Дочь свободных долов

Глава 1. Пробуждение Гаэ

Белый свет зародился в пустоте и оттеснил первозданный холод. Сознание ожило, и она ощутила себя. Она жива, она совсем одна, запертая внутри себя, безымянная, пустая. Её тело висит в потоке тёплой и упругой силы, оно лёгкое, но неподвижное, и только белый шар света, с которого всё началось, пульсирует в груди. Он рождает мысли, которые шевелятся всё быстрее, желая чего-то, порождая безмолвные вопросы.

Что-то мягкое упёрлось в лоб прямо между бровями, и тело наполнилось теплом. Она почувствовала легкую боль, дрожь, жжение в груди и животе. Рот её распахнулся, и она совершила первый вдох. И тут же под шаром света в груди завращалось, затолкалось что-то упругое. «Пылевое сердце», – само собой подсказало сознание. От этого сердца по телу заструилось тепло, её собственное, а не пришедшее извне.

– Гаэ! Гаэ!

Чей-то голос прорезал глухую тишину, заполнявшую слух. Чей он?

– Гаэ!

Там, за этим голосом, звучали и другие. Множество голосов что-то произносили протяжно и нараспев. Но она не могла их понять и не могла вслушаться.

– Гаэ – это ты.

«Я?»

В сознание хлынул свет. Она открыла глаза, и ей показалось, что всё вокруг белое. Свет лился откуда-то сверху, и на его фоне темнело широкое лицо со строгими чертами, обрамлённое серебристыми прядями длинных волос. На высоком лбу сиял мягким белым светом знак – перевёрнутый треугольник. Это было лицо той, кто держала на её лбу тонкий и сильный палец. Гаэ всмотрелась в её светящиеся глаза без зрачков. «Она такая же, как я. Только больше. Старше. То, что происходит со мной, она сама прошла когда-то давно, не сейчас…», – подсказало сознание.

– Гаэ, – произнесла незнакомка, – ты пробудилась.

«Значит, Гаэ, это действительно я, – прозвучало в сознании. – Но кто тогда ты?».

– Я – твоя мати, Белая Ламех. Твоя творица, – прозвучал ответ.

Белая Ламех убрала руку. Она склонилась ниже, и Гаэ ощутила, как плотно сомкнутые губы касаются её лба. В этот же миг сознание стало ещё яснее. Она больше не ощущала себя висящей в пустоте. Вокруг был простор, ограниченный чем-то и заполненный светом. Серебристые волосы мати защекотали плечо, когда она начала выпрямляться, и Гаэ, взмахнув рукой, ловко ухватила их, сжала в крохотном кулачке и потянула к себе. Волосы были мягкими и приятными на ощупь, так что их не хотелось отпускать.

Губы мати тронула улыбка, хотя её глаза остались всё такими же непроницаемо-спокойными.

– Ты – дэви, Гаэ Ламех, – произнесла она, – свободная дэви шебдов, и я благословляю тебя. Живи!

И Белая Ламех легко отцепила пальцы Гаэ от своих волос. Она взмахнула рукой, и Гаэ ощутила, что сила, которая поддерживала её тело в воздухе, перевернула её. Миг – и перед взором предстала просторная зала. Своды её были сплетены из тёмно-синих стеблей и возносились на недосягаемую высоту. Под ними парили облачка тумана, сияющие золотистым светом, и именно они создавали мерцающее освещение, в котором тонуло пространство.

В зале стояли десятки других дэви. Одни, тонкие и невысокие, в легких голубых платьях, перехваченных на талии изящными поясами, звались юными. Другие, в тяжёлых белых одеяниях до пят с идущей от ворота широкой золотой полосой, звались старшими, матерями. И все эти дэви пели, воздух наполнял мелодичный гул их голосов. Он колебал пространство, и сам свет мерцал будто в унисон с пением. Гаэ взглянула на себя – её собственное тело, окутанное сияющими золотистыми всполохами, было крохотным и совершенно нагим. Гаэ потянулась руками ко лбу и тронула то место, в которое прежде упирался палец мати. Между бровей оказалась маленькая ямочка, и внутри неё упруго пульсировала энергия. «Энергометка, – всплыло в сознании. – Пока их три, между бровей, на макушке и промеж ног в самом низу. Через них в тело входят волны – энергия, которую ты чувствуешь в пространстве».

Гаэ опустила руки и вгляделась в дэви. У всех них тоже были чёрные или тёмно-синие щербинки между бровей, а у кого-то и на лбу, и на щеках.

– Фарах! – прозвучал голос мати за её спиной.

Гаэ тут же завертела головой, пытаясь понять, что означает это новое слово. Но ответ явился сам – из рядов юных дэви вышла одна, высокая, с чёрными волосами, собранными в хвост. Она подошла к Гаэ и, глядя в глаза, сказала:

– Это я. Твоя сестра. Я принимаю тебя и буду заботиться, учить искусству дэви.

Фарах протянула руки и взяла маленькую дэви, прижимая к себе. Гаэ впервые почувствовала такое тесное и крепкое прикосновение и заёрзала. Сестра улыбнулась, удобнее подхватила её и понесла с собой. Куда и зачем? Гаэ оглянулась через плечо сестры. Ламех Белая стояла в потоке света, будто сливаясь с ним, монументальная и неподвижная.

А Фарах тем временем внесла Гаэ в собрание дэви и начала обносить вокруг, по очереди подходя к каждой. Старшие дэви-матери взирали проницательно и проводили руками над головой Гаэ. Она ощущала, что при этом внутри у неё всё замирает… Будто невидимая энергия льётся на макушку и ещё больше разжигает свет, спрятанный в груди.

Юные дэви были более ласковы. Они улыбались, брали её за руки и прикасались губами и щеками к её крохотным пальцам. Но все они, и матери, и юные что-то ей давали – белые цветы, ленты, изящные чашечки из прозрачных и твердых лепестков, кристаллики-пластинки. Они вкладывали дары ей прямо в руки, протягивали их Фарах и ещё одной дэви, которую Фарах назвала «сестра Анут». Она шла следом, неся в руках большое блюдо-лепесток, которое быстро заполнялось подарками. Гаэ оглядывалась во все стороны. Ей казалось, что дэви становится всё больше и больше, что их лица непрестанно мелькают и сменяются перед ней. Вот одна поднесла ей особенно красивые голубые ленты. Но не дала в руки, а плотно обвязала ими её маленькие ножки от ступней до колен. Гаэ смотрела, как ленты безболезненно вживляются в белую кожу и начинают испускать едва приметный свет. Затем на неё надели и лёгкое белое платье. Гаэ это особенно понравилось. Она тут же схватила новый наряд за подол и потянула. Материя послушно растянулась и сменила цвет на тёмно-фиолетовый. Но Фарах отцепила её руку и расправила платье, возвращая ему ровную форму и прежний цвет.

– Не трогай пока, – сказала она, – одежда реагирует на мысли, я ещё научу тебя, как правильно обращаться с ней.

Гаэ не ответила. Ей очень хотелось ещё разок взглянуть на ту первую, на мати Ламех Белую. Но они были уже очень далеко – она видела только поток света, льющийся из клубящейся под сводами золотистой дымки, и знакомую беловолосую макушку. Она попыталась попросить вслух, чтобы её поднесли обратно, но изо рта вырвалось только несколько вскриков.

– Смотри, она уже пытается говорить! – воскликнул кто-то. – А ведь такая маленькая!

– Она хочет к мати, – пояснила Фарах, а потом заглянула Гаэ в лицо.

– Это пока нельзя. Мати примет тебя позднее. А когда вырастешь как мы, то станешь её ученицей. Это быстро случится, Гаэ. Детство дэви коротко…

В последних словах её прозвучала лёгкая грусть. Фарах кивнула сестре Анут и направилась дальше. Гаэ вдруг увидела, что дэви расступились и перед ней предстали высокие врата, образованные закрученным в спираль синим стеблем. Этот стебель сам собой пришёл в движение и открыл ход, ведущий прочь из залы. Именно туда и пошла Фарах.

За вратами потянулись просторные коридоры, окутанные слабым светящимся туманом. Туман вспыхивал, когда они приближались, и обращался в таинственный полумрак, когда они отдалялись. Поначалу множество сестёр шли рядом, протягивали Гаэ последние дары, белые цветы, но потом все они отстали. Будто растворились в тумане, так что в конце концов рядом с ней остались только Фарах и Анут. Гаэ тщетно пыталась увидеть остальных дэви. Она вглядывалась в белёсые полосы, стелящиеся над головой, пыталась их схватить, но пальцы ловили лишь пустоту. А сознание улавливало заполнявший воздух гул – то звучали волны, переносившие информацию. Только Гаэ пока мало что могла в них понять. Гул утомлял, непонятное и запутанное пространство вдруг начало её пугать, так что она сжалась и приникла к плечу сестры. И только когда её занесли в небольшую комнатку, она вновь воспрянула.

Комнату окутывал уютный полумрак, который разгонял свет, излучаемый синими стеблями, образующими её своды. Из стеблей было сплетено и всё убранство – выступы, на которых стояли чаши, лежали ленты и кристаллы; большое спальное ложе, похожее на вытянутый белый лепесток, и ещё одно ложе поменьше, похожее на маленькую корзинку, в которую Гаэ немедленно захотелось залезть.

Сестра Анут пристроила на стебель поднос с дарами и, ещё раз подержав Гаэ за ручку, ушла. А Фарах усадила крохотную дэви в маленькое ложе.

– Ну вот, это наша комната. Ты будешь жить со мной, – сказала она, – но это только пока не вырастешь. К юности мастер обителей храма сплетёт тебе собственные покои.

«Кто? Хранитель?» – подумала Гаэ и попыталась это произнести. Но губы плохо слушались и у неё опять ничего не получилось. Фарах улыбнулась и легонько прикоснулась пальцами к её щеке.

– Он шебд, владеющий искусством строительства. Запомни, Гаэ, шебды – это дети дэви. Они трудятся и создают всё, что нас окружает. Обители храма, моя одежда, вот это, – она взяла в руки одну из подаренных Гаэ чаш, – и даже весь Онсарра-Гитэн, на котором мы живём, созданы ими.

Гаэ удивлённо подняла брови, а затем вновь схватила подол платья и приподняла его. На этот раз не растягивая.

– А вот это соткала сестра Анут! – засмеялась Фарах. – Специально тебе в подарок! Мы, дэви, можем делать всё то, что могут шебды, но наше дело для нас важнее. Мы храним их: творим их тела и отражения, даруя жизнь, а когда приходит время, то мы же даруем им и смерть.

От её слов почему-то повеяло холодом. Гаэ не знала, что такое смерть, но внутреннее чувство, ведущее её всё это время, подсказало: смерть – это то, что приходит в конце всего. Но пока ей было слишком трудно такое понять.

«А кто ещё есть, кроме дэви и шебдов?» – подумала она о другом.

– Дэви бывают иными, – ответила Фарах, – сейчас на празднике пробуждения ты видела нас, юных, и дэви-матерей. А есть ещё старицы, высшие дэви и... дэвини. Их в нашем храме нет. Также ты не увидишь здесь инутов. Они живут в семействах высших дэви и дэвини. Для инутов все шебды – собственность, даже великие мастера. Они постоянно бьются друг с другом за право владеть теми, кто всё создаёт. Наш храм – территория свободных шебдов, поэтому мы не пускаем их сюда. А ещё есть… химеры. Но тебе лучше не видеть их.

Сестра Фарах смолкла. Она поправила на Гаэ платье и поднялась. Взяв блюдо с подарками, она начала складывать их в небольшие ниши, которые открылись между раздвинувшимися стеблями. Гаэ во все глаза наблюдала за её движениями. Ей захотелось быть такой же подвижной и ловкой. Но маленькое тело стало как будто ещё более неуклюжим. Она потрогала себя за плечо – белая кожа оказалась горячей.

«Ты просто устала, – подсказало сознание. – Надо лечь на покой, и тело остынет, когда ты погрузишься в сон».

Но как лечь? И куда? Гаэ вытянула руки и упала животом на ложе, вытягиваясь во весь рост. Лепесток прогнулся под ней, так что лежать на нём стало совсем уютно и мягко. Хотя это не могло сравниться с тем состоянием, когда она парила в белых всполохах света перед мати. Тогда она ничего не знала и ей было хорошо и покойно. Сейчас же в уме крутилось множество мыслей и впечатлений, как приятных, так и вызывавших в нутре холодок тревоги. Сами собой рождались образы дэви, несущих белые цветы. Проскользнули лица Фарах и Анут, тёмные коридоры с серебристым туманом…. Дэви дают жизнь и смерть, неужели и она будет к этому причастна? Когда? И где-то там борются друг с другом инуты, которых ни за что нельзя пускать в храм. А хуже них – только химеры.

Глаза Гаэ сомкнулись, и свет, который непрестанно заполнял её сознание, впервые погас. Но на время – она погружалась в сон, уходя глубоко в тонкую сеть волн, оберегающую покой всех спящих. Она не видела, как Фарах подошла и осторожно перевернула её на спину, укладывая удобнее. Так началась её жизнь.

Глава 2. Храм Ламех Белой

Первое время жизнь Гаэ ограничивала маленькая и уютная комнатка сестры. Её стебли были послушны воле Фарах. Они сжимались, когда она ложилась на покой, и расправлялись, образуя просторную комнату, когда она поднималась. Приглушённый голубоватый свет, рождавшийся внутри стеблей, тоже подчинялся этому распорядку.

Сама Фарах постоянно находилась рядом с Гаэ и учила её самым простым вещам. Так, когда Гаэ впервые пробудилась, Фарах помогла ей сесть, поправила на ней платье, распустила и снова заплела её волосы в косу, а потом дала в руки одну из подаренных чаш. Чаша была до краёв наполнена густой бледно-голубой жидкостью, которую Фарах назвала амброзией, а на краях её лежали белые лепестки. Фарах сказала, что амброзию и лепестки нужно положить в рот и съесть. Гаэ очень хотелось это сделать – в теле ощущалось странное жжение, появившееся где-то под сердцем сияющим шаром. Гаэ плотно обхватила чашу пальцами и осторожно отпила. Во рту тут же всё будто вспенилось, он наполнился приятным ощущением сладости и тепла. После пища исчезла, будто растворилась, втянувшись в язык.

– Так действует пыль, – объяснила ей Фарах, пристально наблюдавшая за процессом. – Она выступает на твоём языке и растворяет всё, что ты пробуешь. Пища нужна, чтобы поддерживать в целостности тело. Ты растёшь, и потому тебе надо есть больше, чем мне.

Гаэ согласилась. Она с удовольствием опустошила чашу и съела белые лепестки. Они были куда слаще и нежнее, и Гаэ захотела, чтобы сестра достала ещё белых цветов, ведь их же столько надарили вчера! Но Фарах, уловив её мысли, сказала, что белые цветы – лакомство, а лакомств никогда не дают много.

Гаэ хотелось возразить, что это её угощение, но опять она не смогла произнести ни слова. Изо рта вырвался лишь пронзительный вскрик. Это так её расстроило, что она даже встряхнула маленькими ручками, сердито хмурясь. Но Фарах провела ладонью над её головой. Энергия, исходящая от руки, обдала Гаэ приятным теплом, и она успокоилась. А Фарах сказала:

– Я объясню тебе, как надо говорить и голосом, и мыслями, и прикосновениями. Сегодня весь день будем с тобой разговаривать. Ты наверняка быстро научишься!

И Гаэ действительно быстро научилась. Фарах сначала показала ей, как нужно управлять зарождающейся во рту плотной энергией волн, обращая её в звучащие слова. Потом объяснила, что слова можно передавать беззвучно, просто прикасаясь к тому, с кем хочешь поговорить. И самое сложное – направление слов через волны в чужой ум. Это у Гаэ не получилось, и она сначала очень расстроилась. Но сестра сказала, что передача слов через волны – более тонкая наука и на второй день жизни её не освоишь.

На следующий день Гаэ научилась ходить. Это было очень весело и легко, так что к тому времени, когда Фарах вновь собралась гасить стебли, Гаэ уже резво бегала по комнате, взбиралась по стеблям под самый свод, цепляясь за них руками, и спрыгивала оттуда вниз. Стебли отделялись от купола и изгибались перед ней, образуя переплетения, которые так хотелось преодолеть. Гаэ удалось добраться до верха, где находилась ниша, в которую были сложены её подарки. Она ловко отогнула тонкий стебель но ничего не успела оттуда взять – сестра ухватила её поперёк туловища, а нишу закрыла. Гаэ увидела, что Фарах парит невысоко над полом. Голубые ленты, оплетавшие её ноги, слегка светились, и этот свет толкал её вверх.

– Тоже так хочу! – немедленно воскликнула Гаэ, указывая на сестрины ноги.

– Это позднее, – ответила Фарах, – сначала тебе надо научиться обращаться с волнами, потом ты сможешь заставлять их нести тебя. Сильнейшие дэви могут шагать по самому небу.

– А где они? И где… небо? – спросила Гаэ.

– Небо там, за пределами храма, – ответила Фарах, указывая наверх. – И сам храм, и то, что дальше, ты ещё увидишь. Там Большой мир. Маленькой дэви нужно быть готовой, чтобы войти в него.

– Я уже! – сказала Гаэ. Она спрыгнула с рук Фарах и подошла к стеблю, который, свернувшись спиралью, закрывал вход в комнату. С тех пор как Гаэ внесли сюда, она больше не видела его открытым.

– Э, нет, – ответила Фарах, – прежде ты должна научиться слышать волны. Иначе ты заблудишься. Но волны будут завтра, а сейчас тебе снова пора на покой. Ты вся горячая.

Фарах приходилось слушаться, хотя этого и не всегда хотелось. Несмотря на то, что тело так и пылало после многочисленных пробежек по стеблям, Гаэ не желала вновь ложиться в мягкую корзинку и погружаться в сонные видения. Она сердито смотрела на сестру. А когда та взяла её на руки, даже попыталась вырваться. Но у Фарах было для неё утешение. Улыбнувшись, она уложила Гаэ на лепесток и провела ладонью над её лбом, обдавая приятным теплом. Пыль под кожей чуть замедлилась и приятно запульсировала. Фарах стала водить так над её плечами, туловищем, руками, ногами. Поток энергии от её ладони приятно расслаблял, и Гаэ это нравилось. Ей хотелось, чтобы Фарах не останавливалась. И так оно и было – сестра отстранилась от неё только когда глаза Гаэ плотно сомкнулись.

***

Как бы это ни было странно, но погружение в волны наконец-то раздвинуло границы комнаты. Фарах посадила Гаэ на стебель и велела расслабиться и постараться услышать, как воздух заполняют бесконечные потоки информации, незримые, но пронизывающие всё и всех. И Гаэ услышала. Это получилось так легко, что она даже не поняла, как её сознание соединилось с этим морем информации, а глаза засияли двумя бледно-голубыми огнями. Она не видела комнаты, но в её сознании мелькали образы того, что было далеко, вокруг… Тот голос, который учтиво подсказывал ей всё в первые дни, зазвучал яснее, стал проводником. Через него Гаэ слышала чьи-то имена… Анис-Ци, Анис-Гитэн… Но Фарах, которую она ощущала рядом с собой, не дала вслушаться в это слишком чужое и далёкое бытие.

«Смотри пока на наш храм, – звучал её голос прямо в мыслях поверх видений. – Видишь, это комнаты других дэви, а там дальше трапезная, и зал соборов, и зал Дымного света. Скоро мы с тобой пойдём туда!» И Гаэ смотрела и видела всё это! Синеватые пространства, тоже из стеблей, но огромные! Как бы всё это обойти, забраться под своды и дотянуться до того, что называют небом? Она видела, как юные дэви в голубых платьях ходили по зале Дымного света. В их сложенных ладонях рождались крохотные огоньки. Они взмывали вверх и собирались в светящиеся облачка. Другие, в странных костюмах, серых с голубыми передниками, восседали рядами, и глаза их светились так же, как её собственные. «Это шебды-техники волн, – пояснила Фарах. – Они управляют всеми потоками информации, которые есть в храме и за его пределами.»

«А дальше! Там ещё что-то есть!»

«Дальше ты пока не заглянешь. Когда твои волновые отражения окрепнут, ты сможешь пойти и туда. Увидишь пещеры купален, и недра с источниками, из которых истекает амброзия, и залы старших дэви…»

Фарах замолчала. Её ладонь легла Гаэ на голову, невесомо касаясь чёрных волос, перехваченных лиловой лентой, и поток волн прекратился. Глаза Гаэ ожили и она вновь увидела перед собой только стебли комнаты. И стало скучно.

– Пока хватит, – сказала Фарах и похлопала себя по коленям, – ложись, я тебя приласкаю.

Гаэ с удовольствием устроилась на её коленях, вытягиваясь поперёк. При этом она вытянула ткань её юбки, и теперь любовалась тем, как материя быстро меняет цвета между её руками. Фарах относилась к такому баловству снисходительно. Она снова начала гладить Гаэ – водила ладонью над её спиной от шеи до нижней энергометки. Поток энергии чуть замедлял пыль, наполняя тело приятной негой. От этого было так хорошо, что Гаэ вскоре отпустила край платья и зажмурилась, утыкаясь лицом в бедро сестры. Она чувствовала, что внутри Фарах тоже течёт пыль, что её внутреннее поле слегка колеблется. С закрытыми глазами это воспринималась очень ярко… Ей хотелось, чтобы Фарах не прекращала ласку, а ещё лучше – прикоснулась к её голове и запустила тонкие пальцы в волосы.

В это время стебель, закрывающий вход, развернулся. Гаэ немедленно вскинула голову и увидела, что в комнату вошла сестра Анут. Та самая, которая помогала собирать подарки. Анут склонила голову, приветливо улыбаясь.

– Как маленькая Гаэ? – спросила она, садясь рядом с Фарах.

– Я умею бегать! И волны тоже уже слышу! – прежде сестры выпалила Гаэ, чем вызвала у Анут умиление.

– Она бойкая, – сказала Фарах и наконец-то провела ладонью над волосами Гаэ, вызывая внутри приятный жар, – похоже, пора уже выводить её в храм. Может быть даже завтра. Да, Гаэ?

– Конечно! Ведь уже пора? – Гаэ вопросительно взглянула на Анут, к которой ей хотелось поскорее привыкнуть.

– Пора, – согласилась Анут, а потом вновь обратилась к Фарах. – Пойдём заодно совершим омовение. Тебя уже давно с нами не было! Возьми и Гаэ с собой. А пока хочу сказать тебе вот что.

И она прикоснулась кончиками пальцев к плечу Фарах. Они взглянули друг другу в глаза и замерли. Зрачки их засияли приглушённым голубым светом. Гаэ, подняв голову, наблюдала за ними, ей вдруг показалось, что сёстры будто покинули её и она впервые осталась одна. Рука Фарах ещё некоторое время скользила над спиной, но тепла от неё шло меньше и меньше, а потом Фарах и вовсе опустила её.

Гаэ хотелось ещё ласки, но что-то удержало её от того, чтобы просто попросить об этом. Она замерла и, уперевшись лбом в колено Фарах, прислушалась к волнам. Вот комната, видно пульсацию света внутри стеблей и ещё нечто тёмное и быстрое, наполняющее их и дающее им подвижность. Но комната темна по сравнению с тем, какое незримое сияние окружает сестёр. Между их лбами будто протянулись сотни серебряных нитей, которые сходились в точках на месте межбровных энергометок. Гаэ показалось, что это не что иное как разговор… и разговор тревожный. Беспокойство кольнуло её после того, как она попыталась мысленно прикоснуться к нитям. А в следующий миг рука Фарах мягко легла на затылок и видение оборвалось.

Но Гаэ так легко не остановилась. Она вывернулась и, протянув руку, ткнула крохотным пальцем Фарах в лоб, туда, где сходились нити. И тут же в разум ударило холодной тревогой, от которой она вздрогнула.

«Атма слишком рискуют…».

Всё оборвалось – рука Фарах крепко сжала её пальцы.

– Ну зачем ты подслушиваешь? – спросила она. – Тебе ещё рано вникать в наш разговор!

Анут вдруг засмеялась:

– Да она ведь уже поняла, куда надо тебя ткнуть, чтобы услышать мысли! – воскликнула она. – Вот увидишь, Гаэ превзойдёт нас всех! И даже мати Ламех! Только вот…

И Анут опять резко смолкла. Печалью окрасился её взор, когда она взглянула на Гаэ.

– Что? Почему ты так смотришь? – требовательно спросила Гаэ и потянулась руками к Анут. Та перехватила её ладони, и Гаэ ощутила, что руки её очень мелко дрожат.

– Ничего, маленькая, – ласково ответила Анут, – всё будет хорошо. Отдыхай пока, а завтра у тебя будет интересный день.

Анут склонилась, прикасаясь губами к её пальцам, после чего поднялась. Молча она кивнула Фарах и вышла. Гаэ удивлённо смотрела ей вслед, а потом требовательно воззрела на Фарах.

– Что она сказала? – спросила она. – Почему так дрожала, когда я тронула её?

– Анут очень чувствительна к волнам, – ответила Фарах, – настолько, что порой они открывают ей то, что может произойти спустя целую эру. А это много! В одной эре триста шестьдесят эонов. Когда тебе исполнится сорок эонов, то ты вступишь в юность, а когда целая эра, то ты станешь совсем взрослой и тебя посвятят в дэви-матери.

– В такие, которые были в белых платьях с жёлтыми полосами?

– Да, – ответила Фарах, – ну да довольно с тебя на сегодня. Пора отдыхать, видишь, и стебли гаснут. Засиделись мы с тобой.

Как будто в подтверждение её слов свет стеблей пригас и комната погрузилась в полумрак, сжавшись над их головами.

– Но ты ведь сама гасишь их! – воскликнула Гаэ. – А почему?

– Потому что приходит ночь – время темноты, – ответила Фарах. – Ты ещё увидишь, что небо не всегда покрыто светом. Гораздо чаще его поглощает темнота. Она окружает всё и владеет всем. Она – госпожа, которую называют Ци. Она позволяет нашему храму оберегать свет, и только на её милости держится наша свобода. Ци есть в сердце всякого.

– Темнота? Внутри? – удивилась Гаэ. – Это вот этот шар! Белый! В нём нет темноты.

– Есть. Вот, посмотри на моё сердце, – ответила ей Фарах.

Она взяла ручку Гаэ и приложила к своей груди. Гаэ погасила глаза и прислушалась… Она увидела то, о чем говорила Фарах. В груди у сестры был такой же сияющий шар. Но он не светил вольно – его окружала тонкая оболочка темноты. Гаэ захотелось мысленно прикоснуться и сорвать тьму с сердца Фарах. Но сестра отстранила её руку и видение исчезло. С печалью она посмотрела на Гаэ.

– А во мне этого чёрного нет! – воскликнула маленькая дэви. – И не появится!

– Ты ещё мала, – ответила Фарах, – когда ты станешь юной, тогда и узнаешь, как темнота окутывает сердце. Так как мы свободные, она не может полностью подчинить нас себе. Но и мы не можем изгнать её насовсем. Ибо она – вечна.

Гаэ нахмурила брови. Темнота внутри Фарах не понравилась ей. Пожалуй, это было первое в Большом мире, что она не могла принять. Даже слова о смерти, химерах и инутах не вызывали в ней такой дрожи, как слова о темноте Ци, которой всё и все принадлежат… И чем больше она думала об этом, тем больше ей это не нравилось. И свет в груди отреагировал на это тем, что вдруг вспыхнул и обдал её жаром. Белые всполохи на миг окружили её быстрым сиянием…

– Нет! – крикнула она так, что Фарах вздрогнула. – Этого не будет!

Гаэ вскочила и, не зная, как выразить сложные и колкие эмоции, которые её разрывали, топнула маленькой ногой по стеблю. Поле её сверкнуло белыми искрами, и на стебле с шипением образовалась широкая трещина. Выступившая из него серая жидкость больно кольнула ступню Гаэ.

– Ладно-ладно! – быстро заговорила Фарах и коснулась руками границ её поля, гася его. – Не кричи! Так нельзя делать! Посмотри, ты даже повредила стебель. И сама обожглась!

Сестра быстро подхватила Гаэ на руки и потерла пальцами её ступню, унимая боль и заживляя небольшой серый ожог. А на стебле так и осталась чёрная трещина, хотя серая жидкость из него больше не выступала.

– Что это меня обожгло? – спросила Гаэ.

– Пыль. Всё вокруг нас ей наполнено. Только внутри храмовых стеблей она серая и неживая. Именно благодаря ей стебли движутся, меняют форму и излучают свет, – пояснила Фарах. – Теперь придётся позвать шебда-строителя, чтобы он убрал эту трещину. Запомни, Гаэ, если ты что-то ломаешь, то именно шебдам придётся потом это за тобой убирать. А ты должна ценить их труд.

– Это всё темнота! – возразила ей Гаэ, нахмурив брови. – Не гаси стебли! Не пускай её сюда!

– Не бойся, – ответила Фарах. – Свет всё равно будет с нами. Видишь?

Она подняла свободную руку и показала Гаэ раскрытую ладонь. Кончики её пальцев засветились. На них раздулись пять маленьких сияющих шаров. Они оторвались от пальцев Фарах и поднялись под темные своды, озаряя их мягким желтоватым светом.

– Каждая дэви способна разгонять темноту, – проговорила Фарах.

***

На следующий день Гаэ впервые пробудилась раньше сестры. Она поняла, что день начался, ощутив в волнах, что храм вокруг неё живёт. В тёмное время его наполняла тишина и сквозь сон Гаэ ощущала лишь редкие колебания… А сейчас и коридоры, и далёкие залы были наполнены движением. Там ходили, там говорили, и туда очень хотелось попасть. Гаэ всем существом почувствовала, что в храме происходит что-то особенное, а она не видит. И это необходимо было немедленно исправить!

Гаэ села, уже сама потрясла платье и выглянула из лепестков ложа. Впервые она увидела Фарах спящей: сестра лежала на боку, повернувшись к ней спиной. Поле её колебалось мерно, а платье обратилось в светлое полотно, которое плотно окутывало её тело. Но едва взгляд Гаэ коснулся её, как Фарах дрогнула и пробудилась. Ткань пришла в движение, сама собой образуя на ней привычное платье, и она поднялась с ложа.

– О, как ты рано проснулась! – сказала она. – Я не успела принести амброзии, чтобы тебя накормить.

– Я не хочу есть! Пойдём скорее наружу! Наружу! – закричала Гаэ. – Там кто-то пришёл!

Она соскочила с ложа и подбежала к выходу, вцепилась ручками в стебель, мысленно требуя открыться, но стебель не желал ей подчиняться.

– Есть надо, – назидательно сказала Фарах, – впрочем, я могу покормить тебя в купальнях. Но прежде чем мы выйдем, Гаэ, вспомни, что я тебе говорила на второй день. Ты должна слушаться. А там, снаружи, особенно! Потому сейчас выходи и иди рядом со мной. Я покажу тебе то, что вчера ты видела в волнах. А потом пойдём к другим дэви.

– Пойдём! Пойдём! – вторила ей Гаэ, топая ногами от нетерпения.

Фарах тронула стебель тонкими пальцами, и он развернулся, открывая перед Гаэ круглый проход. За ним был уже знакомый коридор, синий, со светлым туманом, клубящимся под полукруглыми сводами. Гаэ сделала шаг, другой, а потом сорвалась с места. Окрепшие маленькие ноги понесли её так легко и быстро, что Фарах осталась далеко позади.

– Гаэ! Стой! Ты не туда бежишь! – крикнула она, но Гаэ все равно неслась вперёд, ведомая волнами. Она хотела попасть к тем многим, коих она увидела, пробудившись. Волны так и шептали, что с ними будет весело и интересно. Она стремительно мчалась по коридорам, следуя этому зову, и выскочила в огромный зал. Его освещали тучи светящихся шаров, парящие под высокими сводами, а толстые синие стебли оплетали залу внизу, образуя протяжённые лавки, на которых восседали шебды в белых, голубых и фиолетовых плащах. И их было не счесть! У многих за плечами торчали длинные посохи с заострёнными концами, и все они держали в руках чаши с амброзией. Промеж них сновали другие шебды более хрупкого сложения, облачённые в серебристые туники. Фарах называла их служителями: они подливали в чаши амброзию из полупрозрачных сосудов. Но некоторые из них сидели вместе со всеми и беседовали. В памяти Гаэ немедленно всплыло воспоминание о том, как пели дэви и как одаривали её в первый день жизни. Как же мало было дэви по сравнению с тем, что она сейчас видела!

– Сколько всех! – восторженно закричала она, да так громко, что многие на неё обернулись. А Гаэ растопырила руки и побежала в зал. Такое разнообразие персон сбивало её с толку. Ей хотелось к каждому подойти, к каждому прикоснуться и узнать имя. Но она была так мала, что чувствовала – ей никак не охватить своим вниманием всех шебдов. Надо было выбрать кого-то одного. Гаэ на бегу огляделась – посреди зала несколько стеблей поднималось выше других, и на них сидела отдельная группа шебдов, чьи плащи и посохи выглядели гораздо красивее и пышнее одежд остальных. Они даже не взглянули на неё, хотя крик наверняка слышали. Но к ним и надо было идти. Гаэ ощутила в ногах жар, белые ленты раскалились, впиваясь в пурную кожу. Эту энергию она с силой направила наружу и высоко прыгнула. Под ногами её сверкнула белая искра, и волны подхватили её так, что она взмыла выше голов и вскочила на спину самому высокому шебду, который сидел на стеблевом троне и что-то пил из фиолетовой пиалы. Гаэ в восторге уселась ему на плечо.

– Какой огромный! Кто ты? Кто ты? – радостно закричала она, заглядывая ему в лицо и хватая рукой край синего капюшона, который покрывал его голову.

Шебд повернул к ней голову, отставив пиалу. У него были проницательные золотые глаза, мягко сияющие на широком лице. На белых щеках – шесть чёрных энергометок, фиолетовая лента с затейливым черным узором оплетала высокий лоб. Гаэ почему-то показалось, что он чем-то похож на мати Ламех, если не внешне, то внутренне. И это так её зачаровало, что она даже бросила кричать, а просто смотрела на него, сжимая в кулачке жёсткую материю капюшона.

– Гаэ! – Фарах поднялась по стеблям и оказалась рядом. – О, простите, магистр Джанад, она так мала! Сегодня я впервые вывела её из комнаты! Моя первая воспитанница! – извиняющимся голосом говорила она, пытаясь отцепить сопротивляющуюся Гаэ от плеча магистра, и сама тут же шептала ей: – Да ты что! Нельзя вот так прыгать! У прикосновений есть этикет, я же тебе говорила!

Ткань капюшона выскользнула из пальцев Гаэ, и она заизвивалась в руках Фарах, пытаясь дотянуться ещё до кого-нибудь и задержаться в чудесной зале.

– Кто они? Как их зовут? – кричала она. – Подарки! Они все должны подарить мне подарки! Как и дэви!

– Гаэ! – Фарах заглянула ей в лицо, сделав страшные глаза.

Со стеблей донёсся смех. Шебды переглядывались друг с другом, смеясь открыто, а мастера, которые сидели наверху, только сдержанно улыбались.

Магистр Джанад поднялся. Он повёл рукой, и Гаэ взмыла вверх из рук сестры и оказалась рядом с ним. Серебристое сияние охватило её лёгкой пеленой, и она как будто села ему на согнутый локоть, при этом не касаясь его. Растерявшаяся Фарах вопросительно смотрела на магистра, а он подошёл к краю стебля, оглядывая зал. Шебды внизу смолкли и взглянули на него со сдержанным ожиданием. А магистр резко выбросил вверх свободную руку. Ладонь его раскалилась, изнутри наполняясь слепящим светом, и вверх из неё ударил целый поток белых светящихся шариков. Они отделялись от пальцев и ладони магистра крохотными искрами и раздувались, взлетая выше и закручиваясь в один мощный белый шар. И шебды внизу, и мастера со стеблей тоже вздевали руки, швыряя вверх светящиеся потоки. Они стремительными туманными нитями оплетали шар магистра, заливая залу ярким светом. Гаэ смотрела на всё это и не могла сдержать чувств. Белое сердце её так пылало, что просвечивало сквозь грудь. Она издала пронзительный восторженный визг, и изо рта её даже выпорхнула искра. Но тут же мягкая рука Фарах легла ей на плечо, слегка успокаивая жар внутри.

«Это звёздный вихрь! – раздалось в мыслях. – Только по большим торжествам закручивают такие».

А магистр Джанад взмахнул рукой, обрывая звездный поток. Вихрь из бесчисленных сияющих шариков, собравшихся в мерцающие облака, вращался высоко над его головой. И вслед за ним опускали руки и остальные шебды. Миг они любовались своим творением, но затем их взоры вновь обратились к магистру.

– Эта дэви пробудилась во время Единения, – обратился к ним магистр, – важное для всех, кто считает себя свободным. Поприветствуем её! Подарки для маленькой Гаэ! – И он протянул Гаэ маленький красный кристаллик, который будто сам собой возник над его широкой ладонью.

Гаэ, улыбаясь, взяла его, и магистр передал её Фарах. Сестра тесно прижала юную дэви к себе, а свободной рукой приняла от служителя небольшую корзину из голубых лепестков, в которой уже лежали сладкие белые цветы. Фарах склонила голову перед магистром Джанадом и спустилась в зал. Шебды в плащах подходили к ней и клали в корзину другие кристаллики и разноцветные лепестки.

– Это ведь дочь самой Ламех Белой? – спрашивали некоторые.

– Да! – отвечала им Фарах. – И мы, между прочим, сёстры!

Ей одобрительно кивали. Когда корзина оказалась полна, Фарах отпустила её, и она воспарила в воздухе, поддерживаемая легким свечением. Сестра крепче схватила Гаэ и оглянулась. Магистр Джанад всё так же стоял на краю стебля и смотрел на них. Фарах склонила перед ним голову и заспешила прочь из трапезной. Гаэ изловчилась и выхватила из проплывшей рядом корзины белый цветок, который удовольствием отправила в рот.

По коридору они шли молча. Только там, где стихали волны, наполненные отзвуками торжества, Фарах остановилась. Она опустила корзину и поставила Гаэ на ноги.

– Слушай, сестра, – проговорила она серьёзно, садясь на колени и требовательно заглядывая маленькой дэви в лицо. – Это прекрасно, что тебя так встретили! Звёздным вихрем и дарами! Мало кто из мастеров и матерей удостаивается такой чести, а ты получила это случайно. В трапезной сейчас собрались шебды-мастера волн и воины не только из нашего, но и из других храмов. Очень важное собрание, но даже мне ещё рано в нём участвовать. А тебе тем более! Потому хоть всё и завершилось прекрасно, но ты всё же поступила неправильно. Я тебе на второй день сказала, что ты должна слушаться. Если я говорю тебе: «Остановись!», ты останавливаешься. Говорю: «Не трогай!» – не трогаешь. Пока ты мала, тебе будут многое прощать. Но уже юные дэви несут ответственность за всё, что делают. Ты только что нарушила неприкосновенность магистра Джанада. Он шебд, но он свободный, и он один из величайших мастеров на Онсарра-Гитэне! К таким как он нельзя прикасаться без позволения. И шебдам с их стороны тоже нельзя трогать дэви, если дэви им этого не разрешили.

– Так я разрешила бы! Почему он не спросил? – удивилась Гаэ.

Фарах покачала головой.

– А как он мог спросить это у кричащей крохи? – возразила она. – Я планировала, что ты начнёшь знакомство с шебдами позднее. Но… зато вместе с тобой я увидела красивейший звёздный вихрь. А сейчас идём к другим дэви в купальные пещеры. И смотри, слушайся.

Гаэ кивнула. Ей не хотелось расстраивать Фарах. И к тому же загадочные купальни могли оказаться не менее интересными, чем вихрь, сияние которого все ещё стояло в её глазах.

Глава 3. Новые знакомые, первые тревоги

Купальня дэви располагалась в нижней части храма и представляла собой просторную пещеру. На сводах её цвели огромные цветы с острыми лепестками, излучавшие мягкий голубоватый свет. Внизу были похожие на небольшие озёра чаши купелей, сплетённые из стелившихся по поверхности сине-зелёных стеблей. Их наполняла жидкая пура – универсальное живое вещество, из которого и состояли тела дэви и шебдов. Чаши купелей изгибались и трансформировались, принимая нужную для купающихся форму и глубину. А на их берегах можно было отдыхать, оставлять одежду, беседовать, собираясь большой компанией.

Когда Фарах и Гаэ вошли туда, в купальне собралось уже десятка три юных дэви. Некоторые уже плавали в озерах, но другие были ещё на берегу и только снимали одежды перед омовением. Между ними сновали служители. Они подносили дэви чаши с амброзией, забирали одежду, которая истончилась и которую нужно было привести в порядок. Гаэ, едва увидев белёсое озеро, немедленно побежала к нему, но её тут же поймали. Дэви, улыбаясь, начали передавать её друг другу, снова трогали её за руки, прижимали к губам маленькие пальцы.

– Фарах, что это ты принесла? – спросила одна из них, кивая на корзину, которую Фарах опустила на изогнутый стебель.

– Гаэ получила подарки от шебдов, – ответила Фарах, – она забежала на торжество свободных воителей. И её там так задобрили.

Дэви засмеялись, но некоторые почему-то неодобрительно покачали головами. Гаэ опустили на пол, и она подбежала к Фарах.

– Сейчас я разденусь, а ты пока подожди, – сказала сестра, – мы пустим тебя покупаться. И ступню, которую ты обожгла, хорошо было бы вылечить.

– Давай я её пока окуну, – сказала сестра Анут.

Она была уже без одежд, даже на ногах её не было лент. Гаэ с любопытством уставилась на её крепкое белое тело. Анут была выше Фарах, на её плоской груди даже чернело несколько энергометок. Когда она подхватила Гаэ, то маленькая дэви почувствовала непривычную силу и невольно подумала, что ускользнуть от Анут так, как от Фарах, было бы гораздо труднее.

– А зачем вообще купаются? – спросила она.

– Видишь? – Анут показала на слабо серебрящийся серый развод, идущий по её бедру. – Наши тела не вечны. Они разрушаются от энергии. И если пища поддерживает изнутри, то снаружи проще окунуть их в пуру. Давай, сейчас сама попробуешь.

Она ловко раздела Гаэ и зашла в купель. Плоские серые стебли прогнулись, так что Анут оказалась по пояс в пуре. Крепко держа Гаэ, она осторожно опустила её ступню в полупрозрачную белёсую жидкость. Гаэ ощутила приятное тепло. Жидкая пура плотно окутывала ногу и даже немного утягивала вниз, а Анут легонько растирала пальцами место ожога. Гаэ понаблюдала за её действиями, а потом обернулась на Фарах. Сестра снимала платье. Сначала одним движением сдернула пояс, потом потянула одежду за рукав, и платье само послушно сползло с неё, становясь просто белым полотном. Гаэ постаралась запомнить, как это делается.

– Видишь, теперь ожога как не бывало, – тем временем сказала Анут.

В это время к ним подошла Фарах. Она забрала Гаэ у сестры и посадила её рядом с берегом купели. Стебли под ними прогнулись ещё, и Гаэ оказалась погружена в пуру до середины груди. Она вытянула руки и схватила белёсую жидкость. Пура сгустилась в её кулаках, и когда Гаэ подняла руки, то она потянулась за ними двумя вязкими нитями. Фарах негромко усмехнулась. Гаэ увидела, что кончики её пальцев засветились. Фарах провела ими по поверхности, и пура поднялась вслед за её движением, образуя причудливые завихрения, похожие на стебли. Гаэ, как заворожённая, смотрела на это. А потом и сама начала бить руками по пуре, вздымая её над собой арками и пузырями. Она так увлеклась этим занятием, что даже не заметила, как Фарах влила ей в рот чашу абмрозии, которую принёс служитель.

– Вот и хорошо. Посиди тут и поиграй, – сказала сестра, – а я пока отойду, чтобы погрузиться с сёстрами. Мы рядом!

Фарах провела ладонью по голове Гаэ и отошла. Гаэ, на миг оторвавшись от огромной пурной арки, проводила её взглядом. Фарах прошла дальше и погрузилась в пуру по самую шею. Другие дэви тут же стали окликать её, спрашивать о чём-то. Некоторые из них пили амброзию, не выходя из пуры, другие, распустив густые чёрные волосы, погружались в купель с головой и будто исчезали там… Гаэ взглянула на берег. Там никого не было – служители отошли, а все дэви были уже в озёрах.

Гаэ опять посмотрела на сестёр. И Фарах, и Анут тоже распустили волосы и медленно погрузились в пуру, скрываясь под ней. В этот миг их присутствие как будто стало ощущаться слабее, и для Гаэ это было непривычно. Она вдруг почувствовала, что осталась предоставлена самой себе. Фарах велела ей сидеть и играть. Но чувство, что она не находится под её внимательным надзором, было куда более захватывающим, чем любые игры.

Гаэ поднялась на ноги и пошла к центру озера. Но гладкие стебли вдруг шевельнулись и поднялись перед ней как скользкий и гладкий бортик, через который она не могла перебраться, чтобы попасть в глубокую пуру. Гаэ попыталась влезть на него, но у неё ничего не получилось. Это было обидно, а потому она побрела в другую сторону и вышла из озера. Прислушалась к волнам. Там, за этой пещерой – огромный храм. Сколько она ещё не увидела в нём! И посмотреть захотелось немедленно, самой!

Гаэ подошла к стеблю, на котором лежала одежда. Она потянула за белый край сестриного платья, и оно вместе с её собственной одеждой ворохом упало ей на голову. Но одеться не получилось – сколько Гаэ ни прилаживала на себя полотно, в которое обратилось её снятое платье, не могла придать ему нужный вид. Полотно только морщилось и темнело в её руках. В конце концов она оставила его на берегу и, повязав вокруг бёдер только тонкий поясок, побежала к стеблям, которые закрывали выход из пещеры.

Стебли выпустили её в коридор, по которому они с Фарах спускались в купальню. Гаэ уже хотела побежать по нему вверх, но увидела напротив тонкую щель в стене, за которой наверняка скрывался проход. Заинтересованная маленькая дэви подошла ближе, и щель стала шире, так что она смогла заглянуть внутрь.

Перед ней предстала пещера, похожая на купели дэви, только цветы над озёрами были закрыты, так что большая часть купальни была погружена во мрак. Лишь пура едва заметно мерцала. Но возле входа было довольно светло благодаря светящимся стеблям, сплетавшимся в протяжённые скамьи. И здесь на полу сидело двое детей-шебдов.

Один из детей был таким же невысоким, как Гаэ, а второй большим. Если бы он поднялся на ноги, то оказался бы на целую голову выше маленькой дэви. И на них не было одежды – только белые ленты на ногах, да узенькие пояски на бедрах, прикрывавшие нижнюю энергометку. Чёрные волосы собраны на головах в одинаковые причёски – плотные пучки. Они сидели в отдалении от входа и сначала не заметили Гаэ, так как были очень заняты. Большой шебд протягивал вперёд руки, и над его ладонями кружило несколько крохотных белых шаров света. Маленький заворожённо смотрел на это зрелище.

Увидев такую чудную компанию, Гаэ немедленно пришла в восторг.

– Какие вы! – воскликнула она, и, пробравшись в пещеру, подбежала к маленьким шебдам. Остановившись перед ними, она переводила взгляд с одного на другого и даже топнула ножкой, выбивая искру. Шебды тоже посмотрели на неё, при этом во взгляде малыша сквозил настороженный интерес, а вот большой шебд нахмурился и свёл на переносице черные брови. Он убрал руки за спину, и шарики света мгновенно погасли.

– Ты, что ли, дэви? – спросил он, и голос его прозвучал не очень приветливо.

– Да, – ответила Гаэ, – а как ты догадался? Я же без платья!

Большой засмеялся.

– Будто бы одно платье определяет это!

Гаэ пожала плечами и ещё раз окинула себя взглядом. Её маленькое тело с виду ничем не отличалось от их тел. Правда, на её плечи спадала плотно сплетённая розовыми лентами коса, и она решила, что большой сделал вывод, глядя именно на неё.

– Вы кто? Как вас зовут? – спросила она и уселась рядом с ними, поджимая под себя ноги. – Я – Гаэ!

– А мы шебды, – ответил большой. – И тебе нечего с нами делать. Возвращайся туда, откуда ушла.

– Мы никогда не видели таких, как ты, – более участливо и мягко сказал ей второй шебд. – Нам не говорили, что такие придут! Ну, маленькие дэви.

Гаэ взглянула на него, а потом вновь перевела взгляд на большого и стукнула кулачками по полу.

– Не уйду! – заявила она. – Потому что я хочу с вами разговаривать! И делать светящиеся шарики!

– Не «светящиеся шарики», а звёзды! – наставительно поправил её большой. – И это дело для шебдов!

– Дэви тоже могут, – ответила Гаэ, – сестра показывала! А сейчас перед купанием я видела целый вихрь!

Она вскочила на ноги и замахала руками над головой, пытаясь показать. И даже в мыслях ярко представила, надеясь, что шебды прислушаются к волнам и тоже увидят потрясшее её зрелище.

– Там такой огромный был магистр! И это он его запустил, – говорила она, – и потом другие, в плащах и с палками, тоже встали и начали кидать звёзды! Я не могла сосчитать, сколько. Но они сказали, что это потому что я пробудилась!

Маленький шебд смотрел на неё с изумлением, а большой, похоже, не очень-то поверил её словам.

– Много чести, чтобы воины стали крутить вихрь из-за тебя, – сказал он, – сколько тебе дней? Три? Ты ещё ничего не сделала!

– Ну так ещё сделаю, – упрямо ответила Гаэ, – вот покажи мне, как ты зажигал звёздочки! И я тоже смогу! Вот увидишь!

– Пусть она попробует зажечь шар! – вдруг попросил вместе с ней маленький шебд.

– Ну, пусть, – усмехнулся большой, – но только не жалуйся потом сёстрам, если что не так! – строго сказал он Гаэ.

– Зачем же жаловаться? – удивилась Гаэ. – Лучше показывай скорее!

– Ладно, смотри, – согласился большой и протянул ей свою раскрытую ладонь. Миг – и над ней воспарил крохотный шар, светящийся белым. Отблески от него упали на их лица.

– Это начальное знание, – сказал большой, – я уже давно такое умею. Всё, что нужно – сосредоточиться на сердце и ощутить волны, которые заполняют всё вокруг нас. Собираешь их над ладонью и мысленно заставляешь засиять. Ты должна это просто почувствовать. Если сможешь, то получится. А нет – так учись. Знания внутри нас, надо лишь их пробудить. Так говорит наша наставница, сестра Имри.

Он сжал руку, и шар света угас. С колким ожиданием он взглянул на Гаэ. Но та и бровью не повела. Маленькая дэви решительно вытянула руку вперёд и прислушалась к собственному сердцу. Огромное и белое, оно будто заполняло всю грудь изнутри. Гаэ закрыла глаза. Волны вокруг – да вот же они! Колебания наполняют воздух, она представила, что хватает их рукой и свет выходит через центр ладони, наполняет их. Большой и сильный свет!

– Гляди-гляди! – воскликнул рядом маленький шебд.

Гаэ распахнула глаза. Ослепительно белый шар стремительно раздувался над её ладонью. Он был уже с её голову и рос дальше. И она обрадовалась, так обрадовалась, что ей захотелось, чтобы этот свет прорезал полумрак, окутывавший пещеру…

– Осторожнее! – запоздало крикнул большой шебд, как вдруг…

Раздался хлопок. Шар света мигнул, резанув глаза вспышкой, и тут же нечто больно обожгло её ладонь. Гораздо сильнее, чем вчера, так что Гаэ даже вскрикнула. Она отпрянула назад и взглянула на руку. Посреди ладони темнело круглое пятно, из которого выступила чёрная жидкость. Но она не стекала, а будто прилипла к коже и неприятно жглась.

– Что это?! – воскликнула Гаэ и едва не ткнула повреждённой ручкой маленького шебда. Но тот поспешно отпрянул:

– Не трогай меня этим! – воскликнул он. – Ты можешь меня обжечь! Чужая пыль всегда жжётся!

– Я же говорил, что тебе нечего с нами делать, – сказал большой, – сейчас сестра Имри подумает, что это я лопнул звезду! Больше некому!

– Скажи ей, что это я сама, – ответила Гаэ. Она всё настороженно поглядывала на руку. Чёрная пыль постепенно уходила под кожу, но сам ожог не восстанавливался, как вчера, когда ей помогла Фарах.

– Ты не смогла бы сама, если бы я тебе не показал, – ответил большой, – впрочем, она всё равно узнает. Дэви всё видят в волнах. Ничего не спрячешь! Особенно когда ты сам – шебд.

Гаэ накрыла другой рукой ожог и с любопытством взглянула на большого.

– А как вас обоих зовут? – спросила она. – Вы мне так и не сказали.

– А нечего говорить, – ответил большой, – все мы здесь Ламех до той поры, пока не вступим в юность. А там дэви дадут нам и отдельные имена.

– Это хорошо, что мы в храме, – подхватил маленький, – там, в чужих долах, у инутов некоторые всю жизнь ходят с общими именами. И даже не материнскими!

– А у вас материнское? – спросила Гаэ. – Вас тоже создала Ламех Белая?

– Нет, – ответил большой, – другие дэви, и разные. Инан Ламех – меня, Даджи Ламех – его. Они сами дочери Белой Ламех, и потому её имя главнее их имён. И все, кто пробудится в этом храме, будут его носить. Или как основное, или как второе. Вот наступит юность, и там я получу только своё, личное имя!

В его голосе проскользнула мечтательность. Гаэ вдруг поняла, что он очень хочет иметь имя уже сейчас, а не когда-то там, и ей в голову пришла идея.

– А хочешь, я тебе сейчас такое имя дам? – воскликнула она. – Да и обоих вас назову! Если дэви умеют давать имена, то я смогу это сделать.

– Ну тебя, ты ещё маленькая, – сказал большой, строго на неё поглядывая, – если я получу имя, то точно не от такой, как ты. Мати Инан меня и назовёт.

Но Гаэ было не остановить.

– Это ещё когда будет! – сказала она. – А пока ты – Таннар!

Но «Таннар» не воспринял её именование с радостью.

– Просто болтовня, – ответил он, – имя отпечатывается в волнах, от того, что ты тут кричишь, я ничего не почувствовал. А ты ещё и говорить толком не можешь. Так, лопочешь себе! А думаешь, что умеешь. Как я был Ламех, так и есть!

– А ты всё-таки запомни, – попросила Гаэ, – я думаю, тебе очень подходит! И предложи его потом той, Инан Ламех…

Она подошла ближе и прикоснулась здоровой рукой к его плечу. «Таннар» посмотрел на неё в ответ. Брови его сошлись на переносице, но он ничего не сказал и не отстранил её руки. Гаэ немного постояла так, а потом отошла. Взглянула на маленького шебда. Но тот покачал головой.

– Мне ещё правда рано, – негромко ответил он, – пожалуйста, не делай так.

И Гаэ согласно кивнула. Она почувствовала, что не может, что ей нельзя идти против этой просьбы. Даже если она кажется неправильной. Гаэ села на своё место и устремила взгляд на Таннара. А тот тоже всё смотрел на неё и о чём-то думал. Но вот глаза его сверкнули белёсым светом.

– Ладно, хватит сидеть тут, – сказал он, – наставница Имри зовёт! Эй, ты не с нами. – Он погрозил Гаэ пальцем, и маленькая дэви ощутила, что её всю охватил поток волн, через который она не может пройти. Она поднялась на ноги и смотрела на стоящих перед ней шебдов.

– Я тебе это по-хорошему говорю! – пояснил Таннар. – Имри тебя тут же вернет туда, откуда ты сбежала!

– Я не хочу, там сейчас скучно. Сёстры нырнули, а гладкие стебли мне не дают нырять, – пояснила Гаэ. – Потому я и ушла. Но что же теперь, разве мне тут одной оставаться в тёмной купальне?

Таннар, поджав губы, посмотрел в сторону озера. Пока они сидели и занимались звёздами, никто сюда так и не вошёл, и над пурой продолжал витать мрак.

– Ладно, сейчас найдём тебе компанию! За мной, – сказал он и, махнув рукой, побежал прочь из купальни.

Они выбежали в коридор и помчались вверх. Гаэ бежала так быстро, что даже обогнала Таннара и его младшего приятеля, остановившихся перед следующей залой.

– Эй! – окликнул её Таннар. – Смотри сюда!

Он отогнул стебель, и Гаэ заглянула внутрь. Перед ней была небольшая зала, вся оплетённая стеблями, которые образовывали продолговатые ниши. Внутри ниш лежали полотна для одежды. А на стебле, склонившемся к полу, сидел высокий шебд в серо-голубой тунике и коротких штанах и плотно обвязывал синими лентами правую ногу.

– Иди вон к нему! – шепнул Таннар, указывая на незнакомца. – Он интересный и уже совсем большой.

Он ещё раз глянул на Гаэ, легонько щёлкнул её по плечу, впрочем, не прикасаясь, – Гаэ ощутила лишь колебания волн, которые слегка толкнули пурную кожу. А после и Таннар, и его приятель быстро умчались прочь. Гаэ оглянулась на них, а затем вновь взглянула на незнакомца. Она почему-то не решилась бежать к нему сломя голову, как к другим шебдам. Вместо этого она тихо пробралась в зал и направилась к незнакомцу уверенными шажками, строго глядя исподлобья и сжав губы. А незнакомец тем временем закончил оплетать ноги и поднял глаза на Гаэ.

– У тебя есть имя? – спросила маленькая дэви, останавливаясь перед ним в паре шагов.

Шебд ответил не сразу. Он, склонив голову набок, ещё немного порассматривал Гаэ, и коротко сказал:

– Эйса.

После этого он поднялся. Гаэ потянулась к нему руками, ей очень хотелось потрогать его передник, по краю которого шла яркая синяя полоса. Но вдруг её охватил поток волн, и она сама собой поднялась над полом, зависая в воздухе так, что её лицо оказалось вровень с лицом Эйсы.

– Ты разве не должна быть с Фарах? – спросил он, впрочем, не строго. – Я тебя знаю, ты – Гаэ. Последняя дочь Ламех Белой.

Гаэ кивнула.

– Да! А ты почему так держишь? Почему не прикоснёшься ко мне руками?

– Я шебд, – ответил Эйса, – и прикасаться к тебе просто так я не могу.

– А! Ну так я тебе позволяю! – крикнула Гаэ и протянула ему маленькую руку. – На! Можешь даже губами потрогать!

– Так только дэви делают, – ответил Эйса.

Однако он аккуратно взял её за кисть и перевернул ладошкой к себе. Косо ухмыльнулся и поднял одну бровь, увидев чёрный ожог.

– Где это ты так?

– Это мой шарик света! – с гордостью ответила Гаэ. – Он получился такой яркий, что лопнул!

– Их нельзя лопать, тем более в руках, – уже строже сказал Эйса, – свет сосредотачивает в себе огромную энергию, если ты неосторожно высвободишь её, то повредишь не только то, что тебя окружает, но и сама можешь сгореть. Тогда придётся долго восстанавливать тело. Фарах сунет тебя с головой в озеро и не выпустит оттуда целый эон. Поняла?

– Хорошо, я не буду, – сказала Гаэ, – а ты куда сейчас пойдёшь? Я не хочу больше купаться с сёстрами! Я хочу с тобой!

– Я собирался пойти в город, а это за вратами храма, – ответил Эйса. – Ты, наверное, уже слышала в волнах про Большой мир?

– Да! – воскликнула Гаэ и тут же запросила: – Возьми меня с собой! Я хочу всё увидеть! А Фарах говорит – нельзя, ещё маленькая! Но мне ведь уже хочется.

Эйса несколько мгновений внимательно смотрел на неё. Глаза его моргнули белым светом, а потом он протянул руку. Гаэ сама собой подлетела к нему, села на его предплечье, и Эйса подхватил её, легонько прижимая к себе.

– Мати разрешает мне вынести тебя за врата ненадолго, – сказал он, – что ж, идём тогда.

– Мати? – спросила Гаэ. – Это ты про Белую Ламех?

– Да, – ответил Эйса. – Между прочим, я тоже её дитя. Мы с тобой – сотворники. Как и с Фарах и Анут. Кстати, а платье своё ты куда дела?

– Я оставила его там, – ответила Гаэ и махнула рукой в неопределённом направлении, – я не смогла его надеть. Но так ведь тоже дети ходят.

Эйса на это только вновь косо ухмыльнулся. Он вышел из залы и быстро направился вверх по коридору, а потом ещё дальше незнакомыми Гаэ залами. Она сначала крутила головой, стараясь запомнить путь, но потом отвлеклась на самого Эйсу. Ей нравилось рассматривать его лицо, чем-то похожее на лицо Фарах и вместе с тем другое, более подтянутое и немного угловатое. Она потрогала его нос, потыкала пальцем в межбровную энергометку. Эйса при этом вёл себя так, будто не замечал шалостей. И только когда Гаэ накрутила на палец прядь чёрных волос, висевшую у его щеки, с неё посыпались мелкие искорки. Впрочем, не жгущиеся. За этим занятием она даже не обратила внимания, как Эйса пронёс её под толстыми стеблями, которые поднялись над их головами, образуя величественные врата храма. И только когда над ними распахнулось лилово-фиолетовое небо, Гаэ вскинула голову и приоткрыла рот, замирая всем существом перед открывшимся ей Большим миром.

Мир был великолепен, красив, страшен и манящ. Небо мерцало, бросая вниз непривычные лиловые отблески, Гаэ даже зажмурилась и чуть сжалась на руках Эйсы – до этого она видела только голубоватый и жёлтый свет, излучаемый стеблями и туманом. А этот, холодно-розовый, казался ей чужим. По небу медленно катились, сливаясь друг с другом и сверкая, белые сияния. Они растекались волнами до самого горизонта, гасли и вспыхивали снова.

А внизу темнела громада города. Он расположился у покатых склонов горы, на которой высился храм. Обители города были сплетены из тёмно-синих стеблей, они образовывали бесчисленные купола, будто сцепленные один с другим, перетекающие друг в друга. Стебли постоянно находились в движении, розовые отблески небесного света тонули в них, и Гаэ казалось, что это не строения, а какое-то огромное чудище, распластавшееся по поверхности до самого горизонта. Она задрала голову и взглянула на храм, который до сих пор видела лишь изнутри. Храм был белым. Гигантские кристаллы устремлялись в небо, оплетённые более тёмными прожилками стеблей, которые удерживали их вместе. На светлых матовых гранях отражалось и фиолетово-розовое небо, и чёрная синева, простирающаяся внизу. Храм был сердцем города, который окружал его, как темнота Ци.

– А вон и световая гора, – проговорил Эйса и пронёс Гаэ чуть дальше, завернул за толстый стебель, поддерживающий стены храма.

Гаэ увидела, что от храмовой горы в сторону идёт высокий гребень, сплетённый из таких же чёрно-синих стеблей. Он доходил почти до самого горизонта и вплетался в высокую и широкую гору. Она казалась почти такой же главной, как и храм. Её широкая вершина была жерлом, из которого в небо медленно текли белые всполохи. Они достигали определённой высоты и там заворачивались, клубясь, ползли во все стороны по небу, неся свет… Восторженная Гаэ смотрела это великолепие и не находила слов.

– Свет рождается внутри Гитэна, – проговорил Эйса, – мы живём на его оболочке. Она абсолютно чёрна и холодна, но несёт на себе недра и долы. Внизу, в самом центре Гитэна – его ядро. Оно излучает свет, который заполняет пространство между ним и оболочкой Гитэна. Когда оно сжимается, то поглощает свет, и его становится меньше, когда разжимается – отпускает, и свет сияет ярче. Световые волны снаружи очень чувствительны к этим колебаниям, и так сменяется тёмное и светлое время. Поняла?

Гаэ немного помолчала, а потом ответила:

– Да! Гитэн – как сердце. Такое, как у тебя или у Фарах. Светящее в темноте. Если бы Гитэны делали по моему сердцу, то тут всё было бы ярко!

И Гаэ раскинула руки, как будто желая объять все небо.

– Есть места, где ярче, – улыбнулся Эйса, – когда станешь старше, сёстры сводят тебя к источнику Дымного Света. Вот там ярко.

– А где он? Под горой?

– Нет. Он в нашем храме. Гора прекрасна. Многие техники волн, пробудившиеся у нас, служат теперь там, они хранят свет и дают его окружающим нас долам. Но свет гор изменчив, а вот Дымный свет храмов – истинная сила. Даже жаль, что он редко достигает небес…

В словах Эйсы промелькнула печаль. Гаэ заглянула ему в глаза. Но он не сказал большего. Как и Фарах, он хранил в себе многое и говорил не обо всём. Гаэ отвернулась, её захватывали виды, и вопросов становилось всё больше.

– А что там? – спросила она и ткнула пальчиком в небо. – Там, за этим сияющим куполом что-то есть?

– Пространство, – ответил Эйса. – В направлении, которое ты указываешь, оно пустое. А вот там… чуть виден соседний Гитэн. – И Эйса указал на сияющую точку низко над горизонтом возле самой горы. – Индаман-Гитэн, один из древнейших Гитэнов. Всего их двести девяносто. Наш, Онсарра, самый юный…

– А что ещё есть, кроме этих Гитэнов и пространства?

– Ну, есть ещё самый великий Гитэн – Анис-Гитэн. Он находится в центре всего, и мы обращаемся вокруг него. Анис-Гитэн – это сосредоточие сущего. И мы все, и дэви, и инуты, и шебды вместе владеем им, хотя и не всем нам доводится им править…. Он неизмерим, он вечен, он поглощает всё…

– А как его увидеть? – воскликнула Гаэ. – Где он? Покажи!

– Его невозможно увидеть просто так, – ответил Эйса, – он абсолютно чёрный и внутри него нет ни ядра, ни света. Анис-Гитэном управляют из Великого Дворца госпожи Ци. Туда очень трудно попасть. Там живут величайшие мастера, мастера миротворения, и их госпожи – нэтци и сама великая мать Анис-Ци. Ее слову повинуется Анис-Гитэн.

– Миротворение? – воскликнула Гаэ, ухватившись во всём рассказе Эйсы именно за это. – Что это? Как это? Я тоже хочу!

Эйса засмеялся.

– Довольно с тебя горы! – ответил он. – Любуйся, а то скоро я отнесу тебя назад. Чувствую, сестра уже тебя ищет.

– Гаэ! – Как раз в это время за их спинами раздался знакомый голос.

Гаэ выглянула из-за плеча Эйсы – перед ними стояла Фарах, прямая и строгая. В руках её белело маленькое платье. Лицо сестры было спокойно, как и всегда, но в глазах Гаэ заметила сдержанное недовольство. Фарах подошла к Эйсе и спросила:

– Почему ты не принёс её ко мне? Она постоянно убегает! Не слушается! Гаэ я полагала, что ты хорошо понимаешь, что тебе говорят. Если я сказала, сиди и купайся, то и делай это! Почему ты ушла?

Гаэ пожала плечами.

– Я так захотела, – ответила она и потупила взгляд, уцепившись маленькими пальцами за плечо Эйсы.

– Фарах, мати говорит, что она не будет просто слушаться, – негромко сказал Эйса. – С ней надо… иначе. Надо договариваться.

– Она сама тебе сказала? – спросила Фарах.

– Да. – Эйса ещё раз взглянул на Гаэ, провёл рукой над её лбом, вызывая приятное тепло, а потом передал её в руки Фарах. Гаэ немного нерешительно охватила ручками шею сестры и заглянула ей в глаза.

– Ты не сердишься на меня, Фарах?

– Да как на тебя сердиться, – ответила сестра. – Но давай договоримся. Если куда-то очень хочешь, то говори мне. Не убегай просто так.

– Не буду! – пообещала Гаэ. – Давай сейчас не станем возвращаться! Тут столько интересного! Я хочу пойти и поближе посмотреть гору! И город тоже. Он тёмный, но в темноте всегда есть свет! Я хочу посмотреть, кто там и что они делают!

– Там трудящиеся шебды, – ответила ей Фарах, – сейчас как раз время труда, ты можешь им помешать.

– Но я осторожно! – заспорила Гаэ. – Давай сходим! Почему нет?

– Фарах права, – вдруг вступился за сестру Эйса, – и дело не только в труде. Ты, Гаэ, ещё очень мала. А Большой мир – он сложный. В нём бывают бури. Пока ты рядом с храмом, нам легко прятать тебя. Но если мы отойдём дальше… Вот когда ты станешь юной, то мы с тобой ещё пустимся в странствие.

– Хорошо бы! – ответила Гаэ. – А какие бури? Что это?

Но Эйса не ответил.

– Я спущусь, – сказал он, обращаясь к Фарах, – дойду до границы. Мати считает, что Анут права. Вот только вопрос – кто же переступит грань первым.

Фарах поморщилась, чуть сильнее прижимая к себе Гаэ.

– Не хотелось бы, чтобы сейчас! – сказала она с тревогой. – И ты осторожнее там, Эйса!

Эйса молча кивнул, едва склонив голову, после чего развернулся и пошёл по пологому стеблю, который спускался вниз к чёрно-синей громаде города. Фарах смотрела ему вслед. Во взгляде её затаилось беспокойство. И сама Гаэ, прислушавшись к волнам, вдруг ощутила нутром лёгкий укол тревоги. Фиолетовое небо чуть покраснело, оранжевые и жгучие отблески пробежали по нему, разразившись на высоте коротким росчерком молний.

Глава 4. Воины в алом

С той поры жизнь Гаэ переменилась. Фарах больше не приносила ей амброзию в комнату, а водила в просторный зал, который назвала детской трапезной. Гаэ тут очень нравилось. Именно здесь она впервые увидела растения: пол трапезной покрывали не гладкие стебли, а тёмно-синие щетинки травы. На их кончиках блестели крохотные капельки звёздной росы. Когда Гаэ в восторге запустила в траву руки, росинки поднялись перед ней серебрящимся туманным облачком.

– Это остаточная энергия волн, – поясняла Фарах, наблюдавшая за ней с улыбкой. – Она часто оседает на растениях. Они ведь тоже наполнены пылью и потому очень пластичны.

Эти объяснения влетали в голову Гаэ, но особо не занимали её внимание. Вдоволь повозившись с травой, она подбежала к следующему объекту – огромному фонтану амброзии. Он представлял собой пучок серых стеблей, склонившихся над большой полупрозрачной чашей. Из раструбов на их концах в чашу стекала голубая амброзия. Фарах взяла одну из пиал, которые во множестве стояли в нишах на стенах залы, и наполнила её пищей, подставив под стебель фонтана. Гаэ в это время перегнулась через край чаши и, высунув чёрный пылевой язычок, старалась достать скопившуюся на дне амброзию. Но Фарах строго сказала, что так нехорошо делать – для дэви показывать язык во время еды верх неприличия! Также она не пустила её к небольшому саду из бурых лиан, заплетавших дальнюю часть залы. На лианах медленно распускались сладкие белые цветы. Но Гаэ решила, что однажды непременно до них доберётся. Правда, её удивляло, почему изо дня в день в детской трапезной едят только они с Фарах. Хотя она замечала на траве множественные отпечатки чужих маленьких ног.

– Потому что сейчас остальные дети в храме – это маленькие шебды, – объяснила Фарах, – они приходят сюда в другое время. Сразу же после появления первых небесных сияний. Ты ещё отдыхаешь.

Гаэ такое объяснение приняла. Она пока не рассказала Фарах о своём знакомстве с Таннаром и вторым маленьким шебдом Ламех. Ей очень хотелось вновь увидеть их и вместе побегать по закоулкам храма.

Хотелось ей увидеть и воинов. Она чувствовала, что они не покинули храм, что большая часть их осталась и они пребывают где-то наверху, в высоких залах, куда Фарах, конечно, не пустит. Только погружаясь в волны, Гаэ ощущала, что там, где они находятся, кружат колкие белые молнии. Она ярко представляла, как воины берут в руки острые посохи и, взмахивая ими, рассекают ткань пространства, порождают потоки энергии, жгучие и разрушительные.

Но Фарах мешала ей. Мягко кладя руку на затылок, она прерывала поток этих видений. А чтобы Гаэ не возмущалась, пыталась занять её чем-нибудь другим. Или игрой маленькими звёздочками, которые вспархивали с ладоней Фарах крохотными искрами. Или продолжительными прогулками по храму. Гаэ прежде и не догадывалась, насколько же он огромный.

Вместе они обошли залы, трапезные, купальни и побывали в комнатах почти всех юных дэви. Фарах при этом объясняла, что врываться в чужие покои, тем более покои дэви, неуважительно, нужно прежде попросить позволения. Но все юные дэви были рады Гаэ, и они с Фарах входили свободно.

А в один из вечеров Фарах устроила ей самое интересное – она принесла её на руках в зал, который назвала учебным. Он был похож на обычную жилую комнату, только больших размеров.

«Это маленькие шебды», – прозвучал голос сестры в сознании, когда Гаэ увидела сидящих рядами детей. Все они были только в узеньких поясках и взирали на стоящую перед ним высокую дэви в голубом платье – сестру Имри. Сестра держала в приподнятой руке огромную сияющую звезду и что-то объясняла внимавшим к ней маленьким шебдам. Но едва увидев Гаэ и Фарах, она замолкла и приветливо улыбнулась.

– О! Давно пора представить вас! – воскликнула она.

Но Гаэ не обратила особого внимания на её слова. Едва Фарах выпустила её из рук, как она подбежала к детям-шебдам и во весь голос закричала, увидев среди них знакомый затылок:

– Таннар!

Таннар вздрогнул. По его голым плечам даже прошла лёгкая искра, и он оглянулся, как и остальные маленькие шебды.

– Ага! Запомнил-запомнил! – радостно закричала Гаэ, притопывая маленькими ногами.

Наверное, не будь здесь учеников, Фарах и другой дэви, то Таннар непременно подошёл бы к ней и сказал что-то резкое, но что её несомненно развеселило бы. Однако он остался сидеть. Он смотрел на Гаэ чуть насупившись, но с затаённым теплом. Гаэ даже стало немного неловко от этого взгляда. Она вдруг подумала, насколько же глубоко её связало с Таннаром то, что она дала ему имя. Ведь в этом действии она невольно приблизилась к той силе, какой обладала сама мати. В этот миг к ней подошла воспитательница Имри. Она провела рукой над её волосами, и Гаэ встала прямо, складывая ручки на груди, охваченная лёгким потоком волн.

– Это маленькая дэви и её зовут Гаэ, – объявила Имри своим ученикам, – она сейчас такая в храме одна. Так что принимайте её.

Дети-шебды поднялись и обступили Гаэ со всех сторон. Некоторые из них были выше её, другие почти такого же роста. И все смотрели на неё с любопытством, но ничего не говорили. А Гаэ смотрела на каждого из них в ответ и улыбалась. Но её смутило, что Таннар почему-то не подошёл к ней.

Гаэ нахмурила тонкие брови и, вывернувшись из-под руки Имри, двинулась вглубь залы. Маленькие шебды расступались перед ней, опасаясь задеть, Фарах и Имри с интересом наблюдали, не вмешиваясь.

Таннар стоял позади всех и безмолвно наблюдал за тем, как Гаэ приближается к нему. А она остановилась перед ним и, протянув руку, крепко стиснула его ладонь маленькими пальцами. Таннар вздрогнул всем телом. Гаэ ощутила, что пыль в его теле ускорилась, и ей самой было непривычно это чувствовать, так глубоко проникая в чужую сущность. А он помедлил и всё же сомкнул пальцы на её руке, но почти невесомо, едва касаясь её кожи.

– Пойдём со мной! – звонко сказала ему Гаэ. – Будем снова пускать звёзды!

– Не могу, – ответил Таннар, глядя ей в глаза, – я учусь тут, а не играю!

– Я тоже учусь, – возразила Гаэ, – мне надо скорее научиться делать свет, чтобы не взрывался. А ты бы мне помог!

Таннар лишь едва заметно улыбнулся уголком губ, а потом потянул свою руку назад. Гаэ нехотя отпустила его. Ей хотелось сказать ему, что она соскучилась по его компании, что ей очень понравилось бы проводить время не только со взрослыми дэви и шебдами, но и такими, как она сама. Но она не знала, как выразить эти чувства, какие слова подобрать, чтобы он понял их глубину. К тому же подошла Фарах.

– Ну, вот и познакомилась, – сказала она, – пойдём теперь, не будем мешать.

И она тут же подхватила Гаэ на руки.

– Я сама пойду! – запротестовала та, но Фарах не отпустила её, даже когда они покинули учебную залу.

Ещё немного поёрзав у сестры на руках, Гаэ обратилась к ней:

– А почему Имри сказала, что я такая одна? И ведь правда! Где другие маленькие дэви?

– Уже выросли, – ответила Фарах. – Дэви всегда меньше, они пробуждаются первыми и вырастают прежде шебдов. Мати просто привела тебя в жизнь отдельно от других. Таково было её желание.

– А почему? – спросила Гаэ,

– Не могу тебе ответить. Я ведь не она…

– А можно я тогда к ней пойду и спрошу? Я уже давно её не видела! – воскликнула Гаэ и попыталась выкрутиться из рук Фарах. – Пусти, я побегу!

Но Фарах удержала её.

– Не надо, мати сейчас очень занята. Она ведь управляет не только храмом, но и всем долом. А ты и так скоро её увидишь. Завтра в храме будет праздник дэви, и мы с тобой на него пойдём! Если, конечно, всё будет спокойно.

– А что может случиться? – спросила Гаэ и, приобняв шею Фарах, заглянула ей в глаза.

Фарах не отвела взора, но положила руку ей на затылок, и Гаэ ощутила, что ей уже не так хочется слезать с рук. По телу расползлась томная слабость.

– В Большом мире много тревог. Но тебе пока рано знать о них, – ответила сестра.

– Но какие это тревоги? – всё же спросила Гаэ. – Ты вот не пускаешь меня к шебдам и воинам. Говоришь, что они заняты. И за врата нельзя! А мне так хочется ещё разок увидеть световую гору.

– Пока ты маленькая, тебе не нужно лишний раз выходить из храма, – ответила Фарах. – Я тебе позднее скажу, почему. Эйса, тебя, конечно, выносил, но с ним ты была в безопасности. А я опасаюсь, что не смогу спрятать тебя от чужих волн.

– Каких чужих волн? – тут же приподнялась Гаэ. – Как я могу понять, что должна этого опасаться, если не понимаю, что это такое? Ты ничего не объясняешь!

– Чужие волны – это темнота, – коротко сказала ей Фарах. – А ты боишься темноты, Гаэ. Вот и поверь, лучше тебе оставаться дома.

Гаэ хмурила тонкие брови. Она действительно ощущала в груди неприятный трепет, когда представляла темноту как первозданное ничто, как непознанное. И ночами, лежа в мягком мраке, заполнявшем их с Фарах комнату, она понимала – темнота окутывает их храм. Погружаясь в волны, Гаэ видела то, что происходит за толстыми стенами из синих стеблей. Храм, огромный и наполненный светом, неприступно высился посреди мечущейся темноты. Тьма мчалась, миллионами чёрных нитей вгрызалась в стебли и билась, пытаясь прорваться внутрь, задавить, покорить. В ночь, что последовала после посещения учебной залы, это видение-сон особенно напугало Гаэ. Она видела, что не только темнота терзает храм, но и… другие. Какие-то чужие шебды в красных плащах несутся по городу, в руках их жгучие алые шары света, и они швыряют их, что-то крича. И город сжимается перед ними, будто стонет от боли. А там, за шебдами, следует другой… в чёрной одежде, которая сидит на его груди, как влитая, а полы её развеваются по волнам, обнажая белые ноги, оплетённые желтыми лентами. И этот странный не-шебд – самый опасный, глаза его так и горят гневом и жаждой власти. Эти образы были так ярки, что Гаэ была уверена – что-то подобное происходит сейчас. Она проснулась и тут же вскочила с ложа, крича:

– Воины в красном! Фарах! Фарах! Побежали к мати! Надо ей сказать, раз она главная!

Но Фарах ни к кому не побежала. Она взяла взволнованную сном Гаэ на своё ложе и обняла, обещая, что сейчас успокоит и Гаэ снова уснёт. Но маленькая дэви не могла себе такого позволить.

– Там Эйса остался! – воскликнула она. – Его разорвут нити!

– Эйса уже вернулся, – отвечала Фарах, – я видела его вчера, пока ты сидела в гостях у Анут и играла с ней в звёздочки. И таких нитей там нет.

– А какие есть? – Гаэ, отставив на миг страх, заглянула в лицо Фарах.

– Никаких нет. Просто пока тебе там будет опасно. Ты маленькая, упадёшь, заблудишься. Испугаешься ещё больше, чем сейчас. Я бы тебе всё рассказала, будь ты побольше. Но пока нет. Спи, Гаэ, я буду с тобой.

– Но ведь там и другие есть, кроме Эйсы! Он говорил, что в городе живут строители. Что с ними будет?

Гаэ требовательно взглянула в лицо Фарах и увидела, что сестра поджала губы, сдерживая недовольство. Фарах крепче обхватила её вокруг туловища и уложила рядом с собой. Гаэ стало тесно, захотелось выбраться, но руки Фарах замедляли пыль, так что шевелиться было трудно: тело отяжелело и стало слабым.

– Успокойся, – сказала Фарах, поглаживая её по голове и вводя в сонное состояние. – Даже если там кто-то есть, то шебды и дэви храма справятся без тебя. Ты им поможешь, если снова уснёшь.

Гаэ замерла. Внутренне она так и рвалась наружу, за пределы храма. Темнота страшила её больше всего, но шар света подсказывал: она не должна бояться. Она должна бросить вызов. Но выбраться из рук Фарах, когда она так держала, было невозможно, и потому Гаэ решила немного подождать. Она прикрыла глаза и погрузилась в волны. Но сознание её не расслаблялось, а работало ясно, несмотря на то, что лежащие на волосах тонкие пальцы испускали потоки энергии, которые будто путали мысли, уносили их далеко, успокаивали. И тем не менее, вскоре эти потоки начали стихать. Гаэ прислушалась к сознанию сестры. Фарах прижимала её к своей груди, но сама была будто не здесь. У Гаэ возникло стойкое ощущение, что рядом с ней лишь тело и пыль, а сама сестра пребывает где-то в ином месте, ушедшая через волны и уверенная, что сможет удержать Гаэ так.

В конце концов Гаэ в её руках впала в оцепенение, похожее на сон. И пролежала так довольно долго, прислушиваясь к тихому шёпоту волн, пока ближе к наступлению светлого времени храм вдруг не сотряс огромной силы толчок. Из-за него стеблевые стены встряхнуло и сёстры вдвоем упали с ложа.

– Фарах, что это? Что это? – закричала Гаэ, прежде сестры вскакивая и прыгая по комнате. Стебли над её головой изгибались, откуда-то сверху доносился грохот, ужасный шум, от которого всё дрожало. Гаэ стало страшно, но белое сердце пульсировало в груди и наполняло её жаром, который толкал к совершенно иным действиям. Не прятаться, не бежать! Нужно узнать, что происходит! Тем более что Фарах не стала ничего объяснять. Она была напугана не меньше Гаэ, но вскочила на ноги и решительно огляделась.

– Скорей! – воскликнула она. – Бежим вниз!

Она схватила Гаэ на руки, толкнула рукой стебель, закрывавший вход, так сильно, что из-под её ладони сверкнула молния и стебель распался в прах. Фарах выскочила и с Гаэ на руках побежала в коридор, ведущий к недрам храма. Там было шумно, волны быстро колебались, сзывая маленьких шебдов и юных дэви вниз. Но было в волнах и другое. Ярость, гнев, зов о помощи. Именно в это вслушалась Гаэ и почувствовала, что там, наверху происходит главное. То, о чём молчит Фарах, но что она не может пропустить. Там воины и магистр Джанад, и старшие дэви, и мати. Воины называли её олицетворением единения. Разве не может она пойти и взглянуть? Тем более что белое сердце пульсировало и рвалось наверх. Под беспокойное небо, туда, где опасно.

В коридоре они натолкнулись на толпу, бегущую вниз. Это были маленькие шебды и сопровождавшие их юные дэви. Сестра Имри бежала впереди, увлекая всех за собой и указывая путь. Беспокойные внутренние поля гудели, дэви на ходу перекрикивались друг с другом.

– Там инут! – воскликнул кто-то из них. – Инут из Ниан напал!

– Инут? – тут же обратилась Гаэ к Фарах. – Напали? Надо ведь драться! Надо защищать храм!

Фарах не успела ничего ответить – в этот миг коридор так сотрясло, что все, кто были в нём, попадали с ног прямо друг на друга. Кто-то испуганно закричал, что это конец. Кого-то придавило стеблями, оторвавшимися от стен. Фарах тоже упала, уворачиваясь от такого стебля, и Гаэ случайно выскользнула из её рук. Она оглянулась – Фарах поднималась и уже потянулась к ней, чтобы вновь поднять. Но Гаэ со всех ног рванулась прочь в направлении, обратном тому, в котором бежали маленькие шебды и сопровождавшие их дэви.

– Гаэ! Вернись! Ловите её, кто-нибудь!

Фарах никогда ещё не кричала так громко. Гаэ, испугавшись, метнулась прямо в толпу маленьких шебдов, поднимавшихся после падения. Над головой пролетел горячий поток волн, который бросил в неё кто-то из сестёр, пытаясь остановить. Но шебды не осмеливались к ней прикасаться и даже отшатывались, боясь задеть. А Гаэ шмыгнула под отколовшийся почерневший стебель, который перекрыл ход назад. Только она подумала, что ускользнула, как её ухватили за край платья.

– Ты куда, глупая? Надоело быть свободной?

Она оглянулась и увидела, что это Таннар держит её. Гаэ, недолго думая, схватила его за руку.

– Я не глупая! – закричала она. – Там напали! Мы тоже должны защищать храм! Я уже умею кидать взрывающиеся звёзды! Побежали, ты тоже поможешь!

– Гаэ! – раздался совсем близко крик Фарах.

Гаэ дёрнулась. Она испугалась, что зря схватила Таннара. Что он удержит её, не пустит. Но он сорвался с места и вместе с ней помчался вперёд по уже опустевшим, перекошенным от сотрясения коридорам. Выбившиеся из стен стебли растрескались, и из них взвивалась тёмными облачками серая пыль. Гаэ неосторожно наступила в одно такое облачко и поморщилась – пыль больно обожгла босую ногу. Но дэви даже не вскрикнула и бежала рядом с Таннаром, ловко преодолевая возникающие на пути препятствия.

– Слышишь ты! Мы только посмотрим! – на бегу бросил ей Таннар. – Я тоже не хочу прятаться, пока остальные рискуют свободой! Но я не уверен, что смогу что-то сделать, если там действительно инут из Ниан! Если он ткнёт меня пальцем в лоб, то я стану его собственностью! А его пламя может сжечь тут всё!

Он взглянул Гаэ в глаза, ожидая, что они расширятся от ужаса. Но Гаэ только сердито нахмурилась. Она не могла понять, как может кто-то угрожать храму. В её представлении это было невозможно.

– Я ему не дам! – с яростью сказала она. – А что такое Ниан?

– Это одно из высших семейств, как я слышал, – ответил Таннар, – самые жестокие! Они ненавидят свободных, и…

Таннар не договорил. Храм сотрясло снова. Стена коридора проломилась, так что Гаэ и Таннар едва увернулись от падавших на них стеблей. Кожу больно обдал жар, и всё вокруг наполнил едкий оранжевый свет.

Гаэ тут же выскочила в пробоину: за ней оказалась уже знакомая ей большая трапезная, только теперь от сводов её ничего не осталось – наверху было чистое полыхающее небо. По небу метался алый огонь – исполинский сгусток энергии вихрем налетал на храм, вгрызался в стебли, разрушая их, пожирая серую пыль. Огню противостоял белый свет. Он собирался в сияющие звёзды, которые отбивали огненные рукава, отшвыривая их прочь. Гаэ чувствовала, что и внутри огня, и внутри звёзд кто-то есть, шебды и, наверное, тот инут! Но из-за обилия света она не могла ничего рассмотреть. Её глазам стало очень больно, из них даже выступили чёрные пылевые слезинки и защипали щёки. Тогда Гаэ сложила руки на лбу, закрываясь от света, и подбежала к краю залы, вглядываясь вниз и вдаль, где расстилался город.

А над городом творилось что-то совсем страшное. Гаэ увидела и другие огненные шары и белые звёзды, носящиеся в небе и с треском врезавшиеся друг в друга. Но самыми ужасными были неведомые чудища, двигавшиеся среди сгибающихся перед ними обителей, как огромные живые горы. Их было всего пять. Многоглазые морды их чем-то были похожи на вытянутые искажённые лица, на бугристых лбах горели огромные алые энергометки. Покатые спины чудищ были покрыты длинными острыми шипами и шевелящимися между ними пластинами, из-под которых выскакивали и яркими искрами устремлялись в бой воины в алом. Такие, каких Гаэ до этого видела во сне. У каждого чудища было по пять хвостов, каждый из которых оканчивался чёрной пастью.

Четверо чудовищ, утыкаясь страшными мордами в обители, размётывали их, топтали когтистыми лапами, били хвостами. Из повреждённых синих стеблей валила клубами серая пыль, там и тут занималось лиловое пламя. Пятое чудовище, самое огромное, медленно приближалось к храму. Его отделяло всего несколько обителей, которые чудище раздвигало передней парой лап, точно стебли растений. Его покатые бока покрывали алые полотнища, ярко светящиеся в сгустившемся над городом мареве. Разинув пасть, чудовище издавало гулкий рёв, раскатами разносящийся по округе. На его чёрной рогатой голове горел десяток глаз, которые смотрели прямо на храм. Нет, не с ненавистью, а с каким-то бессмысленным упорством. Гаэ всю затрясло от ужаса, и она громко завизжала, всеми силами желая остановить чудовище. Изо рта её выпорхнул полупрозрачный клок света, а белое сердце раскалилось так, что засветилось сквозь грудь.

– Что ты делаешь! – закричал сзади Таннар, и его пальцы крепко ухватили поясок на её платье. – Это гигантская химера! Бежим!

– Убирайся отсюда! – кричала Гаэ, не слыша его и глядя только в алые глаза и в чёрную пасть.

А в этот миг их обдал поток обжигающей энергии, устремившийся откуда-то сверху. Гаэ едва успела поднять голову и увидела летящие прямо на них клубы алого пламени. Она вся сжалась. В сознании промелькнуло: сейчас будет боль, возможно, её пурное тело не выдержит. И Таннар… Она схватилась за его руки.

– Пламя! – услышала она его вскрик, прежде чем зажмурилась.

Но пламя не обожгло. Вместо этого стебель, на котором они стояли, ушёл из-под ног, и Гаэ ощутила, что они стремительно падают вниз. Последним, что она успела заметить, на миг раскрыв глаза, была тёмная фигура, промелькнувшая в пламени прямо над ними.

Глава 5. Битва Ламех Белой

Гаэ в страхе закрыла глаза и не увидела, что её и Таннара охватило мягкое голубое свечение, замедлившее их страшное падение со стен храма. У самой поверхности, подрагивающей от поступи огромной химеры, они остановились и мягко шлёпнулись на стебли, устилающие мостовую. А спустя миг перед ними, выбив искру ногами, опустилась Фарах. Она схватила одной рукой Гаэ, другой Таннара и стремительно бросилась прочь. Гаэ, оглядываясь, увидела, как химера совсем близко подступила к храму и упёрлась в его стебли огромной головой. Мощные рога с треском вошли в стены, но смести храм так же, как простые обители, химера не могла. Сияющие звезды и молнии сплошным потоком полились на неё. Химера издала рёв, полный боли, и начала медленно и неповоротливо мотать головой. Но стебли храма только сильнее сжали её рога и не отпускали, так что чудовище попало в ловушку А потом всё это исчезло из поля зрения Гаэ, когда Фарах, оказавшись подальше от химеры, скрылась среди уцелевших обителей. Тут она остановилась и выговорила:

– Так! Волны говорят, что здесь можно укрыться! А вы! Я вам сейчас всё скажу!

Фарах поставила Гаэ и Таннара перед собой. Она была очень рассержена. Глаза её ярко светились белым огнём, а раздувшееся внутреннее поле стало видимым и искрило голубыми всполохами.

– Гаэ! – воскликнула она. – Ты невозможная! Сколько я раз говорила тебе, что снаружи сейчас опасно! А ты зачем с ней побежал? Инан будет недовольна тобой!

Фарах обратила гневный взор на Таннара. Дитя-шебд, и так напуганный пламенем, падением и химерой, совсем сжался под её взглядом, и Гаэ стало его жалко. Она ощутила, что Таннар очень испугался Фарах, её гнева и особенно последних слов. И страх его не безоснователен. Для него гнев дэви сулил некие исключительные неприятности. Это изумило маленькую Гаэ.

– Он не виноват! – воскликнула она и встала перед Таннаром. – Я сама его позвала, и он меня оберегал! Он хороший шебд, пусть эта Инан его не трогает. Пусть она будет недовольна мной!

– Ещё лучше! – воскликнула Фарах, но всё же немного поутихла и перестала искрить. – А теперь идёмте, нужно спрятаться здесь, пока воины не прогонят ту химеру и мы не сможем вернуться в храм!

И она, схватив их за руки, потащила за собой. Гаэ огляделась. Она впервые была в городе, посреди тёмно-синих обителей. Здесь, внизу, они не казались такими страшными и тёмными. Стебли образовывали дома простых шебдов, которые тянулись вверх неровными бугристыми конусами. Вот только в волнах было что-то странное. Они звучали глухо и сдавленно, не несли информации и не текли в разум. В распахнутых вратах обители, к которой их повела Фарах, навзничь лежал шебд в белой тунике. Глаза его были открыты и смотрели в тлеющее небо, изрезанное молниями, а на лбу с правой стороны алела огромная энергометка. Едва увидев её, Гаэ поняла, что она причиняет боль.

– Смотри, Фарах! – воскликнула она, указывая на шебда. – Что это с ним?

Фарах посмотрела туда же, но шага не сбавила.

– Мы не сможем помочь, – ответила она негромко, – пойдёмте, это дело старших дэви!

Фарах провела Таннара и Гаэ мимо поверженного внутрь затихшей обители, и они остановились в просторной и тёмной привратной зале. Гаэ ощутила, что сестра крепче стиснула её ладонь. Таннар негромко вскрикнул. Стебли обители не излучали света, и тем не менее маленькая дэви различила белеющие во мраке десятки тел, лежащие в привратной зале.

В этот миг сверху раздался ужасный грохот, в стебли прямо над их головой ударила мощная молния. Фарах снова подхватила на руки Таннара и Гаэ и бросилась вглубь обители, едва не наступая ногами на поверженных шебдов. Она прижала Гаэ к груди и спряталась за толстый стебель, который должен был держать купол, но сейчас повалился и расстилался посреди залы. Гаэ затихла на её руках. Её удивляла тишина. О творящихся за пределами обители ужасах напоминало только подрагивание стеблей. Она обводила взглядом тёмную залу и замечала, что такие же болезненные алые энергометки покрывают лбы всех, кто тут лежит. Таннар присел рядом, тесно прижимаясь к боку Фарах, и тоже не мог отвести взора от лежащих шебдов.

«Они захвачены, – прозвучал в мыслях Гаэ его голос, – видишь алые энергометки на лбах? Это их охватило влияние инутов! Инуты Ниан теперь будут считать их своими и уведут прочь, если храм падёт».

Гаэ не ответила. Она услышала, что ещё несколько молний ударило снаружи совсем рядом, а одна попала в саму обитель, так как стебель, за которым они прятались, вздрогнул и слегка нагрелся. А затем в волнах она ощутила чужое и враждебное присутствие. Как будто шебды… Пятеро.

Зала вдруг наполнилась едким алым светом, который начал излучать сам воздух, а затем раздался спокойный голос:

– Кто тут? Кто ещё сопротивляется?

Фарах зажмурилась, а Гаэ смотрела во все глаза и ждала, что будет? Отчего-то она была уверена, что дэви не могут получить на лоб такую же болезненную алую энергометку, как шебды. Но вот Таннар… Она попыталась вывернуться из рук сестры, ей захотелось обхватить Таннара руками, защитить, чтобы его не забрали. Но Фарах осадила её назад.

Эти слабые движения и привлекли к ним внимание. Шаги послышались совсем рядом, и из-за стебля показалось несколько незнакомцев. Это были высокие шебды в алых плащах с капюшонами и с острыми посохами в руках. Что удивительно, у всех них тоже были алые энергометки на лбах, но они никак не беспокоили своих носителей. Несколько мгновений шебды в алом спокойно смотрели на Фарах с детьми, но потом один из них, самый высокий, подошёл ближе и жёстко сказал:

– Идите с нами.

Тут Фарах открыла глаза. Она крепче схватила Гаэ и поднялась, закрывая собой Таннара. Глаза её вспыхнули, и она ответила с едва сдерживаемым гневом:

– Никуда мы не пойдём! Мы – дэви свободного храма! И это наши долы! Вы здесь чужие, убирайтесь сами!

Губы шебда тронула быстрая улыбка.

– Принц Анджас отберёт этот город у свободных, – ответил он, – ваши воины слишком слабы. Забыли, что только рядом с господами шебды способны представлять собой реальную силу.

– Пусть ваш принц не очень-то много мнит о себе! – ответила Фарах. – И повторяю – убирайтесь! Иначе я сама вас растопчу! Гаэ! Таннар! Сядьте мне на спину и держись крепко!

Гаэ быстро перелезла через её правое плечо и устроилась на спине, держась за ворот платья. Сбоку её слегка толкнули – это Таннар тоже запрыгнул на спину дэви и ухватился за другое плечо. Из этого убежища он выглядывал уже без страха, но такой же сердитый, как и сама Фарах.

– Не вынуждай нас! – ответил шебд-воин. – Сражаться с юной дэви – позор. Но во время боя, когда семейства делят собственность, приходится забывать о снисхождении.

И он взмахнул рукой с посохом, поднимая белую светящуюся волну. Остальные четверо воинов за его спиной тоже подняли посохи.

Фарах в ответ вскинула руки, окружая себя и Гаэ жёлтым сиянием. Гаэ подняла маленькую ручку из-за её спины, и в ней вырос крохотный шарик света. Прежде чем шебды-воины и Фарах столкнулись, Гаэ швырнула свой шарик вперёд, так что он жгучей искрой лопнул под ногами того воина, который разговаривал с ними. Воин не подал виду, но Гаэ чувствовала через волны, что шарик больно обжёг его ногу. В следующий миг воин сорвался с места, поднимая взмахом посоха новую волну. А Фарах прыгнула, выбрасывая вперёд раскалившиеся стопы. Её удар, рассыпавшийся вспышкой молний, пришёлся сразу на пять скрещённых посохов. Она отскочила, перевернувшись в воздухе, и уже приготовилась к новому прыжку. Но воины направили на неё своё оружие, и Гаэ ощутила, что их всех будто стиснуло что-то плотное и невидимое.

– Покорись! – крикнул старший воин. – Ты слишком слаба!

Фарах вместо ответа оскалилась и издала такой рёв, какого Гаэ никак не ожидала от неё услышать. Волосы сестры взвились дыбом, рассыпая во все стороны мелкие искры, глаза загорелись белым огнём. Тело её раскалилось так, что Гаэ едва не обожглась, а в следующий миг Таннар обхватил её поперёк туловища и они вместе упали со спины Фарах.

– Она гневается, твоя сестра! – взволнованно шепнул он маленькой дэви. Но Гаэ и сама это поняла.

Фарах снова рванулась вперёд и прошибла сдерживающую её волновую преграду. С рёвом она сбила одного из воинов, попав искрящейся стопой прямо ему в голову, но четверо остальных, в том числе и старший, вступили с ней в ожесточённую схватку. Гаэ даже не видела взором, с какой скоростью мелькали посохи в их руках, рассекая волны.. Она лишь видела, как стебли вокруг стремительно покрываются узкими серыми разрезами, из которых сочится пыль… Фарах металась среди воинов, как вихрь, нанося удары ногами во все стороны. Гаэ вся измучилась от волнения, глядя на короткие вспышки, с которыми стопы сестры ударяли то в посохи, то в обратившиеся в светящиеся щиты внутренние поля врагов. Один раз ей показалось, что посох, чёрной полосой разрезавший пространство, пронёсся у самой головы Фарах, и Гаэ бросилась вперёд в порыве хоть как-нибудь помочь. Но Таннар так крепко стинул её плечи, прижав к себе, что она не смогла вырваться.

– Куда! – закричал он прямо ей в ухо. – Затопчут там!

– Её бьют! Бьют! – заголосила Гаэ в ответ и всего на миг отвлеклась, взглядывая на Таннара.

Он, приоткрыв рот, с тревогой и страхом всматривался в сияющее пекло битвы. Но потом зажмурился от того, что лицо его залила вспышка белого света…

Свет заполнил собой всё. Раздались вскрики, звуки падения. Гаэ зажмурилась, но едва только свет отхлынул, тут же открыла глаза.

Воины в алом лежали поверх поверженных шебдов, отброшенные от места битвы некой силой. Глаза их были закрыты, а внутренние поля звучали тихо, почти неслышно. Серая пыль, выпорхнувшая из повреждённых посохами стеблей, сбилась в облачка, сгустившиеся под куполом залы. Фарах стояла на месте боя, с выпрямленной спиной, но вся дрожащая. Волосы её опали, внутреннее поле сотрясалось редкими искрами. А прямо перед ней, под высоко поднявшимися стеблями врат возвышалась Ламех Белая. Её глаза были спокойны и всё так же излучали мягкий свет, но её внутреннее поле внушало страх.

Ламех неспешно подошла к Фарах и, положив руки ей на плечи, коснулась губами её лба. Фарах издала негромкий стон, и дрожь оставила её. Она закрыла глаза рукой и всхлипнула, отстраняясь от мати.

– Ты всё сделала верно, – проговорила Ламех и провела рукой над её головой, совсем так же, как сама Фарах проводила над головой Гаэ, лаская. А потом взор творицы устремился на замерших в стороне Таннара и Гаэ.

– Гаэ, – негромко позвала мати, – подойди.

Гаэ оглянулась на Таннара и поднялась на ноги, освободившись от его рук. Её охватило волнение: за эти первые декады жизни она уже успела свыкнуться с мыслью, что Ламех Белая не призовёт её к себе ещё очень долго. Что же теперь будет? Мати, кажется, одним взмахом руки повергла всех воинов, с которыми так ожесточённо билась Фарах. А теперь она откинула за спину прядь густых белых волос и указала пальцем на плечо. И тут Гаэ поняла, что от неё требуется.

– Мати зовёт меня! – сказала она Таннару. – Я побегу! А ты не бойся!

Она разбежалась и ловко запрыгнула на материнское плечо. Отсюда, с высоты, она взглянула на сестру. Из глаз Фарах лились чёрные пылевые слёзы, так что её щёки пересекли две серые трещины, оставленные ими. Но Фарах улыбнулась ей.

– Всё хорошо, – сказала она, – я просто… в первый раз так!

Гаэ хотела потянуться к ней, чтобы обнять, но её охватил поток волн и прижал к спине Ламех. Сверху легли белые волосы, так что Гаэ ощутила – снаружи её и не видно. Ей показалось, что она так тесно прижата к мати, что её руки и ноги касаются её пурной кожи, пройдя сквозь одежду. И под её волосами было так спокойно… как в первые мгновения жизни. Гаэ прижалась к спине творицы лбом и ощутила, что глаза её сами собой гаснут.

И тут ощущения сменились. Мощный поток образов и мыслей захватил сознание. Она ничего не могла понять, но видела, что стоит перед разрушенной обителью и видит перед собой Фарах со следами слёз на лице, несмело приблизившегося перепуганного Таннара и шебдов, которые начинают подниматься, потирая лбы, на которых все ещё алеют болезненные энергометки. И тут Гаэ услышала голос, будто бы исходящий из её рта, но слова эти… это говорила мати!

– Ей это впредь пригодится. Ты же, Фарах, успокойся. Всякая дэви гневается, когда защищает то, что ей дорого. Химеру, которая попыталась снести храм, уже отогнали, так что ступай туда и отведи дитя Инан в недра. Пусть мати не сердится на него. А затем иди с остальными юными в залу Дымного света. Пойте ему! Раскройте купол, пусть свет бьёт в небо и питает всех. Старшие дэви и мастера пойдут со мной защищать наши долы.

По мере того, как Ламех это говорила, всё решительней становилось лицо Фарах. Она провела ладонью по щекам, заживляя трещины, и сказала:

– Да, мати! Я так и сделаю! – Она оглянулась на маленького шебда. – Пойдём. Кажется, тебя тут уже Таннаром называют!

Таннар несмело ухмыльнулся и подошёл к ней. Фарах подхватила его на руки и поспешила прочь из обители.

Ламех Белая медленно вышла следом за ней и взглянула на ожидающую её снаружи дэви в белых одеждах. Гаэ припомнила, что видела её во главе других матерей на своём пробуждении.

– Джанад справится с Анджасом, – проговорила Ламех Белая, – я уверена. Но принц привёл с собой много покрывателей, шебдов-воинов и подчинённых инутов. Изгоняйте их за границы дола. Я же должна взглянуть на всё с высоты.

– Как повелишь, мати Ламех! – ответила дэви, – мы справимся во имя света и свободы!

И дэви почтительно склонила голову, а потом снова взглянула на Ламех Белую с блеснувшей в глазах решительностью. А Гаэ ощутила, как внутри мати, прямо в её утробе, закручиваются белые волны, очень похожие на тот свет, какой сразил воинов внутри обители. Только теперь мати направила его в ноги. Ступни её раскалились добела, и она ударила ими о поверхность, выбивая мощную молнию. И… понеслась вверх! Выше шпилей обителей, выше световых гор, выше белых кристаллов храма, туда, где тлели переплетения световых вихрей. Белые волосы взметнулись над Гаэ от быстрого движения. Она смогла оторвать лицо от плеча мати и увидела живым взором белый искрящийся след, остающийся позади них, и лилово-жёлтые разводы света, кружащие вокруг.

На огромной высоте мати остановилась. Она раскинула руки, замирая под чёрным куполом, и от неё по небу прошлась гулкая волна рокота, накрывшая дол. И световые вихри вдруг пришли в движение. Они вспыхнули ярче, озарив дол белым светом, и закружили вокруг Ламех, как исполинская спираль.

Гаэ осторожно высунулась из-за плеча мати, крепко обнимая её шею маленькими ручками. Она теперь снова чувствовала себя обособленной, хотя в ногах всё ещё горело лёгкое жжение, будто и она отталкивалась от поверхности, чтобы взлететь так высоко.

– Это наш дол, Гаэ, – прозвучал спокойный голос Ламех, – смотри вниз. Видишь вдали серебрящиеся стебли, взвивающиеся к небу? Это граница. Там, где таких стеблей нет, она прорвана нашими противниками.

Гаэ вгляделась в горизонт, но не различила там никаких серебристых стеблей. Они были слишком далеко. Тогда мати тронула её лоб, и поле зрения сменилось… Огромные пространства, многие десятки световых гор, поселения шебдов, заросли синих древ – всё это в один миг предстало перед её глазами. И там тоже было неспокойно: в алом пламени метались тени огромных химер, густая сетка молний сотрясала небо – от такого потока информации Гаэ стало очень больно в голове и она вскрикнула. Но как только мати убрала руку, всё это исчезло и боль ушла.

– Это то, что защищаю я и что защищаешь ты, – сказала она, – но высшая дэви никогда не бьётся с инутами или шебдами, пока есть те, кто может сделать это вместо неё. Высшие дэви сражаются только с равными. А своих детей, тех, кто ей дорог, тех, кем владеет, она защищает, сплетая судьбы. Смотри вниз! Смотри на сражающихся. Я хочу, чтобы ты увидела это и запомнила. А поймёшь позднее.

И Гаэ вгляделась вниз. Наверное, не без помощи мати, но она увидела нечто. Это были тонкие серебристые нити, вьющиеся между почерневшими и тлеющими от жара битвы обителями, мечущиеся невысоко над поверхностью, скользящие по склонам световых гор. Мати закрыла глаза, лицо её было спокойно, и только энергометка в виде перевёрнутого треугольника между её бровей ярко и тревожно мерцала. Её пальцы на протянутых руках чуть шевелились, и Гаэ казалось, что эти лёгкие движения преображаются там, внизу, во что-то грозное.

Вот мати повела рукой – и в тот же миг группа свободных воинов-шебдов набросилась на врагов – воинов в алом, разрезая их острыми посохами. Взметнулась вверх и сгорела чёрная пыль, волны скрутились от чужой боли…

Вот мати снова сделала жест – и четыре старших дэви высоко взлетели, толкаясь об воздух светящимися стопами. Все вместе они сияющей искрой ударили прямо в алую энергометку на лбу одной из химер. И чудище, ломавшее обители, остановилось, осело на две пары задних лап, попыталось отвернуть морду. Но дэви всё подскакивали, вновь и вновь ударяли его в алые глаза и энергометку, до тех пор, пока оно не завалилось на бок.

Но и врагам кто-то помогал. Гаэ видела, что среди белых нитей стелятся и другие. Черные с алым отливом, какие она видела во сне. Они тянулись из-за самого горизонта, и кто-то неизвестный управлял ими, оставаясь за границей.

«Да, это иная. Высшая. Дэвини, – прозвучало в мыслях. – По её благословению принц Анджас отважился напасть и ударить прямо по храму. Но он уходит. Смотри!»

Гаэ взглянула туда, где остался храм. Те завихрения алого пламени и белого света, которые так напугали её и Таннара, она теперь видела сверху. Только теперь свет побеждал пламя. Белые волны отшвырнули огонь прочь от храма и гнали дальше. И пламя ускользало, металось над оплавившимися вершинами городских обителей. Гаэ даже различила внутри него высокую черную фигуру, бегущую прочь огромными скачками. Четыре химеры, оставшиеся в сознании, тяжело разворачивались и устремлялись за ней следом. Пластины на их спинах поднялись, открывая целые лабиринты, сплетённые из стеблей, – Гаэ этому очень удивилась, она никак не думала, что под шкурой у химер может затаиться маленький город. Воины в алом, оставляя бой, стремились запрыгнуть туда, скрыться от острых посохов свободных шебдов, от молний и сияющих стоп летящих по небу дэви. Они цеплялись за хвосты химер, за гибкие нити, которые длинными плетьми вырывались из-под щетин на их боках, и взбирались по ним на покатые спины.

Только атаковавшая храм химера с алыми полотнищами мчалась под пламенем принца Анджаса, никого не спасая. На её спину опускались огни, до сих пор летавшие по небу, которые Гаэ сначала приняла за стихийное явление. Теперь же она увидела, что в каждом таком сгустке огня скрывался не-шебд в чёрном плаще с алой полосой. «Это инуты, – пояснила мати. – Подчинённые принцу Анджасу воины пламени. Нечасто воинам-шебдам удаётся обратить их в бегство. И мы должны проследить, чтобы все они покинули наш дол».

С этими словами Ламех толкнулась светящимися ногами и белой звездой помчалась над головами отступающих и их преследователей. Она снова накрыла Гаэ волосами, так что маленькая дэви вновь смогла видеть всё только её глазами. Мати совершала гигантские шаги, пересекая небо над долом. Ниже неё мчались старшие дэви. Они гневались не менее яростно, чем Фарах. Глаза их светились, они, оскалившись, выкрикивали проклятья и швырялись в отступающих разрядами молний, огромными звездами, которые взрывались, оставляя на боках химер чёрные пробоины. И химеры не смели остановиться, они мчались вперёд, пока не покинули свободные долы. И тогда рык гневных дэви в небе обратился в радостное пение.

***

Мати опустилась перед серебристыми стеблями, которые сплетались в изящную ограду, идущую вдоль границы дола. На участке, через который прошли вражеские химеры, эти стебли были растоптаны. Но они сами собой медленно поднимались, восстанавливая затейливую вязь ограды. За ним простирались тёмно-синие холмы чужих долов. Возле границы они были совсем ровными, лишёнными даже мельчайшей растительности. Но дальше можно было различить темнеющие на горизонте массивы лесов и, кажется, города. Всё это было тёмным, озаряемым только лиловыми вспышками сияний, катившихся по черному небу.

Мати посадила Гаэ на руки, так что маленькая дэви видела всё это своими глазами. Она прислушалась к волнам и уловила тревогу. Что-то страшное творилось за чередой гладких холмов. Гаэ прижималась к рукам мати и впервые в жизни понимала, что боится выскользнуть из них. Там, где кончается внутреннее поле мати, за едва видимой оградой дола её ждёт опасность. Но какая?

– Там чужие долы, Гаэ, – негромко сказала мати. – Пока ты не станешь юной, тебе туда нельзя. Но сегодня мы с тобой пойдём туда по небесам, чтобы ты увидела высших. Придёт время, и ты будешь иметь с ними дела, будешь принимать решения, затрагивающие судьбы долов.

Гаэ молчала. Рука мати прошлась над её головой, озаряя теплом, а потом мати оглянулась. К ним кто-то приближался. Гаэ ощутила колебание волн и явное чужое присутствие, мощное белое внутреннее поле. И услышала голос:

– Принц Анджас стал опасен, не зря Ниан избрала его для нападения на нас. Ведаешь ли ты истинную причину?

Это был магистр Джанад. Он, кажется, остановился совсем рядом, за плечом мати. А она вновь обратила взор к чужим долам и ответила:

– Предполагаю. И если я права, то дэвини Атма поступила вероломно и по отношению к нам, и по отношению к Ниан. Моя дочь Анут делилась со мной тревогами, и я думаю, она права. За горизонтом сейчас идёт битва. Более жестокая, чем всё то, что сейчас перенёс наш дол. Джанад! Я не могу не пойти туда! Я должна на время оставить храм.

– Ламех! – голос магистра стал взволнованным. – Позволь мне пойти с тобой. Знаю, это рискованно, оставлять храм и без тебя, и без меня. Но я уверен, остальные мастера и дэви справятся, если какие-то из подчинённых принца Анджаса попытаются вернуться. Я не могу допустить, чтобы ты сейчас была одна среди них! Ведь Ниан ответит Атме со всей жестокостью!

Ламех ответила не сразу. Она тихо улыбнулась сама себе, и в её светящихся глазах Гаэ увидела нечто новое. Такого она не знала. Тёплая привязанность, доверие, и… что-то большее, неясное. Как бы она ни пыталась, она не могла понять, что чувствовала мати. И та не спешила объяснять ей.

– Я не одна, – услышала она её голос, прозвучавший мягче, чем когда-либо, – но я рада, если ты будешь рядом с нами.

Мати Ламех обернулась к Джанаду полностью, и Гаэ наконец-то смогла его увидеть. Теперь он выглядел не так празднично, как на трапезе. Его белые одежды были прожжены, лицо, шею и грудь пересекала чёрная трещина. Но он едва заметно улыбался, глядя на Ламех, и в его взоре сквозило всё то же… Глубокое и тёплое. А затем он подошёл ближе и взглянул на Гаэ с таким мягким интересом, что она даже немного застеснялась, чего с ней никогда не было. Она опустила взор, но потом пересилила себя и прямо взглянула в лицо магистра.

– Можно? – негромко спросила она и потянулась рукой к чёрной трещине на его щеке, чтобы попробовать заживить. Так, как делала Фарах. Но магистр Джанад перехватил её ладонь и легонько сжал маленькие пальцы.

– Рано тебе ещё трогать чужую боль, – ответил он.

Гаэ не нашла, что возразить… Когда Фарах говорила ей, что то или иное ей рано, она спорила, а спорить с магистром Джанадом как-то не получалось.

В это время мати протянула свободную руку. Ладонь её приблизилась к лицу магистра, но не коснулась его. Гаэ увидела, что края трещины слегка запульсировали и она начала исчезать. Мати спокойно смотрела на магистра и ничего не говорила. Гаэ даже не чувствовала, чтобы между её и его сознанием трепетали уже известные ей энергетические нити. Но она ощущала – они разговаривают как-то иначе, и никто на всём Гитэне не услышит их слов, если только они сами этого не захотят.

Когда мати отстранилась, исцелив его, он склонил голову и в свою очередь протянул ей руку. От ладони его исходило едва приметное голубое сияние, и Ламех Белая решительно накрыла его ладонь своей. Пальцы их сплелись, и окутавшее их свечение мигнуло в сгущающихся сумерках ослепительной искрой. Гаэ даже показалось, что руки мати и магистра слились в единое целое и через них пошёл тот поток тепла, постичь который мати ей пока не позволяла. Ламех посадила её к себе на плечо, и Гаэ вновь забралась ей под волосы, устраиваясь на прежнем месте.

Мати и магистр вместе обернулись к горизонту. Стопы мати раскалились, и она оттолкнулась ими, шагая прямо в небо. И магистр Джанад помчался рядом с ней, несомый потоком волн. Гигантскими шагами они пересекали гаснущее небо незнакомых долов.

Глава 6. Небесный бой

В чужих долах творилось страшное… Сквозь облака серой пыли, стелящиеся над поверхностью, там и тут проскальзывали оранжевые языки пламени. Целые ураганы огня окружали бьющихся друг с другом инутов. Все это сопровождал рёв многочисленных химер. Они бодались, уперевшись друг в друга рогатыми лбами, ударяли друг друга мощными лапами и хвостами, едва не топча мельтешивших среди них воинов-шебдов. И над всем этим хаосом мелькали белые росчерки молний – в небе бились сами дэви, одержимые гневом.

Гаэ вся заходилась от трепета перед таким зрелищем. Но Ламех будто этого не замечала. Она шагала под самым сводом небес и даже не обратила внимания, когда одна из дэви взлетела выше других и устремилась прямо к ней, выбрасывая вперёд крепкие светящиеся ноги. Ламех лишь крепче сжала руку магистра Джанда и толкнулась, взлетая выше агрессивной незнакомки. Спокойный и пронзительный взгляд Ламех был устремлён за горизонт, над которым оранжево-зелёным куполом вздымалось зарево от самой главной битвы… Именно к ней так стремилась Ламех. Вот она совершила ещё шаг, и горизонт стремительно приблизился, так что сражение химер и инутов осталось далеко позади.

Здесь, вокруг главной битвы, белые, оранжевые и желто-зелёные сияния кольцами разрезали небосвод, покрытый сеткой молний. Воздух наполняла мощнейшая энергия волн. Она нестерпимым жаром неслась к поверхности, как ураганный вихрь, сгибала стебли растений и рассеянных по чужому долу обителей. Через восприятие мати Гаэ увидела внизу крохотное поселение, размётанное энергетическим ветром. Шебды прятались в стеблях обителей и со страхом смотрели на стихию, которая могла бы и совсем сжечь их, окажись они ближе к центру боя. Ведь дальше дол и был выжжен – лиловые всполохи пламени обгладывали единичные уцелевшие стебли, чёрный прах устилал поверхность почти до самого горизонта.

Но вот мати обратила свой взор вперёд, в сердце светового шторма. Внутри него метались двое. На фоне слепящего света они выглядели как тёмные силуэты в развевающихся одеждах и зубчатых венцах, украшающих головы. Они совершали стремительные прыжки навстречу друг другу, пересекая небо. Вращаясь вокруг себя, они стремились ударить друг друга ногами, которые были добела раскалены и просвечивали сквозь многослойные юбки. Каждое соприкосновение их стоп рождало пучки молний и яркие всполохи энергии, волнами катившиеся по небу и обращающиеся в горячий ветер. Гаэ смотрела на это и не могла понять: как они это делают? Как заставляют воздух носить их так, что и само небо вздрагивает и мечется вокруг них, как испуганное? С какой ужасной силой они бьют, изгибаясь всем телом и летя вперёд ногами? А потом отскакивают и снова летят, раз за разом…

«Это великие дэвини, – прозвучало в сознании, – каждое столкновение подобных им сотрясает сам Гитэн»

Но вот одна из фигур взвилась в прыжке выше другой. Глазами мати Гаэ различила на ней красные одежды. Эта дэвини в своём высоком прыжке не столкнулась с ногами противницы, а изо всех сил ударила её сияющими ступнями прямо в грудь. И тут же по окрестностям разнесся пронзительный крик, наполняющий волны отчаянием. Дэвини в красном вновь взлетела вверх и, завершая победу, ещё раз сокрушительно ударила замершую в воздухе противницу в спину. Под ногами её сверкнула жёлтая вспышка. Сияния стремительно сжались и узким белым столпом упали на поверхность дола, вызывая взрыв, который едва не сбил парящих в небе мати и магистра Джанада. И тут же алый свет смел зелёное свечение и заполнил долы едким багряным туманом, внушающим страх. В нем начала клубиться темнота, густая, осязаемая.

Ламех Белая и магистр Джанад совершили ещё один небесный шаг, врываясь в самое марево насилия, окружавшее небесный бой. Они оказались на возвышенности, которая прежде была поселением, но теперь обратилась в гору чёрной трухи. На самой вершине стояла сиятельная дэвини в красных одеждах. Чёрные волосы её, развевающиеся по волнам, были оплетены золотыми лентами. Дэвини стояла, высоко подняв гордую голову в блистающем венце, и в её оранжево-алых глазах так и горело чувство превосходства. Под ногами её лежала лицом вниз вторая дэвини, в светло-зелёных одеждах с жёлтыми полосами. Чёрные волосы её разметались, закрывая лицо, руки были беспомощно раскинуты, и только тонкие пальцы напряжённо сжимали труху. Ещё светящиеся после боя ступни победительницы упирались прямо ей в спину. Но что самое страшное, дэвини в красном наполняла темнота, как будто внутри неё даже не было сияющего сердца. Темнота мягким потоком струилась по её телу и ползла по поверхности, опутывая её тёмными нитями. Эти нити скользили дальше, к поселениям шебдов, и Гаэ подумала, что там они пропитывают всё и подчиняют сам дол воле этой госпожи. Ей стало страшно, и она сильнее сжалась за спиной у мати. Она даже захотела, чтобы мати и магистр скорее ушли от этой кошмарной дэвини, вернулись к храму.

«Не бойся, – прозвучал в сознании голос мати. – Темнота чувствует страх, притягивается к нему. А перед нами всего лишь дэвини Ниан. Мати того принца, который напал на наш дол».

Ламех Белая и магистр Джанад подошли ближе к дэвини Ниан, и та обратила на них свой высокомерный взор. Их скреплённые волнами руки явно бросились ей в глаза, и она едва заметно скривила тонкие губы.

– Ламех, – произнесла она и с силой надавила правой ногой на шевельнувшуюся поверженную, не давая ей подняться. – Ты видела, как я растоптала Атму? Ну что же, будешь теперь первой, кто это засвидетельствует: Нинья Ниан – сильнейшая на Онсарра-Гитэне!

Но Ламех будто и не слышала этих слов. Её взор был прикован к поверженной, которая упёрлась руками в труху и попыталась подняться. Гаэ догадалась, что внутреннее поле сильной дэвини Ниан держит её, как плотный-плотный незримый кокон, и всё, что она может, лишь слабо дёргаться, пытаясь поколебать его…

– Сойди с неё и дай ей встать, – пророкотал голос мати, – она повержена, но пусть предстанет перед остальными не униженной!

Нинья Ниан лишь скупо усмехнулась, глаза её остались такими же жёсткими и холодными.

– Пусть лежит! Пусть смотрит! – величественно произнесла она и наступила правой ногой на затылок дэвини, ещё сильнее вжимая её лицо в пепел. – Пусть видит, как растёт сила моих инутов и дэви, как они побьют её семейство! И пусть впредь знает, что Ниан сильнее! И госпожа Ци избрала нас, а не Атма! Пусть винит себя: это ей хватило гордыни, чтобы напасть на мои долы без предупреждения!

Мати сжала губы, и Гаэ ощутила, что сквозь её непоколебимое спокойствие проступил сдерживаемый гнев.

– А тебе, Нинья, хватило самомнения на то, чтобы напасть на нас? По какому праву твой сын, принц Анджас, атаковал мой храм?!

– Потому что я ему приказала, – ответила Нинья, неотрывно глядя в глаза Ламех. – Я знаю, что Атма в последние эоны слишком сблизилась с вами. Я полагала, что вскоре после того, как инуты и воины Атма пересекут границы моих долов, последует нападение и с вашей стороны. Анджас обязался этого не допустить. Однако что же? – Нинья усмехнулась одними губами и обратила взор к поверженной. – Ты, Атма, была настолько самоуверенна, что решила побить меня в одиночку?

Поверженная дэвини ничего не ответила. Только по её сжатым пальцам пробежали мелкие белые искорки.

– Повторяю, сойди с неё! – громко сказала мати.

Нинья снова подняла взгляд.

– На твоём месте, Ламех, я бы поостереглась так говорить с сильнейшей, – сказала она. – В отличие от Атмы, я не буду благосклонно терпеть то, что ты и твой храм проповедуете неправильные законы, чем смущаете мастеров и других шебдов. Побуждаете их сбегать от владельцев! Благодаря самоуверенности Атма Онарра-Гитэн теперь под моей властью. И ты, Ламех, будь впредь осторожна. Ибо однажды мне надоест терпеть здесь свободных.

Эти резкие слова неожиданно вызвали гнев со стороны сдержанного магистра Джанада. Он отпустил руку Ламех и выступил вперёд неё.

– Онсарра-Гитэн не подчинится вам! – сказал он. – Не изберёт госпожой ни вас, ни другую дэви или инута, который захочет покорить его силой!

Алые глаза Ниан презрительно сощурились.

– Кто ты такой, чтобы говорить мне это? – спросила она. – Ты, шебд! Тот, кем владеют, даже если он «свободен».

– Я мастер миротворения и один архитекторов Онсарра-Гитэна, – с достоинством ответил магистр Джанад, – потому я знаю о нём больше, чем кто-либо. Но кое-что известно довольно широко. Вы ведь понимаете, что та, которая заточена в его ядре, ни за что не примет госпожой дэвини, подобную вам.

Магистр сказал это вежливо и даже мягко. Но Нинья Ниан гневно вспыхнула.

– Смутьян! – воскликнула она. – Стоило ожидать, что вы с Ламех сойдётесь после того, как вас изгнали. Госпожа Анис-Ци восторжествует, если я наконец-то очищу этот Гитэн от свободных!

– Не думаю, что вы справитесь, – насмешливо ответил магистр Джанад. – Как бы Ци ни теснила подобных нам, а всё же она не может нас задавить. Ибо и вы, госпожа Нинья Ниан, чувствуете, что даёт волю вашему сердцу. Забирайте долы и давите наши храмы темнотой, но мы никогда не исчезнем, как не исчезнет и свет Гитэнов.

Пока он говорил это, на возвышенность прибыли ещё с десяток других дэвини. Они спускались с небес, завершая шаги, выбивая сильными ногами искры и вздымая вокруг себя клубы пепла. Все они смотрели на поверженную Атму, на магистра Джанада и без слов переговаривались между собой – лбы их связывали десятки незримых нитей. Две дэвини в золотисто-алых платьях и трёхрогих венцах встали по бокам от Ниньи Ниан. Это были её старшие дочери, и они торжествовали, видя что их мати одержала победу. А из-за плеч некоторых дэвини выглядывали маленькие детские головы. Это были крошечные дэви – они сидели в небольших корзиночках из лепестков, прикреплённых к спинам их мати золотыми лентами, и с любопытством взирали на происходящее, нисколько не боясь.

Гаэ, увидев это глазами мати, пришла в крайнее возбуждение. Ей так захотелось высунуться из-за плеча и посмотреть на других маленьких дэви своими глазами! Ведь впервые она видела таких же, как она сама! Она завозилась на спине Ламех, пытаясь выбраться из энергетических пут. Но мати слегка повела плечом, и Гаэ снова замерла. Она ощутила, что Ламех сосредоточена только на той дэвини, которая лежала под ногами Ниан. Внутри неё слабо колебался белый огонёк света, окутанный густой-густой тьмой.

«Атма, – зазвучало в мыслях. – Атма, доверься мне».

И та, кого она звала, поверила... Свет резко разгорелся в ней, оттесняя тьму, она толкнулась руками о труху и взвилась вверх, вырываясь из-под ног Ниньи, которая предусмотрительно отскочила в сторону, поняв, что не удержит дэвини под собой.

Вот только дэвини Атма не смогла продолжить бой, чтобы вернуть себе победу. Выбившись из-под власти Ниан, она метнулась к Ламех и магистру Джанаду, который, взмахнув рукой, расширил своё внутреннее поле, укрывая дэвини и Ламех под белым куполом. По куполу немедленно побежали разноцветные всполохи, от которых сыпались искры – Гаэ догадалась, что это происходило от того, что их атакуют, и сознание мати подсказало – это делает уже не одна госпожа Ниан. Многие дэвини, подоспевшие ей на помощь, наскакивают и бьют раскалёнными ногами в их купол, стремясь попасть к ним… Гаэ чувствовала, что вокруг этих дэвини сгущается темнота. Они опасны и разгневались из-за того, что мати и магистр помогли дэвини Атме.

А та была в жутком состоянии. Удар Ниан прожёг её одежды и саму грудь, так что на его месте чернел больший и страшный ожог. Лицо дэвини Атмы покрывали чёрные трещины, а в широко распахнутых золотых глазах засело отчаяние. Она стремительно приблизилась к Ламех Белой и зашептала прямо ей в лицо:

– Уходи! Нэтци Ангас… она мне приказывает… я не могу не подчиниться!

Но мати осталась спокойна. Она положила правую руку на обожжённую грудь дэвини, и Гаэ вновь ощутила ту самую искру… Только теперь она совсем сжалась, а темноты было больше. Темнота наполняла дэвини Атму, но не давала ей сил, а сковывала, будто шептала: «Остановись, смирись…». Мати своей волей останавливала темноту, но кто-то мешал ей. Чья-то чужая воля витала в волнах совсем рядом.

– Она сильнее, – негромко шепнула Атма и запрокинула голову, зажмурившись. – Ламех, она приказывает! Ты ведь знаешь… Нэтци!

– Я тоже нэтци, – коротко ответила Ламех, – позволь, я исцелю тебя.

– Нет. – Атма вдруг прямо взглянула на неё, а потом взяла её запястье и с силой отстранила её руку от себя. – Уходи, Ламех, поверь мне, так будет лучше! Это моя вина… я давала тебе слово, а сама пожелала завладеть всем. Я не могу освободиться, как ты! А свет не прощает власти. Нельзя. И я должна ответить за это!

– Я понимаю, – ответила Ламех. – Трудно устоять, когда под твою власть может перейти целый Гитэн. Атма! Они не будут милосердны, даже если ты сдашься, они уничтожат всё, что тебе дорого! Подумай, может быть, лучше будет, если я укрою тебя? Да, будет противостояние, но его всё равно не миновать. И предречённое время приближается! Мы дождёмся его вместе!

Но Атма только вновь покачала головой. Её взор скользнул куда-то ниже, на грудь Белой Ламех. И тут же лицо её как будто стало спокойнее, его наполнила задумчивость.

– Ты ведь сейчас не одна, Ламех, – произнесла она, и Гаэ, прежде сидевшая под волосами мати, почти как её часть, вздрогнула. Она почувствовала себя собой, отдельной маленькой дэви. И Атма смотрела на неё сквозь волны глазами, из которых струились чёрные слёзы. Но за осознанием того, что на неё вот-вот обрушится горе, теплилась надежда. Почему? Гаэ захотелось вылезти из-под волос мати, чтобы посмотреть на госпожу Атму живым взглядом и чтобы она увидела её. Но Белая Ламех этого, по-видимому, не хотела. Да и Атма смиренно отстранилась.

– Она такая прекрасная, – негромко произнесла она, глядя в лицо Ламех. – Прошу, унеси и защити её. Никто не должен знать. Спрячь её в храме! Пусть она будет… истинно свободной.

Белая Ламех слегка склонила голову. Атма попыталась ей улыбнуться сквозь всю боль, которую она испытывала. Она поправила на себе одежды, вытянув ворот так, чтобы он прикрыл ожог, и направилась к белому куполу, который всё сильнее колыхался от ударов снаружи. Ламех смотрела ей вслед.

– Ты тоже не одна, – негромко проговорила она, когда госпожа Атма уже готовилась переступить грань защиты. – Не боишься, что и его отберут? Ведь по закону… Данкас и твои сыновья… Атма! Отдай его нам, пока никто, кроме вашего семейства, о нём не знает! Мы с Джанадом убережём его от ужасной судьбы!

Госпожа Атма оглянулась. Во взоре её не осталось ни толики открытости, которая была прежде. Золотые глаза сияли спокойно, как будто она стояла в храме, а не на пепле, оставшемся от сожжёного поселения.

– Я готова отдавать, – негромко произнесла она, и голос её прозвучал холодно. – Но я знаю, что Ци никогда не берёт лишнего, даже если остальные жаждут, чтобы она забрала всё.

А после она шагнула сквозь белые волны. Её фигура просматривалась за ним как чёрная тень всего миг, а после её смело прочь алое сияние.

Мати осталась стоять на месте, глядя ей вслед. Она склонила голову и коснулась пальцами белого треугольника, слегка гася его сияние. Затем вновь взглянула на магистра Джанада.

– Возвращаемся, – сказала она. – Атма доверят свою судьбу им, а не мне. Не уверена даже, что после меня призовут на суд высших. Ты сможешь создать пространственный изгиб, чтобы я могла шагнуть и мы миновали бой с другими дэвини?

Магистр Джанад покачал головой. Его лицо и руки покрывала сетка тонких трещин, ему было всё сложнее удерживать защиту.

– Нет, Ламех. Их слишком много, – ответил он, – но нам поможет сам Гитэн. Мы пройдём через него!

– Ты предлагаешь невозможное, Джанад, – ответила мати. – Гитэн сожжет нас… если не тебя, то меня… И маленькую Гаэ!

– Нет, – уверенно ответил ей магистр. – Он не сожжёт… Он меня послушает и примет тебя тоже как белую нэтци. А Гаэ… она сияет сильнее всех нас. Это хорошо, что она с тобой. Доверьтесь мне обе.

И он протянул руки к мати. Она подошла к нему и накрыла его руки своими, а потом склонилась, прижимаясь лбом к его лбу, покрытому узкой узорчатой лентой.

Защитное поле сжалось, уступая ударам дэвини, и окружило их плотным коконом. И тут же поверхность дола под их ногами стремительно разверзлась. Гаэ ощутила, что и магистр, и мати проваливаются сквозь пепел и расходящиеся исполинские стебли, которые сплетают дол. Они летят вниз, сквозь самые недра… И внизу темно и холодно. Гаэ впервые испугалась так, что страх взял над нею вверх. Вырвавшись из волновых пут, которые крепко прижимали её к телу мати, маленькая дэви вцепилась ручками в белые волосы и пронзительно закричала.

А в следующий миг в глаза ударил пронзительный белый свет и по коже прошёлся колкий жар. Пальцы мати упёрлись ей в затылок и Гаэ потеряла сознание. Как будто мгновенно уснула.

***

Когда Гаэ пришла в себя, вокруг не было ни белого света, ни темноты. Она лежала животом на чём-то мягком, будто на ткани, а сверху её приятно обдували тёплые волны. Будто незримая рука гладила её по голове, по спине, по вытянутым ногам. Шевелиться не хотелось. Волны затормаживали пыль под пурной кожей и расслабляли тело. Но любопытство взяло своё: Гаэ открыла глаза и приподнялась, упираясь руками во что-то белое.

Мати Ламех восседала в незнакомой просторной зале. Она парила над гладким полом из стеблей, скрестив ноги, так что Гаэ лежала на её коленях, почти как в ложе. Маленькая дэви присела, преодолевая сковывавшее тело расслабление, и заглянула в лик мати.

Глаза Ламех Белой были закрыты и само лицо казалось замершим, будто и не живым. Зато перевёрнутый треугольник на лбу ярко сиял, как крохотная звёздочка. Длинные белые волосы лежали на её плечах, спускались на грудь, и Гаэ, не удержавшись, ухватилась за них рукой и потянула на себя.

А в памяти меж тем восстало всё то, что она видела. Фарах наверняка бы сказала, что ей это не по возрасту. Но ведь мати захотела взять её с собой! А мати мудрее. Гаэ ещё раз подняла глаза на её лицо. Почему она ушла и оставила ту дэвини в зелёном на растерзание? Почему не настояла на своём? Гаэ тут же решила, что уж она бы не ушла! А прогнула бы жёсткую враждебную госпожу, которая позволяет себе вставать ногами на голову! Хотя… Нинья Ниан грозилась, что однажды перестанет «терпеть свободных». Гаэ вспомнила разрушенную залу, пленённых шебдов. И её всю пробрало неприятной дрожью. Она выпустила волосы мати и, ухватившись за край её плаща, уткнулась головой ей в грудь. В этот миг её всю обдало приятным теплом – это мати провела рукой над её волосами.

«Большой мир бывает враждебным, – прозвучал в сознании её голос. – Пока дэвини одержимы властью не только над собой, но и над всеми, будет так. Запомни, Гаэ, ты однажды станешь сильной, превзойдёшь меня. И если в тебе вырастет жажда владеть, то ещё не такие битвы увидит Онсарра-Гитэн…»

– Я не буду! – голос Гаэ сотряс тишину, которая наполняла залу. – Мати! А та Нинья! Она же нападёт на нас снова? Она… совсем разрушит храм, да?

– Нет, – на этот раз Ламех ответила ей вслух и склонила голову, заглядывая ей в глаза. – Дэвини редко говорят о том, что признают чью-то силу. А Нинья такого не скажет и тем более. Но она знает: если бы я билась с ней тогда, то она была бы проигравшей.

– Почему ты тогда не стала с ней биться, когда мы пришли? – спросила Гаэ, приникая к мати всем телом.

– Потому что с её победой над дэвини Атмой эта война была закончена, – ответила мати. – А если бы я бросила ей новый вызов и победила бы, то в ближайшем будущем моя победа принесла бы нашему долу больше бед, чем блага. Число свободных на Онсарра-Гитэне пока не слишком велико, Гаэ. Когда ты станешь старше, ты поймёшь тонкости этого баланса. Поймёшь, почему порой мы избегаем битв, почему предпочитаем защищаться, а не нападать.

Гаэ чуть усмехнулась. Впервые мати заговорила почти как Фарах. Ламех Белая снова подняла руку, чтобы провести над её головой, но Гаэ ловко ухватила её пальцы и притянула материнскую руку к себе.

– А храм? Он целый? – спросила она.

– Принц Анджас причинил много разрушений, но мы оправимся.

– А та? Которую растоптали?

– Ей и её семейству будет гораздо тяжелее. Дэвини считают, что госпожа Атма нарушила закон не только внезапным нападением, но и тем, что водила близкие связи с нами. Пока она была сильна, никто не пытался упрекнуть её в этом. Но теперь… По законам Гитэнов сильные руководствуются своей волей больше, чем чужими чаяниями. Кто победил, тот и обретает силу над законами, если ему благоволит госпожа Ци. Сейчас она на стороне Ниан.

Мати не договорила. Она снова прикрыла глаза и погрузилась в раздумья. И Гаэ молчала. Почему-то она не могла больше спрашивать, хотя вопросов было много. Сложных. Тяжело стискивающих белое сердце тревогой. А глаза сами собой закрывались, пыль в теле текла всё медленней, так что Гаэ, привалившись к мати, постепенно впадала в оцепенение. Пугающие картины воспоминаний сменял белёсый туман. Он всё сгущался вместе с тем, как мати снова и снова проводила рукой над её головой. И становилось спокойнее.

Сквозь это тягучее и слабое состояние Гаэ ощутила, что в залу пришла Фарах. Сестра ничего не говорила вслух, но волны колебались, наполненные её словами, обращёнными к мати. А потом её тонкие руки крепко обхватили вялую Гаэ и подняли, отрывая от теплой близости. В руках Фарах было не так уютно. Гаэ ощущала, что сестра вся дрожит. Как будто тот гнев, с которым она обрушилась на воинов в алом, до сих пор тлел в ней. Гаэ хотелось открыть глаза, сказать ей, чтобы она не боялась. Но она не могла этого сделать и лишь чувствовала, как Фарах несёт её через храм, наполненный приглушённым гомоном и суетой. А потом над ними сомкнулись стебли привычной комнаты, и Гаэ положили в её маленькое ложе, охладевшее, но такое же мягкое, как и прежде. Долго Фарах сидела рядом с ней и что-то говорила, поглаживая её лоб. Но маленькая дэви уснула и погрузилась в волны, наполненные тишиной.

Глава 7. Детские дни

Нескоро Гаэ оправилась от всего, что случилось с ней. После того, как Фарах принесла её от мати, она совсем сникла и не могла прийти в себя. Фарах пыталась развеселить её. Она пускала с тонких пальцев разноцветные звёздочки, которые кружили у Гаэ над головой, приносила много белых лепестков и мелких оранжевых цветов, которые до этого Гаэ никогда не давали. Но маленькая дэви ни к чему не притрагивалась и лежала на боку, прикрыв глаза. Тело было слабым и тяжёлым, а образы битвы и столкновения дэвинь кружились перед её внутренним взором. Отделённые небольшим временем забытья, эти воспоминания стали ярче и детальнее. Гаэ думала о словах мати, что храм в безопасности, а всё же страшилась… Где-то там, за серебристыми стеблями границы осталась та дэвини Ниан. Когда Гаэ плотнее сжимала веки, ей виделось, будто Ниан взлетает в небо и обрушивается на храм, ударяя его светящимися стопами. Маленькая дэви вздрагивала. А Фарах нежно ворошила волосы у неё на голове и что-то негромко шептала прямо в лицо, но Гаэ даже не улавливала её слов.

Потом сестра ушла, очень обеспокоенная. Но вскоре вернулась и привела за собой Анут и Эйсу. Гаэ сначала обрадовалась, увидев, что сотворник, о котором она беспокоилась в ночь перед нападением, цел и невредим. Но потом снова сникла. Анут и Эйса поначалу тоже разговаривали с ней, брали за маленькие руки. Потом о чём-то шептались с Фарах, и в конце концов Анут сказала:

– Я знаю, кто тут может помочь лучше нас!

Она покинула комнату. Гаэ чуть повела головой, проводив её взглядом, но потом снова легла и стала прислушиваться к голосам Эйсы и Фарах. Они сидели совсем рядом и переговаривались вслух, должно быть, уверенные, что Гаэ если и слышит их, то не воспринимает.

– Думаешь, это правильно, что мати её взяла туда? – с волнением спрашивала Фарах. – Я, признаться, готова разгневаться! Гаэ так страдает! Не могу представить, что она могла увидеть там! Ты же слышал, в каком состоянии вернулись они с магистром!

Эйса ответил после недолгого молчания:

– Слышал. Сам Джанад мне рассказывал о том, что было. Эти семейства так живут. Маленькие дэви и инуты едва ли не с пробуждения видят, к чему им стоит быть готовыми, когда они войдут в силу.

– Но Гаэ-то не такая! – с жаром возразила Фарах и снова тронула пальцами волосы маленькой дэви. – Она как все мы. Простая дэви!

Эйса, кажется, усмехнулся.

– Не уверен, – коротко сказал он.

– Это что значит? – В голосе Фарах проскользнула знакомая строгость, с которой она всегда отчитывала Гаэ за шалости.

– То и значит! – ответил Эйса.

А больше их слов Гаэ не услышала. Но почувствовала, что их лбы соединили крепкие невидимые нити, несущие взволнованные слова… Долго они сидели так. Рука Фарах зависла над головой, холодная, даже будто чужая… А потом раздался лёгкий шелест, с каким разошлись стебли входа, и прозвучал бодрый голос Анут:

– Вот! Я привела целителя!

Эйса и Фарах тут же прервали мысленный разговор. Они поднялись и о чём-то зашептались с Анут, подтолкнули к ложу кого-то нового и маленького. Этот некто постоял немного, а потом решительно влез на лепестки и сел на край. Гаэ вся напряглась. Ей очень захотелось увидеть, кто это, но она решила немного затаиться и дать неведомому «целителю» право представиться самому. Через несколько мгновений она ощутила, что её тянут за подол платья.

– Ну и что ты? Лежишь тут, как поверженный воин!

Это был голос Таннара. Как яркая искра, он развеял всё напряжение, скопившееся над головой после таинственного разговора Эйсы и Фарах. Гаэ хотела обрадоваться, подскочить на ложе. Но сил хватило только на то, чтобы поднять голову. Она взглянула на друга. Таннар сидел поодаль и выглядел немного смущённым.

– Какой воин? – тихо спросила его Гаэ. – Как это – поверженный?

– Так, – ответил Таннар. – После битв многие лежат. Знаешь же, что воины всегда пребывают сознанием в волнах и потому никогда не ложатся на спину? Так вот после больших битв силы могут их оставить, и они лягут! И не будут вставать, пока не восстановятся. Я сам видел. – Он подвинулся к Гаэ и заговорил тише: – Когда нас выпустили из недр, я полез в залы за купальнями. И там, знаешь, много их спит! И все серые, потрескавшиеся. А я ещё слышал, есть такие, у которых и вовсе нет тел, а одна пыль осталась. И сёстры хлопочут, лепят из пуры им новые тела. Но я этого не видел – меня уже выгнали оттуда.

Пока он это говорил, Гаэ оживилась.

– А почему выгнали? За что? – спросила она.

– Чтобы не беспокоил, – ответил Таннар, – там только сёстры ходят. И вот твоя Анут тоже должна там помогать. А она бегает вокруг тебя. И с ней ещё Фарах и Эйса. А ты даже не ранена!

Гаэ пожала плечами, не обижаясь на этот упрёк.

– Зато я такое видела! – сказала она. – Дэвини бились! Ты знаешь, там одна такая красная! Она растоптала другую! И она мати не боится. Я все лежу и думаю, вдруг она придёт сюда.

– Не придёт, – уверенно заявил Таннар, – мы крепко их отбили! Мне это аба Ясмос сказал, что не сунутся. Он понимает!

– И почему они такие жестокие? – спросила Гаэ. – Ты не знаешь?

Таннар потупил взгляд.

– Потому что им положено такими быть. Но ты не бойся этих дэвини. Мати тебя защитит.

Гаэ вспомнила белый туман, тепло, которое окутывало её, когда она лежала на коленях Ламех Белой, и почувствовала, что в теле появляются силы. Она упёрлась руками в ложе и приподнялась. Толкнулась и села, опираясь боком на лепестки и положив на них голову.

– А твоя мати? – спросила она. – Когда Фарах тебе пригрозила, что она будет недовольна, ты так испугался! Почему? Разве ты её боишься?

Таннар пожал плечами.

– Не знаю. К шебдам мати относятся по-разному, смотря какую судьбу сплетут. Тем, кого они желают возвести в мастера, они благоволят и всячески помогают. А тем, кому суждено стать простым воином, техником волн, а то и служащим, они не уделяют так много внимания. Но это начинаешь понимать уже ближе к юности. – Он взглянул Гаэ в глаза. – У меня сейчас двое сотворников, которые пробудились со мной в одну декаду. Кого-то из нас Инан сделает мастером. Но пока непонятно, кого.

В глазах Гаэ забрезжил колкий интерес.

– А как ты пробудился? – спросила она. – Тебе дарили подарки? И встречали другие дэви? Или, может, шебды?

Таннар покачал головой.

– Так только дэви встречают, – ответил он, – и одаривают тоже. Вас меньше, и вы выше шебдов по положению, разве ты ещё этого не поняла? А пробудился я просто. Открыл глаза и увидел над собой лицо мати. Она сказала, что она – Инан, а я её дитя. Вот и всё.

– Как всё? – удивилась Гаэ. – Ты расскажи подробнее! Когда я тебя слушаю, ну… я меньше думаю про ту красную. Расскажи! И про то, где живёшь, тоже.

Таннар согласился. Он подсел к Гаэ совсем близко и заговорил. Иногда он даже старался передавать ей мысленные образы, нечёткие, расплывающиеся едва только Гаэ пыталась их уловить. Но тем не менее она много узнала. В храме маленькие шебды жили в детских покоях: они представляли собой протяжённые залы, в стеблях которых были большие ниши, каждая – как маленькая комнатка с лепестком-ложем. Опекали их две юных дэви: одну из них, Имри, Гаэ уже видела. Вторую звали Хайнаш, и, по словам Таннара, она опекала тех, кто в будущем должен был заняться созидательными искусствами: строительством, ткачеством и прочим. «Им всё равно всем уходить из храма, – пояснил Таннар. – А из техников волн кто-то, может, и останется! Чтобы быть воином тут или управлять волнами. Я, например, очень хочу остаться!». Также за маленькими шебдами приглядывали абы – старые шебды, уже не трудившиеся. «У созидателей это аба Арат, а у нас – аба Ясмос, который мне рассказал о битве», – говорил Таннар.

Потом он стал рассказывать о своих сотворниках и других шебдах. Кто из них какой, кто тоже хочет быть мастером, с кем весело дружить и играть, а кто постоянно задирается. И что его, Таннара, теперь многие уважают за то, что он увидел битву, и за то, что уже имеет подобие имени. «Они всё равно меня так не называют, но я сказал, что попрошу мати, чтобы она оставила мне это имя. Но ты не вздумай зазнаваться!»

Пока Гаэ слушала его, она заметила, что Эйса и Анут потихоньку ушли. Но Фарах осталась. Она сидела тихо и, кажется, была чем-то занята. После того, как Таннар рассказал, как однажды поспорил с маленьким строителем из-за лучшего места в купальне, Гаэ захотелось взглянуть на сестру. Она, пересилив слабость, оттолкнулась от лепестков и, поднявшись на ноги, выглянула.

На ложе Фарах лежал ворох белых одежд с синими кантами на рукавах и подолах. На них зияли дыры и чёрные пятна от соприкосновения с пылью, и Гаэ поняла, что это плащи воинов. Сама сестра сидела на полу. Перед ней был расстелен один такой плащ, весь чёрный, с огромной дырой на месте левого рукава. Едва Гаэ взглянула на это, как в её сознании тут же предстала картина: алое пламя вихрем обрушивается на того, кто носил этот плащ, обжигает его лицо, испепеляет руку и рукав вместе с ней, пожирает чёрную пыль. Она даже вскрикнула – такими яркими были эти мысли! И тут же Таннар, хмурясь, сел перед ней на лепестки ложа, закрывая страшную одежду.

– Не смотри туда, – сказал он, – и не думай. Это просто плащ.

– Нет, он принадлежал тому воину, который вчера закрыл вас собой в разрушенном зале, – проговорила Фарах и оглянулась на них. – Мати желает, чтобы ты знала немного больше, Гаэ. Я не смею спорить с ней. Но всё же… будь послушнее в другой раз.

Фарах отвернулась и взяла одной рукой край плаща, растянула на пальцах плотную ткань. Другой рукой она зачерпнула из стоящей рядом чаши незнакомую Гаэ густую субстанцию, тянувшуюся за пальцами, как серые нитки пуры. Фарах стала осторожно наносить это на повреждение, и под её тонкими пальцами вязкие серые нити становились тонкими и белыми, вплетались в ткань, закрывая собой дыру…

***

Ещё несколько декад храм и город вокруг постепенно восстанавливались силами шебдов-строителей. Гаэ не оставалась в стороне от этого процесса. Через пару дней она окрепла и начала много и с аппетитом есть. Фарах очень этому радовалась, и даже стала отпускать её от себя, правда, строго в сопровождении Таннара. Ему она говорила:

– Ты старше! Следи за Гаэ, чтобы она не лазила по стеблям и ни в коем случае не выходила за пределы храмового поля.

Таннар, сведя брови, кивал и говорил, что Гаэ будет его слушаться. Гаэ при этом задорно смеялась и, ухватив его за голые плечи, повисала на нём. Таннар каждый раз вздрагивал от её касаний, хотя позднее и говорил, что привык.

Вдвоём они бегали в разрушенные залы и наблюдали за трудами шебдов-строителей. Те так ловко вытягивали новые стебли и сплетали из них стены и купол, что Гаэ казалось, что это очень легко. Она немедленно подбежала к ним и тоже ухватилась ручками за короткий стебель, торчавший у обломившегося края. Но сколько бы она ни дергала его, стебель не рос и не подчинялся её воле. Строители поглядывали на Гаэ с доброжелательным любопытством, но почему-то ничего не говорили и не подходили к ней, как то сделали бы техники волн.

– Им просто непривычно видеть маленькую дэви, – тихо пояснил ей Таннар, – вы ведь живёте в храмах, никуда не выходя. Потому они не знают, можно ли им говорить с тобой. Но я сейчас за тебя попрошу.

Он действительно о чём-то поговорил с одним из строителей, так что и ему, и Гаэ дали задание. Они разминали руками короткие стебли, поднимавшиеся из пола залы, разгоняли в них серую пыль. А уже после строители вытягивали их и вздымали высокие своды, мягко серебрящиеся с наступлением темного времени.

А кроме труда Гаэ очень интересно было обозревать окрестности. Пока залу не восстановили, из неё было видно город. И она с радостью смотрела на то, как постепенно поднимаются смятые химерами и пламенем купола обителей, как по небу тихо бегут лиловые и белые сияния. Где-то там за ними граница, а дальше – чужие долы. Гаэ старалась пока о них не думать. Она мечтала, что когда закончит помогать строителям, пойдёт в город. Таннар относился к этой идее скептически.

– Тебя не пустят, – прямо заявил он, – маленьким дэви опасно.

– Я уже там была! Два раза! – сердито возразила Гаэ.

– Ну… Тогда ещё Атма сдерживали Ниан. А теперь точно говорю – не пойдёшь. И не обижайся на меня, не я это выдумал! Мне ведь тоже нельзя.

Таннар хмурился и отвёл взгляд в сторону. Гаэ посмотрела на его плечи, на тонкие руки. Ей казалось, что со времени их первой встречи он успел немного вытянуться и подрасти. А она сама будто бы всё ещё оставалась такой же маленькой, как и в первый день жизни.

Слова Таннара оказались правдой. На другой день Гаэ упросила Фарах отвести её к Эйсе. И сестра согласилась. Эйсу они нашли в зале картотеки. Здесь хранились информационные карты, содержащие в себе всевозможные знания. Карты были похожи на маленькие разноцветные кристаллики. Они хранились в лепестках огромных лиловых соцветий, которые распускались на стеблях, оплетавших стены залы. Гаэ сначала во все глаза их рассматривала и поражалась тому, сколько их. Зала была высока, и своды её почти вплотную были успыпаны огромными тёмными бутонами.

– Они раскрываются, если обратиться к ним через волны, – пояснила Фарах, – соцветие, которое содержит в себе нужную тебе карту, опустится и раскроется перед тобой.

Гаэ не сразу оторвала глаза от цветов, но когда она это сделала, то увидела невдалеке Эйсу. Сотворник был занят: он брал из опустившегося к нему соцветия белые кристаллы и считывал их, поднося к глазам. Гаэ сразу залезла к нему на колени, задёргала его за ворот одежд и запросила:

– Пойдём наружу! Мне сказали, что с тобой можно!

Эйса опустил руку с кристаллом и взглянул на неё.

– Извини, Гаэ, но прогулки придётся отложить до твоей юности, – сказал он, – даже со мной вместе. Мати опасается за тебя. В сложившейся ситуации тебе лучше оставаться в храме и под его защитой.

– Какой защитой?! – воскликнула Гаэ и нахмурилась. – Почему? Сказали же, что тот принц убежал! И Нинью мати не пустит!

– Да, не пустит. Ниан не смогут войти в храм или напасть на город. Но наши небеса, как и небеса всех долов – открыты для дэви, шагающих по ним. И нельзя, чтобы они тебя видели. Нельзя, чтобы волны разносили по всему Гитэну вести, что у нас в храме есть такая маленькая дэви, как ты.

– А то что? – требовательно спросила Гаэ, глядя ему в глаза.

Эйса переглянулся с присевшей рядом Фарах, а потом сказал прямо:

– А то заберут. Высшие семейства наблюдают за волнами. Смотрят, в каком храме сколько дэви пробудилось, и могут потребовать, чтобы храмовые семейства отдавали им своих дочерей в услужение. Их забирают детьми, ибо юную дэви, уже привязавшуюся к своему храму, переподчинить гораздо сложнее. А мы, хоть и свободные, но… порой вынуждены отдавать. И вот, как ни странно, дэви это тоже касается.

– А кого-то отдавали? – встревожилась Гаэ.

– Давно такого не было, – ответил Эйса, – но вот за тебя мати беспокоится. А из храма ничто не попадёт в общие волны Гитэна. Но пока ты снаружи, то считай, все тебя видят.

– И Нинья?

Эйса кивнул.

– И она. И ещё многие дэви и дэвини, – сказал он, – потому слушайся. Учись здесь, в храме. Хочешь, завтра возьму тебя с собой, пойдём к магистру Джанаду? Он научит тебя пускать звёзды. Настоящие.

– Которые не лопаются? – уточнила Гаэ и обрадовалась. – Пойдём! Если так, то я согласна!

Предложение Эйсы так захватило её, что она не могла перестать о нём думать. А в картотеке Фарах стала учить её считывать маленькие кристаллики.

– Нужно смотреть на них погашенными глазами и через волны увидишь образы, или услышишь голоса, – терпеливо объясняла она. – Вот. Попробуй сосредоточиться. Помнишь, тебе воины надарили этих кристалликов? Ты ведь сможешь их прочесть!

Но Гаэ не могла соблазниться на такое после предложения научиться зажигать звёзды. Хотя подаренные кристаллики ей нравились. Каждый вечер она играла ими в комнате, составляя из них причудливые конструкции: башни и арки. А на самый верх всегда ставила алый кристалл от магистра Джанада. Но звёзды – это ведь гораздо красивее!

На следующий день она даже пробудилась раньше обычного и очень беспокоилась, что Эйса не придёт за ней. Но он вскоре явился и, подняв Гаэ на руки, понёс с собой.

– Мы пойдём с тобой в залы мастеров, – говорил он, – это высоко наверху, в тех кристаллах, которые ты видела, когда мы выходили наружу. Идти долго. Мастера могут перемещаться быстро, а для учеников это своеобразное испытание.

– Я тоже хочу пройти испытание! – уверенно заявила Гаэ.

– Сначала посмотри, а потом будешь вызываться, – ответил ей Эйса.

И он действительно очень долго нёс её. Они шли по полупрозрачному туннелю, который, как пологий и полый стебель, устремлялся наверх. Иногда в нём попадались совсем прозрачные прожилины, через которые Гаэ видела лиловое небо с белыми сияниями и синие дали. Окончился же их путь в просторной зале, в сводах которой угадывался огромный кристалл. Их встретил сам магистр Джанад в красивом белом плаще. Гаэ вгляделась в его лицо, почему-то ожидая увидеть на нём трещины, оставшиеся после боя. Но их не было. Магистр забрал Гаэ из рук Эйсы и что-то без слов велел ему, едва-едва коснувшись тонким пальцем его лба. Эйса поклонился и сел посреди залы на колени, закрывая глаза. Гаэ ощутила, что он погрузился в волны, и так глубоко… Только его тело и пыль остались перед ней. От этого ощущения ей даже стало немного страшно. Но в это время магистр провел ладонью над её головой и смахнул страх. Он усадил её на стебель, сам сел напротив и сказал:

– Итак, я знаю, что тебе очень важно скорее научиться создавать свет. А именно свет звёзд самый сильный после света Гитэна. Будешь учиться?

Гаэ с энтузиазмом кивнула. Она бы и закричала на всю залу, что хочет, но сдержалась.

Магистр Джанад протянул ей раскрытую ладонь, и пять звёзд слетели с его пальцев будто сами собой. Каждая из них была размером с кулачок Гаэ, и они мерцали разными цветами. Гаэ замахала на них руками, но звёзды упорхнули от неё. Они закружились вокруг друг друга над руками магистра.

– Тише, Гаэ, – мягко сказал он, – наблюдай.

И Гаэ притихла. Уперевшись руками в стебель, она внимательно смотрела на звёздный хоровод и прислушивалась к волнам. Внутреннее поле магистра наполняла тишина, а лёгкий звон, казалось, исходил от самих звезд. Их движение становилось спокойнее и плавнее. А потом магистр поднял руку и осторожно ущипнул тонкими пальцами одну из них. Звезда мигнула. Вокруг неё образовался серебристый диск, быстро вращающийся. Он постепенно распался на отдельные нити, а нити, в свою очередь, собрались в шарики. Такие крохотные, что Гаэ едва видела их.

– А что это? – тихо спросила она.

– Спутники звёзд, – ответил магистр. – Как мы обращаемся вокруг Анис-Гитэна, так и они обращаются вокруг своих светил. Я видел миры, где всё так устроено. Быть может, ты однажды тоже это увидишь. А пока просто запомни. Звёзды в наших руках. Они – капли света на лице темноты и наша радость. Но для кого-то они – воплощение величия. Они разрывают темноту и они могут быть опасны. Помни об этом, когда будешь зажигать светила в своих руках.

Гаэ молчала. Она запоминала слова магистра. Они затрагивали её до глубины души, хотя она не всё ещё могла понять. Её охватывала робость. И она даже не попыталась ухватить рукой сияющие шары звёзд, когда магистр отпустил их и они вознеслись высоко под купол залы, мерцая оттуда яркими крохотными точками.

Магистр взял её руки пальцами и вытянул. Он действовал очень аккуратно, так что Гаэ почти не чувствовала его касаний. Он объяснил ей, как нужно ощущать волны, как направлять и контролировать их энергию, чтобы зажечь звезду. Всё почти то же, что объяснял ей Таннар, но более полно и размеренно. И у Гаэ получилось. Очень скоро в её ладонях засияла крохотная точка. Яркая и устойчивая. Даже огоньки, которые пускала ей Фарах, рассеивались быстро, а звезда всё горела и горела. Гаэ была очень довольна. Она унесла звезду в комнату, зажав в ладонях. При этом она немного «прошла испытание», прошагав по туннелю. Правда, идти было больно: пол его оказался покрыт колкими щербинами, так что Эйса потом всё же понёс её на руках. Он ступал по острым щербинам без всякого вреда для себя и совсем их не замечал.

Гаэ несколько дней не расставалась со звездой, показывала её всем, кого встречала. Она очень хотела, чтобы у звезды появились и спутники. Но опасалась щипать светило, как то сделал магистр. И потому расстройству её не было предела, когда спустя пару декад звезда с яркой вспышкой исчезла. Долго Фарах успокаивала её, рассказывая, что так звезды возвращаются в волны, из которых были созданы. И ничего тут не сделаешь. Лишь Гитэны и темнота постоянны. А свет живёт вспышками, мерцанием, вечным перерождением.

Гаэ смирялась с этим трудно, через пылевые слёзы.

– Звёзды должны гореть долго! – кричала она Фарах, топая искрящими ногами так, как будто именно сестра выдумала такой несправедливый миропорядок. – Почему темноты всегда много! А свет… такой маленький! Неправильно!

Ни Фарах, ни даже другие сёстры, сбегавшиеся на их споры, никак не могли переубедить Гаэ. Только Анут гладила её по голове и обещала:

– Ну-ну, ты ещё, может, сотворишь такую звезду, которая будет гореть долго! Успокойся и учись. Криками ты ничего не создашь.

Гаэ только от этого начала успокаиваться. Он вспомнила о том, что Анут зовут прозорливой… А значит, что она зажжёт ещё вечную звезду. Но надо было учиться. И маленькая дэви набросилась на учение. Под руководством Фарах она вслушивалась в волны, постигая историю Большого Мира. Она видела пока далёкие от неё долы и правящие в них высшие семейства. Соседние Гитэны и черноту, которой был сам Анис-Гитэн.

Фарах учила её и письму-кибе, которая затейливой вязью покрывала стебли в зале Дымного света, в залах мастеров и в трапезных, струилась на лентах, которые оплетали волосы важных дэви-матерей, и на тонких шарфах, которые свисали с плеч мастеров волн. Гаэ прежде совсем не обращала на это внимания. Но Фарах показала, как символы кибы складываются в смысл, когда на них смотришь, и как самой писать их на всякой поверхности, собрав на кончиках пальцев тончайший луч. Гаэ это очень понравилось. Она стала писать кибу на всём, что ей попадалось под руки: стебли стен, ложа, скамьи, собственное платье. Но киба скоро пропадала с тех мест, где ей не полагалось находиться. Тогда Гаэ прокралась в Залу Дымного света и начала писать на стеблях, которые уже несли на себе древние письмена. Над смыслом она особо не думала, и появляющаяся из-под её тоненьких пальчиков вязь символов являла собой рассеянные образы. Свет, кристальные цветы, огоньки звёзд, горящие вечно, и сёстры, Анут и Фарах, Таннар…

За этим занятием её застала мати Ламех. Неслышно она показалась в зале и остановилась за спиной Гаэ. Маленькая дэви не сразу ощутила её присутствие, но когда оглянулась, то увидела, что мати смотрит на неё с едва заметной улыбкой. Редко они виделись после тех событий, ибо мати постоянно пребывала в недрах храма, куда Гаэ пока не пускали. И потому каждый миг, когда Ламех Белая подходила к ней, был очень ценен для маленькой дэви. Иногда ей даже удавалось проводить с мати целые дни, когда Ламех Белая принимала у себя высших дэви в красивых разноцветных платьях, с серебрящейся кожей и изящными венцами на гордых головах. Мати говорила с этими дэви, восседая на троне из стеблей в зале Дымного света, а Гаэ держала у себя на коленях. Гаэ поначалу лишь радовалась её близости, но потом стала обращать внимание, что на такие встречи допускаются лишь другие дэви-матери, да слуги, подносящие госпожам чаши с амброзией. Она пыталась вслушаться в разговоры, но слова дэви текли по волнам над её головой. А Гаэ слышала лишь невнятный гул, но не улавливала смысла. Мати объясняла ей, что время таких бесед для неё придёт позднее. Пока она должна лишь смотреть и запоминать. Как сидят дэви, как они себя ведут, как держатся друг с другом. И Гаэ смотрела. Ей хотелось, чтобы дэви-гостьи обратили на неё внимание, преподнесли ей дар. Но они будто совсем не замечали её, смотрели сквозь неё. И Гаэ догадалась.

– Мати! А те дэви, разве они не видят меня? – спросила она как-то у уходящей Ламех после очередного собрания.

Мати обернулась и ответила:

– Нет, потому что я не хочу, чтобы они тебя видели до твоей юности. Искусства наших мастеров волн достаточно для того, чтобы скрывать тебя, пока ты находишься в храме, даже если другие высшие вступают в него по моему приглашению.

– Чтобы не забрали, да? – спросила Гаэ. – Разве ты меня кому-то можешь отдать?

Ламех немного помолчала, прежде отвечать.

– Нет. Я никогда не отдам тебя, – сказала она, – ты должна научиться сама направлять свою судьбу.

Гаэ лишь пожала плечами. Сложно ей было пока понять все эти тонкости. Но она крепко запоминала слова мати и манеры дэви, за которыми ей доводилось наблюдать, сначала сидя на коленях мати, а потом и возле неё.

Глава 8. Дымный свет

Когда Гаэ была мала, ей казалось, что она будет оставаться такой вечно. Всегда она будет доставать макушкой до колена Фарах, и всегда её будут поднимать на руки, чтобы видеть её глаза при разговоре. Но тело росло, и в какой-то момент Гаэ даже показалось, что с каждым днём оно растёт всё быстрее. Чёрная пыль стремительно неслась внутри, достраивая его, и из-за этого Гаэ постоянно ощущала внутренний жар, особенно сильно крутящийся в животе. Иногда там жгло так, что Гаэ казалось, что её сияющее сердце переместилось из груди ниже и теперь хочет вырваться наружу. Пыль реагировала на этот жар очень болезненно, она ускорялась еще больше и иногда выступала серыми пятнами сквозь кожу на бёдрах и пояснице. Фарах объяснила, что это из-за того, что в животе находится пылевая утроба, и у дэви она особенно мощная, так как именно там они творят новых жителей Онсарра-Гитэна. Когда Гаэ это узнала, то удивлению её не было предела.

– Что же, и я у мати была там? – спросила она. – Но ведь я хорошо помню: я парила в свете перед ней, а она меня звала по имени и трогала мой лоб!

– Так то было уже пробуждение! – объясняла ей Фарах. – А прежде мы видели, как мати Ламех тебя выдохнула белым облаком изо рта. А вокруг появился тот свет, который ты помнишь. И ты в нем обрела тело… очень красиво было! Но это потому что наша мати – искуснейшая из твориц. Далеко не все могут, как она, высвобождать дитя дыханием. Дэви, которые впервые творят, иногда вообще не могут справится сами и им помогают – им приходится отделять от себя пурный кокон.

Фарах не стала подробно описывать процесс, но Гаэ интуитивно поняла: пурный кокон – это не очень-то приятно.

– Я ни за что не буду так, если вдруг захочу творить, – тут же заявила она, – только как мати! Дыханием!

– Это же высокое искусство! – возразила Фарах. – Такому сразу и не учат.

– Тогда вообще не буду творить, раз не учат, – ответила Гаэ, нахмурив чёрные брови. – А ты Фарах? – её глаза загорелись, и недовольство скрылось из них так же быстро, как появилось. – Ты уже большая! Может, ты сейчас творишь кого-то?

Она даже соскочила и похлопала ладонью живот сестры.

– Нет, – ответила Фарах, – юные дэви ещё только изучают секрет жизни, а я и вообще мало что знаю. Моя первая миссия – это ты, забота о тебе и твоё воспитание. Вот когда мне исполнится первая эра, меня посвятят в матери и тогда... да и ты там подоспеешь! Будем вместе учиться! А потом вместе будем и творить.

Гаэ снова нахмурилась.

– Не буду! – ответила она. – Я только так, как мати! А ещё больше мне бы хотелось, как и тогда, мчаться вперёд на волнах… защищать наш храм! Мати говорила, что у меня это получится. Я хочу шагать по небесам! А учиться творить не буду.

– Ты бы погодила зарекаться, – возразила Фарах. – Вот подрастёшь и поймёшь, что ни одно искусство дэви не бывает лишним.

– Бывает! – возразила Гаэ и осталась при своём мнении.

***

Она замечала, что всё больше становится похожей на Фарах, теперь у неё были такие же ловкие руки с длинными пальцами, крепкие ноги, которые могли бы унести её далеко-далеко, если бы врата храма открылись, сильное и стройное тело. На плоской белой груди даже появилась пара энергометок, которые Фарах закрыла тонкой белой пленкой и сказала, что для них рано. Но если прежде Гаэ бы согласилась с ней, то теперь она уже чувствовала в себе силы для споров, и потому после коротких препирательств отковыряла пленку. Фарах только покачала головой.

И однажды наступил день, когда все эти перемены сложилось внутри неё в нечто целостное, и Гаэ ясно почувствовала – она теперь другая и больше не дитя. Это осознание пришло к ней вместе с пробуждением. Как и обычно, она поднялась с лепестка ложа, но в сей же миг почувствовала, что настроение у неё стремительно становится скверным. Перво-наперво её рассердила одежда – светлое платье до сих пор было детским: без рукавов и длиной выше колена, а не до середины щиколотки, как у юных дэви. Гаэ чувствовала, что больше не может проводить дни как прежде, а кроме того она вдруг ощутила неудобство, что ей приходится жить и погружаться в волны в присутствии Фарах. И никуда от неё не денешься.

Гаэ взглянула на сестру – Фарах лежала на боку спиной к ней, покрытая белой пеленой, в которую расползлось её платье. Гаэ знала, что у сестры их всего два. То, которое на ней, скоро истончится, и не так давно Фарах принесла себе новое. Она говорила, что юным дэви не положено слишком много одежды – износила первое, только потом бери второе. Гаэ соглашалась с этим правилом. Но теперь наличие запасного платья показалось ей привлекательным. Тихо-тихо Гаэ спустилась с ложа, подошла к нишам и достала второе платье Фарах. Своё она быстро стащила и запрятала в стебли, а платье Фарах встряхнула и обернула вокруг себя. Материя его оказалась тонка, но совершенно не слушалась. Гаэ ощущала, что надела на себя чужое, и даже не могла толком привести себя в порядок – платье Фарах висело на ней, как бесформенный балахон. Но и в нём она чувствовала себя лучше и уверенней. Забыв обо всём, Гаэ осматривала себя, разглаживая ладонями топорщащуюся ткань.

– Ты что это делаешь? – раздался за её спиной недовольный голос.

Фарах поднялась со стебля и уже стояла перед ней. В глазах её сверкало явное недовольство.

– А что? – Гаэ оглянулась на сестру.

– Это мои одежды, – сказала Фарах, и в её голосе впервые появилась незнакомая Гаэ требовательная жёсткость, – я ведь объясняла, что брать чужое нельзя, даже если это принадлежит тому, кто тебе близок. А одежду тем более. Это символ! Знак того, что я юная дэви.

– Да знаю я, – ответила Гаэ, – но что ты так сердишься? Я ведь не забираю это! Я просто не могу уже ходить в детском! Оно меня злит! А твоё платье отдам обратно, как только мне дадут моё собственное.

Но Фарах уперлась.

– Нет, Гаэ, так делать нельзя, – сказала она, – снимай! У тебя нормальная детская одежда, все в такой ходили до положенного срока. Так принято и, пожалуйста, не спорь. Пора бы тебе привыкать, что с возрастом появляется больше правил.

– Не сниму! – крикнула Гаэ. – А если отберёшь, то я пойду в храм вообще без платья! Я нагой себя лучше чувствую.

– Ну пойди, попробуй, – с насмешкой сказала Фарах, – если у тебя хватит смелости.

Это было рубежом. Гаэ вспыхнула, но едва удержалась, чтобы не топнуть ногой. Глядя на Фарах испепеляющим взглядом, она сорвала с себя её платье, быстро сунула его сестре в руки и в один миг выскочила из комнаты. Кажется, Фарах что-то крикнула ей вслед, но Гаэ не слышала. В несколько прыжков она отдалилась от комнаты и только тут сбавила шаг и пошла спокойно.

Сегодня должны были совершиться проводы – из храма уходили шебды, вступившие в юность в последнем эоне. Многие пойдут на световые горы и долы свободных, но поговаривали, что нескольких матери вынуждены отдать. Они поедут в чужие долы, где подчинятся какому-нибудь господину-инуту. Гаэ это возмущало, но сестра говорила, что свободные дэви обязаны отдавать нескольких своих детей в качестве дани за своё особенное положение. Они с Фарах собирались пойти на проводы, и Гаэ подумала, что в решительный момент не забоится и выскочит вперёд с пылкой речью о том, что нельзя детей свободного храма отдавать инутам. Сейчас она ощущала, что облик, который она обрела после избавления от платья, придаёт ей решительности. Так её точно заметят! А если начнут возмущаться, то она скажет: «Так вы не способны видеть перед собой ничего, кроме одежд! Как вы можете тогда вершить судьбы?». Почему-то мысленный оппонент в её воображении имел лицо Фарах.

– Ты что это такая? Из купальни прогнали? – раздался сзади чей-то голос.

Гаэ оглянулась, и хмурое её настроение немедленно сменилось радостью.

– Таннар! – радостно воскликнула она и вприпрыжку бросилась навстречу другу, высекая ногами маленькие искры. Раскинув руки, она подпрыгнула и налетела на техника волн, обнимая за шею. Таннар замер в её объятиях, не поднимая рук. Теперь он был большим, широкоплечим и носил голубую тунику с поясом. Волосы ему больше не приходилось стягивать в пучок на макушке, они лежали на его плечах, оплетённые белыми лентами.

– Ты меня достала, – сказал Таннар, – большая уже так прыгать!

– Ты первый это отметил! – подхватила Гаэ. – Да, именно так! Я большая! Но прикасаться к тем, кого я люблю, я буду всегда.

Таннар лишь коротко ухмыльнулся. Как и в детстве, он частенько говорил ей колкие слова, которые её веселили.

– Так что с твоей одеждой? – спросил он уже спокойно.

– Надеть нечего, – прямо ответила Гаэ. – Понимаешь, я чувствую, что выросла. А Фарах всё не хочет сказать дэви, что пора сделать мне ритуал вступления в юность. Я ни за что не хочу возвращаться в детский наряд. И нас с Фарах надо расселить, я люблю её как сестру, как близкую мне дэви. Но если мы и дальше будем жить в одной комнате, вот увидишь, побьёмся! А она будто не понимает, не хочет отпускать.

– Ясно. Я чувствовал себя так же в последнюю декаду детства. Тоже хотелось одиночества, другого облика… Только мне наоборот хотелось прикрыться – шебдам ведь не положено одежд до вступления в юность. Я закрывал себя волнами. Вот так.

Таннар поднял руку. Ладонь его мягко засветилась, и он провёл ей над плечами Гаэ. Дэви ощутила, что её пурной кожи как будто коснулся лёгкий ветерок, а в следующий миг её тело окутали мягкие светящиеся всполохи, точно ленты, они окружали её, не касаясь, но образуя на ней подобие того платья, которое полагалось юным. Гаэ пришла в восторг.

– О! Это замечательно! – радостно воскликнула она. – Мне нравится! Всегда бы в таком ходила!

И она совершила несколько прыжков, пересекая коридор и возвращаясь назад. Волновой наряд при этом развевался на ней, имитируя движение обычного полотна, сплетённого из нитей. Таннар наблюдал за ней с улыбкой, которая так редко касалась его губ. Он кивнул Гаэ и пошёл дальше. Гаэ пристроилась рядом.

– Между прочим, я ухожу из храма, – сказал Таннар. – Буду трудиться на световой горе. Придёшь ко мне туда? Я-то смогу бывать в храме лишь по праздникам.

– Конечно! – ответила Гаэ. – Когда буду юной, меня станут наконец-то выпускать! И я туда приду! А почему ты уходишь? Ведь свет в храме более мощный и чистый, чем в горе! И ты не хотел его покидать, я точно помню.

– Ну вот потому и ухожу, что свет храма не по моему искусству, – ответил Таннар, – Инан выбрала мастером другое своё дитя.

Гаэ нахмурилась.

– Ну и что, что она выбрала? – возмутилась она. – Ты же такой же упорный, как… Эйса! А он уже давно учится у магистра Джанада. Все время поднимается к мастерам. Слушай, если твоя мати не хочет, то давай сами поднимемся туда, и я скажу магистру, чтобы он принял тебя в ученики!

Таннар даже остановился и нахмурился.

– Никуда мы не пойдём! – сказал он, и в словах его послышалась горечь. – Бесполезно. Мати решила, что я должен прожить самую обыкновенную жизнь. Таков её промысел обо мне. Это не хорошо, не плохо. На таких, как я, держится свет небес… потому нас много и мы… такие, как я. А есть такие, как Эйса. Сотворённые, чтобы стать великими.

Он смолк и пошёл дальше. Лицо его вновь стало жёстким и закрытым, он смотрел в сторону, будто не хотел, чтобы дэви видела, как слегка почернели его веки. И Гаэ помрачнела. Слова Таннара запали в неё глубоко… Она думала про себя, что, несмотря на то, что видит мати редко, та многое на неё возлагает. И Гаэ это нравилось. Она предчувствовала, что жизнь её потечёт вольно, стоит только вступить в юность, что она оберёт силу и сможет пересекать небеса. Чувствовала она, что и сёстры её Анут и Фарах не останутся в стороне. И Эйса – это само собой! И Таннар тоже должен был быть среди них как равный!

Она резко остановилась, схватила его за руку и развернула лицом к себе.

– Ты этого не хочешь! – почти крикнула она. – Признайся, ты желаешь иного! Ведь правда?

Таннар лишь презрительно поморщился.

– Моё желание играет слишком мало роли. Быть может, когда я потружусь, наберу мастерство… моя мати изменит мнение и раскроет передо мной иной путь. Но я этого не знаю, и никто не знает. А может, она решит, что я пройду свой путь за одину эру? А потом… погибель. Мне не следует об этом думать.

– Ты можешь думать о чём хочешь! – ответила Гаэ. – Воля и желание – это то, что прокладывает путь жизни. Знаешь, может быть, когда я стану дэви.. ну такой, которые уже не юные, а большие, я изменю твою судьбу! Если ты попросишь, если сам не справишься.

– Опять ты лезешь, как тогда с именем, – ответил Таннар, впрочем, без недовольства. – Инан Ламех приняла то, что оно мне нравится, совершила такую уступку. Но менять путь своих сотворённых она не даст. Да и любая дэви этого не позволит. Иначе как им складывать судьбы Гитэнов? Ты бы лучше подумала о своих будущих детях, сложила бы сильные и прекрасные пути им…

– Какие ещё дети? – нахмурилась Гаэ. – Это ты зря говоришь! Мне даже захотелось кинуть в тебя светящим шариком. Но я слишком благодарна за платье!

Таннар рассмеялся.

– Я вообще оказался рядом с вашей комнатой, потому что хотел тебя пригласить на прощание, – сказал он, – ну и поговорить вот так. Свободно. Фарах тебя, может, и привела бы, но при ней мы бы говорили иначе.

Гаэ кивнула.

– Хорошо, что ты пришёл, – сказала она, – а когда сегодня прощание? Уже скоро?

– Пора туда идти, – ответил Таннар, – волны зовут.

Он ускорил шаг, и Гаэ поспешила за ним.

– Послушай, – сказала она, – а правда, что некоторые шебды попадут к инутам? Что их отдадут?

– Правда, – ответил Таннар, не оборачиваясь, – пятерых на этот раз. Не так и много. Но я рад, что не в их числе.

– А я возмущена! – ответила Гаэ. – Откуда это повелось? Мало ли что там прежде решали! Они ведь наверняка не хотят!

– Может быть. Но они смирились, – ответил Таннар, – ты их не знаешь, они ткачи. А ведь любой созидатель всегда послушнее, чем мы, техники волн.

– Но всё равно, – не могла успокоиться Гаэ, – я решила, что выйду и скажу, что это несправедливо.

Тут Таннар наконец-то снова взглянул на неё.

– Не делай этого, а? – утомлённо попросил он. – Тебя всё равно не послушают, а ты только расстроишь торжество. В том числе и для меня. Мой день, последний день в храме! Я буду перед мати стоять, а тут ты выбежишь и устроишь, как всегда, что-то невообразимое. Да я первый тебя схвачу и передам Фарах.

– Ну хорошо, – согласилась Гаэ, и в её голосе промелькнуло раздражение, – странные вы! Если бы все возмутились, то и не пришлось бы прощаться!

– Это ты – странная, – ответил Таннар, и в голосе его вновь послышалась мягкость. – Ох, боюсь представить, что будет, когда ты станешь старшей дэви… и чьей-нибудь мати!

Он засмеялся и ловко увернулся от маленького светящего шарика, который всё же полетел в него.

***

Когда они вошли в залу Дымного света, Гаэ невольно смутилась. Никогда ещё она не была на торжестве проводов и потому не знала, как оно будет происходить. Она чуть не побежала следом за Таннаром, который пошёл к стоящим посреди залы юным шебдам. Но к ней подошла Фарах. Гаэ сначала отступила от сестры, но Фарах взяла её за руку.

– Прости, что повела себя резко, – сказала она, – но видно, и вправду пришла пора тебе вступить в юность. Пойдём, будешь на торжестве вместе с нами, мы должны будем преподнести уходящим последние дары.

Гаэ согласилась. В серебрящемся платье из волн она встала вместе с остальными юными дэви. Ей дали в руки и дар: свернутое белое полотнище, которое можно было бы трансформировать в одежды, прозрачную пиалу для амброзии и несколько кристаллов- информационных карт. Все это было перевязано тонкой лентой, покрытой кибой. Гаэ прочла её и поняла, что дары имеют символическое значение, вечную память, которая будет связывать уходящих с тем храмом, в котором они пробудились. Сестры без слов переговаривались, избирая, к кому из шебдов они подойдут. Некоторые из них должны были дать дары сразу нескольким. А Гаэ немедленно заявила, что пойдёт к Таннару.

Само же празднество было торжественным, но недолгим. Перед глазами уходящих и остающихся в храме шебдов и дэви предстала Ламех Белая. Она произнесла слова благословения, предрекая долгую жизнь и благие пути уходящим. После чего повелела матерям лично благословить своих детей. Гаэ за всем внимательно наблюдала, а особенно за высокой дэви-матерью в синих одеждах. Она благословила Таннара и его сотворников, подойдя к каждому и прикоснувшись губами к их лбам. Это была та самая Инан.

Потом же мати Ламех повелела юным одарить уходящих, и сёстры сорвались с места и лёгким семенящим шагом устремились к шебдам. Гаэ выбежала вперёди всех, но перед Таннаром остановилась и, оглянувшись на сестёр, протянула ему дар так же деловито и торжественно, как и они. А Таннар принял его с поклоном. Потом он улыбнулся:

– Что же, учись тут. Чтобы когда я приду на праздник дэви, то увидел тебя в платье юности.

– А ты скорее становись мастером! Мало ли что там придумала Инан. Ты сможешь, вот поверь! – сказала Гаэ. А потом крепко обняла его, охватывая шею. Таннар вздрогнул, как и всегда, но всё же положил руку ей на спину, едва-едва касаясь её кончиками похолодевших пальцев.

– Гаэ! – негромко позвала её Фарах, проходя мимо. И только тут Гаэ отстранилась. Она нехотя отпустила Таннара, отступая следом за сестрой. И он отступил. Не сразу он развернулся и пошёл вслед за остальными шебдами, которых вели за собой мастера. Прижимая к груди дары, он вскинул вверх свободную руку, и с его ладони сорвалась большая звезда, ярким лучом взлетевшая под своды залы. И Гаэ тоже вскинула руки и выпустила целую стайку звёзд. Долго она махала, глядя, как Таннар уходит, как смыкаются за ним стебли великих врат… А потом она вдруг почувствовала холодок, прошедшийся по пурной коже. Она опустила взгляд – платье из волн стремительно таяло, ещё миг – и она останется в зале совершенно нагой. Но тут на неё набросили плотное белое полотно, которое само собой трансформировалось в привычное, но так надоевшее детское одеяние.

– Эй! А где то? – воскликнула Гаэ, оборачиваясь к Фарах, которая и спасла её от наготы.

– Таннар ушёл за врата, покинул поле храма, вот его волны и растаяли, – сказала Фарах, – а тебе стоит подготовиться! Мы тут кое-что решили. И мати благословила!

– Что, будет посвящение в юность? – воскликнула Гаэ и блестящими глазами обвела собравшихся вокруг неё сестёр. – Я стану прямо как вы?

– Да, – сказала Анут, выступая вперёд всех, – я знала, что ты захочешь этого немного раньше, чем мы предполагали. Мы-то посвящались по очереди, но всё же вместе. Зато мы все тебя встретим на берегу храмовых недр. Сегодня в тёмное время это и случится. А пока лучше отдохни и подготовься вместе с Фарах. Посвящение не сложно, но сил ты потратишь много. Увидимся теперь, когда ты пройдёшь его!

После этого Анут подошла к ней и прикоснулась губами к её виску. Гаэ при этом всю пробрало жаром. Она вдруг ощутила себя маленькой, какой была в первый день жизни. Снова перед ней всё будет неведомым, интересным, но и пугающим. Юная жизнь, а какая она? Придётся теперь учиться вместе с сёстрами, но можно будет и выходить за пределы храма, и свои покои будут. Хорошо!

А сёстры начали подходить к ней вслед за Анут. Они брали её руки, нежно сжимая, или обнимали. Будто прощались, хотя сопровождали это прощание улыбками и обещаниями, что скоро увидят её и преподнесут ей красивейшие одежды юности. А после они уходили одна за другой, так что вскоре рядом с Гаэ осталась одна только Фарах.

– А ты не уйдёшь? – спросила её Гаэ с некоторой опаской.

– Нет, – ответила Фарах, – я должна буду провести тебя! Когда я вступала в юность, нас было много! И посвящения шли раз в одну-две декады. И дэви, которая уже прошла это, должна была стать проводницей для другой. Меня вот Анут провожала. А сама она вообще была первой и её вела одна из матерей. Не бойся, Гаэ! Я тебе все покажу, когда мы начнём. А пока пойдём в купель, тебе надо восстановиться перед ритуалом.

***

С наступлением тёмного времени Гаэ и Фарах вошли в затенённую залу Дымного света. Её заполняли тишина и полумрак, разгоняемый лёгким зеленоватым свечением стеблевых сводов, волны почти не колебались, будто и не провожали здесь уходящих шебдов совсем недавно. От этого Гаэ стало не по себе.

– Где все? – обратилась она к сестре. – Разве не здесь будет посвящение?

– Нет, – ответила Фарах, – ты будешь допущена в недра храма. Войти туда – испытание. Если ты выросла, то ты его пройдёшь.

– А если нет?

Фарах даже рассмеялась.

– Ты что, уже не хочешь? – спросила она. – Не бойся, раз тебя допускают, то значит, все в тебе уверены. Я пойду впереди, буду совершать сход в недра творения, а ты смотри и делай так же. Вот только когда ты окажешься внутри, то меня уже не увидишь. То, что там, каждая дэви должна проходить самостоятельно. Это очень важно. Просто помни, мы все: и сёстры, и матери, и даже старицы будем ждать тебя. И ты выйдешь к нам, несмотря ни на что. Как вот Таннар сегодня пошёл в новую жизнь, так и ты вступишь в юность, как на новую тропу. А теперь отойди и смотри, как я войду в Дымный свет.

Гаэ послушно отступила и присела на стебель, тянувшийся вдоль стены. Фарах бросила на неё быстрый взгляд, тепло улыбаясь, а потом вышла на середину залы, становясь лицом к алтарю. Он представлял собой огромные каменные лепестки, всегда плотно сомкнутые и сдерживающие поток света, идущий от самого ядра Гитэна. Над алтарём располагался гонг – большой диск золотого цвета, вплетённый в синие стебли. Гаэ раньше не знала, зачем он нужен.

Фарах воздела вверх правую руку, и в ладони её загорелась белая звезда. Сестра с размаху бросила её прямо в центр огромного золотого диска. Звезда мягко вошла в гладкую поверхность, и в сей же миг залу наполнил низкочастотный гул. Он шёл прямо по стеблям, сотрясая внутри них каждую пылинку. Волны задрожали, наполнились жаром. Из недр донёсся грохот, переходящий в протяжный рёв, и из раскрывшегося алтаря с шипением рванул вверх Дымный свет… Он был потоком сияющего тумана, и внутри него стремительно кружили слепящие белые хлопья, в которые волны сжали чистый свет, выходящий из недр. Эти хлопья достигали сводов храма и вжигались в них, стремясь вырваться наружу, туда, где вечно тлело лиловое небо.

Фарах расправила плечи и побежала через зал. Ноги её топали громко, впечатывались в пол, выбивая из него жгучие искры. А перед самым алтарём она прыгнула, закручиваясь вокруг себя и взлетая высоко вверх. Тело её вошло в Дымный свет, и в этот же миг Фарах пронзительно вскрикнула, вскидывая руки. Гаэ увидела, что лицо её исказила боль и... она исчезла. Дымный свет искрой рванулся наверх, на миг наполняя залу слепящим сиянием, и погас. Гаэ осталась одна, и её вновь окружил полумрак, разгоняемый лишь слабыми туманными всполохами, жавшимися к высокому потолку.

– Фарах! – крикнула она, вскакивая со стебля. Ей никто не ответил, и Гаэ вдруг почувствовала, что впервые в жизни осталась одна. Что никто не следит за ней, тишина наполняет храм вокруг и окутывает её. И это её успокоило.

«Она не могла погибнуть! – прозвучало в мыслях. – Иначе зачем это всё? Просто вход болезненный… Но многое в Большом мире причиняет боль.»

– Ну, попробуй только меня сжечь! – обратилась она к алтарю вслух.

Как и Фарах, Гаэ вышла на центр залы, встала ногами на то же место. И ощутила тепло, которое оставили здесь ступни сестры… Гаэ точно так же расправила плечи и сосредоточилась на разгоревшемся внутри чувстве дерзкого упорства, которое всегда помогало ей преодолевать чужие запреты.

– Начнём же! – скомандовала Гаэ самой себе и вскинула вверх правую руку. В её ладони родилась звезда, не менее яркая и жгучая, чем у Фарах. Гаэ поджала губы, глядя на молчаливый золотой диск. Ещё миг она медлила, а потом…

– Н-н-на! – она сделала несколько прыжков вперёд и швырнула звезду туда же, куда и сестра.

Ей показалось, что звезда достигла цели мгновенно, едва только покинула её ладонь. Залу вновь наполнили гул и грохот. Пол под ногами завибрировал, а из алтаря в потолок ударила струя Дымного света. Сияющие белые хлопья вгрызались в стебли, выбрасывая снопы искр, и Гаэ показалось, что недра ответили на её призыв куда мощнее, чем на призыв Фарах.

– Ага! – радостно воскликнула она и, отступив на пару шагов, бросилась вперёд. Ноги её громко топали, а перед алтарём Гаэ прыгнула, выбивая искру и, как и Фарах, полетела прямо в Дымный свет, вращаясь вокруг себя.

Её правая нога коснулась света первой, и в этот миг Гаэ едва удержалась от крика. Свет окутал её, и по коже прошлась жгучая боль. Гаэ дёрнулась, попыталась стряхнуть с себя эту сияющую болезненную пелену, но не успела. Сознание её помутилось, и она не увидела, как зала вокруг медленно растворилась в темноте. А она сама исчезла.

Глава 9. Темнота и Гитэн

Белый свет внизу, непроглядная тьма вверху, а она сама – между них, на тонкой границе, где свет растворяется в темноте, а темнота тает в свете. В ушах стоял странный гул… он заполнял пространство и шёл снизу, от света. А её саму держали волны – Гаэ видела их, серыми тонкими нитями они оплетали её тело, руки и ноги, не давая упасть. И она двигалась, летела. Дэви взглянула на себя и слегка испугалась – её платье, бывшее белого цвета, посерело, и от него медленно отслаивались и падали вниз отдельные лоскутки. Материя разлагалась на глазах. Гаэ ухватилась за подол – в руке осталась лишь серая труха, мельчайшим песком просочившаяся сквозь пальцы. Через несколько мгновений маленькая дэви осталась в одних только лентах и тонком набедренном пояске. Ей стало не по себе: одно дело снимать одежду самой, другое – когда так. Она ухватилась за волосы: их больше не стягивала в тугую косу розовая лента. Она растаяла, и волосы развевались по волнам, совершенно непослушные и пышные. И это насовсем. Детство кончилось. Прежде она этого не осознавала, протест внутри заглушал всё. А сейчас она понимала, несмотря на то, что Фарах много раз рассказывала ей, как живут взрослые дэви, она сама достоверно не знает, как же сложится жизнь… Будущее маячило расплывчато, посылало предвестия, то грозные, то радостные. Чему верить? Да даже сейчас – где она? Куда пропала Фарах? Где привычный мир? Где небо и где вообще все? И что это за свет, над которым она парит?

Гаэ пригасила глаза, чтобы свет не слишком их слепил, и вгляделась внимательней. Там, внизу, под лучами, как будто была поверхность, бурлящая, вспыхивающая и выбрасывающая из себя яркие всполохи, которые выше сливались в сплошные лучи. Это нечто – исполинский светящийся шар, погребённый под слоем темноты.

– Гитэн! Гитэн! Онсарра-Гитэн! – крикнула Гаэ, догадываясь, что видит, но крик её утонул в тишине, не покинув её губ.

Но она теперь не боялась. Она смотрела на свет и в мыслях её рождалось невероятное: столько света остаётся в недрах! Сейчас на поверхности тёмное время, а здесь так ярко! Такая масса энергии и тонет во тьме… В мыслях Гаэ, охваченных провидением, появился новый образ: этот светящий шар, Гитэн, во всей силе светит прямо на небе. И храм, и долы – под ним, их заливает свет, тёплый и яркий. Свет изгоняет темноту с неба и из сердец, темнота навечно нисходит в недра. Это был переворот, но отчего-то Гаэ была уверена, что такое возможно. И что Онсарра-Гитэн… этого хочет. Ей казалось, что он совсем живой, ведь говорил же магистр Джанад о нём так, будто он способен иметь желания.

«Гаэ… Гаэ…» – чей-то голос вдруг возник в сознании и заполнил его, вытеснив волнующие видения. Кто-то звал её, и зов шёл снизу.

– Это ты? – Гаэ обратилась к свету. – Ты говоришь со мной?

Но ответом ей было всё такое же протяжное:

«Гаэ…»

И этот зов повторялся. Сам свет или нечто неведомое, скрывавшееся в нём, твердило её имя снова и снова.

«Чего ты хочешь? Чего?» – мысленно откликалась Гаэ, но ответом ей были лишь новые видения… Оранжево-золотое небо и тепло. Белые шпили обителей, к которым идут нити энергии от сияющего шара, шебды и дэви… незнакомые и… не такие, как она.

Она протянула руки вниз. Кончики пальцев почувствовали жар, который шёл от света, но серые нити волн предусмотрительно подняли её выше, и Гаэ не успела обжечься. Она попыталась пошевелиться ещё, но нити стянули сильнее и сжались так, что Гаэ стало труднее шевелиться.

«Наверное, это дэви меня несут, – догадалась она. – Стоят где-то там и тянут меня к себе волнами. Мне бы очень хотелось ещё здесь побыть, но они сильнее. А ты… ты хочешь, чтобы я осталась?»

«Гаэ…» – зов прозвучал в последний раз и смолк. И тут же прекратились странные видения, Гаэ ощутила холод и пронзительное одиночество. Нити потянули её вверх, и она увидела, как свет внизу тает и медленно меркнет, тогда как темнота сгущается, закрывая её взор. Гаэ оказалась в сплошной черноте. Она даже не видела саму себя! Темнота скользила по лицу, стала мягкой и осязаемой, как ткань, которая окутывала её словно одежда. Она щекотала глаза и губы, будто хотела попасть внутрь. Но Гаэ крепко зажмурилась и стиснула губы, не подпуская её.

«Я тебе не дамся! Я тебя не боюсь! – думала она. – Уходи! Оставь меня!»

Она дёрнулась и перевернулась на спину. И тут же лица коснулся слабый серый свет. Гаэ распахнула глаза и вся обмерла от того, что её светящееся сердце на миг померкло – так её впечатлило то, что она увидела. Посреди черноты над ней высилась высокая и будто призрачная дэвини… Она была в чёрных одеждах с белыми кантами на треугольном воротнике. Спокойное лицо обрамляли чёрные волосы, высокий лоб оплетала лента с кибой, широкая, и письмен на ней было много. Будто вся история Большого мира записана на её лбу… Огромные белые глаза с чёрными точками зрачков пристально смотрели на Гаэ, и ей показось, что незнакомка видит её насквозь. Тонкие белые руки её были сложены на груди, а изящные пальцы сжимали серое полотно, которое расщеплялось на бесчисленные нити, тянувшиеся в темноту и соединявшие её в единое целое. Именно эти нити и принесли Гаэ к её ногам.

«Кто вы?» – подумала Гаэ, но, конечно, не получила ответа. А через мгновение незнакомка исчезла и юную дэви вновь окутала сплошная тьма. Из мягкой ткани она вдруг преобразилась в холодный и липкий поток, который словно жидкая пура облепил лицо и грудь Гаэ. Первозданный холод пробился к её сердцу прямо через энергометки и начал оплетать его плотным чёрным кононом. Точно таким же, какой Гаэ видела у Фарах, да и вообще у всех. И это причиняло ей чудовищную боль, как душевную, так и физическую. Белое сердце сопротивлялось, обжигая её изнутри. Гаэ стало так больно, что она закричала:

– А-а-а-а! Нет! Не трогай меня! Не трогай!

И она толкнулась ногами о пустоту. Из нагревшихся ступней вылетела яркая искра и точно лезвие посоха разрезала темноту. Гаэ закрыла руками грудь, обнимая себя за плечи. Единственный свет был внутри неё, и она так захотела, чтобы он засиял и снаружи. И пусть даже ей будет ещё больнее, она вытерпит! Но не позволит темноте овладеть ей и её волей. И сердце отозвалось. Оно вдруг раскалилось и расширилось так, что Гаэ показалось – вот-вот вырвется из груди. И в тот же миг темноту окончательно отогнало внутреннее поле, засиявшее тонкой белой сферой, которая теперь окружала юную дэви. И Гаэ рассмеялась и раскинула руки... Она ещё раз толкнулась ногами и полетела вперёд, ощущая забрезжившее впереди чужое присутствие. Многие ждали её. Вскоре она увидела впереди скалы, сплетённые из стеблей, и выступавшую из них просторную платформу. На самом краю её стояли юные дэви и махали ей руками. Гаэ немедленно захотела к ним и, снова толкнувшись, легко преодолела оставшееся расстояние. Но как только она коснулась ногами платформы, то тут же упала. Силы внезапно оставили её, а она даже не понимала, почему.

– Ничего, это бывает, – раздался над головой голос Фарах, – ритуал труден. Ничего!

Гаэ ощутила, что сестра нежно гладит её волосы, одной рукой подхватив голову. Прикасались к ней и другие дэви, их ладони скользили по плечам, по рукам, даже по спине. От них шло тепло, и с каждым касанием Гаэ получала заряд энергии, который разбивал холод, сковавший её. И потому вскоре она поднялась и с благодарностью взглянула на сестёр. Они смотрели на неё с улыбками, а Анут вышла вперёд, поднося ей новое платье.

– Вот! Это твоё первое, – сказала она. – Давайте оденем её!

И дэви вновь окружили её плотным кольцом и помогли облачиться в голубые одежды юности. Волосы её они красиво уложили на плечах, лишь слегка перехватив лентой под затылком. Гаэ была очень рада.

– Как я теперь хорошо выгляжу! Благодарю вас всех! – говорила она, сияя, и осматривала себя. Новое платье достигало щиколотки, так что из-под его подола были видны ноги в синих лентах, у него оказался треугольный ворот и рукава чуть выше локтя. Сама материя слегка серебрилась и была более тонка и послушна мысли, чем детская.

– Довольна? – спросила её Фарах. – А теперь ступай дальше. Тебя ждут старшие дэви. А мы пойдём, встретим тебя после ритуала.

И юные дэви быстрой стайкой убежали, скрывшись в одной из арок, которые образовывали скальные стебли. Гаэ проводила их взглядом, а потом обернулась – и увидела дэви-матерей. Их было больше сотни, но большая их часть сидела на свёрнутых кольцами синих стеблях, а перед ней небольшим полукругом стояли пятнадцать наставниц в длинных белых или синих одеждах с золотыми полосами, идущими от ворота до подола. В отдалении от наставниц у самого края сидели и старицы в серебристых покровах: одеждах с капюшонами, которые полностью скрывали их тела. С ними была и сама Ламех Белая. Гаэ невольно загляделась на неё. Почему мати со старицами? Почему не с остальными старшими дэви? Хотелось спросить. Гаэ даже не смутило бы, что ради этого придётся подойти к самим старицам, перед которыми Фарах внушала ей почтение и которых она до этого видела только издали. Но волны велели идти мимо, вступить в полукруг, где её ждали. Гаэ дёрнула плечами, по краю её незримого внутреннего поля побежало несколько быстрых искр. Гаэ не нравилось, что теперь ею снова пытаются управлять в важнейший момент её жизни. На лицах наставниц, которые пристально наблюдали за ней и, конечно, заметили её недовольство, промелькнули улыбки. Но кто-то и нахмурился.

Гаэ остановилась перед ними, обводя взглядом. «Что дальше?» – этот вопрос так и стучался у неё в мыслях.

– Гаэ Ламех, – проговорила высокая дэви Риджа, которую в храме считали второй после Ламех, – подойди к любой из нас.

– А как мне выбрать? – звонко спросила Гаэ.

– Просто прислушайся к самой себе и выбери, – мягко сказала Риджа.

Гаэ на всякий случай нахмурилась и вышла в центр круга. Фарах рассказывала, что старшие дэви могут говорить загадками, а то и молчать в ответ на простые вопросы. Эх, вот когда она станет такой как они, то будет совсем другой! Будет говорить ясно и понятно со всяким, кто подойдёт. Упираясь руками в бока, она медленно обвела взглядом ряд дэви… спокойные лица, взгляды, пронизывающие насквозь, но молчаливые. Взгляд Гаэ зацепился за лицо Инан Ламех. Ясное, взрослое, с огромными светло-голубыми глазами. Тонкие губы строго поджаты, длинные чёрные волосы оплетают синие ленты.

«Мать Таннара, – подумала Гаэ, – и почему она дала ему такую судьбу? Он ведь не хотел покидать храм!»

Гаэ знала, что Инан тоже была дочерью Ламех Белой, её сотворницей. Сестрой? Нет, так Гаэ о ней никогда не думала. Ее сестры – Фарах и Анут и ещё многие юные дэви, с которыми она так весело выросла. Инан – чужая, почти незнакомая, а потому не сестра. Но… Гаэ развернулась к ней всем корпусом и зашагала, упрямо печатая шаги и не спуская взора с её лица. Другие дэви казались ей ещё более холодными, чем Инан. И она ведь приняла имя Таннара… это тоже нельзя забывать.

Гаэ остановилась перед Инан и громко сказала:

– Выбираю тебя!

Инан не ответила. Она подняла руку и её раскрытая ладонь оказалась над макушкой Гаэ. Юную дэви всю пронзил белый поток волн. Он был холодным и не очень приятным, напоминал ту темноту, которая пыталась подобраться к сердцу. Наставницы окружили её плотным кольцом и неотрывно смотрели погасшими глазами, которые мерцали бледными огнями. И у Гаэ возникало ощущение, что вместе с потоком они смотрят прямо внутрь неё, видят, как пульсирует её сердце, что она смущена всем этим. Их взгляды проникают ниже, сосредотачиваются на утробе. Гаэ это особенно не понравилось, ибо сия часть тела была для неё интимна настолько, что она сама старалась начисто забыть о ней. А под взорами дэви утроба будто проснулась и заворочалась в животе, как неприятный и тяжёлый комок. Гаэ обхватила себя руками вокруг живота, пытаясь хоть так прикрыться и прекрасно понимая, что это бесполезно. Она сжала губы и постаралась сосредоточиться на сердце, отвлечься хоть так от неприятного осмотра, который вызывал у неё всё большее омерзение. И потому она испытала большое облегчение, как только Инан убрала руку. Взгляды наставниц изменились. Из нейтрально наблюдающих они стали задумчивыми и обеспокоенными. Риджа даже подошла ближе и взяла её за запястье прямо пальцами.

– Что? Что случилось? – спросила Гаэ. – Уже можно идти?

Но Риджа обратилась не к ней, а к Инан,

– На сердце и в утробе Гаэ не появилось темноты. Без неё она не сможет связываться с Тёмными Пустотами. Как она будет приводить монады? Такая сильная дэви… – Риджа наконец-то посмотрела на Гаэ. – Скажи, что ты видела, когда была над Гитэном? Темнота проникала в тебя? Она холодная… холоднее всего. Ты её чувствовала?

– Да! Она была! – ответила Гаэ. – Но я её отогнала, я не выношу темноту!

– Как ты могла отогнать? – усомнилась Риджа. – Ей все покорны. А нити были? Они должны были нести тебя над Гитэном.

Гаэ нахмурилась и поджала губы. Её жгло страшное неудобство из-за того, что наставницы только что так глубоко заглянули в неё, а потому раскрывать им воспоминания не хотелось. Но Риджа ждала, и Гаэ, потупив сердитый взор и ковыряя пальцами правой ноги толстый стебель на полу, неохотно сказала:

– Там была какая-то дэви, нити исходили из её рук. Но я убежала! Не хочу, чтобы она меня трогала!

Она подняла глаза, но не увидела во взорах наставниц сочувствия или хотя бы любопытства. И это так её рассердило, что она окончательно сбросила свой «взрослый» облик и пронзительно крикнула, глядя прямо в лицо Риджи:

– Не хочу темноты! И вы тут все только смотрите! Мне не нравится!

Она сложила руки на груди и отвела пылающий взор в сторону. Если бы она повела себя так перед сёстрами, то они тут же бросились бы утешать её, но старшие дэви были неприступны.

– Наверное, её очень напугало видение, – произнёс кто-то, – такое случается. Недра Гитэна впечатляют, волны могут выдать желаемое за действительное. Гаэ, будь откровенней, скажи нам больше.

Но Гаэ не хотела. Она хмурилась и молчала, готовясь отбиваться, если опять дэви заглянут внутрь неё, но… в этот миг всех их окутал пронзительный трепет.

Это подошла Ламех Белая. Молча она встала рядом с Гаэ и провела рукой над непокорной головой дочери. Её ладонь излучала жар, так что Гаэ всю пробрало дрожью, но внутри наступил покой, и Гаэ ощутила стыд за свой недавний выпад.

– Госпожа, – обратилась Риджа к Ламех Белой, – Гаэ лишена темноты. Высока вероятность, что в будущем она не сможет творить самостоятельно. Столь сильная дэви и только помощница?

Ламех, не отводя взора от дочери, негромко ответила:

– С Гаэ всё хорошо.

– Но госпожа… – послышался голос другой дэви.

Ламех обернулась к вопрошающей.

– Всё хорошо, – с едва заметным нажимом повторила она. – Инан, принимай её в ученицы. Она избрала тебя.

Инан поклонилась творице и возложила руку на плечо Гаэ, привлекая её к себе.

– А характер у тебя трудный, как посмотрю, – заметила она.

Гаэ ничего не ответила и даже не подняла взор на свою наставницу. Несмотря на вмешательство мати, настроение было испорчено. Она даже не слушала слов Инан, пока та отводила её наверх и говорила что-то про будущее учение. Гаэ шла рядом с ней, всё так же обнимая себя руками вокруг пояса. Она не могла думать. Все мысли были заполнены лютой смесью из негодования, обиды и стыда.

Потому она очень хмуро и неприветливо взглянула на магистра Джанда, который дожидался её вместо сестёр, восседая в привратной зале. Обычно его величественный вид всегда приводил Гаэ в восторг, но сейчас она, ускользнув от руки Инан, подошла к нему молча и уселась на стебель рядом, глядя в пол.

– Чем ты расстроена? – услышала она его негромкий голос. – Ритуал не оправдал ожиданий?

– А-а-а, – протянула Гаэ и повернулась к нему лицом, ощутив, что он искренне хочет поддержать её. – Во мне нет темноты! И все дэви так и рассердились, когда это увидели. А я вообще не люблю, когда со мной обсуждают творение. И ещё смотрят в меня! Ниже… чем в сердце! Вот шебдам же никто так не смотрит? Никто так не обижает их?

И она подвинулась к магистру ближе, с ожиданием заглядывая в его лицо. Такое же непроницаемо спокойное, как у мати, но куда более участливое, чем у старших дэви.

– У шебдов хватает другого, что может обидеть, – ответил магистр Джанад, – когда я вступал в юность, меня…. Отдали. Вот, видишь, – он приподнял край кибахи, и Гаэ увидела на его высоком лбу крохотную щербинку, сидевшую над правой бровью. На том самом месте, где она когда-то видела красные болезненные энергометки у пленённых шебдов.

– Моя пыль крепко помнит то, что было давным-давно… много эр назад, – проговорил магистр Джанад, – я был отдан принцу-инуту Маванари, который забрал меня с собой на Анис-Гитэн. И хотя это избрание изменило те скромные пути, которые закладывала моя мати, след от того мига, когда палец принца Маванари коснулся моего лба, останется со мной до погибели. Они не сойдёт, даже если я буду менять пурное тело бесчисленное множество раз. В тот день я ощущал себя… ужасно.

И он опустил кибаху, закрывая след. Гаэ немного помолчала, потупив взор.

– Со мной тоже навсегда останется то, что было сегодня, – медленно произнесла она. – Но сначала-то всё было прекрасно! Я видела Гитэн! Я его узнала! Магистр Джанад, скажите, а Гитэн… он ведь живой, как сердце, правда? Он обладает волей, желаниями?

Глаза магистра на миг сверкнули белым светом, и Гаэ ощутила, что его внутреннее поле расширилось и охватило их плотным покровом, так что разговор стал приватным.

– Гитэны – вершины искусства шебдов, – сказал он, – величайшее мастерство – трудиться над Гитэнами и быть их архитектором. Но главное отличие искусства шебдов от искусства дэви – мы не вкладываем в творения живые монады. Потому ничто из сотворённого нами нельзя назвать живым, даже если оно выглядит таковым… а если оно неживое, то у него нет воли и желаний. Но желания испытает кое-кто иной, кто связан с Гитэнами.

– Кто? – тут же спросила Гаэ.

– Среди нас, мастеров миротворения, их называют сверхсуществами. Они пробуждаются из волн, которые связывают сознания воедино. Объединение сердец – их монада. То, что зовут Ци, и есть такое сверхсущество, но великое, объединяющее всех, и та темнота, которую ты боишься и которой противостоишь, – его часть. А кроме того и у всех Гитэнов есть привязанные к ним малые сверхсущества… и у Онсарра-Гитэна тоже. Вот только та сущность, которую питает свет недр Онсарры, очень сильна. Она способна сравняться по силе с Ци, если обретёт достаточное число последователей. И она борется… она желает, чтобы Онсарра-Гитэн был полностью под её влиянием. Но это случится только когда все шебды, дэви и инуты поверхности примут её, вольно или невольно. И в то же время эта сущность сама не покорится никому, не уступит этот Гитэн, даже если темнота сожмёт её со всей мощью. Потому тогда я сказал Нинье Ниан, что ей не покорить Онсарра-Гитэн. Нинья полна темнотой Ци и верна ей как никто. А та, кто живёт в пламени Гитэна, ненавидит темноту.

– Это она звала меня? – спросила Гаэ взволнованно. – Таким эхом! По имени!

– Я полагаю, да, – ответил магистр Джанад, – но посоветую тебе – не рассказывай этого никому. Ибо эта сущность – враг Ци, а потому её имя под запретом. Ты только вступила в юность и скоро приступишь к более серьёзному изучению волн и творения. Только когда ты обретёшь глубокое понимание того, как складывается жизнь, мы сможем вернуться к разговору о том, что хранит в себе Онсарра-Гитэн. А кроме зова… ты видела что-нибудь?

Гаэ снова немного помолчала.

– Я видела странное, – ответила она, глядя в пространство, – если вы мастер миротворения, то можете себе представить: как было бы, если бы весь свет, который находился внутри Гитэнов, был бы снаружи? Если бы огромный шар света висел в свободном пространстве! Прямо в небе! А мы бы все летали вместе с храмом прямо под светом. И не нужны были бы световые горы. И небо было бы ярким! Золотым!

Она смолкла. Удивительные картины роились в её воображении, далёкий мир… незнакомый и несуществующий. А магистр Джанад смотрел и будто видел это внутри неё. Но ему Гаэ не боялась открываться.

– Немногие смогут понять тебя, – медленно проговорил он, – но я понимаю. Такое бывает. Но не здесь: ни один инут или дэви этого не видели. Это видят лишь мастера миротворения, которые создают подпиточные вселенные на Анис-Гитэне. Иногда появляются такие, внутри которых есть светила, висящие посреди пустоты. Помнишь, я тебе показывал спутники звёзд? В таких вселенных на них могут жить разумные существа. Но все это – под покровом Анис-Гитэна, в его милости и желании. Живущие там не ведают, что время их исчисляется волей, исходящей извне. Нашей волей. Они не способны это познать… но они свободны в своём незнании.

– Почему? – спросила Гаэ. – Зачем это?

– Таков порядок Большого мира, – ответил магистр Джанад. – Мы владеем всем, а выше нас лишь Белая Вечность, чьи законы мы вынуждены учитывать, ибо их не изменить при помощи материального мира. Ты ещё не знаешь толком, что такое монады и как их надо приводить. Но когда Инан Ламех поведает тебе это, то ты поймёшь, зачем нужны младшие миры и почему мы контролируем их жизнь.

– И вы контролировали? – спросила Гаэ. – Вы могли вот так вот! Одной рукой взять и сотворить мир? Со светилами, с другими существами, которые не похожи на нас?

Она так расчувствовалась, что и сама махнула рукой, случайно ударила стеновой стебель и высекла из него крупную искру. Тонкие губы магистра Джанада тронула едва заметная улыбка.

– Мог, – ответил он, – хотя и не один, конечно. Но я бывал главным среди остальных мастеров. Это величайшее дело для шебдов и нэтци. Да, они тоже участвуют. И твоя мати… Она была там со мной. Долгое время мы провели во дворце Ци, наблюдая за тем, как рождаются и погибают миры, которыми питается Анис-Гитэн.

– А что стало потом? Вы сюда пришли?

– Да, пришли. Но это уже совсем другая история.

Магистр Джанад смолк, и его внутреннее поле отступило. Гаэ поняла, что разговор окончен и она не должна больше ни о чём спрашивать. Она прислушалась к волнам… В храме наступал новый день, а её ждали сёстры. Теперь она была среди них равной.

– Мне пора идти, – негромко сказала Гаэ. – Я надеюсь, когда я буду знать больше, я и пойму то, чего пока не поняла. Благодарю, магистр Джанад.

Она поднялась со стебля и почтительно склонила голову. Наверное, так ей следовало прощаться и со старшими дэви после ритуала, но она теперь и не вспоминала о том. Магистр чинно кивнул ей в знак прощания. Гаэ погрузила каждое его слово в глубину памяти, туда, куда никто, кроме неё, не сможет проникнуть. В приподнятом, но спокойном настроении пошла она к сёстрам, которые только сейчас заглянули в залу.

Глава 10. Инан Ламех

Гаэ пробудилась на новом ложе-лепестке и с удовольствием вытянулась на нём во весь рост, наблюдая за тем, как её платье восстанавливает форму, становясь голубым платьем юности. Стебли комнаты, низко склонившиеся над ней во время сна, поднимались, и она радостно осматривала небольшое, но уютное пространство, принадлежащее только ей одной.

Когда два дня назад они с Фарах покинули нижние залы, к ним сразу подошёл мастер-хранитель храма. Он сказал Гаэ, что ещё заранее заготовил для неё стеблевые покои, однако она может высказать несколько пожеланий, согласно с которыми он сделает жилище более удобным для неё лично. Гаэ обрадовалась и попросила, чтобы её комната была под самым куполом и в ней был бы прозрачный стебель, через который она могла бы любоваться световой горой. К сожалению, именно это требование мастер и не мог исполнить.

– Комнаты юных дэви находятся в глубине храма, – сказал он. – Я могу лишь только заставить стебли вашей комнаты создавать изображение горы и того, что её окружает. Если вы пожелаете.

Но Гаэ отказалась. И вместо этого попросила, чтобы её покои были рядом с покоями Фарах и Анут, что мастер и исполнил.

Жилищем Гаэ была довольна, хотя ещё не успела к нему привыкнуть. Ритуал забрал у неё так много сил, что едва только мастер позволил ей войти в готовую комнату, как она тут же легла и погрузилась в глубокий сон, длившийся более дня. Сейчас же она чувствовала, что наступает светлое время, и, вскочив с ложа, пронеслась по комнате. В этот миг стебель, закрывавший ход, развернулся, и внутрь заглянула Фарах. Гаэ тут же подскочила к ней.

– Ты чего сразу пришла? – закричала она на сестру. – Дай насладиться тем, что я теперь тут главная!

Фарах улыбнулась и вошла в комнату, окидывая её взглядом.

– Успеешь ещё, – ответила она, – а у меня уже убрали второе ложе, на котором ты спала. Даже не верю – пусто как-то! Но теперь я тебя возьму с собой – Инан и меня учит. Я, признаться, не ожидала, что ты её выберешь. Она строгая.

Гаэ пожала плечами.

– Думаю, что не строже остальных, – беззаботно заметила она.

– Может быть, – ответила Фарах, – а знаешь, то, что я тебя воспитывала, было не только поручением мати. Инан меня тоже на это благословила. Сегодня она начнёт учить меня чему-то новому. Ну и ты будешь получать начальные знания о творении.

– О творении? – Гаэ даже удивилась. – Так сразу? А шагание по небесам?

– Это будет позднее, – ответила Фарах, – творение всё равно главное для любой дэви, и учатся ему долго и трудно. По небесам шагают уже матери. Куда тебе-то?

Фарах взяла её под руку, но на Гаэ вдруг напал ступор. Она вспомнила, как старшие дэви заглядывали ей в утробу, а Инан, сотворница, никак не защитила её от этого, а наоборот была проводницей чужих взглядов. Слово «творение» теперь прочно соединилось в сознании Гаэ с теми ужасными мгновениями.

– Не пойду! – выпалила она. – Во мне всё равно нет темноты! Фарах, а можно как-то переменить учителя? Я не хочу учить сейчас творение, я бы лучше пошла к Эйсе или магистру Джанаду, чтобы они учили меня трудиться со светом и волнами. Не хочу… пурный кокон!

Фарах покачала головой и не удержалась от смешка.

– Да никто тебе не даст сейчас кокон! – воскликнула она. – А того, что было на ритуале, не повторится. Инан в первое время будет просто с тобой беседовать, может, погрузит в волны – вот и всё!

– А вдруг мне дадут дитя? – привела Гаэ другой сильный аргумент.

– Где ты видела в храме новосотворённых детей? – спросила Фарах. – Никто тебе никого не даст! До нового сезона творения ещё целый эон! Идём же, мне что, Инан сюда звать?

Гаэ покачала головой. Нехотя она поплелась следом за Фарах, которая крепко держала её под руку. Попадавшиеся им на пути молодые шебды-техники волн оглядывались и даже шутили с Гаэ, но она отвечала им только обречённо-испепеляющим взглядом. Последний коридор они преодолели так – Фарах тащила Гаэ за обе руки, а юная дэви, упираясь в пол пятками, тяжело скользила за ней. От её стоп на стеблях оставались дымящиеся пылью тёмно-серые следы. Инан, стоящая перед входом в учебную залу, молчаливо наблюдала за ними. А как только они остановились, спросила у Гаэ:

– Неужели я такая страшная, что Фарах пришлось так вести тебя?

– Она просто растерялась после ритуала, – ответила вместо сестры Фарах, – и не может прийти в себя.

– Ну, это бывает, – спокойно заметила Инан и крепко взяла Гаэ за руку, – волнующее событие для любой дэви.

– Мне понравилось всё, кроме осмотра! – выпалила Гаэ. – Не хочу темноту! Не хочу пурные коконы!

Говоря это, она зажмурилась и мотала головой, тогда как Инан мягко втянула её в комнату. Только внутри Гаэ открыла глаза и замерла, ожидая увидеть пуру, свисающую со стеблей жуткими серыми сосульками, или клубящиеся рукава пыли. Но вокруг ничего этого не оказалось. По сути это была обычная маленькая зала, только стебли в ней образовывали не скамьи, а удобные ложа, на которых можно было и отдыхать, и беседовать. Гаэ даже почувствовала разочарование из-за такой прозаичности. А Инан улыбнулась и провела рукой по её волосам, будто она была маленькой.

– Ты у меня единственная младшая ученица, – сказала она, – посиди пока здесь, ещё немного отдохни. Фарах должна будет пойти к старшим ученицам. Я дам им наставление, а потом вернусь к тебе. И мы просто поговорим. В этом ведь нет ничего страшного?

Гаэ пожала плечами и послушно осталась в зале.

Ждать было скучновато. Гаэ рассматривала своё платье, заботливо расправляла складки на рукавах… Так хотелось сейчас пробежаться в нём по храму! Чтобы все увидели, какой она стала. Жалко, что когда Таннар уходил, то не увидел её вот такой: в голубом наряде юности и с волосами, уложенными по-взрослому. Он ушёл за врата и придёт лишь спустя десяток эонов, на следующий праздник дэви… А сейчас он наверняка уже где-то возле световой горы. Далеко…

Гаэ подумала об этом с грустью, но вдруг поняла, что с наступлением юности врата храма стали для неё открыты. Да! Её могли бы забрать из храма злые дэвини, пока она была мала. Но теперь-то! Она никому не дастся! Скорей бы, скорей бы побежать к вратам и наконец-то выскочить наружу!

Эти мысли так взолновали её, что она подскочила с лепестка и совершила несколько прыжков по комнате, воображая, что бежит по стеблям гор, а потом взмывает в небо! Она прыгнула ещё раз, со всей силы толкаясь ногами, так что взлетела под самые своды. И тут ловко ухватилась руками за стебли, упёрлась в них ногами и повисла вниз головой. Фарах прежде немедленно окликнула бы её и велела спуститься. Но Гаэ только теперь поняла, что больше не зависит от сестры и может делать что хочет. Захочет – залезет на самый шпиль храма, захочет – пойдёт в недра, захочет – будет сидеть в купальне целый день. От этого она развеселилась ещё больше и издала восторженный визг. Раскачавшись на руках, она замолотила ногами по воздуху. Ступни её засветились, с них дождём посыпались голубые искры и во все стороны тонкими нитками забили молнии.

Как раз в это время в залу вернулась Инан и устремила на Гаэ требовательный взгляд. Она не сказала ни слова, но Гаэ почему-то замерла, вися на руках с растопыренными в разные стороны ногами. Она уставилась на Инан и ощутила, что должна спуститься. Это было странное чувство, рождающееся где-то в сердце, как мягкий укор… Гаэ поджала губы и соскочила вниз. Она хотела грациозно опуститься на ноги прямо перед наставницей. Но вместо этого покатилась кубарем, едва не врезавшись в неё. Тем не менее она встала и, сложив руки, устремила на Инан невинный взгляд, слегка улыбаясь.

Инан невозмутимо поинтересовалась:

– Что это ты делала?

– Я представляла световую гору, – ответила Гаэ, – я хочу туда пойти! Ведь можно же теперь, да? Я большая!

– Можно, но сейчас у тебя время учения, – ответила Инан и указала на лепесток, – садись.

Гаэ уселась на то же место, с которого спрыгнула, а Инан присела на другой лепесток напротив неё. Гаэ стала рассматривать её платье, округлый серебристый ворот, красивое, но строгое лицо. Во время ритуала она не особо-то интересовалась внешностью сотворницы, а теперь её это увлекло. Всё же прежде она мало времени проводила рядом со старшими дэви. Ей даже захотелось протянуть руку и потрогать рукав платья Инан или прядь её волос.

В залу вошёл шебд-служитель, несущий на лиловом лепестке-подносе две большие чаши с голубоватой амброзией. Гаэ с удивлением посмотрела на него. А служитель с поклоном подал одну чашу Инан, а вторую ей.

Прежде Гаэ считала, что такие служители помогают дэви только в купальнях, да на больших празднествах снуют между техниками волн и воинами, расставляя яства и трансформируя залу. Иными словами – служат обществу, что в глазах Гаэ было делом достойным. Но если она или Фарах хотели есть, то шли за амброзией сами… а служитель, ощутив её взгляд, сказал:

– Я служу госпоже Инан Ламех.

После он поклонился и вышел. Гаэ наклонила голову набок и с немым вопросом в колких глазах уставилась на наставницу.

– Каждой дэви-матери полагается служитель, даже среди свободных,– сказала ей Инан. – Пей амброзию, я вижу, что ты очень голодна.

Но Гаэ не спешила пить. Она пристально наблюдала за тем, как сотворница поднесла чашу к губам, как величаво отпила из неё, а потом отставила, не выпивая сразу всё. Только после этого Гаэ пригубила и свою порцию. Голубая амброзия оказалась очень сладкой, густой и непривычной. Гаэ догадалась, что такой питаются старшие. Она вспомнила, что попробовала её из чаши Фарах, а потом показывала сестре пылевой язык с налипшей на него посеревшей слизью, в которую обратилась густая амброзия. Детская пыль ещё была неспособна расщепить её. Однако теперь Гаэ чувствовала, что с лёгкостью вкушает взрослую пищу. И ей действительно очень хотелось есть после всего пережитого.

Как только они обе поставили на стебель опустевшие чаши, в комнату вновь вошёл служитель и тихо унёс их. Гаэ проводила его взглядом, но её отвлёк вопрос Инан:

– Так о чём ты мечтаешь, Гаэ? Чего хочешь?

– Шагать по небу! – громко ответила юная дэви, прямо глядя на наставницу. – Хочу быть сильной, как мати! Хочу биться и побеждать!

Она вспомнила прошлое, теперь кажущееся далёким. Надменная Нинья Ниан, стоящая на поверженной дэвини. Она, Гаэ, станет сильной и однажды сойдётся с Ниан, сметёт её, налетит белой волной и с силой ударит ногами. Но в отличие от Ниан, она будет милосердна…

– Я хочу защищать наши долы и нести свободу всем, кто её желает, – решительно продолжила она, глядя в лицо Инан, – и чтобы весь Онсарра-Гитэн стал свободным!

Инан немного помолчала. Пылкость Гаэ никак её не впечатлила, но она милостиво молвила:

– Прекрасные мечты и стремления, достойные дэви, которая станет великой. А как же дети?

– Не хочу детей, – прямо сказала Гаэ и внутренне напряглась. – Тем более, что-то говорили про то, что я не смогу? Дэви тогда так противно на меня смотрели! Почему?

На этот вопрос Инан не ответила. Она качнула головой и, прикрывая глаза, спросила:

–Ты знаешь, сколько у тебя сотворников и сотворниц?

Гаэ пожала плечами.

– Фарах говорила, что этого никто точно не знает, кроме самой мати. Ну вот, она, Анут – мои сёстры, Эйса, ты, матери Даджи, Найган, Тиман, Усин, Хамал, мастер Айджин, мастер Гивор. Вот кого я знаю.

– А всего триста дэви, считая нас с тобой, и бесчисленные шебды, – молвила Инан. – Стольких мать Ламех сотворила за всю жизнь, очень долгую… Она творила прежде, чем ушла на твердыню Анис, и после того, как вернулась оттуда. Ровно через один эон в нашем храме начнётся новый сезон творения, и впервые Ламех Белая не будет участвовать в нём как творица. А может быть, не будет больше творить вообще, ибо в волнах живёт предвестие, что ты – её последнее дитя, великая дочь.

– Это поэтому она сидела со старицами?

Гаэ даже вскочила, так как её всю пробрало холодным волнением. Мало она ещё знала о старицах, но Фарах говорила, что они хранят в себе угасающую жизнь, что дэви становится старицей, когда силы её истощаются, и она уже не творит, не участвует в активной жизни, а только наблюдает. Долго-долго смотрит, сидя в недрах храма, становится молчаливой, неподвижной и в конце концов растворяется в Пустоте. Гаэ захотелось побежать к мати, найти её в недрах и спросить – неужели она теперь такая? Неужели не будет больше сильной? Не шагнёт за горизонт?

Но Инан не дала ей убежать – она крепко взяла Гаэ за руку и объяла своим внутренним полем, усмиряя её волнение и усаживая назад.

– Успокойся, – сказала она, – Ламех Белая совсем не старица. Она сильная и храм по-прежнему под её надёжным покровительством. Иначе, поверь, на нас бы снова попытались напасть. Но творение она завершила на тебе. Понимаешь, Гаэ, последние дети – вершина искусства твориц. Все свои умения, весь накопленный опыт, всё совершенство духа матери отдают самым младшим. Ламех сотворила последними Анут, Эйсу, Фарах и тебя. Дэви высоко вас оценивают, все вы – её лучшие творения. Анут – прозорлива, она видит сквозь время, старицы её слушают, и уже сейчас она о многом молчит. Эйса – будущий великий мастер, один из тех, кому покорится искусство миротворения. Фарах – великая мать, она приняла тебя на воспитание, едва вступив в юность, и прекрасно справилась. Но ты отличаешься более всех. Ты сильна, своевольна. И нам ещё предстоит разгадать, какой промысел Ламех вложила в тебя. Но ты однозначно – защитница свободных. И твои мечты отражают это. Но всё же я хочу, чтобы ты дополнила свои желания искусством творения. Да, есть дэви, которые творят очень мало. Но я не знаю ни одной, которая бы отказалась творить вообще. Пока ты юна, я буду раскрывать знания, которые позволят тебе в дальнейшем приводить в жизнь новых дэви и шебдов. Я открою тебе секрет жизни, и ты обретёшь власть над пурой и пылью, сможешь управлять не только своим телом, но и чужим. Ты сможешь понимать чужие пути, будешь вести судьбы и давать имена. Поймёшь, что есть жизнь и смерть, а потом как мать обретёшь над ними власть. Таков путь дэви, величайший из путей на Анис-Гитэне.

Гаэ не ответила. Она молчала и хмурилась. Инан говорила о творении слишком ультимативно, в её словах оно заслоняло всё, что Гаэ хотела.

– А как же шагание по небу? – все же спросила она. – И искусство волн? Я тоже хочу это знать!

– Ты узнаешь, – спокойно ответила Инан, – но знания о творении – основные, и они куда обширнее, чем всё остальное, поверь мне. А теперь я позволяю тебе спросить то, о чём ты хочешь. Вопрошай.

Гаэ на миг призадумалась, а потом спросила о том, что волновало её ещё со времени обряда.

– Вот тогда на меня все рассердились из-за того, что во мне нет темноты, – начала она. – А собственно, что это за темнота? Магистр Джанад говорил, что это часть сверхсущества Ци. Но зачем оно нужно нам, свободным, если оно угнетает?

– Это не только часть сверхсущества, – ответила Инан. – Тонкие волны, которые несут в себе причины всего, состоят из двух видов противонаправленных энергий: восходящей энергии света, которую ты видишь внутри себя как сияющий шар, и нисходящей тёмной энергии – эманации Тёмных Пустот. Энергия света – это желания и воля, энергия темноты – сила и судьба. Оплетая сердца всех тёмной энергией, Ци направляет желания и волю согласно со своим великим замыслом, с судьбой Большого мира. Но для дэви темнота также несёт канал монад. У каждой дэви он есть, и через него она связывается с Тёмными Пустотами, приглашая монады для творения. Ты пока не можешь увидеть его, власть над каналом получают только дэви-матери. Тёмные Пустоты же – великое волновое пространство, которое содержит в себе монады всех, кто окончил жизнь и готовится вновь её начать.

Потому темнота важна. Нет темноты – нет возможности выстроить такой канал, и дэви не может творить. Она обречена только принимать в утробу чужих детей и творить так, как заповедует истинная мать. Потому все и обеспокоились – ты вершина искусства Ламех Белой и в тебе нет темноты. Я тоже изумлена, но после разговора с ней надеюсь, что всё ещё образуется. И темнота появятся в тебе.

Гаэ недовольно поморщилась и дёрнула плечом. Разговор опять вернулся к творению, тогда как ей хотелось узнать больше о мире, о Тёмных Пустотах. И о том, что есть темнота.

– Не надо мне, – ответила она, нахмурив брови, – я вот что хочу сказать. А почему именно темнота проводит монады? Почему не свет?

– Так заповедовала госпожа Анис Ци, – ответила Инан, – тёмная энергия – доминирующая энергия, тогда как свет слабее.

– А если наоборот? – спросила Гаэ. – Что тогда будет?

– Крах мира, – ответила Инан совершенно равнодушным голосом, – свет развяжет волю каждого, и всё выйдет из-под контроля. Тебе лучше не думать о таком и не высказывать предположений.

Гаэ немедленно решила, что это будет главным объектом её размышлений в ближайшие дни.

– А я думаю, это было бы красиво, – задумчиво произнесла она и, подняв руку, взглянула на ладонь. Посреди неё родилась крохотная звёздочка. Под взглядом Гаэ она поднялась в воздух и осветила её лицо… Она была почти как Онсарра-Гитэн, свободный от темноты. Гаэ взглянула на лицо Инан и сжала звезду в ладони. Нельзя ей говорить о том, что она обсуждала с магистром Джанадом.

– А монады? – спросила она. – Откуда они берутся? Мне магистр Джанад сказал, что тут нужны подпиточные вселенные, а ты говоришь про Тёмные Пустоты.

– Вот ты уже куда метишь? – Инан усмехнулась, хотя глаза её остались спокойны. – Будет тебе ответ. Монады – это единичные сгустки нематериальной энергии. Они нисходят из Белой Вечности, бесконечного океана энергий за пределами Большого мира. Монады несут в себе причину всякой жизни, но из Белой Вечности они приходят сплошным потоком, слабые и пустые. Тогда как для всех нас, для дэви, инутов и шебдов нужны особые, «тяжёлые» монады. Они образуются после того, как монада проходит через множество воплощений и накапливает в себе энергию, достаточную для того, чтобы стать причиной жизни для таких, как мы. И эти перевоплощения происходят в младших мирах. Ныне эти миры отделены от нашего, Большого мира. Ими владеет Анис-Гитэн. В его подпиточных вселенных младшие монады воплощаются в иных живых существ и переживают там бесчисленное множество жизней, становясь тяжёлыми. Как только такая вселенная-младший мир накапливает достаточное количество тяжёлых монад, мастера схлапывают её. Она угасает, погружаясь обратно в глубину Анис-Гитэна, а тяжёлые монады попадают к нам, в Тёмные Пустоты. И творицы берут их и создают новых дэви, инутов и шебдов. Великие матери могут отличить с первого взгляда, чья монада пришла из младших миров недавно, а чья жила и перевоплощалась в Большом мире долгое время. Я знаю от стариц, что ты прошла долгий путь, и я открою тебе. Возможно, эта жизнь, которую ты начала, последняя для тебя… Мати хочет, чтобы ты знала это уже сейчас. И относилась более ответственно к каждому поступку.

– Почему последняя? – спросила Гаэ, ощущая внутренний холод. – Что же будет потом?

Инан помолчала. Она сомневалась в том, что говорит, но воля Ламех Белой побуждала её отвечать на эти трудные вопросы.

– То, что называют вознесением, – ответила она, – Белая Вечность не только испускает начальную жизнь, она и путь к иной жизни, к великому бытию за пределами времени и пространства. Великие дэви и инуты прошлого, а кто-то говорит, что и шебды возносились, и… их жизнь возвышалась над погибелью. Вот только за последние десять эр в Большом мире не было ни одного нового вознесённого. После неких событий Анис Ци закрыла небеса Белой Вечности, и никто не покинет Большой мир, прежде чем она не отменит своё решение.

– А почему она так сделала? – немедленно спросила Гаэ. – Что случилось?

Инан покачала головой.

– Среди старших дэви, таких, как я, никто этого не знает, – ответила она, – а тебе и тем более рано об этом думать. И на этот раз довольно с тебя вопросов. Теперь же сядь удобнее. Я научу тебя погружаться в тонкие волны и видеть в них энергию света и тьмы, которые сплетают судьбы. Без этого умения не получится ничего.

Гаэ помедлила. Ей очень хотелось убежать и с кем-нибудь обсудить услышанное. Раз уж Таннар ушёл, то вполне подошёл бы Эйса. Но Инан встала над ней, и Гаэ пришлось остаться. Пальцы наставницы упёрлись ей в плечи, и Гаэ невольно поддалась им и опустилась на лепесток, принимая полулежачее положение. Руки она сложила на коленях, разжала правую ладонь и выпустила из неё звезду. Она парила рядом с ней, и Гаэ казалось, что она её охраняет.

Инан не обратила на это внимания. Её ладонь легла Гаэ на лоб, плотно прижимая её голову к лепестку, так что невозможно было пошевелиться. Пронзительный и ровный взор упёрся в непокорные глаза. И Гаэ ощутила, что сознание её будто заколебалось, затуманилось. Глаза её сами собой закрылись, и перед мысленным взором предстала серая пелена, внутри которой происходило неясное движение. Белые искры – энергия света, чёрные нити – энергия тьмы. Нечто подобное она уже видела очень давно, над полем боя через глаза мати. А сейчас смотрела сама, правда, взгляд её был нечётким. Тьма от неё всё время ускользала, а света было мало.

«Мир плавает в темноте, – говорила Инан где-то там, за краем сознания. – Так было всегда. И ты можешь только принять это».

«Я хочу изменить», – подумала в ответ Гаэ, а потом мысли её спутались, когда она погрузилась в волны ещё глубже.

***

После погружения Инан не сразу отпустила Гаэ. Она провела её по недрам, рассказывая и показывая, где и что находится. Гаэ, немного успокоившаяся во время погружения, слушала её, с интересом всё разглядывая и проникаясь новой атмосферой. В недрах было тихо, приглушённый свет скользил по стеблям, сплетавшимся в высокие своды, а воздух наполняла приятная прохлада. Инан показала ей залы, в которых собираются старшие дэви, решая дела дола, и маленькие комнаты, в которых учатся юные. Они снова вошли и в недра света, где совсем недавно происходило посвящение, только теперь тут было темно – густой туман из серой пыли заслонял свет Гитэна, так что Гаэ не смогла его увидеть, хотя подбежала к самому краю.

– Осторожней, – деловито предупредила её Инан и повела дальше, крепко держа за руку.

Они заглянули даже в одну из пустующих зал творения, хотя Гаэ перед её вратами вновь упёрлась пятками в пол и заходить не хотела. Но внутри не было ничего особенного, если не считать овального бассейна в полу, заполненного пурой, да двух соцветий, похожих на алтарь Дымного света, но более мелкого размера. Гаэ с любопытством всё разглядывала, даже потрогала пальцем гладкую пуру, которая заполняла бассейн.

Потом Инан показала ей вход в покои стариц – протяжённые туннели из стеблей, уходящие в самый низ. Там было темно, и Гаэ испугалась туда идти. Но Инан и не позволила, сказав, что к старицам входят только те дэви, кому это позволила сама Ламех Белая. Единственной старицей, которая оказалась вне этих правил, была Агмин Древняя. Она восседала в праздничной зале недр, куда Инан привела Гаэ в самом конце. Агмин восседала на одном из стеблей, смиренно сложив руки на коленях. Глаза её были плотно закрыты, белые волосы длиной ниже пояса рассыпались по плечам и будто сливались с просторными одеждами, которые плотно покрывали её фигуру, а вокруг ног расстилались как небольшой шатёр. На голове Агмин блистал венец, совсем как у высшей дэви. У ног её лежали венки, сплетенные из серебристых цветов с тонкими и острыми лепестками.

Гаэ подумала, что старица просто слушает волны, и хотела подбежать ближе, но Инан остановила её, ухватив за пояс платья

– Постой! Перед тобой великая прамати! – сказала она негромко, – Она когда-то сотворила саму Ламех Белую, а ныне погружена в небытийный сон. Да, Гаэ, так спят те старицы, кому скоро придёт черёд уходить из жизни. За гранью погибели их ждёт иное воплощение, но некоторые ждут милости Анис Ци, мига, когда она вновь откроет небеса Белой Вечности. Только старицы находятся в своих покоях, а Агмин перед тем, как заснуть, велела, чтобы её не устраняли из храма, который она прежде защищала как самое дорогое. «Пусть сёстры и дочери всегда приходят ко мне», – так она и сказала прежде чем навеки застыла здесь пять эр тому назад.

– Так к ней можно подойти? – оживилась Гаэ. – Можно ей что-то сказать?

И она тут же попыталась вырваться из рук Инан. Агмин так и притягивала её, приводила в восторг. Гаэ прежде никогда и не думала, что увидит ту, кто сотворила саму мати! От такого осознания у неё голова шла кругом и ей очень хотелось хоть что-нибудь сказать старице. И услышать её ответ… Ведь это же будто живое прошлое!

Но Инан покачала головой и удержала её.

– Не нужно тревожить её без причины, – сказала она, – да, дэви подходят к Агмин и спрашивают её совета. И она порой отвечает, но не словами. Её волю чувствуешь, как лёгкое колебание волн, затрагивающее самые тонкие чувства. Но видишь – у её ног цветы? Это две из твоих сестёр ухаживают за Агмин, расправляют и обновляют её одежды, укладывают волосы. Если ты неосторожно что-то нарушишь, то тем самым прослывёшь непочтительной.

Гаэ пришлось согласиться. Она покидала залу, непрестанно оглядываясь на древнюю старицу. Инан вывела её из недр и только тут отпустила окончательно, велев явиться к ней на следующий день сразу же после пробуждения. Гаэ на мгновение застыла перед ней, раздумывая, куда направиться – пробраться в недра, которые были теперь для неё открыты, или же побежать к вратам храма и наконец-то выйти наружу? Последнее желание пересилило, и Гаэ, издав радостный вскрик, припустила бегом по коридору. Инан даже задержалась, молчаливо провожая её взглядом.

По дороге к вратам Гаэ столкнулась с Эйсой и при этом в беге едва не налетела на него: Эйса в последний миг выставил вперёд себя ладонь и мягко поймал её волнами.

– О, какая ты стала прекрасная! – сказал он, окидывая её взглядом с головы до ног. – Фарах говорила, что ещё три декады тебе остаётся ходить ребёнком. Я даже не поверил, что для тебя проводят посвящение!

Он опустил руку, и Гаэ, освободившись от волн, подскочила к нему и обхватила руками, доверчиво прижимаясь щекой к его плечу. Эйса обычно принимал её объятия терпеливей других шебдов, не замирал в них неподвижно, хотя и вёл себя стеснённо. Вот и сейчас он только возложил руку на её плечо.

– Пойдём наружу! – прямо сказала ему Гаэ, отстраняясь, – мне ведь можно уже, да?

Эйса помедлил.

– М-м-м… – начал он.

– Ну что ещё?! – воскликнула Гаэ на весь коридор. – Чего мне ещё ждать, чтобы меня выпустили? Не хочу!

– Не кричи, – проговорил Эйса. – Раз ты юная, то тебе, конечно, можно. Но лучше будет, если я или сёстры будем тебя сопровождать. Обстановка на Онсарра-Гитэне очень изменилась с той поры, как Атма пали.

Гаэ только тряхнула головой. Не раз она слышала между сёстрами и шебдами разговоры о семействе Атма. После восстановления храма о них заговорили не сразу, но Гаэ теперь знала чётко и понимала: в ту ночь войну начали Атма по велению их дэвини. При этом не предупредив об этом свободных, которые поддерживали с Атма дружеские связи с самого начала Онсарра-Гитэна. Ниан победили их, и после этого семейству пришлось трудно. Вот только Гаэ не поняла, в чём именно трудности. Шебды обычно говорили о разделении долов и о том, что многие мастера разбежались по соседним Гитэнам, не желая служить Ниан. Кто-то даже осмелился примкнуть и к свободным. Разговоры же дэви были более секретны. Когда Гаэ пыталась подобраться к ним и послушать тоже, Фарах просто закрывала ей уши руками и заглушала волны, так что Гаэ совсем ничего не воспринимала. Она страшно сердилась и один раз даже пихнула сестру ногой. Но дэви были непреклонны в своём намерении оградить её от подробностей.

И потому сейчас Гаэ гадала… как же изменился этот мир, который она на протяжении десяти эонов видела только через прозрачные стебли?

Вместе с Эйсой она вышла за врата, и как и в первый раз в жизни над ней распахнулось вольное небо с бегущими по нему сияниями. Они мерцали неярко, по-вечернему тихо, и небо приобрело глубокий фиолетовый цвет. А впереди всё так же лежал город, и синие дали дальше, и световая гора… Теперь из её жерла лился не сплошной луч света, а отдельные светящиеся хлопья, рассыпавшиеся на большой высоте дождём искр.

– Так красиво! – воскликнула Гаэ, озираясь и подходя ближе к краю площадки перед храмом, за которой начинался крутой спуск. – И как жаль, что я так долго ничего этого не видела!

– Всему своё время, – ответил Эйса, становясь за её спиной, – потом и по небесам шагать будешь. Увидишь это всё с высоты..

– Ага! – ответила Гаэ с лёгкой обидой в голосе, – это ещё когда меня научат! Сначала ещё всякие там творения… Слушай! – она приободрилась и подбежала к Эйсе, беря его под руку. – А возьми ты меня в ученицы? Ты же меня раньше немного учил, мы разбирали карточки! И теперь учи чему-нибудь! Например, как управлять волнами! Я лучше буду тоже мастером, как ты!

И она с ожиданием заглянула ему в глаза.

– Только шебды зовут себя мастерами, – ответил Эйса, – да, дэви изучают простые искусства волн и созидания. Многие знают их в совершенстве, иначе они не могли бы творить рабочие точки. И может, я и буду учить тебя направлять волны… Но не для того, чтобы ты была такой, как я. У тебя другой путь, другой промысел.

– Ладно, пусть другой, – кивнула Гаэ, – но я не хочу, как…

Она замолкла, не совсем понимая, как выразить то, что она чувствует. Просто слов о том, что она не хочет пурные коконы, было недостаточно.

– Я хочу защищать долы свободных, – сказала она, глядя на световую гору, – это для меня главное. Хочу, чтобы как мати тогда! На её месте я бы вызвала ту Нинью на поединок! Не стала бы осторожничать! Если она такая злая, то нечего ей уступать!

Эйса даже засмеялся.

– Думаю, из тебя выйдет самая стойкая защитница, – сказал он к удовольствию Гаэ, – вот только с Ниньей мати поступила правильно. Иначе нам всем пришлось бы втянуться в противостояние с Индаман-Гитэном. А Ниан и её семейство не то чтобы злые. Они просто строгие приверженцы законов Ци и нас, свободных, не любят. А так… не злее остальных старших семейств.

– А по мне так самые, – ответила Гаэ, – это от них меня прятали?

– Отчасти да, – ответил Эйса, – прежде, когда Атма ещё властвовали, было спокойнее. А теперь Ниан их растоптали до основания.

– А как это – «растоптали»? – спросила Гаэ. – Сёстры всё шепчутся о чём-то, а мне не говорят. Но теперь-то можно знать? Скажешь?

Эйса поджал губы, но всё же ответил:

– Когда семейства непримиримы, победившее имеет право уничтожить побеждённых. Волны говорят, что теперь там только дэвини Атма одна и осталась. Сестёр и дочерей от неё отлучили. Сыновей-инутов бросили гореть в Гитэн. И её супруг, властитель Унмэй-Атма, тоже сгорел. Для высших дэви это страшнейшая боль…

У Гаэ в глазах вспыхнул ужас.

– Как это – сгорели в Гитэне? – изумилась она. – Просто за то, что оказались слабее?

– За то, что посягнули на власть, – ответил Эйса, – среди высших всегда так. И знаешь… лично я считаю, что Атма хоть и сочувствуют положению шебдов, но по нравам были такими же, как Ниан. Если бы победили, то наверняка тоже раздавили бы дэвини Нинью и её семью. Все они одинаково бьются за право владеть большим…

Эйса нахмурился, и лицо его стало строгим. Он опустился на кривой стебель у края площадки и устремил взгляд на световую гору.

– Не хочу больше об этом говорить, – коротко сказал он.

Гаэ села рядом и замолчала. Почему-то теперь у неё не хватило духа спросить – а как же могли сгореть в Гитэне незнакомые и неведомые сыновья-инуты.

Молчали они долго. Гаэ сидела за спиной Эйсы, опираясь локтем о его спину, и смотрела на долы, которые тонули в сине-фиолетовой дымке вдали за городом. Свободные долы, как хотелось ей помчаться туда и ближе увидеть древа и холмы…

Но вот тишину вчера рассеял едва слышный треск, идущий с неба. Эйса и Гаэ одновременно подняли взоры. По темнеющему небу двигалась яркая точка, оставляющая за собой след из светящихся дуг. Как только точка опускалась, от неё во все стороны расползалась сетка молний, которая и издавала треск, а точка взлетала выше, очерчивая в фиолетовом небе новую дугу. Гаэ пригляделась, пригасив глаза, и увидела через огромное расстояние крохотную фигурку в развевающихся одеждах. На голове её поблескивал венец, а ноги под юбками ярко светились. Неизвестная поджимала их, возносясь, и била ими по воздуху, отталкиваясь и рассыпая молнии.

– Видишь? – негромко спросил Эйса. – Высшая дэви шагает над нашими долами. Небеса свободны для всех, кто умеет шагать. Вот выпустили бы тебя маленькую – она бы и увидела. И забрала.

Гаэ пожала плечами, провожая глазами незнакомую дэви. Она пересекла небо прямо над храмом и вскоре скрылась за горизонтом.

– Это ты просто так пугаешь, – ответила она, – но как же красиво шла! А Инан мне ни слова не сказала о том, как можно так шагать.

Эйса вдруг засмеялся.

– Я говорил Инан, что к тебе нужен подход, – сказал он, – но она пока всё по-старому.

– А ты не смейся, – велела ему Гаэ, – если не захочу, то и не пойду к ней завтра. А убегу в долы!

– И никуда ты не убежишь! – к ним подошла Фарах. Рядом с ней была и сестра Анут. Она прижимала руки к груди и поглядывала на Гаэ с молчаливым ожиданием.

– Что это за речи? «Не пойду?» – тем временем спросила Фарах с возмущённым удивлением. – Нельзя не слушаться наставницу! И не позорь меня перед Инан, а то она скажет, что я провалила воспитание!

– Пусть попробует сказать! – задорно ответила Гаэ. – А я – другая! Так что нечего ей. А ну, догоните меня!

Она вывернулась из-под руки Фарах и со всех ног помчалась вперёд по хребту, который тянулся к далёкой световой горе. Она толкалась ногами, выбивая искры, и подскакивала высоко, чувствуя что вот-вот шагнёт, как великая дэви. и полетит за горизонт… А сине-чёрные стебли разворачивались перед ней, расстилались, открывая дорогу, ведущую дальше, в свободные долы. И от этого Гаэ казалось, что сам Гитэн поддерживает её желание, её первый бег на свободе. Иногда она подскакивала особенно высоко, перелетая по широкой дуге через трещины и зазоры между горными стеблями, внутри которых чернела пыль. Эйса и Фарах бежали за ней. Фарах подскакивала, как и она, и звала, прося вернуться. А Эйса смеялся и наоборот подначивал Гаэ бежать дальше, спасаться от скучной науки Инан. А за ним следом мчалась и сестра Анут, поддерживающая руками свои длинные юбки.

– Гаэ! Гаэ! Не убегай! – её голос, далёкий и шепчущий, Гаэ слышала лучше, чем оклики Фарах и Эйсы. И зов Анут тревожил… Но она не могла остановиться, прежде чем не взбежала на стебель, загнутый кольцом и возвышающийся над остальными. Небо стало почти непроницаемо чёрным, и лишь редкие розоватые вспышки чуть подсвечивали его. Свет излучал кристаллический купол храма, да в долине чуть светились синим шпили обителей. А так все захватывала непроглядная темнота.

Гаэ с силой раскинула руки – между них родилась огромная звезда, которая взвилась высоко в небо и слабо озарила его. Гаэ мысленно направила её выше и смотрела, как зачарованная, на белую точку, сияющую во мраке, в которую звезда обратилась на большой высоте. Что было бы, если бы таких было много! Гаэ вгляделась в темноту, вспоминая, каким было это небо, когда она увидела его впервые вот так, а не через прозрачный стебель… взгляд её утонул в бесконечном мраке, и на миг она подумала, что видит в нём сам Анис-Гитэн, абсолютную темноту… а в следующий миг Фарах, Эйса и Анут обхватили её и подкинули вверх. А потом крепко схватили и понесли в храм. Эйса и Фарах были веселы и упрекали Гаэ в шутку. И одна только Анут не смеялась. Она задержалась на стебле, вглядываясь в одинокую точку света.

– А будет такое небо! – сказала она, догоняя их, и только Гаэ поняла, что она имеет в виду.

Глава 11. Служение храму

Поначалу Гаэ думала, что теперь ей только и придётся что ходить к Инан на занятия. Но вместе с обучением юные сёстры выполняли различные служения при храме. Гаэ сначала долго ломала голову над тем, чем бы ей заняться. Но вскоре после того, как Инан научила её управлять чужой пылью и исцелять всевозможные повреждения пурных тел, дело для неё нашлось. В храме это называли «целительной помощью долу».

Вместе с ещё двумя сёстрами, Сайгил и Тенат, Гаэ отправлялась в дол, чтобы исцелять шебдов. Их тела были более хрупкими, чем у дэви, и им порой требовалась помощь, чтобы восстановиться. Гаэ это дело нравилось, хотя в целительство она включилась не сразу. В самый первый раз она была в таком восторге от дальнего странствия, что убежала от сестёр далеко вперёд, а потом не сразу их нашла. Сайгил мягко выговорила ей, что целительство – дело ответственное. Ведь ожидающие помощи шебды часто мучаются от боли, потому дэви не подобает развлекаться, пока её ждут. Гаэ устыдилась и в следующие раз всегда первой спешила к страдающим.

Она разговаривала со всеми, кого исцеляла. Строители, садовники, сборщики амброзии, ткачи, ремесленники и другие созидатели оказались совсем не такими, как техники волн и воины, к коим она привыкла в храме. Они поначалу вели себя скованно, но видя, что она приветлива, расслаблялись и рассказывали ей о своих жизнях.

Но были и такие, кто не говорил совсем. Как-то раз Тенат попросила её отвести в храм одного старого шебда. Едва Гаэ его увидела, то невольно ощутила страх. Это был строитель, но не в привычной ей серой тунике, а в белых одеждах, похожих на старицкий покров. Глаза его были полуприкрыты, а внутреннее поле было неподвижно, как будто он находился во сне, хотя стоял перед сёстрами как бодрствующий.

«Только не пытайся с ним беседовать, – сказала Тенат без слов, прикасаясь к плечу Гаэ. – Он всё равно не скажет ни слова. А ты только испортишь его последний путь.»

«Как это – испорчу?» – удивилась Гаэ.

«Так. Это его последние дни. Простые шебды-созидатели живут недолго, сестра. Две, три или четыре эры – и им пора уходить, принимать погибель… И ему пора. Ты должна отвести его к его матери! В храм, где он пробудился»

«К нам?»

«Нет. В другой храм, который расположен по ту сторону световой горы. Туда. Воспользуйся трансфером, чтобы доехать. А там подойдёшь к воротам, и тебя встретят другие сёстры. К ним и проводи старца».

Гаэ согласилась. Хотя внутри не могла принять того, что ей велено сделать. С внутренним трепетом она подошла к старцу и поклонилась ему. Он как будто этого не заметил, и только в волнах Гаэ ощутила, что он принимает её приветствие. Гаэ осторожно коснулась его плеча и мягко увлекла его за собой. Старец пошёл с ней рядом, медленно, будто скользя над стеблями, устилавшими тропу, ведущую к трансферной площадке. Сами трансферы были похожи на капсулы, сплетённые из гладких голубых лепестков. В другое время Гаэ была бы вне себя от радости, что ей удастся впервые полетать на трансфере, да ещё и увидеть соседний храм, о котором она давно слышала от Эйсы и сестёр. Но скорбная миссия, которую она при этом исполняла, заглушала всю радость. Это была первая погибель, о которой она узнала уже осознанно.

Но кроме смертей Гаэ видела и новые пробуждения. За всё время её юности в храме успело вырасти несколько поколений маленьких шебдов, которые пробуждались в сезоны творения, проходившие каждые двенадцать-пятнадцать эонов. Правда, ни разу ещё не пробуждались маленькие дэви. Инан говорила, что это правильно – дэви пробуждаются лишь раз в эру. Гаэ от этого было почему-то грустно. Она наблюдала за маленькими шебдами издали, но потом потихоньку знакомилась с ними и как-то раз попросилась у Инан, чтобы ей доверили чему-нибудь поучить детей. Например – зажигать звёзды. Но Инан не согласилась.

– Дэви, которые воспитывают маленьких, должны быть спокойны и выдержанны, – строго сказала она. – Обучение – это очень сложно. Вот у Фарах это хорошо получается. Она вырастила тебя, а сейчас обучает новое поколение техников волн. А ты, Гаэ, совсем не такая. Ты только и будешь что бегать да играть с ними. Не привьешь им ни капли послушания и ответственности. А ещё, чего доброго, они и побьются при тебе!

Инан говорила это сторго, своим обычным рассудительным голосом. И Гаэ чувствовала за её словами затаённое разочарование, которое сотворница тщательно скрывала. Ведь обучение Гаэ творению по-прежнему не задавалось.

Наука Инан держалась на трёх основах – изучении чужого опыта и искусств шебдов, на практическом постижении труда с пурой, пылью и отражениями и на управлении энергией внутри себя самой.

Гаэ больше всего нравилось первое. Инан как-то велела ей несколько декад наблюдать за живущими в обители шебдами, ведь искусство их матерей раскрывается в каждой детали – начиная от изгиба бровей или толщины пальцев и заканчивая сложнейшими переплетениями судеб. Гаэ очень вдохновилась таким заданием. Но в отличие от сестёр, которые предпочли наблюдать за служителями или простыми техниками волн, Гаэ собралась подняться в залу мастеров. С упорством она преодолела испытание подъемом по прозрачному стеблю. В детстве Эйса так легко носил её туда на руках. А подниматься самой оказалось очень трудно и даже больно: когда Гаэ наконец попала в заветные залы, стопы её посерели и неприятно ныли, все исколотые мелкими щербинами, которые покрывали поверхность стебля изнутри. Но она была довольна и громко объявила встретившему её мастеру волн Айджину, что пришла изучать!

Мастера отнеслись к ней доброжелательно, позволяли ей сидеть рядом, когда они погружались в волны, и давали ей внимательно рассматривать свои руки и лица.

– Ты бы шла к молодым шебдам, – наставлял её магистр Джанад, когда она взяла его за правую руку и стала пристально рассматривать кончики пальцев, внутри которых едва заметно мерцала пыль, – на них искусство матерей видно в чистом виде! А мастера собирают на свою судьбу и тело слишком много того, что матерями не предусмотрено.

– Это почему? – удивилась Гаэ.

– Потому что чтобы стать мастером, всякий шебд должен быть готов идти вопреки, – сказал магистр, – и хорошо, если мати благословила на мастерство.

– А если не благословила, то все равно можно? – спросила Гаэ, заглядывая ему в лицо. – Мой друг, Таннар, очень расстроился, что Инан не избрала его будущим мастером! Но он ведь сможет?

– Сможет, если приложит усилия и пожелает этого всем сердцем, – ответил магистр, – он ведь свободный, над ним не довлеет воля господина инута. Потому всё зависит от него.

– Как это здорово! – восхитилась Гаэ. – Я тогда ему скажу, как встречу, чтобы он старался изо всех сил!

Нравилось ей и подолгу сидеть в картотеке, забираясь под самый купол, и считывать кристаллики, спрятанные в цветах. Правда, очень часто она читала не про то, что нужно. Увлекалась не описанием тонкостей в строении пылевых каналов, а историями о прошлом, о великих дэвини, о создании Гитэнов и разделе их между высшими семействами. Гаэ это всё казалось сказаниями, вымыслом. Но очень увлекательным. В поисках историй она заглядывала во все кристальные цветы и вскоре обнаружила, что далеко не каждый раскрывается перед ней. Не всё полагалось знать юной дэви.

С практикой творения дело шло не так гладко. Гаэ с удовольствием исцеляла уже живущих шебдов, но идея вылепить из ещё неживой пуры нечто, что способно ожить, вызывала в ней иррациональный ужас. Она опасалась одного только вида пурных чаш, а когда Инан наконец решила ей в подробностях описать процесс высвобождения маленьких шебдов из тел матерей, то Гаэ зажала уши руками, закрыла глаза и сознание, наотрез отказавшись слушать. С трудом наставница всё же рассказала ей, как и что происходит, правда, не за один раз: она дозированно упоминала при Гаэ отдельные детали и не была уверена, что ученица не пропустила их мимо ушей. Но Гаэ запомнила, и творение окончательно предстало в её сознании как нечто сакрально-страшное.

Управлять же энергией и пылью внутри себя Гаэ не могла совсем. Она не видела монад, не ощущала ни малейшего движения внутри молчащей утробы. Да и не хотела ощущать. Инан терпеливо объясняла ей, погружалась вместе с ней в волны, показывала свои ощущения, но всё было без толку. Так что однажды наставница не выдержала и решила воздействовать на нерадивую ученицу силой. Уложив Гаэ на лепесток, Инан прижала одну руку к её сердцу, а другую – к животу. Исполненная негодованием Гаэ ощутила тепло в грудных энергометках, и это было даже приятно. Но пыль в утробе дёрнулась и обожгла так больно, что Гаэ с громким визгом вскочила, вырываясь из рук Инан и рассыпая искры вокруг себя.

– Что ты издеваешься надо мной? – завопила она, чувствуя, как в веках жгутся пылевые слёзы. – Во мне нет темноты! Все равно я неспособная! Отстаньте все!

Инан тоже вспыхнула и впервые крикнула на свою ученицу:

– Нет! Есть у тебя способности! Ты просто ленивая и несерьёзная! Мати баловала тебя, так ты мнишь теперь, что должна жить иначе, а не как другие дэви! Вот завтра я отведу тебя в залу Гитэнного света и не выпущу оттуда, пока не ощутишь в себе темноту!

– Не пойду! – топнула ногой обиженная Гаэ и тут же умчалась прочь, не желая больше возвращаться к наставнице.

Такое уже не раз случалось с ней. То угнетённая неудачами и нелюбимым делом Гаэ просто не торопилась спускаться к Инан после пробуждения, а то и вообще не шла – убегала в мастерские залы к Эйсе или за пределы храма. Инан всегда отправляла за ней служителя или своих учениц, которые водворяли её назад, попрекая легкомыслием. Чтобы скрыться от благословения темноты, в этот раз Гаэ убежала в город и спряталась там у строителей. Наутро её разыскала сестра Анут и убедила вернуться, обещая, что Инан по повелению самой мати Ламех свою угрозу не выполнит.

А однажды юную дэви не смогли найти – Гаэ забралась на самый большой купол-кристалл храма и запряталась там в стеблях с небольшой корзиной белых цветов. Поначалу она не собиралась совсем скрываться от учения, а хотела немного посидеть и помечтать, глядя на то, как небесную темноту разгоняют первые розовые волны света. Но на этот раз в небе было неспокойно – с ночи на нём кружило несколько десятков высших дэви, так что тёмные своды окутывала сетка серебряных нитей, оставленных их полётами. Гаэ, как заворожённая, смотрела на них, не замечая, что опустошает корзину, поедая цветок за цветком. А дэви переговаривались о чём-то в вышине неба, их голоса доносились как тревожный неразборчивый гул. А потом две из них столкнулись – полетели друг на друга и ударились ногами, выбивая пучки молний. Затем они разлетелись и ударили снова. И опять! Остальные дэви отдалились и кружили на безопасном расстоянии, наблюдая за битвой. Наблюдала за ней и Гаэ. Прижав руку к губам, она смотрела в небо, ожидая, чем всё кончится, готовясь, если что, побежать и взглянуть на поверженную, помочь, утащить её подальше, чтобы противница не втоптала её лицом в стебли дола.

Но досмотреть бой не удалось.

– Гаэ! – стебли сами собой раздвинулись, и перед Гаэ предстала Инан. Гаэ даже вздрогнула от неожиданности, так что корзина скатилась с её колен и полетела вниз, где её поймал служитель. Инан же смотрела на свою ученицу взглядом хотя и спокойным, но недовольным.

– Ты почему не идёшь? – спросила она.

– Так вон – бьются! – Гаэ указала рукой на небо. – Почему над нашим храмом?

Инан не стала объяснять, она подошла ближе и, взяв Гаэ за запястье, заставила её подняться и молча повела за собой. Она никогда не ругалась, и только осуждение в её глазах указывало Гаэ на то, что Инан ей недовольна. И юной дэви казалось, что недовольной она бывает почти всегда.

Впоследствии она узнала, что такие битвы между высшими дэви часты и свободные долы привлекают их тем, что здесь никто не станет вмешиваться, в битву не вступят инуты и можно спокойно выяснять личные отношения, не рискуя потерять долы и шебдов.

Так проходил эон за эоном. Юные сёстры взрослели и всё больше начинали походить на старших дэви, кто пока только лицом, а кто и поведением. Гаэ же считала, что она в первую очередь растёт в силе. Белый свет в её сердце креп с каждой декадой, и она чувствовала, что скоро его будет довольно для того, чтобы она могла шагнуть за горизонт. На тренировках боя дэви, которые матери проводили, обучая юных контролировать гнев и защищать самое дорогое, Гаэ очень скоро стала первой. Никто из сестёр не мог остановить удар её раскалённых ног. А она радовалась и считала, что искусство боя дэви – её любимое учение. Сёстры вскоре и вовсе отказались биться с ней, так что Гаэ рискнула вызвать себе в противницы саму Инан. И спустя несколько попыток смогла одолеть её.

Но юная непосредственность оставалась в ней. Порой её попрекали за это, но Гаэ не слушала. Хотя возраст её постепенно приближался к первой эре, она мало думала о будущем, оно тонуло для неё в мечтах. А мечтала она о том, что Инан однажды перестанет её учить и передаст мати. И Ламех Белая наконец-то сделает из неё защитницу дола. Этого Гаэ желала. Она вглядывалась в синий горизонт, за которым темнели чужие просторы, и думала: если кто-то попытается вторгнуться в дол свободных, то она впереди всех помчится на защиту, яростная и непобедимая. Об этих мечтах она говорила Эйсе, который тихо улыбался и кивал ей в молчаливом одобрении.

Как-то раз они с Фарах и Анут посещали купальню. Сёстры разговаривали, а Гаэ тем временем отдалилась и подпрыгнула в купели, поднимая тучу брызг. Никогда она не любила просто сидеть в пурном бассейне, испивая амброзию, а потом лежать на мягких стеблях дна. Ей больше нравилось резвиться в пуре, прыгать, разгоняя её внутренним полем, так что пура вздымалась вокруг неё белыми арками и кольцами или разлеталась тысячами брызг по всей зале. Остальные дэви обычно бывали недовольны и просили её уняться и совершать омовение как следует.

И потому сейчас Гаэ была удивлена, когда Анут вдруг сказала возмутившейся Фарах, которой жидкая пура залепила всё лицо:

– Не трогай её. Пусть Гаэ радуется!

Но что-то в спокойном голосе сестры вдруг кольнуло Гаэ тревогой, и веселье её как рукой сняло. Она приблизилась к Анут, требовательно взирая на неё.

– Что это ты говоришь? – спросила она. – Тебе же тоже не нравится!

Анут пожала плечами.

– Просто, – сказала она, – кроме тебя, никто так не скачет. А если ты уйдёшь…

Анут замолкла и потупила взор. А потом покинула купель, оставляя Фарах и Гаэ. Обе они смотрели ей вслед, и Гаэ ощущала, что Фарах встревожена не меньше её.

– И что только может случиться, чтобы я ушла? – обратилась к ней Гаэ, но не получила ответа.

А ответ пришёл сам спустя несколько декад.

Глава 12. Праздник дэви

Гаэ очень ждала очередной праздник дэви. В первую очередь потому, что Таннар собирался прийти в храм. Она не видела его почти десять декад: Инан сократила внешнее служение и нагрузила Гаэ трудами по подготовке к новому сезону творения. Гаэ поначалу запаниковала, как и во всякий раз, но успокоилась, узнав, что её помощь вновь будет заключаться в плетении ленточек и полотен, в которых оборачивают совсем маленьких детей-шебдов.

Вместе с двумя другими сёстрами Гаэ предстояло приготовить полотна и ленты для более чем сотни детей, и потому ей было некогда отлучаться из храма далеко. Но Эйса рассказал ей как-то, что Таннар, несмотря на предречённую судьбу простого техника, растёт. Он оставил мирный труд и вступил на путь воина. Эйса обещал даже, что в храм он придёт уже в воинском облачении: в белом плаще и с именным посохом.

Зато другое известие вызвало у неё сложные чувства. Сестра Анут первой из всех юных дэви готовилась пройти посвящение в матери. Когда Гаэ только это услышала от Инан, то вскочила и, не дослушав наставницу, побежала к Анут. Сестра в это время была в трапезной, и именно туда Гаэ влетела с отчаянным криком: «Ты что?! Уходишь?»

Анут пришлось немного успокоить Гаэ, после чего она объяснила:

– Я просто не могу больше оставаться юной. Моё искусство требует большего. Вот вспомни, как ты сама ощутила, что больше не вмещаешься в детское платье. Так и я сейчас.

– Но ты ведь уйдёшь из своей комнаты! – ответила Гаэ. – А я так люблю то, что мы совсем рядом!

– Но я же останусь в храме, – возразила Анут, – буду приходить к тебе и Фарах каждый день!

– А творить… творить будешь? – спросила Гаэ, требовательно заглядывая ей в глаза. Этот вопрос волновал её более всего. Она не могла представить, чтобы кто-то из её сестёр занялся этим. Ей казалось, что все они в какой-то степени страшатся творения так же, как и она. Кроме Фарах, пожалуй.

Анут лишь пожала плечами.

– Ну… – протянула она неопределённо. – Не в этот же сезон!

– Значит, пока не будешь! – проговорила Гаэ и немного успокоилась. Хотя внутренне трепетала перед мыслью, что совсем скоро она увидит Анут не в голубом наряде юности, а в белых одеждах дэви-матери. В нём Анут станет похожа на Инан. Это-то и расстраивало юную дэви.

К празднеству служители украсили залу Дымного света огромными золотистыми цветами, которые вытянулись прямо из стеблей, державших своды. Гаэ каждый день приходила смотреть, как они трудятся. Она зажигала в ладонях звёзды и выпускала их. Наблюдала, как они взлетают под самый потолок и мерцают среди голубого тумана. Она ждала праздник. Но в самый день его всё пошло совсем не так, как она планировала.

***

– Гаэ, пойдём скорее! – позвала её Фарах, заходя в трапезную. – Мати приказала всем юным дэви собраться в зале Дымного света! Прямо сейчас!

– Как сейчас?! – воскликнула Гаэ, едва не подскочив. Она занималась тем, что аккуратно раскладывала на лепестках-подносах сладкие белые цветы, которые юные дэви должны были вынести в залу Дымного света и подарить в знак благословения шебдам. Гаэ ещё вчера всем сказала, чтобы её первой пустили к Таннару, и очень старалась выложить цветы на своём подносе в идеальную пирамиду.

– Дары будут позднее, – вдруг заявила Фарах. – Риджа сказала, что ритуал немного поменяется из-за… гостей.

– Из-за каких гостей? – Гаэ встала и упёрлась руками в бока.

– Не знаю, – пожала плечами Фарах, – пойдём! Я сама хочу узнать! Там не всех шебдов пустили, созидатели – все стоят у корней храма. А Риджа ещё и велела собирать дэви лично, а не через волны.

Любопытство взыграло в Гаэ, и она поспешила следом за Фарах. Вместе они вбежали в залу и встали к остальным юным дэви, которые выстроились в линию справа от алтаря. Мати Ламех Белая уже восседала на своём троне, а места вокруг занимали старшие дэви и старицы. В зале же присутствовали одни только техники волн. Гаэ, бегло оглядев их, заметила Эйсу, магистра Джанда, мастеров храма, но также и несколько незнакомых лиц. Это означало, что к Дымному свету всё же были допущены некоторые шебды со световой горы. Гаэ тут же вытянула шею и выступила вперёд, ища глазами Таннара.

Но тут к ней приблизилась Инан. Она шла вдоль ряда дэви и торопливо их осматривала. У одной поправляла ворот платья, у другой приглаживала ленты в волосах. Гаэ же Инан взяла за плечи и втиснула обратно в ряд, поставив между Фарах и Анут.

– Веди себя достойно, – сказала она, – как подобает.

Гаэ проводила Инан горящим от любопытства взглядом. А как только наставница отошла, тут же стала пихать в бок сестру Анут.

– Зачем нас собрали? Чувствуешь что-нибудь?

Анут волновалась.

– Я не совсем понимаю… – сбивчиво ответила она.

– Как поймёшь – скажи! – строго попросила её Гаэ и посмотрела на мати. Ламех Белая спокойно восседала на троне, подперев голову рукой. В этот миг она обратила свой взор прямо на Гаэ. И юной дэви тут же захотелось немного приосаниться. Она встала прямо, высоко подняв голову. Лишь краем глаза она проследила за тем, как Инан отошла от юных и заняла место возле трона. В зале наступила тишина.

А потом волны заколебались, принося известия, что в храм вошли… чужие. Эта весть потревожила сначала шебдов. Они зашевелились и начали озираться. А потом сдвинулись, образуя посреди залы широкий коридор, ведущий от врат к площадке перед алтарём. Ламех Белая поднялась с трона. Другие дэви устремили взоры в дальний конец залы, а старицы раскрыли глаза. Это шевеление не оставило в покое и юных. Даже строгая Гуна слегка подалась вперёд. А Гаэ и вовсе сделала шаг и поднялась на цыпочки, стремясь увидеть, кто же там идёт.

И вот они показались. Их было двое. Первой шла высшая дэви, закутанная в темно-зелёный старицкий покров, край которого покрывал голову. Гаэ удивилась такому наряду: движения дэви, её лёгкая походка так и излучали силу. Только вот лица её было не видно – его заслонял золотистый сияющий туман.

А рядом с дэви шёл… это точно был не шебд! Его чёрные одежды как влитые сидели на груди, а к низу расходились широкими полами, промеж которых мелькали крепкие белые ноги, оплетённые оранжевыми лентами. Такая же светящаяся оранжевая полоса шла по центру одежд.

«Инут! Инут!» – зашелестело в волнах, и Гаэ поняла, что это про него.

Гаэ никогда не видела инутов так близко и потому сейчас не могла отвести от него взгляда, размышляя, что же может инут делать в их храме? Он был ещё более чужим, чем идущая с ним дэви. Гибкая и сильная пластика его движений, будто пропитанная неведомой энергией, казалась даже враждебной. Свободные шебды, наполнявшие залу, поглядывали на него холодно, а то и со скрываемой неприязнью. Старшие дэви-матери были спокойны, а юные, как и Гаэ, дивились и с трудом сдерживали любопытство.

Загадочная гостья и инут остановились перед Ламех Белой. Мати протянула к дэви в зелёном обе руки, и та мягко их сжала. А после они вместе подошли к трону, который слегка раздвинулся, и сели на него вдвоём. Инут, который всё это время вёл себя так невозмутимо, будто не замечал вокруг никакого напряжения, совершил перед ними короткий поклон. Белая Ламех приподняла руку, благословляя его, и он направился к замершим в стороне юным дэви.

Гаэ сложила руки на груди и незаметно коснулась локтя Фарах, спрашивая, что она обо всем этом думает. Но Фарах безмолвствовала, так же настороженно глядя на инута и сведя на переносице чёрные брови.

А инут тем временем начал неспешно обходить ряд дэви, двигаясь с левого конца. Он останавливался перед каждой, молча вглядывался в лицо, после чего переходил к следующей. Возле Фарах он задержался дольше. Гаэ ощутила, что сестра вся затрепетала от его требовательного взгляда. Она опустила голову и даже зажмурилась, прерывая зрительный контакт. Гаэ хотелось взять её за руку и дружески сжать, но она себя остановила – Белая Ламех и высшая дэви наблюдали за ними, и из-за их взглядов Гаэ ощущала себя скованной. Эйса давно говорил, что ей надо вести себя более сдержанно, как истинной дэви. Где же он? Гаэ вытянула шею и вгляделась в зал, стараясь вновь отыскать там его. Но ей на глаза внезапно попался Таннар. Друг выступил из первого ряда, неотрывно глядя на неё, и в его глазах играло колкое беспокойство. На нём действительно были белые одежды воина, а из-за спины торчало остриё посоха. Как только Гаэ его увидела, тот тут же пришла в восторг! Таннар махнул на неё рукой, безмолвно призывая не высовываться. Но Гаэ улыбалась ему. Она успела уже подзабыть об инуте и думала только о том, что как только церемонии кончатся, она тут же подбежит к Таннару и всё-всё узнает о его новом призвании. А потом попросит, чтобы он дал ей свой посох. Воины их никому не дают просто так, а Гаэ очень хотелось помахать посохом, рассекая волны. Уж ей-то Таннар не откажет! Гаэ вся загорелась этим желанием, как вдруг её взор перекрыло плечо, плотно обтянутое гладкой чёрной материей.

Гаэ повернула голову и наткнулась на внимательный взор золотых глаз. Инут стоял теперь перед ней и всматривался в её лицо очень внимательно и мягко. И Гаэ тоже стала рассматривать его, изучать взором каждую чёрточку. Лицо его было красиво, хотя с более резкими чертами, чем она видела у шебдов, и тем более у дэви. И инут был закрыт – не понять, о чём он думает, глядя на неё и её тающую улыбку, обращённую к другому. Гаэ поспешила скрыть мысли и с небольшим усилием сделала спокойное лицо, чтобы он ничего не уловил в волнах. Ни к чему ему видеть, что ей нравится то, что он не уходит, стоит перед ней дольше, чем перед Фарах. Губы инута едва заметно искривились в несостоявшейся улыбке, и он сделал шаг, переходя к следующей дэви.

И тут же стало холоднее. Гаэ посмотрела на его спину, на длинные чёрные волосы, оплетённые золотыми лентами. Почему он ушёл? Смотрит теперь на сестру Анут. Может быть, потом он ещё раз взглянет на неё? Тем более что Анут отреагировала на него не очень-то сдержанно. Она отступила и махнула рукой со словами:

– Уйди! Уйди! Оставь меня!

Инут не стал задерживаться и пошёл дальше. Он осмотрел всех юных дэви по очереди, прежде чем вновь обернулся, окидывая их всех взглядом. Его пристальный взор остановился на Гаэ.

Гаэ ощутила, что сестра Фарах рядом вздрогнула. А её саму охватило тепло. Белый шар в груди запульсировал быстрее, как будто стремясь что-то ей сообщить. Но Гаэ не понимала, она смотрела на белые ступни в золотых лентах, которые шагали по гладким синим стеблям, устилающим пол храма. И она вся затрепетала, когда он вновь остановился напротив неё. Гаэ подняла глаза – инут смотрел на неё, чуть склонив голову набок, а потом протянул руку. Над его раскрытой ладонью с острыми белыми пальцами едва заметно запорхало лепестками оранжевое сияние. Оно так и тянуло к себе… почти как свет в недрах.

Гаэ подняла руку. Её пальцы коснулись сияния, ощутив тепло, и мягко погрузились внутрь, соприкасаясь с пальцами инута. В этот же миг пыль в теле резко ускорилась, вдруг обострив все чувства. Она следила глазами за тем, как её ладонь неспешно накрывает ладонь инута, а сама ощущала его всего, как саму себя. Колебания чужого внутреннего поля, лёгкий шелест пыли под его кожей… Он такой же, как она, и только одно его отличало – в груди под оранжевой полосой пульсировало нечто алое и горячее – его сердце окутывал огонь. Тогда как в ней самой жил белый свет.

Когда Гаэ полностью накрыла его руку своей, пальцы инута мягко сжали её кисть, полностью укрывая рыжим сиянием. Гаэ вновь взглянула в его глаза. Он смотрел на неё всё это время с возрастающим интересом. Его лицо как будто ожило, и на губах медленно расцветала уже заметная улыбка.

И Гаэ улыбнулась в ответ, тоже сжимая пальцами его кисть, а потом и вовсе коротко рассмеялась, ощущая вдруг вспыхнувшее в груди веселье. И инут рассмеялся, только более сдержанно. Но Гаэ чувствовала, что внутри он радуется так же, как она, охваченный теплом, которое родилось из их соприкосновения. Он несколько раз качнул её руку вверх-вниз, сжимая всё крепче, а потом обернулся к Белой Ламех и дэви в зелёном покрове. Они обе сидели неподвижно, не сводя с них исполненных спокойствием взоров, и молчали.

Инут потянул Гаэ за собой, выводя из ряда юных дэви и, ещё раз приподняв её руку, обратился к мати Ламех:

– Как её зовут?

– Её зовут Гаэ, принц Илеас, – произнесла Белая Ламех.

Инут почтительно склонил голову, а потом обратился к юной дэви:

– Гаэ?

– Ну да, – ответила Гаэ, – а почему ты меня не спросил о моём имени?

Лицо принца Илеаса вновь покрыла маска благодушного спокойствия, хотя на губах ещё продолжала таиться улыбка.

– Такова традиция, – ответил он. – Твоя мати – госпожа над тобой, я должен был обратиться к ней первой.

– Странная традиция! Я всегда сама говорю за себя, – ответила Гаэ, – все это знают! Хотя… ты ведь здесь в первый раз.

Илеас вновь усмехнулся и сжал её руку чуть крепче. Гаэ даже показалось, что их ладони едва ли не слились в одно целое.

– С этого момента я буду обо всем спрашивать тебя первой, – сказал он, – обещаю. Пойдём.

Он сделал шаг в сторону врат, но Гаэ не двинулась с места и остановила его, потянув к себе.

– Куда? – спросила она. – Сейчас будет праздник! А я ещё должна нести дары и всякое такое!

– Тебе больше не нужно этого делать, – мягко ответил ей Илеас. – Не нужно служить этому храму. Мы с тобой теперь связаны, ты ведь чувствуешь! Я тебя выбрал, а ты приняла меня. Теперь мы должны быть вместе.

Гаэ нахмурилась. Она действительно ощущала, что после их соприкосновения, которое было совершено не только руками, но и всем естеством, что-то переменилось в ней. Что нечто её тянет, принуждает идти с ним, тем, кого она увидела впервые только сегодня, идти, оставляя храм, сестёр, сотворников, Фарах и Эйсу, Таннара, мати и Инан, магистра Джанада… Куда он поведёт её? И насколько? Что-то подсказывало, что навсегда…

– А почему ты не можешь остаться? – спросила она. – Почему это я должна идти?

– Потому что моё семейство выше твоего, – ответил Илеас, – твоя мати позволила мне выбрать, она одобряет то, что я уведу тебя.

– Не хочу! – коротко бросила Гаэ. Она поджала губы, сосредотачиваясь на внутреннем свете, и резко рванула руку. Между их ладонями, прежде скреплёнными рыжими лепестками света, сверкнула белая искра, и рука Гаэ вскинулась вверх.

– Я останусь в храме! – крикнула она, отскакивая от Илеаса, и её голос разнёсся на всю залу Дымного света.

– Ты не сможешь, – сказал Илеас, и голос его прозвучал очень тихо. Он оставался невозмутим, несмотря на то, что вокруг поднималось волнение. Шебды зашевелились, придвигаясь ближе, сёстры сошли со своих мест, подступая к ней. Даже дэви-матери чуть подались вперёд.

– Гаэ! Так нельзя! – громко сказала Инан.

Однако Гаэ уже было не остановить. В её руке, которую так крепко держал Илеас, ослепительно блеснула звезда.

– Дымный свет! – крикнула она и швырнула звезду прямо в золотой гонг. В тот же миг залу сотряс такой гул, что кое-кто из шебдов и дэви даже не удержался на ногах. Волны заколебались, наполняясь туманным сиянием, а над жерлом источника взвился столп дымного света. Ослепительные клубы его закружились, поднимаясь к куполу, и вжигаясь в него, как и всегда, стремясь вырваться наружу. Гаэ показалось даже, что сегодня свет более яростен, и, как она, не желает подчиняться.

Поднялся шум. Явление Дымного света было великим таинством, и шебды пришли в смятение, увидев его. Они склонялись, закрывая лица, не смея смотреть на святыню, явившуюся прежде времени. Сёстры растерялись. Одни метнулись к Гаэ, другие к шебдам. Дэви-матери поднялись со стеблей, а Инан крикнула на свою ученицу:

– Да как ты посмела?

И только Илеас стоял спокойно вполоборота, глядя на Гаэ. Его наряд с оранжевой полосой чернел в сгущающейся сияющей дымке.

А Гаэ помчалась вперёд, уворачиваясь от волновых нитей, которыми швырялись в неё матери, пытаясь удержать. Разжигая в себе внутренний свет и направляя энергию в ноги, Гаэ прыгнула, перелетая через испуганных сестёр и гневных матерей. Она пронеслась высоко над головами мати Ламех и дэви в зелёном, закручиваясь вокруг себя, и коснулась руками Дымного света… Кожу опалил колющий жар. Её фигура во взметнувшемся бело-голубом платье на миг замерла и исчезла, растворяясь в ослепительно белых клубах на глазах у изумлённых дэви и шебдов.

А тем временем Ламех Белая обернулась к дэви. В её светящихся белым глазах мелькнул безмолвный вопрос. Дэви в зелёном изволила обернуться в ответ и, не произнеся ни слова, слегка наклонила голову.

Глава 13. Благословение Агмин

Гаэ пряталась под покровом старицы Агмин, который шатром окружал её. Только сегодня сёстры разгладили на нём складки и разложили вокруг веночки из серебристых цветов, а Гаэ, стремительно метнувшись в это укрытие, конечно же, сбила всё.

Теперь она сидела, поджав ноги, в полумраке. Одной рукой она пыталась изнутри поправить складки покрова, а другую держала около рта. После разрыва с принцем Илеасом посреди ладони чернел ожог, и Гаэ трогала его пылевым языком, пытаясь скорее залечить. В конце концов пятно ожога стало совсем бледным, но боль не уходила. Гаэ не могла понять, почему. «Обжегся ли он тоже?» – мелькнула быстрая мысль, но она тут же отбросила её. Об инуте, который сначала так понравился ей, теперь не хотелось и вспоминать!

Нырнув в Дымный свет, Гаэ не оказалась над ядром Гитэна, как то было во время посвящения в юность. Её сразу же окружил серый туман из пыли, но она быстро пролетела через него, толкаясь искрящими ногами, и оказалась в зале Гитэнного света. А уже из неё побежала к Агмин. Прамати казалась дэви единственной защитницей. Тем более что прятаться у неё под покровом Гаэ доводилось и раньше. Она невольно вспоминала тот давний случай…

Однажды Инан решила пробудить интерес к учению, показав достижения своих старших учениц, и привела Гаэ в залу, где училась Фарах и ещё шестеро сестёр. Они уже постигали искусство видения монад и начинали погружение в волны. Инан посадила Гаэ с ними и велела ей тоже прислушиваться и наблюдать за чужими внутренними полями.

«Кто знает, вдруг, видение монад озарит и тебя, ведь мати Ламех должна была вложить в последнюю дочь большие способности». – сказала она.

Гаэ было совсем не интересно искать монады. Она бы лучше поговорила о них с магистром Джанадом. Ей хотелось заглянуть в иные миры и увидеть, как монады кружатся там, обращаясь в неведомых существ, возможно, даже разумных. Но пришлось подчиниться наставнице. Однако как только Инан покинула залу, Гаэ тут же вынырнула из волн и огляделась.

Другие ученицы, в том числе и Фарах, сидели с погашенными глазами, глубоко уйдя в волны. До Гаэ никому не было дела, и ей стало скучно. Сердито хмурясь, она задержалась взглядом на лице сидящей рядом сестры Гуны. Это была единственная сестра, с которой Гаэ не дружила. Ещё в раннем детстве Гаэ как-то раз плеснула на неё пурой в купальне. Обычно сёстры ласково шутили с ней, когда такое случалось. Но Гуна почему-то рассердилась и крикнула Фарах, чтобы она лучше смотрела за маленькой дэви. Гаэ тогда очень обиделась и не понимала, почему не нравится Гуне.

«Она просто строгая, – объясняла ей Фарах. – Все дэви разные, Гаэ. Нельзя нравиться всем».

Но маленькая Гаэ всё равно пыталась подружиться, чем только надоедала Гуне. Теперь же перед погружением Гуна посмотрела на неё не очень-то ласково, и воспоминание об этом зацепило Гаэ и пробудило в ней ревность.

«Наверное, думает, что я вообще ни на что не способна!. – решила она. – Вот посмотрю, может, она сама просто так сидит тут!»

И она тихонько приставила тонкий палец к затылку Гуны, вслушиваясь в её мысли. В сознании тут же возник образ – Гуна, в отличие от неё, видела монады как крохотные искорки в бесконечной тьме... Гаэ стало даже немного неудобно, что она так глубоко проникла в чужие мысли, что она видит чужое сердце. И тем более сердце не очень для неё милое. А потому она решила подшутить над сестрой. По её воле в животе у Гуны вспыхнула тёплая искорка. И тут же всю залу сотряс испуганный крик:

«Она внутри меня!»

Гуна вскочила со стебля и, схватившись за живот, закружила по зале. Вскочили и другие сёстры, испуганные её криком, в том числе Фарах. А Гаэ покатилась со смеху.

«Давай, твори скорей! – крикнула она. – Я привела тебе монаду!»

Гуна взглянула на неё и, поняв, в чём дело, разгневалась.

«Дрянная! – закричала она на Гаэ. – От тебя одни только пакости! Ты и творицей такой же будешь ни на что негодной!»

Этого Гаэ уже не могла стерпеть, несмотря на нелюбовь свою к искусству искусств. Она вскочила и, не зная, что сказать в ответ, кинулась в драку. Впрочем, и Гуна не осталась в долгу. Они столкнулись раскалёнными ногами прямо над маленьким алтарём света, который стоял посреди учебной залы.

Вернувшаяся Инан застала зал в совершенном хаосе. Остальные дэви не остались в стороне: кто ругался друг с другом по поводу весомости поступка Гаэ и полученного за него оскорбления, кто старался разнять бьющихся. Фарах обхватила Гаэ поперёк туловища и пыталась оттащить, а Гаэ брыкалась, швыряя во все стороны молнии, слетавшие со светящихся ступней. Две другие дэви держали не менее гневную Гуну. Её глаза горели белым, и она, оскалившись, рычала на Гаэ так яростно, как будто та была врагом храма. Внутреннее поле Гуны ярко искрило. Из перебитых стеблей вилась серыми клубами пыль, кое-где занималось голубое пламя.

Вслед за Инан в залу вбежали служители и начали гасить огонь. Сама же Инан одним окриком усмирила сражение. Не разбираясь, кто прав, а кто виноват, она взяла Гаэ за плечо и вывела прочь.

«Ступай и подумай о случившемся», – сказала она преспокойно и ушла. А тишина, в которой Гаэ оказалась после этих слов, оказалась настолько горькой, что глаза юной дэви обожгли пылевые слёзы. Она побежала по храмовым недрам куда глаза глядят, и ноги вывели её в праздничную залу к Агмин.

«Пусть всякая дочь и сестра всегда приходит ко мне», – вспомнила Гаэ её последние слова и, недолго думая, запряталась к ней под покров. Там она выплакалась, вспоминая слова Гуны… Они вновь навели её на воспоминания о посвящении. Гаэ думала обо всём этом под покровом, и ей казалось, что Агмин прислушивается к её мыслям. И успокаивает, будто поглощает болезненные и колкие воспоминания, возвращая покой. Гаэ долго сидела рядом с ней. И думала – а что может чувствовать сейчас прамати за пеленой сна? Видит ли она всё то, что происходит в храме, или взор её устремляется дальше, в какие-то недоступные бодрствующим глубины бытия? Гаэ не знала… И ей хотелось замереть так же, как Агмин. И заглянуть глубже, в даль будущего. Однако к вечеру к Агмин подошли Анут и Фарах и уговорами вытащили Гаэ из-под старицкого покрова.

Вспоминая этот случай, Гаэ гадала: придёт сейчас ли кто-то? Вдруг в храм запустят того принца Илеаса? Но всё было тихо. Она сидела одна довольно долго, прежде чем ощутила чьё-то присутствие и внутреннее поле. В праздничную залу вошёл шебд.

Гаэ под покровом тут же замерла и прижалась спиной к стеблю, на котором сидела прамати. По колебаниям волн она поняла, что шебд совершил почтительный поклон перед Агмин. А затем тишину прорезал голос Эйсы.

– Гаэ!

Эйса никогда не звал её более одного раза. Так и сейчас: он замолк и принялся ждать. И Гаэ, ещё раз мысленно обратившись к прамати с просьбой о помощи, встала на четвереньки и высунула голову из-под белого покрова.

Внимательный взгляд Эйсы тут же обратился к ней. Сотворник поднял одну бровь.

– Они ушли? – спросила Гаэ, совсем выбираясь из убежища и вставая на ноги. – Можно уже выходить?

Эйса покачал головой.

– Они не уйдут, пока ты к ним не выйдешь, – ответил он, – этот принц Илеас теперь считает тебя своей супругой. И не без оснований. Между вами связь.

Гаэ поджала губы и фыркнула.

– Я не пойду! – ответила она. – Почему никто не сказал, с какой целью они пришли сюда? Если бы я знала, что из этого получится, то ни за что бы не прикоснулась к его руке! И тем более не стала бы смеяться на весь храм, как глупая!

– Я тоже не знал, что будет, – ответил Эйса, – они пришли перед самым открытием врат, из-за них в храм даже не пустили многих шебдов! Мати как узнала, что они идут, так и повелела созвать всех юных дэви. Вот и всё. Уже когда он пошёл смотреть на вас, я догадался, что это обряд сизигии, как в высших семействах! Там тоже никто не знакомится, чтобы связь была создана на истинном чувстве единения и влечения.

– И что, мати думала, что он просто посмотрит на нас и уйдёт? – спросила Гаэ.

Эйса пожал плечами.

– Скорее, нет… Гаэ, она действительно одобряет то, что он хочет тебя увести.

– Я не хочу его видеть! – воскликнула Гаэ. – Эйса, скажи всем, скажи мати, что я отсюда никуда не пойду! Пусть она велит ему и этой дэви в покрове уйти! Она говорила мне, что никому меня не отдаст!

Она взглянула на сотворника, но вдруг наткнулась на холод в его глазах.

– Гаэ, – негромко но жёстко сказал Эйса, – когда ты уже поймёшь, что, несмотря на свободу, мы все – и я, и ты, и сёстры находимся под её материнской властью? Она повелела мне тебя привести. Не вынуждай её заставлять тебя лично. И… она не хотела тебя отдавать. Когда дэви отдают – она служит чужому семейству или храму. А между тобой и Илеасом произошло другое! И… наверное, она полагает, что это правильно.

Гаэ покачала головой, болезненно морщась.

– Что правильно?! – воскликнула она. – Я не хочу уходить! Я хочу сама! Только сама!

Она топнула ногой, выбивая искру, и взмахнула руками. Эйса поймал её за кисти и мягко сжал их. Очень редко он прикасался к ней первым. Так что Гаэ невольно замерла.

– Я понимаю, – сказал он негромко. – Я понимаю, что тебе трудно и невыносимо принять то, что твоя жизнь меняется не по твоей воле. Никто из нас не знал, что такое случится! Поэтому я хочу тебе помочь! Я поеду туда с тобой. Подумай, ведь где мы, там и наш храм! Ещё бы сестра Фарах отправилась с нами… но её нельзя взять. А мы с тобой увидим иные долы. Помнишь, ты прежде очень хотела побывать далеко за горизонтом? А сейчас..

Гаэ вспыхнула и перебила его:

– Я хотела сама туда пойти! Шагать по небу! А не так!

– Но может, ты там и научишься наконец шагать! – сказал ей Эйса. – Пойдём. Хотя бы ещё раз посмотришь на него… Ведь мати всё равно повелит тебе. Неужели ты хочешь, чтобы она… отдала тебе приказ?

– Я не подчинюсь! – выпалила Гаэ. – Даже ей! Никто мне не прикажет!

– Гаэ… – чей-то чужой голос вдруг наполнил залу. Он рокотом пронёсся по стеблям, всколыхнул свет и пронял и Гаэ, и Эйсу до самого нутра. Гаэ выпустила его руки и огляделась. Взгляд её наткнулся на Агмин. Старица приподняла голову, и на её замершем лице сияли голубыми звёздами приоткрытые глаза. Гаэ вся обмерла, не веря увиденному. Обмер и Эйса.

– Ступай, – вновь раздался голос, хотя губы Агмин не дрогнули. – Принц Илеас Атма ждёт тебя. И я благословляю.

– Праматушка… – шёпотом проговорила Гаэ, а потом сорвалась с места и кинулась к Агмин, заглядывая в лицо.

– Праматушка! – воскликнула она. – Почему ты хочешь, чтобы я ушла?

– Я благословляю, – тихий шепот пронёсся по зале, и глаза Агмин сомкнулись. Она вновь замерла и ушла в глубину сна… А растерянная Гаэ всё так же стояла рядом, вглядываясь в её лицо.

– Пойдём! – тихо шепнул ей Эйса и, взяв её под локоть, мягко увлёк за собой. И Гаэ пошла… Растерянно она оглядывалась на Агмин и не могла поверить. По словам сестёр, целых пять эр прамати сидела не шевелясь, и никто не слышал её голоса. Даже нападение принца Анджаса она пережила во сне. А с ней заговорила…

Растерянной и потрясённой Гаэ вышла из недр. А возле их врат её встретили встревоженные Анут и Фарах, а с ними и Таннар, неясно как попавший в ныне закрытые для него залы.

– Гаэ! – Фарах крепко обняла её и не смогла сдержать слёз. – Мати сказала, что вы теперь супруги! И с чего вдруг?

– Я ему сразу сказала, чтобы уходил! – суровым голосом вторила ей Анут. – Зачем ты его за руку взяла? Ничего бы не было!

– Я не знаю! – с горечью ответила Гаэ, освобождаясь от объятий Фарах. – Взяла и всё! Кто бы мне сказал!

– Надо его выгнать! – выпалил Таннар, влезая в их тесный круг. – Пусть уходит! Чтобы шебдов отдавали – помню, а чтобы уже юных дэви – нет!

– Бывает такое, – мрачно ответил ему Эйса, – иначе мати бы не согласилась.

– Да он же один! – не унимался Таннар. – Ни слуг, ни воинов, одна только старица с ним. Что вообще за принц Илеас такой? Если бы кто-то из Ниан, то ещё трудно было бы отказаться. А так – пусть убирается!

– Он из семейства Атма! – возразил ему Эйса. – Никак ты его не выгонишь! Хоть они и поверженные, но всё так же мати с ними в союзе!

Таннар хотел что-то яростно возразить, но в это время появилась Инан Ламех.

– Гаэ! – спокойно обратилась она к своей ученице. – Ты должна пойти к своему супругу. Все мы… Я жалею о том, что тебя отлучают! Но мати Ламех благословила! Никто из нас не может с ней спорить…

– Почему? – возмутился Таннар прежде, чем Гаэ успела что-то сказать. – Мати, она же твоя ученица! Защити её!

Инан взглянула на своё дитя, но ничего не сказала, а только подняла правую руку.

Таннар весь как-то сжался. Он дёрнулся, будто его что-то держало, после чего понурил голову и молча пошёл куда-то по коридору.

– Что ты с ним сделала? – выпалила Гаэ, подскакивая к наставнице.

– Велела идти в привратную залу, – ответила Инан, – он и так нарушил порядок тем, что пробрался сюда. А теперь иди… – её голос снова смягчился, и она даже провела рукой по волосам Гаэ. – В конце концов, может, это и к лучшему. Рядом с инутом ты станешь высшей дэви.

– Будто я этого хочу! – выпалила Гаэ, но всё же пошла вместе с Эйсой и сёстрами следом за Инан. Фарах при этом крепко её обнимала. А Анут шла и шептала:

– Главное, никому там не поддавайся! Там другие дэви будут. В золотых одеждах.

В привратной зале принц Илеас ждал их уже один, без высшей дэви. Он стоял как чёрно-оранжевый столп, спокойный и непреклонный. Руки его были сложены на груди, проницательный взгляд сопровождал появившуюся в зале Гаэ. Для него как будто не существовало ничего, кроме неё. И он не обращал никакого внимания на столпившихся вокруг шебдов и юных дэви, которые выглядели ещё более недовольными, чем в самом начале. К Илеасу они не подходили близко, и из-за этого казалось, что его поле будто оттесняет их на почтительное расстояние. Позади них стояли дэви-матери и мастера, и сама Ламех Белая. Она взглянула на дочь, но Гаэ была так шокирована действиями матери, что даже не посмотрела в ответ. Хмуро и зло она взглянула на своего супруга, когда вместе со своими сопровождающими остановилась напротив.

– Принц Илеас! – первым заговорил Эйса. – Я хочу сказать, что Гаэ очень привязана ко многим своим сёстрам и сотворникам. Разлука с ними тяжела для неё. Потому я прошу вас дозволить мне сопровождать её, чтобы она была не одна.

Илеас обратил взор на Эйсу.

– Ты чей? – спросил он. – Мне не хочется сейчас биться с кем-то ради одного шебда.

– Я свободен, как и все служащие этого храма, – ответил Эйса, – разве этого не видно?

Он указал на свой лоб, где не было красной энергометки.

– Я спрашиваю, потому что уже сталкивался с такими «свободными», которые потом оказывались чьими-то, – ответил Илеас. – Что ж, если ты сам себя предлагаешь, то я принимаю тебя в своё поле.

– Что?! – Гаэ уже не могла молчать. – По какому праву?!

– Я не могу допустить в свой дол не принадлежащего мне шебда, – коротко сказал ей Илеас, – если ты хочешь, чтобы твой сотворник поехал с нами, то он должен стать моим.

– Нет! – выпалила Гаэ, но Эйса выступил вперёд неё и сказал:

– Я согласен! Я добровольно перехожу под вашу власть.

– Нет! Нет! Что ты делаешь?! – во весь голос закричала Гаэ. Она схватила Эйсу за руки и даже лягнула ногой. Но Эйса не двинулся. Удерживая Гаэ в стороне от себя, он преклонил голову перед Илеасом. А принц-инут поднял руку и коснулся его лба оттопыренным большим пальцем.

Вокруг Эйсы на миг вспыхнуло алое поле, и лицо его исказилось от сильной боли. Когда Илеас убрал руку, на лбу техника поблескивала алая энергометка, а сам он без сил опустился на колени.

– Что ты сделал?! – закричала Гаэ не своим голосом, и её поле вспыхнуло белым светом. – Как ты посмел?! Он свободный!

– Он сам согласился, – ответил Илеас, – он хочет с тобой, разве тебе это не нравится?

Гаэ не ответила. Из ладоней её полилось белое сияние, и она изо всех сил толкнула Илеаса прямо в грудь. Принц, до последнего ожидавший, что юная дэви не посмеет его атаковать, отшатнулся на несколько шагов, сгибаясь в поясе. Удар Гаэ был так силён, что на миг дезориентировал его. Но от следующего удара он уже успел скрыться под плотным алым полем.

– Захватчик! Захватчик! – кричала Гаэ, осыпая алое поле инута белыми молниями и быстрыми волновыми вспышками, которые зарождались прямо в её руках. Волны храма наполнились её яростным зовом, который был так силён, что некоторые молодые техники волн и воины выскочили из толпы и присоединились к Гаэ, осыпая принца ударами молний. За ними последовали и сёстры, они громко возмущались и поддерживали Гаэ. И конечно, в первых рядах атакующих оказался Таннар. Никогда прежде он не был столь разгневан. Не замечая никого и ничего, молодой воин швырял в инута целыми снопами жгучих искр. В какой-то миг он даже заслонил собой Гаэ. Старшие дэви и мастера волн призывали всех к порядку. Они вскидывали руки и плотными потоками волн отстраняли от принца Илеаса взвинченных зовом Гаэ шебдов.

Сам принц Илеас защищался алым полем от сыплющихся на него со всех сторон ударов и пытался воззвать к Гаэ:

– Что ты делаешь, Гаэ? Прекрати!

– Захватчик! Освободи Эйсу! – Гаэ не могла остановиться. Ни крики старших, ни собственное благоразумие не могли унять ярость и боль, которую ей причинил тот, кому она… открылась. Что между ними было? Почему сейчас, устремляя на него обижающие белые всполохи волн, она чувствовала такую внутреннюю муку, как будто била саму себя? Он не должен был так поступать с ней… Так пусть же горит в волнах!

Неожиданно белый свет, в котором таяла всякая ярость, охватил её сзади и сжал внутреннее поле так, что Гаэ застыла на месте, не в силах шевельнуться. Её тело изогнулось и приподнялось в воздухе, сдерживаемое светом. Она знала этот свет…

– Мати?

Почему она решила отдать её? Зачем разрешила?

– Мати, за что?!

Но мати не ответила. Гаэ ощутила, что сильные пальцы касаются её макушки. Через миг юная дэви упала к ногам Белой Ламех, лишившись активного сознания.

Глава 14. Переполох в обители Атма

Гаэ приходила в себя медленно, пробуждалась от долгого и пустого сна. Не открывая глаз, она ощутила, что лежит на широком ложе-лепестке. Оно было мягкое и удобное, но совершенно незнакомое. И таким же незнакомым было пространство, которое её окружало. Только совсем рядом ощущалось чье-то присутствие. Самое близкое и тёплое. Она протянула руку и ухватилась за жестковатый край чьих-то одежд, а потом открыла глаза и увидела Эйсу.

По-видимому, он уже давно дожидался её пробуждения, и сейчас он даже сдержанно улыбнулся. А взгляд Гаэ тут же метнулся к его лбу, на котором с правой стороны алела лишняя энергометка. Гаэ рывком села и с горестным стоном приложила к ней ладонь. Метка была чуть теплее, чем кожа Эйсы, и от неё шло мягкое излучение, щекотавшее руку.

– Ну зачем? Зачем ты это сделал? – воскликнула Гаэ, качая головой.

– А было бы лучше, если бы ты попала сюда совсем одна? – спросил Эйса. – И не надо спорить. Это было моё решение.

– Я тут не останусь! И ты тоже! Сбегу! Ни за что не смирюсь!

И она обвела комнату гневным взглядом. Разрастающаяся ярость затмевала её взор так, что она не замечала, как красиво убранство просторных покоев, сплетённых из золотисто-зелёных стеблей. Ей казалось, что высокие своды давят на голову, и только одно привлекло её внимание – в комнате помимо входа был ещё один проем, ведущий прямо на улицу. Закрывавший его прозрачный стебель был свёрнут в спираль на стене, так что за получившимся окном виднелось лиловое небо да синие верхушки древ. Гаэ никогда не видела их растущими так близко к жилью.

Эйса тем временем вложил в её руку чашу с амброзией, погладив пальцы.

– Выпей, – негромко попросил он, – ты проспала всё время, пока мы сюда добирались.

Но Гаэ даже не обратила внимания на чашу, хотя крепко сжала её пальцами. Она прислушалась к волнам. Обитель, в которой она оказалась, была так огромна, что Гаэ не смогла охватить её волновым взором. Комнату, где она спала, оплетали бесчисленные коридоры и залы, расползавшиеся во все стороны.

А в это время стебли, закрывавшие широкий вход, раздвинулись, и внутрь неспешно вошёл принц Илеас. Его сопровождала целая делегация: по правую его руку шли пятеро мастеров-шебдов, двое в длинных жёлтых туниках – мастера-созидатели, был один мастер волн и один воин в зелёно-белом плаще и с острым посохом за спиной. Последний же мастер в богатых оранжевых одеждах остался для Гаэ самым непонятным: она никогда таких не видела и не знала, чем бы он мог заниматься. Но всех этих мастеров объединяло одно – у каждого на лбу алела энергометка принца Илеаса. Рядом с мастерами выступал старый инут, одетый не в инутский длиннополый плащ, а в просторную чёрную тунику с оранжевым воротом и короткие штаны. Строгое лицо его всё было покрыто энергометками, волосы собраны на макушке в тугой пучок. И смотрел он на Гаэ и Эйсу требовательно и жёстко.

По левую руку Илеаса выступали дэви: две юных в светло-жёлтых платьях с золотыми поясами, похожими на платье самой Гаэ, и одна дэви-мать в длинных зелёных одеждах с белой полосой. Эта дэви учтиво улыбнулась Гаэ, которая, вытаращив глаза, смотрела на знатных гостей.

Вдобавок делегацию окружал целый сонм простых шебдов-служителей. На них не было никакой одежды, кроме короких белых юбок и лент, оплетавших их руки и шеи. И у всех на лбу тоже алели энергометки. Шебды стояли позади господ широким полукругом и преклоняли головы. На лицах их сияли покойные улыбки, и каждый из них что-то держал: стеблевые подносы с яствами, аккуратно сложенные полотна для одежды, чаши, ленты, какие-то изящные прозрачные трубочки, которых Гаэ никогда раньше не видела и не знала, для чего они. Да и некогда ей было думать. Едва только почётная делегация замерла в ожидании и принц Илеас, совершив церемонный поклон, сделал шаг вперёд, как она взвилась, становясь на ложе ногами, и закричала во весь голос так, что вздрогнули не только стебли комнаты, но и по всей обители разнеслось гулкое эхо:

– Освободите нас немедлен-но-о!!!

Гаэ вся дрожала от гнева, по белой коже пробегали разряды энергии, сверкающие глаза её так и жгли незнакомцев, а внутреннее поле вспыхнуло голубым шаром и волной прокатилось по комнате, ударяясь о стоящих. Слуги-шебды даже попадали с ног, уронив свои подношения, а мастера, дэви и сам Илеас невольно отшатнулись. Даже Эйса выставил вперёд руку, защищая себя от её невольной атаки.

«Да ты что? – вспыхнули в мыслях его слова. – Не гневайся! Давай спокойно с ними поговорим!»

Но Гаэ было не остановить. Тем более что принц Илеас, переглянувшись со старым инутом, коротко ответил:

– Нет.

Голос его прозвучал негромко и даже как-то блёкло по сравнению с протестом Гаэ. Но в его словах ощущалась непоколебимая уверенность в собственной правоте, и дэви не могла этого стерпеть.

– Ах так! Н-на!

Гаэ, не замечая ни возгласов дэви, ни устремившихся к ней слуг, ни даже попыток Эйсы остановить её, взмахнула рукой, и чаша с амброзией полетела прямо в Илеаса. Принц, не поведя бровью, поймал её одной рукой.

– Госпожа! Госпожа! – шебды-слуги всё же подбежали к ней, пытаясь остановить, но Гаэ отстранила их от себя вспышкой внутреннего поля.

– Эйса, беги за мной! – крикнула она.

Она метнулась к окну и, с силой толкаясь ногами, выскочила наружу, вырвалась под вольное небо.

Перед обителью оказалась просторная площадь. В это раннее время она была наполнена великим множеством простых шебдов, как созидателей, так и техников волн. Они собирались и прогуливались здесь в ожидании какого-то события, будто бы в поселении затевалось большое празднество. Гаэ поняла это, на какой-то миг уловив настроения, наполнявшие волны, – все шебды, даже обычно занятые созидатели, были спокойны и веселы. Среди них бегали дети в сереньких поясках, на синих древесных стеблях, стелившихся по площади, сидели абы, а многочисленные служители расставляли чаши с яствами. Они действовали плавно, не торопясь, разделяя общую праздничную расслабленность. Сборщики плодов несли на площадь большие корзины, доверху наполненные угощением. Но всё приподнято-весёлое настроение исчезло в тот миг, когда шебды увидели вылетающую из окна обители Гаэ…

Юная дэви ударила ногами по воздуху, чтобы не упасть прямо в толпу на головы шебдам. Но толчок её был слишком слаб, она не смогла шагнуть по небу и пролетела совсем немного, врезаясь в синие древесные стебли. Они как по команде выпрямились и стали настолько скользкими, что Гаэ никак не смогла зацепиться за них, чтобы перелезть на другую сторону. Кубарем она скатилась вниз с большой высоты, больно ударилась спиной и увидела над собой изумлённые лица шебдов – к ней немедленно кинулись со всех сторон.

– Помогите! – закричала Гаэ, поднимаясь на ноги и вцепляясь руками в одежды ближайших шебдов. – Молю вас, выпустите! Помогите выбраться!

Шебды не отвечали, с изумлением и даже испугом они смотрели на неё, пытались увернуться от её рук.

«Госпожа Гаэ хочет убежать! – прозвучало вдруг в волнах. – Господин Илеас говорит, её нужно остановить. Немедленно!»

И Гаэ увидела, как измнились при этом лица шебдов. Они морщились, но приказ волн побуждал их оставаться на месте, а не разбегаться прочь от Гаэ. Внутренние поля их засияли слабеньким жёлтым сиянием, которое охватило её, так что она ощутила, что ей становится трудно двигаться. А шебдов становилось всё больше и больше. Даже дети не убегали прочь, а ныряли в толпу взрослых и лезли поближе к Гаэ.

– Пустите! – вскричала Гаэ и, скручивая в узел обычное своё сочувствие к шебдам, раздула вокруг себя голубое поле и рванулась вперёд. Она махнула рукой, поднимая волну света, которая белым всполохом прошлась по площади, роняя с ног её пленителей. И они этого испугались, но не отступили, а поднялись перед ней.

– Не пытайтесь меня остановить! Прочь! – вскричала Гаэ, уже совсем разгневавшись. Она увидела, что в толпу из сеятелей, строителей и ткачей вдруг неведомо как затесался шебд-воин, державший в руках посох. Гаэ метнулась к нему, перепрыгивая через головы двух сжавшихся от ужаса строителей, и вцепилась руками в его посох, обжигая внутренним полем.

– Отдай! – крикнула она и выхватила оружие после недолгой борьбы. Воин опасался причинить ей вред и только воскликнул:

– Госпожа! Вам нельзя этого делать!

Но Гаэ не слушала.

– Ар-ра! – воскликнула она, гневно оскалившись, и помчалась на шебдов, вращая над головой посохом, из обоих концов которого летели синие искры. Внутреннее поле её светилось голубой сферой. Шебды в страхе завопили и бросились прочь. Но задние их ряды оставались на месте, потому они не разбегались, а падали друг на друга, сжимались и закрывали головы руками, создавая на пути Гаэ живой барьер. Гаэ тщетно размахивала посохом над их головами, стараясь разогнать. Её внутреннее поле теснило их, и они отступали, но от этого их толпа становилась только плотней. Тем более что все новые и новые шебды бежали со всех сторон, испуганные, но покорные зову принца-инута.

– Довольно! Прекрати! – голос Илеаса сотряс волны. В сопровождении троих воинов он приблизился к Гаэ, только сейчас позволяя себе гнев. Он взмахнул рукой – красная молния прошлась по посоху, выбивая его из рук Гаэ.

– Не позорься перед шебдами! – гневно сказал Илеас.

– Ты сам позоришься! – крикнула ему Гаэ. Она в порыве гнева выхватила из рук ближайшего шебда-сборщика корзину с нектаром. – Освободи меня сейчас же! И дай свободу Эйсе!

Тяжёлая корзина полетела прямо в Илеаса, описав широкую дугу в воздухе. Но прежде чем она достигла цели, один из воинов ударил в неё белым лучом, слетевшим с лезвия посоха, так что от корзины остался только чёрный пепел, упавший на мостовую крупными хлопьями. Внутреннее поле Гаэ вспыхнуло бело-голубым сиянием и, покатившись волной, столкнулось с алым полем Илеаса, которое восстало перед ним языком огня. Две энергии сверкнули разрядом молний, которые ударили в небо, породив волну сияний, и рассыпались тонкой сеткой искр, зацепившей шпили обители. На мостовой же от этого осталось выжженное пятно. И Илеас, и Гаэ невольно отшатнулись друг от друга, однако почти одновременно пришли в себя.

– Куда тебя освобождать? Куда ты пойдёшь? – первым закричал Илеас и приблизился к Гаэ – Твоя мати передала твою судьбу в наши руки! В твоём храме тебя больше не ждут! Отныне обитель Атма твой дом! И не только мы это решили, но и твоя семья!

Гневный блеск в глазах Гаэ угас на миг, она скрыла, сколь глубоко на самом деле её поразили эти слова. Мати отдала её… Но до сего мига Гаэ этого как будто не понимала, считала, что это ошибка, что на самом деле её ждут и сожалеют. Уж Фарах и Анут – точно. Да и мати… Гаэ очень захотелось поговорить с ней, понять её решение, а потому сбежать отсюда стоило хотя бы ради этого. Но вот Илеасу об этом знать было необязательно, и потому она крикнула в ответ:

– Мне все равно, куда бежать! Лишь бы подальше от тебя!

– Это неразумно! – Илеас подошёл совсем близко. – Послушай! Я все расскажу тебе, только не здесь! Объясню, почему мы приехали в ваш храм, почему избрали тебя! Только… уймись! Прекрати погром! И иди со мной.

Гаэ испепеляющим взором взглянула на его лицо, на оранжевый ворот и плечи, плотно обтянутые чёрной материей.

– Нечего мне приказывать! Я не хочу тебя слушать!

– Я прошу, – Илеас сказал последние слова тише, хотя и с нажимом, – я очень прошу тебя. Пойдём… я тебе все расскажу. Как равной. Я не могу говорить этого здесь, но, возможно, то, что ты услышишь, изменит твоё мнение обо мне.

Гаэ сложила руки на груди. Сжимая губы, она молчала, ощущая себя загнанной в угол. А Илеас, восприняв это как согласие, подошёл совсем близко и, чуть наклонив голову, сказал ей прямо в лицо:

– Посмотри, как ты их напугала, – он кивком указал на шебдов. – Разве может дэви так себя вести?!

Гаэ оглянулась. Шебды начали потихоньку вставать, помогая друг другу. Абы поднимали на руки детей и уносили их прочь. Гаэ это даже удивило – она знала, что в инутских владениях дети растут среди взрослых, покидая храмы сразу после пробуждения. Но всё же видела это впервые. А кроме того, её обжёг стыд – шебды даже не смотрели на неё, и причиной тому были страх и боль. Хоть они были враждебны к ней, а всё же как дэви она была сильнее и выше по положению любого из них.

– Это ты повелел им задержать меня, – упрямо ответила она, поворачиваясь к Илеасу, – ты должен был понимать, что я не остановлюсь просто так!

– А на тебя надо было сразу выпускать воинов? – резко спросил Илеас. В глазах его снова сверкнул гнев, но быстро скрылся. Он даже попытался улыбнуться, чуть заметно растянув губы, после чего склонил голову и вновь подал ей руку, при этом сделав красивый жест. Гаэ демонстративно сложила руки на груди. Инут ничего не ответил, а только сказал:

– Пойдем в галереи. Там и поговорим.

Гаэ высоко подняла голову и пошла к той обители, из окна которой только что выскочила. Она не оглядывалась на Илеаса, а шла, куда глаза глядят. Но Илеас мягко направлял её, подсказывая куда свернуть. Гаэ всякий раз фыркала, но всё же слушалась, так что они вскоре оказались в пустующем внутреннем дворике обители. Этот дворик выходил воротами на площадь, а по другую его сторону, за ажурно сплетёнными золотыми стеблями был виден дивной красоты сад. Только вот Гаэ не обратила на него внимания.

– Ну? – спросила она, прислоняясь спиной к золотым стеблям и по-прежнему держа руки сложенными. – Рассказывай, в чём дело!

Илеас прямо взглянул на неё.

– Мне нужна была супруга, – начал он, – ты ещё мало у нас пробыла, но скажу прямо – моё семейство переживает не лучшие времена. После того, как Ниан нас растоптали, имя Атма носим только я и моя мати. Она – старица и ей не хватит духовных сил для того, чтобы привести в жизнь новую дэви или инута. Такие семейства, где нет ни одной творящей дэви, зовут угасшими, они исчезают, когда старицы принимают погибель, а их инуты или тоже гибнут, или идут на службу к более сильным. Вот только ни я, ни моя мати не хотим, чтобы имя Атма сгинуло. Поэтому я принял решение найти супругу, которая присоединилась бы к нам.

– А зачем тебе именно я? – тут же спросила Гаэ. – Вот ещё небылица – что у вас тут нет других дэви! Даже в комнату меня пришли встречать целых три! Что тебе, мало?

Принц Илеас даже отвернулся, покачав головой.

– То были простые дэви из храма, – терпеливо пояснил он, – они служат моей мати и творят шебдов, но им никогда не привести в жизнь инута или высшую дэви, потому они не пойдут мне для создания семейства. А другие высшие семейства, среди дочерей которых я мог бы найти супругу, не примут меня ни при каких обстоятельствах, я это точно знаю! Но моя мати получила предвестие из волн – в вашем храме пробудилась сильная дэви, которая будет способна творить инутов так же, как высшие. Такое бывает. Ты не первая, кому удалось совершить переход.

– Удалось! – передразнила Гаэ, – Очень мне нужны какие-то там инуты!

Илеас едва заметно поморщился, но спокойствие очень скоро наполнило его лицо:

– Я понимаю, – задумчиво проговорил он, – ты сердишься на меня, потому что я не спросил у тебя твоё имя… Но так принято. Ты тоже должна была бы обратиться к моей мати, чтобы узнать, как зовут меня. Госпожа Ламех нарушила традицию, когда назвала меня…

– Нет! Я сержусь оттого, что меня насильно увезли из моего дома! – перебила Гаэ. – Если б я знала, зачем ты пришёл, то даже не вышла бы к тебе!

Илеас усмехнулся:

– Вот потому никто ничего и не сказал, – ответил он, – твоё семейство не относится к высшим, тебя и твоих сестёр не готовили к созданию супружеской сизигии. Потому простым юным дэви ничего не говорят, если кто-то из высших желает выбрать их как супругу. Иначе любая дэви воспротивится и выбор уже не будет основан на той чистой привязанности, которая идёт от самого сердца. Пойми, для меня этот шаг тоже был сложен. Избрать дэви из шебдов! Я предполагал, что моя супруга может не согласиться пойти со мной, но всё же подчинится воле мати. Но ты перевернула все мои представления!

– Почему бы тебе в таком случае не отпустить меня? – спросила Гаэ. – Всё равно у тебя ничего не получилось! Мне не нравится здесь! Я распугала твоих шебдов! И я просто так не сдамся! На что тебе это надо?

Илеас склонил голову набок и вновь вгляделся в её глаза. Совсем как тогда.

– Всё-таки… надо, – проговорил он. – Ты приняла меня, я чувствую. Я вглядывался во всех дэви, в твоих сестёр… Одна ты захотела, чтобы я обернулся. Так выбирают и среди высших. Ни инут, ни дэви не знают друг друга перед заключением сизигии, чтобы не нарушить знанием истинное влечение. А без обоюдного желания связь невозможно создать. И потом… Разве я стал бы уводить тебя из храма, если бы мог остаться? Но я инут Атма. Мне не место среди свободных Ламех. Да, я сразу понял, что с тобой будет сложно. Но ведь всё началось иначе. Вспомни! Я хочу, чтобы ты взглянула на меня как тогда, когда мы ещё не знали имён.

И он протянул руку… как и тогда, над его ладонью показались мягкие рыжие всполохи. Гаэ обдало теплом, она посмотрела на его пальцы, борясь с желанием вновь прикоснуться и погрузиться в то состояние внутреннего единения, которое оказалось так внезапно очернено давлением древних нравов и незыблемых традиций… Почему произошло так? Почему они не могли встретиться иначе? То, что он заставил её покинуть храм, было вдвойне болезненно как раз из-за того, что в глубине естества она ощущала – он прав в своих словах о связи…

Гаэ подняла взгляд на Илеаса. Тепло в его золотых глазах сияло мягко и призывно. А её гнев утихал, но не уходил совсем. Ярость, прежде толкавшая на импульсивные поступки, преображалась в зажатый внутри протест, в тягучее недовольство, которое давило чёрным комом её бело-голубой свет. Гаэ сосредоточилась на недовольстве и мысленно отстранила от себя то тепло, которое её манило. В тот же миг едва заметная бело-голубая волна поднялась из её внутреннего поля и с лёгким хлопком отстранила тёплое поле инута, загасив его. Илеас вздрогнул, и его золотые глаза похолодели. Он молча опустил руку.

– Где Эйса? – хмуро спросила Гаэ.

Илеас ответил не сразу, он отвернулся, глядя на стебли, за которыми виднелся сад. Внутренний холод, который он получил в ответ на просьбу, задел его больше чём всё, что уже успело произойти с момента пробуждения Гаэ.

– Я направил Эйсу в храм, – сказал он наконец, вновь оборачиваясь к Гаэ. – Он теперь служит нашим дэви. Я же хотел провести с тобой весь сегодняшний день. Я хочу, чтобы мы сблизились, несмотря на трудности.

– А если я не хочу проводить время с тобой? – спросила Гаэ.

Илеас лишь улыбнулся краем губ

– Гаэ, а с кем ты будешь его проводить? Ты здесь никого не знаешь. Ты одна. Я хотел представить тебе твоих слуг и дэви из храма, мастеров, но… – Он развёл руками с лёгким смешком. – Сейчас дэви уже ушли, а слуги напуганы, они видели твоё буйство во дворе. Я дал им время успокоиться, но если они теперь не захотят тебе служить, то я не стану их заставлять. Сегодня в нашем доле должно было бы быть празднество в честь того, что я нашёл супругу. Но по стечению обстоятельств его теперь не будет. Так что пойдём со мной. Я покажу тебе обитель, сад, храм и всё, что есть в округе.

Он снова подал ей руку, беспрекословно следуя традиции, которая побуждала его делать это снова и снова, несмотря на то, что Гаэ больше не отвечала взаимностью. Только теперь над его ладонью не было ореола тепла. И Гаэ, сама не зная почему, восприняла это как упрёк.

– Не думай, что заставишь меня чувствовать себя виноватой, – сказала она, складывая руки на груди. – Я не просила привозить меня сюда. Пойдём!

***

Недовольная Гаэ шагала по золотым стеблям, простирающимся над раскинувшимся вокруг пышным садом. Илеас шёл позади неё. Гаэ казалось, что он держится слишком близко и, чего доброго, будет наступать ей на пятки. Потому она шла быстро, совсем не глядя по сторонам. А посмотреть всё же было на что. Каждое древо сада было не похоже на другое, все их сотворили с величайшим искусством, и все вместе образовывали чарующий вид. Под тёмным небом с лиловыми разводами серебрились продолговатые листья-трубочки на синих ветвях. Из них в воздух вились едва заметные золотые искры, мерцавшие среди крон древ маленькими облачками. На многих древах висели плоды всевозможных цветов. Некоторые были маленькими и круглыми, так что Гаэ могла бы в одну руку набрать целую горсть таких, другие больше, третьи – совсем огромные, свисающие с ветвей оранжевыми гроздьями. Были и цветы: от привычных Гаэ белых соцветий до совершенно неведомых огромных рыжих лепестков, окружавших стволы некоторых древ. И почти всё в саду: и листья, и выделяемая ими золотистая пыль, и плоды, и цветы – могли светиться. Под лиловыми дневными сияниями это было не так заметно, но ночью сад наверняка приобретал ещё более фантастический вид.

И как бы зла ни была Гаэ, а красота сада все же постепенно овладела её вниманием. Она замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась возле древа с оранжевыми ветвями, раскинувшимися над дорожкой, подобно шатру. Среди тёмно-красных листьев-трубочек висели золотистые гроздья с крупными ягодами. Гаэ узнала это древо, зовущееся пасочником. Плоды его позволяли себе вкушать только высшие семейства – под их долами струилась особая бурая пыль, из которой сеятели и сплетали пасочники, требующие высокого искусства. Гаэ очень давно слышала про такое в волнах и мечтала попробовать ягоды пасочника. Кроме того, после всего пережитого у неё очень жгло в груди от голода, о котором она не собиралась говорить Илеасу. Ягоды же выглядели так притягательно, что она невольно потянула к ним руку. И древо отреагировало: его гибкие ветви склонились, листья-трубочки изогнулись, так что Гаэ оказалась прямо перед гроздью. Она этого не ожидала и даже отдёрнула руку, отступая на шаг.

– Это плодовое древо – пасочник, – спокойно проговорил Илеас, становясь рядом с ней и подтверждая её догадку. – Его ягоды всегда подают в самом конце трапезы, вместе с нектаром. Но если хочешь, то возьми, попробуй.

Гаэ не обратила на него внимания и прошла мимо склонившейся ветви, ничего не взяв. Илеас пошёл за ней, всё так же держась на шаг позади.

– Этот сад сохранился здесь таким, каким его вытянули, когда основали поселение Атма, – говорил он, – плодами его питается главная обитель и храм. У простых шебдов свои сады на нижних террасах дола, сюда не ходит никто, кроме сеятелей и мастера Сайлама, который и хранит сад. Он теперь не такой большой, а вот прежде…

Илеас принялся рассказывать историю, и голос его звучал негромко и спокойно, но именно это Гаэ и раздражало. Произнося слова, врезавшиеся в слух, Илеас как будто настойчиво занимал себе место в её жизни. Притихшая ярость вновь начала крутиться в груди колким клубком, подпитываемая голодом, усталостью, разочарованием. И Гаэ не выдержала:

– Ты можешь помолчать? – обернулась она к Илеасу. – Ходи с тобой, да ещё и это терпи!

– Но тебе ведь интересно! – ответил Илеас, пропуская ее грубость мимо. – Ты впервые видишь и сад, и такие древа. Я просто хочу поведать тебе о том, что тебя окружает.

– Волны всё скажут.

Илеас ничего не ответил. Лицо его осталось неприступно спокойным, и от этого Гаэ даже стало неловко. Она отвернулась и подошла к краю дорожки – она золотистыми стеблями поднималась над древами и вела дальше, в самые заповедные кущи. А внизу под ними было целое буйство переплетённых стеблей, огромных лиловых лепестков, чуть светящихся, ещё какие-то совсем чудные древа, на которых вместо листьев свисали светящиеся нити. Гаэ захотелось посмотреть всё это ближе, да и просто затеряться в этих ветвях и цветах, скрыться от всего и всех. А потому она решительно спрыгнула с дорожки и приземлилась на упругий лепесток огромного цветка. Волны тут же зашептали, что достойные дэви всегда гуляли по саду по золотым дорожкам и мостикам, а в гущу растительности полагается лезть только шебдам, которые ухаживают за садом. Но Гаэ было куда интересней посмотреть древа поближе. Она услышала позади себя шаги и уловила присутствие – Илеас, нарушая правила, спрыгнул за ней следом. Против воли Гаэ улавливала его чувства. Он был не в восторге от того, что она выбрала именно такую дорогу, но отставать не собирался.

Бросив на него сердитый взгляд, юная дэви устремилась прямо в гущу из сине-лиловых стеблей, скрываясь за ними. Здесь царил голубоватый полумрак и приятная тишина. Гаэ ощущала кожей мягкую пульсацию пыли внутри растений. Они раздвигались перед ней, позволяя пройти, а Гаэ трогала их стебли и цветы, осматривая всё и невольно поражаясь разнообразию.

Илеас молчал и шёл за ней следом. Гаэ ощущала, что его внимательный и немного колкий взор сопровождает её, но ничего не говорила, а только старалась скрыться за стеблями и цветами.

Извилистый путь через заросли сада привёл её к небольшой полянке, сплетённой из золотистых стеблей. Там располагалось несколько изящных скамеечек, на одной из которых сидели две юные дэви и о чём-то тихо говорили. Это их Гаэ видела сегодня утром.

Ей стало волнительно: впервые она встретила настолько чужих дэви. В соседних храмах свободного дола они все были так или иначе связаны с Ламех Белой. А эти имели совсем другое происхождение. Раньше Гаэ было некогда думать об этом, но теперь она очень заинтересовалась. Может быть, дэви поймут её? Посочувствуют тому, что ей пришлось перенести? Она запрыгнула на полянку и остановилась перед ними, вслушиваясь в их мирно колеблющиеся внутренние поля. Эмоции дэви вдруг окрасились беспокойством. Они поднялись с лепестков и на миг замерли перед Гаэ.

Гаэ успела только чуть улыбнуться, а они отвесили ей торопливый поклон, развернулись и устремились прочь. Бежали они не очень быстро, но все их движения так и говорили, что догонять их не стоит и разговаривать они не хотят.

Гаэ пожала плечами и почувствовала горькую обиду.

– Испугались… – сказала она сама себе, но это, конечно же, услышал догнавший её Илеас.

– Если хочешь, я их позову, и они вернутся, – предложил он.

Гаэ проигнорировала его слова. Внутри у неё становилось все сумбурнее и горше. Где же Эйса? Неужели он почему-то решил, что им тут будет лучше, чем дома? Гаэ огляделась, не зная, куда идти дальше. Но вдруг её внимание привлёк видневшийся из-за древ купол храма. Он был похож на огромные жёлтые кристаллы, скреплённые между собой золотыми стеблями. В гладкой поверхности кристаллов отражались лиловые всполохи, медленно ползущие по небу.

Гаэ захотелось подойти ближе. Храм вызвал у неё странные чувства, которые лишь отчасти можно было назвать тёплыми. Потому она вновь соскочила с дорожки и побежала к храму напрямик через сад, в конце концов взобравшись на широкую террасу перед храмовыми вратами, представлявшими собой высокую стрельчатую арку, блестевшую золотыми стеблями, которые закрывали вход.

Гаэ остановилась прямо напротив врат. Войти? Она вспомнила поучения Инан. Каждая дэви верна своему храму, его свету, его общине матерей. Храм – оплот жизни и смерти, и община дэви стоит на страже врат, через которые дэви и шебды приходят в жизнь и через которые уходят. Дэви верна своим вратам, и внутренним, что расцветают в ней с началом творения, и внешним, которые есть храм… И тут же невольно она вспомнила и слова Илеаса о том, что дома её больше не ждут. Впрочем, стоит ли ему верить? Этот храм казался ей совершенно чужим, его врата закрыты и не раскроются перед ней так, как раскрываются врата её храма... Но дом так далеко, непонятно где. Она вдруг осознала, что даже не понимает, где находится дол, которым владеет Илеас, а волны молчат и не открывают ей этого, убеждая остаться. А если Илеас прав и прежний дом теперь не её, то как же быть?

Слова Инан о единстве с храмом порой не нравились ей. Гаэ всегда хотелось убежать, посмотреть, а что такого в чужих храмах? Почему нельзя? Теперь же она оказалась в такой ситуации, вот только любопытства в ней больше не было. Лишь растущая тоска и непривычное, горькое одиночество. Сестры Фарах и Анут, Таннар, и все-все остальные, когда же она их увидит? И как? Гаэ только сейчас начала осознавать, чего лишилась… И снова подняла глаза на храм.

Несмотря на горечь, что-то в храме манило её. Она ощущала, насколько он древний. Его стебли хранили в себе память о множестве событий. Вот только подойти и прикоснуться к стенам она не смела, а потому присела на корточки там, где стояла, и провела рукой по жёстким бурым стеблям, из которых была сплетена просторная площадь-терраса. И в этот же миг внутри всё вздрогнуло – волны наполнили её видениями. Гаэ словно наяву увидела, как многие и многие дэви и инуты идут здесь, вступают в храм или просто стоят, соединившись руками. Почти все дэви в золотисто-зелёных одеяниях, а инуты – с оранжевыми полосами на чёрных плащах. Их призрачные фигуры мелькали перед глазами, и Гаэ ощущала их всей кожей. Будто они обступили её, но не видели. Они просто не знали её и не догадывались, что однажды перед их храмом окажется такая, как она. Кто они все? Гаэ медленно поднялась, удерживая глаза погашенными, и старалась разглядеть, уловить далёкое прошлое, когда её отвлёк лёгкий звук касания ног о стебли.

Это Илеас снова догнал её и встал рядом. Он смотрел на неё, и сквозь маску постоянного сдержанного покоя проступало сочувствие. Оно таилось в его золотых глазах, как будто горечь, которая наполняла грудь Гаэ, наполняла и его тоже. Гаэ невольно подумала, что он даже предложит ей какой-то выход, скажет, что отпускает. Но Илеас произнёс совсем другое:

– Не бойся, тебе туда можно. Это теперь твой храм, и его врата раскроются, как только ты подойдёшь и прикоснёшься к ним. Он очень старый и сплетён из каменных стеблей почти одновременно с оболочкой Онсарра-Гитэна. Мати одна из первых пришла на новый Гитэн девять эр назад и обосновалась тут. И что удивительно – храм сохранился таким, каким был в самую первую эру, несмотря на то, что Ниан тут многое порушили. Его стебли многое помнят. И многое говорят. Когда мати призывает меня, то я тоже вхожу внутрь и… слышу это. Из того, чего уже никогда не будет. Что навечно сожжено пламенем и поглощено темнотой. А прежде многие тут были, их слышно даже на этой террасе. Семейство Атма и все, кто был ему верен… здесь они собирались перед праздниками, ожидали, когда мати откроет ворота. А теперь только мы сюда и пришли. Если бы я мог привести тебя, когда моё семейство было ещё в силе…

Разочарованной Гаэ хотелось прервать его многословие, однако она этого не сделала, а только пожала плечами. Явление теней прошлого стеснило её. Она ощутила себя чужой и потому сочувствовать Илеасу ей не хотелось. Когда он замолчал, она, не глядя, сказала:

– Вы, высшие, сами развязываете эту борьбу. Сами и виноваты, что потом остаётесь одни.

Илеас сдержанно взглянул на неё.

– Ты теперь одна из нас, – проговорил он.

– А я этого хотела? – Гаэ снова вспыхнула и взглянула на него, едва удерживая пыль, которая так некстати начала жечься в глазах, грозя поползти наружу чёрными слезами. – Да мы бы тебя выгнали, кабы мати не согласилась меня отдать! Я только не понимаю, зачем!

Илеас помолчал, глядя на неё долго и печально. Он почему-то слегка жмурился, будто и у него жглось в глазах так же, как у Гаэ.

– Я хочу тебе ещё кое-что показать, – негромко сказал он, – только это не сад. А совсем иное. Такое ты вряд ли где-то ещё увидишь. И, может, там кое-что и поймёшь.

Илеас начал спускаться с террасы по узенькому пандусу, который вёл куда-то в сторону. Гаэ помедлила, но потом все же пошла следом. Она даже обогнала его, спрыгивая с пандуса, и остановилась, изумлённая внезапной переменой. Роскошный сад, который, как ей казалось, должен был бы ещё тянуться и тянуться, обрывался. Перед Гаэ и Илеасом высилась невысокая преграда из чёрно-синих стеблей, как будто обожжённых. От них веяло холодом, и все древа и цветы были отнесены от них подальше.

– Как странно! – проговорила Гаэ и первая направилась к ограде. Она тронула пальцем стебли, и они склонились, открывая перед ней такой неожиданный вид, что она, забыв обо всём, быстро через них перелезла и выбежала вперёд, под тлеющее небо – и остановилась, захваченная совершенно невиданным прежде зрелищем.

…Исполинские чёрные стебли, державшие на себе обитаемую поверхность Гитэна, уходили вниз, образуя глубокий обрыв. И там, внизу, клубилась чернота. Целое море темноты. Свет, исходящий от фиолетового неба и скользящим по нему световым волнам, был не в силах бороться с ней. Тьма как будто жила. Она незримо колебалась, втягивая в себя всё, так что над ней висел опустевший холод. Гаэ остановилась на самом краю обрыва и всмотрелась… Она видела это в недрах! Эта же темнота довлела над её головой. А тут она была снаружи, и Гаэ видела её сверху. Холод больно обжёг пурную кожу, и она ускорила пыль, согревая тело.

Сзади повеяло теплом – это Илеас подошёл к ней. Его руки легли на её плечи, согревая ещё больше. Гаэ внутренне возмутилась тем, что он позволил себе настолько явно нарушить её личные границы, и хотела дёрнуться прочь, но что-то её остановило. Она заставила раздражение притихнуть и осторожно оглянулась. Илеас смотрел мимо. Его взгляд скользил по черноте, тонул в неизвестной дали. Его пальцы чуть сжались, губы дрогнули, коротко выражая боль. Но он промолчал.

– Что это? – обратилась к нему Гаэ и всё же подцепила его пальцы на своём правом плече, слегка разжимая.

Илеас, будто очнувшись, взглянул на неё и убрал руки.

– Это чистый Гитэн, верхняя оболочка, – ответил он, – на ней нет ни недр, ни долов. А когда-то были. Целый город Атма. Я немного помню его, и помню день, когда осталось только это.

И он вновь устремил взор вдаль.

– Я не владею тем, что находится дальше, – сказал он, – и никто не владеет. Анис Ци заповедала оставить эту пустошь как назидание. Для меня в первую очередь, для всех остальных – во вторую.

Он снова посмотрел на Гаэ и совсем тихо сказал:

– Мати говорила, что наша война с Ниан очень сильно затронула долы свободных.

– Да, я видела сражение, – ответила Гаэ, – на наш храм тогда напали! И мати защищала его. Я была с ней, сидела под её волосами. А ты…. Ты сражался тогда как инут?

– Я ненамного старше тебя, – ответил Илеас, – и мне повезло, что я был ребёнком. Иначе я бы здесь не стоял. Я помню, как мои братья и ота собирались на бой. Знаешь, маленькие инуты первые дни проводят с отами, греясь в их пламени. А в тот день ота передал меня мати. И она погрузила меня сон, так что я не помню самого боя. Когда я пробудился, мати… Она была растоптана, а здесь всюду хозяйничали Ниан.

Гаэ промолчала. Она вспомнила бой Ниан и Атма. И дэвини, поверженную, вдавленную лицом в чёрный пепел. Неужели это была та старица, чьё лицо она не смогла увидеть? И Илеас – её сын? «Ты тоже не одна, Атма», – всплыли в памяти слова мати. А потом и разговор с Эйсой. Значит, Илеаса пощадили только потому, что он был ребёнком? Гаэ захотелось открыть ему то, что она видела сам бой Ниньи и Атмы… но она сдержалась. В ней пробудилось робкое сочувствие к Илеасу, однако пока она решила не слишком увлекаться этим чувством… Илеас повёл её сюда, наверняка надеясь найти к ней подход через её сострадание.

Гаэ вгляделась в темноту. Что бы здесь ни происходило ранее – темнота поглотила всё. Гаэ помнила, что волны свободного дола ещё долго хранили в себе насилие. И площадь храма будто ожила, являя ей прошлое. А здесь была тишина уже долгое-долгое время. И пронзительный холод. Он вдруг кольнул её прямо в грудь. Шар белого света срегировал и запульсировал быстрее. Гаэ прислушалась к себе. Илеас единственный, кто несёт в себе боль, которую испытывали все, кто жил здесь прежде. И он не манипулирует, не хочет давить на жалость, а просто знакомит её с тем, что для него сокровенно. Но зачем он так настойчиво пытается сблизиться, если видит, что она не уступит? Гаэ покосилась на него и ощутила, что внутри него вновь забрезжило тепло, впервые с мига, когда она его отвергла… Будто рыжий шар в его груди, к которому так хотелось прикоснуться. Но больше, чем это тепло, Гаэ манило и нечто иное… Чернота впереди них что-то скрывала. Там, под ней, находился свет Гитэна, который… звал её. Как тогда, в недрах. И она подумала, что этот чистый и ясный свет отделён от них только тонкой и холодной пеленой чёрного ничто.

Гаэ сделала шаг, другой, и начала медленно спускаться вниз по стеблю, который будто специально оплетал край и полого уходил вниз к морю темноты.

– Гаэ! – голос Илеаса сотряс тишину, словно гром. – Куда ты?

Он был встревожен. Гаэ оглянулась.

– Не знаю, – чуть слышно произнесла она и замолкла, пряча внутри свою странную тягу.

Илеас нахмурился. Он спустился и, вглядевшись в её лицо, взял за руку, не дожидаясь позволения. Горячие пальцы сомкнулись вокруг запястья, и Гаэ почувствовала, что у неё нет сил дёргаться и сопротивляться этому касанию. Пусть уж держит…

– Волны гаснут, – сказал Илеас, оглядывая небо, – здесь мало световых гор, и они совсем слабые. Пойдём в обитель, прошу тебя.

Гаэ ещё раз оглянулась. Внутри у неё медленно расползалась пустота, и она послушно пошла следом за Илеасом.

Глава 15. Море темноты

Илеас привёл Гаэ в небольшую, но очень уютную трапезную. Уставшая Гаэ послушно села на стебель за столик, на котором двое слуг начали расставлять многочисленные пиалы и чаши с различными яствами. Они поглядывали на Гаэ с опаской, но всё же выполняли свой труд аккуратно и старательно. Гаэ, чуть нахмурившись, наблюдала за ловкими движениями их рук, понимая, что это настоящее искусство. Но лично ей было неудобно, что целых два шебда заботятся об её пище. Зато Илеас был спокоен. Как только служители, поклонившись, ушли, он взял большую чашу, наполненную чем-то золотистым , незнакомым Гаэ, и отпил. Гаэ же сидела напротив, будучи не в силах взять себе хоть что-то.

– Почему ты ничего не берёшь? – обратился к ней Илеас.

– У нас в храме была только амброзия и белые цветы, – ответила Гаэ, глядя на свои руки, – остальное я есть не умею.

– Тогда бери амброзию. Вот она.

Илеас взмахнул рукой – со столика поднялась полупрозрачная чаша и мягко подлетела к Гаэ. Дэви взяла её обеими руками, чувствуя, что амброзия в чаше чуть тёплая, и сама чаша… почти как в храме. Она села боком к супругу и устремила взор на едва светящуюся густую жидкость. В мыслях предстало, как они вместе с Фарах пили её. Как разговаривали с сёстрами, сидя в купальне, как пели, встречали Дымный свет… Поют ли те дэви, которых она видела в саду? Но как узнаешь – они встали и ушли, едва завидев её. А прежде, им, похоже, здорово досталось от её внутреннего поля.

Гаэ поставила нетронутую чашу обратно.

– Я хочу побыть одна, – сказала она, глядя перед собой, – где это можно сделать? Не могу сейчас есть!

– Хорошо, – спокойно ответил Илеас, хотя в голосе его пряталось лёгкое напряжение. – Слуги принесут тебе яства, когда захочешь. У тебя есть свои покои. Те самые, в которых ты пришла в себя. Можешь побыть одна там. Я тебя провожу.

– Сама найду, – ответила Гаэ и поднялась, не глядя на Илеаса. – Пожалуйста, оставь меня!

Немного поплутав по просторной обители, Гаэ действительно вскоре нашла ту самую комнату, в которой проснулась. Здесь было прибрано и ничто не указывало на произошедшее, кроме тех даров, которые шебды приносили, чтобы привествовать её. Теперь они лежали рядком на стебле возле ложа. Гаэ без интереса пробежалась по ним глазами. Но потом всё же подошла и, тронув рукой стопку ткани, приподняла край полотна, внимательно рассматривая. Полотно заскользило вслед за её рукой, взметнулось белым облаком, покорное её мыслям. То была тончайшая ткань для одежд высших дэви, сплетённая из нитей, внутри которых скользил призрачный свет… Когда-то они с Фарах были бы вне себя от радости, если бы им достались такие наряды! Но сейчас простое голубое платье юности было единственным, что связывало Гаэ с домом.

Она уложила ткань на место и прошла вглубь комнаты. Взгляд её упал на маленький столик, на котором стояло несколько яств. Гаэ и теперь проигнорировала их. Она села перед окном. Несколько мгновений она смотрела на тёмное небо, на мерцающие вдали трубчатые листья древ и купола далёких обителей, в которых жили местные шебды. А потом она опустила голову, упираясь лбом в сложенные руки, и ощутила, как по щекам жгуче заскользили пылевые слёзы. Гаэ зажмурилась, крепко сжала губы, но головы не подняла. Отчего-то ей казалось, что волны, наполняющие комнату, могут унести прочь весть о том, что она плачет, и Илеас непременно узнает об этом. А ей не хотелось этого показывать. Потому она силой воли пыталась заставить пыль уняться и не течь из глаз. И пыль подчинилась, она начала просачиваться сквозь пурную кожу, оставляя на ней неглубокие серые следы, причиняя боль… Но Гаэ вытерпела. Только когда слёзы скрылись, она подняла голову и вгляделась в пространство снаружи.

Где же сейчас Эйса? После пробуждения она не сказала ему ничего толкового, не узнала даже, как он устроился на новом месте. А потом убежала… А он не последовал за ней, даже наоборот вдруг захотел о чем-то договориться с пришедшими. Вот Таннар бы так не сделал. Он крикнул бы ей, что она совсем взбесилась, но встал бы рядом и оказал немедленное сопротивление.

И тем не менее, ей очень захотелось сейчас же увидеть сотворника. Только его присутствие и голос могли бы отвлечь её от горьких мыслей, от одиночества. Если Илеас направил его в храм, то, возможно, он там и остаётся, теперь покорный инутской воле… Гаэ не отваживалась погрузиться в волны, чтобы узнать это наверяка. Она торопливо поднялась и обернулась, окинув свои новые покои непокорным взглядом. Как же ненавистны они ей были, несмотря на всю красоту! А потом она снова перешагнула через край окна, однако на этот раз не прыгнула, а осторожно и тихо спустилась по неровной, сплетенной из стеблей стене вниз. Ступила на площадь и, озираясь, побежала во внутренний дворик обители, а через него – в сад.

Ночной сад был ещё прекрасней дневного. Едва видимый под сияющим небом собственный свет древ теперь освещал всё зелёно-голубым мерцанием, которое так и манило к себе. Гаэ не удержалась и немного прошлась по золотой дорожке, просто любуясь красотами. Но вскоре она вспомнила свои обиды и спрыгнула с дорожки прямо в светящуюся гущу растений. Тут она и обнаружила, что ночью трудятся многочисленные сеятели, поддерживающие всю эту красоту. Гаэ видела их тёмные фигуры среди светящихся листьев. Сеятели поправляли деревья, вытягивали новые листья и цветы, убирали старые. Гаэ старалась идти тихо, не отвлекая их. Но одна пара сеятелей все же заметила её и поспешила ретироваться. Гаэ только пожала плечами. Она нарвала себе разных плодов и ягод и вместе с ними забралась под крону древа, ветви которого были похожи на тонкие нити и свешивались с синего ствола, точно шатёр. Там-то Гаэ и устроилась, решив наконец поесть.

Но только она отправила в рот кисло-сладкую пасочную ягоду, как её отвлекло ощущение присутствия – теплого и близкого. Нити, мерцавшие в темноте мягким голубым светом, раздвинулись, и под них заглянул Эйса. Как и всегда, он приподнял одну бровь, окинув Гаэ молчаливым взглядом.

– Я не хочу есть рядом с ним, – ответила ему Гаэ, догадываясь о вопросе, который мог бы задать сотворник, – но терпеть голод тоже не собираюсь.

Покончив с пасочной ягодой, она взяла большой и красный плод и, глядя в глаза по-прежнему молчащего Эйсы, решительно надкусила его. И тут же пылевой язык так и вспенился. Гаэ широко разинула рот, и из него повалил бурый дым, в котором даже мелькнул язык нежгучего багряного пламени, коим горели все растения. Эйса присел рядом с ней и забрал из её руки надкушенный плод. Сжал его в ладони, и плод опал пеплом с его тонких пальцев.

– Насколько я знаю, это пенница и её не едят просто так, – сказал он, – в ней содержится слишком много бурой пыли. Служащие как-то по-особому готовят их, когда подают, и получается лакомство для дэви и инутов.

Гаэ, нахмурившись, потёрла губы, на которых остались серые следы. Эйса же окинул взглядом всё, что она собрала, и взял несколько плодов.

– Остальное можно есть и так, – сказал он.

– Вот уж благодарю! – саркастически усмехнулась Гаэ. – И зачем было выдумывать плоды, которые так действуют!

Эйса лишь пожал плечами, не сводя с неё пристального взора. Гаэ взяла пасочную ягоду и тоже устремила на него взгляд.

– Скажи-ка, – начала она, – ты и правда тогда счёл, что будет лучше с ними поговорить?

– Конечно, – ответил Эйса, – всё равно мы тут в меньшинстве, надо договариваться, коль с нами вообще говорят. А ты высшая дэви…

– Даже не начинай! – прервала его Гаэ и махнула на него рукой с зажатым в ладони ярко-синим плодом. – Уже наслушалась я подобных наставлений!

Она на несколько мгновений замолкла, вновь откусывая кусочек плода, а потом обвела взглядом склонившиеся над ними голубые нити.

– Как же я хочу домой! – с чувством сказала она.

Эйса поджал губы и опустил взгляд, едва заметно хмурясь.

– А ты что теперь делаешь? – спросила его Гаэ. – Илеас теперь командует тобой? Распоряжается?

– Нет, – ответил сотворник, – признаться, я ещё не чувствовал, чтобы во мне что-то изменилось. Даже вот это, – он прикоснулся к красной энергометке, – никак не ощущается. Илеас меня не трогает, так же как не трогает и остальных техников и мастеров волн в своём доле и храме. Я уж немного с ними познакомился, они говорят, это традиция в семействе Атма – такое лояльное отношение к тем, кто трудится с волнами, да и вообще любым мастерам. Атма всегда уважали тех, кто достиг высот в созидательных искусствах, и Илеас достойно исполняет эти заветы.

– Какой хороший! – насмешливо воскликнула Гаэ. – Я бы больше уважала его, если бы он вообще не ставил тебе на лоб эту кошмарную метку!

– Так нельзя, – ответил Эйса, – в этом доле всё охвачено его полем. Свободный шебд будет восприниматься волнами как чужак, они будут теснить его, не откроют информацию, а то и отметят как враждебного. Потому я просто вынужден был принять его владычество, чтобы поехать с тобой. И не спорь, мати бы не позволила, чтобы ты осталась тут совсем одна!

– Она могла бы меня не отдавать! – крикнула Гаэ. – Зачем? Если эти Атма потерпели поражение, если им так трудно – пусть сами к нам приходят! Пусть становятся свободными!

– Они этого не могут, – ответил ей Эйса. – Ни эта госпожа Атма, ни Илеас. Они даже мысли не допустят о том, что могут поступить так: отказаться от власти.

– Ну тогда сами виноваты! – ответила Гаэ.

Она надкусила последний плод и поднялась, сжимая его в руке.

– Пойдём! – махнула она рукой Эйсе. – Я тебе покажу одно место, которое единственное меня не раздражает тут. А наоборот.

Гаэ выбралась из-под кроны нитяного древа и, ухватив Эйсу за руку, решительно повела его к морю темноты. Вместе с ним она не так боялась попадаться на глаза сеятелям, и, кажется, они их не видели. Очень скоро она и сотворник вышли за врата из стеблей и остановились на высоком берегу, под которым стелилась темнота. Теперь под чёрным небом, лишённым малейшего сияния, Гаэ совсем не видела поверхности тьмы, но тем не менее начала спускаться. И темнота чувствовалась – она была холодна. И чем ближе Гаэ к ней шла, тем сильнее холод охватывал её. Эйса шёл молча. Глаза его были погашены и он вглядывался в тьму, как будто совсем не удивляясь.

Гаэ остановилась на небольшом уступе, под которым была пустота, и обернулась к сотворнику.

– Видишь ту темноту? Он сказал, что здесь прежде был город Атма. Это чёрное море ничего не помнит. А наш город долго хранил в себе память о насилии. И хранит до сих пор. А тут… тишина. Я хочу посмотреть его поближе и показать тебе. Пойдём.

Голубой поток волн заструился от ступней и вживлённых в пурную кожу лент, чуть приподнимая её в воздух. Гаэ ещё раз оглянулась на Эйсу, после чего спрыгнула вниз. Она пролетела небольшое расстояние, легко толкнулась ногами и быстро побежала вперёд по черноте, которая поглощала идущий от ног свет, ничего не отражая. Но она была упругой и плотной. Гаэ легко мчалась над ней, и колебания волн, парящие над морем, как будто подталкивали её вперёд.

Оказавшись далеко, она оглянулась и увидела слабое свечение, исходящее от ног Эйсы. Он бежал за ней, но гораздо медленнее.

– Зачем ты спрыгнула? – негромко воскликнул он.

– Если мне здесь в окрестностях что-то и нравится, то вот это! – ответила Гаэ. – То, что внизу.

Она закрыла глаза и вслушалась в волны. Море черноты не было неподвижным. Слабо колеблясь, его поверхность медленно закручивалась по спирали. И Гаэ доверилась этому движению, чувствовала, как её тело, чуть покачивающееся над тёмной субстанцией, само собой движется куда-то, подхваченное волнами.

«Гаэ! – вдруг услышала она внутри себя. – Гаэ…».

Шар света в груди вдруг расширился. Этот зов был так похож на тот, который она видела по время инициации. Ни разу её больше не пускали так близко к свету Гитэна, к тем местам, где жило подавленное сверхсущество, имя которого она так и не узнала.

– Твоё поле светится! – услышала она голос Эйсы.

Гаэ открыла глаза и взглянула на него… Её взор действительно заслоняла полупрозрачная светящаяся пелена – это свет рождался вокруг неё. Он тонул в темноте, которая была внизу, и скользил вдаль, размытым потоком врезался в безмолвное небо и ярко освещал подошедшего Эйсу.

– Это как тогда в храме! – ответила Гаэ. – Эйса, она позвала меня снова!

– Кто позвал? – строго спросил сотворник.

– Не знаю. То, что скрыто внизу и рождает свет в недрах. Магистр Джанад говорил, что внутри нашего Гитэна живёт кое-кто. И это тайна. Скажи мне… а ты про неё знаешь?

Эйса не ответил. Он подошёл ближе, касаясь рукой границы её внутреннего поля, которое рождало свет. От его прикосновения свет слегка угас, сгустился вокруг них, став незримым для чужих взоров.

– Лучше не привлекать внимания, – негромко сказал Эйса.

Гаэ кивнула… Если воины или другие шебды увидят её тут, то, конечно, скажут обо всём Илеасу. Она благодарно улыбнулась Эйсе и потянулась рукой к черноте. Ей всего лишь нужно было склониться, чтобы коснуться её. Пальцы уже ощутили колкий холод, когда сильный поток волн вдруг охватил запястье дэви, останавливая.

Эйса вытянул вперёд руку, сжимая пальцы в кулак.

– Гаэ, не трогай! – сказал он. – Оболочка Гитэна абсолютно холодна. Её ничто не способно согреть, а она поглощает всякое тепло и расщепляет всё. Стебли недр её не касаются, а парят над ней, поддерживаемые волнами. Если ты её тронешь, то в лучшем случае останешься без пальцев.

Гаэ поднялась и взглянула на него.

– Но что мне делать? – спросила она. – Оно зовёт меня! Я хочу понять, почему оно не может выйти оттуда? Почему не поборется?

– Для того, чтобы узнать это, уж точно не стоит трогать оболочку, – ответил Эйса. – А про то сверхсущество… Ты пока не готова это узнать.

– Почему? – немедленно спросила Гаэ.

– Мати не велит, – ответил Эйса.

– Она меня отдала! – вновь повторила Гаэ то, что навсегда перечеркнуло её однозначное доверие к мати Ламех и её действиям. – Если мы свободные дэви, то почему она может так с нами поступать? И почему после этого я должна её слушать? Я не знаю, чем она руководствовалась, но я теперь не хочу соблюдать её запреты. Я хочу знать имя того, что там прячется! Ответь мне, Эйса, если знаешь! Ты ведь теперь тоже не её! И ты ведь внутри всё равно свободен!

– Я бы мог сказать тебе, – ответил Эйса, – но… Если ты считаешь, что я свободен, то позволь мне самому решать. И я пока хочу соблюсти завет мати. Я – не дэви, чтобы говорить с тобой об этом. Я думаю, что та госпожа, мати Илеаса, захочет тебе это открыть. И её слова будут куда полнее, чем мои.

– Мати Илеаса? – удивилась Гаэ. – А ты разве говорил с ней? Когда?

– Я не видел её с тех пор, как она покинула наш храм, оставив Илеаса дожидаться тебя. Я слышал уже здесь, что она живёт затворницей и вообще ни с кем не разговаривает, даже с другими дэви из храма, её подчиненными. Ей служат несколько бесплотных и через них она иногда передаёт свою волю, но так всем поселением распоряжается Илеас. Дэвини Атма только его призывает в свои покои, а он её слушается беспрекословно. Техники говорили, что когда они собрались ехать к нам, дэвини Атма покинула храм впервые за многие эоны. Просто пока ты спала, остальные мастера и дэви расспрашивали меня о том, какая ты и почему Илеас привёз тебя домой спящей. Ну, я особо-то ничего им не говорил. Но от них слышал, что госпожа Атма ожидает тебя.

– Вот как? – удивилась Гаэ, а потом воскликнула: – Слушай! А как же я тут оказалась? Мы что, ехали? И долго?

– Почти целый день. После того, как ты упала, остальные наши дэви и шебды быстро смолкли и прекратили нападать на принца. Илеас поклонился Ламех Белой, а потом поднял тебя на руки и понёс прочь. Я едва упросил его, чтобы он позволил мне быть рядом с тобой, пока мы пересекаем долы. Ехали мы в небольшой обители на спине химеры, и ты всё это время пролежала в глубоком сне. Илеас хотел разбудить тебя пораньше, чтобы ты вступила в его дол осознанно. Но я сказал ему, что лучше не надо. А тут целое празднество собиралось – шебды хотели приветствовать тебя как молодую госпожу. А навстречу им вышли Илеас и я… – Эйса усмехнулся. – Илеас сказал, чтоб они разошлись, и что празднество будет позднее, когда «госпожа пробудится». Правда, дэви, да тот старый инут тебя, конечно, увидели и удивлялись – как это случилось, что молодая госпожа приезжает в новый дом крепко спящей? Илеас не рассказывал им особых подробностей. Он перенёс тебя в те покои и попросил меня быть рядом с тобой. Да я и сам этого хотел, думал, что хоть сглажу миг твоего осознания действительности. – Эйса вдруг рассмеялся и воскликнул: – Бедные его шебды! Так и не смогли отпраздновать! Ты им устроила представление! Ты теперь – «гневная госпожа», знаешь?

– Я не хотела их пугать! – ответила Гаэ. – Но что было делать? Если меня принуждают, то я буду сопротивляться. И мне всё равно, кто передо мной. Пусть даже и инут! А ты тоже хорош! Почему ты ему теперь помогаешь? Неужели ты думаешь, что мне тут будет лучше?

Эйса пригляделся к ней.

– Я буду с тобой откровенным, – сказал он без тени улыбки, – да. Я думаю, тебе здесь будет лучше.

– Что?! – изумилась Гаэ, не веря своим ушам. – Как это? Ты теперь за Илеаса, а не за меня?!

– Я не за Илеаса, – жёстко ответил Эйса, – я всегда был за тебя и не изменю этому! Но послушай… Ты выросла у меня на глазах. Я помню дни твоего детства и дни твоего учения. Я знал, что для мати ты всегда была особенной, она приготовила тебе путь не такой, как у остальных дэви! Когда Инан наставляла тебя, мучила твореним, я понимал, что ничего у неё не выйдет, потому что она не сделает из тебя такую же дэви, какой является она сама. Да, она сильна, но она просто творит, оборачивает круговорот перевоплощений. А ты сотворена мати для великих дел.

– Ну тогда пусть бы мати меня учила! – воскликнула Гаэ. – Почему нет?

– Потому что мати желала вытолкнуть тебя за пределы свободных долов. Она желала, чтобы ты увидела и другую жизнь и была в ней не чьей-нибудь служанкой, а госпожой, – Эйса подошёл ближе и мягко взял её за руку, и заговорил очень тихо. – Вот вспомни сама, какое будущее ты себе представляла? Разве ты хотела быть как Инан? Да ни за что!

Гаэ резко взглянула на него.

– Ты слишком много думаешь за меня, Эйса! – холодно сказала она. А потом вырвала у него свою руку и бросилась вперёд по морю темноты.

Она бежала очень долго. Вскоре её глаза уже начали различать огромные стебли, сплетающие другой берег. И она ощущала, что сквозь кромешную тьму за ней бежит и Эйса. Гаэ ускорялась, пыталась прыгать, но гладкая поверхность черноты притягивала её назад и не давала разогнаться. А Эйса скользил по ней легко и не отставал. Он ничего ей не говорил, и поэтому Гаэ подумала, что, несмотря на странные слова, Эйса всё же понимает, насколько сильно её нежелание жить в новой обители, и хотя бы отчасти разделяет его.

– Гаэ! – он окликнул её, только когда они почти достигли противоположного берега. – Постой! Илеасу не понравится, что ты убежала так далеко! Послушай меня, прошу!

Гаэ хотела рвануться вперёд, но что-то остановило её. Бег немного вытеснил ярость, которую в ней породили слова сотворника, и она резко к нему обернулась.

– А ты ему скажешь, что я здесь? – гневно воскликнула она.

– Я ему ничего не скажу, – ответил Эйса, – но он сам может почувствовать. Ты теперь связана с ним, а я ему принадлежу. Для него этого достаточно, чтобы ощутить, куда мы ушли.

– А я теперь не имею никакого права уходить? – воскликнула Гаэ. – Что, должна всё время сидеть рядом?

– Думаю, нет, – ответил Эйса, – ты ведь полноправная госпожа, но море темноты может быть довольно опасным, а сейчас мы с тобой и вовсе приблизились к чужим долам. Я чувствую – за тем лесом, что высится на стеблях, чья-то граница. Нас с тобой не пустят дальше.

– Зато в лес можно! – ответила Гаэ. – Я лучше там останусь жить, чем вернусь в эту обитель!

– В обители не так плохо, – возразил Эйса, вместе с ней приближаясь к тёмным береговым стеблям, – я теперь тоже там живу, и в старом храме мои покои были куда скромнее, чем здесь. Я уже почти как мастер.

– И ты доволен? – спросила Гаэ. – Кстати, вот ты говоришь, что мне тут будет лучше. А ты сам как же? Ты ведь учился у магистра Джанада! Тут вряд ли будет тебе такой учитель! И ты из-за меня его оставил!

– Я не оставлял, – ответил Эйса, – а моё обучение у магистра уже вышло на такой уровень, когда мне не обязательно сидеть перед ним. Наш дол и дол Атма связывают волновые каналы, так что я смогу слышать наставления магистра и здесь. Он благословил меня на служение Илеасу, считает, что правильно будет, если и я вместе с тобой выберусь за пределы свободных долов. Так что я пошёл с тобой, но и всё моё осталось при мне. Вот так.

– Что ж, я рада за тебя, хотя считаю, что всё равно ты поступил глупо, когда подставил под пальцы Илеаса свой красивый лоб! – Гаэ взглянула на него, коротко улыбнувшись и, протянув руку, тронула алую энергометку. – Она ещё не жжётся? Не мешает?

– Нет, до сих пор так и молчит, – сказал Эйса и тут же вдруг сморщился. – Ну вот! Только я сказал, и её стало жечь.

Он улыбнулся и потёр лоб.

– Это Илеас, – проговорил он, – хочет, чтобы мы вернулись.

Гаэ в этот момент уже вступила на береговые стебли, а Эйса остался стоять на поверхности моря темноты. Гаэ с тревогой посмотрела на него.

– Ты почему остановился? – спросила она. – Ты ведь шёл! Давай, шагай сюда, на стебли!

Эйса ещё немного постоял, после чего сделал шаг, другой и оказался рядом с ней. Он теперь двигался так, будто ему стало трудно. Глаза его сощурились, и от этого его лицо приобрело недовольное выражение. А энергометка засветилась мягким алым светом.

– Похоже, он приказывает, – сказал Эйса, и в голосе его прозвучало сдерживаемое негодование, которому Гаэ была бесконечно рада, – как неприятно!

– Вот! – воскликнула Гаэ. – Я тебе говорила! Идём в лес, я не вернусь к нему, раз он смеет тебе приказывать!

Она схватила Эйсу за руку, ладонью накрыла его лоб, приглушая поток неприятных чужих волн, и так повела его наверх по стеблям. Эйса шёл послушно, но когда они оказались наверху, то он встал.

– Он нас догоняет! На химере! – заявил он. – Стой, Гаэ, дальше ты от него не убежишь.

– Убегу! – вскричала Гаэ. – Но тебя больше не брошу! Пойдём, пойдём! Спрячемся вон там в стеблях, и ты нас закроешь волнами. Сопротивляйся его приказам! Он не хозяин тебе, сколько бы энергометок ни наставил.

Эйса не ответил и закрыл лоб обеими руками. Лицо его исказилось, и Гаэ почувствовала, что сотворнику очень больно. Что он сопротивляется приказу Илеаса просто из принципа, как шебд, с пробуждения исполняющий всё по своей воле, а не по приказу господина-инута.

Издав сердитый рык, Гаэ встала за ним и, уперевшись руками ему в спину, стала толкать Эйсу вперёд. Он пошёл, не глядя перед собой, и вскоре они вместе уткнулись в преграду из перекрученных бурых стеблей. Лес за морем темноты оказался совсем неухоженным, будто бы не было у него никакого хозяина: гладкую серую поверхность устилали беспорядочно торчащие бурые древа, на стеблях которых не было ни листьев, ни цветов и плодов. Острые ветви переплетались узлами, стелились над поверхностью, образуя непроходимые заросли. Гаэ отпустила Эйсу, и он тут же осел вниз.

– Как больно! – сказал он.

– Не слушай его! – наставительно произнесла Гаэ над его головой. – Я сейчас разделаюсь с этими ветками, и мы там спрячемся!

Она уже подняла руку, чтобы собрать в ней режущий луч и с его помощью разрезать бурые стебли. Такому её научил когда-то сам магистр Джанад и Гаэ теперь была очень рада. Но она ничего не успела – позади них вдруг раздался рёв, и на небольшую поляну выскочило чудище, каких Гаэ прежде не видела. Это оказалась химера, и в холке она была ростом с двух мастеров. Её горбатое тёмно-бурое тело покрывали нитки пылетоков, на крупной вытянутой голове со множеством алых глаз торчали мощные рога, а хвост представлял собой длинную и тонкую плеть, которой она хлестала себя по округлым бокам. Лап у неё оказалось целых шесть, и на каждой – длинные и острые чёрные когти.

На горбу у химеры сидел Илеас. Он взглянул свысока на Гаэ и Эйсу и велел:

– Стойте! Эйса, я ведь просил тебя вернуться! Ты вынудил меня приказать!

– Он вынудил?! – Гаэ выскочила вперёд. – Он свободный шебд! И не обязан тебя слушаться, если не хочет! Не смей ему приказывать, иначе я побьюсь с тобой!

– Гаэ, не трогай его! – Эйса отнял руки ото лба, который стало меньше жечь, и ухватил её за край платья. – Он твой супруг, нельзя тебе с ним биться!

– Он – захватчик и поступает неправильно! – ответила Гаэ. – А я всегда буду защищать ту правду, за которую стою! Кто бы ни был моим противником! Пусть хоть сама Анис-Ци выйдет! Я и ей покажу!

Тут Илеас вдруг рассмеялся. Он спрыгнул с химеры и, встав перед Гаэ, окинул её демонстративным взором с головы до ног.

– Что ты несёшь? – спросил он, и в его голосе впервые послышалось усталое недовольство. – Какая тебе Анис-Ци? Посмотри на себя! Ты маленькая, но глупая дэви, которую свободные разбаловали так, что ей и собственная мати не указ!

– Да, теперь не указ! – разъярилась Гаэ, стукнув себя в грудь сжатым кулачком, из-под которого выпорхнула белая искра. – Она меня отдала, и я её больше слушать не хочу! И не буду! Буду до погибели биться, а никто меня больше не заставит!

– Ах, до погибели? – спросил Илеас с серьёзным видом, но таким тоном, что Гаэ всю перевернуло внутри от ярости, а потом добавил резко и зло: – Будто ты знаешь, что это! Будто ты чувствовала тень смерти на себе самой! Балованная и капризная дэви! Ты только горазда кричать перед всеми, а как что – тут же убежишь и запрячешься!

– Я… убегу-у? – Гаэ спросила это негромко, глядя на Илеаса широко распахнутыми глазами, но потом лицо её стремительно исказил гнев. – Да ты сейчас узнаешь, как я убегаю! Так узнаешь, что сам побежишь у меня под море темноты! Ар-р-р!

От ярости, которая душила её изнутри жарким белым заревом, она забыла все слова и просто гневно зарычала прямо в лицо Илеасу. Принц-инут, сведя на переносице красивые чёрные брови, смотрел в её светящийся изнутри оскаленный рот. Губы его презрительно и напряжённо кривились.

– Даже сказать нормально не можешь! – выдавил он, борясь внутри с таким же неуправляемым гневом.

– Стойте! Стойте! – Эйса, держась одной рукой за энергометку на лбу, встал между ними и ткнул Гаэ в грудь, пытаясь оттолкнуть от Илеаса. – Не вздумайте только биться! Не сцепляйтесь так! Нельзя!

– Можно! – Гаэ яростно топала ногами, распаляя белое сердце. – Если он не прекратит надо мной насмехаться, то я с ним побьюсь! Чтобы знал, что я не отступлюсь!

– Не смей! Не смей! – замахал на неё рукой Эйса. Но тут он взмыл вверх, окрученный тонким и гибким хвостом химеры поперёк пояса.

– Эйса! – закричала Гаэ и попыталась поймать его руками за ногу. Но мир вдруг перевернулся: Илеас, воспользовавшись тем, что она отвлеклась, обхватил её руками вокруг талии и поднял, окружая алым полем. Вокруг кожи Гаэ немедленно вспыхнуло голубое сияние, и от его соприкосновения с полем Илеаса полетели во все стороны жгучие белые искры.

– Пусти! Не трогай! – заголосила Гаэ и замахала руками, стараясь освободиться. Ладонь её пробила защитное поле инута и скользнула по его лицу, оставляя на нём чёрный ожог. Но Илеас молча тянул её к химере. Он устал препираться и решил силой вернуть гневную супругу домой. Но Гаэ лягнула его светящимися ногами в бедро и вырвалась.

– Гаэ! – раздался голос Эйсы, который оказался сидящим на спине химеры. – Пожалуйста, прекрати! Не атакуй его!

Но было поздно. Молчаливый напор, с каким Илеас пытался подчинить её, рассердил Гаэ куда больше перепалки. Она ощутила, что внутреннее поле её светится, вокруг сжатых кулаков искрят маленькие разряды. И она с рыком кинулась на Илеаса. А он не попытался усмирить её голосом: его закрыла пелена пламени, и Гаэ увидела, что он поднял руки, оплетённые алыми всполохами. Миг – и рука Гаэ ударила. Сжатые пальцы опалила боль от столкновения с чем-то горячим и твёрдым. А потом она сама едва успела увернуться от удара, направленного ей в плечо. Она ощутила гнев супруга. Илеас впервые вышел из себя по-настоящему и, как и она, пылал яростью, весь горел.

– Видно, ты только силу признаёшь! Так узнай же, что никто не даст тебе просто так всё разнести! Я тебе не дам! – крикнул он, прежде чем они вновь столкнулись в яростной схватке. Илеас наносил Гаэ удары руками, делая выпады со всем искусством боя, которое исповедуют инуты и которое юная дэви не знала. Но не зря же она была лучшей защитницей среди всех сестёр! И сейчас она держалась не только за счёт умений, но и за счёт немереной энергии белого света, которая зарождалась внутри её сердца, глубоко обиженного на многие слова Илеаса, кои он сказал ей, одержимый слепым гневом.

Их бой рос, наливался вихрем, как огромный шторм. Всё больше гневясь, они совершали прыжки со стебля на стебель, неслись навстречу друг другу по небу, сталкивались в нём, рассыпая вокруг себя снопы искр, не замечая, как под ними занимаются лиловым пламенем повреждённые стебли. Гаэ била руками, пытаясь повторять движения Илеаса, которые она улавливала в волнах. Била и самим полем, которое концентрировалось перед ней упругой световой полусферой. Но удары её были не так сильны.

Когда они столкнулись в очередной раз высоко над стеблями, Илеас ударил кулаком по краю её поля, раскалывая его, и алый всполох проник глубже, полоснул Гаэ по плечу острой болью. От второго всполоха она увернулась и отлетела назад.

Илеас тоже отскочил. Она увидела его фигуру, черневшую в клубке огненных языков на изгибе огромного каменного стебля. В следующий миг Илеас вновь взлетел, отталкиваясь, и Гаэ тоже взлетела. Её руки были слишком слабы по сравнению с его, и она решила бить как истинная дэви. Она полетела ему навстречу, закручиваясь вокруг своей оси и всю энергию пылающего сердца направляя в ноги, раскалившиеся от жара. И вот одна её нога толкнулась в алое поле, высекая молнию, а вторая пробилась вниз и светящаяся стопа ударила Илеаса прямо в грудь. В этот же миг грудь самой Гаэ свело болью, так что она едва не закричала. Сердце внутри заходилось от разрывающей его энергии, кожа едва держалась и сквозь неё просвечивала раскалившаяся добела пыль.

Илеас, кажется, тоже вскрикнул. Он не сумел отразить этот удар, Гаэ оказалась сильнее. Он сжал ладонью её стопу и оттолкнул от себя. И Гаэ отскочила, проносясь через всё небо пылающим шаром. Через несколько мгновений она опустилась на груду переломанных и плавящихся стеблей. Её разрывало от гнева. Он слепящим светом рвался изнутри, заполнял её. И она не видела перед собой ничего, кроме ярости, которую можно было или высвободить, или погибнуть от того, что она разорвёт её саму. Давно-давно Инан рассказывала ей о гневных дэви, о том, как опасны они становятся, если идут на поводу у гнева, и как преображаются, обращаясь в испепеляющий свет или всепоглощающую тьму.

– А-а-а-а-а-р-р-р-а! – протяжно закричала Гаэ, и изо рта её повалили белые хлопья света. Глаза её пылали, волосы разорвали розовые ленты и извивались над головой. По ним быстро бежали трескучие искры. Уже не только её ноги, но и вся она светилась. И смотрела только на огненный шар, который нёсся ей навстречу. И она толкнулась, выбивая молнии и снося все на своём пути. Бурая пыль, лиловое пламя, охватившее поломанные стебли – всё это смешивалось в хаос. Гаэ неслась по небу, освещая его собой, и там, в вышине, с грохотом и треском столкнулась с шаром алого пламени. И… стало тихо. Через несколько мгновений, лишившаяся чувств, она упала спиной на тлеющую чёрную труху…

***

Гаэ пришла в себя не сразу. Она повела головой, стиснула руками остывающий пепел… Что это? Илеас победил её? Теперь она растоптана… почему только он не стоит на ней ногами? Не вжимает её лицом в низ? Она открыла глаза. Над ней было тёмное небо, покрытое тонкой сеткой странных голубоватых сияний. Они бежали по нему лёгкой рябью, но излучала их не световая гора, а что-то иное. Гаэ не знала, что.

Она села, тяжело опираясь руками в труху. Последний удар! Она теперь сама не понимала, откуда в ней взялось столько энергии и столько ярости. Сейчас внутри было спокойно и тихо. Но эти покой и тишина таили тревогу. До чего она могла дойти, если бы…

Она ощутила приближение и подняла голову. Из-за плавящихся, искорёженных стеблей вышел Илеас. Выглядел он плохо: лицо наполовину обожжено, волосы растрёпаны, на черном плаще алели следы, похожие на ожоги. Впрочем, и она выглядела не лучше, вся посеревшая и в чёрных трещинах. Никто из них не победил, оба упали вниз, столкнувшись на пике гнева.

Илеас подошёл и тяжело опустился рядом с ней. Взглянул на неё и взял её правую руку, повернув ладонью к себе. На серой коже, покрытой сеткой сосудиков, чернело пятно ожога. Илеас приложил к ней свою правую руку – на его ладони зиял точно такой же ожог, над которым ещё вилась чёрная пыль. Илеас негромко усмехнулся, глядя на их руки.

– Думаю, не ошибусь, если скажу, что у тебя страшно жжёт правую щёку, – сказал он.

– Да, – ответила Гаэ и взглянула ему в лицо, – это тебе больно!

– Вот именно, – ответил Илеас, – мы связаны! Наша боль общая, а если мы ещё и сами причиняем её друг другу, то она усиливается! Знаешь, так можно аннигилировать… Мне казалось, что мы были очень близки к этому. В последний момент... Когда ты была вся белая, я даже не видел твоего силуэта… Мы бы просто сгорели в энергии друг друга. Бесследно.

– Нет! – резко возразила Гаэ. – Я ни за что не причинила бы тебе погибель. Но во мне – ярость! Что бы ты ни сделал, ты никак, никак не погасишь её. Я была свободной, а теперь – нет! Я не могу этого принять, как бы ни старалась. Ты и твоя мати забрали меня из моего дома! Ты говоришь мне, что это больше не мой дом! Как, объясни, как я должна с этим смириться?!

Илеас посмотрел ей в глаза…

– Есть один способ, – сказал он, – ты можешь просто послушаться. Твоя мати так решила, она – госпожа, она имеет власть, чтобы вершить твою судьбу. В конце концов бытие самого Анис-Гитэна в руках величайшей дэви, и наши судьбы – как тончайшие нити внутри её воли. Ведь и я послушался свою мати, когда она повелела мне пойти именно в ваш храм и совершить выбор. Я знаю, что она оберегает мою судьбу, и я доверяю её решениям. Разве ты не доверяешь своей?

Гаэ сжала губы.

– Я верила, – негромко ответила она, – Всё детство и всю юность я доверяла ей и любила её. Ловила каждый миг, когда она уделяла мне внимание. Но теперь… я не смирюсь! Прежде она никогда мне не приказывала! Это было впервые!

– Значит, учись слушать! – ответил Илеас. – В тебе много своеволия, для высшей дэви это хорошее качество. Но и своевольные дэви почитают тех, кто выше их. Может быть, в вашем храме порядки иные… все же не зря вас зовут свободными, но и вы под властью Ци. Не надо об этом забывать. Да и ваши старшие точно так же держат среди вас власть.

Гаэ отвернулась.. Она знала, насколько бесполезен для неё совет Илеаса. Будь она иной, будь она как Фарах или Анут… Она бы послушалась. Но она не могла. Чистый белый шар в груди непрестанно подпитывал мысли о том, что только её решения должны строить её судьбу.

«Гаэ….».

Море темноты было совсем рядом. В битве они двигались вбок и удалились от места, где Илеас нагнал их. Гаэ подняла голову и посмотрела на серебрящиеся сияния, бросавшие вниз быстрые, но мягкие отблески.

– Это от нас, – проговорил Илеас, – хорошо, что здесь пустошь и никто сразу не увидит, что мы вот так сошлись… Мой ота счёл бы позором то, что я побился с супругой. Ладно, мы ещё поговорим с тобой позднее, а сейчас пора уходить. Я не хочу, чтобы нас тут застали в таком виде, особенно тебя. Пойдём домой, прошу!

– А кто может застать? – спросила Гаэ и всё же поднялась на ноги.

– Соседние семейства. Они наблюдают за пустошью, – коротко ответил Илеас.

В этот миг раздался шум – и из-за перекорёженных стеблей к ним выскочила химера. На горбу её теперь сидел Эйса. Вытянув ногу вперёд, он прижимал стопой алую энергометку на лбу чудища и так контролировал его.

– Вы в порядке? Гаэ, господин Илеас? – встревоженно спросил он.

– Эйса, позаботься о том, чтобы в волнах было тихо, – сказал ему Илеас. – Я отвезу Гаэ домой, а потом вернусь к тебе.

– Почему он не может сейчас поехать с нами? – обратилась к нему Гаэ. Но ей ответил сам Эйса.

– Я останусь! Илеас прав – нельзя чтобы в волнах осталась информация о том, что вы побились! Господин, я справлюсь. Сияния заглушить уже не удастся, но информацию я уберу… Я старался придержать её, как только всё началось.

– Прекрасно, – ответил Илеас, – направь её на море темноты… Оно поглощает и забывает абсолютно всё.

После этих слов Илеас подал Гаэ руку и подвёл её к химере. Вместе с Эйсой, освободившим горб, он усадил Гаэ химере на спину. Из-под шкуры чудища вынырнуло два больших рога, между которыми Гаэ уютно устроилась. Илеас же сел на место Эйсы. Он кивнул технику волн, после чего направил химеру к морю темноты.

Глава 16. Одиночество в поселении Атма

Гаэ сидела в пурной купальне и, нахмурив брови, растирала правое запястье. О произошедшем думать не хотелось.

Когда они с Илеасом вернулись к главной обители, их выбежали встречать мастера, дэви и служители. Илеас что-то шепнул высокой дэви-матери в зелёном платье, и вся эта толпа зрителей очень быстро исчезла, уйдя на прерванный ночной покой. Илеас помог Гаэ спуститься с химеры и торопливо повёл её в нижние залы, где находились купели. Он молчал всё время, и только заведя Гаэ в небольшую комнату, посреди которой сияла мягким светом купель в виде утопленного в пол огромного цветка, сказал:

– Хранитель Бахи оберегает пурное тело моей мати, и ему я могу тебя доверить, чтобы уже к утру не было видно всего этого. – Он указал чёрным подбородком на ожоги Гаэ. – Или сама будешь справляться?

– Сама, – ответила Гаэ, и Илеас не стал настаивать. Он отпустил её руку и указал на купель.

– Ну тогда вот. В твоём полном распоряжении. Я потом приду кое-что сказать.

После этого он покинул купальню, и стебли за ним задвинулись, так что Гаэ почувствовала себя в желанном одиночестве. Она не стала противиться, сняла прожжённое платье и опустилась в пуру с головой, сразу ложась на дно.

Теперь же её беспокоило только жжение в запястье, на левой щеке и на груди. Видимых повреждений там не было, но боль сама собой рождалась в метании пыли. И Гаэ чувствовала: это была не её боль. Настолько сильно она ударила Илеаса. И пока он будет это чувствовать, а возможно, и просто помнить, она не будет спокойна.

Гаэ стряхнула с плеч лишнюю пуру, приставшую к ним белыми крупинками, и выбралась из купели. Как раз над обителями начинали бежать первые световые всполохи – наступало утро. Гаэ подобрала с пола растерзанное платье и расстелила его. У платья не хватало правого рукава, а подол был наполовину сожжён. Её взгляд метнулся к стеблям-ложам. Кто-то из служителей успел принести аккуратно сложенную материю для одежд высшей дэви, чуть заметно мерцавшую. Гаэ немедленно отвернулась. В глазах вновь зажглась пыль, она взяла своё прежнее одеяние, размяла пальцами одёжные нити, приводя в движение наполнявшую их пыль. Голубая ткань нагрелась и начала послушно растягиваться, так что Гаэ удалось вытянуть подол и вырастить новый рукав, хотя платье получилось менее плотным, чем прежде. Нижняя часть юбки теперь и вообще едва заметно просвечивала. Но Гаэ оделась и только успела туже замотать пояс, как в купальню снова вошёл Илеас. Он тоже полностью восстановился, только правая его щека была серее левой. Он едва заметно нахмурился, окидывая взглядом наряд Гаэ, но ничего не сказал, а подошёл к ней и, совершив поклон, протянул руку по уже совершенно привычному ритуалу.

Гаэ покачала головой, но всё же приняла этот жест, взяв его только за самые кончики пальцев. Илеаса это устроило, он повёл её наверх к галереям, а по пути обернулся и сказал спокойно:

– У Эйсы всё получилось. Соседние семейства ничего не узнают. Ну а в своих приближённых я уверен. Будем считать, что ничего такого между нами не было.

– Считай как хочешь, – ответила Гаэ, глядя вперёд.

Илеас внимательно взглянул на неё.

– Послушай, – сказал он, – мне придётся тебя оставить на пару декад. После падения Атма причисляют к младшим семействам, а инуты и дэви младших семейств всегда должны лично представляться старшим, когда образуют пару. Я должен отправиться на Индаман-Гитэн и сказать представителям главных семейств, что я теперь соединён с дэви и другие инуты не должны требовать, чтобы я шёл к ним на службу. По правилам мне бы полагалось и тебя им представить как совершившую переход, но… Твой сотворник Эйса считает, что ты ещё не готова оказаться в высшем обществе. И я с ним согласен. Эйса как раз отправится со мной, поможет подать твоё отсутствие так, чтобы в глазах представителей главных семейств это выглядело приемлемо.

– Ты ему приказал? – Гаэ устремила на него жгучий, требовательный взгляд.

– Нет, он сам вызвался, – ответил принц Илеас, – он тебя знает лучше всех, и к тому же он – отличный покрыватель. Мои мастера в восторге от его искусства.

– Как он мог согласиться?! – вскричала Гаэ. – Он знает, что я тут всё терпеть не могу! И согласился ещё прятать меня!

– Можешь сама его спросить, – ответил Илеас, – просто в отличие от тебя, он умеет проявлять послушание! А ты никого не слушаешь, кроме самой себя!

И он крепче сжал пальцы Гаэ, так как та немедленно рванула руку к себе.

– Пустите, я тогда с вами поеду! – крикнула она. – Я там всем скажу!

Илеас даже усмехнулся, позволяя себе проявить яркие эмоции.

– Высшее общество не потерпит того, что я терплю, – ответил он, а потом добавил строго: – Послушай, то, что мы побились – очень плохо! Просто ужасно! Я не могу отойти от этого, а тебе всё нипочём! Вот побудь здесь без меня и подумай.

Гаэ готова была ответить ему что-то резкое и обидное, но её отвлекло то, что в конце галереи появился Эйса. Он выглядел утомлённым, на его щеках даже серели сосудики из пыли.

– Эйса! – воскликнула Гаэ и, всё же выкрутив из пальцев Илеаса свою руку, подбежала к сотворнику, хватая его за плечи. – Ты с ним сам захотел ехать к этим представителям? Он тебе не приказал?

– Нет, не приказал, – ответил Эйса, и по его тону у Гаэ не осталось сомнений, что это правда. – Гаэ! Мы же вчера с тобой говорили целую ночь об этом! А ты будто и не слушала меня. Мати согласилась отдать тебя, и мне позволила перейти к господину.

В глазах Гаэ вспыхнула боль. Она помнила, что вчера Эйса следовал за ней не из желания совершить побег, а просто оберегая. И подчинению Илеаса сопротивлялся лишь из принципа… Но всё же жила в ней надежда на то, что сотворник в глубине души разделяет её протест и нежелание подчиняться предрешённой судьбе.

– Эйса! – пронзительно воскликнула она. Лицо её исказилось от боли, так что даже вечно спокойный и невозмутимый Эйса изумился.

– Гаэ… – начал он, но не сумел закончить.

Гаэ взмахнула рукой, в которой сверкнула белая молния, как будто хотела ударить Эйсу прямо в лицо. Но рука её пролетела высоко над его головой, и молния ударила в стебли, образующие своды галерей.

Гаэ издала короткий вскрик и быстро умчалась прочь, выскочив из галереи прямо в сад. Эйса смотрел ей вслед молчаливо, а Илеас едва заметно морщился, чувствуя, насколько глубоко поразило Гаэ осознание события, которое она восприняла как предательство.

***

Большую часть дня Гаэ провела в саду. Она сначала пошла к вратам, за которыми был выход к морю темноты, но обнаружила, что Илеас успел отдать приказ воинам и техникам волн тщательно охранять их. Воины теперь ходили вдоль бурых стеблей, и едва только Гаэ показалась перед ними, как один из них вежливо к ней обратился:

– Госпожа Гаэ! Принц Илеас повелел нам оберегать вас от опасных мест. Так что если вы идёте к морю темноты, то мы пойдём с вами, и никак иначе.

Гаэ совсем не хотелось пребывать в их компании, и она молча ушла. Снова она запряталась в саду и загрустила. Илеас больше её не тревожил. Гаэ против воли ощущала в волнах, что он удаляется от главной обители, а вместе с ним уходит и Эйса. Потом их присутствие исчезло из волн дола – и в этот же миг Гаэ увидела на небе яркую вспышку. Вероятно, это был трансфер, способный долететь до соседнего Гитэна. Гаэ про такие слышала, но никогда не видела.

Отсутствие Илеаса подействовало на неё угнетающе. Пока он ходил где-то рядом, распоряжался шебдами и делами дола, Гаэ, хоть и пряталась, но ощущала, что она не одна. А без него она вдруг почувствовала себя не только преданной и отданной, но ещё и страшно одинокой. Тоска так сжала её белое сердце, что она с трудом сдержала слёзы. Растирая ладонями лицо, она не глядя пошла сквозь заросли сада, и ноги сами вывели её к храму. Как и тогда, он высился неприступной золотисто-зелёной громадой, и врата его, сплетённые из сотен тонких стеблей, были плотно закрыты. Гаэ вышла на ту же террасу, где вчера вслушивалась в прошлое. Только сейчас волны были спокойнее и не являли образы так же явно. Она немного постояла, а потом поднялась по ажурному золотистому пандусу к самой верхней террасе, на которую выходили врата, и остановилась снова. Одиночество терзало её, и она подумала: может, попробовать войти в этот храм? Может быть, ей удастся всё объяснить тем дэви? Рассказать, что не может она, да и не умеет жить как высшая! Инан учила её, что дэви должны понимать других. А кроме того, пока что храм оставался единственным местом, которое хоть как-то тянуло её.

«Если что, уйду, – подумала она. – А не смогу войти – так и не нужно!»

Гаэ тронула врата самыми кончиками пальцев. И они вдруг поддались – стебли разошлись перед ней так стремительно, будто только и ждали её касания. Перед Гаэ предстал величественный холл, заполненный золотым светом. Мощные стебли поддерживали высокие своды, раскинувшиеся над головой изящной сетью. И вокруг никого не было. Ни техников волн, ни служителей, которые могли бы встретить молодую госпожу. Ни сестёр, ни матерей. Гаэ одна тихо вступила внутрь и, оглядываясь, пошла через зал. Она вслушивалась в волны, изучая новое пространство. Храм Атма оказался немного похож на тот, в котором она пробудилась и выросла. За привратным холлом находилась праздничная зала с алтарём Дымного света, точно так же вокруг тянулись комнатки для дэви и служителей, покои мастеров – в вышине под куполами, и недра твориц, уходящие на глубину.

Гаэ вошла в праздничную залу и взглянула на спящий алтарь, над которым висел блестящий серебром гонг. Ей тут же захотелось бросить в него звездой и посмотреть, как выглядит свет в другом храме! Будет ли он звать её, будет ли сиять так же ярко. Гаэ вспомнила о негромком голосе, который она слышала в недрах, и ей стало легче, она вдруг почувствовала лёгкость: свет из недр – вот что останется для неё неизменным, где бы она ни была.

В этот миг она ощутила приближение, и тут же её охватили робость и нерешительность. Гаэ отвернулась от алтаря и увидела, что в залу неторопливо одна за другой входят дэви-матери. Все как одна стройные, в зелёных одеждах до пят. Они вставали друг рядом с другом, окружая Гаэ величественным полукругом. Вокруг них вились юные дэви светло-жёлтых одеждах.

Гаэ во все глаза смотрела на это представление. Вступая в храм, она ожидала, что всё будет происходить так же, как у них. Что именно младшие сёстры встретят её первыми, с ними она как-нибудь познакомится, ну а они уже представят её матерям. Но и старшие, и юные дэви совершили перед ней поклон, как будто она была главной, а поднявшись, молча воззрели на неё. Глаза их были холодны и молчаливы.

– Вы это зачем? – спросила Гаэ. Её голос прозвучал громко и уверенно, как обычно, но внутренне она ощущала неприятный трепет. – Я такая же, как вы!

– Вы – супруга принца Илеаса, – произнесла уже знакомая ей дэви-мать в зелёном платье, выступившая вперёд, – вы – высшая дэви, и мы преклоняемся перед вами, как полагается. Но это всего лишь этикет, госпожа Гаэ. Пока мы не можем признать вас нашей госпожой. Думаю, вы и сами понимаете, почему.

Эти слова как будто усилили невидимую стену холода, которую Гаэ ощущала между собой и дэви. Они ждали её стыда, раскаяния. И действительно, на какой-то миг эти чувства вспыхнули в ней, но стремительно трансформировались в сдержанный гнев.

– То есть я не могу вам помогать и трудится с вами, как делала это прежде у себя? – спросила она.

– Ни в коем случае, – ответила дэви. – Я – настоятельница Уната, я руковожу общиной этого храма перед лицом госпожи Атмы. Мы со всем справляемся, хотя нас немного. А вам не по статусу трудиться вместе с нами.

– Хорошо, – согласилась Гаэ, – но в таком случае я не понимаю, что я вообще тут делаю! Я не высшая! Моя жизнь была такой же, как у вас! А теперь от меня требуют непонятно чего! – Голос её стремительно набирал громкость и начал звенеть под сводами зала. – Этот Илеас явился к нам и схватил меня за руку! И потащил за собой вот так вот! – Она даже тряхнула подол платья, который как будто в подтверждение её слов на миг почернел. – И все только и вторят: «Послушайся!» Меня всё детство не выпускали за врата, пряча от каких-то дэвинь, но я точно помню: взрослую дэви от храма отлучать нельзя! А меня забрали! Это против порядка!

Дэви слушали её речь снисходительно и недоверчиво. Некоторые из матерей прикладывали тонкие пальцы к ушам, не пытаясь скрыть этого жеста и как бы показывая, что Гаэ оглушает их своими выпадами. Юные дэви хмурились, осуждающе переглядывались, качали головами. Одна из них при этом состроила настолько осуждающую гримаску, искривляя губы, что Гаэ не выдержала. Она подошла прямо к ней и, схватив за плечи, развернула к себе.

– Вот ты бы что делала, если бы с тобой так же? – с напором спросила она, глядя прямо в юное лицо, на котором осуждение стремительно сменилось испугом. – Никакой тебе больше мати! Никаких сестёр! И даже противной Инан больше рядом нет! А вокруг только толпы! И все незнакомые! И ты не знаешь, что тебе делать! Как жить!

Юная дэви ничего не могла ей ответить, а только больше сжималась, жмурясь и даже не глядя в лицо Гаэ. Остальные её товарки и вовсе отступили и попрятались за спинами старших. Гаэ это сердило ещё больше. Её гнев начал хлестать через край, а страх дэви только усиливал его.

– Довольно! – Настоятельница Уната подошла и, взяв Гаэ за запястья, заставила отпустить испуганную юную сестру. – Не переходите границ, госпожа Гаэ! А историю вашу мы знаем.

Гаэ обернулась к ней. Под взглядом настоятельницы гнев притих, она не могла напирать на неё так же, как на более слабых, но и мириться не собиралась.

Настоятельница тем временем махнула рукой остальным дэви. И они, ещё раз поклонившись, поспешили покинуть залу, оставляя их одних.

– Во-первых, госпожа Гаэ, – начала настоятельница, – ваше прибытие к нам соответствует правилам. Вас не в услужение забрали. Вы встали в пару с принцем! Догадываюсь, что из-за того, что вы росли и воспитывались в храме свободных как дэви шебдов, вам могли не рассказывать о такой судьбе. Однако вы удостоились чести быть избранной. Во-вторых, вы – сильная дэви, и дело тут для вас есть. Вот только дать его вам должны не мы, а сама госпожа-дэвини Атма. Она ждёт вас как свою ученицу. Дочерей у неё теперь нет, передавать своё искусство ей некому, кроме вас.

Гаэ даже подняла брови.

– Я у своей мати хотела учиться, – ответила она, – но если госпожа Атма желает меня видеть, то почему не позовёт?

До этого нейтрально-спокойный взгляд настоятельницы Унаты стал жёстче.

– Буду откровенна – вы ведёте себя недостойно, – ответила она. – Вы не слушаетесь слова своей творицы и точно так же не будете слушать госпожу Атму. Ваше поле неспокойно, так что порой рядом с вами опасно находиться. Вчера вы устроили во дворе настоящий погром, а ночью… Знайте, что мы видим всё, что происходит над морем темноты… Видите? – Она повела рукой, и стебли на стене храма расступились. За ними было видно с огромной высоты море тьмы. В небе над ним помимо обычных дневных сияний по-прежнему едва серебрились нитки молний, оставшиеся от битвы. Гаэ даже изумилась, а настоятельница Уната продолжила:

– Сегодня ночью госпожа Атма покинула свои покои, что она делает крайне редко, и стояла на этом самом месте, где мы сейчас с вами стоим. Никто из нас не смел подойти к госпоже Атме, а она смотрела туда. – Дэви указала на мерцающее небо. – Она всё видела. Её единственное дитя и вы сошлись в побоище. Вы оба могли сгореть! После того, что госпожа Атма пережила… Это немыслимо! – Уната взглянула на Гаэ и покачала головой.

От этих слов и жестов Гаэ ощутила сильное стеснение. Её как будто обвинили в том, что она едва не причинила погибель. Едва не разрушила что-то хрупкое, важное, сама того не зная! И это горькое чувство вины росло, несмотря на то, что она пыталась убедить себя, что ничего не сделала. Ничего не оборвалось! И храм, и весь этот дол как будто нависли над ней и упирали в её призрачную вину. Немедленно ей захотелось кинуться прочь, прыгнуть и с головой нырнуть в темноту! Эйса говорил, что она холодна и испепеляет пуру… Так пусть же поглотит её. Но в это время пальцы Унаты сжали её плечо, и горькие чувства притихли.

– Вы не чужая, – негромко сказала Уната, склонившись к ней, – господин Илеас не намерен разрывать связь. Но вы должны понять, что так нельзя. Госпожа Атма примет вас, как только убедится в том, что вы будете проявлять послушание ей так же, как её сын. До этого момента вам стоит поразмыслить над своими путями и желаниями. Если хотите, оставайтесь в храме, только вашу помощь мы не сможем принять.

Гаэ отвела взгляд.

– Нет. Я не хочу тут оставаться, – ответила она, – это не мой храм. И не мой дом.

И она молча пошла прочь.

***

Последующие две декады показались Гаэ самыми трудными, какие вообще случались в её жизни. Если бы она только предвидела, что однажды ей придётся столнуться со столь глубоким переосмыслением прошлого, настоящего и самой себя, то, пожалуй, даже испугалась бы. Но деваться ей было некуда, нужно было проходить сквозь тягостные дни и выносить из них горький опыт.

После ухода из храма Гаэ попыталась побродить по долу, чтобы посмотреть на жизнь простых шебдов. Днём она не пошла, понимая, что её испугаются. В волнах она слышала, что её действительно зовут теперь «гневной госпожой». Шебды переговаривались о том, где она может быть, и почему не отправилась на Индаман-Гитэн вместе с Илеасом. Многие сомневались в том, что она вообще станет руководить долом и говорили о ней как о стихии, которая скорее все разрушит. Гаэ вскоре стало невыносимо это слушать. Но она не могла найти всех зачинщиков этих обсуждений. Потому проще было совсем не погружаться в волны. В дол же она решила пойти ночью, но тут и столкнулась с непредвиденным препятствием: если на море темноты ей мешали попасть воины, то едва она вышла за врата главной обители, как рядом с ней возник мастер в оранжевых одеждах. Гаэ даже вздрогнула – так внезапно он появился, будто только её и ждал.

– Господин Илеас так и не представил меня вам, – сказал этот мастер, – я – управитель Вандэ. И моя обязанность – помогать вам взаимодействовать с долом и населяющими его шебдами. Если вы хотите пойти туда, то я буду вас сопровождать. И не отступлю, тем более что вы госпожа юная и вас нужно направлять.

Гаэ даже отшатнулась от него. Она побежала вперёд по жёстким стеблям, и мастер Вандэ отправился за ней следом. Он не бежал, но каким-то образом двигался так быстро, что всегда оказывался у неё прямо за спиной. Гаэ это раздражало и казалось странным. Чтобы отделаться от управителя, она даже попробовала забраться наверх по пологим стеблям одной из обителей, в которой жили простые шебды. Совершив несколько прыжков и выбивая из твёрдых серых стеблей голубые искры, она в миг оказалась на самой макушке обители и ухватилась рукой за тонкий шпиль. Но оглянувшись, увидела за собой мастера Вандэ, который тут же воскликнул:

– Вы выбрали странную дорогу, госпожа Гаэ! Если вам хочется посмотреть поселение сверху, то лучше нам полететь на химере, чем лезть сюда.

– Да не хочу я ничего смотреть! – с досадой крикнула ему Гаэ. – Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое!

– Простите, не могу, – ответил управляющий, – по приказу принца Илеаса я должен сопровождать вас всюду за пределами главной обители и её сада. Принц считает, что так будет лучше для вас! Что вы должны знакомиться с долом, но под моим присмотром.

– А если я вам скажу оставить меня? Не послушаете? – спросила Гаэ.

– Увы, пока слово принца для меня сильнее, – ответил управляющий Вандэ, – всё же вы пока юная и неопытная госпожа. И ещё не представлены госпожой Атмой как наделённая властью. Вот когда это случится, то вы сможете мне приказывать. Скажите: «Убирайся прочь!». И я уже не посмею вас ослушаться.

– Никогда я такого не скажу! – возразила Гаэ и стала спускаться вниз.

Она вернулась в главную обитель и только там смогла отделаться от настойчивого управляющего. А после решила, что лучше ей пока не ходить в дол. Личные покои по-прежнему вызывали у неё горькие чувства, ибо всякий раз она вспоминала своё неприятное пробуждение. Потому Гаэ отправилась изучать главную обитель, которая оказалась огромной и удивительно пустой.

Никем не занятые залы образовывали целый лабиринт. Стебли в них были ровными и такими гладкими, будто их специально выскоблили. Они никак не реагировали на присутствие Гаэ, не склонялись ниже, не колебались, а лишь излучали приглушённый синий свет. Оплетённым лентами ногам Гаэ было зябко ступать по такому же гладкому полу, в котором отражались стены и своды. Волны заполняла тишь. Но она была не такой, как на море темноты. Если оболочка Гитэна просто поглощала всё, то волны и стены залов были приведены в забвение насильно. Кто-то давным-давно заставил их замолчать, и Гаэ никак не могла пробиться сквозь завесу этого молчания, хотя просиживала в покинутых комнатах дни напролёт. В тишине она находила своё благо – здесь можно было забыть обо всём, стать тенью.

Но совсем одна Гаэ не оставалась. Управляющий Вандэ иногда вступал в залы, и Гаэ слышала его голос. Он звал её и предлагал ей выйти, принять его служение и начать знакомство с другими жителями главной обители, как и полагается молодой госпоже. Иногда вместе с ним приходили и другие мастера и говорили в пустоту коридоров, что они не обижены на неудавшееся знакомство, что они наоборот рады появлению молодой госпожи. Как-то с ними пришла и одна из дочерей настоятельницы Унаты и сказала, что в храме Гаэ тоже ждут, хотя и не позволят трудиться.

Но Гаэ не шла к этим посетителям и убегала прочь, едва заслышав их голоса и уловив колебания в волнах. Уж слишком чужими они ей казались, а привыкать мешали мысли, которые крутились в её голове, то освежая её новыми желаниями, то удручая тоской по потерянному прошлому.

Но однажды управитель Вандэ всё же подобрался к ней. Гаэ оставалась в пустынных залах и на ночной отдых, укладываясь или на остывшие ложа, или просто на пол. И однажды утром она пробудилась, ощутив, что в комнате она не одна.

Гаэ поднялась на ложе-лепестке и рывком обернулась: мастер Вандэ сидел неподалёку на полу, пождав ноги. Заметив её растерянный со сна взгляд, он чуть улыбнулся и почтительно склонил голову.

– Послушайте, меня, госпожа Гаэ, – начал он. – Вот уже несколько дней я ищу вас здесь, поскольку вы…

Гаэ не дослушала его речь. Она соскочила и молча бросилась прочь. Стремительно уносясь по пустому коридору куда глаза глядят, она слышала, что мастер тоже бежит за ней, взывая:

– Постойте, госпожа! Зачем вы избегаете меня и всех остальных? Зачем истязаете себя? Вернитесь! Никто не желает вам зла. А если вы смущены произошедшим при вашем пробуждении, то это же совсем ничего! Я прикажу техникам и волны всё это забудут! Да и так уже всё забывается, а страх шебдов перед новой госпожой – это даже естественно и правильно! Только вернитесь! Довольно вам прятаться!

Но Гаэ только забиралась в самые дальние и остывшие от долгой пустоты залы. Она сначала совсем не понимала, чего ждёт и чего хочет от этой новой, но такой бестолковой жизни. Дол Илеаса, его огромная обитель, храм с чужими дэви – всё это подавляло её, и она не видела для себя никакого будущего. Единственным её желанием было вернуть всё как было до прихода Илеаса. Но как это возможно? Гаэ не знала даже, в какую сторону и как ей бежать, пересекая чужие долы. Если бы только шагать по небесам, которые открыты для всех! Часто она с тоской вглядывалась в тёмное небо, стоя возле окон. Но она чувствовала, что в ногах пока не хватает силы, чтобы шагнуть. И, пожалуй, единственной, кто мог бы научить её этому, была госпожа Атма. Но Гаэ отсекла этот вариант как неосуществимый. Можно было бы походить по долу, посмотреть, как он связан с соседними, есть ли здесь трансферы или что-то иное? Но из-за настойчивого управляющего Гаэ пока не могла отправиться в такую разведку незаметно. Да кроме того, и сам побег пока не сложился у неё в голове во что-то целостное. Ибо любимый храм был навсегда омрачён тем, что мати, Ламех Белая, отдала её. И решение это благословила сама Агмин. Гаэ попеременно злилась то на одну, то на другую дэви, скучала по сёстрам, по Таннару и не раз проливала слёзы, вспоминая о хороших днях. Чёрная пыль текла из её глаз, пока этого никто не видел. А она потом даже не заживляла серые следы, оставшиеся на щеках.

После слёз мысли становились яснее. Гаэ думала, что если сбежит, то попросится в другие свободные храмы или на световую гору к Таннару. Да хоть куда-нибудь! Главное, быть на воле!

«Надо брать свою судьбу в свои же руки!» – эта мысль возникла у неё однажды поутру, и Гаэ поняла, что это самое правильное, к чему она могла прийти за долгие дни размышлений в одиночестве. Эта мысль как будто очистила её от иллюзий, коими она жила всё это время. Гаэ осознала, что, несмотря на стойкую веру в свободу, свободной она не была. Всегда кто-то её вёл: сначала сестра Фарах, потом Инан, а с ними и Эйса, и магистр Джанад, и даже Таннар. А она сама лишь кричала, когда ей что-нибудь не нравилось, но на деле послушно ступала по чужим следам.

«Вот потому я тут и оказалась без выбора! – решила она. – Надо больше действовать самой. Смотреть на нить судьбы и исправлять её так, как мне нужно. А не мати или кому другому. И почему только меня не научили именно этому? Надо учиться!»

От этих мыслей ей становилось легко. Так что она подскакивала и проносилась по пустующим залам, словно поток света. Потом она останавливалась и шла, раскручивая внутри себя лютое желание действительно научиться управлять судьбой. Ведь умеют же это высшие дэви! Гаэ думала, с чего же ей в таком случае начать? Как исправить путь, который она начала в слепоте?

«Надо начать с начала», – подсказывало белое сердце. И Гаэ понимала, что начало для неё лежит в храме Ламех Белой. Она должна была вернуться. Неведомо как, но должна. И в этом выводе для неё крылся новый виток отчаяния – она не знала, как покинуть дол, не спрашивая при этом позволения у Илеаса.

Вскоре она обнаружила, что кроме настойчивого управляющего и порой присоединявшихся к нему других мастеров и дэви её преследуют ещё и слуги. Правда, эти ходили так тихо и незаметно, что Гаэ их ни разу не застала, хотя спать старалась очень чутко. Но всякий раз она по пробуждении обнаруживала недалеко от себя расставленные яства и стопку красивых одежд. Правда, она ни к чему не притрагивалась, несмотря на то, что голод неприятно жёг её изнутри. Несколько раз слуги даже умудрялись тихо переложить её с пола на ложе-лепесток и окружить мягкими тканями и валиками из лепестков, как то было принято в высших семействах. Гаэ при этом не ощущала, чтобы её касались или вообще тревожили.

Сама же она застала их только однажды – следуя за ней в заброшенные залы, слуги-шебды наводили в них порядок, так что то одна, то другая зала начинали играть ожившими активными стеблями. Как-то раз Гаэ удалось уловить чуждое присутствие в одной из зал, и она тихо-тихо подкралась к ней и заглянула внутрь, отогнув один стебелёк. Тогда и увидела слуг. Их было пятеро, и это были маленькие шебды в серых передниках. Кожа их тоже была серой, волосы собраны на макушках в тугие пучки. И сами они, тонкие и лёгкие, чём-то походили на тени. Четверо натирали стебли, так что спящий мёртвым сном камень оживал и начинал мерцать мягким зелёным светом, пятый сплетал из отделённых от стен стеблей широкую скамью.

Гаэ невольно залюбовалась их трудом и высунулась в комнату чуть больше. Слуги тут же её почувствовали и оглянулись все разом. В их широко распахнутых глазах мелькнул испуг, они сжались и только собрались кланяться, но Гаэ уже бросилась прочь. Пробежав длинный коридор, она остановилась и расхохоталась – кто же больше испугался? Маленькие шебды, застигнутые ею, или же она, обнаруженная ими?

А спустя декаду блужданий она нашла кое-что необычное: целое строение, похожее на огромную башню, стоящее посреди внутреннего двора, затерянного глубоко в пустынных лабиринтах покинутых зал. Внутрь этой башни вёл квадратный коридор с гладкими стенами. Гаэ заглянула в него и увидела розоватые отблески небесного света, ложащиеся на пустую серую площадку, устланную гладкими стеблями. И тут же её сердце вдруг затрепетало. Там, на этой площадке и дальше таилось что-то неведомое ей и тёплое. Будто рыжий огонёк вдруг мигнул перед глазами и растворился в воздухе по ту сторону коридора. И Гаэ почувствовала, что больше всего хочет побежать за ним!

– Постой! – крикнула она в пустоту и кинулась в коридор, как вдруг перед ней восстала стена сплошного красного света. Он был жарким, отпугивал, но и тепло, что осталось за ним, продолжало звать.

Гаэ отступила, сощурив глаза.

–Да ты – как Дымный свет! – воскликнула она. – Посмотрим!

Она сконцентрировалась, усиливая внутреннее поле, чтобы алый свет не слишком обжёг её. А потом разбежалась и прыгнула, крепко закрыв глаза. Жар коснулся её лица, пеленой окутал тело, покалывая кожу, но уже в следующий миг он отхлынул, и Гаэ ловко опустилась на ноги по другую сторону преграды.

– Так-то! – задорно сказала дэви, смело шагнула на площадку и замерла. Нутро её запылало жаром от того, что её охватили сильные колебания волн. Пустые залы молчали, но эта площадка и окружавшие её серые стебли помнили всё. Гаэ даже не пришлось гасить глаза и нырять, чтобы увидеть… Здесь когда-то были инуты. Много-много инутов в оранжево-чёрных одеждах. Они сражались друг с другом, оставляя на плоских стеблях чёрные, дымящиеся пылью следы, сейчас видимые как плоские серые разводы. Их окружал огонь, алое пламя вздымалось до неба, выжигало серые залы. Инуты сидели рядами, закрыв глаза и сложив руки на коленях, они пели и подносили к губам прозрачные трубочки, из которых выдували всполохи огня. И говорили, собираясь в круг, и волны слушались их слов. А ещё промеж них не было ни одной дэви.

А потом… все смела боль, тёмная, страшная… Гаэ даже не поняла, чем она была вызвана, что случилось? Просто наступила тишина.

Светящееся сердце стремительно пульсировало, отдавая жжением на каждое такое видение, так что Гаэ даже прикрыла его рукой, стараясь усмирить и вслушаться. И вместе с этим она отчетливо поняла – здесь её не ждут. Сие место запретно. Но почему? Оно не было чьими-то личными покоями. Но оно жило традициями и правилами, о которых она не имела никакого представления. И Гаэ была глубоко неправа в своём стремлении попасть сюда. Но рыжий огонёк, который завлёк её, вдруг снова мигнул ей, возникнув прямо перед лицом. Он звал её, хотя древние стены были против.

Гаэ отступила к вратам, но потом пересилила себя и встала с краю, прижавшись плечом к серым стеблям. Она глубоко втянула в себя прохладный неподвижный воздух и успокоилась, усмиряя пыль.

– В конце концов, тут никого нет. Нет ведь? – вслух окликнула она кого-то неизвестного.

Ответом ей были тишина да легкое эхо.

– А раз нет – значит, всё такое же забытое и заброшенное! – сказала Гаэ вслух сама себе. – Нечего бояться!

Разжигая в себе упрямое чувство протеста, она припомнила и неприятную встречу с дэви, и испуганных шебдов, после чего оторвалась от стеблевой стены и пошла вперёд, упрямо сжимая маленькие кулаки. Волны правда теснили её. Они сливались в незримую пелену, так что у Гаэ было ощущение, что она забралась в пурную купальню и ступает, пробираясь через густую пуру. Волновые фантомы неведомых инутов всё так же обступали её, мерещились всюду. Но она даже не обращала на них внимания, упрямо решив, что полностью обследует это секретное место.

Так она обошла площадку, заглядывая в окружающие её пустые и серые галереи, а после вошла в расщелину между двумя мощными стеблями. Это оказалась небольшая вытянутая пещера. Здесь не было следов битв, низко склонившееся стебли помнили лишь молчание. Они излучали приглушённый голубой свет, висящий в воздухе мягким туманом. А из чёрных плоских стеблей, устилавших дно, рядами выступали многочисленные столбики в виде треугольных призм, каждый высотой до середины бедра.

Столбиков было много. Некоторые из них были чёрными, но другие мерцали, как будто изнутри их заполнял алый свет. На многих шла вертикальная вязь кибы, на некоторых лежали вещи – чаши, информационные кристаллики, ленты. Но особо выделялось восемь столбиков, которые стояли отдельно, образуя передний ряд. Каждый из них ярко горел алым, и за каждым располагалась скульптура, изображающая инута.

Серые, изваянные из каменных стеблей инуты лежали навзничь, запрокинув головы и чуть раскинув руки. Спокойные их лица с закрытыми глазами были обращены к небу, и каждый будто утопал в стеблях, застыв навеки на некой границе между недрами и поверхностью. Гаэ даже стало немного страшно, она не понимала, зачем это всё устроено. И что это, собственно, такое? Она подошла к крайнему правому столбику и, присев, прочла строки кибы.

«Данкас Унмэй Атма», – гласила киба.

– Чьё-то имя! – шепнула Гаэ, так как говорить в полный голос именно здесь она не решалась. Она припомнила, что вроде бы так зовут супруга госпожи Атмы и оту Илеаса. Но почему это имя написано на столбике? Гаэ вытянула шею и посмотрела на скульптуру. Этот инут определённо был сильным, старшим. Стебли плотно охватывали его, а он не сопротивлялся… Гаэ вгляделась в лицо изваяния, резкое и очень похожее на лицо Илеаса, и решила, что Данкас выглядел именно так. А после она схватила стоящую на столбике красную чашу и, повертев в руках, поставила назад.

Она осмотрела все столбики, прочитав имена. Дилас Атма, Шрис Атма, Син Атма, Рокай Атма, Мичи Атма, Юрган Атма, Карэл Атма… И все они лежали за столбиками, уснувшие долгим-долгим сном. Гаэ чуть дольше задержалась возле Карэла. Он один лежал не на спине, а на боку, прижав руки к груди. В его позе проглядывало что-то невинное, юное. И Гаэ даже подумала, что из всех он – самый юный, а может, даже моложе её, только вчера надевший одежды инута-воина. На его столбике лежало несколько красных сладких ягод, которыми она сама когда-то лакомилась в саду. Гаэ не стала их трогать. Она вернулась к столбику Данкаса и после небольшого промедления тронула пальцами не дар, а сам столбик. В этот же миг внутри у неё всё снова полыхнуло жаром, будто яркий алый луч пронзил её от макушки до нижней энергометки. Внутри столбика было что-то живое. Красное, жаркое. Оно умоляюще звало её и гневалось одновременно, осыпало благословениями и проклятиями, звучащими в ушах как слышный одной ей жужжащий шум. Гаэ с трудом оторвала руку от столбика, и видение в тот же миг оборвалось. На подушечках пальцев серели ожоги. Гаэ обмотала руку подолом платья и обвела столбики широко раскрытыми глазами. Столбик Данкаса теперь светился ярче всех и так и требовал, чтобы она тронула его снова. Но Гаэ решила этого не делать. Она была поражена и размышляла. Может быть, тут томятся какие-то наказанные инуты? Надо было исследовать, потрогать потухшие, полностью тёмные столбики, и те, что едва теплятся. Сравнить, что будет.

Но ей не удалось этого сделать – она ощутила легкий всплеск волн со стороны врат и поняла, что в секретное место вошёл кто-то ещё. Гаэ услышала шаги и ощутила живое присутствие. Интуиция подсказала, что лучше ей скрыться и не попадаться вошедшему на глаза, незаметно уйти. Но она подавила это желание. Чего ей бояться? Здесь все о ней плохого мнения, терять нечего. А значит, от грядущей встречи не изменится ничего. Гаэ только вытащила руку из подола и тронула чёрным языком серые ожоги, ускоренно заживляя их, после чего, выпрямив спину, села на колени перед столбиками и устремила взгляд на строки кибы, вновь читая имена.

А некто тем временем тоже зашёл в тихую расщелину и встал прямо за её спиной. Поле его колебалось медленно, тяжело. Будто пришёл кто-то обременённый долгой жизнью и большим возрастом. И Гаэ почему-то вспомнила того инута в тунике и коротких штанах. Он приходил тогда с Илеасом, да и возвращаясь на химере, она его видела. Он молчаливо наблюдал за тем, как Илеас помогает ей спуститься и ведёт в купальни. Кажется, супруг упоминал его, рассказывая о населении обители и называл учителем Мормасом.

Гаэ не выдержала и оглянулась. Учитель Мормас действительно стоял за ней, широко расставив крепкие ноги и сложив руки на груди. Чуть нахмурив чёрные брови, он неотрывно смотрел на неё.

Под его взглядом Гаэ захотелось немедленно вскочить на ноги, отойти в сторону. Но она воспротивилась этому внутреннему порыву, встала медленно, отошла в сторону величаво, высоко подняв голову. «Как подобает дэви», – сказала бы Инан.

Учитель Мормас не обратил на это внимания. Он подошел ближе к столбикам, молча сложил ладони перед лицом и поклонился, согнувшись в поясе. И только после этого вновь обернулся к Гаэ.

– Как вы сюда попали, госпожа? – голос его звучал немного глуховато, и, казалось бы, не очень строго.

Гаэ покосилась на столбики, чьё свечение чуть притихло после поклона старого инута, и ответила:

– Просто зашла.

– Так уж «просто»? – спросил учитель Мормас, внимательно глядя на неё.

– Ну хорошо – «сложно», – ответила Гаэ, повернувшись к нему и упираясь руками в бока, – пришлось прыгать через красный свет. Но он не горячее, чем Дымный! А у нас в храме я в него уже прыгала. Там сложнее было!

Она даже усмехнулась, вдруг почувствовав лёгкость в разговоре.

– Алый свет зовётся пламенем, – ответил учитель Мормас, – дэви не должны обжигаться об него. И сюда госпожи ходят редко, по приглашению, так же как и мы, инуты, вступаем в храмы только когда нас зовут. А вас что же, пламя просто пустило, или вы с ним боролись?

Взгляд учителя скользнул вниз по её платью, будто бы он хотел найти какие-то следы борьбы. Гаэ неловко дёрнулась и расправила юбку.

– Да не особо оно мне сопротивлялось, – ответила она, – а почему это дэви сюда нельзя? Что это за место?

– Это храм пламени, – ответил учитель Мормас, – здесь мы, инуты, постигаем пламя, учимся, чтобы стать сильнее, решаем свои дела. Но эта деятельность происходит во внешнем дворе и залах. А мы сейчас находимся в самом сокровенном: в расщелине памяти. Если дэви, принимая погибель, оставляют след в своих детях, прежде всего дочерях, а шебды – в творениях, то мы, инуты, остаёмся в пламени. То, что вы видите – отголоски огня, который жил внутри тех, кто носил его. Пока оно горит, часть личности инута остаётся в волнах Гитэна. Но со временем пламя гаснет, так же рушатся творения и затухают семейства. Всех их сменяют иные – новые Гитэны, новые семьи и новый огонь. Но пока оно горит, звучат и голоса тех, кто когда-то носил его.

– А почему тут скульптуры? – спросила Гаэ, указывая рукой на изваяния.

– Это знак особого почтения. Семь сыновей госпожи Атмы и её супруг, властитель Данкас. Мой господин. Предметы на обелисках огня – личные вещи, немногое, что осталось. И их трогать не принято.

Учитель Мормас снова стрельнул на Гаэ проницательным взглядом, и юной дэви стало неловко за свою недавнюю смелость. Учитель же склонил голову, кивком указывая на выход из расщелины, и сам первый туда направился. Гаэ, поняв намёк, пошла рядом с ним, сложив руки на груди и вышагивая так же медленно и неторопливо.

– Когда принц Илеас вернётся, то ещё пригласит вас сюда, – сказал учитель. – Ему это даже положено. Но пока его нет, я попрошу вас впредь проявить уважение к традициям.

– То есть мне сюда нельзя? – прямо спросила Гаэ. – Ну а шебды тут бывают? Кто-то ведь это всё построил, и хоть тут и тихо, но я чувствую, кто-то следит за этими стеблями и за растениями в расщелине.

– Конечно, – ответил учитель, – как же без них. Но сюда вступают только мастера. И тоже в определённое время. У вас в распоряжении весь дол, главная обитель, наконец, храм.

– У меня нет храма, – резко ответила Гаэ, – я не понимаю, что я тут делаю. Я как шебд, который не владеет никаким искусством. Как химера! Вот я теперь кто!

– Зачем вы так о себе говорите? – покачал головой старый инут. – Вы – дэви. Сильная, своевольная. Госпожа Атма такую и желала видеть. И я рад, что Илеас теперь не один.

– Зато я не рада, – ответила Гаэ,– все тут только и говорят об Илеасе! Но никто не думает – каково мне!

– А каково вам? – обратился к ней учитель Мормас. – Вы перешли из дэви шебдов в высшие дэви. Мне тридцать шесть эр, таких, как я, уже называют старцами. И поверьте, я знаю, что такие переходы – редкость. Вот что бы вы делали, если бы остались у себя? В «свободном» храме? Творили бы шебдов, да и всё.

– Не творила бы! – Гаэ едва сдержала себя от того, чтобы не высказаться более резко и не сказать того, что она могла бы сказать Эйсе или ещё кому-то близкому. – Я бы защищала свободные долы!

В это время они вышли из расщелины памяти. Старый инут прошёл через двор и присел на стебель, тянущийся вдоль галереи. Он устремил строгий взгляд на Гаэ, которая, ощущая, что разговор не закончен, села рядом.

– Так, говорите, защищали бы свободных? – снова спросил он.

– Да, – ответила Гаэ, – скажете, это плохое дело?

– Не скажу, – ответил учитель Мормас, на несколько мгновений отводя взгляд в сторону, – хотя в молодости воспринял бы вас как хулительницу истинных законов Ци. Но семейство Атма, которому я служу, уважает дела свободных. И само многое от них переняло. Вот хотя бы посмотрите на обитель принца Илеаса. В обычных высших семействах главные обители – дома для инутов и высших дэви. Шебды могут только прислуживать семействам. Однако в обители Илеаса живут и мастера волн, и мастера созидательных искусств, и управляющий. Не Илеас это завёл, но его ота, а он придерживается этих порядков, искренне считая их правильными. Пока вы шли сюда, то могли увидеть, сколько залов и покоев теперь пустуют. Прежде они были полны. И великие мастера служили семейству Атма, пребывая в его поле.

– А если бы они, эти мастера, захотели уйти? – упрямо спросила Гаэ. – Если бы им захотелось жить и созидать в другом месте? Почему они должны принадлежать кому-то?

– Это их объединяет, – ответил учитель Мормас. – Так заведено. Ваши же слова обоснованы тем, что вы познали только жизнь свободных и не ведаете, что и господа могут давать то же самое, муважая тех, кто живёт в их поле. Поверьте, никому бы не пришло в голову покидать семейство Атма… если бы не поражение. Вот тогда разрушилось всё. И многие шебды даже погибли, когда их начали отделять… А иных обратили в химер за непослушание. Семейство Атма было разрушено, госпожа-дэвини насильно сделана старицей, у неё остался один только Илеас, тогда ещё дитя. Единственная надежда тех, кто сумел удержаться в этом доле, последнем оплоте Атма. Илеасу скоро исполняется первая эра. Для инута это важное время. Он уже должен или создать пару, или навсегда остаться свободным служащим инутом. Илеас не сможет удержать этот дол, если будет один. Он будет вынужден искать себе господина, чтобы служить ему. А с парой он сам – господин. И многие волновались, что он долго не создаёт пару из-за сложностей. Потому что если он перейдёт к другому господину, то вынужден будет принять и чужое имя. А дол останется за госпожой Атмой до её погибели. Некому будет унаследовать её имя, власть и порядки. Потому все пребывали в радости, когда узнали, что Илеас возвращается сюда с супругой, и желали вас встретить.

Гаэ только поджала губы, невольно вспомнив рассказ Эйсы о том, как он и Илеас предстали перед сборищем шебдов, а она сама в это время спала. Зато потом обрушилась на невинных шебдов подобно буре.

– А я испортила вам всю радость! – проговорила она. – Не собираюсь я подчиняться Илеасу! И не буду! Кроме того, тут ведь и второй инут есть – вы! Почему он вам не может подчиниться, если ему так надо кого-то слушать?

– Я же старец, – ответил ей учитель Мормас, – такие, как я, уже не владеют, а только воспитывают и учат молодых воинов. Да к тому же я сам никогда не владел шебдами, если на то пошло.

– Почему же? – заинтересовалась Гаэ.

– Так это ведь сложное дело – владеть, – ответил Мормас, – это же всех шебдов, сколько их живёт тут, надо держать в своём поле. А среди них могут со временем вырасти мастера, наделённые огромной энергией воли. Удерживать таких с легкостью можно только заслужив их уважение, как в семействе Атма, либо же применяя к ним силу. Иначе – вы правы: уйдут. Или к свободным, или в другие семейства.

Меня же обладание никогда не привлекало как деятельность. С самого пробуждения я бился с братьями – нас много было у матери, она творила по инуту в каждые семь-восемь эонов и сама поощряла, чтобы мы выясняли между собой, кто сильнее. Сильнее всех оказался я. Только с отой я не бился из уважения, а остальные сотворники были мной побеждены. Потому когда мне исполнилась первая эра, я покинул своё семейство, став вольным инутом, который служит другим господам по договору. Объединяться с дэви я совсем не хотел. Ведь дэви прежде надо найти. Меня даже мои сёстры терпеть не могли за буйный характер, так что я понимал, сколько семейств мне придётся обойти, прежде чем я отыщу такую, которая меня примет. А то и выпадет кому-то подчиниться, если дэви окажется из более сильной семьи – вот этого я никак не хотел. И потом – это же надо соблюдать ритуалы, строить семейство, сливаться с ней, чтобы она могла творить сыновей-инутов. Разве что она могла бы оберегать и направлять мою судьбу, но тогда мне это было невдомек. «Хлопотно!» – думал я. А пламя вот – жжёт внутри и дает силу, как только его насытишь тем, что побьёшь очередного противника.

Так я и жил в постоянных сражениях, пока однажды не столкнулся с Асматом Унмэй. И он выставил мне условие – если победит, то я буду служить ему и его семействам до погибели. Помнится, меня это тогда прогневило. Как же жестоко мы сошлись! И он победил. Выжег меня, растоптал. И тогда я понял, в чем сила дэви, помимо того, что они дают жизнь. Асмат был не сильнее меня, но его супруга Симая Унмэй сложила его судьбу так, что она оказалась выше моей судьбы. Вот и всё. Смирялся я трудно, но пламя не терпит, когда инут поступает не по чести. А по законам – если тебя победили, то прими это и служи господину.

Так я и остался. Служил сначала Асмату, а потом его сыну Данкасу, когда он отделился и стал Данкасом Атма. Я видел расцвет этого семейства и остался здесь после падения. За это мне тоже пришлось побороться: когда от побеждённой госпожи Атмы отделили остальные семейства, меня тоже хотели отделить, чтобы я служил Ниан. Так я даже побился с инутами Ниан за своё право остаться и исполнять давний договор. И победил их, хоть и был уже старцем. Я не мог оставить госпожу Атму. Ведь кто-то должен был бы воспитывать маленького Илеаса и учить его искусству пламени.

Гаэ молчала. Она слушала старца с большим интересом, так как он раскрыл перед ней ту жизнь, о которой она прежде не знала. Не всё в рассказе ей нравилось, но все же она решила промолчать и спросила:

– А что такое пламя? Вот вы про него говорите, а я, кажется, его видела! Это как такое сердце, красное.

– Отчасти да, – ответил старец Мормас, – это сердце. Пламя это воля и сила. Оно делает инутов инутами. Оно частично освобождает нас от власти Ци, позволяя нам самим владеть и силой, и шебдами. Конечно, темнота есть во всяком, но пламя ей сопротивляется и преклоняется только перед огнём, который сильнее его.

– Оно мне нравится, – воскликнула Гаэ, – мне бы тоже хотелось разжечь его!

Старец взглянул на неё так, будто она сказала что-то смешное и глупое одновременно.

– Вы – дэви, – ответил он, – как мы, инуты, не можем познать секреты жизни и смерти, так и вам нельзя разжигать в себе пламя. Вы можете только принять его от своего супруга, когда пожелаете сотворить сына. Я полагаю, Илеас и его мати вам ещё всё расскажут об этом вместо меня.

Гаэ поморщилась.

– Уж лучше бы вы рассказали, – ответила она. – И интересно: так значит, шебда от инута отличает только пламя? А шебд не может его принять?

– Я допускаю, что вы только по незнанию говорите такое, – ответил старец.

– Почему же? – удивилась Гаэ. – Я знаю, как устроены шебды! И мне кажется, что между шебдами и инутами гораздо больше сходства, чем, к примеру, между шебдом и дэви!

– Ну, когда у вас появятся сыновья, вы больше разберётесь в этом вопросе! – ответил старец и вдруг погрозил Гаэ пальцем, чуть улыбнувшись. – Открою вам, что принц Илеас очень ждёт момента, когда вы решите приступить к творению. Это будет означать, что семейство Атма окончательно расцвело.

– Никаких сыновей! – резко ответила Гаэ. – Если Илеас приходил в наш храм искать творицу, то выбрал самую неподходящую дэви! Так ему и скажите! Во-первых, я ничего не умею. А во-вторых, почему я должна кого-то творить по его воле?

– В парах всегда так делают, – ответил старец, – я слышал, что у свободных порядки такие же, как у тех дэви, которые творят шебдов, что ваши дети хоть и растут в храмах, но отделены от своих твориц. В высших семействах всё не так. Ота-инут греет своим пламенем сыновей и сам же учит их искусству боя. А дэви-мать держит при себе дочерей, сызмальства показывая им, как нужно управлять долом, как вершить судьбы. Пока вы ходите по этим пустынным залам, подумайте о том, как вы теперь будете жить. Неужели вам как очень любопытной дэви не интересно попробовать совсем иную жизнь? Вот Илеас вернётся через пару дней – так вы выйдите к нему, встретьте его спокойно, как полагается дэви. А там всё и наладится.

Гаэ только пожала плечами. Весь разговор со старым инутом показался ей каким-то двояким. Она чувствовала, что он по-своему желает её поддержать. Но она не готова была принимать такую поддержку. И мысли о возвращении в свободные долы не оставили её.

Глава 17. Странствие

Гаэ ощутила присутствие Илеаса в доле с раннего утра. Она припомнила разговор со старцем и даже ощутила желание выйти и встретить супруга, но немедленно остановила себя и уютно свернулась на ложе, которое слуги сплели для неё за ночь. Ей было интересно – пойдёт ли Илеас к ней сам или пошлёт Эйсу? И она не понимала, насколько хочет теперь его видеть. С одной стороны, Илеас всё же притягивал её, но с другой – каждый раз их общение перерастало в ссору, ибо смириться с произошедшим Гаэ всё так же не могла.

Илеас пришёл к ней сам во второй половине дня. Гаэ к этому времени успела забрести в ещё не обустроенную слугами залу, окна которой выходили в заброшенную галерею. Она не стала убегать от супруга и встретила его хмурым взглядом, сидя на стебле возле окна.

– Что на этот раз? – нарочито небрежно спросила она.

Илеас сел рядом и устремил на неё спокойный взор:

– Пришёл вытаскивать тебя из этих зал. Мне сказали, что две декады ты не выходила отсюда. И меня очень расстраивает, что ты сидишь тут одна и плачешь.

– Я не плачу! – яростно возразила Гаэ, ибо не желала открывать ему все те переживания, которые вынесла за это время. Она вскочила, но Илеас успел ухватить её за руку и придержал.

– Плачешь, – негромко сказал он, глядя ей в лицо, – я ведь чувствую всё то же, что и ты. И знаю, что в храме тебя приняли очень прохладно. Послушай, я поговорил с настоятельницей Унатой, сёстры ждут тебя! Трудиться с ними тебе действительно не по статусу, но они покажут тебе храм, и…

– Больно надо! – перебила его Гаэ. – Я не хочу здесь жить! И не хочу смиряться! Как ты не поймёшь? Ты хочешь, чтобы всё было по-твоему! А я так не хочу! Я должна сама всё решать!

Илеас взглянул ей в глаза.

– Так решай! – с жаром сказал он. – Я буду направлять тебя только в первое время, чтобы ты научилась вести себя как высшая дэви. А потом – пожалуйста, направляй судьбы! Пока ты просто не готова к этому. И знаешь, я думаю, что мы с Эйсой совершили ошибку, оставив тебя тут одну так надолго. Я думал, что ты привыкнешь к своему новому дому, но ты, кажется, обиделась на меня ещё больше. И я хочу это исправить! В новое странствие я поеду только с тобой, пускай ты и не готова к обществу высших семейств. Совсем скоро начнётся великий турнир, который проводится почти каждый эон, и я принял вызов для участия.

– Ну и отправляйся туда сам! – отрезала Гаэ. – Знать не знаю никаких турниров! Мне всё равно.

Тут Илеас едва заметно улыбнулся и притянул её поближе к себе.

– Думаю, тебе не должно быть все равно, – сказал он, – Эйса ведь тоже там будет. Увы, его заметили на Индаман-Гитэне, и мне пришлось согласиться, чтобы его включили в турнирную ставку. А значит, если меня победят, то…

Гаэ не дослушала.

– Пусти! И вообще, не хватай меня первым! – воскликнула она и, освободив руку от сильных пальцев Илеаса, кинулась прочь из пустых зал.

На самом деле она знала, что такое турниры. Несмотря на то, что свободные долы всегда держались от них в стороне, шебды в храме много говорили о состязаниях инутов за право владеть большим. И даже магистр Джанад ей рассказывал, и сама она читала множество историй о турнирах в картотеке и всякий раз трепетала от возмущения, когда какой-нибудь мастер против воли отправлялся к чужому инуту в услужение. Гаэ никогда не думала, что её близким может угрожать подобное. Потому она вихрем промчалась через главную обитель и выскочила во внутренний двор. Там царила полуденная тишина, так что её явление, всколыхнуло волны как гром.

– Эйса! – закричала Гаэ, увидев, что сотворник идёт через двор с двумя другими техниками волн. Они немедленно обернулись к ней. Обернулись и другие шебды-служители, копошившиеся в разных концах двора. Они успели отвыкнуть от гневной госпожи и невольно затрепетали.

Гаэ же, не обращая ни на что внимание, подскочила к Эйсе, сердито заглядывая ему в лицо.

– Это правда? Я ещё зла на тебя! Ты меня подставил! Но правда, что он отправляет тебя в турнирную ставку? Как собственность!

– Во-первых, я тебя не подставлял, – начал Эйса, – я тебе сразу прямо сказал, что думаю. А что до ставки – правда. Мы, все трое, в неё попали.

И он указал на своих спутников.

Гаэ вскользь взглянула на них, а потом крепко взяла Эйсу за локти и потянула за собой, отводя в сторону.

– Зачем он это сделал? – спросила она. – Хочет нас разлучить? Я готова разгневаться на него ещё больше, чем тогда! Я не позволю, чтобы тебя отдали кому-то!

– Послушай, – Эйса поднял руки, и Гаэ обдала волна успокаивающего тепла. – Илеас не собирается никого отдавать! Если он выиграет бой, то всё будет отлично, напротив, к нему перейдут шебды или химеры от побеждённого инута. Это мирный передел собственности, турниры и придумали, чтобы укротить жажду семейств умножить свои силы более-менее регулируемым мероприятием. А что до того, почему я попал в ставку… – Эйса поморщился. – Это из-за того, что меня заметили на Индаман-Гитэне. Если бы Илеас увёл из свободных какого-нибудь сборщика абмрозии или слугу, никто не обратил бы внимания. Но техник волн – это слишком много. Потому инуты потребовали, чтобы он боем доказал, что достоин завладеть мной. Такие у них нравы, ничего не поделаешь.

Эйса замолк, а потом прикоснулся пальцем к запястью Гаэ, и его голос зазвучал прямо в её сознании:

«Они, кстати, тоже свободные. Но из другого храма. С Шаммаат-Гитэна, и тоже по доброй воле пришли к Илеасу.»

Гаэ взглянула на техников. Они были в оранжевых туниках и смотрели на неё с живым любопытством, какое она привыкла видеть на лицах шебдов в свободных долах. Гаэ хотела подойти к ним и познакомиться, но в это время во дворик вышел Илеас и тут же нашёл её глазами. Он немного нахмурился, заметив Эйсу рядом с ней. Рука сотворника немедленно соскользнула с её запястья.

– Иди к супругу! – тихо, но строго сказал ей Эйса. – Он должен победить!

– Теперь и ты меня заставляешь с ним быть! – обиженно сказала Гаэ, но смолкла, так как Эйса погрозил ей пальцем и поспешно отошёл обратно к техникам. Гаэ хотела последовать за ним, но Илеас остановил её.

– Что это значит? – сердито обратилась к нему Гаэ. – Я теперь и спокойно разговаривать не могу с кем мне хочется?

Илеас посмотрел на неё со строгостью, затаённой в золотых глазах. Он слышал почти всё, что она говорила Эйсе.

– Ты можешь говорить, – ответил он, – но сейчас я хочу завладеть твоим вниманием. Пойдём со мной. Нам надо приготовиться к странствию.

Гаэ, оглядываясь на техников и Эйсу, пошла за ним. Илеас привёл её в ту же трапезную, где она раньше не смогла ничего вкусить, сидя рядом с ним. В трапезной на стеблевом столе вновь были расставлены яства, а перед ним стояли пятеро слуг. Те самые, которые ухаживали за Гаэ, пока она бродила по заброшенным залам. Увидев госпожу и господина, слуги-шебды поклонились и уставились на Гаэ. В глазах их дэви различила тщательно скрываемый страх.

– На арене тебе может понадобиться помощь служителей, – сказал Илеас, – вот, они согласились поехать.

Гаэ нахмурилась и коротко ответила:

– Пусть останутся! Видишь ведь, они меня боятся.

Илеас переглянулся с одним из служителей и ответил:

– Они всего лишь не знают, как к тебе подступиться, чтобы не прогневить. Но если ты им позволишь…

– Я не принимаю служений! Я не высшая! – отрезала Гаэ.

Илеас смерил её взглядом, после чего коротко ответил:

– Ну хорошо, будь по-твоему.

Он кивнул слугам, и они быстро ушли, оставляя их наедине. Тут Илеас подошёл к ней совсем близко и тронул пальцами полупрозрачный рукав платья, который она сама вытянула вместо спалённого в бою.

– М-м-м, – протянул он, – может, ты переоденешься? Это платье не совсем то, что я хотел бы на тебе видеть…

– Оно из дома! Единственная вещь!

– Не знал, что дэви могут быть так привязаны к вещам, – ответил Илеас, – но ладно. В таком случае не откажи мне в последней просьбе – Он указал на стебель с яствами и сказал уже жёстко и требовательно: – Сядь и поешь! Меня так и жжёт внутри, и я точно знаю, что это не мой, а твой голод! Меня скорее сметут на арене, если я постоянно буду это чувствовать!

Он не стал дожидаться ответа и ушёл, едва только Гаэ хотела ему возразить.

***

Гаэ пила амброзию медленно, прислушиваясь к волнам. Все эти две декады она ничего не вкушала и почти не чувствовала голодного жжения внутри, слишком погружённая в мысли и переживания. Не вслушивалась она и в волны, а теперь ощущала, что возле главной обители активно снуют шебды. Что-то интересное происходило за вратами, где их собиралось очень много. Гаэ даже подумала, что это готовится очередное празднество.

Допив амброзию, она отставила пустую чашу и, не тронув остальные яства, поднялась из-за стола. Её первым порывом было вернуться в уже привычные залы, но она решила всё же пойти во двор и посмотреть, что там происходит. В этот миг в трапезную вернулся Илеас.

– Ты готова? – спросил он. – Я ещё с утра велел шебдам, которые поедут с нами, собираться. Теперь ждут только нас.

– Готова, – немного хмуро ответила Гаэ, – куда идти?

Илеас молча подал ей руку и повёл за собой к вратам обители, ведущим в поселение. За вратами их встретила огромная толпа: тут были и воины, и техники волн, и простые шебды-созидатели, по-видимому, отнесённые к ставке. Были тут и мастера – они окружали Гаэ и Илеаса и выглядели спокойнее всех, в то время как остальные шебды бросали на Гаэ настороженные взгляды. Чуть в стороне от мастеров держались несколько дэви, в том числе и настоятельница Уната.

Но Гаэ почти не обратила на них внимания, ибо первым, что бросилось ей в глаза, была огромнейших размеров зелёная химера, горой высившаяся над толпой. У неё было восемь длинных лап, гибкая шея и покрытое блестящими пластинами чешуи крупное тело, с боков которого свисали золотисто-зелёные полотнища, украшенные вязью кибы. Гаэ издала пронзительный визг, глядя на химеру, и рванулась назад, втыкаясь пятками в гладкие стебли мостовой. Из-под ступней её даже вылетели две маленькие молнии.

– Это что?! – воскликнула она, опережая вопрос Илеаса. – Это химера!!!

– Да, – ответил Илеас, – она осталась жива с тех времён, когда семейство Атма ещё было сильно…

– Я к ней не подойду! – воскликнула Гаэ, не дослушав его. – Там шебды! Вы обращаете их насильно!

– Гаэ, там нет шебдов! – услышала она за собой голос Эйсы, который поспешно выбежал из толпы. – Такие химеры создаются на основе молодых монад, ещё не воплощавшихся, ими управляют погонщики, и…

– А ты что уговариваешь? – обернулась к нему Гаэ. – Я таких помню! Они разрушали храм!

– Вы ошибаетесь, госпожа! – включился их разговор мастер Вандэ. – Талит – ездовая химера великого семейства! Она не может ничего разрушить! И никогда не разрушала, а верно служила всем Атма. Это дело приближает её к новым воплощениям…

Гаэ огляделась: мастера столпились вокруг неё, убеждая, что в езде на химере нет ничего зазорного. Их поддерживал и Эйса. А настоятельница Уната пробилась ближе к Илеасу и тихо сказала:

– Может, вам одному поехать, господин Илеас? Если госпожа Гаэ так не хочет…

Гаэ не успела вмешаться в их разговор, ибо в этот миг щетины на спине, боках и голове химеры поднялись и из-под них выглянули шебды-погонщики. Их было много, несколько десятков. Все они были облачены в короткие передники с чёрными поясами, на голых плечах, на голенях крепких ног и на головах у них торчали тонкие шипы. У каждого в руке был острый посох-игла, и каждый был привязан к химере пылевой нитью, идущей прямо от сердца. Когда погонщики спрыгнули вниз, нити потянулись за ними – их растяжение могло быть каким угодно. Погонщики встали перед Гаэ и склонились, держа обеими руками перед собой посохи-иглы. Гаэ даже замолкла, удивлённая их поведением. А мастер Вандэ тут же сказал ей:

– Эти погонщики живут с этой химерой! Они связаны с ней всю свою жизнь. И сейчас они хотят послужить вам как своей долгожданной госпоже! Они очень расстроены из-за того, что вы не желаете ехать и гневаетесь на них!

– Да не на них… – слабо начала Гаэ. – И почему они сами не говорят мне об этом? Почему вы?

– Потому что всем простым шебдам, кроме личных слуг, не полагается обращаться к госпоже дэви! – ответил мастер Вандэ. – Моя задача как управителя и состоит в том, чтобы доносить до вас их слова.

– Ладно, – хмуро ответила Гаэ. – Если и они, и сама химера… хочет? Тогда я поеду…

Не успела она это произнести, как погонщики поднялись и высоко прыгнули, вмиг возвращаясь на прежние места под щетины химеры. Чудище вздрогнуло и развернуло голову, окидывая взором множества глаз собравшуюся перед ним толпу. А потом согнуло лапы. В щетинах его открылись многочисленные ходы, к которым вели протянувшиеся к поверхности чёрные стебли. А самый красивый золотой стебель вёл на спину химеры, где вместо шипов высилась небольшая обитель, блестевшая в свете небесных сияний оранжевым светом. Илеас повёл Гаэ именно к этому стеблю. Но Гаэ всё же успела извернуться и ухватить за рукав Эйсу.

– А ты куда? Подём туда тоже! – попросила она.

Но Эйса покачал головой.

– Нет, Гаэ, я поеду с другими мастерами, – сказал он, – ступай с Илеасом.

– Но…

– Я тебя прошу – ступай! – повторил Эйса и проницательно взглянул ей в глаза. Гаэ нехотя отпустила его.

Обитель на спине у химеры очень напомнила Гаэ тот дворец, в котором она провела последние две декады. И своей красотой, и ощущением покинутости.

– Когда-то здесь странствовало всё моё семейство, – говорил Илеас, проводя Гаэ через анфиладу просторных зал. Все они ныне пустовали и выглядели сжавшимися из-за низко склонившихся стеновых стеблей: уж очень давно никто в них не жил. Но потом Гаэ и Илеас вошли в просторные покои, которые выглядели куда более живо. Гаэ огляделась: высокие своды излучали приятный золотистый свет, мелкие стебельки сплетались на них в затейливый узор, а сами покои были просторны. Посредине к её огромному удивлению обнаружился небольшой круглый бассейн, наполненный мерцающей пурой. У Гаэ даже мелькнуло желание немедленно прыгнуть в него и вдоволь порезвиться, как она делала у себя дома. Она даже подумала: а будет ли Илеас, как и сёстры, сердиться, если она играючи взметнёт на него волну пуры? Или он наоборот поиграет с ней? Но она тут же выгнала из головы такие бестолковые мысли и прошла вглубь залы. Здесь был низенький стеблевой столик, идеально сервированный изящными пиалочками, в которых лежали всевозможные яства, два широких ложа, которые походили на нежно-жёлтые лепестки. Они находились в нишах и их отделяла лёгкая занавесь из вьющихся серебряных цветов.

– Раньше здесь странствовали мои мати и ота, – сказал Илеас, – они тут отдыхали, а в бассейне ота всегда залечивал ожоги, если получал их на турнире. Но это было редко! А теперь это мои покои. И твои тоже. Располагайся! Может, хочешь прилечь?

Но Гаэ покачала головой. Она подошла к самому интересному – к огромным овальным окнам. За ними было небо и виднелось поселение шебдов. Гаэ даже не поверила своим глазам, узрев его с такой высоты. Она протянула руку в окно, но пальцы её наткнулись на упругое препятствие: будто невидимая плёнка застилала проем, не давая выбраться из него наружу. В этот миг стебли стен легонько дрогнули – гигантская химера двинулась с места. Гаэ, сперва даже ухватилась за стебель, огибавший окно, но толчки больше не повторялись. Гаэ видела, как далеко внизу шагают по поверхности огромные лапы, как проплывают мимо верхушки древ и светящиеся на них облачка тумана, но она совсем не ощущала этого движения внутри покоев. Очарованная распахнувшимися перед ней просторами, она села на пол, и окно послушно вытянулось, чтобы ей всё было хорошо видно. Гаэ смотрела на крохотных шебдов, которые выстраивались вдоль широченной дороги. Они выпускали из ладоней крохотные звёздочки, которые стелились за уходящей химерой, будто светящиеся нити. А потом показались алые стебли, ограждающие дол Илеаса от чужих территорий. Химера легко перешагнула их, а потом начала ускоряться, переходя на бег.

Глядя на всё это, Гаэ ощутила, что Илеас тоже сел на пол неподалёку от неё, подогнув ноги под себя и сложив руки на коленях. Гаэ прислушалась к звучанию его поля, невольно удивляясь, что между ними пока всё тихо. Прежде всё их совместное пребывание было отравлено её нежеланием принимать навязанную судьбу. Потому сейчас Илеас вдруг показался ей одновременно и близким, и незнакомым.

Гаэ оторвала взгляд от пейзажей и оглянулась на него. Илеас смотрел прямо перед собой, как и она, созерцая красоты за окном. Но уловив её движение, взглянул на неё в ответ со вспыхнувшим в золотых глазах тёплым интересом. Гаэ тут же отвернулась.

«Пусть не думает, что я смирилась!» – решила она.

Но взгляд Илеаса остался на ней. Гаэ почти физически ощущала, что он внимательно рассматривает её волнистые чёрные волосы, оплетённые розовыми лентами, её плечи и спину, тонкую талию, перехваченную поясом. Он слегка хмурится, замечая полупрозрачные прогалины на ткани, но в остальном она ему нравится, как никто. И ей захотелось снова оглянуться, чтобы рассматривать его так же внимательно. Но она остановила себя и вгляделась в окно. Там становилось темнее. Постепенно тускнели сияния на небе, всё ярче светились листья и цветы древ, стелившихся далеко внизу вдоль дороги химер. Когда небо совсем почернело, глаза Гаэ смогли различать только затейливый узор из растительного света, да слабое свечение, которое исходило от зелёных полотнищ на боках у Талит. Но Гаэ нравилось смотреть и на ночную красоту. Она представляла яркие звезды, которые летели бы за ними следом, играя в темноте, а она бежала бы по небу, свободная и непокорная.

Она так увлеклась этими фантазиями, что расслабилась и даже подзабыла об Илеасе. А он подсел к ней ближе. Его согнутые колени теперь касались её бедра, а внутреннее поле ощущалось как теплый ветерок, приятно обдувающий пурную кожу. Но это оказалось не всё. Через несколько мгновений кончики его пальцев коснулись её шеи чуть ниже уха и медленно проскользили вниз. Это касание было очень нежным, едва уловимым, но пыль отозвалась на него волнующим покалыванием. Гаэ показалось, что пальцы Илеаса излучают тот же алый свет, какой она видела на входе в храм инутов. Но теперь он не гневался на неё, а ласкал и грел вместе с этими поглаживаниями. Правда, Гаэ ощутила, что лицо её невольно приняло такое выражение, про какое Таннар сказал бы: «Да у тебя каждый глаз с жерло световой горы!». Гаэ почему-то ярко представила его острый подбородок и насмешливо изогнутый рот. А ласки Илеаса стали чуть настойчивей. Вот он провел по её шее уже не кончиками пальцев, а тыльной стороной ладони. И тут только по коже Гаэ с треском прошлись белые искорки. Она задёргала плечом, потёрлась об него ухом и недовольно оглянулась на Илеаса.

– Что ты щиплешься? – громко спросила она, разбивая вдребезги умиротворённую тишину, которая зрела в их покоях с самого начала путешествия.

Илеас встряхнул рукой, гася жгущиеся искры.

– Разве я щиплюсь? Я просто к тебе прикоснулся, – ответил он, – ты сама отвергаешь меня раз за разом! И мне это не нравится! Также мне не нравится, что ты слишком много трогаешь Эйсу, хоть он твой сотворник и друг. Он и сам так думает.

– Буду трогать кого хочу! – ответила Гаэ, садясь к нему лицом. – И мне всё равно – дэви это или шебд.

Илеас усмехнулся.

– Хотелось бы, чтобы однажды и я стал для тебя желанным, – ответил он, – для инутов это важно. Прикосновение к дэви даёт силу, оно позволяет заглянуть друг в друга. Особенно когда двое сливаются. А я чувствую: ты отзываешься на мои касания. Тебе ведь это нравится?

Гаэ взглянула ему в глаза. Илеас поднял руку и очень медленно, точно боясь спугнуть хрупкое спокойствие, коснулся щеки Гаэ и огладил её, полностью накрывая ладонью.

Гаэ показалось, что у неё половина лица объята пламенем, которое не причиняет боли, но греет, разгоняя пыль. Она не выдержала и погасила глаза. Ладонь Илеаса действительно охватывало алое свечение, не видимое обычным взглядом. И тепло от него шло внутрь. Белое сердце начинало как-то по-новому трепетать, улавливая его. Гаэ взглянула на Илеаса… Снова она увидела в его груди оранжево-алый шар, плотно окутывавший его пылевое сердце. И что-то ей подсказало, что это и есть то пламя, о котором говорил учитель Мормас. Вот она, суть инута, прямо перед ней.

Рука Илеаса прошлась по её шее и легла на плечо, забираясь под ворот одежды.

– Ты ведь не такая, какой выставляешь себя, – его голос зазвучал очень близко, – ты не жестокая, не гневная госпожа. Ты – светлая и добрая. Я это вижу. И я искренне хочу, чтобы ты приняла меня и то будущее, которое мы сможем построить вместе. Почему ты не допустишь и мысли о том, что рядом со мной тебе будет лучше, чем в твоём прежнем храме?

Его рука томно жгла кожу, так что пыль под ней вилась в стремительном мельтешащем движении. В какой-то миг Гаэ захотелось даже, чтобы он опустил ладонь ниже, огладил её спину до талии, оставляя на ней горячий алый след. А она бы прильнула к нему, охватив руками, притянула сердцем к сердцу, чтобы слышать его слова прямо внутри себя. Но в ней вдруг колким огоньком вспыхнула тревога. Она поддается, теряет волю под этими новыми уловками, которые играют на совершенно незнакомых ей чувствах, пробуждающихся не только в сердце, но и где-то глубже, внутри тёмной, до сих пор молчавшей утробы. Она не могла этого понять, но осознавала, что прежде никому не позволяла так глубоко в себя заглянуть. Кроме… Ей вспомнились строгие дэви во время обряда инициации, их растерзывающие всевидящие очи. И тут же тревога обратилась в боль. Она с хлопком накрыла его руку своей и опустила с плеча.

– Отпусти!

Голос Гаэ прозвучал сдавленно. Глаза её вспыхнули, и она увидела прямо перед собой золотистые глаза Илеаса. Гаэ всем телом чувствовала идущее от него тепло, так что ей казалось, что она уткнулась в мягкий воздушный стебель. Межбровная энергометка быстро пульсировала, и это слегка путало мыcли. Илеас был настолько близко, что их лбы едва не соприкасались. Гаэ вспомнила, что в детстве она часто утыкалась лбом во лбы сестёр Анут и Фарах, чтобы подслушать, что они думают, и внести в их мысли весёлый хаос. Фарах обычно отталкивала её, говоря, что ей больно. Анут «испытание» выдерживала, и Гаэ сама отставала от неё, потирая лоб, в котором начинало остро покалывать – Анут была ей не по силам. У неё проскочила быстрая мысль, что можно так же уткнуться лбом и в лоб Илеаса, но… она отпрянула и попыталась вырваться. Только Илеас стиснул её пальцы, не отпуская.

– Почему ты отталкиваешь меня? – с напором спросил он. – Ответь, что я на этот раз сделал не так? Моя мати учила меня, как обращаться с дэви. Но с тобой я раз за разом ошибаюсь! Я не знаю, что делать.

Но Гаэ молча выкрутила у него свою руку. Она понимала только, что не готова сближаться с ним так, как он хочет. Поднявшись, она подошла к одному из лож. Взмахом руки откинув сетку из цветов, Гаэ забралась в чашечку жёлтого соцветия и легла на бок спиной к зале. Она устала. Ей не хотелось никуда идти, и сон показался ей самым надёжным убежищем. Она искренне хотела погрузиться в него и забыть и про касания, и про ту боль, которую они всколыхнули внутри неё.

Погружаясь в волны, она всё же прислушивалась к тому, что происходило рядом. Она подумала, что Илеас может подойти к ней, а то и вновь тронет! Но Илеас её не потревожил. Он остался сидеть у окна, прямой и спокойный. Взгляд его безучастно тонул в темноте.

Глава 18. Великий турнир

Когда с наступлением светлого времени Гаэ пробудилась, то не сразу вспомнила, что она не лежит в обители, а мчится куда-то на спине огромной химеры. Вспомнилось и вечернее происшествие с Илеасом. Гаэ ощущала, что он рядом – всё так же сидит где-то в покоях. Не будь Илеаса – она бы махом спрыгнула с ложа, но его присутствие её немного смущало. Она нахмурилась и, отбросив смущение, поднялась и вышла в покои, расправляя на себе платье.

Илеас сидел перед маленьким столиком. В руке его была чаша с оранжевым напитком, ещё почти полная.

– Ты присоединишься ко мне? – спросил он, глядя на Гаэ. – Здесь есть и амброзия, как ты любишь.

Он говорил спокойно, будто и не было вчерашнего разлада. Но Гаэ чувствовала, что он до сих пор переживает отказ сблизиться. Ей не очень хотелось есть. Но она подумала о том, что совсем скоро турнир, и если она будет там долго и проголодается до неприятного жжения внутри, то это может ощутить и Илеас.

Гаэ села боком к нему по другую сторону столика и окинула взглядом расставленные яства. Вчера они были другими, и Гаэ подумала, что кто-то из шебдов тихо приходил сюда и обновил кушанья, пока она спала. До сих пор она так и не узнала названий всего, что видела. Взгляд её зацепился за большой красный плод пенницы, который она уже пробовала съесть в саду неприготовленным. Гаэ схватила его и, прямо глядя в глаза Илеасу, откусила сразу огромный кусок. Мягкая плоть пенницы снова закипела у неё на языке. Правда, теперь она была сладкой, но Гаэ не понравилось, что вся эта сладость вновь полезла у неё изо рта светлой пеной. Она поспешно утёрла лицо рукой.

– Это не так едят. Вот, смотри, как надо, – сказал Илеас и сел рядом с ней. Он дал ей маленькую прозрачную трубочку, которую надлежало втыкать в плотную оболочку плода, чтобы неспешно втягивать в рот его пузырящуюся мякоть.

На пеннице всё не кончилось. Видя, что Гаэ заинтересовалась яствами, Илеас рассказал и показал ей что и как надо вкушать. Дэви постепенно увлеклась и даже попробовала кое-что. Но вскоре ей надоело оставаться в покоях, тем более что небо за окнами наполнилось множеством сияний. Наступал день.

– Пойдём туда, где остальные! – попросила она. – Я хочу увидеть, как вообще едут на химере. Здесь, в этом дворце, ничего и не чувствуешь!

Илеас немного посомневался, но согласился отвести её в голову химеры. Из обители они спустились в её утробу через небольшой люк, про который Илеас сказал, что он назначается для служителей. Гаэ сначала побоялась спускаться, но потом с удивлением обнаружила, что брюхо химеры мало отличается от обычных шебдовских строений - здесь были почти такие же протяженные коридоры и многочисленные комнаты. И только зелёные стебли, из которых всё это было сплетено, слегка пульсировали, а в волнах чувствовалось, что вокруг находится нечто огромное и живое. К Гаэ тут же подступил управитель Вандэ и начал учтиво объяснять, что собственная пыль химеры концентрируется в животе и груди чудища, а большая часть тела внутри пуста и пригодна для жилья. По узкому коридору он провёл Гаэ и Илеаса к голове. Здесь места было мало: только тесноватая комната, из которой главные погонщики наблюдали за дорогой химеры и отдавали приказы. Судя по виду, открывавшемуся из овального окна, эта комнатка находилась на самой макушке химеры – прямо внизу алела энергометка, а впереди виднелся нос, увенчанный коротким голубым шипом. Гаэ пришла в восторг от такого зрелища. Она несмело тронула руками края окна... Слабо верилось, что это была плоть живого существа, а не просто стебли. Но что-то внутри кольнуло её, и она подумала, что химера сейчас может ощущать все их передвижения и наблюдать за ними. А она, Гаэ, у неё прямо в голове.

«Встань на нос… Как драгоценность… Прошу!» – вдруг прозвучало в мыслях. Гаэ оглянулась на Илеаса, который в это время спрашивал погонщиков, как скоро Талит добежит до арены.

– Илеас! – окликнула его Гаэ. – Я хочу наружу! И она хочет! Она ведь может просить?

Илеас вместо ответа кивнул погонщику, с которым говорил. Тот поклонился Гаэ, а потом повернулся к управителю. И мастер Вандэ сказал вместо него:

– Да, иногда химеры говорят. Их голоса можно услышать, если прислушаться к движению пыли внутри её плоти. Ну или к рёву… Правда, рёв обычно понимают только погонщики. Это их дело.

– Ясно! – ответила Гаэ. – Тогда я сделаю что она хочет!

И Гаэ, выбравшись через окно, которое оказалось не защищено невидимой плёнкой, в один прыжок оказалась сначала на лбу у химеры, а потом опустилась на кончик её носа. Внутреннее поле чудища, окружавшее его едва видной пеленой, гасило сильный ветер, поднимавшийся от рассечения воздуха при беге. Гаэ ощущала лишь лёгкие порывы, шевелившие её волосы и подол платья. А вокруг стелились просторы – гладкие синие холмы. И со всех сторон по ним мчались другие химеры, тоже покрытые короткими шипами, восьмилапые, с маленькими обителями на спинах. Гаэ никогда столько не видела! Не веря глазам, она смотрела на химер, которые двигались и скользили на длинных лапах так легко, будто ничего не весили. Движение их было очень сложным – химеры бежали не прямо, а петляли вокруг друг друга; то одна, то другая выбивалась вперёд и чуть замедляла бег, высоко и изящно подскакивая. А другие химеры в эти мгновения вскидывали головы. Из их разинутых пастей белым туманом вылетали облачка крохотных звезд и раздавался – нет, не рык, а мягкий рокот, обращавшийся в завихрения ветра, разгонявшего звёздные облака. Гаэ смотрела на всё это и пыталась представить, как бег химер мог бы выглядеть сверху… и её осенило: химеры играют! Красуются друг перед перед другом, отражая важность и достоинство тех гостей, которых они везут на своих спинах в мерцающих обителях.

Рядом заколебалось внутреннее поле Илеаса. Он тоже выбрался из головы химеры и встал на нос рядом с супругой.

– Они радуются? – спросила у него Гаэ, не отрывая взора от бегущих химер.

– Погонщики сказали бы, что да, – ответил Илеас. – Чувства у химер иные, далёкие от наших. Для них бег – это состояние максимальной свободы, которую они способны испытать.

– Всё равно! – возразила Гаэ. – А наша? Она почему бежит прямо?

Она взглянула на Илеаса, а сама прислушалась к чудовищу, на носу которого стояла… Да, Талит была неспокойна. Понукаемая многочисленными погонщиками, она выбрасывала вперёд то одну, то другую пару передних ног и легко мчалась над холмами. Но многочисленные глаза её то и дело косились на играющих вокруг меньших химер.

– Ну, Талит довольно большая, – ответил Илеас, – такие химеры обычно не играют. Они несут старшие семейства и мчатся гордо, а игры вращаются вокруг них. Талит помнит это, она всегда так возила моих оту и мати.

– Но теперь она хочет играть! – возразила Гаэ. – Разреши ей! Пусть она тоже почувствует волю!

Илеас не ответил. Он взглянул на алую энергометку Талит, и глаза его на миг блеснули рыжим светом. И тут же бег химеры изменился. Она стала быстрее перебирать лапами, нарушив прежний ровный ритм, а потом подскочила и вскинула голову, так что Гаэ даже пришлось ухватиться за шип на кончике её носа, чтобы не упасть. Талит распахнула пасть и громкий рокот окружил Гаэ лёгким ветром. Взметнулся туман из крохотных звёзд и тут же растаял, окружив нос химеры оранжевым мерцанием. Она помчалась в гущу игры, высоко подняв нос, на котором стояли Гаэ и Илеас. И Гаэ показалось, что химера будто показывает их остальным. И показывает с гордостью. Она оглянулась – погонщики выбрались из-под поднявшихся щетин и стояли на боках и спине химеры, высоко подняв руки с посохами-иглами, извлечёнными из тела чудища. Значит… это была её воля. И Гаэ охватила радость.

– Она нами хвастается! – воскликнула она, глядя как остальные химеры кивают Талит, словно приветствуя.

Дэви очень захотелось немного подыграть химере, и она, вскочив ногами на шип, вскинула руки, сотворяя огромную яркую звезду, которая взвилась над ними и понеслась над носом химеры, подсвечивая окружающее его рыжее сияние. Химера ответила на это мягким рыком.

– Смотри, не разбалуй её, – заметил Илеас, – Талит скоро признает в тебе госпожу, тогда сможешь сама ей распоряжаться.

– Я не хочу распоряжаться, – ответила Гаэ, глядя на то, как кружат возле них остальные химеры, признавая явную доминанту в их танце-игре, – я бы освободила таких химер! И вообще всех!

– Ну, об этом мы с тобой ещё поговорим, – ответил Илеас, уходя от сложной темы. – Смотри! А вон и арена!

Гаэ повернула голову. На горизонте действительно чернело нечто исполинское. Кажется, даже световая гора была меньше этого строения, небо над которым было совсем лишено сияний. Гаэ даже стало немного страшно. Но Илеас сжал её руку.

– Над ней всегда темно, – сказал он, – чтобы лучше было видно пламя и звёздные вихри, которые закручивают над головами победителей. Ты, наверное, таких ещё не видела!

– А над тобой тоже закрутят?

– Да. Но только для этого мне надо победить, – сказал Илеас, проницательно взглядывая на неё, – я надеюсь, что ты меня поддержишь. Как умеешь.

Гаэ кивнула и снова обратила взор на резвящихся химер. И тут глаза её округлились, потому что за далеким горизонтом промелькнул широкий столп света, поднимающийся в небо, и чернеющий силуэт горы. Очень знакомый. И в волнах повеяло так, что она не могла не узнать, и тут же воскликнула:

– Смотри! Смотри! Это наша гора! Из свободных долов!

– Да, долы за этими холмами, – сказал Илеас, тоже глядя вдаль. Но потом он обратил взор к Гаэ и заговорил негромко, но пылко: – Послушай, Гаэ! Если хочешь, то мы можем навестить твоих сестёр! Нужно только, чтобы они прислали приглашение – без него высшие семейства не вступают в чужие долы.

– Так откуда они узнают, что должны послать? И как? – спросила Гаэ. – Сколько жила, ничего мы никому не посылали. И вообще… там мой храм! А теперь какое-то приглашение!

– Ну, тебе, может быть, можно и без приглашения, – ответил Илеас, стараясь сгладить её расстройство, – но мне оно нужно. Мы пошлём к твоим сёстрам странника, и он спросит их о приглашении. Так всегда делают. Почему ты не хочешь попробовать?

Гаэ пожала плечами и отвела взор от горизонта, когда силуэт горы скрылся за высоком синим холмом.

***

Талит вошла во врата, представлявшие собой исполинскую арку из чёрных стеблей и, согнув ноги, очень низко опустила голову. Погонщики спрыгнули с её лба, шеи и боков и потянули её за чёрные нити, удерживая и ещё больше сгибая. Гаэ подумала, что им бы не стоило этого делать – химера и так была послушна. Но, вероятно, такова была традиция.

– Идём, – негромко сказал ей Илеас, – сейчас будет время гуляний. Младшие семейства ожидают на площади перед ареной, когда прибудут старшие властители Онсарра-Гитэна. Они первыми сядут в ложи, а потом уже все остальные.

И он подал ей руку. Гаэ накрыла его ладонь своей и ощутила, как пальцы охватило рыжее сияние. Вместе с Илеасом она сошла с носа химеры по стеблю, в который обратился шип. Едва они ступили на площадь, как химера подняла голову. Она развернулась на лапах и и помчалась куда-то в сторону, огибая обители, окружавшие площадь перед ареной.

– Эй! А как же все остальные? – воскликнула Гаэ, глядя ей вслед.

– Они взойдут на арену с другого входа, – объяснил ей Илеас. – Как и все шебды, которые участвуют в ставках или просто смотрят турнир. В преддверии арены собираются только высшие семейства и их слуги. Вот пойдём, сама увидишь.

Гаэ последовала за ним. Они оказались не первыми, кто пришёл на площадь в преддверии арены. Под тёмным небом, в мягком свете, излучаемом стеблями самой арены и древами гуляли уже многие десятки высших семейств. И Гаэ, пройдя с Илеасом вглубь площади, вскоре остановилась и во все глаза уставилась на эту публику. В голове у неё при этом повисла пустота. Она ни о чём не думала и не замечала себя саму – так она была погружена в новые ощущения и образы, которые плыли перед её взором. Она смотрела на наряды высших дэви, на их мягко мерцающую кожу, покрытую серебрящимися узорами, на чёрные плащи инутов с разноцветными полосами, на их строгие лица и неожиданно тёплые улыбки, которые расцветали, когда инуты обращали взоры на своих дэви и на маленьких дэви и инутов, идущих рядом. Гаэ даже не сразу догадалась, что это были дети высших семейств. Одеяния их были проще, чем у взрослых: маленькие высшие дэви были в коротеньких платьях разных цветов, маленькие инуты – в разноцветных поясках с чёрными передниками и лентах. А кроме этого Гаэ рассмотрела на спинах некоторых дэви корзиночки из лепестков, откуда выглядывали совсем крохотные дэви, недавно пробудившиеся. Но ещё больше она удивилась, когда заметила такую же корзиночку за плечом у высокого инута. Правда, смотрела оттуда не дэви, а его маленький сын.

И все пространство вокруг гуляющих семейств заполняли слуги-шебды, и служанки-дэви. Если бы Гаэ увидела их в храме, то решила бы, что это такие же юные сёстры, как она. Но здесь они служили не храму и его детям, а высшим. Как ей самой могли бы служить те дэви, которых она видела в храме Атма.

Всё это движение семейств, слуг и служанок подчинялось какому-то порядку, но Гаэ его совсем не улавливала. Она видела, что семейства останавливаются друг напротив друга, что между ними завязываются разговоры. А они с Илеасом стояли одни посреди этого моря лиц и мягко звучащих волн, наполненных вежливыми беседами. Проплывающие мимо пары только приветствовали их – инуты гордо вскидывали головы, глядя на Илеаса, а дэви величаво приподнимали руки, глядя на Гаэ. Но Гаэ только смотрела на них в ответ, не понимая, что ей тоже надо поднять руку. Смутно она вспоминала детство и что она видела таких дэви, незримо сидя на коленях у мати. Но сейчас она чувствовала себя оторванной от всего и ничего не могла с этим поделать.

Илеас держался сдержанно и не мешал ей наблюдать. Он тоже смотрел на семейства, о чём-то раздумывая. Но порой он обращал взор на Гаэ и едва заметно улыбался уголками губ, глядя на её широко распахнутые глаза, пожирающие происходящее. Иногда он поднимал руку и аккуратно поправлял складочки на воротнике и рукавах её платья, закрывая разрывы, или откидывал с её плеча небрежно упавшую туда прядь волос. Гаэ сначала совсем не замечала его действий, но как только немного насытилась впечатлениями, то очередное прикосновение Илеаса вывело её из состояния равновесия.

– Что ты трогаешь меня? Надоело!

Илеас, тем не менее, спокойно расправил складочку у неё на плече, пряча ещё одну прозрачную прогалинку.

– Ну, будет немного лучше, если они насчитают на твоём платье на одну дырку меньше.

– Кто насчитает? – Гаэ огляделась. – С нами даже никто не разговаривает! А вон там какое-то собрание!

И она указала вдаль, где действительно собралось сразу несколько семейств. Слуги-шебды окружили их едва заметно мерцающим куполом волн, скрывая беседу от остальных.

– Не разговаривают, потому что не видят необходимости, – ответил Илеас, – к тому же, мы не очень-то почтительно себя ведём. Стоим, пока вокруг все ходят. Говорим между собой вслух. Не отвечаем на приветствия.

– Мне вот так всем махать? – Гаэ подняла левую руку и замахала ей прямо перед его лицом.

– Почти. Только подальше от чужих носов, – ответил Илеас, а потом стиснул руку Гаэ чуть крепче, и его голос зазвучал прямо у неё в мыслях:

«Это же не просто прогулки, Гаэ. Мы среди младших семейств, они смотрят друг на друга перед боями, оценивают, кто и насколько вырос за время между турнирами, решают, какие связи проложить в судьбах. Кому с кем соединиться, кому с кем воевать. Я всегда здесь один, потому что Атма не трогают, несмотря на то, что мы очень ослабли после падения. Завет госпожи Ци о нашей неприкосновенности защищает нас. Но с нами не желают заводить и благих отношений, как видишь. Сегодня я пришёл с тобой, держу тебя за руку как супругу. Это вызывает любопытство, хотя знакомиться семейства пока не желают. Но они наблюдают. Наверное, даже больше за тобой, чем за мной.»

Гаэ поджала губы и внимательней присмотрелась. И действительно, она начала ловить на себе взгляды. Но не слуг и служанок, а высших дэви и инутов. Дэви скользили взорами по её платью, по руке, которой она держалась за Илеаса. Сложно было сказать, что они думают. Инуты тоже поглядывали на неё, но гораздо дольше задерживались взглядами на Илеасе. Но и они, и дэви молчали.

«А мы можем первые подойти? – спросила Гаэ. – Я не знаю, что сказать. Ну… спрошу что-нибудь!»

«Пока не надо, – ответил ей Илеас. – Лучше присматривайся. После первых трёх боёв будет пауза, когда семейства сойдут с арены, чтобы отдохнуть. Вот тогда попробуем.»

Гаэ не успела ему ответить, потому что как раз в этот миг перед ними и остановилось другое семейство. Возглавлял его высокий принц-инут с жёлтой полосой на плаще. Он придерживал за руку прекрасную дэви в золотисто-белых одеждах, и их окружала толпа служителей, почтительно преклонивших головы и не смеющих взглянуть на господ. Гаэ заметила, что рядом с дэви стоят две юные дэви-служанки, одна из которых держит за руку маленького инута, сына этой пары. А сама госпожа была так красива, что Гаэ ею залюбовалась: её пурная кожа излучала тёплый золотистый свет, милое лицо имело мягкие и красивые черты. На чёрных волосах блестел венец: тоненький обруч с двумя рожками. Эта дэви изящно приподняла левую руку, приветствуя Гаэ. И Гаэ тоже махнула ей в ответ, чувствуя, что уж эта пара с ними заговорит. А инут гордо вскинул голову, прямо глядя на Илеаса.

– Илеас Атма! – первым обратился он. – Я думал, ты снова будешь один, как и на Индаман-Гитэне!

Илеас едва заметно улыбнулся и приподнял руку Гаэ.

– Как видишь, нет. Это Гаэ Атма, моя супруга.

«Это Иргал и Дашти Омнат, – прозвучал в сознании его голос, – с ним и его братом-сотворником я бьюсь. И это он хочет прибрать к рукам моих техников волн, в том числе Эйсу».

Глаза Гаэ вспыхнули, она дерзко взглянула на Иргала и только сейчас заметила за его плечом второго инута, ещё совсем юного. Однако она не успела ничего сказать – сиятельная дэви, отпустив руку супруга, приблизилась к ней и едва заметно склонила голову набок.

– Я хочу поговорить с вами, – негромко молвила она.

Гаэ тоже отняла руку у Илеаса и приблизилась к дэви, глядя ей прямо в лицо. Внутреннее поле госпожи взметнулось и окружило их обеих незримым куполом, делая разговор более приватным.

– Волны доносили до меня, что семейство Атма начало снова расцветать, – мягко начала дэви, не сводя с Гаэ взора, по которому ничего нельзя было сказать о её настроении, – госпожа-дэвини Атма затворничает почти целую эру, а принц Илеас Атма один борется за силу своего семейства. Сила госпожи-дэвини велика, и потому никто ещё не побеждал принца Илеаса, но все же мне было жаль видеть его таким… одиноким. Ибо ни одна из высших дочерей Онсарры не согласится принять его. А вы… вы смелы. Вот только, – дэви сделала шаг и чуть склонилась, приближаясь лицом к лицу Гаэ. Её голос тишайшим шёпотом разлился по воздуху, – приходить с ним сюда… в наряде шебдовки… вы либо безрассудны, либо хотите его опозорить!

Эти слова кольнули Гаэ, как обжигающая пыль. Но глаза её в тот же миг гневно вспыхнули.

– Какая ещё шебдовка? – спросила она, прямо глядя в прекрасное лицо дэви. – А почему моё платье выглядит так, можете спросить у Илеаса! Мы с ним тут на днях не поладили!

Лицо дэви не дрогнуло, хотя она отступила, возвращаясь на почтительную дистанцию.

– Ни одна уважающая себя дэви не станет говорить о том, что она и её супруг не всегда понимают друг друга, – медленно проговорила она. – И напомню, наши супруги – соперники… Я буду делать всё, что делает каждая достойная дэви, для того, чтобы Иргал одержал победу.

– Как хотите, – ответила Гаэ, ощущая, что разговор совсем не задался. – Я, честно говоря, не люблю эти турниры! Ноги моей бы здесь не было бы, если бы не Эйса! И уберите, пожалуйста, своё поле.

Пухлые губы дэви дрогнули, но потом её лицо вдруг озарила улыбка. Она так и засветилась от радости, которая Гаэ была непонятна.

– Что вас развеселило? – спросила она, но дэви не ответила. Её поле отхлынуло, и она отошла к супругу, всё так же улыбаясь. Служанки взглянули на неё с удивлением, а потом покосились и на Гаэ. Но никто из них ничего не сказал. Иргал снова вскинул голову, прощаясь с Илеасом, и семейство направилось дальше.

– Что ей от меня надо? – обратилась Гаэ к Илеасу, как только они остались одни. – Она будто хотела со мной поссориться!

– Она будет состязаться с тобой в плетении судьбы, – ответил Илеас. – И, кажется, она сочла, что ты не очень-то сильная противница. Потому они теперь думают, что я буду сражаться без поддержки дэви. Иргал легче меня победит и заберёт моих шебдов.

– Не смей ему проиграть! – воскликнула Гаэ. – Почему твоя мати не может сюда приехать? Если она такая сильная, то легко сохранила бы твою судьбу!

Илеас не ответил. Он только косо ухмыльнулся, оглядываясь. Голос Гаэ звучал громко, и многие молодые инуты и дэви обращали на них внимание. Гаэ это сердило.

– Кстати, почему их двое, а ты пришёл один? – спросила она. – Они так и биться будут вдвоём?

– Да. Инуты одного пламени могут сражаться вместе. Иргал принял на службу собственного младшего брата, вот и взял его в битву против меня. К тому же у него появился ещё и маленький сын. А значит, скоро их будет трое.

– А ты не мог взять с собой хотя бы того старца?

– У учителя Мормаса иное пламя, – ответил Илеас, – это будет считаться нечестным. Я один, Гаэ. Ни оты, ни братьев у меня нет. А про сыновей смешно и подумать.

И он улыбнулся, глядя на то, как Гаэ возмущённо поджала губы.

– Вот что я скажу – ты просто решил надо мной издеваться, – Ты отдал Эйсу в ставку и потащил меня сюда, чтобы я смотрела и понимала, что твой проигрыш – это беда! Эйса не выживет у других! И я этого не стерплю. А раз их там двое, то я пойду биться с тобой! И возьму на себя этого брата!

Илеас даже позволил себе усмехнуться.

– Если чужой инут заденет дэви пламенем даже случайно – это весомый повод для войны между семействами. Поэтому ты будешь ждать меня на ложе. Лишние проблемы нам не нужны. А я останусь на арене. У меня как раз первый бой.

И он обвёл взглядом другие семейства, которые уже давно стояли рядом и прислушивались к их разговору. Илеас даже кому-то улыбнулся с самым непосредственным видом, какой он мог принять, не выходя за рамки эмоциональности, считавшейся приличной.

– Что ты такой довольный?! – немедленно прицепилась к нему Гаэ.

Илеас ответил не вслух.

«Да я думаю, может, и хорошо, раз они считают, что у меня такая супруга.»

«Какая «такая»?»

«Со странностями. И я слышал, что тебе сказала Дашти, – ответил Илеас, – что ты дэви шебдов. Только грубо. Вот и пусть так считают. Расцвету Атма не все будут рады, так чтопусть и не беспокоятся прежде времени.»

В этот миг над площадью пронёсся лёгкий рокот. Гаэ вскинула голову и увидела, что один из толстых стеблей арены отделился и начал медленно изгибаться над площадью. На его конце была расположена огромная платформа, по периметру окружённая рыжими лепестками. На ней, кажется, могла бы уместиться десятая часть гуляющих. Но Гаэ удивилась, что к платформе никто не поспешил, когда она опустилась. Зато сама поверхность площади плавно изогнулась, чтобы всем семействам была хорошо видна и ложа, и широкая дорога, пролегающая к ней от врат.

«Это для Ниан, – объяснил ей Илеас, – сначала на ложи арены садятся старшие семейства, а младшие должны их приветствовать и садиться уже потом, когда старшие вознесутся в небеса. Вон, они идут.»

Гаэ посмотрела на раскрывшиеся врата площади. В них неспешно вступали химеры, покрытые алыми шипами. Они склонялись, и из обителей на их спинах к площади протягивались алые же стебли, по которым спускались дэви и инуты в оранжево-алых одеждах, а также толпы служителей. Остальные семейства расступились и приветвовали Ниан почтительным гомоном. Многие вздевали руки и отпускали в воздух яркие звёзды, а мастера волн при помощи длинных серебряных посохов закручивали из них огромный звёздный вихрь.

Гаэ тоже зажгла в ладони звёздочку и хотела отпустить, но Илеас прикрыл её ладонь своей.

«Не отпускай, – сказал он ей в мыслях, – не хочу, чтобы ты приветствовала Ниан. После них прибудут другие старшие семейства, им можно будет кинуть».

Гаэ зажала звезду в ладони и спрятала кисть за спину.

Первыми к ложе пошли служащие Ниан: здесь были и простые слуги-шебды, и техники волн. Некоторые служители несли на себе красивые корзины с яствами, среди них мелькали и совсем маленькие химеры: их или везли в небольших клетках из стеблей, или вели на поводках.

«Это для развлечений, если будут скучные бои, – пояснил Илеас, ощущая удивление Гаэ. – На самом деле это ужасно. В таких химер обращают совсем юных шебдов просто по прихоти. Моё семейство никогда так не делало. Но в других это считается нормальным».

Гаэ вся затрепетала от возмущения. И когда химер уже провели мимо, погрузив в ложу, она продолжала выискивать их среди слуг инутов и дэви, которые следовали за своими господами. Всё это были младшие семейства так или иначе приближённые к Ниан и носившие их имя.

Илеас особо не смотрел на шествие Ниан. Но когда мимо них проходила очередная пара, за которой следовала служанка в розовом платье, он вдруг обратил на неё пристальный взор. Служанка несла в руках корзиночку с маленькой дэви, спящей внутри. Ощутив взгляд Илеаса, она замедлила шаг и посмотрела на него в ответ.

Илеас улыбнулся ей, а потом высоко поднял руку Гаэ, чтобы служанка увидела, что он держит её пальцы, окружив рыжим сиянием. На тонком лице служанки расцвела такая счастливая улыбка, что Гаэ даже засмущалась и улыбнулась ей в ответ.

«Кто это?» – спросила она у Илеаса.

«Она когда-то носила имя Атма, – ответил Илеас. – Это моя сотворница-сестра, Менкали».

В это время идущая впереди госпожа обернулась. И Менкали, почти остановившаяся, ускорила шаг и отвернулась, догоняя господ. А Илеас всё смотрел ей вслед. Улыбка его гасла, сменяемая печальной хмуростью.

«Почему она в служанках, если высшая?» – спросила Гаэ.

«Потому что так захотели Ниан. Знаешь ведь, что они растоптали наше семейство. Мои братья сгорели в Гитэне. А сёстры, даже старшие и имеющие детей, были розданы служить другим высшим семействам. Менкали вот оказалась у Ниан. Она была самой младшей дочерью моей мати. Я был сотворён после неё».

Гаэ проводила взглядом Менкали и пару, которой та служила. И снова у неё в груди разгорелось негодование.

«А можно как-то её освободить? – спросила она у Илеаса. – что надо сделать?».

Илеас только усмехнулся ей в ответ.

«Сейчас ты ничего с этим не сделаешь, – ответил он. – Но я показал ей, что теперь у меня есть пара. Думаю, она порадуется за нас. И за нашу мати…»

Он смолк. И Гаэ тоже молчала, глядя, как мимо всё идут и идут охваченные золотистым сиянием дэви и инуты, служащие Ниан. Однако в ложу они не садились, а выстраивались перед ней, ожидая прибытия властвующей пары.

А она прибыла не скоро: только когда меньшие химеры Ниан разошлись, на площадь вступила самая огромная и самая страшная, по мнению Гаэ. С её боков свисали алые полотнища, её рёв-рокот накрыл окрестности, и даже звёздные вихри на миг замерли.

– Госпожа Нинья! Властитель Манджи! – зазвучало вокруг, и Гаэ невольно подалась вперёд вместе со всеми, глядя на химеру, которая медленно склоняла к площади огромную шипастую голову.

Дэвини Нинья и властитель Манджи стояли на её носу, окружённые золотым сиянием. Нинья была почти такой же, какой Гаэ её запомнила. Только теперь она не гневалась, а была исполнена холодным достоинством. Она – старшая госпожа на Онсарра-Гитэне, младшим семействам стоило больших трудов заслужить честь, чтобы она удостоила их просто своим взглядом. Нинья ни на кого не смотрела, её взор был устремлён вперёд, сквозь волны и судьбы.

Властитель Манджи выглядел не менее внушительно, чем его грозная супруга. Его голову украшал пятирогий венец, сам он был облачён в богато украшенный алыми и золотыми полосами инутский плащ. Глядя на него, Гаэ вдруг поняла, как молод и даже юн ещё Илеас. Ему же столько же эонов, сколько и ей. Как она выглядела худенькой и нежной, если поставить её рядом с мати или Ниньей, так и Илеас был мал и тонок против властителя Манджи. Ростом он едва достал бы властителю до середины груди, пламя его кружило в сердце, тогда как Манджи был окружён горячим оранжево-алым ореолом, а круг на его плаще так и сиял белым, раскаляясь от внутреннего жара. И только инутский плащ придавал Илеасу большую взрослость, которая для Гаэ, никогда не видевшей других инутов, прежде выглядела очень внушительно.

Властитель первым сошёл с носа химеры и подал Нинье обе руки. Она возложила на них свои ладони и тоже спустилась. Вдвоём они направились к ложе; они казались такими разными, но в то же время в каждом их шаге ощущалось глубочайшее единство. Младшие семейства склонялись перед ними и благоговели. И Гаэ вместе со всеми ловила взглядом каждое их движение. Она невольно подумала, что Нинья и Манджи задают пример высшего семейства, достигнувшего вершин власти и могущества. И отчасти это пример и для неё самой. Ведь никогда она не видела, как обращаются друг с другом инут и дэви. А теперь смотрела и невольно училась у тех, чьи принципы были ей противны и кого она боялась…

А следом за властвующей парой Ниан с головы химеры стали сходить их сыновья и дочери, каждый со своей парой. Все дочери – в золотых трёхрогих венцах, сыновья – с алыми полосами на плащах. Среди них вдруг промелькнула дэви-служанка в желтом платье. Она несла в руках небольшую корзиночку из лепестков. В миг, когда она приблизилась к дэвини Нинье, из лепестков вдруг высунулось крохотное дитя, инут, которому исполнилось несколько декад. Он потянулся и ручкой ухватил Нинью за край ярко-оранжевого рукава. Нинья обернулась, взглянув на него, и мягко отцепила от себя ручку сына, огладив её тонкими пальцами. В холодном и жестоком взгляде проскользнуло тепло, обращённое только к этому маленькому созданию. Но многочисленные зрители все как один умилились такой сцене.

Умилилась и Гаэ. До этого она представляла Нинью только как величайшее зло, страшнее которого лишь темнота. И она была удивлена, что Нинья способна проявлять ласку, что дозволяет кому-то ещё, кроме властителя Манджи, прикасаться к себе. Зато Илеас нахмурился, а в мыслях Гаэ услышала его откровенно недовольный голос:

«И ты вслед за всеми на это ведёшься? Это же просто игра на публику! Выход семейств строго регламентируется, а госпоже важно показать, что она не только силу имеет, но и милость. Что младшие семейства могут молить её о снисхождении, если чем-то прогневают».

Гаэ пожала плечами. Она действительно ни о чём таком не подумала и восприняла кротчайшую ласку Ниан к крохотному сыну как искреннюю. И почему-то была в этом уверена, даже если сам жест и был вплетён в события заранее.

«Это же совсем малое дитя, – сказала она, – он же всё равно ни при чём! Просто захотел прикоснуться к своей мати! Я в детстве была такая же».

В ответ на это она вдруг ощутила со стороны Илеаса такую злость, что у неё внутри всё неприятно затрепетало. Впервые за всё время Илеас сам отпустил её руку. Он демонстративно развернулся и встал спиной к пышной процессии.

Гаэ даже растерялась. Её слова глубоко задели Илеаса, а она ведь думала, что сама будет негодовать, глядя на происходящее. Шествие Ниан, то, как они садились в ложу, окончательно её смутили, и она не знала, куда деться. Отвернувшийся Илеас созерцал стебли арены, скрестив на груди руки. Лицо его было неподвижно, но Гаэ чувствовала как он на самом деле зол. И она сама начала злиться и зашипела, глядя на его непоколебимый профиль.

– Сам притащил нас с Эйсой на этот турнир! Откуда я могу знать про все ваши уловки и кто из себя что хочет показать!

Илеас как будто её не слышал. Только когда ложа Ниан подалась вверх, он обернулся.

«Прости. Я не должен был так поступать, – прозвучало в мыслях. – Дай руку назад.»

И не дожидаясь согласия Гаэ, он потянул её руку к себе и крепко стиснул ладонь, переплетая пальцы. Гаэ дёрнулась, но Илеас удержал её. Он смотрел в небо на ложу Ниан, и Гаэ услышала в мыслях его голос:

«Когда-то мой ота Данкас бился с властителем Манджи. Множество раз они сходились на арене и почти из каждого боя ота выходил победителем. А теперь видишь, как оно? Они и не взглянут на меня после всего, что было. Да и я не хочу их видеть. Сейчас по законам Ци наши семейства считаются примирёнными и мы для них неприкосновенны. Моя мати слишком многое отдала за то, чтобы получить этот статус. Но они все равно наши противники, наши враги».

Гаэ только пожала плечами. Не то чтобы она думала о Ниан намного лучше, чем Илеас, но всё же пока борьба семейств друг с другом оставалась для неё куда более далёким делом, чем для него. Её больше возмущали маленькие химеры, в которых обращали несчастных шебдов, или Менкали, насильно взятая в служанки.

На площадь тем временем вошли химеры следующего старшего семейства, носившего имя Рангас. Илеас не разрешил Гаэ отпустить звёздочку и при них.

– Предпоследними будут Унмэй. Лучше им, – сказал он, – Они нам более близки, хотя особо на их помощь рассчитывать не приходится. Мой ота происходил из Унмэй, но когда мати вошла в силу, то они отделились от властвующих Унмэй, основав семейство Атма. Унмэй пришли на Онсарра-Гитэн вслед за нами в лице сотворницы оты, Зии Унмэй. Она единственная была против того, чтобы моих братьев всех до одного сожгли в Гитэне…

Гаэ согласилась и отпустила звезду, когда появилось это семейство, возглавляемое прекрасной дэвини в сине-зелёных одеждах. Когда они проходили мимо, дэвини Зия и её супруг устремили на Гаэ и Илеаса короткий взгляд. Илеас при этом чуть склонил голову, а Гаэ ничего не успела сделать и так и простояла, провожая пару взглядом.

Наконец после того, как последнее старшее семейство Самфат погрузилось на свою ложу и вознеслось под небеса, к площади стали опускать более тонкие стебли с маленькими ложами, похожими на продолговатые чашечки цветов. Младшие семейства поспешили к ним и начали садиться под руководством шебдов-смотрителей арены, облачённых в длиннополые серые туники. Смотрители подбирали каждому семейству стебель по размеру и руководили процессом.

Гаэ и Илеас, выждав небольшую очередь, тоже подошли к смотрителю. Тот поклонился им в пояс и сказал:

– Господин Илеас! Ваш бой первый и вам придётся остаться внизу. А госпожа… – смотритель перевёл на Гаэ удивлённый взгляд. – Разве вы будете одна? Ваши служители где-то задерживаются? Ведь аренным стеблем надо управлять.

Илеас посмотрел на растерявшуюся Гаэ.

– Служителей при нас нет, – сказал он, – мы оставили их дома.

Гаэ вспыхнула, ощутив в этих словах упрёк.

– И подумаешь! – заявила она. – Сама справлюсь с этим стеблём!

Она уже рванулась, чтобы запрыгнуть в чашечку соцветия, но Илеас удержал её. Он подвёл её к ложе и, придерживая за руку, церемонно помог на неё взойти так же, как и все инуты вокруг. А сам соскочил прочь.

Гаэ осмотрелась. Ей было страшновато вот так браться за новое дело, но в то же время и любопытно. Ложа была совсем маленькой, так что здесь могли бы поместиться от силы четверо дэви или шебдов. Среди лепестков, образующих бортики ложи, один был светящимся и его покрывала вязь кибы, гласившая, что управлять ложей надлежит направляя желание на этот лепесток. Гаэ немедленно схватилась за него и дёрнула на себя. Ложа резко мотнулась в сторону, и смотритель едва успел удержать её, ухватившись обеими руками за сам стебель.

– Господин Илеас! – воскликнул он. – Я не могу отпустить вашу госпожу вот так! Это опасно, она может столкнуться с кем-нибудь над ареной!

Илеас взглянул на Гаэ и коротко крикнул:

– Эйса!

Глаза его при этом моргнули алым светом.

– Не приказывай моему сотворнику! – крикнула Гаэ из ложи.

– Я просто позвал его! – ответил ей Илеас. – Через моё поле он скорее меня услышит.

Эйса действительно появился быстро – он прибежал откуда-то со стороны самой арены. За ним по пятам следовал шебд-воин в сером же плаще.

– Этот техник волн убежал из ставки! – воскликнул он, останавливаясь перед Илеасом, – а должен находиться там, потому что в первом же бою за него бьются!

– Он мой, – ответил Илеас воину, и в голосе его появилась незнакомая Гаэ властность, – и я повелеваю ему сопровождать мою госпожу, Гаэ Атма, пока она будет смотреть мой бой. Если я проиграю, Эйса спустится и перейдёт к другому господину.

Эйса в это время забрался на ложу. Гаэ тут же попыталась обнять его, но он осадил её, взяв за руки.

– Потом, Гаэ! – сказал он. – Не при всех!

Гаэ нехотя отпустила его и взглянула на Илеаса. Он хмурился, оглянувшись на неё и Эйсу. Но потом лицо его озарила сдержанная улыбка.

– Вступай на небеса, – сказал он, – а я пойду биться.

– Побеждай их обоих! – крикнула Гаэ. – Я не вынесу, если ты проиграешь!

Илеас кивнул ей, после чего развернулся и пошёл в ту сторону, с которой прибежал Эйса. Воин в сером направился за ним.

– Ну, полетели что ли, – негромко сказал Эйса.

Он тронул светящийся лепесток кончиками пальцев, и аренный стебель начал плавно подниматься ввысь.

Глава 19. Бой

Арена представляла собой огромную вытянутую площадь с гладкой, почти зеркальной поверхностью. Стебли, на концах которых находились разноцветные ложи, окружали её со всех сторон густыми зарослями. Они свободно вытягивались, переплетаясь между собой, так что ложи могли передвигаться над ареной почти свободно. Но большинство семейств предпочитало держаться в одном месте на протяжении всего турнира. В самом низу, под стеблями лож, находились и трибуны, на которых сидели шебды, отнесённые к ставкам.

Гаэ и Эйса скользили по воздуху в маленькой ложе и не могли оторвать глаз от окружавшего их зрелища. Эйса с таким же любопытством, как и Гаэ, смотрел на публику, на прекрасных дэви и инутов и копошащихся вокруг них шебдов.

– Сколько же их, – говорил он, – и смотри, у всех слуги!

– Да, – ответила Гаэ, – но те шебды, которых Илеас приводил ко мне перед странствием, – они так боялись! Я вообще не представляю, чтобы мне служили!

– Ну, в нашем-то храме к тебе бы тоже приставили слугу после того, как ты прошла бы посвящение в матери, – заметил Эйса.

– Не прошла бы! – возразила Гаэ. – Потому что не хочу! Я бы желала всегда оставаться юной и шагать по небесам! А не как Инан! Ой, смотри, какое пламя!

Она отвлеклась от лож и уставилась на арену. А там вспыхнуло пять огромных оранжевых столпов. Огонь их был таким жарким, что тепло от него ощутили даже летящие высоко Гаэ и Эйса. В ложах появление пламени встретили одобрительным шумом и вниманием: если до этого семейства парили как будто сами по себе, то теперь их ложи закружили над ареной в слаженном движении. А из столпов пламени выступило пятеро инутов в алых туниках. Лица их были покрыты черными полосами энергометок. Они гордо вскинули головы и приветствовали публику арены, вскинув вверх крепко сжатые кулаки, с которых слетели всполохи пламени. После все пятеро сели в отдельную ложу, похожую на алый цветок, и воспарили невысоко над ареной.

– Это кто такие? – спросила Гаэ, не отрывая от них взгляда.

– Судьи! – сказал Эйса. – Не слышишь разве? Волны же только что их представили! Все они уже старцы, а в прошлом – непобедимые воины!

Гаэ покачала головой. Она совсем не прислушивалась к волнам, хотя они звучали громко и извещали всех о том, сколько семейств прибыло на турнир, о порядке боёв и о том, кто и кому бросил вызов. Но Гаэ слишком увлеклась окружающей действительностью. А тут добавилось и ещё одно зрелище: волны явили над ареной гигантское изображение инутов и дэви из ложи одного из старших семейств. Призрачные дэви и инуты махали руками, ещё раз приветствуя зрителей. Потом они исчезли и их сменило другое семейство, а потом ещё! В волнах при этом говорилось, что это за семейство и с кем будут биться его инуты. Потом снова показались судьи: они о чём-то переговаривались между собой. А потом Гаэ вдруг увидела… себя! Изображение ложи, на которой стояли они с Эйсой, точно огромное полотнище, зависло над ареной, так что все зрители могли их видеть.

«Семейство Атма расцветает! – наконец-то донёсся до ушей Гаэ голос волн. – Взгляните на молодую госпожу, которая прибыла поддержать принца Илеаса!»

Удивление на лице Гаэ мгновенно сменилось восторгом, что во всех подробностях отобразили волны.

– Смотри, Эйса! Это же мы там! – воскликнула она, указывая рукой на призрачную и огромную саму себя, которая тоже показывала куда-то вверх, радостно приподнимаясь на носках… И тут же Гаэ невольно втянула голову в плечи, так как её слова грохнули в воздухе, многократно усиленные волнами. Эйса хотел что-то сказать, но поспешно сжал губы. Его призрачное изображение заколебалось, но потом вновь стало устойчивым. А прямо под их образами тем временем появился образ самого Илеаса. Гаэ, увлечённая картинами, которые являли волны, даже не заметила, когда и как он вышел на арену. Замерев в боевой стойке, Илеас чуть приподнял правую руку, на ладони маленьким язычком запрыгало пламя. Гаэ вспомнила, что должна его поддержать, и крикнула, подаваясь вперёд:

– Мы победи-им! Ар-ра!

Она оскалилась и состроила гримасу гнева, сверкая горящими глазами. Руки её взлетели вверх и в них блеснули яркие молнии. Эйса не удержался и тоже вскинул сияющий кулак, делая грозное лицо. Илеас остался непоколебим, только его губы едва заметно тронула улыбка.

На остальных ложах раздался смех. Молодые инуты и дэви с любопытством вглядывались в изображения участников боя и их семейств, более старшие отвлекались от бесед и обращали на арену спокойные взоры. Даже служанки-дэви и слуги-шебды начали оглядываться, отрываясь от своих обязанностей.

– Смотрите! Как уверено семейство Атма в своей победе! – прокомментировал судья, которого волны представили как судью Янхара. – Младшая госпожа Атма сама рвётся в бой вместе со своим служащим! Тогда как семейство Омнат предпочитает сохранять спокойствие.

В этот миг над другой стороной арены в волнах явился образ ложи, занятой семейством Омнат. Дэви Дашти стояла впереди всех и смотрела на Гаэ, сделав доброжелательно-вежливое лицо. Глаза её при этом оставались холодными. Зато её служанки улыбались открыто, уверенные в мощи госпожи. Маленький инут, сын Иргала, выглядывал из ложи, держась обеими руками за лепестки. По-видимому, он был в восторге от масштаба предстоящего зрелища. А чуть ниже достойного семейства волны явили и образы Иргала и его брата Роши, тоже замерших в боевых стойках. Рядом с ними Гаэ заметила тонкие тёмные нити, едва заметно колеблющиеся.

– Я вижу нити судеб! – воскликнула она, забыв, что волны разносят все их слова над ареной.

Эйса прикрыл рот рукой и шепнул ей, уберегая свои слова от громкоговорящих волн:

– Конечно! Дэви ведь тоже участвует в бою. Но только вот так, опосредованно.

– Надеюсь, мати Илеаса и на этот раз позаботилась о том, чтобы он победил, – ответила ему Гаэ и порадовалась, что Эйса уберёг её слова от волн, – он мне говорил, что ещё никогда не проигрывал!

– Так и есть, – ответил Эйса, – на трибуне все шебды спокойны за него. Но смотри, бой начинается!

Гаэ отстранилась от Эйсы и перегнулась через лепестки, вглядываясь вниз с любопытством, восторгом и страхом, которые сплетались в её груди в рвущийся наружу комок волнения.

– Илеас Атма! Иргал Онмат и Роша Омнат! К бою! – разнесли волны голос одного из судей, и в этот же миг инутов, замерших на арене, окружило пламя. У Илеаса оно было ярко-оранжевое, а у Иргала и Роши – золотисто-белое. Гаэ увидела, что два этих пламенных шара столкнулись и внутри них замелькали чёрные тени. Инуты бились так быстро, что она не могла уловить взором их движений. Зато Эйса их различал.

– Отчаянно бьются! – проговорил он, не отрывая взгляда от полыхающего внизу огня. – Илеасу главное не позволить им окружить себя! Иначе его могут сбить с ног!

– Я ничего не вижу, кроме пламени! – воскликнула Гаэ.

Волны снова подхватили её слова, но на этот раз она даже не заметила. Она увидела, что пламя внизу вновь разделилось, когда и Илеас, и Иргал и Роша на миг отскочили друг от друга. В просвете между огненными всполохами Гаэ увидела Илеаса: его плащ как будто покрывала броня из оранжевых огоньков, скользящих по нему, волосы его развевались, из глаз и рта вырывался оранжевый свет. Гаэ тут же подумала, что он непобедим! Она почувствовала жар в груди и восторженно завизжала, нисколько не стесняясь волн, когда Илеас метнулся вперёд, занося руку, вокруг которой взвился огромный язык алого огня.

Но в этот же миг и Иргал, и Роша рванулись ему навстречу, окружённые белым огнём. С треском и россыпями молний два пламени столкнулись. Белое пламя, точно лезвие, рассекло алый защитный огонь, и немедля слаженный удар сразу двух рук попал Илеасу прямо в грудь. Гаэ увидела мельком, что Илеас успел отшатнуться и не дал свалить себя с ног окончательно. Но её саму так и скрутило от сильной боли, которая разлилась над белым сердцем.

– Ай! – воскликнула Гаэ, схватившись руками за грудь, и невольно осела. Зажмурившись, она погрузилась в жгучую боль и попыталась загасить её силой воли.

– Его ударили! Гаэ! Что с тобой? – Эйса сел рядом, прикасаясь к её плечам.

– Ему очень больно, – ответила Гаэ, поднимая на него глаза. – Эйса, посмотри! Он не упал? Он не повержен?

Эйса, не отпуская её плеча, выглянул из ложи.

– Он борется! Но тот удар был действительно сильным! Я не ожидал, что Илеас его пропустит.

Гаэ, пошатываясь и преодолевая начавшее стихать жжение в груди, поднялась и взглянула на арену. Илеас крепко стоял на ногах. Но больше не нападал, а защищался от атакующих его Иргала и его брата, воздвигая руками стены из пламени.

– Помоги же ему! – шепнул Эйса Гаэ и указал рукой куда-то вниз. – Видишь, что она делает?

Гаэ взглянула на изображение ложи противоборствующего семейства. Госпожа Дашти развела руки и держала на ладонях сотни спускающихся с них чёрных нитей. Глаза её были погашены и она казалась отстранённой от боя. Но Гаэ ощущала, что на самом деле она манипулирует энергиями, подпитывающими её супруга и его брата. Гаэ вспомнила короткий разговор с ней. Дэви Дашти явно давала понять, что Гаэ для неё – такая же противница, как и Илеас для Иргала. И ей нужно было давать отпор.

– Эй вы! – гневно и повелительно закричала Гаэ, отвлекаясь от гигантских изображений и находя глазами маленькую ложу, на которой находилось семейство Омнат. – Нечестно вы ведёте эти бои! Что ваш супруг такой боязливый и вышел с братом? Двое на одного! Трусы! А вы ещё третья! А ну взгляните на меня!

И она воздела руку с ослепительной звездой, готовясь швырнуть ею в противницу, но Эйса, не выдержав, перехватил её за запястье.

– Ты что! Нельзя так! – крикнул он.

«Я её отвлекаю…» – через прикосновение сказала ему Гаэ.

Эйса одними глазами показал, что понял, но продолжил удерживать её руку, разыгрывая стойкую уверенность в том, что Гаэ действительно хочет напасть на дэви Дашти. Гаэ после короткой борьбы вырвалась и, схватившись руками за лепестки ложа, перегнулась в резком порыве и крикнула изо всех сил:

– Посмотри! Ар-ра!

Лицо её исказилось гневом, из оскаленного рта тонкой нитью вырвался пылевой язык и сгусток слепящего света. Волны отобразили её гнев во всём его великолепии. И Гаэ добилась своего: дэви Дашти метнула на неё краткий взор, ощутив колкую опасность.

В этот же миг Илеасу удалось поднять вокруг себя волну пламени и отбить новый совместный удар Иргала и его брата. Однако преимущество его было коротким. Иргал и Роша разделились и прыгнули. Иргал пролетел над вспышкой огня, которой швырнул в него Илеас, и оказался у него за спиной. И он, и его брат раскинули руки: из их ладоней ударили оранжевые потоки огня, которые накрыли Илеаса, точно кокон.

– Почему его зажали? – тут же воскликнула Гаэ, вглядываясь в алое зарево битвы. – Он же не пускал их за спину!

– Это влияние дэви, – ответил Эйса. Он тоже разволновался и вместе с ней перегибался через край лепестка, глядя вниз. – Она сплетает события, поднимает их судьбу выше судьбы Илеаса, так что все случайности – за них! Не кричи на эту дэви! Помогай самому Илеасу!

– Откуда мне знать, как трудятся с судьбами инутов! – воскликнула Гаэ. – Я лучше спущусь и буду биться вместе с ним!

Она тут же перекинула ногу за край лепестка, собираясь соскочить. Но Эйса снова схватил её за запястье и отдёрнул, воскликнув:

– Это будет хуже! Развяжешь войну!

– Я же ради тебя! – закричала Гаэ в ответ. – Нечестно, что он бьётся один, а я сижу тут и ничего не могу сделать!

Но Эйса упёрся. Он топнул ногой и пихнул рукой светящийся лепесток управления, отдавая аренному стеблю команду подняться выше. Гаэ, вырывая у него свою руку, тоже топнула и схватилась за управление, яростно желая спуститься низ. В этот же миг всё перевернулось. Стебель с ложей беспорядочно замотался и затрясся. Соседи разлетались от него во все стороны, опасаясь столкновения. Зато на дальних ложах воцарилось веселье: дэви, инуты и даже шебды отвлекались от созерцания затянувшегося боя и смотрели на призрачный образ кувыркающейся ложи, громко смеясь. А та вскоре и вовсе перевернулась, так что Эйса и Гаэ повисли, схватившись за лепестки. Гаэ не успела и дёрнуться, как Эйса ловко подтянулся на руках и, пихнув светящийся лепесток стопой, вернул ложу в нормальное положение. Тут же он напустился на Гаэ, крича ей в лицо:

– Над нами смеются! Кем ты нас выставляешь перед всей этой публикой?!

Гаэ не ответила и метнулась к краю ложи. Вцепившись руками в волосы, она смотрела на оранжевый купол, даже не замечая, что волны явили всем её перепуганный лик, что со всех лож всё так же несётся смех, а Дашти торжествующе улыбается. Илеас ещё держался, но противники все так же настойчиво зажимали его пламенем. Шум и потеха наверху не отвлекли их от цели. А у Гаэ жгло всё тело от пяток до самой макушки, будто её кололи острыми и горячими шипами. И она понимала, как же Илеасу больно там, в чужом жаре! И тут она подумала…

– Слушай, мы связаны! Если я его ударяю, то у меня получается такая же рана… а если!..

Она не договорила… Может ли их связь передать Илеасу не боль, но силу? Её ярость и жажда победы станут его и он наконец-то пробьёт купол из пламени, которым его окружили братья Омнат.

– Попробуй! – крикнул Эйса. – Позови его! Давай!

– Илеас! – тут же закричала Гаэ, но голос её утонул в гуле голосов и смеха, раздающихся с соседних платформ. Волны, что носили её слова гнева или удивления и тем веселили публику, почему-то не пришли ей на помощь, когда это было действительно нужно. Так Илеас не услышит её, не ощутит её поддержки и силы. А Гаэ вдруг подумала, что непременно должна докричаться! Что так она подчинит себе тончайшие волны, связывающие их. И наполнит их своим светом, вытеснив боль.

Она сосредоточилась на себе, на сердце, которое стремительно пульсировало, раздувая её гнев и рождая силу, белую и непокорную. Гаэ решительно вскочила на край лепестка и, сжав кулаки, уже не закричала, а издала громкий рёв:

– Илеа-ас!

Её голос сотряс воздух и перекрыл шум на соседних стеблях. Там замолчали, и множество взглядов выжидательно обратилось к ней. А Гаэ охватывало белое пламя, внутреннее поле её сияло шаром, яростным и горячим. Глаза светились, так что она ничего не видела, изо рта повалили хлопья белого света, волосы взвились над головой, рассыпая снопы искр. Гаэ чувствовала, что свет, излучаемый сердцем, вот-вот разорвёт её, устремится наружу в порыве ярости. Даже Эйса испугался и отшатнулся от неё, закрываясь руками.

– Гаэ! Осторожно! – услышала она его слабый окрик, но даже не поняла, что он зовёт её. Её имя растворилось в гневе. Живот изнутри наполнился вихрем энергии, которую она направила в ноги и с силой толкнулась, выбивая такую молнию, что ложа не выдержала и разломилась на части. Их стремительно охватило лиловое пламя. А Гаэ взлетела в чёрное небо выше шикарных лож, где отдыхали семейства в ожидании более значительных поединков. И оттуда, из поднебесья, она воззвала в третий раз:

– Илеас!

Крик, как громовой рык химеры, обрушился вниз, усиленный волнами арены, которые явили её облик – над зрителями яростной стихией предстала гневная дэви, окружённая слепящим светом. Гаэ раскинула руки, освобождая гнев. Белой молнией он ударил в небо, прямо из энергометок на её груди, и в этот же миг внизу алое пламя Илеаса взметнулось и разорвало оранжевый купол. Он в один миг оказался возле Роши, и, пробив защитное пламя, смёл его одним ударом, направленным прямо в грудь, а затем развернулся и блокировал удар подоспевшего Иргала стеной огня.

А тело Гаэ быстро пошло вниз. Гаэ едва успела направить энергию в ноги, чтобы чуть замедлить падение, как упала на чужую ложу, едва не угодив на головы толпе из служанок и служителей, которые вовремя кинулись врассыпную.

Не обращая ни на что внимания, Гаэ подбежала к краю и взглянула вниз. Роша лежал на арене лицом вниз, но сам Иргал ещё бился. Илеас наступал на него, стремительно нанося удары. Пламя обращалось в раскалённые шипы, вылетающие из рук. Гаэ, войдя в раж, махала искрящимися кулаками, крича:

– Давай! Топчи! Та-ак!

Она ударила ногой в воздух, и с её стопы сорвался мощный разряд. В этот же миг Илеас совершил такой же удар, попадая прямо в сердце Иргала, и сбил его с ног. А потом он схватил противника за запястья и поставил на колени, заламывая руки назад. Но Иргал еще не сдавался. Пламя горело в нём, и он дёргался, пытаясь вырваться.

– Не пускай его! Не-пус-кай! – кричала Гаэ, подскакивая на месте и топая ногами так, что поверхность ложи под ней плавилась. Ей казалось, что если она замолкнет, то почти достигнутая победа уплывёт из их рук, отобранная тёмными нитями, которые по-прежнему мельтешили вокруг Иргала.

От этого занятия её отвлёк негромкий, но требовательный голос:

– Госпожа Атма! Вы в чужой ложе!

Гаэ обернулась. Перед ней стояла юная дэви в лёгком белом платье, очень похожем на её собственное. В руках эта дэви держала аккуратно сложенное голубое полотно.

– Госпожа велит вам прикрыться и уходить, – сказала она и протянула Гаэ ткань.

Тут только Гаэ заметила, что почти вся верхняя часть платья оплавилась и оно висит у неё на одном плече, обнажая грудь и ярко светящиеся энергометки. Гаэ прикрыла их ладонью – среди дэви грудных энергометок никто не стеснялся в купальнях, но демонстрировать их при такой публике не следовало бы.

– Вот, возьмите, – повторила служанка.

– Благодари госпожу! – ответила Гаэ и, взяв полотно, накинула его на плечи.

Она окинула взглядом семейство, на чьём ложе оказалась. Это была спокойного вида дэви в лиловых одеждах с супругом и парой дочерей. Все они смотрели на Гаэ с опасливым ожиданием.

– Он побеждает! – радостно сообщила им Гаэ. – Я ни за что не позволю ему проиграть!

Не дожидаясь ответа, она переступила через край лепестка и, оттолкнувшись ногами, спрыгнула на соседнюю ложу, находившуюся ниже, и так последовала дальше. Её провожали оклики и смех. Семейства явно запомнили её. Только над трибунами шебдов Гаэ увидела Эйсу, который летел к ней, стоя на оплавленных остатках аренного стебля. Сотворник махал руками:

– Гаэ! Подожди меня! – крикнул он, но Гаэ уже прыгнула и через миг была рядом с ним.

– Победил! – крикнула она, увидев, что Иргал внизу совсем стих и Илеас склонил его, наступив горячей стопой на спину.

– Принц Илеас Атма повергает принца Иргала Омнат! – провозгласили волны.

Эйса повел стебель вниз. Но Гаэ не вытерпела и ещё на подлёте спрыгнула и побежала к супругу. А Илеас, отпустив поверженного Иргала, обернулся к ней и помахал рукой. Его ещё окружали редкие всполохи пламени, а на рыжем плаще виднелись красные отпечатки от того страшного двойного удара в грудь, который он пропустил.

– Гаэ! – воскликнул он.

Гаэ налетела на него, порывисто обнимая за шею.

– Победил! Победил! – восклицала она.

– Да… – ответил Илеас и сделал то, чего не делал ещё никто, кроме сестёр: он положил руки ей на спину и крепко прижал к себе, принимая объятия. Гаэ ощущала, что он радуется, даже ещё больше, чем она. Тело его было горячим, словно наполненным огнём. А в волнах над их головами гремело: «Семейство Атма побеждает семейство Омнат! Слава принцу Илеасу и его супруге Гаэ!» И волны явили в воздухе их фантомные фигуры, соединившиеся в объятиях. Даже зажмурившись, Гаэ ощутила, что многие тысячи взглядов сейчас прикованы к ним.

«Наверное, нельзя так обниматься при всех?» – мысленно обратилась она к Илеасу, легонько похлопав его по плечу.

«Можно, – прозвучал ответ. – Такой битвы арена давно не видела».

Илеас отстранился от неё, но не отпустил. Удерживая её одной рукой за плечо, а другой за талию, он потянулся к ней лицом и приник щекой к её щеке. Гаэ всю пробрало жаром, который отозвался слабым всполохом тепла прямо в утробе. А она не желала раскрывать такие интимные ощущения ни перед кем, даже перед Илеасом. И потому хоть прикосновение его щеки и было очень приятным, Гаэ поспешила отстраниться и задорно сказала:

– Ладно тебе! Обрадовался, что обнимаю…

Илеас улыбнулся, глядя ей в глаза с пристальным вниманием.

– Я почувствовал внутри себя такую мощь, когда услышал твой голос. Наша связь… Поверь, не у каждой пары она такая крепкая! Думаю, мы ещё поговорим об этом. – Он опустил взгляд и подцепил пальцем край полотна, которым она укрылась. – Хорошо, что платье сгорело. Твои новые одежды будут гораздо прекраснее прежних!

– Я рада, что Эйса остаётся, – ответила Гаэ, переводя тему.

Она оглянулась – сотворник спешил к ним. Вот только выглядел он встревоженным.

– Кажется, там не очень довольны, – сообщил он и указал на две ложи, опустившиеся на арене рядом с ними. С одной спускались инуты-судьи, с другой – семейство Омнат. Несколько шебдов-слуг немедленно побежали к Роше, который так и не поднялся после того, как был сражён. Иргал же встал сам. Дэви Дашти подошла к нему и, обняв, прижалась щекой к его щеке. Гаэ сначала подумала, что этим всё и кончится, что семейство просто спустилось за своими инутами. Но дэви Дашти, подхватив поверженного супруга под руку, деловито направилась к ним вместе с судьями.

– Господин Илеас! Госпожа Гаэ! – обратился к супругам судья Янхар. – Семейство Омнат имеет к вам претензии по поводу боя. Если они докажут свою правоту, то мы отменим его результаты.

Слова его грохотали над ареной, а волнах явились образы всех присутствующих, так что было ясно: возникший конфликт будет разобран максимально публично.

– Почему? – воскликнула Гаэ, устремляя удивлённый взгляд на Илеаса.

Илеас не успел ей ответить. Дэви Дашти выступила вперёд и с достоинством произнесла:

– Господа судьи, я не могу признать результатов этого боя! Он нечестен, и сразу по многим причинам. Самая главная причина такова: принц Илеас создал пару с дэви из шебдов, которая недостойна находиться здесь. Она не высшая! А до этого принц Илеас принял вызов моего супруга как равный, имеющий достойную пару. Но теперь я имею все основания заявить, что равным он нам не был, а значит, обманом добился поединка! Я тоже не могу очернить себя, принимая за равную его… супругу. Вы только посмотрите на неё. Она явно была сотворена в одной утробе с шебдами! И потом – как она поддерживала Илеаса? Крики, шум! Она использовала сизигийную связь? Что ж, хорошо! Но я не чувствовала ни малейшего её влияния на судьбу Илеаса. А ведь именно так дэви всегда поддерживают инутов на арене! Меня это не удивляет – я догадываюсь, что, хм… «госпожа» Гаэ такого просто не умеет. Как и всякая… шебдовка. Шебдовка! Вот кто она!

И госпожа Дашти указала на Гаэ легким мановением руки, в котором содержалось столько презрения, что Гаэ вспыхнула, но Илеас удержал её, взяв руками за плечи. Его внутреннее поле охватило её теплым куполом, и она ощутила его непривычную силу… Ту, которой она противилась и которая защищала её сейчас.

– Я избрал Гаэ как раз потому, что она – высшая! – жёстко сказал Илеас. – И она способна это доказать, если будет нужно! Это её первое посещение арены, редкие дэви могут вот так сразу брать в свои руки чужие судьбы. И Гаэ делала все, что могла, это не запрещено правилами! А вы, госпожа Дашти, не оскорбляйте впредь мою супругу, называя её «шебдовкой», иначе я поставлю вопрос о войне между нашими семействами! И сейчас я требую от вас извинений.

Заявление Илеаса как будто остудило пыл дэви Дашти. Но тут вперёд выступил её супруг. На его плаще ещё алел сильный ожог, но лицо было твёрдым.

– Ты, Илеас, видно, забылся! – сказал он. – Хоть ты и победил меня, а твой дол мельче и слабее моего! Будешь ещё угрожать нам тут!

– Теперь в моём доле живёт высшая дэви, – спокойно ответил Илеас, – и я никому не позволю унижать её. Пусть твоя супруга попросит прощения за свои грубые слова!

Иргал взглянул на свою пару, но дэви Дашти сложила изящные руки на груди и вскинула голову, глядя на Илеаса:

– Пусть сначала ваша супруга докажет, что достойна быть признана высшей! Я не хочу извиняться перед недостойной и неравной. Только если я увижу, что она действительно высшая, то сниму свои претензии к бою. И быть может скажу ей слова сожаления о моей резкости.

– А как доказать? – шёпотом спросила Гаэ у Илеаса, совершенно ошарашенная этими разбирательствами, возникшими будто ниоткуда.

Илеас не успел ей ответить. Судья Янхар поднял руку и сказал:

– Чтобы доказать свою силу, высшая дэви должна или творить, или защищать то, что ей дорого. Пусть Гаэ Атма в поединке докажет, что способна выстоять против высшей. Это всем покажет, насколько она сильна. Вы согласны? – обратился он к госпоже Дашти.

Высшая дэви величественным жестом отстранила от себя слуг и служанок и встала перед Гаэ. Глаза её засветились пронзительным жёлтым светом и внутреннее поле взвилось, охватывая Гаэ уже не мягким теплом, а жгучим ветром.

– Разумеется, – сказала она, – я смету её, и все увидят, кто она на самом деле! К тому же она сама хотела битвы со мной, когда кричала из своей ложи.

Гаэ даже сжалась, а Илеас был вынужден её отпустить.

«Бейся! Ты должна выстоять!» – услышала она в мыслях его голос, а через миг его руки отпустили её плечи, и он отошёл, становясь рядом с судьями.

Гаэ взглянула на противницу, уже охваченную золотистым сиянием с извивающимися в нём черными нитями, а в следующий миг она едва успела отпрыгнуть – в то место, где она только что стояла, ударили крепкие светящиеся ноги.

Впервые за всё время, прошедшее с соединения с Илеасом Гаэ была напугана. Её глубоко поразила агрессия, с которой на неё нападала высшая дэви, хоть и говорившая ей гадости, но столь приятная и красивая на вид. Одно дело – когда бьешься с сёстрами или смотришь чужой бой, мечущийся высоко в небе. А тут…. Она махнула левой рукой, поднимая вокруг себя белый купол внутреннего поля, и попыталась правой швырнуть в дэви яркую звёздочку, но звезда попала в стебли арены, а внутреннее поле вновь пробили ноги, и Гаэ едва успела увернуться от удара, нацеленного прямо в грудь. Она развернулась и, наугад швыряясь искрами, побежала, петляя и уворачиваясь от противницы, которая очень увлеклась этой охотой и наскакивала на неё, взывая:

– Шебдовка! Бейся! Куда убегаешь?

Аренные стебли склонились над ними – многочисленные зрители были очень рады такому зрелищу, как бой двух дэви, и хотели посмотреть его не через волны, а поближе. Многие шебды, юные инуты и дэви откровенно смеялись, и волны колыхались от их эмоций и голосов: одни поддерживали семейство Омнат, но другие симпатизировали и Гаэ, ожидая, что она сейчас выкинет что-нибудь неожиданное и смешное. Но Гаэ было не до того. В сознании у неё воцарился хаос, из которого она не могла выловить ни одной дельной мысли кроме нежелания ощутить на груди жгучий толчок. Уклоняясь от очередного удара, Гаэ вдруг увидела Эйсу, который, растеряв привычную сдержанность, рвался к ней, но его удерживало лиловое поле двух техников волн, про которых он говорил, что они свободные. Все шебды Илеаса выбрались с трибуны и сейчас стояли на арене, созерцая её бой. И Илеас был тут же. Он подбежал ближе и закричал во весь голос:

– Да ногами же её бей! Как тогда… Гаэ, что ты растерялась?!

Гаэ вспомнила недавнюю свою ярость… В том гневном состоянии её ничто не могло остановить, она смела бы все! А гнев ещё оставался, он тлел в её белом сердце. Гаэ оглянулась через плечо на свою противницу. Хоть её внутреннее поле и светилось, но нутро дэви заполнила темнота. Ясные глаза её стали чёрными, и будто дым вылетал из её рта, когда она кричала: «Шебдовка! Бейся!». И Гаэ решила биться.

Она отскочила дальше, выигрывая время и расстояние, развернулась и прыгнула, изгибаясь и с силой выбрасывая вперёд ноги. Белый свет закрутился у неё в животе, и она направила его вниз, раскаляя ступни. А через миг её ноги с треском и раскатом молнии столкнулись с ногами противницы. Боль опалила кожу, Гаэ показалось, что она треснула, но это была такая мелочь. Дэви оттолкнулась от воздуха и отлетела назад. Сжимая кулаки и распаляясь, Гаэ хотела крикнуть Дашти что-то не менее обидное чем «шебдовка!», но ничего не придумала и только издала пронзительный визг, устремляясь в новый прыжок и закручиваясь вокруг себя. Из груди её рвалось белое пламя, так что накидка, подаренная незнакомой госпожой, вспыхнула и опала пеплом, но Гаэ ничего не замечала, кроме желтоватого купола чужого внутреннего поля, стремительно приближающегося. Гаэ растопырила ноги, и когда дэви Дашти была совсем рядом, одной ногой сбила её ступни вниз, а другой пихнула, попав прямо в живот. Тут же её уши пронзил чужой крик боли, но Гаэ, войдя в гнев, уже не могла сама остановиться. Она отскочила и уже готова была устремиться в новый прыжок, чтобы сверху со всей силы ещё раз пронзить упавший светло-жёлтый шар чужого внутреннего поля. Её так и разрывало от жажды растоптать, вбить в стебли арены, наступить пятой на чужую голову, но кто-то ухватил её за оба запястья и закричал:

– Довольно, не топчи её! Ты победила!

Это был голос Илеаса. Гаэ обернулась и сквозь белый свет, всё ещё застилающий глаза, увидела его лицо. Илеас был не на шутку взволнован.

– Не делай этого! – крикнул он. – Она и так побеждена! Очнись уже!

Гаэ ещё раз брыкнулась, выбивая ногами молнию. Но потом зажмурилась и тяжело втянула в себя воздух. Белый свет, который она пробудила, жёг её изнутри, прося выхода. Толкал вперёд, вырывался сияющими всполохами, которые терзали внутреннее поле. Она чувствовала, что Илеас волнуется. Он сжимает её руки и его пальцы покрывает чёрная сетка сосудиков пыли, внимательный взгляд прикован к её лицу.

– Успокой это. Не надо, ты победила. Мы победили, – повторял он.

Наконец свет притих, и Гаэ открыла глаза. Она оторвала взор от Илеаса и взглянула на соперницу. Дэви Дашти уже подняли и положили на лепестки ложи. Но её было даже не видно – вокруг стояла толпа служителей и служанок, приводивших её в чувство. Сам принц Иргал тоже был рядом с супругой. Он крепко держал за руку своего маленького сына, который прикрывал рукой лицо, пряча выступившие слёзы. Гаэ даже стало его жалко: каково это видеть, как твоих мати и оту повергли?

– Это было сильно! – голос Эйсы отвлёк её. – Думал, растопчешь!

– Не надо сейчас топтать! – повторил Илеас. – Это был поединок чести, а не борьба за дол.

Тут к ним подошли и судьи.

– Что же, Гаэ Атма с достоинством отстояла своё право быть признанной высшей! – объявил судья Янхар. – Семейство Атма – по-прежнему победитель над семейством Омнат! И великие Ниан желают выразить своё благоволение расцветающим Атма!

Голос его, подхваченный волнами, разнёсся над всей ареной

Гаэ и Илеас обернулись – огромная ложа, на которой разместилось многочисленное семейство Ниан, спустилась с небес и повисла над ними во всей мощи. С её рыжих лепестков выглядывали многочисленные дэви, инуты и принадлежащие им шебды. Дэви и шебды вскидывали вверх руки, и с ладоней их с треском рассыпались разноцветные искры, инуты же кидали вверх оранжевые шарики пламени. А над всеми ними волны явили исполинский фантом властвующей пары: Нинья и Манджи восседали на стеблевых тронах, оба прямые и гордые. Властитель поддерживал руку своей супруги, объятую золотистым сиянием. Он чуть наклонил голову, глядя на Илеаса. И если в его взоре Гаэ заметила лёгкий и даже доброжелательный интерес, то от взгляда самой Ниньи её пробрал такой трепет, что внутри всё наполнилось чёрным холодом. Нинья смотрела прямо на неё и как будто заглядывала в утробу. Гаэ вспомнила страшную дэвини, остывающую от гнева и спорящую с Ламех Белой. Мати Нинью не боялась, даже говорила, что сильнее её. Но что она, Гаэ, может противопоставить Нинье? Или ей остаётся только склониться?

Вдруг холод ушёл из нутра – тёплые руки Илеаса легли ей на талию с обеих сторон, и она ощутила, что окутана его рыжим внутренним полем. Илеас стоял перед ней и, повернув голову, молча смотрел на семейство Ниан. Но внутри себя Гаэ услышала его голос:

«Не бойся их! Пусть смотрят и осознают, что не могут нас раздавить! А мы будем расти».

А кроме семейства Ниан, радость выражали и с других лож. Младшие семейства тоже воздевали руки, устремляя в небо звёзды и снопы искр. Многочисленные техники волн закручивали над ареной небывалой красоты звёздный вихрь: тысячи туманных рукавов из мельчайших звёзд вращались, освещая всё вокруг мягким голубым светом. И другие ложи старших семейств спускались ниже, так как из них тоже желали взглянуть на привлёкшее столько внимания семейство Атма. Гаэ крутила головой, осматривая всё это великолепие. Илеас отпустил её, ощутив, что она успокоилась, и тоже смотрел на вихрь и на публику, отпускающую в небо бесчисленные светила. Впервые его бой закончился так помпезно.

А к Гаэ тем временем подошел судья Янхар. Гаэ сначала немного засмущалась – очень уж он был высоким и внушительным, пускай и старцем. Но судья обратился к ней очень учтиво:

– Госпожа Гаэ, младшие семейства желают узнать, откуда вы пришли в семейство Атма! Каково имя той дэви, чьим искусством вы были сотворены, и каково имя оты, кто принял вас!

Гаэ на миг призадумалась именно от такой постановки вопроса. Про мати-то она знала, что сказать. Но вот ота! Она пока не очень-то представляла, что ота делает и зачем он нужен. Но, тем не менее, она сказала:

– Моя мати – Ламех Белая! Госпожа свободных долов! А ота – магистр Джанад, архитектор Онсарра-Гитэна!

Волны немедленно разнесли это на всю арену, и её голос громом прошел по небесам. Гаэ взглянула на Илеаса. Супруг прямо смотрел на неё, поджав губы и подняв брови. Лицо Эйсы было выразительнее – сотворник и хмурился, и ухмылялся одновременно, качая головой.

Но на ложах её слова вновь произвели фурор. Дэви, инуты и шебды замахали ей руками и закричали:

– Гаэ! Дочь магистра Онсарра-Гитэна!

И их восторг неожиданно охватил её. Гаэ отскочила от Илеаса и, вскинув руки, швырнула в небо огромную звезду, взорвавшуюся над её головой пучком молний. Ноги её болели, жар в теле уже неприятно пёк кожу изнутри, но шум зрителей и быстро колеблющиеся волны, соединяющие их, не подавляли её, а как будто дарили силу. Она подумала, что, будь она старше и сильнее, то могла бы вступить в эти волны как госпожа. Она повела бы их за собой, объединила тысячи тысяч сердец, которые зажгутся перед ней огнями, как только она сможет глубже взглянуть в волны…

«Гаэ… – смутный зов донёсся из недр, вдруг всколыхнув её горящее сердце. – Гаэ, зови их. Зови…» Гаэ на миг замерла. Никогда ещё это нечто, белый свет, живущий внутри ядра Гитэна, не обращался к ней вот так. Она попыталась вслушаться, понять, но на запястье вновь сомкнулись пальцы Илеаса.

– Остановись пока, – шепнул он, приближаясь к её лицу, – ты ещё не так сильна, как думаешь. И знаешь, это мой единственный бой на этом турнире. Мы можем не досматривать остальные бои, а вернуться домой! Поедем на Талит медленно, будем делать остановки, чтобы ты могла посмотреть другие долы и города. Те, которые открыты, конечно. Мне кажется, что для нас сейчас важнее побыть вместе.

– А Эйса? – спросила его Гаэ.

– Все поедут с нами, – заверил её Илеас, – и ещё та стая рабочих химер, которую я выиграл у Иргала и Дашти. Я сейчас схожу и переподчиню их, а ты с Эйсой можешь идти к Талит. Хочешь?

– Да, поедем! Хватит с меня турнира! – сказала Гаэ. – Но я тоже хочу взглянуть на химер!

Илеас засомневался.

– Гаэ, там будут не такие химеры, как Талит, и даже не такие, как та, на которой я увозил тебя от моря темноты, – сказал он, – а действительно обращённые из наказанных шебдов! Таких ты точно испугаешься. Я думаю, тебе не нужно их видеть.

– Почему ты опять мной распоряжаешься? – воскликнула Гаэ. – Я хочу увидеть этих несчастных и проявить сострадание! Не надо думать, что я такая нежная!

– Ну хорошо, – без особого желания согласился Илеас, а потом обратился к технику волн, который отошёл с центра арены вместе с ними: – Эйса, мы с Гаэ сходим к химерам, а ты вели всем собираться рядом с нашей Талит. В этот раз мы уезжаем раньше, Гаэ так хочет.

Эйса кивнул и отправился к трибуне, догоняя остальных шебдов Илеаса. Гаэ увидела, что они оглянулись на него, после чего ускорили шаг и вскоре скрылись за стеблями, ограждающими арену. На неё тем временем спустились два других принца-инута, чей поединок должен был вот-вот начаться.

Гаэ и Илеас вошли в небольшой ход под поднявшиеся стебли. За ним начинался широкий коридор, ведущий куда-то вниз. Здесь Илеас обратился к ней:

– Скажи, магистр Джанад – он ведь шебд, если «магистр»? Он и правда твой ота? Вы связаны?

Гаэ пожала плечами.

– Он мне многое рассказывал. И учил. Я ему доверяла, – ответила она, – он мой друг. Хотя намного старше, конечно. И он шебд. А что такое?

– Понимаешь, – начал Илеас, – шебды не могут быть отами и супругами. И то, что ты назвала своим отой шебда, было воспринято публикой как шутка, часть твоего образа «высшей дэви из шебдов», которым ты и привлекла к себе внимание сегодня. Но, по чести говоря, ты лучше его так не зови.

– Сама разберусь, – ответила Гаэ и немедленно нахмурилась как и во всякий раз, когда Илеас пытался ей указывать.

– Я тебе говорю, как правильно, – терпеливо повторил супруг. – Ота – это в первую очередь инут, супруг дэви, который принимает под своё покровительство сотворённых ею детей. Сыновьям он ещё и передаёт своё пламя во время слияния с супругой. Вот когда ты приведёшь в жизнь дэви или инута, я стану для них отой.

– Я не собираюсь никого творить! – выпалила Гаэ прямо ему в лицо, рассерженная неудобной темой. – Я вообще не умею этим заниматься!

Илеас на миг прикрыл веки.

–Хорошо, я зря это сказал, – устало ответил он, – давай не будем ругаться при химерах!

Гаэ смолкла и обратила взгляд вперёд. Она не заметила, как за волнительным разговором преодолела коридор и оказалась в длинном и низком загоне, сплетённом из тёмных стеблей, мерцающих неприятным оранжевым светом. На неё со всех сторон уставилось множество химерьих глаз…

Глава 20. Химера Аркун

Химер было десятка три. Огромные, тёмно-бурые, все покрытые извивающимися волосками пылетоков, они ворочались, потираясь боками о стебли, которые отделяли их друг от друга как перегородки. Внутренние поля химер звучали тяжело, наполненные болью и страданием. Гаэ так напугалась, что отпрянула, прижимая руки к груди. Огромная Талит и даже та химера, на которой Илеас нагнал их с Эйсой за морем темноты, были совсем не так страшны, как эти. Ужасные вытянутые морды с горящими на них десятками глаз похожи на искажённые лица. На шишковатых лбах мерцают алые энергометки подчинения. Кривые и мощные лапищи, упирающиеся в стебли, – будто уродливые чёрные руки. Так как все химеры стояли передом, Гаэ не могла сосчитать, сколько у них лап и хвостов. Она видела только огромные изогнутые рога пылетоков, торчащие из сгорбленных спин…

– Не бойся, – негромко сказал Илеас, – они полны страданий, но они тебе ничего не сделают, если их держать под контролем. А если не хочешь – то лучше возвращайся, я один тут всё сделаю.

Но Гаэ покачала головой и вместе с Илеасом подошла к самой огромной химере, стоявшей в начале загона. Эта химера в отличие от остальных имела светло-серую шкуру, покрытую плоскими щетинами, и была так велика, что не помещалась под сводами стоя: лапы её были согнуты, а спина всё равно упиралась в стеблевой потолок. Изо лба её торчали два мощных рога, направленные вперёд. Гаэ и Илеас свободно встали между ними перед мордой, на которой открылся десяток оранжевых глаз.

– Ты теперь во владении Атма, – проговорил Илеас, прямо глядя в самую большую пару глаз. – Я, принц Илеас, принимаю тебя.

Он поднял руку и возложил её на мерцающую энергометку. В этот же миг все десять глаз химеры закрылись. Зато открылась огромная чёрная пасть, в которой клубилась пыль, и загон сотряс чудовищный вой. Химера дёрнулась, врезаясь задом в стебли, но вырвать мощную голову из-под руки Илеаса не смогла. Десять глаз открылись и, сойдясь в одну точку, уставились на нового хозяина.

И тут Гаэ взвилась. Страх в один миг ушёл из неё, и она налетела на Илеаса, хватая его за запястье и стараясь отдёрнуть его руку от головы химеры.

– Что ты делаешь?! Ей больно!

Илеас выдержал её напор и убрал руку, только завершив установление контроля.

– А что ещё остаётся? – строго спросил он, глядя на Гаэ. – Да, контроль всегда приходит через боль. Но химеры должны быть контролируемы! Иначе они станут опасны. Я согласен с мнением, что они заслуживают снисхождения, но считаю, что в обращении с ними недопустимы никакие вольности.

Гаэ его почти не слушала. Она смотрела в огромные оранжевые глаза химеры, наполненные жестокой и молчаливой болью.

– Все они когда-то были такими же… как мы? – спросила она.

Илеас ответил не сразу, прежде окинув её оценивающим взглядом.

– Не совсем как мы. Они были шебдами. А потом или понесли кару за дела, или впали в немилость.

Гаэ вскользь взглянула на него.

– Это ужасно! Как можно! Как можно! – тонко закричала она на весь загон и топнула ногой. – Илеас! Так нельзя!

Срыв её был так резок, что Илеас забеспокоился и прикоснулся к её плечу, окружая тёплым внутренним полем и пытаясь успокоить:

– Я понимаю твой гнев, я сам с содроганием отношусь к преображению в химеру, особенно когда этому подвергаются те, кто просто думает иначе. Но химеры и их труд в недрах нужны долам, в том числе и нашему. Уверен, и под твоим храмом свободных химеры есть.

– Нет! – выпалила Гаэ, отступая от него. – У нас горняки! И они шебды с волей и желаниями!

– Ну а в долах инутов нет горняков, – ответил Илеас. – Слушай, зря я тебе позволил идти сюда. Я провожу тебя обратно, к Талит.

– Не пойду! – выпалила Гаэ и обхватила руками серый рог огромной химеры. – Я не выношу это, но не могу её бросить!

Илеас поднял брови. Он ничего не сказал и направился к следующей химере, молча приложил ладонь к энергометке на её лбу. И вновь рёв и ощущение чужой тягучей боли в сгустившихся волнах. Гаэ, всё так же обнимая рог обеими руками, осела на стебли, даже не замечая, что и голова химеры мягко склонилась вслед за ней. Гаэ смотрела на Илеаса, всё дальше отходящего от неё. Там ещё двадцать восемь таких же искажённых. Из-за чего? Кем они были? Как их зовут? Гаэ не могла принять, что с шебдами можно было сделать такое. И боялась пойти дальше, чувствуя, что её сердце не выдержит такого количества чужой боли. Да хотя бы её же сотворник Эйса! Или Таннар. Она вдруг представила, как они опускаются на колени, крича от боли, как лица их обращаются в ужасные чёрные морды, а руки – в страшные лапы… И ведь эта химера… Кто она?

Гаэ взглянула в оранжевые глаза. Все десять смотрели на неё. Химера как будто чего-то ждала…

Гаэ отпустила рог и, поднявшись, положила ладонь на алую энергометку. Руку обдал жар, так что стало больно. Но она выдержала и вслушалась, попыталась в волнах заглушить боль, которую причинил Илеас… Она погасила глаза и постаралась услышать и то, как звучит сознание, прячущееся за шкурой и страшным обликом. За пеленой боли вставала тягучая и мучительная тишина… Будто насильный сон, серый туман, в котором тонут желания и воля. А дальше, за туманом…

«Ламех», – вдруг прозвучало в сознании.

Гаэ даже вздрогнула и едва не отдёрнула руку, поняв, что это химера обратилась к ней.

«Ты знаешь меня? Мы виделись?» – спросила она.

«Ламех, – прозвучало в ответ, – дочь Ламех Белой».

«Да! Это я, – ответила Гаэ. – Ты тоже из свободных долов? Кто ты?»

Её вопросы летели сквозь боль и сон, прямо туда, в крохотный огонёк сознания, пробудившегося и заметавшегося. И химера забеспокоилась: щетины на её шкуре поднялись дыбом, излучая тепло, из пасти раздался хрип.

«Ламех… свободные долы. Мастер… мастер», – жужжало её в сознании.

Гаэ задрожала всем телом.

«Ты мастер? Ты из храмов?» – спрашивала она снова.

Но химера уже не могла ответить. Она дёрнула головой, и рука Гаэ соскользнула с метки. Гаэ едва не отскочила, испугавшись, что химера может ударить её лапой или рогами. Но она этого не сделала, а только ниже опустила голову.

Растерянная Гаэ снова села, поджимая ноги. Она думала и вспоминала. После битвы с принцем Анджасом в храме ходили рассказы о том, что не все шебды и мастера вернулись… Что были те, кого Ниан всё же захватили. Кого-то потом удалось вернуть, но не всех. Как жаль, что она была мала и Фарах не давала ей узнать обо всём этом подробнее. Но имена пропавших мастеров Гаэ всё равно помнила. И потому, собираясь с духом, она поднялась и снова возложила руку на энергометку.

«Индиг? Аркун? Дэнбай? Ленар?»

«Храм Ламех. Храм Ламех», – звучало в ответ из сознания, погребённого внутри чудовища.

– Храм Ламех… – негромко произнесла Гаэ. Она оглянулась – Илеас был уже в дальнем конце загона и собирался подчинить последнюю химеру. Сейчас он всё закончит, снова возьмёт её под руку и поведёт за собой. Да, он пообещал ей неторопливое путешествие, но потом Гаэ вновь окажется всё в той же обители, вынужденная смириться и подчиниться ему, окружённая боящимися её шебдами. Он будет обращаться с ней вежливо, будет проявлять ласку, которая нравится ей, но её собственные желания будут разбиваться о то, что он не станет их учитывать, окружая вместо этого вязкой заботой. Потому что он – из высшего семейства. А она… из храма Ламех Белой.

Из дальнего края загона раздался рёв, когда рука Илеаса накрыла алую энергометку, а в этот же миг Гаэ вскочила на светло-серую голову, упираясь пятками в центр покатого лба.

– Бежим! Бежим же! – закричала она и направила в голову химеры белый поток волн, идущий из сияющего сердца.

И химера подчинилась. Разогнулись мощные лапы, коих оказалось целых восемь, рванулось вперёд огромное тело, и через миг рога с треском проломили стебли загона. Гаэ вскинула руки, окружая себя белым сияющим полем и защищаясь от выплеснувшейся из сломанных стеблей пыли. А химера под ней издала громогласный рёв, выражая гнев. И Гаэ ей не препятствовала. Стихия, разыгравшаяся внутри чудовища, придавала сил и ей самой.

– Гаэ! Немедленно спрыгни с неё! – Из загона на арену выскочил взволнованный Илеас.

– Нет! – крикнула ему Гаэ. – Ты меня подавляешь, а я хочу к сёстрам!

Изо рта её вырвался клуб света. Она встала на лоб химеры, накрывая стопами алую энергометку, и отдала ей команду-призыв:

– «Вперёд! Бежим!».

И химера послушалась снова, устремляясь прочь. Она пересекла арену, вытянув тело и выбрасывая две пары ног вперёд, две – назад. А яростная Гаэ стояла на её голове, излучая свет и яростно побуждая её бежать быстрее, сопротивляться, рваться к свободе. На арене уже начался поединок других принцев, но они оба поспешно отскочили в стороны, пропуская неудержимую всадницу. А многочисленные зрители на стеблях и ложах вновь пришли в восторг от невиданного зрелища. И волны арены, вторя эмоциям, явили в небе гигантский облик гневной дэви, мчащейся на неукротимом чудовище сквозь пыль и пламя.

– Остановись! – голос Илеаса прозвучал около ушей. Гаэ оглянулась и увидела, что он летит к ним в прыжке, занося руку, в которой сверкает яркий оранжевый шар. Но химера взмахнула длинным хвостом, который покрывали загнутые шипы, и ударила Илеаса поперёк туловища, отбрасывая прочь. Гаэ в этот же миг согнулась, охватывая рукой живот – по туловищу её прошлась жгучая опоясывающая боль. Ей стало жаль Илеаса, но она не остановилась.

– Вперёд! – крикнула она ещё громче.

«Это опасно! – голос Илеаса раздался уже в сознании, хотя он сам затерялся где-то в круговерти волн и огня, который преследовал их, рождаясь прямо в воздухе. – Чудовище разорвёт тебя, если выйдет из-под контроля!»

«Это мастер Аркун!» – мысленно крикнула ему Гаэ и с усилием оборвала связь.

Она не знала, почему выбрала именно это имя. Но интуиция подсказывала ей, что она права…

«Это чудовище…» – слабым эхом прозвучал голос Илеаса, а в следующий миг тяжёлые рога химеры ударили в стебли, закрывавшие врата арены. С разбегу химера разнесла их в клочья, вздымая клубы серой строительной пыли. Гаэ даже не удержалась и упала, распластавшись на огромной морде. Кажется, под её правой ногой даже задергался оранжевый глаз.

Огромными скачками химера помчалась по площади. А волны вокруг затрепыхались от зова.

«Держите химеру, принадлежащую семейству Атма! Она уносит госпожу Гаэ!»

Едва Гаэ это услышала, как вокруг замельтешили яркие вспышки – со всех сторон будто из ниоткуда выскакивали шебды-воины в серых плащах и с острыми посохами в руках. Посохи их замелькали в воздухе, оставляя на плотной чешуе химеры чёрные росчерки. Но чудовище упорно бежало вперёд, отмахиваясь от воинов лапами и хвостом. Гаэ распласталась на его лбу, закрывая собой энергометку, в которую целились воины.

– Не сметь трогать! – закричала она во весь голос. – Аркун свободен! Пошли прочь!

Воины, летевшие прямо в морду химеры, поспешно отскакивали, боясь задеть посохами Гаэ.

– Госпожа! Это опасно! Мы хотим вам помочь! – кричали они.

– Прочь! Прочь от меня! – вопила в ответ Гаэ и, яростно сверкая глазами, швыряла вдоль боков химеры белые молнии. А химера совершила ещё один мощный скачок и, прошибая рогами врата площади, выскочила на просторы, где тянулись синие холмы. Воины арены, воины Илеаса и он сам бежали за ней, но химера быстро отрывалась от них, мчась всё быстрее и быстрее. Белые лапы с огромными когтями как будто загребали под себя само пространство, и химера неслась сквозь него. Лоб её раскалялся из-за пульсирующей энергометки.

– К световой горе! К горе! – кричала Гаэ, закрывая ладонями энергометку и блокируя идущие к ней через волны команды остановиться. Это было трудно – Илеас, оставшийся вне поля зрения, приказывал химере замереть, упасть. Волны, врезавшиеся в руки Гаэ, как будто были напитаны пламенем и жгли её пурную кожу. Но она не уступала, защищая сознание химеры, упорядоченное появившейся целью.

«Храм Ламех…»

«Ты знаешь, где он? Надо бежать к горе! Главное – пересечь границу свободных долов, а там нас не смогут преследовать!»

«Отпусти, дочь… Ар… кун. Помнит».

Гаэ поджала губы и замолчала. Сосредотачиваясь только на блокировке подчиняющих волн, она доверилась воле чудища, которое, набирая все большую скорость, уходило от преследователей, уверенно держа курс за синие холмы, где раскинулись свободные долы…

***

Химера Аркун пересекала синие холмы, но чем дальше она бежала, тем сложнее ей было. Гаэ изо всех сил зажимала ладонями энергометку, блокируя волны Илеаса. Руки у неё почернели до локтей, их страшно жгло, но дэви не сдавалась.

– Беги! Беги! – кричала она всякий раз, едва только видела, что светло-серые лапы начинает охватывать тягучая вялость. И химера бежала. Мощным прыжком она перескочила через высокие серебристые стебли, окружавшие границу свободных долов сплошной стеной. Гаэ в этот миг опасливо зажмурилась, побоявшись: а вдруг долы не примут её? Вдруг защитное поле, поднимающееся над стеблями, отбросит их назад? Но они свободно прошли, только по бокам химеры щёлкнула белая молния. В этот же миг Гаэ почувствовала себя защищённой. Она вспомнила, что Илеас не сможет явиться в свободный дол без приглашения, а значит, не сможет и преследовать её. Но останавливаться было рано, и потому она испугалась, когда химера вдруг начала запинаться и стала бежать всё медленнее, несмотря на призывы. Голова её раскалилась так, что Гаэ больше не могла на ней сидеть и забралась выше, на горб, из которого торчали плотные шипы.

– Мы должны достигнуть той горы! – говорила она. – Нам там помогут! Нельзя оставаться просто посреди дола.

Чудовище отвечало ей приглушённым рыком. В конце концов оно запнулось в очередной раз и тяжело повалилось на бок, едва не придавив собой Гаэ. Дэви в последний миг толкнулась ногами и кубарем скатилась со спины химеры.

– Что с тобой? – Она кинулась к чудищу и заглянула ему в морду. Энергометка на лбу химеры ярко сияла, но глаза её были закрыты и она никак не реагировала на Гаэ. Дэви пыталась привести чудище в сознание, трогала метку, но не чувствовала ничего, кроме жара. Тогда Гаэ ухватилась руками за мощный рог и попыталась потащить химеру за собой. Она упёрлась пятками в синие стебли, стелившиеся по поверхности дола, и изо всех сил потянула рог на себя. Из-под пяток её вылетели яркие молнии, но туша химеры нисколько не сдвинулась с места. А в сознании прозвучало:

«Отпусти… Иди сама. Иди… Вон гора».

– Знаю, что гора! – ответила Гаэ, опускаясь перед химерой на колени. – Да я и сама так устала, что не дойду туда сейчас…

Она облокотилась на рог и уставилась вдаль отсутствующим взглядом. Долгожданная свобода ошеломила её, и она не могла продумать дальнейшие действия. Куда идти? Всё же к горе? Или в храм? А вдруг её не примут ни там, ни там, и тогда придётся скитаться по долу?

Но в этот миг прямо за её спиной вдруг забрезжило чьё-то присутствие. Гаэ услышала удары нескольких стоп о стебли, будто кто-то опустился с неба совсем рядом. Невольно напрягшись, она оглянулась: перед ней стоял высокий воин в белом плаще с синими полосами. Капюшон бросал тень на его лицо, но Гаэ увидела такой знакомый острый подбородок и язвительную улыбку, которая очень быстро таяла по мере того, как воин оглядывал её разорванное платье, чёрные трещины на руках и ногах, всклоченные волосы.

– Это вот так-то живут с инутами? – негромко спросил он.

– Таннар, я сбежала, – прямо сказала Гаэ, подходя к нему. Нога её зацепилась за торчащий стебель, и она едва не упала. Но её мягко удержали волны. Они оплели её мягким коконом, так что Гаэ смогла стоять, не прилагая усилий. Таннар опустил руку и оглянулся на ещё троих воинов, которые прибыли к химере вместе с ним.

– Это наша дэви! – сказал он. – Я знаю её и помогу ей сам. А вы занимайтесь химерой.

– Это мастер Аркун! – воскликнула Гаэ. – Он из нашего дола, его обратили в химеру после войны с Ниан!

– Значит, теперь он будет в безопасности, – сказал один из воинов. – Мы заберём его на гору. Таннар, позволишь?

Таннар коротко кивнул, а потом вновь обратил вопросительный взгляд к Гаэ.

– Я дралась на арене, – сказала дэви. – И потом… я не хочу, чтобы он мне приказывал! Хватит с меня!

– Ладно, подробности расскажешь потом, – прервал её Таннар, – куда тебя отвести?

– Я не знаю. Таннар, позволь я пойду с тобой на световую гору! Из храма меня выгнали, но я лучше буду жить с тобой, помогать нести свет на небо! Или я стану воином… Я смогу, вот увидишь!

Таннар проницательно посмотрел на неё.

– Погоди отказываться от храма, – сказал он, – лучше тебе туда сходить и поговорить с сёстрами! До меня доносились вести, что Анут сейчас обрела влияние, она сможет защитить тебя! А если не сможет – то тогда поселишься у нас. А пока я отнесу тебя к храму. Ты не против?

– Не против, – ответила Гаэ, чувствуя что сил у неё мало.

Таннар кивнул. Он подошёл ближе и, склонившись, охватил её руками вокруг бёдер, поднимая, как ребёнка, так что Гаэ могла облокотится ему о плечо. Впрочем, Таннар при этом не прикоснулся к ней. Между его руками и телом Гаэ оказалось плотное волновое поле, которое держало дэви, точно упругая подушка. Такие же волны удерживали локоть Гаэ над его плечом. Вокруг её нагого тела засеребрился лёгкий волновой покров, маскирующий дыры на платье. Таннар кивнул своим спутникам, которые тем времем смогли поднять химеру на лапы, поддерживая её волнами, и заспешил с уставшей Гаэ на руках к храму Ламех Белой.

Глава 21. Возвращение

Таннар быстро и уверенно взбирался по скалам туда, где сияли мягким светом кристаллы храма. Гаэ даже уснула на его руках, но близ храма пробудилась и стала рассматривать его строгий профиль. А потом, не удержавшись, накрутила на палец прядь чёрных волос, свисавшую у его щеки. Таннар вздрогнул от этого прикосновения и посмотрел на неё.

– Чего проснулась? – спросил он. – Мы ещё не дошли.

– Знаешь, тогда на празднике мы даже не успели с тобой поговорить, – ответила Гаэ, отпуская его волосы. – Ты так изменился! Почему ты решил стать воином?

– Потому что хочу быть всегда свободным, – ответил Таннар, – теперь ни один инут не сможет меня подчинить. А только погубить. Но я лучше приму погибель, чем… вот так, как Эйса. Почему он не с тобой? Он тебя бросил?

В глазах Таннара сверкнула такая ярость, что Гаэ даже немного испугалась за сотворника.

– Нет, – ответила она, – наверное, это я его бросила. Он не пошёл бы со мной. Он считает, что мне будет лучше жить с Илеасом. А я убежала от Илеаса, потому что хочу взять свою судьбу в свои руки! В его владениях это у меня не получится, он ведь только и делает, что пытается мной распоряжаться, но даже не понимает, что я при этом чувствую!

– Чего же ещё ждать от инута! – недовольно отозвался Таннар. – Правильно ты всё сделала! А Эйса… не могу поверить, что он променял свободу на подчинение!

– Я тоже не могу, – ответила Гаэ, – но Илеас его ценит, и Эйсе это нравится. Он хочет стать там мастером, и тогда будет совсем привилегированным! Там считают, что мастера могут жить в поле инута почти как свободные. А то и лучше свободных. Но я не знаю. Я там мало с кем общалась. Мне было одиноко.

Она замолкла, вспоминая тяжкие дни в главной обители. Подзабытая печаль сжала её белое сердце, и она крепче обняла шею Таннара, пробиваясь через его поле и прикасаясь к нему. И Таннар не дрогнул, сдержав себя.

– Намучилась, – мягко сказал он, – ничего, я теперь не позволю, чтобы тебя увели!

– Благодарю, – ответила Гаэ, – а ты? Скажи, ты ведь сможешь стать мастером, раз принял путь воина?

– Я стараюсь, – ответил Таннар, – но мне нелегко. Всё же мати сплетала для меня иную судьбу. То, чего она мне не дала, приходится брать самому, преодолевать то, что мои пыль и отражения не так сильны, как у тех, кого благословили стать мастером. Но зато я силён внутренне. Думаю, ты как никто понимаешь, каково это.

И он коротко взглянул на Гаэ.

– Понимаю, – негромко ответила дэви и попросила: – Опусти меня. Я отдохнула и хочу войти во врата храма сама.

Таннар как раз в это время поднялся на площадку перед вратами. Он бережно опустил Гаэ с рук. Дэви переступила ногами, слегка разминая их, а потом уверенно подошла к вратам и толкнула их ладонью. Но врата остались недвижны. Их стебли даже не потеплели, совсем никак не отреагировали на её появление!

– Не пускает! – удивлённо воскликнула Гаэ, сама себе не веря.

Она упёрлась в синие стебли ладонями и толкнула их ещё раз, но ощутила лишь холод и лёгкое жжение – храм останавливал её, явно показывая, что отныне она чужая. С болью в глазах она взглянула на Таннара. Тот нахмурился, сведя на переносице чёрные брови, и коротко сказал:

– Отойди!

Гаэ отступила, а Таннар встал перед вратами и воздел руку. В ладони его зародился сияющий голубой шар, и он швырнул его прямо в стебли врат. Стебли дрогнули, и по ним разбежались чёрные трещины, из которых тонкими струями взвилась серая пыль.

– Это же храм! – вскричала Гаэ. – Ты святотатствуешь!

– Разве? – как ни в чём ни бывало ответил Таннар. – Это всего лишь стебли, Гаэ. Вот если бы я посмел поднять руку на дэви… а так! Такие же, как я, шебды плели эти ворота. Если их вскрыть, ничего не будет!

Он схватил треснувший стебель и потянул к себе, отгибая. Стебель поддался и с треском надломился.

– А ты изменился, – негромко произнесла Гаэ, глядя на друга, – и не только потому, что стал воином.

– Я помню, кто дал мне имя, – с усмешкой ответил Таннар. – Отойди, я ударю светом ещё раз, чтобы расширить ход.

– Не надо, – остановила его Гаэ, – я попробую позвать сестёр.

Она сунула голову в щель, образовавшуюся на месте отломанного стебля, и закричала во весь голос, направляя зов и в волны:

– Фарах! Анут! Сёстры! Помогите кто-нибудь! Пустите!

Ей не пришлось звать долго: агрессивное вмешательство Таннара не осталось не замечено волнами, и в привратную залу в следующий же миг выбежали две дэви. Одной была Фарах, а в другой, облачённой в длинные белые одежды, Гаэ узнала Анут.

– Гаэ! – воскликнула Анут, и, взмахнув рукой, распахнула врата. Гаэ тут же рванулась внутрь и с плачем окунулась в объятия сестёр, погружаясь в знакомые внутренние поля.

– Сёстры! Сёстры! – восклицала она.

И они сжимали её все крепче. Фарах тоже заплакала, утыкаясь лицом в её плечо.

– Гаэ! Я так тосковала! – сказала она, отстраняясь и заглядывая в лицо дэви. – А ты здесь! Что же случилось?

– Сбежала? – не дожидаясь ответа Гаэ, спросила Анут. – Побилась?

– Я ещё раньше побилась, – сказала Гаэ, – а сейчас после турнира я умчалась на химере! А он всё приказывал ей вернуться назад. Но химера не его, а меня слушалась!

– Так и было! – проговорил за её спиной Таннар. – Я её нашёл рядом со световой горой и привёл сюда. Вот.

Фарах отпустила Гаэ и взглянула на него.

– Ты всё правильно сделал. Только тебе сейчас нельзя в храм!

Гаэ хотела сказать ей, что Таннар должен остаться, но…

– Гаэ! – совсем рядом раздался голос Инан.

До этого Гаэ думала, что обрадуется, когда увидит свою наставницу. Но Инан, идущая по коридору, смотрела на неё так строго, что ей захотелось провалиться сквозь стебли куда-нибудь в недра.

– Гаэ! – повторила наставница, останавливаясь перед ней. – Что ты тут делаешь? Ты – супруга принца Илеаса, высшая дэви, ты должна…

– Я никуда не пойду! – не своим голосом воскликнула Гаэ, перебивая её. Она дёрнулась, но осела на пол, упираясь в него обожжёнными руками.

– Ни за что, – негромко повторила она. – Приму погибель, а не пойду!

Фарах опустилась рядом и накрыла её руки своими, унимая боль, терзающую ожоги. Но Инан осталась непоколебима.

– Пойми, – чуть тише начала она, – ты сейчас поступаешь неразумно! Между тобой и нами теперь иные отношения, и выстраивать их мы должны по-новому. Что скажет принц Илеас, когда узнает о том, что мы тебя приняли? И ты теперь…

– Я принимаю её. – Анут встала перед Инан, закрывая собой Гаэ. – Я теперь тоже дэви-мать! И по моему слову Гаэ останется тут и будет гостьей храма сколько ей нужно! А он, – Анут указала на Таннара, – разрушил врата! Так пусть теперь тоже остаётся и служит мне, пока я не решу, что он искупил свой недостойный поступок.

– Анут! – слабо воскликнула Гаэ и попыталась броситься на сестру с объятиями, но Фарах удержала её, а Анут лишь быстро улыбнулась.

Инан помолчала. Спокойное лицо её стало чуть более хмурым, но в конце концов она выговорила:

– Что ж, будь по-твоему. Но впредь тебе стоит принимать более взвешенные решения. Гаэ сбежала от супруга. Это может повлечь очень плохие последствия!

И Инан, ещё раз смерив Гаэ строгим взглядом, удалилась.

Фарах и Анут подхватили Гаэ под руки и повели в купальню. Таннар было последовал за ними, но Анут его остановила.

– Придёшь позднее, – строго сказала она, – пока ступай к служителям и возьми у них поднос с амброзией. Принесёшь его нам, когда мы закончим купание. И смотри, все юные дэви придут проведать Гаэ, так что амброзии нужно много!

Таннар даже оторопел от такого приказания и встал посреди коридора, уставившись на Анут и чуть приоткрыв рот.

– Иди-иди! – велела ему дэви-мать. – Я не пошутила, когда сказала, что ты будешь мне служить!

– Хорошо… госпожа! – ответил воин. – Если так я искуплю вину, то я подчиняюсь.

И он заспешил в трапезную.

В купальне Фарах и Анут сняли с Гаэ истрёпанные одежды и, погрузив в пуру, начали исцелять её. Они растирали её руки, ноги и туловище, заживляя трещины и ожоги. Гаэ попыталась сама это сделать, но Анут велела ей сидеть спокойно.

– Позволь нам позаботиться о тебе, – сказала она, – ты многое перенесла!

И Гаэ позволила. Она закрыла глаза и отдалась сёстрам. Впервые за долгое время она чувствовала себя в уютной безопасности, но это не избавило её от тревог. Внутри кружило беспокойство. Гаэ думала о словах Инан, о том, насколько прочно её положение в храме. И что ей теперь делать? Инан наверняка не примет её обратно в ученицы! Да разве она сама хотела бы этого? Храм хоть и принял её, а всё же она чувствовала себя в нём гостьей, а не полноправной жительницей, как было раньше.

Тем временем в купальню вошли и остальные юные дэви. Они не стали купаться, а расселись на стеблях вокруг. Гаэ чувствовала, что они переговариваются между собой в волнах и смотрят на неё с тревогой и любопытством. Когда Фарах и Анут залечили её травмы и вывели из купели, дэви поднесли ей новые одежды юности и сами же в них облачили, будто бы Гаэ только что прошла посвящение.

– Благодарю вас, сёстры, – негромко сказала она, садясь на стебель рядом с Анут. – Только я… Я пока не могу…

Она замолкла и приникла лбом к плечу Анут, не смея больше ничего сказать. В глазах у неё стало жечь, и на веках выступили чёрные пылевые слёзы. Но сёстры не настаивали. Они расселись вокруг и молча смотрели на неё. В глазах многих из них блестела сдерживаемая ярость.

А в это время в купальню с огромнейшим лепестком-подносом, заставленным многочисленными пиалами, вошёл Таннар. Он был без воиского посоха, но в воинской одежде. Правда, поверх нижней рубашки он небрежно повязал серый передник, какой носили все служители в храме. Его появление немного развеяло обстановку: дэви пришли в восторг, увидев такого «служителя».

– Иди сюда! Иди! – кричали они, подзывая Таннара. А кто-то даже ухватил его за край плаща, но Таннар отдёрнул одежды, сурово взглянув на дэви.

– Сначала я поднесу амброзию самой вредной! – громко объявил он и подошёл к Гаэ, которая по-прежнему сидела рядом с Анут, ни на кого не глядя.

Таннар опустился перед ней на и участливо заглянул ей в лицо, протягивая поднос.

– Возьми же что-нибудь! – сказал он негромко. – Почему ты плачешь? Ведь всё хорошо, ты в храме!

Гаэ вскользь взглянула на него и совсем спрятала лицо на плече у старшей сестры.

– Таннар, потом. Раздай пока амброзию остальным сёстрам, – мягко повелела Анут.

Таннар послушался и поднялся, исполняя её веление. Сёстры, оглядываясь на Гаэ, снова начали смеяться и шутить с ним, а он язвительно отвечал на их шутки, чем веселил их ещё больше. Когда же амброзия была раздана, Таннар быстро избавился от подноса и присел рядом с Фарах, как и все, устремляя встревоженный взгляд на Гаэ. В купальне ненадолго повисло молчание, после чего первой заговорила сестра Гуна – вид, в котором Гаэ вернулась в храм, пронял даже её.

– Гаэ, – начала она, – мы рады, что ты вернулась! Скажи нам, что там было? С тобой плохо обращались?

– Скажи, – подхватила Фарах и нежно погладила её по плечу, – увидишь, станет легче, когда расскажешь! Мы теперь никому не дадим тебя увести, раз высшие семейства так жестоки с дэви!

– И где Эйса? – спросила сестра Имри. – Ты не смогла его спасти?

– Она уже сказала мне, что он там остался, – недовольно ответил Таннар вместо Гаэ. – Эйса служит инуту! Но Гаэ не будет служить никому! И правильно.

Сёстры тут же осуждающе зашептались друг с другом, но смолкли, едва только Гаэ оторвалась от плеча Анут и взглянула на них почерневшими от слёз глазами.

– Ну? – негромко спросил кто-то.

Но Гаэ ничего не могла сказать и молчала, плотно сжимая губы. Она поняла вдруг, что все, даже Фарах ждут, чтобы она сказала об Илеасе плохое. Гаэ вдруг ярко представила его и даже будто ощутила рядом с собой. Илеас смотрел на неё спокойно, с ожиданием и мягким интересом. Он всегда действовал так, как его учили, и был уверен в том, что нет другой правды. Он не желал ей зла, а всего лишь не мог понять, что она хочет жить по другим законам. Он пытался вести себя с ней как с высшей дэви, наученной жить с инутами, и не мог осознать, насколько непривычен и чужд для Гаэ такой образ жизни. А много ли времени у них было, чтобы она могла объяснить, пробиться к его живому уму сквозь стену традиций и правил, кои он впитал с первых дней жизни? На свободе рассуждать об этом было проще, ибо над ней больше не было чужой воли. Но… она вспомнила его пустующий дом, расщелину памяти. Как счастлив был бы Илеас, если бы соединился с другой дэви, которая приняла бы его порядки и пришла к нему как добрая, а не гневная госпожа. Но мати повелела ему пойти в храм свободных. И он пошёл… хотел ли он этого?

Гаэ молчала под обращёнными на неё взглядами. А потом склонилась и прикрыла глаза ладонью, потому что их снова начала жечь пыль.

Анут прижала её к себе, обнимая и окутывая тёплым внутренним полем.

– Ничего! – сказала она. – Все теперь будет как ты захочешь.

– Я никак не хочу, – выдавила из себя Гаэ, – ничего не знаю.

Анут не ответила. Только её рука легла на волосы Гаэ. Поле её звучало мягко и плавно. Как и прежде, старшая сестра молчала, скрывая внутри себя неведомое. Раньше она часто казалась закрытой, даже холодной, так что Гаэ, играя с ней в детстве, порой одёргивала себя. Но теперь Гаэ очень хотелось приникнуть именно к ней, не отходить от неё. Что-то новое чувствовала она в Анут. И не только из-за того, что сестра облачилась в одеяние матери. Сама Гаэ тоже была другой. Она подумала, что даже если бы отбросила печаль, то не смогла бы беззаботно болтать и веселиться с сёстрами, как прежде.

Она сидела тихо, закрыв глаза, до тех пор, пока и сёстры, и Таннар не ушли, оставляя их с Анут наедине. Дольше всех рядом была Фарах. Гаэ чувствовала, что она сидит возле её ног, гладит руки. Но наконец и она поднялась.

– Ты поможешь ей? – услышала Гаэ её вопрос, обращённый к Анут.

Старшая сестра кивнула, и Фарах ушла. Только после этого Гаэ поднялась и раскрыла глаза. Взор её упал на колени, которые покрывала голубая ткань нового платья юности. Гаэ взяла край и слегка растянула. Потом дёрнула плечами. Платье показалось ей немного жёстким. Анут, повернув голову, воззрела на неё спокойными голубыми глазами.

– Думала, что буду плакаться Фарах, – негромко сказала Гаэ, – а почему-то и она другая какая-то.

– Ты – как я, – ответила Анут, – а Фарах ещё юная, хотя и зрелая сердцем. Знаю, тебе это не по нутру, но ты очень изменилась после всего.

Гаэ поморщилась и взглянула ей в глаза:

– Я не понимаю! – проговорила она. – Я бежала оттуда, ожидая, что здесь, в храме, мне тут же станет легко! Но для меня теперь всё здесь чужое! И мне невыносимо это ощущать! Будто нигде нет для меня дома. И ещё… Видишь? – Она распахнула платье, показывая Анут серую полосу, идущую поперёк туловища. – Это химера Аркун так ударила его хвостом, что ему до сих пор больно. Но я уверена, он думает не об этом. Он потрясён тем, что я сбежала! Ему не всё равно. И мне… – Она смолкла, и заговорила о другом: – Послушай, Анут, ты ведь хорошо помнишь, как он пришёл? Из всех он смотрел только на нас: на меня, тебя и Фарах. И я теперь думаю – почему всё же я? Он говорил, что хочет воссоздать семейство, ему нужна дэви-мать. А для этого я уж совсем не гожусь! И…

– Я же сама его оттолкнула, – ответила Анут, – да даже если бы и не оттолкнула, то между нами ничего не вышло бы. Мы бы не соединились. Как и с Фарах. А ты – главная наследница мати. И потому смогла бы взять под управление как храм свободных, так и инутский дол. Я не сразу начала думать так, дорогая сестра. После того, как ты ушла, мы с Фарах места себе не находили. Фарах даже хотела поступить как Эйса – пойти и попроситься служить в храм Атмы, чтобы быть рядом с тобой и помочь тебе сбежать оттуда. Я… ну, я чувствовала, что ты не захочешь так просто там остаться. Я сказала это Фарах и она прямо загорелась таким планом! Но потом меня посвятили в матери. И тогда я увидела в истории твоего соединения иной смысл и поняла, что мы не должны вмешиваться. Но об этом тебе стоит поговорить с нашей мати. Всё же я ещё не творила. «Мать-дитя» – так меня ещё зовут в залах творения.

– А ты хочешь творить? – спросила её Гаэ. – Ведь можешь уже?

– Могу, – кивнула Анут, – но не вижу причин. Нет пока такой судьбы, которая должна быть сплетена именно моими руками. Мало у меня будет сотворённых. Как и у тебя.

Её рука легла поверх руки Гаэ. И Гаэ даже не вздрогнула, не нахмурилась. Слова Анут прозвучали так ненавязчиво, что совсем не рассердили её. Ей наоборот даже захотелось спросить – а не может ли Анут рассказать об этом будущем более детально?

А Анут, не отрывая взора от её глаз, сказала:

– Избранные судьбы! Любящие и яростно непримиримые. Вот такими они вступят в новый мир.

Гаэ от её слов так и пробрало жаром. Какой «новый мир»? Ведь те миры, кои рождаются на оболочке Анис-Гитэна, – не место для инутов, дэви и шебдов. Но Анут больше ничего не пояснила. Она поднялась и коротко позвала:

– Теперь пойдём. Мати хочет с тобой поговорить.

– Мати?! – воскликнула Гаэ и осталась сидеть на стебле. – Не пойду! Я боюсь, что она меня выгонит снова! Я не понимаю, как с ней говорить, и вообще…

Анут подняла руку, и Гаэ смолкла, охваченная веянием её поля.

– Тебе нужно с ней поговорить, – с нажимом сказала сестра, – не бойся. Она больше никогда не будет распоряжаться тобой, я знаю! Но я не должна говорить тебе то, что хочет сказать она. Ступай и послушай её. Ты ведь наверняка желала понять, почему это всё случилось?

– Желала, – ответила Гаэ, – хорошо, я к ней пойду. Проводишь меня немного?

Анут согласно кивнула. Она взяла Гаэ за руку и повела в недра храма. Точно по её повелению на пути им никто не встречался, так что они шли совсем одни через лёгкий полумрак, окутывавший коридоры.

Анут привела Гаэ к покоям мати. Прежде юная дэви лишь единожды вступала в них, и то Инан потом отчитывала на неё за дерзость. Но Гаэ радовалась, что мати позволила ей побывать у себя. Теперь же она второй раз предстала перед золотыми стеблями, закрывающими вход в тайные залы.

– Иди, – негромко сказала ей Анут, – я тебя потом встречу. Поговорить с мати ты должна одна.

Гаэ чуть улыбнулась ей. А после толкнула стебли и вошла в просторную затенённую залу.

Глава 22. Выбор судьбы

Мати Ламех была не одна – рядом с ней на стеблевом троне восседал магистр Джанад. Его рука лежала на стебле ладонью вверх, и рука мати парила над ней так, что их пальцы почти соприкасались, а между ладонями мерцал бледно-голубой шар света. Гаэ тут же зацепилась взглядом за этот жест, коего они никогда не показывали на публике, но ей разрешили видеть уже второй раз. И Гаэ невольно подумала – наверняка она единственная в храме, кто понимает не только что это значит, но и что мати и магистр могут при этом чувствовать. И ей стало спокойно. Она села на свёрнутый спиралью синий стебель перед ними.

– Вы – супруги? – Её вопрос прозвучал в тишине.

Глаза мати сверкнули белой вспышкой.

– Между нами чистейшая сизигия, – ответила она, – это высшая связь, Гаэ. Когда-нибудь ты поймёшь.

– Не знаю. – Гаэ потупила взгляд. – Я сбежала! Я не хочу, чтобы он… чтобы было именно так! И ты… почему ты отдала меня? Почему позволила ему меня увести?!

Она взглянула в глаза мати и тут же пыл в её сердце немного пригас.

– Я поступила по традиции высших, совершив уступку семейству Атма, которое желало соединиться с нами, – ответила Ламех Белая. – Я знаю, Гаэ, что ты радеешь за дело свободных и желаешь защищать наши долы и наши убеждения. И я рада этому. Но ты должна знать, что для свободных выгодно сотрудничать с лояльными высшими семействами, так как пока сил света недостаточно для того, чтобы мы чувствовали себя в безопасности. Долгое время именно семейство Атма было нашим ближайшим союзником. Когда Нинья растоптала дэвини Атму, этот баланс был нарушен, но всё же Атма выжила и выжил её сын. Я встречалась с ней позднее втайне от остальных дэвини и предложила помощь – я позволила её сыну Илеасу избрать себе дэви из моих дочерей. Это единственное, что может дать семейству Атма силы для восстановления. А для нас это выгодный союз, ибо мы вновь обретём сильное и лояльное высшее семейство, которое поможет нам противостоять Ниан и остальным дэвини, почитающим Ци. Так я договорилась с Атмой, но я умолчала, что ожидаю от этого союза гораздо большего.

Дэвини Атма имеет же на это иной взгляд, полностью известный ей одной. Я знаю только лишь то, что ты её удивила. Она не знала точно, какую дэви Илеас выберет. Но понимала, что любая свободная дэви не захочет добровольно покидать свой храм, ей придётся смиряться. Атма видела в этом отражение собственной судьбы: когда-то и её, своевольную дэви, увёл за собой инут Данкас Унмэй. Его семейство было более влиятельно, а юная Атма не хотела покидать дом. Она сопротивлялась, даже побилась с супругом сразу же после создания сизигии и была побеждена. Она смирилась с тем, что вынуждена подчиниться. Этого она ждала и от тебя, а ты разрушила все её предположения.

Я же была уверена, что ты не смиришься и вернёшься, чтобы взять судьбу в свои руки. И я оказалась права. Твоё возвращение – доказательство твоей силы. Я полагаю, что когда ты постигнешь искусства дэви, то станешь сильнее Атмы и возглавишь её дол. И я бы желала, чтобы в этот миг ты вспомнила о деле свободы. Подумай, Гаэ, какие горизонты откроются перед тобой, если ты сохранишь в своём сердце жажду нести свет и одновременно останешься высшей, возглавишь долы, которые ещё не знают свободы? И это будущее сейчас не в наших с Атмой, а в твоих руках. Так как я сотворила тебя истинно свободной. Ты можешь совершить выбор и направить свою жизнь так, как пожелаешь.

– А какой выбор? – с замиранием спросила Гаэ.

– Ты либо вернёшься, либо останешься, – ответила мати, – если ты вернёшься, то Атма примет тебя как ученицу. Ты станешь высшей дэви, властительницей дола Атма. Возглавишь омолодившееся семейство, поведёшь его к верхам. Если же ты останешься – будешь моей наследницей. Ты знаешь, через что тебе придётся пройти. Твои дети будут шебдами, а когда я вознесусь, то именно тебе придётся отстаивать свободу света перед властью Ци.

– А Илеас? Что с ним станет, если я покину его? – спросила Гаэ.

– Он останется один. Принцы-инуты выбирают себе пару единственный раз в жизни. Второй выбор это редкость. И Илеас не такой, он не сможет выбрать другую. Для семейства Атма его одиночество будет означать окончательное угасание. Мне бы этого не хотелось. Но я ни к чему тебя не призываю.

Мати замолкла и обратила взор на магистра Джанада.

– Не только Атма присматривались к нашему храму, чтобы выбрать дэви из шебдов, которая способна совершить переход и стать высшей рядом с супругом-инутом, – сказал он. – Но только Илеасу мы это позволили, в память о дружбе. Принц Илеас несёт на плечах всю мощь нераскрытых судеб своих братьев и оты. Он со временем может стать очень влиятельным, и Онсарра-Гитэн примет его. Но он сможет сделать это, только если не будет один. Мы позволили ему совершить выбор дэви по традиции высших семейств. Теперь наш ход, и он заключается в том, что мы отдаём это решение в твои руки. Выбирай и делай что хочешь, как настоящая свободная. Только воля Асу может быть выше твоих желаний.

Гаэ с удивлением взглянула на магистра.

– Асу? Кто это? – спросила она с замиранием.

– Это свет, – ответила мати, – так зовут ту, кто спит в недрах Онсарра-Гитэна. Это она зовёт тебя. Я знаю всё это, ибо и меня она постоянно зовёт. Она сделала меня белой нэтци, подняв из глубокой темноты, в которой я прожила большую часть жизни. Но темнота осталась во мне, ибо когда-то я была вернейшей служительницей самой Анис Ци. А в тебе этого нет. И я не могу представить, насколько глубоко ты чувствуешь свободу.

Гаэ прижала руки к груди, так как её белое сердце запульсировало быстрее. Немного растерянно она взглянула на магистра Джанада.

– Я знаю, что близится время, когда Асу пробудится вновь и попытается потеснить темноту, – проговорил магистр. – Будь осторожна, Гаэ. У нас в доле о свободе и свете говорят только как о величайшем благе. Но ты однажды можешь столкнуться тем, что свет станет… опасен.

Мати повернула голову и взглянула на магистра. Гаэ показалось, что в глазах её, вечно ровно светящихся белым светом, промелькнула тревога.

***

Гаэ лежала в своих прежних покоях. Анут, провожая её после разговора с мати, сказала, что они с Фарах настояли на том, что её покои должны быть сохранены на случай, если Гаэ однажды посетит храм как гостья. Гаэ была им очень благодарна. Только здесь, в окружении привычных стеблей она обрела покой. Закрыв глаза, она погрузилась в волны и размышляла над своей судьбой и выбором.

Мати возьмёт её в ученицы, если она останется. А если она уйдёт – то станет высшей дэви. И Гаэ чувствовала, что второе притягивает её больше.

Когда её мысли обращались к оставленному супругу, белое сердце тяжело сжималось. Гаэ прислушивалась к нему и пыталась понять, что Илеас может сейчас чувствовать? Тоскует по ней? Или гневается? Расстояние между ними было огромно, но тем не менее однажды она увидела его внутри своих мыслей – Илеас сидел на коленях, закрыв глаза. Кажется, он был в тайном храме инутов. Он думал о ней, вспоминал её. И Гаэ ощутила тоску. Ей вдруг захотелось коснуться его, поговорить с ним. Потом это видение растаяло, и Гаэ погрузилась в размышления. Она продумывала слова, которые скажет ему так, чтобы он понял, как должен обращаться с ней. Что она не вынесет, если опять почувствует себя пленённой. Гаэ мысленно обращалась к нему, надеясь, что он ощутит её своим сердем, наполненным пламенем, и тоже поразмыслит над тем, почему их отношения прервались побегом.

Погружённая в это волновое бытие, Гаэ почти целую декаду не покидала покоев и ничего не вкушала. Фарах заглядывала к ней пару раз с пиалой амброзии в руке, но тихо уходила, оставляя амброзию на стебле. И потому Гаэ была удивлена, когда однажды ощутила, что некто не просто заглянул в её комнату, а ещё и прошёл внутрь и уселся на пол напротив неё, устремив ей в лицо требовательный взгляд.

Гаэ открыла глаза и поднялась. Перед ней был Таннар. Приветливость и красоту его лица скрывало мрачное выражение, он смотрел на неё так, будто она была близка к погибели. Гаэ не выдержала и усмехнулась.

– Что ты так смотришь? – спросила она.

– Беспокоюсь, – прямо ответил Таннар, – это сёстры говорят, что ничего с тобой не будет. А мне тревожно.

– Я просто размышляю, – ответила Гаэ и спустилась с ложа, садясь рядом с ним. – А ты как? Что делаешь у Анут?

– Ничего особенного. Раз в день приношу ей амброзию, подаю одежды в купальне, – ответил он. – Как техник волн я не могу ей служить, так как не учился обращаться с храмовыми волнами. Да ей и не надо. Это же так, не наказание даже, а просто чтобы я тут побыл. Пока ты здесь.

– Почему «пока»? – с замиранием спросила Гаэ, отведя взгляд и рассматривая собственные тонкие пальцы, на кончиках которых заплясали крохотные искорки.

Таннар поморщился, ответил не сразу.

– Ну… ты вернёшься? К нему… – проговорил он.

Гаэ вскинула голову.

– С чего ты решил?! – воскликнула она.

Таннар пожал плечами, хмурясь ещё больше и опуская взгляд.

– Ты сама на себя не похожа после того разговора с госпожой Ламех, – сказал он. – Не знаю, что она там тебе говорила. Но только если бы ты хотела тут остаться, то радовалась бы, носилась по храму, никому покоя бы от тебя не было. А ты всё сидишь тут и думаешь. Вот я и чувствую – ты тоскуешь. И хочешь уйти…

Гаэ ответила ему не сразу.

– Там была совсем другая жизнь, – сказала она, обнимая себя за плечи, – там я была уже госпожой. Не думай, что я горжусь! Я прекрасно понимаю, что не заслуживала, это была всего лишь традиция, от меня не зависящая. В их глазах я была хаосом, который Илеас обрушил им на головы. Я жалею, что так вышло, но иначе вести себя там я не могла. – Она заглянула в глаза Таннару и решительно сказала: – Если я вернусь, то только на своих условиях! И если он их не примет, то я уйду. И уйду уже навсегда.

– И куда ты пойдёшь? – спросил Таннар.

Гаэ пожала плечами.

– Буду искать своей доли. Может, пойду домой, может, в храмы других свободных. Мне не нравится то, что я так мало знаю о Большом мире, о других Гитэнах, что я ничего этого не вижу. Я научусь шагать по небесам – они ведь открыты везде и для всех. Я хочу странствовать и узреть всё своими глазами. В том числе и Анис-Гитэн.

– А если он примет твои условия, то останешься с ним? – спросил Таннар.

– Останусь, – ответила Гаэ. – Но странствовать я всё равно буду. Со мной он должен будет принять и моё дело. Это одно из моих условий.

Таннар склонил голову. Печаль в его глазах стала такой глубокой, что Гаэ даже испугалась.

– Ты не хочешь, чтобы я с ним жила? – спросила она и замолкла.

Таннар скривил губы, взглядывая ей в глаза.

– Имеет ли шебд право препятствовать дэви? – ответил он вопросом.

Гаэ вспомнила мати и магистра Джанада. Они были парой, несмотря на то, что Илеас отказывал шебдам в возможности образовывать тесные связи с дэви. Но был ли он прав? И Таннар… Гаэ подумала о том, могла ли она создать с ним такую же связь, какую создала с Илеасом? Ведь он всегда был ей так близок, почти как сотворник!

Наверное, спросить об этом можно было только магистра Джанада. Но Гаэ не хотела. Их чувства должны были оставаться между ними, и она должна была найти ответ сама. Она вспомнила, как её волновали прикосновения Илеаса, и представила, что тоже самое мог бы сделать и Таннар. Но он ни за что не посмеет коснуться её! Зато она может коснуться его. Ощутит ли она тот же трепет, пробирающий до утробы? Ей очень хотелось это узнать. Потому она подвинулась к Таннару совсем близко и, подняв руку, тронула пальцами его щёку, ощутила, как под мягкой белой кожей слегка ускорилась чужая пыль.

Таннар вздрогнул. Глаза его чуть расширились, и Гаэ даже показалось, что он вот-вот дёрнется прочь от её руки. А её сердце хоть и наполнялось теплом и сочувствием, но в нём не было того жара, какой она ощущала рядом с Илеасом. И в Таннаре не было красного пламени, его белое сердце окутывала такая же темнота, какая была и у всех.

Гаэ медленно огладила его щёку и убрала руку.

– Прости, – негромко сказала она, – с ним всё иначе.

Таннар потёр серебрящееся пятнышко, оставшееся на коже после её касания.

– Конечно, я не такой, как он. Я же не инут, – проговорил он.

– Но ты близок мне! Я тебя люблю! – ответила Гаэ. – Знаешь, я думаю, что дэви и шебды вольны соединять себя близкими связями! Пускай и не супружеской сизигией. Сёстры и сотворники даются матерями, и с этим не поспоришь. Но я хочу и сама выбирать тех, кто для меня особенный, как ты. Только как бы назвать эту связь?

Таннар вдруг усмехнулся.

– Придумай! – воскликнул он. – Давай-давай! Ты же с детства любишь давать имена.

Гаэ задумалась, а потом сказала, глядя на него сияющим взором.

– Мы – родичи! Так я это назову, – сказала она. – Родич – это когда не сестра, не сотворник, не брат, не мати, и не ота, и не супруг. А тот, кого любишь и выбираешь, желая видеть идущим рядом с тобой, желая видеть его чувства и понимать глубже всех.

– Мне нравится, – сказал Таннар, – осталось только создать эту связь в волнах.

Он вытянул руку, и Гаэ крепко сжала его ладонь. И на этот раз он не дёрнулся прочь. Его пальцы слегка нагрелись, и Гаэ ощутила, что сердце его ярче светит сквозь темноту в груди.

– Ну, я ещё буду думать, как её закрепить и что вообще делать, – сказала она, – и ты думай! Если кто-то когда-то придумал мати, сестёр, супругов и всяких аб, то я придумаю родичей и родичность! И это будет потом главной связью свободных. Вот увидишь!

– Ну это мы ещё посмотрим, – махнул на неё рукой Таннар. – Ты только поменьше об этом болтай там, за пределами нашего храма. Так когда пойдёшь к нему? Меня тогда и Анут отпустит из прислужников.

Гаэ лукаво улыбнулась.

– Я скажу, – ответила она, – знаешь, мне полегчало после разговора с тобой! И, пожалуй, я немного повеселюсь в храме. Так что поноси Анут амброзию и платье ещё какое-то время. Может, ты и мне будешь носить? – и она с колким любопытством заглянула ему в лицо.

– Обойдёшься, – ответил Таннар, – вот если бы ты была уже чьей-то мати…

И он ловко увернулся от полетевшей в него звезды. Впрочем, не очень жгучей.

***

Выбежав из комнаты, Гаэ ненадолго остановилась, задумавшись – куда лучше пойти? В недра к дэви? Или наверх к мастерам? Чтобы найти ответ, она прислушалась к волнам и поняла, что в храме происходит какое-то собрание, очень важное. И конечно, Гаэ не могла пропустить его.

Волны привели её в большую трапезную, которая оказалась наполнена мастерами и техниками волн. Были здесь и сёстры, и старшие дэви, и даже сама мати Ламех. А посреди зала возлежала, вытянув перед собой переднюю пару лап, химера, на которой Гаэ вернулась в свободные долы. Внутреннее поле чудища звучало негромко, как будто некто внутри него был погружён в спокойный ровный сон. Глаза химеры проблёскивали рыжим светом. И взгляд их немедленно обратился к Гаэ, которая ворвалась в залу, точно вихрь. Вслед за ней обернулись и все присутствующие.

Гаэ сначала немного смутило такое внимание, но она быстро взяла себя в руки и, увидев, что мати Ламех стоит рядом с химерой, положив руку на огромный рог, подошла ближе.

– Это мастер Аркун! – объявила она громко. – Мы победили на арене, и он помог мне добраться до долов. Ему нужно вернуть облик шебда как можно скорее!

Её выслушали, но, к огромному удивлению Гаэ, дэви-мать Риджа печально сказала:

– К сожалению, мы не сможем вернуть его в облик шебда. Он принадлежит дружественному нам семейству. Если бы Ниан или их подчинённые владели Аркуном, мы бы боролись. Но рушить отношения с Атма нам нельзя. Мы должны передать его им так, как есть.

– Почему? – воскликнула Гаэ. – Если вам так важно соблюсти закон – то слушайте. Я как принадлежащая к семейству Атма повелеваю сделать Аркуна шебдом! Мати! – Она взглянула на Ламех Белую. – Я сделала выбор! Я вернусь к Илеасу и останусь с ним. А значит, Аркун под моим покровительством, и я желаю видеть его в настоящем облике!

Но мати Ламех не успела ей ничего ответить, в этот миг из собрания вдруг выскочили разгневанные юные дэви во главе с Фарах. Гаэ даже не узнала сестру – редко глаза Фарах сверкали таким гневом, как сейчас.

– Нет! Мы не позволим тебе вернуться! – воскликнула сестра. – Мастера! Матери! Посмотрите, какой Гаэ вернулась декаду назад! Атма обошлись с ней просто жестоко! Нельзя, чтобы она опять подверглась такой опасности!

По воле Фарах в волнах проскользили видения того, какой Гаэ вошла во врата храма: в изодранном платье, вся покрытая чёрными ожогами и совершенно сломленная. И мастера, и матери хмурились, видя эти образы. А Гаэ, взмахнув рукой, всколыхнула волны и выступила против Фарах.

– Погоди, сестра! – сказала она. – Я ценю твою любовь ко мне, но ты не понимаешь до конца, что происходило между мной и Илеасом. Не он нанёс мне эти раны! Я сначала билась на турнире с дэви Дашти, нашей общей противницей, а потом действительно сопротивлялась его волнам. Но он почувствовал не меньшую боль, чем я! И теперь, возвращаясь к нему, я поставлю условия, которые он должен принять. А если он не примет их – то тогда я покину его, и уже навсегда.

– Все равно это опасно, Гаэ! – не унималась Фарах. – Кто тебе там поможет? Если Эйса теперь на их стороне! Принц запрёт тебя в недрах своего храма, и ты будешь в неволе! Мы ни за что не хотим тебе такой судьбы!

– Ему бесполезно запирать меня, – ответила Гаэ, – если я его отвергну, он останется один, даже если будет постоянно держать меня рядом с собой.

Их разговор вдруг прервал глубокий и мощный рёв. Химера Аркун приподнялась и тряхнула тяжелой головой. Многие в зале испугались этого, но магистр Джанад улыбнулся.

– Мастер Аркун хочет кое-что предложить, – сказал он. – Гаэ, он желает служить тебе и согласен отвезти в дол Атма. Он говорит, что будет защищать тебя и немедленно унесёт прочь, если у вас с Илеасом что-то снова пойдёт не так. А если всё будет гладко, то он надеется принять облик шебда во владении Атма, чтобы служить тебе там уже как мастер волн.

– Это замечательно! Я согласна! – ответила Гаэ и взглянула на Фарах. – Ну, теперь-то ты не боишься за меня?

Фарах взглянула в рыжие химерьи глаза и вздрогнула.

– Ну, с таким защитником проще отстоять своё мнение, – сказала она.

***

Спустя две декады Гаэ всем храмом провожали в дальний путь. Даже суровая Инан расчувствовалась.

– Мне было трудно с тобой, – призналась она, – я много сомневалась и в тебе, и в себе самой как в наставнице. И поняла, что не всех дэви я могу научить творению. Надеюсь, что в доле Атма ты найдёшь тот путь, который тебе нужен.

– Благодарю тебя за терпение, – с улыбкой ответила Гаэ, а потом добавила: – Сестра?

– Да, – ответила Инан, – я рада услышать от тебя такое слово, сестра Гаэ.

А после этой беседы Гаэ, сев на голову химеры Аркун, выехала из города в сторону границ. Её сопровождал эскорт из трансферов, на которых ехали мастера, а дэви-матери шагали по небу над её головой. Простые шебды из города сбегались посмотреть на это шествие и присоединялись к нему, запуская в воздух маленькие звёзды. Все они знали, что дэви Гаэ покидает свободный дол, отправляясь к семейству Атма как молодая госпожа.

Гаэ проводили до самой границы. Только перед серебристыми стеблями шествие остановилось, и Гаэ, спрыгнув с головы химеры, стала прощаться.

Мати Ламех и магистр Джанад обняли её вместе, и Гаэ невольно вспомнила, как на турнире назвала магистра своим отой. В этот миг он очень подходил под это звание.

– Гаэ, – проговорила мати, отпуская её, – приходи когда пожелаешь без приглашения. И приводи принца Илеаса. Я позволяю ему свободно вступать в наш дол вместе с тобой.

– Благодарю, мати, – ответила Гаэ и мельком оглянулась на сестёр и стоящего рядом с ними Таннара. – Я приеду как только захочу! Может, уже через несколько декад. Но Илеаса приведу попозже!

Потом она стала прощаться с мастерами, с дэви и с сёстрами. Самыми последними к ней подошли Анут и Фарах. Долго они не могли выпустить её из объятий, а Фарах ещё и прослезилась.

– Гаэ, – сказала она, – и ещё как поедешь к нам, позовёшь с собой и Эйсу? Я скучаю по нему, хотя и хочу поговорить о том, почему он решил уйти!

– Да, приводи его с собой, – настояла Анут, – он не должен терять связь с нашим храмом!

– Приведу! – пообещала Гаэ. – Только ты, Фарах, не слишком гневайся на него. Он всё же пытался мне там помочь, как мог.

Отпустив сестёр, она уже хотела запрыгнуть химере на голову, но к ней подошёл Таннар и сам тронул её руку кончиками пальцев.

– Ну, пусть у тебя там всё будет лучше, чем в первый раз, – сказал он хотя и доброжелательно, но немного мрачно. – Если опять сбежишь, то сразу приходи на гору и зови меня в волнах.

– Благодарю! – ответила Гаэ. – Но надеюсь, что мне всё же не надо будет сбегать.

Таннар пожал плечами.

– Всё равно я за тебя беспокоюсь, – сказал он, – вдруг тебя там испортят? Будешь тихой, станешь чьей-нибудь мати.

– Да, обязательно сотворю целого инута и привезу его к тебе, чтобы ты его учил биться! Назначу тебя шебдом-отой! – воинственно ответила Гаэ и зажгла в руке маленькую звёздочку. Но не кинула ею в Таннара, который уже приготовился уворачиваться, а протянула её ему на ладони. – Это тебе! Пусть она светит дольше всех звёзд, которые я зажигала!

Таннар принял звёздочку и приложил её к вороту белых воинских одежд, так что она засияла у него на груди. Гаэ заметила, что веки его чуть почернели, хотя глаза оставались такими же спокойными. И она сама почувствовала лёгкое жжение в глазах и тепло в белом сердце.

– Прощайте все! – воскликнула она, запрыгивая на голову химеры. – Но я вернусь! Отныне я буду связывать два дола, и ничто не помешает мне это делать. Вперёд, мастер Аркун!

Химера под ней встряхнулась. Дэви запели, а шебды, вскинув руки, закрутили над Гаэ красивейший звёздный вихрь, наполнивший дол мягким серебристым светом. Гаэ и сама швырнула в него ещё одну звезду, а потом помчалась прочь, перелетела через серебряные стебли границы и направила химеру через синие холмы к долам семейства Атма.

Глава 23. Гаэ и Илеас

Путь Гаэ длился почти целую декаду. Аркун бежал медленнее, чем химеры, подобные Талит. Гаэ видела их со стороны – они неслись над дорогами, как огромные тени. Аркун держался от них подальше и шёл по краям дорог, порой скрываясь в зарослях синих древ.

На пути им попадались поселения с храмами, принадлежащие высшим семействам, но открытые для посещения. Правда, Гаэ опасалась заходить в них, думая, что её могут принять за простую дэви и забрать в услужение. Всё же уроки Инан крепко ещё сидели у неё в голове. Потому ночевала она чаще всего недалеко от дорог прямо в кромешной темноте, которая окутывала пространства между долами в тёмное время. Она лежала на спине Аркуна, который охранял её, не смыкая глаз.

Иногда над ними проносились шагающие по небесам дэви, иногда проплывали трансферы, похожие на сплетённые из серебристых стеблей шары. Они видели чужие световые горы, далекие сады, мерцавшие в ночное время всеми цветами. Гаэ любовалась этим и наслаждалась странствием. У неё даже появилась мечта как можно скорее объездить так все дороги Онсарра-Гитэна. Но прежде нужно было примириться с Илеасом.

А незадолго до прибытия в дол Атма у Гаэ состоялась самая любопытная встреча. На исходе дня она увидела недалеко от дороги просторную поляну посреди синих древ, на которой расположилась небольшая группа инутов. Рядом стояли десятка два маленьких ездовых химер, а сами инуты сидели вокруг яркого оранжевого шара, который окружал их всех общим волновым полем. Среди них не было шебдов, и они сами разливали пасоку, должно быть, собираясь трапезничать. Но ощутив присутствие Гаэ, все они опустили головы, стараясь на неё не смотреть. И только один из них, самый высокий и старший, в плаще с ярко-синей полосой, не отвёл взгляда.

– Это госпожа Гаэ Атма! Супруга принца Илеаса, – сказал он, а потом приблизился к Аркуну и обратился к Гаэ: – Я помню вас, так как видел на арене. Неужели с тех пор вы так и странствуете одна без принца?

– Я не обязана всё время с ним ходить! – ответила Гаэ и нахмурилась. – Сейчас я уже возвращаюсь к нему после странствия. А вы все кто такие?

– Мы из разных семейств, – ответил инут, – но путешествуем вместе по Онсарра-Гитэну, разыскивая свою пару. Для инута это ответственное дело, ведь создать сизигию с дэви можно только один раз.

Гаэ очень заинтересовалась и даже спрыгнула с головы Аркуна. Инуты, узнав о её статусе, подняли взоры и обступили её, с любопытством разглядывая наряд. Их удивляло то, что она носит платье простой дэви, но Гаэ чувствовала – они воспринимают её как высшую, несмотря на одежду. Правда, Аркун отнёсся к инутам не очень приветливо и издал приглушённый рёв, посмотрев на них алыми глазами.

– Тише! – велела ему Гаэ. – Я просто поговорю с ними.

– Вы можете остановиться вместе с нами, чтобы переждать тёмное время, – предложил ей старший инут, – для нас будет честью оберегать госпожу Атма.

Гаэ согласилась. Ей дали чашу с пасокой, и она расположилась рядом с алым шаром, тоже погружаясь в его тепло. Правда, инуты сидели, выдерживая относительно неё почтительное расстояние.

– И как же вы ищите дэви? – спросила Гаэ, отпивая пасоку. – Вас пускают в чужие долы без приглашения?

– Мы вступаем свободно в те долы, где есть дэви, которой нужен супруг, – объяснили ей, – семейства объявляют об этом в волнах. Там мы бьёмся друг с другом, чтобы дэви могли увидеть, на что мы способны. А потом нам позволяют выбрать. И хорошо, если избранная примет тебя. Мы странствуем целый эон и обошли уже три десятка семейств, а только один из нас оказался принят! Хотя все выбирали.

– Найти сейчас пару очень сложно, – подхватил другой инут с зелёной полосой на плаще, заметив удивление в глазах Гаэ, и пояснил: – В эту эру пробудилось слишком мало дэви. Их было много в семействах, подчинённых Атма, но Ниан почти всех дэви Атма взяли в услужение, так что создать с ними пару нельзя. А очень жаль. Послушайте, госпожа Гаэ, а может быть, нас примут в вашем свободном доле? Если там есть такие дэви, как вы, то мы могли бы выбрать.

– Э, нет! И не думайте! – возразила Гаэ. – Мои сёстры с вами не пойдут. Вот если бы вы там согласились остаться, тогда ещё другое дело!

– Так мы не можем, – ответили ей, – инут может остаться при старшем семействе, если их дочь его примет. Но подчиниться шебдам – это нет! К тому же среди свободных не принимают пламя.

– Не принимают, поскольку всё пламя забрали высшие семейства, – ответила Гаэ. – Вот если бы один из вас набрался смелости и решился остаться со свободными, то я бы тогда посмотрела, что бы из этого получилось!

Но инуты отказались. Они остались рядом с ней, а на другой день проводили её до самых границ дола Атма. Гаэ простилась со своими попутчиками, и по её велению Аркун легко перескочил через золотые стебли границы и помчался по той же дороге, по которой когда-то бежала Талит. Так что к вечеру Гаэ уже въезжала во врата главной обители Атма, которые распахнулись перед ней так, будто только её и ждали. Зато шебды, трудившиеся вокруг обители, едва не разбежались, увидев “гневную госпожу”. Но Гаэ пока не обращала на них внимания и становила Аркуна на уже знакомой площади.

– Илеас! – закричала она во весь голос, так что даже толстые стебли, из которых был сплетен остов высокой обители, вздрогнули. – Илеас!

Химера тоже издала рёв и топнула передней парой ног. Но Гаэ надавила пяткой на её лоб, и она притихла. Уперевшись руками в бока, дэви ждала.

Шебды вокруг зашептались. Некоторые из них всё же поспешили скрыться, но другие остались и издали наблюдали за Гаэ. А потом открылись врата обители, и первым из них вышел Эйса.

– Гаэ! – воскликнул он. Но Гаэ махнула на него рукой, и он смолк, отходя в сторону. Вслед за ним вышли техники и мастера-шебды, неторопливо выступил учитель Мормас, а из галереи, ведущей в сад, вышла и настоятельница Уната с двумя дочерьми. И только после них во вратах показался сам Илеас. Он встал перед Гаэ и её химерой, совершил лёгкий поклон и спросил нейтрально-прохладным тоном:

– Так ты всё же вернулась?

– Да! – ответила Гаэ. – Потому что совершила выбор! То, что должна была сделать с самого начала. А теперь слушай – я останусь с тобой как супруга, приму тебя и не буду отталкивать. Но чтобы я могла совершить такой шаг, ты должен тоже принять три моих условия, три моих требования к тебе и к нашему будущему! Потому что я не умею молчать и покоряться! И не могу, когда другие говорят за меня. Примешь их – так тут же сойду с химеры! А нет – так я умчусь и не пожалею об этом!

Илеас усмехнулся. Он опять, как и в самый первый раз, переглянулся с учителем. Учитель немного помедлил, но затем уверенно кивнул.

– Ну и что же ты хочешь? – спросил Илеас спокойно, но с затаённым интересом. – Что я должен исполнить, чтобы ты захотела остаться?

– Первое – я свободная! – провозгласила Гаэ. – А значит, как захочу отправиться в храм к моей мати и сёстрам, так пусть никто мне не препятствует! И вообще куда захочу, туда и отправлюсь, потому что небо открыто передо мной. Тебе скажу – а ты меня не удерживай! И все решения за себя я принимаю сама! Чтобы ты и все остальные дэви и мастера знали, что не смогут принудить меня к тому, чего я не хочу! А на что хочу – сама дам согласие! И так чтобы во всём и всегда! Принимаешь ты это условие?

– Принимаю, – коротко ответил Илеас, прямо глядя на неё, – и надеюсь на твоё благоразумие. Будь свободной, но помни при этом, что отныне мы связаны. Мы должны быть вместе, и я желаю, чтобы ты считалась с моим мнением. Я не буду тебе приказывать, но желаю договариваться.

Гаэ улыбнулась.

– Хорошо. Второе! – уже веселее и с задором продолжила она. – Ты никогда не отдашь насильного приказа ни Эйсе, ни остальным моим сотворникам, и вообще всякому, кто носит в сердце осознание свободы, коль такие попадут в твоё поле. Хоть я и перейду к тебе, а всё же буду защищать свободные долы! Согласишься ли принять моё дело?

– Соглашусь, – ответил Илеас, – моё семейство не решалось на этот шаг. А я решусь вместе с тобой. Но и я попрошу тебя принять и уважать традиции моего семейства. Я желаю видеть рядом с собой высшую дэви, и чтобы это отражалось не только в её поступках, но и в облике.

– Прекрасно! Я буду высшей! А теперь последнее. – Гаэ указала на химеру под собой. – Это мастер Аркун! И он должен пробудиться шебдом в ближайшие эоны! Ибо вины за ним нет, а несогласие я не считаю виной. И так пусть будет со всяким обращённым в химеру невинным, который попадёт к нам тем или иным образом. Я не приемлю такого насилия! Разделяешь ли ты мои убеждения?

– Я тоже нахожу это ужасным, – ответил Илеас, – как и ты. Но вопрос об обращении искажённых химер в шебдов – это не ко мне. Я инут, я не владею искусством жизни и смерти. Но вот мать Уната может тебе ответить.

И он обратил взор к настоятельнице. Она вежливо склонила голову перед принцем, после чего подошла к Аркуну и тронула рукой его рог.

– Если госпоже Гаэ так это важно, то мы сможем вернуть его к полноценной жизни, – сказала она, – в храме есть творицы, которые скоро закончат отдых, я им это поручу, госпожа Гаэ.

– Хорошо! – сказала Гаэ. – Но не относитесь к моей просьбе так, будто это какой-то каприз!

– Чья-то жизнь не может быть капризом, – ответила настоятельница.

Гаэ кивнула ей. Она спрыгнула с головы химеры и, приблизившись к Илеасу, остановилась в нескольких шагах от него. Что-то подсказало, что лучше сделать так. Илеас тоже должен совершить выбор. А вдруг он сейчас отвергнет её, потому что очень обижен за побег?

Но Илеас чуть улыбнулся краем губ и сам подошёл к ней. Протянул не одну, а сразу обе руки. И Гаэ под обращёнными на них взглядами накрыла его ладони своими. Он сжал её пальцы и тут же руки наполнились жаром. Рыжеватое сияние, как и в первый раз, охватило их, скрепляя и соединяя навсегда.

«Что ещё надо делать?» – спросила она.

«Просто доверься», – голос Илеаса прозвучал в её мыслях.

Он склонился к ней, и Гаэ потянулась к нему. Их лбы столкнулись, и Гаэ ощутила, что межбровная энергометка быстро запульсировала от оранжевого жара, исходящего от Илеаса. Она взглянула ему в глаза и даже не обратила внимания на то, что вокруг поднялся шум.

– Да празднуйте же! – с усмешкой крикнул кому-то Эйса.

Он вскинул руки и швырнул в небо целую стаю ярких звёзд. И тут же другие техники начали кидать звезды, быстро закручивая из них прекраснейший вихрь. Шебды выбежали из-за древ и, окружив своих госпожу и господина, тоже кидали звезды.

– Госпожа вернулась! Она больше не гневается! Расцветай, семейство Атма! – раздавались их радостные голоса, так что Гаэ не выдержала и отстранилась ото лба Илеаса.

– Что, они прямо сейчас устроят празднество? С наступлением тёмного времени? – негромко спросила она.

– Они приветствуют тебя, – ответил Илеас, – а вот завтра нужно устроить и большое празднество! Чтобы весь дол пришёл сюда. По традиции!

***

Когда они покидали наполненную шебдами площадь, их никто не сопровождал. Близость Илеаса, его тёплое поле волновали Гаэ. Впервые с мига создания связи она не чувствовала внутреннего напряжения, шагая рядом с ним.

– Где ты желаешь остановиться? – обратился к ней Илеас, когда они вошли в главную обитель. – Я хочу побыть с тобой. Но если ты не хочешь…

– Я хочу, – ответила Гаэ, – и пойдём туда, где ты живёшь. Ты мне ещё не показывал!

– Да, конечно, – ответил Илеас, – мои покои рядом с теми, которые были отведены тебе. В парах так полагается, чтобы супруги вне храмов жили рядом. Но если ты можешь выбрать любую другую комнату, только не занятую.

– Я подумаю, – ответила Гаэ, – а рано инутам дают свои комнаты? Я помню, что едва не побилась с сестрой Фарах, потому что мне пришлось сидеть с ней почти до юности! А ещё она пожадничала и не дала мне поносить своё платье! Пришлось прыгать в Дымный свет, чтобы одеться!

Илеас улыбнулся уголками губ, внимательно слушая её рассказ.

– Я тоже стал жить один с юности, – ответил он, – до этого в раннем детстве меня держала при себе мати. Потом она передала меня учителю Мормасу, так как ота Данкас к тому времени уже давно погиб. Собственно, мои покои – это бывшие его, а твои – это покои моей мати. Так как она теперь не покидает храм, то они ей больше не нужны.

– А если она вдруг выйдет из храма? – спросила Гаэ. – Куда ей тогда селиться?

Илеас поднял брови.

– Я не думаю, что она это сделает, – сказал он, – но даже если да, то она не будет тебя выгонять! Всё, мы с тобой – властвующая пара в этом доле, пускай пока и под покровительством мати.

– А я бы не смирилась, если бы кто-то занял что-то моё! – ответила Гаэ, – и мало ли сколько там эонов прошло.

Илеас засмеялся.

– Мы пришли, – сказал он, когда перед ними расступились темные стебли.

Гаэ отпустила его руку и первая вошла внутрь, с любопытством озираясь по сторонам. Комната Илеаса была сплетена из плотных тёмных стеблей, покрытых изящными золотыми узорами. Она показалась Гаэ немного мрачной, но она поняла, что нигде больше не чувствовала себя столь же защищённой. Тем не менее в комнате даже было небольшое овальное окно, а рядом с ним – широкое ложе из золотых лепестков. Вдоль стен тянулись стеблевые скамьи, а в небольшой нише стояло несколько ярко-оранжевых посохов, очень похожих на посохи воинов-шебдов. Гаэ немедленно подскочила к ним.

– Это можно брать? – спросила она, хватая самый длинный посох с острыми изогнутыми лезвиями на обоих концах. – Почему ты не взял такой на турнир? Очень было бы удобно побить им тех братьев!

– Зачем ты спросила, если уже схватила его? – удивился Илеас. – Подержи уж, хотя мой учитель сказал бы, что дэви не полагается трогать оружие. Это посох моего оты, у меня пока не хватит пламени, чтобы управиться с ним. Хотя среди инутов считается, что бой без помощи оружия – это более высокое искусство, оружие – это удел шебдов, которые не владеют пламенем и вынуждены себе помогать.

– Понятно! – ответила Гаэ и взвесила посох на руках. – А ты покажешь мне, что ты можешь с ним делать? Не верю, что ты даже поднять его не можешь, если я его держу!

– Покажу, – ответил Илеас, – только не в покоях, если хочешь, завтра утром сходим в одно особое место. Там и можно будет показать, как бьются на посохах.

– Хорошо, – согласилась Гаэ. Она догадалась, что имеет в виду Илеас, но не стала показывать, что знает об инутском храме.

Она поставила посох на место, и нишу, где покоилось оружие, тут же оплели оранжевые стебли. Гаэ прошла дальше и, забравшись на ложе, выглянула в окно. Вид оттуда открывался точно такой же, как и из её покоев. Было видно площадь, с которой ещё не разошлись шебды, синие древа, окружавшие главную обитель, а дальше под темнеющим небом покоился сам дол и поселение.

– А в моём храме я так и не добилась, чтобы мне сделали комнату с окном! – сказала Гаэ, оглядываясь на Илеаса, который подсел к ней. – А у местных простых дэви так же? Они тут тоже живут в глубине храма, чтобы другие дэвини их не заметили и не увели?

– Никто не может увести простую дэви из храма без согласия госпожи дола, – ответил Илеас. – Бывает, что высшие семейства обмениваются юными дэви или дэви-матери могут уходить в другие храмы. Но от нас никто не уходил и никто не приходил. После падения мати с ней оставили только десять самых преданных ей матерей шебдов. Настоятельница Уната едва не приняла погибель, сопротивляясь Ниан, и то, что община всё же осталась, хотя и такая маленькая, – это её заслуга. А остальные юные дэви, которых ты видела, – это их дочери. Скоро они тоже станут матерями, и тогда нашему долу станет немного проще. Пока здесь очень мало шебдов. Я тебе потом подробнее расскажу всё, когда поедем в дол. Если ты захочешь его посмотреть.

– Я уже хочу! Я бы тогда и без тебя весь его обошла, если бы тот управитель не ходил за мной по пятам, – ответила Гаэ. – дома мне нравилось путешествовать! Правда, Инан так и не научила меня шагать по небесам, а иначе было бы совсем хорошо! А так приходилось бегать с сёстрами, исполнять разные служения. Но мне нравилось, это было куда интересней, чем когда Инан заставляла меня сидеть и смотреть монады! Скука, и к тому же у меня ничего не получалось.

– А в этот раз… тебе хорошо было дома? – спросил Илеас, и в его голосе почему-то прозвучало лёгкое напряжение. – Как ты вообще добралась тогда? Я ведь пытался остановить химеру! А ты закрывала её энергометку, и я чувствовал, как тебе было больно! Я надеялся, что ты отпустишь её, но ты, кажется, так и домчалась до самых долов…

Гаэ чуть нахмурилась. Она вспомнила сложное странствие. Прежде она бы упрекала Илеаса за то, что ей пришлось претерпеть, сбегая на химере. Но теперь она чувствовалав его словах беспокойство и вину, которую он прятал глубоко в себе.

– А, нормально! – ответила она нарочито небрежно. – На арене, когда пришлось биться с дэви Дашти, было трудней! И хотя ворота храма не хотели меня пускать, мой родич их разломал! Анут за это заставила его носить амброзию. Сёстры меня приняли, хотя Инан и ворчала про «так нельзя!», но я всю жизнь от неё это слышала и привыкла её не слушать. Знаешь, – она прямо взглянула ему в глаза, – я прежде жила с мыслью, что хочу вернуть всё, чтобы жить так, как жила до тебя. Потому что здесь мне было ужасно плохо! Я не понимала, что я тут делаю. А все вокруг, и ты тоже, отказывались это понять. И я решила, что должна вернуться назад чтобы понять, зачем мне это всё. Только у себя в храме я поняла, что прошлого уже не будет, что я выросла из него. И мати сказала, что я должна сама решить: или я останусь там и буду её ученицей, дэви шебдов, или я вернусь сюда к тебе. Я выбрала вернуться.

Илеас чуть улыбнулся и протянул ей руку. Гаэ положила свою ладонь сверху, и супруг мягко сжал её кисть, окутывая оранжевым теплом.

– Я рад, что ты вернулась, – сказал он, – хотя твой побег причинил мне много боли.

Когда ты скрылась за границей свободных долов, я понял, что бессмысленно пытаться тебя преследовать. Даже если бы ты вновь оказалась со мной, то по-прежнему отвергала бы. Мы бы бились, пока не аннигилировали.

И я смирился. Я вернулся в дол и попросил мати принять меня. Я сказал ей, что хочу разорвать связь с тобой, ибо ты не желаешь меня видеть, а я не могу больше терпеть такое отношение. Пусть даже после этого я так и останусь один до погибели. Но мати велела мне ждать. И я послушался, хотя это послушание было для меня сложнейшим, я не верил, что что-то может измениться. Твой сотворник был согласен с мати. Он говорил, что ты вернёшься. А я считал, что он заблуждается. Я ждал, находясь на грани того, чтобы отречься от тебя. Я думал над тем, где я сам ошибался, почему не мог договориться с тобой. Я ставил под сомнение всё то, чему меня учили мати и Мормас. Но я не понимал, что я могу сделать, чтобы вернуть тебя. Ведь я чувствовал, что ты не хочешь меня видеть. А потом в один из дней я ощутил, что ты думаешь обо мне без зла. Но я не мог обрадоваться этому – кроме ожидания разлуки во мне жило и разочарование.

– Почему? – спросила Гаэ, ощутив в груди холодный трепет. Она вдруг почувствовала, что очень не хочет разочаровывать его.

– Ну, сейчас это, наверное, не так важно, – ответил Илеас, тонко улавливая её чувства. – Когда мы победили, ты обняла меня, как раньше обнимала только других. И я радовался, я тогда подумал, что ты… что между нами всё будет по-новому. Но ты убежала прочь. И Ниан, и все это видели… мне было всё равно, что они подумают. Но я не мог поверить, что ты могла быть настолько неискренней в той радости! Ведь прежде твоя ярость – она шла из твоего сердца и была тем чиста. Мне не хотелось верить в то, что твоя радость могла быть обманом.

– Я радовалась искренне! – возразила Гаэ. – И когда ты победил, и когда я сама победила Дашти. Но пойми, я бы не смогла примирится с тобой, если бы так и осталась без выбора! Принуждение – это то, чего я не смогу стерпеть. Никто этого не понимает, но я хочу, чтобы это понял ты.

– Я приму это и я хочу тебя понять, – ответил Илеас, – ты позволишь мне к тебе прикоснуться?

– Ну… попробуй, – ответила Гаэ, немного смущённая его просьбой.

Взгляд Илеаса, до этого врезавшийся прямо в её глаза, скользнул ниже. Он поднял свободную руку и снова тронул её шею. Провёл по ней пальцами вниз и слегка подцепил ворот платья. Гаэ вздрогнула – по коже от этого прикосновения прошёл уже знакомый жар. Но на этот раз он был так силён, что пронял её до самой утробы. Илеас на миг задержался, а потом решительно повёл рукой дальше, сдвигая ворот платья и обнажая покатое плечо. На белой коже от его прикосновения оставался слабо светящийся серебристый след. Гаэ покосилась на его руку.

– Ты хочешь меня раздеть? – прямо спросила она.

– Я хочу с тобой слиться, познать и увидеть тебя. Если ты захочешь, если пустишь меня. Я знаю, что как дэви шебдов тебя не учили сближаться, но я покажу тебе.

Гаэ снова взглянула ему в глаза.

– Я не знаю, – тихо сказала она, – понимаешь, всем кажется, что я открыта и кричу во весь голос всё, что думаю. Но это не так. Я не люблю, когда в меня смотрят, когда пытаются проникнуть в мою суть.

– Но ведь и ты будешь смотреть в меня, – проговорил Илеас, – слияние обоюдно. И просто… прикоснись ко мне тоже! Положи руку туда, куда хочется.

Гаэ помедлила. Она ощутила, что стебли комнаты склонились над ними, отрезая их от остального мира и надёжно укрывая от ччужих взглядов и волн. Это придало ей решительности. Она подняла руку и положила ладонь на центр его груди, под которым пульсировал алый шар сердца. Ладонь тут же раскалилась, но Гаэ не чувствовала боли. Ей наоборот хотелось сильнее вдавить руку в чужое тело, проникнуть внутрь и коснуться самого сердца, поймать пальцами алые всполохи. Она чуть сжала пальцами жёсткую ткань одежд. Они мешали, не давали прикоснуться даже просто к коже. А в следующий миг ткань вдруг сморщилась и опала с тела Илеаса, как черный пепел, так что он остался перед ней в одних только оранжевых лентах, которые плотно оплетали его ноги от бёдер до ступней.

– Ой! – невольно воскликнула Гаэ, но руку не убрала. Она увидела, что под пальцами алеет знак-треугольник, будто светящийся изнутри.

– Что это? – спросила она. – Это у всех инутов такое?

– Это знак пламени, – ответил Илеас, – когда инут вступает в юность, его пламя выходит из груди, показывая свою силу. И навсегда оставляет этот след. Прикасайся к нему сколько хочешь. Но позволь и мне прикасаться к тебе.

Гаэ ничего не ответила. Она только почувствовала робкое желание довериться ему. Ей захотелось узнать, что будет, если она позволит ему стать с ней близким, и в то же время она беспокоилась, не окажется ли она потом такой же разочарованной, как после посвящения в юность? Илеас положил руки ей на талию, и Гаэ ощутила, как платье сползает с её плеч и груди, опадает вниз белыми лепестками, а она остаётся перед супругом в одном только тонком пояске на бедрах. Взгляд Илеаса вновь упёрся ей в глаза, и она не стала прятать мыслей, взволнованных новой близостью, какой она до сих пор не знала. Она поддалась ему. Обнимая руками его шею, она коснулась губами его губ, улавливая тёплую пульсацию энергии во рту, и села к нему на колени, приникая сердцем к сердцу. Илеас теснее притянул её к себе и прижался лбом к её лбу. Энергометки стремительно пульсировали, разгоняя пыль и наполняя всё тело светом. Гаэ закрыла глаза и вслушалась в быстрые колебания их слившихся внутренних полей, закручивающихся вокруг полупрозрачными лепестками. Мысли успокоились, и она ощутила, что покидает тело, уносясь внутрь чужих, но столь близких мыслей и чувств, которые расцветали перед ней тысячами видений и образов. Незнакомых, но отныне принадлежащих ей.

Глава 24. Спасённый в пламени

Жизнь началась с мига, когда в груди крохотным огоньком запылало алое пламя.

«Ты Илеас из семейства Атма», – прозвучало в сознании. Он открыл глаза и увидел себя на руках у той, кого потом называл мати.

У мати было округлое, но строгое лицо, на чёрных волосах сиял золотой венец. Она смотрела на него спокойно, но без улыбки. А потом склонилась и коснулась губами его лба.

«Ты должен жить, Илеас, несмотря ни на что, – услышал он внутри себя самого. – Я благословляю тебя жизнью, которую никто не посмеет прервать насильно. Живи.»

Потом мати отстранилась и передала его на руки тому, кого назвала отой. И ота с первых мгновений показался Илеасу самым лучшим, самым близким созданием из всех, какие только могут быть. Его руки оказались очень горячими и приятными. Илеас прижался к его груди, покрытой жёсткой одеждой, и в тот же миг по коже мягко заскользило алое пламя. В нём было так тепло, что ему захотелось никогда не покидать его. А ота смотрел на него и улыбался.

– Это лучший сын! – громко сказал он. – Атма, может быть всё же проведём празднество? Представим его долам и семействам! Я чувствую, что именно он станет моим преемником. Пусть Ниан заранее знают, кого им опасаться ещё больше, чем меня!

Ота засмеялся и вдруг подкинул Илеаса высоко над головой. Вокруг вспыхнул язык пламени, и Илеас радостно вскричал, а потом вновь оказался в руках оты.

Но мати покачала головой.

– Нет, Данкас. Не надо привлекать внимание, – сказала она, – покажи его нашим сыновьям и дочерям, но за пределами обители пока пусть никто не знает об Илеасе!

– А я уверен, что наоборот было бы лучше! – ответил ота. – Но как пожелаешь, моя дэви.

Илеас с удивлением увидел, что чёрные брови мати вдруг сошлись на переносице.

– Ты опять начинаешь? Я же просила, не говори мне «моя», – негромко сказала она. – Почему ты никогда этого не запомнишь?

Ота снова засмеялся.

– Потому что! – ответил он, а потом приблизился к мати и потёрся щекой об её щёку. И мати улыбнулась.

– Ладно, ступай, – сказала она, когда они разлучились, – мне нужно отдохнуть после творения.

Илеас приподнял голову, и мати снова обратила на него внимание. Она погладила его по волосам и сказала:

– Ты инут, Илеас. Потому ота Данкас будет растить и всему учить тебя. А меня тебе надлежит слушаться. Ибо я дала тебе жизнь.

Илеас только хотел ухватить руку мати, как ота Данкас снова подкинул его и весело сказал:

– Мати тебя тоже будет учить, когда станешь юным. Например, тому, как найти свою дэви!

– Данкас, ему ещё рано, – заявила мати.

– Рано? – со смехом в голосе спросил ота. – Да ладно, я чувствую, что ты уже думаешь о том, с кем его соединить! Как и остальных наших сыновей.

– Может, и думаю, – ответила мати, – но ещё не пробудилась та дэви, которую я желала бы видеть рядом с Илеасом.

Потом ота принёс его в залы, где маленький Илеас увидел своих братьев. Они были высокие, сильные, в чёрных плащах с оранжевыми полосами. И все были рады видеть его. Карэл очень хотел взять его на руки, но ота ему не позволил.

– Я не могу отпускать его, пока пламя его не станет стабильным, – сказал он. – У Илеаса оно… сложное. Он будет очень сильным инутом.

– Вот как? Начнёт бросать нам вызов, а потом и тебя победит? – спросил кто-то, впрочем, доброжелательно.

– Мне будет не стыдно ему проиграть, – ответил ота. Его руки в это время мягко гладили Илеаса по спине, и тепло проникало сквозь кожу, распаляя и взращивая алый шар пламени, сиявший прямо в центре груди.

Три декады ота не отпускал его. Постоянно Илеас был или на его руках, или на коленях, или сидел в маленькой корзинке из лепестков, которую ота носил за спиной. И всегда Илеаса окружало алое пламя, которое грело его и разжигало огонь в сердце. Но потом ота принёс его к мати. Тревожным был тот день. Алое сердце пульсировало и пробуждало в сознании страх неведомо перед чем. Илеас выглядывал из-за плеча оты и смотрел на небо, вспыхивающее лиловыми сияниями, а потом вздрогнул, когда ота взял его на руки и протянул мати.

– Илеас, ты уже окреп, потому сможешь немного побыть с мати без меня, – сказал он. – Не бойся. Потом я снова возьму тебя и начну учить обращаться с пламенем!

– Ота! – запросил Илеас. – Не хочу пока к мати!

– Ишь ты! – улыбнулся ота. – Да ты совсем отвык от неё!

В этот миг руки мати приняли его, и Илеас снова увидел её лицо. Мати ласково ему улыбнулась.

– Не хочешь побыть со мной? – мягко спросила она.

Илеас ничего не ответил. В руках мати было прохладнее, хотя теперь он чувствовал её нежность и любовь куда ярче, чем в первый день жизни.

– Ота скоро вернётся, – сказала мати, – а пока я присмотрю за тобой.

Она провела ладонью по его лбу, и Илеас почувствовал в теле приятную негу. Глаза его закрылись, и он погрузился в сон на её руках. Когда же он проснулся, мир стал совсем другим… Семейство Атма оказалось растоптано семейством Ниан.

***

Мати Атма держала маленького Илеаса на руках, укутав зелёным полотном, покрывшим её голову и всё тело. Илеас трогал ручками края покрова и золотые ленты на запястьях мати. Ещё вчера на ней не было этого полотна, и он думал, отчего же она решила его надеть? Под покровом было уютно, и там он мог спрятаться от колких взоров чужих дэви и инутов, которые восседали перед большим семейством Атма. Илеас слышал, что сёстры, братья и другие члены семейства негромко шепчутся в волнах, и слова их наполнены печалью и скорбью. А вокруг была чёрная зала, освещавшаяся зловещим оранжево-белым светом, падавшим откуда-то слева. Что-то горячее и страшное излучало его, но Илеас не видел, что именно это было.

– Мати! Холодно! Когда ота придёт? Когда он возьмёт меня? – спрашивал он. Но мати молчала.

Ота пришёл скоро. Илеас ощутил его тёплое поле, и ему стало уютно. Но ота не взял его на руки. Он поклонился мати и, взяв её руку, прильнул лбом к её лбу. Ни слова они не сказали друг другу, но потом ота посмотрел на Илеаса и тронул пальцами его лоб.

– Прощай, Илеас.

Илеас ухватил его за пальцы.

– Куда ты, ота? – спросил он. – Возьми меня! Согрей!

Но ота ничего не ответил. Он отвернулся и ушёл. Илеас ещё ощущал его присутствие совсем рядом. Ота шёл к тому, что излучало свет и жар. А потом волны колко всколыхнулись и… оты не стало.

Илеас заворочался на руках мати, так как в этот миг его алое сердце сжалось от нестерпимой боли. Но мати только плотнее укутала его зелёным покровом. Он хотел спросить у неё, где теперь ота, но тонкий палец лёг ему на губы и Илеас замолчал. Ни слова не мог он произнести больше. А где-то рядом горько вскрикнула одна из сестёр.

Затем подошёл самый старший брат Дилас. Мати молча коснулась губами его лба. И позволила Илеасу взглянуть на него и его супругу. Шана сегодня была облачена в такие же одежды, какие Илеас раньше видел мельком на простых дэви из храма. И она была так гневна, что Илеас даже испугался её и спрятался, не увидев, как они с Диласом простились. А потом он в волнах ощутил, что Дилас пошёл туда же, куда и ота. И исчез навсегда.

После него к мати по очереди подходили остальные братья. И она позволяла Илеасу лишь краткий взгляд, чтобы проститься с ними. Братья смотрели на него молча. В глазах их стояли боль и надежда. Но они ничего не говорили и отходили, исчезая в неведомом жаре.

Только последний брат, Карэл, не сдержался после того, как мати коснулась губами его лба. Из его глаз с шипением выступила чёрная пыль, и он схватился за её руку.

– Мати! – голос его прозвучал в тишине резко, с надрывом, который ота назвал бы неприличным. – Хотя бы Илеаса не отдавай! Скажи ей, пусть не берет! Скажи!

Илеас дёрнулся с рук мати, но она его удержала, а Карэла отстранила от себя.

– Ступай, Карэл. Ты бился вместе со всеми, теперь делай что должно.

Но в это время к мати подскочила Ашмика, сестра и супруга Рокая. Когда Рокай уходил, Илеас услышал её тонкий стон, выражавший глубокую скорбь. А сейчас он взглянул на неё из-за покрова и содрогнулся – глаза Ашмики были выжжены истекающей из них пылью, лицо покрывали трещины.

– Мати! – закричала она на весь зал. – Не отдавай Илеаса! Умоли госпожу Ци! Вступись!

Мати молча попыталась отстранить её рукой.

– Уймись, Ашмика! – крикнула на неё Шана. – Не одна ты тут страдаешь! Не позорься!

Но Ашмика не унималась, она упала на колени и вцепилась руками в покров мати, продолжая умолять её вступиться. Просила она не только за Илеаса, но и за Карэла, который всё не мог отойти и плакал, стоя с другой стороны.

Чужие дэви и инуты молча смотрели на это. Их безмолвие поднималось, как непроглядная тьма, чувства и боль поверженных Атма никак их не трогали, отражались от них и оттого будто больше терзали разрушенное семейство.

Только Нинья Ниан, сидевшая на троне из стеблей, поджала губы, буравя алыми глазами дэвини Атму. А потом, перекрывая просьбы Ашмики и Карэла, прозвучал её надменный голос:

– Потому и пало твоё семейство, Атма. Мои сыновья и дочери никогда не устроили бы такого, даже если бы им пришлось стоять там же, где ты сейчас стоишь.

Илеас ощутил, что в этот миг по телу мати прошла дрожь. Она отвлеклась от осаждавших её детей и прямо взглянула на Нинью. И Илеас посмотрел на неё, чуть высунувшись за край покрова.

– Вот и поклоняйся госпоже за то, что не ты сейчас здесь!

Нинья лишь усмехнулась.

– Ты знала, чем рискуешь, и твоё семейство тоже, – ответила она, – уйми их и отдавай!

Мати ничего не ответила. Шана схватила Ашмику под руки и силой оттащила от матери. Илеас не увидел, что она сделала, только Ашмика вдруг коротко вскрикнула и замолкла. А Карэл поднялся и, утирая слёзы, ушёл, чтобы исчезнуть.

После наступила тишина. Кто-то вышел из рядов чужих дэви, и Илеас услышал незнакомый, но очень страшный голос:

– Атма! Твоё семейство сполна ответило за дерзость. Однако ты не можешь уйти, не предложив Ци своего последнего сына. Он дитя, но если Ци пожелает забрать его, то так тому и быть. Отдай Илеаса!

– Нет, мати! Не надо! – раздался сзади слабый голос Ашмики, но мати даже не оглянулась на неё. Она вышла вперёд и откинула покров, так что Илеас увидел чужих дэви и инутов, которые смотрели на него строго и требовательно. А перед ними стояла высокая дэви в чёрных одеждах и с чёрной энергометкой-треугольником на высоком лбу. Глаза её закрывала плотная повязка, и от взгляда на неё Илеаса всего пронзил холодный трепет. Он сжался, и его обдало жаром – из-за локтя мати он увидел то, что поглотило оту и братьев. Посреди залы из большого круглого проёма выбивался рыжевато-белый столп света. Похожий на пламя, которое жило в груди, но куда более жестокий и беспощадный.

А в этот миг высокий и красивый инут в зубчатом оранжевом венце, который сидел рядом с Ниньей Ниан и держал её руку, вдруг сказал:

– Нэтци Ангас! Как властитель Онсарра-Гитэна я хочу проявить милость. Илеас Атма совсем мал, он не способен осознавать, что произошло с его семейством и потому не заслуживает такой же участи, как его братья и ота, которые нападали на нас. Да, семейство Атма должно быть покорено и лишено продолжения, но сделать это можно и не губя Илеаса. Пусть дэвини Атма отдаст его нам, я приму его в услужение и дам ему имя Ниан. Ты согласишься, Нинья?

Он взглянул на супругу, и суровая Нинья ответила ему коротким взглядом.

– Да, – ответила она, – Илеас будет прекрасным воином! И будет сражаться за нас. Атма, это самое разумное, что ты можешь сейчас сделать. Отдай Илеаса нам с Манджи, а не пламени Гитэна!

– Я ни за что не отдам его тебе! – холодно, но с силой сказала мати, а потом вдруг оскалилась и, сверкнув гневными глазами, издала короткий рык.

– Нет? – Нинья подняла брови, и резко крикнула: – Тогда кидай его в огонь! Пусть сгорит там, как и остальные твои сыновья!

– Нинья! Это слишком жестоко, мы должны договориться! – возразил ей властитель Манджи. Но Нинья жёстко взглянула на него.

– О чём договариваться?! Ты не видишь, что она даже сейчас ничему не научилась?! Не осознала, что я сильнее её! И я, а не она всегда была права!

– Замолчите! – голос дэви в чёрном, нэтци Ангас, перекрыл споры. – Ваша милость не играет никакой роли. Госпожа Ци требует, чтобы Атма отдала Илеаса ей и никому другому. Только она может сейчас решить его судьбу. Атма, ты готова?

– Да, – голос мати прозвучал отстранённо, – пусть будет так, как угодно госпоже Ци.

Илеас сжался. Мати поднесла его к столпу пламени… Илеас попытался ухватиться за край её покрова, за прядь волос, но она мягко разжала его пальцы и медленно протянула его вперёд, прямо в оранжево-белый огонь, окружённый полупрозрачным волновым барьером.

Горячие белые всполохи скользили по её рукам, оставляя на них чёрные следы. А она же смотрела на него широко распахнутыми глазами. Волновой барьер, словно пузырь, окружал Илеаса и защищал от пламени, а мати, должно быть, было очень больно. Но её лицо осталось таким же спокойно-безучастным… только в глубине широко распахнутых глаз пылало напряжённое ожидание. Плотно сжатые губы её не дрогнули, когда она резко отдёрнула руки… белый шар лопнул, и тут же жгучий вихрь лизнул пурную кожу, покрывая её сплошной болью. Белый свет застелил глаза. Илеас попытался крикнуть, позвать на помощь. Но тело не слушалось, оно оставалось неподвижно и горело, горело! А потом… резкий рывок, будто кто-то толкнул его в живот, и Илеас, вылетев из пламени, упал на холодные стебли к ногам нэтци Ангас.

– Мати! Мати! – тут же зашёлся он криком, освобождённый от неподвижности.

Слова неслись по волнам и глохли… Дэви и инуты смотрели на разбушевавшееся белое пламя, будто оно что-то говорило им. И только мати, отняв руки от лица, смотрела на то, как он корчится от боли, но не смела подойти, пока…

– Госпожа Ци помиловала Илеаса! – произнесла нэтци Ангас. – Атма, подойди и забери своё дитя. Госпожа оставляет тебе его жизнь! Она прощает семейству Атма дерзость и даёт шанс расцвести снова. Но берегись. В следующий раз такой милости не будет.

Среди дэви поднялся лёгкий шум, где-то продолжала плакать Ашмика, но мати молчала. Спустя миг её руки мягко подхватили его. Ладони огладили спину и плечи, унимая боль. Он взглянул в её лицо. Из глаз мати струились чёрные слёзы. Они падали на его щёки, на плечи и руки. И мати оглаживала их, омывала его своими слезами, исцеляя от боли.

Зелёный старицкий покров окутал его со всех сторон. Прильнув щекой к его маленькой щеке, мати уносила его прочь из страшного зала.

– Мати… – чуть слышно шепнул он, боясь что она не услышит его сквозь этот шум, который окружает их. Но она услышала. Её пальцы, чуть тёплые и дрожащие, тронули его лоб, и мир, злой и враждебный, исчез…

***

Долгое время память о том, как пламя едва не поглотило его, жила внутри него, заглушённая. Илеас не помнил, как именно ушли братья и ота. Для него они просто перестали существовать. Но однажды эти воспоминания проснулись. Ему исполнился первый эон, когда учитель Мормас впервые привёл его, уже подросшего, в расщелину памяти, и перед глазами предстало восемь обелисков пламени, а за ними – лежащие навзничь ота и братья.

«Прощай, Илеас…» – слова оты всколыхнулись в нём. И Илеас ощутил себя снова таким же крохотным и беззащитным. И будто вновь жгучее пламя охватило его так же, как охватило оту и братьев… Илеас смотрел на их изваяния и слышал шёпот огня, гневный и скорбный, кружащий внутри обелисков, и сердце его не выдержало.

Глаза зажгло, пыль выедала их, выступая наружу. Илеас уткнулся лицом в локоть и спрятал взор. Он явственно чувствовал сердцем пламя, встающее перед ним в виде восьми фигур… Они теперь вечно останутся там, за пеленой смерти.

– Не проливай слез, – сурово сказал за спиной учитель, – они достойно приняли погибель!

Илеас молчал. Только внутри его разрывало от пробудившихся воспоминаний. Столь ярких, будто все это было вчера.

– Ну же, подними голову, как подобает, – велел учитель.

Илеас послушался, убрал руку от лица и ничего не увидел перед собой. На месте его глаз чернели ожоги, но губы его были плотно сжаты, а на искажённом лице замер покой.

Потом был шум. Учитель на руках отнёс его в храм, и дэви окружили его, начали утешать, покрывать его лицо пурой, восстанавливая глаза. Но…

– Госпожа велит привести к ней сына!

И снова шум, встревоженный гомон в волнах, снова куда-то несут, а потом тишина и чьё-то поле, столь покойное, что в нём хотелось утонуть. А потом он ощутил, как каждый его выжженный глаз накрывает что-то лёгкое и тёплое. Когда же он прозрел вновь, то увидел перед собой лицо мати, обрамлённое зелёным старицким покровом.

Мати посадила его перед собой на белый лепесток, и Илеас взглянул в её спокойное лицо.

– За что они погибли? И где мои сёстры?

Мати молчала. И смотрела на него, словно изваяние, будто его боль не проникала в неё и он оставался наедине с кружащими внутри мучениями.

– Зачем ты позволила им сгореть? – спросил он. – Зачем? Где все? Почему я один? Я ведь помню! Я вспоминаю оту... и как ты едва не сожгла и меня! Зачем?

Губы мати наконец едва шевельнулись.

– Дэви должна быть готова отдать всё, если так ей велит Ци.

– Нет! Нет! Ты не должна была!

– Должна, – сказала мати с нажимом, в глазах её светилась прежняя непреклонность.

– Нет! – крикнул Илеас изо всех сил. Его острая жалость к сожжённым братьям и оте, к разорённому и растоптанному семейству распалялась тем сильнее, чем неприступней была мати. И в пламени его сердца начал расти гнев. Она – глава семейства, она могла не соглашаться! Не уступать нэтци! А значит, она… виновата во всем? Этот внезапный вывод так и подстегнул его.

– Это все ты! – крикнул он, даже не думая, взмахнул рукой, и маленький кулачок его с мягким хлопком опустился на её руку чуть выше лент, оплетающих запястье. И в этот же миг он отшатнулся, пугаясь собственного поступка. Мати осталась сидеть, как сидела, даже не посмотрела на маленькое серое пятно, оставшееся на белой коже. А может, это он, Илеас, не мог рассмотреть её чувств, выражающихся в тонком, едва приметном прищуре глаз и слегка дрогнувших уголках губ?

В тот день она больше ничего не сказала ему, только огладила ладонью его лоб, гася тот пожар, который разгорелся у него в сознании после всего. А он потом ещё долго мучился, вспоминая о том, как ударил… Даже став юным, облачившись в одежды инута-воина, уже идеально выдержанный и спокойный Илеас порой не мог смотреть на ту самую руку мати… Он чувствовал как едва заметно начинают кривиться губы. Он старался этого не показывать. Но она наверняка видела, когда говорила с ним, много и полно рассказывая о том, как надо строить семейство, как выбрать дэви и предложить ей союз, как потом обращаться с ней по всем традициям и как передавать ей пламя во время слияния, как принимать сотворённых ей детей, становясь отой, как планировать вместе с ней судьбы сыновей и дочерей, как принимать во власть младшие семейства… И ещё много и многое она говорила ровно и монотонно, прямо глядя ему в лицо. Лишь иногда в её глазах начинало светиться тепло и она упоминала остальных братьев. Припоминала, что Шрис и Рокай были самыми стойкими в нежелании искать дэви и продолжали упорствовать даже когда по исполнении одной эры она приказала им отправляться в странствие и возвращаться с парой. Только гнев оты Данкаса вразумил их обоих, и они создали пары хотя не с чужими дэви, но с сёстрами. Напротив, Дилас, самый старший, поспешил на практике освоить материнские уроки, очень быстро он привёл в обитель дэви из семейства Самфат и вскоре стал отой. Только Карэла она не успела ничему научить, ибо он получил юношеские одежды всего за три декады до падения.

Илеас слушал это, стараясь оставаться таким же непреклонным, как и мати, но внутри у него всё сжималось и трепетало, пылало, плакало и гневалось. И покидая её, приходя в расщелину памяти, он думал. Скоро придёт время, и он найдёт дэви, семейство его перестанут звать угасшим. С укреплённой судьбой он победит на турнирах более серьёзных соперников, и под его власть перейдут младшие семейства из числа тех, кто раньше жил под началом Атма, а его дэви приведёт в жизнь сыновей и дочерей, ещё больше укрепив семейство. Вместе с детьми и подчиненными инутами он освободит сестёр, не только своих, но и сестёр самой мати, и тех дэви, которые были супругами братьев, и их многочисленных сыновей и дочерей… а там, там… Главное сначала – найти её. Такую, которая примет. Мати говорила, что для угасающих Атма это сложно. Но время придёт и она укажет путь. Ему же нужно только послушаться и пойти, даже если воля её покажется ему неразумной. А ведь такая мысль у него была. Он очень удивился, когда мати велела ступать в храм свободных и даже сама засобиралась поехать с ним.

«Но ведь там одни шебды! – заспорил он с мати. – Там же нет высших!»

«Есть, – отвечала мати, – ступай и выбирай, где и как я сказала».

И он согласился и отправился в далёкий храм, предчувствуя, что его ждёт там не слишком ласковый приём.

А потом… перед взором вновь восстала стена белого пламени. И в сердце зародилась тревога.

***

Гаэ вздрогнула и вернулась в себя. Всё так же она находилась в покоях Илеаса и сидела на его коленях, приникнув к нему всем телом. Его ладони лежали на её спине, и лицо было так близко. Гаэ ощущала, что энергометки их на лбу и груди теперь связывают не только тонкие нити волн, но и сама пыль. Она перетекает из его тела внутрь неё, а её собственная точно так же проникает в него и движется, связывая их энергетическим круговоротом… Это рождало в теле приятные ощущения тепла и томной неги. И ей казалось, что Илеас погружён в это. Его глаза сияли рыжим огнём и он был так спокоен… но та боль! Как он мог сейчас не увидеть её? Гаэ ощутила беспокойство. Тревога снедала её, и она больше не могла наслаждаться близостью. Она положила руки на плечи супруга и резко дёрнула головой. Между их лбами сверкнула белая искра. Илеас вздрогнул и зажмурился, но не отпустил.

– Гаэ? – окликнул он её и потянулся к ней лицом, желая слиться обратно. – Что ты?

– Ничего, но давай перестанем.

Гаэ выбралась из его объятий и села на ложе, поджав ноги. Через щель, которая осталась между сомкнутыми стеблями окна, было видно, что небо посветлело и по нему быстро бегут свежие волны, наполняющие пространство тёплым розоватым светом. Значит, они вот так просидели почти всё тёмное время. А Гаэ казалось, что всего миг назад она позволила себе открыться.

Илеас, зажмурившись, потёр руками горячий лоб. Его внутреннее поле всё ещё вращалось вокруг него рыжими лепестками, а сердце пульсировало так быстро, что подсвечивало его тело алым изнутри.

– Илеас! Мне страшно! – сказала ему Гаэ, и он тут же обратил к ней удивлённый взгляд.

– Почему? Ты что-то увидела?

– Это был свет Гитэна. И она, твоя мати, держала тебя в нём. Такого маленького! И отдала… Ты должен был сгореть, как и твои сотворники, и твой ота. Ты помнишь?

Илеас нахмурился.

– Да. Это было, и это мои сокровенные воспоминания, – негромко ответил он, – жаль, что ты увидела это именно сейчас.

– Нет, правильно, что я это знаю, – сказала Гаэ, – просто… Я чувствую! Оно отпустило тебя тогда. Но лишь на время. Ты примешь погибель от пламени! Ты сгоришь там! Если оно меня не обмануло.

Последние слова Гаэ прозвучали в тишине, как звон. Молчание повисло между ними. Гаэ утёрла пальцем пылевую слезинку и отвернулась. Должна ли была она это говорить? Теперь она сомневалась и даже боялась, что Илеас рассердится на неё за то, что она всколыхнула в нём самое тяжёлое из пережитого.

Но он не рассердился. Он сел рядом с ней, и его рука легла поверх её запястья, снова окутывая теплом.

– Послушай, не всякое предвестие может сбыться, – сказал он негромко, – будущее теперь в наших руках. А я верю, что в тебе достаточно воли, чтобы изменить его. Если другие желают моей гибели в огне Гитэна, то я верю, что ты сможешь отвести от меня эту судьбу. Ты ведь не хочешь, чтобы я погиб так?

– Нет, – ответила Гаэ и повернулась к нему, позволяя ему увидеть след от слезы. – Ни за что!

– Ну вот, – ответил Илеас, – и я уверен, ты сильнее, чем о себе думаешь. Я тоже многое видел внутри тебя! Ты не слушаешься, и этим тебя все попрекают. А зря! Ты этого не умеешь, да и не должна уметь. Я теперь понял. Внутри тебя я видел твой дом. Но это был не тот храм, в котором ты пробудилась. И не наш дол. Это было очень странное место! С оранжевым небом, на котором сияло… не знаю, что это. Будто Гитэн без оболочки.

Гаэ не нашла, что ответить. Она склонила голову и приникла лбом к его плечу. Никому она не показывала это видение, даже мати и магистр Джанад не знали таких подробностей. А Илеас увидел, и, кажется, ему это понравилось. Это наполняло её теплом, успокаивая тревогу. А кроме того, всё тело ещё горело. Пыль приятно кружила по сосудам и просвечивала сквозь кожу в тех местах, где Илеас прикасался к ней ночью, мягко оглаживая. Серебрящиеся пятна покрывали её плечи, спину и бёдра. Грудь и живот же вовсе пылали белым светом от пульсации сердца, до сих пор не успокоившегося. Кроме того, новые ощущения появились в утробе. До этого Гаэ воспринимала её как пустое место, белую дыру внутри себя, в которой царит тишина. Заглядывать туда, смотреть в себя, погружаясь в волны, ощущать, что внутри тебя начинаются сотни, а то и тысячи чьих-то путей и жизней, предвидеть смерти – всё это было ей неинтересно, не только из неприязни к пурным коконам, но и по причине того, что она ничего не чувствовала.

Теперь же ей хотелось понять, что в ней происходит, погрузиться в тонкие волны и вслушаться в эту едва приметную пульсацию ниже сердца, которая мягко растекается в животе. Быть может, она даже увидит движение монад! Но для этого ей надо в храм, в покойные залы, ограждённые от суеты.

– Я думаю кое о чем, – сказала она, поднимаясь с его плеча, – интересно, почему прежде я ничего не чувствовала?

– Я догадываюсь, – ответил Илеас, – послушай, наше семейство сможет вырасти, только если ты тоже захочешь. А мне бы очень того хотелось. Я с большой радостью стану отой.

Гаэ тут же поджала губы, теряя благодушный настрой.

– Знаешь, когда мой родич пытался дразнить меня, что я стану чьей-то мати, я всегда запускала в него жгучей звёздочкой, – сказала она. – Боюсь что и сейчас я не готова говорить об этом. После этого слияния со мной происходит что-то странное! Я просто хочу это понять, а не говорю, что собралась творить! Понимаешь, во время инициации дэви сказали мне, что я не смогу творить сама, потому что во мне не образовалось темноты Ци. Она не приняла меня. Да я и не хотела этого! Я не выношу темноту. И я ничего в себе не чувствовала. И мне было страшно вообще как-то постигать творение. Мне казалось, что если меня когда-то заставят творить так, как творят мои сёстры, то я лишусь свободы, потому что придётся погружаться во тьму. Но сегодня что-то зажглось во мне! Как будто пламя. Или нет… И я этого не понимаю! Мне надо…

– Я думаю, моя мати желает поговорить с тобой. Сегодня же, – сказал ей Илеас, – я могу отвести тебя прямо сейчас, если хочешь.

– Что ж, давай, – согласилась Гаэ, – только сначала оденусь!

Она протянула руку и подняла своё платье с края ложа. За ночь оно срослось обратно из крохотных лепестков, но что-то с ним было не так. Гаэ задумчиво рассматривала голубую плотную ткань и ощущала, что не может надеть её на себя с прежней лёгкостью. Илеас тем временем уже оделся: чёрные ленты оплели его, а потом расправились в инутский плащ. Он подошёл к Гаэ и мягко забрал старое платье из её рук.

– Я думаю, тебе пора облачиться в кое-что другое, – сказал он, – ты ведь вчера говорила мне, что будешь жить как высшая дэви.

– А ты сразу и поймал меня на слове! – воскликнула Гаэ.

Илеас улыбнулся:

– Но ты ведь сама чувствуешь, что пришла пора, – сказал он, – а это оставь. Я унесу это к тебе в покои. Поедешь в свободные долы, так и возьмёшь с собой. А теперь…

Он вышел из своих покоев, унося её старое платье, а потом вернулся, держа на руках несколько мерцающих полотен, которые прежде держали при себе слуги, ожидая, когда же Гаэ захочет их взять. А она только сейчас почувствовала желание выглядеть иначе. Она встала перед Илеасом, и он набросил ей на плечи тончайшую ткань, которая сама собой преобразилась в рубашку с золотым воротом и широкими рукавами. Второе полотно Илеас обернул вокруг её пояса, и оно обратилось в длинную юбку. Цвет её сначала был тёмно-зелёным. Но едва Илеас отступил, как материя стремительно обрела глубокий синий цвет.

– В моём храме любят синее, голубое и белое, – с задором заметила Гаэ и осмотрела себя, на этот раз не сдерживая восторга. Белая рубашка излучала голубоватое сияние, которое теперь окутывало дэви мягким облаком. Синяя юбка была более плотной. Её ткань будто струилась, мерцая и растекаясь пластичными складками. Да, теперь Гаэ выглядела не менее внушительно и прекрасно, чем другие дэви на турнире. Она ещё несколько мгновений созерцала свой благопристойный образ, после чего разбила его, испустив восторженный визг.

– Да я сиятельней Инан! – воскликнула она и высоко подскочила, выбрасывая ноги вперёд. Синий подол взметнулся над её раскалившимися добела ступнями. С них слетела мощная молния, направленная прямо в приоткрывшееся окно. Там она с треском распалась на пучок молний поменьше.

Илеас хотя и покачал головой, ограничился только вопросом:

– Кто такая эта Инан? Часто ты её поминаешь!

– Моя бывшая наставница, – ответила Гаэ, переступая гаснущими ногами – от них на стеблях пола оставались прожжённые пятна, – она моя сестра, но всю юность я её не очень-то любила. Она пыталась учить меня, а я не хотела учиться. Только перед моим возвращением мы помирились! Ой!

Она заметила пятна, и, присев на корточки, потёрла их пальцем. Она думала, что в новых одеждах это будет неудобно, но они подстраивались под её тело, нисколько не стесняя движения. Зато Илеас подхватил её под руку.

– Ничего, Гаэ, служители залечат стебли, – сказал он, – просто покои не приспособлены для метания молний. Во дворе или в храме тебе было бы удобнее.

– Я в последний раз, – покладисто ответила Гаэ и улыбнулась, глядя ему в глаза.

Глава 25. Дэвини Атма

Положив ладонь на ладонь Илеаса, охваченную алыми всполохами, Гаэ быстро, но степенно шла вместе с ним по главной обители. На самом деле её так и подрывало сорваться в бег и пронестись в новом наряде по коридорам и саду, чтобы вдоволь насладиться тем, как тонко реагирует ткань на её движения. Но она решила, что в этот день будет вести себя как высшая дэви. По крайней мере до тех пор, пока не поговорит с дэвини Атмой. Она жалела только, что не может в сей же миг показаться сёстрам и шебдам, оставшимся в свободных долах. Встречавшиеся мастера, в том числе и управитель Вандэ, почтительно кланялись ей и восхищались её преображением. Но Гаэ чувствовала, что никогда не увидит в них той непосредственности, к которой она привыкла среди свободных.

Илеас шёл и то и дело бросал на неё внимательный взгляд. Он любовался ею, хотя Гаэ чувствовала, что он немного напряжён.

– Что ты? – спросила она его, когда они вышли в сад, окутанный розоватым светом, излучаемым бегущими по небу свежими сияниями.

Илеас даже засмеялся:

– Удивительно, но мне кажется, что тебе не по нутру быть такой… спокойной, – сказал он, – и мне даже непривычно видеть, что ты так вышагиваешь.

– Не беспокойся, – ответила Гаэ, – как только я обвыкнусь в этой юбке, я ещё разойдусь!

– Ты как будто играешь в высшую дэви! – улыбнулся Илеас. – А может, ты хочешь послушать про сад? То, что я хотел рассказать тебе в самый первый раз. Я теперь понимаю, насколько трудно тебе тогда было.

– Расскажи! – согласилась Гаэ. – Сейчас мне действительно интересно!

И Илеас поведал ей о том, как семейство Атма прибыло на Онсарра-Гитэн девять эр тому назад. И как здесь впервые состоялось празднество конца эры, на которое было приглашено даже семейство Ниан. Лишь позднее оно встало в непримиримую позицию по отношению к семейству Атма.

За этой беседой они дошли до храма. И перед его вратами Гаэ резко остановилась, вспомнив прошлый визит, закончившийся провалом. Да и разве могло тогда сложиться иначе? Сейчас она чувствовала себя другой, действительно высшей, а не терзаемой отчаянием и потерянной юной дэви. Но что сделают сёстры и матери этого храма, когда снова увидят её? Воспримут ли они её как изменившуюся? Сочтут это слабостью или же силой выбора?

Илеас уловил её беспокойство, и его рука стала горячее.

«Не бойся. Ты же со мной. А настоятельница Уната – мудрая, она всё правильно объяснила своим дочерям и сёстрам», – без слов сказал он.

«Ещё бы бояться, заходя в храм, который теперь считается моим, – подумала в ответ Гаэ. – Посмотрим. Но если сегодня всё опять пойдёт как в тот раз, то я не стану сюда больше ходить, а буду ездить к сестре Анут!»

Илеас только покачал головой.

В храме их встретила тишина, но едва они вступили под своды центральной залы, как из-за тонких и полупрозрачных стеблей-колонн выбежали юные дэви в золотистых платьях. В руках их были прозрачные чаши, наполненные мерцающими шариками крохотных звёзд. Дэви брали их руками и рассыпали перед Гаэ и Илеасом. Звёздочки поднимались вверх и окружали властвующую пару мерцающим хороводом. Движения дэви были легки и игривы, однако под взором Гаэ они одна за одной остановились и замерли в нерешительности. Гаэ вгляделась в их лица. Ещё вчера, прибыв на химере в дол Илеаса, она не чувствовала бы себя такой отстранённой от них, как сейчас. Сближение с супругом, окончательный выбор, даже новый наряд – всё это возвысило её. Но смирение юных дэви ей не нравилось. Она отпустила руку Илеаса и подошла к старшей из сестёр, той самой, в лицо которой она когда-то накричала, и спросила:

– Что вы делаете? Это такая традиция?

– Да, госпожа Гаэ, – ответила сестра, поднимая глаза.

– Я просто Гаэ, – ответила дэви, – хочу, чтобы вы пока так ко мне обращались. Я думаю, у меня пока нет власти повелевать вами, и мне бы очень хотелось видеть в вас сестёр. У меня их много осталось в прежнем храме.

Дэви улыбнулась.

– Да, конечно, – ответила она, – моё имя Амала. Мы вас давно ждали, с той поры, как господин Илеас вступил в юность. Но мы никогда не видели, как новая госпожа приходит в храм. Понимаете, госпожа Атма – затворница, она нам не показывается, а других высших дэви мы никогда и не видели. Вы – первая госпожа, которая к нам пришла. И мы не знали, как это происходит, как такая, как вы, привыкает к новому храму, и…

Амала замолкла, так как Гаэ положила руку ей на плечо, обдавая спокойным внутренним полем.

– Мне тоже надо учиться, – сказала она. – И я не знаю, какой госпожой в конце концов я стану! Но точно не такой, какими были сёстры Илеаса и его мати.

И она рассмеялась, но смолкла, ощутив, что к ним кто-то приближается. Это вышла настоятельница Уната и остальные дэви-матери. На этот раз они смотрели на Гаэ спокойно и даже ласково. Они склонили головы, а Уната сказала:

– Мы рады вашему возвращению, госпожа Гаэ. Но мы не смеем сейчас вас задерживать – дэвини Атма желает вас видеть! Я провожу вас к её покоям.

– Отлично! – бодро воскликнула Гаэ. – Мне очень интересно, что она мне там скажет. А ты пойдешь?

Она вопросительно взглянула на Илеаса, снова беря его руку. Но супруг покачал головой.

– Думаю, сегодня ты должна поговорить с моей мати наедине. Я встречу тебя, когда ты закончишь.

Гаэ нехотя отпустила его пальцы и последовала за настоятельницей вглубь древнего храма Атма.

***

Настоятельница Уната проводила Гаэ по недрам твориц и подвела к вратам из золотых стеблей. Гаэ вошла в них уже одна и оказалась в узкой, но очень высокой зале. Своды её шли вверх, как труба, свитая из едва мерцающих сине-зелёных стеблей, но сам потолок тонул в голубоватом тумане. Посреди неё высилось древо – мощный синий ствол вырастал прямо из пола. Ветви вплетались в стены залы, и на них светились золотистым светом жёлтые лепестки огромных соцветий. Всё это совсем не походило на покои мати Ламех, и Гаэ очень удивилась. Она хотела подойти к стволу, чтобы коснуться его, но волны подхватили её и понесли вверх, сквозь туман. Она не успела даже испугаться, как оказалась на огромном соцветии, на самой вершине под прозрачным потолком, через который было видно лиловое небо с текущими по нему световыми волнами.

– Вот же выдумали! – воскликнула Гаэ, вцепляясь руками в лепесток и опасаясь, как бы волны не дёрнули её ещё куда-нибудь. Она огляделась – здесь, наверху, синие ветви древа сплетались в тесное кружево, сплошь покрытое такими же соцветиями, на каком оказалась она сама. А самое большое белое соцветие венчало верхушку древа. На нём восседала дэвини Атма.

На ней был всё тот же зелёный покров, скрывавший тело, а лицо её не было видно из-за мерцающего перед ним золотистого тумана. Но вдруг этот туман стал прозрачнее и исчез. Гаэ с любопытством заглянула в открывшееся лицо дэвини и невольно отпрянула. В прошлый раз она видела его растрескавшимся, покрытым пеплом. Гаэ давно поняла, что мати Илеаса – это та самая дэвини, которую растоптала гневная Нинья. Но только сейчас она прочувствовала это, соединив со своим прошлым. Лицо дэвини Атмы было полно сил, казалось, что покров не защищает её, как слабеющих стариц, а сковывает, держит в неволе. Но дэвини Атма не противилась. Она смотрела на Гаэ бесстрастно и внимательно, точно так же, как смотрела на Илеаса в его воспоминаниях. И Гаэ тоже замерла. Она не могла отвести взора от её лица и не понимала – как вообще с ней разговаривать? Она ведь, с одной стороны, как мати Ламех. Мати тоже много молчит, но всегда скажет в ответ хотя бы одно слово, если Гаэ спрашивает. А госпожа Атама была полна безмолвия.

От этого взаимного созерцания Гаэ отвлекли колебания волн. Она отвернулась от дэвини и с удивлением увидела, что на плоском лепестке перед ней сами собой появляются яства – будто чьи-то невидимые руки расставляли их согласно с заведённым порядком. Гаэ пригасила глаза, чтобы увидеть в волнах, кто же это делает. Она уловила присутствие, но не увидела ни лиц, ни рук… Наверное, то были бесплотные, служащие дэвини, о которых когда-то говорил Эйса.

Как только последняя чаша с пасокой оказалась на своём месте, чужое присутствие исчезло. Однако Гаэ продолжала таращиться на плоды и миски, ожидая, не принесут ли эти невидимые служители ещё что-нибудь.

– Ешь, – прозвучал рядом с ней спокойный голос. Он был так ровен, что Гаэ сперва даже не поняла, что это дэвини Атма обращается к ней. Голод действительно жёг молодую дэви – в странствии она питалась мало, а вечером и ночью ей было совсем не до трапез. Однако набрасываться на угощение при дэвини казалось ей неприличным. Потому Гаэ сначала пристально взглянула на госпожу и спросила:

– А вы почему ничего не берёте?

– Я не нуждаюсь.

Гаэ заметила, что её губы едва шевельнулись при этих словах. Голос дэвини Атма как будто рождался прямо из приглушённого золотистого сияния, которое мягко окутывало её фигуру.

– Понятно, – звонко ответила Гаэ и, протянув руку, взяла чашу с амброзией. Остальные яства она ни разу и не пробовала и не знала, как их правильно есть. А потому, быстро покончив с амброзией, она больше ни к чему не притронулась.

– Не понимаю такой традиции, – сказала Гаэ, ставя на лепесток пустую чашу, – когда один ест, а другой смотрит.

По её внутреннему полю даже пробежала маленькая искра.

– Ты непослушна даже в мелочах, – отстранённо произнесла дэвини Атма. – Покинувшая юность, но всё как дитя. И это хорошо, так как дети вырастают по воле своих учителей. А я желаю вырастить из тебя дэвини, которая покорит сам Онсарра-Гитэн.

Гаэ всю пробрало холодом при этих словах.

– Покорит Гитэн?! – воскликнула она. – Но послушайте! Ведь из-за этого уже были побоища! И ваше семейство, ота и братья Илеаса – все они погибли! Неужели вы хотите повторить подобное в будущем?

Её горячие слова никак не поколебали спокойствие дэвини Атма.

– Я уже ничего не смогу повторить, – ответила она. – Я старица, хотя и полная сил, насильно загнанная под покров. Я могу только желать и направлять. Мои слова – не моя гордыня и не жажда власти. Сам Гитэн… Асу желает обрести госпожу. Она не принимает дэвини Нинью и властителя Манджи, как бы они ни старались убедить всех и себя самих в том, что они – господа над Онсарра-Гитэном. Они верны темноте Ци и больше всего желали бы избавиться от свободных и подчинить себе абсолютно все семейства. Но Асу им не даёт. Она защищает свободные долы, укрепляет судьбы и волю независимых семейств, даже если они этого не замечают и не знают её имени. Я знаю, что Асу примет госпожой только истинно свободную дэвини, лишённую темноты. Я не подхожу ей. Но ты – другое дело.

– Вы хотите меня использовать? – резко спросила Гаэ, вглядываясь в глаза дэвини Атмы.

– Прежде – хотела бы, – ответила дэвини, – когда моё семейство было в силе, я желала присоединить к нему такую, как ты. Подчинить её себе, чтобы она подчинила для меня Асу. После падения я не смею такого желать, я смиряюсь с тем, что однажды мне придётся отступить перед тобой, возможно даже принять твоё имя.

Видишь ли, Гаэ, мати дала мне сильную судьбу и большую жажду власти. Госпожа Ци повела бы меня на сам Анис-Гитэн, вознесла бы меня как нэтци. Но так сложилось, что я избрала не её, а Асу. В Асу я желала обрести настоящую силу и свободу, ибо прежде мне приходилось раз за разом смиряться с тем, что было сильнее меня. Так я смирилась, когда Данкас увёл меня и дал мне имя Унмэй. И хоть потом я и смогла прийти к власти и поставить своё имя выше имени Унмэй, я никогда не чувствовала полного удовлетворения от этого. Я желала стать более могущественной госпожой. Ради этого я прислушалась к Асу, и она привела меня на Онсарра-Гитэн. Здесь по воле Асу я приняла дружбу свободных и самой Ламех Белой. Мне казалось, что за такое Асу должна будет осенить меня могуществом и вознести как властительницу Гитэна. Но лишь после падения я поняла, что Асу ни за что не подчинится темноте. А темнота растоптала меня за непокорность, ей я отдала всё. Она оставила мне лишь Илеаса как надежду и напоминание о моей силе. Я дала ему жизнь, тогда как другие желали ему сгореть в огне. Я знаю, ты и он – вы можете стать тем семейством, которое Асу примет как властвующее. И с которым она вновь взлетит над темнотой Ци. Как то было тридцать эр назад! Но с единственным отличием – вам будет способствовать успех.

– Я ничего не слышала о том, что такого было тридцать эр назад! – воскликнула Гаэ. – В храме мне говорили, что Ци – это темнота, которая будет всегда и хранит вечность, сам Анис-Гитэн. Мир – есть темнота, а свет – лишь капли на его лице.

– Это истина, – негромко ответила дэвини Атма, – но порой свет набирает силу и разрывает темноту. Это и произошло. Тогда Асу и её госпожа попытались перевернуть порядки Большого мира и возвысить свет над темнотой. Но Ци выдержала и стиснула Асу, хотя и не уничтожила. Они не могут существовать друг без друга, как бы ни пытались. Сила Асу способна разорвать сам Анис-Гитэн, она есть желания и воля, и потому её надо держать под контролем. Сила Ци – темнота, она притягивает и поглощает всё. Абсолютная Ци – это погружение в безволие, в чёрную пустоту. Баланс их сил очень тонок, и для сохранения древнего порядка нэтци и старшие дэвини строго соблюдают его. Потому они были так жестоки ко мне. И они будут жестоки к тебе, если позволишь им взять над тобой вверх.

– Но я не хочу этого! – восклинула Гаэ. – И я не хочу войны! Уверена, Асу не желает, чтобы я поступала так, как вы и Нинья!

– Возможно, – ответила дэвини Атма, – Наверянка мы сможем узнать это, только когда приблизимся к этому далёкому будущему. Запомни эти цели, но пока не сосредотачивайся на них. Прежде тебе нужно принять дела дола такими, какие они есть сейчас.

Уже прошла почти целая эра после падения, а наш дол так и не восстановился до конца. Пока Илеас один, ему трудно расширять его, подчинять новых шебдов и принимать на службу свободных инутов. Но с тобой дело пойдёт быстрее. Дэви питают инутов силой, укрепляют их судьбу. И благодаря тебе Илеас скоро станет сильнейшим воителем на Онсарра-Гитэне. Ибо я творила лучшего.

Тебе же, Гаэ, нужно как можно скорее овладеть всеми искусствами дэви. Я знаю о том, как на арене ты побилась с дэви Дашти. Среди младших семейств она опасная противница, но не стоит обольщаться. Ты должна стать сильнее, должна научиться править и принять власть, чтобы называть себя не дэви, а дэвини. А кроме того, тебе нужно крепкое семейство. Ибо судьбами детей дэви расширяет своё влияние. На Онсарра-Гитэне живёт множество семейств, ныне подчинённых Ниан, но прежде носивших имя Атма. Они ждут, когда наше семейство вновь расцветёт. Они отделятся от Ниан, едва только почувствуют в нас прежнюю силу. Мои дочери, сёстры, супруги и дети моих сыновей – все они ждут этого страстнее всех. Они хотят вернуться.

– А Ниан? – спросила Гаэ. – Они ведь наверняка догадываются, предвидят?

– Да, но они чтят законы, согласно с которыми мы считаемся неприкосновенными до того момента, пока сами не вступим в войну с одним из семейств. Мы же не будем торопиться. Нам нужно вырасти. Нинья не станет сейчас этому мешать, ибо её больше волнует другое. Она не хочет пробуждения Асу и полагает, что эта опасность исходит в первую очередь от храмов свободных. Я знаю, она видела тебя на турнире, она не могла не отметить, что ты полна светом. Но то, что ты под моим именем, её успокоит. Она не поверит, что я, дэвини Ци, готова склониться перед светом. – На неподвижном лице Атмы впервые проскользнула слабая эмоция. – Моё последнее смирение в том, что я готова признать главенство света в Большом мире. Нинья такого не поймёт.

– Вы как будто её хорошо знаете, – задумчиво заметила Гаэ.

– Конечно, – ответила Атма. – Когда-то мы с ней были близки и пришли на Онсарра-Гитэн как две сестры. Атма Ниан – так звучало моё имя до того, как Данкас увёл меня и сделал Атмой Унмэй. Нинья же и ныне поклоняется нашей с ней мати, великой нэтци Ниан. И сюда она пришла в поисках большей автономии. Мы с ней всегда жили сложно – то бывали неразлучны, то становились жестокими соперницами. Онсарра-Гитэн и моя дружба со свободными разделили нас окончательно. Мы стали непримиримы, и потому с моим семейством обошлись так жестоко. Когда сталкиваются непримиримые семейства – победитель получает всё. А проигравший должен быть растоптан до основания.

Дэвини Атма смолкла. Гаэ сидела, глядя в её бесстрастные глаза, и долго собиралась с силами, чтобы сказать хоть что-то. Очень её поразили и планы, и неожиданная правда о прошлом госпожи Атмы.

– Ясно, – сказала она наконец, справившись с изумлением. – Вот только насчёт семейства. Я скажу прямо – я не умею творить! Вообще! Во мне нет темноты, а кроме того, хоть Инан и учила меня искать монады, трудиться с пурой и пылью, я не особо-то её слушала. Я сбегала от неё всякий раз, как могла, и была самой плохой ученицей, какую только можно вообразить! Всё потому, что мне было неинтересно. А сейчас… Я что-то почувствовала после того, как Илеас был со мной.

Эмоции, проступившие на лице Атмы, стали чуть ярче, и она вдруг улыбнулась, так что Гаэ почувствовала себя гораздо уютнее рядом с ней.

– Судьбой заповедано, что ни Инан, ни другая сестра не сможет тебя учить, – ответила она, – так что не беспокойся. Если у тебя в уме осталось что-то от их слов, пусть будет. Я же научу тебя высшему творению, великому искусству. Я знаю о темноте. Ты – дэви Асу, и тебе она не нужна. Ибо и Асу умеет давать монады. Внутри неё их мало, но там пребывают те, кто должен был вознестись, если бы Анис Ци не закрыла небеса Белой Вечности. Для них жизнь – это последний шанс преодолеть препятствие безвременья. Немногие дэвини способны сплести судьбы, достойные таких монад. Я научу тебя, как это сделать. Ибо мой Илеас – такой. Асу дала мне его. И ты такая же. Мати тебе не говорила?

– Нет, – ответила поражённая Гаэ, – она оставила эти слова вам.

Дэвини Атма склонила голову, а потом снова улыбнулась.

– Прекрасно, – ответила она, – а чтобы совсем тебя успокоить, я добавлю: не будет никаких пурных коконов!

Гаэ даже открыла рот от неожиданности.

– А вы откуда знаете, что я их боюсь? – спросила она.

– Когда Илеас выбирал себе супругу, твоя мати, Ламех Белая, рассказала мне о тебе. О том, что ты любишь и чего боишься. Я чувствовала, что Илеас выберет кого-то из дочерей самой Ламех. И я была очень довольна, что его притянула именно ты, последняя дочь. Хотя сёстры твои, безусловно, тоже великие дэви, каждая со своей судьбой.

– Да, конечно, великие! – воскликнула Гаэ. – И мои сотворники-шебды тоже хороши!

Атма кивнула.

– Да, я знаю, что Ламех творит таких шебдов, которым порой и инуты завидуют за их волю. Однако как высшей тебе стоит привыкнуть держать шебдов на расстоянии от себя, – сказала она. – На этом я пока хочу завершить наш разговор. Ступай и подумай обо всём, что я тебе сказала. И приходи спустя декаду с первым светом. Я буду ждать тебя как ученицу. А сейчас мне нужен покой.

Перед её лицом снова замерцал золотистый туман, и оно скрылось от взора Гаэ. А потом сомкнулись и лепестки соцветия, на котором она сидела, так что Гаэ осталась одна перед большим бутоном, мерцающем в полумраке. Гаэ немного задержалась, прислушиваясь к волнам. Но в них царила тишина. Она взглянула вниз – там кружил голубоватый туман, и что врат, через которые она вошла, было не видно. Тогда Гаэ поднялась и, крепко схватившись руками за край лепестка, спустила одну ногу вниз, чтобы найти там стебель или ещё что-то, на что можно было опереться. Но волны подхватили её, пыльцы сами собой разжались, и через миг она была уже внизу, под пеленой тумана. Она снова видела перед собой только мощный синий ствол. Но теперь Гаэ внимательней пригляделась к нему и невольно вздрогнула. Ей показалось, что она увидела в нём чьи-то фигуры, закутанные в плащи и оплетённые более тонкими стеблями, которые сходились в единое древо. Гаэ покосилась на туман и подошла ближе, зажгла в руке маленькую звёздочку. Белый свет озарил скрытое за тонкими стеблями лицо шебда. Спокойное, с закрытыми глазами, и как будто пустое. Гаэ смотрела на него и понимала, что это пура, без пыли, не шебд, но его оставленное тело. Почему тогда не рассыпавшееся в прах? Она захотела подойти ещё ближе, прикоснуться, но что-то её остановило. Тишина наполнилась чьим-то присутствием, и волны мягко оттолкнули её от ствола. А тонкие стебли его сжались, придя в движение, и скрыли от её взора потаённое.

Гаэ не стала противиться и пошла прочь… Не раз она ещё придёт сюда и выяснит, как такое возможно, когда тело существует отдельно от отражений.

***

Илеас ожидал Гаэ в небольшой зале перед входом в недра дэви. Здесь было светло, а за окном из золотых стеблей открывался вид на дремлющее под небесными сияниями Море Темноты. Когда Гаэ подошла ближе, Илеас снова взял её за обе руки, привлекая к себе. Его внимательный взгляд устремился ей в глаза. Он коснулся губами её губ и прижался щекой к её щеке. Гаэ снова всю пробрало жаром до самой утробы, но она не отпрянула, позволила внутреннему полю слиться с полем Илеаса. Рядом с ним ей стало спокойнее.

Из этого состояния, отчасти похожего на близость, соединявшую их ночью, Гаэ отвлекло лёгкое колебание волн. Она открыла глаза и оторвалась от лица Илеаса, так что его опять щелкнула по щеке лёгкая искорка. Илеас поморщился.

– Гаэ, что опять? – спросил он.

– Кто-то пришёл! – Гаэ отступила от него и оглянулась.

Илеас тоже обернулся. Ему, откровенно говоря, было всё равно, видит их кто-то или нет. А в залу тем временем зашёл Эйса.

– О, не хотел вам мешать! – сказал он и склонил голову перед Илеасом.

– Ты не мешаешь! – ответила Гаэ и, отпустив руки супруга, подбежала к сотворнику. – Как я тебе?

Она указала на свой новый наряд, которого Эйса вчера не видел.

– Прекрасно! – ответил сотворник. – А я шёл сюда как раз по поводу празднества. Управитель спрашивает, когда вы дозволите шебдам наконец-то отпраздновать появление молодой госпожи.

– Скажи Вандэ, что завтра утром, – ответил вместо Гаэ Илеас, подходя ближе, – сегодня мы хотим побыть наедине.

И он вопросительно взглянул на Гаэ.

– Да, – подтвердила дэви, встречаясь с ним взглядом. – Только я сначала поговорю с Эйсой. А потом буду с тобой! Постой вот тут и подожди меня.

Илеас немного нахмурился, но всё же согласился. Он отступил в сторону, но так, чтобы Гаэ и Эйса оставались в поле его зрения. Эйса покосился на него, а потом кончиком пальца тронул запястье Гаэ.

«Ты специально его так испытываешь? Инутам не нравится, когда их дэви слишком привязывается к кому-то другому, к тому, кто вне семейства».

– Не говори такого! – вслух сказала Гаэ. – Я хоть и согласилась быть высшей, но я буду жить иначе. Я хочу свободно говорить с шебдами, хоть дэвини Атма и против. А с тобой и тем более, ведь ты мой сотворник. Знаешь, сёстры скучают по тебе, они меня спрашивали, не сможешь ли ты прийти в наш храм? Анут тебя приглашает!

– Надеюсь, я приду, – ответил Эйса, – Анут уже посвятили в матери?

– Да, – ответила Гаэ и подошла к нему чуть ближе, – а ещё я теперь знаю имя той, что спит в недрах. И ты… ты всегда знал это? И знал, что я… ну, не такая, как остальные наши сотворницы?

– Я догадывался, – ответил Эйса. – А потом узнал и наверняка. Видишь ли, мати и меня растила не так, как обычных шебдов. Не отрывала от себя насовсем. Ещё очень давно, когда ты только вступила в юность, она говорила со мной. И предлагала выбрать судьбу. Я пожелал избрать тот путь, частью которого стала бы ты. Потому я потом так легко ушёл из храма. Ладно, Гаэ, ступай к Илеасу. Сегодня не совсем тот день, чтобы обсуждать столь запутанные пути будущего.

– Ладно! Но ты же будешь мне помогать, как и раньше? – требовательно спросила Гаэ. – Если я тут высшая, то мне придётся как-то управляться с долом!

– Конечно, – улыбнулся Эйса, а потом обратил взгляд на Илеаса, который снова подошёл ближе, и добавил: – Мне пора идти, Гаэ. В храме много дел.

Он склонил голову и поспешил удалиться. Гаэ смотрела ему вслед, и на сердце ей стало спокойнее. Будто маленький кусочек прошлого остался с ней, несмотря ни на что.

Илеас тем временем снова взял её руку и привлёк к себе, желая приникнуть щекой к её щеке, но Гаэ на этот раз не далась ему.

– Хватит пока, – мягко сказала она и пошла по коридору, потянув его за собой. – Я ещё не привыкла и твои касания слишком сильно волнуют меня!

– Но ведь это и хорошо! – улыбнулся Илеас. – Значит, я для тебя желанный.

– Нет, не хорошо! – возразила Гаэ и ткнула себя пальцем в живот. – Я по-прежнему не понимаю, что со мной происходит! И всякий раз, когда тут что-то не так, припоминаю тех дэви, которые смотрели в меня!

– Мне хотелось бы помочь тебе забыть о неприятном прошлом, – ответил Илеас, крепче сжимая её руку. – Я прикоснулся к тебе, так как чувствую: тебя что-то тревожит. И я хочу тебя успокоить.

– А! Это разговор с твоей мати! Во-первых – у неё очень странный трон! Почему внутри него чьи-то тела?

– Это бесплотные, – ответил Илеас. – Они могущественны и оберегают волны всего дола. Трон мати – это центр дола, хотя это кажется невероятным. То, что они в корнях, – означает отречение. Тела больше ничего для них не значат. Разве в храме свободных ты не видела бесплотных?

– Нет, меня к ним не пускали, – ответила Гаэ. – Инан говорила, что храм рухнет, если я буду служить бесплотным или старицам. А ещё, ты слышал? Твоя мати хочет борьбу! Она говорила мне, что Атма не смогут вырасти, если не будут бороться с другими долами. Илеас, я думаю, это очень опасно! Особенно после того, что я видела в тебе!

– Такова жизнь всех семейств, – ответил Илеас, – все борются друг с другом. Да, Гаэ, я тоже не желал бы войны. Мне хватило единственной, после которой я потерял оту и братьев. Но где-то живы мои сёстры. Как Менкали, они служат другим. Живы и инуты Атма – сыновья моих братьев и сестёр. Только ради того, чтобы освободить их, я соглашусь на борьбу. Идём сейчас в главную обитель, я хочу тебе кое-что показать.

***

Пара вернулась в главную обитель, и Илеас повёл Гаэ в пустующие залы, в которых она прежде пряталась. Гаэ оглядывалась по сторонам, невольно вспоминая те тягостные дни, и радовалась, что они остались позади. Но постепенно она стала узнавать путь и догадалась, куда они идут. Илеас вёл её в храм инутов, и вместе с ним Гаэ смогла свободно пройти в квадратные врата и не почувствовала себя незваной гостьей в ныне покинутом, но прежде кипевшем жизнью и огнём месте. Когда они шли через пустующие дворы, фантомы инутов замирали и молча смотрели на них, но не приближались. Гаэ спокойно поглядывала на них в ответ, и её спокойствие удивило Илеаса.

– Гаэ, ты уже была здесь? Я чувствую, тебе тут всё знакомо!

– Да, – ответила Гаэ, – я заходила сюда, когда была одна. Ты ведёшь меня к расщелине памяти?

Илеас молча кивнул и не произнес больше ни слова, пока они не оказались на месте перед восемью обелисками и лежащими за ними изваяниями. Илеас поклонился им, а потом сел на колени перед столбиком Данкаса. И Гаэ села рядом с ним, не отпуская его руки.

– Это пламя оты, – негромко сказал Илеас, – и моих братьев. Я прожил с ними всего три декады, но помню их всех. Если мы сейчас прикоснемся к обелиску памяти, то они… увидят. Ну, так считается.

Гаэ отвела взгляд. В глазах её жглось, и это были не её слёзы. Она не взглянула в лицо Илеаса, чтобы не смущать, но крепче сжала его руку.

– Да, давай прикоснемся. Пусть они увидят, что ты теперь не один, – негромко сказала она.

Илеас промолчал. Гаэ всё же посмотрела на него и заметила, что лицо его спокойно и только на правой щеке сереет тонкий след, оставленный сбежавшей пылевой слезой. Гаэ подняла руку и осторожно потёрла след, мягко заживляя. Невольно она почувствовала трепет – впервые она исцеляла инута, хотя и в такой мелочи, как след от слезы. Кожа его оказалась более жёсткой и непослушной чем кожа шебдов, но всё же серый след скоро скрылся под касаниями пальцев.

– Прости. Я не могу оставаться спокойным здесь, хотя столько эонов прошло, – негромко проговорил Илеас, поворачиваясь к ней.

– Ничего, – сказала Гаэ, поглаживая его исцелённую щеку, – есть боль, которая долго проходит. Ну, теперь покажем им, что мы вместе?

– Да! – ответил Илеас. – Когда я коснусь обелиска, положи свою руку поверх моей. Не бойся, если пламя покажется тебе грозным. Ота Данкас на самом деле был очень весёлым. Только противники трепетали перед ним.

– Я не боюсь! – ответила Гаэ. – Это ты сам не решаешься!

– Но это очень волнительный момент: представить оте свою дэви! – ответил Илеас. – Ладно, я очень долго ждал этого мига!

Он протянул руку и тронул обелиск кончиками пальцев. И обелиск наполнился алым светом, совсем как тогда. Гаэ взглянула на Илеаса, а потом с хлопком положила свою руку поверх его. И в этот же миг обелиск раскалился докрасна. Поток пламени охватил его, упираясь в своды расщелины. Гаэ ощутила, что руку жжёт, она почувствовала трепет, но смотрела на пламя, не отступая.

А вслед за обелиском Данкаса стали загораться и другие обелиски. Пламя занималось на них и поднималось вверх. И Гаэ ощутила присутствие: не только Данкас и его сыновья восстали перед ними, но и сотни инутов, прежде носивших имя Атма. Они показались в огне как силуэты, наполненные более тёмным и плотным пламенем. И впереди всех стоял ота Данкас, высокий и сильный инут, ничем не уступавший властителю Манджи. Взгляд его остановился на Илеасе и Гаэ, которые поднялись с колен и встали перед лицом пламени.

– Ота! Это Гаэ, моя супруга, – проговорил Илеас.

Данкас обратил взор на Гаэ. Дэви смотрела на него в ответ и невольно удивлялась, как Илеас похож на своего оту. Будто бы дэвини Атма желала продолжить жизнь Данкаса в нём. А ота тем временем едва заметно улыбнулся и поднял пламенную руку.

– Мы принимаем… – прозвучал в воздухе глуховатый голос, и его подхватило эхо, колеблющееся в пламени остальных инутов. Они преклоняли головы перед Гаэ и Илеасом. И только ота Данкас стоял прямо.

– Ступайте, – вновь зазвучало из пламени, – пусть Атма возродятся. И пусть пламя всегда согревает вас.

***

На другой день в доле Атма наступило долгожданное празднество. Снова почти все шебды сошлись перед главной обителью, готовясь торжественно приветствовать возрождённую властвующую пару. Среди расступившихся синих древ отдыхали даже некоторые химеры, в том числе Талит и Аркун. Техники волн закручивали над площадью звёздный вихрь, застилающий небесные сияния, а из храма спустились дэви во главе с настоятельницей Унатой.

Гаэ и Илеас неспешно вышли к ним из врат обители. Илеас держал супругу за руку, а Гаэ, глядя на склонившихся подданых Атма, ощутила внутреннюю дрожь. Впервые её так явно превозносили над собой столькие дэви и шебды.

«Что им сказать, Илеас?» – через прикосновение обратилась она к супругу, который выглядел совершенно спокойным.

«Скажи что-то искреннее! От самого сердца!»

Глаза Гаэ вспыхнули. Она подняла свободную руку, и на её ладони ослепительно сверкнула белая звезда. Гаэ сжала её в кулаке.

– Приветствую! – воскликнула она, собирая на себе всё внимание. – Я Гаэ, дочь свободных долов! Но ныне я ваша госпожа. Я люблю звёзды, и я верю, что вместе мы заставим этот дол сиять!

Она взмахнула рукой и швырнула звезду вверх. Маленькое светило стремительно раздулось и осветило площадь серебристым светом. И вихрь завращался вокруг него, как вокруг доминанты. Гаэ смотрела на свою звезду, представляя вокруг неё теплое оранжевое небо. Волны вокруг неё наполнялись торжественными восклицаниями шебдов, пением дэви. Весь дол Атма, маленький, но единый сиял, охваченный торжеством. Гаэ впитывала в себя эти эмоции, открываясь всем сердцем навстречу будущему. Но и в самый разгар праздника взор её возвращался к звезде, которая сияла над долом не угасая.