Дочь двух миров

Пролог. Нестер. 3 апреля.

Пролог. Нестер. 3 апреля.

Лишь стоило нам въехать под тень леса, как городская пыль и выхлопные газы разом сменились пьянящим коктейлем запахов. В нос ударила прохлада, пахнущая влажной хвоей, прелыми листьями и чем-то неуловимо живым, диким. Я вздохнула полной грудью, и этот воздух, свежий и лесной, наполнил меня до самых кончиков пальцев.

Вокруг, словно великаны-стражи, высились лиственные и хвойные деревья. Их ветви сплетались в густой полог, сквозь который солнечные лучи пробивались золотистыми лучами-кинжалами, выхватывая из полумглы трепетные папоротники и шапки мха на старых корягах. А на небольших полянках, куда солнце заглядывало смелее, росли ослепительные цветы, и высокая трава, усыпанная росой, переливалась и искрилась, будто рассыпанные самоцветы.

Решение переехать сюда, променять городскую суету на это тихое умиротворение, созревало в моей семье почти год. И вот, месяц назад, мы, наконец, решились и начали подготовку к переезду в лес. Теперь лишь изредка предстояло выезжать в город за припасами, чтобы снова и снова возвращаться в этот зеленый храм спокойствия.

Я с теплотой посмотрела на свою большую семью, устроившуюся в машине. На моем плече устроилась Изабелла, моя младшая сестра, ее ровное дыхание говорило о безмятежном сне. На передних сиденьях Кайн и Райнер, мои младшие братья, яростно, но шепотом (чтобы не разбудить сестер) спорили о чем-то своем, мальчишечьем. Папа, с сосредоточенным и спокойным лицом, вел машину по извилистой лесной дороге, а мама, укачивая на руках Лейсан, нашу самую младшую сестру, которой было всего пару недель от роду, напевала что-то тихое и колыбельное. с другой стороны от меня, сидела Кайла, еще одна моя младшая сестра.

Мое сердце сжалось от счастья. Я улыбнулась и отвернулась к окну, чтобы смахнуть навернувшуюся слезу счастья. И тут же поймала на себе взгляды из другой машины. Уайлдер и Никсон, мои двоюродные братья, с энтузиазмом махали мне руками, а тетя Розали, моя крестная, подмигнула, ее глаза лучились добротой и общим для нас всех предвкушением. За рулем их автомобиля сидел дядя Джарет, мой крестный, такой же собранный и внимательный, как и папа. Мы были не просто семьей — мы были целым маленьким племенем, въезжающим в свою новую, полную тайн жизнь.

***

Мы достигли пункта назначения. Передо мной вздымался унылый серый забор, за которым угадывались лишь смутные очертания крон деревьев, сулящие тишину и уединение.

Переступив через порог, я оказалась в просторном дворе. Прямо передо мной, в самом его центре, возвышалась массивная деревянная платформа, напоминающая сцену. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это и есть крыша самого дома, скрытого под землей. Эта платформа, которую я мысленно тут же окрестила «сценой», служила одновременно и настилом, и местом для отдыха под открытым небом.

С противоположной стороны, куда едва проникали лучи солнца, царил полумрак. Густые кроны деревьев отбрасывали глубокие тени, и именно там, в самой глубине, притаилась неприметная дверь — вход в жилище.

Я толкнула массивную створку, и передо мной открылся узкий проем, откуда вела вглубь крутая лестница. Без лишних раздумий я начала спускаться. Первый этаж встретил меня просторным пространством, объединяющим кухню, гостиную и дверь в ванную комнату. Отсюда же уходила вниз еще одна лестница, ведущая, как я предположила, в спальные комнаты.

Погружаясь глубже, я отмечала одну деталь: весь интерьер, от стен до мебели, был выдержан в гамме темных, глубоких древесных тонов — цвета венге, горького шоколада и старого дуба. Воздух был напоен запахом дерева и прохладной земли, создавая атмосферу надежного, дышащего спокойствием убежища.

Осмотрев дом, я поднялась на улицу, чтобы помочь родителям. Они вручили мне рюкзак и небольшой чемодан, а Изабелла несла свой рюкзак и маленькую сумку. Сестра шла рядом, с восхищением разглядывая лес, и ее удивление вызывало у меня улыбку и умиление.

***

– Ну как тебе здесь? – выдохнула я, наконец разобравшись с сумками.

– Круто! – прошептала девятилетняя Иза, заворожённо глядя вокруг. – Так красиво...

Я ласково провела рукой по её белым волосам, и по лицу разлилась улыбка.

– Это только начало, Иза. Лес ещё успеет тебя удивить.

– А мы пойдём гулять? – тут же принялась умолять она, и глаза её загорелись.

– Конечно, пойдём. - маленькая ладонь Беллы уверенно вложилась в мою. Хоть Изабелле и было девять, а мне тринадцать, и разница между нами была всего четыре года, она всё равно была такой миниатюрной и хрупкой по сравнению со мной. В этом жесте было столько доверия и тепла, что сердце отозвалось тихой, светлой радостью.

***

Лес поражал своей дикой, спокойной свободой. Ни суетливых прохожих, ни оглушительного рева машин — только шепот листвы, пение птиц и упругий ковер мха под ногами. Воздух, густой от запаха хвои и влажной земли, пьянил своей чистотой.

Мы с Изабеллой бродили среди вековых стволов, забыв о времени, и вернулись в лагерь лишь тогда, когда написали родители: «Мясо на костре уже готово!»

Вечер прошел в умиротворяющей тишине. Мы ужинали дымной, невероятно вкусной едой, делились впечатлениями о лесе, строили планы и просто болтали обо всем на свете под мерцающее пламя костра и треск горящих поленьев.

Тогда я была просто счастлива. Смех давался легко, а будущее виделось бесконечным солнечным днем. Но это спокойствие было обманчивым, тишиной перед выстрелом. Я не знала, что уже тогда, в самой гуще счастья, кто-то или что-то незримое заводило часы, отсчитывая последние месяцы до того, как моя жизнь превратится в ад…

Глава 1. Нестер. Несколько месяцев спустя.

Воздух после дождя был густым и свежим, пах мокрой землей и хвоей. Солнце пробивалось сквозь тучи, и весь лес искрился, усеянный алмазными каплями росы. Я шла, вдыхая эту прохладу полной грудью, как вдруг сквозь шелест листьев прозвучало мое имя.

Я обернулась. Передо мной стояла девушка. Рыжеватые веснушки рассыпались по ее носу и щекам, а из-под светлых, отросших у корней волос, собранных в два небрежных пучка, на меня смотрели теплые, карие глаза. Она была в просторных черных штанах и коричневом топе с длинными рукавами.

— Кто ты? — выдохнула я после паузы, впиваясь в нее взглядом.

— Меня зовут Айне, — ответила она, и уголки ее губ дрогнули в легкой улыбке.

— И откуда ты знаешь мое имя? — спросила я, и ее взгляд внезапно потускнел.

— Тебе лучше присесть.

— Зачем? —насторожилась я.

— Тебе правда лучше присесть, — ее глаза указали на небольшую полянку с замшелыми пнями. Не дожидаясь ответа, она направилась туда. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.

Я опустилась на твердую, шершавую древесину.

— Я села. Так кто ты?

— Я начну издалека. Ты знаешь, кто твои родители? — ее голос прозвучал тихо и серьезно.

Я фыркнула:

— Конечно. Эллиас и Джорджия А’девиль.

— Я не об именах, а о их сущностях. Твой отец — охотник. А мать — ведьма.

Я рассмеялась, но смех прозвучал фальшиво и резко.

— Смешно. А теперь скажи серьезно: откуда ты знаешь мое имя, и кто ты, черт возьми, такая?

— Дослушай. Твой отец, охотник, однажды влюбился в светлую ведьму-целительницу. Он отказался от своего ремесла, а она — от магии. Но ты — ее старшая дочь. Ведьмовская сила передается по крови, и этого не избежать. Но кровь отца-охотника смягчила дар. Тебе не передалась полноценная сила, лишь фамильяр. А я — это и есть твой фамильяр. Спроси у родителей, если не веришь.

Мои брови сдвинулись. Холодок пробежал по спине. — Пожалуй так я и сделаю, — поднялась я с пня и быстрым шагом направилась к полянке, где должны были сидеть родители с тетей. Айне беззвучно последовала за мной по пятам.

***

Мы шли минут десять, пока не вышли на небольшую поляну.

Воздух, был с неприятным запахом, да таким, что им было трудно дышать, каждый глоток обжигал лёгкие, отдавая привкусом медной монеты и прелой листвы. И тогда, сквозь эту неподвижную пелену, я их увидела.

Сначала — лужи. Не одна, а несколько, темные и зловещие, сливающиеся в одно багровое озеро, впитывающееся в землю. Потом — силуэты. Мама, прижавшаяся к стволу старого дуба. Тётя, распластанная на траве. И папа... Он был на коленях, опираясь на одну руку, а другой прижимал к животу тёмное, алое пятно, что расползалось по его рубашке.

«Нет!» — этот крик родился где-то в глубине души, но так и не сорвался с губ. Вместо этого я рванулась вперед, подскальзываясь на кровавой грязи.

Глаза отца, затуманенные болью, встретились с моими. В них не было удивления, лишь бесконечная скорбь и какая-то леденящая решимость.

— Несса... — его голос был хриплым выдохом, едва слышным в звенящей тишине поляны. — Иди... сюда.

Я рухнула на колени перед ним, не в силах смотреть на рану, видя только его лицо, его муку. Руки мои дрожали, тряслись, не зная, куда прикоснуться, как помочь.

— Держись, всё будет хорошо, я вызову помощь... — залепетала я, судорожно пытаясь достать телефон.

— Не... не успеешь, — он с трудом покачал головой, и капля крови выкатилась из уголка его рта. Его пальцы, липкие и холодные, схватили мою руку с такой силой, что кости хрустнули. — Слушай. Они... они вернутся. За тобой. За вами.

Он судорожно потянулся за спину, к поясу, где в потертых ножнах лежал старый семейный клинок — тот самый, что висел над камином, реликвия, окутанная легендами. Он вложил его мне в руки. Рукоять была теплой от его тела и влажной от крови.

— Бери. Должен был... передать тебе... иначе. — он перевел дух, и в его глазах вспыхнул последний огонь. — Защищай... семью. Теперь... это твой долг. Защищай... себя. Обещай...

Обещание застряло у меня в горле комом. Защищать? От кого? Мир сузился до его угасающего взгляда, до тяжести клинка в моих руках, до невыносимой боли, разрывающей грудь.

— Обещай! — это было уже не просьбой, а приказом, последним усилием угасающей воли.

— Обещаю... — прошептала я, и в этот миг свет в его глазах погас. Рука, сжимавшая мою, ослабла и безжизненно упала на землю.

Всё внутри оборвалось. Сердце не заколотилось, а замерло, сжавшись в ледяной ком. Лёгкие отказались дышать. Я трясла его за плечо, потом маму, потом тётю — их тела были ещё теплыми, но пустота в их глазах была окончательной и бесповоротной.

Сознание отказывалось принимать эту картину. Они только что были живы! Он говорил со мной! Он вложил в мои руки этот проклятый клинок! Ум твердил, что это кошмар, но холодная, липкая рукоять в моей ладони была ужасающе реальной.

Они ушли. Забрали с собой свет и будущее, но навсегда оставили мне этот груз. Груз долга. Груз мести. Я сидела на коленях в кровавой грязи, сжимая фамильный клинок, и слезы, горячие и обжигающие, текли по моему лицу, но внутри всё вымерло и превратилось в лёд.

– Ведьмы… – тихо, без всякой интонации, констатировала Айне. Её взгляд скользнул по клинку в моей руке. – Аура. Я чувствую её. Липкую, ядовитую. Они были здесь. И это… их дело. Они знали, что ищут.

Её слова лишь оформили в звук ту ненависть, что начала кристаллизоваться в моей ледяной пустоте.

— Что же мне теперь делать? — прошептала я, и голос мой был чужим и пустым. — Он сказал... защищать. Но от кого?

— Не надо переживать, — механически проговорил новоявленный фамильяр. Ее слова были жалким шепотом на фоне рёва безмолвия в моей душе.

Я подняла на нее взгляд, залитый слезами, и попыталась подняться. Ноги подкосились, но я уперлась рукой с зажатым в ней клинком в землю. Он, этот кусок стали, стал единственной опорой в рушащемся мире.

— Мне… нужно позвонить дяде, — выдавила я, с трудом вытаскивая телефон другой, дрожащей рукой.

Гудки прозвучали как похоронный звон. И вот — голос, такой живой, такой неуместно нормальный.

— Слушаю, Несса. – я молчала, лишь всхлипывая в трубку, не в силах вымолвить и слова. — Алло? Ты где?

— На поляне… — наконец заговорила я. Мой голос дрожал, но в нем появилась новая, стальная нить. — Посреди леса... Они… они мертвы.

Слова снова застряли в горле, но теперь не только от горя. От осознания тяжести того, что навалилось на меня.

— Держись. Я уже выезжаю, — Джарет бросил трубку.

Тишина снова накрыла поляну. Но теперь она была другой. Она была полна зова. Ветер в кронах деревьев шептал не об утрате, а об обещании. Об обязанности. Я смотрела на клинок, на отражение своего искаженного болью лица в полированной стали.

«Защищай семью». – эхом пронеслись в голове, одни из последних слов родителя.

***

Приехав дядя застыл посреди поляны, будто врос в землю. В его глазах плескался животный ужас, отражая пламя костра, у которого лежали тела.

— Что… что здесь… — голос сорвался в хрип. Он рухнул на колени возле них.

— Они… они… — я закрыла лицо ладонями, заглушая рыдания. Лесной ветер выл в ветвях, срывая слова.

Дядя поднялся и подошёл, его шаги глухо ступали по хворосту.

— Ты видела? — спросил он на удивление ровно, и эта тишина в голосе была страшнее крика.

— Нет. Я хотела поговорить… пришла, а тут… — я не выдержала, прижавшись к его груди, в грубую ткань, пропахшую дымом и лесом.

Из тени кромки леса вышла Айне, её фигура сливалась с сумраком.

— Здравствуйте. — Мы обернулись. Её глаза холодно блеснули в отсветах огня. — Я — её фамильяр. Вы, должно быть, знали: ее мать была ведьмой, отец — охотником. В ней смешались обе крови. Фамильяр — есть, но магии… магии нет и не будет. — Айне сделала паузу, и в тишине был слышен только треск углей. — Я рассказала ей о родителях, но она не поверила. Решила спросить у них. Мы пришли, а здесь… это.

Лес вокруг затаился, будто прислушиваясь.

— Понятно, — сухо, без эмоций, отрубил дядя.

Я подняла взгляд на него мокрое от слёз лицо, искажаемое дрожащим светом пламени:

— Как думаешь, ещё можно что-то сделать?

Он медленно покачал головой, его взгляд скользнул за спину, в непроглядную тьму меж деревьев.

— Не думаю. — Он выдохнул, и пар от его дыхания смешался с дымом. — Но скорую… всё равно придётся вызвать. Отсюда.

Дядя повернулся и зашагал к машине, оставив меня у костра с Айне и тем, что осталось от моего мира. Его спину, широкую и сгорбленную, пожирала тьма. Я слышала, как хрустят под его ногами ветки, как хлопает дверца, как заглушенно звучит его голос в телефонной трубке. Деловито, без паники. Как будто вызывал сантехника.

Я опустила взгляд на клинок, и в его отблесках мне почудилось движение — темные, маслянистые тени, которые тут же растворялись в стали. Я сжала рукоять так, что суставы побелели. Боль была острой, ясной, единственной реальной вещью в этом кошмаре.

— Ты чувствуешь это? — тихо спросила Айне. Она стояла так близко, что я ощущала легкое тепло, исходящее от нее, странное и нечеловеческое.

— Что? — Злобу. Она въелась в землю, в деревья. Она еще не выветрилась. Они ушли не так давно.

Я глубоко вдохнула. Воздух пах дымом, кровью и той самой густой, после-дождевой свежестью, которая теперь казалась злой насмешкой. И под этими запахами — что-то еще. Сладковато-приторное, как гнилые цветы, и едкое, как ржавое железо.

— Кто «они»? — Те, кому не нужны были дети от смешанной крови. Те, кто считает это осквернением. Темные ведьмы. Аура… она ведьмовская. Сильная и старая.

Из леса вернулся дядя. Его лицо в свете костра было каменной маской. — Скорая и будет через двадцать минут. — коротко бросил он. Его взгляд упал на клинок в моих руках. — Эллиас… он передал тебе это?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. — Значит, так надо. Значит, знал. — Дядя тяжело опустился на пень напротив, провел ладонью по лицу. — Он говорил мне… что однажды может так случиться. Что долг перейдет. Я не верил. Думал, сказки.

— Какие сказки? — мой голос прозвучал резко. — ты все знал? И про маму, и про… это? И молчал?

Дядя посмотрел на меня. В его глазах не было оправданий. Только усталость, глубже любой пропасти.

Дядя застыл, глядя на меня через колеблющееся пламя, в кругу огня, время словно сжалось.

— Всё давно прекратили, — выдавил из себя он. Потом медленно, очень медленно опустился на корточки, подхватил с земли сухую ветку и беззвучно сломал ее надвое. — Прекратили. Да. — Он бросил обломки обратно на землю. — Твой отец... Эллиас. Он не просто отказался от ремесла. Он сломал свой лучший клинок на глазах у охотников. Прямо на Совете. Сказал, что охота кончена. Навсегда. — Дядя говорил ровно, монотонно, глядя в пустоту. — Твоя мать... Джорджия. Она не просто перестала колдовать. Она совершила Обряд Молчания. Это когда ведьма добровольно запирает свою силу глубоко внутри, на семь печатей. Это необратимо. Больше не ведьма. Просто женщина.

Я слушала, не дыша. Клинок в моих руках стал тяжелее свинца. — Мы думали... что этого хватит. Что они простят. Или забудут. — Он горько усмехнулся, и впервые за весь вечер в его голосе прорвалось что-то живое — старая, изъеденная ржавчиной боль. — Они построили дом на нейтральной земле. Завели детей. Жили тихо. Как мыши. Как будто их и нет на свете. Я... я даже перестал носить с собой серебро. Чтоб даже мысли не было.

Айне, стоявшая в тени, сделала едва заметное движение. — Обряд Молчания — мощный щит. Он скрывает ауру, — тихо сказала она. — Но фамильяр... его появление... это вспышка. Как маяк. Щит его не скроет.

Дядя кивнул, не глядя на нее. — Значит, они ждали. Все эти годы. Ждали сигнала. Ждали, когда цветок распустится, чтобы вырвать его с корнем. — Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было утешения. Только горькая, выстраданная правда. — И твой отец... он знал. Чувствовал. Вот почему клинок всегда висел над камином. Не для красоты. Для напоминания. Себе. Им. Всем.

Глухой удар сердца отдался в висках. Они жили, зная. Каждый день. Зная, что покой — лишь временное перемирие. Что я, их дочь, стану тем самым колоколом, который позовет погоню.

— Почему ты мне ничего не сказал? — выдохнула я. В голосе не было уже прежней ярости, только изнеможение. — Я могла бы... я не знаю. Быть готовой.

— К чему? — спросил дядя с жестокой прямотой. — К тому, чтобы с детства ждать конца? Чтобы смотреть на каждую тень сбоку? Твой отец хотел, чтобы ты была счастлива. Хотя бы так. — Он снова провел рукой по лицу. — Это был его выбор. Ее выбор. Их долг — защитить тебя от их же мира. Даже ценой... этого.

Сирены заглушили все. На поляну ворвались мигающие синие огни, ослепительные фары. Лес заполнился чужими голосами, шагами, суетой. Мир ворвался сюда со своими формальностями, отодвигая кошмар на второй план, заворачивая его в полиэтилен и официальные формулировки.

Дядя встал, выпрямился, и в его осанке что-то изменилось. Сгорбленность исчезла. Он стал твердым, как гранитный валун. — Теперь слушай меня внимательно, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание сквозь гам. — Ты ничего не видела. Ты пошла погулять, вернулась и нашла их. Ты в шоке. О фамильярах, ведьмах и охотниках ты не знаешь ровным счетом ничего. Клинок? Семейная реликвия. Отец, видимо, выронил его. Ты подняла. Понятно?

Я кивнула, сжимая рукоять. Рука дрожала, но не от страха. От ярости. Оттого, что мне снова придется лгать. Притворяться беспомощной. Прятаться.

Ну уж нет. Этого не будет. Никогда…

Глава 2. Нестер. Сутки спустя.

Глава 2. Нестер. Сутки спустя.

После суток в больнице и полицейском участке я вернулась домой раздавленная. Братья и сестры встретили меня взглядами, в которых читался испуг и негодование.

– Ты где была? – спросили почти синхронно Райн и Кайн.

– Что случилось? Почему не отвечала? – набросилась с вопросами Изабелла.

– Мы все за тебя испугались, – тихо проговорила Кайла, обнимая меня.

– А где родители? Тетя, дядя? Они тоже не брали трубку. – спросила Белла.

От её вопроса я съежилась. Внутри всё оборвалось.

– Их… – Голос предательски дрогнул. Я должна быть сильной. Отец завещал защищать семью. Дышать стало трудно. – Их больше нет.

Выдохнула на одном дыхании. Воздух в лесу словно сгустился.

– Несс, это не смешно, – глухо произнёс Райн.

– Разве я похожа на человека, который шутит о таком? – Слова вырвались сквозь ком в горле, а слёзы уже подступали, обжигая веки.

– Это полный бред, – встрял Кайн, голос срывался на фальцет. – Может, ты просто неправильно поняла?

– Неправильно поняла? – Я смотрела на них сквозь пелену влаги в глазах. – Я видела их окровавленные тела. Они погибли у меня на глазах. Их убили.

Я закрыла лицо руками. Слёзы прорвались сквозь пальцы, тихие и горькие.

Воцарилась гробовая тишина. Лишь шум ветра в листве и беспечное щебетание птиц за забором нарушали её. Воздух стал тяжёлым, густым, им невозможно было дышать. В воздухе повисло напряжение, да такое, что его кажется можно было резать ножом. Я задыхалась в этом молчании, в своих слезах, в невыносимой правде, которая теперь навсегда поселилась в нашей семье.

– Как… как так? – сквозь слёзы прохрипела Белла. – Этого не может быть. Просто не может быть.

Она повторяла это снова и снова, будто заклинание, способное отменить случившееся. Потом её ноги подкосились, и она рухнула на землю, закрыв голову руками, словно пытаясь спрятаться от мира.

– Белла.

Я бросилась к ней, обвив её дрожащие плечи руками. Не было слов, только тихие всхлипы и хриплое дыхание, разрывающее тишину. К нам присоединились остальные. Образовалось тесное, дрожащее кольцо из тел, сплетённых в одном порыве — держаться вместе, не дать друг другу рассыпаться. Мы сидели на холодной земле, слившись в одно целое, в эту горькую точку горя, пока за забором безмятежно пели птицы.

***

Мы просидели так около получаса. Когда я наконец поднялась, Изабелла снова спросила: — Как это произошло? Ты что-то видела? Ты видела, кто… кто убил наших родителей и тетю? — Если я вам скажу, то вы мне не поверите. — Зато, возможно, поверите мне.

Позади меня возникла Айне. Все повернулись к ней, застыв в немом изумлении. — Я — Айне, — произнесла она, и её голос прозвучал в тишине как колокол. — А теперь послушайте. Это будет долгая история.

Она сделала паузу, дав словам проникнуть в сознание слушателей. — Вы слышали о ведьмах? – не дожидаясь ответа, Айне продолжила. - В древности их жгли на кострах. Но были среди них и целительницы, предсказательницы, хоть и у них тоже была ведьмовская сила — их почитали. Ведьмы делились на светлых и тёмных. Как я уже и сказала, светлых почитали а темных жгли. Из-за этого возникали некие разногласия и недомолвки среди ведьм, хоть они и все называли себя сестрами. Ваша мать была светлой. Целительницей.

В воздухе повисло напряжение, густое, почти осязаемое. — А ещё были охотники. Ваш отец — был одним из них. Им было всё равно, кого убивать — светлую или тёмную ведьму, ведь у обоих каст была магия. Однажды на задании он встретил вашу мать. Они полюбили друг друга. Она отреклась от силы, он — от долга.

Айне говорила медленно, её слова ложились тяжёлыми каплями в тишину двора. — Но ведьмы затаили зло. Сестра отреклась от своего рода, отдавшись охотнику. И теперь, когда вы переехали в лес, на границу миров, где сливаются в смертельной схватке силы ведьм и охотников, они решили отомстить. Убили ваших родителей. И тётю, чтобы свидетелей не было. И они придут за вами, ведь вы их дети. А особенно за тобой, Нестер. Магия ведьмы может передаться только одному человеку. Ее самому первому ребенку. И именно ты, Нестер, стала дочерью двух миров. — Взгляды присутствующих были прикованы к ней. — Именно поэтому тебе, Нестер, поручили защищать семью. Я — фамильяр Нестер. Сила ведьмы должна была перейти к старшей дочери, но охотничья кровь отца смягчила её передачу. У вашей сестры силы нет, но есть я. Преданный помощник и наставник - фамильяр.

Айне глубоко вздохнула, её рассказ был окончен. Сумерки за окном сгустились, наполняя комнату тенями. — Я рассказала всё в двух словах. Позже — расскажу каждую деталь. Обещаю.

—Я в шоке, – произнес Кайн.

—Я не меньше, – подхватил Раян.

Изабелла молча устремила взгляд в пол. Лишь Кайла бессмысленно хлопала глазами, не понимая смысла услышанного.

И тут меня охватила ледяная дрожь.

- Где Лейсан?! – вскрикнула я.

- Дома. В детской, – тихо ответила Белла.

Облегчение было мимолетным, тут же растворённым в общем ужасе.

- Пойдёмте в дом. Там безопаснее, и я проверю как она.

Мы молча двинулись вниз.

***

Укачивая на руках Лейсан, я слушала рассказы Айне. Внутри закипала ярость — чёрная, густая. Я мысленно уже находила тех, кто это сделал, и представляла, как заставляю их платить. Медленно. Жестоко.

Внезапно зазвонил телефон. Я вздрогнула, но посмотрев на экран, приняла вызов:

—Да, Джарет.

—Нестер, я отправляю к тебе своих сыновей. Я хотел съездить в полицию, узнать не появилась ли новая информация по поводу убийства. Не хотелось бы оставлять их одних. Надеюсь, не против? — Его низкий голос звучал устало, но твёрдо.

—Конечно нет. Они мои братья. Сейчас надо держаться вместе.

— Это уж точно.

В дверь раздался сдержанный стук.

— Похоже, они уже здесь. Отключаюсь.

— Удачи, Нестер.

Я открыла дверь. На меня сразу же налетел с объятиями Никсон.

— Как так? Я просто не могу в это поверить! – его голос срывался.

— Я тоже. Но нам нужно быть сильными.

Пока Никсон сдерживал рыдания, уткнувшись мне в плечо, мой взгляд упал на Уайлдера. Он стоял в стороне, неподвижный, вперившись взглядом в одну точку на полу.

— Ты как? – спросила я тихо.

Он не ответил. Я аккуратно высвободилась из объятий Ника и подошла к старшему брату. Моё прикосновение к его плечу заставило его вздрогнуть, будто от удара током.

— Уайлдер? Всё в порядке?

Он медленно повернул голову. Его глаза, полные нестерпимой боли и гнева, впились в меня.

— У меня не стало матери. Как ты думаешь, со мной всё в порядке? – проговорил он сквозь зубы, и каждый звук был похож на осколок стекла.

Молчание повисло между нами густым, тягучим клейстером. Его слова обожгли, но я не отвела взгляда. В его глазах бушевала та же черная буря, что клокотала во мне. Не горечь, не отчаяние — чистая, неразбавленная ярость.

— Со мной тоже не все в порядке, — тихо ответила я, не ослабляя хватку на его плече. — Но мы выстоим. Обещаю.

Он резко дернул плечом, сбрасывая мою руку, и прошел в гостиную, тяжело опускаясь на диван. Казалось, он нес на себе невидимый груз, способный раздавить. Никсон, утирая лицо рукавом, последовал за ним.

Айне, наблюдая со стороны, молча покачала головой. Её глаза, обычно полные таинственного блеска, сейчас были серьезны и печальны.

— Гнев — плохой советчик, но верный спутник, — произнесла она так тихо, что услышала только я. — Дай ему время. Сейчас ему нужно ненавидеть. Это держит на плаву.

Я кивнула, ощущая, как ледяная целеустремленность сковывает внутреннюю дрожь. Обернулась к остальным. Белла сидела, обхватив колени, и раскачивалась вперед, назад. Кайла пристроилась рядом, положив голову ей на плечо, её глаза были пусты и широко раскрыты. Райнер и Кайн стояли у окна, спиной к комнате, будто выискивая в сгущающихся сумерках невидимую угрозу.

— Всем нужно поесть, — нарушила тишину Изабелла. Её голос прозвучал неожиданно твердо, вырвав всех из оцепенения. — И лечь спать. Мы ничего не решим на пустой желудок и с воспаленным разумом.

Она направилась на кухню, и это простое, бытовое действие словно вернуло немного реальности. Появилась точка опоры. Пусть и хрупкая.

Я последовала за ней, все еще прижимая к себе спящую Лейсан. Маленькое тельце было таким беззащитным, дыхание — тихим и ровным. Она не знала, что ее мир только что рухнул. И я сделаю все, чтобы построить ей новый. С крепкими стенами. И колючей проволокой по периметру.

Пока Изабелла грела суп, еще приготовленный мамой, я осторожно уложила Лейсан в колыбель в углу кухни. Айне прыгнула на подоконник, свернулась калачиком и уставилась в черный квадрат окна, будто видя там больше, чем просто ночь.

— Они придут, — сказала она, не поворачивая головы. — Не сегодня. Возможно, не завтра. Ведьмы умеют ждать. Но они придут. Им нужна не просто месть. Им нужно стереть саму память о «предательстве». До последнего семени.

— Пусть попробуют, — проронил сдавленный голос со стороны порога.

Уайлдер стоял там, опираясь о косяк. В его сжатых кулаках, казалось, была заключена вся ярость мира.

— Я не позволю им прикоснуться ни к кому. Ни к кому, — он перевел взгляд на меня. В его глазах больше не было осколков. Там теперь был отполированный до бритвенной остроты стальной клинок. — Охота начинается. Но на этот раз охотниками будем мы.

Воздух снова сгустился, но теперь это была не беспомощная тяжесть горя, а грозовая, наэлектризованная атмосфера перед битвой. Айне медленно моргнула, и в ее зеленых глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

— Хорошо, — прошептала я, глядя на брата. Потом обвела взглядом всех собравшихся в тесной кухне — сломленных, растерянных, яростных. Моих. Нашу маленькую, искалеченную, но не сломленную армию. — Значит, будем охотиться.

Глава 3. Нестер.

Глава 3. Нестер.

Прошло два часа. Два часа пустоты, с тех пор как закрылась дверь за Уайлдером и Никсоном. Воздух в комнате густой, как смола, и мы застыли в нём, как изваяния горя. Руки онемели, но я не могу отпустить Лейсан. Её тихое дыхание — единственная нить, что связывает меня с жизнью. С тем, что было «до».

Всё внутри выжжено дотла. Остался только пепел. И в этом пепле тлеет одна мысль, одна истина, твердая и острая, как клинок, вонзившийся в самое нутро: они заплатят. Не теми же монетами — нет. Их расплата будет долгой. Мучительной. Они познают каждую крупицу этой боли, что теперь навеки во мне.

Я уничтожу их. Не только тех, чьи имена мы, может быть, узнаем. Каждую. Каждую тварь, что носит в себе тёмную силу. Они — болезнь, гниль, исказившая то, что могло быть чистым. Айне учит: есть свет и есть тьма. Светлые не поднимают руку на жизни. Моя мать… её смех был тихим, её руки лечили. Она была из света. За что? За что её свет погасили?

Моя война — не со всеми. Моя война — с тьмой. Я пройду по их следам, и там, где ступит моя нога, не останется ничего, кроме отчаяния. Одних я предам огню, и их крики станут музыкой для моей ярости. Других… других я буду ломать медленно, слой за слоем, пока от их гордыни не останется лишь жалкая мольба — не о жизни, нет. О конце. О милости смерти, которую я так и не услышала для своей матери.

Но это… это моя бездна. Моя тёмная сторона луны. А здесь, в этой тихой комнате, где дышит Лейсан, — моё солнце. Мой осколок света. Я построю вокруг того, что осталось от моей семьи, стену. Не из камня. Из стали и моей воли. Никто. Ни одна тень, ни один шёпот зла не переступят этот порог. Потому что если они посмеют… если они посмеют снова…

Тогда мир узнает, на что действительно способна душа, у которой отняли всё, кроме причин для мести. И в её огне сгорят не только они, но и последние остатки той девушки, что когда-то верила в тишину и смех матери. Её больше нет. Есть только я, этот пепел внутри и нерушимая клятва, выжженная в самом сердце: защищать и уничтожать. До конца.

***

– Что будет дальше? – спрашивает меня Изабелла, подсевшая рядом.

– Не знаю, Белла. Всё может измениться в любой момент. Но одно я знаю точно – я прикончу тех, из-за кого мы попали в такую ситуацию.

– В смысле… убьешь их? – глаза моей сестры чуть ли не вылетели из орбит, а я лишь спокойно кивнула головой.

– Жестоко… Медленно…

Мой разум вновь заполонила жажда кровавой мести. И отпустит она меня только тогда, когда я расправлюсь со всеми теми тварями, что лишили меня и мою семью близких. Когда их дыхание прервется под моими руками, а в глазах погаснет последняя искра. Только тогда.

– Это опасно, Несс. – вырывает меня из раздумий голос Изабеллы. Он дрожит, но в нем нет осуждения – только тяжелая, ледяная тревога.

– Мне плевать. – Мои слова повисают в воздухе, густые и неоспоримые, как дым после выстрела. – Я отомщу за их смерть.

Тишина после этого стала плотной, звонкой. Как натянутая струна. Изабелла ничего не ответила, только прикрыла веки, будто пытаясь спрятать от меня тот ужас, что поселился в её зрачках. А я уже смотрела сквозь стены этой комнаты, туда, где они ходят, дышат, смеются. Недолго. Очень недолго им осталось смеяться. И жить.

Все в комнате замерло. Даже пылинки в луче холодного лунного света, пробивавшегося сквозь щель в ставне, висели неподвижно. Слова мои упали не в пустоту — они упали в саму ткань мира и изменили ее. Сделали тоньше, острее, опаснее. Я их не просто произнесла. Я их выковала из того пепла, что был у меня внутри.

Изабелла медленно открыла глаза. В них не было слез. Был только холодный, бездонный ужас, превращавший ее взгляд в ледяное озеро, под которым кипит что-то темное.

– Они убьют тебя, – прошептала она. Голос был тихим, но в тишине он прозвучал громче крика. – Они убьют тебя, как их. И… что тогда будет с нами? Со мной? С Лейсан?

Ее вопрос, откровенный и эгоистичный, как последний глоток воздуха, не вызвал во мне гнева. Он пронзил ту самую бездну, где клокотала лишь месть, и на мгновение коснулся дна. Того самого, на котором лежали осколки той, прежней меня. Осколки, которые все еще могли резать.

Я посмотрела на ее бледное лицо, на хрупкие пальцы, вцепившиеся в край одеяла. На грудь Лейсан, тихо вздымавшуюся под моей ладонью. Солнце и луна. Все, что у меня осталось от света.

– Тогда, – мой голос прозвучал чужим, низким, будто его терли о камни, – вы станете сильнее. Сильнее, чем я. Потому что у вас будет причина сильнее, чем месть. Вы будете жить. И помнить. И ненавидеть за двоих. – я увидела в глазах сестры слезы. – но не переживай. В любом случае я не дам им убить себя. Потому, что я не хочу и не буду оставлять вас одних.

В углу комнаты тень от высокого шкафа внезапно сдвинулась, вытянулась, коснулась края кровати. Сердце на миг остановилось, сжавшись в ледяной ком. Инстинкт, древний и дикий, взревел внутри. Они уже здесь. Они слышат. Но нет. Это была всего лишь тень. Пока что. Но мир теперь был полон таких теней, и в каждой могла таиться обещанная мной гибель.

Я медленно, будто скрипя всеми костями, поднялась. Руки, затекшие от долгой неподвижности, пронзила тысяча игл. Это было хорошо. Боль означала жизнь. А я теперь была оружием. Оружие должно чувствовать свою остроту.

– Куда ты? – голос Изабеллы сорвался на полузвук, полный животного страха быть оставленной.

– Проверить окна, – ответила я, уже двигаясь к выходу из комнаты. – И двери. И каждый угол. Они любят щели. Любят темноту.

Прихожая поглотила меня целиком. Здесь пахло пылью, старым деревом и… чем-то еще. Едва уловимым, холодным, словно запах мокрого камня в глубокой пещере. Воздух «до» так не пах. Воздух «после» будет пахнуть кровью и дымом. А этот, промежуточный, пах страхом и ожиданием.

Я провела ладонью по косяку входной двери. Дерево было шершавым, твердым, реальным. За этой дверью лежал мир, в котором они ходили, дышали, смеялись. Недолго. Мои пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь до боли, до той самой ясности, что приходит лишь с физическим страданием.

И тогда я услышала. Не за дверью. Внутри дома. Тихий, едва различимый звук. Не скрип половицы. Не шорох мыши. Это был звук, похожий на легкий выдох, но лишенный тепла. Звук пустоты, которая наблюдает.

Он шел из гостиной. Из того угла, где когда-то стояло кресло Айне и где теперь лежал лишь перевернутый, разбитый светильник, осколки которого блестели в темноте, как слепые, холодные глаза.

Медленно, бесшумно, я разжала кулак. Сердце билось не чаще, чем обычно. Ярость внутри замерла, сконцентрировалась, превратилась в лед, отточенный до бритвенной остроты. Это был не страх. Это было узнавание. Приглашение.

Я сделала шаг вперед, отрываясь от надежной твердости двери. Тень в гостиной казалась гуще, чем должна была быть. В ней что-то шевелилось. Не форма, а сама ее суть.

«Очень хорошо, – подумала я, и мысль эта была тихой и четкой, как прицел. – Начнем сейчас. Начнем здесь».

Я вошла в гостиную, и мрак обнял меня, холодный и многообещающий. Где-то сзади, в спальне, тихо дышали мое солнце и моя луна. А здесь, в кромешной тьме, ждала моя война. И первый ее выдох.

Тень в углу дышала. Это было не метафорой. Воздух входил в неё и выходил с тихим, влажным звуком, будто в легких клокотала болотная жижа. Я замерла на пороге, став частью мрака, тенью среди теней. Моя рука сама потянулась к карману, где лежала тяжесть, холодная и родная – фамильный кинжал. Рукоять из темного дуба, в который были вплетены серебряные нити защиты, теперь впивалась в мою ладонь, как продолжение кости.

– Я знала, что ты придешь, – голос из угла был сладким, медовым, и от этого еще более отвратительным. – Пахнешь горем.

Из тени ступила женщина. Вернее, то, что носило ее облик. Высокая, в темном платье, лицо бледное и прекрасное, как урезанная лилия. Но глаза… глаза были как две черные лужицы, в которых утонуло все небо. В них отражался осколок светильника, но не как свет, а как гниющая язва.

– Оставь нас, – сказала я, и мой голос не дрогнул. Он был ровным и глухим, как звук земли, сыплющейся на крышку гроба.

Ведьма рассмеялась. Звук был похож на лязг разбитого стекла.

– Милая, я пришла не за твоими сестрами. Я пришла за семенем. За тем, что проросло в твоей душе. Злоба, ненависть, жажда отмщения… Это такой редкий и прекрасный урожай.

Она сделала шаг вперед, и воздух вокруг нее затрепетал, замерз. На полу выступил иней причудливыми, болезненными узорами. Я почувствовала, как холод пожирает тепло моего тела, тянется к сердцу, стараясь превратить его в ледышку. Но там уже тлел огонь. И этот огонь был сильнее.

– Ты не получишь его, – прошептала я. – Ты получишь только смерть.

Я не бросилась. Я поплыла вперед, как призрак, отталкиваясь не от пола, а от самой тьмы. Ведьма щелкнула пальцами, и невидимая сила, плотная как смола, обрушилась на меня, пытаясь сковать, раздавить. В ушах зазвенело. Кости затрещали. Но я уже была не просто девушкой. Я была сосудом, полным пепла и стали.

С криком, который был тихим и пронзительным, как шипение раскаленного металла в воде, я рванулась сквозь давление. Оно ломалось, трескалось, словно лед. Еще шаг. Еще. Между нами оставалось два метра. Ее черные глаза расширились – в них мелькнуло не недоумение, а жадное любопытство.

– О, какая сила! – выдохнула она. – Какая… вкусная сила!

Она взмахнула рукой, и из тени за ее спиной вырвались черные, жилистые щупальца, похожие на корни ядовитого растения. Они свистели в воздухе, целясь в горло, в грудь, в глаза.

Я упала на колено, пропуская один жгут над головой, и тут же рванулась вбок, чувствуя, как второй с размаху бьет в пол там, где я только что была. Половица с треском раскололась. В кармане кинжал жег кожу, зовя, требуя.

Щупальца атаковали снова, яростно и хаотично. Одно обвило лодыжку, ледяная судорога пробежала по ноге. Я не стала дергать. Я позволила ему стянуть себя, сделать уязвимой, и в тот миг, когда второе щупальце метнулось прямо в лицо, я выхватила кинжал.

Серебряные нити на рукояти вспыхнули тусклым, лунным светом. Не освещая, а пожирая тень вокруг.

Я не рубила. Я вонзила. Клинок вошел в черную плоть щупальца у самого моего лица, будто в масло. Раздался не крик, а визг – высокий, пронзительный, будто ржала умирающая лошадь. Щупальце вздулось и лопнуло, рассыпавшись на клубящийся черный дым, который пах серой и гнилыми зубами.

Ведьма вскрикнула – уже от боли, а не от восторга. Ее прекрасное лицо исказила судорога. Я рванула ногу, освобождаясь от ослабевшей хватки, и покатилась за перевернутое кресло. Из-за спинки я видела, как она схватилась за запястье, из которого теперь сочилась не кровь, а что-то черное и густое, как нефть.

– Маленькая… гадина! – ее голос больше не был сладким. В нем зазвенела сталь. – Я вырву твою душу через горло!

Она ринулась вперед, и на этот раз ее платье затрепетало, обернувшись вихрем теней. Она стала не человеком, а бурлящей, кипящей грязью, с двумя угольками ненависти в глубине. Этот вихрь двинулся на меня, сметая все на пути, жаждущий поглотить, растворить.

Я встала во весь рост. Страх испарился. Осталась только ясность. Холодная, безжалостная арифметика мести. Она была болезнью. А я – лекарством. Горьким, смертельным.

Я не отступила. Я шагнула навстречу вихрю, прижав кинжал к груди, острием наружу. Серебро на нем пылало теперь ярче, отбрасывая на стены дикие, пляшущие тени.

– За мать, отца и тетю. – сказала я тихо, но слова прорезали вой тьмы, как раскаленная проволока. – За свет, который ты погасила.

Вихрь накрыл меня. Холод обжег кожу. Миллионы невидимых когтей впивались в плоть, рвали одежду, пытались добраться до души. Я зажмурилась, чувствуя, как слезы тут же замерзают на ресницах. Я падала в бездну, в самую гущу гниения.

И тогда я выпустила кинжал.

Не удар. Не тычок. Я просто разжала пальцы и позволила ему упасть вперед, в самое сердце тьмы, вложив в это движение всю тяжесть своего горя, всю ярость пепла внутри.

Раздался звук, которого не описать. Как будто лопнул огромный пузырь с испорченным воздухом. Как будто с плачем разомкнулись тысячи ртов.

Вихрь замер, задрожал и схлопнулся. Из его центра, как из перевернутого кувшина, хлынула липкая, черная масса. А в ней, обливаясь этой мерзостью, стояла ведьма. Фамильный кинжал торчал у нее прямо в груди, по самую рукоять. Серебряные узоры пылали, прожигая ее темную плоть, и треск был слышен, как треск дров в печи.

Она посмотрела на меня. Черные глаза уже тускнели, наполняясь чем-то вроде изумления. Ее рот открылся.

– Ты… не девушка, – прохрипела она, и из углов рта потекла черная струйка. – Ты… могила.

Я подошла к ней вплотную. Запах гнили был невыносим. Я положила ладонь на рукоять кинжала – кость под кожей ведьмы была холодной и скользкой.

– Это только начало, – прошептала я ей в лицо. – За мной придут другие. И для каждой у меня найдется такая же могила.

Я провернула клинок. Раздался сырой, отвратительный хруст. Ведьма вздрогнула всем телом, и из раны брызнуло сгустками тьмы. Ее прекрасное лицо начало расползаться, как воск, стекая с костей, которые темнели и рассыпались в прах. Ее тело осело, превращаясь в лужу смрадной жижи, в которой лишь один предмет оставался чистым и нетронутым – фамильный кинжал.

Я вытащила его. Клинок был в крови и грязи. Его серебро холодно поблескивало в темноте.

Я медленно опустила окровавленную руку. Дыхание снова стало ровным. Внутри бушевал огонь, но снаружи я была спокойна, как эта ночь после бури.

– Первая, – просто сказала я самой себе.

Война объявлена. И первый выстрел прозвучал. Мир «после» начался здесь, в этой гостиной, пахнущей серой и смертью. И я была его первой, неизбежной тенью.

Глава 4. Нестер.

Глава 4. Нестер.

Тишина после её смерти была громче любого крика. Она звенела в ушах, вибрировала в костях, впитывала в себя запах серы и тления. Я стояла над лужицей, что когда-то было существом, и слушала эту новую тишину. Тишину мира, в котором я сделала первый шаг в бездну. В моих жилах пела не победа, а ледяная уверенность. Я была права. Они придут. И я буду ждать.

Кинжал в моей руке был тяжел, как целая жизнь. Черная жидкость медленно стекала с клинка, оставляя после себя тусклый блеск серебра. Я не вытерла его. Пусть это будет трофеем. Напоминанием. Перед тем как повернуться, я бросила последний взгляд на кучку тряпья и праха. – Могила, – сказала она. Да. Но могильщик только начал свою работу.

Из спальни донесся звук – приглушенный всхлип. Изабелла, держащая на руках Лейсан. Мой лед внутри дал трещину, и сквозь нее хлынул поток огненной заботы. Я двинулась назад, но ноги внезапно стали ватными. Адреналин отступал, и на его место приходила дрожь – мелкая, предательская, изнутри костей. Я уперлась ладонью в дверной косяк, чувствуя, как под кожей пульсирует каждый палец. Не сейчас. Только не сейчас.

– Несса? – голос Изабеллы был тонким, как паутинка, готовая порваться. – Ты… там? Ты в порядке?

Я сделала глубокий вдох. Воздух все еще нес в себе шлейф гнили, но под ним уже проступал запах дома – дерева, пыли, страха. Соберись. Для них.

– Всё кончено, – сказала я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно, будто я сообщала о погоде. – Пока.

Я вошла в спальню. Луна сместилась, и теперь ее свет падал прямо на кровать, на бледное, застывшее лицо Изабеллы. Она сидела, обхватив колени, глаза – два огромных темных круга, полных немого вопроса. Взгляд ее скользнул по мне, по моей разорванной одежде, по темным пятнам на руках, по кинжалу, который я все еще сжимала в белом от напряжения кулаке. Она увидела все. И не отвернулась.

– Что это было? – прошептала она.

– Первая ласточка, – ответила я, опускаясь на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. Я положила кинжал на одеяло, между нами. Он лежал, как живой свидетель, как клятва, высеченная в стали. – Та, что пришла на запах горя. Больше не придет.

Лейсан во сне пошевелилась, ее маленькая ручка потянулась в мою сторону. Я автоматически поймала ее, ощутив в своей потрескавшейся, грязной ладони хрупкое, чистое тепло. Контраст был настолько жестоким, что перехватило дыхание. Вот она – пропасть. С одной стороны – это невинное, доверчивое прикосновение. С другой – холодная рукоять орудия убийства, еще хранящая отзвук предсмертного хрипа.

– Она сказала… что пришла за семенем. За твоей… ненавистью, – Изабелла говорила медленно, подбирая слова, будто боялась порезаться об них. – Это правда?

Я посмотрела на нее. На свою сестру, которая еще вчера думала только о книгах и мечтала увидеть океан. В ее глазах я искала осуждение, ужас, отторжение. Но видела лишь глубинную, изнуряющую усталость и… понимание. Она тоже чувствовала этот пепел внутри. Просто у нее не было клинка, чтобы дать ему форму.

– Да, – призналась я честно. В этом не было места лжи. – Она хотела взрастить его во мне. Сделать меня… удобренной почвой для тьмы. Но она ошиблась. Это не семя. Это коррозия. Это кислота. И она разъедает не меня, а все, что ко мне прикоснется. Как ту тварь.

Изабелла кивнула, будто что-то окончательно для себя решив. Она потянулась и положила свою руку поверх моей, той, что держала Лейсан. Ее пальцы были ледяными.

– Тогда что мы будем делать? Ждать, пока придет следующая?

Ее вопрос повис в воздухе, тяжелый, как дым. Я посмотрела на наши сплетенные руки: моя – в грязи и саже, её – бледная и тонкая, крошечная ладонь Лейсан под ними. Три поколения страха в одном прикосновении.

– Мы не будем ждать, – сказала я, и голос мой наконец обрел твердость, ту самую ледяную уверенность, что пела в жилах. – Я буду охотиться.

Изабелла замерла, ее пальцы слегка сжали мои.

– Охотиться? Но как? Ты не…

– Не обучена? Не посвящена? Не знаю ритуалов? – Я горько усмехнулась, глядя на кинжал. – Там, в гостиной, лежит мое посвящение. Осталось лишь принести клятву верности охотникам, и вырезать под глазами два креста. Это охотничья метка. А потом я буду тренироваться. Долго и упорно. Пока не стану той, кто поставит на колени всех темных тварей.

Изабелла смотрела на меня так, будто я уже начала меняться на ее глазах. Кости вытягивались, кожа твердела в броню, а в глазах застывала вечная зима. В ее взгляде мелькнул ужас — не перед ними, а перед тем, во что я могу превратиться.

— Клятву верности? — Она едва слышно повторила. — Кому? К этим… охотникам? Ты же ничего о них не знаешь.

— Знаю. Айне и дядя рассказывали мне про это. — ответила я, и мой голос прозвучал чужим, методичным. — Они — те, кто стоит на грани. Кто смотрит в бездну, но не падает. Они чистят этот мир от скверны, как дворники чистят улицы от грязи. Без славы, без благодарности.

— И ты хочешь стать дворником в мире, полном чудищ? — В ее голосе прорвалась боль, резкая и живая.

— Я хочу, чтобы Лейсан спала спокойно, — сказала я, и это была единственная правда, не требовавшая доказательств. — Чтобы она не просыпалась от запаха серы и не учила слова «смерть» раньше, чем «мама». И чтобы вы были в безопасности. Если для этого мне нужно вырезать кресты на собственной коже и продать душу братству молчаливых фанатиков — я вырежу и продам.

Я взяла кинжал. Черная кровь на лезвии уже подсохла, превратившись в тусклые чешуйки. Я провела подушечкой большого пальца по обуху, ощущая зазубрины и руны, выгравированные в металле. Он отзывался едва уловимой вибрацией, тихим звоном, который слышала только я.

— Ты не можешь сделать это одна, — прошептала Изабелла. Ее рука все еще лежала поверх моей, словно пытаясь удержать.

— У меня нет выбора, — ответила я, но впервые за этот долгий кошмарный вечер в моих словах прозвучала не ледяная решимость, а усталая, нечеловеческая горечь. — Они придут за мной в любом случае. Моя ненависть… она для них как маяк. Лучше я приду к ним сама. Лучше я научусь этой ненавистью управлять.

Встала с кровати. Ноги больше не дрожали. Пустота внутри замерзла, превратившись в непробиваемый кристалл — холодный, твердый и очень хрупкий.

— Куда ты? — голос Изабеллы сорвался на полукрик.

— Убирать, — бросила я через плечо, уже выходя в темный коридор. — Нельзя оставлять такой… беспорядок.

Гостиная встретила меня тем же зловещим молчанием и запахом. Лужа уже не была просто жидкостью — она густела, превращаясь в нечто вроде смолы, и от нее тянулись тонкие, похожие на корни, прожилки по полу. Я смотрела на это, и мысль не казалась мне безумной: если оставить все как есть, к утру из этого пятна может прорасти что-то новое.

Я действовала методично, как автомат. Принесла из кладовки старые газеты, тряпки, ведро с едкой щелочью, которой мы чистили печь. Не думала. Не чувствовала. Просто скребла, собирала, оттирала. Тряпки мгновенно чернели и рассыпались в прах. От щелочи шел едкий дым, смешиваясь с запахом тления. Я проветривала, терла до блеска, пока от пятна не остался лишь легкий желтоватый ореол на полу, несмываемое клеймо.

Потом свернула все остатки — тряпки, газеты, даже верхний слой опилок из подметки — в плотный кокон. Вынесла во двор. Ночь отступала, на востоке тлела первая бледная полоска зари. Воздух был чистым и колким. Я вырыла яму под старой яблоней, бросила в нее сверток, залила керосином и подожгла.

Пламя взметнулось высоко, неестественно фиолетовым на краях. Оно почти не давало тепла, зато шипело и стонало, будто в нем горело что-то живое. Я стояла на коленях в холодной росе и смотрела, как сгорают последние физические следы моего первого убийства. Пепел был тяжелым и маслянистым. Я засыпала яму, утрамбовала землю ногой.

Когда вернулась в дом, рассвет уже золотил края окон. Тишина была другой — обычной, бытовой, утренней. В ней не звенело напряжение апокалипсиса.

Изабелла не спала. Она сидела на кухне, завернувшись в плед, и двумя руками держала кружку с чаем, который, судя по всему, уже остыл. Лейсан мирно посапывала в колыбели рядом.

— Чисто? — спросила она, не глядя на меня.

— Чисто.

— И что теперь?

Я подошла к раковине, открыла кран. Ледяная вода хлестнула мне на запястья, на темные корки под ногтями. Я терла кожу куском хозяйственного мыла, пока она не закраснела.

— Завтра я пойду к Джарету. Он говорил, что знает, что-то о посвящении. Узнаю подробней и проведу обряд.

– Ясно. – сухо ответила Изабелла, и взяв на руки маленькую Лейсан, отправилась в комнату отдыха.

***

Утром я проснулась и сразу помчала на другой конец леса. Дом Джарета был недалеко, и я дошла туда всего за полчаса. Воздух был свежий, пахло хвоей и влажной землей.

— Нестер, привет, — услышала я голос Никсона. Он стоял в нескольких метрах от дома, прислонившись к сосне.

Я кивнула ему:

— Привет. Твой папа дома?

Никсон молча указал головой в сторону двора.

Джарет был там. Он с ожесточением рубил дрова, и каждый удар топора отдавался в тишине леса глухим, злым эхом. Казалось, он пытался разрубить не поленья, а свою собственную боль.

— Здравствуй, — тихо сказала я.

Он обернулся. Его лицо было уставшим, но в глазах мелькнула искра тепла.

— Доброе утро. Как ты?

— Я по делу. Ты говорил, что знаешь, как проводить обряд посвящения. Поможешь?

Джарет отложил топор и с удивлением посмотрел на меня.

— Несса, ты же понимаешь, что если провести обряд, то в доказательство верности ты должна будешь убить ведьму в этот же день?

Я молча кивнула. Его брови сдвинулись к переносице, образуя глубокую складку.

— Вчера к нам в дом пробралась одна из них, — выдохнула я.

Дыхание Джарета прервалось. Его глаза округлились, будто готовы были выйти из орбит. Он уже открыл рот, но я опередила:

— Я убила ее. Тем самым фамильным клинком.

Наступила тишина, нарушаемая только шелестом листвы.

— Ты сейчас серьезно? Не шутишь?

— Нет. Так что, поможешь?

Дядя медленно кивнул, без слов жестом приглашая меня в дом.

В отличие от нашего подземного жилища, его дом стоял на поверхности, одноэтажный, светлый, словно собранный из солнечных березовых бревен. Внутри пахло деревом, дымом и травами.

Он провел меня в небольшую комнату, где полки были уставлены книгами и странными предметами.

— Я хотел тебе кое-что рассказать, — Джарет глубоко вздохнул, прежде чем продолжить. — Твоя мама узнала, что ведьмы вновь охотятся на них, за день до… до того дня. Она понимала, что могут не отбиться. Хотя… не думала, что все случится так скоро. Но она успела отдать мне кое-что.

Он открыл тумбочку и достал небольшой предмет, протянув его мне.

На моей ладони оказалась серебряная подвеска. Крылатый дракон, обвивающий меч. Четыре красных камня сверкали на нем: три на рукояти меча и один на кончике хвоста.

— Это подвеска твоей прабабушки. Тоже семейная реликвия. Говорят, она приносит удачу и силу. Мама просила передать ее тебе.

Я сжала цепочку в ладони. Металл был прохладным, почти живым. Глаза наполнились слезами, но я не дала им упасть. В груди что-то сжалось — больно и тепло одновременно. Это была не просто вещь. Это была память. И обещание.

Джарет смотрел на меня, и в его взгляде читалась та же тяжелая решимость, что жила теперь во мне.

Обряд был необходим. И мы его проведем.

– Ты уверена, что хочешь это сделать? – голос дяди прозвучал тяжело. – Пойми, это изменит тебя и твою жизнь. Навсегда…

– Да, – я не опустила взгляд. – Моя жизнь уже изменилась. Хуже не будет. Хуже будет лишь одно – если я окажусь слабой, когда понадобится защитить свою семью.

Слезы выступили снова, но голос не дрогнул.

– Я поклялась беречь сестер и братьев. Даже ценой своей жизни. И я сдержу слово.

Дядя молча достал из шкафа книгу. Древнюю, с потертой обложкой и пожелтевшими листами, хранящими тишину веков.

– Здесь – слова клятвы. Произнесешь их – и твой путь будет предопределен. Верность уставу. Преданность – до конца. Готова ли ты стать другой?

– Да, – прозвучало твердо, без тени сомнения.

Джарет кивнул. Удовлетворенно. Почти торжественно.

В воздухе повисла тишина, густая и значимая, будто сама тьма за стенами прислушалась – и приняла решение.

Он открыл книгу. Шорох страниц был похож на сухой шепот, на давно забытый язык. В свете единственной лампы буквы, выведенные выцветшими чернилами, казалось, шевелились, приходя в движение после долгого сна.

– Повторяй за мной. Слово в слово. И помни – назад пути не будет.

Я кивнула, готовая к точке невозврата. Джарет начал читать. Его голос изменился, стал низким, резонирующим, наполнив комнату вибрацией древней силы. Я повторяла. Каждое слово обжигало губы, будто не звук, а физическая субстанция – тяжелая и необратимая. Я клялась в верности. Клялась служить. Клялась защищать. Клялась отречься от страха и слабости. С каждой фразой воздух в комнате сгущался, становился тягучим, как смола. В висках застучало.

Когда последний слог сорвался с моих губ, лампочка над столом мигнула и погасла. Но тьма не наступила. От страниц книги, от самой моей кожи исходил тусклый, холодный свет – призрачное серебристое сияние. По рукам, по спине пробежала волна ледяного жара, словно под кожу влили расплавленный металл и арктический ветер одновременно. Я вскрикнула, но звук застрял в горле, подавленный нахлынувшей мощью.

– Первое ощущение силы, – проговорил Джарет, и его голос доносился будто сквозь толщу воды. – Привыкнешь. Теперь ты часть целого. Ты – наша.

Затем Джарет вырезал под моими глазами два креста – метку охотников. Меня накрыло волной жгучей боли, но я стиснула зубы. Боль отступила, сменившись странной, звенящей пустотой. А потом – новым восприятием. Я ощутила стены комнаты не как границы, а как живую плоть дома. Услышала за пределами двери сонное дыхание младших братьев, уловила тревожную мысль сестры на втором этаже, будто легкое прикосновение к сознанию. И еще кое-что. Тень за окном. Не просто ночную тьму, а присутствие. Чужое, внимательное, оценивающее.

Джарет проследил за моим взглядом.

– Они всегда рядом. Теперь и ты их чувствуешь. И они – тебя. – Он медленно закрыл книгу. Свет угас, оставив после себя лишь дрожащий отсвет на сетчатке. – Обряд завершен. Добро пожаловать в братство, племянница.

Я сжала кулаки. Ладони были влажными, но внутри больше не было слез. Была только сталь решимости и тихий, неумолимый гул клятвы, навсегда вписанной теперь не только в память, но и в самую кровь. Путь был выбран. И тьма за окном, кажется, в ответ одобрительно замерла.

Глава 5. Нестер. Спустя 3 года, спустя 5 лет.

Глава 5. Нестер. Спустя 3 года, спустя 5 лет.

Спустя 3 года.

– Дорогая, у меня чудесная новость, – пропел в трубке знакомый голос тёти Эммы.

Она – светлая ведьма, шептунья. В отличие от большинства охотников, я не вижу смысла губить таких. Они несут не зло, а помощь. Периодически я звоню тёте – узнать о ведьмовских планах, о движении в их скрытом мире. Она рассказывает мне тайно, словно шпион, и в каком-то смысле так оно и есть.

– Какую же? – спрашиваю я, не прекращая точить топор.

– Появился шанс воскрешать людей.

Оружие выскользнуло из рук и глухо застучало о пол.

– Что? Как? – восклицаю я, прижимая трубку крепче.

– Есть особый обряд. Если хочешь вернуть тех, кого забрали тёмные ведьмы, то… во-первых, нужно уничтожить пятьсот ведьм. Справишься?

– Конечно. Если нужно – весь их мир перерублю.

– Хорошо. Во-вторых, нужна кровь всех этих ведьм, собранная в чугунный котёл и смешанная. Над ним читается особое заклинание, а потом этой кровью окропляются могилы. Но вот главная сложность… слова заклинания – в книге, что хранится в штабе верховных ведьм. Туда попасть почти невозможно, а уж светлых – и подавно не пускают. Здесь я помочь не смогу.

– Чёрт… Ладно, что-нибудь придумаю, – на мгновение меня охватывает сомнение. – Ты уверена, что это сработает?

– Абсолютно. Так уже воскрешали много людей, оттуда то я и узнала. Кстати, для обряда обязательна магия. И чтобы проводил его родственник. Но у тебя же есть ведьменский дар?

– Только фамильяр. Силы нет…

– Фамильяра достаточно. – перебивает меня тетя. – Главное – ты связана с магией, – в трубке внезапно послышались помехи, а затем торопливый шёпот: – Сюда идёт одна из сестёр. Отключаюсь.

Связь прервалась. Я осталась один на один с надеждой, что зародилась во мне буквально пару минут назад. Тяжёлая, острая, как лезвие топора, и в то же время хрупкая, как первый луч в кромешной тьме. Возвратить прежнюю жизнь… Разве такое возможно?

Воздух в комнате будто сгустился, наполнился тихим гулом обещаний. За окном ветер шелестел листьями, словно перебирая страницы той самой запретной книги. Я подняла топор. Лезвие блеснуло в слабом свете – не просто железо, теперь это ключ. Котёл, кровь, заклинание… Путь будет долгим и тёмным. Но в конце его – свет.

И ради этого света я была готова на всё.

Спустя еще 2 года.

Я стою неподвижно, и моя улыбка обнажена, как лезвие. Передо мной пляшет и корчится в столбах сизого пламени ещё одна тварь. Её ведьменский вой, полный боли и ярости, для меня — лишь отдалённый шум, музыка расплаты. Дым от её сжигаемой плоти щиплет глаза, но я даже не моргаю.

Жизнь не спрашивала, хочу ли я такой стать. Она взяла ту робкую девочку с огненными волосами и алыми от природы глазами, сломала её и выковала заново в этой стальной форме. Теперь моё имя — холодный ужас в устах всех, кто носит в себе проклятую магию. Их страх — верный знак. Я на правильном пути.

Рыжие волосы, некогда аккуратно собранные, теперь спущены тяжёлыми волнами до коленных чашек. Лишь несколько афрокос у лица, заплетённых из давно немытых прядей, напоминают о далёкой, почти чужой жизни. Моё лицо — это карта былых битв: стальная маска, шрамы, грубые и белые, прошили губу, глаз и выжгли брови. А под глазами, в самой нежной кожице, вырезаны два креста. Метка охотника. Печать приговора для таких, как она.

Я наблюдаю, как пламя добирается до сущности, до самой искры магии внутри неё. Крики стихают, остаётся лишь потрескивание. Тишина после бури. Я поворачиваюсь и ухожу в сумрак леса, оставляя за спиной лишь тлеющие угли и пепел. Очередной долг жизни выплачен.

Тени уже пять лет шепчут мне одно имя. Одиннадцатое. Я вычеркнула из списка десять, но сильнейшая все еще дышит. Скоро перестанет.

Иногда память возвращается ко всему, что было после гибели родителей и тети. Траур, который душил. Тренировки до кровавых мозолей. Обряд посвящения в тринадцать — холодный клинок в ладонь и клятва, которую давали мы все, кроме младших. Мы стали кланом. Охотниками.

Дом держится на всех, но каждый нёс свою тяжесть. Джарет, наш каменный утес, вытаскивал своих сыновей — Никсона из тьмы, Уайлдера из забытья. Сам едва стоял, но не сломался. Мои братья и сёстры — Кайн, Раян, Изабелла — стали моей стаей, моими лезвиями в тени.

Младшие тоже крепчают. Кайле всего десять, но её взгляд уже горит огнём охотника. А наша лисичка, Лейсан, с рыжими хвостиками и чистой кожей, напоминает, за что мы боремся — чтобы её смех звучал громче любого страха.

Рядом всегда Айна, моя тень. Мой фамильяр, в чьих глазах теперь горит тот же охотничий свет, что и во мне, ведь если в моих венах течет охотничья кровь, то она тоже может стать одной из нас.

Снаружи стемнело. Воздух стал резким, колким. Где-то там, за чертой леса, скрывается одиннадцатая. Пусть прячется. Пусть боится. Скоро я приду. И с собой я принесу не просто месть. Я принесу тихую, безжалостную развязку, выкованную в любви к тем, кто ждет меня здесь, у огня. Моя семья – мой алтарь, а мой клинок – молитва. И последняя ведьма услышит ее совсем скоро.

Вот и настал тот самый день.

Сегодня я должна покинуть лес — не навсегда, но на неизвестный срок — и отправиться в город Лачитта-ди-Магоне. Его название с латыни означает «Город ведьм», и не зря: там находится сам штаб верховных.

Они, конечно, скоро поймут, что меня нет в лесу, и начнут искать среди обычных людей. Поэтому я изменила облик. Надела парик — теперь волосы прямые, бордовые, до поясницы. Замазала все шрамы, сменила красные глаза на темно-зеленые с помощью линз. Больше я ничего не меняла — ведьмы знали меня со шрамами, так что вряд ли заподозрят в этой обычной, ничем не примечательной девушке.

Я не показывала семье, как выгляжу сейчас. Всё равно я лишь замазала шрамы и сменила цвет волос и глаз. Выгляжу почти в точности как в тринадцать — лишь черты лица немного изменились, да волосы с глазами другие. В остальном — полная копия. Не верю, что семья могла забыть моё лицо за пять лет.

Ни за что на свете не отказалась бы увидеть братьев и сестёр перед такой долгой разлукой… Но выехать нужно сегодня, никак иначе. А они как нарочно ушли в соседний лес, изучать местность. Туда, куда Джарет с Никсоном и Уайлдером планируют потом переехать. Хотя сам Джарет с ними не пошёл. Остался — чтобы попрощаться со мной и ещё раз обговорить всё: цель и стратегию выполнения задания.

Я стою по среди клана, крайний раз оглядывая уже родной двор, как вдруг сзади слышу шаги и голос:

— Нестер, привет. Уже выдвигаешься? — Да, — медленно киваю я, не оборачиваясь. — Через три-четыре часа, думаю, буду на месте. — Хорошо… — Джарет пристраивается рядом, тоже глядя вдаль. — Ты уже договорилась насчёт жилья? — Договорилась. Решила, что безопаснее будет снять комнату, а не отдельную квартиру. Если появится сосед — меньше шансов, что ведьмы заподозрят что-то. — И почему же? — в его голосе лёгкая улыбка. Я наконец поворачиваюсь к нему: — Ты бы заподозрил, что девушка с разноцветными волосами, которая ютится в квартире с соседями, — это жестокий убийца ведьм? — Нет, — Джарет покачал головой, и улыбка стала заметней. — Я бы скорее подозревал ту, что скрытная, замкнутая, старается вообще не контактировать с людьми. — Я о том же, — тихо отвечаю я.

Джарет смотрел на меня пристально, изучая маскировку. Его взгляд скользнул по идеально ровным прядям парика, по гладкой коже без единого знакомого шрама, остановился на чужих глазах.

– Странно, — сказал он наконец. — Видеть тебя такой… чистой. Будто время повернулось вспять.

– Только внешне, — я пожала плечами, чувствуя под одеждой привычные неровности старых ран. — Внутри всё те же шрамы. Они просто спрятаны поглубже.

Он кивнул, понимающе.

– Деньги?

Я похлопала по карману толстовки, где лежали купюры.

– Хватит на несколько месяцев, если экономно. Плюс, возьму подработку в городе — уборкой или в баре. Это даст легальную причину находиться там.

Джарет одобрительно хмыкнул.

– Умно. А если… — Он замолчал, в его глазах мелькнула тень того, о чём мы оба думали, но не решались произнести вслух. — Если они почуют охотника? Даже замаскированного?

Тишина повисла между нами, плотная, звонкая. Где-то вдалеке каркнула ворона.

– Почуют, — тихо ответила я. — Рано или поздно. Моё присутствие, моя… ненависть, она для них как сигнальный костёр в ночи. Они начнут искать источник. Вот почему я должна действовать быстро. Найти книгу, узнать заклинание, а затем… — я глубоко вздохнула и закончила мысль. — затем провести ритуал.

Голос дяди был низким, серьёзным.

– Если они все поймут, то соберутся на тебя, как шакалы. Ты будешь одна, Нестер. В самом сердце их территории.

Я посмотрела на свои руки — чистые, без следов крови или копоти, непривычно ухоженные.

- Я не одна. Со мной Айне. Со мной… цель. Она крепче любой стены. Тем более… ты же знаешь какого я уровня охотник.

Мы помолчали ещё немного. Солнце уже клонилось к вершинам сосен, отбрасывая длинные тени. Пора было собираться.

– Передашь всем… что я их люблю, — сорвалось у меня неожиданно, комом застряв в горле. — Кайле… скажи, чтобы тренировала левый блок. Он у неё слабый. Лейсан… пусть не забывает, что её смех — это наша лучшая защита. Всем.

Джарет положил тяжёлую руку мне на плечо, и под его ладонью я на мгновение снова стала той тринадцатилетней девочкой, которой когда-то дал приют.

– Передам. Возвращайся, слышишь? Не за геройством. Возвращайся домой. К семье. Нестер, ты нужна им как никто другой.

Я кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова. Затем развернулась и пошла к краю деревянной сцены, где у старого дерева меня ждала большая спортивная сумка. В ней — минимум одежды, точильный камень и оружие на всякий случай. Айне уже ждала меня, слившись с сумерками под елью. Её янтарные глаза сверкнули в мою сторону.

Я накинула сумку на плечо, поправила парик, который уже начинал чуть давить на висках. Один последний взгляд на дядю и клан, на знакомые очертания леса, что пять лет были крепостью и клеткой одновременно.

И я шагнула в чащу, навстречу дороге, что вела в Город Ведьм. Навстречу крови, обману и надежде, что горела во мне ярче и опаснее любого сизого пламени.

Тени сгущались, поглощая следы. Охота началась.

***

По дороге в город мы с Айне обсуждали задание и запасные планы. Заехали на автомойку — смыть лесную грязь с машины. Никаких следов.

Лачитта-ди-Магоне встретила нас тишиной и пылью на солнце. С виду — обычный сонный городок. Трудно поверить, что здесь лишились жизни тысячи. Но я это исправлю. Мир узнает, что им правит не зло, а добро. Что ещё остались люди, готовые очистить землю от убийц.

И имя нам — охотники.

Мы исправим эту несправедливость.

Я заставлю их заплатить собственной жизнью — монетой за монетой, день за днем, до самого конца. За каждый грех. За каждую каплю пролитой крови не по праву.

Я сотру в пыль тех, кто поднимал руку на беззащитных. Кто видел в чужой боли лишь подтверждение своей силы. Чьё высокомерие пахло пеплом и железом.

А потом... потом я найду её. Одиннадцатую. Ту, чьё дыхание — мороз на сердце, чьё имя — тишина перед падением. Ту, что взяла часть нашего мира и унесла с собой, как уносят пепел с ладони. Ту, что лишила нас с моей семьей отца, матери и тети.

Но она не будет последней.

Я буду убивать до конца своей жизни пока не погублю всех этих тварей, кто принял силу сатаны.

***

Наконец, спустя еще полтора часа езды по городу, мы добрались до ЖК, где я сняла квартиру. К счастью, соседи должны подселиться только завтра — у нас с Айне будет время обустроиться и еще раз все продумать.

Мы с фамильяром достали сумки из багажника и направились ко входу. Поднявшись на шестнадцатый этаж, вошли в квартиру и замерли на пороге, вглядываясь в пустые, залитые холодным светом стены.

— Слушай… ты помнишь, мы кое-что обсуждали? — голос Айне прозвучал тихо, почти неуверенно.

— Что именно? Мы обсуждали много чего.

— Я тебе этого не рассказывала. Хотела сама удостовериться, но… у ведьм могут появиться подозрения по поводу меня.

— И почему же?

Айне сделала шаг вглубь комнаты, ее тень легла на голый пол.

— Они могут следить за тобой даже здесь. Например, через заклинание Invisibilia pars douchy — «невидимая часть души». Фамильяр — это осколок души ведьмы. Любая из них может сделать своего невидимым и отправить сюда — фамильяры способны к телепортации. Или… — она кивнула в сторону окна, за которым темнел вечерний город. — фамильяр может наблюдать в облике птицы. Ворон или голубь на подоконнике… и все, что они увидят, станет известно их хозяйке. С помощью силы мысленного общения.

Она обернулась, и в ее глазах мелькнуло что-то острое, настороженное.

— Фамильяры в человеческом облике дольше десяти минут — удел верховных ведьм. Или тех, кто лишь наполовину ведьма. Охотников со смешанной кровью вычисляли именно так. И еще… мы чувствуем друг друга. Даже под маскировкой. Нас могут раскрыть в любой момент.

Тишина в квартире вдруг стала плотной, звенящей. Пустота вокруг больше не казалась безопасной.

— И что же ты предлагаешь делать?! Почему ты не рассказала мне всё раньше?! — прозвучало почти раздражённо, но в голосе моём не было злости. Только страх. Холодный, тошнотворный страх, что всё рассыплется, даже не успев начаться.

— Но в животном облике фамильяр может оставаться сколь угодно долго. Я просто буду зверем. Предупреждаю. Придумай мне кличку — и все решат, что ты завела собачку. Мы слишком известны ведьмам, также как и наши настоящие имена. — её слова повисли в воздухе, и я наконец выдохнула с облегчением.

Глава 6. Нестер (Эмбер), Десмонд.

Глава 6. Нестер (Эмбер), Десмонд.

Нестер (Эмбер).

Разобрав сумки и обсудив план до мелочей, я позвонила риэлтору. Сообщила, что мы заселились, и перевела деньги за аренду — чтобы на выезде не отвлекаться на формальности.

Квартира оказалась небольшой, что-то вроде студии с двумя условными комнатами. Ванная, туалет. Кухня — ни тесная, ни просторная, золотая середина. Всё вокруг — в современном ключе, выдержано в холодноватых белых тонах.

Когда я осталась одна в своей комнате, я приступила к главному. Бита между первой тумбочкой и кроватью, топор между второй, нож в нише за розеткой, заточка между страницами толстой книги. Оружие растворилось в интерьере, став его частью. Теперь, в случае опасности, оно всегда будет под рукой.

Телефон для связи с дядей я спрятала за тумбочкой — только он будет знать, где я. Договорились звонить лишь в крайних случаях. Так безопаснее.

Вдруг раздался стук в дверь. Резкий, громкий. Брови взметнулись вверх. Айне вышла из кухни, вопросительно глянув на меня.

— Может, риэлтор? — тихо спросила она.

— Сейчас узнаем, — пробормотала я, нащупывая в кармане худи холодную рукоять клинка.

Стук повторился — уже настойчивее, требовательнее. Подошла к двери, прильнула к глазку. За дверью стояло двое парней. Я жестом попросила Айне принять форму собаки, потом медленно, со щелчком, повернула замок.

— Здравствуйте, — голос прозвучал сухо, будто ледяной осколок.

Тот, что повыше, демонстративно закатил глаза.

— Побыстрее нельзя было? — проворчал он низким, раздражённым тоном.

Второй, пониже, толкнул его локтем в плечо. Его движение было сдержанным, но точным.

— Вы кто? — спросила я, не отодвигаясь от проёма.

— Твои новые соседи. Риэлторша не предупредила, что будешь не одна? — сказал низкий, его взгляд скользнул за мою спину, где уже стояла небольшая собака.

— Предупредила. Но говорила, что вы заедете завтра. Планы поменялись?

— Планы не менялись. Мы предупреждали, что будем сегодня. Даже время указали. Это она, видимо, напутала, — быстро, почти тараторя, ответил тот, что пониже, подхватывая сумки с пола. Он попытался улыбнуться: — Мы пройдём?

Но высокий уже грубо оттолкнул меня плечом и шагнул в квартиру, оглядываясь по сторонам холодным, оценивающим взглядом.

— Спасибо, — будто в оправдание, бросил следом младший – Я, кстати, Сейбл. А это – указал он на второго парня, – Десмонд. Мой старший брат. – после, Сейбл поспешно зашёл за Десмондом.

Дверь захлопнулась. Воздух в прихожей сгустился, стал тяжёлым, будто заряженным статикой перед грозой. Теперь мы здесь уж точно не одни.

Еще секунд тридцать я стояла у двери, ошеломленная. Мысли путались, пытаясь осмыслить эту грубую перемену.

Из транса меня вырвал низкий, раздраженный голос из кухни:

— С собаками, вроде бы, нельзя.

Я двинулась на звук. В кухне высокий парень — тот, что грубо вошел, — прислонился к дверному косяку. Его товарищ рылся в одном из шкафов.

— А что тогда здесь делаешь ты? — спросила я, обращаясь к высокому. Голос прозвучал холодно и ровно.

Тот, что у шкафа, прыснул сдавленным смешком.

— Че сказала? — Высокий оттолкнулся от косяка, его взгляд стал тяжелым и неприязненным. — Да ты кто вообще такая, чтобы так со мной разговаривать?

Я выдержала паузу, давая тишине повиснуть, между нами, а потом медленно отвела взгляд в сторону гостиной.

— Эмбер. А это — Аксель, моя собака.

Оба повернули головы к Джек-Рассел-терьеру, невозмутимо сидевшей на стуле. Вид у нее был образцово-показательный, если не считать острого, неотрывного внимания в глазах.

— С ней поаккуратнее, — добавила я почти небрежно. — Она обувь иногда портит. А если кто-то ей не по душе пришелся, то может и не только обувь.

Парень у шкафа обернулся. На его лице промелькнула быстрая, скорее дежурная улыбка.

— Очень приятно познакомиться. Теперь, выходит, соседи.

Десмонд ничего не сказал. Он лишь прищурился, его взгляд скользнул от собаки ко мне, и в этом взгляде читалось открытое, нежелающее ничего скрывать раздражение. Знакомство состоялось. Атмосфера в квартире сгустилась, стала плотной и неудобной, как чужая одежда.

Я молча повернулась и вышла из кухни, чувствуя на спине колючий взгляд Десмонда. В коридоре остановилась, прислонившись к стене. Ладони были влажными. Айне, в облике джек-рассел по кличке Аксель, бесшумно выскользнула из кухни и села рядом, уткнувшись холодным носом мне в ладонь

Слишком много совпадений. Слишком наглое появление. Риэлтор действительно могла ошибиться, но эта ошибка пахла провокацией. Или проверкой.

Из кухни донеслись приглушенные голоса, обрывки фраз:

-…слишком самоуверенная… – гласил раздраженный бас Десмонда. -…успокойся, только поселились, а ты уже начинаешь войну с соседями… – более мягкий, но напряженный голос Сейбла.

Потом звук открывающегося холодильника и тишина.

Я двинулась в свою комнату, Аксель – по пятам. Закрыла дверь, но не стала запирать – выглядело бы как вызов. Осмотрела свое импровизированное арсенальную: бита на месте, нож за розеткой, книга с заточкой на полке. Обычные предметы в обычной комнате. Ничего лишнего.

***

Вечер тянулся мучительно медленно. Соседи расположились на кухне, устроившись на стульях перед несуществующим пока телевизором. Они почти не разговаривали, но их молчание было громким, заполняющим пространство. Я решила приготовить ужин – нужно было вести себя естественно, осваиваться. Достала макароны, банку тунца, что заказала в доставке пару часов назад. Движения были автоматическими, а мысли метались, как пойманная птица.

Пока вода закипала, Сейбл вышел из кухни. Он остановился в дверном проеме, наблюдая. На его лице было что-то вроде неловкого любопытства.

– Не нужна помощь? – спросил он наконец.

– Спасибо, справлюсь, – ответила я, не оборачиваясь.

Он помолчал, затем сказал тихо, почти конспираторски: – Не обращай внимания на Деса. Он просто… не любит неожиданностей. И собак, кстати, правда недолюбливает. У него в детстве был неприятный опыт.

Я повернулась, держа в руках пачку макарон. – Это его проблемы, – сказала я спокойно. – Я договор аренды читала. С животными можно.

Сейбл усмехнулся, но в глазах не было веселья. – Конечно. Просто… чтобы ты знала. Мы тут, видимо, надолго. Лучше как-то уживаться.

Он говорил разумные вещи, но в его тоне сквозила какая-то фальшь. Слишком уж старательно он пытался сгладить углы, оставленные грубостью брата.

Из их комнаты раздался резкий окрик Десмонда: – Сейбл! Иди сюда.

Младший брат вздрогнул, словно его дернули за невидимую нитку, кивнул мне и быстро ретировался. Я вздохнула. Игра началась. Кем бы они ни были – просто неприятными соседями, людьми, связанными с ведьмами, или чем-то похуже – расслабляться было нельзя.

Мы с Айне поужинали в моей комнате. Я ела макароны, она – специальный корм, который мы купили для видимости. Мысленно мы обсудили план на завтра: пойти в новый универ, в который я записалась для наблюдения за населением города.

***

Поздно вечером, когда в квартире воцарилась тишина, я услышала шорох за дверью. Едва уловимый звук шагов в коридоре. Они остановились прямо у моей комнаты. Я замерла, рука сама потянулась к бите, припрятанной у изголовья кровати.

За дверью кто-то стоял. Не двигался. Просто стоял и, казалось, слушал. Аксель поднял голову, шерсть на загривке встала дыбом. Беззвучный рык замер у нее в горле.

Так прошло несколько томительных минут. Потом шаги тихо отошли.

Только тогда я позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось о ребра. Это была демонстрация. Напоминание: мы здесь не одни. За нами наблюдают.

Я легла спать, но сон не шел. Глаза вглядывались в потолок, уши ловили каждый звук из-за стены: скрип половицы, приглушенный разговор, звук льющейся воды. Они были так близко. Слишком близко.

Я повернулась на бок, сжимая кулаки под одеялом. Город Лачитта-ди-Магоне спал за окном, храня свою кровавую тайну. А в этой холодной, белой квартире на шестнадцатом этаже началась другая тихая, невидимая война. Первая ночь из многих. Первая проверка на прочность.

Десмонд.

— Ты точно всё взял? — спросил я брата, заранее видя, как через полчаса дороги он хлопнет себя по лбу, вспомнив про забытый паспорт или телефон.

— Точно, — уверенно буркнул он. — Так. Меня зовут Десмонд, а тебя Сейбл. Верно?

Я в очередной раз закатил глаза. За последние десять минут он задал этот вопрос раз пять.

— Нет. Я — Десмонд. Ты — Сейбл. Отец так решил. Главное — не облажайся. Когда соседи будут на месте, времени на повторения не будет. Только попробуй снова перепутать.

— Так точно, капитан, — съязвил он, за что тут же получил от меня по затылку.

В руке зазвонил телефон. На экране — «Отец».

— телефон звонит. Отвечать будешь? — глупо спросил брат.

— Нет. Пусть звонит. Телефон тоже имеет право на самовыражение, — огрызнулся я. Брат прыснув от смеха, толкнул меня локтем:

— Отвечай уже.

Я поднес трубку к уху.

— Да, отец.

— Сын, вы выезжаете?

— Да. Как раз вбиваю твоему второму сыну имена в голову. Но у него там, кажется, вечная перестановка.

Отец рассмеялся в трубку. Мне было не до смеха.

— Ты старший. Присмотри за ним. Вычислите ведьму. И устраните. Потом...

— Помню, пап, — перебил я. — Всё будет хорошо. Не парься.

— Напиши, как доберётесь. И позвони завтра утром. Только завтра. На охоте телефон может выдать.

— Хорошо. Береги себя.

— И вы.

Я отключился, бросил взгляд на брата и направился к машине. Он засеменил следом.

***

Наконец мы въехали в Лачитту-ди-Магоне. Город ведьм.

Пару лет назад ведьмы безжалостно убили нашу мать и нескольких родственников. С тех пор мы с братом охотимся. За эти годы я стал силён, но мой брат не убил ни одну ведьму. Он слишком мягок. Поэтому на моё второе задание отец и отправил его со мной. Раньше мы лишь приезжали сюда на разведку — изучить территорию, прицелиться. Отец говорил: «Не время атаковать город. Чтобы потом у нас дома не было проблем. И чтобы вы в этом городе не заблудились». Лачитта-ди-Магоне постоянно меняется, не давая охотникам запомнить себя наверняка. И только после пятой такой вылазки, после точного изучения улиц, мы выехали на настоящее задание.

***

Мы подъехали к ЖК, где сняли квартиру. С одной поправкой: у нас будут соседи. Возможно, это и не совсем минус — меньше подозрений. Простой смены имени и внешности мало, чтобы ведьмы тебя не засекли.

Поднявшись на нужный этаж, мы не нашли ключа в ячейке. Видимо, соседи уже заселились (и наверняка выбрали себе лучшую комнату).

Дверной звонок не работал. Я постучал. За дверью послышались сдержанные шаги, но её никто не открыл. Я постучал снова, уже жёстче. Щёлкнула задвижка.

Дверь открылась.

Передо мной стояла невысокая девушка. Её лицо было мягким, с аккуратным маленьким носом и пухлыми губами. Глаза — большие, цвета морской волны, в которых смешались серый и зелёный. Они смотрели настороженно, но с какой-то глубиной, будто скрывая целый мир за этим спокойствием. Бордовые волосы, густые и блестящие, тяжёлыми прядями спадали на плечи, достигая пояса. На ней был простой спортивный костюм. Она выглядела так невинно и естественно, что на миг это даже заворожило. Я машинально улыбнулся, но тут же встряхнулся, вспомнив, кто мы здесь и зачем.

— Побыстрее нельзя было? — спросил я, и в голосе прозвучала привычная язвительность. Брат толкнул меня в плечо, на что я строго посмотрел за него.

– Вы кто? – спросила она, не отодвигаясь от проема.

– Твои новые соседи. Риэлторша не предупредила, что будешь не одна? – спросил Сейбл с дебильной улыбкой на лице.

– Предупредила. Но говорила, что вы заедете завтра. Планы поменялись? – Все же не отступала девчонка.

– Планы не менялись. Мы предупреждали, что будем сегодня. Даже время указали. Это она, видимо, напутала, – все так же быстро тараторил Сейбл, уже подхватывая дорожные сумки с пола. На его лице вновь заиграло подобие дружелюбной улыбки. – Мы пройдем? – осторожно спросил он.

Но я оттолкнул её плечом и наконец шагнул в квартиру, оглядывая наше новое жилище. Брат же, кинул будто в оправдание:

– Спасибо. Я, кстати, Сейбл. А это – Десмонд. Мой старший брат.

Я улыбнулся. Мой брат-тупица все же не перепутал имена. Браво. После, он быстрым шагом поспешил за мной внутрь.

Я посмотрел в первую попавшуюся на глаза комнату – девчачья, с неоном. Благо, она уже была занята нашей соседкой, ведь на кровати лежали почти разобранные вещи. Тогда я заглянул во вторую комнату. Свободная. Я просто кинул туда сумку, а затем пошел на кухню.

На кухонном стуле сидела собака породы джек-рассел-терьер.

– С собаками вроде нельзя, – низким голосом произнес я.

И соседка, все еще ошеломленно стоящая у двери, обернулась на мой голос и вошла на кухню.

– А что тогда здесь делаешь ты? – съехидничала она. Ей явно не нравилось наше, видимо, столь неожиданное появление.

Я резко втянул воздух, а Сейбл, что копался в шкафу, прыснул смехом.

– Че сказала? Да ты кто вообще такая, чтобы так со мной разговаривать?

Она молчала. Потом усмехнулась и ответила:

– Я – Эмбер. А это – Аксель, моя собака. – представилась она, как ни в чем не бывало.

Мы с братом еще раз посмотрели на собаку, сидящую на стуле.

- С ней поаккуратнее, – добавила Эмбер. – Она обувь иногда портит. А если кто-то ей не по душе пришелся, то может и не только обувь.

Сейбл обернулся.

– Очень приятно познакомиться. Выходит соседи. – сказал он.

Я молчал. Во мне кипело раздражение. Не будь ее высокомерия, мы бы могли подружиться.

Эмбер первая вышла из кухни. Её собака спрыгнула со стула и побежала следом.

— Как тебе она? — спросил брат. Я косо на него посмотрел.

— Слишком самоуверенная.

Сейбл скорчил лицо и закатил глаза.

— Брат, успокойся. Только поселились, а ты уже начинаешь войну с соседями. Давай без этого.

Я не ответил. В тишине натянутого вечера прошло несколько минут.

— Ты же помнишь, что завтра нам в университет?

Сейбл снова скорчился.

— Я не понимаю, зачем нам вообще туда ходить. Можем учиться дома, как и делали в лесу. По книжкам.

— Нас могут посчитать подозрительными.

— Да нас за всё могут посчитать подозрительными!

— Именно.

Глава 7. Нестер (Эмбер).

Глава 7. Нестер (Эмбер).

Ну вот и настал мой первый день в университете. Айне осталась дома, и теперь я совершенно одна. Благо, поддельные документы приняли за настоящие и зачислили меня на обучение на факультет медицины. Зачислилась именно сюда, потому что, во-первых, было много свободных мест. Во-вторых, из-за постоянной охоты и убийств я неплохо разбираюсь во внутренних органах, да и латинский знаю хорошо, что очень пригодится в медицине. Хотя я считаю, что латынь – это язык сатаны, ведь именно на нём ведьмы произносят свои заклинания.

Идя по университету, я оглядывалась по сторонам и помечала в заметках телефона, кто выглядит и ведёт себя подозрительно. Моё внимание выхватывало знакомые знаки: девушка с серебряным кольцом на указательном пальце, в узоре которого читался узел защиты; молодой человек, в рюкзаке которого угадывались контуры мешочков с сушёными кореньями; стайка первокурсниц, слишком оживлённо обсуждающих не погоду, а фазы луны на месяц вперёд. Да, здесь они были. Мои потенциальные цели. Или конкуренты. Сложно сказать. Главное — ни одного намёка на охотника. Эта территория пока что была чиста. Либо же они очень хорошо замаскировались.

Когда я дошла до нужной аудитории, меня встретил небольшой зал, в котором было всего несколько свободных мест. Я села за самую дальнюю парту. Не хотела привлекать лишнее внимание.

И тут в кабинет вошла лектор. Молодая женщина на вид лет тридцати пяти, низкого роста и с короткой стрижкой. У неё была лёгкая походка и очень спокойные, внимательные глаза. Слишком спокойные. Они обводили аудиторию не как взгляд преподавателя, а как взгляд того, кто ищет кого-то… или что-то. Я непроизвольно втянула голову в плечи.

— Дорогие первокурсники, всех рада приветствовать в новом учебном году! — начала она, и ее голос прозвучал слишком громко для такого маленького зала. — Спасибо, что выбрали именно наш университет. Для меня большая честь проводить у вас самую первую лекцию. Здесь, в этих стенах, каждый из вас сможет стать тем, кем всегда мечтал. Ну что ж, давайте же начнем наше погружение в удивительный мир медицины! Можете называть меня — доктор Вейл. — Она уже собиралась открыть рот для дальнейшей речи, как в дверь кабинета раздался робкий, неуверенный стук.

— Здрасте. Извините за опоздание, — в проеме возникла растрепанная голова парня. Сначала я его не узнала. — Можно я... — он не успел договорить, как дверь с другого бока распахнулась, чуть не сбив его с ног.

— Всем здрасьте! — бодро бросил в зал мой... сосед. «Господи, они что, даже здесь меня в покое не оставят?» — мелькнула в голове мысль, полная безнадеги.

Сейбл, смущенно потупившись, юркнул в кабинет и шмыгнул на первую свободную парту. Десмонд, не торопясь, обвел помещение взглядом, и его глаза, словно прицел, нашли меня. Неспешной, самоуверенной походкой он приблизился.

— Привет, соседка. Соскучилась? — в его голосе играла дежурная ухмылка.

— Заблудился по дороге в зоопарк? — парировала я, не отрываясь от бумаг. — Мне объявить, что обезьянка сбежала?

— О, какой яд! — он притворно вздохнул, наклоняясь ближе. Шепот его стал густым и опасным. — Но ты бы поумерила пыл. Нам ведь еще жить под одной крышей. Долго и… мучительно.

— Мне показалось, или это звучит как угроза? — мой собственный голос понизился до шелеста.

— Не показалось. Так что с язычком… аккуратней.

— А тебе — с зубами, — я сжала кулак под столом, так что побелели костяшки. Прямо сейчас так хотелось проиллюстрировать ему свою точку зрения. Удерживало только то, что сейчас я на задании и привлекать внимание мне сейчас совсем не хочется.

Десмонд усмехнулся, поймав мой взгляд на своем подбородке, и нехотя отступил.

***

На перерыве я изучала территорию и строила планы по вычислению ведьм. Мне не только нужно достать книгу с заклинаниями для воскрешения родных, но еще и расправиться с тварями, что наделены ведьмовскими силами.

Внезапно моё внимание привлекло скопление студентов. Я подошла ближе.

– Что случилось? – спросила я у парня на окраине толпы.

– Да вон, лохушка одну из наших задела, – усмехнулся он. – Теперь ей объясняют, как себя вести.

Я кивнула, но тут услышала знакомый голос. Голос Айседоры, моей троюродной сестры. Я резко двинулась сквозь толпу.

Передо мной предстала картина: несколько старшекурсниц прижали Дору к шкафу. Одна из них со всего размаха ударила её по лицу. Что-то во мне тихо и окончательно щёлкнуло.

– Разойдитесь! – мой голос прозвучал низко и резко, заставив обидчиц вздрогнуть и обернуться.

– Ты кто такая? – высокомерно бросила та, что била.

Я не ответила. Просто подошла, взяла Дору за холодную руку и развернулась, чтобы увести.

– Стоять! Командовать будешь у себя дома, д… – она не успела договорить.

Моя рука молнией сомкнулась на её шее, поднимая вверх. Её ноги беспомощно зависли в воздухе. Она била по моей руке, задыхаясь, но мои пальцы лишь впивались глубже в тонкую кожу ее шеи. В толпе повисла гробовая тишина.

– Это ты послушай, – мой шёпот был слышен каждому. – Если хоть раз ещё посмеешь кого-то тронуть, а особенно Айседору… Я из тебя такой пазл сделаю, что ни один травматолог не соберет. Поняла?

Я разжала пальцы. Она рухнула на пол, давясь кашлем.

– Теперь извинись. Громко. Чтобы все слышали.

Она ловила ртом воздух, глаза полные животного ужаса. Я подняла телефон, включив запись.

– Быстрее!

– П-прости… меня! – её голос сорвался в визг. – Я б-больше не буду!

Я остановила запись, холодно оглядев замершую толпу.

– Попрошу кого-нибудь выложить это в общий чат. И в сеть. Предупредила только раз.

Затем я крепко взяла Айседору за руку и увела прочь, не оглядываясь на воцарившуюся за спиной гробовую тишину.

– Ты кто такая? – удивленно спросила она, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы нас никто не услышал.

– Не узнала? – повернулась к ней я.

– Нет! – Она пристально начала вглядываться в мое лицо.

– Слушай. Я всё объясню, но не здесь. Придешь сегодня вечером ко мне?

– А если ты какая-то убийца и решила прикончить меня?

– Ну, что я убийца – не отрицаю, – понизила голос до шепота я. – Но убивать тебя не в моих интересах.

Лицо Айседоры вытянулось от удивления.

– Приходи и всё узнаешь. Я напишу тебе адрес. У меня есть твой номер.

– Откуда? Скажи хотя бы свое имя.

– Я Эмбер. Эмбер Калисто.

***

Вечером в дверь моей квартиры постучали. Я открыла.

– Привет, – встретила я Дору. – Проходи.

Мы вошли в комнату. Воздух был прохладным, пахло пылью и старой бумагой. Айседора нервно огляделась.

– Так, слушай, давай сразу к делу. Кто ты такая? Откуда знаешь меня? Что тебе нужно? – засыпала она вопросами.

За ее спиной бесшумно возникла Айне.

– Всё чисто, – проговорила она, и Айсе вздрогнула.

– Что чисто? Это еще кто? – голос Айседоры дрогнул.

– Привет, Айседора, – холодно поздоровалась Айне с моей сестрой и растворилась в полумраке коридора.

– У тебя же есть сестра? – спросила я, пристально глядя на неё.

– Ну, допустим. И что?

– Так вот, твоя сестра – это я.

Дора недоверчиво смерила меня взглядом. Я подошла к окну, за которым уже сгущались синие сумерки.

– Ты же знаешь, что я охотница и что родителей у меня нет, верно? – она молча кивнула. – Сейчас я на задании. Нужно втереться в доверие к ведьмам, выкрасть книгу с заклинаниями… для воскрешения своей семьи. И попутно – уничтожить как можно больше ведьм.

Я повернулась к ней. В её глазах мелькнуло что-то родное, знакомое, то, что не могла стереть даже маскировка.

– Внешность пришлось изменить. Если ты меня не узнала, значит, получилось. Но увидев, как обижают мою троюродную сестрёнку… я не смогла держать себя в руках.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Айседора медленно опустилась на кровать, её пальцы сжали край покрывала до побеления костяшек.

***

Мы с сестрой просидели еще часа два, а может, и больше. В основном, я отвечала на её вопросы — о жизни, об охоте. Айседора была из немногих, кто знал, чем на самом деле занималась моя семья. Мы виделись, когда я приезжала в город. С остальными родственниками ей было не по себе, она встречала их всего пару раз и предпочитала держаться подальше.

В этот вечер я больше обычного рассказала ей о прошлом — о ведьмах, об охотниках. О смерти родителей и тёти Розали. Воздух в комнате казался гуще от этих слов.

— Но я всё равно не понимаю одного, — тихо сказала Айседора, уставившись в почти остывший чай.

— Чего именно?

— Почему вообще началась эта война? Что они не поделили? И почему ведьмы, знавшие твоих родителей, так ополчились против них? Они же им ничего плохого не сделали. Или сделали? И если да, то почему не охотники?

Я потянулась к своей кружке, чувствуя привычную тяжесть на душе.

— Об этом мало кто знает. Даже Джарет знает не все. Отец редко говорил о таких вещах. Но вообще… ведьмы и охотники враждовали испокон веков. Никто не знает, откуда у ведьм взялись силы, но изначально они были светлыми. Потом… почувствовали мощь и стали использовать её против людей. Становились всё жёстче, циничнее. И тогда нашлись те, кто решил остановить этот беспредел. Убили нескольких ведьм — те ответили местью. Так и началась роковая вражда между охотниками и ведьмами.

Айседора молчала, и я продолжила, голос звучал приглушённо, будто из другого времени:

— Лет двести назад один охотник без памяти влюбился в ведьму. Она казалась доброй, чистой… но это была лишь маска. Со временем она совсем вскружила ему голову, заставила помогать в захвате его же клана. А когда дело было сделано — бросила. Оказалось, всё это время он был под приворотом. Предал своих ради иллюзии.

Я замолчала, давая ей впитать сказанное.

— Хорошо хоть, клан у него был первого номера, — добавила я уже тише.

— Первого номера? У кланов есть номера?

— Есть. Охотники делятся на две группы. Первый номер — малый клан, только члены семьи. Второй — большой, в нём могут быть десятки не связанных кровью охотников. У нас… первый.

— То есть твой клан — это ты, твои братья и сестры?

— Да. И в таких кланах главенство передаётся по старшинству. Так что сейчас… это на мне.

— А почему Джарет не взял вас в свой клан? Под свою защиту?

— Нельзя. Если семья уже разделена на отдельные кланы — обратного пути нет. Объединиться можно только через брак между членами разных кланов. Иначе — против правил.

— Значит, чтобы быть с дядей в одном клане, тебе или сёстрам нужно было выйти за Никсона, Уайлдера или за него самого?

— Именно так.

Айседора кивнула, но в её глазах всё ещё стоял неразрешённый вопрос.

— Так почему же ведьмы убили твоих родителей? Почему не охотники?

Комната будто наклонилась. Я сделала глубокий вдох.

— Когда отец влюбился в мать, его клан пытался отговорить его. Помнили историю с Джонатаном. Но отец был упрям… и чтобы не вносить раздор, он добровольно ушёл. Отрёкся от охоты. Мать, в свою очередь, отреклась от магии. Для ведьм это стало оскорблением. Предательством дара.

—А почему ведьмы просто не отпустили ее, как охотники отпустили твоего отца? Или… не убили сразу, раз уж на то пошло?

— Мотивов ведьм мы до конца не понимаем. Для них это было чистым предательством. Они дали ей срок… дали ей пятнадцать лет, чтобы «одуматься». Не одумалась — прикончили. Вот и всё.

В комнате сгустилась тишина, настолько плотная, что, казалось, можно было коснуться её пальцами. Она впитала в себя слова о войнах, предательствах и пятнадцатилетнем отсроченном смертном приговоре. Свет от настольной лампы выхватывал из полумрака лишь наши с Айседрой лица, разделённые столом, и клубы пара над остывшим чаем. Тени на стенах колыхались, будто дышали в такт нашим мыслям.

— Слушай… — голос Айседоры прозвучал хрипло, она будто осторожно ступала по тонкому льду. — Почему ты мне всё это рассказываешь? Ты же сама говорила, что ведьмы могут слушать.

Я медленно отвела взгляд к окну. За ним лежал чёрный бархат ночи, прошитый редкими жёлтыми точками фонарей. Город спал, или делал вид.

— Сегодня ведьменское полнолунное собрание, — сказала я так тихо, что слова едва долетели до неё. — Все они там. Ни одной ведьмы и ни одного фамильяра в городе. Город… чист. На одну ночь. И эта ночь наступает лишь раз в году.

Это была редкая, украденная у судьбы передышка. Момент, когда можно было выдохнуть и позволить боли выйти наружу, не боясь, что её услышат те, кто эту боль и причинил. Конечно у ведьм есть и другие собрания по ходу года. Но это — обязательное собрание, на котором должны присутствовать все ведьмы.

Айседора молчала, и в этой тишине внезапно зазвучало всё, что я не договаривала. Не просто история кланов и вражды. История потери, которая не зажила, а лишь покрылась тонкой, хрупкой коркой, трескающейся каждую ночь.

— Они дали ей пятнадцать лет, — повторила я, и голос сорвался, став чужим и хрупким. — Пятнадцать лет счастья. Пятнадцать лет утреннего кофе, смеха на кухне, её странных песен под душем, её магических огоньков, которые она зажигала просто так, чтобы мне, маленькой, было весело… Они позволили мне вырасти, думая, что мир прочен. Что утро всегда будет наступать, а мама всегда будет встречать меня из школы. А потом… просто взяли и выключили свет.

Я сжала ладонями кружку, пытаясь впитать её остаточное тепло, которого уже не было.

— Убить сразу — это злоба, ненависть. А дать срок… это наслаждение бессилием. Это дать тебе построить дом, наполнить его любовью, а потом подойти и ткнуть пальцем в самую слабую кладку. И наблюдать, как всё рушится. Медленно. Неотвратимо.

Я посмотрела на Айседору. В её глазах стояло не просто понимание, а родственное отражение той пустоты, что жила во мне.

— Охотники… они просто отпустили. Со скрежетом, но отпустили. Потому что для них честь и свобода выбора — не пустые слова. А для ведьм… магия — это власть. А отказ от власти — худшее из оскорблений. Мать не просто полюбила охотника. Она посмела променять Величие на обычное человеческое «люблю». И за это её уничтожили. Не за преступление. За неверный выбор. За неправильное сердце. За неправильные чувства и ценности.

Я встала и подошла к окну, прислонившись лбом к холодному стеклу. Отражение в нём было размытым, чужим — девочкой с поддельными документами и поддельной жизнью.

— Иногда мне кажется, что война — это не из-за древних обид или власти. Это из-за разного понимания мира. Для темных ведьм мир — шахматная доска, и все в нём — фигуры. А мы… мы просто хотим жить в своём домике, не боясь, что его снесут за то, что он стоит не на той клетке.

За моей спиной Айседора тихо вдохнула.

— И что же теперь? Ты вернёшь их? С помощью этой книги?

— Попробую, — ответил шёпот в отражении. — Это всё, что у меня осталось. Попытка. Даже если шанс — один на миллион. Иначе… зачем всё это? Охота, риск, эта ложь? Просто чтобы мстить? Месть — холодный ужин, он не согреет пустую кровать мамы и не заполнит тишину, которую оставил отец.

Я обернулась. В комнате, наполненной тенями прошлого, стояла моя троюродная сестра — живая ниточка, связывающая меня с тем, что когда-то называлось простой, нормальной жизнью.

— Я устала от тишины, Айсе. От этой вечной, всепоглощающей тишины после них. И я сделаю всё, чтобы её разбить.

В ту ночь город действительно был пуст от магии. И от этого его обычные звуки — гул далёкой трассы, лай собаки, скрип ветки за окном — звучали громко, почти болезненно. Как будто сама реальность, наконец, могла дышать, не оглядываясь на невидимые, колдующие тени.

А мы сидели в маленьком островке света, две девочки против всей тяжести мира, и в воздухе между нами висела невысказанная клятва. Клятва памяти. И боли, которая, быть может, однажды перестанет быть только болью, а станет топливом для того, чтобы вырвать у судьбы хоть один шанс на чудо.

Глава 8. Нестер (Эмбер).

Глава 8. Нестер (Эмбер).

Мы с Айсе проболтали еще пару часов, прежде чем она удивлённо взглянула на часы и заявила, что ей пора домой. Я не стала возражать, лишь предложила проводить её, но она лишь улыбнулась и покачала головой.

— Я живу недалеко, — сказала она, будто это было само собой разумеющимся. — И никому про тебя не расскажу, клянусь. – проговорила она, и на сердце знакомо потеплело.

***

После её ухода я наконец позволила себе заплакать. Редко когда слёзы прорывались наружу — я дала обет быть сильной перед братьями и сестрами. Но сейчас в пустой комнате горесть накрыла с новой силой.

Через полчаса в квартире послышались шаги. В дверь моей комнаты постучали.

— Можно? — осторожно спросил Сейбл, заглядывая в проём.

Я быстро вытерла слезы и кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Проходи.

Он вошёл, тихо прикрыв дверь. В его взгляде читалась тревога.

— Всё в порядке?

— Ага, — выдохнула я, отводя глаза.

— А выглядишь так, будто совсем не «ага», — мягко сказал он, и я невольно улыбнулась сквозь слёзы. — Может, поговорим? Что случилось?

Тишина в комнате казалась густой, почти осязаемой. За окном медленно сгущались сумерки.

— Вспомнила родителей, — прошептала я. — Их убили.

Лицо Сейбла стало серьёзным. Он подошёл и сел рядом, его плечо оказалось тёплым и твёрдым у моей руки.

— Мою маму тоже убили, — тихо сказал он после паузы. — Так что, похоже, мы с тобой брат и сестра по несчастью.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и честные. Мне стало одновременно и больно за него, и чуть легче — оттого, что я не одна.

— Ладно, — Сейбл слегка встряхнулся, будто отгоняя мрак. — Давай не будем тонуть в этом. Расскажи лучше что-нибудь о себе. Как оказалась здесь?

Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Приехала из далёкого городка. Мечтала поступить в медицинский — и вот, мечта сбылась. Здесь лучший университет в стране. А родных… у меня нет. Только троюродная сестра и очень дальняя тетка. Они живут здесь.

Сказала это твёрдо, но внутри всё сжалось. Лгать ему было тяжело.

— А ты? — перевела я разговор, чтобы не провалиться в молчание.

— У меня всё проще, — он усмехнулся, но в глазах осталась грусть. — Есть отец, куча двоюродных. С братом приехали ненадолго — после первого курса, наверное, вернёмся домой. Я тоже хотел научиться помогать людям… по-настоящему помогать.

Мы сидели в темнеющей комнате, и его присутствие было тихим якорем в море недавних слёз. Казалось, в этой тишине между нами протянулась тонкая, но прочная нить — понимание тех, кто знает цену потери и пытается идти дальше.

Мы сидели в наступающих сумерках, и тишина между нами была не неловкой, а мирной. За окном зажглись первые огни, и их тусклый свет полосами лег на пол.

— Знаешь, — голос Сейбла прозвучал задумчиво, — иногда кажется, что такие раны никогда не заживут. Но потом ты находишь тех, кто понимает. И дышать становится чуть легче.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Ком в горле всё ещё мешал.

— Десмонд, мой брат, — продолжил он, — он тоже... не очень-то любит об этом говорить. Он вообще… типо разочаровался в жизни. Вот и хмурый такой всегда. Но когда становится тяжело, мы просто молчим вместе. Иногда этого достаточно.

Я представила его брата — того самого спокойного парня с внимательным взглядом, которого видела мельком. И внезапно осознала, как им, наверное, нелегко было вдвоём после потери.

— Вы с братом близки? — спросила я тихо.

— Да, — Сейбл улыбнулся, и в этот раз в улыбке было больше тепла. — Хотя и разные. Он больше молчун, а я... — он развёл руками, и я снова слабо улыбнулась. — Ну, ты видишь. Но мы держимся друг за друга.

Он посмотрел на меня, и его выражение стало серьёзным.

— Если будет трудно — мы с Десмондом рядом. Прямо здесь, за стеной. Не стоит носить всё в себе.

Это простое предложение вызвало во мне неожиданный прилив благодарности. Я привыкла быть опорой, а не искать её. Привыкла скрывать слёзы. А тут кто-то предлагал помощь, ничего не требуя взамен.

— Спасибо, — прошептала я, и голос чуть дрогнул. — Я... я буду иметь в виду.

Сейбл кивнул, словно этого было достаточно, и поднялся.

— Ладно, давай не будем грустить. Брат, наверное, уже умирает с голоду, а я обещал что то заказать.

У двери он обернулся.

— А если захочешь компании — просто постучи. Или приди на кухню. У нас всегда есть лишняя тарелка для соседки по несчастью.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Из квартиры доносились приглушённые звуки — шаги, звон посуды, низкий голос Десмонда в ответ на что-то сказанное Сейблом.

Я осталась сидеть в полумраке. Грусть ещё не отпустила до конца, но её острота притупилась, уступив место странному, тихому умиротворению. За окном окончательно стемнело, и город загорелся огнями — холодными, далёкими, но от этого не менее красивыми.

Я встала, подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Где-то там были мои братья и сёстры. Где-то там шла другая жизнь, полная опасностей и тайн. Но здесь, сейчас, в этой маленькой комнате с тонкими стенами, за которыми слышался мирный бытовой шум, я могла позволить себе быть просто человеком. Сломанным, одиноким, но не окончательно разбитым.

С кухни донёсся запах жареного лука и что-то, похожее на смех. Я глубоко вдохнула, выпрямила плечи и тихо прошептала в стекло, запотевшее от моего дыхания:

— Всё будет хорошо. Обязательно будет.

И впервые за долгое время в эти слова хотелось верить.

***

Неделя в университете пролетела в напряжённом ритме учёбы и наблюдений. Я привыкла к расписанию, к потоку студентов, к лекциям, которые, несмотря на скучные темы, давали пищу для размышлений. Каждый день я отмечала в телефоне подозрительные детали: слишком внимательные взгляды, странные разговоры, обереги и символы, скрытые под одеждой. Город Лачитта-ди-Магоне жил своей двойной жизнью, и я медленно, но верно училась читать её скрытые знаки.

Мои соседи, Сейбл и Десмонд, тоже влились в рутину. Мы пересекались на кухне по утрам, обменивались короткими фразами. Сейбл по-прежнему пытался быть дружелюбным, а Десмонд — отстранённым и слегка раздражённым. Но между ними чувствовалась крепкая связь, та самая, о которой говорил Сейбл. Иногда поздно вечером я слышала за стеной их тихие разговоры, обрывки фраз, которые не предназначались для чужих ушей.

Айне, в образе Аксель, вела себя безупречно. Она изучила привычки соседей, запомнила их расписание и стала незаметной частью квартиры. Только я знала, что за безобидной внешностью джек-рассела скрывается острый ум фамильяра, всегда настороже.

***

Сегодня утром, прямо перед первой парой, я нашла у себя в шкафчике записку. Кроткую, написанную неровным почерком:

«Сегодня после пар зайди в кабинет 304. Нужно поговорить. А.К.»

Сердце ёмко стукнуло. А.К. — Айседора Кромвель. Но почему так таинственно? Почему не позвонила или не написала в мессенджер? Ведь мы обменялись номерами.

Я перечитала записку ещё раз. «Нужно поговорить». Эти слова могли означать что угодно. Возможно, она узнала что-то важное. Или столкнулась с опасностью. Или… это ловушка. Но Айседора вряд ли стала бы подставлять меня. Значит, у неё были причины для такой осторожности.

Всё утро на лекциях я ловила себя на том, что не могу сосредоточиться. Мысли крутились вокруг этой записки. Я пыталась поймать взгляд Айседоры в коридорах, но её нигде не было. Как будто она специально избегала меня.

***

После последней пары я направилась к кабинету 304. Он находился в старом крыле университета, где редко бывали студенты. Коридор был полупустым, освещённым тусклыми лампами дневного света. Мои шаги отдавались гулким эхом.

Дверь в кабинет 304 была приоткрыта. Я толкнула её и вошла.

Комната оказалась маленькой и захламлённой. Везде стояли стеллажи с папками и старыми книгами, на столе горой лежали бумаги. В воздухе висела пыль и запах старых чернил.

Айседора сидела за столом, её лицо было бледным, а глаза — широко раскрытыми от страха. Увидев меня, она вздрогнула и жестом показала закрыть дверь.

— Что случилось? — спросила я тихо, подходя ближе.

— Садись, — прошептала она. — И говори тихо. Здесь… небезопасно.

Я опустилась на стул напротив. В груди сжалось холодное предчувствие.

— Я вчера вечером случайно подслушала разговор, — начала Айседора, обводя комнату нервным взглядом. — Двух преподавателей. Из нашего факультета. Они говорили о… о тебе.

Лёд пробежал по спине.

— Обо мне?...

— Они не называли имени. Но описывали девушку с бордовыми волосами и зелёными глазами, которая недавно поступила на медицину. Говорили, что у неё «неправильная аура». Что она «пахнет охотником». — Айседора замолчала, её пальцы дрожали. — Они обсуждали, как бы устроить проверку. Подстроить несчастный случай в лаборатории или что-то вроде того. Чтобы посмотреть, как ты отреагируешь. Если проявишь инстинкты охотника… тебя вычислят.

Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Я медленно выдохнула, пытаясь совладать с паникой, которая поднималась изнутри. Значит, маскировка не сработала до конца. Или сработала, но кто-то достаточно силён, чтобы почувствовать скрытую природу.

— Ты уверена, что это были преподаватели? Может, ты что-то не так расслышала?

Айседора покачала головой.

— Я видела их в лицо. Это доктор Вейл и профессор Кроули. Они известны в… в определённых кругах.

Профессор Кроули. Его имя я уже отмечала в своих записях. Пожилой человек с пронзительным взглядом, всегда в безупречном костюме. Он вёл историю медицины. А доктор Вейл — женщина лет сорока, строгая и требовательная, преподавала биохимию. Я начала подозревать ее, еще с самой первой пары в этом университете, которую она у нас и вела.

— Что ещё они говорили? — спросила я, заставляя голос звучать спокойно.

— Они упоминали «собрание». Что скоро будет «очищение». И что всех подозрительных нужно проверить до этого. — Айседора наклонилась ближе. — Несс, они тебя ищут. Возможно, не только тебя. Они чувствуют, что в городе появился чужой охотник. И они не успокоятся, пока не найдут.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Ситуация становилась опаснее с каждой минутой. Если верховные ведьмы заподозрили моё присутствие, то миссия по краже книги оказывалась под угрозой ещё до начала. Более того — под угрозой была моя жизнь и жизнь Айседоры.

— Спасибо, что предупредила, — сказала я, открывая глаза. — Тебе нельзя больше со мной встречаться. Никаких записок, никаких разговоров в университете. Если они следят за мной, то ты тоже можешь попасть под подозрение. По кране мере пока я не покончу с этими двумя.

— Но…

— Нет «но», Айсе. Ты должна вести себя так, будто мы едва знакомы. Если увидишь меня в коридоре — пройди мимо. Если заговорю — сделай вид, что не знаешь меня. Поняла?

Она кивнула, но в её глазах читалось неповиновение.

— А что ты будешь делать?

— Я подумаю. Подумаю, как мне расправиться с ими так, чтобы остаться незамеченной. — Я встала. — А теперь уходи первой. И постарайся, чтобы тебя не видели в этом крыле.

Айседора медленно поднялась, её пальцы сжали край стола.

— Будь осторожна, Несс. Пожалуйста.

— Я всегда осторожна. Теперь иди.

***

Сердце билось тяжелыми, глухими ударами, отдававшимися в висках. Я стояла у окна в своей комнате, глядя на сумеречный город, но не видя его. Внутри бушевал холодный, методичный шторм. План. Нужен был план. И он начал кристаллизоваться из ярости и страха.

Доктор Вейл и профессор Кроули. Они не просто подозревали — они знали. Или, по крайней мере, были уверены настолько, что обсуждали «несчастный случай». Их следовало нейтрализовать. Быстро, чисто, без шума. Но убийство двух преподавателей в университете, вызовет расследование. Поднимет волну. Может привлечь внимание верховных раньше, чем я доберусь до книги.

Айне, приняв человеческий, подняла голову. Ее янтарные глаза в полумраке светились спокойным, почти бесстрастным пониманием. — Думаешь об очищении, — прозвучал голос Айне. — Нет выбора, — ответила я. — Они станут пробкой в горле. Им нельзя позволить доложить на собрание. Но… открытое устранение слишком рискованно. — Тогда нужно сделать так, чтобы это выглядело несчастным случаем.

Я вздохнула, ощущая тяжесть клинка, спрятанного под одеждой. Устранение было единственным гарантированным вариантом. Но как?

— Лаборатория, — медленно сказала я Айне. — Они говорили о лаборатории. О несчастном случае. Что, если он произойдет… с ними?

В мозгу щелкнуло. Лаборатория биохимии. Там были реактивы, кислоты, легковоспламеняющиеся вещества. «Несчастный случай» с пожаром или взрывом мог выглядеть убедительно. И уничтожил бы любые улики, в том числе магические следы. Нужно было изучить расписание, узнать, когда они бывают там одни или почти одни. Нужен был доступ.

Я подошла к столу и открыла ноутбук. Университетская система расписания была уязвима. За годы охоты я научилась многому, в том числе взламывать простые пароли. Через двадцать минут я уже смотрела на график занятий в лабораторном корпусе. Завтра вечером, после семи, лаборатория биохимии №3 была забронирована для «индивидуальной исследовательской работы профессора Кроули и доктора Вейл». Идеально.

Осталось понять, как попасть внутрь, не будучи замеченной камерами, и устроить «несчастный случай», который выглядел бы убедительно и не оставил бы следов моего присутствия.

— Пожар, — предложила Айне. — Самый простой способ. Перегрузить электропроводку. У них старое оборудование. — Слишком непредсказуемо. Может сработать пожарная сигнализация до того, как они погибнут. И следы поджога могут найти. — Тогда химическая реакция. Взрыв. Ты знаешь, какие реагенты взрывоопасны при смешивании? Я кивнула. Знания по химии, полученные в том числе для изготовления самодельных бомб и ядов против некоторых видов нежити, теперь пригодятся в академической среде. Нужно выбрать правильные вещества, создать условия, чтобы взрыв произошел с задержкой, после моего ухода. И уйти так, чтобы камеры ничего не зафиксировали.

План обретал форму — холодную, жестокую, безошибочную. Но что-то грызло изнутри. Не совесть — ее я похоронила в тот день на поляне. Нет. Это был риск. Риск провала. Одна ошибка, одна случайность — и я в клетке. Или в могиле. А миссия провалится. Родители не вернутся. Я подведу братьев и сестер.

Я сжала кулаки. Риск был неизбежен. Война — это всегда риск. Но его можно минимизировать.

— Аксель, — обратилась я к фамильяру, используя ее новое имя для подстраховки. — Завтра днем тебе нужно будет прогуляться около лабораторного корпуса. Запомни расположение камер, служебных входов, вентиляции. Все, что может быть полезно. Она кивнула, в ее собачьей форме это выглядело как обычное движение головы. — А вечером, — продолжила я, — ты останешься дома. Будь начеку. Если что-то пойдет не так… ты знаешь, что делать. Уничтожить все улики. Связаться с Джаретом условным сигналом. И, если придется, обеспечить мне путь к отступлению, какой бы ценой это ни обошлось.

Я закрыла ноутбук. В комнате было тихо. Из-за стены доносился приглушенный звук телевизора — мои соседи, похоже, смотрели какой-то сериал. Обычная жизнь. Та, которой у меня никогда не будет.

Завтра. Завтра я сделаю еще один шаг в темноту. Очищу путь к своей цели. И если для этого придется стать тем самым «несчастным случаем», о котором они так легкомысленно болтали, — что ж. Их смерть станет первым искуплением в долгом списке.

Я потянулась к ящику стола, где лежала серебряная подвеска — дракон, обвивающий меч. Сжала ее в ладони. Металл был холодным, но в его твердости была сила. «Защищай семью», — эхом прозвучали слова отца. Я защищаю. Самый действенный способ защиты — нападение. И завтра я нанесу удар.

Глава 9. Нестер (Эмбер).

Глава 9. Нестер (Эмбер).

На следующее утро я вела себя как обычно. Собралась на пары, позавтракала на кухне, кивнула Сейблу, который что-то жарил, и проигнорировала тяжелый взгляд Десмонда, уставившегося в свою чашку кофе. Ничего не должно было выдать внутреннего напряжения.

В университете я старалась избегать зрительного контакта с Кроули и Вейл. На их лекциях сидела с опущенной головой, делая вид, что конспектирую. Но краем глаза следила за каждым их движением. Кроули казался рассеянным, погруженным в свои мысли. Вейл была, как всегда, собранной и резкой, но сегодня в ее поведении чувствовалась какая-то нервозность. Она часто поглядывала на часы и на студентов, будто выискивая кого-то. Меня? Возможно.

В перерыве я получила от Айне мысленный отчет. Она обошла лабораторный корпус. Камеры были в основном на главных входах и в коридорах. Задний служебный вход охранялся только снаружи, изнутри замок был простой. Вентиляционные шахты были узкими, но проходимыми для кошки или небольшой собаки. Не для человека. Значит, вход через служебную дверь. Нужно было ее вскрыть и надеяться, что внутри нет дополнительных датчиков движения.

После последней пары я не пошла домой. Вместо этого я затерялась в библиотеке, засев в самом дальнем углу с стопкой медицинских атласов. Нужно было время. Чтобы студенты разошлись, чтобы университет опустел.

Через два часа я вышла из библиотеки. Коридоры были почти пусты. Где-то убирался технический персонал, изредка пробегал запоздалый студент. Я направилась не к выходу, а вглубь кампуса, к лабораторному корпусу.

Он стоял отдельно, старое кирпичное здание, похожее на замок. Вечерние тени делали его еще более мрачным. Я обошла его с тыла, туда, где, по словам Айне, находился служебный вход. Дверь была металлической, с простым замком. Я достала из кармана худи отмычку — еще один полезный навык, приобретенный не в самой законопослушной жизни. Через минуту щелчок прозвучал громко в вечерней тишине. Я прислушалась. Ни шагов, ни голосов.

Толкнула дверь. Она открылась беззвучно, на хорошо смазанных петлях. Внутри был узкий, плохо освещенный коридор, пахнущий химикатами и пылью. Согласно плану, лаборатория №3 была на первом этаже.

Я двинулась по лестнице, стараясь ступать бесшумно. Сердце колотилось, но руки не дрогнули. Охотничье холодное спокойствие опустилось на меня, как второй кожух. Я была не девушкой, а орудием. Целью.

Дверь в лабораторию №3 была закрыта, но из-под нее пробивался свет. И голоса. Приглушенные, но узнаваемые. Кроули и Вейл. Они были здесь.

Я прижалась к стене рядом с дверью, затаив дыхание. —…не может быть простым совпадением, Лидия, — говорил Кроули. Его голос звучал устало. — Аура слишком характерная. Размытая, но… с железным привкусом. Как у тех, кто сражался с нами. — Мы могли ошибиться, Альберт, — ответила Вейл. Ее тон был напряженным. — У нее нет меток. Никаких видимых признаков. И фамилия… Калисто. Ничего не говорит. — Метки можно скрыть. Фамилию — подделать. Я чувствую это. Она пришла сюда не учиться. Она ищет что-то. Или кого-то. — Собрание через три дня. Если мы представим доказательства… — Какие доказательства? Наши подозрения? Верховные потребуют большего. Они не станут действовать на основе чутья, каким бы верным оно ни было. Нужен факт. Провокация. Как мы и обсуждали. — Это рискованно. Если она действительно охотник… — Тем более. Лучше устранить угрозу до того, как она проявит себя. Лабораторная авария… печальная случайность. Никто не станет копать глубоко.

Их слова подтверждали худшее. Они не сомневались. И были готовы на убийство. Что ж, это делало мою задачу проще. Я не убивала невинных. Я устраняла угрозу. Самозащита. Защита миссии.

Я отошла от двери и быстро осмотрела коридор. Нужно было найти хранилище реактивов. Оно должно было быть рядом. Через два кабинета я увидела металлическую дверь с предупреждающим знаком. Замок был посложнее, но и с ним я справилась за пару минут.

Внутри пахло едкой химией. Полки были заставлены бутылями и склянками. Я быстро пробежалась глазами по этикеткам. Серная кислота. Азотная кислота. Пероксид водорода. Органические растворители. И… там. Нитрат аммония. Порошкообразный, в пластиковой канистре. И алюминиевая пудра в соседней банке. Простая, но эффективная смесь. При правильной пропорции и детонации — мощный взрыв. Детонация… нужен был источник тепла. Лабораторная горелка. Она должна быть в самой лаборатории.

План был безумно опасным. Мне нужно было проникнуть в лабораторию, пока они там, приготовить смесь где-то в вытяжном шкафу или в боксе, установить примитивную задержку и уйти до того, как все взлетит на воздух. Один неверный шаг, одна ошибка в расчетах — и взорвусь я сама.

Но другого выхода не было. Я набрала небольшое количество нужных реагентов в отдельные, плотно закрывающиеся пробирки, спрятала их во внутренние карманы куртки. Затем вышла из хранилища, закрыла его и вернулась к двери лаборатории.

Голоса за дверью стихли. Возможно, они закончили разговор или углубились в работу. Я глубоко вдохнула, взялась за ручку и резко толкнула дверь.

Оба профессора стояли у центрального стола, склонившись над какими-то графиками. Они вздрогнули и подняли головы. На их лицах сначала отразилось удивление, затем — настороженность, а у Вейл — что-то вроде холодной уверенности.

— Мисс Калисто, — произнес Кроули, выпрямляясь. Его глаза сузились. — Вы заблудились? Лаборатория закрыта для студентов в это время. — Я не заблудилась, профессор, — ответила я, делая шаг внутрь и прикрывая дверь за собой. — Я пришла по вашу душу.

Тишина в комнате стала густой, звенящей. Вейл медленно отодвинулась от стола, ее рука незаметно потянулась к ящику, где, как я заметила краем глаза, лежал какой-то предмет, похожий на ритуальный кинжал. — Очень смело, — сказала она ледяным тоном. — И очень глупо. Ты одна. — Мне достаточно, — сказала я и двинулась к ним.

Это был риск. Открытое противостояние. Но мне нужно было отвлечь их, заставить сосредоточиться на мне, а не на том, что я могу сделать с реактивами на полках за их спинами.

Кроули что-то прошептал на латыни. Воздух в комнате сгустился, стал тягучим. Я почувствовала, как невидимые щупальца магии пытаются обвить мои лодыжки, сковывая движение. Я рванулась вперед, преодолевая сопротивление. Оно было сильным, но не непреодолимым. Кровь охотника, смешанная с дремлющей силой ведьмы, давала сопротивляемость.

Вейл выхватила кинжал. Лезвие было темным, с выгравированными рунами. Она не стала бросаться в атаку, а сделала быстрый взмах, и из кончика лезвия вырвался сгусток черной энергии, шипящий, как кислота. Я отпрыгнула вбок, и сгусток врезался в стену, оставив дымящуюся вмятину.

У меня не было времени на долгую битву. Каждую секунду нас могли обнаружить. Я сделала вид, что отступаю к одному из лабораторных столов, за которым стоял вытяжной шкаф. Моей настоящей целью была горелка, подключенная к газовой линии.

— Она пытается что-то сделать! — крикнула Вейл, поняв мою хитрость. Кроули усилил давление. Пол подо мной затрещал, из трещин потянулись черные, похожие на корни, щупальца. Они обвили мои ноги, сжимая с болезненной силой.

Я не боролась с ними. Вместо этого я резко потянулась к крану газовой линии рядом с горелкой и открыла его на полную. Характерный шипящий звук заполнил воздух. Затем я выдернула зажигалку из кармана — простую, одноразовую, купленную утром, — чиркнула и бросила ее на пол, туда, где газ начал скапливаться.

— Безумие! — завопил Кроули, и в его голосе впервые прозвучал страх не магический, а вполне человеческий — страх перед огнем и взрывом. Он и Вейл инстинктивно рванулись к двери, ослабив хватку магии.

Это был мой шанс. Я выхватила пробирки с реагентами и швырнула их в сторону вытяжного шкафа, где стояли бутыли с органическими растворителями. Стекло разбилось, порошки и жидкости смешались.

Потом я развернулась и бросилась к окну. Оно было закрыто, но не зарешечено. Я ударила в него локтем, обернутым тканью куртки. Стекло треснуло, но не разбилось. Сзади уже пахло газом и чем-то едким — началась реакция.

Второй удар. Стекло вылетело с грохотом. Холодный вечерний воздух ворвался в лабораторию. Я услышала шипение и треск позади, крик Вейл, пытавшейся что-то заклинать, чтобы остановить неизбежное.

Я не оглядывалась. Перепрыгнула через подоконник и бросилась вниз. Первый этаж, но все равно нужно приземлиться правильно, чтобы не сломать ноги. Кусты под окном смягчили падение, но все равно больно ударила по коленям и ладоням. Я тут же поднялась и побежала, не оглядываясь, от здания.

Пройдя метров двадцать, я услышала приглушенный хлопок, а затем более мощный, глухой бум. Огонь и дым вырвались из того окна, которое я только что покинула, и еще из нескольких. Сработала пожарная сигнализация, завывая на всю округу.

Я не останавливалась. Бежала по темным аллеям кампуса, сливаясь с тенями, сердце колотилось как бешеное, но внутри царила ледяная пустота. Сделано. Угроза нейтрализована. «Несчастный случай», о котором они так мечтали, случился. С ними.

Я выбралась за пределы университета и, только оказавшись на освещенной улице, замедлила шаг. Дышала глубоко, стараясь унять дрожь в руках. Огляделась. Никто не обращал на меня внимания. Просто девушка, спешащая домой.

Через полчаса я была в своей квартире. Дверь закрылась за мной, и я прислонилась к ней, закрыв глаза. От одежды пахло дымом и химикатами. Нужно было сжечь ее.

Айне подошла и уткнулась носом в мою руку. В ее взгляде не было вопроса, только понимание. — Очищено? – спросила меня Айне на пару минут приняв облик человека. — Да, — ответила я. — Очищено.

Вдали, сквозь закрытое окно, доносился отдаленный вой сирен. Пожарные, скорая. Будет расследование. Но я была уверена — взрыв и пожар уничтожат почти все улики. Останки будут в таком состоянии, что вряд ли удастся установить точную причину. Особенно если магия двух погибших ведьм в момент смерти создала нестабильный энергетический выброс, который можно списать на химическую реакцию.

Я разделась, завернула одежду в полиэтиленовый пакет. Завтра утилизирую. Затем приняла душ, смывая с себя запах реагентов, страха, дыма и смерти.

***

Когда я вышла из ванной, в коридоре стоял Десмонд. Он смотрел на меня внимательным, тяжелым взглядом. — Ты слышала? — спросил он. — В университете что-то взорвалось. Пожар. — Да, — ответила я, проводя рукой по мокрым волосам. — Я видела издалека, когда уходила. Ужас, да? — Ужас, — повторил он, не отводя взгляда. — Говорят, есть погибшие. Преподаватели. — Жалко, — сказала я без интонации. Он молчал еще несколько секунд, будто что-то взвешивая. — Тебе повезло, что ты ушла раньше. — Да, повезло. Он кивнул и, наконец, отвернулся, уходя в свою комнату. Но в его взгляде осталась тень подозрения. Очень тонкая, почти невидимая, но я ее уловила.

Он что-то знал? Чуял? Или это была просто его обычная подозрительность?

Неважно. Завтра начнется новое расследование, новые слухи. А у меня будет на два препятствия меньше. И чуть больше шансов добраться до книги, до заклинания, до надежды.

Я вошла в свою комнату, легла на кровать и уставилась в потолок. Перед глазами стояли лица Кроули и Вейл в последний миг, когда они поняли, что происходит. Не было удовлетворения. Не было триумфа. Только усталая, бесконечная тяжесть. Очередной шаг. Очередная смерть на моих руках.

Но я снова выбрала эту тяжесть. Ради того, что было важнее. Ради тишины, которую я поклялась разбить.

За окном сирены умолкли. Город продолжал жить. А я лежала в темноте, слушая, как за стеной бормочет телевизор, и думала о том, что теперь, когда путь частично расчищен, самое сложное только начинается. Штаб верховных ведьм. Книга. И одиннадцатая ведьма, чье имя все еще жгло мою память.

Охота продолжалась.

Глава 10. Десмонд, Нестер (Эмбер).

Глава 10. Десмонд, Нестер (Эмбер).

Десмонд.

Когда из чата университета пришла новость о взрыве в лаборатории, мой первый инстинкт был не страхом, а холодным, аналитическим расчетом. Сейбл — в магазине. Эмбер... Эмбер в неизвестности. И эта неизвестность сковала внутренности стальными тисками. Не тревогой влюбленного мальчишки, а яростным, собственническим инстинктом. Мое. Что-то внутри рыкнуло это слово тихо и отчетливо. Потому что с тех пор, как мы переехали, она была моей единственной загадкой в этом скучном городе. Моей навязчивой идеей.

Она избегала меня, и это раздражало и забавляло одновременно. Ее сдержанные «привет» и «пока», брошенные через плечо, были как щелчки по нервам. Но в этом была и извращенная прелесть — наблюдать, как она живет за тонкой стеной, ощущая ее присутствие кожей. Ее улыбка, адресованная брату, вызывала не нежность, а жгучую, кислую зависть и желание переключить это внимание на себя. Любой ценой. Ее хрупкость была обманчива, я это чувствовал. И мне хотелось расколоть эту маску, добраться до сути, увидеть, что скрывается за обликом тихой соседки. Завладеть этим знанием.

Я стоял у окна, и темнота за стеклом казалась отражением чего-то растущего внутри. За спиной щёлкнул замок. На пороге, в свете лампы, она стояла с собакой. Влажные волосы, взгляд скользнул по мне — быстрый, оценивающий, как клинок. Ни слова. Она прошла мимо, оставив шлейф прохлады, влаги и чего-то неуловимого — металла и пепла. Это не был запах пожара. Это был запах чего-то другого. Мое сердце застучало чаще не от волнения, а от азарта охотника, учуявшего дичь.

***

Спустя 20 минут она вышла. Пижама, тонкие бретельки топа — вид нарочито бытовой, уязвимый. Идеальный для начала игры. Я вышел, нарушив тишину первым.

— В университете взрыв. Пожар. Она вздохнула, наматывая прядь волос на палец. Слишком спокойно для только что избежавшей катастрофы. — Да, видела издалека, когда уходила. — Говорят, есть погибшие. — Жалко, — её голос стал тише, но в нём не было дрожи. Была усталая тяжесть, словно она несла груз, а не просто узнала новость.

Я наблюдал за ней. Капля воды скатилась с виска на ключицу. Желание было острым и конкретным: не защитить. Разрушить эту стену. Докопаться. Узнать, о чем она думает на самом деле. Моя тревога трансформировалась в навязчивое любопытство, замешанное на темном предчувствии, что она — часть этой трагедии не как жертва, а как… что-то еще.

Ночью я не спал. Я прислушивался. К тишине за ее стеной. Она тоже не спала, я был уверен. Мы были как два заключенных в смежных камерах, разделенные каменной кладкой, но связанные общим ритмом бессонницы. Что она прячет? Почему ее глаза сегодня вечером были пустыми, как отработанные патроны?

Утром, на кухне, в ее синеватых тенях под глазами я увидел подтверждение. Она была в игре, в какой-то своей игре. Мой жест с кружкой был не заботой, а разведкой. Проверкой границ. «С сахаром?» — спросил я, глядя ей прямо в глаза. Она медленно подняла взгляд. И в ее усталой глубине мелькнула искра — не благодарности, а понимания. Она видела мой маневр. Затем медленно кивнула. Когда я передавал ей кружку с напитком, наши пальцы соприкоснулись. Ее кожа была прохладной. Не было прежней неловкости. Был молчаливый вызов, принятый с обеих сторон. Мы пили чай, объединенные не общей бедой, а взаимным подозрением, которое было щекотливее любой доверительной беседы.

***

Ритуалы начались как холодная война, ведущаяся мелкими пакостями и незаметными ударами. Но наши «знаки» были иным оружием. Чай у двери, когда я услышал ее плач — это был не акт доброты. Это была демонстрация: «Я тебя слышу. Я знаю, что ты слабая. И я здесь». Бутерброды с рожицами — не смешно. Это было обещание: «Я наблюдаю. Я помню о тебе». Ее мандарины на подоконнике — не дружеский жест. Это был ответный ход: «И я тебя вижу. Не расслабляйся».

Прогулка в магазин. Неловкость была ширмой, за которой скрывалось напряжение. Ее рука на моем локоте, когда мчался грузовик, — хватка была слишком быстрой, слишком твердой. Не инстинкт. Рефлекс владения. Она вздрогнула не от неожиданности, а от этой силы, от этой мгновенной готовности захватить, удержать, контролировать. «Спасибо», — прошептала она, чувствуя, как по спине пробегают мурашки — не от волнения, не от тревоги. Я отпустил, и в моих глазах было не замешательство, а удовлетворение охотника, нащупавшего слабину.

Вечер за общим столом. Я сидел с книгой, но не читал. Я наблюдал. Улавливал малейшее движение в ее позе, слышал каждый отрывистый щелчок клавиш на ее ноутбуке. Она что-то планировала. Концентрировалась. И мне яростно, до боли в челюсти, хотелось сорвать эту концентрацию. Хотелось, чтобы все ее внимание было здесь, на мне.

Я перелистнул страницу — громче, чем нужно. Она слегка вздрогнула, едва заметно. Уголок ее рта дрогнул. Она почувствовала вызов. Хорошо.

Она укуталась в плед, будто в доспехи, но это ее не спасало. От меня. От тяжести моего взгляда, который я медленно, как сканером, вел по линии ее скулы, по изгибу шеи, открытой тонкой бретелькой. Я изучал не просто девушку. Я изучал ландшафт. Места потенциального прорыва обороны. Ее запах — вишня, прикрывающая что-то горькое, как дым после выстрела — сводил с ума. Он был не уютным. Он был провокацией. Он говорил: «Я не то, чем кажусь. Разгадай, если сможешь».

Концентрация была формой насилия. Ее над документом. Моя — над ней. Воздух на кухне сгущался, становился вязким, как сироп. Мы дышали им на двоих, и каждый вдох был маленькой борьбой.

Она вскинула голову, внезапно, будто почувствовала острие моего внимания на своей коже. Наши взгляды столкнулись. Не случайно. Не неловко. Столкнулись, как два клинка.

В ее глазах я не увидел испуга или смущения. Я увидел зеркало. Тот же безжалостный анализ. Тот же вопрос: «Что ты хочешь на самом деле? Какую мою слабость ищешь?» А под вопросом — вспышка чего-то дикого. Не страсти. Нет. Это была ярость. Ярость хищницы, чье пространство метят.

И голод. Да, голод был взаимным. Не по телу. По сути. Нам обоим нужно было разорвать эту оболочку, добраться до спрятанного внутри — темного, сложного, настоящего. И смущение, мелькнувшее в ее взгляде на секунду, было не девчачьим. Это было смущение зверя, пойманного в момент обнажения клыков.

Я отвел взгляд первым. Не потому, что слабее. Потому что нужно было дать ей ложное ощущение победы. Пусть думает, что отогнала меня. Пусть расслабится на долю секунды. Я притворно кашлянул, сделав вид, что уткнулся в книгу. Но краем зрения продолжал ловить каждый ее микродвижение.

Лед не растаял. Он раскололся с сухим, леденящим треском, и мы оба заглянули в трещину. Увидели там не воду, а бездонную черноту, в которой отражались наши истинные лица — не соседей, не потенциальных любовников. Противников. Соперников в игре, правила которой еще не написаны, а ставка — нечто большее, чем просто чья-то душа или тело.

И это осознание било током по нервам, сладким и опасным. Прекратить враждовать? Мы даже не начинали по-настоящему. Сейчас начиналось главное. Игра на взаимное разоблачение. И проигравшему в ней, я чувствовал, будет не просто больно. Будет невыносимо.

Нестер (Эмбер).

Новость о погибших студентах пришла не ударом, а точным, холодным щелчком. Они были ведьмаками. Пришли на помощь своим. Замок в мысленном сейфе закрылся. Механизм завершил цикл без моего прямого вмешательства. Облегчение было не теплой волной, а вонзенной под ребра сталью — острой, стерильной, эффективной. Моя проблема решилась чужими, неумелыми руками. Ирония ситуации была настолько горькой и совершенной, что губы сами собой растянулись в беззвучный оскал в темноте комнаты. Надеюсь, моя тень ушла чисто. Неаккуратность — порок дилетантов. А я профессионал.

Ночью я не слушала тишину. Я слушала его тишину за стеной. Она была другой — не пустой, а насыщенной, густой, как смола. Он бодрствовал. Его бессонница была не бегством, а засадой. Он не прятался от мира в подушку — он выжидал в его тенях, как и я. Это осознание вызвало не трепет, а леденящий интерес. Он был ситуацией. А значит, угрозой. Или инструментом. Определить это было первостепенной задачей.

Его утренний маневр с кружкой я разгадала мгновенно. Грубая, но эффективная разведка. Проверка бдительности. Моя усталость была подлинной — ночной обход города отнимал силы. И мой ответ — «две ложки» — был сознательно подобранным шифром. «Вхожу в контакт. Продолжай». Соприкосновение пальцев. Его кожа горела, как раскаленная гарь на фоне вечного льда в моих венах. Это не было приятно. Это было предупреждением — здесь есть источник энергии, способный обжечь. Или растопить. И то, и другое было неприемлемо.

Его «забота» после того срыва… это была тонкая работа. Он не вломился с вопросами. Он зафиксировал момент слабости и преподнес паллиатив, словно плату за молчание. Чай у двери. Я выпила его, чувствуя на языке не мед, а вкус собственного поражения — я показала изнанку. Вымытая кружка, поставленная на видное место, была не благодарностью. Это был знак: «Долг признан. Счет открыт». Так началась наша странная биржа. Бутерброд с идиотской рожицей — не забота, а маркировка: «Ты под наблюдением». Моя шоколадка в ответ — не жест доброй воли, а контрмаркировка: «И ты тоже». Каждый такой шаг — инвестиция в темное, не прописанное в договоре будущее.

Прогулка. Его рука на моем локте, когда в меня чуть ли не врезался грузовик. Рывок был стремительным, лишенным всякой деликатности. В этой силе не было желания уберечь. Было желание перетащить, перераспределить, подчинить ситуацию своей воле. Адреналин ударил в кровь не сладким огнем, а холодным, чистым, как спирт. Он отреагировал на угрозу извне как на посягательство на свою территорию. На меня. И в его взгляде, когда наши глаза встретились, я увидела не смущение, а знакомую, дикую вспышку — то самое первобытное «Мое!», которое живет и во мне, когда дело касается цели. Мы узнали друг друга в тот миг. Не родственные души. Родственные хищники. Сделанные из одного материала — подозрения, контроля и неутолимой жажды доминирования.

Вечер на кухне был испытанием на прочность. Я вышла не для того, чтобы составить ему компанию. Я вышла, чтобы проверить, смогу ли я оставаться собой — расчетливой, холодной, сосредоточенной — под давлением его присутствия. Смогу ли я планировать следующий ход, пока его взвешивающий, анализирующий взгляд снимает с меня мерки? Его запах — не просто «мужской». Это был запах сопротивления. Древесины, которую нужно расколоть. Мыла, смывающего чужие следы. Он был воплощенным препятствием. А я обожаю ломать препятствия. Разбирать их на части, чтобы понять механику.

Наш взгляд столкнулся в момент моего отхода. Никакой усталой откровенности. Было столкновение стальных поверхностей. Молчаливый, звонкий вызов. Он отвел глаза, сделав вид, что подавился тишиной. Но это не была капитуляция. Это был тактический отход. Перегруппировка сил.

В комнате, я прислонилась к своей двери, чувствуя, как бешено, с немой яростью бьется сердце. Не от страха перед ним. От ярости на себя. Потому что лед под нами не просто треснул. Он обрушился, открыв черную, беззвездную пустоту. И часть меня — не «темная», а самая что ни на есть настоящая, жаждущая сложных задач и острых граней — уже сделала шаг вперед, на самый край. Не навстречу свету. Навстречу другому костру, горящему тем же, что и у меня, черным, едким пламенем. И теперь вопрос стоял не о том, что хуже — сгореть или приручить. Вопрос был: кто из нас окажется топливом, а кто — пламенем? Или мы сожжем дотла друг друга, оставив после себя лишь горстку пепла и идеально выполненную работу?

Глава 11. Нестер (Эмбер).

Глава 11. Нестер (Эмбер).

Прошло несколько недель с того взрыва в лаборатории. Мы вернулись в университет после дистанционного обучения. С одной стороны, досадно — на дистанции сложнее выявлять среди студентов ведьм. С другой… я разобралась с теми, кто знал слишком много. Казалось бы, можно выдохнуть.

Но покоя нет. Постоянно, неотступно — чувство, что за мной следят. Шевеление за спиной, холодный взгляд из толпы — ничего конкретного, только тихий, непрекращающийся укол страха в затылке.

А потом я заметила птиц. Они дежурят у моего окна по сменам. Ворон с неестественно желтыми глазами и розоватыми перьями на сгибе крыла. Голубь, у которого вместо лап вьются бледные щупальца. Их минимум пять. И все — не из нашего мира.

Такие мутации — норма у фамильяров. Значит, за мной уже не просто следят. За мной охотятся. Видимо кто-то все же видел меня, выбирающуюся из окна той лаборатории…

Да, трудности не заканчиваются. И самая неудобная, самая запутанная из них — Десмонд.

Мы дружили. Сидели вместе, он всегда был под рукой — с конспектом, с кофе, с какой-нибудь глупой шуткой. Удобно. Я не думала об этом. Не до того было.

А потом его как подменили. Взгляд стал цепким, липким. Как будто он не просто смотрит, а примеряется. Его смех стал громче, когда смеюсь я. Его пальцы стали находить мое запястье, плечо — не случайно, а нарочно. Проверяя границу. Нажимая на нее.

В тот вечер мы тупили над учебниками у него в комнате. Было нормально. Пока не стало тихо.

И в этой тишине он двинулся ко мне. Не быстро, не с порывом. Медленно и тяжело, как танк. В его глазах не было «можно?». Было «ты уже моя». Уверенность, от которой кровь стынет. Стальнаяннр6, мужская уверенность, что ему все можно.

Я дернулась назад, как от удара током. Все внутри сжалось в комок гадливости и страха.

Он отъехал. Бровью не повел. Сказал «ой, сорян» таким тоном, будто пролил чай, а не попытался меня съесть взглядом. Не растерялся. Просто отложил на потом.

И теперь между нами — эта пленка. Он все так же тут. Улыбается. Но эта улыбка — жаждущая. Он помогает. Но эта помощь — как шанс заявить, что у него тна меня планы. Он смотрит на меня и видит не друга. Видит вещь, которая ему по какой-то причине не дается. И это его раздражает.

А я сижу и понимаю, что облажалась. Допустила рядом кого-то, кто начал предъявлять права. Его чувства — это болото, в которую он меня втягивает. Это слабость, и за слабостью всегда приходят.

Он думает, что это игра в зарождающиеся чувства. Не понимает, что стал мишенью сам и прицепил ее на меня. За окном — темнота, густая и полная. В ней что-то есть. Что-то, что чует страх и глупую, бесполезную человеческую жажду. Оно смотрит на нас обоих. На его наглость и на мою панику. И ждет, когда мы сделаем следующий ход в этой дурацкой склоке, чтобы сделать своей.

А о семье... Мысли о них — постоянный, ноющий фон. Изабелла, Райн, Кайн, Кайла, малышка Лейсан... Беспокойство о них съедает изнутри. Что с ними? Чем они занимаются? Все ли целы? Эти вопросы роятся в голове, как осы, жаля снова и снова, но ответов нет. Рука так и тянется к спрятанному телефону, набрать крестного, услышать голос, удостовериться, что все хорошо... Но я сжимаю пальцы в кулак. Нет. За мной следят. Одно неверное движение — и я приведу их прямо к порогу моего дома. И ценой будет всё.

***

И вот мы снова сидим с Айсе в моей комнате. И снова она расспрашивает меня о ведьмах, охотниках…

— Эм, — обратилась она ко мне, уже привыкнув называть меня другим именем. — Вот ты говоришь, что никто не должен знать о тебе, но почему ты рассказала всё мне? Ты настолько мне доверяешь? Тогда почему ты не рассказала… ну, к примеру, Десмонду. Вы вроде тоже достаточно сблизились в последнее время…

При упоминании о Десмонде настроение вновь стремительно ухудшилось. Мне всё ещё сложно разобраться в моих чувствах к этому человеку. Айсе, заметив, что сказала лишнее, скривила виноватое лицо. Но я быстро выбрасываю мысли о нём из головы и отвечаю на вопрос сестры:

— Я не рассказала тебе об одной особенности ведьм. Вообще ведьмы могут читать мысли тех, кто является простым смертным. Но ведьмы не могут читать мысли тех, кто наделен ведьмовской кровью. Мои мысли не могут прочитать, так как я наполовину ведьма.

— Но я же не ведьма. Почему ты рассказала это мне? — перебивает меня Айседора, не давая договорить.

— Ты знала, что ты тоже считаешься ведьмой? — спросила я Айсе, и она рассмеялась, подумав, что это шутка. — Я серьёзно. Твоя бабушка переняла силу от своего покойного отца, от твоей бабушки переняла силу твоя мать, от неё переняла силу ты.

— Но я не ведьма! — слегка истерично крикнула Айсе.

Айне, сидящая рядом в образе человека, приняла облик собаки и вышла в коридор.

— Ты куда? — спросила я её, и она вернулась, снова приняв облик человека для ответа.

— Проверить, не слышали ли вас Десмонд и Сейбл.

— Их нет дома. Ты же знаешь, как я думаю о безопасности. Я бы не стала даже поднимать эту тему, если бы в квартире был кто-то кроме нас.

Айне облегчённо выдохнула и вернулась на кровать, снова уткнувшись в книгу.

— Айсе, ты переняла кровь своей матери. Я думала, ты знаешь о том, что она была ведьмой.

Айседора отрицательно покачала головой. То ли подтверждая мои слова, то ли просто от нервов. Прежде чем она снова попыталась что-то сказать, я продолжила.

— Ты переняла её кровь, но метка ведьмы у тебя появится, как и сама сила, только в 20 лет. Есть два периода становления полноправной ведьмой: либо при рождении, либо, как я уже говорила, по достижению 20 лет. И как я уже говорила, ведьмы в случае чего не могут проникнуть в твои мысли. Не думаю, что ты сдашь меня добровольно. А если я расскажу, к примеру, тому же Десмонду, то ведьмы через его мысли смогут всё про меня узнать. И тем более я не настолько хорошо знаю этого человека, чтобы рассказывать ему всё это. — Я обняла сестру за плечи. — Мне жаль, что ты узнаёшь о своей сужности подобным образом.

— Откуда ты это узнала? — дрожащим голосом спросила меня Айсе.

— Моя покойная мама знала твою. Она, как и моя мама, была целительницей. Она была одной из единственных, кто встал на сторону моей матери, когда та влюбилась в охотника. За это ведьмы и убили её. Посчитали предательницей.

— Мне говорили, что она… она скончалась от рака…

Айседора уткнулась носом в моё плечо и заплакала. Как же я её понимаю… ведь я тоже потеряла мать. В комнате стало тихо, лишь слышны были сдавленные всхлипы и далёкий шум города за окном. Сумерки сгущались, наполняя пространство, между нами, тяжёлым, но общим знанием.

Тени в комнате удлинились, сплетаясь в причудливые узоры на стенах. Они казались теперь не просто отсутствием света, а чем-то живым и внимательным — немыми свидетелями того, как одно тяжёлое наследие находит другое. Я гладила Айсе по спине, чувствуя, как под ладонью бьётся её испуганное сердце. Наши судьбы, переплетённые кровью и потерями, наконец-то коснулись друг друга в этой тишине. И в этой тишине таилась не только боль, но и странное облегчение — больше не нужно было нести эту тайну в одиночку. За окном зажглись первые огни, холодные и далёкие, но здесь, в нашей маленькой крепости из книг и полумрака, было тепло от общего секрета и общей беды.

***

Я смогла успокоить сестру спустя полчаса. Она продолжила расспросы.

— А почему ты мне всё рассказываешь так просто? Ведь ты говорила, что за тобой следят.

— Сегодня у ведьм собрание. Помнишь трагедию в университете?

— Взрыв в лаборатории? Конечно помню.

— Как ты, наверное, уже догадалась, тех преподавателей убила я. С ними погибло ещё трое студентов — тоже ведьмы и ведьмаки. Поэтому ведьмы и устроили внеплановое собрание. — Я кивнула в сторону Айне. — И она может находиться в человеческом облике больше десяти минут, только пока они там. Пока они отвлечены. Это наше окно.

Воздух в комнате, только что наполненный слезами и тайнами, натянулся, как струна. Каждое слово теперь было взвешено и брошено в эту хрупкую тишину с точностью ножа. Айне медленно подняла глаза от книги. Её человеческий облик казался теперь не просто удобной маскировкой, а редкой и опасной роскошью, отмеряемой минутами чужих совещаний. Айсе замерла, осознавая, что наша исповедь происходит не в безопасной пустоте, а в узкой щели между сборами клана, в кратком перерыве между актами охоты.

Город за окном жил своей обычной ночной жизнью, но для нас троих время текло иначе. Оно было сжато в этот драгоценный, крадущийся час, когда тени у стола не дрожали от постороннего внимания.

— Значит… прямо сейчас они там все? — Айседора вытерла последние следы слез тыльной стороной ладони, но глаза ее были сухими и острыми. В них вспыхнуло нечто новое — не детский страх, а холодный, взрослый расчет. — И обсуждают, кто их убил?

— Обсуждают, как найти и обезвредить угрозу, — поправила я. — Но да. Все высшие чины, все, кто обладает реальной силой и властью. Их фамильяры тоже с ними — на таких собраниях они служат и щитом, и связью. Город… на время ослеп.

Айне встала с кровати, ее движения в человеческом облике были плавными, почти бесшумными. Она подошла к окну, отодвинула край шторы и выглянула в ночь.

— Птицы ушли, — констатировала она, голос был низким и ровным. — Час назад. Все пять. Значит, собрание действительно всеобщее. У нас есть время. Но не бесконечное.

Я кивнула, чувствуя, как внутри закипает давно отложенный план. Это было больше, чем просто окно для откровений. Это был шанс.

— Айсе, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим даже для меня самой. — У меня к тебе просьба. Та, о которой я бы никогда не попросила, если бы не была загнана в угол. После взрыва они не остановятся. Они будут копать, пока не найдут меня. Мой первоначальный план — незаметно выкрасть книгу — теперь под большой угрозой. Мне нужно… сместить их фокус. Посадить им в голову другую идею. И для этого мне нужен человек внутри.

Айседора смотрела на меня, не понимая.

— Внутри? Но я же ничего не знаю, я не вхожа в их круг… — будто бы прочитав мои мысли произнесла она.

— Ты будешь вхожа, — перебила я её. — Ты — нераскрывшаяся ведьма. И раскроешься ты через каких то пару месяцев. Твоя кровь — их кровь. Они не могут просто почувствовать тебя, пока сила не проявилась. Но ты можешь прийти к ним сама. Сказать, что почувствовала первый зов, что тебе открылись… знамения. Что хочешь узнать о своём даре. Они жаждут новых адептов, особенно из чистых родов. Ты — идеальная кандидатура. Ты можешь втереться к ним в доверие. Стать их глазами и ушами… для нас. Охотников.

В комнате повисла гробовая тишина. Айседора побледнела так, что светлые веснушки на её носу стали похожи на рассыпанный кофе.

— Ты… ты хочешь, чтобы я притворилась тёмной ведьмой? — прошептала она. — Эмбер, я не смогу. Они раскусят меня за секунду!

— Они не раскусят, — твёрдо сказала Айне, откладывая книгу. Её голос был спокоен и логичен. — Ритуал раскрытия силы в двадцать лет — это миф для профанов. На самом деле, первый контакт с магией может случиться в любой момент под воздействием сильного стресса или встречи с другим носителем. Взрыв в университете, гибель ведьм… это идеальное «знамение». Ты скажешь, что после той ночи тебе начали сниться странные сны, что ты чувствуешь тревогу, которую не могут объяснить врачи. Ты попросишь помощи у тех, кто, по слухам, «разбирается в таком». Ты будешь робкой, запуганной, ищущей наставничества девочкой. Они обожают таких. Это даст тебе легитимный повод задавать вопросы, быть рядом, посещать их кафе, магазины… места сбора.

— А как я буду передавать информацию? — голос Айседоры дрожал, но в нём уже не было паники, а была сосредоточенность солдата, принимающего задание. — Если за тобой следят, прямое общение опасно. А через Аксель… ее же могут заподозрить. Они могут узнать, что она… не просто собака.

— Именно, — кивнула я. — Поэтому связь будет через мертвые почтовые ящики. Старомодно, но надёжно. Условленные места в городе, где никто не обратит внимания: ниша в определённой библиотечной полке, щель под скамейкой в конкретном парке. Ты будешь оставлять записки. Я или Айне будем забирать их, когда безопасно. Кратко, закодированными фразами. Твоя главная задача — не добывать секреты верховных. Твоя задача — слушать. Слушать сплетни, имена, кто с кем в ссоре, кто кого боится, где слабые места в их обороне, куда они направляют своё внимание. И… посеять зёрна сомнения. Намекнуть, что взрыв мог быть делом рук кого-то из своих, кто хочет сместить старую гвардию. Раздор среди них — наш лучший союзник.

Айседора молчала, переваривая услышанное. Я видела, как в её глазах борются ужас и решимость. Я положила руку ей на плечо.

— Я знаю, что прошу невозможного. И я бы никогда не втянула тебя в это, если бы у меня был другой путь. Но сейчас они уже близко. Если они выйдут на меня, они выйдут и на тебя не просто как на мою родственницу. Это наш шанс — перейти из обороны в контр-игру. Ты будешь не одна. У тебя есть я. И у тебя есть знание, которого у них нет — ты знаешь правду об их жестокости. Ты играешь роль, чтобы защитить себя и помочь мне вернуть моих родителей и тетю. А тебе, возможно вернуть твою маму. Не ради мести. Ради шанса всё исправить.

Она глубоко вдохнула и закрыла глаза. Когда открыла, в них была та же сталь, что появлялась в глазах ее матери, когда она принимала трудное решение.

— Хорошо. Я сделаю это. Скажи, с чего начать.

Глава 12. Айседора, Нестер (Эмбер).

Глава 12. Айседора, Нестер (Эмбер).

Айседора.

Темнота за окном «Полуночника» казалась гуще, чем следовало. Может, это от того, что витрины были покрыты чёрной плёнкой, а внутри горели только тусклые свечи и неоновые вывески с астрологическими символами. Воздух пах ладаном, дорогим кофе и чем-то ещё — металлическим, напряжённым, как перед грозой. Это место было порогом. Порогом в мир, о существовании которого я неделю назад и не подозревала.

Ее звали Серафина. Она была невысокой, с вороной гривой волос, собранных в сложную причёску, и глазами цвета тёмного янтаря. Её улыбка была тёплой, гостеприимной, но не доходила до глаз. В тех глазах жила холодная, оценивающая глубина.

— Айседора, дорогая. Проходи, садись, — её голос был бархатным, убаюкивающим. — Расскажи мне о своих… снах.

Мы сидели в уединённой нише. Мои ладони были влажными. Я сжимала кружку чая с ромашкой — не пила, просто держала, чтобы руки не тряслись. Нестер учила: «Правда — лучшая маска. Говори то, что было на самом деле, просто вкладывай в это другой смысл». Она и помогла мне найти Серафину. Ведьму. Она работает психологом. Именно так я к ней и попала. Сказала, что проблемы со сном, и что-то паранормальное. Это привлекло ее внимание как ведьмы, и она решила принять меня вне рабочего времени. Это сыграло нам только на руку.

— После… после того взрыва в университете, — начала я, голос дрожал — и это было неподдельно. — У меня началась бессонница. А когда я засыпаю… я вижу огонь. Но не обычный. Он зелёный, иногда фиолетовый. И в нём… шепчутся голоса. На языке, которого я не знаю, но понимаю. Что-то похожее на латынь. Мы изучаем язык на медицинском факультете. Они говорят о потерях. О предательстве. Зовут куда-то.

Я подняла на неё глаза, стараясь наполнить их растерянностью и детским страхом. Внутри же билась одна мысль: «Я актриса. Я просто играю. Это ради Несс. Ради мамы».

Серафина внимательно слушала, не перебивая. Её пальцы медленно водили по краю собственной чашки, на которой был выгравирован тот же символ — полумесяц в кольце.

— Это обычная реакция чувствительной натуры на коллективную травму, — произнесла она наконец, но в её тоне не было убедительности. Она проверяла. — Многие студенты переживают посттравматический стресс.

— Я знаю, — прошептала я. — Я ходила к психологу. Он выписал таблетки. Но они не помогают от… ощущений. — Я сделала паузу, глотнула воздух. — Иногда, когда я сильно расстроена… гаснет свет. Или падает стакан. Без причины. Мне… мне страшно. Мне кажется, я схожу с ума. А вчера… — я замолчала, делая вид, что не могу выдавить слова.

— Что вчера, дитя? — голос Серафины стал ещё мягче, но в нём появилась тонкая, хищная заинтересованность.

— Я разговаривала с подругой. Злилась на неё. И… у неё в руках рассыпалась ручка. Пластик просто… потрескался и разломился. Она даже не уронила её. — Я обхватила кружку крепче. — Она сказала, что я её толкнула. Но я не двигалась. Я просто… очень злилась. А еще… я почитала родословную своей семьи и была в ужасе. Оказалось, что мои предки были… ведьмами. И теперь во снах ко мне иногда приходят они. Говорят открыться магии… я ничего не понимаю.

Ложь, замешанная на правде. Рука действительно рассыпалась — старый дешёвый пластик, и я действительно злилась в тот момент, но на сессию, а не на подругу. Но в устах запуганной девушки это звучало как признак неконтролируемого выброса силы. Да и про родословную частичная правда.

Серафина замерла. Её глаза, казалось, потемнели. Она медленно протянула руку через стол и накрыла мою. Её пальцы были удивительно холодными.

— Ты не сходишь с ума, Айседора. Ты… пробуждаешься. То, что ты чувствуешь — это дар. Сила твоей крови, которая наконец заговорила. Трагедия в университете, смерть наших… могла стать триггером. Ты почувствовала их уход. И откликнулась.

«Наших». Ключевое слово. Она признала связь с погибшими ведьмами.

— Наших? — спросила я, делая глаза ещё круглее.

Серафина на секунду заколебалась, но жажда заполучить нового, «естественно пробудившегося» адепта, видимо, перевесила осторожность.

— Есть люди, Айседора, с особой чувствительностью. Связью с иными слоями реальности. Ведьмы и ведьмаки. Мы называем себя сестрами и братьями. То, что случилось в университете… это была атака на нас. Кто-то охотится за нами. И твой страх, твои сны — это не безумие. Это инстинкт. Ты почуяла охотника.

Мое сердце заколотилось так, что я боялась, она услышит. Она говорила о Нестер. Прямо так.

— Охотника? — прошептала я. — Но… зачем? Кто?

— Тёмные времена возвращаются, — Серафина вздохнула, отводя взгляд, и в её позе появилась театральная скорбь. — Были те, кто ненавидел нас испокон веков. Они думают, что мы — зло. Они убили моих… наших друзей. И они не остановятся. Теперь, когда ты почувствовала свою силу, ты тоже в опасности. Но мы можем защитить тебя. Научить тебя контролировать дар, чтобы он не пугал тебя. Чтобы ты могла защитить себя.

Это была приманка. Идеальная. Запугать, потом предложить защиту и знание. Классическая вербовка.

— Я… я не знаю, — пробормотала я, опуская голову, изображая смятение. — Это всё так странно… страшно.

— Понимаю. Никто не заставляет тебя решать сейчас. Но знай — дверь для тебя открыта. — Она достала из складок платья маленькую чёрную визитку. На ней был только номер телефона, отпечатанный серебряными чернилами, и тот же символ полумесяца. — Если сны станут невыносимы, или если ещё что-то… необычное случится — позвони. В любое время. Мы поможем.

Я взяла визитку, словно это была змея. Бумага была необычно плотной, холодной.

— Спасибо, — выдавила я.

— И, Айседора… — её голос стал конспираторским. — О нашем разговоре, о том, что ты чувствуешь… пока лучше никому не рассказывай. Даже самым близким. Мир не всегда понимает таких, как мы. Это для твоей же безопасности.

Я кивнула, делая испуганное лицо. Это был мой выход. Она отпустила меня с чувством выполненного долга — нашла, напугала, заинтересовала. Я была идеальным новичком: растерянным, испуганным, благодарным за внимание.

После она еще пару часов рассказывала мне о ведьмах, о магии, о моем «даре».

***

Мы с Серафиной разговаривали еще пару часов, поле чего разошлись. Холодный воздух обжёг лёгкие. Я сунула руки в карманы и быстрым шагом пошла прочь. В голове гудело. «Они думают, я их. Они думают, я боюсь охотника. Боги, Несс, они ищут тебя прямо здесь, в городе, и считают, что я их новое оружие в этой охоте».

В условленном месте, под треснувшей скамейкой в сквере через два квартала, я оставила свёрнутую в трубочку записку. Кратко, кодом, который мы придумали с Нестер: «Серафина — не низовое звено. Полумесяц в кольце — знак «Лунного Ковенга». Это не реформаторы, это крыланы. У них за спиной могут вырастать крылья. Охранники и инквизиторы Совета. Их задача — выслеживать предателей и угрозы изнутри. Я попала прямо в логово.»

Я не видела, как записку заберут. Правила безопасности. Я просто ушла, чувствуя на своей спине невидимую тяжесть — тяжесть двойной жизни. Снаружи я была Айседорой Кромвель, студенткой-первокурсницей, потрясённой трагедией. Внутри же я стала шпионом в стане тех, кто убил мою маму и семью Нестер. Каждый мой шаг, каждое слово отныне было минным полем. Одна ошибка — и я не просто умру. Я подведу Нестер, погублю её шанс вернуть родителей, отдам её в руки тех, кто сжёг бы её заживо.

Дома, в своей маленькой комнате, я легла в темноте и уставилась в потолок. Рука непроизвольно сжимала ту чёрную визитку. Она всё ещё была холодной. Это был не просто номер телефона. Это был пропуск в преисподнюю. И я должна была взять его, улыбаться и благодарить, пока внутри меня кричало всё материнское наследство — то самое, о котором я не знала. Кровь целительницы, светлой ведьмы, которая лечила людей. А я должна была притворяться той, кто готов учиться у её палачей.

Слёзы текли по вискам и впитывались в подушку. Тихие, горькие. Не от страха за себя. От осознания той бездны лжи, в которую я теперь погружалась. И от яростной, новой решимости, которая рождалась на дне этой бездны. Если они хотели войну, если они убили за любовь… то они получат войну. И я, хрупкая, запуганная Айседора, стану их самым страшным кошмаром — предательницей изнутри их же собственных рядов.

Я достала телефон. На экране светилось время — почти полночь. Где-то сейчас Нестер, наверное, тоже не спит. Мы обе шагнули в тень. Теперь оставалось только одно — не споткнуться и не дать тьме поглотить нас целиком.

За окном прокричала сова. Длинно, печально. Как будто оплакивала ту невинную девушку, которой я была ещё вчера. Та девушка умерла сегодня вечером в кафе «Полуночник». На её месте осталась только я — молчаливая, внимательная, смертоносная тень с визиткой тёмной ведьмы в кармане.

Эмбер.

В тишине библиотеки, я получила первую весточку. Записка была вклеена в середину учебника по анатомии на полке, которую мы обозначили как «Ящик №1». Коротко, без подписи:

«Серафина — не низовое звено. Полумесяц в кольце — знак «Лунного Ковенга». Это не реформаторы, это крыланы у них за спиной могут вырастать крылья. Охранники и инквизиторы Совета. Их задача — выслеживать предателей и угрозы изнутри. Я попала прямо в логово.»

Я медленно разорвала бумажку на мелкие кусочки. «Серафина. Полумесяц в кольце». Айседора, сама того не ведая, не вышла на периферию — она вписалась прямиком в их карательный аппарат. Это было в тысячу раз опаснее, но, черт побери, и в тысячу раз ценнее, если она удержится. Прямой доступ к тем, кто сейчас ведет охоту… на меня.

Но главное испытание для неё было впереди. Теперь, после первого контакта, её будут проверять вдвойне. Каждое слово, каждый жест под лупой. Я мысленно прокручивала инструкции, которые должна была передать ей в следующий раз: никакой инициативы, только пассивное слушание, игра на их страхе и — самое главное — выявление их бытовых схем, а не магических секретов.

Я вышла из библиотеки, чувствуя, как затылок покалывает от чужого внимания. Напротив, на фонарном столбе, сидел всё тот же ворон с желтыми глазами. Он смотрел на меня неотрывно. Они не ослабили наблюдение. «Ищут тебя». Слова Айседоры звенели в ушах. Игра в кошки-мышки продолжалась. Но теперь у этой мыши внутри кошачьего логова был свой шпион. И отчаянная решимость превратить их погоню в их же кошмар.

***

Дойдя домой, я быстро написала Айсе сообщение:

«Это и опасно, и блестяще. Они дали тебе контакт — значит, ты прошла первичный фильтр. Но теперь каждая твоя фраза будет под лупой. Правила меняются:

1. Никаких активных вопросов. Только слушай. Твой образ — запуганный, пассивный сосуд. Ты не любопытствуешь, ты впитываешь.

2. Играй на их страхе. Поддакивай, когда говорят об «Охотнике». Бойся за них. Спрашивай, как тебе можно быть осторожнее. Это вызовет у них желание «защитить» и, как следствие, — раскрыть чуть больше об их собственных мерах безопасности.

3. Следующая встреча. Если позвонишь первой — вызовешь подозрение. Жди, пока свяжется она. Скорее всего, пригласит на «ознакомительную беседу» в более закрытое место. Соглашайся сразу, но попроси, чтобы это было днём, в людном месте — «потому что тебе ещё страшно». Это естественно для твоего образа.

4. Главная цель сейчас — схема. Как они связываются между собой? Есть ли пароль на вход в их места? Как вызывают помощь? Не детали их ритуалов, а их бытовой, человеческий порядок. Это их ахиллесова пята.

Не оставляй больше записок в старых местах. Серафина могла проследить за тобой. Новое место: третий подоконник слева в читальном зале библиотеки (со стороны сада). Протри его салфеткой в 18:00 — это знак, что ты там была и место чистое. Я найду способ передать тебе новые инструкции через «нейтральный канал».

Ты держишься? Помни: твоя сила — в твоей искренней растерянности. Они ждут обмана и хитрости. А ты дай им то, что видят — испуганного ребёнка. Ребёнка, который на самом деле умнее их всех.

Я рядом. Всегда.

И если они хоть тронут тебя, если ты почувствуешь малейшую угрозу — выходи из игры. Сигнал «красный» — положи на то же место засохший лист. Я вытащу тебя, даже если для этого придётся спалить пол Лачитты. Ты не расходный материал. Ты — моя семья.»

Глава 13. Нестер (Эмбер), Десмонд.

Глава 13. Нестер (Эмбер), Десмонд.

Эмбер.

Три недели. Именно столько времени прошло с момента моей последней встречи с Айседорой. Три недели, в течение которых напряжение в моей жизни достигло точки кипения, разделившись на два параллельных фронта.

Первый фронт — Айседора. Она вошла в роль глубже, чем я могла предположить. Наши редкие, зашифрованные сообщения говорили о том, что «Лунный Ковенг» постепенно втягивает её в свой круг. Она посещала «ознакомительные чаепития», слушала лекции по «истории нашего рода», училась распознавать «ауры угрозы». Каждое её письмо было гвоздём в крышку моего собственного гроба: они составляли список подозреваемых, сужали круг поисков. Я была где-то в верхней части этого списка. Айседора, играя свою роль, даже подкидывала им ложные следы — странную девушку из соседнего города, недавно пропавшего охотника-одиночку. Но время работало против нас.

Второй фронт был ближе. Гораздо ближе. И имя ему — Десмонд.

После того вечера в его комнате между нами установилось странное, негласное перемирие, натянутое, как струна. Мы не говорили о том, что почти случилось. Но это «почти» висело в воздухе каждой общей комнаты, каждого случайного касания. Он не пытался повторить наскок. Вместо этого он начал осаду. Медленную, методичную, невыносимо внимательную.

Он стал появляться везде, где была я. В университетской столовой — с двумя стаканами кофе. В библиотеке — с нужной книгой, которую я искала накануне. Он научился определять мое настроение по едва заметному напряжению в плечах и либо оставлял меня в покое, либо, наоборот, нарочито нарушал тишину дурацкой шуткой, заставляя меня отвлечься. Это было… раздражающе приятно. И опасно.

Он не спрашивал, почему я иногда исчезаю на полдня. Не допытывался о моих ночных кошмарах, от которых я просыпалась в холодном поту, с рукой, уже зажатой на рукояти ножа под подушкой. Он просто приносил на утро чашку крепкого, почти чёрного чая и ставил её у моей двери. Молча. Без комментариев.

Я ненавидела эту его проницательность. Ненавидела то, как он мог одним взглядом снять слой маскировки, под которой я пряталась. И в то же время какая-то истосковавшаяся, задавленная часть моей души жадно тянулась к этому вниманию. К тому, что кто-то видит не «Эмбер» и уж тем более не «Нестер-охотницу», а просто… меня. Измученную, запутавшуюся девушку.

Именно это «просто меня» и пугало больше всего.

***

Вечер выдался особенно тяжёлым. Я вернулась с очередной рискованной вылазки — попыткой прощупать охрану вокруг одного из зданий, которое, по информации Айсе, могло быть одним из входов в штаб верховных. Попытка провалилась. Я едва увернулась от патруля крыланов, замаскированных под уличных хулиганов. Адреналин ещё гудел в крови, а руки слегка дрожали от ярости на собственную неосторожность.

В квартире было тихо. Сейбл уехал к отцу на выходные. Айне, в образе Акселя, встретила меня у порога, её умные глаза сразу оценили моё состояние. Она ткнулась мокрым носом в мою ладонь.

Я прошла на кухню, чтобы налить воды, и застыла на пороге.

Десмонд стоял у окна, спиной ко мне. Он не двигался, просто смотрел в темноту, и в его обычно такой напряжённой позе была непривычная усталость. На столе перед ним стоял почти полный стакан виски. Лёд уже растаял.

Он услышал мои шаги и медленно обернулся. Его лицо в свете кухонной люстры казалось высеченным из камня — резкие скулы, тень от длинных ресниц под глазами. Но в этих глазах не было привычной насмешки или оценки. Была просто… усталость. Такая же, как у меня.

— Хорошо погуляла? — спросил он, и его голос был низким, немного хриплым от выпитого или от молчания.

— Не очень, — честно ответила я, подходя к холодильнику. — Ты?

— Так себе.

Я налила воды, чувствуя его взгляд на своей спине. Воздух был густым, наполненным невысказанным. Мы оба были на взводе. Оба с подорванными нервами. И оба заперты в этой квартире, в этой тишине, с нашим взаимопониманием, которое было опаснее любой открытой вражды.

— Что случилось? — не удержалась я, поворачиваясь к нему и опираясь о столешницу.

Он усмехнулся, беззвучно, одним уголком рта.

— Мир — дерьмо. Люди — ещё большее дерьмо. А ты внезапно задаёшь вопросы. — Он отхлебнул из стакана. — Что с тобой случилось, Эмбер?

Вопрос повис между нами. Не «что случилось сегодня», а «что случилось с тобой» вообще. Что сделало тебя такой — вечно настороже, с глазами, в которых живёт зимняя буря?

Я опустила взгляд на свой стакан. Вода была идеально прозрачной. Как и ложь, которую я должна была сказать.

— Жизнь, — пробормотала я. — Она просто случается. И ты либо ломаешься, либо становишься твёрже.

— А ты какая? Сломанная или твёрдая?

Я подняла на него глаза.

— Я — выжившая.

Он внимательно посмотрел на меня, потом медленно кивнул, как будто получил именно тот ответ, которого ожидал.

— Знаешь, я тоже так думал о себе. Выживший. А потом понимаешь, что выживание — это не жизнь. Это просто отсрочка.

— Отсрочка перед чем?

— Перед тем, чтобы наконец позволить себе сломаться. Или… — он сделал паузу, его взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым, — или позволить кому-то другому увидеть эти трещины.

Моё сердце пропустило удар. Это была ловушка. Красивая, глубокая, смертельно опасная. Он предлагал не утешение, а взаимное разоружение. «Покажи мне свои раны, и я покажу тебе свои». А что скрывалось под его ранами? Кто он на самом деле? Охотник, посланный следить за мной? Случайный сосед, втянутый в водоворот моей войны? Или просто такой же израненный человек, как и я, который по какой-то нелепой случайности оказался по другую сторону баррикады?

Я не знала. И это незнание сводило с ума.

— Это опасно, — тихо сказала я, не в силах отвести взгляд.

— Что? Быть человеком?

— Доверять.

Он отставил стакан и сделал шаг ко мне. Не стремительно, как тогда. Медленно, давая мне время отступить. Я не отступила.

— А кто сказал, что речь о доверии? — он остановился в полушаге. Мы были так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и запах — виски, мыла, кожи и той же усталости, что грызла меня. — Может, речь просто о том, чтобы не быть в эту секунду в одиночестве. О том, чтобы кто-то ещё видел, как этот проклятый мир давит на тебя. Без оценок. Без последствий. Только… присутствие.

Его слова нашли во мне отклик, глухой и болезненный. О, боги, как же я устала быть в одиночестве. Нести этот груз в полном молчании. Притворяться каменной, когда внутри всё было в осколках.

Я увидела, как его взгляд упал на мои губы. Время замедлилось. Шум города за окном превратился в далёкий гул. Я слышала только собственное дыхание и бешеный стук сердца — не только в груди, а где-то в висках, в кончиках пальцев.

— Десмонд… — начало срываться с моих губ предупреждение, отказ, что-то.

— Эмбер, — перебил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни требования. Была просьба. Просто просьба. — Перестань думать. Хотя бы на минуту.

И он закрыл это расстояние.

Его губы коснулись моих. Сначала осторожно, почти неуверенно, как будто проверяя, не оттолкну ли я его, не превращусь ли в лёд. А потом, когда я не отстранилась, а замерла, потрясённая простотой и сложностью этого момента, — по-другому. Твёрже. Глубже.

Это не был поцелуй из романтического фильма. В нём не было сладости или нежности. В нём была вся накопленная за эти недели ярость, недосказанность, борьба и это проклятое, мучительное взаимопонимание. Это был поцелуй-столкновение, поцелуй-капитуляция и поцелуй-вызов одновременно. Его руки поднялись, одна коснулась моей щеки, пальцы впустились в волосы у виска, другая легла на мою талию, притягивая ближе. И я… я ответила.

Я ответила, потому что устала. Потому что он был прав — в эту секунду я не хотела быть охотницей, шпионкой, сестрой, которая несёт груз ответственности. Я хотела быть просто человеком. Человеком, которого целуют в тёмной кухне, пока мир рушится за окном.

В этом поцелуе было всё: и горечь виски на его губах, и солёный привкус моих невыплаканных слёз, и металлический привкус страха, и дикий, запретный всплеск чего-то, что было похоже на жизнь. На настоящую, пульсирующую, неконтролируемую жизнь.

Мы разомкнули губы одновременно, как по сигналу. Он не отпустил меня, просто отодвинулся настолько, чтобы наши лбы соприкоснулись. Дыхание сбилось, было неровным и горячим.

В его глазах, так близко, я увидела не триумф, а то же потрясение, что бушевало во мне. И вопрос. Тот же вопрос, что висел между нами с первого дня: «Кто ты? И что мы теперь будем делать с этим?»

Я отстранилась первая. Мои пальцы дрожали. Я сжала их в кулаки, чувствуя, как реальность — жестокая, неумолимая — обрушивается обратно. Айне в соседней комнате. Айседора в логове врага. Книга, которая всё ещё была вне досягаемости. Одиннадцатая ведьма. Моя семья, которую я должна защитить.

— Я не могу, — прошептала я, и голос сорвался. — Десмонд, я не могу.

Он смотрел на меня, его лицо снова стало маской, но в глазах ещё жила та уязвимость, которую он мне только что показал.

— Не можешь что? Быть человеком? Или быть со мной?

— Всё, — горько выдохнула я. — Я не могу всё. У меня… есть обязательства. Такой уж я человек.

Я повернулась и вышла из кухни, оставив его стоять у окна с его недопитым виски и с нашим первым, и, возможно, последним поцелуем, висящим в воздухе, как приговор.

Войдя в свою комнату, я прислонилась к закрытой двери и закрыла глаза. На губах ещё горело прикосновение его губ. В носу стоял его запах. А в груди разверзалась новая, незнакомая пустота — пустота от того, что я сама только что оттолкнула.

Айне подняла голову с подушки. В её взгляде не было осуждения. Было лишь бесконечное, печальное понимание.

«Сердце — опасная роскошь в нашей профессии», — прозвучала у меня в голове безмолвная мысль.

Охота продолжалась. Но теперь в ней появилась новая цель — самой себе. Потому что эта слабость, этот порыв, этот поцелуй могли стоить мне не просто миссии. Они могли стоить мне всего.

Десмонд.

День начался с телефонного звонка от отца. Голос в трубке звучал натянуто, как струна, готовая лопнуть. — Сынок, у меня новости. Не хорошие. Я уже знал, что будет дальше. «Не хорошие» в лексиконе отца означало «кровавые» и «необратимые». — Клан «Седой сосны». Всей семьей. Нашли на их ферме под Блэк-Роком. — Папа сделал паузу, и в тишине я услышал, как он закуривает. Значит, всё очень плохо. — Сделано чисто. Следов нет. Но аура… знакомая. Та самая, липкая, ядовитая. В груди что-то тяжело и холодно опустилось. Клан «Седой сосны» — охотники второго номера, но старые союзники отца. Мы несколько раз пересекались на слётах. У старика Гранта, главы клана, оставались внуки-близнецы, лет семи. Мальчишки. — Дети? — спросил я, уже зная ответ. — Все, — отрубил отец одним словом, и в нём была вся бездна нашего проклятого ремесла. — Месть. Чистая месть. Они вышли на след тех, кто убил твою мать. Слишком близко подобрались. И их выкосили. Тишина в трубке гудела. Я смотрел в стену своей комнаты, но видел не её, а поляну из детства, залитую другим, алым светом, и мамин шарф, развевающийся на ветру… а потом просто лежащий в грязи. — Что посоветуешь? — спросил я, и мой голос прозвучал чужим, ровным, вымороженным. — Будь начеку. Лачитта кишит ими. Если они решили зачищать следы так масштабно, значит, пахнет жареным. Возможно, готовится что-то большое. Твоя задача — не геройствовать. Наблюдать. Искать слабые места. И… присматривай за братом. Он слишком мягок для этого ада. — Понял. — И, сынок… — голос отца внезапно сломался, став на миг просто усталым, старым голосом человека, а не командира клана. — Не дай им забрать ещё кого-то. Ничего не предпринимай в одиночку. Держись с Сейблом. Связь прервалась. Я ещё долго сидел, сжимая телефон в руке, пока корпус не затрещал. Гнев был старым, знакомым, согревающим изнутри ядом. Но под ним — леденящая пустота. Очередная семья. Очередные дети. И мы, охотники, как всегда, на шаг позади. Как всегда, хороним своих и клянёмся отомстить по кругу, который, кажется, не имеет конца.

***

Весь день в университете прошёл в этом тумане ярости и бессилия. Я видел их повсюду — ведьм. В толпе студентов, в кафе напротив, в преподавателе, слишком внимательно смотрящем на Эмбер. Каждый смех казался издевкой, каждый взгляд — вызовом. Я ждал. Ждал, когда она появится. Эмбер.

Она была моим громоотводом. Моей загадкой. Единственным, что вырывало меня из этого порочного круга мыслей о смерти. Когда я смотрел на неё, я не думал о клане «Седой сосны». Я думал о том, что скрывается за её зелёными глазами-озёрами. Почему в них иногда промелькивает та же холодная ярость, что живёт во мне? Почему её плечи так напряжены, будто она постоянно несёт невидимый груз? Кто она, чёрт возьми, такая?

А потом она пришла сегодня. И я увидел. Увидел ту же самую усталость от мира, ту же внутреннюю дрожь от только что пережитой опасности (я был уверен, что она была в опасности — она пахла улицей, адреналином и чем-то едким, как дым после выстрела). Она стояла на пороге кухни, бледная, красивая и разбитая, и в этот миг она не была ни охотницей, ни ведьмой, ни кем бы там ни была. Она была просто девушкой, которой тоже было больно.

И что-то во мне сорвалось с цепи. Не желание. Не страсть в обычном смысле. Это была жажда. Жажда подтвердить, что я ещё жив. Что кто-то ещё в этом аду жив и чувствует то же самое. Жажда разбить эту хрустальную стену одиночества, которую мы оба выстроили. Накричать на неё: «Я вижу тебя! Вижу, как тебя ломает! И меня тоже! Давай же перестанем притворяться, хотя бы на секунду!»

Но я не закричал. Я подошёл. И когда она не отступила, когда в её глазах прочёл не страх, а то же самое измождённое признание, я поцеловал её.

Глава 14. Десмонд, Нестер (Эмбер).

Глава 14. Десмонд, Нестер (Эмбер).

Десмонд.

Её губы были прохладными и солёными. От слёз? От дождя? Неважно. В первый миг это было падением в бездну. Падением, которого я жаждал. В нём не было нежности. Было землетрясение. Столкновение двух тектонических плит — её боли и моей. Горечь моей потери и её тайн смешались в один коктейль, от которого кружилась голова и перехватывало дыхание.

Она ответила. О, боги, она ответила. Не сразу. Была доля секунды оцепенения, шока. А потом… потом её губы сдвинулись под моими. Её рука неуверенно коснулась моего плеча, не отталкивая, а цепляясь, будто ища опоры в этом падении. И в этом едва уловимом движении было больше откровения, чем во всех её словах. Она тоже сломлена. Она тоже тонет.

Я углубил поцелуй, теряя остатки контроля. Одна рука в её волосах, другая на её талии, чувствуя под тонкой тканью худи напряжение каждой мышцы. Я хотел стереть это напряжение. Растопить этот лёд. Я хотел, чтобы она на миг перестала быть загадкой, кошмаром, соседкой. Я хотел, чтобы она была просто Эмбер. Девушкой в моих руках, которая отвечает на мой поцелуй в тёмной кухне, пока мир за окном горит и разваливается на части.

В этом не было ничего сладкого. Это был поцелуй-битва, поцелуй-исповедь, поцелуй-последнее пристанище. В нём были все невысказанные вопросы, все немые крики, вся накопленная за месяцы ярость и тоска. И он был ужасающе, ослепляюще настоящим.

Мы оторвались одновременно. Я прижал её лоб к своему, глаза закрыты, дыхание сбитое, общее. В этот миг не было имён, прошлого, долга. Было только «здесь» и «сейчас». И огонь, безумный, очищающий огонь, пожирающий всё на своём пути.

А потом она сказала: «Я не могу».

И отстранилась.

Словно ледяной водой окатило. Реальность ворвалась обратно со всем своим грузом: запах виски, холод столешницы под моей ладонью, тиканье часов, вой далёкой сирены за окном. И её лицо — прекрасное, бледное, с глазами, в которых бушевала настоящая буря. Боль. Страх. Неотвратимость.

«У меня… есть обязательства».

Это прозвучало как приговор. Мне. Себе. Этому мимолётному мосту, который мы только что построили между нашими личными адскими кругами.

Она повернулась и ушла. Быстро, без оглядки. Дверь в её комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Я остался стоять у окна. В руке бесцельно сжимался стакан с растаявшим льдом. На губах ещё горело её прикосновение — призрак, насмешка, обещание.

«Обязательства».

Я фыркнул, горько и тихо. О, я знал об обязательствах. О долге, который весит больше, чем собственная жизнь. О мести, которая становится смыслом существования. Я видел это в её глазах с первого дня. Она была солдатом в своей войне, как и я — в своей.

Вопрос был в одном: на чьей мы стороне? Войны ведьм и охотников редко оставляют место для нейтралитета. А если, она окажется не человеком а ведьмой? А если наши войны окажутся по разные стороны баррикады?..

Я допил виски, ощущая, как жгучая жидкость не греет, а лишь подчёркивает внутренний холод. За окном Лачитта-ди-Магоне сияла ночными огнями, храня свои кровавые тайны. Где-то там бродил ведьма или ведьмак, уничтоживший семью Грантов. Где-то там моя тень соседки что-то замышляла. А здесь, в этой пустой кухне, я держал в памяти вкус её губ и сжимал кулак от бессилия.

Она была права. Быть человеком — опасно. Доверять — смертельно. Но в тот миг, когда наши губы соприкоснулись, я, кажется, впервые за долгие годы почувствовал себя не охотником, не сыном, не братом. Просто человеком. Сломанным, злым, но живым.

И теперь этот кусочек жизни, этот обжигающий незаконный шанс, приходилось хоронить. Ради обязательств. Ради войн, которые мы не начинали, но обязаны были закончить.

Я поставил стакан в раковину. Звук стекла о металл прозвучал неожиданно громко в тишине.

Охота продолжалась. Но теперь в ней появилась новая, самая опасная дичь — собственная слабость. И я должен был убить её в себе первым. Потому что следующий поцелуй (если он когда-нибудь случится), может стоить нам обоим жизни.

***

Я физически болен. Это не метафора. Я просыпаюсь с этой болью — тупым, сосущим ощущением под грудной костью, как будто кто-то выжег там полость раскалённым железом и оставил пустоту. Пустоту, которую заполняет только мысль о ней.

Любовь. Какое дурацкое, дешёвое слово. Оно не подходит для того ада, в который я попал. Это не крылья за спиной. Это тяжёлые, мокрые цепи на лодыжках, которые тащу за собой каждый миг. Я влюбился. В девушку с зелёными глазами, цвета оливки и с лицом, на котором живёт вечная усталость. В Эмбер.

И это конец. Потому что она — крепость. Неприступная. Молчаливая. Я стою у её стен, и подъёмный мост никогда не опустится. Я знаю это в самой глубине того, что раньше называлось моей душой.

После того поцелуя… Боги, этот поцелуй. Я проживаю его заново каждую ночь. Её губы, прохладные и солёные. Мгновение, когда она замерла, а потом… потом ответила. В этом ответе был не порыв, не страсть. Это было падение. Падение двух людей, которые слишком долго держались на краю. И потом её «не могу». Оно прозвучало не как отказ, а как приговор. Себе. Мне. Нам.

Теперь мы — призраки в одной квартире. Мы говорим «привет» и «пока». Иногда делим ужин. Я готовлю кофе и ставлю её кружку рядом с её ноутбуком. Она кивает, не глядя. Её «спасибо» — это звук, который режет мне горло. Потому что за ним — ничего. Стена.

Я стал одержим мелочами. Заметил, что она сначала дует на чай, даже когда он уже остыл. Что когда она думает, её левая бровь чуть-чуть приподнимается. Что по утрам её волосы пахнут вишней, а вечером — дождём и чем-то горьким, как дым. Я собираю эти детали, как сумасшедший коллекционер, и складываю их в копилку своего безумия. Они — всё, что у меня есть от неё.

Я делаю дурацкие, жалкие вещи. Покупаю те мандарины, что она любит. Подсовываю новую зарядку, когда вижу, что её старая трещит по шву. Оставляю чай у её двери, когда слышу ночью приглушённые звуки, похожие на плач. Я не надеюсь ни на что. Я просто не могу иначе. Это моя единственная форма молитвы в этом аду.

Ревность — ещё один яд в моей крови. Я ревную к Сейблу, потому что он может болтать с ней о ерунде, и она улыбается ему этой своей уставшей, но настоящей улыбкой. Ревную к той её сестре, которая приходит и уводит её в комнату, за закрытую дверь, где они говорят о чём-то важном, о чём-то, что меняет выражение её лица. Ревную даже к её собаке, этому чёртову джек-расселу, которому позволено касаться её, класть голову ей на колени, видеть её без всех этих масок.

Вчера я застал её спящей на стуле. Ноутбук на столе погас. Аксель свернулась калачиком у нее на коленях, приоткрыв один глаз, когда я вошёл. Она спала, и её лицо наконец расслабилось. Все морщинки, заботы разгладились. Она выглядела так беззащитно. У меня перехватило дыхание. Я стоял и смотрел, как бьётся пульс у неё на шее, как её губы чуть шевелятся во сне. Я хотел прикоснуться. Хоть к чему-то. К её руке. К волосам. Но я боялся. Боялся, что она проснётся и в её глазах снова будет эта ледяная стена. Я предпочёл тишину её сна. Накинул на неё свой свитер и сбежал, как вор.

В своей комнате я сел на пол, прислонившись к двери, и просто сидел. В голове гудело. Кто я? Что со мной стало? Я — охотник. Я видел смерть. Я сам сеял её. Я должен быть твёрдым, как кремень, холодным, как сталь. А вместо этого я разваливаюсь на части из-за девушки, которая даже не смотрит на меня.

Я люблю её. Это факт, простой и безрадостный, как гранитная плита. Я люблю её молчание, её боль, её недосягаемость. Люблю так, что это съедает меня изнутри, оставляя только пустую оболочку, которая механически выполняет свои обязанности, пока внутри бушует это тихое, безнадёжное безумие.

Иногда я ловлю её взгляд на себе. На долю секунды. В нём нет ненависти. Нет даже отвращения. Там… усталость. И что-то ещё. Что-то похожее на… понимание. Как будто она видит мою боль и признаёт её. Но это не помогает. От этого только хуже. Потому что если она видит и понимает, но всё равно держит эту стену… значит, я потерян навсегда.

Я научился жить с этой болью. Она стала моим новым пульсом. Моим дыханием. Я ношу её с собой, как невидимое клеймо. И в самой глубине этого отчаяния, как больное утешение, живёт одна мысль: по крайней мере, я ещё могу чувствовать так. По крайней мере, она доказала мне, что я не совсем ещё мёртв. Даже если эта жизнь — всего лишь агония любви к призраку за стеной.

Эмбер.

Я вижу его боль. Она висит на нём, как тяжёлый, мокрый плащ. Он думает, что скрывает её за своей привычной хмурой маской, но я научилась читать его. По тому, как он замирает, когда я вхожу в комнату. По тому, как его взгляд ищет меня, а потом поспешно отскакивает, будто обжёгшись. По этим дурацким, молчаливым подношениям: мандарины, чай, починенный кран.

Он влюбился. В меня. И это самая большая несправедливость, которую я когда-либо совершала, даже не желая того.

Каждый его взгляд — это удар. Нежный и жестокий одновременно. Потому что в нём нет подозрения, нет расчёта. Только чистая, беззащитная, обречённая надежда. Он смотрит на меня, как на спасение. А я — его тюрьма. Я — ледяной берег, к которому он пытается пристать, не зная, что подо льдом — бездна, которая поглотит его с головой.

После того поцелуя… я стараюсь не думать о нём. Но тело помнит. Губы помнят. Помнят не его настойчивость, а тот миг, когда я позволила себе рухнуть. Когда его боль на секунду стала моей болью, и в этом соединении было что-то такое древнее и простое, что я чуть не заплакала. Именно поэтому я сказала «не могу». Потому что «могу» означало бы дать ему надежду. Втянуть его в мой водоворот. А он заслуживает большего. Он заслуживает девушку, которая придёт с ним на свидание в кино, будет ссориться из-за немытой посуды, засыпать у него на плече под дурацкие сериалы. Не ту, что носит в кармане клинок и считает дни до того, как, возможно, придётся убить или быть убитой.

Я стараюсь быть холоднее. Отстранённее. Отвечаю односложно, избегаю оставаться с ним наедине. Но наша квартира слишком мала. Его присутствие стало для меня таким же постоянным, как шум города за окном. И так же, как этот шум, когда он внезапно стихает, его отсутствие оглушает.

Айне всё видит. Она лежит у моих ног в облике собаки, а её умные глаза смотрят на меня с безмолвным укором. «Он страдает», — как будто говорит её взгляд. «А я — нет?» — мысленно огрызаюсь я. Но это неправда. Я страдаю иначе. От вины. От страха, что однажды моя броня треснет, и я сделаю что-нибудь ещё более глупое, чем тот поцелуй. От ужасного, подлого сожаления о том, что я не могу быть той обычной девушкой, в которую он влюбился.

Однажды я заснула на кухне. Проснулась от того, что мне было тепло. На мне лежал его свитер. Он пах им — лесом, мылом, чем-то тёплым и мужским. И отчаянием. Я сидела, не двигаясь, прижавшись лицом к мягкой ткани, и в глазах стояли предательские слёзы. Потом я услышала тихий щелчок его двери. Он ушёл, не дожидаясь, пока я проснусь. Потому что не хотел встречи. Потому что боялся моего взгляда.

Именно это и разбивает меня вдребезги. Его осторожность. Его самоуничижение. Он, который кажется таким сильным, такой каменной глыбой, — тает на моих глазах, и я не могу ничего сделать. Не могу протянуть руку. Не могу сказать: «Всё в порядке, я здесь».

Потому что я не «здесь». Я там, в другом мире, полном крови, клятв и призраков. И если я потяну его за собой, он сгорит в моём пламени. Мне остаётся только наблюдать. Наблюдать, как он мучается. И мучаться самой, зная, что я — причина его боли.

Иногда, в редкие секунды, когда наша защита даёт сбой, наши взгляды встречаются. Не на долю секунды, а на целую вечность. И в его глазах я вижу не вопрос, не просьбу. Я вижу… принятие. Как будто он уже смирился со своей участью. Смирился с тем, чтобы любить меня вот так — безответно, на расстоянии, с болью в груди. И это принятие страшнее любой ярости. Потому что оно делает его сильнее меня. Он нашёл способ любить даже в этом аду. А я только и могу, что отступать и хоронить свои чувства всё глубже.

Я ношу его боль в себе, как второе сердце. Оно бьётся в унисон с моим, напоминая о цене моего одиночества. Он стал моей тихой трагедией. Моей невозможной любовью, которую я даже не имею права назвать любовью. Мы — два корабля, запертых в одной бутылке, обречённых видеть друг друга, но никогда не прикоснуться, чтобы не разбить хрупкое стекло и не утонуть в ледяной воде, что плещется за его пределами.

Глава 15. Десмонд, Нестер (Эмбер).

Глава 15. Десмонд, Нестер (Эмбер).

Десмонд.

Я стоял у плиты, переворачивая яичницу, и каждая секунда была тикающей бомбой. Эмбер сидела за кухонным столом, в трёх шагах от меня, уткнувшись в экран телефона. Между нами висел не воздух, а плотный, вязкий клей из всего несказанного.

Я слышал, как она перелистывает страницу на экране. Её дыхание — ровное, нарочито спокойное. Я знал это дыхание. Оно было таким же, как у меня самого в засаде, когда нужно было замереть и не выдать себя. Она пряталась. От меня. В нашей же квартире.

Моя рука с лопаткой дрогнула, и желток одного яйца лопнул, растёкся по сковороде жёлтой слезой. Чёрт.

— Всё нормально? — её голос донёсся со стола. Без интонации. Просто констатация звука.

— Отлично, — процедил я, снимая сковороду с огня. Голос прозвучал резче, чем нужно.

Я разложил яичницу по двум тарелкам, её и свою, и понёс к столу. Этот ритуал мы установили неделю назад — молчаливые завтраки, будто пытаясь доказать себе, что можем сосуществовать мирно. Получалось отвратительно.

Поставив тарелку перед ней, я невольно задержал взгляд на её руках. Они лежали на столе по обе стороны от телефона, ладонями вниз. Пальцы были идеально прямыми, но суставы побелели от напряжения. Она тоже всё слышала. Чувствовала. И так же, как я, изображала ледяное спокойствие.

Я сел напротив. Звук стула был оглушительным в тишине. Мы начали есть. Звук вилки о фарфор резал слух.

Я поднял глаза и поймал её взгляд. Она смотрела не на меня, а куда-то в пространство над моим плечом, но взгляд был остекленевшим, невидящим. Она была здесь, но её мыслями — за тысячу миль. В своём логове. Со своими ведьмами и планами. И эта мысль вызвала во мне волну такой острой, животной ревности и обиды, что я едва не сжал вилку в комок.

Я хотел закричать: «Вернись! Хотя бы сюда, на эту проклятую кухню! Посмотри на меня! Скажи что-нибудь! Обругай! Только не молчи!»

Но я молчал. Жевал безвкусную яичницу, чувствуя, как комок непроглоченной пищи встаёт у меня в горле. Моя собственная тарелка была наполнена не едой, а этой гнетущей, унизительной немотой. Я был в ловушке. В ловушке своей квартиры, своих чувств и её непробиваемой стены.

Вдруг её телефон завибрировал, заскользив по столу. Она вздрогнула, словно от выстрела, и схватила его так быстро, что это выдало весь её внутренний трепет. Взгляд метнулся к экрану, и по её лицу пробежала тень — тревога? Страх? Надежда? Я не смог разобрать. Но я увидел, как мгновенно, ещё до того как она прочитала сообщение, всё её существо нацелилось, собралось. Это было важно. Важнее нашего завтрака. Важнее моего мучительного присутствия.

— Мне надо отойти, — сказала она, вставая. Голос был ровным, но в нём прозвучала та же сталь, что была в её пальцах. Она даже не допила чай.

— Айсе? — спросил я, и сам удивился хрипоте в своём голосе.

Она замерла на полпути к своей комнате, держась за косяк. Спиной ко мне.

— Да, — ответила она после паузы. Правда? Ложь? Неважно. Это был предлог. Дверь, в которую она могла выскользнуть из этой невыносимой ситуации.

Я сидел и смотрел, как она исчезает в коридоре, оставляя на столе почти полную тарелку и этот давящий, невысказанный груз нашей общей агонии. Спустя мгновение дверь её комнаты тихо закрылась.

Я остался один. С двумя тарелками остывающей яичницы, с гулом тишины в ушах и с болью, которая наконец вырвалась наружу, сковав грудь тисками. Я уронил голову на руки. Дышал тяжело, через силу. Всё во мне кричало от бессилия. Я мог сражаться с ведьмами. Мог выдерживать пытки. Но эта тихая, ежедневная пытка совместным одиночеством, этим вежливым, смертельным отдалением — она ломала меня по кусочкам. И не было ни врага, на которого можно было бы обрушить ярость, ни надежды на перемирие. Был только бесконечный день за днём, завтрак за завтраком, в которых мы медленно истаивали друг для друга, оставаясь при этом так мучительно близко.

Эмбер.

Дверь комнаты закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком. Я прислонилась к ней спиной, выронив телефон на ковёр. Сообщение было от Айсе — ничего срочного, просто подтверждение встречи. Но оно стало спасительным якорем, за который можно было ухватиться, чтобы не утонуть там, на кухне.

Мои руки дрожали. Я сжала их в кулаки, прижала ко рту, чтобы заглушить предательский стон. Каждая мышца была напряжена до боли, будто я только что вышла из боя. А ведь всё, что я делала, — это сидела и ела яичницу. Сидела напротив него.

Боже, этот взгляд. Пустой и полный одновременно. Он не обвинял. Он просто… страдал. И каждую секунду я чувствовала, как его боль, словно излучение, проникает сквозь мою кожу, вливается прямо в вены, смешиваясь с моей собственной. Это было невыносимо. Хуже любого допроса. Потому что на допросе враг пытается сломать тебя. А он… он просто был. И своим молчаливым присутствием, каждой линией своего сгорбленного плеча, каждым неловким движением руки он выставлял напоказ свою рану. Рану, которую нанесла я.

Я слышала, как он уронил вилку. Слышала этот подавленный, тяжёлый вздох, когда я вышла. Он всё ещё сидел там. Один. Со своей холодной едой и с этой вселенской пустотой, которую я ему оставила.

Я медленно сползла по двери на пол, обхватив колени. В груди что-то рвалось на части. Вина? Да. Но не только. Это было отчаяние пленника, который видит другого пленника в соседней камере. Мы могли бы поддерживать друг друга сквозь решётку. Шёпотом делиться надеждой. Но моя решётка была из другого металла — из долга и лжи. И чтобы не заставить его надеяться напрасно, чтобы не сделать его боль ещё страшнее в будущем, я вынуждена была отодвигаться в самый тёмный угол своей клетки и притворяться, что его не существует.

Но он существовал. Каждым своим вздохом. Каждым взглядом, полным немого вопроса «почему?». И моё сердце, которое я так тщательно замуровывала в лёд, отвечало на этот вопрос тихим, кровоточащим «потому что я должна».

Я закрыла глаза, но перед ними стояла не карта города или лицо ведьмы. Стоял он. Сидящий за столом, с опущенными плечами, с лицом, на котором читалась вся тяжесть мира. Моего мира. Мира, в который я его втянула, просто появившись на пороге.

Снаружи, за дверью, послышались звуки — он встал, отнёс тарелки к раковине. Вода побежала. Обычные, бытовые звуки. От них хотелось закричать. Потому что за ними не было жизни. За ними была лишь бесконечная, изматывающая процедура поддержания видимости нормальности в доме, который стал полем самой странной и мучительной битвы — битвы двух людей, которые слишком много чувствовали и поэтому не могли сказать ни слова.

***

Вечер затянулся в тягучую, нервную паутину. После того утреннего завтрака я чувствовала себя так, будто прошла через крошечную, но изнурительную битву. Тело помнило каждое напряжение мышц, каждый подавленный вздох. Айне, приняв наконец человеческий облик, сидела на краю моей кровати, свернувшись калачиком, и смотрела на меня внимательным, неумолимым взглядом.

— Ты не можешь так продолжать, — сказала она тихо. — Ты разорёшься на части. Он разорётся. И всё рухнет в самый неподходящий момент.

— Я знаю, — ответила я, глядя в потолок. Голос звучал глухо. — Но что я могу сделать? Признаться ему? «Привет, я охотница на ведьм, мои родители убиты, я здесь, чтобы выкрасть книгу и устроить геноцид, а заодно, может быть, воскресить семью. Не помешаю?»

Айне фыркнула.

— Преувеличение. Но суть ты передала. Однако есть и другой путь. Не раскрывая всего. Дать ему… контекст. Без деталей. Чтобы он перестал видеть в тебе капризную соседку и увидел солдата. Солдата, у которого нет права на личную жизнь.

— И что это изменит?

— Это изменит его боль. Сейчас он страдает от непонимания, от чувства, что его отвергают без причины. Если он поймёт, что причина есть, и она больше его… боль может стать иной. Менее личной. Более… уважительной. Это не облегчит его чувства, но может дать ему точку опоры. Осознанный выбор — отступить, не теряя лица.

Я задумалась. В её словах была жестокая логика. Держать его в неведении было жестоко, по-детски. Это была пытка без объяснения правил. Может, если он узнает, что правила существуют, и они смертельно серьёзны, ему будет проще смириться? Проще отойти?

Но риск… Если я скажу хоть слово, я втяну его в свою орбиту по-настоящему. Даже если он отступит, он уже будет знать. И станет мишенью.

— Слишком опасно, — пробормотала я.

— Более опасно, чем его немое, растущее отчаяние? — парировала Айне. — Он чувствует неладное. Рано или поздно он начнёт копать сам. И найдёт. Лучше ты проконтролируешь поток информации, чем он наткнётся на правду в самый неподходящий момент.

Она была права. Как всегда. Я слишком долго пряталась за ширмой «Эмбер», надеясь, что этого хватит. Но его проникновенный, цепкий взгляд разъедал эту ширму с каждым днём. Нужно было укреплять оборону. Но не новой ложью, а частичной правдой. Правдой-щитом.

— Хорошо, — вздохнула я. — Но только я. И… только факты, без имён, без деталей.

Айне удовлетворенно кивнула.

***

Около полуночи я вышла на кухню за водой. Я знала, что он не спит. Свет щелочкой пробивался из-под его двери, и я слышала приглушённые шаги. Не ворочается в постели. Ходит. Как зверь в клетке.

Я налила стакан, собираясь быстро ретироваться, но остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас. Сделай это сейчас.

Я подошла к его двери и тихо постучала костяшками пальцев.

Шаги за дверью замерли. Молчание длилось так долго, что я уже собралась уходить. Потом щёлкнул замок.

Он стоял в проёме, в простых спортивных штанах и футболке, волосы всклокочены. В руках он сжимал книгу, но по его лицу было видно — он не читал. Его глаза, тёмные и глубокие в тени, встретились с моими. В них не было ожидания. Была лишь усталая настороженность, как у человека, привыкшего к ударам.

— Эмбер? — его голос был хриплым от молчания.

— Можно поговорить? — спросила я, и мои собственные слова прозвучали неузнаваемо тихо.

Он молча отступил, пропуская меня внутрь. Его комната была аскетичной, почти как моя. Постель не заправлена, на столе ноутбук и стопка таких же безликих книг. Воздух пахло им — лесом, мылом, и чем-то ещё, тёплым и напряжённым.

Я села на единственный свободный стул у стола. Он остался стоять, прислонившись к притолоке, скрестив руки на груди. Защитная поза. Или поза ожидания удара.

Тишина снова натянулась между нами. Я смотрела на свои руки, сцепленные на коленях. С чего начать? Как найти слова для чего-то, что годами жило только внутри, в кромешной тьме?

— Ты прав, — наконец сказала я, не поднимая головы. — Я не та, за кого себя выдаю.

Он не ответил. Просто ждал. Его молчание давило сильнее любых вопросов.

— Я здесь не для учёбы, — продолжила я, заставляя каждый звук проходить сквозь ком в горле. — Я здесь по долгу. Семейному долгу. Который… важнее меня самой. Важнее всего.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня непроницаемо, но в глубине его взгляда что-то дрогнуло — не удивление, а скорее подтверждение догадки.

— Меня преследуют, — выговорила я, и впервые за долгое время это прозвучало не как слабость, а как факт, холодный и тяжёлый, как камень. — Не люди. Не полиция. Сущности. Те, кому… моя семья что-то должна. Долг крови. Они убили моих родителей, когда я была подростком. И теперь придут за мной. За моей семьей. И за теми, кто будет рядом со мной.

Я сделала паузу, давая словам осесть. Его лицо не изменилось, но я увидела, как напряглись мышцы его челюсти. Он всё понял. Не детали, но суть — опасность, смерть, бегство.

— Вот почему я отдаляюсь, — голос мой наконец обрёл твёрдость, ту самую сталь, что была у меня в бою. — Это не ты. Это… карантин. Ты попал в зону заражения, просто сняв здесь комнату. И единственный способ защитить тебя — держать на расстоянии. Чтобы они не увидели в тебе слабость. Чтобы не использовали тебя против меня. Или просто не убили, чтобы добраться до меня.

В комнате повисла гробовая тишина. Он медленно выпрямился, разжал скрещённые руки. Его взгляд стал пристальным, аналитическим. Охотничьим. Он оценивал не мои чувства, а угрозу. Ситуацию. Это был тот самый сдвиг, о котором говорила Айне.

— Кто «они»? — спросил он наконец. Голос был низким, ровным, без прежней хрипоты отчаяния.

— Не могу сказать. Знание сделает тебя мишенью в их глазах. Сейчас ты для них… случайный человек. Шум. Если ты узнаешь их имена, ты станешь свидетелем. А свидетелей устраняют.

Он кивнул, как будто это была разумная тактика. Потом провёл рукой по лицу.

— И твой «долг»? Он здесь, в Лачитте?

— Часть его. Я должна найти кое-что. И… устранить угрозу. Навсегда. — Я встала, чувствуя, как ноги подкашиваются, но держась прямо. — Вот и всё, что я могу сказать. Я не прошу понимания. Не прошу помощи. Я… предупреждаю. Ты в опасности, просто находясь рядом. И если ты хоть немного ценишь свою жизнь… тебе стоит отдалиться. По-настоящему. Переехать или… по крайне мере просто прервать контакт. Это не я отвергаю тебя, Десмонд. Это я отгоняю тебя от края пропасти, в которой нахожусь сама.

Я закончила. Воздух казался выжженным. Я только что взяла нашу мучительную, личную драму и перевела её в плоскость выживания. Сделала его боль не эмоциональной, а экзистенциальной. Это было жестоко. Но, возможно, это была единственная честная жестокость, на которую я была способна.

Он долго смотрел на меня. Его лицо было нечитаемо. Потом он медленно, очень медленно, покачал головой.

— Слишком поздно, — сказал он просто.

— Что? — не поняла я.

— Слишком поздно отдаляться. Если они уже видели нас вместе, если следили за тобой сюда… моя судьба уже решена, не так ли? Я либо шум, либо свидетель. И если я стану свидетелем, узнав больше… по крайней мере, я буду знать, за что меня убьют.

В его словах не было бравады. Была та же леденящая, уставшая решимость, что жила во мне. Он принимал правила игры. Жестокие, несправедливые, но правила.

— Ты не понимаешь… — начала я, но он перебил.

— Понимаю. Понимаю, что такое долг, который важнее тебя. Понимаю, что такое потеря семьи. — Он сделал шаг вперёд, и теперь между нами было не больше метра. — Ты предлагаешь мне спастись бегством. Но я уже в этой войне, Эмбер. Даже не зная имён врага. И если я обречён быть в ней… я предпочитаю знать, на чьей я стороне. И с кем держу линию обороны.

Он не просил быть с ним. Он предлагал быть рядом. Как солдат рядом с солдатом. Без требований, без надежды на большее. Просто два одиноких острова в одном бурном, враждебном море.

Это было не то, чего я хотела. Это было в тысячу раз страшнее. Потому что теперь я была ответственна не только за его чувства, но и за его жизнь. И отступать ему было некуда. Мы стояли друг напротив друга в его полумрачной комнате, и пропасть между нами никуда не делась. Она просто наполнилась новым смыслом — не личным, а стратегическим. И от этого наша тихая агония стала только тяжелее, только невыносимее. Потому что теперь в ней не было места даже иллюзии выбора.

Глава 16. Нестер (Эмбер).

Глава 16. Нестер (Эмбер).

Тишина после его слов была густой, как смола. Она не просто висела в воздухе — она давила, заставляя каждую клетку моего тела осознавать произошедший сдвиг. Он не отступил. Он не испугался. Он… перестроил фронт. И теперь его тёмные глаза, устремлённые на меня, требовали не объяснения чувств, а военной сводки.

«Слишком поздно», — сказал он. И я вдруг поняла, что он абсолютно прав. Отпустив его сейчас, я лишь брошу в мир ещё одного человека, помеченного невидимой меткой. Меткой моего внимания. Если за мной следят так плотно, как я думаю, то его связь со мной уже не случайность в их глазах. Она — фактор. А факторы либо изучают, либо устраняют.

Я всё ещё стояла, опираясь о спинку стула, пытаясь переварить этот новый, леденящий поворот. А он медленно подошёл к своему столу, отодвинул ноутбук и сел на его край. Поза была расслабленной, но в каждой линии его тела читалась готовность. Не к нападению. К обороне. К принятию удара.

— Ты сказала про долг, — начал он, и его голос прозвучал удивительно спокойно, почти методично. — Про семью. Про то, что тебя преследуют. — Он сделал паузу, его взгляд стал острым, сканирующим. — Мне нужно кое-что сказать. Чтобы ты знала, кто я. И почему твои секреты… они, возможно, не так уж безопасны со мной.

Он выдохнул, и в его глазах промелькнула тень старой, закоренелой боли.

— Мою мать убили. Не бандиты. Не болезнь. Её убили существа, которые носят человеческие лица, но людьми не являются. Моя сестра нашла её… на лесной поляне. Ее лицо было искаженно ужасом. В воздухе пахло озоном и чем-то сладким, гнилым. Потом она сказала только одно: «Это работа ведьм. Тёмных ведьм».

Слово повисло в комнате, холодное и отточенное, как лезвие.

— Мой отец — охотник. Я — охотник. Сейбл… он учится. Мы — семья, которая веками охотится на тёмных ведьм. На тех, кто использует свою силу для убийств, пыток, разрушения. Мы с братом приехали в Лачитту, потому что это гнездо. Потому что где-то здесь верховные, которые отдают приказы. И где-то здесь тот, кто убил мою мать.

«Охотник»…

Мысль пронзила сознание, острая и ясная. Так вот кто он. Не просто подозрительный сосед. Он – один из нас. Но он не знает, что я тоже из братства. Инстинкт сжал кулак, мысленно ощупывая контур клинка под одеждой. Мы теперь? Враги? Союзники? Соперники?

Он увидел напряжение в моих плечах. Увидел и… усмехнулся. Без злобы. С какой-то горькой усталостью.

— Расслабься. Я не собираюсь тебя трогать. Потому что я присматривался к тебе все эти недели. И пришёл к выводу, что ты — не моя цель.

Я не проронила ни звука, позволяя ему строить свою версию.

— Ты скрываешься, — продолжил он. — Ты настороже. Ты чуешь опасность, которая не видна обычным людям. И в тебе есть… что-то. Не та липкая, ядовитая аура тёмных. Ты пахнешь… тишиной. И страхом. И чем-то чистым, что пытаются загрязнить. — Он сделал шаг ближе, и его голос стал тише, почти интимным. — Я думаю, ты светлая ведьма. Целительница, травница, предсказательница… неважно. Та, кто не причиняет зла. И я думаю, ты здесь, в Лачитте, не для учёбы. Ты здесь, потому что это Город Ведьм. И тебе, наверное, кажется, что здесь, среди своих, ты сможешь спрятаться. Или найти защиту от тех, кто тебя преследует. От охотников.

В его логике была извращённая, железная правда. Он взял факты — мою скрытность, мою осведомлённость, мой страх — и встроил их в картину, которую его разум готов был принять. Картину, где я — не охотник, а жертва. Где я ведьма.

— Охотники преследуют тебя, — предположил он, и это звучало как приговор его же собственному братству. — Большинство из нас… они не делают разницы между светом и тьмой. Для них ведьма — есть ведьма. И её нужно уничтожить. Особенно таких, как ты, кто пытается жить среди людей, кто не хочет воевать. Вы для них — самые опасные. Потому что вы нарушаете их чёрно-белую картину мира.

Ирония ситуации была настолько горькой, что у меня свело желудок.

Он защищает меня… от таких, как я самa…

Он смотрел на меня, и в его взгляде было странное сочетание понимания и решимости.

— Моя мать была обычным человеком. Но она застала убийство других охотников. За это ее и убили. Я поклялся охотиться на тех, кто сеет тьму. Но я не поклялся убивать тех, кто несёт свет.

Он подошёл так близко, что я чувствовала тепло его дыхания и запах леса на его коже — запах, знакомый каждому, кто вырос в чащобе с оружием в руках.

— Вот что я предлагаю, Эмбер. Я теперь знаю, что ты ведьма. Светлая. Я знаю, что ты в опасности. Ты же теперь знаешь, кто я. Мы в патовой ситуации.

Он медленно поднял руку, ладонью вверх, в древнем жесте, означающем отсутствие оружия и злого умысла. Жесте, который я сама использовала десятки раз, подбираясь к ничего не подозревающей цели.

— Я даю тебе слово. Охотничье слово, которое для меня дороже жизни. Я не причиню тебе вреда. Я не выдам тебя другим охотникам. Более того… пока ты здесь, под этой крышей, я буду считать тебя под своей защитой. Если на тебя пойдут — они пойдут и через меня.

Я смотрела на его руку, на его серьёзное, непроницаемое лицо. Внутри бушевала буря. Он предлагает союз. Защиту. На основе лжи. На основе его веры в то, что я – то, чем не являюсь. Это был дьявольски удобный шанс. Иметь охотника в качестве телохранителя, щита от подозрений его же собратьев. Но это был и капкан. Каждая секунда, прожитая под этим прикрытием, делала будущее разоблачение лишь страшнее.

Мне нужно было играть. Принять эту роль «светлой жертвы». Это была единственная логичная ставка.

Я сделала вид, что внутренне борюсь, опустила взгляд, потом снова подняла его, наполняя искренней (а что ещё оставалось?) растерянностью и страхом.

— Ты… действительно так думаешь? Что они… что охотники придут и за мной? — прошептала я, давая голосу задрожать.

— Я не думаю, я знаю, — ответил он твёрдо. — Я видел, как ты защищала ту девушку в универе. Видел, как заботишься о своей собаке. Видел усталость в твоих глазах — не от злых дел, а от бегства. Ты не убийца, Эмбер. Ты — жертва обстоятельств. Такой же была и моя мать…

Он произнёс это с такой убеждённостью, что у меня ёкнуло сердце от стыда. «Ты не убийца». О, Десмонд, если бы ты только знал. Если бы ты видел сгорающих в сизом пламени тварей, слышал их предсмертные хрипы, чувствовал липкую кровь на моих руках…

— Спасибо, — выдавила я, и это было самое горькое слово, которое я произнесла за последние годы. — Ты… не представляешь, как это для меня значит. Услышать это от… — я намеренно запнулась.

— От охотника? — он закончил за меня с той же горькой усмешкой. — Мир не чёрно-белый, Эмбер. И люди в нём — тоже. Я охочусь на монстров. А ты… ты не монстр.

Его слова резали, как нож. Он строил свою защиту на фундаменте иллюзии, и от этого его благородство казалось одновременно трогательным и ужасающе наивным.

Он наконец опустил руку, и его взгляд стал деловым, каким бывает у командира перед операцией.

— Итак, договорённость. Мы знаем тайны друг друга. Мы не используем их друг против друга. Ты продолжаешь делать то, что делала. Я прикрываю тебя здесь и слежу, чтобы к тебе не подобрались другие охотники. Если тебе понадобится помощь… ты знаешь, где меня найти. А если я найду след убийцы моей матери… возможно, твои знания о мире ведьм помогут. Ведь ты ближе к их миру, даже будучи светлой.

Это был гениальный ход. Он предлагал не просто одностороннюю защиту, а стратегическое партнёрство. Его доступ к сети охотников в обмен на моё «внутреннее» знание о ведьмах. Он видел во мне инструмент. И я должна была позволить ему так думать.

Я кивнула, делая вид, что обдумываю с осторожностью, присущей загнанному зверю.

— Я… я не очень много знаю о тёмных и их иерархии. Я всегда держалась подальше от всего этого. Но… если я смогу помочь найти того, кто убил твою мать… я помогу. Это справедливо. — И это чистейшая правда, — подумала я. Одиннадцатая ведьма в моём списке может оказаться и его целью.

— Справедливо, — согласился он, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде уважения. — Завтра всё как обычно. Никаких изменений. Мы просто соседи, у которых есть… взаимопонимание.

– Зачем ты всё это делаешь? – спросила я, и голос прозвучал хрипло от напряжения. – Тебя ведь тоже могут убить.

Десмонд тихо усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем радости. Он потянулся рукой, будто хотел коснуться моей щеки, но опустил её, не дойдя до цели. Его пальцы сжали край стола, побелев в суставах.

– После того поцелуя... – начал он, и слова словно вытаскивали из него что-то живое и незажившее. – Я больше не могу думать ни о чём другом. Только о тебе. Это звучит как дешёвая строчка из романа, я знаю. Но это так.

Он поднял на меня глаза, и в них была не юношеская страсть, а что-то взрослое, тяжёлое и неотвратимое. Что-то вроде приговора самому себе.

– Я влюбился. По уши. И пересек черту, после которой нет пути назад. Возможно, это даже не влюблённость. Возможно... это любовь. – Он произнёс это слово тихо, с неловкостью, будто впервые пробуя его на вкус и находя его одновременно горьким и сладким. – Я не могу это описать то, что чувствую. Никогда прежде не испытывал ничего подобного.

Он отвернулся к окну, за которым лежала чёрная бездна ночного города, усеянная холодными огнями.

– Когда ты отдалилась... это было хуже, чем любая рана. Хуже, чем страх в засаде. Я проклинал всё. Себя – за то, что спугнул. Тебя – за то, что убежала. Весь этот проклятый мир, в котором нельзя просто... чувствовать.

Воздух в комнате стал густым, как сироп. Тиканье часов на стене отдавалось в висках ровным, безжалостным метрономом, отсчитывающим секунды этой нелепой, опасной исповеди.

– Мне просто тяжело без тебя, – признался он наконец, и в его голосе прозвучала обнажённая, почти детская уязвимость, так контрастирующая с его обычной стальной осанкой. – Единственное, чего я хочу... чтобы ты была рядом. Живая. В безопасности.

Он повернулся ко мне, и теперь в его взгляде не было ни тени сомнения.

– Мне плевать, ведьма ты или нет. Любого другого на твоём месте я бы уже давно пристрелил, не вдаваясь в детали. Не наблюдал бы неделями. Не искал бы оправданий. – Его губы снова дрогнули в горькой усмешке. – Это, наверное, звучит безумно, учитывая, что мы знакомы всего пару месяцев. Но ты... ты внесла в мою жизнь какой-то свет. Тихий. Тёплый. Как первый луч после бесконечной ночи. И я уже не могу и не хочу представлять, как тушить его.

Он замолчал, дав своим словам повиснуть в тишине. Они вибрировали в пространстве между нами – наивные, страшные в своей искренности и абсолютно неподходящие для нашей реальности, где каждый шаг пахнет кровью и ложью.

Я стояла, парализованная. Его признание было не романтическим порывом. Оно было актом капитуляции. Солдата, сложившего оружие перед тем, кого должен был считать противником. И в этой капитуляции была смертельная опасность – для нас обоих.

Потом я быстро приблизилась к нему и коснулась его губ своими. Я не поцеловала его. Просто прикоснулась к его губам своими, а затем отстранилась и пулей выбежала из комнаты, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я только что заключила сделку с охотником, который поклялся защищать ведьму, не подозревая, что защищает другого, возможно, более опасного охотника. И поцеловала его. Моя легенда работала слишком хорошо. Он купился на образ «светлой жертвы», и теперь его честь и его клятва были поставлены на карту моей лжи.

Прислонившись к своей двери, я закрыла глаза. Стратегически это был блестящий манёвр. Я получила могущественного союзника, «волка в овечьей шкуре» прямо в стане врага, который даже не догадывался, что я – такая же волчица. Но в груди, рядом с ледяным комом решимости, шевелилось что-то тёплое, липкое и опасное. Вина. Потому что он предлагал честь, защиту и доверие, веря в чистоту, которой во мне не было. Я принимала его обет, зная, что в конце этой дороги, когда правда всплывёт, его разочарование и ярость могут оказаться страшнее любого клинка тёмной ведьмы. Охота усложнилась. Теперь я должна была охотиться, притворяясь ягнёнком, под защитой другого волка, который верил, что охраняет овцу.

Мне было почти физически больно от того, что я вру такому человеку как Десмонд… я просто не заслуживаю его…

Глава 17. Десмонд, Нестер (Эмбер).

Глава 17. Десмонд, Нестер (Эмбер).

Десмонд.

Тишина в моей комнате после её ухода была гулкой, как пустой собор. Я стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и пытался поймать в отражении остатки её присутствия — тень запаха, эхо шагов. Но осталось только пустота и вкус её губ на моих. Мимолётный, призрачный, как обещание, которое нельзя произнести вслух.

Я дотронулся до своих губ кончиками пальцев. Она не поцеловала меня. Это было нечто другое. Касание. Доверчивое и испуганное одновременно, как будто она проверяла реальность моего предложения, моей клятвы. А потом исчезла, оставив меня разбираться с последствиями.

Их было много. Я только что раскрыл свою сущность охотника ведьме. Пусть светлой, пусть жертве — но всё же ведьме. Я нарушил первое, священное правило клана: не вступать в контакт с ведмами. Не раскрываться. Убивать или наблюдать, но никогда — не договариваться.

А я договорился. Больше того — поклялся. Охотничьей клятвой, которую невозможно нарушить без потери чести и, в конечном счёте, без изгнания. Я отдал свою жизнь и репутацию на защиту той, кого должен был бы, по всем канонам, рассматривать как цель или, в лучшем случае, как добычу.

Почему?

Потому что её взгляд, когда она сказала «спасибо», был не благодарностью загнанного зверя. В нём была такая бездна боли и одиночества, что я узнал в них своё отражение. Потому что в её осторожности не было злобы, только усталость от вечной погони. Потому что она, как и я, потеряла семью. И потому что, чёрт возьми, когда она прикоснулась ко мне, мир на секунду перестал быть ареной для охоты. Он просто стал… местом. Где два сломленных существа могли найти минутную передышку.

Рациональная часть моего мозга кричала об опасности. Она могла лгать. Всё это могло быть сложной маскировкой тёмной ведьмы, которая втирается в доверие, чтобы потом нанести удар в спину. Но инстинкт, тот самый, что не раз спасал мне жизнь в лесу, шептал другое. Он говорил, что её страх — подлинный. Что её боль — настоящая. Что в ней нет того маслянистого, гнилостного оттенка зла, которым пропитаны тёмные.

Я повернулся от окна и начал нервно шагать по комнате. Нужно было продумать последствия. Сейбл. Мой брат не должен знать. Он слишком мягок, слишком импульсивен. Если он почувствует, что я связался с ведьмой, он либо впадёт в панику, либо, что хуже, попытается «спасти» меня, выдав нас обоих. Отец… о, отец. Он никогда не поймёт. Как и мои двоюродные братья и сестры. Для них мир чёрно-бел. Ведьма — это зло. А охотник, защищающий ведьму, — предатель. Если он узнает, мне будет вынесен приговор. Возможно, не смертный, но изгнание — точно.

Значит, секрет. Только между мной и Эмбер. Наши «обычные» отношения соседей должны остаться ширмой, за которой будет скрываться этот странный, хрупкий альянс. Мне придётся следить не только за её безопасностью, но и за тем, чтобы мои же братья по оружию не вышли на её след. Я стану двойным агентом в своей же войне.

Безумие. Чистейшей воды безумие.

И всё же… я не чувствовал сожаления. Наоборот. Впервые за долгие годы во мне поселилось не просто холодное желание мести, а что-то живое. Забота. Ответственность за кого-то, кроме Сейбла и отца. Это было страшно и… освобождающе. Как будто я нашёл в этой бесконечной войне не просто врага, а причину. Не для убийства, а для защиты.

Я подошёл к столу и открыл нижний ящик. Там, под стопками бумаг, лежала фотография. Старая, потрёпанная. На ней — мама. Она смеётся, запрокинув голову, а я, маленький, сижу у неё на коленях. Я смотрю на неё с обожанием. С тех пор, как её не стало, я смотрел на эту фотографию только с ненавистью — к тем, кто её забрал.

Теперь я смотрел на неё и думал: а что бы она сказала? Узнав, что её сын поклялся защищать ведьму? Мама… она была доброй. Слишком доброй для этого жестокого мира. Она верила в свет даже в самых тёмных уголках. Возможно… она бы поняла. Возможно, она бы даже одобрила. Потому что видела бы в Эмбер не монстра, а ещё одну потерянную душу.

Я положил фотографию обратно и глубоко вздохнул. Решение было принято. Не умом, а чем-то более глубоким. Чем-то, что кричало во мне с того самого вечера на кухне, когда она ответила на мой поцелуй.

Теперь мне предстояло стать тем, кем я никогда не планировал. Не просто охотником. Стражем. Хранителем тайны, которая могла стоить мне всего. И я принимал этот риск. Потому что альтернатива — позволить ей одной идти по этому тёмному пути, зная, что я мог бы быть рядом, — была невозможна.

Я лёг на кровать, уставившись в потолок. В ушах ещё звенела тишина после её ухода, но теперь она была другой. Не пустой. Наполненной смыслом. Моя война обрела новое измерение. И первая битва в ней — битва за её доверие и её безопасность — только начиналась.

Город за окном спал. Или делал вид. Где-то в его тёмных переулках бродили тёмные ведьмы, жаждущие крови. Где-то другие охотники, такие же, как я, выслеживали свою добычу. А здесь, в этой маленькой комнате на шестнадцатом этаже, родился негласный союз, который нарушал все правила. Союз охотника и ведьмы. Безумный, опасный, необходимый.

Я закрыл глаза. Перед сном я мысленно повторил свою клятву. Не как ритуал охотника, а как обещание человеку, который неожиданно стал… важен.

«Я буду твоим щитом, Эмбер. Даже если ты никогда не попросишь об этом. Даже если ты никогда не узнаешь, как далеко я зайду. Это мой выбор. И я готов заплатить за него любую цену».

С этими мыслями я и провалился в беспокойный сон, где тени прошлого и призраки будущего смешивались в один тревожный клубок. Но в центре этого клубка была она — с зелёными глазами и прикосновением, которое обожгло сильнее любого пламени.

Эмбер.

Дверь моей комнаты закрылась, отгородив меня от него, от его клятвы, от его взгляда, полного искренней решимости. И я рухнула на пол, спиной к дереву, как подкошенная. Руки тряслись так, что пальцы не могли сцепиться. Я дышала рвано, судорожно, как будто только что вырвалась из петли.

Щит. Он предложил стать моим щитом.

Охотник. Поклялся защищать ведьму. Не зная, что я — его худший кошмар. Жестокая охотница, смешанная кровь, фамильяр, искажённая магия и ярость, которой хватит, чтобы спалить пол города.

В груди бушевала война. Одна часть меня, вышколенная годами охоты, холодная и расчётливая, уже строила планы. Используй это. Это идеальное прикрытие. Он отвлечёт подозрения других охотников. Он — твой легальный алиби в мире людей. Ты можешь действовать прямо у них под носом, пока он прикрывает тебя спиной. Логично. Безупречно. Стратегический гений.

Но другая часть — та самая, что дрожала на полу, та, что помнила тепло его ладони у моей щеки и шёпот «слишком поздно» — кричала от стыда и боли. Он смотрел на меня и видел жертву. Хрупкую, светлую, нуждающуюся в защите. Он видел ту, кем я могла бы быть, если бы не тот день на поляне. Если бы не кровь, не пепел, не клятва, выжженная в моей душе.

Он предлагал честь. Честь охотника. Свою самую святую вещь. А я должна была принять её, заляпанную грязью своей лжи. Каждый его взгляд, полный доверия, был ударом хлыста. Каждое его молчаливое подношение — чай у двери, починенный кран — теперь становилось не актом заботы, а трофеем моего обмана.

«Ты не монстр», — сказал он.

Я закрыла глаза, и перед веками вспыхнули сизые отсветы пламени, в котором корчились твари. Я слышала их вой. Чувствовала липкую холодную кровь на своих руках после первой, второй, десятой… Я была могильщиком, как сказала та первая. Я была смертью для целого мира. А он… он видел во мне что-то, достойное защиты.

Айне материализовалась из тени, приняв человеческий облик. Она села рядом на пол, не касаясь меня, просто присутствуя. Её молчание было красноречивее любых слов.

— Ты плачешь, — констатировала она тихо.

Я дотронулась до щеки. Да. Проклятые, предательские слёзы текли по ней, горячие и солёные. Я не плакала с той ночи, когда хоронила родителей. Слёзы были роскошью, на которую у охотника нет права. Они размывали ярость, превращали лёд решимости в жидкую грязь.

— Он хороший человек, — прошептала я, голос сорвался на надтреснутый шёпот. — Настоящий. У него есть честь. А я… я втопчу её в грязь. Я заставлю его защищать того, кто может быть для него посланником мучительной смерти.

— Он защищает образ, который ты ему показала, — безжалостно, как всегда, сказала Айне. — Он не знает тебя. Он знает Эмбер. И Эмбер — не ложь. Это часть тебя. Та часть, что могла бы пойти в медицинский, любила бы мандарины и боялась громких звуков. Ты не врёшь ему о своей сути. Ты просто… не договариваешь.

— Это семантическая игра! — яростно прошептала я, сжимая кулаки. — Он даёт клятву, основываясь на неполной правде! Это хуже, чем прямая ложь! Это… подло.

— Это выживание, — парировала Айне. Её глаза, такие же зелёные, как мои теперь, смотрели на меня без осуждения, но и без утешения. — И выживание его самого. Если он узнает правду сейчас, что он сделает? Попытается убить тебя, за смешанную кровь? Или себя, за предательство идеалов? Или побежит сдавать тебя темным ведьмам, или своему клану… да не важно! Любой вариант закончится кровью. Его или твоей. А ты нужна живой. Ты нужна Лейсан, Изабелле, Кайну, Райну, Кайле… Ты нужна, чтобы найти книгу. Чтобы вернуть их. Ваших родителей.

Она ударила в самое больное. Долг. Всегда этот проклятый долг. Он висел на мне каменным ярмом, гнул позвоночник, стирал в порошок всё человеческое, что во мне оставалось. Да, я нужна им. Мёртвая я — бесполезна. А чтобы выжить в этом городе, под носом у верховных, теперь мне нужен был Десмонд. Его вера в мою невинность была лучшей маскировкой.

Но разве это оправдывало то, как разрывалось моё нутро? Каждый раз, когда он будет смотреть на меня с этой… с этой преданностью, я буду видеть в его глазах будущее разочарование. Ту секунду, когда правда всплывёт, и свет в его глазах погаснет, сменившись ненавистью или, что хуже, жалостью.

Я вспомнила его прикосновение. Не поцелуй на кухне — тот был о пористости, о взаимном падении. А то, в его комнате. Ладонь, которая почти коснулась моей щеки. В этом жесте было столько невысказанной нежности, такой осторожной жажды оберегать, что у меня снова перехватило дыхание.

Мне просто тяжело без тебя. Единственное, чего я хочу... чтобы ты была рядом. Живая.

Его слова горели у меня в памяти, обжигая сильнее любого заклинания. Он предлагал не союз стратегов. Он предлагал… пристанище. Тихий уголок в аду, где можно просто быть. Не охотницей. Не мстительницей. Просто Эмбер.

И часть меня, замороженная, изголодавшаяся по простому человеческому теплу, рвалась к этому свету. Хотела принять его защиту, его заботу, спрятаться за его широкой спиной и хоть на миг перестать нести всё в одиночку. Это было слабостью. Опасной, смертельной слабостью.

— Что я делаю, Айне? — голос мой прозвучал потерянно, как у той тринадцатилетней девочки на окровавленной поляне. — Я запуталась. Я ненавижу себя за то, что вру ему. И ненавижу себя за то, что хочу верить в эту ложь. Хочу, чтобы он и дальше смотрел на меня так… как будто я не вся в шрамах внутри.

Айне наконец положила свою прохладную руку мне на сжатый кулак. — Ты не врешь о своих чувствах, — сказала она удивительно мягко. — Ты боишься. Ты устала. Ты благодарна за его доброту. Это всё правда. Правда и то, что ты охотница. Две правды могут жить в одном человеке, создавая трещину. Твоя задача — не дать этой трещине разломать тебя пополам. Использовать то, что он даёт, для большой цели. А когда всё закончится… если закончится… тогда и решать, что с этой правдой делать.

«Если закончится». Ключевые слова. В моём мире редко что заканчивается хорошо. Чаще — кровью и пеплом. Возможно, я и не доживу до того момента, когда придётся смотреть ему в глаза и признаваться. Возможно, один из нас погибнет раньше, защищая того, кого считал невинным.

Эта мысль принесла странное, извращённое облегчение.

Я медленно поднялась с пола, вытирая лицо рукавом. Слёзы высохли, оставив после себя знакомую пустоту и холодную, отточенную решимость. Гражданская война внутри не утихла. Она просто перешла в тлеющую фазу. Ярость охотницы и жажда человечности будут вечно спорить во мне, рвать меня на части.

Но прямо сейчас у меня была миссия. Книга. Заклинание. Воскрешение. Ради этого стоило стать монстром, который прячется за спиной доброго человека. Ради этого стоило нести этот груз лжи и вины.

— Хорошо, — сказала я тихо, глядя в темноту за окном, где дежурили вороны с

Я повернулась к Айне. В её глазах я увидела отражение собственного искажённого лица — не девочки, не охотницы, а чего-то третьего, что балансировало на лезвии между тем и другим.

— Но смотри за ним, — добавила я, и голос сорвался. — Если из-за меня… если из-за меня с ним, что-то случиться, я буду обязана помочь ему… я должна вытащить его. Любой ценой.

Айне кивнула, понимая. Это была моя первая, тайная плата за его клятву. Моя собственная, никем не услышанная клятва защитить его, даже от самого себя, даже ценой раскрытия своей сути.

Я подошла к зеркалу. В отражении смотрела девушка с бордовыми волосами и зелёными глазами. Гладкая кожа, ничего не выражающий взгляд. Идеальная маска. Под ней бушевала буря. Под ней жила девочка, которая хотела, чтобы кто-то сказал ей, что всё будет хорошо. И охотница, которая знала, что ничего хорошего не будет. Никогда.

Я коснулась отражения пальцами. Холодное стекло. — Прости, Десмонд, — прошептала я в никуда. — Но твоя чистая ведьма — призрак. А я… я то, что осталось, когда призраков развеяли. И за это придётся платить нам обоим.

Я погасила свет и легла в постель, глядя в потолок. Внутри по-прежнему было холодно и пусто. Но где-то очень глубоко, под всеми слоями льда и ярости, теплился крошечный, тлеющий уголёк стыда и чего-то похожего на тоску. По тому, чем мы могли бы быть. В другом мире. В другой жизни.

Но этой жизни у нас не было. Была только эта — полная лжи, долга и неизбежной расплаты. И теперь нам предстояло идти по ней вместе, держась за руки, каждую секунду зная, что рука, которую ты держишь, может в любой миг обернуться когтями.

Глава 18. Нестер (Эмбер). Пару недель спустя.

Глава 18. Нестер (Эмбер). Пару недель спустя.

Ложь стала нашей второй кожей. Она облегала каждый день, каждое взаимодействие, дышала в такт с нами в тесных стенах квартиры. Мы с Десмондом выработали странный, молчаливый ритм. Утром — кивок и «привет» на кухне. Днём — он незаметно проверял, дошла ли я до университета (я знала, что он это делает, по едва уловимому присутствию его энергии на обратном пути — охотничий приём «Тихая тень», который он, видимо, считал, что я не распознаю). Вечером — иногда совместный ужин, во время которого мы говорили о чём угодно, кроме правды. О лекциях, о погоде, о дурацких новостях. Мы строили хрупкий мостик нормальности над пропастью наших секретов.

А под этим мостиком клокотала тьма. Моя настоящая жизнь.

Айседора погружалась в мир Лунного Ковенга глубже. Её сообщения приходили всё реже, что было плохим знаком — значит, контроль ужесточался. Последняя записка, найденная в дупле старого дуба в парке (наше новое место), была тревожной: «Готовят большой ритуал на полнолуние. Собирают «чистый» ресурс — силу нераскрывшихся ведьм, вроде меня. Цель — усилить барьер вокруг Штаба. Ищут предателя внутри. Будь осторожна. Твой фамильяр может их приманить».

«Чистый ресурс». Мою сестру хотели использовать как батарейку в их защитном заклинании. Я сжала записку в кулаке. Айне, сидевшая рядом в облике Акселя, насторожила уши.

— Не сейчас, — мысленно предупредила я её. — Не здесь.

Но гнев искал выхода. И он нашёл его в тренировках. Поздно ночью, когда город затихал, а Десмонд и Сейбл, как я надеялась, спали, я ускользала. Недалеко от города был заброшенный карьер — место с сильной, грубой энергетикой, заглушавшей мелкие всплески магии. Там я практиковалась, а так же охраняла территорию от новый тварей.

***

Ту ночь луна не просто светила — она лила на землю густое, почти жидкое серебро, выхватывая из темноты карьера зубчатые края скал и превращая их в острова посреди чёрного озера теней. Воздух был не просто холодным — он звенел. Звенел тихой, высокой нотой, которую мог услышать не каждый. Это был отзвук древней магии земли, скованной и искалеченной взрывами, но всё ещё живой. Где-то в глубине старых штолен, должно быть, скопилась подземная вода, и теперь её холодное дыхание поднималось наверх, смешиваясь с запахом мокрого камня и горькой полыни.

Я стояла на дне этого каменного амфитеатра, и мир вокруг меня был не совсем реальным. Тени двигались сами по себе — не от ветра (его не было), а словно дышали, пульсируя в такт невидимому сердцу. В воздухе висели огоньки — бледные, синеватые, духи болот и мест силы, привлечённые сюда разломом в естественном покрове мира. Они медленно дрейфовали между камнями, не приближаясь ко мне, но наблюдая. Это место было межмирьем — не настоящим миром людей и не царством магии, а тонкой, хрупкой границе, где всё могло случиться.

Здесь я тренировалась не в магии, которой у меня не было, а в восприятии. Я училась слушать тишину, которая была полна голосов. Училась видеть не только глазами. Клинок в моей руке — фамильный, с серебряными узорами — в этом месте казался тяжелее, почти живым. Он улавливал те же токи, что и я, и его лезвие временами издавало едва слышный, высокий гул, как струна. Я отрабатывала удары не по воображаемым противникам, а по этим самым огонькам, заставляя их рассеиваться и собираться вновь, тренируя скорость и точность против чего-то неуловимого, почти нематериального.

Айне, приняв на время свой истинный облик — девичий, полупрозрачный, с сияющими янтарными глазами — сидела на валуне неподалёку, сливаясь с лунным светом. Она была моим якорем в этой аномалии. Фамильяр, осколок души, который мог чувствовать магические разрывы раньше меня.

— Здешняя пелена истончается, — мысленно сказала она, её голос прозвучал прямо у меня в голове, чистый и холодный. — Как плёнка на воде. Сквозь неё может просочиться что угодно.

Я кивнула, чувствуя это кожей. Каждый мурашек на теле был сигналом. Именно поэтому я и выбрала это место. Если на меня уже охотятся, пусть придут сюда, на мою территорию, где даже воздух был моим союзником. Где каждый шорох камня под ногой эхом отдавался в костях.

И тогда я это почувствовала. Не всплеск магии, а её отсутствие. Холодное, липкое, высасывающее пятно в музыкальной ткани ночи. Как будто кто-то вырезал кусок из реальности и заменил его ничем. Это шло из одной из тёмных штолен.

Из мрака выползла тень. Нет, не просто тень. Это была субстанция, похожая на жидкий дым, но плотная, с ощутимым весом. Она стекала по камням, принимая смутные очертания — то многорукого существа, то спутанного клубка щупалец. В центре этой массы пульсировала тусклая багровая точка, как испорченное сердце. Безличный страж. Демоническое отродье низшего порядка, призываемое тёмными ведьмами для грязной работы — поиска, слежки, подавления. Его послали на ощупь, ищущую не магию (у меня её нет), а следы фамильяра или тревожный разрыв в покрове, который создавала моя тренировка восприятия. Оно было слепым к обычному миру, но чувствительным к аномалиям. И ничего не найдя, оно убивало невинных людей, пробираясь в город. За такими тварями мы тоже охотились.

Запах сменился — теперь пахло озоном после грозы и сладковатой гнилью, как испорченный мёд.

Он ещё не обрёл чёткой формы, был уязвим. Но если дать ему время сконцентрироваться или позвать других… Я приняла стойку, клинок перед собой. Серебряные узоры на нём вспыхнули тусклым, лунным светом, отражая бледные огоньки. Это был не магический свет, а отражённый — но в этом межмирье и этого могло хватить.

Страж замер, его багровое «сердце» билось быстрее, нащупывая цель. Он почуял угрозу во мне — не магическую, но иную. Чужеродную. Охотничью.

И тут присутствие на кромке карьера сдвинулось. Я вздрогнула. Неужели стражей несколько? И тут раздался резкий, отрывистый звук — не крик, а охотничий свист, кодовый сигнал, призванный дезориентировать нежить и привлечь внимание напарника. Камень с кромки сорвался вниз, и он прыгнул следом, растворяясь в тенях падения, чтобы возникнуть уже рядом, на дне карьера, между мной и стекающей вниз тенью.

Десмонд…

Он был без своего арбалета — видимо, последовал за мной налегке. В его руках блеснули два коротких клинка — охотничьи керамбиты, с изогнутым лезвием, идеальные для ближнего боя и срезания нематериальных связей.

— Эмбер, к стене! Дай ему фокус! — его голос был низким, командным, без тени паники. Он не спрашивал, что это такое и что я тут делаю. Он оценил угрозу и вступил в бой, автоматически включив меня в свои тактические расчёты как «слабое звено», которое нужно прикрыть.

Его уверенность была как удар током. Он видел нечисть, видел меня с клинком, видел Айне в её истинном облике (на миг её сияющая фигура должна была мелькнуть в его периферийном зрении) — и его первой мыслью была не «она ведьма», а «её надо защитить».

Тень, отвлечённая новым, более мощным источником «внимания» (а охотники для такой нежити — как яркие маяки ненависти и опасности), метнулась в его сторону, приняв форму остроконечной лапы. Десмонд не отступил. Он сделал шаг навстречу, его движения были плавными, почти танцевальными, лишёнными лишней растраты энергии. Клинки в его руках разрезали воздух, и там, где они проходили, дымчатая субстанция стража рвалась, шипя и испуская едкий чёрный дым. Он не рубил его тело — его не было. Он рубил связи, энергетические узлы, которыми эта сущность цеплялась за нашу реальность.

Но страж был быстр и многолик. Отбив одну щупальцевидную ветвь, Десмонд не заметил вторую, которая, как плеть, вынырнула из тени у его ног и обвила лодыжку. Он вскрикнул от боли — не от физической, а от леденящего холода, который тут же начал расползаться по телу, сковывая мышцы. Его лицо исказилось гримасой, но он не упал, упереться вторым коленом в землю, пытаясь перерубить хватку.

В этот миг я действовала. Его команда «дать фокус» была правильной, но сейчас он сам стал мишенью. У меня не было магии, чтобы рассеять тварь. Но у меня был клинок, заряженный лунным светом и моей собственной, чисто физической яростью. И было знание, полученное от Айне и из книг Джарета: у таких стражей есть ядро — та самая багровая точка. Оно хорошо защищено, но в момент атаки, когда сущность концентрируется на удержании добычи, оно на миг становится уязвимее.

Я не стала бежать к стене. Я рванулась вперёд, низко пригнувшись, не по прямой к Десмонду, а по дуге, чтобы зайти стражу сбоку. Мои шаги были бесшумными — годы жизни в лесу научили меня ходить по любому грунту. Огоньки-духи, испуганные схваткой, метались вокруг, их синеватый свет мелькал в глазах, добавляя сюрреализма.

— Держи его! — крикнула я Десмонду, не знаю, понял ли он.

Он понял. Вместо того чтобы вырываться, он вцепился второй рукой в щупальце у своей ноги, утяжеляя хватку, давая твари почувствовать контроль. Страж зашипел, и его форма сгустилась вокруг добычи, багровое ядро сместилось ближе к поверхности дымчатого тела, пульсируя ярче.

Этого момента мне хватило. Я не стала колоть или рубить — против такой субстанции это могло быть бесполезно. Я сделала то, что делала с ведьмами: я вложила в удар всё — не магию, а волю. Волю охотника, чья цель — не победить, а уничтожить. Волю сестры, мстящей за семью. Чистую, неразбавленную ненависть к тому, что стоит у меня на пути.

Мой клинок, ведомый этой волей, вошёл в дымчатую массу прямо напротив багрового ядра. Не было звука удара по плоти. Был звук рвущейся ткани, лопнувшего пузыря, короткое, оглушительное молчание, впитавшее в себя все шумы карьера на долю секунды.

Ядро лопнуло. Багровый свет погас, сменившись ослепительной, но беззвучной вспышкой белого. Страж не завизжал. Он просто рассосался. Дымчатая масса потеряла форму, стала прозрачной, а затем исчезла, как пар на ветру. От неё остался лишь стойкий запах серы да тонкий слой инея на камнях, где она секунду назад была.

Щупальце, сковывавшее ногу Десмонда, рассыпалось прахом. Он тяжело рухнул на бок, судорожно дыша, растирая онемевшую лодыжку. В карьере снова воцарилась та же аномальная тишина, но теперь она была пустой. Духи-огоньки поспешно разлетелись, скрывшись в щелях.

Я стояла над ним, клинок всё ещё в руке, дыхание сбито. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и лёгкую дрожь в коленях. Айне уже растворилась в воздухе, вернувшись в облик невидимой тени.

Десмонд поднял на меня взгляд. В его глазах не было страха, не было отвращения. Была боль, усталость и… оценка. Взгляд профессионала, разбирающего недавний бой.

— Как ты сюда попал? Ты, что… следил за мной? – спросила я, но Десмонд видимо, и не собирался на него отвечать.

— Чистая работа, — хрипло произнёс он, пытаясь подняться. — Попала прямо в ядро. Тебя учили?

Вопрос был опасным. Я помогла ему встать, чувствуя, как он опирается на моё плечо, всё ещё не владея ногой как следует.

— Учили выживать, — уклонилась я от прямого ответа. — А тебя? Это было… рискованно. Он мог тебя задушить.

— Расчёт был, что ты справишься, — он усмехнулся, но тут же скривился от боли. — Видел, как ты целилась. Уверенный взгляд. Не первый раз имеешь дело с нечистью.

Мы стояли так посреди каменной чаши под луной — два охотника, один притворяющийся жертвой, другой защищающий иллюзию. На его ноге, поверх штанины, проступало странное пятно — не синяк, а что-то вроде тёмного, мерцающего инея, след демонического прикосновения.

— Это надо обработать, — сказала я, указывая на пятно. — Иначе некроз пойдёт, и не только физический.

— Знаю. В квартире есть средства. Поможешь дойти?

Мы пошли обратно к городу, но уже не так, как пришли. Он тяжело опирался на меня, и наша близость была теперь вынужденной, физической. Я чувствовала каждый его вздох, напряжение мышц, холод, исходивший от повреждённой ноги. Он, в свою очередь, наверное, чувствовал, как я дрожу от пост-адреналиновой реакции и как крепко сжимаю рукоять клинка, всё ещё не решаясь убрать его.

Молчание между нами снова изменилось. Оно было насыщенным воспоминанием о только что пережитом бое, обменом доверием в самом пекле. Он доверил мне свою жизнь, сделав себя мишенью. Я оправдала это доверие, уничтожив угрозу. Это был язык, понятный нам обоим, вне всяких слов и легенд.

***

Дома, в ванной комнате при тусклом свете, всё стало ещё более… конкретным. Он сидел на краю ванны, закатав штанину. Кожа на лодыжке была бледной, почти синей, с сеткой тёмных, словно мраморных, прожилок, расходящихся вверх. Прикосновение к этому месту было ледяным. У меня с собой был небольшой набор — не магические снадобья, а охотничьи антидоты и концентраты, которые Джарет дал мне на всякий случай: порошок из серебра и определённых трав, настойка на полыни и чесноке.

Рану я обрабатывала молча, сосредоточенно, очищая и прижигая холодный ожог. Десмонд не стонал, не шипел, только время от времени резко вдыхал, когда прикосновение было особенно болезненным. Его взгляд был прикован к моим рукам, к точным, уверенным движениям.

— Откуда ты знаешь, как это делать? — наконец спросил он тихо. — Такие раны… они не из учебников по медицине.

— Жизнь в глуши, — ответила я, всё ещё глядя на свою работу. — Странные болезни у животных, странные… происшествия. Учишься быстро.

— Эмбер, — он произнёс моё имя так, что я подняла на него глаза. В его взгляде не было подозрения. Была усталость, боль и что-то невероятно открытое. — Спасибо. Там. И здесь.

Я кивнула, не в силах найти слов. В этот момент, в тесной ванной, пахнущей травами и озоном, между нами не было лжи. Была только правда боли, доверия, оказанного в бою, и тихое, неловкое признание, что мы — две одинокие крепости — нашли мост друг к другу. Хрупкий, опасный, построенный на секретах, но — мост.

Когда я закончила и наложила повязку, наша с ним атмосфера перешла в новую фазу. Мы не говорили о чувствах. Мы были солдатами после боя. Но этот бой связал нас прочнее, чем любые слова. Он увидел, на что я способна в реальной схватке с нечистью. А я увидела, что его защита — не пустые слова, а готовность подставить себя под удар. И в этой взаимной демонстрации истинной сути, пусть и неполной, мы стали ближе, чем могли бы стать за месяцы обычного общения.

Теперь эта близость висела между нами новым, невероятно тяжёлым грузом. Потому что чем больше он узнавал настоящую Эмбер сильную, решительную, умелую, тем болезненнее для него будет правда о том, кем она является на самом деле.

Глава 19. Нестер (Эмбер), Десмонд.

Глава 19. Нестер (Эмбер), Десмонд.

Эмбер.

Я закончила закреплять повязку, и мои пальцы ещё на мгновение задержались на его коже, чуть выше края бинта. Кожа была уже теплее, но под ней все ещё чувствовалась упругая, живая сила его мышц, напряжение, которое не отпускало. В комнате пахло травами, влажным камнем с карьера и чем-то глубоко личным — лесом, пылью с дороги и… им.

Я подняла взгляд и увидела, что он смотрит не на свою ногу, а на меня. Пристально, не отрываясь. В его глазах не было боли, не было даже усталости, которую я видела минуту назад. Там было что-то другое. Напряжённое, тяжёлое, ожидающее. Как тишина перед громом.

Я замерла, рука всё ещё лежала на его лодыжке. Сознание разделилось. Одна часть кричала об опасности, о том, что нужно отступить, сохранить дистанцию, что этот мост, который мы только что построили, хрупок и ведёт в пропасть. Другая часть, уставшая, израненная и невероятно одинокая, смотрела в его тёмные глаза и видела в них не охотника, не соседа, а просто человека. Человека, который только что доверил мне свою спину в бою. Который сейчас сидел передо мной, уязвимый, раненый и не пытающийся это скрыть.

— Эмбер… — снова произнёс он моё имя, и на этот раз оно прозвучало не как констатация, а как тихий, глубокий выдох. В этом одном слове было столько всего: благодарность, вопрос, усталость и та самая тягучая, невысказанная тяжесть, что висела между нами неделями.

Я не ответила. Я не могла. Я лишь смотрела, как его взгляд опускается с моих глаз на губы, задерживается там на долю секунды, а потом снова поднимается, спрашивая, ища разрешения, которого я не могла дать словами.

Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку. Не чтобы оттолкнуть меня или взять за руку. Он просто коснулся кончиками пальцев моей щеки, там, где, должно быть, осталась полоска грязи или пыли с карьера. Его прикосновение было на удивление нежным, шершавые подушечки пальцев скользнули по коже, вызывая мурашки, которые побежали по всему телу.

Я вздрогнула, но не отстранилась. Задыхалась. Воздух в маленькой ванной стал густым и горячим, его не хватало. Всё внутри сжалось в тугой, болезненный комок, а потом растаяло под этим простым, человеческим прикосновением.

— Я не понимаю, что ты со мной делаешь, — прошептал он, и его голос был хриплым, сломанным. — Я должен быть осторожен. Должен держать дистанцию. Но каждый раз, когда ты рядом… всё это летит к чёрту. Всё, кроме одного желания — быть ближе.

Его слова падали в тишину комнаты, как раскалённые камни, прожигая последние остатки моей защиты. Я видела его боль — не от раны, а от этой внутренней борьбы. И в ней узнавала свою собственную.

Его рука скользнула с щеки к моей шее, пальцы запутались в прядях бордового парика у затылка. Он не тянул меня, просто держал, как бы фиксируя в пространстве, не давая сбежать. Его взгляд был непроницаемым, но в самой его глубине бушевала буря.

— Скажи «нет», — тихо выдохнул он, и в этих словах была и просьба, и мольба, и вызов. — Скажи, и я отойду. Сейчас. И никогда больше не переступлю эту черту.

Но я не могла сказать «нет». Потому что это была бы ложь. Самая страшная ложь из всех. В этот миг я не хотела, чтобы он отходил. Я хотела, чтобы эта черта перестала существовать. Хотя бы на мгновение.

Я не сказала ничего. Я просто закрыла глаза, сдаваясь, капитулируя перед этой невыносимой, сладкой, смертельно опасной правдой. И этого было достаточно.

Его губы коснулись моих.

Первый раз, на кухне, это было столкновение, взрыв, взаимное признание в боли. Сейчас… сейчас это было нечто иное.

Это было медленно. Невероятно, мучительно медленно. Он не набрасывался. Он исследовал. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми, и они прикоснулись к моим с такой осторожностью, будто боялись разбить. Была неуверенность, вопрос, застывший в этом прикосновении. И была такая невыразимая, глубокая нежность, от которой у меня внутри всё перевернулось и потекли слёзы, которых я не выпускала годами.

Я ответила. Не сразу. Сначала позволила этому чувству накрыть меня, раствориться в нём. А потом мои губы тоже сдвинулись, отвечая на его немой вопрос. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй признания. Признания в том, что мы оба сломаны. Признания в том, что мы нуждаемся в этом прикосновении, в этом моменте тишины и тепла среди всеобщего хаоса и лжи.

Его рука на моей шее сжалась сильнее, втягивая меня ближе. Другая рука нашла мою талию, прижимая к себе так, чтобы между нами не осталось и миллиметра воздуха. Я ощутила всей кожей твердь его груди, биение его сердца — частое, глухое, совпадающее с ритмом моего собственного.

Поцелуй углубился, потерял первоначальную осторожность, но не потерял этой пронзительной, щемящей нежности. В нём было отчаяние — отчаяние двух людей, которые нашли родственную душу в самом неподходящем месте и в самое неподходящее время и знали, что это не может закончиться ничем хорошим. И от этого каждый миг, каждый вздох, смешанный у наших губ, становился ещё ценнее, ещё болезненнее.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, наши лбы остались прижатыми друг к другу. Дышали мы в унисон, прерывисто, горячо. Он не отпускал меня, и я не пыталась вырваться.

— Я не могу тебя потерять, — прошептал он прямо мне в губы, и в его голосе слышалась та же смиренная обречённость, что была и во мне. — Даже не имея тебя. Это хуже всего.

Я знала, что он прав. Это было хуже всего. Потому что теперь, после этого, отступить обратно за стену было бы пыткой. Но и сделать шаг вперёд — означало обречь его на правду, которая могла бы его уничтожить.

Я ничего не ответила. Просто прижалась губами к углу его рта, потом к щеке, ощущая под губами легкую щетину, затем к закрытому веку. Это был тихий, безмолвный ответ. Ответ, в котором не было ни «да», ни «нет». Только «сейчас». Только «я здесь».

Мы просидели так ещё несколько бесконечных мгновений, в тесной ванной, на краю ванны, в мире, который для нас двоих сузился до точки соприкосновения губ, рук и переплетённого дыхания. Вне этой комнаты ждали войны, тайны, долг и неизбежное предательство. Но здесь, сейчас, всё это перестало существовать.

Он был моим щитом. А в этот миг, в его объятиях, под его губами, я позволила себе на мгновение поверить, что за этим щитом можно просто быть. Быть Эмбер. Быть просто девушкой, которую целуют в полумраке ванной после долгого, страшного дня.

Это была самая сладкая и самая горькая иллюзия из всех, что я когда-либо позволяла себе. И я утонула в ней с открытыми глазами, зная, что скоро придётся выныривать — обратно в холодную, жёсткую реальность, где его губы на моих будут не спасением, а ещё одним оружием в моём арсенале лжи.

Но не сейчас. Сейчас это было просто чудом.

Десмонд.

В её прикосновении был конец света. И начало нового. Такого хрупкого, что он, казалось, треснул, едва родившись, прямо у меня на губах.

Когда она отстранилась, оставив на моей коже жгучий отпечаток своих губ – у угла рта, на щеке, на веке – мир не вернулся на место. Он рассыпался. Все законы, по которым я жил двадцать лет, все клятвы, данные отцу, сама память о матери, убитой ведьмой… всё это отступило куда-то на периферию сознания, оставив в центре только её. Эмбер. С бледным, серьёзным лицом, с зелёными глазами, в которых плавала вся вселенная боли и тишины, с пальцами, всё ещё бессознательно сжимавшими край моей футболки там, где она касалась моего бока.

Её дыхание смешивалось с моим. Воздух был густым, пропитанным запахом трав из её мази, её шампуня и чем-то неуловимо её – вишнёвым, горьковатым, диким. Мой разум, всегда чёткий, аналитический, разбивал происходящее на тактические элементы: близость. уязвимость. нарушение протокола. Но сердце, чёрт бы его побрал, билось одним сплошным, оглушительным криком: Наконец-то. Домой.

Домой. В её взгляд. В эту пугающую, абсолютную тишину между нами, которая была громче любого признания.

Я боялся пошевелиться. Боялся, что малейшее движение разобьёт этот хрустальный шар, в котором мы оказались заперты. Боялся, что если я отпущу руку с её талии, она растворится, как тот страж в карьере, оставив лишь запах серы и ледяную пустоту. Поэтому я просто держал. Смотрел. Дышал Эмбер.

«Я не могу тебя потерять. Даже не имея тебя».

Слова сорвались сами, вырвались наружу, как последний предсмертный выдох. Истина, голая и неприличная. Признание в поражении. Я, Десмонд, охотник со стажем, человек, который умел отключать все чувства перед выстрелом, — был сломан. Сломан девушкой, которая пахла лесом и вишней.

А она… она не сказала «не теряй». Не сказала «ты меня имеешь». Она прикоснулась губами к моей коже. И в этих прикосновениях не было страсти. Была милость. Какое-то невероятное, щемящее прощение за мою слабость, за мою навязчивость, за всю эту невыносимую тяжесть, что я взвалил на нас обоих. И благодарность. За то, что я есть. Просто за то, что я здесь, дышу, и мои руки вокруг неё.

Это было страшнее любой ярости. Страшнее ведьмы в полную силу. Потому что против ярости у меня были клинки, серебро, тренировки. Против этого — не было ничего. Я был абсолютно безоружен.

Мысль о том, кто она на самом деле, пронеслась, как холодный сквозняк. Светлая ведьма. Целительница. Существо из мира, который я поклялся искоренять. Мой разум пытался ухватиться за эту соломинку, чтобы оттолкнуться, чтобы вернуться в знакомую парадигму «свой-чужой». Но не выходило. Потому что в карьере она сражалась не как ведьма. Она сражалась как… как моя. Как часть меня. Её удар был точен, смертелен, лишён сомнений. В нём была та же холодная ярость, что и в моих собственных атаках. Ярость защищающего. И сейчас, в её тишине, в этой усталой податливости, с которой она опустила голову мне на плечо (Боги, она сделала это, просто опустила, будто искала опору), не было ни капли коварства, которым славились тёмные. Была только та же самая, выстраданная правда, что жила и во мне.

Она была моей загадкой. Моей войной. И моим единственным перемирием.

Я медленно, давая ей время отпрянуть, провёл рукой по её спине, ощущая под тонкой тканью худи хребет, позвонок за позвонком. Она вздрогнула, но не отпрянула. Наоборот, казалось, ещё больше вжалась в меня, как будто искала тепла. Или защиты. От чего? От мира? От меня? От самой себя?

— Что мы делаем, Эмбер? — прошептал я в её волосы. Вопрос был риторическим. Крик в пустоту.

Она промолчала. Просто обняла меня крепче, её руки сомкнулись у меня на талии, и в этом объятии была весь её ответ: Не знаю. Но сейчас — вот так. Только вот так.

И я сдался. Полностью. Окончательно. Пусть это будет ошибкой. Пусть это будет предательством всего, чему меня учили. Пусть завтра мы проснёмся врагами. Но сейчас…

Сейчас я наклонился и снова приник к её губам. Уже без вопроса. С признанием. С принятием. Этот поцелуй был нежным, но в нём уже не было неуверенности. Была договорённость. Молчаливая, временная, хрупкая, как паутина в инее, но договорённость. Мы давали друг другу эту передышку. Этот кусочек тишины друг в друге.

Когда мы наконец отстранились, чтобы просто сидеть, обнявшись, в тесной ванной, я почувствовал не эйфорию, а странное, горькое спокойствие. Спокойствие обречённого. Я пересёк черту. Отступать было некуда. Я полюбил её. Не светлую ведьму Эмбер. А вот эту — сильную, тихую, смертельно опасную и бесконечно уставшую девушку с зелёными глазами. Полюбил её ярость в бою и её нежность в прикосновениях. Её ложь, которая была щитом, и её правду, которую она прятала так глубоко.

И теперь мой долг изменился. Раньше я должен был защищать невинную жертву от мира. Теперь… Теперь я должен был защищать её от всего. От тёмных ведьм. От других охотников. От правды, которая могла ранить её. И, самое страшное, — защищать её от последствий её собственных секретов. Даже если это означало встать против своих.

Я знал, что это безумие. Но в этом безумии было больше смысла, чем во всей моей предыдущей, чёрно-белой жизни. Она стала моей новой клятвой. Моей новой войной. И моим единственным, невероятным, неправильным миром.

Я держал её, гладил по волосам и смотрел в потолок, чувствуя, как холод от раны на ноге медленно отступает, вытесняемый теплом её тела. Завтра будут вопросы. Завтра будет реальность. Завтра мне придётся смотреть в глаза Сейблу и скрывать всё это, когда он вернется домой. Но сейчас… Сейчас я просто был с ней. И этого было более чем достаточно для того, чтобы всё остальное перестало иметь значение.

Глава 20. Десмонд, Нестер (Эмбер).

Глава 20. Десмонд, Нестер (Эмбер).

Десмонд.

Мы лежали на её кровати. Я прислонился к изголовью, а она устроилась между моих ног, прижавшись спиной и затылком к моей груди, как будто искала не просто удобную позу, а убежище. И нашла его.

Ноутбук стоял перед нами на складном столике, тихо бормоча диалогами какого-то немого черно-белого фильма. Его свет был приглушённым, мягким, он не освещал комнату, а лишь выхватывал из темноты наши сцепленные руки на её животе, край подушки, блеск её глаз, когда она смотрела на экран.

И я был счастлив.

Это было не то счастье, которое кричит и бьёт в набат. Оно было тихим, глубоким, как вода в лесном омуте. Оно заполнило меня с ног до головы, вытеснив всё: мышечную память охотника, вечное напряжение в челюсти, фоновый гул ответственности. Всё это растворилось в простом физическом ощущении: она здесь. Её вес на мне — не обуза, а благословение. Её тепло просачивалось сквозь мою футболку и грело кожу, а затем и что-то глубже, под самой кожей.

Я не думал о том, что это ложь. Не думал, что это не вечно. Мысль о «вечности» казалась сейчас абстрактной и ненужной. Потому что сейчас было абсолютно и полностью реальным. Реальнее всего, что я знал до этого момента. Кончики моих пальцев, водившие по её предплечью, чувствовали каждый мурашек, каждый изгиб. Моё дыхание синхронизировалось с её дыханием, и мы дышали в унисон, как одно целое.

Я опустил голову, прижался щекой к её макушке, просто чтобы быть ещё ближе. Чтобы вдохнуть этот запах — её шампуня, её кожи, чистого белья — и сделать его своим. Она издала тихий, довольный звук, почти что мурлыканье, и прижалась чуть сильнее.

В этом не было страсти, которая бушевала в ванной. Это было что-то другое. Более спокойное и от этого — более всепоглощающее. Это было чувство дома. Того самого дома, которого у меня не было с тех пор, как погибла мама. Дома не как места, а как состояния. Состояния полного принятия и покоя.

Мир за дверью комнаты, за окном — весь этот город с его опасностями, коварством и нашими роковыми тайнами — перестал существовать. Он стёрся, как мелкий дождь с окна. Осталась только эта комната, этот островок света от экрана, эта кровать и она. Моя тихая, сильная, загадочная Эмбер, которая позволила мне держать себя и в этот миг, казалось, ни о чём не сожалела.

Я закрыл глаза. Не чтобы уснуть, а чтобы ещё острее чувствовать. Тяжесть её тела. Ровный стук её сердца, доносившийся до меня через спину. Шорох ткани, когда она слегка поворачивала голову. Я улыбнулся. Просто так. Широкая, глупая, беззаботная улыбка, которой на моём лице не было, наверное, с детства.

В эту секунду не было прошлого и будущего. Не было миссий и клятв. Не было правды, которую нужно скрывать, и лжи, которую нужно поддерживать. Было только настоящее. Тёплое, тёмное, тихое и бесконечно сладкое.

И я тонул в нём. Сознательно. Добровольно. С полным пониманием того, что, возможно, завтра мне придётся за это заплатить. Но завтра будет завтра. А сейчас я был просто счастливым человеком, который держит на руках весь свой мир. И этого было более чем достаточно.

***

Фильм давно кончился. Экран ноутбука потух, перейдя в режим сна, и комната окончательно утонула в мягкой, бархатной темноте. Только полоска лунного света лежала на краю ковра, как серебряная река, разделяющая два берега.

Мы не двигались. Она всё так же лежала у меня на груди, её дыхание стало глубже, ровнее. Сон медленно окутывал её, и я чувствовал, как её мышцы окончательно расслабляются. Я боялся спугнуть этот хрупкий, совершенный момент.

Мыслей не было. Был только поток ощущений, чистый и незамутнённый.

Я слушал тишину. Не пустую, а насыщенную. Она гудела тихим, тёплым гулом — нашими синхронными сердцами, шорохом её ресниц о ткань моей футболки, далёким, приглушённым шумом города за окном, который теперь казался не угрозой, а просто белым шумом, колыбельной для нашего маленького мира.

Я был якорем. Тяжёлым, спокойным, надёжным. И она — морем, что доверилось этому якорю, позволив волнам усталости и, возможно, на миг, безопасности, омывать нас обоих.

В этой темноте, без зрительных образов, все остальные чувства обострились до болезненной остроты. Я чувствовал каждую ниточку на её худи. Чувствовал малейшее движение рёбер на вдохе. Чувствовал тонкий, едва уловимый аромат её кожи — не парфюма, а чего-то самого что ни на есть естественного, согретого теплом двух тел. И свой собственный запах, смешавшийся с её, создавший что-то третье, общее.

Это было счастье такого порядка, о котором я даже не подозревал. Оно не захватывало дух. Оно, наоборот, давало дыхание. Наполняло лёгкие до самого дна спокойным, чистым воздухом. Растворяло все узлы, все зажимы, что десятилетиями копились вдоль позвоночника.

Я позволил себе мечту. Всего одну. Не о будущем, не о разгадках, не о победе. Простую, как этот миг. Чтобы так и остаться. Застыть во времени. Чтобы ночь растянулась в вечность, а утро никогда не наступало. Чтобы нам никогда не пришлось вставать с этой кровати, отпускать друг друга и возвращаться к своим ролям, к своим войнам.

Я знал, что это невозможно. Но сейчас, в этом тёмном убежище, я мог притвориться. Мог поверить в чудо.

Она шевельнулась во сне, что-то неразборчиво пробормотала и ещё крепче прижалась ко мне, уткнувшись носом мне в грудь. Моё сердце сжалось от такой невыразимой нежности, что стало больно дышать. Я прижал губы к её волосам и зажмурился, запечатывая это ощущение — ощущение того, что меня выбрали. Что в этой вселенной лжи и боли, она, самая таинственная и опасная из всех, выбрала для сна мои руки.

И тогда, наконец, сон пришёл и ко мне. Он подкрался не как обычно — чуткой дрёмой солдата, готового вскочить по первому щелчку. Он накатил тёплой, тяжёлой, тёмной волной, унося с собой последние островки осознанности. И последним, что я чувствовал перед тем, как провалиться в небытие, был не звук и не образ.

А чувство абсолютной, безоговорочной правильности. Как будто все шестерёнки во вселенной, наконец, встали на свои места, и раздался тихий, совершенный щелчок.

Дом, — прошептало что-то во мне, уже на грани сна. Я дома.

И это была не иллюзия. Это была самая настоящая правда из всех, что я знал. Правда этой ночи. Правда этой кровати. Правда её тела, доверенного мне во сне.

Завтра будет больно. Завтра будет страшно. Завтра мы, возможно, станем врагами.

Но не сейчас. Сейчас мы были просто двумя одинокими душами, нашедшими друг в друге пристань. И этого хватило, чтобы наполнить бездонную тишину комнаты тихим, победным гулом — гулом полного, безрассудного, абсолютного счастья.

Эмбер.

Сначала пришло ощущение тепла. Твёрдого, живого, дышащего тепла по всей длине моей спины. Потом — тяжесть. Не давящая, а укрывающая, как самое дорогое одеяло в мире. Рука, лежащая на моём животе, ладонь, прижатая к моей.

И только потом пришло сознание.

Я не открывала глаза. Продержалась в этой сладкой, тёплой тьме ещё несколько драгоценных секунд. Потому что знала. Знала, что как только открою, иллюзия разобьётся. Вернётся комната, утро, мир. И долг. И ложь. И страх.

Но даже сквозь закрытые веки пробивался мягкий, серый свет утра. Он окрашивал внутреннюю сторону век в розоватый цвет. Воздух в комнате был прохладным, но под тем одеялом, что нас накрывало, под теплом его тела сзади, было совершенно, блаженно тепло.

Я прислушалась. Его дыхание было ровным и глубоким, чуть хрипловатым от сна. Сердцебиение, которое я чувствовала спиной, — медленным, мощным, как отдалённый барабанный бой. Он ещё спал. Крепко. Доверчиво.

И вот тогда, сквозь остатки сна, на меня накатило.

Счастье.

Оно было таким огромным, таким всеобъемлющим, что физически сдавило горло и заставило глаза наполниться влагой. Не боль, не печаль — а чистый, немой восторг от этого простого факта: я проснулась в его объятиях. Его запах — сонный, мужской, с оттенком мыла и чего-то простого — был повсюду. Его тело было моим щитом от всего мира, от холода, от страха.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда. Не в детстве, не с Айседорой, не в редкие моменты усталого затишья между охотами. Это было… целостность. Как будто все разорванные, острые куски внутри меня наконец примялись, сгладились и сложились в единую, спокойную картину. Была тишина. Не пустота, а тишина-наполненность. Без внутреннего монолога, без планов, без анализа угроз. Просто… быть.

И это было страшно.

Потому что я не имела на это права. Не с моей кровью. Не с моей миссией. Не с ложью, которая лежала между нами колючей, невидимой стеной. Каждый миг этого счастья был кражей. Воровством у него, у себя, у будущего, которое неумолимо надвигалось, готовое раздавить этот хрупкий, утренний мир.

Я осторожно, миллиметр за миллиметром, разжала пальцы, которые всю ночь, даже во сне, сжимали его руку. Мне хотелось плакать. От счастья и от ужасающей ясности, которая пришла вместе с ним. Вот эта мирная тяжесть, это доверие в его расслабленных мышцах, это чувство абсолютной защищённости — всё это было построено на песке. На моём обмане.

Он что-то пробормотал во сне, глубокий, нечленораздельный звук, и притянул меня чуть ближе. Его подбородок упёрся мне в макушку. И моё сердце, предательское, забилось чаще, наливаясь такой нежностью, от которой стало физически больно.

Я люблю его, — прошептало что-то внутри, тихо и бесповоротно. Не как цель, не как щит, не как часть плана. А просто. Так, как я не имею права любить. Так, как обрекает на гибель обоих.

Солнечный луч, настойчивый, пробился сквозь щель в шторах и упал прямо нам на сплетённые руки. Он высветил мою бледную кожу, его смуглые, исчерченные шрамами пальцы. Два мира. Соприкоснувшиеся на одно, украденное у судьбы утро.

Мне нужно было встать. Уйти от этого тепла, пока оно не спалило меня дотла. Вернуться к своей роли — тихой, пугливой Эмбер, которой нужна защита. Собрать в кулак все свои чувства и запереть их поглубже, подальше.

Но я не двигалась. Я воровала ещё одну минуту. Потом ещё одну. Вдыхала его запах, чувствовала, как его грудь поднимается и опускается у меня за спиной, слушала, как за окном просыпается город — далёкие гудки машин, крики птиц.

Это было самое чистое, самое настоящее счастье в моей жизни. И, возможно, самое последнее.

Наконец, он глубоко вздохнул, и ритм его дыхания изменился. Он просыпался. Я зажмурилась, притворяясь спящей, давая себе последнюю, малодушную отсрочку. Чувствуя, как его рука на моём животе сжимается в ленивом, утреннем потягивании, как всё его тело напрягается, а затем снова расслабляется, когда сознание возвращается.

Он замер. Понял, где мы. Кто мы. Как мы лежим.

И тогда его рука не отдернулась. Не застыла в неловкости. Она разжалась, и его ладонь легла поверх моей руки на моём же животе, накрыла её, согрела. Он тихо, сонно выдохнул мне в волосы, и в этом выдохе было столько… мира. Столько простого, утреннего принятия.

И в этот миг, несмотря на весь страх, на всю грядущую боль, я поняла: украденного или нет, настоящего или построенного на лжи — но это счастье уже стало частью меня. Как шрам. Как заветная память. Как свет того самого утреннего луча на наших руках.

Оно уже ничего не могло изменить в том, что должно было случиться. Но оно навсегда изменило меня.

Глава 21. Нестер (Эмбер).

Глава 21. Нестер (Эмбер).

Следующие дни текли в странном, двойном ритме. На поверхности — всё та же хрупкая нормальность: учёба, совместные ужины, молчаливые вечера на кухне, когда наши руки под столом находили друг друга и сплетались пальцами. Под поверхностью — напряжение, густое, как смола. Мы оба знали, что этот хрупкий мост не выдержит. Но мы оба, как заворожённые, продолжали по нему идти.

Десмонд стал моей тенью в новом смысле. Он не спрашивал о ночных вылазках, но я чувствовала его внимание, когда возвращалась под утро, ощущала его лёгкий, незримый след, когда шла через город — не слежку, а прикрытие. Однажды ночью, когда я снова пробиралась к заброшенной церкви на окраине (по слухам Айсе, там иногда собирались члены Лунного Ковенга поменьше ранга), я почувствовала знакомую ауру охотника на соседней крыше. Он был там. Не мешал. Просто обеспечивал периметр. Его молчаливое «я с тобой» было теперь не обещанием, а фактом.

Айне, наблюдая за этим, лишь мрачно качала головой. «Ты строишь его гроб своими руками, Нестер. И свой собственный». Я знала, что она права. Каждое его доверчивое прикосновение было гвоздём в крышку нашего общего саркофага. Но остановиться я уже не могла. Он стал моим кислородом в этом удушающем городе лжи.

***

Айседора передала новое сообщение. Ритуал усиления барьера вокруг Штаба был назначен на ближайшее полнолуние. Через три дня. «Чистый ресурс» — нераскрывшиеся ведьмы, включая её, — должны были быть доставлены в ритуальный круг на старом кладбище за городом. Это была наша возможность. Хаос большого ритуала, сосредоточенность верховных на процессе — идеальный шанс проникнуть в их самое сердце. Но для этого нужно было отвлечь внимание. Устроить пожар на другом конце города. Или… дать им более серьёзную угрозу.

Именно тогда Десмонд пришёл с новостью от своих. Его отец связался через зашифрованный канал: сеть охотников вышла на след крупной поставки магических артефактов для верховных. Конвой должен был пройти через старый горный тоннель к северу от Лачитты как раз в ночь полнолуния. План отца был прост: перехватить и уничтожить. Это был бы ощутимый удар.

У нас родился безумный, синхронный план, не требующий лишних слов. Его атака на Ковенг в тоннеле станет идеальным отвлечением. Шум, всплеск насилия, гибель ценных ресурсов — всё это заставит верховных перебросить силы, ослабив охрану Штаба и кладбища. Я смогу проникнуть внутрь.

Мы обсудили это на кухне, над картой, как два командира, планирующие совместную операцию. Он знал, что моя «цель» где-то в сердце вражеской территории. Я знала, что его цель — нанести урон. Мы не спрашивали деталей. Мы просто координировали время и сигналы. Это было страшно и прекрасно — это абсолютное, безоговорочное доверие на поле боя, которого не было даже между мной и Айне.

— Я буду на связи, — сказал он, указывая на дешёвые, но надёжные рации, которые принёс. — Канал семь. Если что-то пойдёт не так… если тебе понадобится выход…

— То же самое, — кивнула я, встречая его взгляд. В его глазах не было страха за себя. Только тяжёлая, стальная озабоченность за меня. — Не геройствуй. Цель — отвлечь, а не погибнуть.

Он усмехнулся, один уголок губ дрогнул.

— Заботься о себе, светлячок. Мир ведьм тебе не простит вторжения.

Светлячок. Новое прозвище. От «светлой ведьмы». Оно обжигало…

***

Ночь полнолуния наступила, тяжёлая и звенящая. Воздух был насыщен магией, как перед грозой. Даже обычные люди в городе чувствовали беспокойство, животные забивались в норы, а уличные фонари мигали с перебоями.

Я стояла на крыше полуразрушенной фабрики, что возвышалась над старым кладбищем. Внизу, среди могил и склепов, уже горели факелы, выстраивая сложный узор из девятиконечной звезды внутри круга. Фигуры в тёмных одеяниях двигались в ритме, похожем на танец. Я искала глазами Айседору. И нашла. Она стояла у края круга, бледная как полотно, в простом белом платье — символ «чистоты» ресурса. Её руки были скрещены на груди, глаза закрыты. Рядом с ней — ещё несколько молодых людей, мальчиков и девочек. Их ауры, тусклые и неразбуженные, мерцали, как слабые свечи. Серафина, высокая и торжественная, ходила по внешнему кругу, произнося слова на древнем наречии. Энергия начинала вихрем закручиваться над центром звезды.

Время пришло.

Я поднесла рацию к губам.

— Дес, я на месте. Картина ясна. Жду твоего сигнала.

Статика, потом его голос, низкий и спокойный:

— Копия, Светлячок. На подходе к точке Альфа. Готовность через пять. Береги спину.

Я отложила рацию. Сердце колотилось, но тело было непоколебимо. Я проверила снаряжение: клинки, серебряные гранаты (самодельные, но эффективные против низшей нечисти), крюки, верёвку. Айне, в своём истинном облике, сидела рядом, её сияющие глаза были прикованы к ритуалу внизу.

— Их трое на периметре, — мысленно указала она. — Крыланы. В облике воронов на западной стене. Они почуют любое движение магии.

— Значит, обойдёмся без магии, — ответила я.

Раздался отдалённый, приглушённый грохот. Даже сюда, через несколько километров, донёсся звук взрыва. Затем ещё один. В небе на севере вспыхнуло зарево. Десмонд начал свою часть.

Эффект был мгновенным. Внизу, на кладбище, ритм нарушился. Несколько фигур в одеяниях замерли, повернув головы на север. Серафина прервала заклинание, её голос резко взметнулся, отдавая приказы. Часть стражей — тех, что в человеческом облике — бросилась к могильным воротам, растворяясь в тенях, направляясь к месту происшествия.

Теперь или никогда.

Я дала знак Айне. Она кивнула и растворилась в воздухе, её задача — отвлечь и запутать стражей-воронов. Через мгновение с западной стены раздался пронзительный, не-птичий крик, и три чёрные тени сорвались в погоню за призрачным сиянием, уводившим их от кладбища.

Я спустилась по верёвке с противоположной стороны, бесшумно, как тень, сливаясь с громадными памятниками и склепами. Мне нужно было не остановить ритуал (это привлекло бы все оставшиеся силы), а незаметно вытащить оттуда Айседору. Остальных… остальных я не могла спасти. Не сейчас. Мысль оставляла во рту вкус пепла.

Я кралась от надгробия к надгробию, используя каждую щель, каждую тень. Зловещая энергия ритуала, даже ослабленная, давила на сознание, вызывая лёгкую тошноту. Воздух пах озоном, ладаном и чем-то сладковато-гнилым — запахом высасываемой жизненной силы.

Я была уже в десяти метрах от круга, когда земля под ногами дрогнула. Не от взрывов Десмонда. Это шло из центра ритуала. Серафина, видя, что «ресурс» могут увести, решила ускорить процесс. Она вонзила ритуальный кинжал в землю в центре звезды, и из трещины хлынул столб багрового света. Молодые люди в белом застонали, как один, их тела выгнулись, а из полуоткрытых ртов потянулись тонкие, серебристые нити — их нераскрывшийся потенциал, их душа. Нити потянулись к центру, к кинжалу.

Айседора упала на колени, её лицо исказилось немой мукой.

Я забыла про осторожность. Я выскочила из-за склепа и бросилась вперёд, выхватывая клинок. Моё появление было настолько неожиданным и немыслимым здесь, что несколько ведьм, оставшихся на страже, замерли на секунду в ошеломлении. Этой секунды мне хватило.

Я не стала вступать в бой. Я сделала то, чего они меньше всего ждали от «светлой ведьмы» или кого бы то ни было. Я швырнула одну из серебряных гранат прямо к ногам Серафины, не в круг, а рядом, чтобы не задеть Айседору. Ослепительная вспышка и грохот, не магические, а чисто физические, оглушили и ослепили присутствующих. Серебряная пыль, разлетаясь, жгла их кожу, заставляя отпрянуть с воплями.

Я рванулась к Айсе, подсекая по пути коленом одну ведьму, пытавшуюся встать у меня на пути, и вонзила клинок в предплечье другой, тянувшейся к амулету. Кровь — тёмная, почти чёрная — брызнула на белую мраморную плиту.

— Вставай! — закричала я Айсе, хватая её за руку. Она была холодной, как лёд, и почти невесомой. Её глаза, полные ужаса, встретились с моими. — Бежим!

Но Серафина оправилась первой. Она вырвала кинжал из земли, и багровый свет схлопнулся, а затем рванулся в её сторону, вливаясь в лезвие. Она повернулась ко мне. Её лицо больше не было прекрасным. Оно исказилось яростью, кожа натянулась на костях, глаза стали полностью чёрными.

— Охотничья сволочь! — прошипела она голосом, в котором скрежетали камни. — Ты посмела войти в наше святилище!

Она взмахнула кинжалом, и из лезвия вырвался сгусток сконцентрированной тёмной энергии, летящий прямо в меня. Я оттолкнула Айсе в сторону, за склеп, и сама прыгнула в другую, чувствуя, как жаркий ветер ожога пролетает в сантиметрах от моего лица. Камень склепа, куда попал сгусток, взорвался, разлетаясь обломками.

У меня не было магии, чтобы парировать такие атаки. У меня было только скорость, ярость и знание, что позади меня — моя сестра. Я метнулась вперёд, не по прямой, а зигзагами, уворачиваясь от новых выбросов энергии. Серафина, уверенная в своей силе, позволила мне приблизиться. Её ошибка.

Когда между нами осталось три метра, я не стала атаковать клинком. Я выхватила из-за пояса небольшой предмет — не серебряную гранату, а светошумовую, украденную когда-то у полицейских на складе доказательств. Я выдернула чеку и бросила её прямо к её ногам, одновременно закрывая глаза и падая на землю.

Оглушительный хлопок и ослепительная вспышка, в миллион раз усиленная магической чувствительностью ведьмы, оглушили и ослепили её начисто. Она вскрикнула, закрывая лицо руками, кинжал выпал из её пальцев. Я была готова к этому. Я вскочила и рванулась к ней, не чтобы добить, а чтобы поднять кинжал. Ритуальный клинок, насыщенный силой только что прерванного обряда и её собственной яростью, был тяжелым и горел в руке, будто кусок льда и пламени одновременно. Я развернулась и швырнула его что есть мочи в центр ритуального круга, в ту самую трещину, из которой бил багровый свет.

Эффект превзошёл все ожидания. Без ведущей, без контроля, нестабильная энергия ритуала, столкнувшись с артефактом, наполненным силой желавшей его вернуть хозяйки, среагировала катастрофически. Земля вздыбилась. Трещина разверзлась, поглотив кинжал, а затем выплеснула фонтан не багрового, а иссиня-чёрного пламени, которое не жгло, а вымораживало всё вокруг. Каменные плиты покрылись инеем и рассыпались в пыль. Ведьмы, ещё не оправившиеся от гранаты, попавшие в зону выброса, застыли на месте, а затем рухнули, как стеклянные, разбиваясь на тысячи осколков, которые тут же испарялись.

Серафина, ослеплённая и оглушённая, но всё ещё живая, почувствовала волну энергии и инстинктивно отпрянула, упав за массивное надгробие. Взрывной волной её отбросило, и она ударилась головой о камень, потеряв сознание.

Вокруг воцарилась леденящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием замерзающего камня и моим тяжёлым дыханием. Ритуальный круг был уничтожен. Выжившие ведьмы (те, что не попали в эпицентр) в панике разбегались. Айседора, дрожа, вышла из-за укрытия.

— Несс… — её голос был тонким, полным слёз и шока.

— Не сейчас, — перебила я, хватая её за руку. — Бежим. Пока не пришли подкрепления.

Мы бросились прочь с кладбища, в сторону заранее намеченных лабиринтов старых канализационных туннелей. За нашей спиной, в ночи, полыхало синее, холодное пламя, памятник провалившемуся ритуалу и моему безрассудному вмешательству. Я не спасла всех. Но я спасла свою сестру. И, возможно, сорвала планы верховных на время. Цена… цену мы узнаем позже.

В туннеле, в кромешной тьме, я остановилась, прислонившись к сырой стене. Руки тряслись. Айседора тихо плакала, уткнувшись мне в плечо. Я достала рацию.

— Дес… Дес, приём. — в эфире была лишь трескучая статика. — Десмонд! Чёрт, отвечай!

Прошла вечность, полная ледяного ужаса. Потом голос, сдавленный, хриплый, но живой:

— Эмбер… Я здесь. Задача выполнена. Ковенг… частично уничтожен. Но у них была… тяжёлая поддержка. Пришлось… отступать с боем. — он тяжело дышал. — Твоя… твоя часть?

— Выполнена, — выдохнула я, и в голосе прозвучала вся моя усталость. — Цель эвакуирована. Очаг… нейтрализован.

Он слабо усмехнулся в трубку, звук был похож на скрип ржавых петель. — Отлично… сработано. Возвращайся… домой. Я… я уже в пути.

— Возвращайся живым, — прошептала я, и это было больше, чем просьба. Это была молитва.

— Постараюсь… для тебя.

Связь прервалась. Я опустила рацию. В темноте туннеля пахло плесенью, ржавчиной и страхом. Но где-то там, на поверхности, в охваченном хаосом городе, был он. И он возвращался домой. К нам.

Айседора вытерла слёзы и посмотрела на меня. В её глазах, помимо шока, читалось новое, горькое понимание.

— Он не знает, правда? Кто ты на самом деле.

Я покачала головой, не в силах вымолвить слово.

— Что будет, когда узнает?

Я закрыла глаза, чувствуя, как ледяная трещина, пробежавшая по моей душе в то утро в его объятиях, расширяется, угрожая разломить меня пополам.

— Не знаю, Айсе. Не знаю. Но пока… пока он мой…защитник. А я… я должна стать мечом, который найдёт книгу и закончит всё это. До того, как правда доберётся до него первой. – «а еще я люблю его»… подумала я, но так и не осмелилась озвучить свои мысли сестре.

Мы пошли дальше по туннелю, две тени в подземном мраке, каждая несла своё бремя лжи, долга и надежды на чудо, которое с каждым шагом казалось всё более призрачным. Охота продолжалась, но теперь в ней было новое, самое страшное правило: береги своего охотника. Даже от себя самой.

Глава 22. Десмонд.

Глава 22. Десмонд.

Возвращаясь с горного перевала, я ощущал не только боль. С каждым шагом, отдававшимся огнём в боку, с каждым прерывистым вдохом, наполненным запахом гари и крови, во мне росло что-то иное. Не триумф — хоть Ковенг и был разнесён в клочья. Не облегчение — хоть я и вырвался из заваленной обломками ловушки в тоннеле. Это было странное, лихорадочное горение под грудной костью. Предвкушение.

Она. Эмбер. Сейчас, пока я, спотыкаясь, бреду через лес к окраинам города, она там, в самом сердце тьмы. Моя тихая, зеленоглазая буря. Моя загадка, которая обжигала губы и доверяла спину. Когда её голос прозвучал в рации — сдавленный, но твёрдый — что-то внутри сжалось и распрямилось одновременно. «Цель эвакуирована». Значит, она жива. Значит, у неё получилось.

Она сражалась. Не как жертва, не как испуганная целительница. Как воин. Я слышал это в каждом сжатом слоге, в этой ледяной ясности, даже сквозь помехи. Она шла на риск, о котором я даже не смел спрашивать. И вышла победителем.

Мысль обожгла сильнее любой раны. Гордость? Да. Но и страх — острый, холодный, как клинок у горла. Потому что если они поймут, кто на самом деле влез в их святилище… Нет. Не дам. Я поклялся быть её щитом. И даже если для этого придётся сжечь дотла весь этот проклятый город, я стану пламенем. Ни одна тварь не коснётся её.

Я зашагал быстрее, стиснув зубы против боли в рёбрах. Картина вставала перед глазами: не кладбище с ритуалом, а наша квартира. Утро после той ночи. Как она лежала у меня на груди, вся мягкость и доверие, которых, казалось, не должно было быть в её суровой вселенной. Как её дыхание смешивалось с моим, а рука бессознательно сжимала мою ладонь. В тот миг не было лжи. Была только она. И это было более реально, чем любая правда.

Я любил её.

Слова, которые я боялся даже подумать, теперь звучали в голове с пугающей, неоспоримой ясностью. Не «симпатия», не «влечение», не «одержимость». Любовь. Та самая, о которой пишут в дурацких романах и которую я всегда считал слабостью. Она пришла не с цветами и вздохами. Она вползла под кожу с первым её уставшим взглядом, с каждой кружкой чая, поставленной у двери, с каждым молчаливым кивком понимания в нашей общей войне. Она укоренилась в рёбрах, вросла в кости, стала частью моего дыхания.

И это был не конец. Это было начало. Начало самой важной и самой опасной охоты в моей жизни — охоты за её безопасностью, за её улыбкой, за этим тихим миром, который возникал между нами, когда все остальные миры рушились.

Я вылез из лесной чащи на просёлочную дорогу. Вдали уже маячили огни Лачитты. Город был беспокоен. На севере, над горами, ещё висело зарево от взрывов в тоннеле. Я представлял, какой переполох вызвал наш диверсантский рейд. Отлично. Пусть бегают, суетятся, оттягивают силы. Каждая минута их замешательства — ещё одна минута для неё.

«Возвращайся живым. Для тебя».

Её шёпот в рации пронзил меня насквозь. В нём не было просьбы. Было приказание. И обещание. Она ждала. Ждала меня. Не охотника Десмонда, не союзника по договору. Меня. Человека, который целовал её в тёмной ванной и держал на руках до утра.

Боль в боку, кружащая голова от потери крови — всё это отступило на второй план перед одной простой, железной целью: дойти до неё. Увидеть её глаза. Убедиться, что с ней всё в порядке. И если надо — встать между ней и всей этой адской сворой.

Я ускорил шаг, почти бежал, прижимая ладонь к пропитанной кровью повязке на боку. Адреналин гнал вперёд, смешиваясь с этим новым, диким чувством. Это была не ярость охотника. Это была ярость защитника. Готовность разорвать в клочья любого, кто посмотрит на неё с дурным намерением. Готовность сгореть самому, лишь бы она осталась в безопасности.

Я ворвался в наш район, не замечая странных взглядов прохожих на окровавленную, закопчённую фигуру. Подъезд, лифт — всё сливалось в одно пятно. Я почти высадил дверь, ввалившись в прихожую. Воздух квартиры — знакомый, пахнущий её вишнёвым шампунем и нашей общей жизнью — ударил в лицо, и от этого на миг перехватило дыхание.

Она стояла в дверном проёме своей комнаты. Бледная, в потрёпанной одежде, с тёмными кругами под глазами, но живая. И в её зелёных глазах, когда они упали на меня, промелькнуло то, ради чего стоило пройти через ад: облегчение. Настоящее, глубокое, без всякой маски.

Мы не бросились друг к другу. Мы замерли, разделённые пространством прихожей, но связанные невидимой нитью, которая тянулась от кладбища до горного тоннеля и обратно. В её взгляде я прочёл всё: усталость от битвы, боль за сестру, тревогу за меня. И под всем этим — то же самое признание, что жило во мне.

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Я не двигался, позволяя ей подойти. Она остановилась в сантиметре, её взгляд скользнул по моему лицу, по окровавленной бинтовке, и её губы дрогнули.

— Идиот, — прошептала она, и в этом слове было больше нежности, чем в любом признании.

Только тогда я позволил себе протянуть руку. Не чтобы обнять. Просто чтобы коснуться. Кончиками пальцев провести по её щеке, смахивая невидимую пыль боя. Её кожа была холодной, но под ней чувствовался жар жизни, её жизни, которую я поклялся охранять.

Она прикрыла глаза, прижалась щекой к моей ладони. И этого одного жеста было достаточно. Всё: риск, боль, ложь, нависшие над нами тучи — всё это на миг отступило. Остались только мы двое. Двое солдат, вернувшихся с войны в своё хрупкое, украденное у вселенной перемирие.

Я не сказал «люблю». Не время. Место для таких слов было не здесь, в прихожей, пахнущей кровью и порохом. Но я знал, что она видела это в моём взгляде. Так же, как я видел в её — всю ту бездну чувств, которые мы оба пока не смели назвать.

Она взяла меня за руку, твёрдо, без колебаний. — Пойдём, — сказала она тихо. — Тебя нужно перевязать. Настоящим образом.

И я позволил ей вести себя. Потому что в её прикосновении, в этой простой заботе, была вся правда, которая нам сейчас была нужна. Мы шли по коридору, и каждый шаг отдавался в моём сердце не болью, а тихим, всепобеждающим гулом. Гулом возвращения домой. Домой — к ней.

Всё остальное подождёт. Правда, война, неизбежная расплата. А пока… пока она была здесь. Живая. И моя. И ради этого стоило сражаться. До конца.

***

Она вела меня в ванную, и её рука в моей была единственной точкой опоры во вселенной, которая после боя всё ещё качалась и гудела. Но эта опора была твёрже скалы. Каждый её палец, сжатый вокруг моих, говорил без слов: «Я здесь. Я не отпущу».

В ярком свете ванной комната съёжилась до размеров раковины, аптечки и её лица, сосредоточенного и бледного. Она посадила меня на крышку унитаза, и её движения были точными, почти хирургическими. Никакой суеты. Никаких лишних вопросов. Просто действия — быстрые, выверенные. Она сняла мою куртку, разрезала ножницами (откуда они у неё?) пропитанную кровью ткань футболки.

Когда она увидела рану — глубокий, рваный порез от обломка скалы, смешанный с ожогом от магического всплеска, — её губы сжались в тонкую белую линию. Но руки не дрогнули. Она промыла рану антисептиком, который жёг как адское пламя, и я зашипел, впиваясь пальцами в пластиковое сиденье.

— Терпи, — сказала она тихо, не поднимая глаз от работы. — Должно было быть хуже. Гораздо хуже.

Я смотрел на неё. На сдвинутые брови, на тень длинных ресниц на щеках, на упрямый завиток бордовой пряди, выбившийся из её хвоста. В её сосредоточенности была не просто забота медсестры. Была ярость. Ярость на тех, кто меня ранил. Ярость на мир, который постоянно пытался нас разлучить или уничтожить. И в этой ярости, направленной на мою защиту, было больше нежности, чем в любом поцелуе.

— Эмбер, — прошептал я, голос сорвался от напряжения.

— Молчи, — отрезала она, накладывая мазь с резким, травяным запахом. — Не трать силы.

Но я не мог молчать. Не сейчас. Потому что пока её пальцы, удивительно нежные для таких сильных рук, касались моей кожи, всё внутри кричало о том, что я чуть не потерял. Не свою жизнь — чёрт с ней. А вот это. Эту возможность сидеть здесь, под её прикосновениями, видеть, как её брови хмурятся от сосредоточенности, чувствовать её тепло так близко.

— Там, в тоннеле, — начал я, глотая ком в горле, — когда всё рухнуло и стало темно… Я думал не о задании. Не о мести. Я думал… что не увижу тебя снова. Не услышу твой голос. Не смогу… не смогу вернуться к этому.

Она замолчала, игла с нитью замерла в воздухе. Наконец она подняла на меня глаза. В их зелёной глубине бушевала буря. Страх, который она так мастерски прятала, гнев, усталость — и что-то ещё, огромное и беззащитное, что заставило моё сердце упасть и взлететь одновременно.

— Глупость, — выдохнула она, но в её голосе не было упрёка. Была дрожь. Лёгкая, почти невидимая, но я её уловил. — Ты должен был думать о том, как выжить. Только об этом.

— Я и думал, — сказал я честно, глядя ей прямо в глаза. — Выжить, чтобы вернуться. Сюда. К тебе. Это… это была единственная мысль, которая держала меня на плаву, когда казалось, что всё кончено.

Тишина повисла между нами, густая и звонкая, нарушаемая только звуком её дыхания и моим собственным, прерывистым от боли. Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах тают последние льдинки защиты, как та самая хрупкая, настоящая Эмбер, которую она прятала ото всех, на миг выходит на свет. Она была испугана. Не за себя. За меня.

Она опустила взгляд на рану, снова взяла иглу, но её движения стали медленнее, почти робкими.

— Не говори так, — прошептала она, завязывая узел. — Не давай миру… не давай мне такой власти над тобой. Это опасно.

— Слишком поздно, — ответил я, и моя рука, будто сама собой, поднялась и коснулась её щеки. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Власть уже твоя. С того самого дня, когда ты смотрела на меня через дверной проём, вся настороженность и скрытая сила. Я отдал её добровольно. И не жалею.

Слеза — единственная, невероятная — скатилась по её щеке и упала мне на запястье. Она казалась раскалённой.

— Ты не знаешь меня, Десмонд. Не знаешь, кто я… что я на самом деле.

— Знаю, — перебил я её, и мои пальцы мягко провели по её скуле, стирая след влаги. — Знаю, что ты храбрая до безрассудства. Знаю, что любишь свою сестру больше жизни. Знаю, что твои руки могут причинять боль, но сейчас они лечат. Знаю вкус твоих губ и звук твоего смеха, когда ты забываешься. Знаю, как ты пахнешь утром и как хмуришь брови, когда сосредоточена. Для меня этого достаточно. Для меня это всё, что имеет значение.

Она закрыла глаза, её ресницы, мокрые от слёз, трепетали. Казалось, она несёт на своих плечах вес всего мира, и мои слова лишь добавляли тяжести, но и… облегчали её.

— Когда узнаешь правду… всё изменится, — выдохнула она, и в её голосе была такая бездна тоски, что мне захотелось сорвать все её повязки, все маски, просто чтобы прижать к себе и никогда не отпускать.

— Пусть меняется, — сказал я твёрдо, заставляя её открыть глаза и посмотреть на меня. — Мир может рухнуть, небеса упасть, а тёмные ведьмы и охотники пусть воюют до скончания веков. Моё место — здесь. Рядом с тобой. Щитом, мечом, чем угодно. Пока ты позволишь мне быть рядом.

Она долго смотрела на меня, и в её взгляде шла тихая, отчаянная борьба. Борьба между долгом, который гнул её к земле, и этим новым, хрупким, пугающим чувством, которое расцветало между нами вопреки всему. И я видел, как любовь — да, именно любовь, я наконец осмелился назвать это слово в своих мыслях — медленно, неохотно, но побеждает страх в её глазах.

Она не сказала «я люблю тебя». Она наклонилась и прижалась лбом к моему плечу, рядом с раной, осторожно, чтобы не задеть. Её дыхание было тёплым и неровным на моей коже.

— Тогда… тогда просто будь, — прошептала она в мою плоть, и её слова были едва слышны. — Будь живым. Возвращайся. Всегда возвращайся. Это… это всё, что мне нужно.

Я обнял её свободной рукой, притянул ближе, чувствуя, как её тело, напряжённое и усталое, постепенно обмякает, доверяется моей хватке. Я прижал губы к её макушке, вдыхая запах её волос — дым, трава, и под всем этим — она, просто она.

В этой тесной, ярко освещённой ванной, среди запахов медикаментов и крови, мы заключили новое, немое соглашение. Не между охотником и ведьмой. Между двумя людьми, которые нашли друг в друге якорь в бушующем море. Мы не говорили о будущем. Мы не могли. Но в этом мгновении, в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием, было больше правды и больше обещаний, чем в любых клятвах.

Она закончила перевязку, её движения снова стали уверенными, но теперь в них была какая-то новая мягкость. Когда она подняла голову, её глаза были сухими, но в них горел тот же огонь, что и в моей груди — огонь решимости, смешанной с чем-то бесконечно нежным.

— Всё, — сказала она, откладывая бинты. — Тебе нужен отдых.

— Только если ты отдохнёшь со мной, — сказал я, и это не было просьбой. Это было условием.

Она кивнула, коротко, без улыбки, но в её взгляде было согласие. Мы поднялись, и она снова взяла меня за руку, на этот раз ведя в мою комнату. Не в её — это было бы слишком, шагом через ещё не пройденную границу. Но и не оставляя меня одного.

Она помогла мне лечь, поправила подушку, налила воды. И когда я уже закрывал глаза, изнеможённый, я почувствовал, как край матраса прогнулся под её весом. Она села рядом, спина её была прямая, взгляд устремлён в окно, в ночь, полную угроз. Она не ложилась. Она стояла на страже. Моя тихая, неукротимая защитница.

И прежде чем сон окончательно унёс меня, я прошептал, уже почти не осознавая:

— Люблю тебя, Эмбер.

Тишина в ответ была долгой. Но потом её рука легла поверх моей на одеяле. Лёгкое, твёрдое прикосновение.

— Спи, Десмонд, — был её ответ. Но в том, как её пальцы сомкнулись вокруг моих, было всё, что мне нужно было услышать. Признание. Обещание. И та же самая, невысказанная вслух, любовь, которая теперь навсегда связала две одинокие, искалеченные души в этой войне, ставшей нашим общим домом.

Она оставалась на посту, а я отпускал себя в сон, зная, что пока она рядом, никакая тьма не сможет до меня добраться. И впервые за долгие годы я чувствовал не просто выживание, а что-то, очень похожее на мир. Мир, обретённый не в победе, а в простом, невероятном факте: она была здесь. И она была моей.

Глава 23. Десмонд.

Глава 23. Десмонд.

Два дня. Сорок восемь часов, которые мы прожили в пузыре, сотканном из боли, тишины и тёплых прикосновений. Рана на боку горела огнём, но боль была сносной — каждый раз, когда я морщился, её пальцы находили мою руку под одеялом и сжимали её. Ничего лишнего. Просто контакт. Доказательство: я здесь, ты здесь, мы живы.

Она выходила ненадолго — якобы за продуктами, за лекарствами. Я знал, что она проверяла свои «каналы», связывалась с той сестрой, которую вытащила из ада. Возвращалась сосредоточенной, с тенью новых тревог в глазах, но при виде меня тень отступала, уступая место тому самому тихому, беззащитному свету, который видел только я.

Сейбл должен был вернуться сегодня. Его поездка к отцу затянулась. Я слышал, как Эмбер (в голове я уже давно перестал называть её Эмбер, для меня она была она, единственная и неповторимая) тихо обсуждала это с Аксель.

Возвращение брата означало конец нашему карантину. Конец этому хрупкому, ворованному миру. И начало новой фазы лжи. Лжи перед моей кровью. Перед тем, кто доверял мне больше, чем кому-либо в этом мире.

Она сидела на краю моей кровати, склонившись над ноутбуком. Бордовые волосы скрывали её лицо. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, золотил её шею и кончик уха. Я лежал и смотрел, как этот свет играет на её коже, и чувствовал, как во мне зреет решение. Тяжёлое, опасное, возможно, глупое. Но необходимое.

— Он вернётся к вечеру, — сказал я тихо, нарушая тишину.

Она вздрогнула, оторвавшись от экрана, и повернулась ко мне. В её зелёных глазах мелькнуло понимание, а следом — тревога.

— Да, — просто ответила она.

— Я не могу врать ему, — выдохнул я слова, которые вертелись у меня в голове с самого утра. — Не полностью. Не в том, что касается тебя.

Она замерла, её лицо стало каменным. Защитная маска «Эмбер» на секунду скользнула на место, но я увидел под ней испуг. Не за себя. За меня. За нас.

— Десмонд, это безумие. Ты же знаешь, чем это грозит. Он может…

— Он мой брат, — перебил я, пытаясь сесть. Резкая боль в боку заставила меня скривиться, и она мгновенно оказалась рядом, подложив подушку. Её близость, запах, смесь вишни и чего-то горького, успокаивал. — Он не предаст. Не мне. Но он не дурак. Он видит, как я… как я смотрю на тебя. Он почувствует, что что-то не так. И если он начнёт копать сам, из лучших побуждений, это может кончиться хуже.

Она отвернулась, её пальцы бесцельно поводили по клавиатуре ноутбука, гася и снова включая экран.

— Что ты хочешь ему сказать? — её голос был беззвучным шёпотом.

— Правду. Часть её. — Я поймал её руку, заставил встретиться взглядом. — Что ты не та, за кого себя выдаёшь. Что тебя преследуют тёмные ведьмы за то, кем ты родилась. Что я дал тебе охотничью клятву защиты. И что… что ты мне небезразлична. Больше, чем небезразлична.

Она сжала мои пальцы так, что кости хрустнули. В её глазах бушевала буря: страх, ярость, беспомощность и что-то ещё — крошечная, дрожащая надежда.

— Он побежит к отцу. Или попытается «спасти» тебя от меня. Десмонд, он охотник. Его первый инстинкт…

— Его первый инстинкт — доверять мне, — настаивал я. — Мы выросли вместе. Прошли через ад потери матери. Он знает, что я не слепой фанатик. Если я скажу ему, что в тебе нет тьмы, что ты жертва, а не агрессор… он выслушает. Должен выслушать.

Я видел, как она перебирает варианты, прогнозирует катастрофы. Её разум, острый и подозрительный, был заточен на выживание. Признание кому-либо, даже брату, казалось ей самоубийством.

— А если не выслушает? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая хрупкость, которую она показывала только в самые тёмные ночи. — Если он… если я стану угрозой в его глазах? Что тогда? Ты выберешь его? Или…

Она не договорила, но вопрос висел в воздухе, острый и беспощадный. Или меня?

Я притянул её к себе, игнорируя протестующую боль в ране, и прижал к груди. Она сопротивлялась секунду, а потом обмякла, уткнувшись лицом мне в шею.

— Нет никакого «или», — прошептал я ей в волосы. — Я выбираю тебя. Уже выбрал. Но я также выбираю не врать своему брату. Я выбираю верить, что между этими двумя вещами есть мост. И я попробую его построить. Для нас. Для нашего… будущего.

Слово «будущее» прозвучало почти кощунственно в нашей реальности. Но оно сорвалось с губ само, и я не стал его забирать назад.

Она долго молчала, слушая стук моего сердца. Потом тихо сказала:

— Хорошо. — Это не было согласием. Это было поражением. Капитуляцией перед моим упрямством и, возможно, перед собственной, запретной жаждой не быть одной в этой игре. — Но я не буду присутствовать. Мы с Аксель уйдём. На несколько часов. Дай мне… дай мне знать, чем всё кончилось.

В её голосе была горечь. Она готовилась к худшему. К тому, что вернётся в квартиру, где её будет ждать либо Сейбл с арбалетом, либо пустота, потому что я, сломленный его осуждением, уеду.

— Я дам знать, — пообещал я, целуя её висок. — И всё будет хорошо. Должно.

***

Они ушли ближе к вечеру, будто на долгую прогулку с собакой. В квартире воцарилась звенящая, гнетущая тишина. Я перебрался на кухню, чтобы не быть прикованным к постели, когда он войдёт. Каждая минута ожидания была пыткой. Я прокручивал в голове аргументы, предугадывал его реакцию, готовился к взрыву.

Ключ щёлкнул в замке ровно в семь. Дверь открылась, и в прихожую ввалился Сейбл, загорелый и усталый, с огромной спортивной сумкой через плечо.

— Брат! Я вернулся! — крикнул он, скидывая обувь. — Ты не поверишь, что отец… — он замолчал, увидев меня на кухне, бледного, с большой повязкой, просвечивающей сквозь футболку. Его лицо мгновенно помрачнело. — Что случилось? Где Эмбер?

— Садись, Сейбл, — сказал я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Нам нужно поговорить. Серьёзно.

Он замер, его весёлое настроение испарилось, сменившись напряжённой настороженностью охотника. Он медленно опустил сумку и подошёл, садясь в кресло напротив. Его глаза, такие же тёмные, как мои, но обычно более открытые, теперь изучали меня с холодной проницательностью.

— Говори.

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Начинать нужно было с самого главного, с того, что не оставит ему выбора, кроме как слушать до конца.

— Эмбер — ведьма, — выдохнул я, глядя ему прямо в глаза.

Он не дернулся. Не вскочил. Его лицо стало совершенно непроницаемым, каменным. Только мышцы на скулах слегка заиграли.

— Продолжай, — произнёс он ровным, ледяным тоном.

— Но не тёмная, — поспешил я добавить. — Светлая. Целительница. Её семью убили тёмные ведьмы много лет назад. За то, что её мать… что она была светлой и отказалась присоединиться к ним. Эмбер скрывалась с тех пор. Она приехала сюда не учиться. Она пыталась затеряться в Городе Ведьм, надеясь, что её не найдут. Но они вышли на её след. Те самые, что убили наших. И еще видимо охотники. Мы еще не разобрались, кто именно на нее охотиться.

Я видел, как в его глазах мелькают мысли. Он сопоставляет факты: мою рану, ту ночь, когда мы оба пропали, моё странное поведение последние недели.

— Ты знал всё это время? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала горечь. Предательства.

— Нет. Узнал недавно. Она… она открылась мне, когда поняла, что я охотник. Когда поняла, что я могу почувствовать в ней что-то неладное, — это была полуправда, но технически — не ложь.

— И вместо того чтобы… сделать то, для чего мы здесь, — его голос стал тише и опаснее, — ты что, Дес? Влюбился?

Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Я не стал отрицать. Кивнул, один раз, коротко.

— Да.

Он закрыл глаза, провёл ладонью по лицу, издав звук, похожий на рычание.

— Боже всемогущий, Десмонд… Ты понимаешь, что творишь? Отец… клан… они…

— Отец и клан охотятся на тёмных, которые сеют зло, — перебил я, голос набирал твёрдость. — Они не охотятся на целительниц, которые сами стали жертвами. На девушек, которые никому не причинили вреда и только хотят жить. Ты сам знаешь кодекс не хуже меня: «Мы караем зло, а не дар». Её дар — светлый. Я чувствую это. Чувствую кожей, кровью. В ней нет той липкой гнили, что была у тех, кто убил мать.

Сейбл открыл глаза. В них бушевала буря. Негодование, страх, растерянность, но где-то в глубине — искра того самого понимания, на которое я надеялся.

— А её собака? — спросил он неожиданно. — Эта… Аксель. Она тоже не просто собака, да?

Я внутренне сжался. Он был наблюдательнее, чем я думал.

— Фамильяр, — признался я. — Да. Но не тёмный. Он… она привязана к Эмбер с рождения. Явилась к ней в 13 лет. Защищает её.

— Фамильяр у светлой ведьмы? — Сейбл скептически поднял бровь. — Это редкость.

— Её случай… особенный. Её мать была очень сильной, — я уходил в дебри, которых не знал сам, и это было опасно. — Слушай, я не прошу тебя принять её с распростёртыми объятиями. Я прошу тебя о трёх вещах. Во-первых, ни слова отцу. Пока. Во-вторых, не предпринимать ничего против неё. Она под моей защитой. Я дал клятву. И в-третьих… — я сделал паузу, собираясь с духом, — просто посмотри на неё. Не как охотник на цель. А как человек на человека. Ты увидишь то же, что и я. Страх. Боль. И невероятную силу, чтобы всё это вынести.

Долгая тишина. Сейбл смотрел в пол, его пальцы барабанили по колену. Комната была наполнена гулом нашего невысказанного конфликта. Я молился всем богам, которых никогда не знал, чтобы братская связь, наша общая потеря, перевесила годы дрессировки и чёрно-белые догмы.

Наконец он поднял голову.

— Ты рискуешь всем, — сказал он просто. — Своей репутацией. Доверием отца. Своей жизнью, если правда всплывёт не так. И её жизнью тоже.

— Знаю.

— И ты уверен? Абсолютно уверен, что в ней нет обмана? Что это не какая-то хитроумная игра тёмных, чтобы подобраться к нам, к сети охотников, через тебя?

Вопрос был справедлив. И он терзал меня с самого начала.

— Нет, — честно ответил я. — Я не уверен на все сто. Не могу быть. Но я верю своим инстинктам. Верю тому, что видел в её глазах, когда она перевязывала мне рану. Верю тому, как она дрожала, рассказывая о своей семье. И… — я позволил себе слабую улыбку, — верю тому, что чувствую здесь. — Я прижал кулак к груди. — Это не может быть ложью, Сейбл. Не на таком уровне.

Он снова замолчал, и на этот раз в его позе читалась не просто напряжённость, а тяжесть принятия решения. Решения, которое изменит его мир так же, как изменило мой.

— Хорошо, — выдохнул он наконец, и это было не радостное согласие, а усталая, выстраданная капитуляция перед моей непоколебимостью и, возможно, перед собственными сомнениями в чёрно-белых рамках. — Я не скажу отцу. Я не трону её. Но я буду наблюдать. За ней. И за тобой. И если я замечу хоть намёк на опасность, хоть тень обмана… Десмонд, я буду обязан действовать. Не как брат. Как охотник. Понял?

Облегчение, хлынувшее на меня, было таким мощным, что я на миг потерял дар речи. Он не принял её. Но он дал нам шанс. Шанс, которого у нас не было минуту назад.

— Понял, — кивнул я, голос слегка дрогнул. — Спасибо.

— Не благодари, — он мрачно поднялся. — Ты втянул меня в свою авантюру. И теперь, если всё рухнет, мы рухнем вместе. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде, сквозь всю суровость, мелькнуло что-то родное, братское. — Просто… будь осторожен, дурак. И зашей свою рану как следует. Ты выглядишь ужасно.

Он взял свою сумку и направился в свою комнату, оставив меня одного на кухне с гудящей тишиной и странным, горько-сладким чувством победы. Это была не полная победа. Это было перемирие на минном поле. Но это было что-то.

Я взял телефон и отправил короткое сообщение на номер, который знал наизусть: «Всё в порядке. Он в курсе. Держит нейтралитет. Возвращайся домой.»

Ответ пришёл почти мгновенно, одно слово: «Иду.»

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза и впервые за эти два дня позволил себе выдохнуть по-настоящему. Битва за доверие брата была выиграна. Ценой огромного риска. Но выиграна. Теперь в нашем маленьком, искажённом мире нас было трое против всей тьмы Лачитты. Недоверчивый союзник лучше, чем враг за стеной.

И когда через полчаса ключ снова щёлкнул в замке, и в прихожей послышался лёгкий, знакомый шум, а затем она осторожно заглянула на кухню, я увидел в её глазах не просто облегчение. Я увидел крошечную, робкую надежду. Надежду на то, что, может быть, не все мосты в этом мире ведут в пропасть. И что один из них, хрупкий и непрочный, мы только что построили вместе.

Глава 24. Нестер (Эмбер).

Глава 24. Нестер (Эмбер).

Возвращаясь в квартиру, я ожидала всего. Пустоты. Засады. Разрушенного убежища. Слово «нейтралитет» в смс от Десмонда казалось слишком хрупким, почти насмешкой. Я шла по лестнице, сердце колотилось о рёбра, а пальцы в карманах худи бессознательно сжимали рукоять маленького клинка. Айне шла впереди в облике Аксель, её собачий нос был поднят, улавливая каждый запах.

Но за дверью нас ждала не засада, а тишина. Напряжённая, густая. Запах — домашний: остатки ужина (Сейбл явно что-то жарил), свежий кофе и… напряжение, висящее в воздухе.

Сейбла не было видно. Дверь в их комнату была прикрыта. Из-под неё струилась полоска света и доносились приглушённые звуки — шаги, шуршание ткани. Он был там. Игнорировал наше возвращение. Это и был его «нейтралитет».

Десмонд ждал на кухне. Сидел за столом, спиной к окну, с кружкой в руках. Лицо в свете одинокой подвесной лампы казалось высеченным из усталого камня. Его взгляд встретился с моим, и в нём не было ни триумфа, ни извинений. Была усталая уверенность. Справился. Выстоял. Держится.

Я кивнула, один раз, коротко, и прошла мимо, в свою комнату. Мне нужно было пространство. Воздух. Чтобы переварить этот новый, шаткий статус-кво. Теперь в этой квартире, нашем импровизированном ковчеге, помимо лжи и войны, поселилось ещё и знание. Хрупкое, опасное знание Сейбла. И Десмонд теперь жил с этим знанием в одной комнате, дыша одним воздухом с тем, кто мог в любой момент стать судьёй и палачом.

***

Ночь спустилась, густая и беспокойная. Звуки из соседней комнаты давно стихли, но тишина за стеной была не сонной, а настороженной, звенящей. Я представляла их там: два брата, лежащие в темноте в двух шагах друг от друга, разделённые пропастью моего секрета. Десмонд, наверное, притворялся спящим. Сейбл — ворочался, обдумывая, что делать с информацией, которая могла разрушить его мир.

Я не могла уснуть. Картины кладбища, холодное синее пламя, испуганное лицо Айсе, его кровь на моих руках – всё кружилось в голове каруселью ужаса. А поверх этого – новый страх: взгляд Сейбла, полный холодной оценки. Я была голым нервом, натянутым над пропастью.

Тихо, в одних носках, я выскользнула из комнаты и на цыпочках прошла в кухню. Огни города мерцали за огромным окном, рисуя на полу причудливые узоры. Я подошла к стеклу, прижалась лбом к прохладной поверхности, закрыла глаза. Нужно было оцепенеть. Заморозить этот ком тревоги под грудью.

И тут послышались шаги. Тихие, но узнаваемые. Десмонд не спал. Я не обернулась, но всё моё существо насторожилось, сфокусировалось на нём. Он остановился в паре шагов сзади. Не касаясь. Просто находясь в одном пространстве, в одном луче лунного света, падающего из окна.

— Не спится? — его голос был низким, хрипловатым от усталости и недавней боли.

Я покачала головой, не отрываясь от стекла. В отражении, смутном и размытом, я видела его силуэт – высокий, чуть сгорбленный, с повязкой, белеющей под темной футболкой.

— Он ненавидит меня, — прошептала я в стекло, и слова вышли сами, обнажённые и горькие.

— Нет, — ответил Дес сразу, твёрдо. — Он боится. За меня. За нас. И не знает, что с этим делать. Ненависть была бы проще.

Я обернулась. Он стоял так близко, что приходилось задирать голову, чтобы встретиться с его взглядом. В полумраке его глаза казались бездонными, не чёрными, а тёмно-серыми, как море перед штормом. В них не было лжи. Не было и той слепой, обжигающей нежности, которая пугала меня иногда. Было понимание. Понимание всей мерзости нашего положения.

— А ты? — сорвалось у меня. — Ты не боишься? Что он прав? Что я… что во мне есть что-то, чего ты не видишь?

Он не ответил словами. Он поднял руку – медленно, давая мне время отпрянуть. Но я замерла. Его пальцы коснулись моей щеки, провели по скуле, следуя линии, которую, казалось, он помнил наизусть. Его прикосновение было нежным, но в нём была не просто ласка. Было исследование. Утверждение. Я здесь. Я касаюсь. Это реально.

— Я боюсь, — признался он тихо, и его большой палец задержался у уголка моих губ. — Боюсь потерять тебя. Боюсь боли, которую увидел в твоих глазах на кладбище. Боюсь этого города, этих тварей, что рыщут за окном. Но тебя… твоей сути? Нет. Потому что я уже видел её. Видел, когда ты резала повязку на моём боку, и твои руки не дрогнули, хотя в глазах стоял ужас. Видел, когда ты бросилась вытаскивать сестру из того круга, зная, что идёшь напролом. Это не тьма, Эмбер. Это… это чистейшая, самая яростная воля к свету, которую я когда-либо видел. Даже если сам свет в тебе погас.

Его слова пронзили меня. Не как поэзия, а как точный диагноз. Он видел не «светлую ведьму». Он видел меня. Нестер. Охотницу. Девушку, чей внутренний свет действительно погас в тот день на поляне, оставив после себя лишь холодное, ясное пламя мести. Но в его глазах это пламя тоже было чем-то чистым. Чем-то достойным защиты.

Слёзы, которых я не позволяла себе с детства, предательски подступили к горлу, застилая глаза горячей пеленой. Я зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. Но его рука не убралась. Она скользнула к моей шее, пальцы впутались в волосы у затылка, мягко, но неотвратимо притягивая меня к себе.

— Не плачь, — прошептал он, и его голос прозвучал прямо над моими губами. — Не из-за этого. Не из-за моих слов.

— Я не плачу, — выдохнула я, но голос предательски дрогнул. — Я… я просто не знаю, что с этим делать. Со всем этим. С тем, что ты видишь во мне то, чего нет.

— Есть, — настаивал он, и его лоб коснулся моего. Дыхание смешалось – его тёплое, с оттенком кофе и лекарств, моё прерывистое и солёное от слёз. — И неважно, как это называть. Ведьма, человек… Для меня ты просто ты. И этого более чем достаточно, чтобы я знал, на чьей я стороне. Навсегда.

Это «навсегда» было таким же безумным, как и всё остальное в нашей жизни. Таким же невозможным. И таким же непреложным в его голосе.

Я открыла глаза. Наши лица были так близко, что я видела каждую ресницу, каждую мельчайшую трещинку на его потрескавшихся губах, тень усталости под его глазами. В этом близком, лишённом всякой романтики рассмотрении не было места иллюзиям. Он был реальным. Израненным, упрямым, рисковавшим всем ради призрака. А я… я была тем самым призраком.

И в этот миг желание перестать быть призраком, желание ощутить хоть каплю той реальности, что он мне предлагал, стало невыносимым.

Я не стала целовать его. Я сделала нечто более страшное. Я обняла его. Полностью. Вплотную. Прижалась всем телом, чувствуя под щекой твёрдую мышцу его груди, тепло кожи сквозь тонкую ткань, неровный ритм его сердца. Обхватила руками его спину, ниже повязки, стараясь не задеть рану, но вцепившись так, будто он был единственной опорой во вселенском шторме.

Он замер на секунду, будто шокированный этой внезапной капитуляцией. А потом его руки сомкнулись вокруг меня. Одна – на затылке, прижимая меня крепче, другая – на пояснице, втягивая меня в себя. Он опустил голову, спрятав лицо у меня в шее, и я почувствовала, как всё его тело – большое, сильное, привыкшее быть опорой – на миг обмякло, отдаваясь этой взаимной хватке.

Мы стояли так посреди тёмной кухне, в полосе лунного света, два одиноких острова, нашедших друг друга посреди океана лжи и крови. В этом объятии не было страсти. Было что-то гораздо более глубокое и пугающее. Было признание. Признание в том, что мы оба сломаны. Что мы оба несём невыносимый груз. И что, возможно, только так – держась друг за друга изо всех сил – мы сможем его нести и не рухнуть.

Я чувствовала его дыхание на своей коже, слышала, как он тихо, почти неслышно выдыхает моё имя – не «Эмбер», а что-то беззвучное, что жило только между нами. Его пальцы в моих волосах дрожали. Или это дрожала я.

— Я не заслуживаю этого, — прошептала я ему в грудь, голос приглушённый тканью. — Твоей веры. Твоей… защиты.

— Заслуживаешь, — ответил он просто, губы коснулись моей кожи у виска, лёгкое, едва ощутимое прикосновение. — Потому что просишь не защиты. Просишь… просто быть. И это единственное, что я могу дать тебе по-настоящему. Просто быть рядом.

Он был прав. Я не просила рыцаря на белом коне. Я просила союзника во тьме. И он им стал. Ценой, которую я только начинала осознавать.

Мы стояли так, может, минуту, может, вечность. Пока мурашки от его прикосновений не сменились ровным, глубоким теплом, заполняющим всё тело. Пока тревога под грудью не растаяла, превратившись в тяжёлое, но спокойное умиротворение. В этом объятии не было будущего. Не было прошлого. Был только этот тёмный, тихий момент, где две войны, две лжи, две боли нашли точку равновесия. В другом человеке.

Наконец он слегка отстранился, но не отпустил. Поднял руку, провёл большим пальцем под моим глазом, смахнув несуществующую слезинку.

— Иди спать, — сказал он тихо. — Завтра… завтра будет новый день. Новые проблемы. Но мы справимся.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Он отпустил меня, и сразу стало холодно. Но холод был другим – не леденящим пустотой, а свежим ветром после бури.

Он сделал шаг назад, к своей комнате, но задержался, глядя на меня.

— Спи спокойно, — произнёс он, и это прозвучало как заклинание. Как обещание, что пока он дышит, за этой дверью, я могу позволить себе хоть тень покоя.

Я снова кивнула и, не оглядываясь, скользнула в свою комнату. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Я прислонилась к ней спиной, сердце билось ровно, странно спокойно.

На кровати, в луже лунного света, лежала, свернувшись калачиком, Айне в своём истинном облике. Её янтарные глаза сияли в темноте.

- Он крепче, чем кажется, твой охотник, — прозвучал голос фамильяра.

- Он не мой, — автоматически поправила .

- А чей же? — усмехнулась Айне и закрыла глаза.

Я легла в постель. Тело помнило тепло его объятий, твёрдость его груди, бережную силу его рук. На губах ещё горело призрачное прикосновение его дыхания.

Это не было счастьем. Счастье было для других миров. Для других жизней. Это было перемирием. Передышкой. Островком тишины, вырванным у вселенной силой его воли и… чего-то ещё. Чего-то, что жило во мне в ответ на его упрямую веру.

Я закрыла глаза. Впервые за много ночей в городе Лачитта-ди-Магоне, в логове врага, под одной крышей с двумя охотниками, один из которых знал мою страшную тайну, а другой… другой просто знал меня, — я не ждала удара в спину.

Я просто засыпала. С тёплым отголоском его объятия на коже и с тихим, невероятным знанием: в этой войне, помимо мести и долга, появилась ещё одна линия фронта. Самая опасная и самая хрупкая. Линия, где стоял он. И ради этой линии, ради этого одного человека, который видел свет в моей тьме, я была готова сражаться не только как охотница. Но и просто как женщина, которая наконец-то перестала быть абсолютно одинокой.

Глава 25. Нестер (Эмбер), Десмонд.

Глава 25. Нестер (Эмбер), Десмонд.

Эмбер.

Утро после той ночи в гостиной было странным. Не неловким — неловкость осталась в прошлом, где-то до карьера и признания. Скорее... насыщенным. Как воздух перед грозой, когда каждый взгляд, каждый звук несёт в себе вес невысказанного.

За завтраком мы с Десмондом обменивались краткими фразами о пустяках, но наши взгляды тянулись друг к другу, как магниты, находя и теряя контакт. Его прикосновение, когда он передавал мне соль, было намеренно нейтральным, но я чувствовала под подушечками его пальцев тот же отзвук ночной близости, что и у себя под кожей.

Сейбл сидел, уткнувшись в тарелку. Он не смотрел на меня прямо, но я ощущала его внимание — тяжёлое, аналитическое. Как сканер, медленно считывающий каждый мой жест, каждую интонацию. Он ещё не принял решение. Он наблюдал. И это было хуже, чем открытая враждебность.

В университете напряжение немного рассеялось, растворившись в толпе студентов, шуме коридоров и скучной монотонности лекций. Но лишь на поверхности. Я постоянно ловила себя на том, что ищу его в толпе. Не из страха — а просто чтобы увидеть. Убедиться, что он здесь, в той же реальности, дышит тем же воздухом.

***

После пары по биохимии я вышла в тихий внутренний дворик, где между каменных плит пробивалась жухлая трава. Я договорилась здесь встретиться с Айседорой. Нам нужно было обсудить последствия провала ритуала. По её информации, Лунный Ковенг был в ярости, но не отчаян. Серафина выжила, отделалась сотрясением и ожогами от энергии обратного выброса, но её авторитет пошатнулся. И теперь они искали виноватого с удвоенной энергией. «Предателя» из своих рядов или, что более вероятно, «внешнюю угрозу» — охотника, который посмел нарушить их священнодействие.

Айсе сидела на низкой каменной скамье, закутавшись в лёгкое пальто, хотя день был не холодным. Она казалась ещё более хрупкой, чем обычно, её лицо было прозрачно-бледным, с синевой под глазами. Когда я подошла, она подняла на меня взгляд, и в её глазах была не только усталость, но и новый, острый страх.

— Они проводят чистку, — сказала она без предисловий, как только я села рядом. Её голос был беззвучным шёпотом, едва различимым под шумом фонтана по соседству. — Опрашивают всех, кто был на кладбище. Смотрят в воспоминания через фамильяров, проверяют алиби. У меня пока всё в порядке — я была «ресурсом», жертвой, меня выбили из круга первой. Но… — она обвела дворик быстрым, нервным взглядом, — они усилили наблюдение за всеми, кто связан с погибшими или пострадавшими. За мной могут начать следить вплотную.

Лёд пробежал по моей спине. Если за Айсе начнут следить, она станет не только бесполезна как источник информации, но и живой ловушкой. Для неё. И для меня.

— Тебе нужно выйти из игры, — тут же сказала я. — Сейчас. Скажи, что тебе стало хуже после ритуала, что ты хочешь уехать к родственникам, что угодно.

— Я пробовала намекнуть, — Айседора горько усмехнулась. — Серафина посмотрела на меня такими глазами… Она сказала: «Дитя, сейчас, когда силы зла так активны, мы не можем отпустить нашу сестру без защиты. Твоё место здесь, под нашим крылом». Это не предложение, Несс. Это приказ. Я в западне.

Она сгребла пряди волос руками, и я увидела, как дрожат её пальцы. Это была не истерика. Это была тихая, леденящая паника загнанного зверя.

— Мне страшно, — призналась она, наконец подняв на меня глаза, полные слёз. — Каждый раз, когда звонит телефон, у меня сжимается желудок. Я вижу ворон на подоконнике и не могу дышать. Они могут в любой момент понять, что это я… что это через меня…

Я резко взяла её за руку, сжала так, чтобы боль вернула её в реальность.

— Слушай меня. Они ничего не поняли. Пока. Ты держалась молодцом. Ты — их «дитя», их жертва. Играй эту роль. Стань ещё более ранимой, ещё более нуждающейся в их руководстве. Завали их вопросами о безопасности, о том, как распознать охотника, требуй больше встреч, больше «уроков». Стань им в тягость своей паникой. Люди отдаляются от того, кто излучает слабость и проблемы. Они могут сами отстранить тебя от ядра, сочтя слишком нестабильной.

Айседора смотрела на меня, вслушиваясь, и в её глазах медленно загоралась искра понимания. Это был рискованный план. Переиграть в слабость. Но он мог сработать.

— А… а если они решат, что моя «нестабильность» — это угроза? Что во мне что-то не так? — прошептала она.

— Тогда мы выдернем тебя силой, — сказала я твёрдо, и в моём голосе прозвучали те самые стальные нотки охотницы, которые я так тщательно скрывала от мира. — У меня есть… ресурсы.

Я имела в виду Десмонда, Эмму (ту самую, что рассказала мне про ритуал воскрешения). И даже, как это ни парадоксально, настороженную помощь Сейбла, если дело дойдёт до спасения невинной (в его глазах) жертвы. Айсе этого знать не нужно было.

Она кивнула, немного успокоившись, вытерла ладонью глаза.

— Хорошо. Попробую. Буду самой надоедливой, истеричной ученицей в истории. — Она сделала паузу и посмотрела на меня по-другому. — А как ты? Я видела, как ты вошла сегодня. И… и того охотника, твоего соседа. Он шёл недалеко от тебя. Не преследовал. Как… как будто прикрывал.

Я внутренне сжалась. Айсе была наблюдательна.

— С ним… сложно, — уклонилась я от прямого ответа. — Но он пока на нашей стороне. На стороне «светлой ведьмы Эмбер». Это даёт нам прикрытие.

— Ты ему веришь? — спросила она прямо, и её взгляд стал проницательным, почти сестринским, каким был в детстве, когда она уличала меня в тайном поедании варенья.

Вопрос повис в воздухе. Верила ли я Десмонду? Не его чести охотника. Не его клятвам. А ему самому? Тому человеку, который держал меня в темноте, зная, что я лгу, и принимая эту ложь как часть меня.

— Да, — выдохнула я, и это была чистая правда, от которой стало одновременно страшно и спокойно. — Верю. Не в то, что он всё простит или поймёт, когда узнает всю правду. Но верю, что его… что его чувства настоящие. И пока они есть, он будет защищать образ, в который верит. А этот образ — наша лучшая броня.

Айседора долго смотрела на меня, и постепенно её испуганное выражение сменилось на что-то вроде печального понимания.

— Ты влюбилась в него, — констатировала она не вопросом, а фактом.

Я не стала отрицать. Просто опустила взгляд на наши сцепленные руки. Мои — с едва заметными шрамами и мозолями от рукояти клинка. Её — тонкие, дрожащие, с обкусанными ногтями.

— Это не имеет значения, — пробормотала я. — Это… осложнение. Опасное и глупое.

— И настоящее, — тихо добавила Айсе. Она вытащила свою руку и неожиданно обняла меня за плечи, прижавшись щекой к моему виску. Жест был неловким, порывистым, совсем детским. — Будь осторожна, сестра. Пожалуйста. У меня уже нет мамы. Я не хочу потерять и тебя. Ни из-за ведьм, ни из-за… из-за охотника с добрыми глазами.

Её слова, такие простые и такие страшные, пронзили меня. Я обняла её в ответ, крепко, по-настоящему, чувствуя, как её худые косточки хрустят под моими ладонями.

— Не потеряешь, — пообещала я ей в волосы. И сама отчаянно захотела в это верить. — Я всё контролирую.

Мы просидели так ещё несколько минут, две девочки, притворяющиеся взрослыми в мире, который оказался гораздо страшнее и сложнее, чем мы могли представить. Потом она вытерла глаза, сделала глубокий вдох и поднялась.

— Мне надо идти. У меня «целительный кружок» с одной из сестёр. Буду практиковать свою новую роль — паникёрши, — она попыталась улыбнуться, но получилось жалко.

— Пиши в экстренный канал, если что-то хоть чуть-чуть покажется не так, — напомнила я.

— Обещаю.

Она ушла, растворившись в арке, ведущей в главный корпус. Я осталась сидеть на скамье, ощущая холод камня через ткань джинсов и тепло её последнего объятия на плечах.

«Ты влюбилась в него».

Да. Была влюблена. В охотника. В человека, который спал в одной комнате с другим охотником, своим братом, который смотрел на меня как на диковинку и возможную угрозу. Это был путь в самое сердце катастрофы. Но отказаться от этого пути, от этого чувства, от этой хрупкой, украденной у вселенной близости... это казалось теперь невозможным. Это было бы смертью той части меня, которая, вопреки всему, ещё хотела просто чувствовать, а не только убивать и выживать.

Из тени колоннады вышел он. Десмонд. Он не подошёл близко, остановился в паре метров, прислонившись к каменной стене. Он смотрел не на меня, а в сторону, куда ушла Айсе, его лицо было серьёзным, профиль чётким и жёстким в полуденном свете.

— Всё в порядке? — спросил он, не глядя.

— Пока да, — ответила я. — Но становится жарче.

Он кивнул, один раз, коротко.

— Я знаю. Чувствую в воздухе. Как перед бурей.

Он, наконец, повернул голову, и его взгляд встретился с моим. В нём не было вопросов об Айсе. Не было ревности или подозрения. Была просто… солидарность. Понимание того, что мы оба стоим на краю, держа за руки тех, кого хотим защитить.

— Сейбл сегодня вечером уезжает, — неожиданно сказал он. — Отец вызвал его на «отчёт» по тоннелю. На пару дней.

Это означало, что мы будем одни. В квартире. Без тяжёлого, давящего присутствия его брата. Мысль вызвала одновременную волну облегчения и нового, острого напряжения.

— Ясно, — сказала я нейтрально.

Он оттолкнулся от стены и сделал шаг в мою сторону. Остановился. Его тень упала на меня, закрыв солнце.

— Эмбер, — произнёс он моё вымышленное имя, но в его устах оно звучало как что-то настоящее. — Когда он уедет… нам нужно поговорить. По-настоящему. Без… без этих стен вокруг.

Моё сердце пропустило удар. «Поговорить по-настоящему». Это могло значить что угодно. И скорее всего, ничего хорошего. Но я кивнула.

— Хорошо. Поговорим.

Он ещё секунду постоял, глядя на меня, как будто хотел что-то добавить, но потом просто поцеловал меня в лоб, развернулся и ушёл тем же путём, что и пришёл, оставив меня одну на холодной скамье, с тревожным обещанием разговора в груди и с призрачным теплом от его взгляда на коже.

Я подняла лицо к слабому осеннему солнцу, закрыла глаза. Впереди была ночь наедине с ним. И разговор, который мог всё изменить. Или окончательно загнать в угол. А вокруг, в тени колоннад и за стенами университета, сновали вороны с нечеловеческими глазами, и ведьмы Лунного Ковенга вынюхивали след предателя.

Охота продолжалась. Но теперь в ней появилась новая дичь — правда между нами. И я боялась этой охоты больше, чем любой другой.

Десмонд.

Дверь закрылась за Сейблом с негромким, но окончательным щелчком. Звук его шагов затих в лифтовой шахте. В квартире воцарилась тишина — не та, напряжённая, что была последние дни, а непривычно глубокая и пустая. Теперь здесь были только мы с ней. И обещание разговора, которое висело между нами с самого утра в университете, как ненатянутая тетива.

Я отложил книгу, которую даже не пытался читать, и посмотрел на закрытую дверь её комнаты. Адреналин лёгкой, но постоянной бдительности наконец начал отступать, обнажая под собой усталость, но и странное, лихорадочное ожидание.

***

Зазвонил телефон. Сейбл. Я принял вызов, откинувшись на спинку дивана. — Доехал? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ага. Сейчас хочу зайти к нашим двоюродным. Давно с ними не виделся — В его голосе была привычная братская лёгкость, но под ней чувствовалась настороженность. — Как там обстановка?

Он имел в виду не погоду. Я вздохнул. — Спокойно. Пока. — И как твоя… ведьма? — Он произнёс это слово с паузой, не со злом, а с подчёркнутой осторожностью, будто пробуя его на вкус и находя странным.

«Моя ведьма». От этих слов что-то ёкнуло глубоко внутри, горько и сладко одновременно. — Она не «моя», Сейбл, — ответил я, но даже мне самому это прозвучало слабо. — И она в порядке. Сидит у себя. Читает, наверное. — И не колдует? — в его тоне проскользнула тень старого, чёрного юмора, которым мы всегда прикрывали страх. — И не колдует, — ответил я с лёгкой усмешкой. — По крайней мере, я ничего не взорвалось и не загорелось. Он тихо фыркнул в трубку. Потом наступила пауза, более долгая и серьёзная. — Дес… будь осторожен, ладно? Я всё ещё не уверен, что это не ловушка. А даже если и не ловушка… ты знаешь, чем это пахнет. Для тебя. Для неё.

«Знаю», — думал я. Знаю лучше, чем он мог предположить. Это пахло изгнанием. Предательством. Смертью для одного из нас, если не для обоих. Но также это пахло её волосами у меня на щеке. Паническим блеском в её глазах, когда она говорила о сестре. Твёрдостью её рук, перевязывающих мою рану. Тишиной того ночного объятия в гостиной, когда мир сузился до точки соприкосновения двух тел.

— Знаю, — сказал я вслух, просто и без эмоций. — Не усложняй. — Ладно, ладно. Не буду отчитывать. Звонок был «проверочный», от отца. Он спрашивал, не заметил ли я ещё чего в городе после… инцидента. Я сказал, что нет. — Спасибо. — Не за что. Держи ухо востро. И… передай ей привет. Нейтральный.

Он отключился. Я ещё какое-то время сидел с телефоном в руке, глядя в темнеющее окно. «Нейтральный привет». Это был шаг. Маленький, робкий, но шаг в сторону принятия. Или хотя бы в сторону перемирия.

Я поднялся и подошёл к её двери. Постучал костяшками пальцев, дважды, негромко. — Войди.

Глава 26. Десмонд.

Глава 26. Десмонд.

Эмбер сидела на кровати, поджав ноги, ноутбук отодвинут в сторону. На ней были простые серые спортивные штаны и чёрный топ, волосы спущены, тяжёлой бордовой волной ниспадая на плечи. В свете настольной лампы её лицо казалось сосредоточенным, но усталым. Айне, в облике Акселя, спала калачиком в ногах кровати.

— Сейбл звонил, — сказал я, останавливаясь в дверном проёме. — Передал «нейтральный привет».

Уголок её губ дрогнул, но улыбки не получилось. — Прогресс, — заметила она сухо.

Я вошёл и прикрыл дверь, не до конца. Прислонился к стене, скрестив руки на груди, чувствуя, как подступает то самое обещанное «по-настоящему». Теперь, когда мы были одни, слова казались одновременно и необходимыми, и невозможными.

— Он беспокоится, — начал я, глядя не на неё, а куда-то в пространство над её головой. — И он прав. То, что между нами происходит… это не просто риск. Это самоубийство с точки зрения любого охотничьего кодекса. И здравого смысла.

Она не ответила, только смотрела на меня своими огромными, зелёными в этот момент глазами. В них не было вызова. Было ожидание. И усталая готовность услышать всё, что я скажу.

— Я говорил себе, что защищаю тебя, потому что ты светлая, потому что ты жертва, — продолжил я, и слова выходили тяжело, как будто я вытаскивал их из самого нутра. — Но это… это уже не вся правда. Или совсем не правда.

Я заставил себя встретиться с её взглядом. — Я не знаю, кто ты на самом деле, Эмбер. Какие твои настоящие имя и прошлое. Какие твои цели здесь, кроме выживания. И часть меня… часть меня боится это узнать. Потому что тогда эта хрупкая, нелепая конструкция, которую мы построили здесь, в этой квартире, может рухнуть. А мне… — я сжал кулаки, чувствуя, как голос предательски срывается, — мне она уже нужна. Ты мне уже нужна. Не как подопечная. Не как союзник по несчастью. А просто так. Как воздух, который я вдыхаю, и который теперь пахнет тобой.

В комнате повисла гробовая тишина. Даже Аксель, казалось, перестала дышать. Я сказал это. Вслух. Вывалил эту кучу необратимых, опасных слов к её ногам.

Она медленно поднялась с кровати. Подошла ко мне. Остановилась так близко, что я видел мельчайшие золотые искорки в её зрачках, лёгкую дрожь ресниц. Она подняла руку и, повторив мой ночной жест, коснулась моей щеки. Её пальцы были прохладными.

— Ты прав, — прошептала она, и её голос был тихим, но не дрожащим. Очень ясным. — Ты не знаешь меня. И я… я не знаю, как сказать тебе правду. Потому что когда ты её узнаешь, всё изменится. Ты будешь смотреть на меня другими глазами. И, возможно, эти глаза будут смотреть на меня как на врага. А я… — она сделала глубокий, прерывистый вдох, — я не хочу видеть в твоих глазах ненависть, Десмонд. Уже не хочу. Потому что то, что ты видишь во мне сейчас… эта «конструкция», как ты говоришь… она тоже стала для меня воздухом. И я задыхаюсь при одной мысли его потерять.

Её признание ударило меня с той же силой, что и моё собственное. Она боялась не разоблачения. Она боялась потерять это. То, что было между нами. Хрупкое, неназванное, построенное на песке лжи, но такое живое, что его пульс ощущался в каждом взгляде, в каждом случайном касании.

Я накрыл её руку на своей щеке своей ладонью, прижал её сильнее к своей коже. — Тогда давай не будем… пока не будем говорить о прошлом, — предложил я, и сам понимал, насколько это было по-детски, наивно и отчаянно. — Давай… давай просто будем здесь. В этом «сейчас». Ты — девушка по имени Эмбер, которая боится за свою сестру и умеет слишком хорошо перевязывать раны. А я — охотник по имени Десмонд, который… который потерял голову из-за зелёных глаз и тишины, которой он нигде больше не найдёт. Даже если это временно. Даже если это иллюзия.

Она смотрела на меня, и по её щеке скатилась слеза. Одна-единственная, чистая и быстрая, как роса. — Это не иллюзия, — выдохнула она. — Это просто… другое измерение правды. Самое опасное из всех.

И тогда я не выдержал. Я отпустил её руку и обнял её. Не как в ту ночь — в отчаянной, молчаливой потребности в опоре. А иначе. Целенаправленно. Притянул к себе так, чтобы каждым сантиметром тела чувствовать её — гибкую, тёплую, живую. Опустил лицо в её волосы, в этот густой, пахнущий вишней и чем-то неуловимо диким поток.

Она обвила руками мою шею, прижалась всем телом, и в её объятии не было ни капли сомнения или сопротивления. Была та же капитуляция. То же признание в невозможном.

Мы стояли так, посреди её комнаты, в круге света от лампы, и время потеряло смысл. Ничего не было, кроме биения двух сердец, сливающихся в один тяжёлый, глухой ритм, и тепла, которое растекалось из точки соприкосновения по всему телу, растворяя боль, страх, все «завтра» и «вчера».

— Я не знаю, что будет, — прошептал я ей в волосы. — Не знаю, как нам выйти из этого целыми. Но я знаю одно: я на твоей стороне. На стороне вот этой девушки в моих руках. Какой бы она ни была. До конца.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Её глаза были влажными, но в них горел твёрдый, ясный свет. — И я на твоей, — сказала она просто, и в этих четырёх словах было больше клятвы, чем в любом охотничьем обете. — Даже если мне придётся… стать кем-то другим для этого. Даже если это будет стоить мне всего.

Это «всего» повисло в воздухе ледяным предупреждением. Но я кивнул. Потому что понимал. Потому что и моё «до конца» могло стоить мне того же.

Я не стал целовать её. Этот шаг казался сейчас слишком большим, слишком окончательным, почти кощунственным в свете всего несказанного. Вместо этого я просто прижал её снова к себе, крепче, будто пытаясь вобрать её внутрь, спрятать от всего мира в клетке своих рёбер.

И она позволила. Разрешила себя держать. Как будто в этом объятии, в этой молчаливой договорённости не говорить, а просто быть, мы нашли единственно возможную для нас правду. Правду чувства, которое родилось вопреки войне, лжи и долгу. Опасного, обречённого, но единственного настоящего, что у нас оставалось в этом городе тьмы.

Мы стояли, пока ночь за окном не стала совсем чёрной, и свет лампы не начал казаться единственной звездой в нашей маленькой, украденной у вселенной. И в этой тишине, в этом безмолвном обещании, зародилось нечто большее, чем страсть или влечение. Зародилась та самая, тихая и всепоглощающая, любовь, которая не спрашивает разрешения и не ищет выгоды. Она просто есть. Как закон природы. Как приговор. И как единственное спасение.

Время в её комнате текло иначе. Оно замедлилось, сгустилось вокруг нас, как янтарь, запечатывая этот миг. Мы не говорили. Просто стояли, и каждый вдох был синхронным, каждое биение сердца — эхом другого. Её вес в моих руках, тепло её кожи сквозь тонкую ткань, запах её волос — всё это складывалось в единственную, неоспоримую реальность. Всё остальное — брат в отъезде, город за окном, война, в которой мы были солдатами по разные стороны баррикады, — отступило, стало смутным и неважным фоном.

Она первая пошевелилась. Не отстранилась, а скорее обмякла ещё сильнее, доверяя мне весь свой вес. Я почувствовал, как её плечи, обычно такие напряжённые, наконец расслабились. Это было самым большим признанием доверия, которое она могла мне дать.

— Устала, — прошептала она мне в грудь, и её голос прозвучал сонно, почти детски.

— Знаю, — ответил я так же тихо, проводя ладонью по её спине, чувствуя под пальцами хребет, позвонок за позвонком. — Иди спать.

Она кивнула, её волосы скользнули по моей коже. Но не отпускала.

— Останься, — выдохнула она, и это было не просьбой, а констатацией чего-то уже решённого. Не для страсти. Для… присутствия. Чтобы не быть одной в темноте со своими мыслями и страхами.

Что-то внутри меня, старый, закалённый в боях и подозрениях охотник, попытался возразить. Это опасно. Это ещё больше всё запутает. Но более сильная, новая часть — та, что родилась в карьере и выросла за эти недели молчаливого понимания, — уже знала ответ.

— Хорошо, — просто сказал я.

Осторожно, чтобы не потревожить дремлющую Аксель, я подвёл её к кровати. Она легла, устроившись на боку лицом к центру, и отодвинула одеяло в сторону. Я снял худи, оставив футболку, и прилёг рядом, на спину, сохраняя дистанцию в несколько сантиметров. Кровать была узкой для двоих. Наше соприкосновение было неизбежным — плечом к плечу, боком к боку. Электрическое тепло пробежало по коже там, где мы касались.

Она повернулась ко мне, устроив голову в ложбинке между моим плечом и грудью, её рука легла мне на живот, ладонью вниз. Доверчивый, интимный жест, от которого перехватило дыхание. Я накрыл её руку своей, сцепил пальцы.

Свет лампы был слишком ярким, слишком реальным. Я потянулся и выключил его.

Темнота поглотила комнату, мягкая и густая. Сначала мы лежали неподвижно, слушая, как наше дыхание выравнивается, смешивается. Потом она чуть придвинулась ближе, и дистанция исчезла окончательно. Всё её тело, от макушки до колен, теперь прилегало ко мне по всей длине. Это было не возбуждающе. Это было… целостно. Как будто две части, слишком долго бывшие отдельно, наконец нашли своё место.

— Расскажи мне что-нибудь, — тихо попросила она в темноте. — Не про охоту. Не про это. Про что-то… простое. Из твоей жизни «до».

«До». До Лачитты. До неё. Это казалось другой жизнью, прожитой другим человеком.

— У нас в лесу, за домом, была старая яблоня, — начал я, сам удивляясь, почему выбрал именно это воспоминание. Голос в темноте звучал глубже, спокойнее. — Кривая, вся в дуплах. Но весной она покрывалась таким белым цветом, что казалось — выпал снег. А осенью… осенью на ней созревали самые кислые, корявые яблоки на свете. Мама пыталась варить из них повидло, но оно всегда выходило таким терпким, что сводило скулы.

Я почувствовал, как уголок её губ прикоснулся к моей футболке — лёгкая тень улыбки.

— Мы с Сейблом лазили на неё, хотя нам запрещали. Ветки хрустели, мама выбегала из дома и кричала, что мы сломаем себе шеи. — Я замолчал, позволив памяти ожить: запах нагретой солнцем коры, липкий сок на пальцах, беззаботный смех брата где-то выше. — Однажды я упал. Не сильно, отделался содранной коленкой. Но мама… она так испугалась. Не кричала. Просто села на землю рядом, обняла, и я чувствовал, как её сердце колотится, как молоток.

Слова застряли у меня в горле. Я не говорил об этом никому. Даже Сейблу. Это было слишком личное, слишком больное после её смерти.

Рука Эмбер под моей ладонью слегка сжалась. — Она звучит… замечательной, — прошептала она, и в её голосе не было пустой вежливости. Было настоящее понимание потери.

— Она и была, — выдохнул я. Потом добавил, потому что в темноте с ней можно было сказать всё: — Иногда мне кажется, что я всё-таки уплыл. Очень далеко. И теперь тону.

Её рука выскользнула из-под моей. На мгновение я почувствовал холод, но затем её пальцы коснулись моего лица в темноте, нашли линию скулы, провели по ней. — Тогда держись за меня, — сказала она так тихо, что я скорее почувствовал вибрацию слов, чем услышал. — Я тоже не умею плавать. Но, может, вдвоём… мы сможем хотя бы держаться на поверхности.

Это была самая честная и страшная вещь, которую она мне сказала. Признание в собственной беспомощности. И предложение разделить её.

Я повернул голову и в темноте нашёл её губы. Не страстно, не жадно. Просто коснулся. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое было больше обещанием, чем поцелуем. Я здесь. Я держусь.

Она ответила тем же. Её губы были мягкими, чуть шершавыми от пересохшей кожи. Мы лежали так, соприкасаясь только губами и всем телом вдоль одной линии, и этот поцелуй в полной темноте, когда не видишь лица, а только чувствуешь тепло и дыхание, был откровеннее любой исповеди.

Потом она снова устроилась у меня на плече, её дыхание стало глубже, ровнее. Через какое-то время я понял, что она спит. Её тело полностью обмякло, доверяясь мне и темноте.

Я лежал, глядя в потолок, которого не видел, и слушал её сонное дыхание. Рука всё ещё лежала на её спине, чувствуя лёгкое движение рёбер. Мысль о том, что она, такая сильная и закрытая, уснула рядом со мной, доверила мне свой сон, наполняла меня чем-то огромным и тихим. Это была не гордость. Это была ответственность. Та самая, о которой говорил Сейбл, только повёрнутая другой стороной. Не «я ответственен за её нейтрализацию», а «я ответственен за её покой». И эта ответственность была в тысячу раз тяжелее и… светлее.

Я закрыл глаза. Запах её волос, смешанный с запахом чистого белья и чего-то неуловимого, что было просто ей, заполнил лёгкие. Шум города за окном стал далёким, неважным гулом. Существовала только эта тёплая точка контакта, это синхронное дыхание, эта хрупкая, украденная у мира тишина.

И в этой тишине, под аккомпанемент её ровного дыхания, во мне окончательно кристаллизовалось знание, которое зрело всё это время. Это было больше, чем влечение. Больше, чем жажда защитить. Это было… узнавание. Как будто я провёл всю жизнь, блуждая по тёмному лесу, и наконец наткнулся на другого путника. И даже не видя его лица в темноте, я знал — он шёл той же тропой, нёс тот же груз, боялся тех же теней. И теперь, если уж суждено заблудиться или пасть, то лучше — вместе.

Я притянул её чуть ближе, ощутив, как во сне она бессознательно прижимается ко мне в ответ. Губы её коснулись моей шеи — тёплое, влажное дуновение.

«Держись за меня», — прошептала она.

И я держался. Изо всех сил. Зная, что завтра нас ждёт снова ложь, страх, брат с вопросами в глазах и весь враждебный мир Лачитты. Но также зная, что теперь, после этой ночи, после этой тишины и этого доверия в темноте, я уже никогда не смогу отпустить. Даже если это утянет нас обоих на дно.

И это знание не было страшным. Оно было… мирным. Как решение, наконец-то принятое. Как приговор, который ты сам себе выносишь, и в котором нет ничего, кроме облегчения.

Я уснул последним, всё ещё держа её, и мой сон был без сновидений, просто глубокой, тёмной водой, в которой мы оба медленно дрейфовали, сплетённые воедино, пока за окном над Городом Ведьм вставала холодная, серая заря.

Глава 27. Нестер (Эмбер), Десмонд. Несколько месяцев спустя.

Глава 27. Нестер (Эмбер), Десмонд. Несколько месяцев спустя.

Эмбер.

Я проснулась от того, что его рука лежит у меня на талии. Не сжимая, просто лежит — тяжелая, теплая, неоспоримо здесь. За окном еще темно, но в щели между шторами пробивается первый сизый свет. Я лежу и слушаю его дыхание — ровное, глубокое, с легким храпом, который он сам никогда не признает. И чувствую это. Это странное, тихое, прочное чувство, которое уже нельзя отрицать.

Мы нашли свой ритм. Он выучил, что я терпеть не могу сладкий кофе по утрам, и теперь всегда оставляет мне в чашке место для молока. Я знаю, что он ненавидит скрип дверей, и тайком смазала все петли в квартире. Мы не говорим вслух о самом главном. Слово «любовь» все еще слишком большое, слишком громкое, оно словно может привлечь внимание тех сил, что дремлют за стенами нашего маленького убежища. Но оно живет в каждом жесте. В том, как он поправляет одеяло на мне, когда я засыпаю над книгой. В том, как его пальцы бессознательно ищут мои, когда мы смотрим какой-нибудь дурацкий фильм. В том, как он целует меня в макушку, прежде чем выйти из дома, — быстрый, почти не замечаемый ни им, ни мной поцелуй, ставший таким же естественным, как вдох.

Счастье наше не кричащее. Оно не в букетах или признаниях. Оно в этой глубокой, костной уверенности: за моей спиной не пустота. Там — он. Его тепло, его спина, его упрямая, безумная вера в ту меня, которой не существует. И ради этого чувства, ради этого якоря в кромешном аду моей жизни, я готова на все. Даже на то, чтобы солгать ему снова и снова.

Потому ночами (уже намного реже чем раньше), когда его дыхание становится глубоким и мерным, я выскальзываю из-под его руки. Осторожно, чтобы не разбудить. Сердце колотится уже не от страха быть пойманной, а от страха причинить ему боль. Но долг сильнее. Месть — холоднее.

Я переодеваюсь в темное, беру клинок — не фамильный, а другой, без опознавательных знаков. Айне ждет у двери, ее глаза в темноте светятся пониманием и тихой печалью. Мы не говорим. Просто выходим в спящий город.

Лачитта-ди-Магоне по ночам принадлежит им. И мне. Я стала тенью в их же царстве теней. Я выслеживаю их не как охотник, ищущий справедливости, а как хищник, знающий повадки добычи. Я научилась чувствовать их ауру — липкую, сладковатую, как испорченный мед. Научилась отличать самоуверенную прогулочную походку верховной карьеристки от нервной семенящей поступи новичка.

Сегодняшняя цель — ведьма из Ковенга Полумесяца. Не высший чин, но достаточно заметная. Она любила появляться в заброшенном театре на окраине, практиковать заклинания на сцене, где когда-то играли «Ромео и Джульетту». Ирония.

Я наблюдаю за ней из-за обвалившейся ложи. Она молода, красива, ее пальцы выписывают в воздухе сложные узоры, от которых пахнет озоном и горьким миндалем. Она что-то напевает. Уверенная в своей силе, в своей защищенности.

У меня нет магии, чтобы парировать ее чары. У меня есть скорость. Ярость. И абсолютное, леденящее знание того, что каждая такая тварь — еще один шаг к той, одиннадцатой. Еще одна монета в копилку для обряда, который вернет мне маму, папу, тетю Розали.

Я не даю ей закончить пение. Мой клинок — не вспышка света, а продолжение тени. Он вонзается в спину, чуть ниже левой лопатки, точно в то место, где, как учил Джарет, сходятся энергетические каналы у многих ведьм. Она не кричит. Издает лишь короткий, удивленный выдох, как человек, которого неожиданно толкнули в спину. Ее магия гаснет, рассыпаясь искрами. Она оборачивается, и в ее широких глазах я вижу не страх смерти, а недоумение. Кто? Почему?

Я не отвечаю. Вытаскиваю клинок, отступаю в тень. Ее тело падает на пыльные доски сгнившей сцены. Кровь темная, почти черная в лунном свете, стекает в трещины между половицами.

Стою над ней, и внутри не торжество. Не даже удовлетворение. Пустота. Холодный, чистый расчет. Одна меньше. Еще пять, еще десять, еще сто. Пока не наберется пятьсот. Пока не откроется путь к книге. К воскрешению.

Айне тихо подходит, обнюхивает воздух. «Чисто. Но ненадолго. Уходим».

Я киваю. Вытираю клинок о полу ее платья. Поворачиваюсь и ухожу, растворяясь в ночи так же бесшумно, как и появилась. На обратном пути залезаю на крышу нашего же дома. Стою там, глядя на окно нашей спальни. Там, за стеклом, спит он. Мой Десмонд. Человек, который верит, что я — светлячок, заблудившийся в темноте. А я стою здесь, в крови его врагов, с руками, которые только что отняли жизнь, и с сердцем, которое разрывается на части от этой лжи.

Но когда я снова пробираюсь в постель, осторожно, стараясь не разбудить его, и он во сне бессознательно притягивает меня к себе, бормоча что-то неразборчивое, этот разрыв на мгновение затягивается. Его тепло согревает лед внутри. Его доверие, такое полное, такое слепое, становится моим самым страшным оружием и моим единственным спасением.

Я прижимаюсь к его спине, вдыхая знакомый запах его кожи — мыло, сон, что-то неуловимо мужское и его. Закрываю глаза.

Я люблю его. Больше, чем боялась когда-либо способна любить. И именно поэтому некоторыми ночами я выхожу на охоту. Чтобы однажды, когда счет будет закрыт, а книга окажется в моих руках, мне больше не пришлось лгать. Чтобы я могла посмотреть ему в глаза и, может быть, однажды, стать той, кем он меня видит. Хотя бы на мгновение.

Но пока — я убиваю. Ради него. Ради них. Ради призрачного шанса на утро, которое будет просто утром, без крови на руках и лжи на губах.

Десмонд. Спустя еще пару дней.

Звонок разорвал сонную ткань утра, вцепился в сознание и выдернул наружу. Я открыл глаза, вглядываясь в серый потолок. Звонок повторился — настойчивый, нетерпеливый. Потом к нему добавился стук в дверь. Тупой, ритмичный, как барабанная дробь тревоги.

Я повернул голову на подушке. Вторая половина кровати была пуста, простыня смята, сохранившая легкое углубление и остатки тепла. Эмбер. Уже ушла. В университет или… по своим делам. Может, забыла ключи? Может, вернулась за конспектом?

Сонное оцепенение медленно отступало, уступая место привычной утренней тяжести. Я сел на кровати, потянулся, чувствуя, как мышцы спины и живота, привыкшие к постоянному напряжению, нехотя разминаются. Стук не прекращался. Нетерпеливый, почти агрессивный.

«Успокойся, — подумал я, шагая босиком по холодному ламинату коридора к входной двери. — Это наверняка курьер. Или сосед».

Я зевнул, потирая ладонью лицо, и, не глядя в глазок, щёлкнул замком, потянул дверь на себя.

И воздух застрял в лёгких.

Передо мной стояла она. Девушка. Низкая, почти на две головы ниже меня, с белыми, как первый снег, волосами, собранными в сложный, но небрежный узел. Шрамы. Их было много. Тонкие, серебристые, как паутина, на тыльной стороне рук, и один — более грубый, резкой чертой — пересекал левую скулу, касаясь уголка губ. Кожа — мертвенно-бледная, почти фарфоровая, на которой густо наведённый чёрный подводкой контраст глаз казался неестественным, пугающим, как маска. Но под этой маской горел знакомый, ледяной огонь.

Передо мной стояла Изабелла А’девиль. Моя двоюродная младшая сестра.

— Ну, здравствуй, братец, — её голос был тихим, ровным, без интонаций, как струйка ледяной воды, стекающая по позвоночнику. — Судя по твоей физиономии, тебя не оповестили о моём визите. Или ты просто не рад меня видеть?

Она стояла, слегка склонив голову набок, изучая меня с ног до головы. В её взгляде не было ни капли родственной теплоты. Была оценка. И холодное, отточенное презрение.

Я попытался вдохнуть, но воздух не шёл. Горло сжалось. «Как? Почему? Откуда?»

— Что… — начал я, но голос сорвался.

— Ну что застыл, как истукан? — её губы, тёмно-бордовые, почти чёрные, изогнулись в усмешке. — Пойдём же, Уайлдер.

Она сделала лёгкое ударение на моём имени, превратив его в колкость, и, не дожидаясь ответа, бесцеремонно толкнула меня локтем в грудь, проходя в прихожую. Сила в толчке была неженской, точной, тренированной. Запах — холодный, металлический, с горьковатыми нотами полыни и чего-то ещё, острого и неуловимого. Запах охотника. Но другого рода. Более… беспощадного.

Я машинально отступил, пропуская её, и медленно закрыл дверь. Звук щелчка замка прозвучал как приговор. Мир за дверью перестал существовать. Осталась только эта квартира, это утро и она.

Изабелла уже шла вглубь, её белые волосы мерцали в полумраке коридора. Она шла с уверенностью человека, знающего планировку. Или просто не сомневающегося в своём праве быть где угодно.

Я последовал за ней, как загипнотизированный. Ноги были ватными, разум — пустым, забитым одним лишь гулким вопросом: «Откуда она знает?»

Она резко остановилась на пороге кухни, обернулась. В свете, падающем из окна, её черты казались ещё резче, почти скульптурными, и неестественно бледными.

— Так значит… — начала она, и её голос упал до опасного, змеиного шёпота. — Ты влюбился в ведьму.

Последнее слово она выплюнула, как яд. В её глазах вспыхнуло что-то дикое, неконтролируемое — ярость, смешанная с отвращением и… болью? Нет, не болью. Разочарованием. Глубоким, леденящим.

— Ну уж от тебя, Уайлдер А’девиль, я не ожидала такого предательства, — продолжила она, и каждая фраза была как удар хлыстом. Как же хорошо Эмбер сейчас не дома.

Она сделала театральную паузу, наслаждаясь эффектом. Я стоял, вцепившись пальцами в косяк, чувствуя, как подкашиваются колени. Предательство. В её устах это звучало как окончательный приговор.

— Откуда ты знаешь? — хрипло вырвалось у меня. Голос был чужим.

Изабелла усмехнулась, один уголок её губ, искажённый шрамом, дёрнулся.

— Когда твой брат в последний раз уезжал… помнишь, он говорил, что хочет навестить нас? «Давно не виделись»… — она передразнила его интонацию, лёгкую и беспечную. — Я не то чтобы подслушала… скорее, услышала ваш милый братский разговор. А потом… потом я поговорила с кланом. Ох, и бурная же была беседа. Предательство, Уай. Это чистейшей воды предательство. Ты — охотник. ОХОТНИК. — она наклонилась вперёд, впиваясь в меня взглядом. — Ты не имеешь права. Ни на какие отношения с этими… тварями.

— Она светлая ведьма, — автоматически возразил я, но мои слова прозвучали жалко, как оправдание ребёнка, пойманного на краже.

— Да какая разница?! — её крик, внезапный и пронзительный, ударил по барабанным перепонкам. Она подошла ближе, и я увидел, как дрожат её ресницы, как напряжены мышцы на шее. — Или ты забыл, кто убил моих родителей? Кто убил твою мать?! Кто оставил нас сиротами в этом проклятом мире?! Они! ВСЕ ОНИ!

Она была в сантиметре от моего лица. Её дыхание, холодное и быстрое, обжигало кожу. Я видел каждую деталь — мельчайшие трещинки на тёмной помаде, лёгкую сосудистую сеточку в уголках глаз, безупречную линию бровей. И в её глазах — целую вселенную боли, выкованную в сталь ненависти.

— Она не такая, — прошептал я, но это был уже не протест. Это была молитва. Попытка убедить самого себя.

— Все они поначалу «не такие»! — выкрикнула она, отскакивая назад, как от прикосновения к чему-то грязному. — Но можешь ли ты дать гарантии, Уай? Можешь ли ты поклясться своей честью, своей клятвой охотника, что однажды она не превратится в того самого монстра, который режет горла невинным людям ради забавы или ради глотка чужой силы?! Кстати да, твоему отцу я пока ничего не говорила. Просто сказала, что в Лачитте становиться опасно и он согласился отослать твоего брата на другое задание. Для его же блага. Твой брат ни в чем не виноват! И если твой отец все узнает, то его гнев хотя бы не заденет невинного Никсона, который просто боялся предать брата! Но… я могу ему ничего не говорить. Для этого ты должен собственными руками прикончить эту тварь! Доказать наконец-то, кто ты и каков твой долг! Ты сделаешь то, что должен!

Её голос срывался, становился хриплым, но она не останавливалась. Слова лились потоком, острые, как осколки стекла, впиваясь в мою кожу, в мой разум.

— Ты не понимаешь! Ты просто ничего не понимаешь! Она околдовала тебя! Приворожила! Она играет с тобой, как кошка с мышкой!

В её словах была доля правды. Горькая, отравленная, но правда. Я не всё знал. Я сам сомневался. Но… но Эмбер. Моя Эмбер. Она лечила мои раны. Она дрожала от страха за сестру. Она смотрела на меня в темноте такими глазами, в которых не могло быть лжи.

— Она не станет убийцей, — проговорил я, глядя куда-то сквозь Изабеллу, пытаясь ухватиться за этот образ — за ту девушку, что доверяла мне свой сон. — Её руки чисты.

Изабелла замерла. Её лицо внезапно стало совершенно бесстрастным, маской из льда.

— Ты никогда не видел, как она сражается, — не вопросом, а констатацией произнесла она.

Вспышка памяти. Кладбище. Мгла междумирья. Она, моя тихая Эмбер, двигавшаяся с грацией и смертоносной эффективностью опытного воина. Я отмахнулся от этой мысли тогда, приписав её адреналину, отчаянию. Но теперь…

Изабелла, словно прочитав мои мысли, медленно, с ледяным торжеством кивнула.

— Как ты думаешь, обычная светлая ведьма-целительница может так… искусно обращаться с клинком? Сражаться с тварями, которых и опытные охотники боятся? — её голос стал шепотом, ядовитым и проникающим в самое нутро. — Нет, Уайлдер. Нет. Я видела её сегодня. Выследила. Я почувствовала ауру. Тёмную, липкую, как старая кровь. Я могу поклясться на могилах наших родителей — её руки не раз были запачканы в крови. Она — убийца. УБИЙЦА!

Последнее слово она прошипела, вновь сблизившись. Её глаза горели фанатичным, неоспоримым убеждением.

— Разве ты не замечал, что она что-то скрывает? Я слежу за вами не первый день, братец. Она постоянно твердит о какой-то «тайне». О правде, узнав которую, ты отвернёшься. А правда в том, что она — беспощадная убийца! Я видела, как ночью она уходит из квартиры, а возвращается с запачканными кровью руками! Смотрит в пустоту такими глазами… пустыми, как у мясника после бойни!

«Нет. Неправда. Не может быть». Но голос в голове, голос охотника, тот самый, что я так старался заглушить, зашевелился. Всплывали обрывки: её странная осведомлённость, мгновенные реакции, шрамы, которые она не объясняла, ночные отлучки под предлогом «прогулок»… И тот ужас, тот первобытный холод, что я ощутил в междумирье, исходящий не от тварей, а… от неё?

— Возможно, ты всё не так поняла… — пробормотал я, но это был уже просто звук. Я смотрел не на Изабеллу, а сквозь неё, в пустоту коридора, пытаясь собрать воедино разлетающиеся осколки моей реальности. Я не хотел верить. Не мог. Но семя сомнения, отравленное и живучее, уже было брошено в почву. И оно прорастало, пуская ледяные корни.

И тогда я поднял взгляд. Через плечо Изабеллы, в дальний конец коридора, у входной двери, которая, как я думал, была закрыта.

Там стояла она.

Эмбер.

Она замерла на пороге, сумка с книгами бессильно повисла в её руке. Лицо было мертвенно-бледным, даже более бледным, чем у Изабеллы. Глаза, огромные и зелёные, были широко раскрыты, в них плескалась буря — шок, неверие, ужас. А по щекам, предательски быстрыми и беззвучными ручейками, струились слёзы. Она слышала. Всё слышала.

Наши взгляды встретились. В её глазах я не увидел гнева или оправдания. Я увидел боль. Такую глубокую, такую обжигающую, что мне показалось, будто моё собственное сердце разорвалось в груди. И в этой боли — тихое, безмолвное отчаяние обречённого зверя, загнанного в угол и видящего в глазах того, кому доверял, тот самый приговор, которого она боялась больше всего.

Она прошептала что-то беззвучное. Только губы дрогнули. Потом развернулась. Рывком сорвалась с места. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стёкла в рамах.

Изабелла медленно обернулась, проследив направление моего взгляда. Увидела пустой порог. Усмешка вернулась на её губы, горькая и победоносная.

— Ну вот, — сказала она тихо. — Правда всегда настигает. Особенно ту, что бежит от неё.

А я стоял, прикованный к месту, слушая, как в ушах бьётся кровь, замещая собой тишину, в которой только что разбилось что-то хрупкое и бесценное. Что-то, что, возможно, уже никогда нельзя будет склеить обратно.

Глава 28. Нестер (Эмбер).

Глава 28. Нестер (Эмбер).

Мы пришли в университет к восьми, когда коридоры ещё пахли ночной сыростью и дезинфекцией. Десмонд остался дома — сославшись на недосып, но я знала настоящую причину. Тень после той ночи, после его признаний и моих невысказанных ответов, всё ещё лежала между нами тяжёлым, тёплым одеялом. Неловкость, но не чужая. Смущённая, родная. Как будто мы обнажили друг перед другом раны и теперь боялись к ним прикоснуться.

Я сидела на лекции, смотрела в конспект, но видела его руку на своей спине в темноте. Слышала его голос, тихий и надтреснутый, рассказывающий о кривой яблоне. Вкус его губ — лёгкий, как дуновение, но выжженный на моей памяти огнём. «Держись за меня».

Преподаватель, вчера ещё бодрый, сегодня хрипел и кашлял, и к часу дня нас, сжалившись, отпустили. Неожиданный подарок судьбы. Целый день. День, который можно было провести… с ним. Не в боевой готовности, не в тихой конспирации на кухне. Просто быть. Может, сходить в тот парк у реки, о котором он как-то упомянул. Или просто валяться на диване, смотреть какой-нибудь глупый фильм и молчать. Молчать, зная, что тишина между нами теперь — не пустота, а язык, который мы оба начали понимать.

Сердце билось настойчивее, когда я поднималась по лестнице к нашей квартире. Я уже представляла его лицо — удивлённое, затем озаряющееся той самой редкой, снимающей все маски улыбкой. Я даже позволила себе маленькую, глупую улыбку в ответ своему отражению в тёмном окне на площадке.

И тогда я услышала.

Голоса. Не приглушённые стенами, а громкие. Резкие. Из-за нашей двери.

Я замерла на пороге, ключ уже в замке. «Возможно, соседи», — слабо попыталась убедить себя разумом, уже начиная ныть низкой, тревожной нотой. Но я знала акустику этого этажа. Звук шёл от нас.

Женский голос. Высокий, пронзительный, полный такой ярости и боли, что мурашки побежали по коже. И его ответы — прерывистые, попытки заглушить шторм.

Я медленно, как в кошмаре, повернула ключ и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. Сумка с книгами бесшумно съехала с плеча на пол. Я прижалась спиной к холодной стене прихожей, слушая.

«…влюбился в ведьму!»

Слово «ведьма» прозвучало как плевок. Как надгробная плита. У меня перехватило дыхание.

«…не ожидала такого предательства, Уайлдер А’девиль…»

Уайлдер. А’девиль. Фамилия ударила по сознанию с физической силой. Я знала её. Знала слишком хорошо. Она была вписана в наши семейные архивы кровавыми чернилами. Охотничий клан. Один из старейших и самых безжалостных. И Десмонд… Уайлдер. Мой Десмонд. Мой тёплый, упрямый, спасший меня из карьера охотник был… А’девиль.

Мир накренился. Пол ушёл из-под ног. Я схватилась за косяк, чтобы не упасть. Голову заполнил белый, оглушительный шум, сквозь который пробивалась только эта жуткая, невероятная правда. Он не просто охотник. Он мой двоюродный брат. По крови. По той самой крови, которую я поклялась отмыть от позора, которую носила как клеймо и как знамя.

Нет. Нет, нет, нет. Это не может быть. Не может. Судьба не может быть настолько изощрённо-жестокой.

Но голос в кухне продолжал. Женский голос. Он был… знаком. Не по тембру, а по интонации. По этой ледяной, режущей ярости, которую я слышала лишь от одного человека в детстве, когда она злилась на весь мир за нашу сломанную куклу или за обидное слово во дворе.

Изабелла.

Моё сердце, только что бешено колотившееся, будто провалилось в ледяную бездну, оставив после себя полую, ноющую пустоту. Я осторожно, шаг за шагом, двинулась по коридору, прижимаясь к стене, как тень. И увидела их.

Он стоял спиной ко мне, плечи напряжены до каменной твердости. А перед ним… перед ним была она. Моя младшая сестра. Моя Белла. Но не та хрупкая девочка с косичками и смехом, как звон колокольчика. Это была воительница. Призрачно-бледная, с белыми, как у нашей матери, волосами, собранными в суровый узел. С шрамами — новыми, чужими — на руках и на щеке. С глазами, подведёнными чёрным, как будто она носила траур по себе самой. И в этих глазах горела ненависть. Не абстрактная, не к «ведьмам» вообще. Ко мне. К той, кто стояла за спиной Десмонда в её воображении.

Она кричала. Кричала о слежке. О тёмной ауре. О крови на руках. Каждое слово было правдой. Страшной, уродливой, вывернутой наизнанку, но правдой. Она видела. Чувствовала. И я, слепая, занятая своей игрой, своей ложью, своей… своей влюблённостью, не заметила родную кровь в двух шагах. Эта тяжёлая, чуждая аура, что давила на меня последние дни… это была она. Моя сестра. Охотница. Искавшая меня, чтобы убить.

Я смотрела, как дрожат его плечи, как он пытается возражать, и в его голосе звучала не уверенность, а отчаянная, тонущая мольба. Он защищал меня. Защищал образ «светлой Эмбер» от яростной правды, которую изрыгала его… наша сестра. Он верил. Ещё верил. И это вера была последней тонкой нитью, на которой висело всё: его жизнь, моя миссия, этот хрупкий, нелепый, преступный мир, который мы построили на песке.

Подойти? Объясниться? Броситься к Белле, обнять её, закричать, что это я, Нестер, твоя сестра, что я жива, что я всё это делаю для нас, для родителей?

Мысль была сладким, мучительным ядом. Руки сами потянулись вперёд. Ноги сделали порывистое движение.

И тут разум, холодный и безжалостный, вонзил в душу ледяной клинок. Задание. Книга. Воскрешение. Если я откроюсь сейчас, всё рухнет. Изабелла, воспитанная кланом А’девиль, ненавидящая всё магическое, увидев во мне не жертву, а охотницу на ведьм, играющую в опасную игру… она не поймёт. Она донесёт. Или попытается «спасти» меня, сорвав все планы. Книга будет потеряна навсегда. Родители… родители останутся в небытии. Моё предательство, моя ложь, вся эта гора трупов и грехов — всё окажется напрасным.

Нет. Нельзя. Это было больше, чем нож в спину. Это было вырывание сердца живьём и необходимость продолжать дышать, улыбаться, делать вид, что оно на месте. Я должна была притворяться. Притворяться ведьмой перед своей сестрой. Лгать в глаза тому, кого… кого любила. И знать, что эта ложь теперь отравляла единственное светлое, настоящее, что украла у судьбы.

Боль была такой всепоглощающей, что физически свело живот. Слёзы, горячие и солёные, хлынули в глаза, застилая Беллу, Десмонда, всю кухню мутной пеленой. Я моргнула, пытаясь их сдержать, втянуть обратно, в ту пустоту, что образовалась внутри.

И в этот момент он обернулся. Десмонд. Уайлдер. Мой брат. Моё… всё.

Наши взгляды встретились. В его глазах я увидела не шок, не гнев. Я увидела смятение. Боль. Ту самую боль тонущего человека, который видит, как последний спасательный круг уплывает. И в глубине — немой вопрос, на который у меня не было ответа, кроме лжи.

Потом медленно, как в замедленной съёмке, повернулась Изабелла. Её ледяной взгляд скользнул по мне, и в нём не было ни капли сомнения. Только чистая, концентрированная ненависть. К «ведьме». К той, что обманула её брата. К той, что, как она верила, была убийцей.

Она двинулась ко мне. Не спеша, с хищной, изящной грацией охотницы, уверенной в своей добыче. Я стояла, парализованная не страхом, а этой чудовищной реальностью, этим пересечением всех возможных и невозможных линий судьбы в одной точке — в прихожей нашей общей квартиры.

И тогда она рванула ко мне.

Молниеносно. С той самой техникой, которой я учила её на заднем дворе нашего старого дома, когда мы изображали из себя героинь из маминых книг. «Всегда бей на опережение, Белка. И целься в горло, если враг сильнее».

Её пальцы, сильные и цепкие, впились мне в горло. Удар был рассчитанным, лишающим дыхания и возможности крикнуть. Я даже не успела среагировать. Вернее, моё тело, дрессированное годами, хотело среагировать — блок, захват, бросок. Но я заставила его замереть. Я позволила. Потому что это была она. Моя сестра. И потому что я должна была быть слабой. Должна была быть «Эмбер».

Я сделала вид, что пытаюсь вырваться. Слабо, беспомощно, как и положено запуганной девушке-ведьме. Её пальцы давили, в глазах темнело, но не от нехватки воздуха — от невыносимой, рвущей душу на части боли. Слёзы текли по моим щекам уже неконтролируемо, смешиваясь с её дыханием, которое пахло полынью и гневом.

— ВЕДЬМА! — её крик оглушил меня, прорвался сквозь шум в ушах. — ЧЕРТОВА УБИЙЦА, Я ПРИКОНЧУ ТЕБЯ!

И я поверила. В эту секунду, глядя в её искажённое яростью, но всё ещё родное лицо, я поверила, что она сделает это. И часть меня, та самая израненная, уставшая от лжи часть, почти обрадовалась. Конец. Всему конец. Руками сестры. По иронии судьбы.

Но тут он врезался в наше поле зрения. Десмонд. Его лицо было искажено животным ужасом — не за себя, за меня. Он рванул Изабеллу за плечо, оттаскивая с силой, от которой она, не ожидавшей такого яростного сопротивления, чуть не потеряла равновесие.

— Не тронь её! — его голос был низким, рычащим, полным такой первобытной угрозы, что даже я вздрогнула.

Изабелла вырвалась, её глаза сверкнули к нему злобой и… обидой. Сестринской обидой.

— Не тронь меня! Не смей вставать между мной и убийцей!

— Изабелла, успокойся! Уйди! Нам нужно поговорить.

Он пытался вставить разум между ней и её мстительным безумием. И в её глазах, когда она перевела взгляд с него на меня, я увидела ту самую, знакомую с детства искру злорадства, смешанного с торжеством. «Вот видишь? Я заставлю его увидеть. Я заставлю его выбрать».

— Ну поговорите, — выдохнула она, и её голос стал вдруг страшно спокойным, ледяным. Она отступила на шаг, её взгляд, полный обещания возмездия, скользнул по мне. — Сам спроси у неё. И удостоверься, что она — не та, за кого себя выдаёт.

С этими словами она резко развернулась и вылетела в коридор. Дверь захлопнулась с таким сильным ударом, что стекла в рамах задребезжали жалобно, и по стенам пробежала лёгкая дрожь.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. В ней звенело эхо её криков, хлопок двери и тихий, предательский звук моих слёз, падающих на пол.

Я стояла, всё ещё прижимаясь к стене, горло горело от её захвата, а внутри всё было выжжено дотла. Пустота. И в этой пустоте — только два образа: его растерянное, искажённое болью лицо и её глаза, полные ненависти ко мне, Нестер, её сестре, которую она не узнала.

Он медленно повернулся ко мне. В его глазах бушевала буря. Сомнения, подброшенные Изабеллой, страх, боль… и ещё что-то. Что-то, похожее на последнюю, отчаянную надежду.

И я знала, что сейчас он спросит. И мне придётся отвечать. И каждый мой следующий шаг, каждое слово будет ещё одним гвоздём в крышку гроба того, что было между нами. И того, что могло бы быть. Между мной и моей сестрой. Между мной и… моим братом.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смывая последние остатки «Эмбер». Осталась только я. Нестер. Охотница. Лгунья. Сестра, которую не узнали. Женщина, влюблённая в того, кого ненавидеть было бы спасением. И теперь мне предстояло сыграть самую страшную роль в своей жизни. Роль самой себя — той, кем я стала, — притворяясь той, кем я никогда не была. И делать это нужно было прямо сейчас, глядя в глаза единственному человеку, чья вера была мне теперь и крестом, и петлёй на шее.

Глава 29. Нестер (Эмбер).

Глава 29. Нестер (Эмбер).

Десмонд подошел медленно, словно боялся спугнуть, а может, боялся самого себя. Он остановился в двух шагах, не касаясь меня. Его лицо было серым от усталости и внутренней борьбы.

— Эмбер… — начал он, и его голос был хриплым, израненным. — Ты… ты слышала?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Слёзы текли сами по себе, тихо, беспомощно. Вся ложь, всё притворство, весь этот карточный домик моей жизни трещал по швам, и единственное, что оставалось правдой в эту секунду, — это боль. Дикая, всепоглощающая.

— Ты с ней знакома? Кто она тебе? — выдохнул он. — Эта девушка. Изабелла.

Моя сестра. Наша сестра. Слова горели на языке, жаждали вырваться и спасти всё. Но я сглотнула их, ощущая вкус крови и пепла. Они убьют не только меня. Они убьют надежду на воскрешение.

— Охотница, — прошептала я вместо этого, и это тоже была правда. Горькая, усечённая правда.

— Я это понял, — он провёл рукой по лицу. — Она сказала… она сказала, что следила за тобой. Что ты… — он запнулся, не в силах выговорить обвинение. Но оно висело между нами, тяжелое и ядовитое.

Он искал в моих глазах опровержение. Искал ту Эмбер, которую знал. Целительницу. Жертву. Ту, кого нужно защищать. И я видела, как его надежда тает с каждой секундой моего молчания, с каждым новым потоком слёз, которые он, наверное, принимал за страх разоблачения.

Тишина становилась невыносимой. В ней зрело его разочарование, его боль от предательства — того, в котором он меня сейчас уверял. И я не выдержала. Не выдержала этой пытки, этого взгляда, полного умирающей веры.

Я сделала шаг к нему, руки сами потянулись, но замерли в воздухе, не решаясь прикоснуться.

— Десмонд… — голос сорвался, стал тихим, надтреснутым. В нём звучала такая настоящая, неподдельная агония, что он на мгновение замер, и в его глазах мелькнула искра прежнего беспокойства. За меня. За «свою» Эмбер. — Я не могу всё объяснить. Но… ты должен знать одну правду. Я не та, за кого себя выдаю.

Он застыл, не дыша.

— Я не просто ведьма, — продолжала я, слова вырывались с трудом, будто рвали меня изнутри. Это был риск. Безумный риск. Но я больше не могла стоять здесь, в этой маске, под его взглядом. Я хотела дать ему крупицу настоящего себя. Самую безопасную, как мне тогда казалось. — Я… охотница. Как она. Как ты.

Я произнесла это, глядя прямо ему в глаза, надеясь, что он увидит там хоть что-то знакомое, хоть отблеск той силы, того огня, которые он сам в себе носил.

Но вместо понимания его лицо исказилось. Сначала недоумением, затем — волной горького, оскорбительного разочарования. Он отступил на шаг, как от прокажённой.

— Охотница? — повторил он, и его голос стал низким, опасным. В нём не было ни капли веры. Только сарказм, накипевший за эти мучительные минуты. — Теперь ты ещё и охотница? Это что, новая ложь, Эмбер? Или прикрытие? Она была права? Ты просто… выдумываешь, что первое в голову пришло, лишь бы я отстал?

Его слова ударили с такой силой, что я физически пошатнулась. Казалось, земля уходит из-под ног. Всё внутри оборвалось, замерло в ледяном ужасе. Он не просто не поверил. Он решил, что я издеваюсь. Над его болью. Над его чувствами. Над самой его сутью охотника.

— Нет… — вырвалось у меня, но это был уже просто звук, полный отчаяния. — Десмонд, послушай…

— Слушать что? — перебил он резко. Его глаза, такие тёплые ещё вчера, стали чужими и жёсткими, как сталь. В них горела обида, раненое самолюбие и ярость — ярость человека, которого обвели вокруг пальца. — Больше я ничего слушать не буду. Изабелла… она хоть ненавидит открыто. Она не притворяется ангелом. А ты… — он снова провёл рукой по лицу, и в этом жесте была такая усталость, такая безнадёжность, что у меня сжалось сердце. — Я думал, ты другая. Я думал, в тебе есть свет. Настоящий. А ты… ты просто играла роль. Играла её так хорошо, что я поверил. Поверил, что могу… что мы можем…А ты оказалась предательницей. Волком в овечьей шкуре. — его слова резали по живому, но он продолжал. — Как?... как я мог на такое повестись?! Что тебе было от меня нужно?! Защита? Прикрытие? Или просто решила убить меня? как же я мог тебя…

Он не договорил. Не стал произносить те слова, которые мы оба боялись сказать вслух. «Любить». Это слово теперь висело между нами мёртвым грузом, осмеянным и растоптанным.

— Уходи, — сказал он тихо, но так окончательно, что мир вокруг рухнул окончательно. Он не смотрел на меня. Смотрел куда-то в пол, за спину, в пустоту, которую, казалось, теперь видел вместо меня. — Просто уходи, Эмбер. Или как тебя там. Я больше не могу этого видеть. Не могу этого… чувствовать. Это всё было ложью. Всё. Я больше не хочу тебя знать…

«Нет, — кричало что-то внутри. — Не всё! Мои чувства — не ложь! Этот ужас, что я причиняю тебе боль, — не ложь! Моя боль сейчас — самая настоящая правда!»

Но слова застряли в горле, забитые комом слёз и осознанием полного краха. Любое оправдание теперь звучало бы как насмешка. Любое объяснение — как новая уловка. Он вынес приговор. На основании полуправды и ядовитых семян, посеянных Изабеллой. И моя собственная, отчаянная попытка быть хоть немного честной обернулась против меня, сделая вид, будто я просто цинично плюю на самое для него святое.

Я стояла, раздавленная. Ощущая, как под этой тяжестью ломается что-то важное и невосполнимое внутри. Любовь, которая только-только осмелилась распустить первые листья, оказалась вырвана с корнем. Доверие, которое было моим якорем и моим проклятием, было уничтожено. И единственный человек, ради которого я готова была снести всё это, теперь отворачивался, считая меня лгуньей и насмешницей.

Я больше не пыталась что-то сказать. Просто медленно, будто сквозь густую смолу, повернулась и пошла к выходу. Каждый шаг отдавался болью во всём теле. За спиной стояла гробовая тишина. Он не позвал. Не остановил.

Когда моя рука легла на ручку двери, я на миг замерла. Последний шанс. Обернуться. Крикнуть ему правду. Всю правду. О книге. О воскрешении. О том, кто я на самом деле. Но… что это изменит? Он решил, что я лгу. Он А'девиль. Он поверит своей сестре-охотнице, а не ведьме, которая только что «призналась» в том, что она охотница, в минуту опасности. Это лишь окончательно убедит его в моём безумии или коварстве.

Я открыла дверь и вышла. Не оглядываясь. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Он отделил меня от последнего клочка тепла и света в моём личном аду.

Я спустилась по лестнице, не чувствуя под собой ног. Город за стенами подъезда шумел своей обычной жизнью, ничего не подозревая о том, что в нём только что разбилось. Я вышла на улицу, и солнечный свет, такой яркий и беспечный, ударил в глаза, заставив снова хлынуть слёзы.

Он расстался со мной. Не из-за того, что я ведьма. Не из-за того, что я охотница. А из-за того, что он решил, будто я над ним жестоко издеваюсь. И самое ужасное, что я не могла его в этом винить. Со своей колокольни, со стороны, всё выглядело именно так.

Я шла, куда глаза глядят, с раздавленным сердцем и пустотой внутри, которая была страшнее любой боли. Изнанка моего плана, её самая мучительная цена, предстала передо мной во всей своей уродливой полноте: чтобы спасти одних, я должна была потерять других. И вот первая потеря, самая горькая, случилась. Десмонд. Уайлдер. Мой брат. Моя любовь. Он ушёл, унося с собой последний проблеск света, оставив меня одну в кромешной тьме миссии, которая теперь казалась невыносимо тяжёлой и бессмысленной. Но отступать было некуда. Только вперёд. В холод. В одиночество. И в кровь, которая теперь лилась не только ради мести и воскрешения, но и отчасти — из-за разбитого сердца.

***

Прошел месяц. Месяц пустоты, которая звенела в ушах и съедала изнутри. Месяц, когда я механически ела, пила, отвечала на нейтральные сообщения от Айне, и каждую ночь лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как холод от его половины кровати расползается по всему телу.

Боль не утихала. Она кристаллизовалась, превратилась в острый, холодный осколок в груди. Но вместе с ней пришло и осознание: я больше не могу ждать. Каждая ночь, проведенная в бездействии, — это ещё одна ночь, когда Изабелла может вернуться. Или сам Десмонд, придя в ярость от осознания обмана, решит покончить с «ведьмой-убийцей» раз и навсегда. Клан А'девиль не прощает предательства, тем более такого.

Мой тайник с документами, мои собственные заметки, собранные по крупицам за месяцы — всё указывало на одно: ключ к ритуалу Воскрешения, его полная, неизменённая версия, находится в главном архиве Ковенга Теней. В той самой книге, ради которой я и начала этот кровавый счёт.

Мне нужна была эта книга. Сейчас. Пока моё сердце ещё не разорвалось окончательно, пока я ещё могу заставить ноги двигаться, а руки — держать клинок. Пока горе не превратилось в парализующий ступор.

Я пошла на самый большой риск в своей жизни. Риск, рядом с которым ночные вылазки казались детской игрой в прятки.

Штаб Ковенга Теней находился не в каком-то мрачном замке, а в самом сердце Лачитты — в старинном особняке эпохи Возрождения, перестроенном под бизнес-центр. Ирония была в том, что днём там кипела обычная деловая жизнь: юристы, брокеры, консультанты. Ночью же особняк принадлежал им. Зачарованным коридорам, скрытым комнатам и библиотекам, куда не ступала нога смертного.

Я не могла ждать ночи. Днём магическая защита была тоньше, зато людей — больше. Это была игра в прятки на виду у всех.

Я надела самый невзрачный костюм — серый пиджак, юбку-карандаш, волосы убрала в тугой пучок, нацепила очки с простыми стёклами. Я выглядела как стажёрка или младший аналитик из сотен таких же. В сумке-портфеле лежали не конспекты, а отмычки, зачарованный камень, приглушающий магические следы (украденный у одной из моих жертв), и складной клинок.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно за стенами груди. Каждый шаг по блестящему мраморному полу главного холла отдавался эхом в висках. В воздухе висел сладковатый запах дорогого кофе, ландышей (ароматизатор в кондиционере) и… чего-то ещё. Едва уловимого, липкого. Магии. Она была здесь, под слоем нормальности, как плесень под свежей штукатуркой.

Я знала план. Не по чертежам, а по описаниям, вытянутым из Джарета под видом «любопытства к устройству Ковенга». Архив находился на третьем подземном уровне, за дверью, замаскированной под техническое помещение с системой вентиляции.

Чтобы туда попасть, нужно было пройти два поста: пропускной пункт с охраной на первом этаже (для всех сотрудников) и магический барьер на спуске в подвал, реагирующий на аурную метку члена Ковенга.

Первый пост я миновала, проскользнув в толпе курьеров, доставляющих ланч. Охранник, скучающий мужчина лет пятидесяти, лениво кивнул на мою самодельную бейджик с размытой фотографией, даже не всмотревшись.

Спуск в подвал был через неприметную дверь у лифтов, отмеченную табличкой «Персонал. Посторонним вход воспрещён». Тут было тише. Гул систем кондиционирования, запах пыли и металла. И холод. Не физический, а магический — ползучий, неприятный мурашками по коже.

Перед стальной дверью, ведущей в нижние уровни, в воздухе мерцала почти невидимая пелена — сиреневатое марево, в котором плавали древние руны. Барьер. Он не остановит физически, но подаст сигнал тревоги и, возможно, ударит разрядом энергии, если почувствует чужую, незарегистрированную ауру.

Я замерла в тени, прислушиваясь. Шагов не было. Достала из портфеля камень — гладкий, тёмный, тёплый на ощупь. Он должен был, по идее, на короткое время «замаскировать» меня под нейтральный фон, как хамелеон. Но гарантий не было. Это мог быть просто красивый булыжник, который ведьма носила как талисман.

«Действуй, Нестер. Или сдавайся сейчас», — прошипел внутренний голос, голос матери, отца, всех призраков, что стояли за моей спиной.

Я сжала камень в ладони, почувствовала, как от него идёт лёгкая вибрация, и сделала шаг вперёд, прямо через мерцающую пелену.

Ощущение было странным — будто прошла сквозь холодный, плотный туман. Кожа заныла, в ушах зазвенело. Руны на миг вспыхнули ярче, замерцали… и успокоились. Тревоги не прозвучало. Камень работал. Слава всем тёмным богам, которых я ненавидела.

Я глубоко, но бесшумно выдохнула и толкнула тяжёлую дверь. Она открылась беззвучно, на хорошо смазанных петлях (ещё одно наблюдение — маги трепетно относились к своему комфорту и тишине).

За дверью начиналась другая реальность. Широкий коридор, стены которого были не из бетона, а из тёмного, отполированного до зеркального блеска камня, испещрённого серебряными инкрустациями — теми же рунами, что и в барьере. Свет исходил от самих стен — приглушённый, холодный, голубоватый. Воздух был сухим и пахнул старым пергаментом, сушёными травами и озоном, как после грозы. Магия здесь витала плотно, почти осязаемо. Давила на виски.

Я знала дорогу. Прямо, затем налево, мимо хранилищ с артефактами (двери из чёрного дерева с железными скобами), потом ещё один поворот. И вот она — дверь в архив. Она была массивной, из тёмного дуба, с огромным сложным замком и… без видимой дверной ручки. Только ровная, гладкая поверхность на уровне ладони.

Замок был не только механическим. Прикосновение без ключа-артефакта или без правильного магического жеста должно было запустить ловушку. У меня не было ни того, ни другого. Но были навыки, выученные у лучшего вора-не магика, которого знал Джарет. И кусок зачарованного металла, который, по его словам, мог «обмануть» простые защитные чары, приняв форму нужного ключа на несколько секунд.

Я вынула отмычки и тонкую пластину холодного синего металла. Руки дрожали. Каждая секунда здесь была на вес золота. Кто-то мог спуститься в любой момент. Охранный обход. Или просто ведьма, которой понадобился какой-нибудь древний фолиант.

Я вставила пластину в замочную скважину, сосредоточившись на образе «ключа архивариуса», который мы с Джаретом изучали частично с помощью Эммы. Той самой ведьмы, что и рассказала мне про ритуал воскрешения. Металл в моих пальцах затеплел, стал мягким, словно глина. Я почувствовала, как он перетекает, подстраиваясь под механизм. В ушах стоял собственный громкий стук сердца.

Щёлк.

Слабый, едва слышный. Но он был. Я осторожно надавила на дверь. Она подалась внутрь бесшумно.

Архив был огромным. Высокие стеллажи из чёрного дерева уходили в полумрак под потолком. Они были заставлены фолиантами в кожаных переплётах, свитками в футлярах, шкатулками, испещрёнными рунами. В воздухе висела тишина, особенная, благоговейная — тишина хранилища знаний, каждая страница которого была пропитана силой. И тьмой.

Меня охватил почти мистический ужас. Я стояла в сердце вражеской цитадели, окружённая тысячами лет их коварной мудрости. Казалось, сами фолианты следят за мной, а тени между стеллажами вот-вот оживут.

Но времени на страх не было. Я двинулась вглубь, сверяясь с мысленной картой. «Основной корпус, секция ритуалов трансмутации и некромантии, дальний ряд, верхняя полка…»

Пол был устлан толстым ковром, заглушавшим шаги. Свет здесь был ещё тусклее — лишь несколько светящихся сфер, парящих под потолком, бросали жёлтые пятна на корешки книг.

И вот он. Ряд, который я искала. И на самой верхней полке, отдельно от других, в роскошном переплёте из тёмно-бордовой кожи, с застёжками из тусклого серебра в виде сплетённых змей, пожирающих собственные хвосты.

Книга. «Каналы Неназываемых Путей». Та самая.

Достать её было непросто. Полка высокая. Я нашла небольшую стремянку, приставленную в конце прохода, и осторожно придвинула её. Каждый скрип казался мне оглушительным. Взобравшись, я протянула руку.

В момент, когда пальцы коснулись холодной кожи переплёта, по мне пробежала судорога. Не боль, а что-то вроде разряда статики, смешанного с ледяным прикосновением. Книга была живой. И недоброй. Она словно оценивала меня, эту вошедшую в святилище воровку.

Я сжала зубы и стянула её с полки. Она была удивительно тяжёлой для своих размеров, будто сделана не из пергамента, а из свинца. Затем я сфотографировала все заклинания, заговоры, что были в этой книге. Унести ее с собой было слишком рискованно. Для ведьм — эта книга святая, а потому, они сразу могут заметить ее пропажу.

Теперь нужно было уходить. Быстро. Но не бежать. Спокойно, как ни в чём не бывало.

Я поставила стремянку на место, окинула взглядом полку — книга лежала не идеально ровно, оставался заметный промежуток. Надежды не было.

Я вышла из архива, закрыла дверь, услышав тихий щелчок замка. Потом — обратный путь по мерцающему коридору. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Казалось, что сейчас из-за угла появится страж, или барьер на выходе сработает, или камень внезапно исчерпает свой ресурс.

Барьер я прошла с тем же леденящим душу напряжением. Руны снова вспыхнули, замерцали тревожнее… но снова смолкли. Камень в моём кармане был теперь горячим, почти обжигающим.

Дальше — подъём, дверь в обычный подвал, толпа людей у лифтов… Я смешалась с ней, опустив голову, сжимая портфель с бесценной, страшной ношей у живота.

— стой! — вдруг окликнул меня голос сзади. — кто ты такая? — обернувшись я увидела девушку. Она была облачена в желто-черное платье, а на лице были различные ведьмовские символы. — и что ты здесь делаешь? — вновь спросила она.

— я… — нужно было срочно, что-то придумать. — я ведьма! — выдала я первое, и самое основное, что пришло в голову. — моя подруга… она тоже ведьма. Она пропала без вести! — девушка округлила глаза, и прищурилась. Кажется мой план работает! — я ищу ее уже пару месяцев. Она… не выходит на связь. После нашей последней встречи, я увидела как кто-то подбежал к ней. А затем она испарилась!

— как так?! Такого не может быть! Ты видела, кто это был?

— это было существо. Но я не смогла его рассмотреть. Оно было с щупальцами и меняло цвет. А еще у него вроде бы были крылья! — снова и снова я говорила все, что приходит в голову лишь бы отвлечь ведьму. — я хотела попросить вас о помощи. Вот и пришла.

— это все очень странно. Все что ты сказала, не подходит под описание всей нечести которую я знаю. А знаю я немало. Живу на этом грешном свете вот уже 231 год. Но я постараюсь помочь тебе. Как тебя зовут?

— мое имя…— говорить свое имя было слишком рискованно пусть даже и выдуманное. — мое имя Агнес. А как ваше имя?

— мое имя Кларисса. Я верховная ведьма стихии земля. — представилась она и мое сердце упало в пятки…

— Кларисса Сеффел?!

— да, дитя. Слышала обо мне? — «конечно слышала! Ты та самая тварь, одиннадцатая тварь, что была замешанная в убийстве моих родителей!» хотелось закричать мне, но я воздержалась.

— слышала. Я пойду. Спасибо за помощь. — я развернулась и буквально побежала к выходу. еще пара секунд и я бы точно убила ее!

— если у тебя, что-то случится, мы всегда поможем! — прокричала она мне в след, но я уже была далеко.

***

Когда я вышла на улицу, в слепящий дневной свет, меня чуть не вырвало от нервного истощения и сдавливающего грудь страха. Но я сдержалась. Сделала глубокий вдох, пахнущий бензином и городской пылью, — самым прекрасным запахом свободы и жизни.

У меня были заклинание. Ключ. Тот самый, ради которого я убивала, лгала и потеряла всё, что мне было дорого.

Я не чувствовала триумфа. Только ледяную пустоту и тяжёлую, давящую тяжесть в руках. Дорога домой — в пустую квартиру, где больше не ждало ничье тепло, — казалась самой долгой в моей жизни. Но идти по ней нужно было. Потому что останавливаться было нельзя. Теперь, когда все, что нужно было у меня, точка невозврата была окончательно пройдена. Оставалось только читать, готовиться… и молиться, чтобы у меня хватило сил заплатить последнюю, самую страшную цену. Нужно было убить одиннадцатую ведьму. Клариссу Сеффел — верховницу земли.

Глава 30. Нестер (Эмбер), Изабелла.

Глава 30. Нестер (Эмбер), Изабелла.

Нестер.

Время. Его мне всегда не хватало. Чтобы уничтожить Клариссу, потребуется чуть больше, чем я рассчитывала. Открытая охота моего же клана на меня в эти планы категорически не вписывалась. Это был хаос, которого я допустить не могла.

Изабеллу и остальных нужно было остановить. Любой ценой.

Именно поэтому я сейчас шла по знакомой до боли тропе, ведущей в наш лес. На самой окраине, где мир людей окончательно сдавался дикой чаще, я остановилась. Дрожащими от нервного напряжения пальцами достала из кармана флакон с мициллярной водой. Прохладная жидкость стекала по коже, смывая консилер, обнажая шрамы – карту моих последних лет. Потом – линзы. Мир, привычно резкий и яркий, смягчился, наполнился оттенками серого, а в центр его вернулся мой собственный, охотничий взгляд – кроваво-красный. Я стянула парик, и тяжёлая волна рыжих волос упала на плечи. Воздух, пахнущий хвоей и влажной землёй, ворвался в лёгкие.

Такой меня видела сестра. Почему же не узнала? Без этих шрамов я прожила девять лет её жизни. Должна была запомнить. Горькая мысль кольнула сердце: может, она просто слишком старалась забыть – родителей, то время, боль… И меня в том числе, с ещё чистым, неисписанным болью лицом.

Глубокий вдох. Выдох. И я шагнула на территорию клана.

Сегодня у Ковенга собрание – лес должен быть пуст. Эта мысль давала призрачное, хрупкое ощущение безопасности. Я вошла во двор, и удача, казалось, улыбнулась мне: все были здесь. Изабелла, Райн, Кайн, Кайла и Лейсан.

Первой заметила Лейсан. Её глаза округлились, а затем лицо озарилось ослепительной, чистой радостью. — Несс! Её крик, звонкий и беззаботный, пронзил тишину. В следующее мгновение она уже мчалась ко мне, и взгляды всего клана устремились в мою сторону. На миг сердце ёкнуло – не от страха, а от щемящей, почти болезненной нежности. Потом меня накрыла волна.

— Господи, как же я рада тебя видеть! — Мелодичный голос Беллы прозвучал прямо у уха, прежде чем её объятия сжали меня так, что на мгновение перехватило дыхание. За ней – братья. Крепкие, молчаливые, но в их хватке читалось то же облегчение, та же тревога. Потом младшие – Кайла и Лейси, их прикосновения были легче, но не менее искренними.

В воздухе витал немой вопрос. — Как ты тут… Ты что, уже вернулась? — осторожно спросил Райн. — Навсегда? — в голосе Кайна прозвучала надежда, которую мне так больно было обрывать.

— Нет, мои дорогие, — мой собственный голос прозвучал тихо, но чётко. — Заклинания уже у меня. Но нужна ещё одна ведьма. Айседора… наша двоюродная сестра. Вы, наверное, видели её всего пару раз, будучи совсем маленькими. Она оказалась одной из ведьм. Я почувствовала в ней ауру и все объяснила ей. Бедная девушка даже не знала, что ее мать была ведьмой. Не предполагала, что может быть одной из них. Она согласилась помочь и выяснила главное: для обряда нужна не только кровь пятисот ведьм, но и кровь всех, кто… убивал. Одиннадцатая ведьма — Верховная. С ней придётся повозиться дольше.

Я сделала паузу, собираясь с духом. Сердце колотилось где-то в горле. Теперь — главное. — Изабелла, я слышала, ты открыла охоту на одну ведьму? — слова вышли осторожными, будто я ступала по тонкому льду.

— Да, сестрёнка, — в её глазах вспыхнул холодный, решительный огонь, от которого похолодело внутри. — Эта тварь — девушка, или уже бывшая девушка, Уайлдера. Нашего брата. Сына Джарета. Он ушёл на задание и влюбился там в ведьму. Думаю, она его просто приворожила. А ещё… я чую на её руках кровь. Много крови. Не волнуйся, я справлюсь. Я убью её.

«Приворожила. Кровь. Убью.» Каждое слово било по нервам, как молот. — Милая моя… прошу, не делай этого, — в моём голосе прозвучала такая неподдельная мольба, что все взгляды снова уставились на меня в недоумении. — Малышка, во-первых, это смертельно опасно. А во-вторых… эта ведьма… — Я собиралась было сказать правду, выложить всё, но в тот же миг кожу остро закололо знакомым, чужим присутствием. Ведьмовская аура, чужая, едкая, пробилась сквозь лесную гармонию. Из-за ствола старого дуба мелькнул силуэт. Шпионка из низших кругов.

Мысль пронеслась со скоростью молнии: Всё пропало. Меня подставили. Адреналин ударил в виски. Инстинкт опередил разум. — Она очень опасна! — почти выкрикнула я, и в тот же миг моя рука метнула скрытый клинок с выверенной за годы тренировок силой и траекторией. Лезвие с глухим стуком вонзилось в дерево рядом с тем местом, где мелькнула тень. Предупреждение.

Я повернулась к сестре, схватив её за руки. В моих глазах, наверное, читался настоящий ужас. — Прошу тебя, пообещай мне. Поклянись, что не тронешь её. Пока я не вернусь. Поклянись.

Изабелла смотрела на меня, в её взгляде боролись обида, недоумение и довериние ко мне, старшей сестре, которое ещё не было сломлено годами разлуки. Она медленно, будто сквозь силу, кивнула. — Хорошо, Несса. Я не трону её. Пока.

Облегчение, острое и головокружительное, чуть не заставило мои колени подкоситься. Я притянула её к себе в крепкое, благодарное объятие, и скоро мы все снова оказались в общем круге – хрупком, тёплом, ненадолго.

— Нестер? Я обернулась. На пороге дома стоял Джарет. Его лицо, обычно непроницаемое, смягчилось. Я улыбнулась, и это уже была не наигранная, а настоящая, чуть усталая улыбка. — Джарет. Я достала заклинания. Я вынула из сумки тяжёлый, потрёпанный фолиант и протянула ему. Его пальцы бережно сомкнулись на переплёте. — Мне осталось только найти ещё одну ведьму. Думаю, через пару недель… буду дома, — сказала я, и в голосе прозвучала та самая надежда, которую я только что отрицала.

— Это прекрасные новости, — его улыбка была мне лучшей наградой.

— Ладно, мне пора, — я отступила на шаг, снова чувствуя, как груз ответственности и опасности ложится на плечи. — Собрание Ковенга скоро закончится. Я должна быть дома раньше, чтобы не вызвать подозрений.

Я сделала последний, жадно-прощальный взгляд на их лица – на светящиеся глаза Лейсан, озабоченный взгляд Райна, решительный подбородок Изабеллы. Запомнить. Сохранить. Это давало силы.

И тогда я растворилась в лесной тени, снова став не Несс из клана, а ведьмой с шрамами на лице и тайной в сердце, для которой каждая секунда, проведённая с родными, была и подарком, и невыносимым риском.

Изабелла.

Я наблюдала, как её силуэт растворился между деревьями, и долго не могла оторвать взгляд от того места, где она только что стояла. В груди будто вырос тяжёлый, тёплый камень – смесь облегчения, что видела её живой, и острой, ревнивой тревоги.

Нестер. Моя Несса. Она вернулась, пусть и ненадолго. Прикосновение её рук, её запах – смесь полевых трав и чего-то холодного, металлического, нового – всё ещё витал в воздухе. Когда она обняла меня, мир на мгновение снова стал целым, как в детстве, до всех этих смертей, разлук и шрамов.

Но потом она попросила это. Не трогать ту ведьму.

Её глаза, эти прекрасные, пугающие красные глаза, были полны такого страха… не за себя, а за меня. Это я прочитала в её взгляде. И это ранило сильнее любого клинка. Она всё ещё видит во мне ту маленькую Беллу, которую нужно прятать за спиной, которую нужно защищать от мира и от неё самой.

Она сказала: «Она очень опасна». И кинула тот клинок с молниеносной, смертоносной точностью, от которой у меня похолодела кровь. Моя сестра, которая изучала физику и оружие в тишине библиотек, теперь метала лезвия с взглядом опытного убийцы. Что они с тобой сделали там? Что ты пережила?

Я поклялась. Поклялась кровью наших родителей, потому что не могла отказать ей в этом. Не могла видеть, как в её глазах – глазах моей скалы, моего самого сильного человека – мелькает настоящая, животная паника.

Но когда она ушла, камень в груди начал обрастать ледяными щепками. Она переживает. Она измотана этой вечной охотой, этой книгой, этой Верховной Ведьмой. Она видит опасности там, где мне по силам с ними справиться. Она забыла, что я выросла. Не просто повзрослела – я стала охотницей.

Я не ребёнок, которого нужно укрывать.

Я прошла к оружейной, мои шаги отдавались твёрдым, решительным стуком по каменному полу. Пальцы сами нашли рукоять моего клинка – продолжение моей руки, моего гнева, моей воли.

Ты боишься за меня, сестра? – думала я, проверяя остроту лезвия. Оно ловило солнечный зайчик и бросало его на стену, как молнию. – Тогда я докажу тебе, что твои страхи напрасны.

Эта ведьма… тварь, что обманула Уайлдера, нашла к нему путь. На её руках кровь, я чувствовала это смрадное пятно на её ауре даже на расстоянии. Она угроза нашему клану. Она смела прикоснуться к нашему. И пока Несс занята своей великой миссией, кто-то должен охранять наш тыл. Кто-то, кому она доверяет.

Я заставлю её гордиться мной.

Не убью – нет, я дала слово. Но я найду её. Выслежу. Поймаю. И я покажу Несс, когда она вернётся: вот трофей, вот опасность, которую я обезвредила. И мы с ней, две сестры, решим, что с ней делать.

Может, тогда она перестанет смотреть на меня как на хрупкую фарфоровую куклу. Может, тогда она увидит во мне не просто младшую сестрёнку, а союзницу. Партнёршу.

Я вышла во двор, туда, где ещё пахло её присутствием. Взглянула на лес — тёмный, безмолвный, полный тайн, которые она унесла с собой.

«Я не подведу тебя, Несс, — прошептала я в пустоту, сжимая рукоять клинка так, что костяшки побелели. — Но я и не останусь в тени. Я докажу, что достойна стоять рядом с тобой. Даже если для этого мне придётся войти в самое логово змеи, которую ты так боишься».

И с этой мыслью, сладкой и отравленной одновременно, я начала готовиться к своей охоте. Охоте, которая должна была всё изменить.

Глава 31. Десмонд (Уайлдер). Пару дней спустя.

Глава 31. Десмонд (Уайлдер). Пару дней спустя.

Я проснулся от тишины.

Не от звука, а именно от её отсутствия. Последние недели я привык к другому утру — к лёгкому шороху за стеной, к запаху кофе, который она варила всегда некрепким, к её тихим шагам по ламинату. К жизни. Сейчас же квартира была мертва. Давила своей пустотой.

Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как в груди шевелится знакомое, гадкое чувство. Оно было похоже на похмелье, но гораздо хуже. Это было похмелье от доверия. От той дурацкой, ослепляющей веры, что заставила меня забыть, кто я. Кто она.

Изабелла… её слова до сих пор звенели в ушах, острые и неоспоримые. «Убийца». «Тёмная аура». «Руки в крови». И моя собственная, идиотская попытка защитить призрак: «Она не такая».

А потом этот взгляд. Этот её взгляд в прихожей, полный слёз и такой немой, вселенской боли, что у меня внутри всё перевернулось. В нём не было лжи. Было что-то другое. Что-то настоящее и страшное. Но я был слишком ослеплён яростью, слишком оглушён «правдой», которую мне вбивали в голову с детства. Охотник и ведьма. Добро и зло. Чёрное и белое.

Она сказала: «Я охотница». И это прозвучало так нелепо, такая отчаянная, плохо сочинённая на ходу ложь, что я просто… взорвался. Решил, что она надо мной издевается. Над самой моей сутью. И выгнал её. Сказал «уходи» и отвернулся.

И вот уже несколько недель эта фраза висит на мне, как проклятие. «Уходи». Самый большой идиот в мире.

С трудом оторвав себя от матраса, я потянулся за штанами и вышел в коридор. Первым делом — взгляд на крючок у двери. Пусто. Сердцу, предательскому органу, стало чуть холоднее. Значит, не вернулась. Или не ночевала.

Я шёл на кухню, готовый к пустоте, к немым укором стоящей на месте чашке, к полной тишине.

И замер в дверях.

Она сидела за столом.

Спиной ко мне, сгорбившись, будто ей было холодно. Руки обхватывали кружку, но она не пила. Просто смотрела в чёрную, остывшую поверхность. Волосы, обычно такие ухоженные, были собраны в небрежный хвост, из которого выбивались пряди. На ней был мой старый, растянутый свитер. Тот самый, серый. Я думал, он потерялся.

Она не обернулась. Не пошевелилась. Словно не слышала меня. Но я знал — слышала. Просто не было сил. Не было… права.

Воздух на кухне был густым, наполненным всем несказанным, всей этой чудовищной паутиной лжи, боли и недопонимания, что мы сплели за эти месяцы.

Я сделал шаг. Потом ещё один. Скрипнула половица.

Она вздрогнула. Едва заметно, но её плечи напряглись под толстой тканью моего свитера.

Я остановился в метре от стола, не зная, что сказать. «Прости» казалось слишком маленьким, ничтожным словом. «Вернись» — слишком эгоистичным. «Я знаю» — а что, собственно, я знал? Ничего. Только подозрения и обрывки чужих правд.

— Кофе остыл, — наконец произнёс я. Голос прозвучал хрипло, непривычно.

Она медленно подняла на меня глаза. Боже, эти глаза… Они были опухшими от слёз, с тёмными кругами под ними. В них не было ни злобы, ни упрёка. Только усталость. Такая глубокая, бездонная усталость, что мне захотелось сесть рядом и просто… молчать. Молчать очень долго.

— Я не стала делать новый, — её голос был тихим, почти шёпотом. — Не знала… нужен ли тебе.

В этом простом предложении была целая вселенная. «Не знала, имею ли я ещё право что-то для тебя делать. Не знала, осталось ли мне здесь место».

— Мне нужен, — сказал я грубее, чем планировал. Потому что иначе голос бы дрогнул. Потом добавил, уже тише: — Всегда нужен.

Она опустила взгляд обратно в кружку. Пальцы сжали её чуть сильнее.

— Десмонд… — она начала и замолчала, словно подбирая слова из осколков. — То, что я сказала тогда… это не было ложью. Не в том смысле, в котором ты подумал.

Я пододвинул стул и сел напротив. Стол между нами казался целой пропастью.

— Тогда объясни, — попросил я. Не требовал. Просил. — Объясни, какой смысл. Потому что я… я больше ничего не понимаю. Я только знаю, что выгнал тебя. И что эти недели были самым большим идиотизмом в моей жизни.

Слёзы снова навернулись ей на глаза. Она быстро моргнула, сгоняя их.

— Я не светлая ведьма, — выдохнула она. — И не просто тёмная. Я… я охочусь на них. На ведьм. Давно. У меня есть причины. Очень личные причины. И эта охота… она не для силы. Не для забав. Она ведёт меня к одной цели. Заклинания, которая у меня теперь есть, — она нервно провела рукой по лицу, — это часть этой цели.

Она говорила обрывисто, с паузами, будто каждое слово давалось ей с болью. Но это была не ложь. Я чувствовал это кожей. Это была урезанная, страшная правда.

— Изабелла… она не совсем ошиблась, — продолжила Эмбер, и её голос дрогнул на имени моей сестры. — Мои руки… они не чисты. В этом она права.

Я смотрел на её руки, обхватывающие кружку. Худые, с тонкими пальцами. Те самые руки, что так бережно перевязывали мне раны. Теперь я знал, что они могли держать и клинок. И знал, что это знание должно было бы вызвать во мне ужас, отвращение. Но вызывало лишь острую, режущую боль. За неё. За ту цену, которую она платила.

— Почему не сказала мне? — спросил я. Не с упрёком. С настоящим недоумением.

Она горько усмехнулась, и это выражение лица было настолько чужим, не «Эмбер», что сердце сжалось.

— Сказать что? «Привет, я полуведьма и охотник, которая убивает других ведьм, а ещё я в тебя влюблена, и вообще, у меня миссия, ради которой я готова на всё»? — она покачала головой. — Ты бы поверил? Ты бы не выгнал меня ещё раньше? Ты — Уайлдер А'девиль. Охотник до мозга костей. Довериться тебе… это был самый большой риск в моей жизни. И я его не потянула.

«Ты — Уайлдер А'девиль». От того, как она произнесла моё настоящее имя, не как оскорбление, а как констатацию тяжёлого факта, стало не по себе.

— Я не хочу быть им, — сорвалось у меня. — Не здесь. Не с тобой. Здесь я просто Десмонд. Человек, который… — я запнулся, но на этот раз решил договорить, — который любит тебя. Всю. Даже ту часть, что носит клинок и охотится по ночам. Особенно её. Потому что это и есть ты настоящая. А я полюбил какой-то придуманный мной же светлый образ.

Слёзы наконец потекли по её щекам беззвучно, быстрыми блестящими дорожками.

— Это ужасная идея, — прошептала она. — Любить меня. Я разрушу тебя. Я уже почти разрушила.

— Давай разрушимся вместе, — я протянул руку через стол. Не для того, чтобы коснуться её. Просто положил ладонь вверх, рядом с её кружкой. Предложение. Выбор. — Потому что без тебя я уже разваливаюсь. И эти недели доказали, что я скорее готов принять твою тьму, чем жить в пустоте без тебя.

Она долго смотрела на мою руку. Потом медленно, будто боясь спугнуть, положила свою поверх. Её пальцы были холодными. Я накрыл их своей второй ладонью, согревая.

— Я всё ещё должна закончить то, что начала, — сказала она, не отводя взгляда от наших сплетённых рук. — Осталась последняя ведьма. Верховная. И это будет… очень опасно. Для меня. И для любого, кто будет рядом.

— Тогда я буду рядом, — сказал я просто. — Не как охотник А'девиль. Как твоё правое плечо. Как человек, который любит тебя и хочет, чтобы ты вернулась живой. Со своей книгой, со своей местью, со всем своим багажом. Просто вернулась.

Она сжала мои пальцы, и в её глазах, сквозь слёзы, появилась слабая, дрожащая искра. Не надежды. Слишком рано для надежды. Но… принятия. Принятия этого безумия, этой неправильности, этого шанса, который мы оба решили дать друг другу вопреки всему.

— Это ужасная идея, — повторила она, но в её голосе уже не было отчаяния. Была усталая решимость.

— Самые лучшие идеи — всегда ужасные, — я осторожно потянул её руку к себе, и она, после мгновения нерешительности, встала и обошла стол. Я притянул её к себе, обнял, уткнувшись лицом в этот мой старый свитер на ней. Она пахла дождём, прохладным утром и чем-то неуловимо своим, родным. — Добро пожаловать домой, Эмбер. Или… как тебя там на самом деле.

Она рассмеялась сквозь слёзы, коротко, сдавленно, и прижалась ко мне крепче.

— Пока что — Эмбер. Для тебя. Только для тебя.

И в этот момент, в нашей разрушающейся, лживой, неправильной вселенной, этого было достаточно. Быть просто «для тебя». Это было начало. Страшное, шаткое, но начало.

Я почувствовал, как её тело в моих объятиях наконец сдаётся. Не плачет, нет. Оно будто выдыхает. Та долгая, леденящая дрожь, что держала её сжатой пружиной, медленно уходит, сменяясь другим трепетом — глубоким, идущим от самого сердца. Я отстранился совсем чуть-чуть, чтобы увидеть её лицо.

Боже. Слёзы высохли, но оставили блестящие тропинки на её коже. Глаза… В них больше не было той стальной стены. Была трещина. Глубокая, болезненная, и сквозь неё светилось всё, что она так отчаянно прятала. Весь этот ужас, вся боль, всё одиночество.

Я не стал ничего говорить. Что можно сказать после всего этого? Слова казались жалкими, дешёвыми монетами, которыми не расплатиться за такую боль. Вместо этого я, медленно, боясь спугнуть этот хрупкий миг, наклонился и прикоснулся губами к её лбу. Просто прижался. Закрыл глаза. Вдыхал её запах — дождь, утро и что-то неуловимо родное, пробивающееся сквозь грубую шерсть моего свитера.

Потом мои губы сами собой, будто ведомые какой-то тихой силой, сползли к её виску. Кожа там была тончайшей, почти прозрачной, и под ней я почувствовал слабый, учащённый пульс. Она вздохнула, и её дыхание споткнулось.

Я оторвался, чтобы встретиться с её взглядом. В её глазах был целый океан: вопрос, страх, усталость… и тихое, едва мерцающее разрешение.

Больше я не думал. Просто наклонился и нашёл её губы.

Первый поцелуй был не поцелуем даже. Скорее, вопросом. Прикосновением. Проверкой — себе и ей. Её губы были прохладными, мягкими, чуть солоноватыми от слёз. Она замерла, и у меня внутри всё сжалось от страха. Я ошибся. Слишком рано. Слишком…

Но потом её пальцы вцепились мне в спину, сжали материал футболки так, что когти почти впились в кожу. И она потянула меня к себе. Нежно, но без возможности отступить.

И поцелуй изменился. Он стал глубже. Отчаяннее. Это не было страстью в привычном смысле. Это было признание. Мы просили прощения этим поцелуем. Принимали друг друга — всего, со всей грязью, кровью и ложью. Мы пытались найти друг в друге опору в этом рушащемся мире, который сами же и разрушили.

Когда мы наконец разъединились, в комнате стояла тишина, густая и звонкая. Мы дышали в унисон, тяжело, неровно. Я упёрся лбом в её лоб, не в силах отпустить.

— Я скоро вернусь, — её шёпот был хриплым, сорванным. — Мне нужно… просто пройтись. Купить хоть что-то для завтрака. Очистить голову.

«Не уходи», — закричало во мне всё. Но я только кивнул, всё ещё держа её руки в своих.

— Хорошо, — выдавил я. — Только вернись.

— Обещаю, — сказала она. И это прозвучало не как бытовое «ладно», а как клятва. Новая клятва, поверх всех старых, сломанных.

Я отпустил её. Она выскользнула из-за стола, не глядя на меня, натянула на свитер лёгкую куртку и вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Я остался сидеть за столом, касаясь пальцами своих губ. На них всё ещё было её ощущение. И запах её в комнате. Я ждал.

***

Час. Другой. Кофе в моей кружке остыл окончательно, превратившись в чёрную горечь.

Тревога, поначалу лёгкая, как мушка за оконным стеклом, начала расти. Переросла в холодный, липкий ком в желудке. Она просто задержалась. Выбирала сыр. Задумалась.

Но что-то было не так. Слишком тихо. Слишком долго.

Изабелла. Её слова, её ненависть. Охотники. Клан. Мысли неслись, сбиваясь в панический вихрь. Если они что-то узнали… Если выследили её… Если я отпустил её прямо в лапы…

Я больше не мог сидеть. Рванулся с места, схватил ключи и телефон. Ни звонков, ни сообщений. Мёртвая тишина.

Моим первым и единственным порывом было метаться по городу, искать её. Но разум, холодный и чёткий, прорезал панику. Если её взяли охотники, то где будет центр паутины? Где будут решать её судьбу?

Там. В логове. Там, где я родился и вырос. Там, где меня знали как Уайлдера А'девиль.

Я сел в машину. Руки на руле дрожали, но я заставил их сжаться. Сердце колотилось, выбивая один и тот же ритм: «Опаздываю. Опаздываю. Опаздываю».

Дорога к клану слилась в размытое полотно. Я не думал о том, что скажу, как буду себя вести. Во мне горело только одно — найти её.

Я влетел во двор клана, главой которого являлась моя сестра, почти не сбавляя скорости.

Во дворе царила тревожная тишина. Не покой, а именно замершая, готовая взорваться тишина. Я прошёл в главный зал — огромное помещение с тёмными деревянными панелями и охотничьими трофеями на стенах.

И замер.

Она была здесь.

Эмбер стояла в центре двора. Не связанная. Не раненая. Она стояла прямо, откинув плечи, подняв подбородок. Но её лицо было белее мрамора, а глаза, широко раскрытые, метались между лицами, окружившими её полукругом.

Мои двоюродные братья. Сёстры. Изабелла во главе, с лицом, искажённым торжествующей ненавистью. В руках у них было оружие. У Изабеллы пистолет. У Кайна с Райном по клинку. Десятилетняя Кайла неумело держала в руке саблю. Лейсан, самой младшей не было. Весь воздух во дворе их клана был пропитан их силой, их осуждением, их готовностью к расправе.

Глава 32. Нестер (Эмбер), Десмонд (Уайлдер).

Глава 32. Нестер (Эмбер), Десмонд (Уайлдер).

Нестер (Эмбер).

Я очнулась во дворе собственного клана. Воздух, пропитанный запахом дождя и яблонь из нашего сада — тот самый, что всегда означал дом. Теперь он висел в горле горьким комом предательства. Память отдавалась тупой болью в виске: несколько шагов от подъезда, сокрушительный удар, грубая ткань мешка на лице… и беспросветная тьма.

Изабелла… Сестра… почему же ты меня не послушалась?...

— Изабелла, опомнись! — Голос Кайна дрожал, в нём боролись страх и ярость. — Ты же клялась сестре! Ты давала слово Нестер!

— Слово? — Изабелла фыркнула, и этот звук прозвучал как пощечина. — Она сама научила меня: семью защищают любой ценой. Она так боится за нас, что не спит ночами! Я вижу её страх каждый день. Я докажу, что мы не жертвы. Что нам не нужно дрожать перед этими тварями!

Я медленно открыла глаза. Свет резал сетчатку, но острее была боль, разрывающая грудь. Она стояла там. Моя девочка. Моя Белла. С тем же упрямым подбородком, что был у неё в пять лет, когда она отказывалась есть кашу. Но в её глазах горел чужой, фанатичный огонь. Как она могла? Как она могла так предать меня?

— О, смотри-ка, ведьма очнулась, — её голос был сладок, как сироп, и ядовит, как цианид. В нём не осталось ничего от той сестры, которой я пела колыбельные, когда ей снились кошмары.

Я поднялась, чувствуя, как подкашиваются ноги. Не от травмы. От осознания, что почва уходит из-под ног в самом буквальном смысле.

— Что… — Я сглотнула ком в горле, пытаясь протолкнуть слова сквозь хрипоту. — Что здесь происходит? — Искренний, детский вопрос. Я действительно не понимала. Границы реальности расползлись. — Сколько времени я была без сознания?

— Достаточно, — Кайн не смотрел на меня. Его взгляд был пригвождён к Изабелле, будто он пытался гипнозом вырвать пистолет из её руки. — Чтобы совершить непоправимое, Белла.

— Ты! — Изабелла шагнула вперёд, и тень от яблони легла на её лицо резкой маской. — Ведьма. Которая посмела подойти к нашему брату. Которая смеет дышать одним воздухом с нами. Чего ты от нас хочешь? Говори, пока я не передумала дать тебе шанс! — Её палец белел на спусковом крючке. Чёрный глазок пистолета смотрел прямо в мое сердце. В сердце её сестры.

Мир сузился до этой точки. До её безумного взгляда. До металлического привкуса страха. — Я не… — голос сорвался в шёпот.

Удар.

Не выстрел. Голос. Раскат грома, разорвавший тишину клана.

— ИЗАБЕЛЛА! КЛЯНУСЬ БОГОМ, ЕСЛИ ТЫ СПУСТИШЬ КУРОК, ЭТО БУДЕТ ПОСЛЕДНЕЕ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЕШЬ В ЖИЗНИ!

Десмонд. Он стоял на краю двора, залитый лунным светом, как призрак прошлого, явившийся за расплатой. Его грудь вздымалась от бега, лицо было искажено чистой, нефильтрованной яростью. Как он сюда попал? Что он знает? И как, чёрт возьми, мне остановить этот кошмар, где мой мир рушится на глазах?

Вопросы бились в висках, как пойманные птицы. Но громче всех звучал один, тихий и разбитый: Почему, сестра? Почему для того, чтобы стать сильной в твоих глазах, мне нужно было стать твоим врагом? Обида, едкая и горькая, поднималась к горлу — обида не на удар, а на эту страшную, непроходимую стену непонимания, которую она возвела между нами. Она хотела меня защитить, оттолкнув. Уберечь, предав. И в этом был весь ужас.

Мир замер на острие иглы. Голос Десмонда, прорвавшийся сквозь ночь, казалось, на секунду заморозил саму реальность. Даже Изабелла дернулась, ствол на мгновение дрогнул, отклонившись от моей груди.

И тут из-за спины Десмонда вышла она.

Воздух во дворе сгустился, стал тяжёлым, как сироп. Всё звуки — прерывистое дыхание Кайна, далёкий лай собак, скрип веток — отступили, приглушённые внезапной, звенящей тишиной. Верховная. Она была одета в простое тёмное платье, и казалось, тени сгущались вокруг неё по собственной воле, обтекали её, как верные псы. Её лицо было бледным полотном, на котором глаза горели холодным, безличным пламенем знаний, купленных слишком дорогой ценой. Она смотрела на меня, на Эмбер, с лёгким намёком на любопытство и… защиту.

— Довольно, — её голос был тихим, но он прорезал пространство, как лезвие по шёлку. — Эта игра в предательство зашла слишком далеко. Девушка, — она обратилась к Изабелле, и в её тоне не было ни страха, ни гнева, только спокойная, непререкаемая власть, — опусти оружие. Выстрелом ты не защитишь семью. Только навлечёшь на неё окончательную гибель.

Изабелла заколебалась. Фанатичная уверенность в её глазах дрогнула, столкнувшись с чем-то большим, чем её собственный гнев. Это была Владычица Теней, живая легенда, та, чьё слово для таких, как она, было законом.

— Она… она угрожает нам, — выдохнула Изабелла, но уже без прежней силы. — Нет, — Верховная медленно покачала головой, её взгляд скользнул ко мне. — Она не угроза. Она… потерялась. Как и многие из нас.

И тут она сделала шаг вперёд, встав между стволом Изабеллы и мной. Защищая. Щитом из собственного тела и авторитета. Ирония ситуации обожгла меня изнутри, едкой кислотой. Она, последняя цель, ключ к воскрешению моей настоящей семьи, стояла и защищала моё текущее воплощение от моей же сестры. Чтобы спасти их всех, мне нужно было убить ту, что сейчас пыталась меня спасти.

Боль от этой мысли была острее любого клинка. Но под ней, холодной и неумолимой, текла решимость. Решимость, которую я носила в себе веками.

— Не нужно меня защищать, — прошептала я, и мой голос, голос Эмбер, прозвучал хрупко. Но внутри всё застыло, превратилось в лёд.

Верховная обернулась, и на её лице мелькнуло что-то вроде печального понимания. Как будто она видела не только Эмбер, но и тень той, кто скрывалась внутри. — Все заслуживают защиты, пока не доказано обратное. Мы ведьмы, мы сестры. — тихо сказала она.

И в этот момент я перестала быть Эмбер.

Это было не действие, а превращение. Тень, которую я так тщательно скрывала, выпрямилась, сбросила покровы. Глаза Эмбер, полые от страха, наполнились древней тяжестью — тяжестью бессчётных лун, прожитых жизней, непрожитых смертей. Я видела, как её взгляд — взгляд Верховной — изменился. От защитного любопытства к ошеломлённому узнаванию, а затем к леденящему ужасу.

— Ты… — прошепелявила она, отступая на шаг. Магия вокруг неё вспыхнула инстинктивно, щитом.

Но было уже поздно. Я уже двигалась. Не как жертва, не как испуганная девушка, а как оружие, заточенное для одной цели. В моей руке, будто вынырнув из самой тени, возник кинжал. Тот самый фамильный клинок, что отдал мне отец 5 лет назад, будучи при смерти.

Удар был быстрым, тихим и смертельно точным. Он не встретил сопротивления. Не потому, что она была слаба, а потому, что в её глазах, в последний миг, я увидела не страх смерти, а горькое прозрение. Она поняла, кого пыталась защитить. Поняла масштаб обмана и иронию судьбы.

Она рухнула без звука, как подкошенный цветок. Клинок выпал из моих рук на землю, оставив на месте удара лишь маленькую, почти аккуратную рану и быстро растущее пятно на её платье. Тишина, которая воцарилась, была оглушительной.

— НЕТ! — Это был крик Изабеллы. Но не скорбный. А яростный, обманутый, направленный теперь на меня. Пистолет, который на секунду опустился, снова вздрогнул в её руке. — ТВАРЬ! ТЫ… ТЫ ЕЁ УБИЛА! ОНА ХОТЕЛА ТЕБЯ СПАСТИ! Я ХОТЬ И НЕНАВИЖУ ВЕДЬМ, НО ОНА ЧЕРТ ВОЗЬМИ ПЫТАЛАСЬ СОХРАНИТЬ ТЕБЕ ЖИЗНЬ! БЕСПОЩАДНАЯ, УБИЙЦА!

Её палец рванулся на спуск.

Выстрел грохнул, разрывая ночь.

Боль ударила в глаз, отшвырнув меня назад, на сырую землю. Тёплая волна разлилась под кожей. Но это была ничего не значащая физическая боль. Глупая помеха.

Я закатила глаза, чтобы увидеть небо, усыпанное звёздами, и увидела вместо этого лицо Кайна. Он стоял над Десмондом, который рвался вперёд, истово, со звериным рёвом. Райн держал его сзади, его обычно спокойное лицо было искажено нечеловеческим усилием. Они с Кайном вдвоем сковывали его, не давая броситься ко мне, на верную смерть под пули обезумевшей Изабеллы.

«Держи его», — прочитала я на белом от напряжения лице Кайна. Он смотрел не на меня, а на Десмонда, и в его глазах была не просто физическая сила, а отчаянная решимость сохранить жизнь хотя бы одному из нас в этой мясорубке безумия.

Изабелла медленно шла ко мне, ствол теперь направлен в мой лоб. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с гримасой ненависти. — Всё для семьи, да, ведьма? — её голос срывался на хрип. — Всё для семьи… а теперь умри.

Я лежала на земле, истекая кровью, смотря в лицо сестре, которая больше не видела во мне ничего, кроме монстра. Сердце, которое должно было биться от торжества (цель достигнута, ключ получен), было разорвано в клочья. Чтобы спасти их, мне пришлось стать тем, кого они ненавидят. Чтобы вернуть их, мне пришлось потерять их навсегда в их же глазах.

И сквозь туман боли и отчаяния пробилась одна ясная, ледяная мысль: первый этап завершён. Верховная мертва. Теперь нужно выжить. Выжить, чтобы забрать её силу. Выжить, чтобы пройти через портал, который откроется на месте её смерти с восходом луны.

Но для этого нужно было пережить следующий выстрел. А в глазах Изабеллы не оставалось ничего, что могло бы его остановить.

Десмонд.

Нет. Нет, нет, НЕТ!

Этот крик разрывал меня изнутри, но вырвался наружу лишь хриплым, захлебнувшимся стоном. Мир сузился до одной точки — до хрупкого тела Эмбер, безжизненно распластанного на холодной земле, и до Изабеллы, стоявшей над ней с дымящимся пистолетом в руке. Вкус меди и яда наполнил рот. В ушах — оглушительный, белый шум.

— Отпустите! — Мой голос был чужим, диким, вырванным из самой глотки. Я выкручивал суставы, рвался вперёд, но железные хватки двоюродных братьев сжимали меня, как капкан. — Я ПРИКОНЧУ ЕЁ! КЛЯНУСЬ, Я РАЗОРВУ ЕЁ!

Каждая клетка моего тела горела ненавистью, чистой и первобытной. Отец учил нас: семья — это всё. Защищай свою кровь. Но сейчас в моих жилах текла не кровь, а расплавленный свинец, и единственное, чего они жаждали, — хлынуть прямо в сердце той, что осмелилась отнять у меня… её.

— ТИХО!

Голос отца, обычно такой сдержанный, прорвался сквозь хаос, как удар грома. Он не кричал. Он гремел. В его интонации была такая сталь, что Кайн и Райн разжали пальцы инстинктивно, будто обожглись.

Я не кинулся на Изабеллу. Нет. Я рухнул на колени рядом с Эмбер. Мир вокруг перестал существовать. Остались только её бледное лицо, тёмные ресницы на щеках, алое пятно, расползающееся по груди… и холод. Страшный, проникающий в кости холод, исходящий от её кожи.

— Нет… нет, нет, пожалуйста, — я бормотал, трясущимися пальцами пытаясь найти пульс на её шее. Собственные слёзы капали на её рубашку, смешиваясь с кровью. — Открой глаза. Дыши. Просто дыши, слышишь? Я же просил… я же умолял тебя быть осторожнее…

Я гладил её щёку, впитывая в пальцы эту ледяную неподвижность. Внутри всё разрывалось на части. Это была не просто боль. Это был конец света. Самая твёрдая земля уходила из-под ног, и я падал в бездну, где не было ничего, кроме этого ужасающего, всепоглощающего холода.

И тут я услышал голос отца. Но не громовой, а сдавленный, будто его душили.

— Это… это…

Я поднял взгляд, затуманенный слезами. Я никогда не видел на лице Джарета такого выражения. Не гнева. Не праведного возмущения. А чистого, неприкрытого ужаса. Он смотрел на Эмбер, и его лицо было пепельным.

— Что такое, Джарет? — прозвучал голос Изабеллы. Твёрдый. Даже гордый. Она всё ещё сжимала тот проклятый пистолет, орудие её «подвига».

— Ты… ты это сделала? — спросил отец, и каждое слово давалось ему с нечеловеческим усилием.

— Я, — она выпрямила спину, и в её глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь охотника. — Эта тварь — убийца. Я спасла нас всех.

Отец зажмурился, будто от физической боли. — Эта… «тварь», — он выдохнул слово с таким отвращением, будто это был яд, — её настоящее имя… Нестер А’девиль.

В воздухе повисла гробовая тишина. Даже моё бешеное сердцебиение, казалось, замерло.

— Она твоя старшая сестра, Изабелла.

Слова отца не долетели до меня сразу. Они врезались в сознание с опозданием, как тяжёлый валун, падающий с высоты. Нестер. Старшая сестра. Та, чей портрет в гостиной, та, о которой говорили шёпотом, та, на кого равнялась Белла. Моя Эмбер. Моя весёлая, таинственная, невероятная Эмбер с её грустными глазами и тёплой улыбкой.

Я медленно перевёл взгляд с её мёртвенно-бледного лица на Изабеллу. На её руку, всё ещё сжимающую пистолет. На её лицо, где гордость треснула, как тонкий лёд, и из-под неё стало проступать непонимание, отрицание, а затем — медленное, леденящее душу осознание.

И тогда во мне что-то сломалось окончательно. Боль не утихла. Она превратилась в нечто иное. В ледяную, беззвучную пустоту, в центре которой бушевала лишь одна ясная, чёткая мысль, обращённая уже не к ненавистной кузине, а к миру, к судьбе, к этому жестокому, бессмысленному шутке:

Вы забрали у меня её. Дважды. Сначала как сестру. Теперь — как любовь. И оба раза — руками моей же семьи.

И тишина после слов отца была страшнее любого крика. Она была полна обрушившихся миров, разбитых жизней и тихого, мертвящего шепота пульса в моих ушах, отсчитывавшего последние секунды чего-то, что уже никогда не будет прежним.

Слова отца не долетели. Они вонзились. Каждое — отточенный ледяной клинок, разрывающий ткань реальности.

«Нестер А’девиль».

Звук её настоящего имени ударил по вискам оглушающим гулом. Мозг отказывался. Он яростно цеплялся за знакомое: «Эмбер». За её смех, который согревал холодные ночи. За её взгляд, в котором тонули все мои страхи. За её прикосновения, делавшие меня цельным. Моя Эмбер.

Я смотрел на её лицо. И — О Боже — я узнавал. Мою младшую сестру, главу кланов одного из кланов А’девиль. Сильнейшую охотницу, которую порой побаивался даже я сам. Ту которая бесстрашно вступала в бой, защищая свою семью. Ту которая помогла мне пережить смерть матери. Но они не вытесняли ту, кого я знал. Они накладывались, создавая чудовищную, невозможную картину. Два образа бились в моём сознании, не сливаясь, разрывая меня пополам.

Внутри рухнуло всё — долг, правила, законы рода. Осталась только она. Лежащая на земле. И все чувства, которые я к ней испытывал, не испарились и не превратились во что-то иное. Они взревели с новой, безумной силой.

Я люблю её. Эта мысль пронеслась не как воспоминание, а как кровавая, непреложная истина. Самый центр моего существа. Я люблю её. И она — моя сестра.

От этой мысли не захотелось выть от ужаса или рвать на себе кожу от стыда. От неё захотелось умереть. Потому что стыд и ужас были бы простыми чувствами. А это… это был крах самой основы мира. Любовь не отступила. Она осталась — огромная, живая, пылающая — и наткнулась на стену абсолютного, кровного запрета. И начала сжигать меня изнутри.

Я прижал её ладонь к своей щеке. Она была холодной. Та самая рука, что ласкала мое лицо. Теперь она была мёртвой.

— Эмбер… — вырвался шёпот. Не «Нестер». Никогда «Нестер». Для меня она навсегда останется Эмбер. Девушкой, которую я выбрал. Которую обожал. Даже сейчас, зная правду, я не мог заставить своё сердце перестроиться. Оно билось для неё. Оно разрывалось от боли потери любимой, а не сестры.

Скорбь нахлынула не как тихое горе, а как цунами из стекла и огня. Я плакал не о пропавшей сестре, найденной и снова потерянной. Я плакал о ней. О её улыбке. О её голосе, звавшем меня «Десмонд». О будущем, которое мы украдкой строили в своих мечтах. Всё это было отнято. Не судьбой. Не ведьмами. Пулей моей же двоюродной сестры, которая думала, что защищает честь семьи, а на самом деле выстрелила прямо в сердце этой семьи.

Я поднял глаза на Изабеллу. В них не было уже просто ненависти. Была пустота, насквозь пропитанная болью. Она уничтожила не «ведьму». Она уничтожила мою любовь. И самое чудовищное — она уничтожила её ради нас.

Я смотрел на бледное лицо Эмбер, и мир сузился до этого зыбкого грани. Между «сестрой» и «любимой» пролегла пропасть, и я падал в неё, раздираемый на части. Разум кричал одно. Сердце — другое. А сквозь весь этот ад прорывалась одна пронзительная, ясная нить, против которой были бессильны и долг, и кровь, и разум:

Я всё ещё люблю её. Даже сейчас. Даже зная. И я никогда не перестану. И от этого осознания было не больно. Было страшно. Потому что это значило, что я сломлен навсегда.

Глава 33. Изабелла, Нестер. Пару дней спустя.

Глава 33. Изабелла, Нестер. Пару дней спустя.

Изабелла.

Больница пахнет смертью, прикрытой запахом хлорки. Этот запах въелся мне в кожу, в волосы, в лёгкие. Я стою в дверном проёме и не могу сделать последний шаг. От меня до её койки — три метра. И целая пропасть из крови, боли и моего непростительного, слепого идиотизма.

Она жива. Врачи говорят, что это чудо. Пуля прошла в сантиметре от головного мозга. Моя пуля.

Она лежит, пристёгнутая к мониторам, бледная, как простыня под ней. Её рыжие волосы, такие яркие и живые, теперь раскиданы по подушке безжизненным пожаром. На ее губе и бровях – знакомые мне шрамы. Глаза закрыты. Но я знаю, что под тонкими веками — красные зрачки. Глаза моей сестры. Глаза, в которые я выстрелила.

Я сделала шаг. Пол скрипнул предательски громко. Её веки дрогнули и медленно приподнялись. Взгляд, мутный от лекарств, нашёл меня. И в нём не было ни капли удивления. Только глубокая, бездонная усталость и… ожидание. Она ждала этого момента. Ждала меня.

— Белла, — её голос — шёпот, царапающий тишину. Не «Изабелла». Не «убийца». «Белла». Как в детстве.

Это одно слово сбивает с ног сильнее, чем любой удар. В горле встаёт ком, горячий и колючий. Я не могу вымолвить ни звука. Просто стою, сжимая в кармане кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Эта физическая боль — ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Там — выжженная пустыня, полная осколков. Осколков её доверия, нашей общей истории, моего самомнения.

— Я… — голос срывается, хрипит. — Я не знала. Клянусь всеми святыми, я не знала, что это ты.

Глупо. Жалко. Ничтожно. Эти оправдания звучат фальшиво даже в моих ушах. Какая разница, знала я или нет? Я подняла руку на свою кровь. На ту, кто учила меня держать клинок, кто вытирала мои слёзы, когда я не могла попасть в цель, кто была моим недосягаемым идеалом, моей Северной звездой. Я выстрелила в свою путеводную звезду.

Она молчит. Просто смотрит. Её взгляд — не обвиняющий. Он… тяжёлый. Таким взглядом смотрят на что-то безвозвратно сломанное.

— Джарет всё рассказал, — наконец говорит она. — Про миссию. Про маскировку. — Пауза, будто ей не хватает воздуха. — Я просила тебя… Я умоляла тебя не лезть.

Каждое её слово — новый удар током по обнажённым нервам. Да. Она просила. В тот день в лесу, с таким страхом в глазах, которого я тогда не поняла. Я думала, она меня недооценивает. Я хотела доказать, что я сильная. А оказалась просто слепым, опасным дураком.

— Я хотела защитить… — начинаю я и замираю. Защитить? От кого? От неё самой? От самой преданной из нас?

Слёзы, которые я сдерживала все эти часы, дни, прорываются наружу. Они текут по щекам тихо, неудержимо, смывая вместе с собой всю мою спесь, всю мою охотничью гордость. Я падаю на колени у её кровати, не в силах больше держаться.

— Прости, — вырывается у меня сдавленный, разбитый звук. — Прости меня, Несс. Я… я никогда…

Я не могу договорить. Потому что «никогда» уже не имеет значения. Я это сделала. Моя сестра дышит через трубку, а на её груди — повязка над моей пулей.

Я чувствую, как её рука, холодная, с катетером, медленно опускается мне на голову. Нежное, неуверенное прикосновение. Как в детстве, когда я приходила к ней после кошмара.

— Идиотка, — тихо говорит она. В её голосе нет злости. Только бесконечная усталость и… что-то ещё. Что-то тёплое и горькое, от чего слёзы льются ещё сильнее. — Моя маленькая, упрямая идиотка.

Она не отталкивает меня. Не проклинает. Она гладит мои волосы. И от этого вина становится ещё больше, ещё невыносимее. Потому что я заслужила гнев. Я заслужила ненависть. Я не заслужила этого прощения, этой уцелевшей, несмотря ни на что, любви.

Я хватаю её руку и прижимаю ко лбу, к своим мокрым от слёз щекам. Я дрожу. Всё тело бьёт мелкая, нескончаемая дрожь.

— Я исправлю, — лепечу я в её ладонь, как молитву. — Я всё исправлю. Клянусь. Я буду охранять твой сон. Я… я отдам тебе свою жизнь, если понадобится. Я так люблю тебя, сестренка.

Это не пустые слова. Это клятва, выжженная в самой глубине души. Моя охота закончена. Навсегда. Теперь моя единственная миссия — она. Искупление, которого хватит не на одну жизнь.

Она не отвечает. Просто смотрит на меня своими ведьмовскими глазами, в которых отражается маленькая, сломленная, плачущая у её кровати девочка. Ту, которой я, кажется, и осталась. Всей своей силой, всем своим умением я оказалась просто глупым, испуганным ребёнком, который чуть не убил единственное, что по-настоящему любил.

И тишина палаты наполняется лишь тихим писком аппаратов и моими сдавленными рыданиями. Я не прошу прощения снова. Я просто держу её руку, как утопающий — соломинку. Её живое, тёплое (уже теплеющее) запястье под моими пальцами — единственное доказательство, что катастрофу ещё можно как-то пережить. Что ад, в который я её поместила, ещё не окончателен.

Нестер.

Боль все еще жила в моей груди — моральная, тупая, назойливая тень от пули Изабеллы. Но эта боль была ничем по сравнению с другим, глубинным жжением — невыполненным долгом. Но последний ингредиент — кровь Верховной Ведьмы — оставался недосягаемым.

Я почти потеряла надежду. Почти.

Пока в окно моей палаты не врезался черный вихрь с перламутровым отливом. Айне. Она тяжело рухнул на подоконник, ее обычная грация куда-то исчезла. В глазах — дикая смесь триумфа и боли. А в руке она сжимала нечто, от чего воздух в палате затрепетал и загустел: маленький флакон из темного стекла. Сквозь стенки пульсировал свет — не красный, а густо-фиолетовый, цвет власти и проклятий.

— Забрала с боем, Несса — ее голос прозвучал слабым эхом. Она истерически хрипло посмеялась, положив флакон мне на простыни. — Теперь у тебя всё есть.

Я схватила флакон. Стекло было горячим, будто из печи, и вибрировало, словно живое сердце. Кровь Верховной. Последний ключ. Сомнений не было — я знала эту ауру, этот всесокрушающий, высокомерный поток силы. Айне заплатила за это своей плотью и, возможно, частью души.

Времени не было. Рисковать, что клан или, что хуже, оставшиеся ведьмы почуют эту концентрацию силы, было нельзя.

— В лес. Сейчас, — приказала я, уже скидывая больничный халат. Рана на груди взвыла протестом, но я загнала боль в дальний угол сознания. Изабелла, дежурившая в коридоре, влетела в палату с расширенными от тревоги глазами.

— Несс! Что происходит? Ты не можешь…

— Могу. И должна. — Я посмотрела на нее, и в моем взгляде, должно быть, горела та самая решимость, что вела меня все эти годы. — Принеси мою сумку. И… будь готова. Скоро ты увидишь то, ради чего я жила.

***

Мы двинулись в глухую чащу, туда, где я заранее подготовила место силы — поляну, испещренную древними рунами. Кай, хромая, летел за нами. Изабелла молчала, но ее тишина была громче криков. Она чувствовала сгущающуюся в воздухе магию, тяжелую, как предгрозовое небо.

На поляне пахло озоном и прелой листвой. Я расставила компоненты: Книгу, открытую на нужной странице; флаконы с кровью пятисот ведьм, слитые в одну чашу; клинок, закаленный в лунном свете; и тот самый, фиолетовый флакон.

— Огонь, — прошептала я, и Айне, собрав последние силы, выдохнул на груду хвороста в центре круга голубоватое пламя. Огонь вспыхнул не как обычный — он горел тихо, почти неслышно, и свет от него не рассеивал тьму, а лишь подчеркивал ее.

Я начала.

Слова обряда срывались с моих губ не звуками, а плотными, видимыми в воздухе символами. Они вились вокруг, сливаясь с дымом от огня. Я влила в чашу кровь пятисот — темная субстанция забурлила. Затем, сделав глубокий надрез на ладони, добавила свою собственную, полуведьмовскую кровь — связующее звено.

Воздух завибрировал. Деревья вокруг застонали, хотя ветра не было. Изабелла отшатнулась, прижав руку ко рту.

И настал последний миг. Я взяла флакон с кровью Верховной.

— Твоей силой, взятой силой, приди как зову, — прошипела я, откручивая крышку. Фиолетовый свет хлынул наружу, ослепительный и пугающий. — Твоей властью, сломленной жертвой, открой врата!

Я вылила ее в чашу, к остальной крови ведьм.

Мир взорвался в тишине.

Все звуки исчезли. Пламя погасло, но поляна озарилась призрачным, мерцающим светом. Из чаши взметнулся столб энергии — не фиолетовой, а чистого, ослепительного серебра, смешанного с багрянцем крови. Он бил в небо, разрывая ткань ночи.

И из этого вихря энергии начали проявляться очертания. Сначала тени. Потом — силуэты, набирающие плотность. Я замерла, не дыша. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться через незажившую рану.

Изабелла издала сдавленный звук, полный благоговейного ужаса.

Свет стал рассеиваться. И на поляне, внутри круга рун, стояли они.

Мать. Ее белые как снег волосы, такие же как у меня, казалось, все еще трепетали от энергии ритуала. Ее глаза, такие же красные, но полные безмерной нежности и печали, смотрели прямо на меня. Отец. Его мощная стать, знакомые морщинки у глаз, которые появлялись, когда он улыбался. Тетя Розали. Она смотрела на меня своими ярко синими глазами. Они выглядели не призраками, а живыми. Плотью и кровью. Но в их глазах светилась глубокая, древняя печаль и… гордость.

— Нестер, — произнесла мать. Ее голос был как колокольный звон, от которого затрепетала каждая травинка. — Дочь моя. Ты проделала долгий путь.

Я не могла говорить. Ком в горле перекрывал все. Я сделала шаг, потом еще один, выйдя за пределы защитного круга. Я смотрела на них, и годы тоски, одиночества, ярости и боли обрушились на меня, угрожая снести с ног. Но я устояла.

Я выполнила свое обещание.

Изабелла, плача, упала на колени. Айне тихо гавкнула, уткнувшись носом мне в руку.

А родители смотрели на нас — на двух сестер, на фамильяра, на этот мир, в который они вернулись ценой невероятной цены. В их взглядах была вечность и прощение. И знание той страшной цены, что лежала в основе этого чуда — кровь, предательство и непоколебимая воля их дочери.

Ритуал был завершен. Они были здесь. И тишина после бури была оглушительнее любого грома.

Эпилог. Уайлдер. Полгода спустя.

Эпилог. Уайлдер. Полгода спустя.

Прошло полгода. Шесть месяцев, за которые мир перевернулся, сгорел дотла и начал отстраиваться заново на зыбком песке нашего нового прошлого. Один из ее глаз стал бесцветным и перестал видеть, от её пули, от пули Изабеллы. А шрамы в моей душе… они затянулись плотной, чужеродной тканью, которая иногда болела при смене погоды в нашем общем небе.

Она больше не Эмбер. Она — Нестер. Я боролся с этим именем. Шептал «Эмбер» в темноте, целуя её губы, как будто мог силой желания вернуть ту, кого любил первым. Но я не мог. Потому что та девушка и эта женщина — одно целое. И я любил их обеих. Люблю до сих пор. Несмотря ни на что. Возможно, из-за всего этого «несмотря». Любовь оказалась сильнее запрета. Сильнее крови. Она просто была, как закон тяготения — необъяснимая, фундаментальная, держащая мою вселенную на оси.

И вот я стою на старой охотничьей тропе, на той самой поляне, где она совершила невозможное. Где воздух до сих пор, кажется, вибрирует отзвуками того ритуала. Место силы. Место воскрешения. Место, где для нас всё началось по-настоящему — после конца.

В кармане пальто лежит коробочка. Она обжигает мне бедро через ткань, как раскалённый уголь. Не кольцо с бриллиантом. Нет. Это был серебряный ободок, выкованный моими руками. В центре — крошечный, тёмный камень. Обсидиан. Камень, рождённый в огне и быстротечном застывании. Камень-зеркало, отражающий истину. Наша истина.

Я ждал её здесь. Знал, что она придёт сюда в полнолуние, чтобы почтить память родителей. Хоть они уже воскрешены, она все равно соблюдает традицию, выстроенную годами.

Она появилась из леса беззвучно, как тень. В длинном тёмном плаще, её рыжие волосы были распущены и казались ещё одним пламенем в холодном лунном свете. Она увидела меня, и в её красных глазах мелькнуло удивление, затем — тёплая волна того чувства, которое мы оба научились не называть вслух. Мы просто существовали в нём. Как в стихии.

— Десмонд? Что ты здесь делаешь? В такую стужу, — её голос, низкий и чуть хрипловатый, ласкал слух.

Я не мог говорить. Все речи, которые я репетировал, рассыпались в прах. Я просто смотрел на неё. На эту женщину, которая была и моей первой любовью, и моей потерянной сестрой, и самым сильным существом, которого я знал. Которая прошла через ад ради других и вышла из него, неся на себе шрамы и тихую, неубиваемую надежду.

— Я пришёл сдать экзамен, — наконец вырвалось у меня. Голос звучал чужим.

— Экзамен? — она приподняла бровь.

— Да. На право… быть рядом. Не как брат. Не как охотник. Не как искупитель вины. А как… — я сделал шаг вперёд, преодолевая невидимую стену страха. Страха, что она отшатнётся. Что скажет, что это слишком сложно, слишком противоестественно. — Как твой союзник. Твой тыл. Твой человек. Навсегда.

Я опустился на одно колено. Не из рыцарского жеста, а потому что ноги подкосились. Достал коробочку. Открыл её. Лунный свет упал на серебро и тёмный обсидиан, заставив его вспыхнуть глубоким, скрытым огнём.

— Нестер А’девиль, — произнёс я её полное имя, признавая и принимая всё её существо, всю её историю. — Ты вернула наших родителей. Вернула мне жизнь, когда я готов был её растерзать от горя. Ты простила тех, кого, по праву, могла возненавидеть. Теперь… позволь мне посвятить тебе свою. Не как долг. Не как искупление. А как единственный свободный и осознанный выбор моего сердца.

Я взял её руку. Она была холодной. И не отдернула её.

— Ты — моё самое невозможное и самое необходимое чудо. Ты — моя истина, даже если она сложна и колюча, как этот камень. Выйдешь ли ты за меня? Пройдёшь со мной тот путь, который мы выберем сами, наплевав на все законы, кроме закона нашего сердца?

Я смотрел в её глаза. В их красной глубине бушевали бури — воспоминания, боль, нежность, страх. Я видел, как она вспоминает всё: нашу первую встречу, свою ложь, моё неведение, выстрел Изабеллы, момент, когда я узнал правду… и все те тихие ночи после, когда мы просто держались за руки, пытаясь собрать осколки в новую, странную мозаику.

Она молчала. Вечность. Потом её пальцы сжали мои.

— Ты понимаешь, что это будет не «долго и счастливо» из сказки? — её голос дрогнул. — Это будет «тяжело, странно, и вопреки всему».

— Я понимаю, — выдохнул я. — Я выбираю «вопреки всему». Выбираю тебя. Снова и всегда.

Она медленно, почти невесомо, коснулась пальцем кольца. Потом её взгляд поднялся на меня, и в нём, сквозь влагу, которую она никогда не позволяла себе пролить, светилось то же самое, непобедимое чувство.

— Тогда мой ответ — да, Уайлдер, — она произнесла, как отражение моей клятвы. — Вопреки всему. До конца.

И когда я надел кольцо ей на палец, мир не рухнул. Небеса не разверзлись. Тихо падал лунный свет, и где-то вдали выла Айне — то ли от боли в лапе, то ли от счастья. А у меня на ладони лежала её рука с обсидиановой истиной, и это было единственное, что имело значение. Мы выбрали друг друга. Несмотря на прошлое. Ради будущего, которое нам предстояло выковать вместе.