Дочь евнуха

Глава 1 Звезда в ночи

Глава 1 Звезда в ночи

Южная, безлунная ночь, непроглядная, как слепота. Но не лучше ли было ослепнуть по-настоящему? Слишком страшно смотреть, как в проломе соляной корки, в бездонной грязи солончакового болота тонет верный Гнедой. Благородный конь впервые столкнулся с предательством. Человек, хозяин, загнал его в гиблое место и бросил.

Эраджа душили слёзы. Страх мешался с жалостью, а стыд, – с отчаянием. Его оскорбили, и он искал смерти для себя, а погубил ни в чём не повинного скакуна.

Когда конь вместе с всадником провалился в топь, наездник с перепугу оттолкнулся от конской спины и выполз на солончаковую корку рядом с проломом. Теперь вот лежит, распластавшись, на прогибающемся от его тяжести такыре и слушает, как гибнет несчастный Гнедой. И не смеет даже шевельнуться от страха.

Конь всхлипнул в последний раз и замолк. Солончак поглотил свою жертву. Чья теперь очередь? Его? Эраджа? Корка высохшей грязи пополам с солью не выдержала коня. Не выдержит она, наверно, и человека, вставшего в полный рост. Но для лёгкого шакала – такыр – надёжная опора. Эти четвероногие исчадия тьмы, несомненно, слышали крики и плачь гибнущего коня. Скоро они придут. Коня нет. Трясина полностью поглотила его. Но есть человек. Шакалам же всё равно.

Эрадж стиснул зубы, подавив рыдания. Стоны и жалобы лишь привлекут хищников. А так, может быть, ему ещё повезёт? Может быть, он дождётся рассвета и найдёт дорогу к твёрдой земле?

Время тянулось, как густой сироп. То ли шакалы были далеко, и не услышали криков, то ли даже эти пожиратели падали боялись заходить на коварный солончак. Ночь холодила тело, заползала в уши шорохами и шёпотом. Даже здесь, среди мёртвой соли, кто-то жил, бегал, искал пищу, переговаривался на непонятных человеческому слуху языках.

Звук, пробившийся через ночные шорохи, встряхнул человека. Где-то рядом, негромко плакал ребёнок. Ребёнок? Ночью? На мёртвой земле? Однако плачь, не утихал. Надежда на спасение и желание жить затмили всё. Даже страх перед коварством ночных, тёмных сил. Рядом ребёнок, значит рядом твёрдая земля, люди, спасение.

Уподобясь змее, Эрадж пополз по похрустывающей и прогибающейся корке. В мыслях он молил об одном: чтобы дитя не замолкало.

Тело ощутило возвышенность, и Эрадж поспешно вскочил на ноги, нащупывая оружие. Теперь плачь в ночи, стал пугать его. В голову полезли мысли о страшных, ночных чудовищах с железными когтями, заманивающих одиноких путников и пожирающих их. О кровожадных душах людей, погибших в пути и не получивших должного погребения. Оружие было на месте. За поясом, как и полагается, торчал парадный кинжал, маленький ножичек прятался за голенищем сапога, а с руки, на петле, свисала тяжёлая плеть. Да и чудовищ по близости не наблюдалось. Только дитя во тьме плакало не переставая.

На всякий случай, Эрадж попытался обойти дитя. Обнажённый кинжал он держал перед собой, обеими руками. Нога поскользнулась в темноте. Человек на пол сапога провалился в прибрежную топь. Спасительный островок оказался слишком мал для ночных прогулок вслепую.

Не желая больше рисковать, человек, осторожно ощупывая перед собой почву, выбрался на взгорочек и, нащупав в темноте младенца, взял его на руки

Немедленная смерть больше не грозила ему. Надо только дождаться рассвета, – а там будет видно. Эрадж лёг на землю, положил рядом кроху, надеясь скоротать ожидание сном. Не тут-то было. Дитя плакало не переставая. Вроде и не громко, но как-то, по-особому, въедливо.

Эрадж повернулся на один бок, на другой, сел. Звёздное небо повернулось вокруг «Серебряного гвоздя». Вечерние звёзды спустились к горизонту, а на смену им поднимались звёзды утренние. Ребёнок нудел и нудел настолько навязчиво, что у Эраджа даже мелькнула греховная мысль: «А не бросить ли его в болото?» Гоня прочь подлую мыслишку, он в очередной раз повернулся, скользнув рассеянным взглядом по окружившей его тьме. Рядом мелькнули два красных огонька. Эрадж вскочил, подхватил левой рукой комок тряпья с земли. Правая рука его сжимала плеть.

Огоньки глаз выдали бесшумно крадущегося зверя. Шакалы всё-таки пришли.

Удар плети отбросил лёгкое тело ночного хищника, второй удар – зацепил второго. Шумный, со свистом, третий взмах плети – по воздуху, для острастки. Шакалы испугались, метнулись в разные стороны. Спеша сюда, они надеялись на лёгкую добычу. Но человек с плетью умел постоять за себя и потому внушал робость.

– О-о-о-у, – протянул самый дальний зверь.

– О-у-о-у-о-о, – отозвался другой.

Подкрасться незаметно не удалось и таиться не имело смысла. Подвывая и переговариваясь, шакалы оценивали свои силы, приглядывались, принюхивались к потенциальной жертве. Боится? Не боится? Устоит? Не устоит? Напасть разом? Поискать другую добычу?

Как бывалый охотник, Эрадж понял колебания зверей, крикнул: «Ступайте прочь, исчадия ночи! Я – Эрадж – хан, сын могучего Фируз – шаха, повелителя этой земли! Я здоров и могуч! У меня кинжал и плеть! Плетью с одного удара я убиваю волка! Ловите зайца или сайгу! Здесь вы не насытитесь!»

Громкий голос человека внушил шакалам робость. Они отступили, не переставая переговариваться. Вопреки голоду, хищники умели быть осторожными и терпеливыми. Они понимали, что опасно нападать на человека, готового принять бой. Но до рассвета ещё есть время. И утренний сон для человека самый сладкий. Может быть человек сядет на землю? Может быть задремлет?

А сон действительно клеил ресницы. Ноги подгибались, как бы сами по себе, но на руках ворочался голодный, озябший ребёнок. Мучаясь раскаянием, Эрадж завернул его в полу халата и прижал к груди, согревая. Эта кроха во второй раз спасла ему жизнь.

«Кто ты, дитя? Откуда ты? Не упало ли ты с неба, подобно звезде?» – вслух спросил Эражд. Ребёнок разумеется не ответил, но слова отгоняли сон и отпугивали зверей: «Я даже не знаю кто ты. Мальчик? Девочка? Но разве это важно? Важно, что ты спасло мне жизнь. Не значит ли это, что отныне моя жизнь принадлежит тебе, дитя? Не знаю, много ли стоит такое приобретение. Ведь и я на охоте шах-ин-шаха, кладя к копытам коня моего отца и повелителя первого кулана, надеялся на иную награду. Я хотел похвастаться удалью, а оказывается смертельно оскорбил своего брата Тахира. Тахир старше меня. Его мать – Великая Царица и первая жена нашего повелителя. Счастливое дитя, ты даже не слышало имени высокородной Гулсанам, дочери могучего и непокорного повелителя Хунов, гордого и непримиримого Ордоса – хана. Даже шах-ин-шах побаивается своего тестя и вассала.

Глаза у Гулсанам жёлтые, как у хищной рыси. Речь сочится ядом, как зубы гюрзы. Коварством же и подлостью, она превосходит гиену.

Когда молва донесла до неё весть о моей охотничьей удаче, она, в гневе, растрепала свои одежды и, собрав всю свою придворную родню, ворвалась в покои Фируз-шаха.

Толпа мужей, возглавляемая женщиной рвала свои одежды и на разные голоса вопила о смертельной опасности, угрожающей государству. Они кричали, что все враги шах-ин-шаха уже наточили свои кинжалы и отравили стрелы, направленные в сердце повелителя.

Наивное дитя, ты спросишь: при чём здесь какой-то кулан, которого, к тому времени, давно съели? Так вот, Гулсанам-ханум, а также всё ей дядья, братья, племянники и другие родичи, в один голос утверждали, что я Эрадж-хан, сын всего лишь третьей жены, обойдя на охоте наследника престола, потряс устои царства. Не больше и не меньше.

По их словам выходило, что раньше все враги моего отца сгибались к земле, придавленные его тяжкой дланью, так как не имели вождя. Теперь же они несомненно поднимут меня на щит престолонаследия и выступят против, сверкающего всеми доблестями, законного государя.

Отец наш спросил: какие у его доброй супруги и её родственников есть доказательства моей измены?

Видишь, дитя, мой отец уже начал верить наветам?

Но даже такой вопрос напугал родичей царицы. Подобная гиене, Гулсанам кротко ответила, что доказательств моей измены нет и быть не может. Я, как послушный сын кроткой Найроби, любимой жены шах-ин-шаха, никогда и ничего не задумаю, против своего царственного родителя. Опасность в ином. Ведь я, по причине моей юношеской наивности, могу невольно попасть в сети коварных злоумышленников.

Каждый знает, что болезнь легче предупредить, нежели лечить. Пресечь заговор проще и милосерднее, нежели потом искоренять его последствия. Поскольку же всё можно свести к разумной предосторожности, великодушному Фируз-шаху не придётся даже огорчать нежную и приятную его сердцу Найроби-ханум. Простая врачебная операция навсегда пресечёт Эрадж-хану путь к престолу и усмирит тайных врагов царства!

Мог ли великодушный Шах-ин-шах возразить заботливой супруге и её родственникам? Не смог и не захотел. Благоразумная операция была проведена и я перестал быть мужчиной.

Моя несчастная мать не смела даже громко рыдать обо мне. Ведь год назад, когда шах-ин-шах велел вот так же благоразумно ослепить своего старшего сына, рождённого от наложницы, он же, сутки спустя, приказал удавить несчастную мать и двух её преданных служанок. Стоном и плачем женщины нарушали его покой. Искалеченный юноша тоже прожил не долго. В отчаянии он раздирал раны. Они воспалились и бедняга сгорел, как свеча. Его смерть расчистила Тахиру путь к трону.

Ко мне отнеслись милостивее. Я сохранил глаза и потому не могу считать себя самым несчастным среди подданных шах-ин-шаха, моего отца и господина.

Э-ге-ге Гей! Остроухие, острохвостые, острозубые! Восток светлеет! Зря вы сторожили меня! Убирайтесь в степь по добру по здорову! Сегодня вы ляжете спать с пустыми животами!

Как бы я хотел накормить вас, всех мясом хищной Гулсанам, коварного Тахира и его жадных родичей! Тогда бы вы не скулили, жалуясь на мою скупость! Кто ответит мне? Настанет ли такой счастливый день!»

Солнечные лучи осветили солончак, островок и тонкую тропинку, – след человека, проложенный по сверкающим кристалликам соли. Вчера сюда приходил человек. Он оставил ребёнка и вернулся по своим следам.

След вывел Эраджа к тропинке, тропинка, - к тропе, тропа, - к дороге между возделанными полями, дорога, - к селению.

Навстречу царевичу шли люди в истрёпанной бурой или серой одежде. Они спешили на свои поля и с удивлением взирали на чужака. Высокий и статный юноша в цветном халате и сафьяновых сапогах нёс на руках какой-то неопрятный свёрток тряпья. За поясом у путника были заткнуты кинжал в серебре и тяжёлая плеть с рукояткой, отделанной слоновой костью. Робко кланяясь, поселяне уступали нарядному путнику дорогу и проводив недоуменными взглядами, продолжали свой путь.

В селении Эрадж без труда нашёл деревенскую площадь и чайхану. Двери чайханы, не смотря на ранний час, были распахнуты. На заднем дворе топилась печь. Пахло дымом и свежим хлебом.

– Эй! Хозяин! – Эрадж прошёл в ворота и поднялся на деревянный помост для гостей. От солнца, помост прикрывал решетчатый навес, увитый виноградом. Широкие, зелёные листья дарили тень, а тяжелые, налитые соком и уже начинающие темнеть грозди, услаждали взгляд.

– Хозяин!

На крик из дома выбежал пожилой, уже седеющий мужчина в поношенном, полосатом халате. Он привычно поклонился раннему гостю:

– Добро пожаловать, почтеннейший. Двери моего дома всегда открыты для гостей. Лепёшки только что из печи, а чай утолит жажду.

– Хлеб, чай и отдых под виноградной сенью будут мне кстати. Но скажи, почтенный хозяин, есть ли в твоём доме женщина?

-Женщина? – удивился вопросу хозяин, но гость положил на помост свёрток тряпья, пояснил:

-Этого ребёнка, почтенный хозяин, я нашёл на солончаке.

-Ребёнка? На солончаке? – хозяин растерялся ещё больше, но взглянув на богатый халат гостя, закричал. – Женщина! Женщина! Выйди сюда! – и обращаясь к гостю, пояснил. – Жена печёт хлеб в саду. Сейчас она придёт.

Равнодушный взгляд гостя скользнул по хрупкой женской фигурке, закутанной в тяжёлые одежды. Платок, плотно обмотанный вокруг головы, скрывал лоб до бровей и рот с подбородком. Тонкая, цветная кайма на платке, была единственным украшением женщины. Хозяйке дома вряд ли исполнилось шестнадцать лет, но вопреки юности, глаза её смотрели с прищуром, будто приценивались к тому, что видели.

-Женщина, - обратился к ней муж. – Наш гость нашёл ребёнка на солончаке…

-А зачем он подобрал то, что бросили другие?! – сварливо перебила мужа женщина. Молодой голос её звучал грубо и постоянно срывался на визгливые нотки. – Зачем он принёс в наш дом эту девчонку?!

-Я заблудился ночью, - сдержано ответил Эрадж. Женщина ему не понравилась, но другой по близости не было. Приходилось договариваться с этой. – Я уже видел свою смерть. Плач ребёнка указал мне верный путь и спас меня. Думаю, чашка молока - меньшее из того, чем я могу отблагодарить дитя за своё спасение.

Муж и жена переглянулись:

-В нашем доме нет молока, почтеннейший, - начал хозяин растерянно.

-Нет молока? – с недоумением остановил его Эрадж. – Понимаю. Вы хотели бы видеть деньги? Вот, - поискав в поясе, он протянул чайханщику золотую монету. – Это за молоко, чай, хлеб и кров.

-Чай и хлеб тотчас будут, господин, - чайханщик с достоинством принял плату. – Но простите нас, великодушный господин, в нашем доме нет даже козы. Откуда взяться молоку? Конечно, если купить козу у соседей…

Пользуясь тем, что на неё не смотрят, женщина с любопытством разглядывала странного гостя, и невольно залюбовалась его лицом. Даже сквозь грязь видно, как он молод, как черны его брови и глаза, как светла кожа и нежен румянец на щеках. Во истину, юноша прекрасен, как принц из сказки. Но вот совершенная бровь гостя гневно изогнулась и женщина затараторила:

-Господин, господин, не сердитесь на моего глупого мужа. У этих мужчин совсем нет сердца. Да и что они смыслят в женских делах? Дайте мне девочку, господин и дайте мне всего одну монету. Я накормлю несчастное дитя. И не только. Я омою её в чистейшей воде арыка. Соль с солончака, наверно, разъела бедняжке всю кожу. Я смажу её раны лучшим бараньим салом. Я заверну её в чистые пелёнки, уложу спать в тени и буду отгонять мух. Дети очень нежны, добрый господин. Кроме молока им нужна забота.

Добрая улыбка тронула губы гостя. Ласка отразилась в бархатно-чёрных глазах. А в руке у него тут же появился золотой:

-Возьми деньги, добрая женщина и позаботься о ребёнке.

-Где ты возьмёшь молоко, глупая женщина! – попытался осадить жену хозяин, но та, бросив на гостя кокетливый взгляд, ответила с достоинством:

-Если у женщины грудь полна молоком, ей не нужно бегать по деревне и искать козу.

-А чем ты будешь кормить нашего сына?!

-Белой лепёшкой, которую милостиво подарит ему щедрый господин, - грациозно изогнувшись, она подхватила ребёнка с помоста и скрываясь в доме, закончила фразу. – Наш мальчик уже взрослый. Отцовский хлеб для него слаще материнского молока.

-Какой хлеб?!

-Уймись, почтеннейший хозяин, - остановил чайханщика Эрадж, довольный развязкой. – Пять лепёшек, чайник чая и два часа сна на твоих одеялах, - не стоят золотого. Ты должен мне уйму серебра и меди. Поспеши же. Я тоже голоден.

-Почему господин так суров к себе? – заныл хозяин, забыв о супруге. – Да, в моём доме нет молока, но кроме чая и хлеба, в нём есть сыр и масло, мёд и сушёные абрикосы.

-Это хорошая еда.

-А к тому времени когда господин отдохнёт, я приготовлю прямо-таки царский плов!

-Плов тоже будет кстати, тем более, что деньги тебе уже уплачены.

* * * * *

Эрадж растянулся на помосте, на стопке одеял и медленно, с достоинством насыщался. В пиале его плескался горячий, горький чай, приправленный солью и бараньим салом. На скатерти, на глиняных блюдах лежало скудное деревенское угощение. Покой, прохлада и сытость навевали сон. Веки юноши отяжелели, глаза закрылись

* * * * *

Убедившись, что гость спит, хозяин на цыпочках прошёл через дом во внутренний дворик. Там, на краю сада, его жена баюкала младенца. Рядом с ней сидел синюшно-бледный, почти голый, двухлетний мальчик с огромной головой, выпирающим животом и тощими ногами. Жмурясь от удовольствия, он ел щедро намасленную лепёшку такой величины, что мог укрыться за ней, как за щитом.

При виде столь вопиющей расточительности, хозяин схватился за голову:

-Ты разоришь мой дом, женщина! Разве ты не могла выбрать лепёшку поменьше?!

-Тише, почтенный супруг, - промурлыкала в ответ жена. – Наша ясная звёздочка только, только закрыла свои глазки. Если ты разбудишь её, наш щедрый гость может очень и очень рассердиться.

-Глупая женщина, - прикрыв рукой рот, зашипел хозяин. – Эта дочь греха давно спит. Ты только отлыниваешь от работы!

-Ах, почтенный супруг, - сладко улыбнулась ему жена. – Разве важно, кто это дитя: дочь греха или дочь добродетели? Важно, что наш богатый гость склонил к ней своё сердце.

-Да уж! Золотого не пожалел. Кстати, где монета?

-Я спрятала её в пояс, мой господин. Чтобы не потерять.

-Лучше отдай её мне.

-Не могу, мой господин. Боюсь разбудить нашу светлоокую госпожу.

Мужчина в досаде потоптался на месте, не зная что делать. Взгляд его упал на сына и лепёшку у него в руках:

-Дай сюда.

-Лепёшку уже нельзя продать, – попыталась вступиться за мальчика мать.

-Молчи, женщина, - хозяин оторвал от хлеба небольшой кусок, вручил малышу. – Ешь, сынок.

Мальчик посмотрел на жалкий кусочек, сморщился, собираясь зареветь от обиды, но, взглянув на злобное лицо отца, поспешил запихнуть в рот остаток.

-Когда усыпишь девчонку, придёшь, поможешь мне. Я, пока гость спит, отлучусь из дома, - откусив от лепёшки, мужчина бодро зашагал в дом. Мысль, посетившая его в этот миг, примирила хозяина с недавними, мелкими неудачами.

-Шайтан! Жадный шайтан! – прошептала вслед мужу, женщина, прижимая к себе, давящегося лепёшкой ребёнка. – Родному сыну чужой хлеб пожалел! Ну, не плачь, сынок, не плачь, горькое ты моё сердечко. Сегодня у нас в доме щедрый гость. Я из шкуры вывернусь, но достану тебе ещё хлеба… или… послушай меня, сынок. Эта крошка, - наша гостья. Сейчас она спит, и я положу её в тени тутового дерева. Ты отгоняй от неё мух и кур с петухом, если они подойдут. Ладно? А я сбегаю к бабушке. Отдам ей золотой. А то твой жадный отец отнимет его. Только ты хорошо стереги девочку. А я, когда отец уйдёт, накормлю тебя настоящим пловом!

С недетской серьёзностью, мальчик посмотрел на мать, взял ветку с листьями у неё из рук. Женщина осторожно положила младенца на землю, посадила сына рядом, погрозила ему пальцем:

-Смотри же! – и бесшумно метнулась к задней калитке в саду.

Вернулась она скоро. Мальчик уже доел хлеб и, сжимая обеими руками ветку, гонял зелёную, жирную муху, норовившую сесть на лицо сладко спящего младенца.

-Ах, ты, моё солнышко, моё сокровище, мой помощничек! Вот, держи. Это тебе от бабушки.

Мальчик с достоинством взял с материнской ладони сушеный абрикос без косточки и тут же запихнул его в рот. Очень вовремя, так как из дома выглянул хозяин.

-Жена! Где ты там?

-Здесь, мой господин, здесь, - поспешила на зов женщина.

-Где девчонка?

-Спит, мой господин. Я дала нашему сыну ветку, и он будет отгонять мух от её личика.

-Правильно сделала. Иди сюда. Мясо, овощи, рис, - всё в котле. Будешь подкладывать дрова и следить за огнём.

-Буду, господин.

-Где золотой?

-Здесь, господин.

-Дай сюда.

-Сейчас, господин, сейчас, – женщина поспешно перебирала складки одежды, делая вид, что ищет монету. – Я, наверно, обронила её…

-Где?!

-Наверно, во дворе, господин. Или в доме. Я больше нигде не ходила… не надо, господин, не надо… шуметь. Девочка проснётся и заплачет. А монета… куда она денется? Я сама перемету весь двор, сама пересмотрю каждую пылинку. Сама, господин!

Мужчина опустил занесённую руку. Не было времени разбираться с этой хитрой дрянью.

-Хорошо, - прошипел он. – Мы вместе обыщем весь двор о дом, но если золотой не найдётся… а теперь, - быстро к котлу! И не смей отлучаться из дому!

-Она найдётся, господин, обязательно найдётся, - продолжала ныть женщина.

-И не вздумай таскать лепёшки у гостя! Их на блюде ровно три штуки! Абрикосы я тоже сосчитал, а творог в миске не тронут! – раздались из дома последние наставления хозяина.

Молчаливый мальчик добросовестно гонял мух и мечтал о вкусном плове. Сейчас ему хотелось есть меньше, чем обычно. И только. Но мама обещала еду, и малыш нисколько не сомневался в её обещании.

Некоторое время, на дворе было тихо. Только мухи обиженно жужжали. Но вот из-за занавески показалась голова женщины:

-Ты всё трудишься, сердечко моё?

Ребёнок посмотрел на мать, кивнул с достоинством.

-Я принесла тебе чаю. Чай, правда, остыл, но он с салом. Ой, какой вкусный чай! А это мы поделим пополам, - в одной руке женщина держала пиалу, а в другой, - недоеденную лепёшку.

– Её наш господин не посчитал. Гость же ничего не заметит. Он сыт. Какой всё-таки у нас щедрый и красивый гость! Как жаль, что такие гости у нас – редкость, - женщина разделила лепёшку, откусила кусочек, отпила глоток остывшего чая. – Как вкусно!

Взгляд её упал на спящего младенца.

-Знаешь, сынок, у этой девочки нет ни отца, ни матери. Никто не хотел заботиться о ней, и вчера крошку отнесли на съедение шакалам. И вот она опять в нашем селении. Не иначе, Светлые Боги пожалели несчастное дитя и взяли его под свою защиту. Заметь, сынок, каждый, кто прикасается к ней, обретает счастье. Наш гость – нашёл спасение. Мы, - вкусную еду. Это неспроста. И ещё: она такая маленькая - и овладела сердцем нашего гостя. Отец так не смотрит на желанное дитя, как на неё смотрит этот красавец…

Ой, сынок, какая счастливая мысль пришла мне в голову! Вот бы она сбылась! Но тогда… как же быть с тобой? А вот как! Скажи, сердечко моё, ты любишь бабушку?

Рот мальчика был занят лепёшкой, но глаза внимательно следили за лицом, а уши за речами матери. Вопрос он понял и потому кивну.

-Это хорошо, сынок. А скажи, хотел бы ты жить у неё? Бабушка кормила бы тебя досыта тыквенной и просяной кашей, кислым молоком и абрикосами. И ещё, она каждый день давала бы тебе целую лепёшку и чашку сладкого молока?

Вопрос был серьёзный. Маленький человек обдумал его, кивнул неуверенно. Он уже знал, что в этой жизни ничего не даётся даром. Так оно и оказалось.

-Но я не буду жить с вами. Мы долго, долго не увидимся.

Мальчик задумался и даже перестал жевать.

-Зато отца с тобой тоже не будет. Он не будет бить тебя, - выдвинула женщина свой последний довод. Надо заметить, довод очень веский, потому что челюсти мальчика сразу же заработали, а кивок головой выразил согласие.

-Вот и хорошо, сердечко моё! – женщина подпрыгнула от радости и хлопнула в ладоши, как если бы не была замужней женой, а шестнадцатилетней девушкой. – Так мы и сделаем! И всё у нас получится! Так что пей чай, сынок, ешь лепёшку и отгоняй мух от нашей спасительницы! А я побегу следить за пловом.

* * * * *

Грубый пинок разбудил Эраджа:

-Вставай, бродяга! Быстро признавайся: кто ты такой?

Медленно выдираясь из объятий сна, юноша поднялся, огляделся, ответил с достоинством окружившим его воинам:

-Я – Эрадж-хан, сын оберегаемого Светлыми Богами Фируз-шаха, нашего мудрого и могучего повелителя.

Гневный взгляд и гордые слова юноши заставили воинов отпрянуть. Чайханщик от страха, кажется, даже стал меньше ростом.

-А кто вы, доблестные воины?

-Я Кирш сын Азиза, - ответил старший воин. – Я десятник в войске непобедимого Бахман-хана, меча в руке солнцеподобного Фируз-шаха. Да будут бесконечны его дни. Со мной – воины моего десятка. А этот поселянин, - Кирш указал на чайханщика, - сказал, что в его доме остановился разбойник.

-Разбойник? – Эрадж высокомерно приподнял бровь. – Так-то ты, прахоподобный, отплатил мне за мою щедрость?!

Чайханщик посерел, залепетал что-то, не в силах даже толком выговорить слова, и Эрадж смилостивился:

-Впрочем, ты верно служишь нашему владыке и моему отцу. Я прощаю тебя. Отважный Кирш, сын Азиза, не найдётся ли в твоем отряде запасной лошади?

-Нет, благородный Эрадж-хан, - сокрушённо покачал головой воин. Даже те кони, что есть у нас, утомились, когда мы гнали их, спеша захватить вашу милость.

-Это поправимо, - быстро перехватил реплику собеседника Эрадж. – Эй! Бдительный хозяин! Где плов, обещанный мне?

-Он готов, благородный царевич, - проворковала из дома хозяйка. – Плов поспел и благоухает, как розы в саду вашего могучего отца. Да будет бесконечен и безмятежен его век.

-Расстилай же скатерть щедрости, добродетельная хозяйка. Неси хлеб, сыр, вино. Хозяин же, тем временем пусть позаботится об усталых скакунах добрых гостей, которых он же и пригласил. И не вздумай, пройдоха, жалеть им ни ячменя, ни сладкого клевера!

-Горе мне! – прошептал чайханщик. – Похоже, что с того золотого мне не перепадёт и чёрного медяка!

-Может быть и так, - жестоко согласился с ним Эрадж, и приказал. – Выполняй!

-О, благородный царевич, - сладкий, до приторности голос женщины, заставил Эраджа повернуть голову.

На развёрнутой скатерти, на широком блюде, горой высился плов, на блюдах поменьше, стопками лежали мягкие лепёшки, а из двух высоких, узкогорлых кувшинов сочился хмельной, винный аромат. Женщина стояла рядом с достарханом и держала за руку бледного, одетого в чистую одежду малыша.

-Слушаю тебя, почтеннейшая хозяйка.

-Пресветлый царевич, прошу, склоните свой великодушный взгляд на моего сына. Клянусь небом, он достоин такой чести. Всё то время, когда я хлопотала по хозяйству, он усердно и терпеливо отгонял веткой мух, от нашей крошечной гостьи.

Нежная забота, промелькнувшая в глазах гостя, обрадовала и огорчила хозяйку.

-О, великодушнейшая из женщин, - оживился Эрадж, - я рад, что ты напомнила мне о ней. Здорова ли она?

-Да, пресветлый царевич.

-Где она?

-Маленькая госпожа насытилась второй раз и спит в доме. Мухи стали слишком навязчивы.

-Она опять спит?

-Да, пресветлый царевич. Дети в её возрасте должны много спать. Во сне они растут.

-В таком случае, не будем её беспокоить. Что же касается твоего сына, заботливая женщина, то молочному брату моей звёздочки всегда найдётся место за моей скатертью. Прошу, отважные воины, - обратился Эрадж к остальным гостям, - принимайтесь за угощение и не обижайте добрую хозяйку этого дома равнодушием к её заботам и старанию.

Дважды приглашение повторять не пришлось. Воины дружно воссели вокруг скатерти, и погрузили пальцы в плов. Чаша с вином пошла по кругу.

-Скажи, высокородный Эрадж-хан, - почтительно обратился к юноше Кирш. – Что привело тебя в это нищее селение?

-Я охотился в степи, почтенный Кирш сын Азиза, - весело отозвался собеседник.

-Не разумно одному охотиться в степи.

-Очень неразумно, отважный Кирш, - без колебаний согласился с воином Эрадж. – Только по причине моего неразумия, злые духи завели меня на солончак и погубили коня. Я был на грани гибели, но добрые духи пожелали уберечь от огорчения моего отца и нашего государя. Они послали мне звезду – спасительницу. Мою маленькую Олдуз. Благодаря ей, о благоразумный Кирш сын Азиза, я, вместе с тобой, наслаждаюсь пловом за этой скатертью.

-Твоя история, благороднейший Эрадж-хан, кратка и поучительна, - согласился Кирш. –Только по причине нашей беспечности, злые духи получают власть над нами. Дозволено ли мне будет спросить, о щедрый Эрадж-хан: что думаешь ты делать дальше?

-О, дальновидный Кирш сын Азиза, - улыбнулся Эрадж. – Дальше я намерен попросить помощи у тебя и твоих отважных воинов. Если один из вас посадит меня себе за спину, на круп своего коня и позволит доехать с ним до крепкостенного города Самарканда, я буду крайне признателен всем вам.

-Вот как? – в задумчивости, Кирш пригладил ладонью свои пышные усы и окинул взглядом пиршественную скатерть.

-Мой царственный и заботливый отец, несомненно, озабочен моим отсутствием, о Кирш сын Азиза, - продолжал мягко напирать юноша. Всякий, кто отгонит заботу от чела шах-ин-шаха, узрит благоволение на его лице.

Красивая внешность, нарядная одежда и, поистине, благородное обхождение молодого царевича, сладким мёдом умягчали сердце воина – простолюдина. Но у Кирша был приказ Бахман-хана. Прежде чем вернуться к стенам столицы, ему следовало объехать несколько десятков селений. Войско на границе нуждалось в пополнении. Царевич, несомненно, вежлив и приятен, но у шах-ин-шаха много сыновей и только один Бахман-хан Непобедимый.

Воины ели плов, лепёшки, пили вино и ждали, что скажет командир. Эрадж закончил фразу и тоже вернулся к еде. Излишняя настойчивость часто оборачивается грубым отказом. Стараясь выглядеть беззаботным, Эрадж заметил группу стариков, робко приближающихся к чайхане.

-Хозяин, - подозвал он чайханщика. – Кто эти почтенные, седобородые старцы? Не спешат ли они к тебе, в чайхану, дабы за чашкой душистого чая, в сладостной прохладе предаться взаимно-приятной, мудрой и добродетельной беседе?

Чайханщик метнул в сторону новых посетителей быстрый взгляд, ответил поспешно:

-О, нет, внимательнейший царевич. Это старейшины нашего селения. Они пришли, желая выказать угодное Светлым Богам гостеприимство, поднеся вам, как гостям нашего селения сладостные дары нашей земли.

-Да, я вижу в их руках дыни, хлеб, чаши с творогом, бурдюки с каким-то напитком. Заботливый хозяин, с твоей стороны будет очень любезно, если ты купишь у них всё это для нашего достархана, а их пригласишь на помост. Пусть почтенные родоначальники семей не нарушают своей привычки. Совместное чаепитие в прохладной тени, - одна из немногих услад, оставшихся в их, клонящейся к закату, жизни.

-Многомилостивый царевич, - чуть не зарыдал хозяин. – По обычаю за дары не платят!

-Я сказал: купи, - Эрадж незаметно вложил монету в руку хозяину. – Сегодня отважных воинов угощаю только я.

Лицо чайханщика расцвело в счастливой улыбке:

-Пусть всё будет так, как пожелает щедрый царевич. И как я не заметил! Скатерть перед достойными и отважными воинами чиста даже от крошек!

Воины с удивлением смотрели на вновь наполненные блюда. Масло, творог, ломти дыни, тёплая простокваша и свежий хлеб радовали взор и ноздри. Старики робко присели на одеяла, на краю помоста, вежливо отхлёбывали свежий чай из чашек и косились на странных гостей, которые почему-то решили заплатить за то, что всегда забиралось даром.

Буквально отвалившись от скатерти, воины блаженно и сыто щурились на солнце, пробивающееся лучиками сквозь виноградные листья над головой. Двухлетний мальчик, впервые в жизни наевшийся досыта, задремал на одеялах.

Жевать что-либо у Кирша не было сил, и он решил вспомнить об обязанностях. С усилием поднявшись, воин направился к старейшинам. Те испуганно вскочили, начали униженно кланяться.

-Я Кирш сын Азиза! – Объявил он. – По воле победоносного полководца Бахман-хана я приехал в ваше ничтожное селение!

-Истину говорит благородный воин, - в один голос воскликнули старцы, – ничтожно наше селение перед ликом грозного Бахман-хана!

-С юга и с севера, с запада и с востока грозит опасность нашим границам.

-Да не допустят Великий Фируз-шах и Непобедимый Бахман-хан нашествия врагов на нашу, хранимую Светлыми Богами, землю!

-Посему, могучий и угодный Богам Бахман-хан, именем вручившего ему меч Фируз-шаха, требует, чтобы от каждого селения пришли люди для защиты границ от безбожных кочевников, коварных горцев и вероломных Парфян. Только высокая плотина удержит весенний разлив. Только сильное войско защитит страну от пожаров и разграбления.

-Всё так, - закивали старцы. – Но неспокойные границы далеко. В нашем селении живут мирные люди. Нет у нас оружия, чтобы выступить на защиту далёких окраин.

-Оружие своим воинам вручит могучий Бахман-хан. Отваге воины учатся в бою. Ваше селение должно послать в войско Бахман-хана десять пеших и пять конных воинов. Пусть у каждого из них будет всё, что нужно для дальнего похода в дважды десять дней.

-Смилуйся, о, могучий, - заголосили старцы, воздев руки, но Кирш не стал слушать их вопли. Он резко выдернул плеть и обрушил её на голову ближайшего старика.

-Молчать! Отступники! Молчать! Бунтовщики! Я ещё не всё сказал!

Старцы разом смолкли.

-Стрелу не остановить в полёте! Подданному не противоречить воле шах-ин-шаха! Через пять дней люди и кони должны быть готовы! Если, на обратном пути, я не найду их, то сяду в вашем селении с моими воинами и теми достойными поселянами, что всегда покорны воле шах-ин-шаха!

Не смея вопить, старцы молча воздевали руки, изображая отчаяние.

-Я сказал не всё! – жёстко остановил их Кирш. – Возле вашего селения, благородный Эрадж-хан, сын Фируз-шаха, лишился своего имущества.

-Мы не виноваты в этом! Не виноваты! – забыв о плети, в один голос завопили старцы. – Это злые духи…

-Злые духи, - веско оборвал их Кирш, - приходят вслед за злыми мыслями и злыми поступками. Вы, своим нечестием, подпустили злых духов к своему селению. Вам и отвечать за это. У Эрадж-хана погиб конь. Вы должны возместить ему утрату. И не забудьте! Ваш конь должен быть достоин сына повелителя нашей земли! Теперь я сказал всё. Ступайте!

Глядя вслед понуро удаляющимся старейшинам, Эрадж спросил:

-Отважный Кирш, сын Азиза, не слишком ли ты суров с этими, бедными поселянами?

Кирш опустился на одеяло, взял со скатерти чашку чая, отхлебнул, ответил уныло:

-Благородный царевич, не смотри на то, что снаружи. Зри то, что внутри. К нам приходили самые богатые люди этого селения. У каждого из них в сундуке лежит шёлковый халат. Каждый из них вкушает за обедом жирный плов. Тот хлеб, дыни и простоквашу, которые они по обычаю поднесли нам, как гостям селения, люди эти собрали со своих, нищих односельчан. Ни одна из тех монет, что ты, по милости своей заплатил им, не уйдёт дальше их карманов. Неужели ты думаешь, что воины нужны мне? Да всё моё имущество умещается в одной кибитке. Кибитка не дом, не поле. Но, заметь, не будь я суров, наше войско, защищающее покой и этих стариков тоже, не получила бы ни одного человека для пополнения своих рядов.

Впрочем, если ты не веришь мне, посмотри на мальчика, уснувшего рядом с тобой. Поверь, его отец не последний человек в этом селении. Он каждый день носит цветную одежду, толст и дороден, но единственный сын его – прозрачен от голода. Таковы богатые люди. Они любят только себя и свои деньги. Смотри-ка, благородный Эрадж-хан, а они нашли – таки достойного коня!

Эрадж повернул голову, посмотрел туда, куда указывал воин. Два мужчины, с двух сторон вели под уздцы молодого скакуна – пятилетку. Конь упирался, нервно переступая упругими, как струны, ногами, изгибал шею, по красоте, сравнимую разве что с лебединой. Сам он был соломенно-жёлтого, солнечного цвета. Спина, грива и хвост сияли как тёмное золото. На ногах же и у копыт шерсть светлела от золотого до белёсого, как выгоревшая трава.

При виде такой красоты, Эрадж встал, пошёл на встречу коню, как зачарованный. Он взял повод и, не коснувшись стремени, оказался в седле. Конь взвился, но, почувствовав руку опытного наездника, успокоился. Ничего больше не удерживало Эраджа в этом нищем селении. Ничего, кроме…

-Эй! Хозяйка! – властно позвал он. – Принеси девочку!

Женщина, чуть не в припрыжку выбежала из дому.

-Где ребёнок?!

-Господин, господин, - запричитала женщина, аж взвизгивая от волнения и страха. – Такого слабого младенца нельзя возить в седле! Слишком слабы его косточки! Они не выдержат такой тряски. А злой ветер? А жаркое солнце?

-Где ребёнок, женщина! Или ты думаешь оставить его себе?

-Нет, нет, господин, - женщина замахала руками. – У меня не хватает хлеба и молока даже для родного сына. Но, неужели, господин хочет смерти для своей звёздочки?!

-Я не понимаю тебя, женщина.

-Не слушайте её, пресветлый царевич, - вмешался муж. – Эта дура не знает, что говорит.

-Зато все знают, что у моего мужа нет сердца! – Выкрикнула женщина. – Господин, поверь, я желаю тебе и твоей спасительнице только добра! Такого маленького ребёнка нельзя везти быстро. Её нужно везти медленно, в повозке и под пологом! Господин может забрать дитя силой, но сама я его не отдам. Я не хочу стать виновницей гибели несчастного, невинного младенца!

-Не слушайте её, господин, - опять влез муж. – Эта женщина просто обленилась…

-Молчи, - оборвал его Эрадж. – Твоя жена мудрее тебя. Ты слушаешь меня, женщина?

-Да, пресветлый царевич.

-Сейчас я не буду забирать ребёнка, но, домчавшись до дома моего отца, я немедленно вышлю в ваше селение повозку, слуг и охрану. А, может быть, приеду и сам. Хорошо смотри за ребёнком.

-Да, да, господин, - глаза женщины сияли от счастья. – Я буду ходить за ней, как за любимой дочерью.

-Хорошо.

-Господин! – взвыл чайханщик. – Если моя жена будет ходить за младенцем, то кто станет делать домашнюю работу?! Не губи, господин, - он ухватился за сапог Эраджа и повис на нём.

Эрадж от души вытянул его камчой по спине. От удара, ноги у мужчины подкосились, руки разжались, и он сел в пыль у копыт солового коня.

-Это тебе в прибавку к двум золотым. Я ведь ещё должен тебе за донос.

-Нет, нет, пресветлый царевич, вы ничего не должны мне, залепетал хозяин плохо слушающимся языком.

-Тогда прочь с дороги! – Эражд щёлкнул плетью над крупом коня, искусно задев лишь кончики шерстинок на лошадиной шкуре. Понятливый скакун сорвался с места, полетел стрелой, выбивая равномерную дробь по жёсткой, высушенной солнцем, каменистой дороге.

Краем глаза, Эрадж ещё успел увидеть человека в растрёпанной, грязно-коричневой одежде. Он что-то кричал и бежал изо всех сил по деревенской улице. За ним, толпой, бежали такие же неопрятные, бедно одетые мужчины.

Картинка промелькнула и скрылась. Эрадж вырвался из тесных стен и кривых улочек. Широкая, свободная степь лежала перед ним.

Глава 2 Броня воина

Глава 2 Броня воина

Кто скажет, что прекрасной Найроби-ханум, с душой голубки тридцать пять лет? Безмятежностью полнятся её чёрные, ласковые глаза. Улыбка, подобная тихой заре упокоилась на устах. Нежный румянец сияет на прозрачной коже. Не зря любит повелитель кроткий взгляд своей третьей жены, её разумные, утишающие речи, умиротворённость, разлитую в её покоях

Но даже благое рождает зависть. Неярка красота Найроби, но она кажется вечной. Год, два, три восхищают глаз пламенно прекрасные, юные женщины гарема. Но и быстро отцветают они, превращаясь в озлобленных, сморщенных страшилищ. А Найроби, не споря ни с кем в красоте, всё так же прелестна и притягательна. И десть лет спустя, и двадцать.

Даже когда по наговору старшей жены шах-ин-шаха, рано увядшей Гулсанам, случилась беда с её старшим сыном, кроткая Найроби не проронила ни слезинки. Ни словом, не упрекнула она сурового супруга. Как всегда, с приветом и тихой радостью встретила его.

Только наивный может уверять, будто жёны шах-ин-шаха живут в гареме лишь для утехи повелителя. Нет. Каждая царская жена, - залог союза царя с вассальным княжеством. Она и заложница, и полномочный представитель, и дипломат и тайный агент.

Такова и Найроби. Только её оружие не подлость и интриги, а неувядающая красота, кроткий нрав и приятное шах-ин-шаху обхождение. Гарем полон рабынями и наложницами, но только Найроби все двадцать лет желанна своему господину, ибо прихоть тела – минутна, жажда же души, - вечна.

-Сын мой, Эрадж, почему ты не хочешь быть благоразумным? – на глазах у женщины слёзы. Только сыну дозволено видеть эту слабость матери. Слёзы уродуют. Никогда муж и слуги не должны видеть госпожу в неподобающем виде.

-Драгоценная моя мать, - осознание вины жжёт юношу пламенем стыда, но понимание, что пустые сожаления ещё никого не излечили, делает рёчь лёгкой, почти легкомысленной. – С вчерашней ночи я самый благоразумный человек во всём царстве.

Найроби не приняла лёгких слов:

-Сын мой, беда, случившаяся с тобой непоправима, но ведь ты всё-таки жив. И даже сможешь наслаждаться многими радостями…

-Милая моя мать, - остановил Эрадж женщину. – Такие слова только усугубляют мои страдания.

-А ты, сын мой, подумал, какие страдания причинил мне ты, твоим безрассудством? А ведь сердце моё болит не только твоим горем. Твой младший брат, Насим, тоже находится в опасности.

-Возлюбленная моя мать, - Эрадж крепко сжал безвольную руку женщины. – Поверь, я всем сердцем раскаиваюсь в своём легкомыслии. Поверь также, что вчера, заглянув в ещё мутные глаза брошенного младенца, я, как в зеркале, увидел в них, во всём уродстве, свои самонадеянность, себялюбие и ужаснулся. Милая моя мать я всей душой разделяю твою заботу обо мне и Насиме. Более того, я, кажется, нашёл верный путь к нашему спасению. В военном лагере Бахман-хана, тысяча тысяч воинов. Кто станет искать в этом море людей какого-то Эраджа? Пусть даже он и сын шах-ин-шаха. Стань маленьким, и враги потеряют тебя.

-Сын мой, на войне убивают, а простые воины гибнут чаще старшин.

-Это так, моя заботливая и осторожная мать. Но никто не губит воина, за то, что он крепко держит меч или метко пускает стрелы. Никто не льёт ему яд в чашу, и не метит кинжалом в спину.

-В этом ты прав, сын мой, - здравый смысл зазвучал в речи третьей жены шаха. – Тайные козни опаснее явных. Какое счастье, что ты услышал плачь ребёнка.

-Да, моя мать и я бы хотел…

-Привезти дитя сюда? Ты немедленно поедешь за ней.

-Да, я возьму повозку…

-Лучше моего верхового верблюда с паланкином. Ты рассказывал, что та женщина очень заботливо обращалась с ребёнком?

-Да, мама. И это смущает меня.

-Значит, нежность её предназначена не для младенца.

-Не для младенца? А для кого?

-Сын мой, - улыбнулась Найроби. – Как давно ты смотрелся в зеркало?

Эрадж задумался на мгновение, невесело рассмеялся:

-А почему бы нет? Даже мыши дозволено смотреть на солнце.

-Мышь слепнет от этого, сын мой, - серьёзно ответила сыну Найроби. – Впрочем, о девочке та женщина заботилась хорошо?

-Несомненно.

-Ну, и не огорчай добрую женщину. Пусть вместе с младенцем она сядет в одну из двух корзин.

-Но… - смутился Эрадж. – У той женщины есть муж и двухлетний сын.

-Не заботься об этом, сын мой, - успокоила его Найроби. – Тот, кто хочет, всегда найдёт способ добиться желаемого. Ты же, во избежание неожиданностей, посади во вторую корзину нашу милую Наргиз.

-Наргиз? Как я забыл сестрёнку – Наргиз! Я сейчас же бегу к ней!

-Тебе и следует поторопиться, сын мой. Не забудь взять двух воинов для охраны.

-Не двух, а трёх, о предусмотрительнейшая из матерей! Солончак и шакалы – свидетели. Больше совершать опрометчивые поступки я не намерен!

* * * * *

Четыре всадника, два запасных коня и женщина на верблюде под парчовым паланкином, - караван, прибывший в деревню, стал для её жителей целым событием.

Красавец – царевич умчался на золотом коне. Почти вслед за ним уехали воины. Кажется, всё закончилось. Поселяне судили и рядили: кому идти в поход? Долго ли глупая жена почтенного чайханщика будет носиться с приблудным ребёнком? И что случилось с благоразумной женщиной. Не она ли, громче всех кричала, когда в селении решали судьбу осиротевшей девочки, что нечего плодить и поощрять всяких побирушек? И вот, сама, носится с побирушкиным отродьем, как со своим, родным, любимым и желанным чадом!

Беспокоил благоразумных поселян и безродный сирота – Одил. Но с ним-то всем и всё было ясно. Смирится глупый мальчишка, и будет жить, как все.

И вот новость. Царевич вернулся за младенцем.

У чайханы путники спешились. Царевич первым коснулся земли. Скакун его сиял, как золото. Шкура барса покрывала конские бока. Поверх неё лежало седло из зелёного сафьяна, оббитое серебром. Зелёную же сбрую украшали серебряные бляшки с голубыми искорками бирюзы. С вежливым почтением благородный красавец помог сойти со спины лежащего верблюда молодой женщине в неяркой, но добротной, дорожной одежде. Спешившиеся воины из каравана, выгребали из корзин на верблюжьих боках, чувалы с ячменём, спеша подкормить коней перед обратной дорогой.

-Хозяин! Хозяин! – весело крикнул Эрадж. – Где сокровище, доверенное тебе? Я приехал за своей девочкой!

-Она здесь, пресветлый царевич, - юная жена чайханщика вышла из дому, держа ребёнка на руках. Женщина надела лучшие свои одежды, завернула дитя в белую, хлопковую ткань. Вид женщины рядом с царевичем, холодным ознобом отдался в её сердце, но, внешне, ничем не проявился.

-Приветствую тебя, достойная хозяйка, - поздоровался с ней Эрадж. – Я сдержал слово. Приехал сам. Я привёз дары: шёлк и бархат для тебя, одежду и сладости твоему трудолюбивому сыну. Кстати, где он?

-Гостит у бабушки, щедрый царевич, - нежно проворковала женщина. – Моя мать очень любит внука и всегда рада видеть его.

-Такая, родственная любовь, - похвальна. Но где же моя маленькая спасительница?

-Она у меня на руках, господин.

-Хорошо. Я уже начал бояться, что ты опять не захочешь расставаться с ней. Здорова ли она? Хорошо ли ела и спала?

-Наша маленькая звёздочка, господин, хорошо ела и хорошо спала, но в последнюю ночь…

-Что случилось в последнюю ночь, заботливая женщина?

-В последнюю ночь, господин, я уложила девочку и подошла к своему сыну, чтобы поправить одеяло. И девочка вдруг заплакала. Я взяла её на руки, и она замолчала. Утром же, она не захотела меня отпускать. Ради спокойствия маленькой госпожи, пресветлый царевич, я вынуждена была отослать сына к матери. Впрочем, мальчик так любит бабушку, что всегда рад погостить у неё. Думаю, господин, девочка не хочет расставаться со мной

-Да, это грустная весть, - согласился Эрадж, с трудом сохраняя наивное и печальное выражение лица. – Я скучаю по маленькой госпоже, и я не могу каждый день ездить в ваше селение, чтобы видеться с ней.

-Это правда, господин, - в глазах женщины даже заблестели слёзы. Ну, почему этот красавец никак не хочет понять её? Почему она должна всё разъяснять ему?! – Господин, я бы могла поехать вместе с девочкой. Бедное дитя так привязалось ко мне.

-Да, возможно это было бы правильным, - продолжал изображать наивность Эрадж. – Но, подумай, мудрая женщина, как я могу лишить сына материнской ласки, а мужа, - женской заботы?

-Мой сын любит бабушку и с радостью поживёт в её доме!

-А муж? – с грустным непониманием продолжал вопрошать Эрадж.

-Муж? – слёзы брызнули из глаз юной жены. Медленно и осторожно, чтобы не побеспокоить ребёнка, она опустилась на колени. – О, благородный царевич, сын великого и могучего Шах-ин-шаха, Оплота закона и Добродетели! Молю тебя о помощи и защите!

-О защите?

-Да, благословенный Эрадж-хан! Вопреки закону и обычаю, мой муж не защищает меня, верную супругу! Он меня бьёт и тиранит. Он морит голодом нашего, единственного сына! Он…

-Ложь! – не выдержал града обвинений чайханщик. – Ты лжёшь, нечестивая женщина! Ты ленива, прихотлива и расточительна! Ты…

-Довольно, почтенный хозяин, - остановил его Эрадж. – Если эта женщина так тебе неугодна, - уступи её мне. Вот золотой. Даже самая красивая рабыня на рынке не стоит дороже.

-Золотой?! – возмущённо завопил чайханщик, но, увидев, как его собеседник хлопнул себя по голенищу плетью, сбавил громкость. _ О, благородный Эрадж-хан, сын солнцеподобного Фируз-шаха, плохо же ты платишь мне за моё гостеприимство! Люди добрые! Честные поселяне! Скажите, есть ли закон, позволяющий богатому хану отбирать жену у бедного поселянина?!

-Так ты не согласен?!

-Нет! – твёрдо ответил чайханщик, косясь на плеть.

-Хорошо, - согласился с ним Эрадж. – Законы должны соблюдаться. Не так ли, почтенные и богобоязненные жители? А если это так, то скажите: кто судья в вашем селении?

-А зачем благородному Эрадж-хану судья, - насторожился чайханщик. И не напрасно.

-Видишь ли, о, недогадливый хозяин, - с вежливой невозмутимостью пояснил Эрадж, - согласно закону любое решение должно быть записано. Я хоть и юн, но предусмотрителен. Здесь, - он извлёк из пояса звенящий кошелёк и показал его свидетелям, - не золото. Здесь – серебро. Пять серебряных я уплачу судье за составление документа, и ещё по одному серебряному дам каждому свидетелю, который честно, без обмана, подтвердит, что ты дурно обращался со своей женой и морил голодом своего сына, заставляя его питаться подачками твоих гостей!

-Почтенные соседи! – взвыл чайханщик. – Слышали? Это же подлый подкуп! Принуждение к лжесвидетельству!

-Никакого принуждения, наивный хозяин, и никакого лжесвидетельства, я, как послушный сын своего отца, не потерплю! Лжесвидетельство – грех, за который виновные понесут кару в загробном мире. Такое же, как и за сокрытие истины! Впрочем, пока судья не пришёл, ты можешь изменить своё решение. Кажется, я предлагал тебе золотой?

-А зачем нам судья? – взмолился насмерть перепуганный чайханщик.

-А затем, наивный хозяин, что по закону, любая сделка тоже должна быть записана. С каждой сделки платится налог в казну щах-ин-шаха. Но, не беспокойся, о недоверчивый. Этот расход, я, в любом случае, возьму на себя. Кстати, кто тот почтенный муж с пышной, чёрной бородой, что спешит сюда?

-Судья! – застонал хозяин. – Ради Светлых богов, достойный царевич, не позорь меня перед соседями. Я согласен продать тебе мою негодную жену за твою цену.

-Ты перехитрил меня, - насмешливо ответил Эрадж. – Твоя негодная жена не стоит золотого, но, будь по-твоему. Раз я пообещал тебе эту цену, - ты её получишь. Приветствую тебя, почтенный и учёный хранитель законов, - обратился юноша к чернобородому судье.

-Мир и радость тебе, благородный Эражд-хан, - с достоинством ответил судья. – Ты звал меня и я здесь.

-Да, я звал тебя. Я хочу оформить сделку. Хозяин чайханы, не знаю его достойного имени, продаёт, в качестве служанки и кормилицы, свою жену…

-Малику, - влезла в мужской разговор женщина.

-Жену Малику. И, разумеется, даёт ей развод. Вот золотая монета, которую я вручаю ему при свидетелях. Все расходу на оформление сделки я беру на себя…

-Будь ты проклят, жадный шайтан! – попробовала наброситься на бывшего мужа Малика, но новый хозяин резко остановил её:

-Молчи, женщина и помни своё место! – Эрадж окинул гордым взглядом толпу растерянных поселян. Все ошалело прятали глаза. Лишь один житель ответил на взгляд – взглядом. Это был худой подросток лет пятнадцати, на вид. Одетый в чисто символическую от изношенности одежду, он, непонятно как, затесался в толпу взрослых мужчин. Ненависть в его взгляде удивила Эраджа, но не озаботила его. Ему ли бояться этого, вчерашнего ребёнка?

Потом составляли договор, потом собирались в дорогу. И мальчишка, с глазами полными лютой ненависти, растворился в толпе.

* * * * *

Обратный путь длился дольше пути в селение. Эрадж разрывался между двумя желаниями: заботой о ребёнке и стремлением поскорее вернуться в столицу. Стоило верблюду ускорить шаг, - корзины с женщинами начинали попрыгивать, и юноша тут же давал знак замедлить движение каравана. Но и медленное перемещение не успокаивало его. Он горячил коня, то вырываясь вперёд, то отставая, то отъезжая в сторону. Дорога свернула с открытой степи и нырнула в необозримое поле камыша. Суставчатые, зелёно-жёлтые стебли закрывали небо. С метёлок сыпались опушённые и колючие крошки семян.

Заросли таили опасность. Исстари здесь скрывались тяжёлые тигры и лёгкие леопарды. И ещё здесь прятались люди.

Свист, раздавшийся рядом с Эраджем, был столь высок, что почти не различался ухом человека. Но конь под царевичем вдруг изогнул шею и счастливо заржал. Эрадж натянул поводья, стремясь подчинить коня. Свист повторился, и скакун рванулся в сторону, на зов, в глубину зарослей. Жёсткая петля упала на плечи, выдёргивая наездника из седла. Правой рукой Эрадж вцепился в узду, не позволяя жеребцу умчаться, левой – стиснул волосяную верёвку аркана, борясь с удушающей петлёй.

Противник из камышей бросился на него с кинжалом. Эрадж едва успел подхватить плеть, свисающую у него с левого запястья, на ремешке и отбить удар ударом. Вслед за сыном падишаха через камыш, с визгом ломились воины.

Поняв, что не успевает, нападающий отпрянул в заросли, пытаясь скрыться. Плеть в руке врага, с резким хлопком, обвила его за щиколотку, сбила с ног.

Эрадж скинул с себя петлю аркана, усмирил золотого коня. Рядом воины крутили руки разбойнику. Тот извивался и визжал, как дикий кот, но никакая ярость, никакое бешенство, спасти его уже не могли. Противников было трое, он – один.

Вслед за всадниками на поляну с изломанным камышом, величественно выступил верблюд. Две женщины из двух корзин, с высоты его горбов, с ужасом и любопытством смотрели на схватку на земле.

Воины, наконец, справились с нападавшим. Двое завернули ему руки и поставили на колени. Третий, не торопясь, обнажил саблю, примерился к вывернутой в предельном напряжении шее разбойника.

-Одил?! – изумлённое восклицание Малики заставило Эраджа опустить глаза и взглянуть на того, кто только что хотел убить его. Эрадж взглянул и поразился юности пленника.

Два могучих воина с трудом удерживали тщедушного, безусого юнца, почти подростка в разорванной, дешёвой и грубой одежде. Подняв глаза, Эрадж встретил выжидающий взгляд воина с обнажённой саблей и, в знак отрицания, медленно покачал головой:

-Не спеши.

Сдавленный всхлип над головой заставил его бросить быстрый взгляд на женщин. Малика зажимала рот обеими руками и, с ужасом, смотрела на пленённого мальчика. Эрадж понял: служанка знает, но что?

Не торопясь, он подошел к пленнику так близко, что лицо того почти упёрлось в сафьяновые сапоги царевича, спросил без гнева:

-Безумец, знаешь ли ты, на кого обнажил кинжал?

-На вора!

Если бы мог, пленник выплюнул бы эти слова в лицо врагу вместе со слюной. Но плевать на сапоги было как-то не героично.

-Жадные волки! Хищные гиены! Вот вы кто! Вы не знаете никаких законов, кроме законов своей прихоти! У тебя целые табуны скакунов, но ты пожелал и забрал единственного коня у сироты! Тебе понадобилась женщина, и ты среди бела дня, при свидетелях, увёл её от законного мужа!

-Ты не прав, - перебил обличителя Эрадж. – Женщина сама захотела уйти от дурного мужа. Я лишь помог ей. Но закона я не нарушал. Что же касается коня, его дали мне старейшины твоей деревни. Я не знал, что это твой скакун.

-Ты – сын шаха! Тебе всё дозволено! Кто посмеет противиться тебе?! хищные волки! Кровожадные…

-Я спросил: это твой конь?

-Да! Мой!

-Хорошо, - Эрадж хлопнул плетью по голенищу, приказал воинам. – Посадите этого дерзкого на «его» коня и почтите самой крепкой верёвкой. Или даже его арканом. Он едет с нами.

Сдавленные всхлипы над головой Эраджа затихли. Теперь в глазах Малики ужас мешался с надеждой. Она знала, что царевич щедр и великодушен. Может быть, он захочет пощадить глупого сироту?

Воины скрутили пленнику локти, усадили в седло, связали ноги под брюхом коня. Дело было привычное, но небрежности не терпело. Повод золотого скакуна один из воинов зацепил за луку своего седла.

Чуть рисуясь, Эрадж легко вскочил в седло одного из запасных коней. Как всё-таки хорошо быть предусмотрительным! Караван вернулся на тропу и пошёл дальше, той же дорогой. Эрадж приблизился к верблюду с наездницами:

-Как чувствует себя наша звёздочка? – На щеках юноши пылал яркий румянец волнения, дыхание было неровным, сбитым, но в голосе звучала бесконечная забота, а в чёрных глазах светились нежность и ласка. Малика поспешно отёрла слёзы с глаз, ответила почтительно:

-Она открыла глазки, господин.

-Я хотел бы взять её.

-Нет, нет, господин, - чуть не заквохтала кормилица.

-Малика, - в голосе юноши зазвучал укор.

-Эрадж-хан, - заговорила из другой корзины Наргиз. – Такие, маленькие дети должны знать только одни руки. Даже взгляд может повредить им.

-Если так говорит Наргиз-ханум, мне остаётся только повиноваться. Но, неужели даже взгляд на лицо моей спасительницы запретен для меня?

Малика метнула растерянный взгляд в сторону соседки. Приветливая и невозмутимая, та с улыбкой обратилась к кормилице:

-Малика-джан, дозволим ли мы взглянуть отважному Эрадж-хану, победителю разбойников, на нежный лик Олдуз-джан?

-Только на лицо и только взглянуть, госпожа. Но, госпожа, не будьте столь суровы к вашему любящему и заботливому брату. Сейчас, восседая на раскачивающемся верблюде, я не хотела бы выпускать из рук доверенное мне дитя. Но на твёрдой земле, в лёгкой тени полога или под сенью ветвей никто не запретит мужественному Эражд-хану взять на руки его спасительницу, - проговаривая всё это, Малика отодвинула легчайшую вуаль с лица девочки.

-Как посветлело её лицо, - удивился Эрадж. – Там, на солончаке, оно было жёлтым и сморщенным.

-Сейчас на лице юной Олдуз лежит печать покоя и довольства, а раньше на нём оставили след скудность и лишения, господин.

-И глаза её стали ярче блестеть.

-Разум просыпается в них, господин.

-Такие, светлые глаза в наших землях большая редкость.

-Светлые волосы тоже редкость, господин.

-В младенчестве? Не редкость. Говорят, в младенчестве мои волосы тоже были белые.

-Не может быть, господин! – удивлённо воскликнула Малика.

-Я сам этому не верю, - весело согласился Эрадж. – Но скажи, почтенная Малика, откуда в вашем селении появилась девочка со столь светлыми глазами?

-Не правда, господин, - от чего-то испугалась кормилица. – Это дитя не из нашего селения.

-Малика-джан, - в голосе Эраджа прозвучал укор. – Когда я впервые переступил порог чайханы и попросил накормить несчастное дитя, не ты ли кричала, что мне незачем было подбирать девчонку? Заметь, тогда даже я не знал, кто этот младенец.

-Господин, - прошептала Малика. – Это была приблудная женщина…

История действительно произошла тёмная и страшная. Однажды, как бы из неоткуда, в селение пришла женщина. Одета она была в нездешние одежды. Измождённая, измученная, с крошечным ребёнком на руках, она, однако, никого и ни о чём не просила. Лишь пила воду из арыка и с пальца, как ягнёнка, поила водой дитя. Молоко у неё пропало из-за тягот пути.

Пришлая женщина села на краю селения, под деревом и разложила на старом плаще гадальные кости, какие-то мешочки, бубен и металлическое зеркало.

Сперва поселяне смотрели на неё с удивлением и любопытством. Потом одна из женщин о чём-то спросила её. Пришелица ответила, и вопрошающая, в испуге, побежала прочь. Потом любопытная шепталась с соседками и говорила, что женщина с младенцем, - ведьма, так как видит всё и всех насквозь. Любопытные женщины потянулись к околице. Кто-то нёс хлеб, кто-то чашку молока, кто-то свежий творог. Каждая хозяйка хотела что-то узнать, и каждая получила ответ на свой вопрос.

Весть о пришлой гадалке быстро дошла до деревенского жреца и разозлила его. Боги и духи, лечение и гадание в этой деревне были его уделом. Жрец быстро обежал богатые дома, собрал местную знать. Среди бела дня все остальные мужчины работали в поле.

Жрец вопил, завывал, кричал, что пришлая ведьма загубит урожай, сглазит скот и приведёт в селение моровую язву. Он же первым набросился на пришелицу и стал бить её посохом…

Они не хотели убивать. Они хотели только, чтобы гадалка ушла и никогда больше не возвращалась. Но, то ли женщина оказалась слишком слаба, то ли кто-то из сытых, сильных мужчин не рассчитал удара…

Никто не знал, что делать с ребёнком. Господин знает, что случайное убийство взрослого, тем более женщины, можно замолить, но убийства младенца Светлые Боги не прощают…

Пауза затягивалась.

-Жрец в селении – большой человек, - попыталась оправдаться Малика. – И потом, та женщина действительно была ведьмой. Она отказалась говорить с мужчинами! Она сказала, что если у них есть дело до неё, пусть передадут просьбу через жену, сестру или другую родственницу. Так делают только очень сильные ведьмы! И ещё, господин, - в глазах Малики стоял неподдельный ужас, а голос сошёл на шёпот. – Она не была нищей! На теле у неё нашли кожаные ремни и кожаные браслеты с нашитыми на них фигурками золотых коней!

-То есть, - Эрадж сам невольно понизил голос. – Что это была дикая женщина? Женщина – воин? Но тогда почему она не защищалась? Обессилела после трудного пути? Боялась за младенца? А, может быть, надеялась, что её просто прогонят?

-Женщин – воинов давно нет, - негромко заметила Наргиз. – Их царство разгромлено ещё вашим дедом, царевич.

-Мало ли места в широкой степи, каменистых горах, непроходимых лесах и бескрайних зарослях камыша? А ведь есть ещё пустыни и солончаки, - ответил сестре Эрадж, чувствуя, как опять подползает к его сердцу тоска. Только тот, кто сам обездолен, поймёт горе другого. И всё-таки Боги милосерднее людей. Дитя, по их милости, ещё не осознаёт своей беды.

Ставя в разговоре точку, Эрадж придержал коня, отставая от верблюда. Не стоит спешить с расспросами. Если Малика вспомнит что-нибудь ещё, - она сама поспешит с рассказом. Таковы все женщины.

Пленник наблюдал происходящее, и уныние его нарастало. Воины интересовались им не больше, чем каким-нибудь предметом, который не должен пропасть. Едет между ними связанный пленник, - значит всё в порядке. Царевич любезничает с женщинами. О чём они говорят, юноша не слышит, но видит жесты и улыбки. Холёному красавцу тоже нет до него никакого дела. А Малика вон так и играет глазами, так и плетёт кружево улыбок. Мужа бросила, сына оставила, лишь бы ухватиться за плащ чужой щедрости.

Колени пленника сжимают конские бока, чувствуя игру мышц под атласной кожей. Глаза скакуна блестят, дыхание по-особому глубокое. Конь рад, что хозяин с ним. И не понимает, глупый, что это не на долго. Или… может быть, царевич пожалеет сироту? Пожалел же он брошенного младенца, пожалел же глупую и хитрую Малику? Может быть, он отпустит пленника? Но, тогда придётся расстаться с конём. Одил чуть не застонал от тоски.

Царевич закончил беседу, придержал коня. Некоторое время он ехал рядом с пленником, в задумчивости глядя перед собой. Спросил вдруг:

-Скажи, безумец, как ты воспитывал коня? Он гибок, как финикийская танцовщица.

-Я кормил его считанным зерном.

-Считанным зерном?

-Да, как туранцы. Они кормят своих скакунов зерном с войлока, и пока голодный конь не соберёт все зёрна, - на траву его не пускают. Я хотел, чтобы мой конь был особенный.

-Твой конь, - особенный

Благодушие собеседника, подтолкнули пленника:

-Великодушный царевич, отпусти меня. Клянусь самым дорогим, в помрачении ума я обнажил свой кинжал. Этот конь, - всё, что у меня есть. Я сирота. С семи лет я работаю на чужих людей. Пять лет, я работал за жеребёнка, и ещё пять лет растил его! Он для меня всё!

-Скажи, юноша, - остановил его Эрадж. – Что бы ты сделал, если бы сумел тогда увести коня?

-Ушёл бы в разбойники! - с вызовом ответил собеседник.

Воин, державший повод золотого скакуна, хмыкнул, но Эрадж и бровью не повёл.

-А что бы ты сделал, если бы я вернул тебе коня и свободу?

Юноша смутился, опустил глаза:

-Вернулся бы в родную деревню.

-Ну что ж, - философски подвёл итог Эрадж. – Проще было бы отрубить тебе голову там, в камышах. Конь и свобода для тебя одинаково бесполезны.

-Но почему?! Неужели у тебя нет ни капли жалости?! Что я для тебя?! Что для тебя этот конь?! Ты подобрал дочь побродяжки, вступился за Малику! – возмущение юноши несправедливостью мира вызвало смех у Эраджа. Воины, ехавшие рядом, поспешили рассмеяться вслед за царевичем.

-Что я сказал смешного?

-Ты? Ничего. Мне смешно, ибо я узрел, как внимателен обычный человек к своим бедам и как равнодушен к бедам других. И ещё мне смешна твоя глупость. Скажи о, недальновидный, кто отнял у тебя коня, прежде чем отдать его мне?

-Мой хозяин.

-У него есть свои лошади?

-Да, у него два косяка по сорок кобылиц.

-Вот видишь, а отдал он твоего коня. И если ты вернёшься в селение, он отдаст его ещё раз. Разве не так?

Звуки застряли в раскрытом рте ошеломлённого пленника, но Эрадж не ждал от него ответа. Он продолжал:

-Тебе нельзя ехать к разбойникам. Они убьют тебя и заберут коня. Тебе нельзя возвращаться в селение. Там коня у тебя рано или поздно отнимут. У тебя есть только один путь.

На границах царства неспокойно. Враги точат мечи, вострят стрелы. Я не хочу, чтобы чужие кони топтали посевы, жгли города и селения, рубили и полонили их жителей. Поэтому сегодня я поеду к непобедимому Бахман-хану, и попрошу его принять меня в войско. Я разрешаю тебе последовать за мной.

-Воевать? – Возмутился подросток. - Я не хочу. Я мирный поселянин. Пусть воюют князья, пусть воюют ханы. Я – маленький человек. Я не буду воевать!

-Саади, - перебил пленника Эрадж, обращаясь к воину. –Сними с него верёвки и пусть убирается на все четыре стороны со своим конём. Он мне надоел.

Ни мгновения не промедлив, воин развязал путы на руках пленника.

-Но что я сказал?!

-Ты? – во взгляде собеседника юноша увидел неприкрытое презрение. –Ты жесток. Ты видишь только свои несчастья, но несчастья людей, по головам которых, может быть, завтра пройдёт конница кочевников, тебя не заботят. Ты глуп. Ты не видишь пропасти бедствий, даже если она у тебя под ногами. И ещё ты груб и самонадеян, ибо отталкиваешь руку помощи.

В главном же ты прав. Мне нет разницы: обезглавить тебя здесь, передать в городе в руки палача или отпустить. И, поскольку я не столь безжалостен, как ты, то я выбрал последнее.

* * * * *

Маленький караван не спеша и размеренно шёл к городу. Одил распутал свои ноги под брюхом коня и задумался: куда ехать? В деревню? А кто его там ждёт? К разбойникам? Глупо. Куда глаза глядят? Зачем? Вспомнилось, как в селении Малика искала повод, лишь бы зацепиться за добродушного гостя. Неужели он, Одил, глупее женщины? Разве царевич сказал ему: ступай прочь? Нет, он только отпустил пленника на все четыре стороны. Он сердился. Но ведь он – царский сын и не привык уговаривать непонятливых простолюдинов.

Шевельнув поводьями, Одил послал коня вслед за уходящим караваном, догнал, пристроился с краю, но так, чтобы его все видели. Юноша искренне гордился тем, что сам сделал свой выбор.

Только у ворот столицы, Эрадж соизволил заметить спутника, спросил:

-Как твоё имя, юноша?

-Одил.

-Следуй за мной, Одил.

Караван скрылся в городских воротах, а два всадника, вдоль стены, понеслись в степь, к лагерю отважного и непобедимого Бахман-хана.

Золотой скакун легко бы обошёл простого коня Эраджа, и Одилу приходилось сдерживать своего любимца. Поднявшись на вершину очередного холма, Эрадж резко остановил коня, спрыгнул с него на землю.

-На колени, безумец! Немедленно на колени!

Одил тоже спешился, и, вслед за царевичем, упал ничком в пыль. По дороге, от лагеря к городу, быстро двигался большой отряд нарядных воинов. Не опуская глаз на коленопреклонённых путников, они проскакали мимо, в город.

Эрадж поднялся, глядя вслед отряду, отряхнул пыль, яростно сплюнул, спросил у Одила:

-Что смотришь? Поехали!

-Кто это был? – недоумённо спросил Одил, уже сидя в седле.

-Мой брат, Тахир-заде, объявленный наследник Фируз-шаха.

-И ты должен падать перед ним на колени, как простой подданный?

Эрадж рассмеялся, пряча за смехом некстати выглянувшую ненависть:

-Нет, не должен. Я не хотел, чтобы он узнал меня сейчас.

Некоторое время они ехали молча. Уже перед самым лагерем, Одил не удержался, спросил:

-О, великодушный царевич, скажи: зачем я тебе нужен?

-Я иду на войну, - со странной усмешкой ответил Эрадж.

-Это так.

-На войне убивают, - пояснил царевич и добавил. – А я не хочу быть убитым. Понимаешь?

-Нет.

Эрадж придержал коня, сказал, глядя в глаза спутнику:

-О, наивный Одил, запомни: лучшие доспехи воина – его друзья. Будь рядом со мной десяток таких, бешенных, как ты, я бы не побоялся и своего брата.

Глава 3 Свадьба

Глава 3 Свадьба

Бахман-хан встретил гостей не слишком приветливо. Только-только от него уехал наследный царевич Тахир-заде. Юноша готовился к борьбе за трон и жаждал бранной славы. Бахман-хану было о чём задуматься. Для ублажения гневной царицы Гулсанам, царевича следовало поставить для начала во главе десяти тысяч воинов, а потом возвысить до положения командующего правого крыла войска. Не легко сразу определить, которого из десяти тёмников поставить под начало честолюбивого хана. Не каждый командир сумеет, притворяясь покорным исполнителем, исподволь управлять балованным наследником и, одновременно, сохранять верность ему, Бахман-хану. И вот, когда печень полководца и без того почернела от забот и огорчений, в лагерь приезжает опальный Эрадж-хан. Придётся принять и его.

Царевич приехал не один. Свита его состояла из безусого, худого оборванца, почти отрока, на скакуне, достойном конюшен самого Шах-ин-шаха. Конь под царевичем был не в пример скромнее и проще.

Одного взгляда на четвероногого красавца оказалось достаточно, чтобы Бахман-хан, забыв все свои заботы и огорчения, погрузился в упоительное созерцание наивысшего совершенства. Конь переступал на месте, словно пританцовывал. Шерсть животного лоснилась и, казалось, что он отлит из чистого золота. Короткий корпус, широкий круп, косые лопатки, - все стати коня отличались безупречностью. Дорогая сбруя на жеребце была подобна дорогой оправе бесценного бриллианта.

Всадники спешились и конь, изогнув шею, положил свою небольшую, аккуратную голову на плечо юнцу, лукаво поблёскивая карими глазами. Гибкость шеи коня породила в сердце завзятого лошадника сладостный восторг. Из мыслей же осталось одно любопытство.

-Прекрасный скакун, не правда ли отважный Бахман-хан. Да будет долог твой век и удачны походы. Такой конь, - истинная услада для глаз благородного мужа. – В силу своего происхождения, Эрадж мог позволить себе первым заговорить с грозным полководцем

-Пусть удача не обходит и тебя, вежливый Эрадж-хан, ответил полководец, вспомнив, кстати, что собеседник его не только опальный сын шах-ин-шаха, но и желанный сын благородной Найроби-ханум, третьей и любимой жены повелителя. Пожалуй, не стоит быть слишком суровым к несчастному юноше. – Конь твоего спутника воистину прекрасен и совершенен. Не иначе Светлые Боги отлили его из лучшего золота на пламени солнца.

Никогда не начинай разговор с главного, - гласило одно из правил придворного этикета. Но и пустых речей произносить не следовало. Полководец очарован конём. От этого и следует отталкиваться. Эрадж улыбнулся:

-Уверяю вас, непобедимый Бахман-хан, хозяин этого коня заслуживает не меньшего внимания. Вопреки молодости и неопытности, он, всего за пять лет, сумел вырастить из хилого жеребёнка, красавца, подобного скакунам из сказки.

-Если это так, благородный царевич, то, безусловно, юноша заслуживает внимания и уважения, - с одобрением согласился мужчина, наблюдая, как безусый юнец гладит чёлку, ластящегося к нему коня, и растерянно переводит взгляд с одного говорящего на другого.

-Поэтому я и пришёл за помощью к тебе, могучий и прямодушный Бахман-хан, - продолжал гнуть свою линию Эрадж. – Золотой скакун – единственное достояние этого сироты. Алчные и неправедные люди уже пытались похитить коня, обобрав, обделённого судьбой юношу. Я прошу тебя, отважный и справедливый, прими сироту и его достояние под свою руку. Никто не посмеет отнять коня у воина великого и непобедимого Бахман-хана.

Просьба высказана. Бахман-хан с достоинством посмотрел на царевича, на золотого коня, на его владельца, кивнул:

-Да будет так. Я принимаю этого всадника в ряды своего войска и дарую ему свою защиту, как и всякому смелому воину.

-А вместе с ним, прими и меня. Я не могу похвастаться умением из негодного жеребёнка вырастить сказочного коня, но на охоте, моя стрела ни разу не пролетела мимо дичи.

От такого поворота событий Бахман-хан опешил, но быстро справился со своими чувствами. Опытный полководец неплохо владел и наукой придворной беседы:

-Всё так, благородный Эрадж-хан, - начал он с согласия строить отказ. – Про меткость твоих стрел ходят легенды, но…

Эрадж невольно напрягся, предчувствуя, что слова, которые скажет Бахман-хан сейчас, - погребут навечно все его надежды.

-… Будь ты сиротой (да хранят нас всех Светлые Боги от такого несчастья), я бы с радостью принял тебя в своё войско. Тот, кто на скаку попадает в вёрткого джейрана, - не промахнётся и по злобному кочевнику. Но твой отец – Фируз-шах, подобный бриллианту в короне неба, - повелитель нашей земли и мой командир. Без его согласия я не могу принять тебя даже рядовым.

Радостная улыбка на лице собеседника, опять напомнила бывалому воину, что перед ним не просто один из множества царевичей, но сын благоразумной Найроби-ханум. Единственной из жён падишаха, умеющей кротко принять любой удар судьбы, не отступив при этом ни на пол шага.

-Благодарю за милостивое согласие, о великодушный Бахман-хан. Ты сказал своё честное и справедливое слово. И когда мой великий отец благословит меня на ратный подвиг, я приду, чтобы встать в ряды простых воинов твоего войска!

Что оставалось делать Бахман хану? Только подтвердить свои слова:

-Да, хитроумнейший царевич, так я сказал. Твоего спутника я принимаю в войско сейчас же и безо всяких условий. Ты же должен вернуться в столицу и получить согласие нашего повелителя.

-В таком случае, мне не стоит медлить. Как раз сегодня наш всеславный и законолюбивый повелитель принимает просьбы и судит свои подданных сам. Прощайте же, дальновидный Бахман-хан. Я вернусь.

По привычке, Эрадж хотел, не медля, вскочить в седло, но встретился с растерянным взглядом Одила, удержался от этой вольности, сказал:

-Будь спокоен, отважный юноша. Сейчас я расстаюсь с тобой, но не на долго. Скоро, в одном строю, мы выступим против врагов нашего государства и обратим их в бегство. А пока: прощай.

Давно Бахман-хан не провожал никого таким долгим взглядом. Впервые захотел, чтобы юноша, которому он отказал, вернулся назад.

Конь стелился по земле. Всадник беспощадно гнал его. Времени оставалось немного ещё и потому, что Эраджу хотелось посмотреть на девочку. Что с ней? Как она? Всадник пролетел через ворота, галопом пронёсся по городу. У ворот дворца Эрадж бросил поводья слуге – конюху. Коня следовало ещё выводить, дать ему остыть. Царевич бегом помчался через переходы залов, коридоров, внутренних двориков, на женскую половину.

Остановил его перед дверью в покои третьей жены Шах-ин шаха евнух Бактр, за учёность носивший титул Мирзы. Едва тронув царевича за плечо, он пропищал неестественно высоким голосом: «Не торопись, пресветлый господин. Ваша достойная мать и моя госпожа не может выйти к вам сейчас. Она принимает вторую и пятую жён милостивого шах ин шаха. Зная, что вы непременно захотите увидеть её, она попросила меня побеседовать с вами»

Эрадж коснулся рукой лба в знак почтения, ответил: « Я весь во внимании, высокомудрый Бактр-Мирза» – иначе с этим рабом он никогда не разговаривал. Вопреки низкому происхождению, Бактр-Мирза – иноземный раб и кастрат, - был самым умным и самым доверенным из слуг Найроби – ханум. В столицу он приехал с, тогда ещё невестой и княжной, юной Найроби из отцовского дома, как часть её приданного. При личном дворе третьей жены Шах-ин-шаха, Бактр-мирза исполнял роль премьер министра (первого визиря). Любое непочтение в беседе с ним, выглядело бы просто неуместным.

Мирза увлёк Эраджа, одновременно поведав о неприятной новости. Возник слух, что царевич, Эрадж хан, под тяжестью постигшего его несчастья повредился в уме и стал опасен. Сегодня, позоря гарем своего отца и повелителя, он привёл в него какую-то блудницу, а завтра может поднять руку на кого-нибудь. Безумец не владеет ни своими поступками, ни своими мыслями.

Некоторое время длилось молчание. Эрадж обдумал новость, спросил:

-Скажи, почтенный Бактр-мирза, Малику называют блудницей, потому, что у неё ребёнок на руках?

-Нет, Эрадж-хан. Про ребёнка при дворе пока не говорят. Наверно его ещё не заметили. Малику-ханум назвали столь оскорбительно, только потому, что хотели унизить тебя и твою мать.

-Это хорошая весть, Бактр-мирза. Думаю, стоит приготовить носилки.

-Я знал, что Эрадж-хан примет верное решение, - одобрил его слова евнух. – Носилки уже готовы. Эрадж –хан прикажет собрать в путь женщину и девочку?

-Да, - глаза Эраджа блуждали вслед за мыслями, оценивая обстоятельства дела. Поистине, ему предстояло совершить чудо изворотливости. Ну и что? Девочку он всё равно не бросит, иначе, что стоят все его клятвы звёздному небу? Что стоит его честь?!

Сборы Малике не понравились. Она устала. Она желала отдохнуть и насладиться ново обретенной роскошью. Вслух свои желания женщина не озвучила и, как обычно, завела нытьё о нежном здоровье ребёнка: «О, прекрасный царевич, как жестоки твои слуги. Крошечная госпожа Олдуз-ханум…» Но Эраджу сейчас не было дела до её желаний. Он спросил о главном: «Женщина, у тебя нет плотного плаща?» Малика растерялась и не ответила сразу. Эрадж повторил свой вопрос Бактру: «Почтенный мирза, вели, чтобы сию минуту слуги нашли и принесли одеяние, способное скрыть не только кормилицу, но и дитя у неё на руках»

Евнух молча сделал знак присутствующей здесь же служанке: «Исполняй!»

-Господин, - опять заныла Малика. – Младенец…

-Женщина, - перебил её Эрадж. – Не так давно, ты изо всех сил старалась оседлать скакуна удачи. Ты преуспела, но не забывай: скакун под тобой очень и очень своенравен. Сейчас этот конь, оборвав удила, решил скинуть тебя. Крепко держись за гриву, если не хочешь погибнуть под его копытами, не вкусив сладких плодов своего хитроумия. Знай, женщина, смерть гораздо ближе, чем ты думаешь. Не утомляй меня. Я сам знаю, что сейчас нужно нежной Олдуз-э-Диль–джан (Звезде Сердца).

Жёстокие слова и гневный блеск глаз господина усмирили Малику. Не так уж она была глупа и самонадеянна, чтобы в первый же день затеять спор с царевичем. Она безропотно позволила накинуть на себя поверх всех одеяний ещё и глухое покрывало до земли. Села в носилки.

-Следуйте за мной и не отставайте, - приказал носильщикам Эрадж. – Мы идём на дворцовую площадь.

День приёма просьб близился к завершению. Кроме царедворцев, слуг, охраны и толпы любопытных, на площади оставалось не более десятка просителей. Решительно и бесцеремонно Эрадж раздвинули их и по ковру, на который до него никто не осмелился ступить, подошёл к подножию трона. Резко вздохнув, он упал на колени и, со стонами, терзая одежду, пополз по ступеням вверх, к Фируз-шаху: «Милости и милосердия!»

Фируз-шах испугался. Ему уже донесли, что царевич вернулся с охоты с помутившимся рассудком. Но вокруг было слишком много свидетелей. Как все толковые правители, Фируз-шах умел соблюсти приличия на глазах у простонародья. Поэтому он спросил у неожиданного просителя, как того требовал обычай:

-Мы внимаем тебе, несчастный! Возложи свои печали к подножию нашей справедливости!

-Тёмные духи преследуют меня, о Свет Солнца и Сияние Луны! Светлые же Боги отвернулись от несчастного Эраджа! Только чистая жертва вернёт их благоволение! Господин и Повелитель! Позволь мне жениться! Брак – наиболее угодная жертва в глазах законолюбивых, Светлых Богов!

-Повелитель! – зашептали советники - визири в оба уха государю. – Твои глаза правдивее чужих слов. Царевич поистине безумен!

Как родичи царицы Гулсанам они были рады унижению соперников своей родственницы.

-Вижу! – оборвал их Фируз-шах.

-Народ волнуется, - пропел третий визирь. И это тоже было правдой. Потому-то, вопреки советчикам, Шах-ин-шах решил подыграть безумцу, успокоив его обещаниями.

-Чтить Светлых Богов – благо! – провозгласил он громко, на всю площадь. – Но кто твоя невеста? Достойна ли она моего сына?

Эрадж не смутился:

-Великий и могучий Фируз-шах, гроза врагов и защита подданных! Моя невеста чиста даже в помыслах! Она невинна, как младенец. Это подтвердит любой, взглянувший на её лицо.

-Пусть же она предстанет перед Нами, - поддержал сына шах-ин-шах. Слуги, не наступая на ковровую дорожку, внесли и поставили у подножия трона носилки с паланкином, вывели женщину в глухом, бесформенном одеянии.

-Откройте ей лицо, - велел Фируз-шах, но Эрадж, вопреки обычаю, перебил отца:

-Нет, благочестивый Фируз-шах, не совершай столь гнусного надругательства! Нельзя открыть прилюдно лицо женщины, не опозорив её.

Толпа одобрительно загудела, а Эрадж продолжал:

-Только взгляд отца, взгляд мужа и взгляд сына не оскорбляют женской чести. Ты государь – отец всех подданных! На твой суд я передаю свою невесту. Остальные же мужи вокруг тебя, из уважения к обычаю, должны зажмуриться и прикрыть лица широкими рукавами их халатов.

Одобрительный гул в толпе и снисходительная усмешка, пробежавшая по устам первого визиря царства, ободрили шах-ин шаха. Именно этот муж, двоюродный дядя Великой царицы, недавно убеждал Фируз-шаха, что женщину, да ещё и с младенцем на руках, невесть где подобранную царевичем, никак нельзя назвать невинной.

-Мы слушаем твой совет, мудрый Визирь, - обратился шах к советнику.

-О, Владыка, равный солнцу и затмевающий луну, - с достоинством ответил тот. – Твой сын и подданный влюбился. Это, несомненно, - визирь умело плёл словесные петли, примеряя их к горлу неугодного царевича. – Он не может незамутнённым взором оценить пленившую его женщину. В этом влюблённые подобны безумцам. Следует, я думаю, не раздражать несчастного и выполнить его просьбу. Разумеется, приличия должны быть соблюдены. Все присутствующие здесь мужи, кроме справедливейшего из судей шах-ин-шаха, должны закрыть глаза и лица. Негоже знатным мужам прилюдно попирать законы и оскорблять женскую честь. Мудрый же и справедливый Фируз шах взглянет на женское лицо и вынесет свой приговор.

-Мы принимаем твой совет, мудрый Визирь и приказываем всем мужчинам закрыть глаза и лица, - сказал Фируз-шах и сделал знак осторожности старшему евнуху-телохранителю.

Все мужчины на площади закрыли лица. Эрадж подвёл Малику к трону, распахнул её верхнее одеяние, но, вместо того, чтобы снять фату с лица женщины, взял у неё с рук младенца. Нежно и бережно он поднёс дитя к отцовскому трону, и, откинув вуаль с лица крошки, спросил с мольбой:

-Великий, могучий и справедливый Фируз-шах, разве она не чиста и невинна, как капля росы, упавшая с неба на лепестки розы?

Шах удивился, почти растерялся:

-И это твоя невеста?

-Да, благочестивый Фируз-шах. Сердце моё принадлежит ей. Эта дева, - самое обездоленное существо в твоей процветающей державе. Как муж, я стану её защитой и опорой. Такая жертва не может не умилостивить Светлых Богов. Признай же, справедливейший и проницательнейший: эта дева невинна. Невинна, как младенец.

-В этом не может быть даже сомнения, - медленно, как бы в раздумье, ответил тронутый шах, сыну. – Пусть слышат все: дева невинна, как младенец! Брак моего сына, - жертва, угодная Светлым Богам! Но, Эрадж-хан, как ты думаешь жить с ней? Кому, кроме себя доверишь своё сокровище?

-По обычаю, великий и могучий Фируз-шах, сын приводит жену в дом отца под руку своей матери. И в этом заключается моя вторая просьба. Пусть моей матери, добрейшей и чистейшей Найроби-ханум, будет дозволенно принять невестку под свою опеку. Тогда, и десять лет спустя, я буду уверен в непорочности моей жены так же, как уверен в этом и сейчас.

-Пусть будет так, - согласился Фируз-шах, даже не спросив предварительно традиционного совета визирей. Дело домашнее и любые советы здесь излишни. – Мы позволяем тебе и твоей супруге жить под опекой кроткой и добродетельной Найроби-ханум. Закрывай лик своей невесты, Эражд-хан и пусть мои приближенные откроют свои глаза.

Поспешно передав дитя кормилице, Эрадж накрыл женщину с ношей покрывалом, чем вызвал милостивую улыбку на лице шаха. Советчики солгали, и государь был рад этому. Его сын, к радости нежной Найроби-ханум вполне разумен, если так бережёт свою будущую жену от недоброго глаза. Кстати, вспомнилась хану, смертная тоска в глазах любимой жены, когда, не обретя, она потеряла долгожданную дочь. Девочка родилась мёртвой. И в толпе, кажется, утирают слёзы умиления.

-Ступай же, Эрадж-хан и открой дорогу для других просителей, - сказал государь милостиво.

-У меня есть третья просьба, о, отважный Фируз-шах, покоритель царей и царств! – Сказал вдруг Эрадж с неожиданной дерзостью. Во взгляде, который он бросил на отца от подножия трона, отразился холодный блеск отваги.

-Светлейшие Боги – свидетели! – возмутился шах. – Не слишком ли много просьб за раз?!

-Клянусь светом солнца в моих глазах, - гордо ответил Эрадж. – Это моя последняя просьба к шах-ин-шаху! Вне зависимости от того, почтит её государь своим вниманием или отвергнет.

Придворные мерили дерзкого царевича недобрыми взглядами. Большинство их, были из стана Гулсанам, юноша – из стана Найроби. Межплеменная вражда, сжавшись, в безопасное для державы соперничество жён, выплёскивалась сейчас пустопорожней сварой у подножия трона. Ненависть эту сдерживал сейчас даже не государь, а зрители. Ни один хан или князь не унизился бы до драки на глазах у простонародья.

-Что скажут визири? – спросил шах-ин-шах. – Что посоветуют нам?

-Три просьбы дозволены законом и обычаем, о, повелитель, равный солнцу, - с неодобрением к просителю ответил первый визирь.

-Говори же, ненасытный, - почти прошипел от негодования верховный судья. – Время милостей шах-ин-шаха истекает.

-Великий, могучий и непобедимый шах-ин-шах! – громко, на всю площадь воскликнул Эрадж. – Двадцать лет я прожил в покое и благополучии, под защитой твоей могучей длани. Вчера же мой покой был разрушен. Я узнал, что есть злодеи, жаждущие сокрушить твоё благодетельное всемогущество! Со всех сторон грозят враги великому царству. На севере и востоке зашевелились кочевники. На юге коварные горцы, как всегда жаждут доли в нашем благополучии. На западе к нашим границам уже тянут свои хищные когти могучее царство Рум и Великая Парфия.

О могущественный и мудрый шах-ин-шах, чья слава подобно солнцу ослепляет врагов и согревает подданных, позволь мне, ничтожному, встать в ряды сто тысячного войска отважного Бахман-хана. Позволь копьём, мечом и стрелой разить врагов твоего царства. Позволь добыть славу для моего имени, ибо кроме меня это некому больше сделать.

Толпа на площади одобрительно гудела. Простолюдинам любы отвага и благородство. Фируз-шах колебался. Он знал, что его согласие огорчит любезную Найроби-ханум. Мать так любит сына, так жаждет удержать его под своим крылом.

Почувствовав замешательство государя, на помощь ему поспешил первый визирь. Он почти пропел над ухом повелителя:

-О, Великий и Могучий Фируз-шах, защитник страны и отец всех подданных. По моему скромному мнению, прежде чем дать ответ отважному царевичу, следует спросить непобедимого Бахман-хана.

-Я спросил его! – перебил визиря Эрадж. Это было крайне невежливо, но иначе он поступить не мог. В свите шах-ин-шаха присутствовали и родичи Эражда, но они не спешили поддерживать его. Раз сын Найроби сам затеял спор, то пусть сам и разбирается с последствиями своей дерзости. Позже, Шах-ин-шах оценит сдержанность своих вассалов.

-Да, спросил! – повторил Эражд. – Справедливый и суровый Бахман-хан ответил мне, что если мой отец позволит мне сесть на коня и надеть броню, то он, так и быть, примет меня, как воина.

Вот тут-то все действительно онемели, а Фируз-шах даже почувствовал обиду: его сына согласны взять лишь как простого воина! И опять родичи Эраджа молчали. Зато заговорили родичи Гулсанам и Тахира. Доводы их звучали внушительно и дипломатично. Получалось, что ответ Бахман-хана свидетельствует о его мудрости и благоразумии.. Полководец хочет, чтобы царевич сам отказался от своей затеи. Война – не охота на куланов. Эрадж-хану ли, благовоспитанному сыну нежной Найроби-ханум спать под открытым небом и хлебать пустую кашу из общего котла? Но, именно поэтому царевичу ни в коем случае нельзя отказывать в просьбе. Юноша горяч, честь для него превыше всего, и отказ он примет, как оскорбление. Следует согласиться. Самонадеянность должна наказывать себя сама. Испытания и тяготы вразумят неразумного, и он сам вернётся к теплу домашнего очага.

Советчиков было много. Все говорили одно и тоже. Даже народ на площади жаждал услышать согласие, и шах-ин-шах дозволил.

Слуги несли носилки, рядом, верхом ехал Эражд. Он добился всего, чего желал, но радости почему-то не испытывал. Мучили сомнения. Не ошибся ли он? Правильный ли путь избрал? Слишком уж рьяно поддержал его род Гулсанам, а поддержка врагов не к добру.

Но сделанного не вернёшь. Путь выбран. А уж куда он приведёт, - решают не люди, - судьба.

Беседа с матерью немного успокоила его, а подарки родичей к свадьбе, - почти обрадовали. Один из евнухов принёс от имени шах-ин-шаха бархат и жемчуг невесте и булатную саблю жениху. Родичи Найроби передали для Олдуз-э-диль-джан золотые украшения, долженствующие охранять юную жену от злых духов и тонкие ткани изо льна и хлопка. Жениху преподнесли дорого коня со сбруей и доспехи индийской работы. Подарки означали, что родичи одобряют решение Эраджа и поддерживают его.

Сабля очаровала царевича. Под простыми ножнами из полированной кожи на деревянном чехле скрывалась полоска синевато-белого металла с изумительным рисунком в виде перевитых полос и лент. Это был булат холодной ковки. Не менее десяти лет провёл над ним мастер – кузнец. Не менее десяти молотков разбил, превращая пучок перевитой стальной проволоки в монолитную полосу.

Потом была свадьба. Скромная и немноголюдная. Жрецы-араваны лили в священный огонь чистейшее топлёное коровье масло, сыпали зёрна и шептали заклинания, призывая на новобрачных милость Светлых Богов.

Когда обряд закончился, Эрадж внёс ребёнка в опочивальню и уложил в люльку, привешенную к вбитому в потолок медному кольцу. Тоскливым взглядом он долго смотрел на её улыбающееся личико. Дитя вообще было на редкость спокойным. Оно мало плакало, зато охотно улыбалось, пучило свои светлые глазёнки и даже пыталось что-то лепетать. Эрадж протянул ей палец, и девочка тут же цепко ухватилась за него.

-Так-то, Олдуз-э-диль-джан, - сказал он ей, - теперь ты моя жена и я могу с лёгким сердцем покинуть тебя. Расти же дитя, в холе и радости. Я приеду через год. Ты, конечно, не узнаешь меня, но это не важно. Главное, к тому времени ты окрепнешь и поумнеешь. А теперь прощай, госпожа моего сердца. Прощай моя звезда.

Эрадж вышел из спальни с грустью на лице и печалью в сердце. Даже Малика не заставила его улыбнуться. Глупышка нарядилась в дарёные одежды и просто светилась от самодовольства и осознания своей неотразимости. Тонкие ткани, шёлковые вышивки, серебряный звон браслетов, обильно набелённое лицо и щедро насурьмленные глаза и брови не произвели на принца никакого впечатления. Слишком уж привычен был для него такой облик дворцовых женщин. И Малика с горечью должна было осознать, что пленивший её думы красавец-царевич, - не видит в ней женщину. Да и не видел никогда. Обида подхлестнула хитроумие. Глядя в спину уходящему господину, честолюбивая женщина усиленно искала зацепку для себя.

* * * * *

Бахман-хан знал обо всём. Разговаривать с рядовым он не стал. Эраджа встретил дежуривший в тот день сотник Зуме-бек. Сотник без сотни. Ново назначенному беку ещё предстояло сформировать свой отряд из новобранцев и обучить их. Эрадж не понравился ему с первого взгляда. Не потому, что рядовой был сыном шах-ин-шаха. Рядовому сотнику об этом знать не полагалось. Новичок был хорошо снаряжён и одет, как сын очень зажиточного горожанина, а Зуме-бек недолюбливал балованных, купеческих сынков.

Неудовольствие выразилось в немедленной проверке боевых качеств новобранца. Результаты успокоили Зуме-бека. Саблей новичок управлялся неплохо, копьём владел много лучше, а в стрельбе смог бы потягаться с лучшими лучниками войска.

Рисуясь перед командиром, Эрадж, заметив над головой стаю диких уток, выпустил в них три стрелы, и ни одна из стрел не вернулась на землю без жертвы. За инициативой последовало наказание, хотя Зуме-бек и не думал наказывать меткого стрелка. Он всего лишь поручил Эраджу ощипать добытую дичь.

Больше двух часов Эрадж бился с одной уткой и всё-таки не справился толком. Пеньки перьев торчали из жёлто-коричневой тушки, как иглы у ежа. Двух оставшихся уток ощипали товарищи Эраджа по десятку. Быстро и чисто.

Зато вечером, когда на зависть остальным, солдаты его десятка вкушали кашу с запахом мяса, Эрадж понял, что подбил уток не зря. Будущие воины смотрели на удачливого стрелка с одобрением, не считая нужным заметить, что кожа на лице их товарища слишком уж гладкая, а голос становится неприлично ломким.

Ночь прошла без происшествий. Горожанин расстелил на траве конскую попону, накрылся овчинной шубой и спал, как младенец в тёплом доме. Тут Зуме бек успокоился окончательно: добрый будет солдат.

Как капля упал Эрадж в людское море и растаял в нём. Для врагов, конечно. Потому, что на следующее утро его навестил Одил. Бахман-хан приставил юношу к лошадям. Вчера же, старший конюх велел Одилу утром идти в сотню Зуме-бека. Мол, ты, парень, и саблю-то толком держать не умеешь. Непорядок. Зуме-бек новичков сейчас учит. Вот и возьмёшь несколько уроков…

А ещё две недели спустя, пришёл приказ: «Воины Эрадж и Одил переходят в сотню Рустам бека»

На севере участились набеги кочевников. Нужны были воины на хороших конях, умеющие метко стрелять. Столкнувшись лицом к лицу с десятником Киршем, Эражд даже не удивился. Сейчас судьба его была в руке Бахман-хана, а этот полководец умел держать повод.

Сотни шли развёрнутым строем, как облавной сетью прочёсывая степь. Это была и наука и охота. Столица давно скрылась за линией горизонта. Впереди лежала степь и неизвестное будущее.