, – зарычала Анна, – Какое ещё Дитя Тиамат?! Это всего лишь нелепая легенда...

– Которую выдумали мы сами, чтобы держать людей в узде. Фантазия, Ашмедай, – Лилит подняла когтистый указательный палец, – Порой самый сильный инструмент. Я всего лишь позволила себе вдохновиться, чтобы облегчить нашу общую борьбу.

Взмахнув рукой, она позволила включиться электричеству. Загудели трубки; в углу лаборатории Анна увидела прозрачный бак, наполненный кровью. В сторону от него уходила отдельная ёмкость, из которой, как из пивной бочки, цедило крохотными каплями в другую жидкость. Так мелко и незаметно, что прозрачную смесь едва-едва окрашивало розовым.

– Ты ведь слышала о нападении на феодорскую княжну?

– Только не говори мне, что твои детища...

– О, нет. Но ты можешь собой гордиться, – на человеческом лице Лилит появилось выражение, которое она ненавидела: гадкого превосходства. – Я пробовала многое, но именно твоя кровь прижилась в Дитя Тиамат. Не беспокойся, скоро ты поймёшь, что это даже к лучшему.

– Прижилась?

В мозгу зашевелились страницы потускневших воспоминаний. Лилит кивнула.

– Конечно, я рассчитывала, что справлюсь и самостоятельно, но мой возраст... Да и попытка нападения на мальчишку Дракулешти пала прахом, как ты помнишь.

– Ты говорила, что всего лишь хотела убедиться в его самочувствии, – что-то в Анне застыло, осознавая масштаб нагромождённой друг на друга лжи. – Ты... Лилит! Так вот, зачем ты просила прикрыть тебя на поле боя! Раду Дракулешти–

– Мог послужить отличным источником сырья. То, что ветвь Драконов подкармливали кровью, никак не помешало бы мне создать из него пару-тройку отличных пери.

Значит, не я одна устала ждать, подумалось Анне.

– Ты лгала Самаэлю, Лилит. Лгала всему Кругу!

– О чём не жалею, – равнодушно сказала та. Анна вконец запуталась, оглядывая клетки.

– План с ха-келлин и без того работает поколениями! Что ещё тебе нужно? Одна девчонка скоро усохнет в руках таманов, вторая отправится на тот свет! Осталось лишь внушить лишённым, что пора свергнуть их королька, и дело за малым–

– Или пойти другим путём.

Лилит мысленно послала ей образ – голос дочери, докладывающий информацию.

– ...Это девочка! Девочка носитель! Она проявилась!

И личико. Бледное детское личико с характерными чертами Дракулешти, – светлые волосы, крупные ушные раковины. Анна травила её ещё в материнской утробе, цедя для этого собственную кровь...

Или, похоже, создавала нечто совершенно иное.

– Поздравляю, – донёсся до неё голос Лилит, – Познакомься с нашей новой надеждой. Лишённая, превращённая в демона... Месть Дракулешти, которая будет подана холодной.

– Лишённая?! Этого не может быть!

– Всё возможно при должном терпении. Я потратила несколько сотен лет, чтобы дождаться этого часа. Моего лучшего творения.

Новые образы от дочери Лилит рассказали Анне больше, и по крупицам она кое-что поняла. Значит, девочка имеет кли, но не собственную магию, чувствует себя вполне прекрасно – и даже пытается кормиться от донора.

– Как это получилось? Ха-келлин проявилось, но не убило её?

– Подпитка поколениями сделала своё дело. Я рассчитывала точную дозу, – Лилит приманила чарами потрёпанный гримуар, открыла, скользя когтём по странице: – Чуть меньше, чем хотел Самаэль, но регулярно и под контролем моих лишённых. Счастье, что чары моей дочери сделали своё дело и раскрыли девчонку, как нужно. В летописях упоминаются исходы куда хуже.

– Стало быть, это какое-то отклонение, – поняла Анна, – Мутация?

– Что?

– В Мангазее это называют так. Изменение под действием каких-то факторов... И всё же смело с твоей стороны в неё верить. Это ребёнок, Лилит. Что она вообще сможет нам дать?

Щёлкнув пальцами, Лилит нарисовала чарами образ: пыльный прямоугольник, усеянный щупальцами проводов.

– Не помню точного названия, но этот предмет лишённые называют своего рода накопителем.

– Аккумулятор, – вспомнила Анна. – Да, всё верно. Феодорцы используют его в своих авто, насколько мне известно. Здесь накапливается электрический заряд, который можно использовать как угодно...

– И это то, для чего нам нужна пигалица Дракулешти, – хлопнула в ладоши Лилит, рассеивая иллюзию. – Девчонка вытягивает и накапливает магию не хуже этой вещицы. Просто представь, сколь много чар можно передать ей, Ашмедай. Эта лишённая может быть источником такой силы, что не снилась даже Самаэлю.

Стало быть, всё уже продумано до мелочей. Ей стоит немедленно лететь к Самаэлю и предупредить о предательстве; рассказать, что одна из Круга действует в обход общих планов. То, что Лилит создала из лишённой им подобную... Уродливую кальку с того, что рождается в природе по воле Матери...

Анна развернулась к выходу из лаборатории.

– И после этого ты продолжишь лгать о том, что действуешь во имя Тиамат?

– И никого кроме, – Лилит изящно приложила когтистую руку к груди. – Мне казалось, из всего Круга только ты способна понять это стремление. Ты молода, в тебе горит жажда действия... Вместе мы могли бы творить историю, Ашмедай. Ты, с твоим праведным гневом, и я, с моим новым оружием-

– Самаэль уничтожит его раньше, чем ты успеешь сказать слово «Мать»!

Перед ней рухнула стеклянная стена. Анна отшатнулась, успев среагировать. Тысячи осколков рассыпались у её ног, показывая в отражении её удивлённое лицо.

– Ты угрожаешь мне, – поражённая, сказала она, оборачиваясь к Лилит. Непроницаемое лицо Орлицы смотрело на неё мертвой погребальной маской.

– Отнюдь. Я предлагаю подумать дважды, – она указала на демонят кивком головы. – Взрастить Дитя Тиамат куда проще, чем жертвовать твоими гарпиями; нам не потребуется много времени прежде, чем она научится выдерживать заряд чар. Ровно столько, сколько нужно, чтобы освободить Великую Мать. Без лишних жертв.

Тысячи осколков ещё блестели, показывая её бесчисленные копии. Тысячи демонов, подумалось Анне. Возможно, детей её Дома.

– Если об этом узнает Самаэль...

– Хватит бояться Самаэля. Считаешь, что цикл близок к завершению? Что ж, мы завершим его сами. Без Самаэля. Без Круга Старейшин. Ради Великой Матери.

– Когда Она узнает, кара будет неизбежна, – напомнила Анна, но Лилит только слабо улыбнулась:

– За что? Противодействие промедлению? Только глупец будет наказывать своих освободителей!

Она подошла ближе, положила на плечо Анны костлявые пальцы.

– Великая Мать наградит нас, Ашмедай. Тебя, – пальцы сжали плечо, – Особенно. Твоя кровь кормит Дитя Тиамат, и в ней – ключ к нашей свободе.

– Положим, я поверю твоим словам, – сказала Анна, сама веря лишь наполовину.

Соблазн был велик. Времени действительно оставалось всё меньше. Её шпионаж в Мангазее подтверждал – не только таманы, но и другие лишённые становились сильнее. Если девчонка действительно способна концентрировать в себе мощь других демонов?

– Зеркало, – хмыкнула Анна, – Её можно использовать, как зеркало. Позволить ей накопить силу остальных и направить поток чар на... Скажем, Печати, чтобы сорвать весь замок. Осталось понять, как много на это нужно магического заряда.

– Верно мыслишь, – улыбнулась Лилит, едва обнажив кончики двойных клыков. – Печати у Круга так и не появилось, а значит, лишённые скоро её доставят к Саркофагу. Девчонка Дракулешти должна овладеть своей силой до этого, – тогда мы успеем обрушить её мощь на Печати.

– Сможет ли она выдержать? Понадобится немало крови.

– Моя дочь это обеспечит. И обучение, и подкормку. В нужный момент Дитя Тиамат начнёт с неё в первую очередь. Ты ведь знаешь, что сильные пери не вырастают без мяса других пери.

За стеклом пискнул кто-то из демонят, и сердце у Анны пропустило удар. Вот, почему Лилит назвала их едой.

– Рано или поздно тебе всё равно понадобится перенести девчонку сюда, – заметила она, – Всех этих пери в Феодорию не отправишь. На что ты рассчитываешь? Здесь вообще рабочий Очаг?

– Предлагаешь использовать его, как портал?

– Если будет тот, кто его откроет.

– Слишком много «если», – Лилит изящно изогнула дуги тёмных бровей. – К тому же, понадобится жертва. Расстояние немаленькое... Тысячи лишённых, пожалуй, должно хватить.

– Собранных в одном месте?

Впрочем, вот это проще всего, подумалось Анне. В последний раз Самаэль так и делал. Выбирается место, где скапливается достаточно народа – торговая площадь, церковь... Возможно, даже какое-то празднование.

А ведь до Солнцеворота чуть меньше месяца. Последний день декабря не так уж и далеко. Она послала мысленный образ Лилит, и та одобрительно зазвенела полем.

– Солнцеворот звучит неплохо, но мне всё ещё нужен тот, кто удержит портал.

– Разве этим займёшься не ты?

– Я рассчитывала загонять феодорский скот, – задумчиво сказала та. Одной проблемой больше. Если не создать плотный поток чар, переход разрушится, и тогда всей затее конец.

– Эржбета, – вспомнила она имя. Эта лишёнская зазнайка, таманская женушка. – Она ведь тоже подпитана моей кровью?

– Если держать её у портала, мы сможем создать кровные узы, – быстро добавила Лилит, – Именно! И если бы ты смогла-

– Даже не проси, – скривилась Анна, – Использовать Зов с ними? Да я скорее сотрусь в пыль!

Двое лишённых. Трое, если попробовать втянуть и Раду Дракулешти. Крупица чар в них должна быть настолько мала, что она истратит все силы прежде, чем пробудит в них Дар...

Впрочем, способности девчонки могут облегчить затею.

– Если Эржбета Дракулешти будет здесь, ты обеспечишь контакт?

– Ты это сделаешь, – хищно улыбнулась Лилит. – У вас, кажется, есть какая-то общая история. Не думаю, что для тебя станет проблемой обеспечить её гипноз.

– Значит, вот где моя роль в этой пищевой цепи, – Анна поджала губы. – Выполнять твои приказы и быть что-то вроде сатира на побегушках. Тебе когда-нибудь говорили, что забываться опасно, Лилит?

Встав, она подошла к Лилит вплотную. Уловила родственный запах – сера, порох, дух мокрой земли, тяжёлый и дикий.

– Ах, да, так говорят лишённые, до которых ты редко снисходишь. Вот только я не они.

В петлице костюма у Лилит виднелась белая роза. Свежая, наверное, под действием чар. От неё пахло маслами – густыми, восточными, и Анна поняла, что это тоже обманка для маскировки.

– Ты не станешь диктовать мне условия, – сказала она, и чары её предупреждающе загудели. – Пока мы действуем вместе, мы действуем на равных, и ты мне не указ. Если я принимаю решение, то лишь исходя из своих выгод и наших общих целей. Не ради тебя, Лилит. Не ради твоих сказок и лжи.

– Что ж...

В поле звякнуло недовольной дрожью.

– Пусть ты и ранишь меня недоверием, Ашмедай, но будь по-твоему. Предлагай же, – усмехнулась Лилит, – Как именно мы заставим девчонку освободить Тиамат?

– Если ждать до Солнцеворота?

Метавшиеся таманы снова возникли у неё перед глазами.

– Очистку проводят каждые две недели, так? Вряд ли девчонку натренируют за это время. Стоило бы задержать отправку Печати каким-то образом.

– Это будет непросто, – вздохнула Лилит и впервые показалась ей уставшей. – Велиало и так недоволен вознёй с тем лишёнским министром, а ведь это был только гипноз воли! Нет, Печать стоило уничтожить ещё в Феодории...

– Я бы добралась до неё ещё в сентябре, – понуро согласилась Анна, – Если бы не Самаэль.

Самаэль, Самаэль. Привыкший осторожничать, выжидать, не рисковать. Это он рассчитывал, что брак феодорки и тамана приблизит Печать к их рукам; он выстраивал долгий и запутанный план с ха-келлин, с уничтожением глав лишёнских королевств, медленно, муторно, как точечно выдирают в прекрасной клумбе проросшие сорняки. Да, он думал о том, чтобы не раскрыть их всех, думал об общем благе... Бессмысленно – в Феодории уже уничтожают их братьев и сестёр без разбора. Тень не спасла их, как не спасла и маскировка.

Столетиями они привыкли прятаться, но, возможно, Лилит была права. Пора было выходить на свет.

– Должно быть, Печать хранится где-то в Имране, – начала та, – Мои связи-

Анну осенило.

– Не понадобятся. Похоже, я знаю, как мы можем убить двух зайцев одним ударом.

Она заметалась по лаборатории, взад-вперёд; в голове уже роились планы, ниточками сплетаясь в нужные узоры.

– Как много знает об этих планах твоя дочь?

– Почти ничего. С её лишёнским влиянием полезнее держать её в неведении, пока не сбежала. К чему вопрос?

– Я помню, на кого она напала, – хмыкнула Анна, – Старый знакомец, который давно ждёт мой визит. Думаю, ему стоит напомнить и о твоей дочери, и о том, чем чреваты долги демонам.

– Ты всё ещё ему доверяешь?

Не больше, чем тебе.

– Попробую извлечь из него остатки пользы, – она направилась на выход, стараясь не смотреть на демонят. Не думать об их жалобных мордочках. О еде, которой они станут.

– Считай, что Печать я беру на себя. Не подведи меня, Лилит, – Анна сверкнула глазами, и радужки опалило жаром. – Ты и я будем вместе гореть в пламени Самаэля, если всё пойдёт прахом.

– Скорее, зажжём новый пожар, – фыркнула Лилит, и они поднялись из темноты наружу, обратно в пустынный воздух.

Солнце уже разогревалось. Анна расправила крылья, подставила их безжалостному жару; взмахнула, поднимаясь в небо, и статуя внизу показалась маленькой-маленькой, как малы до этого были белые скорпионы. С определённых высот всё в этом мире казалось ничтожным, жалким. Смертным. Как смертны были мёртвые людские боги.

Жив был лишь Хаос, первородный, животворящий. Хаос, искра которого горела в каждом из демонов. Созидание и разрушение, единая сокрушительная мощь; бесконечное колесо жизни и смерти. Цикл, что обязан повториться, подумала Анна.

Змея, что всегда будет кусать себя за хвост.

***

Как и ожидала, она нашла лишённого в церкви.

Стоя на коленях, он разбивал себе лоб о пол, неистово молясь. Домашний алтарь был прямо-таки усыпан драгоценностями: за неимением модных кварц-проекций у таманов ещё оставались иконы в рубинах и бриллиантах. Магистр Искандер молился, целовал трилистник на цепочке, и Хоа улыбался ему с икон безжизненной улыбкой мёртвого бога.

Анна улыбнулась сама, показав клыки. Воплотившись за одной из колонн, она пошла – лёгкой лисьей поступью, чуть танцуя, колеблясь в воздухе, густом от ладана. Если Искандер и почуял в нём дух серы, то слишком поздно.

– Кто здесь? – встрепенулся он, и феска упала с высокого лба; открылись редкие лохмы волос, весь он – скрывающий недолговечную плоть за вычурностью одежд. Анна плавно убрала крылья, набросила людскую маскировку. Сказала:

– Давно не виделись, мой дорогой друг, – и неизбежно тем напугала.

Искандер подскочил, едва не поскользнувшись на своей длинной, узорчатой мантии. Заметался, тыча в неё серебряным трилистником:

– ИЗЫДИ, ДЕМОНСКОЕ ОТРОДЬЕ!

– Молитвы тебе не помогут, – поцокала языком Анна. Взмахнула рукой – трилистник рассыпался в прах: – Подделки тоже.

– Я просил тебя больше не приходить, – чуть не плача, залепетал Искандер, – Что теперь тебе нужно?! Убить меня?!

Страх, резкий, пронзительный, разлился в воздухе кислым потным душком. Анна вдохнула, смакуя плоды своих трудов. Страх замещал ей много сил, что тратились на гипноз – почти все неизбежно ломались в присутствии высшего демона. Может быть, даже не придётся прибегать к внушениям.

С интересом она прошлась вдоль алтаря, ступая по цветастым плиткам пола. В Мангазее бы это место приспособили под танцы или склад, – её стараниями от культа Хоа там оставалось всё меньше приспешников. Анна вспомнила сладкое пение Милашки Мадлен, и сердце её отчего-то ёкнуло; в умарате было легко забыть, что там, за его стенами, давно убежал вперёд дивный новый мир. Она покружилась в такт мысленной музыке, переступила квадратом – назад, влево, вперёд, вправо – и задела плечом какие-то подвески.

Они висели у подсвечников, покачивая золотыми брюшками. Несколько медальонов совсем рядом у икон – и от них прямо-таки разило магией.

– Богохульничаешь, значит?

– Это р-работа, – пробормотал таманский магистр, спеша защитить свои пожитки, – Не трогай их. Мне не нужна ни твоя магия, ни твои услуги!

– Вот как? Стало быть, тебя не устроил наш прошлый договор?

– В прошлый раз ты чуть не угробила мою дочь!

– Не я, а девчонка Бен-Картале, – она наклонилась над ним, хищно растянув рот: – К тому же, именно из-за дочери у тебя до сих пор должок. Перед высшим демоном, между прочим.

Карманы у Искандера пахли табаком. Щелчок пальцев – она выудила чарами сигару, ловко поймала в воздухе.

– Понимаю, что сказки про Хоа тебе нравятся больше, – Анна прикурила от алтарной свечи, с наслаждением втянула дым. – Но я всё же предложу тебе историю интереснее. Хочешь знать, что случается с демонскими должниками?

– Придержи свой ядовитый язык, демон! Если хочешь убить меня, убивай сразу! Я рассчитался с тобой по всем долгам!

– Тогда покажи мне доказательства. Бумаги от моей пери должны были предоставить тебе доступ к Печати, – указала она сигарой, – И где же она теперь?

Он даже не успел открыть рот – уже упал на колени. Под её взглядом Искандер выгнулся в беззвучном крике боли; Анна вела поток плавно, направляя точки приложения сил.

– Где, лишённый?!

– Я... М-молю, прекрати! Я всё достану, обещаю-

– Сомневаюсь, – она по-птичьи склонила голову, сменила направление чар. Щупальца магии пробрались под черепную коробку, в петли лишёнского мозга. От бестолкового лишённого ей теперь нужно было другое: знать, куда доставили Печать после прибытия в Имран.

Злость. Сколько в нём злости, – она ударила в поле, гнилостная, грязная. Печать мелькала в руках у его врага, другого магистра, в руках умара... С образом пришла зависть, скрипящая зубами, и почему-то – план. Анна знала, что при таманском дворе давно зрела эта вражда, но, похоже, многое пропустила. Искандер наконец-то решился устранить соперника? Или...

Нет, план был иным. Хитрым, далеко идущим, и корни его длинной сетью тянулись, опутывая самые разные лица. Сложная схема: мелькнула в голове Пасифая, какой-то патрикий, медальон, шантаж феодорских властей... Феодория.

Император Раду.

– А вот это становится интересно.

Устав, она ослабила хватку. Отдышавшись, Искандер утёр лицо; по морщинистым щекам текли слёзы.

– Оставь в покое меня и мою семью, – пробормотал он дрожащим голосом. Она всего-то применила обычное укрощение плоти, – такое используют на непослушных демонятах, но лишённые едва выносили и это.

– Боюсь тебя расстраивать, но для этого слишком поздно, – хмыкнула Анна, – Ты провинился, мой друг, и загладить вину будет весьма непросто. Твоё счастье, что некоторые из твоих идей кажутся мне любопытными. Так что происходит в Феодории?

– Я не обязан тебе отчитываться, чудовище!

– Повежливее, – она сверкнула глазами, и Искандер мгновенно вспомнил, чем чреваты сейчас споры. – Да и в твоих условиях, пожалуй, стоит проявить честность. Всё это время ты строил какой-то заговор вне моего ведома, Искандер. Может быть, ты и Печать утаил от меня намеренно?

Взмах руки. Лишённый задушенно захрипел, хватаясь за горло.

– Я... У меня не было времени! К Печати не подпускают...

– Однако время на тайные изыски у тебя было. Стало быть, дело в умаре, – заключила Анна, – И в твоём желании выслужиться перед ним, как пёс. Всё зависит от того, чего он хочет на самом деле – прогнуть Дракулешти под свои условия...

Она взяла один из медальонов, открыла. Мазнула пальцем по светящейся пыли внутри. Пригубила... Чутьё отозвалось в ней морозным ознобом. Снег. Где-то вдали часть её чар ощущала падающий снег.

– ...Или уничтожить их?

– Мне всё равно, – прохрипел Искандер. – Я справлюсь без твоих фокусов, демон. Скоро умар возвысит меня так, что не снилось даже его наследнику!

– С помощью этих безделушек, – фыркнула Анна, – Смело. И как успехи?

В ответ лишённый только шмыгнул носом, совершенно жалкий. Признавать неудачу не позволяли гордость и чин.

– О, моё сочувствие. Значит, умар тобой недоволен, – облизнулась она, – И будет ещё более недоволен, когда узнает, какие игры ты вёл за его спиной с пери. И это ты называешь «возвысить»?

– Твой шантаж-

– Всего лишь справедливый спрос по счетам. Я не стану тебя убивать, – усмехнулась Анна, – Зачем, если есть другие способы поразвлечься с лишённым.

На всякий случай пришлось наслать ему образы самых жутких пыток, – не картинки, чувства, чтобы дать ему ощутить весь ужас сердцем. Лишённые так потешно реагировали на эту маленькую шалость: начинали трястись, бледнеть, умолять о пощаде... Искандер тоже завопил, сжался в комок на полу, начал ползать на старческих коленях.

Анна заглушила его крики взмахом руки, лишив голоса. Нужно было подумать, как следует.

Значит, пламя Девятой войны ещё продолжало тлеть. Таманы хотели вражды, как хотели её и феодорцы, – взять их канцлера, что появился в мыслях Искандера палкой в колёсах государственных механизмов. Обиды лишённых друг на друга, порой такие мелочные, сподвигали их на грандиозного масштаба мясорубки. Вот в чём их сила, подумалось Анне, в ненависти к самой жизни. Некоторые из них готовы продолжить путь в будущее по горе трупов. Некоторые с готовностью этими трупами станут.

Всё ради личных желаний. Эго, как говорили в Мангазее. Даже эго Искандера пищало в его мозгу, назойливое, как москит.

– И зачем же тебе выслуживаться перед умаром? – спросила она и махнула, возвращая ему дар речи.

– Иного... выхода... у меня нет, – кашляя, просипел лишённый. – Ползать перед этим престарелым червём – вот, что мне остаётся твоими стараниями! Ты обещала помощь, но искалечила моего любимого ребёнка! Я рассчитывал на её брак с мирзали-

– Любимого ребёнка, что ты готов продать другому, как скот, – хмыкнула Анна.

– Что ты понимаешь в этом, демон!

Дрожащими пальцами Искандер вытер пот с монументального лба.

– Я всегда был им недооценён, – пожаловался он, – Арсланы привыкли, что Искандеры играют вторые роли подле них, и я рассчитывал... Рассчитывал, что умар наконец-то позволит моей дочери породниться с его дурачком-мирзали, которому и так не достанется трон.

– И что же мешает случиться этому теперь?

– О, с мирзали покончено! Идиот выбрал феодорскую гусыню, пропади она пропадом. Пасифая видела их, клянусь Всевышним, и они явно делали общего наследника!

– О tempora, o mores, – усмехнулась Анна, вспомнив фразу Древних. – Так ты можешь ждать десятилетиями, пока твоя дочь не превратится в изюм, а твой прах не развеет хамсин.

У неё почти поднялось настроение. Всё-таки до чего забавные эти лишённые, с их муравьиными жизнями, и беды у них тоже – муравьиные.

– Между прочим, твоя обида могла бы сослужить куда более добрую службу. Говоришь, девчонка Дракулешти...

– Что тебе нужно? – настороженно спросил Искандер, и она выдала самую милую из возможных улыбок.

– Дополнить кусочки мозаики, которую мы заполняем вместе. Я дам часть тебе, ты – мне, и будем квитами. Не тебе одному нужна полноценная картина.

В голубых глазах, подведённых каялом, вспыхнул огонёк любопытства.

– Учти, я не стану ввязываться в то, что снова причинит вред Пасифае!

– Твоей принцессе не стоило лезть под руку пери, – пожала плечами она, – Уж постарайся в этот раз её беречь. Платить всё равно придётся, и тебе решать, каким способом. Седьмая Печать...

То, что она приказала дальше, Искандер уловил на лету. Никаких слов: мысленный образ того, что она хочет получить. Эржбета Дракулешти, Печать... Солнцеворот...

Анна вспомнила про медальон.

Далёкий, он отзывался в ней еле слышным эхом. Лилит обещала, что эта лишённая, Дитя Тиамат, будет под её надзором; что они действуют, как одно целое, и последнему Анна верила с большим другом. Орлица уже пошла против воли Круга, и ничто не мешало вычеркнуть и её, Анну, даже из их общих планов.

Стоило обезопасить себя – нет, обезопасить Великую Мать. Пусть Лилит и клялась в доверии, в одном она просчиталась: это у Анны был ключик к крови Дракулешти, и только у неё.

– Я знаю, как поменять планы в Феодории, – вслух сказала она, – Мы поможем твоему патрикию. Устраним наследницу престола, уберём их проклятое правительство... Всю поганую северную кровь.

И закрепила посыл образом светлого будущего. Анна любила мысленные картины; с изощренным вниманием она нарисовала Искандеру образ его на троне, дочь подле него, правящих всем умаратом – нет, всем Побережьем. Людей, кланяющихся им и воздающих дары, лучшие протезы для Пасифаи. Всю справедливость, что так жаждали их ничтожные человеческие сердечки.

– Я всё исполню, – ошеломлённый, выдохнул в ответ Искандер. Картина не могла его не впечатлить. Окрылённый порывом, он вскочил на ноги, закричав:

– Если ты возвысишь меня и дочь... Я исполню всё, что ты хочешь, демон! И пусть ради этого настанет конец Арсланов! Конец всех правящих семей!

Как и конец вашей эпохи, подумала она. На губах играла торжествующая улыбка; Анна слегка коснулась морщинистой щёки, утёрла слёзы от причинённой ей боли. Теперь лишённый видел её божеством, равным по меньшей мере Хоа, – она видела это в его глазах, светящихся от снизошедшей благодати. Чары гипноза работали, как часы, и неважно, на ком – на простолюдинах или королях.

Ничего больше не имело значения, пока она была его богиней.

– Всему своё время, Искандер, – прошептала она, – Всему своё время.