Дочь Кощея

Глава 1. Русский дух

Жила‑была Баба‑Яга. В глубине дремучего леса, на низеньком пригорке, стояла её крохотная избушка. Укутались прогнившие брёвна в шубу моховую, а перекошенная крыша уже валиться затеяла. Но минуло три раза по три века, да крыша так и не упала, и не поехала… Хотя росли мухоморы возле болот такие пахучие и едрёные, что даже волхвы и ведьмы заглядывали, украдкой грибочки потаскивая.

По ночам облетала Баба‑Яга свои владения: поляну с табуном лошадей всех мастей и окрасов – сивых, бурых и каурых. Ругала и бранила она их, не жалея «доброго» слова, покуда эти твари ускачут за тридевять земель, а ей, старухе, в ступе да с помелом разыскивать их, гнать восвояси в конюшню. Так мало того, гордые скакуны своим дыханием пламенным хвойные ветки палили и пожары устраивали.

Недолюбливала Баба‑Яга и чернавых воронов. Они извечно где‑то пропадали. Вот нужен бабушке совет иль словом живым перекинуться потянуло, а нет их! Но коли дел невпроворот, так тут же эти общипанные курицы кружат, горланят да еду выпрашивают. И ведь покамест не покормишь – слова не вымолвят, сказку не скажут или, того пуще, – поклевать норовят. Недолюбливала она их, да привязалась по‑свойски.

Скучно ей жилось в дремучем лесу. Из соседей – один старый Леший. Однако и с ним дружба не ладилась. Ясно дело, не враждовали, но редко виделись. Придёт он к лесной избушке на восходе, а Баба‑Яга уж спать легла: нос в потолок, руки на груди перекрестила. Чтоб встретиться с ним, приходилось старухе угощения стряпать да за порог выставлять. Тогда‑то на ароматный хлеб и клюквенный отвар выходил Дух из леса, беседу завязывал.

Так и жила Баба‑Яга: одна – не одна, без дел, да в заботах.

Однажды распустила она коней по полю и полетела на болото ягоды собирать, а младшенький ворон за ней увязался – самый любопытный, самый говорливый, самый преданный. Повадились его другие вороны из стаи гнать, потешаться, подразнивать. Он не горевал и не ерепенился. Ежели старшие не в духе – на хозяйском плече ворковал. Звала его Баба‑Яга – Вечёр.

— А ну‑ка, признавайся, Вечёр, чего этакого учудил, коль родичи погоняют? — спросила Баба‑Яга скрипучим и тягучим голосом.

— Загадку загадал им сложную, — прокаркал ворон. — Не отгадали они, вот и обиделись!

— Загадай и мне, на старости лет размять головушку.

— Не сердись, Яга, но раз мои братья и сёстры не отгадали, то и тебе не справиться! — нахально ответил Вечёр.

— Будешь упрямым – будешь голодным…

— И без твоих хлопот справлюсь. Мне много не нужно: змею поймаю да водицы попью.

Отвлеклась Баба‑Яга от гребли помелом по воздуху и замахнулась черенком на птицу.

— Кыш, пернатый! — огрызнулась старуха. — Умный шибко, ступай‑ка прочь!

Да не поспела за шустрым вороном: вспорхнул он и закружил подле. Дождался Вечёр, покамест угомонится Яга, и на плечо воротился.

— Удача твоя, Вечёр, лето правит – ночи коротки! — объяснилась Баба‑Яга. — Некогда за тобою гнаться.

Полетели они дальше, миновали чащу лесную, к болотам зловонным подобрались. Тут Бабу‑Ягу думы посетили, пытливость её замучила. Она вновь обратилась к ворону:

— Надумал загадку поведать, иль гордость пернатая пересилила?

— Не гневайся, Яга, но раз матушка моя и батюшка мой не отгадали, то и тебе не справиться! — гаркнул Вечёр.

Опять остановилась старуха и прогнала птицу. Делать нечего: время бежит пуще ручья, голубика закончилась. А от ворона попросту не избавишься.

Спустилась Баба‑Яга на топи, из ступы вылезла и по трясине мягкой заковыляла. Темно, хоть глаз выколи, но живучая старуха всё видит, всё чувствует. Дошла до кустов с ягодами, лукошко на землю поставила, да как свистнула – аж ветер взвыл.

Прибежали с ветром мышки. Старуха заюлила помелом и повелела грызунам лукошко наполнить самой спелой, самой сочной голубикой. Ведь нужны были ягоды для компота, для пирогов, для сушки.

Минуту ждут, другую ждут. Мышки ягодки срывают, за побеги хватают и в плетёнку снашивают. Хитрый Вечёр понаблюдал, да не утерпел: подлетел и поклевал голубику.

— Ух, бесстыжий ты, пернатый! — заругалась Баба‑Яга так, что кусты закачались. — Почём из лукошка воруешь? Кусты ль малы тебе?

— Где это видано, чтобы вороны на кустах сидели? — признался Вечёр.

Ворон ягоды поклёвывал, поклёвывал, да так досыта покормился, что до дна лукошка добрался. К уху старухи прижался и прокаркал:

— Гляди, Яга, какие мыши ленивые, сколько времени утекло, а лукошко всё пустует! Съесть бы одну полёвку…

Хотела она схватить Вечёра рукой, да опять‑таки птица ловчее оказалась.

— Мышат не тронь моих! А то самого глиной помажу да в печь отправлю до румяной корочки томиться, — Баба‑Яга облизнулась и добавила: — Аж слюни потекли…

— Э‑э, как ты заговорила, Яга. Думал загадкой с тобой расплатиться, но вижу, не по зубам она тебе будет. Ты всё отварным да печёным балуешься…

— Надумал – не таись! — обрадовалась старуха. — Всё простит бабушка.

— А зачем меня прощать? Невинен я перед тобой! — заумничал Вечёр. — Служу по совести. Лес по три раза облетаю, коней во двор привожу, уму‑разуму поучаю, сказки да былины сказываю. Вот какой я полезный!

— Ишь‑ты, нахохлился как!

Вечёр воротился к Бабе‑Яге, позволил крылышко потрепать и шею почесать.

— Чего надобно? — продолжила старуха. — Чего клянчишь? Загадку поведаешь – в избушке мясо подам.

— Сыт буду не пищей, Яга, а просьбой исполненной, — залукавил ворон.

— Любишь ты, Вечёр, издалёка захаживать… Коль просьба есть, так выкладывай. Глядишь, помогу чем смогу.

— Славно у тебя живётся, бабушка, только сердце моё беспокоится. Это ли место судьба мне отмерила? В этом ли лесу смерть меня ждёт? Хочу я, Яга, человеком обернуться. С людьми хлеб да соль делить, разговоры складывать… Невесту найти красивую…

— Тьфу ты, плут этакий! Небось и загадку для того и выдумал, чтоб со мною лучше спорилось?

— Может, и так! А может, и нет…

— Клюв у тебя не треснет от такой наглости? За одну загадку человеком сделаться!

— Решать тебе, Яга. Моё дело малое. Отгадаешь мою загадку – буду верным и преданным до конца своих дней. И не обмолвлюсь более о просьбах яростных.

— Ого! Для себя человеческий облик приберёг, а для меня изменений с гулькин нос, — прищурилась старуха.

— Я твоим личным сказочником и советником сделаюсь! Ну, если, по‑твоему, ничего не изменится, тогда прощаюсь я, пора по соснам скакать. А тебе пожелаю не заплутать на пути и в трясине рутинной не увязнуть.

Для достоверности ворон крылья расправил, мол, обиделся.

— А не управлюсь? — придержала его Баба‑Яга.

— Не отгадаешь за два месяца – будет по‑моему! Обратишь ты меня в человека юного. Уговор?

Баба‑Яга, недолго думая, согласилась. Опасно было с Вечёром связываться, да попытать головушку загадкой диковинной от хитроворона – страсть как захотелось.

Тут уж взвыл к звёздам ворон от радости, полетал‑полетал и пристроился подле полного лукошка ягод. От мышей уж и след простыл.

— Без неё и ночь не темна, и день не светел. Без неё и ведро пусто, и коромысло криво. Она одна, да не объять. Она рядом, да не ухватить, — загадал Вечёр.

Призадумалась Баба‑Яга, насупилась. Почуяла, что ответ где‑то близко, да ворон как будто за нос её водит.

— Пора уходить отсюдава. Поможешь бабушке? — проговорила старуха и побрела к ступе, а сама загадку прощупывает: «Она одна, да не объять… Она рядом, да не ухватить… Что ж выдумал этот негодник?»

Вечёр намёк внял, подхватил лукошко клювом и в ступу поставил.

Улетели они с болота, к табуну лошадей направились. Баба‑Яга помелом махала, да ответ найти пыталась.

— Не солнце ли это? — протянула старуха.

— Какое же ведро без солнца пусто? — удивился ворон. — И коромысло криво?

— Ведро – есть земля. Без солнца земля пустовать станет. Коромысло – есть стебель цветочный. Без солнца увядает всяк цветок.

— Ясна твоя догадка, Яга, но в корне неправильна… Солнце иного рода, бабушка.

К дремучему лесу подобрались они, коней волшебных по искрам выслеживали.

— Поди, красну девицу ты спрятал в отгадке? — прикрикнула старуха, собирая скакунов в табун и попутно огонь задувая.

Ворон всё слышал, но молчал. Погнался он за заблудшими конями. Когда ж управился, то разъяснений потребовал.

— Что за девица, которую не объять? — хохотнул Вечёр.

— Твоя правда, пернатый… — повинилась Баба‑Яга. — В избу мне пора – утро подкрадывается.

Поспешили они, лошадей в конюшню пригнали, а там их накормили, напоили, гривы разгладили. Баба‑Яга гребешком каждую шерстинку причёсывала: золотую, серебряную. Всё при ней – и лошади, и вороны, и мыши…

«Всякого скота полно, — вздохнула старуха про себя, — да будто чего не хватает…»

А ворон по стойлам расхаживал, да сказки нашёптывал. Голос его подрагивал, сердце колотилось, словно выпрыгнуть норовило. Забоялся он, что уступит в споре бабушке, что проиграет по нелепости.

Так и провозились до самого рассвета. Спать Баба‑Яга с Вечёром собрались, на печь легли, о сказках судачили. И тут окно распахнулось, и братец ворона ворвался.

— Караул! Караул! — прогорланила огромная чёрная птица.

— Да чтоб у тебя полгода в клюве пусто было! — рявкнула старуха. — Чего, как петух, ор подымаешь?! Рассвет увидал да род поменял…

— Не бранись, Яга. Дело важное! Можно сказать, ответственное.

— Так выкладывай, Черныш, ворон зоркий. Иль вы с Вечёром сговорились над бабушкой тешиться?

— Человек в лес дремучий пробрался, огненную реку пересёк. С дальних краёв он целый день шёл без отдыха. Видимо, гость к тебе напрашивается.

— Тьфу ты! Что за напасть сегодня?! А кто он таков будет?

— Добрый молодец, — пояснил Черныш.

— Добрый молодец?! Давненько ко мне такие не хаживали, косточками сладенькими не потчевали, — проговорила Баба‑Яга, потирая ладони. — Пир сытный намечается…

«Человек… — ободрился Вечёр. — Судьба играть со мной вздумала. Едва я признался, как человек показался».

Вдруг старуха опомнилась и выкрикнула:

— Вот я дурёха старая! У меня ж ничего не готово: печь остыла, баня не топлена, постель не застлана. А ну‑ка, вороны, за работу! Черныш, баню топи. Вечёр, куру дави – суп варить да пироги печь будем.

Засуетилась троица, к приходу незваного гостя порядок наводить принялись. Раз ударил Черныш крыльями – поленья сами в топку посыпались, второй ударил – вёдра до краёв водой налились. Подпалил соломинку от жаркого дыхания коня – и баня уж дымом дышит.

Вечёр с добычей не церемонился: отыскал, умертвил, общипал. Принёс тушу в избу и в таз с отваром бросил.

Ну и Баба‑Яга не отставала от помощников. Замесила тесто, напекла пироги с курицей да ватрушки с голубикой. Суп жирный сладила. Да так умаялась к полудню, что на печной лежанке устроилась и задремала.

Черныш братца погонял, позадирал и в семейное гнездо упорхнул. Младой же Вечёр пообещал сам себе: пока с человеком, что судьба послала, не встретится – спать не ляжет.

Тишина в лесу воцарилась.

За час до заката добрёл гость незваный к изгороди. Ворон из любопытства на вершине сосны затаился – с путника глаз не отрывал, каждое движение стерег.

Встал как вкопанный добрый молодец пред забором из костей человеческих. Отступить боится, но и створку отворить опасается. Ещё бы! Шаг за ограду – смерть или награда.

«Заходи, раз пришёл, — встрепенулся Вечёр, — поддержу незаметно».

Человек словно пернатого услышал. Глухой лес он окинул взором отважным, к избе продвинулся, да вновь зачерствел, как дерево. Высокий и крепкий был молодец, в одежде простой, но опрятной, с глазами смелыми, с душой таинственной. И слова он знал верные, и кричал настойчиво, но избушка Яги не слушалась, не ворочалась.

Час минул, другой начался. Гость вокруг домика бегает, вход найти не может. Тут и человек затрясся от бессмыслицы, и ворон заёрзал от человеческой глупости.

— Что ты скачешь, как волк у ягнёнка? — не сдержался Вечёр. — Или с делом явился нечистым?

— Не гневайся, Дух невиданный, — отозвался добрый молодец и до земли поклонился. — Пришёл в отчаянье, а дверь не видна! Помоги непутёвому, отплачу сполна.

Молодец порылся в узелке за плечом и ломоть вяленого мяса вытащил. Сверкнул чёрными очами Вечёр, да как молния из руки щедрый кусок выхватил, в хвойные ветви забился.

— Нет в твоих словах изъяна, но говоришь неискренне, — намекнул ворон, проглатывая гостинец. — В избу поневоле не войдёшь.

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! — настойчиво повторил путник.

Ничего не изменилось.

— Да ты не кричи! А сердце слушай, — подсказал Вечёр. — Не проси и не требуй, а сам избушкой стань.

Замешкался человек, почесал затылок и мелодично вымолвил:

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом.

Деревянные опоры пошатнулись, но не сдвинулись.

— Не выходит! Может, я не ту тропу избрал? — пригорюнился путник. — Первый шаг сделал, а уже лбом бьюсь.

— Ты, добрый молодец, голову пеплом не посыпай, — наставлял пернатый. — Где это видано, чтобы дело с ходу ладилось? — Ну и припугнуть Вечёр не побрезговал. — Для тебя дорога домой закрыта! Перешёл рубеж – считай, на огонёк к сторожу явился. Бежать от неё поздно. Ночь придёт – Яга проснётся. Выбирай, кем быть хочешь: гостем званным или ужином славным?

Выдохнул человек печаль, вдохнул храбрость.

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом, — издал молодец покорно и ласково.

Уловил Вечёр, что куриные ножки качаются, но не двигаются. И секунды не медлил, каркнул рокотом, шуганул избу.

Затрещали брёвна, зашевелился домик. Столбы опорные перешагивали, избу ворочали к путнику уставшему. Крыша покосившаяся чуть не рухнула на землю, мох от движений размашистых покрошился. Не один оборот свершился, прежде чем крохотная дверь показалась. А небо уж тьмою застелило, ветры задули, живность в дремучем лесу засуетилась.

— Спасибо тебе, Дух премудрый, за советы знатные! — отблагодарил гость. — В долгу перед тобой буду. Надеюсь, ещё свидимся!

«Куда же мы денемся, — подумал Вечёр. — Сердцем чувствую, умом разумею, что дороги у нас перекрещены».

— Свидимся, свидимся, — прокаркал ворон. — Не забудь у Яги волшебного коня попросить.

— Несомненно, Дух лесной, — крикнул путник.

Вечёр аж вздрогнул, перепугался, что Баба‑Яга проснётся.

— Не голоси в лесу дремучем, — предупредил ворон. — Добрые дела тишину любят.

Подпрыгнул человек и стащил лестницу берёзовую. Скрипнули ржавые петли на створке, перешагнул гость порог высокий, склонилась голова его в поклоне. Но под низким потолком не выпрямиться рослому молодцу. Мрак от лунного света развеялся. И пронырливый ворон следом влетел, отыскал тёмный угол, в нём забился, всё слушать вздумал.

— Фу‑фу‑фу! — раздался скрипучий голос с печи. — Русским духом запахло! Добрый молодец ты иль красна девица?

— Здравствуй, Яга – костяная нога! — откликнулся гость. — Добрый молодец я! Или ещё кого поджидаешь? Не донесли, что ли, твои вороны обо мне?

«На вид лет двадцать с хвостиком, да умён не по годам! Не зря впустил», — закивал Вечёр.

Слезла старуха с печи, свечу зажгла. Приблизилась Баба‑Яга к гостю, в потёмках всё видела, а живого молодца в упор не замечала. Принюхивалась она, длинным носом едва ли не в грудь тыкалась, но касаться не смела.

— Может, донесли, да о том речь… — буркнула Баба‑Яга. — Ну гой еси, добрый молодец, коль не шутишь! Зачем пожаловал? Волей или неволей?

Путник улыбнулся и задорно высказался:

— А ты, бабушка, раньше времени не расспрашивай! Накорми, напои, в баньке попарь!

«Ну, хорош человек! — обрадовался ворон. — Как по сказке сказывает! Видно, натаскивал кто».

Вдруг ёкнуло сердце у Вечёра, как будто он недюжинный страх испытал: «По чьей же воле ты к нам явился? Не со злым ли замыслом?»

— Твоя правда! — согласилась Баба‑Яга. — Ну пойдём, мою баньку изведаешь…

Глава 2. Мёртвая водица

Повела Баба‑Яга гостя мыться и париться. Ох и жаркая банька уродилась – полдня его дожидалась! Зашёл внутрь – словно в костёр бросился: кожа пылает, плотный воздух дыхание перехватывает. Но человек научен был: вперёд себя бабку спровадил. Та едва за порог – так углы обвеяло холодом. Не раздумывая, одежду с себя сбросил молодец и вскочил следом. Три ведра студёной воды выплескал, махнул пару раз веником – и готов был.

Одели гостя в рубаху и порты белые из льна чистейшего.

За столом угощала старуха путника супом наваристым с мухоморами, пирогами с недожаренной курицей и ватрушками ягодными, травкой особой приправленными. Напоила она его отваром густым, горьковатым, как тина болотная. Не противился человек: всё ел, всё пил, что Баба‑Яга предлагала. А набив живот до отвала, ко сну добрый молодец потянулся: голова закружилась, веки сами слиплись.

Стал гость для Бабы‑Яги видимым. Прильнула к нему старуха, русые волосы наглаживать стала да приговаривать:

— Ну, доволен, добрый молодец?

— Доволен, Яга! — молвил последней смелостью. — Спать шибко хочется…

— А ты не стесняйся, милок. Полезай на печь. Там уж перинка пуховая постлана.

Залез путник на печь и задремал бы немедля. Но Баба‑Яга уснуть раньше времени не позволила, за стол уселась, откуда‑то перо гусиное сыскала с чернилами да книгу учётную со страницами из пергамента.

— Как звать тебя, родненький? — спросила старуха.

— Мирослав из Ступино… — ответил добрый молодец.

— Не слыхала я таких имён диковинных… Ваню – слыхала, Ивана – слыхала. А Мирьяславь – не слыхивала! — почесала она костяную ногу и буркнула: — Ваней будешь, так проще.

Вечёр под лавкой чуть не каркнул во всё горло от невежества бабушки.

Поскребла пером Баба‑Яга по пергаменту и дальше расспрашивала:

— Чьих, говоришь, будешь?

— Сын кузнеца из Ступино, — произнёс Мирослав.

— Сын отца… есмь тупица… — себе под нос пробубнила старуха, словно слышать перестала. — А‑а! — воскликнула она. — Иван‑дурак, то бишь! Таких знаю, с такими встречалась, из таких оградка слажена.

Чёрные глаза ворона покраснели от стыда лютого, он прикрыл их крылом и сам сжался.

Баба‑Яга пометку добавила и новый вопрос задала:

— Волей иль неволей пожаловал?

— Волей, бабушка, — ответил добрый молодец. — Да лучше не знать мне такой волюшки! Иду за красной девицей. За далёкие горы, за далёкие моря. Без неё не видать мне счастья земного. И свету белому не радоваться.

— За невестой, стало быть, — подхватила старуха и запись дополнила. — За похищенной…

Вечёр очи раскрыл да насупился. Ловит разумом речи гостя вихлявые. И красивые, но скользкие. И правдивые, но неистинные.

«Кого же я впустил… — расстроился ворон. — Не сносить мне пернатой головы! Человеком хотел сделаться… А теперь как бы живым сохраниться…»

Заметался Вечёр в раздумьях. Захотелось ему свои предположения Бабе‑Яге высказать, да вмешиваться в колдовство опасно и непозволительно.

— Подскажи лучше, Яга, как бы мне Кощея Бессмертного не повстречать на пути? Нет желания на глаза ему попадаться, — в полудрёме пробормотал Мирослав.

— Ты, Ваня, как в Тридевятом царстве окажешься, в подземелье не спускайся, где он властвует. К дворцу его не приближайся, — напутствовала Баба‑Яга. — Приглянулся ты мне, Ванюша, своей скромностью да учтивостью. Дам тебе клубок волшебный в дорогу, чтоб с верной тропы не сбился, чтоб невесту свою скорее сыскал. Бросишь его наземь и вели вести куда надобно, да сам не отставай от него.

А Вечёр побледнел бы от ужаса, но чернее сажи был. Старуха сама того не ведая, попалась на лукавство путника. Яснее ясного ворону виделось, что человек‑то с иным помыслом спрашивал, что к Кощею Бессмертному ему как раз надобно.

«Если царя подземного гость разгневает – беда придёт на весь их дремучий лес драгоценный, — в страхе рассудил Вечёр».

— Бабушка, дабы мне красну девицу быстрее сыскать, конь прыткий нужен, — протянул тихо добрый молодец. — Найдётся ли у тебя такой конь, чтоб без устали день и ночь скакал, чтоб ветер самый лихой обгонял, чтоб в беде не бросил и домой воротил?

— Найдётся, найдётся, — закивала старуха. — Ты, Ванюша, не терзайся в сомнениях: утро вечера мудренее. Завтра подберём тебе коня по нраву.

Выслушал Бабу‑Ягу Мирослав и веки сомкнул, сном непробудным.

Тем временем Баба‑Яга заполнила книгу учётную тайными расспросами и побрела тихим шагом к доброму молодцу. Грудь Мирослава не вздымалась – уж окочурился он сам. Но старуха хоть казалась на вид совсем древней, руками могучими стянула гостя бездыханного и на лопату положила. Раздела его до гола и тестом облепила. Затем в печь засунула – греться, томиться, жариться.

Час прошёл, другой прошёл. К полуночи гость и поспел. Вытащила Баба‑Яга «пирожок» из топки, да с лопаты прямо на улицу выбросила. На крыше избушки уж стая воронов собралась. Кусок мясистый они заметили, налетели, заклевали. И час не минул, а от путника одни косточки остались. Все птицы насытились, лишь Вечёр просидел под лавкой: от страха кусок в горло ему не лез, да тошно было человечьей плотью лакомиться.

Старуха собрала крупные кости, чтоб к оградке приладить – почерневшие и иссохшие заменить на новые. Череп того Мирослава на жердь водрузила. Мелкие кости собрала да в лесную чащу бросила – волкам поглодать и задобриться.

— Яга, тебе не привиделось, что гостя нашего ты толковала неверно? — робко намекнул Вечёр наедине в избушке. Вся родня улетела, а его совесть всё мучила. — Ну, может быть, капельку…

— А ты, Вечёр, не нажрался, что ль? — ответила Баба‑Яга. — Иль не пустили тебя к столу?

— Не голоден был, — приврал ворон, а у самого желудок от пустоты посасывало. — Ничем тебя Мирослав не удивил?

— Кто?

— Мирослав!

— Не слыхала такого…

Вечёр крыльями развёл. Едва разговор до имён людских доходил, так старуха будто глохла на оба уха и ума‑разума лишалась.

— Иван… дурак который, — смирился ворон.

— А этот, — со скрипом протянула Баба‑Яга, — славный молодец! И красивый, и смелый – был… И вкусненький… Пусть дорога дальняя будет ему пухом.

Ворон нахмурился. Силы неведанные удерживали его от прямых слов, без намёков и подсказок. Потому‑то считался их род волшебным и умным, что блюл закон покорно и безропотно. А если какой‑нибудь ворон отважился бы догадками делиться, помимо сородичей, то в тот же миг голос бы потерял. Суждено им было правду вещать, ответы на вопросы да личные домыслы нарядами покрывать.

— Что он там про красную девицу напевал? Ты, Яга, помнишь? — юлил Вечёр вокруг да около.

— Ты, пернатый, удумал чего? — пробубнила старуха, на печи растягиваясь. — Светать уж начнёт с минуты на минуту. Коль язык чешется, так давай мне сказку перед сном сказывай.

Каркнул ворон от бессилия, да делать нечего: услужить бабушке обязан.

— Жила‑была Яга. Всё поспевала она, всё у неё ладилось…

— Ой‑ой, пройдоха ты языкастый, — перебила старуха. — Не шибко ли почестей?

Вечёр не ответил, дальше сказку глаголил:

— Тихо жила Яга, мирно. Но строга была, справедлива. Если кто перечить ей смел либо не слушался – от того одни косточки оставались…

— Так, Вечёр, всё так!

— Были у неё помощники верные – вороны премудрые. Всё подскажут, всё расскажут, всё подметят, что от глаз спрятано, что чужим умом затуманено. Но случилось как‑то так, что один из воронов, самый умный, самый преданный, ненароком клюв свой острый не по делу в дупло чужое сунул, мышь чрез реку перенёс.

Баба‑Яга затихла, прислушалась, к чему это Вечёр подводит: не сказку сказывает, не загадку загадывает.

— Жирный бы суп из того ворона уродился, — рявкнула Баба‑Яга. — С каких пор пернатые лезут куда ни попадя?!

— Может, и жирный, Яга, — тревожно откликнулся ворон. — Но ты мою сказку не передёргивай! Ежели другую знаешь – поведай мне.

— Сколь тебя знаю, Вечёр, ты всегда сухим из воды выходишь, покуда иные в стакане тонут. Продолжай, коль начал…

— А Яга того ворона выслушала, пожалела, накормила и простила. Так и жили они с тех пор душа в душу, горя не знали.

— О‑о‑о, как ты лихо закрутил. Я было чуть с печи не грохнулась! А тот ворон умел прямо говаривать иль тоже воды плескал, что здравый ум раскисал?

— Может, и умел, Яга, но не о том сказка сложена.

— Ну тебя, пернатый прохвост! — отмахнулась старуха. — Мало мне твоей загадки вчерашней, так ты и сказку испоганил. Спать пора, а не марево твоё раздувать.

«Без неё и ночь не темна, и день не светел, — повторила в мыслях Баба‑Яга загадку ворона. — Не „жизнь“ ли мечтатель мой в словах запрятал?»

Томно выдохнул Вечёр. В который раз его старания канули в небытие. Поклевал он куриные потроха, прижался под лавкой, ко сну приготовился.

«Неправильно Яга говорит: не утро вечера мудренее, а вечер утра! Мы ж днём спим, — рассуждал Вечёр. — Но отдохнуть бы… Не привиделось ли мне лишнего? Не рано ли я на себя наговариваю?»

Проснулась Баба‑Яга после заката раньше ворона. Новая ночь – новые заботы. Косточки погрызла, пирог протухший доела да в ступу влезла – к колодцу за мёртвой водой полетела. Благо чудо‑источник недалеко был – за конюшнями ютился; такой глубокий, что будто бы дна не имел. Крутила, крутила ворот она и вытянула наконец‑таки полное ведро.

— Черныш, гони лошадей на прогулку! — прикрикнула старуха в небо. — Умаялись они в стойлах топтаться. За тобой животные до зари. И смотри, чтоб лес не спалили!

«Слушаюсь, Яга», — откликнулся зоркий ворон волшебным голосом, что эхом по ветвям разошёлся.

А сама она примчалась к избушке ритуал завершать и выплеснула мёртвую воду на то самое место, где вчера у птиц пир был, где земля духом пропитана. Задымилась земля, зашипела трава, защёлкали камни. Замахала старуха помелом, аж ветер закружил, сдула серый туман. И показался на земле человек нагой. Спал невредимый путник сном вечным, да век этот был короток.

— Просыпайся, Ваня, ежели коня заслужить хочешь, — постукивала по нему Баба‑Яга черепком помела. — Оденься в избе, да сюда воротись.

Мирослав не перечил, исполнил наказ. Пока бабушка над загадкой кумекала, тут и молодец прибежал, а вместе с ним помощник пернатый.

— Говори, Яга, чем услужить тебе? — бодро произнёс молодец.

— Есть одно дельце, Ванюша, самой заняться некогда, а эти птицы говорливые управиться не могут, — ответила Баба‑Яга. — Иди к колодцу, набери мёртвой водицы ведро до краёв и сноси к Лешему. Да так неси, чтоб ни одна капля на землю не упала. Ежели прольёшь хоть капельку – начинай сначала. Столько будешь мучиться, покуда всё точь‑в‑точь не исполнишь, как велено. За три дня не поспеешь – помрёшь!

Погрустнел Мирослав, а делать нечего – сам к Яге явился, коня выпрашивал. Встал он у колодца, покрутил ворот, вытащил ведро, до краёв водой мёртвой наполненное, бережно снял с крюка и понёс. Сколько ни пытался, сколько ни пробовал – шаг сделает, другой сделает: колыхнётся жижа волшебная, выпрыгнет на землю, так ведро в тот же миг пустым становилось.

Битый час добрый молодец мучился, но больше десяти шагов от колодца не отходил. В очередной раз не выдержал и с силой швырнул ведро на землю.

— Экий ты чудак, Мирослав, — каркнул Вечёр. Ворон вновь за хвойными ветвями скрылся и наблюдал пристально. — Скоро сдаёшься, так свою девицу из Тридевятого царства не спасёшь.

Боялся ворон путника, не доверял его тайным помыслам. Но что уж теперь сокрушаться – обратно время не провернёшь. И за себя страшно, и губить жалко.

«Вдруг я ошибся с выводом, — прикидывал Вечёр, — сгинет он без меня. Раз я его впустил, то и отвечу за него… Там, будь что будет».

— Мирослав? — удивился гость, привыкнув к старушечьему «Ивану». — Не ты ль это, Дух премудрый, союзник мой невиданный? Подскажи, для чего сие задание странное?

— Будет время – подумаешь! Тут всё неспроста. И мы не воду в ступе толчём, а делом заняты!

— Будь другом, Дух премудрый, помоги во второй раз: как с задачкой мне справиться?

— А ты вспомни указ бабушки. Не мудрствуй лукаво, а в лоб бей, как приказано.

Мирослав щёки надул, разбирая слова услышанные. Вроде совет толковый, но уж шибко смысл в нём затаён.

— Набери мёртвой водицы ведро до краёв… неси, чтоб ни одна капля на землю не упала, — повторил добрый молодец вслух, потирая подбородок.

Думал, думал Мирослав и вдруг подпрыгнул на месте: идея его осенила. Наклонился он над колодцем, вытащил ведро полное мёртвой водицы и, не снимая с крюка, слил на четверть. Вода обратно в шахту булькнула, ни одна капля на землю не упала. Подхватил в обе руки жестянку и с радостью проголосил:

— Где ваш Леший живёт?

«Всё ж не дурак, как Яга величала, — подметил ворон. — Такой и с моей загадкой бы справился…»

— Ступай за моим посланцем, чернавым вороном, — довольно ответил Вечёр. Не на шутку впечатлил его путник смекалкой своей.

Ворон полетел сквозь дремучий лес, Мирослав за ним поплёлся. Полночи между густых деревьев петляли: сосен, елей и берёз. Добрый молодец не спешил, каждое препятствие то обходил, то перешагивал. В тусклом свете луны запнуться, расшибиться, оплошать проще простого. Гость лишь разок оступился, но ведро крепко держал: ни одну каплю не проронил, ни разу не выругался.

«Вот какой старательный, к труду‑то приучен», — оглядывался Вечёр на смиренного человека.

Подле землянки еловой присел ворон на пенёк и постучал клювом по дереву, указав, куда следует ведро поставить. Затем громко прокаркал птичьим голосом и Лешего вызвал. Вот удача! Вышло из приземистого домика чудище лесное: в лохмотьях грязных с корой дубовой вместо кожи, с носом как сучок, с глазами как жёлуди. Дух молча поклонился и ведро за три глотка осушил. В ту же секунду Леший старичком обернулся и исчез в землянке.

Едва к Бабе‑Яге они воротились, Мирослав сходу потребовал:

— Выполнил я твою просьбу, Яга, подавай коня! Хорошо у вас, да красна девица в темнице тужит.

— Ишь какой бойкий! За ночь управился, — закивала старуха. — Получай коня под стать свою, как обещала.

Свистнула Баба-Яга на всю округу, чуть гостя не оглушила. Покамест Мирослав в себя приходил, пред ними уж скакун серо буро малиновый встал как вкопанный. Грива и хвост шёлковые: шерстинки длинные-длинные, золотые и серебряные. Из ушей дым столбом идёт, из ноздрей пламя пышет. Фырчит, головой машет, новому хозяину не нарадуется.

— Вот тебе, Ваня, лучший мой конь – Бурка, — указала Баба-Яга. — Сладишь ты с ним. Он такой же умный, такой же резвый, такой же волевой.

Мирослав из конюшни приволок снаряжение, умело коня обрядил да оседлал.

Старуха и клубок волшебный не забыла подарить.

— Путь к твоей невесте укажет. Главное, изъясняйся яснее, а то заплутаешь. Скатертью дорога, Ванюша! Пускай вороги твои истлеют.

Отблагодарил Мирослав Бабу Ягу поклоном низким и словом добрым, и Духа премудрого не обделил похвалой. Скрылся добрый молодец в густой чаще в янтарном рассвете. А старуха с подозрением на ворона покосилась.

— Ты что ль, Вечёр, Дух премудрый? — укорила она. — И много ль наподсказывал?

— Много ли, мало ли, — каркнул ворон. — Хорошему человеку всё в пользу идёт.

Сказал Вечёр, а у самого сердце забилось, из груди вырывалось. Сколько ворон прожил в дремучем лесу, а ни разу так не пугался грядущего.

— Жизнь загадал? — внезапно проскрипела старуха, ответ на загадку.

— Ну и почему жизнь рядом, а ухватиться за неё нельзя? — придрался Вечёр.

— Рядом – так: жизнь мимо проходит, когда не своим делом занимаешься. Ухватить нельзя – сколь за жизнь ни цепляйся, всё равно закончится.

— Поражаешь ты меня, Яга, последовательны твои рассуждения, но не попадают в яблочко. За жизнь не цепляются, а живут, потому не может быть рядом она.

— А может, пуста твоя загадка, Вечёр? На ходу отговорки складываешь?

— Ты же знаешь, что не велено нам природой врать и обманывать… Раскусили бы братья меня в два счёта. Не было бы тогда уговора меж нами.

— Дальше буду гадать.

Глава 3. Любовь и смерть

Промчалась в хлопотах пара ночей. Гон лошадей, а вместе с ним и борьба с пожарами. Уход за мелким скотом: курицами и петухами, свиньями… дикими лебедями. Сии крупные благородные птицы воровали не детей – старуха никогда не безобразничала в Мире, но проход берегла строго, – а воровали время драгоценное. Всё поспеть Бабе‑Яге нужно было. Жизнь хоть и вечная, да ночь быстротечная.

На третью ночь мухоморы закончились, а без них и силы не те, и настрой не тот. Схватила Баба‑Яга ворона под мышку и полетела не на болота, а в самую густую чащу дремучего леса. Тянулись там сосны, как будто до звёзд, оттого мрачно было местечко. Зато мухоморы рассыпались по десятку возле каждого дерева. Побаивались туда захаживать волхвы и ведьмы. Да зря: ядовитей и вредней не сыскать во всей Руси.

— А ты, Вечёр, помочь не желаешь? — упрекнула Баба‑Яга ворона, который усвистал на вершину сосны и помалкивал.

— Яга, ты или позабыла, или злобно шутишь, — прокаркал ворон. — К этим старым мухоморам подлетать опасно, не то что срывать! Я к тебе в ступу не сяду.

— Хе! — прокряхтела старуха. — Как знаешь… Такой отвар в избушке сварганю, что ни один волк живность не утащит. Да сама глоточком полакомлюсь…

— Думаешь, мысли для загадки явятся?

— Не смерть ли в отгадке лежит? — тут же спросила Баба‑Яга.

Вечёр в думы погрузился.

— Растолкуй свой ответ, — потребовал ворон. — Кажется, мухоморы раньше времени подействовали…

— Пернатый, тебя язычок укоротить не пора ли? А то слышу, что он из клюва часто не по делу вылезает!

— С коротким языком и сказки короче станут… Лучше не угрозами сыпь, а толкованием о «смерти» делись.

— Смерть придаёт жизни смысл, иначе ночь не темна и день не светел.

— А ведро, а коромысло?

— Ведро – есть сама жизнь. Для бессмертного жизнь пустой покажется. Коромысло – есть переживания о смерти. Нет страха – нет смерти. Смерть одна, да и мёртвый о ней не знает, потому и объять не может. Она всегда рядом…

— Ухватить её можно, Яга! — перебил Вечёр. — Но стройна была твоя попытка, увлекательна.

Воротились они в избу. Ворон, как обещал, всю дорогу в стороне держался: уж больно не хотелось ему со смертью раньше положенного встретиться. Старуха мухоморы в браге замочила, на куски нарезала и варить поставила. Да перепутала траву приправную: вместо крапивы чертополох бросила. Волшебное зелье аж вспыхнуло и плотным дымом потолок затянуло.

— Ты, Яга, видно, и не ведаешь, как меня умертвить норовишь, — просипел Вечёр, в окно вырываясь.

А за ним и старуха из двери выпрыгнула – до того спешила, что ступу оставила. На землю грохнулась, чуть ногу костяную не переломила.

Уселись они на пеньке, поодаль от избы, и смотрят, как из всех щелей дым валит. На счастье их, ветра не было – яд ввысь рвался.

— Не сгорит избушка наша? — вопрошал ворон. — Может, братьев окликнуть? Вмиг потушим.

— Не сгорит! Я пламя задушила, — ответила Баба‑Яга. — Звать никого не смей! А то весь лес над бедной старушкой потешаться вздумает… Так и работы лишиться можно…

— Вон Черныш пикирует, сейчас же привяжется расспросами… — предупредил Вечёр, рассматривая загаженное ночное небо.

— Ты, Вечёр, ворон смышлёный, клювом даром не щёлкай. Коль спросит, я ответ дам: мол, из избы паразитов гоним.

— Мы, вороны, — птицы подневольные: говорим, когда спросят, молчим, когда просят. Но и ты за меня словечко замолвишь, как час придёт.

Согласилась Баба‑Яга, поняла, что сама оплошала, как ведьма молоденькая.

— Поклон вам с небес! — каркнул Черныш, едва травы коснулся. — Зверя в печи жарите или совесть выпариваете? От ваших опытов скверный чад в тучи собирается, вдохнуть без кашля невозможно!

— Кружите, вороны чернавые, севернее, где дыма меньше, — предложила Баба‑Яга. — Видишь, избу прокуриваем…

— Мы уж заподозрили, что случилось неладное.

— Успокой сородичей, покуда я жива, всё с замыслом делается… Черныш, ты по делу спустился или клюв любопытный порадовать?

— С докладом прилетел, со славной новостью.

— Так не тяни! Выдавай, что высмотрел. Неужто Ваня обратно мчится?

— Твоя правда, Яга. Минуло три наших ночи, как в Тридевятом царстве девять дней кануло. Передала мне сестрица Тенька, что скачет добрый молодец на Бурке неудержимом, не один – с красной девицей. Скачет далёко за горизонтом, да к полудню прибудет.

«Не обманул, значит, Мирослав. И правда за невестой ездил», — отлегла тревога с сердца Вечёра.

— Что ж творится такое дурное? — всполошилась Баба‑Яга. — Гости едут, а у нас изба не готова!

Замахала старуха помелом, ветры подняла лихие и сильные. Раздули они испарения ядовитые, что из домика сочились, — да в следующую минуту дым пуще прежнего заклубился. Как ни тужилась Баба‑Яга, как бы помелом ни водила, какие бы ветра ни вызывала, а с зельем волшебным управиться не могла. Покуда вся жижа из котелка не выкипит – смрад не остановится.

— Вот так бульон, — изумился Черныш. — Должок за тобой, Яга, прицепится.

Хлопнул Черныш крыльями огромными три раза – так тут же колдовство замерло. Влетел в избу, схватил чан с отваром и за оградкой слил в канаву. Каркнул грозным окриком – вся изба проветрилась.

Отблагодарила его Баба‑Яга щедро. Словами приласкала, да полный таз с сырым мясом преподнесла. Черныш младшего братца подразнил за беспечность и разделил с ним трапезу птичью.

«Строг брат, но в мастерстве и в благородстве с ним едва ли кто сравнится», — обрадовался Вечёр, набивая живот. Давно он досыта не кормился.

Черныш в гнездо отправился, а Баба‑Яга и Вечёр вздремнули до полудня. Не любили жители дремучего леса при солнечном свете гостей встречать, да случаю не прикажешь. Как выпал жребий, так и вертись, но дело своё исполни подобающе.

Привёз Бурка доброго молодца и красну девицу. Изба их распахнутыми дверями приветствовала, Баба‑Яга пирогами жирными и киселями ягодными потчевала. Ел и пил бабушкин обед один Мирослав. Суетлив он был: глазки по убранству скромному бегали, руки потряхивались, еду буквально в горло заталкивал. Девица же юная – красавица, как спящей приехала, так и не просыпалась.

— Что ты, Ваня, такой заёрзанный? Приключилось чего? — расспрашивала старуха с книгой учётной под рукой.

— Много чего разного приключилось, бабушка, — признался Мирослав. — Да так много, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

— Ну ты по‑простому глаголь, мне пару слов с лихвой хватит.

— Девицу отыскал, злодея обхитрил, стремглав воротился.

Вела старуха перо неспешно по пергаменту, каждое слово вырисовывала.

— А невесту как звать?

— Марья…

— М‑м‑м, — закивала Баба‑Яга, пометку делая. — Хорошее имя, известное.

Вечёр украдкой пробрался к печной лежанке, чтоб хоть глазком невесту прекрасную осмотреть. Последний раз, не беря в расчёт ведьм младых и не очень, он красну девицу двадцать годков назад видал. То была дочь Кощея Бессмертного, Василиса Премудрая. По воле желанной её Иван‑царевич из Тридевятого царства вёз, избранницей нарекал, взгляд не отводил. Всё ворон в памяти хранил.

«Эх, что была за умница‑разумница Василиса, — ворошил прошлое Вечёр. — Волосы светлые, очи ясно‑голубые, фигура стройная. А умом одарённая – просто диво‑дивное».

День и ночь Иван‑царевич и Василиса провели в избе, и сошёлся с ней Вечёр, как ни с кем никогда прежде. На все вопросы она отвечала, все загадки его разгадала, книгу ему подарила. Вспоминал те счастливые часы ворон и грустил. Быть может, с тех пор и зародилась у него идея человеком обернуться, а за годы мысль разрослась до одержимости, что осмотрительности лишает.

Но как на Марью ту ворон взглянул, чуть не ахнул от удивления.

«Поспешил я, когда над Ягой посмеялся, что нет девицы, которую не объять, — встрепенулся Вечёр. — Такую, возможно, и объять получится, да не у каждого молодца… Да чего там – не у каждого богатыря русского».

Спала Марья сном глубоким. Даже слепой бы заметил, что девица пред ним, да язык не повернулся бы ни у кого по‑иному сказать. Она и ликом мила, и румяна, и персями пышна, и локоны её русые в длинную косу сплетены, и чресла округлы. Но ростом Марья удалась в два аршина и одиннадцать вершков, оттого сапоги с печи свисали, раменами разжилась широкими – рядом и кошка не приткнётся. Девица – поленица.

— А почём она спит‑то? — спросила старуха.

— Крепкий сон одолел, верно, — тревожно отмахнулся Мирослав и хохотнул лукаво. — Пускай отдыхает, тревог меньше будет…

«Не помог ли ей уснуть кто? — насторожился Вечёр. Он головой встряхнул, будто сам себе верить отказывался. — Опять подозрения настигают… — И будто в оправдание добавил: — Ну не повёз бы Мирослав деваху эдакую, если бы люба не была ему».

— Кто ж твоя невеста по крови? — допытывалась Баба‑Яга. — Я гляжу, ты, Ваня, молодец работящий, а Марья вся в шелках да в золоте.

Вечёр уши навострил: впервые за день старуха вопросы меткие задавать вздумала.

— Нарядил её так злодей лютый, — почесал затылок Мирослав. — А я и увёл Марью у него из‑под носа. Кровь у неё знатная, потому и заточили в темнице.

— Ишь какой злодей в Тридевятом царстве завёлся, что девиц красть приноровился! Может, Кощею Бессмертному шепнуть, чтоб поквитался по чести?

— Нет! — вздрогнул молодец. — Зачем владыку подземного царства пустяками тревожить? То был местный царёк. Подпалили мы с Буркой его владения – поделом супостату досталось…

Мирослав порылся в котомке и яблоко вынул.

— Вот подарок тебе, бабушка, молодильное!

— Спасибо, Ванюша, но нам такие сладости чужды. Побереги для Марьи своей.

Кивнул Мирослав, яблоко спрятал, покопошился ещё и волшебный клубок на стол положил.

— Чем одарила, бабушка, всё возвращаю! И быстроногого Бурку… Хоть сдружились мы с ним, да судьба расстаться пришла…

— Повадно с тобой дела делать, Ванюша, по‑честному судишь! Но Бурка – на век твой конь: заслужил ты его работой и чистой совестью.

Долго беседовать не стали, травяной отвар с земляникой похлебали и спать отправились. Баба‑Яга на лавке устроилась – не решилась она деву могучую беспокоить. И не нашлось бы места для Марьи подходящего, кроме печи хозяйской: везде бы ей тесно было. Мирослав мятль свою расстелил на полу посреди избушки, там же рухнул в беспамятстве. Не отстал ото всех ворон Вечёр: остыли его подозрения, в сон потянулся.

В полночь пробил час прощания. Баба‑Яга напоила гостя живой водицей – вновь он невидимым для неё явился. И девице хотела дать, но та всё дремала.

— Не в обиду скажу, бабушка, но рано Марью будить. Ты плесни мне живую водицу в бурдюк.

— Как знаешь, Ваня, — насупилась старуха. — Да не забудь отпоить до границы дремучего леса! А то пропадёт зря… Огненную реку не перейдёт – в Мир не воротится!

Добрый молодец пообещал исполнить всё по правилам, влез на коня и невесту вперёд себя усадил. Бурка пламенем фыркнул и унёс молодых прочь от избы Бабы‑Яги. Только слышно было, как сухие ветки под копытами потрескивают, как листья шуршат шёпотом ритмичным, как деревья вслед завыли.

— Мысль ко мне пришла внезапная, — буркнула старуха. — Не любовь ли ответ на твою загадку?

— Сколько знаком с тобой, Яга, не перестаю дивиться, — откликнулся Вечёр, сидя на оградке с черепами, из глазницы червяка выклёвывая. — Молчишь, молчишь, да как скажешь! У меня чуть клюв не отпал… Молодые, что ли, тебя надоумили?

— Может, и молодые, — передразнила Баба‑Яга. — А что ты нахохлился, Вечёр? Угадала я небось?

Ворон промолчал.

— Любовь – основа жизни. Потому без неё ночь не темна и день не светел. Если ведро – жизнь, то она без любви пуста. Коромысло – жизненный путь. Извилист он без любви.

— Любовь не одна! — каркнул Вечёр. — Многообразна она.

— Я те скажу, что разна любовь по наряду, а по сути – одна! Иль мудрый ворон поспорить осмелится?

Вечёр прищурился настолько, насколько птичьи глаза позволили.

— Любовь рядом… — замешкалась старуха. — И так огромна бывает, что не ухватить!

— Кар! — перебил ворон. — Не идут дальше образы, так признайся! Зачем тень наводить? Славный ход, но шатка под ним почва. «Любовь» была первым суждением моих братьев и сестёр.

Баба‑Яга заругалась словами бранными – то ли на себя за сей промах, то ли на ворона за загадку уж больно заковыристую. Но Вечёр всю ругань пропустил. Вновь пригрезилось ему, как человеком обернётся, как роса утренняя пятки щекочет, как рассвет алый очи режет, как ветер ласковый кудри развивает. Билось сердце крошечное чаще, а в душу истома пробиралась.

Однако нега птичья скоро закончилась. Сбежались на небе тучи чёрные‑пречёрные – звёзды яркие заслонили. Задули вихри дикие – кроны елей и сосен раскачали. Загудели хвойные иголки пением эоловым, забренчали кости на заборе, завыли волки в чаще. Сухим треском молния по избе вдарила, разлетелись искры багряные. Ещё раз она стрельнула – раскололась крыша пополам.

«Кратко я пожил, — обомлел Вечёр. — Похоже, смерть за мной пришла».

Мрак поляну окутал, и ворвался в домик всадник тёмный. Замахал он мечом двенадцатипудовым со всей яростью, в щепки всё перерубил, одну печь каменную не тронул. Если бы кто живой внутри был, от него остались бы лишь куски да ошмётки.

— Яга! — грозным басом известил всадник. — Жду тебя, старуха слепая, ответ держать будешь! Не явишься – весь лес дотла выжгу! Всю скотину перережу, из крови колбас наделаю! Всех коней утоплю!

Баба‑Яга схватила ворона на руки и тихо вымолвила:

— Повезло нам, Вечёр, что звёзды считали, а то бы сгинули от руки болвана худощавого…

Погладила она ворона, успокоила, да как крикнула на лиходея незваного:

— Что ты орёшь?! Коль не видишь, что тут я, стало быть, ты, Кощей, ослеп от бешенства!

Выскочил всадник из избы, занёс меч над старухой, да в помело лезвие упёрлось. Гром по округе раскатился. Огненные крупицы рассыпались, траву сухую подпали.

— Ах вы, черти лесные, что ж вы творите? — гневался Кощей Бессмертный. — Страх предо мной потеряли? Или вовсе ополоумели? Почему непутёвых впускаете?

Как услышал Вечёр обвинения, так всё сразу уразумел. Свёл концы с концами: слова Мирослава истолковал, девицу Марью распознал. Обманул всех добрый молодец! Слеза прощальная из глаза выкатилась. Угадал ворон – смерть пожаловала. Как только разберутся Баба‑Яга и Кощей Бессмертный, что к чему и почему, так распотрошат его – и супчик сварят. Не простят ему вмешательства…

— Что ты кудахчешь, как курица? Толкую по делу, аль убирайся восвояси! Нет здесь твоей власти, как бы ни буйствовал! — упёрлась старуха. — Не ты меня в лес дремучий сажал, не тебе выпроваживать!

Вот и дым растворился, присмирел всадник: почуял твердь стража в колдовстве и в слове. Недосуг ему силушками меряться.

Показался владыка подземного царства со своим войском – из тридцати трёх молодцев неживых, в стальные доспехи закованных.

— Украли! Украли! — пробасил Кощей Бессмертный. — Опять из‑за вас выкрали! Моё золотце бесценное!

— Так говори, что похитили!

— Самую младшенькую… Родную кровиночку, дочку мою… Марью… Марью Моревну!

— Ну и деточка у тебя уродилась, — присвистнула Баба‑Яга и осеклась. Проступком своим прониклась. — Эх, Иван, Иван! Дурак ты, Ванюша… С нечистой душой явился, заведённым порядком позабавился, грязью лес дремучий загадил. Доберусь до тебя – живьём проглочу.

Царь подземный запричитал:

— Ты, Яга, нюх потеряла или оба глаза помутнели? Не рубеж, а распашные ворота! Как он избу повернул, если душа корыстна была?

Вечёр задрожал от ужаса – холодок по перьям забегал. Дыхание матери Марьи почудилось. Сглотнул слюну и сжался в комочек.

«Учился, учился уму‑разуму, а помру, как некладуха негодная», — мелькнуло в голове у ворона.

— Сподручник сыскался остроносый, — пробубнила Баба‑Яга, поглаживая Вечёра. Недавняя сказка от ворона вспомнилась, но не придушила на месте виновника, а шепнула еле слышно: — Ух, милок, учудил ты… И сознаться‑то не мог, всё намёки подсовывал. Замолвлю словечка, коль обещала.

Глава 4. Сто дураков

Взирал владыка подземного царства, Кощей Бессмертный, на Бабу‑Ягу глазами звериными. Лысая голова его потом покрылась от злобы неистовой, редкая и седая борода вздымалась от вдохов резких и сопящих. Разорвал бы в клочья старуху немедля, да самому выслеживать вора – не царское дело. Пускай приведут к похитителю – вот тогда все по заслугам получат.

— Неси свою книгу учётную! — приказал высоченный иссохший старик. — Хочу знать, что за глупец против меня выступил. Узнаю – всю его семью вырежу!

— Ты, Кощей, пыл погаси, — проскрипела Баба‑Яга. — Глядь, что натворил в ярости – всю избу порушил! Покамест не воротишь, как было, и шагу не сделаю.

— Да ты, старуха, благодарить должна, что жива! В горе я всех порубить готов.

— Воля твоя, нам спешить некуда… Подождём, когда образумишься.

На шум и гам вороны с небес прилетели, на хвойных ветках сели, к мёртвым всадникам взгляды приковали. Каркают, едва‑едва клевать не бросаются. И не ведал никто, чем бы сражение кончилось, на чьей стороне победу бы праздновали. А праздновали ли её вовсе? Меж соратниками сраженье – врагам веселье.

За годы долгие приучили мудрые птицы Бабу‑Ягу терпенью. Раньше сама бы в бой бросилась за дом разгромленный, а сейчас стояла в ступе, как вкопанная, Вечёра ласкала. Время играло им на руку. Уж заря на горизонте сияла: лесные жители и день выдержат, и два выдержат, и сколь угодно выдержат. Крепка их воля, не сломить её захожанам ни с Того, ни с Иного Мира.

Плюнул старик на землю, меч в ножны убрал. Зашевелил он костлявыми пальцами, закружил заклинание – убранство скромное собралось. Вскинул руки длиннющие – крыша на место вскочила, да лучше прежней сделалась: ровная, без единой дырочки.

— То‑то же! — кивнула Баба‑Яга. — Видать, манеры позабыл, а ещё царём нарекся. Полезай внутрь: квас попьём, книгу позрим.

Делать нечего, спешился Кощей Бессмертный и полез внутрь. Под низким потолком Марья Моревна бы в полный рост не встала, а отцу её и подавно не выпрямиться. На лавке он устроился и золотой короной потолок подпёр. Старуха Вечёра на руках занесла, а Черныш, по праву главы стаи, проследовал с ними.

— Уйдёт же негодяй, пока мы беседы ведём, — пробасил старик.

— А некуда торопиться теперича, — ответила Баба‑Яга. — Огненную реку пересёк Ваня, уж не нагнать. Да и до того не вышло бы – я ж ему Бурку даровала…

Взял Кощей Бессмертный книгу учётную, страницы перелистывал – и с каждым листом бледнел и бледнел.

— Ты, карга носатая, мухоморов объелась или из ступы выпала? — заругался старик. — Почему все гости с Того Мира – Иваны‑дураки да Иваны‑государичи?!

— Кто захаживает, тех на пергамент кладу.

Зарычал Кощей Бессмертный на Бабу‑Ягу за её учёт бестолковый.

— Не дури меня! Никогда не поверю, чтобы к тебе одни Иваны являлись!

— Есть в ней изъян, скупа Яга на имена людские, — вмешался Черныш.

— Ну посоветуй, умник, как теперь искать вора, когда все Иваны либо из царства некого, либо из деревни неназванной? — возмутился старик.

— Не для того книга ведётся, чтоб гостей разыскивать. Не именами, родами и домами путники славятся, а помыслами.

Не спорил царь подземный со старшим вороном, раскусил его подсказку с полуслова. Перекинул он страницы в начало, прочитал пару строк – на душе потеплело, гнев его сам отступил.

— Нюрочка… Самая старшая дочка. Давненько от меня уехала. На северных землях осела…

— Слышал, — подтвердил Черныш. — Её наш прапрадед провожал. Анной Моранной звалась.

Кощей перевернул два листа.

— Азовка… На восточные горы отправилась, к матушке.

— И о ней слыхал. Да Азовка Златая не одна уехала – искусник дивный за ней приезжал. Имя истинное его уж никто не вспомнит.

— А вот и пометка об Агуше… — ухмыльнулся старик, отыскав очередной абзац с дочерью. — Ну, Яга, хоть моих дочерей верно вписала… К южным морям Агуша упорхнула, любила она, где потеплее.

— Агния Солнечная, — уточнил старший ворон. — Её каждый ворон почитает, нашей она породы. Сёстры мои доносили, что дочка у неё есть – совсем юная.

Кощей тяжко выдохнул и продолжил:

— Марфочка, Варя, Сиюша. И они покинули моё царство. Одни заметки от них остались…

— Мы помним и чтим их имена, словно имена матерей и бабушек наших, — важно ответил Черныш.

«Сведущ брат, — подумал Вечёр. — Бездонные его знания, как океан».

— Марфу Зоркую наш дед встречал, и никого он строже и справедливей не видывал, — говорил старший ворон. — О Варваре Ветровне душевно отзывался. А Сияна Несмеяна поразила его своей кротостью и простотой.

— Всё оно так, мудрый ворон, — согласился старик. Преодолел он середину книги и по стене кулаком треснул – аж изба покачнулась, едва на бок не склонилась. — Если эти сами со мной прощались, кланялись и со слезами упрашивали, то затем точно напасть пришла. Дочерей эти Вани красть удумали! Сперва Бояночку богатырь уволок… Вот уж правда, дурак был.

— Отец мне сказывал, как ты, Кощей, догнал того молодца, да простил всем на изумление.

— Понадеялся Иван‑богатырь на своё мужество и нас с Бояночкой повеселил. Я их настиг, когда они в чистом поле бились. Дочка моя младая с трёх ударов наземь богатыря свалила и зашибла бы насмерть, если б не приглянулся ей. Пощадила она дурака, ну и я не пошёл против воли Бояночки.

— Да, задиристая была девица – Бояна Синеглазка, — прокаркал Черныш.

Кощей Бессмертный посопел, посопел и перехватил слово:

— Не прошло и полвека, как мою Алёнку новый княжич утащил… Тьфу на вас! — сморщился царь подземный.

— Всё по делу было, аж я помню, — проскрипела Баба‑Яга. — Тот Иван‑княжич сердечен был да умён. К тому ж тебя в честном поединке одолел…

— Честном? Ты ошалела, ведьма пакостная! А кто ему коня отдал и меч‑кладенец вручил? Я вас, пособников злодеяний, ещё с тех пор невзлюбил!

Черныш учтиво промолчал. Помнил он Елену Прекрасную лучше собственного имени. В те давешние времена глава стаи молодым вороном был, лично с раскрасавицей свиделся, до сих пор хранил в памяти её лик: очи карие и раскосые, улыбку яснее солнышка, локоны жемчужные. Не одним блеском наружным Елена славилась, но и речами острыми, мыслями вдумчивыми.

— Ты, Кощей, сам ему вызов бросил, — твердила Баба‑Яга. — А меч кому попало не служит! Ежели совладал с оружием волшебным, знамо, непрост княжич был. Почто кручинишься? Ведь живым‑здоровым сохранился.

— Пришиб бы тебя, бабка, на месте! — замахнулся старик, да в тесной горнице сам об печь ударился. — Если б не Алёнка, прикончил бы меня зятёк сдуру…

— Ой‑ой‑ой, — ухмыльнулась старуха. — А кто сдуру всю избу перерубил? Отпустил свою Алёнку, так живи припеваючи. Чего прошлое ворошить?

— Отпустил‑то отпустил… Но красть‑то зачем было? Пришёл бы ко мне княжич с поклоном – уступил бы ему Алёнку, раз полюбился ей… Ещё бы приданым одарил! А так… Тьфу! Сплошное неуважение и хамство!

— Правду ли ты, Кощей, глаголешь иль вымысел? Чтоб дочь родную да в Тот Мир без дебоша отпустил? Твои слова – иль оборотень какой предо мной сидит?

— Правда… — пробасил Кощей с новой печалью. — Васю – светлую головушку – так провожал. И недавно это было… Очередной Иван‑царевич наведывался… Да не хитрил, не лукавил, а открыто признался, зачем явился.

— А того молодца взаправду Иваном звали, — пояснил Черныш.

— Ну надо же! — вскинул руки старик, едва потолок не пробил. — Сто раз повторила – и в цель угодила.

Старший ворон подметил, что Кощей Бессмертный странно и резко рассказ оборвал. Обо всех дочерях он с усладой сказывал, обо всех с трепетом вспоминал. А как череда Василисы Премудрой настала, так речи скупее сделались, да слова холоднее. Не оттого ли царь подземный притих, что девятая дочь умнее вышла? Неужели старик обиду какую на Василису таил?

— Уговор с Иваном заключили, что ни один человек полвека за дочерями не спустится, ни один человек на чужое без спроса не позарится, будь то сокровища дивные или яблоки молодильные… Но нарушили обещание люди! — топнул старик по полу – аж ноги избушки на аршин под землю спрятались. — Оттого я так зол, Яга! Обманули, обокрали меня… А вы – шелуха лесная, помощники нечестивые – на посту спите!

Вечёр всё слушал внимательно, трясся в предвкушении гибели и метался в раздумьях: сознаться с достоинством или умолчать осознанно.

— Отвечай тотчас, Яга, кто лжеца впустил? — прогремел голос Кощея Бессмертного. — Сперва с изменником разделаюсь, а потом и людей навещу! Если молчать посмеешь – пеняй на себя! За Марью буду мстить, пока жив.

Черныш на братца младого взглянул – так укол в сердце поймал. Недаром Вечёр на руках у бабушки в клубок сжался. Собрались воедино куски минувших событий в мыслях ворона, да проникся он несчастьем грядущим. Если брат за брата не вступится, то позор на весь род падёт.

— Не на нас, Кощей, гневайся, а на судьбу роковую, — промолвил глава стаи. — Какой бы мудростью и каким бы колдовством мы ни владели, не всё подвластно воле нашей. В жизни бывают случайности, что кажутся эдакими, пока скрыт их истинный замысел.

Царь подземный руку костлявую резво вздёрнул, притянул старшего ворона, в кулаке зажал и душить взялся. Чёрные тучи над избой вновь сгустились. Вороны в лесу встрепенулись, беду почуяли, в двери и окна застучали клювами, да не впускал их никто. Баба‑Яга, как сидела за столом, так и замерла.

— Сколько вы, вороны, душу мою трепали своими сказками заумными! По горло я сыт ими! — процедил Кощей Бессмертный. — Я тебе не бабушка. Я от Васи многому научился, обо всех ваших обходных тропах сведаю. Молви сам, раз известна тебе правда! Или прими смерть справедливую, как глава рода!

Тут не стерпел Вечёр картины дикой, вырвался из хватки старухи, на полу распластался и прокаркал:

— Владыка подземного царства, не вели казнить раньше времени, вели наблюдения свои без утайки выложить!

Отбросил старик Черныша на печь – вмиг тучи развеялись, стаи воронов успокоились.

— Смелый самый? Выкладывай, что знаешь, а я уж рассужу каждому по заслугам, — пробасил подземный царь.

— Не тебе, Кощей, ворону указывать! Коль мой лес дремучий, так мне отвечать! — опомнилась Баба‑Яга.

— Поздно, Яга! Ворон изъявил желание душу излить, нам лишь слушать осталось.

Открыл было клюв Вечёр покаяться, да перебил его братец:

— Молчать! — прокаркал Черныш. — Воля Вечёра – закон, да законы нынче как решето. Правду хотите? Будет вам правда! Но другие уста её выскажут.

Уставилась троица на главу стаи и глазами захлопала. Смысл они ухватили, вот только к чему подводил ворон – невдомёк им было.

Черныш объясняться не стал, вытолкал младшего брата на улицу, и оба они к стае примкнули. В кругу сородичей поведал он план лукавый: свою волю изложит Вечёр воронам, ибо мудрецы поймут фразы запутанные без промедлений, а Кощею Бессмертному раскроется дядюшка‑ворон. Так волки окажутся сыты, и овцы целы. А Молчун, он стар и немногословен, голос потеряет – ни от кого не убудет.

Оглядел Вечёр утренний лес и признался. Прокаркал он о том, что сам повернул избушку, о своих подозрениях: будто Мирослав был науськан кем‑то, знал слова верные и как Бабу‑Ягу обхитрить.

Черныш внимал гласу прозорливого брата, да сильнее хмурился. Но не от проделки Вечёра – всё же и глава стаи был молодым, тоже шкодил. Нет тот дурень, кто ошибётся, а тот, кто ума не наберётся. Не от домыслов брата махал Черныш крыльями, а от собственных дум:

«Вот уж действительно не случайны события, — рассуждал Черныш. — Раз Марью позвали, значит, надобной кому‑то сделалась. Но судьба ли источник спешки или злой умысел?»

Покаркала, покаркала стая воронов, и трое из них покинули сборище. Дядюшка‑ворон, весь взъерошенный и потрёпанный временем, пересказал Кощею Бессмертному откровения Вечёра. Вещал Молчун медленно и плавно, смаковал каждое слово, каждую буковку. Как договорил, так голоса лишился: клюв открывает, а из него вместо речи одно птичье карканье рвётся. Исполнил наказ Черныша и упорхнул из избы.

— Не твоя вина в том, что человек негодный пришёл, однако ж влез куда не следовало, и половина его деяний отныне тебе припадает, — обратился старик к Вечёру. — Выбирай себе наказание.

Младший ворон решил было выпросить извечно в облике птицы летать, разорвать уговор с Бабой‑Ягой и принять как поражение, но вновь его брат оборвал:

— Где это видано, чтобы виновник сам себе кару выдумывал? — заюлил Черныш. — Он либо приуменьшит плату по мудрости, либо приумножит – по совести. Ты сказал, что глава рода жизнью в ответе за воронов, так позволь мне за него выбор вершить.

«Что брат затеял?» — замер Вечёр, предчувствуя неладное.

Царь подземный покорно согласился.

— Что случилось, вспять не повернёшь, но украденное возвратить положено, — изрёк старший брат. — Пусть летит в Тот Мир с тобой вместе и помощь на всём пути оказывает. Пока Марья твоя дома не окажется, не приму я Вечёра в стаю.

«А это точно наказание? — воспрял духом младший ворон и покосился на брата. — На людей вблизи поглядеть – одно из моих желаний. Не было счастья, так несчастье помогло!»

— Суров ты, глава рода! — закивал Кощей Бессмертный. Вечёр от радости слова мимо ушей пропустил. — Ну, как знаешь… Не помешает лишняя голова в дороге дальней, — старик томно выдохнул. — Дочка моя ещё та упрямица…

— Я своего умника одного не отпущу, — вмешалась Яга. — И должок Чернышу отдам… И в глаза бесстыжие Ивана посмотрю!

А про себя подумала: «Тем более уговор у нас с Вечёром… Кто ж мои ответы проверять будет?»

— Яга, не мудри! — пробасил Кощей. — Я бы тебя и так с собой забрал. Обалдела ты от одиночества! Впустила вора – будешь его искать! Обошли твои ловушки люди, значит, толку в них мало.

— Ишь ты, как глаголешь! Всё по правилам у меня! Кто приходит, тому не отказываю. Но не в ответе я за души людские. Не украли бы Марью, так сама бы ушла! Не сдержал ты старших дочерей, и младшую не сдержал бы.

— Ушла бы она по доброй воле, я бы печалился и принял долю свою с достоинством… Но обманывать себя и обворовывать – не позволю!

Второй раз топнул Кощей Бессмертный по полу – избу к земле притянуло.

— Ехать пора! Полдень за окном, — гаркнул старик.

— Крушишь безропотно добро хозяйское… Видно, измучен ты терзаниями о судьбе младой дочери!

Царь подземный поперхнулся от неожиданной заметки.

— Ты, Яга, сегодня никак не нашутишься… — усмехнулся старик. — Уж за всех дочерей болел сердцем, но за Марью ручиться могу – не пропадёт! Скорее Тому Миру кирдык придёт, чем дочку мою обидеть кто посмеет. А если беда немыслимая нагрянет, так она и матушку позвать не постесняется. И там уж поминай негодяев, как звали…

— Тогда советую не засиживаться, — дёрнулся Черныш. — Не знаю я Марью лично, но о матушке её наслышан сполна. Предполагаю, и дочь твоя непомерно могуча… Как бы её колдовство, под чужим влиянием, во зло не обернулось.

Сборы не были долгими. Кощей Бессмертный на своего коня взобрался. Баба‑Яга ворону Чернышу всё хозяйство передала.

— Ежели вдруг гость явится, пускай его Леший покружит в лесу и выпроводит, — напутствовала старуха. — До нашего прибытия проход в Тридевятое царство затворён.

Улетела Баба‑Яга вслед за владыкой подземного царства и его войском. Вечёр было встрепенулся, да старший брат придержал на минутку.

— Знаю я твоё желание человеком обернуться, — начал Черныш.

— Спасибо, братец, что от смерти сберёг и к людям направил! — перебил Вечёр. — Никогда доброты не забуду.

— Не спеши с похвалой, пока кусок пирога не вкусил. Здесь ты людей почти не видел, а там разные тебе повстречаются, но не суди их строго. Пришло время познать Мир, где мудрость в грязь втаптывают, а глупость до блеска начищают, где своя жизнь ценнее жизни собрата, а в смерти утешение ищут.

Глава 5. Бессмертный

До позднего вечера скакал Кощей Бессмертный по дремучему лесу, Баба‑Яга в ступе летела, помелом размахивала, а Вечёр у неё на плече ворковал. Огненная река на горизонте вспыхнула, глаза ослепила. От янтарного пламени не щурились старуха да войско кощеево из мёртвых молодцев. Преодолели заставу – будто воздух вкуснее стал. Ароматом трав душистых и хвойных веток повеяло.

Услышал ворон, как совы заохали, комары зажужжали, звери зашуршали. Вроде бы всё тот же лес под ногами мелькал, но другим он обернулся – как будто ожил.

«Вот уж настоящее колдовство», — поразился Вечёр.

— Судьба! — шепнула старуха. Ворон от испуга чуть с плеча хозяйки не упал.

— Верно, Яга, — ответил Вечёр. — Такая у меня судьба: мечтать о человеческом облике и рядом с людьми последние деньки провести.

— Ты чего, пернатый, слёзы льёшь? Я что ль ответ верный на загадку дала?

— Вот умеешь ты, Яга, студёной водой окатить! Предупреждай хоть, о чём толкуешь, — проворчал ворон. Он с отрадой сменил душевные терзания на игры разума. — Поясни свой ответ.

— Судьба – сила неподвластная, правящая ночью и днём. Судьба наполняет жизнь…

— Чем? Только не говори, что смыслом.

— Волей невиданной…

— Ну, допустим. А «коромысло криво» как завернёшь?

— Без судьбы жизненный путь неясен…

— Не обижайся, Яга, — оборвал ворон. — Но как бы я ни хотел тебя выслушать, перестаралась ты с думами. Разве жизненный путь может быть без судьбы? Вот не признаёт кто‑либо судьбу – получается, он каким‑то не тем путём идёт? А кто признаёт – верным? Однако путь не должен зависеть от восприятия.

— Не согласна, — воспротивилась Баба‑Яга. — Ты хорошо сказываешь, да в сторону уводишь. Ведь можно толковать по‑иному. Без судьбы путь неверный по истине, а кто выбрал сию дорогу – наперекор судьбе шагает и плутает долго.

— Правдивы твои речи были бы, если бы мы загодя знали, какой путь для нас предназначен. Представь того, кто судьбу не признал, — заплутал и заблудился… Но, может быть, этот путь и есть его судьба! От судьбы не уйдёшь…

Спорил, спорил Вечёр с Бабой‑Ягой, убедил, да так измотался, словно дремучий лес трижды облетел. Одно уяснил: стражу тяжко даются понятия образные. Она по‑своему мир видела и порой ведала, а может, и чувствовала больше любого учёного мудреца.

Ночью вырвались они в чистое поле – до того бескрайнее, что до самого утра пересекали. С зарёй Вечёр заметил неладное. Вдали от них пшеница колыхалась от лёгкого ветерка, колосья переливались в чистых лучах солнца. А вокруг них буйные ураганы ревели, к земле трава тянулась, чёрная туча над головами плыла, молнии сверкали, гром грохотал. Непогода и мрак сопровождали иноземцев.

— Бабушка, у меня одни догадки, что же такое творится, — перепугался Вечёр.

— Если ты заподозрил Кощея, то, как всегда, не сплоховал, — ответила Баба‑Яга. — Покуда он мчится – ветры вырываются, он злится – тучи сгущаются, он является – мрак просыпается. Как‑никак, не абы кто, а владыка подземного царства!

Обратился ворон к старику:

— Кощей Бессмертный, не мог бы ты ехать чуть медленнее да ярость придерживать? А то земля под нами содрогается, тьма средь белого дня прорастает. Привлекаем лишнее внимание…

— Не тебе, воробей общипанный, мне указы давать! — огрызнулся подземный царь.

Обиделся Вечёр на Кощея Бессмертного и пообещал сам себе, что подсказывать ему более не будет. В конце концов, его брат отправил Марью Моревну домой воротить, а не со стариком беседы задушевные вести. Помогать можно молча.

Проскочили иноземцы десяток деревень, ни в одной не задержались. Не по нраву они Бабе‑Яге показались: не было в них запаха дочери кощеевой, того самого, что силу колдовскую выдавал. Но как же было трудно ей по Руси рыскать – словами не описать. Забивали нос зловония людские, всякий живой человек чуялся ей отвратительным. И не зрела она живых – в некой мере ослепла: лишь души покойников и прочая нечисть её взору открывались.

— Яга, мы, вороны, без пищи неделю прожить можем, но в животе бурлит беспокойно, — намекал Вечёр.

— Не сбивай с толку, пернатый! — буркнула Баба‑Яга. — Коль жрать хочешь, клюв разуй. Комары да мухи сами в рот залетят.

«Виды красочные, воздух сладостный, а всё как с цепи сорвались и озлобились», — мысленно поворчал ворон. Минуту потерпел и к совету старухи прислушался: клюв открыл – насекомые сами на язык бросались, глотай и радуйся. Не полёт, а сказка!

Вдруг замедлилась Баба‑Яга, к земле потянулась и на село одинокое помелом показала. Ворвался отряд на улицу главную и по ней двинулся. Жители, что встречались с Кощеем и войском его, столбенели от ужаса. И без того солнечный день обернулся пасмурным: так тридцать три мёртвых всадника с царём‑предводителем, с ведьмой престрашной, как в страшилке, – с метлой да в ступе – снизошли, словно кара небесная. У людей глаза каменели, волосы седели, сердца в испуге замирали.

Самый роскошный дом сыскали – настоящий терем деревянный, двухэтажный, с резными орнаментами. То богатые хоромы были: с лемехами на крыше, со стёклами цветными в окнах, с крыльцом красным, с рундуками и шатрами. Двор ограждал забор с воротами широкими. Проживал в нём купец зажиточный.

— Оттуда запах тянется! — проскрипела Баба‑Яга, терем осматривая. — И мне бы такой домик не помешал…

Кощей Бессмертный время не тянул: вытащил меч и рубанул по воздуху. Вмиг деревянная ограда в щепки разлетелась. Честной народ по домам попрятался и наблюдал украдкой. Дрожали человеческие души от неведанной силы, но коль на богатея гнев устремлён – то поделом дельцу‑прохиндею, заслужил сие наказание жизнью нечестивой. А царь подземный дверь дубовую вышиб вместе со стеной крепкой и прямо на коне в палаты заскочил.

— Кто здесь хозяин?! — громогласно пробасил Кощей Бессмертный. — Выходи владыке подземного царства кланяться!

Тут Баба‑Яга с вороном подоспели.

Никто не ответил старику. Доносились стоны и всхлипы женские, плач младенческий, шебуршание спешное.

— Если не явится никто немедля, заберу дитя ваше! — нагнетал царь подземный.

«Учили‑учили вороны Бабу‑Ягу терпению целые столетия, выучили! — выдохнул Вечёр. — А Кощей как табун лошадей: всё сметёт, пока по стойлам не упрячешь».

Отворилась дверь горницы – вышла девица младая. За спиной этой матери в люльке детка крохотная ревела. Старуха почуяла запах знакомый, тотчас длинный нос на хозяйку уставила.

— Не серчай, Нечистая сила! — разрыдалась девица и на ковёр персидский бросилась. — Если повинны мы в чём‑то перед тобой, то возьми мою душу, а детку махонькую не губи.

Оскалился Кощей Бессмертный:

— Давно я на Руси не бывал! Неужели жёны смелее мужей стали?! Раз не вышел хозяин, то пускай портки меняет, — задрал старик подбородок. — Вижу, верно мы явились: нашли что искали, да не то, что надобно! Отвечай, молодуха, где платье взяла?

— Вечёр, что там творится‑то? — шепнула старуха, не видя людской трагедии.

— Наряд Марьин на девице той, — тихо каркнул ворон.

— На торжке милый мой купил, — призналась девица. Поднялась она на ноги и платье живо с себя сдёрнула. — Забирай, царь‑лютый, не знали мы, на чьё добро покушаемся… — бросила она одежду нарядную в ноги Кощею Бессмертному и на колени припала.

— А ну, живо прикройся! — выкрикнул старик. — С каких это пор дозволено представать нагим перед владыкой подземного царства?!

Едва он договорил, как из горницы нянька выбежала – хозяйку в парчовый халат закутывать. Прикрыла она молодуху и сама лбом об пол ударилась.

— Скажи‑ка, имя мужа своего? — потребовал царь подземный.

— Иван, — задыхаясь, произнесла девица.

— Знакомое имя, — подтвердила Баба‑Яга. — Неужто мы угадали?

Вскипел Кощей Бессмертный от ярости, аж конь на дыбы встал.

— Да что же наказание такое?! Как мне Вани эти осточертели! — сокрушался старик. Он усмирил скакуна и рыкнул: — Иван! Покажись мне! Хочу взглянуть на тебя.

«Нашего вора так‑то Мирославом звали, — подумал Вечёр. — Обжёгся Кощей на молоке, теперь на воду дует».

Не заставил себя ждать супруг девичий: застыл в проходе горницы. Был он невысокий, упитанный, с бородой козлиной.

— Этот разбойник дочерей крадёт? — вопрошал царь подземный у своей свиты.

— Не видать мне – слепа на людей живых, — ответила старуха, подлетела к хозяину дома и принюхалась. — Вонь мерзкая, душонка мелкая. Не то… Наш Ваня смрадил железом калёным да дымом палёным.

Кощей Бессмертный окинул платье Марьи – голубое, с узорами золотыми – и молвил девице запуганной:

— Что по‑честному купила, то оставь при себе… С торгашом мы поквитаемся сами! Укажи, где палаты его?

— На краю села, — заикнулся купец. — Простая изба, крыша с дранкой просмолённой. Глебом его звать. Могу проводить…

— Сами сыщем! — перебил Кощей Бессмертный.

Развернул старик коня и выскочил из терема. Оглядел окрестности и сызнова разгневался. Окликнули мужики трусливые местного воеводу, а тот сгоряча всю армию подвластную поднял. Когда поспели? Уму непостижимо! Не зря говорят: дурное дело – не хитрое.

Несколько сотен пехоты с рогатинами и пищалями окружили двор купеческий: ощетинились, войско кощеево на мушку взяли.

— Кем бы ты ни был, региментарь литовский осмелевший или хан казанский недобитый, сложи оружие, отведи конницу – тогда жив останешься! — прогорланил воевода.

«Вот уж действительно прав братец оказался: таких глупцов не сыскать даже в самом дальнем уголке дремучего леса, — покачал головой Вечёр. — Как они собрались с мёртвыми воевать?»

— Тебя, наместник важный, ничто в моём войске не смущает? — усмехнулся Кощей Бессмертный. — Не страшны нам ваши пули свинцовые да пики острые! Уходи подобру‑поздорову с моего пути, а то порубим всех на мелкие кусочки, потопчем, как траву луговую – ничего не останется!

Царь подземный нахмурился: чёрные тучи надуло, молнии грозные засверкали. Посмотрел воевода пристально на конницу и самовольно назад отшагнул.

Молодцы неживые, в латы закованные, очами зелёными засверкали, лица с кожей серой на врагов направили, палаши заточенные выхватили. Тридцать три всадника в ряд построились: стоило только отдать краткий приказ – и они в бой бросились бы.

— И не в таких супостатов стреляли, — продолжал воевода. Ум его видел превосходство в числе, потому и сам он храбрился. — Ты, казанлы, по‑русски не понимаешь? Последний раз предупреждаю: оружие не уберёшь – тут и помянем.

Не стерпел владыка подземного царства принижения – меч к небу возвёл. Тут же ураган поднялся. Воздух с пылью глаза пехоте зарезал, растрепал кафтаны, сдёрнул колпаки с голов. Воевода прикрикнул – и залп раздался. Сотни пуль разом на конницу вырвались: да половину сдуло, половина мимо проскочила. Ни один неживой молодец не покачнулся, зато все на обидчиков кинулись.

Врезались кони в строй, рогатины переломили. Всадники палашами замахали – и кто под острое лезвие попадал, тот жизни лишался. Пропиталась земля русская кровью багровой, да не врагов, а родимой армии. Бывает и так, когда голова дурна и упряма. Не спас от погибели залп по Кощею Бессмертному: пробили пули доспехи стальные, но владыку лишь насмешили.

Не прошла и минута, как побросало оружие войско да разбежалось. Не тягаться людям с колдуном и его всадниками мёртвыми. А вихри кружили, путь бегунам замедляли и с ног валили, но отпустили восвояси. Одного воеводу смелого к царю подземному принесли.

— Смотрю я на Русь, но узнать не могу, — пробасил старик воеводе. — Вроде и поля те же, и леса, и реки… А народ обмельчал. Предупреждал я тебя, наместник?

— Да, хан великий! Прости нерадивого, — простонал воевода на коленях. — Забирай добро какое пожелаешь, а душу не тронь.

Кощей Бессмертный скривился в презрении:

— Назовись, раз смеешь просьбы обращать к владыке подземного царства!

— Василий, сын боярина Щетинина.

Старик дочь Василису вспомнил, помрачнел пуще прежнего.

— Не признал ты меня, Василий, — произнёс он. — Оттого людей загубил понапрасну. Не нужно мне ваше добро: ни золото, ни самоцветы. Ответь‑ка, что на Руси изменилось, отчего девицы готовы души отдать, а молодцы беречь не срамятся?

Помычал воевода, словно корова, и ничего вразумительного не выдал. Может, вопрос не понял, а может, ответ не знал.

— Твоя грязная душонка и даром не надобна, — вымолвил Кощей Бессмертный. — Живи, как жил. Но жизнь ли это?

«Верна догадка брата была: Марью неспроста выкрали», — размышлял Вечёр.

Устремил коня царь подземный на край села – торгаша выискивать. Баба‑Яга с вороном за ним полетела. Без разбору вломились они втроём в дальнюю избу, семью крестьянскую чуть до смерти не перепугали почём зря – промахнулись немножко. Извинились, поклонились, поправили, что погромили, и скрылись. Бросились в другой край – тоже промах.

«Толковый царь, а из‑за гордости, как мальчишка, скачет», — недовольно судачил Вечёр.

На третьей стороне новая неудача вышла.

«Ещё и на всю Русь опозорились! — не унимал негодования ворон. — Если в четвёртый раз оплошаем, то можно в лес лететь. С таким дикарём нам никого не разыскать».

— Вечёр, ты бы подсказал ему, — упрекнула Баба‑Яга. — Одурел он от горя.

— Не мне, воробью общипанному, советы владыке подземного царства давать, — ответил пернатый. — Сам справляется… Всего‑то двадцать два двора осталось…

Погладила старуха ворона и плюнула на Кощея Бессмертного. Ей‑то куда торопиться?

В четвёртую избу вошли без дерзости, осмотрели супругов моложавых и ребятишек сопливых, что на полатях притаились. Серая кошка с печи зашипела, собака‑дворняга и скулить‑то побоялась. Смотрел отец семейства на гостей чудовищных да взгляд тупил – даже царь подземный узрел: верно они зашли. Тишина застыла в светлице. Мать украдкой нож со стола стащила и за спиной придержала.

— Ты Глеб, торгаш безродный? — настойчиво спросил старик.

— Да, я – Глеб, да не торгаш, а портной родовой, — прямо ответил отец семейства. — Ежели платье и кафтан у меня брали, то ни копейки не верну! Таков порядок, гость властный.

— Не копейки твои нужны, а сказ о том, кто тебе платье голубое с узорами золотыми выменял. Нечестно тот человек поступил… За правду рублём расплачусь.

Глеб рот раскрыл, но жена нож вынула и словом его перебила.

— Врёт бес юродивый! А ну прочь из нашего дома! — прорычала она и вперёд мужа выскочила, ножом нечисти угрожая.

«И эта девица Кощея Бессмертного не боится», — подумал Вечёр и без сознания грохнулся.

Один из ребятишек из рогатки по ворону стрельнул – точно в загривок камушек угодил.

Баба‑Яга, как учуяла бесчинства, так сама рассвирепела. Давненько старуха в ярости не бывала. Жердью помела по полу стукнула – на межмирье ступила. Тени набежали отовсюду, светлица в темницу обратилась: как будто мрак загустел, как будто время замерло. Предстали перед ней души человеческие. Подлетела она к печи и у виновника из тела дух выдернула. В ту же секунду мальчуган окочурился.

— Умри, ведьма! — с воплем бросилась мать на Бабу‑Ягу, лезвие в её спину воткнула и сама бездыханная на тканые половицы рухнула.

Старуха нож вытащила из хребта, отбросила и даже не поморщилась.

Отец семейства минуту назад тёмно‑русым был, гордо дом отстаивал, а уж поседел добела и зарыдал, колени преклонив.

— Что вы творите, черти безбожные! — вырвалось горе из уст Глеба. — Зачем души невинные губите?

— Не ты ли свидетелем был, что не мы первые напали? — пробасил Кощей Бессмертный. — Будешь дальше молчать – ещё двоих детей заберём.

Покамест человек решался, Баба‑Яга воронёнка живой водицей окропила – половину пузырька истратила. Ожил Вечёр, лицезрел трагедию и погрустнел.

— Три дня назад, за полночь постучался ко мне путник, богатырь будто, — залепетал отец семейства. — Сам прост, а девица его вся в золоте была. Просил платье себе и невесте спящей. Вот обменялись без торга: её нарядное и дивное – на мои атласные. Говорила мне Ольга: «Не связывайся, не меняйся – беду принесут». А я не послушался, на прибыток позарился. Купец Иван то платье девицы за червонец выкупил. Недолго я радовался…

Глава 6. Последний богатырь

Кощей Бессмертный расспрашивал Глеба, портного, о ночном госте. И молвил человек зашуганный всё без утайки: подтвердил имя молодца – Мирослав, деревню его родную – Ступино, признал коня породистого. Рассказал седой отец, в каком направлении путь держать. Царь подземный слова с усладой внимал, а Вечёр в нетерпении ждал, чтобы к Бабе‑Яге скорей обратиться.

— Яга, нельзя покидать светлицу – мы зло в их дом принесли, — всполошился ворон в руках у Бабы‑Яги. — Верни души умершим.

— Ты, пернатый, ума не лишился случаем? — холодно проскрипела старуха. — Если б не я, то ты кошкам на корм пошёл. За любой поступок следует наказание. Я за такое людей не прощаю.

— А я прощаю! — прокаркал Вечёр, припомнив наставление брата: «Не судить людей строго». — Мы к ним ворвались и напугали. Это мы виноваты – первые начали. Их ход – ответ на наше буйство.

— Воробей общипанный, дальше копни, если умничать захотелось, — пригрозил старик. — Твоё вторжение в ритуал привело нас сюда…

«Нельзя так мыслить! — обомлел ворон. — Не связаны события, хоть и идут друг за другом».

— Тише, Кощей, — согласилась Баба‑Яга и погладила ворона. — Уступлю тебе, Вечёр. Коль и ты пострадал – имеешь право прощать. Коль человеком мечтаешь стать – умей их удел принимать. Одну душу позволю спасти. Решай: сын или мать.

Сжался Вечёр от внезапного груза. Не на то уповал, не то ожидал. В дремучем лесу жил преспокойно: книги читал, сказки сказывал, загадки загадывал. А тут пару дней не прожил – судьбы вершить вынужден. Как же выбрать ему меж матерью, что ласкает детей и дарует новую жизнь, и мальчонкой, что в порыве страстей допустил злодеяние?

«Что за ужасный мир? — спросил у себя Вечёр. — Наш лес – просто сказка чудесная».

— Оживи мальчика, — с печалью высказался ворон. — Шесть лет – не срок, пусть ещё поживёт.

Сказано – сделано. Старуха в межмирье воротилась, отыскала душу отобранную и отправила в тело ребятишки. Вдохнул сорванец воздух, посмотрел на мёртвую мать – и как будто на десяток годков постарел. Не было слёз в его глазах, лишь пустота и отчаянье. Не в себе, потянулся он за рогаткой – мстить за родную кровь. И второй бы раз оступился, да ворон метнулся к нему и вырвал орудие детское.

— Не спеши, малой, — прокаркал ворон. — Пожалей отца и сестричек. Ещё твою мать не похоронили – ты к её смерти свою прибавить желаешь?

— Ты злая птица! — пискнул мальчик.

Ничего не ответил Вечёр, на плече у старухи пригрелся. Обида в сердце кольнула. Что тут сказать, как пояснить? Не отделяют люди зло от добра. На своих и чужих разбились. Жизнь без ума – как пресная еда: живот набить и забыть.

Не кланялся Кощей Бессмертный, не извинялся. Выскочил из избы на коне, посреди двора встал. Баба‑Яга с вороном вылетела.

— Марью возвращать или Мирослава карать? — размышлял старик. — Что, воробей, предпочтёшь?

Вечёр крушился да на Кощея хмурился, но не мог по природе своей не выдать ответ на прямой вопрос.

— Я тут мудрец, а не глава. Пути не указываю, узлы не развязываю, — пролил ворон водянистую речь. — Одному без другого не бывать, от одного к другому не перейти.

— Удумал мудрить? — усмехнулся царь подземный. — И не такое слыхал. Я же с Васей осьмнадцать лет хлеб да соль делил. Ясно мне, что за Марьей пойдём – Мирослава забудем. За вором двинемся – его накажем и на след дочери выйдем.

Насупился Вечёр: привык он, что Яга в чистой воде отражение не видит, а Кощей в болоте и дно разглядит.

— Умён ты, Кощей, да умнее станешь, если солнцем обратишься, а не тучей грозовой, — намекнул ворон.

— Выкладывай, что предложить намерен.

— Твоей ярости не сдержать, и тебя не замедлить. Но для дела полезнее вам с Ягой по Руси путешествовать в ином облике.

— Твоя правда, — кивнул старик.

Кощей Бессмертный на коне закружился на месте, подпрыгнул – и в короля чужестранного обернулся. Неживые молодцы – в жандармов в блестящих доспехах, а Баба‑Яга – в королевну очаровательную: в платье синем, в плаще белом, с короной серебряной. И экипаж не забыли: ступа дубовая сделалась позолоченной каретой с четвёркой лошадей пегой масти.

— Глаза не нарадуются красоте волшебной, — одобрил Вечёр. — Удивится народ русский государю иностранному, да уже страшиться не будет.

Раздулись тучи тёмные, утихли ураганы буйные, тьма рассеялась. Двинулась королевская вереница к деревне Ступино. К какой именно – неведомо, но в направлении южном.

Едва покинула нечисть село, так колдовство в нём укоренилось. Все жители разом забыли, кого видели, что приключилось. Непогоду с ветрами винили: что терем разворотила, купцов перепугала, по дворам носилась – в избы врывалась, а в дом портного беду принесла. Судачили люди, мол, шаровая молния Ольгу убила. Воевода же всех убеждал, что ханский набег пресёк, в неравном бою победил, – за это и награду выпрашивал.

Долго иноземцы ехали – коротко ли, высоко – низко ли. Встречались им деревни «Ступино» – не одна, не две и не пять. Но молодца недоброго не было в них. Каждый дом осматривали, каждого младого юношу расспрашивали – всё не то. Тут и ворон терялся: зачем одинаковые имена поселениям выдавать? Причуды ли это какие‑то или для врагов мучения готовые?

Уж последний месяц лета настал, когда Кощей Бессмертный со свитой забрели в девятое Ступино. Сразу признали, к какому дому шествие держать – тот, что с кузницей. Из трубы её в небо клубы испускались, молот звонко по наковальне стучал. Небольшая была деревня, домов двенадцать. Народ не прятался – во дворы выскакивали: когда ещё посчастливится королей живьём повстречать?

Зашёл в кузню царь подземный – король иноземный, Баба‑Яга – королевна – за ним, ну и ворон не отстал. Грозил Кощей Бессмертный в сердцах, что всю родню перережет, да усмирился ныне. То ли дорога дальняя утомила, то ли время утекло, то ли разум прибыл. В бесстыжие зеницы взглянуть захотелось, прежде чем самосуд вершить.

— Вижу, стар ты, отец, — пробасил Кощей Бессмертный. — Почему один работаешь? Где сын твой родной Мирослав – вор нахальный?

Откинул старик кочергу и молот, на колени рухнул.

— Ты прости его, король чужестранный, если не своё сыночек взял, — прохрипел дед. — Один он у нас с матушкой остался – все детки померли: кто во младенчестве, кто в юности. Вернём, что украдено! Коль мало будет – забирай меня. Хоть и стар я, а кузнец неплохой. До конца дней у тебя во служении буду.

— Пусть он сам ответ даст! Где он?

— В избе, на печи, — поник дед.

Побрели иноземцы в дом. Да не дом, а землянка словно: невысокая изба с дёрном на крыше, брёвна трухлявые, дверь покосившаяся, окно узкое, пол глиняный. Там на печи посреди белого дня дремал сыночек‑амбал.

«Вот и снова встретились», — выдохнул Вечёр, признав человека.

— Мирослав! — крикнул царь подземный и ткнул мечом в ножнах. — Повернись к стене задом, к нам передом.

Отмахнулся молодец, как от мухи надоедливой.

— Мирослав, Мирослав! — продолжал заигрывать Кощей Бессмертный и дважды мечом по плечу ударил. — Повернись к стене задом, к нам передом.

— Не мешайте сны глядеть, гости незваные, — потянулся молодец, позевывая. — Отец в кузне, к нему ступайте. Да дверь прикройте – сквозит немного.

Глядел Вечёр, как владыка подземного царства зубы заговаривает, колдовством орудует. Тут и мрак воцарил, и страх по горнице развеялся, и холодом потянуло. Простой человек вскочил бы в ужасе и в ноги поклонился. Мирослав же спокойно на печи полёживал – не брала его душу магия инородная.

— А мы за Марьей явились. Покажи‑ка, где спрятал красну девицу? — прогрохотал царь подземный.

Услыхал Мирослав имя знакомое – повернулся. Очи кулаками затёр: не ожидал он, что к нему такие знатные гости пожаловали.

— Пощади, благородный государь! — прокричала бабка, вбегая в избу. Поведал ей муж, кто и зачем к их сыну приехал. — Не отними кровиночку родненькую! — Она разрыдалась и на пол кинулась. Дед в дверях истуканом встал.

— Не плачь, мать, не ругай, отец, — проголосил Мирослав, поднимаясь с печи, и к королю чужестранному обратился: — Один я в семье, нет у нас Марьи, если невесту какую ищете!

— Не плутай, разбойник коварный! Отвечай, где дочь моя – Марья Моревна? — гневался Кощей Бессмертный.

Молодец не дрогнул, на печь прилёг и тихо вымолвил:

— Нет здесь Марьи твоей и никогда не было…

— Ты, червяк мирской, как владыке подземного царства язвить смеешь?

От таких откровений дед за сердце схватился, мать навзрыд взревела – горе на старости лет постучалось.

— А это ты – отец её, Кощей Бессмертный, — беззаботно ответил молодец, полёживая на боку. — А королевна – Баба‑Яга, небось? Ещё ворон тот, что до Лешего вёл… Не Дух премудрый ли с вами увязался? Немного ли чести – сына кузнеца такой оравой выслеживать?

«Догадлив, да больно беспечен, — озадачился Вечёр. — Не таким приходил, не таким уходил. Изменилось что‑то в нём?»

— Сколько мы по Руси шли, а таких смельчаков не встречали, — процедил царь подземный. — Всё попадались: либо жёны отчаянные, либо мужья безголовые, либо отпрыски беспечные… Зарублю ведь тебя, Мирослав, не пожалею. Вина твоя тяжка…

— Как знаешь! Секи голову с плеч, не жалей! Для чего ехал, то и твори.

— Не слушай его, владыка подземного царства, — вмешалась мать. — Одурел от безделья. Ни себя, ни нас не щадит.

— Отец, уведи жену, — оглянулся Кощей Бессмертный. — Иначе пропадёт моё радушное настроение. Точно ведь всех раскромсаю.

Повиновался дед, подошёл к супруге и выволок её из избы. Та рыдала, с земли не вставала, но делать было нечего – приказ есть приказ! Худшему уже не бывать.

Старик‑владыка почесал бороду и на стул присел, беседу длинную обозначив.

— Ох и задал ты мне задачку, Мирослав, — пробасил он. — Сперва мне хотелось тебя умертвить на месте за деяние твоё недостойное: за обман и за кражу. Затем рассудил здраво, что казнить рановато‑то, пока Марья не найдена. Вернуть украденное по‑честному будет. А теперь я гляжу на тебя и удивляюсь. И крепок, и силён ты, но ленив и отчаян. Обречённый, как мать, что дитя защищает. Однако ж сам без причины под клинок лезешь…

«В смерти утешение ищут, — припомнил ворон слова старшего брата. — Вот так жизнь человеческая! И загадочна, и опасна».

— Признавайся немедля, что скрываешь в душе? — потребовал царь подземный.

— Вот не буду и всё! — проголосил молодец. Вдруг с печи вскочил, рубаху разодрал, ноги поджал, себя по груди забил. — Чего глаголешь напрасно? Явился мстить – коли прямо в сердце! Лучше я сразу умру, чем позором обрасту. Не ценна мне жизнь больше…

Баба‑Яга не видела людей, лишь речи их слышала. Хотела в глаза бесстыжие «Вани» посмотреть, да сама не ведала как. По одним словам всего не понимала; благо Вечёр – ворон шустрый – живо в ухо бабушке всё нашёптывал.

— Ванюш, коль Кощею открыться робеешь, так мне поведай, — скрипнула Баба‑Яга. Сама даже взор на него устремить не могла. — Две ночи в моей избе ночевал, байками потчевал. Обхитрил и опорочил бабушку… Живьём тебя съесть обещала, да ныне кусок в горло не залезет. Чую бремя в душе, чую рану на сердце глубокую. Неспроста нарываешься и грудь подставляешь.

«Ну, Яга выдала, — поразился Вечёр. — Мухоморов не ела, а раньше меня к истине подобралась. Может, ответ на мою загадку нашла, а всё кружит да не сказывает?»

Поутих Мирослав, голову склонил – метко старуха стрельнула.

— Потешаться будете и посмеиваться, — начал осторожно молодец. — А в итоге прирежете…

— Не будем! В том наша сила и слабость, — изрёк Кощей Бессмертный. — И, как я сказал уж, будешь служить мне и дочь искать!

— Напасть на кузницу нашу свалилась: молот раскрошился, наковальня треснула. На новое хозяйство рублей не хватало… Так отправился я в город на заработок – и попался мне там посыльный царевича. Лепетал складно, обещал много. Дал задание вроде простое, но опасное, вроде близкое, но далёкое. И всё у него было: слова волшебные, ритуалы вскрытые, ключи различные.

— Вот как! Зря ты, Кощей, нас обвинял, — возмутилась Баба‑Яга. — Тут заговор целый, а не случайность. Не этот Ваня, так другой бы проник.

— Украл я Марью, но для себя старался, — погрустнел Мирослав. — Вёз её по лесу дремучему, по полям бескрайним и днём, и ночью… И полюбилась она мне! Да так, что забыть до сих пор не могу. Завершил обещание, получил сумму щедрую, спас отца и мать от голодной смерти. Но как Марью передал, так сразу мне жизнь не мила стала. Оттого не боюсь я смерти отныне.

— Эх, балда ты, Иван, — всполошилась старуха в образе королевы. — Сознался бы мне тотчас – отвели бы удар от тебя. У нас злата да серебра полным‑полно. Стая воронов премудрых есть… Знаешь, из каких тупиков они выбираться умеют? Наградили бы, совет бы дали, зачинщиков изловили… Плохо, что ты с Марьей не встретился бы…

— Толку‑то! Не ровня я ей, — признался молодец. — Кто для кощеевой дочери – сын кузнеца из глухой деревни? Не бывать нам вместе, не любимым ею быть. Потому я прошу у вас не жизнь сохранить, а смерть подарить.

— Ванёк, Ванёк, — оборвала Баба‑Яга. — Знал бы побольше, горевал бы поменьше. Думаешь, за кощеевыми дочерями токмо княжичи да царевичи захаживали? Разные молодцы были: умелые, сильные и дурные.

— Ты, Яга, за пределы леса дремучего не захаживай, — проговорил Кощей Бессмертный. — Моих дочерей не сватай! Сами они женихов выбирали…

— Ясны мне твои помыслы, Мирослав, — продолжил он. — Да пути ты избрал извилистые. Но кто мы такие, чтобы людей за помыслы судить? Деяния твои прощаю, а обязательств не снимаю. Собирайся в дорогу немедля! Сослужишь службу – ступай куда глаза глядят.

— Не заставишь меня служить против воли, — поднял голову молодец. — Сказал: смерть подавай – не отступлю!

«Ищу я жизни человеческой, а он избавиться хочет, — подметил Вечёр. — Что за любовь такая, что дороже жизни?»

— Ты судьбу, дуралей, не испытывай! Могу смерть родителям подать, — пригрозил царь подземный. — Мало? Так деревню всю смертью одарю. Не один ты по свету ходишь, как бы ни ёрничал – не уйдёшь от ответа.

Надавил Кощей Бессмертный – согласился Мирослав. Умереть не дают ему, так он решил на Марью последний раз взглянуть: на фигуру её могучую и стройную, на лицо строгое и ранимое, на руки властные, на волосы длинные, на губы красные. Есть такие девицы на Руси – да не полюбится ему никогда другая.

— Доставайте клубок волшебный – мигом к Марье приведу, — сухо произнёс молодец.

— Бесполезен клубок в Этом Мире, — провещал Кощей Бессмертный. — Да зачем он, если путь известен? В Москву златоглавую едем! Посыльный царевича был – то настала пора с царевичем знакомиться. И с царём, и с…

Затих владыка подземного царства, споткнулся, не договорил. Своих слов испугался: сам Кощей Бессмертный не желал свиданья ближайшего.

Простился Мирослав с родителями, наказал им жить и его ждать. Но соврал – сам идти назад не собирался. Сгинуть с мечтой – вот его удел.

«Поклонюсь перед Марьей – она со мной и расквитается, — в горячке ухмыльнулся добрый молодец. — Неспроста мне наказывали не будить её раньше времени. Сурова должна быть».

В пути Вечёр к Мирославу присел, Бурке шерсть пощекотал и тихо прокаркал:

— Мирослав, сколько знакомы – ты всё голову пеплом посыпаешь. Права Яга: не по титулу и достатку кощеевы дочери женихов избирали. Они в корень зрят, а не на одёжку зарятся. Познаешь Марьину суть – так дорога к ней откроется…

Осёкся ворон от собственных слов. Не туда его сердце утянуло. Ему же нужно Марью в Тридевятое царство воротить, а не за молодца сватать. Иначе не пустят в стаю, не обыграть Бабу Ягу, не обернуться самому молодцем.

— Мудрый ты, ворон, и помочь готов, — успокоился Мирослав. — Не расплатиться с тобой.

— Мне много не нужно, — ответил Вечёр. — Корми меня мясом каждый день – я рад буду.

Глава 7. Ясно солнышко

Спешили иноземцы, ехали они по дорогам ухабистым, чрез леса еловые, рощи берёзовые, по лугам раздольным. Прекрасны земли русские, а погода ужасна: то солнце и тепло, то дождь и холод. Сдувал Кощей Бессмертный тучи серые, но где раскисла тропа до болотной трясины – ничего не изменишь. Можно высушить досуха – да время уйдёт, можно выровнять – да силы кончатся.

Через три дня величественная королевская процессия походила на чумазую артель бурлаков. Позолоченная карета почернела. Бурка, конь Мирослава, серо‑буро‑малиновый, стал весь глиняный. Колдовством очищались они пред поселениями, но на душе мерзко было – словно изнутри грязью вымазались.

«Чудный мир, — думал Вечёр. — Кто снаружи чистым видится – внутри гадок, кто снаружи невзрачен – внутри силён».

— Отлегла душонка твоя пернатая от печали? — спросила Баба‑Яга. В карете вдвоём устроились, беседы завязывали. — Или мать из села до сих пор с собой тащишь?

— Остыло сердце, да память помнит, — прокаркал ворон. — Тяжело мне решение далось. Это не загадки, что раньше загадывал.

— То‑то же! Повзрослеть пора: для ворона тридцать годов – юность пылкая, для человека – зрелость ранняя. Ты одну жизнь рассудил, тревогой обзавёлся, а твой братец старший каждый день за всю стаю в ответе.

— Разных пород мы с ним… Он серьёзен и смел, я весел и лиричен. Не мне Черныша сменять, а детям его.

— Я к чему подвожу, Вечёр, — продолжила старуха. — Закаты сменяют восходы, дни сменяют ночи. Скоро месяц минует с нашего уговора. Выслушай новую догадку – о силе.

— Без пояснений ответ – не ответ…

— Сила присуща свету и тьме. Любой без силы пустой, как ведро. Без силы ни один подвиг не свершить, оттого‑то и коромысло криво.

«Всё стройней и точнее её версии, — испугался ворон. — Половину срока не выстоял, а поражение на острие копья».

— Вновь спор затеешь, пернатый, что сила не одна и необъятна она по сути своей?

— Могу и поспорить, да желания нет… Предвижу, что дальше споткнёшься и упадёшь.

— Сила рядом… — проскрипела Баба‑Яга и увязла в мыслях. — Тьфу, на тебя! Накаркал под руку – и настрой перебил.

— Ясный день не затемнить, буйный ветер не успокоить. Подожду я тебя…

— Рядом… Ведь силу добыть легко. Не ухватить… Безгранична она.

— Добыть легко? Не потому ли мужики трусливы стали, что не хватает им силы… — воспротивился Вечёр и осёкся: чуть подсказку не выдал.

— Что без труда добывается, не у всех имеется.

— Может, и так… Однако «рядом» и «добыть легко» не приму как синонимы! Либо выход ищи, либо отступай.

Посмотрела Яга‑королевна в окно кареты: а там крестьяне лес валили. Была в них сила или не было? Та ли сила истинна, что в руках?

— Рядом сила оттого, что внутри она, а не снаружи.

Напрягся ворон пуще прежнего. Не ту догадку Баба‑Яга прощупывает, но нос свой длинный глубоко суёт. Того и глядишь – верный ответ вынюхает.

— Не ухватить силу без силы… — протянула старуха.

— Чего? — нахмурился ворон. — Я мудрый ворон, а не глупый голубь. Речами пригожими меня не возьмёшь.

— Ежели нет силы, то не совладать с ней.

— Смотрю на тебя, Яга, — королевна румяная, а губами малиновыми такую чепуху чёрную сказываешь, что уши в трубочку сворачивают. Не силу я загадал, да и ты сама вразумила уже.

Дальше молча ехали, пока скрип кареты и цоканье лошадей птичий крик не пронзил. Оглянулись все: а там под облаками кучными сокол парил. И не отставал никак – обгонял их, круг делал и снова королей чужестранных разглядывал. Точно добыча они какая‑то или враг незваный, негаданный.

Враз из ниоткуда молния перед ними ударила, землю сожгла, лужи испарила. Остановились путники, к угрозе приготовились. Жандармы копья навострили, Кощей Бессмертный меч обнажил. И Баба‑Яга не замешкалась: из кареты – скок, палочку волшебную, что помелом была когда‑то, заготовила.

Второй раз молния стрельнула – в то же место попала. Дым рассеялся: сокол чародеем обернулся. Была на нём рубаха длинная‑предлинная цвета белого, с рукавами широкими, поясом красным подпоясанная; на плечах пуховый опашень висел; в руках держал посох тонкий. Сам чародей младой был, взор грозный, волосы в хвост сплетены.

— Не пройти вам, нечисть иномирная! Пути‑дорожки вьются, ноги ваши собьются, — забормотал оборотень. — Прочь идите, назад не спешите.

— Ты, шут гороховый, — пробасил Кощей Бессмертный. — Уйди с дороги, а то себя не соберёшь!

«Напрасно Кощей с угроз начал, — насторожился Вечёр. — Человек непростой: и птицей летает, и молниями бьёт».

— Мир не тот, сила не та. Не пройдёшь, не обойдёшь ты меня, — продолжал чародей.

Царь подземный убеждать не стал: разогнал коня своего и с разбегу рубанул по волхву. Едва меч коснулся шеи, как чародей обернулся в сокола, упорхнул в сторону и человеком сделался.

— В зайце утка, в утке яйцо, в яйце игла, а на игле сам знаешь что! — шептал оборотень.

Рассвирепел Кощей Бессмертный от слов туманных, но знакомых. Приказал неживым молодцам растерзать болтуна. Бросились тридцать три всадника на чародея младого. Гонялись за ним, тыкали в него копья, секли палашами – да всё без толку. Друг другу больше вреда нанесли в столкновениях, чем сокола зацепили. Сколько ни старались, даже пёрышко не выщипали.

Плюнул старик на волхва, построил конницу и поскакал напролом. Шуганули сокола, проскочили прямо – но крутанулась земля и сменилось направление. Бежали они не вперёд, а назад. Развернулись, повторили – то же самое. Как ни пытались прорваться, ничего не получалось: кроме обратной дороги все пути околдованы были.

— Что тебе нужно, шептун? — насупился царь подземный. — По Этому Миру не пройдём – через Иной объедем! Мы направление знаем, а лес дремучий – он везде.

— Гладко сказываешь, верно чаешь. Уходи, откуда явился, чтоб твой след растворился. За границу уйдёшь – обратно не придёшь, — не унимался чародей.

Фыркнул Кощей Бессмертный: рано задумку раскрыл… А может, и вовремя! По наитию бы двинулся – остался бы в Ином Мире без Марьи.

— Яга, ты его чуешь или, может быть, видишь? — обратился царь подземный.

— Человека не вижу, а сокола зрю, — ответила старуха. — Пахнет дух колдовством небывалым.

— Как нам это чучело пройти? Вдвоём изловим?

— А силу не жалко в начале пути изводить? На всех будем кидаться – до Москвы не дойдём. Пускай наш мудрец ловчится: они одного поля ягода.

— Воробей! — рявкнул Кощей Бессмертный. — Раскрывай свой клюв острый! Глаголь так, чтоб уши кипели, головы срывались, души выкручивать!

— Да слышу я! — каркнул Вечёр. — Если я мудр, зачем повторять? Если бубен, зачем зазывать?

Подлетел ворон ближе, на плече Бабы‑Яги пристроился, чародея оглядел и осторожно вымолвил:

— Зоркий глаз, да слепой ты сам, раз не видишь, чем мы сильны…

Оборотень посохом по земле стукнул и зашептал:

— Вижу чётко: из Иного Мира вылезли, по Руси расхаживаете, беды разносите. До Москвы не дойдёте – у Владимира развернётесь.

— Ну, здравствуй, страж Владимир! — смекнул Вечёр. Тормошил он память, вспоминал, как с хранителями городов слово держать. Раз представился, считай покланялся. — Позволь объясниться нам, а затем суд верши.

— Чёрная птица опасней царя! Мысли твои сольются, как русла ручья.

Испытал ворон чары могучие – перемешалось всё в голове в единое целое. Хотел он человеком побыть, вот и вкусил их положение.

— Не можешь сам решиться – веди нас к волхву‑ведуну! — кое‑как сочинил Вечёр.

— Месяц минует, год пролетит – с места не сдвинусь: нечисть не устоит, — не унимался бормотать чародей.

«Вот упрямый баран! — огрызнулся ворон людской желчью. — Да не с тем связался. Не одними я знаниями силён, но и хитрецой».

— Стойкий ты страж, раз с нами собрался силой мериться, — нагнетал Вечёр заготовленную речь. — Но равновесия нет. Есть у нас главный секрет!

Дрогнул оборотень, пошатнулась твердь. Сощурил очи, осмотрел короля с королевой – Кощей Бессмертный и Баба‑Яга, осмотрел ворона – колдун‑говорун, осмотрел конницу – тридцать четыре неживых молодца. Где тут секрет? Всё ясно как день! Темны все, как ночь… Видно, вращала чёрная птица веретено: шерсти не было, но она пустое накрутить норовила. Нечисть всегда из искры раздувает огонь.

— Солнце над головой туман твой развеет – не сбить меня, пройти не сумеешь, — бубнил чародей.

— Предупреждал я тебя и не раз! Не отступишь – получишь стрелу прямо в глаз! — громко гаркнул Вечёр. Грелась внутри обида на Кощея, но выручать подопечных надобно было. — Со мной владыка подземного царства, что карает мечом. Со мной брат твой иной, что чует нутром. За спиной мертвецы, что живее живых. И с нами есть тот, кто тебя победит!

Выставил оборотень посох, в который раз иноземцев изучил. Пересчитал, отделил одного и ахнул: грязнущий человек был среди них…

— Кощей, разгадал мой намёк? Так веди всех на покос! — изрёк ворон и Мирославу промолвил: — Твой ход!

— Что? — удивился человек.

— Опять воробей указывает! — рявкнул царь подземный, но волю исполнил.

Пустил Кощей Бессмертный неживых молодцев оборотня сечь. Тот изворачивался, соколом становился, за секунду до удара ускальзывал. Щёлкнул пальцами царь подземный – в руках Мирослава лук оказался, за спиной – колчан со стрелами. Смекнул добрый молодец, что делать, а прок не принёс.

Не стрелок добрый молодец был… Может, как кузнец хорош, как вор ловок, как человек умён. Но как воитель – пушистый зверёк! Снаряды с тетивы запускал, да попасть не мог.

— Мирослав! Людская кровь, — пробасил царь подземный. — Никогда лук в руках не держал?

— Держал, да не стрелял, — честно признался добрый молодец.

— Уж не в глаз, дак ты хоть в грудь попади!

Мирослав старался как мог. Прицелился, стрельнул… Мимо… Замер, вдохнул, отпустил хвостовик… В голову попал! Да не в ту: лоб жандарму пробил.

Сквернословил владыка подземного царства на человека и сгоряча высказал:

— За такую стрельбу тебе бы дочь моя голову отсекла! Не стыдно? К Марье идём, а ты и взгляда её не достоин!

— Не всем на Руси воинами быть! — огрызнулся Мирослав.

Слова Кощея Бессмертного в душу молодца запали, опалённое сердце разожгли. Налились его руки кровью горячей, разум – решимостью. Ещё два раза промахнулся, да на третий угодил стрелой в левое крыло сокола.

Заметалась раненая птица, над жандармами вспорхнула. И ушла бы в облака, но вонзилась другая стрела в правое крыло. Рухнул сокол на землю – аж земля сотряслась. Затоптали бы его лошадиные копыта, если бы не Бурка Мирослава: огнём дунул – прочь неживые молодцы отступили.

— Вот и ладно! Добей болтуна, Мирослав! — приказал царь подземный. — Каждый хранитель пусть знает отныне, кому противиться осмелились! Стража Владимира сломили – и Москву сцапаем…

— Служу я тебе, Кощей, но лежачего мне бить – не почести, — возразил добрый молодец. — Я кузнец, а не убийца…

«И здесь твёрд как гранит, — восхитился Вечёр. — Что за любовь эдакая, что камни в пыль крошит?»

— Мы за Марьей идём или смерть несём? — продолжал Мирослав.

— Ох, не знаешь ты, Ваня, куда путь держишь, — проскрипела Баба‑Яга. — Смерть с Марьей за ручку хаживает – ещё не раз её повстречаешь…

Добрый молодец услыхал старуху, да смысл не внял. Мать Марьи Моревны не помнил, хоть в дремучем лесу с ней встречался. Дочь Кощея Бессмертного на руках носил, но опасность её упустил. И чем больше познавал любимую из чужих уст, тем сильнее страшился: кто же она такая?

Покамест союзники спорили, сокол в чародея обернулся. Из каждого его плеча стрелы торчали, раны кровью почву поили. Прокашлял оборотень – и окочурился.

— Яга, беседы задушевные наши на вред стражу пошли, — насторожился Вечёр, едва заметив посиневшее тело. Наконец туман в голове развеялся. — Кощей, как всегда, восхваляется, да несчастье в дороге не надобно. Либо нас выгонят, либо землю русскую кровью зальём…

— Наперёд глядишь, в корень зришь, — оскалилась Баба‑Яга и потянулась за пузырьком с живой водицей.

— Длани прочь! — прервал Кощей Бессмертный. — Будем карать и воскрешать – так шутками обрастём, выше стен столицы. Боятся меня перестанут.

— Как бы ты крушиться не стал, что забудут…

— Не враги нам стражи градские, — подсказал ворон.

Новый спор завели они: кричали, каркали, скрипели. А добрый молодец свой бурдюк с живой водой вытащил и плеснул пару капель на мёртвого оборотня. Очнулся чародей, поднялся на ноги и поклонился спасителю.

— Ух ты, окаянный! — пробасил царь подземный на Мирослава и растворил лук со стрелами. — Зарубил бы на месте… Да надобен.

— Не ругай почём зря, Кощей, — смело откликнулся добрый молодец. — Ворон премудрый всё верно предсказал. Не дойдём до Москвы – против нас сотню волхвов выступит.

— Дурень ты зелёный, Мирослав! Пускай явится тысяча! Я на то и Бессмертный, что с каждым управлюсь… Рано или поздно любого покорю! Ни один живой не переживёт.

— Поздно приедем – Марью упустим! Думаю, не для того ты, Кощей, меня разыскал и на службу обрёк, чтоб в дороге застрять, чтоб дочь прозевать.

Убрал царь подземный меч в ножны, прорычал на молодца, но ответ не нашёл достойный. Всё ж стержень стальной в Мирославе был: крепкий и закалённый. Помрачнел от собственных мыслей Кощей Бессмертный, отвернулся. Впервые узрел он, что нельзя такого богатыря Марье показывать: а то не ровен час – возьмёт да влюбится. Не любовью истинной, так на зло отцу. И тогда домой она никогда не воротится.

Никто владыку подземного царства не раскусил бы, но Баба‑Яга опасение раньше его самого учуяла. Улыбнулась королевна ледяными губами – тем ворона встревожила.

— Ну, Владимир, страж града, обязан ты нам жизнью новою, — подскочил царь подземный к оборотню. — Что дали – можем отнять, и не у тебя одного, а у целого города.

— Сочиняешь, не стесняешься. В межмирье я побывал – там всё услыхал, всё увидал, — пробормотал чародей. — Не ты мне, нечисть, жизнь дарил, не тебе за неё спрашивать. Дальше не пропущу, хоть в землю закапай! Но твоего привратника проведу к волхву ведуну. А ты следом иди, да не путайся.

«То ли умный, то ли дурак, то ли сильный, то ли слабак, — выдохнул Вечёр. — Ни рыба, ни мясо, не сокол, а курица: кудахчет много, по делу глаголет мало».

— Не в бесстрашии силу ищи, а в мудрости, — проголосил Мирослав. — Не с войной мы шагаем – нам царевича бы найти.

— То для вас не война, где люди погибают? — прошептал оборотень. — Человек ли ты по сути, если ночи пособник?

— Не был бы человек – перешагнул через тебя и глазом бы не моргнул. Я слышал про вас, про волхвов из тайного леса… Бабка моя о вас небылицы перед сном вещала. Но увидел воочию, что вы за птицы, — так понял, почему на Руси худо стало. Сведущи ваши головы, а ума в них нет. В каждом вы зрите врага, кто не вашей породы.

«И за слом в карман не полезет», — согласился ворон с суждением.

— Легко рассуждать, на печи бока проминая, — тараторил оборотень. — Нельзя быть серым в сей час: ты либо за свет, либо за мрак…

Чародей бубнил без остановки, зашагал на запад – а всё не унимался. Чтобы Мирослав ни сказал ему, на каждую фразу он заговор шептал, каждую мысль по-своему переиначивал. Потянулась колонна за Владимиром, и никто не внимал его бормотанию, никто не пререкался более. Ведёт в густой лес – так пусть ведёт! А в походе можно и помолчать.

Да не все наговорились за день. Сел ворон на локоть Мирослава и тихо прокаркал:

— Теперь узнаю тебя. Плечи расправил, подбородок поднял – тот самый добрый молодец возвратился, кто кощееву дочь взял…

— Ворон премудрый, не дави на больное, — ласково отозвался Мирослав. — До сих пор места себе не нахожу, по лезвию Кощея хожу, до воли Марьиной живу.

— Вечёр меня звать, и никак иначе, — поклонился ворон. — Не в укор тебе молвлю, а во славу. Говорят все, что умные мы, птицы, да ума много не бывает. Хочу у тебя учиться человеком быть, правильно поступать, до смерти любить.

— Учись, да науку эту и сам не знаю. Сердце и совесть слушаю.

Глава 8. Лесные братья

Побрели иноземцы неторопливо и вышли к тайной тропинке. Кто бы на неё со стороны взглянул – никогда бы не догадался, что неспроста трава к северу уложена, неспроста камни вековые к земле приросли. Петляли они по полю ромашковому. Август властвовал, а белые лепестки расстелились до горизонта, как покрывало снежное. К вечеру медовым отблеском заплясали. Ночью ромашки, точно свечки, уснули.

На привале Вечёра в сон не клонило: билось сердце птичье от вопросов, нахлынувших разом. Не сдержался он и подобрался к Мирославу поближе.

— Не спишь? — шепнул ворон.

Добрый молодец чуть усмехнулся:

— Мудрец ты, Вечёр, да порой наивно спрошаешь.

— Как говорится, глуп тот вопрос, что не задан.

Мирослав зевнул в ожидании продолжения.

— Поведай, ежели не секрет, за что ты Марью полюбил?

— Вон оно что! По ночам птицы о любви выпытывают, — тихо отозвался добрый молодец. — Ответил бы с радостью, да слова нужные нелегко подбираются… Не тягаться мне с тобой в красноречии.

— Я не за красотой слова охочусь, а за ёмкостью мысли. Сказывай, как душа велит.

Призадумался человек, как бы ворону из дремучего леса растолковать тягу сердечную, как до разума чувства донести.

— Вечёр, у тебя есть родители?

— Природа в мирах Этом и Ином едина…

— Ну, выбираете же вы для себя пары. Не по любви разве?

Настала череда ворона думам предаться. Долго он молчал – добрый молодец уж задремать успел, – да птица прямо в ухо негромко каркнула:

— И да, и нет, — размыто ответил Вечёр. — У нас любовь холодная… Мы рассудком спутников для себя выбираем. У вас, у людей, любовь иная – жгучая, которую мы лишь умом понимаем… И не может её в полной мере прочувствовать. Никогда ворон смерти себе не пожелает, если отвергнет его избранница. За родню и за лес мы головы сложим, но в отчаянье – нет.

— Тяжко тебе понять будет… Не сказать словами, не записать буквами, из-за чего я к Марье сердцем воспылал, — вымолвил Мирослав и томно вздохнул. — Ты же видал её: стройна и могуча, уязвима и сильная… Всё это совместно живёт. Кто бы мне весной нагадал, что такую красную девицу выберу, я б ему в лицо рассмеялся. Но вот июль грянул, а с ним побег лихой и пряный… Так что-то в груди стрельнуло… И с тех пор я сам не свой.

— Эх, — опечалился Вечёр. — Твоя правда – не понимаю. Вообразить могу, ощутить – нет… Хочется и мне также полюбить… Да для меня не найдётся невеста.

— Кто знает? Судьба непредсказуема… Готов ли сам? Ты же зришь мои страдания. Не пугают ли тебя муки неподдельные?

— Разум чувством не устрашить, чувство в разуме не оживить. Отведал бы яств пред пожизненным голодом.

Цокнул добрый молодец: опять ворон от явного ответа увиливал. Без углубления в суть – ничего не ясно.

— Вечёр, и у меня для тебя вопрос сыскался, — прошептал Мирослав и замер. Не хотел он новую загадку получить, но всё же отважился: — Уловил я в пересказах и замечаниях случайных, что Марья, якобы, грозная девица. Неужели так и есть?

— Признаюсь открыто, не дозволено мне домыслы излагать, — произнёс ворон. — В жизни лишь однажды любовался ею, но знаком по сказам от брата старшего. Однако не откажу тебе и составлю суждение по корням, что из почвы торчат. Плох ли дождь, что землю питает? Темна ли ночь, что сон дарует? Жесток ли волк, что дом охраняет?

Схватился человек за голову, будто дубиной по ней ударили. Был кузнец смышлёный, но не мыслитель и не летописец. Потонул он в пучине смыслов, надежды его о скалы, словно волны, разбились. Пригорюнился и заснул крепким сном.

На заре повёл чародей иноземцев дальше. К полудню в густой берёзовый лес зашли. Удивился Вечёр окружению в тайном убежище волхвов. Полагал ворон родные черты выявить: тишину спокойную, воздух плотный, потёмки извечные. Да не предугадал нисколько. В роще ветвистой птицы звонче и чище запели, сладкий запах нос ублажил, солнечные лучи на листьях запрыгали.

«Люб мне лес дремучий, — изумлялся Вечёр, — но здесь лепота иного порядка».

Плутали по тропинкам извилистым и узким, в колонну все выстроились. Поднимались на пригорки низкие, где ветерок ланиты щекотал. Спускались в овраги широкие, из журчащих речек воду пили. Чем глубже заходили в лес, тем выше и толще берёзы росли, да света белого ничуть не уменьшалось. Цветастые бабочки роились, медведи показывались, ужи ползали.

Не удержался ворон, поймал змею, потрепал и проглотил.

— Нечестивая птица о животе волнуется, ещё мудрецом именуется, — пробубнил оборотень. — Для тебя падаль – еда, а не наши святота.

— Веди, не бурчи! — выкрикнула Баба-Яга из кареты. — Коль мясо едал, других не попрекай. Сам не пустил, сюда привёл – тоже грешен.

Растормошила старуха бубнящего чародея. Час он заговоры нашёптывал, всем уши засорил да мозги промыл. Припомнил коня волшебного с дыханием огненным, что траву и ветви подпаливало.

Набрели на деревню опрятную: из свежих брёвен сложенную, забором частым обнесённую, а поверх досок звериная кожа была растянута.

— Значит, деревья многолетние валить позволено, свежевать живых – не похабно, а гадину съесть – постыдно? — въелся Вечёр. — Вы стражи, воистину оборотни! Люди хоть и глупы, да более честны. Законами укоряете, а втихушку себя ублажаете. Живите под открытым небом, питайтесь солнечным светом…

— Кто тут такой брюзга? — раздался голос за воротами. — Кого ты привёл, Владимир?

Наказал младой чародей спутникам дожидаться и скрылся за стеной. Четверть часа гостей у порога держали и впустили без войска. В скромную землянку пригласили, на лавку усадили, но угощений не предложили. В тесной горнице ютились волхвы бородатые – усатые и бритые. Смотрели они на нечисть без опаски и без уважения, на ворона – с увлечением и сомнением, на человека – с тревогой и подозрением.

В середине восседал старец столетний, с бородой до пола, с волосами молочными.

— Здоровья вам не желаю, ибо нежеланны вы в Этом Мире, — медленно провещал старец. — Не держите свои секреты, а раскройте нам: зачем в Москву идёте?

— Ты как помрёшь, заходи ко мне во дворец, научу манерам, — пробасил царь подземный. — Узнал меня? Так назовись сперва. Потом расспрашивай!

— Белогор, — молвил старец в ответ. — Волхв-ведун Всея Руси. Стражами повелеваю, Русь берегу, в густом лесу властвую!

Кощей Бессмертный одобрительно кивнул, свиту свою представил. Старец тотчас на человека отвлёкся.

— Мирослав, добрый молодец, сын кузнеца из Ступино, по воле или неволе Иному служишь?

— И волей, и неволей, — проголосил добрый молодец. Речь свою перестроил, чтобы умней казаться. — Нет над душой моей власти ни у кого, потому я волен. Да скован обязательством перед Кощеем, оттого неволен.

— В двух мирах жить удумал?! Не по законам… Как нам тебя судить: по свету или по тьме?

— Я перед вами, волхвы, не в ответе!

— Не русский, что ли? — хмыкнул волхв‑ведун. — Ежели на Руси родился, то по воле Матушки‑земли должен на защиту выйти, свету присягнуть, тьму прогнать!

— Пускай Матушка и приказывает!

— Мы её глаза, руки и глас, — пробубнил старец. — Слушать нас надобно…

— Ты рот на моего Мирослава не разевай! — перебил царь подземный. — Поступил он не по совести, теперь вину предо мной искупает. Не отдам, пока дело не выполнит.

— И за что же он порабощён тобой?

— Дочь мою выкрал, Марью! Вероломно вломился в Тридесятое царство и вывез, как игрушку чудную. За дочерью моей мы в Москву идём.

Зашептались волхвы на чудном языке: звука не внять, кто не сведущ. Обсуждали чародеи проступок людской и бурно спорили.

— С юга ветер слухи донёс, известно нам несчастье твоё, — заговорил волхв‑ведун. — Но доселе вещала молва, что царевич Елисей дочь Кощея привёз.

— Вот зараза сопливая! Родителям его бранных слов никто никогда не сказывал… Так я исправлю оплошность! — огрызнулся Кощей Бессмертный и добавил: — Не сам царевич за Марьей ездил, а через посыльного – Мирослава нанял.

Добрый молодец склонил голову в знак признания дурного деяния.

Вновь горницу бормотание чародеев заполонило; некоторые из них замычали и в забытье предались. От гармоник протяжных и длинных брёвна землянки заёрзали, с потолка пыль посыпалась, под ногами доски затрещали. На сей раз пересуд тянулся, тянулся и не останавливался. Так бы ждали гости, да озлобленный владыка подземного царства топотом своим заставил хозяев опомниться.

— Разузнали мы от стражей и лазутчиков, что беден был сын кузнеца. Поймали ли его прохиндеи в отчаянье, завлекли наградой спасительной – неправедно сие деяние. Берём ответ за провинность Мирослава на себя. Мы не только караем, но и спасаем.

«Что? — обомлел Вечёр. — Пышны их пироги, да начинка небось червивая».

— Похвально благородство ваше, коль не шутите, — встряла Баба‑Яга.

— Не нужны мне ваши подачки, оборотни! — не согласился Кощей Бессмертный. — На своём стоять буду: не отпущу кузнеца!

Белогор в улыбке расплылся, седой бородой потряс.

— И ваша сделка раскрыта нами… Знаем мы, что помиловал Мирослава. Значит, чист он с тех пор!

«Вот плуты‑заговорщики, — сощурился ворон. — Взяли вину прощённого на себя… Ещё бы пчёлам мёд собирать приказали, а деревьям осенью листья сбрасывать».

— Знаем, что угрозой на службу принудил. Так отныне мы заступимся за него! — продолжал старец и доброму молодцу вымолвил: — Обещаем тебе, сын кузнеца из Ступино, защитим мы семью твою и деревню. Под покровом стража Ярослава они будут. Ну, как расклад? Выбирай по‑новому: хочешь Иному служить, по тьме ходить, предрассудками обрасти? Или к свету тянуться, к скрытым знаниям прикоснуться?

«Вон как! На Мирослава нацелились, коршуны, — встревожился Вечёр. — Выбить хотят из союза нашего. Признали, стало быть, превосходство в нём. Чуют волхвы, где их слабое место».

— Не позволю менять условия! — воспротивился Кощей Бессмертный.

— Поздно уже! — утвердил волхв‑ведун. — Нет в этом мире твоей власти безмерной. Пусть он сам истинный выбор свершит.

Затихли все, на доброго молодца уставились. Даже владыка подземного царства замер – над волей чужой нет возвышения.

Мирослав в порыве страстном чуть было не выкрикнул, что отрекается от службы Кощею Бессмертному, да разговор с Вечёром припомнил. Птицы мудрые решения сгоряча не принимали: поразмыслить и остыть было нужно. Натянул на себя бремя ворона.

Представил добрый молодец, как домой воротился, да тут же поморщился. Что в судьбе его изменилось бы? Отец и мать обрадовались бы, зажили жизнью прежней: кузнецким ремеслом, рутинными хлопотами. Ну а он бы на печь завалился, день ото дня стал от тоски и трусости крушиться. Смерть бы ждал, как от пытки освобождение. Не в таком ли состоянии Кощей Бессмертный его выхватил?

Вторую стезю прощупывал Мирослав осторожно, словно обжечься боялся. Тут и сердце заколотилось, как бешеное, ладошки взмокли. Броситься на дикую выходку, как тогда, когда в Тридевятое царство направился? Там цель преступная была, за тот проступок расплата ещё впереди… А сейчас – к Марье, к возлюбленной! Участь свою уж молодец принял: представить перед ней и повиниться в содеянном. Поздно коня разворачивать!

— Сказывал я ранее, что поневоле Кощею Бессмертному служу, обязательством скован, — произнёс Мирослав. — Так ныне в здравом уме и твёрдой памяти заявлю: по воле доброй служу, ибо с Марьей повидаться мечтаю!

Вечёр от радости крыльями замахал, волхвы на язык неизвестный перешли.

— Никакой тебе Марьи! Даже случайного пересечения! — заявил царь подземный. Метался он между двух огней: как бы до дочери добраться, да с богатырём её не знакомить.

— Ты, Кощей, ума что ли вмиг лишился? — проскрипела старуха. — Ваня к нам по воле примкнул, а ты противишься?

— Да это наглость несусветная! Сначала выкрал Марью, сейчас встречи требует! Нет! Всё, хватит! Нагляделся, когда вёз.

— Без него мы до твоей дочери, может, и не добраться… И половину пути не прошли, а стражи прилипли. Не в Иной Мир отправят, так в Этом задержат! Человек с нами, как монета в кармане: нам подсобит, других с толку собьёт. Будешь упрямиться – я вину Вечёра возьму, с собой в лес заберу: будет со мной жить отдельно от стаи. Один, Кощей, останешься.

— Яга, позорить меня не нужно, — всполошился ворон. — Мне же в небо не взлететь, заклюют, как воробья.

— Ты, пернатый, вроде умный, так помалкивай, — украдкой шепнула Баба‑Яга. — Хочешь сам худощавого уговаривать?

Внял Вечёр замысел, впопыхах о чести заботился, суть упустил.

Царь подземный в то время посыл ворона припомнил: «Одному без другого не бывать…»

— Принимаю твою волю, Мирослав, — пробасил Кощей Бессмертный. — Мне служишь – меня слушаешь. К Марье без согласия моего подойдёшь – голову с плеч сниму! Не пощажу за ослушание…

Прозрели волхвы, что козни человек все поломал, песню иную запели.

— Как бы не пожалел ты о выборе, сын кузнеца из Ступино, — протянул старец. — Отказал нам, стало быть, тьму избрал… Матушку‑землю предал…

— Не бормочи ахинею, светила, — перебила старуха. — С Ванюшей споры уж уладили, давай по делу языки чесать! В Москву мы рвёмся, пропустите немедленно!

— А зачем вам в Москву? — ехидно спросил старец.

— Ты туп, как дуб, бородатый пророк? Или память дырява, как решето? — прикрикнул царь подземный. — Повторю тебе: к царевичу путь держим, к Марье он нас выведет.

— Не горлань! — резко одёрнул Белогор. — Не дослушал – и ор поднял! Нет в Москве ни Елисея, ни Марьи.

— Тебе почём знать? За нос водить меня удумал?! Обман не спущу.

— На одном языке беседуем, а друг друга не слышим. Сказано было мной, что молва с юга сплетни разносит: там твоя Марья… — плавно пояснил старец.

— Где там‑то?

— На юге русском!

— Я теряю терпение, ведун Всея Руси! — нахмурился царь подземный. — Не тяни время, не играй со мной в загадки! Где на юге она?

— На юге, у Дона или Волги войну ведёт…

— Одна? — поразился Мирослав.

И волхвы, и нечисть взглянули на доброго молодца как на чудака небывалого. Извинился Мирослав, что ерунду вымолвил, прижал голову к плечам и побагровел.

— Направил царевич Елисей твою дочь на войну против татар, град Бахчисарай покорять, — возобновил рассказ Белогор.

— Вот куда Марью пристроили, — скривил лицо Кощей Бессмертный. — А Елисей где?

— За царевичами мы не следим, не положено…

— В Москву дорогу открой!

— Тебе сказали, где дочь: поезжай и забирай! Столицу златоглавую не беспокой.

— Не указывай владыке подземного царства, куда ехать и когда Марью домой кликать. Разговор к Елисею имеется: откуда у него для посыльного были слова волшебные, тайны ритуалов, ключи запасённые? Не случайны совпадения… Хочу знать: кто сговор против меня затеял?

— Не царевича ли судить осмелился? Иль на самого царя‑батюшку поднять руку намерился?

— А что? — изумился царь подземный. — Они не люди, что ли? На престоле сидят – так чище утренней росы быть обязаны. Может, им мало Этого Мира – на Иной посягнули?

— Им бы с Русью управиться, — пробубнил старец. — Ступай в Москву с нашего позволения. Да помни: заговор на вас – не прольётся царская кровь, не отойдут их души в Иной Мир.

«Не понимаю, но предвижу, что какую‑то заковырку затеяли, — рассуждал Вечёр.

— Воду поднесут – так отравят загодя».

Забормотали волхвы, окутали чарами Кощея Бессмертного с войском и Бабу‑Ягу. Любой нападок на царскую семью по законам равновесия изгонит нечисть из Этого Мира.

— Сын кузнеца из Ступино, — обратился Белогор, — не подвластен ты нам, но уясни: за свои деяния отплатишь сполна. Береги себя от злого помысла. Есть вещи пострашнее смерти. Ты человек, а не нечисть, повинен царю‑батюшке от рождения.

— Не запугивай присказками, — хохотнул царь подземный. — Изменился порядок: Мирослав мне служит, а не царю русскому!

Сомнения в душе Мирослава закрались: подлинно ли то, что волхвы свет несут? Речи толкали они устрашающие, угрозами сыпали без устали, к себе переманивали лукаво.

Глава 9. Столица-соколица

Не соглашались волхвы, будто и впрямь сговор есть, не хотели признавать очевидное. Ведь из данной реки вытекал дикий ручей, что не был подвластен чародеям и самому ведуну, их добрую славу подмывал, на чистые лица грязной водицей брызгал. Не могли они утереться от позора и объяснить, откуда известны царевичу сакральные знания. Слушали иноземцы неразборчивый бубнёж и сомневались в честности бородачей.

— Одних мы вас не отпустим, — медленно протянул Белогор. — В столицу златоглавую со стражем отправитесь.

«Неужели в Москву с ней пойдём?» — вздрогнул Вечёр. Не приглянулись ему волхвы и страж Владимир, а вот о хранительнице той слыхал он от брата превосходный рассказ.

— Этот бормотун нам даром не нужен, — проскрипела Баба‑Яга и на знакомого сокола‑оборотня указала. — Путь неблизкий, не удержусь от греха – да душу вытяну у окаянного.

— Не серчай, страж межмирья, придержи себя от ярости. Равновесие и вы, и мы беречь обязаны, — произнёс старец. — Да и не спеши с выводами: сам хранитель столицы сопроводит. Похвально, что вы облик сменили, однако ж и этого недостаточно.

— Может, предлагаешь из присутствующих волхвов выбор сделать? — пробасил Кощей Бессмертный. — Не богатый улов, но на безрыбье и рак – рыба.

— Не даёте слово вымолвить, сами себе проводника навязываете… Нет её в землянке, прилетит она скоро.

— Она? — хмыкнул царь подземный. — Надеюсь, так – о ком я подумал…

— Если ты о Москве рассудил, то угадал.

От такой вести радостной даже старик худощавый, владыка подземного царства, спину выпрямил, плечи назад отвёл, корону поправил.

«Как Кощей нахохлился, — усмехнулся ворон. — Не ровен час, об одиннадцатой дочери мечтает».

Едва беседа утихла, как сквозь узкое оконце горница ярким светом наполнилась. Ослепительный, безудержный солнечный столб с неба лился, как водопад – бурлил и округу завораживал. Выпорхнул Вечёр на улицу и чуть зрения не лишился. В сияющем потоке соколица серая кружила, к землянке спускалась. Крылья расправлены, пёрышки в стороны, когти острые.

Коснулись чёрные лапы травы – так тут же птица волшебная обернулась женщиной‑чародейкой. Опашень алый на ней был с золотыми узорами, с рукавами до земли, с опушкой из мелового меха. Ворот пушистый на плечах стелился. На голове – кокошник серебряный с самоцветами дивными, с жемчугом молочным. Невысокой была хранительница града, лицо скромное, щёки румяные, губы свекольные.

В землянку вплыла она мягкой походкой. Там ей все низко поклонились: и волхвы, и нечисть. У владыки подземного царства чуть корона на пол не рухнула. Но Вечёр мимо пронёсся, крылом подправил. Приветствовали Москву как родную дочку‑красавицу, как мать величественную. Как‑никак, вторая женщина на Руси, а может, и первая, а может, уж третья…

— Не мне указывать тебе, дева чаровница, да позволь в царство своё пригласить, показать хоромы богатые, — любезно проговорил Кощей Бессмертный.

— Спасибо, царь Иной, — ответила Москва с поклоном. — Но просторы русские никогда не покину, град свой не оставлю.

— Может, ты боишься меня?

— Не боюсь, — улыбнулась чародейка. — Чужестранных захватчиков не страшилась, несчётных орд не испугалась – тебя что ли бояться? Дочерей твоих, пусть не всех, как родных знаю, как гостей знатных принимала.

— Успеете побеседовать, времени достаточно, — вмешался Белогор. — Гляжу, нет между вами вражды, как родные спелись. С чистой совестью отпускаю вас.

Не мешкали волхвы: спровадили иноземцев и зашептались меж собой.

А чародейка вывела нечисть со свитой из густого леса, на дорогу направила. В соколицу она не оборачивалась: к Яге‑королевне и ворону в карету залезла. Поведал о себе Вечёр и от расспросов не удержался.

— Страж Москва, не один век живёшь, а молода, как подснежник апрельский. В чём твой секрет? — спросил ворон.

— Вечёр, из стаи мудрецов, не учили тебя старшие вороны, что у всякого вопроса есть ответ, да не всё спрашивать должно, — благодушно попрекнула чародейка.

— Не серчай на юнца, — заступилась Баба‑Яга. — Сам ещё зелен, вот и вопрошает порой с наскока. Он у нас надумал человеком стать…

— Яга! — каркнул Вечёр. — Я для тебя выведывал, чтоб и ты женщиной статной ходила, а не бабушкой ковыляла… И секреты мои не обязательно разбалтывать.

— Ты ныне не королевну прелестную видишь? — скривилась Баба‑Яга. — А образ старухи – моё собственное избрание, так Вань встречать сподручно и вас гонять пригоже.

Москва звонко хихикнула: такие живые перебранки у нечисти веселили и умиляли.

— Вечёр, — пропела соколица и не дала ему на Бабу‑Ягу огрызнуться. — Я впервые слышу, чтобы ворон хотел в человека обернуться. В дремучем лесу жизнь легка и размеренна. В Этом Мире судьба бывает тяжкой и переменчивой.

Проницательная чародейка вопросы намеренно не задавала, чтобы ворону в речах свободы больше дать.

— На перепутье я, — откликнулся Вечёр. — Многое увидел, о ещё большем задумался… Понял одно: с любимой невестой невзгоды нипочём будут.

— О как! — удивилась соколица. — Хорошее желание, да повстречать половинку свою порой непросто бывает.

— Может, я уж столкнулся с ней, — смутился ворон и в порыве прокаркал. — Страж Москва, будь моей суженой! Никого краше не встречал на белом свете.

Высказался Вечёр и частичку теплоты на сердце почуял, немножко очеловечился. Но не по себе ему стало, захотелось под лавку спрятаться. Не знал ворон стыда доселе.

Но чародейка не вняла фонтану страстному и рассмеялась на всю карету.

— Не ты ли, Вечёр, минуту назад укорял меня возрастом древним? А сейчас замуж зовёшь? — лился её голосок, словно птиц пение – и звонкое, и железное. — Почтение тебе дарую за смелость неслыханную. Кому расскажу – не поверят, что ворон опередил царя Иного. Браво, мой птенчик!

Хранительница протянула руку, схватила ворона и лоб чмокнула. Покраснел бы Вечёр от смущения, да окрасом темнее ночи был. Молча упорхнул к Бабе‑Яге на плечо.

— Не прими отказ мой как камень на душу, — продолжила чародейка. — Не ты первый меня сватаешь, не ты последний… Да стражам непостижимы чувства человеческие. Рождены мы не такими, рождены во имя службы Матушки‑земли.

Тупился Вечёр себе под лапы, но любопытство страх пересилило.

— Как ты град хранишь без любви? — вопрошал он с досадой от неудачи. — Разве не любовь – главная сила в Этом Мире, которая окрыляет людей, как птиц, которая низвергает их, как золу печную?

— Вечёр, мудрый ворон, есть в твоих словах правда, но нет истины, — безмятежно стрекотала соколица. — Юн ты и здесь недавно… Чтоб град хранить, не нужна мне любовь – она людям нужна. Сила не чувством меряется, а качеством. Бывает, любовь предаёт… Не удержала бы я град, покуда исступлениям уступала.

Посмотрел ворон на Мирослава и мысль чародейки сразу ухватил. Обрадовался за доброго молодца и встревожился за него: силён да смел он, пока жар горит – остынет, так в землю закапывай.

— Страж Москва, твой тон мелодичен и строен, — сменил тему ворон. — Вот страж Владимир нас всех бормотанием утомил…

Имя стража Владимира, как игла, слух ей кольнуло. Чародейка вмиг в лице переменилась: задор пропал, очи ясно‑небесные помрачнели, брови нахмурились.

— Шепчу, шепчу, зашептать хочу, — низко прогудела она и хохотнула. — И я так умею!

Ничего толкового не сказала, а холодом повеяло. Летний день в зимний обернулся, иней на карете и на траве осел, снег пошёл.

— Вы почему чудесную деву гневите? — крикнул Кощей Бессмертный в окно кареты. — Моей злобы вам мало? Так устрою!

От колдовства Кощеева молнии сверкнули, гром прогремел. Мирослав вздрогнул – врасплох его игры мускулов застали.

— Не ругай их, царь Иной, балуемся мы, — любезно попросила соколица. — Скачи славно, не страдай обо мне напрасно.

От голоса её сладостного пчёлки зажужжали. Лето воротилось: иней блеснул крохами и испарился, снежинки в капли собрались и землю смочили. Тёплый ветерок подул.

— Если эти стрекозы заумные прицепятся – прочь гони! — напутствовал владыка подземного царства с улыбкой кавалера. Своими чарами хранительница аж его сражала.

— Сильна ты, дева чаровница, да покамест не ровня мне. Задатки недурны, — кивала головой Яга‑королевна. — Пять веков проживёшь – будет на что взглянуть…

«Не ровня? Вот так весть! — ахнул ворон. — Где ж бабушкины границы‑то… Сколько в дремучем лесу прожил – не слыхивал, а тут месяц минул – всё новое узнаю!»

— Не в веках сила копится… — тихо начала соколица и умолкла.

— Верно! И не поспоришь, — подтвердила старуха.

Вечёр всполошился:

— А в чём сила?

— Быть может, не в чём, а в ком… — ласково шепнула хранительница и уставилась на ворона. — За кем приехали, в той и сила!

— В Марье Моревне, — догадался он. — Какова её сила, известно тебе, страж Москва? Мне ни Яга, ни Кощей не докладывают. Всё намёками поддразнивают да завтраками кормят.

— Без спроса не могу сказывать… — ответила чародейка и учтиво обратилась к Бабе‑Яге. — Страж межмирья, позволишь расколоть мудрецу орех или пускай сам грызёт?

— Коли, внучка! — махнула старуха. — Вижу, как мучается бедненький. Непривычно ему на чужбине… Нет‑нет – зубья об гранит сломает…

Соколица к окошку отвернулась, очи её погрустнели.

— Не судить мне, — начала она, — но рано её призвали… Нечаянно это свершили или сознательно – ваш царь Иной разберётся… По людским меркам Марья уж взрослая девица, да дитя для натуры своей колдовской… Едва осьмнадцать лет настало – и сразу сюда! Не похоже на случай беспечный… Да не о том сказать хотела. Природа у дочерей царя Иного разная, и все они подвластны ему были.

Вечёр внимал откровению стража столицы и леденел от ужаса. Забоялся услышать такое, отчего надежду к стае примкнуть потеряет.

— Вспомни, Вечёр, батюшку и матушку Марьи Моревны.

— Отец – Кощей, — робко ответил ворон и склонился. — А её матушка… Мара…

— Вот то же! Оттого у Марьи и силы колдовские бескрайни, и власть невообразима. Никто в Этом Мире с ней не сравнится, никто ей указывать не сможет, никто в сражении не устоит: ни мы, волхвы‑чародеи, ни вы, иноземцы… Даже сам царь Иной не управится с дочерью. В Ином Мире она подчинялась ему, в Этом Мире раскрылась её сущность полностью. Потому‑то мы так обеспокоены… Нет на неё управы.

— А может, и есть, — дрожа, провещал Вечёр. — Известна мне её суть… Не разболтал я Кощею, да несомненно то, что ей угрожать, указывать и силком гнать – бессмысленно. Не зря меня братец сослал, мы хитрее поступим…

Ворон недоговорил. Мысль в его голове, маленькая, быстрее слов сверкнула и огромной печалью в сердце отозвалась. Не воротится домой он никогда более.

— Поделись задумкой, — не оборачиваясь, вымолвила чародейка.

— Страж Москва, тебе раскрыться – то же самое, что всем волхвам в уши крикнуть.

— Обещаю вам обоим, что в карете глаголится, то в ней и схоронится. Не только града хранить умею, но и тайны мирские.

— Ладно, — кивнул ворон. — Есть у нас капкан на медведя.

Схватилась хранительница за кокошник, поправлять якобы, а сама гадать стала: какой секрет учёный ворон затаил. Он сказками своими Марью не одурманит, царь подземный ей не повелит, страж межмирья с ней не сладит. Вдруг заметила ясное солнышко.

— М‑м‑м, — сладко протянула соколица. — Богатырём припаслись… Хорошо, что его отыскали! Я думала, все перевелись…

— Там запутанная история… Это он дочь у Кощея выкрал… Да не по своей воле.

— Что ж, если Марья ему голову сразу не срубит, то, возможно, повезёт вам.

Три дня и три ночи по Руси ехала процессия королевская. В сёлах попутных останавливалась, да не задерживалась, пила и ела, чем потчевали: небогато, но и не скудно. Каждое утро Вечёру восхитительным казалось. Плотный туман на озёрах плавал облаком вольным, камыши росой купал. Днём ворон слушал шелест листьев лип, взбирался на верхушки вязов, облетал не по разу пышные ивы.

По ночам в шатрах роскошных, в чистом поле поставленных, Вечёр расспрашивал о любви Мирослава, спорил о пустяках с Бабой‑Ягой, заслушивал рассуждения хранительницы Москвы. Умён и мудр был ворон, да нашлось чему поучиться у чародейки. Так узнал от неё, что не каждый волхв достоин в хранителя переродиться, не каждый хранитель твёрдо стоит. Если слаб народ духом, то и град шаток.

Неслись кони по полям широким, неслись беседы в карете тесной. Всякой дороге конец полагается, всякая встреча к разлуке ведёт. Взошли на горизонте шпили башен высоченных, бойницы стен городских, купола златые – столица государства русского лицом повернулась. Встречали царские армии гостей чужестранных с почестями, ибо колдовство чародейки мысли путало, оттого грезились им величавые друзья.

У ворот откланялась хранительница иноземцам, соколицей обернулась и в небо устремилась.

— Дева чаровница, прощаюсь сегодня с тобой, но обещанное свидание сберегу и по первой воле потребую, — прогорланил Кощей Бессмертный.

— На что согласие давала, исполню, — звонко пропела соколица. — Да наперёд, царь Иной, лишнее не загадывай.

«Напорист Кощей! Рядом с ними ежечасно крутился – когда сойтись успели?! — поражался Вечёр. — Не зря у него десять дочерей от женщин разных… Есть что перенять».

Войско Кощеево в казарме разместили, а персон знатных – в покои помпезные заселили. Богатые хоромы в селе у купца Ивана были, да новый терем ещё шикарней казался: три этажа, семь корпусов – и все из брёвен дубовых, строганных. Окон не счесть, красоту орнамента пером не описать.

Заночевали путники. На следующий день, по приглашению царя‑батюшки, гости в Грановитую палату ступили. В тронном зале за столом, покрытым золотым бархатом, с яствами здешними и заморскими уселись король с королевой и добрый молодец, под титулованного посла наряженный. Ворон чернавый на плече Мирослава приютился. За другим столом орава бояр разместилась. Не ведали они, что перед ними – нечисть, потому веселы были.

— Рад приезду твоему, — громогласно провещал царь, великий князь Московский и Всея Руси, и замолк.

Дворецкий объявил всем присутствующим титулы и имена чужестранцев. Да в одно ухо влетело, в другое вылетело – никто не запомнил.

— Генрих, — ухмыльнулся Кощей Бессмертный. — Из Королевства Франции…

Толмач уж было вознамерился французскую речь пересказывать, но, услышав говор королевский чистейший, затих.

Магия владыки подземного царства довлела над людьми высшими, над их душами простыми. Мурашки по спине бегали, колени тряслись, ладони потели. Ощущали могущество инородное, а понять его не могли.

Задыхался царь‑государь от угнетающих чар, прилечь захотелось. Да не положено! Жену – умницу и красавицу – припомнил: не хватало её. Собрался он с мыслями и выдал:

— Напомни мне, государь иноземный, зачем пожаловал?

— Поговаривают, сын твой, царевич Елисей, на чужое позарился!

Владыка подземного царства не играл бы в притворство, если б не заговор волхвов, что злобу против царя русского сковывал.

— Подозрения одни или сведения надёжные имеются? — буркнул царь‑государь.

— Имеются! Граф Жан де Ступино подтвердит каждое моё слово, — пробасил Кощей Бессмертный. — Между собой уговор заключали.

— Ну, ежели вам обиду мой Елисей нанёс, то я, как царь русский, рассужу по чести! И он за деяния свои наказание обретёт. И вам утрату возместим, да сверху златом одарю! Сказывайте, в чём притязания ваши.

— Складно глаголешь, да сгоревшее дерево из углей не соберёшь, выпитое молоко в кувшин не нальёшь, время вспять не повернёшь… Не нужно мне злато твоё – своего полно!

Свёл царь‑государь брови, суровым показаться решил, но вновь усталое лицо скорчил. Сил не хватало сопротивляться.

— Чего же ты хочешь? — наконец изрёк он.

— Узнаешь скоро. Да просьба наша для чужих ушей слишком жирной будет…

— Оставьте нас немедля, — тихо сказал царь‑государь.

Бояре, стража и слуги переглянулись.

— Пошли прочь, собаки! — гаркнул царь‑государь.

Слуги и рынды с топорами второпях зал покинули.

Тогда, изнемогая от колдовства, царь Иван топнул по полу и выкрикнул:

— Пошли все вон! Один хочу быть!

Глава 10. Царь да царица

Поспешили знатные и бородатые бояре тронный зал покинуть. Никто не хотел царя‑государя одного с королём и королевой чужестранными оставлять, с графом важным. Мало ли чего «друзья» удумали? Но перечить царской воле они не осмелились: сами от чар Кощеевых почти при смерти были, у самих головы затуманились. Как за двери вышли, так вспотевшие лбы утёрли и вздохнули с усладой. «Пропадёт царь‑батюшка – другого изберут!»

— Всё исполнил по твоей просьбе, Генрих – король Франции, — томно выдал царь‑государь. — Нет более ушей любопытных. Вещай, чего хочешь!

— Иван, давненько с тобой виделись – двадцать лет в Этом Мире минуло, — глаголил Кощей Бессмертный. — Уговор с тобой заключили! Помнишь? Или намеренно позабыл?

Царь‑государь дышал тяжело, мутнело в глазах, плутали мысли кто куда. Смотрел на короля надменного, на королевну очаровательную и не узнавал.

— Сними образы лукавые и зловещее колдовство развей, — проскрипела Баба‑Яга. — Чую, душа этого Вани скоро выскочит. Коль сама из тела выйдет, даже мне не воротить!

Оскалился владыка подземного царства, согласился со старухой, двумя ногами топнул – разлетелась магия оборотная яркими искрами, улетучилась аура мрачная. Свежий воздух чрез окна задул.

Прояснились мысли царя‑государя, да он глазам своим не поверил.

— То быль всё же, а не сказка была, — промолвил он. — Позабыл я многое, да не намеренно… Как чудный сон вспоминал путешествие по дремучему лесу, с тобой, Кощей, встречу, дочь твою…

— Молчать! — крикнул царь подземный. — Раз память освежил, язык прикуси. Не всё проговаривать нужно.

«Так наш Кощей с Василисой Премудрой видеться не желает, — сообразил Вечёр. — За одной дочерью идёт, от другой бегает. Над одной власти нет, с другой понимания… Вот и мой черёд пришёл поквитаться за общипанного воробья!»

Вспорхнул ворон с плеча Мирослава и в окно вылетел. Вздумал он облететь палаты царские в два счёта и девятую дочь сыскать. Пора было царя подземного на место поставить.

— Днесь и уговор наш припомнил, — продолжил царь‑государь. — Но ни я, ни сын мой к тебе не наведывались! Обещал я и храню обеты! Никому о том не сказывал, да и не мог – по забвению… За горохового шута приняли бы.

— Да? — удивился Кощей Бессмертный. — А от кого же Елисей, твой сыночек миленький, узнал про деда своего грозного?! Услыхал о дочери моей младой?

Царь Иван молчал, не перечил владыке подземного царства.

— То бишь Иван, сын Ивана, замыслил свою тётю выкрасть и повелел другому Ивану подрядить нашего Ваню? — просудачила Баба‑Яга. — Неужто жениться затеял? Так каноном не дозволено!

— Яга! — рыкнул царь подземный. — Не кажись мудрецом, если ума маловато! Уж давно выяснили, что на войну Марью отправили, а ты всё её сватаешь!

— Вот в чём притязания твои! — вмешался царь‑государь. — Ещё одну дочь твою выкрали, а ты Елисея винишь? И на меня грешишь?!

Нахмурился Кощей Бессмертный и пробасил:

— Не тебе, Иван, меня вопросами осыпать! Отвечай правдиво: где Елисей?! Разговор напутственный с ним проведу!

Царь‑государь рот раскрыл, как двери в зал распахнулись: Вечёр влетел, и царица вслед вбежала и створками хлопнула.

— Царь‑батюшка, если любишь меня, не вели гнать раньше времени, дай на защиту твою взойти! — проголосила царица и к руке супруга прильнула. — Трое их, так и нас теперь трое – с вороном вместе!

Перекосился царь подземный от негодования: знал, куда шёл, знал, что встретится, да до последнего сторонился. Чаял, что обойдётся.

— Ну, воробей общипанный, пакостить начал! — рявкнул Кощей Бессмертный. — Изгоняю тебя из Этого Мира, не нужен мне такой помощник поганый!

— Папенька! — зазвенел голосок Василисы Премудрой. — Не тебе вольного ворона прогонять! Рассказал он мне, кто его послал и с каким поручением. Не с тобой, так со мной будет!

— Вася! — процедил старик. Глядел он на дочь родную, хрупкую, в летнике золотистом с вышивкой узорчатой; на голове – повойник белый был и кика красная. Лицо её повзрослело, очи – ещё мудрее сделались, да такими же ясно‑голубыми сохранились. Глядел, и разрывалось сердце отцовское на части: боль в нём жила и любовь безразмерная. — Ты упрямей меньше‑то не стала! Суёшь свой ум непомерный, куда не следует…

— Папа! Не ныне меня упрямством попрекать! Тут дело общее, семейное. Ты на сына нашего покушаешься, на своего внучка родненького меч заносишь! А меня мимо обошёл, как прокажённую! Коль царь и царица русские для тебя грязь мирская, так, может, дочь и зять для тебя ненавистны?

Зашевелил губами владыка подземного царства, ругался в душе – да так люто, что описывать постыдно, да так долго, что ждать утомительно. Всё эта девка своенравная переиначивала, похлеще мудрых ворон изворачивалась. Кто бы с ней связался – на её поприще тягаться заведомо сражён был бы. Бранился Кощей Бессмертный и с каждой секундой смирялся, что не отделаться от дочери.

— Стой! Стой! Стой! — замахал руками царь подземный. — Я тебе два слова молвил, а уже ушат осуждений получил!

— А кто мою учёность извечно принижает? — перебила царица. Упёрла она руки в бока и так нагло тараторила, будто не владыка подземного царства пред ней был, а мужик деревенский. Хотя мужику бы за спор с царицей плечи от шеи отделили. — Где это видано, чтобы жёны больше мужей ведали? — передразнила она отца.

— Я был не прав! Признал то уже! Прости…

— Замуж меня не пускал! Во дворце Тридевятого царства в девках велел сиживать!

— Ну так отпустил же?! — топнул Кощей Бессмертный.

— Ещё бы не отпустил!

— По доброй воле, между прочим…

— Да? И то, папенька, ты доброй волей зовёшь?! Царю‑батюшке, Ване моему, — погладила она мужа по плечу, — сто заданий поручил! Я бы не вмешалась, так горох от фасоли отделять заставил!

— Нет у меня никакой фасоли! — прорычал старик. — А поручения всего три было… Всё по порядку, веками заведённому…

— И что это за порядки такие, по которым родную дочь, умницу‑разумницу, родную кровиночку надобно в лягушачью шкуру упрятывать?

— О‑о‑о! — взревел Кощей Бессмертный от бессилия. — Давай ещё то моё согрешение вспомним! Сколько воды утекло, а у Васи у моей, как заноза в пальце засела!

Ругались дочь с отцом – конца‑края видно не было. У царя‑государя челюсть отвисла, Мирослав от неловкости сжал кулаки, у Бабы‑Яги уши завяли, Вечёр клюв сомкнул. Осознал ворон, что натворил. Понял он, почему Кощей Бессмертный свидание с Василисой избегал. Там был целый пласт обид непрощённых, ворох слов несказанных. В стае душевные перебранки отродясь не водились.

«Ничего себе! — поражался Вечёр. — Кто бы загодя предрёк – того бы за дурня принял! Когда я в дремучем лесу с Василисой виделся, скромна и отзывчива была… А сейчас пуще топки пылает. Меняются все в Этом Мире! Какая же Марья будет?»

— Мы не мешаем вам? — проскрипела старуха. — Коль спор долгий, так торопить не будем… Завтра днём в этом же месте сойдёмся.

Царь‑государь кивнул Бабе‑Яге и встать с трона решил, да обратно рухнул от испуга.

— Сидеть! — в один голос прикрикнули Василиса Премудрая и Кощей Бессмертный.

— Не до тебя, Яга, — огрызнулся царь подземный. — Но коней не гони! Видишь, мудрость из светлой головушки прёт – хоть пробку вбивай!

— Папа! Вот чёрствый ты, как хлеб годовой! — возмутилась царица. — А ведомо ли тебе, сколько я слёз пролила, пока лягушкой на болоте квакала?

— Ну‑у‑у… Ладно же всё сложилось…

— Ладно?! — вспыхнула Василиса Премудрая, подбежала к старику и заколотила крохотными кулачками по стальному доспеху. — Ладно? Да ты не любил меня никогда! Няньками облепил, а сам на охоте пропадал. Я матушку никогда не знала, так и ты в стороне стоял! Лучше бы взаправду стоял, а то гадости высказывал и вредил…

— Такой я отец, — сухо произнёс Кощей Бессмертный, мягким ударам дочери не переча. — По‑своему заботу оказывал… Пусть не всегда удачно! Но чтоб в нелюбви меня винить – это верх несправедливости. С уколом в сердце с тобой простился… Не любил бы – во дворце бы запер! А царевича разрубил бы на части и в бочке бы схоронил.

— Молчал бы! Ненавижу тебя, старик тощий! — продолжала буйствовать царица. — Ненавижу! Ненавижу! — она прекратила комариные побои, и слезами очи её наполнились. Взрослая женщина, царица русская, как дитя малое горевала.

— Всё сказала? — невозмутимо ответил царь подземный. — Так обними отца родного! И я по тебя соскучился, Васюта… Всезнайка моя, белобрысая.

Что там случилось – сказать, так никто за правду не примет. Минуту назад дочь отца ругала, руками била. И вдруг, как по волшебству, к груди его прильнула, обняла крепко‑накрепко и навзрыд разрыдалась. Кощей Бессмертный наглаживал широкой и худой ладонью Василису Премудрую, шептал ей на ухо слова ласковые, целовал в ланиты румяные. Сколько времени минуло, не отмерял никто. Немало уж точно!

Вроде утихли, вроде успокоились, вроде помирились. Чего столько лет ждали? Загадка под стать воронам хитрым. Семейные ссоры – дела сакральные: сами не разрешаются, кто чужой сунется – того заклюют.

— За все годы ни разу не навестил, весточки не послал, — тихо хмыкнула Василиса Премудрая. — А за Марьей так половину Руси обскакал…

— Вася, ни к одной дочери я не наведывался, — пробасил Кощей Бессмертный. — Воистину мнишь, что отец твой, владыка подземного царства, настолько немощен, что вашего сынка бы не выследил? К вам обоим ехал… Да не знал, как подступиться к тебе, обидчивой такой. Ты же у меня как‑никак царица. Это к царям я вламываюсь без спроса…

— Всего‑навсего царица?

— Умница‑разумница, светлая головушка! — откликнулся царь подземный. — Сотню раз повторю, если услада для тебя! Но может, за насущный вопрос возьмёмся?

Утёрла царица слёзы и лёгкой поступью к царю‑государю воротилась. За спиной у него она встала, уверенным взглядом сверкнула.

— Василиса, царица‑матушка, что это было? — не размыкая губ, буркнул царь Иван.

— Девичья слабость, — шепнула она в ответ. — В опочивальню зайдёшь – объяснюсь полно… Улыбайся гостям, царь‑батюшка…

— Известно ли тебе, Иван‑государь, и тебе, Василиса‑государыня, где царевич Елисей пребывает нынче? — громогласно провещал Кощей Бессмертный.

— Конечно, известно, владыка подземного царства, — быстро проговорила Василиса и подмигнула отцу. — В Астрахани Елисей, град защищает.

«Тут все надо мной издеваются, — убивался Вечёр. Сидел он на спинке трона и крыльями махал. — То бранятся, то крушатся, то улыбаются и заигрывают!»

— Известно ли вам, для чего надобен мне Елисей стал? — продолжал старик.

— Нет! — отрезал царь‑государь.

— Разумеется, известно! — отозвалась царица. — Осколки воедино складывать умеем.

Супруги переглянулись.

— Царица‑матушка, не слишком ли тяжкую ношу на себя взваливаешь? — сурово изрёк царь Иван. — Скорее царя молвишь, больше ведаешь, так притом и открываешься без спросу!

— Не гневись, царь‑батюшка, — благодушно пропела Василиса Премудрая. — Тут дело не государственное, а семейное! Позволь мне ответ держать, коль об Елисее спрашивают. О царстве Русском речь зайдёт – тебе передам.

Кивнул супруг в знак согласия: сам с ней пререкаться не любил, но власть держал в кулаке железном. На что царица лишь украдкой посмеивалась и в открытую против не шла. Потому‑то Премудрой величалась.

— Сказывай, что известно тебе, Вася, — скрестил руки на груди Кощей Бессмертный.

— Не более твоего, папенька… Тётку свою, Марью Моревну, Елисей из Тридевятого царства вывез – не сам, конечно… Вот за ней и явился ты со свитой своей ужасной.

Кинула Василиса Премудрая взор на Мирослава и с толку сбилась.

— И странной… — добавила она. — Хочешь ты узнать, кто надоумил внука твоего?

— Я подскажу тебе, Кощей, как надобно быть, — сунулся царь Иван. — Отыщи исполнителя – да на кол посади! Живо во всём сознается!

Мирослав передёрнулся от угрозы. Кощей Бессмертный его пощадил, так царь‑батюшка без того казнить право имел каким угодно путём. Одно дело – голову потерять, другое – на колу сиживать.

— Самый умный, что ли? — осадил царь подземный. — Без тебя бы не догадались, думаешь? В первую очередь преступника изловили… Рядом он со мной сидит и мне прислуживает.

— На кол татя! — проорал царь‑государь. — Ежели ума нет за поручения преступные браться, так пускай нижним местом прочувствует наказание.

— Иван! Куда ты лезешь? — вскочил старик. — За своим холопами следи, а моих слуг не трогай!

Царь Иван следом с трона поднялся.

— Коль русский он мужик, то мой от рождения! Из‑за таких бесовских отродий на царевича Елисея тень смрадная падает. Ты же сам меня в нарушении уговора винишь!

Свёл брови Кощей Бессмертный – мрак в зал ворвался, дыхание царя‑государя сжалось.

— Люблю я Васю свою, но ещё раз, Иван, возражать мне изволишь – на куски тебя разорву! Мою дочь выкрали: кого хочу, того казню, кого хочу – того милую. Мирослав прощён мной, к Марье меня ведёт. Отпущу его со службы – тогда властвуй над ним.

— Папа! — влезла царица. От возгласа дочери отец мигом тьму растворил и на лавку присел. А Василиса на мужа уставилась. — И ты, царь‑батюшка, усмирись. На одной стороне мы все, одну задачу решаем. Так неужели нравами помериться важнее?

Пал в бессилие царь‑государь на трон и на выдохе изложил:

— Не докладывал мне Елисей, что делать собрался… Одно твердил, что знает, мол, как в сражениях любых всегда победы одерживать. Уверял, что сделает царство Русское могущественнее, землями плодородными обогатит. До того меня извёл своими небылицами, что сослал я его на южные границы – посмотреть на войну живьём, проявить себя, коль такой военачальник умелый.

— Два месяца вестей от него не было, — подхватила Василиса Премудрая. — В конце июля гонец прибежал с донесением, что чудеса на полях боевых творятся. Наша армия всех врагов в бегство обращает! Победы как из рога изобилия сыпались… Но материнское сердце не обманешь – почуяла я неладное… Так и вышло! Слухи подтвердили, что не царевич Елисей войска ведёт, а…

Не досказала царица, да всем и так всё ясно стало, кроме Мирослава. Он так в себя погрузился, что суть упустил.

«Марья Моревна», — распознал Вечёр, жаль доброму молодцу не подсказал.

— Письмо ей выслала с радушным поклоном и требованием пояснить по‑сестрински, зачем пожаловала, — чуть уныло залепетала царица. — В ответ получила грубый отказ. Ну как грубый – брать чистейшую! Взамен второго письма – голову гонца, завёрнутую в платок. На такое оскорбление направили против неё тысячу воинов из личного полка… Никто не вернулся… Кто на её сторону перешёл, кого убили.

Выдохнул Мирослав, как в последний раз. Яснее ясного ему собственная смерть почудилась. Всякая надежда на счастливый исход испарилась. Льстился на коленях покаяться, прощение вымолить, пятки расцеловать ей и тем самым приглянуться своей искренностью, милость снискать… Да чем чёрт не шутит – полюбиться Марье! А оказалось, что от её указаний головы за меньшие проступки летят.

— Потому‑то, Кощей, не внял я твоим намёкам, для чего ты явился… Царица‑матушка главную правду скрыла. Убеждала меня, что бунт воевода поднял, — признался царь‑государь. — Беда в наше царство пришла. Армия без воли царя походы ведёт! Врагам страх, да для бояр потеха.

— Папа, забери Марью в Тридевятое царство, — робко попросила Василиса Премудрая. — Боимся мы: взбредёт ей на ум дурная мысль или того хуже – напутствует кто из врагов, развернёт она своё войско и на Москву двинет. Тут и нам конец придёт, и царству Русскому.

— Хм, — скривился владыка подземного царства. — Хороша девица, да как мать своя опасна. Опечалю я тебя, Вася: в Ином Мире подвластна мне Марья была. В Этом Мире всё наоборот – я ослаб, а она полной грудью вдохнула. Силой с ней мериться – что с тобой в загадки играть. Непобедима она!

— Папенька, ты славную думку подкинул, — воспаряла духом царица. — Если меня можно покорить силой, то её – умом.

«Как всегда в корень зрит Василиса Премудрая, — ободрил ворон. — С разных сторон идём, а на перекрёстке сходимся».

Глава 11. Златое яблочко

Не один час в тронном зале беседу вели Кощей Бессмертный, Баба‑Яга, Мирослав, царь Иван, Василиса Премудрая и ворон Вечёр. Да и трёх часов мало было: всё же семейные разлады с государственными напастями в единый узел сплелись, который пересудами не распутаешь – рубить его следовало. И давние обиды перетрясли, и ход новый наметили, лишь последний вопрос в воздухе повис.

— Какая тайная сила за Елисеем стоит? — вопрошал царь подземный. — Кому Марья Моревна понадобилась?

— Чего не ведаем, на то не ответим, — откликнулась Василиса Премудрая. — Я бы глубже копнула, папенька. Возможно, не за Марьей охотились…

— А за кем? — удивился Кощей Бессмертный. — Для чего тогда столь мудрёный замысел? Елисей – как зачинщик, Мирослав – как приказчик.

— А ты взгляни на случившееся иначе. Как ты сознался, что не по зубам тебе сестрёнка моя, так во мне что‑то щёлкнуло. Сколько хлопот от неё: никому не подвластная, прямая угроза и врагам, и нам…

Прищурился владыка подземного царства, готовясь мысль златую услыхать. Кого‑кого, а сметливее девятой дочери никого не встречал он ни в Этом, ни в Ином Мире.

— Догадка моя такова: вдруг Марью из Тридевятого царства вывезли не чтобы её править, а чтобы нас отвлечь и тебя занять.

«Вот так ум у Василисы Премудрой: дубы в щепки колет, — взмахнул крыльями Вечёр. — Вот так судьба: чьё‑то коварство наши пути запутало».

— В моём царстве мятеж не устроить, и власть во дворце не захватить. От царей тамошних помощники без меня отобьются, — изрёк царь подземный.

— В Иной Мир не зайти более, покуда я тут, — подхватила Баба‑Яга. — Ежели в дремучем лесу пакостить удумают, то вмиг почую, вмиг ворочусь – ни одна душа от меня не уйдёт живой.

— Похвально, что о своём хозяйстве беспокоитесь, да чужое не замечаете, — пояснила царица. — В Этом Мире зачинщик обитает, здесь он орудует.

— Поймаю супостата – на кол посажу! — выкрикнул царь‑государь.

— Ваня, когда у меня гостевал, эким царевичем учтивым водился, — съязвила старуха. — В кого теперича обратился? Токмо колья на уме… Желание что ль скрываешь какое?

Собрался царь Иван отплатить Бабе‑Яге ласковыми словами, да Кощей Бессмертный опередил:

— Яга, ведьма безногая, уроки по ранам душевным в своей избе веди! А тут не сбивай с толку! Помочь умом не можешь – так не мешай хоть.

— Зачинщик невзгод наших – супостат ли? — продолжила Василиса Премудрая. — Или глупец он безумный, или хитрец таинственный? Ничего раньше времени отвергать нельзя, если мы истину отыскиваем, а не саблей машем.

Задумались все над откровением царицы, да мнить ответ без подсказок – что в небо пальцем тыкать. Попадёшь случаем, а сам не поймёшь. Загадки добрый час и усердие любят.

— Вася, говоришь, Елисей в Астрахани, так без свидания с ним не найдём зачинщика, не раскроем чужое намеренье, — пробасил старик. — Идём в Астрахань!

— Кощей, а Марья Моревна так и будет своевольничать? — встревожился царь‑государь. — Усмири её, и гадай загадки сколь хочется.

— Ежели правду твоя супруга, дочь моя Вася, глаголет, и Марью привезли, чтобы всех похождениями развлечь, то с ней успеем управиться, — гаркнул царь подземный и хохотнул. — В Москву придёт – так искать не нужно будет! — И себе под нос буркнул: — Заодно с девой чаровницей пересечёмся… Сплошные выгоды!

— Но…

— Никаких «но»! Я так решил!

— Папенька, я с вами поеду, — прощебетала царица. А на суровый взгляд отца пальцем погрозила: — Возражений не приму! В делах семейных в стороне стоять не желаю.

— И я поеду! — высказался царь‑государь. — Вопрос государственной важности!

— Тебя не хватало! — насупился Кощей Бессмертный.

— Царь‑батюшка, тебе отдыхать надобно, а мы сами справимся, — благозвучно молвила Василиса Премудрая. — Негоже в нынешнюю пору Москву без царя оставлять.

— Ну хоть полк стрелков возьмите, — потребовал царь Иван.

— Мы с твоим полком за месяц не доедем, — процедил старик. — Дочь свою я уж сумею сберечь, не тревожься.

Закончили разговор затянувший, обед начали. Кощей Бессмертный вновь обернул себя и свиту в королевскую знать. Что остыло на столе, то по указу царя‑государя тут же разогрели. Гусей запечённых, поросят жареных, соленья овощные и грибные вкусили гости. Хлебали щи наваристые, брали икру чёрную, грызли пряники медовые. Мирослав и Вечёр чуть языки от яств вкуснейших не проглотили.

Набили животы по горло, запасы пополнили – и на южные границы направились. Как ни навязывал царь‑государь царице боярыню или наперсницу, ото всех она отказалась. Не царское дело – без помощников в путь отправляться, да Василиса Премудрая рассудила, что осьмнадцать лет одна в Тридевятом царстве справлялась и сейчас справится. К тому же незачем простой люд с нечистью под ручку водить – с ума сойдёт.

Русь и тогда огромной была, от края до края не измерить. От Москвы до Астрахани дорога дальняя стелилась – чрез леса и реки, по лугам и пескам. А где время бежит быстрее горного ручья? В карете Яги‑королевны, когда в компании сама хозяйка и ворон. Кто б отказался от такой смышлёной компании? Дурак разве что! Потому‑то Василиса Премудрая к ним подсела.

— Расскажите мне о вашем спутнике необычном, — попросила царица. — Этот добрый молодец Марью выкрал, а папенька его в живых сохранил. Вот так невидаль.

Рванул было ворон клюв раззявить, а Баба‑Яга его кулаком зажала, якобы погладить и приласкать. Прониклась старуха: коль душу без вопроса вскрывают, должно, к Вечёру обращаются и на его наивность нацелились. Но с такой девицей‑царицей последнее слово спокойнее будет за собой придержать.

— Ничего особого ни в истории той, ни в молодце нет, — проскрипела Баба‑Яга. — Нищий кузнец из Ступино за наживой сунулся… А Кощей не умертвил его… Так это… Сам Ваня смерть искал! Потому‑то Кощей его службой обязал, чтоб помучить сильнее.

— Видится он как шкатулка с сюрпризом, — вещала Василиса Премудрая и Мирослава на волшебном коне разглядывала. — Снаружи простак простаком, да внутри дух с огоньком.

— Кажется тебе, Василиса, — приколдовывала старуха, чтоб верную мысль сдуть. — В такой ларчик руку сунешь – без пальца вынешь.

Привиделся Мирослав для царицы разбойником гнусным‑прегнусным, что матери родной сердце вырежет, дабы продать подороже. Легла быль на отцовские замашки к наказаниям для таких негодяев, потому‑то светлая головушка польстилась и за ложь ухватилась. Передёрнулась она и к спутникам взор воротила:

— Откуда такие берутся?.. — скривилась царица.

Баба‑Яга клюв ворона отпустила, и тот, не чуя магии старушечьей, гордо каркнул:

— Земля русская рождает!

— И не говори, Вечёр! Богата она талантами и такими…

— Согласен, Мирослав – самородок сказочный, — довольно вымолвил ворон и шепнул тайком своей юношеской любви: — Когда Марья заупрямится в Тридевятое царство уходить, мы его ей представим.

— С какой такой целью? — изумилась Василиса Премудрая.

— Ярка его любовь настолько, что силу в нём пробуждает недюжинную.

— Силу к наживе? Вечёр, он же вор. Покажешь его Марье – считай, казнил наскоро. Коль позабавить всех решил, то смешная шутка выйдет.

Умолк ворон, осадила его царица как воробья помешанного. Была у него задумка – Марью и Мирослава знакомить. Между ними искра бы сверкнула, там бы и пламя загорелось. Но отрёкся от собственного рассудка. Раз Василиса Премудрая надсмехается, то мостик этот рухнет от всякого дуновения.

— Пернатый, ещё один шажок к твоей человечности, — украдкой добавила Баба‑Яга в ушко махонькое. — Исход ясный зришь, да подход простоват. Бывает, сердце быстрее разума дверь отворяет.

— Яга, ты мысли читаешь? — покосился Вечёр.

— Токмо души да сердца…

Болтали, болтали они дни напролёт. Хорошо, что по ночам отдыхали, а то бы языки сточили. О чём лепетали? Да сами не помнили: то ли о важном, то ли о мелочном, то ли о погоде, то ли о невзгоде. Вдоль Волги ехали, но красоту всю пропустили. Когда ж пора оглянуться пришла, в своём здравии усомнились. За окном край зелёный глаза очаровывал: леса в воде тонули, солнце бронзой отсвечивало.

Половина месяца пробежала – в Астрахань въехали. Перед городом тентеллеты царской армии тянулись, за стеной избы горожан подрастали. Сражение бы кровавое и пустое развязалось, да как из кареты царица показалась, так беспрекословно направили всю королевскую процессию к терему. Провели гостей важных по узким проходам, вывели в горницу просторную и светлую – царевича поджидать.

— Папенька, я о тебе Елисею мало сказывала, — наспех проговорила Василиса Премудрая. Четвёрка вдоль стены на лавке отдыхала, ворон на коленях у Бабы‑Яги ютился. — Колдовство оборотное раньше указа моего не снимай. А то в могилу внука загонишь.

— Неженка что ли? — гоготнул Кощей Бессмертный. — Поглядим на твоего наследничка.

— Не мужик, а обычный царевич…

Едва её уста остановились, как врата распахнулись и вбежал… Или вбежала? Нет, всё же «он» был. Молодой Елисей – с волосами светлыми, как у матери, но кучерявыми. Лицо его пестрило чертами женскими, да выделялось взглядом избалованным. Был он в кафтане пышном, цветастом, из шёлка персидского, с пуговицами златыми. Сабля булатная на поясе висела, да угрозы не прибавляла.

Выслушала Яга‑королевна обрисовку от ворона и себе под нос проскрипела:

— И то верно: не мужик, а чудо новое – красно молодец! Как бы деточка сабелькой не поранился… Ладно, ума хватило самому ко мне не сунуться, а то бы помянули давно.

— Царица‑матушка, — соловьём пропел Елисей и длинными шагами к Василисе Премудрой подскочил. — Очи меня обманывают или взаправду сама явилась? Не ждал, не гадал, да рад несказанно.

Вскочила мать, бросилась к сыну единственному. Сцепились они крепкими объятьями. Царица на плечо царевича голову сложила и отрывать не спешила.

— Эх, сыночек ты наш с батюшкой, Елисей, — проронила она с печалью. — Встреча столь радостная напастью омрачена.

— Случилось чего страшное? Говори без утайки!

— Случилось, Елисей, — томно выдохнула царица. — И не без твоей воли…

Замялся царевич, словно согрешение за душой держал.

— Тебя царь‑батюшка с каким поручением в Астрахань сослал? — спросила Василиса Премудрая.

— Град от турок оттоманских защищать! И я всё исполнил! — гордо заявил хиленький царевич. — Отбили Астрахань! Добежал же к вам гонец с вестью праздничной…

— Добежал! И ещё один прискакивал из южных земель… С донесением потаённым. Не ведаешь ли случаем о нём?

— Не читал, матушка, не могу знать, к сожалению, — заюлил Елисей.

— Ну позволь, душенька, вкратце посвятить тебя в дела государственные…

— При короле французском? — обернулся царевич на гостей чужестранных. — Разве можно так?

— А наши друзья приехали как раз этот вопрос решать! И с тобой воспитательную беседу провести…

Призадумался Елисей, чем он повинен перед королевством Франции, и ничего не сочинил.

— Дошли до нас с царём‑батюшкой слухи, что армия русская в земли Крымского ханства вторглась, войну ведёт…

— Так успешную ведь! Победы не успеваем праздновать! — выкрикнул царевич и осёкся: лишнее от отрады сболтнул.

— Значит, метко мы угадали, что известно тебе, Елисей, о войне той.

— Ну‑у, — протянул сынок, улыбаясь, как скоморох. — Донесений не видал, но слухи с ветром морским приносило.

— Царица‑матушка! Долго ли мне за этим представлением наблюдать? — вмешался король Франции, Кощей Бессмертный. — Терпение не безграничное.

— Видишь, сыночек, друзья волнуются…

— Пусть успокоятся! — довольно проголосил царевич. — А то всё их королевство усмирим! Есть у нас воевода одарённый, поражений не знает.

— Ты не хорохорься, щенок, если власти над ним не имеешь, — усмехнулся царь подземный. — Чужие заслуги за свои выдаёшь и от стыда не краснеешь. Вот так наследничек подрастает!

— Да как ты… — возмутился Елисей, но замолк от стука каблучков царицы.

— Папа, я же просила тебя! — укорила Василиса Премудрая отца.

— Помалкивать уговора не было, да от такого невежества я бы не сдержался, — пробасил старик.

— Папа?! — изумился царевич. — Царица‑матушка, ты что ли принцесса французская?

— Вася, ты дочь мудрая, царица властная, отчего сын у тебя – деревянный пенёк и елейный цветок?

— Папа! Он простой человек и царевич! — воспротивилась мать. — Обучен по книгам, воспитан наставниками… Будь добр, не смей моего сына цеплять! Люблю я его таким, какой он есть. Не понять тебе этакого, ты всех по себе смеряешь!

«Может, мне роман сочинить? — подумал Вечёр. — Сколько семейных драм вкусил…»

— Ма‑ма, посвети в тайны свои, — терзался Елисей. — Ничего вразумить не могу.

— А так?! — хохотнул Кощей Бессмертный и колдовство растворил.

Обратился король величественный в старика худощавого и злобного, королева прелестная – в старуху дряхлую с ногой костяной, граф наряженный – в доброго молодца.

Царица руки по бокам растопырила, на отца исподлобья посматривала, ругать хотела, да жизнь по‑иному распорядилась. Пришлось ей сына ловить: окинул царевич взглядом гостей в новой личине, и от недуга ноги подкосились. Успела мать подхватить пушинку свою, да на пол усадить. Сама к нему припала, прижала, как махонького, в лоб поцеловала, мягкой ладонью пригладила.

— Всё хорошо, сыночек, — шептала царица. — Не бойся их... Они здесь, чтоб помочь нам разобраться в беде, что на царство Русское навалилась.

— Тьфу! Вася! — скривился царь подземный. — Срамота какая! От вида моего в обморок падает – как он войсками правит? Ты на кого Русь оставишь – на этого?

— Ну вот что ты, старый, творишь?! — негодовала Василиса Премудрая и сына будить стала. — Не успела я подготовить Елисея, а ты чары снимаешь… Будто мужики деревенские не так тебя страшились?

— Чего за семнадцать годков не сделала, того за час тем более не выправишь! Не зря заехал к тебе – воочию поглядел на предел твоего ума…

«Что за любовь этакая, что мудрецов с благоразумия сбивает?» — дивился Вечёр.

— По‑всякому меня встречали… Мирослав вообще как от мухи отмахивался! — договорил старик.

— Прости, папенька, свою дочку грешную, что не родила тебе внука – вора подлого! — прощебетала царица.

Раскраснелись щёки у Мирослава, шея в плечи втянулась – стыд заел. Жил он два десятка лет праведно, никто не восхвалял; единожды оступился – каждый корить принялся.

— Кончай его укачивать! — рыкнул Кощей Бессмертный, хватил со стола кувшин и царевича студёной водой окатил.

Открыл очи голубые Елисей и задрожал. К счастью, был под крылом у матушки – надёжней некуда.

— От тебя, Вася, одна красота перепала, — процедил старик и на лавку воротился.

— И за это спасибо! — нарочито поклонилась Василиса Премудрая.

— Царица‑матушка, кто это? — пропел Елисей.

— Помнишь ли ты, Елисеюшка, сказки детские, что читала тебе перед сном? Про владыку подземного царства – Кощея Бессмертного, про хозяйку дремучего леса – Бабу‑Ягу?

— Конечно, помню… Но то сказка… А тут явь!

— Не все сказки выдумка народная, — успокаивала царица. — Есть в них толика опыта, толика предостережения, толика тайны… Толика правды. Неспроста царь‑батюшка звал меня Василисой Премудрой – я дочь Кощея Бессмертного, — она лихорадочно хихикнула.

Царевич, бледный и растерянный, переводил взгляд с одного лица на другое. Когда на мать смотрел и умилялся, на деда, с неба упавшего или из земли вывезшего, смотрел – и в страхе замирал. Отверг бы разум его весть несусветную, да не впервые про дочерей Кощея Бессмертного слышал. Наконец, собравшись с духом, он высказался:

— Но… зачем всё это было нужно?

— Затем, Елисей, — отвечала Василиса Премудрая, — что оба Мира в опасности. Наши маски сброшены… Так и ты меня не подведи – выложи всё начистоту.

— Матушка… — погрустнел царевич. — Есть в чём сознаться пред тобой…

— Да неужели! — вскинул руки царь подземный. — И час не миновал! Умеешь ты, Вася, на людей воздействовать. Кротко, но медленно!

— Воевода, что в землях Крымского ханства главенствует, — ещё одна дочь Кощея Бессмертного, — тихо вымолвил Елисей. — Сестра твоя младшая получается – Марья Моревна. По моей просьбе её из Тридевятого царства вывезли.

— Нам известны проделки твои, мальчик мой, потому мы к тебе явились, — пояснила Василиса Премудрая.

Глава 12. Атаманша

Царица Василиса Премудрая приказала постельнице принести полотенце льняное и кафтан сухой. Обтёрли царевича Елисея от водицы, переодели – да от стыда не утрёшься, под новой одёжей не спрячешься. Ловил он презренный взгляд Кощея Бессмертного; матушка‑защитница рядом была, но на душе кошки скребли. Как ни крути, а он повелел выкрасть у деда свою тётю – Марью Моревну. Стыдобища полная!

— Мирослава нашего воровством попрекаешь, а Елисей‑то чем лучше? — пробасил царь подземный Василисе Премудрой. — Пестун и приказчик – руками повязаны.

Не отвечала Василиса Премудрая: мудрость она в том и заключается, что знать нужно, когда молчать выгодно. В конце концов притвориться, что вопрос прослушала, — хитрость маленькая, да удаленькая.

— Васька, прилизала своего котёнка? — подначивал Кощей Бессмертный.

— Как ты смеешь так к царице русской обращаться?! — вмешался царевич младой и притопнул. — Знай меру, дед Кощей!

— Ты мне погрози, внучок! — прикрикнул старик и топнул. От топота его терем вздрогнул, крыша едва не скатилась. — Отвечай немедля: кто за тобой стоит?!

Елисей вздрогнул, за маму хрупкую забежал, за спиной её похрабрел.

— Сам я приказ отдал! — тявкнул царевич. — Сам посыльного по градам отправил, смердов искать для задания чёртового.

— Ты с кем, сморчок, играть удумал? Я ведь не только убить могу, но и покалечить!

— Не упрямься, Елисей, — обернулась царица к сыну. — Догадались мы сразу, что не ты затейщик. Не мог несведущий человек столько ловко всё провернуть. Слова волшебные, ритуалы тайные, ключи секретные – откуда у тебя?

— Отчего ты так убеждена, матушка моя, что помог мне кто‑то? Неужто я сам не смог бы? — обиженно произнёс царевич и кудри поправил.

— Елисей! Ты возжелал материнское терпение терзать? Не пущу деда к тебе, но и ты стены над пропастью не возводи… Отстоял Астрахань? Марьи на усиление тебя что ль отправить?..

— Нет! — визгнул сын.

— А почём так? Родную тётку испугался?

— Не испугался… Натурой не сошлись… Она слегка суетливая, тревожная, грубая…

Кощей Бессмертный слушал страхи царевича, подбородок наглаживал, скалился: как‑как, а так ласково Марью никто не называл.

— Значит, виделись с ней? — спросила Василиса Премудрая.

— Было знакомство краткое… Привёз мне её посыльный спящей, а я разбудил…

Все на царевича уставились: ничто так не завлекало путников, как рассказ о пробуждении Марьи. Мирослав особо собрался – чувствовал, что история с огоньком будет.

— Взглянула она на меня так надменно, что дед мне ныне святым кажется, — продолжал Елисей. — Поздоровался я с ней учтиво, а она меня обругала словами скверными, кои у нас последние пушкари не слыхали. Одежду царскую потребовала таким ором, что тучи сгустились… Одели её знатно, накормили сытно. И пошла Марья Моревна во двор, а затем в табор – войско принимать.

— Папенька, а не совестно ли тебе меня воспитанием попрекать? — хохотнула царица. — Какую дочь вырастил? Благородная девица.

— Это она в мать пошла, — огрызнулся старик. Все раскусили, что привирает Кощей Бессмертный, как сказочник умелый.

— У служивых саблю потребовала, ей отказали, — с сожалением выдохнул царевич. — Так она эту саблю у воеводы вырвала… пальцы ему переломила. Кто на неё сдуру бросился… того пополам рассекла. Стрельцы за пищали схватились – так дрожащие руки ни одну пулю в неё выпустили: все мимо. А она резала их и рубила… После десятков душ загубленных зареклось войско наше в ней тягаться, признало в ней силу. Мне осталось лишь грамоту с приказом издать. Так стала она большим воеводой.

Не радовали Василису Премудрую боевые успехи сестры. Её очень речи сына настораживали – не о том она его спрашивала.

— Елисей, ты меня вокруг оградки‑то не води, — ласково прощебетала царица. — Расскажи не как костёр ярко пылает, а откуда дрова взялись.

— Жениться на ней хотел, да передумал после первого свидания, — заюлил сын.

— Елисей… Тётя Марья заждалась тебя…

— Гулял я весенним деньком по слободе, — залепетал царевич. — В саду на лавке лежала книга странная, взял, полистал. Рассудок потерял, будто вещую истину вскрыл. Сказывалось в ней о Марье Моревне, дочке Кощея Бессмертного, что в Тридевятом царстве живёт, что силой колдовской обладает, что в сражениях поражений не знает…

— Где эта книга? Передай! — перебил Кощей Бессмертный.

— Честно, не ведаю. Как она появилась нежданно, так и пропала внезапно после прочтения. — Елисей перевёл дыхание и воротился к признанию: — Всё в книге было: слова, ритуалы… рисунки ключей подлинной величины! Главное, торопили тексты чтеца, якобы в Тридевятом царстве годы летят трижды скорее. Покуда млада Марья, так несведуща, как своей силой повелевать, тем ценна невообразимо.

Тишина воцарила в горнице. Светлая головушка, царица, на лавку присела. Не могла водиться эдакая книга чудесная и в то же время ужасная. Кто бы её сочинил? Нет таких знатоков в Ином Мире. А в Этом – откуда взяться?

Соткал Вечёр версию, да Баба‑Яга опередила.

— Колдун против нас идёт, — проскрипела старуха. — Со знаниями – как океан. С умом – как стрела. С помыслами – как мрак.

— Яга, ты правду в словах чуешь? — нахмурился царь подземный и кулаком по лавке стукнул, что трещина выскочила. — Или этот внучок вновь мёд в уши заливает?!

— Истина от меня скрыта, но правда прозвучала.

— Воробей, — обратился старик к Вечёру, — глаголь, как нам колдуна изловить?

Нахохлился ворон, отмолчался бы, коль грубят понапрасну, да вопрос без ответа природа мудреца оставлять не позволяла. Чуть подумал он и прокаркал:

— Обрубили узелок, но верёвочка вьётся. За неё потянем – глядишь, и рыбу вытащим.

— Стройна твоя сметка, Вечёр, — проголосила Василиса Премудрая. — К Марье поедем! Коль к ней заманивают, пора показаться.

Замерло на миг сердце Мирослава и заколотилось как бешеное. Встреча близится, душа рвётся. И повидать её хочется, но боязно неожиданно стало.

— Царица‑матушка, я поклонюсь тебе низко, но Астрахань оставить не могу, — прошептал царевич. — Вдруг турки флот направят…

— Сиди, сиди на месте! — опередил Кощей Бессмертный. — Не нужен ты нам, без тебя справляемся. Одно не учёл: как без тётки своей отбиваться будешь?

— А мы бездельем не маемся, укрепления возводим, пушки прицеливаем… — с экой усладой произнёс Елисей свою браваду, что тут же снискал нежное поглаживание от матери.

«И такая любовь бывает, что мужей в деток оборачивает», — поражался Вечёр.

— Внучок, война – не шахматы! — оскалился царь подземный. — Армия без духа – что чан без воды. В огне сгорит, от ветра улетит.

Выдала царица сыну позволение в граде южном пребывать, но не геройствовать. Строго‑настрого наказала: ежили враг обороту сломит – в Москву бежать. Отобьёт русское войско любую крепость, любые земли отвоюет, а сыночка кучерявого никто ей не воротит: ни отец родной Кощей Бессмертный, ни страж дремучего леса Баба‑Яга. Не нарушить законы Мира, кем бы ты ни был: царь подземный или колдун неведанный…

Осеклась Василиса Премудрая – мысль в голову впорхнула. Всей магией в Этом Мире волхвы управляли, всё чувствовали, всё знали. Призвала она гонца и в густой лес с поручением сослала. По воле царицы русской обязан волхв‑ведун ответ дать – кто и где колдовал украдкой, обязан явиться в назначенный пункт: в стан войска Марьиного, где все разом свидятся.

Задерживаться зазря в Астрахани не захотели. Пришёл час к ней двинуться. Отужинали до отвала и до захода выехали. Путь намечался неблизкий – на запад, в град Азов, что месяц назад ещё в Османскую империю входил, а теперь, как бы, под царством Русским был. Или нет был… Знамёна верные на ветру развивались, да что таилось под ними, никто уж не понимал. Покуда воевода власти царской не подчинялся, так и новые владения русскими ложно звались.

Всё перемешалось в Этом Мире. Русское царство не одно на континенте расстилалось. Шагала Русь с войной на запад – Крымское ханство давила, да только дураки от того радость испытывали. Вести с ветром разлетались: османы свои армии снаряжали, отпор давать. И Речь Посполитая засуетилась, к очередному походу на восток готовилась, куски лакомые оттяпывать. А за ними Шведское королевство не отставало.

Как бы хороша ни была Марья в военном искусстве, каким колдовством ни владела, всё же не могла одновременно быть в разных местах. А если другие государства со всех сторон зайдут, так за ними не угонишься, не уймёшь супостатов. Порвут на куски медведя, землю кровью зальют, шкуру живьём сдерут. Марье воевать – лишь тешиться, а о простом люде кто побеспокоится?

Потому‑то тряслись руки у Василисы Премудрой, бывало, и глаз дёргался. Не признавалась никому в своих домыслах: ни боярам, ни царю‑батюшке. Страшное время пришло для Руси. Коль сестру младшенькую колдун одурманит и на Москву развернёт, так падёт Третий Рим в зародыше, а затем и всё царство. Учёной слыла царица, но вяз её ум во всеобщем абсурде и в непредвиденном случае.

Ехали по степям раздольным, что переливались золотом ржи, что пестрили сирене‑фиолетовым окрасом шалфея, что лоснились белым мехом ковыля. Выходили на песчаный берег Дона с берёзовой водицей, скрывались от палящего солнца в лесах кленовых и липовых. Встречали туманные восходы и провожали алые закаты. От пленительной красоты раскрывал ворон клюв и язык проглатывал.

Привольны земли и народ нескромный. Французская процессия на горизонте всходила – так к ней немедля сторожевые полки подскакивали. Удалые молодцы на гнедых и рыжих конях, в шапках куньих, с шашками на плечах, с пистолетами за поясами и на шароварах. В воздух палили, дико кричали, оружием размахивали. У каждого города или острога обступали они чужестранцев и до земли кланялись, едва царицу‑матушку признавали.

— Папенька, мне лестно с атаманами знакомиться, но по Дону во французском обличии негодно ездить, — пропела Василиса Премудрая. — Не ровен час несчастье приключится.

Не спорил Кощей Бессмертный с дочерью рассудительной, к тому же сам заметил, что набеги казаков самое драгоценное изводят – время. Покрутился он трижды на коне своём, обернулся в воеводу русского, что царицу охранял. Бабу‑Ягу из королевы – в младую боярыню, прислужницу царицы обратили; жандармов – в опричников мрачных. С Мирослава снял старик чары: добрый молодец на Руси везде за своего сойдёт.

Через пять дней на непризнанные земли въехали. Сменилась погода солнечная на пасмурную, ветра с моря задули, тучи серые пристали. Чем дальше пробирались, тем неприглядней становилось. Плодородные почвы словно необитаемы: ни сёл, ни деревень, ни зверей. Лишь стаи воронов попадались, сновали птицы по небу взад и вперёд: то ли следили за ними, то ли еду выпрашивали.

Наткнулись путники на поле бранное. Тысячи тел побитых, порубленных и пострелянных лежало – в доспехах пластинчатых, в шлемах кованных, с луками и саблями. Кожа трупная почернела, из глазниц птицы‑падальщики сочные яблоки выклевали, из открытых ран мясо и внутренности с жадностью вырывали. Знатное войско было, да не устояло против мощи нечеловеческой. Не одну версту пересекли, а своих воинов среди убитых не подметили.

Вблизи Азова примчался к ним очередной донской атаман из стана – Марьин Холм. Был атаман с бородой пышной, в папахе белой, в кольчуге стальной поверх кафтана бархатного тёмно‑голубого. Представился он Ермаком, отчества не назвал, откуда родом скрыл. Задорно улыбался и радушно кланялся. Честно сознался, что без указа воеводы имеет право царицу русскую до града проводить.

— Нет, — воспротивилась Василиса Премудрая. — Веди меня прямиком к воеводе!

Шли приезжие вдоль ровных рядов тентеллетов и шатров. Служивые на карету царскую засматривались, царице кланялись, от Яги‑боярыни глаз не сводили, подмигивали, бороды и усы приглаживали, плечи расправляли, спины выпрямляли. Разношёрстное войско было: и стрельцы русские, и казаки донские, и горцы кавказские – да единым целым казались. Отборными смельчаками себя Марья окружила.

От множества взглядов насмешливых аж мурашки по спине Мирослава забегали. Не чета был он бойцам отважным. В силе не уступил бы, по росту превзошёл, да в ловкости и меткости осрамился. Стрелял из лука в чародея‑сокола – Кощей Бессмертный его всего захаял. Своим умом понял, что тягаться с ними в боевом мастерстве бессмысленно. Чем Марью покорять? Не любовным признанием же… Засмеёт она его, как чучело огородное.

«Странное чувство овладело, — встрепенулся Вечёр. — Впервые я смерти не страшусь».

— Дозволь, царица‑матушка, слово молвить, — попросил Ермак железным голосом.

Василиса Премудрая из окошка ручкой изящной махнула – согласие дала.

— Не сочти, царица‑матушка, вопрос навязчивым: ты наградить атаманшу Марью самолично желаешь за победы великие?

— Атаманшу? — переспросила царица, точно не услышала.

— Конечно! Так ласково меж собой прозвали мы воеводу нашего – Марью Моревну…

— Забавно, — сухо откликнулась она. — Не за что её награждать, атаман Ермак!

— Это как ж не за что? — почесал затылок донской казак. — Как ей на службу присягнул, так ни в одном сражении врагу не уступили! Во всех победили!

— Славно голосишь… Да непорядок в том, что не было воли царя‑батюшки в Османские земли заходить, Крымское ханство покорять… Потому я здесь, чтобы суд над ней вершить!

— Ого как! Прогнать, значит… — заохал от волнения Ермак. — Молю тебя, царица‑матушка, помилуй атаманшу нашу. Ну зазналась чуток, так с кем не бывает… На войне – не во дворце, здесь по‑иному все решения принимаются…

— А кто перед Османской империей отвечать будет? Кто за тысячу царских воинов ответит? Ты, атаман Ермак, что ль?! Да не надобен ты. Всех вас прощаю… Но Марью – нет!

Добрались до стены деревянной, из частокола собранной. Внутрь острога вошли. Вдруг Яга‑боярыня вмешалась:

— Ермак, казак смелый, не откажи в просьбе. Дай указ приодеть женишка моего Ванечку в наряды ваши, — хохотнула Баба‑Яга, веером помахивая.

Осмотрел атаман Мирослава, бороду погладил. Что за простак в царской свите, что за бедняк в женихах ходит у румяной боярыни? Бес повадки москалей не разберёт. Махнул Ермак рукой, громко свистнул, подозвал казачка усатого, наказал доброго молодца в оборот взять.

Соратники к терему поехали, а Мирослава казаки и горцы обступили.

— Продай коня своего, Ваня, будь братом! — гаркнул кто‑то из толпы.

— Друзей не продаю, извините, — настоял добрый молодец. — Зовут меня Мирослав, из Ступино я.

Взревела толпа хо́ром, о чём далее толковали – не слышно было. Вечёр из кареты выпорхнул, проводил Мирослава мысленно и снова на плече Бабы‑Яги прижался.

— Яга, почему Мирослава выгнала? — засуетился ворон. — Кем Марью приманивать будет?

— Мудрый птенчик мой, не пришёл час нужный, — шепнула старуха. — Мы нечисть раненых добиваем, а не в лоб бьём…

— Каких раненых? — растерялся Вечёр. От тревоги голова загудела. — Сражение, что ли, намечается?

— Может, и сражение… Ты думай, как мостик строить. Остальное за нас Василиса исполнит.

Остановили их у терема. Не купеческий домик, конечно, и не царский, — попросту большая изба с одним этажом, с крыльцом маленьким. Атаман Ермак робко скрылся в тереме и пропал на минуту. Когда появился, встал у двери, как столб.

Скрипнула дверь, распахнулась створка – вышла девица. Была в кафтане красном, что по земле волочился; на раменах шуба меховая висела, у пояса сабля болталась, в кулаке покусанное яблоко держала. Окинула взором гостей нежданных, жевать перестала, губами беззвучно высказалась. Если бы слышно было, то ругань по острогу разлетелась. Выдохнула она утомлённо и в покоях своих скрылась.