Дочь хаоса

Пролог

Городок Мьёрхавн, западные владения Хьярнхольда.

Предрассветный город утопал в молочной белизне. Верхушки деревьев, крыши деревянных домов, бревенчатый частокол — всё исчезало, растворялось в густом тумане, делавшем зыбкой и нечёткой саму реальность. Мир, утративший очертания, становился будто призрачным, ненастоящим. Привычные звуки — брехня проснувшихся собак, щебетание ранних пташек — доносились будто из-под толщи холодной воды.

Тихонько притворив за собой старую, покрытую лишайником калитку возле небольшой конюшни, за стену городка выскользнул мальчишка. Видавшие виды кожаные сапоги его тотчас намокли от тяжелой росы, жемчугом лежавшей на траве. Он поежился, потуже завязал тесемки на вороте рубахи и, ища в траве едва заметную тропинку, зашагал прочь от стены, в белесую муть, словно живое существо, обнимавшую сизый лес. Темные влажные волосы падали на лоб неопрятными прядями, и он то и дело убирал их назад небрежным жестом.

Девочка ждала его у старого ясеня, расколотого молнией надвое. Дерево упрямо не желало сдаваться — жизнь, вопреки всему, пробивалась наружу, и в эту весну новые молодые побеги вновь потянулись к небу из почерневшего мертвого ствола. Она стояла, прислонившись к шершавой коре ясеня, и куталась в серый суконный плащ. Ее прекрасные длинные белокурые волосы были перехвачены широкой кожаной лентой. Завидев друга, девочка подарила ему ослепительную улыбку, от которой внутри у него все перевернулось, и он снова забыл все заготовленные еще с вечера слова, которые проговаривал про себя по дороге к условленному месту. Тупо улыбаясь в ответ, он чувствовал, как щеки заливает предательский румянец.

— Долго тебя ждать? — вместо приветствия произнесла девочка и засмеялась, увидев его замешательство. Смех ее звенел колокольчиком в прохладном влажном воздухе.

— Маменька рано поднялась, — он неопределенно махнул рукой в сторону стены, уже поглощенной белой завесой тумана. — Я думал, ты побоишься прийти. В такую-то рань.

— Я ничего не боюсь! — заявила девочка, вздернув подбородок и заправляя за ухо выбившуюся льняную прядь. — Обещала прийти и пришла. Что ты хотел показать мне?

— Уверен, тебе понравится. Ради этого уж точно стоило подняться так рано и промочить ноги.

Они пошли в сторону леса, где в тумане угадывался пологий спуск к ручью. Трава под ногами была мокрой и становилась все выше и гуще. Сотни цветов — ромашки, колокольчики, какие-то мелкие желтые и белые, названия которых он не знал, — качались под тяжестью утренней росы, и весь этот ковер рождал вокруг себя море запахов: сладких, нежных, кислых и горьковатых. Мальчишка то и дело оглядывался на спутницу, проверяя, не отстала ли она, не запнулась ли о невидимую в траве корягу, будучи готовым немедленно прийти на помощь. Та шагала легко, бесшумно и походила на грациозную лань — дикое и вольное существо, лишь по недоразумению носившее человеческое платье.

— Ты так и не сказал, куда мы идем! — произнесла она с нескрываемым любопытством в голосе, поравнявшись с мальчишкой.

— Потерпи немного, Ильсвейн! — он улыбнулся, напустив на себя загадочности, хотя едва справлялся с волнением. — Это недалеко, нужно только за ручей перейти.

— Ты что, хочешь увести меня в самую чащу? — снова засмеялась Ильсвейн, трогая его за руку.

— Я нашел кое-что. И хотел бы, чтобы ты это увидела.

Девочка не стала расспрашивать, видимо, решив довериться. Ручей открылся перед ними внезапно — словно вынырнул из тумана, преградив путь серебристой лентой. Совсем не широкий — шагов пять в ширину — ручей был неглубоким: прозрачная ледяная вода едва доходила до колена, сквозь нее видно было дно, усеянное мелкими камушками. Через ручей в том месте, где ребята спустились, было перекинуто толстое бревно, служившее мостом каждому, кто хотел перебраться на противоположный берег. Мальчишка ступил первым и протянул руку спутнице. Ильсвейн приняла ее без жеманства или притворного смущения. От прикосновения маленькой теплой ладони сердце мальчишки на мгновение замерло, а потом пустилось вскачь, будто дикая лошадь. Они перешли ручей медленно, осторожно — спешить было некуда, а искупаться в ледяной воде прохладным утром вовсе не хотелось.

За ручьем начинался подлесок, постепенно переходящий в самый настоящий лес. Старый, хвойный, пахнущий смолой и прелыми листьями, он поднимался из тумана суровой темной громадой, молчаливый и величественный. Ни мальчишка, ни девочка — никто из них не робел перед лесом, знакомым с самого детства. Каждое древнее дерево имело свое имя и обладало духом, каждый замшелый валун таил историю, каждая тропа куда-то вела. И все же сегодня, в этом густом тумане, лес казался немного иным: в воздухе чувствовалось незримое присутствие духов чащи. Они были здесь, смотрели на своих детей сквозь кроны деревьев, которые росли, казалось, до самого неба, пронзая вершинами облака. Мальчик и девочка шагали по мягкому ковру хвои, вдыхая еловый запах.

— Вот здесь, — мальчишка остановился у небольшого, заросшего изумрудным папоротником овражка под пушистыми лапами старой ели. Девочка кивнула и, последовав его примеру, опустилась рядом на корточки. От земли исходил тяжелый прелый запах. Папоротник под стволом ели чуть заметно шевелился, хотя ветра не было. Отодвинув колючую ветку, мальчишка жестом пригласил подругу подвинуться ближе к стволу дерева. В неглубокой ямке меж корней лежали волчата. Три маленьких шерстяных клубочка, прижавшиеся друг к другу в поисках тепла. Густая и мягкая шерстка их топорщилась в разные стороны, придавая им забавный вид, а влажные черные носики подергивались, даже во сне втягивая запахи. Ильсвейн ахнула, и сердце мальчишки замерло, распираемое от гордости, — девочка была в восторге!

— Какие малыши! — прошептала она, восхищенно оглядывая волчат.

— Нашел их, когда они еще слепыми были, — ответил он, наклонившись к самому ее уху, чтобы не потревожить сон малышей.

— Они прекрасны, — выдохнула Ильсвейн, и в ее больших синих глазах, обращенных к серым комочкам, светилась такая нежность, что у него перехватило дыхание. — Послушай, они же не могут быть здесь совсем одни. А где их мать?

Будто услышав ее слова, из-за деревьев, из самой гущи папоротника, выступила крупная светло-серая волчица. Ребята одновременно подняли на нее взгляд: девочка — испуганный, мальчишка — спокойный. Волчица появилась, подобно лесному духу или призраку, замерла в нескольких шагах от них, но не рычала и не скалилась. Во взгляде желтоватых глаз зверя не было угрозы. Она смотрела только на девочку — изучала.

Мальчишка медленно выпрямился, стараясь не делать резких движений, почувствовал, как подруга вцепилась пальцами в рукав его рубахи. Волчица сделала пару бесшумных шагов им навстречу и повернула голову к нему. Желтые волчьи глаза встретились с голубыми глазами мальчишки. В этот миг между человеком и зверем будто протянулась невидимая нить. Так же медленно он склонил голову в знаке, понятном любому обитателю леса: я не враг, я уважаю твою силу. Затем молча протянул руку — открытой ладонью вверх. Ильсвейн ждала, затаив дыхание. Постояв неподвижно еще мгновение, волчица подошла ближе, обнюхала протянутую руку мальчишки и вдруг облизала его пальцы горячим шершавым языком. Он улыбнулся — узнала! Ильсвейн с облегчением перевела дыхание, глядя, как волчица, наконец принявшая ее за свою, скользнула под еловые ветки к начавшим шевелиться и попискивать детенышам, улеглась, прикрыв их своим телом, и положила голову на лапы, не сводя с гостей пристального взгляда.

Медленно, стараясь не шуметь, чтобы не напугать малышей и их мать, ребята отступили. И только когда мохнатые еловые ветви сомкнулись, закрывая волчий выводок, они развернулись и тихонько пошли прочь.

— Как ты это сделал? — почти благоговейно прошептала девочка, хватая его за рукав. — Она ведь мать! Она могла напасть, защищая своих малышей!

— Она ко мне уже привыкла, — не без удовольствия пояснил мальчишка. — Звери чувствуют тех, кто не боится их и не собирается причинять им вреда.

Ильсвейн посмотрела на друга долгим испытующим взглядом, словно увидела его впервые, и он снова не смог сдержать улыбки. Получилось! Она оценила.

— Пойдем назад, — сказала девочка, зябко поежившись от холода. — Пройдемся вдоль ручья. Скоро солнце встанет. Нужно вернуться домой до петухов — меня отец хватится.

Лес расступился перед ними, выпуская обратно к ручью.

— Спасибо, что показал мне, — Ильсвейн взяла его за локоть, когда они уже перебрались через ручей и шагали вдоль берега по течению. — Они чудесные. И теперь у нас с тобой есть секрет.

— И не один, наверное, — тихонько пробормотал мальчишка под нос, чувствуя, как снова розовеют уши, а ей, стараясь придать голосу небрежности, сказал: — Я рад, что тебе понравилось. Мы можем приходить к ним каждое утро, если захочешь. Смотреть, как они растут.

— Конечно, хочу!

Друзья брели по траве, уже не боясь замочить ноги. Он взглянул на девочку, шедшую чуть впереди. Ее серый плащ сильно намок от росы, потяжелел, но она совершенно не обращала на это внимания. Ему очень хотелось, чтобы этот миг никогда не заканчивался. Чтобы тропинка, к которой они шагали по мокрой траве, увела их далеко-далеко от городских стен. Туда, где не будет никого, кроме них. Туда, где никто и ничто не помешает ему рассказать наконец подруге, как много она для него значит.

Вдруг Ильсвейн остановилась и развернулась к нему. Он чуть не налетел на подругу, увлекшись своими грезами. Девочка смущенно улыбнулась и заглянула ему в глаза, а он замер, встретившись с ней взглядом. Едва справившись с волнением, он поднял руку и бережно убрал с лица подруги волнистую прядку светлых волос. Предрассветная тишина нарушалась только биением их сердец.

И в тишине этой мальчишка вдруг услышал звук.

Чужой звук. Доносившийся из тумана и становившийся все более отчетливым с каждой секундой. Шаги. Не одного человека — многих людей. Они замерли одновременно, словно два маленьких зверя, почуявших крупного хищника. Повернувшись на звук, а затем обратно к спутнице, мальчишка увидел в ее огромных глазах страх. Улыбка Ильсвейн погасла, словно огонек свечи, задутый внезапным порывом ветра.

Сначала он увидел лишь нескольких человек, затем туман начал выпускать из своих объятий все новые и новые ряды воинов в черном. Воины шли молча, без боевых кличей, без рева костяных рогов и грома барабанов. Мальчишку сковал страх — так идут те, кому нет необходимости подбадривать себя перед боем или взывать к богам. Ни одного флага, ни одного знамени не реяло над головами закованных в броню солдат.

— Надо всех предупредить, — с губ девочки сорвался свистящий, полный ужаса шепот, который и вывел его из оцепенения.

Мальчишка кивнул, схватил ее за руку, мигом забыв про всякое волнение, и потянул назад — к калитке, через которую выбрался из города. Они двигались пригнувшись, стараясь не шуметь, хотя обоим казалось, что каждый шаг отдается неимоверным грохотом в звенящей утренней тишине. Мыслей в голове не было — их вытеснил страх перед неизвестными, перед тем, что сейчас произойдет. Перед тем, что казалось неизбежным.

Как только они вбежали в город, оба закричали, не сговариваясь:

— Враги! Враги!

Звонкий, пронзительный голос Ильсвейн вспарывал утреннюю тишину, будто острый кинжал, разрывая сонное оцепенение города. Люди начали выходить из домов, у многих в руках блестело наспех схваченное оружие, но было слишком поздно. Смерть уже перешагнула порог.

Воздух вдруг наполнился леденящим душу свистом. Мальчишка никогда раньше не слышал звука сотен стрел, одновременно рассекающих небо, но сразу понял, что это именно они. Мгновением позже стрелы посыпались с неба, и мальчишка с ужасом увидел, что часть из них несла на своем наконечнике маленький, но жадный огонек.

Первая стрела ударила в крышу дома кожевника, стоявшего ближе всех к стене. Солома, устилающая скаты, занялась огнем, словно только и ждала этого мгновения. Вторая стрела вонзилась в стену амбара с зерном. Третья — в развешанные для просушки рыбацкие сети. Стрелы сыпались на дома смертоносным дождем, не прекращавшимся ни на секунду, и вскоре город, казалось, уже весь был объят пламенем. Огонь ревел, торжествуя, пожирая дерево и солому, и в этом чудовищном зареве туман отступил, открыв взгляду ужасную картину.

Люди выбегали из домов — полуодетые, заспанные. Кто-то надрывно кричал, плакали дети, метавшиеся по улицам и не понимающие, куда бежать. Мужчины и женщины хватались за оружие — за топоры, мечи, грабли и лопаты, но что они могли противопоставить организованному, закованному в сталь войску, кроме ярости и отчаяния?..

Воины в черном уже вошли в город. Они убивали каждого, кто бросался в бой или просто попадался на пути. Удар меча — и упал старик, даже не успевший поднять свой топор. Взмах копья — и женщина, прижимающая к груди младенца, с криком осела на землю, умирая, но все еще пытаясь защитить дитя. Молодая вдова, чей муж утонул в прошлом году, подняла с земли копье, принадлежавшее убитому черному воину, и с яростью медведицы вонзила его в горло врагу, прежде чем удар меча сразил ее наповал. Сын мельника, который был чуть старше самого мальчишки, с криками размахивал топором, но вскоре упал, пронзенный сразу несколькими стрелами.

— Я найду тебя! — крикнул мальчишка Ильсвейн, которая вырвала руку и метнулась к дому родителей. Ее лицо, белое как снег, отпечаталось в его памяти. А потом девочка исчезла за углом горящего амбара.

Дом отца стоял на другом конце города — у западной стены, где располагалась и его кузница. Чтобы добраться до него, нужно было пересечь главную площадь, которая уже была полна воинов в черном. Там кипело сражение. Нырнув в проулок, мальчишка побежал через огороды и выскочил на улицу, когда путь ему преградил горящий хлев, из которого, отчаянно визжа, выбегали поросята. Вокруг все пылало. Жар был такой, что кожу на лице защипало, глаза начали слезиться, дыхание сбивалось, но он не останавливался ни на мгновение. Страх за родных гнал его вперед, придавая сил. Черные фигуры двигались в дыму, подобно злым огненным духам, вырвавшимся из подземного царства.

Кузница уже горела. Он увидел это издалека — столб огня, взметнувшийся над трубой. Крыша провалилась, и из дверного проема вырывались языки пламени. А перед кузницей…

Отец лежал, широко раскинув огромные сильные руки. Открытые голубые глаза смотрели в небо невидящим взором. Возле него лежал тяжелый меч, обагренный кровью захватчиков — трое солдат в черном лежали замертво у порога кузницы. Отец дорого продал свою жизнь.

Будто положив голову отцу на плечо, рядом лежала мать. Ее руки, мягкие и теплые руки, всегда пахшие хлебом, обнимали живот, большой и круглый, в отчаянной, последней попытке защитить еще не рожденного ребенка. Ткань исподнего платья намокла от крови — из груди ее торчала длинная черная стрела.

Он смотрел на своих родителей, не в силах шевельнуться. Не в силах сделать вдох. Мир будто рухнул в одно мгновение — исчезли крики, огонь и стоны. Тело онемело, стало чужим. В голове было пусто. А потом он услышал крик сестренки и тотчас собрался, подобно пружине, готовый зубами вцепиться в горло тому, кто посягнул на жизнь последнего родного существа, оставшегося в живых.

Из дома, где он прожил всю свою недолгую жизнь, неспешно вышел высокий воин в черном. На воине не было шлема. Вопреки ожиданиям мальчишки, чье воображение уже успело нарисовать немыслимых чудовищ, воин был молод, из черепа его не росли рога, а миловидное лицо не обезображивали ни шрамы, ни уродства. Одной рукой мужчина держал меч, другой — тащил за волосы маленькую фигурку, бьющуюся в агонии.

Девочке шла всего седьмая зима. У нее были такие же темные мягкие волосы и светлые голубые глаза, как у брата. Сестренка кричала, будто зверек, попавший в капкан, ее тонкие руки судорожно хватали воздух, пытаясь дотянуться до держащей ее руки в темной кожаной перчатке. Ее тонкая ночная рубашка была разорвана и испачкана кровью и сажей. Увидев брата, девочка закричала еще отчаяннее.

Мальчишка, в глазах которого потемнело от ярости, схватил отцовский меч — большой, тяжелый и неудобный. Воин не ожидал, казалось, что худой подросток вообще справится с мечом, поэтому замешкался и не успел ничего сделать. В его темных глазах мелькнуло удивление. Мгновение — и острый клинок длинным рубящим ударом рассек ему шею, не защищенную стальными пластинами. Воин захрипел, выронил свой меч и тяжело упал на землю лицом вниз, истекая кровью. Отбросив в сторону оружие, мальчишка бросился к сестре.

Девочка лежала на земле — маленькая, беззащитная, скорченная, будто сломанная и выброшенная за ненадобностью кукла. Мертвая. Он упал на колени, обхватил маленькое тонкое тело обеими руками и закричал, подняв голову к небу. Прижимая к себе убитую сестру, он выл, не слыша ничего вокруг. По щекам текли горячие слезы, смешивались с грязью, покрывавшей лицо.

Вокруг бушевал огонь, звенела сталь, визжали животные, кричали люди. Мир рушился. Вдруг рядом в землю воткнулась длинная черная стрела и перед его глазами, заслоняя мертвые лица родных, вдруг всплыло еще одно лицо — живое, испуганное, с огромными синими глазами. Осторожно опустив тело сестры на землю, он поднялся, пытаясь унять дрожь в коленях. Еще одна стрела просвистела совсем рядом, возле уха, и мальчишка, услышав за спиной чужие голоса, сорвался с места и понесся к дому Ильсвейн. Он бежал, не разбирая дороги, движимый лишь одной мыслью: успеть. Бежал, перепрыгивая через мертвые тела. Споткнулся, упал в грязь. Над ним занес меч молодой воин в черном, на котором не было шлема — он успел разглядеть красивое юное лицо, волнистые черные волосы и колючий взгляд желтоватых глаз. В этот миг, когда мальчишка понял, встретившись взглядом с врагом, что на него этими удивительными звериными глазами смотрит сама смерть, между ним и желтоглазым вдруг вырос мельник с топором. “Беги, парень!” — все, что успел крикнуть выигравший для него драгоценные мгновения мельник, прежде чем воин пронзил его длинным мечом. Мальчишка, поднявшись, уже бежал прочь, задыхаясь от густого смрада крови и дыма.

Ильсвейн он нашел возле ее дома — девочка стояла, прислонившись спиной к стене, в глазах ее плескался ужас, сменившийся облегчением, когда она увидела друга.

— Бежим! — он схватил ее за руку, мысленно уже дав себе обещание защитить ее, вывести из города, спрятать, и уже потом вернуться, чтобы разделить судьбу отца, матери и сестры — встретить смерть с оружием в руках. Но только после того, как Ильсвейн будет в безопасности.

— Мои родные… — Ильсвейн не двинулась с места. Голос ее звучал глухо и безжизненно. — Они мертвы! Все мертвы!

— Мы им уже не поможем! — он дернул девочку за руку, увлекая за собой. — Давай же!

Они побежали, петляя по улицам мимо горящих домов, прочь от смерти и огня. Мальчишка тащил ее за собой, не оглядываясь. Наконец впереди показалась опустевшая конюшня и калитка — та самая, через которую он уходил из города в лес. Сбив завертыш ногой, он толкнул девочку вперед и выбежал следом. Дальше бежать нужно было осторожнее — на мокрой от росы траве было легко поскользнуться и потерять драгоценное время. Дыхание сбивалось, легкие горели огнем, но спасительный лес был уже близко.

— Еще немного, — выдохнул он на бегу. И вдруг услышал, как Ильсвейн вскрикнула. Коротко, удивленно. Остановился, резко обернулся и подхватил девочку, по инерции упавшую прямо на него. Сначала он не понял, что произошло, но взгляд его опустился ниже вслед за взглядом самой Ильсвейн... Из-под ее ключицы, разорвав платье, торчал черный зазубренный наконечник стрелы, пробившей грудь девочки насквозь. На лице ее застыло изумление.

— Больно, — прошептала она, и от уголка ее бледнеющих губ потекла тонкая струйка алой крови. Мальчишка опустился на колени, обеими руками бережно удерживая подругу и чувствуя на пальцах горячую липкую кровь. Она смотрела на него, широко раскрыв васильковые глаза, наполнившиеся слезами. Ее пальцы судорожно сжимали его плечо, а губы шевельнулись в попытке что-то сказать.

— Ты только не закрывай глаза. Все будет хорошо, — только и смог выдавить он, понимая, что ничего и никогда уже не будет хорошо. Глаза ее постепенно тускнели, словно небо, которое заволакивали серые тучи, взгляд угасал вместе с жизнью, покидавшей юное прекрасное тело. — Я тебя не оставлю, – этих слов девочка уже не услышала, навсегда закрыв глаза. Ресницы ее дрогнули в последний раз и замерли.

Он продолжал держать ее на руках, смотрел на лицо, которое было для него самым прекрасным на свете, и не мог поверить в произошедшее. Вот только что они шли из леса, и Ильсвейн смотрела на него восторженным взглядом. У него вот-вот должен был появиться брат. Совсем недавно он был счастлив, а сейчас у него не осталось никого. Не осталось ничего. Не было сил плакать или кричать.

Мальчишка ощутил сильный толчок в грудь, даже не отозвавшийся болью — он уже ничего не чувствовал. Какой бы сильной ни была физическая боль, она не могла сравниться с той, что уже разрывала его изнутри. Дыхание перехватило, а тело вдруг стало тяжелым, будто налилось свинцом. Он упал на траву, по-прежнему сжимая в объятиях бездыханное тело Ильсвейн, даже сейчас не в силах отпустить ее.

Туман рассеивался, и сквозь тонкие рваные облака показалось голубое небо. Небо было последним, что мальчишка увидел, прежде чем мир померк и тьма приняла его в свои объятия.

А возле сорванной с петель калитки, неспешно опуская тяжелый лук с тетивой из драконьей жилы, стоял молодой мужчина в черной броне, за спиной которого над городской стеной поднималось огромное ненасытное пламя.

Часть I. Глава 1. Гроза

Телларион, столица Эстереля.

12 лет спустя.

3277 год от Восшествия.

В полумраке кабинета на самом верху Звездной башни едва различались очертания мебели и силуэта склонившейся над объемным старинным фолиантом девушки. Комната, озаряемая лишь теплым светом трех масляных ламп, была круглой, как и сама башня, длинной стрелой возвышающаяся над громадой дворца. Казалось, что стены изнутри были сотканы из самой ночи: вместо картин или гобеленов их украшали искусно вышитые серебром на темном бархате планеты и созвездия. Высокие и узкие оконные проемы, обычно наполнявшие башню ярким солнечным светом, сейчас были завешены тяжелыми шторами. Вдоль стен по периметру кабинета до самого потолка вздымались стеллажи из красного дерева, заполненные книгами — здесь были и древние трактаты по астрономии, географии и алхимии, и толстые тома с древними преданиями, и сборники сказок. Кое-где рядом с книгами виднелись странные для взгляда обывателя артефакты: хрустальные шары, будто наполненные туманной дымкой, полированные камни различных оттенков, модели планет на резных подставках. Центр кабинета занимал массивный дубовый стол, на котором были разложены подробные карты звездного неба, по краям осторожно придавленные книгами в кожаных переплетах. Особое место занимал большой позолоченный телескоп, направленный к широкому арочному окну, которое занимало почти всю восточную стену. На резном штативе телескопа висела серебряная цепочка с кулоном — восьмиконечная звезда светоносного бога Элиона.

Внезапный порыв ветра, который ворвался в кабинет через распахнувшееся окно, заставил девушку вздрогнуть и оторваться от карты, на которую она, высунув от старания кончик языка, наносила орбиты планет. Отложив гусиное перо в сторону, чтобы не испачкать чернилами свою работу, Миралис устало потерла покрасневшие глаза, поднялась и подошла к окну. Она отодвинула тяжелую ткань шторы и плотно закрыла створку, повернув маленькую щеколду. Над долиной, вид на которую открывался из окна башни, клубились темные, почти черные тучи с рваными краями. Сполохи молний на горизонте подсвечивали чудовищные очертания облачных громад, белоснежными наковальнями упирающихся в небо. У подножия замка раскинулся большой сад: стройные кипарисы и раскидистые фруктовые деревья пригибались, будто преклоняясь перед сокрушительной силой стихии.

Поёжившись, девушка перевела взгляд с долины на собственное отражение в стекле — бледное лицо, обрамленное черной короной косы, огромные серые глаза — на секунду оно показалось ей призраком. В себе она всегда искала черты матери и не находила. Она вообще мало что помнила о матери — только большие серые глаза, тепло нежных, мягких рук и тихий голос, напевающий что-то на чужом языке. "Ты так на неё похожа", — сказал однажды отец. И замолчал на полуслове. Он всегда замолкал, когда речь заходила о матери.

Первая капля дождя ударила по стеклу с таким звуком, будто в окно кто-то бросил камушек. Одна, вторая, третья. Затем дождь стеной обрушился на замок. Мир за окном внезапно исчез, растворившись в потоках срывающейся с небес воды. Спустя еще минуту кабинет на миг вспыхнул, озарившись потусторонним голубоватым светом. Косой ослепительной трещиной прямо напротив окна небо разорвала молния. И лишь через несколько секунд пришел раскатистый удар грома.

Миралис никогда не боялась грозы. Но сегодняшняя... Сегодняшняя буря казалась не просто явлением, а живым и разгневанным существом, бьющимся в стекла замка, стремящимся ворваться внутрь и сокрушить все на своем пути. С трудом отведя взгляд от потоков воды, сбегающих по стеклу, Миралис задернула штору, подошла к столу и собиралась уже вернуться к работе, когда одновременно с очередным раскатом грома, заставившим башню содрогнуться, входная дверь распахнулась. В кабинет на этот раз ворвался не сквозняк, а самый настоящий ураган.

На пороге, сияя, будто только что отчеканенная монета, появилась принцесса Абеллона. Рубиновый бархат ее платья оттенял роскошные золотые волосы, обычно убранные в замысловатые прически.

— Бог мой, Миралис, снаружи просто чудовищная буря! Ты только посмотри на это небо! — принцесса, захлопнув дверь, подлетела к окну, от которого только что отошла ее подруга.

— Здравствуй, Белла, — сдержанно поздоровалась Миралис, пытаясь скрыть улыбку. Вид взбудораженной подруги мгновенно разогнал мрачные мысли. — Буря прямо над нами. Хотя, я полагаю, Ваше светлое Высочество, что ее эпицентр сейчас находится прямо у меня в обсерватории.

— У тебя в обсерватории лишь темнота и духота, как в старом склепе! — засмеялась Абеллона, чьи зеленые глаза сверкали азартом. — За окном творится... такое! А ты сидишь и глядишь в свои пыльные книги? Я уверена, что половина из них старше моего отца.

— Я ведь звезды наблюдаю, а не облака. И я должна...

— Смотри, Миралис! — перебила ее принцесса, не отводившая взгляда от картины за окном. — Это же чудовищно! Чудовищно великолепно!

— С этим не поспоришь, — уступила Миралис, приблизившись к подруге и глянув за помутневшее стекло, где разверзшиеся небеса изливали на землю потоки воды.

Принцесса Абеллона была ее единственной подругой. Девочки, рано потерявшие матерей, нашли друг в друге не просто родственные души, а поддержку и понимание. Ильваринка Лориэль, прекрасная уроженка озерных земель Эстереля, мать Миралис, покинула ее, внезапно заболев, когда девочке было всего шесть лет. Лориэль ушла в холодную ясную ночь и, как всегда говорил отец, загорелась на небе одной из ярких звезд. Отец Миралис, Геллерт, возглавлял Ученый Совет вот уже десяток лет, а после трагической смерти младшего брата короля занял и должность первого советника. Пережив смерть супруги он окружил любимую дочь заботой, но ни одна служанка не могла заменить ей мать, и девочка начала таять на глазах.

Королева Элинор умерла в родах вместе с ребенком, оставив сиротами двух подрастающих принцесс и маленького принца. Смерть сколь прекрасной, столь же и добродетельной правительницы оплакивало все королевство. Телларион погрузился в траур на сорок дней. Архонт лично отпевал королеву в Соборе Света, и колокола звонили так долго, что звук этот стал привычным для горожан. Принцесса Абеллона, как и ее брат с сестрой, превратилась в объект всеобщей удушающей жалости и чрезмерного внимания. Бледную, тонкую, черноволосую девочку Абеллона впервые увидела в саду среди деревьев, когда в очередной раз сбежала от гувернантки. Миралис сидела напротив старого ясеня, испещренного трещинами, и что-то шептала. Принцессе показалось, что девочка разговаривает с деревом, и она подошла, чтобы узнать, говорит ли что-то ясень в ответ. С момента знакомства девочки сделались неразлучными. Абеллона, пользуясь статусом принцессы, просила короля, чтобы он позволял "маленькой звездочетке" приходить в ее покои. А Геллерт видел, как Миралис постепенно оживает, и делал все, чтобы единственная дочь чувствовала себя счастливой.

Девочки взрослели вместе. Миралис приносила принцессе сделанные отцом игрушки в виде звезд и планет, рассказывала принцессе о далеких странах, про которые узнала из книг и историй отца. Читала вслух сказки и легенды, которым неугомонная Абеллона тут же выдумывала продолжения, наделяя персонажей человеческими чертами — герои влюблялись, плели интриги, дружили и предавали. Любимой их историей была "Песнь о Светлом Рыцаре" — длинная поэма, которую им читала старая нянька Алоиза. Только Миралис всегда была на стороне дракона. Принцесса же симпатизировала рыцарю.

"Дракон просто защищал свой дом", — спорила Миралис.

"А рыцарь сражался за то, во что верил!” — отвечала Абеллона.

Как только девочки повзрослели, их страстью стала верховая езда. На шестнадцатые именины Абеллона получила в подарок прекрасного белого жеребца, которого назвала Зефиром. Конь был под стать принцессе — своенравный и непредсказуемый, но девушка быстро нашла с животным общий язык. Миралис же отец подарил молодую вороную кобылу, которую девушка ожидаемо назвала Звездочкой. Скача наперегонки по бескрайним полям, примыкавшим к замку, подруги ощущали настоящую свободу. За ними всегда присматривал один из рыцарей королевской гвардии, но к этому молчаливому присутствию девушкам пришлось привыкнуть, чтобы не поплатиться мгновениями такой дорогой свободы. Они проводили вместе очень много времени — плакали, смеялись над придворными дамами и клялись друг другу, что никогда не станут такими же глупыми, жеманными и фальшивыми.

— Скажи мне, дорогая подруга, ты ведь даже не вспомнила, зарывшись в свои древности, о том, что предстоит совсем скоро? — улыбнулась Белла, повернувшись к окну спиной и хитро прищурив глаза.

— О чем? — Миралис моргнула, отгоняя посторонние мысли.

Абеллона закатила глаза и всплеснула руками.

— И она еще спрашивает, о чем! О турнире, Миралис! О большом турнире, который отец собирает для... — она внезапно умолкла. — Через день здесь соберутся лучшие рыцари королевства! Приедет даже кто-то из союзных стран. Все, кроме тебя, говорят об этом уже столько времени!

— Как я могла забыть, — в тон ей отозвалась Миралис. — Отбор достойных кандидатов в королевскую гвардию или... Очередные смотрины женихов для непутевой принцессы!

— Миралис! — краска залила щеки принцессы. Подруга попала прямо в цель. — Что же нового я увижу? Рыцарей, которые кичатся тем, сколько золота и перьев в их парадных доспехах! Я скорее сама облачусь в броню, возьму копье и оседлаю коня, чем стану женой одного из этих напыщенных индюков, вся жизнь которых — это пьянство, пиры, турниры и бордели! Ах, да! И конечно, разглядывание отражения собственной морды в начищенных до блеска щитах!

— И снова мне не с чем спорить, — Миралис не смогла сдержать улыбки. — Я слыхала, Астон будет участвовать?

— Да, слухи правдивы. Мой маленький братец уже вошел в тот возраст, когда все мысли заняты турнирами, доспехами и перьями на шлеме, — Абеллона снова закатила глаза. — Мне было бы приятнее, говори он о девках.

Принца Астона, наследника короля, с самого детства готовили к тому, что он займет трон после отца. Шестнадцатилетний Астон, многие часы проводивший с лучшими мастерами клинка всего королевства, только и говорил в последнее время о турнире и о подаренном на именины мече, которому он уже успел дать имя. Меч звался Солнечным Лучом. Он, в отличие от старшей сестры, которая и слышать не хотела о браке, не противился воле отца, но голову его занимали еще далеко не политические дела. Миралис, глядя на выросшего и возмужавшего принца, видела незрелого мальчишку, у которого на уме были игры и развлечения. Турнир для него был лишь игрой, возможностью показать себя, блеснуть силой и навыками верховой езды и фехтования.

— Ваш отец не возражает против его участия в турнире? Случалось, рыцари погибали... Ведь смертельной может стать не только рана от копья, — девушка вспомнила, как несколько лет назад рыцари, сойдясь в поединке, сшибли друг друга с лошадей, и один из них упал на землю, так ударившись головой, что мгновенно умер, сломав шею. Она тогда училась искусству врачевания у престарелого королевского лекаря и всюду следовала за ним, постигая некоторые премудрости медицины. Лекарь, седой старик с трясущимися руками, позволял ей держать инструменты и записывать рецепты.

"У тебя талант, девочка, — говорил он. — Жаль, что ты родилась женщиной. Была бы мужчиной — стала бы великим врачевателем". Девушка тогда промолчала. Но вечером долго сидела у окна и плакала.

Склонившись над бездвижным рыцарем, Миралис наблюдала, как с него снимают шлем. Крови вокруг не было, поэтому она ожидала, что рыцарь этот окажется без сознания, но когда открылось его лицо... Он оказался совсем юным, почти мальчиком. Большие синие глаза были широко раскрыты и удивленно смотрели перед собой остекленевшим пустым взглядом. Когда рыцаря увозили, веки ему опустили, и казалось, что он просто спит. Миралис не питала к Астону тех теплых чувств, что связывали ее с его старшей сестрой, но ей очень не хотелось увидеть юного принца лежащим без движения на земле.

— Отец как раз и настаивает на том, чтобы Астон участвовал. Будто бы сын короля, давно выросший из деревянных мечей, должен показать, что наследник трона Эстереля умеет не только сидеть возле трона и вести счет монетам, но и держать копье, — взгляд Абеллоны из озорного сделался обеспокоенным, она взяла подругу за руку. — Я молю Светлого Бога, чтобы он не свалился с коня, не справившись с собственным раздутым самомнением.

— Я понимаю, — Миралис сжала теплую ладонь принцессы. Она всегда умела понимать настроения подруги и видеть за шутками и остротами беспокойство или тревогу. — Все будет хорошо, я тоже буду просить у Светоносного милости для твоего брата. И для тебя.

— Для меня? — Абеллона звонко рассмеялась, мгновенно поменявшись в лице. — А что я? Мне нужно всего лишь быть украшением турнира и постараться не обидеть чересчур дерзким отказом одного из желающих переселиться в королевские покои рыцарей. "Благодарю, сэр рыцарь, но мое сердце уже принадлежит... вашей лошади".

— Его Величество уже заговаривал с тобой о выборе жениха?

— Его Величество уже, думаю, устал слушать мои недовольства. Я начинаю думать, дорогая Миралис, что меня выдадут в конце концов за одного из сыновей Торгрина Ранвара и отошлют далеко-далеко на север, куда не долетит ни одна сова с твоим письмом...

— У Ранвара нет сыновей, подходящих тебе по возрасту, — скорее серьезно, чем в шутку, произнесла Миралис. — У северян, насколько мне известно, нравы таковы, что власть может наследовать и дочь.

— Почему же у нас не так? — улыбка Беллы стала мечтательной. — Я бы скорее выбрала роль правительницы, чем жены правителя. Только не у северян, — она скривилась, вернувшись к мыслям о возможности оказаться в чужом королевстве далеко от зеленых цветущих садов долины Солнца. — Как бы я ни желала свободы, жить среди дикарей, где нужно каждый день бояться за свою жизнь и питаться сырой рыбой, я не готова.

— Я тоже хотела бы не слышать всех этих упреков о том, что я до сих пор не обрела счастья замужества и материнства, — Миралис взяла со стола маленький камень с вкраплением, похожим на созвездие, и повертела в руке. — Лорд Кейдель на прошлой неделе сказал отцу, что меня "пора пристроить". Намекал на своего раскормленного сыночка, которому впору будет лошадиная попона. Отец ответил, что я сама себя "пристрою", когда сочту нужным. Кейдель потом дулся три дня…

— Муж, дети — все это великолепно, но... Не хочется мне жить, как моя сестрица. Став женой и родив мужу наследников, Аделиза превратилась в затворницу. Никаких прогулок верхом, никаких игр... Я пойду замуж, Миралис, непременно пойду, но за мужчину, а не за индюка, закованного в золото! Отец ворчит, что виной всему грамота. Не умела бы читать — мой разум не отравили бы сказки о своевольных женщинах.

— Твой отец любит тебя, Белла, — проговорила Миралис, ласково улыбаясь подруге. — Он тревожится о твоем счастье. И я не думаю, что он выдаст тебя замуж против твоей воли.

— А я думаю, что на этот раз выдаст. Дольше ждать уже нельзя, я ведь и так пересидела в девушках на выданье. Он, конечно, тревожится обо мне, но о королевском авторитете тревожится куда сильнее. Как и о том, какое мнение ходит в народе. "Смирение — добродетель женщины" — это всем известно. Нельзя допускать, чтобы король в своем собственном замке терпел выходки великовозрастной дочери...

Абеллона не договорила. Яркая вспышка осветила кабинет. Гром грянул снова, на этот раз прямо над Звездной башней. Звук был оглушительным настолько, что обе девушки вздрогнули.

— Мне кажется, что эта буря... — негромко начала Миралис, плотно задергивая штору. — Мне кажется, это не случайность. Есть кое-что... — она подошла к столу, шурша подолом длинного черного платья.

— Что же? — заинтересовалась Абеллона, моментально отвлекшись от турнира, рыцарей и вероятного замужества. Больше, чем разговоры о нарядах, тканях и моде, принцессу занимали только различные загадки, легенды и тайны. Она подобралась ближе, как кошка, почуявшая мышь.

— Составляя подробную карту небосвода и сверяя ее со старыми картами, я обнаружила кое-что интересное, — лицо Миралис стало сосредоточенным, она склонилась над чертежами. — Если говорить точнее, то я случайно наткнулась на записи в старой книге, которые говорят о темной богине Арассе, чья звезда взошла на небосводе...

Открытие это действительно было совершенно случайным. В руки Миралис год назад попал привезенный отцом из библиотеки Ксерадоса старинный том в обложке, изготовленной из темной, красноватого оттенка древесины. Ученый провел в столице Ксеранты несколько месяцев — работал в архивах, в библиотеке, советовался с инженерами и местными мудрецами. А вернулся уставший и молчаливый. Он вообще стал молчалив в последние годы, но о причинах никогда не заговаривал, ссылаясь на королевские дела, возраст и усталость.

На потемневшем от времени дереве тускло светились золотые буквы "О движении небесных сфер от времен Первых Королей до дней нынешних". Книга была очень большой и тяжелой, но большой научной ценности не несла, так как была много раз переписана и существовала в многочисленных пересказах, поэтому до вчерашнего дня просто украшала полку книжного стеллажа в обсерватории. Отец, вручив дочери фолиант, долго ворчал о том, что собирать она должна не книги и бумагу, а наряды. И что с гораздо большей охотой он привозил бы ей драгоценности и украшения, чем "полуистлевшие артефакты". Но Миралис была равнодушна к дорогим тканям, сиянию золота и блеску драгоценных камней. С детства она тянулась к науке, проводила долгие зимние ночи с отцом в обсерватории, впитывая знания с поразительной скоростью. Сначала отцу казалось, что это лишь детская прихоть девочки, но затем ее интерес к науке перерос в нечто большее. Безуспешно попытавшись вразумить подрастающую дочь, стареющий астроном в конце концов махнул рукой и приказал переделать свою собственную старую обсерваторию под самым потолком Звездной башни для Миралис.

Намереваясь просто навести порядок на стеллаже, Миралис зацепилась подолом длинного платья за массивный чугунный канделябр и, пытаясь удержать равновесие, выронила взятую с полки книгу. Та, с глухим стуком упав на пол, раскрылась. Между пожелтевших страниц были вложены еще более старые, буквально прилипшие листы, как будто вырванные из других книг. Не переживая о платье, девушка опустилась на колени и склонилась над книгой. Листы выглядели такими ветхими и тонкими, что Миралис не сразу решилась прикоснуться к ним. Казалось, они рассыплются в прах, стоит только дотронуться. Чернила, которыми были сделаны записи, тоже выглядели необычно. Темно-фиолетовые, будто изготовленные из сока каких-нибудь ягод, они очень сильно выцвели, и текст был едва различим. Именно эти бледные буквы и содержали ту информацию, которая не давала покоя больше суток.

— Темная богиня? Миралис, я не понимаю совершенно ничего в твоих цифрах, знаках и линиях! — Абеллона откинула упавшие на лицо локоны и внимательно посмотрела на бледное лицо подруги, лишенное того золотистого загара, что украшал кожу придворных дам, проводивших много времени на солнце. — Что это за богиня такая? Никогда не слышала этого имени...

— В той книге, что отец привез из путешествия, я случайно обнаружила вложенные листы, которые куда как старше, чем сама книга. Не знаю, спрятал кто-то их в этой книге или забыл, но... — Миралис немного помолчала, глядя на разложенные на столе карты, — один из этих листов содержит фрагмент некоего пророчества, о котором я никогда не слышала.

— Какое пророчество? — Абеллона отодвинула тяжелый дубовый стул с мягкой спинкой из темно-синего бархата и уселась, оперевшись локтями о столешницу.

— Я перевела с древнего эстерельского и переписала, — взяв в руки исписанный лист, Миралис начала читать. — "Когда ослабнут небесные цепи, а младшая сестра Солнца на долгие часы скроется в тени, из пустоты и вечного мрака, где не светят даже призраки звезд, явится Она. Тень плаща Ее скроет лики многих небесных светил, а голос Ее громом прозвучит по всей земле. Дыхание Ее — огненный ветер, разрушающий крепости. Слезы Ее — бурлящий поток, сметающий города и леса. Нет Ее среди ликов Светлейших, ибо Она — дочь хаоса, и имя Ей — Арасса. Дракон принесет на крыльях войну, алая звезда Арассы загорится на востоке...". Все. Дальше листок обгорел...

Когда Миралис замолчала, по-прежнему сжимая в руке свои записи, в кабинете на несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая только завываниями ветра за окнами и стуком капель дождя по стеклу.

— Арасса, — шепотом повторила Абеллона, будто пробуя имя на вкус. — Никогда не слышала. Хотя... нет. Кажется, что-то такое было в старых сказках Алоизы. Но она говорила не о богине. Она говорила о... тени. О том, что в древности тень носила имя, и какие-то народы по-прежнему не стерли это имя из памяти. Только это в сказке было, Миралис!

— На других страницах, которым почти три с половиной тысячелетия, судя по датам, оставленным автором...

— Сколько-сколько? - не поверила принцесса. — Так ведь эти страницы должны были стать пылью за столько лет!

— Может, они и стали бы, но об их сохранности позаботились, обработав каким-то составом, природу которого я не могу даже предположить, — задумчиво произнесла Миралис. — Я пыталась понять — это не воск, не масло, не смола. Возможно, что-то алхимическое. Может быть, даже дело рук… — девушка понизила голос до шепота, будто опасаясь, что в уединенном кабинете кто-то может их услышать, — владеющих магией еретиков. Их мастера уж точно умеют хранить вещи. Так вот, на остальных страницах, которые я смогла расшифровать, говорится, что почти три с половиной тысячелетия тому назад на небесах взошла алая звезда, яркая, как тлеющий уголь. Сорок дней и сорок ночей горела звезда на небе, уже различимая и при солнечном свете. И тогда мудрецы вспомнили предания о Арассе, которая принадлежала к тем древним мертвым богам, что видели сотворение мира. В ночь, когда звезда горела ярче всего, Арасса сошла с небес. Земля содрогнулась, море отошло, обнажив океанское дно и давая богине дорогу, а после того, как она прошла, вернулось назад стеной воды высотой с десяток копий. Великие города, чьи жители прогневали богиню более всего, стерла с лица земли ярость Арассы. После того, как она ступила на землю, настала долгая холодная ночь. А когда наконец взошло солнце, алой звезды на небесах уже не было. Арасса ушла, оставив после себя выжженные пустоши и руины городов.

Собственный голос звучал для девушки как будто издалека, казался чужим. Абеллона, обычно перебивающая подругу, на этот раз сидела молча и слушала.

— Смотри... — Миралис положила рядом несколько карт. — Я перерыла все архивы, которые есть в астрономической башне. Ни на одной из карт, даже на самых старых, нет звезд, которые подходят под описание. Судя по всему, звезда должна быть яркой и очень заметной, но тогда она точно оказалась бы нанесенной на какую-нибудь карту. Там указано даже место, где горела звезда Арассы. И я наблюдала этот участок неба. Я проверила это место на каждой карте, которую нашла. Ни одного упоминания. Ни одной звезды, которая могла бы вспыхнуть так ярко.

— А где-то еще написано о том, как приходила богиня? По-моему, я слышала про гнев моря и затопленные города, но только в сказках няньки. Но про богиню она не упоминала... Только сказки про золотые города на морском дне.

— Нет. Больше ни в одной из тех книг, что я читала, не было ни единого упоминания об этом. Ни о богине, ни о том, что это все действительно происходило, — Миралис выпрямилась, оправив платье. Медленно прошлась по обсерватории, приблизилась к стеллажу, оглядев корешки книг. — Я слышала легенды о затонувших городах, но это были лишь детские сказки. Хотя… ты знаешь, Белла, я люблю сказки не только за красивые истории о любви и чудесах. Сказки когда-то были написаны людьми, а люди с древних времен рассказывали легенды о том, что видели. Может быть, и истории о затопленных городах родились не из пустоты: вот кто-то видел, как морские волны поглотили город. А вот уже через два поколения эта история превратилась в легенду, обросла подробностями. Еще через два поколения от самого события останется только скелет. Все остальное дополнится вымыслом.

— Не сомневаюсь, будь легенда о горах золота под водой хоть на толику правдивой, наши короли бы уже давно дрались за право обладать недоступными богатствами, — хихикнула принцесса, разворачиваясь к подруге.

Привычка Абеллоны смеяться над происходящим обычно забавляла Миралис, но когда дело касалось науки, она одергивала подругу. Наука, знания и в особенности собственные расчеты и работы, над которыми девушка проводила практически все свое время, не просто многое для нее значили. Она с благоговейным трепетом слушала речи мудрейших мужей на советах, куда была допущена отцом с разрешения короля, и втайне мечтала, что однажды и сама вступит в ряды Ученых, не раз представляя себя в темно-синей мантии с серебряной брошью в виде обрамленного звездами полумесяца на груди.

— Можешь сколько угодно смеяться, Белла, — холодно произнесла уязвленная недоверием принцессы Миралис. — Но ты сама подметила, что совершенно ничего не понимаешь в моих расчетах.

— Даже если это не выдумка и не красивая легенда. Может быть, кто-то что-то просто перепутал! Может быть, это была и вовсе комета? — предположила Абеллона, не обратив внимания на недовольство подруги.

— Может быть, — неохотно согласилась Миралис. — Звезда не может появиться из ниоткуда, сиять сорок дней и исчезнуть без следа. Может, это была комета, ты права. Но чтобы комета пролетала настолько редко, чтобы ее никто больше не наблюдал многие тысячелетия... К тому же, комета имеет хвост и движется по небосводу, а не горит неподвижной точкой... — она говорила уже не с подругой, а рассуждала сама с собой. — Поэтому я и хочу провести расчеты, еще раз проверить, поискать...

— Ты серьезно, Миралис? Тебя так интересует одна единственная звезда, которой, может, и вовсе не существовало? Или богиня, единственное упоминание о которой ты нашла на клочке старой бумаги? Откуда нам знать, что это не чья-то глупая шутка? Может быть, какой-то проказник записал это, а потом забыл страницы в книге, — бровь Абеллоны удивленно взлетела. — Вот недовольства твоего отца я понимаю. Если бы моя единственная дочь занималась подобными вещами...

— Ох, Белла, может быть, ты действительно права, а я сама выдумываю причины не спать ночами и сидеть над картами... Но все же, мне кажется, что записи те — это не ошибка и не вымысел. Если даже эта звезда просто перестала существовать, гибель звезд, я читала, всегда видна — они не могут просто появиться и исчезнуть, пропасть без следа... Я проведу расчеты, учитывая существование этой звезды, проверю все имеющиеся карты и сведения о кометах и бедствиях...

— И уморишь меня до смерти пылью со страниц своих книг и скукой. Ложись-ка спать, милая! Оставь свои звезды в покое. Хоть ненадолго!

— Хорошо, — сдалась Миралис, чувствуя невообразимую усталость. — Хорошо, я только...

— Нет никаких "только"! Запри карты, книги и всю свою смертную тоску здесь и побудь немного моей подругой! Я не вытерплю весь блеск турнира и упреки отца одна! Никаких алых светил на востоке я не вижу, поэтому думаю, что никуда твои загадки от тебя не денутся. Уж тысячелетние сказки подождут и еще несколько дней! — Абеллона поднялась.

— Я буду с тобой, Белла. Обязательно, — пообещала Миралис, устало улыбнувшись. — Должен же кто-то не дать тебе сойти с ума.

— Тогда завтра жду тебя у конюшен! — ослепительно улыбнулась в ответ принцесса, обняла подругу и сделала шаг к двери. — Не забудь! Спокойных снов!

— Спокойных снов, — махнув рукой Абеллоне, Миралис вздохнула и вернулась к столу, чтобы убрать результаты своей работы.

Дверь за принцессой закрылась, и Миралис осталась одна. Немного постояв над разложенными картами, прислушиваясь к шуму непогоды за окнами, она погасила все лампы, кроме одной. Она, как и большинство людей Эстереля, всегда держала хотя бы один источник света зажженным. Частичка света Элиона была единственным, что могло защитить от тьмы, жаждущей просочиться в души людей. Но было кое-что… Миралис страшилась признаться в этом даже самой себе, не говоря уж о том, чтобы поделиться с отцом или подругой. Девушку вовсе не пугала темнота. Может быть, потому что она привыкла работать в ночи и созерцать звездное небо. Может быть, на то существовали еще какие-то причины, но в темноте Миралис чувствовала себя спокойно.

Мысли, роившиеся в отяжелевшей голове, не давали девушке покоя. Темная богиня, предшествующие ее появлению знамения... И теперь эта буря...

Миралис отогнала навязчивые мысли, аккуратно свернула карты и убрала их на свободную полку. Она не принадлежала к числу импульсивных людей, следующих воле эмоций. Все в мире, по ее мнению, подчинялось расчету и логике, даже боги — истинный и древние, мифические. Они тоже ничего не делали просто так. Вот и сейчас девушка твердо решила все проверить, все пересчитать и только тогда делать какие-то выводы. Но это уже потом, после турнира. Абеллона была права: если забытые страницы пролежали тысячелетия, то подождут и еще немного.

Глава 2. Железо и шелк

Солнце едва показалось из-за горизонта, когда Миралис, как всегда невыспавшаяся, зевая, спустилась из башни и поплотнее запахнула темный плащ, накинутый поверх длинного серого платья. Утро выдалось ясным и прохладным, в воздухе витали запахи цветов и трав. Капли воды после ночной бури еще дрожали на лепестках роз и россыпью жемчуга усеивали траву.

Абеллона ждала у конюшни, нетерпеливо расхаживая взад-вперед. Ее белый жеребец Зефир нервно перебирал ногами, фыркал и мотал головой, будто чувствуя и разделяя настроение хозяйки.

— Задерживаешься! Заставляешь королевскую особу ждать! — вместо приветствия заявила принцесса, тряхнув волосами, которые сегодня были перехвачены бархатной лентой на затылке и тяжелыми волнами опадали на спину.

— Ты пришла слишком рано, — безмятежно отозвалась Миралис, принимая поводья Звездочки из рук конюха и доставая из поясной сумочки кусок яблока. Кобыла приветственно ткнулась мордой ей в плечо и аккуратно взяла губами протянутое угощение. — Видишь, хоть кто-то мне рад.

— Воздух сегодня особенный, — Абеллона шумно вдохнула, не обратив внимания на колкость. — Чувствуешь? Свободой пахнет.

— Сыростью пахнет, — отозвалась Миралис, которая не разделяла романтического настроя принцессы.

Выехав за ворота, девушки пустили лошадей легким галопом. За ними на некотором удалении неизменно следовал гвардеец из личной стражи короля. Свежий ветер ударил в лицо, и на мгновение Миралис зажмурилась. В такие моменты она всегда представляла, будто может ускакать подальше от замка, подальше от стен и бесконечных запретов. Туда, где нет ни интриг, ни церковных догматов, ни манерных дам, ни вечных напоминаний о том, где место настоящей праведной женщины. Ветер трепал выбившиеся из тугой косы прядки, и девушка на миг увидела себя героиней романа о приключениях. Они промчались мимо кипарисовой аллеи, мимо огромного фонтана. И вот уже огромный дворец остался позади, башни постепенно растворялись в рассветной дымке.

— Смотри! — Абеллона натянула поводья и перевела Зефира на шаг, указывая вдаль. По широкой мощеной дороге, ведущей к Теллариону, примерно в миле от города двигалась, поднимая облачко золотистой пыли, цепочка всадников. Солнце играло на остриях копий и начищенных доспехах. Пока не различимые знамена трепетали на ветру. — Началось!

К полудню залитый ярким солнечным светом город гудел, словно пчелиный улей. Миралис казалось, что она никогда не видела столько людей одновременно — будто к замку стянулся весь окрестный мир. Улицы Теллариона, обычно спокойные, превратились в бурлящий разноцветный поток людей. Торговцы громко расхваливали свои товары, местные мальчишки шныряли в толпе, собирая слухи и разнося их по городу, зеваки со всех сторон глазели на рыцарей, двигавшихся по центральным улицам. Главные ворота города сегодня не закрывались.

Солнечный свет пронзал высокие стрельчатые окна, играя в витражах и разбиваясь на золотые потоки. Он озарял огромный, облицованный белым мрамором тронный зал дворца. Такой мрамор, светлый, с тонкими прожилками, добывался в каменоломнях к востоку от Великих озер. Камень имел удивительный теплый оттенок — не холодный белый, как мрамор Альбароса, а сливочный, чуть отливающий золотом, и был так тщательно отполирован, что в нем, как в застывшей воде, смутно отражались силуэты проходящих мимо людей. Камень будто возвращал человеку его облик, пропустив сквозь божественный солнечный фильтр. Под самым потолком тянулись ряды фресок, на разглядывание которых потребовался бы не один час. Сюжеты разворачивались в хронологическом порядке и двигались с двух сторон от входа к трону, стену над которым венчало изображение самого бога Элиона. Яркость красок поражала каждого, кто попадал в тронный зал впервые: изображения были выполнены редчайшими чистыми оттенками. Над их созданием в свое время трудились лучшие мастера всего королевства. Тончайшие слои сусального золота покрывали лучи Элиона, венчающие фигуру бога, который глядел сверху на каждое событие истории Эстереля. Выложенный плитами такого же светлого мрамора поочередно с коричневым заморским камнем, пол зала был расчерчен затейливым геометрическим узором.

Несмотря на все великолепие архитектуры и красоту убранства, главным украшением дворца были живые цветы. Сегодня они заполняли собой все свободное пространство: гигантские серебряные вазы стояли возле оконных проемов, и в них, подобно белым облакам, клубились охапки благоухающих пионов, астр, роз и лилий. На ступенях, ведущих к трону, цветы ароматным живым ковром лежали прямо на камне. Гирлянды из жасмина и мелких, похожих на капли росы цветов, обвивали колонны и спускались с перил галереи.

Рыцари королевской гвардии, блистая начищенными доспехами, выстроились вдоль стен. Король Олвен в белом парадном облачении и золотой короне, увенчанной восемью солнечными лучами, восседал на троне из белого мрамора, лично принимая самых знатных гостей.

Высокая митра Архонта Марцелла, стоявшего возле трона с холодным достоинством на спокойном бесстрастном лице, выглядела среди придворных маяком в золотом океане. Поток знати — жаждущих лицезреть короля людей тек к трону непрерывной рекой. Время от времени Архонт поднимал руку, благословляя прибывавших гостей, и те преклоняли колено, осеняя себя знамением восьми лучей. Абеллона в изысканном ало-золотом наряде стояла на галерее, наблюдая за церемонией сверху. Миралис держалась чуть поодаль за ней, не смея шагнуть ближе к перилам — она прекрасно понимала свой статус во дворце. В своем лучшем платье — синем с серебристой вышивкой по вороту — она чувствовала себя неуютно и скованно, будто на ней был надет тяжелый бархатный доспех. Ее истинное место было не здесь, а в тишине Звездной башни. Среди книг и карт. Именно там она была свободной — настолько, насколько вообще может быть свободной женщина. А здесь... Внизу, где распростерся океан света, золота и цветов, все было пропитано фальшью и лицемерием. Люди, двигавшиеся в этом пространстве, будто фигуры на шахматной доске, подобно этим же фигурам вели свою игру: улыбались друг другу и тут же друг друга ненавидели. Девушка чувствовала себя выброшенной на берег рыбой, задыхавшейся на солнечном песчаном берегу.

"Все они — как эти цветы", — подумала Миралис, рассеянно скользнув взглядом по ближайшей гигантской вазе, украшенной лепным изображением. Аромат прекрасных белых лилий был слишком густым, на грани с тошнотворным. И обернутые в шелка люди внизу виделись девушке такими цветами — искусственно взращенными внутри дворцовых или городских стен. Каждый прибывший на турнир рыцарь знал цену деньгам, знал, чего стоит содержать такие сады с диковинными цветами и устраивать пиры, изобилующие заморскими яствами. Глядя на эту расточительность, каждый мог сделать вывод — ресурсы королевства огромны, а милость и щедрость правителя — избирательны. Тот, кто имел благосклонность монарха сегодня, завтра мог быть брошен в тюрьму или сожжен. Как эти цветы, часть которых будет срезана после торжества, становившиеся ненужными люди легко могли потерять все, включая собственную жизнь.

Первыми прибыли лорды Эстереля — Долины Солнца. Лорд Кейдель, родственник покойной королевы — сухой старик с длинным крючковатым носом и вечно поджатыми губами, похожий на огромную взъерошенную птицу — прошествовал к трону в сопровождении двоих молодых сыновей. Сразу же за ним подошел холеный лорд Мерсье, чьи руки, никогда не державшие оружия, были похожи на женские. Леди Элисента Дарван, высокая и тонкая вдова в закрытом черном платье, молча склонила голову перед королем, и в ее сдержанном поклоне Миралис уловила куда больше уважения и достоинства, нежели в самых глубоких реверансах придворных дам. Глядя на леди Элисенту, девушка подумала о том, как мало в этом мире женщин, которым позволено вот так прямо стоять перед правителем и представлять себя, а не мужа или сына. Большинство женщин всю жизнь вынуждено было жить в тени мужчин, бесконечно преклонять колени перед мужьями и перед церковью.

— Смотри, это этернгардцы! — принцесса, вдруг подавшаяся вперед, обернулась к Миралис. Но та, вынырнув из своих мыслей, уже и сама увидела рыцарей, которые привлекли внимание подруги. В зал неспешно вошла дюжина воинов в черном. Их доспехи не были украшены ни золотом, ни серебром, ни драгоценностями, ни дорогими перьями. Мечи эти воины не оставили возле коней — у каждого на поясе висели такие же черные ножны. Оружие было не парадным — это понимала даже далекая от подобных вещей Миралис. Воины Драконьего Берега, согласно легендам о них, почитали свое оружие, будто бога. Мечи считались продолжением душ воинов. Толпа придворных и гостей расступилась перед ними сама, без приказа, подобно воде, расступающейся перед носом боевого корабля. В зале повисла тишина, были слышны только редкие перешептывания — люди впервые видели воинов из Этернгарда — далекой страны, лежащей в горах соседнего континента. Миралис подалась чуть вперед, чтобы разглядеть воинов: все двенадцать были примерно одного роста — высокие, стройные, темноволосые. Они были чужими в этом зале, во дворце, в городе и даже во всем королевстве. Люди, выросшие в мире, где солнце не греет, а ветер не ласкает кожу. Где земля родит не хлеб, а камень и руду. В освещенном зале с высокими стрельчатыми окнами, пропускавшими яркие лучи солнца, они были похожи на черных воронов, залетевших в голубятню.

Во главе этернгардских рыцарей шел, по всей видимости, драконий король — Риган Брандгар, о котором ходило бесчисленное множество слухов. Едва ли половина из них была близка к правде, но он оказался совсем не таким, каким успела представить его Миралис, внимавшая историям о войнах, которые вел несколько лет назад Этернгард — Драконий Берег. Говорили, будто король никогда не покидает Небесную крепость — свой замок в горах далекого сурового края. Говорили, будто он приказывает убивать слабых детей в младенчестве — скармливает их драконам. Говорили, что меч его, как и владелец, не знает милосердия и пощады. Миралис ожидала увидеть не человека — закаленное годами войн чудовище с испещренным шрамами лицом и серебром в волосах.

Риган был гораздо моложе, чем говорили о нем слухи. На вид ему вряд ли было больше тридцати лет. Черты его лица, не выражающего никаких эмоций, были резкими, но при этом не лишенными благородной тонкости. Черные волосы, небрежно отброшенные назад, открывали высокий лоб. Но более всего Миралис удивили его глаза. Сначала она подумала, будто ей показалось и это всего лишь игра света, напрягла зрение изо всех сил. И в этот момент король поднял голову и бросил быстрый взгляд на галерею. Его глаза действительно были желтоватыми, как у дракона, походили на расплавленное золото. Ей показалось — на одно короткое мгновение, что его взгляд задержался на ней. Что-то в этом человеке притягивало взор помимо воли — даже не внешняя, непривычная для эстерельцев красота, а нечто иное, вызывающее необъяснимую тревогу. Сколько битв пережил этот человек? Сколько раз смотрел смерти в глаза? Сколько жизней забрал сам? Девушке вдруг вспомнились древние легенды о драконах, которые могли принимать человеческий облик, и она тут же одернула себя. Глупости. Детские страшилки.

— Кто это? — вдруг выдохнула Абеллона. Миралис, которая была занята изучением короля, сначала не поняла, кто вновь привлек внимание принцессы, но затем ее взгляд скользнул по рыцарям и остановился на одном из них.

Чуть позади Ригана шла высокая, одного роста с мужчинами девушка с длинными черными волосами, на висках заплетенными в тугие косички. Тот же разрез желтых глаз, тот же оценивающий взгляд, гордо поднятый упрямый подбородок. Одета она была в такие же черные доспехи а в правой руке несла тяжелое боевое копье с длинным древком и черным наконечником.

— Эмбер Брандгар, — из-за спины принцессы ответил сопровождавший ее старый гвардеец. Принцесса обернулась, вопросительно глядя на него. — Сестра драконьего короля.

— Женщина — рыцарь? — голос Абеллоны дрогнул. — Она что, в гвардии своего брата?

Тем временем Риган остановился перед троном. Он не преклонил колен — считал себя равным королю Эстереля, не признавая его превосходства над собой.

— Ваше Величество, — сказал он, едва заметно кивнув. Низкий, чуть хриплый голос короля эхом разнесся по залу, в котором по-прежнему стояла тишина. — Да пребудет с вами свет Элиона.

Миралис на миг показалось, что она услышала в голосе короля, использовавшего традиционное вежливое приветствие Эстереля, насмешку.

— Эстерель приветствует вас, король Риган, — голос Олвена, обычно учтивый и вежливый, звучал сухо, будто он вовсе не был рад гостю из далекого горного королевства. Лицо Архонта, неохотно осенившего гостей благословением, также не выражало ни уважения, ни дружелюбия. Оба они выглядели так, будто ждали грозы, но надеялись, что она пройдет стороной, а вот сейчас услышали первые раскаты грома. Впрочем, драконьи рыцари тоже смотрели на знать долины Солнца с плохо скрываемым презрением. Эмбер, поглядев на Архонта, едва заметно усмехнулась. — Мы, будем откровенны, не ожидали, что вы примете наше приглашение на турнир. Для всех нас это неожиданная честь, — собравшись, продолжал Олвен.

— Кажется, скучно не будет? — прошептала Абеллона, оборачиваясь на подругу.

— Разве можно отказаться от такого приглашения? — Риган позволил себе легкую улыбку. — Я слышал, здесь соберутся лучшие рыцари вашего государства. Мне... любопытно поглядеть на них.

"Посмотреть на них, — подумала Миралис. — Значит, не считаешь их себе равными, да, король?"

Абеллона, по всей видимости, угадала. Архонт поднялся, его посох ударил о мраморный пол. Звук прокатился по залу волной, заставляя умолкнуть шептавшихся людей.

— Король Риган, — произнес он голосом ледяным, будто вода в колодце ранним утром. — Мы, несомненно, рады приветствовать вас при дворе Его Величества. Однако я вынужден заметить, что ношение боевого оружия противоречит правилам вежливости и нашим обычаям. Зал Солнца — это прежде всего святое место, которое не подобает осквернять сталью. Здесь дозволено носить лишь церемониальное оружие. Ваши воины могут оставить мечи у входа во дворец. Ни вам, ни вашим рыцарям, ни... прекрасной леди — никому ничего не угрожает в этих стенах. Нет никакой необходимости защищаться.

Вежливый, облаченный в форму просьбы вызов прозвучал в речи Марцелла. Риган принял его, выслушав Архонта, не перебивая. Затем улыбнулся, и от этой улыбки у Миралис по спине пробежали мурашки.

— Ваше Святейшество, — ответил Риган. — Церемониальное оружие, как и церемониальные одежды, в наших краях носить не принято. Мы уважаем ваши обычаи, но наши мечи — это, согласно традициям нашего народа, продолжение нас самих. Вы ведь не предлагаете отрубать руки всем вашим гостям, которые входят в стены дворца. Смею заверить вас: если оружие в ножнах, применять его никто не собирается. В противном случае, — он чуть склонил голову вбок, — оно было бы обнажено.

Не отрывавшая жадного взгляда от происходящего Абеллона прошептала:

— А у нее-то как раз обнажено!

Миралис перевела взгляд на Эмбер. Та стояла, опираясь на свое копье, и взгляд ее не выражал ничего, кроме равнодушия, смешанного с презрением к шелкам и блеску золота.

— Слышишь? — принцесса снова повернула голову. — Король-то хоть притворяется, что играет по правилам. А драконица даже не пытается делать вид, что готова принять условия. Говорю же тебе — интересно будет!

Задумавшись над словами подруги, Миралис поймала себя на мысли, что завидует этой девушке. Эмбер Брандгар не нуждалась в чьем-то одобрении, она не искала себе места в чужом мире. Как и ее брат, чья власть была добыта мечом и кровью. Глядя на этернгардского короля, Миралис думала о том, как все же странно устроен земной мир. Кто-то рождается с властью, наделен ей по праву рождения. Кто-то может прожить целую жизнь в попытках кому-то что-то доказать, заслужить благосклонность, но никогда не получить и тени того, что первый имеет даром. В чем смысл? "Каждому — по делам его", — говорит заповедь Элиона. Какие дела могли быть у того, кто родился под счастливой звездой и получил право наследовать корону? Наследники королевских тронов и дети богатых лордов с самого детства купаются в роскоши и воспитываются самыми лучшими учителями. Конечно, перед светлым ликом Элиона все окажутся равны — никакие богатства не позволят искупить тяжкие грехи и избежать тьмы после перехода души в загробный мир, но справедливо ли, что одни только по праву рождения имеют гораздо больше возможностей устроить свою жизнь должным образом, нежели другие?

Драконий король свою власть заполучил в сражении. Он родился среди скал и драконов, воевал с того момента, как научился держать в руках меч. Не за таким ли правителем охотнее пойдет народ, чем за выросшим в роскоши принцем? А кто не пойдет, того заставят пойти…

Отвлекшись от своих раздумий, Миралис перевела взгляд на принцессу. Абеллона смотрела на Ригана. Глаза ее блестели, губы были чуть приоткрыты, а на лице читались восторг и тревога одновременно. Что-то в этом взгляде насторожило Миралис — принцесса увидела в короле Этернгарда силу, к которой тут же потянулась, будто цветок к солнцу. Не понимая, что перед ней не солнце, а пламя, которое может спалить нежные лепестки дотла.

Этернгардцы были приняты — иначе и быть не могло, ибо закон гостеприимства не позволял прогнать их из дворца. Архонт, чье лицо побелело от едва сдерживаемого гнева, все же поднял руку и осенил гостей знаком восьми лучей, хотя всем присутствующим было ясно, что благословение это далось ему с тем же усилием, с каким больной глотает горькую настойку. Церемония завершалась, и гости, сопровождаемые слугами, начинали расходиться в предоставленные покои — самых знатных разместили в стенах дворца. Менее значимые рыцари и лорды расположились в гостевых домах города или в шатрах, развернутых за городской стеной.

Отходя от трона в сопровождении своих воинов, Риган Брандгар на мгновение поднял голову и вновь глянул на галерею — туда, где перед придворными дамами стояли две молодые девушки. Миралис, поймавшей этот взгляд, показалось, будто время замедлилось. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам, как сердце пропускает удар, а потом пускается вскачь, словно разгоряченная лошадь. Не переменившись в лице, драконий король отвел взгляд и невозмутимо проследовал к выходу из тронного зала.

Абеллона обернулась на подругу. На лице принцессы играла лукавая улыбка, щеки порозовели, а в глазах блестели озорные огоньки.

— Кажется, у рыцарей Эстереля наконец появился соперник, который запугает их до дрожи в коленях еще до начала состязаний! Вот то, о чем я говорила тебе, Миралис! За такого мужчину, может, я и пошла бы замуж.

— Ты же ровным счетом ничего о нем не знаешь, — натянуто улыбнулась Миралис, прогоняя из головы образ короля.

— Мне достаточно того, что он — настоящий король. А не павлин в начищенных доспехах.

— Меня пугает его репутация. Ведь слухи — они как пламя. Им всегда нужна искра, чтобы разгореться, ты сама знаешь. Даже если все то, что о нем говорят, преувеличено, он вел долгую войну...

— Тебя пугает все, что находится за пределами твоего взора, милая, — отмахнулась Абеллона. — Попробуй хотя бы иногда смотреть на мир, слушая сердце, а не составляя карту всего, что видишь вокруг.

Миралис не ответила. Она смотрела вслед удаляющимся этернгардцам, и ее не покидало чувство тревоги, будто с появлением чужаков в королевстве вдруг стало небезопасно.

Едва поднявшееся над горами солнце залило золотом белокаменные стены Теллариона, и еще вчера заполненный прибывающими гостями город теперь сиял и переливался подобно огромной шкатулке с разномастными украшениями. Над морем красных черепичных крыш плыл размеренный колокольный звон — в соборе Света возносились молитвы Элиону. Миралис не пошла в храм — вместо этого прочитала молитву в тишине своей башни, глядя на восходящее солнце и мысленно прося у бога милости и благоразумия.

Амфитеатр, построенный первыми Андраманами в самом центре города, являл собой монументальное каменное сооружение, способное вместить тысячи зрителей. Стены, сложенные из светлого камня, были украшены барельефами, повторявшими сюжеты Книги Света. Вокруг амфитеатра с раннего утра собиралась толпа желающих попасть на турнир. Продавцы жареных каштанов, фруктов и ароматных лепешек уже были тут как тут.

Внутри, на каменных скамьях, устланных мягкими коврами и подушками, собралась вся высшая знать королевства. Верхние ярусы постепенно заполнялись жителями города и приезжими гостями. Белые плащи гвардейцев, золоченые наряды богатых дам, темные мантии ученых, разноцветные одежды горожан — все это смешивалось в одну пеструю массу, над которой плыл гул тысяч голосов. Над королевской ложей, расположенной у самой арены, где восседал король с семьей и ближайшими подданными, колыхался огромный штандарт с королевской восьмиконечной звездой на белом поле.

Миралис расположилась на привычном месте позади принцессы. Рядом с ней сидел отец, облаченный в темно-синие одежды члена Ученого Совета. Он выглядел уставшим — наверняка провел всю ночь над научными трудами или в размышлениях о том, как уладить возникающие между лордами разногласия. Время от времени Геллерт наклонялся к дочери, вполголоса рассказывая о том или ином рыцаре, выходившем на арену. Миралис, слышавшая в этих рассказах намеки на выбор жениха, почти не слушала.

Она понимала, что все это в некоторой мере необходимо, ведь турнир — это не просто развлечение для королевских особ. Здесь завязывались союзы, решались споры, вместе с копьями ломались чьи-то репутации. Предаваясь размышлениям о найденном пророчестве и щурясь от яркого солнца, девушка смотрела, как внизу, на траве и песке арены, взрослые мужчины машут мечами и меряются размерами перьев на шлемах. Друг за другом рыцари выходили на арену и скрещивали клинки в поединках. Звон стали смешивался с криками ликующей толпы. Один рыцарь, молодой и горячий, выбил меч из рук противника и сорвал шлем, явив восторженным зрителям раскрасневшееся лицо с прилипшими ко лбу светлыми волосами. Толпа взорвалась аплодисментами, а Миралис подавила зевок.

Стрельба из лука была чуть интереснее — здесь требовались точность и расчет, а не грубая сила. Но главным зрелищем, как и всегда, были конные поединки. Боевые кони, закованные в тяжелую броню. Рыцари в полных доспехах с длинными турнирными копьями наперевес. Абеллона не сводила глаз с арены, подаваясь вперед при каждом ударе копья о доспехи.

— Смотри, Миралис! — воскликнула она, привлекая внимание подруги к одному из рыцарей. — Это лорд Таррин из Меревиона! Тот самый, что сватался ко мне в прошлом году! Бьюсь об заклад, у него копье весит больше, чем ты!

— Абеллона! — одернула младшую сестру принцесса Аделиза. — Веди себя как подобает принцессе, а не девке из придорожной таверны!

— Да, сестрица, конечно, — улыбнулась Абеллона, взглядом указывая Миралис на рыцаря в золоченых доспехах, подъезжавшего к королевской ложе, чтобы приветствовать правителя. Его конь, огромный буланый жеребец, повиновался каждому движению всадника. Сэр Таррин, на чьем плаще был вышит серебряный сокол, поднял копье, и толпа встретила его бурными овациями.

— Ему бы больше подошел павлин, а не сокол, — пробормотала Миралис. Принцесса, услышав замечание, фыркнула, но ничего не ответила — на арену уже выезжал соперник Таррина в стальных доспехах без украшений и с незнакомым гербом на щите. Рыцарь был значительно моложе, а гнедой конь нервно бил копытом, чувствуя напряжение хозяина.

Прозвучал сигнал. Кони рванулись с места. Исполинский конь Таррина выбивал копытами целое облако пыли, и Миралис не видела момент удара, услышав только треск копья, ударившегося о сталь. Когда пыль рассеялась, она увидела, что сэр Таррин лежит на земле, а его золоченый шлем, украшенный пышными красными перьями, откатился на несколько шагов. Молодой рыцарь, даже не оглянувшись на поверженного противника, с трудом поднимающегося с земли, проехал прямо к королевской ложе, подняв копье. Толпа рукоплескала, а Миралис невольно улыбнулась, представив, сколько народу сейчас подсчитывает убытки от проигранных пари.

Когда на арену выехал в белых доспехах наследник престола, зрители взревели так, что у Миралис заложило уши. Астон был хорош: стройный, ловкий, уверенный. Король Олвен ответил на приветствие сына гордой улыбкой и кивком. Соперником принца оказался хмурый темноволосый рыцарь, который был старше на добрый десяток лет. С одной стороны, поединок с самим наследником королевства был великой честью, с другой — как же тяжело, наверное, состязаться с принцем в полную силу. Как бы отреагировал король, если бы его сын оказался позорно повержен или даже получил увечье? Никто не хотел быть повинным в том, что вне стен амфитеатра считалось одним из страшнейших преступлений.

Сигнал. Кони рванули с места. Удар.

Астон, получив удар по касательной, удержался в седле. Его копье скользнуло по нагруднику противника, тот покачнулся, но не упал. Они разъехались, чтобы снова сойтись. Второй удар. Третий. Король напряженно наблюдал за поединком — Астону достался сильный противник, не желавший сдаваться. В четвертый раз принц, извернувшись в седле, ударил противника точно в центр нагрудника и выбил его из седла. Олвен поднялся, аплодируя сыну. Геллерт одобрительно кивнул:

— Мальчик растет. Еще бы думал об образовании чаще, чем грезил о грядущих подвигах.

Миралис ничего не ответила. Она смотрела на Астона — раскрасневшегося, счастливого — и думала о том, как хрупка на самом деле его мечта. Как легко она может разбиться о чье-то копье или клинок, перечеркнув все, о чем грезил юноша.

Вслед за принцем на арену выехал рыцарь в черном. Издалека его приняли за драконьего короля, но когда этернгардец приблизился, стало понятно, что это не Риган — фигура на коне была гораздо менее массивной. Значит, кто-то из его рыцарей. Король не захотел участвовать лично?

Этернгардский рыцарь приподнял черное турнирное копье без лент и штандартов, приветствуя зрителей и короля. Повернулся к королевской ложе и снял шлем.

Трибуны замерли в тишине, и лишь спустя несколько секунд по рядам зрителей пробежал шепот. Сначала недоумение. Затем изумление. Потом — ропот, нарастающий, будто волна. Кто-то вскочил с места, чтобы лучше видеть происходящее на арене. Эмбер, откинув назад мелкие косички, в которые были заплетены волосы у висков, молча взирала на короля.

— Что это значит? — раздался голос лорда Кейделя, который вскочил со своего места, указывая на девушку в черном доспехе. — Это возмутительно! Женщина на турнире мужей? Женщина не может...

— Я — рыцарь Этернгарда! — Миралис впервые услышала голос Эмбер, и у нее по спине пробежали мурашки. — И я не прошу разрешения участвовать, — она сделала акцент на слове "прошу".

— Это невозможно! — произнес Архонт надломившимся голосом. — Турнирные правила...

— Турнирные правила, — снова перебила Эмбер, в голосе которой звенела сталь. — Гласят, что участвовать может любой рыцарь. Пункта, запрещающего участие женщине, в правилах нет. Может, у вас в королевстве женщина не может носить оружие, но я — рыцарь. И за мной — право участия.

Она замолчала, и в тишине, повисшей над амфитеатром, слышен был шелест листьев за пределами каменных стен. Все ждали слова короля. Олвен поднялся, и в этот момент из тени королевской ложи вышел Риган и встал рядом с королевским креслом.

— Моя сестра, король, — громко сказал он, все-таки чуть склонив голову в знак уважения и указав рукой на арену. — Принцесса Эмбер — рыцарь королевской гвардии Этернгарда. Ее право носить оружие не оспаривается никем в нашей стране, как и право любой женщины-этернгардки быть воином. В Эстереле, где, как я вижу, чтят доблесть и отвагу, ей будет отказано в праве доказать свое мастерство?

Олвен молчал. Его лицо было непроницаемо. Сидевший рядом с королем Архонт поджал и без того тонкие губы так, что они превратились в одну линию, разрезавшую его сухое лицо. Король прекрасно понимал: публично отказать — значит оскорбить Брандгара. Оскорбить его — значит дать повод для вражды. А враждовать с человеком, чьи драконы дотла сожгли Каменный берег и Варгхейм, Олвен не желал.

— Принцесса Эмбер, — произнес король. — Вы можете участвовать в состязаниях наравне с любым присутствующим здесь рыцарем. Мы чтим традиции наших гостей, чего ждем и от всех тех, кто посещает наше королевство. Правила турнира действительно позволяют участвовать любому достойному рыцарю. Да пребудет с вами свет, принцесса.

Ропот на трибунах не стих, но Эмбер не обращала на него ни малейшего внимания. Миралис смотрела на ее непроницаемое надменное лицо и никак не могла взять в толк, действительно ли принцессу не волнует то, как встречает ее толпа? Неужели ее не задевает презрительное отношение, к какому привыкли местные женщины? Надев шлем, Эмбер неспешно проследовала к исходной позиции.

Незнакомый рыцарь, чей щит украшало изображение змеи, обвивающей копье, снисходительно улыбнулся, прежде чем скрыть лицо под шлемом.

— Не бойтесь, леди! Я помогу вам подняться! — громко сказал он, вскидывая копье. “Должно быть, — подумала Миралис, шутит, потому что пытается побороть неловкость. Именно ему не повезло попасть в поединок с женщиной. Едва ли это было многим лучше, чем состязаться с принцем. Эмбер же вновь проигнорировала выпад в свою сторону.

То, что случилось дальше, Миралис в целом предвидела, но не могла и предположить, насколько хорошо драконья принцесса владеет копьем. Эмбер двигалась так, будто древко действительно было продолжением ее собственной руки. Она и не целилась вовсе — знала точно, куда попадет наконечник её копья. Удар, который пришелся противнику точно в солнечное сплетение, оказался такой силы, что тот, не успев даже вскрикнуть, вылетел из седла и рухнул на песок. Шлем слетел. Лицо его было в крови — кажется, он разбил нос при падении.

— Вот и первая кровь на турнире, — нахмурился Геллерт. — Дурной это знак. Не к добру — проливать кровь там, где задумано развлечение.

Толпа молчала. Эмбер, как и первый победитель, не обернулась и проехала к королевской ложе, поднимая копье. Ни улыбки, ни торжества на ее лице не было.

“Дракон принесет на крыльях войну,” — вдруг пронеслись в голове Миралис строки пророчества.

Глава 3. Право учить

Солнце еще только поднималось над горизонтом, лаская мягкими лучами белые стены дворца, когда в большом трапезном зале уже собрались гости. Слуги сновали между рядами длинных, покрытых белоснежными скатертями столов, разнося изысканные блюда. Традиция требовала, чтобы каждое утро знатные гости турнира собирались на общий завтрак, предшествовавший очередному дню состязаний. Здесь, среди звона хрустальных бокалов и серебряных приборов, между глотками пряного вина, вершилась политика. Здесь заключались неофициальные союзы и договоры между лордами.

Миралис вошла в зал, низко поклонившись принцессам. Она и так дольше позволенного задержалась в башне, переписывая ночные наблюдения, и теперь, усевшись на свое место, постаралась сделаться как можно незаметнее. Геллерт, уже сидевший за столом, бросил на дочь короткий вопросительный взгляд. Миралис улыбнулась отцу, давая ему понять, что все в порядке, затем переглянулась с принцессой Абеллоной, как всегда блиставшей в прекрасном наряде.

Зал гудел. Разговоры, смех, звон посуды — все сливалось в единый звук, напоминавший шум далекого водопада. Миралис обвела взглядом присутствующих. Лорд Кейдель что-то втолковывал соседу, энергично рассекая воздух костлявыми руками. Леди Элисента, как всегда в черном, сидела молча и наблюдала за гостями, и лицо ее, прекрасное и бесстрастное, напоминало мраморное изваяние. Лорд Мерсье, напротив, говорил громко и много, явно упиваясь собственной значимостью.

Вошедший в зал вместе с сыном и занявший место во главе центрального стола король Олвен выглядел уставшим, но держался с присущим ему достоинством. Приступив к трапезе, он время от времени поднимал встревоженные глаза и окидывал зал взглядом. Архонт Марцелл, как и всегда, сидел по правую руку от короля. Он ел мало, пил еще меньше и почему-то почти не разговаривал. Король Этернгарда сидел напротив принцессы Абеллоны, и Миралис заметила, что эти двое обмениваются заинтересованными взглядами. Вот только если взор принцессы, обращенный на Ригана, был заинтересованным и восхищенным, то сам драконий король будто оценивал ее. Выглядел он купцом, рассматривающим товар, и Миралис принялась осторожно наблюдать за ним. Риган, когда к нему обращались, отвечал коротко и безупречно вежливо. Он говорил о погоде, о турнире, о сестре и о торговле, но за красноречием скрывалось снисхождение. Этернгардец глядел на золото, бархат, цветы и драгоценности равнодушно, будто все это не представляло для него особой ценности.

Когда с Миралис заговорил отец, она отвлеклась от наблюдений и обратилась в слух, но в какое-то мгновение ей вдруг стало неуютно — показалось, будто наблюдают теперь за ней. Она подняла глаза — и встретилась взглядом с Риганом. Лицо короля не выражало ничего, что она могла бы уловить. Смутившись, Миралис опустила взгляд, а когда вновь решилась посмотреть на короля, тот уже слушал своего соседа, что-то ему отвечая.

Вдруг виски пронзила боль. Миралис, привыкшая к недосыпу и усталости, прикрыла глаза, ожидая облегчения. Но боль не отступила, а только усилилась. Голоса вокруг вдруг стали невыносимо громкими. Каждое слово гремело громом, усиливалось эхом, будто отражаясь от стен зала, к горлу подступила тошнота. Девушка оперлась обеими руками о столешницу. Пальцы побелели. Перед глазами плыло. Лица и фигуры вокруг вдруг стали размытыми, будто она смотрела на всех этих людей через мутное стекло. Горло сдавило спазмом. Виски пульсировали. Ей показалось, что, еще мгновение и она потеряет сознание. Боль отступила так же внезапно, как и началась. Миралис выпрямилась, сделала глубокий вдох. Подняла глаза. Никто будто и не заметил ее мимолетного замешательства. Никто, кроме…

Драконий король сидел, глядя прямо на нее, и в его желтых глазах Миралис увидела интерес, смешанный с толикой… тревоги? С чего бы ему испытывать хоть какую-то тревогу за незнакомую девушку из королевского окружения?

Оставшуюся часть трапезы Миралис просидела молча, глядя в свою тарелку и почти не притрагиваясь к еде. Правила этикета требовали, чтобы она оставалась за столом, пока не поднимется король и не встанут вслед за ним со своих мест принцессы. Минуты тянулись бесконечно, гул голосов все еще давил на уши, но теперь не отдавался болью в висках. Когда королевская семья наконец покинула зал, Миралис поднялась с места, улыбнулась озабоченно глянувшему на нее отцу и почти бегом направилась к выходу.

Спустя пару часов служанка отца передала Миралис просьбу зайти к нему, как найдется свободная минута. Кабинет Геллерта находился в западном крыле замка возле библиотеки. Он представлял собой просторную комнату с высокими окнами, выходящими на кипарисовую аллею. Вдоль стен, как и в башне Миралис, высились стеллажи с книгами и свитками. Массивный деревянный стол у окна был завален бумагами.

Войдя в кабинет отца, Миралис остановилась возле этого стола. Геллерт сидел, рассеянно перечитывая один из свитков.

— Садись, Миралис, — отец жестом пригласил ее сесть в стоявшее напротив его стола кресло. Она кивнула и опустилась на мягкое сидение, помнящее ее еще несмышленой малышкой с томиком сказок в руках. — Поздравляю тебя, дочь моя. Король дал разрешение, и теперь тебе дозволено преподавать в придворной школе астрономию и географию.

Миралис моргнула. Она ожидала чего угодно, но не этого, и даже разговор о необходимом замужестве удивил бы ее меньше этой новости.

— Преподавать?

— Да, дорогая. Четыре раза на неделе ты будешь давать уроки мальчикам младших классов. Начнешь уже завтра, так что лучше отдохни и хорошенько выспись.

— А… — Миралис хотела спросить про Совет, куда так отчаянно мечтала попасть, но вовремя одернула сама себя. Она уже знала ответ. Если бы речь шла о месте в Совете, отец бы уже сказал об этом. — Я могу сама составлять план обучения?

— Конечно. Послушай, Миралис, — от отца не укрылось ее смятение.

— Я понимаю, отец, — перебила она. — Спасибо тебе за труды, которые ты проделал, чтобы добиться для меня этой возможности. Я бесконечно благодарна тебе и Богу за то, что смогу наконец быть полезной людям и применять свои знания там, где они будут во благо.

Миралис старалась, чтобы голос звучал ровно и уверенно. Ведь отец столько сделал для нее. Добиться для женщины права преподавать наравне с мужчинами было очень нелегко, и только почетное звание советника и заслуги перед королем позволили Геллерту получить согласие правителя. Несмотря на ее упорные труды и немалые успехи в научной работе, Архонт наверняка возражал, и отцу пришлось потратить, возможно, не один месяц, чтобы убедить короля в том, что Миралис достойна встать в один ряд с учеными мужами королевства и внести вклад в воспитание молодых отпрысков знати. Рисковал ли отец своим положением, прося у короля практически невозможного?

“Элион, даруй мне смирение и терпение,” — подумала Миралис. Ей протянули крохи со стола, пусть и на золотом блюде. Она не кичилась своими знаниями, но догадывалась, что даже в свои юные лета была умнее большинства придворных ученых — цепкий ум хватался за факты, раскладывая их по полочкам в голове. Ей отчаянно хотелось проявить себя, хотелось внести вклад в научную деятельность. Но все двери по-прежнему были закрыты для нее, а приоткрытая щелочка в одной из них, позволявшая только заглянуть внутрь, но не войти, лишь усиливала досаду и разочарование. Неужели так и будет дальше? Неужели ей даже не будет позволено доказать, что она достойна места пусть не в Совете, то в коллегии ученых? Миралис гнала прочь богохульные мысли, которые не раз посещали ее после очередной неудачи.

“Зачем же ты, Элион, создал меня такой, зачем вдохнул в меня ум, если не позволил пользоваться им во благо? Зачем ты дал мне великую жажду знания, если не позволяешь ее утолить?” — этими мыслями наполнялся ее разум, когда она сидела в одиночестве у окна своей башни и вглядывалась в ночное небо, усеянное россыпью звезд. Загадка таинственной Арассы, за которую ухватилась Миралис, должна была, просто обязана была стать величайшим открытием в ее жизни. Если Миралис действительно удастся разгадать тайну или даже предотвратить некое бедствие, то она сможет доказать всем, что даже рожденная с частицей тьмы в душе женщина достойна признания!

— Я верю в тебя, — ободряюще улыбнулся Геллерт. — Это только начало, дочь моя. Я верю, что однажды ты наденешь мантию члена Совета и по праву займешь место за круглым столом.

— Спасибо, отец, — почти шепотом отозвалась исполненная благодарности Миралис. Она понимала, что ее надежды войти в Совет призрачны, но ее захлестнула волна теплых чувств к отцу, который, даже если и не верил вправду, находил так нужные ей слова поддержки. Геллерт выглядел очень уставшим, и вряд ли усталость его была вызвана переговорами о должности для дочери. Под глазами обозначились темные круги, а морщины еще глубже, чем обычно, прорезали высокий лоб. Отец выглядел человеком, который слишком долго носил на плечах груз, не предназначенный для одного. — Что тревожит тебя, отец? - Миралис внимательно поглядела на отца, лицо которого на мгновение изменилось, но только на мгновение — ученый взял себя в руки и устало улыбнулся.

— Ничего такого, о чем тебе следовало бы беспокоиться, — ответил он. “Другими словами, не лезь не в свое дело, дочь,” — подумала Миралис, размышляя о том, как мало она знает о жизни собственного отца, укрываясь от происходящего в стенах своей уединенной башни.

— Что бы это ни было, отец, я всегда открыта для тебя и готова выслушать всё, что тревожит твою душу, — негромко произнесла она, сложив руки на груди.

— Как и я для тебя, дорогая. Мы теперь не проводим вместе столько времени, как то бывало в твоем детстве, и я скучаю по ушедшим временам. Но готов отпустить тебя во взрослую жизнь…

“О нет, сейчас начнет песню о замужестве, ” — мысленно закатила глаза Миралис, напустила на себя смиренный вид и принялась слушать речь отца, потихоньку уплывая в далекие грезы об астрономических расчетах и грядущих открытиях.

Весь вечер Миралис провела за книгами — готовилась к предстоящему занятию. Урок она должна была провести о путешественниках к далеким землям. О тех, кто ходил на восток, кто добирался до северных гор, кто пересек однажды Длинное море, открывая эстерельцам новые края. Она выбрала эту тему, считая, что именно так нужно начинать обучение географии — заинтересовать детей, рассказать им о героях, на которых те захотят равняться, чьи подвиги захотят повторить во славу великого Элиона. Миралис разложила на столе карты, переписала конспект еще раз, находя малейшие неточности, перебрала книги, отложив те, что планировала взять с собой. Представила, как войдет в класс в роли преподавателя. Как на нее впервые в жизни посмотрят заинтересованные глаза учеников.

Когда первые лучи восходящего солнца озарили сады Теллариона, Миралис все еще сидела за столом, склонившись над работой. Ей не спалось, и всю ночь она провела, наблюдая звезды, а после — переписывая результаты наблюдений. Перед самым рассветом она еще раз взглянула на план урока, казавшийся ей безупречным, и с ужасом поняла, что он никуда не годится! Слишком сухо, слишком сложно и мудрено! Детям ведь нужны не факты из жизни мореплавателей. Она вспомнила, как сама, будучи маленькой девочкой, зачитывалась сказками и легендами о приключениях отважных героев из разных стран. Ее история должна перенести слушателей из классной комнаты далеко за Длинное море. В те времена, когда на неизведанные земли далекого континента впервые ступала нога эстерельского путешественника. Служанка Лилия, которая пришла, чтобы помочь Миралис одеться, застала ее склоненной над записями. Знавшая свою госпожу с самого детства, Лилия лишь вздохнула, оставив свежее белье и платье на спинке стоявшего возле стеллажа стула, и тихонько покинула кабинет.

Все девушки и женщины, прислуживающие знатным госпожам во дворце, воспитывались при дворе и не помнили своих настоящих семей. Родиной светлокожей и русоволосой Лилии был далекий Дейр — бедный северо-западный сосед Эстереля. Некоторые семьи Дейра продавали собственных дочерей в прислугу богатым эстерельским домам, надеясь на то, что судьба будет благосклонна к девочкам и те хотя бы не погибнут от голода в неурожайные годы или смогут избежать участи быть насильно взятыми замуж каким-нибудь обеспеченным старым землевладельцем. Лилия, угадывая настроения госпожи, почти всегда выполняла свои обязанности молча, не докучая ни разговорами, ни вопросами.

Проводив взглядом служанку, Миралис оторвалась наконец от записей, отложила перо в сторону и поднялась, разминая уставшие ноги. Она быстро оделась, привела в порядок прическу и спустилась в зал на утреннюю трапезу. К ее удивлению, драконий король отсутствовал, как и все его рыцари, — за столом не было ни одного человека в черных одеждах. Миралис без аппетита съела несколько ложек овсянки с сочными фруктами и остальное время просто сидела в ожидании конца трапезы, поглощенная раздумьями. Почему этернгардцы снова нарушают правила вежливости? Единственное оправдание, которое смогла придумать девушка, заключалось в том, что у верующих в своего ложного бога гостей могли быть религиозные обряды, требующие неукоснительного соблюдения. Иначе было бы очень тяжело предположить, как король и архонт допустили подобное отступление от правил приличия.

Школа находилась в длинном двухэтажном здании возле восточной стены дворца. Построили его еще тогда, когда были заложены первые камни дворцовых фундаментов. С тех пор оно практически не изменилось, год за годом принимая в своих стенах поколения мальчиков из знатных семей, постигающих науки. Именно здесь когда-то читал уроки молодой и подающий надежды Геллерт. Теперь в стены школы вошла его дочь.

У дверей ее встретил неизменный смотритель — пожилой, но еще довольно бодрый мужчина с жидкой седой бородкой.

— Третий класс, госпожа, — учтиво поклонился он, но в тоне его Миралис услышала недоумение, смешанное с недовольством.

Перед нужной дверью она остановилась, на мгновение замерев в нерешительности. Глубоко вздохнула и открыла дверь, заходя в классное помещение, где за длинными деревянными столами уже сидели ученики. Ни карт, ни каких-либо украшений в классе не было. Лишь на стене перед лицами учеников была выложена мозаикой восьмиконечная звезда Элиона. Двенадцать пар глаз тут же воззрились на нее и провожали с интересом до самой кафедры, где она и остановилась, наконец развернувшись к ученикам. Мальчики сидели, внимательно разглядывая незнакомую учительницу. Один из них — светловолосый, с торчащими вихрами — как будто не заметил ее появления и продолжил что-то увлеченно рисовать кусочком угля на бумаге.

— Доброе утро, класс, — произнесла Миралис, стараясь не опускать глаз и держаться уверенно. Это она здесь главная. Это дети должны робеть перед ней, а не она — перед ними.

— Доброе утро, госпожа, — раздался в ответ нестройный хор мальчишеских голосов.

— Меня зовут Ми… госпожа Миралис, и я буду обучать вас наукам географии и астрономии, — говоря это, девушка оглядывала класс, отмечая про себя, кто слушает, а кто занимается посторонним делом. — Сегодня мы начнем наше путешествие в мир географии, присоединившись к величайшим мореплавателям прошлого…

Она изо всех сил старалась увлечь свою юную аудиторию, вела повествование в тоне сказаний и легенд, но чувствовала, как внимание мальчиков постепенно угасает и растворяется в более интересных им событиях. Слушатели отвлекались друг на друга, на пролетающих мимо мух и на звуки, доносившиеся с улицы. Миралис прекрасно понимала, с чем связано такое поведение, пыталась мысленно убедить себя в том, что беда не в ее полном неумении преподавать. В таком возрасте мальчики признают только один авторитет — власть и силу. Строгий учитель мог повысить голос, мог наказать или публично урезонить. Никому не хотелось терять лицо в присутствии товарищей по обучению. А вот у молодой учительницы не было ничего из того, что могло бы заставить их беспрекословно повиноваться, поэтому она делала то, что считала единственно верным в текущей ситуации, — продолжала вести урок, сдерживая подступающие к глазам слезы и не позволяя голосу дрожать.

Миралис рассказывала об Аркендале Первопроходце, отплывшем в стародавние времена к неизведанным землям запада. О том, как он первым обнаружил за Длинным морем целый континент, населенный людьми, совершенно не похожими на эстерельцев. О том, как страшная буря разметала корабли Аркендаля, разбив несколько в щепки, но бесстрашный герой не отступил от своей цели и смог вернуться домой, чтобы рассказать о путешествии. Этим примером Миралис хотела донести до учеников, что важно не просто доплыть и увидеть. Куда важнее привезти домой не драгоценности, а знания о далеких берегах и населяющих их народах. Истинная ценность всегда заключалась не в богатствах и золоте, а в собранных по крупицам знаниях, которые прокладывали путь следующим землепроходцам.

— А какими были горы? — вдруг спросил мальчик, сидевший за первой партой. Он единственный смотрел на Миралис с искренним любопытством в глазах.

— Горы? — рассеянно переспросила она, вдруг понимая, что не может ответить на вопрос ученика, не повторяя уже написанные кем-то слова. Сама она никогда не видела настоящих гор.

— Да, горы, про которые вы сказали. Которые “выросли перед глазами путешественников”. Они были высокие и страшные? Или красивые?

— Горы… Горы похожи на зубы огромного дракона, они вздымаются к небесам острыми пиками, и заснеженные вершины их уходят за облака… — начала Миралис, воспроизводя описание Лунного Нагорья из книги какого-то древнего автора.

— А что чувствуешь, глядя на горы? — снова задал вопрос мальчик, выслушав рассказ до конца.

— Силу, исходящую от монументального произведения природы, — нашлась Миралис, не желая произносить вслух, что никогда, как и сами мальчики, не видела гор своими глазами. Она сочла, что ее авторитет, и так едва-едва державшийся, рухнет окончательно, если ученики поймают ее на том, что их преподаватель сама не знает в лицо того, о чем рассказывает. — Глядя на горные вершины, Аркендаль чувствовал, будто за ними скрывается край всего сущего мира.

— А что Аркендаль нашел за горами? — продолжал атаковать вопросами любопытный ученик. К удовольствию Миралис, класс наконец затих и обратился в слух. Даже светловолосый непоседа теперь сидел, оторвавшись от своего рисунка.

— За горами лежало и по-прежнему лежит древнее могущественное государство, чья сила заключается не в оружии, но в знаниях, — медленно проговорила Миралис. — Эльсверин-на-Тар — так называют его жители. Нам же оно известно под именем Лунного Нагорья — средоточия мудрости сотен поколений людей, которые многим похожи на нас, но столь же многим и отличаются.

— Правда, что там живут маги? — непоседа аж подпрыгнул на стуле от любопытства.

Миралис помолчала. Пауза затягивалась. Наконец девушка решилась, понимая, что вот он, ее шанс завоевать авторитет и доверие учеников.

— То, что я расскажу вам сейчас, вы должны слушать с большой осторожностью, потому что не всякая правда сладка и безопасна. Церковь учит, что магия есть искра тени — тьмы, в которой теряются людские души. Душа, отравленная тенью, не может вознестись к источнику света, и для человека, свернувшего с озаренного лучами Элиона пути, навсегда утрачивается возможность обрести покой в лучшем мире после смерти телесной оболочки. Магия — это страшная форма ереси, потому что любые попытки влиять извне на созданное великим Элионом, ведут во тьму и отравляют душу. Но самая главная сила, как я вам уже сегодня говорила, заключается в знании. Знание — величайший дар Элиона смертным людям. Изучать законы, по которым движутся небесные тела, понимать устройство механизмов, наблюдать за природой — это все значит постигать замысел Бога. И я беру на себя смелость сказать, что мы должны знать, что такое тень, чтобы изобличить ее осколки, столкнувшись с ними на жизненном пути…

Привыкшие к совсем другим рассказам, мальчики слушали ее, затаив дыхание, и голос Миралис постепенно окреп, стал громче и увереннее. Не прерывая рассказа, она переводила взгляд за окно. Туда, где за далеким горизонтом лежали таинственные земли. Она рассказывала, что Эльсверин-на-Тар скрыт от мира за высокими горами, а единственный путь в эту страну лежит между двух горных пиков. Все знания, тысячелетиями собираемые в этом краю, хранились в огромной библиотеке Оберталя — столичного города. Согласно легендам, библиотека эта была так непостижимо огромна, что представляла собой подобие отдельного города внутри Оберталя. Многие ярусы уходили под землю. Еще столько же этажей поднималось в небо. Уникальность этой библиотеки заключалась не только в том, что она содержала если не все знания мира, то их огромную часть, но и в том, что она хранила тайны древней магии, даже неверное упоминание о которой во всем остальном мире могло бы быть истолковано как ересь. Магией люди называли темные осколки, разлетевшиеся по всему миру после того, как Элион низверг тьму и единолично воцарился на небесном престоле. Осколки эти, проникая в души первых людей, что жили во время божественного восшествия, навсегда отравили их своим ядом и выжгли темное клеймо на душах всех потомков. Дети, внуки, правнуки и все последующие поколения людей, позволивших тьме проникнуть в душу, наследовали этот отпечаток, который проявлялся в необычных магических способностях, неподвластных обычным людям.

У зла шесть обличий — шестью разными видами способностей наделила тьма своих детей. Конечно, все ученики знали об этих силах, потому что страшными сказками о магах пугали чуть ли не каждого ребенка, росшего в Эстереле. Среди магов были такие, кто мог чувствовать процессы, идущие в человеческом теле. Чем сильнее был маг, тем большее влияние он мог оказывать на эти процессы. Ходили слухи, что среди колдунов есть искусные врачеватели, которым не нужны настойки, травы и целебные коренья. Были маги, умеющие общаться с миром природы, понимающие язык деревьев и птиц. Любая проявившаяся в детстве магическая способность делала человека изгоем в любой стране, кроме Лунного Нагорья, где он жил среди таких же проклятых тьмой магов.

— Госпожа, — осторожно обратился к Миралис мальчик с первой парты. — Скажите, а в нашем королевстве маги есть?

— Нет, — ответила Миралис. — Осколки тьмы не могут скрыться от правосудия там, где землю освещают лучи Элиона.

— А почему магов жгли на кострах? — один из мальчишек с заднего ряда задал свой вопрос прямо в лоб, на мгновение озадачив ее.

— Предавали очищению огнем, — поправила его Миралис, жестом показывая, что требует тишины от начавших шептаться учеников. — Магия не может служить свету, даже если владеющий ей человек умеет врачевать больных или успокаивать животных. Магия подразумевает тайну, сокрытую от всех, кто не может постичь этого искусства. Какие бы намерения ни демонстрировал маг, его душа не может быть полностью открыта для людей, не обладающих сверхъестественной силой. Любое добро, сотворенное с помощью магии, таит в себе темное непостижимое начало. Поэтому единственный путь спасения для такой души — это вознестись к свету через священный огонь.

— Госпожа, — тихо спросил вмиг присмиревший непоседа, которого тоже заинтересовал рассказ. — А правда, что был еще один вид магии? — Мальчик понизил голос, будто сам боялся собственных слов. — Мне нянька сказки рассказывала, в которых злые колдуны умели мысли внушать. Правда, что такие бывают?

Миралис немного помолчала, окинула взглядом молча взиравших на нее учеников. Она чувствовала себя так, будто ступила на зыбкую, опасную почву. Но вместо того, чтобы повернуть обратно, зачем-то продолжала двигаться вперед осторожными шагами.

— То, о чем ты спросил, — произнесла она наконец, — это, конечно, сказка. Но мы с вами уже знаем, что корни любой легенды скрываются в далекой истории… Представим, что наша душа — это крепость, благословленная светом Элиона. Никто не вправе вторгаться в цитадель души человека. А в старые, очень старые времена тьма породила особых детей. Истинного их имени история до нас не донесла, но летописные источники и легенды называют их ловцами сокрытого…

Седьмой вид магических способностей был самым редким и давно канувшим во тьму проклятием. Ловцы сокрытого могли улавливать отголоски, отпечатки человеческих воспоминаний, а самые могущественные — не только заглядывать в потаенные закутки душ, но и внушать людям ложные воспоминания. Даже эльсверинцы, так трепетно хранившие магические знания, с большим опасением относились к магам, умевшим приоткрывать завесу человеческих воспоминаний.

Сила могла выйти из-под контроля, могла подчинить собственного обладателя. Могла стать мощнейшим оружием в руках того, кто решил бы использовать ее в своих интересах. Обладавший ею маг не мог долгое время жить за пределами Нагорья — всех их, если верить летописям, принуждали возвращаться и держали под строгим контролем.

Согласно тем же летописям, последний известный ловец сокрытого умер так давно, что не сохранилось даже его могилы, а имя растворилось во тьме несколько столетий назад.

— Запомните, — Миралис вышла из-за кафедры и сделала несколько шагов по классу, чувствуя, как взгляды учеников следуют за ней. — Человек создан свободным. А тот, кто отбирает эту свободу, заглядывая в скрытую от всех душу, — слуга тьмы, какими бы словами он себя ни называл и какими бы благими целями он ни прикрывался. Даже если такой человек говорил бы, что он желает помочь, благо, совершаемое в насилии над душой и осквернении ее тьмой, — это зло. Самое страшное зло, оправдываемое добрыми намерениями. Такой человек — будто вор, проходящий прямиком сквозь запертую дверь, — она слегка понизила голос. — Сегодня я уже говорила, что знания — это высшая ценность нашего мира. С их помощью можно не только исследовать, открывать новое и постигать неизведанное. С их помощью вершится история. Кто обладает знанием, обладает великой силой. А еще большей силой владеет тот, кто умеет применять его, так как само по себе знание — это не добро и не зло. Это огонь. Огонь может дать человеку тепло, обогреть дом. Но может и сжечь дотла целый город. Всё зависит от рук, которые его зажгли…

Сравнивая знания с огнем, Миралис вдруг вспомнила внимательный, изучающих взгляд желтоватых глаз.

“Кто обладает знанием, обладает великой силой…”

Глава 4. Кромешный свет

Две недели пролетели незаметно. Турнир продолжался — на арене звенела сталь, ржали кони, ахала и рукоплескала толпа зрителей, а в трапезном зале вечерами гремели пиры, и свечи не гасли до полуночи. Город жил в лихорадочном, пьянящем ритме праздника, не замечая тени грядущих перемен. Рыночная площадь каждый день была полна зазывающих торговцев и готовых раскошелиться гостей. По-прежнему занимая место позади Абеллоны, Миралис сидела на состязаниях и старательно делала вид, что увлечена происходящим. Ее не раз посещали мысли сказаться больной и не проводить часы на арене, но оставить подругу без поддержки она не могла. Приходилось терпеть жару, приторные запахи духов и восторженные вопли зрителей.

Приступов головной боли больше не случалось, и Миралис выбросила из мыслей этот эпизод, вызванный, как она решила, усталостью и недосыпанием. Поначалу она прислушивалась к ощущениям, поднимаясь с постели по утрам, но боль не возвращалась, а сознание оставалось ясным. Каждый день она вела уроки, и ее подопечные, хотя все еще перешептывались и отвлекались, постепенно привыкали к ней. Сама она училась смотреть на них не как на безликую группу мальчишек, а как на юные умы, для которых она должна была стать проводником в мир, однажды пленивший ее саму. В их взглядах читалось зарождающееся уважение. Уже наметился некоторый успех, и он давал Миралис смутную надежду на то, что однажды она сможет проявить себя настолько, чтобы ее старания оценили по достоинству члены Ученого совета. Мечта больше не казалась недостижимой.

По вечерам, закончив подготовку к очередным занятиям, Миралис неизменно отправлялась в архив, занимающий несколько залов в восточном крыле дворца. Открывая тяжелые двери, она входила внутрь и, когда по рядам книжных полок разливался дрожащий теплый свет лампы, ей казалось, будто она входит в свой собственный храм. Там пахло пылью, сухим пергаментом и воском, но эти запахи нравились ей гораздо сильнее, чем аромат свежих цветов, которыми украшали коридоры, лестницы и залы. В архиве не было ни золоченых ваз, ни благовоний, ни шелковых портьер. Стеллажи уходили высоко к потолку — приходилось двигать тяжелую деревянную лестницу, чтобы добраться до верхних полок. Миралис вновь и вновь пересматривала старинные свитки, звездные карты разных авторов, составленные как сотни лет назад, так и совсем недавно. Одни были выполнены с педантичной точностью, другие — с размахом, третьи и вовсе походили на бред воспаленного ума. Она не пренебрегала ничем и искала хоть какие-нибудь зацепки в древних научных трактатах, не связанных с астрономией, надеясь найти упоминания о катастрофе в трудах ученых и мудрецов, которые жили ближе к временам Восшествия. Но поиски так и не увенчались успехом. Ни одного слова Миралис не нашла о загадочной Арассе, которая занимала мысли и не давала покоя ни на один день.

Проблема усугублялась тем, что Миралис просто не знала, что именно ищет, и самой себе казалась блуждающим по темному лесу странником, чей путь лишь на шаг вперед освещала зажженная свеча. Самым убедительным, но и самым пугающим для Миралис ответом было существование скрытого от глаз человека крупного небесного тела, чья орбита могла бы сходиться с орбитой их собственной планеты раз в несколько тысячелетий. Вот только как доказать такую возможность? Как проверить? В Ученом совете никто даже слушать не станет о подобном, не говоря уж о том, чтобы поддержать. В памяти всплыло вечно недовольное, воскового оттенка лицо лорда Велланда, куратора астрономических исследований. При одной мысли о том, чтобы явиться к нему с такой теорией, не подкрепленной ничем, кроме домыслов, Миралис передергивало. Вот бы нашлось хоть что-нибудь… Но книги, свитки, трактаты и карты по-прежнему были немы.

Кое-что еще беспокоило Миралис, кроме бесплодных поисков разгадки пророчества. Она все отчетливее видела, что отец что-то скрывает. Иногда ловила на себе его обеспокоенные взгляды, замечала, как сильно он устает — гораздо больше обычного, как подолгу молча сидит за ужином, не притрагиваясь к еде. Морщины вокруг его глаз стали глубже, плечи ссутулились, будто на них лежала непомерная ноша.

В выходной день, когда за окнами уже сгущались сумерки, Миралис отправилась к отцу с готовыми описаниями движения звезд, чтобы посоветоваться и наконец задать так волнующий ее вопрос о возможности существования алой звезды из пророчества. Она шла по коридору, про себя проговаривая аргументы, которые собиралась привести в пользу своего предположения. Подойдя к кабинету отца, Миралис уже подняла руку для того, чтобы постучать, как вдруг заметила, что тяжелая дверь не закрыта до конца. Странно. Геллерт, такой внимательный к деталям, никогда не оставлял дверь в кабинет приоткрытой — не любил сквозняки и посторонние звуки, мешающие работе. Значит, он или очень спешил, или… Чувствуя нарастающую тревогу, Миралис толкнула дверь и тихонько вошла внутрь. Геллерт стоял у окна, ссутулив плечи и склонив голову.

— Здравствуй, отец, — негромко сказала Миралис, делая несколько шагов к столу.

— Миралис! — отец вздрогнул, обернулся, застигнутый врасплох ее появлением. В руках его Миралис увидела распечатанное письмо, которое он тут же сложил и торопливо спрятал обратно в конверт. — Ты не стучала?

— Прости, дверь была открыта, и я… — виновато произнесла она, наблюдая, как отец поспешно прячет письмо в ящике письменного стола.

— Нет, что ты. Не извиняйся. Я, кажется, забыл дверь за собой закрыть… — Геллерт задвинул ящик, на несколько секунд задержал на нем ладонь, будто боялся, что тот снова откроется, и поднял глаза на дочь.

— Все в порядке? — обеспокоенно спросила Миралис.

— Да. Да. Так с чем ты пришла?

— Я принесла расчеты, — она старалась придать голосу уверенность, но заготовленная речь вдруг показалась бессмысленной по сравнению с теми проблемами, которые так беспокоили отца. Привыкшая видеть его собранным и всегда открытым для разговора, Миралис сейчас смотрела совсем на другого человека — усталого, погруженного в тревожные мысли и, казалось, даже надломленного.

— Боюсь, сегодня я не смогу посмотреть твои свитки — у меня очень много работы, которая не терпит отлагательств. — сбивчиво проговорил отец, будто не был уверен в собственных словах. Взгляд его блуждал по кабинету и каждый раз возвращался к задвинутому ящику.

— Может быть, я могу тебе помочь? — предложила Миралис.

— Нет, это дела, связанные с дипломатическими вопросами королевства. Сама понимаешь. Турнир, гости — все это не может протекать без разногласий… Не беспокойся, дочь, это временные трудности. — Геллерт натянуто, как показалось Миралис, улыбнулся. Глаза его, впрочем, оставались серьезными. — Оставь свитки, я посмотрю. Просто не сегодня.

— Хорошо, — неуверенно проговорила Миралис. Она знала, что настаивать бессмысленно. — Тогда я пойду. Извини за беспокойство. — Она слегка поклонилась, повернулась, чтобы уйти, и уже сделала шаг к двери, когда отец вдруг окликнул ее:

— Миралис.

Девушка остановилась.

— Да?

— Как твое самочувствие?

— Хорошо, — медленно ответила она, насторожившись: отец ведь не заметил приступа боли. Или все же заметил?

— Не изматывай себя ночными наблюдениями. Отдохни, наберись сил перед занятиями.

— Хорошо, — она кивнула, внимательно глядя на отца, но на лице его не смогла разглядеть ничего, кроме бесконечной усталости. — Доброй ночи, отец.

— Доброй ночи, дорогая, — на этот раз улыбка Геллерта была теплой и искренней, но Миралис уже не могла отделаться от ощущения вырастающей между ними стены.

Лежа ночью без сна, Миралис смотрела в окно, не закрытое шторой. Небо было ясным, и холодный лунный свет заливал ее спальню, растекаясь серебряными лужицами по полу. Мысли роились в голове, не давая покоя. Она легла в постель несколько часов назад, приняв горячую ванну, но все еще не спала, несмотря на ощутимую усталость. Снова и снова прокручивая в голове текст пророчества, Миралис пыталась найти скрытый смысл в самих словах, понять, что же она могла упустить. “Дракон принесет на крыльях войну” — теперь, когда в Телларионе находился драконий король, бросивший вызов устоявшимся древним обычаям местной знати, строки эти уже не казались бессвязными и пустыми. Состояние отца тревожило ее ничуть не меньше, чем загадочная Арасса. Никогда еще Миралис не видела его настолько рассеянным и напряженным. Теперь она задумалась не только о его тревожном состоянии, но и о неумолимо надвигающейся старости, черты которой начали проступать на отцовском лице под тяжестью навалившихся проблем.

На широком подоконнике, прижавшись к прохладному стеклу, сидел ночной мотылек — большой, серый, с длинными усиками. Он то замирал, то срывался с места, начиная отчаянно биться о стекло в попытках вырваться на волю. Миралис наблюдала за ним, и ей казалось, что она разделяет его слепое стремление освободиться. Она поднялась с кровати и приоткрыла окно, выпустив мотылька в ночь. Тот растворился во тьме мгновенно, будто его и не было. Миралис задержала взгляд на опустевшем подоконнике, и ей вдруг сделалось зябко. Поежившись, ощутив кожей прохладный воздух, она надела поверх длинного ночного платья темную накидку, сотканную из плотной шерсти и пахнущую лавандой, и вышла из спальни, тихо прикрыв за собой тяжелую дверь. Она не зажгла свечи, как никогда не делала и до этого момента, покидая ночью свою комнату или обсерваторию, но шепотом вознесла молитву Элиону и попросила светлого бога не оставить ее во тьме. На проповедях без конца звучало, что тьма — это не просто отсутствие божественного света. Это бездна, в которой сосредоточено зло, являющееся людям тенями и отравляющее чистые светлые души. Эстерельцы зажигали свечи у изголовья кроватей, оставляли гореть лампады и ночники, шептали охранительные молитвы. Даже в самых бедных домах люди не тушили чадящие плошки с маслом и тлеющие лучины, которые не давали тьме завладеть пространством. Ей бывало не по себе от смутного чувства, что с ней что-то не так — будто что-то внутри откликалось на призывающий шепот мрака.

Неслышно ступая босыми ногами по прохладным каменным ступеням, Миралис спустилась по узкой винтовой лестнице и пошла по пустому коридору. Длинные распущенные волосы, лежавшие на плечах, сливались с темнотой. Со стороны, наверное, она могла бы показаться призраком неупокоенной души, бродящим по коридорам. В этой части дворца стражи не было — с защитой от непрошенных гостей справлялись стены. Лунный свет, проникая сквозь узкие оконные проемы с резными решетками, рисовал на камне причудливые узоры. Крытый сад, в который направлялась знакомой дорогой Миралис, находился в том же крыле, что и Звездная башня. Маленькое помещение со стеклянными стенами, фонтаном в виде мифического единорога и балкончиком было ее убежищем, где поток мыслей из хаотичного превращался в плавный и размеренный. Изредка в этом саду проводила время и Абеллона, но только днем, когда сад наполнялся золотым солнечным светом. Ночами же это место принадлежало Миралис, и она входила сюда почти с тем же чувством, которое наполняет людей при посещении храма или священного места.

Миралис прошлась по саду, легко касаясь рукой прохладных листьев, отзывающихся едва уловимым шелестом, и остановилась на балконе, возле декоративного деревца, ветви которого изгибались над перилами, образуя подобие живого навеса. Луна висела высоко в небе, чуть подернутая дымкой. Внизу, за стенами замка, спал Телларион. Здесь, наедине с ночным небом, в котором она без труда угадывала очертания таких знакомых созвездий, Миралис наконец почувствовала умиротворение.

— Не спится, госпожа астроном?

Миралис, вырванная из раздумий, вздрогнула и резко обернулась, услышав за спиной негромкий голос. Перед ней стоял драконий король. Его желтые глаза в лунном свете действительно походили на глаза дракона — какими их изображали художники. Настоящих драконов в Эстереле никто из ныне живущих никогда не видел. Но глядя на короля в эту минуту, Миралис могла бы поклясться, что перед ней и не человек, а воплощение древних легенд.

Она даже не слышала, как он подошел, — была поглощена мыслями. Риган стоял перед девушкой и смотрел прямо на нее так, как будто именно он был хозяином в этих стенах. Миралис плотно запахнула накидку, чувствуя, как щеки заливает румянец: босиком, с распущенными волосами, в тонком ночном платье — более неподобающий вид для разговора с королем представить было сложно. Она внезапно осознала всю степень уязвимости и от этого разозлилась на собственную легкомысленность. И ночь, и этот тихий уголок перестали принадлежать ей одной.

— Вы не боитесь темноты, — будто не заметив ее смущения, продолжал Риган, на мгновение опустив взгляд на босые ноги Миралис, которые та тут же спрятала под подолом платья. Король заметил это движение — она увидела, как дрогнул уголок его губ.

Миралис молчала. Она знала, что должна была что-то сказать, поклониться или попросить прощения за внешний вид, но язык словно прилип к небу.

— Мне так лучше думается, — наконец произнесла она, не узнавая собственный голос, прозвучавший гораздо тише и неувереннее, чем ей бы хотелось.

— Без обуви? — тень улыбки легла на лицо короля, но лишь на секунду, прежде чем оно снова сделалось непроницаемым.

И снова она не нашла, что ответить.

Риган подошел к перилам балкона и устремил взгляд на темное море ночного города.

— Многие видят в темноте то, чего страшатся, — медленно сказала Миралис, не глядя на Ригана. Она обращалась скорее к самой себе, чем к нему.

— Значит, вы — не из числа многих? — он обернулся через плечо.

— А вы? — набравшись решимости, Миралис вскинула голову и встретила его взгляд.

— В наших краях темноты бояться не принято. И я первым задал вопрос, — король свободно говорил на общем эстерельском языке, но в его речи все же слышался различимый акцент, выдававший чужака.

— Я обязана на него отвечать?

— Не обязаны, — согласился Риган, опираясь на перила спиной. — Вы мне пока ничем не обязаны, госпожа астроном.

“Пока”.

— Может быть, я еще не научилась бояться темноты, — задумчиво произнесла Миралис, уводя взгляд в сторону. Она оглядывала садовые кусты, бледные цветы, листья, по которым стекал лунный свет, — ей больше не хотелось встречаться взглядом с этернгардцем, и причиной были не только правила приличия. Разум требовал отступить, сделать несколько шагов назад, но ноги будто приросли к плитам.

— В Телларионе слишком много света, — король указал рукой на город, лежащий под ними. — И уверенности в том, что этот свет никогда не погаснет.

Миралис проследила за его жестом. Она не сразу поняла, что король имеет в виду вовсе не солнечный свет, и когда он закончил фразу, по ее спине пробежал холодок.

— Ничто в мире под луной не вечно, Ваше Величество. Даже звезды имеют свойство зажигаться и гаснуть… — неуверенно сказала она, не решаясь поднять глаза.

— Если смотреть на подобные вещи, сравнивая их со звездным небом, они кажутся столь же далекими и недостижимыми, что и все эти огни, — он неопределенно повел рукой в сторону неба. — А иногда стоит опустить взгляд, чтобы увидеть то, что происходит на земле. Если, конечно, блеск золота и драгоценностей позволит разглядеть угрозу у себя под носом.

— О чем вы говорите?

— Вы выросли во дворце? — резко сменил тему Риган.

— Да, — медленно кивнула Миралис. Она предпочла не переспрашивать: раз король ушел от ответа, значит, было бы лишним и бестактным настаивать. И все же своими загадками король уронил в ее душу зерно жгучего любопытства.

— И что же, никогда не хотели покинуть эти стены, чтобы поглядеть своими глазами на то, о чем рассказываете детям на уроках?

— Вам и это известно? — от мысли, что он проявлял интерес к ее персоне, стало одновременно и жутко, и… приятно?

— Я не привык проводить время впустую.

— Тем не менее, вы приняли приглашение короля и посетили турнир, — сказала Миралис и тут же пожалела о своих словах. Однако этернгардец не счел ее ответ за дерзость и негромко рассмеялся.

— Значит, вам не близки бессмысленные развлечения? — он изучал ее лицо с выражением, которое Миралис никак не могла понять, — то ли с насмешкой, то ли с одобрением.

— Полагаю, как и вам, Ваше Величество.

— Можно сказать, что я нахожу забавным это зрелище, — драконий король снисходительно улыбнулся. — Мне даже нравится смотреть, как рыцари играют в войну. Особенно если они верят, что настоящая война так и выглядит.

Миралис замерла. Теперь у нее уже не было ни малейших сомнений в том, что Риган приехал в Телларион вовсе не ради того, чтобы продемонстрировать, как мастерски его дерзкая сестрица владеет своим копьем. “Кто обладает знанием…”

Пауза затянулась.

— Если бы перед вами сейчас стоял королевский советник или знатный лорд, ваши слова дали бы ему весомый повод задуматься о том, нет ли у вас намерений показать, что из себя представляет настоящая война, — осторожно сказала Миралис, осознавая постепенно, что разговаривает сейчас с этернгардским королем так, как не позволила бы себе говорить ни с одним мужчиной во дворце.

— Но передо мной сейчас стоите вы, госпожа астроном.

Он смотрел на Телларион не как завоеватель, а как игрок, который приехал сыграть партию, но пока не спешил сделать свой ход. Что могло привести в столицу человека из дальних краев, одно имя которого заставляло напрягаться даже самых влиятельных людей Эстереля? Очевидно было, что турнир — это лишь предлог. Но для чего?

Миралис опустила глаза, снова поймав на себе взгляд Ригана. Чужеземец был совершенно не понятен ей. Но вместе с тем она чувствовала и иное — странное, не похожее ни на что другое, любопытство.

— Меня вы всерьез не воспринимаете?

— Отнюдь. В противном случае, вы бы не были мне интересны, — его слова заставили девушку покраснеть, но он тут же задал новый вопрос, не позволив снова повиснуть неловкой паузе: — Вы, верно, привыкли к одиночеству?

— Так говорите, будто наблюдали за мной, — проговорила Миралис, стараясь, чтобы голос не выдал смущения и нарастающего волнения.

— Я не настолько бесцеремонен, — усмехнулся Риган. — Вы плохо умеете скрывать то, что у вас на уме. И с того момента, как я впервые увидел вас, мне показалось, что вы чем-то озабочены. И это “что-то” явно превосходит по значимости вышедший из моды наряд или турнир. Я прав?

Она промолчала, разглядывая усыпанное звездами небо.

— Скажите, госпожа астроном, — продолжал король, чуть наклонив голову. — Как вам удалось добиться права заниматься наукой и не оказаться замужем за одним из старых лордов при дворе? Наслышан о нравах вашей страны и хотел бы узнать, чего вам это стоило.

— Я очень много работала. Сначала просто вела наблюдения, делала расчеты, изучала научные труды, затем начала составлять их сама. К тому же, мой отец — член Ученого совета, — Миралис почувствовала, как запылали щеки. Ответ, по ее мнению, давал повод решить, что ее личных заслуг в обретении права заниматься наукой гораздо меньше, чем отцовских. — Он никогда не запрещал мне учиться. Напротив, поощрял мой интерес с самого детства.

— Редкое качество для ваших мужчин, — заметил Риган.

— Разве знания должны принадлежать лишь одной половине человечества? — чуть повысив голос, произнесла Миралис, тут же мысленно одергивая себя. — Я хотела сказать, долг каждого из нас — служить народу и свету. И если я могу быть полезной в науке, то хочу ею заниматься.

— Ваша мать тоже верила в это?

— Моя мать умерла, когда я была еще девочкой, — после короткой паузы ответила Миралис, которую вопрос о матери застал врасплох. — Я почти не помню ее.

Риган не попросил прощения за свой вопрос и не отвел глаз.

— Наверное, вы на нее похожи.

— Почему вы так считаете? — насторожилась Миралис. Она только сейчас сообразила, что король задал вопрос о матери так, будто точно знал, что той уже нет среди живых.

— Не испытывать страха перед темнотой в вашем мире — это либо большое мужество, либо наследство, о котором вы не догадываетесь.

— Вы говорите загадками, Ваше Величество.

— Но вы ведь любите загадки, верно?

Ну, разумеется. Человек, который видел по меньшей мере половину всего известного мира. Король, чьи владения лежали за далеким морем, за горами — в тех местах, что она сама видела лишь на картах. Он наблюдал своими глазами все то, о чем ей доводилось только читать или слышать в полуправдивых историях. Если кто-то в Телларионе и мог знать о пророчестве, об Арассе или о постигшей древний мир катастрофе, так это драконий король. Эта мысль обожгла, будто внезапно выпавший из камина уголек. Она колебалась. Слова никак не могли сорваться с губ. Но иного случая могло и не представиться.

— Ваше Величество, — начала Миралис, слыша собственный голос будто со стороны. — Позвольте кое-о-чем спросить вас. Только не сочтите это безумием…

Он не перебивал. Внимал ее словам, чуть подавшись вперед. Чувствуя, как предательски дрожит голос, Миралис рассказала Ригану о найденном в книге пророчестве. Когда она упомянула имя темной богини, король не изменился в лице.

— Арасса, — сказал он, когда Миралис умолкла. — Когда ночи на севере становятся длинными, местные старики рассказывают своим внукам сказки про богиню хаоса. У северян есть древняя легенда о том, как закончился старый мир. Согласно этой легенде, Арасса его и уничтожила, но не успела построить на руинах новый по своему вкусу — боги изгнали ее и заточили в темницу. Где она, наверное, и пребывает до сих пор, — Риган прищурил глаза. — Вы верите сказкам?

— Иногда сказки несут больше истины, чем научные трактаты.

— Или вы проводите слишком много времени над решением научных задач. И стремитесь найти разгадку того, что не таит в себе ничего, кроме красивой легенды.

— Значит, вы не верите?

— Я этого не говорил. Вам я верю. Сказкам — нет.

Миралис открыла рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, но в это мгновение воздух вокруг нее словно сгустился, стал плотным и осязаемым. Сначала она почувствовала легкое головокружение. А еще через миг сознание пронзила резкая, ослепительная боль. Сад исчез, растворившись в белой вспышке, которая стерла окружающий мир: не осталось ни балкона, ни города у подножия замка, ни драконьего короля. И вдруг из этого нестерпимого света начали проступать нечеткие очертания совсем другого мира: бледное небо без единого облака, лишенная растительности, неровная каменистая возвышенность, с которой открывался вид на выжженную солнцем пустынную равнину, простирающуюся до самого горизонта. На ее краю стояли фигуры людей. Они были далеко — Миралис видела их совсем крошечными, но ощущала так ясно, будто стояла совсем рядом. Ветер, которого она не могла слышать, поднимал с земли столбы пыли, уносящиеся вдаль.

Видение было коротким, но пришло так неожиданно, что у нее подкосились ноги, пол под ней вдруг качнулся, и она, наверное, потеряла бы равновесие, если бы Риган не успел подхватить ее, не дав упасть. Боль исчезла так же внезапно, как и в первый раз, в зале. Мир постепенно обретал четкость.

— Что с вами? — на лице Ригана, все еще удерживающего ее, читалась тревога. От прежнего тона не осталось и следа.

— Все в порядке, прошу прощения, — дрогнувшим голосом ответила Миралис, отстраняясь. — Я работала ночами и очень мало спала последнюю неделю…

Король, не спешивший отпускать ее руку, не сводил с нее глаз.

— Мне пора, — сказала Миралис и высвободила ладонь, стараясь сделать это как можно деликатнее.

— Вам не следует ходить ночами в одиночестве. Особенно учитывая ваше состояние, — медленно проговорил Риган, по-прежнему изучая ее побледневшее лицо с неподдельным вниманием.

— Благодарю вас. Я много лет уже так хожу. И коридоры эти знаю лучше, чем кто-либо, — сказав это, она тут же пожалела. “Много лет уже так хожу” — ну что за глупости?

— Как вам будет угодно, — не стал возражать Риган, отступая в сторону.

— Спокойной ночи, Ваше Величество, — легко поклонилась Миралис и, не дожидаясь его ответа, медленно пошла к выходу из сада, буквально чувствуя спиной его взгляд.

— Спокойной ночи, госпожа астроном.

Она уже шагнула в темноту коридора, когда что-то заставило ее остановиться. Мгновение поколебавшись, она обернулась через плечо:

— Миралис.

— Спокойной ночи, Миралис, — негромко повторил король.

Она неслышно ступала по темному коридору, погруженная в раздумья, чувствуя, как лицо все еще горит от волнения. Привычный путь казался чужим, будто она впервые шла по нему, хотя здесь знала каждый поворот, каждый выступ на стене. Или, может быть, этой ночью неуловимо изменилось что-то в ней самой, и она уже не узнавала себя в стенах коридора. Прокручивая в голове разговор с драконьим королем, Миралис снова и снова возвращалась к одному и тому же: как нелепо, должно быть, она выглядела перед ним. Босая, с распущенными волосами, в накидке поверх тонкого ночного платья. Что Риган подумал о ней? Счел ее очередной придворной дурочкой, не умеющей держать себя в руках? Или, хуже того, — девушкой, которая нарочно бродит по ночам в надежде на подобные встречи? От этой мысли ей сделалось дурно. К тому же, она не была принцессой, чтобы разговаривать с королем на равных. Ей не следовало даже находиться с ним наедине, не говоря уже о том, чтобы вести подобные беседы: долго подбирать слова и отвечать дерзостью. Она нарушила десятки правил за одну только ночь, выставив себя в самом неподобающем свете перед правителем чужой страны.

Чем больше она размышляла об этой странной встрече, тем больше сомнений зарождалось в ее разуме. Слишком много совпадений случилось за последнее время, и она уже не знала, как относиться к новым странностям.

Миралис тряхнула головой, отгоняя наваждение, и ускорила шаг, будто могла убежать от собственных мыслей, кружившихся в голове, подобно стае потревоженных птиц. Остановившись на мгновение, она приложила горячую ладонь к гладкой каменной стене. Впереди оставался еще один темный пролет, за ним — лестница, ведущая в Звездную башню. Место, которое еще днем было ее надежным убежищем, теперь начало казаться клеткой, из которой она впервые выглянула наружу. За пределами которой лежал огромный неизведанный мир.

Глава 5. Среди теней

Закончив очередной урок, Миралис собрала книги и записи, попрощалась с учениками и вышла в коридор, чувствуя, как на плечи наваливается знакомый груз усталости. Она поднялась слишком рано, когда над городом еще только разгоралась заря, и день уже казался бесконечно долгим, хотя ей предстояло еще посетить арену, где продолжались состязания, и вечернюю трапезу. Прошлая ночь все еще не отпускала: стоило на мгновение прикрыть глаза, как перед внутренним взором снова всплывал балкон, залитый лунным светом, и темная фигура драконьего короля. Она гнала прочь эти образы, но снова и снова вспоминала прикосновение теплых рук и полный тревоги взгляд желтоватых глаз. Миралис злилась на себя, не желая признавать, что разговор с Риганом волновал ее куда больше, чем полагалось.

Солнце еще стояло высоко и нестерпимо пекло, когда Миралис вышла из дворца в сопровождении гвардейца. Ожидая отца, она задержалась у колоннады, давая глазам привыкнуть к ослепительно яркому солнечному свету. Когда отец наконец спустился к ней, Миралис тепло поздоровалась, вновь отметив про себя, насколько подавленным он выглядит. Похоже было, что Геллерт не спал всю ночь — один крючок на манжете рукава был расстегнут, а на воротнике его камзола она разглядела едва заметное пятнышко от чернил. Отец всегда был до педантизма внимателен к деталям, передав это качество и дочери, потому так странно и было видеть подобные мелочи, говорившие о его крайней усталости.

— Все в порядке, отец? — спросила Миралис, касаясь его руки. — Может быть…

— Все хорошо, — перебил ее обычно терпеливый Геллерт. — Пойдем, Миралис, не будем терять времени. По дороге расскажешь, как твои успехи в ведении занятий. И я помню, ты хотела принести мне свежие расчеты. Запамятовала со всей этой суетой?

— Да, — отозвалась Миралис. — Наверное, из головы вылетело.

Ничего подобного в поведении отца она никогда не замечала. Даже когда не стало матери, Геллерт не отдалялся от дочки и всеми силами старался не дать ей угаснуть. А теперь… Нужно было что-то делать. Отец не собирался посвящать ее в проблемы, связанные с королевством, но ухудшающееся состояние здоровья, даже если оно стало следствием напряженной работы, не могло оставить Миралис в стороне. Впервые испытав настоящую тревогу за отца, она твердо решила выяснить, что так подкосило его, и сделать все возможное, чтобы не дать ему сломаться окончательно.

Улицы города походили на муравейник: люди стекались к арене, из лавок и булочных тянулся аромат свежей выпечки. От этого запаха у Миралис скрутило желудок: погрузившись в подготовку к урокам и размышления, она с самого утра ничего не ела, за завтраком ограничившись бокалом яблочного сока. Замечая знатных людей, следовавших в сопровождении гвардейцев, горожане отходили, освобождая дорогу, и учтиво кланялись. Щурясь от бьющего в глаза света, Миралис шла по неровной брусчатке центральной улицы, чувствуя на себе взгляды — любопытные и оценивающие. Никогда не питав страсти к развлечениям и суете, она очень редко выходила в город, и подобное внимание со стороны простолюдин не успело войти ей в привычку настолько, чтобы не обращать на него никакого внимания. Гвардеец, шедший чуть впереди Миралис, прикрикнул на зазевавшегося мальчишку с большой корзиной в руках, и тот отскочил в сторону, едва не рассыпав горячие пирожки на мостовую. Миралис проводила мальчишку взглядом: тот убегал прочь, прижимая к груди корзину, и один пирожок все же выпал, покатился по камням и остановился у самых ног гвардейца, который пренебрежительно оттолкнул его ногой в позолоченном сапоге.

Трибуны, как и всегда, заполненные до отказа, колыхались, подобно живому морю тканей, перьев и драгоценностей. Пробираясь к своему месту и с натянутой улыбкой здороваясь с придворными, Миралис отвлеклась на свои мысли и чуть не столкнулась с леди Элисентой, первой склонившей голову в вежливом приветствии.

— Прошу прощения, — тут же поклонилась Миралис, досадуя на невнимательность. Элисента стояла в тени навеса, высокая и прямая, в строгом черном платье с высоким воротом и тонким кружевом на рукавах. Вдова даже в трауре выглядела безупречно.

— Все в порядке, девочка, — голос Элисенты оказался низким и звучным. — Нет нужды извиняться. — В ее тоне, кроме привычной учтивости, Миралис уловила редкую для людей высокого положения теплоту. — Ты ведь дочь Лориэль?

— Я… — Миралис запнулась, растерявшись. — Да, госпожа. Вы знали мою маму?

— Ты очень похожа на нее, — бледная, с тонкими длинными пальцами рука вдовы легла на плечо Миралис. — Тебе, наверное, отец часто об этом говорит. Увидев тебя издалека, я сначала подумала, что вижу юную Лориэль — она даже волосы собирала так же.

— Как бы я ни старалась найти в себе черты матери, у меня не выходит, — опустив глаза, вдруг призналась Миралис. Между ней и леди Элисентой как будто протянулась незримая ниточка связи. — Я помню ее совсем другой…

— Ты помнишь Лориэль только как свою маму, девочка, потому что не была еще способна разглядеть другие ее стороны. Думаю, не ошибусь, предположив, что от матери ты унаследовала не только внешность, но и характер.

— Вы были близки?

— Твоя мама была мне доброй подругой, и я хочу, чтобы ты знала, дорогая: двери моего дома всегда будут открыты для тебя, — леди Элисента улыбнулась.

— Благодарю вас, госпожа, — Миралис ответила на улыбку, проникаясь все большим уважением к вдове. — Мне нужно поторопиться — я не должна заставлять принцессу ждать меня.

— Конечно. Доброго дня, девочка. И будь добра передать отцу, что я все еще жду ответа на свое письмо.

— Обязательно передам. Доброго дня! — поклонившись Элисенте, Миралис поспешила к ложе, которую занимали принцессы.

Письмо. Не о том ли письме, которое отец поспешно спрятал в ящике стола, говорила вдова? Элисента могла без каких-либо трудностей встретиться с отцом лично, ей не было нужды писать к нему, если только… Если только письмо не содержало чего-то настолько важного, что потребовало бы секретности. Но тогда она вряд ли говорила бы о письме с кем-то еще, кроме самого Геллерта. Миралис снова казалась себе мотыльком, бьющимся о стекло в попытках найти выход.

Абеллона сегодня надела легкое платье цвета морской волны, ткань которого переливалась, подобно настоящей воде. Волосы ее были уложены в замысловатую прическу, украшенную жемчужными шпильками, и впервые в жизни Миралис подумала о том, какой невзрачной на фоне принцессы выглядит она сама. Абеллона держалась непринужденно, как и всегда, делая вид, что не замечает устремленных на нее взглядов молодых рыцарей и престарелых лордов.

По рядам пронесся шепот, когда под ослепительным солнцем на арене появилась всадница в черных доспехах. Она по-прежнему была уверена в себе и сдерживала норовистого коня, не прилагая никаких усилий. Поднимая копье, Эмбер приветствовала скорее своего брата, чем короля Эстереля, и это не утаилось от Архонта, который не скрывал недовольства и сжимал подлокотники кресла так, что унизанные золотыми кольцами длинные пальцы побелели. Сухие губы Марцелла шевелились, будто он шептал молитву или даже проклятие, а взгляд, устремленный на этернгардскую принцессу, был полон такого яда, что, казалось, мог прожечь дыру в ее доспехе.

— Она великолепна! — выдохнула Абеллона, подавшись вперед, когда Эмбер сбросила с коня очередного соперника. Толпа ревела, свистела, но Миралис обратила внимание на то, что такой восторг Эмбер вызывала в основном у простых горожан, которым нравилось все, что выходило за рамки привычного уклада. Знать, сидевшая в богато украшенных ложах у подножия арены, в большинстве хранила молчание, сдержанно аплодируя победительнице. Глаза же Абеллоны блестели так, будто это она сама стояла на песке арены с копьем в руке и одерживала одну победу за другой.

— И не поспоришь, Ваше Высочество, — согласилась Миралис. Ей вспомнился разговор с Риганом. “Рыцари играют в войну”. Было похоже, что Эмбер в войну не играла. Она хладнокровно делала то, для чего была рождена и чему училась всю жизнь. Разница была лишь в том, что в руках ее было не боевое копье, а турнирное — с затупленным наконечником.

— Посмотри на Архонта, — негромко сказала Абеллона, чтобы ее могла слышать только подруга. — Кажется, наш святейший вот-вот испепелит драконицу взглядом. Иронично, правда?

— Ваше Высочество, забываетесь, — предостерегающе отозвалась Миралис, частенько служившая подруге голосом совести и благоразумия.

— Да пусть бы даже он меня слышал, — Абеллона все же понизила голос до шепота, едва различимого в шуме толпы. — Держу пари, он так же далек от света великого Элиона, как я — от твоих расчетов и страшных научных слов. Сколько же в нем ненависти умещается…

— Ты сама понимаешь, что говоришь? — прошептала Миралис, меняя тон и обращаясь к Белле уже как к подруге, а не как к королевской особе.

— Я не в Элионе сомневаюсь, Миралис. А в одном старом отвратительном человеке, который прибрал к своим рукам слишком много золота — гораздо больше, чем необходимо достойному слуге света.

Миралис промолчала. Ни для кого не было секретом, что состояние церкви могло сопоставиться с состоянием королевской казны. Личное золото Архонта текло по таким руслам, о которых вряд ли имели представление королевские счетоводы. И этими золотыми реками влияние церкви распространялось на все королевство. Перед глазами Миралис возникла карта, исчерченная мерцающими жилками, которые тянулись от храмов к купеческим домам, от купеческих домов — к приграничным гарнизонам, а оттуда — по соседним государствам. А в центре этой золотой паутины сидел человек с побелевшим от злобы лицом и шептал проклятия в адрес тех, кто грозился нарушить его планы… Размышляя о богатствах Марцелла, Миралис смотрела вниз — туда, где Эмбер уже развернула коня и медленно, сопровождаемая гулом толпы, покидала поле. Ветер поднял с арены облачко песка, и на мгновение всадница скрылась в золотистой дымке, словно растворилась в воздухе.

Отвлекаясь от Эмбер, Миралис поискала взглядом Ригана. Драконий король, выбравший место, с которого одновременно было хорошо видно и арену, и королевскую ложу, наблюдал за сестрой, и ничто в его позе не выдавало даже малейшего волнения за нее. Он стоял, опираясь на колонну, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто точно знал — Эмбер не допустит ошибки. Вдруг Риган обернулся, поймал взгляд Миралис, и его губы тронула едва заметная улыбка, которая, казалось, предназначалась только ей одной. Почти сразу король вернулся к происходящему на арене, как будто ничего и не произошло. Щеки Миралис запылали, она резко опустила голову, делая вид, что поправляет манжету, и уставилась на свои руки, сложенные на коленях, молясь, чтобы никто — ни Абеллона, ни отец, ни кто-нибудь из придворных, ни сам Риган — не заметил, как сильно подействовал на нее этот короткий обмен взглядами.

— Интересно, драконий король собирается просить моей руки? — Абеллона, заметив взгляда Ригана, направленный на их ложу, обернулась к подруге. — Или мне придется делать это самой?

— Вы серьезно настроены, Ваше Высочество? — не сдержала улыбки Миралис.

— Ну конечно. Если уж мне и придется в скором времени выйти замуж, как желает отец, то я предпочитаю вот этого, — принцесса кивнула в сторону Ригана, с интересом наблюдавшего за тем, как выступает принц Астон. — Правда, я еще не решила, как именно потом заставлю его остаться здесь, а не тащить меня в свои горы, как дракон — невинную овечку, — она звонко рассмеялась над собственной шуткой, аплодируя одержавшему победу брату.

— А дракон сможет пастись вместе с невинной овечкой на привычном ей лугу? — задумчиво спросила Миралис, ощущая, как внутри шевельнулось что-то незнакомое. Она напряглась — слышать об интересе Абеллоны к Ригану было почему-то неприятно, хотя сама она никогда не мечтала о замужестве, считая все это шагом к необходимости подчиниться и отказаться от такой дорогой свободы. Но драконий король, который разговаривал с ней как с равной, заставил толстую стену независимости треснуть, и в эту трещину начинало просачиваться что-то новое — непрошенное и волнующее душу.

— Тебя все никак не отпустит пророчество? — Абеллона перестала улыбаться и внимательно посмотрела на Миралис, нахмурив тонкие брови. — Ты выглядишь напряженной. А еще у тебя щеки красные, — заметила она. — Жарко, да?

— Очень, — кивнула Миралис, заставляя себя улыбнуться и надеясь, что принцесса не заметит замешательства.

— И ты все равно не сменишь тяжелые темные платья на что-то воздушное… — вздохнула принцесса. — Попробуй. Хочешь, я подарю тебе красивое летнее платье? Может быть, и мысли так давить перестанут, если начнешь с легкой одежды?

— Все в порядке, Ваше Высочество, — отозвалась Миралис. — Просто сегодня я давала слишком много уроков — еще не привыкла к тому, что мне столько времени приходится проводить перед слушателями и не умолкать ни на секунду. А пророчество сейчас не так волнует меня, как возможность заниматься тем, что мне действительно нравится, — сказала она и сама удивилась тому, как легко солгала.

— Ты даже не представляешь, как я рада за тебя, Миралис! — принцесса наклонилась к подруге и порывисто сжала ее руку. — Даже если мой братец одержит победу на турнире, его триумф не будет и вполовину так важен для меня, как твой!

Миралис в ответном порыве сжала ладонь Абеллоны и ощутила, как внутри поднимается теплая волна бесконечной благодарности к искренне переживающей подруге. И почти сразу сердце ужалил стыд за собственную мелкую ложь и глупую ревность. Так-то она ответила подруге на искренность и заботу.

После ужина, наконец-то плотно перекусив, Миралис завернула в кабинет за своими записями, сунула их в сумку и не спеша отправилась в архив. Расположившись за столом у окна, уходящего под самый потолок, разложила книги и принялась за работу. В архиве было холодно, и она пожалела, что не прихватила теплую накидку. Мысли то и дело разбегались, возвращаясь к прошедшему дню и мешая сосредоточиться на работе.

На этот раз Миралис вытащила книги из раздела о путешествиях, и перед ней лежала рукопись, содержащая заметки о землях вардов — коренных племен северных пределов континента. Исследователь, который описывал северное королевство, называл вардов дикими и безнравственными людьми. Ничего интересного в его сухих описаниях не было — только краткие сводки о поселениях на берегу реки Холодной. Никаких упоминаний о легендах, преданиях или необычных знамениях. Видимо, путешественник, составивший книгу, не отличался ни любознательностью, ни литературным талантом. Вдруг заскучавшей, но не бросившей просматривание сочинения Миралис послышалось, как тихо скрипнула половица. Будто кто-то осторожно переступил с ноги на ногу за соседним стеллажом. Она подняла голову, оторвавшись от чтения. Прислушалась. Медленно повернула голову к стеллажу, из-за которого, как ей показалось, раздался скрип. Но больше из тишины не доносилось ни единого звука. Отогнав тревожные мысли, Миралис вновь склонилась над книгой.

Строчки плыли перед глазами. Несколько раз приходилось перечитывать одни и те же предложения, чтобы уловить смысл. Заставив себя просмотреть еще несколько рукописей, Миралис поняла, что работа сегодня не идет — усталость, накопившаяся за несколько дней и смешанная с тревогой за отца, давала о себе знать усиливающейся головной болью. Миралис боялась, что ее вновь настигнет приступ. Более того, ее не покидало странное ощущение чужого присутствия, будто в зале архива находился кто-то еще и наблюдал за ней одновременно из каждой точки пространства. Дописав последний абзац, она поставила жирную точку и решила отложить дальнейшую работу до завтра.

Даже пообещав себе лечь спать пораньше, Миралис добрую половину ночи провела, наблюдая в телескоп звездное небо. Алая звезда на востоке так и не зажглась, и впервые с тех пор, как пророчество выпало из книги, Миралис начала сомневаться в его подлинности. Может быть, все это — действительно просто красивая легенда? А визит Ригана и все эти странности — лишь совпадения? Что если она, сама того не желая, бессонными ночами и напряженной работой довела себя до состояния изнеможения, а приступы боли стали всего лишь следствием сильной усталости? Прильнув к окуляру, Миралис глядела на неподвижные огоньки звезд и вдруг почувствовала себя невероятно маленькой. Пылинкой, точкой в огромном безразличном к таким мелочам мире. Звезды, которые в детстве казались ей совсем близкими — протяни руку и достанешь, снимешь с неба, как ягоду с плодоносного куста, — плыли где-то в бесконечном темном пространстве. До Миралис тысячи людей смотрели в небо, изучая порядок мироздания, предсказывая судьбы и разыскивая знамения. Все они давно умерли, их кости обратились в прах, а равнодушные звезды по-прежнему безмятежно горели над их могилами.

Закончив наблюдения, Миралис сложила телескоп, закрыла окно и вышла на лестницу, но вместо того, чтобы пойти спать, спустилась в коридор, по привычке не надев обувь. Несмотря на поздний час, спать не хотелось, как и оставаться наедине со своими мыслями. Темнота вновь мягко обняла ее, и Миралис пошла вперед, в направлении сада, отчаянно стыдясь своего желания снова встретить там драконьего короля и повторяя самой себе, что ей просто нужно подышать свежим воздухом.

Вдруг впереди, в дальнем конце коридора, мелькнула тень. Это случилось так неожиданно, что Миралис сначала решила, что ей почудилось: ночь умела играть с воображением, временами вытаскивая из мрака странные и даже пугающие силуэты. Миралис замерла, инстинктивно вжавшись в нишу между двумя колоннами, затаила дыхание и напрягла зрение, вглядываясь в темноту. Невысокая фигура, закутанная в темную длинную накидку, скользила вдоль стены — быстро и бесшумно, будто сама была соткана из теней. В руках женщины — а Миралис была уверена, что силуэт именно женский, — не было свечи. Неизвестная тоже не боялась темноты.

Женщина вышла со стороны лестницы, ведущей к королевским покоям, и свернула в узкий переход, который тянулся вдоль всего восточного крыла. Миралис смотрела вслед растворяющемуся в темноте силуэту, и разум ее отчаянно сопротивлялся. “Не ходи за ней. Ты сама втянешь себя в то, о чем потом крепко пожалеешь…”

Ноги сами понесли Миралис за незнакомкой, хотя разум продолжал предостерегающе кричать, что делать этого не стоит. Здравый смысл требовал позвать стражу, привлечь внимание. Слишком много странностей окружало в последние недели: сначала пророчество, выскользнувшее из старой книги, затем головная боль, встреча с драконьим королем, его взгляд и туманные намеки, тревога отца, а теперь — эта женщина, уходящая прочь от покоев короля. Миралис не узнавала себя. Вся ее жизнь всегда подчинялась правилам, которые она сама для себя установила. И вот теперь она, босая, посреди ночи кралась по темному коридору за незнакомкой в надежде отыскать хоть какую-нибудь подсказку.

Двигаясь на расстоянии, Миралис старалась держаться в тени и не попадать под лунный свет, который проникал в переход сквозь высокие узкие окна. Каменный пол обжигал босые ноги холодом, но она не обращала на это внимания. Женщина шла быстро, уверенно, не останавливаясь и не оборачиваясь, будто бывала здесь уже сотни раз и точно знала дорогу. Она не походила на спешащую к госпоже служанку или крадущуюся на тайное свидание даму. Незнакомка либо не подозревала о преследовании, либо не считала нужным отвлекаться на такие мелочи, что пугало гораздо сильнее. К тому же она каким-то образом сумела незамеченной миновать стражу, которая охраняла покои короля.

Миралис не могла отделаться от ощущения, что ввязалась в чью-то сложную игру, будучи слишком незначительной фигурой. Представив себя пешкой, которую невидимая рука двигает по доске, она уходила все дальше и дальше вслед за бесшумной тенью и уже не понимала точно, где находится. Восточное крыло дворца за садом было ей знакомо — здесь располагались и архив, и библиотечные залы, где она проводила много времени, — но сейчас, в темноте, без привычных ориентиров, всё казалось одинаковым: бесконечные каменные стены, ряды колонн, гобелены и запертые двери по правой стороне коридора. Наконец она остановилась, переводя дыхание, и прислушалась. Тишина не нарушалась ни звуками открывающейся двери, ни шорохом шагов.

Перед ней была небольшая площадка, с которой открывался вид на один из многочисленных дворцовых садов. Голубоватый лунный свет заливал дорожки между цветущими деревьями, размывая их очертания. Ни в коридоре, ни на площадке никого не было. Разочарованная, Миралис медленно развернулась, собираясь идти назад. Она не знала, что именно рассчитывала найти, но очередная неудача вызывала нарастающее чувство досады. За все время ни на шаг не приблизиться к истине и все дальше и дальше забредать в лабиринты тайн! Она уже сделала несколько шагов, как вдруг услышала приглушенные голоса, которые доносились из глубины коридора и с каждой секундой становились все более отчетливыми. Вдали показался тёплый, слегка дрожащий огонёк свечи.

Миралис поняла: возвращаться поздно. Бежать — значит выдать себя. Она беспомощно огляделась, чувствуя, как от страха леденеют пальцы, и не зная, что было хуже — быть застигнутой посреди ночи в пустом коридоре, да еще и без света, или попытаться спрятаться и быть найденной. Взгляд заметался по стенам и упал на старый гобелен — тяжёлый, выцветший от времени и изображавший сцены охоты. Метнувшись к гобелену, Миралис приподняла край и едва не вскрикнула от облегчения: за плотной тяжелой тканью обнаружилась каменная ниша, достаточно широкая, чтобы девушка могла втиснуться туда. Миралис нырнула внутрь, прижавшись спиной к холодному камню, и замерла, зажав рот ладонью. Ей казалось, что бешеный стук сердца раздается на весь коридор, отдаваясь эхом от стен.

Голоса приближались. Двое мужчин неторопливо двигались вперед и негромко говорили о чем-то, но слов было пока не разобрать. Пыль, скопившаяся в нише под гобеленом, щекотала нос, и Миралис закрыла лицо ладонями, боясь не то что чихнуть — вдохнуть слишком громко.

— …что драконий король — благодетель, который прибыл предостеречь Олвена от надвигающейся беды?

Когда говорившие подошли ближе, сердце Миралис ухнуло вниз — она узнала голос отца.

— Олвен слеп! — резко ответил его собеседник. Напрягая память изо всех сил, Миралис перебирала в уме всех, кого знала при дворе, всех, с кем вел дела отец, но так и не смогла понять, кому же принадлежит скрипучий неприятный голос.

— Он не видит дальше собственного носа и продолжает свято верить, что золото обеспечит королевству гарантии безопасности, — скрипучий голос немного повысился — говоривший явно раздражался.

— То есть, ты веришь Брандгару? — с недоверием переспросил отец. “Ты”. Значит, говоривших связывало нечто большее, чем официальные отношения при дворе.

— Никто, кроме него самого, не переправлял еще целую армию через Длинное море. Кому еще, как не ему, рассуждать о возможности подобной авантюры. А если речь действительно идет о такой огромной численности, как он говорит…

— Говорить можно что угодно, — Миралис ясно представила, как отец закатывает глаза. — Большим караванам судов возможно пересечь море только в северной части, где течения и волны не разобьют их в щепки. Так сам Брандгар и сделал. А юг… Немыслимо даже предполагать, что кто-то решится подвергнуть такому риску даже небольшие суда, не говоря уже об армии! Но если слухи правдивы…

— Если слухи правдивы, Геллерт, то у нас нет времени на споры о том, верить Ригану или нет.

Голоса теперь были совсем близко — настолько, что Миралис слышала шорох одежд и тихий скрип кожаной обуви. Свет, исходящий от свечи, дрожал и вытягивал из мрака длинные рваные тени. Когда сквозь щелочку между стеной и тканью на Миралис пролилось мягкое теплое свечение, она зажмурилась, словно это могло сделать ее невидимой. Она мысленно молилась Элиону, чтобы говорящие прошли мимо нее, чтобы не остановились, не взглянули ненароком на гобелен, не почувствовали ее присутствия. Но они, будто назло, остановились прямо напротив ее укрытия. Неужели что-то заметили?

— Луцилла опасна, но Риган опасен не меньше! Ему нельзя доверять, что бы он ни делал, — женское имя прозвучало впервые. Миралис не знала, кто такая Луцилла, но все же инстинктивно догадалась, что речь может идти о той самой угрозе, на которую намекал в саду Риган.

— Любой союз заключается прежде всего в собственных интересах. Тебе ли этого не знать? Очевидно, он хочет нас использовать. Так почему бы и нам не использовать его?

— Эстерель окажется между двумя хищниками, которые будут делить добычу.

— Ты рассуждаешь о самом богатом процветающем королевстве мира под солнцем или о захолустном владении северян на берегу Холодной? — Миралис не могла видеть лиц мужчин, но ей показалось, что в этот момент говоривший усмехнулся.

— Я говорю о стране, которая очень давно не сталкивалась с настоящей угрозой. Война уже у порога, а мы сидим и спорим, опасен ли наш враг. — Услышав это, Миралис ощутила, как во рту мгновенно пересохло. Она никогда не думала о том, что войны, о которых она читала в трактатах и романах, однажды могут сойти со страниц книг и ворваться в ее собственную жизнь.

— Ты так уверенно называешь Ригана врагом? С ним надо договариваться, а не враждовать, Геллерт! Использовать его, заставить играть по нашим правилам. И вовсе не обязательно посвящать еретика в то, какую именно роль ему отведено сыграть: ты ведь не церемонишься с фигурой на доске, разменивая ее на более выгодное положение для другой. Фигура выполняет роль, для которой она предназначена: дает преимущество. А каким оно будет — количественным или качественным, решать уже игроку.

— Я бы не спешил называть Ригана фигурой на доске. Во многом он гораздо больше годится на роль игрока, чем мы с тобой. Как минимум, в ведении войны. Как бы самим, втянув его в двойную игру, не стать разменными фигурами. В любом случае… Решение останется за королем, — в голосе отца Миралис услышала сомнение.

— Олвен даже не поверит в то, что ему не удастся откупиться от Луциллы, если она совершит невозможное и перейдет Длинное море. Тяжелые груды золота не только делают королевство неповоротливым, но еще и мешают смотреть вперед сквозь яркий блеск монет. Удар враг нанесет именно тогда, когда мы менее всего будем готовы его встретить. Когда произойдет нечто такое, что ослабит власть в королевстве. Олвен не способен понимать масштаб угрозы. Как не способен и вести войско. Вот поэтому нам и нужен Брандгар, но его полоумная сестра… — от возмущения у Миралис перехватило дыхание. Она не питала теплых чувств к Эмбер, но говорить в подобном тоне про принцессу, которая на арене, перед лицом всего города, доказала, что способна сражаться не хуже любого мужчины, — невообразимо! Презрение, с которым собеседник отца отозвался о сестре Ригана, обожгло Миралис, будто относилось к ней самой. Захотелось выйти из укрытия, посмотреть этому человеку в лицо и спросить, кто дал ему право так говорить. Посмел бы он обратиться подобным образом к самой Эмбер, когда та держала в руках черное копье?

— Эмбер — полоумная? Да она может создать намного больше проблем, чем ее брат… Напомню, если ты забыл: если молва правдива, то девчонка еще подростком вела в бой отряды, которые сожгли дотла Каменный берег. Если верить слухам, драконы не оставили от прибрежных городков и застав на Холодной камня на камне. Один Элион знает, что там было на самом деле… — отец понизил голос почти до шепота, и Миралис напряглась, обратившись в слух.

— Вот именно, Геллерт, что речь о слухах! Не нужно быть великим мудрецом, чтобы понимать: последствия нападений драконов сильно преувеличены. Что могут рассказать полудикие северяне, своими глазами увидев огромное изрыгающее огонь чудовище? — тон неизвестного сделался презрительным. — Может, никаких драконов и вовсе не было. А девчонка просто появлялась вместе с братом во главе войска — этого хватит, чтобы придумать легенды о свирепой наследнице Драконьего Берега, ведущей несметные армии в бой.

— Я останусь при своём мнении. Чем быстрее Брандгар со своей компанией покинет королевство, тем лучше для нас…

Голоса постепенно начали удаляться — собеседники развернулись и пошли назад — и Миралис уже не разбирала, о чем продолжается разговор.

Она долго не решалась выглянуть из укрытия, сидела, прижавшись спиной к холодному камню и прислушиваясь к тишине. Ноги затекли, спина онемела от напряжения, но страх удерживал ее на месте, как паутина — попавшуюся муху. Миралис казалось, что стоит ей отодвинуть гобелен, как она столкнется лицом к лицу с тем, кто все это время поджидал ее снаружи, чтобы уличить в подслушивании.

Наконец она набралась смелости и отодвинула ткань. Выбравшись из ниши, Миралис на мгновение замерла посреди пустого коридора. Вокруг не было ни души. Только лунный свет по-прежнему лился на каменные плиты. Она глубоко вздохнула, пошевелила онемевшими пальцами ног и пошла прочь, изо всех сил сдерживая желание перейти на бег.

Увиденное и услышанное никак не могло сложиться у нее в голове в цельную картинку. Миралис будто перебирала в руках части изображения, не имея понятия, как собрать их воедино. Луцилла, переход неизвестной армии через море, Риган с его загадками… Риган.

За спиной драконьего короля плелась еще одна игра, о которой он мог не догадываться. Подумав о том, что Ригана хотят использовать, не считаясь с его мнением, Миралис почувствовала смутное беспокойство. Вспомнила его взгляд — открытый, изучающий, но не враждебный. Слова о свете, который может погаснуть. Тревогу, вспыхнувшую в его глазах, когда она чуть не упала. Все это не было похоже на притворство. Что-то подсказывало ей: Риган не враг. Если он хотел заключить союз — пусть и на выгодных для себя условиях — не было ли это желание искренним?

За окнами начинало светать. Небо из черного сделалось пепельным. Миралис перевела дух только тогда, когда наконец оказалась в своей спальне. Тихо прикрыв за собой дверь, сбросила накидку и залезла на кровать. Глядя в темноту, чувствовала, как внутри начинает расти противоречие: найти способ предупредить Ригана о заговоре — это все равно что предать королевство и собственного отца. Но если откуда-то из-за моря действительно надвигается неотвратимая угроза, не может ли он стать их спасением? Мелкая дрожь пробежала по телу. Натянув одеяло до самого подбородка, Миралис наконец закрыла глаза. Предательство возможного союзника казалось ей первым шагом к войне, в которой каждый будет врагом своему соседу.