Дочь огня

Глава 1

При работе над текстом автор использовал нейросетевые инструменты для редактуры, сохраняя за собой полный творческий контроль и окончательную редактуру.

Моросил дождь. Не ливень, не благословение, так, серая, нудная морось, которая забиралась под одежду, липла к коже, путалась в волосах и, казалось, пропитала собой сам воздух. Вечерело. Степь вокруг серела, таяла, превращалась в однородную пелену без начала и конца, и только шлёпки копыт по мокрой глине отмеряли время: чавк-чавк, чавк-чавк.

Дорога до Крест-Камня была дальней, несколько дней пути. Юки не считала это недостатком. Она любила ездить, любила смотреть, любила саму дорогу, такую разную, что каждый час открывал новый мир за поворотом. В этом движении, в этой смене лиц и земель было что-то родное. Но сейчас, под этим мелким, въедливым дождём, даже дорога казалась усталой.

— До города ещё два дня — пробормотала Юки, вспоминая вчерашнего путника. — А до селения орков пара часов.

Она никогда не была у орков. Слышала разное. Говорили, они грубы, вспыльчивы, не любят чужаков. Говорили и другое, ценят силу, уважают тех, кто не ноет, и держат слово.

— Посмотрим — шепнула она лошади. Та всхрапнула, будто сомневалась.

Дождь не унимался. Холод уже добрался до самых костей, а впереди, где-то за серой завесой, угадывалось селение. И в нём, крыша, огонь, тепло. Пахло оттуда, казалось, дымом и сухой травой, так, во всяком случае, ей чудилось.

— Переночую у орков — решила Юки. — А там будь что будет.

Лошадь под ней всхрапнула на этот раз соглашаясь и прибавила шагу.

Селение встретило её фонарём. Ярким, масляным, он висел над вывеской: «Коричневый бык». На деревянной табличке был вырезан мощный бык с низко склонённой головой, символ упрямства и силы.

— Надёжно — прокомментировала Юки, спрыгивая на мокрую землю. — И без пафоса. Мне нравится.

Лошадь фыркнула из-под навеса, жуя овёс.

— А тебя никто не спрашивает — шепнула Юки и толкнула дверь.

Ну и ну.

Она никогда раньше не видела орков, только слышала рассказы отца и братьев, короткие и сухие, да обрывки слухов. Теперь же она смотрела во все глаза, стараясь делать это не слишком заметно.

Их трудно было не заметить. Под два метра ростом, широкие в плечах, мощные, но не грубые. Кожа разных оттенков зелени: от цвета молодой листвы до глубокого, почти болотного, с золотистым отливом, который играл при свете очагов. Волосы чёрные, прямые, у многих забраны в высокие хвосты или аккуратно зачесаны назад, открывая высокие скулы, миндалевидные глаза и чуть заострённые уши, не такие длинные, как у эльфов, но заметные, подвижные. Когда кто-то из орков оборачивался на шум, уши чуть заметно двигались, ловя звуки.

- Как у зверей — подумала Юки. — Или у тех, кто привык слушать лес.

Черты лица точеные, с легкой азиатской мягкостью, но жёсткие, словно кто-то выточил их из камня, а потом добавил изящества. Нижние клыки выглядывали из-под губы, придавая улыбке хищное, но не злое выражение.

Никто не обернулся. Никто не насторожился. Для них она была просто ещё одним путником, промокшим под дождём, не более чем тень у порога.

Она все смотрела, не в силах отвести взгляд. Такими она их не представляла. Орки из сказок были грубыми, неуклюжими, почти звероподобными. Эти же... в них было что-то завораживающее. Опасное, но красивое. Как хорошо наточенный клинок.

Слова не находились. Она только помотала головой и двинулась к стойке, краем глаза отмечая, как один из орков, молодой, с высоким хвостом и татуировкой на скуле, мельком глянул в её сторону. И тут же отвернулся к кружке.

За стойкой возвышался трактирщик, старый мощный орк, под два с лишним метра, с широкими плечами, которые помнили не одну битву. Левый глаз его смотрел остро и цепко, а правый скрывала потёртая кожаная повязка. Лицо пересекал глубокий шрам от виска до скулы, след от когтей, которые едва не забрали жизнь.

Он молча наливал кружки, принимал плату, и каждое его движение дышало тяжелой, неторопливой силой. Юки подошла к стойке, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до уровня его глаз.

— Добрый вечер — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Мне, пожалуйста, ужин и комнату на ночь.

Старый орк скользнул по ней взглядом, быстрым, оценивающим. Только кивнул коротко и указал пальцем на свободные комнаты в конце коридора.

— Спасибо — кивнула Юки и, подумав, добавила: — Выглядит внушительно. Шрам, я имею в виду. Наверное, была хорошая драка.

Трактирщик глянул на неё сверху вниз. Очень долго глянул. Юки уже пожалела, что открыла рот, но потом уголок его рта дёрнулся, то ли усмехнулся, то ли вспомнил что-то.

— Медведь — сказал он коротко. Голос у него был низкий, как камни пересыпает.

— Медведь? — удивилась Юки. — И кто победил?

— Я — он показал на череп медведя что возвышался над камином.

Юки, не сдержав улыбки. — Лучший исход для драки с медведем.

Трактирщик хмыкнул, или это показалось и отвернулся к кружкам. Разговор был окончен.

Она села за самый дальний стол, повесила плащ на спинку стула, устало откинулась на деревянную стену и позволила себе наконец выдохнуть.

— Ну вот — подумала она, оглядывая зал. — Я в таверне у орков. Папа бы сказал: «Юки, ты сошла с ума». Мачеха бы всплеснула руками, а потом рассмеялась, она всегда умела найти светлую сторону даже в моих безумствах. Братья бы... братья бы сказали: «Ну наконец-то, наша малышка вышла в большой мир!»

Орки пили, ели, спорили. Кто-то громко рассказывал историю, и соседи по столу то хохотали, то возмущённо стучали кружками. У одного из них, совсем молодого, клыки ещё не полностью выросли, и он то и дело прикрывал рот ладонью, когда смеялся, стеснялся, что ли?

- Милота — подумала Юки и тут же себя одёрнула. — Не «милота», а опасный воин. Который может оторвать мне голову, если я скажу это вслух.

Долго ждать ужин не пришлось. Молодая орчанка выше Юки на голову, шире в плечах, с изумрудной кожей, отливающей в полумраке тёплой зеленью, поставила перед ней тяжёлую деревянную тарелку и кружку. Длинная чёрная коса была перекинута через плечо и перехвачена кожаным шнурком с медной бляшкой, а на миндалевидных глазах, чуть раскосых и очень ярких, играли блики от очага. Черты лица, точеные, скулы высокие, острые. В ухе покачивалась маленькая серебряная серьга, колечко с зубом какого-то зверя. Обычная одежда: тёмная льняная рубаха, подпоясанная широким ремнём, кожаные штаны, высокие сапоги со шнуровкой. Но в её движениях чувствовалась такая плавность, будто она не шла, а скользила между столами, и тяжёлая тарелка в её руках не гремела, а бесшумно опустилась на стол. Запах ударил в нос и Юки забыла обо всем на свете.

Кролик был запечен целиком, в травах, которые она не могла узнать, но от которых рот наполнялся слюной. Розмарин? Чабрец? Что-то ещё, пряное и терпкое, чего она никогда не пробовала прежде.

- Если меня сейчас кто-нибудь отвлечёт, я буду очень зла — подумала она, хватая кусок мяса. — Очень-очень зла.

Мясо было мягким, таким, что не жуёшь, а только прижимаешь языком к нёбу, и оно само тает, оставляя после себя травяную горечь и пряный сок. А чай, тёмный, почти янтарный, будто в кружку накапали жидкого тепла, пах мёдом и сушёными ягодами, и от него тянуло костром, зимним, далёким, от которого греются даже те, кто давно забыл, что такое холод.

Юки отломила кусок, отправила в рот и прикрыла глаза.

Вот ради этого — подумала она, жуя, — ради этого стоило мокнуть три часа под этим дождём.

Она прислонилась к кружке, вдохнула пряный пар, и в тот же миг усталость навалилась сразу, всей тяжестью. Не та, что приходит после долгой дороги, другая, глубокая, будто сам дождь пробрал её до костей, вытянул последние силы.

Даже плащ не спас. Тот самый, демонский, из отцовской казны, пропитанный чёрным воском и смолой корней, что растут на границе Бездны. Говорили, он держит любой поток, хоть ливень, хоть водопад, если в него сунуться. Говорили братья, хлопая по плечу: «С ним тебе и огонь не страшен, и вода…тьфу». Врали.

Вода нашла щель. И теперь Юки сидела в чужой таверне, в чужом селении, с чужими запахами, и грела замёрзшие пальцы о горячую кружку.

— Ничего, — шепнула она себе. — Сейчас поем, выпью и согреюсь.

Дверь с грохотом распахнулась.

В зал ворвался мальчишка-орк, уже высокий, нескладный, с торчащими в разные стороны чёрными волосами и испуганными глазами. Клыки, ещё не такие большие, как у взрослых, выглядывали из-под нижней губы, придавая его лицу растерянно-испуганное выражение.

— Там! Там вождь созывает всех! Шаман уходит… — выкрикнул он и тут же выскочил обратно в темноту.

На секунду в таверне повисла тишина. А потом все смешалось.

Лавки и столы отодвигались с грохотом, кружки опрокидывались, расплескивая остатки питья. Орки вскакивали, накидывали кожаные куртки, что висели у каждого на спинке стула, и бегом выскакивали за дверь. Тяжелые шаги сотрясали деревянный пол, голоса сливались в тревожный гул. Кто-то перекрикивался на ходу, кто-то выбегал, уже застёгивая ремни.

Через несколько мгновений таверна опустела.

Юки осталась сидеть одна за своим столом. В руке недоеденный кусок кролика. Перед ней остывающий чай. А в ушах все ещё звучало:

«Шаман уходит…» Она медленно отложила мясо. Сердце стукнуло где-то у горла.

Шаман.

Юки поднялась.

Она могла бы остаться. Доесть ужин, допить чай, лечь спать, а утром продолжить путь в Крест-Камень. Но ноги уже сами несли ее к выходу.

Уход шамана, это всегда большое и грозное испытание для селения. Если есть его ученик-помощник, который сможет правильно его проводить то хорошо. Если нет... то дух может задержаться, рассердиться, забрать с собой покой, удачу, а то и жизни тех, кто остался. Она знала это.

Накинула плащ, еще сырой, но уже не такой холодный и шагнула в темноту.

Дождь, который моросил весь вечер, теперь лил как из ведра. Тяжелые капли барабанили по крышам, стекали по лицам, смешивались с грязью под ногами. Но народу на улице было много. Орки шли молча, плотной толпой, не обращая внимания на потоки воды, что хлестали по их спинам, не ускоряя шаг, не пряча лиц. Они шли в одну сторону, к деревянному дому на краю селения.

Света почти не было, лишь редкие масляные лампы под навесами да тусклое мерцание из окон, но орки уверенно двигались в темноте. Их фигуры, подсвеченные редкими бликами, казались высеченными из тьмы, высокие, мощные, непоколебимые. Кожа блестела под дождем, волосы прилипли к лицам, но никто не отводил глаз от пути. Даже мальчишка, что ворвался в таверну, теперь шел среди взрослых, стиснув зубы, сжав кулаки.

Юки двинулась следом, стараясь держаться чуть в стороне, не мешаясь под ногами. Плащ промок мгновенно, волосы прилипли к щекам, но она почти не замечала холода. В воздухе висело что-то тяжелое, тревожное, не только дождь, не только ночь. Что-то, что заставляло духов молчать.

Юки почти добралась до дома, когда из темноты, перекрывая шум дождя, прозвучал чей-то низкий, тягучий голос:

— Старая рука разжалась. Новая сжала посох.

Орки, стоявшие впереди, медленно опустились на одно колено. Кто-то, прямо в грязь, даже не поморщившись. Тяжёлые тела сгибались, будто под невидимой ношей, и земля под ними тихо вздыхала, то ли принимая, то ли прощая.

Они коснулись ладонями мокрой земли. Пальцы уходили в чёрную слякоть, но никто не отдёрнул руку, никто не вытер грязь об одежду. Так держат только самое святое — или самое страшное.

И лишь после этого выдохнули. Один долгий, общий выдох, от которого у Юки по спине побежали мурашки. Будто кто-то невидимый сжал воздух в кулак и разжал, и этот вздох сотен глоток прокатился над толпой, смешиваясь с шумом дождя.

Всё.

Значит, новый шаман проводил старого. Обряд свершен. Переход случился. Так должно быть. Так было всегда.

Но почему же так тяжело дышится?

Юки остановилась, вцепившись пальцами в мокрый плащ. Сырая кожа чуть хрустнула под пальцами, но она не ослабила хватку, держалась за него, будто за единственное, что ещё не давало упасть.

В воздухе висело что-то липкое, чужое. Не дождь, не ночь, другое. Тяжёлое, как чужая боль, которая не твоя, а лезет под кожу. Духи молчали. Не просто не отзывались, они будто отвернулись, спрятались, затаились. Там, где всегда был шёпот и движение, теперь зияла пустота. Холодная, плотная, как первый лёд на лужах.

Она чувствовала это каждой клеткой. Дар, который всегда был для неё источником света и связи, сейчас кололся изнутри холодной иглой. Острой, тонкой, не вытащить, не забыть.

Что-то было не так.

Она не знала, что именно. Не знала, как это объяснить. Может, обряд провели не тем голосом. Может, тот, кто закрывал дверь, забыл открыть окно. Может, сам дух не хотел уходить, или его не хотели отпускать.

Но тело уже напряглось. Мышцы закаменели, дыхание перехватило. Глаза, янтарные, всегда такие тёплые, начали наливаться золотом, будто кто-то зажёг внутри лампу. Зрачки, прежде круглые, вытянулись в вертикальные щели, как у змеи, как у демона. Мир вокруг стал чужим, резким, будто кто-то дёрнул занавеску.

А по коже побежали первые золотые искры. Они вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли, складываясь в узоры, не те, что она рисовала сама. Древние. Чужие. Язык, которого она не учила, но который всплывал из глубины, из самой крови: знаки пламени, письмена забытых договоров. Они горели на скулах, на шее, на руках, и гасли, стоило ей выдохнуть. На лбу едва проступили очертания рогов, маленьких, изящных, цвета тёмного янтаря. Они не были видны в темноте, но Юки чувствовала их, как чувствовала чужой взгляд.

Не здесь. Не сейчас.

Она заставила себя дышать ровно, гасить огонь дыханием, прятать знаки обратно под кожу. Зрачки нехотя округлились, золото в глазах потускнело. Рога исчезли.

Но ощущение не уходило. Оно росло, давило на грудь, заставляло сердце биться чаще, а ладони сжиматься в кулаки так, что ногти впивались в кожу.

Что-то было не так с этим обрядом. Или с тем, кто его провёл.

Но кто она такая здесь, чтобы оспаривать чужие ритуалы?

Чужачка. Без рода, без голоса, без права. У неё нет ни посоха, ни места в этом кругу. Только дар, который сейчас больше походил на проклятие.

Юки разжала кулаки, повернулась и пошла обратно в таверну.

Внутри было пусто. Тихо. И почему-то неуютно, так бывает, когда возвращаешься в дом, где только что горел свет, а теперь погасили.

Остывший кролик всё ещё ждал на столе. Юки села, доела молча, не чувствуя вкуса, только механически жевала. Чай давно стал холодным и горьким, и она допила его одним глотком, поморщившись, но не оставив ни капли.

Потом поднялась, прошла в комнату, которую выделил старый трактирщик. Дверь скрипнула, длинно, жалобно, будто извиняясь за то, что её потревожили.

Упала на постель, не раздеваясь. Уставилась в потолок. Там, в темноте, проступали трещины в бревне, и ей казалось, что они складываются в знаки, те самые, что недавно горели на её коже.

Снаружи всё так же шумел дождь. Уже не ливень, а усталая, сонная возня, капли били не по крыше, а по лужам, и звук был глухой, как вздохи.

Где-то далеко ещё звучали голоса орков, отрывистые, низкие, но они постепенно затихали, растворяясь в ночи. Один голос сорвался на смех, потом другой, и оба оборвались, будто кто-то прикрыл дверь.

- Завтра, — подумала Юки. — Завтра я уеду.

В Крест-Камень. К другим людям, к другим заботам, к запахам, в которых не будет ни полыни, ни тревоги. То, что случилось здесь, не её дело. Не её народ. Не её ритуалы.

Она закрыла глаза. Темнота за веками была похожа на ту, что ночью стояла над степью, густая, вязкая.

- Не моё, — повторила она мысленно. — Всё это не моё.

Но духи молчали. Они не спорили, не убеждали, не шептали свои обрывки. Они просто молчали. И это молчание было тяжелее любого крика, потому что в нём не было ни надежды, ни прощения, ни даже укора. Только пустота, которую ничем не заполнить.

Глава 2

Она стояла на пригорке, широко раскинув руки, и ветер тут же набросился на её волосы, чёрные, с огненными прядями, что вспыхивали на солнце, будто угли, если дунуть на них. Длинные, ниже пояса, они жили своей жизнью: то взлетали, то падали на плечи, и ветер играл с ними, как кот с клубком, никак не мог поймать. Одна прядь, самая непослушная, упала на лицо, и Юки, засмеявшись, сдула её. Прядь взвилась, ужалила ветер в ответ, и снова упала.

— Ну хватит — рассмеялась Юки, пытаясь удержать непослушную прядь. — Я сдаюсь, ты победил.

Ветер в ответ дунул сильнее, и она зажмурилась, подставляя лицо солнцу. Кожа белая, почти фарфоровая, с лёгким румянцем, веснушками на чуть курносом носу и ямочками на щеках, такими глубокими, что, казалось, в них можно спрятать секрет. Она улыбалась, этому дню, ветру, солнцу, степи. Всему сразу. И казалось, что сама степь улыбается ей в ответ.

Она была хрупкой, невысокой, почти невесомой на вид, но в каждом её движении чувствовалась пружинистая сила, как у тетивы перед выстрелом. Когда она шла, трава под её ногами почти не пригибалась, будто стеснялась лишнего шороха. А когда смеялась, этот звонкий, заливистый, заразительный смех разлетался, и даже птицы на миг замолкали, прислушиваясь.

Степь.

Вы видели степь весной?

Она прекрасна. Духи природы потягиваются после долгого зимнего сна. Трава пробивается сквозь прошлогоднюю стерню, настырная, зелёная, вся в капельках утренней росы. А там, где земля прогрелась сильнее, из неё выстреливают тюльпаны: алые, багряные, огненные. Они не раскрываются, они вспыхивают, будто кто-то чиркнул спичкой по степи.

— Это вы специально, да? — шепнула Юки, глядя на них. — Чтобы я не забывала, кто я?

Цветы молчали. Или просто не собирались ей отвечать.

Юки перевела взгляд на тюльпаны, на их жаркое, живое пламя, и где-то вглубине шевельнулось что-то смутное, неоформленное. Мать. Саламандра, давшая ей кровь и огонь. Юки почти не помнила её, только тепло, пахнущее серой и весенней грозой, да смутный силуэт на границе снов. Иногда ей казалось, что мать улыбается оттуда, из пламени, и этот огонь тюльпанов, её улыбка.

— Наверное, ты любила степь, — тихо сказала Юки. — Запах полыни, ветер...

Она не договорила. Цветы молчали, но теперь в их молчании ей слышался ответ. А над всем этим, запахи. Весенняя полынь пахнет терпко и мягко, в её аромате, утренняя роса и древняя тоска по вечности. К ней примешивается чабрец, медово-пряный, тёплый. А ещё, нагретая солнцем земля, та самая, чернозём, который дышит после дождя, и сухая прошлогодняя трава, в которой всю зиму прятались ветры. Юки прикрыла глаза, втянула носом воздух и улыбнулась чему-то своему.

Материнские руки, — подумала она. — Именно так пахло от мачехи, когда она поправляла мои волосы.

Она была первой, кто принял Юки в том холодном, чужом доме. Первой, кто протянул к ней руки — не из долга, не из жалости, а просто потому, что не могла иначе. И полюбила. По-настоящему, как родную. Юки иногда забывала, что не её это кровь, — так крепко и тихо та любовь держала.

Ветер перебирает эти запахи, носит над степью, и кажется, что сама земля дышит. Юки любила это. Любила запахи, дыхание, эту древнюю, неспешную жизнь. Все было близко ей по духу и по дару. Поэтому она и стала изучать шаманство. Чтобы слышать мир, который всегда был ей родным.

Она села на траву, поджав ноги легко, гибко, будто костей в ней и не было. Сто шестьдесят пять сантиметров роста, тонкокостная, она всегда удивляла тех, кто видел её впервые: как в такой хрупкой может быть столько движения?

— Завтракать — объявила она себе и разложила перед собой еду, прихваченную из таверны. — И никакие духи меня сейчас не отвлекут.

Она только протянула руку к краюхе хлеба, и воздух вокруг дрогнул.

Ну вот — вздохнула Юки. — Сказала же.

Они пришли беззвучно, как всегда. Ни ветер не изменил направления, ни трава не пригнулась. Просто в один миг мир стал другим — плотнее, глубже, будто кто-то приоткрыл завесу, за которой всегда было больше, чем видит глаз.

Духи этих мест стояли перед ней.

Они не имели ни лиц, ни голосов — только присутствие. Холодное, плотное, как первый лёд на лужах. Юки чувствовала их кожей: там, где они касались мира, воздух становился тяжелее, а звуки — глуше, будто кто-то накрыл степь огромным стеклянным колпаком.

Они стояли вокруг неё полупрозрачные, как утренний иней на траве, что тает от первого дыхания солнца. Не люди, не тени, память. Слепок того, что когда-то здесь было: смех, ссора, чья-то ладонь, сжимающая чужую руку. Иногда в их глубине проступали лица, молодые, старые, злые, усталые, и глаза смотрели долго, не мигая, и в их глубине колыхалось что-то похожее на мольбу. Но стоило моргнуть, и лица исчезали, оставляя после себя только ощущение.

Они кружили вокруг неё, пронизывая воздух беспокойством. Юки медленно отложила еду. Ладони сами собой легли на колени, пальцы расслабились, голова чуть склонилась, поза шамана, готовая к слушанию. И их голоса зазвучали, не громко, но так, что невозможно было не слышать:

— Корень выдернули — дерево стоит, корней нет.

— Река ушла в землю — вода здесь, а выпить нельзя.

— Порог переступили — за порогом никто не ждёт.

— Старый дуб засох, но не упал. Новый лист не распустит.

— Дверь захлопнули до того, как вышел.

— Выпусти. Отвори. Позови как надо.

— Всё не так...

— Вернись...

Они вздыхали. Эти вздохи были похожи на шелест сухой травы под первым снегом, на треск льда на реке перед ледоходом, на звук, который издаёт мир, когда что-то в нём безвозвратно ломается. В них слышалась такая тоска, что у Юки сжалось сердце, а по коже побежали мурашки.

Ветер, ещё минуту назад такой легкий и игривый, теперь казался тяжёлым, напитанным чужим горем. Он не играл с волосами, он путался в них, цеплялся, пытался удержать. Травы вокруг притихли, прижались к земле, будто тоже слушали. Даже солнце, только что такое ласковое, словно потускнело, спряталось за тонкую пелену облаков.

Она знала это состояние. Когда мир между живыми и неживыми истончается до предела. Когда духи говорят не словами, а самой своей сутью. И ты не можешь не слышать, даже если хочешь.

Глава 3

Так и не позавтракав, Юки вскочила на лошадь.

— Прости — шепнула она, хлопая животное по шее. — Поешь потом.

Лошадь всхрапнула, то ли обиделась, то ли поняла. Юки развернула её обратно, к селению, и пустила рысью. Ветер снова рванул волосы, но теперь не играл, хлестал по лицу, будто торопил. Желудок предательски заныл, напоминая о недоеденном хлебе и остывшем чае.

— Молчи — велела ему Юки. — Сама виновата.

Но ноги уже сами сжали бока лошади, и та, почуяв хозяйскую решимость, всхрапнула, коротко, по-боевому, и прибавила ходу. Копыта застучали чаще, выбивая из мокрой земли комья, и степь вокруг понеслась назад размытой полосой.

Всё так же пахло полынью и чабрецом, но теперь в этих запахах Юки чудилась тревога, или это просто нервы, потому что в голове всё ещё звучали голоса духов, вязкие, как дёготь:

«Вернись... Выпусти... Отвори...»

Она мотнула головой, отгоняя наваждение, и даже хлестнула себя ладонью по щеке, легонько, так, чтобы прийти в себя.

— Еду, еду — буркнула она в пространство. — Не гоните. Сама знаю.

Лошадь под ней фыркнула, то ли согласилась, то ли посмеялась.

Чужаков нигде не любят. Братья рассказывали, не раз, не два, а так, что Юки потом во сне эти истории снились. Как их в одном селении камнями встречали, в другом ворота запирали, а в третьем и вовсе из рук кормили, да за спиной нож точили. Сидят бывало вечером у камина, ноги вытянут к огню, и начинают. Старший, Дравегон, мрачный, как туча, цедит сквозь зубы: «Запомни, сестрёнка: в чужом краю не верь ни улыбке, ни слезе. И хлебом не корми, обманут». А средний, Велкар, тут же подначивает, глаза хитрые щурит, усмехается: «Ой, Дравегон, какой ты суровый. А сам-то, когда в портовых тавернах эльфийку с косой до пяток увидел, три дня ходил, как пришибленный, и всех угощал!» Дравегон тогда побагровел, кулачищи сжал, ну, думает Юки, сейчас Велкару влетит, но старший только рыкнул: «Не твоё дело, язык без костей», и отвернулся к огню, а сам покраснел до ушей.

Велкар же, не будь дурак, тут же повернулся к Юки, подмигнул, мол, знай наших, и продолжил: «А я говорю: чужак он всегда либо враг, либо дурак. Пока не докажешь обратное». Дравегон, не оборачиваясь, бросил через плечо: «Не учи её своей дипломатии. Скажи прямо: не лезь, куда не звали», и для острастки показал среднему кулак за спиной, думая, что Юки не видит.

Юки тогда смеялась, звонко, заливисто, до колик. Даже младший Шандар, который обычно молчал и только улыбался, прыснул в кулак. Но сейчас смеяться не хотелось.

Степь вокруг стыла, трава пригибалась под ветром, и где-то далеко, у самого горизонта, небо уже начинало сереть. Дом, отцовский, с его вечными спорами и теплом, остался далеко позади. А впереди были только орки, их шаман, да тяжёлое, липкое чувство, что всё идёт не так.

— Ладно, — выдохнула Юки, поправляя съехавший плащ. — Разберёмся.

Лошадь под ней всхрапнула, на этот раз без насмешки, а так, будто спросила: «И долго ты будешь себя уговаривать?»

Юки не ответила. Только пришпорила лошадь легонько и направила обратно к селению.

Вернувшись в таверну, она снова подошла к стойке. Старый орк глянул на неё из-под лохматой брови, чуть приподнял её. В этом жесте читалось и удивление, и вопрос: «Уже?» Но он ничего не сказал, только принял плату и молча кивнул на ту же комнату.

Юки не стала ничего объяснять. Взяла у молодой орчанки такой же завтрак, хлеб, чай, мясо и пошла в комнату.

В комнате она первым делом стянула с себя полусырой плащ, повесила его на спинку стула и принялась рыться в дорожной сумке. Платье, в котором она мокла три часа, было безнадёжно мятым, но для прогулки по селению требовалось что-то другое. Не парадное, нет, но, чтобы и удобно, и глаз радовало.

— Ага, — шепнула она, вытаскивая кожаные штаны. Тёмные, мягкие, облегающие, они сидели как влитые. Поверх, лёгкая туника сиреневого цвета, с длинным рукавом, присборенная на груди. Ткань мягкая, чуть бархатистая на ощупь, как старая добрая фланель, но тоньше и струящаяся. Неброско, но со вкусом.

Юки поправила вырез, тряхнула волосами, и огненные пряди заискрились в скудном свете свечи.

— Вот так лучше— сказала она своему отражению в мутном зеркальце. — А то как чучело.

Потом села на кровать, поджав ноги, и уставилась в одну точку на бревенчатой стене. Тишина была плотной, почти осязаемой, только где-то далеко внизу глухо позвякивали кружки да скрипели половицы под чужими шагами.

— И что теперь? — спросила она вслух.

Никто не ответил.

Юки откинулась на подушку, уставилась в потолок.

— Значит, так — сказала она тихо, будто уговаривала саму себя. — Просто наблюдать. Не лезть. Ждать, когда понадоблюсь.

Повисла пауза. Где-то за стеной скрипнула половица, коротко, жалобно.

Она съела завтрак, не чувствуя вкуса, механически, как в прошлый раз, и запила холодным чаем. Но внутри всё зудело, не давало покоя.

— Да ну его — вдруг сказала Юки, вставая. — В Крест-Камень я всегда успею.

Она поправила тунику, одёрнула край штанов, достала из сумки другой плащ, эльфийский, серый. Он ниспадал крупными мягкими складками, прятал фигуру, а глубокий капюшон был так велик, что его можно было натянуть почти до пояса. Юки надела плащ, но капюшон откинула не полностью, оставила так, чтобы лицо оставалось открытым, обрамлённым серой тканью. Вышла из комнаты. Потянуло запахом дыма и дождя. В общем зале, орки уже снова сидели за столами, шумные, громкоголосые, такие же прекрасные и опасные, как хорошо наточенный клинок.

— А пойду-ка я прогуляюсь — шепнула Юки себе под нос. — На орков посмотрю и себя покажу.

Она толкнула дверь и вышла на улицу. Дождь уже кончился, только редкие капли падали с крыш, звеня по лужам, и в воздухе пахло влажной землёй и пресной травой, и солнце уже пробивалось из-за туч. Плащ чуть колыхался на ветру, открывая ноги в кожанных штанах и край сереневой туники, и Юки впервые за день почувствовала себя не усталой путницей, а собой.

Селение жило своей жизнью: орчанки перекликались у колодца, дети гоняли тряпичный мяч, а у дальней ограды двое молодых орков точили мечи, перебрасываясь короткими фразами.

Юки прошлась по главной улице, ловя на себе взгляды, любопытные, настороженные, но без злобы. Она улыбалась, кивала, делала вид, что просто рада солнцу, но внутри всё ещё ныло: что-то было не так, и запах полыни, чудилось, висел над селением даже здесь, среди грязи и дровяных сараев.

— Ничего— прошептала она. — Мы подождем.

Глава 4

Она свернула за угол Юки едва успела отшатнуться. На неё нёсся молодой мужчина. Странного, очень странного вида.

Длинный, худой, как жердь, он был обут в высокие ботинки со шнуровкой, которые хлюпали на каждом шагу. Ниже пояса красовались пятнистые трусы до колена, в которых обычно принято спать. Торс у него был голым, если не считать татуировок. Они покрывали грудь и руки густой вязью: змеи, свернувшиеся в спирали, солнца с ломаными лучами, какие-то руны, похожие на следы птичьих лап. Чёрные, местами уже с зеленоватым отливом, будто набиты давно и не обновлялись. При каждом вздохе волосатой груди змеи шевелились, будто живые, и создавалось впечатление, что они сами пытаются сползти с хозяина и убежать.

На голове у него возвышалась шаманская шапка. Внушительная, согнутая в виде арки, утыканная миниатюрными металлическими фигурками зверей и птиц. Они тряслись и звенели при каждом движении, создавая какофонию, под стать самому бегуну. В руках он сжимал бубен, которым отчаянно размахивал, словно пытался отогнать невидимых врагов.

– Он не даёт мне работать, не даёт! – визгливо кричал мужчина, не замечая луж под ногами.

Итог был предсказуем. Поскользнувшись на грязи, он сначала забавно взмахнул руками, будто пытался взлететь, а затем рухнул во весь рост, растянувшись прямо в жижу. Бубен выпал из рук шамана, но покатился не куда попало, а прямо к Юки, даже через лужу перепрыгнул, будто торопился. Пальцы Юки сомкнулись на ободе, и в тот же миг по руке разлилось тепло, живое, как от печной трубы зимой. И будто кто-то вздохнул у самого уха: «Наконец-то». Юки поняла: бубен не принадлежал этому долговязому крикуну никогда.

– М-да, – протянула она. – Уважаемый, вы себя хорошо чувствуете?

Она принялась обтирать инструмент краем плаща и с трудом сдерживала улыбку.

– Ты что, смертная? – завизжал мужчина ещё громче, дрыгая ногами в грязных ботинках. – Кто же берёт в руки шаманский бубен? С какого ты света, а?

Он продолжал верещать, а вокруг уже начали собираться орки. Мрачные, с тяжёлыми взглядами, они молча наблюдали за представлением. Юки чувствовала их спиной, плотное, давящее внимание.

Она сделала несколько шагов вперёд, наклонилась, и капюшон сполз ей на лицо.

– Уважаемый, вы точно в порядке? – переспросила она, протягивая руку и трогая лоб мужчины. Он был горячим и влажным. Она ожидала хоть что-то почувствовать, но ничего не было.

– Женщина! – отшатнулся шаман, ещё глубже вляпываясь в грязь, и голос его перешёл на визг. – Да как ты смеешь? Пачкать своими прикосновениями бубен и меня! Ты знаешь, что тебя за это ждет, духи не прощают подобного.

Он взмахнул руками, пытаясь отползти, и шапка съехала окончательно, одна из фигурок жалобно звякнула, оторвавшись и упав в лужу. Орки замерли, и Юки вдруг показалось, что кто-то из них хмыкнул.

— Ну простите, — спокойно сказала Юки, выпрямляясь и отряхивая руки. — Я думала, вы умираете. А вы, я смотрю, вполне себе живучи.

Она не улыбнулась, но внутри уже всё кипело от смеха. Особенно когда она заметила, что у шамана во время кульбита сползли пятнистые трусы, открыв бледную, неожиданно волосатую поясницу.

— Так что, уважаемый, — снова наклонилась она к нему, — всё ли в порядке? Помощь нужна?

Шаман хмыкнул, пытаясь принять хоть какое-то подобие достоинства.

— Кто ты такая, женщина, чтобы помогать?

Юки наклонилась ещё ближе, почти коснулась носом его лба, и позволила себе заглянуть в его духовную силу, которую не смогла почувствовать через прикосновение.

А потом её зрачок, ещё секунду назад круглый и тёплый, начал меняться. Вытянулся в вертикальную щель, холодную, янтарную, совсем не человеческую. Шаман замер. Глаза его расширились, и он зашелся в новом, ещё более пронзительном визге, отползая на локтях и пятках, шлёпая грязью.

Но Юки уже успела всё рассмотреть. Мда. Силы не было. Совсем. Она даже не поняла, как такой «шаман» вообще получил свой бубен. Может выиграл?

Она выпрямилась, зрачок снова стал круглым, и она с лёгкой грустью покачала головой.

— Понятно, — сказала она тихо. — Полежи пока. Отдыхай.

Орки за спиной молчали. В толпу, что собралась вокруг них, ворвался мощный и грозный орк. Он был под два с половиной метра, плечи, шире дверного проёма. Кожа тёмно-зелёная, почти чёрная, с глубокими морщинами, что прорезали лицо. Глаза смотрели тяжело, с прищуром, и в этом взгляде читалось столько всего пережитого, что Юки невольно поёжилась.

Лицо пересекали старые шрамы. Седые волосы, забранные в высокий хвост, а из-под нижней губы выступали клыки, затупленные боями, но всё ещё страшные.

Он носил тёмный плащ из грубой шерсти, накинутый поверх кожаного доспеха, и на его поясе висела тяжёлая секира с потёртой рукоятью, такой, наверное, не один десяток лет рубили врагов.

— Что происходит, шаман? — пророкотал он голосом, похожим на камнепад. — Почему ты в таком непотребном виде на людях?

Шаман заскулил, пытаясь подняться, но старейшина даже не глянул на него. Взглядом он упёрся в Юки.

— Ты? Кто такая? Откуда? И почему посмела взять в руки и осквернить шаманский бубен?

Юки поправила капюшон так, чтобы снова открыть лицо, и, глядя орку прямо в глаза, вдохнув поглубже, спокойно ответила:

— Уважаемый, отвечу на все ваши вопросы. Во-первых, …меня зовут Юкитариэль, можно Юкитари, можно Юки.

В толпе прокатился удивлённый шёпот.

— Эльфийское? — неуверенно протянул кто-то из задних рядов.

— Нет, уши круглые, — тут же возразил другой. — Человек.

— А имя… у высших демонов тоже бывают такие, — проговорил третий, понизив голос. — Но у тех рога…

Несколько орков переглянулись, но спросить никто не решился. Старейшина только нахмурился, скользнул взглядом по лицу Юки, ничего, обычная девчонка, без отметин.

-Во-вторых, взяла я бубен потому, что он валялся в грязи. Этому есть свидетели.

Она провела пальцем по рядам столпившихся орков, и те согласно загудели, кто-то даже кивнул.

— В-третьих, бубен не осквернён.

Она легонько встряхнула его, и инструмент издал чистый, глубокий звон, похожий на удар колокольчика в утреннем тумане, а потом, мягкое, певучее гудение, от которого у самой Юки заныло под ложечкой.

— Как видите, он звонок и не тих, — добавила она, чуть улыбнувшись краешком губ. — А ведь в осквернённых руках бубны обычно издают только глухое ворчание, будто мешок с камнями. Сравните сами.

Орки зашептались. Грозный орк нахмурился, но бубен издавал правильный звук, и возразить ему было нечего.

Орк медленно повернулся к шаману. Воздух вокруг, и без того сырой после дождя, будто сгустился, стал вязким, как старая смола. Даже орки, привыкшие к опасностям, замерли, не смея шелохнуться. Где-то за спиной у Юки скрипнула телега, и звук показался неестественно громким в этой давящей тишине.

— Шаман, поясни, что произошло, — пророкотал он голосом, от которого, казалось, вибрировали брёвна домов.

Шаман, всё ещё сидя в луже, вскинул свои худые руки и заломил их над головой, придав лицу выражение трагической муки.

— Он не даёт мне работать! — заверещал он, срываясь на фальцет. — Не даёт! Отнимает бубен! Не даёт провести камлание! — Он даже всхлипнул для убедительности, но слёз не было.

По толпе орков прокатился глухой, тревожный гул. Кто-то переспросил шёпотом, но в тишине это прозвучало как удар:

— Что происходит?

Юки подняла указательный палец вверх, привлекая внимание. Жест был спокойный, даже изящный, но в нём чувствовалась уверенность, от которой орки невольно притихли.

— Позвольте? — сказала она негромко.

Старый орк кивнул, сверкнув глазами.

— Говори, девочка.

Юки выпрямилась, поправила сползший капюшон, глядя прямо на шамана, спросила:

— У меня пока только один вопрос. Каким образом ваш шаман занял место старого? Кто его выбрал и есть ли этому свидетели? — Юки обвела взглядом орков, задержав его на старом орке, а затем перевела на шамана. — Можете не отвечать. Просто подумайте на эту тему.

Она выдержала паузу, давая словам осесть, как тяжелым камням на дно.

— И подумайте также, почему бубен в моих руках, так же звонок.

Она тряхнула инструментом, и тот издал густой, певучий звон, похожий на всплеск родника в ночной тишине. Орки вздрогнули, кто-то отступил на шаг. Даже старый орк прищурил глаза.

— Кстати — добавила Юки, чуть улыбнувшись краешком губ, — я его не отдам обратно. Он теперь мой. Он сам так захотел, да?

Она поднесла бубен к уху и нарочито громко прошептала:

— Правда, Зайчонок?

Бубен в ответ едва слышно прозвенел, словно соглашаясь. Юки кивнула с удовлетворённым видом.

— Вот видите. Он выбрал меня. Так что извините, уважаемый шаман, придётся вам без бубна.

Юки говорила спокойно, почти лениво, но в голосе её вдруг почувствовалась такая глубина, словно она стояла не в грязной луже посреди чужого селения, а на краю бездны. Бубен, теперь наречённый Зайчонком, тихо звенел у её бедра, и в этом тоненьком звуке слышалась насмешка.

Тот, всё ещё сидящий в грязи, попытался что-то возразить, разлепил пересохшие губы, но издал только жалобный писк. Никто не обратил на него внимания. Даже орки перестали коситься на шамана. Все смотрели на Юки.

Старейшина тяжело вздохнул. Вздох этот был похож на стон старого дуба, который клонит к земле невидимая буря. Он медленно, словно неся на плечах не одну ношу, поднял голову.

— Ты много знаешь и мало говоришь, девочка, — пророкотал он, и голос его звучал теперь не грозно, а устало, с той тяжёлой безнадёжностью, которая бывает у тех, кто слишком долго ждал ответа. — Что тебе известно? То, чего мы не знаем, но уже ощущаем с самой ночи?

Слово «ночь» повисло в воздухе, как камень. И в этом слове слышалось нечто большее, чем просто время суток. Ночь, когда умер старый шаман. Ночь, когда новый занял его место. Ночь, после которой перестали петь птицы и духи ушли в себя.

Юки молчала. Ветер донёс запах полыни, горький и терпкий, и в этой горечи вдруг почувствовалась древняя тоска по чему-то, что не вернуть.

Орки за её спиной замерли. Даже дети перестали перешёптываться, только где-то в задних рядах икнул малыш, и этот звук показался неестественно громким в наступившей тишине. Напряжение разлилось в воздухе, плотное, как патока, давило на плечи, на грудь, на сердце. Кто-то из орчанок прижала руку к губам, сдерживая всхлип. Кто-то, не выдержав, опустил взгляд в землю.

А старый орк ждал. Молча, тяжело, всей своей могучей фигурой, будто скала, которая вот-вот рухнет. В ожидании его было столько скрытой боли, столько невысказанного отчаяния, что Юки вдруг остро поняла: они уже знают, что всё сломано. Им просто нужно услышать это от кого-то со стороны.

Ветер на миг стих, и тогда стали слышны другие звуки: капли, срывающиеся с крыш, далёкий скрип колодезного журавля, чьё-то тяжёлое дыхание за спиной. Солнце, пробившееся было из-за туч, снова спряталось, и на землю легла холодная, синеватая тень.

Юки склонила голову, потерла пальцами переносицу, собираясь с мыслями. Тишина стала такой хрупкой, что каждое слово могло разбить её вдребезги.

— Я не из рода шаманов — сказала она негромко, но в этой тишине её голос прозвучал отчётливо, будто удар колокола. — Но у меня есть дар шамана. Не совсем такой, какой вы привыкли видеть, но…

Она запнулась на миг, подбирая слова, и в этом коротком молчании воздух стал ещё тяжелее.

— Этот человек, — Юки указала пальцем в сторону шамана, который всё ещё пытался встать на разъезжающейся грязи, хватаясь за воздух и бессмысленно дрыгая ногами, — у него нет духовной силы. Я знаю это точно.

Она перевела взгляд на старого орка.

— Он не мог правильно провести обряд проводов старого шамана. Я не знаю, как он смог взять бубен. Возможно, просто на тот момент больше никого не было, кто бы смог его принять. Не знаю. Решать вам, что делать с этой ситуацией.

Она замолчала. И в этом молчании, повисшем над площадью, Юки почувствовала, как по спине пробежал холодок. Орки не двигались. Даже ветер затаился.

— Чувствовал ведь, чувствовал — произнёс старый орк, дотронувшись до головы ладонью и поморщившись. Голос его был глухим, будто камень упал в болото.

Юки, не говоря ни слова, подошла к нему почти вплотную, приподняла бубен и, чуть постукивая по нему пальцем, медленно обошла вокруг. Звук был тихим, ровным, похожим на дыхание спящего леса.

— Ну что, голова перестала болеть? — спросила она, останавливаясь, напротив.

Старейшина опустил руку, пошевелил плечами и вдруг выдохнул, долго, шумно, будто сбрасывал невидимую тяжесть.

— Легче, — сказал он хрипло, потирая висок. — Но ты не ответила, девочка. Что нам делать?

Юки помолчала. В воздухе всё ещё висела та тягучая, невысказанная боль, и она чувствовала на себе сотни глаз, тяжёлых, выжидающих. Все затаили дыхание.

Она перевела взгляд на шамана, который наконец кое-как встал на четвереньки, грязный, жалкий и смешной в своих сползших трусах. Потом посмотрела на орков, суровых, растерянных, потерявших опору.

— Я провожу старого шамана как положено — сказала она негромко, но твёрдо. — И видимо, так уж суждено, раз меня духи задержали в пути и направили к вам.

Она перевела дух, чувствуя, как бубен в её руке тихо, одобрительно гудит.

— Я могу стать вашим шаманом. Если примете чужака в свой клан.

По толпе прокатился удивлённый, прерывистый вздох. Кто-то охнул, кто-то замер с открытым ртом. Старейшина прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, осторожную, ещё не смеющую расправить крылья.

— Ты сама сказала: не из рода шаманов, — проговорил он медленно, роняя слова, как камни. — Как же ты станешь нашей?

— В роду шаманов нет — ответила Юки, глядя ему прямо в глаза. — А дар есть. Этого достаточно. Или у вас есть другой кандидат?

Она обвела взглядом орков. Никто не ответил. Даже «шаман», наконец поднявшийся на ноги, лишь жалобно пискнул и тут же умолк под тяжестью всеобщего молчания.

Старейшина тяжело опустил руку на плечо Юки, ладонь у него была шершавая, горячая, как камень, нагревшийся на солнце.

— Пусть будет так— сказал он глухо. — Но сначала проводи старого. А там посмотрим.

Юки кивнула. И вдруг поняла. Те самые слова, что прозвучали в ночи над толпой: «Старая рука разжалась. Новая сжала посох». Тогда она думала, что речь о новом шамане. Что старый ушёл, а его место занял этот жалкий, беспомощный крикун. Но сейчас, чувствуя в ладони тёплый, живой отклик бубна, видя, как орки смотрят на неё, она наконец осознала.

Новая рука, это её.

И не потому, что она хотела или искала. Просто так сложилось. Духи привели её сюда, бубен сам прыгнул в руки.

Бубен в её руке звонко, радостно тренькнул, и этот звук разорвал напряжение, будто первый луч солнца после долгой ночи.

И тогда до неё дошёл и шепот духов. «Корень выдернули» — это про неё, про её уход из дома. «Река ушла в землю», про её дар, который она носила в себе, не зная, как применить. «Порог переступили» она, чужачка, перешагнула порог селения, но за ним её ждали не угроза, а нужда. «Выпусти. Отвори. Позови как надо». Они звали её. Духи знали, кто придёт.